Пролог

Воздух в моем Саду Сердца висел свинцовым покрывалом, пропитанным сладковатой вонью разложения. Он был оскорблением. Напоминанием. Я стоял, впивая когти в собственные ладони до крови. Горячая, золотистая, она проступала сквозь чешуйчатую кожу. Передо мной, в этой оправе роскоши и силы, умирали Огненные Лилии.

Мои Лилии. Символ моего рода. Проклятый груз древних предсказаний об Истинной Паре.

Семь шагов до бездны.

Семь жалких дней до Бала Выбора Невесты – ослепительного фарса моей матери, Солáрии. Триумфа, чьим пылающим сердцем должны были стать они. Огненные Лилии в полном цвету.

Но глядя на эти поникшие стебли, покрытые черными язвами лепестки, во мне поднималось не ярость. Сначала приходил страх. Осколки льда под чешуей. Страх позора. Страх увидеть в глазах отца, Ториана, немой приговор: «Неужели ты не способен?»

И тогда страх переплавлялся во всесокрушающую лютость. Белую, палящую. Ярость на немые цветы. Ярость на себя. Ярость на пророчество, превращавшееся в насмешку. Боль была не метафорой. С каждым увядшим бутоном что-то сжималось в моей жизненной силе. Древняя связь Крови и Камня делала Сад буквально частью меня. Умереть Лилиям – значило ослабеть мне, а может, и всему роду.

- Ну?! – мой голос прогремел, как удар гонга, заставив задрожать листву. Я повернулся, мой взгляд – щель зрачка в расплавленном золоте – впился в старого мага. Лираэндора. Моего последнего якоря в этом хаосе. - Отвечай! Уверен ли ты? Никто не может ничего сделать?

Лираэндор встретил мой взгляд без страха, но в глубине его глаз я прочел тщетность. - Ваше Высочество… Жизнь уходит. Магия земли бессильна – земля здорова. Магия солнца лишь обжигает бледность. Даже ваша кровь… - Он поморщился. - …не пробудила искры. Они умирают. Не внемлют.

Каждое слово было ножом. Я снова отвернулся, но перед глазами вставали они. Солáрия. Ее лицо, искаженное гневом при мысли о провале ее праздника, ее вечном конфетти. Ее шепот, шипящий: «Позор! Нас осмеют! Род ослабеет!» И Ториан. Его молчание. Гора немого осуждения. Без Лилий – нет бала. Без бала – трещина в королевстве. Пророчество – прах.

- Есть… вариант, Ваше Высочество. - Голос Лираэндора прозвучал тихо, но четко, как удар клинка о камень.

Боль в груди сжалась в ледяной шар. Я медленно развернулся.

- Говори.

- Мы исчерпали арсенал академической магии, Ваше Высочество. Ритуалы Предков, силы Стихий, алхимию Крови – все тщетно. Остается... - Он делает паузу, кажется, даже ему неловко. - ...остается то, что мудрецы называют "Магией Первопричины". Не заклинания, не сила, а... понимание. Симбиоз. В старых свитках упоминаются подобные дары, но они редки как драконья слеза вне родных Пиков. Я... слышал о девушке в Вердании. Флорен. Ее дар – не магия в привычном смысле. Она... слышит растения. Говорят, она лечит не заклинаниями, а... разговором. Я отправил шпиона – не мага, садовника. Тот вернулся пораженный. Он видел виноградник, который вымерзал три зимы подряд. Она пришла, прикоснулась... и лоза ожила не по приказу, а как будто захотела сама. Это... это последняя гипотеза, Ваше Высочество. Не магия силы, но, возможно, магия... просьбы. - Он выдержал паузу. - Гонцы доставят ее за три дня, если не сломают шеи коням. Если прикажете… сейчас.

Согласиться? Доверить судьбу бала, мой престиж, эту боль… провинциальной знахарке? Унизительно. Рвущее душу унижение. Но взгляд упал на черные язвы на алом шелке. Выбора не было. Только отчаяние. Ярость вспыхнула, ледяная и режущая. Я расправил плечи, чувствуя, как тень моих крыльев накрыла жалкие остатки величия.

- Пусть привезут эту… садовницу! – слова вырвались ледяными глыбами.

- Пусть мчатся, как от Пожирателя Теней! Гонцы доставят ее за три дня, если не сломают шею коням и не попадут в лапы горных троллей. У нее будет... один день. Один день, чтобы осмотреть Сад, понять масштаб катастрофы и начать действовать. Четыре дня до Бала – считая с завтрашнего утра.» Я подошел вплотную, и мои глаза пылали холодным пламенем.

- Но если к исходу четвертых суток Лилии не оживут… – Я выдержал паузу, наслаждаясь леденящей тишиной. – … то на утро пятых начнется ее вечная каторга. Сортировка лепестков для свадебного конфетти Солáрии.

Ярость вспыхнула с новой силой... Мысль о матери, ее истериках из-за идеального бала, ее вечном конфетти – все это слилось в один ядовитый клубок. Пусть эта неудачница... станет живым символом провала самого дорогого для Солáрии тщеславия. Пусть королевский двор видит ее вечно занятой этой унизительной, бессмысленной работой – напоминанием о том, что ее праздник был разрушен из-за ничтожества. И я... я сделаю так, чтобы Солáрия видела это каждый день. Вагоны? Да. Пусть ее праздничное безумие станет тюрьмой для этой девчонки.

Лираэндор склонил голову и исчез. Я остался один. Среди зелени, пахнущей смертью. Среди моих умирающих Лилий. Их немой вид отзывался болью в связанной с ними груди. Если она не сработает, эта боль станет вечной.

Где-то в далекой Вердании жила, не ведая, Флорен. Зеленая Ведьма.

Она была последним уголком в пепле моих возможностей.

И да, я ненавидел ее уже сейчас. Ненавидел за эту шаткую надежду. За то, что моя судьба, моя боль, мой позор зависели от нее.

Глава 1: Пробуждение

Череп. Будто раскалывают изнутри ледяным клином. Сознание пробивается сквозь липкий мрак. Обрывки: мигающий курсор в отчете... шум прибоя за окном кабинета... - «Кофе. Срочно. Бюджет по киви... комиссия завтра...»

Веки налились свинцом. Силой воли приподнимаю их...

Где я?!

Никакого кабинета. Никакого моря. Низкий потолок из почерневших балок. Стены — грубые бревна, щели забиты мхом. Воздух густой, пахнет пылью, травами, сырой землей и кислой соломой. Резкий контраст стерильному озону моих оранжерей.

Лежу не в кресле, а на жесткой лавке. Подо мной — колючий соломенный матрас. Тусклый свет из крошечного грязного окна выхватывает убогость: стол в царапинах, трехногий табурет, плетеный коврик на земляном полу. На подоконнике — потрескавшийся горшок с растением, мясистые сиреневые листья. Незнакомый вид. Морфология атипична...

- Что за идиотский розыгрыш? — пытаюсь сказать. Но из горла вырывается посторонний голос — тонкий, испуганный писк. Не мое контральто. Холодный ужас. Это не мой голос!

Скрип двери. Входит старушка. Коренастая, в домотканом платье, мозолистые руки. Лицо в морщинах, глаза добрые, испуганные. Несет дымящуюся глиняную кружку.

- Ох, Флорочка, жива! Слава земле! — голос дрожит. — Голова болит? Напугала ты меня! Перестаралась с Виа вчера, вытянула из себя все соки. На, пей отвар. Мята, кора ивы, ромашка. Выпей да отдыхай. Похлебку сварю — сутки без крошки! - Шершавая ладонь трогает мой лоб. - Перестаралась... Говорила же, не насилуй дар... - Она поставила кружку на стол возле лавки и, обеспокоенно покачав головой, вышла, оставив меня наедине с хаосом мыслей.

«Флорочка? Флорен?» Мысли путаются. «Я Валя! Валентина Сидорова!» Щипаю запястье — больно. Не сон. Делаю глоток отвара. Горько. Пытка в висках чуть ослабевает. «Кора ивы... природный анальгетик. Фиксирую. Включи логику, Сидорова. Как перед комиссией.»

Дрожащими ногами иду к тусклому осколку зеркала в углу. Заглядываю...

Окаменела.

На меня смотрит незнакомка. Большие испуганные глаза. Длинные вьющиеся волосы. Лицо лет двадцати. Совершенно не мое. Мне тридцать пять. Директор дендрария. Седина от отчетов... Холодный пот. «Инфаркт? Кома?..» Слово из книг: «Попаданка. Блиииин.»

"Спокойно, — мысленно командую. — Факты. Я — Валентина Сидорова. Вчера: отчет по киви. Вечером... посылка. Старинная ваза... тяжелая. Орнамент — синие спирали по белому... гипнотизировал... Хотела рассмотреть после комиссии... Провал. Темнота. И вот... это." Возвращаюсь к лавке, опираясь о стол. Оглядываю лачугу. «Что за растение?» Директорский взгляд на сиреневый цветок. Неизвестный вид. Морфология листьев атипична... Любопытство пересиливает страх.

Машинально касаюсь прохладного мясистого листа.

УДАР.

ЧУЖАЯ АГОНИЯ, ВОРВАВШАЯСЯ В СОЗНАНИЕ:

«ЯРКО! ГОРЯЧО! РАЗРЫВАЕТ! ЛУННЫЙ ОГУРЕЦ Я! НОЧНОЙ! УБЕРИ ОТ СОЛНЦА! В ТЕНЬ! ВОДЫ! СУТКИ НЕ ПОИЛА! УМРУ!

"Ааах!" — вопль рвется сам по себе. Отскакиваю, череп разрывается вдвойне. Комната плывет. Сердце колотится. «Отек мозга? Отравление? Психоз?!» Зажмуриваюсь, впиваюсь ногтями в виски. «Не может быть! Замолчи!»

«УМРУ! УМРУ! УМРУ!» — назойливее, невыносимее.

"Черт! Допустим, ты реален! — шипю, задыхаясь. — ЗАТКНИСЬ! Уберу! Только прекрати!" - Апокалипсис комнатных растений. Идеально.

Содрогаясь от остаточной боли, хватаю тяжелый горшок. Ставлю его на пол в самый темный угол комнаты, подальше от окна. Под горшком — смятая желтая бумажка. "Только для Флорен" — неровный почерк.

Довольное урчание: "Уф... не забудь полить..."

Сердце колотится, пальцы дрожат, разворачиваю записку. Моя интуиция сигнализирует: ловушка.

«Дорогая Незнакомка из Мира за Зеркалом,

Если читаешь — ритуал удался. Видела тебя во сне у синего моря. Ты стояла среди огненных лилий из стекла и стали — оживляла их касанием и языком цифр! Только ты, знающая тайный язык растений твоего мира, спасет наши Лилии.

Прости. Путь назад закрыт. Переход душ — раз в тысячелетие.

Я не сбежала от страха. Я бегу от кошмара. Три ночи подряд мне снились подвалы Солáрии. Она смеялась, а я сортировала лепестки... и они становились моей кожей... Вчера гонец Солáрии принес "предупреждение": "Готовься к подвалам. Через неделю". Он знал — я не смогу. Ритуал — последний шанс убежать, даже если тело останется...

Ваза... Я чувствовала ее силу сквозь миры! Она была маяком. Я вплела ее энергию в ритуал... Без нее связь невозможна. Ищи следы ее силы здесь.

Мой дар — Виа — твой. Ты чувствуешь растения: боль, нужды, жизнь. С его помощью поймешь болезнь Лилий. Исцелишь их. Верю.

Гонцы принца дракона Каэльгорна придут завтра. Не бойся. Иди с ними. В замок дракона.

ЗАПОМНИ: ТЫ — ФЛОРЕН. "ЗЕЛЕНАЯ ВЕДЬМА". Дочь Эллы. НИКТО НЕ ДОЛЖЕН УЗНАТЬ! Узнают — костер. Все напрасно. Костер!

- Серьезно? Средневековье какое-то...

Имена:

- ГВЕНДА - доверяй, как родной.

- ОРВИН (садовник в Пиках) — найди. Поможет.

Удачи. Прости. Сожги записку СЕЙЧАС. Флорен.»

"Какого... ЧЕРТА?!" — ярость обжигает грудь. – Сама сбежала от кошмара, а меня подсунула?! В чужое тело! Под нож дракону?! Вечность в подвале? Сортировать лепестки? – Леденящий ужас. – Спасибо, Флорен. Лучший подарок за отчет по киви. – Обвожу взглядом комнату. Взгляд цепляется за вышивку на занавеске — синие спирали. «Как на вазе... Связь. Очевидно.»

"Паника — роскошь, — шепчу, крепко сжимая записку. — Действуй. Уничтожить улику. Быстро."

У очага под слоем золы — тлеющий уголек. Подношу бумагу. Она вспыхивает жадным пламенем. Пепел рассыпается серой пылью. Наступает тишина, нарушаемая лишь потрескиванием угля и собственным тяжелым дыханием.

"Чужие! Тяжелые! Страшно!" — пронзительный визг Огурца рвет тишину. И тут же, словно в ответ, за окном — топот копыт. Ржание. Лязг доспехов.

БАМ. БАМ. БАМ.

Глухие. Металл о дерево. Каждый удар — прямо в ребра. За окном — нервное ржание, слышны приглушенные голоса.

Сковывающий лед страха. Смывает ярость, мысли. «Гонцы. Здесь. За мной.»

Глава 2: Драконьи гонцы

БАМ. БАМ. БАМ.

Удары сотрясали стены. Казалось, дубовая дверь вот-вот разлетится под натиском. За окном прозвучал грубый окрик: «Открывай, именем Его Высочества!» — голос напоминал скрежет камня по железу.

Гвенда метнулась к двери, лицо её посерело от ужаса. Я застыла у очага, вцепившись в грубую ткань юбки. Рыцари. Уже здесь. Четыре дня сжались в четыре удара сердца.

Скрипнул засов. Дверь распахнулась, затопив хижину слепящим светом дня. В проёме замерли две фигуры, заполнившие его собой.

Гонцы Каэльгорна.

Они не вошли — вторглись. Первый — исполин в латах чернее воронова крыла, с глубокими шрамами на нагруднике. Лицо скрывал шлем, но даже сквозь узкую прорезь чувствовался мёртвенный взгляд. На груди — вычеканенная лилия в когтистой драконьей лапе. Печать принца. Второй — ниже, строен, но столь же угрожающ. Его стальные доспехи светились холодным серым, шлем был снят, обнажая лицо с острыми скулами и неподвижными, словно у хищника, глазами. От них тянуло холодом металла, конским потом и гарью.

- Флорен, дочь Эллы? — голос серого рыцаря был ровен, как зачитываемый приговор. Его безжизненный взгляд ощупал меня. Товар на осмотре.

Я кивнула, спазм сдавил горло. Ты — Флорен. Только Флорен. Мысль отбивала такт бешено колотящемуся сердцу.

- По приказу Его Высочества вы немедленно следуете в Хрустальные Пики. Никаких отсрочек в деле жизни Лилий. Собирайтесь. Время истекает. - Фраза повисла в воздухе как приговор. Черный рыцарь шагнул через порог, его сапоги глухо бухнули о земляной пол.

В тот миг, когда его сапог коснулся порога, Печать на нагруднике вспыхнула багровым светом.

ВИИИИЗГ!

Взрыв белой, рвущей боли. Не звук — чужое отчаяние, ворвавшееся в мозг. Агония лилась через проклятый символ! Печать превратилась в раскалённый клинок, пронзивший мой дар. Я вскрикнула, согнувшись, едва не рухнув. Зрение заволокло кровавой пеленой:

Алые лепестки. Чёрные, пульсирующие язвы.

Ломающиеся стебли.

Удушающая сладость тлена.

Лилии! Они гаснут. Сейчас же!

Боль отхлынула внезапно, оставив нывшую пустоту и тошноту.

- Притворяется? — бросил серый, голос капал ядом.

Черный рыцарь замер. Взгляд метнулся с моей фигуры на тлеющую Печать.

- Реагирует на Печать... Не трогай. Пусть Высочество разбирается.

Гвенда ринулась ко мне, руки тряслись.

- Флорочка... родная... — голос сорвался. Она судорожно запихивала в холщовый узел мяту, хлеб, мазь. Вжала в мою ладонь гладкий камешек со спиралью. - Настоящая... велела... Держись — выдохнула она. В её глазах читалось: Знаю. И всё же...

Позволила накинуть поношенный плащ. Когда она завязывала тесёмки, шершавые пальцы коснулись шеи. Подняла глаза — бездна тоски. Знает. Знает, что я не её девочка. И всё же — немыслимая нежность. Защитить обеих — не в её власти.

- Дочка... — прошелестели её губы. «Вернись». Сунула узелок, ладонь впилась в мою руку, потом разжалась. Слезы прокатились по морщинам, но она резко отвернулась. Никакой слабости.

- Кончено — чёрный рыцарь властно взял за локоть, развернул к выходу.

Бежать? Куда? В чужой лес? Эти двое жаждут повода для клинка. А Гвенда... Выбора не осталось.

Оглянулась в последний раз. Гвенда сгорбилась у очага, подавляя рыдания. Лунный Огурец в углу — листья сжались в комок ужаса. "Страшно..." — донесся мысленный стон.

- Прощай — шепнула в пустоту.

Рыцарь вытолкнул наружу. Серый уже держал двух коней, нервно бивших копытами. Солнце ударило в глаза. Порог хижины — граница миров.

Чёрный рыцарь подхватил меня, поставил на круп вороного коня перед серым. Металл впился в спину.

- Держись — бросил серый, садясь в седло. Его зрачки сузились в вертикальные щели. - Путь жесток. Остановок не будет.

Чёрный вскочил в седло. Взгляд упёрся в дымчатые громады Хрустальных Пиков.

- Вперёд! — прогрохотал его голос.

Конь рванул так, что мир кувыркнулся. Вцепилась в ледяные латы. Земля Вердании, Гвенда — исчезали в пыли. Лес — зелёная стена. Спрыгнешь — умрёшь. Латы — стальные тиски. Шанс в бегах — призрак. Договориться с драконом — безумная ставка.

В ушах:

Вопль Лилий

Грохот копыт

Лязг железа

Три дня скачки. Один день на чудо. Вечность в подвале.

С этого галопа и начался её ад.

Глава 3: Дорога в Хрустальные Пики

Бешеная гонка. Мир превратился в мелькающую, тряскую карусель, где мои внутренности тихо восставали. Мысли путались, расползаясь как дым от костра Гвенды. «Флорен, дар – супер, – мысленно бубнила я, вцепившись в ледяные латы Статуи, – но инструкцию «Как не разбиться вдребезги в драконьем экспрессе» ты забыла приложить!» Его вороной конь под Серым Рыцарем (мой личный «водитель», Статуя – этакая гора с глазами-щелками вместо лица) мчался, словно за ним гнались фурии с горящими вилами. А Горгулья (вечный шлем, фыркающая походка и аура вечного недовольства) маячил сзади, как зловещий буксир, тащащий меня в ад. Этот драконий трэш-туризм начинал меня бесить.

Затылок все еще ныл – эхо того мерзкого контакта с Печатью Горгульи. В ушах стоял тот жуткий визг Лилий. «Соберись, Сидорова, – прорвалось сквозь хаос. – Ты не багаж, ты… стратегический актив! Хотя бы по версии этой беглянки Флорен.» И понемногу знакомый директорский азарт начал вытеснять панику. Я же Валентина Петровна Сидорова! Та самая, что ставила на место буйных ботаников и сводила концы с концами в бюджетах, которые норовили разбежаться, как тараканы от света! А тут меня везут, как мешок дешевого торфа, игнорируя все законы эргономики и логистики. Хотя… торф хоть полезен.

Леса Вердании сменились холмами, покрытыми травой такой нереально зеленой, что казалось – кто-то переборщил с фотошопом. Наконец, привал у ручья. Горгулья грубо спихнул меня наземь. Ноги подкосились, я едва не шлепнулась в грязь. Элегантно, ничего не скажешь.

- Четверть часа. Кони падают, – его голос пробился сквозь шлем, будто гравий по жести. – Не больше. - Его скакун, покрытый липкой пеной, тяжело дышал, бока ходили ходуном. Статуя молча поил своего, но его взгляд не отрывался от меня. После того инцидента с Печатью, он смотрел на меня, как на ядовитый гриб редкой красоты – и интересно, и опасно. Его рука так и норовила лечь на эфес меча. Горгулья что-то бубнил себе под забрало: «…пылала, как чертово горнило… Солáрия шкуру спустит…» Веселенькие перспективы.

Итак, план. Пункт первый: Разведка. Хоть что-то подконтрольное. Ручей журчал невинно. Растения – диковинные: гигантский подорожник с фиолетовыми жилками, похожими на варикоз старой груши («Пузик» – имя прилипло само), кусты с серебристыми листьями, от которых пахло мятной жвачкой («Зеленюк»). Пункт второй: Тренировка Виа. Начнем с легких. Подошла к Зеленюку.

Коснулась листа. В сознание прокрался ленивый зевок: «Солнышко… печет… водички бы…» Никакой адской боли! Просто легкое недовольство, как у кота, которого разбудили. «Ура! Контакт! Привет, Виа, поработаем?» – внутренне ликовала я. Зачерпнула воды, полила корни. Теплая волна благодарности: «Ахх… легче…» Листья расправились, серебро заиграло, будто вымытое. Я не сдержала улыбку. Работает!

- Ну? – кивнула я на оживший куст, ловя ледяной взгляд Статуи. – Тренировка! Без этого как я ваши проклятые Лилии за день реанимирую? Тратить время дракона на траву? Или сразу к делу? - Статуя не ответил, но уголок его каменного рта, кажется, дрогнул на миллиметр. Горгулья фыркнул – на этот раз явно со смешком. Прогресс.

Потрогала Пузика. Тонкий, возмущенный голосок: «Ой! Кто лезет?! Спать мешаешь! Тот, с копытами, чуть не раздавил! Болван!» Я фыркнула. «Извини, Пузик. Я Флорен. Конь – не со зла. Цел?» «Фло-рен? Жив… пока… Но шумно! Страшно!» Фиолетовые прожилки пульсировали тревожно. Пузик оказался сплетником. Я машинально вертела в пальцах гладкий камешек от Гвенды с синей спиралью. Он был… теплым. Как глинтвейн в холодный вечер. Странно. И приятно.

Внезапно:

«СКУЧНО-О-О! ГВЕНДА ПОЛИЛА КИСЛЯТИНОЙ! ТВОЮ ВОДИЦУ ХОЧУ-У-У!» – оглушительный мысленный вопль врезался в мозг, как топор.

Я вздрогнула так, что камешек чуть не выпал.

- Огурец?! Ты откуда? – прошипела, чувствуя, как Статуя напрягся.

«ДА! СКУЧНО! ВОДЫ! КИСЛЯТИНА – ФУ!» – настаивал он, не умолкая.

«Позже, – мысленно пообещала, стараясь не шевелиться. – Гвенда позаботится».

«Фу… протухло…» – недовольно буркнул Огурец и, слава земле, отключился.

Дальнобойность дара... Это не впечатляет, это пугает. Как он нашел меня? Как маяк? И тут память подкинула образ: синие спирали на вазе, такие же, как на камне Гвенды, который сейчас теплился в кармане. Энергия ритуала. Она связала нас? Огурец был в той комнате, впитал часть силы портала? Теперь он — якорь в родном мире, его голос пробивался сквозь мили, как луч сквозь туман.

Статуя рявкнул:

- Время! На коня!

- Минуточку! – огрызнулась я, отрывая палец от Пузика с легким чувством вины. – Завершаю переговоры о… э-э-э… поставках критически важной ботанической информации!

Статуя замер. Горгулья издал звук, похожий на лопнувший пузырь в болоте. Смех? Надеюсь. Я мысленно послала Пузику прощальную волну грусти (он ответил сонным мурлыканьем) и с трудом вскарабкалась на коня. Каждая мышца вопила.

- Минуты две потеряли, – сухо бросил Статуя.

- Зато теперь я знаю, где растет ягода, которая спасет вас от последствий вашей походной баланды! – парировала я, пытаясь устроиться поудобнее. – И оптимизируйте график! Кони – не вечные двигатели, пассажиры – тем более. +5 минут на привал для стратегического отдыха и ботанической разведки! Иначе эффективность – ноль!

Статуя развернул коня и рванул вперед так, что мир снова поплыл. Но его плечи, мне показалось, слегка дернулись. Горгулья фыркнул – снова со смешком. Маленькая победа в этом драконьем квесте.

К вечеру мы ввалились в лагерь у самого подножия Хрустальных Пиков. Они нависали ледяными громадами, будто зубы какого-то космического зверя. Воздух… был другим. Пах озоном, как после грозы, и древним камнем. И вибрировал. Тихо, но ощутимо. Магия дракона, – догадалась я, чувствуя, как по спине побежали мурашки. Камешек в кармане излучал ровное, успокаивающее тепло. Я была выжата как лимон после отчетного квартала, но довольна. Паника отступила перед азартом первооткрывателя и менеджера. Я нашла общий язык с местной флорой! И вывела из состояния вечной бронзовой статуи пару драконьих терминаторов! Пусть молчат, но факт зафиксирован.

Я плюхнулась у костра, подальше от рыцарей. Статуя, как мрачная тень, устроился напротив и начал… чинить какую-то пряжку на сбруе своего коня. Методично, сконцентрировано. Его глаза-щелки лишь изредка скользили в мою сторону. Горгулья копошился у своего коня, что-то невнятно бурча под шлемом и явно роняя рукавицу – раздался глухой стук и приглушенное ругательство на гортанном наречии. Чтобы отвлечься от их мрачного присутствия, я взяла флягу, сделала глоток. Вода была ледяной, но не смыла тяжести, навалившейся после разговора с Пузиком. Машинально протянула руку, коснулась травинки у ноги. Ее тихое, сонное: «М-м-м… тепло…» было слабым утешением. Закрыла глаза, пытаясь отгородиться от этого мира, от их взглядов, от грядущего ада драконьего замка... И провалилась в черную дыру чужого кошмара.

Я – Настоящая Флорен. Стою в Саду Сердца. Мрамор, стеклянный купол – красивая тюрьма. Передо мной – Огненные Лилии. Их алая слава гибнет под черными, пульсирующими язвами, как гниль на персике. Протягиваю руку, касаюсь стебля, отпускаю Виа…

УДАР! Не боль – ЧУЖОЕ. Лед и пламя, сплетенные в ядовитую гадюку, впиваются в мозг. Это не болезнь – это ПРОКЛЯТИЕ. Древнее, чуждое, пожирающее жизнь. Мой дар – Виа – бьется о стену этой магии, как мотылек о стекло. Не может пробиться! Лишь цепляется за рвущийся хаос, и каждый осколок – нож в сознании. ГОЛОВА РАСКАЛЫВАЕТСЯ! Чужая магия лезет под кожу, жалит ледяными иглами. Вырываю руку. В горле – ком, рыдания душат. Бессилие. Я не могу! Мой дар бесполезен! Гонец Солáрии был прав… Вечность в подвале… Сортировать лепестки… Они станут моей кожей…

Я вырвалась из сна с тихим стоном, сердце колотилось так, что казалось, выпрыгнет. Лагерь. Треск костра. Запах дыма и земли. Ледяное эхо ее отчаяния сжимало горло, смешиваясь с моим собственным ужасом. Я глубоко, судорожно вдохнула, пытаясь отделить свой страх от чужого, реальность от кошмара.

Вот почему она сбежала… Не от лени. Не от трусости. Ее дар был беспомощен против этой… скверны. Ритуал – последний крик в бездну.

Статуя пристально смотрел – его глаза-щелки в темноте светились, как у совы. Я резко отряхнулась, будто стряхивая липкую паутину кошмара, и потянулась с преувеличенной небрежностью, которую тут же выдала дрожь в коленях.

Уснуть? Ха. Попытки были обречены. Образы увядающих Лилий и ее безмолвного вопля вертелись перед глазами. Мысли о драконе, одном дне и подвалах Солáрии сжимали виски тисками. А еще предательски заныла та самая мышца на шее, которую всегда заклинивало при стрессе еще в Сочи, во время сдачи бюджета.

«Идеально, – с горькой иронией подумала я, безуспешно ворочаясь на жесткой земле. – Сердце колотится, все болит, а дракону завтра докладывать стратегический план по спасению его цветочков…»

Бессонница стала невыносимой пыткой. Возможно, именно эта гремучая смесь страха, бессилия и абсурда и выжала из моего перегруженного мозга тот сюр… Укутавшись в плащ, пахнущий дымом и Гвендой, я наконец провалилась в тяжелую, беспокойную дрему.

Стою в стерильной оранжерее из стекла и стали. Моя родная. Только за огромными окнами – не Сочи, а заснеженные Хрустальные Пики, и тени драконов режут туман, как истребители. Передо мной – Он. Каэльгорн. В строгом, темном камзоле, до боли напоминающем мой старый, затасканный директорский пиджак. Его золотые глаза-щелки изучают отчет… в светящемся магическом кристалле? На страницах мелькают стилизованные драконы и геральдические лилии. Сюр.

«Неэффективно, Флорен, – его голос – усталый начальник отдела с подкладкой из далекого рычания. – Бюджет королевского конфетти трещит по швам. А Лилии… – Острый ноготь (коготь?) тычет в цифры. – Проект “Огненное Цветение” проваливается. Дедлайн был вчера. Ваши предложения?»

Открываю рот, чтобы выдать гениальную идею про капельный полив и био-удобрения…

РРРРРРЫЫЫК!

Я вздрогнула, открыв глаза. Не от крика Горгульи. Земля подо мной дрожала, а воздух рвал реальный, оглушительный рев, эхом раскатившийся по горам. Настоящий дракон будил Пики. И мои последние надежды на спокойный завтрак.

- Подъем! Рассвет! – рявкнул Горгулья, пинком туша уголек костра.

Я вскочила, отряхивая остатки сна и холодный пот. Грудь сжимал ледяной ком страха, а под ним бешено билось сердце – смесь абсурда от сна и дерзкого возбуждения от вызова.

Дракон-начальник, квотирующий конфетти?! Бюджеты?! Мой мозг явно пытается меня успокоить, запихивая апокалипсис в знакомую папку с надписью "Работа". Галлюцинации менеджеров среднего звена.

- Оптимизировать надо не только маршрут, – пробормотала я, разминая затекшую спину и ту самую злополучную мышцу на шее. – Но и сновидения. Полный сюрреализм… хоть и полезный. - Хотя идея поговорить с драконом на языке KPI и сроков… заманчива.

Камешек в кармане был теплым, как живое утешение. Я посмотрела на розовеющие, неприступные вершины Хрустальных Пиков. Ладно, Каэльгорн. Тебе – твои Лилии. Мне – не гнить в подвале Солáрии, сортируя лепестки для ее дурацкого конфетти. Общая цель. Жесткий дедлайн. А я, Валентина Сидорова, знаю толк в выполнении плана под прессом обстоятельств и начальства. Готовься, дракон. Твоя «Зеленая Ведьма» везет не только дар, но и стратегию. И мешать стратегиям Сидоровой – себе дороже. Проверено на буйных ботаниках.

- Статуя! – крикнула я, подходя к своему коню. Конь нервно переминался, фыркая, чувствуя скорый старт и напряжение в воздухе. Я похлопала его по шее, ощущая под пальцами горячую, влажную кожу и напряженные мускулы. - Пять минут на разминку! И коням тоже! Эффективность на холодных мышцах – ниже плинтуса! Нам же «как от Пожирателя Теней» мчаться, а не ковылять, как улитки после дождя!

Статуя, не проронив ни слова, подал руку. Его латы были ледяными даже сквозь рукав. Я вложила в его ладонь свою – и он легко вскинул меня в седло. Его глаза-щелки впились в меня. И в них мелькнуло нечто новое. Не лед, не подозрение. Острое, хищное любопытство. Как будто он наконец разглядел не просто странную садовницу, а… сложную, неизвестную породу, за которой интересно наблюдать. Горгулья фыркнул, на этот раз беззвучно, но его шлем был повернут в нашу сторону.

Конь рванул подо мной. Но на этот раз я неслась не как мешок с картошкой, а как главный агроном на выезд к аварийному объекту. С миссией. И с диким, почти дерзким желанием доказать этому дракону, что подвалы – не для Сидоровой. Угол будет её, хорошо освещенный, с видом на сад и обязательно с кофемашиной. Хотя бы мысленной.

Глава 4: Каменное бремя

Гранит Зала Предков леденил ладонь. (Где-то внизу, глухо звучал лязг решетки. Вассалы. Вечный гул муравейника под ногами). Я стоял у окна, впиваясь взглядом в багрянец заката над Пиками. Их ледяные клыки — не успокаивали, а напоминали о вечном грузе. Воздух был густой, прогорклый от озона и пыли веков. Как мысли. (И этот проклятый зуд под лопаткой, где старая чешуя отходит после стычки с горным троллем...)

Тук. Тук. Тук. Глухой стук посоха о базальт. Отец. Ториан. Замер. Его молчание — плотнее скалы. Сдавило грудь, пока не развернулся.

Взгляд — сталь, выдержанная в тысячелетних ледниках. Ни тепла. Лишь холодный расчет Владыки Пиков. Ожидание. Всегда ожидание.

- Клан Горлумнов. — подземный грохот его голоса. Никаких «сын». - Дань прекратили. Забились в щели, как крысы и шепчут о немощи Дома Черных Драконов. О том, что Лилии гаснут... а с ними наша мощь.

Немощь. Слово повисло, ядовитое, обжигающее язык. Внутри — расплавленный свинец гнева рванулся к горлу. Горлумны... жалкие троглодиты!

- Забыли вкус драконьего пламени? — рев мой сотряс гербы, сбивая древнюю пыль. Чешуя под кожей заструилась огнем, жаждая вырваться, спалить! - Напомню. Покрою пеплом их норы!

Ториан не дрогнул.

- Пепел — доброе удобрение. Но сыпать его надо до всхода сорняков мятежа на других склонах. - Взгляд, тяжелый как обвал, скользнул к Саду. - Бал — выбор твоей невесты. Должен стать демонстрацией неугасимой силы Монтфортов. Лилии обязаны возгореться. Иначе Горлумны — лишь первая трещина. Их шаманы чуют дрожь камня, слабость уз Пиков. Увядшие Лилии — надо восстановить наше величие. - Повернулся уходить. - Мать ждет. Она... вне себя. - Никакого сострадания. Констатация новой головной боли. (Ее истерики... хуже осады троллей).

Едва шаги затихли, воздух пропитался удушливой сладостью духов и звоном — нервным, как бьющееся стекло. Солáрия.

Впорхнула, ядовитая змея в платье из пламени и лунного шелка. Красота — ослепительная, безупречная, мертвая.

- Каэльгорн! Драгоценный! — ее голос — шелковый кинжал с ядом. — Мастер церемоний — в панике! Четыре дня! Четыре! Ткани — пропали! Оркестр — не играет! - Заломила руки, симулируя обморок. - А конфетти! — визг. — Должен быть безупречным! Каждый лепесток — алый, как свежая рана! Иначе, что подумают? Эти... Горлумны?! Что Дом Черных Драконов, Монтфортов, выдыхается? Цветы взрастить не в силах?! - Вечный фарс. Ее тщеславие — важнее трещащего королевства. - Весь двор! Бал должен сделать ТРИУМФ! Иначе... — в глазах мелькнула подлинная звериная ярость, — ...эти твари решат, что им все дозволено! А эти Лилии! Гниющие уродцы!

- Лилии воспламенятся! — прорычал я, гранит под ногами впитывая жар моего раздражения. (Челюсти свело так, что хрустнуло). Вечное конфетти! Пока пророчество крошится в пыль!

- Но когда, сынок? Когда?! — ледяные пальцы впились в запястье. (Как тогда, в семь лет, когда тащила примерять дурацкий бархатный камзол). Сдержал вздрагивание. Прикосновение морского слизня. - Эта твоя... шептунья! Эта «Ведьмочка»! Шпионы докладывают — они устраивают привалы! Она копается с придорожным отребьем! Время утекает, Каэльгорн! Сквозь пальцы!

Флорен. Имя вспыхнуло углем ярости и... смутного тяготения. Близко. Завтра на рассвете. Последняя ставка Лираэндора... а она возится с бурьяном? Гнев взметнулся — белый, палящий. (Как вечная капель в Соборе Предков, сводящая с ума!).

- Она будет здесь завтра на рассвете, — слова упали каменными глыбами. - День. Один. Если не справится... - Не договорил. Удел неудачницы известен. (Сортировка лепестков... вечность под присмотром Солáрии...)

- О, я устрою ее! — сладостная жестокость зазвенела. — Для нее есть местечко... рядом с печами конфетти. Там так жарко от огня... и слышен каждый удар молота, дробящего алую шелковицу в пыль. Очень… назидательно. - Улыбка — чистый яд. Провал бала требовал козла отмщения. Живого. (Ее глаза уже видели эту картинку — и радовались).

Исчезла. Оставила шлейф духов и свинцовую тяжесть. Я остался. У окна. Багрянец сумерек сгущался, как кровь в ране. (Почему этот цвет напоминает ее проклятое платье?) Гранитная ноша давила на плечи, въедаясь в позвонки.

Истинная Пара. Проклятое пророчество. (Запах духов смешался со сладковатой вонью Сада в ноздрях). Ключ к силе, вплетенный в Кровь и Камень. Веками искали ТУ. (Вспышка: алый лепесток, черная язва на нем — как глаз). Лилии — первый проблеск... и укор. Они чахнут. (Треск! Камень под ногой? Нет... в груди). Что, если это мираж? Ложь для дряхлеющих драконов? (Прах. Как тот пепел Горлумнов, о котором врал отцу). Тогда наша мощь — мираж. Право на Пики — пыль. Горлумны — начало конца.

А теперь... эта прополка грядок. Последняя ставка старика. «Дар ее уникален, — шептал в памяти голос Лираэндора. — Не властвует, а внимает. Может, Лилиям нужно... понимание?» Понимание? От деревенской девченки? (Ставка? Плевок в пустоту!). Истинная Пара? Бал невест? Бред! Где ты, Лираэндор? Роешься в пыльных свитках, пока я несу эту глыбу? Или вера твоя — предсмертный бред старика?

Боль. Острая, рвущая. Кулаки сжались — когти впились в ладони. Теплая золотистая кровь проступила сквозь кожу. (Глупо. Но боль... настоящая). Не только ярость. Боль Сада. Моя агония. С каждым угасающим бутоном что-то рвалось внутри. (Связь... древняя, проклятая пуповина). Ослабевала хватка с камнем Пиков, с самой сердцевиной силы.

Не выдержал. Покинул гнетущую твердь Зала. Ноги понесли туда. В Сад Сердца. Воздух обволок лицо влажной, сладковато-тошнотворным саваном разложения. (Пахло, будто смешали духи Солáрии с гнилью... и пролили). Мои Лилии. Символ. Проклятая надежда. Каждый стебель — поникший остов. (Как скелеты драконов в Пещере Предков). Алый шелк лепестков, изъеденный черными язвами. Их немой стон вибрировал в костях — тонкий, высокий звон смерти. Подошел. Споткнулся о неровность плиты — сердце екнуло. К самой величественной. Пальцы... сами протянулись… коснулись холодного стебля.

УДАР!

Не боль растения. Моя пытка. Сквозь руку — в грудину. В клыки. В мозг! Острая, как сломанный клык... как тогда, на Охоте... Слабость подкосила ноги. Связь Крови и Камня — живая, рвущаяся нить. По ней утекала жизнь. Умрут Лилии — ослабею я. Падет Дом Монтфортов владык Черных Драконов. Пророчество — насмешка. Горлумны — начало конца. Вечность в подвале... ее вечность...

Резко рванул руку назад. Сжимая окровавленную ладонь. Ярость сменилась ледяной, всепоглощающей пустотой. Гранитная ноша. На плечах. На сердце. (Кровь капала на базальт. Тихий звук: кап... кап...)

Завтра на рассвете, Флорен. Мысль — желчь на языке. Один день. Не обмани последний бред старика. Взгляд упал на почерневший бутон. Или твой "назидательный" угол у печей... станет преддверием моего конца. И гибели всего.

Тяжесть веков рухнула, не оставляя воздуха. Я стоял среди смерти и тлена. Запах гнили въедался в ноздри. Каменные стены смыкались. Плиты склепа. Гранитная ноша. Вечная. И некому было принять ее часть. Никто. Никогда.

Глава 5: Замок Хрустальные Пики

Конь подо мной споткнулся, выбивая последние клочья воздуха из легких. Мы мчались не «как от Пожирателя Теней» – мы мчались так, будто сам Пожиратель был у нас на хвосте и страшно злился, что обед удирает. Горгулья (мой персональный мрачный буксир) и Статуя (мой «водитель», чьи латы к концу пути вросли мне в спину, как вторая кожа) не снижали скорость даже перед циклопическими воротами замка. Ворота – не то слово. Это были челюсти. Челюсти из черного, отполированного временем и, вероятно, драконьими хвостами, камня. Они зияли в скале, обрамленные резьбой, изображавшей драконов, пожирающих что-то невнятное, но явно несчастное.

– Его Высочество ждет! – рявкнул Горгулья куда-то вверх, в сторону зубчатого парапета, где маячили фигуры в доспехах попроще, но не менее угрюмых. Его голос, искаженный шлемом, эхом отразился от каменных глоток ворот.

Щ-КЛАААНГ! Массивные створы начали медленно, со скрежетом, смыкаться за нами, как только мы влетели внутрь. Звук был таким окончательным, что у меня похолодело все внутри. Ловушка захлопнулась. Добро пожаловать в ад, Флорен Сидорова. Срок годности твоей свободы – один день.

Но мысли о подвалах Солáрии и драконьем дедлайне тут же потонули. На меня навалилось оно. Не шум – тишина. Густая, тяжелая, как расплавленный свинец. Не холод – ледяное, безжизненное давление. Виа.

Обычно Виа – это шепот, гул, песня жизни. Травы, деревья, даже упрямый Лунный Огурец – все они звучали. Пусть иногда визжали, как оголтелые, но звучали! Здесь же... Здесь была глухота. Каменная. Абсолютная. Замок Хрустальные Пики не просто стоял на скале. Он был скалой. Вырубленный, выдолбленный, отполированный. И каждая его плита, каждая колонна, каждый уступ вопияли в моем даре одной и той же немой, давящей песней:

СТАРОСТЬ. ТЯЖЕСТЬ. ВЕЧНОСТЬ. ХОЛОД.

Это был не шепот камней, как в горах по пути. Это был рев ледника, загнанный вглубь и замороженный в тишине. Давящий. Вымораживающий душу. У меня закружилась голова, затошнило. Я вцепилась в гриву коня, пытаясь дышать. Воздух был чистым, разреженным, пах озоном, как после сильной грозы, и... пустотой. Ни пылинки жизни, кроме нас, жалких человечков, и наших коней.

– Слезай, – бросил Статуя, уже стоя на земле. Его голос прозвучал приглушенно, словно сквозь вату этой каменной немоты.

Я сползла, вернее, рухнула с коня. Ноги, затекшие и дрожащие, едва держали. Я оперлась о холодную стену... и едва не отдёрнула руку. Камень здесь не просто молчал. Он высасывал. Как сухая губка – тепло, силу, саму жизнь. Тонкий, ледяной ток тянулся из пальцев вглубь монолита. Проклятые драконы. Они не просто строят из камня. Они его... подчинили?

– Двигайся, – подтолкнул меня Горгулья. – Не задерживай процессию.

Мы шли по мощеному двору, окруженному башнями, которые впивались в свинцовое небо, как копья. Окна-бойницы смотрели сверху бездушными черными щелями. Ни единого растения. Ни кустика, ни травинки. Только камень, камень и еще раз камень, отполированный до зловещего блеска. Давящая аура замка усиливалась с каждым шагом. Виа кричала внутри тишиной, предупреждая: Беги! Здесь нет места живому! Даже камешек Гвенды в моем кармане, обычно теплый и успокаивающий, казался ледяным.

– Его Высочество примет тебя завтра на рассвете, – процедил Статуя, останавливаясь перед еще одним, меньшим, но не менее неприступным порталом. – До этого – твоя вотчина. Сад Сердца. – Он кивнул куда-то направо, где узкая арка вела... вглубь еще большей каменной глыбы. – Орвин ждет. Он покажет. Не вздумай сбежать. Стены... бдительны.

Он произнес это без угрозы, как констатацию факта. От этого стало еще страшнее. Горгулья фыркнул – звук, похожий на лопнувший мех. Они развернулись и ушли, их шаги гулко отдавались под сводами, пока не растворились в каменной пасти какого-то коридора.

Я осталась одна. Посреди каменного мешка. Давление Виа сжимало виски тисками. Сад Сердца. Название звучало как злая насмешка. Какое сердце может биться в этой каменной гробнице? Я сделала шаг к арке, чувствуя, как каждая клеточка тела вопит против этого. Вдруг...

– Флорен? Дочка Эллы? Это ты? – Голос. Теплый. Низкий. На удивление... живой. Он прозвучал как глоток горячего чая в ледяной пустыне.

Из тени арки вышел человек. Невысокий, плотный, в грубом холщовом фартуке, перепачканном землей (земля! здесь?!), и потертой кожанке. Лицо – морщинистое, как печеное яблоко, обветренное, но с добрыми, очень усталыми глазами цвета лесной чащи. В его густых седых бровях застряла былинка. Он вытирал руки о фартук, оставляя новые грязные разводы.

– Орвин? – выдохнула я, имя всплыло из записки настоящей Флорен. «Найди. Поможет».

– Он самый, дитятко, он самый! – Он улыбнулся, и морщины разбежались от глаз лучиками. – Гвенда писала, что ты едешь. Господи, до чего ж тебя помяли! – Его взгляд скользнул по моей запыленной, помятой одежде, по лицу, которое, я уверена, выражало полную катастрофу. – Ну, идем, идем, не стой на сквозняке! Холодина тут, хоть и лето на дворе. Каменные стены – ледники, ей-богу. – Он засеменил вперед, махнув мне рукой, чтобы следовала.

Я шагнула под арку, вслед за ним. И – о чудо! – давление Виа… слегка ослабло. Не исчезло, нет. Каменная глухота все еще висела свинцовой пеленой. Но теперь в ней чувствовался... слабый, дрожащий пульс. Что-то живое. Крошечное. Глубоко под камнем. Или за ним?

Орвин вел меня по узкому, слабо освещенному коридору. Стены были грубыми, неотполированными, местами покрытыми темным мхом.

– Не пугайся вида Сада, дитятко, – заговорил он по дороге, понизив голос до доверительного шепота. – Видал я их много, садовников, что Его Высочество привозил. Сильных магов, принцесс кровных... Всех. – Он тяжело вздохнул. – Всех, как один, вид Сада... сражал наповал. А ты и так с перепугу, поди, белее стены. Но ты... ты другая. Гвенда писала... – Он обернулся, его усталые глаза внимательно изучили мое лицо. – ...что у тебя Дар особый. Слышать. Не командовать, а слушать. Так?

Я кивнула, слова застряли в горле. Его простая доброта, его земляной запах (настоящий! не камень и не озон!), его усталые, но теплые глаза – все это было таким резким контрастом со всем, что я видела и чувствовала с момента пересечения границы Вердании, что я готова была расплакаться. От облегчения. От усталости. От страха.

– Вот и хорошо, – он снова улыбнулся, ободряюще. – Может, твой Дар... он и нужен. А я... я тут сторож. Да землю копаю, когда что подсадить надо. Да поливаю. Стараюсь, как могу. Но они... – его голос дрогнул, – ...они не слушают. Гибнут. И с каждым днем... все хуже. – Он остановился перед массивной дубовой дверью, окованной железом. Повесил на гвоздик фонарь, который нес. – Готовься, дитятко. За дверью – Сад Сердца. И наши бедные, умирающие Лилии. – Он положил свою шершавую, покрытую мозолями и землей руку мне на плечо. Тепло от него растопило немного лед внутри. – Держись. Я тут. Помогу, чем смогу.

Он толкнул тяжелую дверь. Она открылась со скрипом.

И волна. Волна тошнотворно-сладкого запаха гниющей плоти и увядших цветов ударила мне в лицо, смешавшись с всепроникающей каменной немотой Виа. Запах смерти. Запах конца.

Орвин шагнул внутрь, жестом приглашая меня.

– Входи, Флорен. Входи в самое сердце нашей беды.

Я сделала шаг. В сердце камня. В сердце смерти. Навстречу увядающим Лилиям и одному дню, который отделял меня от вечности в подвале Солáрии. Спасибо, Орвин. Хоть один глоток доброты в этом каменном аду.

Глава 6: Сад Сердца

Запах ударил, как кулаком в солнечное сплетение. Тот самый, сладковато-тошнотворный, знакомый по видению от настоящей Флорен. Но вживую он был в сто раз хуже. Он висел в воздухе густым, липким туманом – смесь гниющей плоти, переспевших фруктов и какой-то химической сладости, словно кто-то пытался замаскировать смерть духами и потерпел жалкую неудачу. Я зажала рот и нос платком, сдерживая рвотный позыв. Орвин рядом лишь тяжело вздохнул, его усталое лицо стало еще мрачнее.

– Вот они, дитятко, – прошептал он, шагнув вперед. – Наши бедные красавицы...

Я переступила порог – и мир перевернулся.

Сад Сердца.

Название предполагало жизнь. Пульсацию. Цветение. Здесь же царила позолоченная агония.

Пространство было огромным, высеченным прямо в скале. Высокий стеклянный купол, затянутый слоем грязи и пыли, пропускал лишь жалкие лучи умирающего света. Они падали на... кошмар. Ряды мраморных грядок, когда-то, наверное, безупречных. Теперь они были заполнены не цветами, а мучениками.

Огненные Лилии.

Я знала, что они должны быть алыми. Пламенными. Как маленькие солнца. Но то, что я увидела, было похоже на гниющие трофеи из сна настоящей Флорен. Высокие, когда-то гордые стебли поникли, как сломанные шеи. Крупные, шелковистые лепестки, которые должны были пылать, были покрыты черными, расползающимися язвами. Язвы пульсировали – нет, не жизнью. Каким-то мерзким, чужим движением. Они пожирали алый шелк, оставляя после себя липкую, бурую слизь. Листья скручивались, желтели по краям, покрывались мертвенными пятнами. Воздух над грядками дрожал от мошек, слетевшихся на пиршество разложения.

– Господи помилуй... – вырвалось у меня шепотом. Я читала о болезнях растений. Видела фото фитофтороз, фузариоз, бактериальные ожоги. Но это... это было похоже на все сразу, умноженное на некую инопланетную мерзость. Как если бы сама смерть решила поиздеваться над формой жизни.

Но это был лишь визуальный ужас. Потом ударило Виа.

Если в коридорах замка была каменная глухота, то здесь был адский хор безумия и боли. Я вскрикнула, схватившись за голову. Мне показалось, что череп треснет. Тысячи голосов ворвались в сознание, перекрывая друг друга, сливаясь в один невыносимый визг:

«ГОРЮ! ГОРИТ ИЗНУТРИ! ХОЛОДНО! ЛЕД В ЖИЛАХ!

ТЯЖЕЛО! КАМЕНЬ ДАВИТ! НЕТ СИЛ!

ЧУЖОЕ! ЧУЖОЕ ВНУТРИ! ГНЕТ! ЛОМАЕТ!

ПОЧЕМУ? ПОЧЕМУ БОЛЬНО? ЗА ЧТО?

УМРУ! УЖЕ УМИРАЮ! НЕТ ВОЛИ! НЕТ СВЕТА!»

Это не были слова. Это были чистые, нефильтрованные эмоции: невыносимая боль, леденящий страх, полное бессилие, отчаяние до скрежета. Они били, как молоты, по моим нервам. Я согнулась, едва не падая, слезы брызнули из глаз от перегрузки. Это был не просто крик растений. Это был вопль душ, запертых в умирающих телах.

– Дитятко! Флорен! – Орвин схватил меня под локоть, поддерживая. Его рука, шершавая и твердая, была единственной точкой опоры в этом бушующем море боли. – Дыши! Глубоко! Не пытайся все сразу! Отгораживайся!

Отгораживайся... Воспоминание об уроках всплыло сквозь боль:

«Представь стену из коры. Толстую, дубовую. Пропускай только тихие голоса, шепот...»

Я зажмурилась, стиснув зубы, пытаясь построить эту стену в своем разуме. Это было невероятно трудно. Боль Лилий была такой всепоглощающей, такой навязчивой. Она лезла в каждую щель. Но я боролась. Кора... толстая... живая... защищает... Постепенно, мучительно, невыносимый визг стал ослабевать, превращаясь в громкий, но различимый гул страдания. Я смогла дышать. Слезы все текли, но я выпрямилась, опираясь на Орвина.

– Спасибо, – прохрипела я. – Я... я в порядке. Почти.

Он кивнул, его глаза полны сочувствия и понимания. Он видел это не раз. Видел, как ломались сильные маги.

– Никто не в порядке впервые, – тихо сказал он. – Идем медленно. Не торопись. Смотри. Слушай. Только если сможешь.

Я кивнула, вытирая слезы грязным рукавом. Теперь, когда первая волна шока прошла, проснулся профессионал. Валентина Сидорова, агроном. Передо мной была биологическая катастрофа невероятного масштаба. И у меня был один день, чтобы хотя бы понять, что происходит.

Я подошла к ближайшей грядке. Стебель был толстым, когда-то мощным. Теперь он был похож на изможденную руку, покрытую черными струпьями. Я осторожно, не прикасаясь, выпустила к нему тонкий щупок Виа, как антенну, пытаясь настроиться на конкретное растение, а не на общий хор боли.

«Холод... везде холод... – донесся слабый, прерывистый стон. – Камень... давит... корни... Сок... густой... как яд... Горит... Чужое... в соке... черное... холодное...»

Чужое. Ключевое слово. Оно мелькало в общем гуле. Я перевела внимание на черную язву на лепестке. Виа, как микроскоп, увеличила восприятие. Это была не просто мертвая ткань. Это было что-то активное. Темная, почти смолистая субстанция, медленно расползающаяся по жилкам. Она пульсировала с какой-то чуждой, нерастительной ритмикой. И она была... холодной. Ледяной холод исходил от нее, противореча теплу живого растения. Как Печать Горгульи. Как сам замок.

– Орвин, – голос мой звучал хрипло, но твердо. – Что вы делали? Чем лечили? Чего они хотят? Вода? Свет? Удобрения?

Старый садовник горько усмехнулся, указывая на угол Сада. Там стояли пустые бочки, пакеты с высохшей золой, склянки с разноцветными жидкостями, странные кристаллы на подставках.

– Все перепробовали, дитятко. Все, что знали маги. Кровь дракона Его Высочества – капали на корни. Золото солнца – фокусировали линзами. Магию земли – водили рунами. Заклинания роста, силы, огня... – Он махнул рукой в бессилии. – Ничего. Только хуже становилось. Им не нужно ни воды больше, ни света, ни нашей магии. Им... им плохо от всего. От самой жизни здесь. – Он посмотрел на меня своими усталыми, мудрыми глазами. – Они хотят только одного. Чтобы боль прекратилась. Чтобы умереть спокойно. Или... чтобы чужое ушло.

Но грядки рассказывали и другую историю. Следы прошлых попыток спасения зияли, как незаживающие раны. Там — выжженные магическим огнем руны на мраморе, опалившие и без того слабые стебли. Тут — кристаллизованные капли чего-то темного и могучего (драконья кровь?), закупорившие сосуды у корней. Рядом — фокусные точки гигантских линз, до сих пор высасывавшие жалкие крохи света из-под грязного купола, иссушившие листья. Виа содрогалась возле этих мест — здесь боль Лилий была острее, пронзительнее, смешанная с чужой, насильно вплетенной в их соки энергией, которая лишь подкармливала черную гниль. Их не лечили. Их пытали.

Я обвела взглядом этот позолоченный морг. Сотни умирающих Лилий. Их коллективная агония, давящая на разум. Чужеродная черная гниль, ледяная и активная. Каменная глухота замка, высасывающая жизнь. Один день. Один.

Паника снова поползла по спине, холодными мурашками. Это невозможно. Никто не может это исправить за день. Никто! Мысли о подвале Солáрии, о вечности с лепестками конфетти, о смехе дракона стали такими реальными, такими близкими...

Но потом я увидела ее.

На самой дальней грядке, почти в тени. Одинокая Лилия. Она тоже была больна – черные пятна на стебле, поникший бутон. Но! На самом кончике одного из лепестков оставался крошечный участок чистого, яркого алого цвета. И бутон... он не был полностью закрыт. Между сомкнутыми лепестками виднелась искра – тусклая, но упрямая. Жизнь. Борющаяся.

И ее голос в общем гуле был не просто стоном. Он был шепотом. Слабым, но ясным:

«Держусь... Тяжело... Холодно... Но... держусь... Зачем? Не знаю... Но... держусь...»

Этот шепот пробился сквозь отчаяние. Как луч света в катакомбах. Одна. Одна Лилия еще сопротивлялась. Значит, не все потеряно. Значит, есть шанс. Маленький. Ничтожный. Но есть.

Я глубоко вдохнула, вбирая в себя тошнотворный воздух Сада. Отчаяние сменилось яростной решимостью. Я не та Флорен, что сдалась, я Валентина Сидорова, которая не сдается! Я – та, кто сводит концы с концами. Кто находит решение, когда его нет. Кто разговаривает с растениями!

– Орвин, – сказала я, и голос мой больше не дрожал. – Вот с нее и начнем. С этой боевой подруги. – Я указала на упрямую Лилию. – Мне нужна лопатка. Маленькая. Чистая. Склянка. И... кусок чистой ткани. Лучше льняной. И расскажите мне все. Не о магиях. О простом. Когда они начали болеть? Как менялась почва? Были ли странности до появления язв? Каждый пустяк. Все, что помните.

Орвин посмотрел на меня, потом на упрямую Лилию. В его глазах мелькнуло что-то, давно забытое. Искра. Надежда? Он быстро смахнул набежавшую влагу тыльной стороной ладони.

– Будет сделано, дитятко. Все расскажу. И принесу. – Он повернулся и засеменил к сараю у дальней стены, его шаг внезапно стал живее.

Я осталась одна. Стояла перед упрямым бутоном, игнорируя давящий гул смерти вокруг. Я опустилась на колени на холодный камень пола Сада, не обращая внимания на пыль и грязь.

– Ну, привет, боец, – прошептала я, осторожно, не прикасаясь, направляя к ней тончайшую нить Виа, как нежный луч света. – Расскажи мне. Что там внутри? Что за мерзость тебя гложет? И почему ты все еще здесь? Давай-ка послушаем твой пульс...

Сад Сердца все еще был сердцем, истекающим смертью. Но в нем забился один, крошечный, упрямый пульсик надежды. И я была полна решимости его услышать. Дракон со своим дедлайном мог подождать. Сейчас начиналась настоящая работа. Лабораторией был ад из камня, плача и ужаса. Но я знала свое дело. И подвалы Солáрии были НЕ вариантом. Ни за что.

Глава 7: Встреча с Соларией и Торианом

Запах Сада Сердца въелся в мои волосы, одежду, кожу. Сладковато-тошнотворный шлейф смерти и гнили.

Именно в этот момент, когда я пыталась стряхнуть с платья комья холодной земли, появился он. Горгулья. Его черные латы поглощали скудный свет факелов.

– Его Величество Король Ториан и Ее Величество Королева Солáрия требуют твоего присутствия. Немедленно. – Голос из-под шлема был лишен интонаций. Приказ. Констатация.

Сердце упало куда-то в ледяные подошвы сапог. Сейчас? В таком виде? Но спорить было бессмысленно. Горгулья уже развернулся, его шаги гулко отдавались по коридору, не оставляя сомнений: следуй или будешь протащена.

В этот момент подошел Орвин и мило сказал:

-Я пойду с тобой, деточки, не бойся!

Я шла за Орвином, стараясь дышать ртом, но это не спасало. Каждый вдох напоминал о черных язвах, о визге боли в моей голове, об ужасающем масштабе задачи. В кармане ждал образец – крошечный кусочек ткани с краем язвы, аккуратно срезанный с умирающего, но не сдающегося бутона упрямой Лилии. Образец и тщательные записи Орвина о том, как менялась почва за последние месяцы – мои единственные козыри.

– Держись, дитятко, – пробормотал Орвин, бросая тревожный взгляд через плечо. Его обычно спокойное лицо было напряжено. – Солáрия... она сегодня в особом ударе. Слышал, как кричала на мастеров по гобеленам. Ториан тоже здесь. Молчит. Но это... хуже.

Мы остановились перед дверями, которые казались вырезанными из цельного куска черного обсидиана. Их поверхность была отполирована до зеркального блеска, отражая наше жалкое подобие – помятую, пропыленную меня в простом платье и старого садовника в грязном фартуке. Два слуги в ливреях цвета запекшейся крови стояли по бокам, их лица были каменными масками. Ни тени любопытства. Только холодное презрение.

– Садовница Флорен, – объявил один из них, голос бесцветный, как вода.

Двери бесшумно распахнулись внутрь. Волна теплого, густого воздуха, пропитанного ароматом экзотических цветов, дорогих духов и... тревоги, ударила нам навстречу, смешиваясь с нашим запахом тлена. Контраст был ошеломляющим.

Зал Солáрии.

Это был не зал. Это был храм тщеславия. Огромный, залитый светом сотен хрустальных канделябров. Стены, обтянутые золотой парчой. Мраморный пол, по которому стелились роскошные шкуры неведомых зверей. Повсюду – вазы с невиданными цветами, которые цвели вопреки каменной немоте замка, очевидно, благодаря мощной магии. И в центре этого ослепительного великолепия, как драгоценность в оправе, восседала она.

Солáрия Монтфорт.

Мать Каэльгорна. Королева Пиков. Она была ослепительна. Платье из живого пламени и лунного шелка облегало безупречную фигуру. Волосы цвета черного золота были уложены в сложную башню, усыпанную искрящимися камнями. Ее красота была холодной, отточенной, как лезвие. И так же опасной. Она что-то резко говорила дрожащей девушке-служанке, державшей поднос с конфетами, похожими на засахаренные слезы. Девушка бледнела с каждой секундой.

И тут Солáрия увидела нас. Вернее, почуяла. Ее тонкий нос сморщился, как от запаха падали.

– Что это?! – Ее голос, высокий и звонкий, как разбитое стекло, разрезал роскошную тишину. – Кто впустил эту... тухлятину в мои покои?! Орвин! Ты с ума сошел?! От нее разит Смертью и Грязью! И это... это оно должно спасти мой Бал?! Мой Триумф?!

Она встала, и ее платье заструилось, как жидкое пламя. Она подошла ближе, не скрывая брезгливости, прикрывая нос и рот изящным, вышитым драконами веером. Ее глаза – огромные, сияющие холодным аметистовым блеском – сверлили меня с ног до головы, выискивая каждую пылинку, каждую морщинку на платье. Я почувствовала себя голым грызуном перед королевской кошкой.

– Ваше Величество, – начал было Орвин, кланяясь, – это Флорен, садовница из Вердании. Его Высочество приказал...

– Молчи, старый крот! – Солáрия отрезала его взмахом веера, будто смахивая назойливую муху. – Я вижу, что он прислал. Нищету провинции. И запах... Боже мой, запах! Ты хоть мылась, девочка? Или твой "дар" включает в себя симбиоз с навозной кучей? – Ее тонкий смешок прозвучал, как звяканье лезвий. Девушка со сладостями едва не уронила поднос.

Жар стыда залил мое лицо. Я сжала кулаки, чувствуя, как гнев – чистый, яростный – закипает в груди, смешиваясь со страхом. Я не навозная куча. Я специалист. Я пытаюсь спасти ваши проклятые цветы! Но слова застряли в горле, скованные ее ледяным презрением и давящей аурой зала. Виа здесь не кричала, как в Саду. Она цепенела. Камень, золото, роскошь – все здесь было пронизано холодной, чужой силой, которая замораживала мой дар, как реку льдом.

– Конфетти! – внезапно завопила Солáрия, резко повернувшись к испуганной служанке, словно забыв о нашем существовании. – Где идеальные лепестки?! Алые, как первая любовь?! Я видела пробные партии! Они – увядшие сопли! Не алые! Я требую совершенства! Иначе... – Она поднесла веер к горлу девушки, не касаясь, но та вздрогнула, как от удара. – ...иначе кто-то проведет вечность, перебирая лепестки в очень теплой комнатке!

Угроза висела в воздухе, явная и зловещая. Я вспомнила из записки о "специальной комнате". О печах. О молоте. По спине пробежали ледяные мурашки. Солáрия снова повернулась к нам, ее взгляд упал на мои грязные руки.

– А ты! – Она ткнула веером в мою сторону. – Через три дня бал! А у тебя один день, ничтожество! Один! Если к завтрашнему рассвету Лилии не зацветут... – Она сделала паузу, ее губы растянулись в сладострастной улыбке. – ...то твои руки, которыми ты копошишься в грязи, идеально подойдут для сортировки. Алый цвет лепестков... он так красиво контрастирует с грязью под ногтями неудачницы, не правда ли?

Ее слова были ударом ниже пояса. Унизительным, расчетливым. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Весь мой профессионализм, мои записи, образец – все это превратилось в ничто перед ее ядовитой истерикой и открытой угрозой. Я была не человеком, не специалистом. Я была расходным материалом. Грязью.

И тут я почувствовала Его.

Не услышала шагов. Не увидела сначала. Просто давление в зале изменилось. Стало тяжелее. Холоднее. Гуще. Даже безумная энергия Солáрии на мгновение схлынула, словно волна перед скалой. Я медленно, против воли, повернула голову.

В проеме другой двери, затененном гобеленом с изображением дракона, сокрушающего горы, стоял Ториан Монтфорт.

Отец Каэльгорна. Муж Солáрии. Он был не высоким, но казался шире, плотнее. Одет в простой, но безупречно сшитый камзол цвета горной породы. Его лицо... оно было как высеченное из того же черного обсидиана, что и двери. Ни морщины. Ни эмоции. Только ледяная скульптура власти и неумолимости. Его глаза – холодные, как ледники Хрустальных Пиков – скользнули по Солáрии, не выражая ничего, кроме, возможно, легкого утомления от ее шума. Потом остановились на мне.

Этот взгляд... Он был хуже криков Солáрии. Хуже ее оскорблений. В нем не было ни гнева, ни презрения. Была оценка. Холодная, безжалостная. Как будто он взвешивал мой потенциал на весах, где одной чашей была жизнь Лилий, а другой – моя судьба. И я уже знала, на чьей стороне перевес. Этот взгляд говорил без слов: "Ты уже проиграла. Ты – пыль. И место тебе – в подвале с лепестками. Или под ними".

Виа под этим взглядом замерзла окончательно. Полная блокада. Каменная глыба, придавившая мой дар. Я не чувствовала даже страха. Только ледяную пустоту. Безысходность.

Солáрия фыркнула, увидев его, но тут же натянула маску почтительного негодования.

– Мой драгоценный! Ты только посмотри, что Каэльгорн нам прислал! Эту... знахарку! Она воняет Садом! Мои покои осквернены! А Бал... Бал под угрозой!

Ториан не ответил. Он медленно прошел через зал, его шаги были беззвучными, но ощущались в полу, как удары сердца горы. Он остановился в паре шагов от меня. Его присутствие было физической силой, сжимающей грудь. Он посмотрел на Солáрию. Всего лишь посмотрел. Но ее истерика мгновенно стихла, сменившись натянутой, ядовитой улыбкой. Она поняла без слов: "Хватит. Ты мешаешь".

Потом его взгляд вернулся ко мне. Он кивнул в сторону двери, через которую мы вошли. Один раз. Резко. Знак был ясен: "Исчезни. Ты закончила здесь".

Орвин дернул меня за рукав.

– Идем, дитятко. Идем.

Я позволила ему вывести себя. Ноги были ватными. За спиной я чувствовала ледяной штырь взгляда Ториана и жгучее, торжествующее презрение Солáрии. Ее шепот долетел, как яд:

– Не забудь помыться, грязь. Тебе же сортировать...

Двери за нами закрылись, отсекая ослепительный свет и леденящий холод власти. Мы очутились в полумраке коридора. Я прислонилась к холодной стене, дрожа всем телом. Запах Сада снова накрыл с головой, но теперь он казался... почти родным. По крайней мере, честным. Там был ужас, боль, смерть. Но не было этого леденящего душу унижения. Этой игры в кошки-мышки, где я была даже не мышью – букашкой.

– Флорен? – Орвин положил свою шершавую руку мне на плечо. Его голос был полон боли и стыда. – Прости, дитятко. Прости. Такого унижения... никто не заслуживает.

Я подняла голову. Слезы гнева и беспомощности жгли глаза, но я не дала им упасть. Глубокий вдох. Запах гнили. Запах страха. Запах дорогих духов Солáрии, прилипший к носу. Я вытерла лицо рукавом, оставляя грязную полосу.

– Ничего, Орвин, – прохрипела я, выпрямляясь. Голос дрожал, но внутри что-то затвердело. Лед страха встретился с пламенем униженного гнева. – Я... я видела подвалы во сне. И комнату с печами. Но знаешь, что? – Я посмотрела ему прямо в глаза. – Мне туда не ходить. Ни за что. Ни за какие коврижки Солáрии. Ни за что.

Я сунула руку в карман, сжимая образец язвы в тряпочке. Холодный, чуждый кусочек смерти. Мой единственный ключ.

– Пошли обратно, Орвин. К Лилиям. У нас есть работа. И драконье проклятое конфетти может подождать. Все может подождать.

Я сделала шаг по направлению к Саду Сердца, туда, где царила честная, пусть и ужасающая, битва за жизнь. Прочь от позолоченного ада Солáрии и ледяной бездны Ториана. Мое сердце все еще бешено колотилось, но теперь в нем бился не только страх. Билась ярость. И решимость. Они унизили меня. Посчитали грязью. Ну что ж. Грязь иногда удобряет почву для нового роста. И я была полна решимости вырастить из этого унижения что-то такое, что заставит и Солáрию, и Ториана, и самого дракона подавиться своими лепестками.

Глава 8: Тайны Садовника

Запах Сада Сердца, обычно такой тошнотворный, теперь казался почти... успокаивающим. По крайней мере, честным. Здесь не было позолоченных ловушек Солáрии, леденящего взгляда Ториана. Здесь был только камень, гниль, умирающие Лилии и Орвин. Его шершавая рука на моем плече, пока он вел меня обратно по коридору, была якорем в море унижения и ярости.

– Прости, дитятко, – повторил он, голос глухой от стыда. – Видеть такое... Никто не должен. Особенно ты, кто пришел помочь.

– Не вы их извиняйте, Орвин, – процедила я, стискивая зубы. Голос еще дрожал от адреналина, но внутри уже клокотала стальная решимость. – Они... они смотрят на мир сквозь призму своей власти. Мы для них – пыль. Но пыль, бывает, забивает шестерни. – Я сунула руку в карман, сжимая образец язвы в тряпочке. Холодный, чуждый комочек смерти. Мое оружие.

Мы вернулись в Сад. Давящая аура Виа снова обняла меня, но теперь это был знакомый враг. Хор боли, страха и отчаяния Лилий – ужасающий, но предсказуемый. Я направилась прямиком к нашей боевой подруге – упрямой Лилии с искоркой алого на бутоне. Опустилась на колени на холодный камень рядом с ее грядкой, не обращая внимания на грязь. Нужно было действие. Анализ. Работа.

– Орвин, лопатку, склянку, ткань – как обещали? – спросила я, не отрывая глаз от черного пятна на стебле Лилии. – И... расскажите. Начните с самого начала. Как все было до? Когда Сад цвел? Каким он был?

Орвин кивнул, его усталое лицо смягчилось от готовности быть полезным. Он засеменил к своему сарайчику у стены и вскоре вернулся с небольшой деревянной лопаткой, чистой стеклянной склянкой с пробкой и куском грубого, но чистого льняного полотна.

– Вот, дитятко. Все чистое. – Он положил вещи рядом со мной и присел на корточки, глядя на Лилию с нежностью, как на больного ребенка. – А рассказывать... О, это было время. Лет двадцать назад, а то и больше. Я тогда только помощником пришел, к старому Гаррену, садовнику при Его Покойном Отце...

Его голос, тихий и размеренный, начал рисовать картины прошлого.

– Сад Сердца... он был другим. Живым. По-настоящему. Воздух не вонял гнилью, а пах... озоном и чем-то сладким, диковинным. Как мед после грозы. И свет! Купол был чистым, солнце лилось потоками, играя в каплях росы на листьях. А Лилии... – Он умолк, его глаза затуманились. – ...они были пламенем. Не просто красными. Они горели изнутри! Алые, золотые, оранжевые – будто закат в миниатюре. И сияли! Светились мягким теплом, как маленькие солнышки. Стоило войти в Сад – и сердце пело. Сила тут била ключом. Сила Дома Монтфортов, клана Черных Драконов, сила земли Пиков... и их. Лилий.

Он обвел рукой нынешнее запустение, и боль в его глазах была острее любой язвы.

– Они были не просто цветами, Флорен. Они были... пульсом. Здоровьем Дома. Символом древнего союза Крови и Камня. Говорили... – он понизил голос до шепота, оглядываясь, хотя вокруг кроме нас и умирающих Лилий никого не было, – ...говорили, что пока горят Лилии – крепка власть Монтфортов над Хрустальными Пиками. Что связь с землей, с самой магией гор – жива. А Истинная Пара... – Он замолчал, смахнув невидимую пылинку с колена.

– Истинная Пара? – Я осторожно подцепила лопаткой крошечный кусочек земли у корней упрямой Лилии, стараясь не задеть корни. Земля была странной – темной, почти черной, и слишком плотной, как слежавшаяся зола. – Что это? Пророчество?

– Легенда, дитятко, – вздохнул Орвин. – Древняя. Что придет Та, чей дар оживит Сад до невиданного могущества. Истинная Пара для Принца Крови и Камня. И Лилии станут... мостом. Источником силы для всего Дома. – Он горько усмехнулся. – Сколько их перебывало здесь... сильных волшебниц, принцесс. Всех проверяли. Никто не смог. А Лилии... они начали тускнеть. Еще при старом Короле. Сперва еле заметно. Потом – сильнее. Цветение слабее, цвет не такой яркий... А потом... – Он указал на ближайшую гниющую Лилию. – ...пришла эта мерзость.

– Когда именно? – Я поместила образец земли в склянку, заткнула пробкой. – Что изменилось перед появлением язв? Не в магии. В простом. Климат? Почва? Что-то вносили в землю? Новые камни? Старые убрали?

Орвин задумался, его морщинистый лоб собрался в складки концентрации.

– Время... – Он потер виски. – Лет десять назад? Может, двенадцать... Солáрия тогда затеяла большую перестройку Восточного крыла замка. Для своих покоев. Камни везли отовсюду. Красивые, пестрые. Много пыли было. Шум. А еще... – Он помедлил, как будто проверяя память. – ...была одна странность. Перед самой вспышкой болезни. Помню, старый Гаррен, мой наставник, ходил хмурый. Говорил, что земля в Саду "зашевелилась не по-доброму". Что "камни под ногами стонут по-новому". Он знал землю, как свою ладонь. Потом он умер. Скоротечная лихорадка. А потом... появились первые черные пятнышки. На самых сильных Лилиях у центральной грядки.

"Земля зашевелилась". "Камни стонут". Слова эхом отозвались во мне. Виа уловила это странное "движение" камня под ногами, эту ледяную пульсацию. И "чужое" в соках Лилий... тоже ледяное.

– Орвин, – спросила я осторожно, глядя на черную землю в склянке. – Эти камни... для перестройки. Их привозили только с Пиков? Или... откуда-то еще?

Орвин нахмурился.

– Откуда... Солáрия любит диковинное. Говорили... что везли их с Северных ущелий. Оттуда, где живут эти... Горлумны, что ли? Проклятые троглодиты. Камни у них странные, темные, с прожилками, будто кровь запекшаяся. Красивые, говорят. Солáрия приказала добыть для облицовки своих будуаров и... – он кивнул в сторону фундамента самой дальней стены Сада, – ...для укрепления этой стены. Были трещины после зимних морозов.

Северные ущелья. Горлумны. И камни... "странные".

– А Гаррен... – я почти боялась спросить. – Он говорил что-то еще? О камнях? О Горлумнах?

Орвин напрягся. Его глаза стали осторожными, он снова оглянулся, хотя мы были одни.

– Гаррен... он был стар, мудр. И осторожен. Говорил намеками. Помню, бормотал перед смертью в бреду: "Не камни... яд... Порча... В землю впустили... Не вырвать..." – Орвин замолчал, сглотнув. – Мы думали, бред больного. А потом... Лилии. Странно он угас, — прошептал Орвин, оглядываясь. — Здоровый старик, как дуб. А занедужил — резко. Холодный пот, трясучка, будто кости ломает... и бредил этими камнями, порчей. Лекарь сказал — «горная лихорадка», редкая, мол. Но Гаррен-то подземных червей различал по шевелению земли! Он камни эти нюхал, когда их укладывали... потом жаловался, голова кружится, тошнит. А через день слег. Я... я тогда не связал. - На его лице отразился ужас от собственной догадки. Он посмотрел на меня, и в его глазах читался немой вопрос: Ты думаешь, это правда?

Первые подозрения, холодные и острые, как льдинки, впились в меня. Порча. Не болезнь. Не случайность. Отравление. Внесенное с чужими камнями? Шаманами Горлумнов? Специально, чтобы ослабить Дом Драконов? И старый садовник Гаррен догадался... и умер. "Скоротечная лихорадка". Удобно.

Я посмотрела на образец язвы в тряпочке, потом на склянку с черной землей. "Чужое". Ледяное. Активное. Внедренное в соки растений. Возможно... внедренное в сам камень фундамента? В землю Сада? Если "порча" была в камнях с Ущелий... и она медленно просачивалась в землю, отравляя корни... тогда все попытки магического лечения лишь подпитывали ее? Кровь дракона, солнечная магия – это была энергия, которую "чужое" могло использовать?

– Орвин, – мой голос звучал приглушенно. – Эта стена... с камнями из Ущелий. Она рядом?

Он кивнул, указывая на дальний угол Сада, где стена действительно выглядела иначе – сложенной из более темных, почти черных камней с красноватыми прожилками. Именно там земля казалась самой черной, а Лилии умирали первыми и страшнее всего.

– И почва там... она всегда была такой? Черной? Плотной?

– Нет, – покачал головой Орвин. – Раньше была темно-коричневой, рыхлой, живой. А стала... как шлак. Как будто выжженная. И запах... он там всегда был сильнее. Сладковато-мерзкий.

Мои подозрения кристаллизовались в ледяную уверенность. Это была не просто болезнь. Я посмотрела на упрямую Лилию. На крошечную искру алого на ее бутоне.

– Держись, солнышко, – прошептала я, направляя к ней тончайшую, ласковую нить Виа, полную ободрения и вопроса: "Что внутри? Где болит сильнее всего? Покажи..." – Мы найдем способ. Я обещаю.

Орвин смотрел на меня, его старые глаза светились смесью страха и зарождающейся надежды.

– Ты... ты веришь, что это правда? Порча? – спросил он шепотом.

– Я верю тому, что чувствую, Орвин. И тому, что вижу. И тому, что ты рассказал. – Я подняла склянку с черной землей и образец язвы. – Это не просто гниль. Это враг. И у него есть источник. – Я посмотрела на темную стену в углу Сада. – И нам нужно понять, как он действует. И как его остановить. До завтрашнего рассвета.

- Сначала найдем источник, — решила я, подходя к той самой стене из темных камней. Орвин замер, следя за мной. Даже на расстоянии Виа содрогнулась — знакомый ледяной укол «чужого», как от образца язвы, только в тысячу раз сильнее. Я вынула камешек Гвенды, сжала его в одной руке. Его тепло стало крошечным щитом. Вторую ладонь я прижала к холодной, шершавой поверхности камня с кровавой прожилкой.

И погрузилась...

Не глухота замка. Низкий, мерзкий ГУЛ. Точно такой же, как в язве, но мощный, как гудение гигантской машины под землей. Камень не просто молчал — он ИСТОРГАЛ эту холодную, чужеродную ненависть. Она пульсировала ритмично, как сердце, просачиваясь сквозь кладку в землю Сада. Корни ближайших Лилий... я чувствовала их! Они были опутаны этими ледяными нитями, как паутиной. Нити впивались в сосуды, несли с собой не смерть, а извращение жизни. Превращали сок в яд. Земля вокруг стены была не просто черной — она была мертвой зоной, отравленной этим излучением. «Порча»... Гаррен был прав. Это не болезнь. Это отравление. Системное. И источник здесь.

Я отдернула руку, едва не вскрикнув. Холод камня прожег ладонь даже сквозь ткань платья. Орвин смотрел на меня, его лицо было серым от страха.

- Оно... там? — еле выдохнул он.

Я кивнула, не в силах говорить. Теперь я знала врага в лицо. И масштаб бедствия.

Я достала из кармана тряпицу с образцом язвы и поднесла ее к стене, почти касаясь камня. Виа взвыла в унисон. Тот же ледяной резонанс, та же чуждая пульсация, только крошечная — как эхо гигантского гонга.

- Одинаково, — прошептала я, показывая Орвину.

- Чертовы Горлумны... — проскрежетал он, сжимая кулаки.

Это была диверсия. Медленная, коварная, маскирующаяся под естественный упадок. Направленная в самое сердце силы. И я, с даром слышать, а не командовать, возможно, была единственной, кто мог это почувствовать. Не вылечить магией, а... понять источник. Изолировать его? Удалить?

Но как? Черные камни – часть фундамента замка! Выдолбить их? Это немыслимо! А язвы... они были уже в растениях. Распространялись.

Тень страха снова скользнула по его лицу. Солáрия, Ториан, дракон... и теперь обвинение в саботаже? Это была пропасть.

– Но... дитятко... если это правда... – он не договорил.

– Если это правда, – закончила я за него, вставая и чувствуя, как усталость борется с адреналином, – то мы нашли причину. А зная причину... можно искать выход. Даже если он кажется невозможным. Даже если он злит драконов. – Я сунула образцы обратно в карман. – А теперь, Орвин, покажите мне самое сильное, самое чистое лекарственное растение, которое еще живет в этом замке. Или рядом. Нам нужен антидот. Или хотя бы... индикатор. И расскажите о Гаррене. Обо всем, что он знал о земле, камнях и "порче". Каждую мелочь.

Глава 9: Странная Садовница

Гранит подлокотника кресла впивался в локоть — вечное напоминание о бремени Пиков, которое несли Монтфорты. Передо мной громоздились свитки.

Доклады шпионов: Горлумны шепчутся в своих ущельях.

Требования вассалов: снизить дань.

Счет от Солáрии: новые гобелены для проклятого бала.

Каждый документ — новый осколок гранита, впивающийся в плечо власти. А под ними — ноющая пустота Сада Сердца. Мои Лилии умирали. С каждым часом связь Крови и Камня слабела, оставляя во рту привкус пепла и бессилия, подтачивая мощь Дома Монтфорт.

Я отшвырнул пергамент с гербом Горлумнов. Пусть шепчут. Как только Лилии вспыхнут, я напомню этим троглодитам, почему горы дрожат перед именем Монтфорт. Если вспыхнут... Мысль о провале, о глазах Ториана, полных немого осуждения, об истериках Солáрии, о трещине в королевстве сжала виски стальными тисками. Бал — через три дня. Три. Лилии чахли.

Развернувшись к окну, я впился взглядом в свинцовое небо над Пиками. Башня открывала вид на внутренний двор и часть Сада Сердца — мою позолоченную тюрьму, позор Монтфортов. И там... движение.

Она.

Флорен. Садовница из захолустной Вердании. Последняя ставка Лираэндора. Последняя соломинка в аду моей ответственности.

И где же, черт возьми, потоки магии? Я ждал огненных всполохов, заклинаний, сотрясающих камень. Вместо этого — она работала. Странно, методично, как инженер в сломанной машине. В руках — лопатка. Склянки, которые она наполняла землей у корней самых жалких Лилий и закупоривала с сосредоточенной тщательностью. Она что-то бормотала, губы шевелились, обращаясь не к небу, а к черному, гниющему стеблю! Раз за разом прикасалась к листьям — не для передачи силы, а будто... слушала. Потом скрипела пером в тетради.

"Слушает!" — едкая мысль вернула досаду. Вот оно, то самое 'понимание', о котором бредил старик! Копание в грязи вместо силы! Рядом копошился старый Орвин, мой верный садовник. Он подавал инструменты, указывал на грядки, его губы шевелились — то ли советы, то ли молитвы. Вид их совместной возни — знахаря и ее подручного — в моем Саду вызывал колючее негодование. Два безумца в сердце моего провала. Время утекает, а они... меряют почву?

Но... что это? Она подошла к Лилии у дальней стены — той, что казалась мертвее других. Коснулась стебля. Не отдернула руку. Замерла. Сосредоточилась. И тогда... я почувствовал. Не боль. Не знакомый крик угасания. Слабый, едва уловимый трепет по нити, связывающей меня с Садом. Как эхо падения камешка в колодце. Так бывало при неудачных магических вмешательствах — искаженная агония. Но это... было иначе. Чище? И стебель... дрогнул? Не корчась. Лепесток на слабом ветру едва колыхнулся. Отчаяние рисует миражи, но этот трепет... он был новым. Почему эта дрожь заставила мою руку впиться в подлокотник? Не только гнев. Досадная надежда?

"Обманщица?" — ледяная мысль пронзила замешательство. Лираэндор ошибся? Эта девчонка — ловкая мошенница, разыгрывающая спектакль с "тихим даром"? Мысль, что судьба рода зависит от шарлатанки, заставила чешую под кожей зашевелиться от ярости.

Стук в дверь вырвал меня из наблюдения. Вошел Лираэндор, скрип его шагов громче скрипа двери. Лицо усталое, но глаза остры.

— Ваше Высочество, — начал он, кланяясь. — Донесение с Восточных рубежей. Горлумны...

— Подожди, — резко оборвал я, не отрывая взгляда от окна. Указал вниз. — Посмотри на твою... последнюю надежду. Объясни мне ее возню. Шепоты сорнякам. Это и есть «слушание»? Это спасет Лилии? Честь Дома Монтфорт?

Лираэндор шагнул к окну, взгляд смягчился при виде Флорен и Орвина.

— Именно так, Ваше Высочество, — тихо, но твердо. — Она слушает Сад. Ищет корень боли. Говорит с ними. Не приказывает. Не ломает. Это древний путь. Тонкий. Как корень, проникающий туда, где лом сломается. Доверьтесь...

"Доверься?!" — внутренний смех был горьким. Доверить судьбу предков, свой престиж, эту боль — ковырянию в грязи? Но я чувствовал тот трепет. Видел дрожь стебля.

— Процесс, — выплюнул я слово, вложив в него всю язвительность. Оно звучало насмешкой над его верой и моей безысходностью. — Времени на "процессы" нет, Лираэндор! Три дня! Лилии умирают. Я слабею. — Повернулся к нему. Мои глаза, наверное, метали искры первозданного гнева, что обращал в бегство кланы. — Я не доверяю. Проверяю. Твоя задача — следить. За ней. За каждым шагом. Шепотом к цветам. Ковырянием в земле. За каждым советом Орвина.

Он встретил взгляд без страха, лишь с укоризной.

— Следить? Или мешать, Ваше Высочество?

— Следить, — проскрежетал я. — Но тень обмана, намек на саботаж или пустую трату времени... — Пауза. Я наполнил тишину тяжестью неминуемой кары. — ...докладывай немедленно. Она узнает, что значит обмануть Дракона. Лично. Ее каторга начнется не в подвале Солáрии, а в моих пещерах, где плавится камень для доспехов гвардии. Там не сортируют лепестки — там плавятся камни... и души. Понятно?

Лираэндор склонил голову.

— Понятно, Ваше Высочество. Будет исполнено.

Он удалился. Я остался у окна. Флорен встала, отряхнула руки, окинула взглядом грядки — как полководец разгромленное поле. Ни капитуляции, ни транса. Усталость — да. Но и непоколебимое упорство. Будто решала задачу, брошенную лично ей, невзирая на нависающий трон.

Кто она, чтобы решать? Инструмент. Расходный материал в игре Клана. Проиграешь — крах. Но взгляд не отрывался. В ней было... нечто чуждое. Не страх вассала. Не трепет мага. Она разгадывала головоломку — свою. Не укладывалось в рамки. Как трещина в базальте. Непредсказуемая. Опасная.

"Докажи, что не обманщица, Флорен из Вердании, — подумал я, холодная ярость смешиваясь с назойливой искрой интереса к редкому минералу. — Или мне придется сделать то, чего я почему-то не хочу..."

Глава 10: Наука против Магии

Пыльный клин света пробил закопченный купол Сада Сердца и упал прямо на страницу моей самодельной тетради. Я сжала гусиное перо так, что костяная ручка затрещала, и вывела заголовок:

«ОБЗОР ОГНЕННЫХ ЛИЛИЙ. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ. БЕЗ ЧУДЕС.»

Чернила легли резко, оставив борозду на грубой бумаге. Отчет по киви в Сочи казался детским утренником по сравнению с этим драконьим дедлайном, – пронеслось в голове с горькой усмешкой. Орвин, мой верный соратник в этом каменном аду, молча подал маленькую лопатку. Его мозолистые пальцы слегка подрагивали. От него пахло землей, старым деревом и какой-то травой – глоток нормальности, единственное успокоение в этой каменной гробнице, пропитанной запахом смерти.

Копаем в Грязи (Буквально)

Лопатка со скрипучим протестом вгрызлась в грунт у корней нашей главной надежды – той самой упрямой Лилии-бойца. Земля под ней была не почвой. Она была холодной, липкой массой, как застывшая смола. Ни рыхлости, ни запаха гумуса, ничего общего с живой, дышащей землей моих сочинских оранжерей, где киви буйствовали под солнцем.

— Так тут всегда, Орвин? – спросила я, растирая комок между пальцами. Знакомая грязь забилась под ногти – почти успокаивающее ощущение нормальности в этом безумии.

Он беспокойно покосился на зловещую темную стену в углу Сада, сложенную из камней с кровавыми прожилками.

— Ох, нет, дитятко, – прошептал он, понижая голос. – Бывало, рыхлая, духовитая… пахнет, знаешь, озоном да свежестью после грозы? Живая! Теперича… – он сглотнул, – …словно пепел. Мертвечина одна.

Едва его слова прозвучали, Виа ударила ледяной волной, ворвавшись в сознание с такой силой, что я едва не выронила лопатку:

«ЧУЖОЙ! ЯД! СМЕРТЬ!»

Фитофтороз на стероидах, перемолотый с цианидом и замороженный в жидком азоте, – горько констатировала я мысленно. Вытерла потный лоб тыльной стороной руки, оставив грязную полосу. Перо царапнуло бумагу, выводя диагноз:

Образец №1 (у корней Лилии "Боец"):

Цвет: угольно-черный (аномально!)

Консистенция: спрессованный шлак, нулевая аэрация

Виа-сигнал: МОЩНЫЙ ТОКСИЧНЫЙ ВЫБРОС (источник – СТЕНА СЕВЕРНАЯ, КАМНИ С ПРОЖИЛКАМИ)

Вода? Скорее Жидкий Труп

Орвин поставил рядом ведро. Вода в нем была кристально прозрачной, без единой соринки, бездушно-идеальной.

— Жрецы Солнца благословили, – пояснил он, смахивая невидимую пылинку с рукава. – Чистейшая, говорят.

Я сунула руку по локоть. Ледяной укол пронзил кожу! Виа завизжала в ответ:

«ПУСТЫНЯ! МЕРТВЯК! СТЕРИЛЬНО!»

Как будто окунулась в цистерну с жидким азотом. Где тут хоть капля биоактивности? Тут даже самые стойкие почвенные бактерии сдохли бы от тоски и холода! – мысленно выругалась я. Запись в тетради вышла злой, отчаянной:

Образец H₂O (колодец замковый):

Чистота (физич.): 100% (дистиллят)

Жизнь (биоактивность): НОЛЬ ЦЕЛЫХ, Х%$# НОЛЕЙ! (магическая стерилизация до состояния лабораторного реактива)

Рекомендация: СРОЧНО! Навозная вытяжка, компостный чай – хоть горсть перепревшей листвы бросить! Нужна органика, бактерии, ЖИЗНЬ!

Света нет. И не будет?

Я подняла голову, уставившись на закопченный, покрытый вековой грязью и пылью стеклянный купол Сада. Жалкие лучи света еле пробивались сквозь эту помойку.

— Почему эту мерзость над головой не отмыть?! – сорвалось у меня, голос хрипел от напряжения и бессильной ярости. Я ткнула пальцем вверх. – Они же задыхаются!

Орвин сжался, озираясь по сторонам, словно стены могли донести.

— Его Высочество… не велел, – прошептал он. – Лилии, говорит, нежные… хрупкие… боятся яркого света…

Хрупкие?! Я скептически окинула взглядом ближайший стебель – толщиной в мое запястье, покрытый древовидной корой. Да эти "хрупкие" шпалы железнодорожные пережили бы! Им солнца не хватает катастрофически! В тетради нарисовалась кривая падения света, зловещая стрелка уходила вниз:

Солнечный поток: <15% от нормы (через слой грязи)

Диагноз: ТЯЖЕЛАЯ ФОТО-ДЕПРИВАЦИЯ (острое голодание)

Меры: ОЧИСТИТЬ КУПОЛ ХОТЯ БЫ НАД КЛЮЧЕВЫМИ ГРЯДКАМИ! СРОЧНО!

Отчет в Лапы Гнева

Я свернула исписанный пергамент в тугую трубку, перехватила бечевкой и скомканным куском сургуча вылепила подобие лилии – кривое, но честное. Подошла к Горгулье, который, как мрачный памятник, замер у входа в Сад, и сунула свиток ему почти под забрало.

— Его Высочеству. Научные выкладки. Предварительные. – Голос звучал вызывающе твердо, хотя внутри все сжалось в комок страха и ярости. Пусть знает, что его "нежные" Лилии убивает его же замок!

Рыцарь в черных латах молча взял пергамент. Металл его перчаток вмял сургуч, оставив отпечаток, похожий на клешню гигантского насекомого. Он развернулся и исчез в каменном коридоре, унося мой приговор себе и, возможно, мне.

Кабинет. Гром и Ярость (Со слов Лираэндора, позже)

Позже старый маг, бледный и осунувшийся, шепотом передал мне сцену в кабинете Каэльгорна:

"Коготь Его Высочества" – так выразился Лираэндор – "развернул свиток. Глаза-щелки метнулись по строкам, сужаясь с каждой секундой. Он прочел ваши… тезисы."

«ТЕЗИСНО:

*1. ГРУНТ = ТОКСИЧНЫЙ ОТСТОЙНИК (яд – СТЕНА СЕВЕРНАЯ, КАМНИ С УЩЕЛИЙ ГОРЛУМНОВ)*

*2. ВОДА = МЕРТВАЯ (магич. стерильность)*

*3. СВЕТ = НИЖЕ ПЛИНТУСА (грязь на куполе)»*

— БАЛ – ЧЕРЕЗ ДВА ДНЯ! – рев принца, говорят, сотряс хрустальные подвески люстр. – Горлумны уже когти точат! Дань не платят! Где РЕЗУЛЬТАТ?! Где хоть ОДИН не сдохший цветок?! Где оживление?!

Я попытался вставить слово: "Ваше Высочество, её подход требует времени, анализа, это..."

— Я ЖДАЛ ЧУДОТВОРЦА! – Его коготь, острый как бритва, пронзил пергамент, как бумагу. – А ПОЛУЧИЛ ПЕДАНТА! КОПАЕТСЯ В ОТБРОСАХ, КАК КРОТ, КОГДА КОРОЛЕВСТВО РУШИТСЯ! – Его взгляд, Флорен, был ледяным шквалом, сметающим всё. – Её место – у раскаленных печей Солáрии, если к ЗАВТРАШНЕМУ РАССВЕТУ Лилии не оживут! Никаких отсрочек!»

Сад. После Свитка.

Я вернулась в Сад Сердца как в последний бункер перед штурмом. Горгулья уже ждал. Без слов. Он бросил смятый, истерзанный свиток к моим ногам. Пергамент с моими "тезисами", пронзенный насквозь когтем, шлепнулся в пыль у корней умирающей Лилии.

Орвин, руки трясясь как в лихорадке, поднял его.

— Не вняли… – его голос был полон ужаса. – Ох, не дай бог, Солáрия узнает… Она…

Я подняла пергамент. Разорванные края бумаги впились в ладонь.

— Бл#дь! – слово вырвалось шепотом, но старик вздрогнул, как от крика.

И тут же – ледяная волна накрыла с головой: Вечность. Лепестки. Солáрия... Ее визгливый смех, острый как нож по стеклу, доносящийся сквозь решетку подвала. Бесконечные горы алого шелка, которые нужно перебирать, сортировать, пока пальцы не сотрутся в кровь. Ее лицо, полное сладострастной жестокости, заглядывающее в окошко… Холодный ужас парализовал.

Я вцепилась в холщовый рукав Орвина, чувствуя, как дрожат его кости под тонкой тканью. Страх старика был осязаем.

— Всю правду. Сейчас. Про камни. Про ту стену. Почему молчал? – Мой голос хрипел, сдавленный яростью и всепоглощающим страхом. Нет времени на дипломатию. Только правда.

Орвин побледнел, как мел. Он озирался на тени колонн, на темные углы Сада, будто ожидая, что из них выступят призраки или шпионы. Его шепот был едва слышен, хриплый от давнего, непрожитого ужаса:

— Гаррен… старый Гаррен, мой наставник… перед самым концом бредил… Клялся Матерью-Землей! Трогать их камни – смерть. Цветам… и… – он сглотнул ком в горле, – …и дерзнувшему. Говорил, яд там… древний… из самих глубин Ущелий. Боялся за меня… А когда ты приехала… Ой, дитятко, как же я боялся за тебя! Хотел сказать… да язык не поворачивался. Словно камень на душе…

Холодный пот ледяными ручьями пополз по моему позвоночнику. "Конец. Лаборатория закрывается. Эксперимент провален", – пронеслось в голове. Но мысль о подвале Солáрии, о вечности с этими проклятыми лепестками под её ядовитым смехом, выжгла панический страх дотла. Осталась только ярость. Холодная, острая, режущая.

Мой взгляд уперся в ту самую Стену. Темные, кровавые прожилки в камнях пульсировали мерзким, чужим ритмом, словно жилы какого-то спящего подземного чудовища. Наука диагноз поставила. Четко, недвусмысленно. Теперь нужен скальпель. Или топор. Или… живая стена.

— Растения, Орвин, – сказала я, и голос мой звучал чужим – хриплым, но твердым. – Самые живучие. Сорняки. Те, что здесь, в этой каменной дыре, не сдались. Которые могут расти на камнях и плевать на яд. Где они?

В его выцветших, усталых глазах мелькнул слабый, дрожащий огонек.

— Травы-защитницы? – прошептал он. – Старый Гаррен, бывало, говаривал… "Живую силу живой стеной! Окружи заразу кольцом жизни!". В овраге за кузницей… там, где дым да копоть… репейник да крапива – стоят стеной! Колючие, злые! Ни холод, ни гарь их не берут! Выжили! Как кошки о девяти жизнях!

Я кивнула. Виа отозвалась слабым, но отчетливым теплым толчком где-то в районе сердца: «НАДЕЖДА?» – как далекое эхо в глубоком колодце.

— Живой заслон так живой заслон, – решение созрело мгновенно, отчаянное, безумное. Единственный шанс. – Тащи их. Всё, что найдешь. И свечей… много свечей. Раз Его Высочество ритуал заказал – будет ему ритуал. С огоньком. И с живой изгородью.

Я опустилась на колени перед нашей Лилией-бойцом. Пальцы осторожно коснулись холодного, но упрямого стебля. Виа потянулась к той едва теплящейся искорке алого в сомкнутом бутоне, к её тихому, отчаянному шепоту: «Держусь… Тяжело… Холодно… Но… держусь… Зачем? Не знаю… Но… держусь…»

— Держись, солнышко, – прошептала я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу, а глаза предательски наполняются влагой. – Держись. Вытащим. Обоих. Или сожжем эту дыру дотла вместе с проклятыми камнями. Третьего не дано.

Глава 11: Лик Дракона

Ведро с этой адской болтушкой из крапивы и репейника оттягивало руки, как гиря. Пахло, будто мокрый пес решил принять ванну из тухлых яиц и бензина. Биоактивный компресс, Сидорова, ты в своем уме? – яростно думала я, пытаясь вдохнуть ртом и не свалиться под весом собственной гениальности. Орвин копошился у дальней стены, бормоча молитвы земле. Сад Сердца, как всегда, давил тихим стоном умирающих Лилий через Виа – фоновый гул отчаяния, к которому я уже почти привыкла. Почти.

И вдруг – тишина.

Не абсолютная. Но гул Виа резко оборвался, словно кто-то выдернул штепсель из розетки мироздания. Воздух сгустился. Стал тяжелым, влажным, как перед ударом молнии. Пахнуть стало… озоном? Да. И камнем, нагретым до предела в кузнечном горне. И чем-то горьким, металлическим – кровью на раскаленной наковальне. По спине пробежали мурашки, и волосы на затылке встали дыбом. Виа взвыла внутри меня, не звуком, а чистой животной паникой: «БЕГИ! НЕПОБЕДИМО! ГНЕВ! БОЛЬ… ГЛУБОКАЯ БОЛЬ…»

Я обернулась. Медленно. Веки казались свинцовыми.

Он стоял в арке. Не вошел. Занял ее собой. Не парадные одежды – простая черная рубаха из грубого полотна, рукава закатаны по локоть. На смуглых, мощных предплечьях – паутина старых шрамов, серебристых и багровых. И сквозь них, будто проступая изнутри, мерцали приглушенным золотом… чешуйки. Не сплошные. Узоры. Как татуировки жизни, проступающие сквозь шрамы смерти. Его тень легла на ближайшую грядку, поглотив увядшие Лилии, поползла по полу, коснулась моих заляпанных грязью сапог. Поднялась выше. Я почувствовала ее вес, как физическое давление на плечи. Виа скулила где-то глубоко в подкорке: «ОПАСНОООО…»

Каэльгорн. Дракон. Не принц в этот миг. Хищник. Истинный владыка этих каменных громад.

Он не смотрел на Сад. Смотрел на меня. Его глаза… Боже, эти глаза. Золотые, как расплавленный металл. Без ресниц. Без привычной влажной оболочки. Просто щели-зрачки в гладкой, почти каменной поверхности, холодные и бездонные. Они скользнули по моему грязному переднику, заляпанным рукам, вонючему ведру. Оценили. Отбросили. Как мусор, не оправдавший затрат на утилизацию.

— Флорен из Вердании. — Голос. Тихий. Ниже, чем я ожидала. Но не мягкий. Как шипение раскаленного клинка, опущенного в ледяную воду. Он резал тишину, впивался в барабанные перепонки, заставлял внутренности сжиматься в холодный ком. Горло пересохло мгновенно. Не кашляй. Не дыши громко. Не шевелись.

Я заставила подбородок дрогнуть в подобии кивка. Голос отказался работать. Только губы шевельнулись беззвучно: "Ваше Высочество".

Он шагнул вперед. Один шаг. Сапоги из толстой, темной кожи, похожей на броню, глухо стукнули о мрамор. Казалось, плита под ним дрогнула. Он остановился так близко, что я почувствовала исходящий от него жар. Настоящий, физический жар, как от открытой топки. Он пахнул камнем, огнем и той странной горечью. Я инстинктивно отпрянула на полшага, спина уперлась в холодный край мраморной грядки. Виа забилась в истерике: «ГОРИМ! РАЗРЫВ!»

— Твой… труд, — слово он выплюнул с таким презрением, что мне стало физически плохо, — был потрачен впустую. Грязь. Вода. Свет. — Он медленно поднял руку. Не на меня. Его указательный палец, с коротким, острым, явно нечеловеческим когтем, провел по ребру мраморной грядки рядом со мной. Камень заскрипел, посыпалась белая пыль. Осталась глубокая царапина. Легко. Как по мягкому дереву. — Я вызвал тебя не для того, чтобы ты копошилась в отбросах, садовница. Я вызвал тебя за чудом. Где оно?

Он наклонился. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило, чтобы его тень окончательно поглотила меня, а жар стал почти невыносимым. Виа взревела паническим визгом, захлебываясь в его подавляющем присутствии. «ОПАСНО! УБЕЙ! СЖЕЧЬ!» И сквозь этот оглушительный гул гнева, сквозь крики моей собственной паники, прорвалось нечто иное. Тонкое. Острое. Как ледяная игла, вонзившаяся прямо в мозг:

«...РАЗРЫВ... ВНУТРИ... КОРНИ... ОТРЫВАЮТСЯ... СВЯЗЬ РВАНАЯ... ТЕРЯЮ... ВСЕ...»

Боль. Не моя. Его. Глубокая, разъедающая, как ржавчина на стали. Не физическая рана, а что-то фундаментальное, рвущееся на части. И в этом крике души – тонкая нота той агонии, что исходила от умирающих Лилий! Мое дыхание перехватило. Глаза сами собой расширились от шока. Я невольно дернулась.

Он заметил. Золотые щели-зрачки сузились до тончайших нитей пламени. На лбу, между темных бровей, дрогнула едва заметная складка. Не гнев. На мгновение – что-то иное. Настороженность? Удивление?

— У тебя осталось, — он выпрямился, отбрасывая тень через весь Сад к противоположной стене. Его голос упал ниже, стал тише, но каждое слово било по нервам сокрушительной тяжестью, — один день. До первого луча солнца завтра. — Он сделал паузу. Тишина стала звенящей, давящей. — Если к восходу Огненные Лилии не оживут, не запылают так, как подобает символу моего Дома… — Он наклонился снова, и его шепот обжег мою кожу, как пар: — ...то подвал Солáрии с ее лепестками покажется тебе детской игрой. Я устрою тебе такой ад, что ты будешь целовать камни ее пола, моля о возвращении. Понятно, знахарка?

Новая волна его ярости, смешанной с той самой невыносимой, скрытой болью, захлестнула меня через Виа. Меня затрясло изнутри. Ком в горле стал размером с яблоко. Страх, холодный и липкий, обволакивал сердце. Конец. Лаборатория закрывается. Объект списан. Но где-то в самой глубине, под грудой ледяного ужаса, шевельнулось что-то твердое, знакомое. Тот самый стержень, что держал меня на плаву во время проваленных бюджетов и бунта ботаников. Не сдамся. Не дамся. Даже дракону.

Я выпрямила спину. Сжала ведро так, что деревянные ручки затрещали под пальцами. Голос, к моему удивлению, не дрогнул. Звучал чужим, плоским, но твердым:

— Понятно, Ваше Высочество. Но чудеса, — я намеренно сделала паузу, глядя куда-то в район его мощной грудной клетки (смотреть в глаза было выше моих сил), — они случаются при соблюдении условий. Мы… работаем над созданием этих условий.

Он замер. Совершенно неподвижно. Даже тень его, казалось, перестала дышать. Жар от его тела усилился, стало душно. Его зрачки-щелки, тонкие, как лезвия, впились в меня с нечеловеческой интенсивностью. Будто не ожидал ответа. Будто почуял не только страх, но и эту жалкую крупицу упрямства. Или безумия. Мне показалось, уголок его строгого рта дрогнул на миллиметр. Не в улыбку. В усмешку хищника, заметившего, что загнанная дичь не просто дрожит, а оскалилась.

— Работай быстрее, — прошипел он. Звук был похож на скольжение стали по камню. — И молись своим земным богам, чтобы эта работа не стала для тебя последней.

Он развернулся резко, одним движением. Плащ – темный, тяжелый, которого я раньше не замечала, – взметнулся за его спиной, как внезапно распахнутое крыло. И он ушел. Так же внезапно, как появился. Без звука шагов. Просто… растворился в сумраке арки.

Воздух с громким свистом хлынул обратно в легкие. Виа выдохнула долгим, дрожащим стоном, как после бури, оставляя лишь привычный гул боли Лилий и вонь моей болтушки. И слабое, слабое эхо той пронзительной боли: «...РВЕТСЯ... ТЕРЯЮ...»

Я прислонилась к мраморной грядке, дрожь наконец вырвалась наружу, захватив все тело. Колени подкашивались. Ладони были мокрыми.

— Дитятко? Жива? — Орвин вынырнул из-за грядки, лицо серо-землистое, глаза огромные от страха. Он смотрел на мои побелевшие пальцы, все еще вцепившиеся в ручки ведра.

— Пока… — я выдавила, переводя дух. Голос снова был моим, хриплым. — Пока дышим. – Я посмотрела на нашу упрямую Лилию. На тот жалкий, но такой важный язычок алого в бутоне. Один день. Его боль… она часть этой болезни? Корни его силы гниют вместе с Лилиями? Мысли неслись вихрем, смешивая страх с профессиональным азартом. – Орвин! Тяни сюда всю крапиву и репей, что нашел! Ищи еще! Побольше! Будем варить наш «эликсир жизни»… пока нас не закрыли вместе с этой проклятой лабораторией!

Я с силой плеснула вонючей жижей прямо на корни ближайшей умирающей Лилии. Земля с шипением приняла гадкую смесь. Виа дернулась – слабый, растерянный сигнал: «…ГОРЯЧО?.. СТРАННО… НЕ… БОЛЬНО?..»

Чудом это не было. Даже близко. Но это был выстрел в темноту. Первый шаг в битве против черных камней, против безжалостного времени. И, как я теперь подозревала, против боли самого дракона, вплетенной в гибель его Сада. И его королевства.

Глава 12: Шепот камней

Адская болтушка из крапивы и репейника шипела на корнях, как живая. Виа ловила смутные сигналы – не боль, не восторг, а растерянное бормотание: «...Горчит? Но... не чуждо? Тепло?.. Странно...» Прогресс? Или просто агония приняла новую форму? Неважно. Любой отклик был лучше ледяного молчания смерти. Орвин, бледный как мел после визита дракона, тащил новую охапку колючего спасения из-за кузницы. Я вытерла лоб рукавом, оставив полосу грязи, и уперла кулаки в бедра.

«Ладно, Сидорова, поработали над симптомами. Теперь к источнику заразы. К той проклятой стене».

Я подошла к северной стене Сада Сердца. К месту, откуда, как я теперь знала, ползла ледяная порча. Темные камни с кровавыми прожилками казались еще мрачнее в угасающем свете дня. Воздух здесь был тяжелее, холоднее. Даже Виа притихла, насторожившись, как зверь перед берлогой хищника. Я прижала ладонь к шероховатой, ледяной поверхности. Не для разговора. Для сканирования. Настроилась на частоту той чужеродной пульсации, что ощутила раньше.

И погрузилась...

Сначала – знакомая мерзость. ГУЛ. Низкий, мощный, ледяной. Как сердцебиение спящего левиафана изо льда и яда. Он пронизывал камень, пропитывал землю, опутывал корни Лилий черными нитями холода. Но сегодня... сегодня было что-то новое. Не фон. Дробь. Тонкая, отрывистая, как будто кто-то крошечный стучал изнутри камня. Не в такт гулу. Против. Отчаянно.

Я сузила фокус Виа, игнорируя давящий холод, пробираясь сквозь слои чуждой энергии к этому слабому сигналу. Как бурильщик, идущий на едва уловимую аномалию. Боль усилилась, виски застучали, но я впилась ногтями в ладонь, концентрируясь. Покажи себя...

И тогда я услышала. Не слова. Образы. Чувства. Искаженные, рваные, но яснее, чем когда-либо от Лилий.

«...ТЕСНО... ХОЛОДНО... ЧУЖОЕ... ДАВИТ...»

Словно существо, замурованное заживо.

«...НЕ МОЁ... НЕ ЗДЕСЬ... ВЫГОНЯЕТ...»

Ярость. Нечеловеческая. Бессильная.

«...КУСАЮ... ГРЫЗУ... СЛАБО... НО... ГРЫЗУ...»

Упорство. Животное. Отчаянное.

Источник? Он был... в камне. Не в трещине, не в земле. Внутри самого темного валуна с самой густой кровавой сеткой прожилок. Там, в самом сердце порчи, билось что-то живое и непричастное к ней. Что-то, что сопротивлялось. Как наша Лилия-боец, но в тысячу раз сильнее загнанное в угол.

«КТО?» – послала я импульс Виа, осторожно, как протянутую руку в темноту.

Ответ был мгновенным и оглушительным. Не словом. Взрывом тождества.

«Я – КАМЕНЬ! Я – СТЕНА! Я – ПИК!» – пронеслось в сознании с силой оползня. Но не гордость. Боль. Невыносимая боль раздвоения. «...НО ОН... ВНУТРИ... ЧУЖОЙ... ЗАХВАТЧИК... ВЫЖИГАЕТ...»

Он? Захватчик? Я попыталась «увидеть»... И Виа выдала искаженную картинку: темная, вязкая тень, похожая на спрута, пульсирующая внутри камня, прорастающая щупальцами в соседние валуны, в землю... Тот самый источник гула. Паразит. А то, что стучало... это была сама скала. Ее дух? Ее сознание? Зараженное, мучимое, но не сломленное. Оно грызло захватчика изнутри!

Откровение ударило, как молот. Порча – не просто яд. Это живой паразит, внедренный в саму структуру камней Горлумнов! Он высасывал силу из скалы, отравлял землю, убивал Лилии. А камень... камень боролся! Безуспешно, но боролся! Наши Лилии чахли не только от яда, но и от агонии самой земли, на которой росли!

Голова раскалывалась от перегрузки. Из носа что-то теплое потекло. Я отдернула руку, едва не упав. Мир запрыгал перед глазами.

– Флорен! – Орвин бросил охапку крапивы и кинулся ко мне, подхватывая. – Что с тобой? Опять плохо?

Я мотала головой, пытаясь отдышаться, вытирая кровь с губ рукавом. Не до объяснений. Камешек Гвенды в кармане горел, как уголек, пытаясь стабилизировать бурю в моей голове.

– Там... внутри... – хрипела я, указывая на стену. – Живое... паразит... камень борется... – Слова путались. Орвин смотрел на меня, как на безумную.

И тут мой взгляд упал на него. На единственное растение, которое не просто выжило у этой проклятой стены, а обвило ее. Старый, древний плющ. Его стебли, толстые, как запястья, покрытые морщинистой корой, тянулись вверх по темным камням, цепляясь за малейшую щель. Листья были темно-зелеными, кожистыми, не поникшими. И он был... тихим.

Слишком тихим. В общем гуле боли Сада его голос не прослушивался. Ни жалоб, ни стонов. Как будто его не касалась порча. Как будто он... не замечал ее? Или... приспособился?

Странное поведение. Подозрительное. Я подошла к нему, игнорируя головокружение. Орвин беспомощно следовал за мной. Плющ выглядел древним хранителем, равнодушным ко всему.

– Ну, старина, – прошептала я, касаясь его шершавого стебля. – Как ты тут умудряешься? Поделись секретом...

И выпустила Виа.

Не было потока боли или отчаяния. Была... ГЛУБИНА. Тихая, бездонная, как горное озеро подо льдом. И очень, очень СТАРАЯ. Виа едва не захлебнулась в этом потоке векового спокойствия. Я почувствовала не растение, а... память камня.

Обрывки образов понеслись, как осенние листья:

Закладка фундамента... Солáрия, молодая и ослепительная, указывает пальцем на темные камни...

Рабочие, лица скрыты потускневшими от времени тенями, укладывают их... Страх...

Старый Гаррен, мой предшественник, подходит, трогает камень... Отдергивает руку, бледнеет... Его тревожный взгляд на Солáрию...

Потом... пустота... долгая пустота...

И боль... далекая... из камня... нарастающая...

Плющ не чувствовал порчу как боль. Он чувствовал ее как ИЗМЕНЕНИЕ. Как смену течения подземных рек. Он не боролся. Он... АДАПТИРОВАЛСЯ. Его корни, тонкие и невероятно прочные, уходили глубже, в незатронутые слои, обходили очаги заразы. Он впитывал малейшие крохи чистого сока земли, фильтруя яд через свою древнюю, мудрую плоть. Он был не воином. Он был выживальщиком. И он знал... он знал, что порча пришла с камнями. Знает давно.

«ОТКУДА?» – вложила я в импульс Виа всю силу вопроса, всю свою отчаянную надежду.

Ответ пришел не от плюща. Пришел из его корней, из глубин, куда они уходили. Тонкий, едва уловимый шепот, подхваченный и переданный древним растением:

«...ГЛУБЬ... ТЕМНОТА... ГЛАЗА В КАМНЕ СМОТРЯТ... ШАМАН ЖДЕТ...»

Глаза в камне? Шаман ждет? Что?! Я попыталась углубиться, вытянуть больше...

ВЖЖЖЖЖИК!

Резкая, режущая боль пронзила Виа! Не от плюща. Откуда-то сверху! Чужая, мощная магия, холодная и аналитическая, как скальпель, вонзилась в мой контакт! Она рвала нить, пыталась отсечь меня от растения, от стены! Я вскрикнула, отпрянув, чувствуя, как по лицу струится новая струйка крови из носа. Плющ под моей рукой дернулся, как от удара током.

– Прекрати! Немедленно!

Лираэндор. Он стоял в нескольких шагах, его посох был поднят, наконечник светился угрожающим синим сиянием. Лицо старика было искажено не гневом, а... ужасом. И гневом следом.

– Ты что творишь, девчонка?! – его голос дрожал. – Копаешься в самом очаге скверны? Касаешься его?! Ты хочешь умереть, как Гаррен? Или сойти с ума? Или... привлечь его внимание?!

– Я... нашла... – попыталась я выговорить, едва держась на ногах. Орвин снова подхватил меня под локоть. – Источник... Он живой... В камне... Паразит...

– Молчи! – Лираэндор резко опустил посох, но свет не погас. Он подошел ближе, его глаза, обычно мудрые и усталые, сверлили меня. – Я чувствовал всплеск... чего-то древнего и гнусного. Ты его разбудила! Твои "разговоры" с растениями, Флорен! Это не игра! Это не сбор травок! Ты лезешь в рану мира с грязными руками и громко спрашиваешь, что болит! Ты привлекаешь то, что лучше не тревожить! – Он ткнул посохом в сторону стены. – Это не просто порча! Это проклятие шаманов Горлумнов! И оно чувствует тебя!

Он был искренне напуган. И его страх был заразителен. Но сквозь него пробивалась ярость. Ярость на мою дерзость, на мой "неправильный" подход. Он верил в магию силы, в ритуалы, в запреты. А я копала лопаткой в святая святых его страхов.

– Я нашла того, кто с ним борется! – выдохнула я, опираясь на Орвина. Голова гудела. – Сам камень... Его дух... Он грызет паразита изнутри! И плющ... он знает! Знает про шамана! Про глаза в камне! Нам нужно...

– Нам нужно, чтобы ты осталась жива и в своем уме до завтрашнего рассвета! – перебил Лираэндор. Он сделал резкий пасс рукой, и синее сияние с посоха окутало меня холодной, но плотной пеленой. Как защитный кокон. Боль от перегрузки Виа чуть отступила. – Ты выполнила свою задачу? Узнала причину? Отлично! Теперь отойди от стены. Дальше. Прямо сейчас.

– Но...

– НЕ "НО"! – его голос прогремел, заставив вздрогнуть даже Орвина. – Я дал слово Его Высочеству следить за тобой. И следить я буду. Ты больше не подойдешь к этой стене. Не коснешься этого плюща. Твой дар, Флорен, – он ткнул пальцем мне в грудь, – он как нож. В руках ребенка он опасен. Ты режешь, не зная анатомии. И сейчас ты едва не вскрыла нарыв, который может затопить весь замок! – Он тяжело дышал. – Работай с Лилиями. С землей. С водой. Но это... – он кивнул на стену, – оставь магам. Или ты думаешь, дракону понравится, если его замок рухнет из-за твоего любопытства перед балом?

Его аргумент был железным. И страшным. Я посмотрела на стену. На темные камни. Тот самый камень, откуда шел стук... он молчал теперь. Затих. Напуганный? Или... притаившийся? А плющ снова казался просто древним, безмолвным растением.

Лираэндор был прав. Отчасти. Но он не понимал главного. Нельзя вылечить Лилии, не обезвредив бомбу под фундаментом. И тот стук... этот борец внутри камня... он был ключом. Возможно, единственным.

– Ладно, – прошептала я, делая шаг назад от стены, чувствуя, как защитное поле Лираэндора незримо подталкивает меня прочь. – Ладно. Работаем с Лилиями. – Я посмотрела на ведро с вонючей болтушкой. – Орвин, неси еще крапивы. Будем заливать "эликсиром" каждую грядку. А вы, маг, – я повернулась к Лираэндору, – если уж так боитесь, что я что-то разбужу... помогите усыпить этот "нарыв" хотя бы до завтра. Чтобы он не отвлекал. Хотя бы на время.

Лираэндор нахмурился, его пальцы сжали посох. Он колебался. Магия над проклятием шаманов Горлумнов... это был вызов. Опасный. Но мое предложение было разумным. И шансом доказать свою "взрослую" магию.

– Я... попробую поставить барьер, – сказал он наконец, неохотно. – Не на саму скверну. На ее... эманации в Сад. Чтобы она не мешала тебе. Но это временно. И ненадежно. Работай быстро, садовница. Рассвет не ждет. И помни – твое место у стены – за колючей проволокой моего заклятья. Понимаешь?

Я кивнула, вытирая последние капли крови с губ. Понимала. Отлично понимала. Он оградил меня от источника, но и от возможного решения. Один день. Без доступа к камню-борцу, к мудрому плющу. Только вонючая крапива, отчаяние и страх подвала Солáрии.

Но шепот камня... «...ГРЫЗУ...»... он остался во мне. Как слабая искра в кромешной тьме. Искра, которую не задуть никакими запретами Лираэндора. Надо было найти способ добраться до нее. До рассвета.

Глава 13: Сети Двора

Гранит Зала Теней под пальцами был ледяным и шершавым, как кожа старого горного тролля. Я стоял у карты Пиков, впиваясь взглядом в изгибы Северных ущелий – логово Горлумнов. Там, в каменных кишках, зрела измена. Шепотки шпионов Лираэндора висели в воздухе: «Горлумны копят силу... Шаманы их шепчутся у темных камней... Ждут знака слабости...» Знака, который дадут им увядшие Лилии. Или я. Моя тень, черная и недвижная, легла на вытравленный на пергаменте герб Монтфортов – дракон, сжимающий лилию. Искусство мастера. Ирония судьбы. Лилии умирали, а когти дракона сжимали пустоту.

Воздух колыхнулся – не сквозняком. Присутствием. Тяжелым, надушенным, как гниющая орхидея. Я не обернулся. Знакомый запах – аметистовая пудра, смешанная с ядом редкой змеи. Серена. Моя главная шпионка при дворе Солáрии. Ее шаги – шелест шелка по камню – были тише падающего пера.

- Ваше Высочество, – ее голос, медовый и острый, как кинжал в бархате. - Графиня Белладонна... Она снова у трона Королевы. Требует аудиенции. Настойчиво. О месте для внучки на Балу.

Требует. Как будто Бал – ярмарка тщеславия, а не последний оплот силы Дома перед лицом краха. Внучка Белладонны... Рыжеволосая пустышка с глазами испуганной лани. Еще одна марионетка в игре Солáрии, которая мечтает пристегнуть к трону свою кровь. Любой ценой. Даже ценой союза с ничтожеством.

- Солáрия слушает? – спросил я, все еще глядя на карту. Голос – ровный. Без эмоций. Как зачистка поля после битвы.

- Внимательно, Ваше Высочество. И улыбается. Эта улыбка... она дорогого стоит. Особенно когда Графиня намекнула на... поддержку клана Белладонны в трудные времена.

Поддержку. Червонцы в обмен на место рядом с будущим Принцем Крови. Покупка надежды на тлеющих углях моего провала. Ярость, белая и острая, кольнула под ребра. Чешуя на запястье зашевелилась, жаждая прорвать кожу, выжечь эту пошлость дотла. Я сжал кулак, впиваясь когтями в ладонь. Боль. Золотистая капля крови проступила, теплая на ледяной коже. Контроль, Каэльгорн. Пики не рухнут от сплетен старухи.

- Пусть Солáрия развлекается, – бросил я через плечо. – Бал ее фарс. Но место для внучки Белладонны... – пауза, наслаждаясь гнетущей тишиной за спиной. – ...найдет. В самом конце зала. Рядом с гардеробом. Чтобы удобнее было подавать шубы.

Серена сдержанно кашлянула – почти смех.

- Донесу, Ваше Высочество. Тонко.

Ее шаги отдалились, растворившись в каменных лабиринтах, унося запах яда и слухов.

Я остался один. С картой. С немым укором герба. С тиканьем драконьих часов в нише – отсчет до катастрофы. Завтра. Рассвет. Последняя черта.

И мысли... они упрямо возвращались не к Горлумнам, не к Белладонне. К ней. К Флорен. К этой зеленой загадке в грязном переднике.

Почему? – ритмично стучало в висках в такт часам. Почему она, копаясь в гнили Сада, как крот, так яростно избегает той стены? Северной?

Я видел издалека, через окно кабинета. Орвин таскал ей ведра с какой-то жижей. Она поливала корни, щупала землю, шепталась с умирающими стеблями. Терпеливо. Методично. Безумно. А потом... ее шаги всегда замедлялись у северного угла. Она обходила его стороной. Широкой. Будто там лежала гнилая туша, а не камни. Ее спина напрягалась. Даже отсюда я чувствовал волну... чего? Страха? Острого, животного. Отвращения? Глубже, чем к гнили Лилий.

Лираэндор докладывал: «Она копала у стены, Ваше Высочество. Коснулась плюща. Была... вспышка. Что-то древнее. Я прервал. Поставил барьер.» Он боялся. Его страх был искренен. Но он не сказал главного. Что она нашла? Почему ее дар, этот странный шепот с растениями, вызвал отклик в камне? В том самом, из ущелий Горлумнов?

В памяти всплыл визит. Запах земли, трав и... чего-то горького. Страха. Но не передо мной. Точнее, не только. Когда я говорил о стене, о камнях... ее зрачки расширились. Как у загнанного зверька. И сквозь ее жалкое упорство, сквозь дрожь, пробилось что-то еще. Знание? Догадка? Та, что пугала ее больше дракона.

- Камни... – прошептал я в тишину Зала. Звук упал на камень, не оставив эха. Что в них? Порча? Да, Лираэндор твердит о скверне. Но она... она не просто боится скверны. Она боится того, что внутри. Того, что стучится. Или того, кто стучится?

Мне вспомнился ее отчет. «Грунт = токсичный отстойник (яд – СТЕНА СЕВЕРНАЯ, КАМНИ С УЩЕЛИЙ ГОРЛУМНОВ)». Она не написала «магия». Не написала «проклятие». Написала «ЯД». Как алхимик. Как лекарь, видящий физическую гниль. Она ищет не магический ключ. Она ищет причину. Болезнь. И яд имеет источник. Или... носителя?

Холодная струйка подозрения проползла по позвоночнику, заставив чешую под кожей спины напрячься. Солáрия. Ее навязчивое желание украсить свои покои «диковинными» камнями с Севера... Годы назад. Как раз перед тем, как Лилии начали чахнуть. Перед смертью старого садовника Гаррена. «Горная лихорадка»... Удобно.

Совпадение? – когти глубже впились в ладонь. Новая капля крови. Или... сеть?

Бесполезно. Догадки – песок сквозь пальцы. Времени нет. Завтра. Рассвет. Лилии должны гореть. Или она отправится в ад, который я ей пообещал. А Пики... Пики начнут сыпаться, как песочные замки под натиском волн Горлумнов и алчности Белладонны.

Я резко развернулся от карты. Тень дракона метнулась по стене, огромная и грозная. Но внутри... внутри та пустота, что росла с каждым увядшим бутоном, сжалась в ледяной ком. Слабость. Та самая, что чуют враги.

- Докажи, Флорен, – подумал я, направляясь к выходу из Зала. Камни под сапогами глухо гудели. - Докажи, что твоя возня с грязью и крапивой – не безумие трусливой знахарки. Докажи, что ты видишь то, что скрыто за камнем. Или твой страх у той стены... станет твоей могильной плитой. И моей.

Глава 14: Друзья и слухи

Покои, "выделенные" Флорен, больше походили на каменную нишу для хранения садового инвентаря, чем на жилое помещение. Низкий потолок, голые стены из грубо отесанного камня, узкая щель окна под самым потолком, пропускающая жалкие крохи свинцового света. Жесткая койка, крошечный столик, табурет. И вездесущий запах камня, пыли и... отдаленно, сквозь щель под дверью, сладковато-тошнотворный шлейф Сада Сердца. Уголок аскета или узника. Идеально для "стратегического актива", чья ценность стремительно падала вместе с умирающими Лилиями.

Я сидела на краю койки, спиной к холодной стене, сжимая в ладони теплый камешек Гвенды. Головная боль после сканирования стены и столкновения с Лираэндором отступила, оставив после себя тяжелую, свинцовую усталость и ощущение полной безысходности. Паразит в камне. Борец, замурованный внутри. Запрет приближаться. И дракон, чья ярость и скрытая боль висели над замком дамокловым мечом. Завтра. Рассвет. Конец.

Тихий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Не глухой удар Горгульи, а осторожное постукивание костяшками пальцев.

— Кто? — голос мой прозвучал хрипло.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулось круглое, румяное лицо, обрамленное выбившимися из-под белого чепчика каштановыми кудряшками. Большие, добрые карие глаза смотрели с нескрываемым любопытством и опаской.

— Простите, госпожа Флорен? — голосок был звонким, как колокольчик, и немного робким. — Я... Хэтти. Принесла вам ужин. И... свечи. Здесь темно как в погребе, ей-богу!

Она проскользнула внутрь, ловко балансируя с подносом. Девушка лет восемнадцати, плотного сложения, в простом, но чистом платье служанки и белом фартуке. От нее пахло свежим хлебом, дымком очага и какой-то простой, уютной чистотой. Резкий контраст с каменным гнетом замка.

— Спасибо, — пробормотала я, не в силах сдержать слабую улыбку. Первый живой, не угрожающий взгляд за весь этот бесконечный драконий трип.

Хэтти быстро расставила на столике миску с густой похлебкой (пахло луком, кореньями и, о чудо, настоящим мясом!), кусок черного хлеба и кувшин с водой. Затем ловко вставила несколько толстых восковых свечей в подсвечники и чиркнула кресалом. Теплый, дрожащий свет заполнил нишу, отгоняя мрачные тени и делая камень чуть менее враждебным.

— Вот так лучше! — Хэтти удовлетворенно выдохнула, оглядываясь. — Ох, и засунули же вас, прости господи... Как в чулан! Его Высочество, конечно, строг, но, чтобы так... — Она замолчала, покусывая губу, будто вспомнив, что болтает лишнее. Но любопытство пересилило. Она присела на табурет напротив, сложив руки на коленях. — Вам... как тут? Страшно? Говорят, вы... Зеленая Ведьма? Из Вердании? Там, правда, леса такие огромные, что солнца не видно? И медведи ходят в шапках из мха?

Ее болтовня, такая наивная и искренняя, была как глоток свежего воздуха после удушья Сада Сердца. Я устало кивнула, отламывая кусок хлеба.

— Леса большие. Медведи... бывают. Но шапки не носят. А здесь... — я вздохнула, — ...здесь все не так, как дома.

— Ой, да уж! — Хэтти оживилась, ее глаза заблестели в свете свечей. — Тут и без медведей страшно! Особенно сейчас! Весь замок — как муравейник, который палкой тронули! Бал же через три дня! Бал Выбора Невесты!

Она произнесла это с придыханием, как сказочное заклинание. Но в ее глазах читался не только восторг, но и азарт сплетницы, готовой поделиться самыми сочными тайнами.

— А Его Высочество... — Хэтти понизила голос до доверительного шепота, оглянувшись на дверь, — ...он вообще невесту-то искать не хочет! Все его слышали! Вчера Графиня Белладонна свою внучку, эту... Мелиссандру, к нему в кабинет засунула — «по делам благотворительным», типа. Так Его Высочество так рявкнул, что бедняжка Мелисса вылетела оттуда белее стены и тряслась как осиновый лист! Говорят, он ей сказал: «Мое сердце — не приз на вашей дурацкой ярмарке тщеславия! Убирайтесь!» — Хэтти сдержанно хихикнула. — Солáрия потом чуть не разнесла Восточное крыло! А Графиня Белладонна... ой, вы бы видели ее лицо! Фиолетовое стало! Теперь она тут каждый день, у трона Королевы, шепчется, подарки носит... Говорят, целый сундук золота Солáрии уже подарила, лишь бы внучку в невесты протолкнуть!

Слухи о Бахвалистой Мелиссандре и золоте Белладонны казались мелкими бурями в стакане воды на фоне апокалипсиса, висящего надо мной. Но Хэтти рассказывала так увлеченно, с таким искренним участием к моей «страшной участи» и восхищением перед моим «волшебным» даром, что я невольно расслабилась. Ее простодушие было лекарством.

— А еще... — Хэтти наклонилась еще ближе, ее шепот стал почти неслышным, — ...говорят, что Лилии умирают не просто так! Что это... проклятие! На Дом Монтфортов! Что шаманы Горлумнов наслали! Потому что Его Высочество... — она замялась, — ...ну, он же не совсем... обычный? Драконья кровь... она сильная, но говорят, тяжелая. Для рода. И пророчество про Истинную Пару... оно не сбылось. И вот... — она махнула рукой в сторону Сада, — ...вот и результат. Лилии гибнут — сила Дома уходит. А Горлумны... они там, в ущельях, когти точат! Ждут, когда Пики ослабнут! И все потому, что Его Высочество... ну... не нашел Ту Самую. — Хэтти вздохнула, вдруг став серьезной. — Бедный... Ему и так тяжко, а тут еще этот Бал... и Солáрия с ее конфетти... и все эти графини с дочками... Ох, госпожа Флорен, — она посмотрела на меня с внезапной надеждой, — вы же можете? Лилии спасти? Вы же ведьма зеленая! Настоящая!

Ее слова о «проклятии» и шаманах Горлумнов ударили в самое больное место. Они были ужасно близки к правде, которую я обнаружила у стены. Но сказанные устами наивной служанки, они звучали как сказка, а не как смертельный приговор. И эта ее вера... детская, безоглядная... она согревала сильнее свечей.

— Я... постараюсь, Хэтти, — сказала я честно, чувствуя ком в горле. — Очень постараюсь.

— Знаю! — она радостно улыбнулась, вскочила. — Я вам еще печенюшек принесла! Своих, с корицей! — Она вытащила из кармана фартука маленький узелок, туго перевязанный бечевкой, и робко положила его мне на колени. — Для сил. Вы же тут одна... чужая... — Она вдруг смутилась. — Если что... если страшно или... или нужно что, я в девичьей, в Западном крылу, у большой лестницы. Спросите Хэтти, все знают. Я... я могу помочь. Чем смогу.

Она метнулась к двери, как испуганная птичка, вспомнив, что задержалась.

— Спасибо за ужин, Хэтти, — сказала я, сжимая теплый узелок с печеньем. — И за печенье. И... за разговор.

— Не за что, госпожа Флорен! — она сияла в дверном проеме. — Удачи вам! Завтра... вы всех удивите! Уверена!

Дверь закрылась. Теплый свет свечей, аромат похлебки и корицы, неожиданная забота и болтовня Хэтти – все это создало крошечный островок тепла и нормальности в ледяном море драконьего замка. Я развязала узелок. Ароматные, еще теплые печенья в форме звездочек. Я отломила кусочек. Вкус детства, дома, чего-то бесконечно далекого и дорогого. Виа отозвалась слабым, теплым импульсом: «ДОБРО... НЕОЖИДАННО...»

Я ела печенье, запивая водой, и слухи, рассказанные Хэтти, обретали новые грани. Нежелание Каэльгорна жениться... Было ли это просто своенравием? Или он, как и я, чувствовал, что что-то не так? Что его сила связана с Лилиями, а те умирают из-за чужеродного яда в камнях, принесенных по прихоти Солáрии? И Графиня Белладонна... Она просто покупала место для внучки? Или ее золото было частью чего-то большего? Частью сети, которая опутывала Пики, используя слабость Дракона?

Хэтти упомянула «проклятие Монтфортов». Люди видели следствие – гибнущие Лилии, слабеющего Дракона, активизировавшихся врагов. Они не знали о паразите в камне. Но их страх, их шепоты были частью этой же болезни, подтачивающей корни власти Каэльгорна так же, как черная гниль подтачивала корни Лилий.

Я доела печенье, бережно завернула оставшиеся – стратегический запас на черный день. Свечи потрескивали, отбрасывая танцующие тени на каменные стены. Завтра. Рассвет. Все решится. Либо я найду способ помочь камню-борцу и Лилиям, используя эту вонючую крапиву и упрямство Сидоровой, либо... Подвал Солáрии с ее лепестками покажется раем по сравнению с тем адом, который обещал дракон.

Я сжала камешек Гвенды. Он был горячим, как маленькое солнце в кармане. «ДЕРЖИСЬ...» – послала я импульс куда-то вглубь замка, к упрямой Лилии, к замурованному духу камня, а может, и к самому дракону, чья боль эхом отдавалась в моей Виа. «ЗАВТРА...»

Глава 15: Ночная вылазка

Тишина в каменной нише была гнетущей и тяжелой, как сам замок. Лишь потрескивание догорающих свечей Хэтти нарушало ее, далеким эхом отдавались в сознании стоны Виа из Сада Сердца. Я сидела на краю койки, кулаки сжаты на коленях, слушая размеренные, неумолимые шаги патруля в коридоре. Каждый удар сапога о камень — отсчет времени до казни.

Завтра. Рассвет.

Слова дракона висели в воздухе ледяными глыбами. Его боль, переплетенная с агонией Лилий, эхом отдавалась в моей Виа, создавая жуткую симфонию обреченности. Но я не была обречена. Пока дышу — борюсь. А бороться можно, только зная врага в лицо. И враг был там, в северной стене. Паразит. И его пленник — борец, чей отчаянный стук я слышала. Мой последний шанс.

Шаги патруля затихли вдалеке. Сейчас или никогда.

Я встала, движения скованны от усталости. Накинула плащ. В карман сунула теплый камешек Гвенды, маленький, но острый нож для трав и узелок с печеньем Хэтти. Виа нервно ёжилась, предупреждая об опасности, но я загнала страх в дальний угол. Страх — роскошь для тех, у кого есть время.

Дверь скрипнула тихо, послушная смазке из кухонного жира. Коридор погрузился в глубокую тьму, нарушаемую лишь редкими факелами. Их колеблющийся свет отбрасывал зыбкие, пугающие тени. Воздух пах пылью, холодным камнем и напряжением.

Я прижалась к стене, сливаясь с кладкой, и двинулась к Саду Сердца. Виа служила слабым компасом, улавливая нарастающий гул боли Лилий. Сердце вырывалось из груди. В ушах стоял шепот Хэтти: "Проклятие... шаманы Горлумнов... все ждут слабости..." И образ дракона — его золотые, безжалостные глаза.

Добравшись до арки Сада, я замерла. Магический барьер Лираэндора ощущался Виа как невидимая, упругая стена из холодного железа. Она вибрировала слабым синим свечением. "Тень обмана... доложить немедленно..." — его слова эхом отдались в памяти. Эта преграда была моей клеткой.

Но я не была безоружна. Я сосредоточилась, вложив в свой дар всю силу, всю свою волю к выживанию. Это было похоже на попытку проткнуть толстое стекло заостренной сталью собственного отчаяния. В висках застучало, из носа снова потекла теплая струйка. Но я чувствовала, как барьер поддается, его структура расступается перед моим уникальным, чуждым для здешней магии сигналом. С хрустом, слышимым лишь мне, в защитном поле образовалась узкая брешь. Дорогостоящая победа. Я проскользнула внутрь.

Воздух Сада ударил в нос — густой, сладковато-тошнотворный, пропитанный ледяным дыханием порчи. Виа взвыла, но я заставила ее замолкнуть. Цель — северная стена.

Я шла вдоль грядок, ступая бесшумно, как тень. Воспоминания всплывали сами собой: равнодушный древний плющ, слова Орвина о «немом страже», странная «глубина», которую я считывала ранее. Теперь все это складывалось в единую картину.

Вот он. Валун. Темнее ночи, с кровавыми, пульсирующими прожилками. Он излучал холод и ненависть. Я преодолела отвращение и приложила ладонь к шершавой поверхности. Настроила Виа, игнорируя вселяющий ужас гул паразита, и погрузилась в поиск того самого, слабого сигнала.

«...ТЕСНО... ХОЛОДНО... НЕНАВИЖУ...» — слабый импульс. Глубже!

«...ГРЫЗУ... СЛАБО... НО... ГРЫЗУ...» — ближе!

Я впилась Виа в камень, рискуя, голова раскалывалась от боли. И тогда... увидела. Внутри, под толщей темной массы, теплился крошечный огонек — дух камня. И от него тянулись тончайшие, почти оборванные нити... к корням древнего плюща! Он не просто адаптировался. Он питал борца, передавая ему крохи чистой силы земли! Симбиоз! Паутинка жизни в сердце смерти!

Надежда вспыхнула. Если усилить эту связь! Дать плющу больше силы!

Мой взгляд упал на основание стены. И там... трещина. Небольшая, но глубокая. Между стеной и полом. Из нее сочился тот самый ледяной, темный туман — концентрированный «яд». Источник заражения! Ворота паразита!

Нужно заделать ее! Хотя бы временно! Чтобы дать плющу и борцу шанс!

Я метнулась к куче чистой земли, что накопал Орвин, и схватила полную горсть. Холодная, но живая. Неся ее к трещине, я зацепилась ногой за край пустого глиняного горшка.

Горшок с грохотом покатился по каменному полу.

Звук был оглушительным в мертвой тишине Сада. Он, казалось, вибрировал в самом воздухе, сотрясая его.

Виа взревела паническим сигналом: «ОПАСНО! ЧУЖИЕ! БЛИЗКО!»

Из темноты тут же донеслись приглушенные возгласы, лязг оружия. Тяжелые, быстрые шаги! Не один человек. Патруль! И они были гораздо ближе, чем я думала.

Ледяной ужас сковал меня. Поймают! Здесь! У стены! Лираэндор доложит дракону! Ад...

Я прижалась к стене, пытаясь слиться с тенями, понимая, что бежать бесполезно.

Сильная, шершавая рука схватила меня за плечо из темноты! Я едва сдержала вскрик.

— Тихо, дитятко! За мной! Быстро! — шепот Орвина был хриплым от страха, но твердым и решительным.

Он рванул меня вдоль стены, прочь от приближающегося света факелов, в самый темный угол, к груде старых бочек и мешков. Ловко отодвинул огромную пустую бочку. За ней — узкая, почти невидимая щель в кладке! Служебный лаз!

— Лезь! — прошипел он, подталкивая. — Не оглядывайся!

Я нырнула в сырую, тесную темноту. Пахло плесенью, землей и старым деревом. Орвин протиснулся следом, с трудом, но быстро придвинув бочку обратно. Мы замерли в кромешной тьме, прижавшись друг к другу, слушая.

За бочкой — громкие шаги, грубые голоса:

— ...Крыса, наверное. Или горшок упал.

— Проверить надо. Его Высочество приказывал быть бдительными...

— В этом аду и дышать тошно! Ничего не видно... Ладно, дальше.

Шаги стали удаляться. Свет факела мелькнул в щели и исчез.

Я выдохнула, дрожа всем телом. Орвин тяжело дышал рядом.

— Ох, дитятко... — его шепот дрожал. — Чуть не... Цела?

— Цела... — прошептала я, чувствуя, как слезы облегчения подступают к глазам. — Спасибо, Орвин. Ты... спас меня.

— Глупости, — махнул он рукой в темноте, и я почувствовала это движение. — Не мог же я... Ты же наша надежда. Хоть и отчаянная. — Он тяжело вздохнул. — Нашла что-то? У стены?

— Нашла, — кивнула я, хотя он не видел. — Трещину. Источник яда. И... надежду. Маленькую.

— Ну, слава земле... — пробормотал он. — Теперь сиди тихо.

Мы сидели в сырой, холодной темноте, прижавшись друг к другу для тепла. В кармане камешек Гвенды горел, как маленькое солнце. Я сжимала его, мысленно обращаясь к камню-борцу, к Лилии, к самому дракону: Держитесь. Я еще не сдалась.

Глава 16: Яд зависти

Через пару часов, которые мне показались вечностью, мы с Орвином вылезли из нашего укрытия, в Саду было тихо.

- Я провожу тебя до комнаты – сказал он.

И я не стала сопротивляться, так будет лучше, мне надо немного отдохнуть, а потом добраться до сути проблемы.

Комната после ночной вылазки встретило меня свинцовым светом в щели-окне и ломотой во всем теле. Пахло пылью, холодным камнем и сладковатым шлейфом Сада, въевшимся в одежду и волосы. Я чувствовала себя выжатой, как лимон после квартального отчета, но сжатый в кармане камешек Гвенды и память о найденной трещине давали хрупкое, но реальное ощущение цели. До бала — считанные часы. До рассвета — и того меньше.

Орвин, бледный и молчаливый, принес скудный завтрак. Его взгляд говорил красноречивее слов: «Мы чудом пронеслись. Второго шанса не будет». Мы договорились молчать о ночном происшествии и действовать максимально осторожно.

Именно в этот момент дверь моей каменной норы отворилась без стука.

В проеме, затмевая собой убогий интерьер, стояла она.

Не Солáрия с ее огненной яростью и не грозная тень Горгульи. Это было нечто иное. Хуже.

— А вот и наша... спасительница, — прозвучал голос. Медовый, бархатный, с легкой, почти музыкальной насмешкой. Он скользил по коже, как лезвие, завернутое в шелк.

Я подняла голову. В щелистое окно пробился жалкий луч света и упал на женщину. Она была прекрасна. Холодной, отточенной красотой стального клинка. Платье цвета темной стали, волосы убраны в сложную, безупречную прическу, открывающую высокий лоб и острые скулы. Но главное — глаза. Светло-серые, почти бесцветные, как зимнее небо. В них не было ни тепла, ни любопытства. Лишь плоская, зеркальная поверхность, отражающая мое помятое, испуганное отражение.

— Леди Серина, — откуда-то из-за ее спины пропищал испуганный голосок служанки. — Его Высочество не велел...

— Его Высочество озабочен спасением рода, а я — поддержанием порядка при дворе, — парировала женщина, не отводя от меня ледяного взгляда. — Оставь нас.

Служанка исчезла с быстротой мышки, почуявшей кошку.

Леди Серина сделала шаг внутрь. Ее платье не шелестело. Оно словно пожирало звук. Воздух наполнился тонким, холодным ароматом морозного утра и... чего-то горького. Полыни, что ли?

— Флорен из Вердании, — она протянула мое имя, как будто пробуя его на вкус и находя неприятным. — «Зеленая Ведьма». Какое трогательное прозвище для деревенской знахарки. Солáрия в ярости, знаете ли. Ее Бал, ее триумф... поставлены в зависимость от какой-то приезжей, от которой пахнет навозом и смертью.

Она говорила тихо, но каждое слово било точно в цель. Мои щеки запылали. Я попыталась встроить ее в свою систему координат. «Токсичная менеджер среднего звена. Интриганка. Опасна».

— Я делаю свою работу, — прозвучало слабо и глухо. Голос мне не подчинялся.

— О, не сомневаюсь, — она обвела взглядом мою каморку, и ее губы изогнулись в слабом подобии улыбки. — Усердно трудитесь. Копаетесь в грязи. Шепчетесь с сорняками. Столь... приземленно. Его Высочество, конечно, отчаявшийся человек, чтобы прибегать к подобным методам.

Она сделала еще шаг. И тут Виа взвыла.

Это был не крик Лилий. Не ледяной гул камня. Это было нечто острое, точечное, словно мне в виски вонзили две тонкие ледяные иглы. Холодный яд. Чужеродный, направленный. Он не приходил извне. Он исходил от нее. Ее спокойная, насмешливая маска была обманчива. Изнутри ее пожирала черная, завистливая гниль, и эта гниль просачивалась в мир через мой дар.

«НИЧТО... НИКОГДА... МОЕ... ОНА... ОТБЕРЕТ... ОТНИМУ...»

Я ахнула, отшатнувшись и вжавшись спиной в холодную стену. Глаза расширились от ужаса не столько перед ней, сколько перед этим открытием. Она... была полна той же скверны, что и камни! Или... была ее проводником?

Леди Серина заметила мою реакцию. Надменные брови чуть приподнялись.

— Что с вами, милочка? Непривычны к обществу? Или запах Сада наконец дошел до вашего мозга? — она наклонилась ко мне, и волна ее ледяного, ядовитого присутствия стала почти невыносимой. — Советую вам взять себя в руки. Или... убраться обратно в свою деревушку, пока есть возможность. Пики — не место для слабых духом. Здесь ломаются и сгорают те, кто не может выдержать тяжести истинной силы.

Ее слова были прямой угрозой, облеченной в форму светской беседы.

— Я... останусь, — выдохнула я, сжиная кулаки. Виа билась в истерике, пытаясь отгородиться от ее ядовитой ауры. — Пока не закончу то, зачем меня привезли.

— Надеюсь, вы понимаете, во что играете, — ее голос упал до шепота, холодного, как поцелуй змеи. — Некоторые игры заканчиваются очень больно. И очень... грязно. Удачи, «ведьмочка». Она повернулась, и ее темное платье растворилось в полумраке коридора так же бесшумно, как и появилось.

Я осталась на койке, дрожа. Не от страха перед ней. От того, что я почувствовала. Холодный яд зависти. Он был знаком. Очень знаком.

И он был здесь, в замке. Не только в камнях.

Глава 17: Сердце Тьмы

Тишина в каменной нише давила, как тяжёлое одеяло. Сквозь щель под дверью пробивался сладковато-тошнотворный запах Сада Сердца — постоянное напоминание о провале, который ждал меня с рассветом. Шаги леди Серины затихли почти час назад. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Страх сковал всё тело ледяными оковами, но под ним клокотала ярость — яростная, отчаянная решимость Сидоровой, которую не могли сломить ни драконы, ни ядовитые придворные.

Они отняли у меня всё. Мой мир. Мою карьеру. Моё тело. И теперь хотели отнять последнее — надежду и свободу, заперев в подвале на вечную каторгу с лепестками. Нет. Нет. Я не позволю. Не сдамся. Даже если это последнее, что я сделаю.

Я до боли сжала в кулаке камешек Гвенды. Его теплое, упрямое биение было единственной нитью, связывающей меня с чем-то настоящим, добрым. С домом.

«Держись, солнышко...» — мысленно послала я импульс в темноту, туда, где, как я знала, боролась наша упрямая Лилия. «Держись. Я иду».

Дверь скрипнула так же тихо, как прошлой ночью. Орвин, бледный и молчаливый, смазал петли своим чудо-составом из сала и трав, шепча заклинания старых садовников. Коридор был пуст и погружён в мрак. Я скользнула вдоль стены, как тень, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Виа была натянута как струна, улавливая малейшие вибрации замка — сонное бормотание спящих в стойлах коней, скрип древних балок, далёкий храп стражи. И вездесущий, давящий гул северной стены.

Барьер Лираэндора всё ещё висел невидимой, упругой пеленой. Но сегодня я была готова. Я вдохнула, представила не стену, а... мембрану. Плотную, но эластичную. И острый, тонкий шип собственной воли. Сосредоточилась. В висках застучало, из носа снова потекла тёплая струйка. Я проигнорировала это. С хрустом, отдававшимся болью во всём теле, я продавила его. И проскользнула внутрь.

Воздух Сада ударил в лёгкие — густой, сладкий, пропитанный смертью и ледяным дыханием порчи. Виа взвыла от перегрузки, тысячи голосов взывали о помощи, сливаясь в один невыносимый стон. Я заставила себя дышать, построив в уме стену из коры, как учила настоящая Флорен. Только тихие голоса. Только цель.

Я двинулась вдоль грядок, не глядя на увядающих мучеников, к тому месту, что манило и пугало сильнее всего. К северной стене.

В свете звёзд, едва пробивавшемся сквозь грязный купол, тёмные камни с кровавыми прожилками казались живыми. Они пульсировали. Низкий, мерзкий гул исходил от них, проникая в кости. Я остановилась у того самого валуна. Трещина у его основания казалась ещё чернее, ещё глубже. Из неё сочился лёгкий, почти невидимый глазу тёмный туман. Он был холодным. Виа скулила, предупреждая об опасности, но я уже была здесь.

Я опустилась на колени, не чувствуя холода камня сквозь тонкую ткань платья. Достала маленький, острый нож. Сунула руку в трещину. Земля вокруг была мёртвой, спрессованной. Я копала, счищая слой за слоем, игнорируя боль в пальцах, слушая только нарастающий гул в собственной голове.

И тогда лезвие ножа со скрежетом ударилось обо что-то твёрдое. Не о камень. О чёткую, гладкую грань.

Сердце замерло. Я осторожно, пальцами, разгребла вокруг чёрную, липкую землю.

Оно лежало там, в самом сердце трещины, будто специально спрятанное. Небольшое, размером с куриное яйцо. Идеально отполированное, тёмное, почти чёрное, но с внутренним кроваво-багровым свечением, которое пульсировало в такт тому самому гулу. Его грани были идеально ровными, слишком правильными для природы. Это было творение разума. Злого, чуждого.

Виа взревела.

Это не был крик боли Лилий. Это был чистый, нефильтрованный УЖАС. Ледяной удар, от которого перехватило дыхание и потемнело в глазах. В мозгу вспыхнули образы: бездонные тёмные ущелья, древние, покрытые шрамами-рунами камни, танцующие в огне тени, шепчущие на непонятном гортанном языке... и всепоглощающая, холодная ненависть. Жажда поглотить, иссушить, уничтожить всё живое.

Это был источник. Сердце тьмы. Не просто яд, а его сконцентрированная, разумная суть.

Я потянулась к нему, рука дрожала. Я должна была его достать. Уничтожить.

В тот миг, когда мои пальцы коснулись ледяной, идеально гладкой поверхности, по всему Саду прокатилась волна. Все Лилии, все до одной, вздрогнули одновременно. Их стебли затрепетали, листья сжались. Общий стон Виа превратился в оглушительный, пронзительный ВИЗГ — смесь невыносимой боли и животного страха. Казалось, сам воздух содрогнулся от этого коллективного спазма.

Я дёрнула руку, чуть не выронив кристалл. Он лежал на моей ладони, тяжёлый, ледяной, пульсирующий мерзкой жизнью. Его багровое свечение стало ярче, он словно проснулся от прикосновения.

— Положи его назад, глупышка, — раздался голос.

Тихий. Спокойный. Смертельно холодный. Он прозвучал прямо у меня за спиной.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Кровь стыла в жилах.

Медленно, как во сне, я обернулась.

Глава 18: Ведьма в ночи

Леди Серина стояла в нескольких шагах, залитая лунным светом, пробивавшимся сквозь пыльный купол. Её стальное платье казалось частью ночи, а бледное, безупречное лицо было безмятежным. Только в её светло-серых глазах плескалось ледяное торжество. И что-то ещё... голод.

— Ты не знаешь, с чем играешь, — сказала она, и её губы изогнулись в слабой, безжизненной улыбке. — Это не для таких как ты. Положи его. И отойди. Пока не стало слишком поздно.

Её голос был тихим, но каждое слово впивалось в кожу, как ледяная игла. Виа забилась в истерике, ощущая исходящий от неё тот же самый, что и от кристалла, холодный, чужеродный яд. Только теперь он был направленным. Сконцентрированным. На меня.

Она знала. Она знала, что он здесь. И она пришла за ним.

Ужас сковал меня. Но я не отпустила кристалл. Его ледяная тяжесть в моей ладони была одновременно кошмаром... и ключом. Единственным доказательством.

Я сжала его так, что острые грани впились в кожу.

— Нет, — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Это вы... вы не знаете, с чем играете.

Её глаза сузились на долю секунды. Безмятежность на лице дрогнула, сменившись настороженной злобой. Она сделала шаг вперёд.

— Последний шанс, садовница. Положи. Или я расскажу Его Высочеству, как его последняя надежда пыталась добить его драгоценные Лилии, вонзив в сердце Сада яд Горлумнов.

Ещё один шаг. Расстояние между нами сокращалось. От неё пахло морозом и полынью. И смертью.

Я отступила, наткнувшись спиной на холодный валун. Пути к отступлению не было. Только она, я... и пульсирующее в моей руке Сердце Тьмы.

Ледяное спокойствие Серины растаяло, сменившись молниеносной яростью. Её глаза, казалось, потемнели, отражая багровое свечение кристалла в моей руке. Она не просто злилась. Она была оскоблена в своей гордыне. Как посмела эта немытая деревенщина, эта грязь ослушаться её?

— Глупая девчонка! — её шипение больше не было бархатным. Оно походило на скрежет стали по льду.

Она ринулась вперёд, движения неестественно быстрыми и резкими, словно кукла на невидимых нитях. Её пальцы, тонкие и острые, с длинными ногтями, потянулись к кристаллу, ко мне.

Инстинкт самосохранения кричал громче ужаса. Я отпрыгнула в сторону, за другую грядку. Ледяное лезвие её ногтей просвистело в сантиметре от моего лица.

Виа взревела внутри меня, искажённая двойным давлением — всепоглощающей ненавистью кристалла и ядовитой, направленной злобой Серины. Она рвалась наружу, требуя защитить, ударить, изгнать угрозу. Контроль трещал по швам.

— Отдай! — прошипела Серина, меняя позицию, блокируя мне путь к отступлению. Её тень, длинная и уродливая, легла на увядающие Лилии. — Это не твоё! Ты всё испортишь!

Что?! Мысль пронеслась пулей: она не хотела, чтобы кристалл обнаружили. Не хотела, чтобы его уничтожили. Она его охраняла.

Это открытие придало мне дикой, отчаянной смелости. Я не просто держала в руке источник зла. Я держала её разоблачение.

Я рванулась прочь, вглубь Сада, к лабиринту грядок. За спиной послышался взрыв ругательства на каком-то гортанном наречии и быстрые, тяжёлые шаги. Она была быстрее. Сильнее.

— Стой! — её голос гремел, теряя всякую светскость, обнажая звериный оскал.

Я чувствовала её дыхание у себя за спиной. Виа бушевала, сливаясь с паникой, с болью Сада, с моим собственным безумным адреналином. Я не думала. Только чувствовала. И кричала внутри, обращаясь ко всему, что могло услышать: «ПОМОГИТЕ! УДЕРЖИТЕ ЕЁ!»

Сад откликнулся.

Не Лилии — они были слишком слабы. Откликнулось то, что выживало здесь веками, несмотря ни на что. Древний плющ на стене, тот самый, молчаливый страж. Его одеревеневшие, толстые лозы внезапно сорвались с камней, словно живые удавы. Они с треском и шелестом обрушились на путь Серины, сплетаясь в плотную баррикаду.

Серина с раздражённым вскриком отшатнулась, запутавшись в колючих побегах.

Я бежала, не оглядываясь, сжимая в руке пылающий холодом кристалл. Но её смех, ледяной и полный презрения, догнал меня.

— Думаешь, сорняки остановят меня?

Послышался резкий хруст — она рвала лозы голыми руками, с нечеловеческой силой.

Мне нужно было что-то большее. Что-то... незаметное. Я споткнулась о корень, упала на колени рядом с куртиной высоких, увядающих цветов с огромными бархатными головками. Они пахли пылью и сладкой гнилью. Их Виа была тусклой, почти мёртвой. Но в них ещё теплилась жизнь.

«ПРОСНИТЬСЯ! ВСЕ ПРОСНИТЬСЯ! ЗАЩИЩАТЬСЯ!» — это был не приказ. Это была мольба, отчаяние, выплеснутое наружу вместе с остатками контроля над Виа.

Цветы вздрогнули. Их тяжёлые головки качнулись. И тогда в воздух поднялось облако. Невесомое, золотистое, переливающееся в лунном свете. Пыльца. Тысячи, миллионы мельчайших зёрнышек. Они окутали Серину, которая, разорвав последнюю лозу, сделала шаг вперёд.

Она замолчала. Сначала с презрительной ухмылкой, отмахиваясь от пыльцы, как от назойливой мошкары. Но потом ухмылка сошла с её лица. Она заморгала, её глаза покраснели и наполнились слезами. Она попыталась вдохнуть — и её скрутил мощный, удушливый кашель. Это была не магия, не яд. Это была просто пыльца. Слишком густая, слишком концентрированная, поднятая в воздух паническим импульсом Виа. Но она работала! Серина, ослеплённая, задыхающаяся, остановилась, беспомощно хватая ртом воздух.

Я вскочила на ноги, готовая бежать дальше, искать выход, кричать...

И тут воздух разорвался.

Не от звука. От чистой, неразбавленной ЯРОСТИ.

Он появился в арке, ведущей в Сад, словно материализовался из самой тьмы. Каэльгорн. Его плащ был накинут на плечи, волосы растрёпаны, словно он поднялся с постели. Но это была не сонная медлительность. Это была гроза, собранная в человеческом облике.

Его глаза пылали жидким золотом, светясь в полумраке. Они одним взглядом охватили картину бедствия: спутанные лозы, клубящееся облако пыльцы, меня — испачканную в грязи, с истекающим кровью носом, сжимающую в руке багрово светящийся кристалл. И Серину — беспомощную, кашляющую, с размазанной косметикой и глазами, полными слез и бешенства.

— ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОИТ?! — его рёв был физическим ударом. Стеклянный купол над головой задребезжал. Лилии забились в очередном спазме. — ФЛОРЕН!

Это было не имя. Это был приговор.

Он сделал шаг вперёд, и земля, казалось, содрогнулась под его ногами. Его ярость накатывала волной, давящей, всепоглощающей. Она была направлена на меня. Только на меня.

Серина, воспользовавшись моментом, сделала глубокий, хриплый вдох и указала на меня дрожащим пальцем.

— Ваше Высочество! Она... она пыталась уничтожить Лилии! Я застала её... с этим! — её голос срывался на визг, но она играла свою роль безупречно, с надрывом невинной жертвы. — Это яд! Яд Горлумнов! Она вонзила его в корни! Я пыталась остановить её, а она... она напала на меня! Призвала сад против меня!

Каэльгорн не смотрел на неё. Его взгляд, полный немой, обжигающей ненависти, был прикован ко мне. Он видел хаос. Видел кристалл, пульсирующий чужеродной, злой магией. Видел меня — перепачканную, испуганную, стоящую среди последствий неконтролируемого выброса Виа.

Он видел не спасительницу. Он видел вредительницу. Диверсантку.

И в его глазах не осталось и тени сомнений.

Глава 19: Гнев и тень сомнения

Воздух в опочивальне был спёртым и густы. Я не спал. Стоял у окна, впиваясь взглядом в ночь, но видел не звёзды над Пиками, а лишь один, проклятый образ: увядающие Лилии. Их чёрные язвы плясали у меня перед глазами, сливаясь с тенями на стенах. Каждый вздох давался с усилием — связь с Садом, эта проклятая пуповина из Крови и Камня, тянула меня на дно, втягивая в себя мою силу вместе с их агонией.

Завтра. Бал. Позор. Конец.

Мысли кружились по замкнутому кругу, острые и бесплодные, как осколки стекла. Я чувствовал, как трещины пошли по фундаменту моей власти. Горлумны уже чуют слабину. Вассалы шепчутся. Отец… его молчаливое осуждение было тяжелее любых упрёков. А Солáрия… её истеричный визг о конфетти и тканях резал слух, напоминая, что крах будет не только моим, но и всего Дома Монтфортов. Из-за немощных цветов.

И из-за неё. Этой… знахарки. Флорен. Последний лепет старика Лираэндора. Её возня с грязью, её дерзкие отчёты, её упрямый, не похожий на страх взгляд… Всё это било по больному месту. Она была живым воплощением моей унизительной надежды. И моей грядущей катастрофы.

Именно в этот миг я почувствовал всплеск. Резкий, чужеродный, как нож в бок. Не просто боль Сада. Нечто иное. Грязное. Зловещее. И сразу же за ним — взрыв знакомой, ядовитой ауры. Серины.

Что?

Я ринулся из опочивальни, даже не накинув плащ. Камни замка гудели под моими шагами, вбирая в себя мою ярость. Кто посмел? Что они творят в моём Саду в этот час?

И когда я влетел в арку. Мир взорвался.

Хаос. Беспорядочно спутанные лозы, будто по ним пронёсся ураган. Золотистая пыль, висящая в воздухе густым туманом. И запах… страх, боль, и та самая, острая, чужая гниль, что резала нутро.

И они. Две женщины в эпицентре бури.

Серина. Бледная, вся в пыльце, с размазанной косметикой и слезами ярости на щеках. Она кашляла, задыхалась, играя роль оскорблённой невинности. И… она.

Флорен.

Грязная, испачканная землёй, с тёмной полосой запёкшейся крови под носом. Лицо — маска животного ужаса. И в её руке… Оно.

Кристалл. Тот самый, что я чувствовал. Источник этой мерзости. Он пульсировал багровым светом, от которого слезились глаза, и его зловещий гул отдавался в моих костях, в самой крови. Он был воплощением всего того зла, что убивало мои Лилии, мою силу, моё королевство.

И он был в её руке.

Ярость. Белая, палящая, всесокрушающая ярость затопила меня. Она сожгла все мысли, все сомнения. Предательница. Вредительница. Шпионка. Всё это время она притворялась, копошилась, а сама готовила этот удар. В самый последний момент.

— ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?! — мой рёв вырвался из самой глотки, рванув тишину, как шелк. — ФЛОРЕН!

Она вздрогнула, её глаза, полные того самого неподдельного ужаса, расширились. Она выглядела… уничтоженной. Не пойманной с поличным, а загнанной в угол. Но я не видел этого. Я видел только кристалл. Доказательство её вины.

Серина тут же начала свой спектакль, визжа о яде и нападении. Её слова ложились на благодатную почву моей ярости. Всё было очевидно. Слишком очевидно.

Но…

Чутьё. Древнее, глубинное, драконье чутьё, что всегда вело меня в бою, шевельнулось где-то под пластом гнева. Оно уловило фальшь. Слишком сладкий яд в голосе Серины. Слишком отрепетированная истерика. Её страх был показным. Её гнев — бутафорским.

А страх Флорен… её ужас был слишком настоящим. Грубым, неотёсанным, вонзающимся в нутро. Таким не сыграть. Таким можно только быть.

И ещё… запах. Я втянул воздух, игнорируя пыль и гниль. Запах лозы, разорванной не магией, а чистой физической силой. Силой Серины. Запах пыльцы, поднятой не заклинанием, а диким, неконтролируемым выбросом энергии — таким, каким бывает только паника.

Картина смещалась. Трескалась. Как лёд под ногой.

Вредительница? Да. Но… какая? Неумелая? Или… может, её вредительство было направлено не на меня?

Мой взгляд переметнулся с её бледного, искажённого страхом лица на кристалл в её руке. Она не любовалась им. Она сжимала его, как оружие. Или как доказательство?

Ярость никуда не делась. Она клокотала во мне, требуя крови, расправы, немедленного возмездия. Хаос в Саду был неоспорим. Её вина — очевидна.

Но тень сомнения, крошечная, острая, как игла, уже впилась в мозг. Ложь. Здесь пахнет ложью.

И я понял, что не могу действовать. Не сейчас. Не в этом тумане ярости и интриг. Нужны факты. Нужна ясность.

Я сделал шаг вперёд. Моя тень накрыла их обеих. Воздух затрещал от напряжения.

— МОЛЧАТЬ! — это был не крик, а низкий, звенящий гул, от которого задрожали стёкла купола. Серина мгновенно заткнулась, её глаза вытаращились от неожиданности.

Я смотрел на Флорен. На кристалл в её дрожащей руке.

— Ты, — слово упало, как обломок скалы, — объяснишь всё. В темнице. — Я видел, как по её лицу пробежала судорога отчаяния, но мне было плевать. Плевать на её страх. — И ты, — я повернул взгляд на Серину, и она инстинктивно отпрянула, почуяв не ту реакцию, на которую рассчитывала. — Тоже. Объяснишь, что ты здесь делала в этот час.

Она открыла рот, чтобы возразить, что-то протестовать, но мой взгляд заставил её замолкнуть.

Я повернулся к появившимся на пороге стражникам, привлечённым грохотом. Их лица были бледны.

— ВЗЯТЬ ИХ! — прорычал я, и эхо повторило этот приговор в глубинах замка. — ОБЕИХ! В ОТДЕЛЬНЫЕ КАМЕРЫ. НИКАКИХ РАЗГОВОРОВ. ЭТОТ КРИСТАЛЛ — К ЛИРАЭНДОРУ. СКАЖИТЕ ЕМУ: ПУСТЬ ОПРЕДЕЛИТ, ЧТО ЭТО. И КАК ОН СЮДА ПОПАЛ.

Я стоял и смотрел, как стражи, стараясь не смотреть мне в глаза, грубо хватают их за руки. Флорен не сопротивлялась, её плечи были безвольно опущены, взгляд потухший. Серина же метала на меня взгляды, полные злобного недоумения и шипящего шёпотом возмущения.

Ярость всё ещё пылала во мне. Но теперь её согревала не слепая уверенность, а холодное, цепкое любопытство хищника, учуявшего новую, более сложную дичь.

Кто тут настоящая змея? Та, что с кристаллом в руках? Или та, что приползла в ночи, чтобы её укусить?

Утро покажет. А до утра… пусть посидят в камне и подумают о своём поведении. Обе.

Глава 20: Разоблачение

Темница была такой же, как и всё в этом проклятом замке — высеченной из камня и пропитанной холодом. Я сидела на каменном уступе, слушая, как вода капает где-то в темноте, и сжимала в кулаках остатки своего безумия. Страх сменился леденящей пустотой, а затем — яростной, кристально чистой решимостью. Они отняли у меня всё. Но отнять правду — не смогут.

Дверь с грохотом отворилась. В проёме, освещённый факелом стража, стоял он. Каэльгорн. Его лицо было непроницаемой маской, но в глазах, тех золотых щелях, бушевала буря. Гнев, недоумение, жажда найти ответы. Рядом с ним, опираясь на посох, стоял Лираэндор. Старый маг выглядел смертельно усталым, но его глаза горели странным, пронзительным светом. В его руках на бархатной подушечке лежал тот самый кристалл. Теперь он не светился, а лишь тускло поблёскивал, как запёкшаяся кровь.

— Говори, — это было не приглашение, а приказ. Голос Каэльгорна низко пророкотал в каменных стенах, заставляя содрогнуться. — И, если твои слова покажутся мне ложью, та темница, что обещала тебе Солáрия, покажется цветущим лугом.

Я поднялась. Ноги были ватными, но голос, к моему удивлению, прозвучал твёрдо и чётко.

— Я не вредила Лилиям. Я пыталась найти причину их болезни. И нашла. — Я указала на кристалл. — Он был спрятан в трещине у северной стены, сложенной из камней, привезённых по приказу Солáрии. Он — источник порчи. Он отравляет землю и убивает всё живое вокруг.

Каэльгорн не двигался, но его тень на стене словно стала больше, угрожающей.

— И как он туда попал? — его вопрос повис в воздухе, острый, как лезвие.

— Его туда кто-то поместил. Тот, кто хочет ослабить ваш дом. Тот, кто знал о его свойствах. — Я сделала шаг вперёд, глядя прямо на него, не отводя глаз. — Леди Серина. Она пришла ночью в Сад. Не чтобы помешать мне. Чтобы забрать его. Она знала, что он там. Она приказала мне положить его назад. А когда я отказалась… она напала на меня. Лозы, пыльца… это была не атака. Это была защита. Сад защищался от неё. И… защищал меня.

— Ложь! — снаружи, из-за спины Каэльгорна, донёсся сдавленный, ядовитый крик. Серину привели и держали под стражей у входа в темницу. Её лицо было искажено злобой. — Она лжёт, Ваше Высочество! Она пытается меня оклеветать!

— Молчать! — рык Каэльгорна заставил её заткнуться. Его взгляд вернулся ко мне, изучающий, тяжёлый. — Продолжай.

— Она боялась, что я его найду. Боялась, что его исследуют. Потому что он доказывает, что Лилии гибнут не сами по себе. Их убивают. И она… она причастна к этому.

Я умолкла, переводя дух. Сердце колотилось, вырываясь из груди.

Каэльгорн медленно повернулся к Лираэндору.

— Старик. Твоё заключение.

Лираэндор тяжело вздохнул. Он дотронулся до кристалла кончиком посоха. Древний кристалл на вершине вспыхнул мягким синим светом.

— Юная Флорен права в главном, Ваше Высочество, — его голос был тихим, но каждое слово падало в гробовой тишине, как камень в воду. — Этот артефакт… он не из нашего мира. Его магия древняя, чужеземная, и крайне разрушительна. Это осколок Сердца Пустоты, творение шаманов Горлумнов. Он излучает то, что они называют «Дыханием Угасания». Он не убивает сразу. Он медленно высасывает жизнь, извращает её, превращает в прах и тлен. Именно его энергия отравляет землю Сада и губит Огненные Лилии. — Маг поднял на Каэльгорна свой пронзительный взгляд. — И он не мог оказаться в стене сам по себе. Его поместили туда. С умыслом.

Тишина в темнице стала абсолютной. Даже дыхание замерло. Я видела, как напряглись плечи Каэльгорна, как сжались его кулаки. Он смотрел на кристалл, и по его лицу пробежала тень чего-то страшного — осознания измены, которая происходила у него под носом.

Затем он медленно, очень медленно повернулся к Серине.

Её надменность исчезла. Она была бледна как полотно, её глаза метались, ища спасения, которое не приходило.

— Ты… знала об этом? — его голос был тихим, шепотом смертоносной змеи.

— Нет! Это… это ложь! Старик заодно с ней! — её визгливый лепет был жалок и неубедителен.

— Ты была в Саду. Зачем? — он сделал шаг к ней, и она отпрянула, наткнувшись на доспехи стражника.

— Я… я почувствовала всплеск магии! Решила проверить! И застала её за этим!

— Ночью? — его вопрос прозвучал как удар хлыста. — Без стражи? Без моего ведома? И почему, едва увидев кристалл, ты не подняла тревогу, а приказала ей «положить назад»? Объясни.

Серина захлебнулась. Её ложь трещала по швам, и она это понимала. Её взгляд стал диким, отчаянным.

— Я… я хотела… я боялась паники!

— ВРЁШЬ! — его рёв снова сотряс стены. Он был в сантиметре от её лица. — Ты знала! Ты охраняла его! Ты служишь нашим врагам!

Он выпрямился, его лицо было ледяной маской гнева и презрения.

— Увести её, — он кивнул страже. — В самую глубокую темницу. Никаких контактов. Никаких посланий. Я сам займусь её допросом позже.

Стражи, с видимым облегчением, что гнев дракона обращён не на них, грубо схватили Серину под руки. Она закричала, начала вырываться, её крики превратились в нечленораздельный, яростный визг.

— Вы не понимаете! Вы все не понимаете! Сильнее вас есть! Они сокрушат вас! Они… Вы слишком поздно спохватились... Паутина уже опутала ваш замок. Я была лишь одним из многих глаз.

Дверь темницы захлопнулась, заглушая её крики. Внезапно наступившая тишина была оглушительной.

Каэльгорн стоял неподвижно, его спина была напряжена. Он дышал тяжело, как бык после боя. Лираэндор смотрел на него с молчаливым состраданием.

Я оставалась на своем месте, всё ещё дрожа от пережитого, не зная, что будет теперь со мной. Обвинение снято? Или моя участь лишь отсрочена?

Он повернулся. Его золотые глаза уставились на меня. Гнев в них не утих, но теперь он был смешан с чем-то другим. С тяжёлым, неохотным… уважением?

— Ты, — сказал он, и его голос был хриплым, — оказалась полезнее, чем я предполагал. И куда опаснее.

Он не сказал «спасибо». Не извинился. Но в этих словах было признание.

— Лираэндор, — Дракон повернулся к магу. — Кристалл уничтожить. Используй всё, что потребуется. Очисти Сад от этой скверны. — Потом его взгляд снова скользнул по мне. — А ты… — он сделал паузу, — возвращайся в Сад. У тебя всё ещё есть работа. До рассвета.

И с этими словами он развернулся и вышел, оставив меня наедине с Лираэндором и гнетущей тишиной, в которой всё ещё висело эхо безумных криков Серины.

Разоблачение состоялось. Но победа не была сладкой. Она была горькой, как пепел. Ибо она открыла пропасть куда более глубокую, чем я могла предположить.

Глава 21: Пепел Надежды

Воздух в Саду Сердца всё ещё был густым и сладковатым, но теперь в нём витала новая нота — напряжение после бури. Стражи унесли выкрикивающую проклятия Серину, и наступила звенящая, неловкая тишина, нарушаемая лишь привычным, но уже изменившимся стоном Лилий. Он стал… тише. Слабее. Как будто огромный пресс, давивший на мозг, чуть-чуть ослабил хватку, но не отпустил совсем.

Я стояла, прислонившись к мраморной грядке, всё ещё пытаясь перевести дух. В висках стучало, руки дрожали. Лираэндор бережно нёс зловещий кристалл на своей бархатной подушечке, его лицо было сосредоточенным и мрачным.

Каэльгорн медленно обвёл взглядом Сад. Его взгляд скользнул по спутанным лозам, по осевшей на листьях золотистой пыльце, по мне — всё такой же испачканной и жалкой. Его ярость, казалось, сгорела дотла, оставив после себя холодные, пепельные угли решимости. Он не смотрел на меня с признательностью. Смотрел как на инструмент, который неожиданно сработал, но который всё ещё мог сломаться в любую минуту.

— Здесь, — его голос, хриплый и низкий, нарушил тишину. Он указал на открытое место в центре Сада, под самым куполом, вдали от грядок.

Лираэндор кивнул и осторожно опустил кристалл на каменные плиты. Он отступил на шаг, начал чертить вокруг него сложные руны своим посохом. Воздух затрещал от сконцентрированной магии, пахнув озоном и древней пылью.

Каэльгорн подошёл вплотную. Он не произносил заклинаний. Не делал сложных пассов. Он просто… вдохнул. Глубоко, как кузнечные меха. Его грудь расширилась, а в глазах вспыхнуло настоящее, живое пламя. Воздух вокруг него заколебался от жара.

И тогда он выдохнул.

Это не был огонь в привычном понимании. Это был сконцентрированный поток чистой, белой энергии, такой яркой, что больно было смотреть. Он не пылал, а пел — высоким, чистым, режущим звуком, от которого звенело в ушах. Пламя ударило в кристалл.

Тот на миг вспыхнул алым, яростным светом, пытаясь сопротивляться. Послышался противный, высокий визг, будто кричало само вещество зла. Багровые волны энергии заплескались вокруг, пытаясь оттолкнуть очищающий огонь.

Каэльгорн не дрогнул. Он стоял, недвижимый, как сама скала, и поток пламени из его глотки не ослабевал ни на мгновение. Его челюсти были сжаты, на шее вздулись жилы. Это было не магическое действо. Это было проявление его воли. Его сути. Дракона, сжигающего скверну.

Визг кристалла стал пронзительнее, тоньше. Затем он затрещал. По его идеально гладкой поверхности поползла паутина трещин. Алый свет померк, стал бурым, грязным.

И тогда он рассыпался. Не взорвался, а именно рассыпался в мелкую, чёрную, безжизненную пыль. Словно его внутренняя гниль была наконец-то выжжена дотла.

Белый огонь Каэльгорна погас. Он выпрямился, его дыхание было тяжёлым, а из ноздрей валил лёгкий дымок. Он смотрел на маленькую кучку пепла, оставшуюся от кристалла, с холодным удовлетворением.

И в тот же миг по Саду прокатился вздох.

Не крик. Не стон. Именно вздох — глубокий, содрогающийся, полный невероятного облегчения. Давящий гул, что висел здесь вечными веками, исчез. Его сменила лёгкая, звенящая тишина, в которой отчётливо слышалось…

Тиканье. Словно огромные часы, отсчитывавшие обратный отсчёт до гибели, внезапно остановились.

Я закрыла глаза, отпустив Виа. И ощутила это. Боль Лилий не исчезла. Но она… изменилась. Острая, рвущая агония уступила место тупой, ноющей слабости. Как после снятия жгута с раны. Чужая, ледяная отрава перестала отравлять их соки. Осталось лишь истощение, колоссальное, на грани смерти, но своё, родное.

Они были ещё живы. Едва. Но они больше не умирали.

— Ну? — голос Каэльгорна заставил меня вздрогнуть. Он смотрел на меня, и в его глазах снова горел тот же вопрос, что и в первый день. Где моё чудо?

Я подбежала к ближайшей Лилии, к нашей «боевой подруге». Прикоснулась к стеблю. Виа встретила слабый, прерывистый, но чистый поток ощущений.

«...Тяжело... Слабо... Но… тише... Боль уходит... Холод уходит...»

Я обернулась к нему.

— Им лучше. Источник яда уничтожен. Они… перестают гибнуть. — Я сделала глубокий вдох. — Но они обессилены. Им нужна помощь. Нужна сила, чтобы восстановиться. Чтобы зацвести.

Надежда, что мелькнула в его глазах при первых моих словах, померкла, сменившись привычной мрачной решимостью. Он кивнул, резко, как будто этого и ожидал.

— Хорошо. — Он повернулся к Лираэндору. — Очисти землю. Сделай всё, что можно.

Потом его взгляд упал на меня. В нём не было благодарности. Была лишь новая, ещё более жёсткая констатация фактов.

— Ты выиграла нам время, Флорен. Но не победу. — Он указал пальцем на меня, и его коготь блеснул в тусклом свете. — Бал начинается через четыре часа. Гости уже съезжаются. Лилии должны пылать на пике своего цветения к моменту, когда я выйду к собравшимся для объявления о Выборе. — Он сделал паузу, вкладывая в тишину весь вес своего ожидания. — У тебя есть три часа. До начала бала. Заставь их цвести. Или всё, чего мы добились, не будет иметь никакого значения. Провал на балу будет таким же крахом, как если бы они умерли.

Он развернулся и ушёл, его шаги гулко отдавались во внезапно слишком тихом Саду.

Я осталась стоять среди ослабших, но всё ещё умирающих Лилий, с тремя часами на руках и пеплом надежды, горьким на губах.

Остановить смерть — это было только начало. Теперь нужно было совершить воскрешение. А на это, как знала любая садовница, нужны силы, время и чудо.

И у меня было только три часа, чтобы его совершить.

Глава 22: Бремя короны

Гранит Тронного зала был ледяным под моей ладонью. Я сидел, вернее, был вписан в массивное кресло предков, чувствуя его вес на своих плечах — не физический, а тот, что вдавливал позвонки в прах тысячелетий. Передо мной, как навязчивые мухи, толпились послы. Их лица — маски учтивости, натянутые на острое лезвие любопытства и страха.

Клан Ярвенов с Севера. Их посол, длинный и тощий, как жердь, с лицом, выветренным морозами, говорил плавно, но каждое слово было отточенным кинжалом.

— …и, конечно, Ваше Высочество, мы все с нетерпением ждём Бала и вашего Выбора, — он склонил голову, но его глаза, холодные и бледные, буравили меня. — Стабильность Пиков — это стабильность всех наших земель. Особенно сейчас, когда ходят такие… тревожные слухи.

Он не назвал их. Не произнёс «Лилии». Не сказал «угасание». Но они висели в воздухе, густые, как смрад болота. Его следующая фраза была тише, но оттого лишь опаснее:

— Наш клан всегда поддерживал Дом Монтфортов. Но… некоторые голоса в совете старейшин задаются вопросом. Готов ли молодой Дракон нести свою корону… без трещин? Возможно, нам нужны… зримые доказательства силы. Чтобы успокоить эти голоса.

Доказательства. Он говорил о Лилиях. Они все говорили о Лилиях. Они чуют слабину, как стервятники чуют падаль. Им не нужна правда. Им нужен символ. Пылающий цветок. Доказательство, что древняя магия Крови и Камня всё ещё сильна. Что я всё ещё силён.

Мой взгляд скользнул по залу, по гербам вассалов на стенах. Каждый глаз, вытравленный на камне, казалось, смотрел на меня с немым укором. Я чувствовал их взгляды на своей спине — тяжёлые, оценивающие. Ждущие провала.

Я что-то сказал в ответ. Что-то гладкое, уклончивое, полное королевской уверенности, которой не было внутри. Посол склонился снова, недоверчивый, но пока удовлетворённый. Он отошёл, уступая место следующему просителю, но осадок остался. Яд сомнения был внедрён.

И тут воздух взорвался.

— Каэльгорн! Драгоценный мой!

Солáрия. Она ворвалась в зал, как ураган из шёлка, духов и истерики. Её платье — очередное творение безумия из алого и золотого — казалось, пылало в полумраке зала.

— Они говорят, ты арестовал Серину! За что? За то, что она помешала той… той грязи из Вердании добить мои Лилии?! — её голос звенел, как разбитое стекло, заставляя послов перешёптываться. Она не обращала на них внимания. Её мир сузился до её обиды и её бала. — Я требую её немедленного освобождения! И чтобы эту… эту садовницу бросили в темницу! Сию же минуту!

Она остановилась перед троном, её грудь вздымалась, а в глазах полыхала безрассудная ярость.

— Мать, — моё предупреждение прозвучало низким рыком. — Не здесь. Не сейчас.

— ВСЕГДА «НЕ СЕЙЧАС»! — она взвизгнула, теряя последние остатки самообладания. — Скоро Бал! Мой Бал! А у тебя в Саду — хаос, аресты, и Лилии… О, боги, Лилии! — она заломила руки, изображая обморок, который никогда не случался. — Они должны цвести! Они должны быть совершенны! Или… или… — её голос упал до ядовитого шёпота, полного недетской жестокости, — …или твой трон не устоит, сынок. Они съедят тебя. А меня… меня осмеют. Понимаешь? Осмеют!

Лилии или трон. Она выложила это начистоту, с цинизмом, достойным лучшего применения. Её тщеславие было важнее целостности королевства. Её конфетти — важнее моей власти.

Прежде чем я смог что-то ответить, из тени за троном вышел он. Ториан. Мой отец. Он стоял рядом, не глядя ни на Солáрию, ни на меня. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, на герб нашего Дома.

— Бал — это традиция, — произнёс он тихо, но его голос, подземный гул, заглушил истерику Солáрии. — Выбор — обязанность. — Он медленно повернул ко мне голову. Его глаза, холодные, как ледники Пиков, встретились с моими. В них не было ни гнева, ни поддержки. Лишь безжалостная констатация факта. — К исходу бала у тебя должна быть невеста, Каэльгорн. Кровь. Союз. Зримый знак продолжения рода и силы. Неважно, кто. Но ты должен выбрать. Или… — он не стал договаривать. Он просто слегка, почти незаметно, пожал плечами. И этот жест был страшнее любой угрозы. Или Дом Монтфортов найдёт того, кто сможет.

Он развернулся и ушёл, уводя за собой онемевшую от его холодной ярости Солáрию. Я остался один. С послами, чьи взгляды внезапно стали ещё более внимательными. С троном, давившим на меня всей тяжестью веков. С необходимостью выбрать себе пару, как выбирают породистую скотину на ярмарке. И с Садом, где мои Лилии, источник моей силы, едва дышали.

Я сжал рукояти трона так, что камень под пальцами затрещал. В висках стучало. В груди — та самая, знакомая пустота, что росла с каждым увядшим бутоном.

И тогда память, коварная и безжалостная, подбросила мне образ. Старый, выцветший, но оттого ещё более острый.

Я — мальчик. Семь лет. Рука отца — тяжёлая, неподвижная — лежит на моём плече. Мы в Саду Сердца. Он ещё пахнет жизнью, озоном и мёдом. И перед нами — она. Первая моя Лилия. Только что распустившаяся. Она пылает. Не просто алая. Она — живое солнце, маленькое, совершенное. От неё исходит тепло, которое я чувствую кожей, которое наполняет меня изнутри. Сила. Гордая. Чистая. Я протягиваю руку, касаюсь шёлкового лепестка. И чувствую… отклик. Тихую, радостную вибрацию. Как будто она узнаёт меня. Как будто мы — одно целое. Отец молчит. Но его рука на моём плече чуть сжимается. В этом молчании — надежда. Гордость. Будущее.

Тогда это было будущее. Теперь — пепел.

Я закрыл глаза, пытаясь загнать обратно эту боль. Эта надежда оказалась миражом. Эта связь — проклятой цепью.

Теперь у меня было два часа. Два часа, чтобы заставить мираж снова стать реальностью. Чтобы заставить пепел пылать. Или… или выбрать одну из этих кукол Солáрии, чтобы скрепить треснувший трон браком, который будет ложью от первого до последнего вздоха.

Я поднялся с трона. Послы засуетились, ожидая речей.

— Приём окончен, — прорычал я, и мои слова, грубые и не допускающие возражений, прокатились по залу. — До встречи на балу.

Я прошёл мимо них, не глядя, чувствуя на спине их удивлённые и испуганные взгляды. Мне нужно было в Сад. Мне нужно было увидеть своими глазами. Увидеть, осталось ли что-то от той надежды. Или мне остаётся лишь выбирать из пепла меньшее зло.

Глава 23: Танцующая тень претенденток

Вернуться в Сад после темницы было все равно что вдохнуть после долгого удушья. Даже пропитанный запахом увядания воздух казался слаще без гнетущей каменной тяжести за спиной. Лилиям и правда было лучше. Виа больше не кричала от боли, а лишь тихо стонала, словно тяжело больной после кризиса. Слабость была повсюду, но это была своя, родная слабость, а не чужая, разъедающая язва.

Но покоя не было. Замок Хрустальные Пики, обычно погружённый в величавое, ледяное спокойствие, бурлил, как растревоженный улей. Со всех сторон доносился гул голосов, лязг оружия стражи, строящей оцепление, беготня слуг. Воздух вибрировал от напряжения и притворного веселья.

Через два часа должен был начаться Бал.

Я пыталась сосредоточиться на Лилиях, на их едва теплящейся жизни, но меня саму выдернули из Сада. Горгулья — мрачный и неумолимый — появился в дверях и, не говоря ни слова, знаком велел следовать за ним.

Он привёл меня в маленькую, пустую комнатушку с единственным окном, выходящим... на главный внутренний двор замка. Окно было высоко, и из него открывалась идеальная, как на блюде, картина прибытия гостей.

— Его Высочество велел показать, — буркнул Горгулья и встал у двери, сложив руки на груди, превратившись в очередную статую.

Поначалу я не понимала замысла. А потом поняла. Это была не милость. Это была демонстрация. Показать кролику удава, в чьё логово его принесли.

Двор кишел жизнью. Кареты, запряжённые парами и четвёрками лошадей самых причудливых мастей, подъезжали к парадному входу. Из них выходили они.

Претендентки.

Одни — в воздушных платьях пастельных тонов, с румяными щёчками и взглядами испуганных ланей. Они робко жались к матерям или нянькам, их пальчики судорожно сжимали веера. Другие — в тёмных, богатых тканях, с высокими причёсками и холодными, оценивающими взглядами. Они смотрели на замок не со страхом, а с расчётом, как полководцы на карту будущей битвы. Третьи — яркие, как тропические птицы, в платьях, усыпанных искрящимися камнями, их смех был слишком громким, а жесты — слишком размашистыми для чопорного двора Пиков.

Все они были красивы. Все — юны. И все — абсолютно чужие. Куклы, наряженные для большой игры, в которой я была всего лишь разменной монетой, помехой или призом.

Виа, настроенная на жизнь, улавливала обрывки их эмоций даже отсюда, сквозь стекло: притворное волнение, жадное любопытство, леденящий страх, тщеславное ожидание. Ни капли искренности. Ни искры настоящего чувства. Они приехали не к дракону. Они приехали к трону. И среди них, как коршун среди голубей, кружила Солáрия.

Она парила по двору в ослепительном платье цвета расплавленного золота, усыпанном настоящими алмазами, которые слепили глаза даже при тусклом свете Пиков. Её улыбка была ослепительной и абсолютно мёртвой. Она подлетала то к одной группе, то к другой, щебетала что-то, касалась рук, поправляла непослушную прядь волос у какой-то бледной девицы. Её движения были отточенными, быстрыми, как у хищной птицы.

Но я видела больше. Я видела, как её пальцы впиваются в руку очередной «кандидатки» так, что та бледнела от боли. Видела, как её глаза, сияющие и пустые, метали молнии в сторону слишком уж развязно смеявшейся рыжеволосой красотки. Видела, как она, улыбаясь, что-то шептала на ухо графине Белладонне, и та становилась землистого цвета, едва кивая.

Давление достигало пика. Она создавала иллюзию праздника, но сама была на грани срыва. Её знаменитое конфетти должно было быть идеальным. Её бал — триумфальным. И каждая из этих девиц была всего лишь пешкой в её игре, которую она в любой момент готова была снести с доски, если та не оправдает ожиданий.

И тут её взгляд, острый и всевидящий, скользнул вверх и на мгновение задержался на моём окне. На мне. Улыбка не сошла с её лица, но в её глазах вспыхнула такая мгновенная, такая бездонная ненависть, что мне стало физически холодно. Она ненавидела меня не как человека. Как помеху. Как пятно на безупречном фасаде её бала. Как напоминание о том, что её триумф может не состояться.

Она отвела взгляд, снова защебетав что-то окружающим, но ледяной след её ненависти остался витать в воздухе.

Внизу тем временем разыгрывались другие мелкие драмы. Две девицы в голубых платьях, очень похожие друг на друга, с одинаково кукольными лицами, обменивались колкостями под сладкими улыбками. Их Виа доносила до меня едкий шипящий шёпот: «...сказала, что твоё платье в прошлом сезоне...», «...а твоя мать умоляла мою о займе...».

И доносился шёпот других дам: «Слышали?.. Серину... в темницу... заговор с Горлумнами...»

Неподалёку важный граф с седыми бакенбардами что-то настойчиво внушал своей дочери — стройной, темноволосой девушке с печальными глазами. Она смотрела в землю, лишь изредка кивая, а её Виа была тяжёлой и безрадостной, как камень: «...должна... ради семьи... вынести всё...».

Интриги, сплетни, расчёты, страх — вот из чего был соткан этот «праздник». Никто не видел за спинами этих девиц самого дракона. Они видели корону. Власть. Богатство.

Горгулья кашлянул, привлекая внимание.

— Пора. Его Высочество велел вернуть вас в Сад. У вас мало времени.

Я отвернулась от окна. От этого зрелища фальши и тщеславия. Моё место было там, среди тихо стонущих, но живых Лилий. Среди настоящей боли, а не этой танцующей тени, что называлась балом.

Но один образ преследовал меня. Образ той темноволосой девушки с печальными глазами. В её покорности была своя сила. И своя трагедия. Она была такой же пленницей в этой игре, как и я. Просто её цепь была из золота и шёлка.

Я шла обратно в Сад, и давящая тяжесть дворцовой суеты сменялась давящей тишиной увядания. Два часа. До начала бала. Мне нужно было творить чудо. Не для того, чтобы угодить Солáрии. Не для того, чтобы спасти трон дракона.

А для того, чтобы хотя бы у одной пешки в этой игре — у той девушки с печальными глазами, да и у меня самой — появился шанс не стать разменной монетой в чужих руках.

Глава 24: Искра понимания

Сад Сердца затих в предгрозовом ожидании. Тихие стоны Лилий сменились напряжённым, почти звенящим молчанием. Они замерли, будто прислушиваясь к гулкому эху шагов, доносящемуся из замка, к нарастающему гулу голосов. Бал был на пороге. А мы — на пороге провала.

Я металась между грядками, касаясь то одного стебля, то другого, посылая через Виа импульсы надежды, поддержки, просьбы. «Держись. Пожалуйста, держись. Нужно зацвести. Нужно сейчас же». Но в ответ шла лишь усталая, слабая волна благодарности и бессилия. Они были слишком истощены. Уничтожение кристалла остановило смерть, но не вернуло жизнь. Им нужна была сила. Энергия. Чудо. А у меня не было ни того, ни другого, ни третьего. Время текло беспощадно.

Воздух сзади сдвинулся, и я узнала его присутствие, даже не оборачиваясь. Не по звуку — шаги его были бесшумны. А по давлению. По тому, как замирало всё вокруг, как Виа съёживалась, чувствуя его яростную, сконцентрированную волю.

— Ну? — прозвучало у меня за спиной. Голос был низким, без эмоций. Но в этой бесстрастности таилась буря.

Я обернулась. Каэльгорн стоял в нескольких шагах. Он был уже в парадном камзоле — чёрном, с вышитыми золотом гербами Дракона и Лилии. Одежда сидела на нём идеально, но выглядел он в ней как дикий зверь, насильно закованный в узкие рамки церемоний. Его лицо было непроницаемой маской, но в глазах, этих золотых щелях, плясали отблески того самого внутреннего огня.

— Им лучше, — сказала я, и голос мой прозвучал устало и глухо. — Но они слабы. Как пациент после долгой лихорадки. Им нужно время. Сила. То, что я не могу им дать.

— Времени нет, — отрезал он. Его взгляд скользнул по ближайшей Лилии, по её всё ещё поникшему бутону. — Через час я должен выйти к ним. И они должны пылать. Так же, как пылали для моего отца. И для его отца.

В его голосе прозвучала не просто настойчивость. Звучала… потребность. Почти отчаяние. Но не то, что было раньше, отчаяние перед позором. А что-то более глубокое, личное.

— Я не могу создать жизнь из ничего! — сорвалось у меня, и в голосе прозвучали слёзы ярости и бессилия. Все эти дни страха, унижений, борьбы с невидимым врагом наконец вырвались наружу. — Я не волшебница! Я не могу щёлкнуть пальцами и заставить их цвести! Я… я директор дендрария! Я знаю, как лечить растения от фитофтороза и мучнистой росы, как составлять график полива и подбирать удобрения! А вы хотите от меня чуда!

Я замолчала, задыхаясь, понимая, что сказала лишнее. Сказала правду, которую должна была хранить любой ценой.

Он замер. Его брови чуть приподнялись. Не в гневе. В глубочайшем, искреннем изумлении.

— Директор… дендрария? — он произнёс это слово медленно, словно пробуя на вкус незнакомый плод. — Что это?

— Это… — я сглотнула ком в горле, — …тот, кто отвечает за растения. За сады. Но в моём мире нет магии! Нет драконов! Нет проклятых кристаллов! Есть наука! Анализы! Логика! И я пытаюсь применить её здесь, но ничего не работает так, как должно!

Я ждала взрыва. Ожидала, что он прикажет схватить меня за эти слова. Но он продолжал смотреть на меня с тем же странным, изучающим изумлением. Барьер между нами, казалось, на мгновение дрогнул, открыв не пропасть между повелителем и служанкой, а бездну между двумя разными мирами.

— Наука, — повторил он. Потом медленно кивнул, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на… понимание? — Именно её не хватало всем магам, что здесь бывали. Они пытались залатать дыру силой. А ты… ты искала трещину в фундаменте.

Он отвернулся, глядя на увядающие цветы.

— Есть пророчество, — продолжил он, и в его голосе впервые прозвучала не кристальная ярость, а… усталость. Глубокая, вековая усталость. — Древнее. О том, что только цветущий Сад укрепит союз Крови и Камня. Без этого… — он резко махнул рукой, и в этом жесте было столько отчаяния, сколько не было в его словах. — Без этого всё это — прах. Трон. Двор. Даже эти дурацкие лепестки для конфетти моей матери. Всё.

Он снова посмотрел на меня. И в его взгляде уже не было прежней всепоглощающей ярости. Была усталость. Тяжесть. И первый, крошечный проблеск чего-то, что могло бы стать уважением.

— Я не прошу тебя творить чудеса, Флорен из иного мира, — сказал он, и моё имя в его устах прозвучало не как обвинение, а как констатация факта. — Я прошу тебя сделать то, что ты можешь. Использовать свою… науку. Свою логику. Своё упрямство. — Он сделал шаг вперёд, и его голос приобрёл металлический оттенок. — Потому что через час начнётся бал. И мне придётся выйти туда. И сделать выбор. Выбрать одну из них. Заключить союз, который скрепит треснувший трон. И если Лилии будут увядшими… это будет союз, построенный на слабости. На страхе. А не на силе. И он долго не продержится.

Он говорил не как повелитель с подданным. Он говорил, как… как стратег с другим стратегом. Признавая мою роль в этой битве. Мою ценность.

— Я… я не знаю, что ещё сделать, — призналась я, и в голосе моём слышалась беспомощность. — Я дала им всё, что могла.

— Тогда дай им то, чего не могу дать я, — он повернулся, чтобы уйти, но бросил через плечо: — Дай им надежду. Иногда её достаточно, чтобы заставить солдата сделать последний шаг в атаку. Даже смертельно раненого.

И он ушёл, оставив меня одну с его словами, с тихим стоном Лилий и с давящей тишиной надвигающегося бала.

Надежда. Он просил у меня надежды. Тот, кто сам, казалось, давно её растерял.

Я посмотрела на наши умирающие Лилии. На их поникшие бутоны. И вдруг поняла. Я пыталась их заставить. Убедить. Лечить. Но я не делала самого простого. Я не верила в них. Не верила, что у них есть силы на это последнее, отчаянное усилие.

Я опустилась на колени перед нашей «боевой подругой», той самой упрямой Лилией, и осторожно обхватила её стебель руками. Закрыла глаза. Отбросила всё — страх, науку, логику. И просто… послала ей. Не приказ. Не просьбу. Веру. Чистую, горячую уверенность, что она сможет. Что она должна смочь. Для себя. Для него. Для всех нас.

И в ответ, сквозь слабость и усталость, я почувствовала едва уловимый, дрожащий отклик. Словно крошечная искра, вспыхнувшая в кромешной тьме.

Это было не чудо. Ещё нет. Но это было начало. Первая искра понимания. Не между мной и драконом. А между мной и тем, за что я боролась.

Глава 25: Зов Предков

Тишина после ухода Каэльгорна была гулкой и многословной. Его признание, вырванное усталостью и отчаянием, висело в воздухе, как странный, неопознанный аромат. «Делай что можешь». Не «соверши чудо», а «делай что можешь». В этих словах была свобода. Страшная, ответственная, но свобода.

Я снова опустилась на колени у нашей боевой подруги-Лилии, касаясь её стебля. Виа откликалась слабым, но чистым потоком — усталость, пустота, но уже без боли. Как разряженный аккумулятор. Ему нужна была подзарядка. Но откуда? Солнечный свет был слаб, земля лишь начала очищаться, вода — мертва. Нужен был источник силы. Чистой, мощной, живой.

И тут я почувствовала зов.

Не звук. Не импульс Виа. Нечто глубже. Древнее. Как вибрация самого камня замка, внезапно пробудившаяся ото сна. Она исходила откуда-то сверху, с открытых террас Западной башни. Пульсирующий, мощный ритм, что-то среднее между биением сердца и далёким раскатом грома.

Любопытство, острее страха, заставило меня подняться. Горгулья исчез, оставив меня под негласным арестом в Саду, но дверь в коридор была не заперта. Я высунулась в него. Пусто. Стража, должно быть, была занята на балу или на своих постах у гостей.

Я двинулась на зов, как мотылёк на пламя. Сердце колотилось, но уже не только от страха. От предчувствия. Я шла по пустынным, слабо освещённым коридорам, поднимаясь по узкой винтовой лестнице, что вела на смотровую площадку башни. Вибрация усиливалась, наполняя воздух электрическим напряжением.

Я вышла на открытый воздух. Ночной ветер с Пиков обжёг лицо ледяным поцелуем. Площадка была небольшой, окружённой зубчатым парапетом. И в её центре, под самым звёздным небом, стоял он.

Каэльгорн.

Он сбросил ненавистный парадный камзол. Остался в простой тёмной рубахе, разорванной на спине. И он не стоял. Он преклонил колено перед огромным, грубо отесанным черным камнем, вмурованным в пол площадки. На его поверхности были высечены древние, стёртые временем руны, которые слабо светились в лунном свете.

Драконий Камень. Место силы его рода.

Я прижалась к холодному камню парапета в тени, затаив дыхание.

Он не читал заклинаний. Не произносил слов. Он просто… касался камня ладонями. Его голова была запрокинута, глаза закрыты. Но по его спине, сквозь разорванную ткань, я видела, как двигаются, напрягаются и выпирают мышцы. Как будто под кожей что-то шевелилось, пытаясь вырваться наружу.

И тогда он запел.

Нет, это была не песня. Это был низкий, гортанный, нечеловеческий гул, исходящий из самой глубины его груди. В нём не было мелодии. В нём была боль. Гнев. Отчаяние. Невыносимая тяжесть короны. Горечь вынужденного выбора. Ярость на собственную слабость. Тоска по чему-то, что он потерял, даже не зная, что это.

Это был зов. Зов его крови. Зов его предков.

Воздух вокруг него заколебался. От его тела повалил лёгкий пар в холодном воздухе. Свет рун на Драконьем Камне вспыхнул ярче, окрашивая его лицо в багровые тона. Его гул нарастал, превращаясь в рык. В немыслимый, полный скорби и мощи рёв, который не должен был издавать человек.

И в этот миг я ощутила это через Виа.

Не звук. А выброс. Чистой, ничем не фильтрованной, сырой энергии. Энергии его эмоций. Его души. Она ударила волной, такой мощной, что я прислонилась к стене, чтобы не упасть. Это было оглушительно. Ослепляюще. Больно.

И тут же, мгновенно, из глубины замка, из Сада Сердца, пришёл ответ.

Слабый. Тонкий. Едва уловимый. Но — однозначный.

Вздох.

Глубокий, дрожащий, полный изумления и… жажды.

Лилии.

Их Виа, до этого бывшая тихим, угасающим ручейком, внезапно взорвалась. Не болью. Не страхом. Голодом. Чистым, животным, неосознанным голодом. Они почуяли этот выброс. Этот нектар чистейшей силы, рождённый из боли их повелителя.

Я увидела это внутренним взором, через нашу связь: их корни, слабые и иссохшие, дёрнулись, потянулись вглубь земли, к каменным жилам замка, по которым, как кровь по венам, побежала отголоском эта энергия. Их стебли выпрямились на миллиметр. Тусклые лепестки дрогнули.

Они не расцвели. Они просто… потянулись. К нему. К его крику. К его боли.

Рёв Каэльгорна оборвался так же внезапно, как и начался. Он тяжело дышал, его плечи вздымались. Свет рун погас. Он опустил голову, уставившись на камень перед собой.

Тишина снова вернулась, но теперь она была иной. Наэлектризованной. Наполненной отзвуком его зова и… их ответа.

Я стояла, прислонившись к стене, дрожа как осиновый лист, с глазами, полными слёз, которых я не могла сдержать. Я только что подглядела за самым сокровенным, самым обнаженным моментом чужой души. И я поняла.

Всё было не так. Совсем не так.

Ему не нужна была волшебница. Ему не нужна была невеста из глупых кукол внизу.

Ему нужно было… это. Выплеснуть эту боль. Излить эту силу. И они, Лилии, они были готовы принять её. Они жаждали её! Они были не символом его силы. Они были её проводниками! Его боль была их болью. Его сила — их силой!

Он поднялся с колен. Его силуэт на фоне звёзд был огромным и бесконечно одиноким. Он повернулся, и его взгляд, полый и опустошённый после выплеска, метнулся в темноту. Прямо на меня.

Он увидел меня.

Наши глаза встретились. В его не было гнева. Не было удивления. Лишь бесконечная, всепоглощающая усталость. И вопрос. Тот же вопрос, что горел теперь и во мне.

Он молча развернулся, поднял с пола свой камзол и исчез в башне, не сказав ни слова.

А я осталась стоять на ветру, с одним единственным, ослепительно простым и гениальным пониманием.

Они не хотели воды. Не хотели света. Не хотели магии.

Они хотели его. Его живой, невыносимой, исцеляющей силы.

И у меня было меньше часа, чтобы понять, как её им дать.

Глава 26: Предчувствие бури

Воздух в Бальном зале был густым и сладким, как перезрелый плод. Духи, воск от сотен свечей, запах напряжённых нервов — всё это смешалось в удушливый коктейль. Я стоял на возвышении, позволяя этому морю лиц расступаться передо мной. Герцоги, графы, их жёны, их дочери… Их улыбки были ослепительны и пусты, как отполированные раковины. Глаза — блестели, но за этим блеском не было ничего, кроме расчёта и страха.

Смотрите. Владыка Пиков. Несокрушимый. Сильный. Они видели камзол, корону, маску. Они не видели трещин. Не чувствовали, как ноет та самая, проклятая связь с Садом, высасывая из меня силы с каждым вздохом этих жалких, увядших цветов.

Мой взгляд скользил по ним, по этим «претенденткам». Куклы. Все до одной. Вот — бледная, с глазами испуганной лани, дочь графини Белладонны. Её пальцы так сжимали веер, что костяшки побелели. Рядом — другая, с огненно-рыжими волосами и слишком громким смехом. Её глаза бегали, оценивая мои земли, моё золото, вес моей короны. Третья — молчаливая, с опущенным взором, её покорность была столь же фальшивой, как и дерзость второй.

Выбери к концу бала. Приказ отца висел надо мной, как топор. Выбрать одну из них? Связать свою жизнь, свою кровь с этим фарсом? С этой пустотой?

Я чувствовал, как гнев закипает во мне, густой и чёрный. Мои когти впились в ладони, сдерживая ярость, что рвалась наружу, требовала разнести этот позолоченный птичник в щепки.

И тогда… я почувствовал другое.

Не здесь. Не в этом зале фальши. Оттуда. Из Сада.

Сначала — просто присутствие. Одинокое, чужое. Потом — волна. Не магии. Не силы. Отчаяния. Острого, чистого, без единой капли фальши. Оно ударило по нашей связи, по той самой нити, что тянулась от меня к умирающим Лилиям, и эхом отозвалось в моей крови. Тихим, настойчивым звоном.

Её отчаяние.

Флорен.

Почему? Почему этот вихрь чужой боли находил во мне такой отклик? Почему он был громче шепота этих кукол, важнее их притворных улыбок?

Проклятая ведьма. Директор дендрария. Сумасшедшая, кричащая, немытая… искренняя. Сражающаяся. Проигрывающая.

И я поймал себя на том, что мои мысли снова и снова возвращаются к ней. Не к её дару. К ней. К той ярости, что пылала в её глазах, когда она кричала на меня. К тому страху, что сжимал её лицо в темнице. К этой, долбящей по нервам, волне отчаяния, что шла от неё сейчас.

А если…

Мысль пришла внезапно, острая и невероятная, как удар молнии в ясный день.

А если пророчество — о ней?

Не о знатной девице. Не о сильной волшебнице. О ней. Об этой сумасшедшей, яростной, чужой душе, что упала с неба в самый мой ад. Почему она? Почему её дар откликается на мою боль? Почему я чувствую её, как будто она — рана на моей собственной шкуре?

Нет. Это безумие. Пророчество говорит о Истинной Паре. О той, что усилит род, укрепит связь с Камнем. А она… она ничего не усилит. Она всё сожжёт дотла своим странным, неукротимым пламенем.

Но что, если пламени и не нужно быть укрощённым? Что, если ему нужно просто… гореть?

Я не выдержал. Этот зал, эти лица, этот шепот — всё это давило на меня. Мне нужно было уйти. Прочь. Найти тишину. Или найти шум, который заглушит этот хаос внутри.

Я резко развернулся, не глядя на всплеск удивления вокруг, и вышел в боковую галерею, а оттуда — на узкую лестницу, ведущую вверх. Мне нужно было к Камню. К единственному месту, где я мог быть собой. Где маски были не нужны.

Воздух на вершине башни был холодным и острым, как лезвие. Он обжигал лёгкие, смывая сладкую вонь бала. Я сбросил ненавистный камзол, чувствуя, как ветер касается кожи, и опустился на колени перед чёрным, немым исполином моего рода.

Драконий Камень. Здесь начиналось и заканчивалось всё. Здесь мои предки черпали силу. Здесь я чувствовал себя не Принцем, не Владыкой. Просто… Каэльгорном. Со всей своей болью, своим гневом, своей непосильной ношей.

Я прижал ладони к шершавой, холодной поверхности. Руны под пальцами слабо отозвались теплом.

И я позволил себе то, чего не позволял никогда. Я отпустил контроль.

Всё. Всё, что копилось годами. Ярость на отца за его молчаливое осуждение. Ненависть к матери за её мелкое тщеславие. Отвращение к этому балу, к этим куклам, к необходимости выбирать. Страх за свои Пики, за свой народ, за то, что я не справлюсь. Боль. Та самая, рвущая связь с Садом, с моими Лилиями, с самой сутью моей силы.

Я не произносил слов. Я выл. Визжал. Рычал. Немым, надрывным гулом, что вырывался из самой глотки и впивался в камень. Я чувствовал, как по спине ползут мурашки, как кожа наливается жаром, требуя сбросить эту личину, выпустить крылья, пламя, стать тем, кто я есть на самом деле — Зверем, а не Принцем.

Камень ответил. Он вобрал в себя мой крик, мою боль, всю мою немыслимую, дикую силу. Руны вспыхнули алым, как расплавленное железо. Энергия била из меня волнами, сжигая всё внутри.

И в этот миг я снова почувствовал её. Там, внизу. Её присутствие. Не отчаяние теперь. Изумление. И… отклик. Слабый, дрожащий, но — отклик. Сад. Мои Лилии. Они вздрогнули. Потянулись к этому выплеску, к этой буре.

Она видела. Флорен. Я чувствовал её взгляд на себе. Не осуждающий. Не испуганный. Понимающий?

Оборвав ритуал, я резко встал на ноги. Грудь вздымалась, из горла валил пар. Я был пуст. Или наполнен? Я не знал.

Обернувшись, встретился с её глазами. В тени парапета. Широкими, полными слёз, в которых читалось нечто, похожее не на страх, а на узнавание?

Я не сказал ничего. Не мог. Что можно сказать после того, как тебя увидели таким — голым, диким, сломленным?

Подняв камзол, я ушёл. Оставил её на ветру с этим открытием. И с вопросом, что теперь горел во мне.

А если пророчество — о нас?

Глава 27: Последний лепесток

Ветер на башне выл мне вслед, словно насмехаясь над моим открытием. Я бежала вниз по винтовой лестнице, не чувствуя под собой ног. В ушах ещё стоял его рёв — тот самый, чистый, нечеловеческий звук боли и силы, что заставил содрогнуться не только меня, но и камни замка.

Они откликнулись. Они почувствовали его.

Эта мысль стучала в висках в такт моему бешеному сердцебиению. Я не была волшебницей. Я не умела творить чудеса. Но я была проводником. Моя Виа была мостом. Мостом между его невыносимой, сырой силой и их угасающей жизнью.

Я ворвалась в Сад Сердца, захлопнув за собой тяжелую дверь. Воздух здесь всё ещё пах сладковатой гнилью, но теперь в нём витало что-то новое — лёгкое, дрожащее эхо того мощного выброса. Лилии стояли чуть прямее. Их Виа не стонала, а тихо гудела, словно настраиваясь на забытую частоту.

— Слышали? — выдохнула я, падая на колени перед нашей боевой подругой. — Чувствовали?

Я прикоснулась к её стеблю, отпустила Виа навстречу их коллективному сознанию. И ощутила это. Не силу. Память силы. След, оставленный его криком. Как земля после грозы помнит удар молнии.

«…Гром… Жарко… Далеко…» — донеслось до меня, слабое, как шепот.

— Нет! Не далеко! — закричала я мысленно, вкладывая в импульс всю свою ярость, всё отчаяние, всю надежду. — Он здесь! Это его боль! Его сила! Она для вас! Она ваша! Возьмите её!

Я закрыла глаза, отключив всё вокруг. Я не знала, как это работает. Я действовала на ощупь, как слепая, ведомая лишь инстинктом и тем шокирующим откровением, что только что пережила.

Я представляла его. Его силу. Не того холодного, яростного принца с трона. А того одинокого, страдающего зверя на башне. Его гнев на несправедливость. Его боль от предательства. Его невыносимую тяжесть короны. Его дикую, ничем не укрощённую мощь, что рвалась наружу.

И я представляла, как всё это — всю эту бурю, всю эту энергию — я направляю к ним. Не магией. Не заклинанием. Протягиваю им, как протягивают чашу с живой водой умирающему от жажды.

— Вот он! — шептала я вслух, слёзы текли по моим щекам и капали на холодную землю. — Вот его сила! Его боль! Она такая же, как ваша! Возьмите её! Она ваша! Пейте! Живите!

Я вкладывала в этот мысленный крик всё, что у меня было. Всю свою тоску по дому. Весь ужас от этого мира. Всю ярость на Флорен, что бросила меня здесь. Всю странную, зарождающуюся жалость к нему. Всю отчаянную надежду, что это сработает.

Виа забилась в экстазе, превратившись в сияющий, вибрирующий портал. Я чувствовала, как энергия — не моя, а его, отголосок того выброса — проходит сквозь меня и растекается по Саду, как волна тепла.

И они отозвались.

Сначала — тихий, изумлённый вздох. Потом — дрожь. Лёгкая, едва заметная дрожь, пробежавшая по всем грядкам одновременно. Стебли напряглись. Листья выпрямились.

А потом… потом самое невероятное.

Бутоны.

Все бутоны, на всех Лилиях, дружно, как по команде, набухли. Они стали больше, плотнее. Тугие, покрытые тонкой шелковой кожицей, они перестали быть поникшими. Они поднялись, тянусь к грязному стеклу купола, словно пытаясь поймать лучи несуществующего здесь солнца. Из самых их сердцевин стал исходить слабый, но явственный алый свет. Они были похожи на десятки маленьких, готовых вспыхнуть угольков.

Надежда, дикая, всепоглощающая, ударила мне в голову. Получилось! Сработало!

Я ждала. Затаив дыхание. Ждала, что вот-вот, сейчас, первый шелковый лепесток дрогнет, отделится от бутона, и я увижу тот самый, легендарный огненный цветок.

Но… ничего не происходило.

Проходили секунды. Минуты. Бутоны так и оставались тугими, закрытыми. Алый свет мерцал, но не усиливался. Они замерли на самом пороге. В них была сила. Была жизнь. Была готовность. Но не было последнего, решающего толчка.

«…Не можем… — донеслось до меня по Виа, слабое, полное той же мучительной досады, что была и во мне. — …Тяжело… Нужно… больше… Нужен… ОН…»

ОН. Не его сила, пропущенная через меня. Не эхо его боли. Нужен был ОН. Сам. Здесь. Его живое присутствие. Его воля. Его… что? Признание? Принятие?

Надежда, такая яркая секунду назад, сдулась, как проколотый воздушный шар. Оставив после себя горький пепел понимания. Я могла быть мостом. Но перейти его они могли только с ним. Рука об руку.

Я отшатнулась, разрыв связи. Силы покинули меня. Я рухнула на холодный камень пола, уставшая до самого нутра, до костей. Передо мной стояли десятки обещаний. Десятки набухших, алых бутонов, полных потенциальной жизни. Они не были мёртвыми. Они ждали.

Но времени почти не оставалось. До бала — считанные минуты. Скоро он выйдет к гостям. И всё это — его боль, моё отчаяние, этот последний, отчаянный лепесток надежды — всё это погибнет. И я вместе с ним.

Я сидела на полу среди готовых вспыхнуть, но не вспыхнувших Лилий, и смотрела на дверь. Ждала. Ждала, что она откроется, и он войдёт. Ждала чуда, которое мог совершить только он.

Но дверь оставалась закрытой. А из-за стен уже доносились первые, приглушённые звуки оркестра. Бал начинался.

Глава 28: Бал

Воздух в Тронном зале был густым, как патока. Духи, воск, запах пота под слоем пудры — всё это сливалось в удушливую смесь, которую мне приходилось вдыхать, сохраняя маску ледяного спокойствия. Я стоял на возвышении, и моя корона — холодная, тяжёлая, чужая — впивалась в кожу лба, напоминая о своём весе. О своём долге.

Зал пылал. Сотни свечей отражались в золоте посуды, в драгоценностях дам, в полированном мраморе пола. Всё сверкало, переливалось, слепило глаза. Роскошный фарс. И главные актёры — они кружились в вальсе, их улыбки были выточены изо льда, а глаза — пустые, как высохшие колодцы. Они кланялись, шептались, бросали на меня взгляды — полные страха, расчета, голода.

Смотрите. Ваш несокрушимый Владыка. Я чувствовал каждую их мысль, каждую сплетню, как будто они кричали их в лицо. Готов ли он? Выдержит ли? Выберет ли меня?

Мой взгляд скользнул к огромным, позолоченным вазам у основания трона. В них, как насмешка, стояли они. Огненные Лилии. Принесенные из Сада Сердца для всеобщего обозрения.

Они были живы. Да. Не почерневшие, не покрытые язвами. Но… жалкие. Стебли — напряжены, но без мощи. Бутоны — набухшие, тугие, но закрытые. Они не пылали. Они тускло светились, как тлеющие угли в пепле. В них не было жизни, не было силы. Была лишь упрямая, умирающая воля не сдаваться окончательно.

Каждый взгляд на них был ударом кинжала. Они были моим позором. Моей немощью. Выставленной напоказ перед всем двором.

И это видели все. Я чувствовал, как по залу ползут перешёптывания, как взгляды становятся всё более оценивающими, всё более хищными. Тени сомнения сгущались, превращаясь в уверенность: Дракон слаб. Его время уходит.

И как финальный аккорд этого ада — Солáрия.

Она парила между гостями, ослепительная в своём алом и золотом убранстве. Её улыбка была шире, смех — громче, движения — резче. Но я видел. Видел, как дрожат её пальцы, сжимающие веер. Видел лихорадочный блеск в её глазах. Видел, как она раз за разом бросает истеричные взгляды на вазы с Лилиями, на меня, на часы.

Она была на грани. Тонкой, как лезвие бритвы. Её великий бал, её триумф, её бессмертное конфетти — всё рушилось на глазах. И она знала, чья это вина. Моя. Моя слабость. Моё неумение защитить то, что было мне доверено.

Она подлетела ко мне, её шепот был похож на шипение раскалённого железа, обжигающим даже сквозь шум музыки и голосов.

— Ну? — это было не слово, а плевок. — Где они? Где мои пылающие цветы? Где твоя сила, Каэльгорн? Все смотрят! Все ждут! — её пальцы впились мне в предплечье с силой, какой я от неё не ожидал. — Ты опозоришь меня! Опозоришь нас! Если ты не выберешь сейчас же кого-то… кого угодно!… и не объявишь… я… я…

Она не договорила. Её глаза закатились, изображая обморок, но в них читалась подлинная, животная паника. Она видела крах. Не моего трона. Своего тщеславия.

Я отстранился от её хватки, чувствуя, как ярость закипает во мне, грозя сорвать последние оковы контроля.

— Убери руки, — прорычал я так тихо, что услышала только она. — И отойди. Прежде чем я сделаю то, о чём мы оба потом пожалеем.

Она отпрянула, её лицо исказилось от ненависти и шока. Она что-то прошипела сквозь зубы и отплыла прочь, в толпу, снова надев маску радушной хозяйки. Но её спину выдавала дрожь.

Я остался один. Один посреди сотен людей. Один под тяжестью короны, которая грозила раздавить меня. Музыка играла слишком громко. Свет свечей резал глаза. Смех и шёпот сливались в один оглушительный гул.

Я смотрел на эти бледные, нераспустившиеся бутоны. И чувствовал, как пустота внутри меня растёт. Та самая пустота, что осталась после ритуала у Камня. Я отдал им всё. Всю свою боль. Всю свою ярость. А они… они лишь набухли. И замерли.

Они ждали чего-то. Чего-то, чего я не мог им дать. Какого-то последнего слова. Какого-то знака.

А времени не оставалось. Музыка смолкла. Все взгляды устремились на меня. Настал момент. Момент, когда я должен выйти вперёд и объявить о своём Выборе. Объявить имя той, что станет моей Парой.

Я сделал шаг вперёд. Тяжёлый, как будто ноги были из свинца. Мои глаза скользнули по рядам претенденток. По их напудренным, напуганным или расчетливым лицам.

И в горле встал ком. Ком от горечи. Ком от бессилия. Ком от осознания того, что всё это — вся моя жизнь, вся моя борьба — ведёт к этому. К выбору между одной пустотой и другой.

Я открыл рот, чтобы произнести первое пришедшее на ум имя. Любое. Лишь бы закончить этот ад.

Но слова застряли. Потому что из глубины замка, сквозь камень, сквозь музыку, сквозь фальшь этого бала, до меня донеслось что-то ещё.

Тихий, отчаянный, немой зов.

Её зов.

Глава 29: Зелёное отчаяние

Тишина в Саду Сердца была оглушительной. Она давила на уши после грохота музыки и гула голосов, доносившихся из зала. Я стояла на коленях, всё ещё чувствуя эхо его зова — тот немой, отчаянный крик, что пронзил камень и долетел до самого моего сердца. Он нуждался в помощи. Он просил. И я была здесь, беспомощная, с руками, испачканными в земле, и пустотой внутри.

Бутоны Лилий всё так же молчали. Тугие, налитые соком, они замерли на пороге, не в силах сделать последний шаг. Они ждали его. Только его. А он был там, в своём позолоченном аду, и его разрывали на части.

Отчаяние снова подкатило к горлу, горькое и солёное. Я закрыла глаза, пытаясь загнать обратно предательские слёзы. Что я могла сделать? Приказать им цвести? Умолять?

Именно в этот момент я услышала это. Не Виа. Обычным слухом. Тихий, осторожный скребущий звук у дальней стены. Там, где была та самая трещина. Там, где нашли кристалл.

Я замерла, затаив дыхание. Может, крыса? Или камень осыпался?

Но потом донесся сдавленный шепот. Мужской голос, напряжённый, торопливый.

— …быстрее, чёрт возьми! Пока их нет! Выливайте всё!

Лёд пробежал по моей спине. Это был не Лираэндор. Не Орвин. Чужой.

Я прижалась к грядке, стараясь слиться с тенями, и выглянула.

В слабом свете, пробивавшемся с бала через окна галереи, я увидела двух мужчин. В тёмных, без опознавательных знаков плащах с капюшонами. Один стоял на стреме, нервно поглядывая на дверь. Другой стоял на коленях у самой стены, у той самой трещины. В его руках был не кинжал, не оружие. Металлическая склянка, из которой он выливал на камни густую, чёрную, маслянистую жидкость. Она стекала в трещину, впитываясь в землю, и от неё исходил знакомый, тошнотворный запах. Сладковатый. Гнилостный. Тот самый, что был до удаления кристалла, только втрое сильнее.

Концентрат. Они выливали в источник новый яд! В десять раз более мощный, чтобы добить Лилии раз и навсегда!

Ужас сковал меня на мгновение. Пособники Серины! Они не сдались! Они выполняли план, даже когда их главаря схватили.

И тогда Виа взревела.

Не болью. Не страхом. Чистым, нефильтрованным УЖАСОМ. Лилии, ещё не оправившиеся, ещё такие слабые, почуяли смерть. Настоящую, немедленную смерть. Их бутоны затрепетали не от жизни, а от агонии. Алый свет в них померк, стал багровым, болезненным.

— Стой! — крик вырвался из меня сам по себе, прежде чем я успела подумать.

Мужчина у стены вздрогнул, обернулся. Его лицо было скрыто в тени капюшона, но я увидела блеск глаз — испуганных, злых. Его напарник у двери выхватил из-под плаща короткий, кривой клинок.

— Ведьма! — прошипел тот, что со склянкой. — Иди прочь, если жизнь дорога!

Они не стали меня слушать. Не стали объяснять. Они знали, кто я. И они были здесь, чтобы закончить дело.

Ярость. Белая, обжигающая ярость затопила меня, смывая весь страх, всю усталость. Они пытались убить их! Убить эти едва живые, упрямые бутоны, что боролись до конца! Убить его последнюю надежду! Убить меня!

Я не думала. Я действовала.

С криком, в котором было всё моё отчаяние, вся моя ненависть к этому миру, я рванулась вперёд. Не на них. К Лилиям. Я упала на колени, вцепившись руками в землю у корней нашей боевой подруги, и отпустила Виа на полную мощь.

Но это была не просьба. Не мольба. Это был приказ. Приказ, выжженный моей собственной жизненной силой, моей яростью, моей болью.

«ЗАЩИЩАТЬСЯ!»

Сад мгновенно послушался.

Древний плющ на стене, тот самый, молчаливый страж, сорвался с места. Его одеревеневшие лозы, толстые, как удавы, с треском и хрустом обрушились на людей. Они не просто опутали их — они сжимались, с дикой, нерастительной силой.

Человек с клинком вскрикнул, запутавшись, и его оружие с лязгом упало на камень. Тот, что со склянкой, попытался отбиться, но лозы обвили его руку, вырывая склянку. Чёрная жидкость пролилась на пол, зашипев и съедая камень.

Но они были не одни. Я чувствовала их волю — злую, направленную. Это не были простые наёмники. В их крови тоже была магия. Тёмная, чужая.

Человек со склянкой, стиснув зубы, вырвал руку, кожа на ней порвалась о шипы плюща. Он что-то выкрикнул на том же гортанном наречии, что и Серина, и воздух вокруг него сгустился. Лозы, тянущиеся к нему, почернели и рассыпались в труху.

Его напарник, высвободившись, бросился ко мне, подняв клинок.

У меня не было оружия. Не было сил. Осталась только Виа и зелёная, безумная ярость.

Я вскрикнула, и навстречу ему рванулись не лозы. Из горшков с ещё живыми, скромными травами, что Орвин расставил в углах, поднялось облако. Не пыльцы. Семян. Тысячи острых, как иглы, семян, что я собрала за эти дни из самых живучих сорняков. Они помчались в лицо нападавшему с такой силой, что он отшатнулся, закрывая лицо руками с криком боли.

Это была не атака. Это была задержка. Отчаянная, беспомощная попытка выиграть секунды.

Я чувствовала, как силы покидают меня. Голова кружилась, в глазах темнело. Использовать Виа как оружие… это высасывало жизнь из меня самой.

Человек со склянкой, освободившись, увидел это. Его глаза сверкнули торжеством. Он сделал шаг ко мне, мимо задыхающегося в облаке семян напарника.

— Кончай с ней! — крикнул он. — И лей остаток в корни!

Второй мужчина, весь в кровоточащих царапинах, кивнул и, отмахиваясь от семян, снова поднял свой клинок.

Я отползла назад, натыкаясь на грядку. Руки тряслись. Внутри всё горело. Это был конец. Я не могла больше.

И тут мой взгляд упал на ту самую, большую склянку с чёрной жижей, что стояла у стены.

Последняя мысль. Отчаянная. Безумная.

Я рванулась вперёд. Не от них. К склянке.

— НЕТ! — завопил человек в капюшоне, поняв мой замысел.

Но было поздно.

Я изо всех сил ударила по склянке ногой. Стекло треснуло. Липкая, чёрная масса хлынула наружу, но не в трещину. Прямо на них.

Они отпрыгнули с проклятиями, но брызги яда попали на плащи, на руки.

И тогда зашипело не только на камне. Зашипела их плоть. Они закричали — не от боли, а от ужаса, срывая с себя плащи, стирая с кожи чёрные капли, оставлявшие на ней красные, жгущие пятна.

Я лежала на холодном камне, не в силах пошевелиться, и смотрела, как мои враги, охваченные паникой, отступают, пятясь к двери, обливаясь своим же ядом.

Я выиграла. Секунды. Минуты, может быть.

Но я знала, что это не конец. Они вернутся. Или пришлют других.

А снаружи, из-за двери, уже доносились новые шаги. Тяжёлые. Быстрые. И знакомый, леденящий душу рёв, полный такой ярости, что камни замка, казалось, задрожали в ответ.

Он шёл.

Глава 30: Рев Дракона

Воздух в Тронном зале был густым от лжи и страха. Он вязнул в легких, сладкий и ядовитый, как испорченный мед. Каждый взгляд, брошенный на меня, каждый шепот за спиной — всё это было иглой, вонзающейся в кожу. А в центре всего этого — они. Жалкие, бледные, закрытые бутоны в позолоченных вазах. Мой позор. Моё бессилие. Выставленное напоказ.

Я видел, как лица гостей меняются. Настороженность сменяется недоумением, потом — холодным расчетом. Он слаб. Дом Монтфортов доживает последние дни. Я чувствовал эти мысли, как будто они были выжжены у меня на лбу.

Солáрия металась по залу, её истеричная улыбка была страшнее любого гримасы. Каждый её взгляд на меня был немым воплем: «Сделай что-нибудь! Выбери! Спаси мой бал!»

А я стоял. Скованный. Парализованный. Пустота внутри росла, пожирая последние остатки воли. Пророчество было ложью. Надежда — насмешкой. Всё, что оставалось — это выбрать одну из этих кукол и подписать себе и своему роду приговор. Медленный, позорный закат.

Я сделал шаг вперёд. Готовый произнести любое имя. Слово, которое навсегда похоронит Каэльгорна Монтфорта и оставит лишь тень на троне.

И в этот миг всё остановилось.

Не в зале. Во мне.

Из глубины замка, сквозь камень, сквозь музыку, сквозь гул голосов, прорвалось оно.

Сначала — просто всплеск. Резкий, тревожный. Знакомый. Её Виа. Но не тихая, не осторожная. Искривлённая. Искажённая до неузнаваемости чистым, нефильтрованным УЖАСОМ.

Потом — крик. Незвучащий. Мысленный. Вопль Лилий, но не боли. Смертельного ужаса. Такого, что лёд пронзил мне сердце.

И сразу за ним — взрыв. Дикий, хаотичный, безумный выброс энергии. Не магии. Жизни. Её жизни. Смешанной с яростью, отчаянием, безрассудной, всепожирающей решимостью.

И в самом сердце этого взрыва — одно-единственное, кристально ясное, обожжённое болью слово-мысль, обращённое ко мне:

«ДЛЯ ТЕБЯ!»

Оно врезалось в мое сознание, как молот. Оглушило. Сожгло все другие мысли.

Всё произошло за секунду. Музыка не смолкла. Гости не замерли. Но для меня мир перевернулся.

Она. Там. В Саду. Её жизнь горела. Её воля, её ярость, её отчаянная попытка… для меня.

И всё. Ярость, которую я сдерживал, всё это время, весь этот вечер, всё это проклятое время — вырвалась на свободу.

Это был уже не гнев. Это был Рев.

Он вырвался из моей груди, низкий, звериный, сокрушающий. Стекла в высоких окнах задрожали. Люстры закачались, сбрасывая с себя хрустальные подвески. Музыка оборвалась на фальшивой ноте. Кто-то вскрикнул.

Я уже не видел их. Не видел зала. Не видел своих кукол-невест.

Я видел только её. Её отчаянный, немой крик. Её жизнь, что она тратила там, в темноте, в одиночку сражаясь с чем-то, пока я стоял здесь, в своём золоте, и выбирал себе украшение для похорон.

Я двинулся. Не прошёл. Не пошёл. Рванулся. Я снёс с пути огромную вазу с цветами, не замедляя шага. Шёлк и бархат рвались под моими руками, когда я расталкивал оцепеневшую толпу. Мне было плевать. Плевать на их крики, на их страх, на Солáрию, что кричала мне вслед что-то жалобное.

Мой мир сузился до коридора, ведущего в Сад. До двери в оранжерею.

Они посмели. Посмели тронуть её. Посмели тронуть моё. Когда я отвлёкся. Когда я надел эту проклятую маску.

Мысли неслись обрывками, спутанные с рёвом, что всё ещё лился из меня. Я чувствовал, как кожа на спине горит, как чешуя рвётся наружу, требуя мести.

Разнесу её сад к чертям! Разорву! Сожгу всё дотла! И её тоже! Она обманула! Не справилась! Она…

«ДЛЯ ТЕБЯ!»

Этот мысленный крик эхом отдавался в моей черепной коробке, заглушая ярость. В нём не было лжи. Не было расчёта. Только отчаянная, жертвенная правда.

Я влетел в последний коридор. Впереди — дверь в Сад. Она была приоткрыта. Оттуда доносились звуки борьбы. Вскрики. Какой-то треск.

И запах. Тот самый, сладковато-гнилостный запах яда. Но теперь он был гуще. Острее. Смешанный с запахом крови. И с её запахом — земли, травы и чего-то неуловимого, только её.

Я рванул дверь на себя так, что петли взвыли от напряжения, и дерево треснуло.

И замер на пороге.

Картина хаоса впечаталась в мозг. Двое в тёмных плащах. Один — весь в чёрных пятнах, что дымились на его коже, срывал с себя одежду. Другой — залитый кровью из сотен мелких порезов, отмахивался от тучи каких-то семян. Разлитая чёрная жижа. Следы борьбы.

И она.

Она лежала на камнях, прислонившись к грядке. Бледная, как смерть. Вся в грязи и крови. Дышала прерывисто, хрипло. Руки её беспомощно лежали на земле. Но глаза… её глаза были открыты. И в них не было страха. Была лишь ярость. Такая же, как у меня. И усталость. И… что-то ещё.

Она смотрела на меня. И, кажется, пыталась что-то сказать.

Вся моя ярость, всё моё бешенство, весь рёв — всё это схлопнулось в одну точку. В тишину. Глухую, оглушающую.

Я стоял на пороге своего Сада, своего позора, и смотрел на ту, что пыталась его спасти. Ценой себя.

И впервые за долгие, долгие годы я не знал, что делать.

Глава 31: Огненный танец

Боль. Всё было болью. В висках стучало, выжигая мысли. В легких хрипело, каждое дыхание обжигало, как раскалённый песок. Руки и ноги были ватными, тяжёлыми, не слушались. Я лежала на холодном камне, чувствуя липкую влагу разлитого яда под собой, и смотрела в закопчённый купол Сада Сердца. Где-то там, за каменными сводами, гремела музыка бала. А здесь пахло смертью. Моей. Их. Всей этой безумной надежды.

Я чувствовала, как Виа медленно угасает, как свеча на ветру. С каждым выдохом из меня вытекала жизнь, которую я вложила в тот отчаянный, безумный приказ Саду защищаться. Это было как пустить себе кровь. Тепло уходило, сменяясь леденящей пустотой.

И тут дверь содрогнулась от удара. Не открылась — именно содрогнулась, будто по ней ударили тараном. Древесина треснула со звуком, похожим на выстрел. И в проёме, затмевая собой весь свет, весь мир, возник Он.

Каэльгорн.

Он был не человеком. Он был воплощением бури. Гнев исходил от него волнами, физически давящими, густыми. Воздух затрещал от напряжения, запахло озоном и пеплом. Его плащ был сброшен, на рубахе — пятно от разбитой вазы, в спутанных волосах — осколки хрусталя. Его глаза… Боже, его глаза. Они пылали жидким золотом, в них не было ничего человеческого — только ярость хищника, загнанного в угол и готового разорвать всё на части.

Он замер на пороге, его взгляд, тяжёлый, как гиря, скользнул по моим жалким побеждённым врагам, по разлитому яду, по мне — полумёртвой, испачканной в грязи и собственной крови. И в этих глазах я увидела не спасение. Не помощь.

Я увидела разочарование. Глубокое, всепоглощающее, окончательное.

«Всё кончено» — кричало его неподвижное лицо. «Ты не справилась. Ты довела до конца. Ты доказала, что была лишь помехой. И теперь я уничтожу всё здесь. И тебя в первую очередь».

Его грудь вздымалась. Он молчал. И это молчание было страшнее любого рёва. Оно висело в воздухе, готовое вот-вот взорваться всесокрушающим пламенем.

Отчаяние схватило меня за горло. Нет. НЕТ! Он не понимал! Он не видел! Он думал, я всё испортила! Он не знал, что я… что я…

Силы оставляли меня. Сознание уплывало. Я не могла пошевелить языком, чтобы крикнуть. Не могла поднять руку.

Но Виа… Виа ещё была жива. Чуть-чуть. Тонкая, оборванная ниточка, связывающая меня с этим миром. С ним.

И я сделала последнее, что могла. Я не стала строить барьеры. Не пыталась фильтровать или контролировать. Я разжала все замки, все шлюзы внутри себя. И отпустила.

Всё.

Всю свою боль от ударов. Весь ужас от этой ночи. Всю ярость на этих тварей, что хотели уничтожить жизнь. Всю тоску по дому, по своему миру. Всю невыносимую усталость. Всю странную, дикую надежду, что он поймёт. И самое главное — ту самую, кристальную, обжигающую истину, что вела меня всё это время.

Я вложила в этот немой крик Виа всё, что осталось от меня. И одним, последним, отчаянным выдохом, послала ему:

«ДЛЯ ТЕБЯ!»

Это не было словом. Это был взрыв. Взрыв чувств, образов, ощущений.

Вспышка: лезвие, сверкающее в темноте, направленное на корни Лилии.

Вспышка: чёрная, маслянистая жижа, льющаяся в трещину, и всепоглощающий ужас, что это убьёт их окончательно.

Вспышка: ярость, чистая и безупречная, как алмаз, заставляющая тело двигаться, когда силы уже на исходе.

Вспышка: боль рвущихся мышц, вкус крови на губах, хруст кости при ударе о камень.

И сквозь всё это — он. Его лицо на башне. Его боль. Его одинокий рёв. И та единственная мысль, что билась в такт моему сердцу: «Он не должен проиграть. Я не дам им это сделать. ДЛЯ ТЕБЯ!»

Мир пропал. Я рухнула в темноту, не в силах больше держаться. Последнее, что я ощутила, прежде чем сознание поглотила тьма, был не звук. Не пламя.

Это было ошеломление.

Мощная, оглушённая тишина, что обрушилась на Сад. И в самом её центре — его присутствие. Уже не яростное. Не разочарованное.

Потрясённое.

Глава 32: Чудо Сердца

Её крик обрушился на меня.

Нет, не крик. ВЗРЫВ. Взрыв чувств, мыслей, боли, ярости, отчаяния — всего, что здесь было, всего, что она чувствовала в этот последний миг. Он врезался в моё сознание, снёс все барьеры, все стены, что я выстраивал веками. Не было защиты. Не было короны. Не было Владыки Пиков.

Был только я. Каэльгорн. И этот вихрь чужой, но до боли понятной агонии.

Лезвие у корней. Чёрный яд. Ужас. Ярость. Боль. «ОН НЕ ДОЛЖЕН ПРОИГРАТЬ».

Образы прожигали мозг. Её падение. Её кровь. Её последняя, отчаянная попытка остановить их… ради меня. Не ради трона. Не ради пророчества. Ради меня.

«ДЛЯ ТЕБЯ!»

Эти слова эхом отдавались в каждой клетке моего тела, жгли, как её собственная кровь на камне. Вся моя ярость, всё моё бешенство, что секунду назад готово было сжечь мир дотла — испарилось. Осталась лишь оглушённая, леденящая тишина. И стыд. Глубокий, всепоглощающий стыд.

Я стоял над ней, над её сокрушенным телом, и смотрел на этих жалких убийц, этих крыс, что посмели прийти в мой дом и тронуть… тронуть то, что стало… моим.

И тогда это случилось.

Не по моей воле. Не по велению магии. Это пришло из самого нутра. Из той самой, порванной на части связи с Садом, что всё это время ныла пустотой. Она вдруг… наполнилась.

Её отчаянный крик, её жертва, её ярость — всё это прошло через меня, как через проводник. Очистилось. Превратилось во что-то иное. Не в ярость. Не в боль. В… признание. В принятие. В щемящую, невыносимую благодарность.

И эта волна хлынула обратно. Не в меня. В Сад. В наши Лилии.

Сначала — тишина. Абсолютная, звенящая. Даже мои враги замерли, почуяв нечто, что было страшнее их жалкого яда.

Потом — свет.

Он родился не в бутонах. Он родился в самом воздухе. Мягкое, золотистое сияние, исходящее отовсюду сразу. От камней. От земли. От самых стен. Оно нарастало, заполняя Сад, смывая всю грязь, всю боль, весь смрад.

И тогда ВЗОРВАЛИСЬ они.

Не раскрылись. Не расцвели. Именно ВЗОРВАЛИСЬ цветением.

Ослепительно-алый, огненный, живой свет ударил из каждого бутона, каждого цветка. Он был таким ярким, что я зажмурился, отшатываясь. Тёплое, ласковое тепло волной прокатилось по Саду, смывая ледяной холод скверны. Воздух наполнился густым, пьянящим ароматом — не сладким, а острым, пряным, как грозовая свежесть после долгой засухи.

Я открыл глаза. И замер.

Огненные Лилии. Они пылали. Не метафорически. Они были живыми факелами, маленькими солнцами, зажжёнными в самом сердце камня. Их лепестки, шелковистые и совершенные, излучали собственный свет, отбрасывая тёплые, танцующие тени на стены. Они были полны жизни. Силы. Моей силы. И её — её воли, её ярости, её жертвы.

Сад Сердца ожил. Он пел. Гул жизни, радостный и мощный, вытеснил из моего сознания всё остальное. Связь с Камнем, что была тонкой, рвущейся нитью, превратилась в сияющий, пульсирующий мост. Я чувствовал каждую каплю сока в стеблях, каждый вздох корней. Я был целым. Сильным. Таким, каким должен был быть.

Стража, наконец, ворвалась в Сад, привлечённая грохотом и светом. Они остолбенели на пороге, глядя на это чудо. Мои «гости» из Горлумнов, обожжённые и испуганные, были схвачены в мгновение ока. Они даже не сопротивлялись, глядя на пылающие Лилии с суеверным ужасом.

Но я не смотрел на них. Я смотрел на неё.

Она лежала без сознания, бледная, как полотно, но на её лице больше не было гримасы боли. Был покой. И самый кончик её пальца касался стебля нашей боевой Лилии, и та, самая большая и яркая, склонилась над ней, как бы защищая.

И тут до меня донесся шум. Сначала приглушённый, потом нарастающий. Не крики ужаса. Не звуки борьбы.

Аплодисменты.

Громовые, восторженные, неистовые. Они неслись из Бального зала, через открытые двери, через галереи. Гости. Мои вассалы. Они видели это! Видели вспышку света, хлынувшую из Сада, почувствовали эту волну тепла и силы! Они не понимали, что произошло. Но они видели чудо. И это было всё, что им было нужно.

Их страх сменился восторгом. Их сомнения — верой. Их шепотки — ликующими криками.

Я стоял посреди пылающего Сада, над телом девушки, что подарила мне это чудо ценою своей жизни, и слушал этот гром. Этот триумф. И чувствовал… пустоту. Не ту, что была раньше. Другую. Ту, что остаётся после бури.

Я медленно обернулся к своим пленникам. К тому, что был их предводителем. Его капюшон сбился, открывая лицо — незнакомое, искажённое злобой и страхом.

— Кто? — моё слово прозвучало тихо, но оно резало воздух, как лезвие. — Кто прислал вас?

Он сглотнул, его глаза бегали, ища спасения, которого не было.

— Го-рлумны… — выдавил он.

— ВРЁШЬ! — мой рёв заставил его затрепетать. Я был спокоен. Слишком спокоен. — Горлумны насылают проклятия. Шлют армии. Они не пользуются услугами придворных шавок. Говори. Последний шанс.

Его воля под моим натиском сломалась. Он рухнул на колени.

— Белладонна! — его голос сорвался в визг. — Графиня! Она… она боялась, что вы выберете не её внучку! Что её род потеряет влияние! Она договорилась с Сериной! Та должна была ослабить Лилии, чтобы вы выглядели слабым, а Белладонна… она обещала предоставить вам «поддержку» в обмен на брак! А если бы вы отказались… ну… слабого правителя можно сменить…

Тишина в Саду стала абсолютной. Даже Лилии словно притихли, слушая эту гнусную исповедь.

Всё было так… мелко. Так мерзко. Из-за интриг старой карги, из-за её жадности и тщеславия, мой род был на грани гибели. Из-за этого чуть не погибла она.

Я кивнул страже. Без гнева. Без ярости. С холодным, безразличным презрением.

— Уведите их. В самые глубокие темницы. И схватить Белладонну. — Я повернулся к ним спиной. Они были уже не достойны моего внимания.

Я снова посмотрел на неё. На Флорен. Её дыхание было поверхностным, едва заметным.

Чудо случилось. Трон был спасён. Пророчество… сбылось?

Но сейчас это не имело значения. Единственное, что имело значение, лежало передо мной на холодном камне. И дышало. Едва-едва.

Я сделал шаг к ней.

Глава 33: Жгучее касание

Тишина.

Оглушительная, звенящая, после того вихря чувств, что она обрушила на меня. Я стоял над ней, и мир сузился до этой точки — до её тела, распластанного на холодном камне. Восторг толпы за стенами, поверженные враги, разоблачённый заговор — всё это растворилось, стало фоном, далёким и незначительным.

Я видел только её. Бледную, как снег Пиков. Хрупкую. Слишком хрупкую. Её грудь едва поднималась, дыхание было поверхностным, прерывистым. Жизнь утекала из неё, как вода сквозь пальцы. Капля за каплей. И с каждой каплей та самая, новая, только что рождённая связь с Садом, с Лилиями, что пели в моей крови, — слабела. Тускнела.

Нет.

Мысль была тихой, но абсолютной. Не допускающей возражений. Она не могла уйти. Не сейчас. Не после того, что она сделала. Не после того, что я… почувствовал.

Я рухнул на колени рядом с ней, не чувствуя удара о камень. Мои руки, обычно такие твёрдые и уверенные, дрожали. Я боялся прикоснуться. Боялся, что она рассыплется в прах от одного моего касания. Этот страх был новым, острым, животным. Он не имел ничего общего с боязнью потерять «спасительницу» или «ключ к пророчеству». Это был ужас потери чего-то… личного. Того, что стало моим за эти безумные часы.

Отчаяние заставило действовать. Инстинкт взял верх над разумом. Если моя сила может оживить камень, оживить Сад… может, она сможет оживить её?

Я протянул руку. Медленно. Осторожно. Мои пальцы коснулись её запястья. Кожа была ледяной, почти безжизненной.

И тогда мир взорвался во второй раз за эту ночь.

Это была не вспышка света. Это была вспышка бытия. Нашего с ней бытия.

Её сознание, её дух, её память — всё это обрушилось на меня сокрушительным, оглушающим валом. Не образы. Ощущения.

Леденящий ужас, ползущий по спине при виде каменных стен подвала. Солёный вкус на губах от ветра с моря. Пряный запах эвкалипта и влажной земли. Холодок стекла монитора под пальцами. Давящая ярость от цифр в отчёте, что не сходятся. Тоска. Острая, режущая, по чему-то под названием «дом».

«СОЧИ! ДЕНДРАРИЙ! ЧУЖОЙ МИР!»

Это врезалось в меня, как раскалённый клинок. Она была не отсюда. Совсем. Пришелец. Душа, заброшенная в мой мир по воле случая или чужого колдовства. И весь её ужас, вся её растерянность, вся её ярость стали моими.

И в тот же миг, через это же касание, хлынуло ответной волной моё. Моё — в неё.

Невыносимая тяжесть короны, впивающаяся в темя. Ледяная пустота страха провала, сковавшая грудь. Глубокая, рвущаяся боль разрыва связи с Лилиями. Одинокий, немой рёв на башне, в котором растворилась вся моя боль. И… самое сокровенное. Огромное, всепоглощающее, немое ОБЛЕГЧЕНИЕ. Горячая, щемящая БЛАГОДАРНОСТЬ. К ней. За её ярость. За её упрямство. За её «ДЛЯ ТЕБЯ!».

Мы не обменивались мыслями. Мы слились. На мгновение, короткое, как вспышка молнии, не было ни Каэльгорна, ни Флорен. Было одно целое — клубок боли, силы, страха и признания.

Наша кожа там, где мои пальцы касались её запястья, а её рука лежала на камне, вдруг загорелась. Не болью. Теплом. Золотистым, живым светом. Он расползался, выжигая на моей коже и на её сложный, вихревой узор — древний символ Жизни, знак моих предков. Знак нерушимой связи. Татуировки пульсировали в унисон, в такт одному на двоих сердцу.

Связь оборвалась так же внезапно, как и возникла.

Я отшатнулся, едва не падая назад. Воздух со свистом ворвался в лёгкие. Я смотрел на её запястье. На свой собственный рукав, под которым я чувствовал жар одинакового узора. На неё — всё такую же бледную, но… дыхание выровнялось. Смертельная бледность отступила, уступив место слабому румянцу. Она была жива. Жива!

И тогда, сквозь шок, сквозь остаточное эхо её воспоминаний, до меня дошло.

Связь Жизни. Она МОЯ ИСТИННАЯ!

Сердце мое ёкнуло, замирая не от восторга, а от леденящего ужаса. Пророчество… оно сбылось. Но не так, как я ожидал. Не через знатную невесту. Не через сильную волшебницу.

Через неё. Чужую. Из мира, о котором я не знал ничего. Её дар оживил Сад. Её жертва пробудила во мне отклик. Наша связь скрепила всё это воедино.

И это была не победа. Это была катастрофа.

Она была заложницей здесь. Пленницей в теле другой. И я… я был её тюремщиком. Я приковал её к этому миру, к этой жизни, к себе этой проклятой, нерушимой связью. Я обрёк её на вечное изгнание из того места, по которому она так тосковала.

Она — моя Судьба. И я стал её проклятием.

Я сидел на холодном полу Сада, среди пылающих, ликующих Лилий, и смотрел на спящее лицо женщины, которая перевернула мою жизнь. И впервые за долгие века почувствовал не тяжесть короны.

А тяжесть вины. Невыносимую, всепоглощающую.

Глава 34: Тяжесть короны

Тишина в моих покоях была иной. Не зловещей, как в Саду перед битвой, и не звенящей, как после её крика. Она была густой, тяжёлой, как заболоченный воздух перед грозой. Воздух, в котором повисли обрывки её воспоминаний — запах моря, вкус чужой тоски.

Я внёс её сюда на руках. Она весила ничего, как птенец, выпавший из гнезда. Её голова бессильно лежала у меня на плече, дыхание ровное, но глубинное, как после долгого забытья. Я уложил её на свою кровать — огромное, высеченное из тёмного дерева ложе, никогда не знавшее столь хрупкого гостя.

Я отступил на шаг, и мир сузился до двух точек: её лица, на котором застыла гримаса усталой отрешённости, и жгучего следа на моём запястье. Вихрь, пульсирующий в такт её сердцу. Наш пульс.

— Лираэндор. Немедленно. — Моя команда, брошенная в пустоту коридора, прозвучала чужим, приглушённым голосом. В ней не было привычной мощи, только усталое требование.

Стражи замерли у дверей, их испуганные взгляды скользили по мне, по ней, по моей грязной рубахе, по следам копоти и яда на руках. Я проигнорировал их. Мир за стенами этой комнаты перестал существовать. Бал. Гости. Заговор Белладонны. Всё это было пеплом на ветру.

Лираэндор появился быстро, его лицо было бледным и осунувшимся. Он склонился над ней, длинные пальцы с дрожащими от возраста суставами осторожно касались её лба, висков, запястий, где пылала та самая вихревая метка. Его посох тихо светился, сканируя её, и я видел, как его глаза расширяются от изумления.

— Она… жива, — прошептал он, и в его голосе было недоумение. — Силы на исходе, истощена до предела, но… жизнь стабильна. Более чем. Как будто её подпитывает… — Его взгляд метнулся на моё запястье, и он умолк, сглотнув.

— Что с ней? — Мои слова прозвучали грубо, как скрежет камня.

— Не её дар истощил её, Ваше Высочество. Скорее… канал, который она открыла. Он был слишком мощен для её сути. Она была… проводником. Но что-то стабилизировало её. — Он снова посмотрел на мою руку, и на его лице появилось нечто, похожее на благоговейный ужас. — Связь Истинных… Древнейшая из легенд… Я думал, это миф…

— Хватит легенд, — я рыкнул, чувствуя, как по моей спине пробегают мурашки. — Она поправится?

— Да. Сон и покой. Её тело исцелит себя само. Теперь, когда источник… подпитки… стабилен. — Он не решался назвать это. Назвать меня.

— Уходи. Ни слова никому. О ней. О её состоянии. Обо всём, — приказал я. Голос снова приобрёл стальные нотки. Нотки принца, отдающего приказ.

Лираэндор кивнул, всё ещё потрясённый, и удалился, бросая на нас последний, полный суеверного трепета взгляд.

Я остался один. С ней. С тиканьем водяных часов в углу и тяжёлым дыханием огня в камине.

Мне нужно было вернуться. Вернуться в зал. Объявить об окончании бала. Разобраться с Белладонной. Успокоить или разогнать гостей. Показать им, что Владыка Пиков всё ещё контролирует ситуацию.

Ноги не слушались.

Я опустился в кресло у камина — массивное, из тёмного дерева и кожи, слишком большое для этой внезапно ставшей такой маленькой комнаты. И уставился на неё.

Её лицо в свете огня казалось менее бледным. Почти мирным. На мгновение я представил, каким оно было в её мире. Улыбающимся? Озабоченным своими «отчётами по киви»? Я видел обрывки того мира. Холодные, блестящие башни. Огромное, бесконечное море. Странные машины. И одиночество. Такое же глубокое, как моё.

«Я обрёк её на заточение».

Мысль жалила, острая и неизбежная. Пророчество сбылось. Мои Лилии пылали. Моя сила вернулась, и даже приумножилась, наполняя каждую клетку тела спокойной, уверенной мощью. Но цена… Цена была её свободой. Её миром.

Я не спас её. Я приковал к себе.

Снаружи, приглушённо, донёсся ропот. Голоса. Возмущение? Страх? Музыка умолкла. Бал замер в нерешительности, ожидая моего появления. Моей команды.

Я закрыл глаза, чувствуя тяжесть короны на лбу. Тяжесть, которая теперь казалась в тысячу раз больше. Потому что теперь я нёс ответственность не только за свой народ. Не только за свои Пики.

Я был ответственен за неё.

Я поднялся. Не оборачиваясь. Не глядя на неё больше. Если я посмотрю ещё мгновение, я не смогу уйти. А уйти было надо.

Я вышел в коридор, где меня ждали бледные придворные и напряжённые капитаны стражи.

— Бал окончен, — сказал я. Голос был тихим, но он прорезал гул, как лезвие. — Гости пусть возвращаются в покои. Все — до выяснения. Графиню Белладонну — в её апартаменты. Под стражу. Охрану удвоить. Никто не входит и не выходит без моего приказа.

Они засуетились, закивали, побежали исполнять. В их глазах читался шок, но и облегчение — приказ был дан. Мир, пусть и треснувший, вернулся в свою колею.

Я не пошёл с ними. Я развернулся и вернулся в комнату. Захлопнул дверь за спиной, отсекая внешний мир.

Он подождёт.

Я снова опустился в кресло. Скрестил руки на груди. И уставился на спящее лицо директора дендрария из города Сочи.

Пусть себе шепчут за дверью. Пусть плетут интриги. Пусть боятся.

Моё место было здесь. На страже. Над её сном. Над нашей общей, невыбранной судьбой.

И впервые за долгие годы тяжесть на плечах казалась не непосильной. Просто… другой.

Глава 35: Знак Судьбы

Сознание возвращалось медленно, пробиваясь сквозь вату тёплого, золотого тумана. Первым пришло ощущение — не своё. Чужое. Тяжёлое, густое, как расплавленный металл, оно текло по моим венам, приятно согревая изнутри. Где-то глубоко в теле пульсировало ровное, мощное эхо, словно второе сердце — огромное и древнее.

Я лежала на чём-то мягком, утопая в бархате и шёлке. Воздух пах не сыростью и смертью Сада, а озоном, дорогим дымом и… им. Каэльгорном. Смесью камня, стали и той дикой, первозданной силы, что сейчас наводняла меня.

Я открыла глаза. Высокий потолок из тёмного дерева, тяжёлые балки. Не моя каменная норка. И не лечебница.

Медленно, с трудом поворачивая тяжёлую голову, я увидела его.

Он сидел в огромном кресле у камина, в котором тихо потрескивали угли. Склонив голову на спинку, он спал. Его лицо, обычно застывшее в маске холодной ярости или презрения, сейчас было размягчено сном. Тёмные волосы спадали на лоб. Он выглядел… моложе. И до невозможности уставшим.

Мой взгляд упал на его руку, лежащую на подлокотнике. Рукав камзола был засучен, обнажая запястье. И на смуглой коже я увидела их. Те самые узоры, что проступали сквозь шрамы. Чешуйки? Нет. Сейчас, в спокойном состоянии, они были похожи на татуировки — сложные, изящные вязи, сплетающиеся в символы, которые я не могла прочитать, но которые дышали немой, сокрушительной силой. Знаки его крови. Его наследия.

И тогда обрывки воспоминаний врезались в сознание, как нож.

Вспышка. Ослепительный свет. Его боль — рвущая, всепоглощающая, как крушение мира. Его одиночество — ледяное, бездонное, как космос между звёздами. Гранитная тяжесть на плечах. И страх. Не мой. Его. Животный, неприкрытый страх потерять всё. И… связь. Горячая, золотая нить между нами, по которой хлынуло… всё.

И тут же, следом, как удар обухом по голове, пришло другое.

Сочи.

Мой кабинет. Вид на море из окна. Курсор на мониторе, мигающий в такт моему раздражению. Запах кофе и озон от кондиционера. Отчёт по киви… «Бюджет по киви… комиссия завтра…»

Ваза. Синие спирали. Гипнотизирующий узор. Падение в темноту.

Пробуждение здесь. На лавке. В теле незнакомки. Страх. Отчаяние.

Всё. Он видел ВСЁ. Как на ладони. Каждый мой страх, каждую унизительную секунду отчаяния, каждую попытку выжить.

Воздух перехватило. Лёгкие отказались работать.

Он знает.

Мысль пронеслась ледяной искрой, мгновенно разрослась в пылающий костёр чистого, животного ужаса.

Он знает! Я не Флорен! Я — чужая! Похитительница тела! Самозванка!

В глазах потемнело. Тёплая, золотая сила в венах внезапно стала ощущаться как раскалённая сталь, вплавленная в плоть. Метка. Признание. Доказательство преступления.

Меня сожгут. Выбросят в Бездну. Препарируют, как диковинное насекомое, чтобы изучить, как это «нечто» из другого мира умудрилось проникнуть сюда. Лираэндор с его холодным любопытством. Солáрия с её садистской радостью. А он… Дракон… Что он сделает с тем, кто обманул его? Кто посмел вселиться в тело его подданной? Кто видел его боль?

Инстинкт самосохранения взревел внутри меня, заглушая всё — и остатки той странной связи, и благодарность за спасение, и даже намёк на понимание, мелькнувшее в памяти вместе с его болью.

БЕГИ.

Движение было чисто рефлекторным. Я скользнула с огромной кровати, едва чувствуя под ногами мягкий ковёр. Всё тело дрожало мелкой, предательской дрожью. Я не смотрела на него больше. Не смела. Каждый нерв кричал об одной опасности.

Он видел. Он знал.

Я метнулась к двери, двигаясь на цыпочках, как мышь под взглядом спящего кота. Рука, холодная и липкая от ужаса, нащупала тяжёлую металлическую ручку. Я замерла, прислушиваясь. Его дыхание было ровным, глухим.

Рывок. Дверь бесшумно поддалась. Я проскользнула в тёмный, холодный коридор и, не оглядываясь, побежала. Слепо. Куда угодно. Лишь бы подальше от этой комнаты. От него. От того, что он видел и знал.

Это не была обида. Не была злость. Это был первобытный страх зверька, попавшего в капкан и вырвавшегося на волю ценой оторванной лапы. Беги. Прячься. Иначе — смерть.

Я бежала по спящему замку, и золотое тепло в крови медленно остывало, сменяясь ледяным холодом абсолютного, всепоглощающего ужаса.

Глава 36: Побег ведьмы

Сердце колотилось где-то в горле, вырываясь наружу вместе с прерывистыми, свистящими вздохами. Я мчалась по бесконечному лабиринту холодных каменных коридоров, не видя ничего, кроме смазанных пятен факелов в железных скобах и темных проемов дверей. Ноги подкашивались, подошвы скользили по отполированному веками камню. Куда? Зачем? Мозг отказывался работать, им правил один-единственный примитивный инстинкт — бежать.

Поймают. Поймают. Сожгут. Разорвут. Подвал. Лепестки. Вечность.

Обрывки мыслей, острые и бесполезные, как осколки стекла, впивались в сознание. Я слышала за спиной далекий, но неумолимо приближающийся лязг доспехов, грубые окрики стражи. Эхо разносилось по коридорам, сливаясь в один жуткий гул погони. Каэльгорн. Его имя вспыхивало в мозгу ослепительной вспышкой чистого ужаса. Его лицо, искаженное яростью.

Я свернула в очередную нишу, прижалась к шершавой, холодной стене, пытаясь заглушить стук собственного сердца. Темнота. Спасительная, густая темнота. Ноги подкосились, и я сползла на пол, съежившись в комок. Дрожь бросала то в жар, то в холод. Такси. Сочи. Отчеты. Это было так далеко, будто в другой вселенной. А здесь, сейчас — только холод камня, сладковатый запах страха и леденящая уверенность, что сейчас найдут.

Гвенда… — мысленно простонала я, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам. — Прости… Я не смогла…

Рука сама полезла в карман, ища спасения, утешения, крупицу чего-то родного. Пальцы наткнулись на гладкий, теплый камешек. Тот самый, с синей спиралью. Я сжала его так, что узор впился в кожу.

Помоги, — взмолилась я ему, вкладывая в мысль всю свою боль, весь ужас, все отчаяние. — Ну пожалуйста, помоги… Я не знаю, что делать…

Камешек в ладони вдруг… затрепетал. Тепло из него не просто полилось — оно хлынуло волной, мягкой и успокаивающей. И засветилось изнутри ровным, ласковым синим светом. Я завороженно смотрела, как свет нарастает, обретает форму, плотность…

И тогда он просто… появился. Прямо в воздухе, в полуметре от меня.

Маленький синий котенок. Совсем крошечный. Его шерстка переливалась глубоким ночным цветом, и от нее исходило то самое мягкое свечение. Большие, круглые глаза были цвета чистейшего летнего неба, и в их бездонной глубине мерцали крошечные серебристые звездочки. Он висел в воздухе, слегка перебирая лапками, словно не совсем понимая, как тут работают законы физики, и мягко покачивался из стороны в сторону.

Мы смотрели друг на друга. Я — в ступоре, он — с бездонным, чистым любопытством. Потом он перевернулся в воздухе, кувыркнулся и, слегка косолапя, подплыл ко мне, упершись холодным мокрым носиком мне в щеку.

Мррр? — прозвучало у меня в голове не звуком, а самой идеей вопросительного мурлыкания.

Это было настолько неожиданно, так абсурдно и так вовремя, что истерический смешок вырвался у меня из груди, смешавшись с всхлипом. Я протянула дрожащую руку и коснулась его шерстки. Она была на удивление плотной и теплой, как бархат, прогретый солнцем.

— Кто ты? — прошептала я.

Котенок, не отвечая, уплыл от моей руки, сделал в воздухе неуклюжий разворот и посмотрел на меня снова, склонив голову набок. Его звездные глаза будто говорили: «Ну и что мы тут делаем? Сидим? Неинтересно. Пойдем уже!»

Лязг доспехов послышался совсем близко. Луч факела мелькнул в конце коридора. Ужас снова сжал горло.

Котенок, казалось, насторожился. Он повернулся в сторону шума, его крошечное тельце напряглось. Потом он посмотрел на меня и… медленно, не спеша, поплыл в противоположную сторону, вглубь темного, казалось бы, тупикового ответвления коридора. Пролетев пару метров, он остановился, завис в воздухе и обернулся, снова посмотрев на меня с немым вопросом.

Доверять ли? Это был бред. Полный бред. Но это был хоть какой-то шанс. Я втолкнула камешек поглубже в карман, оттолкнулась от стены и поплелась за своим синим путеводным… котом.

Он плыл вперед, его свечение было единственным источником света в полной темноте. Мы свернули за угол, и я увидела, что это действительно тупик — глухая стена, украшенная каким-то потускневшим гобеленом. Я уже хотела развернуться, чтобы искать другой путь, но котенок не остановился. Он подплыл к самой стене и… просто прошел сквозь нее. Его светящееся тельце растворилось в камне, оставив после себя лишь легкое синее сияние, которое тут же погасло.

Я замерла в полном недоумении. Что теперь? Стучать в стену?

И тут из стены высунулась синяя мордочка с невинными звездными глазами. Мяу! — прозвучало в голове уже с легким нетерпением. Он исчез снова и появился через секунду, просунув уже всю голову, словно приглашая последовать за ним.

Без вариантов. Я закрыла глаза и шагнула вперед, ожидая удара о холодный камень.

Но его не было. Вместо него было ощущение легкой, шелковистой прохлады, словно я прошла сквозь стену из темной воды. Открыла глаза и увидела, что стою в каком-то узком, пыльном служебном проходе, о котором, уверена, не знал никто, кроме самых древних мышей. Котенок, довольно мурлыкая, вился у моих ног, его свет выхватывал из мрака завалы старых бочек и рухляди.

Так мы и двигались. Он то плыл вперед, заглядывая в каждую щель с видом первооткрывателя, то внезапно нырял в стену, чтобы появиться из другой и нетерпеливо подозвать меня. Он водил меня по тайным тропам замка, обходя патрули и хорошо освещенные залы. Иногда он отвлекался, пытаясь поймать лапкой проплывающую в воздухе пылинку или совершая замысловатые кульбиты просто так, от избытка чувств. Он был нелепым, очаровательным и абсолютно загадочным спасением.

Я уже начала позволять себе слабую надежду. Может быть… может быть, мы сможем…

И вдруг откуда-то сверху, сквозь толщу камня, донесся оглушительный, яростный рев. Он был полон такой мощи и такой нечеловеческой ярости, что стены задрожали. Это был не просто приказ. Это был зов самого сердца замка. Зов дракона.

Каэльгорн. Он проснулся. Он почувствовал, что я ускользаю.

И он сам пошел на охоту.

Синий котенок насторожился, его звездные глаза расширились. Он перестал баловаться и замер, прислушиваясь к чему-то, что было слышно только ему. Потом он посмотрел на меня, и в его бездонном взгляде впервые появилось не любопытство, а предупреждение.

Беги.

Глава 37: Цена истинности

Каэльгорн.

Воздух в опочивальне всё ещё был густым от её запаха. Не от духов Солáрии, не от пыли веков. От неё. Травы, земли, пота и чего-то острого, чужого… и безумно знакомого. Этот запах въелся в ковёр, в портьеры, в мою кожу.

Я стоял по центру комнаты, не в силах шевельнуться. Не из-за чар. Из-за шока, который парализовал волю и сжигал разум белым огнём.

ЭТА… ЭТО…КАК ОНА МОГЛА…

Слова были пустыми, бессмысленными ракушками, выброшенными на берег сознания приливом хаоса. Пророчество. Проклятое, тысячелетнее пророчество об Истинной Паре. Ключ к силе Дома. Спасение Пиков. Оно должно было свершиться с кем-то… достойным. С принцессой крови, с могучей волшебницей. Не с… с ней.

НЕВОЗМОЖНО!

Ярость поднялась из самой глотки, горькая и удушающая. Она сожгла остатки оцепенения. Это был обман. Новый, изощрённый розыгрыш. Она что-то подстроила, какая-то тварь, какая-то шпионка, наславшая на меня эту… иллюзию! Она осквернила самую священную традицию моего рода!

ГДЕ ОНА?!

Рев вырвался из меня, не слова, а чистый звук ярости дракона. Он выбил стёкла в окнах, заставил задрожать каменные стены. Мне было всё равно, что услышат гости, Солáрия, весь замок. Мир сузился до одной цели — найти её.

Я ринулся из опочивальни, снося с петель массивную дверь. В коридоре застыли в ступоре двое стражников. Их бледные, испуганные лица вызвали во мне лишь новую волну гнева. Как они ее упустили?

— Искать! — проревел я, и они бросились прочь, словно ошпаренные. — ВЕЗДЕ! Поднять на ноги весь замок!

Но я не стал ждать. Моё чутьё, древнее, звериное, уже вело меня. Оно тянуло, как верёвка, привязанная к солнечному сплетению. Я чувствовал её панику, её страх — острый, как у загнанного зверька. И под этим страхом — тот самый, новый, едва уловимый шлейф… связи. Той самой, что должна была возникнуть с Истинной Парой. Она была слабой, оборванной, но она была. И от этого бесило ещё больше.

Я нёсся по коридорам, как ураган, не разбирая пути. Гости в парадных одеждах шарахались от меня с вскриками. Где-то мелькнуло бледное, искажённое беспокойством лицо Солáрии. Я проигнорировал всё. В ушах стоял только звон собственной крови и её учащённое, далёкое дыхание.

Выбежав в ночной сад, я на мгновение замер, втягивая воздух. И почуял. Слабый, но явный — её запах, смешанный с чем-то… синим? Холодным, как звёздная пыль. И тут же — шелест в кустах у дальнего фонтана. Мелькнуло пятно простого, грязного платья.

— Стой! — мой рык сотряс гирлянды из светляков, и они погасли, осыпаясь на землю. — Стой же, ведьма!!

Я ринулся вперёд, но сад, обычно подчинённый моей воле, вдруг восстал против меня. Низкие ветви вековых дубов скрючились, преграждая путь именно там, где она проскользнула с лёгкостью тени. Колючие кусты роз сплелись в непроходимую стену, о которую я порвал рукав камзола. Я пробирался сквозь заросли, чувствуя, как моё тело, сильное и могучее, стало вдруг неуклюжим, слишком большим, слишком грубым для этой игры в прятки.

И я видел его. Мельком. Синий свет в глубине аллей. Нечто маленькое, плавающее в воздухе. Оно двигалось с нелепой, кошачьей грацией, указывая ей путь. И самое отвратительное — оно словно насмехалось. В одном месте оно запрыгнуло на высокую вазу, столкнуло её с постамента. Грохот отвлёк стражу, бросившуюся не в ту сторону. В другом — мелькнуло справа, и я, повинуясь инстинкту, свернул за ним, а её запах ушёл налево, в узкую щель между живой изгородью и стеной, куда я бы никогда не протиснулся.

Я видел, как она, забыв о всяком достоинстве, ползла на четвереньках под скамейкой, её платье цеплялось за корни. Она была грязной, испуганной, жалкой. И самой желанной, самой ненавистной и самой важной добычей в моей жизни.

— Лучший сотрудник месяца… — донёсся до меня её сдавленный, истеричный шёпот, обращённый к синему призраку, — даже без трудовой книжки…

Этот абсурд, эта глупая шутка в момент смертельной опасности добили меня. Что-то в моём разуме перещелкнуло. Это была уже не просто охота. Это было нечто большее.

Я остановился, тяжело дыша. Ярость никуда не ушла, но теперь её оттеняло ледяное, ясное осознание. Пророчество сбылось. Но оно пришло не в сиянии славы, а в грязи, панике и насмешке какого-то звёздного кота. И цена этой истинности… была моим унижением.

Я медленно повернул голову, следуя за тончайшей нитью нашей новой, проклятой связи. Она вела к гроту, скрытому за водопадом. Я сделал шаг в ту сторону, уже не спеша. Пусть прячется. Пусть надеется. Дракон нашел след.

И теперь он не остановится.

Флорен

Мое сердце колотилось где-то в ушах, заглушая шелест листьев и далекие крики стражи. Я бежала, спотыкаясь о корни, чувствуя, как колючки ветвей цепляются за платье и волосы. Адреналин — единственное, что меня держало.

И он. Мой синий спаситель.

Он плыл впереди, его мягкое свечение выхватывало из мрака узкие тропки, невидимые глазу. Он не бежал — он скользил над клумбами с розами, проходил сквозь густые ветви плакучей ивы, за которыми я пробиралась с трудом, и терпеливо ждал, пока я, пыхтя, выберусь, вся в хвое и паутине.

— Ты уверен, что это кратчайший путь? — прошипела я, когда он заставил меня проползти под низко свисающей каменной аркой, поросшей мхом. — А не самый экстремальный?

Кот лишь обернулся, его звездные глаза блеснули весело, и он издал звук, похожий на тихое позвякивание колокольчика. В этот момент с другой стороны сада грохнула ваза. Я замерла, прижавшись к холодному камню. Лязг доспехов и яростный рык Каэльгорна послышались именно оттуда. Кот, довольный, лизнул лапку.

Этот нелепый, пушистый диверсант вел меня, как сквозь лабиринт, и я, бывший директор дендрария, ползала по грязи, благодарная каждому его мурлыку.

— Лучший сотрудник месяца, — выдохнула я, протискиваясь в узкую расщелину между скалой и стеной замка. — Премия — целая бочка сметаны. Даже без трудовой книжки.

Наконец, он привел меня к небольшому гроту, скрытому занавесом плюща. Внутри пахло влажной землей и тишиной. Я вползла внутрь и рухнула на холодный камень, пытаясь отдышаться. Кот вплыл следом и устроился у меня на коленях, принявшись громко мурлыкать. Его вибрации были такими мощными и успокаивающими, что дрожь в руках понемногу начала стихать.

И тут совсем рядом, в паре шагов от занавеса из плюща, раздался тяжелый, разгневанный шаг. Я застыла, вжавшись в скалу. Сквозь листья я увидела его.

Каэльгорна.

Он был похож на бурю, воплощенную в плоти. Его плащ был порван, в волосах — ветки, лицо искажено такой яростью, что по коже побежали мурашки. Он стоял, тяжело дыша, его взгляд метал молнии в ночную тьму.

— Где ты, маленькая саботажница… — его голос был низким, опасным шепотом, который резал слух острее крика. — Ведьма… моя…?

Слово «моя» прозвучало не как обладание, а как обвинение. Проклятие. Мое сердце укатилось в пятки. Истинная Пара? С этим драконом-начальником, который только и знает, что орать про KPI и дедлайны по спасению его цветочков? Мысль была настолько абсурдной, что хотелось смеяться и плакать одновременно. Это не трудовой договор, это пожизненное рабство с магическим бонусом! И премия — вечность в его личном каменном мешке!

Я осторожно погладила синюю шерстку на спине кота. Он в ответ уперся макушкой в мою руку, и его мурлыкание стало громче, словно говоря: «МУР-МЕТР НА МАКСИМУМЕ! ВСЕ ПУШЕЧКИ!»

Каэльгорн сделал шаг ближе. Он был так близко, что я видела, как напряжены его плечи, как сжимаются кулаки. Но потом его рука непроизвольно потянулась к запястью, к тому месту, где под одеждой скрывалась та самая метка, что вспыхнула от нашего прикосновения. Его лицо на мгновение исказилось не только гневом, но и смятением. Он почувствовал что-то. Тепло? Пульсацию? Эта связь, этот проклятый брачный договор от судьбы, работала в обе стороны.

— Я найду тебя, — проскрежетал он, но в его голосе вдруг прозвучала не только угроза, а какая-то одержимость. — И мы очень серьезно поговорим.

Он развернулся и ушел, его шаги постепенно затихли в глубине сада. Я сидела, не двигаясь, еще несколько минут, пока адреналин не сменился ледяной, всепроникающей усталостью.

Надо бежать. Сейчас, пока он ищет в другой стороне. Но куда? Замок — это каменная ловушка. Ворота на замке, стража повсюду. А с собой у меня… волшебный кот-проводник. Отличный набор для побега.

Я посмотрела на кота. Он устроился поудобнее и теперь в полусне ловил лапкой светящиеся мошки, проплывавшие в воздухе грота.

— Что же нам делать, батарейка? — прошептала я. Ответом было лишь довольное мурлыкание. Пока что его план «спасаться, создавая как можно больше абсурдных ситуаций» работал. Оставалось надеяться, что этого хватит до рассвета.

Глава 38: Сокровище на прогулке

Холодный камень грота впивался в спину, но я была благодарна и за это укрытие. Я вжалась в шершавую поверхность, стараясь дышать тише мыши. Каждый вдох казался оглушительно громким. Снаружи, в ночи, бушевала гроза по имени Каэльгорн. Тяжелые шаги, треск ломаемых веток, и его голос – низкий, как камнепад, пронизанный яростью:

- Ведьма! Флорен! Я знаю, ты здесь! Выходи!

Над самым сводом, словно синее облачко, висел котенок. Его огромные звездные глаза были прищурены, он следил за входом, и от него исходила странная, успокаивающая аура, словно невидимый щит.

Истинная Пара... Ха! – яростно крутилось у меня в голове. – Больше похоже на «пойманная дичь». Он хочет со мной не поговорить, а заключить контракт без права расторжения! В сокровищницу! Как редкий экспонат! «А вот наша живая Зеленая Ведьма, добытая в ходе сложной операции по усмирению». Я машинально потеребила запястье. Кожа пульсировала чужим, навязчивым теплом. Эта метка была как клеймо. Нет уж, Валентина Сидорова не коллекционный экземпляр! Сердце сжалось от новой мысли: Гвенда... Бедная Гвенда. Если он придет в деревню в таком состоянии... Надо предупредить. Но как?

Котенок бесшумно спустился, тычась холодным мокрым носом мне в ладонь. «Муррр-мяу?» – прозвучал в голове немой вопрос. Я интерпретировала его как: «План? Или просто сидим?»

- Слушай, как тебе имя Нимбус, – зашептала я, котенок одобрительно покивал головой, я продолжила, собирая волю в кулак. – Цель первая: эвакуация из зоны поражения, то есть этого проклятого замка. Цель вторая: скрытное оповещение Гвенды о ЧП. Цель третья: исчезнуть в неизвестном направлении. Твои ТЗ: маскировка, дезориентация противника, возможно, доставка сообщения. Готов?

Кот мурлыкнул утвердительно, и его глаза сверкнули азартом. Он явно воспринял это как увлекательную игру.

Исполнение было на грани абсурда. Используя левитацию Нимбуса, я могла бесшумно перемещаться над колючими кустами, а он мастерски создавал отвлекающие маневры: то мерцающий огонек вспыхнет вдали, то шелест раздастся не там, где мы. Мы, как два теневых диверсанта, пробирались к дальним стенам. Я вспомнила про старый засоренный сток для воды из Сада Сердца, на который жаловался Орвин. Туда мы и направились.

У массивной, покрытой ржавчиной решетки стока нас ждал сюрприз. Орвин сидел на корточках, с упоением ковыряясь в засоре палкой. Увидев вылезающую из кустов меня и парящего Нимбуса, он не вскрикнул, а только печально вздохнул, поставив свою вечную точку в диалоге:

- Дитя моё... Убегаешь?

Я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

- Орвин! Я... мне надо...

Старик поднялся, огляделся по-воровски.

- Знаю, знаю. Его Высочество... он сейчас не в себе. Как дракон, у которого любимый кубок украли. Или нашли. - Он мудро кивнул на мое запястье. - Сокровищницу свою он для тебя прочесывает. Говорит, «спрячу, где никто не найдет, мое теперь». Неразумно, конечно, но драконы они такие...

У меня в горле встал ком.

- Орвин, ты не выдашь?

- Кому? Ему? Он и так знает, куда ты подалась. Нюх у него, как у... ну, у дракона. - Орвин достал из-за пазухи небольшой, аккуратно завязанный сверток. - Вот, возьми. Лепешки мои, сыр, немножко вяленого мяса. И... письмецо Гвенде напиши. Я голубком при случае отправлю. Быстрее стражников будут. - Он протянул мне кусочек угля и обрывок чистого пергамента – видимо, от моих же злополучных чертежей.

Сообщение Гвенде я нацарапала дрожащей рукой: «Гвен! Катастрофа. Спасла цветы, но попала в метку дракона. Он хочет в сокровищницу засунуть! Бегу. Опасность! Уезжай к тетке в горы. Не волнуйся. Флорен. P.S. У меня теперь синий летающий кот. Красивый.» Отдала Орвину.

- Береги себя, дитя. И котика. - Орвин с трудом, но беззвучно приподнял тяжелую решетку. - И помни, Сад Сердца тебя помнит. Ты ему жизнь вернула. Может, и пригодится.

Побег по горному ручью под покровом ночи был мокрым, холодным и унизительным. Нимбус парил рядом, и его шерсть излучала слабое, но очень ценное тепло, как живая грелка. Мы выбрались в предгорья, и началась Великая Игра.

Наша тактика была проста:

Левитация: Нимбус разведывал путь сверху, находя пещеры и безопасные тропы.

Маскировка: Я мазалась грязью, прятала волосы под платком. Нимбус создавал иллюзии следов, ведущих в пропасть.

«Зеленое Чутье»: Я чувствовала приближение драконьей ярости – горячую, тяжелую волну. Растения кричали: «СТРАХ! ЧУЖОЙ!» – значит, он близко; «ПОКОЙ» – можно передохнуть.

Режим: Двигались ночью, днем отсыпались в пещерах.

Каэльгорн действовал с размахом:

Прямой поиск: Облетал местность, его рык сотрясал скалы: «ФЛОРЕН! Я ТЕБЯ НАЙДУ! ТЫ МОЯ!»

Магия: Чувствовал меня через метку, но не мог точно локализовать – мешала связь с живым миром, которую я интуитивно использовала как помехи.

Ресурсы: Стражу рассылал, местных жителей опрашивал.

Его ярость постепенно сменялась холодной, хищной одержимостью. Он начал предугадывать мою логику.

Мы укрылись в небольшой пещере за водопадом. Шум воды маскировал звуки. Я, измученная, уснула, прижавшись к теплому, мурлыкающему боку Нимбуса.

Внезапно он вскочил, шерсть дыбом, тихое, но отчетливое «Шшшшссс!» в моем сознании. Снаружи, поверх шума воды, послышалось зловещее шипение – словно раскаленный металл опустили в воду. И тень, перекрывшая свет у входа.

Каэльгорн стоял там, в человеческом облике, но глаза горели драконьим огнем. Вода шипела и испарялась, касаясь его ауры ярости.

- Нашел твой след, Флорен, – его голос был опаснее любого крика. – Игра окончена. Пора домой.

Я вжалась в стену, сердце выскакивало из груди. Нимбус, рыча, встал между нами, его синяя шерсть светилась в полумраке.

- Кот уберется. Или станет ковриком, – Каэльгорн сделал шаг вперед, его рука потянулась, чтобы схватить...

В этот момент Нимбус не просто зарычал. Нежное мурлыканье обернулось мощной, очищающей звуковой волной, похожей на удар хрустального колокола. Вода водопада вздыбилась, образовав плотную стену тумана и брызг! Каэльгорн отшатнулся, ослепленный.

БЕГИ! – просигналил Нимбус в мое сознание. Я рванула вглубь пещеры, надеясь на чудо. И оно случилось – узкая расщелина вела вверх. Пока я карабкалась, меня осенило: Он ищет директора сада и «ведьму» ... А что, если стать кем-то другим? План v2.0 созрел: добраться до города, затеряться в толпе и найти самую обычную работу. Не связанную с растениями. А Нимбуса... спрятать в корзинку. Выдать за кошку-мутанта. Варианты были.

Я выбралась из расщелины на горный склон. Внизу, в долине, мерцали огни далекого города – порта Камнегорск, ворота в другие земли. Нимбус, чуть помятый, но сияющий от гордости, всплыл рядом, тычась мокрым носом в мою щеку. «Мур-победа?»

Я оглянулась. Где-то внизу, у водопада, слышался яростный, обжигающий яростью рев. Каэльгорн не сдавался. Но теперь между нами были горы и ночь.

Дракон подождет, Валентина Петровна. Пора открывать филиал «Эдема Инкогнито» в Камнегорске. Вакансия: ...кем угодно, лишь бы не флорист. Нимбус, ты в отделе кадров главный. Держи хвост трубой... и готовься к собеседованию в корзинке. Я глубоко вдохнула холодный воздух свободы и шагнула вниз, к огням, где можно было затеряться. Мой синий фамильяр, как живой небесный фонарик, плыл рядом, освещая путь в неизвестность.

де-то внизу, у водопада, Каэльгорн вытирал с лица воду, его запястье пылало от метки и бессильного гнева.

- Бегаешь, прячешься... Хорошо. Охота на самое ценное сокровище только начинается. Я найду тебя, моя беглянка-директор. И когда найду... не отпущу не на шаг из своего замка. А этого... кота... я научу уважать драконов.

Глава 39: Тень крыльев над Камнегорском

Холодный камень стены таверны «Пьяный Гном» впивался мне в спину. Я втянула голову в плечи, стараясь слиться с грубой тканью плаща-невидимки (на деле – просто огромного, грязноватого балахона, купленного за последние монеты). Нимбус, моя синяя совесть и стратегический актив, был спрятан в заплечной корзине под тряпьем. Корзина тихо вибрировала от его мурлыканья.

«Мур-спокойно, босс?» – донеслось до моего сознания слабым импульсом.

Босс. Да уж. Сейчас я не директор «Эдема», а беглянка Валя, помощница посудомойки в самом вонючем портовом притоне Камнегорска. «Эдем Инкогнито» пока что представлял собой угол в дровяном сарае за таверной и мечты о горячем супе.

- Эй, Флора! Чего застыла? Корыто полное! – гаркнула Брунгильда, хозяйка таверны, женщина шире, чем дверной проем, и с голосом, как у дракона в плохом настроении. Она не спрашивала о прошлом, платила медяками и кормила объедками. Идеальный работодатель для беглой «сокровищницы».

- Иду, иду! – буркнула я, отталкиваясь от стены. В груди ныло. Не только от усталости и вечного запаха тухлой рыбы. Там, под грубой тканью рубахи, пульсировала метка. Слабо, но неумолимо. Напоминание. Якорь. Прибор слежения.

Он близко.

За неделю в Камнегорске я научилась чувствовать его поиск. Это была не просто тревога. Это был физический дискомфорт – как будто по коже ползают невидимые раскаленные иглы, когда он облетал город или насылал поисковые чары. Город кишел стражей в синих с драконьей символикой плащах. Они заглядывали в подворотни, показывали миниатюры женщины в простом платье (моего!) и… синего кота. Описание Нимбуса было до смешного неточным: «пушистый зверь невиданной окраски, возможно, опасен». Ха. Мой «опасный зверь» сейчас мечтал о жареной рыбе.

Вечером, в нашем вонючем «угле», я выпустила Нимбуса. Он всплыл, потянулся, его звездные глаза светились в темноте сарая.

- Ну что, Нимб, отчет за день? – шепнула я, разминая затекшие руки.

«Следов ящера у порта – три. Два патруля в районе рынка. Один стражник пытался подманить меня селедкой. Идиот. Мур-наглость?» – его «голос» в голове был полон кошачьего достоинства. Да, кстати, за это время мы с ним притерлись друг к другу, и я начала его слышать через свои мысли.

Я усмехнулась.

- Главное – не попадаться на селедку. Завтра попробуем сменить локацию. Надо найти работу подальше от порта. Может, в библиотеке? Или у алхимика? Там пахнет так, что и дракон нос свернет…

Я замолчала. Метка на запястье вспыхнула жаром. Резко. Близко. Не волнами, как при его облетах, а точечно, как будто раскаленная игла ткнули прямо в нерв. Я вскрикнула и схватилась за руку.

«Босс?» – Нимбус насторожился, его шерсть засветилась ярче.

- Он… он здесь. В городе. Не просто рядом… Он ходит по улицам.

Холодный пот выступил на спине. Я подползла к щели в стене сарая, выходившей на главную улицу. Вечерний Камнегорск шумел, гудел, но сквозь этот гул я услышала то, от чего кровь застыла. Не лязг доспехов. А тишину. Торжественную, давящую тишину, расступающуюся перед кем-то очень важным и очень опасным.

И потом – его голос. Тихий, без необходимости повышать тон, но режущий общий шум, как лезвие по шелку. Он говорил с кем-то, вероятно, с капитаном стражи.

- …обыскать каждый корабль, отходящий от причала. Особенно те, что идут в Эльфийские Леса и Княжества Торговой Лиги. Она попытается уплыть.

Сердце упало. Он предугадал. Он знал, что порт – моя единственная надежда.

Я рискнула выглянуть. И увидела его. Он стоял в полусотне шагов от таверны, спиной ко мне. Высокий, в темном, дорогом плаще без единого знака отличия. Но его осанка, его властная поза кричали о его природе громче любого герба. Люди обходили его стороной, не поднимая глаз. Воздух вокруг него колебался от жара.

И тут он медленно, очень медленно начал поворачиваться. Как будто ведомый не взглядом, а тем самым теплом метки у меня на руке.

Я отпрянула от щели, прижавшись спиной к стене, закрыв рот ладонью, чтобы заглушить собственное дыхание. В корзине зашуршало – Нимбус почуял мою панику.

Шаги. Тяжелые, размеренные. Они приближались не к двери таверны, а к нашему сараю. Он шел прямо к нам. Он чувствовал меня.

«Нимбус, – отчаянно подумала я. – План «Паника». Сейчас же!»

Синий кот выскочил из корзины. Его глаза полыхали. Он не стал создавать иллюзии. Он сосредоточился на том, что было прямо тут – на куче старых пустых бочек в углу. С тихим мурлыкающим усилием он опрокинул одну, потом другую. Они с грохотом покатились, ударяясь о стены и друг о друга.

Снаружи шаги замерли. Послышалось короткое, язвительное:

- Крысы.

Воспользовавшись шумом, я, не дыша, проскользнула в противоположный угол, где была сложена груда вонючих рыбьих сетей. Я зарылась в них с головой, чувствуя, как липкая, соленая грязь прилипает к лицу. Нимбус, сделав свое дело, бесшумно всплыл под самую крышу и замер, погасив свечение, превратившись в невидимый синий комок.

Дверь сарая со скрипом отворилась. В проеме возникла его тень, длинная и ужасающая. Я видела его сапоги – дорогая кожа, испачканная уличной грязью. Он стоял на пороге, вглядываясь в полумрак. Его присутствие было физическим давлением, сжимающим легкие.

- Флорен… – произнес он тихо, и мое имя прозвучало как заклинание, как приговор. Метка на моей руке горела огнем.

Он сделал шаг внутрь. Еще один. Он был в трех шагах от моей груды сетей. Я закрыла глаза, готовясь к худшему.

И вдруг с улицы донесся оглушительный крик Брунгильды:

- Эй, ты, франт! Отойди от моего сарая! Там мой годовой запас воблы! Украсть вознамерился? Пошел вон!

Каэльгорн замер. Я почувствовала, как его внимание сместилось с сарая на новую, наглую и шумную помеху. Послышалось короткое, раздраженное ворчание. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью.

Я лежала в сетях, вся дрожа, не в силах пошевелиться. Снаружи Брунгильда еще какое-то время что-то кричала, потом, видимо, удовлетворившись, замолкла.

Нимбус бесшумно спустился и тыкнулся носом в мою щеку. «Мур-опасность миновала? Босс, ты мокрая и пахнешь рыбой. Сильнее, чем обычно.»

Я не смогла сдержать сдавленный, истерический смешок, который больше походил на рыдание. План «Паника» сработал. Но он был на волосок от провала. Он здесь. В городе. И он не отступится.

Тень его крыльев легла на Камнегорск. И на меня.

Глава 40: Каменное нетерпение

Каэльгорн.

Кость треснула с глухим, удовлетворяющим хрустом под моим кулаком. Мраморный подоконник в моих покоях в Камнегорской цитадели – показной «любезности» трусливого градоправителя – мгновенно покрылся паутиной трещин. Я не чувствовал боли. Лишь леденящую пустоту в том месте, где должна была быть она. Где должен был виться ее запах – горьковатый от трав, сладкий от пота, живой и раздражающе притягательный. Где должна была отзываться ее энергия, сплетаясь с моей в единый, неразрывный аккорд, обещанный проклятым пророчеством.

Моя.

Слово обжигало изнутри, сильнее драконьего пламени. Зверь во мне ревел, бился о ребра, требовал сбросить это жалкое человеческое обличье, подняться в небо и выжечь этот кишащий муравейник дотла, пока она не выбежит на свет, пока не падет к моим ногам, единственное ценное в этой груде камня и гнили. Сокровище. Спрятано где-то тут, среди вони и нищеты. И кто-то посмел ее укрывать? Кто-то заставляет ее дышать этим спертым воздухом вместо кристального ветра Пиков? Заставляет ее… работать? Мыть чью-то посуду?

Я сжал челюсти до хруста, чувствуя, как когти рвутся наружу, растягивая кожу на пальцах. Метка на запястье пылала – не просто тепло, а тупая, ноющая боль, смешанная с диким, животным притяжением. Она была рядом. Я чувствовал ее страх – острый, как стекло. Чувствовал ее усталость – тяжелую, как свинец. И сквозь это – мерзкую, прагматичную жилку ее мыслей. Она думала! О деньгах, о еде, о каком-то жалком клочке крыши над головой, когда она должна была сидеть на подушках из паучьего шелка в самом сердце моего замка, купаться в самоцветах, а драконы кланов склоняли бы перед ней крылья! Ее место – рядом со мной, а не в вонючей норе!

- Ваше Высочество?

Голос Лираэндора был тонким лезвием, вонзившимся в клубящийся туман моей ярости. Я медленно повернул голову. Мой старый советник стоял в дверях, его лицо, обычно – маска спокойствия, было бледным и напряженным. Он видел треснувший подоконник. Видел мои глаза – я знал, они должны были светиться жидким золотом, выдавая зверя.

- Патрули обыскали портовый квартал. Ничего. - Он сделал паузу, выбирая слова с осторожностью человека, подбирающегося к спящему вулкану. - Но… есть слух. О женщине. Работает в таверне «Пьяный Гном». С котом… необычным. Его описывают как… синего.

Синим. Слово ударило с новой силой. Как ночное небо над Пиками. Как ее глаза в Саду Сердца, полные ужаса и упрямого вызова. Таверна. Вертеп. Она, носительница крови Истинной Пары, моя судьба и ключ к силе Дома… моет полы в помойной яме? Унижение было острее, кислее ярости. Оно жгло мне горло, как отрава.

- Сжечь, – голос мой был низким, горловым рычанием, на полпути к драконьему реву. Я видел это ярко, как наяву: вспышку пламени, черный дым, угли, и ее, выбегающую из пепла, испуганную, одинокую, наконец-то доступную. – Сжечь эту помойную бочку дотла. И выгрести из пепла то, что по праву принадлежит мне!

Лираэндор не отступил, но его пальцы сжали древний посох так, что костяшки побелели.

- Ваше Высочество, вы же понимаете… Паника. Хаос. Пожар может… повредить ей. Или даст шанс сбежать в суматохе. Слишком грубо. Слишком… опасно для самого сокровища. - Он сделал шаг вперед, его голос стал тише, но тверже. - Нужно не жечь. Нужно… выманить. Взять аккуратно. Как редкий цветок, который не вырвешь с корнем, а выкапывают с комом земли.

Аккуратнее. Ловить. Эльф говорил разумно. Холодная, чеканная логика пробивалась сквозь огненную бурю в моей груди. Поврежденное сокровище теряет ценность. Ее страх передо мной… это была рана на моей гордости, да. Но лучше живая и боящаяся, чем мертвая. Или сбежавшая навсегда, оставив меня с этой ноющей пустотой и трещащим по швам королевством.

Я глубоко вдохнул, втягивая в себя яд ярости, загоняя дракона обратно в глубины, чувствуя, как чешуя под кожей с трудом успокаивается. Воздух в комнате заколебался от жара. Я повернулся к Лираэндору, и даже не видя своего отражения, знал – в моих глазах еще тлели угли.

- Хорошо, – слово давилось, как глыба. – Не жечь. Осадить. Поставь лучших стрелков на крыши, перекрой все выходы из этого квартала. Найди хозяйку этой… забегаловки. Купи ее. Золотом, угрозами, неважно. Но к рассвету я хочу войти туда и взять то, что принадлежит мне по праву крови, камня и пророчества.

Я сделал паузу, и новая, острая волна гнева, на этот раз отравленная ревностью, подкатила к горлу. Это существо… этот синий кот. Она заботилась о нем. Ее мысли касались его с теплотой, которая должна была принадлежать только мне!

- И если этот кот, – продолжил я, и мой голос стал тише и оттого опаснее, – попытается встать между мной и моим сокровищем… пусть его шкура станет первым ковром у ее ног в нашей опочивальне.

Мысль о том, что ее внимание, ее привязанность могли быть отданы кому-то другому, даже зверю, была невыносима. Все ее мысли, все ее страхи, вся ее жизнь – все должно было принадлежать мне. Теперь и навсегда. Охота подходила к концу. Пора было забирать добычу.

Глава 41: Звон разбитой посуды и ловушка

Утро в «Пьяном Гноме» началось не с криков чаек и не с гула порта, а с оглушительного грохота. Я уронила целую башню грязных кружек. Неловкое движение, предательски дрогнувшая рука – и глиняные осколки разлетелись по каменному полу, как горькое предзнаменование, звенящее на всю таверну.

- Флора! Костлявая, неуклюжая дура! – взревела Брунгильда, появившись из кухни, словно разъяренный бурый медведь, потрясающий поварешкой. - Это из твоей жалкой платы вычтут! До следующего полнолуния будешь работать за миску похлебки!

Я бормотала что-то невнятное, бессмысленные извинения, собирая осколки дрожащими пальцами. Но дело было не в кружках. Метка на запястье пылала огнем. Это была уже не просто тревога – это была чистая, неразбавленная паника. Исходившая не только от меня. Она висела в воздухе, густая и липкая, как смола. Он что-то делал. Что-то предпринимал прямо сейчас, и мое нутро чуяло катастрофу.

Внезапно гул голосов в общей зале – пьяный гомон, споры, смех – стих. Резко и неестественно. Словно ножом срезало. Ледяная тишина, тяжелая и зловещая, заполнила пространство. Я отбросила тряпку и выглянула из-за занавески, отделявшей кухню от зала.

Дверь таверны была широко распахнута, заливая утренним светом пыльную, пропитую запахом дешевого вина и рыбы комнату. И в этом свете, на пороге, стоял он.

Каэльгорн.

Не в дорожном плаще, а в полном, сияющем черно-золотом облачении принца Хрустальных Пиков. Каждый штрих, каждая деталь – от драконьей лилии на пряжке ремня до идеально отполированных лат на плечах – кричали о его власти, его статусе, его неумолимости. Его лицо было высечено из камня – холодное, бесстрастное. Но глаза… глаза горели желтым пламенем настоящего дракона, и этот пламенный взгляд был прикован ко мне, пробивая полутьму зала, словно я была единственной целью во всей вселенной.

За его спиной, заполняя проход и теснясь на улице, толпились стражники в синих плащах. Их было так много, что они блокировали весь переулок. И чуть поодаль, в тени, стоял Лираэндор. Его лицо было маской вежливого безразличия, но я видела напряжение в его позе.

Брунгильда, вдруг ставшая неестественно маленькой и тихой, засеменила к нему, подобрав подол запачканного фартука.

- Ваша Светлость! Какая честь! Чем потчевать изволите? У нас лучший эль, только что с корабля…

- Молчи, – его голос был негромким, но он прорезал звенящую тишину и шум порта за спиной, как раскаленный клинок. Он не смотрел на нее. Его взгляд прожигал меня насквозь. - Я пришел за своим имуществом.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и оскорбительное. Имуществом. Как будто я – украденный кубок, затерявшаяся драгоценность. В зале кто-то сглотнул. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной. Все взгляды – пьяные, любопытные, испуганные – устремились на меня.

- Мяу? – слабый, испуганный звук донесся из корзины у моих ног. Нимбус проснулся и почуял беду, его мурлыканье сменилось тревожным писком.

Каэльгорн услышал. Его взгляд скользнул вниз, к плетеной корзине. На его идеальных, жестких губах появилась тонкая, ледяная усмешка.

- И за… питомцем.

Я сделала шаг назад, натыкаясь на край кухонного стола. Удар был болезненным, но я его почти не почувствовала. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Бежать? Куда? Стража везде. Ловушка. Идеально расставленная, без единого шанса. Он загнал меня в угол, как зверя.

- Флорен.

Он произнес мое имя. Не как призыв, не как просьбу. Как констатацию факта. Как приговор, который вот-вот будет приведен в исполнение. И он сделал шаг вперед. Его плащ развевался за ним, отбрасывая длинные, уродливые тени, которые поползли по полу ко мне.

- Игра в прятки окончена. Пора домой. - Он говорил медленно, вдалбливая каждое слово в мое сознание. - Где ты будешь в безопасности. Где никто не посмеет тебя тронуть. Где все будет принадлежать тебе… - Он сделал паузу, и пламя в его глазах вспыхнуло ярче. - …потому что ты принадлежишь мне!

Каждое слово било по мне, как молот. Страх сковывал конечности, замораживал разум. Но сквозь ледяную пелену ужаса пробилась знакомая, яростная искра. Злость. Горячая, живая, спасительная злость. Злость за это унизительное слово «имущество». За угрозу в его голосе. За то, что он посмел прийти сюда, в мой последний жалкий уголок, и все разрушить. За угрозу Нимбусу. За разрушенные планы на тихую работу в библиотеке.

- Я… я не вещь! – выкрикнула я. Голос дрожал, срывался, но звучал громко в мертвой тишине зала. - Я не пойду в вашу золотую клетку!

Его глаза сузились до золотых щелочек. Пламя в них полыхнуло с новой силой.

- Это не просьба, Флорен. Это приказ твоего Повелителя. И Истинной Пары. - Он протянул руку. Не сжатой в кулак, не для удара. Ладонью вверх, в жесте, полном невыносимой уверенности в своем праве взять. - Иди сюда. Сейчас.

В корзине зашевелилось. Синее облачко Нимбуса всплыло над краем. Его огромные звездные глаза, полные животного страха и абсолютной, безрассудной решимости, уставились на дракона. Он зашипел, выгнул спину неестественной дугой, вся его шерсть встала дыбом, обнажив крошечные, но острые клыки. Он был смешным и героическим одновременно.

Каэльгорн фыркнул с безразличным презрением, каким смахивают пылинку с плеча.

- Убери это… существо. Пока я не сделал это за тебя.

И это стало последней каплей. Угроза Нимбусу. Моему единственному другу, моему спасителю, моему нелепому, пушистому «отделу кадров» в этом сумасшедшем мире. Адреналин хлынул в кровь горячей волной, смывая последние остатки паралича. Разум отключился. Остался только инстинкт – защищаться.

- НЕТ! – крикнула я, и в этот раз голос не дрожал. Он звенел отчаянной, безумной яростью. Я схватила первый попавшийся предмет со стола – тяжелую, липкую от жира глиняную кружку. - Отстань! От нас обоих!

Я замахнулась. Не чтобы убить. Даже не чтобы серьезно ранить. Это был жест отчаяния. Сигнал. Вызов. Чтобы создать дистанцию. Чтобы хоть на секунду заставить его отступить. Чтобы дать Нимбусу время среагировать, сделать что-то, что-то невозможное.

И я швырнула кружку прямо в него.

Она полетела, вращаясь, кусок дешевой глины, летящий в черно-золотого дракона. Символ моего ничтожного бунта против всей его могучей, каменной власти.

Глава 42: Вспышка ярости и... Боль?

Каэльгорн.

Идиотка!

Мысль пронеслась в сознании белым, яростным вихрем. Она замахнулась на меня? Глиняной кружкой?! В этой вонючей норе, на глазах у всякого отребья?! Та самая, чья кровь должна была стать спасением моего рода, чье предназначение – стоять рядом со мной на троне!

Ярость, которую я с таким трудом сдерживал, взорвалась плотиной. Дракон внутри рванулся наружу с рёвом, заглушающим разум. Зрение залило алым, мир сузился до неё – до её испуганного, искажённого гневом лица, до её дрожащей руки, сжимающей жалкий кусок обожжённой глины. Я услышал, как где-то рядом Лираэндор кричит что-то предостерегающее, но его голос был как шепот сквозь ураган. Было поздно.

Я не хотел её бить. Ни в коем случае. Просто… отобрать эту дурацкую кружку. Обезоружить. Схватить её руку. Прижать. Уверить. Увезти. Спрятать. СВОЁ. Вернуть на предназначенное ей место, где её будут оберегать, где она будет сиять, как самое редкое сокровище!

Моя рука, движимая инстинктом, рванулась вперёд, чтобы перехватить её замах. Быстрее человеческого взгляда, с точностью, отточенной в тысячах сражений. Но она… она дернулась. Нелепо, непредсказуемо. От страха? От неуклюжести? Или это её синий приблуда, это кошачье недоразумение, толкнул её?

Удар.

Тупой, глухой, до смешного приземлённый. Глиняная кружка, пущенная её слабой рукой, со всего размаха врезалась мне в висок.

Физически – не больно. Для драконьей плоти это было как удар пуховой подушки. Но… Унизительно. Ошеломляюще. Я замер на миг, ощущая незнакомое ощущение: по скуле, под глазом, текло что-то тёплое и липкое. Я медленно провёл пальцами по коже. И поднёс руку к глазам.

Кровь. Алая, человеческая кровь. Моя кровь.

Весь зал застыл в немом ужасе. Даже её глаза, секунду назад полные ярости, округлились от чистого, неподдельного шока. Она сама не верила в то, что сделала.

И в эту звенящую тишину обрушилась вторая катастрофа.

Вспышка. Не от метки, не от нашей связи. От корзины у её ног. Ослепительно-синий свет, слепящий, как тысяча молний, и оглушительный колокольный звон, заполнивший всё пространство, вдавивший меня в пол. Визг лопающегося стекла, лязг падающей посуды, приглушённые крики. Волна чистой, неструктурированной магии ударила по мне, отбросив на шаг, заставив чешую под кожей засветиться в ответ.

Когда свет рассеялся, а оглушительный звон в ушах сменился навязчивым гулом… её не было. И корзины тоже. На полу у моих ног лежали только осколки той самой, роковой кружки. Капли моей крови, алые на грязном камне. И… истерически рыдающая Брунгильда, обеими руками зажимающая рот.

Она… ударила меня. Моё сокровище. Моя Истинная Пара. Она бросила в меня посудой, как отбивающаяся крестьянка, и сбежала! С помощью этого… этого синего исчадия, которого я пощадил!

Ярость, кипевшая секунду назад, начала оседать, сменяясь чем-то новым. Чем-то глубоким, леденящим душу. Это была не просто ярость собственника, лишённого своего добра. Это была… боль. Острая, режущая боль предательства. Она предпочла это? Бегство, грязь, нищету, постоянный страх… жизни со мной? Роскоши, безопасности, силе? Почему? Что я сделал не так? Я хотел ей только добра! Я хотел её защитить от всего мира!

Почему?

Вопрос, острый как отравленный кинжал, вонзился в самое сердце моей драконьей уверенности. Впервые за всю эту унизительную погоню я почувствовал не только ярость, но и… холодный, липкий страх. Страх, что она действительно ненавидит меня. Страх, что эта связь, эта метка – не благословение, а проклятие, обрекающее нас обоих на вечную борьбу и муки. Страх, что я никогда не смогу её удержать, потому что она всеми фибрами души будет рваться на волю.

Я поднял окровавленную руку. Сжал кулак, чувствуя, как моя собственная кровь липнет к пальцам. Голос, когда я заговорил, был тихим, хриплым, но он заставил замолчать даже ревущую Брунгильду. В нём не было грома. В нём была ледяная тишина пустоты.

- Найти её, – сказал я, обращаясь к Лираэндору, но не глядя на него. Я смотрел на капли своей крови на полу. Символ моего поражения. – Живую. И… не причинять вреда коту. Пока.

Последнее слово далось с невероятным трудом. Оно шло вразрез со всей моей природой. Но мысль о её горе, о её отчаянии, если с этим котом что-то случится по моей вине… эта мысль была странным образом невыносима. Горше собственного унижения.

- Она ранена? Испугана? – спросил я, и в моём голосе прозвучала чужая, слабая нота – забота, смешанная с виной.

Лираэндор, бледный как полотно, молча собрал магию на кончиках пальцев, ощущая эфирный след.

- Энергетический всплеск был колоссальным, Ваше Высочество, но… крайне целевым. Она цела и невредима. Напугана, конечно. И… очень далеко. Кот переместил их мгновенно. На многие мили.

Многие мили. Снова бегает. Снова прячется. Проклинает моё имя. Из-за меня. Из-за того, что я… хотел её спасти. Одарить всем. Спрятать от всех зол этого мира.

Я посмотрел на залитую солнцем дверь таверны, за которой лежал чужой, враждебный город. На свою кровь на руке. На осколки кружки. Физическая боль в виске была ничтожна. Гораздо сильнее болело внутри. Там, где пульсировала метка Истинной Пары, теперь горела новая, свежая рана – от её страха, её ненависти и её жалкого, но такого эффективного оружия.

- Пусть бежит, – прошептал я, и слова были горькими, как пепел. – Но я найду её снова. И в следующий раз… - Я сделал паузу, и дракон внутри завыл от протеста, предчувствуя нечто чуждое. - …в следующий раз я найду слова. А не только золото и стены замка.

Впервые за долгие века человеческая часть меня – та, что была ранена, сбита с толку и по-детски беспомощна перед этой загадкой – оказалась сильнее зверя. Я развернулся и вышел из вонючей таверны, оставляя за спиной не только осколки глины, но и осколки своего непоколебимого драконьего высокомерия.

Охота продолжалась. Но правила игры изменились навсегда. Теперь нужно было не просто поймать. Теперь нужно было понять. И убедить. А это было страшнее и сложнее, чем любая битва с армиями троглодитов.

Глава 43: Общая угроза

Три дня. Три дня мы бежали от Камнегорска, углубляясь в дикие, поросшие густым хвойным лесом предгорья. Воздух стал чище, холоднее, пах смолой и влажным мхом. Метка на запястье тлела тупым, отдаленным напоминанием, но острая паника сменилась изнурительной, постоянной усталостью. Каэльгорн не нападал на наш след. Чувствовалось, что он где-то там, далеко, но его присутствие было тяжелым и неумолимым, как надвигающаяся гроза.

Нимбус, моя синяя путеводная звезда, потерял свою обычную игривость. Он плыл рядом поникший, его звездные глаза часто смотрели в направлении Пиков с беспокойством. Даже его мурлыканье стало тише.

- Мур-устал, босс, – доносилось до моего сознания, и я могла только кивать, с трудом переставляя ноги. Мы шли ночами, а днем спали в густых зарослях папоротника или под выступами скал. Питались ягодами и кореньями, которые я с трудом опознавала благодаря смутным воспоминаниям Флорен и подсказкам Виа. Чувство голода стало моим постоянным спутником.

На четвертую ночь мы вышли к глубокому, темному ущелью. Скалы здесь были не из светлого камня Пиков, а из какого-то темного, почти черного сланца. Воздух вибрировал странным, неприятным гулом. Виа, обычно успокаивающаяся на природе, напротив, забеспокоилась.

- «Тяжело… Темно… Чужое…» – шептали мхи на камнях под моими руками, когда я спускалась по склону.

- «Боль…» – стонала старая сосна на краю обрыва.

Нимбус насторожился, его уши повернулись как локаторы.

- Мур-опасность? Не ящер. Другое. Плохое.

Мы двигались еще осторожнее, буквально ползя по камням. Гул нарастал, превращаясь в монотонное, гортанное пение. И впереди, в разломе ущелья, забрезжил зловещий багровый свет.

Я заглянула за выступ скалы – и сердце у меня упало.

Внизу, на небольшом каменистом плато, пылал костер. Но пламя было не желтым, а ядовито-багровым. Вокруг него, раскачиваясь в такт своему пению, двигались несколько коренастых, кривоногих фигур в плащах из шкур и костей. Горлумны.

Их ритуал был кошмаром. Посредине, на грубо сколоченном алтаре из того же черного камня, лежал молодой олень. Он был еще жив, его глаза были полны ужаса, а ноги судорожно подергивались. Один из шаманов, с рогатым шлемом на голове, воздевал к небу кривой кинжал, чье лезвие пылало тем же багровым светом.

Но самое ужасное началось, когда я отпустила щит Виа, пытаясь понять, что происходит.

Волна боли, страха и осквернения ударила по мне с такой силой, что я чуть не вскрикнула. Это была не просто боль оленя. Это был стон самой земли. Камень под алтарем визжал от прикосновения черной магии. Воздух выл от разрываемой ткани реальности. Деревья по краям плато засыхали на глазах, их листья чернели и осыпались.

«УБИВАЮТ! РВУТ! ОСКВЕРНЯЮТ!» – визжала земля.

«ЧУЖОЕ! ХОЛОД! НЕНАВИСТЬ!» – вторили ей корни деревьев.

Я заткнула уши ладонями, но это не помогало. Крик природы звучал прямо у меня в голове. Я видела, как багровая энергия из ритуала впитывается в черный камень ущелья, усиливая тот самый мерзкий гул, что мы слышали издалека. Они не просто приносили жертву. Они заражали саму основу мира, отравляя ее, как отравили камни в Саду Сердца.

И тут до меня донеслись слова. Шаман с рогатым шлемом перешел на ломаный общий язык, обращаясь к своим соплеменникам, и его голос, полный ненависти, резал слух.

– …Дракон слаб! Его Лилии мертвы! Его дух разорван бегством его так называемой Пары! Пики дрожат! Камни зовут нашу кровь! Завтра, когда луна будет в зените, мы пробудим Древнего из недр! Он сокрушит замок, а мы… мы будем пировать в его залах! Наша магия снова будет править этими горами!

Ледяная пустота разлилась у меня внутри. Все пазлы сложились в ужасающую картину. Моя победа… мое отчаянное бегство… оно не было просто личным делом. Оно стало сигналом для врагов. Оно ослабило Каэльгорна и его связь с землей ровно настолько, чтобы Горлумны осмелились на такое. Болезнь Лилий, мои страхи, погоня… все это было мелочью на фоне того апокалипсиса, который они готовились обрушить на тысячи людей.

Я смотрела, как кинжал шамана начинает опускаться на трепещущее тело оленя, и меня затрясло. Но теперь это была не дрожь страха. Это была дрожь ярости. Ярости против этой бессмысленной жестокости, против осквернения жизни.

Нимбус прижался ко мне, его шерсть дыбом.

- Мур-кошмар! Надо бежать, босс! Далеко!

Раньше я бы согласилась. Без колебаний. Но сейчас я смотрела на это и понимала: бежать – значит стать соучастницей. Значит позволить этому ужасу случиться.

Я не была солдатом. Я не была героиней. Я была агрономом из Сочи, застрявшей в теле зеленой ведьмы. Но я также была тем, кто чувствовал. И то, что я чувствовала сейчас, было невыносимо.

- Нет, Нимбус, – прошептала я, и мой голос прозвучал чужим, но твердым. - Мы не можем бежать. Мы должны их остановить.

Слова прозвучали как безумие. Двое против лагеря шаманов? Но говорить «нет» было уже невозможно. Мой дар, моя сущность, все во мне кричало против происходящего. И где-то глубоко внутри, сквозь страх перед Каэльгорном, пробилось новое, странное чувство – ответственность. Не перед ним. Перед землей. Перед жизнью, которую я могла чувствовать, и которая сейчас умирала в муках.

Охота за мной внезапно показалась детской игрой. Начиналась настоящая война. И я, хоть и не знала как, должна была в ней участвовать.

Глава 44: Невольный союзник

Мы отползали от края ущелья, зажав в себе крик ужаса и ярости. Каждый шорох под ногами казался оглушительным. План? Какой мог быть план? Предупредить Каэльгорна? Как? Мы были одни, а до рассвета и часа не оставалось.

- Нимбус, – задыхаясь, прошептала я, – нужно найти хоть кого-то! Стражу, путников…

- Мур-никого нет, босс, – мысленно ответил кот, его глаза метались по темному лесу. – Только они. Они уже идут.

Он почуял раньше меня. Виа ударила новой волной – не боли земли, а направленной, хищной ненависти. От ущелья. Шаманы почуяли нас. Песня оборвалась, и теперь сквозь лес доносился не гул, а отрывистые крики и тяжелый, быстрый топот.

- Великий Дух чует незваных гостей! Найти! Привести! Ее кровь усилит ритуал! – пронесся по лесу гортанный рык.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Меня. Они почуяли во мне «ключ». Слабость дракона, которую можно использовать.

- Бежим! – это был уже не шепот, а панический выдох.

Мы рванули вглубь леса, подгоняемые животным страхом. Нимбус плыл впереди, его синее свечение выхватывало корни и ямы, но лес становился все гуще. Топот за спиной нарастал. Я слышала их тяжелое дыхание, лязг оружия о доспехи из костей. Они были быстрее. Знакомые с этой местностью, как демоны с адом.

Ветка хлестнула меня по лицу, я споткнулась, упала на колени, чувствуя, как камни впиваются в ладони. Оглянулась. В просветах между деревьями уже мелькали коренастые, уродливые фигуры. Ближайший из них, с окровавленным кинжалом в руке, уже почти настиг нас. Его глаза горели желтым светом, полным предвкушения.

Кольцо смыкалось. Сердце колотилось так, что вот-вот разорвется. Это конец. Не золотая клетка, не подвал Солáрии, а жертвенный алтарь в грязном ущелье.

И в этот миг лес всколыхнулся.

Не звуком. Молчанием. Давящим, абсолютным, в котором застыл даже топот преследователей. Воздух сгустился, наполнившись запахом озона, раскаленного камня и чистой, неразбавленной силы.

И тогда с неба, словно падающая звезда, обрушился он - дракон.

Каэльгорн приземлился между нами и отрядом Горлумнов с таким грохотом, что земля содрогнулась. Он был не в парадных доспехах, а в походной, практичной черной броне, но его присутствие было столь же могущественным. Он приземлился в обличии человека на одно колено, его плащ взметнулся, а когда он поднял голову, его глаза пылали не яростью собственника, а холодным, смертоносным пламенем воина, застигшего врага на своей земле.

Он даже не взглянул на меня.

Его внимание было приковано к Горлумнам. Он поднялся во весь рост, и его голос, тихий, но режущий, как сталь, пронесся по лесу:

- Мои земли. Мое небо. Мое право карать.

Шаманы замерли на мгновение, пораженные его внезапным появлением. Но их лидер, тот самый с рогатым шлемом, выступил вперед.

- Твой час пробил, ящер! Ты слаб! Твоя мощь утекает, как песок!

Каэльгорн не стал спорить. Он просто ринулся в атаку. Это не было похоже на ту яростную, слепую вспышку в таверне. Это был танец смерти. Точеный, эффективный, красивый в своем ужасающем совершенстве. Его меч – длинный, черный клинок, который я видела впервые – описывал в воздухе смертоносные дуги, без усилия отражая удары топоров и копий. Он двигался с нечеловеческой скоростью, предугадывая каждый выпад.

Но их было слишком много. Пока он сражался с тремя, четвертый попытался обойти его с фланга, целясь в меня. Я вскрикнула, отскакивая, и в этот момент Каэльгорн, будто имея глаза на затылке, резко развернулся, отбросил одного противника ударом гарды и метнул в нападавшего на меня короткий кинжал, который появился в его руке из ниоткуда. Кинжал вонзился Горлумну в плечо с глухим стуком.

- Не отступай! – бросил он мне через плечо, его взгляд на секунду встретился с моим. В нем не было ни гнева, ни упрека. Был приказ. Приказ солдату на поле боя.

И что-то во мне щелкнуло. Инстинкт самосохранения слился с внезапной, яростной благодарностью. Он пришел не за мной. Он пришел сражаться. И сейчас он защищал мою спину.

Я не умела драться. Но я могла предупреждать. Виа, все еще кричащая от боли земли, теперь улавливала и движения врагов.

- Справа! – выкрикнула я, увидев, как еще один Горлумн пытается подобраться к нему сбоку.

Каэльгорн, не оглядываясь, сделал шаг влево, и его меч плавным движением встретил атаку, которой он бы не увидел.

Нимбус, тем временем, нашел свою роль. Он не нападал, но он парил вокруг, его синее свечение ослепляло горлумнов, мешая им прицелиться, а его внезапные появления из-за деревьев отвлекали их в решающие моменты.

Мы дрались спина к спине. Я – его глаза и уши, он – несущая смерть сталь. В какой-то момент один из шаманов, пробравшись ближе, метнул в Каэльгорна черный, дымящийся кристалл. Я почувствовала исходящую от него зловещую энергию и, не думая, крикнула:

- Магия!

Каэльгорн успел отбить кристалл щитом, который материализовался на его руке так же внезапно, как и кинжал. Щит с шипением почернел, но выдержал удар.

Бой длился недолго, но каждая секунда была вечностью. Когда последний из Горлумнов с побежденным стоном рухнул на землю, в лесу воцарилась тишина, нарушаемая только нашим тяжелым дыханием.

Каэльгорн стоял, опираясь на меч, его плечи напряженно вздымались. На его доспехах были следы крови и сажи. Он медленно повернулся ко мне.

Его глаза уже не горели яростью. Они были усталыми, но острыми. Он смотрел на меня не как на добычу. Он смотрел на меня как на… союзника в бою. Пусть и невольного.

- Ты ранена? – спросил он. Его голос был хриплым от напряжения, но в нем не было привычной повелительности.

Я, все еще дрожа, покачала головой, не в силах вымолвить слово. Я видела его совсем другим. Не тираном, не драконом из кошмаров, а полководцем. Защитником. Могущественным, смертельно опасным, но сражающимся за что-то большее, чем просто собственная прихоть.

В этот момент метка на моем запястье не жгла. Она… пульсировала. В такт его тяжелому дыханию. И это чувство было уже не только тревожным. Оно было… общим.

Глава 45: Раненый зверь

Тишина после боя была оглушительной. В ушах все еще звенело от лязга стали и диких криков. Я стояла, опираясь о ствол сосны, пытаясь перевести дух. Тело дрожало от выброса адреналина. Перед нами лежали тела Горлумнов. Каэльгорн, все еще держась за меч, медленно поворачивался ко мне. Его взгляд был усталым, но в нем читалось странное, новое уважение.

И в этот миг из-за поваленного буреломом дерева поднялась тень. Мы оба пропустили ее. Раненый шаман, тот самый с рогатым шлемом. Из его горла вырвался хриплый, торжествующий вопль. В его руках был не кинжал, а короткое, костяное копье, наконечник которого пылал тем самым багровым светом ритуала. Он был уже не жив, а одержим последней волей – нанести удар.

И он метнул копье. Не в Каэльгорна.

В меня.

Время замедлилось. Я увидела, как смертоносный свет летит прямо в мою грудь. Я замерла, парализованная ужасом.

Но Каэльгорн двинулся быстрее мысли. С ревом, в котором смешались ярость и нечто иное – резкое, животное – он рванулся вперед. Он не оттолкнул меня. Он буквально накрыл меня своим телом, повернувшись к летящему копью спиной.

Глухой, влажный звук удара о доспех был ужаснее любого крика. Багровый наконечник пробил броню и вонзился ему в спину, чуть левее лопатки.

Каэльгорн вздрогнул всем телом. Из его горла вырвался не крик, а короткий, сдавленный хрип. Он сделал шаг, пошатнулся, но удержался на ногах. Его меч со свистом рассек воздух, и голова шамана отлетела в сторону. Только после этого он медленно, очень медленно опустился на одно колено.

- Нет… – выдохнула я, леденея от ужаса.

Он был ранен. Смертельно? Защищая меня.

Передо мной встал выбор, кристально ясный и ужасающий. Бежать. Сейчас. Пока он слаб. Пока он не может преследовать. Нимбус тут же, мы можем исчезнуть. Это был мой шанс. Последний, отчаянный шанс на свободу.

Но ноги не слушались. Я смотрела на его широкую спину, на торчащее из нее мерзкое костяное древко, на багровое свечение, которое уже расползалось по краям раны, черня металл доспехов. Я видела, как его плечи напряжены от боли, как сжимаются его пальцы на эфесе меча.

И я не могла уйти.

Не потому, что боялась его гнева потом. А потому, что он только что спас мне жизнь. Потому, что где-то глубоко внутри сидело знание: я, Валентина Сидорова, не оставлю раненого. Даже если этот раненый – дракон, который несколько дней назад грозился запереть меня в своем замке. Это было выше страха, выше инстинкта самосохранения. Это была профессиональная этика, ставшая частью души.

- Нимбус, сторожи! – бросила я, и сама удивилась твердости в своем голосе. Кот, шипя в сторону леса, всплыл выше, его глаза сканировали темноту.

Я подбежала к Каэльгорну, опустившись на колени рядом с ним.

- Держись… – прошептала я, бессмысленно, не зная, что еще сказать.

Он повернул голову. Его лицо было бледным, по лицу струился пот. Золотые глаза, потускневшие от боли, смотрели на меня без понимания.

- Почему… не бежишь? – просипел он.

- Заткнись, – огрызнулась я, дрожащими руками пытаясь расстегнуть пряжки на его наплечнике. – Не мешай мне работать.

Наивная надежда, что рана неглубокая, испарилась, когда я увидела ее. Багровый свет исходил не просто от наконечника – он пульсировал в самой плоти, как живой паразит. От раны тянулись черные, похожие на трещины, прожилки. Это было проклятие. Сильное.

Я закрыла глаза, отбросив панику. Я не маг. Я не знала заклинаний. Но у меня был дар. Виа. Дар чувствовать жизнь. Может быть… может быть, я смогу хотя бы понять, что это такое.

Я осторожно, кончиками пальцев, прикоснулась к коже вокруг раны. Она была обжигающе горячей. Я отпустила все щиты, весь страх, и направила Виа туда, как когда-то направляла к корням больных лилий.

И мир взорвался болью.

Но не моей. Его.

Это была огненная буря. Физическая агония от яда, разъедающего плоть изнутри. Но под ней… под ней было море другого страдания. Невыносимая тяжесть. Каменное бремя ответственности, которое давило на плечи веками. Холод одиночества, пронизывающий до самых костей. Шепот сомнений: «Справлюсь ли? Достоин ли?».

Я увидела образы: суровое лицо Ториана, полное ожидания. Истеричные глаза Солáрии. Умирающие Лилии. И постоянный, ни на миг не прекращающийся гул тревоги за все королевство.

Это не был монстр. Это был израненный, уставший до смерти правитель, загнанный в угол собственным долгом. Его драконья ярость была лишь щитом, за которым скрывался человек, не знавший, как просить о помощи.

Слезы выступили у меня на глазах. Я не смогла их сдержать. Это было слишком. Слишком сильное, слишком одинокое страдание.

Я открыла глаза. Он смотрел на меня, и в его потухшем взгляде читалось недоумение. Он почувствовал мое вторжение. И… мою жалость.

- Что ты делаешь? – его голос был слабым.

- Ставлю диагноз, – ответила я, вытирая слезы тыльной стороной руки. – Яд… он не просто отравляет. Он питается твоей силой. Твоей… связью с землей. Он как та порча в Саду.

Он закрыл глаза, будто от стыда или признания поражения.

- Горлумны… их магия всегда была гнилой.

- Драконья кровь не справляется?

- Справляется… слишком медленно. Пока я ослабел… они пробудят Древнего. - Он попытался подняться, но сдавленно ахнул и снова осел на колено.

- Не двигайся! – приказала я уже по-хозяйски. – Мне нужно… я не знаю, смогу ли помочь. Но я должна попробовать.

Я снова прикоснулась к ране, но на этот раз не как диагност, а как… садовник. Я представила, что эта черная багровая энергия – это сорняк, паразит. А его жизненная сила – истощенная, но живая почва. Я не могла вырвать сорняк. Но, может быть, я могла дать почве сил бороться? Я направляла Виа не на яд, а на него самого. Тихий, ласковый поток поддержки, жизни, сочувствия. Я шептала бессмысленные слова утешения, как шептала умирающим цветам: «Держись… ты сильный… борись…»

Я не знала, работало ли это. Но черные прожилки вокруг раны, казалось, перестали расползаться. Багровый свет мерцал не так ярко. А главное – его дыхание стало чуть ровнее.

Он лежал, не двигаясь, его глаза были закрыты. По его лицу градом катился пот. Но через несколько минут он снова открыл глаза и посмотрел на меня. И в этом взгляде уже не было ни ярости, ни недоумения. Была лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и… что-то похожее на изумление.

- Ты… плачешь? – тихо спросил он.

Я снова вытерла лицо.

- Это от напряжения. Я не плачу. Я работаю.

На его губах дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Очень слабую и очень горькую.

Глава 46: Ночь у костра

Тянуть его до пещеры, которую высмотрел Нимбус, было пыткой. Он был невероятно тяжелым, и даже в полубессознательном состоянии его тело напрягалось, мускулы под броней были словно из стали. Я, вспотевшая и задыхающаяся, тащила его за плечи, в то время как Нимбус, применив свою левитацию, пытался слегка приподнимать его ноги, чтобы уменьшить трение о землю. Синий кот хрюкал от натуги, его свечение мерцало.

- Мур-тяжелый ящер… очень… – доносилось до моего сознания.

Пещера оказалась небольшой, сухой и скрытой за водопадом, чей шум должен был заглушить наши звуки. Мы втащили Каэльгорна внутрь. В свете, который Нимбус усилил до мягкого свечения, я наконец смогла осмотреть его.

Я сняла с него доспех, что было отдельным подвигом. Под ним была просторная рубаха из темной ткани, теперь пропитанная кровью и потом на спине. Рана выглядела ужасно – багровое пятно вокруг костяного обломка пульсировало, черные прожилки расползались по коже, словно ядовитый папоротник.

Я сделала все, что могла: промыла рану чистой водой из водопада, порвала свою нижнюю юбку на бинты и перевязала ее, стараясь не касаться проклятого наконечника. Вытащить его без магии или знаний было верной смертью.

Потом я рухнула рядом с ним, дрожа от усталости и нервного истощения. Нимбус устроился у входа, настороженно вслушиваясь в шум воды.

Ночь опустилась над лесом, и начался кошмар.

Сначала Каэльгорн просто метался в жарком бреду. Его тело пылало, он стонал, и сквозь зубы вырывались отрывистые, гортанные слова на языке драконов, которые звучали как проклятия. Потом он начал говорить на общем.

- …Должен… Лилии… горят… – его пальцы сжимались в кулаки. – Отец… смотрит… Ничего… не видит… только ожидание… Разочарование…

Сердце у меня сжалось. Он говорил о Ториане. Его голос, обычно полный власти, сейчас звучал как голос мальчика, который боится не оправдать надежд.

- Солáрия… прекрати… этот бал… этот фарс… – он резко повернул голову, будто отмахиваясь от невидимого призрака. – Конфетти… ненавижу этот запах…

Потом его тон сменился на командный, повелительный, но в нем слышалась трещина страха.

- Укрепить Восточный рубеж! Горлумны не пройдут! Я не допущу!.. Не допущу… – голос сорвался в шепот. – Слишком тихо… почему так тихо?.. Они уже здесь?..

Я сидела, прижав колени к груди, и слушала. Исчезал образ самовлюбленного тирана, существа из камня и огня. Передо мной был израненный, загнанный в угол мужчина, раздавленный грузом короны, которую он, казалось, никогда не хотел. Он боялся. Боялся провала, боялся отца, боялся за свое королевство.

И самое пронзительное прозвучало позже, когда бред стал тише, почти исповедальным.

- …Один… всегда один… Камень холодный… даже у огня… – он замолчал, а потом прошептал так тихо, что я едва расслышала: - …Флорен…

Это был не рык, не приказ. В его голосе было отчаяние. Как будто он звал единственное существо, которое, как он сейчас, в бреду, возможно, чувствовал рядом. Как тонущий хватается за соломинку.

В ту секунду что-то во мне перевернулось. Весь мой страх, вся ненависть к нему как к похитителю и тюремщику, отступили, сменившись острой, почти физической болью сострадания. Он был монстром? Да. Но он был и человеком. Очень одиноким и очень уставшим человеком.

Я не осознавала, что делаю, пока моя рука уже не легла ему на лоб. Кожа была горячей и влажной. Я осторожно отодвинула с его лица слипшиеся темные пряди волос.

- Тихо, – прошептала я, как когда-то успокаивала больных в больнице, куда ходила волонтером в другой жизни. – Все хорошо. Ты в безопасности.

Он замер, будто прислушиваясь к моему голосу сквозь пелену горячки. Его дыхание стало чуть ровнее. Он повернул голову к моей руке, ищущей прохлады, как ребенок.

Нимбус, наблюдавший за этим, тихо подплыл ближе и устроился у его ног, как живой греющий коврик, его мурлыканье наполнило пещеру низким, успокаивающим вибрацией.

Я просидела так всю ночь. Не как пленница возле тюремщика. Не как ведьма у дракона. А как сиделка у постели тяжелобольного. И глядя на его лицо, искаженное болью и внутренними демонами, я понимала, что больше не могу его ненавидеть. Жалеть? Да. Бояться его силы? Безусловно. Но ненавидеть того, кто кричал в бреду о своем одиночестве… это было невозможно.

Когда первые лучи рассвета пробились сквозь водопад, его бред прекратился. Он погрузился в тяжелый, но более спокойный сон. Я убрала руку, затекшую и холодную, и отползла к стене пещеры, чувствуя полное опустошение.

Образ мифического чудовища рассыпался в прах. Передо мной был просто человек. Очень сложный, очень опасный и до глубины души несчастный. И это пугало куда больше, чем его драконья ярость. Потому что с монстром можно бороться. А как бороться с тем, кого начинаешь понимать?

Глава 47: Искренний разговор

Каэльгорн.

Сознание вернулось ко мне не ударом, а медленной, тягучей волной. Первым пришло ощущение тела — вывернутого наизнанку, разбитого. Каждая мышца, каждый сустав ныли тупым, однообразным гулом. Но та острая, рвущая боль в боку, что гнала меня сквозь горячечный бред, притихла, сменившись глухой, терпимой пульсацией под тугой повязкой.

Я лежал не на своей кровати с балдахином. Подо мной был грубый плащ, под головой — свёрнутая куртка. Воздух пах не озоном и пылью веков, а влажным камнем, дымом и горьковатой свежестью трав. И был шум. Не зловещее молчание замка, а глухой, низкий гул, от которого чуть вибрировал камень под спиной. Водопад.

Я медленно повернул голову, скрипя позвонками.

У потухающего костра сидела она. Флорен. Спиной ко мне, подбрасывала в огонь щепки. Плечи её были напряжены струной, а в спине читалась такая усталость, что казалось, она вот-вот рухнет. Но она не спала. Сторожила.

— Воды, — выдохнул я, и мой голос прозвучал чужим — хриплым, лишённым всякой стали и власти. Просто голос израненного зверя.

Она вздрогнула, обернулась. В её глазах — не испуг, не расчёт. Быстрое, почти животное облегчение, тут же спрятанное за привычной стеной осторожности. Молча протянула флягу. Вода была ледяной, чистой. Она смыла со рта привкус крови и пепла, и я почувствовал, как трещины в сознании понемногу сходятся.

Я откинулся назад, позволив взгляду скользнуть по её профилю на фоне мерцающих углей. Никакой маски. Ни высокомерия, ни притворной покорности. Только усталость и та же самая, давящая ясность случившегося. Я был безоружен перед ней. И не только физически.

— Ты… спасла меня, — произнёс я. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, непривычные. Это была не констатация. Это было признание. Я ждал в ответ намёка, условия, напоминания о долге. Но она лишь молча пожала плечами, снова уставившись в огонь.

Тишина затянулась, но теперь она не была гнетущей. Она была… пространством между словами, куда большее значение, чем сказанное.

— Почему? — спросил я наконец. И в голосе не осталось ни капли допроса, того ледяного скальпеля, что я обычно вонзал в чужие слабости. Только усталое недоумение. — Я приговорил тебя к вечной каторге. Обещал ад, перед которым подвал Солáрии покажется милостью. Почему ты не бросила меня там? Или не добила сама?

Она закрыла глаза, будто собираясь с силами. Когда она заговорила, её голос был тихим, но абсолютно твёрдым. Без тени иронии или страха.

— Потому что я не убийца. И не мститель. Даже тебе. — Она посмотрела на меня прямо, и в её взгляде была странная ясность. — Я видела, что с тобой происходит. Эта боль. Эта связь с Лилиями… с камнем. Это не просто сила. Это пытка. А тогда, в лесу… ты был просто раненым. Существом. А не Принцем Драконов.

Я слушал. Просто слушал. Не перебивая, не подвергая сомнению. Мои собственные золотые зрачки, обычно суженные до щелок, были распахнуты, вбирая её образ.

— Ты спрашиваешь, чего я боюсь, — продолжила она, и в её голосе прорвалась давно копившаяся горечь. — Ты думаешь, я боюсь боли? Смерти? Я уже умерла однажды, Каэльгорн. Умерла для своего мира. Меня выдернули оттуда и швырнули сюда, в это тело, в эту чуждую мне жизнь. И единственное, что у меня осталось… это свобода быть собой. Не Флорен, не Зелёной Ведьмой, а просто… человеком.

Она встала, подошла к струящейся завесе водопада, положила ладонь на мокрый камень.

— А здесь… здесь всё устроено так, чтобы ты был вещью. Солáрия видит во мне помеху или живое напоминание о провале. Ториан — инструмент. Ты… — она обернулась, и её взгляд был без упрёка, лишь с констатацией, — ты видел во мне последнюю ставку Лираэндора. Расходный материал. Моё «я» никого не интересовало. И самый страшный кошмар — это не смерть. Это вечность в подвале Солáрии. Сортировать лепестки. Перестать существовать, превратиться в функцию. Стать вещью.

Я молчал. Её слова, простые и обнажённые, падали в тишину меж нами, как камни в глубокую, тёмную воду. Я смотрел на эту женщину — испачканную, измождённую, стоявшую на краю гибели из-за моего же приказа. И видел не упрямую крестьянку и не опасную колдунью. Я видел кого-то, кто, как и я, заперт. Только моя клетка была из долга, камня и пророчеств, а её — из страха и чужих решений.

— В моём мире, — тихо сказала она, возвращаясь к огню, — у меня была жизнь. Работа, которую я любила. Растения, что слушались не магии, а знания. Море за окном. Я сама решала свою судьбу. Я была… свободна. А здесь меня с первого дня пытаются загнать в клетку. Красивую, позолоченную, как твой замок, или страшную, как подвал… но клетку. Я не хочу быть сокровищем в клетке, Каэльгорн. Даже если клетку будет охранять дракон.

Я опустил взгляд на свои руки. На ту самую чешую, что проступала сквозь кожу на запястьях. Символ силы, что стала моей тюрьмой.

— Я… не думал, — начал я с трудом, слова давались непривычно тяжело, — что для кого-то свобода может значить больше, чем сила. Больше, чем сама жизнь. — Я поднял на неё взгляд. — В моём мире… мы рождаемся в клетке. Из крови, долга и камня. И мы зовём это судьбой. И гордимся прочностью её прутьев.

— А вы никогда не пробовали… открыть дверь? — спросила она. Просто. Без вызова.

Я смотрел на неё, и впервые за много лет маска Владыки Пиков треснула не от ярости. Она осыпалась, обнажая что-то старое и неумелое. Что-то вроде понимания.

В пещере под водопадом, вдали от интриг и умирающего Сада, говорили не Принц и его пленница. Говорили двое по-настоящему раненных существ. И в этой тишине, под шум падающей воды, начало прорастать нечто новое. Нечто опасное.

Глава 48: Не сокровище, а союзник

Каэльгорн.

Молчание повисло между нами, нарушаемое лишь оглушительным гулом водопада. Она ждала. Ждала слов от того, кто еще вчера был ее палачом.

— Ты спасла меня, — выдохнул я, и слова обожгли горло своей унизительной простотой.

— Я не мясник, — парировала она, отступая на шаг и скрещивая руки на груди. — Даже для драконов.

В ее глазах я не увидел злорадства. Лишь усталое понимание цены, которую я платил за свой трон. Цены, которую до нее никто не смел увидеть.

— Я заблуждался, — заставил себя сказать я, глотая ком собственной гордости. — Ошибался в тебе. В своих методах. Моя стихия — огонь и камень. Я могу обратить врага в пепел, но не в силах заставить прорасти семя. А королевство... оно истекает соком.

Острая судорога в ране заставила меня смолкнуть. Я сжал кулаки, ожидая, когда боль утихнет, прежде чем продолжать.

— То, что ты нашла у стены... эта скверна. Лираэндор уверен — дело лап Горлумнов. Они травят самую основу нашей власти. Я чувствую это каждой клеткой. Когда гибнут Лилии, рвется связь, и я слабею — буквально. Воздух становится жидким, пламя — неуверенным, как у дракончика, впервые извергшего огонь. Ты можешь исцелить не просто клумбу. Ты можешь вернуть мне... почву под ногами.

Она слушала, не отрывая взгляда. В ее глазах плясали отблески костра — и проблеск того самого азарта ученого, что я замечал раньше.

— Твой дар... он слышит то, что для меня — лишь глухая боль. Ты сможешь найти источник этой гнили. Поэтому я не стану предлагать тебе клетку. Ни золоченую, ни каменную.

Я сделал паузу, собирая волю в кулак.

— Я предлагаю перемирие.

Ее брови поползли вверх. Скепсис кривил губы.

— Ты остаешься в моем замке, в Саду Сердца. Не пленницей, а Хранителем. Я обеспечу тебе защиту, от Солáрии в том числе и доступ ко всему, что попросишь. Покажи, на что способен твой метод. Если через месяц Лилии подадут признаки жизни... мы обсудим твой официальный статус, право голоса в Совете, свободу исследований по всему королевству.

Я выложил ставку. Не королевский указ, а суровую необходимость.

— Красивая речь! — она расхохоталась, резким движением смахнула сажу со лба. — А что будет, когда твои раны заживут, и ты снова вспомнишь, что ты — дракон? Слова развеются, а приказ о клетке останется.

— Нет, — я медленно покачал головой, стараясь не спровоцировать головокружение. Ее недоверие было горьким, но честным лекарством. — Я принесу эту клятву перед отцом. Публично. Это скрепит договор. Я рискую своим авторитетом. Это — моя гарантия.

Она отвернулась, ее взгляд утонул в струящейся завесе водопада. Пальцы нервно теребили край платья. Минуту, другую, в пещере было слышно только оглушительное биение моего сердца.

Наконец она обернулась. В ее голосе вновь зазвучали стальные нотки той, кто сводил бюджеты и ставил на место буйных ботаников.

— Ладно. Но я вношу поправки. Мой статус «неприкосновенного экспериментатора» объявляется немедленно. Мне нужна лаборатория и доступ ко всем архивам о Горлумнах. И... — она сделала крошечную паузу, — ...кофе. Или его аналог. Без концентрата мой мозг будет не в порядке.

Последнее требование было так неожиданно и так по-земному, что из груди вырвался короткий, хриплый звук. Это было признанием: передо мной — живой человек со своими странностями.

— Кофе, — согласился я, чувствуя, как гранитная глыба на плечах сдвигается на волосок. — Будет, по-твоему.

Между нами не вспыхнул союз. Но тлеющий уголек доверия был бережно раздут от нашего общего, смертельного порыва к жизни.

Глава 49: Цена бездействия

Когда рана у дракона затянулась, и он мог идти, мы вышли из укрытия и молча шли вдоль скального склона уже около часа, и с каждым шагом тяжесть в груди нарастала. Воздух становился гуще, пропитываясь едким дымом и сладковатым запахом гниющей плоти. Я старалась дышать ртом, но тлен просачивался даже сквозь сжатые губы.

Когда тропа вывела нас на открытый уступ, я остановилась как вкопанная. Не от вида, а от удара, обрушившегося на сознание.

Виа взревела.

Не гул, не шёпот — оглушительный рёв всеобщей агонии. Земля под ногами не стонала — она кричала в едином, раздирающем душу хоре. Визг каждой травинки, выжженной дотла. Хриплый стон ручья, отравленного пеплом. Самый ужасный — протяжный, угасающий вопль деревьев. Их не срубили. Их умертвили, высушили изнутри ледяной скверной, оставив почерневшие скелеты, застывшие в предсмертных судорогах.

Я вцепилась пальцами в шершавую скалу, пытаясь устоять под этим напором. Перед глазами поплыли тёмные пятна.

— Держись, — послышался над самым ухом хриплый голос.

Каэльгорн стоял рядом, его рука с силой сжимала моё плечо, не давая упасть. Я подняла на него взгляд. На его лице не было ни гнева, ни высокомерия — только серая, бездонная усталость. Он чувствовал это и без моего дара. Чувствовал каждой частицей своей связи с Пиками.

— Горлумны, — проскрежетал он, и слово прозвучало как приговор. — Они не воюют. Они оскверняют.

Я отвела взгляд от него и увидела Нимбуса. Котенок парил на краю обрыва, но его лёгкая, невесомая форма была сгустком скорби. Сияние, обычно ослепительное, померкло и стало серым, как пепел. Очертания его дрожали и расплывались, словно он вот-вот рассыплется от горя. Он смотрел вниз, и в его безмолвии было больше ужаса, чем в любом крике.

Я заставила себя посмотреть туда же, в долину.

Там, где должна была быть жизнь, лежало чёрное пятно. Дома, похожие на обглоданные кости. Ни движения, ни звука, кроме того невыносимого гула, что бился в мои виски. Мой взгляд уловил крошечное движение у основания обугленного забора — побег крапивы, пытавшийся пробиться сквозь мёртвую землю. Его тонкий, полный боли зов, едва различимый в общем хоре, стал последней каплей.

И в этот миг во мне что-то переломилось.

Раньше мой дар был бременем. Назойливым шумом, причиной всех бед. Потом — инструментом выживания, ключом от клетки. Сейчас, слушая предсмертный хрип этой земли, я наконец поняла.

Это была ответственность.

Я сделала шаг вперёд, к самому краю. Волна боли от выжженной долины накатила с новой силой. Я не стала отгораживаться. Я впустила её. Вся эта агония стала моей. Я вспомнила Орвина. Его усталые, добрые глаза, его веру в меня. Вспомнила тёплую, шершавую ладонь Гвенды, вкладывающую в мою руку камешек. «Вернись». Вспомнила испуганные лица служанок, солдат в замке — всех этих людей, чья судьба зависела от этой земли.

А я думала только о себе. О своей свободе. О том, чтобы не стать «вещью». Моё бегство, моё благородное стремление к свободе, вдруг предстало передо мной в истинном свете — эгоистичным, трусливым побегом.

Я обернулась к Каэльгорну. Его молчаливая фигура на фоне мёртвой долины была воплощением того бремени, от которого я так отчаянно бежала. Но теперь я видела не тюремщика. Я видела последнюю преграду на пути хаоса.

— Они не остановятся на этом, — тихо сказала я. Мой голос был чужим, но твёрдым.

Он медленно повернул ко мне голову. В его золотых глазах плескалась та же леденящая душу ясность, что поселилась и во мне.

— Нет, — его ответ прозвучал глухо, как удар колокола по пустоте. — Это только начало.

Я кивнула, глотая ком в горле. Страха не было. Его выжгла та самая боль, что теперь жила во мне.

— Я не знаю, смогу ли я исцелить твои Пики, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Но я буду пытаться. Не по приказу. Не из страха. А потому что иначе нельзя.

Я сказала это не пленница, заключающая сделку. Я сказала это как человек, нашедший, наконец, своё место в этой чужой, искалеченной вселенной. И впервые за долгое время — это место было не за решёткой, а на линии огня.

Глава 50: Сердце Сада

Мы шли молча. Даже Нимбус, чье сияние оставалось приглушенным, не решался нарушить тяжелую тишину, повисшую между нами после увиденного в долине. Каждый шаг отдавался во мне эхом той агонии, что я впустила в себя. Это было похоже на глубокую рану, которая ныла, но уже не угрожала жизнью, а напоминала о себе с каждым движением.

Каэльгорн шел впереди, его спина была прямой, но в каждом его движении читалась неподъемная тяжесть. Он был скалой, которую медленно, но верно подтачивала морская вода чужой магии. И я, наконец, поняла, что эта скала — единственное, что пока удерживало весь берег от полного разрушения.

Внезапно он свернул с едва заметной тропы, раздвинул завесу плакучих ветвей ивы и замер. Я остановилась рядом, заглянула за его плечо — и дыхание перехватило.

Это был маленький, скрытый от глаз мир. Небольшая поляна, окруженная вековыми елями, чьи кроны создавали живой, дышащий купол. В центре бил из-под земли ключ, его вода была настолько чистой, что сквозь нее виднелся каждый камешек на дне. Воздух был свежим, пах хвоей, влажным мхом и чем-то неуловимо сладким. И тишина… не мертвая, как в выжженной долине, а живая, наполненная шелестом листьев, жужжанием насекомых, тихим плеском воды.

Но главное — Виа.

Здесь она звучала иначе. Не гулом боли и не оглушительным ревом. Это была тихая, глубокая, пронизывающая тоска.

Я сделала шаг вперед, сбросила с плеч грубый плащ и опустилась на колени у самого ключа. Ладони сами потянулись к земле. Я закрыла глаза и отпустила щупальца своего дара, позволив им раствориться в этом месте.

И услышала.

Это был не хор отдельных голосов. Это был единый, древний, как сами горы, голос. Голос Пиков.

Скучаем… — шумели кроны елей, и в их шелесте была печаль тысячелетий.

Помним… — звенела вода в ключе, вымывая из памяти камней прах забытых эпох.

Ждем… — вибрировала под моими ладонями земля, твердая и холодная, но живая.

Они тосковали не по какой-то абстрактной «силе». Они тосковали по гармонии. По единству, которое было нарушено. Ледники помнили чистоту своего льда, который теперь подтачивала скверна. Камни помнили прочность уз, что теперь рвались. И они «видели» Каэльгорна — не как тирана или неудачника, а как свою больную, израненную часть. Сердце, которое болело и не могло больше качать кровь по своим каменным жилам.

А потом их «взгляд» обратился ко мне.

И я не почувствовала ни страха, ни отторжения, которые исходили от людей в замке. От Пиков повеяло… признанием. Теплым, как луч солнца на замшелом камне. В моем даре, в этой моей странной способности слышать их боль, они ощущали не угрозу, а… недостающий элемент. Ту самую нить, что могла бы сшить разорванную ткань.

Я была для них не пленницей. Не ведьмой. Не чужеродным телом. Я была возможностью.

Я открыла глаза. Каэльгорн стоял неподвижно, наблюдая за мной. Его золотые глаза были прищурены, но в них не было привычной подозрительности. Было тяжелое, настороженное внимание.

— Они… скорбят, — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим, потому что в него вплелись отголоски голосов гор. — Не из-за слабости. Из-за разлада. Они ждут, когда все снова станет… целым.

Он не ответил. Просто смотрел. И в его молчании я прочла то же понимание, что пришло ко мне. Понимание, что наши судьбы были не просто связаны. Они были переплетены самой природой этого места.

И в тот миг мое решение созрело окончательно. Оно перестало быть выбором между рабством и свободой. Потому что та свобода, о которой я мечтала — свобода бегства, свобода одиночества, — вдруг показалась мне самой убогой формой несвободы. Это была свобода быть никем, свобода ни за что не отвечать, свобода наблюдать со стороны, как гибнет мир, в котором ты мог бы что-то изменить.

Теперь передо мной стоял другой выбор. Между эгоистичным одиночеством и сложной, опасной, но осмысленной свободой. Свободой в союзе. Где моя уникальность, мой дар, мое «я» — все, что я так яростно защищала, — становилось не проклятием, не клеймом изгоя, а ключом. Даром, который был нужен не только мне.

Я поднялась с колен, отряхнула ладони о платье и посмотрела на Каэльгорна прямо.

— Я остаюсь, — сказала я. Просто и ясно. — Не по принуждению. Не по сделке. Я остаюсь, потому что мое место здесь. Потому что я могу помочь. И я буду.

Я не ждала от него благодарности или восторга. Я просто констатировала факт, который стал для меня таким же очевидным, как камень под ногами.

Он медленно кивнул. Всего один раз. Но в этом кивке было больше понимания и признания, чем в любых его прежних угрозах или предложениях.

— Тогда пойдем, Хранитель Сада, — произнес он тихо. — Нас ждет работа.

Мы вышли с поляны, оставив позади её тихую, живущую своей жизнью грусть. Но теперь эта грусть была не бременем, а частью меня. Как и холодный взгляд дракона, шагавшего рядом. Как и выжженная долина, которую предстояло исцелить.

Я шла, и внутри меня больше не было пустоты бегства. Её заполнила тяжелая, ясная решимость. Я выбирала не клетку. Я выбирала битву. И впервые за долгое время это чувствовалось как настоящая свобода.

Глава 51: Не «сдаться», а «выбрать»

Путь к подножию Хрустальных Пиков был молчаливым, но эта тишина уже не была ни тягостной, ни враждебной. Она была похожа на затишье после бури, когда воздух чист, а земля влажна и готова к новым росткам. Снежные вершины впереди больше не напоминали ледяные клыки, готовые растерзать. Теперь они были просто суровой, величественной частью пейзажа, который мне предстояло понять.

Нимбус, чье сияние снова обрело силу, парил рядом. Он не мурлыкал, как котенок, а излучал тихий, мерцающий свет, и его присутствие было похоже на прохладный ветерок, обещающий поддержку, но не подчинение.

Когда тень от первой башни замка легла на нас длинной и холодной полосой, я остановилась. Каэльгорн сделал шаг вперед и обернулся. Его лицо все еще было маской владыки Пиков, но в глазах я читала не ожидание повиновения, а усталую готовность услышать мой вердикт. Вердикт, от которого зависела судьба его королевства.

Я расправила плечи, почувствовав, как на них ложится невидимый, но ощутимый груз. Груз ответственности перед Орвином, перед Гвендой, перед всей этой израненной землей. И сделала шаг навстречу ему. Не шаг пленницы, а твердый шаг равного. Я подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза, в расплавленное золото его зрачков.

— Я возвращаюсь, — сказала я, и мой голос звучал четко, разрезая тягостное молчание. — Но не как твое сокровище для коллекции. И не как служанка. Я возвращаюсь как Хранительница. Я буду спасать твои Пики, исцелять твою землю. А ты… ты гарантируешь мне свободу, обещанную в нашем договоре. Лабораторию. Доступ к архивам. Право голоса. И, — я добавила с легким вызовом, — мой кот, получает пожизненный запас самой жирной сметаны. Это условие обсуждению не подлежит.

Я ждала вспышки, сухого замечания. Но вместо этого Каэльгорн издал короткий, низкий звук, больше похожий на хриплый выдох облегчения, чем на что-либо иное. В его взгляде мелькнуло нечто новое — уважение к моей твердости.

— Договор принят, Хранительница, — произнес он, и в его голосе впервые зазвучали не повелительные, а договаривающиеся ноты. — Но приготовься. Стены моего замка будут сопротивляться этому новому ветру не меньше, чем зараженная земля. Солáрия не сдастся без боя. — Он сделал паузу, и его следующая фраза прозвучала тише, почти по-человечески. — И… гарантируй мне одно. Не отталкивать мою помощь. Позволь мне быть щитом для твоего дела и для тебя. Чтобы тебе не пришлось сражаться с целым миром в одиночку.

Это было не требование. Это было признание моей силы и предложение партнерства. Щита, а не клетки. Я поняла, что лаборатория и титул — это лишь первый шаг в битве за признание, которая будет страшнее любой схватки с монстром.

— Я не обещаю, что это будет легко, — предупредила я.

— С легкими задачами я бы и сам справился, — парировал он, и в уголке его рта дрогнула тень улыбки.

Охота была окончена. Погоня завершилась. У стены с занесенным над головой кинжалом мы остались не жертвой и палачом, а двумя ранеными зверями, нашедшими в друг друге опору.

— Тогда пойдем, — кивнула я. — Нас ждет работа.

Перед тем как переступить порог, я остановилась и наклонилась. У самых мрачных ворот, в трещине между отполированными плитами, пробивался чахлый, но живой стебелек полыни. Я сорвала его и, встретившись взглядом с Каэльгорном, спрятала засохшую веточку в карман. Жест был маленьким, но значимым: я пришла не покорять, а исцелять жизнь даже в самых неприступных местах.

Мы шагнули вперед, к неприступным стенам. Но на этот раз я шла не как пленник под конвоем. Мы шли рядом. Две сильные, неуклюжие, несовершенные личности, заключившие хрупкий, но прочный союз. Он — дракон, несущий бремя своей короны. Я — ведьма, несущая дар своего слуха.

Я посмотрела на острые, сверкающие на солнце вершины и почувствовала не страх, а вызов. Глубокий, оглушительный зов самой земли.

Я не теряла себя, бежав из одного мира в другой. Я не сдавалась, возвращаясь в место, бывшее мне тюрьмой. Я выбирала. Выбирала сложную, опасную, но свою дорогу. Свое место. Свое предназначение, оказавшееся гораздо больше, чем я могла представить.

Ворота замка распахнулись, поглощая нас. Но это не было концом.

Далеко в Вердании, старая Гвенда, разжигая очаг, вдруг улыбнулась, почувствовав, как теплый камешек в её сундуке заструился мягким, как первая весенняя трава, светом.

А в Саду Сердца Орвин, поливая упрямую Лилию, поднял голову к закопченному куполу, и ему показалось, что сквозь слой вековой грязи на мгновение пробился один-единственный, ясный лучик солнца.

Это было началом новой истории. Нашей истории.

Конец первой книги.