В книге представлены наиболее популярные повести, созданные в последние годы известными современными прозаиками И. Шаркади, Э. Галгоци, Ш. Шомоди Тотом, М. Варкони, Э. Герейешем, З. Молнаром. Эти произведения отражают социальные преобразования в республике, затрагивают проблемы социалистической морали, показывают становление нового человека в венгерском обществе.
Настоящий том является продолжением антологии венгерской повести, выпущенной в 1973 году в Библиотеке венгерской литературы издательством «Художественная литература».
A GYÁVA
Проснувшись утром, я увидела на столике блюдо, полное желтых роз, а рядом малюсенькие серебряные часики, подделка под старину, и французскую книгу о жизни Ламарка, произведение никому не известного автора. Я тут же вспомнила, что сегодня мне исполняется тридцать лет. У желтой розы было, наверно, не меньше пятидесяти цветов на коротких стебельках, как у всех роз такого сорта, и резкий запах, вызывающий головную боль; видно, он и разбудил меня. Часы мне совсем не понравились, носить их невозможно, грубая безвкусица. А книга… господи, да я знаю о Ламарке лишь то, что был на свете такой и занимался он всякими ископаемыми животными. Где раздобыл мой супруг эту книгу и почему именно ее преподнес мне?
Было половина шестого. В такую рань Бенце, конечно, еще спит. Я пошла в бассейн поплавать. Когда, вернувшись домой, села завтракать, Аннушка сказала мне, что Бенце уже встал и находится в мастерской. Я зашла туда поблагодарить его за подарки.
Он смущенно пробормотал что-то себе в бороду. Бенце всегда смущается, когда слышит добрые слова, и бесится, когда не слышит их поминутно: благодарность, восхищение, восторг, постоянное выражение этих чувств и восхваление необходимы ему как воздух. Мне известно это давным-давно. Наше супружество постепенно превратилось в союз двух эгоистов: его эгоизм питается сознанием того, что я своей красотой украшаю его жизнь и вдобавок расточаю ему похвалы; мой эгоизм — сознанием того, что он зарабатывает уйму денег и я трачу их, как мне заблагорассудится. Вероятно, он понимает, что наше сосуществование — сделка, основанная на деньгах и моих личных качествах, поэтому мы еще никогда не доходили до взаимных упреков.
Как бы то ни было, но в ту минуту я чувствовала, что, в сущности, презираю его.
Прежде, девять лет назад, когда я выходила за него замуж, мне казалось, что он гений, но постепенно я все больше и больше убеждалась, что мой муж — мелкий, тщеславный, инертный человек и к тому же порядком бездарный.
Он сидел перед моей скульптурой и курил трубку.
Моя скульптура, говорю я, но это, конечно, была его скульптура. Он вылепил ее с меня из глины. Я хмуро разглядывала скульптуру, находя в ней мало сходства с собой. Фигура была изображена во весь рост; следовательно, пришлось утолстить ноги, бедра, сузить плечи, уменьшить голову… Чистая техника. Статуя должна была символизировать движение и выражала какое-то движение, но именно поза ее была мне несвойственна. Я никогда не принимаю таких манерных поз.
Впрочем, у статуи не было ничего общего со мной, хотя Бенце и лепил ее с меня. Еще раньше, когда только намечались формы, я поняла, что он опять дал маху, сделал мягкие округлые груди, по его словам, груди деревенской Венеры, подражая этим Медьеши, но не передав его восхитительной прелести, а в линии бедер использовал рисунки Ференци, не передав его загадочной красоты. На меня с пьедестала смотрела неуклюжая корова, и к ее туловищу была приставлена моя голова. Нет, все же я привлекательней, чем эта статуя. А может, мне только так кажется.
— Ты работаешь? — спросила я.
— Конечно. Твоя скульптура уже готова. Но как сделать юношу, у меня нет еще четкого представления.
И он показал мне несколько эскизов. По-моему, они напоминали копии гимназистов с фотографий греческих скульптур. Рисовать Бенце, к великому его огорчению, никогда не умел и всегда старался скрыть это.
— Хорошо. Если я найду белокурого красавца Аполлона, то непременно пришлю его к тебе.
— Пришли… Ты будешь дома?
Я еще и сама не знала, но по тону его поняла, что он предпочел бы не видеть меня дома, и тогда сказала, что уеду на несколько дней.
— Для работы я больше тебе не нужна? Правда ведь?
— Нет, для этой скульптуры не нужна.
— Я заберу машину. К концу недели, скажем, вернусь. Поеду навестить отца.
— Хорошо. Целую его. Передай ему привет.
— Передам.
И я ушла, оставив его со всеми его сомнениями, потому что я задыхалась рядом с ним. Его жалкая несостоятельность так отравляла все вокруг, что я вышла из мастерской с головной болью. И пока не закрыла за собой дверь, на меня все смотрела моя статуя, эта корова, глиняный истукан, — смотрела и, клянусь, подло смеялась, издеваясь надо мной.
Я запихнула в сумку кое-что из одежды и покинула дом с таким чувством, будто никогда не вернусь обратно. Но, проехав метров сто, я вспомнила, что у меня нет с собой ни гроша, и пришлось вернуться. На одной сберегательной книжке оказалось около четырех тысяч форинтов, я прихватила ее с собой.
Когда я получала деньги, мне пришло в голову, что такой суммы хватит, пожалуй, надолго, и я сразу забыла, что к концу недели обещала вернуться домой.
Я почему-то поехала к Обуде, думая только о том, что мне стукнуло тридцать. Это немного, но и немало. Пока я не чувствовала еще никаких тягот возраста, которые со временем, говорят, дают о себе знать. Но осознала вдруг, что всю жизнь ничего не делала, разве только обставила нашу квартиру.
Я ехала, бездумно меняя направление, как вдруг заметила на подъеме, что мотор барахлит. Не знаю, в чем было дело, но слышалось какое-то постукивание, и когда я выехала на ровное место и прибавила газу, стрелка спидометра не поднялась выше ста, хотя я мчалась, бывало, со скоростью сто тридцать — сто сорок километров.
Я совсем приуныла. Теперь придется вернуться обратно, отдать машину в ремонт и ждать неизвестно сколько, а я как раз настроилась поколесить по свету.
Но тут, проезжая какую-то деревню, я увидела вывеску «Ремонтная мастерская» и тотчас свернула в ворота. Итак, мне здорово повезло.
На большом дворе росло несколько симпатичных тенистых деревьев, и, выйдя из машины, я подумала, что это приятное местечко, даже если здесь мне не помогут.
Заведующий — я не ошиблась, он оказался заведующим — стоял у входа в мастерскую и грелся на солнышке; веки у него были прикрыты, он словно дремал. Весил он, наверно, не меньше полутора центнеров, его огромный живот свисал к коленям. Он был усатый, почти совсем лысый и страшно напоминал дебреценского профессора Шандора Карачоня, лекции которого перед выпускными экзаменами в гимназии я слушала с необычайным восторгом.
— С моей машиной что-то стряслось, — сказала я.
Заведующий чуть приоткрыл глаза и лениво почесал себе грудь.
— А что стряслось?
— Не знаю. Мотор почему-то кашляет. Нельзя ли посмотреть?
— Можно, — ответил он после долгого раздумья, но даже не пошевельнулся, хотя я ждала, стоя перед ним.
— Прошу вас.
— Ладно. Пишта поглядит.
Он по-прежнему не двигался с места. Меня удивляло, как может он стоять так долго и как его ноги выдерживают такую тяжесть. Потом он вдруг гаркнул:
— Пишта!..
Я посмотрела по сторонам, чтобы понять, кого он зовет, — во дворе были только заведующий, я, машина и два тенистых дерева. Но кто-то еще, очевидно, все-таки был там, потому что чей-то голос отозвался:
— Слушаю!
— Идите, поговорите с ним, — обратился ко мне жирный червяк — это сравнение сразу же пришло мне в голову — и небрежно указал рукой в глубь двора.
Я обогнула дом, за которым оказался колодец, а у колодца мылся какой-то парень; он в это время намыливал шею.
— Вы Пишта? — спросила я.
— Да.
— С моей машиной что-то стряслось.
— Дядя Габи прислал вас ко мне?
— Да.
— Черт побери, — пробормотал он, продолжая мыться.
— Кого черт побери?
— Ни в коем случае не вас. Дядю Габи.
Он вылил ведро воды себе на голову и потом поглядел на меня, а я на него.
Прежде всего мне показалось, что он мог бы послужить для Бенце прекрасной моделью. Он был в одних плавках. Сплошные мышцы. Блондин с удивительно ясными голубыми глазами, но загорелый, черный, как негр, хотя лето только начиналось.
Он отбросил в сторону ведро.
— Ну, пойдемте, я посмотрю, но если поломка серьезная, то не берусь. Неохота возиться.
— Счастливчик, — сказала я.
— Да нет. Просто я собираюсь поехать на Дунай поработать веслами и еще утром об этом договорился.
— Неужели вы не хотите сделать доброе дело?
— Почему же нет… хочу, но раньше давайте посмотрим. А доброе дело тут ни при чем: вы заплатите за все до копеечки. Как вам вздумалось пригнать сюда вашу машину?
— Она здесь сломалась.
— Ну ладно. Подождите, я только натяну штаны.
Вскоре он появился в шортах; рубашку и прочее он так и не надел. Подойдя к машине, он поманил меня.
— Дайте ключ и садитесь в машину. Сейчас проверим.
Мы выехали на улицу. Мотор вдруг взревел, парень прибавил скорость, потом затормозил, да так резко, что я чуть не ударилась носом о ветровое стекло; тогда он, повернувшись ко мне, кивнул головой.
— Ну, ладно… Не в порядке какой-то клапан цилиндра.
Он вылез и осмотрел машину.
— Наследство американского дядюшки? Ведь маленькими «мерседесами» как будто не торгует частный сектор.
— Мы купили его в прошлом году в Риме, когда у моего мужа была там выставка.
— Понятно. — Он открыл капот и, заглянув вовнутрь, закричал: — Лаци!..
Из мастерской вышел веселый чумазый парнишка, лет пятнадцати — шестнадцати.
— Пойди-ка сюда. Барахлит всасывающий клапан, второй или четвертый. Вынь его, пошлифуй. Через полчасика я вернусь, и мы поставим его. Понял, что тебе надо сделать?
— Да.
— Точно?
— Точно.
— Ну и прекрасно. Сначала лучше проверь второй клапан. Вон тот, дурачок. Это же «мерси», отсюда надо считать… И тот четвертый… Идет? — И он крикнул толстому Моржу, продолжавшему стоять совершенно невозмутимо: — Дядя Габи, я пойду перекушу. Через полчаса приду и сделаю этот клапан.
Я с восхищением наблюдала за ним. Преклоняюсь перед ловкостью и умением. Парень завел мотор, одновременно захлопнув дверцу, потом, развернувшись, затормозил и, открыв капот, стал уверенно копаться в моторе, словно заранее зная что с ним. И теперь он ловко сдернул рубашку с ветки шелковицы, быстро надел ее, собираясь пойти поесть, чтобы потом с легкостью устранить все неполадки.
— Когда вы вернетесь?
Он усмехнулся, застегивая рубашку.
— Вы торопитесь?
— Sacrebleu…[1] конечно, тороплюсь, — ответила я ему в тон.
— Dans une demi-heure, demoiselle[2], — подмигнув мне, сказал он.
— Да откуда вы знаете французский?
— Оттуда же, откуда вы. Люди всегда начинают с грамматики, потом, до самой смерти, изучают лексику. Не кажется ли вам, что ваш вопрос оскорбителен? Я же не спрашиваю, откуда вы знаете французский.
Я покраснела, получив шах и мат. И сказала:
— Вы правы. Простите.
— Ерунда. Все средства хороши, лишь бы пустить вам пыль в глаза.
— Je crois réussir à faire[3]. — И и улыбнулась, а он опять подмигнул мне.
— En ce cas je n’ai pas travaillé pour rien… chère Éva[4].
Я страшно удивилась.
— Так вы меня знаете?
— Давно. С детства.
— Откуда? Я не могу вас вспомнить, как ни ломаю голову.
Я смотрела на него с любопытством, а он только улыбался.
— И не вспомните. Я знаю вас по бассейну. С тех пор прошло шесть… восемь лет. Скорей, даже девять. Вы тогда, насколько мне известно, ходили в университет, а потом его бросили. Позже и я бросил… плавание.
— Я тоже. И теперь плаваю только ради удовольствия.
— А вы были способная. Одна из первых. Я помню, на соревнованиях вы заняли какое-то хорошее место.
— В том-то и дело, что всего лишь «какое-то хорошее место». Я поняла, что навсегда останусь заурядной пловчихой, застряну на третьем-четвертом месте. Тогда уж лучше… — И я протянула ему руку. — Очень мило, что вы меня помните.
— Как же мне не помнить? Я долго был в вас влюблен. Вы мне снились по ночам. Такое человек не забывает.
Мне хотелось спросить, как он попал сюда, чем занимается, но я, смутившись, не знала, стоит ли вообще выяснять это и не обижу ли я его своими расспросами. Поэтому я сказала:
— Вы, кажется, собираетесь пообедать. А нельзя ли нам вместо пообедать где-нибудь поблизости?
— С удовольствием, — сказал он. — Хотя в ресторанчике сельскохозяйственного кооператива выбор блюд весьма ограничен.
Мы сели во дворе ресторанчика за столик, покрытый клеенкой, и стали ждать официанта.
— Куда вы едете? — спросил Пишта.
— Куда глаза глядят. Вы постоянно здесь? В этой мастерской?
— Нет. Я приехал сюда только на лето. Здесь я могу более или менее свободно располагать своим временем. Местечко приятное: за полчаса на мотоцикле я добираюсь до Дуная. Дядя Габи — мой крестный.
— Интересно…
— Вы о чем-то задумались.
— Да нет. Сегодня день моего рождения, — ведь вы же знаете, что я училась в университете десять лет назад, — короче говоря, мне стукнуло тридцать. Я думала именно об этом, и тут из прошлого, из моей юности, появились вы… Нежданное чудо, не так ли?
— Еще бы…
— А теперь, конечно, я уже могу задать вам вопрос, где вы так хорошо выучили французский. Вы были во Франции?
Он засмеялся.
— Нет. Я прожил полгода в Тунисе. Моя специальность — механик по дизелям.
— И вас послали за границу из этой маленькой мастерской?
— Нет. Я работал на Чепеле. Всего два месяца, как оставил завод. Хочу отдохнуть летом, перед тем как взяться за новое дело.
— Какое?
— Какое? В общих чертах… через несколько дней я получу диплом инженера-механика. — Помолчав немного, он сказал с расстановкой, словно стыдясь своих слов: — Знаете, я ушел с первого курса университета… когда умер мой отец. Начал работать, университет кончал заочно. А недавно защитил дипломный проект.
Я вдруг страшно позавидовала этому парню. Вспомнила, что сама бросила учиться не потому, что у меня умер отец, а потому, что мне захотелось выйти замуж, жить в загородной вилле.
И сказала ему об этом. Он покачал головой.
— Да, у вас немного изменилось выражение лица, глаз. Я всегда считал вас девушкой, которая может добиться всего, чего хочет, и никогда не удовлетворяется достигнутым.
Я молчала, сжав губы, сожалея, что мы затронули эту тему. Немного погодя он добавил:
— Вы словно бы заскучали.
— Не наводите на меня тоску, милый Пишта, тогда я не буду скучать. Может, выпьем чего-нибудь перед обедом?
— Вы же собираетесь вести машину. И я потом поеду на мотоцикле.
— Я всегда вожу машину и всегда пью.
— Ну, хорошо.
— Выпьем коньяку?
— Выпьем.
Тут появился официант и сказал, что может подать нам жаркое и пиво. Мы попросили коньяк, и он вскоре принес его.
— Эва, разрешите рассказать вам, о том, как я был в вас влюблен.
— Гм, сколько лет вам было тогда?
— Пятнадцать.
— Над своими увлечениями пятнадцатилетнего возраста я могу только потешаться.
— Наверно, потому, что вы были влюблены в вашего дядюшку, а он с тех пор успел состариться, отрастить брюшко…
— Действительно, что-то в этом духе. Я была влюблена в моего учителя…
Официант принес пиво, и я выпила его залпом. Мне стало очень жарко, страшная духота разлилась в воздухе; посмотрев на небо, я увидела, что оно затягивается тучами.
— Вот-вот разразится гроза, — сказал Пишта.
— Неплохо было бы промокнуть до нитки. Ужасная духотища.
— Вы любите грозу?
— Люблю.
— И не боитесь ее?
— Нет. Мне кажется, я ничего не боюсь. Однажды я попала в опасную переделку… Далеко заплыла на Балатоне, а тут вдруг с суши подул сильный ветер. Думала, что уже не доберусь до берега. Но почувствовала только любопытство — какова она, смерть? — и ярость, потому что хотела бы еще пожить. Вот теперь я пытаюсь пустить вам пыль в глаза.
— О, вам это вполне удается. Еще с давних пор.
— Оставим старое. Нехорошо, когда человек живет воспоминаниями. У вас для этого еще будет время.
Только мы покончили с жарким, как загремел гром и полил дождь. Мы укрылись в ресторанчике, где сидели еще пять-шесть посетителей. Пишту все, видно, знали, потому что пожимали ему руку, вступали с ним в разговор. Мы расположились возле входа и стали наблюдать, как хлещет дождь.
— Люблю запах летнего ливня, — сказала я.
— Да. Вам к лицу все, что связано с водой. Я не могу вас представить без водной стихии. Особенно без моря. Мне кажется, я и теперь влюблен в вас.
Я закрыла глаза. Он точно ласкал меня своими словами. Мне тридцать лет; как хорошо было бы еще раз влюбиться и начать все сначала, а настоящее зачеркнуть.
Мы болтали о том о сем, не помню о чем. Я была немного растеряна. Уже не раз изменяла я мужу, но всегда из чувства самосохранения останавливала свой выбор на тех, кто ровно ничего для меня не значил. Чистая физиология. Тут же дело обстояло серьезней.
Вскоре дождь перестал, и мы пошли к машине.
Старый Морж запросил сто форинтов за ремонт, не так дорого, по-моему; в пештской мастерской, куда я обычно обращалась, брали не меньше двухсот, правда, они целый день держали у себя машину, но без этого, очевидно, можно было обойтись.
— До свиданья. — И я протянула Пиште руку. — Я даже не знаю вашей фамилии.
— Иштван Сабо. Легко запомнить. — Он не отпускал моей руки. — Куда же вы едете?
— Не знаю. Куда глаза глядят. До вечера куда-нибудь доберусь.
— Мне хотелось бы еще встретиться с вами. Я влюблен в вас.
— А мне хотелось бы в вас влюбиться. Если я почувствую, что влюбилась, тогда приеду и разыщу вас. Идет?
— Прокатите меня до конца деревни и там на прощанье поцелуйте, в знак того, что непременно вернетесь.
Я не знала, как сказать ему «да». В конце концов, молча села в машину и подождала, пока он открыл дверцу и сел рядом.
В полном молчании проехали мы по кривым булыжным улицам; за деревней, метрах в двухстах — трехстах от нее, я остановилась.
— Ну, пожалуйста, — сказала я с принужденной улыбкой и так хрипло, что едва узнала собственный голос.
Он поцеловал меня долгим поцелуем; я вся обмякла в его объятиях, бешеное желание охватило меня: задержись он еще на минуту, я, не задумываясь, пошла бы с ним в кусты, обрамлявшие шоссе. Но, к счастью, он оторвался от меня, молча вылез из машины и пошел к деревне. Я не сразу смогла вздохнуть полной грудью, закурила, дрожащие пальцы с трудом поднесли зажигалку к сигарете.
Потом я запустила мотор и поехала куда глаза глядят.
Примерно через час — я ехала не спеша, часто останавливаясь, — горы остались позади, и теперь я уже совершенно не знала, куда меня занесло. Я остановилась у придорожной канавки, поросшей травой, и в задумчивости вылезла из машины.
— Черт возьми, — бормотала я, посмеиваясь. — Этот парень мне определенно нравится.
Мимо проезжал какой-то мотоциклист; заметив мою машину, он сбавил скорость, а при виде меня остановился.
— Что-нибудь случилось?
— Нет.
Он поглядел по сторонам, поискал моего предполагаемого спутника и, не обнаружив никого, сказал уже менее решительно:
— Я думал, вы неспроста сидите на дороге.
— Да нет, просто так.
Ему явно не хотелось уезжать.
— Я готов помочь вам.
— Спасибо. Не нужно.
— Все-таки… Что может подумать человек, если женщина одна сидит на обочине дороги? С вашей машиной что-нибудь случилось? Или вы плохо себя почувствовали?
— Вы проявляете трогательную заботу обо мне.
Он все смотрел по сторонам, никак не мог поверить, что я одна. Соскочив с мотоцикла, подсел ко мне.
— Вы и вправду одна здесь?
— Нет.
Он опять стал оглядываться. Я поднялась с земли и села в машину. Тогда он подвел свой мотоцикл к моему окошку.
— Вы же сказали, что не одна здесь, — пробормотал он, видя, что я завожу мотор.
— Конечно, ведь я была в вашем приятном обществе.
Услышав, как он ядовито прошипел мне вслед: «Глупая курица!» — я покатила по шоссе.
Вскоре у шлагбаума мотоциклист догнал меня и, подъехав вплотную к машине, пробурчал в окно:
— Послушайте, с чего это вы нахальничать со мною вздумали?
— А вы и не догадались? Я ждала вас на дороге, знала, что вы проедете мимо. Ждала пять часов и прождала бы еще пятнадцать.
Меня забавляло, что он так злится. Он страшно злился, лицо у него покраснело, и, не находя других слов, он продолжал хамить:
— Погоди, ты еще обожжешься. Уж я-то понял в чем дело. Ты что ж, простачка на шоссе ловишь?
Бедняга, он не мог простить себе, что упустил такую прекрасную возможность. Я посмеялась при этой мысли, но тут шлагбаум поднялся, и я покинула мотоциклиста. Некоторое время он старался догнать меня; на шоссе было пусто, и я даже подумала, не помахать ли ему на прощанье носовым платком, но мне стало лень искать платок. Потом я приехала в Эстергом, поколесила немного по городу и зашла в какую-то кондитерскую с садом, где долго и без всякого удовольствия ела мороженое и ругала себя за то, что так глупо сбежала от Иштвана Сабо. Пожалуй, неплохо было бы, если бы тут со мной оказался сейчас человек, с кем можно поболтать или хоть помолчать, на худой конец. Близился вечер, народу в саду, прибывало; конский каштан и липа давали приятную тень. За столиками сидела почти сплошь молодежь — юноши, студентки, возвращавшиеся с работы девчонки, среди которых было много дурнушек, толстых, неуклюжих, неряшливых, но все они отличались большой самоуверенностью и беззаботно веселились, довольные тем, что могут провести свободное время с друзьями, и только я сидела одна; парни постепенно перетащили к себе все стулья от моего столика. Посетители ели пирожные и мороженое, потом запустили проигрыватель, и начались танцы. Музыка была плохая, унылая, но молодежь усердно танцевала, смеялась; все веселились, а мне казалось, будто я барахтаюсь в реке глубоко под водой с открытыми глазами и вокруг плавают рыбы. Я их вижу, могу к ним подплыть, но зачем? Ведь это рыбы, а они мне совершенно безразличны.
«Интересно, что сейчас делает Иштван Сабо? — подумала я. — Наверно, вернулся в деревню, переоделся и поехал на Дунай поработать веслами, как он говорил. Но сначала дядя Морж и мальчишка-механик многозначительно на него посмотрели, и он сразу покраснел. «Скорая победа», — сказал, должно быть, дядя Морж или мальчишка. Но Пишта только отмахнулся от них, сел на мотоцикл и…»
Дальше этого моя фантазия не шла. Как я ни старалась представить себе Пишту и вообразить, что он сейчас делает, это мне не удавалось.
«Да, верно, танцует с одной из таких вот девчонок где-нибудь на берегу Дуная и морочит ей голову, — в конце концов подумала я. — А впрочем, это его дело». И, сев в машину, я поехала дальше.
А к вечеру я вернулась домой. Как провести остаток этого знаменательного дня, дня моего рождения, я не знала; впрочем, какая разница, по сути дела, все дни похожи один на другой.
При виде меня Аннушка растерялась, всплеснула руками. Я сразу поняла, что к ней пришел жених, — обычно она не так встречала меня.
— Вы уже приехали, Эва? А господин Переньи говорил, что вас не будет несколько дней. Он тоже уехал куда-то. Попросил меня найти ему такси и укатил. С вами ничего не стряслось?
— Нет. Дайте мне, пожалуйста, поесть.
— Сейчас соображу что-нибудь…
Не успела она уйти в кухню, как зазвонил телефон.
— Скажите, Аннушка, что никого нет дома.
Она подняла трубку и сказала, что никого нет дома.
— …Нет, к сожалению, она вернется только через несколько дней. Да, конечно, она уехала.
— Спрашивали вас, — заявила Аннушка, положив трубку.
— Кто?
— Он назвался Иштваном Сабо.
— Ах, какая я дура! Просила вас скрыть, что я дома.
— Я так и сделала…
Расспрашивать Аннушку я не стала. Если человеку говорят, что я уехала на несколько дней, ему, конечно, незачем продолжать разговор. Что в таком случае может он прибавить? Но неужели это был Пишта? Неужели он?
Я встревожилась и разозлилась. Решила, что теперь сама буду подходить к телефону.
Между тем Аннушка куда-то запропастилась, забыв подать мне ужин, а я не хотела идти на кухню, чтобы не смущать ее с женихом, и от нечего делать, выпив рюмку коньяка, закурила. Я гипнотизировала глазами телефон, моля, чтобы он зазвонил снова и чтобы опять спросили меня, хотя знала, что из этого все равно ничего не получится, даже если я сильно взвинчена и верю в гипноз. Я взяла книгу, но читать не смогла, не понимала, о чем там речь. Потом положила книгу на место и только собралась раздеться и лечь спать, как явился Бенце с компанией.
Увидев меня, он тоже сделал большие глаза: видно, предупредил своих друзей, что меня не будет дома, и теперь, чтобы оправдаться перед ними, спросил:
— Моя дорогая, разве ты не уехала?
— Нет, — ответила я. — Машина подвела. Что-то в ней дребезжит. Завтра мастеру покажу. Пришлось вернуться с дороги.
Гости были мне более или менее знакомы. Только более или менее, поэтому Бенце никогда не привел бы их к себе, если бы знал, что я дома. Компания состояла из толстячка доктора, не лишенного так называемого чувства юмора, его жены, двадцатилетней красавицы, циничного и совершенно невыносимого художника и единственного приемлемого для меня человека, модельера Эллы, которая внешне удивительно напоминала старого капрала и почему-то всюду появлялась вместе с Тибором, вышеупомянутым художником. Мне никогда не верилось, что кто-нибудь может всерьез воспринимать эту пару.
Докторша немедленно бросилась мне на шею.
— Ах, моя дорогуша, как замечательно, что ты дома! А мы пришли взглянуть на твою статую.
— Смотрите, раз пришли. Я на нее нагляделась вдоволь.
— Но сначала надо выпить, — сказал Бенце, и тут я заметила, что они успели уже изрядно захмелеть.
Посещения скульптурной мастерской бывают разные: днем люди обычно приходят, заблаговременно договорившись, в воскресных дневных туалетах и, состроив умиленные физиономии, сыплют эпитетами: великолепно, поистине пленительно, шедевр; вечером же они вваливаются гуртом, предварительно напившись, Я предпочитаю вечерних посетителей.
К моему удивлению, и Бенце был пьян. Видно, чувствовал, что с ним творится что-то неладное и что я это понимаю, поэтому, извиняюще кивнув головой, он оставил меня в покое, не потащил за собой в мастерскую, а пригласил туда только гостей, сначала наполнив бокалы дрожащей рукой и выпив с ними вместе.
Доктор и его жена последовали за Бенце. Элла плюхнулась на стул и, вытянув ноги, испустила вздох облегчения. Слава богу, ей наконец-то удалось сесть, заявила она, и теперь ничто на свете не заставит ее подняться с места. Скульптуру она еще успеет посмотреть.
— Все равно сходства с тобой не окажется, — прибавила она. — Где уж нашему Бенце лепить обнаженное женское тело.
— Гм. Как вы встретились?
— Где-то в городе. Люди теперь предпочитают вваливаться друг к другу неожиданно. Все слоняются и ищут, кого бы подцепить, затащить к себе или к кому бы нагрянуть. Каждый день мы ждем, авось стрясется что-нибудь. Но что может стрястись? — С выражением глубочайшего презрения она закурила сигарету. — Твой супруг страшно расхвастался, что остался на несколько дней соломенным вдовцом; ему во что бы то ни стало захотелось продемонстрировать свою скульптуру. А эти соблазнились, сожалеют только, что их во время сеанса не пригласили.
Между тем гости вернулись из мастерской и все трое уставились на меня, видно сравнивая со статуей. Аги, жена доктора, по-видимому, осталась вполне удовлетворена выставленной в мастерской дылдой; она умиротворенно чмокнула меня в щеку и прощебетала, что не знает, удалось ли Бенце уловить сходство со мной, но в скульптуре есть какая-то первобытная прелесть, и муж ее того же мнения.
— Не правда ли, Ене?
Ене возразил: не первобытная, а античная прелесть.
— Дело в том, — принялся объяснять Бенце, — что эта статуя, а также и вторая, мужская статуя не имеют самостоятельного значения. Они — лишь часть интерьера солидного интуристского дома отдыха. Там из большого зала широкая мраморная лестница ведет в галерею, и по обе стороны лестницы будут стоять скульптуры, поддерживающие колонны.
— Получится шедевр, — сказала Элла. — Сидящие на галерее будут видеть в основном их задницы…
Аги весело засмеялась, я тоже засмеялась, хотя и невесело. Речь, правда, шла о творении Бенце, и эта шпилька должна была уколоть скорее его, но я также чувствовала себя задетой.
А Тибор подхватил:
— Формы несколько утрированы… поэтому вопрос о сходстве с Эвой…
Тут все засмеялись. Бенце, который в другом случае промолчал бы, стал оживленно рассуждать о проблемах современной скульптуры:
— К сожалению, в столичных мастерских почти не найдешь сто́ящих работ, а между тем на площадях и в парках собираются поставить статуи исторических деятелей. Скульптуры должны украшать пляжи, их можно дюжинами разместить по берегам Балатона, на аллеях, во всех красивых уголках. Но, увы, в наличии имеются лишь уменьшенные гипсовые копии, которые в лучшем случае можно расставить по углам конференц-зала или украсить ими письменные столы, пресс-папье… Греки же… — И он начал распространяться об античной скульптуре.
Насмешливо скривив рот, Тибор за его спиной подмигивал мне, паясничал, как всегда, когда кто-нибудь при нем пускался рассуждать на серьезную тему.
Я наблюдала за Бенце. В нем было что-то внушительное, бородатое лицо напоминало Толстого; он говорил не спеша, закругленными фразами, веско, основательно и мог ненадолго увлечь непритязательных слушателей.
— У древних греков, — объяснял Бенце, — скульптура являлась частью архитектуры, все статуи входили в архитектурный ансамбль здания или города. Скульптура наравне со зданиями создавала облик города. Теперь, конечно, бессмысленно развивать эту тенденцию, ведь статуя по соседству с современным многоэтажным домом способна произвести лишь комическое впечатление. Зато сады, парки, водные пространства, вообще все, что связано с природой, а также интерьеры зданий предполагают скульптуру. Следовательно, статуи нужно вынести из города или внести в здания…
Тут я рассмеялась и пошла помочь Аннушке: взять у нее черный кофе и что-нибудь на ужин. Она уже хлопотала на кухне и была довольно сердита: видно, ей пришлось прогнать своего жениха.
Когда я вернулась к гостям, Тибор, покопавшись среди пластинок, поставил танцевальную музыку и тут же пригласил меня. Мы пошли танцевать в другую комнату. Я спросила и его, впрочем без особого интереса, как все они встретились.
— А бог его знает! Разве это так важно? Я играл при Элле роль рыцаря. Вдруг нагрянули Бенце и Ене с женой. Дальнейшее вам нетрудно себе представить, не так ли?
— Что именно должна я представить?
— Не знаю. А я человек ехидный! Я представляю себе так: Элла жаждала этой встречи, да и остальные не возражали, хотя теперь чувствуют себя не совсем в своей тарелке, потому что вы оказались дома. Все, кроме меня, я же только сейчас начинаю наслаждаться жизнью.
— Ни слова не понимаю.
— Видите ли, находясь при Элле, я служу веским доказательством того, что она неравнодушна к мужчинам… Но следует заметить, я играю при ней роль декорации только для общества… Чрезвычайно забавно, что женщины, считая меня игрушкой в руках Эллы, испытывают ко мне жалость, а вам ведь известно, как облегчает участь мужчины жалость женщин.
— Я поняла только, что теперь вы будете перемывать всем косточки, а это уже кое-что.
— Ну, а последнее увлечение Эллы — это Аги, которой она обещала достать роль в фильме. А та гусыня всему верит. Бенце же вообразил, что молодая докторша без ума от его бороды, ведь он обожает, когда его окружают обожанием, и прикидывается этаким унылым старичком. Бенце еще не скрывает своего возраста — пока что он в расцвете сил, — но уже любит, забегая вперед, разыгрывать из себя старика, как мальчишка — взрослого. Увы, ему придется обождать еще лет пятнадцать — двадцать, лишь тогда он заслужит эпитет «старого мастера». А вам я не завидую: через пятнадцать лет вы будете играть роль пусть еще привлекательной, но уже сорокапятилетней супруги старого мастера.
— Ну, ладно, ладно. Надеюсь, вы станете моим утешителем не раньше, чем через пятнадцать лет.
— Откуда вы взяли, что я собираюсь стать вашим утешителем?
— Вы, Тибор, очень похожи на маленького Морица из анекдотов. А он только о том и помышляет.
Усмехнувшись, Тибор пожал плечами.
— Ну что ж? Я не особенно это скрываю.
Часов в десять явилось еще человек пять. Элла и Аги созвонились с теми, кто случайно пришел им на память, и уговорили их прийти посмотреть скульптуру. Бенце был очень польщен: новые посетители, судорожно припомнив несколько терминов, выразили ему свое восхищение; один сравнил статую с произведениями Родена, другой — с греческой скульптурой, третий — бог знает о чем, но все рассыпались в похвалах. Бенце напустил на себя умный, глубокомысленный вид, и я чувствовала, что в душе он упивается, ведь ради таких минут он и жил. А я завидовала ему. Какого бы низкого мнения ни была я последнее время о творениях Бенце, все же он что-то делал, и это «что-то» приходили смотреть люди, особенно те, кто искал новых знакомств и встреч, и во всем, что он делал, был свой смысл и своя цель. К тому же он получал за работу деньги, много денег, и через пятнадцать лет, если ничто не помешает, его и вправду будут величать старым мастером.
Итак, Бенце наслаждался своим успехом. А Тибор, видно от нечего делать, потехи ради довольно настойчиво волочился за мной. Мы с ним танцевали, когда в дверях показался Бенце и поманил меня:
— Тебя, моя дорогая, просят к телефону…
И он тотчас ушел в другую комнату, давая понять, что его ничуть не интересует, кто и зачем звонит мне после десяти вечера.
— Алло.
Это был Пишта. Я почувствовала, что краснею.
— Меня не покидало предчувствие, что сегодня мне еще удастся поговорить с вами, — сказал он. — У меня важное сообщение.
— Ну, какое?
— Я влюблен в вас.
— Спасибо. Очень мило.
В комнате были гости; что в их присутствии могла я сказать Пиште? Он, очевидно, понял это по моему тону, потому что спросил:
— Вы не одна? Вам неудобно говорить? Не беда, слушайте, что я скажу. Ладно?
— Ну, что?
— Я хочу повидаться с вами.
— Что мне ответить на это?
— Больше всего мне хотелось бы услышать от вас «да».
— У нас сейчас гости. Приходите к нам.
Я тут же пожалела, что у меня вырвались эти слова. Какой смысл был приглашать его сюда? Но прежде чем я успела что-нибудь добавить, он возликовал:
— Ах, ни звука больше! Не то вы, чего доброго, заберете свои слова назад. Спешу! Значит, сегодня я еще раз увижу вас. Это как прекрасный сон!
Бенце я бросила мимоходом:
— Звонил один мой знакомый. Я пригласила его к нам. Он приедет.
— Ну, конечно, моя дорогая, — протянул добродушно Бенце. — Он приедет один?
— Да.
Через десять минут я уже не могла найти себе места. Я понятия не имела, откуда звонил Пишта и когда он сможет добраться до нас. Не лучше ли было бы все-таки отговорить его? Я сейчас не в форме, и здесь уйма людей, не очень-то доброжелательных и здорово пьяных. К тому же Бенце позвал их, чтобы торжественно продемонстрировать свою скульптуру… Какое дело мне до всего этого?
Когда в дверь позвонили, я сама пошла открывать. Пишта ворвался в квартиру с шумным волнением, точно гимназист. Глаза у него блестели, лицо раскраснелось от радости.
— Добрый вечер, — сказал он, пожимая мне руку, и тут я вспомнила, что мы целовались с ним совсем недавно, сегодня, а мне представлялось это чем-то далеким, словно целая неделя прошла. — Я буду чувствовать себя неловко в вашей компании, — продолжал он, — но отказаться от такого соблазна я был просто не в силах.
В холле стояли Бенце и Тибор. Увидев нового гостя, Тибор с торжеством посмотрел на меня, и я сразу поняла: он благодарит меня за то, что я предоставила ему материал для сплетен. Через полчаса все собравшееся здесь общество узнает, что Пишта — мой любовник. Так бывает: распустят сплетню, а потом оказывается, что нет дыма без огня.
— Сервус, — пробормотал Бенце, прилагая огромные усилия, чтобы сойти за трезвого. — Рад познакомиться. Эва много о тебе рассказывала.
Я не смогла сдержать смех, когда Бенце, стараясь соблюсти вежливость, допустил этакую оплошность. Он вопрошающе посмотрел на меня: что, разве не так? А Тибор, подонок, чтобы подлить масла в огонь, сказал, протянув Пиште руку:
— И я много о тебе слышал. Рад познакомиться лично.
Мне пришлось вмешаться:
— Вы, видно, спутали его с кем-то…
Тибор продолжал разыгрывать свою подлую роль: схватив Пишту за руку, он собрался вести его в мастерскую, ему, дескать, непременно надо посмотреть скульптуру, коллективный труд хозяев дома, хотя Эве в нем принадлежит меньшая доля.
— Пожалуйста, — пробормотал смущенный, но счастливый Бенце. — Не поднимай шума вокруг скульптуры, наш друг, по-видимому, пришел сюда не ради нее.
— Неужели не ради нее? — не унимался Тибор. — Разве можно прийти с другой целью на торжественное открытие статуи?
Мне хотелось влепить Тибору пощечину, но я лишь улыбнулась и взяла Пишту под руку.
— Пойдемте, я угощу вас вином. Они подтрунивают над вами, — продолжала я, наполняя ему бокал. — Эта бражка, как и всякая другая, прощупывает каждого новичка.
— Какое мне дело до ваших гостей? — воскликнул Пишта, пожимая плечами. — Этот бородатый — ваш муж?
— Да.
— Он, кажется, довольно симпатичный. Спасибо, что вы пригласили меня к себе.
Мы стояли, не зная о чем говорить. Я присматривалась к Пиште: он был привлекателен, со вкусом одет. И прислушивалась к тому, что творилось во мне: неужели я растеряна и смущена? Да, Значит!.. Да, решила я, почти не колеблясь.
Он улыбнулся:
— Вы в том же самом платье, что были утром. Не ожидал!
— Это случайно. Гости ввалились совсем неожиданно. Я не успела переодеться.
Мы снова замолчали. Тут вдруг появилась едва державшаяся на ногах, сильно подвыпившая Аги; громко хихикая и разыгрывая из себя вдребезги пьяную, она взяла Пишту за руку и, с трудом ворочая языком, пролепетала, что молодым людям надо танцевать и нечего вовлекать их в серьезные разговоры.
Не успела она увести Пишту, как явился ухмыляющийся Тибор и пригласил меня на танец. Я сразу поняла, что он подбил Аги на эту шутку, разозлилась и решила проучить его.
— Тибор, — сказала я, — забирайте-ка свои пожитки, если они у вас есть, — и через две минуты чтоб вашего духу здесь не было. Вы удалитесь по-английски, чтобы никто не задержал вас.
— Я? Ausgeschlossen[5].
— Не исключается. Если через две минуты вы еще будете здесь, то в присутствии всей честной компании я дам вам по физиономии. Договорились?
— Договорились. Вы все равно этого не сделаете.
— Ну так вот, через две минуты вы поймете, что плохо меня знали. Я не сержусь на вас, но вы дважды поступили со мной подло и должны понести наказание. Если вы сейчас красиво удалитесь, то сможете в будущем приходить в этот дом, — мне-то что? — но если заработаете пощечину, тогда вашей ноги здесь больше не будет. Понятно? У вас есть еще полминуты.
— Договорились. Я ухожу. Целую ваши ручки. — Руку он поцеловал мне еще во время танца, а теперь я стояла, ожидая, пока он уйдет. — И поскольку я был паинькой, могу я пригласить вас к себе завтра утром?
— Можете. А теперь прощайте.
В дверях он еще раз поцеловал мне руку и, усмехаясь, сказал:
— Гнев вам к лицу. Я верю, что вы способны были дать мне пощечину.
— Безусловно.
— Но это вам даром не пройдет. Вы еще припомните…
— Как вам угодно. Спокойной ночи.
Я думала, что никто не заметит исчезновения Тибора, но как только я вошла в комнату, Бенце ни с того ни с сего спросил:
— Тибор ушел? Почему?
— Он сослался на какие-то дела.
— Интересно. Только что сам предлагал, чтобы… Ну да все равно… Скажи, кто же такой твой новый знакомый? Я растерялся, когда ты поддела меня.
Я примирительно взяла его за руку и скорчила милую гримаску. Мой прием вполне удался.
— Я знаю о нем не больше, чем ты. Потому он растерялся, когда ты заявил, что наслышан о нем.
— Дурацкое положение. — Бенце с облегчением засмеялся, трясясь всем телом.
Он всегда испытывал беспокойство, если не знал о человеке всю подноготную, но если считал, что кто-то не достоин его внимания, то просто переставал его замечать.
Я огляделась. Аги по-прежнему висела на шее у Пишты, остальные гости были заняты кто чем. Некоторые танцевали, двое мужчин ожесточенно спорили в углу соседней комнаты, потом им взбрело в голову заняться приготовлением пунша, и они потащили Бенце на кухню. Меня схватил за руку какой-то юноша; я с трудом припомнила, что мы с ним где-то уже встречались и что его зовут Пали.
В кухне гости с громким смехом стали греметь посудой, но тут вдруг появилась Аннушка. Ее, по-видимому, разбудили, потому что на ней был белый купальный халат, который она носила вместо пеньюара, на голове чалма из полотенца, а на ногах красные шлепанцы. И в таком наряде она выглядела очень мило; чалма шла ей, верно, потому она и повязала ее. Отведя меня в сторону, Аннушка взмолилась:
— Эва, дорогая, прогоните их отсюда. Все что нужно я сама сделаю. Пунш? Хорошо, я сварю пунш… Пусть только они не шумят… Ох, не сердитесь на меня… Я оставила тут Деже ночевать. Вы же знаете почему: он так далеко живет, и вставать ему чуть свет… пока он еще не проснулся…
— Ну, хорошо, хорошо, — успокоила я Аннушку и постаралась выставить мужчин из кухни. — Сейчас будет пунш, — обратилась я к ним. — Все равно лучше Аннушки никто его не приготовит. Она научилась у меня…
— А вы у кого?
— Я в прошлый уик-энд у самого Пикассо, а он научился у Магомета, который, вероятно, научился у Аллаха…
Они ушли, а мы с Аннушкой так и покатились со смеху. Она бросилась мне на шею и расцеловала меня в обе щеки.
— Ах, дорогая Эва, — прошептала она, — вы такая славная, такая чудесная… С вами можно говорить по душам, и вы не сердитесь… Как же мне пунш приготовить? Я совсем не помню.
— Подождите минутку, я принесу ром, они, конечно, о нем забыли.
В комнате был теперь один Пишта; не успела я открыть рот, как он подлетел ко мне с радостной улыбкой.
— Пойдемте варить пунш, — сказала я.
Когда мы вошли на кухню, Аннушка жгла сахар. Она в страшной растерянности уставилась на нас.
— Ну и ну! — пробормотала она.
— Здравствуй, Аннушка, — сказал Пишта.
— Здравствуй. Вот не ждала!
Заметив смущение Аннушки, я тоже смутилась. Пишта со смехом протянул ей руку.
— Видишь, как тесен мир. — Обращаясь ко мне, он пояснил: — Мы вместе проработали около года.
— Значит… Это ты звонил вечером?
— Так это я с тобой разговаривал? И еще провести меня хотела. Вот здорово!
— Да как же я могла узнать тебя по телефону? И потом… — Она растерянно посмотрела на меня, затем на Пишту и, наконец, запинаясь, сказала: — Я все сделаю, дорогая Эва, вы ступайте в комнаты, а то сюда заявятся и другие гости… они только мешают, а я и не одета, словом…
Она явно была смущена. Но почему?
Мы с Пиштой ушли из кухни.
— Давайте потанцуем, — предложил он. — Ведь это единственная гарантия, что вас у меня не похитят.
— И вас тоже, не правда ли? Вы, как вижу, пришлись Аги по вкусу.
— Ничего подобного. Она совершенно недвусмысленно заявила мне, что я должен оставить вас в покое, чтобы вы могли заняться этим… ну, как его?.. с которым бы танцевали.
— Так прямо и сказала?
— Да. Но я это просто в свое оправдание говорю.
— Вот видите, вам не надо было приходить сюда. Мне немного стыдно перед вами за эту компанию.
— Да не придавайте вы этому значения! Во всяком обществе разговор сначала вертится вокруг служебных дел, политики, потом переходит на знакомых, а когда люди основательно выпьют, то болтают о женщинах и сплетничают. Мне наплевать на ваших гостей, я только вас хотел видеть, и кто бы вокруг вас ни увивался, я уверен: вы значите для меня гораздо больше, чем для них, потому что я люблю вас.
— Я раздразнила вас сегодня утром. Мне не следовало целовать вас.
— Я поцеловал вас первый. Вы только разрешили…
— Неправда. Я ответила поцелуем.
— И сказали, что хотели бы любить меня. Тогда я понял, что ваш брак неудачный… Разойдитесь с мужем и выходите за меня замуж… Это звучит, наверно, немного комично; я ни с того ни с сего вылез со своим предложением, но, в сущности, все равно, объяснюсь я с вами сейчас или через три недели.
Я засмеялась.
— Милый мальчик, не думайте, что я смеюсь над вашей поспешностью. Мужчины обычно тут же выкладывают то, что у них на уме, я привыкла к этому. И вы поступили так еще утром. Возможно, во мне есть что-то, что придает людям уверенности, да?.. — Перестав танцевать, я предложила: — Пойдемте, я хочу показать вам скульптуру, работу моего мужа.
— Зачем?
— Потом, возможно, вы поймете зачем.
Взяв Пишту за руку, я повела его в мастерскую. Догадавшись, куда мы идем, Бенце с некоторым удивлением взглянул на меня, недоумевая, почему в таком случае я не приглашаю его с собой. «Что все это значит?» — было написано на его физиономии.
Некоторое время Пишта разглядывал статую, а потом я безразличным тоном сказала:
— Это я. Не стану утверждать, что тут большое сходство со мной, но все же это я. Все посетители мастерской, обладающие верным глазом и художественным вкусом, могут составить представление, какова я в натуральном виде. От этой скульптуры я отличаюсь лишь тем, что способна двигаться, но я, как и она, часть экспозиции моего супруга. И вас я пригласила сюда, чтобы объяснить это.
— Насколько я понимаю, — начал Пишта медленно, сильно побледнев, — ничего выдающегося в художественном отношении это произведение собой не представляет… Просто статуя обнаженной женщины, бесспорно, с вашей головой. Мне скульптура не нравится, но даже если бы она и понравилась, это нисколько не изменило бы ситуацию…
Он замолчал, потому что вошел Бенце. Тот все-таки не мог удержаться, чтобы не присутствовать при показе своего творения свежему человеку.
— Ну, ты заставляешь скучать нашего нового знакомого? — пробормотал он, роясь в своих эскизах и с нетерпением застенчивого ребенка ожидая похвал.
— Мне не скучно, — сказал Пишта, — но я не разбираюсь в искусстве…
— А кто разбирается? — снисходительно махнул рукой Бенце. — Думаете, во всей стране наберется хотя бы двадцать настоящих ценителей?
— Может быть, и не наберется, но тысячи людей усвоили шаблонный язык художественной критики, а я…
— Да, да, — обрадовался Бенце. — Вы и не представляете, как умно и правильно вы заметили, в самую точку попали. На шаблонном языке критики ничего невозможно рассказать о произведении искусства…
Он с волнением ждал, чтобы Пишта высказался, не на шаблонном языке, а так, как это обычно делали посетители. «Я, правда, ничего не понимаю в искусстве, возможно, я человек некомпетентный, но… это грандиозно, великолепно» — и так далее. Но Пишта молчал, осматривая мастерскую, да и то лишь из вежливости, без всякого интереса.
— Ну что ж, смотрите, — чуть погодя грустно протянул Бенце, убедившись, что не услышит отзывов.
Так он, не солоно хлебавши, и ушел из мастерской.
— Значит, вы собственность этого бородача, — проговорил Пишта с вымученной улыбкой.
— Как кобыла. Так вы считаете…
— Гм… Сказали бы лучше — лошадь…
— Нет, нет, слово удачное… Ну вот я и скисла. Пойдемте потанцуем, а завтра настроение у меня подымется и мы с вами увидимся. Где вы будете? В Пилише или еще где-нибудь?
— Вы правда туда приедете?
— Думаю, да. Давайте посмотрим, сварила ли Аннушка пунш. При виде вас она страшно смутилась.
— Еще бы, любая девушка, став прислугой, смутилась бы при встрече с кем-нибудь из старых знакомых.
— Ну, насколько я знаю Аннушку, ее этим трудно смутить. Это домашний деспот и фея в одном лице.
Пишта насмешливо улыбнулся.
— Возможно. Но знаете, несколько лет тому назад она, тогда еще девчонка, не это считала своей целью в жизни. Вы, конечно, возразите: Аннушка, мол, у вас зарабатывает больше, чем на производстве, и живется ей вольготней. Спорить против этого трудно, как и трудно противопоставить что-либо вашей квартире, машине, образу жизни, — но я все-таки попробую.
— Очень мило. Только, пожалуйста, не надо, лучше просто поговорим. Я взгляну, как там пунш, а вы пока посидите.
Аннушка уже сварила пунш и даже собралась подавать его; она успела переодеться, что очень удивило меня. Обычно, если ей случалось самой вставать среди ночи или мы ее будили, она предпочитала показываться гостям в белом купальном халате, зная, что в таком виде она весьма привлекательна — из-под халата, накинутого на голое тело, виднелись ее ноги выше колен. Теперь она была в платье и без чалмы. Я с изумлением смотрела на нее: неужели она переоделась ради Пишты?
Я недолго терялась в догадках; схватив меня за руку, она умоляюще зашептала:
— Ах, дорогая Эва, очень прошу вас, ничего не говорите обо мне Сабо.
Я удивилась и разозлилась: с чего она так волнуется?
— Ах, знаете, ведь… на заводе он был ужас какой важный парень… Когда я пришла к нему и сказала, что еду домой, он сердито поморщился. Он презирал девушек, которые уезжали обратно в деревню… А если теперь он узнает вдобавок, что здесь с вашего разрешения ночует Деже — ей-богу, Эва, больше это не повторится, Деже всегда уходит чуть свет, никто даже не видит его, — то что же Сабо подумает обо мне, да еще и о вас, ведь он очень строго смотрит на такие дела. Вы не выдадите меня, милая, дорогая Эва? Правда ведь?
— Да вы же знаете, что я никогда не сплетничаю.
— Знаю, знаю, но это не сплетня, а веселая шутка, над которой можно посмеяться…
— Хорошо, Аннушка. — Мне надоели ее мольбы. — Ведь мой муж понятия не имеет, что я разрешила Деже здесь ночевать, поэтому я все равно не открыла бы вашего секрета. А теперь надо подать пунш.
Мы подали пунш. Гости, которые и раньше были под хмельком, совсем опьянели. Я не сразу заметила, что среди них нет уже Пишты.
Некоторое время я сидела кислая и злая, но потом из опасения, что гости поймут мое душевное состояние, начала усиленно пить и вскоре догнала их. Мы танцевали, и через час я уже овладела всеобщим вниманием. Я упивалась своим успехом, и мне было море по колено. Да, сегодня мне стукнуло тридцать, ну и что же? Это ровным счетом ничего не значит или значит лишь то, что до сих пор все шло как по маслу, я родилась в рубашке, мне все удавалось, и теперь стоит мне захотеть, и все сбудется. Какой-то пьяный молодой человек подсел ко мне в уголок; и, к полному моему удовольствию, стал объясняться мне в любви… Мне было весело: значит, я нравлюсь всем подряд. Потрепав юношу по волосам, я разрешила ему поцеловать мое колено — он почему-то упорно добивался этого — и сказала, что он может позвонить мне.
Уже начало светать, когда гости не спеша, группками, стали расходиться. Они тащили меня куда-то с собой, я чувствовала, что Бенце хочется пройтись, но никуда не пошла, и он тоже остался дома.
Я вся была ясная и чистая, как горный ручей, и чувствовала, что голова у меня тоже была ясной, хотя я здорово накачалась.
— Скульптура имела успех, — сказала я Бенце.
— И ты, — галантно ответил он. — Твой успех превзошел успех скульптуры. Сегодня на рассвете я взглянул на тебя и понял, что она не совсем мне удалась.
Он не спускал с меня выжидающего взгляда, жаждал услышать похвалу, но я молчала. К чему все это? После многолетней совместной жизни у меня с ним осталось так мало общего, лишь тонкая ниточка связывала нас теперь. Стоя у открытого окна, я потянулась и почувствовала прилив уверенности в себе. Вернее, чудовищную самоуверенность, вообразила, что способна творить чудеса. Вот уже несколько дней я хандрю и тоскую, спокойно думала я, в то время как от меня, исключительно от меня зависит, чтобы сбылись мои желания. Сейчас я лягу, отосплюсь, встану бодрая, и начнется в моей жизни что-то новое, пока еще неведомое.
Лежа в кровати, я слышала сквозь сон, как Бенце бормотал, что он внесет в скульптуру какие-то поправки, но мне лень было отвечать ему.
Разбудило меня яркое солнце. Бенце стоял в дверях мастерской, будто и не ложился вовсе, проработал всю ночь. Вежливым, извиняющимся тоном он попросил меня взглянуть на исправления.
— Знаешь, я заметил, ноги… лодыжки… были грубовато слеплены…
Я посмотрела на статую, со вчерашнего дня в ней ровно ничего не изменилось, хотя следы свежей глины говорили о том, что Бенце работал над скульптурой. Не подарить ли мне ему счастливый денек? Я подмигнула мужу и расцеловала его.
— Ну вот и отлично! Честно говоря, я молчала, чтобы не портить тебе настроения, хотя кое-что в скульптуре задевало мое самолюбие.
— Конечно… я так и думал… — пробормотал он, сияя от счастья.
Он устремил на меня испытующий взгляд, чтоб убедиться в искренности моих слов, но уловил лишь одно: что я благодушно настроена. И быстро успокоился. Принялся ласкать, теребить меня, и я поняла, что он спокоен и весел.
Я словно кобыла для него, вспомнила я свое вчерашнее сравнение, но лишь засмеялась и, вырвавшись из рук Бенце, пошла принимать ванну. Потом выпила очень крепкого кофе и, не попрощавшись с мужем, села в машину. Поеду в Пилиш! Мне нравится этот парень, и надо проверить, насколько он мне нравится. Посмотрим.
На повороте я чуть не задавила Тибора. Здорово припугнула я его вчера. Впрочем, теперь я ничуть на него не сердилась. Узнав меня, он поклонился, я даже посадила его в машину. Он спросил, куда я еду.
— Не скажу, вы сплетничаете, как старая баба. Еще наплетете что-нибудь на меня.
Он стал возражать. Сказал, что сплетничает, как мужчина, а не как баба: распускает только ложные слухи. Распространять о ком-то правду — подлость, а неправду — гуманный, дружеский поступок. Я, мол, могу открыть ему любой свой секрет, потому что он меня не выдаст и будет чисто по-мужски возводить на меня небылицы. О женщинах и не придумаешь ничего такого, что могло бы им повредить, дурная слава для них — добрая слава, ведь при плохой репутации мужчины липнут к женщине, как мухи — к меду.
— О вас, например, я еще утром распространил слух, что молодой механик, который был вчера у вас в гостях, ваш новый любовник и вы содержите его на деньги мужа, хотя я знаю, тот еще не стал вашим любовником. А если он действительно станет им, пожалуйста, предупредите меня, и я немедленно покончу с этой сплетней и изобрету новую.
Сколько правды было в его словах, не знаю, но я отчасти ему поверила.
— Вы и в самом деле распустили такую сплетню?
— Конечно. Вы вполне заслужили эту месть. Но, как видите, я действовал честно, на основе моих принципов.
— Ах, нет, если исходить из ваших принципов, то вы действовали нечестно, — в раздумье сказала я. — Он и вправду мой любовник, и потому нельзя было распускать такой сплетни.
— Нет, пока еще он не стал вашим любовником, — возразил Тибор. — При взгляде на женщину это можно определить безошибочно. Я, по крайней мере, никогда не ошибаюсь. Вполне вероятно, что вы сейчас едете к нему. Но сегодня утром, когда я начал разносить сплетню, между вами еще ничего не было. Если вы действительно направляетесь к нему, то сначала зайдите ко мне.
— К вам? Зачем, Тибор? Вы хотите предварительно дать мне урок?
— Нет. Я же вижу, вы еще не совсем разобрались в своих чувствах. А на первое серьезное любовное свидание нельзя приходить изголодавшись. Сначала надо по возможности… насытиться, проведя время с нейтральным третьим лицом. Во всяком случае, я всегда так поступаю, и мой метод вполне себя оправдывает. Таким образом, человек избегает ошибок: когда он голоден, ему кажется, что предстоящая встреча — огромное событие в его жизни, а на самом деле просто организм требует своего. И потом, если речь идет о чем-нибудь поистине серьезном, невредно бывает сравнить… Вот видите, какой я человек. Ведь то, что я предлагаю, в сущности, жертва с моей стороны.
Я рассмеялась.
— Такой жертвы я не принимаю. Ну, куда отвезти вас? Здесь выйдете или в Будакеси?
Тибор отрицательно покачал головой, и я высадила его возле автобусной остановки. Он и там продолжал убеждать меня, что я всегда могу на него рассчитывать.
— Спасибо, Тибор. Если когда-нибудь я окажусь в таком положении, то обещаю обратиться только к вам и ни к кому другому, ведь вы идеальное instrumentum vocale[6], и я могу целиком положиться на вашу скромность.
Подъезжая к деревне, я сбавила скорость, и попыталась представить нашу с Пиштой встречу, но тут вдруг увидела в зеркало, что меня догоняет мотоцикл и на нем сидит Пишта.
— Вот так сюрприз! — воскликнула я.
Мы остановились.
— Ах, как я рад, что не опоздал и вы еще только едете в Пилиш! Я с тоской думал, что мы с вами можем разминуться.
Он был возбужден, его лицо, глаза выражали волнение. Мы пожали друг другу руки, и я предложила посидеть на обочине дороги и выкурить по сигарете. Он дал мне прикурить и начал возбужденно рассказывать:
— Сегодня рано утром я получил два письма: одно из университета с приглашением приехать туда; поехал и узнал, что послезавтра мне вручат диплом. И второе — из государственного хозяйства, меня торопят, чтобы я поскорей приступил к работе. Как хорошо, что именно с вами первой я могу поделиться своими новостями. — И он посмотрел на меня. — Не сердитесь, что я ушел вчера не попрощавшись. Когда мы разговаривали в мастерской, я вдруг почувствовал: вы так близки мне, что если я задержусь еще немного в вашем доме, то к добру это не приведет. Я бежал по улице и насвистывал… Нет, нет, я не хотел дать вам понять, что мне не нравится ваша компания, это было бы чистым ребячеством — таким же ребячеством, как притворно улыбаться вашему мужу… Поэтому я предпочел уйти.
Я молчала, весело глядя на него; мне было приятно, что он тоже весел.
— В любом случае я отыскал бы вас, достал бы из-под земли. Мне так хочется провести с вами сегодня весь день. У вас есть время?
— Для этого я и приехала сюда.
— Спасибо. Завтра все равно мне надо ехать в госхоз, там я пробуду дня два.
Я в раздумье смотрела на него.
— А где находится этот госхоз?
— В Шомоде. Он обстроился. Теперь уже основательно обстроился. Там масса новых домов. Прекрасное место… И квартиру мне дадут.
— Об этом вы мне еще не говорили.
— Разве? Не говорил вчера? Моя давнишняя мечта пожить годик-два в провинции. Я нанялся туда на два года.
Мы помолчали. Я смотрела вдаль. Еще четверть часа назад мне не приходило в голову, что Пишта может уехать куда-то; я представляла себе, что он всегда будет здесь, поблизости, в часе езды от меня, и как только мне вздумается, я сяду в машину и приеду к нему.
Он, видно, заметил, что я впала в задумчивость, и сказал:
— Да что об этом говорить! Я очень рад вас видеть.
— Да? — Я улыбнулась ему и опять задумалась.
Значит, завтра он уедет, и как бы я ни старалась, мне все равно не удастся забыть об этом. Что-то вдруг разладилось. Желание курить у меня пропало, и я потушила сигарету.
— Хватит сидеть на обочине. Сегодня я не пойду в мастерскую, мне хочется побыть с вами. Хорошо?
— Хорошо. Но сидеть здесь очень приятно.
— Не возражаю. А я говорил вам, уже говорил вам, что влюблен в вас?
— Да.
— С тех пор ничего нового.
Я улыбнулась.
— Как же так? Вы только что сообщили мне две новости.
— Незначительные.
— Неужели? Разве то, первое, важней?
— Намного важней.
— Вы завтра уезжаете?
— Думал завтра с утра пораньше отправиться в Шомодь на мотоцикле, а послезавтра к вечеру вернуться.
— Мне хотелось бы поехать с вами, — сказала я после короткого раздумья. — Я отвезу вас на машине, ладно?
Он с удивлением смотрел на меня, словно не веря своим ушам.
— Вы?! Поедете со мной?!
— А можно?
— Эва, у меня нет слов…
— Хорошо. Тогда помолчим немного. Угостите меня сигаретой и давайте посидим, подумаем.
Я курила, смотрела вдаль и никак не могла разогнать тоску, снова развеселиться. Вдруг в двух шагах от меня из-под камня выползла маленькая змейка. Я не отрывала от нее глаз, и Пишта, очевидно проследив за моим взглядом, схватил меня за руку.
— Осторожно, не шевелитесь! Это гадюка.
— Как? Вот эта змея?
— Да.
— В Венгрии нет гадюк!
— Изредка попадаются.
— Да что вы!
— Это не уж, я вам серьезно говорю.
— Легко проверить. У гадюки должны быть ядовитые зубы.
— Да. Если кусается, значит, гадюка, — пошутил он. — Хотя проверять довольно опасно.
— Надо схватить ее за шею, чтобы она не могла укусить.
Я тут же наклонилась и, поймав змею, двумя пальцами крепко сжала ей шею. Змея сразу обвилась вокруг моей руки до локтя; она раскрывала пасть, шипела. Ее прикосновение было неприятно, раздражало, но только в первый момент. Я поймала змею, так как хотела показать, что не боюсь ее. Увидев изумленное лицо Пишты, я засмеялась и снова пришла в хорошее настроение. Сегодня у меня день везения, и все тут. Если бы меня попросили поймать на лету птицу, я бы поймала. И ни за что на свете не позволю я испортить мне этот день.
— А ведь правда у нее есть зубы, — сказала я погодя, заглянув в открытую пасть змеи.
— Я же говорил, что это гадюка. Бросьте ее сейчас же, а то она выскользнет из ваших рук и укусит вас. Я бы побоялся ловить ее.
— Я поймала ее из чистого любопытства.
— У вас крепкие нервы. Сделай вы это не столь решительно, она бы вас укусила.
— Мне было просто любопытно. Но как теперь от нее избавиться? Она обвила мою руку.
Схватив змею за хвост, я тщетно пыталась оторвать ее от себя, она цеплялась за меня и шипела.
— Ой! — Я хотела отбросить ее подальше, взмахнула рукой, но змея упала мне на колени.
Я сразу почувствовала слабую боль. Гадюка тотчас сползла на землю и скрылась в траве.
— Гм. Кажется, она меня укусила.
— Вы шутите! Неужели серьезно?
— Вроде да.
Я приподняла юбку; над коленом, вершках в двух от него краснели два крошечных пятнышка. Если бы не боль, я бы не обратила на них внимания.
— Немедленно садитесь в машину, и поедем к врачу, — сказал Пишта.
— Не будет ли уже поздно? Я слышала, что ранку сразу надо очистить от яда…
— Минут за десять мы найдем врача. Поедемте. Я сяду за руль.
— Мне не хочется сейчас ехать к врачу. Принесите из машины мою сумочку.
Пишта принес сумочку и с ободряющей улыбкой протянул мне руку, чтобы помочь встать и довести меня до машины. Но я его не послушалась.
Достав из сумки перочинный ножик, я вонзила его себе в ногу и два раза обвела вокруг ранки. И содрогнулась от боли, — второй раз ножик глубже вошел под кожу, и рука едва мне повиновалась, — но, прикусив губу, я довела дело до конца. Из ранки тут же обильно потекла кровь.
Присев на корточки, Пишта не сводил с меня глаз.
— Вы сошли с ума!
— Доктор сделал бы то же самое. Но только через полчаса… А я не намерена болеть. Хочу завтра поехать с вами в госхоз.
Пишта надавил пальцами края ранки, а потом, припав к ней, стал высасывать кровь. Я погладила его по волосам и задержала руку у него на затылке. Кровь у меня из ноги перестала идти, но кожа сильно покраснела, точно воспалилась.
Я поднялась с места.
— В таком случае хорошо бывает выпить чего-нибудь покрепче. Но теперь уже можно ехать к врачу. У вас во рту нет ранок?
— Нет.
— Если бы были, вам грозила бы еще большая опасность, чем мне.
— Да нет у меня никаких ранок.
— Тогда пусть будут, — сказала я и крепко поцеловала Пишту, слегка покусывая ему губы. Но тут же отстранилась от него, потому что мне стало вдруг не по себе, закружилась голова, я вся покрылась потом.
— Поехали все-таки к врачу, — сказала я. — В таких случаях обычно вводят антитоксическую сыворотку… а еще неизвестно, найдется ли она здесь.
Врач сделал нам обоим по уколу и похвалил за то, что мы правильно действовали.
— Хотя сомневаюсь, — с улыбкой добавил он, промывая мне ранку, — чтобы ваш перочинный ножик был стерильно чистым.
— У меня не оказалось под рукой горячей воды. Я не могла его прокипятить, — отшутилась я.
Он посоветовал мне во избежание осложнений денек полежать. Подмигнув Пиште, я кивнула головой. Как бы не так!
Потом Пишта завез свой мотоцикл в мастерскую, и мы поехали на машине обедать. В Вишеграде поблизости от Дуная мы обнаружили небольшой ресторанчик с садом и просидели там с четверть часа, пока появился заспанный официант. Впрочем, обслужил он нас очень вежливо и любезно.
У меня совсем не было аппетита, ком стоял в горле, и я нехотя ковырялась в тарелке. Пишта, как я заметила, тоже ел мало, оба мы чувствовали, что пережитое потрясение сильно сблизило нас.
— Мне кажется, — сказал он, — ты с самой юности была для меня идеалом женщины. Как непосредственно, просто держится она с людьми, думал я, и вместе с тем на каком-то отдалении. Знаешь, я твердо верю, ты будешь моей, и только моей. Вот увидишь… И ты смелая. Когда ты надсекала ножом свою ранку, я увидел перед собой ту самую девушку, о которой всегда думал: да, она твердо знает, что делает, и не позволит судьбе играть собой. Вот почему и еще по тысяче других причин я полюбил именно тебя.
Я с благодарностью погладила его по щеке.
— Видишь ли, у меня была мысль прожить несколько лет в провинции. Может быть, много лет. Ты потом убедишься: я неплохо знаю свое дело. С детства полюбил я копаться в моторах. У меня на них нюх, и других я могу научить обращаться с машинами. Поэтому я решил уехать в провинцию. Но теперь об этом еще надо подумать. Тебе там, наверно, не найдется подходящего дела. Такого, чтобы удовлетворяло тебя.
Я молчала. Его планы были так нереальны.
— Пишта, не будем загадывать далеко, — сказала я чуть погодя. — Ты говоришь так, будто собираешься завтра идти со мной расписываться.
— Я знаю, что ты уже десять лет замужем.
— Девять, но все равно.
— Поэтому мне легче приноровиться к тебе. Конечно, самое разумное рассказать тебе, как сильно я тебя люблю, но мне кажется, я только это и делаю. Я поеду туда, где тебе будет лучше.
— Скажи, чем я могла бы заняться? Скажи. Я впервые задумалась сейчас об этом, потому что после замужества ничего не делала. Просто жила. Пожалуй, из меня получился бы совсем неплохой меблировщик, — рассуждала я, — но хорошо обставлять квартиры я смогла бы только тем, у кого сходный с моим вкус. Возможно, из меня вышел бы модельер, но с чего начать? Ведь я не смыслю в этом деле. Нет, сразу не решишь, кем я могу работать, сейчас мне больше ничего не приходит в голову. Да и в чем я разбираюсь? Закончила три курса университета, но нельзя же продолжать занятия после девятилетнего перерыва. Надо начинать сначала, но теперь уже поздно. Впрочем, даже если бы мне представилась возможность продолжать учиться, — хотя такой возможности нет, — я должна была бы стать врачом, то есть посвятить себя делу, к которому у меня совсем не лежит душа.
— А как ты вышла замуж? Или тебе не хочется говорить о своем замужестве?
Я повела плечами.
— Наверно, я не сумею рассказать правду. Слишком много времени прошло с тех пор. Очевидно, теперь я стала смотреть на вещи совсем иначе… Во всяком случае, в те годы я интересовалась изобразительным искусством… да и сама пыталась к нему приобщиться… так, по-дилетантски… и моему самолюбию льстило, что Бенце… в общем, я тогда уговорила себя, что выхожу замуж за гения, и это было чудесно. Я обхаживала его, всячески баловала, а ему только того и надо было… Так проходил год за годом. Вчера я испугалась, оказавшись лицом к лицу со словом «любовь»… Вероятно, я ждала тебя очень долго. И теперь в растерянности, я понимаю, встреча с тобой для меня нечто большое, прекрасное, но тут возникают такие сложности… проблемы, которые надо решать… а я о них и думать позабыла. Я рада, очень рада встрече с тобой, знаю, что люблю тебя, но — не удивляйся — я трушу при одной мысли о завтрашнем дне.
— Ты трусишь? Глупышка моя. Ты и трусость — несовместимы!
— Тут совсем другое. Змея, нож, скорость в сто сорок километров, прыжок со второго этажа, если нужно, — все это мгновенная реакция нервной системы. Я не боюсь людей, животных, сил природы, себя, тебя, а вот теперь я все-таки боюсь чего-то.
Мы оставили эту тему. Куда легче было говорить, о чем он подумал, увидев меня впервые, вчера вечером, и сегодня утром, то есть о вещах более определенных, ясных, понятных. Я болтала, сама не помню о чем. Потом вдруг спросила:
— А где ты живешь?
— Здесь поблизости. В Верешваре.
— И оттуда ты ездил на работу в Пешт?
— Да. Семь лет. Там маленький домик моего отца. В Пеште я все равно не получил бы квартиры.
— Я хочу поехать к тебе.
Домик, окруженный садом, очень мило и приятно выглядел снаружи, но оказался очень тесным внутри. Когда я переступила порог, мне все там понравилось, точно я попала в сказочное жилище карликов. Я распахнула все окна и дверь, чтобы не было душно, и огляделась по сторонам. Домик состоял из одной комнаты, кухни и какого-то коридорчика, как я потом узнала, перестроенного из веранды. В комнате стояли старая кровать, обитый бархатом, выцветший диван, стол, качалка, радиоприемник, этажерка с несколькими десятками книг. А кроме того, туалетный столик с трехстворчатым зеркалом, большая железная печь, гардероб, буфет. Комнатушка была забита мебелью до отказа, так что не повернешься, и я не могла даже представить себе, как жили в ней люди. На столе, тумбочке — там стояла и тумбочка — красовались вязаные кружевные салфетки, на кровати — покрывало ручной работы, на стене — семейный портрет, написанный масляными красками, — типичное творение бродячего деревенского художника. На картине были изображены усатый мужчина с раскосой женщиной и двумя детишками, один из которых, видно, и был Пиштой. Впрочем, из-за тесноты мне не удалось как следует разглядеть картину.
Потом мы с Пиштой пошли на кухню распаковывать наши припасы. А мы привезли с собой всякую снедь: масло, сардины, ветчину, коньяк, вино, шампанское; я делала покупки с таким азартом, что, несмотря на протесты Пишты, никак не могла остановиться.
— Пусть у нас будет все, что только может прийти в голову, — упрямо твердила я.
Мы купили и фрукты и сладости, в термос я положила мороженое.
Кухня понравилась мне больше, чем комната. Она казалась более пригодной для жилья в свободное от сна время. Я сразу принялась накрывать ужин.
— Ты один здесь живешь?
— Пока да… Я жил с матерью, но она сейчас гостит у моей младшей сестры в Ваце, верно, пробудет у нее еще неделю… Мы договорились, что с осени сестра переберется сюда, если я уеду в Шомодь.
— А как они будут ездить отсюда в Вац?
— Мой шурин — железнодорожник. Он, вероятно, устроится на работу здесь или где-нибудь поблизости.
— Тебе не жалко расставаться с домом?
— Нет.
— Почему? Разве ты не любил его?
— Посмотри внимательней. Разве похоже, что я люблю эту хижину? Или я иначе спрошу: неужели она выглядела бы так, если бы я любил ее?
— А какую бы ты любил?
— Я люблю тебя.
— Милый… Какой дом ты бы любил?
— Тот же, что и ты. Ты говорила, что умеешь красиво обставлять квартиры. Начни с меня.
— Хорошо, сударь, принимаю заказ. Сколько денег ассигнуете вы на это?
— А сколько нужно? Пятьдесят тысяч хватит?
— С излишком. А сколько у тебя есть?
— Как раз столько.
— Ну да! Откуда?
— Целых шесть лет я почти ничего не тратил. Восемь часов уходило на работу, четыре часа — на дорогу, четыре — на учебу. Пройдет несколько лет, пока я в должности инженера стану зарабатывать столько, сколько зарабатывал раньше механиком. Купил же я за это время всего-навсего мотоцикл.
— А женщины?
— Они появлялись только эпизодически.
— Эпизодически?
— На третье свидание я обычно уже не ходил. Ты в моей жизни первая.
— Очень мило. Теперь давай поужинаем и, главное, выпьем. Надо отпраздновать нашу встречу.
— Ты привыкла пить?
— Да, пожалуй.
Он засмеялся.
— Потом отвыкнешь.
— А надо ли отвыкать?
— Надо. Все это явления одного порядка: вино, твоя статуя, твое общество, твой муж, безделье, роль кобылы, твое плохое настроение. Поэтому ты чувствуешь себя неудовлетворенной.
— Глупый! Я божественно себя чувствую. Давно не чувствовала себя так прекрасно.
— Если человеку хорошо, ему хорошо и без вина.
Мне было хорошо. Я утопала в блаженстве, действительно чувствовала себя счастливой; наше уединение полно было пленительного очарования, и все казалось мне милым, прекрасным, великолепным. Потом я рассказала Пиште, как обставлю квартиру, а он мне — чем мы будем заниматься всю нашу дальнейшую жизнь. И прошлое сразу стало таким незначительным, ничтожным.
Утром я проснулась первая и с недоумением осмотрелась в чужой, неприветливой комнате; спросонья я никак не могла понять, как очутилась здесь. События последних дней вспомнились не сразу, и меня поразили непривычная комната, кровать и вся ситуация. Лишь осознав, где я нахожусь, я поняла, что лежу с Пиштой на страшно неудобной двуспальной кровати, — счастье еще, что я только теперь обнаружила это, — и на минуту задумалась, что, собственно, мне все это даст.
В час пробуждения человек бывает необыкновенно трезв и разумен, и я вдруг пустилась рассуждать сама с собой: все, что следует за физическим наслаждением, вытекает из условий жизни и возможностей, которые дают деньги, будет хуже того, что было… точка… конец, — тут я прервала нить моих рассуждений…
Об этом пока что нет смысла думать. Нет, нет.
Впрочем, философствовать было действительно незачем. Стоило нам подняться с постели, как все опять стало прекрасно. Была чудесная погода, и мы принялись готовиться к отъезду.
— Ты точно сон, — сказала я Пиште. — Ты очень похож на сон.
— Хочешь польстить мне?
— Не знаю. Человек наслаждается сном, пока спит, А потом, увы, наступает пробуждение и совсем другая, будничная жизнь.
— Наоборот. Ты живешь как во сне. Мне надо тебя разбудить.
— Значит, мое сравнение неудачно. И твое тоже.
Мы положили вещи на заднее сиденье, и я спросила:
— Мне вести машину? Или ты хочешь?
— Все равно. Веди ты.
— Но я помчусь с бешеной скоростью. Ничего?
— Этот малютка «мерси» может дать и сто сорок. Но не на такой дороге.
— Мы же поедем по Фехерварскому шоссе. Так ведь? А по нему я уже гоняла со скоростью сто сорок пять.
— Зачем?
— Просто наслаждалась быстрой ездой.
— Да, и я это люблю. Но сейчас предпочел бы ехать помедленней, чтобы дольше тянулась дорога и я мог бы досыта наговориться с тобой. Не обязательно говорить, можно и помолчать, сосредоточенно молчать.
— Ну ладно, рассказывай о себе, а я поеду медленней, или ты веди не спеша. Что ты предпочитаешь?
— Давай по очереди.
Он говорил о себе, не знаю даже, что именно, я лишь смутно догадывалась, но это было не так важно. Потом ни с того ни с сего я сказала, что на заводе, кажется, он был важной шишкой, так я слышала от Аннушки.
— А-а, от Анны Чаки, которая служит сейчас у вас?
Я кивнула.
— Глупая девчонка. Точно азартный игрок, ставит себя на карту. Вся надежда у нее удачно выйти замуж и начать новую жизнь. На свои силы не рассчитывает.
— Да ведь она работает и всегда работала.
— Разумеется. Но все, что Анна получает у вас, она тратит, верно, на тряпки и, конечно, не имела бы такой возможности, работая на заводе. Да и окружение там было бы у нее другое. Эх, да что говорить о ней!
Мне взгрустнулось. Я замолчала надолго, глядя в окошко. Пишта сидел за рулем, и я могла всласть любоваться природой, которую очень любила. Красивые картины сменяли друг друга; нас окружали холмы, затем пошел редкий лес, мягкий, мирный пейзаж, хотя больше всего я люблю высокие горы, заросшие кустарником берега рек и озер, травянистые луга. Потом мы проехали по мосту через ручей и увидели скопище больших домов с красными и серыми крышами, — это и был госхоз.
Как только мы вышли из машины, для меня начался какой-то кошмар. «Что же мне теперь делать?» — вдруг подумала я. Пишта направился в главное здание искать директора или кого-нибудь, с кем он мог бы поговорить, а я стала осматриваться, но не успела сделать и нескольких шагов, как ко мне подошел какой-то мужчина и очень вежливо и предупредительно стал расспрашивать, куда я иду и кто мне нужен. Я ответила, что приехала с их будущим инженером и, пока он занят, смотрю, что здесь есть интересного.
Но там не было ничего интересного. В просторных скотных дворах стояли коровы и лошади, пахло сеном и навозом, животные были, правда, прекрасные, они стояли длинными рядами и жевали. Вокруг хлопотали несколько работников, сперва они наблюдали за мной издали, а потом один из них, приблизившись, спросил, кого я ищу.
Я повторила в замешательстве, что, мол, только осматриваюсь, если это не запрещается; а приехала я сюда с их инженером.
— Нет, не запрещается… пожалуйста.
И он бросил на меня недоуменный взгляд, видимо пытаясь понять, что тут привлекает мое внимание, но я уже и сама не знала, на что смотреть; обычный скотный двор, ничего особенного, — сколько ни смотри, ничего нового не высмотришь.
Затем я послонялась немного по двору, вблизи машины, чтобы Пиште не пришлось искать меня. Чуть погодя я набрела на овечьи хлева, тоже новые и красивые, но и они, по-моему, ничем не отличались от других овечьих хлевов, которые я видела раньше в кино или в других госхозах, проезжая мимо. Там меня тоже спросили, что мне надо, не с начальственной строгостью, а с готовностью помочь, — по-видимому, моя незнакомая им фигура обращала на себя внимание, но я уже не в силах была отвечать на вопросы. Промямлив в ответ те же слова, я решила отказаться от дальнейшей прогулки, чтоб не твердить без конца одно и то же.
Я вернулась к машине; сидела и курила в ней около часа. Пишта все не показывался; у меня чуть не лопнуло терпение, и я включила радио, но тут же набежала куча ребятишек. Они слушали передачу, и теперь уже нельзя было выключить радио, иначе они бы подумали, что я хочу их прогнать.
Ребята тоже начали задавать мне вопросы, какая это машина, откуда прибыла, все ли станции ловит радиоприемник и можно ли в машине установить телевизор. Я оставила радио включенным и, закрыв дверцу машины — передачу и так было слышно, — снова пошла поискать что-нибудь интересное.
Вдруг я увидела издали Пишту в сопровождении нескольких мужчин. Должно быть, он давно уже вышел из здания и теперь направлялся куда-то, даже не поинтересовавшись, где я. Неужели я его стесняю? Почему он сразу не сказал мне об этом? Я могла бы тем временем куда-нибудь съездить и позже вернуться за ним.
Я поспешила к Пиште, он наконец меня заметил и, извинившись перед своими спутниками, подошел ко мне.
— Пойдем, — сказал он, — я познакомлю тебя с директором госхоза и главным агрономом.
Он представил их мне без тени смущения, ничего подобного и не приходило ему в голову, просто-напросто ему, целиком поглощенному своими спутниками, не было до меня никакого дела.
Директор и агроном стали вежливо расспрашивать меня, нравится ли мне госхоз; я, видно, произвела на них приятное впечатление. По опыту знаю, если женщина в ударе и хорошо выглядит, то все мужчины реагируют одинаково: стараются покрасоваться перед ней. И эти не составляли исключения.
— Давайте осмотрим ремонтную мастерскую, — предложил один из них, возможно директор.
Он водил меня по мастерской и давал объяснения. Я не все понимала, вероятно, потому, что слушала невнимательно. Но я просто не могла слушать внимательно, как в детстве во время прогулок с отцом. Я только машинально плелась за мужчинами, которые были поглощены своими делами, осматривали мастерскую и иногда бросали мне на ходу:
— Эва, вы не скучаете?
Они рассеянно тянули меня за руку: не отставай, мол, не глазей по сторонам… не ковыряй в носу, малышка.
К нам вышли несколько работников мастерской, все они представились нам и стали меня спрашивать, нравится ли мне здесь, точно я была женой Пишты и собиралась сюда переехать. И это было хуже всего. Пусть бы уж засыпали меня вопросами, что мне надо и кого я ищу. Мы беспрестанно ходили вокруг разных машин и инструментов, и все это казалось мне совершенно бессмысленным — ведь если Пиште придется работать в госхозе, он вполне успеет ознакомиться с машинами, да, вероятно, он их и так знает, а сколько их здесь, он и потом разберется. Но Пишта все ходил и ходил по мастерской, вступая в разговор то с одним, то с другим, и в конце концов вокруг нас собралось человек десять. Я была в этом обществе единственной женщиной, там, правда, была еще одна молодая девушка, работавшая на станке, но она не присоединилась к нам, а, пожав Пиште руку, снова занялась своим делом.
Взглянув на часы, я увидела, что уже около двух.
— Верно, пора обедать, — сказал один из мужчин, чье имя, так же, впрочем, как имена остальных, я не запомнила. — Вижу, вам уже наскучил этот осмотр. Да?
— Здорово наскучил, — ответила я с самым милым смехом, на который только была способна, чтобы сгладить резкость моих слов.
Он тоже засмеялся.
— Ну, конечно. У вас какая специальность?
— Моя специальность… — Я тянула, не зная что сказать. — Спросите что-нибудь полегче.
— Да ну? Неужели так трудно ответить?
— У меня ее нет… я бросила университет, не получив специальности. Хотела стать художником, но не нашла своего жанра, — придумала я наконец этот глубокомысленный ответ.
Мой собеседник остался вполне удовлетворен им и сразу заговорил о значении искусства. На мою вторую фразу он, очевидно, не обратил внимания. Он принялся расхваливать какую-то книгу и спросил, читала ли я ее. Я пропустила мимо ушей название и, поскольку переспрашивать мне было лень, утвердительно кивнула головой. Мы немного потолковали об этой книге, он упомянул и другую, которой я не знала, но сделала вид, что читала, и у него, наверно, осталось впечатление, что мы очень приятно побеседовали; я была того же мнения: хоть было о чем поговорить.
Потом он сказал, что здесь, в поселке, многого недостает по сравнению с городом. Нет ни оперного, ни драматического театра, и даже в Капошваре — а это не ближний свет — всего один театр, где уж тут выбирать спектакль по вкусу, смотришь что придется. В поселке, правда, есть телевизоры, но показывают обычно очень старые фильмы, и интересные передачи бывают далеко не каждый день, но опять-таки выбирать не приходится, ведь программу не ты составляешь, — так что остается только радио да книги. Книги, конечно, можно достать всегда и всюду, куда бы ни занесло человека; хорошая книга всегда и всюду найдется.
Об изобразительном искусстве он не обмолвился ни словом.
Лишь через полчаса собрались наконец обедать. Директор объяснил нам, что он теперь соломенный вдовец, семья его уехала отдыхать и сам он питается в столовой, а главный агроном — я наконец перестала их путать — пригласил директора и нас с Пиштой к себе на обед, он еще раньше послал домой девочку предупредить жену, и теперь она ждет нас.
Когда мы проходили мимо новых жилых домов, директор указал на недавно отстроенный и, должно быть, не заселенный еще корпус.
— Ну вот, товарищ Сабо, здесь будет ваша квартира. К концу сентября можете въезжать. После обеда посмотрите ее, если хотите.
Главный агроном жил недалеко, точно в таком же новом доме, построенном, вероятно, раньше, потому что вокруг были уже разбиты цветочные клумбы, засеян небольшой газон и высажены годовалые и двухлетние метровые тополя, — одним словом, площадку вокруг дома озеленили, как сумели.
Жена агронома, женщина лет тридцати пяти — сорока, с приятным лицом, но явно нездоровая, вышла к нам принаряженная и, покраснев, сказала, что обед переварился, пока мы где-то пропадали. Директор полюбезничал с ней немного, — они, видно, были в дружеских отношениях и обращались друг к другу на «ты», потом потрепал за вихры двух мальчуганов, примерно десяти и двенадцати лет. Их рожицы хранили следы недавнего умывания; впрочем, мальчишки были милые, с живыми глазенками. Они стояли навытяжку и с вымученной улыбкой отвечали на вопросы, как они учатся, сколько замечаний получили сегодня… и прочее. Мне самой ничего не оставалось, как улыбаться, глядя на эту сцену. Потом хозяин предупредил нас, что обед будет скромным, и мы сели за раздвинутый стол, который занял чуть ли не всю комнату. Вернее, стол был не таким уж большим, но комната оказалась маленькой, насколько я разобралась, квартира состояла из трех комнат, и все они были загромождены мебелью: вокруг стола стояли неудобные стулья — да разве может человек привольно себя чувствовать в такой квартире?
Мужчины беседовали весело и оживленно. Хозяйка усадила меня рядом с собой и спросила, где мне сшили платье, такое простое, изящное и вместе с тем нарядное. Потом мы занялись едой: нам подали обед, какого мне еще в жизни есть не доводилось, разве что в книгах Морица я читала о нем. Бульон с мозговой костью, отварное мясо, птицу, говядину со смородиновой подливкой, куриный паприкаш, потом, после долгих уговоров директора, хозяйка принесла вчерашнее жаркое из баранины, так как директор заявил, что больше всего любит баранину, а потом еще и ватрушки. Пока мы обедали, разговор вертелся исключительно вокруг еды, и я тоже только и знала, что повторяла: «Ах, какой вкусный суп!» и «Спасибо, сыта, не хочу больше».
Между прочим, я никак не могла понять, за кого меня здесь принимают. Хозяйка величала меня «милая», «дорогая», агроном и директор — «сударыня» или «дорогая сударыня», а Пишта предпочитал никак не называть и в разговоре со мной избегал обращения. Время от времени он поглядывал на меня, и глаза его веселели, но меня мучило чувство, что он относится ко мне как к ребенку. Хорошо, мол, что я здесь и он может любоваться мной, но если бы меня не было, ничего бы не изменилось.
В конце обеда, когда мы пили вино, речь зашла о делах Пишты.
— Конечно, в провинцию инженера заманить трудно, — сказал директор. — Инженера-механика еще трудней, а в госхоз — и подавно. А все потому, что люди не понимают своей выгоды, рассудите только… — И он стал перечислять преимущества работы в госхозе. — За квартиру, электричество и прочее здесь платят гроши. Вам это обойдется в какие-нибудь сорок пять форинтов. Наши работники по своему желанию получают либо земельный надел, либо вместо него зерно и корм в таком количестве, что могут держать скот. Стало быть, зарплата, в сущности, остается на карманные расходы. А такие деньги за день не потратишь. — И он поднял бокал, чтобы чокнуться с нами.
Притихшие мальчуганы сидели в конце стола, но тут один неожиданно выскочил:
— А ребятишек в школу и обратно возят на грузовике.
Все засмеялись, хозяйка бросила на меня многозначительный взгляд и обняла за плечи; я посмотрела на Пишту — он смеялся, — и у меня сразу испортилось настроение. Как это пошло, подумала я, и какое мне до всего этого дело.
Но я постаралась скрыть свои чувства; отпила глоток вина и закурила сигарету, хотя обеду не было конца. На стол подали фрукты, и хозяин занялся приготовлением кофе. Вдруг я почувствовала какую-то тяжесть в затылке, не давало покоя неприятное сознание того, что сегодняшний день то и дело преподносит мне сюрпризы; я все время попадаю в странное, неловкое положение. Пишта сидел рядом со мной, слегка отвернувшись, и беседовал со своим соседом, а я в задумчивости украдкой изучала его лицо. У него было живое, привлекательное лицо, мне оно нравилось теперь не меньше, чем при первой встрече, то есть позавчера, а когда он поворачивался ко мне, я чувствовала исходящие от него флюиды, и меня опьяняла его близость, но мысль о том, что я могу решиться на такую жизнь, наполняла меня ужасом, я даже испугалась, не выдала ли себя чем-нибудь.
— Перейдем в другую комнату, — сказал хозяин, — и, пока уберут со стола, побеседуем там.
Я понимала, что мне надо из приличия побыть с хозяйкой, и предложила ей свои услуги. Она с благодарностью отказывалась. Но было бы свинством оставить на нее целую гору грязных тарелок. Она дала мне передник, и мы принялись за дело. Не прошло и получаса, как посуда была вымыта. Между тем хозяйка рассказывала о своих детях. Непослушные сорванцы, с затаенной гордостью добавила она, столько хлопот доставляют, никогда не знаешь, что они натворят.
В сущности, она милая женщина, думала я. Чем же мы отличаемся друг от друга? Положением? Нет. Образом жизни и тем, что я в десять раз меньше завишу от моего мужа и от его образа жизни, чем она. А что было бы со мной, если бы я стала женой инженера-механика и переехала сюда? На худой конец, чтобы чувствовать себя независимой, нашла бы себе какую-нибудь работенку, в которой ничего бы не смыслила.
Покончив с уборкой, мы пошли в комнату. Когда я открывала дверь, то услышала, как Пишта сказал:
— Я могу дать ответ через час. Или, положим, через полчаса.
При виде нас он встал со стула и подошел ко мне.
— Выйдем на часок, поговорим?
Я бросила на него недоуменный взгляд. Директор и агроном, по-видимому, знали в чем дело и стояли в ожидании, хозяйка почему-то смутилась, а я в растерянности смотрела на всех.
— Им надо поговорить, Клари, — объяснил директор хозяйке и ободряюще поглядел на меня.
Не помню, как я вышла из дома. На дворе Пишта, засмеявшись, обнял меня за плечи и спросил:
— Хочешь прогуляться пешком или поедем на машине?
— Куда?
Погода была прекрасная, и как только я оказалась на улице, у меня поднялось настроение, поэтому я предпочла прогулку пешком.
— Я наблюдал за тобой, — сказал Пишта. — Ты выглядела превосходно, держалась великолепно. Эти двое мужчин и женщина просто влюбились в тебя, что меня ни чуточки не удивляет.
— Брось. Я произнесла не больше пяти фраз.
— Это ничего не значит. Но сейчас нам надо обсудить другое. Я хочу спросить тебя, могу ли я подписать с госхозом договор на два года.
Я молчала. Зачем задавать мне такой вопрос? И так ясно, что я с ним сюда не поеду. Если он вообще что-нибудь понял, то мог бы и это понять.
— Я поспешил спросить тебя об этом, потому что решать надо срочно. А теперь все мои дела я хочу решать, считаясь с твоими интересами.
Я растрогалась. Он говорил со мной так мило и смущенно.
— Спасибо, мой дорогой. Но ведь наши отношения еще не определились… ты знаешь меня всего два дня и хочешь ради меня изменить в своей жизни то, что раньше составляло ее смысл? Я пока знаю только одно, что люблю тебя, да и то лишь со вчерашнего дня. Можно ли ставить свое материальное благополучие в зависимость от эмоций, возникших только вчера?
— Ерунда. — Он чуть раздраженно передернул плечами. — Материально я всегда буду обеспечен, ведь я могу прекрасно устроиться здесь или в любом другом месте. Но ответь мне: если я поеду сюда на два года, поедешь ли ты со мной? Возможно ли это? — Я молчала, и он постарался помочь мне: — Скажи, да или нет.
— Нет, — ответила я.
Засмеявшись, он повернул ко мне голову.
— Бедняги, — сказал он. — Они останутся с носом. К сожалению, я не подпишу с ними договора.
И вдруг он поцеловал меня прямо посреди огромного двора или, вернее, главной площади, у всех на виду. По площади сновали люди, через нее как раз гнали со стороны дороги отару овец, и пыль стояла столбом. Но меня уже ничто не могло смутить, потому что этот госхоз перестал быть для меня реальным местом, куда я должна переехать. Очередная достопримечательность, только и всего.
«Гм, неужели я испугалась?» — подумала я.
Когда мы шли обратно, я вдруг засмеялась:
— Выходит, обедом нас здесь напрасно угощали.
Пишта задумчиво смотрел вдаль.
— Да… честно говоря, довольно неловко получилось, но я предупреждал их. С этого и начал, познакомившись.
— С чего? Скажи, ради бога, как ты им представил меня?
— А как я должен был тебя представить? — И он лукаво посмотрел на меня.
— И все же как?
— Своей невестой. И объяснил, что мы приехали посмотреть поселок, и если тебе здесь не понравится, то наша договоренность отпадает. Но это очень хороший госхоз, — мечтательно прибавил он.
Я молчала. Его слова звучали упреком, но я была в телячьем восторге. Мне-то какое дело! Я не видела никакого смысла в этом переезде в госхоз. И вообще не могла вообразить, чтобы у кого-нибудь явилось желание поселиться в такой глуши, как Шомодь, не потому, что там не было кино и оперы, как говорил главный агроном, а потому, что мир там казался ужасно тесным, как платье плохого покроя, хотя вокруг простирались обширные поля. Я обратила внимание, что в квартире у агронома ванна с дровяной топкой, и мне сразу припомнилась такая же ванна времен моего детства, — на семейном совете долго обсуждали обычно, когда истопить ее. Нет, нет…
— А теперь поедем на Балатон, — предложила я. — Куда — еще не знаю, по дороге придумаем. Ночь будет светлая — полнолуние, и мы сможем доплыть до середины озера. И потанцуем. Хочешь?
Последовало долгое молчание. Положив руку мне на плечо, Пишта наконец ответил:
— Конечно, моя дорогая. Я пошел бы за тобой на край света, но… я должен сказать тебе прямо и всегда буду так говорить, если между нами возникнет какое-то недоразумение: мне надо заниматься своим делом. Ты, конечно, не обиделась?
— Да на что же мне обижаться? Было бы нелепо, если бы тебя мучила мысль о незаконченной работе, а ты, словно у тебя и дел других нет, отплясывал бы со мной на берегу Балатона. Нет так нет, не поедем туда, и все.
— Мы можем поехать, но завтра до полудня я должен быть в Пеште. У меня на примете есть еще два места, куда можно устроиться. Я подумывал об этом еще до госхоза.
— Ну и прекрасно. Утром мы пустимся в обратный путь. Я все равно встаю рано, и за два часа мы вполне доберемся до Будапешта. Ой, куда же мы поедем?.. Не помню, захватила ли и такое платье… Понимаешь, я хочу, чтобы тебе завидовали, когда я с тобой, и мне — когда ты со мной.
У Пишты заблестели глаза, он засмеялся.
— Ты думаешь, в Шомоде мне не завидовали? Как только главный агроном увидел тебя в окно конторы, — ты как раз выходила из машины, — у него округлились глаза, и он послал девочку предупредить свою жену, что пригласит нас к обеду. Ах, как они мне завидовали! Как все мне завидовали!
Приехав на Балатон, мы потанцевали в прибрежном ресторанчике; у меня было легко на душе, я чувствовала, что красива, что на меня смотрят; вечер выдался теплый, приятный, но все-таки чего-то мне недоставало. Для контраста с обильным, жирным, богатым всякими приправами провинциальным обедом, чтобы позабыть о нем и не расстраиваться, я заказала всякой всячины, хотя не была голодна: мне захотелось нежной рыбы, сыра, салата, пломбира и к этим блюдам разных вин; я словно играла гастрономическими сравнениями, хотя почти всегда была равнодушна к еде. Выступая в роли конферансье, я объясняла Пиште, в какой последовательности и почему именно так, а не иначе, надо все это есть и пить. Официант, как видно, принял нас за простофиль и то и дело приходил с новыми предложениями. Благодаря этому нас обслужили быстро, хотя в ресторанчике было полно народа.
— Знаешь, — сказала я Пиште во время танца, — давно мне не было так… дура я… никогда мне не было так хорошо, как с тобой… Я всегда скучала в таких заведениях, а теперь мне так хорошо, как бывает в студенческие годы, когда радуешься, что можно пойти куда-то потанцевать, и в этом есть какая-то новизна.
— Да, мы веселимся, точно после экзамена. Правда? — Он погладил меня по руке. — Поели раков и запьем их шампанским… нам теперь все нипочем, и глаза твои так сверкают, точно в них отражается вся красота летней ночи…
— Сейчас все в нашей власти. В полночь луна будет в зените, и, если мне вздумается, я поплыву бог знает куда, до самой Тихани или в другой конец Балатона, выйду на берег в Кестхее или…
— Зачем выходить на берег? Из Кестхея мы поплывем обратно на рассвете, когда взойдет солнце… В такую ночь все можно успеть. Что нам сто километров?..
— Господи, завтра утром мы сядем в машину, приедем в Будапешт, ты выйдешь там где-нибудь, простишься со мной, и я попрощаюсь, и мне станет очень тоскливо, захочется еще поколесить по земле, промчаться мимо высоких гор, посидеть в избушке лесника, глядя в окошко, если польет дождь и тучи спустятся на нас так низко, что не видно будет деревьев…
— Все это нам предстоит. Все, много всего. И завтра же начнем, чтобы все успеть.
— Эх, я размечталась, а ты уже строишь планы.
— Нет, и я мечтаю так же, как ты. Массу замечательных дел совершим мы с тобой, если кончится когда-нибудь эта майская ночь, которая кажется бесконечной, потому что мы не видим ей конца, потому что мы устанем, пожалуй, от беспрерывных танцев и купания.
— Ты намекаешь, мой милый, что наша жизнь не будет беспрерывными танцами?
— Да нет. И я мечтаю… Как же ты обставишь нашу квартиру?
— А путешествовать, тебе не хотелось бы путешествовать? На корабле… по дальним морям, объехать всю землю. Ловить огромных рыб в Тихом океане… Мы еще страшно мало повидали на свете… Тебе не хотелось бы купаться в холодных северных озерах в начале лета, когда — так я слышала — там внезапно за несколько дней оживает природа, ей ведь нужно торопиться, потому что у нее вдвое меньше времени, чем здесь, у нас. Как мы…
— Да, у нас есть еще время. Мы не открыли пока ни теории относительности, ни катодного излучения, но если постараемся, то успеем что-нибудь сделать. Теперь, когда ты со мной, у нас все получится. Через несколько лет мы обзаведемся машиной, вот увидишь, и поедем отдыхать…
— Ах, конечно. Для этого надо откладывать деньги. Мы будем есть по маленькой порции жаркого и пить пиво, чтобы…
— Избави бог, не люблю пива.
— Хорошо, тогда ты будешь пить вино с содовой. Но это ждет нас впереди, не скоро, а сейчас мы здесь, и сегодняшний день еще не кончился.
Потом мы сидели за столиком и поздравляли друг друга с нашим сегодняшним праздником. Мимо проходил продавец цветов, и Пишта купил у него все цветы. Официант с полной готовностью принес нам вазы, и мы заставили ими весь стол, так что винные бутылки прятались среди цветов, как среди деревьев в лесу. Потом пришел газетчик, предлагая разные газеты и журналы, и мы накупили у него всего, что нам вздумалось, неизвестно зачем, просто потому, что были в приподнятом настроении. И вдруг на обложке одного иллюстрированного журнала я увидела себя самое, то есть мою статую.
Там был напечатан репортаж на одну страничку о Бенце, его мастерской и о новой скульптуре. На фотографии он в зеленом рабочем халате, непринужденно и благодушно улыбаясь, стоял в своей обычной позе возле статуи, точно его запечатлели во время работы, и голова статуи, смотревшая в объектив фотоаппарата, несомненно была моей головой.
Я почувствовала себя так, точно меня окатили ледяной водой. Заметив это, Пишта заглянул в журнал, потом отобрал его у меня, разорвал и швырнул под стол, но от этого ничего не изменилось.
— Теперь уже все равно, — сказала я. — Лучше бы он не попадался нам на глаза. — И после недолгого молчания прибавила: — С тех пор как ты появился, я стала ненавидеть эту скульптуру, хотя и раньше не больно-то ею восхищалась.
— Стоит ли теперь говорить о ней?
— Не стоит. Но разве я такая? Ты же видел меня голую. Разве это я?
— Ерунда. Сущие пустяки. Твои переживания лишь означают, что… Тебя не обидят мои слова? Что твоя жизнь до сих пор была придатком чужой жизни, и если с этим навсегда покончить, то ты сама потом со смехом будешь вспоминать всю эту историю со скульптурой.
— Да. Забудем о ней.
И мы в тот день забыли о ней.
Было, наверно, часов десять, когда я остановила машину возле моста Свободы. Пишта взял с заднего сиденья свою дорожную сумку, а затем нажал на дверную ручку.
— Ну-у… — протянул он и вдруг страшно разозлился. — К черту все… ужасно трудно расстаться сейчас с тобой.
Я молча сидела и смотрела в окно. Мне так не хотелось возвращаться домой, что я вовсе не возражала бы, если бы мы тотчас развернулись и покатили куда-нибудь. На языке у меня вертелись слова: «Ну так не будем расставаться», — но я смолчала, боясь получить отказ.
— Как мне найти тебя после полудня? — спросил он.
— Как… Давай встретимся, если хочешь.
— Конечно, хочу. Можно позвонить тебе по телефону?
— Да. Я буду дома.
Как только он вышел из машины и скрылся из виду, мир стал тревожно пустым. Я понимала, что наши с ним два дня прошли безвозвратно. Рано утром мы долго плавали в Балатоне; я чувствовала себя легкой, свежей, счастливой, гнала машину в Будапешт со скоростью сто тридцать — сто сорок, хотя и знала: чем быстрее еду, тем скорей попаду домой, и всеми своими фибрами ощущала, как скверно мне будет, когда я вдруг остановлюсь на углу улицы. Так и случилось. Но было еще хуже, чем я предполагала.
Что оставалось делать? Я побрела домой.
При виде меня Аннушка вытаращила от удивления глаза и страшно обрадовалась.
— Ой, дорогая Эва, я-то думала, вы никогда уже не приедете. Вы получили телеграмму?
— Какую телеграмму?
— Да господин художник послал телеграмму вашему отцу, вдогонку за вами, он ведь считал, что вы там… но, впрочем, не очень-то на это надеялся… Значит, вы все-таки получили телеграмму?
Я не спросила Аннушку, почему Бенце послал телеграмму, и не ответила на ее вопрос, хотя видела, что она сгорает от любопытства.
— Мой муж дома?
— Дома. Но недавно я заглянула в мастерскую, хотела там прибраться и увидела, что он спит. Верно, опять работал ночью. Так и спит в мастерской на диване. Одетый, руки все в глине перемазаны, видать, прилег отдохнуть и заснул. Я укрыла его… Ой, дорогая Эва, как вы замечательно выглядите! У вас такой вид… вы ужас какая хорошенькая!
Я была настолько поглощена своими мыслями, что лишь улыбкой поблагодарила Аннушку за радушную встречу и, ничего не замечая вокруг, прошла в свою комнату.
Я намеревалась, вернувшись домой, сразу же пройти к Бенце, если застану его одного, немедленно выложить ему все — и с плеч долой. Но раз он спит, подумала я, не стоит его будить, хотя он меня и разыскивал. Интересно, зачем? Я точно споткнулась внезапно на бегу и даже немного обрадовалась, потому что готова была скорей к ссоре, чем к серьезному объяснению.
Уставившись в угол рассеянным взглядом, я сидела в своей комнате, где делать мне было нечего, совершенно нечего, и никак не могла придумать, чем бы заняться до полудня, когда можно будет ждать телефонного звонка. У меня были теперь, правда, какие-то романтические надежды сразу изобрести для себя дело в жизни, но для этого необходимо было все тщательно взвесить, а я понимала, что, углубившись в размышления, дам себе отсрочку и так и не объяснюсь с Бенце.
Между тем Аннушка вертелась перед моей дверью и, увидев, что я сижу даже не переодевшись, зашла ко мне.
— Эва, разрешите поделиться с вами?
— Конечно.
— Ну что вы скажете?.. Деже сделал мне предложение. Вчера вечером.
— Что же мне сказать, Аннушка?
— Ах, вот была история! Я не посмела вчера оставить его ночевать здесь… Ведь вас не было дома. Он закатил мне скандал… пристал, кого я жду… пришлось ему клясться, что никого. И тут вдруг он выпаливает, что хочет на мне жениться.
— Поздравляю вас, Аннушка.
— Да нет, не в этом дело… Что он мне предлагает? Какую жизнь? Что вы думаете? Что он думает? Может, он рассчитывает, что теперь я буду ползать перед ним на коленях? Словно он первый пожелал жениться на мне. Правда, большинство делают предложение, чтобы голову задурить, — обещают жениться, да ведь чего только не обещают мужчины в таких случаях! Но Деже сделал это не иначе как из любви, хотел задобрить меня, уж слишком много он раньше позволял себе со мной… И все-таки на какую жизнь он меня подбивает? Я не спросила его, чтобы не обидеть, но теперь я спрашиваю вас, Эва, скажите же, на какую жизнь?
— Как так? Не понимаю…
Я попыталась со стороны, как посторонний человек, решить трудную задачу, заданную мне Аннушкой, но мне это не удалось. Поджав под себя ноги, я примостилась на краю дивана; Аннушка подсела ко мне и принялась рассказывать, а я с возрастающим интересом слушала ее длинную, банальную историю, от которой в моей памяти остались только основные моменты.
— Знаете, дело было так, — приступила к своему рассказу Аннушка. — Когда Деже уж очень обнаглел, я заплакала и сказала, что я беременна. Одному богу известно, так ли это, но я все же сказала, теперь, мол, нельзя меня волновать. Он сразу утихомирился, а потом и говорит: давай, говорит, поженимся, его, видите ли, не устраивает, что он может только изредка ночевать здесь, ему это не нравится, просто осточертело, какой, мол, толк от всего этого, лучше давай поженимся. Хорошо, говорю я, жить-то как будем? А он на это… Да, надо вам сказать, Эва, что у него всегда есть деньги, мне так и не удалось допытаться — сколько, но уже полгода или с год я вижу, что он при деньгах, всегда при деньгах. Мне покупал кое-что… Но я уж знаю, потом он будет сидеть без гроша, потому что швыряет деньгами направо и налево. Теперь-то у него кое-что водится, а на потом что останется? Деже, ясное дело, хочет, чтоб у нас был ребенок, и если я на это пойду, то долго не смогу работать, а там он, глядишь, второго захочет… Словом, что хорошего? Придется жить на его зарплату, а я и не знаю, сколько он получает, во всяком случае, не столько, чтобы… У вас вот я третий год живу, успела приодеться, теперь уж никому не зазорно со мной на люди показаться, ведь все, что я получаю, на себя трачу. Квартира, отопление, освещение, питание — все у меня, слава богу, бесплатно, а потом, дорогая Эва, конечно, я вам кругом обязана, потому что, сдается мне, в Будапеште не найти второго такого места, как у вас… Ну вот… а тогда зачем мне замуж выходить? У Деже и квартиры-то нет. Я допытывалась, у него точно нет квартиры, хотя со временем, говорит, будет.
— Да-а, — сочувственно протянула я, а в горле у меня пересохло. — Давайте, Аннушка, выпьем чего-нибудь, если в доме найдется.
— Конечно, найдется, я-то не больно пью, но выпью капельку, а то вечером он снова придет и, если почует, что разит от меня, тарарам страшный устроит. Да только он ничего не приметит, ведь стоит человеку хлебнуть самую малость, как он уже не чует у другого запаха, а Деже пристрастился, очень даже пристрастился… словом, один глоточек не так уж опасно. Ну, скажите, — за ваше здоровье, — скажите, что же мне ответить? Конечно, я не решилась отказать… чтобы не отпугнуть его… я, конечно, ответила: хорошо, ладно… но как подумаю, Эва, дорогая, что я должна уйти из вашего дома и потом с Деже мыкаться… ой-ой!
— Ну… и вы спрашиваете у меня совета? — пробормотала я.
— Да нет, я просто так вам рассказываю, хочется поделиться с кем-нибудь. Он, понятно, твердит свое: ну ладно, ты теперь живешь здесь как у Христа за пазухой, но что будет через десять лет? А что может быть? Господи, вот коль я за него замуж выйду, то эти десять лет проживу по-другому… Ну? Разве не так?
Я не могла больше слушать Аннушку. У меня просто иссякло терпение, она действовала мне на нервы, подскакивала на диване и трещала, как синица. Каждое ее движение, каждое слово причиняло мне боль.
— Ну, ладно… я прямо не знаю, что сказать тебе… Пойду разбужу мужа.
— Ой, не будите его, дорогая Эва, пусть еще поспит. Так хорошо беседовать с вами! Я еще поговорю, вы не возражаете?
Она продолжала бы болтать, а я не смогла бы ее остановить, но тут раздались три тихих звонка в дверь, таких тихих, что их едва можно было расслышать, но Аннушка тотчас вскочила…
— Ой, это Деже. Побегу… а если вам что-нибудь понадобится, позовите меня… я услышу.
И она понеслась.
Я тоже встала и пошла в мастерскую. Бенце и впрямь спал на диване, прикрытый одеялом, перепачканный глиной, утомленный и жалкий.
Я пододвинула к нему стул, села и принялась будить его. Раскрыв глаза, он с недоумением на меня воззрился, пробормотал какую-то чепуху и опять было заснул, но тотчас же сел на диване.
— Ах, моя дорогая, ты приехала! А я видел тебя во сне.
— Ну, проснись наконец, — проговорила я. — Умойся. Ты весь в глине. Даже борода.
Он закурил, нетвердо стоя на ногах, затем, шатаясь как пьяный, пошел в ванную. «Или он и вправду пьян?» — думала я. Это трудно понять, а у него особенно.
Потом я принялась снова изучать свою статую.
И правильно сделала, по крайней мере нашла выход своему раздражению. Скульптура бесила меня; за короткое время ничего на свете не изменилось, кроме меня и скульптуры. Она была виновницей всех бед, всех несчастий… короче говоря, так просто было свалить все на скульптуру. Подойдя поближе, я плюнула на нее. Мне хотелось залепить ей затрещину, но она была слишком высока; я стала искать трость, палку, какой-нибудь твердый предмет, чтобы разбить ее, но под рукой не было ничего подходящего, а потом уж я поняла, что сделала бы глупость.
Бенце вошел в мастерскую чисто умытый, выбритый, лицо его сияло неискренней радостью.
— Я рад, что тебя застала моя телеграмма.
— Телеграмма меня не застала. Я случайно вернулась домой.
— Не застала? Случайно? Но… Да все равно. Главное, что ты дома. — Он смущенно потер руки и внезапно прибавил: — Я купил виллу на Балатоне. Можем сегодня осмотреть ее, если ты свободна.
Я вытаращила глаза, для меня покупка виллы была полной неожиданностью, я могла предположить что угодно, но только не это.
Точно Бенце сделал это мне назло, чтобы смутить меня. Вилла возле Балатона! Какое дело мне теперь до нее? Но Бенце прекрасно знал, что мне все же есть до нее дело, и он нарочно оглушил меня своей новостью.
— Я собираюсь разойтись с тобой, — сказала я резко, грубо и злобно; только потом я поняла, что слова мои прозвучали грубо и злобно в ответ на его желание порадовать меня приятным известием.
— Не дури. У тебя не в порядке нервы.
— Ты идиот, я и не думаю дурить. Мне опротивели твои красивые позы, твоя физиономия под Ван-Гога, и вообще… Оставь меня в покое, не то я все разнесу здесь. Как ты посмел, как ты посмел лепить с меня статую, сделать какую-то мясистую корову и выставить ее на всеобщее обозрение? Ты не боишься, что я разоблачусь донага перед всеми из желания доказать, что я не такая? Я… — ведь слово это вертится у тебя на языке, — я не жена твоя, а потаскуха, вот уже десятый год потаскуха, и долго еще буду ею, если ты не перестанешь выставлять мое глиняное изображение на продажу всяким слюнтяям и скотам… И у тебя хватает наглости заикаться о вилле на Балатоне?..
Бенце, побледнев, вскочил с места и пролепетал:
— Ты говоришь серьезно?
— Вполне серьезно…
— Моя скульптура — раньше ты умалчивала об этом… — корова?
— Толстобрюхая корова! А ты как считал? Дерьмо ты этакое, разве это я?
Схватив молоток, Бенце подбежал к скульптуре и стал отчаянно колотить по ней. Он остановился запыхавшись, когда она была уже изрядно покалечена.
Тяжело дыша и обливаясь потом, он испуганно смотрел на меня, а я не знала, что и думать.
Но потом взяла себя в руки и в ответ на истерический взрыв Бенце (начала-то я, а он лишь продолжал) попыталась говорить с ним сдержанно и разумно. Ведь я же начала, а он продолжал! Мне все время мерещилось, что на меня, затиснутую в угол, сыплются его удары и затрещины, но в какой-то момент я вдруг почувствовала к нему даже некоторое уважение.
— Кричать и я умею, — сказал Бенце.
— Хватит того, что один из нас кричит, — вот как я.
— А может быть, никому не надо кричать? Это самое лучшее.
— Хорошо. Пора нам навести в доме порядок…
Я чуть не сказала «в нашем доме», но осеклась: сегодня это мой дом, а завтра он станет домом его новой жены; ведь Бенце совершенно необходима импозантная жена, и он, безусловно, выберет самую красивую из женщин своего окружения. И тут же я отметила, что меня занимает мысль, кто будет женой Бенце, кто станет моей преемницей.
— Кто же станет моей преемницей? — ни с того ни с сего напустилась я на него.
— Может, поговорим спокойно? — примирительно спросил он.
— Ну что же! Давай заключим договор или джентльменское соглашение, что мы не будем терять самообладания, ломать скульптуру, клохтать, — я кудахтала, как глупая наседка, — и из чувства взаимного уважения, которое должно было выработаться у нас за десять лет, наведем порядок в наших делах… Между прочим, я не была у отца. И домой вернулась случайно. Я проводила время с моим любовником.
— А, с тем милым молодым человеком, — протянул задумчиво Бенце.
— Да.
— Разумеется. Впрочем, я отправил твоему отцу очень тактичную телеграмму, из которой следовало: если ты у него, — прекрасно, а нет тебя, — тоже не беда. Я человек тактичный, ты же знаешь.
— Да.
— Вот и хорошо. Ты спрашивала, милая, кто станет твоей преемницей… Никто…
— Ты уйдешь в монастырь?
— Ни я, ни ты, никто из нас не уйдет в монастырь. Я хочу тебя удержать, — сказал он, потирая лоб, и затем повторил: — Хочу тебя удержать любой ценой.
Я и так это знала. Лучшую, чем я, жену Бенце не найти. Может, она будет добрее, красивее, но тогда и глупей меня. К тому же ко мне он уже привык.
— Все равно я удержу тебя, смогу удержать, потому что ты трусиха, — продолжал он. — Ты создана только блистать в обществе или быть вечной студенткой. Я заметил тебя в бассейне и занялся твоим выдвижением. Ты выдвиженка… Злись, но не забывай о нашем договоре. Без исступленных криков, без сцен… Я давно усвоил, — бубнил он, — что всякому мужчине нужна жена. Такая или этакая. А раз уж я прилепился к тебе, то с тобой и останусь. Ты огорчила меня, раскритиковав скульптуру… Разрешаю тебе — уезжай куда-нибудь, даже надолго. Не возражаю, если ты возьмешь себе отпуск на месяц, на два. Ты же видишь, как неприятно мне говорить об этом, а для тебя унизительно, что «я разрешаю тебе», ведь ты могла бы сделать это по собственному почину в любое время… К чему сцены? «Я развожусь»! Ты будешь еще благодарна мне за такое решение, — заключил он, пожимая плечами.
Я слушала его со смешанным чувством. И в конце концов сказала, что он рассуждает как эгоист.
— Я не люблю тебя, — заявила я. — И предпочла бы жить своей жизнью, а не служить для тебя декорацией.
— Да, но в данной ситуации я способен рассуждать только как эгоист, — возразил Бенце. — Если я отступлю хоть на пядь, то непоправимо погублю все. И попаду в нелепое положение; чтобы выдать тебя замуж, мне надо будет обменять эту квартиру или купить для тебя другую. Жертва невелика, и, захоти я развестись с тобой, я так бы и сделал. Но я не согласен на развод, а так рано или поздно ты непременно ко мне вернешься… Тебе же лучше со мной. К тому же начать жизнь сначала ты все равно не сможешь.
— Почему не смогу?
— Потому что не сможешь. Ты не такой человек.
— А какой?
— Ты инертная, неподвижная, как моя статуя, которую ты презираешь. Можешь злиться на нее сколько душе угодно. Только сейчас я понял, что зря искалечил ее. Я изобразил тебя гораздо достоверней, чем это казалось посторонним зрителям. Такой человек, как ты, не может начать жизнь сначала.
— Ты издеваешься надо мной?
— И ты издевалась надо мной. У нас одинаковый дар. Из меня уже ничего не получится, какой я есть, такой есть, — а ты привыкла обливать меня презрением, — но из тебя тоже ничего не получится… Что будет, если мы разойдемся? Ты ведь тоже своего рода художник, не нашедший собственного жанра, и займешься бесплодными поисками «чего-то» неосуществимого. Ты так же не способна выразить себя, как и я. Нет, я не расстанусь с тобой! Хочешь, осмотрим сегодня вместе виллу на Балатоне. Если нет, я поеду туда один на машине. Можешь уехать, куда тебе вздумается, я не потребую с тебя отчета. Если же ты останешься дома, осенью мы отправимся путешествовать по Италии… А теперь, так как мне мерзок весь этот торг, я прекращаю разговор, мне нечего больше прибавить.
Безнадежно махнув рукой, Бенце оставил меня одну. Я лишь пожала плечами; чем я могла ему ответить? Только пощечиной, но драться я не люблю. О чем с ним спорить? Он же ясно сказал мне «нет». Я достала бутылку, которую только что убрала Аннушка, и залпом выпила целую кружку джина.
Растерянная, размагниченная, я, закурив сигарету, уставилась в окно, но тут дверь открылась и показался Бенце.
— Прости меня, — начал он.
— Да что ты! Брось! К чему это?
— Все едино… Я был груб с тобой. Мы еще продолжим наш разговор. Предлагаю тебе: поедем посмотрим виллу.
— И не собираюсь. Оставь меня в покое.
— Если у нас не сходятся взгляды по некоторым вопросам, это еще не дает нам права враждебно относиться друг к другу.
— Да, конечно.
— Давай будем вести себя так, будто ничего не случилось.
— Ладно. Давай… Я жду телефонного звонка.
— Прекрасно. И в зависимости от твоего телефонного разговора мы поедем или не поедем смотреть виллу. Долго еще ждать? Я запасусь терпением.
— Ты настолько уверен в успехе?
— Нет. Я настолько вежлив.
— Хорошо. Кто из нас двоих теперь лжет? Ты или я?
— Наверно, ты. Я не лгу, а искренне говорю: ты нужна, необходима мне, я никуда тебя не отпущу… И постараюсь быть добрей, удачливей, если смогу… Все едино… Я вполне искренен. И я всячески постараюсь… а ты будешь делать все, что тебе заблагорассудится, — сказал он, почесывая бороду.
— Не знаю, сколько еще придется мне ждать. Думаю, часов до четырех, пяти, возможно, до трех… Не знаю.
— Сейчас еще нет двенадцати. Давай позавтракаем, и, если хочешь, выпей вина. Я пока что сделаю с тебя несколько набросков. Видишь, я разбил скульптуру, потому что она тебе не понравилась. И вылеплю новую. Можно перенести телефон в мастерскую, если тебя это больше устраивает.
— Идет. Но как ты посмел назвать меня трусихой? После всего?!
— Конечно, это была храбрость с моей стороны. Величайшая храбрость. Признаюсь в своей слабости… тебя я не отпущу… любой ценой не отпущу. Признаюсь. Разве это трусость?
— Ладно, — сказала я, и мы прошли в мастерскую.
Я уже не ждала телефонного звонка. Аппарат перенесла в мастерскую, но не верила, что Пишта позвонит. Перестала надеяться. Скинув платье, я стала в позу, указанную Бенце. Он рисовал один эскиз за другим, в сущности, это было ему не нужно, просто он держал меня, чтобы иметь возможность поговорить. И он говорил на всякие нейтральные темы. Прошло, наверно, около часа, а может, меньше, когда в дверь постучала Аннушка.
— Ой, простите… вы изволите работать. Простите, тогда попозже, в другой раз…
— А что такое, Аннушка?
— Ой, ничего. Я только хотела спросить: могу я позвать сюда Деже? Потому что… словом, мы решили пожениться. Вот и все, что я собиралась сказать. И он хотел поблагодарить вас. Ну и вообще…
Бенце даже не взглянул на нее, он рисовал. В доме было заведено не беспокоить его во время работы, и он привык ни на кого не обращать внимания, тем более на Аннушку.
— Мы поздравляем вас, Аннушка, — сказала я. — Если хотите, можете позвать сюда Деже. Правда, я сейчас голая, но я позирую, а мою статую Деже и так уже видел. Меня это ни капли не смутит… Если и вас не смущает, то зовите его сюда.
Бенце выругался, послал Аннушку к черту, но мне даже не сделал замечания.
— Пусть она катится куда-нибудь подальше, — проворчал он. — Чтоб ее Деже пусто было. Провалиться бы им обоим…
— Не сердись, — сказала я ему сладким, щебечущим голоском. — ты ведешь себя неприлично. Аннушка выходит замуж. Ее жених здесь… Почему бы нам не принять его? Конечно…
Зазвонил телефон. Аннушка хотела снять трубку, но я опередила ее.
— Алло… Пишта? Добрый день.
Это был он.
— Можем мы сейчас встретиться? — спросил Пишта.
— Конечно… Где?.. Хорошо. Я буду там через полчаса.
Бросив трубку, я побежала в мою комнату, где стоял Деже, дожидаясь, пока мы его примем… Я закричала:
— Пошел вон, Деже. Мне надо одеться… — и начала одеваться. Потом я окликнула Аннушку: — Аннушка, милая, вызовите такси, немедленно. Сейчас мне надо ехать, но как-нибудь потом я договорюсь с вами, когда мы пригласим вас на ужин… А сейчас у меня нет ни секунды… Бенце, дорогой, я оставляю тебе машину. Я поеду на такси, и если задержусь, то можешь без меня осмотреть виллу.
Не теряя времени, я одевалась. Бенце сказал, чтобы я взяла машину, он будет меня ждать и сегодня все равно не выберется на Балатон.
— Нет, нет… Нет, дорогой. Возможно, я не вернусь… так скоро. Ведь ты дал мне такое право.
Каждое мое слово было точно удар ножом в его сердце. Этого я и добивалась. Раньше он оскорбил меня своим высокомерием, теперь я оскорбляла его.
Закончив свой туалет, я вышла к нему. В окно я видела, что такси уже стоит перед домом.
— Ну вот, Бенце. Ты вел себя необычайно благоразумно. Не знаю, что будет дальше… Потом узнаю. Но ты проявил порядочность, спасибо за это. Ты откровенно признался, что эгоист и нуждаешься во мне чисто эгоистически, но, в сущности, это мне льстит. Вот и все, пока я не могу придумать ничего умней.
Пишта уже ждал меня. Он выбрал для встречи людное тесное кафе. Я влетела туда и у всех на глазах поцеловала его в губы, отчего он страшно сконфузился, а я, не садясь за столик, сказала, что мы немедленно пойдем куда-нибудь в другое место.
Люди вокруг смеялись. Пишта был какой-то скованный и немного сердитый. Пока он расплачивался со старшим официантом, я выпила коньяку. Для того чтобы объясниться с Пиштой, мне необходимо было выпить. В трезвом виде не очень-то решишься на подобное объяснение.
Мы вышли на улицу, и я остановила такси. Пишта пробовал возражать, но я не обратила на это внимания, села в машину, вообще вела себя как последняя дура. Пусть принимает меня такой, какая я есть, думала я. Мы поехали в Обуду и зашли там в какой-то ресторанчик, где было так же много народа, как всюду, но это уже не имело значения. Я заказала уйму всяких закусок.
Когда официант ушел, Пишта сказал:
— Эва, это нелепо. Не паясничай.
— Да ну! Я хочу тебе нравиться.
— Для этого тебе ничего не надо делать. У тебя взвинчены нервы, ты какая-то ошалелая. Понимаю, дома у тебя неприятности. Что поделаешь! Но усугублять их глупо. Забудь обо всем.
— Ладно, уже забыла. Я поцеловала тебя, потому что люблю, и привезла сюда, чтобы мы посидели вместе, потому что люблю тебя. Вот почему я мчалась к тебе, вот почему я поцелую тебя еще, если ты разрешишь.
— Ну хорошо, — засмеялся он.
— Как хотелось бы мне приготовить для тебя фаршированный перец, — сказала я, перелистывая меню. — Чтобы он зарумянился в большой кастрюле. Сделать к нему томатный соус и, главное, положить туда побольше черного перца. Вкусно получится?
— Очень вкусно.
— И еще многое мне бы хотелось. Но сначала я расскажу… — Подошел официант, я послала его за бутылкой вина и потом закончила фразу: — Сначала расскажу, о чем я договорилась с моим мужем.
— Ни о чем. Я и так по тебе вижу.
— Совсем ни о чем или кое о чем, уж как мы на это посмотрим.
И тут я объявила Пиште, что Бенце не согласен на развод, вот в чем суть дела. Он пожал плечами.
— Что же из этого следует?
— Не знаю. Я не разбираюсь в законах о браке, И, кроме того, меня ничуть не волнует проблема супружества. В сущности, жаль, что…
Он так странно взглянул на меня, что я осеклась и замолчала.
— Эва, меня мало интересует, что сказал твой муж, — заговорил немного погодя Пишта. — Главное, что скажешь мне ты.
— А что я могу сказать?
— Подожди, я думаю, было так: твой муж сказал, что не даст развода, и, очевидно, сказал еще… да, я думаю, сказал еще: он, мол, не возражает, если ты на время уйдешь ко мне.
— Да, что-то в этом роде. Ты очень умный. Откуда ты все знаешь?
— Нетрудно догадаться, Эва, дорогая, я люблю тебя. Ты красивая, тонкая, умная женщина, желанная для меня, в общем все… Да разве мог я мечтать о чем-нибудь лучшем? Ты будешь со мной, пока тебе не надоест.
— Не слишком ли ты груб и прямолинеен?
— Если так, боюсь, я буду еще более грубым и прямолинейным.
— Ну и будь, мой милый. Не беда.
— Как не беда? Наоборот, беда. Неужели нам быть любовниками на час? Чтобы ты только приходила ко мне и наша связь скоро прервалась. Ну что ж, мне и такое лестно. В конце концов, редкий мужчина может похвастать тем, что его любовница — столь блестящая женщина.
— Брось, многие вправе этим похвастать. Эка невидаль!
— Отложим разговор до завтра, — примирительно сказал Пишта. — Или до послезавтра. Глупо в таком возбужденном состоянии обсуждать серьезные вопросы.
— Да, глупо, но в таком возбужденном состоянии мы невольно выкладываем правду.
— Ну что же, выкладывай.
Тут к нам опять подошел официант, подал вино, потом мы обсудили, какие блюда заказать, это заняло еще какое-то время.
Мы сидели в саду ресторанчика, и с платана, простершего над нами ветки, на наш столик упала отвратительная гусеница и принялась по нему ползать. Сняв с пальца кольцо, я потрогала им гусеницу, она попыталась пролезть через него, я оттолкнула ее, она снова попыталась.
— Муж сказал мне, — медленно и четко проговорила я, — что я трусиха и с ним все равно не порву. Он уверен в своей победе.
— Ты трусиха? Так он сказал?
— Да.
— И ты с этим…
— Я не смогла ему ничего возразить, — прервала я Пишту. — Посмотри на эту гусеницу. Она противная, мерзкая! Неужели я трусиха?
Я положила гусеницу в рот и стала ее разжевывать. Сначала мне показалось, что тут-то и пришел мне конец. Но ничего подобного. Я проглотила гусеницу и запила ее глотком вина.
Пишта с жалостью смотрел на меня.
— Моя дорогая, зачем ты это сделала? Какая глупость!
— Не уверена. Мне нужно доказать самой себе, что я не трусиха.
— Я никогда в этом не сомневался.
— А в чем? В чем ты сомневался?
Он отпил вино из бокала и ничего не ответил. Я чувствовала, что-то непоправимо сломалось, и эта история с гусеницей только испортила дело. Я стала вялой и слабой, жизнь потеряла смысл, и все мне уже было безразлично. Бенце прав: в чем-то я трусиха.
— Да, я действительно трусиха, — призналась я в то время, как Пишта продолжал молчать. — Я трусиха, потому что мне страшно расстаться с обеспеченной жизнью, машиной, загородной виллой, заграничными путешествиями и всем прочим… Я трусиха. Я не решаюсь взять на себя перед тобой долгосрочные обязательства, что стану для тебя хорошей женой, что буду помогать тебе работать и сама начну трудиться, что рожу ребенка… мне не очень хотелось бы иметь детей, ведь позавчера мне стукнуло тридцать. Поздно уже. Я не решаюсь обещать тебе, что поеду с тобой в госхоз, буду по воскресеньям обедать у агронома и обсуждать с его женой, какие заготовки надо сделать на зиму и как посолить огурцы. Бенце прав: я трусиха. Поэтому я буду твоей любовницей, пока тебе не надоест.
Раздраженно отмахнувшись, Пишта поднялся с места. В это время официант принес очередное блюдо. Пишта расплатился с ним и помог мне встать, подав руку. Мы с ним вышли из ресторанчика. Стояла прекрасная солнечная погода; мы прошлись немного пешком. Я была усталая и злая. Мы довольно долго молчали, потом я сказала, что и вправду в чем-то трусиха, и капельку всплакнула. Но это не тронуло Пишту, хотя он был вполне мил и обращался со мной, как с глупым ребенком.
— Меня это не особенно волнует, — сказал он. — Если человек целыми днями занят по горло, ему некогда терзаться. — Он погладил меня по голове. — Но ты волнуешься, вся ситуация, твое замужество… развод — дело трудное и мерзкое, и приходится говорить об этом. Хорошо, мы поговорим завтра, послезавтра, через неделю или позже, в любое время, когда ты будешь в другом настроении… — Я слушала его и думала, что вряд ли стану теперь встречаться с ним. — А сейчас пойдем в кино.
— Не пойду, — покачала я головой. — Какой смысл!
— Тогда давай посидим на берегу Дуная. Ты ни о чем не думай, только радуйся яркому солнышку, а я расскажу тебе, что успел сделать за сегодняшнее утро.
Пишту я слушала рассеянно. Его слова пробуждали во мне разные мысли.
— Я могу пойти работать на Чепель, с первого числа, начальником цеха на свой старый завод… а потом…
Не помню, что он говорил о других перспективах. Я уже не слушала его. Я с тревогой прислушивалась к своим ощущениям: его дела меня совершенно не интересовали, я была поглощена собственной тоской.
— Это ужасно, но я безнадежно скверная, — сказала я.
Взглянув на меня с удивлением, он сжал мою руку.
— Милая Эва, вздохни поглубже и перестань копаться в своих переживаниях, как в старых платьях.
— Ладно. Давай лучше сходим в кино.
Он кивнул головой, и мы пошли. Я взяла его под руку. Перед кассой толпилось много народа. Пишта стал в очередь. На прощанье я погладила его по руке. Обернувшись, он посмотрел на меня. Я пробралась сквозь толпу, вышла на улицу и побрела сама не знаю куда. Потом я села в автобус, через несколько остановок вышла и опять поплелась по улице, ничего не замечая вокруг.
По-видимому, я бродила довольно долго; ноги у меня точно свинцом налились, и тогда я поняла, что уже поздно. Я опять села в автобус, сошла где-то возле Сенной площади и там столкнулась с Тибором.
— Ну? Вы совсем пали духом. Теперь самое время обольстить вас, — со смехом изрек он.
— Не возражаю, — сказала я.
Я окинула беглым взглядом квартиру Тибора. В ней не было ничего особенного, обычная мастерская одинокого художника; там царил страшный беспорядок. Тибор болтал, но я его не слушала. Он налил в рюмку рома, купленного в валютном магазине, я выпила, хотя и не люблю ром, а затем молча начала раздеваться.
Спустя некоторое время, лежа ничком на диване, я свесила вниз голову и стала водить рукой по рисунку на ковре. Все было ничтожно, бесцельно и бессмысленно.
— Я гадкая, мерзкая трусиха, — твердила я, и мне нравилось, что Тибор встречал смехом каждый мой новый эпитет: он, видимо, радовался, что мне тошно, радовался, что все-таки заполучил меня, хотя и не испытал, очевидно, от этого большого удовольствия.
— Теперь уже ничего не изменится, — сказала я. — Я буду просыпаться в одной постели, чтобы перелезть в другую. Тьфу… Но что делать? Жить в однокомнатной квартире и, приготовив ужин, поджидать по вечерам мужа? Который при этом даже не муж… Эх, тогда нужно было поселиться в Шомоде… И обсуждать с агрономшей, хорошо ли несутся ее куры… Как у тебя получаются, моя дорогая, такие замечательные соленые огурчики? Ты, наверное, кладешь в рассол хлебный мякиш? Вот как? Великолепно… И укроп? А кроме укропа, ничего не добавляешь?
— От малосольных огурцов у людей портятся зубы, — сказал Тибор.
Набросив халат, он занимался приготовлением кофе, а я со злорадством думала: вот человек, на которого мне наплевать, а я делюсь с ним своими переживаниями. Смешно.
— Нет, нет… — прошептала я и, выпив рому, который он мне дал, тупо уставилась перед собой. — Я способна только блистать… Я не боюсь враждебных стихий, трудных задач, животных, людей… Я как будто ничего не боюсь. Но я трусиха, мне внушает страх будничная, однообразная жизнь, раннее вставание, работа, езда в битком набитом трамвае, стояние в очередях за свининой по пятницам и вечернее мытье посуды. Нет.
— Все одно к одному, — сказал Тибор.
— Мне, в сущности, следовало бы покончить с жизнью.
— Ну, что ты! Ты самая великолепная женщина из всех, с кем я имел дело.
Я молчала.
Держа чашку кофе в руке, он подсел ко мне и стал снова ласкать меня. Я почти не обращала на него внимания. Разглядывая узоры на ковре, я думала, что теперь уже до самой моей смерти ничего не изменится.
FÉLÚTON
Прошлой осенью в одной задунайской деревне убили молодого мужчину. Он был председателем сельскохозяйственного кооператива.
Я его хорошо знала.
В то время уже минуло два года, как я жила — выражаясь, конечно, образно — в центре некоего треугольника. Один угол этой фигуры олицетворял коммунистов, другой — контрреволюционеров, третий — эмигрантов. Меня не посадили в тюрьму, я не сбежала за границу и не вступила в коммунистическую партию. Я была сама по себе.
Я не представляла, как выглядит башня из слоновой кости, обитель утонченных умов. Лишь в двадцать лет впервые увидела я Будапешт и слона. Я могла вообразить себе необитаемый остров в море, но в пределах Венгрии не было моря, не было в продаже необитаемого острова, да и у меня не было денег на его покупку. Денег мне хватило только на то, чтобы уехать на край света; я преподавала там в начальной школе и писала мемуары от имени человека, уставшего от жизни. Мне было тогда двадцать шесть лет…
Если мне не изменяет память, я собиралась рассказать о способном юноше из крестьянской семьи, который не находил себе применения в стране народной демократии, хотела написать историю этакого современного Люсьена Рюбампре.
Но я не учла двух обстоятельств. Первое, что земля круглая и поэтому нет края света. Эта маленькая задунайская деревушка находилась не на краю света, а очень близко от столбовой дороги истории. И второе, что у человека два круга кровообращения. Один соединяет различные внутренние органы и снабжает их кислородом, водой, солями, белками, углеводами и витаминами. Другой связывает человека с внешней средой, или, иначе говоря, с жизнью, и доставляет ему «продукты питания». Человек не может жить «на самообслуживании», потому что рано или поздно в нем иссякают здоровые соки и начинается самоотравление. Как вызывает отравление плохо функционирующая почка, так же отравляюще может действовать одиночество: оно способно смертельно отравить человека.
Я, как современный хирург, которого не удовлетворяют уже результаты переливания крови, постепенно осознала, что крайне необходимо меня оперировать или же мне самой сделать себе операцию системы кровообращения, связывающей меня с внешней средой, иначе говоря с жизнью.
Тут-то я познакомилась с деревенскими жителями, а также с тем человеком, которого убили прошлой осенью. Ему было тридцать четыре года.
Я его знала еще в ту пору, когда он вел свое единоличное (какое чудно́е слово, но теперь все употребляют его в том определенном значении, которое я и имею в виду) хозяйство. Мы не раз толковали с ним о нашей обоюдной нелюбви к деревне.
— Да найдется ли парень с головой, — сказал он однажды, — которому пришлась бы по душе деревенская жизнь? В наши-то дни, в середине двадцатого века… Вчера копал я в поле картошку. Мать принесла мне обед и новость о том, что в Советском Союзе запустили первый спутник. И я подумал: вот я здесь двумя руками выбираю картошку из лунок, а спутник крутится вокруг Земли. Поверьте, после обеда у меня пропала всякая охота копать картошку.
В другой раз он рассказал мне такую историю:
— Когда умер мой отец, я был тринадцатилетним мальчонкой. Через несколько дней по деревне прошел слух, что на нашем поле, на пашне у Большого тополя, появляется привидение. Оно приходит в полночь с межевым знаком в руках и бормочет: «Ох, куда мне его поставить? Ох, куда мне его поставить?» В дальнем углу нашего поля сходились границы трех деревень, на что и указывал межевой столб. Тот самый межевой столб и держало в руках привидение: «Ох, куда мне его поставить?» Я решил положить этому конец.
В одну весеннюю ночь я пришел на пашню у Большого тополя, улегся на меже под деревьями и стал ждать. Все вокруг было залито таинственным лунным светом, дул легкий ветерок. Прошло некоторое время. Видно, я задремал, потому что, когда открыл глаза, в конце поля стояло привидение с огромным межевым столбом в руках.
Я узнал его: это был мой отец, точно такой, как мы его похоронили, — в белой рубахе и портах, только у него успела вырасти небольшая бородка. Он прижимал к себе огромный межевой столб и бормотал жалобным голосом: «Ох, куда мне его поставить? Ох, куда мне его поставить?» Я собрался с духом и закричал: «Поставь его обратно, отец, туда, откуда взял!» Привидение тут же исчезло, а межевой столб остался в поле. Я протер глаза и решил, что все это мне приснилось. Разозлившись, я поплелся домой.
Назавтра пошел я туда же сажать картошку и с изумлением обнаружил, что межевой знак стоит не на старом месте, а метра на полтора дальше от борозды, на нашей пашне. Я не оставил так дела, поехал в Дьёр за землемером, чтобы тот обмерил поле у нас и наших соседей. Как выяснилось, отец при жизни распахал чужую полоску земли, что не давало ему покоя и в могиле. Он приходил, чтобы поставить межевой столб на прежнее место.
Дани Мадарас рассказал мне эту историю в присутствии Ференца Мока, секретаря местной парторганизации, который был прежде председателем сельсовета и общественным деятелем с сорок пятого года. Тот слушал его со снисходительной улыбкой, а под конец спросил:
— Дани, а правда ли это? Или дедовские сказки?
Дани укоризненно посмотрел на него:
— Лучше не связываться с мужиком, который спрашивает, правда ли это.
Разве не странно? Спутник и привидение уживаются в одной голове. Но Дани не был странным человеком. Он был, пожалуй, обыкновенным крестьянином. И отличался лишь тем, что прочел много романов народных писателей, но так и не нашел в них героя, похожего на себя.
Его пырнули ножом в трактирной драке. То было в октябре.
Один незаслуженно забытый языкотворец окрестил октябрь «мустяником». Жаль, что в нашем языке не сохранилось этого меткого слова вместо ничего не значащего «октябрь»!
А тогда в октябре было вдоволь не только муста, но и молодого вина. Оно извлекало из сердца песню, а из кармана нож.
Уже целый месяц бастовали крестьяне, причем кооперированные, не единоличники. В трактире был штаб забастовщиков. Трактирщика звали Давид. Крестьяне бастовали, так как считали, что им мало платят за их труд, то есть за «трудодень» — как говорят в кооперативах. (Читатель, даже если он горожанин, постепенно освоится с этими новыми словами, как за последние пятнадцать лет он освоился со словами: «форинт», «ДСВЖ»[7], «эспрессо», «бар», «шпана», «нейлон», «социалистический реализм» и так далее.)
В тот день председатель ездил в банк за деньгами, но не получил их. «Кредит дают только на капитальное строительство», — заявили ему. Оттуда он поехал в райком партии и сказал, что он так и не сумел наладить работу и неснятый урожай будет гнить на полях. Там вместо помощи председателю предложили отказаться от должности. Тогда он вернулся в свою деревню, пошел прямо в трактир и объявил забастовщикам, что денег нет.
Вот из-за чего его убили.
Из-за этого ли?
Одни считают, что его убили из-за кисти винограда. Другие говорят, что никому не дано быть пророком в своем отечестве. Третьи утверждают: его убили, так как в деревне что ни человек, то сват ему или брат. Некоторые придерживаются противоположного мнения: его, мол, убили, потому что он порвал со своим классом и выступил против него — стал предателем.
Кто ближе к истине? Это выяснится из рассказанной здесь истории. В ней предстанут все, кто находился тогда в трактире.
За одним столиком сидел там, попивая вино, Кальман Лимпар, дядя председателя. Это был словоохотливый человек пятидесяти пяти лет с хитрыми глазками. Одежда — грязная, засаленная — висела на нем мешком. Он вступил в кооператив, имея тридцать хольдов прекрасной земли, и, говорят, что еще сто тысяч форинтов было зашито у него в тюфяке. (Чтоб этот тюфяк изгрызли мыши!)
Посетители, расположившиеся за тремя сдвинутыми вместе столиками, ловили каждый его взгляд. «Да, Лимпар — голова, он никогда не был в накладе. Может, он станет председателем?» (Нет, это исключалось: он значился в списке кулаков.) Своего племянника, теперешнего председателя, он тетешкал когда-то на коленях, а в отроческие годы заменял ему родного отца, то есть давал советы, как вести хозяйство, ухаживать за скотом и извлекать доходы. Куда уж там больше? Теперь же он с удовольствием утопил бы своего племянника в соке, выжатом из кисти винограда. (Той кисти, из-за которой, по мнению некоторых, убили председателя.)
За другим столиком сидел и потягивал сухое разбавленное вино Ференц Мок. Страдая язвой желудка, он предпочел бы пиво, но еще не наступили такие холода, когда трактирщик Давид торгует пивом. (Люди в этой деревне знают, если в трактире появляется холодное как лед, освежающее пиво, значит, пришла зима. А если там можно получить только палинку, пшеничную палинку, значит, стоит лето.)
Ференц Мок, секретарь местной парторганизации, кроме того метящий в председатели кооператива и уверенный, что пройдет — кто же подходит больше, чем он? — по правде говоря, завернул сюда вовсе не для того, чтобы вносить смуту. Напротив: чтобы вести агитацию. Убедить людей поскорей покончить с уборкой картошки, свеклы, приступить к пахоте, севу пшеницы, а потом-де вся зима будет в их распоряжении для ссор и дрязг. Но он злорадствовал, потому что Дани Мадарас не получил в банке денег.
Дани сел за столик своего дядюшки. Горящие от молодого вина и бушующих страстей взгляды скрестились на его лице, как солнечные лучи в выпуклой линзе.
Он первый нанес удар. Вот все, что видел трактирщик Давид. Дани ударил своего дядю кулаком по лицу. Остального трактирщик не видел, так как тут же вывернул пробку и отключил электричество, чтобы помешать драться людям, собравшимся в трактире. Потом он сел на велосипед и помчался в полицейский участок. Он всегда поступал так в подобных случаях.
Очень скоро, самое большее через четверть часа, трактирщик вернулся уже на машине. Из машины поспешно вылез упитанный, гладко выбритый мужчина лет сорока; он был явно взволнован.
Следом за ним выскочила белокурая девушка в забрызганных грязью резиновых сапогах, с отпечатками грязных пальцев на лбу — она копала свеклу и не успела умыться; это была агрономша, дочка Ференца Мока.
В трактире стояла тишина, зловещая, как в могиле. Включили электричество.
На затоптанном полу в огромной луже крови, раскинув руки, лежал председатель Дани Мадарас. Нож торчал у него в горле, там, где сходятся ключица с плечевой костью и просвечивает артерия, которая, пока жив человек, пульсирует прямо под кожей.
Блондинка, мертвенно-бледная, опустилась возле Дани на колени и скатертью, сдернутой со столика, попыталась перевязать ему рану. Прижавшись к стене, словно приклеившись к ней, стоял секретарь местной парторганизации Ференц Мок и дрожал мелкой дрожью. Он пробормотал запинаясь:
— Кто-то закричал: «Пырнули ножом!.. Ай-ай, пырнули ножом!..» — Он увидел, узнал распростертого на полу человека и, взглянув на свою дочку, стоявшую на коленях, зажмурил глаза. — Ох!..
Приехавший на машине мужчина невольно посмотрел на руки Ференца Мока, не в крови ли они. Но его руки не были в крови.
— Что здесь произошло? — спросил он, потрясенный.
— Не знаю, — пролепетал Ференц Мок. — Было темно. Я ничего не видел.
Под слежавшимся пластом снега наливалась соками тучная задунайская земля. В полдень, когда пригревало солнце, уже таяли сосульки, свисавшие бородами с крыш. И тогда от навозных куч и от пологих южных склонов овражков тянуло весенними запахами. Но на рассвете снова замерзала, затвердевала, как бетон, дорога и даже слегка пылила под тяжелыми коваными сапогами. Стоял великий пост, уже прошла пора свадеб, гуляний, праздников, но в погребках еще не перевелось вино. От смрада после убоя свиней, от испарений виноградного вина и самогона задыхался деревенский люд. В долине реки и на холмах земля была тучной, к тому же пропитанной крестьянским потом. Земля здесь давала пшеницу, кукурузу, сахарную свеклу, коноплю, а значит, вино, масло; тут все росло в изобилии, и помнят даже такой военный год, когда только соль приходилось покупать в лавках. И теперь деревня была богатая; иногда ее даже называли «ключом к району».
И этот ключ не желал повернуться в замке.
Уже две недели понапрасну, без всякого толку ходили по деревне агитаторы. Потьёнди, их областной бригадир, был в ярости. Целыми днями не вылезал он из конторы и, сидя там, жевал сухие безвкусные галеты. Он страдал язвой желудка, и когда тоже ходил по домам агитировать за вступление в кооператив, то не мог удержаться, чтобы не пропустить пару стаканчиков вина, от которого его постоянно мучила изжога. Впрочем, в этой деревне у него пропала охота работать, здесь никого ничем не удавалось пронять и даже в пятьдесят втором году, во время сильной засухи, при самой суровой системе государственных поставок, не было недоимок. По правде говоря, Потьёнди не мог дождаться, когда его наконец положат в больницу. Иначе ведь ему ни за что не распутаться с порученным делом: из области пришел повторный приказ не пропускать ни одного селения; он не может обойти эту деревню, ведь пойдет насмарку вся проделанная им раньше работа.
В один из таких унылых вечеров в контору зашел молодой крестьянин.
— Я — Дани Мадарас, — сказал он и, сняв кожаную перчатку, протянул Потьёнди руку.
— Рад познакомиться, — пробурчал бригадир, пытаясь бесшумно разгрызть кусок галеты, остававшейся у него во рту.
— У меня двенадцать хольдов земли, — продолжал посетитель.
Бригадир, не разжевав, проглотил галету. Он заволновался, потому что без вызова крестьяне никогда не приходили в контору, да и по вызову являлись редко.
— Садитесь.
Мадарас сел на стул с другой стороны письменного стола, напротив Потьёнди.
— Вы, товарищ, не знаете меня, не так ли?
— Честно говоря…
— До сих пор я не занимался политикой. Да и что несколько лет назад означало заниматься политикой в деревне? Стать членом сельсовета, исполкома, фонда развития населенных пунктов? Решать вопрос: эту дорогу мостить сперва или другую? Так все равно рано или поздно все дороги надо замостить. А улицы замощены еще в тридцать шестом году. Вы меня понимаете?
— Продолжайте.
— А вы в нашей деревне знаете только тех, кто с сорок пятого или, скажем, с сорок восьмого года сидит на видном месте. Но мы с такими не очень-то считаемся. Ведь эти люди всегда держали нос по ветру… И вышли у нас из доверия. К таким людям у крестьян нет уважения.
— Полегче на поворотах.
— Ладно. Сколько желающих вступить в кооператив привели они сюда, в контору?
— Честно говоря…
— Ну, вот видите? Что, твердый орешек наша деревня?
Чуть участливо, чуть насмешливо прозвучали последние слова. У Потьёнди заныл больной желудок. Он вскочил с места и подошел к карте, висевшей на стене. Карта представляла собой точную копию той, которую областная газета уже несколько недель печатала на первой полосе. Там красным были затушеваны деревни, уже вступившие, как писала газета, на социалистический путь развития. Это красное пятно расплылось, распространилось по карте, как наводнение в Сигеткёзе (лишь в одном месте прорвало в тот раз плотину на Дунае, но за несколько дней затопило весь Сигеткёз). За исключением небольшого уголка на юге, вся карта была уже красной.
— Сто пятьдесят деревень. И каждая была таким же крепким орешком, как ваша.
Мадарас пожал плечами.
— Знаете, в нашей деревне говорят: если башня дьёрской ратуши уже скрылась под водой, то у нас вода обычно доходит только до порога церкви… Иными словами, нет двух одинаковых деревень. Я ездил в несколько сел, где вы уже агитировали. Там всюду было за что уцепиться. Или народ бедный, или не умеет разумно хозяйствовать. Здесь по соседству, в Сентпале, взяли да объявили: с сегодняшнего дня у нас сельскохозяйственный кооператив и пусть никто пикнуть не смеет. Там, подальше, в Шокороальё…
— Скажите же наконец, что вам надо? — нетерпеливо перебил его Потьёнди, обеспокоенный этими тревожными слухами.
Мадарас бросил на него испытующий взгляд.
— Вы меня не знаете. Но это не беда. Я приведу к вам двадцать, точнее, двадцать пять человек, желающих вступить в кооператив. Самых лучших хозяев, малоземельных крестьян. Вы называете их середняками.
— Ну-ну.
— Но только с одним условием, если я буду председателем кооператива.
За время трехнедельной агитационной работы Потьёнди встречал немало таких, кто напрашивался в председатели, правда чаще всего то были люди, выдвинувшиеся после сорок пятого года.
— Гм… Погодите. Это не так просто. Во-первых, мы вас фактически не знаем.
— С того я и начал.
— Во-вторых, это не от нас зависит. По уставу члены кооператива выбирают правление на общем собрании. Мы не имеем права назначать председателя.
Мадарас выпрямился.
— Я не нуждаюсь, чтобы меня назначали. Народ выберет меня, только вы не вмешивайтесь.
Потьёнди не спускал удивленного изучающего взгляда с молодого крестьянина, Мадарасу было, наверно, лет тридцать пять, если не меньше. Среднего роста, стройный, он был одет на первый взгляд обыкновенно, но щегольские сапоги у него были с низкими задниками и мягкими голенищами, узкие брюки обтягивали бедра, как у танцоров, и поэтому он выглядел еще стройней, а под коротким пальто, которое он расстегнул, войдя в теплую контору, был поддет толстый модный свитер. Он держался непринужденно, слегка небрежно; видно, этот парень всюду чувствовал себя как дома и на телеге с навозом орудовал вилами так же лихо, как произносил бы речь в ратуше или отплясывал бы в «Гонг-баре». Лоб у него был чистый, высокий, глаза серые, с холодком. Он производил впечатление человека умного и вполне современного, но болезненно самоуверенного. Потьёнди тут же решил навести справки в сельсовете об этом самонадеянном типе. Конечно, не сейчас. Сейчас важно, чтобы люди вступали в кооператив. А если Мадарас приведет с собой еще двадцать пять середняков, то сражение выиграно. При последней мысли у Потьёнди затихла боль в желудке.
Он приветливо улыбнулся Мадарасу.
— А выберут ли вас? Мы вовсе не собираемся вмешиваться. Ведь мы уже усвоили, что сама деревня — лучший кадровик. Там все знают друг друга как облупленных; нам так не узнать человека, изучив его биографию на тридцати страницах… Вас как зовут?
— Даниэль Мадарас. А вас, товарищ?
— Потьёнди. Иштван Потьёнди.
— Ну, тогда поедемте со мной, товарищ Потьёнди. Прихватите бланки заявлений о вступлении в кооператив.
— Куда же мы поедем?
— На гору. Там в погребке уже собрались люди… Да не беспокойтесь, мы поедем на санях. У меня пара отличных коней, породистых.
Вернувшись на рассвете домой, Дани разбудил мать. От него разило винным перегаром, но глаза были ясными, незамутненными, точно студеная вода.
— Ох, беда! — запричитала испуганно старуха.
— Какая беда? — Дани размахивал листом бумаги. — Идите, подпишите.
Мать испугалась еще больше. За последние десять лет в ней укоренился страх перед всякой бумажкой, поэтому она ненавидела книги, которые ее сын зимой дюжинами носил из клуба. В одной рубашке вскочила она с кровати и, отыскав очки, поднесла бумагу к лампе.
— За-яв-ле-ние о всту-пле-ни-и в ко-о-пе-ра-тив, — по слогам прочитала она. Ее смуглое морщинистое лицо побледнело, насколько оно вообще могло побледнеть. Она подняла на сына испуганный взгляд: — Ты хочешь вступить?
— Надо вступить, — невозмутимо сказал Дани. — Все уже вступили. Мы не можем оставаться в стороне.
— А я что говорила? Господи, боже мой! — прошептала мать.
Она свято верила, что нет на свете такой катастрофы, которая не грозила бы их деревне. Уже две недели жила она в постоянной тревоге и из-за этого не могла спокойно работать. Уже две недели собиралась она устроить большую стирку, каждый день включала стиральную машину, но не доводила дела до конца: то ей мешали агитаторы, которые приставали к ней со своими разговорами, то заходила какая-нибудь соседка, подруга, сестра, золовка или невестка и они вместе кляли жизнь и стращали друг дружку. Иногда она никому не открывала дверь, но и тогда впадала в такое беспокойство, что выключала стиральную машину и бежала к соседке, подруге, сестре, золовке или невестке, чтобы разузнать обо всем, что может повлиять на их жизнь. Конечно, пагубно. И вот теперь беда стряслась. Лицо старухи выражало такое отчаяние, что Дани пожалел ее. Он погладил мать по костлявой, натруженной спине.
— Не бойтесь, мама. В кооперативе мы не умрем с голоду.
Мать посмотрела на ласково улыбающегося сына, и лицо ее вдруг стало непроницаемым.
— Конечно, тебе все нипочем, — враждебно сказала она. — Ты родился на готовенькое. Откуда тебе знать, сколько нам с твоим беднягой отцом пришлось спину гнуть, пока мы нажили эти двенадцать хольдов земли, дом, фруктовый сад и виноградник. Когда он женился на мне, восемнадцатилетней девчонке, мы поселились в саманном домике, который только благодаря нашим молитвам не развалился, а земли-то у нас было всего полтора хольда, да и то на болоте, среди камышей, где водился один хариус… Господи, сколько раз поднималась я среди ночи, часа в два, и с корзиной на голове, с корзиной, полной огурцов или смородины, тащилась на дьёрский базар, потому что двадцать крейцеров, которые надо было уплатить за билет на поезд, тоже не валялись на дороге…
Старуха села на кровать, до подбородка закуталась в одеяло и, зябко поежившись, продолжала горько жаловаться на свою судьбу. Заявление о вступлении в кооператив она оставила на столе.
Дани одолевала нестерпимая скука. Он прекрасно знал все, что говорила обычно мать, которая не упускала случая осудить теперешнюю молодежь и прежде всего отругать дорогого сынка за легкомыслие, распущенность, праздность, лень и расточительство. Дани рассеянно слушал ее, как слушают по радио, сводку об уровне воды в реке. Он зевал, уставясь на острые носы своих сапог, потом поднялся с места, ссутулив плечи и чувствуя страшную усталость.
— Ну, ладно, вы правы… Идите, подпишите.
— От своей земли я не откажусь, — упрямо твердила мать. — Пока жива, не откажусь. Старик Секереш, не тот, что теперь старик, а его отец, на старости лет отписал землю своим детям и сразу стал всем обузой. По очереди жил он у сыновей и дочерей, но никто больше двух недель не держал его в доме. Так он и сдох, как пес, у чужих людей.
«Ага, вот куда она гнет, — с досадой подумал Дани. — «Он умрет не в своем доме» — ничего более обидного не могут сказать о человеке старые крестьяне. Почему для них так важно умереть «в своем доме»? Или я и в самом деле не понимаю этого, потому что «родился на готовенькое»? Отчего я не цепляюсь за свою собственность? Но теперь не о том речь!»
— Но теперь не о том речь! — раздраженно воскликнул он.
— От своей земли я не откажусь, — повторила упрямо старуха. Она легла на кровать и накрылась одеялом. — Погаси свет, — прибавила она.
Они жили вдвоем уже три года, с тех пор как самый младший ее сын — он был инженером-строителем — вместе со своей невестой уехал за границу, на Запад. Остальные ее четверо сыновей давно разлетелись по свету: один жил в Мишкольце, другой в Дунауйвароше, а двое — в Будапеште. «Им не жалко было расставаться с землей, — мучительно думал Дани, ворочаясь без сна на кровати в соседней комнате. — А разве той молодежи, что толпами уходила из деревни, жалко было землю? Я остался дома, но мне так же, как им, не жалко земли. Наверно, потому что я принадлежу к их поколению, потому что я так же молод, как они».
Однажды, несколько лет назад, мать собралась переписать на него имущество. Он отказался, так как не хотел связывать свою жизнь с деревней. По той же причине он до сих пор не женился. Дани был единственный из братьев, кто остался дома, но он тоже считал свое пребывание там временным. С весны до осени он не замечал времени, ему некогда было вздохнуть. Все силы поглощала земля, виноградник, фруктовый сад.
Совсем молодым окончил он агрономические курсы и на практике применял все, чему научился. Первым привозил он продавать на дьёрский базар ранний перец и помидоры. Он вырастил такой сорт малины, что у него покупали рассаду государственные хозяйства. Его не удовлетворял урожай свеклы в двести центнеров с гектара. Все лето он лихорадочно работал, ставил опыты, строил планы.
Больших доходов Дани не извлекал, потому что занимался трудоемкими культурами и значительная часть средств уходила на поденщиков. Зато жизнь его не была бесцельной, пустой и однообразной. Но, как только он отгружал в вагон последнюю телегу сахарной свеклы, его, по словам матери, словно подменяли. Он начинал ненавидеть землю, землю, не требующую больше его забот. Целыми днями валялся он на диване и читал. Каждый год в сельскую библиотеку приходило сто — сто пятьдесят новых книг, но учитель, выполнявший также обязанности библиотекаря, всегда вздыхал с облегчением при наступлении весны, потому что к этому времени у него не оставалось ни одной новинки для Дани Мадараса.
Когда младшие братья еще жили дома и на поезде ездили в школу, каждую осень им покупали новые учебники. Дани до рождества сидел и читал эти учебники, он запоминал все, что должны были готовить к летним экзаменам его братья. И к июню он по памяти натаскивал их.
Когда Дани был моложе, он любил погулять на свадьбах и праздниках. Но в последние годы не только парни, но и девушки величали его уже «дядя Дани». Ему надоел и привкус похмелья во рту. Он стал молчаливым, раздражительным, злым. Не находил себе места, и все валилось у него из рук. «Неврастения», — сказал бы невропатолог, если бы он знал Дани Мадараса и причину его тоски. Мать не могла сварить ему по вкусу обед, и он часами пререкался с ней из-за оторвавшейся пуговицы. «Вот поджечь бы деревню» — такими словами выражал он обычное свое отчаяние. Порой он действительно верил, что это необходимо. И несколько раз пытался вырваться из дому. Его не останавливал страх матери перед одинокой старостью и соблазн получить наследство. Он объездил всю область: искал для себя работу в госхозах. И не успевал найти, как наступала весна и надо было обрабатывать свой виноградник, обрезать деревья, сажать картошку. И у Дани делалось легко на душе, он снова строил планы, и его никакой силой нельзя было выгнать из деревни. До следующей зимы он был занят по горло, ему некогда было вздохнуть.
В прежние годы, когда он объезжал госхозы, то не находил дела себе по душе, поскольку и сам не знал, какая работа его устроит, он знал лишь, какая работа его не устроит. Поэтому он предпочитал оставаться в деревне, которую ему так хотелось поджечь. Теперь нашлось для него наконец такое занятие, которое, как ему казалось, полностью отвечало его запросам и которое он рано или поздно все равно нашел бы для себя. Ведь такую именно работу искал он в госхозах! Но что будет, если мать из упрямства сорвет его планы?
Надо было не отказываться раньше, когда мать хотела передать ему имущество.
До рассвета он мучительно думал, пока ему не пришла в голову одна мысль.
Дани встал засветло, задал корм скотине: двум коровам, двум волам, которых откармливали на убой, четырем телятам и жеребятам разного возраста, а также двум прекрасным, породистым лошадям. Всех их вырастил он сам. За свиньями и домашней птицей, как издавна повелось, ухаживала его мать, ей и с ними хватало забот. Потом Дани пошел на кухню, где его уже ждал завтрак.
Мать согрела для него воду, подала ему мыло и держала наготове полотенце. Он не спеша, с наслаждением умывался, особенно долго тер руки и чистил щеткой ногти.
Дани всегда тщательно следил за своей внешностью; бреясь или причесываясь, внимательно разглядывал себя в зеркало, изучал свое лицо и в анфас и в профиль, форму головы, часто менял прическу, но, взглянув на руки, неизменно расстраивался. Пальцы у него были длинные, но ладонь мужицкая, широкая, шершавая, мозолистая — хоть гвозди ею забивай. Когда щегольски одетый Дани заходил в дьёрский ресторан «Красная звезда», никто не мог подумать, что он крестьянин, до тех пор, пока он не снимал перчаток. Тщетно мыл он руки горячей водой, тер жесткой нейлоновой щеткой, смягчал глицерином, даже в зимнее праздное время с них не сходили мозоли.
Как только Дани кончил умываться, мать вылила грязную воду, повесила на место полотенце и подала завтрак. Дани неторопливо расправлялся с обильным завтраком, который был для него главной дневной трапезой. За обедом он довольствовался небольшой тарелкой супа, каким-нибудь овощным блюдом, а ужинал далеко не всегда. Но на завтрак он ел обычно мясо, колбасу, студень, сало, шкварки. Закусывал все это разными соленьями и картошкой в мундире, которую чистила ему мать. Потом он выпивал кружку горячего процеженного кофе. «Не сладкий», — попробовав его, говорил Дани, и тогда мать клала еще одну ложку сахара в фарфоровую кружку, размешивала кофе, только что не пила вместо сына.
Дани ни разу не принес на кухню ведра воды, не достал для себя из шкафа чистой рубашки, никогда не клал на место полотенце, расческу, бритвенный прибор. Ему даже не приходило в голову, что он может это сделать. Впрочем, и мать не допускала такой мысли. Всю свою жизнь прислуживала она мужчинам. В девичестве — отцу, братьям, в замужестве — мужу, теперь — сыну. Единственному, кто остался с ней, со старухой.
Сейчас Дани припомнилась эта особенность матери. Почему же она не проявила покорности, когда он предложил ей вступить в кооператив?
После завтрака он запряг в сани двух лошадей и крикнул матери, чтобы она открыла ворота.
— Куда ты едешь? — полюбопытствовала старуха.
— Хочу выгулять лошадей, — ответил спокойно Дани.
И в самом деле, если несколько дней подряд их не запрягали, то во время кормежки они носились галопом по двору, и потом две-три курицы или утки ковыляли с перебитыми лапами. Теперь они тоже готовы были пуститься вскачь, и Дани едва удалось их усмирить. За воротами он отпустил слегка вожжи, и лошади рысцой побежали по деревне. Громкоговорители или, как их здесь называли, «жестяные балаболки» (в каждой деревне у них было свое название) на всех перекрестках выкрикивали имена крестьян, вступивших вчера вечером в кооператив: «Даниэль Мадарас, Кальман Лимпар, Дьёрдь Пеллек, Андриш Сентеш, Антал Каса»… всего около двадцати пяти имен.
Выехав из деревни, Дани повернул к виноградникам и встал в санях. Он любил такой скорый бег: лошади, цокая копытами, отбрасывают в стороны комья снега, и сильный ветер, завывая, хлещет по лицу. Лошади неслись вверх к давильне, хотя дороге пришлось сделать три петли, чтобы взобраться на вершину горы.
Дани прикрыл лошадей попоной и, зайдя в свой погребок, наполнил вином привезенную с собой бутыль. Не прошло и нескольких минут, как он пустился в обратный путь.
С дороги, которая зигзагами отлого сбегала вниз, было видно далеко вокруг. Деревня раскинулась перед Дани, напоминая раскрытую ладонь. Несколько узких кривых улочек протянулось между холмами, точно скрюченные пальцы руки. Дома жались один к другому и к подножию холмов. Только усадьба госпожи Регины бурым пятном выделялась на снежном поле в стороне от деревни. В ней размещался прежде сельскохозяйственный кооператив. Может быть, там и устроить новую кооперативную ферму? Но Дани отбросил эту мысль: усадьба далеко от железнодорожной станции и линии электропередачи, туда ведет плохая дорога. Он долго разглядывал дальний край деревни.
В трех километрах от последнего дома сверкала металлическим блеском скованная льдом река Раба. Вот где было все, что надо: лес, чистый воздух, вода. Это достаточно далеко, чтобы не мешать росту деревни, и достаточно близко, чтобы не тратить много времени на дорогу. Дани решил: новая ферма будет на берегу Рабы. И ему пришел на память один соседний кооператив, существовавший уже лет десять, куда он заезжал недавно. «Поглядите, товарищ, здесь раньше была пашня», — сказали ему. И Дани увидел четыре огромных скотных двора, мастерские, контору и клуб, силосные башни, зернохранилища, амбары, мельницу. Там было электричество и водопровод. Мощеная дорога, молодые деревца во дворе. И три раза в день с шоссе заворачивал в поселок автобус…
Глаза у Дани блестели, от пощечин ветра раскраснелось лицо.
И тут он опять вспомнил об упрямстве матери.
В деревне он подсадил в сани своего дядю. Громкоговоритель выкрикивал уже имена крестьян, принятых в кооператив сегодня утром.
— Нынче вступает вся деревня, — поглаживая свои жидкие отвисшие усы, сказал Кальман Лимпар.
Он был худой, сутулый, с длинными руками и ногами, как мать Дани и вообще все Лимпары. Грязная, засаленная одежда висела на нем мешком. В пятидесятые годы он любил повторять: «Я очень бедный кулак, товарищи…» И теперь у него было тридцать хольдов земли и прекрасно оснащенное хозяйство, хотя долгое время он числился в списке кулаков. «Ему хорошо вступать в кооператив, — ворчал народ, — у него запасов на четыре-пять лет. А нам что есть, если кооператив не выдаст хлеба?»
Но люди подписывали заявления, потому что не раз убеждались, что Лимпар не просчитается: он не вложит ни гроша в неверное дело. Хотя своим неряшливым внешним видом и всеми повадками этот человек не мог никому внушить почтения, хитрый, насмешливый взгляд и нарочитая манера сердито оттопыривать губы придавали ему значительность. В деревне его не считали кулаком в отличие от бывшего трактирщика, нотариуса и госпожи Регины, потому что Лимпар не кичился своими прибылями: жил он скромно, работал вместе с батраками и ел то же прогорклое сало, что и они, если его толстая, рыхлая жена поленилась или не смогла из-за болезни ребенка принести в поле обед.
Для матери Мадараса ее младший брат Кальман был непререкаемым авторитетом, хотя она никогда не могла простить ему, что он родился мальчиком; по не известно откуда взявшемуся обычаю крестьянские девушки получали от родителей лишь сундук с приданым, а вся земля доставалась сыну. Братьев и сестер Лимпаров было четверо: два парня и две девушки. Один брат стал священником, но причитавшуюся ему часть земли не поделили между сестрами, а отдали второму брату. И «наш Кальман» хорошо распорядился двойным наделом, больше чем втрое увеличил его. Вот чем объяснялся его авторитет, вот почему Дани надеялся, что дяде удастся образумить мать.
После длинного обстоятельного разговора, который вертелся главным образом вокруг погоды и здоровья детей, Лимпар приступил к делу:
— Видишь ли, Катика, как мы уже убедились, что бы ни забрала в голову коммунистическая власть, она всего добьется. Объявили, что разделят землю, и что же, разве не разделили? Объявили, что отберут заводы, и отобрали. Теперь объявили о коллективизации сельского хозяйства, и будь спокойна: проведут коллективизацию. К чему бросаться под поезд, его не остановишь, он все равно пройдет по тебе. В таком случае что остается делать умному человеку? Продать свой дом, землю, все добро и ошиваться в городе? Но кто же купит, кто купит нынче землю и деревенскую хату? И потом мы не привыкли жить среди камней. Своего сына, не беспокойся, я отправлю в город, а сам умру только здесь. Но есть, похоже, и другой выход. Если беспременно нужно создавать кооперативы, мы их создадим. Но мы не допустим, чтобы ими заправляли опять коммунисты — бедные, нищие крестьяне, чтобы только они пользовались благами новой жизни. Мы были просто ослами, когда в сорок пятом от всего отстранились или сделали ставку на никудышную партию — это уж кто как. Вот если б мы умели предвидеть!.. — Он безнадежно махнул рукой. — Ну, теперь-то мы научились разбираться в политике и знаем, что у них, у коммунистов, тоже можно кое-чему научиться. Семь бед — один ответ, теперь мы возьмем власть в свои руки. Я не могу войти в правление кооператива, ведь, хотя и ликвидировали список кулаков, человек, который в нем значился, остается запятнанным. Мне лучше держаться в тени. Но не беда. Мы выберем председателем твоего сына, а господин председатель про нас не забудет. Председатель кооператива — главная сила в деревне. Он решает, кто будет кладовщиком, мельником, заведующим фермой, садовником, продавцом в лавке. Кто будет трактирщиком, завхозом в кооперативе, закупщиком скота, заведующим сахарным заводом, старшим бухгалтером, счетоводом и еще черт знает кем. Конечно, остальные тоже станут совать всюду свой нос, но за председателем всегда остается последнее слово… У нас здесь по соседству было раньше несколько кооперативов, и мы убедились, что там не всем приходится ишачить. Где много добра, нужны люди, чтобы хранить его. — Глаза Лимпара сверкнули холодным насмешливым блеском. — Лучше уж я буду смотреть за добром, чем Ференц Мок, не правда ли? — Он похлопал себя по карману: — Здесь будут ключи!
Дани, почувствовав некоторую неловкость, беспокойно заерзал на месте, точно ему под рубашку попала какая-то труха. Он, конечно, заранее столковался обо всем с дядей, но… Но неужели тому не стыдно настолько разоблачать себя перед сестрой? Дани возмутили циничные слова Лимпара. Вступая с ним в сговор, он все обдумал, но представлял себе дело несколько иначе.
Он сидел на краю скамьи, Лимпар — посередине кухни на стуле, отодвинутом от стены, мать стояла у печки; втроем они составляли своеобразный треугольник. И эта картина вдруг воскресила в памяти Дани одно старое воспоминание. Тогда они располагались таким же треугольником, но возле печки стоял он, на краю скамьи, облокотись о стол, сидел его отец, а на стуле посередине кухни — другой его дядя, Денеш, которого по настоянию родителей он и братья называли просто «дядя».
Дани было тогда двенадцать лет, и он только что окончил начальную школу. Ему хотелось учиться дальше, но отец не разрешил. «Ты у меня самый старший, и я жду не дождусь, когда ты вырастешь и начнешь мне пособлять». В то время Дани целыми днями строил планы, как бы сбежать из дому. Потом ему пришла в голову другая, лучшая мысль.
Ранним летним утром он вывез из сарая велосипед и поехал к своему дяде Денешу, который был священником довольно большого прихода и жил в сорока километрах от них в маленькой деревушке. Он пожаловался дяде, что родители не позволяют ему продолжать учебу: «Поговорите с ними, дядя, вас-то они послушают». Дорогой дядюшка пообещал это сделать и через несколько недель наведался к ним в деревню. Он сидел здесь посреди кухни — ведь он не гнушался деревенской жизнью, и даже мухи ему не мешали — и разъяснял родителям Дани, какое благородное, высокое призвание быть духовным пастырем и какая прекрасная голова у мальчика, из которого может выйти со временем даже епископ. Ему удалось почти убедить Мадараса и в особенности сестру, как вдруг Дани, стоявший у печки, воскликнул: «Но я не хочу быть священником!»
Сейчас, пока Дани слушал Лимпара, в нем тоже кипело негодование, но он не находил слов, которые мог бы с чистой душой бросить в лицо дяде. Но внезапно старые воспоминания навели его на одну спасительную мысль. В двенадцать лет он не понимал еще, что можно прийти к цели обходным путем, что можно сбросить сутану семинариста, когда уже держишь в руках аттестат зрелости!.. Теперь же он понимал это. Дядя Кальман в своих рассуждениях исказил его мысли, потому что для Дани обходный маневр был лишь средством, а для Лимпара — целью. Не беда, получить бы только ему «аттестат зрелости»…
Он разлил по стаканам остатки вина и с пустой бутылкой пошел в кладовку. Поэтому он отсутствовал, когда его мать при жизни добровольно «отказалась от своей земли».
Она последней вступила в кооператив.
Днем агитаторы по двое прошли по деревне и собрали у крестьян заявления. Других забот у них уже не было. Они отдали все документы председателю сельсовета и потом, сев в машину, поехали в следующую деревню. «Ключ к району» был наконец у них в руках.
В машине Потьёнди вспомнил, что забыл навести справки о самонадеянном молодом крестьянине, который привел за собой в кооператив всю деревню. Он представил себе, как субботним вечером в отдельном кабинете ресторана «Гергац» расскажет об этом своим приятелям, заводским рабочим, закоренелым горожанам, которые только по газетам знают о грандиозных событиях, происходящих в деревне.
«Подумайте только, целые две недели торчали мы в одной деревне. Ели, пили вместе с крестьянами — два человека у меня вышли из строя, перебрав вина, занемогли животами, — но никто не подписал бумаги о вступлении в кооператив. «Нам и так неплохо, — упрямо твердили они. — Мы не жалуемся на порядки, и зачем нам лезть на рожон? Вы говорите, в кооперативе будет лучше? А мне, может статься, — вы уж простите, товарищ агитатор, — лучшего и не надо…» Словом, не помогали никакие доводы, точно мы стреляли холостыми патронами. Я уже позвонил по телефону в областной центр своему начальству, попросил, чтобы солдаты оцепили деревню… Если крестьяне увидят, что другого выхода нет, то подпишут заявления. Но вы же знаете нашего старика: он строго придерживается указаний сверху. Я сидел, чертыхаясь, в конторе и изобретал какое-нибудь действенное средство, как вдруг туда явился какой-то молодой крестьянин. Он назвал свое имя… Как же его зовут? — Потьёнди задумался: Месарош? Мадараш? Веребеш? С начала декабря, целых три месяца, Потьёнди руководил в двух районах организацией кооперативов. Он встречался с таким множеством новых людей, что немыслимо было запомнить их лица и имена. Но всякие забавные истории крепко запали ему в память. Теперь-то он найдет что рассказать товарищам… — Словом, заявился какой-то молодой крестьянин. Назвал свое имя… Как же его зовут? Мадараш? Месарош? Веребеш?.. Районным работникам следовало бы обратить на него внимание. Да как же его фамилия?»
И он до тех пор ломал себе над этим голову, пока сладко не заснул в машине.
Между тем мать Мадараса с тревогой спрашивала сына:
— А если тебя не выберут председателем?
— Выберут. Если в деревне два десятка человек обещают так сделать, значит, сделают. Остальные, как стадо, пойдут за вожаками.
И старуха наконец успокоилась. На другой день она закончила большую стирку, с которой не могла справиться две недели.
В деревне разрядилась напряженная атмосфера. Люди вступали в кооператив и не понимали, почему раньше они этого так боялись.
Когда на собрании зачитали имя кандидата в председатели и в мрачном зале клуба поднялось двести пятьдесят рук — нашлись и такие, кто тянул вверх обе руки, — секретарь райкома партии Драхош, наклонившись к местному жителю, сидевшему возле председателя собрания, спросил:
— Кто такой Мадарас?
Тощий, изможденный из-за болезни желудка мужчина лет пятидесяти — Ференц Мок, — пожав плечами, неохотно ответил:
— Середняк. Ни разу не видал его ни на одном собрании. Впрочем, его считают хорошим хозяином.
Затерявшийся в толпе Дани, стараясь не привлекать к себе внимания, украдкой посматривал по сторонам. Он проверял, все ли подняли руку.
— Кто против? — закричал председатель собрания, человек, не знакомый Дани, по-видимому представитель района, потому что он выступал от имени райсовета.
Нервы Дани были натянуты до предела, его прошиб холодный пот, и на скулах у него выступили красные пятна. Время тянулось бесконечно медленно. Он напрягал все силы, чтобы его слушались руки и ноги и не дрожали губы.
Никто не проголосовал против. Его избрали единогласно.
Дани вздохнул с облегчением. Хотя он выставил свою кандидатуру, прибегнув к помощи вербовщиков голосов, как депутат парламента, представляющий какую-нибудь коалицию, он все-таки почувствовал бы себя униженным, если бы нашелся человек, выступивший против него. Все произошло так, как он предполагал: у большинства людей не было определенного мнения, и поэтому они легко согласились с прочими. Не все хотели, чтобы он стал председателем, но никто не возражал против этого, не выдвигал вместо него другого кандидата, лучшего и более подходящего. Поэтому у Дани от радости сперло дыхание. И он подумал — позволил себе поддаться самообману, — что без дяди Кальмана и его приятелей он все равно прошел бы в председатели.
Собрание продолжалось, и никто не нарушил порядка, чтобы торжественно приветствовать новоиспеченного председателя; ему лишь исподтишка подмигивали и бросали на него заговорщические взгляды. Дюри Пеллек, его лучший друг, ткнул его в бок, но тут же от него отодвинулся: «Ну, дружище, теперь тебе сам черт не брат». Дани улыбнулся курносому, большеротому, смуглому Дюри, а про себя решил: «Никакого ответственного дела я ему не доверю». Из парней двадцать шестого года рождения только они двое остались в деревне холостыми, вместе ходили на танцы и гулянки. Он любил своего друга, но у того ветер гулял в голове, и в серьезных делах на него нельзя было положиться. Наверно, Дюри обидится, сочтет его неблагодарным, но дружба дружбой, а служба службой.
За дальнейшим ходом выборов Дани едва следил. Он слышал имена кандидатов, машинально поднимал вместе с другими руку, но из головы его тут же испарялись прозвучавшие в зале имена. Лишь одно он отметил, что Ференца Мока пока еще не назвали.
Его и вообще не назвали.
Ференц Мок был одним из тех общественных деятелей, о которых Дани так нелестно отозвался в разговоре с бригадиром агитаторов: он с сорок пятого занимал видное место и всегда держал нос по ветру. Дани не знал близко Ференца Мока и ему подобных, и поэтому его отзыв был несколько обобщенным. Приблизительно такой же отзыв дал о нем Ференц Мок. Но Ференц Мок в течение последних тринадцати лет проводил довольно твердую линию. С пятидесятого по пятьдесят третий год он был председателем сельсовета и как председатель сельсовета — «лучшим заготовителем в районе». В пятьдесят третьем году за превышение власти при заготовках — за которые он получил так много дипломов — его сместили. Потом на двухстах хольдах резервной государственной земли в усадьбе, отобранной у госпожи Регины, он организовал кооператив. В нем работали семнадцать человек, и они добились прекрасных результатов. В пятьдесят шестом году крестьяне, бывшие арендаторы этих земель, разгромили кооператив. С тех пор Ференц Мок был бессменным секретарем сельской парторганизации.
При каждом новом имени кандидата в члены правления кооператива худое, изможденное лицо Ференца Мока все больше бледнело. До конца собрания не терял он надежды. Но последним прозвучало имя Антала Касы, и Ференцу Моку больше не на что было надеяться.
Его никуда не выбрали. Это было для него страшным разочарованием и позором.
Неужели никто из коммунистов или членов прежнего кооператива не вспомнил, что здесь сидит он, Ференц Мок, человек с большим производственным опытом?
После собрания, когда вновь избранное правление с трудом разместилось в одной из комнат сельсовета, которую тут же торжественно нарекли конторой сельскохозяйственного кооператива «Новая жизнь», Ференц Мок со смущенной улыбкой обратился к секретарю райкома партии:
— Товарищ Драхош, я ничего не имею против демократических выборов, но такой демократизм — все-таки крайность.
Искреннее удивление отобразилось на гладком, упитанном лице Драхоша, который производил бы впечатление сытого обывателя, если бы не его припухшие от усталости нижние веки и белки глаз, покрытые густой сетью красных прожилок.
— Почему?
Ференц Мок кисло улыбнулся:
— А вы знаете членов правления?
— Пока еще нет. Но вы их выбирали и, стало быть, знаете. Достаточно хорошо знаете. Деревня — лучший кадровик.
— Среди них только один коммунист.
— Со временем будет больше, — убежденно ответил Драхош.
— Среди них нет ни одного человека с опытом работы в большом хозяйстве.
Драхош взглянул на глубоко расстроенного Ференца Мока и вдруг прищелкнул пальцами.
— Ах да, ведь у вас здесь был раньше кооператив.
— Был. И неплохой. Я говорю это не в похвалу себе. Но чего может добиться самый хороший председатель, если члены кооператива не желают работать? Хотя не нам судить о прежних заслугах, — заключил Ференц Мок, махнув безнадежно рукой.
— Почему, товарищ Мок, вы проявляете такое нетерпение? Во-первых, вы как секретарь сельской парторганизации будете принимать участие в заседаниях правления. Во-вторых, должность председателя кооператива — не теплое местечко для пенсионера. Отнюдь нет. Это сито. Кто не подходит, отсеивается. Потом его сменяют другие.
— Но пока он отсеется, сколько бед натворит! А этого можно избежать при более тщательном подборе кадров… Ведь и коммунистов с девятнадцатого года отстраняли в сорок пятом году.
Драхош сразу вспомнил историю здешнего маленького кооператива. Действительно, он был неплохим. Если бы в пятьдесят шестом году его не разогнали, сейчас он славился бы на всю страну. Но в том была заслуга не Ференца Мока, а его дочери. Она была тогда восемнадцатилетняя девчонка: маленькая блондинка, с такой тонкой кожей, что, казалось, сквозь нее просвечивают все жилки, но голубые глаза девушки сверкали решимостью, а очертания рта выражали твердую волю — очертания рта никогда не обманывают, — и поэтому с трудом верилось, что ей всего восемнадцать лет и она недавно окончила техникум. Он вспомнил, что благодаря хорошей характеристике ее хотели направить на опытную станцию, но девушка — как же ее все называли, подождите, Мок Анна, Моканна, Мока, да ее называли ласково Мокой — отказалась от многообещающего предложения. «Я поеду домой в деревню, — сказала она. — У отца плохой кооператив, попробую наладить там дело. Буду учиться заочно в университете». — «В таком случае мы зачислим вас также на должность районного агронома, иначе мы не сможем платить вам зарплату». — «Я не согласна, — решительно возразила Мока. — Не могу же я одновременно скакать верхом на двух, точнее говоря, на трех конях. Кроме того, в кооперативе мне будут идти трудодни…» Куда же девалась эта девушка, когда ей перестали идти трудодни, потому что уже не было кооператива?
— Товарищ Мок, где теперь ваша дочка?
— Работает в одном альфёльдском госхозе. А что? — спросил с удивлением Ференц Мок.
Драхош достал свою записную книжку.
— Скажите мне ее адрес.
Через некоторое время, когда Драхош, Дани и Ференц Мок шли по улице, Драхош, прервав молчание, сказал:
— Мы вызовем домой всех агрономов, которые работают в других районах или в других областях. Они нужны в сельскохозяйственных кооперативах. Ваша дочка, товарищ Мок, вышла замуж? Есть у нее дети? А квартирой она обеспечена? Как вы думаете, приедет она домой, если мы ей напишем?
— Агроном нам позарез нужен. — У Дани загорелись глаза. — Мы все, конечно, не лыком шиты, но специалистов всегда не хватает. Пришлите нам, товарищ Драхош, побольше специалистов, старых и опытных. Не с университетской скамьи, а из хорошего госхоза. Мы не испугаемся, если вы к нам направите какого-нибудь бывшего начальника, лишь бы разбирался в деле. Можете вы раздобыть такого человека?
Драхошу понравился молодой председатель. Он ответил с улыбкой:
— Уже есть такой человек. Как раз такой, какой вам нужен. — Он похлопал себя по нагрудному карману, где лежала записная книжка. — Здесь его адрес.
Жизнь Дани Мадараса совершенно изменилась. Он забыл о приятном пробуждении по утрам, долгом умывании, обильном завтраке. На заре в четыре часа уже начинали барабанить к нему в окно бригадиры и люди, пришедшие по разным делам. За несколько недель вся деревня узнала, что председатель спит в задней комнате. У него не хватало теперь времени на уход за скотом — коровами, волами и молодняком. Лошадей же его по-прежнему запрягали каждый день: на них возил навоз молодой возчик Имре Ковач. Он не помогал матери Мадараса, не чистил конюшню, не выгребал оттуда навоз, не ухаживал как должно за лошадьми; этого безответственного парня интересовало только одно: сколько он заработает трудодней. А Дани не мог выкроить время, чтобы помочь матери.
Около шести часов утра садился он на велосипед и отправлялся в контору кооператива, но лишь часов в девять-десять попадал туда, проделав полуторакилометровый путь. На каждом углу его буквально стаскивали с велосипеда. Он не представлял себе раньше, да и трудно было представить, что при переходе к новой жизни возникнет столько сложных вопросов. Их мог решить только председатель, и никто другой. Но как ни старайся, нельзя было угодить сразу двумстам пятидесяти членам кооператива.
Напрасно мать ждала его завтракать и обедать. Несколько раз она таскалась с судками в контору, но заставала там только старшего бухгалтера тетю Жофи, приезжего молодого человека, назначенного счетоводом, и шуструю девчонку, дочку господина Кейзингера, которая стучала на пишущей машинке. Дани где-нибудь в поле, говорили ей, или в банке, или на МТС, или в райсовете, или в одном из ста других мест. По вечерам мать до десяти, одиннадцати часов ждала с горячим ужином сына, но потом ее смаривал сон.
— Что же все-таки ты ешь целый день? — на следующее утро спрашивала она Дани.
Как бы рано Дани ни подняли с постели, он не мог опередить мать. Ежедневно чистила она ему сапоги, грела воду для умывания, доставала из шкафа чистую рубашку. Но было еще так рано, что завтрак не лез Дани в горло, и мать тщетно потчевала его.
— Что же все-таки ты ешь целый день?
— Да что попало, — отвечал Дани, пожимая плечами. — У меня и времени на это нет.
— Почему ты не приезжаешь домой обедать? — ворчала мать. — Что у тебя за должность, если даже не отпускают домой пообедать?
— Некому отпускать меня, мама, — смеялся Дани. — И некому мне приказывать. В том-то и беда.
— Да ты и не спишь совсем, — продолжала мать.
Каждый вечер ставила она возле его кровати пустую пепельницу и на другое утро находила ее полной окурков. Он поздно ложился, чуть свет вставал да еще курил по ночам.
— Что же с тобой будет? — причитала она.
Дани сбросил сразу килограммов десять лишнего веса, как поле, под конец зимы освобождающееся от снега. Но он не ощущал никогда ни голода, ни усталости. Он жил в таком напряжении, с такой внутренней концентрацией сил, которые знал прежде только по быстро пробегающим мгновениям любви.
Для преобразования двухсот пятидесяти мелких крестьянских хозяйств в одно крупное хозяйство надо было проделать огромную организационную работу. При этом Дани не мог использовать полностью свое положение и власть, как, например, командир роты или директор завода. У него была возможность не приказывать, а только просить; не налагать взыскания, а только взывать к совести тех, кто допустил ошибку. Но, по правде говоря, ему хватало этих вспомогательных средств. Он, сумевший великолепно наладить свое маленькое хозяйство, чувствовал, что организовать кооператив на площади в триста раз большей, чем у него, ему намного легче, — так человеку гораздо удобней двигаться в одежде, сшитой по росту. Дани еще недоставало опыта, но, как ни странно, люди и дела повиновались его словам и рукам.
Организационная работа стала повседневной жизнью Дани, но его действиям придавало особую эмоциональную окраску обладание властью или, вернее, сознание этого. Он почувствовал собственную власть впервые, когда сразу после выборов к нему явился председатель сельсовета, присланный в деревню с какого-то пригородного завода после смещения Ференца Мока.
— Будь добр, товарищ Мадарас, подпиши. — И он разложил на столе перед Дани несколько листов бумаги.
Дани внимательно прочел на одном из них текст, отпечатанный на машинке: «Удостоверяем, что сельскохозяйственный кооператив «Новая жизнь» отпускает с работы следующих товарищей…» И дальше шли имена семнадцати-восемнадцатилетних парней, среди которых значился младший сын Кальмана Лимпара. Дани знал и других, если не по именам, то в лицо. Это были сын Келемена, сын Маришки Варги…
— А зачем мне подписывать? — спросил он, взглянув на председателя сельсовета.
— Потому что иначе их не примут на завод.
— Отчего же не подпишете вы сами?
Председатель сельсовета расплылся в улыбке:
— Почему ты со мной на «вы»? Вот тебе раз. Правда, я старше… Подписать не могу. Подписать должен председатель кооператива.
— Я?
— Ты.
— А почему кооператив не нуждается в них? — спросил Дани, еще раз просмотрев документ.
Но сейчас ему важней было разобраться совсем в другом: неужели одним росчерком пера он может решить судьбу людей, отпустить их в город или оставить крестьянствовать в деревне? Дани отодвинул от себя бумагу.
— Не подпишу, — коротко сказал он и занялся другими делами.
Вечером к нему пришли все три парня: «Дядя Дани так да дядя Дани этак». И Дани подписал бумагу: пусть не говорят, что он желает им зла. К тому же среди них был сын дяди Кальмана. Тот до смешного походил на отца, одежду на него точно вилами набросали. Он не смог окончить даже восьми классов, и к нему полностью относилась поговорка: «Дурака учить — что мертвого лечить».
«Он сроду не пошел бы на производство, если бы в деревне не создали кооператива. Темнота. Ничего не смыслит, ему бы только с волами иметь дело», — подумал Дани.
Но он был в долгу у своего дяди. И пришлось отпустить в город его сына и пристроить самого Лимпара кладовщиком на складе. У крестьян отобрали десяток самых больших сараев и устроили в них склады, потому что негде было хранить даже мешки с цементом. Правление кооператива состояло главным образом из середняков. Против назначения Лимпара кладовщиком возражали только Ференц Мок — он внес прежде Лимпара в список кулаков — и Иштван Прохазка, заместитель председателя. Прохазка, светловолосый, ясноглазый, горячий по натуре, в молодости батрачил у кулаков и некоторое время работал у Лимпара. Больше года он не выдержал: ему пришлось не по вкусу прогорклое сало. А жена Лимпара, обремененная тремя детьми, никогда не могла выбрать время, чтобы отнести обед своим батракам в поле.
— Знаю я эту породу. Он разбогател нечестным путем. А теперь пустили козла в огород, — сказал Прохазка.
— Да нет же. У него всего полно, зачем ему красть? — настаивал на своем Дани. — Знаете вы анекдот о воре-управляющем? Говорят, дело было здесь, по соседству, в имении графа Палфи. Граф обнаружил, что его управляющий не чист на руку, и приказал привязать его нагишом на ночь к дереву на краю болота. Утром граф пришел туда поглядеть и видит, что голого управляющего всего облепили комары. Сжалился он над беднягой и стал отгонять от него комаров. А управляющий взмолился: «Не прогоняйте их, ваше сиятельство, эти-то уже напились крови вдосталь».
Но Прохазку не так легко было переубедить.
— Такие, как Лимпар, никогда не напьются крови вдосталь! Батрак у него не выдерживал больше года.
Дани с тоской в голосе сказал:
— И я бы не мирился с той жизнью, которую мне приходилось вести, будь у меня какой-нибудь выбор. Но у меня не было выбора. Я не мог каждый год менять хозяина. — Он видел, что этот довод подействовал на Прохазку, и поэтому добавил: — А главное, кто бы ни стал кладовщиком, наш долг — не дать ему воровать. Мы по весу будем выдавать все на склад и по весу принимать. Сразу обнаружится, если не хватит хоть одного килограмма.
Последний аргумент убедил всех. Прохазка поворчал еще немного, что мука или зерно иногда усыхают, однако большинство членов правления проголосовали за назначение Лимпара кладовщиком.
Проспорив целый вечер, они попрощались у ворот конторы. Дани сказал напоследок Прохазке:
— Мне хотелось бы потолковать с тобой кое о чем.
— А на заседании ты не мог? — спросил тот ледяным тоном.
— Это не касается остальных.
Потоптавшись нерешительно на месте, Прохазка зашагал рядом с Дани. Они молчали. Был уже поздний вечер, но с лесопилки доносился визг пил. Отойдя от уличного фонаря, Дани остановился.
— Макаи до сих пор трудится, — значительно проговорил он.
— У него по горло работы. Ведь лесопилка Макаи одна на всю округу.
— И зарабатывает он недурно. Недавно купил легковую машину.
— Видел я ее, — презрительно пробурчал Прохазка, который как раньше, так и теперь ненавидел богачей.
— Он платит в год восемьдесят тысяч форинтов налога.
— Сколько же тогда он кладет в карман! — присвистнул Прохазка.
— Можешь себе представить! — И Дани как бы между прочим прибавил: — Эти деньги пригодились бы кооперативу.
Несмотря на темноту, он почувствовал, что его заместитель заволновался.
— Разве Макаи не вступил в кооператив? — спросил Прохазка.
— Нет. А все кузнецы, тележники, бондари, слесари, каменщики, плотники, электромонтеры вступили. Даже один сапожник, старик Вад, но я вернул ему заявление. Макаи же агитаторы забыли или пропустили.
Они пытливо смотрели друг на друга при скудном свете уличного фонаря, стоявшего в отдалении. Дани достал пачку сигарет и протянул Прохазке. Неторопливо дал ему прикурить. Он был поглощен своими мыслями.
— А почему его пропустили? — не унимался Прохазка.
— Наверно, потому, что у нас плохо поставлена организационная работа.
— Надо его сагитировать, — отрезал Прохазка и тут же запнулся: — Но как?
— А как тебя сагитировали?
— Черт его знает. Я и сам понял, что пришло время.
— Ты думаешь, ему нельзя разъяснить?
— Попытка не пытка.
Не теряя времени, они пошли к лесопилке, откуда доносились голоса. В воротах Дани остановился.
— Есть у тебя какой-нибудь крепкий довод?
Прохазка поплевал на ладонь.
— Есть… Но сначала попробуем, авось до него дойдут слова.
В ту зиму в деревнях царило такое настроение, что даже Макаи на третий день подписал заявление.
— Оборудование мы оценим, — сказал ему напоследок Дани. — И заплатим за него точно так же, как за скот, перешедший в кооператив.
Макаи, широкоплечий мужик с черными усами, расставив ноги, стоял на персидском ковре. Он молчал, опустив голову. Но когда наконец поднял глаза, в них горела ненависть.
На улице Прохазка громко рассмеялся. Он вспомнил о квартире Макаи с водопроводом, пианино, персидским ковром, холодильником и, похлопав себя по ляжке, злорадно воскликнул:
— Очень нужен такому кооператив!
— А почему нет? Разве тебе не нужен? — спросил Дани с улыбкой. Прохазка перестал смеяться. — И мне нужен, а ему еще больше.
На прощание Прохазка крепко пожал руку Дани.
«Одного человека потерял, зато другого приобрел», — подумал Дани, обрадованный такой заменой.
Все ему доставляло радость: ход жизни, холодное мерцание звезд, лай собак. Все, кроме погоды. Дани казалось, стоит ему махнуть рукой, и растают остатки снега на полях, а на деревьях набухнут почки.
Перед тем как лечь спать, он посмотрел на небо.
— Пора уже наступить весне, — нетерпеливо вздохнул он.
И на следующее утро, точно по его заказу, привольный южный ветер пронесся по краю и потоки грязной снеговой воды устремились к рвам и низинам.
В тот день Дани подписал документ на ссуду, выделенную кооперативу для постройки скотного двора на сотню стойл. Ссуда составляла миллион пятьсот тысяч форинтов. «А куда пошла бумага о парнях, сбежавших на завод?» — задал он себе вопрос, и перо задрожало у него в руке. Он выкурил сигарету, подождал немного, пока утихло сердцебиение, и потом спросил старшего бухгалтера:
— Тетя Жофи, на сколько лет могут упрятать за решетку человека, если он растратил, прокутил полтора миллиона форинтов?
Пожилая женщина, подсчитывавшая что-то, рассеянно ответила:
— На восемь — десять лет.
Дани стало страшно. Сгорбившись, вышел он из конторы, словно ему на плечи взвалили огромный мешок. Кто разделит с ним эту ношу?
От одного кулака, кривошеего Жибрика, кооператив получил бричку. Она была очень легкая на ходу, с высоким верхом, только желтая краска у нее кое-где облупилась. Дани с удовольствием покрасил бы ее, но не нашел подходящей статьи расхода. Мальчишкой он мечтал о таком экипаже, который называли обычно двуколкой или бричкой, но он предпочитал называть его кабриолетом: ему нравилось больше это слово. Дани с завистью смотрел, как богачи во время ярмарок и свадеб разъезжали в бричках по деревне.
Позднее, после смерти отца, став самостоятельным хозяином, он вполне мог заказать себе такой экипаж, но к тому времени жизнь сильно изменилась, и у Дани возникли другие желания. Он обзавелся крупорушкой, насосом для колодца, купил для матери стиральную машину, залил цементом пол в кухне, коридоре и подъезд к дому от самых ворот.
А теперь он так радовался бричке, словно сбылась наконец мечта его детства, хотя и поздно сбылась, но зато не пришлось тратиться. Кое-кто в деревне говорил с насмешливой улыбкой: «Наш председатель строит из себя барина». На этой бричке в весеннюю распутицу Дани объезжал кооперативные угодья с бригадирами, землемерами и районными работниками; он ездил вниз, вверх по холмам, до оси увязая в грязи на проселочных дорогах, где в такую пору безнадежно застревали велосипед, машина и даже трактор. На этой бричке прикатил он на станцию встречать агронома.
Дани стоял на утрамбованной шлаком платформе и ждал агронома, которого представлял себе пожилым сухопарым, высоким мужчиной, в желтых сапогах и непременно в кожаном пальто. В детстве он видел такого в одном имении. Последнее время в госхозах он встречался с другими агрономами, но ни один из них не произвел на него столь глубокого впечатления и не затмил образа, вынесенного из детства.
Вечерний поезд привез обычных пассажиров: школьников, рабочих, нескольких крестьянок, торговавших на базаре. Тщетно высматривал Дани в толпе сухопарого мужчину в кожаном пальто с лицом, загрубевшим на солнце и на ветру. Уныло поплелся он к бричке, дожидавшейся его у шлагбаума. На заднем сиденье он увидел молодую белокурую девушку, оживленно беседовавшую с дядей Ежи, которого из-за хромоты произвели в главные кучера. Между двумя сиденьями высилась гора чемоданов. Подойдя поближе, Дани узнал девушку: это была Мока, дочка Ференца Мока.
За последние три года, с тех пор как они не встречались, она мало изменилась. У нее осталось то же суровое выражение лица и холодный блеск серых глаз (Дани уже видел однажды, как они сверкали ненавистью, и подумал тогда: в душе этой девушки бушуют сильные чувства), тонкая матовая кожа, сквозь которую просвечивали все жилки, и маленький рот, быстро припухавший и красневший от прилива крови, когда Мока в досаде кусала губы. В то время, в декабре пятьдесят шестого года, у Дани мелькнула мысль: наверно, так же припухают и наливаются кровью ее губы, когда их целуют. Три года он не видел Моку в деревне, и у него не было случая убедиться в этом.
— Здравствуйте, Мока, — с улыбкой обратился он к ней, забыв на минуту о своем разочаровании.
Он протянул руку, и девушка, слабо пожав ее, холодно бросила:
— Добрый день.
Дани, совсем помрачнев, сел не на заднее сиденье рядом с Мокой, а на козлы.
— Поехали, — сказал он дяде Ежи.
Лошади тронулись.
Однако он чувствовал себя хозяином и, обернувшись, просил девушку:
— В гости приехали?
— Нет. Насовсем. Я буду здесь работать.
— Где? В сельсовете?
— Нет. В сельскохозяйственном кооперативе.
— У нас? — удивился Дани.
Теперь пришла очередь удивиться Моке:
— Да… А разве вы не меня ждали?
— Честно говоря… нет. Мы ждали агронома.
— А я и есть агроном.
Дани почувствовал себя подло обманутым. Где опытный агроном, седовласый сухопарый мужчина в желтых сапогах? Бригадиры, бухгалтеры — никто, абсолютно никто не решался шага ступить без ведома и согласия Дани. Прохазка, его заместитель, проговорился однажды: «Члены кооператива в случае чего рискуют остаться с пустым брюхом, а мы рискуем своей головой». Но остальные члены правления не рисковали головой: ни один из них не брал на себя даже части ответственности. Дани надеялся, что агроном, солидный и опытный пожилой мужчина, разделит с ним тяжесть ответственности. А вместо такого мужчины ему прислали женщину, весившую не больше пятидесяти килограммов. Какое там женщину! Девчонку, в туфельках на шпильках и в модном пальто реглан. И это называется агроном! Ну и дела!
— Я страшно рад, — сказал он Моке и, не вставая с места, неуклюже поклонился. По его лицу промелькнула насмешливая улыбка.
Кровь прилила к щекам девушки.
— От чьего имени вы выражаете радость? — сердито спросила она.
— Разумеется, от имени членов кооператива «Новая жизнь».
— По какому праву? — возмутилась Мока. — Только потому, что вас послали на станцию встречать меня? Кто вы такой?
— Я председатель кооператива, — злорадно проговорил Дани, но в голосе его невольно прозвучала гордость.
Мока замолчала, прикусив губы. Ее суровое, замкнутое лицо стало непроницаемым. Она не проронила ни слова до самого дома и только у ворог, спрыгивая с брички, сказала:
— Товарищ председатель, завтра утром в восемь часов мы встретимся с вами в конторе. Вас устраивает такое время?
— Постараюсь не опоздать, — ответил Дани и, взглянув вслед девушке, отметил, что у нее стройные ножки.
Ложась спать, он задумался о том, на что может быть способна эта девчонка с чувственным ртом, стройными ножками и затаенными страстями. В крайнем случае он выпишет сюда еще одного агронома, пожилого и опытного, какого он давно ждет. Но даже если она мало на что способна, он не отправит ее обратно. Потому что кое на что она все же способна. На что способна любая женщина.
Три дня ушло на то, чтобы объехать на роскошной бричке кооперативные земли. Хотя агрономша не была пожилой и сухопарой, она облачилась в резиновые сапоги и брезентовую куртку, а белокурые волосы покрыла теплым платком. В таком наряде она, пожалуй, еще больше понравилась Дани. Он был предупредителен с ней, но в меру, чтобы не дать повода для каких-нибудь кривотолков. Он угощал Моку сигаретами, подносил ей зажигалку, прикрывал ноги грубошерстным одеялом и при каждом повороте предлагал пересесть на подветренную сторону, но девушка не соглашалась.
— Вы думаете, я первый раз еду по полю в апреле? — насмешливо спросила она, целиком поглощенная деловыми заботами.
На пашнях пока еще не было и следа большого кооперативного хозяйства. Зеленые пятна озимых и коричневые полоски земли под паром, оставленной для яровых посевов, чередовались, как клетки на шахматной доске. Мока держала в руке записную книжку. Она осматривала участки, выделенные под зерновые, прикинув на глаз, говорила:
— Тысяча восемьсот погонных саженей.
И если Дани подтверждал, заносила цифру в свою записную книжку.
Дани был поражен и слегка оскорблен. Он, который знал на память все деревенские угодья и при составлении плана с поземельной описью в руках делал обмеры, не мог отказать в деловитости и сметке молодому агроному, у которого оказался верный глаз. Как точно определяла Мока площадь различных участков! Но его задевало, что этот молодой агроном с верным глазом — женщина, к тому же такая женщина, которая отклоняет знаки внимания и обижает его своей сдержанностью. Он почувствовал, что она не похожа на других деревенских девушек и женщин, с которыми он раньше имел дело. Но чем она отличается от них, он пока еще не понял.
По просохшим проселочным дорогам уже возили навоз, и на южных склонах холмов пахали на лошадях.
— Чья это бригада? — спросила агрономша.
— Антала Касы, — ответил Дани.
— Того, который был кандидатом в депутаты от мелких сельских хозяев?
— А что?
— Ничего. Мне надо знать, об одном и том же человеке мы говорим или нет. Сколько людей у него в бригаде?
— Точно не знаю. Там все, кто живет на Старой улице и под горой.
— Разве нет постоянного состава?
— Почему же нет? В бригаду входят все, кто живет под горой и на Старой улице.
— Ага!
Мока замолчала и только на берегу Рабы заговорила опять. Дани похвастался, что они наметили развести там сад. Это было предложение Прохазки, который и раньше в пойме реки с увлечением занимался садоводством. Он выпросил оборудование для поливки на дьёрском инструментальном заводе, шефствовавшем над их кооперативом, а саженцы выращивали в питомниках. Дани очень гордился таким начинанием, но на Моку это не произвело особого впечатления.
— Сколько здесь хольдов?
— Десять.
— Очень мало, — протянула агрономша и посмотрела на Дани. — Из каких средств вы собираетесь выплачивать до осени аванс? — Дани недоуменно повел бровями, а Мока пояснила: — Пшеница, кукуруза, сахарная свекла оправдают себя только осенью. На животноводство в этом году рассчитывать не приходится. Если мы построим скотный двор и сможем заполнить его, будет уже неплохо. Садоводство быстрей всего приносит доход.
— У всех есть запас до нового урожая, — пожав плечами, сказал Дани.
— Верю. У всех есть в амбарах запас до нового урожая. Но есть ли запас терпения в душе? Не должны ли мы время от времени убеждать людей, что они трудятся не впустую?
— Но все это погибнет, — сказал Дани, указывая на поле, где колыхалась густая высокая озимая пшеница, при каждом порыве ветра менявшая свой цвет от темно-зеленого до светло-зеленого.
— Если в кооперативе уже есть оборудование для поливки, почему же нам его не использовать? Мы пустим эту пшеницу на корм скоту — ведь насколько я знаю, у нас нет фуража, и вместо нее посеем яровую. Где-нибудь в другом месте.
Дани покусывал губы. Он одобрял соображения Моки. Еще одно доказательство, что она смыслит не только в том, в чем смыслит всякая женщина. Но то, что она предлагает, не так просто сделать.
— У нас нет семян для посева, — возразил он, поглядев искоса на девушку.
— Как так нет?
— Не собрали. Члены кооператива сказали, что у них нет.
— А если бы не организовался кооператив, что бы сеяли они весной? Ветер?
— Люди обещали купить семена на рынке.
— И вы им поверили?
— Я не поверил, — спокойно ответил Дани. — Но что я мог сделать?
— Что вы могли сделать? Согласно уставу, каждый обязан внести в кооператив определенное количество посевного материала в зависимости от площади своего земельного надела. Почему вы не отдали такой приказ?
У девушки зарделись щеки. Серые глаза засверкали холодным блеском, как в декабре пятьдесят шестого года, когда Дани видел ее в последний раз. И сейчас она нападала на него так же несправедливо, как тогда.
— Что я мог сделать? — повторил он враждебно.
— Надо было проверить, правду или нет говорят люди.
Дани подумал, что все это школа Ференца Мока. За вчерашний вечер он отлично выдрессировал свою дочь. И вдруг он увидел в Моке не агронома, не миловидную девушку, а дочь своего давнего противника, крестьянина-бедняка, выдвинувшегося после сорок пятого года. У него сразу пропал интерес к Моке.
— Нет, товарищ, — холодно сказал он. — Я не шарю по чердакам. Это было в моде с пятидесятого до пятьдесят третьего года, когда председатель нашего сельсовета считался лучшим заготовителем в районе. — Повернувшись на каблуках, он пошел к бричке.
Немного помедлив, Мока последовала за ним. Лицо ее было багровым, и уголки губ подергивались. Они уже ехали через поле, обсаженное грабами, когда она тихо сказала:
— Вы же сами не желаете платить людям аванс, потому что у них, видите ли, есть запас до нового урожая. Конечно, есть. Можете не сомневаться.
Мока обнаружила, что «куда-то исчезло» двести хольдов земли. Их не засеяли, не отвели под приусадебные участки. По крайней мере официально, на бумаге, они нигде не числились. Значит, эти двести хольдов отошли к кому-то неофициально. Мока настаивала, чтобы заново произвели обмер всех приусадебных участков.
— Это невозможно, — решительно возразил Дани. — Мы и за лето не управимся с таким делом. Я рад, что теперь ко мне приходят с жалобами только два-три человека в день, а не триста, как вначале.
— Стало быть, среди членов кооператива есть недовольные, — отрезала Мока. — А вы не хотите произвести новый обмер!
— На раздачу приусадебных участков у нас ушло уже около пятисот трудодней. И теперь снова уйдет пятьсот?!
— Разве за плохо сделанную работу вы начисляете трудодни? На каком основании? Так вы разбазариваете кооперативные средства. Пусть второй раз обмерят те же самые люди за счет трудодней, которые им уже были выписаны. Почему они выполнили работу недобросовестно?
Дани молчал. Обмером приусадебных участков занимался Антал Каса и еще два приятеля Дани, которые помогли ему стать председателем. Он не решился бы взвалить на них такую работу. Впрочем, они и впрямь провозились бы с этим делом целое лето, потому что снова их засыпали бы жалобами. Все равно нельзя распределить приусадебные участки так, чтобы все остались довольны, рассуждал Дани. Люди будут довольны лишь в том случае, если каждый получит всю кооперативную землю. Или если установить порядок, какой был прежде в больших поместьях: там ежегодно каждому крестьянину выделяли — всякий раз на другом месте — участок под кукурузу, равный восьмистам саженям, ни больше ни меньше, и все были довольны. А теперь находится тысяча поводов для недовольства. Один предпочитает получить побольше земли под фруктовый сад. Другой — под кукурузу, иначе ему, мол, нечем будет откармливать свиней. У некоторых сад маленький — за его счет они увеличили кукурузное поле; и эти тоже недовольны: разве за кукурузу выручишь столько, сколько за виноград или абрикосы, которые другие продают из своего сада? А когда отрезают у кого-нибудь половину сада, чтобы передать соседу, у которого только кукурузное поле, хозяин сада грозит соседу: «Переломаю тебе руки-ноги, если сорвешь хоть одну черешню с моего дерева…» Дани предпочел бы никому не давать приусадебных участков, тогда все были бы по крайней мере одинаково недовольны.
— Пять лет проработала я в большом хозяйстве, — продолжала Мока, и Дани злорадно отметил про себя, что она присчитала туда и два года работы здесь, в прежнем маленьком кооперативе. — И убедилась на опыте, что всякая ошибка сказывается. Если не сразу, то через полгода или через год наверняка.
— Но что я могу сделать? — раздраженно спросил он.
Мока насмешливо улыбнулась:
— Ну, конечно, что же вы можете сделать? Вам только и остается, что повторять свою любимую присказку: «Но что я могу сделать?»
Дани ждал помощи, а наживал все новых врагов. Он с удовольствием избавился бы от Моки, но не знал, как это сделать, под каким предлогом. «Переведите ее в другое хозяйство, потому что мы не можем сработаться. Я чувствую, что она мне не доверяет, считает меня способным навредить. Она замечает только мои ошибки, а о том, что работа спорится, что мы вовремя закончили сев, не говорит ни слова. Со мной она держится очень сухо, но однажды я убедился, что она умеет и улыбаться». Так сказать ему в райсовете? В сущности, ему не хотелось от нее избавляться: ведь дела в кооперативе шли лучше, глаже при агрономе, но ему хотелось бы, чтобы агрономом была не Мока, а кто-нибудь другой.
Однажды Кальман Лимпар в разговоре с ним затронул этот вопрос:
— Почему ты принял Моку на работу?
Дани сердито пожал плечами:
— Ее прислали.
— Прислали, ну и что из того? Ты председатель. Скажи, не нужна, и кончено дело.
Дани вздохнул. Если бы все было так просто!
— А где взять другого агронома? Нет его.
— Да нужен ли он вообще?
— Кто?
— Агроном. Лучше бы его не было вовсе, только бы не болталась здесь дочка Ференца Мока!
Дани с удивлением посмотрел на дядю:
— В большом хозяйстве нельзя обойтись без агронома.
— Это только коммунисты болтают, — отмахнулся Лимпар.
— Дядя Кальман, ну а…
— Зачем агроном? Неужто мы не разберемся, где у коровы хвост, а где голова?
Дани долго смотрел на него:
— Но… Но этого мало.
Лимпар был озадачен. Он столкнулся сейчас с чем-то новым, непривычным в поведении Дани. И немного сбавил тон.
— Она тебе лишний враг.
Дани знал это. Но раз не было другого агронома…
Во время этого разговора Дани пришло в голову, что надо послать какого-нибудь парнишку учиться в техникум. Кого-либо из восьмиклассников. Расходы кооператив, конечно, возьмет на себя. Он решил присмотреться к ребятам.
А пока что волей-неволей ему приходилось терпеть Моку.
Дани говорил с ней только о делах и сугубо официальным тоном. А когда девушка обращалась к нему, ее голос выражал равнодушие, злобу или насмешку. Но Дани не раз слышал, как непринужденно, весело болтала она с тетей Жофи, Пирошкой, завхозом или с прежними подружками в поле. В таких случаях ему казалось, что он попадал в неведомую страну, куда лишь ему был закрыт доступ. И он невольно огорчался.
Мока работала хорошо. Выполняла ли она все свои обязанности? Дани понятия не имел, что входит в обязанности агронома; он знал только, что тот должен, принимая во внимание все природные и экономические условия в данном хозяйстве, добиться производства продукции самого высокого качества при минимальной затрате труда и средств. Дани и не подозревал, что агроном, пришедший из большого государственного хозяйства, может считать условия в кооперативе «Новая жизнь» довольно примитивными. Мока не только выполняла свою работу, но и создавала для нее условия. Ей стоило неимоверного труда закрепить состав бригад. Особенно трудно было заставить работать женщин.
— Куда я дену ребенка? — ворчала какая-нибудь из них.
— А куда ты девала его в прошлом году? — спрашивала Мока.
Но ее бывшие школьные подружки лишь пожимали плечами.
Она до тех пор теребила работников райсовета, пока в деревне не открыли трое яслей и детский сад. Потом она организовала особые женские садоводческие и полеводческие бригады и, хотя ей не удалось добиться, чтобы они соревновались с мужскими бригадами, лучшие показатели она ежедневно вывешивала на воротах конторы (где прежде обычно красовались списки передовых и отстающих налогоплательщиков), считая, что это окажет некоторое воздействие. В автодорожном управлении она хлопотала, чтобы автобусы, проходившие по деревне в трех направлениях, останавливались на околице. Тогда не приходилось бы таскаться пешком в поле с мотыгой в руках тому, у кого не было велосипеда. Она хотела также добиться, чтобы за прогулы вычитали трудодни, но правление не ставило ее предложение на голосование.
— Мы не можем вводить здесь принудительную систему, — заключил спор Дани. — Кооператив — это добровольное объединение трудящихся крестьян.
Мока терпеть не могла беспорядка. И теперь ей казалось, что она живет в доме, где метут сор из одного угла в другой. Организация сельскохозяйственных работ даже в госхозе требовала большой гибкости, потому что многое зависело от погоды. А здесь многое зависело не только от погоды, но и от настроения двухсот пятидесяти человек. Моку раздражала горячка, приводило в уныние безнадежное чувство, что в кооперативе долго еще будет царить хаос, так как приступить к наведению порядка удастся лишь осенью, когда покончат с чересполосицей. Что уж говорить о научно обоснованной хозяйственной системе, имеющей огромные перспективы, о которой столько пишут и спорят в советских специальных журналах! Все это маячило где-то далеко впереди. И Моку волновало, что ряд вопросов совершенно не волнует председателя. Кооператив пока еще не стал крупным хозяйством, и никто не прилагал усилий, чтобы вывести его на этот путь. А на ее попытки, как ей представлялось, смотрели с недоумением.
В апреле пришло указание, чтобы крестьяне сдали в кооператив скот, который должны были поместить в общественные скотные дворы. Кооперативу отпустили кредит на покупку скота. Мока с загоревшимися глазами обратилась к председателю:
— А как вы думаете, не купить ли нам трактор с прицепом? Он обойдется дешевле, чем прокорм двух лошадей. Да на нем быстрей и больше перевезешь.
— Было бы неплохо, — сказал Дани без особого воодушевления и щелкнул пальцами, словно отсчитывая деньги. — Но откуда взять наличные?
— Нам дают в кредит на покупку скота несколько сот тысяч форинтов. А трактор с прицепом стоит сто двадцать тысяч.
— Дороговато, — заметил Дани. — Он должен был бы стоить дешевле, чем легковая машина.
— Но пока что он стоит сто двадцать тысяч форинтов. Сто двадцать крестьян внесут каждый по тысяче форинтов, и вот вам трактор. Теперь у них будут деньги, потому что они получат за свой скот. И дадут кооперативу взаймы на год.
— Кто даст? — спросил Дани.
Нежная кожа на лице у Моки порозовела.
— Они сами.
— А как вы добьетесь этого?
— Созову общее собрание и поставлю вопрос на голосование.
— Проголосуют все. — Дани помолчал ради большего эффекта и добавил: — У кого только одна корова.
— Почему?
— Потому что одну корову не надо сдавать в кооператив. Они не получат денег, которые им пришлось бы вносить на грузовик.
— А остальные?
Дани отрицательно покачал головой.
— Откуда вы знаете? — вспылила Мока. — Ведь вы еще ни с кем не говорили.
— Откуда я знаю, товарищ агроном? — с достоинством повторил Дани. — В сорок пятом году я начал задумываться над жизнью. С тех пор я, как говорится, варюсь с этими людьми в одном котле. Мы, в сущности, одинаково относились ко всем политическим событиям. Если выходило какое-нибудь новое постановление о сельском хозяйстве, я изучал его по газете и думал о нем то же самое, что они, что все мы. Принимал или не принимал точно так же, как они, хотя ни с кем не советовался… Не поймите меня превратно, я все объясню. Я читал, кажется, в книге Эрдеи, что у крестьянских кооперативов в Венгрии есть свои традиции. Вспомните сеятелей лука из Мако. Но теперь, конечно, эти традиции исчезли, и в наше время нельзя на них опираться. Они связаны с капиталистическим строем, крестьяне создавали свои общины для защиты от государства. А после пятьдесят шестого года мы горя не знали. Соблюдая собственные интересы, мы не хотели организовывать кооперативы. Государство стремилось создать их. «Значит, пришло время» — вот все, что мы поняли. И поэтому слишком многого требует от нас тот, кто хочет, чтобы мы отнеслись с полным доверием к этому новому делу. Ведь разве мы и так не даем в долг кооперативу нашу землю, скот, орудия производства и вдобавок наш труд? А кроме того, дать еще и наличные деньги?!
— Но ведь ясно, что дело стоящее. Трактор…
— Неужели вы не понимаете, что речь идет не только о тракторе, а обо всем?
— Словно первая общественная машина не часть всего! — Она вдруг пристально посмотрела на Дани: — А вы бы дали в долг?
Застигнутый врасплох, Дани покраснел.
— Я бы дал… я верю в кооператив… Беда только в том, что мне самому нужны деньги. — В ответ на презрительную улыбку Моки он сказал, как бы оправдываясь: — Я хочу купить мотоцикл. На шестнадцать километров растянулись наши земли, и на велосипеде мне трудно их объезжать… И на бричке тоже. Впрочем, — он хотел шуткой разрядить накаленную атмосферу, — мотоцикл обойдется дешевле, чем бричка.
Мока готова была выпалить какую-нибудь убийственную фразу. Например: «А что было бы теперь, если бы вы в свое время не дали взаймы пятнадцать тысяч форинтов?» Но она удержалась. Она поговорит о председателе в другом месте, более подходящем.
— Я презираю доносчиков, товарищ Драхош, и очень прошу, не считайте это доносом. Тем более я все уже выложила прямо в лицо нашему председателю Мадарасу. Ведь что только я ни делала, прежде чем прийти к вам… Как вы знаете, я два месяца работаю в кооперативе. Меня поразило, что председателем стал Мадарас, которого я имела счастье узнать еще в пятьдесят шестом году. Но я молчала, считая, что его выбрали законно, путем общего голосования и, возможно, в последние годы он изменился. Но за эти два месяца я не раз убеждалась, что он ничуть не изменился. Не знаю, насколько он разбирается в кооперативных делах и нужно ли излагать все подробности…
— Мне кажется, я знаком с обстановкой. Ведь товарищ Мок в своих недельных рапортах подробно осведомляет меня…
— На этот счет можете не сомневаться, мой отец — человек основательный и в серьезных делах шутить не любит. И вообще мы с ним вместе все обсуждаем… Тогда я не буду зря тратить время… Но вы, очевидно, не знаете, как вел себя Мадарас в пятьдесят шестом году. Наш кооператив существовал тогда всего два года, но мы уже выплачивали шестьдесят форинтов на трудодень. У нас было двадцать пять коров, плодоносящий сад на десяти хольдах и десять хольдов молодых яблонь и персиковых деревьев.
Когда до нас докатились волны будапештской контрреволюции, госпожа Регина потребовала, чтобы ей вернули усадьбу. Мы раздобыли в полиции три винтовки и, вооружившись ими, охраняли скотные дворы, силосные башни, скирды сена, соломы. Никто не осмеливался притронуться к нашему добру.
После четвертого ноября, когда уже стал налаживаться порядок, в усадьбу явилась госпожа Регина и показала бумагу с печатью, подписанную председателем райсовета, что мы, мол, обязаны выехать из усадьбы, а она должна заплатить нам пятнадцать тысяч форинтов компенсации за произведенный нами в постройках ремонт. Мы облегченно вздохнули: откуда госпоже Регине взять пятнадцать тысяч форинтов, когда последнее время она сидела на шее у «добросердечных» односельчан? Но на всякий случай я зашла в райсовет и попросила, чтобы у нас не отбирали усадьбу, потому что без нее мы не сможем вести хозяйство. Председатель же не стал меня слушать. Он сказал, что мы обязаны устранить все несправедливости, допущенные во времена прежнего руководства. Я искала и вас, товарищ Драхош, но вы тогда не работали в райкоме партии.
На другой день в полдень госпожа Регина опять заявилась в усадьбу. Но на этот раз она была не одна и не пришла пешком, а приехала вместе с Дани Мадарасом на его подводе с резиновыми шинами. На подводе было полно добра госпожи Регины, которое хранилось последние годы у ее знакомых в деревне. Чего только там не было: кресла, обитые бордовым плюшем, ковры, огромные картины в позолоченных рамах, резной буфет, радиоприемник и даже рояль…
Интересно, ведь в пятидесятом — пятьдесят втором году судебный исполнитель ни разу не находил у нее ничего, что стоило бы конфисковать…
Госпожа Регина отсчитала нам пятнадцать тысяч форинтов, а потом с наглой улыбкой попросила, чтобы мы помогли ей сгрузить с подводы мебель. Я готова была разразиться негодованием, но мой отец, схватив за локоть, вывел меня из конторы. Когда мы подошли к коровнику, там уже стояли люди, пришедшие из деревни. Они сказали, что Дани Мадарас одолжил барыне пятнадцать тысяч форинтов — она же была его любовницей.
Я чувствовала себя примерно так, как Адам и Ева, когда их изгнали из рая. Погибли плоды моего двухлетнего труда и мечта всей моей жизни, как я тогда считала. Ведь я могла бы пойти работать в научно-исследовательский институт, поступить в университет, прожить лучшие годы в Пеште. Но я не стремилась к этому, мне хотелось наладить жизнь в деревне. А теперь пришел всему конец.
Я сердилась не на барыню (в конце концов, чего ждать от классового врага?), а на Дани Мадараса. Близко этого парня я не знала, но, судя по тому, что о нем говорили, представляла его себе культурным крестьянином, достойным лучшей судьбы. И его тогдашний поступок несказанно разочаровал меня.
Не к чему было тянуть время, и мужчины стали грузить на телеги семена, корм, а я взяла двух коров, доставшихся нам при разделе кооперативного имущества, и пошла с ними домой. Для коров это был непривычный путь, и они во что бы то ни стало хотели свернуть, как обычно, на выгон; я едва с ними справлялась.
Мадарас, который в то время еще околачивался возле своей подводы и покуривал, вежливо поспешил мне на помощь. Он довел коров до самого шоссе и там передал их мне: «Отсюда они сами найдут дорогу домой». Я хотела поблагодарить Мадараса за помощь, но от его слов во мне закипела ненависть. Наш дом был не в деревне, а здесь, в усадьбе. Я смерила его взглядом. «Ты плачешь?» — изумленно спросил он. Тут я не выдержала, меня взорвало. Я закричала что-то вроде того, что они-де прогнившие кулаки, им по вкусу невежество и средневековая темнота, они с наслаждением купаются в любой грязи, как свиньи в луже. А ведь здесь могла бы быть жизнь, достойная человека двадцатого века. Не знаю, что дошло до него из моих слов, но, когда я у седьмой сторожки оглянулась, он стоял неподвижно, как торчавший рядом с ним километровый столб, и смотрел мне вслед…
С тех пор я не могу простить ему того поступка. Как увижу его, думаю: чего бы мы теперь добились, если бы тогда он не разгромил нашего кооператива! И чего добилась бы я! Вы, товарищ Драхош, знаете, что в том маленьком кооперативе я была одновременно и председателем, и агрономом, и бухгалтером, и бригадиром. Была его душой и разумом. Работа целиком поглощала меня. Я надеялась, что в наш кооператив рано или поздно вступят самые упрямые середняки, и среди них Мадарас. И тогда мы многого сможем достичь!..
А вместо этого мне пришлось идти работать в госхоз рядовым агрономом. Там я была никем. Числилась заместителем заведующего отделом, получала план и должна была его выполнять. Словом, маленький винтик в большой машине. Конечно, важный винтик, но каково тому, кто рожден быть мотором! Я многому научилась, но гораздо больше могла бы постичь на собственном опыте…
Короче говоря, я не могу поверить, товарищ Драхош, что человек, разгромивший в пятьдесят шестом году хороший кооператив, теперь, через три года, хочет создать такой же, даже в том случае, если он на это способен. Но, по-моему, он просто не способен. Он понятия не имеет, что представляет собой крупное производство. То, что мы создаем, точная копия мелкого крестьянского хозяйства, основанного на принципе самозащиты, но только в многократно увеличенном виде. Мелкое производство на двух тысячах пятистах хольдах земли… Я решительно возражаю, товарищ Драхош…
Сидя за письменным столом, Драхош дослушал до конца страстную речь Моки. Потом он угостил ее сигаретой, дал ей прикурить и, встав с места, прошелся по комнате. Постоял, посмотрел на большую карту района, висевшую на стене. Затем снова сел за свой стол, и Мока увидела перед собой его усталое лицо.
— Ваш кооператив один из лучших в районе.
— В этом часть и моей заслуги, — сказала Мока, пожав плечами.
— Знаю. Но в первый год мы требуем, вернее, только можем требовать, чтобы кооперативы приступили к закладке основ крупного хозяйства.
— Но неужели вы не понимаете… — Нежная кожа на лице у Моки начала медленно краснеть.
— Я все понимаю… — Глубоко задумавшись, Драхош помолчал немного. — Если вы разрешите, я тоже расскажу вам одну историю, связанную с пятьдесят шестым годом… Я попал сюда в пятьдесят третьем, когда меня назначили секретарем здешнего райкома партии. За год-два я приобрел авторитет, люди стали прислушиваться к моим словам. Только здесь, в райцентре, до марта пятьдесят шестого года, пока я был секретарем, в партию вступили сто двадцать крестьян. Потом в марте пятьдесят шестого я получил указание из обкома партии об организации кооператива в райцентре. Не долго думая, взялся я за дело.
Сотни агитаторов принялись обрабатывать крестьян. Мы прибегали и к принуждению: сливали несколько семей в одну, чтобы заставить их платить более высокий налог. Хорошего середняка, которого несколько недель назад я сам отличал, теперь я выселял из деревни, потому что он не хотел идти в кооператив. За четыре месяца полторы тысячи человек вступили в сельскохозяйственный кооператив.
Я был убежден, что это большое достижение на пути к социализму и что мы действуем правильно. Но тем временем я потерял свой авторитет, народ возненавидел меня и в моем лице — партию. Погибли результаты моей многолетней упорной работы. К тому же вскоре выяснилось, что не были созданы условия для такого грандиозного скачка. Государство не могло обеспечить кооперативы денежными средствами для капитального строительства, хозяйственной помощью, специалистами. Для крестьян кооператив оставался чужим, они говорили: «Он государственный» — и работали спустя рукава или вообще палец о палец не ударяли.
После двадцать третьего октября произошел полный развал. Мы видели, что государство не может спасти кооперативы. Вы сами видели это, не так ли? Крестьяне разнесли все в пух и прах, царил настоящий хаос.
Двадцать девятого октября огромная толпа собралась перед райкомом партии. Люди предъявляли обычные требования, а также настаивали на моей выдаче. Выкрикивали мою фамилию. Мы тогда как раз совещались, применить ли нам оружие. Райком принял решение оружия не применять. Только я выступал против из вполне законного чувства самозащиты, потому что народ продолжал кричать: «Пусть выдадут Драхоша! Мы хотим с ним рассчитаться!» Я заявил, что настаиваю на применении оружия и, если на меня нападут, дешево свою жизнь не отдам.
Мой заместитель, выйдя на балкон, вступил в переговоры с толпой. Он обещал людям рассмотреть их требования, пусть только они мирно разойдутся по домам. Ради моей безопасности он сказал, что меня нет в райкоме. Народ постепенно успокоился, примирился с тем, что Драхош «сбежал».
Я с пистолетом в руке стоял в одной из комнат райкома и думал, почему именно меня люди так ненавидят? Ведь раньше, хотя у нас и возникали разногласия, меня любили, я не раз это чувствовал. Очевидно, они возненавидели меня за то, что я насильно загонял их в кооператив. В те тяжелые минуты я все обдумал и понял до конца.
Ночью народ разошелся. Я вылез через дымоход на крышу, пробрался по улице не замеченный теми, кто был выставлен для охраны здания, и наконец на машине Красного Креста бежал тайком в деревню к родным жены. На другой день вечером — мы как раз ужинали — явились солдаты и штатские, чтобы арестовать меня. Мне не разрешили даже закончить ужин. В райцентр меня привезли на грузовике, изрядно избив по дороге. А там посадили в тюрьму. Несколько дней меня продержали в темноте, не давали ни есть, ни пить. Никто не заглядывал в мою камеру. Меня охранял молодой пограничник, с которым позже я подружился, но вначале он относился ко мне с большим недоверием.
Наконец пришли за мной какие-то вооруженные парни, надели мне наручники и, приставив к моему боку автомат, повели меня по райцентру. Собрав около четырехсот человек, в клубе устроили открытое судебное заседание. С выражением зачитали выдвигаемые против меня обвинения, полные страшной клеветы. Потом кто-то в зале показал фотографию девочки, погибшей в автомобильной катастрофе, и закричал: «Драхош — ее убийца! Повесить его!»
Это судилище рассматривало не только мое дело, но и дела других ответственных работников. Один из обвиняемых пал духом, хныкал, несколько раз терял сознание и в конце концов отрекся от своего коммунистического прошлого, оправдываясь тем, что его силой загнали в партию. Другой, чтобы спасти собственную шкуру, набросился на меня с клеветой. Но мне терять было нечего. Я не струсил, не отступил. И заявил прямо в лицо своим судьям, этим подонкам, и введенной в заблуждение толпе, что я был коммунистом, остаюсь коммунистом и отвечаю за свои поступки, даже если меня ждет смерть.
Мое поведение, как я почувствовал, произвело большое впечатление на присутствующих. А также на молодого пограничника, которому была поручена моя охрана.
После суда он отвел меня обратно в тюрьму. Меня приговорили к смертной казни через повешение, и приговор должны были привести в исполнение на следующий день. Суд же состоялся третьего ноября, а четвертого у нас появились первые советские танки. Но за сутки порядок не восстановился. Молодой пограничник открыл мне, что, поскольку положение изменилось, меня хотят прикончить в тюрьме. И он припрятал топор в моей камере. Когда ночью за мной явился вооруженный отряд, перед моей камерой стоял уже не один пограничник, а много, и они не дали меня убить.
На другой день я вышел на свободу. Семья моя голодала. Я поехал искать работу в Дьёр, потом в Татабанью, но, так как в моей трудовой книжке было написано: «Работал в райкоме партии», рабочий совет всюду отказывал мне. После того как восстановился порядок, я попросил, чтобы меня назначили на прежнюю должность. Тогда уже я понимал, в чем заключались мои ошибки, и горел страстным желанием лично исправить их. Я понимал, что смогу работать намного лучше, чем раньше. И, зная, что цель моя благородна, не боялся смотреть в лицо людям. Но начальство отклонило мою просьбу, считая меня слишком «скомпрометированным».
Наконец мне удалось все-таки добиться того, что меня восстановили в должности секретаря райкома партии. Работу я начал заново. Я не чувствовал вражды к простым, введенным в заблуждение людям, которые присутствовали в клубе при вынесении мне смертного приговора. Я усвоил одно: мы должны так трудиться, чтобы никогда больше не повторился пятьдесят шестой год… Вы понимаете меня, товарищ?
Мока неуверенно кивнула головой.
— Да… Но мы говорили о Мадарасе.
— Мы и говорим о нем, — терпеливо, но без всякого воодушевления сказал Драхош и откинулся на спинку стула.
— Из него лет двадцать назад вышел бы кулак.
— Двадцать лет назад едва ли был другой путь, чтобы пробиться в жизни, — возразил он после некоторого раздумья.
Мока подавила в себе разочарование. В сущности, у нее пропала всякая охота продолжать разговор, и ей стало немного стыдно. Уже без всякой горячности, по инерции она прибавила:
— И его поведение в пятьдесят шестом году… Пятьдесят шестой год, товарищ Драхош, был не так давно!
Подумав, Драхош произнес веско, с чувством ответственности:
— Достаточно давно, Мока. — Девушка выглядела совершенно подавленной, и он пожалел ее. — Должность председателя кооператива — не теплое местечко для пенсионера. Это сито. Кто не подходит, отсеивается.
— Но пока отсеется, сколько ошибок наделает!
Драхош строго посмотрел на девушку:
— Вы второй человек, кто говорит мне об этом… Как вы думаете, зачем вас послали туда? Не допускайте, черт побери, чтобы председатель делал ошибки.
Инженер-строитель приехал к вечеру, и Дани повел его и нескольких членов правления на берег Рабы за три километра от деревни. Это место он выбрал еще зимой, когда не был председателем и мать его не хотела подписывать заявление о вступлении в кооператив. Как хорошо было тогда нестись на санях от давильни вниз под гору: лошади, цокая копытами, отбрасывали в стороны комья снега, и сильный ветер, завывая, хлестал по лицу. Теперь, стоя на широком лугу и чертя носком сапога по земле, он горел таким же воодушевлением.
— Здесь будет скотный двор! — провозгласил Дани.
Его слова вызвали общее замешательство, что он и предвидел.
— Далековато от деревни, — сказал Прохазка.
— Три километра, — добавил Ференц Мок, который возражал только потому, что предложение исходило от Дани.
— Именно поэтому, — спокойно заявил Дани.
— Именно поэтому?! — удивился Прохазка. — Кто станет у тебя таскаться каждый день пешком за три километра?
— Животноводов будут возить на лошадях.
— По такой дороге? В ноябре?.. Легче добраться до луны.
— По-моему, — озабоченно сказал инженер, — трудно будет доставить сюда строительные материалы.
Ференцу Моку пришло в голову новое возражение:
— И во что обойдется электропроводка! Ведь надо тянуть линию из деревни.
— Дани, мы, — Прохазка указал на других членов правления, — уже все обсудили. И место нашли. У Белого моста, на краю деревни.
— А почему не на главной площади, возле церкви? — спросил довольно резко Дани.
Мока, которая до тех пор молча осматривалась, изучая обстановку, выслушав Дани, в раздумье сказала:
— Место тут неплохое. Много воздуха, воды, лес. В пойме есть корм на зиму, не надо возить издалека.
Дани с удивлением и благодарностью взглянул на девушку. Он не мог сейчас до конца насладиться радостным ощущением, которое вызвали в нем слова Моки, но чувствовал, как по телу его разливается приятный жар. И этот жар прозвучал в его голосе:
— Именно здесь, потому что скотный двор не помешает росту деревни. Вы уже задумывались над тем, что будет с нашей деревней лет через двадцать? Или пусть все остается по-старому? Тогда зачем сельскохозяйственный кооператив? — Он понял, что его доводы изумили и обезоружили людей. И, преисполнившись смелости, решился высказать вслух свои самые заветные мечты: — Я хочу истребить мух в деревне… Где скотина, там и мухи, так ведь? А через двадцать лет здесь вырастет город-сад, дачный поселок. Тогда уже никто не станет держать возле дома скотину. Это будет такой же бессмыслицей, как откармливать свинью в ванной пештской квартиры…
— И поить ее палинкой, чтобы она не хрюкала, — вставила с улыбкой Мока, вспомнив старый анекдот, который здесь никто не знал.
Торжественно-приподнятое настроение сразу покинуло Дани. Все засмеялись, он тоже. И потом он добавил смущенно:
— Надо же когда-нибудь положить начало…
На обратном пути Ференц Мок, пристроившись поближе к дочери, сердито напал на нее:
— Ты что, спятила? Не хватало тебе поддерживать этого Мадараса!
Мока ответила мягко, но довольно решительно:
— Я поддерживаю всех, кто прав… Даже если такого человека зовут Дани Мадарас.
Дани и его заместитель Прохазка возвращались в деревню кружным путем, чтобы по дороге заглянуть в кооперативный сад. Они оба были в каком-то возбужденном состоянии, словно хлебнули лишнего. Прохазка чуть ли не бежал, Дани едва поспевал за ним.
— Ты, Дани, вправил мне немного мозги, — сказал Прохазка. — Мальчишкой я усвоил одну истину, но потом, как видно, забыл… Когда отец учил меня кататься на велосипеде, я всегда смотрел на переднее колесо. Он заприметил это и стал меня отчитывать: «Никогда ты не научишься кататься, если будешь глядеть себе под ноги. Вперед надо смотреть, сынок. Вдаль». — Последние слова Прохазка повторил три раза, и его ясные глаза заблестели.
Когда они остановились возле участка, отведенного под поливное садоводство, Прохазка, схватив Дани за руку, взволнованно заговорил:
— Здесь у меня было раньше пять хольдов земли, ты же знаешь. В сорок пятом году, когда мне ее дали, я не имел ничего, кроме двух рук, жены и маленького ребенка. Да еще страстного желания стать «полноправным землевладельцем». Как взяться за дело?.. Я никому до сих пор не рассказывал об этом, Дани. На заре и поздним вечером, когда тут не было ни души, я вычерпывал ведром ил из Рабы и удобрял им землю. В первый же год перец у меня уродился величиной с молочный кувшин, а морковь с мою руку… Ты уже понял, к чему я клоню? Мы выгребем весь ил из реки и разбросаем его по берегу; получится удобренная полоса земли такой ширины, насколько хватит ила. А потом будем поливать ее… Здесь будет рай, Дани. Настоящий рай!
У Дани разыгралась фантазия. Всю дорогу он в увлечении строил планы. И сам не заметил, как очутился на кухне у Прохазки. Заместитель председателя жил в красивом новом доме на краю деревни в поселке Дожа. Дани ни разу не был у него и вообще в том поселке бывал редко. Жена Прохазки, бледная молодая женщина, поставила на стол перед гостем вино и принялась готовить ужин. Она двигалась тихо, совсем бесшумно, но, как только требовалось что-нибудь подать, была тут как тут. Опорожнилась первая бутылка вина, но вот на столе уже появилась вторая, полная, и мужчины даже не заметили, как она там оказалась. Двое младших сыновей Прохазки с криком гоняли мяч по двору, а одиннадцатилетний Ферко, облокотись на край стола, жадно ловил каждое слово взрослых.
Но Дани и Прохазка вели себя теперь скорее как мальчишки, чем как взрослые люди. Вино еще больше разгорячило их воображение, и они смотрели далеко вперед, очень далеко, уже не на двадцать лет вперед, а на все двести.
Они устлали берег Рабы на четыре километра илом, построили там десять теплиц и, купив вертолет, отправляли на нем в январе зеленый перец и красные помидоры прямо в Стокгольм.
Пока они еще не совсем опьянели, они договорились, что за этот участок отвечать будет Прохазка, поскольку у него уже есть опыт. Они решили, не откладывая, наладить связь с речным хозяйством, составить план, смету, а на будущий год приступить к работе.
— Здесь будет рай! Настоящий рай! — твердил Прохазка, и глаза его горели.
Сидевший на другом конце стола Ферко защебетал:
— Дядя Дани, а сорняки мы будем уничтожать с самолета?
— С вертолета, сынок, с вертолета, — смеялся довольный Прохазка. — Вечно что-нибудь такое у него на уме.
— И прекрасно! — воскликнул Дани, вспомнив об одном своем старом плане. — Ты, Ферко, поедешь в техникум, выучишься на садовода. По рукам?
Мальчик радостно закивал:
— По рукам!
— Ты будешь нашим стипендиатом.
Окончательно расчувствовавшись, Прохазка обнял Дани за плечи.
— Ты, Дани, мне друг!
Жена его, стоявшая у печки, с улыбкой покачивала головой.
— Конечно, мы будем истреблять сорняки с самолета, — разливался соловьем Дани. — Непременно с самолета! И с вертолета. Хватит нам ковырять землю мотыгой!.. К черту картошку! Мы не будем больше выкапывать ее вручную. Хватит с нас! Веришь мне, приятель?
— Верю, — отозвался Прохазка.
Вдруг Ферко воскликнул, захлебываясь, с мальчишеским жаром:
— Человек всегда опаздывает!
— Как это так? — с недоумением посмотрели на него мужчины.
— Если бы мне было сейчас лет тридцать-сорок, я бы заправлял кооперативом.
— Найдется здесь для тебя работа и через четыре года, — утешил его Дани. — Когда вернешься домой из техникума.
— Да нет! Тогда мы уже будем уничтожать сорняки с самолета.
— Вот видишь, — сказал Дани, — сорняки и тогда не переведутся.
Но день пролетает быстро, особенно праздничный день. На другое утро полевой сторож Андриш Сентеш сообщил Дани, что он обнаружил кражу: кто-то скосил и вывез три хольда кооперативной люцерны.
— Как раз тогда, когда людям надо сдавать в кооператив скот, — возмутился Дани. — Смотри в оба, дядя Андриш, кражи могут повториться. Каждый боится, что у него именно теперь, перед расценкой, отощает корова.
Дани взял уже на заметку самые большие коровники в деревне, но размещать в них кооперативный скот представлялось нерациональным. Для ухода за ним потребовалось бы много людей и трудно было бы контролировать их работу. Во всяком случае, дойных коров следовало поместить в один скотный двор.
Дани поехал на велосипеде в Ореховую долину, в усадьбу госпожи Регины. Впервые осмотрел он там внимательно хозяйственные постройки. Хотя Регина и не использовала их — у нее осталось всего-навсего три коровы и две лошади, на которых работал ее поденщик, — постройки были в хорошем состоянии после ремонта, произведенного прежним кооперативом. Коровник мог вместить пятьдесят коров, и Дани решил, что надо в обе стороны расширить его, удлинить крышу, построить перед ним загон до колодца, и тогда до осени они продержат здесь сто коров. А к тому времени будет построен новый скотный двор на сотню стойл, под который вчера заложили фундамент. В пятикомнатном доме Регины они выделят две нежилые комнаты, одну, чтобы хранить отруби, другую для сепаратора и молочных бидонов.
Дани зашел в дом. Регина месила тесто к обеду. Она выглядела значительно моложе своих сорока лет; и не удивительно, подумал Дани, ведь никогда в жизни она не работала. У нее были крепкие, полные руки и бедра, глаза светились умом, а на изгибе пухлых губ мелькала хищная улыбка. У Дани закипела кровь. С тех пор как он стал председателем, у него не оставалось времени на любовные похождения. Он встречал иногда своих прежних любовниц, но ему некогда было бегать по тайным свиданиям, даже когда не требовались долгие ухаживания.
— Давненько ты ко мне не заглядывал, — приветствовала его Регина и вместо фамильярного «Дани» с насмешливой улыбкой добавила: — Господин председатель.
Отставив тесто, она вымыла руки и пригласила Дани в комнату, хранившую следы былой роскоши. В те времена, когда он захаживал в Ореховую долину, здесь стоял только ободранный диван, а среди мешков с картошкой был запрятан радиоприемник, который хозяйке всегда удавалось каким-то чудом спасти от судебного исполнителя.
«Как хочешь, но я не могу жить без классической музыки», — так Регина объясняла Дани свою изобретательность, а на рассвете, провожая его до шоссе, восклицала с восторгом, указывая на окрестные поля: «Смотри, смотри! Словно все это изобразил Гольбейн!»
Дани сел в кресло, обитое бордовым плюшем, и хозяйка подала ему зеленый тягучий ликер. Но тут же спохватилась:
— Я-то хороша! Ведь ты его не любишь! — И она принесла бутылку прозрачной палинки. — Чему я обязана вашим посещением, господин председатель?
— Я проверяю, кто из членов кооператива ходит на работу, а кто нет. Ваше место, сударыня, сейчас на свекольном поле.
— С такими руками, господин председатель? С такими руками? — И она выставила перед Дани свои полные, соблазнительные руки.
Дани захотелось впиться в них зубами. Он откинулся на спинку кресла и перевел разговор на серьезную тему:
— Мы покупаем у тебя, Регина, коровник.
Она внимательно посмотрела на него: не шутит ли он? Потом нехотя проговорила:
— Он не продажный.
— Почему?
— Мне самой он нужен.
— Не глупи. Ты сможешь держать там своих коров.
— Все равно не продажный.
— У нас есть на это тридцать тысяч форинтов. Я знаю, что он стоит дороже, но мы не имеем возможности платить больше. А тебе не представится другого случая сбыть его с рук. Если ты не продашь коровник, он рано или поздно развалится. Ведь тебе он больше никогда не понадобится.
— Ты в этом уверен?
— Точно так же, как в том, что сижу сейчас здесь у тебя.
— Ты говоришь так по долгу службы. — Она взглянула на него с надеждой: — Лишь потому, что обязан так говорить.
— Ты мало что извлекла из уроков истории, — засмеялся Дани. — Перед пятьдесят шестым годом ты тешилась той же надеждой…
— Ты очень изменился, Дани, — огорченно сказала Регина. — Помнишь, как мы строили планы, что я получу назад свои пятьдесят хольдов и ты будешь на них хозяйничать?
— Ты же их не получила, — грубо отрезал Дани. — И не получишь. Не надейся на это, Регина.
Регина сидела рядом с ним на ручке кресла. Своими нежными пальцами она гладила его по голове.
— Я понимаю, что теперь ты просто не можешь говорить и поступать иначе. Но почему ты обижаешь тех, кто сроду тебя не обидел? Неужели ты так же относишься к своим родственничкам? Я, видно, не заслужила у тебя того, что заслужил этот жулик, твой дядька?
У Дани возникло неприятное чувство, будто он прикусил что-то твердое больным зубом. Значит, вот каким считают его в деревне? Надо опровергнуть эти слухи. Но как?.. Подняв голову, он посмотрел в глаза Регине: от кого она могла слышать такое и при чем тут ее коровник? Но тут он уперся лбом в пышную грудь Регины. Помимо своей воли он крепко обнял женщину и потянулся к ее губам. Через минуту, не прерывая поцелуя, встал с кресла и повел ее к стоявшему поблизости дивану. Это был не старый, скрипучий диван, а другой, который Дани привез сюда в декабре пятьдесят шестого года на подводе с резиновыми шинами.
Закрыв глаза, лежал он рядом с женщиной. «Рыхлое, мягкое тело. И слишком мягкие, слишком липкие объятия. Регина, диван — все мягкое, рыхлое, клейкое… Через одежду греет изразцовая печь… Губы у Моки тонкие, строгие. Когда она в гневе закусывает их, они сразу припухают, налившись кровью. А если бы я впился в них, они так же налились бы кровью? Стоит ей загореться ненавистью, как в декабре пятьдесят шестого, и глаза у нее станут зелеными. Зеленое зеркало, острый осколок стекла. А если обнять Моку, глаза у нее тоже станут зелеными? Конечно. Но словно чуть замутненными, нежно-зелеными, как вода, отражающая облака. Или как крупные листья у водяной лилии в глубине озера. Надо будет непременно заглянуть в эти зеленые глаза, когда они не горят ненавистью ко мне…»
Дани даже не посмотрел на Регину. Стоя у стола, он выпил залпом две стопки палинки. И, не оборачиваясь, спросил:
— Ну, так продаешь?
Очнувшись от сладкой истомы, Регина приподнялась на локте.
— Что?
— Коровник.
— Ах, Дани… Дорогой Дани!
— Если не продашь, нам придется его отобрать. Подумай хорошенько. Завтра здесь уже будут наши коровы.
Регина тяжело дышала за его спиной. Дани ждал ответа.
— Знаешь, кто ты? Знаешь, кто? Ты… ты… — наконец она нашла самое страшное оскорбление: — Ты такой же, как Моки. Они тоже все отбирали!.. Но ты еще пожалеешь об этом!
Животноводческую бригаду возглавил Дюри Пеллек. Это была не такая уж ответственная должность, но и не синекура, просто Дюри Пеллеку поручили руководить работой десяти животноводов в усадьбе госпожи Регины. Ему едва перевалило за тридцать, у него было смуглое, как у цыгана, лицо, крупные хищные зубы и искрящиеся благодушием глаза — словом, вполне привлекательная внешность. Но он был страшно неряшлив.
Жил он со старухой матерью, которая с осени непрерывно болела. У нее едва хватало сил, поднявшись с постели, доползти до чулана, где стояла бутыль с палинкой, да и то, если ей в руки случайно попадали ключи от чулана, забытые сыном. Ее многочисленные дочери по очереди приходили к ней один-два раза в неделю постирать белье и наварить кастрюлю капусты, которая, как известно, долго не портится и, чем чаще ее подогревают, тем вкуснее делается.
Соседки и родственники приносили больной старухе тарелку супа, зажаренного в сухарях цыпленка, а Дюри ел одну капусту, наваренную на целую неделю. Он не решался ее выбросить, потому что жесткое копченое сало опротивело ему еще больше. На Дюри сказывалось отсутствие женской заботы. Он ходил в огромных потрескавшихся резиновых сапогах, которые сваливались у него с ног, когда он припускался за какой-нибудь строптивой коровой; на голове у него всегда был черный берет, прослуживший ему с десяток лет, а на боку болтался старый чехол от противогаза, куда он клал завтрак. В таком виде явился он к госпоже Регине, чтобы получить ключи от двух ее комнат, отведенных под хранение отрубей и молочной посуды.
Кому приятно, когда чужие люди шныряют по двору? Да еще лезут в дом, где могут совать нос в кастрюли? Господи, ко всему они еще неряхи и грязнули! Тащат в дом грязь, навоз, на ходу просыпают отруби. Устраивают беспорядок в красиво убранной прихожей. И кроме того, подмечают, кто к ней, Регине, пришел, что делает, долго ли сидит. И как она за все это ненавидит Дани, готова задушить его собственными руками! И так как у нее не было возможности сделать это, она злилась еще больше.
— У меня нет ключей, — сердито бросила она Дюри. — Где они, черт их знает! Запропастились куда-то!
Когда не было особой причины для огорчений, Дюри обычно не покидало благодушное настроение. И теперь такой причины не было; к тому же он мог в свое удовольствие пялить глаза на красивую опрятную женщину. Он ответил с широкой улыбкой:
— Пустяки, милая госпожа Регина. У нас есть свой кузнец, и мы закажем ему новые замки. А у него, что никогда не лишнее, прибавится трудодней. — Повернувшись на каблуках, он пошел к двери, а там с широкой улыбкой добавил: — Вам будет хуже, милая госпожа Регина, если мы не поладим.
В полдень, когда животноводы расположились в тени навеса позавтракать и достали еду из своих сумок, карманов, а Дюри вытащил из противогазного чехла кусок жесткого копченого сала, на крыльцо барского дома вышла госпожа Регина и направилась к ним.
— Неужели она никогда не работает? — спросил один из животноводов. — Что она будет есть зимой?
— Не беспокойся, у нее хватит припасов.
— У нее есть и приусадебный участок.
— И свинья, и уйма поросят.
— Но если не заработаешь восьмидесяти трудодней, отберут приусадебный участок.
— Кто знает, так ли это.
Подойдя к ним, Регина выразительно посмотрела в глаза Дюри и сказала:
— Господин Пеллек, я отыскала связку ключей. Не проверите ли вы, может, среди них найдется подходящий.
Дюри застегнул чехол от противогаза — сало уже не лезло ему в горло — и пошел за Региной в дом.
Подождав его немного, животноводы заподозрили, что он пропал неспроста, и заглянули в окно дома. Потом они пошли работать и долго пересмеивались, измышляя, чем бы поддеть Дюри, когда он вернется. Дюри же объявился только перед вечерней дойкой. На него посыпались ехидные вопросы и непристойные шутки, но этого парня ничем нельзя было пронять. Его широкое смуглое лицо сияло неземным блаженством:
— Я ел суп! Куриный бульон! Золотистый, а вкус… Господи, когда я ел последний раз куриный бульон? Зимой, на свадьбе у Терци Хорвата, но по сравнению с этим он был как вода.
В тот же вечер Дюри выкинул всю капусту, наваренную на неделю.
— За что меня посадили на одну капусту? — негодовал он.
Каждый день Регина угощала его горячим обедом. Животноводы потешались, издевались над ним, а ему все как с гуся вода. Он любил строить из себя шута и раньше тоже разрешал другим посмеиваться над собой. Однажды самый старый скотник Михай Тар, меняя соломенные подстилки коровам, сказал Дюри:
— Смотри, как бы тебе не обошелся дорого куриный бульон. Знаю я эту хозяйку, она вечно батраков обставляла.
Дюри самодовольно постучал себя по лбу и махнул рукой.
Но все заметили, что он стал точно слепой и глухой от куриного бульона и аппетитного тела Регины, которая подпускала его к себе, только если он предварительно мылся под навесом в бочке с дождевой водой или в чулане, в стоявшей там ванне, откуда потом, конечно, ему самому приходилось вычерпывать ведром воду. И заметили это потому, что из комнаты, превращенной в кладовку, стали убывать отруби. Несколько дней подряд следили, сколько отрубей оставалось в мешке после вечерней кормежки и сколько было там на следующее утро, и утвердились в подозрении, что завелся вор. Каждый день пропадало десять — пятнадцать килограммов отрубей. Конечно, это сущие пустяки там, где кормят сотню коров. Ни один ревизор не обнаружит такую нехватку.
Но Дюри все же забеспокоился. Кооператив получил от крестьян тощий и жалкий скот. У кого была одна корова, тот не сдал ее в кооператив. У кого две, отдал худшую. У кого три, четыре, тот лучших оставил себе. Среди кооперативных попалась такая корова, которой целую неделю во время кормежки помогали подняться на ноги. И такая, которая давала в день меньше чем пол-литра молока. Дюри окрестил ее Алмазной. Надо было выходить этот скот не только из чувства профессиональной гордости — раз им, мол, доверили его, пусть полюбуются, каким он стал, — но и чтобы получить премии за большие удои молока. А Дюри без труда сосчитал, что украденные отруби оборачиваются недостачей пяти-десяти литров молока в день.
Так как ключ от кладовки он всегда носил в кармане, а дверь и окно там были в полном порядке, он вскоре догадался, кто вор. Тот, у кого второй ключ. Ему давно следовало заказать новый замок. Но что теперь мог он сделать? Объясняться с Региной — дело нелегкое.
Но однажды он все же коснулся вопроса о краже отрубей. Регина застыла от изумления.
— Одевайся, — приказала она тоном, не терпящим возражений. Дюри неохотно начал одеваться, вопросительно глядя на нее. — А теперь проваливай. Чтоб ноги твоей больше здесь не было.
Перепуганный Дюри не трогался с места, ждал, чтобы Регина простила его. А она, убедившись, что крепко держит в руках этого парня, с милой улыбкой сказала:
— Чем-нибудь надо же мне кормить цыплят, которых ты лопаешь.
Все осталось по-прежнему, Дюри утешал себя тем, что другие тоже воруют. Весной украли три хольда люцерны. На днях под мостом в поле нашли мешок минеральных удобрений: один из возчиков припрятал его там, чтобы вечером перетащить домой. Лимпар ходил в кладовщиках, а все знали, что он разбогател нечестным путем. И сами они, животноводы, во время утренней и вечерней дойки выпивали по пол-литра молока. Правда, они не таились, их не раз на этом ловили сторож и председатель, но все же такое «усиленное питание», как они его называли, было делом незаконным, молоко не входило в положенную им зарплату, которую принято называть «трудоднями».
Еще в самом начале, когда Дюри назначили бригадиром, Дани предупредил его:
— Если вы там не сможете поладить с хозяйкой, скажи мне. Я отправлю ее в деревню, к родственникам.
Но это никак не устраивало Дюри. Он не выкроил бы время, чтобы каждый день ходить обедать в такую даль, из Ореховой долины в деревню. И вернее всего, он не получал бы там обеда. Регине нечем было бы кормить для него цыплят. Здесь же раз в неделю, не реже, лакомился он цыпленком.
Недалеко от Ореховой долины члены кооператива косили люцерну и скирдовали ее на дворе усадьбы за коровником. Однажды их застиг за работой летний ливень. К счастью, они ожидали его, и Андриш Сентеш, у которого ревматизм заменял барометр, еще утром привез из деревни огромный брезент. Поэтому скирда не намокла.
На другой день сторож заявил председателю, что брезент ночью исчез.
Дани разразился проклятиями. Шутка сказать! Брезент купили у кривошеего Жибрика за три тысячи форинтов, правда, деньги еще не отдали. Первой мыслью Дани было сообщить о краже в полицию. «Да нет, не стоит, — тотчас подумал он, — это грозит большими неприятностями». К тому же он не знает, кто украл. А вдруг его родственник или дружок? В деревне немало людей, которых он не хотел бы видеть на скамье подсудимых. Не приведи бог довести дело до суда.
Мока, сидевшая за письменным столом, посмотрела на него и сказала:
— Надо заявить в полицию.
На усталом лице умудренного опытом старого Сентеша отразилось неодобрение. Дани подбодрил его:
— Ну, ну, говори, дядя Андриш.
— И в семье может случиться, что парнишка украдет с чердака мешок пшеницы или кусок сала да и продаст трактирщику. Где слыхано, чтобы отец бежал в полицию? А кооператив — это большая семья, верно ведь?
У Сентеша было трое сыновей, и все трое погибли: один на войне, другой от чахотки, третий от рака. Может быть, пережитое сделало его отзывчивым? Дани не раз размышлял, почему один человек на склоне лет становится злобным, жадным, а другой — мудрым, все понимающим, способным презирать жизненные мелочи. Старика Сентеша Дани уважал с самого детства, когда еще никого ни во что не ставил.
— Хороша семейка, члены которой с удовольствием расхитили бы все кооперативное имущество, вплоть до последнего гвоздя, — возразила Мока. — И это не первый случай. Ну ладно, до сих пор воровали только люцерну, отруби и тому подобное, но брезент нельзя спрятать так, чтобы не нашли вора.
— Вора нечего ловить, — нехотя пробормотал сторож. — Ведь он не закоренелый жулик. Надо предупреждать кражи.
— Но эту кражу уже не предупредишь, — безнадежно махнула рукой агрономша, и ее нежные щеки стали постепенно краснеть. (Дани удивляло, почему белая нежная кожа на лице у Моки, целые дни проводившей в поле, не загорала, не трескалась, не лупилась на солнце, как штукатурка у старых домов.) — Надо теперь же принять меры, если мы не хотим, чтобы народ сел нам на голову. Вы как член партии должны это понимать.
— Да ведь люди здесь не воры, — попытался еще раз возразить сторож, но больше спорить не стал.
— Подождите, товарищ агроном, — вмешался Дани. — Что важней? Найти брезент или унизить человека?
— Так как речь идет о краже брезента, я не могу отделить одно от другого.
— А именно это важно сделать, — сказал Дани и обратился к сторожу: — Кто работал в тот день в Ореховой долине?
— Ну, животноводы…
— А еще кто?
— Три подводы послали туда за зелеными кормами. И бригада Иштвана Прохазки рыхлила кукурузу.
— Брезент увезли на подводе или запрятали где-нибудь там поблизости. Дядя Андриш, объявите всем, кто вчера работал в Ореховой долине, пусть в трехдневный срок вернут брезент. Иначе мы заявим в полицию и произведут обыск во всех домах, во всех без исключения, и у вас, и у меня. И не поздоровится тому, у кого на чердаке или в сарае под сеном найдется этот проклятый брезент!
Старик Сентеш удовлетворенно улыбнулся и пошел к двери, с трудом волоча свои искалеченные ревматизмом ноги.
Мока лишь молча вздохнула. Конечно, в госхозе… да и в старом кооперативе… Эх! Когда же здесь будет порядок? Метут сор из одного угла в другой.
Тяжелые предчувствия мучили Дюри Пеллека. Если украденный брезент обнаружат на чердаке у Регины, ее в лучшем случае отправят в деревню к родственникам. А где он найдет тогда ежедневно горячий обед и раз в неделю куриный бульон? Его мать стала совсем плоха. «Долго она не протянет», — говорили друг другу родные и навещавшие ее соседки.
Как-то раз Дюри забыл захватить с собой ключ от домашнего чулана и в полдень прибежал в деревню. Он с удивлением обнаружил, что бутыль с палинкой стоит нетронутая. Тогда он понял, что его матери приходит конец. Она уже никогда не поправится, не сможет стирать, заниматься уборкой, готовить обед и ужин. Раньше, когда он возвращался вечером домой с поля, «ужин» еще носился по двору. Пока Дюри распрягал лошадей, задавал им сена, цыпленок уже оказывался на столе. Приправленный перцем, в сметанном соусе, он аппетитно дымился рядом с галушками и огуречным салатом…
Нет, брезент ни в коем случае не должны найти на чердаке у Регины, даже если он там.
Но Регина не желала вступать с ним в какие-либо переговоры или идти на соглашение. Дюри не оставалось ничего другого, как в последнюю ночь перед истечением трехдневного срока, когда Регина спала, залезть к ней на чердак и обшарить его. Под прошлогодним сеном он отыскал тщательно запрятанный брезент. Взвалив его на плечо и осторожно нащупывая ногами в резиновых сапогах ступеньки, спустился он в темноте с лестницы. Была теплая июньская ночь, ясная, безлунная. Дюри остановился на минутку за углом дома. До скирды надо было пройти около ста метров по открытому, вытоптанному коровами перелогу. Дюри не решался идти по нему. Его мог кто-нибудь увидеть, хотя бы Регина из окна. Справа аллея, густо обсаженная деревьями, темная, как тоннель, вела к шоссе. Лучше он донесет брезент до шоссе и оставит его в самом конце аллеи. На рассвете сторож все равно найдет его.
Шагов на тридцать отошел Дюри от дома, когда его ослепил свет электрического фонарика. Оторопев, он остановился и услышал удивленный возглас:
— Это ты… приятель?
Голос принадлежал председателю. Дюри бросило в пот. Он улыбнулся смущенно и с некоторым облегчением. Ведь с Дани они друзья и его можно не опасаться.
Но слева зашуршали ветки, и на аллее появился еще какой-то человек. Дани погасил фонарик, но было уже поздно: по ковыляющей походке они узнали сторожа, а тот, по-видимому, еще раньше при свете фонарика узнал их. Да, было поздно.
Трое мужчин окончательно растерялись. Особенно Андриш Сентеш. Если бы все произошло без свидетелей, с глазу на глаз… Тогда он сделал бы внушение вору, чтобы тот никогда больше не посмел притронуться к кооперативному добру, а сам никому бы этого парня не выдал, даже председателю. Знать бы, что Дани устроил тут засаду!.. Жалко, что он не узнал вора издалека… Да, глаза уже стали его подводить. Ведь ему показалось, что брезент несут два человека.
Стояла напряженная тишина.
Андриш Сентеш первым нарушил молчание:
— Ноги у меня ломит… видать, к дождю. Вы что, хотели скирду прикрыть?
И трое мужчин, подойдя в темноте к скирде, прикрыли ее сверху брезентом. Но над ней уже сделали крышу, так что люцерна не намокла бы и при самом сильном ливне, простояла бы сухая с осени до весны.
Покончив с этим делом, они все вздохнули с облегчением отчасти потому, что стали уже сообщниками.
Во дворе усадьбы Дюри сказал:
— Домой я теперь не пойду. В четыре часа мне все равно уже нужно быть здесь.
Они попрощались, пожав друг другу руки; Дани направился в деревню, сторож заковылял рядом с ним. На востоке уже рассеивалась мгла. Действительно, Дюри вскоре пришлось бы отправляться из дому в Ореховую долину.
Они добрались уже до шоссе, когда старик Сентеш заговорил тихим голосом:
— Он всегда первый появляется на ферме. При мне пригнали сюда весной скотину. Он сразу запомнил, где чья корова, какая у нее кличка и где ее место в коровнике. Без него и теперь не могут привязать как следует скотину… Он сплел себе крепкий кнут. Но мне думается, даже если бы вернулись старые времена, кнут ему в его маленьком хозяйстве не понадобился бы… Такой уж он незлобивый человек…
Погруженные в свои мысли, они молча дошли до седьмой сторожки.
— Дядя Андриш, сколько трудодней вы получаете? — спросил вдруг Дани.
— Шесть десятых в день.
— С сегодняшнего дня будете получать по целому трудодню.
— Эх, сынок, плохо ты меня знаешь, — с горькой обидой проговорил старик.
Покраснев до ушей, Дани стал смущенно оправдываться:
— Да вовсе не потому… Ведь вы заслужили. Такого хорошего полевого сторожа, дядя Андриш, сроду не было в нашей деревне. Раньше сторож приходил в поле и дрых там. Верно? А вы всегда тут как тут. Да к тому же еще вы закапывали весной колдобины на проселочных дорогах. Потом я-то знаю, почему вы никогда не ходите с сумкой, а еду носите в кармане. Это чтобы кто-нибудь не подумал: «Что же прячет в своей сумке сторож?» С самого начала надо было положить вам по трудодню.
— Ты председатель, — примиренно заметил старик. — Тебе видней.
Через несколько дней по деревне все-таки распространился слух, что Дюри Пеллек тайком вернул брезент. Может быть, слух этот пошел от Регины, может быть, от самого Дюри, может быть, от весело щебечущих воробьев — ведь в деревне тайн не бывает. В деревне только то остается тайной, о чем не пронюхал ни один человек.
Однажды утром перед началом работы Мока сказала Дани:
— В прошлый раз вы убедили меня, товарищ Мадарас, и я решила, если не выяснится, кто вор, то и бог с ним, мы не будем заниматься розыском. Но теперь уже нельзя оставить так дело. В деревне обо всем известно, и если люди увидят, что виновника не наказали, то совсем обнаглеют. «Айда воровать! Не найдут у меня краденого, хорошо, а найдут, так все равно ничего со мной не сделают…» На днях кузнец Лёринц жаловался, что замучился вконец с ремонтом телег. Поставит он новую ось, а через неделю привозят ему ту же телегу со сломанной осью. Возчик снял дома новую ось, запрятал у себя на чердаке, а старую, никудышную, приладил к кооперативной телеге… Он и страха не ведает, потому что с самого начала мы распустили людей. Разрешили им прирезать землю к своим приусадебным участкам — вспомните только, они украли двести хольдов земли, разрешили им не сдать семенной материал. Тогда еще я говорила, что всякая ошибка впоследствии скажется. Вспомните только…
Дани пришлось признать, что Мока права. Беда лишь в том, что влип его лучший друг, у которого, правда, ветер гуляет в голове, но он все же любит Дюри, любит, несмотря на то что Дюри украл брезент.
— И еще одно, — продолжала беспощадно отчитывать его Мока. — Члены кооператива хотят, чтобы их председатель не был пристрастным. Если они замечают, что он дает кому-то поблажки, что его можно чем-нибудь подкупить, деньгами или вином, что он снисходителен к родственникам и дружкам, он тут же теряет авторитет. А всем известно, что Дюри Пеллек — ваш приятель…
У Дани возникло то же самое тяжелое чувство, как при подписании документа на полуторамиллионную ссуду. Какой груз лежит у него на плечах!.. Члены кооператива рискуют остаться с пустым брюхом, а он рискует своей головой. Своей головой, сердцем и всем дорогим, что есть у него в жизни. Но ведь тогда он все-таки подписал документ на полуторамиллионную ссуду и теперь надо тоже проявить решимость. Он не представлял раньше, с какими трудностями столкнется, став председателем. Но разве это может служить ему оправданием? Или лучше, пока не поздно, отказаться от должности? Пора ему наконец выйти на прямую дорогу.
— Не сердись на меня, приятель, — бормотал он себе под нос, когда ехал в полицию на мотоцикле «Паннония-250», который купил вместо трактора. — Не сердись на меня, приятель. Ты на моем месте поступил бы точно так же.
На другой день к вечеру в деревне объявился Драхош. Он объездил половину угодий, пока не нашел на кооперативном огороде агрономшу. На грядках уже краснели помидоры. Секретарь райкома сорвал один и попробовал.
— На следующей неделе можно выплатить за них аванс, — сказал он.
— За горох мы уже заплатили, — скромно заметила Мока.
Она села в машину рядом с Драхошем, и они объехали вторую половину угодий. На урасталском поле к ним подсел Дани, проверявший работу полеводческой бригады. Уже стемнело, когда они добрались до конторы. Это был обычный будничный вечер. Приходили звеньевые, отдавали бухгалтеру «четные» книжки, куда записали трудодни за прошедший день, и брали на завтра «нечетные». Приходили бригадиры, отчитывались о проделанном за день и обсуждали, что надо делать завтра. Потом они расходились, чтобы успеть сегодня же оповестить звеньевых, на какое поле и для какой работы вести завтра утром людей.
Драхош критиковал, выговаривал и наставлял, но, по сути дела, он был доволен. В этом кооперативе народ по крайней мере трудился. Пропололи все по одному или по два раза, огородные культуры даже три-четыре раза и уже почти закончили сенокос. Через две недели, когда начнется жатва, все силы можно будет бросить на уборку зерновых. Здесь бригадирам не нужно было с пяти до девяти утра объезжать на велосипедах деревню и упрашивать людей выходить на работу.
Оставшись с Дани и Мокой в конторе, Драхош спросил:
— Сердится Дюри Пеллек?
— На кого? На меня? — удивился Дани. — И не думает. Он мой кореш.
— Тогда почему же вы донесли на него?
Дани невольно посмотрел на Моку и проглотил скопившуюся во рту слюну.
— Брезент… Дюри… брезент…
— Не рассказывайте мне этой истории, я ее знаю. Объясните только, почему вы донесли в полицию?
Голос Драхоша прямо звенел от гнева. Чем он сейчас возмущается, Дани не мог понять.
— Надо поддерживать дисциплину, — неуверенно пробормотал он.
— Но разве так? Разве так? Со всякой мелочью бежать в полицию? Тогда, пожалуй, мы переименуем председателя кооператива в начальника полицейского участка. И введем табель, как на заводе. Или прямо начнем с колючей проволоки и солдатских котелков, которыми наши враги лет десять стращают крестьян… Как вы думаете, для чего вас выбрали председателем? Чтобы вы разъезжали на мотоцикле по полям и райцентру, а всю тяжелую работу сваливали на полицию? Покажите ваши руки… Когда в первый раз я пожал вам руку, у вас ладонь была колючая, как рашпиль. А теперь… Вот, пожалуйста. Гладкая, как у артиста. Давно вы не брали в руки мотыгу, вам это ни к чему: у председателя другая работа, ему надо держать в руках народ…
Чем больше горячился Драхош, тем легче становилось на душе у Дани: ведь на Дюри уже не свалятся неприятности… Дани старался скрыть свою радость, но глаза его сияли. Он избегал смотреть на Моку, хотя ему очень хотелось взглянуть ей в лицо, его даже бесило то, что так хотелось… Девушка обычно мерила его таким презрительным взглядом. Какое же сейчас у нее лицо? Чтобы не глядеть на Моку, Дани не сводил глаз с секретаря райкома. Он следил за движениями губ Драхоша, но смысл слов с трудом доходил до его сознания.
— В самом деле, что вы хотите от людей? Еще не прошло четырех месяцев, как они вступили в кооператив…
— Товарищ Драхош, не ругайте Дани, — перебила его Мока. — Это я заставила его донести на своего приятеля.
«Дани!» Никогда раньше не называла она его по имени. Всегда на «вы» и «Мадарас». Сверкающими от радости глазами посмотрел он на девушку. Лицо Моки пылало; как обычно в минуты гнева, она прикусила нижнюю губу, которая сразу налилась кровью.
— Когда-нибудь надо взяться за перевоспитание людей, — сказала Мока. — Наш долг — охранять социалистическую собственность.
— Никто вам не мешает. Занимайтесь этим.
— Заниматься этим! Но без дисциплинарных взысканий…
— А общее собрание? А воздействие коллектива? — негодовал Драхош. — А воспитательная работа? Куда смотрит парторганизация? Что делает старик Мок? Что делаете вы сами, помимо организационной работы? — Потупив глаза, Мока покусывала губы. Драхош постепенно снижал тон: — Создайте, пожалуйста, такую атмосферу, чтобы коллектив сам осуждал воров и лентяев. Я знаю, нелегко этого добиться… Не силой, не с помощью полиции организовывали мы, Мока, кооперативы, а с помощью агитации, воспитательной работы. И в дальнейшем это останется нашим самым главным оружием. — Он улыбнулся Моке. — Не проявляйте нетерпения, девочка. Через два-три года здесь, в деревне, появится социалистическое крестьянство, которое будет заниматься крупным сельским хозяйством. Требуется время. А если вы не запасетесь терпением, то удерете отсюда обратно в госхоз. А нам бы не хотелось расставаться с вами, правда, товарищ Мадарас?
Еще долго беседовали они. Наконец Драхош попрощался. Дани и Мока смотрели вслед его машине, пока огонек ее красного фонаря не скрылся во тьме. Тогда Дани сказал:
— Поехали, я подвезу вас до дома.
Мока кивнула в знак согласия. Дани включил мотор. Девушка села на заднее седло и ухватилась обеими руками за рубашку Дани, вздувшуюся на спине. Прекрасная теплая летняя ночь была напоена разнообразными ароматами: пахло отцветавшей акацией, сухим сеном, наливающимися колосьями пшеницы. Ветер, усиливавшийся от скорой езды, как тепловатая струя речной воды, ударял в их пылающие лица. Дани чувствовал прикосновение горячих рук Моки. Ему очень хотелось заглянуть ей в глаза. Они зеленые, но какой у них сейчас оттенок?
В темноте цветов не различишь, видны лишь контуры предметов.
— Ну что же, до завтра, — сказал Дани у ворот ее дома.
— До завтра, — как-то покорно отозвалась девушка.
— Прощай, Мока.
— Прощай, Дани.
После долгого перерыва они опять перешли на «ты». Словно заключили перемирие.
Постепенно у Дани несколько изменился образ жизни. По-прежнему его будили в четыре часа утра бригадиры и люди, пришедшие по всяким делам; по-прежнему он ложился спать в полночь, а то и после полуночи, но теперь он успевал заехать в полдень домой пообедать, а иногда после обеда спал часок, как в прежнее время. Он засыпал на диване полуодетый, с газетой в руке, и мать потом накрывала его пледом, чтобы он не простудился. Из того, что к Дани каждый день, помимо десяти-двадцати односельчан, приходили домой работники МТС, опытной станции, областного совета и даже министерства, мать сделала вывод, что сын ее большой человек, но, вместо того чтобы гордиться этим, она расстраивалась. Старуха предпочла бы, чтобы ее сын женился на хорошей трудолюбивой девушке, которая работала бы до седьмого пота, так же как сама она работала смолоду вплоть до прошлого года, и чтобы они жили по-старому до скончания века. Но Дани стал «легкомысленным», подобно всей теперешней молодежи, что «родилась на готовенькое».
Да, уже страсть не к обогащению, а к самой работе придавала смысл жизни Дани.
Он вызвал животноводов из Ореховой долины, устроил собрание, и они исключили из своей бригады Дюри Пеллека. Никто не заставлял Дани делать это, он сам осознал необходимость такой меры. Члены кооператива должны убедиться, во-первых, что никто не может безнаказанно воровать, а во-вторых, что их председатель — человек беспристрастный. И последнее — самое главное.
Впрочем, Дюри скоро утешился.
Коров из Ореховой долины перевели на новый скотный двор, который построили на сто стойл с чердаком для хранения зерна, а в усадьбе госпожи Регины разместили молодняк. Перейти работать на новый скотный двор предстояло и Дюри — ему все равно пришлось бы проститься с куриным бульоном.
Лето прошло без особых событий. Люди немало спорили, но так бывает всегда, когда кипит работа. Уборка урожая заняла сорок дней. Раньше на своих маленьких пашнях крестьяне справлялись с жатвой за две недели, если непрерывно лили дожди и надо было спасти пшеницу, вырвать ее из цепких рук земли. Теперь жатва, подобно потопу, продолжалась сорок дней. Но Дани и агрономша сделали все, чтобы хорошо наладить работу.
Хотя в деревне открыли детский сад и ясли, три четверти женщин не работали, потому что носили мужьям в поле обед: перекусив чего-нибудь всухомятку, много не сожнешь. Мока хотела устроить кооперативную кухню, но эта затея не оправдала себя. В полях, протянувшихся на шестнадцать километров, участки, засеянные зерновыми, которые составляли тысячу хольдов, были разбросаны в разных местах. Правлению кооператива ничего не оставалось, как каждую неделю резать корову, одну из тех, что уже не годились для улучшения породы, и раздавать мясо членам кооператива, вычитая его стоимость при выплате трудодней.
Народ гулял по всякому поводу: то Первое мая, то второй, то третий день храмового праздника, то двадцатое августа — День конституции, то чьи-нибудь похороны. Перед двадцатым августа на районном совещании у Дани спросили: «Можете вы сделать так, чтобы люди не работали в День конституции?» Дани ответил: «Я предпочел бы сделать так, чтобы они работали хотя бы на следующий день».
Он уже не впадал, как прежде, в панику. Ведь он хорошо знал, что творится в соседних кооперативах. Раз в неделю в райсовете проводили совещания председателей кооперативов; их устраивали словно для того, чтобы Дани черпал уверенность в себе.
Там он услышал, что есть такой кооператив, где каждый месяц «съедают» очередного председателя. И такой, где пришлось перепахать сто хольдов сахарной свеклы, потому что ее не проредили вовремя. И такой, где полицейские выгоняли народ на уборку урожая. И такой, где весь покос отдали исполу членам соседнего кооператива. По сравнению с ними кооператив «Новая жизнь» был передовым. Точнее, третьим в районе, как объявили на последнем совещании. «Что ни говорите, народ у нас трудолюбивый и неотсталый, — думал Дани. — Он прислушивается к голосу времени».
Но в начале осени дела в кооперативе разладились. Как же это случилось?
На винограднике Кальмана Лимпара поспела шасла. По вечерам, когда роса пробуждала одуряющие летние запахи, медовый аромат шаслы чувствовался даже на шоссе под горой. Однажды там проходил, направляясь домой, Дюри Пеллек; его опьянил хмельной запах, и ему захотелось поесть винограда. Он быстро осмотрелся по сторонам, забрался в виноградник и нарвал полный берет ягод, тот самый замечательный берет, в котором щеголял десять, нет, теперь уже одиннадцать лет. На его беду, — кто знал тогда, на чью беду? — Лимпар в то время подвязывал свои виноградные лозы. Днем он не мог этим заниматься, потому что работал кладовщиком на складе, размещенном в десяти сараях, без конца принимал и выдавал пшеницу, семена люцерны, горох и прочее. Он заметил вора и, узнав Дюри — еще не совсем стемнело, — крикнул ему:
— А ну-ка, братец, не трогай виноград! Он не кооперативный.
Дюри растерялся.
— Это вы, дядя Кальман? А я решил попробовать… Виноград-то созрел?
— Созреть-то созрел, но не для тебя. Это не
— Конечно, но я сорвал всего одну кисть…
— Если каждый съест по кисти, то я шиш соберу.
Дюри чуть не лопнул от злости. Из-за одной кисти винограда поднять такой шум, точно подожгли дом! Дюри высыпал ягоды из своего берета в корзину Лимпара.
— Я не хочу, дядя Кальман, чтобы голодали ваши дети, — тихо сказал он.
— Да не окажись я здесь, тогда, конечно…
— Ну, ладно, бросьте. Не совестно вам такой шум поднимать из-за одной жалкой кисти винограда…
— Из-за одной кисти!.. Откуда мне знать, сколько ты собирался унести домой.
— Сколько?! Сколько?! Я не вор!
— Все вы такие. Ко всем без исключения надо бы приставить сторожа.
Дюри понял, что Лимпар намекает на историю с брезентом, и окончательно вышел из себя.
— Если бы за свою жизнь я украл столько, сколько вы, тогда у меня был бы такой же огромный дом, как у вас! — крикнул Дюри и повернул к шоссе.
— Погоди, дорого тебе обойдется этот виноград! — прохрипел ему вслед Лимпар.
Дюри принадлежал к числу отходчивых людей. Когда он дошел до деревни, в душе его царили мир и покой. Его не страшили угрозы Лимпара, ведь смешно устраивать скандал из-за кисти винограда. Но Лимпар устроил скандал. И не из-за кисти винограда, а из-за обиды, из-за оскорбительного тона, который допустил парень в разговоре с ним. До организации кооператива никто не решался говорить с ним в подобном топе, за исключением представителей власти: председателя сельсовета, судебного исполнителя и работника райсовета; но то было давно, в 1952 году. Работник райсовета, низкорослый, хилый человечек с грозно сверкающими глазами, не обвинил Лимпара в воровстве, а выразился более деликатно: «Всякая частная собственность — это хищение». Впервые молодой и неимущий крестьянин осмелился так дерзко разговаривать с ним. Лимпар не мог пережить такого оскорбления.
Он заявил своему племяннику, что необходимо принять меры против участившихся краж.
Видя, что дядя задет за живое, Дани с полной серьезностью выслушал его, но про себя решил ничего не предпринимать: «Одна кисть винограда… Хорошо бы мы выглядели, если бы занялись расследованием этого дела теперь, когда надо копать картошку, свеклу, жать кукурузу, готовить силос. Уборка урожая не ждет».
Но, случайно встретившись с Дюри, Дани отчитал его:
— Зачем тебе понадобилось зариться на виноград этого скареды Лимпара?
Дюри задохнулся от гнева:
— Он тебе нажаловался?
— Только сказал…
— Он еще осмеливается поднимать шум из-за одной кисти винограда! Да этот виноград по закону принадлежит не ему, а кооперативу. У него приусадебный участок вдвое больше, чем положено.
— И кооперативный виноград нельзя воровать.
— А ему можно? Почему ему можно? Потому что он Кальман Лимпар?
— Ну-ну, потише, — стал успокаивать его Дани.
— Ладно, приятель. Не сердись за мои слова, но вы здорово поддели меня… Тот брезент я не крал… Для других вы же делаете исключение.
— А кто украл брезент?
— Сейчас не о том речь, — тяжело дыша, сказал Дюри. — А о том, что для других вы делаете исключение.
— Для кого мы делаем исключение?
— Например, для Лимпара! У него приусадебный участок вдвое больше, чем положено. Я не говорю: причина в том, что он тебе родственник. Может, ты и сам не знаешь, какой у него участок.
— Ты-то откуда знаешь?
— Все знают.
— Все знают, все знают, это только пустые слова. Ты докажи. А если не сможешь доказать… — Дани не закончил фразу, однако глаза его грозно сверкнули. — Ты мой друг, Дюри, но в нашем кооперативе я не допущу ни кляуз, ни клеветы.
Тогда Дюри привез из райсовета землемера, немногословного светловолосого молодого человека, и, введя его в курс дела, просил до поры до времени скрыть все от кооперативного начальства.
Дюри не слишком доверял членам правления, ведь они сами раньше обмеряли приусадебные участки. И он не допускал мысли, что Лимпару по ошибке или случайно дали два хольда вместо одного. После проверки землемера слухи подтвердились: приусадебный участок Лимпара составлял два хольда.
Дюри взял у землемера официальную, снабженную печатью справку и выступил на ближайшем общем собрании сразу после отчетного доклада.
— Наш председатель говорил, что мы принимаем меры против краж в поле. Полный порядок, дескать, принимаем меры. Но мы должны принимать меры не только против таких краж, ведь не в них самая большая беда. В конце концов, в кармане или в шапке не унесешь урожай с хольда земли. А вот сколько крадут те, у кого приусадебные участки больше нормы! Например, у члена нашего кооператива Кальмана Лимпара приусадебный участок, три делянки, составляет два хольда сто пятьдесят квадратных саженей. Обмерил его Эрвин Доброван, районный землемер. Вот справка.
Он помахал бумажкой и сел на место.
Наступила напряженная тишина. Сидевшее на сцене клуба начальство — Дани, Мок и тетя Жофи — растерянно переглядывалось.
— Врет он! — выкрикнул из зала Лимпар.
Дюри снова помахал над головой справкой землемера.
— Покажи-ка свою бумажонку, — сказал Дани, но, спохватившись, тотчас встал и поправился: — Я прошу члена кооператива Дюри Пеллека показать правлению этот документ.
Дюри прошел по проходу между рядами к сцене и передал Дани бумагу. Он подождал там, пока ее зачитали вслух, взял обратно и предусмотрительно спрятал в карман. В зале раздался смешок.
Сидевшая в одном из последних рядов Мока попросила слова.
— Я очень рада, что товарищ Пеллек поднял этот вопрос. Мы еще осенью заметили, что у нас в кооперативе исчезло куда-то двести хольдов земли. Мы были заняты тогда организационными делами, и у нас не хватило времени еще раз обмерить приусадебные участки. Но дело нельзя так оставить, потому что одни за счет других получают лишние доходы. Ведь не только у Лимпара, но и еще у некоторых членов кооператива приусадебные участки больше, чем положено. Кто-то же использует двести хольдов общественной земли! Кто и как это делает, мы пока еще не знаем. Исключение составляет один Лимпар. Я предлагаю снова обмерить все приусадебные участки, и тех, у кого надел больше нормы, мы обложим налогом.
В зале поднялся шум одобрения, раздались хлопки. В гуле голосов можно было разобрать:
— И у Циммера большой приусадебный участок… И у Кривошеего тоже… Пусть платят!.. Ишь скареды!
Дани вспомнил, с каким злорадством говорили о богатеях некоторые бедные крестьяне после организации кооператива: «Им позарез нужен кооператив». — «А тебе разве не нужен?» — «Мне тоже нужен, но им особенно».
Ему не оставалось ничего другого, как вынести на голосование вопрос о новом обмере приусадебных участков. Решение произвести обмер приняли незначительным большинством голосов. Дани смотрел на поднятые руки, про себя отмечал, кто не голосовал, и убеждался, что таких немало. У него внезапно шевельнулось какое-то дурное предчувствие, словно в комнате вдруг подуло из не известно откуда взявшейся щели, и он подумал, не лучше ли сразу отказаться от этой затеи. Вопрос о приусадебных участках надо было уладить прошлой весной или дождаться следующей весны. Ведь люди почти год проработали на своем поле, в саду или в огороде, трудились добросовестно, удобрили на десять лет вперед, пять-шесть раз перекопали землю, потому что не полагались на кооператив и хотели использовать свой маленький надел так, чтобы запасти хлеба на целый год и не голодать в случае, если они мало получат за трудодни.
Но общее собрание приняло решение, правда незначительным большинством голосов, обмерить приусадебные участки и отобрать лишний урожай.
Кто же сделает это? Ведь легко постановить, что необходимо обыскать чердаки, разрыть погреба, вывезти кукурузу из амбаров, но кто-то должен это сделать, а в домах молча и враждебно следят да каждым движением уполномоченного, словно он отбирает у голодного ребенка последний глоток молока. Кто же сделает это?
Бригадир Антал Каса, середняк, суетливый пятидесятилетний мужичок с рыбьими глазами, который в свое время неправильно поделил землю, предпочел просто-напросто скрыться. Он принадлежал к числу сторонников Дани, голосовал за него и других агитировал, однако теперь председатель вполне мог съездить ему по физиономии. И в сущности, он того стоил. Но так или иначе, нельзя было поручить такому осторожному, трусливому, вкрадчивому и желающему всем угодить человеку новый обмер земли: он сделал бы его снова лишь для отвода глаз.
Дело Лимпара удалось бы как-нибудь замять, и волки были бы сыты и овцы целы. Однако Мока на собрании заявила во всеуслышание, что у них пропало куда-то двести хольдов земли, и члены кооператива разбились на два лагеря. Именно теперь, во время осенней страды.
У Дани внезапно возникла спасительная мысль:
— Товарищ Мок, тебя можно назначить ответственным за обмер. Ты был председателем сельсовета, у тебя есть опыт в подобных делах.
Горькая улыбка промелькнула по осунувшемуся, болезненному лицу Ференца Мока.
— И я так считаю. Как только появляется какая-нибудь неблагодарная роль, берись за нее, секретарь парторганизации. Ему, мол, не повредит, если люди затаят на него зло. Это не повредит и партии, которую он представляет.
«Он в темя не колочен, — подумал Дани. — Ему ума не занимать, и он, как лисица, нюхом чует опасность. Весной Ференц Мок, наверно, обрадовался бы, если бы я попросил его помочь нам в чем-нибудь, скажем в обработке хозяина лесопилки. Он бы обрадовался, почувствовав, что мы его приметили. Возможно, жаль, что я его не замечал. Но я думал, он и дочка одного поля ягоды и, считая Моку более опасным противником, чем она есть, целиком был занят ею. Или не только в этом причина? Да теперь уже все равно».
— Почему неблагодарная роль? — с притворным удивлением спросил он Ференца Мока. — Большинство членов кооператива проголосовали за обмер. Может, потому, что это не по вкусу некоторым жуликам? А вы, товарищ Мок, хотите и им угодить?
Дани пожалел, что у него вырвалась последняя фраза. Мока сердито прикусила нижнюю губу. Ее отец, уклоняясь от прямого ответа, принялся оправдываться:
— Если бы речь шла о какой-нибудь политической задаче, я бы не побоялся неблагодарной роли. И никогда не боялся. Но это чисто хозяйственная задача…
Дочка нетерпеливо перебила его:
— Не о том разговор, папа. Товарищ председатель сделал весной большую ошибку, и теперь трудно ее исправить. Я еще тогда предупреждала, что ошибка со временем скажется. Не случайно весной столько людей приходило в контору с жалобами. — Она укоризненно сказала Дани: — Мягко выражаясь, неблагородно сваливать на других собственную вину.
В дверях Дани задержал Моку. Он погасил уже электричество, и они стояли в темной прихожей, куда только через приоткрытую дверь проникал с улицы тусклый свет.
— Ты все еще сердишься на меня? — тихо спросил Дани.
— Нет, не сержусь.
— Тогда отчего ж ты…
— Я никому не разрешу выезжать на моем отце.
— А ему ты разрешаешь выезжать на тебе?
— Это другое дело.
— Почему?
Посмотрев вслед идущему по улице отцу, Мока сказала:
— Ну, пошли?
Дани запер контору, и они зашагали по деревне. Впереди, шагах в сорока-пятидесяти от них, шло несколько членов правления. Дани и Мока замедлили шаг, чтобы побольше отстать от них.
— Не знаю, как вести себя с тобой, — заговорил Дани. — Вот уже восемь месяцев, как мы вместе работаем, каждый день с утра до вечера вместе, друг без дружки, наверно, уже шага ступить не можем. Оба мы добиваемся одного и того же, и я, пожалуй, еще настойчивей, чем ты, потому что я, как шофер, одной ногой стою на пороге тюрьмы. Мы руководим огромным хозяйством, и я за все отвечаю. Во всех хозяйственных вопросах у нас с тобой полное согласие. И все-таки — по крайней мере, мне так кажется — ты все еще мне не доверяешь. Словно я отстаиваю интересы не кооператива, а черт знает чьи.
— Да, видишь ли, за работой, в повседневных делах, я всегда полностью согласна с тобой, — горячо отозвалась Мока. — Но стоит тебе пуститься в какие-нибудь рассуждения, как сразу в наших взглядах выявляется существенная разница. Ты тоже стремишься создать социалистическое сельское хозяйство, я не отрицаю, но считаешь, что люди тут ни при чем. По-твоему, этого можно добиться, не воспитывая людей, ты считаешь, что социалистическое сознание у них появится само по себе. Знаешь, почему тебе так кажется? Потому что у тебя самого нет еще социалистического сознания, и тебе еще очень далеко до настоящего хорошего председателя… Разумеется, ты отстаиваешь интересы кооператива, чтобы тебя не посадили в тюрьму, как ты сейчас признался, но на самом деле ты отстаиваешь интересы председателя кооператива, которым ты стал случайно, — продолжала Мока. — А если эти интересы расходятся — иногда и такое бывает, — ты всегда принимаешь решение в свою пользу. Когда надо было купить трактор, ты уже так поступил и теперь собираешься сделать то же самое. Я понимаю, у тебя трудное положение. Здесь все тебе сватья, братья, и, конечно, ты хочешь всем угодить. Ведь тебе на руку всем угождать. Однажды мы уже толковали с тобой об этом. Людей можно привлечь на свою сторону не только деньгами и разными подачками, но и воздействуя на их чувства. Пока ты для этих двухсот пятидесяти человек сват и брат, ты не будешь хорошим председателем.
Дани задумался. После долгого молчания он пробормотал уныло, сердито:
— Это не правда, Мока.
— Почему? — спросила девушка с чуть заметным раздражением в голосе, подумав, что с таким председателем их кооператив не скоро выйдет в лауреаты премии Кошута. — Истинные интересы народа, можно сказать перспективные интересы, не противоречат интересам кооператива. Лишь мнимые интересы людей вступают в противоречие с кооперативными интересами. Я не говорю, что руководителю надо оторваться от своего класса, выступать против него, но он должен защищать истинные интересы своего класса, ориентироваться на его положительные качества, отвечающие задачам будущего.
— Видно, это очень трудно, — вздохнул Дани. — Если только вообще возможно…
Возле дома Моков они попрощались, и Дани пошел назад в контору за своим мотоциклом. Он застегнул на груди пальто. Ночи стали уже прохладными.
Начали с Лимпара. В этом со стороны Дани не было никакого вызова, просто его обязывало положение. Лимпар, как кладовщик, принимал на склад зерно, отобранное у некоторых членов кооператива. И ему волей-неволей пришлось принять на кооперативный склад зерно, вывезенное из его амбара.
Дани прикатил к Лимпару на большой подводе, чтобы забрать у него виноградное сусло. Он въехал в длинный двор и в конце его, где было просторней, развернулся. Огромный двор производил теперь впечатление ненужного и заброшенного. Дани припомнилось, сколько там было прежде стогов сена, соломы, ворохов зеленых стеблей, погребов и как он играл там в прятки со своими двоюродными сестрами. Жена Лимпара, его тетка, часто им предлагала: «Хотите оладушек?» Но дети никогда не решались ответить ей: «Да». Унылым и пустынным стал теперь этот двор; сохранять его в таком виде было чистым расточительством. И Лимпар в своей грязной, засаленной одежде, висевшей мешком, походил на бездомного нищего, который ничего еще не ел со вчерашнего дня и не знает, где на ночь преклонить голову. Стоя на ступеньках веранды, он поджидал Дани. Его хитрые, пытливые глазки казались темными, бездонными. В них можно было прочитать: «Значит, собрание все-таки всерьез вынесло решение. И взялся его выполнять мой племянничек!»
Кивнув Дани, он резко, раздраженно повернулся спиной и пошел в дом.
— Грузите бочки, дядя Пишта, — сказал Дани возчику и поспешил следом за Лимпаром.
В кухне, обставленной изящной чешской мебелью, ему сразу ударил в нос запах пригорелого сала. Жена Лимпара, держа на ладони три яйца, стояла у самой печки, насколько позволял ей толстый живот. Она спросила:
— Разбить?
— Подожди ты, — заворчал на нее Лимпар. Он достал из буфета непочатую бутылку и два стакана. — Садись, — приказал он Дани.
Они сели за стол, покрытый клеенкой. Дани чувствовал себя довольно неловко. Они чокнулись. Крепкая и горькая, как яд, абрикосовая палинка обожгла горло. Лимпар и Дани не сводили друг с друга глаз. Хозяйка за их спиной перестала возиться у печки.
Лимпар строго смотрел на племянника. Он ждал, когда тот начнет оправдываться: «Не сердитесь, дядя Кальман. Что остается мне делать? Я вынужден так поступить, не могу иначе». Но Дани ничего подобного не сказал.
— Дядя Кальман, есть постановление общего собрания, — официальным тоном заговорил он. Уши у него горели. — Да вы сами там были… Мы забираем у вас вино.
Лимпар опять наполнил стаканы. Бросил на Дани уничтожающий взгляд.
— Мы не о том договаривались с тобой, племянничек.
— Что вы имеете в виду? — с удивлением спросил Дани, который за последние дни ни разу не говорил с дядей.
— Будто не знаешь! — сердито проворчал Лимпар. — Я вывел тебя в люди. И дважды. Сначала, когда заменил тебе отца, и теперь, когда сделал тебя председателем.
Дани вспомнил, как во время собрания в клубе он, затаив дыхание, считал поднятые руки и как его затопила радость, когда он увидел, что никто не выступает против него. И его пронзила та же мысль, что и тогда, только более отчетливая: если бы не Лимпар, его никогда бы не выбрали председателем. Но он отбросил ее, чтобы не пойти по опасному, бесцельному пути.
— Не о том речь, дядя Кальман.
— А о чем? Зачем же я вступал в кооператив? Зачем поставил председателем своего племянника? Разве не для того, чтобы он был таким председателем, какой нужен нам, а не коммунистам?
— Нет.
— А для чего?
— Чтобы… Вот, например, если мы решим сеять кукурузу, а коммунисты захотят сажать кок-сагыз, то я добьюсь, чтобы мы посеяли кукурузу. Если мы…
— Ты просто рехнулся! — с негодованием закричал Лимпар, отодвигаясь от стола.
Дани и сам чувствовал, что пример его не слишком удачен, но ничего лучшего не пришло ему в голову. Да неужели дядя взбесился из-за такой ерунды?
— Между прочим, это решение не коммунистов, а общего собрания, — сказал он.
— А кто устроил собрание? Разве не ваша партийная монашка?
Чтобы сдержать ярость, Дани вцепился обеими руками в край стола. Он молчал.
Лимпар только покачал головой и дрожащей рукой налил еще палинки. Залпом выпил стакан.
— Совсем спятил… Совсем спятил… — пробормотал он. — И из-за этой бабы ты пошел против своих родных! Против дяди, которому обязан всем в жизни. И тем, что сделался председателем.
— Нет, дядя Кальман, — с трудом проговорил Дани. — На мне лежит ответственность. Меня посадят в тюрьму, если я не смогу отчитаться по всем правилам.
Лицо Лимпара просветлело, он подмигнул Дани.
— Ну, наконец-то… С этого и надо было начинать! Пей!.. А мы-то уж думали… С неделю назад толковали о тебе. Люди считают, что председатель должен быть посолидней, постарше. Ведь если влипнет юнец, нам крышка… Но я заступался за тебя: «Не беспокойтесь, Дани, правда, еще молод, но он моя кровная родня…» Ну, держи стакан… Что ты на это скажешь? Можешь захватить домой бутыль водки для матери. Я-то знаю, она любит абрикосовую. Юлишка, налей палинки в самую большую бутыль…
У толстухи вытянулось от досады лицо. Лучше бы ее попросили отрезать кусок кожи со спины. Она даже не пошевельнулась.
Дани, оцепенев, смотрел на дядю.
— Не понимаю… Мне надо отчитаться вином… Я отвечаю…
— Да не бойся, пока я на складе, там не будет недостачи. Я тертый калач. Не со склада надо вам начинать… Нехватки не будет, не волнуйся. До сих пор не было, нет? Ключи у меня. — И он похлопал себя по карману, где зазвенела связка ключей.
Дани ерзал на стуле, словно сел на крапиву. Таким же треугольником располагались они на кухне зимой, только у печки возилась не тетка, а его мать.
— И ключи останутся у меня, — сказал Лимпар.
Дани мучительно подбирал слова, в которые мог бы вложить все свое возмущение. Наконец он нашел их:
— Отдайте ключи от склада!
Лимпар хотел отделаться словами «не дури», но запнулся, посмотрев в холодные как лед глаза племянника.
— Отдайте ключи от склада! — повторил Дани и встал с места.
Лимпар вопросительно посмотрел на него: не шутит ли он. И когда убедился, что Дани и не собирался шутить, на его лице отобразилось такое недоумение, точно с ним объяснялись не на венгерском, а на готтентотском языке. Он заговорил кротко, терпеливо, как положено беседовать с сумасшедшими:
— Дани, ты рехнулся!.. На кой черт тебе сдался сельскохозяйственный кооператив? Ишачить ты мог и на своей земле… Послушай! В тридцатые годы я был членом правления в Хандье[8]. Тогда-то мне и удалось выстроить себе дом… Все так делают. Ты что, слепой?
— Значит, вот вы какой! — с горьким разочарованием воскликнул Дани.
Слова племянника ранили Лимпара в самое сердце. Размахивая руками, он закричал:
— Да, я такой! Я живу не в облаках, как ты. Понимаешь? Можешь идти в полицию!.. Убирайся!
— Ключи, — в третий раз повторил Дани.
Лимпар понял, что сражение проиграно. Он побледнел от злости и разочарования. Выхватив из кармана связку ключей, он бросил их под ноги Дани.
— Только посмей заявиться ко мне еще раз! — прохрипел он.
— Если бы и заставила нужда, я обошел бы стороной ваш дом, — подняв с пола ключи, тихо произнес Дани. — Нищий и без крова не подохнет, дядя Кальман.
Со двора ему было слышно, как Лимпар орал вне себя:
— Батраком я не стану! Не дам Прохазке командовать мной!
В тот день Дани вернулся домой среди ночи, но мать его еще не спала. Она сидела на кухне возле плиты, в которой поддерживала жар, и дремала или молилась.
Она раздула огонь и, пока Дани мылся, подала ему ужин. Он ел без всякого аппетита, после «конфискации сельскохозяйственных продуктов» кусок с трудом лез ему в горло. Наконец он покончил с ужином. Дани обошел сегодня наиболее зажиточных крестьян, и то скорей в назидание другим, а с остальными договорился, что вычтет у них по двадцать-тридцать трудодней за незаконно присвоенную землю. И так это был самый трудный день в его жизни, а теперь еще матери что-то понадобилось от него, иначе она не стала бы его дожидаться.
Вскоре мать начала разговор:
— Зачем ты делаешь это, сынок?
— Мама, лучше молчите, — сдержанно ответил он. — Вы не разбираетесь в таких делах.
— Полдеревни ходит ко мне жаловаться на тебя: «Катика, твой сын такой, твой сын сякой…» Я твержу им, что ничего в таких делах не смыслю, да все попусту.
— Ваш брат — это еще не полдеревни, — нехотя возразил Дани.
— Как ты говоришь о нем? — возмутилась старуха. — Он тебе дядя! Как ты говоришь о нем?
— Как положено говорить о воре.
— У него отобрали землю. Разве это не кража?
— Вовсе и не отбирали! Он отдал ее кооперативу. Добровольно отдал.
— Да, отдал. Но может статься, теперь жалеет. Тебе, конечно, это невдомек. Ты понятия не имеешь, сколько мы с твоим беднягой отцом шею гнули, пока обзавелись двенадцатью хольдами земли, ведь впроголодь жили…
И последовал рассказ о том, как она носила в город корзины на голове, чтобы не потратить двадцать крейцеров на поезд. Но теперь поучения матери не наводили скуку на Дани, а раздражали его. Хорошо, он пришел на готовенькое. Но обладание землей уже не доставляет ему радости и никогда не доставляло; поэтому, когда он был единоличником, то непрерывно экспериментировал, рискуя верным доходом. Не по этой причине не дает он расхищать кооперативное имущество. Или может быть, по этой, именно по этой причине? Дани стала сверлить одна мысль. Почему с тех пор, как образовался кооператив, больше всего его мучает «вопрос собственности»? Украли двести хольдов земли. Воруют люцерну, минеральные удобрения, брезент, растаскивают по частям телеги и все прочее, еще не всплыло, что именно, но о том свидетельствуют верные признаки. Сегодня он прошел по нескольким гумнам, заглянул в ряд амбаров. Кое у кого столько кормов, кукурузы, зеленых стеблей, сколько можно собрать лишь с четырех-пяти хольдов земли. И что бы еще довелось ему увидеть, если бы он мог просветить рентгеном чердаки, амбары и кладовые?.. Неужели крадут от безнравственности? Но люди здесь не воры. В былые времена человека отлучали от церкви, если он сорвал у соседа тыкву, несколько свекольных листьев или гроздь винограда. Лимпар не из мести донес на Дюри, укравшего у него кисть винограда, а потому что в нем еще живы нормы старой суровой морали: все, что мое, свято, и негодяй тот, кто осмелится притронуться к моему добру. Между тем он со спокойной совестью запускает руку в кооперативные закрома. И не удивительно, так как он относится к кооперативной земле, как к своей частной собственности или, что еще хуже, как к «отнятой» у него. Может быть, основная проблема всего кооперативного движения — борьба с частной собственностью, а не руководство хозяйством, занимающим тысячу хольдов, как представлялось ему, Дани, раньше и ради чего он стремился стать председателем?
Дани углубился в размышления.
Он никогда не интересовался историей, за исключением недавних событий, революции девятнадцатого года и второй мировой войны. Возможно, по молодости лет его интересовало не прошлое, а настоящее и еще больше будущее — космонавтика, техника, хирургия. О святом Иштване он читал лишь в учебнике. Дани до сих пор не забыл, как его поразило и ужаснуло в детстве, что некогда за кражу вола, жеребенка наказывали смертной казнью или увечьем. Он сказал на уроке учителю, что человек стоит дороже, чем вол. Учитель ответил ему: «В то время не стоил дороже. Это был период темного средневековья, мой мальчик». Теперь он начал понимать истинную причину средневековой жестокости. При переселении народов и приспособлении их к жизни феодальной Европы возникла необходимость в частной собственности. Для нации это был тогда самый главный вопрос, вопрос жизни и смерти. Ведь самый главный вопрос — всегда вопрос жизни и смерти.
Тысячу лет существует в Венгрии частная собственность. Разве можно изменить отношение к ней за один день?
Кооперативы создают не только для того, чтобы уничтожить межевые знаки. Не только для того, чтобы организовать большое современное хозяйство, оснащенное автопоилками, комбайнами, кукурузоуборочными машинами. Нет. Кооператив — это люди. Такие люди, у которых в душе, в сознании место частной собственности заняла общественная собственность. Ведь без них невозможно поднять сельское хозяйство на высокий современный уровень.
«Ты считаешь, что люди тут ни при чем», — вспомнил он слова Моки.
Зимой, когда он обдумывал, стоит ли ему вступать в кооператив, наверняка ли выберут его председателем, организация кооператива представлялась ему замечательным, огромным делом, таким же увлекательным, как быстрая езда на санях по снежному полю, когда две прекрасные, породистые лошади взрывают копытами снег и ветер, завывая, хлещет по лицу. Да, он насладился уже таким бегом. Но он часто натыкался на маленькую коварную кочку, которая всегда, как он теперь убедился, оказывалась под ногами, всегда мешала ему: это был его враг, частная собственность.
Этот враг еще жил в сознании людей.
И в сознании его матери.
Старуха продолжала говорить. Сгорбив свою натруженную спину, сидела она на низеньком стульчике и монотонным голосом бубнила свое, словно трещали и стреляли в горящей печи сырые березовые поленья.
Дани зевнул и поднялся с места, собираясь идти спать. Собственные мысли принесли ему некоторое облегчение. Правда, он лишь узнал врага, не победил его. Но он победит.
Его вдруг задело какое-то замечание матери, и он стал прислушиваться к потоку ее слов.
— …я и не пожалею, если тебя сместят, не по душе мне, что ты с других спускаешь три шкуры и дома все забросил. Но самый страшный позор, когда человек не может за себя постоять. Тогда уж лучше ему не браться за дело. А если взялся, то пусть людей не дурачит… Ох-ох! Как это не хорошо!.. — И старуха чуть не расплакалась.
Дани сразу встрепенулся. Конечно, враг умеет угрожать. Но не будет так, как хотят некоторые. Его выбрала вся деревня. Никто не возразил: я, мол, буду работать лучше его.
— Что он посулил тебе, если я оставлю его кладовщиком? — с улыбкой спросил он.
Старуха усталым взглядом с упреком посмотрела на сына.
— Он сказал, что не простит тебе даже в могиле.
Через несколько дней бывший владелец лесопилки Макаи, зарезав свинью, пригласил Ференца Мока на ужин. Ференц Мок поколебался немного. Он знал по опыту, что секретаря парторганизации обычно не приглашают ни с того ни с сего на ужин, если он не в родственных или приятельских отношениях с хозяином. Но именно поэтому решил пойти. Ведь Макаи — честный ремесленник, правда, у него есть легковая машина, но в списке кулаков он никогда не значился.
В доме Макаи Ференц Мок встретился с Лимпаром и сразу слегка скис и потерял аппетит. Лимпар в прошлом был кулаком и вообще Ференц Мок его недолюбливал. Спесивый богатый крестьянин смотрел на него свысока, даже когда он был председателем сельсовета. Но раз уж он, Ференц Мок, пришел в гости, не уходить же ему, к тому же в деревне уже исчезло различие между классами, прекратилась классовая борьба. Лимпар тоже член кооператива, с правом голоса. Посмотрим, что они хотят от него.
После ужина хозяйка убрала грязную посуду со стола, покрытого камчатной скатертью с монограммой, оставила на нем только вино и граненые стаканы. Ференц Мок попивал понемногу винцо, хотя это грозило ему хворью, и внимательно прислушивался к разговору.
— Мы уже несколько недель ломаем голову, как сделать из «Новой жизни» хороший кооператив, — начал приземистый, низколобый Макаи. — Моему другу Лимпару пришло в голову, что мы большего добьемся втроем. Вот мы и позвали тебя, Ференц.
«Расскажи своей бабушке», — подумал Ференц Мок, но и бровью не повел.
— В конце концов, у тебя есть опыт ведения большого хозяйства, — прибавил Макаи.
— У тебя был маленький, но хороший кооператив, — сухо вставил Лимпар, словно подтверждая его слова.
«Что им надо? Почему они начали издалека?» — терзался сомнениями Ференц Мок, но ему льстило, что у него есть «опыт ведения большого хозяйства».
— Такой же надо сделать из теперешнего, — сказал Макаи.
— Конечно, но для этого нужен подходящий человек, — заметил Лимпар.
— Он уже есть, — подхватил Макаи.
— Только на другом посту, — значительно добавил Лимпар.
— Вот почему мы пригласили тебя, Ференц.
«Постепенно вы все выложите», — подумал Ференц Мок и спросил?
— Что в кооперативе вам не нравится?
— Плохое руководство.
— Люди не довольны.
— Работа не ладится. Весь осенний урожай еще в поле.
— Председатель молодой, легкомысленный.
— Вы ж его выбирали, — с кислой улыбкой сказал Ференц Мок.
— Не я, — возразил хозяин. — Я вступил в кооператив позже. Он и его заместитель силой заставили меня подписать заявление. Били меня по лицу, пока оно все не распухло.
— Ну да?! — с удивлением протянул Ференц Мок.
— А ты что, не знал?
— Нет. Почему же ты не пожаловался?
— Я думал, они заручились твоим согласием. Да что говорить об этом! Теперь уж я не хочу выходить из кооператива. («Не может быть», — подумал Ференц Мок.) Скажу откровенно, мне нравится кооператив. Но только из-за того, что лесопилка принадлежала мне и я сам управлял машинами, нельзя же взваливать на меня подсобную работу и сажать мне на шею бухгалтера.
«Ага, ты не доволен, что тебе не дают воровать», — мелькнуло в голове у Ференца Мока.
— А почему меня председатель уволил? — спросил Лимпар. — В назидание другим. Пусть видят, что он не побоится пойти и против отца родного.
— Карьерист.
— Гм, на то была и другая причина, — заметил Ференц Мок.
— Какая? Та, что мой приусадебный участок оказался больше нормы? Я и сам не знал, сколько в нем хольдов. Думал, сколько положено. Землю выделял не я, а правление. И кстати, какое это имеет отношение к моей работе на складе? Там не было недостачи. Разве была недостача?
— На складе не было, — значительно вставил Ференц Мок.
Лимпар пронзил его взглядом, но, решив не придавать значения его словам, сказал:
— Из всей деревни ты один годишься в председатели.
У Ференца Мока от волнения пересохло во рту. Он вспомнил общее собрание, на котором его не выбрали в правление, свое разочарование и позор. Вот как, теперь они уже жалеют об этом. Рано или поздно правда всплывает, как дает росток семя, затерявшееся среди камней. Драхош сказал: «Не проявляйте нетерпения. Должность председателя кооператива — не тепленькое местечко для пенсионера. Это сито. Кто не подходит, отсеивается. И его сменяют другие». Сменит он. Ференц Мок почувствовал легкое головокружение. Он преодолел его, взяв себя в руки, и посмотрел на своих собеседников. Он увидел перед собой два возбужденных лица — одно пухлое, другое худое, — не сводивших с него жадного взгляда. Хищного взгляда.
Ференц Мок сразу протрезвел. Отпил еще глоток вина, чтобы смочить пересохшее горло. Облокотясь о стол, он в упор смотрел на лица Макаи и Лимпара.
— Ну и что вы от меня потребуете, если я стану председателем? — спросил он прямо и беспощадно.
Те оторопели.
— Как так?
— Ты умеешь отстаивать интересы кооператива.
— У тебя есть опыт ведения большого хозяйства…
— Я не о том, — прервал поток их лести Ференц Мок. — Для себя что вы потребуете?
— Ничего.
— Совсем ничего.
— Одним словом, ничего.
— Самое большое, расплаты за причиненную обиду.
— Самое большое. Да и то, потому что это действительно обида.
— Ладно, — махнул рукой Ференц Мок. — Хватит играть в кошки-мышки. Допустим, я смою вашу маленькую обиду, если стану председателем. Но я не стану председателем только оттого, что вам обоим этого хочется.
С лиц его собеседников исчезла наигранная улыбка. Лимпар насмешливо скривил рот, Макаи насупил густые брови.
Как при заключении всякой сделки, атмосфера стала напряженной. «Я прошу столько-то. А ты сколько дашь?»
— Не только нам двоим этого хочется. Таких много. Но если бы даже я один захотел, чтобы ты стал председателем, ты бы стал им. На то я пока еще Кальман Лимпар.
— Ну-ну! Ты, Кальман, давно уже потерял влияние в деревне.
— Стоит мне пожелать, и наш приходский священник скажет в воскресной проповеди, чтобы Ференца Мока выбрали председателем.
— А как же быть с теми, кто не ходит в церковь?
— Они придут в погребок.
— Молодого Мадараса любит народ. Особенно женщины.
Презрительно усмехнувшись, Лимпар продолжал:
— Ты Ференц, политик и должен знать, что такое массовый психоз, что такое стадо. Через месяц вся деревня начнет кричать, что Мадарас виноват во всех наших бедах. Мадарас виноват, что мы вступили в кооператив, заработали мало трудодней, отстаем в работе, Мадарас виноват, что пришла осень, что понос у ребенка… Уж поверь мне.
— Ага, — пробормотал Ференц Мок и подумал: значит, они ненавидят Дани и непременно спихнут его. И тогда он, Ференц Мок, станет председателем, угодным народу. Он самый подходящий для такой должности человек. Еще зимой он говорил об этом секретарю райкома партии… С тех пор он регулярно посылает Драхошу докладные записки, как можно то-то и то-то сделать хорошо и как плохо делает все теперешний председатель. Теперешний председатель отсеется.
Он вышел из-за стола, снял с вешалки свою шляпу. Макаи и Лимпар не спускали с него глаз.
— Ты уже уходишь? — подскочил к нему хозяин. — Мы еще не обсудили дела во всех подробностях.
— Я не имею никаких дел с кулаками, — отрезал Ференц Мок и, ступая на персидский ковер, направился к двери. Он оставил в стакане недопитое вино.
Народ отказывался выходить на работу. Мока была страшно расстроена, а отец ее сказал хладнокровно:
— Этого следовало ожидать.
— Почему? — с удивлением спросила она.
— Люди недовольны руководством. Вернее, молодым Мадарасом.
— Недовольны? — поразилась Мока. — Почему?
— Я узнал об этом впервые недели две-три назад. Стало быть, недовольство возникло еще раньше. Кое-что я слышал… — И Ференц Мок злорадно усмехнулся.
— От кого вы слышали? — спросила девушка.
— От многих.
— Но все-таки от кого?
— Сначала от Лимпара…
И после некоторого колебания, поборов смутные угрызения совести, Ференц Мок рассказал об ужине у Макаи, умолчав о том, что ему предлагают стать председателем, он просто постеснялся дочери.
— Но, папа… — Пришедшая в негодование Мока с трудом подбирала слова. — Если вам так давно все известно, почему вы не приняли мер?
— А почему я должен был принять меры?
— Но это… ведь это… заговор. Сознательный саботаж.
— Почему? Разве люди не вправе быть недовольны руководством? Кто назначал председателя? Государство? Партия? Нет. Его выбрали члены кооператива. Точно так же они могут его сменить. В кооперативе полная демократия.
— Правильно. Но кооператив состоит не из двух кулаков.
— Они лишь выразили недовольство народа. Ты же видишь, не работают не только эти двое, а большинство.
— Потому что людей подстрекали. Потому что их натравливали на Дани.
— И надо было натравливать их на Мадараса.
— Как это понимать? — спросила Мока, пораженная словами отца.
— Меня ничуть не удивляет, что все недовольны Мадарасом. Я с самого начала им недоволен. Что тебя поражает? Ты тоже возмущалась, когда узнала, что он стал председателем.
Нежная кожа на лице девушки стала постепенно краснеть.
— Но он… он… с тех пор переменился.
У Ференца Мока вдруг зародилось подозрение.
— Уж не вскружил ли Мадарас тебе голову? — встревожился он.
— Да что вы? Разве можно, папа, вскружить мне голову? Но только я вижу… Весной он не соглашался обмерить снова приусадебные участки, а теперь сделал это.
— В том-то и беда, что он еще раз обмерил участки лишь для отвода глаз.
— Папа… ну, кулаки на него злятся. Разве это не доказывает, что он переменился?
— Нет. Это доказывает только, что он не устраивает ни их, ни нас. Он ни рыба ни мясо. А такие и господу богу не угодны. — Мок спохватился, что упомянул бога, и смущенно прибавил: — Старая истина.
— О нем нельзя сказать ни рыба ни мясо… Просто он на полпути, отошел от них и приближается к нам.
— Я уже видел однажды такого человека, который всю жизнь только и делал, что «приближался».
— Такого вы могли видеть лишь среди буржуев.
— А что из себя представляют крестьяне? Это предприниматели. Те же буржуи, только помельче.
Спор прекратился. Мока беспомощно замолчала. С тех пор как она вернулась домой из госхоза, у нее впервые возникла стычка с отцом. Она твердо знала, что не влюблена в Дани. Любви она не отводила главного места в жизни. Ей уже исполнилось двадцать три года, и она еще ни разу не влюблялась по-настоящему. Мока не жалела об этом, не искала любви, не тосковала по ней. Увлеченность работой и честолюбивые замыслы заполняли до краев ее жизнь. Но бывали у нее и горькие минуты, когда она видела детскую коляску и девушек, самозабвенно отплясывающих с парнями. Порой она чувствовала себя одинокой, отторгнутой людьми.
Мока знала, что влюбится лишь в такого мужчину, который не только понравится ей, но ответит ее высоким разносторонним требованиям. И для нее важнее всего было, каково его призвание, цель, которой он смолоду посвятил свою жизнь. А Дани действительно пока еще не отвечал ее требованиям. Но может быть, она предубеждена против него, думала Мока. И справедливо ли такое предубеждение?
— Значит, папа, вы совершенно не боретесь с этим заговором? — спросила она.
Ференц Мок, уже уткнувшийся в газету, раздраженно ответил.
— Почему я должен бороться? Моя задача — укреплять кооператив, а не защищать отдельные личности.
— Да, отец, но вы ничего не делаете для кооператива.
— До сих пор я делал все от меня зависящее. И теперь пытаюсь, — назидательно сказал Мок и обиженно снова углубился в чтение газеты.
Девушке хотелось спросить, не могут ли они предпринять что-нибудь сообща, а пожалуй, даже втроем, вместе с Дани, но она воздержалась. Она отдавала себе отчет в том, что отец им все равно ничем не поможет. Более того, он будет посылать в район докладные записки, не отражающие истинного положения вещей. И райком, наверное, не окажет им необходимой помощи. Это самое ужасное.
Полночи не спалось Ференцу Моку. После переговоров с кулаками он решил подождать, пока они спихнут Дани, а потом начать действовать. Но он не учел, что в кооперативе сильно ослабла трудовая дисциплина.
Теперь он не знал, как себя вести.
Если он выступит против забастовки, то укрепит положение ненавистного соперника.
Если не выступит, то где же его совесть, совесть коммуниста?
Ведь забастовка наносит значительный ущерб народному хозяйству и разлагающе действует на сознание ее участников.
Беда, конечно не представлялась ему непоправимой. Правда, летом пятьдесят шестого года, размышлял он, еще задолго до настоящей контрреволюции, началось точно такое же разложение в кооперативах. Не у них, а в сельскохозяйственных товариществах, куда загоняли тогда людей. Но теперь, три года спустя, разложение не грозит гибелью кооперативам, потому что государство не допустит этого. Государство в состоянии обойтись без доходов некоторых плохих коллективных хозяйств, пока люди не поймут — очевидно, на своем горьком опыте, — что должны работать в кооперативе. Сейчас крестьяне еще могут сопротивляться, у них хватит запасов на год и даже на два. Но потом им не обойтись без кооператива…
Такие рассуждения принесли Ференцу Моку сомнительное успокоение. Ни народное хозяйство, ни крестьяне не пострадают от забастовки, решил он. Значит, пострадает только молодой Мадарас?
Но, видно, все не так просто. Хотя бы потому, что ему, Ференцу Моку, не спится.
Его долг — защищать интересы партии. А каковы сейчас интересы партии у них в деревне? Как можно скорее укрепить кооператив.
Молодой же Мадарас, судя по всему, не способен справиться с этой задачей. И вполне естественно: его сознание полно капиталистических пережитков, Хотя Мадараса выбрали председателем путем «демократических» выборов, вместе с назначением его не наградили теми качествами, которые сделали бы из него хорошего председателя.
И это всем наконец стало ясно — вот единственная польза, которую принесли последние полгода.
Еще в день выборов он, Ференц Мок, сказал: «Но пока он отсеется, сколько бед натворит…» «Потом его сменят другие, — с непростительным легкомыслием ответил Драхош, — кто лучше разбирается в деле».
А кто разбирается лучше? Кто может поправить нынешнюю беду?
Тогда не учли его опыта в руководстве большим хозяйством. Он проглотил и эту обиду. Сколько пришлось ему пережить после пятьдесят третьего года! Но когда его незаслуженно обижают, он поддерживает в себе веру, повторяя: «Главное — не моя личность, а дело социализма».
Неужели он теперь изменит своему убеждению?
Пусть не считаются с его прежними заслугами — ничего, он покажет, на что способен.
Итак, завтра он созовет коммунистов. Надо во что бы то ни стало закончить осеннюю уборку. Но как, каким образом добиться этого?
С пустой сумой, без всяких предложений он не может прийти к членам партии.
В теплой постели, при скудном, проникающем с улицы свете фонаря Ференц Мок вспоминал прошлое. Он как политработник еще с пятидесятого — пятьдесят второго года накопил немалый опыт…
Прохазка тоже плохо спал в ту ночь. Он волновался за судьбу своего будущего «рая» — удобренный илом берег Рабы. Ведь Прохазка уже вступил в переговоры с Управлением речного хозяйства и, составив приблизительную смету, подсчитал, что потребуется астрономическая сумма, несколько миллионов форинтов! Нелегкое дело — добиться такого большого кредита; понадобится огромное упорство, разумные доводы, и рассчитывать на успех может только крепкий, хороший кооператив. А сейчас кооператив у них очень плохой.
Уже почти неделю лишь его бригада работала в поле, и почти неделю ломал он голову над тем, почему создалось такое тяжелое положение.
Прохазка с трудом разбирался в окружающей обстановке, особенно в последние годы. Когда он батрачил, все представлялось ему намного проще: люди делились на голодных и сытых. В сорок пятом году он вступил в коммунистическую партию, сознавая, что там его место, но он лишь платил членские взносы и не вел никакой общественной работы. Прохазка удобрял илом свою землю, продавал на дьёрском базаре помидоры и благоденствовал. В пятьдесят третьем году Моки предложили ему вступить в их маленький кооператив, но он отказался: «Я без году неделя единоличник, не успел еще во вкус войти». Ему помнится, Ференц Мок тогда крепко отчитал его: «Ты как коммунист должен подавать пример людям!» И он подал пример: первым уплатил налог за весь год, перевыполнил норму государственных поставок и подписался на заем на тысячу форинтов, но в кооператив не вступил.
Затем со временем он убедился, что у единоличного хозяйства не так уж много преимуществ. И когда в конце прошлой зимы перед ним положили бланк заявления о вступлении в кооператив, он подумал: «Пришло и этому время».
Когда его выбрали заместителем председателя, он прежде всего удивился. Прохазка понятия не имел, как к нему относятся односельчане, не интересовался этим, ему некогда было думать о подобных вещах. А оказалось, народ считает его одним из первых людей в деревне. С сорок пятого года, с тех пор как он получил при разделе землю, не ощущал он такого волнения.
Потом на него навалились всякие кооперативные дела, беды, и он растерялся. Когда он был сам себе хозяин, то не знал столько забот. А теперь?.. Он попросил сынишку купить ему школьную тетрадь, не расставался с ней, записывал туда все, что ему надо было сделать, но стеснялся при других доставать ее из внутреннего кармана пиджака. Полный нерешительности, он обращался со всеми вопросами к Дани. «Члены кооператива рискуют остаться с пустым брюхом, а мы рискуем своей головой», — оправдывался он.
Хотя Прохазка и терзался сомнениями, он постепенно осваивался с обязанностями заместителя председателя. Но он чувствовал себя неспособным не только исправить дела в кооперативе, но и разобраться в нынешней сложной обстановке, и утешался тем, что все само образуется. Очень хорошо, думал он, что завтра Мок устраивает партийное собрание.
Коммунистов собралось четверо: Прохазка, сторож Андриш Сентеш, Ференц Мок и старший бухгалтер тетя Жофи. Моку не нашли, она была где-то в поле, и ее отец нисколько не жалел об этом. Тетя Жофи, сославшись на баланс, явилась с опозданием на полчаса.
Ференц Мок выступил с рядом предложений. Ночью он припомнил кое-что из своего прежнего горького опыта. Например, общественную повинность, старый прекрасный обычай тех лет, когда он работал председателем сельсовета. Он имел в виду не добровольную общественную работу, а нечто совсем иное, именно общественную повинность. То есть если в прежние годы надо было вывезти из сельскохозяйственного кооператива собранный урожай и не оказывалось грузовика, то посылали записку крестьянину, что он должен явиться туда-то и туда-то с подводой, и он являлся. А если отказывался, его штрафовали на пятьсот-шестьсот форинтов. Раз эти разложившиеся кооперированные крестьяне не желают трудиться, сказал Ференц Мок, нужно, объявив общественную повинность, заставить их закончить уборку урожая.
При слове «разложившиеся» кроткое морщинистое лицо Андриша Сентеша нахмурилось. Извинившись, он перебил Ференца Мока:
— Разве есть такой приказ, Ференц? Насколько я знаю, нет такого приказа…
Прохазку поразило предложение Ференца Мока. Ничего подобного он не ждал от него, и выступление секретаря его возмутило. Стукнув кулаком по столу, он заставил замолчать Андриша Сентеша.
— А стоит ли это делать, Ференц? Не проще ли тебе попросить полицию заарестовать десяток главарей? Сразу здесь установится порядок и тишина, как на кладбище.
Ференц Мок не сразу понял, что над ним насмехаются. Он с сожалением развел руками.
— Сегодня это уже не пройдет… Мы не найдем законного основания…
— Законное основание!.. Вот и все твои возражения. Очень похоже на тебя. Если бы ты, а не Мадарас стал председателем, то ты бы палкой загонял людей на работу, как было раньше в больших поместьях.
Ференц Мок пришел в ярость: сами подстрекали его, а теперь издеваются.
— И ты смеешь говорить это? Ты сам силой заставил кулака вступить в кооператив!
— Он тебе нажаловался? Если ты поверил ему, то почему не притянул меня к ответу?
Чтобы положить конец бесполезному спору, Андриш Сентеш предложил:
— Давайте лучше, товарищи, потолкуем о том, ради чего собрались сюда. В кооперативе большая беда. Давайте лучше о ней потолкуем.
— Возможно, мое предложение никуда не годится, — сказал Ференц Мок, вытирая вспотевший лоб, — но я хотел помочь делу. Мы должны что-нибудь предпринять. Нельзя сидеть сложа руки.
— Ты рассуждаешь так, — не унимался Прохазка, — точно тебе наплевать на кооператив. Точно ты знатный иностранец, вот как ты рассуждаешь. А мы здесь отвечаем за все.
— Знаю. Разве ты не понял, что я хочу помочь кооперативу? — пытался дать ему отпор Ференц Мок.
— Тогда почему ты начинаешь не с того, что мы где-то допустили ошибку?
— Я созвал вас, чтобы…
— Хорошо, тогда я выскажусь, — горячо перебил его Прохазка. — После организации кооператива мы не вели политической работы. Если человек написал заявление о вступлении, то от этого у него еще не появилось социалистическое сознание.
— Что правда, то правда, политико-воспитательная работа велась плоховато…
— Не плоховато, а никак не велась, — нетерпеливо продолжал Прохазка. — Правление кооператива знает обо всем, что происходит с его членами. К сожалению, нельзя сказать обратного. Народ подчас не знает о главных задачах, стоящих перед кооперативом. Я хожу к людям, беседую, спорю с ними, но я не могу всех обойти. В моей бригаде ежедневно работает двадцать — двадцать пять человек. А другие бригады и не думают работать.
— Мы и не можем всех обойти, — поддержал Прохазку Ференц Мок. — Нас слишком мало.
— Лучших членов кооператива надо было бы принять в партию.
— С этим нечего торопиться. Укрепить партию не значит разбавить ее состав.
— Ференц, ты опять перестраховываешься. Прежде мы считали: кто не с нами, тот против нас. С тех пор жизнь изменилась. Теперь мы придерживаемся другого: кто не против нас, тот с нами.
— Но не в самой партии.
— Кандидаты в члены партии проходят соответствующую школу…
— Ну, ладно, ладно, — сдался Ференц Мок. — В принципе я не возражаю. А ты знаешь хоть одного человека, которого стоило бы принять в партию?
— Как не знать! К примеру, наш председатель Мадарас.
— Неужели все в деревне рехнулись? — вырвалось невольно у оторопевшего от изумления Ференца Мока. Прохазка измерил его таким подозрительным взглядом, словно почуял недоброе. И Ференц Мок поспешно прибавил: — Еще весной мы вместе нападали на молодого Мадараса. Помнишь, возражали против назначения Лимпара кладовщиком.
— Я выступал тогда не против самого Мадараса, — ничуть не смягчившись, строго сказал Прохазка, — а против его решения, которое считал неправильным. Но жизнь на том не остановилась, Ференц. И Мадарас на том не остановился. Через полгода он отрекся от Лимпара и перешел на нашу сторону. Разве ты не видишь? Неужели один ты не видишь этого?
Ференц Мок вспомнил: «Народ любит Дани. Особенно женщины…» Можно еще понять дочку, которая пристрастна к нему… Но Прохазка?.. У секретаря парторганизации внезапно закружилась голова, словно он оказался на краю бездны. Он не думал, что беда столь велика. Мадарас посеял разногласия между членами партии, единство которых под его собственным руководством представлялось Ференцу Моку нерушимым.
В знак согласия с Прохазкой Андриш Сентеш кивал головой. И он считал Дани коммунистом или по крайней мере человеком, из которого можно воспитать коммуниста.
Что будет, если пропасть между членами партии еще больше углубится, рассуждал Ференц Мок, и они перестанут совсем признавать своего секретаря?.. Особенно после того, как его не избрали в правление кооператива. Нет, этого не произойдет. Они пошли по плохой дороге, они ошибаются. Ну, ладно, можно обойтись без принудительной работы, без общественной повинности, но то, что предлагает Прохазка, — вредный либерализм. Предстоит трудный, мучительный спор. В другой раз…
— Мы еще на знаем, хочет ли Мадарас вступить в партию, — осторожно сказал Ференц Мок. — И пока что это все равно ничего не решает. Нам ведь надо сейчас добиться успешного окончания осенних работ. Давайте лучше обсудим, что мы можем тут сделать.
И, обсудив, они решили лично переговорить со всеми людьми, и в первую очередь с теми, на кого можно было хоть как-то рассчитывать. Объяснить им, что интересы кооператива не противоречат их интересам.
Прохазка же думал про себя: пусть только восстановится порядок, а потом он поднимет вопрос о секретаре парторганизации. Действительно, в чем же дело: они либералы или Ференц Мок сектант? Ведь, несомненно, кто-то из них не прав.
Попытки коммунистов наладить работу в кооперативе ни к чему не привели. Бригадирам приходилось каждое утро объезжать на велосипедах деревню, но все меньше и меньше людей выходило в поле. Пятьсот хольдов кукурузы, картофеля, сахарной свеклы было еще не убрано.
Сначала Дани не понимал размеров бедствия. Он вспоминал о том, что слышал на районных совещаниях, и ему не хватало пальцев, чтобы сосчитать, сколько раз жаловались председатели других кооперативов, что не могут даже к полудню выгнать людей на работу. «Видно, это общая болезнь и до нас теперь тоже дошла зараза», — думал он. Дани не мог допустить и мысли, что народ, слывущий в округе трудолюбивым, способен оставить гнить на полях богатый урожай. Кризис пройдет, и все наладится, утешал он себя.
После того как Дани выбрали председателем, он был всегда в курсе всех событий. Если в шесть часов вечера что-нибудь случалось в поле или на противоположном конце деревни, четверть седьмого он уже знал об этом. В семь часов десятый человек докладывал ему о происшедшем.
Теперь между ним и людьми точно выросла невидимая стена. Сперва крестьяне, отлынивавшие от работы, в разговоре с ним выставляли избитые предлоги, потом личные обиды. Затем общее недовольство поглотило личные обиды, как сорняк впитал грунтовые воды.
— Знаешь, сынок, — сказал Мадарасу Андриш Сентеш, — народ неохотно работает, если не видит в том никакого проку.
Дани сам был крестьянином и знал, что в деревне употребляют слово «прок», когда стыдятся произнести слово «деньги».
— А почему нет проку? — с удивлением спросил он. — Все лето мы платили людям аванс и роздали зерно.
Старик посмотрел на Дани усталым взглядом.
— Дело известное, сынок… Я только передаю тебе, о чем толкуют люди. Они боятся, что даром проработали весь год и у них не будет с этого проку.
— А как они думают, откуда может быть прок? У нас такие же земельные наделы, как и раньше. Эта земля в прошлом году кормила деревню, почему не прокормит теперь?
— На меня, сынок, ты можешь положиться. А народ прямо свихнулся. Ложные слухи всех сбили с толку. Вчера вечером в трактире один мужик просипел: «Я и сидя на корточках дождусь, пока придут американцы».
— Народ взбаламучен. Но кто взбаламутил его?
Дани подозревал своего дядю. Но чем больше он думал, тем менее вероятным казалось ему подобное предположение. Как бы глубоко ни ненавидел его этот озлобленный, хитрый человек, у него нет такого влияния в деревне, чтобы взбаламутить чуть ли не весь народ. И если все-таки это дело его рук, то почему недовольные не поминают Дани Мадараса? Почему все говорят только о деньгах?
«Впрочем, неплохо было бы знать, как в нашем кооперативе и вправду обстоят дела», — подумал Дани и, так как Мока поддержала его, принялся вместе со старшим бухгалтером тетей Жофи подсчитывать предполагаемую стоимость трудодня. Основная часть урожая оставалась еще на полях, но по тому, что уже убрали, можно было определить среднюю урожайность.
Неделю просидели они над предварительным балансом.
Между тем агроном и бригадиры пытались наладить работу. Но с каждым днем они все больше падали духом.
В полях не было ни души, но зато деревня бурлила. Словно непрерывно тянулся воскресный вечер, непрерывно, целыми днями.
Трактир с утра до вечера был битком набит. Туда приходили бригадиры, чтобы созвать людей на работу, и застревали там. После третьего стакана вина с содовой они вздыхали:
— Эхе-хе! Господи! Будет еще такая жизнь, как в прошлом году, когда у меня уродилось столько свеклы, что я получил из нее семьсот пятьдесят кило сахара!
Но и в прошлом году народ был недоволен.
Однажды утром в контору прибежала взбудораженная Мока.
— Семнадцать человек! — воскликнула она, постучав по столу своей записной книжкой. — Семнадцать человек!
Сидевший за письменным столом Дани посмотрел на нее и все сразу понял. Встав с места, он закурил и в растерянности подошел к окну.
— Если начнутся осенние дожди, у нас все сгниет в поле, — продолжала она.
— А что я могу сделать? — через плечо бросил он.
Эта его любимая фраза давно уже раздражала Моку. Она сразу вспылила:
— Видишь ли, если бы ты в пятьдесят шестом году не разгромил наш старый кооператив, у нас было бы теперь процветающее большое хозяйство!
Дани, потрясенный, даже не взглянул на девушку. Он не в состоянии был произнести ни слова.
— Не ссорьтесь, — вмешалась тетя Жофи, оторвавшись на минуту от своих подсчетов. — Не хватает только начать нам нападать друг на друга.
Тонкая кожа на лице у Моки покраснела. Она отвела взгляд от Дани и, вздохнув, сказала:
— Нужны уборочные машины.
— Да, — согласился Дани и закурил вторую сигарету. — Через год будет машина. Но она не окупается на маленьких земельных участках.
— Как это не окупается! Если МТС согласится снять урожай, пусть забирает его себе. Мы не дадим ему гнить в земле. По крайней мере не будет убытка народному хозяйству.
— У нас нет на это договора с МТС, — возразил Дани. — Есть только на осеннюю глубокую вспашку.
— Авось найдется у них лишняя машина, — с надеждой проговорила девушка.
Дани пожал плечами, что означало: надо попытаться.
Летом чуть не прервалось строительство скотного двора, потому что нечем было поднимать железобетонные балки. Лишь через месяц, согласно плану, должны были прислать со стройки подъемный кран. Тогда Мока отправилась в город и до тех пор ходила там по стройкам, заводам и всяким учреждениям, пока в советской военной комендатуре не выпросила подъемный кран, смонтированный на грузовой машине. Вероятно, вспомнив теперь об этом, девушка в нерешительности встала и, застегнув свою брезентовую куртку, сунула в карман записную книжку.
— Я попытаюсь. Мы ничем не рискуем.
Через три дня она вернулась измученная, грязная, но торжествующая. В одном опытном хозяйстве ей удалось раздобыть новую кукурузоуборочную машину, присланную туда для испытания.
До тех пор в деревне никто не видел, чтобы кукурузу убирали машиной, хотя о спутнике — на основе статей из журнала «Наука и жизнь» и газеты «Непсабадшаг» — велись бесконечные споры в трактире и на площади перед церковью. А сейчас на глазах у людей эта необыкновенная машина так бункеровала кукурузу, что любо-дорого было смотреть.
У членов правления сразу повысилось настроение. Они наперебой зазывали к себе на обед, ужин и ночлег ловких молодых механизаторов, как прежде двух советских солдат, обслуживающих подъемный кран.
Дани почувствовал огромное облегчение, хотя его и огорчали результаты предварительного баланса, настолько огорчали, что он боялся поделиться с кем-нибудь своими опасениями. Вместо запланированного сорока одного форинта на трудодень пришлось двадцать пять. Правда, трудодней получилось вдвое больше, чем намечали.
Еще вчера вечером он оповестил людей, что завтра на рассвете все силы должны быть брошены на свекольное поле.
И теперь Дани не верил собственным глазам: на работу вышли только двадцать пять человек! Ему казалось, что он сумел убедить вчера всех, с кем беседовал, а на работу вышли только двадцать пять членов кооператива и их шестеро: председатель, агроном, сторож и трое бригадиров. Перед Дани простиралось свекольное поле, перерезанное светлыми полосами стерни. И вдалеке по холмам, которые тремя грядами возвышались друг за другом, вилась дорога; она словно делала разбег, чтобы взобраться с равнины на гору. В осеннем тумане вырисовывались черные колья и общипанные, взлохмаченные виноградные лозы. Там сорвал Дюри Пеллек кисть винограда. Не тогда ли все пошатнулось?
Заместитель председателя Иштван Прохазка, глаза которого сверкали от возмущения, перестал наконец ругаться и сказал:
— Ничего не остается. Давайте приниматься за дело. Может, к концу года управимся.
— Управимся, если пособит рота солдат.
— Ничего лучше ты не придумал?
Все смотрели на Дани. Проглотив горькую слюну, скопившуюся во рту, и взяв себя в руки, он бросил как можно спокойней:
— Пошли в деревню. Будет собрание.
— Сейчас?
— Как только сойдется народ.
К десяти часам в клуб набилось полно людей; пришли даже женщины, оставив дома недоваренный обед. Не позвали только тех, кто сидел в трактире, так как Дани предупредил, что не желает видеть на собрании пьяные рожи; не оберешься неприятностей и с трезвыми, если можно еще кого-нибудь назвать трезвым в этой деревне. В клубе было полно народа, на что Дани и не рассчитывал. Бригадиры распространили слух, будто кооператив будет выдавать аванс. Когда все собрались в клубе, выяснилось, что это неправда, но никто уже не ушел домой, хотя настроение у всех испортилось.
Встав с места, Дани подождал, пока установится тишина. Лицо у него было бледным и хмурым.
— Люди! — начал он. — Вот уже неделю в кооперативе стоит работа. У нас не убраны картошка, свекла. Если пойдет дождь или снег, то все сгниет. Чтобы вырастить такой урожай, мы целый год проливали пот. Пахали, сеяли, удобряли землю минеральными удобрениями, много раз рыхлили ее, пололи сорняки. Если мы не снимем урожай, то потерпим еще больший убыток, чем если бы оставили землю под паром. У нас в деревне еще никогда не случалось ни того ни другого. Наш народ слывет далеко в округе трудолюбивым. Кулак из Сигеткёза всегда рад был жениться на здешней девушке. Ведь если и маловато землицы давали ей в приданое, зато она умела работать за троих…
— Скажи о деньгах! — крикнул кто-то из зала.
Шум разошелся кругами, словно волны от камня, брошенного в озеро.
— Скажу и об этом. Мы с тетей Жофи составили предварительный баланс. На трудодень пришлось двадцать пять форинтов. Немного. Но если учесть, что наш кооператив существует первый год, то и немало…
Последние слова потонули в гуле голосов. Дани замолчал, потому что теперь и сосед бы его не услышал. А по соседству с ним сидела Мока.
В общем гаме порой можно было уловить отдельные слова, более или менее понятные обрывки фраз:
— В прошлом году поденная плата была сто форинтов.
— Обещали сорок форинтов…
— Говорили, выйдет еще больше…
— Обставили нас с приусадебными участками.
— Мне не заплатили ничего за мою корову.
— Ради двадцати пяти форинтов буду я надрываться на свекольном поле!
— Я на завод еду!
Дани хотел обстоятельно, не спеша объяснить, почему на трудодень приходится только двадцать пять форинтов. Прежде всего потому, что плохо спланировали. Постройку скотного двора совсем не включили в план, считая, что строительное предприятие, помимо квалифицированных рабочих, даст и подсобных, а подсобную работу члены кооператива делали сами. Не полностью был запланирован уход за скотом, так как коров собирались взять у крестьян только после постройки скотного двора, да и то лишь столько голов, сколько там разместится. Кроме того, бригадиры не умели учитывать трудодни и в первые недели записывали их не скупясь, лишь бы люди соглашались работать. Произошла так называемая «инфляция трудодней». Вдобавок, чтобы получить побольше трудодней, некоторые мошенничали, злоупотребляли доверием бригадиров. А из-за того, что надолго растянулась жатва, потеряли много зерна… Словом, не случайно на трудодень приходится всего двадцать пять форинтов, тут сказываются и ошибки в планировании и частые нарушения трудовой дисциплины… Но в такой напряженной нездоровой атмосфере невозможно было ничего объяснить. На предыдущих собраниях народ тоже поднимал неистовый крик, но через несколько минут замолкал. Прибегнув к усвоенному раньше приему, Дани начал говорить тихо, чтобы привлечь общее внимание, но теперь и этот прием не помогал. «Надо установить какое-то взаимопонимание с собравшейся здесь толпой, — подумал он, — иначе мне ничего не добиться».
Воспользовавшись секундной паузой, он крикнул:
— Если мы не будем работать, то и двадцать пять форинтов не придется на трудодень, поймите же это!
Гвалт еще больше усилился. У Дани закружилась голова, точно он долго простоял, застыв в почетном карауле. Он сел. И почувствовал свое полное бессилие, как в дурном сне, когда хочешь бежать, а отяжелевшие ноги не слушаются. Вдруг он вспомнил, что рядом с ним сидит Мока, и вздохнул с облегчением, как человек, пошевельнувший наконец во сне одной ногой. Он медленно повернулся к девушке и спросил ее молча, глазами: «Что нам делать?»
«Ты спрашиваешь не так, как обычно, — тоже взглядом ответила девушка. — Никогда тыне говорил: «Что нам делать?», а всегда: «Что мне делать?»
Наклонившись к Моке, потому что в страшном шуме иначе ничего нельзя было разобрать, Дани услышал:
— Откажись быть председателем. Они хотят, чтобы ты отказался.
Дани уже не ощущал ничего: ни разочарования, ни боли. Поднявшись с места, он помахал рукой, чтобы все замолчали. Его бледное лицо выражало решимость. Наступила тишина.
— Если я лично мешаю вам работать, тогда я отказываюсь быть председателем. Выбирайте другого, — сказал он и сел.
Зал ответил ему глубоким молчанием.
— С тобой, Дани, мы горя не знаем, — пробасил вдруг сидевший в углу мужчина и после многозначительной паузы прибавил: — А вот с кооперативом…
Кое-кто засмеялся, несколько женщин закричали визгливыми голосами:
— Деньги!
— Нам не хватит хлеба!
Но Дани уже держал зал в руках. Людей словно подменили. Никто не заорал: «Пусть отказывается! Мы выберем другого председателя, который даст нам больше на трудодень!» И никто не напал на защищавшего его крестьянина. Правда — и Дани прекрасно видел это, — в клубе не было завсегдатаев трактира, пивших на деньги Лимпара и Макаи, но они составили бы здесь меньшинство. Как ни странно, он успокоился.
— У всех есть запасы хлеба, — громко произнес он и, указывая на одну еще продолжавшую вопить женщину, добавил: — И у вас, тетя Рози… Двадцать пять форинтов на трудодень — верные деньги, если мы выкопаем картошку и свеклу.
— Перво-наперво покажите нам деньги!
К этим словам присоединилось значительное большинство. Кто-то высказался, что люди готовы примириться с кооперативом, если поверят, что в дальнейшем им не придется работать бесплатно.
Дани обеими руками ухватился за последнюю мысль. Действительно, другого выхода у него не было, и он поставил на голосование вопрос: если кооператив завтра рассчитается с ними за то, что уже сделано, намерены ли они работать? Громкое «да» прозвучало в ответ. Только кто-то один, прячась за чужие спины, возразил:
— А чем кооператив рассчитается? У него нет ни гроша.
— Это не ваша забота, — сурово ответил Дани.
— А-а! Нечего нас баснями кормить!
— Сейчас я поеду в банк и попрошу аванс, — объявил Дани. — Но я требую, чтобы все сидящие в зале, все до единого, тотчас пошли на свекольное поле. Ведь теперь конец сентября, и каждая минута дорога, как майский дождь.
В банке он не получил денег. Управляющий сказал ему, что кредит дают только на капитальное строительство, а не на выплату трудодней. Дани попросил ссуду под урожай будущего года, но и в этом ему отказали.
Из банка он пошел в райком партии. Подымаясь по лестнице, он вспомнил, что сегодня у него не было ни крошки во рту, но, чтобы не упустить Драхоша, решил не тратить времени на еду.
Без денег он не мог вернуться домой — он знал это, — а если секретарь райкома захочет, деньги будут.
Драхош внимательно выслушал Дани, не сводя с него налитых кровью глаз, обведенных темными кругами. «Весной, когда создавали кооперативы, появилось сорок два председателя, — думал он, — и половина уже отсеялась. Выяснилось, что не всякий прекрасный середняк может быть хорошим председателем. Ведь кооператив отличается от единоличного хозяйства не только масштабом, но и качественно. А за короткий срок трудно всему научиться. Вот парень способный, энергичный, однако и он не сумел усидеть в председателях».
— Двадцать пять форинтов? — переспросил он Дани. — Цена восьми килограммов хлеба. У нас не болела бы голова, если бы во всех кооперативах-первогодках на трудодень вышло двадцать пять форинтов.
По лицу Дани промелькнула улыбка: значит, их кооператив не относится к числу худших.
— В нашей деревне двадцать пять форинтов не деньги, — сказал он.
— В вашей деревне ропщут не только на это. На вас, приятель, поступила жалоба.
— Какая? — спокойно спросил Дани.
— Люди не довольны руководством. Оно, мол, не в состоянии поддерживать дисциплину.
— Дисциплины действительно нет. Поэтому я и приехал сюда. Без аванса народ отказывается работать.
— Отказывается работать? То есть бастует?
— Можно и так сказать.
— Как вы могли допустить такое? — потеряв терпение, воскликнул Драхош.
— На то много причин, товарищ Драхош. Второпях их не перечислишь. Надо знать, какая сложная сеть самых разнообразных интересов оплела нашу деревню… Об этом позже можем поговорить. Выясним, кто за все отвечает, я один или, очевидно, и другие тоже… Но теперь самое главное — получить кредит.
— Нет кредита! — сердито ответил Драхош.
— А разве есть такой приказ?
— Какой?
— Давать кредит только на капитальное строительство.
— Такого приказа нет. Но мы выучились на ошибках, допущенных до пятьдесят шестого года. Тогда беда заключалась в том, что мы засыпали кооперативы деньгами, избаловали их и не научили стоять на собственных ногах. Так плохие родители, вместо того чтобы научить детей выполнять домашние задания, готовят за них уроки. У нас был кооператив, все имущество которого оценивалось в полмиллиона форинтов, а его задолженность банку дошла до семнадцати миллионов. Мы простили ему долг, что еще оставалось делать? Сельскохозяйственный кооператив не продашь с молотка.
— Мы столько долгов не наделаем.
— Кредит каждый день садится за стол и ест с человеком из одной миски. Если предприятие обременено краткосрочными ссудами, то из года в год приходится работать для их погашения. Очень трудно выпутаться из такого положения.
— Но я обещал людям. Как я посмотрю им в глаза?
— Объясните им, что при переходе к новой форме хозяйства неизбежно наступает временный спад производства. Это вполне закономерно. После раздела земли новые хозяева на тех же земельных наделах производили меньше, чем прежде помещики…
Дани с некоторым удивлением выслушивал новые для него истины.
— Нам говорили, что в кооперативе мы будем жить лучше, — вставил он.
— Со временем да, — раздраженно ответил Драхош. — Но только в дальнейшем. Земля не родит больше, оттого что перепахали межи.
— Десять лет нам твердят, что в кооперативе мы будем жить лучше, — упрямо повторил Дани.
«И это называется председатель кооператива?» — с раздражением подумал Драхош и сказал:
— От вас все зависит. Исключительно от вас. Почему вы так плохо хозяйничали?
— В будущем мы сможем хозяйничать лучше. Мы многому научились за нынешний год. Но сейчас людям нужны деньги. Пока им доступны только меркантильные соображения: «Я работал столько-то. А сколько мне заплатили?» Поймите, товарищ Драхош, первый год самый ответственный. Если мы теперь не справимся с нашими бедами, то у всех останется горький осадок. И дальше дела пойдут еще хуже. Люди падут духом и будут работать спустя рукава.
— Тем не менее кредита нет, — как можно более сдержанно произнес Драхош. — Нынешней весной в стране организовали примерно пятьсот сельскохозяйственных кооперативов. Каждый получил в кредит на капитальное строительство полтора-два миллиона форинтов. Подумайте, как это обременительно для народного хозяйства!
— Без кредита я не могу обеспечить окончание осенних полевых работ, — сказал Дани.
— Вы не можете обеспечить? Тогда уступите свое место тому, кто сможет обеспечить.
— Хорошо. — Дани решительно встал и вышел из комнаты.
Достигнув середины горы, Дани невольно сбавил скорость. В сумеречном свете октябрьского вечера внизу, как раскрытая ладонь, простиралась деревня. Несколько узких, извилистых улочек, точно пальцы, протянулись между холмами. Явиться в деревню с пустыми руками и с обидой в душе он не мог. Дани заглушил мотор, оставил мотоцикл на обочине дороги и по одной из борозд, пролегших среди виноградников, стал подниматься наверх, к своей давильне.
Эту возвышенность, куда только с троекратного разбега сумела взобраться с равнины дорога, называли Крик-гора. В детстве Дани очень любил это место: оттуда в явные весенние вечера можно было насчитать шестнадцать церковных колоколен на Малой Альфёльдской равнине, а иногда вырисовывались очертания Карпат и Альп. Старики рассказывали, что когда-то на вершине горы возвышалась сторожевая башня, и, если приближался враг, жителей окрестных сел оповещали оттуда об опасности в огромный рог, — вот почему гора получила такое название. Даже теперь, когда там вскапывали землю, в ней находили камни и обломки железа, а как-то раз в том месте, где прежде, по-видимому, была крепостная тюрьма или колодец, произошел обвал. Восточный склон горы круто обрывался; с такой кручи увлек, наверно, за собой в бездну Титус Дугович[9] турка, который хотел водрузить бунчук на Нандорфехерварскую крепость. И в такую же глубокую пропасть — Дани видел ее однажды в Буде — в воды Дуная язычники сбросили епископа святого Геллерта.
Чем выше поднимался Дани, тем отчетливей вырисовывалась перед ним деревня. И правда, она напоминала руку, дома жались друг к дружке и к подножию холмов. Только усадьба госпожи Регины и новый скотный двор стояли одиноко, вдали от деревни, словно выставленные вперед часовые.
Дани с удовольствием выпил бы немного вина, но у него не было с собой ключа от давильни. Если бы он прошел дальше по тропке, то попал бы в погребок, где его, очевидно, угостили бы, но он знал, что вино все равно ему не поможет. Впрочем, разве что-нибудь поможет ему?
Он сел возле давильни на низкий растрескавшийся камень и, обхватив руками колени, устремил взгляд вниз, на деревню. «Поджечь бы ее, — вот единственное, о чем он способен был думать. — Эту деревню спасло бы только одно, если бы ее сожгли. Впрочем, все деревни спасло бы только это».
Чувство стыда и собственной беспомощности причиняло ему настоящую физическую боль, точно с него заживо содрали кожу и обсыпали его солью. «Поджечь бы деревню, все деревни». Ему припомнились вдруг стихи, которые он во время войны прочел в книге, взятой у учителя, и считал давно забытыми:
Наступил тот час заката, когда солнце уже прячется за горизонтом, но его красноватые отблески, как обманчивая надежда, еще сверкают на небе. Дали застлала прозрачная дымка, краски нежно переливались, словно кто-то прошелся по пейзажу мокрой кистью, очертания церкви и домов резко выделялись на светлом фоне. «Поджечь бы эти дома».
Вдруг Дани услышал тихие приближающиеся шаги. Он хмуро посмотрел на тропу: у него не было ни малейшего желания делиться с кем-нибудь своей неудачей, а ни о чем другом он бы не смог говорить.
Среди виноградных лоз показалась Мока.
К ее резиновым сапогам и рукам присохли комки земли; на лбу красовалось пятно величиной с пятак, видно, она грязными руками поправляла волосы. После подъема на гору она тяжело дышала и тонкая кожа у нее на лице покраснела.
Дани чуть ли не враждебно глядел на нее.
— Ты не получил денег, — сказала девушка и, когда Дани молча отвел от нее взгляд, села рядом с ним на землю. После долгого молчания прозвучал наконец ее тихий голос, удивительно гармонировавший с закатом: — Мы под горой свеклу копали. Весь день я поджидала тебя. Потом услышала гул мотоцикла и увидела, что ты взбираешься наверх.
Они снова замолчали. Внизу сумерки грозили поглотить деревню. На узкие разбегающиеся в разные стороны улочки уже легли тени холмов, только главная площадь отчетливо вырисовывалась почти правильным кругом.
— Точно ведро с оборвавшейся цепью, забытое на дне колодца, — печально проговорил Дани. — Забытое давным-давно, во времена средневековья.
Мока внимательно посмотрела на него, но ничего не ответила. Так и есть. Средневековье, феодализм, феодальная деревня. Натуральное хозяйство. Было и осталось натуральное хозяйство. Пшеница, чтобы был хлеб. Лес, чтобы разводить свиней, чтобы были бревна и дрова. Река, чтобы была рыба. Конопля, чтобы была одежда. Пчелы и тростник, обыкновенный болотный тростник, чтобы был сахар. Виноград, чтобы было вино, палинка… Сколько крестьян до сих пор похваляются, что в годы второй мировой войны им приходилось покупать только соль… Но Мока не произносила ни слова. Она понятия не имела, о чем думает этот парень, на которого она постоянно нападала, — так уж получалось! — и что он собирается делать. Не поспорить ли с ним? Она мысленно перебрала все, что знала по такому вопросу: капитализм ничего не сделал для деревни, а мы хотим поднять ее с помощью кооператива… Но она устала, и ей не хотелось спорить…
Дани был благодарен ей за молчание. Он заговорил сам:
— Мне исполнилось девять лет, когда отец в первый раз взял меня с собой на Крик-гору. Перед тем я долго гадал, что может быть по другую сторону холмов. И когда мы сюда взобрались, я почувствовал страшное разочарование. Ведь там, внизу, наша деревня показалась мне такой крошечной! А раньше я считал ее огромной, думал, больше и не бывает. Но зато здесь, на вершине, возникло прекрасное и удивительное ощущение, что нет конца свету, что отсюда начинается что-то, то есть неведомый мне мир. Стоял чудный осенний вечер. К западу на равнине мы насчитали шестнадцать церковных колоколен, а за ними виднелись две горы. И отец сказал, что там тоже не кончается мир, за горами есть еще села и города, а города такие большие, как десять деревень, вместе взятых, и есть еще моря и другие горы… По сравнению с этой панорамой какой маленькой и жалкой казалась мне наша деревня! Я не мог смириться с мыслью, что здесь предстоит мне прожить всю жизнь, в то время как мир такой огромный, бесконечный. Я хотел все, все повидать. Детские мечты, не правда ли? — И когда Мока кивнула, бросив на него ободряющий взгляд, он продолжал: — Но я эти детские мечты сохранил до тридцатилетнего возраста. Я хотел учиться и уехать из деревни. Сразу и то и другое. Сначала мне не разрешили, потом это было неосуществимо, наконец я и сам не смог. Старое дерево нельзя пересаживать в новую почву… Я ездил в гости к своим братьям в Мишкольц, Будапешт, Дунауйварош. Боже, сколько там камня! И какой чад, море дыма на заре! А от хождения по асфальту у меня гудели ноги. И здесь — пусть это не самое главное — я глубоко пустил корни. Когда я все понял — недавно, весной, — то нашел иной выход: не уезжать из деревни, а перенести сюда большой мир. Перенести сюда из большого мира все доброе и прекрасное. И с помощью доброго и прекрасного вытащить это средневековое ведро из колодца. — Дани указал вниз, на равнину, но деревня уже исчезла во тьме, от нее осталось одно воспоминание. Дани безнадежно махнул рукой. — Но мне не удалось ничего сделать. Человек всегда цепляется за ногу бога, а потом оказывается, он держится за пустой сапог: нет ни ноги, ни бога.
Дани замолчал. Еще крепче обхватил руками колени и оперся о них подбородком. Мока сбоку смотрела на него, и у нее внезапно промелькнула странная, нелепая мысль, что он сидит в позе сжавшегося в могиле мертвеца. Она содрогнулась от ужаса и заговорила, сдерживая волнение:
— Еще рано бить в набат, Дани. У нас довольно скверное, но не безнадежное положение.
— А у меня безнадежное, — с горечью возразил Дани. — И Драхош, вместо того чтобы помочь мне, свалил на меня всю вину. Но за последний год я усвоил по крайней мере одно: раз существует и пока существует сельское хозяйство, крестьянская жизнь — вот единственный стоящий образ жизни. А то, что начинает теперь осуществляться… Ты помнишь, сколько спорили члены правления и инженер, где нам ставить новый скотный двор? Хотели вон там, у Белого моста, на задворках, чтобы было и не в деревне и близко от нее. Я с трудом настоял, чтобы строили в трех километрах от деревни, между Свинопасным лесом и Рабой. Помнишь? Многие ворчали, что далеко ходить туда, дорога плохая, дорого проводить электричество, и еще не помню уж, что говорили. Они не могли понять, что скотный двор строится не на один день, а на пятьдесят, сто лет. А во что превратится наша деревня через двадцать лет? Возможно, и раньше. В город-сад, дачный поселок. Тогда уже никто не станет держать возле дома скотину. Это покажется такой же нелепостью, как, предположим, откармливать свинью в ванной двухкомнатной квартиры с балконом. И правильно. Скотину, мух, кучи навоза подальше от жилья. Построив на берегу Рабы скотный двор, я уже начал борьбу с мухами в деревне. И что бы я ни предпринимал в нынешнем году, по мере сил я ориентировался на будущее… Конечно, мало что было мне по силам, ведь еще не заложен фундамент крупного хозяйства, но я многому научился, усвоил, как, что и почему… Когда Драхош пригрозил меня снять и я представил себе такую возможность, то сразу понял, как насыщенно и целеустремленно я жил: я был председателем кооператива и ничем больше. Я не был уже Дани Мадарасом, вчерашним середняком, который иногда жалел свою землю, я не был уже парнем, который часто влюблялся, а если не был влюблен, то тосковал без любви; я не был уже сыном своей матери, племянником своего дяди — тут ты заблуждалась, — другом своего друга. Я олицетворял в себе деятельность, я был председателем кооператива. И я был счастлив. — Он бросил мимолетный взгляд на Моку. — Когда ты приехала в деревню, признаюсь, ты понравилась мне, потому что ты не похожа на тех, с кем я раньше встречался, потому что — прости, если я ошибаюсь, — ты неприступная и суровая, как человек, переживший страшное разочарование или никого еще не любивший. У тебя совершенно нет женской мягкости, способности растворяться, которые дает девушке первая счастливая любовь. Я подумал, ты для меня вполне подходящая цель… В женщине я ценю не только женщину, но и цель… Но видишь, ничего из этого не получилось. Если я люблю, то очень люблю; если я люблю, то могу любить только всем своим существом. А я не мог любить всем своим существом, потому что был полностью поглощен работой. У меня не оставалось ни одной мысли, ни одного нервного волоска ни для чего другого в жизни. Я был и так счастлив…
Их целиком окутала мгла. И Мока вздохнула с облегчением, так как впотьмах Дани не мог видеть ее раскрасневшееся, горящее лицо. Ей было стыдно и радостно. Ей было стыдно, потому что совсем другим представляла она себе этого парня и подчас плохо о нем думала. Изменился ли он за последнее время, она затруднялась сказать. Она уже готова была согласиться, что большим хозяйством, склеенным из маленьких земельных участков, в нынешних трудных условиях нельзя руководить иначе как стараясь «пережить» переходный период, при каждом решающем шаге ориентироваться на будущее: город-сад, деревня без мух. И Моке было радостно, потому что ей признались в любви и это признание сделал человек, которого, как и ее, целиком поглощала в жизни одна цель. Но тотчас ее напугала другая мысль. Она считала, что до сих пор не влюблялась в ожидании встречи с таким мужчиной, как Дани. Но этот мужчина не влюбился в нее, потому что он слишком целеустремленный человек. Способны ли вообще любить такие целеустремленные люди? Может ли расцвести любовь в том горении, в каком живут они изо дня в день?
Сердце ее заныло от тоски, которую она ощущала обычно при виде детской коляски, а так как она не привыкла, чтобы у нее, как у школьницы, щемило сердце, она постаралась прогнать грустные мысли. Словом, Дани способный человек… Но тогда почему же он довел кооператив до развала? И Драхош им не доволен, Драхош, в начале лета призывавший к терпению… А что, если Дани снимут с работы? Не сломится ли он? Нет, он не из таких. Он не покончит жизнь самоубийством, но и не отнесется равнодушно к своему краху. Он способен пройти через огонь и не сгореть… А если он выйдет из состояния постоянного накала, то, наверно, снова сможет любить… (Тут краска залила Моке лицо.) Нет, нет, безумием было бы ходить ему опять за плугом. Ходить за плугом может всякий. Для этого нужно иметь только руки. А у него есть и голова. Поступил бы он в сельскохозяйственный техникум, через четыре года кончил бы его и вернулся сюда агрономом… Четыре года! Через четыре года в таком большом кооперативе потребуется не два, а шесть агрономов! И не исключено, что его снова выберут председателем. А почему бы и нет?.. Но теперь его хотят сместить. Лимпары и районное начальство. Если он как бельмо у них на глазу… как бревно под колесами телеги… тогда в самом деле… не к лучшему ли это?
Дани ждал ответа на свою исповедь и, поскольку молчание затянулось надолго, чувствовал себя позорно отвергнутым. Сделав над собой усилие, он заговорил:
— А дома что нового? Люди-то работают?
— Да, все те же. Остальные митингуют.
— Вот как!
— В трактире. Там штаб забастовщиков. Лимпар, Макаи, Кривошеий…
— Разрази их гром!
— Мне кажется, Дани, что все наши прежние действия были лишь обходными маневрами. Мы упустили главное — не поговорили с теми, кто поджигает фитиль.
Дани вспомнилось разочарованное, озлобленное лицо дяди. «Посмей заявиться ко мне еще раз!» — «Если бы и заставила нужда, я обошел бы стороной ваш дом. Нищий и без крова не подохнет…» И вот теперь всех надо «обходить стороной».
— Да, — вздохнул он. — Боюсь только, что до них все равно не дошли бы никакие слова. Они руководствуются не доводами разума, а инстинктами.
— Верно, — согласилась Мока. — Но они держат в руках деревню. Ты же видишь. Ведь они играют на низменных инстинктах людей. А разгул низменных, темных, подлых человеческих инстинктов — это, по существу, тот же фашизм. Пожалуй, люди склонны делать скорей плохое, чем хорошее, по той простой причине, что им кажется, будто делать плохое легче, чем хорошее. Бить баклуши легче, чем работать, и сомневаться легче, чем верить…
— Очевидно. Но что я могу сделать?
— Не знаю, что делать, что ты можешь сделать. Но знаю только, ты должен решить для себя, что из понятия «председатель кооператива» тебе важней: «кооператив» или «председатель». Твоя судьба или судьба деревни, которую из колодца средневековья ты хочешь поднять на уровень двадцатого века.
— «Председатель кооператива» — одно понятие. Я не могу расчленить его на два.
— Знаю, что в твоем представлении слова «председатель» и «кооператив» слились вместе. Но на самом-то деле все-таки сначала был кооператив, и только потом появился председатель.
Дани вспомнил, при каких обстоятельствах его выбрали: нет, он стал председателем еще до того, как организовался кооператив. Не в том ли беда? Вдруг он понял мысль Моки. Или может быть, девушка имела в виду совсем другое? Так или иначе, он кое-что понял.
Наконец он увидел выход из тупика. Его охватила такая жажда деятельности, что он, долго просидевший в скованной, жалкой позе, вскочил сразу на ноги.
— Пошли! — воскликнул он, посмотрев на Моку, которая не двигалась с места, пораженная его внезапной решимостью. — Уже совсем стемнело.
С трудом продираясь через виноградник, они дошли до шоссе. Там Дани нашел свой мотоцикл.
— Куда отвезти тебя? Домой?
— Нет. У меня есть еще дело, я зайду в контору, — сказала Мока.
Она хотела, как обычно, составить дневной отчет. Только она принялась за него, как зазвонил телефон.
— Прошу товарища Мадараса, — раздался в трубке решительный мужской голос.
— Его здесь нет, — ответила Мока. — А кто его спрашивает?
— Драхош… Это вы, Мока? Здравствуйте. Послушайте. У меня был недавно этот парень. Он тут плакал мне в жилетку. Действительно у вас стряслась большая беда?
— Страшная, ужасная беда, товарищ Драхош…
— Я тотчас выезжаю, — прервал ее Драхош. — У меня, правда, билеты в кино, и жена будет ворчать… Ну да ладно. Я уже выезжаю. Подождите меня, пожалуйста, в конторе…
Дани зашел в трактир. Он и сам не знал, что ему там было надо, но он хотел посмотреть в лицо врагу, врагу, которого как-то в минуту вдохновения назвал «частной собственностью». «Даниил во рву со львами», — подумал он и улыбнулся.
В первый момент он был ослеплен ярким светом и оглушен встретившим его шумом. Но шум сразу стих, а глаза его быстро привыкли к свету. Он окинул взглядом столики, покрытые пестрыми скатертями, но все перед ним словно заволокло каким-то туманом. Как будто там в углу сидит Ференц Мок и перед ним бутылка с вином, но возможно ли это? Люди с язвой желудка не пьют обычно вино. А вон два бригадира, животновод… и уйма народа, которого вот уже месяц не видно в поле…
В другом углу за сдвинутыми вместе столами, во главе них, с кривой усмешкой на губах восседал его дядя, Лимпар. Дани видел его совершенно отчетливо, он мог бы, стоя в дверях, пересчитать морщинки на его лице.
Дани направился туда решительным шагом и, отодвинув от стола вместе со стулом какого-то парня, любезно кивавшего головой, не говоря ни слова, сел напротив дяди. Их отделяло примерно полметра. Они смотрели друг другу в глаза пристально, вызывающе.
В дальнем конце трактира кто-то что-то сказал, и снова негромко зажужжали голоса. Трактирщик Давид подлетел к Дани, и через минуту перед ним уже стоял стакан с тремястами граммами вина. Дани залпом выпил его до дна.
Он сразу почувствовал в желудке приятную теплоту и снова вспомнил, что за весь день у него не было во рту ни крошки. Но теперь ему не хотелось есть. Приятно было ощущать эту теплоту перед леденящим кровь прыжком.
— Ба, товарищ председатель! — с хитрой усмешкой протянул Лимпар. — Вы по крайней мере сообщите нам, с каким результатом прибыли. Ну как, выдали вам лоскуток, чтобы заткнуть пробоину в тонущем корабле?
— Я не получил денег, — с холодным спокойствием ответил Дани.
Наступила тишина. Потом поднялся тихий, враждебный ропот.
— Обещали нас поддержать…
— Десять лет обещают, что в кооперативе жизнь будет лучше.
— Зачем мы вступали? Чтоб горе мыкать?
— Пусть нас отпустят на завод. Там я проработаю восемь часов в день, и каждые две недели мне будут отваливать денежки.
— Десять лет обещают, что в кооперативе жизнь будет лучше.
— Десять лет…
— Десять…
Дани почудилось, что слова, сказанные им Драхошу, записали на пленку, а теперь прокручивают ее.
— В кооперативе да, — сказал он. — Там жизнь будет лучше. А у нас пока еще не сельскохозяйственный кооператив, а какое-то мелкое предприятие… При переходе на новый способ производства неизбежно наблюдается упадок… Упадок чего? Общий упадок. И в первую очередь дисциплины… У всех вас есть хлеб. У всех полный достаток. Все получили и наворовали столько, что хватит до нового урожая… Откуда я знаю? В деревне ничего не скроешь. Моя мать, моя честная мать, сказала вчера: «Видишь, не был бы ты председателем, и мы тоже могли бы теперь красть, не хуже других…» Эта зараза в воздухе, как грипп. Хочешь не хочешь — всех заражает. Кто мог позволить себе, когда был единоличником, в октябре носа не показать в поле, а только попивать винцо да отлеживать бока? Десять лет обещают, что в кооперативе жизнь будет лучше, да? Будет ли лучше? Ну конечно, будет, но без вас. Зачем вы вступали в кооператив? Насколько я знаю, никого не заставляли, не били, никого не запугивали. Если бы в нынешнем году все работали так же добросовестно, как раньше, когда были единоличниками, мы бы теперь горя не знали. Вы пытаетесь тремя способами выжать все возможное из кооператива: во-первых, бездельничаете, во-вторых, воруете, в-третьих, хотите сорвать побольше с государства… Здесь никто не имеет права нападать на кооператив, здесь никто не имеет права считать себя обманутым…
— Только я!
Этот злобный выкрик, точно удар топором, прервал страстную речь Дани. Он посмотрел на дядю. Тишина сгустилась, как воздух, насыщенный газом.
— Да, только вы, — подтвердил Дани.
Лимпар невольно выпрямился и, окинув взглядом трактир, сказал:
— Когда в нашей деревне еще не было ни слуху ни духу о кооперативе, но мы уже поняли: нам от него не отвертеться, мы с моим дорогим племянничком договорились, что он станет председателем кооператива, а я буду ведать там всяким добром. Что мы не уступим такой добычи коммунистам, как сделали это после сорок пятого года. Но мой дорогой племянничек не сдержал своего слова и меня прогнал.
Ференц Мок подумал: «Неужели это правда?»
Люди в трактире были потрясены: значит, их водили за нос, и обманывал их не один человек, а несколько. И теперь они не знали, кем возмущаться: Лимпаром или Мадарасом. И они возмущались и тем и другим.
— Да, я прогнал вас, — подтвердил Дани. — Но за что? — Лицо его было каменным, полным решимости, глаза сверкали холодным блеском. — Пусть он скажет, за что я его прогнал, а то он не выложил всего до конца.
Лимпар засмеялся наигранным, истерическим смехом. Его пугало каменное, полное решимости лицо племянника, которое он видел перед собой на расстоянии не более метра. Он долго смеялся грубым хриплым смехом, сипел, как пустой сифон.
— За что? Он еще спрашивает? — Лимпар посмотрел на Дани. — Сам воспользовался мной как ступенькой на лестнице, ведущей к председательскому месту. А как только пролез в начальство, сразу забыл, кто подставлял ему спину.
— Скажите, почему я вас прогнал!
— Потому что ты вечно липнешь к тем, с кого можно урвать побольше.
— Не лгите!
— Я не лгу! — У Лимпара исказилось от ненависти лицо. — Где деньги, которые ты получил в банке? Не подкупили ли тебя ими?
На это обвинение Дани ответил ударом кулака. Вот все, что видел трактирщик Давид.
Дани первый нанес удар. Он ударил своего дядю кулаком по лицу. Остального трактирщик не видел, так как немедленно вывернул пробку и отключил электричество, чтобы помешать драться людям, собравшимся в трактире. Потом он сел на велосипед и помчался в полицейский участок. Он всегда поступал так в подобных случаях.
Очень скоро, самое большее через четверть часа, он приехал обратно на машине. Из машины поспешно вылез Драхош. Следом за ним вылезла в забрызганных грязью резиновых сапогах, с отпечатками грязных пальцев на лбу агрономша Мока.
В трактире стояла тишина, зловещая, как в могиле. Включили электричество.
На затоптанном полу в огромной луже крови, раскинув руки, лежал председатель Дани Мадарас. Нож торчал у него в горле, там, где сходятся ключица с плечевой костью и просвечивает артерия, которая, пока жив человек, пульсирует прямо под кожей.
Прижавшись к стене, словно приклеившись к ней, стоял секретарь местной парторганизации Ференц Мок и дрожал мелкой дрожью. Он тоже вместе с прочими мог бы убежать из трактира, когда выяснилось, что в темноте совершено страшное преступление; он с удовольствием убежал бы, но его удержало чувство ответственности. Чувство ответственности или нечто другое, как щелочь, разъедавшее ему душу. Он хотел объяснить, что произошло, но лишь пробормотал запинаясь:
— Кто-то закричал: «Пырнули ножом!.. Ай-ай, пырнули ножом!..» — Он увидел, узнал распростертого на полу человека и, содрогнувшись не то от этого ужасного зрелища, не то от угрызений совести, зажмурил глаза. — Ох!..
Драхош невольно посмотрел на руки Ференца Мока, не в крови ли они. Но его руки не были в крови.
— Что здесь произошло? — спросил он, потрясенный.
— Не знаю, — пролепетал Ференц Мок. — Было темно. Я ничего не видел.
GYEREKTÜKÖR
Все теперь трудно: и говорить и молчать. Почему же раньше было легко: что увидишь, почувствуешь, сразу и выложишь. А сейчас? Маму я давно перерос, на сто шестьдесят восемь сантиметров вымахал, а она меня вдруг обнимает — и тогда мне прямо невмоготу, прямо тошно от этих телячьих нежностей. А когда мы с ней разговариваем, я горблюсь, горблюсь со страшной силой, чтоб сверху вниз на нее не смотреть.
Когда ребята заводят треп, я, в общем, молчу. Только раз меня словно бы обожгло. Ржал я, правда, вместе со всеми, но особой радости не испытывал. Был урок политехнизации. Жолдош возился с распределительным щитом и загнул вдруг такое, что я сразу взорвался: он сказал, будто девственная плева похожа на нейлон. Что за чушь! Зачем городить вздор о том, чего никогда не узнаешь, что всегда останется тайной! В конце концов все обратили в шутку, все хохотали, и я хохотал… чтобы скрыть свой стыд.
Взрослые вечно глядят на часы, потому что взрослые вечно спешат: на работу, на всякие совещания. И нас заодно погоняют, как лошадей. Меня, кстати, «ласкают» страшно милым словцом «жеребец». Мало того, что я «дикарь», «лоботряс», я еще, оказывается, «жеребец», к тому же «великовозрастный», и должен знать и понимать все на свете. Вот это, последнее, и разжигает мое любопытство: с чего это жеребцу быть таким умным? Моя сестра Кати, конечно, не лошадиной породы — она просто
А что сделал родитель? Поздравил весьма равнодушно, потом вовсе не равнодушно пошел вправлять мне мозги, чтоб я из-за тренировок не запускал учение. Мама тут же припомнила, что когда-то я растянул себе связки. Для нее ведь гимнастика только травмы, переломы и растяжения — в общем, сплошные страхи…
Заняв первое место, я не смел даже открыто гордиться, как будто сделал что-то постыдное.
Полгода назад меня приняли в секцию плаванья. Мне нравится плавать. И родителю плаванье нравится, во всяком случае больше гимнастики: он ведь в юности был пловцом, причем на дальние дистанции, и бронзовым призером… Его медаль я обнаружил случайно… А он намертво об этом молчит — по-моему, подобная скромность сделала бы честь рекордсмену мира.
Был конец октября, небо какое-то оловянное.
Заснув поздно вечером, я еле продрал глаза. Над Вермезё стлался плотный туман, из окна несло собачьим холодом. Гремел на всю катушку приемник.
— Доброе утро! — энергично поздоровался я, войдя в общую комнату.
Родитель вышел из ванной, просверлил меня уничтожающим взглядом и дал знать, что я себя слишком шумно веду.
— Приглуши приемник! — скомандовал он и исчез в своей комнате.
Мама была одета, но не сняла еще с головы косынку.
— Андраш! За молоком! — скомандовала она. — У Кати сегодня кружок!
— Ну, конечно, кружок. А если бы не кружок, все равно идти мне!
Я огрызнулся лишь потому, что мне опротивела популярность Кати. Вообще-то я с удовольствием хожу в гастроном.
Я распахнул дверь ванной. Там в ослепительном свете огней, в чем мать родила, с комбинацией в руках стояла моя сестрица Кати. Она таращила глаза на меня, я — на нее и поражался, что у нее там всякие штуки, как у настоящей взрослой женщины, хотя ей нет еще и тринадцати.
Позади загрохотали шаги родителя, но бежать я вовсе не собирался — еще чего! — и лишь неплотно притворил дверь.
— Андраш! Убирайся! — схватившись за полотенце, завизжала, как кошка, Кати. Визжит она, конечно, в угоду родителю: ему очень нравится, что дочь у него такая скромница.
— А ты живей поворачивайся! — крикнул я в щель.
Родитель был у меня за спиной. Скосив глаза, я увидел, что он надевает пиджак и намерен приступить к дрессировке.
— Постучать ты, конечно, не можешь? — вопросил он суровейшим тоном. — Неужели нет у тебя ни капельки такта?
Я крутил полотенце. Его подозрительность меня раздражала — я ведь телосложением Кати не интересуюсь ни капельки.
— Я спешу! — сказал я довольно нетерпеливо. — А она там по часу охорашивается.
— Ты спешишь? А куда? Ведь сегодня тебе во вторую смену…
Я не ответил, хотя знал, что по правилам отца молчание — величайшее хамство.
Но мне повезло. Мама выудила счет за газ и попросила у родителя денег. Это привело его в ярость. Деньги на газ он уже давал, и как только маме не стыдно опять просить денег! Но мама в таких делах бывает удивительно стойкой, а его это особенно заедает, и началась, как обычно, баталия. Спорили о каких-то туфлях — покупать или не покупать. Единственное папино желание, решительно заявила мама, чтобы она сломала ноги. Обвинение чисто уголовное — как на него возразишь? — и папа выложил деньги. Он уже направился к двери, но тут из ванной выскочила Кати и повисла у него на шее. И он стал потихоньку оттаивать.
— Папочка! Какой ты колючий! — потершись о его щеку, заверещала Кати. — Побрейся, пожалуйста, тогда ты не будешь такой худой!
— Вот тебе раз! Ну, прощай, моя радость! Ты не выключила газ!
— Я ведь тоже привык умываться! — бросил сварливо я.
Родитель пронзил меня острым взглядом, безнадежно махнул рукой и ушел.
Мама открыла дверь в ванную, чтоб со мной попрощаться. Я низко склонился над раковиной, но она подошла вплотную.
— Часов в двенадцать я тебе позвоню, — предупредила она.
Распространяться об этом не стоит, но я знаю, в чем дело: она боится, что меня украдут.
— Я иду в бассейн, — процедил я сквозь зубную щетку.
— Тогда в одиннадцать, — сказала она и начинила меня десятком полезных наставлений: на улицу с влажными волосами не выбегать, в школе не драться, счет за газ на столе…
Кати тоже собралась уходить.
— Я вернусь часов в десять, — подойдя к двери ванной, сказала она, — и помогу тебе пылесосить.
Ах, ах! Какое великодушие — она поможет мне пылесосить… Наверное, совесть у нее была не чиста: ведь она так противно визжала! А скорее всего, старалась показать себя перед мамой.
— Обойдусь без тебя! А то будешь потом скулить, — воспротивился я.
Ну и штучка моя сестрица! Спокойненько при мне одевается, раздевается — словом, показывает себя самым бессовестным образом, а при папе прикидывается скромницей. И не боится, что я ему расскажу! Я и не рассказываю, молчу! А почему — сам не пойму…
Кати стала взрослой девчонкой, спит теперь в отдельной комнате, и я в своей клетке остался один. Тем лучше. Потому что в дела мои никто не суется. А у отца всего лишь один вопрос: «Как дела, молодой, человек?» Молодой человек! Это я-то?
Предстоит урок классного руководителя. Не мешало бы что-нибудь написать. Задан «Автопортрет». Просто смех — выворачивать себя наизнанку перед другими! Ладно бы один Фараон прочитал…
Но если задан автопортрет, надо изучить себя в зеркале. Посмотрел и увидел: дохленький тип. А ведь после Жолдоша я самый сильный в классе. Вот завидую я Петеру Чабаи: так повезло человеку с физиономией. Она у него совершенно актерская, глаза черные и горящие: подожмет чуть презрительно губы — и прямо вылитый Жан Габен. Я же до тошноты зауряден: бледный, голубоглазый, неприметный. Что делать — тут уж ничем не поможешь…
Я с остервенением грыз карандаш, но глаз не сводил с обегавшей этаж галереи напротив: приковыляла откуда-то такса, задрала со скучающим видом лапу, полила пеларгонию и засеменила прочь. Прошел почтальон… Потом какая-то уродина с овечьей башкой, в платье с глубоким вырезом. Тетушка Чех притащила стул, уселась, запрокинула кверху лицо, пожелтелое, сморщенное, как бумажный комок, зябко поежилась и вскоре уползла восвояси.
Ага, вот и Агнеш — помчалась в бассейн. Если поторопиться, еще можно, пожалуй, догнать… Груди у Агнеш задорно пляшут, а глаза, будто живчики, так и бегают, так и рыщут, выискивая, кто пялится на нее.
Ладно, хватит с меня дребедени. Отправляюсь в бассейн.
Но… Фараон полезет в бутылку. Надо хоть что-нибудь написать.
Нацарапав несколько фраз, я испытал необычайное облегчение: вот ведь, тружусь как порядочный… Но в тетради лежал листок — бумага для рисования. Находка, конечно, обязывала. И я стал рисовать. Сперва обозначилась талия, потом изящно очерченный пупок, потом ноги — правда, несколько мощные — и наконец, легкий набросок груди. Похоже! Но я, кажется, сегодня не в форме, с уроками явно не клеится.
Тренер похвалил и побранил меня одновременно. Они это любят — уравновешивать плюс и минус.
— Время у тебя неплохое, но на повороте ты «тонешь», — сказал тренер. — После отдыха отработаешь поворот.
Чабаи тренировку закончил, присел на тумбу, а Жолдош приподнял всклокоченную от долгого лежания голову — в бассейн он ходит не тренироваться, а развлекаться, — и Чабаи стал его подзуживать: влезь, дескать, в воду, и начнется прилив.
— А у тебя башка от прилива лопнет, — обронил равнодушно Жолдош.
Но тут мне стало совсем не до них — в стеклянных дверях показалась Агнеш. Я внезапно озяб и влез в купальный халат. Она зашла в душ, потом понеслась, в бассейн, и груди ее отплясывали дикарский танец. Я смотрел, начисто обалдев, будто пыльным мешком по голове меня хлопнули, и очнулся только от голоса Чабаи.
— Фото готово? — спросил он.
— Какое фото? — Кое-что заподозрив, встрепенулся Жолдош.
— Какое фото? Твой автопортрет! Шея бычья, брюхо слоновье!
Повертев головой, Жолдош начал допытываться:
— Хомлок! Ты сделал?
— И не подумал. Нацарапал для смеха несколько фраз.
Но они тут же забыли про автопортрет — в нескольких метрах от нас появилась волнующая фигура Агнеш; купальный костюм из двух деталей ничего не скрывал, скорее, наоборот, выставлял напоказ все ее тело — глазейте, глазейте, сколько влезет. Она шла, осторожно ступая и похлопывая себя по сильным, упругим ляжкам.
У ребят перехватило дыхание, но они быстро пришли в себя.
— Вот это порточки! Крохотные, как транзитный билетик, — прогнусавил Жолдош.
Чабаи нервно хохотнул.
— И прокомпостирован?
Агнеш метнула взгляд в нашу сторону и сразу же отвернулась; к счастью, меня она не заметила. Ярость сжала мне горло.
— Эй вы, заткнитесь! Неужто нет у вас ни капельки такта? Эту девчонку я знаю, — с трудом выдавил я из себя.
— Мы все ее знаем! — крикнул Чабаи. — Еще по детскому садику.
— Заткнись! Мы же, правда, вместе ходили…
— Отличная баба. Только немножко кривая, — коварно заметил Чабаи.
— Кривая? — тупо вытаращил глаза Жолдош.
— Да не здесь, а здесь, — оттопырив большие пальцы, Чабаи очертил пышные груди Агнеш.
Жолдош восхищенно заржал.
— Перестань, дубина! — крикнул я в бешенстве. Я боялся, что и другие обратят на Аги внимание. И без того на нее глазеют все, кому только не лень… еще бы, такие мощные формы.
Но Чабаи веселился вовсю.
— А почему? Что тут особенного? — И он изобразил, как колышутся груди Агнеш.
Я больше не мог, подскочил и заломил ему назад руки. Мы стали бороться, и он, защищаясь, пялил на меня изумленные глаза. Стараясь освободиться, он неловко рванулся и охнул сквозь зубы.
— Вот теперь показывай! — прошипел я.
— Псих, ты же мне руки переломаешь!
В ту же секунду мы отпрянули друг от друга: перед нами вырос наш тренер, дядя Геза.
Он был возмущен, честил нас на чем свет стоит, и я скользнул потихоньку в воду.
— Вот полоумный. С чего это он? — растирая руки, спросил с удивлением Чабаи.
Мне стало стыдно, я поглядел на него и засмеялся. Лучше бы я промолчал.
Где-то на середине бассейна я встретился с Агнеш.
— Привет, Аги! — бодро поздоровался я.
Вынырнув, она меня сразу узнала. Глаза у нее были светло-зеленые, как только что распустившийся весенний листок.
— Тебе еще много, Андраш? — спросила она.
— Пятнадцать раз.
— А я уже кончила!
— Что ты делаешь завтра утром?
— Пойду на гору. Ты пойдешь?
— Конечно. У меня там как раз дела…
Она засмеялась и, выбрасывая из воды руки, поплыла к выходу. Я стал отрабатывать поворот.
Класс шевелился в тягостном ожидании, ребята вертели головами, как вертят обычно собаки, когда им долго смотрят в глаза. Многие «Автопортрет» уже прочитали — все было плоско, как пустыня Гоби. Я слабо надеялся, что до меня очередь не дойдет. Все слушали с напряжением, как новая жертва Фараона, заикаясь, бормочет сочиненную ею галиматью. Фараон психовал, и всем было ясно, что затея его провалилась. Чабаи стал шептать, что «Автопортрет» — чистый идиотизм: расхваливать самого себя ведь не станешь, писать же гадости о себе рука не поднимется да и несправедливо. В мертвой тишине его голос звучал, как шипение пара, и я мог бы поклясться, что Фараон слышал все, буквально каждое слово. До звонка оставалось больше десяти минут. Фараон вызвал Левенте Лацо, и я вздохнул с облегчением. Лацо читал громко, самоуверенно, ребята слушали и перемигивались. В общем-то Лацо хороший парень, но как-то глупо себя рекламирует и совершенно не понимает, что Фараон его давно раскусил.
— Я тоже надеюсь, — буркнул Фараон, но потом, как бы спохватившись, добавил: — Что ж, хорошо. В общем, неплохо, — поправился он не очень уверенно, потер рукой подбородок и при этом смотрел так невесело, словно потерял всю месячную зарплату.
Ребята нетерпеливо покашливали. Я покосился на руку Чабаи: до звонка было семь с половиной минут.
Фараон нерешительно обвел взглядом класс, и я почувствовал, как на миг глаза его остановились на мне.
— Замаскировались, разбойники! Никого не узнать! Послушаем все-таки еще одного, — сказал он, подбадривая себя, — Андраш Хомлок!
Нехотя я поднялся.
— Извините, господин учитель, я еще не закончил.
Фараон махнул рукой.
— Не имеет значения. Читай, что есть.
Честно говоря, я до последней минуты не верил, что придется когда-нибудь вслух прочитать те несколько жалких фраз, которые я наспех из себя выжал… Ладони у меня вспотели, я начал, запинаясь, читать и до конца запинался, как малограмотный.
Я умолк и вытер ладони о штаны.
— Это все? — спросил Фараон.
— Все.
Фараон подошел ко мне не спеша, положил на плечо мне руку, и я увидел, при этом весьма изумившись, что он улыбается.
— Разумеется, это только фрагмент… но мне твой фрагмент нравится! — сказал он благодушно и взял с моей парты тетрадь. — Андраш написал правду… Откровенным быть очень трудно. Ты с этим согласен, Перцел?
Живодер ухмыльнулся.
— Еще как, господин учитель! Будь я всегда откровенным, мой предок сделал бы из меня котлету…
Класс грохнул.
— А если бы ты со всей откровенностью сказал: папа, я получил пятерку по химии? — спросил Фараон.
— Тогда старик откровенно был бы рад, — паясничая, заявил Живодер, а Фараон продолжал задумчиво говорить и плел какую-то чертовщину о том, что если поступаешь как полагается, то откровенным быть легко, а если дурно или предполагаешь, что твой поступок сочтут дурным… Но я больше не слушал, я не мог отвести глаз от его руки, которая машинально листала тетрадь. Внезапно рука замерла — на листке, где вчера я кое-что набросал. Меня кинуло в жар, потом в холод, даже пальцы на ногах помертвели. Я лихорадочно пытался припомнить: девичья головка, сзади волосы перехвачены лентой… и груди, высокие, остроконечные… округлый живот с пуговичкой пупка; все, что ниже, едва намечено…
Я был в ужасе, я чуть не задохся от бешенства, я упрямо сверлил Фараона взглядом: извольте вернуть тетрадь! В конце концов, это никого не касается… во всяком случае, посторонних!
Рука Фараона медленно опускалась и наконец мягко положила тетрадь на парту. Листок высунулся, как книжная закладка. Фараон на меня не смотрел. Я взглянул: рисунок был точно такой, каким я его помнил. Его Величество оказался великодушным… А что особенного?.. Ведь ниже пупка — лишь эскизный набросок…
Наконец-то звонок. Фараон, не взглянув на меня, вышел из класса. Значит, я дешево отделался. А почему бы и нет? Ведь если разобраться — рисунок-то откровенный. Правда?
Едва Фараон выкатился за дверь, класс взорвался. Живодер вскочил на парту, скроил благочестивую рожу, закатил к потолку глаза, воздел руки и завопил:
— Братья пижоны! Вы покаялись перед нашим владыкой, и простил всемогущий прегрешения ваши, большие и малые! Примите из рук моих господне благословение! Аминь!
Он размашисто осенил нас крестом и пригладил свои растрепанные вихры.
Класс выл, стонал от хохота.
Шомфаи, наш главный пижон, в кирпично-красной американской рубашке, сбросил пиджак и повернулся к классу лицом, перекошенным от крика, а позади него орала и толкалась его «капелла».
— Внимание, грешники, внимание! Во спасение ваших душ звуковая реклама. В нашей программе «Материнское молоко».
Это была новинка.
Выставив у двери дозорного, класс обратился в слух.
Шомфаи взмахнул рукой — и мощный хор грянул. Запищали дисканты, зарокотали басы — под эту дикую какофонию шла выразительная декламация:
Под хохот и гром аплодисментов «капелла» повторила программу несколько раз, затем ребята один за другим стали перебегать к Живодеру. Началось нечто невообразимое: Живодер, словно карточную колоду, перетасовал пачку открыток, потом, как фокусник, выдернул из середины одну и поднял ее над головой. Там блистала голая красотка в небрежно наброшенном на плечи манто.
Скорчив уродливую гримасу, Живодер выдал такое, что все просто взбесились.
— Иллюстрации к рекламе! Источник материнского молока!
Стены класса дрогнули от рева. Толпа гогочущих лоботрясов обступила Живодера, и открылся фотобазар. Звуковая реклама распалась, но «капелла» с ослиным упрямством продолжала вопить:
Жолдош кричал, чтоб я тоже купил открытку, но мне не хотелось лезть в свалку.
— Потом, — сказал я.
— Ты что, обалдел? Фараон накроет!
— Ему хочется, чтоб мы вывернули перед ним все свои внутренности: легкие, печенки и селезенки, — с возмущением сказал Петер, щурясь на открытки, которые по одной показывал Живодер.
Лацо в ужасе оторвался от книги.
Бочор — год назад у него начал ломаться голос, и с тех пор он гудит, как будто из бункера, — услыхав мятежную речь Чабаи, счел нужным вмешаться.
— Меня мутит от фараоновых духовных экспериментов — все они — дешевенькое вино, разбавленное минеральной водичкой, — сообщил он.
Шомфаи держал перед Жолдошем открытку с изображением моющейся женщины, у которой сквозь мыльную пену просвечивали разные разности.
— Вот это бомба! — совершенно спокойно, но с глубоким удовлетворением объявил Жолдош.
Лацо, зажав уши руками, зубрил историю.
— Да заткнись же наконец! Я совсем не знаю империализма, — жалобно простонал он, услыхав реплику Жолдоша, и с отчаянием уткнулся в учебник.
Никто не обратил на него внимания.
В конце перемены, раскидав тех, кто послабее, я протолкался к Живодеру.
— Дай мне одну! — крикнул я; голос у меня, однако же, дрогнул и лицо залилось краской.
Живодер ухмыльнулся и без звука разложил передо мной коллекцию.
— Вот эту! — Я выбрал женщину с распущенными волосами, стоящую на коленях в зарослях камыша; она была молода и не скрывала своего лица.
Я быстро сунул добычу в карман.
В программе звукового плаката был еще один номер. Под музыку транзистора Живодер и Шомфаи выдали рок, дергаясь и извиваясь, как в пляске святого Витта.
— Фараон на колесах! — раздался сдавленный крик дозорного, и мы тут же бросились врассыпную.
Транзистор умолк, мы сидели с неподвижными, как у изваяний, лицами. Фараон остановился в дверях и жестом подозвал меня к себе. Я сделал вид, будто не понимаю, но в конце концов пришлось, конечно, понять, и вообще было ясно, что сегодняшний день добром для меня не кончится. Сейчас начнется допрос: для чего я нарисовал женский бюст… Как любят эти взрослые задавать вопросы, на которые могут прекрасно ответить сами…
Фараон был настроен миролюбиво и, вызвав меня в коридор, попросил зайти к нему домой.
— В понедельник. Хорошо?
Я, само собой, согласился. Но как я ненавижу эти визиты! Я их дьявольски ненавижу! Сегодня пятница. Так что до понедельника у меня есть время кой о чем поразмыслить.
Чудная суббота! Хотел смыться — не вышло. А так как уроков по субботам я не учу, то развлекаюсь господином Геринцем. Крохотный металлический человечек нервно кланяется магниту, потом с торжествующим видом выпрямляется и качает укоризненно головой.
Забава, конечно, пошлая. Но вот я всматриваюсь в блестящую, как зеркало, поверхность стола, где отражается неподвижный господин Геринц, и мне кажется, что нервное напряжение, пронизавшее нашу квартиру, заставляет металлического человечка вздрагивать даже без магнита.
Дверь у меня распахнута настежь, но я не решаюсь ее закрыть. Самое время притвориться, как букашка, мертвым.
В общей комнате взад и вперед возбужденно расхаживает мама. Куда-то она собирается: на ней ее любимое голубое платье, волосы собраны в пучок, глаза сверкают, на щеках горят пятна; постукивая кулачками один о другой, она поминутно глядит на часы. В новеньких туфлях на шпильках она ходит, слегка наклонясь вперед, но меня это нисколько не удивляет. Вечно балансировать на этаких ходулях — просто фантастика!
Я поднял магнит.
— Кати! — в тот же миг крикнула мама. — Позвони в управление!
Господин Геринц испуганно отвесил поклон.
— Да, мама, — по-военному отчеканила Кати, но каким-то отсутствующим голосом и тут же просунула голову в мою комнату. — Андраш! Ты не видел моей косынки в горошек?
Я показал ей на телефон — дескать, будет скандал, — но Кати выдвигала и задвигала ящики стола, пока снова не раздался раздраженный голос мамы:
— Зачем тебе косынка? Делай, что я велела!
— Мне нужно для репетиции. Скоро придут девочки, — пояснила Кати.
Наконец она стала набирать номер, но как-то не очень решительно. Мы ведь все прекрасно знали, что папы в управлении уже нет. Просто мама лезла в бутылку и телефонным звонком взвинчивала себя еще больше.
— Что спросить?
— Что, что! Спроси, там ли еще отец! Ведь уже пять часов.
— Добрый день, тетя Гизи, — набрав номер, сказала Кати. — Говорит Кати Хомлок. Скажите, пожалуйста, папа уже ушел? Давно? А он не сказал куда?
— Кати! — в ужасе крикнула мама. — Ты с ума сошла? Положи трубку!
— Да, да. Спасибо, тетя Гизи, — заикаясь, проговорила сестрица и положила трубку.
— Разве я велела допытываться, куда он ушел? Я велела спросить, там ли еще отец! На тебя даже в этом нельзя положиться.
— Он поехал в Уйпешт! — пожимая плечами, сообщила Кати.
— В Уйпешт! В субботу после обеда! Мы собирались в гости, а он поехал в Уйпешт!
Мама опять начала расхаживать, и я притворил дверь.
Но Кати снова юркнула в мою комнату и дверь не закрыла. Ну и плевать! Закрывай не закрывай — все равно слышно. Ой-ой-ой! Какой матч предстоит сегодня!
— Ты же видел косынки в горошек? — спросила Кати, сконфуженно мигая.
— Видел. Собственными глазами.
— Где?
— На площади Сэна. Два беспощадных мильтона тащили ее в отделение.
— Перестань паясничать! Мне нужна косынка. Сейчас придут Жужа Гал и Мацо Шипош.
— Как нельзя более кстати. Дамы будут иметь удовольствие посмотреть веселенькое ревю.
Кати тяжело вздохнула и повалилась на тахту.
К шести часам, когда явился родитель, мама перевалила уже за вторую стадию истерики.
Отец сразу почувствовал запах пороха и самым задушевным голосом спросил, какие новости и что делаем мы, его отпрыски.
Мама, как водится, не ответила.
Отец вел допрос с пристрастием, но мама стойко держалась и выкрикивала только одно: что уже седьмой час.
Наконец папа сообразил. Он до последней минуты работал, и Зойоми у него просто вылетели из головы; ничего страшного нет, сейчас он им позвонит, извинится и скажет, что сегодня они не придут. Он устал как собака, и вообще лучше
— Почему? — спросила мама.
Мы с Кати прислушивались к маминому голосу. У Кати в надежде, что все сейчас кончится, даже округлились глаза. Но я махнул ей рукой: спокойно! Матч продолжается.
Отец ответил что-то вроде того, будто у директора рыльце в пушку и скоро выяснится, кто его друзья.
Такое странное заявление мама оставила без ответа, но заметила, что как раз из-за этого она весь день волновалась. Потом прошла в свою комнату и захлопнула дверь.
Отец позвонил Зойоми, сказал, что они не придут, и отправился к маме.
И начался следующий раунд — отец рассказывал, как ему удалось найти сверхурочную работу.
— В Уйпеште? — спросила мама.
Отец сразу обиделся. У мамы только и дела, что шпионить за ним и ставить его в неловкое положение. И опять, неизвестно откуда, на свет божий вылезли новые туфли.
— Я ни на что не имею права. Хорошо, раз тебе хочется, я отнесу их назад, — крикнула мама, и что-то грохнуло об пол два раза.
— Ты всегда передергиваешь! Не в туфлях же дело… хотя сейчас конец месяца… Могла бы и подождать… Я ведь хочу одного: немного покоя!
— Ах, так! Мне, значит, покоя не нужно? Скажи, Шандор, почему я должна все терпеть? Ведь от тебя разит на весь дом…
— Что? Чем разит?
— Чужими духами… Ты весь пропитался ими! — крикнула мама.
— Нет, с меня хватит! Противно возвращаться домой! Если б не дети…
— Пожалуйста! Уходи!
Дважды хлопнули двери, возвестив о том, что мама понеслась в кухню плакать.
На Кати я не смотрел: я знал, она страшно боится, чтоб кто-нибудь из них действительно не ушел.
Когда я наконец решился заговорить, голос у меня был, в общем-то, хриплый:
— Не волнуйся! Он уйти не посмеет.
Кати с сомнением всматривалась в мое лицо, и я чувствовал себя довольно мерзко.
— Говорят тебе, что он не уйдет. Не посмеет. И мама вовсе не хочет, чтоб он уходил.
По правде сказать, опасаться особенно было нечего. Сегодня они поругались, завтра он принесет ей цветы, а нам кучу подарков. Да и мама не хочет, чтоб он уходил, но как заведется, так и твердит: «Уходи!» — словно бес в ней сидит какой-то. А тон угрожающий — вот уйдешь, и все мы погибнем. И отец прекрасно это знает. Конечно, он резкий и раздражительный, но он и не думает нас покидать.
И все-таки, пока они ссорятся, мы беспокойно считаем часы. Кати мнет носовой платок, и у нее дрожат губы. Она боится еще больше, чем я, что какая-нибудь их стычка кончится настоящим разрывом, и мы ничего не сможем предотвратить. Сколько раз мы старались их примирить — бесполезно. Мне очень жалко маму: утром она уходит чуть не в слезах, потому что до вечера мы остаемся одни. Время бежит, а она о нем даже не думает: до угла провожает отца, долго-долго прощается, оправляет отвороты его пиджака, быстро, украдкой целует. Отец спешит, нетерпеливо поглядывает то на трамвай, то на уличные часы, а она топчется, топчется и не отпускает его — словно отдает кому-то взаймы. Как ей не хочется отдавать его взаймы!..
Кати расстроилась не на шутку, и мне от этого тоже было не по себе. Она сидела на тахте, подавшись вперед, и из глаз ее ручьем лились слезы.
Мне захотелось погладить ее по голове, но она вдруг вскочила и, заревев белугой, выпалила:
— Это я надушила папин пиджак!
— Дура! — сказал я со злостью, хотя злости никакой не испытывал.
Из-за такой вот, в общем-то смехотворной, ерунды у нас разражается скандал!
Кати с покаянным видом вытирала слезы.
Тут послышались торопливые шаги, вошел отец, в пиджаке — значит, собрался уходить — и смущенно откашлялся.
— Здравствуйте! — сказал он затем, отводя глаза. — Пойду пройдусь, подышу свежим воздухом. У мамы болит голова…
Популярное объяснение, лучше не придумаешь. Я посмотрел на Кати, а она, неверно поняв мой взгляд, бросилась к отцу.
— Папа! Это я надушила твой пиджак!
Родитель, ошеломленный, уставился на любимую доченьку, понюхал отвороты пиджака, сердито усмехнулся и совсем тихо сказал:
— Глупышка ты, доченька! Невообразимая глупышка! Ну, ничего не поделаешь. Через час я вернусь. А у мамы болит голова, — упрямо повторил он и вышел.
Некоторое время мы с Кати слонялись по комнате, она утешилась окончательно и вновь принялась искать косынку в горошек.
Тут раздался оглушительный стук дверей — серия, состоявшая из трех мощных ударов, следовавших один за другим.
— Мама тоже ушла, — с тревогой сказала Кати.
— А ты знаешь, из-за чего они ссорятся? — спросил я.
— Сегодня из-за меня и из-за новых туфель.
— Как бы не так. Туфли не главное.
— А что главное?
— Всегда найдутся какие-нибудь туфли.
— Туфли?
— Тебе этого не понять, гусыня! Новые туфли бывают всего лишь раз, а ссорятся они постоянно…
— Не смей осуждать родителей! — прогнусавила Кати. — Сам бы лучше отвык от хамства.
— Ты права, — я сердито вздохнул. — Конечно, и я не безгрешен. Но что делать, когда семейный коллектив не на уровне.
— На каком еще уровне? Скажите, умник-разумник нашелся! Все на свете ты знаешь!
— Ладно, помалкивай! — сказал я.
— Что? Вот увидишь…
— Заткнись, тебе говорят!
Больше перечить она не посмела и вышла, сильно хлопнув дверью. Эта дура считает, что так и надо.
Я снова взялся за господина Геринца — развлечение, надо сказать, утомительное. Но тут резко задребезжал звонок, с ржаньем и топаньем ввалились девчонки и подняли шум, как табун лошадей.
— О-о-о, ты одна? — хриплым голосом эстрадной певицы, выламываясь, спросила Жужа Гал. Эта девчонка, длиннющая, как лестница, всегда хлопает на меня глазищами со своей лестничной высоты.
Мацо Шипош, черная вертлявая кошечка, замяукала прямо от двери про ужасное нахальство какого-то типа; я так и не понял, в чем состояло нахальство типа, потому что Жужа, перебивая Мацо, затарахтела о каких-то классных усах. Но Мацо не сдавалась и продолжала мяукать — слушать собственный голос для нее величайшее удовольствие.
— Я ему говорю: вы, как и ваша прическа…
Тут Жужа запела на мотив прошлогоднего шлягера: «Бедный, бедный идиотик, бедненький дегенерат…»
Все остальное потонуло в визге и хохоте. Сестрица взвизгивала громче всех.
Надо прорваться во что бы то ни стало, а то с ними просто рехнешься. Я взял берет и вышел в общую комнату. Мацо корчилась от смеха. Жужа распевала во все горло и, как коза, скакала вокруг стола. Под носом у нее криво торчали усы. Меня она не замечала.
— Привет! Что здесь такое? Бал-маскарад?
— Ах, ах, Кати! Ты сказала, что никого нет! Ах! — и Жужа сорвала усы.
— Без паники! — сказал я. — Продолжайте свое цирковое представление. Я сматываюсь.
Мацо смотрела на меня, как удав на кролика, потом изогнулась всем телом и запустила руки себе в волосы.
— Не уходи! Останься с нами! Мы репетируем! О Андраш, Андраш! — Она шла на меня, стреляя глазами, и зрачки у нее блестели, будто их только что смазали маслом.
— Не выйдет! Визжите без меня на здоровье! — сказал я, осторожно перемещаясь к двери.
— Да ну тебя! — сказала Кати. — У нас, правда же, репетиция. Хочешь посмотреть?
— Не хочу! У меня дела.
— У него дела! Ха-ха! У него дела! Ах!
Все три опять захихикали, завизжали, а я вылетел пулей за дверь.
Стемнело. Завернув на улицу Аттилы, я долго высвистывал на все лады, но Чабаи признаков жизни не подавал. Наконец в окне показалась голова его прародительницы.
— Петера нет! — крикнула голова.
— Нет? — переспросил я одурело.
— Ушел на собрание! — умиротворенно сообщила старуха.
Я отвернулся, в душе чуть не лопнув от смеха. Ну и шутник этот Чабаи!
У наших ворот топталась тетушка Чех; держа в руках хлеб и бутылку минеральной воды, она смотрела беспомощно на щеколду. Меня она, разумеется, видела, но об услуге просить не решалась. У нее свои взгляды на жизнь: если субъект моего возраста, значит, он хулиган.
Открывая ворота, я ей шепотом сообщил:
— Запомните хорошенько: в следующую субботу у нас собрание! Начало в девятнадцать ноль-ноль, конец — в двадцать четыре! Железно!
— Что ты говоришь, мальчик? — спросила тетушка Чех, подставляя ухо.
— Я говорю: сейчас вечер!
— Ну да, — махнула она рукой, — конечно, вечер.
Я вышел на Вермезё и долго прохаживался один. Мои родители тоже где-нибудь бродят, каждый, конечно, сам по себе. Надо домой, но как не хочется. Они ведь тоже заявятся, и опять атмосфера так накалится, что чиркнешь спичкой и — взрыв.
Понедельник. Кругом тишина. Кати отправилась к Жуже Гал.
Я сидел один, смотрел на открытку, и зубы мои отбивали барабанную дробь. Она стоит на коленях, подняв руки: под мышками тень, груди вздымаются, как крутые холмы, — и смотрит на меня сквозь решетку из камышей. Полный интим.
Одно меня мучило — в четыре надо идти к Фараону. А он, конечно, начнет донимать, зачем я рисую голеньких баб. Спросит, факт! А как вы полагаете, господин учитель? Какая все-таки пошлость: всю жизнь тебя спрашивают о том, на что могут прекрасно ответить сами. В конце концов, наплевать. Буду сидеть, как воды в рот набрав, и он из меня ни капли не выжмет. С глазу на глаз, конечно, куда тяжелей, чем в классе: там ты подмигнешь, тебе подмигнут — хоть какое-то утешение… А попробуй вывернись или, как рыба, молчи с Фараоном один на один… Ну ладно… Может, мне повезет и Зизи будет дома. При ней он вопрос заострять вряд ли станет. Я ведь бывал у него, и не раз. Последний визит, когда я относил тетради, забыть, конечно, нельзя. У Зизи была прическа с хвостом, и рядом с Фараоном она выглядела дьявольски юной. Я увидел ее и погиб.
— Зизи, будь добра, — робко, почти умоляюще сказал Фараон, — возьми у мальчика тетради.
Она подошла близко-близко, и на меня пахнуло благоуханной волной. Запах был свеж, как запах ветра, несущего дождь. На ней были узкие черные брюки и белый пуловер, плотно облегавший фигуру. Я моментально отвел глаза и уставился на ковер, но и там маячила стройная фигура и шелестящие русые волосы Зизи.
Мне казалось до дикости странным, что Фараон хмуро и как-то очень обыденно глядит на жену, ведь он такой старый и лысый, а она его дочь, нет, фея, нежная, прекрасная фея, которую он заполучил с помощью волшебства.
Сколько раз с тех пор я мечтал о Зизи! Она улыбалась как эта обнаженная девушка на открытке. В воображении я прижимался к ней всем своим телом и ощущал податливое тепло ее полной груди. Сердце у меня вздрагивало, как забарахливший мотор, и тогда весь кузов дрожал от напряжения.
Я позвонил. Вспыхнул свет. Дверь открыла Зизи, еще не причесанная, с поблескивающими от воды волосами. Она смотрела на меня приветливо и так пристально, что я не выдержал и стал отворачиваться. На ней был белоснежный купальный халат, стянутый в талии поясом; она его поминутно запахивала снизу, а он упорно распахивался сверху, и одна грудь, пухлая, как белый воздушный шар, почти совсем обнажилась. Шар был с отметиной — как будто на него уселся черный жучок.
Зизи спросила, как поживает моя семья, и тут же, не сходя с места и не шевельнувшись в дверях, сообщила, что я быстро расту. Потом она спросила о маме, но совершенно не интересуясь ответом, таращилась на меня во все глаза, как будто увидела черт знает что. Следующим был вопрос о Кати.
— Вы уже совсем юноша. А Кати? Все такая же хорошенькая?
— Такая же, как всегда, — сказал я, и Зизи засмеялась, звонко и возбужденно.
Наконец она дала мне пройти.
— Денеш! К тебе ученик! — крикнула она.
— Пусть ученик подождет! — донесся откуда-то негромкий, как обычно, голос Фараона.
Ласково кивнув, Зизи предложила мне войти, распахнула дверь, указала на кресло, во сама не вошла. Я отвесил поклон, в общем довольно неловкий, и Зизи, улыбнувшись, закрыла дверь.
Я сразу же увидел наши контрольные. Некоторые были раскрыты и лежали отдельно, у Живодера, как обычно, красовался кол. А раз обычно, значит, неинтересно.
Стол Фараона был завален журналами и книгами, беспорядочно сдвинутыми в стороны и оставлявшими в середине свободное место. Точно как у меня! С той лишь разницей, что книг у меня значительно меньше.
Книжная полка висела криво, ковер основательно вытерт, медная пепельница — дубовый листок — набита окурками до отказа. На стене еще висела картина, написанная в современной манере: букет диких маков с черным ободком. А на столе была фотография, шесть на девять, очень знакомая: Фараон с нашим классом!
Я как раз рассматривал фотографию, когда дверь тихонечко отворилась, и я, досадуя на себя, быстро поставил ее на место.
Фараон был в старой домашней куртке.
— Почему ты не сядешь? Нашел что-нибудь занимательное?
Я сказал спасибо и показал на снимок.
Фараон уселся, кивнул, а я, провалившись в кресле, смотрел, как он закуривает.
— Это в Земляной крепости, — сказал я, имея в виду фотографию. — Мы учились тогда в пятом.
— С тех пор вы достаточно выросли, на мою беду. — Он, как всегда, моментально свернул на любезную его сердцу тему, хотя и заговорил не о том, чего я ждал. — То, что ты написал, интересно, — сказал Фараон, щурясь от дыма и сверля меня глазами.
Я деликатно молчал. Под ногами у меня шуршал толстый ковер, кресло было дьявольски мягким, повсюду натыканы салфетки, даже на подставке для зеркала развевалась белая салфеточья борода. На тахте лежали вышитые подушки, воздух был пропитан смесью табака и одеколона — сладкий мед акации, — и мне вдруг сделалось до коликов любопытно, как живут эти двое, когда меня здесь нет.
— Жаль, что ты не закончил.
— Перед целым классом, господин учитель…
— Это, разумеется, нелегко. Ты действительно его не закончил?
— Сперва я кое-что написал, а потом взял да порвал. Это уже второй вариант.
— О чем же ты писал в первом? Что взрослые напускают туман?
— Вы сказали, что мы маскируемся.
— А ты считаешь, что взрослые делают то же самое?
— Да.
— Прекрасно. Тогда скажи, где ты видишь, где ощущаешь… этот туман?
Я внезапно разволновался, вспомнил нашу домашнюю обстановку, это вечное ожидание взрыва, и против собственного желания выпалил:
— Допустим… папа и мама ссорятся… ссорятся просто страшно. Кати и я все слышим. Что делать — не затыкать же уши! А папа глазом не моргнув заявляет, что у мамы болит голова… — Я смотрел на него вопросительно, но он, как я видел, и половины не понял из того, что я говорил, хотя сочувственно кивая головой и сосредоточенно двигал на столе пепельницу. — Но ведь это неправда! И папа знает, что я это знаю. Вот видите, сплошной туман…
— А с папой ты об этом беседовал?
— С ним об этом нельзя.
Фараон, конечно, предложил поговорить с отцом, но я отказался наотрез.
— Отец, наверное, считает тебя ребенком.
— Может быть, — сказал я.
— А что ты скажешь о своем художестве? — спросил он неожиданно, хотя я и знал, что он к этому будет клонить.
— Только одно… Спасибо… — Ох, каких мук стоило мне выдавить из себя это слово! — Любой учитель на вашем месте показал бы всему классу и потащил меня в учительскую, надо мной бы все ржа… смеялись.
Несколько минут Фараон внимательно изучал мою физиономию, а меня прошиб пот. Он долго молчал.
— Твой рисунок — просто пошлость, — выстрелил наконец он прямой наводкой.
Еще бы! Я чуть не фыркнул, но вовремя спохватился, что выйдет совсем некстати, и решил согласиться: пусть травит дальше. Между тем я старательно мял скатерть. Мои упражнения не ускользнули от внимания Фараона, но замечания он мне не сделал. Какое великодушие! Я был сыт им по горло.
— Не в моих правилах высмеивать людей. Но здесь нечто другое…
В это время вошла Зизи, и Фараон прикусил язык.
Она поставила на стол вазу с букетом свежих гвоздик. Фараон задумчиво смотрел перед собой.
— Зизи! — обратился он к ней, разыгрывая из себя благодушного. — Не угостишь ли ты юношу чем-нибудь?
— Юношу? Конечно! Сейчас угощу.
Фараон вдруг застыл. Он, должно быть, заметил, что Зизи переоделась: на ней был облегающий фигуру костюм, шею обвивал нарядный прозрачный шарфик.
Через полминуты она вернулась с тарелкой печенья. А мне вдруг стало не по себе: я видел, что Фараону уже не до меня, глаза его потемнели, превратившись в два огромных черных зрачка.
— Ты уходишь? — спросил он.
Зизи ответила нетерпеливо, но в общем довольно мило, как обычно отвечают на дурацкий вопрос.
— Ухожу. К портнихе… Мое пальто готово. До свиданья! — и мимоходом клюнула Фараона в лоб.
— Если ты чуть-чуть подождешь, я тоже…
— Новости! — неожиданно грубо перебила его Зизи. — Тебе делать там нечего. До свидания, юноша! Привет маме.
— Спасибо! — Я вскочил и уставился ей вслед. Стуча каблуками, она быстро вышла.
Лица Фараона я не видел: передо мной была его лысая макушка — он сидел, как-то странно подавшись вперед. А я не знал, уйти мне или остаться.
Было тихо, так мучительно тихо, что ни о чем я думать не мог.
Но вот Фараон вскинул глаза, сразу понял, что я кое о чем догадался, и тогда, возможно, единственный раз в жизни, повел себя, как все прочие смертные… еще и сейчас, хоть и задним числом, не могу я себе простить, что на какой-то миг растерялся. А когда пришел в себя, на меня уже было направлено смертоносное оружие.
— Садись! — сказал Фараон с угрозой. Потом пошарил в кармане, вытащил записку, поправил очки и стал раздраженно читать. Закончил он почти криком.
— Итак: сегодня в нашей программе «Источник материнского молока… Звуковая реклама!» — Он смотрел на меня в упор черными, как бездна, глазами. — Припоминаешь? Может быть, приобщить к делу открытку?
Я слышал лишь собственное дыхание, весь мир окунулся во тьму, струящуюся из глаз Фараона; я тщетно пытался сосредоточить мысль на том, откуда он мог узнать… Глаза его не давали опомниться, и он сразу, как опытный следователь, оглушил меня следующим вопросом:
— Ты видел эти открытки?
— Видел, — услышал я свой запинающийся голос.
— Дешевка!
— Да, — сказал я, больше всего мучаясь оттого, что на какой-то миг растерялся. А Фараон уж завелся и кричал как помешанный, и на его желтовато-белом лице резче проступили морщины.
— Я покажу эту мерзость директору! Перцел из школы вылетит!
— Господин учитель, не надо! Пожалуйста… У нас ведь последний год!.. Мы все исправим!
— Исправите? Как?
— Больше это не повторится…
— Где же вы были раньше?
— Виноваты же все! — сказал я, опуская голову, и удивился, что сказал чистую правду и этой правдой, в сущности, отразил атаку. Пусть тогда выгоняют весь класс!
Фараон долго молчал.
Наконец он встал.
— Ну что ж, все в порядке. Я надеюсь на вас.
— Мы не подведем… вот увидите… мы будем благодарны… — бормотал я, запинаясь и наперед зная: чего-чего, а благодарности он от нас не дождется.
— Ну вот, Андраш! — сказал Фараон. — И вы туман напускать мастера… Правда?
Я молчал.
— Передай привет родителям. До свиданья! — Он стоял, выпрямившись и засунув руки в карманы. А я, едва волоча ноги, поплелся прочь.
Уши и лицо у меня горели. На лестнице я остановился. И стал размышлять о том, как странно ушла Зизи… Фараон однажды сказал, что красивое тело и красивое лицо — всего лишь внешняя оболочка. Но нельзя же представить Зизи или Агнеш без их внешней обольстительной оболочки. А вот у Фараона оболочка иная: она мятая, дряблая — одним словом, старик. Ему, наверно, лет сорок.
И вся сегодняшняя история совсем не его оболочка. Он лез в бутылку, он придирался и только в конце стал самим собой. А все, что он плел до этого, был просто треп, бессмысленный визг — как на магнитофоне, когда на большей скорости крутится диск.
На повороте галереи я встретил Аги. Я устал, а от нее за версту несло весельем, из нейлоновой сумки выглядывали ноты. «О-ой, опять фиоритуры с ней выводить, — подумал я, — неохота мне, не пойду». Но она потащила меня с собой, и я, конечно, пошел, правда, злился, потому что шел против собственной воли.
Нас быстро догонял дядя Мики, жилец со второго этажа; он собственник мопеда, и потому мы с ним в дружеских отношениях…
— Ц-ц-целую руку![11] — сказал я рассеянно.
— Привет! — процедил он сквозь зубы, даже не взглянув в мою сторону. Зато, как кот, обошел вокруг Агнеш и надвинулся на нее, прямо-таки пуская слюнки.
— Целую ручки! — просюсюкал он. — Как поживаете, девушка?
— Благодарю вас. — Девушка взмахнула свисавшим с макушки хвостом и ослепила галерею всеми своими клыками. — А вы?
— Когда вижу вас, просто великолепно, — с неподражаемым остроумием проблеял старец. — Сколько же можно хорошеть? Скажите, сколько же можно хорошеть?
— Прикажете перестать? — пискнула Аги и завихляла всякими там округлостями.
— Ладно, пошли, — буркнул я.
Дядя Мики испепелил меня взглядом, потом осклабился в сторону Аги, сорвал с лысого черепа шляпу и стильно простился:
— Мое почтение, синьорина!
— Пока! — чирикнула синьорина и сбежала по лестнице.
Сила! У собственного подъезда строит из себя
Едва мы ступили на склон горы, Аги мигом забыла, что она
Мы вышли из автобуса и перескочили через кювет; Аги вдруг повернулась и, толкнув меня, понеслась с визгом вперед. Я — за ней, совершенно не представляя, что буду делать, когда догоню. Хотел дать ей подножку, но побоялся, что ушибется. В общем, я жал вовсю, пока Аги не выдохлась. Тогда она бросилась навзничь, оперлась о землю локтями и стала брыкаться, как будто я собирался на нее напасть. А я и не собирался, я только пялился и еще тяжело дышал, но не от бега — оттого, что юбка у нее бессовестно задралась. Тут она спохватилась, что прелести ее на виду, поджала ноги и натянула юбку до щиколоток.
И приволок плоский камень и уселся рядом. Мы смотрели на раскинувшийся внизу огромный, но сверху кажущийся игрушечным город с беззвучно бегущими трамвайчиками, крохотными мостами и жуками-пароходиками, плывущими по Дунаю.
Сердце у меня выколачивало черт знает что — конечно же, не от бега.
Агнеш вынула ноты и запела:
Подходит? — спросила она, давая мне тон.
— Высоко, — буркнул я, хотя знал, что ничто не поможет: придется петь, потому что мы ведь друзья. Раньше у нас получалось довольно сносно. Но Аги желательно петь днем и ночью, к тому же она еще фокусничает, а у меня голос ломается, в самый ответственный момент я запросто дам петуха. Дискантом петь мне уже трудно.
Я с трудом дотянул до конца, поглядывая то в ноты, то на грудь Аги, а в горле кололо, как при ангине. Но Аги, кажется, осталась довольна.
— Тебе уже не нравится петь, Андраш? — спросила она под конец.
— Нет.
— Раньше ты этого не говорил.
— Слишком высоко для меня. Приходится сильно напрягаться.
Она жевала травинку, должно быть что-то обдумывая, потом заговорила.
— Скажи, Андраш, почему ты всем говоришь «целую руку»? Ты ведь уже не маленький.
— Не маленький, не маленький, — передразнил я, оскалившись. — И ты тоже взялась поучать. Стоит кому-нибудь на меня посмотреть, как сразу же начинается дрессировка.
— Тебя дрессируют? — спросила она, сдерживая смех, чтоб меня не обидеть.
Злость моя вмиг улетучилась, но продолжал я так же запальчиво:
— Как хищника! Вот послушай, что делает мой родитель! Когда все нормально, он величественно меня вопрошает: «Как дела, молодой человек?» А все остальное время дрессирует и поучает. Всегда. Сам бы сперва поучился!
Моя пылкая речь рассмешила Аги.
— Сам бы сперва поучился! — повторила она смеясь, оправила юбку и встала.
— Ничего смешного, — сказал я и попытался растолковать свою мысль. — Вечером, например, перед сном, я с ним прощаюсь: «Спокойной ночи, папа». А он глянет волком, сверкнет исподлобья белками и отвернется к окну.
— А ты не прощайся! — подстрекательски пискнула Аги.
— Нельзя. Потому что я сын и обязан отдавать дань уважения родителю. А уважаемый родитель нос в сторону воротит.
— Однажды я видела такое в кино…
— Да?
— Женщина на что-то обиделась, отвернулась к окну, мнет гардину и смотрит вдаль. Друг окликает ее несколько раз, она — ноль внимания.
— Гм-м-м, — промычал я подозрительно, догадываясь, что сейчас начнется очередное кривлянье: слишком резко отклонилась подруга моего детства от своего первоначального курса.
Аги подошла к краю обрыва и в воздухе начертила окно.
— Вот окно. Я — упрямая женщина. А ты хочешь со мной помириться.
Стоя у воображаемого окна, она передернула плечами, потом повернулась ко мне лицом и очень сурово взглянула. Ее взгляд ожег меня, как удар плетью.
Органически не перевариваю никаких кривляний. А она собирается то ли в певицы, то ли в актрисы и пробует на мне свои силы. Здорово.
Мы начали игру. Задрав голову, она корчила какие-то рожи, делала вид, будто мнет гардину, нетерпеливо притопывала ногой и ждала.
Наконец она обернулась, а я стоял, впившись глазами в ее плечи… в голове у меня помутилось, дыхание сперло… и я не смог войти сразу в образ.
— Простите, мадемуазель! — сказал я наконец, склонившись, и сам удивился, как звучит мой голос — гораздо нежней, чем обычно.
Опять передернув плечами и опять запрокинув голову, Аги надменно уставилась вдаль.
Чтобы привлечь ее внимание, я с досадой повысил голос:
— Я же сказал: простите! — Но все равно суровей не получилось.
Агнеш не обернулась.
— Сколько раз повторять! — сказал я и, не зная, что делать дальше, схватил ее за волосы и насильно повернул к себе.
Она посмотрела так странно, с каким-то неожиданным любопытством, и сбросила с головы мою руку, как камень.
Потом прильнула ко мне, положила мне руки на плечи и долго глядела, не отрывая глаз.
— Разве так просят прощение? — сказала она едва слышно.
Я смотрел на ее влажные зубы, блестевшие из-за раскрытых губ, на густые тенистые ресницы, и все завертелось у меня перед глазами: игрушечный город, гора, деревья со скудной листвой, плечи и губы Аги…
На извилистой горной дороге зарокотал мотор автомашины. Улыбка с лица Аги внезапно сошла, и мы молча смотрели друг на друга. Рокот мотора приближался. Губы Аги были раскрыты, она ждала, а во мне шевельнулось смутное ощущение, что, в общем, я оплошал. Машина, большой черный «мерседес», наконец пронеслась. Когда я заговорил, голос у меня был совсем хриплый.
— «Мерседес», шестицилиндровый.
Агнеш отвернулась.
— Барахло, — обронила она ледяным тоном. — Вылитый жук-олень.
— Мотор для тебя ничто. Главное, чтоб кузов был белый.
— Да, — надувшись, сказала она и пошла вниз. — Или красный, как вишня на дереве.
Она что-то вполголоса запела, а я молча поплелся за ней.
На углу парка Аги смерила меня критическим взглядом.
— Вырос ты из своего пиджака. В рукавах уже руки не умещаются…
Я погасил настольную лампу в половине второго ночи.
Настроение дома убийственное, время ползет как улитка. Звонят в дверь. Надо открыть. А-а, Петер Чабаи!
Войдя, он нахмурился и стал настороженно оглядываться, как лазутчик-индеец. Я махнул ему, зазывая к себе, но в общей комнате мы наскочили на Кати. Ах, как стильно они здороваются! Он таращится на нее, как баран, а она потрясающе строит глазки. Черт побери, просто не выношу, когда вьются вокруг моей сестрицы. Раньше меня это вовсе не трогало, но раньше, правда, не очень и увивались.
Петер, как видно, приклеился к полу. На повестке дня какой-то велопоход, и Кати так вкручивала, будто я тоже в курсе дела. А я не в курсе — первый раз слышу. Петер мой друг, на велосипедах мы ездим часто, но устраивать им рандеву — увольте. Кати еще не
— Пошли! — бросил я Петеру, но он сделал вид, что на одно ухо оглох, кивал башкой и плел какую-то чушь про то, что раздобыть дамский велосипед — ему раз плюнуть.
А Кати ловила каждое его слово; у этой дуры, наверно, из головы совсем вон, что родители дома и в любую минуту могут вспыхнуть военные действия.
Я прямо взмок, пока Петера отдирал от пола; наконец, закрыв плотно дверь, я обрушил на него шепотом новость:
— Послушай! Я был у Фараона!
Петер разинул рот. Потом заржал.
— Ты тоже?
Теперь уже рот разинул я и к тому же рассвирепел: он все всегда знает, попробуй за ним угонись.
— Все понятно. Ты что гогочешь? Признался, конечно?
— Конечно. А ты?
— Не вышло иначе.
— Дело тухлое.
— Почему?
— Класс решит, что мы доносчики.
— Что, поджилки трясутся?
— Идиот.
— Скажем правду. А кто не поверит, схлопочет.
Мы до мелочей разработали план контратаки, когда в соседней комнате загрохотали шаги и дверь хлопнула так, что с потолка посыпалась штукатурка.
— Во всяком случае, ужинать я дома не буду! — раздался голос родителя.
Чабаи, отведя глаза, занялся господином Геринцем.
— Пограничный инцидент? — спросил он наконец, так как я все еще не нашел, что сказать.
— Холодная война… местного значения. — Я пытался говорить легко и непринужденно.
— Ага. Ну, я пошел. До завтра, — сказал он и сморщил лоб.
— До завтра, — повторил машинально я.
Я должен был выйти первым, чтобы Петер не столкнулся с родителем.
— Вот так казус, — входя, бросил я Кати.
Она спросила, что это такое, а я посоветовал поискать в словаре.
Мы начали наступление с трех сторон. Живодер своими ногами-лопатами безжалостно вытаптывал траву на Вермезё и нас долго не замечал. Вдруг он резко остановился, будто увидел отражение в зеркале. Сперва он хотел рвануть, потом передумал и, ухмыльнувшись, широко расставил свои лопаты.
Мы молча его окружили.
— Что нового, джентльмены? — спросил он вроде бы беззаботно.
— Слушай, Живодер! — сказал я. — Фараон желает приобрести у тебя открытки, разумеется, по сходной цене.
— Опоздали, милорды! — заржал Живодер и замахал от восторга руками-граблями.
Обозленные, мы растерянно переглядывались и бессмысленно разевали рты, пока не заговорил Чабаи.
— Отчего тебя так разбирает, чучело?
— От агитации. Не видать вам теперь ни звукового плаката, ни девочек, — сказал Живодер.
— Заливаешь? — окрысился Жолдош и собрался ему врезать.
Мы с Петером оттащили Жолдоша.
— Я завязал, милорды, — с удовлетворением пояснил Живодер. — Фараон проветрил мозги моему старику…
— А старик тебе?
— Вентиляция высшего класса! Сперва проветрил серое вещество, потом череп, а напоследок то и другое вместе. — И Живодер снова издал какой-то дребезжащий смешок.
— Значит, вентиляция помогла, — сказал я, но продолжать эту историю у меня уже пропала охота.
— Кто мог настучать Фараону? — спросил задумчиво Чабаи.
— Подонок всегда найдется. Бросьте, милорды! — махнул Живодер граблей. — Как вы думаете, сделают из меня космонавта?
— Можешь не беспокоиться, ракета уже готова, — сказал Чабаи.
— Ни черта! — пробормотал Жолдош. — Фараон на скандал не пойдет.
— Пока что тебя оставляют, — добавил я скорее затем, чтоб утешить себя и других.
— Браво, брависсимо! — заорал Живодер. — Об этом я со всей откровенностью сообщу своему старику. Я остаюсь в школе, сэр, расставаться с ней пока не желаю. Я чертовски рад, господа. Гуд бай, гуд бай… — Попятившись, он вразвалку зашагал по траве, а мы остались и с огорчением смотрели друг на друга. Жолдош рухнул на скамью и сочно сплюнул.
— Не хватает только церемониального марша! Блеск!
— Здорово вляпались! — сказал Чабаи с отвращением.
А мне кровь ударила в голову.
— «Я надеюсь на вас». Видали? Черта с два он на нас понадеялся.
— На нас понадеялся, а сам не сплошал: втравил отца Живодера. Все они друг друга стоят… Пошли, погоняем в футбол.
— Пошли! — сказал Чабаи.
Мы до вечера играли в парке в футбол.
Они стояли у ворот полукругом. Я еще издали разглядел Агнеш. Она была в центре и вилась вьюном, выставляя себя на обозрение в новых узеньких брючках и обтягивающем пуловере с огромным вырезом, а они теснили ее к стене.
Я прибавил шаг и хотел, поздоровавшись, проскочить без задержки.
— Привет! — бросил я на ходу.
Ответа не последовало, но вся компания уставилась на меня недобрыми глазами. Тогда я остановился. Ну что ж, кто кого, давайте!
Неожиданно из круга вынырнула Агнеш.
— Андраш! Подожди!
— Ты идешь?
Она шагнула мимо меня и взлетела по лестнице. Я оглянулся на обалдевшую компанию, захлопнул ворота и потрусил за Аги.
— У тебя умопомрачительная популярность! — сказал я.
— Да ну, малышня! — сморщила губы Аги.
В желтом свете одинокой лампочки я мог спокойно ее разглядывать, а у нее блестели глаза, и она смотрела на меня тепло и странно.
— Ты спешишь?
— Нет.
— Мне нравится так встречаться…
— Как?
— Случайно.
— Хороша случайность — ведь мы живем в одном доме.
— Все равно случайно. Это же интересно. Правда?
— Правда. У тебя красивый… пуловер, — сказал я, помолчав. В полумраке лестницы можно было дать волю глазам, и я дал им волю.
— Тебе нравится?
— Да.
— Ты проводишь меня?
— Конечно.
Мы снова пошли. Я поглядывал на наши окна, но сквозь шторы было лишь видно, как мелькают изредка тени.
На площадке третьего этажа мы остановились.
— Ты пойдешь на концерт? — спросила она.
— Когда?
— Завтра в шесть.
— Пойду. У меня там как раз дела.
Она засмеялась, как-то мило заворковав:
— Ты всегда говоришь одно и то же…
— А я не шучу, я всерьез.
— У тебя всегда дела именно там…
— Да, там.
— …Где я?
— Да. Где ты.
Вдруг она погладила меня по лицу. Я чуть-чуть подался к ее руке, и тогда она закружилась и помчалась по лестнице, добежала до конца, обернулась и, перегнувшись через перила, махнула рукой.
Дрожа мелкой противной дрожью и глядя на среднее окно нашей квартиры, я поплелся нехотя вниз.
На тикавших в кухне часах было семь. Дверь в общую комнату была приоткрыта: там сияла иллюминация, на столе лежали свертки и примерка была в самом разгаре. Мама перед зеркалом выравнивала на платье складки, а Кати влезала в банлоновый пуловер. Я стоял у двери и с интересом наблюдал за происходящим.
Кати была в упоении, вертелась, поднималась на цыпочки, из-за маминой спины заглядывала в зеркало и поглаживала пуловер, то есть грудь, если выражаться точнее.
— Ох, красота! Папа! Мне идет?
— Еще бы! Все у тебя там наилучшим образом разместилось, — сообщил родитель.
Ха-ха-ха! Ну и сострил — вот потеха!
Кати бросилась ему на шею, поцеловала в щеку, проскакала через всю комнату и скрылась за дверью моей клетки.
Мама с головой ушла в изучение платья.
— Как ты все-таки угадал, Шандор, — пропела она, обозревая себя с восхищением в зеркале.
— Мне казалось, что трикотаж хорошо обрисует… — Отец очертил руками фигуру мамы, не прикасаясь к ней, но достаточно выразительно. А маму просто распирало от удовольствия. Сила!
— Где ты его купил?
— На улице Ваци.
— И не боялся?
— Чего?
— Что не подойдет. Вдруг окажется тесным или широким?
— Но я же тебя немножко знаю. — Он сказал это так умильно, что я не мог больше ждать и громко кашлянул.
— А… цена не испугала тебя?
— Нисколько. Надо же было реализовать эту проклятую премию.
— Посмотри, Шандор… оно меня не полнит?
— Нет, нет, нисколько. Что ты! Я толкнул дверь.
— Добрый вечер!
Отец просверлил меня взглядом, мамино отражение в зеркале отрешенно кивнуло. Затем отец поднес к глазам часы, а я привалился плечом к шкафу и ждал, что последует дальше.
— Ну-с, молодой человек! — снисходительно заговорил родитель. — Тебе нравится?
— Картинкя-а! — протянул я.
— Картинкя? Кому это ты подражаешь?
— В Гёчейе так говорят: картинкя, игрушкя.
Родитель сначала оторопел, потом собрался как следует рявкнуть, но ему помешала мама.
— Знаешь, Шандор, эта пуговица, по-моему, грубовата.
— Почему? — спросил родитель с испорченным уже настроением.
— Не знаю. Может быть, цвет…
Ладно, подумал я, пусть мама радуется, сейчас он снова займется ею.
Но он повернулся ко мне.
— Подойди сюда, Андраш!
Я пошел. Но так, будто у меня отнимались ноги. Одну руку из кармана я вытащил. Но отец, как видно, считал, что расстояние между нами все еще велико, и молча гипнотизировал мою вторую руку, глубоко засунутую в карман. Ну ладно — я ее тоже вытащил.
— Я и тебе кое-что принес! — возвестил отец каким-то ненатурально таинственным голосом.
Я молчал. Тогда он закатил речь:
— Ты, разумеется, подарка не заслужил, но в надежде на твое исправление…
Вытянув руку чуть не на километр, он вручил мне подарок — перочинный ножик со штопором, ключом для консервов и прочими штуками. Инструментик что надо. Но поскольку преподнесли мне его «в надежде», меня так и подзуживало сказать, что «в надежде» я совсем не нуждаюсь, да ведь нельзя обижать родителя.
Он наблюдал за мной с величавой суровостью, но я-то знал, чего он ждет: конечно, бурного извержения; он надеялся, что я начну клокотать от счастья. А я взял ножик, не глядя, такой же деревянной рукой, какой он его протянул, и со страшной натугой выдавил:
— Да. Благодарью.
— Что?
— Я слышал это в одном кинофильме. Так всегда иностранцы говорят: благодарью. У них не получается «рю». — И я судорожно затрясся от смеха.
— Иностранцы… Шут гороховый! — Родитель смотрел на меня с таким возмущением, будто на совести у меня было по меньшей мере убийство.
Мамино отражение в зеркале, без особой твердости, правда, встряло в наш увлекательный диспут:
— Что за поведение! Ты ведешь себя, как свинопас!
Тогда я поскорее убрался, а мама продолжала разговор на захватывающую тему:
— Все-таки эту пуговицу я сменю.
— Напрасно, ракушка весьма экзотична, — сказал родитель.
Согласие, очевидно, было достигнуто, потому что дебаты о пуговице прекратились.
Кати стояла перед зеркальным шкафом, делала пышный начес и под предлогом нового пуловера оценивала свои женские штуки. Я схватил клюшку и, вертя ее, как полагается, над головой, лихо пустился в пляс. Я отплясывал танец свинопасов и напевал сквозь зубы:
Кати покосилась на меня через плечо, потом подошла ближе.
— Ты спятил, Андраш? Что ты делаешь?
— Готовлюсь к своему поприщу… «Свинопаса всяк признает…»
— Ты хочешь стать актером?
— Нет. Свинопасом. Или шутом гороховым. Что ты таращишься? А ну, мотай отсюда, не то схлопочешь под настроение!
— За что?
— Во-он!
— Зверюга, — прошипела она.
— Говорить больше не о чем. Я свинопас! А ты пошла вон!
Она пошла, потом передумала и со строптивым видом уселась на тахту.
Тогда я сунул руку в карман, щелкнув, открыл подаренный ножик и пошел на сестрицу, пригнувшись, будто собирался вспороть ей живот. В глазах ее мелькнул ужас.
— А-а, испугалась? — загоготал я.
— Идиотские шутки, — вырвалось у нее с облегчением.
Тогда я прицелился, как метатель ножей. Нож глубоко вошел в паркет и, вибрируя, замер.
Я не успокоился и метнул его в чертежную доску.
Кати вертела в руках нейлоновую косынку и всем своим видом показывала, что ей не терпится посплетничать.
— Андраш! Они помирились.
Я продолжал метать нож.
— А как же, ха-ха… ведь прошло три дня.
— Какие три дня?
— Три дня наш родитель приводит в порядок нервы, на четвертый приносит подарки. Следующие два дня в семье тишина и покой. Потом снова отчаянная грызня… Грызня — подарки, грызня — подарки.
Я приноравливался так, чтоб посылать нож в доску с началом каждой фразы.
— Опять ты ворчишь? Лучше посмотри, какой чудесный пуловер.
Я промолчал — по поводу пуловера возражений не имелось. А вообще-то мне было что сказать.
— Могу изложить дальнейшую программу.
Кати просто распирало от любопытства, а я снова взялся за нож.
— Следующий номер программы — воспитание драгоценных отпрысков. Родитель входит, обворожительно улыбается… и вопрошает: «Как дела, молодой человек?»
Кати засмеялась.
— Сегодня на тряпки и прочую дребедень, — продолжал я, — ухлопали примерно тысячу форинтов. Через неделю грозный допрос: где деньги? Куда делись деньги? Ты истратила деньги! И пошло-поехало с самого начала…
Кати опять засмеялась, но теперь уже не от всей души.
Скоро десять. Я увлекся книгой о путешествии, как вдруг что-то с силой грохнуло об пол, потом зажурчал разговор, но слов разобрать нельзя было. Я захлопнул книгу и внезапно почувствовал, как от нервного напряжения у меня закосили глаза. Готов съесть свою шапку — предки грызутся! Я чуть-чуть подождал — снова какое-то неразборчивое бормотанье. Оставив дверь приоткрытой, я, крадучись, вышел в общую комнату, где теперь спала Кати, и прислушался. Тишина.
Кати вдруг поднялась и села на своей тахте.
— Что ты бродишь как привидение?
— Ш-ш-ш! — Я обернулся и взглянул на нее исподлобья. — Послушай! Они опять ссорятся?
— Ошибаешься! Они в прекраснейших отношениях, — цинично хихикнула сестрица.
Ну, что с этой дурой делать, ведь каждый вечер подслушивает, а поумнеть так и не поумнела!
— Тогда почему ты не спишь? — спросил я и натянул ей до глаз одеяло. Но она была начеку, молниеносно схватила тапку и, только я повернулся, собираясь уйти, огрела меня ею по голове. Я схватил вторую тапку, и мы — я на полу, Кати на тахте — приготовились к бою. Защелкали удары, но я старался бить по рукам, а если бы взялся по-настоящему, она бы сделалась сине-зеленой — ведь до нее чуть дотронешься, сразу синяк. На меня удары сыпались сверху, и оба мы так увлеклись этим новым видом спорта, что позабыли обо всем на свете.
Но мы, наверно, подняли страшный шум, потому что дверь отворилась — и вошла мама. Вид у нее был растерзанный, как будто она тоже выскочила из схватки: халат распахнут, ленты шелковой ночной сорочки развязаны.
— Что вы делаете?
— Он мне спать не дает! — промяукала Кати.
— А она нахалка!
— Иди, иди, мальчик, — сказала мама. — Вечером все ложатся спать.
— Меня здесь и не было.
А я-то, бедный, не знал, что вечером спать ложатся. Спасибо мамочке — просветила.
В дверях я обернулся — она запахивала халат.
Агнеш прислала пригласительный билет. Гайдн, «Времена года». Генеральная репетиция. Публика — родственники, знакомые — сидела на местах важно и чинно. Я пристроился с краю последнего ряда. Музыка и пение, если слушать их одному, были прекрасны.
Тенистые ресницы Агнеш опускались и поднимались, а черные зрачки то и дело уплывали вправо, на миг останавливались, потом, дрогнув, возвращались к дирижеру.
Проследив за взглядом Агнеш, я обнаружил среди баритонов черноволосого парня с матово-бледным лицом. Во время паузы они так пожирали глазами друг друга, словно оба увидели сказочные сокровища.
Звучно гремели слившиеся воедино хор и оркестр. Репетиция кончилась. Черноволосый в клетчатом пальто появился в фойе и стал дрейфовать возле Агнеш. Потом их заслонила толпа.
Я бросился прямиком к двери и, работая локтями, вылетел на улицу.
— Андраш! Ты тоже сбежал? — услыхал я за спиной голос Агнеш и вздрогнул от неожиданности.
Она, не глядя, схватила меня за руку и посмотрела назад.
— Вон мои родичи. Бежим!
Мы пошли по бульвару. Я засунул руки в карманы, почувствовал, как углы губ у меня опустились, и скосил глаза на Агнеш. Остановившись у витрины, она поправляла прическу и разглядывала, конечно, себя, а не выставленные там туфли.
— Почему ты меня не поздравишь? — спросила она, протягивая руку.
— Поздравляю! — сказал я брезгливо.
— Правда, прекрасно?
— Картинкя!
— Что?
— Так в Гёчейе говорят.
— Ты спятил? — спросила она изумленно.
— Может быть.
Она взглянула на меня быстро и, кажется, даже с опаской.
— Я просто счастлива…
Я хмыкнул, не дав ей договорить.
— …что выступаю здесь… в консерватории. А ты только хмыкаешь… да отпускаешь свои деревенские словечки.
В трамвае мы ехали молча — оба заняты были страшно. По моим наблюдениям, в этот вечер в вагон садились одни мужчины. Они двигались по проходу, хитро и жадно переползая от скобы к скобе, и раскачивались, как обезьяны на ветках. Лишь только они приближались к Аги, глаза у них становились маслеными. У тех, кто потрусливей, глаза беспокойно метались и украдкой ласкали ее вызывающе оттопыренный бюст. Другие отвратительно вздрагивали, таращились, как зачарованные, толкались и топтались на месте, не слушая кондуктора, призывавшего пройти дальше. Они вертелись и корчились, и я знал, что им надо: полюбоваться ее ногами.
Агнеш тошнотворно упивалась успехом. Глаза ее вообще не бывают холодными, безучастными — типичные глаза всех красивых женщин. Даже самым трухлявым хмырям она посылает веселые и благодарные взгляды, как будто они ее партнеры в игре. Все подонки, конечно, лопаются от счастья, словно выиграли такое, на что никогда не рассчитывали.
Мы вышли у моста Маргит. Агнеш перегнулась через парапет и уставилась на реку: в воде отсвечивали, двоились вечерние огни. Я тоже прислонился к парапету, понурил голову и закусил губу, мучаясь от желания задать давно терзавший меня вопрос.
Под нами проплыл пароход.
Агнеш, конечно, опять начала выдумывать.
— Кажется, будто мы плывем. Странно. Правда? — сказала она и посмотрела на меня.
— Кто этот… в клеточку? — спросил я гораздо взволнованней, чем следовало.
— Кто?
— Ты же прекрасно знаешь.
— В клеточку? А-а! Пишти Козак… — Она просияла.
— Пишти-и? — произнес я с отвращением.
— Чудесный мальчик.
— Еще бы. По фасаду видно.
— Он тебе не нравится? — вызывающе, хотя с виду кротко, спросила она.
— Да что ты! Товар с маркой качества. Гладенький, как нейлоновый носок.
— Какой ты гадкий! Как ты разговариваешь!
— Как разговаривают с предателями.
В душе моей поднялась странная горечь, я чуть не заревел и, не поднимая головы, поплелся прочь.
Сзади я слышал ее шаги.
— Кто же предатель? — с удивлением спросила она.
Круто остановившись, я вцепился руками в парапет и пронзительно крикнул Дунаю:
— Кто? Ты! Одна ты!
Подбородок у меня плясал, и я не смел поднять на нее глаза. Она подошла и терпеливо, успокаивающе заговорила:
— Что ты придумал… Ведь я водила тебя в детский сад, когда мы были еще малышами. Господи! Ну кто виноват, что ты поздно родился?
— Но я родился раньше, чем ты!
— На три дня. Этого мало.
— Почему? Есть множество случаев, когда жена старше мужа, и живут прекрасно.
Я упрямо смотрел в отсвечивающую огнями воду. Агнеш долго молчала, потом снова заговорила, в общем довольно сдержанно:
— Не дури, Андраш. Мы друзья — и ничего больше. А я не предатель. Возьми свои слова назад. Берешь?
Я молчал.
— Берешь или нет? — нетерпеливо и требовательно повторила она.
— Ладно. Беру. Что дальше? — Голос у меня дрожал, и она, к сожалению, поняла, что я жду от нее каких-то обещаний.
— Пошли! Вон автобус, — сказала она.
Как раз подошел двенадцатый. Она вошла, я же вскочил в последнюю секунду.
…Словом, я опоздал с рождением. А ты, что же ты так спешила?
На повороте галереи Агнеш, прощаясь, протянула мне руку, а я в тот момент и не подозревал, что дома уже шипит, загоревшись, бикфордов шнур и что в ближайшие дни один за другим последуют взрывы, которые выбьют на время из моей памяти все, что было до этого для меня таким важным, даже Агнеш.
Застекленное оконце в двери открылось.
— Не звони! У нас гость, — взволнованно прошептала Кати.
— Ну и что? Он спит?
— Не придуривайся! Входи поскорей.
Она взяла меня за руку, и через ванную мы пробрались в мою клетку. Из общей комнаты совершенно отчетливо доносился неторопливый разговор. Я осторожно присел на тахту, а Кати вертелась поближе к двери.
— В этом случае уплывет тысяч двести! — сказал чужой спокойный голос.
— Да, примерно. Но это надо еще доказать, — сказал отец, и в голосе его было такое же раздражение, с каким он обычно разговаривает со мной.
— Понимаю. И абсолютно уверен, что ваши рассуждения справедливы. Но скажите, товарищ Хомлок… почему вы тянете?.. Ведь документация все подтвердит.
Отец не ответил. Мы с Кати переглянулись. Она возбужденно посмеивалась, и глаза ее выражали приблизительно следующее: «Ух, интересно! Правда?» Поглядишь на нее и диву даешься: хоть бы раз поняла, что творится вокруг, — нет, ничего понимать не хочет.
Наконец раздался голос родителя. Он говорил тяжело и глухо:
— Надо выждать. Тем временем они еще на чем-нибудь поскользнутся.
— На корке от апельсина, — сказал гость и засмеялся.
— Вы напрасно иронизируете. Ведь так уже было.
— Я не иронизирую. Все, что вы говорите, вполне вероятно. Они так зарвались, что наверняка поскользнутся. Но… мне не хочется ждать.
— Мне тоже. Но сейчас надо. Впрочем, дело не в этом.
Опять наступило молчание.
Потом послышались скрип открываемой двери, дребезжание посуды и голос мамы:
— Не угодно ли кофе? Отчего вы не снимете пиджак?
— Благодарю вас. Действительно жарковато, — с живостью и очень любезно ответил гость.
— Я не догадался предложить раньше, — сконфуженно пробормотал отец.
— Мы увлеклись, — добродушно заметил гость.
— Вы любите сладкий? — Это уже ломала комедию мама.
— Две ложечки, пожалуйста. Не беспокойтесь, прошу вас.
— О, пустяки. — И мама тактично удалилась. Кати на цыпочках подкралась к двери, прижалась к замочной скважине и сделала знак, что видимость вполне приличная.
Я встал.
Разговор между тем продолжался.
— Как-то вы сказали, что у нас был бы истинный рай, если б не столько воров! — сказал гость по-прежнему спокойно, но с некоторой настороженностью.
— Это слегка преувеличено.
— Действительно рай! Но для кого? Для тех же воров!
— Ну и что? Разве его создали я или вы?
— Ни я, ни вы. Но мы создаем благоприятную почву.
Воцарилась мертвая тишина.
Я тоже подошел к двери.
— Мотай отсюда!
Кати без звука подвинулась. Я опустился на колени. Гость, молодой человек в очках, сидел, разложив на столе по-домашнему локти, и улыбался.
Отец, схватившись за голову, смотрел в сторону.
— Вы же знаете, товарищ Кёрнеи, что я отгораживаться не думаю, — сказал он наконец, сморщив лицо и нервно ероша волосы.
— Знаю. Раньше вы намекали, что вас тревожит другое. А тут коррупция…
— С коррупцией не все еще ясно. — Отец откинулся на спинку стула и стиснул челюсти.
— Ну что ж, дело за вами. Вы все и выясните. Срочно подсчитаете…
— А что если Зойоми заручится поддержкой… сверху… Вы понимаете? — Отец вцепился руками в стол, так что пальцы его побелели.
— Боитесь? — глядя поверх очков и раздувая ноздри, Кёрнеи подался вперед.
— Боюсь. Страх не такая уж редкая птица, товарищ Кёрнеи! — На лбу у отца заблестели капельки пота, руки по-прежнему цепко сжимали угол стола.
Опять стало тихо. Оба смотрели перед собой.
— Тогда, по делу Лакса, вы были правы! — с живостью сказал Кёрнеи.
— А мне за это намылили шею!
— Но сейчас нас будет двое. Или мне вы тоже не доверяете?
— Отчего же… — Лицо отца чуть-чуть просветлело.
— Тогда за дело!
Отец не ответил, рассеянно закурил — руки у него противно дрожали — и уставился перед собой, как будто он был один.
Осторожно отодвинув стул, Кёрнеи встал, отец тоже. Он смотрел на гостя все тем же отсутствующим, стеклянным взглядом, так что я испугался, не забыл ли он, что перед ним человек. Наконец он заговорил.
— Какая мерзость все это! — сказал он нехотя, с горечью.
— В этом-то вся-беда. Они, кстати, не слишком брезгливы.
Я смотрел на Кати: лицо у нее вздрагивало.
— Ты что-нибудь понимаешь? — запинаясь, спросила она.
— Черт их там разберет! Ладно, помолчи.
Хлопнула входная дверь.
— Ушли, — сказала Кати вздохнув и потерла лоб.
А меня слегка замутило, где-то в желудке зашевелилась злость.
— Видела? — сказал я сестре. — Он дрожал как осиновый лист.
— Ни капельки он не дрожал. Просто он думал…
— Нет, дрожал! Трясся!.. А ты не хочешь ничего замечать.
Я рванул дверь: мама убирала со стола и взглянула на нас с таким удивлением, как будто видела в жизни впервые.
— Андраш! Открой форточку! А ты вынеси чашки, Кати!
Задумавшись, она продолжала убирать посуду. Я открыл форточку и взялся за книгу. Вошла Кати и тоже уселась с книгой. Но мы только смотрели на буквы.
Потом вернулся отец, и мама сразу на него налетела.
— Зачем он приходил?
— Ты же слышала, — ответил он устало и раздраженно.
— А зачем ты его провожал?
— Из вежливости, которая всегда обязательна, — сказал отец, махнув рукой.
— Кто же эти пройдохи?
Он ей что-то шепнул.
— Господи! Настоящая панама! — воскликнула мама и зябко поежилась. — Что ты ему обещал? — подозрительно спросила она, помолчав.
— Ничего.
— И внизу тоже не обещал?
— Ты мне не веришь?
— Господи! Ты опять хочешь впутаться в…
— По-твоему, все дела одинаковы… Дай мне подумать!
— Я припоминаю…
— Знаю, знаю…
— После истории с Лаксом ты получаешь самую маленькую премию!
— Тогда ведь было совсем другое. Там же была политика.
— Да. Политика. А ты защищал того идиота.
— Лакс идиотом не был. И я сказал правду.
— Ты сказал ее не вовремя!
— Допустим! А что ты хочешь сейчас?
— Чтоб ты не делал никаких заявлений. Если ему нужно, пусть делает сам.
— Это ничего не изменит.
— Ну что же, старайся! Тебе ведь больше всех надо. Ты выступишь с заявлением, а другие останутся в стороне.
— Да, да!.. Дай мне подумать.
— Тебя все возненавидят. Потому что так делают все.
— Ты абсолютно права. С завтрашнего дня я тоже начну так делать. Ты довольна?
— Ты с ума сошел!
— Тебя это удивляет? — сдавленным голосом спросил отец, и в глазах у него мелькнуло смятение.
Потом они ушли в его комнату. Кати, конечно, мало что поняла и смотрела на меня с ужасом. Да и мне сперва пришлось построгать мозги. Что же это? Отец прямо сказал: «Боюсь». При этом лоб у него пожелтел и взмок. Конечно, правду тогда он сказал не вовремя. Выходит, правду не всегда следует говорить? А жаль. Правду же говорить одно удовольствие. Мама тоже дрожит от страха, но боится она заявления. Да ведь Кёрнеи можно верить! Кто же он, этот Кёрнеи? И что теперь будет? Да, да. Что теперь будет?
Кати пообедала и смоталась, а я, заявившись домой, стал жарить на сале яичницу. Она, само собой, подгорела: щурясь от едкого дыма, я, стоя, сжевал яйцо с черными крапинами, потом поискал сигарету и закурил. Но скоро пришлось ее бросить, потому что раздался стук в дверь.
Кровь мне ударила в голову, я просто обмер от удивления и не мог языком шевельнуть, чтоб поздороваться: в дверях стояла Агнеш в плотно облегающем желтом пуловере.
— Привет! Кати дома?
— Нет… А я не гожусь?
— Почему же, — сказала она, улыбаясь влажными губами. — Но мне нужна «Физика» для седьмого класса.
— Я поищу, — сказал я и судорожно проглотил слюну. У нее был пышный начес, а уши крохотные, как у грудного младенца.
— Ты один? — спросила она и, опустив длинные черные ресницы, завертела ногами, демонстрируя их великолепие.
— Да, — сказал я. — И вспомнил, что в комнатах у нас все вверх дном и полно дыма от подгоревшей яичницы. — Сейчас принесу.
— Хорошо, — сказала она, но, когда я уже шагнул в комнату, вдруг передумала: — подожди, я тоже зайду.
Я распахнул перед нею дверь, и она прямиком прошла к зеркалу и стала себя разглядывать, поднимая руки, как будто была совсем одна.
— А где ваша маленькая качалка? — спросила она, осматривая через зеркало комнату.
— Вынесли. Ты в ней уже не уместишься, — сказал я.
— Я пополнела? Очень? — И повернувшись ко мне, она снова принялась себя демонстрировать.
— Пойду «Физику» поищу, — сказал я. Я больше не мог, все плыло у меня перед глазами; я без толку тыкался по своей клетке, перекладывал книги с места на место, совсем не соображая, что делаю.
— Андраш, скажи! Правда, что… я красивая? — Заткнув за пояс два пальца, она опять завертелась перед зеркалом. Я выглянул из двери, почувствовал, как краснею, а она спокойно ждала, что я отвечу.
— Ты сама это знаешь, — сказал я едва слышно. А ведь хотел сказать совсем не то и не так.
Она вошла в мою комнату и, пока я, как слепой, рылся в книгах, ни на шаг от меня не отходила, и я ощущал ее аромат — то был аромат летнего ливня. Она взяла алюминиевую коробку, которую я смастерил на уроке политехнизации, повертела в руках — сказать честно, работа была корявая.
— Она еще не готова, — заметил я и хотел взять коробку, но Аги потянула ее к себе, потом медленно отпустила. А мне в этот миг сдавило горло — мы были одни, во всей квартире совсем одни. Она это чувствовала прекрасно, но совершенно не так, как я: она следила за моим лицом, как обычно делают дети, когда, отрывая у жука лапки, с любопытством наблюдают, шевелится ли он и как ведет себя без конечностей.
Мне казалось, что если я попытаюсь выдержать ее взгляд, то глаза у меня просто выжжет.
— Поищу в другой комнате, — пробормотал я, хотя знал, что «Физика» может быть только здесь.
Выдвинув наугад средний ящик комода, я вытащил трусики своей сестрицы, быстро затолкал их назад и глубоко перевел дух. Сейчас мне хотелось лишь одного: чтоб она поскорее ушла. И так неприятностей навалилось невпроворот, но самой крупной, пожалуй, была злость на себя: теперь-то мне стало ясно, что Агнеш любит напористых, а я прикоснуться к ней даже не смел. Но, может, она этого вовсе не хочет… Откуда мне знать!
Ох, опять она у меня за спиной! Скосив глаза, я увидел в руках у нее книгу о жизни австралийских аборигенов с полуобнаженной девушкой на обложке.
— Так вот ты какие книжки почитываешь… — пропела Агнеш.
— А что? Это же путешествие, — сказал я с досадой.
— Путешествие, — хихикнула Агнеш, сунув под нос мне меднокожую девушку. Затем, усевшись на диван, закинула ногу на ногу и принялась разыгрывать из себя гостью, занятую легкой светской беседой. — Знаешь, у меня из головы совершенно вылетела механика. Папа так рассердился. А тебя проверяют дома?
— Да что ты! Мои родители слишком заняты, — сказал я и пошел в свою комнату, так как вспомнил, что «Физика» лежит в нижнем ящике письменного стола. Агнеш потащилась за мной как тень. Я протянул ей книгу, она ее сунула под мышку, и я решил, что теперь, получив желаемое, она наконец уйдет.
Но Аги прислонилась к косяку двери и завела тот совершенно дурацкий треп, который, к сожалению, не кончился добром.
Для начала она повела как-то странно глазами.
— Почему у вас всегда такой шум?
— Шум? — Я подумал сперва о приемнике, но потом от лица у меня отхлынула кровь.
— Говорят, твой папа страшно ревнивый.
— Ничего подобного! Скорее наоборот.
— Да что ты? Ну и как? До того интересно, что закачаешься! Никогда б не поверила!
— Чему?
— Твоя мама такая хорошенькая! А та, другая, кто она? — спросила Аги, строго покачав головой.
— Что ты несешь? — Я просто захлебнулся от ярости. — Никакой другой нет!
— А разве не ты сейчас сказал, что папа твой не ревнует, а мама ревнует, потому что у папы другая?
— Ты врешь! Ничего подобного я не сказал.
— Нет, сказал! Еще как сказал! Значит, я вру? Ах, так?
— Убирайся ко всем чертям! — заорал грубо я, ненавидя ее в эту минуту самой лютой ненавистью.
Она не веря своим ушам выкатила на меня глаза.
— Что ты сказал? Да я в твою сторону больше и не взгляну.
Она выскочила из комнаты и унесла мою книгу. Входная дверь резко хлопнула.
Я остался один.
Несколько минут я подпирал дверной косяк; в черепке у меня, казалось, была какая-то каша — мозги начисто отказались варить. А тут еще этот невыносимый чад.
Я отправился в парк, почему-то надеясь, что встречу Аги. Я всматривался во всех проходящих девушек, многих принимал за нее, но ее, увы, не встретил.
В парке дыбились голые деревья, подпирая хмурое, задернутое тучами небо. На дорожке, посыпанной гравием, сухо шуршала под ногами листва. Позади я тоже слышал какое-то торопливое шуршанье, но шел, не оглядываясь.
— Привет, Хомлок! — окликнул меня тоненький детский голосок.
Я обернулся. Какой-то щенок. Не старше третьего класса. Щенок фамильярно ухмылялся.
— Что надо, старик? Где прохудилось?
— Сам ты весь прохудился, — нахально ответил щенок. — Я тебя знаю.
— Пока что не знаешь. А вот схлопочешь разок, тогда узнаешь.
Щенок смешно закатил глаза и пискнул:
— Сам дед — сто лет, а рычит, как не дед!
Я чуть не прыснул, хотя мне было совсем не до смеха.
Наконец я узнал этого наглеца. Отличную дрессировочку получил он от своего старшего братца. А что означает «дед — сто лет»? Почему мне сто лет?
Я пошел дальше. Думал, что он отстанет. Но он шел за мной, как собачонка, потом, набравшись храбрости, загородил дорогу.
— Ты не знаешь меня?
— Прекрасно знаю. Ты Живодер-младший.
— На клички не отзываюсь. Меня зовут Иван Перцел.
— Ладно, Иван. А брат твой порядочный бездельник!
— Я не бездельник!
— Что ж ты гоняешь без дела?
— Я шел за тобой, — признался он, потом вдруг смутился и стал засучивать, как на рубашке, рукав пальто.
Мне стало жаль мальчишку.
— Ну, выкладывай, где прохудилось? Смелей!
— Я был в спортзале на соревнованиях по гимнастике, когда ты стал чемпионом…
— Ну и что?
— Я хочу научиться делать сальто!
— Надо сперва подрасти!
— Я уже наполовину умею.
— Ха-ха! Подпрыгнешь, зароешься носом — получится как раз половина.
— Пойдем к нам. Тут совсем близко…
Все равно делать нечего, подумал я. Оглянувшись на бульвар и увидев вдалеке девичью фигуру, я подождал, пока она подойдет, — нет, не Агнеш. Тогда я пошел с Иваном. Он привел меня в темное подвальное помещение с низким потолком и окнами на уровне тротуара. Стены комнаты были покрыты пятнами сырости. Допотопная мебель, облезлые покрывала, веник в углу, у окна совсем голый ящик и на нем телевизор.
Я вдруг пожалел, что сюда пришел. Какого черта я тут не видел? Но Иван уже расстелил на полу одеяло и выпрямился.
— Смотри! — крикнул он и прыгнул.
Не подхвати я его, он стукнулся бы макушкой или затылком.
— Загремел? — сказал я сердито. — Сперва надо узнать, чего не знаешь. Понял?
Я стал ему объяснять: первый элемент — стойка на руках, второй — мостик; когда в отдельности отработаешь первое и второе, научись их делать с разбега. А потом, когда все пойдет уже гладко, можно взяться за сальто.
Впившись в меня смышлеными глазами, Иван быстро, понятливо кивал головой.
Тут в дверях появился Живодер.
— Хо-хо! Милорд! — заорал он по старой привычке. — Гуд бай! Что здесь такое! Спортклуб?
Иван мигом привел его в чувство.
— Не ори! Сгоняй-ка за молоком! Ох, задаст тебе мать, если не принесешь!
Небрежно отмахнувшись, Живодер обратился ко мне:
— У этого щенка пренахальная рожа, зато котелок что надо. Верь не верь, а он еще ни разу не сидел в классе два года!
— Значит, он не в тебя! — сказал я неприязненно и собрался уйти.
— А я в очкарики, знаешь, не лезу! Есть у меня одна штуковина, с которой я зашибу куда больше, чем все очкарики, взятые вместе.
Сняв со шкафа огромный аккордеон, он стал наяривать шлягер с разухабистым ритмом и дергался в такт, как эпилептик.
Я выскользнул за дверь, Иван вышел меня проводить.
— Неплохо у тебя получается, — сказал я ему на прощанье. — Так и быть, потренирую тебя в спортзале.
— А я уже знаю, — сказал Иван загадочным тоном.
— Что?
— Чего я не знаю!
Я ожидал чего-то другого. Что может знать такой малыш? Кажется, я постепенно схожу с ума.
Я долго слонялся по парку и вдруг столкнулся с Лацо.
— Ты куда? — спросил я.
— Сюда, — смутившись, показал он на церковь.
— Неплохо развлекаешься, — сказал я.
— А ты?
— Да так, шатаюсь без дела.
Он простился со мной, но не двинулся с места. Тогда я спросил, может, в церкви чего-нибудь такое дают.
— Не придуривайся, — сказал он и, обиженно отвернувшись, поплелся прочь.
— Погоди, — сказал я и вместе с ним вошел в церковь.
Глаза у него блеснули. Только радовался он зря — я ж пошел не молиться, а поглазеть и послушать орган. Было время, когда мама учила меня молиться, но потом отец запретил — нечего забивать ребенку голову, сказал он. Ни молитв, ни церквей он не допустит. Не хватало еще, чтоб учителя решили, будто он воспитывает сына верующим. Правда, женская половина нашей семьи изредка посещает храм божий, и Кати перед сном бормочет молитву, а я корчусь в это время от смеха и насвистываю рок-н-ролл. Мама не молится, лишь иной раз вздохнет: господи, господи! — и все.
Старый священник наставлял прихожан — звукоусилители из всех углов церкви возвращали его голос грохочущим эхом.
— Ищите бога, — вещал старик, — и он спасет ваши души. — Ничему, мол, не надо удивляться, ибо всякое творение — чудо и бог везде: в струе водопада, в небесах, в атоме и в скромной полевой маргаритке. — Ищите и обрящете. Аминь.
Здорово он закруглился, пропев «аминь».
В церкви сидели почти одни старухи. После проповеди загудел орган и над алтарем засверкал электрический венец. Лацо перекрестился и плюхнулся на колени. Потом мы уселись на скамью. Священник долго возился с золотой дароносицей, словно не знал, куда ее девать, наконец поднялся по лесенке и водрузил ее на алтарь. Он что-то сказал на латыни, и регент ответил ему тягучим напевом.
Затем началась молитва. Склонив голову, священник перечислял спасителя, святую троицу, святого духа, а старухи, скуля, подвывали: «Смилуйся, господи!»
Они, наверно, страшно боятся бога, оттого так жалостно ноют. Потом славили богородицу: распрекрасная мати наша, и мудрейшая, и брака священный ковчег, и всевластная, и срама не имущая! Какого еще срама?
Лацо тоже скулил, как будто исполнял сольный номер под названием «Молитва выпускника». Старухи бормотали с понурым видом, а он лицедействовал и старался мне показать, как отлично разбирается во всех этих штуках.
Высоко под сводом был нарисован гигантский глаз — величиной с мою голову. В каком месте ни станешь, взгляд его настигает тебя всюду.
Но мне надоело нытье старух, и я вышел на улицу. Там уже зажглись фонари.
Я остановился под фонарем. Рядом в траве белели маргаритки. Я сорвал одну и стал вертеть ее в руках. Я ждал чего-то: может быть, что маргаритка заговорит или внезапно преобразится — мне часто приходят в голову совершенно нелепые мысли.
Но тут я услышал шаги и бросил цветок. Подошел Лацо.
— Признавайся, ты бога боишься? — спросил я.
— Не боюсь, — ответил неуверенно он.
— А зачем же тогда скулишь? Зачем клянчишь, чтобы он над тобою смилостивился? — Смилуйся, господи, — зачем?
— Святыми вещами не шутят.
— Вы вот скулите, а бог молчит. Что за глаз там наверху?
— Это знак.
— Понимаю, что знак. Но ничего же ведь не случается.
— А что должно случиться?
Мне-то откуда знать? Я промолчал.
— Когда мы умрем, тогда и случится, — сказал тихо Лацо и отвел глаза.
— Откуда ты знаешь?
— Знать это нельзя. Надо верить.
— Ага.
— Отец запретил, — сказал он, кусая губы, — спорить об этих вещах.
— А кто спорит? Всему ж этому грош цена.
— Чему?
— Всем этим фокусам.
Ему, видно, хотелось поспорить, но он не решался нарушить запрет отца.
— Ну, я пошел, — сказал Лацо. — Ты математику сделал?
— Нет. Примеры трудные?
— Да вот общее кратное…
Он стал объяснять, но я не мог уже слушать. Я думал о том, что будет дома.
Я хотел проскочить через общую комнату, но там был отец — один рукав рубашки был у него закатан, другой расстегнут и болтался. Он говорил по телефону, перекладывая трубку из руки в руку, вертел карандаш и, страшно гримасничая, сердито инструктировал Кёрнеи, который, должно быть, никак в толк не мог взять, что какие-то документы по строительству
А кому же он брат? Опять туман, сплошной туман. И спросить нельзя. Отец смотрел на меня, как сквозь стекло, налитыми кровью глазами, ерошил волосы и вообще едва держался на ногах.
Я прошел к себе в комнату — «занятий с детьми» сегодня, конечно, не будет. Хотел сразу же разделаться а математикой, но мысли уплывали совсем в другом направлении. Старик трусит… Это даже слепому видно.
На столе лежал географический атлас, я открыл его, И из него выскользнула открытка с обнаженной женщиной. Сейчас я ее разорву. Как только взгляну на нее, вспоминается Фараон. Он ведь знает, что она у меня, так что можно и сохранить, но не стоит.
Я стал ее рвать и дорвал до плеч, но в это мгновенье — то ли ресницы у меня шевельнулись, то ли открытка качнулась — левая грудь стоявшей на коленях красотки дрогнула, будто красотка вздохнула, потом подняла полуприкрытое копной волос лицо и улыбнулась.
Что за чушь! Я обозлился: зарябило в глазах, вот и мерещится всякое, чего нет и быть не может.
В этот момент дверь внезапно открылась и вошел отец, весь какой-то взъерошенный. Я вмиг затолкал открытку в атлас, правда, чуть поспешней, чем следовало, но, к счастью, родитель ничего не заметил.
— Как дела, молодой человек? — спросил он рассеянно.
— Дела как сажа бела, — сказал я со смешком, а он, тяжело опустившись на стул, облокотился на письменный стол.
— Где мама?
— Не знаю, — сказал я, кривя рот.
Отец вытащил смятую сигарету и тоже скривил рот, но, ей-богу, он даже не подозревал, что гримасничает. Просто мы оба вдруг сделались нервными.
— А ты где был?
— На летенье.
— Где?
— На литании. Это на диалекте — летенья. — Я смотрел на него исподлобья. Ну что, опять дрессировка? — Кати тоже нет дома!
— Кати спросила, можно ли ей уйти. А вот ты пропадаешь неизвестно где. — Он помолчал, раскуривая свою завалящую сигарету. — Ты был на литании? Что ты там делал? — спросил он наконец с удивлением.
— Слушал орган и давился от смеха.
— Ты ходишь на литанию давиться от смеха?
— Да нет. Просто Лацо причитал там, как баба… Господи, сми-илу-уй-ся. — И я захохотал, правда, не очень искренне. Отец, однако, смеяться не стал. Тогда я тоже заткнулся.
Отец опять скривил губы, но спросил ободряющим голосом:
— Раз ты туда пошел, значит, тебя что-то интересовало, верно? Ты так редко о чем-либо спрашиваешь.
— Мне этот цирк до лампочки.
— Что?
— Церковь меня не интересует.
Он недовольно тряхнул головой, потом с непередаваемым отвращением окинул взглядом мой стол.
— Что же, займемся математикой?
— Геометрией, — уточнил я и открыл тетрадь. Но он встал, подошел к окну, потом вернулся. Сейчас ему не до геометрии, подумал я. Попробуем тогда другое, а там будь что будет. — Папа, почему ты сказал, что тем сам черт не брат?
Он остановился как вкопанный и посмотрел на меня так пристально, будто видел впервые.
— Это такое выражение. Оно означает…
— Я знаю, что оно означает.
— Если тебе интересно… я как-нибудь тебе расскажу… Хотя для тебя это несколько сложно. Но так и быть, расскажу. Договорились?
Я поднял плечи — ладно, и это неплохо.
Мы склонились над тетрадью, и он сразу увидел обведенный кружком пример. Мне страшно не хотелось решать, но я сейчас же взялся за дело и постарался сосредоточиться. А он отошел от стола и прислонился головой к окну.
— Готово! — сказал я.
Отец, не отходя от окна, устремил на меня вопросительный взгляд.
— Объем шара 1533,5 кубических метра.
— Неверно, — сказал он, — 1650,5.
— Откуда ты знаешь? — удивился я.
— Откуда, откуда… Вычислил, — сказал он небрежно.
Я пересчитал — он был прав. Считает он просто классически. В юности он занял первое место на всевенгерской математической олимпиаде, но об этом никогда не рассказывает, будто стесняется. Он говорит, что война вытравила из него все честолюбие. По-моему, это ужасно. Зачем он поддался? Ведь он все-таки выжил, неожиданно мелькнула у меня мысль.
— Верно, 1650,5, — сказал я. — Ты в уме сосчитал?
— Да, в уме. Хочешь знать как? Есть такой способ, — сказал он, оживившись, и рассеянно взял со стола атлас. Я похолодел, кровь у меня в жилах застыла. Вот сейчас, сию минуту начнется скандал! Он держит атлас в руках… Может, пронесет, может, не раскроет… Все кончено. Он его не раскрыл, но держал так некрепко, что коленки женщины высунулись. Открытка в руках у родителя… Караул! Сбегу! Ни в чем ни за что не признаюсь. Он молчал, сердитый, растерянный, но лицо его странно дрогнуло, как будто он сдерживал смех — так, во всяком случае, мне показалось.
— Что это?
Я инстинктивно встал; сейчас съездит по физиономии, пронеслось у меня в голове. Черт, а мне себя как вести? Я давно ведь не получал затрещин.
— Что это?! — спросил он громче.
Ну, знаете, мне это надоело. Неужто он сам не видит. Все-таки надо ответить, а то опять скажет, что я дикарь.
— Ню.
— Вот как, ню. Просто ню. И все.
Я поднял одно плечо.
— Где ты взял это? — спросил он неожиданно спокойно.
— Купил.
— У кого?
— У одного парня.
— Ну и как… нравится?
Вопросик лучше не надо.
— В основном, — идиотски ухмыльнувшись, ответил я.
— Что же тебе здесь больше всего нравится? — спросил он небрежно.
Ну, я показал, что мне больше всего нравится.
— Юродствуешь? — спросил он, мрачнея.
— Классный руководитель сказал, что женское тело лепили и рисовали тысячи раз. Потому что оно прекрасно.
— А классный руководитель случайно не советовал…
— Нет, нет!.. Их было несколько, я порвал. Такая же дешевка. Ничего общего с искусством. — С этими словами я выхватил у него открытку, разорвал на клочки, швырнул их в печку и отряхнул ладони.
Он снова опустился на стул, закурил, уставился на паркет, и на лбу у него заблестели капельки пота. Я тоже сел и стал чертить в тетради поля.
— Надо бы уделять тебе больше внимания, — сказал он с оттенком горечи. — Но времени на это не остается.
— Не беда, — сказал я.
Он задумался и словно бы обо мне позабыл, но вдруг снова направил на меня дуло орудия.
— Я иногда замечаю, что у меня недостает сигарет.
Нашел чем удивить. Я, разумеется, корректно молчал.
— Тебе нравится?
— «Кошут»… по-моему, крепковаты, — сказал я.
— Нравится или нет?
— Не очень.
— Зачем же ты куришь?
Ну что тут ответишь? Что, когда куришь, вроде бы интереснее жить, к тому же сами взрослые только и делают, что пускают мне в рожу тучи дыма? Я старательно вычерчивал поля, а он, качая головой, снова задумался, пока не придумал следующий вопрос:
— А как у тебя с девочками? Нравится тебе кто-нибудь?
— Вот еще! — поспешно бросил я.
— В этом нет ничего постыдного, Андраш…
— А я и не стыжусь! — сказал я.
Тут он пошел трепаться насчет того, что это интерес естественный и что я не должен чувствовать себя виноватым. Виноватым? Что за чушь!.. Как он ловко с разговора о сигаретах перекинулся на тему о девочках.
Рассеянность его исчезла, и он начал прохаживаться по комнате с видом человека, попавшего в неведомые края и внимательно ко всему присматривающегося. Я отложил тетрадь и стал за ним наблюдать. А так как он ни разу на меня не взглянул, наблюдать было очень удобно. Он открыл алюминиевую шкатулку, которую я смастерил на уроке политехнизации, — там лежали кой-какие наброски. Один был довольно удачный: голова старого рыбака с изрезанными морщинами лицом. Даже Чабаи его похвалил. Если бы не усы, сказал Чабаи, был бы типичный американец; увидел бы это Хемингуэй, он бы наверняка обсмеялся. Я возразил, что бояться мне особенно нечего, поскольку с Хемингуэем я встречаюсь не часто. Затем родитель изучил роман, который я сейчас читал, потом стал по очереди брать с полки книги из серии «Путешествия вокруг света», с особой подозрительностью он разглядывал книгу об Австралии, где на обложке красовалась полуобнаженная меднокожая девушка. А на меня смотрел, как на памятник, который только что открыли. Я чуть было рот не растянул до ушей — да что он прилип к этой бедной туземке! Наконец он с нею расстался, но положил книгу отдельно; перелистал для вида автопроспекты, передвинул проспекты с образцами ракет и все поглядывал демонстративно на полуголую австралийку.
— Ты никогда ни о чем не спрашиваешь!
— Зачем спрашивать о том, что я и так знаю! — сказал я в общем довольно грубо: я никак не мог взять в толк, почему он с таким упорством вертится вокруг этой темы. Да разве мы можем говорить с ним… об этом…
— Что ж, прекрасно, раз ты все знаешь! — сказал он обиженно и нервно. — Во всяком случае, тебе еще рано… В четырнадцать лет… Порнографические открытки… — Лоб у него опять заблестел.
Я с озлоблением фыркнул: привет, опять открытка. Нашелся новый дрессировочный хлыст.
— Что? — спросил он с угрозой.
— Я ничего не сказал.
— Но ты фыркнул, как жеребец. Что бы там ни было, ты должен работать. Занимайся систематически спортом, и тогда…
— Чермея-второго вышибли из «Вашаша» за сексуальные излишества. — Я сказал это только со злости: пусть знает, что я достаточно образован.
— Ну и что?
— Ничего.
— Черт знает с кем ты дружишь. Чермей-второй, Левенте Лацо. Дома тебя никогда не бывает… И меня, правда, тоже… Он хотел сказать что-то еще — губы у него уже шевельнулись, — но не успел: в передней стремительно процокали каблуки, и в комнату влетела мама. Подбородок у отца дрогнул. Мама бросила жакет и сумку, и во всех ее движениях было столько заряда, что воздух вмиг превратился во взрывчатую смесь.
Ох, сидела бы Кати дома, отличный был бы громоотвод.
— Добрый вечер! Что вы делаете? — Мама так и впилась в нас обоих.
— Ждем ужина, — уже на взводе ответил отец.
Ну, начинается!
Мама велела мне накрыть на стол, принести тарелки и чашки. Вскоре она тоже явилась в кухню.
— Он сегодня особенно нервный, — шепнул я ей, показывая глазами на дверь.
— Для меня это не новость, мальчик, — сказала мама высокомерно.
Но с отцом повела себя неестественно дружелюбно. А он плечом прислонился к шкафу, как обычно делаю я.
— Где Кати?
Отец насмешливо сообщил, что Кати на репетиции и что мама это прекрасно знает.
— Я совсем забыла, — сказала мама, стараясь не сорваться.
— Позвонить ты тоже забыла?
Она еще сдерживалась, но на лице уже проступили красные пятна. Она звонила, но телефон был занят.
— Всего две минуты, — заметил отец. Разговорчивость его внезапно исчезла, и он не сказал, с кем разговаривал эти две минуты. А маму именно это больше всего заедало.
Ужинали мы молча. Я залпом выпил свое молоко и вышел из-за стола. Потом растянулся на диване и включил приемник. С трудом пробившись сквозь вой и визг всяких помех, я наконец поймал музыку — играл электроорган. Но отец нетерпеливо поднял голову, и я приглушил звук.
Мама сжимала руками виски, отец не желал ничего замечать и, отойдя от стола, разминал и без того измятую сигарету.
— Скажи наконец… где ты была? — спросил он угрюмо.
Мама захлопотала вокруг стола и принялась рассказывать о какой-то Жуже, с которой она полгода не виделась. Дым в кафе «Мечек» стоял плотной стеной, и теперь у нее трещит голова. Тут она смахнула на пол стакан, и он, хлопнув, как воздушный шарик, разбился вдребезги. Отец с демонстративным спокойствием стал собирать осколки.
— Что рассказывала Жужа? — спросил он.
— Ничего…
Он что-то буркнул.
— Там была ее подруга, — стремительно продолжала мама. — Самое интересное…
— Самое интересное, если б ты наконец все выложила…
Тут мама взвилась, и пятна на ее щеках запылали ярче.
— Чего ты от меня хочешь? Тебе, разумеется, и так все известно.
— Я устал! — сказал отец резко и как бы отмахиваясь, потом, довольно точно прицелясь, добавил: — Слишком многие терроризируют меня в последние дни.
Лицо у него было усталым, землистым, он расхаживал взад и вперед, а она провожала его встревоженным взглядом, вот-вот собираясь что-то сказать, но в последний момент закусывала губу и не произносила ни слова.
Вдруг отец повернулся к двери.
— Схожу за сигаретами, — пробормотал он.
Это, ясное дело, был только предлог, потому что сигареты приносил всегда я.
Мама что-то сказала, он нехотя обернулся, а она, ломая руки, торопливо заговорила — видно было, что завод ее на пределе и сейчас последует взрыв.
— Скажи, Шандор! Неужели ты веришь, что Зойоми замешаны в это грязное дело?
Отец так стремительно шагнул назад, словно кого-то хотел растоптать, и судорожно вцепился в спинку стула.
— Почему ты спрашиваешь об этом? Ты встречалась с Зойоми?
— С его женой. А что? Это преступление? В конце концов…
— Замолчи! — грубо крикнул отец. — Как ты додумалась! Как ты посмела!.. Зойоми получит лет десять, не меньше!
— Господи! Да ничего подобного! Она сказала, что ничего незаконного не было… во всяком случае, не больше того, что делается в других местах… Вот увидишь, Шандор, их оправдают…
— А почему ты о них так волнуешься? Ну, конечно, какое же тут преступление, самая обыкновенная оборотливость! И тебе не стыдно?
— Почему? Я говорила с его женой. Теперь ты обвиняешь меня?
Какое-то время он смотрел на нее, как на чужую, незнакомую женщину; потом, махнув рукой, совершенно разбитый, сел.
— Тебя я не обвиняю! Оставим это! — сказал он.
Несколько минут царила тишина — мама набиралась сил для новой атаки.
Отец сидел с опущенной головой, и только мне было видно его лицо. Мама его совершенно не понимала. Это просто травля, доказывала она, потому что ко всему мы примешиваем политику. Отца передернуло, но он промолчал. Тогда мама спросила, представляет ли он, какие у Зойоми связи. Тут в голове у меня пронеслось: ему сам черт не брат. У отца на лбу вздулись жилы, он вскочил, схватил стул и с размаху стукнул им об пол. Стул грохнул, как выстрел.
— Замолчи, или я… — голос его сорвался.
Я тоже вскочил и выпрямился рядом с ним; я видел его морщины, избороздившие лицо до самого рта, и мне стало за все так стыдно, что я не знал, куда себя деть. Мама смотрела на меня обалделым взглядом, и тут до меня дошло: они ведь считают, что их дела меня не касаются, что я ничего не понимаю, а я не мог им сказать, что все, решительно все понимаю и что отец совершенно прав. Опустив глаза, я проскользнул между ними и бросился к себе в комнату. Я прислонился к косяку двери и слышал каждое слово.
— Ты так со мной обращаешься, — жалобно сказала мама, — что даже ребенок заметил.
— Ребенок! Знаешь ли ты этого ребенка? Так же, как и меня! — Отец говорил тихим, сдавленным голосом. — Нелепые споры. Нелепые сцены. Нет мне дома покоя.
— Из-за меня? Опять я во всем виновата! Почему ты не скажешь прямо? Я тебе не нужна — так и скажи!
— Прекрати комедию! — крикнул он резко. Затем упавшим голосом продолжал: — Я должен работать. А у меня нет ни времени, ни настроения. — Потом послышались торопливые шаги, словно бы человек догонял другого, и опять голос мамы:
— Шандор! Куда ты?
В прихожей хлопнула дверь. Я хотел выбежать, но остался на месте и стоял, прижавшись лбом к косяку.
Засунули меня в эту клетку, смотри и слушай из нее сколько влезет, а сделать ничего нельзя. Смотрел я на облака, лавиной наползающие на Вермезё: нет, мне их не разогнать. Разгонит их только ветер.
В комнате духота, тиканье часов назойливо лезет в уши.
Я отворил тихонько дверь; через щель в шторе мама смотрела на освещенный двор; услыхав скрип двери, она обернулась. Лицо у нее было в пятнах, выбившаяся из прически русая коса вздрагивала.
Я прислонился плечом к шкафу.
— Он ушел? — спросил я как только мог ласковей.
— Ушел. Разве ты не видишь?
Она отошла от окна и стала рассеянно собирать со стола посуду. Чашки, тарелки ставила как попало, и, когда водрузила последнюю, вся груда чуть было не рухнула.
Вид этой бесформенной башни почему-то меня взбесил — куда она смотрит, ведь сейчас все ее сооружение грохнет на пол.
— Я же говорил, что он очень нервный, — сказал я тоном не очень-то дружелюбным.
— Знаю я, почему он нервный… Мне все совершенно ясно, — сказала она с угрозой.
Все до скуки было знакомо, как виденный не однажды спектакль, когда знаешь заранее, что будет дальше. Но отца уже не было, и она вела себя как ребенок, разбивший фарфоровую чашку и пытающийся приладить осколок.
— Надо было смолчать… — рискнул я сказать вполголоса.
Она взвилась, как ракета.
— Ты с ума сошел? Разве я мало молчу?
— Мало! — вырвалось у меня как-то непроизвольно. Я тут же хотел все исправить, хотя и сказал то, что думал, но она мне и рта не дала раскрыть.
— Что?! Нет, это слишком. Не хватало еще с тобой обсуждать! Чурбан бесчувственный! Убирайся! Не хочу тебя видеть! Вынеси посуду!
Я уже двинулся в свою комнату, и мне до смерти не хотелось браться за липкую посуду. Целая гора ее высилась на краю стола и держалась только чудом.
— Ее нельзя вынести, — сказал я.
Она чуть не разревелась от злости.
— Нельзя? И этот совсем рехнулся! Господи, кругом одни безумцы, маньяки! — Она опять повернулась к окну и заломила руки.
Я разобрал шатавшуюся башню и составил посуду устойчиво, симметрично: на глубокие тарелки мелкие, сверху десертные, потом чашки — и понес на кухню. В это время в дверях звякнул ключ, я прислушался — ага, явилась взмыленная актриса.
Поздоровавшись, она сразу принялась трещать, уверяя, что только-только пробило восемь и потому она не опоздала. Ну и штучка — так словчит, так соврет, что ее ни в чем не заподозришь. А у меня ни малейшего желания постоянно выводить ее на чистую воду. Значит, только-только пробило восемь, а точнее, сейчас пробьет девять. Сила!
— Ну, хватит! Неси! Надоело за тебя отдуваться! — И я всучил ей поднос.
— Сам целыми днями шатается, а потом командует, — огрызнулась сестрица так, чтоб слышала мама. — Где папа?
— Где? Вот, в кармане. А-а, вытаращилась? Он ушел. Скоро придет.
Я вытолкал ее в кухню и решил, что мне, собственно, пора выходить из игры. Но тут мама, расправлявшая на столе скатерть, задумчиво посмотрев на меня, спросила:
— Андраш! Как ты думаешь, куда он пошел?
— Наверное, побродить, — сказал я мягко, вернее, старался говорить как можно мягче. — Дома ему стало невмоготу.
Кати была уже в комнате и, как водится, закудахтала:
— Кому? Папе?
— Нет, епископу из Печа.
— Ох, объяснил! Побродить… Потому что ты предводитель бродяг! А у папы дела!
— Заткнись, идиотка!
— Андраш! Как вы друг с другом разговариваете? Ну, конечно, я ведь один разговариваю «друг с другом», поэтому сестрице замечаний не полагается.
— А ты зверюга! Ты даже Аги выгнал! — сказала Кати.
Ну, погоди, и это тебе припомнится! Аги, стало быть, жаловалась… Любопытно! Весьма! А мне повезло — маме на мои дела сейчас наплевать.
— Заткнись! — сказал я с угрозой.
Тут мама заныла, что у нас друг для друга нет уже ни одного доброго слова, и вдруг упала на стул и разрыдалась.
Всхлипывала она довольно долго, и Кати сразу бросилась к ней, обняла за плечи и, лаская ее, объявила, что я зверь и что лучше всего не обращать на меня внимания. Я стоял неподвижно, ни прислониться к шкафу, ни выйти не смея, потому что у мамы из глаз ручьем текли слезы, и она их не вытирала, так же как и Кати, — плачут они совсем одинаково.
Обожаю подобные ситуации…
Но сейчас я не был особенно потрясен, потому что знал: мама плачет из-за отца.
— Немедленно помиритесь! Протяните друг другу руки! — заговорила наконец мама, но смотрела почему-то на меня одного, причем довольно колюче. Я протянул моментально руку и даже скроил дружелюбную рожу, а Кати, подав руку, отвернулась и гнусно скривила губы. Я что есть сил сдавил ей пальцы, но она стерпела, не пикнула, только уши у нее покраснели.
Мама опять занялась скатертью и оправляла ее с таким старанием, будто ничего важнее на свете не было, и вдруг повернулась ко мне с распухшими, красными глазами.
— Ты вот болтаешь, — сказала она недоверчиво, — а сам не понимаешь, о чем речь.
— Ошибаешься, я все понимаю! — решительно сказал я.
— Гений! — ввернула Кати.
Тогда я заявил, что разговаривать так невозможно и лучше, если б мама выставила ее из комнаты. Но мама ее не выставила и лишь для проформы сказала:
— Замолчи, Кати!
— Хорошо, — надувшись, сказала Кати.
Тут мама заговорила сама с собой. Правда, то и дело поглядывая на нас, но с видом в общем-то отрешенным.
— Он не счел даже нужным ответить… До меня ему нет никакого дела: все, что меня мучит, терзает, для него только комедия. Он всегда думает о других… Маньяк. Вечно чего-то ищет… Справедливости! — Она даже всплеснула руками.
— А разве не надо ее искать? — спросил я и увидел, что Кати поперхнулась от страха.
— Надо. Конечно, надо, — сказала мама и махнула рукой. — Но трудно ее найти. И дело, Андраш, не в этом! А я нехороша потому, что хочу его уберечь.
— Только не сейчас… Сейчас его надо оставить в покое, — сказал я.
— Почему? — спросила она уже с любопытством.
— Потому что для него это очень важно.
Тут мама опять понесла невесть что, но вдруг замолчала и уставилась в пустоту.
У Кати, конечно, язык чесался.
— Важно… важно. Что важно? Заладил одно и то же, — сказала она сварливо и посмотрела на меня требовательным взглядом.
— Не суйся, если мозги не варят, — бросил небрежно я.
Кати побледнела и, уже не помня себя, закричала, что я хам и грубиян, и что я выгнал Аги.
— Ты ее выгнал? — машинально спросила мама.
— Ерунда. Просто она обиделась.
Погруженная в собственные мысли, мама сняла со стола скатерть, начала ее складывать, потом опять положила на стол и, взглянув на часы, нерешительно двинулась к прихожей.
— Десятый час. Куда он мог пойти?
— Он где-нибудь здесь, поблизости, — моментально ответил я, потому что она посмотрела в мою сторону. — Ему надо все обдумать.
Мама медленно вышла из комнаты.
Кати была в полном смятении и поэтому очень злилась. Я веду себя так, сообщила она, будто бы все на свете знаю.
— Светлая голова! — заключила сестрица и закатила глаза.
Я смерил ее уничтожающим взглядом и захлопнул дверь своей комнаты.
В прихожей долго звонил телефон. Я не пошевелился — меня-то некому вызывать. Потом не выдержал, открыл дверь. Из папиной комнаты высунула голову Кати — разведать обстановку.
— Ты что, оглохла? — сказал я. — Подойди к телефону.
Но тут вышла мама и взяла трубку. Голова Кати исчезла.
По смущенному тону мамы я понял, что звонит отец.
— Нет, я не обиделась… Не в этом дело! — вдруг взорвалась она. И тут вся ее обида хлынула неудержимо наружу и опять в прическе задрожала коса. Она утверждала, что кого-то нет дома и что отец напрасно туда пойдет. Я помертвел — дело ясное, он не хочет возвращаться домой. Мама объяснялась довольно долго. Ей, в конце концов, все равно. Раз ему так лучше, то все в порядке. А в утешении она не нуждается — и все в том же духе… одним словом… сплошное вранье.
Наконец она бросила трубку, пятна на щеках у нее стали пунцовыми, но глаза были сухие. Уже взявшись за ручку двери, она вдруг повернулась ко мне.
— Он поехал к дяде Пиште. Будто бы там он будет работать!
— Он вернется, — сказал я невпопад.
— Ах, ты тоже меня утешаешь? Сопляк! По мне, пусть он останется там на всю жизнь! — Она снова закипела от обиды и, хлопнув дверью, ушла.
Отец поехал в Зугло. Ему нужен покой, я понимаю… А как же мы? Разве мама сможет одна?
Невыспавшийся, полный мрачных предчувствий, я поплелся сегодня в школу. На физике все меня раздражало: ребята отвечали нудно, с длительными запинками, а им за такие ответы ставили четверки и даже пятерки. Вдруг я услышал свою фамилию. Я встал. Но мне казалось, что встаю не я, а кто-то другой. Осточертела мне эта комедия, и я с удивлением услышал свой собственный звонкий голос.
— Я не выучил! — сказал я задиристо и с ухмылкой, именно так, как надо, чтобы класс взвыл от восторга.
Позор для класса, объявила физичка, когда лучшие ученики не готовят уроков.
То же произошло и на математике, и старик Лойзи был потрясен — ведь у него я не отказывался ни разу в жизни.
Сперва он слегка нахмурился, а потом похвалил:
— Молодец Хомлок! Зачем ему плавать и отнимать драгоценное время! Не выучил — и точка! Получай заслуженную двойку, мой мальчик.
— Благодарю, — сказал я.
— Не за что! — И старик, озадаченный, улыбнулся.
Класс хохотал.
А Чабаи уставился на меня обалдело.
— Вот это сноровка! Ты прямо с ходу хватаешь сегодня двойки! — прошептал он. — Как будто всю жизнь тренировался.
— Всему научиться можно, — сказал я, небрежно хохотнув, а у самого комок подступил к горлу. Две «пары» сразу! К этому я не привык! Я ухмылялся, а глаза между тем пощипывало.
А потом посыпались глупость за глупостью.
Голова гудела, и в коридоре я высунулся в окно. Повернувшись, я вдруг увидел, как Живодер кулаками прижимает к стене Лацо.
— Правой — сбоку! Левой — прямой! Получай, тюфяк!
Рыхлый Лацо даже не пытался дать сдачи и, прикрывая руками лицо, лишь время от времени взвизгивал.
Когда он взвизгнул в третий или четвертый раз, я подскочил к Живодеру, схватил его за плечо, дернул к себе и с силой толкнул. Споткнувшись о мои ноги, он грохнулся на все четыре конечности.
— Что потерял, Живодер? — ехидно спросил Чабаи.
Ребята вокруг хохотали.
— Один — ноль в твою пользу, Хомлок, — пробормотал Живодер. — Записано!
И тут на нас налетела дежурная учительница.
— В чем дело? Кто затеял драку?
Мне не хотелось давать объяснений.
— Сборище трусов! Марш на урок!
Я собрался было выйти вперед, но Чабаи втолкнул меня в класс.
Фараон вошел осунувшийся, задумчивый, неподвижно и долго смотрел в одну точку, потом тихо спросил:
— Кто начал драку?
Я посмотрел на Живодера, и весь класс повернулся к нему. Чабаи беззвучно смеялся, глядя, как Живодер глубокомысленно изучает потолок.
— Я, — неторопливо поднявшись, сказал я.
Класс зашевелился, задвигался, но Живодер даже бровью не повел. Что поделаешь — и без того за ним числилось немало. Еще одно грехопадение — и он вылетит из школы как миленький.
Фараон сверкнул на меня глазами.
— Дай-ка сюда дневник, — приказал он.
Я шел, не поднимая головы: боялся, что какой-нибудь пень-правдолюбец вдруг сболтнет лишнее и мне придется давать объяснения. Но пока Фараон писал, в классе стояла мертвая тишина.
— Ты что, рехнулся? — прошептал Чабаи, когда я вернулся на место. Он сидел как на иголках — все ждали, что он встанет, расскажет, как было, и рассеет гнетущую обстановку. Весь класс считал меня идиотом — это уж точно. Набить Живодеру морду — понятно. Но взять на себя вину другого — такое идиотство, что словами не выразишь. Кто дрался, пусть свое и получит…
Пока Бочор читал, Чабаи спросил, не желаю ли я учредить рыцарский орден: после урока он возведет меня в рыцари, так как я только этого и добиваюсь.
Я сказал, чтоб он не придуривался, потому что Фараон на нас смотрит.
— Фараон вообще не смотрит, он даже не знает, на каком он свете, так же как ты, — сказал Чабаи.
Фараон, и правда, уставился пустым взглядом в пространство, а класс занимался своими делами; Бочор отвечал урок и паясничал, ребята хохотали. Кто жевал, кто рисовал самолеты, машины, ракеты. Кое-где с оглядкой резались в «блошки».
А Чабаи глаз с меня не спускал — вот еще детектив нашелся, — ну ладно, сейчас я дам ему упражнение для мозгов.
— Послушай, Петер! Что такое коррупция?
— Коррупция? Зачем тебе? — Он был озадачен и старался придумать ответ.
— Да вот встретилось слово в книге.
— Коррупция — это когда на кого-нибудь очень пристально смотрят и он засыпает, — неуверенно сказал он.
— Глупости. Это суггестия.
— Тогда какая-нибудь религия, — упорствовал Чабаи.
— Дубина! Перестань тужиться! — рявкнул я грубо, и он обиделся.
— Подумаешь… Посмотри в энциклопедии!
— Я-то посмотрю. А чего ты выдумываешь? Это же не тотализатор. Здесь либо знаешь, либо нет.
Я, конечно, его к стенке припер, но он все равно догадался, что у меня неприятности, и с сомнением покачал головой. Но промолчал и перестал вынюхивать.
На какой-то миг передо мной возник Фараон: веки опущены, вид измученный до неузнаваемости.
…Итак, две «пары» и одно замечание. Урожайный денек, просто блеск! Но кто мне все это подпишет?
Орава горластых мальчишек играла на углу в расшибалку. Я машинально остановился и стал смотреть. Мне тоже хотелось играть. Живодер, конечно, был тут. Глаза его, как всегда, шныряли по сторонам, он меня сразу заметил, поднял с земли монетку и растолкал приятелей. Сперва я решил, что он хочет сравнять счет, — ничего не скажешь, время весьма подходящее! Но Живодер растянул рот до ушей.
— Ты вытащил меня из беды, Хомлок.
— Ты трус и подонок. Замарал весь класс, а сам как ни в чем не бывало.
— Класс! Класс классом останется, а меня в другую школу бы отфутболили. Я ж, как назло, вот сейчас страстно желаю исправиться. Что, не веришь? Все распродал подчистую. Одну только оставил. Возьми. — Он доверительно подался ко мне и вытащил из внутреннего кармана открытку. — Нужна? — спросил он.
— Нет.
— Да ты взгляни, какая красотка! Груди торчком…
Не взглянуть я не мог. На этот раз Живодер сказал чистую правду. Заметив произведенный эффект, он сунул мне открытку и, паясничая, отвесил поклон.
— Теперь мы квиты.
Я в тот же миг разорвал открытку и швырнул клочки в его ухмыляющуюся рожу. Повернулся и пошел прочь.
— Два — ноль в твою пользу, Хомлок! — крикнул мне вслед Живодер. — И это запишем.
На кой черт я поплелся в парк?
Часа через полтора ноги снова принесли меня в парк. Вернее, я пришел туда для того, чтоб хорошенько собраться с духом. Но ничего из этой затеи не вышло… Дома я долго пережидал, пока кончится дождь, и поклялся: как только небо очистится, немедленно отправляюсь в проектное бюро. Чего мне бояться? Может, отец наконец заметит, что у меня тоже есть нервы и что я тоже живой человек. А дождь лил и лил, и серая водяная завеса плотно затянула Вермезё. Ветра не было, листья на деревьях, чуть заметно дрожа, колыхались под тяжестью дождевых капель. Наверно, только из малодушия я назначил себе такой странный срок. Дождь может лить весь день и всю ночь! И весь завтрашний день! Сейчас ведь октябрь. Вдруг я панически-суетливо влез в свой старенький плащ, поднял воротник, натянул берет и… а в общем, не знаю, когда я начал втирать очки самому себе. Все так запуталось, что клятва, которую я себе дал, припомнилась, когда я уже перескакивал через лужу. Но как только я понял, что пришел сюда не по доброй воле, настроение у меня сразу испортилось. Тогда я двинул напрямик, не выбирая дороги, и шлепал по лужам, утопая по самые щиколотки.
По парку, качаясь, брел вдребезги пьяный тип и горланил; потом он затих, ткнулся в дерево и сделал свои дела. Он был без пальто, и тонкий костюмчик облепил его тощее тело. Ну и что? Мне-то какое дело до нализавшегося пьянчуги?
Я повернул назад. И тогда случилось то, от чего я духом пал окончательно. Пришлось сделать над собой сумасшедшее усилие, чтобы все же пойти к отцу, и было ясно, что я уже не смогу вести себя так, как нужно.
Едва я ступил под аркаду церкви, как мне в уши ударил знакомый смех. На паперти в блестящем плаще стояла Агнеш — и не одна. Тот самый хмырь «в клетку» обнимал ее за плечи, и оба смотрели на дождь. Ощущение было такое, что они просто радуются дождю и так, прижавшись, стоят не один уже час. Я повернул к приходскому дому, чтоб они меня не заметили, а когда они вошли в церковь, неуверенно, крадучись, потащился за ними. Они уселись на последней скамье и прильнули друг к другу. «В клетку» что-то шепнул, и она, касаясь его лица, ответила тоже шепотом — в церкви ведь разговаривать громко не полагается.
От всей этой гадости меня чуть не стошнило, и я пошел прочь. Дождь все еще лил. Я бросился к автобусной остановке, но ноги стали какие-то ватные, как на старте во время соревнований, когда нет уверенности в себе.
Когда я подошел к большому зданию, чувство тягостной неуверенности в себе еще усилилось. По лестнице я взлетел одним духом, но у двери с табличкой «Главный бухгалтер» замешкался. Я ничего не придумал и от этого волновался ужасно. Иногда, совершенно не прибегая к вранью, я мог легко объяснить свой поступок, но сейчас в голове была страшная муть, и я заранее знал, что потерплю неудачу. Послышались чьи-то быстрые шаги, они приближались… Кёрнеи! У нас он не казался таким высоким, а в нем наверняка метр восемьдесят пять; держится очень прямо — значит, когда-то занимался гимнастикой, это точно! Очки его поблескивали, и нельзя было определить, видит он меня или нет. С какой стати я здесь торчу, подумал я и толкнул дверь. Комната секретарши была пуста. Я, наверное, поспешил, можно было и подождать, пока пройдет Кёрнеи…
Постучав, я вошел.
Отец, склонившись над письменным столом, просматривал какие-то бумаги.
— Да, да. Сейчас иду! — сказал он, не поднимая глаз.
— Это я, папа.
Он вскочил, отшвырнул папку и уставился на меня с ошеломленным видом.
— Что тебе надо?
В этот момент вошла тетя Гизи и заслонила меня дверью.
— Начинают!
— Хорошо, — сказал отец и, подождав, пока закроется дверь, спросил: — Тебя мама послала?
— Нет, — это я выдавил с таким трудом, будто у меня отнимался язык.
— Ты весь промок, — сказал он, глядя на лужу у моих ног.
— Дождь идет.
— Где ты был?
— Мотался.
— Что?
— То есть шатался.
Как и следовало ожидать, отец моментально взвился — он совсем не выносит таких словечек.
— Андраш! — взглянув на часы, начал он. — У меня нет ни сил, ни времени заниматься твоими глупыми выходками. По крайней мере сейчас!
— Только сейчас? — спросил я тихо.
И тут ему, видно, припомнился недавний наш разговор. Ведь это было вчера…
— Для твоих дурацких выходок вообще у меня времени нет, — сказал он на полтона ниже. — Пойдем.
В дверях я пропустил его вперед. Он был в замешательстве — должно быть, требовалась неукротимая фантазия, чтоб сообразить, зачем я пришел.
Мы совершали марш по длинному коридору, и он смущенно молчал.
— Я не буду тебе мешать. Подожду, пока ты кончишь, — сказал я.
— Об этом не может быть и речи!
— Почему? Времени у меня хоть отбавляй.
Мы как раз проходили мимо буфета.
— Ты голоден? — спросил он, завернув в буфет.
— Нет.
Он все же купил стакан какао и сунул мне.
— Я не голоден. Иди, папа. Я подожду…
— Выпей!
Ну ладно, еще из-за этого спорить. Я стал пить без всякой охоты, и он поглядывал на часы.
— Я спешу. Выпей и отправляйся домой…
Я поставил стакан, застегнул плащ.
— Мне не хочется возвращаться домой, — сказал я.
Он хотел что-то сказать, но слова застряли у него в горле. А я не стал ждать, пока он очухается.
На лестнице я оглянулся: он все еще стоял в дверях буфета и не слышал, как Гизи его зовет.
Дома я свалился, словно после нокаута, и лежа стянул с себя мокрую одежду. Зубы стучали, я укрылся и сразу заснул. Проснулся я от звука хлопнувшей двери. Посреди комнаты с портфелем под мышкой стояла Кати.
— Какая жуткая тишина, — сказала она испуганным шепотом, испытующе заглядывая мне в лицо. Неплохо! Грохает дверью, как полоумная, а потом жалуется на тишину. — Папа не приходил? — спросила она.
— Нет.
— Что теперь будет?
— Спросила бы что-нибудь полегче.
— Но ты же сказал, что все понимаешь…
— А что тут понимать? Он не хочет возвращаться домой.
— Он больше никогда… не вернется?
— Ну что ты ко мне привязалась? Гадалка я, что ли?
Кати села, положила портфель, открыла его и уныло уставилась перед собой.
— Андраш! — запинаясь, сказала она потом. — Я получила… по математике двойку…
— Ага, — сказал я кротко, потому что у самого была рыльце в пушку. — Время самое подходящее.
Но для нее это прозвучало упреком, и она начала горячо защищаться:
— Мало ли что не подходящее, а я не могу… я на уроках не слушаю… Я думаю о другом!
Я промолчал, тяжело вздохнул, встал и натянул тренировочный костюм.
— Как же теперь подписать? — спросила она убитым голосом.
— А никак.
— Но ведь надо. Ты же знаешь!
— Ну, давай.
Она сразу же поняла, что я ей предлагаю.
— Нет, нет. Ни за что! — сказала она и прижала к себе дневник.
— Ну… если сейчас у тебя хватает нахальства… вступать в… Тогда проваливай! Мне наплевать, — бросил я.
Кати прикусила палец, неуверенно засеменила к двери и остановилась.
— Они же… сличат… подписи…
— Пусть сличают! — сказал я. — Ну-ка взгляни.
Когда она подошла к столу, я набросал на листке: Шандор Хомлок. Получилось роскошно — мы с Чабаи часто соревновались в подделке родительских подписей. Подпись мамы я подделывал еще лучше — я и это ей показал. Кати одобрительно посмеивалась, но, все еще не решаясь, прижимала дневник к себе.
Тогда я вырвал его — она с трепетом следила за моей рукой, но в общем-то не мешала.
— Готово! — сказал я и небрежно швырнул ей дневник.
Поймав его на лету, она несколько минут разглядывала подпись, потом снова заволновалась.
— А если… опять пара?
— Я опять подпишу! Времени у меня предостаточно!
Вдруг у нее задрожали губы.
— Андраш! Это так странно…
— Привыкнешь.
— Я не о том, — От потрясения, вызванного подделкой в дневнике, она уже оправилась. — Неужели папа больше никогда не придет домой… вечером?..
Что я мог ей сказать? Как она мучается, маленькая глупая птичка.
— Ты тоже не знаешь? — допытывалась она.
Тут и я вконец расстроился. Закрыл руками лицо и не мог произнести ни слова.
Кати отошла к окну, плечи ее затряслись.
За всю неделю я всего лишь раз появился на тренировке. Только беда не в этом. А в том, что нет у меня уверенности в себе. И настроить себя не могу — в общем, не в форме.
Перед стартом в раздевалку зашел дядя Геза, тренер. Он спросил меня об успехах и заметил, что давно не засекал мое время. А я ничего не мог сказать и стоял, пожимая плечами; он был недоволен, но ругать не стал: он никогда не бранится перед соревнованиями.
Я сделал небольшую разминку, и мне, кажется, удалось стряхнуть странную свинцовую скованность, охватившую мышцы.
Чабаи, сбросив халат, стоял уже у воды.
— Давай быстрее, давно вызывали на старт, — сказал он.
Подойдя к стартовой тумбочке, я удивился, что мне досталась шестерка. И еще удивился, что меня это ни капельки не волнует. Чабаи ждал у восьмерки — в этом заплыве нашу школу представляли мы двое.
Но вот в репродукторе прозвучала моя фамилия, а меня почему-то стал бить озноб.
Зрителей на трибунах было немного, одна лишь компания шумела на весь стадион. В ней был и Жолдош — восемьдесят пять килограммов веса; сложив руки рупором, он орал что было сил:
— Эй, Хомлок! Жми!
Я же подумал: нельзя выходить на старт, когда ноги от страха подкашиваются.
Тут опять появился тренер. Если бы он в меня верил… и то бы не помогло. А он и не верил.
— Все эти ребята аутсайдеры, — сказал дядя Геза. — Если нажмешь, придешь первым. — Он смотрел на меня, и оба мы знали, что все это, так сказать, педагогика, а если всерьез, то делать мне здесь попросту нечего: мало быть фаворитом, для победы нужно гораздо больше.
Я поставил ногу на тумбочку — здорово она у меня дрожала; тогда я быстро вскочил, а Чабаи, не спуская глаз, следил за каждым моим движением. Он был не на шутку расстроен, видя, что я совсем расклеился.
До команды оставались считанные секунды, а меня бил озноб, и я зябко кутался в халат.
Наконец прозвучала команда, и теперь — это уж точно — за мной никто не следил.
— Внимание, приготовиться… — И хлопнул выстрел.
Бросок — я стремительно рванулся вперед, но скоро заметил, что ритм отвратительный, не плаванье, а какое-то беспомощное барахтанье. Я вел заплыв совсем недолго; был, правда, один отличный момент, когда, оказавшись впереди, я едва сдержал рвавшийся из груди ликующий крик и несколько метров скользил по воде очень легко, надеясь, что ритм вот-вот выровняется; но вдруг почувствовал, как сводит мышцы, руки и ноги немеют, и тогда мне стало уже все равно. Я даже не очень старался…
К финишу я пришел после Чабаи, пятым. Вылез из воды моментально и хотел потихоньку убраться, но дядя Геза кинулся на меня, как зверь.
— Что случилось? Говори!
— Не пошло, дядя Геза! — сказал я. В другое время я бы просто сгорел со стыда, но сейчас мне было совсем не до тренера.
— Вот как! Не пошло! На тренировки не ходишь, все растерял: и форму и волю. Знаешь, как это называется? Плаванье ради галочки! Не нужен мне такой пловец!
— В следующий раз… будет лучше, — промямлил я, не в силах выносить его истошные вопли.
— Болтовня! — заорал он фальцетом и чуть не задохся от злости. — Думаешь, я ничего не вижу? Ты же весь зеленый, как жаба, круги под глазами, рожа начисто измочаленная. Рано, птенец, начинаешь…
— Что? — спросил я с недоумением.
— Сам знаешь! — крикнул он, въедливо всматриваясь в мое лицо.
Я молчал.
Тут подошел Чабаи и, виновато тараща глаза, стал рядом со мной.
— Чего стали? — рявкнул старик. — Убирайтесь оба! К чертям! — И он помчался, не переставая ругаться. — Попробуй сделать из таких пловцов. Черта с два сделаешь! Развратничать с этих лет! Дохляки проклятые!
— Погорели, и с треском! — сказал Чабаи, теребя мой халат.
— Хоть ты-то не лезь! Не приставай, а то схлопочешь!
Он сразу притих и поплелся за мной в раздевалку.
— Ты что, заболел? Зачем ты поплыл? У тебя даже ноги трясутся.
— Бабка твоя трясется…
— Уж мне-то не заливай… Нахватал двоек, на уроках сидишь как потерянный, дрожишь как осиновый лист.
— Отстань! — сказал я, а сам готов был провалиться сквозь землю, потому что зубы у меня опять застучали.
— Разве это дружба?.. Ты что, онемел? — Он на миг замолчал, потом выпалил: — Говори, дружба?! Я скажу тебе, что это такое. Дерьмо это, а не дружба! — И он выскочил из раздевалки, с силой захлопнув дверь.
Я натягивал тренировочный костюм и думал: ладно, с Петером я после улажу, а пока мне не до объяснений. И не до состязаний. Проиграл — что поделаешь! Потом… когда жизнь войдет в нормальную колею, займу и первое место. А сейчас я спешу. Уже шестой час.
Мост Маргит я все же прошел пешком. Кто подсчитает, сколько километров я отмерил ногами? Надо было собраться с мыслями, а для этого нужно время. Может случиться, что дома, то есть у дяди Пишты, я отца не застану. Как это странно… Но я не боюсь. Что поделаешь, если слова наших отцов далеко не всегда непреложны. Ты веришь, веришь до исступления, потом все летит кувырком и выясняется: то, что было, уже не действительно. Объяснений не требуй, а потребуешь, тебя же обвинят в нахальстве, развязности и еще черт знает в чем. Ну ладно, увидим.
До Вышеградской улицы я тоже решил пройтись пешком. У кинотеатра «Танач» ошивалась орава стиляг, пестрых, как попугаи: крикливо яркие шарфы, торчащие ежиком волосы. Время от времени в их круговой обороне открывалась брешь — кто-нибудь вдруг отваливал в сторону и отпускал шуточки вслед проходящим девчонкам. Зубоскалили нагло, но в наглом тоне где-то проскальзывало затаенное беспокойство. Мне это было знакомо. Трусливые подонки, со злостью подумал я, и вдруг с удивлением понял, что попросту им завидую.
Среди стиляг, само собой, был Живодер; я хотел пройти мимо, но он заметил меня еще раньше и следил, наверно, исподтишка. Оставив приятелей, он направился прямо ко мне, а я, и так уже выбитый из седла, почему-то его подпустил и даже не сбросил руку, когда он по-свойски положил ее мне на плечо.
— Чао, Хомлок! Пойдем постучим в «чижики»!
— У меня дела!
Чтоб поскорей от него отвязаться, у Театра комедии я свернул в переулок, но он упорно вышагивал рядом.
— А у меня новость — ахнешь! — сказал Живодер. — От Фараона бабенка сбежала!
— Какая бабенка?
— Жена. Не понимаешь, что ли?
— Врешь! — сказал я, но ноги у меня задрожали, как на соревнованиях перед стартом.
— Да я своими глазами видел! — загремел он мне в самое ухо. — Погрузилась в машину, и гуд бай!
— Врешь! Ты ведь ее и не знаешь!
— Я? Такую роскошную даму? Ты бы видел, старик, какой зад у нее!
— Ты ее с кем-нибудь спутал, — сказал я беспомощно, чувствуя, что бледнею от бешенства.
— Да ты все проморгал. Фараон с тех пор, как больной паук, ползает. Погоди, убедишься и сам. Он даже на ногах не стоит, качается, будто вдрызг пьяный.
Я молчал, стиснув губы, чтоб они не дрожали. А Живодер трещал как заведенный.
— Она, знаешь, тонкая штучка. Завела себе субчика на улице Кекгойо. К нему и рванула.
— Заткнись! — совершенно убитый, прошептал я, глядя прямо перед собой.
Живодер уставился на меня с любопытством и решил, как видно, сразить окончательно.
— Умная баба, — сказал он убежденно. — Чего ей мучиться с этим лысым хмырем! Скажи — нет?
Я видел только его подбородок с пакостно пробивающейся щетиной. Развернулся и врезал. Привалившись к стене, он зажал рот рукой, и между пальцами у него просочилась кровь. Потом свистнул — кровь и слюна брызнули изо рта фонтаном. Дружки его, наверно, были поблизости, потому что сразу выскочили откуда-то четверо. И все четверо на меня. Мне бы надо удрать, да ведь… все равно далеко не уйдешь. Я защищался отчаянно. Молотил руками, ногами и какое-то время держал их на расстоянии. Отпрыгнув к стене, я оказался невольно рядом с Живодером. Одного, чумазого, я так лягнул, что он сразу скрючился. Трое оставшихся дрались, как бешеные, и я больше не мог прикрывать лицо. Пиджак на мне был разорван по шву, чей-то кулак раскроил скулу. Я отбивался уже инстинктивно, когда вдруг предо мною выросла могучая фигура, и человек в синем фартуке всех врагов моих раскидал. Слов человека я не слышал: после чьего-то прицельного удара меня окружила глухая тишина. Пошатнувшись, я привалился к стене, из рассеченной щеки струилась кровь. Тот, в синем фартуке, немного проводил меня в сторону Западного вокзала. Когда глухота наконец прошла, я зажал рану носовым платком и пробормотал слова благодарности. Он же старался меня ободрить: пусть те парни ему скажут спасибо, он сам видел, как я отделал двоих из пяти. Махнув на прощанье рукой, он сел в грузовик рядом с шофером. И я в ответ помахал рукой, даже попытался ему улыбнуться — он, конечно, заслужил не такой благодарности. Не приди он на помощь, я бы наверняка загремел в больницу.
Но даже во время драки я ни на минуту не забывал, что у меня дела в Зугло.
Прежде чем позвонить в квартиру дяди Пишты, я постоял на лестнице, прикидывая: поможет или повредит мне это неприглядное оформление. Ну ладно, решил я, пока дребезжал звонок, сейчас все станет ясно и, в конце концов, суть не в этом.
Ключ в двери повернулся, и отец уставился на меня с таким видом, будто еще не опомнился после сна. Сперва глаза его округлились, потом он схватил меня за плечо.
— Андраш… Что за дьявольщина? Ты попал под машину?
— Да нет, небольшая драчка, — сказал я.
Никакого замешательства, как тогда в управлении, он даже улыбнулся слову «драчка».
— Здорово тебя отделали, — сказал он сочувственно.
— Матч был сыгран вничью.
— Что? А, понятно. Досталось и тем и другим. Ну, пойдем, где-то я видел йод. — Он обнял меня за плечи и повел в ванную. — Прекрасно помню, что где-то был йод, — сказал он, как будто было так важно сейчас хоть о чем-нибудь говорить. Он взял вату, промыл рану, отрезал пластырь, ощупал разбитую скулу — она уже слегка посинела — и перевязал. И при этом без умолку говорил: — Все стерильно… Ты умылся?.. Это удар не простой… Кулаком такой раны не нанесешь… Теперь пощиплет немного… Голова у тебя не кружится? — И он отпустил меня, как куклу, когда проверяют, устоит она на ногах или нет.
— Пустяки, папа. Хватит. Я ведь пришел не за этим.
— Я знаю. Хорошо, хорошо.
Он повернул мою голову к себе, как бы разглядывая повязку. Я вынужден был смотреть ему прямо в лицо: его пересекали морщины, доходившие до самого рта. Я их видел и раньше, но теперь они были намного глубже и потому казались новыми. А какой был у рубашки воротничок! Грязный до неприличия. В такой несвежей рубашке даже я бы постеснялся ходить.
— Так что же случилось? С кем ты подрался?
— Это неважно, — сказал я совсем тихо.
Он привел меня в комнату, зашел в нишу и захлопотал возле плиты. На тахте валялись стеганое одеяло и измятая подушка — как утром он встал, так все и осталось. На письменном столе лежали знакомые бумаги.
Он принес на тарелочке несколько бутербродов — неужели сам намазал масло на хлеб? — сифон, бутылку вина, два стакана и лимон.
Я набросился на еду, не дожидаясь приглашения, и выпил с наслаждением лимонад. Он снова спросил, с кем я подрался. А я снова ответил, что это неважно и что пришел я сюда не за тем, чтоб говорить о драке.
Он расхаживал взад и вперед, потом присел, налил вина, выпил и опять зашагал.
— В последние дни я много о тебе думал, — сказал он и остановился.
— Обо мне?
— Да, конечно. Ведь ты же мой первенец. Правда?
Я ухмыльнулся, и рана засаднила от натянувшейся кожи. Отцу алкоголь, наверное, вреден. Первенец! Еще одна несусветная дичь.
— Я много думал. В памяти всплывало то одно, то другое. Помнишь, я как-то спросил: где ты был? На летенье, сказал ты. Знаешь ли, что это значит? Это значит, что до церкви тебе никакого дела! Как бы ты ни настаивал, церковь для тебя пустой звук! Вот что значит твое
Я молчал, упрямо глядя на скатерть. Любопытно, во что это выльется? Возможно, в новую проповедь на тему о моей скрытности!
Но отец лишь загадочно улыбнулся, снова налил вина, поднес стакан к лампочке, разглядывая темно-красный «Бикавер», потом залпом выпил.
— Как мама? — спросил он вдруг с оживлением. — Что она делает?
— Скачет от радости, — сказал я раздраженно. — Нашел, о чем спрашивать!
— Она знает, что ты здесь?
— Нет.
— Наверное, сидит в моей комнате. Плачет… обедов не варит. Жизнь остановилась. А вы едите хлеб с жиром. Да? — Глаза у него заблестели, и лицо делалось все веселее.
Несколько минут он мотался вокруг стола, вовсе не ожидая ответа.
— Я ни разу не говорил с тобой по-человечески, — внезапно вырвалось у него. — Как же теперь начать?
Тут я вконец раскис и лягнул от волнения ножку стола.
Отец уселся на подлокотник кресла.
— Мне хотелось бы знать, — начал он, медленно выговаривая слова, — что ты, в сущности… ведь об этой истории ты слышал достаточно… какого ты о ней мнения?
Хитро же он поставил вопрос. И я знал: если заставить его объяснять, он, скорей всего, выключит меня из игры. Поэтому я сразу спросил:
— Насчет коррупции?
— Ну конечно, — сказал он нетерпеливо.
— По-моему, многовато… трепа.
— Ага. Как прикажешь это понять?
— Сделай заявление, и конец.
Он помолчал. Выпил. Потом продолжал:
— Дело это довольно трудное… Рискованное. Ты понимаешь?
— Да, да. Понимаю. Сам черт им не брат…
— И несмотря на это, ты все же считаешь…
— Считаю.
— Ты очень решителен. Может случиться, что меня переведут. В провинцию. Ты поедешь со мной?
— Что за вопрос! Конечно! Это уже мелочи жизни.
— Вот именно, — сказал он и повел себя очень странно. Он мотался по комнате и разговаривал сам с собой, будто меня и не было. Поминал каких-то статистов, сообщников и каждый раз повторял: отлично. Прямо как в школе. Отлично. Потом вдруг повернулся и окинул меня веселым взглядом. — Умный ты, сын, — сказал он. — Жизнь — всегда риск. Да? А главное — совесть. Правда?
— Правда, — сказал я, удивившись.
— Скажи это своей маме! — вдруг крикнул он.
— Я ей уже сказал.
— Так и сказал? Слово в слово?
— Нет, не так. Ей по-другому надо.
— Вот это верно! Это ты тоже понял. С ней надо другим языком. Мама сама поднимает бурю, а потом спрашивает: откуда буря?
Остальное я припоминаю с трудом. Он говорил, что помолчать даже дома нельзя и что это смешно: припомнил красные пятна на мамином лице, а под конец заявил, что работать дома вообще невозможно.
Говорил он сердито, потом дрожащей рукой наполнил стакан, снова выпил.
Надо было переменить разговор, и тогда я сказал, что Кати схватила по математике двойку. Тут он просверлил меня подозрительным взглядом: все ясно, меня подослала мама, и теперь ему проще простого разгадать наш несложный маневр. Раз Кати получила двойку, его прямая обязанность мчаться домой и заняться с ней алгеброй.
Он наклонился к моему лицу и, дыша винными парами, сказал:
— А я не пойду, слышишь, сын! Не пойду! Доведу до конца то, что начал!
Запах вина вызвал-во мне непонятное раздражение, и я не стал уже обдумывать слов.
— Ну, а в будущем, если что-нибудь такое случится, ты опять из дому уйдешь?
Я думал, схлопочу по роже, но отец, покусав губы, тихо, раздельно сказал:
— Мне хотелось бы жить иначе, чем я жил до сих пор.
— Вы разведетесь? — вырвалось у меня, и комната ходуном заходила перед глазами.
— Ты не так понял.
Он продолжал говорить, а до меня долго ни одно слово не доходило, потому что горло сдавила злость: надо же оказаться таким идиотом и не понять, что к чему; но в то же время я почувствовал облегчение и от этого чуть не разревелся.
Пока он говорил, я поспешно глотнул из стакана не допитое им вино.
Немного погодя я мог уже слушать и, как иногда на уроке, даже прокрутился чуть-чуть назад. Он сказал, что я отлично соображаю и что есть вещи, в которые надо верить, иначе не стоит жить. Бывает, он стоит по одну сторону черты, а мама — по другую, и ни один не хочет перешагнуть через эту черту. Потом, ужаснувшись, он объявил, что мама попросту отрицает действительность: она утверждает, что всю историю с коррупцией выдумал Кёрнеи… все это химера, говорит она. И ей совсем безразлично, присвоили или не присвоили государственные средства. «Боже мой! Все это делают…» А ей все равно!
— Но мне-то не все равно! — кричал отец. — Ты можешь это понять?
Я кивнул в знак того, что прекрасно понимаю, и тут же ввернул, что Кати тоже отрицает действительность. Ему это, наверно, понравилось, потому что он вроде бы слабо улыбнулся…
Отец проводил меня до остановки. Мы молча смотрели на приближающиеся огни трамвая, и больше нельзя было откладывать вопрос, вертевшийся у меня на языке с самого начала.
— Когда ты вернешься домой… примерно?
— Не знаю… Это не от меня зависит… Поверь!
Я отвернулся. Трамвай уже подходил.
Он рад, сказал отец, что я его понимаю и что я стал совсем взрослым.
Трамвай быстро тронулся; с площадки я оглянулся: он стоял неподвижно, и ветер трепал его волосы и шарф, но выражения лица разглядеть я не мог.
Все в один голос твердят, что я взрослый. А меня вдруг сковала смертельная усталость, разбитая скула болела, и я думал, как хорошо быть ребенком, лучше всего грудным, когда не надо ничего понимать.
Глаза горели сухим огнем, и ветер, врывавшийся на площадку, едва-едва освежал. Хлопнула дверью кондукторша, я стал шарить в карманах и выудил всего двадцать филлеров — больше ни гроша не было. Я смущенно смотрел на девушку: она не торопила меня и дожидалась с благожелательным видом, а потом сказала, что все обойдется и, так как я ранен, она довезет меня до бульвара бесплатно. Девушка была толстовата, с облупившейся на ногтях яркой краской.
Доехав до бульвара, я выскочил из трамвая, натянул на голову мокрый берет и выбросил зажатые в руке двадцать филлеров — все равно на них ничего не купишь.
Лил дождь, вода текла у меня по лицу; я шел сутулясь, чтоб прикрыться от ветра. Другие шли точно так же: торопясь и сутулясь.
Часы у моста Маргит показывали без четверти восемь. Ветер пронизывал меня до костей, лицо совсем онемело, и я прибавил шагу. Пройдя мост, я пустился бегом, и странное дело: холод и физическое усилие постепенно вытеснили тяжелое, как гиря, внутреннее отупение. Через площадь Бема, минуя людный проспект Мучеников, я побежал по извилистым улочкам у подножия Крепости.
На Вермезё я замедлил шаг, отжал берет и нехотя поплелся домой.
Освещенные окна в квартире Фараона были не занавешены и распахнуты. Я перешел на другую сторону улицы — разглядеть, что там делается. Я часто видел в окне Зизи и сейчас готов уже был обрадоваться, что уличу Живодера во лжи: Зизи померещилась мне в очертаниях маячившей у окна фигуры. Но, присмотревшись, я узнал Фараона. Он стоял, облокотившись на подоконник, неподвижный, как статуя, и видна была лишь его круглая, с жидкими волосами макушка. Неожиданно беспокойным движением он прикоснулся к голове, потом зябко скрестил на груди руки и, отойдя от окна, сделал круг по комнате; на миг он исчез, мелькнул в раме другого окна и возвратился на прежнее место.
Я глаз не мог оторвать от этой сгорбившейся, скорбной фигуры, и вдруг в тишине, пронизанной дождем и глухим воем осеннего ветра, мне послышался голос Живодера: «Умная баба! Чего ей мучиться с этим лысым хмырем!»
Невольно я оглянулся и зажал уши, а потом, обозлившись на собственную дурь, засунул руки в карманы: этого еще не хватало! Ведь Живодер с разбитыми губами давно валяется дома.
Крадучись, я пошел прочь и шел с ощущением, что Фараон меня видит. Но оборачиваться не стал.
Я побежал домой.
Испуганный возглас и аханье — все это я стоически выдержал. А мама поверила, будто во время плаванья я наткнулся на канат и содрал на щеке кожу.
Потом я спросил, приходил ли или, может, звонил отец?
А больным притворяться мне вовсе не надо было. Я молча вошел в свою комнату и, сбросив кой-как одежду, забился в постель. Мама что-то говорила о чае и умывании, подтыкала под меня одеяло, но думала о своем; а на меня накатили одурь и возбуждение одновременно, и, как только она вышла, из глаз брызнули слезы. Глядя на разрисованный рыбами абажур, я думал о том, что больше уже никогда не засну спокойным и крепким сном усталого человека… Голова горела огнем.
Проснулся я оттого, что по комнате ходила мама и собирала мою одежду. Я лежал с открытыми глазами, но она ничего не замечала. Веки у нее были красные, а лицо совсем белое, словно покрытое толстым слоем пудры. Мама вообще любит плакать, но сейчас она плакала иначе: не неистовыми слезами, от которых плавится гнев, а совсем другими, исполненными истинного страдания, от которых лицо ее день ото дня становилось все бледней и прозрачней. А глаза у отца были в красных прожилках; он пил, чтоб взбодриться и говорить, потому что больше всего ему хотелось молчать — так он устал… Все перевернулось во мне — мама стояла у стола и невидящими глазами смотрела на зашторенное окно… Надо было ей что-то сказать… А голова горела, будто череп изнутри испепелял адский огонь.
Я предупреждающе шевельнулся.
— Я не сплю, — сказал я.
— У тебя болит голова? Давай измерим температуру, — встрепенувшись, сказала она, подошла к постели и села.
Как тяжело было видеть ее глаза, потухшие мамины глаза.
— Нет, не болит, — сказал я поспешно и протестующе. Она поняла и не шевельнулась. — Не болит, только жжет… внутри.
Тогда она стала гладить мой лоб — рука у нее была прохладная, и прохлада словно бы проникала сквозь череп.
— Где ты был? — спросила она.
Я промолчал.
— Не отпирайся, ты разговаривал с папой. Я же вижу! — непривычно тихо, просительно сказала мама. — Ты хочешь вернуть его домой? — продолжала она, убрав с моего лба руку.
— Голова горит, — сказал я быстро.
Она опять положила руку на лоб.
— Теперь-то ты видишь, какой трудный человек твой отец!
— Он работает, — пробормотал я.
— Работает! Заладили оба одно и то же, твердите, как заклинание. Я тоже работаю. Все работают. — Она опять сняла руку.
Тут я вспомнил о Кати — она же наверняка подслушивает.
— Кати не спит? — спросил я.
— Кати давно уже спит. Что с тобой?
— Голова горит.
— Давай положим мокрое полотенце.
— Внутри горит, — сказал я нетерпеливо.
Она чуть заметно улыбнулась, снова положила мне руку на лоб и потом, пока мы разговаривали, снимала только лишь на секунду.
— Попытайся заснуть, родной!
Внезапно в моем воображении всплыло папино лицо, его оживленные, с красными прожилками глаза, до неприличия грязная рубашка — я видел все так отчетливо, что должен был сейчас же сказать.
— У папы рубашка грязная.
— Что ты говоришь!
— У нее такой вид, как будто она валялась в грязи!
Она сидела поникшая и молчала.
— Этим он тоже позорит меня.
— Да нет же! Просто ему там плохо.
— Он этого сам хотел. Он нас бросил.
— Он скоро вернется.
— Он так сказал? — глаза ее блеснули, как внезапно вспыхнувшие фонарики.
Я не ответил и знал: сейчас я сделаю то, что прежде на миг лишь мелькнуло в сознании. Им самим не под силу, мне это легче.
— Он сказал, что ему очень не хватает тебя…
— Меня? — спросила она, и фонарики вспыхнули снова.
— Да. Тебя.
— Ты лжешь, мальчик! Зачем?
— Я не лгу. Он сказал это дважды! — Я смотрел на нее, не моргая, хотя глаза мне жгло нестерпимо.
— Ты бы лучше поспал, — сказала она.
— Он просил передать, — продолжал, я твердо, — чтоб ты простила его. Ему очень хочется, чтоб ты его поняла.
— Ты сочиняешь, мальчик! Твой отец никогда бы так не сказал…
— А вот сказал! — настаивал я решительно и капризно.
Мама заплакала, на секунду прижалась ко мне головой, потом с искаженным от рыданий лицом, запинаясь, сказала, что я весь горю и как было бы хорошо, если б отец умел так прекрасно лгать.
Я немного обиделся — она ведь попросту назвала меня лжецом. Но за день я уже так измотался, что хватило мне под завязку. И чувствовал: еще минута, и я не просто заплачу, а закричу, завою.
— Больше голова не горит, — пробормотал я и снял со лба ее руку.
— Спи, родной, — сказала она, простилась и вышла, но вскоре вернулась и заставила меня проглотить таблетку. Это было снотворное. Смежив веки, я увидел какой-то радужный свет, и так странно было мне сознавать, что вот и я засыпаю с помощью снотворного.
В щель между шторами проникал дневной резкий свет. Выходит, я все проспал. И все-таки я не вскочил, потому что в голове гвоздем сидела мысль: отца дома нет, я принял снотворное, так что ничего удивительного. За дверью слышались шаги и возня Кати. Может, позвать?
— Кати!
Она вошла сразу, уже в школьном фартуке.
— Который час, Кати?
— Без четверти два. Не расстраивайся… Мама не велела тебя будить. Что с тобой было?
Информируя ее, мама, должно быть, в подробности не вдавалась.
— Ничего, — сказал я и отвернулся.
— Здорово тебе всыпали! — В ее голосе звучали ехидство и сочувствие. Она раздвинула шторы, и в комнату хлынул яркий солнечный свет.
Ни разу в жизни я не спал до двух часов дня. Невесело… Что будет дальше?
— Есть хочешь? — спросила Кати. — Не хлеб с жиром. Вечером мама сварила мясной суп. Встань, поешь.
— Потом.
— Где тебя избили?
— Меня не избили.
— Я же вижу, — сморщившись, протянула Кати. — Вечно со всеми ты ссоришься.
— Семейная черта, — отрезал я. Имел-то в виду я только ее, но вдруг меня осенило, что это, и правда, относится ко всей нашей семье.
— Уж ты бы лучше молчал. Ты ведь ссоришься больше всех.
Я задумался. С ней-то ссориться, в общем, не стоит.
— У нас каждый считает, что все кругом виноваты, разумеется, кроме него…
Кати сразу взвилась.
— Я сейчас же позвоню папе и скажу… — начала она с жаром и вдруг осеклась.
Я облокотился о подушку.
— Что именно?
— Чтоб он шел домой!
— Кретинство! — сказал я и лег.
— А что мне ему сказать? — спросила она непривычно кротко, присела на край постели и зашелестела страницами книги.
— Домой звать не надо. Просто поговори с ним повеселее… скажи, что у нас все отлично, погода прекрасная, солнце…
— Не придуривайся!
— …одно только плохо: вот мама не спит по ночам. Глотает снотворное!
— Ага! — пробормотала Кати, желая казаться смышленой и в то же время не смея переступить черту, которую обозначили для детей.
— Скажи так: мама жаловалась, что ей страшно не хватает папы, — внушал я настойчиво, но безуспешно.
— Этого я не скажу, — заупрямилась Кати и отодвинулась.
— Вот дурья башка! Это же самое главное!
— Он ни за что не поверит!
— Не валяй дурака! Хватит! Делай, что велено! — заорал я, трясясь от злости.
Кати испуганно вскочила, захлопала глазами и чуть не разревелась.
— Хорошо, я скажу, только не кричи на меня! — наконец согласилась она.
— И еще скажи, чтоб с мамой он был поласковей. Поприветливей, понимаешь? — сказал я не слишком приветливо.
— Понимаю. Я ведь не совсем идиотка.
Я сел в постели и потребовал чистую рубашку. Кати, как водится, заартачилась: нечего, дескать, приказывать. Я пошел в ванную.
— Мама звонила твоему классному руководителю, — сообщила Кати мне в спину. — Все улажено… Он сказал, чтоб ты зашел, когда поправишься…
— Зашел? Это еще зачем? — Я пытливо вглядывался в физиономию сестрицы, но она смотрела на меня совершенно невинно, ничего не подозревая.
— Сам знаешь, зачем. Может, подрался или еще что-нибудь.
— Ага! — сказал я, будто бы догадавшись. В общем, чистейшая муть. Фараон о драке не знает. А если б и знал, что тогда? Ему вовек ведь не догадаться, из-за чего была драка.
Когда на площадке третьего этажа я увидел Агнеш, в голове у меня мелькнуло, что первому заговорить дьявольски трудно. Слюнтяй никогда бы, наверное, не отважился. Значит, надо попробовать, подумал я кисло. Нельзя быть слюнтяем.
Агнеш, конечно, заметила меня сразу и еще у дома нарочно замедлила шаг. Она шла и оглядывалась, будто бы совсем равнодушно, но походка ее выдавала: она меня форменным образом подманивала. Агнеш не выбирает. Попадись ей хоть пень березовый и обрати на нее внимание, она б и его не пропустила.
Она остановилась на перекрестке у парка и сгорала от любопытства, куда я поверну. А я молча притормозил в нескольких шагах от нее и довольно стойко выдержал ее взгляд.
Помахивая сумкой, она заговорила вдруг первая:
— Ты шел за мной?
— У меня тут как раз дела.
— Да? А какие?
— Я хотел попросить прощения у одного человека, — сказал я с удивительной легкостью, зато Агнеш смутилась.
— Ну, пожалуйста! — сказала она и шевельнула плечом, подзывая меня к себе.
— Вот только не знаю, будет ли тот человек один.
Агнеш засмеялась.
— Не валяй дурака, Андраш… Я уже не сержусь.
— Словом… ты ждешь кого-нибудь или нет?
— Противный мальчишка! Никого я не жду.
— Тогда дело другое. Прости меня.
— Ха-ха, просто взять и простить?
Я промолчал, зная, что сейчас начнется отвратительное кривлянье — она потребует, и мне придется ломать комедию, хочу я того или нет.
— Я смотрела телеспектакль, — начала, хихикнув, она, — и там, представляешь, он упал перед ней на колени.
— Этого ты не дождешься.
— Нет, погоди! Она ему протянула надменно руку, и он, конечно, поцеловал.
— Ну, это еще куда ни шло! — сказал я, считая, что такая задача в общем мне по зубам.
— Давай! — моментально сказала Агнеш и протянула руку. Я взял ее руку в свои, наклонился и вдруг почувствовал, что игра давно кончилась, она кончилась еще там, на горе, и вздрогнул всем телом, словно меня дернул электрический ток. Она заметила это, медленно отняла руку и посмотрела на меня таким взглядом, какого я никогда еще у нее не видел.
— Я иду в гастроном. Ты меня проводишь? — Теперь она уже не играла.
Я ее проводил. У входа в магазин она сделала рукой прощальный жест, куда более ласковый, чем когда бы то ни было, и я прекрасно знал, что это значит.
Я пустился бегом, это меня успокаивало. Мне предстоял еще один разговор, на который я решился с величайшим усилием и отступать не хотел.
Быстро оправив воротничок рубашки, я постучал. Тишина. Тогда я нажал на ручку двери, она легко подалась, и я вошел. Дверь комнаты, куда в последний раз так приветливо пригласила меня Зизи, была распахнута настежь. В плотной дымовой завесе взад и вперед расхаживал Фараон. В полумраке лицо его нельзя было разглядеть, но фигура казалась совсем чужой — никогда, даже летом, я не видел Фараона с расстегнутым воротом.
Увидев меня, он махнул рукой, и я поклонился.
— Приветствую, Андраш! — неестественно громко, с каким-то надрывом произнес Фараон. — Заходи… садись. Сегодня ничем угостить не могу.
Он возвестил это так театрально, словно цитировал «Трагедию человека»[13]: «Борись, человек, и верь». Но глаза у него были тревожные, с красными прожилками, как у моего отца в Зугло. Он, без сомнения, пил, и я невольно покосился на столик: там стояла бутылка ликера и рюмка. От Фараона мой взгляд не укрылся.
— Это не для тебя, напиток слишком крепкий, — сказал он недовольно и с явным намерением поставить меня на место, словно я напрашивался на выпивку.
— Мама сказала… — начал я, но он не дал мне договорить.
— Да. Я долго разговаривал с твоей матерью, — объявил он торжественно, но я видел, что ему трудновато собраться с мыслями. —
— Не знаю, — сказал я неуверенно. А в действительности просто не знал, стоит ли слова его принимать всерьез — он же вдребезги пьян.
Несколько секунд он неподвижно смотрел перед собой, потом пристально взглянул на меня и быстро вышел из комнаты. Минуты через две он вернулся — лицо его уже не лоснилось, редкие волосинки были тщательно приглажены, глаза стали строгими, как обычно.
— Твоя мать просила, чтоб я сказал свое мнение. И просила совета. Но вмешиваться в такие дела неудобно. Я не знаю, каковы отношения между ними. — Он смотрел на меня вопросительно, и моя недоверчивость вдруг испарилась, мне даже в голову не пришло, что я должен хранить семейную тайну. Какое-то чувство подсказывало, что надо помочь и ему.
— Сейчас им плохо обоим, — сказал я. — Одинаково.
— Одинаково?
— Да.
— Это и есть главное! — сказал он категорично. Мне показалось, что он все еще под мухой, но потом я понял. — А в чем, по-твоему, дело? — спросил он более дружелюбно.
Я долго молчал, не желая отвечать, пока не сообразил, что мама, наверно, ему много наговорила. Фараон терпеливо ждал.
— Им трудно, — сказал я наконец. — Они не находят нужных слов.
Глаза у Фараона сверкнули.
— Мать тревожится о тебе. Она утверждает, что ты говоришь вещи, которые… тебе просто приснились… Одним словом…
— Ничего мне не приснилось. Все правда. Но сами они не умеют этого высказать!
Говорил я очень решительно. Мне же было теперь все ясно: дома в мое отсутствие дребезжал телефон и велись оживленные переговоры. Кати, конечно, звонила отцу. Предки донельзя растроганы и считают меня арбитражной комиссией.
Фараон на меня таращил глаза, как на победителя Олимпийских игр.
— Странный ты парень. Зачем ты взял на себя вину Перцела?
И это уже известно. Вот трепачи! Начиная с Чабаи и кончая Живодером, никто не способен держать язык за зубами.
— Весь класс обозвали сборищем трусов, — сказал я, пожимая плечами.
— Понимаю, — сказал Фараон, и глаза его опять заблестели. — Я преподаю уже двадцать лет, и не раз мне казалось: то, чему я учу, ребята затверживают механически — коллектив, справедливость, самопознание… Но порой я бываю счастлив…
Он не договорил, чем счастлив: женщина, убиравшая в квартире, просунула голову в дверь и объявила, что господин учитель помрет от дыма.
— Не беда, — вполне логично сказал Фараон и закурил. — Разумеется, — вновь заговорил он, как бы продолжая прерванную мысль, — у твоей матери причин для беспокойства достаточно. Вот хотя бы из-за коррупции…
Я чуть не взвился. Из горла у меня уже рвался крик, но я лишь рот разевал, как выброшенная на сушу рыба. Узнай об этом отец, он бы грохнул не только стулом!
— Мама вечно боится! — вырвалось у меня в сердцах. — Есть ли коррупция, нет ли ее, она все равно боится. Только зря она так. Отец подаст заявление, несмотря ни на что. Там ведь разложение форменное, там же вор на воре, и каждый норовит урвать у государства кусок побольше. Не беспокойтесь, он подаст заявление! — с жаром уверил я. И встал, готовый бежать со всех ног.
— Вполне естественно, — сухо сказал Фараон, глядя на меня странно холодным взглядом.
А я вдруг на себя обозлился. Какого черта я тут распинаюсь! Тайна у Фараона все равно что в могиле, но он уже меня раскусил, он понял: я тоже боюсь. И тут же подтвердил, что ему все известно.
— Отец еще не вернулся из Зугло?
— Нет.
— Мне хотелось бы тебя успокоить, Андраш, — сказал он серьезно, подошел и погладил меня по голове. — Мне кажется, они найдут общий язык… — Взволнованный, он умолк и развел руками.
Я наклонил уже голову для прощального поклона, но напоследок все же выдавил из себя:
— Вы… нездоровы, господин учитель?
— Нездоров? Кто тебе это сказал?
— Никто. Просто…
— Я плохо выгляжу, правда? — Он немного подумал, потом, отведя глаза, с напускным оживлением спросил: — Значит, ты слышал о том, что случилось?
Я не ответил и проглотил подкативший к горлу комок. До последней минуты я старался болтовне Живодера не верить, но сейчас уже не оставалось сомнений, что каждое его слово правда.
— Ты ничего не слыхал? — тихо, с легкой запинкой, спросил Фараон, глядя на меня с мучительным беспокойством.
— Нет, — солгал я. Раз надо, солгу.
— Ну, все равно. Услышишь еще. Итак… в скором времени… я разведусь со своей женой. Тебе скажут об этом, не беспокойся. Я преподаю здесь уже десять лет. Несколько тысяч человек знают меня в этом районе… Положение, конечно, глупейшее… Ребята будут надо мной потешаться… — Он намеренно себя растравлял, и голос его прерывался. А я просто рассвирепел: неужто Фараон всерьез думает, что до этого над ним не потешались?
— Ребята не… ребята будут молчать… все до единого, — пробормотал я.
— Какое-то время в школе меня не будет, — сказал он несколько суше. — Не подводите меня пока… Ну что ж… до свиданья, Андраш. Заходи. — И он протянул мне руку.
Не помню, как я оказался на лестнице. А там уж как следует выругался. Кормят всякой тухлятиной. А ты переваривай, если можешь!
Вечера скучные, длинные, время тянется как резина. Пойти пошататься и то нельзя — дома обидятся женщины. Часы тикают так, что гремит в ушах, ждешь с минуты на минуту истерики — вдруг хлопнет крыльями, как вспугнутая птица.
Попробовал заниматься, но в голову ничего не полезло. От класса я как-то отстал и был на уроке так взвинчен, что пример до конца не списал. Хорошо бы сейчас улизнуть, да поздно. Все же я сунул под мышку тетрадь и вышел в общую комнату. Мама, лежа на диване, читала. С тех пор как отец ушел, у нее масса свободного времени.
Кати в папином кабинете занималась «вокалом», с нудным однообразием повторяя одни и те же два такта.
Неожиданно с адским грохотом она распахнула дверь, окинула нас мрачным взглядом и снова пошла вытягивать свои такты — угрюмо, сердито, чтоб аудитория знала, какое трудное и нелепое задание она получила.
— До, ми, соль, ля, соль, ми, до, — неслось по дому дрожащее тремоло.
Мама тоже дошла до критической точки, и тогда я решил прервать концерт.
— Перестань визжать!
— Я не визжу, а упражняюсь!
— Упражняйся в кухне или… где хочешь… Только не здесь! — крикнула мама. А спорить с ней бесполезно, и жаворонок, вылетев в кухню, притих.
Стояла мертвая тишина. Мама потянулась и, вставая, захлопнула книгу.
— Который час?
— Семь, — сказал я. — Я пойду к Чабаи.
— Так поздно?
— Я не понимаю примера.
— А почему ты не слушаешь на уроках? Это еще что за новости! В семь часов вечера…
— Если ты объяснишь, я не пойду! Чему равняется
— Ах, бессовестный! Ты никуда не пойдешь! — уже со слезами крикнула мама.
Я пожал плечами. Мне-то ведь все равно. Я вернулся к себе, поставил локти на стол и склонился над тетрадкой. Не решу вот пример. Ну и что? Велика важность!
Не успел я еще успокоиться, как дверь неожиданно отворилась и с пятнами на лице появилась мама, она остановилась на пороге, как гостья, и теребила в руках платочек. Я приготовился к самому худшему… Такого у нас еще не было…
— Андраш… Андраш… — запинаясь, заговорила она, — ты можешь идти. Иди к своему Чабаи! — Прямо сцена в суде: как будто перекрестным допросом приперли подсудимого к стенке и вынудили в чем-то сознаться. Хотел бы я знать, к чему такой треск?
Она готова была разрыдаться; я встал, хотел что-то сказать, но она отвернулась, словно проговорила затверженный текст, а дальше ни в зуб ногой, и вышла.
Теперь она закроется в папиной комнате, ляжет на папину тахту и будет рыдать… Это уж точно!
Несколько минут я смотрел на дверь, за которой исчезла мама, потом выскользнул потихоньку из дома. Шел дождь. Задрав голову, я подставил лицо под его холодные струи.
Надо бы Кати предупредить, что я скоро вернусь…
Фараона заменяла учительница Бодор. Класс с глубочайшим интересом следил, как она спускается с кафедры, подходит к столам, с какой поразительной легкостью несет свое колышущееся рыхлое тело. А ребята только и ждали, чтоб она шевельнулась, потому что тогда она похожа на огромную, сотрясаемую ветром грушу. Сказав несколько затасканных фраз, что она надеется на то-то и то-то, Бодор стала проверять дневники. Многие были, разумеется, не подписаны — вот тут она своей желчью и брызнула: в классе, дескать, чудовищная распущенность. Эта отравленная стрела была пущена, само собой, в Фараона.
В моем дневнике она сразу же обнаружила, что замечание не подписано. «Андраш Хомлок учинил в школе драку», — прочитала она и воззрилась на меня с немым укором, а я, сжав губы, ждал, что последует дальше.
И выстрел грянул.
— Уж если у тебя хватило мужества драться, должно было хватить его и для признания.
Блеск! Звучало просто великолепно! Моя задунайская бабушка в таких случаях говорила: «И этот вымя увидел между рогами».
Класс загудел, а Шомфаи, к которому Бодор стояла спиной, изобразил, какой у нее потрясающий зад.
Она не поняла, отчего зашумели массы, и продолжала дознание:
— Почему у тебя не подписан дневник?
— Как вам угодно было отметить, я боялся получить взбучку. Только поэтому!
Класс дружно грохнул.
Она приказала всем замолчать, прекратила расследование, но пригрозила, что через несколько дней снова устроит налет и тогда несдобровать тому, кто… и т. д. и т. п.
Без Фараона в школе стало намного скучнее.
Утром мы с Кати торопились в школу, а под вечер, когда я вернулся домой, мама в темпе наводила на себя красоту. Кати, как водится, была «вне дома» — она шатается гораздо больше, чем я… Изворотливость ее поразительна: наплетет невесть что и целый день за милую душу носится. А поймаешь ее с поличным, наврет с три короба, что с Мацо гуляла или Жужу провожала на тренировку, и все сходит ей с рук.
Мама уложила волосы. Заколола пучок и сделала легкий начес — любимая папина прическа. Я подошел к двери ванной: мама старательно кропила себя духами. Я сказал, что у нее бретелька на комбинации отрывается; пришлось тащить иголку и нитку, и она ее торопливо пришила.
— Пожалуйста, сумку, скорее! — мама махнула рукой, давая знать, что опаздывает, и… вынула маникюрный прибор; подпиливая ногти, она бросала на меня таинственные короткие взгляды. Ага, пора проявлять повышенный интерес. За этим дело, конечно, не станет.
— Куда ты собираешься, мама? — спросил я, сгорая от любопытства.
— Никуда!
Все в порядке, все ясно.
— Ты кого-нибудь ждешь? — задал я следующий вопрос.
— Да, жду. Кое-кто должен сегодня прийти, — сказала она таким загадочным тоном, словно начинала сказку из «Тысячи и одной ночи». Только сказка эта была донельзя знакома.
Ей хотелось продолжать игру в вопросы-ответы, но я сказал, что уже четверть шестого и лучше мне встретить гостя у дома.
— Иди, милый, — с чувством сказала она и, когда я уже закрывал входную дверь, крикнула вдогонку: — Ты рад?
Я сделал вид, что оглох. А если б стал отвечать, наверняка бы, скартавил и сказал: «Я гад». А она бы решила, что я спятил, или завелась бы насчет того, как бессердечна современная молодежь.
Выйдя за ворота, я стал в сторонке и издали смотрел на прохожих: на старуху с таксой, на дядю Мики, на стиляг из той стаи, что обычно токуют возле Агнеш… Если подойти близко, придется здороваться, а ведь надо хорошенько обдумать, с кем как… Лучше всего по возможности избегать приветствий. Не прошло и пяти минут, как на углу показался отец. Неторопливо, широким шагом я двинул ему навстречу. Он не отрывал от меня глаз и, когда мы сошлись, прижал к себе.
— Как живешь? Хорошо? — спросил он.
— Хорошо, — сказал я и почувствовал, что краснею. Он единственный человек на свете, который заметил, что вообще я живу. У меня стал дергаться глаз. А у него задергалось все лицо.
— Ты цветов не купил?
— Как видишь, забыл. Может, купишь?
Я кивнул без особой радости. Мне хотелось присутствовать при их встрече. Хотя я понимал, что третий — лишний…
Спускаясь по лестнице, я прыгал через пять ступенек, поднимался же гораздо медленнее. И мое беспокойство было небеспричинным. Уже в прихожей я услышал легкую перепалку.
— …я просто счастлива, что эта грязная история кончилась! — капризно и нервно говорила мама. И всегда она так: желаемое выдает за действительное.
— Нет, дорогая, еще ничего не кончилось. Я бы сказал, все еще впереди!.. — Отец говорил своим прежним, назидательным тоном, от которого мама заводится моментально.
Она, по всей вероятности, отвернулась, потому что до меня долетело лишь несколько слов.
— …вечные ваши сражения!
Я толкнул дверь. Они оба казались испуганными, у отца даже кровь отлила от щек, и он сделался пепельно-серым, зато из меня вся горечь вмиг испарилась. Я вертел в руках цветы, будто обдумывал, что с ними делать.
Мама, само собой, просияла.
— Это мне? — спросила она, указывая на цветы.
— От папы, — сказал я.
Отец глубоко вздохнул.
А мама разыграла роль как по нотам. Цветы — прелесть, мы же с папой так оба милы и т. д. и т. п.
Потом она окинула отца критическим взглядом.
— Прими ванну, Шандор, — распорядилась она. Надо признать, рубашка на нем была до невозможности грязной.
А я про себя подумал: что же, мне всегда толкать дверь, когда у них начнется баталия?
Утром я проснулся последним. За дверью тихо бормотал приемник; я прислушался в надежде, что ничего не произошло. Вышел из комнаты — тишина.
Я постучал в дверь ванной.
— Успеешь! — крикнула сестрица.
— А ты пошевеливайся!
Но она уже вышла. С таким веселым и нахальным видом, что мне стало завидно. Вот бы мне такой пустой котелок!
Я хлестнул ее полотенцем по мягкому месту — треск пошел по всему дому. Но она не растерялась, молниеносно схватила тапку и, прежде чем я вскочил в ванную, огрела меня по спине.
Дверь я притворил не плотно и все время прислушивался.
Кати спокойно одевалась и, когда родители прощались, не почувствовала надвигающейся грозы. Я уже натянул пуловер.
— Когда ты приедешь… скажи приблизительно? — спросила мама так громко, что я вздрогнул.
— Поздно, — решительно, но с оттенком досады ответил отец. Он ждал сцены. Я тоже.
Мама некоторое время молчала.
— Передай привет Кёрнеи, — сказала она вдруг удивительно мягко, но со значением.
— Как ты догадалась?..
— Ты с таким видом смотрел в пространство…
— Словом, передать или нет?
— Разумеется, передать!
Отец с облегчением засмеялся и сказал, что мамочка ангел. Сила!
— Такой уж я родилась, — сказала мама. — Но ты все же поторопись!
Разговор был исчерпан, они вышли, и с нами проститься отец забыл.
А я, чтоб выплеснуть из себя долгое напряжение, заорал, подражая гортанному голосу Модуньо.
— Воляре, о-о, кантаре, о-о-о-о…
— Что ты воешь как собака? — спросила Кати.
Я не ответил и продолжал орать. Она слушала весьма подозрительно, и тогда я кивнул на приемник:
— Ты что, не слышишь? — Диктор как раз говорил о погоде: ветер южный, слабый, температура днем плюс двадцать пять градусов. — Погодка как по заказу!
— Ну и что? — протянула Кати разочарованно. — Потому ты и бесишься? Я думала, что-то случилось.
Я махнул рукой. Ну и девчонка! Настоящий лапоть-болельщик; мчится на матч, а сам ни черта в футболе не смыслит.
На уроке математики дядя Лойзи вызвал меня к доске. Шел я уверенно, да и он подбодрил:
— Пора ликвидировать последствия нашей небольшой аварии!
Но ликвидировать не удалось. Он дал мне тот самый злосчастный пример, в котором я однажды уже увяз и который хотел разобрать с Чабаи, когда «самокритика», неожиданно обуявшая, маму, отбила у меня всякую охоту его решить.
— Не знаю, — сказал я, огорченно глядя на доску, — чему равно
— Не знаешь? Не может быть! Ведь это повторение пройденного!
Я стоял, опустив руки, с самым несчастным видом.
— Что с тобой, Хомлок?
Тут Франк, наш ответственный за успеваемость, заглянул в свой журнал и поднял руку.
— Хомлок уже целую неделю не отвечает, господин учитель!
Класс зашумел. Я тоже рассвирепел. Вот подонок! Ему-то какое дело!
— Придержи язык, — с угрозой прошипел ему Чабаи.
Но Франк лишь презрительно оглянулся.
— А почему? Не готовится? — спросил дядя Лойзи.
— Да, — отчеканил Франк, вызывающе глянув на Чабаи. — Не готовится!
— Может, ты болен, мальчик? — озадаченно спросил учитель.
— Нет.
— Ты, без сомнения, болен! — И он сделал знак, разрешая мне сесть.
Потом вызвал еще раз: пусть отец сводит меня к врачу — глаза, дескать, мутные и лицо землистое.
Старик был расстроен и под любым предлогом старался не поставить мне новой двойки. И не поставил.
Это меня доконало. Обожаю такое великодушие! Я сидел совершенно сникший и чувствовал, как лоб покрывается испариной.
Чабаи объявил, что я похож на труп трехдневной давности.
Да, на этот раз вышло не слишком элегантно.
Время послеполуденное. Сигнал к началу «второго раунда» — письмо.
Мама подшивала юбку, когда на галерее раздались шаги; она думала, что это Кати. Я даже вскочить не успел, как отец уже вышел и вернулся с конвертом.
На щеках мамы зарделись пятна, она встала, судорожно смяла юбку и впилась глазами в письмо.
— Что это?
Отец постукивал письмом о ладонь.
— Это… — сказал он и запнулся, глядя с опаской на маму, — одним словом, повестка. В понедельник будет слушаться дело… дисциплинарное. В сущности, это формальность… — И он умолк.
Мама мяла, рвала свою юбку. Глаза ее останавливались то на письме, то на мне. Мы все знали, что дисциплинарное дело далеко не формальность, но спорить никто не стал. Сейчас нас с отцом заботило лишь одно: чтоб мама успокоилась, чтоб обошлось без скандала.
Но маме все мало. Она всегда найдет повод, чтоб излить волнение в словах.
— Что вы оба так странно смотрите? Я действительно испугалась. Разве нельзя?
— Нельзя! — сказал я твердо, и лицо у родителя чуть-чуть просветлело.
Но мама все-таки нашла повод и, ухватившись за него, могла теперь кружить вокруг главной темы, так что придраться было не к чему.
— Герои! Герои! — повторяла она, а потом сказала, что я факир и еще больший безумец, чем мой отец. Другие дерутся, а я за них отдуваюсь и накапливаю замечания в дневнике. Потом она сказала, что мы вдвоем, я и отец, непременно спасем от напастей мир.
Мы словно окаменели, слушая маму, а у нее голос дрогнул от слез, и она стала жаловаться, что вышла замуж за безумца, но одного сумасшедшего оказалось мало, и тогда она родила второго.
Она плакала в три ручья, потом начала смеяться. Я глупо ухмылялся, а у отца прыгали брови, и единственное, чего ему хотелось, чтоб все было уже позади.
Мама еще поломала комедию: у нее, дескать, припухли глаза, как в таком виде идти в магазин?
Отец был на пределе и чуть не сорвался, но я поспешно вмешался и дал маме совет во время каждого раунда не плакать, а улыбаться, тогда глаза не будут ни красными, ни припухшими.
Родители снова переглянулись, страшно таинственно, и наконец мама ушла.
Отец глубоко перевел дыхание и исчез в своей комнате.
По-моему, в самые трудные минуты жизни он всегда остается один.
И еще мне кажется, что теперь мои дорогие родители будут ссориться втихомолку, предостерегая друг друга взглядом: «Думай, о чем говоришь! Ребенок слушает!»
Немного позже, когда отец вошел в мою комнату, я сразу почему-то решил, что «занятий с детьми» не будет. Как бы не так! Перед трудным матчем, назначенным на понедельник, он хотел успокоить нервы. Поначалу мне было как-то не по себе, но потом… зря я так, ведь мой старик — замечательный парень!
Сперва он внимательно изучил дневник, взял авторучку и без звука все подписал. Потом откинулся на спинку стула и уставился на меня задумчивым взглядом, а я это еле-еле терпел, даже губы стали подергиваться.
— Совсем просто, взял… да и подписал? — спросил я наконец вызывающе.
— Да, совсем просто… — сказал он, продолжая изучать мою пленительную физиономию.
— Нагорной проповеди не будет? — Тут мне вздумалось улыбнуться, чтобы смягчить резкий тон, но улыбка вышла кривая.
— Ты язвишь, Андраш, — сказал он спокойно и закурил, — а потом будешь мучиться от стыда. У тебя вон руки дрожат.
Это правда: я как мог прижимал руки к столу, а они все равно тряслись, и тогда я их вовсе убрал.
— Я не ответил сегодня по математике, — сказал я только затем, чтоб не молчать.
— Не беда, старина! Покажи пример.
Я показал.
— Да ведь это же совсем просто! Надо за скобки вынести.
— Для того, кто знает, конечно, просто, — сказал я.
Через пять минут мне все стало ясно, и пример был решен.
В это время за дверью взревел приемник. Я вскочил.
— Выключи приемник, идиотка! — заорал я на Кати. — Ты что, ослепла? Ведь мы занимаемся!
Кати сделала гримасу, передернула плечами и чуть-чуть приглушила звук.
Дверь я оставил открытой. Но отец был недоволен.
— Этот тон мы изменим. Ладно? Ступай и поговори с сестрой по-человечески.
Я вышел. Еще бы. К этому я привык. Кати слышала, что сказал отец, и злорадно дожидалась, пока я прочищу горло.
— Ну-ну! Давай! — подгоняла она.
— Не торопи, — сказал я свысока. — Значит, так. Мадемуазель! Если не трудно, соблаговолите прикрутить приемник, чтоб он потише орал. Молю, как о великой милости.
— Как изволите-позволите! Вот! Хорошо? — И она выключила приемник совсем.
— Грацие, синьорина, — сказал я.
Сестрица высунула язык, а я захлопнул дверь.
Отец продиктовал мне следующий пример. Некоторое время я сосредоточенно занимался, но вдруг, словно бы кто-то меня толкнул, поглядел в окно. По галерее, вихляя юбкой и всем другим, чем только можно, шла Агнеш.
— Послушай, Андраш! Это не Агнеш Дер прошла? — оживленно спросил отец.
— Она.
— Я ее не узнал. Как она похорошела! Совсем взрослая женщина!
— Да. К сожалению.
— Почему к сожалению?
— Потому что я… еще не взрослый мужчина, — сказал я после некоторого раздумья.
— Вот как, старина? Ты что же, втюрился? — спросил отец, и видно было, что ему очень нравится такой оборот событий. Но он старался быть серьезным, чтоб меня не обидеть.
Я чертил на столе какие-то линии и молчал.
— Вы уже не гуляете вместе? — спросил он тихо, волнуясь, по-моему, даже больше, чем я.
Я поднял на него глаза.
— Очень редко. Теперь она гуляет с другими. Говорит, что я поздно родился.
— По-моему, ты родился как раз вовремя, — сказал он.
— Для нее… поздно.
— А вообще… девушка она стоящая?
— До мотора ей дела нет, главное для нее — кузов.
— Вот как, — сказал он с облегчением, но, встретив мой строгий взгляд, замялся, а потом все же спросил с едва уловимым оттенком, как бы принуждая меня дать отрицательный ответ: — Ну, а… ты?
Зря он это спросил. Тон, правда, был сочувственный, однако такой, будто я совершил что-то необъяснимое, странное.
Тогда я с досадой буркнул:
— Наверно, со мной одним такое случилось. Взрослые, конечно, все делают с толком…
А на галерее снова началось оживление — появился тот хмырь «в клетку». Он позвонил. Агнеш выпорхнула в новой юбке и белой нейлоновой блузке, мамаша ее ошивалась тут же; потом юная пара отчалила, и «клетчатый» галантно пропустил «даму» вперед.
Отец совсем онемел, закурил, и руки у него при этом дрожали.
— Этот пример я решил! — сказал я.
— Математику, может, отложим? — спросил он хрипло.
— Нет! Давай дальше! Продиктуй-ка пример потруднее!
Склонившись над задачником, он стал диктовать, но запинался, говорил через силу. Потом обругал сигарету: какая гадость и т. д.
Только не в сигарете дело.
Я взглянул на часы. Половина пятого. Вчера этот «в клетку» заявился в такое же время. И я знал, что время выбрано не случайно. Как раз начинает смеркаться, горный склон постепенно пустеет. Не очень поздно, и не слишком рано. Если в семь вернуться домой, никаких подозрений — в семь кончается вечерняя месса. Юноша провожает девушку, потом под присмотром мамаши они потанцуют, и никто не скажет ни слова. Все разыграно по нотам — благопристойнейшая программа. Она вся у меня перед глазами, все знакомо… впрочем, я знаю и больше.
Недавно я шел за ними по извилистой дороге Кишшвабской горы. Тащился, злясь на себя, потому что если б оглянулись, то заметили бы меня непременно. «Клетчатый» очень бесцеремонно положил руку ей на плечо, а она чуть прижалась к нему, потом отстранилась. Я-то, осел безмозглый, думал, что они просто так, дурачатся.
Но они, не сговариваясь, повернули к знакомому выступу на вершине — его могла показать только Аги, — будто всю жизнь любовались с того выступа панорамой. Меня замутило, я стал противен самому себе, но просмотрел все до конца или — кто знает? — почти все.
Он взял в ладони ее лицо, стал целовать, а она для вида слабенько так отбивалась. У меня лязгали зубы, но я еще тупо на что-то надеялся. Потом он ее обнял. Она стояла с безвольно повисшими руками. И вдруг склонилась к его плечу, обвила его шею и поднялась на цыпочки. Они поискали губы друг друга — недолго искали, честное слово!
С меня было довольно, но вдруг что-то там забелело, я вгляделся — это белело плечо Аги, которое парень высвободил из платья с полным знанием дела. Потом обнажилась ее левая грудь, и он взял ее в руки, как крохотного котенка, гладил, ласкал и вдруг наклонился… Агнеш смотрела на него, как мать на лежащего на руках малютку.
Что было потом, не знаю. Думаю, что эпопею просмотрел до конца — больше ведь ничего быть не могло… Я помчался с горы, как помешанный, не оглядываясь.
Я поздно родился — вот жалость!
Прошли те несколько дней, которых мы ждали с таким волнением, — и ничего. Мама много раз принималась пилить отца, все пыталась его «уберечь» — только зря старалась. Отец стал совсем прозрачным, лицо у него заострилось, но я ни минуты не сомневался, что ему и в голову не пришло отступить.
При мне о делах он помалкивал, а я тоже любопытства не проявлял. Надо думать, держался он твердо, но об этом он так же скромно молчал, как о бронзовой медали, которую заработал в заплыве на дальнюю дистанцию.
Дома была мертвая тишина.
Кати опять стала девочкой, а мне почему-то больше не говорили, когда хвалили или ругали, что я «молодой человек».
А если б я заговорил, они к моим словам бы прислушались. И я заметил, что мама по временам приглядывалась ко мне даже с некоторой опаской. Чтоб ее успокоить, я начинал смеяться, хотя было мне совсем не до смеха.
Я решил рассказать все Чабаи. Но только открою рот, охота сразу же пропадает. Может, потом.
Вот и сегодня хотелось поговорить… и снова не вышло.
Мы условились съездить на велосипедах в Зуглигет.
Было, наверное, полпятого. Погода выдалась мягкая, теплая — так бывает порой в конце октября. Тяжело дыша, мы в молчании взбирались на кручу. Вдруг во мне закипело непонятное раздражение: зачем я жму на эти несчастные педали, когда ноги отваливаются от усталости и вообще все на свете постыло? Иногда на меня накатит такое вот дурацкое настроение, но обычно я не очень-то ему поддаюсь. А сейчас я знал, что разревусь непременно, если проеду еще хоть метр. Не проронив ни звука, я спрыгнул с велосипеда, столкнул его в ложбину и растянулся с краю лужайки.
Чабаи не очень удивился.
— Ты что? Устал? Наверх не полезем?
— Да ну, не имеет смысла.
Он скорчил гримасу и уселся рядом. И расспросами не донимал. Я был ему благодарен за это и тут же решил: как только отдышимся, расскажу ему все, как есть.
— Ну и отлично, надо передохнуть, — сказал Чабаи и стал массировать мышцы.
Повыше играли детишки, пятеро-шестеро малышей. Они, как водится, играли в войну, но сражение шло не по правилам: просто один отвел руки назад и гудел, изображая реактивный самолет. А другой штурмовал и, пугливо озираясь, косил автоматом по склону горы, и плечи его при этом ритмично тряслись, воспроизводя вибрацию оружия.
Я невольно следил за их действиями, а Чабаи упорно втягивал меня в разговор и страшно мешал.
— Ты знаешь, почему Фараон не приходит в школу?
— Знаю, — лаконично ответил я.
— Что ж ты помалкиваешь?
— Старик остался один.
— Я давно это знал.
— Что?
— Что мадам рванет когти. Или сам Фараон ее вытурит.
— Конечно, — вяло заметил я. — Она ему в дочери годится.
Тут Чабаи запустил пластинку Живодера — скучища. Малыши над нами изображали смерть: один рухнул, и на шее у него вздулись жилы — наверное, видел это в кино или же по телевидению.
А Чабаи все трещал: их дворник рассказывал, что Зизи каждую неделю меняла любовников.
Тут я заклокотал — меня опять обдало таким жаром, как в тот раз, когда Живодер сообщил о бегстве Зизи.
— Я сам ее видел с разными типами. Спроси у Жолдоша. Правда, он восхищается, баба, дескать, роскошная, а по-моему, просто перворазрядная шлюха.
Интерес к Зизи у меня внезапно угас. Может, и правда она просто шлюха!
Я встал. Круглоголовый паренек там, наверху, поднял свой автомат. Что он делает?
— Та-та-та-та, — сказал я, — у них это означает стрельбу.
Чабаи взглянул на меня, как на чокнутого, и пожал плечами.
— Они же играют.
— Нет, ты погляди! — сказал я со злостью. — Сперва он валялся убитый, а теперь идет в атаку. Сила!
— Они же играют, — повторил Чабаи. — Что тебе до них?
— Ничего! Ну их к чертям!
Я вскочил на велосипед и погнал во весь дух, так что ветер свистел в ушах, потом отпустил руль и зажмурил глаза. Я мчался стрелой, и вдруг меня кольнул ужас: вот захочу открыть глаза и не смогу или… окажется поздно. Я снова схватился за руль. Шоссе было пустынно.
Чабаи ехал за мной, вяло крутил педали, не прельстившись бешеной гонкой.
Завтра я ему все расскажу.
LEGENDA A VONATON
Не поезд ли это свистит, друзья?
Понедельник вновь начинается утром: сотни тысяч мужчин отправляются в путь, поцеловав своих жен или постучав в окна своих девушек — воспоминание о прощальных словах сохранится до субботы. Ибо только в субботу под вечер вернутся те, кто в понедельник чуть свет торопится на вокзал и уезжает за двести, а то и за четыреста километров от своего дома, туда, где требуются его силы, разум, труд!
Мы часто вставали в понедельник с зарей и ехали на служебном автобусе, который доставлял проводников к месту работы. А то и вовсе не ложились в воскресенье.
Темно иной раз было так, что впору было потерять собственную тень.
А поезда какие были!
Случалось, подавали только «телячий пульман» — закрытый грузовой вагон с привинченными внутри скамьями. Посередине дымила печка, сверху с шипением изливала свет убогая «летучая мышь» или отживший свой век фонарь «максим». Печка по большей части не грела, фонарь едва светил, но нам все равно было хорошо.
Потом «телячий пульман» исчез, и уже старые пассажирские вагоны мчались по всей стране, из Ниредьхазы, Шопрона, Будапешта в Казинцбарцику, Пентеле, Комло или Тисапалконю. Маршруты часто менялись — люди оставались. Между попутчиками завязывались узы дружбы, а иногда и любовь… Иной раз кто-нибудь пропадал: уходил на пенсию или наскучивал бродячей жизнью, «оседал» на заводе. Иной раз с человеком случалось другое: он оступался на скользкой шпунтовой стене или ссорился с инженером. Если человек хорошо играл в ульти[14], о нем долго помнили.
И еще о нем долго помнили тогда, когда он много проигрывал, делая ставки по десять — двадцать филлеров.
Вспоминаются ли вам еще, друзья, большие партии, когда при вспышках сигарет мы разглядывали карты? Истории, которыми мы убаюкивали скуку в пути, если глаза утомлялись от чтения газеты? Вспоминаются ли вам еще те грустные или веселые рассказы, после которых всегда высоко взлетал смех, или разговор о смысле жизни? Признаете ли вы их? Вспоминаете ли о Карло, о котором всегда столько говорили, вспоминаете ли друг о друге? Ибо маршруты изменяются: кто в эту неделю ехал на восток, в другую уже едет на запад — туда, где особенно необходим его труд. Меняются маршруты, меняются партнеры по игре в ульти.
Но что-то всегда остается.
Помните ли вы, друзья, ту поездку? Когда это было? В конце января?.. А может, в октябре, в тот год, когда так неожиданно нагрянула зима?
Как обычно, мы ожидали друг друга у вокзала. Все уже собрались; не было одного только Доктора.
— Ну сколько можно ждать? У меня уши отмерзнут, — раздраженно проворчал Йошка Моноштори.
О́кошка тотчас постарался успокоить его.
— Ничего, ничего… явится сейчас, вот увидишь.
— А тебе лишь бы поворчать из-за чего-нибудь! — уколол Йошку Гугиш.
Дядюшка Жига кусок отломил — «ведь ужин-то был давно», и с полным ртом заметил:
— Я только что видел одного типа, он вроде бы смахивал на Доктора… Правил прямо в буфет.
— Опять? — возмутился Лакатош.
Мы двинулись в здание вокзала.
Да, в тот раз мы чуть было не пропустили поезд. Когда мы оттащили Доктора от стойки, раздался свисток.
Мы едва успели сказать Доктору пару ласковых.
— Ну, парень, — запыхавшись, проговорил дядюшка Жига, — нам так или иначе придется взяться за тебя. — И он выразительно повертел руками — пусть все поймут правильно, что значит «взяться». Лакатош ругнулся за его спиной.
— Ты хоть теперь-то веди себя как следует… С тобой всегда хлопот полон «рот.
Мы вышли на перрон в последнюю минуту.
— Где сядем? — вздохнул Окошка, открыв дверь. Он всегда брал быка за рога.
Нас угораздило сесть в первый вагон.
Доктор нашел у двери свободное место, бухнулся на него и — нате вам! — тотчас задремал.
Моноштори нашел лавку в глубине у окна. На ней лежал узел и ноги маленького пузатого человечка. Он растянулся на двух местах и довольно посапывал.
— Эй, друг, — начал Моноштори, — тут что? Занято?
Ответа не последовало. Моноштори уже хотел было приняться за расчистку, но Гугиш удержал его.
— Погоди, вот как надо, — подмигнул он, протиснулся между двумя рядами пассажиров, снял узел со скамьи и похлопал по ногам человечка.
— Эй! Береги ноги! Не то поломают!
— А? Чего? — Человечек быстро отдернул ноги и, вскинув глаза, стал озираться: очевидно, решил, что вот-вот на него свалится что-нибудь с багажной полки.
— Того! Я сейчас сяду на них, если вы их не уберете, — спокойно сказал Гугиш. С этими словами он сел и как ни в чем не бывало улыбнулся человечку. — Чертовски холодно сегодня, правда?
Человечек желчно оглядел нас и сказал Гугишу:
— Если вы охотник поболтать, носите с собой попугая…
— Вы это мне сказали? Мне? — угрожающе начал Гугиш. Это был старый трюк, но он всегда себя оправдывал. Так было и теперь. — Если мне… то я вас правильно понял, — спокойно докончил он после паузы.
Сосед маленького человечка громко рассмеялся:
— Ну, Ведреш! На тебе лица не было!
Кто-то на задних сиденьях проворчал:
— Нельзя ли потише? Хватит базарить.
Проснулось все купе. Шутка, движение прогнали сонную одурь. В открытую дверь заглядывали пассажиры из соседнего купе: долог путь, чем развеять скуку? Моноштори спросил:
— Есть у вас там места?
— Есть, — ответил задорный голос, — да заняты. Приходите попозже — на конечной остановке все будут свободны.
Затем показался и обладатель голоса — широкоплечий верзила чуть ли не двухметрового роста. Увидев Моноштори, он воскликнул:
— Ба, да это ты, Йошка!
— Церна! — в свою очередь обрадовался Моноштори и спросил: — У вас там нет места? Посадить Окошку…
— Да тут никого не стронешь: картежничают. Играет какая-то шляпа, его обдирают как липку, — покачал головой Церна.
Лысеющий мужчина возле Ведреша нерешительно оглядел пассажиров, сидевших с ним на одной скамье.
— Как бы это уплотниться… — И подвинулся, чуть ли не раздавив при этом оттесненного в угол Ведреша. — Как раз поместимся…
У Ведреша был такой вид, будто еще немного — и он лопнет от ярости. Когда Окошка уселся, Ведреш все мерил и мерил его взглядом и наконец, не удержавшись, спросил:
— Вы, наверное, инженер, что с вами так носятся?
— Нет, — ответил Окошка.
— Рассказывайте сказки… — довольно грубо заметил Ведреш. — Где вам с настоящей-то работой справиться.
Сидевший рядом с Ведрешем мужчина, который выкраивал место для Окошки, чуть раздраженно потряс головой.
— Послушайте, Ведреш, а ведь вам не мешало бы поучиться хорошим манерам.
Окошка же только плечами пожал.
— Я с работой никогда не в разладе. — И принялся рассказывать.
Годами я терпел над собой насмешки.
Люди думали, я не знал, что означают искорки в их взгляде, когда я с ними разговаривал. Только я и не желал знать.
Мать иной раз приободряла меня.
— Держи себя скромно, сынок. Пусть их за твоей спиной смеются… Да и то, как знать… В конце концов, ты работаешь вместе с образованными, прекрасными людьми. Ты понимаешь, что будет, если ты откажешься от этого хорошего места и очутишься среди каких-нибудь неучей? И подумать страшно. Они изведут тебя.
Чертежник Фери Шульц, этот вылощенный зубоскал, насмехался надо мной особенно часто, и от него совсем проходу не стало, когда к нам в отдел поступила жена Шоти. Она была единственная, с кем мне доводилось беседовать вполне серьезно. Она интересовалась моими делами и временами даже гладила меня по голове. Шульц в таких случаях подставлял и свою голову, но жена Шоти лишь шутливо отмахивалась от него. Из-за этого он, наверное, и злился на меня.
Скандал разразился в канун Нового года. За день до того Шульц повесил с края чертежной доски обезьянку.
Это была простая, сляпанная из гипса и волоса фигурка в обычной для обезьян позе. По отдельным замечаниям сослуживцев я давно знал, что она лежит у Шульца в ящике. А теперь я увидел ее воочию.
Макушка у нее была окрашена красной тушью, к носу приклеены толстые, в черной оправе очки из твердой бумаги. Она походила, решительно походила на меня.
Я сделал вид, будто не замечаю выжидательных взглядов, которые сослуживцы бросали то на меня, то на обезьянку, тихого хихиканья жены Шоти и вызывающего, довольного посвистывания Шульца. Напрасно я надеялся, что кто-нибудь сжалится надо мной и положит конец этой грубой шутке. Обезьянка проболталась на доске до самого вечера. Стоило мне обернуться и посмотреть через дверь — я видел ее, она словно корчила мне рожу.
На другой день я встал в очень дурном настроении.
Я уже давно привык к исподволь или с откровенным любопытством рассматривающим меня взглядам: взгляды эти так же обычны для меня на улице, как витрины или афишные тумбы. Но все же… в это утро я не возражал бы, если бы меня просто не замечали: толкали в трамвае и не уступали с готовностью места. Что-то неизъяснимо воздушное было в чистом зимнем сиянии площади Бароша. Дома форсили свежестью, пронзительнее скрежетали тормоза автомобилей, трамваи так и светились звоном. И люди казались оживленными — один только я сползал по ступенькам трамвая, как всегда, угрюмо и неуклюже.
В учреждении кто-то из-под самого моего носа угнал лифт наверх, хотя мог видеть, что я подхожу. Я заметил лишь темно-серый костюм в полоску, лицо уже скрыло этажное перекрытие. Затем я напрасно ожидал лифт три минуты, пять минут. Этот кто-то словно нарочно ждал, чтобы я двинул на своих двоих на пятый этаж, и только тогда пустил лифт вниз, когда я уже миновал лестничную площадку третьего этажа.
Когда я вошел в чертежную, все стояли вокруг стола Шульца и смеялись. Жена Шоти вдруг сказала:
— Так решим же наконец, когда и где?
Я шагнул к ним.
— Ну как, устроим пьянку всем отделом? — спросил я, прикидываясь, будто у меня на диво хорошее настроение. — Где?
Собственно говоря, я бы и не пошел. Не хотелось стеснять ни себя, ни их… Хотелось лишь, чтобы вечером можно было подумать: стоит вот только приодеться, и…
— Вы тоже идете? — с плохо скрытым удивлением улыбнулся Салоки, один из сотрудников. — А мы и не думали… — Он прервал себя на полуслове и побагровел. Я было залепетал, что, мол, и я сотрудник отдела… Взглянул на жену Шоти: чтобы она улыбнулась мне, как обычно. Но она смотрела в сторону, нервно поглаживая край стола, а когда я подался к ней, и вовсе отвернулась.
Фери Шульц взял в руки обезьянку и потянул ее пальцами за уши.
— Ну-ну, обезьянка, не шали… Ты тоже хочешь выпить?
На мгновение я увидел его напряженно расширенные от сдерживаемого смеха глаза, что-то выкрикнул — кажется, «заткнись!» — и лягнул его темно-серые, в полоску, штанины.
Он был сильнее. Когда нас разняли, мое лицо было все в крови. Галстук съехал набок, лацканы пиджака разорваны.
Из умывальной я направился прямо в отдел кадров. К счастью, на мой уход со службы тотчас дали согласие.
Мать присела вечером на край моей постели, в точности так, как делала в ту пору, когда я был еще совсем маленьким.
— Вернись обратно, сынок. — Она погладила меня по голове. — Объясни, из-за чего все вышло… Тебя переведут в другой отдел, и все уладится, вот увидишь. Ведь люди же они, должны понять… Расскажи заведующему или секретарю партийной организации.
— Вернуться? — хрипло произнес я. — Вернуться туда, где со мною обходились, как… как… — Меня душила ярость. — Никогда! Лучше умереть с голоду или…
Но я не умер с голоду. Неделю спустя я уже был на новой службе. Считал, объяснял — но внутри у меня словив что-то оборвалось. На одного из сослуживцев я даже накричал:
— Чего глазеете? Деревенщина! Стыда у вас нет! — хотя он, пожалуй, и не глазел на меня: но он был высокий, черноволосый, прямой и пропорционально сложенный.
За десять месяцев я переменил четыре места. В каждой улыбке я видел матерински заботливое, но в конечном счете насмешливое лицо жены Шоти, каждое движение напоминало мне о том, как Фери Шульц взял обезьянку за уши.
С последнего места службы меня прогнали за нарушение трудовой дисциплины — я учинил скандал. После этого я уже напрасно ходил в Бюро архитектурного проектирования.
— Сами понимаете… — Они листали мою густо исписанную трудовую книжку: «Уволен за нарушение трудовой дисциплины…» — Нам не нужны люди на одну-две недели.
Я возвращался домой и пил. К этому времени я уже пил. Проносил под пальто бутылку и запирался у себя. Мать плакала перед дверью:
— Господи, господи, что с тобой будет, милый мой сыночек…
Я не отвечал.
Меня никуда не принимали, и дня два я вообще не выходил из дому. Потом опять пошел искать место. Читал объявления в газетах, бродил день-деньской. На пятый день наконец нашел то, что меня устраивало: заводику в конце нашей улицы требовался техник-чертежник. Прежде чем войти, я обошел кругом все здание. «Хорошо, что так близко», — думал я и уже подсчитывал про себя, сколько любопытных, пытливых взглядов я избегу.
— Очень жаль, — сказал служащий, к которому я обратился. — Место уже занято. Можем принять вас только подсобным рабочим. — Он взглянул на меня и улыбнулся, словно понимал, какой вздор он несет. На меня накатила ярость.
— Подсобным так подсобным! — Я бросил на стол свою трудовую книжку.
Служащий медлил.
— Работа тяжелая, — озабоченно сказал он. — Справитесь ли? Вы все же техник-проектировщик, могли бы найти себе и другую…
Другую? С увольнением из-за нарушения трудовой дисциплины?.. Да мне бы пришлось целый месяц пробегать, прежде чем меня куда-нибудь приняли бы. И долго ли я останусь на новом месте? Не все ли равно, откуда меня выгонят месяц или два спустя? К тому же мать в то утро разменяла нашу последнюю сотенную.
— Ничего, принимайте, — проскрежетал я.
На следующий день утром надо было явиться на работу. Я оказался в маленькой мастерской, зажатой между жилыми домами, — не на основной территории завода, а двумя улицами дальше. Вместе со мной тут работало всего четыре человека, и это было хорошо. Хорошо было и то, что тут имелась раздевалка.
Не понравилось мне лишь то, что, как только я вошел, на меня воззрились, будто сразу начали ощупывать. В других местах хотя бы выжидали, пока я отвернусь, и лишь тогда изучали.
— Вы такой от рожденья? — спросил Буйтар, пожилой усатый человек, наш бригадир. Мне вспомнились слова матери: «…Работаешь вместе с образованными людьми, сынок…» Насколько права она была! Я тут всего три минуты, а уже вижу это.
— Да, — резко ответил я. — А что, не нравится?
— Вы что, с левой ноги встали? — взглянул на меня краешком глаза Буйтар, пожимая плечами, и стал показывать, что я должен делать.
О, как я ненавидел эти минуты после первого знакомства с сослуживцами, когда меня предоставили самому себе и сострадательно, так что мороз по коже подирал, пересмеивались между собой за моей спиной. Я места себе не находил. Если со мной так обошлись те, кто хотя бы в моем присутствии притворялся, будто не находит во мне ничего необычного, то чего ждать от этих?.. Мне хотелось крикнуть в дальний конец мастерской: «Ну да! Я горбат! Моя морда поросла обезьяньей шерстью! Ну и что? Что?»
Несколько минут я делал вид, будто всецело занят работой — мне надо было счистить проволочной щеткой ржавчину с железного листа, — но вдруг не выдержал и круто повернулся к рабочим. Они как раз ставили на бак большую круглую крышку.
— Идите подхватите снизу, — кряхтя, кивнул мне один из них. Я невольно усмехнулся. Это я-то могу им помочь? — Да пошевеливайтесь же, чего рот разинули? — нетерпеливо прибавил он. Я пожал плечами и пошел.
В перерыве на обед они сидели друг подле друга так, будто я для них вовсе не существовал. «Как права была мать, — думал я, — взять хотя бы уж то, что они пересмеивались за моей спиной. Но когда они обращаются непосредственно ко мне, они вежливы, очень вежливы». Это еще больше отдаляло меня от них.
В последующие дни мы все-таки разговорились. Только Буйтар смотрел куда-то поверх моей головы. Гугиш, один из слесарей, сказал, что сердится на меня за размолвку в то первое утро. И он еще сердится? А я? Уж не благодарить ли мне его за то, что он спросил у меня чуть ли не историю болезни? Ничего, отойдет, а если нет, тоже не беда. Я пробуду здесь не два месяца, а от силы полтора.
Две недели спустя я попросил двести форинтов аванса. Насилу выдали. Половину я отдал матери, на другую сотню пригласил Гугиша и его друзей на кружку пива.
После третьей кружки Гугиш собрался уходить. Я не отпускал его. Но он все-таки ушел — уж не помню когда.
На другой день в полдень Буйтар вдруг кивнул мне.
— Скажите, Лайош, вы живете один?
— Нет, — удивленно ответил я, — с матерью. А что?
— Так просто. — Он помолчал, затем продолжал: — Видите ли, я не то чтобы запрещаю, я тоже могу пропустить кружку-другую, но я не люблю, когда мои люди пьют, понимаете?
У меня перехватило горло от ярости.
— Какое вам дело? — выпалил я. Буйтар оторопело вскинул голову.
— Ну-ну, полегче! Какое-нибудь да есть. Между прочим, я разговаривал с вами нормальным тоном…
— Господи боже, — вмешался Гугиш. — Разве так разговаривают между собой воспитанные люди?
— Если вам не нравится, примите меры. Пойдите в отдел кадров, выгоните! — выкрикнул я срывающимся от волнения голосом. Досталось от меня и Гугишу: — А вы что, ко всякой бочке затычка?
Буйтар поднялся и оглядел меня.
— Чего вы куражитесь? Впрочем… Если вы только того и желаете, чтобы вас выгнали… — Он пожал плечами и вышел из ворот. Вернулся он много спустя после того, как кончился обеденный перерыв. Я думал, он скажет, чтобы я отправлялся брать расчет — я даже не пожалел бы об этом. Но он ничего не сказал. И на другой, и на третий день тоже. Целую неделю мы работали бок о бок почти в полном молчании.
Затем однажды утром пришел новичок. По тому, как он изучал меня, когда мы знакомились, я почувствовал, что он станет моим врагом. Сперва он назвал усы Хорвата щеточной радиоантенной, потом по ногам Гугиша усмотрел, что все мы годимся в кавалеристы. Я понял, что дойдет очередь и до меня. И действительно. В полдень он очень громко осведомился:
— С каких пор вы работаете здесь? — И тотчас поправился. — Я хочу сказать, с каких пор вы здесь, потому что работать…
— Ну-ну, — вмешался Буйтар. — Мне это не нравится. Сперва покажите, на что вы-то сами способны.
— Да ведь уж так-то, как он, наверное, потяну, а? — насмешливо улыбнулся новичок. «Эх, взвыть бы сейчас, — подумал я, — а потом вон отсюда…» Гугиш посмотрел на него, затем покосился на меня.
— Иди-ка сюда, парень, — сказал он новичку. — Поставим на место эту малютку.
«Малютка» была крышка весом в добрые сто — сто двадцать килограммов. Новичок крякнул с досады, когда начал ее поднимать.
— Вдвоем не справиться. — Гугиш рассмеялся, выплюнул окурок. — Лайош! Идите подхватите с другой стороны, — обратился он ко мне. Затем к новичку: — А вы только следите.
Я в растерянности подступил к ним, не понимая, к чему он клонит. «Ведь эту штуку мне не поднять, если даже… Или мне хотят отплатить за прошлую неделю? Поржать в открытую еще больше, чем за моей спиной?»
— Раз-два, взяли! — скомандовал Гугиш, и… крышка увлекла за собой мои руки. Гугиш крепко взялся за крышку совсем рядом с моими руками, чуть ли не вместо меня, но так, что новичок не мог видеть этого. Я едва устоял на ногах.
— Видите, — сказал Гугиш, — вот как это делается. — Жилы на его руках, шее вздулись. Потом мы опустили крышку на пол. — Ну а теперь вы попробуйте, — кивнул Гугиш новичку.
Тот подошел, ухватился, и… облился потом. Я уже думал, они уронят крышку. Подскочил к ним. В то же мгновенье Гугиш сдвинул ко мне свои руки: снова подхватил вместо меня. Потом сказал только:
— Ну вот! Теперь порядок! — подмигнул мне и вышел.
Я отправился за ним следом.
Он стоял у стены, схватившись за живот: тяжело дышал и весь скорчился.
— Господи, — пробормотал он, — этак и грыжу заработать недолго… из-за такой дряни… — Ну, — его рот шутливо скривился, — теперь и я… стану горбатым… как вы.
И вправду, он так склонился к полу, будто передразнивал меня.
На глаза у меня навернулись слезы.
Гугиш стоял передо мной, словно на него столбняк нашел, и молчал. Мы бы, пожалуй, так и торчали там, если бы Буйтар не громыхнул нам через дверь:
— Вы что там, клуб устроили? Идите, я хочу получить одиннадцатого зарплату. — Потом подошел к нам и хлопнул Гугиша по плечу. — Ах, стервец! И ты научился куражиться?
Собственно говоря, рассказывать больше не о чем. Вот уже скоро год, как я работаю здесь, — вечером иногда пропускаем пару кружек пива. Затем Буйтар трубит отбой. Ничего особенного со мной не происходит.
Как-то в воскресенье мы работали сверхурочно. Везли в тележке на базу готовый бак, когда я увидел на улице жену Шоти и Фери Шульца — они шли взявшись под руку. Я отвернулся, но жена Шоти окликнула меня:
— Лайошка!
Я отстал от других — они потопали дальше, — и мы разговорились. Фери Шульц ушел вперед. Через несколько минут Гугиш крикнул мне с угла:
— Эй, Лайош, пошевеливайся, пошли! — Остальное он сказал уже не мне, но так, что было слышно: — Хватай женщину за талию и… — Сказал и заржал во все горло.
Жена Шоти, ужаснувшись, спросила:
— Скажите, Лайошка, как вы можете делать такую грязную работу? И среди таких грубых, невежливых людей?..
Воцарилось молчание. Доктор всхрапнул и проснулся. Он изрядно взопрел за время своего сна.
— Жарко, да? — улыбнулся ему Гугиш.
Зашел разговор о жаре, и немного спустя Моноштори обратился к Доктору.
— Ты еще не прирос к скамье? Мог бы уже и уступить свое место.
— Это почему же?
— Вы только поглядите! Из-за него мы чуть не опоздали на поезд, а он еще смеет сердиться! — поддел его Гугиш.
— Да, оно, конечно, жарко, — постарался направить разговор в другое русло Окошка. Дядюшка Жига поспешил поддержать его.
— Это еще что за жара, парень. Вот когда мы работали в Тотленделе!..
— Это когда к нам приехал Карло? — подумал вслух Моноштори.
— А кто такой Карло? — поинтересовался человек-гора Церна. Но как только Гугиш начал свой рассказ, больше не спрашивал.
— Вот уж спасибо Доктору за ту жару… Ведь, в конце концов, ему пришлось попотеть больше всех. Помните?
Мы громко рассмеялись. Как не помнить?
В раздевалке было так душно, что неохота было даже разговаривать.
— Так бы и вышел голым, — пробормотал себе под нос Гугиш.
— Вот что, ребята, — зевнул Йошка Моноштори, — от Карло пришло письмо. Возможно, его направят к нам на монтаж.
Мы немного оживились.
— Это было бы неплохо, — сказал я. — Уж он бы увидел, что неладно с Доктором.
Дядюшка Йошка Партуш только хмыкнул.
— Может быть… У кого-кого, а у него котелок варит…
— Да что он-то мог бы поделать! — вне себя от ярости сказал Гугиш. — Ведь коли Доктор бригадир, то и Карло помалкивать придется. Пошли, пока еще не начал.
Но было уже поздно.
— Идемте, товарищи, уже десять минут седьмого, — послышался за дверью голос Доктора. Как нас душила желчь! «Товарищи!» Словно мы встретились впервые и не глотали вместе пыль, не месили годами грязь! Уж очень кичился наш Доктор. Знай мы это заранее, месяца два назад, ни за что бы не выбрали его бригадиром, даром, что он быстро шариками ворочает.
День начался, как обычно. Над нами солнце, под нами плавильная печь тотлендельского медеплавильного завода. Шкуры наши были горячие, хоть кукурузу на них поджаривай. А вдобавок к жаре еще и Доктор усердствовал.
— Ну, взяли! Раз-два! Ну, теперь эту главную опору! Вы что, еще не проснулись? — Он ни на минуту не закрывал рта.
Наконец в четверть девятого его позвали к телефону. Мы все вздохнули и приткнулись в тень под брандмауэром. Но не докурили сигарет и до половины, как он явился вновь.
— Уселись! Уж не собрались ли высиживать цыплят? — Он с насмешкой взглянул на нас холодными глазами. — Не долго вы со мной пробудете, за это я вам ручаюсь, если станете так работать!
Йошка Моноштори бросил на землю кепку.
— Подумаешь! — крикнул он. — Кто ты такой? Сам господь бог, что ли? Ты так разговариваешь с нами, словно мы недоумки какие! Ну погоди, вот приедет Карло, тогда…
— Что тогда? — с насмешкой спросил Доктор. Но мы прекрасно видели, как у него дрогнула бровь.
— Что тогда? — протянул Йошка. — Вот увидишь. Не все тебе будет море по колено и не всегда ты будешь бригадиром!
Доктор покраснел.
— Меня не интересует твое мнение. Если сместят, это мои забота.
— Горло-то драть легко!.. — ругнулся Гугиш. — Ты еще узнаешь, почем фунт лиха. Ты только вякаешь да скачешь, как цирковая обезьяна. Думаешь, жизнь — это всего лишь один день?
Доктор разинул рот, сглотнул. Его лицо побагровело. Он повернулся на каблуках и ушел. Мы рассмеялись.
— Хорошо мы ему брякнули правду в глаза, — хмыкнул дядюшка Партуш. — Заметили? Он здорово перетрухнул!
— Трясется за свои пятнадцать процентов, — пробормотал Гугиш. — Потому и погоняет нас, чтобы там, наверху, увидели, какой он замечательный бригадир.
— Когда меня призвали в двадцать восьмом, был у нас сержант, так он… — начал старый Шомоди, но не докончил, ибо Доктор вернулся.
— Прибыли два вагона. Кто пойдет на станцию разгружать? — спросил он, глядя куда-то поверх наших голов.
— Мальчик нервничает, — исподволь толкали мы друг друга.
— Еще бы, коли есть причина, — тоскливо вздохнул Йошка Моноштори.
Мы грузили угловое железо в машину, когда на станцию вкатил пассажирский из Будапешта. Доктор ушел в контору — мы спокойненько зевали по сторонам. Вдруг Моноштори так двинул локтем мне в бок, что в глазах у меня потемнело.
— Глядите! — завопил он. — Карло, Карлока, эй, сюда! — Он чуть не плясал от радости. Карло приближался: мы едва узнали его, таким франтом он выглядел. На голове у него была шляпа, на шее галстук.
— Карлока! — Мы со всех сторон прощупывали ему ребра. — Выскочил-таки в люди! Небось директором заделался? Ну-ка, покажись! — И потом: — Тебя сам добрый бог социализма послал!
— За работу, ребята, — вздохнул дядюшка Йошка Партуш. — Доктор идет, будет нам снова взбучка.
— Как так взбучка? — удивился Карло.
Мы объяснили.
— Правда? — скривился он. — Вот уж о нем не подумал бы!
— На тебя вся надежда. Сообрази что-нибудь! — хлопнул я его по плечу.
Тут подошел Доктор. Еще издали он спросил:
— Что, уже готово? — Увидев Карло, он остановился и покраснел как рак. — Неужто это ты? — Его брови поползли вверх, так чудовищно элегантно выглядел Карло.
— Что, не рад меня видеть? — с ехидством взглянул на него Карло.
— О, как не рад, — насмешливо поклонился Доктор. — Я всегда рад встретиться со старым, испытанным другом. В особенности если он уже под тебя подкопался! Только не понимаю, к чему возвещать обо всем наперед! Сдать тебе дела сейчас же?
— Ты прав, как никогда, — мигом ответил Карло.
Доктор изменился в лице.
— Ну так… поздравляю, от всего сердца поздравляю. — Он кисло улыбнулся. — Мавр сделал свое дело… Теперь… — Он махнул рукой и вне себя от ярости обернулся к нам: — Ну что ж, ваша взяла.
Мы растаращили глаза, точно вагонную дверь распахнули. Вот так хохма! С горечью ожидали мы той минуты, когда Карло скажет нам правду.
К нашему величайшему изумлению, он и не думал объявлять все эхо розыгрышем и разговаривал, как настоящий бригадир. Мы едва дождались той минуты, когда Доктор отойдет от нас.
— Ты в самом деле бригадир? — с удивлением спросил Йошка Моноштори.
— Ну вот, видите, я попал в самую точку!
— Разве по мне не видно? — хохрился Карло, но затем помрачнел. — Как бы не схлопотать взыскание!
— Надо бы сказать, что ты пошутил! — подумал вслух дядюшка Йошка Партуш.
Карло отрицательно покачал головой.
— Теперь уже поздно. Как только он сказал, что я под него подкопался, мне пришло в голову… — Он щелкнул языком. — Вот послушайте!
Когда он кончил, мы обхохотали весь вагон.
— Это колоссально! — Гугиш так хлопнул Карло по плечу, что оно чуть не затрещало. Ныл только один дядюшка Йошка Партуш.
— Худо будет, ребята, худо.
— Чего там худо! — шикнули мы на него и перемигнулись. — Ведь у нас диктатура пролетариата! Мы только одернем нашего дружка, раз он чуточку зазнался!
— Но тогда уж вкалывать так вкалывать! — предупредил нас Карло за кружкой пива после работы. — Ведь если мы отстанем с планом, выйдет такой скандал…
— Не бойся! — заверили мы его. — Такой работы Тотлендель не видел и не увидит.
На следующий день утром Доктор только посматривал, когда Карло принялся за дело.
— Н-ну, ребята, давай! Подхватывай! Тут вам не шахматы — раздумывать часами! Поворачивайтесь живее! Вы что, спите?
К вечеру мы были как выжатые лимоны. Но мы бы начали все сначала, лишь бы видеть багровое от злости лицо Доктора. Я даже не чувствовал, что обливаюсь потом, если на лице Доктора появлялась хоть капля испарины. А как сверкали его глаза!..
— Заметьте, — со счастливым видом сказал Гугиш, — он не долго проработает молча. Или попросится от нас, или начнет плакаться! Ну уж тогда мы вложим ему ума! — Он чуть ли не причмокивал губами от блаженства.
На другой день мы каждую минуту ждали, что Доктор скажет: «Куда так спешить?» или «Нельзя ли полегче?»
Но он молчал. Под конец мы нарочно подстроили, чтобы ему досталась самая трудная часть работы, а Карло нес такое, что даже мы временами рты разевали.
К вечеру Доктор едва мог закурить — так дрожали у него руки, но все же продолжал работать. Однако и мы уже с нетерпением ожидали удара колокола — сигнала кончать работу. С меня было бы довольно и того, если б он сказал только: «Уф, ну и жара!»
Вечером в пивной я чуть было не заснул над кружкой пива.
— Нельзя так поступать, — качал головой дядюшка Партуш. — Да и вообще не такой уж он слабак, этот парень.
— Ничего тут нет интересного, — тревожился и старый Шомоди. — А вот что будет, когда все выйдет наружу?
Только мы с Карло не знали удержу.
— Теперь уже все равно — а ничего плохого мы не сделали.
И на другой день снова так налегли на работу, что к полудню выполнили дневной план. Доктор только пошатывался, но был нем как рыба. Карло ходил за ним по пятам.
Мы как раз обедали, когда в дверь раздевалки постучали. Вошли двое: Агоштон, начальник капитального строительства, и товарищ Кольба, начальник монтажного отдела нашего предприятия.
От неожиданности я чуть было не укусил нож вместо сала, а Карло зачерпнул ложкой воздух, пронеся ее мимо судка.
— Добрый день! Что нового? Как поживаете? — спросил Кольба.
Стало так тихо, что мы явственно услышали, как стучит зубами дядюшка Партуш.
— Да у вас тут тихо! — удивился Кольба. — Иной раз еще и в дверь не войдешь, как к тебе уже бросаются: это нехорошо, то плохо…
— Господи боже! — выдохнул я из себя. — Мы не ждали вас.
— Мы вконец заработались, — прокряхтел Карло.
— Вот товарищ Агоштон говорит, что вы быстро делаете успехи. Очень рад этому. Положа руку на сердце, я опасался, что новый бригадир не сумеет за всем уследить. Рад, что ошибся. — Он улыбнулся и потрепал по плечу Доктора, сидевшего с опущенной головой. — Так держать!
— Еще и вы, товарищ Кольба, надо мной насмехаетесь! — взвился Доктор. — Хватит с меня этой маяты! Не подошел так не подошел. Оставьте меня в покое.
— Как так не подошел? — сделал большие глаза Кольба.
Карло вдруг рассмеялся.
— Ну и Доктор! — Он хлопнул себя по коленям. — Вот так парняга! — Он яростно подмигнул нам и подал знак рукой, чтоб мы изобразили общий смех. — За это-то мы и любим его, товарищ Кольба. — У него всегда такие отменные шутки.
— Шутки?! — выпрямился Доктор.
Тут только он встал и поглядел на нас.
— Да, — медленно произнес он. — Значит, вот как? Понял!
Кольба тронул его за руку.
— Идемте с нами в кабинет товарища Агоштона, возник трудный вопрос… О главной опоре четвертого этажа…
— Только бы все обошлось! — Мы посмотрели на громыхнувшую дверь.
Доктор вернулся лишь час спустя — мы уже работали вовсю. Как раз установили одну поперечную балку. Он скинул рубашку и медленно подошел к нам.
Мы стояли с опущенными руками и ждали: что-то будет?
Так, в полном молчании и неподвижности, прошло, должно быть, минут пять. Затем Доктор поплевал на ладони.
— Ну, ребята, возьмемся. Тут вам не шахматы — раздумывать часами! Подхватывай, так оно и пойдет.
Я взглянул на небо: солнце ржало как сумасшедшее.
— Хватит, ссаживайтесь с меня, — проворчал Доктор.
Все засмеялись.
— Со мной как-то раз тоже случилось что-то в этом роде… Но я-то здорово сел в калошу. — Громадина Церна почесал в затылке. — Это когда… ну да все равно. Словом, подносчицей воды тогда к нам приставили Маришку. Я заглядывался на нее, она казалась мне ничего себе — только я как раз ходил с Лили. Вот я и думал, что с Маришкой еще успеется. Так ли, сяк ли, я взял ее себе на заметку. Вот порву с Лили, закручу с ней, решил я.
Не удивительно, что меня взяла досада, когда обнаружилось, что Маришка связалась с этим кругломордым охламоном Лайи Чомошем. Бывало, кто-нибудь схохмит и все уже катаются со смеху, один только Лайи продолжает бессмысленно таращиться, словно разговор идет на тарабарском языке. И работал он тоже так себе: порою до того зазевается, что у него из рук выпадает зубило или гаечный ключ — один раз он даже чуть не зашиб инженера. Словом, как мы говорили, шарики крутились у него медленно. Особенно после того, как он врезался в Маришку. К тому же он избрал меня своим поверенным: рассказывал мне, куда они ходят гулять, как любят друг друга, так что иной раз я был зеленый от злости, словно бодислойский перец.
Если б я не боялся его большущих, как лопаты, ручищ, я бы встрял между ними. Но, пусть спина у меня и широченная, хоть прячься, когда в прятки играешь, я знал, что из рукопашной победителем выйдет он.
Больше всего, пожалуй, меня заводило то, что Маришка смотрела на него так, словно он был первоклассным монтажником.
Каждое утро в десять часов они вместе завтракали. Как-то раз Маришка вложила в руки Лайи коробку сардин. Он посмотрел, повертел.
— А как ее открывать?
— Не дурачься, знаешь ведь! — сказала Маришка с такой любовью, что я от злости чуть было не въехал себе куском сала в ухо. — Чтобы ты да не знал!
А ведь и я не сумел бы открыть банку: моя касатка не захватила к банке ключа.
Меня глодала такая злость из-за этой восторженности, что в тот день вечером я поссорился с Лили. Мы были в кино, смотрели «Героев моря». Когда вышли из кинотеатра, Лили, как обычно, принялась восторгаться.
— Вот это да! Вот это мужчина! Как он подскочил и схватил того за кулак!.. Герой! Почему нынче уже нет таких мужчин? — И все в таком роде.
В другое время я соглашался с ней: пусть выговорится. Но в этот день, видите ли, я был малость взвинчен. Еще и она будет напевать мне про то же! Я что-то сказал. Она, разумеется, не осталась в долгу. Я опять что-то сказал. Мы выясняли отношения целых десять минут. Она рвала и метала, изругала меня на чем свет стоит и убежала.
Я жалел об этом! Не следовало с ней расставаться, хотя бы до тех пор, пока у меня с Маришкой все не наладится. Я уже решил, что надо разыграть Лайи, да так, чтобы те, кто увидят розыгрыш, ржали и месяц спустя. Тогда Маришка даст ему отставку, и тут уж я не зевну.
Как раз в это время у нас забарахлил мотор подъемного крана. Работать-то он работал, но порою ни с того ни с сего капризничал: останавливался и чуть-чуть, сантиметров на пятнадцать — двадцать, приспускал груз. Электромонтеры, разумеется, то и дело разбирали его, копались в нем, но все попусту. Мотор словно насмехался над ними. Пока они стояли рядом, он работал безупречно, и они говорили: «Ну, теперь-то уж не будет барахлить!» Но только они складывали инструменты, как вдруг — раз! — трос опять приспускался и тихонько визжал, словно в насмешку. Мы, конечно, спустя день-два уже не обращали на это внимания, только отходили подальше, когда слышали визг: знали, что трос опустится на несколько сантиметров, а потом опять пойдет вверх.
Дудаш, крановщик, был мой близкий друг, и, когда я рассказал ему о том, что нас беспокоит, он сразу насторожился. Для верности он провел внеочередной осмотр тормоза троса и тормоза мотора: оба оказались в порядке и действовали исправно.
— Теперь можно работать, — подмигнул мне один из крановщиков, вылезая из своей кабинки в перерыве на завтрак.
Перед обеденным перерывом Маришка всегда ждала Лайи внизу у домны — это тоже входило в мои расчеты. Как бы я ни подшутил над Лайи, пусть в первую очередь видит она!
Работами наверху руководил я. И вот я устроил так, что без четверти двенадцать на лесах остались только мы с Лайи.
— Задержись на минутку наверху, — сказал я. — Установим полуэтажный пролет лестницы. Я спущусь и подвешу ее на крюк, а ты снимешь. Сумеешь поставить ее на место?
— Ну еще бы! — Он выпятил грудь колесом, счастливый тем, что ему одному доверена такая важная, ответственная работа.
— Только следи, чтоб она не сползла! — сказал я и с этими словами спустился вниз.
Остальные уже толклись внизу у фундамента домны, ожидая звонка на обеденный перерыв.
— Ну, теперь смотрите! — подмигнул я им и крикнул Дудашу наверх: — Половчее, старик! Как договаривались!
— Не бойся! — со смехом ответил он и поднял лестницу. Точно подвел ее к Лайи и начал медленно, осторожно потравлять.
Когда лестница покачивалась перед Лайи уже на уровне его головы, я крикнул:
— Осторожно! Сползает! Подхватывай!
Разумеется, лестница не опустилась ни на миллиметр, я просто рассчитывал, что тугой на соображение Лайи не станет раздумывать и сделает так, как ему сказано. Так оно и сталось. Какую-то долю секунды Лайи стоял как громом пораженный, затем подпер лестницу плечами.
— Жми, Лайика, держи! — вопил я. — Она сползает! — Между тем лестница висела неподвижно и не двигалась ни на миллиметр ни вверх ни вниз. — Жми, жми!
Все тоже вошли во вкус розыгрыша и хором подбодряли:
— Жми, Лайи, жми! — А сами покатывались со смеху. Одна только Маришка стояла бледная, глядела то на нас, то на Лайи, который чуть не лопался от натуги и чувства ответственности. А мы продолжали ржать и кричать: — Жми, Лайика, мы сейчас.
Наконец нам надоело все это, я махнул Дудашу, чтобы он приподнял лестницу, и вместе с Гугишем побежал на леса. Ей-богу, мы насилу втащились по ступенькам, так мы ржали.
Лайи, бледный, с подкашивающимися коленями, подошел к нам.
— Уф, и трудно же было! Но я все-таки выдержал. — Он выкатил грудь колесом.
— Ты герой, старик! — Я похлопал его по плечу. — Настоящий герой!
Он был так счастлив, что мне стало его почти жаль.
— Я даже руку себе ссадил, — показал он. И правда, на руке у него была царапина, из нее выступили три капельки крови.
— Своди его в медпункт, — кивнул я Гугишу. — А я поставлю лестницу на место. Теперь уж, наверно, не сползет. — Сам же кусал кулаки, чтобы удержаться от смеха.
Я махнул Дудашу: давай, старик, опускай! Лестница двинулась наверх, на мгновение повисла в воздухе — я стоял под ней, чтобы направлять ее, — как вдруг почувствовал, что она страшной тяжестью наваливается мне на плечи.
— Не шути! — наполовину крикнул, наполовину прохрипел я. — Приподыми ее, дурак!
Я хотел выскочить из-под лестницы, но уже не мог. Мою голову прижало ступенькой: я ощутил острую, режущую боль в голове, затем по моему лицу полилось что-то теплое. Казалось, будто я уже часами подряд нажимаю плечом и голова у меня тяжелая, в четыре центнера весом.
— Не шути, не понимаешь, что ли?
Все мое тело дрожало от напряжения. Опустилась, в ужасе думал я. Да, но насколько! Если только на двадцать сантиметров, как обычно, это еще ничего, а если на больше? Если стопор полностью отпущен? Тогда, присядь я на корточки, лестница опустится за мной следом! Стоя, я еще, пожалуй, продержу ее до тех пор, пока Дудаш не остановит оползание, а если присесть, меня раздавит вконец!
Но вот лестница резко вздернулась, и я высвободился.
— Упустил мотор! — крикнул Дудаш. — А ты чего не наклонился? Хотел показать, что и ты сдюжишь? — И заржал.
Мое лицо было залито кровью. Мне надорвало уши. Врач намотал на них такой тюрбан, словно я был индийский магараджа. «Ну, теперь счастье само мне в руки плывет, — думал я. — Как хотите, а побеждает тот, кто умнее».
Бедняге Лайи было невдомек, что над ним смеются. Он и вправду чувствовал себя героем. Он лишь тогда чуть смешался, когда с гордым видом подошел к Маришке, а та яростно зашипела на него:
— Пошел прочь… несчастный!
Потом она все же смягчилась к нему. А мне и этого было достаточно. «Она уже моя, пташечка», — думал я и постарался как бы невзначай встретиться с нею вечером в воротах.
— У тебя будет свободное время? — спросил я ее. — Есть два билета в кино.
Она посмотрела на меня так, будто я убил ее маму и папу. Смерила меня взглядом, вскинула голову и улетучилась.
«Неужто дал маху?» — подумал я, но не капитулировал. Еще надеялся, что она придет ко мне. Но напрасно я жмурился на нее, как кот на сало, напрасно старался встретиться с ней как бы по работе: едва завидев меня, она сразу же сворачивала в сторону.
Так продолжалось день-два. Потом я освирепел. Ну чего я тащусь за этой девчонкой? Раз она не может увидеть разницу между мной и Лайи!
Вышло так, что дня три спустя после этого происшествия я зашел к Лили. Она встретила меня не ахти как приветливо: сделала кислое лицо и всем своим видом дала понять, что я для нее ничто, но потом сбавила форсу. Однако мне не понравилось, с каким любопытством и насмешкой она глядит на меня.
— У тебя что, болит голова? — показала она на мою повязку.
— Ничего особенного, так, ссадина, — отмахнулся я. Что ей толковать? Да и как объяснишь ей все?
— Напился, да? — Она скривилась.
Когда мы пересекли улицу Сечени, направляясь в сторону узкоколейки, под одним фонарем сверкнула белым забинтованная рука. Это был Лайи с Маришкой.
Я было отвернулся, но Лили так взволновалась, что я глядел на нее во все глаза.
— Знаешь их? — прошептала она. — Этого парня?.. Он работает у нас.
Я все еще не понимал причины ее волнения.
— Ну да, — ответил я как можно более непринужденно. — Это Лайи.
В глазах Лили появилось мечтательное выражение, она вздохнула.
— Что с тобой? — Я посмотрел на нее. Она ответила не сразу.
— Этого парня, говорят, наградят.
— Что-что? — У меня перехватило дыхание.
— Не прикидывайся, будто ты только сейчас услышал об этом! — сердито сказала Лили. — Или завидуешь?
У меня чуть язык не отнялся. Но я совладал с собой.
— Откуда ты это взяла?..
— Та девушка сказала в магазине. Он спас тридцать человеческих жизней. Его ранило. У него не какая-нибудь плевая царапина, как у тебя. — Она укоризненно взглянула на меня. Ее глаза говорили, что мне впору стыдиться уже того, что я жив.
— Неужели она так и сказала? — в конце концов промычал я.
— Да. — Лили пристально поглядела на меня. — Я это не к тому, что… а… Ну, ты знаешь, я всегда хотела быть с таким вот настоящим героем… Ах, тебе этого не понять.
— Где уж мне, — произнес я и не проронил больше ни слова. Будь у меня шляпа, я бы приподнял ее из почтения к собственной особе. Но шляпу я оставил дома: из-за повязки она не налезала на мою голову.
Разговор зашел о том, как много прохиндеев на свете. Каждый бубнил свое. Гугиш ударил себя в грудь: вся штука в том, что человек с умом всегда найдет выход из трудного положения.
Моноштори, еще помнивший, как Гугиш перехватил место под самым его носом, осадил его.
— Ну-ну! Я еще не забыл о том, как порядком просчитался этот великий ум в той истории с мелочью.
— Давайте не будем об этом, — вдруг сказал сидевший у окна Лакатош. Гугиш пропустил его слова мимо ушей.
— Но ведь все кончилось благополучно… И не будь ее, мы, наверное, и посейчас пилили бы друг друга. — Он рассмеялся.
Так пришла очередь и Моноштори рассказать историю.
То ли в Тосеге, то ли в Шарваре, не помню уж где, мы вот уже три недели позорно возились с паршивым мостовым краном. Его детали были как заколдованные: мы не находили двух мест, где отверстия совпадали бы. Вдобавок, то элемент жесткости был короче, то главная балка длиннее…
Обычно мы провертывали такую работу за две недели, а тут… не справились и с половиной, хотя времени затратили втрое больше, чем полагалось. Какой-нибудь сброд в таких условиях не сделал бы и столько, но, к счастью, у нас подобралась хорошая компания: никто не тратил времени на разговоры, мы знай себе наяривали вовсю, стараясь исправить то, что напортачили на заводе.
Выл с нами и дядюшка Карло (теперь мы уже только вместе ездили повсюду), потом Доктор — монтажником, двое Прибо, отец и сын, оба не промах, но всей душой преданные работе, и дядюшка Фери Мутнянски — бригадиром. Он, правда, целый день только и делал, что щупал девчат-каменщиц, зато с ним было спокойно работать. В начале второй недели пришли трое подсобников: они тогда еще только поступили к нам и впервые работали на монтаже.
Так вот, примерно в середине третьей недели вечером меня отозвал в сторону Карло.
— У тебя не уплывают деньги? — спросил он.
— Как не уплывать, — ответил я на полном серьезе, — постоянно. Вот тысячная…
— Не валяй дурака, — разозлился он. — Мелочь — ты не замечал, чтобы пропадала мелочь?
— Откуда мне знать. — Я выгреб ее из кармана. — До сих пор особенно не считал.
— Ну так считай! — зловеще сказал он. — Вот и сегодня у меня уплыло из кармана три форинта.
— Небось выпил на них что-нибудь, — с глубокой убежденностью сказал я.
— С тобой просто нельзя сегодня разговаривать! — надулся он. — Я уже вчера вечером заметил…
— Ну так вчера бы и сказал! — оборвал я; все это мне уже порядком надоело. К тому же я должен был спешить, меня ждала Кати, одна из каменщиц.
— Вчера я тоже думал, что чего-нибудь на них выпил…
— Ну вот, и сегодня думай так же, — закончил я разговор.
Я не очень поверил его словам, думал, он либо действительно что-нибудь выпил на эти три форинта и запамятовал, либо плохо сосчитал деньги, либо потерял их. Кто может украсть три форинта? Вот если б недоставало пятидесяти… а то три?!
Не хотел я пересчитывать и свои деньги. Но на другой день утром мне все же случилось их пересчитать, когда Прибо-сын, ведавший закупками, делал обход и собирал заказы.
Я попросил принести мне хлеба и сала на четырнадцать форинтов, а когда хотел заплатить, то оказалось, что мелочью у меня только одиннадцать. Тогда я отдал двадцатку. За завтраком получил сдачу — пять шестьдесят, положил их в карман. Тут мне вспомнилось вчерашнее предостережение Карло, и я невольно отметил про себя, сколько всего мелочи у меня в кармане.
Вечером Карло опять отозвал меня в сторону.
— Накажи бог этого мерзавца! — вне себя от бешенства проговорил он: его опять обчистили на три форинта. — Так мне и надо, — ругался он, — не работай на таком тухлом предприятии! Не могут дать даже какого-нибудь дрянного шкафа для одежды! Тут у тебя и глаза украдут, если подступятся…
— Дались они тебе, эти три форинта, — сказал я. — Небось посеял их?.. — Еще как знать, украли ли, подумал я про себя. Но все же и в меня вселился черт: я достал свою мелочь и пересчитал: — Ну, можешь успокоиться, у меня тоже пропало четыре форинта.
Но даже теперь я не был ни в чем уверен. Деньги пропали, это так, но все же… Люди, которые собрались здесь, объездили всю страну, я с каждым работал на монтаже по меньшей мере в десяти местах. И нигде не случалось ничего подобного, хотя чуть ли не везде вбитый в стену гвоздь — вот тебе и весь шкаф для одежды. Правда, раз или два бывало, что сотенная или полусотенная тайком сменяла хозяина, но чтобы воровали форменным образом, да еще мелочь! Это было невероятно смехотворно.
На другой день мы вернулись домой. На следующей неделе во вторник уже я отозвал Карло в сторонку.
— Четыре форинта, — сказал я.
— Вор роется не только в наших карманах, — сообщил он. — У Доктора тоже пропало три, у Прибо-отца — пять… Эх, знать бы, кто это мог быть?
Я пожал плечами. На кого подумать?
— Это наверняка кто-нибудь из новичков, — размышлял вслух Карло. — Я думаю, это цыган… Ты заметил? У него глаза так и бегают! Когда он пришел к нам, он то и знай брал в долг. Надо следить за всеми тремя, но особенно за ним.
— За этим дело не станет.
На другой день, в обеденный перерыв, когда новички ушли в магазин, мы договорились, что будем следить за ними.
Мы следили, но все напрасно. По вечерам, то качая головой, то смеясь, кто-нибудь говорил:
— У меня опять исчезло три форинта…
— А у меня вчера четыре…
И так изо дня в день! Настроение у нас портилось. Мы не могли придумать ничего путного, хотя советовались немало. Твердили одно и то же: «Это все же свинство» и «Мерзавца надо как-нибудь поймать», но дальше этого дело не шло.
Приходилось остерегаться и того, чтобы обо всех наших разговорах не прослышал кто-нибудь из новичков, особенно Лакатош. А он точно знал, о чем речь, и всякий раз, как мы собирались под лесами или вверху на кране, приходил к нам. Карло уже глядел на него такими злющими глазами, что я удивлялся, как, Лакатош этого не замечает.
Скандал разразился в следующий вторник.
Рано утром перед строительной площадкой остановился легковой автомобиль. Из него вышел Зилахи, начальник монтажного отдела, а за ним маленький Ковач, наш инженер-прораб.
— Ну, теперь пойдет заварушка… — сказал Доктор.
Так и сталось. Сперва они зашли в раздевалку; посовещались над разложенными на столе чертежами, посчитали, повозились с логарифмической линейкой. Потом вышли на площадку, к строительному крану.
— Ну, вот она, святая троица, — толкнул меня в бок Карло.
Впереди шел Зилахи, бог-отец; на полшага отступя, справа, Ковач, бог-сын; за ними, показывая и объясняя, дядюшка Фери. Они взошли на леса, поздоровались.
— Так-так… — сказал Зилахи, поправляя очки в золотой оправе. — Так-так…
Потом перебрались на другую сторону крана.
— Так-так… — слышалось и оттуда.
«Боже милостивый, чего он растакался?» — подумал я. В перерыве на обед мы все узнали.
— Так-так, — сказал Зилахи, когда все мы сгрудились в раздевалке. — С этой работой следовало управиться за две недели. Потом… — остановил он Доктора, который принялся горячо объяснять. — Потом… Так вот… одним словом, работники не творят чудес. Им бы уже давно следовало быть в Капошваре… — И так далее на протяжении получаса. Мы молчали, только зубами поскрипывали.
Едва он вымолвил: «Я кончил», вскочил Доки.
— Им там легко фанфаронить за письменным столом! — с пеной у рта начал он. — Если от нас хотят работы, пусть присылают не железный лом со свалки, годный разве что на переплавку, а стандартные детали! — выкрикнул он.
Карло поддержал его:
— Пусть присылают людей, монтажников, а не тех, кто еще вчера делал саманные кирпичи…
Я тоже что-то сказал, и еще кто-то. Бедный дядюшка Фери только за голову хватался.
— Ребята… это самое… Лайко… — запинаясь, обращался он то к одному, то к другому. — Прибо…
Верно: чего только не говорили мы о работниках в центре, не говорили только об одном — что они честные, хорошие специалисты. А больше всех поддавал жару Карло — сам себе. Он трижды вскакивал и спрашивал, зачем к нам посылают всяких цыган, делающих саманные кирпичи, и при этом, не переставая, посматривал на Лакатоша (так звали подозрительного новичка).
Зилахи, разумеется, не знал (или не желал знать), почему недоволен новичками Карло. Возможно, дядюшка Фери не рассказал ему про историю с мелочью, а быть может, он просто хотел выместить на ком-нибудь свое негодование (что и говорить, мы изрядно пробрали его самого).
— К сожалению, среди вас есть такие, кто хочет развалить этот хороший коллектив. Во всяком случае, я заметил это… Было бы гораздо лучше, если бы Лайко (это было настоящее имя Карло, откуда только он его выкопал?) выказал такое же рвение в работе, тогда мы бы наверняка продвинулись дальше с монтажом…
Бедняга Карло покраснел до корней волос. После собрания он с такой силой колотил молотом по одной из главных балок, что, казалось, еще немного — и кран разлетится.
— Ну, старина, и задали же тебе, — почесал я в затылке после собрания. К нам присоединились остальные: кому была охота работать? Мы лишь остерегались, как бы не пришел дядюшка Фери и не застал нас всех вместе.
Лакатош, новичок, всю вторую половину дня вертелся около нас. Вечером, перед концов работы, он подошел к Карло.
— Если у тебя какая-нибудь неприятность, — тихо начал он, — скажи мне. Зачем лаять на меня издали, как трусливая собачонка на упряжку буйволов. — Последние слова он уже чуть ли не выплюнул с ненавистью.
Не схвати мы Карло, вышло бы смертоубийство. Мы вырвали из его рук десятикилограммовый молот: он так разъярился, что мы насилу удерживали его втроем.
— Пустите меня! — рвался он. — Что я вам, собака? Тогда я перерву ему глотку…
И он бы сделал это, до того он озверел. А Лакатош тем временем вразумлял его.
— Не только собака, — говорил он, — а и того хуже! Меня ни один человек не посмеет упрекнуть моим прошлым, если ему дорога жизнь! Уж я-то знаю, кто мои отец и мать, я не какая-нибудь безотцовщина, — бахвалился он, пока мы сидели у Карло на руках и ногах.
— Что же это? — вопил Карло. — Пустите! Пустите меня!.. Этот паршивец оскорбляет память моей матери… Этот вшивый цыган, ворующий мелочь…
— Что он сказал? — вскинулся Лакатош. — Я… воровал мелочь? — И с раскрытым складным ножом бросился на барахтающегося под нами Карло.
К счастью, в эту минуту подоспел дядюшка Фери и схватил его. Он крутанул его разок и дал ему пинка под зад.
— Черт вас побери! — взревел дядюшка Фери и начал сбрасывать с себя пальто. — Что тут происходит?
Разом наступила тишина. С дядюшкой Фери шутки плохи: на днях он из чистого удальства без передышки втащил по лестнице на четвертый этаж два газовых баллона весом по центнеру каждый.
Один только Лакатош заскулил, потирая ушибленное место.
— Да ведь, дядюшка Фери… Он назвал меня вором… вшивым цыганом…
— Цыц, кому я говорю! — гремел дядюшка Фери. — Шагом марш, расходись по домам! А к этой пьяной свинье, — указал он на Карло, — у меня и без того есть счетец… По служебной линии… — зловеще добавил он.
— Но… — пытался возразить Лакатош.
— Никаких но. Сгиньте, — качнул головой дядюшка Фери. — Завтра утром он извинится перед вами… — сказал он медленно уходящему Лакатошу.
— Я?! — вне себя от ярости выкрикнул Карло. — Я?! Ты понимаешь, что говоришь?
— Мне-то что, мне-то что! — зловеще пробормотал дядюшка Фери, подступая к нему. — Ты не умеешь держать язык за зубами, а я отвечай? Довольно. Довольно! — заревел он на Карло, который хотел еще что-то сказать. — Значит, так: или ты извинишься завтра утром, или докажешь, что он — вор. Если извинишься, вычту у тебя сто форинтов штрафа за клевету и неуживчивость. Если докажешь, вычту пятьдесят за самосуд. А если снова примешься за свое, будешь иметь дело со мной. Надеюсь, тебе все ясно? — И он посмотрел Карло прямо в глаза.
Карло выдержал его взгляд, у него только ноздри раздувались.
— Если ты думаешь, что я боюсь тебя, — медленно начал он, — то ошибаешься. Грубая сила — это еще не все. Доказать я не могу, но и извиняться не стану. Надеюсь, ты понял?
— Тогда не надевай утром спецовку. — Дядюшка Фери повернулся на каблуках и, стоя к нам спиной, добавил: — В восемь часов получишь увольнительную.
Он оставил после себя такое молчание, что, казалось, оно взорвется. Мы поплелись в раздевалку.
— У меня опять пропало три форинта, — сказал Доктор, переодевшись.
Все пересчитали свои деньги.
— У меня два, — сказал я.
— У меня четыре… Ну да все равно, — вздохнул Карло.
— У меня тоже… пять форинтов, — сказал Прибо-сын.
— Какие у тебя пять форинтов? — спросил Доктор. — Были ли они у тебя вообще?..
— Были, — уверил Прибо-сын. — Отец дал мне сегодня утром… Ведь правда? — обратился он к старику.
Карло совсем расстроился. Вот ведь какой подлый вор: прикарманил даже пять форинтов парнишки! И он должен перед ним извиняться? Эх, если б его и в самом деле поймать!.. Пусть он сколько-то украл у взрослых — это еще так-сяк, но вот украсть у паренька, у которого больше ничего нет! Ведь отец забирает у него все деньги, чтобы одевать, кормить его; он дает ему несколько форинтов раз или два в неделю, два раза — это уже редко когда, и вот даже этакую малость… Ну и бесстыжая рожа…
— Дай только мне встретиться с ним в Будапеште, он меня вспомнит… — И Карло стал собирать свои вещи: поглядеть на него, так он был в хорошем настроении и даже насвистывал.
— Ну, старик, — он хлопнул меня по плечу, — давай выпьем… Завтра вечером я уже буду пить в «Маленьком разбойнике»… Буду думать о вас. — Он старался держать фасон, словно ему нравилось все это. Но глаза у него были сумрачные, а улыбка как у надгробного памятника.
— Даже у маленького Прибо украл несколько форинтов… — сокрушался он в пивной. — Выпьем, ребята, черт знает встретимся ли еще…
Мы пили, но на душе было так паршиво (и продавец в кооперативной пивной до того разбавил вино водой), что мы только все больше трезвели.
— Эх, если бы поймать его, — продолжал горевать Карло. — Эх… вот вам мое слово, ребята…
Что он хотел сказать, навеки останется тайной, потому что Доктор, молча размышлявший все это время, вдруг воскликнул:
— Есть!
Затем, так как мы только глядели на него, как бараны на новые ворота, он наклонился к нам и прошептал:
— Есть! Мы поймаем сороку-воровку! — Его рот расползся до ушей, и он пояснил: — Пометим всю мелочь, сделаем насечки резцом в двух-трех местах, скажем… вот тут, у герба. — Он постучал ногтем по форинту.
— Ну и что? — разочарованно спросил я, не понимая, как можно поймать таким образом вора. Но Карло не дал Доктору ответить.
— У тебя есть башка на плечах, — сказал он. — Жаль, что я уже буду далеко…
— Почему? — В глазах Доктора вспыхнул огонек. — Скажи уж, что извинишься: тебя от этого не убудет…
— Ты что, в своем уме? — Карло опрокинул бокал. — Мне? Извиняться перед этим…
— Полегче, полегче, — унимал я его. Теперь и до меня дошло, что они придумали. — Тем увереннее ты будешь себя чувствовать… Если мы поймаем вора, мы и это поставим ему в счет.
— Нет, даже тогда нет, — решительно потряс головой Карло. Но меня он не мог обмануть. Идея уже прочно засела у него в голове.
На другой день утром он чин чином, как полагается, извинился перед Лакатошем серьезным просительным тоном; только глаза его зловеще сверкали.
— Ладно, — отмахнулся Лакатош, — только в другой раз не неси небылиц, дядя… И не надо попрекать человека его происхождением… Это оскорбительно… Не всякий легко это проглатывает.
— Ну, — сказал позже Карло, — если мы выведем его на чистую воду… — Он чуть ли не причмокивал губами, смакуя.
После завтрака мы пометили наши монеты, но в этот день не пропало ни филлера. Возможно, просто не было случая украсть, решили мы, потому что мы все трое были как на иголках и постоянно слонялись вокруг раздевалки. Старому Прибо надоело это бесконечное шастанье. Около полудня он искоса взглянул на нас.
— Господи боже, от этого мы уж и работу забросили!
Но придумка Доктора оказывала свое действие: на другой день прибыл новый груз, большой скоростью, а мы и не думали его выгружать. Мы весь день были заняты другим.
— Ну, может быть, сейчас, — говорили мы, когда кто-нибудь из друзей Лакатоша исчезал, и начинали красться за ним следом. Но они или просто уходили в сторону, или останавливались поглазеть на туго обтянутые штанами формы какой-нибудь каменщицы.
Наконец-то! На третий день в раздевалке Карло подмигнул нам.
— Пересчитайте деньги. — Оказалось, что у Доктора самого пропало четыре форинта. И тут Карло выложил сюрприз.
— Интересно знать, — произнес он, — что скажут некоторые. — Он весьма иронически сделал ударение на слове «некоторые», глядя при этом на Лакатоша. — Мы пометили монеты, мы их узнаем. Ну, опустошайте карманы, ребята. — Он кивнул.
Лакатош побледнел, стал пепельно-серым, но всю свою мелочь вывалил.
— Это… это… Постыдились бы, — сказал он, чуть не плача.
Мы трижды проверили его мелочь, но меченых монет не нашли.
— Небось спрятал где-нибудь снаружи, — проворчал Карло.
Ну да все равно, теперь уж просмотрим у всех по очереди…
И вот остались только двое Прибо.
Мы перерыли весь мусор в кармане у старика, и нам это надоело.
— Ну, подходи, — кивнул Доктор Прибо-сыну. — Не надо вывертывать! — Он так только, для порядка похлопал по его карману. — Ладно, братец, — сказал он и вдруг задержал руку. — Что это? — спросил он. — Что у тебя в кармане? Двойная подкладка? — И пошарил.
Он вытащил мелочь около двадцати форинтов, и семь монет были меченые.
— Нет! — захныкал щенок и выставил перед собой руки. — Это неправда… я только… хотел…
— Ах ты дерьмо! — закричал старый Прибо и изо всей силы ударил сына наотмашь по лицу.
— Ах ты дрянь! Ах ты вор! — И с каждым ругательством наносил удар, а потом уж и без ругательств. Его тощие жилистые руки так и ходили, словно цепы.
А мы сидели на скамье и не смели — в особенности Карло — поднять глаза. Тем более на Лакатоша…
— Я убью тебя, мерзавец! — провыл старик и, схватив в углу мусорный совок, швырнул его в сына. Удар пришелся где-то возле уха. Кровь залила лицо. Парнишка пошатнулся и упал навзничь. Старик подскочил к нему и занес ногу для удара.
— Ты у меня подохнешь, пащенок!
— Стой, скотина! — заорал Карло, одним махом отшвырнул старика в угол и стал между ними. — Ты с ума сошел? Ты убьешь его!
— И убью! — с пеной у рта крикнул старик Прибо, прорываясь между рук Карло.
В эту секунду Лакатош, стоявший словно в столбняке, подскочил к парнишке, поднял его с пола и отнес в другой угол.
— Этого нельзя… это уже… того… — запинаясь, пробормотал он и выхватил перочинный нож. — Ни с места, не то я… живо выпущу из вас кишки! — крикнул он старику.
— И вы еще… вы еще защищаете его? — тяжело дыша, сказал старик, которого держал Карло. — Этого… У него было все… Так опозорить мое честное имя…
— Ах ты, скотина, — задыхаясь от напряжения, сказал Карло. — Ты бы лучше давал ему деньги, тогда не пришлось бы плакаться насчет своего честного имени…
— Вот именно! — поддержал его Лакатош, яростно размахивая ножом. — Мальчонка зарабатывает… Ему уже нужны деньги…
— Он мог бы попросить… черт его побери, проклятого пащенка! Ну погоди, я выпущу из тебя кишки!..
— Я просил… — тоненьким голосом прохныкал шестнадцатилетний подросток.
— Слышишь, сквалыга? — обратился Доктор к отцу. — Он просил… Ты, конечно, не давал…
— А ведь он зарабатывает столько же, сколько и ты…
Старик, понурясь, стоял у стены. Я достал аптечку первой помощи и принялся вытирать кровь с лица парнишки.
— Погоди, погоди… — то и знай вскипал старик. — Деньги ему нужны… Я тебе задам…
— А что вы думаете, — угрюмо защелкнул нож Лакатош. — Он уже не сосунок… Вы ведь рассказывали вчера вечером, что в этом возрасте сами обрюхатили соседскую дочь…
— Это далось мне задаром, на это не нужны были деньги! — проскрипел старик.
— А алименты, которые ты ей платил? — спросил Доктор.
— Иди сюда. — Лакатош притянул к себе парнишку. — Поешь. — И сунул ему в руки кусок хлеба с салом.
— Ну погоди, мы еще посчитаемся! — грозил старик сыну.
— Посчитай свои… — витиевато выругался Карло. — Попробуй только тронь его! Но если это повторится… — обернулся он к парнишке.
Прибо-сын втянул голову в плечи.
— Ну не бойся, не съем я тебя… Но чтоб больше этого не было, не то… Лучше попроси. Попроси, в бога душу мать твоего сквалыгу отца! Попроси у него или у кого угодно, мы скорее дадим, чем позволим подымать… среди нас… такой скандал… — бормотал Карло, шаря взглядом по полу.
Полом он вскинул глаза на Лакатоша, но тот ничего не сказал.
До пивной все шли вместе.
— Теперь так: шагом марш, уважаемые… Есть что промыть. — Карло открыл дверь пивной. Мы вошли. Только Лакатош да еще один из новичков помотали головой с таким видом, будто хотели поскорее попасть домой.
— И ты тоже, парень… — сказал Карло Лакатошу. — Ты тоже заходи…
— Э-э… это самое… у меня дело, — пытался уклониться тот.
— Да заходи же, заходи. — Карло взял его под руку.
— Я, знаешь ли, немножко горяч, — сказал он после второго литра, — но с человеком сердечным рано или поздно нахожу общий язык… Пусть даже я сумасшедший!
— Еще что? — яростно проворчал Лакатош. — Пусть только кто посмеет назвать тебя сумасшедшим! Я ему враз кишки выпущу! — сказал он, вращая налитыми кровью глазами. Потом выхватил нож, зажал его в кулаке и с такой силой ударил по столу, что заплясали бокалы.
— Ну-ну, — сказал Карло и перехватил руку Лакатоша. — Этого не надо… Убери нож…
И если вы когда-либо приедете в Тосег, не поленитесь взглянуть на мостовой кран во дворе цементного завода. Два ряда его балок выгибаются дугой в точности так, как встретились руки Карло и Лакатоша тогда за столом.
Мы все смеялись, один только Доктор задумчиво глядел перед собой.
— Однако… когда мы с Карло клюкнули…
— Но ведь Карло терпеть не может вина! — возразил Гугиш.
— Совсем как я, — выпятил грудь Доктор.
Мы изрядно клюкнули в тот день, когда Карло бросила его милашка. Ее звали, кажется, Лили, и она была блондинка, хотя и крашеная.
— Поступить так со мной… со мной! — Мой старый друг желчно глядел на девятый стаканчик вина с содовой.
Все же и он был не без вины: одновременно с Лили у него были и другие знакомства. Правда, только потому, как печально рассказывал он, что он загодя заботился об утешении на тот случай, если бы эта шельма Лили надумала его бросить. Лили же со своей стороны утверждала, что бросила его потому, что у него были другие зазнобы. Что и говорить — запутанная история, и установить истину было нелегко. Вот почему мы потом перешли на чистое вино: истина только в нем, а не в содовой.
Попойка вышла изрядная: не помню уж, как я очутился в кровати. Даже наутро, в раздевалке, голова у меня так кружилась, будто хотела слететь с плеч. А желудок… мне ужасно хотелось кислого, хоть на стенку лезь.
Карло чувствовал себя так же, если не хуже. Лицо у него было как непромытая посудная тряпка, а одна рука все время блуждала по животу.
— Дружок, — прошептал он, когда мы шли к домне, — я совсем разваливаюсь… — И поглядел на меня, словно кошка, которой дали сметаны после того, как она, набив брюхо чем попало, вернулась с помойки.
«Так тебе и надо, — возликовал я, — в конце концов, для того и пили».
До перерыва на завтрак я видел его всего два или три раза, потом он вдруг вырос передо мной.
— Ну как, дружок, болит живот? — улыбаясь, спросил он. Его было не узнать.
— Еще бы, — ответил я. — Живот как выгребная яма…
— То-то и оно! — Он достал бутылку из кармана вязаной куртки. — Тогда валяй, дружок.
Валяй так валяй. Правда, пить спиртное на территории завода — а уж тем более на монтажном участке — строго запрещалось, но я сказал об этом лишь тогда, когда хлебнул граммов сто крепкого, как отрава, только что из аппарата, напитка.
— Чего там! — подбадривал он меня. — Тяни, пока есть, это даже получше материнского молока будет.
Я тянул, потом тянул Карло, потом опять я… Стальная стена домны, дивясь, колыхалась над нами. А тут еще Карло вдруг как заревет:
— «Любил я тринадцать, тринадцать милашек»… — И ну отбивать молотом такт о бок домны.
— Не сходи с ума! — взмолился я последними остатками своей трезвости. — Если нас засекут, зададут нам таких тринадцать милашек, что, пока жив, помнить будешь! Знаешь ведь, как кусается Гал за такие штуки!
Но Карло продолжал напевать:
— Все меня обманули, осталась одна! И с этой одною…
— Ну и что же с этой одной, коллега? — произнес рядом с нами чей-то голос.
Это уж как водится: помянул черта — и он тут как тут. Уж лучше б мне было ни слова не говорить.
— С чего это вы такие веселые, люди добрые? — потянул носом воздух Гал, начальник строительства.
Я чуть было не брякнул, что пусть, мол, погадает до трех раз. А если крепко подумает, то сообразит с первого раза.
— Это самое… — сказал Карло. — Это самое… Дело было так… Значит, так было дело…
— Ага, — сказал начальник строительства, — чую… Ну, можете идти домой.
Я весь так и облился потом, словно душ принял.
Боже милостивый, он отсылает нас домой… А на переоборудовании домны можно неплохо заработать. От страха у меня даже мелькнула мысль: уж не спустить ли его отсюда, с одиннадцатого этажа. Без лифта, конечно.
— Словом, идите домой, — продолжал он. — В таком состоянии здесь нельзя работать. Приходите вечером… на ночную смену, к дядюшке Яни. А если я еще раз замечу за вами что-либо подобное, можете отправляться скорым в Будапешт.
— Товарищ инженер, — пролепетал я от нашего общего имени, — с нами впервые такое случается… Вы только не подумайте, будто мы…
— Ладно, ладно, — проговорил он уходя. — Идите домой и проспитесь. На вечерней смене увидимся! Да не надейтесь, что я о вас забуду…
Мы еще дешево отделались! Ведь мы не впервой выпивали на работе. А инженер просто не выносил запаха спиртного, еще зелен был, только окончил университет.
— Ну пойдем, бурдюк с вином, — хлопнул я Карло по спине. — Ведь ты же слышал?..
Вечером мы, свеженькие, явились к дядюшке Яни: отоспали весь утренний хмель.
— Мне как раз нужны такие дюжие парни, — кивнул он. — Идите в бригаду Имре Шоваго… — Будете снимать плитовые холодильники.
Мы не шибко обрадовались, но пошли: в конце концов, это тоже работа, пусть и не должность кочегара в аду.
В первую ночь мы готовили рабочее место: просовывали балки в отверстия для фурменного прибора, привязывали к ним веревки, а снизу к веревкам доски. Нас качало, как в лодке-качелях. Потом разбирали кирпичи и обломки. Эту работу закончили к половине шестого утра. Как раз успели собрать инструмент и пошли в раздевалку.
Рабочие дневной смены сняли три плиты. Ну, столько-то и мы сделаем, поплевав на ладони.
Хорошая это была работа! Удерживая равновесие на качающейся доске — иначе на ней не устоять, — колотить большим молотом по чугунным плитам, заложенным между футеровкой и стальным кожухом домны. Это сделало бы честь любому воздушному акробату. К тому же при остановке печи «посадили козла», и от него шел такой нашатырный дух, что уже через пять минут нам делалось не по себе, хоть легкие наизнанку выворачивай да проветривай. Поэтому мы и работали не больше чем по десять минут кряду, по двое сменяя друг друга. Потом отдыхали, пока снова не подходила наша очередь. Этих десяти минут нам с лихвой хватало: немного отстучит один, немного другой, а потом уж высовывались из горловины — мокрые до нитки, рот полон слюны. Вот навязался нам на шею этот нашатырный черт!
Ответственный за охрану труда умолял нас надевать противогазы: как будто в противогазе можно управляться с молотом! Мы посылали его куда подальше, хотя дальше домны уж и некуда было.
В первую же ночь мы здорово обскакали дневную бригаду: шесть раз подвешивали к крюку лебедки тяжеленные полуторатонные плиты. Это было вдвое больше их выработки! «Так, хорошо», — кивнул утром начальник строительства.
В следующую ночь мы подняли только пять: взрывники полночи взрывали «козла», а мы загорали на скамьях в раздевалке. Только мы не шибко радовались этому вынужденному отдыху: надо было выполнять норму.
В третью ночь мы сняли уже двенадцать плит, потом опять столько же. Утром мы шатались от усталости, словно пьяные, но лишь подмигивали друг другу: «Конверт с зарплатой становится все толще, дружок!» За эти несколько дней мы дали выработки больше чем на пятьсот процентов — стоило, поработать! За неделю мы заработали по меньшей мере по тысяче пятьсот — тысяче восемьсот форинтов на нос! Ради этого стоило сносить и то, что Гал, начальник строительства, наведывался каждые полчаса проверить, трезвы ли мы с Карло. Он буквально сторожил нас: за ночь я три-четыре раза чувствовал на себе его испытующий взгляд. Но он мог разглядывать нас сколько угодно — мы выдерживали себя и перед работой даже близко не подходили к пивной. Меня все это не смущало, но у Карло пошаливали нервишки.
— Слушай! — говорил он. — Держу пари на что угодно — он приходит к нам каждую ночь только затем, чтобы присматривать за нами!
— Брось, у него хватает и других забот, — отвечал я. — Но если даже и так, он в своем праве… Разве не ты орал на прошлой неделе: «Любил я тринадцать милашек»?
Разумеется, я мог сказать ему, что он меня не послушался, знай тянул свое. Позже, увидев, что идет начальник строительства, он только оскаливался — про себя, разумеется, — потому что, конечно, не хотел бросать эту хорошо оплачиваемую работу.
Но потом, когда мы уже почти чувствовали в кармане толстый конверт… грянул гром.
На пятое утро мы прощались с дневной бригадой:
— Ну, ребята, дел вам только до полудня! — Потому что на месте оставались лишь четыре плиты, последние в третьем, самом нижнем ряду.
По пути домой мы обсуждали, чего добьемся на следующем участке, и клятвенно заверяли друг друга, что и там дадим выработку не ниже.
В то утро мы всей бригадой направились в ресторан: полагалось вспрыснуть удачно завершенную работу. Вечером, думали мы, заглянем в домну просто так, посмотрим на расчищенное место, где раньше были плиты.
Ничего себе получилось заглядыванье — на целых четыре дня!
Мы уже тогда почуяли неладное, когда начальник строительства зашел к нам в раздевалку с повисшим носам. Он так кисло пробормотал нам «добрый вечер», что люди с нервами послабее восприняли бы это как оскорбление. А мы только посмеялись над ним за его спиной. Не получил весточки, сказали мы. Не поцеловала квартирная хозяйка, подмигнул мне Карло, и мы прямо-таки заржали, потому что вышеупомянутой особе подпирало уже под семьдесят. У нас носы вытянулись лишь тогда, когда Имре, наш бригадир, пришел с вечерней летучки и сказал:
— Идемте-ка скорее, идемте снимать плиты!
— Как так? — раззявили мы рты! — А что же дневная смена?
— Сами увидите, — пробормотал Имре.
Мы подошли к домне: там столпилась вся дневная бригада.
Все молчали, словно воды в рот набрав. Из четырех плит — как мы оставили их вечером — три были на месте.
— Ну, вы не больно-то утруждали себя!.. — сказал я одному из рабочих.
— Посмотрим, что вы́ сможете… Умники! — пробормотал он в ответ, сплюнул и отвернулся. Это меня взбесило: черт возьми! Протрепались весь день и еще сердятся!
— Глядите сюда, неумехи, — лихо сказал я, и мы с Карло вскочили на доски.
Был у нас рабочий прием, которым мы умели выворачивать самые упрямые плиты — они отходили от кожуха домны когда легче, когда труднее. Он состоял в том, что мы оба всегда вместе поднимались на доску. Один левой рукой поддерживал другого, правой хватался за опору — и давай пошел, можно было бить по клину изо всей силы, не приходилось следить за тем, чтобы сохранять равновесие. Это был форменный аттракцион воздушных акробатов — с ним хоть в цирке выступать. Конечно, тут надо учитывать и нашу силу: металл так и звенел, когда мы по нему колотили.
— Держи, я буду бить, — сказал я Карло и ну лупить почем зря. В одной руке у меня был десятикилограммовый молот, и я махал им: раз… два… три… С третьего замаху я уже прошел весь круг, ухватил молот другой рукой и — бац! — снова ударил по клину. Потом еще и еще… Я чувствовал в себе такую силу, что, казалось, мог бы схватить голыми руками быка, не то что выворачивать какие-то дрянные чугунные плиты.
Потом мы с Карло поменялись местами: я держал его, а он бил. Рабочие дневной смены разиня рты глядели на этот аттракцион. Потом опять бил я, потом опять Карло — и, когда мы уже, как рыбы, стали тянуться за кислородом, мы выбросили молот и вылезли вслед за ним сами.
— Ну, насколько вошел клин? — хвастливо спросили мы.
— Ни на миллиметр! — ответили нам.
— Ни на миллиметр? — недоверчиво переспросили мы. Обычно за десять минут такой работы клин заглублялся по меньшей мере на сантиметр. — Ну, при следующем заходе. — Мы стали к коксовой печке — уже задували резкие ноябрьские ветры.
— Отстанет, — сказал Домонкош, бригадир дневной смены. — Мы тоже маялись с плитой целый день…
Мы только рассмеялись.
— Эх, друг, — усмехнулся Карло, — между нами и вами большая разница. К утру мы вам и место разметем!
Не тут-то было! К утру мы умотались как собаки. Все три плиты непоколебимо стояли на своих местах, а ведь мы так трясли их, будто от этого зависела наша жизнь. Мы с Карло даже не дожидались своей очереди: выберемся наружу, отплюемся, выкурим по сигарете и снова на место. За час залезали в домну по два раза. Безрезультатно! За всю ночь проклятый клин вошел всего на сантиметр.
— Ну, тогда завтра, — вполголоса утешали мы утром друг друга так, чтобы слышал начальник строительства, который всю ночь пробыл с нами в домне. В то, что плиты снимет дневная смена, мы не верили. Так оно и было: вечером мы увидели все три плиты на месте.
Они остались на месте и утром, хотя мы сделали все, что в человеческих силах. Мы работали как черти: молот колотил по клину без секунды перерыва. Безрезультатно! Имре и начальник строительства всю ночь прыгали как сумасшедшие. То доставали новый молот — потому что мы расколошматили рукоятку, словно нам и за это платили, то бегали за холодным малиновым соком — потому что полутора литров, которые мы выпивали, теперь нам хватало только на час. Результат — ноль, хотя мы уже вбили рядом друг с другом три клина. Начальник строительства сказал, что завтра прикажет вырезать плиту вместе со стенкой кожуха: она никогда не стронется с места.
Дневная бригада в тот день сняла одну плиту. Они так задавались, разговаривая с нами, как будто им удалось за одну смену разобрать Эйфелеву башню и сдать ее в металлолом. Зато утром уже мы весело подмигнули им: мы хотя и думали, что так и свалимся в домне, нам все же удалось снять одну плиту. Пусть не ржут над нами, костьми ляжем, а сделаем!
— Эту оставьте нам на вечер, — подзадорили мы их, кивая на последнюю оставшуюся плиту.
Они показали себя покладистыми людьми: у некоторых не осталось даже слюны, им приходилось набирать в рот воду, чтобы сплюнуть, но они оставили нам эту дрянь. И мы взялись за нее! К обеду или, вернее, к ужину мы писали ногами такие вавилоны, что боже упаси. Начальник строительства только скалился, как будто решил уйти домой без обеда.
Имре тоже не ел, весь обеденный перерыв сидел и подсчитывал.
— Знайте, что эта… сильно поддела нас, — сказал он. Мы молчали: уже догадывались, что погорели все наши расчеты, только не хотели думать об этом.
— Если сегодня не снимем эту дрянь, останется только сто восемьдесят процентов. А если не снимем и завтра, тогда только сто тридцать.
«Сто восемьдесят… сто тридцать…» — мелькало у нас в голове. Пойдем, в бога ее душу… Фьюить толстые конверты!
Мы пошли, понурые, чуть ли не цепляя лбами за носки собственных ботинок. Сто тридцать… Хороши прянички! Мы уже знали, сколько получим двадцать седьмого!
У нас даже силы убавилось: нехотя размахивали мы молотом. То и знай переговаривались: вместо пятисот сто тридцать! К чертям собачьим! Мы клокотали яростью так, как, наверное, не клокотал в домне и металл!
На начальника строительства словно стих нашел, как раз теперь ему вздумалось подгонять нас.
— Давайте, ребята, поворачивайтесь! — поторапливал он. — Выньте эту…
Мы только рукой махали. Разве сами не хотим того же! Так шло до утра.
В тот день мы встали в четыре. Мы с Карло уже помахивали бородами и еще утром договорились сходить перед работой в парикмахерскую. Так и сделали, и все было бы в порядке, не попади мы в руки маленькой Жужи, ученице. Я еще кое-как выдерживал, пока она шмурыгала по моей бороде тупым, приспособленным для бритья ножом, а Карло страшно нервничал. Во время бритья он так крикнул на девочку, что она с перепугу срезала у него прыщик. Уже минуту спустя ничего не было заметно, но это не утешило Карло, и не утешила даже тройная порция «Питралона», которым Жужи, чтобы загладить свою оплошку, натерла после бритья его щеки, так что он благоухал, как ликероводочный завод. Он дулся, чихал, ворчал, ругал весь свет, и даже стаканчик был ему не мил. Я тоже был не в самом радужном расположении духа, хотя меня отпустили с парикмахерского кресла целым и невредимым: деньги тоже травили мне душу. Эти дрянные деньги, уплывшие из конверта.
В таком вот настроении мы и пошли работать в тот день.
Начавшись неудачно, день и дальше так шел: при первом же заходе Карло хватил себя молотом по ноге. Я уж было подумал, теперь у меня будет одноногий друг. Он охнул, проковылял к огню, присел рядом и схватился за ногу — просидел так часа два, и мне пришлось работать в паре с другим.
Совершенно неожиданно — словно с неба свалился — перед нами вырос Гал, начальник строительства, взлохмаченный и растрепанный, как никогда. Вот уже четыре дня он не снимал ботинок, проревел он.
— Ну, что тут происходит? — с нетерпением спросил Гал. — Не поддается? Черт побери! Вы что, ждете, чтобы я сам за нее принялся? — Он говорил резко, но мы не обиделись: видели, что он очень огорчен и его мучит то же, что и нас. Обычно он был мягкий, как свежий хлеб, вежливый, тихий и, даже устраивая разнос, улыбался.
Мы ничего не сказали, пробормотали только что-то вроде «Вынем, вот увидите, товарищ инженер», «К утру будет сделано», хотя и сами в это не верили.
Один только Карло раскипятился.
— Он думает, как раз его налитые чернилами мышцы и помогут делу, — громко сказал Карло. Зря он это, просто зло в нем играло. Деньги, парикмахерская, ушиб: иной раз за год не наберется столько неприятностей, сколько сегодня набралось за утро.
— Что такое? Что вы говорите? — подскочил к нему Гал. — Это вы мне?
— Нет, себе, — насмешливо сказал Карло. — Или птичкам, как святой Франциск Ассизский…
— Что? Встать, когда с вами разговаривают! — срывающимся голосом крикнул Гал. — Я вам покажу!
— Только я этого не увижу, — озорничал Карло, уже так просто, для форсу, ибо все затаив дыхание ждали, что из этого выйдет.
Начальник строительства нагнулся к Карло.
— Послушай, парень, — произнес он, стараясь сохранять спокойствие. — Мало того, что ты просиживаешь здесь часами, — тут он, пожалуй, сказал наугад, потому что никогда не подглядывал, — тогда как другие работают, а еще вдобавок… — Он вдруг остановился. — Э, вот оно что! Да от тебя несет водкой! Ты напился!.. Ну, собирай вещички и ступай домой. Это уже не первый раз… Довольно я терпел таких пьяниц, — оскалился он.
— А я — вас! — вне себя от ярости бросил Карло и, подчеркнуто хромая, исчез в нижнем отверстии домны.
— Вот тип! Ведь я же предупредил его, что если он еще раз явится пьяным, то отошлю его в центр!
— Товарищ инженер… — начал я объяснять. Но он сперва не слушал, потом просто не верил. В конце концов я пустил в ход главный козырь: хорошо еще, это пришло мне в голову. — Видите ли, товарищ инженер, мы повсюду ходим вместе. Если бы он пил, то и я бы пил… Понюхайте: выпил ли я хоть капельку?
— Словом… вы говорите, что это «Питралон»?
— Ну да… Видите ли, товарищ инженер, и я нервничаю, и он тоже… Ему не все равно… Потому он так и разговаривал… Он все-таки лучший рабочий в бригаде…
— Ну ладно, — вздохнул начальник строительства. — Идите за ним… или нет… постойте. Ведь он зашиб себе ногу, пусть идет домой… Уф! Я совсем одурел с этими плитами. Слушайте, товарищи! — заорал он так, что я сразу поверил: правду он говорит. — Кто свернет эту дрянную железку, получит от руководства стройки премию в пятьсот форинтов.
Пятьсот форинтов — это что-нибудь да значит. Ради этого стоит собрать последние силы!
— Чтоб тебе! — хрипели мы между ударами. — Ах ты дрянь! — Трах! — удар. — Черт бы тебя — трах! — побрал… — Трах!
Начальник строительства, перегнувшись в отверстие для фурменного прибора, кричал:
— Жми! Бей! Ну еще! Дай ей! — Он тоже весь вспотел — из чистой солидарности.
Пот заливал нам глаза. Была как раз моя очередь. Я взглянул наверх и увидел рядом с головой начальника строительства голову Карло. Я лишь кивнул им и ну наяривать что было сил… Я с такой силой молотил по клину, что чувствовал, как сотрясается восьмидесятиметровый корпус домны. Ничего! Еще раз, еще сильнее! Еще! Еще! В бога твою душу…
Вдруг кто-то толкнул меня — до лещади было полтора метра, — я спрыгнул на обломки кирпичей, поднял глаза… и тут же отскочил в сторону.
У меня над головой занес молот Карло — но какой Карло!
Волосы у него стояли дыбом: он был без кепки. А глаза… глаза были скошены так, что я был уверен: он опять трахнет не по клину, а себе по ноге. У меня только мелькнула мысль, что, должно быть, в ночной смене работает тот специалист по сливянке, у которого мы добыли спиртное в прошлый раз, когда нас поймал Гал, как Карло уже нанес первый удар и с его губ сорвалось первое ругательство. Зато какой удар и какое ругательство! Какие удары! Он чуть ли не ложился на молот!
Я видел лишь сплошной серый круг, который вращался и зыбился: это были руки Карло и молот. Удары сыпались градом, точно из пулемета. Звенел и лязгал металл, а с губ Карло слетал аккомпанемент, поток ругательств, одно чище другого…
На полминуты все онемели: люди не верили своим глазам и ушам. Возможно ли такое?
Я очнулся первым. Уцепился за козлы и прыгнул к Карло. Обхватил его за поясницу и держал… Так, как было у нас заведено…
Плита наклонилась, потом с глухим стуком упала на лещадь. Карло бросил молот и пустился в пляс на качающейся доске, крича во все горло:
— Любил я тринадцать, тринадцать милашек!
Спускаться нам пришлось осторожно: мы были буквально пьяные и еле сошли с козел.
Когда мы вышли из домны, Гал, отвернув голову, подступил к Карло.
— Гм… Стало быть, так, парень… Я было подумал, что ты пьян… Но теперь-то знаю, что ты просто из парикмахерской… Меня смутил этот запах, как от водки… Не знаю, уж не из нефти ли гонят этот крем. Словом… забудем все. — Он протянул руку. — Ты ведь… никогда не был так трезв, как сейчас, правда?
— Я, да чтоб не был трезв? — куражился Карло, и нам пришлось поддержать его, чтобы он, раскачанный рукопожатием, не полетел в огонь.
Уходя, начальник строительства сказал:
— Да, кстати… эти последние четыре дня вам оплатят как сверхурочные… утром пришло распоряжение. — А мне прошипел: — Так за «Питралон» с тебя голову снимать надо! — И хлопнул меня по спине с такой силой, какой я в нем и не предполагал.
Насчет премиальных пятисот форинтов Карло сказал:
— Мы закатим на них такую выпивку, что даже товарищ инженер поползет в трамвай на четвереньках. — И для пущей убедительности изо всей силы стукнул кулаком по стенке домны, но тут же уцепился за нее и испуганно крикнул: — Братцы! Я завалил домну! Она никак шатается!
Если это и неправда, то хорошо рассказано, — кивнул Гугиш.
Ведреш, который все это-время с обиженным видом жался у окна в углу, вдруг подался вперед.
— Вот-вот, парень! — рьяно подхватил он. — Я все-таки попал в точку.
Он был так взволнован, что не мог усидеть на месте и, вскочив на ноги, вышел в тесный проход между скамьями.
— В какую точку? — удивленно взглянул на него Гугиш. А Моноштори втиснулся на освободившееся место и как бы между прочим заметил:
— Пока вы разминаетесь, я немного посижу.
— Ладно, — сказал Ведреш, хотя видно было, что он не задумывается над тем, с чем соглашается.
— Я как увидел вас, так сразу подумал, что вам верить нельзя, — начал он объяснять дядюшке Жиге. — Хотелось бы мне знать, чего вы добиваетесь всеми этими сказками?.. Ведь вы же сочиняете этакие прекрасные социалистические легенды, а уж Карло ваш чуть ли не святым стал. Хорошо еще, не приписываете ему какого-нибудь чуда.
— А вы думаете, в наши дни уже и чудес не бывает? — донесся хриплый голос с третьей скамьи.
— Представьте себе, — повернулся к нему Ведреш. — Если только не считать за чудеса самолеты и телевизор.
— Нет, нет, — возразил голос — Я думаю о самом настоящем чуде. Вот послушайте.
Мы живем в современном мире, и о чудесах тоже надо молиться по-современному. Хотя Имре Торня утверждает, что дядюшка Пали Шустер впустую молился бы без его носового платка, но вот Колтаи считает, что воздух алшомайорской винокурни породил в старике чудодейственную силу.
— Ну что, не смог выпросить? Клал бы ему деньги прямо в карман, — накинулись мы на дядюшку Пали, когда он с пустой оплетенной бутылью вернулся из конторы заведующего винным погребом.
— А вы что думали? Мать их скорбящую… Там был и Дюла, шофер, он может подтвердить…
— Знаем уж, старый молельщик!
Мы стояли в воротах винокурни, метрах в двухстах от шоссе. Вчетвером мы проработали тут пять дней; наши инструменты и снаряжение еще утром были погружены на машину. Нас задержала здесь лишь оплетенная пятилитровая бутыль, которую Колтаи принес в понедельник из дому. Мы сложились и, поручив дядюшке Пали Шустеру провернуть это дело, уже мечтали о том, как славно прокатимся в Печ, к месту нашей новой работы.
Понятно, мы рассвирепели, когда старик вернулся с пустой бутылью. Заведующий винным погребом имеет право продать несколько литров из особого лимита. Кому и продать, как не нам, ведь мы это заслужили!
— Не заливай. Почему бы ему не дать? Ты просто решил обмануть нас, — сказал Торня.
Тут уж спор разгорелся вовсю, и мы спохватились только тогда, когда с шоссе донесся слабый гудок и скрежет тормозов.
— Автобус!
Но напрасно мы бросились со всех ног, как переспелая невеста за своим счастьем. Когда мы выскочили на шоссе, там только клубилось большое облако пыли. Нам ничего не оставалось, как топать пешком десять километров до железнодорожной станции.
— Чтоб у него подшипники сгорели, колесо отвалилось, бензин весь вышел… — завел дядюшка Пали Шустер свою молитву; мы благоговейно слушали. Да, десять километров по палящему солнцу — дело дрянь!
Старик, наверное, причитал бы целых полчаса, если бы Колтаи в сердцах не прикрикнул на него:
— Да замолчи, ты, надоел до смерти. Думаешь, сотворишь чудо, и автобус вернется?
Поезд отходил через три часа: если мы рассчитывали попасть на него, надо было поторапливаться. Горло пересохло у нас уже после первых ста метров. К счастью, неподалеку от шоссе был колодец, мы напились и наполнили бутыль на дорогу. Потом пошли, вернее, потащились дальше. Дядюшка Пали вновь начал поминать святых, но теперь уже Торня закрыл ему клапан. Так и молчал дядюшка Пали и подал голос лишь тогда, когда у нас за спиной послышалось гудение мотора.
— Дюла на «чепеле»! Чтоб ему…
— Заткнись! От твоей очумелой руготни мухи и те передохнут! — оборвал его Колтаи. — Если еще раз начнешь, вычеркнем из наших списков. Просто сил нет, когда человек только и умеет, что ругаться.
Вообще же нам зверски повезло: это и вправду был автомобиль из винодельческого хозяйства. Дюла уже издали нам усмехался.
— Не попали на автобус? Ну залезайте. — Мы взобрались к нему. Я и Торня оказались рядом с шофером, Дюла сказал: — Тут у меня бутыль, смотрите, чтобы не опрокинулась. И не перепутайте ее со своей. Жалко будет.
— Не бойся, не перепутаем. Я обвяжу нашу своим носовым платком, — сказал Торня.
— В твоей вино?
Шофер засмеялся.
— Да еще какое! Эх, старик, не все такие растяпы, как вы, — Он подмигнул дядюшке Пали Шустеру. — Нельзя просить вино при свидетелях, а главное, требовать счет. Тогда оно обойдется дешевле!
Носовой платок замер в руках Торни. Дядюшка Пали лишь сглотнул и с поразительным рвением стал вычищать из-под ногтей промасленные железные опилки. Я чуть не выругался, и, если бы Торня не пнул меня по ноге, мы, наверное, и дальше пошли бы пешком.
А шофера Дюлу случившееся явно забавляло. Он говорил без умолку и всю дорогу наставлял нас. Такие невезучие, такие растяпы: где мы живем, в каком мире?
— Но это же воровство! — угрюмо сказал Колтаи. Дюла так захохотал, что я прямо испугался, как бы он не съехал в кювет.
— Ну уж и воровство! Не я клал бутыль в машину, а сам заведующий винным погребом. Я к ней и не притронулся. Это он вложил мне ее в руки.
Дядюшка Пали помалкивал. О чем он думал, я мог лишь догадываться, видя его пылающие уши.
За такими разговорами мы в два счета доехали до станции.
— Всего хорошего, растяпы! Вы ничего здесь не забыли? — прощаясь, сказал Дюла и улыбнулся. — Ну конечно: не напомни я, вы бы оставили тут свою бутыль. Перевязанная ваша, так ведь?
— Давайте сюда, — сказал Торня.
— Ну и жулики, — пробормотал Колтаи вслед удаляющейся машине.
Мы уселись на скамью перед зданием станции и принялись молча жевать. Но то ли из-за жары, то ли от злости, то ли потому, что хлеб был трехдневной давности, кусок не шел нам в горло. Печально поглядывали мы на единственную в деревне пивную, стоявшую рядом с церковью. Ее дверь была заперта.
— Вот где бы был нужен святой чудотворец, — вздохнул Колтаи. — Чтобы немножко поколдовал над бутылью: с ним бог и он мог нацедить из нее хоть на глоточек.
Мы так громко чавкали, что люди чуть ли не выбегали на улицу, думая, что это бьют в набат.
Один только Торня в глубокой задумчивости мерил взглядом дядюшку Пали Шустера.
— Вы человек набожный, — сказал он. — Почему бы вам не попробовать сотворить маленькое чудо? Мы только и слышим от вас «бог» да «дева Мария»…
— Верно, верно, — почесал в затылке старик. — Вот только… не верю, что это сочтется чудом.
— А вы попробуйте, — уговаривал Торня.
Мы внимательно слушали, почуяв, что все это неспроста.
И вот дядюшка Пали взялся за дело: втянул в себя столько воздуха, что нам четверым хватило бы отдуваться целую неделю.
— Пусть будет так, чтобы… Пусть будет так, чтобы… — Он внезапно умолк. — Так, по приказу, не выходит.
— Думайте о чем-нибудь, — подбодрил я его.
— О чем?
— Ну скажем… о заведующем винным погребом. О том, что он не дал вина. О шофере.
Теперь уж старику не нужно было и воздуха, он говорил и говорил. Клянусь, того, что он там напроизносил, хватило бы на лекцию для школы извозчиков.
— Хорошо, достаточно, — некоторое время спустя унял его Торня. — А то чудо прокиснет.
С этими словами он вынул затычку из початка кукурузы и приложил ко рту горлышко бутыли. Мы тотчас услышали, что молитва дядюшки Пали дошла до бога, так красноречиво заговорила бутыль у рта Торни… Между двумя глотками он сказал нам:
— Предлагаю пройти в эти кусты акаций. Было бы во вред здоровью торчать после такого чуда у всех на глазах.
Да, мы живем в современном мире. И для сотворения чудес нужны современные молитвы. Правда, Торня выразился в том духе, что его носовой платок обладает чудодейственной силой, а Колтаи клянется, что это воздух алшомайорского винодельческого хозяйства породил в старике чудодейственную силу. Возможно, они оба правы, хотя я лично полагаю, что такие чудеса удаются главным образом тогда, когда человек предварительно прокатится на грузовике «чепель».
— Да бросьте вы… — нетерпеливо отмахнулся Ведреш и, глубоко вздохнув, вдруг выпалил: — Сами знаете, о чем я думаю. Я уж начинаю думать, что этого Карло… и не было вовсе.
— А-апчхи! — громогласно чихнул дядюшка Жига.
— Вот видите, вы и начхали на него. Верно… — гнул свое Ведреш, не обращая внимания на Церну, который проворчал: «Это как же так не было! Тогда можно сказать, что и меня нет». — Вы начхали на него. Верно я говорю.
— Может быть, — спокойно кивнул дядюшка Жига и обтер вспотевшее лицо огромным клетчатым носовым платком. — А может быть, меня просто разбирает азиатский грипп.
— Где-то теперь Карло! — махнул рукой Доктор.
— Там же, где Серб! — рассмеялся в углу Окошка и изобразил рукой быстрый внезапный полет.
— А кто это? — спросил Церна.
— Это был тот еще тип, — кивнув, ответил дядюшка Жига.
В марте прошлого года мы перестраивали третью домну. Погода была сумасшедшая: утром тепло, в полдень вдруг снегу навалит. Бригадиром был у нас Йошка Бюки, а состояла бригада из шестнадцати человек. Здоровенный, ловкий был парень… только не надо бы ему постоянно выкидывать всякие номера. То со второго этажа на землю соскочит, будто с лестницы из пивной, то…
— Смотри, доиграешься, — качали мы головами, но он только смеялся в ответ.
И вот однажды он оступился на островке снега, поскользнулся и застонал. Мы подскочили к нему — левая нога у него была подвернута. Его увезла заводская «скорая помощь».
Так мы остались без бригадира.
День-два еще как-то перебивались. А потом пошли авралы, то одному, то другому приходилось бегать в контору — доставать электроды, менять плохие ботинки, хлопотать из-за питья за вредность… У всех шестнадцати оказалось достаточно хлопот, помимо основной работы. Словом, отсутствие Йошки очень давало себя знать.
Вечером мы пошли к инженеру. Попросили назначить нам нового бригадира. Инженер повертел именной список, почесал в затылке и наконец разродился решением: сварка — работа особая, бригадира сварщиков может назначить только технологический отдел.
Мы сказали, что нам не нужно министра, не надо созывать по этому поводу Национальное собрание — но мы могли говорить сколько угодно. Инженер уперся, и ни в какую. Завтра он поедет в центр, в Будапешт, и после этого все решится. Ну ладно, этот день как-нибудь перебьемся, подумали мы, а на другой, все равно уедем домой рабочим поездом. Совсем как едем сейчас.
В понедельник инженер сказал, чтобы после обеда мы не уходили — приехал товарищ Варга, главный технолог, привез нового бригадира.
Это нас немного смутило — мы-то думали, бригадиром назначат кого-нибудь из нас, — но промолчали. Важно иметь бригадира, к которому можно обратиться хоть по поводу питья за вредность, хоть из-за чего иного — ну и еще за советом, как лучше сделать то или другое. Не то чтобы мы не знали своего ремесла, но так уж распределяются обязанности. Если что не заладится, ответственность несет бригадир. Наше дело — работать.
Так вот, значит, вошел новый бригадир, человек лет тридцати пяти, серьезный и важный. Его водянистые глаза строго обежали нас, и мы только вздохнули: если он и работу так смотрит, придется здорово вкалывать. Под носом у него рос белокурый клочок волос — новый бригадир все приглаживал его пальцами, будто боялся, что он отвалится.
По его рукам сразу можно было догадаться, какой он сварщик: как же, мы ведь в замшевых перчатках работаем, только они так белят кожу. Он и в остальном походил на священника. Движения его были неторопливы, а лицо неподвижно, почти благочестиво.
Варга, главный технолог, сказал, что зовут его Лайош Серб и сварщиком он работает уже двадцать лет. На этом летучка и закончилась: слесаря заколотили в дверь, что, мол, у нас тут происходит, болтать можем дома, а не на работе.
Потом они втроем — инженер, Варга и Серб — обошли весь рабочий участок. Гугиш, Рогулька, сказал мне:
— Носятся с ним как с писаной торбой…
Я сваривал кожух вагранки: вижу в зеркало, они остановились у меня за спиной. Я палю себе электрод и думаю: если что хотят, сами скажут. Когда я менял электрод, Серб остановил меня.
— Посмотрим-ка, что ты тут наколдовал, — панибратски сказал он.
Я не возражал: пусть смотрят.
Плохие швы для меня — дело прошлое, а тот и подавно был подходящий. Не хочу хвалиться, но вообще-то я свариваю хорошо.
— Ну что ж… видал я швы и получше — сказал Серб и горьковато усмехнулся, словно подумал: «К какому сброду я попал! Они и работать-то не умеют!» А шов, скажу я вам, был неплохой, только это тогда не пришло мне в голову, я лишь стоял и разглядывал свой ботинок. Черт побери, его слова здорово меня задели.
— Посмотрите этот, — указал Серб на другой шов, — вот этот: это работа!
Тут уж я не мог не сказать:
— Но ведь тот горизонтальный шов, а этот наклонный, он не может быть такой же.
Только лучше б я вовсе не раскрывал рта.
— От этого он мог бы быть даже еще аккуратнее, — удивленно поднял брови Серб. — Посмотри, парень, на этот бугорок, вот здесь…
— Перегорел электрод, — оправдывался я, — некачественный попался. Это с каждым может случиться. Потом срежу…
— С каждым? — Он произнес это протяжно и тонко улыбнулся. — Ну нет… пожалуй, не с каждым. Не зубилом надо варить. Это не работа.
Они ушли, а я лишь стоял и хлопал глазами. Ко мне подошел Рогулька.
— К тебе тоже придирался? — горько вздохнул он. — Мне устроил такой разнос… Почему говорит, вы заплевываете рабочее место? Во-первых, это антисанитарно, во-вторых, отвратительно…
— Чего ж ты плюешься? — машинально спросил я, потому что, можно сказать, даже не слушал его. Только в пору ученичества мне последний раз так влетало.
— И ты тоже? — обиделся Рогулька. — Разве я в этом виноват? Это какое-то поветрие, или как там еще назвать, об этом и в газетах пишут.
К вечеру выяснилось, что Серб против каждого из нас что-нибудь да имеет. Некоторые ругались, особенно старый дядюшка Пали Буйтар, который вот уже около пятнадцати лет постоянно сваривает качественные швы под рентгеновский контроль. Но мы сошлись на том, что новой метле и положено по-новому мести, что мы должны держаться перед начальником соответственно: словом, что все это скоро пройдет.
Как бы не так!
Он и на второй, и на третий день приходил с маленьким контрольным зеркалом, останавливался у нас за спиной и смотрел. Я терпеть не могу такого разглядывания с контрольным зеркалом, но ничего не говорил. Тем больше говорил он.
— Не двигайте столько электродом… Прожигайте материал глубже… Работайте дугой покороче. Вы жжете металл, прежде чем добираетесь до места.
Как будто держатель впервые был в моих руках. Йошка Бюки тоже иной раз говорил что-нибудь в этом роде, но как-то по-другому, не так оголенно. Ну да уж кто больше знает, тому виднее.
Я вижу только одну — свою сварку. Бригадир шестнадцать раз по стольку: по работе шестнадцати человек он может судить, что правильно, что неправильно.
На третий день он объявил, что отныне мы через день час после работы будем заниматься повышением квалификации.
— Потому что я подметил в вашей работе известные недостатки, — тонко улыбнулся он.
На первый час мы пришли с любопытством, но уже через десять минут выяснилось, что мы ничего не смыслим в сварке. Давящая нагрузка, изгиб, разрыв — не знаю, что он еще там объяснял. Стал к доске и начал быстро писать по бумажке: вот тебе лямбда, вот эпсилон, тут дельта сигма, там косинус фи — мы только таращились друг на друга. Господи боже! Неужто это и есть сварка?
Спрашивать было нельзя. Он еще в самом начале оговорил: если кто-нибудь чего-либо не поймет, пусть в конце занятий подаст ему вопрос в письменной форме, при первой же возможности он ответит — словом, как на общем собрании. Поначалу я записывал, но, измарав целую страницу и так ничего и не поняв, перестал. Остальные только глядели, Гугиш заснул. Когда Серб вне себя от ярости разбудил его, он пробормотал, запинаясь:
— Я… это… заснул… оттого, что я болен… меня лихорадит…
— Да бросьте, — смерил его взглядом Серб. — У вас и пустяковый грипп — болезнь?
Бедняга Гугиш стал красный как рак и ругнулся.
— Эти вещи обязательно надо знать, — сказал, как пригвоздил, напоследок Серб. — Я работаю так уже двадцать лет и могу сказать без хвастовства, что добился значительных успехов.
В тот день я даже не выпил обычный стакан пива: возвращался к себе на квартиру и мне было страшно стыдно. Ведь что для меня сварка? Мне уже предлагали должность слесаря, и платили бы на пятьдесят филлеров за час больше, но я не пошел. Сварка, чувствую я, мое настоящее призвание… Как нюхну чада сварочного электрода, так хоть место премьер-министра мне предлагай — не променяю. И вот приходит человек и заявляет, что он уже двадцать лет работает так-то и так-то — а мне и невдогад, как он делает свое дело.
В субботу мы разъехались по домам. Дома я притянул к себе своего парнишку:
— Объясни мне, что это за лямбда такая, сынок…
Он вначале уставился на меня, потом засмеялся: на что она мне? Но все-таки объяснил, и я понял самую малость.
В понедельник Гугиш не вышел на работу: просил передать, что болен. Очень некстати, в самую горячую пору появился этот азиатский грипп, или как там еще назвать эту заразу. Если б у всех нас шестнадцати стало по две пары рук, то и это было бы не много. Крановщики ежедневно поднимали и устанавливали все новые элементы, торопили с работой каменщики, то тут, то там тормошили слесаря. Домна гудела, словно разворошенный улей.
Во вторник утром не вышли на работу еще двое: их тоже свалила болезнь. На другой день мы остались вдевятером, а на третий вчетвером. Слесарей тоже поубавилось, но это было не так страшно, их перебрасывали с других участков. А вот сварщиков в резерве не было ни одного, и их почему-то не могли прислать и из центра, хотя инженер не слезал с телефона. Каменщики шли к нам чуть ли не целой процессией и форменным образом умоляли закончить хотя бы фундамент домны. Тогда они могли бы приняться за кладку лещади. Это заняло бы их на некоторое время, и они не беспокоили бы нас.
Так вот и случилось, что мы вчетвером: Мики Кертес, я, Йошка Моноштори, ну и, разумеется, Серб — остались сверхурочно на ночную смену. Инженер взял с нас честное слово, что к утру мы полностью управимся с фундаментом.
Приступили мы в шесть часов вечера и давай-валяй: Кертес с наружной стороны кожуха, мы с Йошкой внутри.
Серб был рядом с нами, держал в руках контрольное зеркало и следил за нашей работой, время от времени приговаривая:
— Плотнее, Шимон, еще плотнее… Ровнее, Моношторика, ровнее…
Бедный Йошка Моноштори! На него уже наседали эти странные вирусы: он больше чихал, чем говорил. Но, разумеется, и говорил — например, такие вещи, когда с нами не было Серба:
— Лучше б он стоял тут рядом со мной… Это легко — болтать из-за контрольного зеркала. — И все в том же духе.
— Полегче, Йошка, — утихомиривал я его. — Такие люди тоже нужны.
Но все было как об стену горох, Йошка только еще больше злился. К полуночи я уже стал побаиваться, как бы он не сделал какую-нибудь глупость: его глаза так горели, что в них можно было заглядывать только через щиток. А может, это было просто от лихорадки…
— Почему ты не сходишь к врачу? — напустился я на него в ночной перерыв.
— Чего там, — отмахнулся он. — Это не грипп… Наверное, испортил себе желудок.
— И что станет тогда с работой? — вставил слово Серб. — Втроем нам не управиться. — Он был зол на меня: за день до того на занятиях по повышению квалификации я ненароком заметил, что гамма пишется не так и тотчас показал по учебнику сына, как писать ее правильно.
— Ступай уж… — проворчал я Йошке. — За работу не беспокойся… Сделаем… Как-нибудь образуется.
Он нехотя, но все же согласился.
Через полчаса я сказал Сербу:
— Бригадир, теперь и вам надо бы присоединиться ко мне. Один я внутри не смогу закончить работу.
Ему это не очень понравилось, он пробормотал что-то насчет того, что не надо было отпускать Йошку, до утра бы продержался — но все-таки подвязал фартук и присел рядом.
— Слушай, давай ускорим работу: я буду только накладывать первый слой, а ты вытягивать покрывающий шов. Хорошо? Так дело пойдет быстрее.
Он скоро пошел вперед, а я стал вытягивать на его шов «покрывало». Только гляжу: что же это получается? Я вроде как должен сваривать рыхлый бабий калач, шов расседался, исчезал. Я сразу же сказал ему.
— Бригадир… кладите поплотнее, я все сдуваю, когда прохожу двойным электродом.
— Хорошо, хорошо, — говорит он, а сам как-то нервничает, — ты знай делай свое дело.
Я гляжу: что с ним такое? Уж не взяла ли и его эта азиатская лихоманка? Но через некоторое время мне снова пришлось сказать:
— Бригадир, поменьше окалины. Шов сплошь зияет.
— Не учи меня, — огрызнулся он, — я знаю, что делаю. Вытягивай покрывало, и все тут. Не думай ни о чем. Важно, чтобы верхний шов был сделан как следует!
— Но, бригадир, — принялся я объяснять, — такую работу нельзя… это верно, мы спешим, но все-таки…
Он стукнул держателем и встал передо мной.
— Делай свое дело, меня не интересует твое мнение: пока еще я бригадир. — «Пока», — машинально повторил я за ним. Тут слово за слово, и мы в два счета договорились, что будем работать порознь. Потому что, сказал я ему, я не желаю участвовать в таком обмане. Я поставил светозащитный экран на середину и приналег на работу один, а он возился на другой стороне обвода. Так мы работали, должно быть, с полчаса, потом пришел Йошка.
— Не форси, — погнал я его. — Иди домой, вот схватишь воспаление легких, тогда будешь иметь бледный вид. Мы с бригадиром докончим к утру.
Серб был другого мнения, он сказал, что у него есть свое дело, и пусть Йошка остается. Он уже двинулся наружу, когда Йошка взревел:
— Черт побери! Кто сляпал этот шов?
На его рев даже Мики Кертес высунулся снаружи.
— Ступайте обратно, вас никто не звал! — крикнул ему Серб. Разумеется, тот не послушался и вошел к нам в домну. Оглядел шов и накинулся на Йошку.
— Что ты наделал, сумасшедший? Если болен, иди домой! Этого за неделю не исправить.
А Йошка огрызнулся в ответ:
— Ты что, думаешь, я такой дурак?
Серб стоял и не мог ни сплюнуть, ни сглотнуть.
— Я это вырублю, — прохрипел он. — Пойду принесу зубило.
— Эх, парень, — сказал я ему, — не зубилом надо варить. Это не работа…
Утром инженер велел ему произвести пробную сварку. В полдень он уже сидел в поезде.
С тех пор когда я вижу, как кто-нибудь чихает, мне всегда вспоминается Серб.
— Как же его сделали бригадиром? — спросил Церна.
— Потом все выяснилось. Он окончил курсы в пятьдесят восьмом, а в трудовой книжке ему по ошибке написали: в тридцать восьмом. Он ничего не сказал, воспользовался этим… Ну да его скоро вывели на чистую воду. Благодаря азиатскому гриппу. Только злосчастный Йошка Моноштори два дня изводил меня: откуда я взял, что у него грипп, когда он просто испортил себе чем-то желудок.
— Вот было бы хорошо, если б всегда было так легко разоблачать обманщиков, — сказал пассажир, который пригласил Окошку сесть рядом с собой. — Но подчас человек напрасно пытается распознать обман. И бывает, нельзя объяснить, в чем он состоит.
Я никогда не был драчлив, хотя во время оно и работал кулаками. Мои прямые удары левой помнят и поныне. Но драки я не любил.
Я не хотел трогать и Бонуша. Он никогда меня не задирал. Правда, один раз все же попробовал. Это было, когда в конторе у нас стала работать маленькая Ица Шошкути.
— Я слышал, в субботу в Ирше объявили, что следующий день воскресенье, — сказал Бонуш.
Я сделал вид, будто и не слышу. Схватил стодвадцатикилограммовую помпу и один поставил ее на обкаточный стенд.
— Ты что-то сказал? — улыбнулся я.
С тех пор он оставил меня в покое. Я видел, что он поддразнивает других. Ну да ладно! Главное, чтобы он делал свое дело, а я ему только бригадир, не отец, думалось мне.
Он каждый день что-нибудь да выкидывал, чтобы рассмешить Ицу. Жертвой по большей части был старый Мисепи: Бонуш то зашьет ему наглухо комбинезон, то намажет хлеб машинным маслом. Он прямо-таки расцветал, когда Ица смеялась его выходкам: «Ну и шутник же вы!»
Мисепи в конце концов ушел на пенсию. Мастерская на две недели превратилась в сумасшедший дом: Бонуш то смажет ручки ящиков для инструмента отработанным маслом, то втихую сварит вместе тисочные губы… А потом сам же и смеется больше всех собственным проделкам.
— Когда только кто-нибудь подменит Мисепи? — вздыхали мы.
И вот к нам зачислили молоденького слесаря: он выглядел сущим ребенком. У меня дух захватило, когда он, знакомясь, снял кепку: у него были такие рыжие волосы, что просто глаз нельзя было оторвать. Мы поговорили о том о сем, как принято: мол, не надо расшибаться на работе в лепешку, это верно, на то и существует почасовая оплата. После этого я отвел его в контору к Ице. Та так и впилась в него взглядом, аж глаза на лоб полезли, но смотрела Ица не на его волосы! Пригожим парнем был Иожеф Кулач, этого у него отнять было нельзя.
Тут в мастерскую вихрем ворвался Бонуш.
— Ребята! — заорал он так, что его, наверное, слышно было на другом конце завода. — Я здорово разыграл в наладочной Богнара! — И ну без умолку тараторить, а сам тем временем посматривал на дверь конторы — Ждал, что Ица отворит дверь или выйдет, как всегда выходила, когда он рассказывал об очередной своей проделке.
Но Ица не выходила.
Бонуш трещал, трещал, а сам становился все сумрачнее. Конец истории он рассказывал уже с таким лицом, словно говорил о собственных похоронах. Когда он увидел выходящего из конторы Кулача — а он давно мог войти туда сам, — его глаза сузились. «Ну, мой рыжий друг, — подумал я, — и раскочегарил же ты ад на свою голову».
К моему величайшему удивлению, Бонуш повел себя вполне прилично. Пожал Кулачу руку, и они разговаривали тихо, чин чином, до тех пор пока из конторы не вышла Ица и не остановилась в дверях. Как только Бонуш это заметил, в его глазах вспыхнул огонек.
— Скажите, — повысил он голос, — где вы раздобыли этот феномен? Сдается, будто целое гумно полыхает в конце деревни. — Ица улыбнулась, и Бонуш, еще больше оживившись, почти доброжелательным тоном продолжал: — Я бы, ей-богу, побоялся носить на голове такой пожар!
Кулач на мгновение покраснел, поморгал глазами, затем улыбнулся.
— Вам это не угрожает! Где это видано, чтоб дохлая собака щенилась! — сказал он. Казалось, будто сам ремень трансмиссии смеется этому, так он заскрипел и завизжал.
— Что, здорово влетело? — крикнул кто-то Бонушу.
— Тебя бог умом не обидел, — кивнул я потом Кулачу. — На всякую глупость найдешь ответ.
Он засмеялся.
— Иной раз в голову приходит еще большая глупость. — И поглядел в сторону конторы.
— Только б не случилось чего, — сказал я, а возможно, и просто подумал. Не люблю я долгих разговоров. Мне легче унести на спине два центнера, чем попросить кого помочь. А все же… правильный парень был Кулач, правильный парень… Если б только волосы у него были не такие рыжие. Всякий раз, как я глядел на него, мне вспоминались стишки, которые мы твердили в начальной школе: «Рыжий пес и рыжий конь…». А впрочем, по мне, пусть они съедят друг друга, лишь бы меня оставили в покое, думал я. Но что Бонуш не забудет этого дебюта, за это я мог ручаться.
Два дня он держался так тихо, что я уже было решил, он преобразился: мы не слышали от него ни единого громкого слова. Но на третий день в раздевалке Галамбош — словно не знал этого — спросил у него:
— Слушай, Лацика, это не тебя вчера вечером ждала у ворот Ица?
Бонуш бросил такой взгляд, что, казалось, сейчас начнется побоище. Потом, едва мы приступили к работе, он крикнул Кулачу:
— Эй, парень, прикрой башку, как бы нам не схлопотать конъюнктивит. Она у тебя рыжая, как сто чертей.
Но он и засмеяться не успел, как последовал ответ:
— Вот и хорошо! Рыжего осла еще никто не видал, а светлой масти — сколько угодно! — Это был толстый намек на белокурые волосы Бонуша.
Так продолжалось два дня. Бонуш высказывался все ядовитее, но Кулач отбривал его так, что тряслись от смеха даже два чахлых тополя, стоявших перед мастерской.
— Хорошо бы дядюшка Фери поговорил с Бонушем, — сказал мне Вили Барна. — Он совсем извел несчастного Кулача, это уж слишком.
— Ты профуполномоченный, — пожал я плечами. — Тебе и карты в руки. «Хорошо бы я выглядел, если б взваливал на себя все чужие заботы», — мысленно добавил я.
По-видимому, Кулачу тоже надоело это, беспрестанное подзуживание: как-то утром он подошел к Бонушу в раздевалке. К тому времени он уже проработал на заводе неделю.
— Скажите, вы только насчет моих волос умеете прохаживаться?
— А что, больно? — насмешливо смерил его взглядом Бонуш.
— Больно, — спокойно ответил Кулач. — Мы как плохие торговки: те тоже горазды чесать языком, если в ларьке нет доброго товару.
Это случилось в то утро, когда Галамбош рассказал, что накануне вечером видел Ицу и Кулача в кинотеатре «Баштя», причем рассказал так, что слышал и Бонуш.
— Ну, Красная Шапочка… — измывательски вежливо начал Бонуш.
— Давайте без Красных Шапочек, слышите? — Глаза Кулача сверкнули. Он сжал кулаки.
— О, пардон, пардон… Я совсем сдрейфил, — разыграл испуг Бонуш.
После полудня он подошел к Кулачу.
— Я хочу кое-что предложить. Кто из нас одним махом напильника глубже надпилит вот этот болт, тот победитель. Во всем, понимаете?
Мы стали вокруг и смотрели. «Дурак этот Бонуш, — раздумывал я про себя. — Для надпиливания требуется не только сила, а слесарь Кулач более сноровистый». Но я ничего не сказал.
Бонуш уронил напильник под верстак. Долго нашаривал его, потом с издевательским вежливым видом приложил к болту. Он посмотрел на Кулача так, словно хотел сказать: ну, дружок, теперь твоя песенка спета.
Кулач улыбнулся, изготовился и… перевалившись через тиски, упал.
— Кто-то смазал напильник маслом. — Он пощупал лоб.
Раздался смех.
— Ох и шельма же ты! — хлопнул Бонуша по спине Галамбош. А тот блаженно улыбался, словно ему вытянули счастливый лотерейный билет. Но только до перерыва на завтрак.
В десять часов он прислонился к своему верстаку: отойти он уже не мог. Кто-то смазал пластиковым клеем край доски. Когда он резко дернулся, его пальто затрещало.
— Послушай, Рыжик! — с озверелым видом двинулся он к Кулачу, но тот не дал ему слова сказать.
— Я вам не Рыжик, — твердо произнес он, держа руку на рукоятке десятикилограммового молота.
С минуту они молча глядели друг на друга. Потом Бонуш отвернулся. В дверях конторы стояла Ица. Бонуш сказал, обращаясь исключительно к ней одной:
— Хорошо еще, он стоит передо мной не с атомной бомбой. С молотом в руках и дурак силен. Голыми-то руками не смеет!
— Что ж, можно и голыми, — взглянул на него Кулач.
Состязание состоялось в обеденный перерыв. Мы все вышли на лужайку перед мастерской, в том числе и Ица. Я был судьей.
Оба разделись до пояса.
— Слушайте меня, — начал объяснять я. — Бить, выкручивать руки запрещается. Победитель тот, кто уложит противника на обе лопатки.
Некоторые подбодряли Бонуша: как хотите, они уже около двух лет работали с ним вместе. Остальные молчали. Сперва на земле оказался Кулач. Он уже почти касался обоими плечами дерна, как вдруг рывком высвободился. Стал на колени, медленно поднялся, ухватил Бонуша ниже плеч.
— Мост! На мост! — крикнул Вили Барна.
Кулач опустился на четвереньки. Бонуш стал на колени рядом. Осторожно нащупывал, как лучше расположить руки, потом просунул их под мышки Кулачу, внезапно ухватил его за голову и стал давить.
Борьба шла вот уже четверть часа, оба устали. Делать захваты становилось все труднее: ладони скользили по потной коже. До конца обеденного перерыва оставалось, должно быть, две-три минуты, когда Кулачу удалось подмять под себя Бонуша. Он придавил одно его плечо к земле и навалился на другое.
— Жми-и-и, Йошка, жми! — вдруг пронзительно взвизгнула Ица и покраснела. Мы посмотрели на нее и засмеялись.
— На обе лопатки! — крикнул я, оглянувшись.
Но тут уже Кулач очутился внизу, и лицо у него было совершенно зеленое. Он с усилием повернул ко мне голову, его глаза были широко раскрыты. Он встал и, ни слова не говоря, вошел в мастерскую. Вид у него был такой, будто я виноват в том, что он оказался не столь ловким.
Вечером, еще до того, как мы пошли в раздевалку, он подошел ко мне.
— Я ухожу. Завтра кончается испытательный срок: я ухожу.
При этом он пристально посмотрел мне в глаза. Я чуть было не спросил: ты что, в меня влюбился? — но промолчал и только пожал плечами. Не мое дело.
В душевой, конечно, только и было разговору, что о сегодняшней борьбе. Больше всех тараторил Бонуш. Он держался так, будто его назначили директором. Два-три молодых щенка сразу же стали ему подражать. Напустили на себя развязный вид, кричали. Я молчал, чуть волновался: после восьми часов работы человеку нужен покой, но что поделаешь.
Кулач долго возился у своего шкафа: укладывал одежду, собирал то, что надо было сдать завтра. Когда он вошел в душевую, все обернулись к нему; но он никого не замечал, поплескал на себя водой и направился к выходу. Тут Бонуш крикнул ему вслед:
— В чем дело, Рыжик, куда несешься?
Кулач нерешительно оглянулся; тогда те, кто окружал Бонуша, начали кричать:
— Куда торопишься, Красная Шапочка?
— Милый Рыжичек, не надо так спешить!
— Рыжичек, ха-ха!
Я положил рядом с собой полотенце. И в раздевалке, и в душевой уже гремело.
— Рыжичек, Рыжик!
Бонуш, осклабившись, сказал кому-то:
— Ну и проучили мы его, да? — Потом стал в боксерскую стойку, раза три ткнул перед собой кулаками и изобразил сильный удар снизу вверх, словно поражал кого-то в подбородок. — Нокаут, Красная Шапочка!
Я подступил к нему и ударил его по плечу, он повернулся ко мне.
— Ты чего разошелся? — рявкнул я на него. Он только вытаращился на меня. Я дал ему и по зубам. Он замахал руками, поскользнулся, получил еще. Стало тихо, только слышно было, как хлопнула наружная дверь. — Чего разошелся?
Я, как был, выскочил из раздевалки с полотенцем в руках. У ворот догнал Кулача, заговорил с ним, но он так взглянул на меня, будто видел впервые. На другой день только поздоровался со мной, когда понес на подпись заявление об уходе.
— Ну а что было после? — спросил Гугиш.
— Дисциплинарное взыскание за самосуд и все такое прочее… Это уж как водится… Спросили, почему я это сделал, а что я мог сказать? Потом я попросился на монтаж. Не мог оставаться в мастерской: чуть кто на меня взглянет, я уже нервничаю.
Мы замолчали. Уже рассветало. Проносившийся мимо заснеженный ландшафт лишь там и сям прерывал черный след колес. Небо было бело-голубым, как на всяком зимнем рассвете, край небосклона там, куда мчался локомотив, уже рдел.
Лакатошу тоже освободилось место на скамье позади Гугиша. Ведреш, похоже, вконец изнемог; он все косился на Моноштори, который сидел на его месте, и, так как тот не обращал на него внимания, в конце концов проговорил:
— Скажите… вы еще не просидели дыр на брюках? Я уже себе все ноги отстоял.
В это мгновение Лакатош повернулся, посмотрел на сидевшего против Гугиша человека и начал объяснять.
— Подчас волей-неволей приходится отвесить пощечину, это несомненно. Закон не на каждый случай писан. В марте прошлого года, кажется, у нас тоже был подобный случай. Стояла холодная, ветреная погода, часто припускал дождь. Мы притыкались к стене, дожидаясь, когда можно будет возобновить работу. Был среди нас этакий здоровенный, двужильный парень, и вот он как-то раз говорит Карло…
— Стоп! — вдруг перебил его Ведреш. — Вы сказали, Карло?
— Да.
— Тогда это меня не интересует.
— Что вы имеете против Карло? — подозрительно спросил дядюшка Жига.
— Ничего. Я ничего не могу иметь против несуществующего лица, — отрезал Ведреш, словно уже давно готовился к этому.
— Почему несуществующего? — засмеялся Лакатош.
— Да, почему несуществующего? Этакий здоровенный, широколобый человечище… вроде меня, — начал заверять и громадина Церна.
— Ну, не такой уж здоровенный, — мягко вмешался в разговор Окошка, — скорее даже маленький… но что касается лба, то он семи пядей во лбу, это как пить дать.
— Да, уж он кое-что видел в жизни, дружок, — кивнул дядюшка Жига. — Есть он, есть.
— Да что там, существует не существует! — сказал Гугиш. — Не далее как на прошлой неделе он хотел жениться, только не мог решить, на ком — на вдове с детьми или на молодой разведенке. А потому не женился ни на той ни на другой. Такой уж он продувной парень… еще бы не существует!
— В вашем воображении! — издевательски усмехнулся Ведреш.
В это мгновение из другого купе послышался громкий голос.
— Негодяи вы, спелись, изворовались, выманили у меня последнюю спичку! — Затем в дверях появился и обладатель голоса, Карло собственной персоной.
— Не давай себя в обиду, друг, — сказал он Ведрешу с такой непосредственностью, будто весь вечер просидел с нами. — Знаю я их, если они о чем и болтают, то все это враки.
— Правда? — просиял Ведреш. А мы пятеро, знавшие, что за человек Карло, так и покатились со смеху.
— Я сам вам кое-что расскажу, — сказал Карло, — разумеется, если вы этого желаете.
— Что ж, послушаю, — с немалым достоинством ответил Ведреш.
— Ну так вот. С чего бы это начать… с чего… Однажды в купе поезда было только два свободных места. А сесть хотели пятеро. Был там один недомерок…
— Который охотно бы разлегся на целой скамье, — неожиданно вставил тот, кто рассказал последнюю историю.
— Замечу: это был очень неприятный, сварливый тип, — вставил Моноштори.
— Потому что… возможно, этот бедняга был пьян, — вздохнул Доктор.
— Не говоря уже о том, что он считал себя очень остроумным и отпускал такие шутки, от которых остальным было впору на стену лезть, — предостерегающе поднял палец Гугиш.
— Ну а его манеры… — о них лучше и не говорить, — ввернул словцо Окошка.
Теперь уже в игре приняло участие все купе.
— К тому же этот фрукт был еще и в плохом настроении, — сказал кто-то с задней скамьи. — Он бросил жену…
— И тут нет ничего удивительного! — тотчас подхватил сидевший рядом пассажир. — От него даже блохи и те разбегались!
Ведреш стал чуть-чуть нервничать, но еще сдерживал себя.
— Ну и что же произошло? — любезно осведомился он у Карло. Но тот не успел ответить. Только начал:
— Ну и эти пятеро парней… — как кто-то вставил:
— Карло сказал: вот что, ребята, давайте устроим розыгрыш.
— Не было там Карло, — тихо покачал головой Лакатош, но Доктор тут же ударил козырем:
— Как так не было! Был, и даже в очень хорошем настроении… Мне кажется, накануне вечером он был даже немножечко под мухой. Это со всяким может случиться.
— Разумеется, был, — решительно сказал дядюшка Жига. — Умный человек всегда знает, где в нем нуждаются.
— Одним словом, Карло сказал остальным: а ну, ребята, давайте выморим отсюда этого суслика…
Раздался такой взрыв хохота, что, казалось, еще немного — и разлетятся стенки купе. Поезд проходил поворот, людей бросило друг на друга. В окно заглянул первый бледно-золотой луч зимнего солнца. И казалось, он тоже улыбался.
Однако, друзья, пора кончать. Слышите? Свистит поезд… Надо идти.
Встает утро, начинается понедельник: вокзалы заполнены людьми в фуфайках, с деревянными чемоданами. Сотни тысяч мужчин прощаются с женами или стучат в окна девушек; потом на рабочий поезд, и айда, поехали! Зеленые семафоры отдают им честь: венский экспресс стоит на разъезде и ждет, пока они проедут.
Маршруты часто меняются. Может статься, в один понедельник человек отправляется на юг, в другой — на север. Туда, куда зовет его работа. Появляются новые трассы, новые люди: по-иному играют в ульти, рассказывают иные истории…
А ну, друзья, по вагонам: поезд вот-вот тронется!
ISTEN VELED, LANCELOT!
Когда расходятся на покой мои домочадцы, я остаюсь один, и при свете пылающего очага да колеблющегося язычка лампады читаю множество подобных и еще более наивных историй. Все истории эти переложены письменно такими грамотеями, которые — что же еще остается мне о них думать! — хоть и знают толк в начертании букв, да не слишком привязаны к истине, потому ли, что не ведают ее, или вовсе знать про нее не желают. Что ж, если бы еще попадались мне только хроники монахов, кои — противоборствуя старинному и все-таки вечно новому вероучению Мерлина — возвещали о Спасителе, не догадываясь, что очень часто речь идет об одном и том же, я бы понял их замысел: когда важные события — подлинные, подчас покрытые грязью и кровью, — удается низвести до легенды, а там и до сказки, они теряют свою силу. Но что сказать, слушая бардов, перебирающих струны лютни, что сказать, если и мои друзья и друзья моих друзей, все равные мне по рождению, твердят почти то же, хотя и по иным причинам? Если и народ помнит плохо?!
Вот почему порешил я изложить письменно историю Артура, Мерлина, Дракона и рыцаря Ланселота. Это писание навряд ли способно будет соревноваться по красоте с вдохновенной фантазией певцов и с умными, свою цель преследующими писаниями монахов: да, может быть, оно некрасиво, но оно правдиво. И поскольку в прежние времена разум мой занят был делами ратными, а теперь заботят меня дела землепашцев, то и руки мои лишь к мечу да к плугу привычны, перо же им в тягость, и потому я предвижу: хроника моя оскорбит, чего доброго, слух многих знатоков. Ведь слог ее прост, да и то, о чем она повествует, не столь затейливо, как требуют того нынешние вкусы.
И все-таки говорю: я напишу эту историю, ибо верую, что это необходимо для собственного моего спокойствия, и напишу так, как господь по силам моим дозволит. Потому что истина и вкусы не всегда в один след ступают; вкус — это всего-навсего луг, который в зимнюю снежную пору один вид имеет, по весне иной, иной и цветущим летом, а как наступит осень, меняется опять. Зато истина — что скала: мрачная и опасная часто, но чу́дно прекрасная. И не от стройных форм ее эта красота, а от самой ее сути. И пусть жаркий летний ветер заносит скалу песком или зимняя буря покрывает снегом — она неизменно остается скалою, и ничем иным.
Есть у меня и еще один резон. Хронисты и барды постоянно оговариваются: «Это я слышал оттуда-то», «Вот это поведал такой-то». Я же всех участников моей истории знал лично и очень хорошо — Ланселота знал, пожалуй, лучше, чем он сам. Я был причастен ко всем существенным и несущественным ее поворотам и, клянусь богом, владыкою этого мира, — хоть не своею рукой уничтожил Дракона, но за гибель его ответ держать чуть ли не в первую голову мне, будь это мне на беду либо во славу!
С тех пор как учение владыки Христа победно распространяется по свету, я усердно стараюсь в нем разобраться. Тупые речи невежественных священнослужителей, что бродят по селениям, немного стоят, но в тех сочинениях, которые не минули рук моих, не ускользнули от моего внимания, я вычитал немало могучих, даже — по чистоте своей и бескорыстию помысла — героических поучений и принял их. Многих же, напротив, не принял. Слова: «Не судите, да не судимы будете!» — прямо под дых меня ударили. А вот я — пусть я песчинка против столь умного человека, который, может, самому господу богу сын, хотя, может, и нет (это ведь только попам ведомо, если ведомо), — я говорю так: судить должно, чтобы и меня мог судить кто угодно! Но я не хочу спор-тяжбу затевать с клириками, какое мне до них дело? Тут ведь речь лишь о том, что решился я написать эту хронику и буду чинить в ней суд свой — желая и даже требуя суда над собою.
Скажу о себе еще вот что: натура у меня вспыльчивая и гордая сверх меры, поэтому не хватает мне ни спокойной величавости хронистов, ни их покорства, и с тех пор как я себя помню, незримые, но неразрывные нити влекут меня к приключениям, к борьбе и мечу, так что и этим еще не подхожу я для роли того, чей разум судит издали, в безмятежной выси соизмеряет и точно запечатлевает дела мира. Одно лишь могу привести себе в оправдание: в противоположность хронистам, кои сторонятся и даже бегут бури, страха и крови, я видел и испытал все сам, я пролил кровь за то, о чем они — черпавшие из тех или иных источников — всего лишь
Изложить на бумаге историю рыцаря Ланселота и отдать ее потомкам, чтоб набирались ума-разума либо потешались, — дело рискованное, однако же я верю в силу фактов. А факты истории этой мне ведомы хорошо. Лучше, может быть, чем тому иль иному из главных действующих лиц, и, уж конечно, лучше, чем Ланселоту. Он-то, бедняга, вряд ли распознает хоть что-нибудь в этом сложном и новом мире, ибо Ланселот умер.
Итак, начну с него самого:
Ланселот — сей «железный» рыцарь, столько разных прозваний заслуживший при жизни, — исчезнув из этого мира, оставил за собою три лагеря: приверженцев своих, противников и равнодушных. Одним только фактом, тем, что явился и… исчез. Нетрудно заметить, что люди — отдают или не отдают они себе отчет в собственных глупости, трусости, ничтожестве — постоянно творят легенды. Главный герой легенды обычно какой-нибудь непобедимый воитель, дивной красоты женщина и так далее, поскольку люди собирают в них воедино все те свойства, какими хотели бы обладать сами. Горькое развлечение — наблюдать со стороны этот странный и характерный процесс. Он состоит из двух частей: на первой стадии люди — вернее, отдельные люди — избирают кого-нибудь из своей среды либо соглашаются признать этот выбор, возвеличивают его до гигантских размеров, наделяют сверхчеловеческими силами, незапятнанной честью и провозглашают образцом и примером для всех. Когда же выясняется — и это вторая стадия, — что он был отнюдь не такой, каким хотели его видеть, а совершенно такой же, как все, на него ополчаются, срывают с него все красившие его добродетели, топчут ногами и, со злорадством или, в лучшем случае, с прискорбием ставят много ниже самих себя. То есть с ликующим отчаянием (как бы это осмотрительней выразиться) попирают его голову.
Но возвратимся к «железному» Ланселоту. Когда звезда его счастья восходила к зениту, легенды о нем творились такие, что посрамляли богов. Утверждали, что был он сверхчеловеком по росту своему и силе, рыцарем без страха и упрека, равно опасным как сердцу женщины, так и мечу мужчины. Его мать, Вивиана, фея Озера, помогала ему и сопровождала его на каждом шагу. Поэтому он без труда завоевал симпатию короля Артура, овладел королевой Гиневрой, которая на всю жизнь стала влюбленной рабыней его, чуть ли не одной рукой вдребезги разнес Драконью крепость и, победив Дракона, вернул к жизни Мерлина. Там, где ступала его нога, содрогалась земля, трепетали тираны и торжествовала чистота. Когда же сокрылся он от людских глаз, то сам стал легендою, и песня о нем звенела возле костров, далеко разносясь вокруг. Однако позднее несколько высокоумных и хорошо осведомленных мужей поведали о том, что Ланселот был, оказывается, глуп, а может быть, и труслив, да, пожалуй, и не существовал вовсе. На ярмарках появились силачи, именовавшие себя Ланселотами; ловкие торгаши тысячами производили игрушечных Ланселотов, к вящей радости детворы. А получилось все так потому, что люди по большей части пекутся о том, чтобы возвеличить самих себя, а не истину.
Однако Ланселот, я-то знаю, был человек иной породы, и происходило все совсем по-другому, и оттого, может быть, суровей и откровеннее. Но звучат лютни бардов, скрипят перья монахов — поэтому скажу-ка и я теми ж словами, какие твердил про себя Ланселот, штурмуя Драконью крепость: «Помоги, Вивиана!» А ты, Ланселот, приглядывай! Чтобы не соскользнула с пера моего какая-нибудь глупость и не исказила бы правду!
Хоть и трудно начать мне, я все-таки приступаю к этой истории, то забавной, то леденящей сердце. Скоро уж поведу я рассказ о юности Ланселота, но перед тем скажу еще вот что:
Ланселот был малый не промах, но ни в стати его, ни в силе ничего сверхчеловеческого не было.
Сей рыцарь — позднее приобретший столь великую славу — родился простым землепашцем и, ежели не ошибаются те, кто мне о том рассказывал, будучи двух с половиной лет от роду, получил дворянство и герб. Получил за геройство Годревура, отца своего, от благодарного ему короля Артура. Годревур был охотником короля, отношения между ними были сложны и на диво запутанны, бурное прошлое обоих заслуживает нескольких слов, однако об этом позднее. Сейчас же — о главном! Однажды на зимней охоте во время устроенного с великой страстью и умением гона богоизбранная королевская особа все же попала в лихой переплет.
Кольцо охотников стягивалось все у́же, хрипел рог и все ближе слышался рев и топот вспугнутого в лесу, всем скопом бежавшего напролом, обезумевшего от страха либо от ярости зверья. Артур поразил волка и охотничьим дротиком пригвоздил его к замерзшей земле, как вдруг на него ринулся кабан: он нес на клыках своих смерть королю. Годревур, преданно любивший Артура, бросился между ними и, хотя устремившаяся на него гора мускулов опрокинула его коня, успел пырнуть зверя в бок; копье сломалось, Годревур соскочил с падавшего коня и по самую рукоятку погрузил меч свой в косматую кабанью грудь. Удар оказался неточен, зверь, отворотясь от беспомощного короля, прижатого своей же лошадью, ринулся на Годревура и, как тому, наверное, и следует быть, удовольствовался слугой, распоров ему все нутро и растоптав его. После чего налетевшие с разных сторон рыцари и простые дворяне, не говоря уж о кишмя кишевших прислужниках, секирами и копьями расправились со смертоубийственным зверем, высвободили Артура и уложили на попону то, что осталось от Годревура.
Артур очень любил этого человека, выделял его изо всех роившихся при дворе его слуг. Поэтому он подошел ближе и не погнушался — короли великодушны — опуститься в снег на колени, дабы увидеть лицо умирающего.
— Слышишь ли ты меня, Годревур?
Годревур кивнул. Это был слабый, чуть заметный кивок, но он мог значить только одно: слышу.
— Ну, так вот! — Они остались вдвоем, потому что Артур мановением руки заставил всех прочих отойти. — После бога, который дал мне трон, и после отца моего, кто жизнь и ранг дал мне, я одному лишь тебе обязан тем, что я… что меня… Вспомни!
— Помню, государь. Но вспомни и ты, — из последних сил улыбнулся Годревур, — я тоже бежал…
— Но ты был… то есть ты и сейчас… — растроганно поправился король, — истинный мужчина, который никогда не обмолвился о том ни словом! Благодаря тебе остался я Артуром. И сейчас благодаря тебе остался в живых. Мне кажется, ты умрешь.
— Пришло мое время… — Годревур прикрыл глаза, показывая, что тоже так думает. — Разве что «Отче наш» прочесть… может, еще поспею…
— Так знай же! Когда сын твой вырастет, я расскажу ему, какой человек был его отец. И еще… Господа! — Рыцари тотчас вскинули головы на звучный оклик короля, и, когда он поднялся, все взоры были прикованы к нему. — Охотник мой, Годревур, пожертвовавший собою ради защиты своего господина, доживает последние минуты. И я хочу, чтобы слышал он — и вы, свидетели моего королевского слова! Дарую этому охотнику моему дворянство и герб, и будут они переходить от отца к сыну, покуда живет Британия! Сына же его, Ланселота, я воспитаю при моем дворе, как его благородному званию подобает, и выучат его всему, что знать необходимо, равно как и владению оружием. Если же окажется он достойным такой милости, то станет приближенным моим и будет сидеть за моим столом, а может, и рыцарский пояс себе завоюет. Все слышали — вы и бог!
Улыбнулся Годревур, и была это последняя его улыбка:
— Уж он-то будет достоин…
Слуги внимали подобострастно, дворяне стояли молча, но без подобострастья, а господа рыцари выхватили мечи свои, и над затоптанным, забрызганным кровью снегом прозвучал их клич:
— За Артура и за Британию!
Так, двух с половиной лет от роду, стал Ланселот дворянином. И сделал его дворянином отец — слуга по рождению, но не по духу.
О детстве Ланселота много рассказывать не придется. Он жил так же, как и все отпрыски лучших дворянских семейств страны, всегда был досыта накормлен и красиво одет, привык считать дворец своим домом, и, пожалуй, только две черты, проявившиеся в нем в эту пору, заслуживают внимания. Ланселот никогда не забывал, что он новоиспеченный дворянин и попал в сей круг ценой смерти отца своего, а потому сохранил исполненную достоинства сдержанность, и не ударила ему в голову спесь, столь часто завладевающая юными баловнями судьбы. Другая его черта с виду тому противоречила, хотя лишь уравновешивала спокойную его любезность и чуткое понимание своего места. Ланселот — потому, быть может, что не глупцом уродился, — по мнению воспитателей своих, обладал умом, острым как бритва, хотя, скорее всего, это было преувеличением; он легко держался наравне со своими товарищами, а потом и опередил их всех в изучении тех законов, обычаев, обязанностей и прав, которые полагалось знать возле Артура людям подобного положения и звания. Почти невероятно, за сколь короткое время это дитя простолюдина выучилось чтению, письму и даже латыни. Ланселот во всем хотел быть первым — возможно, желая доказать Артуру, что достоин он королевских милостей, а еще более — так мне кажется — доказывая это самому себе и памяти Годревура. Ведь он был сын простолюдина, дворянством своим обязанный героизму отца; сам же он мечтал покрыть герб свой такою славой, какая еще не сияла на земле бриттов. А так как был он любезен, но не раболепен, и чувство меры никогда не смешивал с робостью, то пользовался всеобщей любовью. Впрочем, в этой любви доставало и пренебрежения — ведь дворянство его было недавнее.
В те времена, как и нынче, люди давали друг другу прозвища, обозначая тем в человеке наиважнейшее, по их мнению. Ланселот в различные периоды жизни, не подозревая о том и того не желая, менял прозвища, как змея шкуру. В десять — четырнадцать лет называли его Длиннокудрым Ланселотом, и дамы Артурова двора — среди них юная, почти дитя еще, Гиневра, которая как раз тогда с невиданной помпой явилась в историю бриттов одесную короля как супруга его, — частенько ласкали, завивали эти кудри, играли с милым, спокойным, разумным — и, наверное, красивым — ребенком. Потом пристало к нему прозвище Легконогий; оно и правда, никто не танцевал на веселых пирах столь красиво, а когда надо, и бурно, как Ланселот. Должно быть, он и в этом хотел превзойти прирожденных вельмож. Оттого и получалось у него лучше.
Каждому из нас ведомо, что в наше беспокойное время все пригодные к войне мужчины — беда немалая — рано начинают учиться искусству владения оружием. Ланселот — хотя начал в одно время со своими приятелями-сверстниками — с такой страстью отдался суровой этой науке, как никто из них. Конюхи жаловались, что молодой господин Ланселот привораживает лошадей: выматывает каждую до последнего, а они все равно другому никому не даются — ржут, артачатся. И мастеров боя, его обучавших, он бесил да крайности: когда они с подобающим почтением приступали к занятиям, он своими наскоками, выпадами и ударами совершенно выводил их из себя. Тогда они набрасывались на него, колотили всерьез и в праведном своем гневе не раз вышибали Ланселота из седла копьем с укутанным в мягкое наконечником. А после учения во всю прыть, какая только была им доступна, бежали вымаливать прощение у короля Артура и Ланселота. Эти же весело хохотали, вместе с жалобщиками осушали громадные кубки, и Артур, королевской своей десницей стукнув Ланселота по затылку, громоподобным голосом приказывал бить и кромсать его, словно репу! Но потом переставал смеяться, и тогда сурово звучали его слова:
— Вот мой приказ: чтоб отрок сей был обучен всем верным приемам нападения и обороны. Да будет так и не иначе!
Понимали учителя, что это говорит уже король, а не веселый кутила, молча откланивались и уходили.
Когда, после иных видов оружия, настал черед секиры, потребовалось больше осторожности, ибо оружие это, даже при тяжелых доспехах, может оказаться смертельным и в том случае, если удар направлен не яростью, а всего лишь расчетом. Ланселот часто сдерживал себя, потому что вскоре — быть может, благодаря предкам своим, землепашцам и охотникам, или собственной своей силе — стал владеть секирою лучше, чем его учителя. То же было и с булавою. Учителя прославляли его, устроили ему испытание перед самим Артуром; однако же Ланселот был недоволен, он считал, что не владеет еще тяжелым и прямым палашом, для одной руки удобным. И мечами разных видов овладел недостаточно. Потому он не давал покоя своим наставникам. Он хотел знать все — всяческие западни и ловушки, и как ловчее повернуть коня, чтобы сбоку обрушить со свистом страшный, неотразимый, рубящий удар, и как принимать удары самому.
— А как отбить удар крестовиной?
— Крестовиной? Крестовиной меча? — Учитель фехтования с иссеченным шрамами лицом был в растерянности. — Но ведь это не по-рыцарски… Парировать клинком полагается. А крестовиной — это уж если… Это все равно, что признать свое поражение. Рыцарь так не поступит даже в крайности.
— Рыцарь? — смеялся Ланселот. — А ну-ка живо, научи меня!
Он научился и этому.
Перечитав отдельные части из написанного, из будущей моей хроники, понял я, вот сейчас, например, в эту минуту, что слишком увлекся и скачу вперед галопом, словно несет меня боевой конь; а ведь для того, чтобы обрисовать
Артур получил трон совсем еще юношей, правил же долго. И проходили над ним — как над всеми нами, матерью на свет рожденными, — дни, недели, месяцы и годы. Он все больше старился и постепенно забывал
— Сынок, — знаком показывал король, — отодвинь кубок подальше.
Ланселот исполнял, что сказано, и опять смотрел на огонь.
— Знаешь, государь мой король, а ведь жизнь человеческая, как я погляжу, совсем вроде чурбана, вот хоть этого. Вспыхнет он пламенем, погорит-погорит — а что от него останется? Жар для обогрева. А после — пепел.
— Так и есть, — согласно кивал король и плотнее запахивал подбитую мехом мантию. — Одного не пойму, тебе-то с чего — ведь ты сопляк еще — приходит в голову эдакое?
— Государь мой король, — продолжал вместо ответа Ланселот, печально всматриваясь в лицо Артурово, — мне нравится, когда люди смеются.
— Ну и смейся, сынок, я не запрещаю.
— Мне бы хотелось, чтобы ты смеялся!
— Наполни-ка мой кубок да ступай на покой, Ланселот. Храни тебя Иисус!
Много раз сидели они так, вместе глядя в огонь, словно заговорщики, сбежав от интриг двора, громко смеясь над вещами, для других неинтересными и непонятными, и чем больше взрослел, чем больше сил набирался Ланселот, тем беспокойнее поглядывал на него Артур. Да и Ланселот становился все молчаливее и ждал. В ожидании этом — что свидетельствует, конечно, против него — таился также расчет. Ланселот знал, что Артур хочет говорить, и полагал себя уже достаточно взрослым, достойным того, чтобы король заговорил.
— Послушай, мальчик! Всякий, кто только дышит вокруг меня, улыбкой своей, позою, тоном голоса и просто словами — всякий чего-то хочет. Чего хочешь ты? Я добавлю владения к дворянскому твоему званию. Ты доволен?
— Нет, — воскликнул Ланселот, — я не о том!..
— Тогда дам тебе высокое звание. Будешь целого края владыкою! Станешь могущественным господином!
— Я не хочу такого могущества, король мой Артур!
— Видел я тебя, был ты когда-то, словно слепой котенок. Потом лепетать стал, барахтаться… Идет время. А сейчас вот сидишь ты рядом со мной и смотришь. Чего ты от меня хочешь?
Никогда, верно, не говорил Ланселот столь обдуманно, как в тот раз.
— Господин мой! Знаю я, мне ли не знать: я стал тем, кем стал, потому что ты Артур. Великий король. Это так, — воскликнул он, неподобающим образом перебивая правителя Британии, — по крайней мере, я так считаю! Одно только меня смущает.
— Ну, так смелее, выкладывай!
— Жалко мне, что король ты! А я всего лишь Ланселот. Теперь понимаешь? Я ничего не смею сказать пред тобою, потому что ты король! Любить тебя не смею, потому что ты… ты… отец и бог мой — ведь ты же король! А был бы такой же ничтожный червь, как я… Ты мог бы дядею быть мне или отцом!
— Ах ты, щенок! Ты, кто до сей поры умел сохранить чистые руки… — Артур, потому ли, что был королем или просто более выдержанным, больше видевшим на своем веку человеком, чем этот сбесившийся юнец, унял раскаты своего голоса. — Ну, хорошо, Ланселот! Ты и сам не ведаешь, мальчик, что дал мне в миг сей — и приласкал и добил. Понял я тебя, ни чинов, ни поместий тебе не нужно, так тому и быть. Побольше бы таких людей вокруг меня было! И королевский сан мой для тебя мучение. Так?
— Не это для меня мучение!
— Я так понимаю, отдаляет он тебя от меня. Ну-ка сядь, и как ты меня, так же теперь я приласкаю тебя и добью… Настало время, — задумчиво продолжал Артур, — и я расскажу тебе, как попал ко двору моему твой отец Годревур, почему он меня собой защитил и за что получил дворянство.
— За то, что храбрец был.
— Нет.
— Уж не оказался ли отец мой бесчестен?
— Погоди! Представь вот, когда ехал я так, свой рыцарский и королевский долг выполняя, а твой отец следовал за мной… О боже! — То ли от стыда, то ли от ужаса Артур спрятал в ладони лицо свое. — …и тогда…
— О государь! — нетерпеливо воскликнул Ланселот. — Что же случилось тогда?
— Мы искали до тех пор, пока… пока не увидели Дракона. Он стоял, он ждал нас, сын мой!
— И вы? Что сделали вы?
— Налей мне!
— Эх! Говори, что вы сделали?
Артур неотрывно смотрел в огонь, и Ланселот сейчас впервые увидел, как стар он и скорбен.
— Мы… бежали!
— Мой король! Что говоришь ты?! Господин Артур!
— Так было. Мы устрашились его и обратились в бегство, спасая жизнь свою.
Нагие и оттого ужасные слова его, которые — кажется мне — королю были нужнее, чем Ланселоту, замерли в темных, не освещенных пламенем очага глубинах огромного зала.
— Твой отец был такой человек… никогда не обмолвился он ни словом об этом бегстве перед сплетниками и глупцами моего двора. Потому что оберегал меня и любил до последнего. Хотя… и он ведь бежал.
— Какой человек был мой отец, господин Артур? Каков с виду?
— Лицом ты точь-в-точь как он в те давно минувшие времена. Вот только глаза у него… да, глаза были покойнее. У тебя глаза ярые, вот хорошие ли, не знаю. Бешеные у тебя глаза. Ростом он был с тебя, может, не так широк в плечах, но силой уж верно тебе не уступил бы.
— Господин мой король! — Тут Ланселот, подступившись к трудному вопросу, повел себя, как хитроумный царедворец, и это мы опять вправе поставить ему в укор: ведь хитрые стороны его натуры и позднее себя знать давали, хотя рыцарской моралью сие осуждается. Короче говоря, раздул Ланселот огонь, еще раз наполнил королевскую чашу, выждал даже, когда она вновь опустела. — Значит, не вынеся ужасного вида Дракона, показали вы ему свои спины. И тогда…
— Неблагодарная тварь! — Разлилась желчь у Артура, вскочил он на ноги и закричал на почтительно, но неумолимо стоявшего перед ним Ланселота: — Меня, короля британского, смеешь ты об этом спрашивать, глупый щенок! Олух! Болван! Так оскорбить короля!.. — И вдруг уронил голову, упал в кресло, сгорбившись, поникнув. — Я, Ланселот… я побежал первым, сын мой. Позор, не правда ль? Кому-то я должен был наконец сказать об этом, а ты — вылитый отец… Позор на мою голову!
— Нет… Ведь ты говоришь, Дракон ужасен?
— Ужасен. Ни один человек, матерью рожденный, вида его вынести не может.
— Но чем он ужасен? Как?
— Он и есть ужас, все собой заполняющий, от небес до преисподней. Облака содрогаются, над ним пробегая.
— Велик ли он?
— Да ведь это…
— Одна голова у него? Много? Руки у него либо шкворни? А телом каков — будто облако туманное или как гранит? Какой он?
— Не то важно, Ланселот!
— Нет, важно! Сколько ног у него? — Ланселот показывать стал на пальцах: — Две? Четыре? Шесть?
Король обессиленно бросил взгляд на свое ложе.
— Подкинь поленьев в огонь и дай мне отдохнуть! Ступай, Ланселот! Не понимаешь? Это по младости своей ты не понимаешь пока, что я тебе доверил. Дракон… он ужасен, как сам сатана. Он повергает в ад. А у всякого человека, матерью рожденного, только одна душа и одна-единственная жизнь.
— Понимаю я, — размышлял Ланселот. — Нет… все-таки не понимаю. Жизнь-то и вправду одна, а что смерть принесет, так ли будет, как попы твердят… это ведь дело темное. Ежели неправда, так что за важность, дьявол ли Дракон этот или просто непривычного вида скотина? Если же правы попы, тогда тот, кто после смерти людей судит, может небось читать у них в сердце. Ведь так? А коли так, значит, все в порядке.
— Ступай спать, дай отдохнуть и мне! Но помни, сын Годревура, когда ты станешь мужчиною и будешь в совершенстве владеть оружием, я пошлю, тебя на Дракона, от которого бежали мы с отцом твоим, чью краину множество славных моих рыцарей даже сыскать не могли и который сейчас, в этот самый миг, быть может, убивает лучшего воина моего Галахада, рыцаря без страха и упрека. Слаб оказался я перед Драконом, но настолько-то достало мне силы, чтобы поведать об этом тебе, кого люблю вместо сына. Готовься же, чтоб, когда придет время, отомстить за отца своего и за меня! Для того собирал я у себя возле Круглого стола наилучших рыцарей британской и франкской земель; то же подумал и о тебе, Ланселот, когда увидел, каким ты возрастаешь! Еще несколько лет, и отправишься ты в путь — вдруг да победишь, и я смогу наконец позабыть позор свой! Приказывать такое я никому не приказывал, но стало это законом Круглого стола: если ты рыцарь — отыщи и убей Дракона!
Ланселот смотрел в исказившееся лицо Артура и думал о том, что из-за обиды своей и позора, может, вовсе позабыл король, что рыцарям не Дракона искать и убить должно, а пробудить Мерлина.
— Значит, ты сказал, что отец мой видел твою спину?
— Ланселот! — вскричал Артур, словно его ожгли огнем, но тут же сдержал себя. — Так было. Твой отец очень храбрый был человек, но слуге не пристало показать себя храбрее того, кому он служит.
— Господин и слуга… да, мне повезло, что вырос я, окруженный твоей любовью. Какие же разные это вещи — когда мы служим кому-то или —
Артур смотрел на него в изумлении.
— Да ведь тебе в ту пору и десяти годов не было!
— Верно. И с тех пор минуло почти столько же… Нет, не когда-нибудь! Я хочу теперь же отправиться в путь!
— Вот как? — Король встал; очень тихо и очень сурово, как ощущал Ланселот и как оно было на самом деле, заговорил: — И ты полагаешь, что тебя, еще не искушенного в битвах мужа…
— Я во многих битвах участвовал с тобою вместе!
— То дело иное. Там тебя оберегали опытные рыцари, потому что любят они тебя и, что я люблю тебя, знают. Думаешь, ради того, чтобы мне, старику, позор свой избыть, я отпущу тебя просто так, без подготовки, на верную гибель?!
— Я затем пришел к тебе нынче, господин мой король, чтобы прочитать отрывок из этого кодекса и спросить — верно ли сие, взаправду ли есть такое на свете.
— Читай, Ланселот!
— Я был в
А меж тем на великий рыцарский турнир, который устраивали обычно в месяце мае, съезжались задолго — за несколько недель, а то и месяцев — славные рыцари, прибывали с дамами своими, с ратью слуг или в одиночку, потому что хотелось им попить, погулять, в кости поиграть, поспорить да повеселиться. Рыцарей собралось много, и великий почет окружал их, да только всех превосходили те десятка полтора рыцарей, которые постоянно находились при Артуре, всюду его сопровождали и делили с ним застолье. Несколько сотен дворян и тысячи свободных бриттов собрались на зазеленевшем поле, из шатров их вырос огромный город, по ночам между шатрами полыхали костры, хохотали или разражались забористой бранью мужчины, проскальзывали туда-сюда женщины; однако же стука мечей почти не слышалось: Артур был великий король, его особу чтили высоко да и воинов немало присматривало за порядком.
Открылся турнир обычаями установленной церемонией: верхом на лошадях, взбивавших подковами пыль, торжественно выступали рыцари и дворяне, их панцири сверкали в лучах весеннего солнца, реяли знамена. Прозвучали вызовы, а герольды объявили порядок и дни поединков. Затем последовало всеобщее сраженье, великая свалка, «были плач и рыдание», а вернее, проклятия, когда потерпевшие поражение кувыркались через хвост своей лошади и, крякнув, лягушкою шмякались в пыль. Истинные рыцари ни во что не ставили подобные стычки, им даже известно было, кто и за сколько золотых соглашается быть поверженным наземь — торг начинался иной раз во время взаимных приветствий и продолжался даже в разгар битвы. Дикий нормандец и стройный бургундец с семипольным гербом препирались чуть ли не в полный голос:
— Сорок золотых.
— Двадцать…
И покуда гудели щиты их под умеренными ударами булавы, нормандец, носивший море и небо на гербе своем, шипел громко:
— Двадцать пять…
А бургундец, с силою рассекая булавою воздух, бросал с презрительным смехом:
— Тридцать!
— Ладно, пусть будет тридцать, чтоб ведьмы разодрали грудь твою!
— Сильно-то не бей!
— Получай!
И бургундец навзничь грохался оземь. А вечером они пили вместе.
Игра и подлость! Артур же, подстегиваемый, одержимый позором своим, ничего не подозревая, величественно восседал во главе своих рыцарей, которые — к чести их будь сказано — с отвращением поглядывали на эту дешевую ярмарочную забаву.
— Экая глупость! — пробормотал сэр Саграмур и, отворотясь от ристалища, вступил в беседу с сотоварищами своими. Да только тут же и обернулся назад. Ибо поднялся вдруг Ланселот, сидевший подле ложи короля и избранных его рыцарей — он не имел еще права занимать место в самой ложе, — и в ту же минуту на арену выступили четыре герольда с фанфарами (их-то увидев, и встал Ланселот), в пурпурных плащах, дерзко выделявшихся на почти белом песке, и раздался сигнал «внимание!». На могучей раскормленной лошади выехал следом за трубачами герольд глашатай, почтительно склонился перед Артуром и, подняв руку, возвестил:
— Ланселот, сын Годревура, из подневольной судьбы в свободное звание вознесенного, а потом и дворянством пожалованного, бросает вызов всем рыцарям Круглого стола и призывает их сюда, на ристанье, в том порядке, какой им будет угоден, биться же готов тем оружием, какое выберут они сами. Вызов его теряет силу после первого понесенного им в честной битве поражения. А так как он высоко чтит, уважает и любит сих рыцарей, то и вызывает их не на смертный бой, а лишь до тех пор, пока один из противников не сдастся или не будет повержен наземь. Единственное его желание — показать господину нашему королю Артуру, коего он любит и почитает, что достоин уже рыцарского пояса, плаща, перчаток и меча! Так приказал мне возвестить господин Ланселот, сын Годревура!
Горе-рыцари, только что красовавшиеся на арене, онемели, услышав могучий вызов и представив себе тех, к кому он относился, их силу и доблесть, но люди свободного звания и дворяне громогласно славили Британию и просили Артура дозволить беспримерное ристанье, каскад поединков, если, конечно, он состоится. Ланселот стоял у перилец подмостков, ниже королевской ложи, но выше свиты, и ждал. Он дожидался тишины. Между тем наверху, в ложе, происходили странные вещи. Прославленные рыцари недоуменно переглядывались, Артур растроганно бормотал: «Ах ты, чертенок, щенок, гордец!», а королева Гиневра всматривалась в лицо Ланселота. И так как не увидела в нем ни дерзкого юношеского бахвальства, ни дикого трепета в непомерной гордости силой своей, а разглядела, напротив, скорее горечи исполненное спокойствие, — лицо ее вдруг запылало жарким огнем. «Он победит!»
Ланселот стянул с правой руки железом окованную перчатку и бросил ее на пустую арену.
— Бога и короля призываю в свидетели! Не тщеславием движим я, а одною лишь честью.
— А что, Ланселот, — спросил кто-то из рыцарей, ворчливо, негромко, но голос его далеко разнесся в мертвой тишине, — а что, если ты пока не достойный для нас противник?
— Тогда еще пять лет я ни разу ни с кем не выйду на бой.
Это был прекрасный, суровый ответ, ответ мужчины, и рыцари посмотрели на Артура.
— Бросайте же перчатки свои! Горло ему не проткните, а кости поломаете — ничего. Пусть учится уму-разуму! — И, твердо выразив свою королевскую волю, сел Артур с надеждою: рыцари мягко, но отделают Ланселота; он-то знал, чему быть, если победит любимец его: Ланселот по праву потребует себе рыцарский меч — и получит, а тогда хоть на следующий же день выступит против Дракона. И умрет. Вот почему уповал он на то, что обломают рыцари слишком разросшиеся рога Ланселотова самолюбия. Ведь если победят Ланселота, он поживет здесь еще несколько лет; правда, король и растил-то его для битвы с Драконом, но мальчик, казалось ему, для этого еще не созрел. Вот почему он сжал кулаки, вот почему разрешил принять беспримерный, до сих пор неслыханный и небывалый вызов.
Но и после королевского слова не воодушевились легендарные воители Британии. Ставка была мала, к тому же все они любили веселого в походе, храброго в сражении юного Ланселота. Наконец согласились они и, наломав соломинок, стали тянуть жребий. Сэр Дезимур неохотно поднялся.
— Да будет так. Бога, зову в свидетели, — он говорил так тихо, что услышали те лишь, кто стоял рядом, — ты глупец! Но, если тебе так уж не терпится и так получилось… Пошли!
Итак, бросил Ланселот на ристалище свою перчатку и вызвал на поединок всех тех, кого почитал и кто над ним восстоял высоко, хотя ни с одним из них не было у него никогда даже простой размолвки. А сделал он так потому, что любил Артура и после
Скажу сразу — мне ведь ни к чему испытывать терпение читателей, — Ланселот победил. Череда поединков растянулась на несколько дней, ибо Артур после каждого дня, когда на ристалище пыль стояла столбом от лошадиных копыт, объявлял один день отдыха. Ланселот негодовал, но что было делать? Один день он сражался, другой день — рвался к сражению.
Что же до самого турнира, то интерес к нему все возрастал, и барды тут же воспевали его, наигрывая на лютнях, пока еще длились сражения. Оно естественно и понятно, ведь барды и о том распевают, как шмель попал в лепешку, оставленную на дороге коровой. Так что звенела и гудела песня, разлеталась по свету, да только участники бесконечного ристания Ланселотова — особенно же участники потерпевшие — песнями этими не интересовались. И Ланселот тоже гнал от себя прочь этих певчих пташек, не хотел и слышать о великих своих подвигах — понимал он, что и завтра день будет, завтра тоже надо одержать победу, — и, вместо того чтобы грезить о собственной славе, готовился к битве, припоминая столь часто виданные, да прежде без внимания оставленные боевые приемы очередного противника, его тактику, повадку при ударе. Потому что, как ни посмотри, но, хоть и знаем мы, что Ланселот победил —
Событие это заставило несколько призадуматься противников Ланселота; они пришли к выводу, что сэр Дезимур был слишком добр, поэтому решительней атаковали Ланселота и — поскольку решимость всегда дает сочные плоды — грохались уже так, что содрогалась не только королевская ложа, не только Гиневра, зрелой красою блиставшая королева, но вздрагивала и ухоженная борода Артура.
И тут-то в турнире случился поворот, ибо остальные восемь рыцарей лишили доброго расположения своего несмышленыша Ланселота, жаждавшего только победы, и, рассвирепев, сговорились, что симпатия симпатией, предупреждение королевское — предупреждением, но они растопчут зазнавшегося щенка. Исполнить намеренье это мешал всего-навсего Ланселот — теперь, заслышав звук рога, он все бешенее мчался вперед на проклятом своем длинногривом черном жеребце, который словно бы усмехался злобно прямо в глаза выезжавшему навстречу герою и его верному боевому товарищу — доброму коню. И каждый рыцарь выбирал новое и новое оружие. Сэр Саграмур — все еще мирно настроенный, памятуя о давно минувших славных деньках, — попросил относительно безобидную булаву. Он и получил ее — удар был такой силы, что оглушил даже его вороную лошадь. Сэр Кэй, который теперь уже не считался ни с чем и в ярости, во имя престижа рыцарского, жаждал изничтожить Ланселота, выбрал секиру. Плохой выбор сделал сей добрый рыцарь.
И вновь много повидавший и на собственном опыте многому научившийся автор сей хроники испрашивает разрешения сказать от себя несколько слов: глубоко чтимый им образ сэра Кэя, важность минуты настоятельно того требуют. Сэр Кэй был могучий боец, всяким оружием владевший несравненно, и никто до сих пор — кроме сэра Галахада — не мог победить его. С Ланселотом сражался он секирою, ибо оружием сим, железным острием его, преспокойно отражал удары, когда же ударял сам… он был из тех воителей, про каких говорят: «Сколько ударов — столько смертей». А поскольку и Галахад победил его лишь в рыцарском поединке, оконченном как только поднялась рука побежденного, то до этих пор не изведал страха сэр Кэй. Теперь же он увидел лик этого поганого чувства.
Как требовал освященный временем обычай, с противоположных сторон ристалища ввели лошадей, его и Ланселотову, потом вышли и сели в седла сами рыцари. Когда — строго единовременно — протянули им обоим секиры, проклятущий черный конь этого недоростка Ланселота ощерился ухмылкою и коротко заржал. Ланселот, приняв правой рукой сверкнувшую на солнце и в обычное время столь милую ему секиру, наклонил голову, уже одетую в шлем, сказал что-то коню своему, потом умолк и стал ждать рога. И вот тут почуял сэр Кэй, что тот, кто стоит сейчас против него, держа столь любезную и ему в обычное время секиру в охваченной перчаткой руке, — что он, там стоящий, готовится к чему-то ужасному: победить его хочет — если же не дастся он, то будет убит. «Покуда наши болваны успеют вступиться… — бормотал сэр Кэй про себя. — Ведь этот щенок решил победить, любою ценой!»
И тогда охватил его страх, и тогда-то прозвучал рог.
Ланселот — хотя не было такого в обычае и не предписывалось правилами — гаркнул, указывая булавою на сэра Кэя: «А ну, атакуй!» — и черный жеребец, словно невиданная, небывалая галера, рванулся, устремился вперед, по самые бабки уходя в песок, до самой холки скрываясь во взбитой пыли.
«То идет на меня Вельзевул!» — Сэр Кэй даже не пришпорил лошадь, Артур недоуменно моргал, Гиневра, зрелой красою блиставшая королева, поднялась и вскричала:
— Я это знала, Ланселот!
Ланселот прижал сэра Кэя к барьеру, кони сошлись, тесня друг друга у трещавшей ограды, но Кэй лишь однажды приподнял неверной рукою свое оружие, и только один Ланселот услышал его слова:
— Не убивай!
Однако в тот миг секира уже сверкнула над его головой, и — истинно говорю — лишь силе Ланселотовой был обязан жизнью славный рыцарь сэр Кэй, потому что, хоть и не мог Ланселот вовсе остановить свистящий, неудержимый, ужасный топор, он все же сумел повернуть его так, что удар пришелся сэру Кэю в плечо, и он, в полном сознании, счастливый тем, что еще жив, рухнул наземь.
Вот как оно было, только и всего. Оставалось еще три рыцаря, но тут произошел беспримерный случай: они уклонились от вызова, отказались от боя. Теперь уж читатель сей хроники ожидает, должно быть, что Ланселота тотчас, прямо на месте, посвятили в рыцари, Артур благословил его и все дружно пели. Ан танец этот по-иному танцуют. Так как сей молодой дворянин — которого то ли придворные дамы, то ли простые дворяне, а может, и люди свободного сословия прозвали Победоносным Ланселотом — слишком быстро объявил, на что он способен, и (неслыханная дурость!) тотчас и подтвердил слово делом, так как этот… этот сын Годревуров одержал победу над великими «избранными», «помазанными», одним словом, отборными рыцарями, то и было решено — никого тут по имени назвать невозможно, — что ежели не сумели они победить его в бою, то уж языком, речами подлыми, победят непременно. Впрочем, да послужит и это к их оправданию, они надеялись, что еще прежде того вернется Галахад, рыцарь без страха и упрека, и сумеет пристойными средствами привести в чувство юного дуралея, который одним махом пожелал вдруг вырваться вперед, что и выполнил с недопустимым бесстыдством.
Имя Галахада уже появлялось в сей хронике, и коль скоро цель моя — поведать обо всем правдиво и подробно, то надо мне сейчас рассказать и о нем! Я делаю это с радостью, ибо Галахад такой человек, о котором с охотою вспомнит всякий, кто его любит, да и стоит, я думаю, послушать эти несколько слов про него — ведь эти слова пишутся о нем человеком, который вправе сказать: я его знаю!
Тот, кто знает его неблизко и только с виду, навряд ли поймет, за что называли его Безупречным. Галахад не был красивым мужчиной, он уступал, например, в статности Ланселоту, удачливому сыну природы и жизни. Что же, судьба не всегда справедлива, она своевольно распределяет дары свои. Но переступим уж через самое трудное: облик Галахада вселял к нему почтение, однако лишь в глазах истинных воинов. Зато неженки-весельчаки, сотворенные для любви и болтовни, над ним потешались — за его спиной, разумеется, — а прекрасные дамы держались хоть и почтительно, но с затаенной усмешкою и, завидя его, смеялись со щекочущим наслажденьем, стыдясь самих себя. Правда и то, что они видели его редко, так как ничем не томился Галахад более, чем игривым — веявшим вокруг Гиневры — духом двора. Он почитал пустой дурью самое учреждение Круглого стола и — хотя его рыцарей, по отдельности, до некоторой степени и уважал — за эту затею честил их болванами, трусами и поганцами, впрочем, с оглядкою и лишь при тех людях, про которых знал, что сплетня с их языка не сойдет. Таился же сэр Галахад потому, что, припечатай он так блистательное собранье открыто, пришлось бы рыцарям вызвать его на смертный бой, а ему, просто из самозащиты, перерезать их всех, словно кур. Вот он и «глумился, сплетничал» за их спиной — рыцари же утешались тем, что не обязаны замечать сплетни. Сэр Галахад презирал их почти так же, как Ланселот, но он-то был дворянин родовитый, а это дело великое!
Достойно сожаления, что, вознамерясь описать внешность Галахада, я говорил до сих пор лишь о его душе. Но я убежден — и в том мое оправдание, — что внешний облик и душа Галахада едины и неразделимы, потому он и Галахад. Густую, черную как смоль шевелюру свою он остригал коротко: так лучше прилегает к голове шлем. Мощные плечи — уж верно не уступавшие плечам Ланселота — не расправлял мужественно, а держал небрежно опущенными. Могучие руки его томились в плотно облегавшей тонкой кольчуге, в придворных перчатках, он стеснялся собственных движений и при первой возможности спешил удалиться от людского скопища. У него был высокий лоб, длинный прямой нос, и, насколько помню, он «косолапил» при ходьбе, ступая тяжело или как бы наобум. Я и сейчас, столько времени спустя, представляю себе его внешность, оболочку души его, не иначе, какой видел тогда — и в первую нашу встречу, и потом, пока мы виделись часто: он был умный, сильный, нескладный, ни в грош не ставил строгий этикет, всегда шел своим путем и очень любил людей — но только издали. Словом, неуживчивый был, хмурый, неспособный на озорство и шутку, для общества не подходящий, совершенно не подходящий.
И все же тот, кому довелось сколько-нибудь его узнать — не многих он допускал до себя, — не мог не полюбить его, подчас вовсе того не желая. Не умею описать это иначе: Галахад обладал внутренней красотой, она-то из него и лучилась на протяжении всей жизни, он самым существованием своим разделял на лагери или объединял людей (вспомним: Ланселоту такое дано было лишь посмертно), и, хотя никогда о том даже не заговаривал, вопрос тотчас возникал сам собой: со мной или против меня? Вот какой человек был Галахад. Что же до воинских познаний его и рыцарской доблести — ну, что тут сказать мне? Копьем он орудовал втрое лучше, чем сэр Дезимур, с секирою управлялся вдвое лучше, чем сэр Кэй. Но всего лучше он владел тяжелым мечом — палашом.
Вот этого человека и поджидали побитые рыцари, на него возлагали свои надежды, твердо веруя, что Галахад сразит Ланселота. И дней через двадцать после великого ристанья Галахад приехал, молчаливый и хмурый, каким был, впрочем, всегда. Только всего и видно было по нему да по коню его, что оба они измучены крепко, истощены, оба изранены — и вот уже повсюду распространяется весть, подсмотренная-подслушанная сонмами легких на ногу, скорых на болтовню любопытствующих: Галахад отрастил бороду, Галахад застонал, когда спрыгнул с седла — какое спрыгнул, едва слез! — а его белый боевой конь, всегда такой статный, тут появился с запавшими боками, и сразу, понурив голову, поплелся на конюшню. Артур встретил Галахада на пороге тронного зала, обнял, потом повелел приближенным их оставить, и, погруженные в серьезный разговор, король и рыцарь удалились во внутренние покои.
И опять я должен прервать повествование и, нарушая естественный ход событий, перепрыгнуть назад на четыре года, считая от времени достославного ристанья. В тот день вокруг пылавшего очага — держались тогда суровые зимние погоды — сидели втроем Артур, Ланселот и Галахад. Король, как всегда, оставаясь наедине с одним из этих мужей или, как сейчас, с ними обоими вместе, делался неуверенным и мрачным.
— Кого ни во что я не ставлю, те так и вьются вокруг меня, будто мухи вокруг падали. Но вы оба!.. Помалкивай, Ланселот! А ты, Галахад, меня слушай! Давно уж привык я судить людей не по внешнему виду, не по речам их…
— Я слушаю тебя, король мой!
— Так вот! Сколько уж раз говорил я тебе и вот сейчас, видишь, опять повторяю: проси у меня лена себе, возьми в жены какую-либо достойную благородную девицу; я дам тебе земли, буду, если пожелаешь, сватом твоим! Ведь ты живешь, будто волк! Так человек не может быть счастлив!
Ланселот весь превратился в слух и навеки сохранил память об этом вечере, о прозвучавших тогда словах.
— Благодарю тебя, — отвечал Галахад. — Благодарю за лестную мне благосклонность. Ты сказал, так человек не может быть счастлив? Но я и не хочу быть счастливым человеком!
— Безумен ты, Галахад! Таков закон жизни: именье добыть себе, честную деву взять в жены, детей породить…
— А после?
— Что значит «а после»? — Артур наклонился вперед, весь подался к смотревшему на него в упор Галахаду. — После чего?
— Ну, ладно. Добуду я себе имение, посватаюсь к честной деве, которая детей народит мне. А после? Где будет тогда, чем станет Галахад?
— Отцом великого рода, — пробормотал ошеломленный Артур. — Прародителем огромного семейства, корнем большого дерева!
И тут откинулся Галахад на спинку стула и захохотал, как безумный, так что, казалось уже, он никогда не уймется.
— А по-моему, Галахад…
— Помалкивай, Ланселот!
— Не буду молчать! — крикнул королю Ланселот. — С чего мне молчать, ежели я считаю, что прав Галахад?! Галахад до тех пор человек, до тех пор тот, кто он есть, покуда один он. Ведь как только появится у него семья, то он уж не он, а что-то иное. И он и не он. Взять хоть тебя, к примеру, господин король мой! — Галахад оборвал смех и покосился на Ланселота. — Ты был Артур до тех пор, пока не стал королем. Теперь ты король Артур, то есть что-то другое, и, может статься, придет час, когда исчезнет Артур и останется только король. Король, у которого есть только величие его, власть и покорная ему страна, но самого его нет уж нигде! Я это просто к примеру, — поспешно добавил он, — и ты прости мне.
Галахад с такой силою грохнул по столу кулаком, что подскочили тяжелые оловянные кубки.
— Какого дьявола прощения просишь, коли прав ты?!
— Потому что я люблю его, — прямо посмотрел Ланселот на Галахада, и великая воцарилась тишина.
Думаю я, очень странно чувствовал себя Артур в эти минуты. В конце концов, его отругали и отчитали, словно ребенка, Галахад смеялся, Ланселот же глубокомысленно поучал его, потом, словно короля тут и не было, они сцепились друг с другом, Ланселот сказал, что любит Артура, но так сказал, словно Артура это и не касается, а Галахад, неистовый, всегда одинокий, всегда идущий своим путем Галахад смирился перед каким-то юнцом. Поскольку и над Артуром властно было время, равно как над всеми нами, то сила его оскудела, но не оскудели чувство справедливости и мудрость его. Поэтому понял он, что не над ним смеялся Галахад, а над самим же Галахадом, ибо представил себя почтенным отцом семейства, pater familias, и такой неподобной показалась духовному его взору эта мысль, эта картина, что разразился он громовым хохотом. Тот же неслыханный факт, что Галахад умолк, насупился, слушая речи юнца, он объяснил себе тем, что Ланселот очень любит Галахада, оттого и понял его, оттого посмел это ему высказать. Галахад же несомненно любит Ланселота, но, кроме того, за что-то, Артуру неведомое, еще, пожалуй, и уважает — вот до каких дерзновенных вещей додумался Артур. И мысль короля шла, как обычно, верным путем, ведь он был великий король и ошибся всего только дважды: когда повелел высадиться на берег Бретани, тем потопив свое войско в крови, и когда посватался к Гиневре.
Ибо Ланселот действительно очень привязан был к Галахаду и даже, сказал бы я, в душе перед ним преклонялся, но никогда никому о том не говорил, даже Галахаду. А Галахад, одинокий, угрюмый и неистово удалый, потому любил юного Ланселота, что видел в нем одно из возможных, и к тому же прекраснейших, осуществлений себя самого и угадал в нем сходные с собою черты: одиночество, и призвание, и способность призванию этому послужить. Вот почему, мнится мне, когда юноша превзошел во владении оружием своих наставников и они уже ничему не могли его научить, Галахад принялся обучать его сам, отчитывая с такой же яростью, какую некогда обрушивал на самого себя, сделав неудачный выпад и получив по панцирю звонкий удар. Их обоюдную привязанность углубляло желание Галахада, чтобы Ланселот стал более Галахадом, чем сам Галахад! Возможно, это звучит смешно или дурно, но так оно и есть: хотя по годам Ланселот не мог бы быть Галахаду сыном, все ж угрюмого, во всем безупречного рыцаря полнило отцовское чувство. Хотелось ему — ведь кому не хочется оставить след по себе в этом мире! — чтобы прекраснейший осанкою, превосходящий силою и победоносный в бою Ланселот возвестил повсеместно величие Галахада. Тому же, кто за это готов усомниться в Галахаде или презреть его, лучше бы подумать о том, сколь сознательно трудился он противу себя самого, своими руками готовя себе наследника, того, кто однажды низвергнет его с трона, ибо замысел Галахада был таков: коль скоро существует Круглый стол, пусть не болван какой-нибудь воссядет на место первого из рыцарей, Галахада Безупречного, но тот, кто будет этого достоин, — Ланселот! Вот эту внутреннюю красоту и, думаю я, многое другое, чего я даже проследить не могу, излучал Галахад. Говорят — правда ли, нет ли, не знаю, а только, может, и правда, — что далеко-далеко, там, где восходит солнце, раскинулись громадные государства и больше они, чем Британия и Франция, больше любой известной нам страны. И в одной из стран этих живет, как говорят, некий зверь, полосатый телом, ленивый, ужасно быстрый и сильный; и если испробует он человечьей крови, то выслеживает только лишь человека. Но, пока не приохотится к человечьему мясу, живет он мирно в своих пределах и убивает лишь из-за голода. Ему-то и был подобен Галахад, только в человечьем обличье. На юге же, за Нубией и за Нилом, животное лев обитает. Такой же силою, ростом и нравом, как тигр, известный мне по хроникам одним да легендам. И рассказывают еще, будто римляне, и до того как побывал в наших краях Цезарь, да и потом, выпускали этих хищников вместе, но вели себя звери двояко. Либо тотчас вцеплялись друг в друга и сражались насмерть, либо не боролись вовсе, даже если их нарочно хотели разъярить пылающими факелами. Думаю, Ланселот похож был на льва; и они с Галахадом очень любили друг друга. Никогда даже словом о том не обмолвясь.
— Ну, что ж, — недвижно глядя перед собой, проговорил Артур, — высмеял ты меня, Галахад. Всякий другой поплатился бы за то головой.
— Знаешь сам, государь, не над тобой я смеялся.
— Все равно. — Артур шевельнул рукой, словно отгонял муху. — Все равно. Не нужно тебе ни жены, ни звания высокого, ни лена. Чем же пожаловать тебя могу?
— Коня дай мне и меч! Никогда я не буду вассалом… Свободу мне дай!
И вот, через сколько-то дней после великого ристанья, Галахад приехал; это он, Галахад Безупречный, застонал, сходя с коня своего, Артур же обнял его и увел с собою. Его, Галахада, поджидали опозоренные рыцари, дабы вернул он им, по справедливости разделив между ними, Ланселотом «похищенную» славу.
Услышав, что прибыл сэр Галахад, Ланселот опрометью бросился к королю, однако алебардщики преградили ему путь.
— На нас обиды не держи, благородный господин! Таков приказ: «Никого не впускать, даже Ланселота!» Так что нельзя тебе войти туда!
— Что ж, и не войду, — отвечал взбешенный Ланселот, — вы же скажите им, что я на… на них… э, ничего не говорите, одно скажите, если спросят: что здесь я. — С тем он сел у окна в тронном зале, обиженно уставясь в землю глазами. И просидел так около часа. Ибо решил «пересидеть» их величавое уединение.
Кто был знаком с Ланселотом, тот знает, сколь важные перемены должны были свершиться, чтобы сей избалованный судьбой и Артуром юноша так долго ждал своей очереди. Здесь кроется забавное — или поучительное? — противоречие. Побеждая в одном за другим памятных поединках, Ланселот после первых побед своих кружил среди дам молодым павлином и донельзя наслаждался тем, что дамы тоже вокруг него вьются. Когда же пришло время серьезных сражений, он день ото дня становился молчаливее, задумчивее — в нем началась та опасная, но благотворная работа, которая ведома только великим победителям и только после великих побед: он стал всматриваться в себя, заглянуть стараясь поглубже. И зрелище это отнюдь не наполнило его торжеством. Думаю я, что именно в эту пору стал он душевно весомее, углубленнее и — опасней. Тогда-то, быть может, и начал он превращаться в Ланселота. И вот теперь, когда не допустили его к королю и лучшему его другу, прежний Ланселот взвился было напоследок, но под окном сидел уже другой Ланселот. Победоносный Ланселот.
Немало времени утекло, пока дверь наконец отворилась и Артур, высунув голову, сказал тупо уставившемуся на носки сапог своих Ланселоту:
— Войди, Ланселот.
Ланселот вскочил и поспешил во внутренние покои. Сэр Галахад, увидя его, встал, Ланселот подбежал к нему, они обнялись.
— Ну, наконец-то приехал! Рад видеть тебя. Убил его, да?
— Кого?
— Дракона. Что значит, кого? Рад видеть тебя.
— У меня нет причин радоваться, Ланселот! Господин наш Артур рассказал мне, каких натворил ты безумств.
Ланселот оскорбленно глядел в окно: он ведь очень ждал похвалы от Галахада, именно от него.
— Знаю. Король мой безумием назвал этот вызов. А что вышло? Одного за другим победил я всю банду.
— Н-ну… эту «банду» ты победил пока что не всю, я ведь тоже вхожу в нее. Знаешь ли, что натворил ты, победив знаменитых сих рыцарей?
— Знаю. Я был им достойным противником, бой был честный, Галахад, поверь, да вот и король Артур сам мне свидетель. Я расправился со всеми, и притом исхитрился так, чтобы ни один не умер!
— Все они умерли, Ланселот. — Галахад был очень мрачен, Артур молчал, как будто в испуге. — Все они мертвы, покуда жив ты. Сколько завоевал ты побед, столько приобрел врагов себе. — Он с силой ударил себя кулаком по лбу. — И надо же так, чтобы меня здесь не было.
— Что ж, пусть будут врагами моими, — пожал плечами Ланселот. — Если этого было им недостаточно, если кто-то из них глянет на меня косо, я вызову того и убью. Ну чем они могут навредить мне? Пока король Артур ко мне милостив, а ты — друг мне…
— Вот-вот! — вскричал Галахад. — Или не видишь, они уже вредят тебе! Потому что слишком рано ты победил, слишком еще молод. Потому что осмелился побить их и потому… эх!
— Послушай меня, Ланселот. — Артур тоже говорил с великой тревогой. — Ты совершил вещь недопустимую.
— Но в чем, государь?
— Вспомни, как был сделан вызов!
— Так, как это принято, — недоумевал Ланселот.
— Нет! — Артур сел и тяжко вздохнул. — Нет, сын мой. Ты приказал герольду объявить, что Ланселот, сын Годревура,
— Так. Ведь это правда!
— Болван! — заорал на него Галахад. — Если б они тебя победили, никто бы ничего не заметил. Ну хоть половину банды побил бы — рыцарский меч уже был бы твой! Но ты разметал всех. И как!.. трое последних даже не решились выступить против тебя!
— И это говоришь мне ты?! Я ли виноват, если кто-то, родись он мужиком или вельможею, — трус?!
Галахад прыгнул к Ланселоту, в гневе сгреб ручищами кожаный камзол на его груди и потряс.
— Ты ж и меня вызвал!
И тут Ланселот так глянул на Галахада, как не глядел на него до сих пор никогда и никто.
— А ну-ка, опусти камзол мой, да быстра! Вот, значит, что! Вот что вам не по нраву! Теперь понимаю! А мне-то и невдомек, мне — лишь бы господину Артуру и всему свету доказать, что я уже не щенок сопливый и могу достойно носить рыцарский меч, могу хоть сейчас отправиться в путь, чтобы убить Дракона! А вы вот как все вывернули? Банда аристократов! Сборище дураков и трусов! Молчи! — в бешенстве, потеряв всякий разум, закричал он на Артура. — Ты уж молчал бы, государь! Этот твой расчудесный Круглый стол… тьфу на него, — презрительно щелкнул он пальцами. — Ведь ты затем собрал, затем пестовал всю эту шваль, чтобы они убили Дракона, верно? Ну так слушай! Уверен я: и ты и Галахад видели Дракона! Похоже на то, — сверкнул он на Галахада холодными, зеленым огнем полыхнувшими глазами, — да, мнится мне, что и ты бежал! Так вам ли поучать меня?! И это-де, не так, и то негоже… Глупцы! Моя великая сила в том, что я, хоть и не видел, но
— Да уймись же ты наконец!
— Помолчи и ты, печальный Галахад, бородатый Галахад! Что-то случилось с тобою, ведь когда уезжал ты, чистым было твое лицо! Если ты — один из них, если сам относишь себя к этой жалкой банде, умеющей лишь хвастать да чваниться, тогда перчатка моя и тебя ждет на ристалище! И если скажешь еще хоть слово, мы будем биться насмерть! И я убью тебя! Прочь с моей дороги!
Он выбежал, бешено хлопнув за собой дверью. Король молчал, потрясенно глядя перед собой. Галахад сел у стола, уронил голову на дубовую столешницу.
— Слишком хорошо обучил ты его, Галахад!
— Ты его выпестовал, государь…
Королева Гиневра, без свиты — ведь она направлялась к супругу своему, — вошла и смерила их взглядом.
— Я все слышала. Что теперь будет?
— Что я могу тут поделать, — вздохнул Артур. — Он достоин меча и потому получит его, уйдет и умрет. А ведь он… — король все так же глядел перед собой, он забыл, что возле него те двое, — …словно плоть от плоти моей… будто сын мне…
— Не отпускайте его на погибель! — Гиневра, почти не помня уже о приличиях, откровенно выдавала свою тревогу. — Его вызов гласил: если один раз он потерпит поражение, то пять лет не станет вызывать никого. Понимаете? И Дракона тоже! Победи его, Галахад!
— Победить? — Галахад уставился в землю не слишком осмысленным взглядом. — Но ведь он прав, его вызов ко мне не относился. За что же я стану его побеждать?
— А правда… Вот, ты же вернулся! Вернется и он.
Артур молчал. Галахад отрицательно покачал головой.
— Он вернется, если победит. Только так. Говорю же, я его знаю.
— Не все ли равно, какого он рода, древнего или нет, но вы сами сказали, что он задел вас всех. Он тебе угрожал! Этого недостаточно?
— Недостаточно, — покачал головой Галахад, — он прав во всем. Почему же мне побеждать его?
Тут Гиневра поднесла ко рту богато расшитый платочек, который держала в руке, и разрыдалась.
— Потому что, если ты его победишь, он останется здесь и будет жить!
— И правда! — стукнул по столу кулаком Галахад. — Ты мне уже говорил, государь, да только хорошо ли я помню? «…если ж меня победит кто-нибудь, то еще пять лет никого на бой вызывать не стану». Так было, верно?
— Так, — горячо, в один голос, подтвердили Артур и Гиневра.
— А коли так… — взвешивая про себя каждое слово, медленно проговорил Галахад, — тогда буду считать, что вызов ко мне относился, тоже, и приму бой.
— Не думай, что тебе будет легко! Ты не видел его на ристалище!
— Какое — легко. Я его знаю. Выбираю палаш.
— И непременно одержишь победу.
Взглянул Галахад на этих двоих, с мольбой на него смотревших; видел, как важно обоим, хотя и по разным причинам, что́ он ответит, но все-таки не нашел в себе духу просто солгать.
— Думаю, что… одержу. Надеюсь. Попы говорят, доброму делу бог помогает. И потому, может быть… победа достанется не Ланселоту.
Вот что предшествовало вызвавшей возмущение, шумные толки, перешептывания и удовлетворенные ухмылки вдруг разлетевшейся вести о том, что сэр Галахад и к себе относит заносчиво брошенный Ланселотом вызов и теперь-то уж крепко его накажет. Когда — опять из самого королевского дворца — намеренно стали передавать слух, что рыцарь Галахад выбрал палаш, вспыхнуло бурное негодование. Те, кто ненавидел Ланселота — только за то, что Ланселот смел существовать, — радовались и посмеивались в кулак, те же, кто был попорядочнее, покачивали головами. Правда, биться предлагалось не насмерть, но ведь разные виды оружия весьма отличаются друг от друга. Копье и булава — оружие не смертоубийственное. Есть копья даже без острого железного наконечника, ими вовсе невозможно убить человека, и побежденный лишь в том случае погибает, если, неудачно упав, сломает себе позвоночник либо грохнется оземь затылком. Булава удар развивает престрашной силы, и потому она много опаснее, но у того, кто владеет искусством обороны, разве что щит погнется, треснет шлем, смертью же сие не грозит, если только булава без шипов, но такую на поединках в ход обычно не пускают. Секирой возможно убить противника, даже того не желая, просто в пылу битвы, тому же, кто
И поскольку таков уж в мире закон, что один день подталкивает пред собою другой, занялся однажды и тот день, когда встреча должна была состояться. Рассказать, как провели эту ночь Артур, Гиневра и Галахад, почивали они или предавались раздумьям, весьма для меня затруднительно. Знаю только, что делал Ланселот. Вероятно, король и королева еще долго беседовали, так как оба заметили, сколь нетверд был ответ Галахада, какой дал он на их вопрос: победишь ли? Вероятно, Артур успокаивал Гиневру, долго перечисляя победоносные бои Галахада и описывая великую его любовь к Ланселоту. Вероятно и то, что Галахад много размышлял в эту ночь, оно и не диво. Нужно было ему соизмерить две огромные данности и прийти к решению. Вправе ли он лишить Ланселота — оттого только, что любит его, — осуществления могучей его страсти, мечты, фанатизма его, что ли (уж и не знаю, как это назвать), а с другой стороны, вправе ли он победить и тем удержать для себя этого человека, который — тут Галахад согласен был с Артуром — еще не созрел для того, чтобы помериться силой с Драконом, и которого он сам, и Артур, и даже Гиневра — Галахад знал и это, Ланселот не знал еще — очень любят. Биться ли ему в полную силу или только вполсилы; позволить ли победить Ланселоту или, лишив его победы, спасти, одарить его жизнью? Галахад знал, чего стоит жизнь такого мужа, каким был Ланселот, если он получит ее из милости, если его попросту оставят дома, если поймают на слове и обволокут путами душу. Ничего не стоит такая жизнь! Смерть в тысячу раз лучше!
Ланселот провел очень скверную ночь, провел ее в неустанном борении. До сей поры между ним и Драконом стоял его возраст — детство, потом отрочество, стояли великие рыцари, главным же образом Артур, настолько не подозревавший, с каким диким зверем играет, что рассказал он Ланселоту историю своего бегства, поведал о храбрости Годревура, о существовании Мерлина и, о том, что́ есть суть его, не побоялся даже сказать в заключение такие примерно слова: «Вот вырастешь и тоже попробуешь отыскать Дракона». Не ведомо было ему, что Ланселот — бог его знает, с каких лет, — упрямо, молча и потому неодолимо мечтает о Мерлине и ждет, требует от жизни той минуты, когда он выйдет наконец навстречу Дракону. И вот: пролетели годы, победил он великих рыцарей, тем отодвинув с дороги заодно и Артура — и что же? Между ним и Драконом встал Галахад. Человек, коего любил он по меньшей мере так же, как Артура, а уважал много больше. Как же бороться против него до последнего? И что будет, если станет он биться вполсилы и Галахад его победит? Пять лет, господи боже, пять лет даже думать не сметь о том, чтобы отправиться в путь! А если жребий в битве их повернется так, что он случайно убьет Галахада?!
«Почему выбрал он палаш, почему именно палаш? Ведь должен был знать, не может не знать — сам меня обучал! — что владею мечом этим не хуже, чем он, да, может, немного и лучше. Почему же проклятый палаш? Хочет убить меня? Какая у него может к тому быть причина? Или же… — покрываясь гусиного кожей, вскинулся он, сел на ложе своем, застеленном медвежьей шкурой, — или он хочет умереть? От моей руки умереть? Или он… и он лишь презренный аристократ, кому даже эти бараны трусливые ближе, чем я? — Он вновь откинулся на постель, сокрыл в ладонях лицо. — Боже, помоги мне!»
Галахад стоял в ложе Круглого стола, Ланселот ступенькою ниже, и такая напряженная тишина застыла вокруг поля боя, что почти невыносим был звук фанфар, оповещавших о выезде глашатая. И точно так, как во все эти дни, сопя потрусила на поле разжиревшая лошадь, герольд низко поклонился королю и провозгласил:
— Сэр Галахад, в чьих жилах течет благородная кровь, прибывши с опозданием, правда, но о вызове господина Ланселота узнав и себя также рыцарем Круглого стола почитая, не мыслит уклониться от поединка, а посему поднимает перчатку господина Ланселота и кладет на ее место свою. Это поручил мне возгласить. Галахад, первый рыцарь Британии.
Как только выкатился он с арены на пузатой своей лошади, Ланселот вскинул руку, хотя не было в том никакой надобности: все застыли вокруг.
— Бог, король Артур и вы, рыцари, дворяне и люди свободного звания, выслушайте слова мои и будьте им свидетелями! Я люблю сэра Галахада больше, чем если бы он был мне единственным братом, я научился у него только хорошему и почитаю его величайшим рыцарем бриттов. Поскольку в то время, как бросил я вызов, его здесь не было, то вызов к нему не относится, да я о нем
Тут подошел к перилам Галахад, и Ланселот впился в него глазами, страстно надеясь, что вдруг да согласится он и не нужно будет с ним биться! Галахад говорил быстро, раздраженно и кратко.
— Да услышат мои слова бог, король и вы все. Господин Ланселот лично меня никогда ничем не обидел, и я люблю его, но… — Галахад осекся, сзади с готовностью зашептали: «Он оскорбил всех рыцарей Круглого стола», — но я думаю, — закончил он фразу тверже и спокойнее, чем начал, — не беда, ежели мы с ним сразимся. Если победа будет за мной, господин Ланселот останется среди нас, на радость всем, кто его любит, а я-то из их числа. Если победит он, — голос его звучал все тише, — если победит, он, что ж, выходит, он с бою вырвал себе горькую, а может, гибельную судьбу. И кто же имеет право лишать человека судьбы, избранной им самим?! Нет такого права даже у господа бога! И потому, — вздохнул он глубоко и возвысил голос, — вот моя перчатка, а оружием я избираю палаш. Встретимся там, внизу!
Но того, что, сойдя с возвышения, сказал Галахад горько разочарованному Ланселоту, не слышал уже никто.
— Слушай! На долгие речи у меня времени нет. Я был во владениях Дракона, встречался с псами Драконовыми, убивал их. С виду они как люди, но это не люди. Панцири у них из кожи, поэтому можешь биться с ними также кинжалом. Виделся я и с Драконом.
— Какой он? — Весь разговор велся шепотом, с неслыханной скоростью.
— Дракон? Почти как любой человек. Издали и вовсе похож. Ростом повыше тебя или меня, не намного. На руках по четыре пальца только. На лице, а может, и по всему телу — чешуя, вроде панциря. Век нет, глаза желтые. Он отвел меня к катафалку Мерлинову.
— Что-о?
— Да. Говорю потому, что сейчас, может статься, умру. Да оно и не жалко бы. Иди все время на север. Там, где земля станет совсем голой…
— Ты был у катафалка Мерлина?
— Говорю же, Дракон сам отвел меня туда. Находится он в крепости. Никудышная крепость. И я позвал Мерлина.
— Позвал?!
— Но он, на позор мне… даже не шевельнулся. Не я тот Избранный Рыцарь. А Дракон все смотрел лишь, потом пригласил к столу, и я вернулся домой. Вот как было, Ланселот. Вот почему на лице моем борода.
— Я не знаю… — забормотал Ланселот, — но ведь тебе… Такого человека, как ты… о-о! Храни тебя бог, Галахад!
— Храни тебя бог, Ланселот!
И вот уже внизу, в летнем сиянии, на слепящей глаза площадке показались два коня, потом вышли два рыцаря, сели в седла, и обоим строго одновременно подали в руки грозно сверкнувшие, ужасные палаши. Все замерли, даже вечно горланящие бездельники-пьянчуги не смели пикнуть, ибо каждый знал, кто эти двое, что вышли сейчас друг против друга, а очень многим известна была и ставка. Галахад, взявшись за рукоятку и кончик палаша, выгибая и разгибая лезвие, ждал. Ланселот ничего не делал, даже коня не потрепал по шее — и все-таки длинногривый черный скакун, обычно столь бедовый, ни минуты не стоявший на месте и знающий себе цену, застыл, будто вкопанный, с высоко поднятой головой.
Быть может, кто-то осудит меня за то, что я вновь прерываю рассказ и, как уже не раз бывало прежде, препятствую вмешательством своим естественному ходу моей истории. Но я все-таки должен это сделать, поскольку наступила минута — о, тот, кому доводилось пережить подобное, знает, сколь длинна такая минута! — та минута, когда
Галахад был тих, словно статуя, Ланселот волновался, рыдал беззвучно, и на лбу его выступили капли пота. О вы, кто в спокойном своем обиталище станете, быть может, читать бесхитростную мою хронику, вы не знаете, сколь невыносимо долгой и мучительной может быть такая вот минута!
Но наконец, наконец-то протрубил рог!
Словно очнувшись от сна, лишь теперь опустил забрало свое Ланселот. Медленно двинулись они навстречу друг другу, и кони их — явно почуяв безмерное напряжение своих седоков — мгновенно и беззвучно повиновались поводьям, малейшей посылке колен.
Думаю я, излишне умножать и без того страдающие многословием бездарные хроники в той их части, где говорится: «Он же ударил еще, да с такою вот силой, тот же себя защитил, а потом в ответ так ударил, что сам господь бог содрогнулся и архангелов спрашивать стал: что такое? что там случилось?» Никакого смысла в том нет. Уже в самом начале сей хроники я признался, что рука моя давно отвыкла держать перо, а только хотелось бы мне повидать Того, пусть наиученейшего борзописца, коему под силу рассказать самую главную суть этого поединка. Ибо длился он очень долго, и до самого конца сражались они с таким жаром, что простому смертному этого вообразить невозможно. Ни Галахад, ни Ланселот не хотели проливать кровь, наносить раны, но победить хотели оба. И при том с такою страстью, с такой жаждой победы, что, право, не многие их поймут. Ланселот-то сражался с Галахадом, но Галахад — вот-вот, здесь и кроется самое главное — Галахад сражался с истинным, в Ланселоте живущим Ланселотом и хотел и не хотел, чтобы этот Ланселот одержал над ним верх. И ни один не отступал. Они как сошлись, так и держались уже на расстоянии длины меча, бились, не давая перевести дух ни себе, ни другому; мечи свистели, звенели, гудели, зависимо от того, воздух, или меч, или панцирь попадал под удар. Лошади же друг друга не задевали — это с удивлением отмечали в королевской ложе — и только старались выполнить волю своих хозяев, угадывая ее по рывку поводьев, нажиму шенкелей или просто движению бедер. С губ у них свисала клочьями пена, сразу и отлетая, но в каждом их движении, во всей стати полыхала та же ловкая сила, та же могучая энергия, что и в сражавшихся их господах.
Ланселот — воспользовавшись мимолетной паузой — нетерпеливо тряхнул головой и, тяжко отдуваясь, поднял забрало. С лица его струился пот. Галахад, увидя перед собой незащищенное лицо Ланселота, тотчас открыл и свое лицо, он тоже измучился, тоже исходил потом, но они вновь бросились друг на друга. Однако вокруг поднялся протестующий гул, да и славные рыцари, забыв или отложив на время недоброжелательство свое к Ланселоту, главное же — страшась за Галахада, тоже стали протестовать, ибо и так уже беспримерен был сей поединок по чистоте своей, длительности и неистовству, такого они еще не видали. Артур встал, Гиневра не сводила с ристалища глаз, Галахад покачнулся, и Ланселот словно обезумел. Да и немыслимо для простого смертного обрушить такой град, такой ливень ударов, какой обрушил Ланселот мечом своим на Галахада, все отступавшего, все дальше сдвигавшегося назад в седле, и в громе этом и звоне металла — ибо Галахад достойно отражал выпады Ланселота — Артуру пришлось закричать что было силы:
— Да разоймите же их!
— Назад! — вскочив на ноги, крикнула тут королева, и кинувшиеся было на поле герольды остановились с разбега. — Все — прочь от них!
И теперь уже видно было — о господи, как отчетливо видно всем, кто знал в этом толк! — что изготовился Ланселот к последнему удару, что жизнь его сейчас в его палаше и он верит в палаш свой! Он все сильней наклонялся вперед в седле, вновь и вновь осыпая Галахада ужасными боковыми ударами, одного из коих довольно, чтобы разом погибли человек и лошадь. Галахад все еще держался, однако и устроители поединка, и мастера-фехтовальщики, и герольды, одним словом, все, кто находился в непосредственной близости, с ужасом увидели, что неудержимую лавину ударов обезумевшего — найдется ли слово вернее? — обезумевшего Ланселота Галахад Безупречный отражает
Герольды с отменным усердием, дабы показать, быть может, сколь в деле необходимы, бросились между ними, хотя не было в том никакой нужды, так как Ланселот, увидев отброшенный в сторону меч, опустил сверкавшее в его руке оружие, круто повернул коня и отъехал от Галахада.
— Господин мой, король! — Галахад, тяжело переводя дух, говорил негромко, с трудом. — Я объявляю себя побежденным, но, богом клянусь, не стыжусь того! Это был славный бой, такого у меня еще не бывало. Нет, я его не стыжусь, ибо тот, кто заставил меня отбросить меч мой, — первый рыцарь земли британской!
Ланселот тоже отбросил свой меч — проворные герольды всем скопом подбежали, подхватили оружие — и, послав черного коня своего к Галахаду, остановился с ним рядом.
— Господин мой, Артур! Тебе лучше всех ведомо, ради чего я сражался, ведомо, сколь высоко я почитаю и люблю сэра Галахада. Потому-то и требую я себе рыцарский меч, а еще требую, чтобы провозгласили герольды: хоть и верно, что Ланселот Галахаду достойный противник, но что я победил… право же, в седле коня моего нас было двое: я и удача!
— Ждите меня там, где стоите!
И вот на взрыхленной, разбитой конскими подковами площадке появился король, за ним королева и вся расфуфыренная придворная рать.
— Нужен еще один рыцарь, Ланселот, — прошептал Галахад, — проси сэра Кэя!
— Спрошу я тебя, славный рыцарь, — повернулся Ланселот к сэру Кэю, — готов ли ты засвидетельствовать, что я достоин сей чести?
— Готов.
Вот как все было. Там же, не сходя с места, стал Ланселот рыцарем, и хотя сама по себе эта церемония — вздор, но два пустячных с виду, однако ж существенных эпизода требуют упоминания. Общеизвестно, что существует ритуальный текст этой церемонии.
— Свидетельствую перед богом и моим королем, что сей благородный господин недостойной жизни не вел, в битвах был храбр и на поединках… меня он на поединке с огромным превосходством… это была честная битва, и жизнью своей я обязан ему. Клянусь, он достоин рыцарского меча.
— Вы все видели, что здесь произошло и как, — заговорил Галахад. — Я знал этого юношу ребенком и с той поры люблю его, но вряд ли кто-нибудь может сказать, что Галахад бился с ним худо. Вы видели этот бой. Поскольку я это я, должен еще добавить, что с радостью осушил бы чашу за то, чтобы он, — Галахад указал на Ланселота, — остался среди нас. Но ничего иного сказать не могу — одну только чистую правду. Он лучше владеет палашом, и он сильнее меня. Верно говорю: достоин Ланселот рыцарского меча.
О том, что творилось в душе Гиневры, говорить излишне, да и так все станет ясно позднее. Но тут под звуки фанфар выступил вперед Артур во главе своей свиты и заговорил:
— Подойди ко мне, Ланселот! Склони колено, гордец, не предо мной — перед Британией и богом, который поставил меня королем. Помни! Твой отец родился слугою, но он был храбр и миролюбив. Повелеваю тебе перед подданными моими, Британией и богом: будь храбрым, но никогда не употреби во зло силу свою! Повелеваю тебе защищать слабых, для глупости стать бичом, для справедливого дела — рукою возмездия. Это слышал бог, над нами и в нас сущий, рыцари мои и ты. Подымись же, ты теперь рыцарь! Господин Ланселот, берегись! Огромна эта честь, но тяжка и ответственность. Прими меч сей!
Жадно потянул к себе Ланселот роскошные ножны, ведь для него это открывало дорогу к Дракону. Низко поклонился он королю, потом выхватил из ножен меч. И вот тут-то с трудом удержался от слез: он сжимал в руке собственный меч! Свой зазубренный, столь любимый клинок! Меч, с которым он так долго был неразлучен, которым бился сейчас с Галахадом. Взглянул на него Артур, и понял тогда Ланселот, сколь высок душою может быть человек, даже если выпало на его долю много неудач и славы немало, даже если досталась ему ветреница жена.
— С давних-давних пор я знаю, — тихо проговорил Артур, — что рыцарь ты, так всегда про тебя и думал. Сейчас ты доказал это, Ланселот! Если и тебе не удастся… зачем тогда жил я?!
Этот меч и был подарком Артура. Поднял Ланселот сверкнувший на солнце клинок, показал всем его.
— За Артура! — вскричал он громко. — За Артура и за Британию!
Громовым эхом ответил ему устрашающий рев дворян и рыцарей. А Гиневра, зрелой красою блиставшая королева, возбужденная и растревоженная, всхлипывая, ожидала, дождаться не могла вечера… Так стал рыцарем Ланселот.
После каждого большого турнира, особенно же в день посвящения достойного воина в рыцари, устраивают обычно великое пиршество. Естественный и прекрасный то обычай, ибо великие минуты в жизни человека должны сделаться памятными, а ведь каждый, будь то женщина или мужчина, жаждет веселия и со всеми разделенной радости. Вот почему, вернувшись на коне своем ко дворцу короля, Ланселот, наперед все это зная — он уже насмотрелся вдосталь на подобные празднества, — подозвал к себе главного конюха.
— Почистите его и обиходьте, — указал он на коня своего, — Пусть отдохнет хорошенько, Но седло не снимайте — и пусть лежат на нем плащ мой, перчатки, меч. Да еще вот что, — бросил он вдогонку конюху, который, поклонившись, уже кинулся исполнять приказание, — отведите его в стойло, но не привязывайте. От этого он только взъярится.
— Но, господин рыцарь! Ведь он, коли мы его не привяжем…
— Не бойся, — хлопнул конюха по плечу Ланселот, — он и не шевельнется, пока голоса моего не услышит. Четверть часа ему нужно отдохнуть без седла. Потом заседлай вновь! Потому что, как только закончится чепуха эта, — знаком указал он в сторону дворца, — я тотчас и отправлюсь. В полночь либо на рассвете. Все понял?
— Будет так, как ты сказал, господин Ланселот!
— Ну, то-то, делай свое дело!.. Ступай, — шлепнул он по шее коня, и конь весело дохнул на него и потрусил в конюшню. Ланселот секунду смотрел ему вслед и вновь с упоением подумал о той высокой минуте прощания, которая и станет вершиною праздничного пира, — минуте, когда отправится он за Мерлином, выступит против Дракона.
В рыцарском зале, как всегда во время больших торжеств, пылали сотни факелов, на стенах висели знамена и ковры. Каменный пол усыпан был душистым сеном и полевыми цветами. На балконе музыканты перебирали струны лютен, пробовали, как звучат барабаны. Вдоль всех четырех стен зала выстроились воины с алебардами и трубачи с фанфарами, они застыли неподвижно, как статуи, глядя прямо перед собой, и лишь вполглаза — но зато с великим усердием — следили за главой музыкантов, чтобы, когда вскинет он руку, быть начеку и по знаку его протрубить «внимание!» либо сыграть приветственный туш.
С шумом и громким говором входила в зал высшая знать королевства. Впереди шел Артур об руку с королевой, за ними, соответственно рангу, все прочие. Под приветственные звуки фанфар Артур и Гиневра прошествовали к двум главным креслам; Гиневра тотчас села и принялась пленительно озираться, так и эдак поворачивая прекрасную головку. Артур, огорченный тем, что не удалось удержать Ланселота дома, оглядел сидевшее на сей раз не за круглым столом общество и опустился в свое кресло. Тут опять взвились фанфары, знатные вельможи в плащах — все были здесь без мечей — и прекрасные дамы разом вскочили с мест, на поднятых кубках заиграл свет факелов.
— За Артура и за Британию!
Когда замерла могучая, приправленная женскими голосами здравица, Артур встал. Все примолкли, и такая почтительная воцарилась тишина, что, как ни тихо говорил король, каждое слово его разносилось далеко.
— Высокородные дамы и вы, славные рыцари Британии! Вы видели, какой нынче был поединок. Да, поскольку я уж не молод, скорбь то и дело ко мне подступала, ибо думал я, что либо Галахаду, либо Ланселоту суждено умереть. Слава небесам, вот они оба сидят среди нас, оба — целы и невредимы. Господин Галахад! Мне не сказать достойнее того, что ты сказал еще там, на ристалище. Тебя победил первейший рыцарь из бриттов, тот, кого ты обучил, и тебе не стыдиться сего, а гордиться есть все причины. Господин Ланселот! Не ущемляет славу твою, а лишь приумножает ее то, что ты сказал там же. Да, ты был достойным противником Галахаду, но в седле твоем восседало и счастье. Пусть же восславит сей кубок двух самых могучих воителей бриттов: Галахада и Ланселота. — Он жестом приостановил фанфаристов. — Они оба равно любезны мне!
Зазвенели фанфары, и дворяне и рыцари, те самые, что уже одолели позор свой, те, что избегли смерти, какую несла им рука Ланселота, подняли вдруг бешеный крик, славя — и притом не ведая даже, по какой причине, — этих двух мужей, столь разных и все же столь явственно вылепленных из одного теста, провозглашая здравицы за каждого по отдельности.
Пир начался. Внесены были два зажаренных теленка, у каждого внутри было по поросенку, в поросятах же кипели в жиру голуби; мясо нарезали огромными кусками, с них капал горячий жир, который подхватывали на тут же отломанные большие куски хлеба, и все — рыцари и прекрасные дамы их, молодые дворяне и барышни — с отменным аппетитом приступили к трапезе.
И тогда три певца выступили вперед и запели под звуки лютни о том, как прекрасна рыцарская жизнь и сколь достойно ее предназначение.
Галахад и Ланселот сидели рядом, и хотя не многие наблюдали за ними посреди этого грандиозного чревоугодия, но все же те, кто наблюдал, видели, что эти двое едят мало, но много беседуют. И говорит почти один Галахад, Ланселот же его слушает.
Довольно странное зрелище представляли собой эти два мужа, ведь всего несколькими часами ранее они обрушивались друг на друга неотвратимо, как две валящиеся сосны, и взаправду едва не погубили друг друга, а теперь!.. Теперь они сидели рядом, оба серьезные, но совсем не гневные, Ланселот иногда что-то спрашивал, Галахад говорил, говорил в ответ,
Ланселот, опершись подбородком на руку, что-то сказал Галахаду, тот же ответил весьма сердитой и быстрою речью — боже правый, Галахад и быстрые речи! — потом они выпили, но друг с другом не чокнулись.
Галахад, поистине с отчаянием на лице, объяснял что-то, но вдруг у Ланселота покраснел лоб, он
— Вот этому подле меня сидящему рыцарю, тому, кто победил нас всех, — обвел он взором пирующих, — я сказал сейчас, что, если он от нас уйдет, путь его будет тяжек. Я пью эту чашу за Непобедимого Ланселота!
До небес взвились тут приветственные клики и ликующие звуки фанфар. И лишь рассевшись вновь, увидели пирующие, что рыцарь Ланселот с кубком в руке продолжает стоять.
По обычаю вновь посвященный рыцарь провозглашал здравицу в честь рыцаря, его посвятившего, или в честь сеньора, доброго друга, дамы сердца и мало ли в чью еще честь. Но случилось не так.
Выждал Ланселот, пока затих и последний шепот, и тогда — чуть приподнявши кубок свой, не заносчиво и не радостно, а, скорей, даже скорбно, всех, одного за одним, оглядев и, может быть, себя к ним примеря, произнес:
Лицо Артура побагровело, Галахад опустил голову и молчал. Никто не промолвил ни слова. Ланселот осушил свой кубок и взглянул на фанфарщиков. Те покосились на короля — музыканты были стреляные воробьи, — однако на сей раз не получили от Артура никаких указаний.
— Вы что, оглохли? — взревел Ланселот и гневно толкнул от себя тяжелый стол. — Я пил за Мерлина!
Только тогда, хоть и не слишком стройно, протрубили, изображая радость, фанфары.
Я прошу лишь малую кроху внимания и тотчас вновь передам слово самим событиям. Приметил я на собственном опыте — хоть оно, наверное, неправильно, да так бывает! — что если заговорит о чем-нибудь человек, который
Ну, словом, так вот случилось. Ланселот опять «наломал дров», и праздничное пиршество молниеносно распалось. Скуля, разбежались своры собак, которым пирующие бросали из-за стола кости, зал быстро пустел, так как рыцари, дворяне и дамы, с поклонами — соответственно рангу — уступая дорогу друг другу, спешили удалиться. Еще тянулось к дверям обратившееся в бегство застолье, когда к Ланселоту подошла-подплыла первая придворная дама королевы. Сэр Галахад наблюдал окаменев.
— Господин рыцарь, — проговорила прекрасная дама, — могу ли я сказать тебе несколько слов наедине?
Ланселот посмотрел на Галахада, но Галахад только проворчал:
— Гиневра отпраздновала и мою победу. Да и победы других тоже! Не теряй головы, Ланселот!
И, поклонясь, ушел. Когда же Безупречный удалился, вот что сказала Ланселоту первая дама:
— Славный рыцарь! Наша королева ждет, чтобы ты явился почтить ее. Ступай прямо в ее покои, и непременно один. Пойдем же!
И Ланселот, в ту пору совсем еще несмышленый Ланселот, пошел.
Они подымались по лестницам, миновали несколько комнат.
— Ваш меч, господин!
Ланселот засмеялся, вспомнив, что его меч сейчас в конюшне, приторочен к седлу коня.
— У меня нет меча.
— Так, может быть, плащ?..
«Проклятье! — усмехнулся про себя Ланселот. — И плащ внизу».
— Нету. Ни плаща, ни перчаток, ни шлема. Где королева?
— Неслыханно!
Но Ланселот так рявкнул на слугу, что тот мигом к нему обернулся, словно ему иголку вонзили в зад.
— Что ты сказал?! Ах ты, мозгляк! Ступай туда и доложи, что рыцарь Ланселот просит разрешения войти по приказу его королевы! Ты же… чтобы я тебя больше не видел! Прочь с глаз моих!
Должен сказать, что Гиневра в весьма завлекательном виде приняла юного и непобедимого Ланселота. Знаю точно, что ночное ее одеяние было обворожительно, а груди — ох, эти груди! — колыхались и стремились высвободиться из него. Однако Ланселот посматривал на все это крайне непочтительно и с насмешкою: столько-то опыта у него уже имелось, чтобы понять — груди лишь тогда высвобождаются из одежд, если обладательница их только того и желает. И, вот ведь беда, Гиневра почувствовала, сколь усмешливо настроен Ланселот.
Ежели высокопоставленная дама удостаивает своею любовью бесконечно ниже ее по положению в обществе стоящего мужчину, то у него имеются всего две возможности, и, думается мне — в какую бы эпоху ни читали мою хронику, — стоит об этом помнить. Первый вариант: мужчина — настоящий мужчина — думать не думает о высоком ранге своей дамы, берет ее, разгоняет все почтенное семейство и, возможно, обеспечивает сей даме счастливую жизнь. Другой вариант гораздо, гораздо печальнее. Упомянутая высокопоставленная дама до такой степени подчиняет себе глупца, посмевшего протянуть к ней свои грязные морковки-пальцы, что сама же от того свирепеет и жестоко наказывает
А теперь — к Ланселоту! Он тогда уже очутился вне обеих этих возможностей, когда достаточно скромный, а значит, непритязательный, даже не подумал вообразить Гиневру своею возлюбленной; и — совершенно от того независимо — был достаточно сведущ, храбр и мужествен, чтобы получить ее.
Ланселот остановился в дверях и поклонился.
— Моя королева! Ты меня звала, я здесь.
Ланселота немало поразило, что Гиневра лежит на постели, вокруг — никого, ее одеяние весьма прозрачно, и смотрит она на него со сладострастной улыбкой. Он еще чувствовал на себе запах лошади, железа и пота, женщина эта его ошеломила, но что было делать? И он только поклонился неуклюже у самой двери.
— Ближе подойди, Ланселот!
— Королева!.. Скажи, чего угодно тебе от меня, недостойного твоего рыцаря, и я тотчас исчезну.
— Мне угодно, чтобы ты подошел!
Я решил, что это будет правдивая хроника, и должен поэтому написать: в этот миг Ланселот ужасно струсил.
— Но, королева, помилуй… Гиневра…
— Молчи! Иди сюда!
Он подошел. Вот ведь глупец — он подошел! И Гиневра простерла к нему округлые дивные свои руки и притянула его к себе, а поскольку не был он библейским Иосифом, то среди подушек из лебяжьего пуха разыгралось ужасное сражение, и кто же знает, который из двух одержал в нем победу…
И вот после битвы они отдыхали, лежа друг подле друга и с трудом переводя дух.
— Ланселот… слышишь ли ты меня?
Кровь еще гулко билась, в голове у Ланселота, он и того не ведал, где он, однако ж понял, что голос
— Сейчас услышу. Ты говори, говори! — пробормотал он невнятно.
— Слушай, Ланселот! — Женская рука ласково провела по его лбу. — Я королева, я Гиневра. Ну, видишь меня?
Ланселот несколько раз встряхнул головой и негромко ответил:
— Вижу, Гиневра.
— Ведь ты любишь меня, Ланселот?
— Само собой, люблю.
— А крепко ли любишь?
— Как это?..
— Я спрашиваю тебя, о Ланселот, крепко ли ты меня любишь? И насколько крепко?.. А если бы я попросила тебя поджечь этот замок?..
— Эту старую развалюху? — расхохотался Ланселот, а Гиневра с неудовольствием на него смотрела. — Да ты только прикажи… Я и подожгу, хоть нынче.
— А если… Ланселот… — (Не хочу чрезмерно возбуждать юных читателей, но полные и белые груди Гиневры выплеснулись из перехваченного поясом одеяния.) — А если бы я попросила: подай мне… ухо Артурово!
— Ну, значит, так: я бы попросил Артура отдать мне ухо. А уж не дал бы — враз отрезал бы и доставил тебе.
— А если… — Гиневра, трепеща, впилась в плечи Ланселота, словно кобчик, — …а если бы я попросила ради меня, ради тела моего — останься здесь, не уезжай за Мерлином…
— Ну что ты, право, Гиневра!
Ничего неудачнее этого Ланселот ответить не мог. Самым прямым следствием было то, что Гиневра, зрелой красою блиставшая королева, столкнула с лебяжьего своего ложа весьма увесистого рыцаря, да так, что Ланселот шмякнулся об пол в добрых двух-трех саженях от королевской постели. И притом ничего не понимая. Представим же себе, как был он изумлен (мы вправе сказать даже — ошарашен), когда Гиневра, с клекотом ринувшегося в атаку орла, вскричала:
— Слуги!
И слуги ворвались в опочивальню ее.
Единого мига довольно было Ланселоту, чтобы понять: то были сплошь кухонные прихлебалы, слуги, горничные, но, впрочем — что правда, то правда, — в руках у каждого сверкал большой нож, двурогая вилка, вертел и прочее в том же роде.
«Да они помешались все, — было первой мыслью Ланселота, — ведь не может быть, чтобы самой помешанной оказалась… Гиневра». Он рявкнул свирепо, геройское войско дружно отпрянуло в испуге, и он второпях напялил на себя штаны, сапоги, рубаху и камзол.
— Вот он! — Прекрасная, столько радостей дарившая рука Гиневры, не дрогнув, указала на Ланселота. — Это он ворвался в мою опочивальню, задумав меня опозорить!
— Я?!
— Ни слова! Убейте его! — Гиневра запахнула раскрытую грудь. — Позовите Артура.
Ланселота все сильнее одолевал гнев.
— Королева! Ведаешь ли, что говоришь, королева? Или господь лишил тебя разума?!
Увы, увы! Гиневра слишком изощрена, Ланселот же слишком наивен, чтобы по их беседе мы поняли в точности, что здесь, собственно, произошло. И потому — принеся извинения — я вынужден взять на себя роль хрониста.
Припомним все по порядку. Тяжело дыша, они возлежали рядом на ложе из лебяжьего пуха, Гиневра, словно испытывая силу чар своих, ставила перед Ланселотом за задачей задачу. Ее сердило уже и то, как посмеивался Ланселот и свысока, будто бы ублажая, сулил ей небо и землю, но когда он хохотнул грубо: «Ну что ты, право, Гиневра!» — вот тут-то и сообразила королева, сколь сильно она промахнулась. Душевное состояние Ланселота изобразить и вовсе легко, это можно сделать, я бы сказал, мгновенно. Он был просто Ланселот, и ничто иное. Решительно не способный жить — ибо для того и родился, для того воспитывали его и растили — без мысли о том, что однажды он воскресит Мерлина, он, именно он, убьет Дракона. Для меня же во всем этом только одно являет собою проблему: как верно разграничить одержимость и призвание. Ланселот попал к Артурову двору совсем крошкой и лишь многие годы спустя узнал о трагедии семьи своей. Он ни в коей мере не был одержим местью. Просто Ланселот не способен был жить в одном мире с Драконом, он чувствовал, что для них двоих мир этот тесен и надо сделать его просторнее, — вот он и готовился, а затем и выступил с таким натиском против Дракона потому, что он был
Думается мне, великое множество людей тому, что я рассказал, не поверит. Но что поделаешь? Такие мужчины бывают — и женщины тоже, — Ланселот был таким. Слово «одержимый» к нему не подходит, ведь он был спокойным, добродушным и — насколько я его знаю — осмотрительным даже, когда речь шла о чем-то другом.
И еще одну фразу добавлю — о том, сколь огромна разница между одержимостью и призванием. Одержимость, думаю я — и вряд ли в том ошибаюсь, — требует силы, звериного упорства, глупости либо помраченного разума; воля же, чистые помыслы, высокий ум и познания порождают осознанное призвание.
Призванность Ланселота не лишена была и звериного неистовства одержимых, но — мы не можем того не заметить — к битве с Драконом он
Но Гиневра была женщина, женщина до мозга костей. Скажу даже точнее — и ноги ее были женские ножки, но и разум был женский разум. Потому и не знала она, что здесь назревает. Откуда же было ей знать?
А теперь еще раз припомним уничтожающий смех Ланселота и эти его слова: «Ну что ты, право, Гиневра!»
В жилах Гиневры текла королевская кровь, она и росла королевной, поэтому, когда Артур взял ее в жены, ничего иного не знала о мире, кроме того, что власть дана ей от бога и, чего бы ни пожелала она, то и сбудется. Она явилась в Британию супругою, королевой, а так как была дамой весьма чувственной, то и привыкла, что самцы служат ей только и исключительно двумя способами: либо сходят с ума от радости, ежели она призывает их на свое ложе, либо сходят с ума от горя, если она на ложе свое их не пускает. Вроде бы скучно — но Гиневру сие удовлетворяло с избытком. Однако сказать о Гиневре только это — значит еще ничего о ней не сказать. Ее королевское величество была властолюбива и мстительна, этим двум страстям она и
Я много размышлял о том, что за душа была у этой женщины, но разобраться так и не мог; была она нежной и беспощадной одновременно, способной на все, что угодно, чтобы тут же поступить прямо наоборот. Подлинной злобности в ней не было, да и жажда власти жила в ней лишь постольку, поскольку она боготворила себя. Однако же, если ей, Гиневре, телом поистине дивной женщине, кто-то наносил оскорбление… жизнь его была кончена.
А Ланселот, ничего подобного даже не подозревая, поступил именно так.
В самом деле, Ланселот никогда не гонялся за величественно волочившими шлейфы прелестницами, и как раз поэтому они, подобрав хвосты, преследовали его сами. И хотя любовных побед у него было много больше, чем у только о том и болтавших его приятелей, он обычно помалкивал да улыбался, так как вкус и добродушие не дозволяли ему хвастать повергнутыми женщинами. Дамы угадывали в Ланселоте это его свойство, и все же тот, кто мог бы стать баловнем женщин, обратился, собственно говоря, в их противника, или, чтобы выразиться точнее, они стали его противницами, ибо чуяли то благорасположенное равнодушие, коим удостаивал их — отнюдь не преднамеренно — Ланселот. Однажды настало время, когда король стал побуждать и Ланселота, как прежде Галахада, просить лена у него и стать его вассалом. Ланселот всякий раз при этом молчал с почтительной миной, и Артур понял еще раз, сколь бессмыслен его искренний добрый порыв: тщетно предлагает он Ланселоту лен, крепость или ранг высокий, — тот, словно безумец, прет на рожон и в мыслях не держит стать богатым и над людьми господином.
Сонмище лизоблюдов толпилось уже в опочивальне, а славный рыцарь все стоял, размышляя, обрушиться ли ему на это отребье или наградить пощечиной Гиневру.
— Или вы не слышали? — вскричала Гиневра. — Он покусился на добродетель мою, супруги и королевы! Приказываю вам убить его!
К этому времени Ланселот был уже в сапогах и кожаном камзоле, но по-прежнему безоружный.
— Эй вы, назад! — рявкнул он; придворная челядь отпрянула, и Ланселот засмеялся. — И ты хотела, чтобы эти вот меня убили? Но они же — слуги!
— Наглый проходимец! — прошипела Гиневра.
— Экая ты шлюха! — бросил ей Ланселот и тут заметил, давешнего нахального слугу. — Поди-ка сюда!
Слуга опасливо приблизился.
— Мила ли жизнь тебе?
— О да, господин рыцарь!
— Ступай вниз, пусть конюхи приторочат торбу к седлу коня моего. Меч, плащ, перчатки — в седло! Если же пикнешь кому об этом, — схватил он его за шиворот, — то не я, так друзья мои тебя прикончат! Ступай! — От шарахнувшейся назад армии слуг повернулся Ланселот к королеве, чтобы «отчитать» ее, и оторопел. Гиневра держала перед собой одеяло, прикрывая обнаженное тело, и по лицу ее катились слезы.
— Гиневра…
— Молчи! Убирайся! Вон отсюда! Чтоб ты подох! Думаешь, мужчина для меня — что жеребец?! Поди прочь, Ланселот! Ведь я не смогла тебя удержать!
Но тут загрохотали по ступеням сапоги. Артур завывал, словно шакал:
— Убью! На кол посажу!
Ланселот подошел к Гиневре, погладил мокрое от слез лицо.
— Жаль, что ты такова. Я… мне кажется… я любил бы тебя, королева Гиневра!
В этот миг дверь рванули. Ланселот выскочил на балкон, глянул вниз и, так как было высоко, перелез, опустился на руках и наконец спрыгнул.
Наверху, в покоях замка, стоял шум и гвалт, но его это уже в самом деле не касалось. Громко позвал Ланселот коня своего, и долгогривый скакун, с мечом, плащом, шлемом и перчатками в седле, выбежал к нему с ржаньем и фырканьем. Опоясался мечом Ланселот, надел перчатки, набросил на плечи плащ и вскочил на коня. А наверху цирк все еще был в разгаре.
— Неблагодарный ублюдок… сукин сын… свинья! — вопил Артур Ланселоту вдогонку с выпученными, как у лягушки, глазами.
— Храни тебя бог, король Артур.
— Куда ты, безумец?!
— Я найду и убью Дракона! — Ланселот круто повернул коня и галопом поскакал к воротам.
— Что он делает?!
— Решил прорваться! — Лицо сэра Галахада выражало отчаяние. — И прорвется, либо его убьют еще здесь!
Внезапно Артур повернулся к Галахаду.
— Вели, чтоб сыграли «почетную»!
Всегда угрюмое лицо Галахада просветлело, и он опрометью бросился вон.
— Ланселот, — рыдала зрелой красою блиставшая королева, — отчего ты меня покинул?
И громко протрубили фанфары. Вот как случилось, что Ланселот, который, приготовясь сражаться, один как перст ринулся с мечом в руке на приворотную стражу, — и тут неожиданно увидел перед собою воинов, отдававших ему честь, держа у плеча алебарды. Он рванул поводья, так что могучий конь почти сел на задние ноги, но то была не западня. Засмеялся тогда Ланселот, снисходительно ответил на приветствие стражников и ускакал в ночь.
Надо бы мне сейчас, я думаю, отступить от классических традиций хронистов и прервать ход сей истории, ибо на то имеются у меня сразу две причины. Первая касается лишь самого Ланселота и потому не столь существенна, другая же причина весьма важна. После долгих скитаний — которые ни в чем не отличались от многократно воспетых и изрядно надоевших приключений прочих рыцарей — Ланселот добрался до страны Дракона. Его скитания заслуживают интереса лишь тем, что — в отличие от стольких хвастунов рыцарей — он действительно хотел попасть сюда, в мрачное это царство, он искал Дракона, можно сказать, даже охотился на него.
Ни камень-валун, ни пригвожденный к дереву щит не обозначили границы этих владений, и все же, повстречавшись после многодневного одинокого пути с первым человека напоминающим существом, знал он точно, что прибыл к порогу цели своей. Почему знал, о том будет сказано позже.
Поскольку был я участником великой той битвы, поминаемой и поныне, одними осмеянной, другими же восхваляемой до небес, поскольку я знаком был с Драконом, о чем говорилось уже в первых строках, то и могу сказать несколько важных, по моему суждению, слов об этом чудовище.
Те, кто не видел его, но хотел уверить людей, будто видел, рассказывали повсеместно, что Дракон — чудище о семи головах, что он изрыгает пламя и питается человечиной, ростом же достигает небес, ну и прочую чепуху. Те, кто только слышал эти наивные сказки, ужасались и содрогались и добавляли небылицы еще от себя. На самом же деле Дракон почти таков же, как человек, и тому, кто смотрит на него издали, нетрудно и ошибиться. Телесным своим обличьем отличается он от нас всего лишь несколькими, но, впрочем, существенными чертами. Все тело его и лицо покрыты защитной чешуей, и не видны сквозь нее ни радость, ни горе, ни гнев и ни страх. Век у него нет, глаза желтые и неподвижные. Холодные, как у пресмыкающихся. Силою он намного превосходит обычного человека, но Ланселот — а может, и сэр Галахад — в рукопашной ему бы не уступили. Руки у него четырехпалы, но на этом, пожалуй, его внешние отличия и пугающие признаки кончаются. Ужасная сущность, нечеловечность —
Я задерживаюсь на этом, временно прервав скорее бурную, нежели многословную историю Ланселота, потому что хотя Ланселот и правда победил и уничтожил Дракона — найдя его, с ним сразившись, на беду и ему и себе, — но Дракон-то был не единственный представитель этого дьявольского племени. Мне ведомы их имена, ведомо, где живут они и властвуют, эти драконы. Да только не мое уже дело изничтожать их: тот, в кого обратился я с годами, радостно и без колебаний присоединился бы к новой борьбе, да только, чтобы начать такую борьбу,
Итак, вновь обратись к описанию Дракона или драконов, знакомя с природой их власти, напомню, что, как я уже говорил, они подолгу восседают на захваченном троне. По двум причинам. А именно: в каждом отдельном случае они ссылаются на ту или иную могучую мысль либо на какого-то могучего предка и уверяют, что никто, кроме них, не сбережет мысль, память предка сего достойно. И можно было бы в единый миг переступить через подлую эту глупость, растоптать ее, если бы…
Их великое множество, этих «если бы». Распознает же их только тот, кому ведома прекрасная, единственно достойная человека, священная форма ненависти, кто требует свободу, не вступая в торг, кто смеется над властью денег и звонкого металла, порабощающую столь многих, и в свободе других видит гарантию собственной свободы; кто трепещет не смерти вообще, но смерти недостойной, кто не мыслит жизни без борьбы за справедливость, вне ее, кто одного лишь боится — помимо сознания и воли совершить какую-то подлость либо помочь ее свершению; кто в душе своей столь же неиспорчен, храбр и весел, как тот муж, кого ныне мы называем Ланселотом. И еще нечто, быть может, самое важное — в одно и то же время ужасающе трагическое, но и возвышающее: лишь тому суждено встретиться с Драконом, лишь тот может распознать его, с ним сразиться — и победить, — кто знает, что мужи, первыми поднявшие меч свой против Дракона, почти всегда погибают.
А теперь и довольно о природе Дракона и о том, кто такой Ланселот!
Ланселот не бродяжничал, как в те времена — да и ныне — всякого толка бродячие рыцари: у него была цель. Хлеб он всегда только просил — никогда не отбирал силой, — в остальном же благодушно довольствовался тем, что давал ему лес. Он хорошо владел луком — сим рыцарями презираемым оружием — и потому частенько лакомился зайчатиной и даже мясом косули. Однако он не слишком усердно о том заботился. Закаленный, выносливый, он легко мирился с лишениями и прежде всего старался найти зеленый лужок да чистый источник либо речушку, чтобы накормить-напоить своего коня. Путь его был долог, за это время он раза четыре, если я не сбился со счета, повстречался со вздорными задирами рыцарями. У двоих из них достало ума обменяться с ним приветствиями и в драку не лезть, двое других были убиты. Обоих Ланселот похоронил, прочитал над каждым молитву и вновь отправился в путь, куда влекла его судьба. Один этап скитаний его — последний, как потом оказалось, — был особенно трудным. Три дня брели они по голой пустыне, три дня и конь его и он сам не ели ничего и не пили, все было голо. И когда увидел Ланселот впервые, когда разглядел как следует существо, напоминающее человека, то знал уже и не сомневался, что
Край этот, который оглядывал он глазами не путника, а воина, изготовлявшегося к битве, ничем, пожалуй, не отличался от всех тех земель, где доводилось ему бывать прежде. Хотя… пожалуй, все-таки отличался. Не зеленели поля, горячей обжигал песок на морском берегу, и гранитные скалы глядели угрюмей, чем всюду, где побывал он за жизнь свою. Три дня он скакал и три ночи провел в преднамеренно опустошенных — позднее узнал он и это — приграничных лесах, но в себе заметил только одну перемену: разведя большой и высоко полыхавший костер, он инстинктивно ложился от него
Как ни силен он был духом, как ни крепко скроен, все ж однообразие и одиночество, несомненно, его измотали, поэтому, увидевши первое человеку подобное существо, он радостно его окликнул — и вот тут-то был поражен безмерно. Сперва оборванец попытался, правда, удрать, делая большие скачки, будто козел, когда же Ланселот крикнул ему вслед, человек этот, или нечеловек, встал на четвереньки и замычал. Выросшему при королевском дворе Ланселоту, воину и приближенному короля, доводилось наблюдать не раз, как воздают почести рыцари, дворяне, свободные землепашцы и крепостной люд, он привык к покорству окружающих — хоть и не любил его, — но ничего подобного до той поры он не видел. Ибо человек этот, или как его назвать, стоял на четвереньках перед конем его, низко нагнув голову, не смея поднять взор, и время от времени мычал, словно вол.
— Спятил ты, что ли? Почему ведешь себя столь недостойно?!
Пустыня вокруг молчала, конь сердито вскидывал голову, а тот, внизу, лишь взмыкивал изредка.
— Понятен ли тебе язык, на котором я говорю с тобой? Отвечай!
Оборванное, стоявшее на четвереньках существо, услышав приказ, приподняло голову и кивнуло.
— Я понимаю этот язык, Могущественный господин!
— А коли так, — Ланселота медленно, но неотвратимо охватывал гнев, — отчего ж ты мычишь, будто вол? Говори, как положено! Как человеку подобает! Веди меня в дом свой!
— В мой… дом?
Ланселот почувствовал вдруг — быть может, это последнее впечатление его доконало, — сколь сильно он утомлен. Он нуждался в отдыхе, в еде, ему хотелось вытянуть ноги и, если можно, поспать. Он спрыгнул с лошади, и тот, другой, совсем распластался на земле.
— Встань!
— Зачем мучаешь, Могущественный господин? Прикончи сразу… я вижу по лицу твоему, что ты могучий рыцарь, руби уж так, чтобы мне не мучиться долго.
— В уме ли ты? С чего бы мне тебя убивать?
— Так ведь… чтобы исполнить приказ нашего Непобедимого Властелина. Мне ли говорить тебе это?
— Как гласит приказ сей?
— Молю тебя, не унижай сверх меры!
— Я требую, чтобы ты повторил его слово в слово!
Ланселот понял, как следует ему действовать. Криком брать, приказами сыпать. А ну-ка!
— Приказ гласит: ежели какой-либо скот земли сей попадется на глаза Непобедимому Властелину нашему или хотя бы только Могущественным господам, слугам его, он должен умереть! Ибо наш долг — послушание и благодарность за то, что нам разрешается жить.
— Ага! Так эта тварь, которую вы именуете Непобедимым Властелином, и есть Дракон, верно? А Могущественные господа — псы его?
— О милосердный господин наш!
— Заткнись лучше, олух! Только на вопросы мои отвечай! Но чтоб без промедленья!.. Сколько дней пути отсюда до жилища Дракона?
— Господин!
— Молчать! Только на вопрос!
— Этого я… не могу сказать. Если б я это знал, то меня уж не было бы в живых.
— Веди меня в дом свой, человек, слышишь?
— Я… у меня нет дома. И я не человек.
Вера Ланселота в себя, его добродушие и страсть к приключениям порядочно сникли после краткого того разговора, зато ненависть возросла, так что, как говорят в народе, потерял горшок, да нашел мешок.
Не стал Ланселот садиться в седло, зашагал рядом с «человеком» этим и, поглядывая назад, видя несокрушимую гордость коня своего, думал: кто ж из этих двоих стоит больше? И о том размышлял он довольно долго, в какие края попал. Где теперь Артур, Гиневра, Галахад? Здесь была иная земля, совсем иной мир! Посматривал он на трусившего собачонкой подле него, с позволения сказать, человека, который не только что от громче сказанного слова, но даже от быстрого, прямого взгляда так и норовил приникнуть к земле и мычал почтительно.
— Ты в этом краю живешь?
— Я, господин, не «живу». Я… существую, покуда можно. Пока дают… то есть, пока дозволяет Непобедимый Властелин и вы все…
— Да пойми же и выслушай, как приказ, то, что я скажу тебе! Этого червя, коего вы именуете Непобедимым Властелином, я своим господином не признаю, я воин короля Артура. Я приехал из далекой земли.
— Воин короля Артура?
— Ты услышал верно. А теперь отвечай: почему ты становишься на четвереньки?
— Потому что, ежели мы случайно попадемся на глаза слугам Непобедимого Властелина и поспеем стать на четвереньки, они — уже был такой случай — могут оставить нам жизнь.
— И тебе, — задумчиво проговорил Ланселот, — столь нравится жить, даже вот так… словно животное… — Черный конь сердито бил сзади копытами, его мучила жажда и не давали покоя тучи мух. Ланселот обернулся к нему. — Утихни же! Я тоже хочу пить.
Лошадь успокоилась, а человек бросил на Ланселота изумленный взгляд.
— Ты великий волшебник, господин рыцарь, да?
— С чего бы это? — удивился Ланселот. — Какой я волшебник!
— Но ведь ты… ты умеешь разговаривать с животными…
— Я?
— Я же только что слышал.
— А, ну что ты… этот, — ткнул он большим пальцем себе за спину, — этот другое дело. Ты ответь мне про то, о чем я спросил. Имеет смысл так жить?
— Нет. Просто нужно. У меня четверо детей. И жизнь, даже самая худшая, все-таки лучше смерти.
— Ошибаешься, — покачал головой Ланселот. — Как твое имя?
— Меня зовут Дарк. Ты сказал, что ты воин короля Артура.
— Да.
— Этот великий король побывал однажды в здешних краях.
— Он во многих краях побывал, — махнул рукой Ланселот. — И сюда завернуть случилось.
— Нет. Здесь он сражался с Могущественными господами.
— С псами Драконовыми? — Ланселот весь напрягся: он стоял лицом к лицу со свидетелем!
— Если ты их так называешь… да. Его оруженосца в этой схватке разорвали в клочья Могущественные… псы. И тогда один из нас… король Артур высмотрел среди нас наилучшего и забрал с собой… они вместе отправились на поиски Непобедимого Властелина.
— Вот как? Отсюда они отправились вдвоем?
— Так было, господин! Тот человек, что последовал за королем Артуром, был охотник и часто уходил далеко от своего дома. Однажды вернулся он из отлучки и увидел, что дом его сожжен дотла, и тогда отцы наши ему рассказали, что здесь произошло. Псы Дракона… Непобедимого Властелина напали… и жену его, о господи, уж какая добрая была женщина… утопили в озере.
— Утопили…
— Был ребенок у них, совсем малютка. Мои односельчане спрятали его и тем спасли ему жизнь.
Медленно шли они сквозь дубраву, тяжким гнетом пригнула Ланселота услышанная правда.
— Ну, а потом?
— Потом… Тогда как раз и объявился король Артур; налетели на него псы Драконовы, и, покуда отцы наши затаились в лачугах своих, вступил он с ними в великий бой. Оруженосец его погиб, может, и его победили бы, да бросился тут между ними тот самый человек из наших и бился столь яростно и беспощадно, что Артур и он одержали победу. Вдвоем всех победили. Тогда король Артур отправил сына его в свой замок, а сам вместе с этим в исступление впавшим мужем отправился дальше. Взгляни, — показал перед собою Дарк, где в свете луны сверкало почти круглое озеро. — Вот здесь стоял дом того человека, в это озеро бросили жену его.
— Так… значит, вот оно,
— Да, господин рыцарь.
— Дарк! — После долгого раздумья Ланселот повернулся так внезапно, что спутник его чуть не бросился на четвереньки, но уже не посмел это сделать. — Как звали того человека?
— Какого человека, господин?
— Того, кто помог Артуру? Как вы его звали?! — Ланселот таким голосом заорал на Дарка, что тот рухнул на колени.
— Пощады!
— Имя его!
— Человека того… да… его звали Годревур.
Ланселот вздохнул нетерпеливо и печально; он дернул Дарка и, хотя в руке у него остался клок мешковины, заставил подняться на ноги.
— Слушай меня внимательно! Наипервейший рыцарь моей родины дал мне имя «непобедимого». Я защищу тебя, или мы оба поляжем здесь, на этой траве. Понимаешь ли ты меня? — Дарк наклонил голову. — И веришь мне?
— Оружие у тебя не такое, как у здешних господ. И лицо, и голос. Господин рыцарь… мне кажется… я тебе верю!
— Тогда послушай до конца! Вижу я, тот, кто у вас просит, ничего не добьется, ибо вы привыкли к приказам. Вот мой приказ: когда я спрашиваю тебя, отвечай сразу же и точно. Понимаешь ли, чего я от тебя требую? Не падай на четвереньки! Отвечай стоя!
— Слушаюсь, господин рыцарь.
— Твой господин, эта мразь, которого вы величаете «могущественным» и «непобедимым», я же называю свиньей по обличью его и Драконом по нраву, — сколь силен он?
— Безмерна сила его!
— Каков он с виду?
— Господин рыцарь, — очень тихо ответил спутник Ланселота, — я его ни разу еще не видел. Потому что, если б увидел… уж верно, мы сейчас с тобой не беседовали бы и не топтали бы эту землю. По крайней мере, — добавил он, встретив взгляд Ланселота, — по крайней мере я.
— Так что же ты о нем знаешь?
— Знаю только, что… до сих пор никто не одержал над ним верх. Его слуги тоже перед ним трепещут, мы же трепещем… слуг его.
— Никто не одержал над ним верх… Кроме Артура, бывали тут до меня другие?
— Наверное, господин рыцарь. Хотя я о том и не слышал. Но ведь если кто повстречается с блистательно храбрыми солдатами Непобедимого Властелина…
— А как еще называют здесь этих «блистательно храбрых»?
— Мы еще и так говорим: храбрые и прекрасные слуги Властелина нашего.
— А псами Драконовыми не называете? На колени не падай! Отвечай!
— Так — никогда, — покачало большой головой это странное существо. — Так мы никогда их не называем.
— И каковы эти блистательно храбрые псы?
— Они милостивы. Бывают среди них и такие, что прощают даже, если невзначай попадешься им на глаза, и не убивают за это. Когда же им надобно выполнить долг свой, то приканчивают преступников быстро.
— Каких еще преступников?
— Тех, что осмелились попасться им на глаза.
Ланселот, потрясенный, долго молчал.
— Ну, а кроме того, что милостивы… каковы они на вид? Вроде собак? — Все это он уже слышал от Галахада, но хотел услышать теперь от того, кто здесь жил.
— О, не говори так!
— Вроде тебя?
— Нет. Как можно. Они гордые, воинственные и ростом больше меня.
— И меня больше?
Провожатый Ланселота взглядом измерил фигуру рыцаря.
— Нет. Они поменьше тебя будут, господин рыцарь.
— Каким оружием воюют они с врагами «Непобедимого Властелина»?
— Мечом, кинжалом и еще секирой.
— Копьем не пользуются?
— Копьем никогда. Они ведь, господин рыцарь, налетают скопом, копьями-то, пожалуй, мешали бы друг другу.
— Ага! Послушай, Дарк, а откуда ты знаешь, как эти псы воюют?
— Видел, господин рыцарь. Артур и оруженосец его — вот сейчас мы придем на то место, и я покажу тебе, где они сошлись с ними. Тот король Артур, верно, храбрец. В битве тогда много псов полегло… то есть блистательных воинов. Но оруженосца господина Артура растерзали они, это верно.
— Великая была битва?
— Очень. Дюжина целая на них двоих накинулась. — Дарк остановился. — Взгляни, господин рыцарь, здесь дело было. Тут и помог господину Артуру Годревур.
То, что происходило в душе Ланселота, когда узнал он вот так-то, что очутился в родном краю, среди единокровных своих собратьев, навряд ли слишком уж увлечет и захватит тех, кому подавай великие страсти. Здесь сражался отец его, здесь связал он свою жизнь с Артуром, отсюда вышел против Дракона. Все это дела мужские, и особо великая чувствительность Ланселоту, право же, была неведома. Он приехал сюда затем, чтобы убить Дракона и освободить Мерлина. А то, что, по случайности, и сам здесь жил, здесь родился? Малая снежинка сие в круговерти пурги.
Но когда увидел он тихое озеро, окруженное буковыми деревьями, озеро, на чьем берегу когда-то, в давние времена, стоял их домик, когда увидел ту воду, которой захлебнулась его мать… Смерть мужчины перенести почти что легко, мужчина и рождается ведь для битв, а битва и смерть — родные сестры. Но смерть матери, Вивианы…
Он не обронил ни единого слова, молчал и Дарк, видно, почуяв что-то недоброе… А меж тем и самый великий миг его жизни не пробудил в Ланселоте такой глубины чувства и такого ожесточения, как на этой лужайке, на берегу этого озера, когда он вовсе ничего не делал, только стоял и смотрел. То была минута, когда молодой Ланселот стал мужчиной, то была минута, решившая жизнь его, воззвавшая к нему: «Отсюда тебе нельзя отступить!» Тогда-то и осознал до конца он, что здесь можно только победить или умереть. «Я еще вернусь к тебе, Вивиана!»
Здесь же случилась с Ланселотом еще одна важная вещь: он освободился от боевой лихорадки, стал ветераном — слово, правда, не слишком удачное — и
Вот таким и вступил Ланселот в жалкую лачугу Дарка.
Итак, Ланселот узнал, что отец его родом отсюда. Но факт этот — как я уже говорил — в помыслах его никаких изменений не произвел, ведь он с отроческих лет готовился воскресить Мерлина, тюремщика же его убить. Рыцарь сей был весьма удачлив, ибо, не зная отца своего, не узнал он и разочарования и неизбежной почти ссоры отцов и детей. Для Ланселота Годревур остался Годревуром, храбрецом, которому следует подражать, а если хватит сил, превзойти. Но вот Дарк показал рыцарю тихое сверкающее озеро, и зрелище это сжало ему горло, словно тисками. Правда, что Ланселота — коего мы взялись рассмотреть в меру наших сил — вело в помыслах его честолюбие, любовь Артура и сознание своей призванности, однако картина будет неполной, если мы не наложим на холст еще одну краску. Ланселот стремился к
— Видишь, господин рыцарь? Вот это и есть мой дом.
Дарк указал на какую-то яму, Ланселот, низко наклонившись, вошел в выкопанную в земле нору. И задохнулся от темноты, вони и дыма.
— Ты живешь здесь, Дарк?
— Не только я, господин рыцарь. Здесь и моя семья живет.
С земляной приступочки поднялась молодая женщина и низко склонилась перед вооруженным мужчиной.
— Будь благословен, господин мой, и, кто бы ты ни был, но если пришел с моим мужем, мы разделим с тобой все, что имеем.
Ланселот поклонился еще ниже.
— Будь благословенна и ты, женщина. Мне ничего не нужно, только вот отдохнуть бы немного да, если можно, поесть.
— Отдохнуть у нас можно, господин рыцарь, а поесть — нельзя. Нет у нас ничего, что бы в пищу годилось.
В этот миг между ногами их метнулась крыса, и Ланселот придушил ее кованым каблуком сапога.
— Выбросьте ее!
— Господин рыцарь! — Дарк смотрел на него с мольбой. — Если бы не нужно было ее выбросить по приказу твоему… видишь, вот мои четверо детей.
Ланселот нагнулся к изможденной, но еще не совсем подурневшей молодой женщине.
— Скажи мне, ты варишь похлебку даже из крысы?
— Из всего, господин рыцарь, из чего только можно.
— Как зовут тебя, женщина?
— Герда.
— Давно ли варишь ты крысиный суп, Герда?
— Было время, когда ели мы телятину и ничего не боялись.
— Когда ж это было?
— Это было… — Дарк заерзал тревожно и робко, но Герда, не обращая внимания — ведь у нее было четверо детей! — продолжала свое: — Это было тогда, когда правил Мерлин. С той поры все гибнет и пропадает. С той поры мужчин подряд зарубают, а женщины умирают родами. Раньше-то, господин рыцарь, веришь ли, не помирали. Жила здесь неподалеку, на берегу озера, очень красивая и очень добрая женщина, звали ее Вивиана. Она знала средство, залечивала раны мужчинам, если же рожала женщина и Вивиана была при том… она была ласковая и все умела… тогда женщины не умирали. И тот, у кого хватало смелости, еще мог тогда даже говорить с Драконом. Да и Вивиана часто просила, требовала, чтоб не отбирали у беременных все съестное. Но потом и Вивиана погибла. А уж такая она была… чисто фея. Пожалуй, господин рыцарь, вот похлебка наша. Вкушай на здоровье!
Поднялся Ланселот и, поскольку велик был ростом, невольно — а может, и вольно — склонил голову перед изможденной женщиной.
— И вы все… почитаете ту Вивиану?
— Может, нехорошо мы делаем, по новой-то вере, а только мы, господин рыцарь, молимся ей.
— Коли так, добрая женщина, — печально сказал Ланселот, — попроси ты ее, чтоб и мне помогла, потому как, поверь, будет мне в том великая нужда!
Выйдя из лачуги. Дарка, Ланселот распрямился и глубоко вдохнул чистый воздух.
— Забредают ли сюда псы Драконовы? Не трусь, — прикрикнул он, видя, что Дарк опять так и гнется к земле. — Отвечай, да точно и ясно!
— Забредают, господин мой. Трое их и сейчас здесь.
— Ступай впереди коня, показывай дорогу!
— Я…
— Некогда мне блуждать сейчас! Вперед! Веди прямо к ним!
По таким-то причинам вновь отправились они в путь и мирно продвигались по узкой тропе, окаймленной зарослями кустарника, покуда не закатилось солнце. Ланселот всматривался в кустарник, на поворотах дороги сторожился вдвойне. Впереди шагал, совсем ссутулясь, его старый знакомый — пожалуй, приспело время так его называть — и проводник. Взращенный воином, улавливавший малейший трепет листка или треск веток, Ланселот в недоумении придержал коня, когда спутник его, вернее, проводник вдруг обернулся и, с выражением животного страха на лице, прошептал:
— Он едет сюда!
— Почем ты знаешь?
— Господин мой… мы их чуем по духу. И того уж боимся.
— Ступай туда, — указал Ланселот в лес. — Затаись там.
Он заставил коня попятиться и, укрывшись за ракитовым кустом, стал ждать. Когда из-за поворота на лениво шагавшей лошади показался явно невысокого ранга «пес» — на мече его не было никаких украшений, — Ланселот тихо сказал коню своему:
— А теперь выйди ему навстречу!
Рыцарь выехал из кустов, загородив тропу, и долгогривый конь, понимавший, кажется, даже мысли своего хозяина, с достоинством, с могучей медлительностью повернулся навстречу «псу».
Закат уже переходил в сумерки: вроде бы и темно, а кое-где серебрится — совсем как волосы стареющего человека. Ланселот молча заступил дорогу солдату, для разговоров время было не подходящее. Вот теперь он разглядел Драконова пса. Он увидел перед собой довольно рослого человека с тупым и грубым лицом, обалдело уставившего тусклые глаза свои на возникшего перед ним рыцаря. «Поражен, видно, и не знает, как поступить. По его, — и быть такого не может», — думал Ланселот и ждал, не произнося ни слова.
Несколько минут прошло в молчании, наконец «пес», потряся головой своей, все-таки заговорил:
— Ты чужеземец?
— Нет, — качнул головой Ланселот, — я здесь родился.
— Тем более! Оскорбление величества! Закона не знаешь? Ты за это умрешь!
— Что за закон такой?
— Не может подданный или урожденный земли сей, безнаказанно лицезреть не только что самого Великого Властелина, но и слуг его!
— Выходит, из-за этого я должен умереть. Ну и как же оно будет-то? Кто убьет меня?
— Я, кто ж еще. Попавшийся на пути слуг Непобедимого Властелина умрет, и умрет от руки того, с кем повстречался.
— Ну, а коль скоро я повстречался с тобою…
— Верно. К тому же ты посмел сесть на коня — беззаконие!
Конь Ланселотов сердито ударил копытом и ощерил на солдата зубы.
— Постой-ка смирно, — успокоил его Ланселот, — сейчас, сейчас… Так, значит, мое преступление только в том, что я попал тебе на глаза.
— Я покорнейше служу Непобедимому Властелину и выполняю волю его. Сойди с коня и склони голову пониже, чтобы мне легче было снести ее!
Ланселот захохотал, его конь, услышав это, вскинулся на дыбы и передними ногами ударил солдата в бедро. Свистнул, сверкнул меч Ланселотов — и один «пес» Дракона распростерся в пыли.
Ланселот, сойдя с коня, внимательно рассмотрел недавнего своего противника.
— Эй, человек, — окликнул Ланселот, повернувшись к лесу, и голос его был низок и глух. — Ты нужен мне. Вылезай же! Где два остальных?
— Господин мой… ты уже сотворил такое… не довольно ль тебе?
— Чепуха! Веди дальше!
— Они убьют нас! И детей моих тоже!
— Тебе не нужно показываться. Подбрось на коня эту тварь! — Ланселотов скакун вскинул вдруг голову, уставил глаз на хозяина. Рыцарь засмеялся. — Ну, ну! Ишь, чего удумал! На тебя-то я сам сяду!
Старый знакомый Ланселота — пока еще мы не решаемся назвать его «соратником» — подкинул труп на ленивую солдатскую лошадь, и немного времени спустя прибыли они в поселение, которое скорей напоминало поле, изрытое кротами, чем людское жилье. Людей нигде не было видно, но среди хижин полыхал костер.
— Там они!
— Теперь держись сзади!
Ланселот подскакал к костру, подле которого сидели два «пса». Внезапно, темной тенью налетел он из темноты, хоть день всегда любил больше, и, держа в поводу лошадь слуги Дракона, оглядел двух вскочивших на ноги «псов».
— Приехал, Сигус?
— Да, — вымолвил Ланселот и сбросил к ногам их убитого «пса». — Вот он я. — В темноте те двое не различали его лица, только слышали голос. — Скажите той твари, кою вы именуете Непобедимым Властелином, что прибыл рыцарь Артура, дабы прикончить его. Можете отправляться и передать слова мои, да прихватите эту падаль. Мол, посылаю ему вместо рыцарской моей перчатки. Для него и это сойдет. Ну, живо!
Ошеломленные, растерянные и перепуганные «псы» бросились к своим лошадям, вскочили в седла и ускакали, пренебрегши как возможностью сразиться, так и надеждою отомстить.
— Господин мой! — крикнул Дарк откуда-то из тьмы; он приближался, шумно ступая, и наконец вышел на свет. — Господин рыцарь! Я уже смею… нет, ты послушай! Я уже смею спрашивать, слышишь?!
— Слышу, — отозвался медленно отъезжавший и уже погружавшийся во тьму Ланселот. — Что ты хочешь спросить?
— Погоди! Не уезжай еще! О, ведь я уже смею задать вопрос! Кто ты, господин рыцарь?!
— Мое имя Ланселот. Я сын той Вивианы, которую бросили в озеро… Я вернулся, чтобы отомстить за нее.
В описаниях драк и потоками льющейся крови лишь те находят усладу, кто
Эти несколько слов предпослал я дальнейшему, дабы пояснить: повествование о приключениях и битвах Ланселота было мне в радость, так как до сих пор, насколько могу я судить, было в жизни его немало привлекательного и немало побед — иными словами, и вкусу и истине все в ней отвечало. Однако же с той минуты, как Ланселот, подчиняясь склонности своей и призванию, не только признал врагов врагами, но сам разыскал их, натравил на себя и вызвал на бой, история эта становится мрачной, ибо не ведает она ни упоительного победного завершенья, ни конечного счастья и прочего в этом роде, ибо даже самый верный Ланселотов товарищ — его долгогривый скакун — испытает невзгоды плена, будет брести по колено в крови и грязи, нередко вовсе меж тем забывая, как весело подталкивал некогда спину безмятежно шагавшего перед ним Ланселота, как дрался за него и с ним вместе и как бывал счастлив, когда Ланселот, успокаивая, клал руку свою ему на холку. Судьба Ланселота стала горько-суровой, и хотя это закалило его характер, но развеяло радость жизни. Вот почему, озорное жизнелюбие утерявши, он вел свои последние битвы с угрюмой и несокрушимой силой, а поскольку и в мыслях не имел заботиться о вкусе и чувствах, то считанные те существа, что оставались с ним, в этот период его жизни, тоже стали печальны, хотя — в похвалу ли, в укор ли мои слова Ланселоту, — словно безумцы, держались с ним до конца.
Увы, я опять лишь умножаю слова вместо точного описанья событий, но делал я это, да послужит сие мне в оправдание, не в интересах Ланселота, а ради
Памятуя о преступлениях и зверствах Дракона, нельзя сказать, будто Ланселот слишком был жесток или кровожаден. Его грех больше. Заслуживающим всяческого порицания образом рыцарь
Дарк, кому дерзкое геройство Ланселота медленно, но неудержимо возвращало память о том, что и он — человек, столь одушевился, что попросился к нему в оруженосцы, готовый последовать за храбрым воителем сквозь огонь и воду, выкинуть из головы былые свои страхи и, само собой разумеется, детей и жену также. Но время, а главное скитания и последние приключения кое-чему Ланселота научили, и посему пылкие речи Дарка, клявшегося в верности, он оценил по истинному их достоинству.
— Ладно, Дарк. Сейчас я поеду дальше один, а ты отправляйся домой. Расскажи — но только тем, кому доверяешь, — что бродит в здешних краях Ланселот. Когда же я позову, спешите ко мне все скопом. Понимаешь ли, Дарк?
— Не понимаю, господин Ланселот! — покачал головой обретший себя человек. — Но будет так, как ты желаешь.
— Довольно и этого. Ступай же домой!
В беседе их заключается некая странность: Дарк в первую минуту ужасно был разочарован, однако, возвращаясь домой, с каждым шагом все больше радовался, что ему покуда не нужно идти с Ланселотом; Ланселот хотел просто избавиться от Дарка, чтобы тот не мешался у него под ногами, к тому же он полагал, что обретший себя человек уже сыграл свою роль, — он тоже не знал, что настанет час и Дарк, только что мычавший, как вол, потом робко блеявший что-то и, наконец, заговоривший ясно, ликующе, — именно Дарк победит вместо него. Или ради него. А уж почему оно так, судить одному только спасителю нашему, если будет на то его воля.
Итак, расскажу, лишних слов не тратя: вскоре после того, как отвадил Ланселот от себя Дарка, — и дня не прошло — в отменно удобном для засады мелколесье набросились на него псы Драконовы, а было их, должно быть, с десяток; видя, что конь Ланселота сражается как сам сатана, они тотчас распознали ему цену и губить не стали. Дело же свое сладили проще: багром сдернули Ланселота с седла. И вот тут, первый раз в жизни (я постыдился бы писать про это и, может, не написал бы, если б окончилась стычка та не тем, чем окончилась), Ланселот бежал. Спасал жизнь свою. Бежал, показал спину врагу, потому что хоть и был меч у него в руке, да запутался наш герой в рыцарском плаще своем, от Артура полученном, мешал ему плащ — ни повернуться в нем, ни двинуться, ни удар отразить, ни пробиться, коротко говоря, рыцарство мешало рыцарю Ланселоту, так как биться-то пришлось с бандитами. Вот и побежал он — затем, чтобы освободиться от плаща своего, А следом за ним неслись, гогоча, псы Драконовы, виделся им весь этот цирк неким гоном охотничьим, и развевающийся плащ Ланселота и ноги его, что мелькали впереди куда как споро, их смешили донельзя. И как тут рассказать, как описать, одной только силе самих слов доверясь, что испытывал в эти минуты Ланселот! Его преследовали, и он спасался, бежал позорно, и от кованых его сапог разлетались во все стороны песок да вода из застарелых луж. А следом гнались, улюлюкая, Драконовы приспешники. Нет, не в оправдание Ланселоту скажу, но просто: что же ему было делать? Только спасаться, чтоб не убили! Меч спрятать в ножны — он еще пригодится, — избавиться от плаща. А свора-то тявкает, гогочет, наступает на пятки!.. Наконец разорвал он золотую застежку, обернулся и швырнул свой рыцарский плащ прямо в морду первым скакавшего пса, зашедшегося в лае. И вот уже в правой его руке сверкнул меч, а в левой — кинжал, коим рыцарь с рыцарем не дерутся, только удар милосердия им наносят. Но здесь-то рыцарей уже не было. И взревел тут Ланселот так, что преследователи его невольно отпрянули:
— Вот он, конец света!
И ринулся на псов. Это был короткий бой, и не хрипом и стонами, не диким хохотом Ланселота был он ужасен, а тем, что перебил рыцарь всех.
В демонической этой схватке несколько раз звучало: «Пощады!», но обезумевший Ланселот рявкал в ответ:
— Вы видели мою спину! Никому сегодня не будет пощады!
И тогда из-за дубов на коне своем — который конем был не более, чем хозяин его человеком, — выступил сам Дракон.
С этой минуты становлюсь я пристрастен, и моя речь — до сей поры внятная, как я надеюсь, — начнет спотыкаться. Потому что положение сложилось претрудное. Дракон должен был появиться, а не то и не был бы
— Это ты?
— Добро пожаловать! — Чешуйчатое недвижимое лицо в упор глядело на Ланселота. — Оботри клинки свои и переведи дух. После того побеседуем.
— Идет. Вода есть при тебе?
Дракон долго смотрел на Ланселота и, если бы позволила чешуя, пожалуй, рассмеялся бы или возмутился: чтобы тот, кто сейчас, вот только что, уничтожил целый отряд его, у него же просил воды…
— Есть. Можешь пить спокойно.
Дракон сошел с коня и протянул бурдюк с водою. Ланселот выпил все до капли.
— Ясное дело, выпью, — спокойно сказал он, отдуваясь, — коли пить хочется. Чего ж тут беспокоиться?
— Н-ну… вода бы могла, например, быть отравлена.
— Чушь, — махнул рукой Ланселот, — не отравить меня ты желаешь.
Дракон был в затруднении; он-то рассчитывал, что и Ланселот, как некогда Артур, от одного его вида бросится наутек. Или, как сэр Галахад, заговорит с ним высокомерно, ни на какие соглашения не пойдет, будет прямо стремиться к цели. А Ланселот сидит себе на большом валуне и, отдыхает. Вообще-то говоря, Ланселоту тоже было не по себе — да и как, в самом деле, держаться человеку, который явился к кому-то, перебил его слуг, выпил его воду и хочет еще, что ясно им обоим, лишить его жизни.
— Сразу и начнем или дашь мне передохнуть немного?
Дракон, уже имевший несколько встреч такого рода, был относительно спокоен, и на вопрос Ланселоту не ответил.
Когда же как следует пригляделся, то лишних вопросов задавать не рискнул, а сразу перешел к сути.
— Вид мой тебе не жуток?
Сидя на камне, Ланселот думал о вставших дыбом от гнева огненных волосах королевы Гиневры, о человеке, о мычаньем опустившемся на четвереньки, о жене Дарка.
— Что верно, то верно… вид у тебя довольно паскудный, ну да бывает же на свете и что-то еще безобразнее.
— Оно так. — Для Дракона теперь уже его безобразие становилось вопросом престижа. — Но ты взгляни, ведь на мне чешуя и пальцев у меня всего по четыре. Не человек я, или не понимаешь?
— Не в том суть, — отмахнулся Ланселот. — Ты не человек, а Дракон, какой есть, такой есть, и дело с концом. — Он качнул головой, указав на свежую, еще парующую гору трупов. — Эти что, люди?
— Что мне до них?
— Напали-то они на меня по твоему приказу. А теперь мертвы. Надо последний долг выполнить.
Дракон рассмеялся и пожал плечами.
— Вот еще!
— Сложим костер или могилу выкопаем? Нет?
— Ланселот, сие сделают вместо нас грифы. А псы эти имели еще для меня какую-то цену, пока были живы. Но ведь они не сгубили тебя, приказа моего не выполнили — пускай же гниют теперь. Здесь же, на месте! Они псы, и только. Пощады у них не проси, зато сами просить они мастера…
Ланселот, отдышавшись за это время, встал.
— Да сам-то ты?..
— Я никогда не прошу пощады. И не даю.
— Быть по сему, приятель.
Приходится мне сейчас — ненадолго — прервать их беседу затем, что и всякую напряженную позицию можно удержать лишь на короткое время. Я добросовестно изложил первую встречу Дракона с Ланселотом, а также их речи. Обоим не к чести послужило бы, перескажи я ту беседу дословно. Правда, я взялся быть хронистом важного события, решающей, наверное, битвы эпохи, но, по мере того как, нанизывая букву за буквой, я продвигаюсь вперед в событиях и во времени, представляется мне все отчетливей, что плох тот хронист, который тщится дословно пересказывать все, происходившее между двумя выдающимися существами или идеями. Конечно, такие существа могут разозлить или заставить обливаться слезами Гиневру, могут безмерно потрясти сэра Галахада Безупречного, могут припугнуть и воодушевить Артура, но дать почувствовать самую суть и мрачную красоту истины они вряд ли способны. Ведь разговор между Драконом и Ланселотом — не стоит преувеличивать, называя его любезным, — был, несомненно, практический разговор о том, где состояться их решающему поединку. Дракон предлагал сразиться здесь же, на месте, и тотчас, но Ланселот лишь смеялся: ему-то прежде всего не Дракон был нужен, а Мерлин, он хотел попасть к Мерлину. И Дракон прекрасно понимал это. Вот только не знал Ланселот вещи весьма очевидной, не знал, какое величайшее оскорбление — не испугаться того, кто сам себя престрашным существом почитает, и какое неслыханное нахальство — попросить напиться воды у смертельного врага нашего. Именно этим раздразнил Ланселот Дракона, именно таким образом смертельно его оскорбил, сам об этом даже не подозревая. Посылая Дракону приспешника его, да еще передав через двух других, насмерть перепуганных слуг решительный свой вызов, славный сей рыцарь полагал, что Дракон, пусть по-своему, проникнется к нему уважением. Он и не подозревал, что Дракон лишь тогда почуял, сколь Ланселот опасен, когда увидел: рыцарь желает сперва передохнуть и освежиться, а уж потом ужасаться — если вообще способен на это — нечеловеческому обличью Дракона.
Кровь мертвых псов уже свернулась, тела их остыли, и пар не подымался над ними. Те двое подошли к лошадям своим.
— Точно ли ты желаешь увидеть Мерлина?
— Давай уж с этим покончим, — твердо сказал Ланселот. — Я приехал сюда из-за Мерлина. Эти вот, — указал он на трупы, — просто стояли между нами. Как и ты — стоишь между нами, только и всего. Я хочу ехать к нему!
— Подумай, Ланселот! Тело Мерлина — в моем замке… в его, то есть, замке, и я наместник его. Ты собираешься войти туда?
— Ну, видишь ли… если с этими я расправился в довольно короткой стычке… справлюсь как-нибудь и там.
— Вероятно, так, — задумчиво произнес Дракон, и они мирно поехали рядом. — Ну, а если я отведу тебя к катафалку Мерлина и он не восстанет на твой зов?.. Тогда что будет с тобой?
— Не знаю… Тогда мне конец…
— Ты глуп, Ланселот. Единственное разочарование, единственная неудача… могут тебя уничтожить?
— Этого тебе не понять… — Ланселот говорил прерывисто. — Если не восстанет Мерлин на мой зов… даже не пошевельнется… чего тогда стоит жизнь?
— Мерлин совсем не красив.
— Что мне до этого! Пускай в телесном своем обличье он всего-навсего старый хмырь, с длинной белой бородой и тоненькими ножками. Не вид Мерлина важен… а то, что он собой означает.
— И что же он означает?
— Означает, — сказал Ланселот, весьма поразив тем в общем неплохо осведомленного Дракона, — что дети не станут пожирать глазами поданное гостю блюдо, потому что не будут голодны, а Герде не придется больше варить похлебку из крыс.
— Как я слышал и насколько знаю…
— Что ты знаешь, а чего не знаешь, дело десятое. Веди меня в замок Мерлина! То есть, — улыбнулся Ланселот с тою неосведомленностью, от которой кровь закипает в жилах, — веди меня в
— А если я откажусь?
— Ты не можешь этого сделать. Мне известно от Артура, что твоя обязанность — ради чего ты только и существуешь на свете — сторожить сон Мерлина, отваживать от него недостойных и допустить к нему Избранного Рыцаря.
— И рыцарь этот, разумеется, ты.
— Этого я не могу знать, — пожал плечами Ланселот. — Ради Мерлина я осмелился на большее, чем кто бы то ни было до меня. И хочу воскресить его.
Дракон сохранял спокойствие, и тон его был по-прежнему высокомерен, однако уверенность в себе он утерял, ибо все было истинной правдою: и то, что Ланселот победил псов его, что готов он бестрепетно вступить в замок и ему даже в голову не приходит убояться Грозного Непобедимого Властелина. А поскольку никакой мистической силы, от бога или дьявола полученной — да детскими сказочками возвеличенной, — у Дракона не было, то, раздумавшись о Ланселоте, и почувствовал он неуверенность: его вывел из себя спокойно шагавший рядом с ним рыцарь. Что же будет, если Мерлин и в самом деле ожидает лишь зова юнца этого?! Вот и старался Дракон, исполнившись тревоги, щель найти в панцире души Ланселотовой — рыцарь-то вполне мог думать, что Дракон его высмеивает, он же всего-навсего себя успокоить старался.
— Как я вижу, воинской доблести у тебя довольно. Но ведь у Избранного Рыцаря и руки должны быть чисты и суждения здравы.
— Может… может быть, таков я и есть.
— Да и этого недостаточно. Потребны еще смирение, скромность.
Ланселот вскинул голову, вот теперь-то в глазах его метнулся ужас. Дракон же возрадовался.
— Я помолюсь спасителю, — неуверенно пробормотал испытуемый. — И он поможет мне стать достойным…
— А еще нужно следовать завету Иисусову: если бросят в тебя камень, хлебом воздай тому, если ударят тебя по одной щеке, подставь и другую! Ну, что скажешь, Ланселот?
Ланселот молчал, понурив голову. Горько ему было и, не поняв дешевой уловки, колебнулся он в вере своей.
— Много грехов отягчает мне душу, это верно. Думаю, что горд я и мстителен, и если кто оскорбит меня, того убиваю. И крови немало пристало к рукам моим, я же воин и не раз уже следовал за стягом Артуровым в кровавых битвах.
— А еще девственником быть должно. — Ланселот молчал. — Так чего же ты хочешь, ты, исполненный греха и неправды? Поворачивай назад, покинь страну мою!
Будь у Дракона больше времени, он, конечно же, хорошо распознал бы Ланселота и не пошел бы на риск пробудить дремавшие в нем упрямство и гнев, а продолжал бы перебирать всё те же мягкозвучные струны «совершенства», «смирения», и, вполне могло статься, что Ланселот, обливаясь слезами, уничтоженный, повернул бы назад от ворот Крепости. Но Дракон совершил большую ошибку, ибо хоть лицо его было сокрыто чешуей, но в голосе звучали насмешка и торжество. Потому-то побагровел лоб Ланселота, и схватился он за меч свой.
— Проповедь, приличествующая священнику, но тебе-то она уж никак не пристала! Если не пробудится Мерлин, зачем и жить мне? Но если ж пошевельнется он, то, сколь ни будь у меня грехов и слабостей, я тот, кого он ожидает. Будь же, как будет! А ты, слуга, веди меня к телу господина твоего! Это приказ Мерлина, и ты слышишь его от меня, Ланселота! Кого Непобедимым назвал Галахад Безупречный.
Сообразил тут Дракон, что совершил тактическую ошибку, его распирала злоба, он проклинал и почти презирал себя и люто ненавидел расходившегося рыцаря. Если бы Ланселот вгляделся в него внимательнее, если б лучше понимал, как и отчего меняется цвет этих глаз, он, конечно, осмотрительней повел бы себя в дальнейшем. Но тогда Ланселот был еще молод и на Дракона смотрел, лишь полнясь ненавистью, а не испытующе.
— Ну, если так, — тихо и угрожающе выдохнул Дракон, — следуй за мной и сам расплачивайся за избранную тобою судьбу.
Мгновение это, когда Ланселот громоздил победу на победу, особенно кажется мне подходящим для того, чтобы вновь перескочить во времени немного вперед и вглядеться в другое мгновение — когда он лежит распростертый на прибрежном песке и остается у него одна-единственная надежда — благотворное безумие. Навряд ли кому-либо, человеком рожденному, возможно уберечься той нравственной подножки, кою, тайно пронеся мимо столь прекрасных и прочных укреплений всей его жизни — чувств его и мыслей, подставляют успех и победа. Ланселот стал уязвимым в тот самый миг, когда счел себя победителем, которому все подвластно, — ибо хотя ни храбрость, ни честь его не уменьшились, но осмотрительность весьма пострадала: столь давно желанная встреча лишила его дара четкого суждения и благотворной подозрительности. Вот почему оказался он на прибрежном песке побежденный и, в сущности, ничего не зная о том, что составляло, однако же, весь смысл его жизни и что
Сей молодой воитель отличался удивительным, но весьма характерным свойством: душа его была всегда занята чем-то одним и хотя в жизнь и судьбу его вкрапливались самые разные мотивы, но в каждом положении, в каждую данную минуту он думал прежде всего о чем-то одном. Например, держа путь к Драконовой крепости, куда его любезно и молча провожал страшный его гостеприимец, Ланселот думал
«Ну, приятель, — подумал он, — куда твоим трубачам против Артуровых!»
Он повернулся к Дракону.
— А что же нет вокруг твоей крепости рва?
— К чему? — глянул на него Дракон. — Кто посмеет или пожелает пробудить
«Да ведь он всего-навсего узколобая тварь, — возликовал про себя Ланселот, — и обязан властью своей лишь глупости подданных. Я одержу победу!»
Но вот они проехали громадные, обитые железом ворота, и Ланселот заставил коня своего идти дальше весьма необычно. Он покороче перехватил поводья и, натянув их крепко, пришпорил долгогривого скакуна. Конь — как в самом деле его называть? Верным товарищем Ланселота, другом, прошедшим с ним столько испытаний? — тотчас понял его замысел: медленно, одну за другой, с грохотом опустил он наземь все четыре свои мощные подковы, словно бы гордо, величаво вступая в крепость. А Ланселот в это время, устремив перед собой твердый взгляд, на самом-то деле ничего не видел, ибо все его внимание обратилось в слух. И по грохоту подков он понял, что никакой пустоты, никакой ямы за воротами нет.
«Может статься, ты и вправду грозный господин для этих твоих псов-убийц, — размышлял Ланселот, — но, поверь мне, слишком ты самонадеянный, чванный, а это не доведет тебя до добра. И я, кого называли неопытным воином, даже я, увидишь, убью тебя! На здоровье, приятель! Только отведи меня к Мерлину!»
И все же — до тех самых пор, пока не вылетел Ланселот из крепости кувырком, так что ноги его не касались земли, — предстояли ему три весьма серьезных потрясения или победы — то есть три суровых доказательства именно того, что Ланселот существует.
Едва по знаку Дракона сошли они с коней своих, Ланселот оказался в кольце псов, кои, низко склонив головы в железных шлемах, неподвижно на него воззрились. Ланселот, рыцарь Артура, решив — с полным правом, — что это ловушка, взялся рукой за меч свои, и псы в железных шлемах тотчас отскочили назад. Ланселот усмехнулся, ему показалось забавным, что он, никогда никого пугать не желавший, сейчас, как видно, пробуждает страх.
— Все твои воины столь же трусливы?
— Нет… лишь встретясь с настоящим противником. Ты ведь только что расправился с их дружками — столько минут еще не прошло, сколько пальцев на руках моих.
— Что ж, на меня напали. Отошли-ка их прочь, они мне мешают. И трусость я не терплю, даже у собак.
— Ты бы должен понять их, — объяснял Дракон, шагая рядом. — Сейчас они рассмотрели тебя как следует, о Ланселот.
— А зачем, позволь узнать?
— Затем, что непременно хотят убить тебя.
— Симпатичный народец.
— Поменьше обращай на них внимания. Это же трусы! Я-то хочу спросить тебя о другом.
— Ну!
— Тебя, Ланселот, Артур воином воспитал, так?
— Так. Кем же еще мог я быть!
— Приметил я, как ты осматривался, вступая в крепость. По-дилетантски было сработано, и, если хочешь, я покажу тебе все.
— Ты милостив, — засмеялся Ланселот. — Но то, что хотел видеть, я увидел.
Долго и тихо смотрел на Ланселота Дракон, затем встряхнул головой и опять помолчал.
— Скажи, — заговорил он наконец, — ты готовишься к осаде?
Ланселот явно желал проявить смирение, но ничего, кроме вызывающей бешенство любезности, у него не вышло.
— Могу ли я даже помыслить о деле столь тщеславном? Мирские утехи мне ни к чему. Веди меня к гробнице Мерлина, только о том и прошу тебя!
Дракон был в замешательстве. К такому поведению он не был привычен. Те заячьи душонки, рыцари — всего-то их наперечет, — не посмели даже искать его. Артур оказался храбр, но ограничен, потому и удалось его напугать: Артур радовался, что хоть ноги унес от Дракона. Но Ланселот держался иначе. Нелегко сие объяснить, а если мне и удастся, то уж очень трудно поверить: держался он вызывающе, то есть не так, как Артур, и не так, как Галахад Безупречный. Дракон не был глуп и понял — Ланселот был
— Пожелай я злоупотребить правом хозяина, должен бы заметить тебе: неправильно ведешь себя, Ланселот.
— Знаю, — отозвался Ланселот, — но это меня не тревожит. Что было, то было, что есть, то есть. И все! Как мне пройти к гробнице Мерлина?
— Да ведь мы и идем туда, — неторопливо проговорил Дракон, — будь поспокойнее.
А псы Драконовы опять уже их окружили и глядели, обнажив мечи, сквозь опущенные забрала.
— Рабское племя, — оглядел их всех Ланселот, сурово оглядел, пристально, ведь от них зависела жизнь его. — Ни на выдумку, видать, не горазды, ни к верности не способны. А тогда чего они стоят? — Он с горячим удовлетворением наблюдал, что всякий раз, как он прикасался к мечу своему, псы Драконовы, уже кое-чему научившись, тотчас откатывались на несколько саженей, а вскоре и взгляда Ланселотова не выдерживали: стоило ему поглядеть на них, спасались бегством.
— Трусливую шайку при себе держишь.
— О солдатах моих беседовать хочешь или увидеть Мерлина?
— Увидеть Мерлина!
— Мерлин совсем не красив, Ланселот!
— Что мне до того!
— Ну что ж. Я отведу тебя к нему. Но ты обдумай. — Глаза на закованной в чешую драконьей морде, чуть не плача, впились в Ланселота. — Для тебя-то хорошо ль это будет?
— Тебе что за печаль? — Ланселот рассвирепел, а в такие минуты говорить с ним, право же, было трудно. — Либо он ждет меня, либо нет. Если ждет, я должен пройти к нему! Если ж не меня ждет, и не я — Избранный Рыцарь…
— Тогда? — спросил Дракон. — Что будет тогда?
— Вот тогда и увидим. Тогда придется мне себе самому доказать, что Ланселот я. А до тех пор — верю, что я и есть тот, кто пробудит Мерлина.
— Смотри же! Вот он, Мерлин, и вот ты, Ланселот!
Дракон ввел Ланселота в огромный зал, где стояло огромное кресло, можно сказать, трон, и железные прутья в кулак толщиной закрывали этот зал от всего света.
— Гляди, — указал Дракон, — вон там он.
Ланселот остановился возле решетки и взволнованно смотрел на могучего седовласого мужа, простертого на огромном катафалке.
«Итак, я здесь. Артур не дошел сюда, это ясно, Галахад, тот, конечно, здесь был. Если теперь окликнуть его… Рыцарские правила и традиции гласят: тому лишь дано пробудить Мерлина к жизни, кто всю свою жизнь жил в чистоте. Никогда не был трусом. И женщины не коснулся. — Опустил тут Ланселот голову и надолго погрузился в раздумье. Ибо честь-то его никогда не знала ни пятнышка, но вот женщины… — А еще в неписаных правилах сказано… — Ланселот ухватился левой рукой за железный прут и жадно всматривался внутрь, — сказано: тот, кто сюда добраться сумел, пожалуй, и мертвого возвратить к жизни способен. Но если я позову его, а он даже не шевельнется? Если и после того будет тихо лежать точно так же, будто ледышка, будто камень? Позвать?.. Эх! Я же не Галахад!»
— Мерлин! — крикнул он так, что огромный зал загудел. — Слышишь ли, Мерлин? Пришел Ланселот! И зовет тебя! Проснись!
Но даже не шевельнулся Мерлин.
Приник Ланселот к решетке лицом, на коем была в тот миг вся душа его. Душа, которая, может быть, вот
Он припал к железной решетке, и из груди его глухо вырвалось неистовое мужское рыданье.
Но на самом-то деле случилось не так. Много лет спустя после этой истории я встретился с Мерлином. Точнее — и не в похвальбу будь сказано, — он пришел ко мне сам и рассказал обо всем, что произошло
Истинно помешавшийся в уме от удара, Ланселот очнулся на соломе в темнице Дракона и, смутной мыслью объяв ужасный смысл своего поражения, вновь впал в беспамятство. Ему был нанесен жестокий удар — Мерлином, как он полагал, на самом же деле Драконом. Сознание его помутилось, а ведь и наисильнейший мужчина обращается в беспомощного младенца, когда тело его не поддерживает душа. Неясные и смутительные картины теснились за закрытыми его веками, он видел гогочущих Драконовых псов, кои, окружив
Но теперь мы уже на месте: мы здесь, на серебряно поблескивающем прибрежном песке, в тот самый момент, когда обманутый, побитый, униженный Ланселот просыпается, и позади него мощными, спокойными волнами дышит море, и медленно подымается солнце, а перед ним — все тот же Дракон.
Едва сознание вполне воротилось к нему, едва увидел он, где находится, и ощутил физическое свое бессилие, как в тот же миг обрел Ланселот — ибо к этому типу людей относился — ключ к сотворенным им глупостям. Он понял, как мог здесь оказаться, хотя и не ведал, как это случилось, — он оказался здесь лишь потому, что было у него призвание, да только не осознал он всей ответственности, из этого происходящей, а значит, и не мог выполнить призвание свое как должно. Призванию часто сопутствуют фанатизм и роковая одержимость, а посему пристрастность — единокровная сестра его, глупость же — близкая родственница. В эти минуты, в бреду и грязи, из глубины поражения своего Ланселот за очень короткое время уразумел много такого, чего никогда и не заметил бы, находясь на солнечной стороне жизни. Его трагедия крылась в том, что молниеносно угаданную истину постиг он поздно и, как представлялось ему, находясь в положении безнадежном.
Итак, Ланселот, пожелав умереть стоя и встретить назначенные ему удары не пряча лица своего, с трудом приподнялся, встав сперва на колени и опираясь на руки, потом, хоть и качало его, выпрямился. Он ожидал смерти и потому — кто осудил бы за слабость эту даже столь мужественного и молодого воина — прощально огляделся. Пред ним, глубоко запрятавшись среди угольно-черных скал, нахохлилась она,
Дракон приблизился к стоявшему уже твердо на ногах Ланселоту. Когда они повстречались в первый раз, рыцарю было все же не по себе от того, что он впервые оказался лицом к лицу с Драконом, видел его не способные мигать глаза, плоскую, чешуйчатую лягушачью морду. Но теперь — теперь он знал его и, поскольку все утерял, бояться ему было нечего. Поэтому он просто стоял и ждал.
— Видишь, что натворил ты?
— Я не мог поступить иначе.
— Что ж теперь будет с тобой?
Ланселот пожал плечами.
— Теперь я умру.
— Это было бы легко. Не по-мужски. — Дракон отрицательно качнул головой. — Недостойно тебя.
— Теперь уж ничто не может быть меня не достойно.
— Ланселот! — В голосе Дракона было столько почтения, что безоружный воин вскинул голову. — Ты ли говоришь это?
— Нет. — Ланселот смотрел на Дракона, его взгляд лишь изредка скользил по сторонам и совсем случайно наткнулся на псов Драконовых. А псы рычали и, столпясь за спиной своего властелина, хватались за мечи. — Я уже не Ланселот. Мерлин не проснулся!
— Но ты-то жив! Ты жив и здоров, ты можешь все начать сначала. Вернешься домой и расскажешь правду: Мерлин спит. Ну, а ты, — в голосе Дракона перекатывались камни, — ты уже проснулся?
— Прикончите уж меня поскорее, — попросил Ланселот, — к чему эти разговоры? О чем бы то ни было!
— А может, о том поговорим, что ты все же вобрался из моего замка, хоть и потерял коня своего, свободу и меч? Оттуда немногие до сих пор выходили, Ланселот!
— Если бы мне довелось еще когда-нибудь дивиться или размышлять, я спросил бы только: как я попал туда?
Псы Дракона, почтительно, но готовые напасть, стояли полукругом. Небо покрыто было тучами, но постепенно светлело, и наконец появилось солнце.
— Ты без памяти упал перед гробницей Мерлина. Не хотелось мне, чтобы эта чернь, — с неописуемым презрением указал себе за спину Дракон, — видела храброго мужа в положении его недостойном. Я сам унес тебя. Ты лежал на мягкой постели, тебя поили водой, кормили мясом нанизанных на кинжал фазанов.
— Где конь мой, где мой меч?
— Если обещаешь покинуть эти владения, все получишь обратно. Знай же, как умею я миловать!
Только лишь великим страхом Дракона перед Мерлином и опаскою перед Ланселотом можно объяснить столь чудовищный его промах. Рыцарь быстро вскинул голову, и Дракон сразу понял свою ошибку, но было уже поздно.
— А ведь ты — тот, кто никогда не просит и не дает пощады. Твои слова. За что же меня щадишь?
— Превыше всего я уважаю храбрость. Не ты оказался Избранным, но жить, думаю, право имеешь. Будь ты действительно у меня в плену, здесь сейчас не стоял бы.
— Где конь и меч?
Дракон махнул рукой, псы с ворчаньем склонились, подали знак в сторону крепости. Из кованых крепостных ворот вылетел долгогривый скакун, живой и невредимый, свирепо огляделся вокруг и переступил несколько раз неуверенно.
— Сюда! Здесь я!
Конь взвился неистово, встал на дыбы, бешеным ржаньем ответствовал Ланселоту и галопом, так что псы опрометью бросились в стороны, поскакал к нему. Ланселот обнял его за шею, и оба склонили головы на плечо друг другу.
— А где же меч мой?
Дракон опять махнул рукой, и два пеших пса с опаской к нему приблизились. Один держал в руках грозный меч, другой же нес шлем, перчатки и плащ Ланселота. Все это они сложили к ногам его, но, стоило Ланселоту вскинуть голову, отскочили назад.
— Итак, видишь сам. Твоя свобода, меч и конь — все при тебе. И ты жив. Удались же с миром и, коль не можешь сказать обо мне доброго слова, дурного тоже не говори!
— Значит, свобода моя, меч и конь… Мерлин?
— Мерлин спит. Ты видел его. Пойми же наконец, Избранный Рыцарь — не ты. Быть может, распутство твое или то, что жаждешь ты крови… или гордыня… почем я знаю… но он не проснулся.
— Это правда, — вздохнул Ланселот. — Правда, что он не проснулся. Чего не видел — не видел. Но если б другой кто сказал… Эх, знать бы, где в речах твоих ложь? Ладони мои ощущали солому твоей темницы… Знаю еще, что гнилью несло от той соломы. Словно с навозом…
— Верно, приснилось. Худо было тебе.
— Может, и так, — колебался Ланселот, — может быть. Ведь иной раз видишь, а то даже испытываешь такое, чего вовсе и нет. — Он покачал головой, наклонился, опоясался мечом своим. И медленно, задумчиво сел в седло.
— Ступай с миром да помни о том, что постиг сейчас.
Один военачальник Драконов выступил вперед и склонил голову пред грозным своим господином, показывая, что, если будет дозволено, хотел бы заговорить. Дракон милостиво кивнул.
— Рыцарь, — проворчал пес, — твои перчатки и плащ…
Ланселот беглым взглядом скользнул по чиновному псу и лежавшим в ныли рыцарским принадлежностям.
— Что мне до них?
— Тебе подарил их, — голос Дракона, до сих пор благожелательный, стал твердым как кремень, — Артур, могущественный король.
— Где теперь тот Артур…
— Они могут понадобиться тебе, доказать, что ты королевский воин и рыцарь, член касты. Не безумец же ты! Ведь это доказательство, что ты Ланселот!
— Где теперь тот Ланселот…
— Тогда почему ты принял свободу, меч и коня?!
Впервые с начала этого несколько затянувшегося и, во всяком случае, сбивчивого и мучительного разговора Ланселот обрел свой прежний тон.
— Потому что я сын Годревура. И хотя плащ действительно получил от Артура, но свободу — от отца моего. Значит, она мне положена. И домой я не ворочусь, чтобы молчать, тая позор свой, либо врать про вас, что придется. Возможно, Мерлин счел меня недостойным рыцарем. Теперь это все равно! Когда увидел я, что ты убил или в плену держишь Мерлина, который мог бы сделать людей счастливыми, когда увидел, как ты поганою тушей своей уселся на трон его… — Ланселот охрип от ярости. — Знай, я вернусь и перережу тебе горло, свинья!
Опустив голову в четырехпалые ладони, слушал Дракон разбушевавшегося рыцаря. Потом заговорил с непонятным спокойствием.
— Собственно говоря, почему ты хочешь убить меня?
— Потому что не человек той! Потому что превратил людей в псов и в скот. Потому что подло напал на меня. На меня, Ланселота!
— Я вернул тебе меч твой.
— И я отблагодарю тебя. Ты заслуживаешь смерти на мужицких вилах, но в благодарность я убью тебя этим мечом!
— Ты? Один? Или вместе, — указал он на холмы, — с теми ничтожными тварями?
— А ты не бойся! Правда, когда мы встретимся вновь, придут со мною и эти
— Ну, слушай! — Дракон потерял терпение; он ударил лапой своей по черному камню и выпрямился. — Хочешь верь, хочешь не верь, но я тебя полюбил немного. Однако предупреждаю, возвращаться сюда не вздумай, ибо здесь ты найдешь смерть свою!
На голых и столь поразительно напоминавших морские волны холмах показалась странная маленькая фигурка. Ланселот стоял к холмам спиной и только по лицам псов Драконовых видел: там, позади него, что-то происходит. Так как он не хотел спускать глаз со стоявшей перед ним почтенной компании, знать же, что делается у него за спиной, было нужно, Ланселот повернул коня своего боком. И увидел Дарка.
Дарк — тот, кто еще совсем недавно мычал будто вол и покорно признавал свое и земли своей рабство, — быстро приближался и с несказанными ужасом и радостью смотрел на застывшую перед ним группу.
— Господин Ланселот, так, значит, ты жив! Я высунул голову из песка и увидел — ты здесь!
Псы Дракона, явно подчиняясь инстинкту и свойствам, вколоченным в них муштрою, ощерив зубы и ворча,
— Сто-ой!
Хотя красавец конь достаточно знал хозяина своего — своего бога, друга, товарища — и ему доводилось не раз слышать яростный вопль Ланселота, но
— Скажи псам этим… — Голос Ланселота был уже тих и грозен, как воздух перед бурей, — …скажи им…
Дракон сделал знак, псы откатились, и Дарк, дрожа, пошел вперед. Когда же увидел Дракона, хотел было пасть на четвереньки, но Ланселот смотрел на него, и он уже не посмел сделать это.
— Господин рыцарь…
— Ты храбрый человек, Дарк. У тебя хватило мужества прийти сюда. И если так, то узнай же еще, что между ним, — указал он на застывшего Дракона, — и мною всякой возможности покончить миром конец! А теперь говори да остерегайся, дабы не унизился язык твой до трусости!
— Господин Ланселот, наши прислали меня, и очень их много. Они велели сказать, что любят тебя и ждут не дождутся назад. Все помнят Годревура и хотят, чтобы сын его был с ними.
— Ты желаешь поговорить с ним?
Дракон отрицательно качнул головой — но тщетно старался разглядеть Ланселот за проклятой его чешуей, о чем сейчас его мысли.
— Я не разговариваю с рабами. Я их убиваю. И это уже большая поблажка.
— Ты слышал, Дарк? Выходит, мы уже добились того, что Непобедимый Властелин согласен собственноручно убивать вас.
Дарк хотя и вспотел от страха, но на ногах стоял твердо.
— Не понимаю слов твоих, господин рыцарь, — взглянул он на Ланселота.
— Не беда, друг. А теперь ступай. И не сомневайся, эти, — качнул он головой в сторону псов, — не погонятся за тобой. Иди и скажи друзьям своим, к ним идет сын Годревура, он просит помощи и сам за то помощь окажет. Ступай же с миром! И еще одно узнай, Дарк. Ты, человек, вот куда уже поднявшийся с четверенек, — я признаю тебя соратником своим, у нас будет одна судьба, и я давно люблю тебя.
Дарк ничего не сказал, долгим взглядом посмотрел на Ланселота, потом, мельком, на Дракона, и хотя метнулся в глазах его страх, но продолжалось это всего лишь мгновенье.
— Я скажу все, что ты поручил мне, Ланселот.
И, от великого уважения не посмев коснуться Ланселота, он погладил его черного коня.
Все следили за ним глазами, пока он не скрылся среди холмов. Тогда Ланселот, не разжимая зубов, засмеялся Дракону в лицо, погрозил колоссу мечом своим и тоже ускакал прочь. Взлетал песок по следу его, и лениво колыхались рядом морские волны. Дракон долго смотрел ему вслед, пока не исчез он за желтым склоном холма. Тут опомнился он, обернулся. Два военачальника стояли за его спиной.
— Он отпетый безумец, — пролаял один из них, — следовало прикончить его.
— Все одно вернуться назад не посмеет, — проворчал другой.
— Эх, попадись он мне, уж я бы его проучил…
— Ты? Свободного человека?!
Дракон, который знал, почему должен был отпустить Ланселота, воззрился на них. Ничто не шевельнулось на покрытом чешуей лице его, и желтые лягушачьи глаза не дрогнули.
— Готовьтесь к осаде!
Трудное это дело — рассудить, кто прав, кто не прав меж людей или существ, человеку подобных, так как истина не требует, но полагает началом начал измерение одинаковой меркой. Только как же мерить одинаковой меркой в тяжком споре Дракона и Ланселота? Дракон, добыв себе власть и высокое звание охранителя, наместника Мерлина, цеплялся за право сие и за власть зубами и когтями. И, не видя ничего, кроме собственной правды, только о ней и твердя, во имя ее полюбил он — не слишком сильно, но несомненно — Ланселота и как раз потому не склонен был отдать свое место без боя. Ведь кто стоит против него? Ланселот, удачливый Ланселот — тот, кто мужал в славных битвах, никогда не знавал на себе пут бессмысленного послушания, не способен был и не желал понять — горячая голова — самую сущность Дракона, и от всего сердца питал отвращение к методе его. А между тем, углубясь несколько в этот вопрос, надобно будет признать, что Дракон — правда, поработив и запугав своих подданных, —
Только лишь к тем, что жили в норах, как крысы, к тем, из коих сам он был родом, кого едва знал, но чьим был по крови, — среди кого были такие люди, как Дарк.
Вот почему оставалась ему одна, одна-единственная возможность борьбы против перепуганных Драконовых псов, против молчаливого и явственно озабоченного Грозного Властелина. Та, которую предложил ему Дарк. Дарк, на кого он взирал со снисходительным добродушием и — до сих пор — без особого уважения. «Мы очень ждем тебя, Ланселот!» Ибо, помимо ужасной логики «дважды два — четыре», есть еще что-то другое; оно не столь легко поддается подсчету и не столь очевидно, но по меньшей мере столь же истинно. Здесь же пред нами случилась встреча
Прежде чем вновь вернуться к моей истории, где события предстанут перед читателем в роковой их жестокости и неприкрыто проявятся все интересы и страсти, я почитаю необходимым — нет, не повременить с описанием их, но еще кое о чем рассказать; ибо поступки людей суть истинные доказательства их намерений, но, будучи
Решающая схватка, осада и разгром Драконьего замка случились, бесспорно, благодаря появлению Ланселота, его замыслу, происхождению его и дарованиям, завершившись великой победой. И хотя в Британии и в иных дальних краях имелось еще несколько рыцарей того же размаха, возглавил приступ все-таки Ланселот и через него принял заслуженную смерть Дракон. Значит, личность этого рыцаря от событий неотделима, и я утверждаю сущую правду, когда говорю, что и не было у него иных помыслов, иной цели. Да только это лишь одна сторона истины. Вырастая при Артуровом дворе, окруженный любовью Артура, он упивался рассказами короля о пути к Мерлину — той части пути,
А теперь — не знаю даже, в который раз, — я вновь опишу читателям сей хроники унижение Ланселота на морском берегу, лживое милосердие Дракона, затем спор их и, наконец, вызов! И напомню еще о том, что Ланселот оставил в пыли рыцарские перчатки свои и плащ. Ибо если в истории Дракона, Ланселота и прочих что-то достойно внимания, то и сей факт, думаю, того достоин. Дракон, утопая в весьма любопытном смешенье хвастливого торжества и страха своего перед Мерлином, — быть может, и для позднейших времен пригодится сей опыт! — вновь чудовищно просчитался. Он уже знал непоколебимость Ланселота, его необузданный нрав и уповал лишь на то, что, унизив, сделает его не-Ланселотом либо, смертельно оскорбив, вызовет на поединок и уничтожит, сотрет его с лика земли. Поскольку же знал он — во всяком случае, понаслышке — лишь того Ланселота, каким он был прежде, то весьма удивился, а потом и вовсе охвачен был страхом, когда Ланселот, открыто сказав ему о своих планах, махнул рукой на прощанье и ускакал по сверкающему песку, берегом глухо ворчавшего моря. Дракон тут дрогнул — ибо толком не уразумел, что же произошло. Так и всякий тиран, узурпатор либо мошенник — он до той лишь поры уверен в себе, пока не повстречается с тем, кто поймет драконьи замыслы, увидит насквозь их и затем — действует.
Что же до столь резкой перемены в поведении Ланселота, то сие лишний раз доказывает неизменную и, пожалуй, рискнем утверждать, неизменяемую его сущность.
Этот никогда и никем не побежденный воитель потерпел поражение — как он полагал — от Мерлина, признавшего его недостойным; и еще победил его, хотя и коварством, Дракон. И потому Ланселот — кто возлюбил поначалу лишь, истину, потом же, будто к раскаленным каменьям прикрученный, истерзанный пленник, возжаждал мести — теперь, осознав, сколь ужасное сам потерпел оскорбление, увидев себя растоптанным, брошенным в пыль и поняв, что грозит ему опасность самой сущности своей — Ланселота — лишиться, вдруг отрезвел. И уже неумолимо, спокойно хотел одного — победить. Не только ради себя. Так победить, словно он и есть Избранный Рыцарь. Пусть не проснулся Мерлин — но остается Дракон. Вот тогда и стал он способен, насколько могу я судить грешным моим разуменьем, творить справедливость — и вовсе не так, как некогда и наивно почитал своей целью. Ибо связь мести и справедливости сложна, хотя и нерасторжима. Мщение предполагает ненависть, возмездие за действительные или воображаемые обиды, наказание, расплату — но расплату неизменно кровавую и ужасную. Тогда как утверждение справедливости — это возвышенность мыслей и чувств, многостороннее знание жизни и обдуманность действий. Если же наказание — то справедливое и гуманное. Тот, кто пытался либо попытается впредь отделить друг от друга два эти понятия или разъять чувство, оба их кровью питающее, тот, видимо, худо домыслил, ибо действия и несправедливости, побуждающие к мести, творятся людьми и людьми же отмщаются. И потому верую я и исповедую, что одному только сыну Господню Иисусу, да еще, быть может, святым, под силу разумно одно отделить от другого. А поскольку бог обитает от нас далеко и о его всемогуществе часто толкуют священнослужители, то и выходит — верно ли, нет ли, — что дурное и доброе в равной мере улаживаем между собою мы, люди. И вот все, что по вере моей и по совести могу я сказать после долгих раздумий: мщение без справедливости существует, но справедливости без отмщения нет, и я исповедую это, во веки веков, аминь!
Войско свое, Драконом столь презираемое, вооруженное железными вилами да цепами, Ланселот построил широким полукружьем в безопасном отдалении, куда не долетали стрелы и камни. Сам он стоял против ворот, за спиной его — Дарк и все те, в кого он особенно верил, кто тверже других подчинялся каждому слову Ланселота и научил его древней боевой песне.
Не одно новолуние полнолуньем сменилось с тех пор, как Ланселот, дав время Дарку отойти на безопасное расстояние, посмеялся над вызовом Дракона и ускакал за купавшиеся в солнечном свете холмы… Теперь стояли ненастные дни, море и небо сплошь были серы, над гранитной крепостью лили не переставая дожди, и громы небесные заглушали неумолчную, грому подобную песню.
Этой песне и научили они Ланселота, напевая негромко, вполголоса, но со сверкающими глазами, в дымном сумраке вырытых в земле нор, научили много позже того, как приехал к ним Ланселот вместе с Дарком.
Когда услышал и выучил Ланселот эту песню, он, задумавшись, долго смотрел пред собой, а потом сказал:
— Перед тем как пуститься в дорогу, слышал я при дворе Артура глупую одну песню. В ней расхваливали войну. А ведь… кому она люба?
— Никому, — покачал головой один землепашец, — а только, поверь, господин рыцарь, иной раз и вправду надобно за оружие браться, вот как ты сам учил нас.
— Это так, — кивнул Дарк, — и я уже жду не дождусь, когда на них мы двинемся. Хотя…
Не к себе в пещеру повел Дарк спасшегося своего спасителя, он увел рыцаря далеко, совсем в иные края, и на одном месте никогда подолгу не оставался. Ланселота передавали из рук в руки, и как ни выслеживали его Драконовы псы, не нашли они даже его следа. Ланселот, до тех пор весьма заносчиво полагавший, что касательно поединков, многолюдных сражений и стычек — пеших либо верхами — знает решительно все, теперь, пристыженный, уразумел, что еще немало можно и ему поучиться. Но когда из надежной гущи леса наблюдал за рыскающими повсюду ищейками Дракона, то убеждался и сам: все выглядит так, словно бы ничего не случилось. Стоило псам показаться, как союзники его спешили укрыться под землю, те же, кто спрятаться не успел, становились на четвереньки и, опустив голову, мычали.
Лишь один-единственный раз нависла над ним опасность, ибо не поспели они замести следы лошадиных копыт, а без коня своего Ланселот не делал ни шагу. И тогда кто-то из тех, в скот превращенных людей отстал и,
— Замри и не шевелись! — прошептал ему Дарк. — Тот человек умрет за тебя с радостью! Если же ты выскочишь, он умрет напрасно!
И Ланселот молча смотрел, как рубят на куски «тупое животное». Вечером этого дня и научили его той боевой песне, выставив прежде дозоры и собравшись в одной из пещер: словно мухи, они гудели и жужжали ее, эту песню, коей выучились у отцов, как и те от своих отцов.
— Скажи, Дарк, — спросил однажды, бредя к новому убежищу, Ланселот, — как это возможно, что вас, таких смелых и числом столь их превосходящих, запугали псы эти?
— Мы уже и спрашивать не умели, господин рыцарь. И, пока ты не пришел к нам, не показал, что победить псов
— Это верно, — кивнул головою Ланселот. — А теперь?
— И теперь боимся, да только ненависть наша сильнее страха.
— Предатели и сейчас живы.
На лице Дарка мелькнула усмешка, какая впору была бы любому псу Драконову.
— С тех пор как верим мы, что свергнем Дракона и опять станет править Мерлин, многих таких смерть настигла. Несчастный случай, — пожал он плечами. — В горах камень в голову угодил, деревом придавило на порубке, в реке утонул. Ну, и прочее.
— Дарк, — проговорил Ланселот, — какие же вы негодяи!
А Дарк расправил узкую грудь: гордостью наполнил его уважительный тон Годревурова сына.
Вот почему сужу я — хотя Дарк-то ничего не приметил, — что наитруднейший свой бой выдержал Ланселот как раз здесь, в эти дни, тем и одержав величайшую в жизни победу. Как-то пришлось им заночевать в густых можжевеловых зарослях: псы рыскали неподалеку, и они разводить огонь не стали, скоро легли и забылись сном — во всяком случае, Ланселот. Ибо отчего же иначе возможно, что вдруг он очнулся — понятия не имея, сколько минуло времени, — почуяв, как чья-то рука касается его плеча, другая же — мягко, но решительно — закрывает ему рот. Он вскинулся, одним прыжком отскочил назад… однако стоял перед ним всего лишь Дарк.
— Ты что-то слышал?
— Да. Я должен был разбудить тебя, рыцарь, потому что, прости, ты плакал навзрыд. И конь твой услышал, стал беспокоиться. Я боялся, заржет он, биться начнет…
— Вот как… — Ланселот обеими ладонями разгладил лицо. — Я плакал, а?..
Луна уже клонилась к земле, едва проглядывала за верхушками низкорослых елок. Дарк заговорил негромко, умиротворяя:
— Разве это позорно? Какой же в том стыд, если ты видишь, как умирает за тебя человек, тебе незнакомый, слова тебе никогда не сказавший, — и оплакиваешь его, как оно и пристало? Днем-то времени нет. Ты сделал это во сне.
Ланселот походил немного, сон изгоняя из тела, и со-всем близко подошел к спутнику своему.
— Ошибаешься, Дарк. Не убитого я оплакивал. Что ж было бы в этом… право… про такое и рассказать-то легко… но, поверь, не он мне приснился. Я побывал у Гиневры.
— Эта дама жена твоя? Или возлюбленная? Никогда до сих пор не номинал ты ее…
— О! — Ланселот с бешенством рассек кулаком воздух. — Жена или возлюбленная! Она-то! А все же… видишь, когда ты сказал, будто плакал я… тут я провел рукой по лицу и почувствовал, что оно мокро. А ведь росы еще нет. Как же все странно…
— Может, присядем, господин Ланселот, и, если, желаешь, расскажи мне. Говорят, так оно легче!
— Навряд ли ты и понял бы… — Ланселот вдруг осознал, сколь оскорбительны слова его, хотя внешне вполне справедливы, и повернулся лицом к лужайке. — Прости!
— Не обидел ты меня, господин рыцарь, коли просишь, чтобы я простил тебя за это! Да и вполне может статься, что я вправду тебя не пойму. Ведь кто я? Никто. Уже не животное, и страх мой пропал, но невежество мое осталось при мне. Наверное, я неотесан и груб, нескладен в речах и чувствах. Но даже если и так… Снам-то никто не прикажет, а мне тоже довелось проснуться с мокрым лицом. Однажды. Пожалуй, уже семь весен с той ночи минуло… Была жена моя молода, и еще не плакали между нами детишки, и вот мне привиделось во сне-то, будто возвратился я из торговой поездки с особенной какой-то прибылью. Рожь везли за нами на восьми лошадях, а слуги мои гнали дойных коров и стадо откормленных, хоть сейчас под нож, свиней. И лежал передо мною, в седле, дивной красоты женский наряд — платье, плащ, ожерелье и диадема. Она же… она стояла в дверях нашего дома, и сияло ее лицо радостью от того, какой у нее муж, и потому, что теперь можно нам есть, сколько влезет. Вот только… — Дарк низко опустил бородатое, худое лицо, — только ведь я и тогда, во сне, уже знал… что это всего-навсего сон и что я всего-навсего… господи, я всего-то навсего Дарк! Поэтому я и плакал. И с тех пор не хочу видеть снов.
— Вот и мне приснилось нынче что-то очень похожее… Я тоже вернулся из победоносной битвы, и мои друзья-приятели на радостях стучали о щиты мечами своими, а вассалы… влекли, нацепив на копья, панцири и перчатки побежденных рыцарей. И сокровищ я много привез, и трубач с башни моего замка изо всех сил трубил в рог, приветствуя меня и возвещая о победе. Опустился мост, и — слышишь, Дарк… вышла навстречу мне величественная, но и дивно молодая, с лицом, светящимся радостью и любовью, королева Гиневра. Проклятая баба! — прошипел он яростно, и Дарк дотронулся до руки его, остерегая и недоумевая. — А, какая там королева!
— Господин Ланселот, отсюда уж и тебе нужно продвигаться пешком. Лесок-то низкий, верхом на лошади тебя будет видно.
— Ладно. Ступай вперед.
— Долго идти тебе не придется. Вон там, в ложбинке, опять лес высокий и понизу чистый…
Ланселот прищелкнул языком, тихо сказал что-то коню, и они зашагали гуськом.
— Коварная штука — этакий сон, может, то рука Дракона…
— Что ж, господин рыцарь, всяко быть может. А только не так это, думаю. Рука Дракона властна не дале, чем меч его либо клыки его псов. Не ворожба это. Должно быть, просто неисповедимы пути разума человеческого… Ну, здесь уже можешь сесть на коня.
Задумавшийся Ланселот даже не услышал последних слов Дарка, он шел, отдавшись своим мыслям.
— Может, и так… Игра неведомого в душе? Все равно подозрительно это, опасно — ведь она лжет, обманывает, эта игра ослабляет решимость того, кто поддастся ей.
Дарк то и дело озирался вокруг, пронизывая взглядом лес, но душою весь был в этой беседе. Он поправил свою потрепанную кожаную шапчонку.
— Не знаю. Я потому слезы лил, когда снился мне сон тот, что я — всего-навсего Дарк, и я знал: никогда уж не будем мы сыты. Я слабый человек, из-за того и плакал. Но кажется мне — уж ты не сердись, ведь сам приучил говорить, что думаю, — знаю и про то, отчего ты сейчас плакал.
— Неужто?
— Ну, вот как ты рассказал… эта королева Гиневра… ее, пожалуй, не назовешь верной и ласковой женщиной.
— Да уж, — улыбнулся Ланселот против воли, — такого про нее, и правда, не скажешь.
— А ты все ж любил ее.
— Н-ну, друже, про это ничего сказать не могу. Может, так оно и было.
— Голову мою на отсечение дам, хотя она не много и стоит — ты любил ее… или хотел любить.
Ланселот даже остановился на миг, пораженный, так что конь его, следом ступавший, ударился носом о широкую спину рыцаря и недовольно всхрапнул.
— Послушай-ка… а ведь правда! Я, и верно, хотел любить. Не ее то есть, а вообще — Гиневру, может, и не такую прекрасную телом, как та, настоящая, но другую… душою красивее. Нет, она была не такая. И для меня светлый час любви уже миновал. Гиневры нет, нет красоты и любви. Осталась только борьба. Мщенье и смерть.
— Верно. Значит, ты уже знаешь, отчего плакал?
— Ну-ну?! Может, скажешь — со страху?
Дарк, улыбаясь и упрямо качая хилой своей головенкой, шагал спокойно.
— Человек, господин Ланселот, хоть такой никчемный и жалкий, как я, хоть и такой, как ты, одинаково потрясен бывает, провидя вдруг будущую свою жизнь.
— А ну тебя, — Ланселот с облегчением рассмеялся, — жизнь для меня и прежде была игрушкой, кою получил я от предков моих. Нет ее, значит, нет! Теперь же… когда узнал я про Вивиану… молчи, Дарк, глупый это был разговор!
— Я из-за жизни плакал, потому что знал: сколько бы ей ни длиться, это будет жалкая жизнь. Ты же — из-за Гиневры, потому что знал: не та она, которой ты… да, господин Ланселот, наступает час мщения и смерти, для других или для нас, все равно. Ты оплакивал молодость свою и любовь… Выходим, господин рыцарь!
И с той минуты почти до рассвета Ланселот в глубоком молчании следовал за Дарком.
Словом, вот каким вещам обучался Ланселот, пока скрывался он от Дракона — не из трусости, об этом, надеюсь я, не обязательно и говорить, — среди родичей отца своего. Но не только ради перемены убежищ обрек он себя этим скитаниям. Ему надлежало побывать во многих местах, так как народ, проживавший в этом краю, числом был велик, но разбросан повсюду, и Ланселоту следовало обучиться в равной мере и одинаково множеству обычаев их и установлений. Он же учил их, как овладеть крепостью.
— При таком никудышном оружии, — указывал он для примера на грубый, из мягкого железа изготовленный топор или на щербатый, ломкий серп, — помочь может только одно: ошеломительная быстрота. Тем более что лошадей у вас нет, а нам нужно вдруг оказаться у крепости, и притом со всех сторон подойти. Лестниц же, катапульт у нас нет, значит, будем врываться только через ворота.
— За воротами может оказаться яма, господин.
— Ямы нет. Я там побывал, знаю. Разве что вырыли с тех пор… ну, что ж… придется ее заполнить.
— Чем?
— Трупами.
Люди — подумав, быть может, о смерти, но скорее о жизни и представив, как, раненые, они падают в яму, как их сжимают, душат валящиеся сверху тела соратников, — содрогнулись, но, впрочем, на миг оробевшие их сердца тут же укрепились снова.
— Так и будет, — кивнул Дарк. — Иного пути нет. Я пойду первым. Ты же, господин рыцарь, когда тела наши заполнят яму, станешь нашим мстителем!
Ланселот тихо — «нет!» — покачал головою и с огромной любовью, совсем иной и неизмеримо более глубокой, чем испытывал когда-либо к Артуру или сэру Галахаду, медленно обвел всех взглядом.
— В том приозерном доме, где породил меня молодой Годревур, жила и в озере утонула по воле Дракона моя мать — Вивиана, как вы мне говорили… И потому, едва ворота будут проломлены, я брошусь на приступ.
Дарк опустил глаза, он не посмел прекословить, но упрямо молчал.
— Да будет так, — прогудели все остальные, — мы налетим словно буря.
— Э, нет, — засмеялся Ланселот, и этот смех его сдул угрюмые мысли, и наполнились все сердца предчувствием радости и победы. — Плохо ведь сказано! Нет, мы не налетим словно буря. А только тогда и налетим, когда грянет буря!
— Только тогда? Почему?
— Потому что тогда нас не будут ждать.
И вот, на рассвете мрачного предосеннего дня, когда было еще темно и небо раздирали молнии, а по крышам и окнам колотил дождь, начальник ночной стражи Дракона вошел к погруженному в сон Грозному Властелину.
— Господин мой, — воззвал он дрожащим голосом. — Под крепостью стоит войско.
Спавший с открытыми глазами Дракон даже не шевельнулся на огромном своем ложе.
— Властелин мой! — крикнул начальник стражи. — Великий Властелин! Проснись!
И тут обрушились на ворота первые страшные удары мощных стенобитных бревен. Дракон повернул неподвижное из-за чешуи лицо к потерявшемуся от страха псу своему.
— Я давно уже слышу их, болван! Перчатки, панцирь, кинжал, секиру. — Он слез с ложа, оглядел трепещущих от ужаса, но сейчас только на него одного уповающих подданных и узнал военачальника, который недовольно ворчал, когда он отпускал Ланселота; сейчас на его лице — как только услышал он приказание Дракона — отразился животный страх, ибо он понял, Дракон считает неизбежным, что ворота поддадутся и сражаться им придется вот здесь, во дворе крепости, в ее коридорах и переходах. А в такой тесноте им конец!
— Это ведь ты сказал, помнится мне: «Все одно он не посмеет вернуться»? Видишь, посмел. И стучится в наши ворота.
Ланселот хорошо рассчитал, потому что, когда, несмотря на обложной дождь, все же занялось унылое утро и псы разглядели широким полумесяцем растянувшееся войско, они в панике забегали по стенам, их прикрытые шлемами физиономии то и дело высовывались из-за башенных брустверов. Ланселот наблюдал за медленно проступавшей из сумрака черной крепостью, за передвижениями псов и за теми, что, откатившись назад с гигантским бревном, вдруг с яростным воплем бросались к воротам и обрушивали свой таран на кованые их створы под градом огромных камней, отодвигая в сторону трупы лишь настолько, чтобы не мешали они новому приступу. Раненых уносили назад, их место занимали у мачтовой сосны
«Если, пробив ворота, они расступятся тотчас, — соображал он, — пожалуй, мы победим». И, глядя на существа эти, из скота обратившиеся в людей, Ланселот полнился радостью. «Ловкий паренек, ловкий паренек, — бормотал он, себя ублажая, любимую присказку Артура, — для коня рожден, для войны рожден, ловкий паренек!»
Он отогнал далекое, милое воспоминание и, успокаивая, положил руку на холку долгогривого коня своего, который предупреждающе и сердито всхрапнул, потому что сзади зазвучала
Возможно, ее затянули стоявшие позади него люди Дарка, возможно, кто-то другой, но песня ширилась, все более звучная, грозная, и охватывала со всех сторон черную крепость Дракона, и ни ливень, ни рев ветра не могли ее заглушить, а только придавали ей силу, так что после каждого раската грома она взвивалась еще неистовей и победней. Выстроенные полукругом люди, крепко сжимая в руках хлипкое свое оружие, мокрые с головы до ног, стояли и пели во всю силу легких. И Ланселот, хотя и так уж был близко к сыпавшимся из крепости камням, выехал еще больше вперед, ибо знал, что он, сын утопленной в озере Вивианы, поруганный Ланселот, не вправе — да и не хочет, душа его в том порукой, — заставить умолкнуть этот грозный напев. Поэтому он просто отъехал от певших подале и совсем приблизился к крепости — надобно ему было слышать грохот тарана-сосны. Ланселот прислушивался к ударам ухом воина — прежде не раз доводилось ему угадывать по этому громыханью тот миг, когда рвутся железные оковы ворот и проламываются мощные бревна. Он вслушивался, то вперед, то набок наклоняя голову, его правая рука покоилась — покоилась?! — на бедре, а долгогривый конь замер, насторожив уши; да только, как ни был он вышколен, все же белки его глаз поблескивали, а иногда бил он оземь передним копытом.
— Что, Ланселот, явился?
Ланселот подождал, пока воротобойцы отбегут, набирая силы для нового удара, и, перекрывая боевую песню, ответил, глядя твердо в неподвижные и сейчас глаза перегнувшегося через стену Дракона.
— Явился.
— Вижу, Ланселот, ты умен, да и рыцарь отменный. Заставил меня поверить, будто убрался отсюда. Ан нет.
— Ан нет.
— Только все же не слишком умен ты. Ведь что сейчас будет? Ну, разобьете ворота, ворветесь. Старая песенка, Ланселот. Стены мы охраняем. И ворота охраняем тоже. Так что же? Ты здесь умрешь, — показал на ворота Дракон. — И тех всех, — он обвел рукой вокруг, — я уничтожу. Так будет.
— Пусть свершится божья воля.
— Ведь и я в подобных делах стреляный воробей. Одного лишь в толк не возьму… Загромыхало небо, потом стали бить по воротам сосной…
— А ты все еще здесь? Я уж думал, сбежал ты, — поглядел вверх Ланселот.
— Я никогда не отступаю. Мне некуда отступать.
— А коли так, здесь и подохнешь. Вместе с псами твоими. Или они разбегутся?
— Они? — Дракон рассмеялся. — Так они ведь столько черных дел натворили, что до тех пор только и живы, пока здесь жить могут. Слышу я, — указал он на поющее войско, — слышу, у них прорезался голос.
Ланселот вежливо переждал грохот нового удара по воротам, ибо, как и Дракон, хотел, чтобы тот уловил каждое его слово.
— Вот видишь? Ты не сумел заставить их забыть даже эту песню! Мне рассказали, какая меня ожидала бы участь, не «смилуйся» ты надо мною. Словно жалкий бродячий монах, я молил бы о глотке воды, покуда не сгинул. Я, Ланселот!
Громыхали по воротам удары, стонали раненые, молча лежали мертвые. Их тела омывал дождь.
— Ты мне скажи, почему встал за них? Тебе-то какая печаль? Я же вернул тебе свободу!
Ланселот, хотя в лицо ему бил дождь, а говорить мешали громы небесные и грохот тарана, внимательно следил за воротами; беседа же эта ему явно наскучила.
— Зачем нам уничтожать друг друга? — спросил Дракон.
— Кому это «нам»?
— Тебе и мне. Я уважаю тебя, Ланселот. Ты славный воин. Мне жаль тебя.
— Ты, конечно, не знавал Вивиану.
Дракон подумал, покачал головой.
— Она жила возле озера. С мужем своим и со мной. Ты утопил ее в озере. А ведь она была хорошая женщина. Те, что стоят здесь, за мной, перед псами твоими падали на четвереньки. Артур бежал от тебя! Сэр Галахад уже был у Мерлина и оттуда бежал.
— Мерлин не восстал по слову его.
— Так поэтому ты меня осаждаешь?
— Ты уже, — Ланселот опять слышал только грохот тарана, —
— Слышу, — кивнул головою Дракон, — надобны еще три удара.
— Теперь достанет и двух! Ну же, еще раз, еще!
— Ланселот, — отчаянным голосом возопил Дракон, — я вернул тебе меч!
— Свою долю от него ты получишь!
Последний удар обрушился на ворота. Знал Ланселот, что в следующий миг они треснут и, разбитые вдребезги, мощные створы падут. Он выхватил меч и больше не обращал внимания на Дракона. С опущенной головой тихо, хотя и невесело, улыбнулся: «А теперь погляди, Вивиана!» Потом поднялся в стременах, отсвет молнии блеснул на его мече, и крикнул он, перекрывая громыханье небес:
— Король Мерлин!
Его черный конь горячо всхрапнул, мощно взвился и, перескочив через стонущих раненых и мертвецов, затихших навеки, влетел в разверстую теперь черную пасть Драконьего замка.
Ямы не было. Посему Ланселот беспрепятственно мог обрушиться на выстроенную буквою «п» тысячеголовую песью фалангу, и он напал на псов с такой яростью, что первые шеренги устрашились одного лишь вида его и неистовства. Опомнясь, они попытались его растоптать, но люди Дарка уже влетели следом за ним роем шмелей, и с каждым мгновением все больше было тех, кто требовал и себе права сразиться. К чести псов, каждый из них умирал там, где стоял. Однако же Ланселот и следовавшее за ним по пятам, все возраставшее крестьянское воинство взломали их строй, и началась тут битва, ужаснейшая из известных нам в те времена.
Некоторые утверждают, что ужасна всякая битва. Но я — возможно, во мне говорит бывший воин — тут никак не могу согласиться. Борьба и сраженье, если выходят на бой мужи достойные и за достойное дело, дивно прекрасны. Для этого нужно лишь место, нужно уменье тех, что решили сразиться, а предводителю должно еще и провидеть весь ход борьбы. Вот тогда — хорошее дело борьба. Ведь кто устрашится удара меча или копья, если можно сразиться за правое дело достойно?
Однако в битве, что развернулась во внутреннем дворе крепости, всякая красота боя пропала, вся его доблесть, и радость, и героизм обратились в ничто. Ибо псы не отступали ни на пядь, люди же Дарка шли напролом, и стоял такой оглушительный крик, вой и стон и стук клинков, какой редко услышишь, да и счастлив тот, кто не слышал вовек. На площадке людей было больше, чем могло на ней уместиться.
Когда Ланселот вновь увидел черный султан на шлеме Дракона — оба они сражались верхом и, ростом также превосходя своих соратников, могли видеть поверх их голов, — то стал он изо всех сил к нему пробиваться, наступая конем, орудуя кулаками, локтями, рукояткой меча в этой безумной, кошмарной пляске. Не удалось. Да и могло ли удаться, когда было там столько народу, что ни раненому, ни мертвому негде было упасть!
— Пропустите же! Дорогу! — чуть не со слезами кричал, вопил Ланселот, показывая Дракону меч свой. Но люди не могли его пропустить. А может, и не хотели. Месть, отчаяние свели всех с ума — видно было, что не многие выберутся отсюда живыми. Ланселот, благодаря недюжинной силе, попытался отшвыривать с пути своих людей, псов же рубил на месте, и все ж он не мог ни на шаг приблизиться к черному султану,
— В тронный зал!
Дракон, конечно, не слышал слов его, но видел жест, видел меч Ланселотов и, подняв руку, показал, что подымется туда же. Обратный путь, когда пробиваться приходилось только между своими, был много легче. Вскоре Ланселот оказался у потайного хода, спрыгнул с коня и, с одним лишь мечом в руке, взбежал по каменным ступеням.
Дракон пошел с другой стороны. Навстречу ему бежали пятеро, четверо солдат и их начальник; желая как можно скорее оказаться в том чудовищном побоище, что разыгралось во дворе, они — неслыханное кощунство! — оттолкнули Непобедимого Властелина к стене. Увидел Дракон, что спешит на кошмарную битву как раз тот, кто рвался убить Ланселота еще на морском берегу.
— Ну-ну, ступай! Сейчас ты с ним встретишься!
Борьбе еще сколько-нибудь ведомо рыцарство, почтение к авторитету, но в такой кровавой сече ничего подобного нет и в помине: собственные солдаты отбросили в сторону Непобедимого Властелина и ринулись вниз, во двор. Этот их путь упирался в вой и рев, преграждался стуком оружия и свирепым хохотом Ланселота.
«Ну, а если сойдемся мы и он убьет меня? Часть себя самого убьет! Или мне сокрушить его?»
Без гнева, тихо положил Дракон на окно кинжал и секиру, плотней запахнул свой плащ и вступил в тронный зал.
Это было сраженье, где ненависть, месть, несмытые обиды многих десятилетий воевали сами; наконец-то перед ними открылась эта возможность, и они придали сил ворвавшимся в крепость, разъяренным до предела людям, — а против них стояла свора натасканных на сражения псов, из коих ни один не надеялся на победу или милосердие. Здесь, конечно, и речи не могло быть о почетном плене или же помиловании. В такое время ничего подобного не бывает!
Ланселот, который многому научился за последние несколько лун, хорошо это знал и предоставил вести тот неистовый бой ужасным в гневе своем людям Дарка, сам же в душе воззвал к богу: «Разве нет у них права на то?!» — и допустил, чтоб лилась кровь и тех и других. Ибо лилась она по-разному. Те, что стали людьми из скотов, умирали радостно — оттого, что могли перед смертью сразиться, но псы гибли злобно, хотя и отчаянно бились. Все они были уже бешеные.
Не хотелось бы мне поддерживать преувеличения легенд и хроник, но это верно, что ослепленный, от жажды мщения поистине лишившийся разума Ланселот и в таком, всякого неодобренья заслуживавшем состоянии духа, только благодаря силе своей, в плоть и кровь впитавшимся навыкам, словно серпом, срезал каждого, кого бросала пред меч его злая судьба.
Слово «срезал» покажется, вероятно, сомнительным тем читателям, кои читать обучены — то есть монахам, — но они же не знают, не могут знать по-настоящему этих схваток, их истинного облика и жестокости, поскольку им препятствует в том чистый образ жизни и покойная, неколебимая вера в милосердие господне. А между тем бывают минуты, когда человек, уже осмотревшись разумно и приготовясь, идет на последнюю схватку и, ценя жизнь свою не более, чем воробьев, чирикающих на большой дороге, хочет только лишь убивать и только лишь победить, никак не сообразуясь ни с вечным блаженством своим, ни с конечным умерщвлением собственной плоти. И вот так-то оно было тогда. Вот почему — свидетелей тому нет, ибо они ничего уж не могут сказать, — те, кто оказывался перед Ланселотом, получали в виде милости лишь скорую смерть, не успев даже понять, что произошло и как бы следовало им поступить.
Дракон невозмутимо стоял в дверях тронного зала и размышлял о происходящем.
«Побил-таки, — думал он. — Сопливый щенок — а ведь перехитрил меня. Я штурмовых лестниц ждал, распыленного войска, а вместо этого что произошло?»
Вопрос был риторический. Внизу, во дворе крепости, шло побоище, и люди Ланселота, которых вождь их не разбросал на отряды, а собрал воедино, нападали плотною массой, псы же, тявкая, не отступали ни на шаг и умирали там, где их настигла атака.
— Мерлин, Мерлин! Сюда идет Ланселот. Чему ж быть теперь? — пробормотал про себя Дракон.
— А ты бейся, покуда можешь.
Дракон круто повернулся.
— Ты здесь?!
Мерлин стоял посреди утопавшего в сумраке зала столь потрясающе величественный, что Дракон — а ведь знал его! — усомнился, тот ли перед ним Мерлин, коего он до сих пор хранителем был и охранником.
— Я здесь.
— Тогда скажи, что мне делать? — Много дурного можно сказать о Драконе по праву, и смерть, что его настигла, он заслужил, однако навряд ли можно упрекнуть его в трусости либо нерешительности.
— А вот это, пожалуй, устанавливать не тебе. Это уж от Ланселота зависит.
— Подумай-ка, Мерлин! Ты доверил себя мне с незапамятных времен, ибо уповал лишь на меня, на мою силу. Долгие годы я оберегал тебя и защищал!
— Это так. И всех отпугнул от меня.
— Сейчас мне должно умереть?
— Да.
Стук мечей внизу, предсмертные вопли и торжествующие клики все приближались.
— Подумай! Никогда не найдешь ты слуги лучше меня!
— Вот видишь, здесь твоя ошибка. Мне ведь не слуги нужны, а приверженцы и высокое служение. Пришло время — не прислуживать мне, но любить меня нужно!
— Этот проклятый щенок-рыцарь… сопляк этот! И с осадой перехитрил! А теперь наступает на меня, словно тигр! Да он ли Избранный Рыцарь?!
— Не бойся, — сказал Мерлин, — не Ланселот убьет тебя.
И в этот миг в конце коридора голосом столь охмеленным кровью и хриплым, какой порождает лишь жажда и великая битва, Ланселот прокричал:
— Мерлин!..
— Слышишь, вот он идет.
— Известно тебе: я не боюсь смерти. Таким ли знаешь меня, кто отступает только затем, чтобы спасти жизнь свою?
— Нет. Тяжелый ты человек. А может… и не человек вовсе. Вначале, когда начал меня сторожить, я еще не заметил, что слишком уж любишь ты власть. Тогда ты еще был человеком.
— Я таков, каков есть. Ты воюешь за них?
— Нет, — сказал Мерлин. —
— Тогда бог с тобой.
Запахнул Дракон плащ четырехпалыми своими руками и, заперев дверь тяжелым дубовым засовом, вздрогнул. Он подбросил полено в пылавший камин и, подойдя к высокому с изукрашенной спинкою креслу, в него опустился. Спокойно ожидал он судьбы своей.
В эту минуту такой удар обрушился на дверь, что она треснула сверху донизу. И сразу последовал еще удар. «А ведь только левой рукой бить может, — с уважением кивнул головой Могущественный Властелин, помня о мече, сверкавшем в правой руке Ланселота, — ведь только левой…»
И в этот миг дверь проломилась от удара ногой, она с грохотом упала в зал, и в проеме, тяжело дыша, весь в поту, в крови, собственной и псиной, стоял униженный, Непобедимый Ланселот. При виде зверского этого лика, скорее напоминавшего львиный, нежели человеческий, Дракон подался вперед. «Куда подевался смех его?!»
— Я пришел, чтоб снести тебе голову!
Встал Дракон, спустился со своего неправо захваченного трона и приблизился к Ланселоту.
— Ну что ж. Действуй!
А Ланселот испытал нечто ужасное. С трудом, но совсем близко подошел он к Дракону, однако же занести над ним меч и выполнить то, ради чего родился на свет, оказался не в состоянии.
Волшебная сила — с коей мы (хотя, верно, не все) знакомы с тех пор, как повелись у нас связи с чужеземными странами и стали нам ведомы труды заморских ученых мужей, — вроде бы красиво звучит, но по содержанию выглядит чем-то ребяческим, глупым. Пусть-де женщина либо дитя малое пугаются, если скрипнет столешница, заухает в трубе ветер, — мужчине все это только смешно. Мое время весьма суеверно, вот и путает, сообразовать не умея, волшебство и простые, из природы вещей происходящие явления жизни. Трус вздрогнет, если ветром захлопнет ворота конюшни, храбрец не ведает страха, даже если стоит перед Драконом. Куда как красиво все получается, верно? Но пойду далее — к выводам, сделанным, может быть, по скудости образования моего и неудачному рассуждению, а следовательно, легко опровергаемым. Так попробуем же повернуть иначе! Какой-нибудь трус, что трепещет от завывания ветра, об истинной опасности понятия не имея, со спокойной душой лазает по таким местам, где у храбреца волосы становятся дыбом, шлем подымая, и он весь деревенеет от страха. Трусость или храбрость — я уже говорил это много ранее — определяет не то, боится человек или нет, а то, чего он боится и — во имя чего, во имя кого. И еще далее! Человек невежественный — и трусливый — боится просто того, чего никогда не знавал ранее, страшно ему, например, если из грозовой тучи вдруг посыплются рыбы. Хотя явление это есть лишь причудливая и необычная игра пролетевшего над рекою смерча. Но истинный страх познает, настоящий ужас испытывает тот, кто по природе своей не трус, даже прямо скажу — храбрец и кто, уже накопив немало познаний, сталкивается вдруг с чем-то таким, к чему загодя был приготовлен, знает и причины того, но власть — над собою по крайней мере — решительно отрицает и вдруг
В меру слабых моих способностей, памятуя также о разумной сдержанности, попытался я рассказать, каким человеком был сей рыцарь. Псов Драконовых он уже знал, испытал их и победил, не шарахнулся и от Дракона, ибо заранее был готов к безобразности вида его, к хитросплетеньям и коварному ходу ума, даже превзошел его в уменье вести войну и в воинской доблести. Он приобрел и то над ним преимущество, каким могли похвастать немногие: Дракон Ланселота боялся, однако же и любил немного, тогда как Ланселот, без каких бы то ни было сомнительных усложнений, существо это ненавидел и жаждал его гибели. И вот, когда Ланселот ворвался в последнее убежище Дракона, когда уже разворотил двери последнего пристанища его, полагая, что в равной мере одержал победу над приспешниками Дракона и над его замыслами, — что ж оказалось? У Дракона сыскалось еще одно — правда, последнее, но мощное оружие. Пресловутая его волшебная сила. То, чего Ланселот не видел, не соизмерил, и теперь, когда он внезапно оказался перед этой волшебной силой, рука его и меч, знаменитый победоносный Меч, остались недвижимы.
— Ну же, подойди, Ланселот!
Дракон его поддразнивал, манил к себе четырехпалой рукой.
— Подойди и убей меня!
Ланселот тяжело дышал; тыльной стороной левой руки он утер кровь, стекавшую со лба ему на глаза, и облизал языком запекшиеся открытые губы.
— Что ж это… я…
И тогда Дракон встал во весь рост, и густой его голос, прогудел негромко, но спокойно и с ужасающей силой:
— Сейчас ты стоишь в зале Власти! Здесь убить меня попытайся! Там, снаружи, рубить тебе было легко — это ведь все только псы, им и место на свалке.
— Но ведь… моя то задача!
— Ошибаешься. В зале сем никогда не лилась кровь. Только там, в коридорах. И уж там-то с избытком. Те же, кто приходил сюда… здесь не смертию оделяют, Ланселот. Здесь родятся союзы.
— Я пришел с оружием. Кровь твоих псов струится по моему мечу.
— Пустяки! В сей зал всегда врывались с оружием, и всегда — самые первые, самые лучшие. С их оружия всегда стекала кровь. Но всегда и только — кровь псов!
— Значит, тот… тот, кто приходит сюда… — Не было в жизни Ланселота омерзительней битвы, чем эта, — против свинцового,
— Договор заключает. Получает свою долю власти, сокровищ.
— А если я заключу… о, да что же это я?! — застонал он. — …если договор заключу… тогда те…
— Что тебе за дело до них? Если будем мы вместе, если ты, который на голову выше, чем эти скоты твои, коих ты не погнушался возглавить, из-за кого по молодости своей, по глупости швырнул к моим ногам рыцарские перчатки и плащ, если ты и я, — это верно, меньше я, чем человек, но и — больше!.. Будь со мной заодно, Ланселот!
У двери убивали меж тем последних и потому самых тупых, самых оголтелых телохранителей-псов: ожесточение, глупость и смерть — ужасное братство. Ланселот тяжело переводил дух.
— Значит, мне…
— Да-да, тебе! Чего ты ждешь? Диктуешь не ты, тебе вон и меч поднять не под силу!
— Дарк! — кричал опутанный чарами Ланселот. — Дарк! Да помоги же!
И столь неистовый рев ответил на крик Ланселота, что Дракона объял ужас; люди бросились к трону и, освобождая себе путь к Дракону, вышибли Ланселота из зала Власти с такою силой, что тело его, подчиняясь признанным во все времена законам баллистики, описало величественную кривую и, высадив деревянную раму окна, покинуло место действия. В глазах Дракона — если бы видно было за чешуей — блеснуло досадливое неодобрение, затем признание и, наконец, горькая печаль расставания. После этого он уже спокойно дожидался первого удара, который и получил чин по чину и который в короткое время с крестьянской основательностью многократно повторен был.
Ланселот же, окончив героический путь свой на горе трупов, отделался после дьявольского полета переломом плеча, однако — много глубоких ран получив, кои сильно кровоточили, — потерял сознание.
Яростный бой, давным-давно уж решенный там, наверху, во дворе все еще продолжался. Люди и псы сбились клубками, набрасывались на другие, тоже из людей и псов свившиеся клубки и столь же захмелевшие в битве, потом, распознав, где и кто, дрались в безумной сумятице и хаосе, и, даже близко подойдя, нельзя было отличить, где там человек, а где пес. Какие-то добрые души запалили смоляные факелы и, поджегши мостки, потайной ход и гонтовую кровлю, стали забрасывать ими сражающихся. В этом суровом зареве, отбрасывавшем мрачные тени, битва продолжалась, но, хотя все чаще и громче несся крик: «За Мерлина!» — хотя и сникали, редели завывания псов, до Ланселота все это уже не доходило. Вновь загремела та песня, она звучала все громче, и сие означало победу. Ибо в бою человек лишь вопит — от ярости или боли, но ему не до песен в то время.
Грудь и шею долгогривого коня покрывали раны, он покачивался от слабости и, низко опустив голову, принюхивался, широко раздувая ноздри. А когда нашел наконец поверх всех лежавшее тело Ланселота, то ворочал и толкал его до тех пор, пока поднял голову рыцарь и узнал его. И положил он тогда обессилевшую свою руку на холку коня, который, возрадовавшись, подкатился к нему, упираясь в груду еще не остывших трупов, и Ланселот, Легконогий, извиваясь, словно червь, вскарабкался к нему на спину, рухнул поперек седла и опять потерял сознание. А долгогривый конь, обойдя стороной тех, что еще сражались с отчаянными воплями и стонами, осторожно держась подальше от предательского света пожара, часто останавливаясь, то из-за слабости, то из опаски, побрел со своим хозяином прочь от места кровавой этой победы.
Ланселот покуда молчал и ни единым движением не выдал, что вчера уже пересчитал потолочные балки, а нынче утром, когда на минуту остался один, попробовал заговорить. Видел и слышал он хорошо, так что с этим все было в порядке. «Дарк, — сказал он. — Драконий замок, осада». Каждое слово четко и ясно произнесли губы, хотя и тихо, — но он чувствовал, что при желании мог бы говорить и погромче. Однако, не имея представления о том, где он лежит, не зная даже, находится ли в доме врага или друга, Ланселот выжидал.
Оглядевши комнату, он решил, что лежит, видно, в усадьбе какого-нибудь мелкопоместного, но в достатке живущего дворянина или в доме свободного землепашца, так как из камня и бревен поставленный дом, чистый стол, кровать, стулья и старательно подметенный глинобитный пол — все говорило о том, что здесь обитают чистоплотные люди, и, пожалуй, веселого нрава.
Долог путь — пусть даже не днями считаемый — от полного истощения и беспамятства до вполне уже ясного сознания. Поначалу в мозгу Ланселота все смешивалось в чудовищной пляске — осада, пылающий замок, смерть Дракона, Артур, Галахад, Гиневра, все и вся. Даже когда стали находить минуты просветления, отдельные лица и события путались все еще во времени — то он сражался с псами Дракона, то беседовал с Артуром, а там опять вел на последний, решающий приступ людей Дарка. Состояние это имело, должно быть, две причины. Ланселот потерял много крови и получил много глубоких ранений — в лицо, в голову, о прочих частях тела даже не поминая. Вот почему наипервейшим делом его было удостовериться, не пострадали ль глаза его, уши — зрение, слух, речь и, самое главное, разум. Когда же относительно этого успокоился — с хитростью, тяжелобольным столь присущей, он скрывал, насколько крепче чувствует себя, нежели выглядит, — то принялся наблюдать за людьми, его опекавшими. Очевидно, это была семья, так как видел он двух мужчин и двух женщин. Они словно плыли сперва над землей в странном каком-то танце. И как будто все время неясно дрожали телом, их облик менялся — то они были короткие и широкие, словно щит, то вытягивались, делались длинные, узкие, вроде копья. Поэтому Ланселот промолчал еще один день; давали ему молоко и воду, кормили легким фазаньим либо куриным мясом и оставляли спать в тишине.
Эта беспомощность, ожидание тоже мучили Ланселота, я бы даже сказал, унижали. Он, Непобедимый, — но вот лежит здесь, нелепо спеленатый, и хотя владеет всеми своими чувствами, но едва в силах двинуть рукой или ногой, а если чуть-чуть шевельнется, от слабости лоб покрывается потом.
«Непобедимый Ланселот, приступом крепость берущий! — улыбнулся он не без горечи, но, впрочем, и забавляясь, конечно, собственным своим состоянием. — Сколь же хрупок человек и смертен! Вот, несколько ударов меча, копье, уродившее, если я верно сужу, под ключицу — и что же из меня стало? Пустое место, и только!»
Прошло двое-трое суток со дня осады. Во дворе не утихла битва, а он уже был у Дракона в том зале. И эта гадина еще его подзывала! Он же — с мечом в руке — не мог сделать ни шагу. А Дракон смеялся, и Мерлин ничем не помог! Вот оно, волшебство, вот почему эта четырехпалая тварь приняла его так спокойно, вот почему он сказал, что здесь тому, кто возвышается над другими людьми,
«Но ведь Мерлин был у меня, здесь был! — вспомнилось тут ему. — Он сказал: „От таких ран любой человек умер бы. Я вылечу тебя, Ланселот, как уже защитил от Дракона! Ибо тот, кто в меня верит и сражается за меня, выдержит много боле, чем живущий без цели. Веришь ли, что так это?“»
Измученный Ланселот вскинулся на своем ложе и громко застонал.
— Это в горячке, в бреду…
В комнату вбежала юная девица и склонилась над Ланселотом. И увидел он, основательно поколоченный рыцарь, что лицо у нее ласковое, красивое, и попытался ей улыбнуться. Девица выбежала, и со двора донесся ее крик:
— Он выживет… только что говорил и пошевельнулся! Идите сюда, поскорее!
В комнату поспешно вошли девица, пожилая женщина, тех же лет мужчина — должно быть, муж ее — и широкоплечий улыбающийся во весь рот подросток. Окружив ложе, они смотрели на Ланселота. Женщина перекрестилась.
— Бог милостив. Поддержал его.
— Или порода крепкая, — ломающимся голосом вставил подросток, но никто не обратил на него внимания. Пожилой мужчина взял Ланселота за запястье, подержал.
— И лихорадка ушла. Твоя правда, дочка. Теперь-то уж выживет.
— А парень крепкий, — разглядывал его подросток.
— Благодарение богу, смилостивился над ним.
— Ну, ладно, — сказал мужчина, — не след его тревожить. При нем побудь, Ивэйна. Если понадобится что, кликни. А вы ступайте отсюда.
И Ланселот остался вдвоем с Ивэйной.
— Это ты меня выходила?
— Не только я. Отец мой, и мать, и братец.
— Ивэйна… тебя ведь так зовут? Прошу, позови ко мне своего брата.
Подросток вошел, присел у постели Ланселота на чурбак-стул, поглядел на рыцаря и, улыбаясь, ждал, что тот ему скажет.
— Послушай, молоде́ц… Вчера либо позавчера было тут великое сражение, так?
Парнишка подивился его словам.
— Никакого сражения здесь не бывало.
— Ну, не здесь, может, а где подале…
— И подале не было. А вот битва была знатная, потому на Драконий замок напали. Какой-то лихой парень, Дарком зовут его, со своими людьми. А вел их рыцарь один. Его Ланселотом звали.
— Что же с ним сталось?
Паренек поерзал на чурбаке своем.
— Дак вот… не могу тебе про то сказать ничего. Сказывают, он в крепость-то первым ворвался, так порубили небось. Очень ведь долго его искали, ничего не нашли, по чему его б опознали.
— Угу. А скажи, как твое имя?
— Овэйном кличут.
— Скажи мне, Овэйн… битва та где была?
— Хо-хо, — засмеялся паренек и махнул рукой, — отсюда в четырех днях пути. Видно, и ты был там же? Право, не видывал я еще, чтобы так человека исполосовали!
— Я был там. А в каком платье и как я попал сюда?
— Платье? — засмеялся Овэйн. — Да на тебе все изодрано было в прах. Даже по сапогу топором рубанули. А сюда привез тебя конь твой, ты лежал поперек седла, и с обоих вас кровь текла.
— Конь мой… Он сгинул?
Тут откуда-то издалека такой грохот раздался, что, казалось, задрожал дом.
— Какое сгинул! — Овэйн зажал в зубах соломинку и озорно посмеивался. — Когда объявились вы, так и он чуть жив был, но оправился быстро. И ты тоже. Я для тебя косуль да фазанов в лесу подстреливал, чтобы суп тебе доставался покрепче.
— Спасибо, Овэйн. Коли выживу, в долгу не останусь.
— Вот и ладно. А теперь я пойду, ведь если не накормить коня твоего, он же дом разнесет. Эх, что за жеребец! Ну, я потом еще забегу. Ивэйна!
— Не ори, дурень ты! — прикрикнул на него мужской голос, и Овэйн, посмеиваясь, убежал. Вошла девица.
— Послушай, нежная и прекрасная ликом Ивэйна! Кое о чем спрошу я тебя — ответишь ли искренне?
— Я врать не приучена.
— Когда конь мой привез меня к вам?
— Тому уж… — Ивэйна считала по пальцам, — без малого две недели.
Ланселот оторопел.
— Что?!
— Верно. Да ведь, знаешь ли, в каком ты был виде? Двенадцать ран по телу всему и четыре из них, это отец мой сказал, — понимаешь? — четыре смертельных.
— Ивэйна! Приходил ли сюда седой такой человек?
Девица смотрела на него в удивлении.
— Нет. Кроме нас, никого здесь не было.
— А место это, где я сейчас… это владения Дракона?
— Ну что ты! — Ивэйна с улыбкой покачала головой и погладила Ланселота по здоровому плечу. — Этого не бойся! И не растравляй себя! Ох, как же плох ты был, когда приехал! Ничегошеньки себя не помнил и, о господи, — Ивэйна сцепила на груди руки, — днями целыми только на балки потолочные глядел, ресницы даже не шевельнулись ни разу, а уж про какие страсти сказывал! Все только меч да месть…
Ланселот медленно приподнялся на локте.
— Ты говоришь… веки мои не шевельнулись?
— Ну да. Так ведь… вон как тебя отделали. Еще и радоваться надо! Только мизинец на левой руке отрубили.
— Что?! — Ланселот поднес к глазам обвязанную свою руку. —
— Ланселот…
Рыцарь застыл, потом, забыв, верно, о проколотом копьем плече, приподнялся, оперся на оба локтя.
— Ты… ты знала, знаешь, что я…
— Знаю, — кивнула Ивэйна ласково. — Ночами-то я ведь с тобою сидела. И ты про все рассказал! Ты ж не в себе был.
— А остальные…
— Остальных это и не касается! Я так рассудила: вот поправишься и сам скажешь имя свое и звание… твое это дело. Но уж только никак не мое.
Ланселот протянул левую руку и поманил Ивэйну к себе. И хотя сейчас его оставляли совершенно холодным женские чары, не мог он не заметить красоту и стройность Ивэйны, ее робкую силу.
— Слушай, Ивэйна, внимательно, потому что надо мне о важном спросить тебя. Как желаешь ты меня называть?
— Зачем спрашиваешь? Как сам пожелаешь.
— Будь по-твоему. И еще спросить хочу… все это время ты и смотрела за мной, безотлучно?
— Н-ну… иногда ведь и поспать было надо, да только спала я совсем немножко. Сама хотела подле тебя быть все время.
— А я-то, совсем беспомощный… кто же убирал меня да обмывал?
Спокойно, безо всякого смущения смотрела Ивэйна на Ланселота.
— Я.
— И тебе… не противно было?
— Худо знаешь ты женщин. Если надобно обиходить мужчину, который по нраву пришелся… тогда ничего не трудно.
— Если так, Ивэйна… — И такая волна благодарности и любви подхватила вдруг Ланселота, что достало ему на всю жизнь ее. — Зови-ка сюда всю семью свою!
Ивэйна, опустив голову, вышла и от дверей еще раз оглянулась на улыбавшегося ей Ланселота. Все скоро собрались. Мать молилась, отец ждал спокойно, Овэйн же посмеивался, стоя за ними.
— Хозяин, — заговорил Ланселот, — сейчас мое положение совсем незавидно. Но, поверь, я умею владеть мечом, да и землю обрабатывать научился, просто так, по своей охоте. Нечего мне предложить тебе, кроме себя самого, моего меча да коня. И еще — люблю дочь твою. Если по мысли тебе это, зови священника, и тогда Ивэйна, — глянул он на нее, — не по имени станет меня называть, а назовет своим мужем.
— Но почему?.. И как же зовут тебя?
— Имя мое… Годревур.
— Ну что ж, господин Годревур, ежели не увезешь отсюда дочь мою, то видом своим и силою ты нам приглянулся, так что в семью я с охотой приму тебя.
— Услышал господь мои молитвы, — прошептала мать.
— Да, он крепко скроен, — весело ухмыльнулся Овэйн.
— Ивэйна, — негромко обратился к девице Ланселот. — Ты-то согласна?
Ивэйна быстро головой кивнула, но не вымолвила ни слова.
— А коли так, — распорядился отец, — ступайте-ка все прочь отсюда, им найдется теперь, о чем говорить.
Все поспешно вышли, кто за священником побежал, кто готовить все к обручению начал.
— Ланселот! — Ивэйна казалась неспокойною. — Почему сказал ты, будто зовут тебя Годревуром?
— Потому, — колебался он, — потому… довольно того, что ты будешь знать: Ланселот я. Другим до того дела нет. А скажи, Ивэйна… что сталось с Драконьим замком?
— Его дотла порушили и подожгли.
— А Дракон?
— Его люди Дарка убили.
— Словом, конец ему. А коли так, прекрасная и нежная ликом Ивэйна, призови-ка ты сюда отца своего да скажи ему: прошу я его освободить меня от бороды этой!
О том, хорошо ли вышла хроника эта или она ничего не стоит, судить не мне. Я сделал, что было по силам моим, и, как говорил уж вначале, одной только истине послужить старался, а не моде, не вкусу. Если сам я не заблуждаюсь, то в хронике сей была одна часть — юные года Ланселота, — когда истина (справедливость) и вкус совпадали, существовали
Еще в самом начале моей хроники я сказал сразу, что не Ланселот убил Дракона и что с Мерлином, в живом обличье его, он никогда не встречался. Видел же его только в лихорадочном сне, после чего — это так — быстро пошел на поправку, но
Ведь не каждому дано увидеться с великим сим королем и волшебником. Сила Мерлина заключается в том, что он — хотя мог бы — чудеса творить не желает,
А потому это трудно, что сам я не ведаю, о ком вспоминаю с приязнью. О Гиневре ли, что только смеялась, потом возжелала смерти моей, а потом лила слезы? Или об Артуре, в решительный миг оказавшемся трусом? О Галахаде — его-то очень любил Ланселот, он был словно тигр, но отпрянул, узнав, что не он Избранный Рыцарь? Так о ком же? Должно быть, о Вивиане, Годревуре, о Дарке! И, пожалуй, о Ланселоте. О них еще, кажется, я вспоминаю с охотой.
Первое появление Мерлина было очень уж странным: оно не породило во мне — хотя отличалось таинственностью — ни потрясения, ни испуга. Дом мой уже затих, я сидел в том самом покое, где держу свои несколько книг и где устраиваем мы наши скромные трапезы и веселые праздники. Передо мной колыхался язычок лампады, и я писал свою хронику. И вот, погружая перо в чернильницу, я поднял глаза: напротив меня сидел по другую сторону стола Мерлин. Сидел, на руку опершись головою, и улыбался.
— Ты что же, писец?
Я уже стоял перед ним и — чего мне стыдиться? — приветствовал его низким-низким поклоном.
— Нет, господин мой! Но я рассудил, что я и есть тот человек, который вправе написать кое-что про Ланселотовы битвы.
— Это верно, — кивнул он. — Да только все ли ты знаешь?
— Государь мой, я пишу лишь про то, что пережил сам и знаю.
— Неправильно делаешь, — покачал он головой. — А может, я бы помог тебе? Ты подумай! Истинному хронисту не то одно следует знать, что испытал он, но и то, что происходило.
— Оно так. Но скажи, господин Мерлин, откуда мне знать, что происходило здесь в самом деле?
Мерлин молчал и смотрел на лампаду. Потом, так внезапно, что я вздрогнул, обернулся назад и указал на стену.
— Вижу, это меч твой.
— Да. Висит вот. Но из ножен я вынимать его уже не хочу. Любить люблю, отказаться от него мне было бы трудно, но не хочу, чтобы опять он сверкнул в руке моей!
— Почему?
— Потому… — Кажется, я сказал это суровей, чем намеревался, и с тех пор сожалею о том неустанно, — …потому что довольно уж битв! Пусть женщины рожают без страха, да и в руках мужчины плуг полезней, чем меч. Вот так я мыслю, король Мерлин.
— Именно ты?
— Именно я.
— Возможно, ты прав, — сказал он задумчиво, и глаза его светились из-под огромного лба. — И ты ведь хочешь написать правдивую хронику, верно?
— Да.
— Тогда послушай. Я расскажу тебе то, чего ты ведать не можешь.
И он рассказал мне все по порядку. О том, что уже шевельнулся, когда Дракон сзади ударил Ланселота и поскорей уволок прочь. Дабы не узнал Ланселот, что он — Избранный Рыцарь. Рассказал и о том, что так и сгинуть бы Ланселоту в темнице Дракона, не прикажи он без промедленья освободить рыцаря. (Тут-то схватился я за голову: как же я о том не подумал! Ведь это же ясно!) А после осады он отвел долгогривого черного жеребца к горному водопаду, и Ланселот и конь его долго пили там ледяную воду. Потому и остались живы.
— Все это я рассказал не себе в прославленье, а затем, что так хроника твоя станет полной. А теперь я уйду.
— Да хранит тебя бог. Надеюсь, мы еще встретимся.
— Я же надеюсь, — ответил Мерлин, — что никогда больше тебя не увижу.
Он исчез, а я остался над своим пергаменом, и отсветы лампады плясали на стене, и я не знал, достоин ли того, что услышал.
Я ехал верхом меж полей ржи, левой рукой придерживая маленького моего сына, а правой похлопывал по холке коня, чтобы не заиграл он озорно и весело: обычно мне это в радость, но малютка мог испугаться. Мерлин ожидал меня посреди дороги, лицо его было спокойно, а я — буду искренним до конца — на сей раз не радовался встрече. Увидев его, я тотчас сошел с коня, легонько шлепнул его, чтобы отошел в сторону, и поклонился Мерлину, но не низко — чтобы не напугать малыша.
— Будь благословен, король Мерлин!
— Уже не склоняешься предо мной до земли?
— Кажется мне, я больше никогда, ни перед кем не склонюсь до земли, ведь чего оно стоит, подобное почитанье?
— Хорошо, — кивнул Мерлин. — Этого я и ожидал от тебя.
Вокруг нас раскинулись веселые весенние поля, на руках у меня было дитя мое, рядом — конь, но не было на поясе моем меча.
— Слушай же, — сказал Мерлин. — Сейчас меня охраняют в замке моем люди Дарка. Но, хоть я и волшебник, даже мне неведомо, изменятся ли они от того, что я у них под охраной. Мне нужен Ланселот.
— Ланселот умер.
— Ошибаешься, — решительно покачал головою Мерлин. —
— Король Мерлин, он правда умер, я знаю.
Вокруг нас шелестели всходы, в ветвях деревьев гудел ветер.
— Вот увидишь, — Мерлин смотрел на меня печально и, кажется, ободряюще, — если будет нужда, Ланселот, про которого ты говоришь, будто умер он, выйдет на бой, хотя бы и против Дарка! А пока, вижу я, нет сейчас во владеньях моих бесчестия, и потому хочу отдохнуть. Вот только — кто охранять меня станет?
— Дарк.
— То ли да, то ли нет. Присматривать надо за ними. Чтоб какой-либо не обратился в Дракона.
— Король Мерлин! Ты знаешь присловье: этот свое отвоевал. Видишь, вот на руках у меня ребенок, Ланселота нет и в помине, я человек спокойный, счастливый. Меч, который видел ты на стене, лишь украшение. Я боюсь его, Мерлин!
— Не правда ль, ты очень любишь малютку этого, что у тебя на руках? И жену свою, так ведь?.. Ну, а со мной, — вдруг крикнул он на меня с такой яростью, что сынишка заплакал и спрятал головку у меня на груди, —
Мой дом стоит на берегу озера. Я собрал вкруг себя всех тех, кого люблю и кто, мне думается, любит меня. Я обучил их быть свободными, заставил забыть страх.
Но мне — как забыть? Как? И какое чудо прикроет благостной пеленой мычащего на четвереньках Дарка, убитую Вивиану, того, кем я был и кем стал; как забыть тот хлещущий ливень и песню непоколебимо стоящего войска — тот громовый, сотрясающий небо напев? Как могу я забыть сверкавший в руке моей меч —
SÁR
Идея эта возникла, в общем, как-то случайно; Вера, пожалуй, и не рассчитывала, что слова ее могут быть приняты всерьез.
— Поедем к бабушке!
Но Миклош вдруг ухватился за эту мысль. Ему давно хотелось узнать кого-нибудь, кто имел бы к Вере отношение. Хоть какое-то отношение.
Мотив, что и говорить, не слишком рациональный. Но у Миклоша, где-то в глубине души, такие движения тоже играли свою роль.
В отце Верином он при всем желании не мог видеть близкого ей человека. Миклошу казалось, что отец этот был бы только рад, если б дочь в один прекрасный день исчезла куда-нибудь с глаз долой. Отцом он был уже лишь для младших своих детей, которых родила ему вторая жена, «настоящая».
А Верина мать? У той тоже второй муж; и хотя Миклош специально не интересовался, почему в свое время, при разводе, Веру не присудили матери, однако факт сам говорит за себя. Если уж суд оставляет девочку отцу!..
— Отлично, едем к бабушке!
Отправиться можно в субботу, в полдень. К вечеру доберутся, переночуют у бабушки, а там впереди — целое воскресенье, с утра до вечера, поезжай куда угодно. Имея такую машину!..
Машина у Миклоша действительно что надо! На этой машине не стыдно подъезжать по утрам к заводской стоянке.
— Чей это сизо-голубой «рено»?
— Инженера Сатмари.
— Черт возьми, у парня молоко на губах не обсохло, а уже на такой машине разъезжает…
— А что ему! Живет за родительской спиной, зарплата — на карманные расходы.
Миклош знал, что о нем ходят такие разговоры. Но машина ведь все равно машина. Конечно, куда приятнее, если бы люди говорили: «Слышали, у этого Сатмари есть одно изобретение — закачаешься! С одного только аванса машину купил. До чего талантлив, просто невероятно».
Никакого изобретения у него нет. Да и вообще, все на свете уже изобретено.
По нынешним временам не последнее изобретение, если в твои годы ты сумел обзавестись такой шикарной машиной. Даже если для этого понадобилось лишь удачно выбрать родителей: из них ведь тоже непросто эту машину вытрясти.
— Мамуля, а что вы с папой скажете, если я женюсь?
— Господи, куда ты торопишься, сынок? Да еще без квартиры!
— А, что-нибудь придумаю. На худой конец дадите взаймы. Со временем верну, понемногу.
— «Придумаю», «верну»… Ну а девушка? Кто она-то? У нее, что ли; нет родителей? — Испытующе смотрела на него мать. — Вообще… ты ее семью-то знаешь?
— В субботу поедем к бабушке.
— Смотри, сынок, разузнай там хорошенько, что за ней дадут. Нынче ведь уже не в моде просто так жениться, без всякой базы.
Верно, нынче опять не в моде. Это он знал.
С другой стороны, Вера действительно… гм, милая. Милая и… словом, украсит любой дом.
— Как тебе нравится жена инженера Сатмари?
— Наверное, из бывших аристократов. Эта осанка, манеры…
— Н-да, нынешняя молодежь ничего не боится. Попробовал бы я в пятидесятом такую в жены взять…
Кто бы мог подумать, что у Веры дед с бабкой — простые крестьяне, которые всю жизнь, пока были силы, работали в кооперативе.
Вообще-то крестьян ведь уже нет в природе. Ну, несколько стариков, может быть. Вроде музейных экспонатов… Вот и эти, Верины, надо думать, такие же.
Словом, неплохая будет экспедиция.
Прямо в джунгли, в самую глубинку. Посмотрим, что это такое — натуральные крестьяне.
Бабушка… Деревянная посуда, птичий двор; даже, наверное, псалтырь. Вся в черном, прижав к груди псалтырь, бабушка спешит в церковь.
Дедушка… Крылечко с резными столбиками, длинный чубук, жучка, буренка, ласковая пегая лошадка, «пошел петушок во поле, нашел золоту монетку о семи гривен»…
— Знаешь что, возьмем цветов, какие-нибудь благородные, несколько штук… Хризантемы, орхидеи!
Вера с ним не спорила. Даже когда услышала про орхидеи. Пришлось смириться с собственной выдумкой.
А может, это не просто выдумка? Может, какая-то внутренняя потребность, навязчивая идея? Ведь что-то кроется под этим: вот так, вдруг, в деревню, к бабушке? Может, зашевелилась совесть? Во всяком случае, было это странно, непонятно… И чего только не придет порой в голову!
«Правда, как это мне пришло в голову?» — не раз задумывалась уже потом, после поездки, Вера. Может, все было бы по-другому…
Словом, они уселись в «рено» и поехали к бабушке. Повезли ей орхидеи.
— Только уж, пожалуйста, не сердись: я тебя представлю как жениха. Иначе они не поймут, как это ты возишь меня в своей машине и прочее.
— Вера, милая! Конечно же, так и скажем. Почему бы нам с тобой не быть женихом и невестой. Это же всего лишь слова. Общепринятые, приблизительные категории, которыми пользуются за неимением лучших.
Крылечко со столбиками, дымок из трубки, подвенечная фата…
Купить, что ли, и кольца заодно? Или лучше одолжу у мамули, на несколько дней… А что: пожалуй, даже ей понравилось бы подвенечное платье из белых кружев, с длинным-предлинным шлейфом.
И вот дорога.
Дороги эти, конечно, не созданы для таких машин. И чем дальше едешь на восток, тем они хуже.
Ну ладно, один раз выдержим и это.
Погода великолепная, правда, чуть жарковато. Но в машине ничего не стоит устроить легкий, приятный ветерок.
На небе ни облачка. Чистейшая голубизна, куда ни глянь.
«Небо чистое и нежное… как глаза твои, любимая», — вспомнилось откуда-то. Вот что надо бы сейчас сказать или что-нибудь в таком же роде, слегка шутливое и, конечно, более остроумное: Вере эти слова и не подходят. У Веры глаза карие. А вот у него, Миклоша, верно, голубые.
Впрочем, пора остановиться, размяться чуть-чуть.
Хо-хо, мы не просто вот так возьмем и остановимся где-нибудь возле дерева или куста; мы поставим машину на стоянку. На специальную площадку из бетона. Дверцу за-хлопнем. Даже лучше закрыть на замок: правда, с террасы и так видно машину, но тем не менее. Здесь не столица.
Кофе, кока-кола, вино, пиво, коньяк?
Лимонад?! О, сию минуту, баронесса, графиня, герцогиня, королева, богиня, моя кареглазая, моя барышня-крестьянка… с глазами цвета старого золота.
Ничего, авось, выдержим как-нибудь этот день. Плетеные кресла, вид на окрестности. Прекрасен Альфёльд[16] — во всяком случае, для Веры, — а по мне, скучноват. В следующий раз лучше поехать в Паннонию[17]. Ну а сегодня все ради бабушки. Орхидеи лежат в багажнике.
Как ни плоха дорога, а должна и она когда-нибудь кончиться.
Солнце еще не успело склониться к западу, когда они въехали в деревню. Здесь, у цели, даже дорога стала лучше. Старая добрая деревенская улица, выложенная мелким булыжником: ни выбоин, ни пыли.
Но когда перед Миклошем открылась улица, куда им предстояло свернуть, он даже остановил машину.
Такой улицы он еще не видел в своей жизни. Такой немощеной, разбитой. А если и видел, то ездить не ездил ни разу.
Она была бескрайней, как вспаханное поле, через которое не успели еще проложить ни единой тропки. Весной, когда она тонула в грязи, ее вдоль и поперек исколесили телеги, тракторы, и теперь высохшие, затвердевшие в камень следы-канавы, узкие, как прорези, или широкие и ребристые, уходили, беспорядочно перепутанные, в бесконечность. Наверное, так выглядит поверхность какой-нибудь незнакомой планеты, ни на что не похожая, поражающая своим видом даже бывалых космонавтов. Море выжженной солнцем, растрескавшейся грязи во всю ширину, от плетня до плетня.
«Я и не знал, что такое бывает. В каких краях я только ни бывал, а о таком вот и слыхом не слыхивал».
Миклош вылез из машины, носком ботинка осторожно попробовал изрезанную колеями бурую почву.
Изборожденный морщинами лик земли-матушки. Или земли-бабушки…
Да-а, тут придется покрутить руль: легче по канату ходить, наверное. Ну ладно, по верхушкам как-нибудь проползем.
Миклош решил не поддаваться унынию. Не хотелось с плохим настроением заканчивать день. Он снова уселся за руль.
— Ничто нас не остановит! Довезем бабушке орхидеи…
Он осекся, захлопнул рот: ах ты, господи, это ведь, может, оскорбление — намекать кому-нибудь, что вот-де в какой дыре живет ваша бабушка.
С другой стороны, факт остается фактом. Бабушка ведь в самом деле здесь где-то живет. Нет, все равно не стоило такое говорить.
Все свое внимание Миклош сосредоточил на дороге. У него было такое чувство, что даже колеса удивляются, куда это их занесло. Словно под ними была тонкая, высохшая пленка, и страшно было, что в любую минуту она не выдержит тяжести и лопнет.
Интересно, что сейчас у Веры на душе? Об этом Миклош мог только гадать. Во всяком случае, с его стороны было бы очень кстати пошутить, рассеять напряжение, да, как нарочно, ничего не приходило в голову.
О, если бы конструктор, который проектировал машину, увидел сейчас, что мы с ней делаем. Как минимум получил бы инфаркт, это сейчас в моде; и еще хорошо, если бы отделался простым инфарктом. А то и концы отдал бы не сходя с места.
Миклоша и Веру швыряло на волнах окаменевшего грязевого моря.
Северный полюс, Южный полюс, Марс, Венера показались бы, наверное, детскими игрушками после этой, с позволения сказать, дороги.
Вера сидела молча, крепко держась за сиденье. Лишь раз, когда задние колеса неожиданно подпрыгнули высоко вверх, сказала:
— Получим морскую болезнь, не иначе.
Однако вся ситуация, кажется, не представлялась ей такой уж трагичной: это чувствовалось по голосу.
Кое-где из-за плетней высовывались старушечьи головы. Но Миклош с Верой их не замечали. Они видели лишь причудливые, без всякой системы набегающие гребни волн застывшего моря. И надо же: машина все еще держалась.
— Сюда! — сказала наконец Вера, когда Миклош уже начал думать, что конца дороге не будет. — Сворачивай вон к тому дому, видишь, где плетень!
Интересно, как она нашла этот дом среди остальных, точно таких же? Она ведь говорила, что давно здесь не была…
Невероятный вираж — и они перед воротами. Конечно, это еще не тихая гавань: они лишь приблизились к берегу, бросив якорь в открытом море.
Мотор смолк; в наступившей тишине Миклош с Верой посмотрели друг на друга и рассмеялись.
Ух, вот это была дорога!
Они посидели немного, приходя в себя, потом вылезли из машины.
Распахнулись с обеих сторон дверцы, словно крылья у жука. Неуверенно ступая на одеревеневших ногах, как два начинающих канатоходца, молодые люди пошли к воротам.
Поверх плетня заглянули во двор.
Темная маленькая фигурка в платке скользнула в дом.
Бабушка!
Лишь через какое-то время из дверей высунулась нерешительно голова.
Вера вытянула шею, будто плетень был по крайней мере в два раза выше, помахала ладонью, словно флажком, и крикнула как можно веселее:
— Бабушка, это я!
У нее мелькнула мысль, что ведь внуков у бабушки — добрых полдюжины, так что надо бы имя свое назвать; и глаза, наверное, уже не прежние у старой. Но крикнуть, что, мол, это я, Вера, она не могла, а Веронкой назваться, как привычно для бабушки, у нее язык бы не повернулся, из-за Миклоша.
Бабушка двинулась к калитке медленно, шаркая туфлями. Словно не сизо-голубой «рено», а вражеский танк стоял перед воротами.
Подошла, остановилась, присмотрелась.
— Ты, что ли, это, Веронка?
— Я, бабушка.
— Открыто, — сказала бабушка и распахнула калитку.
«Какая ж она маленькая…» — подумалось Вере, когда ей пришлось наклониться, чтобы расцеловаться с бабушкой.
— Знаешь ведь, что открыто, — взглянула на нее бабушка снизу вверх. — Господи, да ты уж взрослая совсем! И красавица-то какая!..
— Это мой жених, бабушка.
Та осторожно перевела глаза на Миклоша.
Миклош в эти минуты держался просто превосходно.
Сначала он назвался и вежливо поклонился. Подождал, не протянет ли бабушка руку. Та не протянула. Вера замерла: господи, сейчас он сам возьмет бабушкину руку и поцелует. Покажет, какой он демократ, социалист и все прочее… И ошиблась: Миклош шагнул к бабушке, обнял и поцеловал в щеку.
Ну, это еще ничего.
А бабушка даже не подозревала, как высоко должна она ценить такой жест. Она постояла еще капельку; лицо ее стало понемногу оживляться. Пожалуй, она только-только начала осознавать происходящее: что перед ней стоит давно не виданная красавица внучка, да еще с женихом.
Потом двинулась к дому. Сделав три шага, остановилась, оглянулась.
— Ну заходите.
— Пожалуй, мы сначала машину… во двор бы поставили…
Бабушка повернулась, пошла к воротам.
Но Вера опередила ее. Она еще помнила, что сначала нужно убрать подпорку. Или, может, не помнила: просто у нее в голове это всплыло откуда-то.
Миклош, как ни силился, не мог сдвинуть с места створки ворот.
— Эх ты, герой…
Вера чуть-чуть приподняла створки, и они разошлись почти сами собой.
Однако это было на редкость ветхое сооружение, эти ворота. Наверное, не развалились они до сих пор лишь потому, что много лет их вообще не открывали. Одна створка так и не пошла дальше: мешали кустики акации, выросшие тут сами собой. Будто нарочно.
Бабушка сходила за топором: один-два кустика придется убрать. Вера забрала у нее топор, срубила прутики; ворота наконец открылись.
Миклош сел в машину и въехал во двор.
Наконец-то «рено» был в гавани. Двор сразу наполнился им, стал тесным.
Впрочем, двор действительно уменьшился по сравнению с тем, каким запомнила его Вера. Дощатая загородка для домашней птицы передвинулась гораздо ближе к дому. Заглянув туда, Вера увидела кое-как сколоченные перегородки, которые шли вдоль и поперек, отделяя друг от друга кур, уток, цесарок и еще бог знает какую живность. Это был настоящий птичий лабиринт.
Надо будет потом спросить, зачем все это. Что за новомодный птичник!..
Бабушка стояла поблизости от дверей в кухню, на узенькой, только-только под стреху, галерейке, возле потемневшего столба и смотрела на машину, которая в этом дворе вдруг так выросла, словно превратилась в океанский корабль. В море — ореховая скорлупка, в гавани — великан.
— А дедушка где?
— За гусями пошел, на Ручей.
— За гусями? — удивилась Вера.
— Гусей мы держим, две стаи. Со скотиной-то не управиться старикам.
— Но ведь… И что вы с ними делаете?
— Ощипываем, потом продаем. Откармливать я не могу уже. Если б откармливать, тогда бы они дороже стоили. Из-за печенки.
— А почему — на Ручей?
— Ближе нету воды-то. Все высохло. Можно было бы на ямах пасти, да вода там застойная, гуси такую не любят. Да еще цыгане станут воровать.
Миклош слушал молча. Потом, чтобы поддержать разговор, спросил:
— Далеко этот ручей?
— Этак за час можно дойти, — сказала бабушка.
— Километров пять-шесть, — добавила Вера, — если я не забыла.
— Целый день там не надо быть. Утром вместе выгоняем, а вечером старый сам за ними ходит.
Двадцать — двадцать пять километров каждый день — подсчитал про себя Миклош. И ужаснулся: как это можно — столько ходить пешком!.. Ненормальные они, что ли? Да нет таких денег, за которые бы он столько мучился.
— Каждый день выгоняете?
— А то как же? — посмотрела на него Вера.
— И в воскресенье? И в праздники?
— У гусей праздников нет.
Бабушка кивнула согласно. Не хватает еще, чтобы у гусей тоже был календарь и они справляли бы рождество, пасху, воскресенье…
— Пойду цыплят зарежу на обед, Веронка, — сказала бабушка и двинулась в, глубь двора. — А вы тут посидите, отдохните в тенечке. Устали, поди, от Будапешта-то по такой жаре, — и оглянувшись, добавила через плечо: — Написать-то не могла?
— Я неожиданно хотела, бабушка.
— Неожиданно… Ну, ладно и так.
Ладно и так… Они сидели в тенечке, отдыхали.
Смотрели, как хлопочет по хозяйству бабушка.
Что и говорить, двигалась она уже не так, как прежде. Встать бы помочь ей. Правда, пока она ловила двух цыплят да резала им шеи, соваться с помощью было вроде ни к чему. Труднее стало сидеть и смотреть, когда она принялась их разделывать, чтобы поставить на плиту. Одна беда: боялась Вера, что не поможет бабушке, а помешает — слишком отвыкла она от этих дел.
Напротив двери в кухню, среди кривых, растущих как попало акаций, возвышалась раскидистая белая шелковица. Одним боком она нависала над загоном для птицы, роняя туда спелые ягоды; другим — затеняла часть двора возле кухни; в этом, как могли, помогали ей хилые акации.
Вера нарвала горсть ягод; сладкий сок их, расплываясь во рту, воскрешал вкус ушедшего детства. Вера протянула ягоды Миклошу.
— А это едят?
— Нет, не едят. — И она положила ягоды себе в рот.
Миклош сорвал одну, с опаской раскусил.
— А они не пыльные?
— Конечно, пыльные, — рассмеялась Вера, — помыть надо.
Они посмотрели вокруг, ища воду.
Но бабушка как раз опростала последний бидон: поставила воду, ошпарить цыплят.
Вера подняла пустые бидоны, стукнула ими друг о друга. Взглянула на Миклоша. Тот понял: в эти штуки набирают воду. Вот только где же кран? Ага, тут ведь ходят к колодцу. По воду… Но и колодца не было видно. Он ждал, что будет делать Вера.
— Мы воду принесем, бабушка.
Она думала, что бабушка немного поспорит с ней, но та спорить не стала.
— Ступайте, Веронка, ступайте.
Взяв четыре бидона, по два каждый, Вера и Миклош вышли на улицу.
Миклошу нравилось все это. Он уже представлял, как будет рассказывать мамуле, что ходил по воду, к настоящему колодцу.
Отставив в стороны руки с пустыми бидонами, он бодро шел следом за Верой. Тротуаром служили редко положенные вдоль изгородей кирпичи.
— Далеко еще?
— Э-вон, на углу!
Миклош рассмеялся.
— Ты как уже говоришь!
— Как?
— Э-вон… — Он передразнил ее интонацию.
Вера пожала плечами. Навстречу шла какая-то старуха; Вера уступила дорогу, поздоровалась.
— Ты что, ее знаешь?
— Нет. Здесь так полагается, такой обычай.
Миклош не очень поверил, что есть такой обычай. Но спорить не стал.
До угла оказалось не так уж близко. Но все же они добрались. Здесь была колонка с насосом. Миклош взялся за рукоятку: вниз-вверх, вниз-вверх.
— Едрена феня, — сказал он, чтобы уж совсем походить на крестьянина. Выдохся он довольно быстро.
Потом появилась еще одна старуха; эта еще издали стала кричать:
— А ведь я тебя узнала, Веронка, узнала! Какая же ты красавица выросла… — Она замерла, поставила бидоны, всплеснула руками. — А этот паренек… да неужто?.. Какой славный молодой человек, просто ей-богу… Шофер, наверное?.. — Ну-ка, покачай мне чуточку, сынок, у меня только два бидона.
Насос, скрипя и захлебываясь, гнал струю пенящейся воды; Миклош не остановился, продолжая качать. Впрочем, так было даже удобнее представить их друг другу: это Миклош, это тетя Шари. И все.
— А вы, тетя Шари, не постарели совсем.
— Не постарела, милая, время только ушло. Скоро семьдесят стукнет, годы-то быстрее теперь бегут. Оно бы и не беда, да ноги вот, ноги! Огнем будто жжет.
— Наверное, много ходите, тетя Шари, потому и жжет.
— Что делать, дочка? Надо ходить, вот и хожу. Она проводила их до самых ворот.
— Я вот что. Пойду-ка я пораньше за гусями… деду твоему скажу…
И у этой гуси. Они все тут гусей держат, что ли?
— Она тебе кто, эта тетя Шари?
Но Вера и сама точно не знала. Какая-то дальняя родня.
Как ни старался Миклош держать бидоны подальше, все-таки на брюки себе наплескал. Да еще под конец, не рассчитав движения, грохнул бидоны об пол в кухне.
— Вот вода, бабушка! Мы тетю Шари встретили.
— Ага… встретили… — сказала бабушка, — это точно. Наверняка она воду нарочно вылила, чтоб к колодцу сбегать. Ее еще в девках звали все Шари Любопытный Нос.
В маленькой кухне стоял, не рассеиваясь, густой луковый запах. Миклош не выдержал, потихоньку выбрался за дверь.
Дым тоже с трудом находил себе дорогу в трубу, клубы его то и дело выпыхивали из-за печной дверцы.
— И дрова вроде сухие, — сказала бабушка, подкладывая сучья потолще. — Дождей давно не было: за все лето не выпало ни капли.
Вера зачерпнула воды в жестяную кружку и пошла к шелковице: набрав горсть ягод, поболтала их в кружке, слила посеревшую воду.
— Ну, теперь решишься?
Миклош взял две ягоды. Из вежливости. Раз уж здесь это вроде фруктов считается.
— Гм… собственно, не так уж и плохо.
Вера повязала поверх юбки передник, взяла деревянную ложку с длинным черенком — помешивать лук в казанке. Какая-никакая, а все помощь.
Бабушка бросила в лук щепоть паприки и стала перекладывать туда же — пока Вера старательно мешала ложкой — куски курятины из эмалированного цветастого блюда.
Вера видела, что ощипаны цыплята совсем не с той тщательностью, какой отличалась бабушка в былые времена: на ножках, на крыльях, на спинке, на гузке кое-где остался пух, корешки перьев. «Зрение, видно, слабеет у старой», — подумала Вера; но взять и тут же исправить бабушкины огрехи не посмела, а постаралась скорей смешать эти куски с остальными.
Бабушка достала соль в деревянной солонке. Забрав у Веры ложку, наскребла ею соли, бросила в казанок.
— Дала бы ты ему что-нибудь сесть.
Вера вынесла скамеечку:
— Сядь, не стой столбом!
Миклош взял скамеечку, молча сел и стал гладить большую ленивую кошку, которая и так уже терлась о его ноги, а когда он уселся, сразу сунула голову ему в колени.
Вере подумалось, что еще немного — и им нечего будет делать; тогда бабушка тоже выйдет на крыльцо, сядет на скамеечку или просто на порог, на какую-нибудь подстилку, и им нужно будет разговаривать втроем. Вера не была в восторге от этой перспективы. Пожалуй, ей не хотелось, чтобы бабушка и Миклош слишком быстро составили мнение друг о друге. Еще, наверное, она подсознательно боялась, что не справится с собственной ролью в этом треугольнике: ведь в любом случае она должна быть меж ними посредником, причем посредником активным. Где-то смягчить противоречие, где-то помочь найти общую тему — и вообще быть вроде переводчика.
— Когда дедушка придет?
— Как стемнеет, так и придет.
— Тетя Шари обещала его пораньше домой отправить.
— Отправит. Если найдет.
— Может, нам пойти навстречу?
— Да ведь вы и дороги не знаете…
— Знаем: через кладбище.
Бабушка не ответила на это ни да ни нет.
— Так мы пойдем, — еще раз сказала Вера неуверенным тоном.
И быстро сняла передник. Потом толкнула в плечо Миклоша:
— Пойдем встретим дедушку!
Бабушка как раз нагнулась к печной дверце помешать угли и не отозвалась.
А Вера и Миклош уже выходили на улицу.
Еще издали было видно небольшое сборище у колонки: шесть-восемь баб с ведрами громко разговаривали, стараясь перекричать друг друга и скрип насоса. Но когда молодые люди подошли ближе, бабы умолкли.
Слава богу, Вера с Миклошем могли свернуть в боковую улицу, не доходя до колонки. Но прежде они громко, с почтительным видом поздоровались.
— Смотри-ка ты, да это же Веронка, внучка Хорватов! Верно, Веронка? Ты ведь это?
— Верно, верно, тетя Юлишка, это я!
Но останавливаться они не стали, так и прошли дальше.
— Тебя здесь все знают.
— Видишь, не все. Одна из шести. Да и та бы не узнала, если б не слыхала, что я здесь. Машину твою трудно было не заметить. Так что теперь вся деревня в курсе дела.
Что ж, Миклошу это даже нравилось: смотри, как они деревню переполошили — приехали бабушку навестить.
Потом было кладбище. Позже они не раз вспоминали его… видели вместе, а вспоминали уже каждый по отдельности.
Никакой ограды вокруг кладбища не было. То есть когда-то, может быть, и была, но теперь от нее ничего не осталось. Лишь обломанные кусты жимолости да сирени на высоком валу вдоль рва.
Тут и там кусты были разрезаны тропинками. Вера и Миклош вскарабкались по одной из них — и вот они уже на кладбище.
Должно быть, это было очень старое кладбище, где уже давно никого не хоронили.
Древние, столетние могилы вокруг. Надгробные камни: полированные, с выгравированными надписями, потускневшие от времени. Могильные столбики, похожие на доисторических деревянных идолов. Куда ни глянь, ни одного креста[18].
Такого кладбища Миклош еще не видел. Всюду лишь заостренные столбики, словно похоронены здесь древние венгры-язычники. И словно само кладбище осталось здесь с тех незапамятных времен. Деревья и цветы давным-давно росли сами по себе; лишь за одной-двумя могилами еще ухаживают упрямые потомки, наверняка уже глубокие старики.
И везде-везде — на могильных холмиках и между ними — буйно цветут какие-то неизвестные пышные цветы: синие, желтые, лиловые, словно даже в эту бескрайнюю сушь их питал некий вечный источник живительных соков.
Миклош с Верой попытались разобрать кое-какие надписи. На одной из плит, маленькой, словно усохшей, проглядывали острые готические буквы: …рош Каро… Остальное было съедено временем. Может быть — Месарош Карой? И жена его Юлиана… фамилию прочесть не удалось. Родились: он в 1823-м, она в 1828 году. Год смерти у обоих — 1892-й.
Вера задумалась, глядя на эти цифры. Должно быть, старушка умерла следом за мужем. К чему одной жить на белом свете?.. Вполне возможно, Карой Месарош сражался в войсках Кошута; а потом его, наверное, забрали в императорскую армию, погнали солдатом в Италию или в Галицию… Юлиана же долгие годы ждала своего ясного сокола… Ждала? Ждала, конечно. В те времена еще не меняли жен и мужей, когда захочется. Жили с тем, с кем бог соединил. И дети хоронили отца и мать под одним могильным камнем.
Вера подумала, что уж своим-то родителям, когда придет их час, ей не удастся поставить общий камень. И на могиле не будет высечено: такой-то и жена его… У-каждого из них давно уж другой муж, другая жена.
Меняются люди, меняются обычаи. Может быть, нынешние обычаи лучше?
Если лучше, то чем?
Можно ли представить, что когда-нибудь на старой плите старого кладбища кто-то прочтет: здесь покоится Миклош Сатмари и жена его, Вероника Хорват?..
Словно только-только народившийся, порхнул вдруг над старыми могилами робкий ветерок.
Молодые люди шли по гладко утоптанной тропинке. Такие гладкие, каменно-твердые дорожки пересекали кладбище в разных направлениях. Кто знает, сколько ног прошли по ним, пока отшлифовали их до такого, почти фарфорового блеска. Однако в этот момент вокруг не было ни души.
Они незаметно отклонились влево и вышли на край кладбища; отсюда, с вала, взгляду открывался умиротворенный предвечерний простор. За широкой дорогой, рябой от окаменевших коровьих следов, видны были ямы, где брали глину, дальше — цыганские хибары.
А правее расстилалась степь; даже с этой небольшой высоты она виделась бескрайней, уходящей неведомо куда за сизый горизонт.
Вера и Миклош дошли до дальнего края кладбища, где оно постепенно, незаметно переходило в ровную степь. Будто люди вдруг засомневались, стоит ли еще хоронить здесь, да так и перестали со временем. Видно, деревне уже не хотелось так далеко возить своих покойников.
Вокруг больше не видно было лиловых и желтых цветов, остались позади вечнозеленые кусты, туевые деревца. На сколько хватал взгляд, степь стелилась пожухлой, пыльной травой.
А они все шли в глубь этой тусклой, сожженной солнцем, бескрайней равнины.
— «Прыгает кузнечик, зноем разморенный»[19], — вдруг нарушил тишину Миклош. Правда, вокруг даже кузнечиков не было видно.
— Где-то здесь должен быть дедушка с гусями, — сказала Вера.
Они прошли еще немного. Степь была совсем не такой уж ровной, какой виделась с кладбищенского вала. Для их привыкших к асфальту ног она была что бабушкина улица для «рено». Миклошу все это начинало надоедать.
— Думаешь, найдем мы их?
— Нет, не думаю.
А ведь дедушка где-то здесь, в недвижном, высохшем мире.
Они остановились.
И когда оглянулись, то на горизонте, где-то за деревней, у кромки выцветающего предзакатного неба, увидели маленькую кучку облаков. Как маленькое стадо без пастуха.
Сама деревня загорожена была кладбищем. Отсюда оно казалось плотной зеленовато-серой стеной, утратило свою пестроту, спрятало бесчисленные тропинки.
— Ну так как?.. — Миклош опять посмотрел вокруг и опять ничего не увидел.
— Кто-то там идет… — сказала Вера без особой уверенности.
В самом деле, на горизонте шевелилось какое-то пятнышко. Вполне возможно, это был человек. Но различить контуры не удавалось — не столько даже из-за расстояния, сколько из-за начинающих густеть сумерек. Пришлось ждать.
Стоять и ждать здесь, молча, неподвижно, было как-то до странности хорошо и покойно.
Когда пятнышко немного приблизилось, они различили юбку.
— Пошли! — сказала Вера.
Она беспокоилась, что в темноте они не найдут дорогу через кладбище.
— Пошли, а то как бы не заблудиться.
— А дедушка?
— Он придет.
— Может, он дома уже?
— Нет, вряд ли. Он тут должен был пройти.
Опять они были на кладбище.
Цветы уже спрятались под кусты туи, тамариска, сирени. А из-под кустов тянулись вверх, стараясь перерасти их, плотные, темные тени.
— Бр-р-р… — передернул Миклош плечами, — идем быстрей, пока привидения не полезли…
Они в самом деле заторопились, ускорили шаг.
Когда Вера и Миклош пришли домой, в кухне уже горел свет; бабушка как раз накрывала стол к ужину.
— Не нашли мы его, бабушка. А до темноты не решились оставаться… еще свалились бы в какую-нибудь канаву.
— Придет. Чего его встречать?
Бабушка и не думала беспокоиться.
Один бог знает, когда в последний раз пользовались той камчатной скатертью, которую бабушка достала из комода, со дна ящика. Вера подхватила скатерть у нее из рук: хоть немного помочь. Вместе с Миклошем они взяли скатерть за углы и, взмахнув, накрыли ею стол.
И еще суетились, ставили тарелки, клали ложки. Наконец-то можно было что-то сделать.
Потом сели за стол, то есть не совсем за стол, чуть поодаль, и стали ждать.
Бабушка колебалась: если сейчас поставить обед, не остынет ли он? Где это старый так долго пропадает? В конце концов она решила все-таки заранее переложить паприкаш из казанка на блюдо; еще и со дна все соскоблила, чтобы не пропала даже капля.
— Быстро вы его приготовили, бабушка!
— Цыплята молоденькие, нежные.
Тут бабушка что-то вспомнила и пошла в кладовку. Вернулась она с кружкой сметаны. По дороге незаметно понюхала сметану: не скисла ли? Да нет, хоть и не совсем свежая, а есть можно. И бабушка поставила ее на стол.
Ну вот, все, что можно, достала, приготовила.
Вере вспомнились былые летние вечера. Скотина накормлена, подоена — господи, ведь это она, Вера, несла за бабушкой пустой подойник и скамеечку, а потом приносила в дом уже одну только скамеечку, и они тоже сидели на кухне, сумерничали. Электричества в то время еще не было, а лампу зажигать они не спешили: садились на порог и ждали дедушку.
Он уже тогда был стареньким, был дедушкой, но уходил далеко: в поле, на пастбище — куда пошлют. С косой, с вилами, когда с чем, и домой возвращался поздно. Но они дожидались его и ужинали вместе: пили пенистое парное молоко, заедая его большой краюхой хлеба; первое время бабушка сама пекла хлеб.
Теперь она хлеб не печет. Еще в те годы перестала печь, когда Вера жила с ними; хлеб покупали в лавке — с тех пор как появилась пекарня.
У Веры защемило сердце, когда она представила, как они с бабушкой сидели на пороге и тихо, неспешно беседовали, будто два сверчка. Из вечера в вечер одна за другой решались, как бы сами собой, тайны бытия. Ах, как много узнала тогда Вера о жизни, о людях, о природе!.. И как много она с тех пор забыла из того, что объясняла ей бабушка — терпеливо, вполголоса, слегка нараспев… Может, если бы посидеть снова вместе несколько вечеров, то многое бы ожило, вспомнилось. А может, выслушай она бабушкины объяснения заново, оказалось бы, что многое запомнилось не так, как надо. Или — что тогда она спросила далеко не все, что требовалось.
Например, теперь бы она еще спросила: мол, бабушка, а вам никогда не приходило в голову развестись? Что вас связывает друг с другом так долго и прочно?..
Бабушка будто почуяла, что за вопросы бродят у внучки в голове, и испугалась, как бы не пришлось отвечать на них: она вдруг встала и направилась к двери.
Миклош и Вера ничего и не слышали. Но Вера все же догадалась, что пришел дедушка; она тоже встала и пошла следом за бабушкой. Миклош только глядел им вслед удивленно.
Скрипнула калитка; Вера видела, что в ней открыта лишь небольшая щель: вероятно, так они считали гусей.
— Иди уж, я сама загоню! — услышала она бабушкин голос.
Гуси, удивленные и недовольные, с сердитым гоготаньем огибали с двух сторон «рено», красивый и блестящий даже в темноте.
Вера стояла у порога, лампочка светила у нее из-за спины, и, когда дедушка подошел к крыльцу, попав в полосу света, Вера увидела, как сильно он постарел.
Морщинистое лицо его было в поту, дыхание — частым и прерывистым. Видно, нашла-таки его тетя Шари. Торопился, наверное, бедняга, изо всех сил… А если б он не узнал об их приезде — когда бы он пришел домой, господи?.. И дедушкина жизнь словно ярким светом озарилась вдруг в ее глазах. И она кинулась, плача, ему на шею.
— Дедушка, миленький…
— Ну да покажись же мне, внученька! — Он взял ее за плечи и немного отодвинул от себя, чтобы разглядеть получше.
Вряд ли дедушка понимал, что означают эти слезы. Конечно, давно не виделись… Сколько ж это лет-то прошло? Совесть, должно быть, неспокойна: могла бы и пораньше навестить.
Отпустив Веру, дедушка повернулся к Миклошу, который неловко топтался в стороне, дожидаясь конца этой сентиментальной сцены. Миклош никак не мог взять в толк, как все это понимать. Странно, мягко говоря. И как-то даже не идет Вере.
— Дай я и на тебя посмотрю, сынок! — сказал дедушка и тоже взял его за плечи и отодвинул от себя; он смотрел на Миклоша сбоку и снизу вверх, немного скривив шею, потому что на добрую голову был ниже Миклоша.
А тот будто еще специально постарался вытянуться во весь рост.
Дедушка, пока держал Миклоша за плечи, потихоньку ощупал его мускулы — должно быть, по древней, ставшей подсознательной потребности проверять: достаточно ли силен мужчина, чтобы кормить и одевать семью.
— Ну ладно, — сказал он. — Рады дорогим гостям! Найдется что поесть, мать?
Однако сам в дом не вошел, остался на крыльце — умыться.
— Одень-ка чистое, отец! — принесла ему бабушка рубаху.
Он послушно переоделся, не найдя пуговиц на рукаве, просто подвернул их под локоть.
Бабушка пока что бросила гусям пригоршню зерна. Они накинулись на него с такой жадностью, будто за целый день маковой росинки не съели… Правда, за такой долгий путь немудрено проголодаться, какой бы сытной ни была трава на пастбище.
— Какие ж они голодные, бабушка!
— Хватит им, — ответила бабушка строго; но потом ради гостей бросила еще горсточку, добавок, и пошла в дом.
Дедушка, умывшись с мылом, в белой рубахе, казался еще более морщинистым и небритым. Однако даже седая щетина его лучилась улыбкой, и он уже шел в кладовую, и нес оттуда фляжку, и разливал в крохотные, с наперсток, рюмки.
— Я не пью, спасибо, — поднял ладонь Миклош.
— И молодец! И не пей! Разве что по такому вот случаю… глоточек… — Дедушка протянул ему палинку.
Пришлось взять: сейчас Миклош не мог даже сослаться на машину. И все же он со страхом, как на отраву, смотрел на маленькую рюмку, особенно когда в нос ударил крепкий запах.
Вера же взяла палинку просто, без лишних слов. И выпила единым духом.
Но паприкаш — паприкаш был действительно отменным. Особенно если не обращать внимания, что кое-где на курятине остался пух. Ложечка сметаны — чуть-чуть кисловатой — была тут очень кстати. Да еще бабушка, пока Вера и Миклош уходили в степь, приготовила салат из свежих огурцов.
Жаль только, вина не было на столе; Вера даже заметила:
— Вина-то мы могли бы захватить. Не сообразили… Края здесь не винодельческие, — объяснила она Миклошу.
— Ничего, у нас зато вода хорошая! — сказала в утешение бабушка и, чтобы подать пример, налила себе из кувшина полный стакан.
«Хорошая-то она, может быть, и хорошая, но слишком чистой ее не назовешь», — подумал Миклош. Рассмотреть бы ее, эту воду, через микроскоп: можно представить, что там кишит!.. И тут ему вспомнилось, что колодец, где они брали воду, не так уж далеко от кладбища… Конечно, почва — естественный фильтр, да только кто его знает, насколько этот фильтр эффективен…
«Слава богу, аппетит у них неплохой», — думала Вера, глядя на стариков. Хотя, с другой стороны: вряд ли у них каждый день такой ужин… И ей опять вспомнилось прошлое.
Вспомнилось, как однажды ели они на ужин творог с луком; творог из коровьего молока с нежным зеленым луком. До чего вкусно это было! Они сидели тогда на пороге, в лунном свете, ели не спеша, а большая серая кошка, этой, нынешней, бабушка или прабабушка, мурлыкала у Вериного плеча и брала кусочки творога у нее с ладони…
Миклошу же было как-то не по себе от общего молчания за столом: можно подумать, все сердиты друг на друга. За неимением другой темы для разговора он хвалил цыплят, хвалил огурцы, даже хлеб; хотя сам хлеба почти не ел и даже не понимал, зачем хлеб, когда паприкаш и так с галушками.
Однако старики, пока не кончили с ужином, отвечали односложно, а больше помалкивали.
И, только отложив вилку и вытерев жесткие, давно не стриженные усы, дедушка спросил:
— Так по каким, стало быть, к нам делам-заботам?
Для Миклоша этот вопрос прозвучал странно. Как это: по каким делам-заботам? Что на это ответить?
Ему как-то казалось, все тут и так ясно: вот взяли и приехали, чтоб доставить старикам удовольствие, дать полюбоваться на себя. У них в семье навестить дедушку с бабушкой считалось добрым поступком, к тому же довольно редким добрым поступком.
Вообще же его родители не посвящали стариков в свои дела, и тем даже в голову никогда не пришло бы спросить, зачем, мол, приехали… или как это: по каким делам-заботам? А ведь дедушка с бабушкой у него, кстати говоря, люди интеллигентные. И однако, когда они встречались всей семьей, главной причиной, целью и содержанием этих встреч было восхищение успехами детей.
Честно говоря, это постоянное восхищение в общем-то тяготило, порой становилось смешным. Но оно было в порядке вещей. Ведь и папа и мамуля — такие замечательные, такие умные, такие удачливые люди, а их единственный сыночек, Миклош, — такой необыкновенный юноша: талантливый, настойчивый, неотразимый…
— Да вот привезла Миклоша, показать вам.
— Хорошее дело, Веронка, хорошее дело… Знаешь, сынок… — повернулся дедушка к Миклошу. — Да как тебе не знать, коли ты ей жених… у бедняги хоть и отец и мать есть, а все равно она вроде как сирота… Разведенные родители — это считай, вовсе и не родители. При таких родителях детям не сладко… Ты меня прости: может, у тебя тоже…
— Нет-нет! — поспешил возразить Миклош. — У меня и мать и отец, все как полагается.
— Вот это самое лучшее!.. Знаю ведь я, нынче уж нет такого обычая — у родителей благословения просить; молодежь по своему разумению все делает. Потому и разводятся нынче легко. Я так полагаю. А внучка, вишь, привезла-таки тебя к нам. Почему? Потому что она наша внучка, а если ближе присмотреться, так она, можно сказать, дочь наша. Да. Мы ее растили, воспитывали, пока ей в высшую школу не понадобилось ехать. Так ведь? С тех пор не часто мы ее видим. А вот теперь приехала, чтобы показать тебя. Она знает, что мы рады будем — потому и привезла… В общем, ты, сынок, тоже над этим хорошенько задумайся: вишь, совсем она сирота, Веронка-то… никого у нее нет. Если по правде, так ведь и мы для нее не то есть, не то нету…
Ишь, совсем старик расчувствовался. Хм, а если б он узнал, как все обстоит на самом деле… Но какие понятия, какие взгляды… хоть научную работу пиши… А ведь в самом деле, не исключено, что я возьму и женюсь на его внучке. Конечно, совсем не из каких-то там рыцарских побуждений: не из желания облагодетельствовать несчастную сиротку.
— Полно вам, дедушка, — отозвалась и Вера, — а то мне сейчас самой себя будет жалко.
И ловко перевела разговор на гусей: окупается ли корм, стоит ли этим заниматься? Миклошу нелегко было следить за беседой.
— Сколько забот вам с ними… каждый день на Ручей… Дедушка ведь пенсию получает…
— Пенсия, дочка, она сама знаешь какая. Да и надо ведь что-то делать… Без дела человек не может жить.
Без дела…
— Да и на Ручей не всегда выгоняем, — добавила бабушка, — сейчас только, в сушь, а так и ближе есть вода… А потом… идем-ка со мной, покажу кое-что!
И, войдя в большую горницу, включила свет; правда, под потолком там горела лишь маленькая тусклая лампочка, но и ее достаточно было, чтобы увидеть огромные пухлые перины и подушки на кроватях, подушки лежали и на столе меж окнами, отчего комната походила на склад. Пирамиды из подушек едва не касались потолка, который, правда, нависал довольно низко.
— Три внучки у нас, — сказала бабушка, — здесь всем троим хватит. А ты, Веронка, можешь выбирать, твоя первая доля.
Просто невозможно было не наклониться и не расцеловать в обе щеки бабушку, а потом и дедушку. Невозможно было не вытереть слезу, постигнув причину — одну из причин, но, наверное, самую важную, — которая заставляла стариков ежедневно тащиться черт те куда, за двадцать километров, если не дальше. Все это ради внучек, ради нее, Веры, которая столько лет носа к старикам не кажет, да и сейчас, если честно, выбралась сюда случайно. А две другие внучки, Верины двоюродные сестры, которых она и не знает почти, потому что живут они где-то в других городах, в разных концах страны, — они-то чаще здесь бывают? Вряд ли.
Миклош топтался рядом с неприкаянным видом. Наверное, ему тоже надо было бы растрогаться, хотя бы из вежливости. Вообще же он находил все это ужасно смешным. Перины, подушки, пух, перо… господи, прямо натуральное хозяйство! Остается еще мыло варить да шкуры выделывать. Оно, пожалуй, и полезней было бы, чем это дурацкое собирание пуха и пера.
Впрочем, старики, кажется, сами засомневались, что Миклош — городской житель — поймет и оценит смысл увиденного.
— Нынче такие подушки редко где найдешь… Это ведь чистый, натуральный пух! Теплый, мягкий, как облако. Наволочки — из льняного полотна…
Бабушка помяла подушку.
— Потрогайте-ка сами!
Пришлось щупать и убеждаться, что пух действительно невероятно мягок и легок.
Раз уж они сюда пришли, бабушка разобрала одну кровать, перенесла с нее лишние подушки.
— Миклош здесь будет спать, — сообщила она, — на этой кровати. А ты, Веронка, с нами, в маленькой горнице.
«Гм… мы бы и вдвоем уместились…» — подумал Миклош. Но не спорить же по этому поводу.
— Ночные рубашки привезли?
Верно, ведь пижамы нужны. Только они в машине остались.
Миклош с Верой отправились к машине, взять что нужно.
На дворе стояла угольно-черная, непроглядная тьма, лишь из кухонной двери падала дорожка света. Миклош открыл багажник, чтобы вытащить спортивные сумки, — и тут ему под руки попались орхидеи.
— Ах, дьявол… совсем забыли.
Он показал цветы Вере; та поднесла их к свету: да, орхидеи выглядели плачевно.
— Даже не знаю… Положи лучше обратно!
Миклош бросил цветы в угол багажника, к инструментам и запасному колесу, и захлопнул крышку.
— Значит, где ты спишь, Вера?
— Слышал же. Со стариками, в маленькой горнице.
— Прекрасно… чудесно.
Вера, не ответив, пошла к дому.
Миклош же двинулся на задворки, спотыкаясь в темноте, вспугивая гусей, уток.
— Найдешь?
— Могла бы и проводить…
— Вон тебя кошка проводит, видишь?
И правда, за Миклошем бесшумно двигалась большая серая кошка, та самая, которая ластилась к нему на крыльце.
Бабушка в кухне мыла посуду.
— Давай помою, бабушка!
— Позаботься лучше о Миклоше, не нужно ли ему чего. Поставь ему воды в кувшине, вдруг пить ночью захочет.
Это уж точно! Этой воды он наверняка захочет! Не заметили они, что ли, что он едва ее попробовал?
Но все же налила воды в цветастый кувшин, понесла его в горницу. Подвинула ближе к кровати стул, чтобы Миклош мог положить одежду.
— Ага, ты здесь все-таки спишь? — Миклош вошел в горницу, размахивая сумкой.
— Как-нибудь в другой раз. Когда мы сюда приедем уже как муж и жена.
— Господи, какой формализм… А вообще, я в этой комнате задохнусь.
Горницу наполнял тяжелый дух сохнущего гусиного пера.
Вера, обреченно вздохнув, втиснулась между кроватью и столом, просунула руку за вздымающиеся горой подушки и попробовала открыть невидимое окошко.
Кое-как ей все же удалось это сделать, но створка приоткрылась лишь чуть-чуть: мешали подушки. Вера оставила створку и попыталась оттащить от окна стол, но тот словно прирос к полу. К тому же Вера опасалась, как бы вся груда подушек не повалилась на пол, и вообще не хотела поднимать шум, чтобы не потревожить стариков.
— Ничего, воздух все-таки проходит.
— Проходит, — не стал спорить Миклош. — Спасибо.
И обнял Веру сзади, а когда она вывернулась, притиснул ее к подушкам и попытался поцеловать.
— Ну перестань… войдут же!
— Господи, имею я право поцеловать собственную невесту… Это даже в деревне не воспрещается.
Но Вера неожиданно и резко разжала его руки и скользнула к двери. И уже оттуда показала ему язык.
— Вон на комоде вода, пей, если захочешь!
Миклош принялся рассматривать семейные фотографии на стене; меж ними висели библейские изречения, кусок холста с вышитыми гладью словами «Где любовь, там мир» и — на главном месте — дешевая олеография: портрет Ракоци работы Адама Маньоки[20]; портрет был стар, темен и засижен мухами, но лицо и взгляд Ракоци все еще четко выделялись на мрачном фоне.
— А Кошута[21] нет?
— Есть. В маленькой горнице. И тринадцать арадских героев[22] там же.
— Можно посмотреть?
— Сейчас уже поздно. Утром посмотришь. Если вытерпишь до утра. Вытерпишь?
— Ты тоже здесь есть? — Миклош показал на разномастные снимки на стене.
— Конечно.
— Где, покажи.
— Найди сам.
Он оглядел фотографии, но Веру не обнаружил.
— Это вот твой отец. То есть, собственно, это свадебная фотография твоих милейших родителей. Какие ж они еще худые здесь!.. Но в их глазах уже горит святое намерение подарить тебе жизнь… И что мы видим: как только это случилось, они тут же разводятся… С ума можно сойти!.. Довольно быстрая эволюция, если подумать. За каких-то несколько лет они стали мыслить совершенно по-современному, верно?
Вера в общем-то вполне его понимала; и все же сейчас этот тон раздражал, ее так и подмывало ответить какой-нибудь колкостью.
— Интересно было бы посмотреть, как выглядели в те времена твои папаша с мамашей…
— Ты не поверишь: они просто умилительны на портретах. Как они ни старались скрыть свою принадлежность к чуждому классу, она просто за версту видна.
— Они и сами убедились, что ничего из этого не выйдет, и теперь даже и не пытаются ничего скрывать.
— Это, детка, признак подлинной интеллигентности!.. И обрати внимание: если уж им не дано было походить на тех, кто вышел из простого народа, так они сами стали переделывать народные кадры по своему образу и подобию. Так что, видишь, в конце концов у нас все-таки будет достигнуто единство руководящих слоев. Твой отец, например, уже почти полная имитация…
— А мы каковы? Ты и я?
— Мы — кукушечьи яйца. Мы уже долбим скорлупу изнутри, а они, родители наши, еще и понятия не имеют, что из нас вылупится… Ага, вот ты, эта вот девочка в пионерском галстуке!
На старой фотографии она стояла в воротах перед домом, улыбающаяся, в галстуке, а за ней была белая стена и вот это самое окно, только с улицы.
— И совсем не в пионерском! — сообразила она. — Я там маленькая барабанщица[23], не доросла еще до пионеров.
Маленькая барабанщица… И все же фотография казалась не такой уж старой. Она словно была снята на прошлой неделе.
— Это в самом деле ты?
— Не похожа?
— Даже не знаю. Разве если присмотреться…
— Так присмотрись!
— Невероятно! Прямо переселение душ — только навыворот. В смысле — не душа вселяется в новое тело, а в одном и том же теле душа преображается и преображает тело.
— Преображается? Что же ее заставляет преображаться?
— Жизнь. А еще лучше: ЖИЗНЬ.
— Потрясающе! Вот я: сначала была всего лишь маленькой барабанщицей, а теперь — взрослый член КИСа[24].
— Не притворяйся, что не понимаешь! Все ты понимаешь прекрасно! Ты была в душе маленькой барабанщицей… Хотя, — задумался он, — в тебе и сейчас живет какой-то крохотный барабанщик. Это самый твой сокровенный слой — можно сказать, ядро…
— А о себе ты что скажешь?
— Я еще в том возрасте понимал, что галстук — маскировка. Мне кажется, самое первое, что я узнал — раньше, чем азбуку, — что человек должен в своей жизни выдавать себя за кого-то другого. Это я, кажется, с молоком матери впитал…
— Понимаю. Кажется, я понимаю. Значит, по такой вот мерке, по такому образцу вы и переделываете… уподобляете себе других. Пока каждый не научится в совершенстве лицемерить и притворяться.
— Только при чем тут «вы переделываете», «вы уподобляете»? Ты ведь тоже не такая уж кристально чистая маленькая барабанщица.
— Ты же сказал, что… во мне что-то осталось…
— Разве что самая малость! А суть…
— Да, да… Мы ведь — кукушечьи яйца…
— Не яйца. Кукушата уже.
— Но это же значит, что, к изумлению лицемеров и притворщиков, мы можем стать совсем иными. Тогда, может быть, мы как раз окажемся правдолюбами?..
— Ну нет! Ошибаешься! Мы будем ультралицемерами. Суперпритворщиками. Мы обведем вокруг пальца даже своих хитрейших родителей. Они рты разинут от удивления.
— А если я не желаю притворяться, обманывать, не хочу лицемерить?
— Ну видишь, я же сказал, что в тебе еще остался маленький барабанщик! Ладно, скажу тебе по секрету, этот барабанщик в тебе — для того, чтобы убедительней было притворство. Чтобы в нем была капля правдивости, этакой чистой наивности.
— О, это, по-моему, лишнее! Вот ты, например: ты великолепен и так, без малейшей примеси маленького барабанщика…
Тут вошла бабушка. Она осторожно скрипнула дверью и остановилась на пороге, не выпуская ручки.
— Мы ложимся, Веронка. — Бабушке казалось, она все-таки пришла немного некстати. — Хорошо здесь тебе будет, Миклош?
— Хорошо, бабушка, очень.
— Миклош нашел меня на фотографии, бабушка.
— Правда, похожа? — спросила та.
— Конечно. Я ей как раз говорю, что теперь она хоть и совсем другая, а все-таки осталась в ней этакая прелестная маленькая барабанщица.
— Да, — сказала бабушка, — осталась.
И медленно вышла из горницы, добавив:
— Ну, тогда спокойной ночи.
Вера двинулась следом за ней.
— Спокойной ночи, кукушонок!
— Спокойной ночи, псевдобарабанщица!
Бабушка оглянулась на них, уже из кухни, из двери маленькой горницы — оглянулась с явным удивлением. Но удивление ее как бы и не относилось совсем к ним: она удивлялась тихо, для себя. Вера с Миклошем даже и не заметили ничего.
Вера прошла к старикам.
Ей достался старый деревянный диванчик: правда, его в несколько слоев застелили покрывалом.
— Не жестко?
— Нет-нет, очень хорошо.
— Может, положить еще перину?
— Полно, что я, принцесса?
Хотя удобствам и роскоши, в которых жили всякие прежние принцессы, куда как далеко было до современного городского комфорта! Разве в те сказочные времена кто-нибудь помышлял о поролоне, об электрическом бойлере, о кварцевой лампе!..
В Будапеште у Веры была всего лишь крохотная комнатка при кухне, зато над постелью горело электрическое бра — читай хоть всю ночь, — там можно было слушать радио, и в комнату не летели комары, бабочки, мухи: их не пускала натянутая на окне густая сетка…
Старики храпели; Вера никак не могла уснуть.
Захрапели они сразу, едва положили голову на подушку. Хотя бы из-за этого — не говоря обо всем прочем — стоило разместиться на ночь по-другому. Но что поделаешь, если они считают, что даже спать в одной комнате с… гм… женихом — это уже бог знает что…
Твердые доски диванчика все более напоминали о себе через несколько слоев покрывала; Вера вертелась, не находя удобной позы. Вот тебе и не принцесса!
Что и говорить, блестящая была идея — поехать к бабушке… Правда, старики очень тронуты, что она привезла показать Миклоша.
По крайней мере повидала их еще раз. И они ее. Кто знает, случится ли ей еще сюда приехать? В этом лицемерном мире такие поступки вообще как-то неестественны: ведь никаких интересов у Веры здесь нет. О, супермошенники, ультраобманщики, рациональные оборотни, кукушата!..
Ведь даже если она просто говорит: бабушка, дедушка — она уже лжет. Лжет, будто они близки ей — хотя бы совсем немножечко.
В самом деле, какое она имеет к ним отношение? Никакого…
Впрочем, как и к другим. Например, к отцу с матерью. Миклош? Но ведь та полная искренность, которая свойственна их взаимоотношениям, безжалостная, безграничная откровенность, — ведь это, пожалуй, самая большая ложь. «Уж мы-то поистине откровенны друг с другом, не так ли, дорогая?»…
Господи, но как они храпят!..
Может быть, этот мир действительно таков, каким его видит Миклош? Да что Миклош — все! Мир-музей. Старики просто живут в нем, не подозревая, каков он на самом деле; не подозревая, что сами они давно уже как бы не настоящие. Когда-то они жили, и тогда это было настоящим; с тех пор все изменилось, а они остались прежними.
Хотя, впрочем, это не совсем так… ведь многое здесь уже по-другому. Помои жрут не поросята, а утки. На пастбище гонят гусей, а не коров. Дед уже не сеет, не жнет. В доме есть радио. Электричество. (Телевизора пока нет.) Их дети живут в больших городах, а здесь у них никого нет.
Вера вдруг поймала себя на мысли, что с первого же момента, как дедушка пришел домой, она все время следила… — следила за чем? — как старики относятся друг к другу. Как разговаривают друг с другом. Как двигаются, ходят. По какой, не поддающейся выражению в словах, в рисунке хореографии. Потому что их словно бы связывала невидимая электрическая цепь: движения обоих не мешали, а дополняли друг друга, и хотя каждый в отдельности мог быть угловат, неуклюж, однако образуемый ими маленький ансамбль казался более гармоничным, чем игра блестящих молодых актеров, когда режиссер не довел ее до совершенства.
Еще их можно было сравнить с деталями какого-то механизма. Десятилетия отшлифовали, притерли их друг к другу; и пожалуй, идеальную согласованность в жизни, в работе обеспечивала еще какая-то особая, автоматически выделяющаяся смазка взаимопонимания и любви, пронесенных через всю жизнь.
Если сравнить с ними Вериных родителей… Да, ту машину, которую составляли отец с матерью, пришлось размонтировать, и довольно быстро. Впрочем, и эта, новая, с мачехой, тоже не бог весть как удачна: то и дело начинает скрежетать, стучать, искрить. И если она еще работает кое-как, то смазкой в ней служит не взаимное обожание, а капли пота, выдавленные стремлением пустить пыль в глаза, обманывая и друг друга, и окружающих.
Однако не слишком ли это поверхностно с ее стороны — судить по одной известной ей семье о современных браках вообще? Много ли она их знает, современных браков?.. Вера загрустила: знает вполне достаточно.
Послышался звук открываемой двери. Это дверь в большую горницу. Миклош. Бродит в темноте, ищет выключатель. Чудак: выключатель ведь возле входа. Разве из большой горницы не проникает достаточно света, чтобы найти этот несчастный выключатель? Может, он просто не хочет зажигать свет, чтобы не разбудить стариков. Ну, они теперь вряд ли проснутся. Храпят себе прилежно, будто это сейчас — самое главное дело. Еще бы: не так уж много времени у них отведено на сон, надо его использовать полностью.
Миклош нашел наконец выключатель. Но не для кухни, для двора. Конечно, свет все же попадал в окно — хотя и слабый, рассеянный. Слышно было, как Миклош шел за дом, на задний двор. Смотри ты, вроде и воды совсем не пил — с чего бродит?
Утки, конечно, тут же проснулись, завозились, зашумели, переполошили остальную птицу. Вера слышала, как ворчит, ругается за домом Миклош, как оскорбленно кудахчут куры. В этот хор уже вплетается сердитое гоготание гусака. Потом послышались шаркающие шаги Миклоша: он надел ботинки, не зашнуровав, и теперь они шлепают по земле, наконец, споткнувшись о порог, он входит в дом и гасит свет. Снова ощупью пробирается через кухню, вваливается в большую, пропахшую пером горницу.
Теперь он наверняка проклинает все на свете и дает себе слово, что больше ни в какую деревню ни ногой.
А старики — подумать только — храпят себе и храпят как ни в чем не бывало.
Наконец усталость, духота и монотонный храп ввергли Веру в тяжелое забытье.
Проснулась Вера неизвестно отчего: может быть, от ощущения, что чего-то не хватает. И тут же сообразила; храп прекратился.
Она прислушалась к темноте. Снаружи донеслись слабые звуки открываемой калитки, мирное, сонное гоготанье, с каким молодые гуси отправляются на свою ежедневную «работу»; калитка захлопнулась.
Тяжелый сон и неожиданное пробуждение принесли с собой слабость, почти дурноту. Какое-то время Вера лежала не шевелясь на спине, глядя в черную пустоту перед собой.
Старики… Старики, как видно, ушли. Вместе погнали гусей. Наверное, чтобы поскорее вернуться и вовремя приготовить завтрак. Чтобы потом еще побыть немного вместе.
Вера не могла вспомнить, сказала ли она им вчера вечером, что в воскресенье они с Миклошем собираются уехать пораньше.
Ну все равно. Старики вернутся рано, хватит времени наговориться — до завтрака, потом за завтраком. Впрочем, не очень-то много у них тем для разговоров, особенно бедняге Миклошу трудно.
Кукушонок.
А кукушонок снова закопошился у себя в горнице. Вот открылась дверь. Опять ему на двор потребовалось, что ли?
Или просто проснулся, когда уходили старики? А ведь они так старались не шуметь — вот и она проснулась скорее оттого, что не слышно стало храпа.
Ну, опять шлепает… И Вера почувствовала, что Миклош нащупывает дорогу к ее двери.
Ей вдруг стало почему-то страшно. Оттого, что он шел к ней. Она не хотела этого сейчас, здесь, в этой комнате. Она села на кровати.
Миклош открыл дверь: видно, теперь он ориентировался в кухне куда лучше, чем ночью, когда выходил на двор.
Он немного постоял на пороге: вероятно, ничего не видел в темноте — и не мог найти выключатель или не хотел зажигать свет.
— Вера!
Вера молчала.
— Вера, ты спишь?
Было так тихо, что они слышали дыхание друг друга.
— Слушай, Вера! Они ушли. Вместе ушли: я слышал, как они гусей выгоняли.
Но Вера сидела, испуганная, на жестком, неудобном диванчике, на покрывале, сложенном в несколько слоев, и молчала.
— Чего ты дурачишься? Я же знаю, что ты не спишь. Где ты тут?
— Нужно что-нибудь? — отозвалась наконец Вера.
— Тебя нужно.
— Иди к себе, Миклош, ложись!
— Что это с тобой?
— Ничего, но сейчас уходи!
— Ну ладно, теперь я по крайней мере слышу, где ты есть…
И он медленно, ощупью двинулся к ней от двери.
Вера вытянула руку, чтобы достать стул, на который сложила одежду; найдя его, пододвинула вместе с одеждой так, чтобы он оказался между дверью и диванчиком, у Миклоша на пути.
Наткнувшись на стул, Миклош опрокинул его и выругался.
— Вот ты как, баррикады строить? Может, еще камнями меня забросаешь?
Вера соскользнула с диванчика, бесшумно перебежала на кровать, где спали старики. Влезла и съежилась там.
Если Миклош найдет ее, она просто спрыгнет на другую сторону. Но сердце ее бешено колотилось.
Миклош оттолкнул ногой упавший стул и добрался до диванчика.
— Так ты здесь спала, на этой скамейке?
— Видишь, там к тому же узко.
— Так чего ты хочешь? Чтобы я шел к тебе, на бабушкину кровать? Если угодно, я готов! А то пошли в другую комнату? Идем! Вот только этот ужасный запах…
— Никуда я не пойду, Миклош, уходи по-хорошему, дай поспать!
— С ума сойдешь с тобой! Сельская девственница… Древняя мораль… Барабанщица!
Вера молча сидела на кровати.
— Цену себе набиваешь, — поинтересовался Миклош, — или серьезно?
— Иди к черту! — взорвалась наконец Вера. — Чего ты от меня хочешь? Можешь понять, что я сейчас не хочу. Просто не хочу, и все тут!
— И пожалуйста, — обиделся Миклош, — насиловать я тебя не собираюсь. Социалистический джентльмен не насилует девушек.
— Вот и чудесно, — согласилась с ним Вера.
Джентльмен наконец повернулся, вышел спотыкаясь из горницы и затворил за собой дверь.
Вера же еще долго сидела, обхватив коленки, на бабушкиной постели. В голове у нее, никак не желая вылиться в определенную мысль, плавало, клубилось что-то смутное. Не связанное с Миклошем. Во всяком случае, не с Миклошем в первую очередь. Она думала о стариках, бредущих сейчас через кладбище. Или, может быть, они не через кладбище пошли в такой тьме: ведь рассвет едва-едва брезжит… Может, выбрали другой путь: мимо кладбища, по старой дороге, протоптанной скотом? Хотя там не легче: следы копыт высохли и стали каменными — как следы колес здесь, на улице. Гуси идут, ковыляя, раскачиваясь, недовольно взмахивают крыльями, удерживая равновесие. Крылья у них короткие, подрезанные — чтобы не могли улететь: ведь сейчас они еще легкие, как дикие.
Потом она представила гусей в степи, движущихся пестрой, беспорядочной стаей, когда каждый норовит, забежав вперед, ущипнуть смоченной росой травы, если есть еще какой-то толк от этой травы, жухлой, спаленной солнцем.
С детства запомнилось Вере страшное бедствие здешних краев — бездождье. Засуха. В других местах дождь мог идти неделями — здесь же не выпадало ни капли. Вокруг настоящая пустыня — следствие грандиозного осушения, произведенного в этой местности еще в прошлом веке. Вот чем оборачивается порой преобразование природы.
Будь Вера пророком или проповедником, ей бы не пришлось ломать голову, что делать. Эй, люди, обратитесь к вере Христовой, и да будет вам дождь, великий дар божий…
Она сидела, обхватив руками колени, долго-долго — кажется, бесконечно долго. Весь современный мир роился у нее в голове, — мир, в котором поколения отцов и детей живут рядом, не понимая друг друга. Да и как им понимать друг друга!.. Скажем, как Верин отец и его жена могут понять этих вот стариков и вообще любых стариков?! Но не способны они понять не только старшее, уходящее поколение, а, очевидно, и тех, кто идет вслед за ними: не способны понять, например, ее, Веру… А если говорить честно, то непонимание это взаимное, и, кажется, невозможно найти путь, чтобы его преодолеть…
Вера вдруг подняла голову: уже некоторое время до ее слуха доносились какие-то звуки… точнее, слабый шум… И она уже знала, что слышит шорох дождя, ласкового, осторожного, незаметно прокравшегося в деревню дождя.
Она вскочила и выбежала на крыльцо, выбежала в ночной рубашке и босиком. О, вот почему никак не хотело рассветать: из-за туч, затянувших небо. Она стояла на каменном полу крыльца, вытянув ладони под дождь. Капли все росли и множились, тихий шорох усиливался, превращаясь в частый стук.
Особенно гулко стучали капли по жестяной крыше «рено».
Стук этот был словно настойчивое, сердитое предупреждение.
Вот именно. Предупреждение! И Вера вбежала в дом, приоткрыла дверь большой горницы.
Приоткрыла осторожно — чтобы не испугать Миклоша.
Прислушалась к тишине, густо напоенной запахом птичьего пера. И хотя дождь торопил, тревожил, она не могла не улыбнуться, уловив протяжные звуки, перебивающие равномерный шум дождя.
Значит, этот тоже храпит.
Она еще не слышала, чтобы Миклош храпел. Не было такой возможности — услышать.
Кто б мог подумать: храпит почти так же громко, как бабушка с дедушкой. Невероятно! Ну нет, пусть кто угодно за него выходит, а она, Вера, не выйдет. Чтобы потом всю жизнь слушать этот храп?
Она подошла, осторожно положила руку ему на голову, погладила.
— Миклош!..
Он стонал, отворачивался — жалобно и капризно, как ребенок.
— Миклош, проснись же!
Он наконец проснулся, но глаз не открывал, давая себя гладить.
— Что, передумала? — и потянулся к ней. — Вера! Ну иди же сюда!
Она увернулась смеясь.
— Вставай скорей, дождь идет!
— Дождь? Ну и что?.. — все еще капризным голосом ответил Миклош. — Черт с ним, пускай идет!
— Не понимаешь? Размокнет земля, тогда отсюда на машине не выберешься.
— Эх, черт! Что же делать? — тер Миклош глаза.
Смысл Вериных слов доходил до него с трудом. Но когда дошел, Миклош одним прыжком вскочил с постели.
Вера включила свет, чтобы Миклош мог найти брюки. Потом сообразила, что ей ведь тоже надо одеться, и побежала в маленькую горницу.
Когда они наконец вышли во двор, дождь лил ровно и густо. Рассвет все никак не наступал.
— Надо выбираться на дорогу! — крикнула Вера на бегу, спеша открыть ворота. — Там можно до утра оставить машину.
Миклош послушно сел за руль, завел мотор. Немного прогрев его, он осторожно, задним ходом двинулся к воротам.
Но уже во дворе, на утоптанной почве, колеса начали прокручиваться, а за воротами, на тонкой пока грязевой пленке, покрывшей бугры, заскользили юзом.
Миклош вернулся на несколько метров обратно, поставив машину прямо против ворот, затем дал газ — и «рено» вылетел на середину улицы. Миклош открыл дверцу.
Вера, оскальзываясь в своих легких туфлях, добралась до машины, быстро села, и они поехали, то есть попытались поехать. Потому что уже через два метра колеса не в силах сдвинуть машину с места бешено завертелись в какой-то выбоине.
— Ах, так тебя перетак… — выходил из себя Миклош.
Вера вылезла и, с трудом удерживая равновесие, поспешила обратно во двор.
Не придумав ничего лучшего, она собрала ветки срубленных вчера акаций, подхватила еще кусок гнилой доски, отлетевшей от ворот, и понесла к машине, сунуть под колеса.
Стараясь встать таким образом, чтобы хоть что-нибудь видеть в свете лампы, горящей во дворе, она подсовывала под вращающиеся колеса принесенные прутья.
Снова Вера бежала во двор, ничего не найдя, схватила кусок старого одеяла, лежащий у порога, и вернулась с ним к машине. Если удастся сдвинуться с места, «рено», может быть, наберет скорость и проскочит грязь…
Вера сунула одеяло под колеса, отступила назад и махнула Миклошу: дескать, давай.
Колесо завертелось, втянуло под себя одеяло и за несколько секунд смешало с грязью, будто его и не было.
Миклош заглушил мотор, открыл дверцу; Вера села или, скорее, упала на сиденье, переводя дыхание; вода так и лилась с нее.
Дождь упрямо и будто бы даже с торжеством стучал по крыше.
Они смотрели на двор, освещенный горящей лампой, на распахнутые настежь ворота. Деревня же затаилась в темноте, под дождем так тихо, будто ее и не было. Будто один-единственный дом стоял в бескрайней, шуршащей дождем темноте, простирающейся вокруг до невидимого горизонта.
— Просто трудно поверить: еще часа два назад под окном прогнали несколько взводов гусей, я слышал, — сказал Миклош.
— Трудно поверить?
— В том смысле, что тогда деревня еще существовала…
— Значит, теперь они, эти гуси, идут по степи к Ручью, — сказала Вера. — А за ними старики, мокрые, под дождем.
— Нам с тобой, выходит, повезло еще…
Вера пожала плечами. Конечно, ничего страшного: надо только как-то выбраться отсюда. Она задумалась. Сегодня воскресенье — трактор нелегко будет найти. Может, пойти в контору кооператива: вдруг там помогут…
— Сафари, — сказал Миклош, — экспедиция в джунгли, в глушь. И вот мы — пленники джунглей. Может, пошлют за нами вертолет?..
— Правильно, позвони, чтоб послали! Или, еще лучше, обратись по своей рации к международному Красному Кресту!
— Спасибо за ценную идею… Должен заметить: самое важное, в конце концов, что мы здесь, у твоей бабушки!
Миклош то гладил пальцами баранку руля, то дробно постукивал по кнопке сигнала.
— Не шуми, пожалуйста! И так уж все знают, что мы здесь.
— А что делать! Ведь само наше присутствие в джунглях не может не бросаться в глаза, — ответил Миклош.
Однако сигналить перестал. Обняв Веру за плечи, он осторожно притянул ее к себе; сдвинул край мокрой блузки и поцеловал в ямку под ключицей.
Но когда попытался расстегнуть верхнюю пуговицу, Вера оттолкнула его руку.
— Ищешь утешения? — Вера вылезла под дождь и спокойными шагами пошла через грязь во двор.
Сняла на крыльце туфли, вымыла их, подставив под водосточную трубу.
Подошел и Миклош, уперев руки в бедра, остановился:
— Советую снять и брюки! Тоже до колен в грязи. Не говоря уже о том, что мокрые.
Действительно, хорошо было бы сейчас раздеться и все просушить.
Вера вошла в кухню, выключила свет во дворе, включила в кухне. И когда выглянула наружу, при погашенной лампе сразу заметен стал начинающийся рассвет. Сколько же сейчас времени? Она пошла в маленькую горницу взглянуть на часы.
Но Миклош шел следом и еще в дверях начал ее целовать, ища губы.
Вера ответила на поцелуй, обхватила его за шею, притянула к себе. В мокрой блузке, в мокрой рубашке они чувствовали себя обнаженными, и так приятно было тесно прижаться друг к другу.
А Миклош уже подхватил Веру на руки и понес в другую горницу, на свою постель, чтобы там снять с нее одежду.
«Нет, только не это», — думала Вера вырываясь.
— Ничего, посопротивляйся чуть-чуть! — бормотал Миклош. — Посопротивляйся! Только не сильно, не слишком…
— С ума сошел! Бабушка вернулась…
Вера сказала это просто так, наугад, и сама была удивлена, когда снаружи — едва Миклош выпустил ее — послышалось шарканье: бабушка счищала с обуви налипшую грязь.
Вера, быстро одернув блузку, выскочила на кухню; ей удалось встретить бабушку у входной двери.
— Бабушка, вы уже здесь!
— Дед сказал: хватит того, что он один вымокнет.
— Ой, вам сейчас же переодеться надо, на вас все хоть выжимай!
И по бабушкиному взгляду почувствовала: ведь она, Вера, тоже промокла до нитки.
— Мы думали, выведем машину на дорогу, пока совсем улицу не размыло. Да не вышло, застряли в грязи. А ведь я дождь рано услыхала, и Миклоша разбудила сразу… А пока выскочили, то да се, уже поздно было…
— Грязно у нас, это точно.
Однако видно было, что вся катастрофичность ситуации до бабушки не доходит. Она даже не понимала, что пытается так многословно объяснить ей внучка.
— Как же мы теперь уедем?
— Успеете еще.
— Надо бы уезжать нам, — сказала Вера тихо.
И пошла в маленькую горницу за полотенцем. Это было как-то естественно, непроизвольно: Вера только в горнице сообразила, что она не дома.
— Бабушка, я полотенце возьму, ладно? — крикнула она.
— Все на прежнем месте, отыщешь там.
Вера разделась догола, растерлась полотенцем; вот только надеть было нечего. Она порылась в шкафу, нашла старую бабушкину ночную рубашку, ее и надела.
Когда Вера вышла на кухню, бабушка растапливала печь.
— Ну как, хороша я?
— Хороша, Веронка, хороша, — улыбнулась бабушка.
Рубашка была из грубого, как мешковина, льна, она полностью закрывала шею и доставала до колен.
Мокрую одежду Вера развесила возле печки, на стуле, сушиться.
Бабушка принялась готовить завтрак. Она так и не переоделась; а ведь наверняка вся вымокла: по крайней мере полдороги шла под проливным дождем. Но Вера не стала настаивать.
Появился Миклош; конечно, ему тоже не во что было переодеться. Но чего он так долго не выходил? Вере стало его жалко: такой он был мокрый и неприкаянный.
Подхватив двумя пальчиками юбку — то есть подол ночной рубахи, — Вера сделала светский реверанс.
— Хороша я? — спросила она и у Миклоша.
— Очень… — сказал он с кислым видом.
— Нравлюсь я тебе? — все кокетничала Вера.
— Ты хочешь сказать: в этой рубахе?
— Именно.
— Да. Даже в этой рубахе.
Бабушка вышла в кладовую, за яйцами и салом, и Миклош тогда добавил:
— А еще больше — без нее… то есть, если быть точным, голышом.
Вера не успела найти подходящий ответ: бабушка уже вернулась. Пришлось показать Миклошу язык.
— Ну и что теперь? — спросила Вера.
— Ты меня спрашиваешь? — удивился Миклош.
Это можно было понимать и так: мол, ты меня сюда притащила, у твоей бабушки мы застряли, вот сама и расхлебывай, что заварила.
— Давно у нас этого дождичка ждали, — сказала бабушка. — Все пожелтело, засохло… даже люди.
— Денек еще подождали бы… один-единственный, — вздохнул Миклош. — Теперь я в самом деле не представляю, как отсюда выбираться.
— Кто сейчас председатель кооператива, бабушка?
— Я и не знаю, Веронка. Старого, слыхать, сменили. А кто новый… бог его знает.
Все-таки бабушке немного было стыдно. Правда, теперь у них с кооперативом дел, можно сказать, никаких, но уж председателя-то можно было знать. Бабушка даже вышла из кухни во двор. Ну не то чтобы от стыда, конечно, а бросить что-нибудь расшумевшейся птице.
Миклош спросил:
— Зачем тебе председатель?
— А у кого же мы трактор попросим?
— И она не знает! Здорово! А кто у нас премьер-министр, она знает?!
— Может, и нет. — Вера уперла руки в бедра. — Может, и этого не знает. Уж такие отсталые здесь обитают туземцы.
— Да уж дальше некуда! Уж ты меня извини!
— Чего там извинять! Не мешало бы немного их цивилизовать. Экспедицию бы к ним, миссионеров…
— Ты не меня прочишь в миссионеры? Потому что я бы лучше домой поехал. И тебя бы увез.
Миклош отодвинул у Веры на шее ворот рубашки, чтобы поцеловать ее, но не попал, куда нацелился: Вера снова увернулась.
— Это так мило с твоей стороны! И меня бы увез? А на чем, позволь тебя спросить?
Она взяла яйца, разбила их и вылила на шипящее сало: бабушка все еще возилась с птицей.
Потом Вера накрыла стол: три тарелки, три вилки, хлеб.
Потом пошла за бабушкой, прямо так, в ночной рубашке.
За заборчиком, у уток, небольшая яма доверху наполнилась дождевой водой. Сюда вода стекала и из железной бочки, стоящей под стрехой. Утиная молодь радостно лезла в яму, еле помещаясь в ней, и поднимала такой шум и плеск, словно целый класс ребятишек, которых выпустили искупаться.
— Ишь как довольны, смотри! — любовалась на них бабушка. И, спохватившись, заспешила в дом. — Ах ты, господи, про сало-то на плите я забыла!
— Я пожарила яичницу, можно завтракать.
— О Веронка!
И бабушка посмотрела на нее — будто только сейчас вполне осознала, что это уже не та прежняя девочка; ведь и жениха привезла уже показать… И все же, хоть и давно не бывала здесь, а чувствует себя не гостьей, даже яичницу сама приготовила… Все-таки, значит, это их прежняя Веронка…
Миклош же явно чувствовал себя не в своей тарелке. Завтрак, ему казалось, был очень жирным, да к тому же слишком ранним. Правда, начав есть, он неожиданно почувствовал аппетит: видимо, все эти треволнения, борьба с грязью заставили его проголодаться. Ну и еще, наверное, неудача, постигшая их в этой борьбе.
— Уж лучше бы мы спали, а машину не трогали: пусть бы себе стояла во дворе.
Бабушка каким-то чутьем уловила, что эти слова направлены против ее внучки, и сразу попыталась защитить Веру.
— Она же, бедняжка, думала, выберетесь вы на дорогу. И выбрались бы, если б сразу отправились, вовремя.
— Да, — не стал спорить Миклош, — может быть. Если бы вовремя.
Он не решился спросить, почему они на завтрак пьют чай. Молока, конечно, у них нету. Откуда молоко в деревне! Гусей ведь не подоишь. Зато к чаю была лимонная кислота вместо лимона.
— Пойду посмотрю, не начинает ли подсыхать.
Выглянуло солнце. Погода была самая подходящая для воскресного катания на машине.
Вера вышла за Миклошем и остановилась рядом в воротах. Среди грязи еще поблескивали лужи. А их «рено» словно навечно врос в землю посреди улицы.
— Бабушка твоя уже знает, что не ты виновата, а я? Ты меня будила, а я провозился, вот мы и застряли в грязи. Каково?
— На редкость тонкий ход мысли для туземного интеллекта, ты не находишь? Пойдешь со мной в деревню?
— Зачем?
— Трактор искать, чтобы вытянул нас на дорогу.
— Шли они, шли сквозь джунгли — и вдруг видят: стоит трактор…
— Вот именно… В сельсовет заглянем, в кооператив: вдруг кого-нибудь найдем. Воскресенье сегодня.
— Ты прямо так пойдешь? В ночной рубашке?
Вера отпрянула назад. Об этой рубашке она совсем забыла. Правда, на улице нет никого… Но все-таки бабушкина рубаха не самый подходящий туалет для прогулок.
— Может, снять?
— Это будет еще эффектней. Особенно, если пойдешь одна.
— Могу и одна пойти. Тебя, я вижу, несколько стесняют туземцы.
Миклош заколебался. С одной стороны, туземцы его действительно стесняли. Не очень-то хотелось просить незнакомых людей о помощи. Но с другой стороны, если не пойти, значит, придется остаться здесь. Один на один с бабушкой. Которая тоже из туземцев и, в общем-то, незнакома. И которая к тому же, как это принято у старух, будет допытываться, когда свадьба и прочее.
— Нет, я тебя не брошу одну в джунглях. Хотя ты и провела ночь в чужой палатке, я все-таки несу за тебя ответственность.
— Можно уже вытирать слезы? Или произнесешь что-нибудь еще более возвышенное?
— Ты циник, Вера. Никак не могу воспитать в тебе немного искреннего… как бы это сказать? В общем, какие-нибудь благородные чувства, романтический порыв…
— Ну, я пойду приведу себя в порядок.
И Вера ушла в дом.
А Миклош уселся на крыльцо сохнуть.
Сейчас бы сигарету. Или жевательную резинку. Но ни того ни другого не было; ни той ни другой дурной привычкой он не страдал. Пришлось срывать травинки с узенькой клумбы, разбитой около крыльца, и жевать их.
Что ж, посмотрим, прибавит ли ему это приключение опыта в покорении девичьих сердец и вообще в жизни… В данном случае речь идет о совершенно конкретной юной деве — о Вере. Грех не признать: в деревне она стала вроде бы даже еще более привлекательной и эффектной, чем дома, в Будапеште. В джунглях, среди туземцев, она словно бы обрела индивидуальность, характер. Правда, ночью этот ее характер был немного… гм… некстати. Но менее соблазнительной она от этого не стала, о нет!..
— Знаешь, мамуля, прежде всего она великолепна как женщина.
— Сынуля, ты пошляк! И вообще, на этом нельзя строить супружескую жизнь.
— На чем же тогда?
— Что на чем? Я не понимаю, что ты спрашиваешь.
— Я спрашиваю, на чем же тогда можно строить супружескую жизнь? На чем?
— Как, то есть, на чем, сынуля? Нужно знать, что у нее есть. Что за ней дадут. Какие у нее связи. В нынешнем мире, знаешь… Ну а сверх всего этого она может быть даже красивой, если хочешь…
Нет, впрочем, так прямо, без обиняков даже мамуля не имеет обыкновения высказываться. Хотя после таких слов хорошо было бы спросить у нее:
— А тебя папа тоже так выбирал?
— Фу! Такие вещи не спрашивают у матери. И вообще, тогда было другое время.
Собственно, трудно сказать совершенно определенно, какое же такое сейчас время. Ведь красивая женщина — это и в наше и в любое другое время неплохо. Да и нельзя же в самом деле строить жизнь лишь на том, что должно ее дополнять. Особенно если учесть, что ты обязан, хочешь не хочешь, работать. А работа и так уйму времени отнимает. Ведь в этом нынешнем мире… кажется, так выражается мамуля… словом, в нынешнем мире, чтобы сделать карьеру, приходится стараться как-то себя показать, предъявить какие-то… гм… производственные достижения. Например, то самое его изобретение… то есть некое еще не существующее изобретение… Ну, если внести по крайней мере одно-два эффектных рацпредложения, освоить новую технологию… В общем, придумать что-нибудь такое, что создаст тебе имя, то есть позволит людям повесить на тебя определенные ярлыки: сообразительный, подкованный, технически одаренный… настоящая находка для предприятия…
О-хо-хо, сейчас бы ему немножко этой самой технической подкованности… чтобы решить пустяковую проблему: как вытащить «рено» из грязи?
Вера вышла из дому в свежевыглаженных брюках и блузке.
— Ты представляешь, у бабушки даже электрический утюг есть! Только она до сих пор им не пользовалась.
— Почему же? — спросил Миклош. Спросил просто из вежливости: честно говоря, ему было в высшей степени наплевать, почему эта темная бабушка не пользовалась до сих пор электрическим утюгом. Он бы куда больше удивился, услышав, что здесь, в джунглях, электроутюг стал обыденной вещью.
— Говорит, привыкла к старому. Но, по-моему, просто потому, что в доме одна розетка — и та занята вилкой от приемника.
— И ты ей показала, как им пользоваться?
— Показала. Посмотри, я красивая? — И она прошлась по веранде походкой манекенши. — Это мой новейший туалет.
— Конечно. Он тебе даже больше идет, чем ночная рубаха. Пошли?
— А тебе не стыдно будет идти со мной в таком виде?
— То есть в каком виде?
— В измятом. Снимай, я и тебе поглажу!
— По-моему, лучше так. Может, у людей заскребет на сердце, когда они меня увидят: И скорее согласятся помочь.
— Ладно. Не хочу раньше времени развеивать твои иллюзии. К тому же рядом с тобой я только выиграю. По контрасту.
И она пошла сказать бабушке, что они уходят.
Миклош видел, что бабушку не очень-то трогают их проблемы: машина, засевшая в грязи, поиски трактора и вообще их судьба. Интересно, неужели бабушка считает, что они останутся здесь жить, пока не кончится «сезон дождей»?
— Бабушка, мы пошли! — сказала Вера. — На разведку. Молись за нас.
Бабушка как раз решила пожертвовать ради гостей молодой уткой. Городские любят утку с рисом. Беда только, нет риса в доме. Может, с перловкой сойдет? Если еще петрушки побольше…
— Ступайте, ступайте, Веронка…
По этой улице можно было пройти только вдоль заборов, след в след, по брошенным в грязь кирпичам. Сейчас, когда грязь подступала к самым домам, другого пути не существовало. Вера шла впереди, шагая с кирпича на кирпич; Миклош — за ней, повторяя ее движения.
— Иди первая, ты лучше знаешь тропы в джунглях…
Эти остроты насчет джунглей уже начали действовать Вере на нервы.
— А если лев навстречу? Пусть спокойно меня ест, так что ли?
— Тогда я брошусь вперед и спасу тебя.
— Смотри не усни только!
Ближе к центру участки вокруг домов становились больше, заборы — длиннее; улица словно растягивалась на глазах.
Время от времени Вере и Миклошу приходилось здороваться с кем-то, уступать кому-то дорогу. То есть искать сухое место и стоять там, ожидая, пока встречный прошествует мимо.
— Интересно: они даже не удивляются, встретив в своем лесу европейцев.
— Можешь быть спокоен, все уже знают, что это наша машина стоит в грязи в конце улицы!
— И теперь, наверное, посмеиваются над нами потихоньку?
— По-моему, кто посмеивается, кто жалеет: у кого какая натура. Натура человеческая, она, знаешь, даже в джунглях разная.
— Я думаю, что злорадство, как одно из основополагающих человеческих свойств, характеризует людей уже на самой низшей ступени развития.
— А как у тебя обстоит дело с этим свойством, на твоей высокоцивилизованной ступени?
— Гм… Вопрос не в бровь, а в глаз. Пожалуй, я бы тоже посмеялся, если б такое случилось с кем-то другим. Утонуть в грязи на такой машине, в самом центре Европы…
— В центре Европы? В джунглях.
— Верно… Ну да все равно. — И Миклош вздохнул.
— Кажется, ты начинаешь терять юмор.
— Далеко еще идти?
— Что значит — далеко еще? Я даже не знаю, куда мы идем. Мы еще, можно сказать, не отправились в путь.
— Господи, что за плоская, унылая деревня!..
— В этих краях всюду такие. Как коровьи лепешки.
В конце концов они все же выбрались на главную улицу с мощеной дорогой и повернули вправо, к центру. Здесь уже был настоящий тротуар из бетонных плит: можно было идти рядом.
— Видишь, все относительно. Набредешь в джунглях на поляну, увидишь алтарь, где вождь поджаривает свои жертвы, и вздохнешь радостно: наконец-то хоть какая-то цивилизация. А о том и не догадываешься, что вскоре на этом самом алтаре тебя будут жарить живьем.
— Лучше радуйся, что дорога уже высохла. Солнце припекает. Если нас кто-нибудь отсюда вытянет, полетим стрелой.
— И нужна же была мне эта писаная торба!..
— Ты имеешь в виду машину… или меня?
Миклош рассмеялся как-то неестественно, и Вера поняла: сейчас он солжет.
— Ты никакая не торба, милая!
— Вот как! Я даже не писаная торба!.. Кстати, вон сельсовет!
— Так. Мы пойдем туда?
— Наверное. Раз уж набрели на него. Это контора вождя племени. Правда, сегодня даже в джунглях выходной день.
Они перешли через дорогу.
Перед ними были высокие двустворчатые ворота. Со двора две ступеньки вели в крытую галерею, идущую вдоль дома; на галерею выходили комнаты сельсовета. Молодые люди толкнулись в одну запертую дверь, в другую — и остановились, не зная, что делать.
Миклош пытливым взглядом первопроходца, осваивающего Африку, осмотрел просторный двор. Возле дома было разбито несколько клумб; на противоположной стороне находились какие-то сараи с большими воротами из крашеных досок.
— А там что, гараж?
— Пожарный сарай.
— Это ты так считаешь?
Вера только махнула рукой и двинулась по широкой галерее обратно на улицу. Только у выхода она остановилась: подождать Миклоша, плетущегося за ней с понурым видом.
— Я уже устал.
— Рано! — ответила Вера со зловещими нотками в голосе.
— Почему? Мы еще куда-нибудь пойдем?
— Постой-ка…
Перед ними остановился мотоцикл; слезший с него мужчина выключил газ и завел мотоцикл в ворота. На Миклоша и Веру он не обратил ни малейшего внимания, будто их там и не было. Это был крепкий человек лет сорока; поставив мотоцикл к стене, он уверенно, по-хозяйски поднялся по ступенькам на галерею.
Вера вдруг толкнула Миклоша локтем и, повернувшись, быстро пошла за мужчиной.
— Простите, товарищ, не вы председатель сельсовета?
— Видно, нездешние?
Слова эти прозвучали скорее утвердительно, чем вопросительно.
— Из Будапешта мы.
— Я думал, воскресенье — и в Будапеште воскресенье.
Он повернул ключ в замке, но дверь не спешил открывать. Спросил прежде:
— Что вы хотите?
— Машина у нас в грязи завязла, возле, старого кладбища. Больше нигде не можем помощи найти.
— Хотите, чтобы я вам машину вытащил? Не думаю, что у меня получится.
Слова эти, выражавшие, вероятно, юмор или иронию, были произнесены, однако, все с той же равнодушной интонацией. В них не было и намерения оскорбить; однако Миклошу уже после первой, не слишком радушной фразы захотелось повернуться и уйти. Вера же сделала еще одну попытку.
— Мы думали… может, сельсовет… как-нибудь… если бы нам трактор…
— Вот и видно, что вы из Будапешта. По-вашему, сельсовет — это что? Когда у вас машина в Будапеште застрянет, не в райсовет же вы обращаетесь… Не кажется ли вам, что у меня власти столько же, как у любого райсовета и его председателя?
Он открыл наконец дверь. Но входить все еще не входил.
— Попытайте счастья в кооперативе. Хотя в воскресенье и там вряд ли чего добьетесь. К кому вы здесь приехали? Или так попали, случайно?
Пожалуй, он только сейчас впервые взглянул на Веру и заметил, что она очень хороша собой; последние его слова даже прозвучали как будто более дружелюбно.
— К бабушке с дедушкой. Они здесь живут. А как пройти в кооператив, не скажете?
— К бабушке с дедушкой? Как их зовут?
— Дедушку — Иштван Хорват.
— Иштван Хорват, говорите, возле старого кладбища? Стало быть, вы дочка Пишты Хорвата?! Гм…
Это заставило его ненадолго задуматься.
— Сам-то Пишта не заглядывает сюда… А вообще похожи вы на него — лицом. Вы ведь здесь жили несколько лет, у бабушки, так? После того как родители развелись. Не помните меня? Бывал я там, у Хорватов. Хотя вы еще ребенком тогда были.
Он распахнул двери и жестом пригласил их войти. Трудно было сказать, будет ли от этого какая-нибудь польза. Может быть, этот председатель найдет все же способ помочь им — если уж он отца Веры зовет запросто Пиштой?
Они вошли в чистую пустую комнату. В углу напротив двери стоял, немного наискось к окну, письменный стол. За ним — небольшой сейф, выкрашенный в коричневый цвет; на сейфе — бюст Ленина, единственное украшение комнаты. Вдоль стены аккуратной шеренгой — несколько стульев.
— Ну, тогда садитесь!
И подал руку — сначала Вере, потом Миклошу.
— Жигмонд Сентпетери. Я здесь председатель сельсовета.
Вера и Миклош чинно представились. Председатель крепко тряхнул им руки, обошел стол и сел. Еще раз показал на стулья:
— Прошу, прошу, садитесь.
Они сели возле стены. Наверное, здесь так принято.
А председатель положил на стол локти, и по тому, как он сидел, сразу было видно, что он здесь — хозяин. Он стал как-то сильнее, спокойнее, увереннее, хотя никто бы не сказал, что до этого ему не хватало чувства собственного достоинства. У него была крепкая шея, выглядывающая из расстегнутого ворота рубашки; трудно было представить этот ворот застегнутым на все пуговицы.
— Ну так как же поживает дедушка с бабушкой? Хорошо, надеюсь? Здоровы?
— Да, спасибо, хорошо.
— Здоровье — большое дело. Самое важное.
Словно что-то вдруг вспомнив, он нагнулся и из нижнего ящика стола достал маленький графинчик толстого стекла и такие же толстые маленькие стаканчики. Заботливо наполнив их, он пододвинул два стаканчика к краю стола.
— Ну-ка, попробуйте домашней. Послал бы я и отцу вашему, от души бы послал, да не заслуживает он. Нет. Вот приедет, тогда и его угощу. Ну, подняли!
Вера и Миклош без всякого энтузиазма подошли к столу, чокнулись.
— Вот! Это палинка что надо! — щелкнул пальцами председатель. — Не то что в магазинах да в ресторанах.
Вера подумала, что ей тоже не повредит похвалить палинку.
— Неплохая вещь! — сказала она и, ставя пустой стаканчик, чуть подвинула его к бутылке.
— О! Это разговор! Это по-мужски! — И председатель наполнил ее стаканчик заново.
Потом он повернулся к Миклошу, чтобы налить и ему; но тот стоял, держа в руке наполовину выпитый стакан.
— Даже не знаю… — попробовал уклониться Миклош, — машина… я ведь, собственно говоря, вести должен…
Председатель весело рассмеялся в ответ.
— Не думаю, что это скоро случится. Наша грязь — она гостей любит. Ну не беда, — добавил он быстро, увидев кислую физиономию Миклоша, — дня через два сможете уехать. В среду утречком. Если нового дождя не будет.
Он еще посмеялся — очевидно, при мысли о новом дожде, который ой как был здесь нужен.
— Так что пейте спокойно! — И долил-таки Миклошу. А сам решил подробней остановиться на вопросе, который, видимо, давно уже у него наболел.
— Есть у нас еще такие улицы, и не одна-две, которые в грязи тонут… Нашей деревне много чего не хватает. Потому что я ведь здесь совсем недавно председателем сельсовета… Вы не забудьте, доложите Пиште, что теперь Жига Сентпетери в деревне предсельсовета, пусть приезжает. Я вам прямо скажу: они тоже в этом виноваты, в том, что грязи здесь много… те, кто уехал отсюда и в гору пошел! Им на родную деревню наплевать. Собственно говоря, это Пиште надо было бы в грязи застрять, Пиште и таким, как он. Да они вишь как устроились: и не заглядывают сюда, не знают, что здесь творится… А ведь их, таких, немало; один бы в одном месте словечко замолвил за земляков, за деревню, где вырос, другой — в другом… мы бы тогда в два счета из грязи вылезли. Да не до того им… Вот и приходится самим выкручиваться. Много мы потеряли такого, чего теперь не наверстаешь, с возросшими-то правами местных советов…
И еще долго говорил о том, сколько потеряла деревня за последние десятилетия — из-за того, что ее неверные сыновья, выбравшиеся в город, забыли о родных местах. Чувствовалось, что мысли эти давно не дают ему покоя и он даже рад, обретя нежданных слушателей.
Вера начала думать, что и неожиданное гостеприимство его, вероятно, объясняется той же причиной: если уж дочь одного из тех, кто изменил своей деревне, попалась ему в сети, то такой случай нельзя упускать, не высказав все, что на душе.
Если так, то он, наверное, и не собирается им помогать? Или все-таки поможет, когда выговорится?
— Полностью с вами согласна, товарищ председатель. Даже вообразить трудно…
— Можете называть меня просто: дядя Жига! Для дочери Пишты Хорвата я не товарищ председатель! Меня даже те, кто старше, так зовут — дядя Жига!
— Большое спасибо, дядя Жига! — И Вера высоко подняла стаканчик чокнуться, — Обязательно скажу отцу, что нехорошо с его стороны ни разу не приехать… И еще скажу, что мне кажется, вы его, может, простили бы, если б он все-таки приехал как можно скорее.
Председатель даже руками развел и, если б не широкий письменный стол между ними, наверное, заключил бы ее в объятия.
— Золотые слова, дочка, золотые слова!
— А все-таки: где же кооператив, дядя Жига? Можно, мы там скажем, что вы их просили помочь нам?
Тут председатель, видимо, увидел, что излишняя широта души может выйти ему боком, и несколько изменил тон: ухмыльнувшись, он подмигнул уголком глаза и сказал тихо:
— А ты, я вижу, девка не промах! Настоящая отцова дочь!.. В общем, идите дальше, как шли, дойдете до угла, где поворот на станцию, там и будет написано: сельскохозяйственный кооператив.
Он вышел из-за стола; палинкой он больше их не угощал.
— А вы, молодой человек, глядите в оба! Из таких девок опасные жены выходят!
После этого истинно председательским жестом он взял их за плечи и проводил до дверей. Пожалуй, при определенном расположении духа это можно было воспринять и таким образом: мол, прием закончен, выкатывайтесь. Одним словом, выставил их председатель.
Ну конечно, выставил беззлобно, даже добродушно, и при этом еще раз повторил, что нужно сказать Пиште Хорвату, и сказал, что если даже кооператив им не поможет, так это не беда, потому что до среды дорога уж как-нибудь да высохнет, а бабушка наверняка будет только рада, если они останутся на пару дней.
Лишь оказавшись за воротами, Вера и Миклош решились взглянуть друг на друга и засмеяться. Собственно говоря, искренне смеялась только Вера; только она могла по-настоящему понять и оценить атмосферу этого председательского приема; только ей пришлась по вкусу палинка. Миклош, правда, смеялся вместе с ней, но не совсем понимал, что тут смешного. Для него эта сцена — с фигурой председателя, со своеобразным его гостеприимством, со сливовой палинкой — была скорее странной, экзотической, чем смешной; к тому же Миклош слишком сожалел о потерянном времени, чтобы в должной мере воспринять своеобразный, почти театральный и в то же время такой непосредственный комизм этого эпизода.
Вера же думала, что весь этот разговор имел бы смысл в том случае, если б она могла, сохранив его в памяти во всей первозданности, передать, представить отцу — с дядей Жигой, с палинкой — как привет из родной деревни. Только, наверное, она даже и рассказать об этом не сумеет: просто случая не представится, не будет подходящего настроения — как почти всегда в этой странной семье, в которой мачеха выходит из себя, едва Вера раскроет рот. Дядя Жига, грязь, увязшая в грязи машина, привет давно уехавшему Пиште Хорвату… Кого это интересует!
Господи, они даже и не знают о том, что Вера поехала к бабушке. Не знают и знать не хотят: наплевать им на это. Мачеха… смешно подумать!.. Для нее, конечно, нет в жизни важней заботы, чем думать о том, как был бы рад дядя Жига, если б они приехали навестить его в деревню…
Можно себе вообразить эту картину: отец и мачеха — а ее здесь, конечно, ни одна собака не знает — едут в гости к председателю. Запросто, по-семейному…
Вера представила себе председателеву жену. Уж дядя Жига наверняка ее выдрессировал — любо посмотреть. Себе под стать. Председательша, одним словом. Все, что называется домашним очагом, — это она, и тут все идет без сучка, без задоринки; чистая рубаха и подштанники всегда наготове, пуговицы пришиты… Если Жиге Сентпетери случится вдруг пригласить домой командировочного из райцентра или хотя бы какого-нибудь такого же, как он сам, выдвиженца из местных, то он входит в дом спокойно и уверенно, громко хлопает дверьми и бодро кричит: «Женушка, кофе нам да чего-нибудь выпить и закусить». Вокруг, конечно, все сверкает; квартира что начищенный самовар. В горке за стеклом безделушки, фарфоровая балерина, крашеная собака или олень. Столик с ночником, обои в цветочек; наверное, шлепанцы в прихожей. Жена время от времени напоминает мужу: «Жига, не стряхивай пепел на ковер!» Говорится это, конечно, скорее для гостя…
Вера до того отчетливо видела перед собой эту председательшу, что могла бы даже сказать, сколько ей лет; видела, как она мажет толстые губы помадой. Муж привез ей на рождество дорогую заграничную помаду из Дебрецена, а может, из самого Будапешта…
Миклош сказал что-то; Вера не поняла, но не стала переспрашивать. Сказала:
— Ну что ж, пошли в кооператив!
Она двинулась на поиски кооператива с тем азартным чувством, с каким человек, по уши окунувшийся в какую-то историю, махнув на все рукой, идет дальше, уже хотя бы из интереса: чем все это кончится?
Миклош спросил:
— Ты считаешь, если мы в этом самом кооперативе заявим, что, мол, председатель, дядя Жига то есть… они тогда помогут?
— Нет, не считаю. Но чем черт не шутит. В джунглях, как известно, все возможно. Дикарям ведь недоступна логика цивилизованного человека. Поэтому здесь нельзя заранее знать, где найдешь и где потеряешь.
— Однако, я вижу, ты не чувствуешь себя такой уж потерянной в этих джунглях… В конце концов, ты ведь здесь выросла.
— О, я уже все забыла. Если что и осталось, то как слабый какой-то отголосок… Вроде как у гомо сапиенса — память о том, что он когда-то прыгал по деревьям. Вот и я: наверно, я тоже слезла с тех деревьев — но когда это было, и было ли?! Теперь вот приехала на «рено», а «рено» здесь, оказывается, не самое подходящее средство передвижения.
Они уже завернули за угол — и тут увидели, как из больших ворот выкатил точно такой же «рено», как у них, и умчался по направлению к станции.
— Значит, это и есть двор кооператива; сейчас увидим вывеску. А тот, кто уехал, наверное, председатель, к которому нам нужно было обратиться.
— Ты становишься пессимисткой, — заметил Миклош. — Почему ты так уверена, что уехал именно председатель?
— Я, пессимисткой? Да мне абсолютно все равно, председатель это или сам господь бог… и вытащат нашу машину из грязи или не вытащат. Я лично решила в любых условиях сохранять присущее мне от природы хорошее настроение — себе на пользу и родине на благо.
Миклош счел разумным не обращать внимания на подчеркнутое равнодушие, которое Вера вдруг проявила к судьбе их машины.
— Правильно, Вера, правильно! Самое главное — хорошее настроение. Но все-таки не мешало бы нам выбраться отсюда.
Двор сельхозкооператива был пуст; вокруг — ни живой души. Вера и Миклош поднялись на широкое крыльцо, но выходящие туда две двери были закрыты.
— Весь аппарат на «рено» уехал, — сделала вывод Вера и энергичным движением уселась на широкие перила крыльца. Оперлась спиной на столб с закругленной верхушкой, а потом и ноги положила на перила. Устроившись с возможными удобствами, она, по всей видимости, решила отдыхать.
— Как же выехала отсюда та машина? — удивился Миклош. — Вон здесь какие лужи!
— О, наверное, у этих луж дно выложено камнем, специально для председательской машины!
Вера спустила ноги, усевшись на перилах верхом.
— Ну что, пойдем дальше? — спросил Миклош.
— Пойдем. Только скажи, куда.
Миклошу ничего не оставалось, как тоже усесться на перила, лицом к Вере, и прислониться спиной к другому массивному столбу. Немного повозившись, он свесил ноги по обе стороны перил и попытался стать таким же равнодушным, как Вера.
Та смотрела на него, насмешливо сощурясь.
— У тебя все равно не получится. Слишком нервничаешь. Ух, до чего зол, смотри не взорвись!..
— А я вот не пойму, что на тебя вдруг нашло. Я-то думал, мы с тобой накрепко связаны. Что ты приехала сюда вместе со мной на «рено» и тоже хочешь теперь попасть домой. А ты вдруг начинаешь иронизировать… будто рада, что я в такую историю попал; будто тебе в высшей степени все равно, выберешься ты отсюда когда-нибудь или нет.
— Гм… любопытно. Любопытные вещи ты говоришь. Стоит над ними задуматься. Действительно, что-то во мне такое появляется. И не так беспокоит машина, и поездка, и вообще все, что с нами произойдет в следующий момент.
— Есть тут что-то такое в воздухе, что на тебя влияет. Испарения почвы, что ли? Миазмы джунглей? А может, сливовая палинка? Или просто общение с туземцами. Да ведь ты с ними почти и не общалась…
— Правда. Почти не общалась… Постой-ка, вон один идет!
— Верно. С палкой. Хромой туземец!
Откуда-то из глубины двора приближался, прихрамывая и опираясь на палку, человек.
Вера слезла с перил, дождалась, пока хромой подойдет ближе, и громко поздоровалась:
— Здравствуйте, дядя! Вы не знаете, где председатель?
Человек сделал еще несколько шагов, потом остановился напротив них. Указательным пальцем чуть сдвинул на затылок старую, потертую шляпу. Наверное, чтобы лучше видеть снизу вверх; этот жест можно было принять и за приветствие.
Тогда и Миклош пробормотал что-то вроде «добрый день».
— Как же, — сказал наконец хромой. — Знаю.
Вера засмеялась и сбежала по лестнице вниз, подошла к хромому. Это был пожилой крестьянин, безусый, безбородый, свежевыбритый, с колючими глазами. Разговорчивостью он, по всей видимости, не отличался.
— Нас сюда дядя Жига послал, председатель сельсовета. Нам бы надо машину из грязи вытянуть, у старого кладбища.
— Вон как, — сказал старик и, судя по всему, добавить к этому ничего не собирался.
— Вы не знаете, кто бы мог нам помочь?
— Никто, — ответил старик. И головой качнул для убедительности.
— А может, кто-нибудь все-таки смог бы? — настаивала Вера. — Может, кто-нибудь нашелся бы?
— Кто-нибудь? — Он чуть-чуть, краешком рта улыбнулся. — Кто ж, кроме меня. А я не помогу.
Миклош сердито кашлянул вверху, на крыльце, но старик словно бы и не слышал.
— Вот тебе и раз! — опять засмеялась Вера. — Совсем не поможете? И умолять бесполезно?
— Чего ж: умолять можно. Только все одно: толку не будет.
— Знаете, дяденька, нам домой надо попасть, а не можем из грязи вылезти. Машина прямо посредине улицы стоит, перед дедушкиным домом. Ее бы до дороги дотянуть, трактором или еще чем. Дедушка у меня Иштван Хорват, может, слыхали?
Миклош совсем смягчился, слушая Веру. Смотри, как старается. Даже дедушку не забыла: видно, еще в сельсовете догадалась, что насчет дедушки в любом случае не повредит сказать. Но сейчас дедушкино имя никакого отклика не вызвало.
— Как же, знаю. Пенсионер. Он тоже детей своих отпустил по белу свету.
Вероятно, у них у всех здесь это любимая тема разговора.
Все-таки старик счел, видимо, нужным дать, какие-то объяснения.
— Коли б у нас хоть половина тех трактористов была, которых мы выучили, тогда бы везде хватило. А вот некого на трактор посадить. Три трактора сейчас цемент возят со станции да кирпич, а больше нету. Поздно вечером только кончат. Я главный кладовщик кооператива, нынче они мне подчиняются.
— А куда они возят, далеко? Если я пойду туда, на станцию, смогу я кого-нибудь уговорить?
Старик взглянул на нее спокойно, потом пожал плечами.
— Коли я об этом знать буду, тогда нельзя.
— Хорошо, тогда вы, уж пожалуйста, не знайте! Спасибо вам… за доброту! До свиданья, дяденька!..
Старик опять ткнул пальцем в край шляпы. То ли прощался, то ли просто ее поправил.
Вера смотрела на кладовщика и опять невольно пыталась увидеть его жизнь вблизи, понять, чем и как он дышит. Идя к воротам, она думала о том, какой может быть жена у этого хромого старика. Должно быть, такая же неулыбчивая, жилистая старуха, которая так и не смогла раздобреть, даже когда жить в деревне стали сытно. Привыкла трудиться всю жизнь; наверное, и теперь вечно суетится, вечно куда-то спешит: ведь и о свинье надо позаботиться, и о птице — все на ней осталось, потому что не способна она отказаться от того, к чему привыкла… пусть в этом и нет уже особой нужды. Она и за него, за мужика-то своего все делает: ведь он — вот он, его даже в воскресенье дома нет. Еще бы: в кооперативе он тот, кто всегда на ногах, всегда под рукой, на которого всегда можно опереться… Всегдашний старшой, всегдашний старшина — в зависимости от того, когда и где, в хозяйстве или в солдатах тянет лямку. Сегодня он — ветеран, один из основателей кооператива, все еще для всех необходимый и незаменимый. А жена его — ближайший его подчиненный — всегда в готовности, всегда в рабочем состоянии, как привычный, подогнанный по руке инструмент…
Вера была уже в воротах, когда Миклош, спохватившись, слез с перил и поспешил за ней.
— Хочешь здесь меня бросить? — спросил он, догнав Веру.
— А ты не хочешь со мной идти?
Миклош не знал, как начать расспросы.
— Ну и что теперь?
— Что теперь? Ты ведь слышал!
— Слышал, да не понял. Вы так разговаривали, будто что-то скрыть от меня хотели. Слова — одни, а за ними совсем другое.
— Просто невероятно, до чего ты проницателен! Словом, теперь я должна тебе сообщить, в чем тайный смысл нашего разговора?
— Полно. Зачем сообщать?! Для чего мне знать это?
— Я не без удовольствия замечаю, что в наших взаимоотношениях кое-что изменилось. По-моему, у меня появилось относительное превосходство над тобой, пусть временное. Надо подумать, хочу ли я им воспользоваться, если представится случай.
— Нет, это надо видеть, как ты осмелела!
— Как собака, — сказала Вера. — До забора.
— С сожалением должен констатировать, что этого я тоже не понимаю.
— А ты не обращал внимания, что любая собака ух какая смелая за своим забором? Даже льва облает, если он окажется поблизости. А все потому, что дома.
— Словом, ты сейчас дома?!
— А, где там… — махнула Вера рукой. — Всего лишь чуть больше дома, чем ты… Мне кажется, на самом деле я теперь нигде не дома. Именно теперь мне это стало ясно.
— Не поймешь тебя, ей-богу. То ты в этих джунглях как Тарзан, то вдруг начинаешь свою судьбу оплакивать.
— Что же ты тогда понимаешь, если меня не можешь понять?
— Я нормальных людей понимаю, в нормальных условиях. Честно говоря, до сих пор я считал, что и ты относишься к числу нормальных. И вдруг ты, оказавшись в джунглях, начинаешь вести себя совершенно непонятно. Не хочу злоупотреблять примерами. Но вот сейчас, скажем, я понятия не имею, куда мы к черту идем.
— Но это же так просто. Три трактора возят со станции цемент и кирпич. Мы идем туда, где они загружаются. Так уж трудно это постигнуть?
В воскресенье, да еще с утра, видно, мало кто ходит по улице. Даже возле станции.
Вдоль дороги, ведущей к станции, тянулся широкий тротуар из бетонных плит; по краю придорожной канавы, чистой, незамусоренной, стояли молодые деревца. Однако мосткам, ведущим со дворов на дорогу, внимания уделялось, наверное, гораздо меньше. Сгнившие балки и доски, выпавшие кирпичи никто не заменял: видно, подводы, скот давно стали здесь лишь воспоминанием.
Старые дома тоже в основном были сломаны; вдоль улицы, как на параде, выстроились кирпичные оштукатуренные дома, выкрашенные в желтый, зеленый, светло-красный цвет. Лишь кое-где сохранились беленые крестьянские мазанки. Но и перед ними стояли уже новенькие изгороди, проволочные или даже из кованых решеток с пиками и завитушками.
— А где у них лавочки? — спросил Миклош. — В деревне перед каждым домом должна быть деревянная лавочка, на которой сидели бы тетушка Юльча и тетушка Борча и сплетничали. А дядюшка Янош попыхивал бы рядом трубкой.
— Отстал ты, брат, от жизни, газет не читаешь. Теперь лавочки у них в горнице, перед телевизором, со спинками из поролона.
— Вот и езди теперь в джунгли…
— Не жалуйся, не жалуйся! Грязь, например, ты еще можешь найти как раз в таком количестве, чтобы увязнуть в ней надолго.
— Подумаешь, грязь! Ты же меня сейчас вытащишь оттуда. Найдем трактористов, ты им улыбнешься — и они тут же помчатся спасать меня из цепких лап коварных джунглей.
— Ну, об этом еще рано говорить… Но могу заметить, что если тебе в самом деле не жалко будет для них моей улыбки, это весьма повысит наши шансы.
Улица выходила на небольшую площадь. Здание вокзала было построено, видимо, в начале века; по сравнению с домами, что стояли вдоль улицы, изо всех сил стремясь выглядеть модерными и богатыми, оно казалось довольно невзрачным.
— Пора бы уже и это сооружение заменить какой-нибудь цветной коробкой! — заметил Миклош.
— Не будь таким нетерпеливым! Заменят. А пока оно стоит, пошли посмотрим, что там с поездами.
Возле касс под стеклом висело написанное от руки расписание местных поездов. В зале не было ни души; Вера и Миклош могли спокойно изучить свои шансы.
Пригородный поезд уходил после обеда.
— А там пересядем на будапештский скорый. Это на тот случаи, если моя улыбка вдруг не оправдает ожиданий.
Они отправились к товарным платформам. Шли медленно, осторожно, кошачьими шагами, словно боясь вспугнуть какого-то чуткого зверя.
Действительно, на путях стоял вагон, возле него маленький трактор с прицепом; трое мужчин грузили на прицеп кирпичи. Трактор, правда, мог стать вплотную к вагону, однако прицеп был высоковат и кирпичи приходилось подавать из рук в руки.
Кто же тракторист? Один из этих троих? Больше никого поблизости не было видно.
— Так кому улыбаться?
— Всем троим, разумеется. А потом, когда выяснишь, кто нам нужен, сфокусируешь свою улыбку на одном; остальными тогда можно пренебречь.
— План прост и гениален. Хотя, должна заметить, тебе даже в голову не приходит экономно обращаться с моей улыбкой. А ведь это, судя по всему, главный наш капитал. Не боишься, что мы его растратим легкомысленно и по пустякам?
— Но ведь все равно — троим или одному предназначена улыбка. Женская улыбка как солнечный свет!
— Примитивно мыслишь, дорогой! Ты, наверное, считаешь, улыбаться можно просто так, беспредметно… Впрочем, и в самом деле, наверное, можно, но это впустую потраченная энергия. По-моему, улыбка должна обладать направленным действием: у нее должен быть конкретный предмет и конкретное содержание. А это требует определенных усилий, зависящих от обстоятельств. Улыбка должна учитывать индивидуальность предмета, его предполагаемые вкусы и запросы. А ты говоришь, это пустяк!
— Ты меня прости, но теперь я вижу, что ты совсем не такая уж наивная маленькая барабанщица, какой казалась. Ведь это же целая научная теория. Я даже и представить не мог, на какие усилия ты готова ради меня пойти…
— Дорогой, ведь ты же мне сказал, что я пока и сама еще сижу в той машине. Хотя я и не расстроюсь так же сильно, как ты, в случае если нам не удастся выбраться из джунглей.
— Но это, надеюсь, не лишает тебя энтузиазма?!
— Нет-нет, смотри!
Она подтянула брюки, поправила пояс, тщательно расправила блузку и сделала глубокий вдох.
В тот момент, когда она уже вся собралась, чтобы решительно двинуться к трактору, их догнал какой-то парень в рабочей спецовке, с коричневым от загара лицом; проходя мимо, он невольно бросил любопытный взгляд на Верину грудь, рельефно обрисовывающуюся под туго натянутой блузкой.
Наверное, он был стеснителен, потому что хотя и посмотрел первым делом на незнакомую красивую девушку, но тут же, словно извиняясь за свой откровенный взгляд, пытаясь отчасти объяснить его, спросил:
— Кого-нибудь ищете?
И размеренным шагом прошел мимо, направляясь к грузчикам.
— Ищем, — кивнула Вера. — Я думаю, вас как раз и ищем.
Вера так и предполагала, что парень, смущенный, не остановится; наслаждаясь его смущением, она догнала его и заговорила с милой непосредственностью:
— Вы ведь тракторист, верно? Вы на этом тракторе работаете?
Парню пришлось все-таки замедлить шаги, а потом и совсем остановиться.
— Ну положим, я.
— Тогда вы должны нам помочь.
Миклош остался возле вокзала. Он уже привык, что Вера выступает от имени их обоих, а сам он находится где-то на заднем плане. Видно, ничего тут не поделаешь: это самое разумное здесь, в деревне. В джунглях.
Тракторист оглянулся на Миклоша — как на очевидное объяснение только что прозвучавшего «нам», — но, видя, что тот подходить не собирается, снова обратил взгляд на Веру. Глядя прямо в глаза ей, переспросил:
— Я? Помочь?
— Конечно! Именно вы, только вы! Больше никто не может.
Вера, теперь уже сознательно и преднамеренно, направила на него ту самую улыбку. Которая
Взгляд ее, направленный на тракториста, тоже скользил по нему не просто так: она внимательно рассмотрела и оценила его каштановые волосы, небольшие мягкие усы, доброжелательный блеск карих глаз. Но по глазам парня Вера пока не могла определить, достаточно ли эффективной была ее тщательно рассчитанная улыбка. Тем более что довольно скоро тракторист потупил взгляд: видно, он тоже не отличался разговорчивостью, предпочитая терпеливо стоять и ждать дальнейших объяснений.
— И председатель сельсовета, и главный кладовщик в кооперативе, и вообще все сказали, что вы единственный можете что-нибудь для нас сделать. И что мы с вами должны поговорить.
— Ну так говорите! — сказал парень все с тем же терпеливым смирением.
Однако теперь в голосе его словно бы прозвучали иронические нотки.
Невольно оба взглянули в ту сторону, где стоял Миклош. Но тот на них и не смотрел, будто вся эта история не имела к нему никакого отношения. Устроившись поудобнее с краю товарной платформы, он взирал на деревню, будто его внимание приковала — действительно, впрочем, красивая — панорама еще влажных после дождя, курящихся в горячем солнечном свете садов, раскинувшихся под девственно голубым небосводом.
— Мы сюда вчера приехали, на машине. Поставили ее во двор к бабушке. А не подумали своим городским-то умом, что дождь может нагрянуть… ну и застряли в грязи.
На губах у парня мелькнула тихая улыбка: понял, видно, какой помощи от него ждут. Вера усмотрела в этом хороший признак и продолжала с большей смелостью:
— Это у старого кладбища, в конце улицы.
— Знаю, — сказал тракторист, широко улыбаясь.
Теперь у Веры раскрылись удивленно глаза.
— Мы же в одну школу ходили, Веронка.
Конечно, он бы сказал и больше: что он сразу узнал ее и прочее; да, видно, он не мог решить, называть ли Веру на ты, раз уж он узнал в ней бывшую девчонку, чуть ли не однокашницу, или на вы — как городскую барышню.
— Ой, прости меня, пожалуйста! — прокричала Вера и взяла его за локоть, как бы для того, чтобы загладить свою невнимательность. Кричать приходилось из-за второго трактора, который как раз в этот момент подошел и встал на погрузку, на всю площадь треща мотором. — Ты меня узнал, а я… Это потому что я как была, так и осталась… замухрышкой, а ты вон как изменился: окреп, возмужал! Я сейчас вспомню, как тебя зовут…
И чтобы лучше сосредоточиться, даже сунула в рот указательный палец.
А тракторист стоял и улыбался. Чего-то более умного и подходящего к случаю, чем эта понимающая, прощающая, немного насмешливая, но в общем доброжелательная улыбка, он не мог придумать.
— Ах ты, Ушастый, ты же Чонти! — вскричала Вера и хлопнула его по спине, — Фери Чонтош, вот ты кто!
Парню это понравилось, сомнений не было. И то, что Вера вспомнила его имя, и даже школьную кличку, и то, что хлопнула по спине. Он смотрел на эту по-городскому красивую девушку вконец растроганный и только и смог сказать:
— Ну вот…
Вера хотела было и Миклошу сообщить, как им повезло, но тот совсем углубился в созерцание деревни. Слышать же он ничего не слышал из-за шума мотора. Вера, махнув на него рукой, снова улыбнулась трактористу.
— Я сейчас, — крикнул тот и побежал, чтобы завести свой трактор и освободить место у вагона.
Грузчики, не останавливаясь, все таскали кирпич. Уже на другой прицеп.
Вера теперь совсем ясно вспомнила этого парня. Интересно: в школе он был не из лучших — и как ученик, и как мальчишка; правда, он и тогда был таким же вот тихим, ласковым, невольно внушающим симпатию. Просто трудно поверить, как он вырос, возмужал; теперь он выглядел сильным и уверенным в себе. Ну конечно, рядом с такой красивой девушкой из города стушевался немного; это с каждым может быть…
Отведя трактор от платформы, он тут же слез и вернулся к Вере.
— Значит… к бабушке погостить?
— Да… бедные старики, редко я их вижу.
— А я как раз на днях встретил дядю Хорвата… Еще удивился, как хорошо старик держится.
Вера пыталась найти какую-нибудь тему для разговора, хотя бы самого краткого.
— А вы и в воскресенье работаете?
— Ну да, летом часто приходится…
— К счастью! — рассмеялась Вера, посчитав момент удобным, чтобы попросить его вытащить машину.
Но как раз в это время Миклошу надоело пассивное ожидание и он решил сам вмешаться в дело: пусть Вера не думает, что он совсем уж недотепа. Встав с платформы, он подошел к ним с решительным видом.
— Ну как, вытащите нас, приятель? Каких-нибудь пятнадцать минут — и сотня в кармане!..
Но тут заметил, что и Вера, и тракторист встретили его слова безо всякого восторга. И поспешно, хотя и не так решительно, добавил:
— А то и двести…
— Полно, Миклош! — сказала Вера, не сумев скрыть раздражения в голосе. Она чувствовала, что промах, который допустил сейчас Миклош, едва ли удастся исправить.
Миклош, разумеется, не понял, чем недовольна Вера. Он ведь хотел подтолкнуть события, прояснить ситуацию. Чего же она злится?
Тракторист повернулся к нему — повернулся до половины, и так медленно, будто это движение было для него невероятно трудным, — и так же медленно сказал:
— Трактор не мой, кооперативный.
— Ну и что? — с доверительно-лукавой улыбкой спросил Миклош и для убедительности даже развел руками. Он изо всех сил старался выглядеть своим в доску.
— Вы где работаете? — спросил его уже без признаков застенчивости Ференц Чонтош.
— Где? Не все равно? Ну на заводе.
— И делаете там, что хотите? А не то, что скажут?
— Да это ж совсем другое дело! То завод!
— Другое? Не знаю, в чем оно другое. То — завод, а это — сельскохозяйственный кооператив.
Он тоже развел руками, но без лукавства и дружелюбия и, повернувшись, зашагал к своему трактору. Взобрался на сиденье, и мотор тут же взревел: трактор тронулся. Парень все-таки еще крикнул Вере:
— Извини.
Они постояли, глядя ему вслед, потом взглянули друг на друга.
— Вот скотина… — покачал головой Миклош.
Это рассердило Веру куда больше, чем способен был понять Миклош.
— Дурак ты, Миклош! Какого дьявола тебя дернуло вмешиваться?! Он бы помог бесплатно. А за деньги не захотел.
— Бесплатно?.. — удивился Миклош. — А-а, вон что… — протянул он, словно сообразив, в чем тут разгадка. — Ну да, как же: красивая девушка… Да как он смеет думать?!
— Ничего ты не понимаешь. Да и как тебе понять. Он бы так помог, по-человечески. Хотя бы потому, что помнит меня: мы вместе в школе учились. Но не только потому; если б мы не были знакомы, все равно помог бы. Просто так. Не за деньги. За деньги бы не стал! И конечно, не потому, что ему кто-нибудь приказал бы. Он не по приказам живет. А ты взял и оскорбил его.
— Оскорбил? Деньгами!
— Как это можно — оскорбить деньгами, да? Эх ты… Ну и не верь, не верь, пожалуйста!..
— Понимаю, понимаю… Мне не дано постигнуть душу туземцев. Верно? Но все-таки я тоже немного разбираюсь в жизни и способен сообразить, что тебе бы он помог, хоть за деньги, хоть так. А ко мне он, конечно, никакой симпатии не испытывает. Еще бы: ты только чуть-чуть поиграла… бюстом, он и готов… Тут ведь никакой разницы нет: и в Будапеште так делают, и в этих треклятых джунглях.
— Слушай, это ты брось, эти джунгли. Они у меня уже в печенках, если хочешь знать.
— Великолепно! Сама же на каждом шагу: джунгли да джунгли. Еще чаще, чем я. Но если это тебя так раздражает, я могу доставить тебе такое удовольствие и не повторять этого слова.
— Спасибо. Меня оно раздражает.
— Ну ладно, тогда, может, хватит ссориться? Пойди лучше вон к тому, второму типу, который сейчас подъехал, и попроси его.
— Бесполезно! Теперь ни один из них нам не станет помогать, даже если б их десятеро было. Они ведь видели, что произошло.
— Видели? Да они же не слышали ни слова.
— В этом не было никакой необходимости.
— Значит, не пойдешь?
— Здесь у нас ничего не выйдет, Миклош.
— Ладно, посмотрим, выйдет или не выйдет. Доверь это мне! У меня сейчас все выйдет. Причем заметь: без всяких школьных симпатий, без всякой там человечности с большой буквы. И без красивой барышни с упругим бюстом. Все будет просто и мило. Увидишь.
— Но если ты не возражаешь, я не буду при этом присутствовать. Хорошо? Я пошла домой. Найдешь дорогу сам. Найдешь ведь?
— Даже и дорогу сам найду. Я не какой-нибудь круглый идиот. Иди себе, иди спокойно!
Вера уже сделала несколько шагов, когда Миклош догнал ее.
— Ну что тебе?
— Провожу тебя до дороги.
— Не бойся, не украдут. Никого здесь нет.
— Хорошо, хорошо, — сказал Миклош с мужественным видом, — но, пока мы не вернулись в Будапешт, я за тебя отвечаю.
Отвечаю… Вера подумала, не растрогаться ли ей? Или лучше высказать словами, как она счастлива, видя его заботу? Если высказать, это прозвучит как ирония, даже как насмешка. А то и как решительный отказ от его услуг.
Она пожала плечами и сказала с легкой гримасой:
— В этих джунглях звери не кусаются. Можешь быть за меня совершенно спокойным. Иди и договаривайся, если сможешь…
И немного ускорила шаги, чтобы Миклошу легче было принять решение и повернуть назад.
Миклош, конечно, не испытывал такой уж большой радости оттого, что ему придется действовать в одиночку. Он начинал понимать: в словах Веры что-то есть. Наверное, в самом деле ни один из трактористов теперь не станет им помогать. Даже если бы их было десятеро.
Тут он вспомнил, что, собственно, трактористов трое: один из них пока не приезжал на погрузку, а значит, и не был свидетелем того, что произошло. Это какой-то шанс.
Вера шла по улице. Шла, постепенно ускоряя шаги, словно пытаясь кого-то догнать. Шла по бетонным плитам тротуара, вдоль изгородей с коваными пиками, мимо разноцветных домов-коробок.
Она еще издали увидела трактор Фери Чонтоша, стоящий в воротах кооперативного двора.
Двигатель трактора не был выключен: Фери, наверное, зашел ненадолго в контору. Может, сейчас выговаривает старому кладовщику: зачем посылает к нему этих городских бездельников.
Вера вошла в ворота совсем не для того, чтобы снова что-то просить… Просто вошла, и все.
Остановилась в воротах и стала ждать. Даже подошла поближе к трактору, чтобы не было сомнений, что она ждет тракториста.
И поймала себя на тех же мыслях, которые уже не раз приходили ей сегодня в голову — после разговора с председателем сельсовета, потом с хромым кладовщиком. Какой должна была бы быть жена у этого парня? Наверное, он еще и сам этого не знает. Он, наверное, пока лишь хочет, чтобы она была хороша собой, ласкова, послушна в постели и ловка в работе? А может, он уже совсем и не думает о том, что жена должна быть ему помощником в работе? Пусть делает свое дело в кооперативе или где-нибудь на заводе… И вообще, чувствует ли он потребность, чтобы жена была ему товарищем, той «половиной», с которой он будет делить и радости и заботы?
Делить радости и заботы… Вера задумалась.
Где то общее дело, за которое муж и жена вместе болели бы, которое бы накрепко и надолго спаяло их души? Ведь благих намерений для гармонии мало: нужны еще и общие интересы. И не только материальные. Есть ли такие общие интересы в семье Вериного отца? В других семьях? В семьях ее приятелей и знакомых?
Какой-нибудь полудикий рыбак с островов Океании, которого вместе со всей его семьей болтает по волнам на ветхой пироге и у которого ни дома, ни земли, ни деревни, наверное, связан более прочными узами со своей половиной, связан верностью, работой мускулов, ловкостью, связан необходимостью каждодневно и ежечасно бороться за хлеб насущный, за само существование, а значит, связан и сознанием своим, или, говоря высоким стилем, идеологией, чем любые муж и жена, в цивилизованном мире, как бы ни возвышенны были его, этого мира, моральные законы.
Взять того же Фери Чонтоша… Наверняка он и не задумывался над тем, что́ есть жена, для чего она, для чего супружество вообще или, если угодно, в этом нынешнем мире, как не задумывался над этим Миклош Сатмари, молодой и самолюбивый будапештский инженер, отчаянный первопроходец джунглей; как не задумывался над этим Жигмонд Сентпетери, председатель сельсовета, он же — племенной вождь в этих джунглях.
Впрочем, если уж на то пошло, вдруг сообразила Вера, и даже немного растерялась от этой мысли, ведь и дедушка с бабушкой в своей жизни вряд ли задумывались над этими вопросами. Тем более в таком теоретическом ключе… И все же хоть и не задумывались над этим, а ответ, видимо, знали. По крайней мере знали в той мере, в какой для них самих это было необходимо…
Прежде чем Вера успела окончательно запутаться в своих мыслях, во дворе показался Фери Чонтош.
Двумя пальцами левой руки он пытался на ходу засунуть в нагрудный карман какую-то бумажку — бумажка не лезла, и ему пришлось остановиться.
Как только Фери остановился, бумажка попала в карман. Верхней пуговицы на спецовке не было, и он пригладил рукой топорщившийся отворот. И увидел Веру.
Вере показалось, что он чуть-чуть покраснел. Впрочем, она не была в этом уверена.
Он подошел. Спокойный, решительный.
— Где ты его оставила?
Как-то сразу стало естественным, что он называет Веру на ты.
— Он обратно пошел, — ответила она, — может, уговорит кого-нибудь из них.
Фери улыбнулся. Этакой снисходительной улыбкой.
— Пускай попытается. Жених, что ли, твой?
Спросил он это с совершенно равнодушным видом: в голосе его не было ни тени неприязни.
— В этом роде, — сказала Вера. И чуть не добавила: мол, сама не знаю. Но удержалась.
— Слушай, Чонти!
— Да.
— Все-таки помоги, ладно? Вытащи машину!
— Сейчас?
— Ну… Хорошо бы. Пока он вернется, машина уже будет на дороге.
— Кому-то в ней надо сидеть. Ты руль держать умеешь?
— Я водила. Немного.
Фери Чонти взобрался на сиденье, посмотрел назад, на безлюдную дорогу, ведущую к станции.
— Давай иди домой! — бросил ей сверху, на ходу, и направил машину к сельсовету.
Вера спешила домой.
Она спешила, и только, то есть не могла уже делать что-то еще, даже думать. В душе было что-то непонятное, зыбкое, чему Вера не могла сейчас подыскать словесного выражения. И все это время в мирной воскресной тишине, нависшей над деревней, она слышала доносящийся откуда-то гул трактора; может, этот-то гул и заглушал ее мысли, не давая им принять более или менее определенную форму.
Бабушка что-то делала во дворе, под шелковицей. Возилась с каким-то бельем. Вера и этого не смогла точно зафиксировать в сознании: что бабушка хочет делать. Может, стирать или белье уже чистое? Тогда, может, гладить?
— А Миклош?
— Придет, — сказала Вера.
Бабушку ответ не удовлетворил, но расспрашивать она не стала.
Вера вошла в дом, собрала вещи Миклоша, затолкала их в спортивную сумку. Вынесла, прошла мимо бабушки: та, кажется, стирала что-то в корыте. Вроде бы скатерть: наверное, чтобы чистой постелить на стол к обеду.
Выйдя за ворота, Вера сняла туфли и босиком пошла через грязь к машине.
Орхидеи в багажнике, посеревшие, сникшие, были похожи на смятую и вымокшую свадебную фату. Вера раздраженным движением чуть не выбросила их в грязь. Но удержалась, представив, как орхидеи будут лежать посреди улицы. Как-то нехорошо все-таки… Еще увидят. Что подумают?..
Да и трактор уже подходил. Фери Чонтошу тоже ни к чему видеть, как она бросает в грязь букет.
Трактор был без прицепа: наверное, прицеп стоит где-нибудь под погрузкой, а Чонти пока смотался на тракторе. Он ехал спокойно и прямо, не обращая внимания на лужи и колдобины. Подъехав, он обогнул машину сзади и потом уже встал перед ней.
— Не слезай! — крикнула Вера и зашагала по грязи, чтобы взять у Фери конец каната.
Что ж, он остался на своем сиденье и, пряча удивленную усмешку, смотрел на девушку, как она вяжет петлю на толстом канате, оскальзываясь в грязи босыми ногами и с трудом переводя дух.
— Так не длинно?
— Как раз, — сказал Фери. Но все же подъехал к машине поближе.
Вера подергала канат, прочно ли держит, не развяжется ли.
— Давай! — крикнула она и проворно села за руль. Выставив ноги наружу, потрясла ими, словно разучивая какие-то плавательные движения.
Потом взялась за баранку.
Чонти, проследив за ее движениями, крикнул:
— Только мягче!
И двинул трактор.
И снова плавание по волнам грязевого моря. Правда, теперь уже не по каменно-твердым гребням, а по скользким комьям грязи. Сильнее стали броски, неожиданнее толчки. Канат то и дело натягивался: упрямый маленький трактор без устали, метр за метром, тянул за собой машину. Вера изо всех сил старалась держать руль мягко, внимательно следя за дорогой, готовая реагировать на каждый рывок и толчок. И ей удавалось реагировать, осторожно, но быстро и решительно. Она с удовольствием ощущала, как мышцы на руках чутко отзываются на каждое движение машины.
Если бы это видел Миклош.
Может, сейчас он появится и увидит. Но скорей всего, он увидит машину, уже стоящую на краю дороги; пусть тогда удивляется, как она туда попала…
Интересно, что он сделает, когда увидит машину?.. Ничего, сядет и уедет. Сумка его в багажнике. Это вполне можно истолковать и так, что, мол, скатертью дорожка… Потому что Вериной сумки там нет, только его. Современный мужчина не будет придавать значения каким-то формальностям. Уедет — и все.
А Вера после обеда сядет на поезд, потом сделает пересадку на скорый, и тот вовремя доставит ее в Будапешт. И больше они не встретятся.
Впрочем, может случиться и так, что Миклош пройдет всю их улицу и не заметит, что перед бабушкиным домом машины уже нет. Придет сконфуженный, унылый. А Вера спросит: ну что, мол, уговорил кого-нибудь? За сотню? Или за две? Миклош же махнет рукой: эх, мол, теперь придется ждать, пока грязь не высохнет. А домой поедем поездом. Потом кого-нибудь пришлю за машиной.
Полно, Миклош, не горюй, машина твоя уже на дороге. Можешь садиться и ехать. А ты, Вера? А я потом, на поезде. Я так решила. Ты с ума сошла: что скажут бабушка с дедушкой? А что они скажут?! Подумают, поссорились, вот и все. Милые бранятся — только тешатся…
Нет, это тоже маловероятно. Миклош, конечно, сразу увидит машину на краю дороги. Увидит и остолбенеет. Бросится домой. Что случилось, как она туда попала? Как? Я попросила вытащить. Кого попросила? Ты думаешь, красивой девушке никто не согласится помочь? Поиграла бюстом, и готово… Просто так, бесплатно? Ну, не совсем бесплатно: после обеда, когда ты укатишь, мы вдвоем с трактористом пойдем гулять. Найдем в джунглях полянку, и там я расплачусь — собой, своим упругим бюстом, своими стройными ногами… Неслыханно, завопит Миклош, какой цинизм! Ах, цинизм? Хорошо, тогда все переиграем. Пойду попрошу тракториста притащить машину обратно и оставить в грязи. Скажу, платы не будет, пусть везет назад…
Сделав широкий разворот, Фери Чонтош выехал на дорогу и остановился под большой шелковицей, лицом к будапештскому шоссе.
Потом спрыгнул и отвязал канат.
Вера вылезла из машины.
— Ну, как я вела?
— Лучше, чем я думал.
— Вот видишь… что значит талант.
Она шагнула к нему. Этот Фери Чонтош, ей-богу, заслужил поцелуй в знак благодарности. Лицо у него приятное; и ему идет, когда он такой вот, весь потный, и тыльной стороной ладони вытирает мокрый лоб.
Вера представила, как она возьмет и останется в деревне и этот Чонти будет за ней ухаживать. Может, она даже выйдет за него замуж… Но если и не останется совсем, то может еще встретиться с ним сегодня, до отхода поезда, на той самой поляне в джунглях. По крайней мере будет случай испытать, каковы эти туземцы как мужчины. Знаешь, Миклош, какой дивный самец такой вот дикарь, когда его раздразнишь!.. Миклош рычит в бессильной ярости и оскаливает зубы, будто самый настоящий троглодит…
— Огромное спасибо, Чонти!
Вера протянула ему руку.
Фери остановился на мгновение, мягко взял ее пальцы, почти не сжав, как-то не по-мужски; и вот он уже взбирается на трактор.
— Не за что, Веронка!
И не оставил возможности даже для символического поцелуя.
Вера помахала ему рукой, хотелось еще что-то сказать на прощание. Правда, она сама не знала что; наугад начала было:
— В следующий раз…
Но в эту минуту трактор взревел, и Чонти не услышал ее слов. Только махнул рукой, дружелюбно и ласково. Наверняка его уже ждали. Ждали вагоны, которые надо срочно разгрузить. Ждали обязанности, которые срочно нужно выполнить. Очень мало здесь, в деревне, трактористов. Жизнь у них — не засидишься…
И Вера повернулась и пошла обратно к бабушке мимо домов, по кирпичам, положенным вдоль заборов.
Потом она вспомнила, что оставила в машине туфли. Бросила их туда, а взять забыла. Она не досадовала на себя, просто вернулась и забрала их. Колонки — вымыть ноги — поблизости не оказалось; пришлось нести туфли в руках. И она терпеливо шла, осторожно ступая по кирпичам, немного уставшая, с толстым слоем грязи на босых ногах.
Вера знала, что из-за заборов на нее тут и там смотрят люди. Она даже встретилась с кем-то, с какой-то девушкой. Почти такого же возраста, как она, или даже моложе. Раз уж Вера все равно была босиком, она сошла с тропинки, подождала, пока встречная девушка пройдет мимо. Потом сообразила, что знает ее: она была на два класса моложе Веры. Вера вспомнила и имя: Мари Сёке, конечно же, Мари Сёке. Наверное, Мари тоже ее узнала, только не захотела признать. В этом возрасте девушки уже не со всеми здороваются на улице, особенно с приезжими из Будапешта. Эх, Мари, Мари… Вере было совершенно все равно, здороваются с ней или не здороваются, смотрят из-за заборов или не смотрят, как она бредет с грязными ногами, с туфлями в руках. Посмеиваются, наверное. Смотри-ка, мол, будапештская-то барышня — познакомилась-таки с нашей грязью. Если посмеиваются, то так и должно быть. Так и должно быть, потому что они ей завидуют: ведь что там ни говори, а машина — вон она, стоит на краю дороги и Вера скоро сядет и уедет на ней. Куда уедет? В Будапешт.
А в Будапеште хорошо: там настоящая жизнь, волнующая, богатая, полная. Легкая жизнь, на поиски которой и отсюда убегали и убегают счастливцы. Только ведь жить можно по-разному. Можно жить, можно и существовать. И в Будапеште, и здесь, в деревне, — где угодно. А как надо жить? Кто способен на это ответить? Во всяком случае, не отец и не мать. Они сами не знают. И не Миклош. Причем, все они даже не догадываются, что не знают ответа. И нисколько, впрочем, от этого не страдают.
Дедушка был уже дома, старательно помогал накрывать на стол во дворе, под шелковицей.
— О, дедушка, где вы были так долго? Ведь вы сами сказали, что гусей можно там оставить!
— Гусей-то можно, дочка. Да я-то не мог домой идти нагишом.
— Нагишом?!
— Нагишом. На мне же все мокрое было после дождика. Вот и пришлось все с себя снимать да сушить там, возле Ручья.
Вера так хохотала над этим, что забыла и о своем плохом настроении. Старики смеялись вместе с ней.
— И вы там полдня так и стояли в костюме Адама?
— Так и стоял! Ну, не все время стоял. Сидел тоже.
— Вот вроде простое занятие — гусей пасти. А какие приключения бывают!
— Это точно… Ты бы вот пожила у нас немного. Пасла бы гусей… Слышь-ка, Веронка, ты бы там, на Ручье, лучше выглядела нагишом-то!
— Ты что это, отец, говоришь! — прикрикнула на него бабушка.
Над этим тоже нельзя было не посмеяться. И пока они весело суетились, накрывая втроем на стол, вдруг заскрипела калитка.
— А машина? — испуганно смотрел на них Миклош.
Теперь они смеялись уже над ним. Ишь, машину парень потерял.
Миклош все стоял в калитке с растерянным видом. Он даже оглянулся назад: не померещилось ли — но машины на месте не было.
— Заходи, чего ты там встал?!
— Но… машина… Невероятно!.. Или это ты?..
— Полно тебе, иди, обедать сейчас будем! Жалко тебе, что ли, какой-то паршивой машины? Найдется, — и, махнув рукой, Вера добавила, — или не найдется. Обедать-то все равно надо.
Старики смеялись от души. Очень им нравился этот разговор.
Эк разошлись! Но все-таки где же машина? Куда они ее могли спрятать? Куда увезли? Ведь ясно, что они его просто дразнят… И Вера не была бы такой спокойной, если б с машиной что-нибудь случилось.
— Верно! — смирился-таки Миклош; смирился и даже решил поддержать шутливый тон. — Обедать все равно надо. А не рано еще? — посмотрел он на часы.
— Сейчас зазвонят, — поднял дедушка указательный палец. Все затихли, прислушиваясь, и вдруг в самом деле послышался колокольный звон[25]. Сначала от соседей, по радио; потом звон, хотя и гораздо слабее, долетел из деревенской церкви.
Миклош прошествовал к жестяному тазу мыть руки, потом, подумав, заглянул в кувшин, есть ли там вода.
— Может, воды принесем? Пока бабушка на стол готовит…
Эта невероятная предупредительность… Вера насторожилась: что бы это значило?
— Успеется и после обеда, — сказала бабушка, идя в кухню за супом.
Когда все уселись, Миклошу в пустую тарелку упала с дерева ягода. Он осторожно взял ее за хвостик и выбросил. Потом поднял глаза на дерево:
— Эй, старина! Фрукты у нас на десерт!
Бабушка с дедушкой опять рассмеялись. Им нравилось, что парень чувствует себя как дома.
Вера ела молча. Неторопливо зачерпывала суп ложкой, тщательно обсасывала кости — как научилась здесь же, еще ребенком. Но одновременно успевала следить и за Миклошем, чувствуя и ценя его старания, когда он с аппетитом, чуть ли не с восторгом ел бабушкину стряпню, ел да похваливал:
— Ну, на такой еде недолго и животик отпустить!
Или:
— Так и у Гунделя[26] не готовят, ей-богу!
Бабушка на это не могла ответить ничего, кроме «кушай, кушай на здоровье», да еще «где там, у нас ведь просто, по-крестьянски…»
Вера ела и размышляла. Наверное, Миклош почуял, что дело пахнет разрывом? Скорее всего, еще там, на станции? И может быть, он все-таки настолько дорожит ею, Верой, что не хочет вот так просто взять и лишиться ее? А теперь вот пытается стариков завоевать? Заходит, так сказать, с тыла?
Как странно, подумалось ей, она многое могла бы допустить относительно Миклоша, но одному поверить никак не могла: что он от чистого сердца, искренне хвалит еду и без всякой задней мысли старается понравиться старикам, выглядеть этаким милым, добродушным юношей, даже, вишь, вызвался пойти за водой…
А может, все это он делает от души, а она просто испытывает к нему беспричинное недоверие и неприязнь?
Вот и с машиной… Разве он не видел ее на дороге, под большой шелковицей?.. Ну впрочем, в это можно поверить: когда задумаешься о чем-нибудь, внимание рассеивается. Шел быстро, повернул и не заметил…
— Чего ж ты не привел никого на помощь? — Вера с ехидством посмотрела на Миклоша. — Кого-нибудь с трактором. За две сотни.
Собственное злорадство доставляло ей сейчас удовольствие.
— Не согласился никто. Дисциплина здесь крепкая. Крепче, чем у нас на заводе. Да и потом, я подумал, ты же все-таки здесь. Что-нибудь все равно придумаешь.
— Вот тут ты и ошибся! Ничего я не придумала.
— Тогда, значит, машина и теперь стоит посреди улицы?
— Нет, не стоит. Увезли машину.
И ей захотелось рассказать ему, что она думала, сидя за рулем: о туземце, которого она отблагодарит где-нибудь на полянке в джунглях.
Правда, в присутствии стариков это прозвучало бы несколько странно.
— Куда-то увезли… — добавила она, сделав неопределенный жест в воздухе.
Дедушка вдруг встал и принес из кладовки бутылку вина. Бутылка была из белого стекла, вроде тех, в каких подают в провинциальных ресторанах вино в розлив. Дедушка налил его в маленькие граненые стаканчики.
— Ай да дедушка! Где вы его взяли?
— С Ручья принес! — сказала бабушка.
Это прозвучало так, словно бабушка продолжала прежний шутливый разговор, чтобы поддержать веселое настроение.
— Попробуйте! Оно само о себе скажет!
Чокнулись. По кругу, каждый со всеми. Но не просто ради того, чтобы чокнуться, а теперь уж и за молодую пару.
Дедушка колебался: не встать ли ему да не сказать ли тост. Колебания эти были видны на его лице довольно явственно. В конце концов он решил, что наверняка не сумеет подобрать такие слова, чтоб они пришлись по вкусу молодежи. И, чокаясь, просто сказал, за что же все-таки он хочет выпить.
Как бы там ни было, момент был трогательный.
Миклош и не вспомнил, что ему вести машину.
— Отлично! — сказал он. — Просто отличное вино!
— Это?! — спросила Вера. — Дрянь вино! Верно, дедушка? У нас только такое бывает. И достать нельзя лучше.
Дедушка лишь улыбался с хитрым видом. Улыбался от неловкости, потому что просто-напросто не умел определять, хорошее вино пьет или плохое. Но в таких вещах мужчине признаваться как-то неудобно. Вот он и помалкивал с хитрым видом: мол, я свое знаю, да не скажу.
На всякий случай разлил еще раз; и какое бы плохое ни было вино, а каждый снова потянулся за стаканом.
Вера быстро перехватила стакан Миклоша.
— Ты же за рулем!
— За рулем? Значит, не пропала машина?
— Будем надеяться.
И выпила сначала его стакан, потом свой.
Тут рассмеялся и Миклош, рассмеялись и дедушка с бабушкой. Вера смотрела на них: ну слава богу, вот как нам хорошо всем четверым.
Что ни говори, а за весь сегодняшний день самыми мирными и безоблачными были эти полчаса. Этот прощальный обед. Обед-обручение. Обед примирения между Верой и Миклошем. И Миклош сумел показать себя, почти в совершенстве приспособившись к идиллической атмосфере этой деревенской трапезы под ветвями шелковицы.
— Нам надо ехать, бабушка.
— Так рано, Веронка?
— Какая-нибудь поломка… и вовремя не попадем домой… Будапешт далеко.
— Тебе лучше знать, внучка, — и осторожно, как бы между прочим, спросила: — Теперь, может, чаще будем вас видеть?
Видимо, бабушка намекала на машину. Дескать, что стоит сесть и приехать.
А Вера не могла заставить себя ни солгать, ни сказать правду.
— Не знаю, бабушка. Видно будет. Что можно знать наперед?
— Верно, внучка. Наперед ничего знать нельзя. В нынешнее-то время. Ты у нас всегда была правдивой девочкой.
Вера, вообще-то говоря, имела в виду не нынешние времена в целом, а лишь неопределенность собственной жизни. Но не стала спорить. В конце концов, она, может быть, действительно преувеличивает насчет этой непроглядной неопределенности и неизвестности.
Она вынесла из кухни бидоны, поставила их перед дверьми.
— Ну пошли, раз пообещал!
Миклош бросил взгляд на дедушку и даже руками слегка развел. Вот, мол, она, наша судьба. Еще не женился, а уже приходится по струнке ходить.
Дедушка попытался ответить таким же заговорщическим взглядом. Но и улыбка, и движение руки (мол, и не говори, сам знаю) получились у него какими-то нескладными.
Вера видела это, и у нее заскребло на сердце. Совсем не осталось сил у старого. Даже на улыбку, на жест. Он еще держится, еще сохраняет видимость. Но мускулы, кости, нервы уже никуда не годятся. И только какое-то непонятное, не поддающееся словесному выражению чувство долга заставляет его подниматься ни свет ни заря, тащиться куда-то с гусями, вечером снова тащиться, чтобы пригнать их домой. Как бабушку что-то заставляет ежедневно готовить обед. Возиться с пером, делать эти перины, горой лежащие в горнице. И вообще дышать, двигаться, жить…
Вера взяла два бидона и пошла.
Миклош, вздохнув, двинулся за ней с двумя другими бидонами.
Едва они добрались до колонки, с другой стороны улицы к ним подошла тетя Шари.
— Ой, Веронка, я ведь видела, что застряла ваша машина в грязи… Я уж и не знала, что с вами будет… Мог ведь и снова дождь пойти… дай бог, чтоб пошел, так уж он нужен, так нужен… Если б этот парнишка-тракторист не помог… очень славный парень, я даже удивляюсь, что в нынешние времена еще остались такие…
— Полно, тетя Шари… почему не помочь другому, когда можно? Люди ведь мы…
— Ой, Веронка, молодая ты еще, не знаешь ты людей! Они убить друг друга готовы, чтобы самим вперед вылезть, не то что помочь… Уж этот нынешний мир — он такой…
— Ставьте, пожалуйста! — предупредительно сказал Миклош. — Я накачаю!
— А жених-то твой — что за вежливый молодой человек… Что и говорить — городское воспитание. Это ведь сразу видно, кто из какого гнезда вылетел!
— Правильно, тетя Шари, этого молодого человека очень хорошо воспитали; ему и мамаша всегда твердила: мол, не отходи от колодца, сынок, если пожилая дама рядом стоит, накачай и ей воду и тогда долго жить будешь на свете! Ну, будьте здоровы, тетя Шари!..
Не хватало ей еще и этой тети Шари — для полноты ощущений.
Миклош, с трудом удержавшись от хохота, молча тащил за ней полные бидоны. И вроде бы даже держал их ловчее, чем вчера вечером, не плескал себе на брюки.
Когда они вернулись домой, бабушка сметала крошки со скатерти, чтобы бросить цыплятам, а дедушка возился со столом, пытался в одиночку внести его в кухню, протиснув в узкую дверь.
— Давайте я посуду помою, бабушка! — попросила Вера.
Та не возражала: всё позже уедут, хоть на несколько минут, ведь Вера об отъезде говорила.
И вообще Верины слова прозвучали совсем не как просьба, потому что возражений тут не было предусмотрено.
Вера вынесла на крыльцо две скамеечки, устроилась на них с посудой. Руки ее действовали сами собой, мысли были заняты другим. Пожалуй, она для того и взялась за эту посуду, чтобы поразмыслить немного.
Она вновь и вновь воспроизводила перед внутренним взором только что виденную картину: как бабушка сыплет крошки цыплятам, а дедушка волочет в кухню неудобный стол. И вообще думала об этих стариках.
Она вспоминала, что, какое бы дело им ни предстояло, они никогда не обсуждали, что и как. Они как-то всегда и так, без слов знали, что должен делать каждый.
Не так уж много сказали они друг другу за свою жизнь. Что же связывало их, что удерживало друг возле друга? Если спросить их об этом, ответили бы они ей? Если бы даже захотели — смогли бы ответить?
Скорей всего, подобные мысли им и в голову никогда не приходили. Уж коли что бог соединил, человеку ли пытаться это разъединить!
Но разве в том лишь дело, что ее отец и мать не склоняли голову под благословенье священника, не представали пред лицо божье? Не вмешивали в свои дела всякие там трансцендентальные силы. Не мистифицировали брак, а считали его своим личным делом. Сами заключили — сами расторгли.
Разве только в этом дело?
Если дело только в этом, значит, сам рациональный характер нынешних браков подсказывает: раз брак имеет начало, то должен иметь и конец. Через два года, через десять лет выбирай себе другую пару.
Может, это самое правильное?
Но что это не так, Вера чувствовала всем своим существом.
Однако если двух человек на всю жизнь должен нерасторжимо связать неизвестно кем и чем — религией ли, моралью, обычаями, предрассудками ли — продиктованный закон… нет, этого ей тоже было мало.
Конечно, нужен какой-то рациональный принцип, но и что-то возвышенное тоже нужно…
Но что должно стать — «в этом нынешнем мире» — рациональным, разумным началом, на котором будет строиться союз двух людей? И что может придать этому союзу возвышенность, пафос?..
Вера мыла посуду. Может быть, написать об этом статью? Изменение характера и функций первичной ячейки общества. Или что-нибудь в этом же роде. Специальная статья, строго научные формулировки…
Прежде браки строились не на личных симпатиях, а на неумолимом диктате материальных интересов. В семье крепостного крестьянина или ремесленника между мужчиной и женщиной существовало строгое распределение обязанностей, связанное с производственным процессом; обязанности были даже у детей — как у дополнительной рабочей силы.
Однако такой производственной единицы, а значит, и таких устоявшихся, сотни раз проверенных жизнью правил семейной жизни уже не существует. В наши дни каждый брак — это договор без условий. Подписанный, но незаполненный бланк договора. Впрочем, в нем нечего и заполнять, потому что там и рубрик-то нет. В общем, сплошная импровизация…
Вот так в голове, хочешь ты этого или не хочешь, научный, объективный, отвлеченный подход смешивается со всякими субъективными, частными проблемами…
А, все равно. Впрочем, не все равно… Значит, так: чтобы двое без всяких готовых нот могли долго играть в четыре руки — и играть согласно, а не каждый свое, — требуется, несомненно, нечто гораздо большее, чем подчинение древним, во всех деталях разработанным и отшлифованным порядкам, подчинение твердым правилам… В общем, это куда труднее, чем строго выполнять хорошо заученные правила жесткого порядка… Особенно если стремиться к такому полному согласию, как у бабушки с дедушкой. Которые настолько впитали в себя закон, что даже и не подозревают, что подчиняются ему. Ведь закон этот давно уже стал для них естественной нормой, вошел в их движения, действия, потребности… А может, это наши потребности превращаются в закон?
Каковы же они, наши сегодняшние потребности? Вот их бы и надо искать, открывать, чтобы воплощать в законы, обычаи, общественную мораль.
Или это было бы просто слабостью? Страхом перед необходимостью постоянной импровизации? Боязнью свободы, жизни без правил?
Для бабушки с дедушкой мысли друг друга ясны, открыты. В любой жизненной ситуации каждый знает, что сказал бы, как поступил бы другой. Они не преподносят друг другу сюрпризов.
Не то что Миклош — там, на станции. Когда она уже договорилась насчет трактора, он влез со своим бумажником и все испортил.
Да нет, речь, наверное, совсем не об этом.
Речь о главных вещах. В первую очередь о таких, как прежде: земля, корова, свинья и прочее… теперь вот гуси. То есть о том, к чему стремиться, ради чего жить.
А смогут ли они с Миклошем вместе стремиться к чему-нибудь, желать чего-нибудь? Способны ли так вот, без слов, знать, что делает другой? С такой же естественностью?
— Дайте ему щетку, бабушка! Или что-нибудь… пусть грязь с ботинок соскребет!
— Зачем? — спросил Миклош. — Все равно запачкаю, когда на улицу выйдем.
— Видите, какой он.
Старики улыбались. Уж эта Веронка: еще невеста, а начинает будущего мужа воспитывать. Дети, что с них возьмешь.
Конечно, дедушка с бабушкой видят лишь двух милых детей. Нас они не видят. Другое у них зрение. Но можно ли вообще нас видеть такими, какие мы есть? Мы-то — видим ли сами себя? Или хотя бы друг друга?
Пришла минута, когда нужно было вставать и прощаться.
Миклош не понимал, как это так: его сумка уже в машине, а Верина — у нее в руке; но сейчас был не тот момент, чтобы выяснять это.
Все же прощались они с таким видом, будто вскоре должны были увидеться снова. По крайней мере будто надеялись на это.
Но в душе все чувствовали, что, наверное, никогда больше не встретятся. Безоблачная идиллия, светлое настроение прощального обеда странным образом не успокоило стариков, не убедило их, что у внучки все складывается хорошо, что свадьба не за горами, а там можно надеяться на более частые встречи. Наоборот, обед этот породил у них догадку, что они расстаются с внучкой навсегда. Да и Вера, стараясь, чтобы ее колкости выглядели как ласковая ворчливость любящей невесты, и в то же время зная, что это получается у нее довольно фальшиво, и догадываясь, что старики с их инстинктивной проницательностью, наверное, видят ее насквозь, — Вера в душе прощалась с ними всерьез. Словно чувствовала, что скоро, скоро они будут жить лишь в ее воспоминаниях, заняв место где-то в бесконечной цепи предков, покоящихся в безвестных могилах на старом кладбище. Где, впрочем, давно уже никого не хоронят. Где стоят надгробные столбики-копья, где растут неизвестные пышные цветы и лежат под деревьями лиловые тени…
Последние горячие объятия у калитки. Горячие? Нет, холодные, сжимающие сердце, костлявые объятия. Слезы. Горячие… холодные как лед.
Потом оставалось только махать рукой, оборачиваясь назад.
Дорожка, редко положенные кирпичи. Миклош, когда она остановилась помахать в первый раз, даже отступил с дорожки в сторону. В самую грязь.
Старики стояли в калитке, кивали. Пытались улыбаться, да не очень у них это получалось.
«Один день в жизни Миклоша», — думала Вера. Еще вчера он вел бы себя по-другому. И один день что-то меняет в характере человека. Она не знала, в чем тут разница, если Миклош отступил в грязь сегодня и если бы он отступил вчера. И не знала, лучше это или хуже, лишь чувствовала: что-то изменилось.
Старики. Вера даже отсюда видела эти их неполучившиеся улыбки. Что-то болезненно стеснило ей сердце, и она чуть не разрыдалась. Лучше уж смеяться. Она засмеялась и весело помахала им еще раз. Потом пошла быстро, почти бегом, прыгая с кирпича на кирпич.
Миклош очень спешил, но едва поспевал за ней. Она заметила это, подождала его, потом протянула ему свою сумку.
— Пусть хоть какая-то польза от тебя будет.
Миклош взял сумку, счастливый. Этот жест, ему казалось, означал, что Вера после долгой размолвки хочет наконец помириться. Не то чтобы они поссорились. Но у него было такое ощущение, что их теперешние отношения нуждаются в чем-то вроде примирения.
Он взял ее яркую сумку и понес с серьезным видом, шагая по кирпичам. И в эти минуты, идя друг за другом вдоль воскресной деревни, дремлющей в послеобеденном сне, одни на широкой грязной улице, на узкой кирпичной дорожке, они ощутили, что вроде бы вновь стали ближе друг другу.
Веру удивил новый поворот в ее настроении. В отношении к Миклошу. Может быть, ее мнение не всегда зависит от того, как ведет себя Миклош, а от нее самой, от ее душевного состояния, от того, какими глазами она смотрит на мир и на него, Миклоша. Но тогда от чего зависит душевное состояние? И что влияет на ви́дение мира?
Если она ласкова, терпелива, если чувствует симпатию, даже любовь, в чем причина этого? Может быть, просто в слепой тяге к существу противоположного пола, подходящему ей по возрасту и приятному на вид?
Но ведь нечто подобное ощущает наверняка любое животное или, если брать более узко, любое достаточно высоко развитое млекопитающее, особенно если объект внимания относится к другому полу, не проявляет враждебных намерений, да еще если оба встречаются не в первый раз?
Но человек-то, человек ведь чем-то отличается от животного?
Когда они дошли до угла, Миклош обогнал ее и побежал вперед. Вера, правда, все еще не была уверена, только ли сейчас Миклош увидел машину или притворяется. Во всяком случае, он радостно вскрикнул и бросился к «рено». И ощупал его со всех сторон, радуясь, как ребенок.
Бог его знает; все же машина стоит на краю дороги, под раскидистой кроной шелковицы; если Миклош быстро повернул за угол, не взглянув в ту сторону, так, пожалуй, он и в самом деле ее не заметил…
Открыть дверцы Миклош не мог, ключ был у Веры.
Он нетерпеливо топтался рядом с машиной и, не выдержав, пошел Вере навстречу, издали протягивая руку.
— Что тебе?
— Ключ.
— А… — сказала Вера, будто лишь сейчас догадавшись, что ему надо. Сунула руку в карман, достала ключ. — Вот…
Миклош вернулся к машине, открыл ее, распахнул дверцу, нагнувшись, бросил Верину сумку на заднее сиденье. Потом выпрямился, улыбаясь широко и довольно.
Вера смотрела, как он улыбается. Смотрела внимательно, словно ей нужно было сделать спектральный анализ этой улыбки. И в этот момент очень боялась оказаться субъективной в своем мнении, на которое влияют неизвестные и случайные факторы. Но что делать: она с неумолимой ясностью понимала, что Миклош вновь обрел уверенность в себе, а может быть, и чувство превосходства по отношению к ней. Что в эти минуты начался и быстро развивается обратный процесс, когда все становится на свои места.
На свои места, вот именно.
Потерявшийся в джунглях, в общем неплохой, но весьма нерешительный подросток снова становится инженером Сатмари, самоуверенным интеллигентом-европейцем. Да еще каким самоуверенным! Этот его облик Вера знала очень хорошо. Миклош Сатмари, инженер из Будапешта. Обожаемый сын своей мамули. Законный владелец этого европейского автомобиля. И водит неплохо.
Вера еще раз подумала, что вот сейчас она так же решительно подойдет, нагнется, уверенным, как у Миклоша, движением возьмет свою сумку и спокойными, неторопливыми шагами отправится на станцию. И не оглянется назад. И они никогда больше не встретятся.
Но она испугалась театральности этой сцены.
К тому же, подумала она, Миклош ведь и не поймет, что все это значит. Да и нелепо было бы взять и уйти вот так, без объяснений. Чтобы он остался, не понимая… чего? Словом, не понимая, что это на нее нашло… А действительно, что на нее нашло?
Не говоря уж о том, что нельзя поступать так с человеком, который после этого должен сесть в машину и вести ее больше двухсот километров. Еще в аварию попадет. В таком состоянии наверняка попадет в аварию.
И Вера подошла к машине. Даже с улыбкой.
Одно лишь она знала наверняка: есть нечто, в чем она теперь совершенно не уверена и над чем ей придется думать. Очень уж много тут неясного… Неясного и непонятного.
Что ж, теперь она начнет во всем этом разбираться. На это она настроилась — а это уже немало.
Миклош элегантным жестом распахнул перед ней вторую дверцу.
Они улыбнулись друг другу.
Вера села и удобно устроилась, готовясь к долгой дороге.
Социалистическая перестройка сознания не проста. Социализм, коммунизм строятся, как известно, не из идеального, а из «наличного», унаследованного от прошлого человеческого материала. И в братских странах тоже пришлось преодолевать инерцию этого прошлого, создавать новое общество вопреки многим давним предрассудкам, устоявшимся привычкам, представлениям.
Значит, меньше и сознательности, больше отсталого, смутного в душах.
Какие, в самом деле, еще косные крестьяне в том кооперативе, во главе которого оказался Дани (повесть Эржебет Галгоци «На полпути»)! Недоверчивые, крадущие общественное добро, слушающие кулаков. И это даже через добрый десяток лет после освобождения страны от фашизма и установления народной власти.
Но сейчас, мы знаем, в Венгрии — сплошная коллективизация, которая успела войти в быт, в обиход, стала для всех естественной и целесообразной формой крестьянского существования.
А какие встречались интеллигенты, опошляющие подчас само это понятие! Взять хоть Бенце, мужа «трусихи» Эвы из повести Имре Шаркади — этого жалкого бездарного скульптора и «мелкого, тщеславного, инертного» человека. Или отвратительного в своей равнодушной развращенности художника Тибора из той же богемно-обывательской компании.
Не будем обольщаться: такие обыватели от интеллигенции попадаются до сих пор. Это ведь они низко, подло травят, например, своего сослуживца, социального чужака для них, к тому же калеку, в повести и о более близком времени — «Легенде в поезде» Михая Варкони.
Но и в «Трусихе» эти псевдоинтеллигентные мещане глубоко противны автору — и даже его безвольной героине, чьими глазами он во многом оценивает их компанию. И Варкони ищет и находит предвестников новой, общезначимой морали, героев будущих легенд в скромных неизвестных солдатах социалистических будней — рабочих, чей самоотверженный труд стократ интеллигентней всякого пенкоснимательства, желания только пустить пыль в глаза, взять позой да звонкой фразой.
Перестройка людского сознания, переоценка моральных ценностей, значит, шла и идет. И будет идти, шириться неудержимо. Потому что сама действительность влечет за собой эту перестройку; потому что, увиденная, осмысленная, она в свой черед влияет на жизнь, помогая менять ее, улучшать.
И это понимают писатели. Венгерская литература наших дней почти вся либо прямо показывает нового человека, либо так или иначе выступает за него, облегчая, ускоряя его нарождение. Подтверждают это и герои всех повестей настоящего тома.
— Да? — может усомниться читатель. — Почему же «всех»? Ну, Дани еще, допустим… Хотя и убитый «на полпути», пошедший новым путем наполовину вслепую — закрыв глаза на весь риск и опасности неосторожной сделки с дядюшкой-кулаком, он все-таки тянется к жизни настоящей, содержательной. К жизни с размахом, с будущим, которое откроет простор его способностям, его жажде организовывать, осуществлять далеко идущие планы.
Но Эва? Она-то, главная героиня «Трусихи», разве «перестраивается»?.. Если только «назад», в обратную, мещанскую сторону, — совсем опускаясь, окончательно теряя себя. Какой же это новый человек, где тут его нарождение!
Нравственная перестройка, однако, знает свое начало и продолжение, свои стадии и противоречия. Человек сохраняет стойкую способность внутреннего роста, может не быть потерян для будущего; не замкнута эта способность раз навсегда ни возрастом, ни социальной средой, ни рамками данного произведения. Не задавшаяся однажды жизнь повторяется в других вариантах, в том числе в нашем, читательском воображении.
Литературу, останавливающую в произведении мгновенье, прекрасное, а иногда, быть может, неприглядное, одушевляет вместе с тем движение к лучшему. Она рассказывает и подсказывает: может, как говорится, «учить на отрицательном примере». Тем более что Эва у Шаркади — образ, не безусловно, не однозначно отрицательный.
Она нисколько не приукрашена писателем. Внутренняя ее опустошенность, «трусость» перед жизнью развенчиваются беспощадно, до неизбежного конца. Откуда же, однако, невольное несогласие — ощущение какой-то ненужности, античеловечности этой гибели, с которым дочитываешь повесть?
Причина, пожалуй, именно в том, что героиня Шаркади — не изначально, не насквозь мещанка в типичном, аморалистском смысле. Такой хочет ее лишь сделать ближайшее окружение, в которое она попала. Эва, конечно же, — не просто олицетворенная ошибка, изъян социального отбора, некая генетическая несуразность в новом обществе.
И писатель, хотя ничуть не переоценивает ее как личность, но и не сталкивает бесповоротно с «корабля современности» за борт, в некое историческое небытие. Ответственность за неудачную жизнь не взваливается единственно на ее слабые плечи. Да, Эве не хватает твердого внутреннего стержня. И даже встреченный ею человек другого социального уровня (Пишта) оказывается бессилен тут что-либо поделать. Слишком будничным, заурядным кажется он ей, ищущей мнимую романтику в «миллионерской» праздности. И все же наша общая забота и интерес в том, чтобы личные стержни не ломались столь самоубийственно, не выходили бесцельно и преждевременно из строя. Через голову мужа и его порочной компании «тупиковая» ее судьба словно взывает о каком-то выходе — о поддержке. О том, чтобы индивидуальный трагический конец был общественно осознан, а значит, мог стать и нравственно благим, спасительным началом.
Некая подобная апелляция, немой призыв между строк не терять людей, пусть даже слабых, запутавшихся: призыв к общественной активизации гуманизма, которая по плечу только социализму, — вот в чем истинно содержательный приговор над Эвой, вознаграждающий и возвышающий над грустным ее падением «катарсис» повести.
Гибель потерявшей себя Эвы закономерна и вместе с тем, коль скоро общество стало социалистическим, отнюдь не предполагает абсолютной, не говоря уж фатальной, власти среды. И слабость душевная — тоже еще не роковое препятствие для возможного и необходимого исторического возвышения того простого, обыкновенного или «маленького» человека, как называли его когда-то в литературе, которого новое общество призвано сделать большим и сильным.
Эта скрытая в подтексте, в художественной атмосфере, но движущая повествованием идея неделимости гуманизма и социализма, конечно, гораздо ощутимей у Шандора Шомоди Тота («Как дела, молодой человек?»), у Михая Варкони («Легенда в поезде»). Это и понятно. Тут ведь уже и сами герои сильнее помогают ей выявиться, сами ее как бы разделяя, воплощая в своих характерах и склонностях, в поступках и психологии.
Вот Андраш, герой Шомоди Тота. Совсем еще подросток, а нравственно, даже исторически — как взращенный социализмом человек — куда «старше» и Эвы, и даже Дани! Тот ведь гораздо самоуверенней и вместе легковерней, непоследовательней и неуравновешенней — готов и рубануть сплеча, и себя обмануть. Весь буквально еще «на полпути»: не сложился как мужчина, гражданин, руководитель.
Андраш между тем, несмотря на свою школьническую неуклюжесть, «подростковые» мучения, с теплым юмором и доброй серьезностью описанные в повести, поражает поистине взрослой уже прямотой, независимостью натуры. Этой прямотой, самостоятельностью обусловлено главное его качество, которое нельзя не уважать: стремление к предельной честности в мыслях и взаимоотношениях.
Оно обнаруживается уже в эпизоде с сочинением. Другой на его месте взял бы и написал в сочинении на подобную тему («Автопортрет») что-нибудь угодное учителю, лишь бы «отвязаться». Некоторые так и настрочили: помогаю, дескать, родителям, всегда стараюсь хорошо делать уроки и т. п. И не сразу, пожалуй, осудишь это почти невинное, великодушно щадящее нервы и методические авторитеты подлаживанье к надоевшим штампам. Андраш, однако, смело поднимает волнующий его, да и многих щекотливый подчас вопрос, как трудно быть откровенным.
Кто задается таким вопросом, тот уже зрело относится к жизни; у того пробудилось чувство ответственности перед собой, перед ней. Оно прежде всего и выдает в герое Шомоди Тота личность мужающую — будущего сознательного человека нового общества.
Уже и в повести он оказывается в чем-то равным иным взрослым, по крайней мере дома. Терпя неудачу в своей полудетской любви, Андраш родителям помогает спасти чувство друг к другу, сохранить мир в семье, который зависит от того, как поступит на работе отец — устоит ли против изворотливых комбинаторов — и поймет ли его мать.
Ситуация забавная и трогательная: школьник-сын оказался выше и мудрее собственных незадачливых, немножко замороченных жизнью, немножко суетных «предков». Но тем разительней подтверждает она, что Андраш — личность. И заодно опять напоминает о едином, общем убеждении венгерских писателей: социализм — исторически самая добрая, подымающая людей сила.
В самом деле, твердость Андраша — дружелюбная; прямота его — открытая, исполнена готовности помочь. В этом он — кровный брат тех рабочих, чьи дела и дни, склонности и заботы владеют помыслами Михая Варкони («Легенда в поезде»). Все они изображены в их будничном естестве, не стесняются подчас иной своей грубой привычки, вульгарного словечка. Но не «стесняются», между прочим, и потому, что в главном, в основном чувствуют себя настоящими, достойными этого высокого звания людьми: с добрым сердцем и чистой совестью.
Не обманывай, не втирай очки; не смейся над слабым, убогим; уважай за дело, а не за красивые слова; презирай всяческое «ячество», охоту до легкой славы; работай честно и товарища не подводи — вот впитанный ими с материнским молоком и вошедший в плоть и кровь, закрепленный общим повседневным бытом моральный кодекс, которым определяется их привлекательный внутренний облик.
Конечно, все это еще не собственно рабочая мораль, особенно эпохи научно-технической революции, — скорее вообще трудовая. Однако именно она — та здоровая почва, на которой всходит и всякое более высокое моральное сознание. В ней социально-психологический оплот и духовный залог дальнейшего социалистического возмужания.
Так, Веру («Уикенд в деревне» Золтана Молнара) как раз крепкие с детства нравственные устои понуждают и много лет спустя словно вернуться к своему лучшему «я», задуматься о правильном жизненном пути. Вернуться без чьей-либо очевидной поддержки, даже вопреки близкому, казалось бы, человеку, своему жениху. Ибо в глубине души у нее самой не угасло то охраняющее ее чувство, которое утратила Эва: нераздельности жизни вчерашней и сегодняшней, деревенской и городской, морали демократической и социалистической.
Деревня, куда Вера едет показать деду с бабкой своего Миклоша, весь домашний уклад стариков служат, скорее, лишь фоном для поступков, для самораскрытия и взаимоузнавания молодой пары. Но недаром все же именно здесь, у здоровых корней бытия, под кровом патриархов целительного труда, хранителей простых человеческих добродетелей, яснее проступает также их собственный облик. Особенно Веру все здесь побуждает вспоминать и мысленно сравнивать, подспудно составлять иное суждение о своем спутнике.
Дома, как говорится, «и стены помогают». Помогают и Вере освобождаться от иллюзий. Ей все меньше нравится Миклош, этот любитель легкой жизни, фальшиво-обходительный карьерист, который искренность, прямоту и многие прекрасные человеческие качества склонен отнести к разряду предрассудков. Миклош готов потешиться всей этой старомодной экзотикой, согласен ради Веры, чьей «декоративной» внешностью собирается украсить свое устроенное будущее, позабавиться высокой прадедовской моралью. Но всерьез жить, преуспевать, катить на новеньком «рено» по гладкой дорожке житейского благополучия она ему только мешает.
Появление в венгерской литературе подростков, подобных Андрашу, девушек, вроде Веры, неудовлетворенных бездумным иждивенчеством, способных отличить и отсеять добро от порока, нравственное здоровье от гнили, дает почувствовать, как меняется общий тонус самой жизни. Мещане, все эти Бенце, Тиборы и новые их отпрыски — Миклоши, так и норовящие опутать, поработить, обескрылить другие, незащищенные почему-либо людские существования, наталкиваются на ощутимое сопротивление. Так просто, как Эва, добыча им уже не дается. Новый, более стойкий сравнительно с ней человеческий тип нарождается в венгерской современности, в городской среде, хотя преемственно и восходит к деревенскому прошлому, наследует его неформальные ценности.
Этот складывающийся тип, его идеальные контуры отчасти проступают в несколько необычной — философско-иносказательной — повести Эндре Герейеша «Храни тебя бог, Ланселот!». «Идеальные», конечно, не в дурном, украшательском, а, так сказать, нравственно перспективном смысле. Ибо главное ее действующее лицо, выступающий из глуби веков легендарный рыцарь Круглого стола, — это человек уже, бесспорно, незаурядный; положительный герой в самом прямом и высоком значении слова.
С ранних лет стремится он поверять личное общеполезным, а свое лучшее, заветное сделать общим достоянием. В этом — его благородство: та неувядаемая рыцарственность, которая выражается в обороне слабых, обездоленных, становясь социальной добродетелью, деянием.
Благородство Ланселота, таким образом, не какое-нибудь сословно-наследственное. Он, сын крестьянина Годревура, сам из простых и низших, из людей рядовых, обыкновенных. Это определяет высокую гуманно-демократическую направленность повести и одновременно человеческую близость нам — при всей художественной условности и нравственной исключительности — образа Ланселота.
Неукоснительно честный и последовательный, Ланселот сильнее всех именитых пэров, храбрее самого короля Артура. Тот, оказывается, смалодушничал, устрашился Дракона, который узурпировал и стережет в неприступном замке истину и справедливость (в лице доброго всеведа, волшебника Мерлина)… Но ни минуты не чванится несравненный рыцарь своими доблестями, не делает из них орудия чьего-либо унижения. Ибо потому он и герой, что не сам жаждет возвыситься, а всеблагой цели достигнуть, к завоеванию которой готовит себя твердо и строго.
Примечателен этот мотив самовоспитания. Он будто одобряет, поощряет, говоря: героем можно стать, путь этот никому не заказан — была бы достойная цель и желание послужить ей. Серьезное отношение к жизни, к своим поступкам, которое прежде всего создает личность нравственную, способную на самоотверженность, на подвиги, отличало уже Андраша у Шомоди Тота, пробуждалось у Веры из повести Золтана Молнара. И Ланселот, направляемый смолоду зреющим в нем чувством ответственности, не хочет пускать свою жизнь по ветру, расточать на пестрые пустяки, бахвальство, на придворные и любовные интриги.
Этой-то серьезностью — в ней их идеальная нравственная общность — и оскорбляет насмерть Ланселот предлагающую ему себя королеву Гиневру. Ведь она — человек совершенно иной, безнравственной и безответственной жизненной позиции, которую подрывает, посрамляет Ланселот. Ее философия — легковесная, попрыгушечья, паразитическая: та, что ныне зовется «потребительской». А он — с кормящими мир и задавленными такими вот «потребителями» низами, которых Дракон, это персонифицированное моральное зло, чудище эгоизма и деспотизма, обратил в полуживотных и которых сын Годревура и врачевательницы Вивианы, раз встретив, не может оставить, позабыть.
Для их освобождения он себя и готовит. Из них, пробуждаемых понемногу от рабского сна, вырываемых из одичалости, и вербуется — во историческое исправление старинных рыцарских легенд — войско, что свалит, заколет наконец неуязвимого Дракона.
Народ… Какая поистине вечная антитеза всяческой несправедливости и, однако, с живой, современной стороны постигаемая в иносказательной повести Герейеша. Не только не в одиночку побеждает Ланселот жестокого противника, который потерял в своей мизантропической гордыне облик человеческий. После победы вообще устанавливается не личное — королевское или его, Ланселота, — а народное верховенство, правление. Крестьянин Дарк с товарищами не только помогают вызволить истину и справедливость из драконьего плена, но вместе с рыцарем словно берут их, говоря современными словами, под демократический надзор и контроль. Повесть иносказательно защищает необходимость не только кристальной чистоты героев, революционных борцов, но и постоянной, общественной бдительности, без чего непрочна сама победа.
Не перековывающий, а сменяющий меч на орало Ланселот как бы заповедует читателям, потомкам: есть мудрость и добродетель высшая, которой государственный ум и бранные доблести, даже самые блистательные, только служат, — мирная, созидательно-трудовая. Женитьба вчерашнего, рыцаря на выходившей его дочери поселянина имеет в этом смысле прямое символическое значение. Лишь умышляющим против честного трудового счастья «драконам» будет впредь грозить столь же символически водворяемый на стенку хижины славный Ланселотов меч: не рьяный устрашитель, а скромный страж свободы и справедливости.
Совершенно разные, казалось бы, повести. Образно-интонационно и правда несхожие. Неторопливый спокойный рассказ Золтана Молнара, лишь иногда вкраплена шутка, ироническая или патетичная ремарка. Скрытое взаимное разочарование исподволь узнающих друг друга молодых людей: полное охлаждение, вероятный разрыв еще где-то впереди. И сразу же завязываемое крепчайшим драматичным узлом действие в повести Галгоци. Привлекательный своим жаром, искренним намерением, но неподготовленный герой сам беспечно, наудачу идет в расставляемую ему ловушку и лишь «по дороге» начинает соображать, как он попался. Вереница устных рассказов у Варкони, которые непринужденно льются и сменяют друг друга со всей прихотливой переменчивостью неприглаженной разговорной речи, словно записанные на пленку. И тщательно, по законам психологической прозы обработанный, насыщенный напряженными переживаниями внутренний монолог и рассказ от первого лица у Шаркади, у Шомоди Тота. И наконец, все они, вместе взятые, не выходящие из границ строго однозначного, объективированного изображения, — и двуплановая, иносказательная повесть Герейеша, которая уже примыкает к более субъективной художественной эссеистике, к историко-аллегорическому, притчевому жанру.
Тем не менее все повести роднит между собой и со многими произведениями венгерской литературы, даже других братских литератур, единая моральная проблематика, остро насущная в наши дни, когда все общество становится социалистическим. Во всех повестях в том или ином повороте, соответственно избранной ситуации и углу зрения, прямо прослеживается или идеально защищается самоопределение нового человека, сознательно гуманной, социалистически ответственной личности.
И во всех непременно подразумеваемое условие ее самоопределения и роста — живая связь с демократической почвой, средой; семейной ли, школьной, фольклорной, но деятельно-гуманистической традицией: с вековыми заветами народной борьбы за человеческое достоинство и справедливость. Заветами этими, художественно-философски преображенными, интересна и повесть «Храни тебя бог, Ланселот!».
Английская историческая и традиционно-легендарная реальность в ней, конечно, вторична, служит лишь опорой для авторской мысли. Но зато мысль впитывает и сгущает вполне реальный и злободневный историко-моральный опыт, смыкая прошлое с настоящим.
Поэтому и образ Ланселота, почти сказочно-идеальный, вместе с тем социально, даже психологически достоверен. В нем и его подвижничестве — турнирах и поисках «Мерлина», в самовоспитании и очеловечении униженного народа, братстве рыцарского меча и трудового орала — сюжетно как бы материализуется, отраженно типизируется в главных, узловых моментах также духовная эволюция, эмоционально-нравственная жизнь самого автора, свидетеля многих событий, которые стали его личным опытом, словом, заветом.
В легендарном облике перед нами — сегодняшний гражданственно мыслящий человек: друг, товарищ, а вместе и подающий высокий пример наставник прочих, более «обыкновенных», но готовых взглянуть в лицо добру и злу, сделать неэгоистические выводы из жизненных конфликтов людей венгерской современности. Товарищ, который привлекает их пытливые взоры в том числе к мировым политическим горизонтам. Разве в царстве все попирающего и подавляющего Дракона не чудится мрачная атмосфера режимов какого-нибудь Дювалье, Батисты или Пиночета, а в его же мертвенно софистических, коварно хитроумных вещаньях нечто, может быть, от восточной, азиатски изощренной казуистики?.. А в здравом практическом смысле и строгой чистоте Ланселота — что-то от строящих и вынашивающих в своих сердцах новый социальный порядок латиноамериканских и других революционеров?..
Венгерская проза последних полутора десятилетий, понятно, далеко не исчерпывается жанром повести, хотя и распространенным. Однако и здесь прокладывает себе русло главное течение общественной мысли и всей литературы: социалистический гуманизм. К нему по своей направленности устремлены и произведения Шаркади, Галгоци, Шомоди Тота, Варкони, Герейеша и Молнара. Поэтому их мало было бы назвать, допустим, «антикулацкими» («На полпути») или — шире — просто антимещанскими. В каждом критика мещанства, корысти или бездумного приспособленчества, догматической окостенелости и нравственной лености — лишь грань утверждаемого писателями нового положительного морального идеала.
Приветствуя расцвет повести, рассказа, венгерская критика порой с некоторым сожалением устанавливает: подлинно масштабная художественная история Венгрии в последнее время почти не пишется; внимание прозаиков отдается в первую голову малым формам, частным, отдельным сторонам жизни. И действительно, новое крупное эпико-романическое обобщение венгерской современности пока заставляет себя ждать.
Но, задумываясь о преобладании малых форм, частного над целым в венгерской прозе, не будем также забывать: «целое», то есть общее понимание жизни, ее перспектив, отнюдь не бледнеет и не раздробляется, перемещаясь в область некоторых, не отвлеченных, а выражающих меру сегодняшней требовательности к человеку нравственно-гуманистических идей. Чувство должного у авторов и их не обязательно безупречных, но растущих героев живет и обостряется; заинтересованно-гражданственная писательская мысль усиленно работает, выверяя личное общенародным, вовлекая и читателя в свой высокий нравственно-исторический суд. И в этом живое зерно эпичности и нового возрождения самого романа.
А кроме того, ведь и «частности» — частные художественные наблюдения — могут складываться. И мозаичная картина — целостна, хотя составлена из частей, даже частичек. Достаточно чуть отступить, и обрисуется не менее зримая, чем в романе, фреска обновляющейся и обновляемой действительности, неуклонных перемен в ней, которые затрагивают всех и каждого, даже инертное сознание высвечивая своим неотступным светом.
Слагаются в такую фреску и венгерские повести, давая общее художественное понятие о социалистической перестройке человеческих отношений.
Родился в г. Дебрецене, был помощником аптекаря, печатником, после 1946 года стал видным прозаиком, драматургом.
Шаркади одним из первых в венгерской литературе поставил в центр писательского внимания сложные этические и психологические проблемы, связанные с коренной перестройкой социального уклада, с формированием новой системы духовных ценностей. Его яркий, хотя и не лишенный противоречий и кризисов творческий путь оставил заметный след в современной социалистической венгерской литературе.
Основные произведения Шаркади: сборники рассказов «Удача Михая Барты» («Barta Mihály szerencséje», 1952), «Воробьиное поле» («Veréb dűlő», 1954) и «Несостоявшаяся встреча» («Elmaradt találkozás», 1956), повести и романы «Дорога Яноша Гала» («Gál János útja», 1950), «Привидения в Сикеше» («Kísértetjárás Szikesen», 1950), «Рози» («Rozi», 1951), «Трусиха» («A gyáva», 1961), пьесы «Сентябрь» («Szeptember», 1955), «Потерянный рай» («Elveszett paradicsom», 1962).
Лауреат премии им. Кошута, трижды лауреат литературной премии им. Аттилы Йожефа.
Родилась в 1930 году в селе Менфёчанак (область Дёр), в крестьянской семье. Писать начала в 1950 году. Училась на сценарном факультете Института театрального искусства и кинематографии, затем работала в редакциях газет и журналов. С 1959 года занимается исключительно литературным трудом. Трижды лауреат литературной премии им. Аттилы Йожефа.
Реалистическая проза Э. Галгоци освещает главным образом жизнь венгерского крестьянства, его непростой, подчас противоречивый путь к социалистическому способу хозяйствования, к социалистическому сознанию. Основные произведения писательницы: сборники рассказов «Короб гостинцев» («Egy kosár hazai», 1953), «Там тоже только снег» («Ott is csak hó van», 1961), «Пять ступенек вверх» («Öt lépcső felfele», 1965), «Уж лучше пусть больно» («Inkább fájjon», 1969), повести «На полпути» («Félúton», 1961), «Доказательств нет» («Bizonyíték nincs», 1976), произведения документально-очеркового жанра: «Беспощадные лучи» («Kegyetlen sugarak», 1966), «Социализм под камышовыми крышами» («Nádtetős szocializmus», 1970) и др.
Родился в 1923 году в г. Капошваре (область Шомодь). Работал в системе народного образования, затем в издательстве «Магветё» и других. В литературе выдвинулся как мастер психологического конфликта. Основные произведения писателя: повести «Перелом позвоночника» («Gerinctörés», 1959), «Как дела, молодой человек?» («Gyerektükör», 1963), «Ты был пророком, милый» («Próféta voltál szívem», 1964), «Габи» («Gabi», 1969), «Второе рождение Жолта Керекеша» («A gyerekek kétszer születnek», 1973).
Лауреат литературной премии им. Аттилы Йожефа.
Родился в 1931 году в Будапеште. До 1964 года был рабочим. Писать начал с 1959 г., отражая в своем творчестве проблемы рабочего класса, его качественно новую роль в ВНР и связанные с этим изменения в сознании людей. Основные произведения Варкони: сборники рассказов «Хлеб и крест» («Kenyér és kereszt», 1960), «Свидетель» («A tanú», 1967), «Развод» («Válás», 1973), «На путях» («A pályán», 1976), повесть «Легенда в поезде» («Legenda a vonaton», 1968) и др.
Родился в 1935 году в г. Хатване (область Хевеш), умер в 1973. Работал учителем, преподавателем высшей школы. Основные произведения: сборник рассказов «Среди камней» («Kövek között», 1961), повесть «Храни тебя бог, Ланселот!» («Isten veled, Lancelot!», 1973), посмертное издание сборника рассказов и повестей «Тигр» («Tigris», 1975).
Родился в 1920 году в г. Дебрецене. Самостоятельный жизненный путь начал рабочим; позже был журналистом, партийным работником; с 1963 года — сотрудником газеты «Элет эш иродалом». Первая его книга, сборник литературных очерков «Феледьхазские картины» («Félegyházi képek»), вышла в 1953 г. Другие произведения писателя: сборник рассказов «Кузнец» («A kovács», 1954), «Старая любовь» («Régi szerelem», 1960); повести и романы «Гремят ружья на Бужоре» («Fegyver ropog a Buzsorán», 1956), «Тринадцатая девушка» («A tizenharmadik leány», 1963), «Штатская жизнь» («Civilélet», 1973), «Уикенд в деревне» («Sár», 1975); комедия «Завоеватель» («A hódító», 1960).
З. Молнар с отличным знанием предмета, тепло, эмоционально рисует в своих книгах социалистическое преобразование деревенского быта, новый облик современного венгерского рабочего. Немаловажное место в его творчестве занимает и тема Венгерской Советской республики 1919 г., интернациональной солидарности трудящихся разных стран и национальностей, с оружием в руках защищавших советскую власть в революционной России: повести «Воспоминания красного солдата» («Egy vöröskatona emlékei», 1962) и «Поражение» («A vereség», 1970).
Дважды лауреат литературной премии им. Аттилы Йожефа.
Черт возьми!
Через полчаса, мадемуазель
Я считаю, вы делаете это с успехом
В таком случае я старался не напрасно… дорогая Эва
Исключается
Говорящее орудие
Демократический союз венгерских женщин.
Потребительская и сбытовая кооперация, существовавшая в венгерской деревне с 1898 по 1947 год. Служила интересам зажиточных крестьян и помещиков.
Титус Дугович — герой, отличившийся в войне с турками в 1456 году. Чтобы помешать им водрузить знамя на Нандорфехерварской крепости, он пожертвовал жизнью, бросившись в пропасть.
Перевод Н. Глазкова.
Принятое в Венгрии обращение детей к взрослым, а также мужчин к женщинам.
Перевод А. Старостиной.
Драма в стихах классика венгерской литературы Имре Мадача (1823—1864).
Карточная игра.
Перевод А. Старостиной.
Венгерское название Дунайской низменности.
Старинное название западной, холмистой части Венгрии.
У кальвинистов не принято ставить на могилах кресты.
Строка из известной поэмы Яноша Араня «Толди», изучаемой в школе.
Маньоки, Адам (1673—1756) — живописец, известный в свое время мастер портрета. Некоторое время был придворным живописцем князя Ференца II Ракоци, предводителя борьбы венгерского народа против Габсбургской экспансии.
Кошут, Лайош (1802—1894) — венгерский политик, один из вождей буржуазной революции и национально-освободительной войны 1848—1849 гг. в Венгрии.
Тринадцать генералов, героев национально-освободительной войны 1848—1849 гг. в Венгрии, попавших в плен к австрийцам и казненных. Вместе с Ференцем II Ракоци и Кошутом стали популярными персонажами венгерской истории.
«Маленькие барабанщики» — детская венгерская организация допионерского возраста, члены которой носят синие галстуки.
КИС — Коммуништа ифъюшаги сервезет (Коммунистический союз молодежи).
В Венгрии — в память о победе князя Яноша Хуняди над турками — каждый полдень в церквах звонят в колокола.
«Гундель» (по имени бывшего владельца) — один из известных будапештских ресторанов.