Дорогие читатели, это не официальный, а всего лишь любительский. Книга переведена для ознакомления, не для коммерческих выгод. В книге могут присутствовать ошибки;

Когда берете перевод, пожалуйста, указывайте источник, ведь я трачу на это огромное количество времени.

Заранее спасибо за понимание.

Приятного чтения!

Перевод телеграм канала ― https://t.me/caamemora

Бета-ридеры: into_itt, Ксения Амелина.

Аннотация

Меня продали моим врагам.

Ты можешь подумать, что быть насильно принужденным к браку без любви, чтобы обеспечить союз, - невиданное дело в наше время. И чаще всего вы правы в этом допущении.

Но не для меня.

Принцесса картеля не имеет права голоса на то, чтобы выбирать, за кого выходить замуж, а за кого нет, тем более любить.

В моей жизни я не могу принимать никаких решений, просто родившись в самом могущественном мексиканском картеле.

Однако мне все же неприятно, что меня передадут ирландской мафии и выдадут замуж за семейство Келли, которых собственный брат назвал не иначе как кровожадными дикарями.

Они животные, Роза. Грязные, беспринципные, порочные животные.

Таковы были его слова, и все же он выполнил приказ нашего отца проводить меня к алтарю, убедившись, что я не сбегу от своих обязанностей.

Как будто это вообще было возможно.

Все варианты выбора были украдены у меня в тот момент, когда я стала очередной пешкой, которую использовали и которой злоупотребляли злые люди.

Что заставляет меня задаться вопросом...

Может ли роза расцвести в темноте?

Или лучше полагаться на свои шипы, чтобы защитить себя от судьбы, которая мне уготована? которая мне уготована?

Время рассудит, выживу ли я в этой проклятой жизни или стану еще одной потерянной душой, в этой жестокой и беспощадной мафиозной войне.

ирландский

/

гэльский

Испанский

Со времен зарождения войны против тех, кто нанес нам зло, было заложено в самой основе истинной природы человечества. Жажда мести и возмездия всегда преобладала над желанием подставить другую щеку своим врагам. Создание хаоса и кровопролитие предпочтительнее, чем бессодержательные диалоги о ведении мирных переговоров.

Никто не хранит этот образ жизни более свято, чем люди.

Честь.

Преданность.

Мужество.

Таков кодекс поведения каждой мафиозной семьи.

Однако то же самое нельзя сказать об их врагах.

На протяжении последних десятилетий, в разгар гражданской эволюции, велась древняя война. С обеих сторон земного шара проливалась кровь во имя чести, но жестокая расправа, учиненная каждой семьей над другой, была отнюдь не благородной. Воины, родственники и невинные люди погибали со всех сторон, и неизбежное вымирание мафиозного образа жизни стремительно приближалось.

При самом маловероятном стечении обстоятельств шесть семей собрались в неизвестном месте, дабы подписать мирный договор. Будучи лидерами самых влиятельных преступных семей в мире, они понимали, что прекращение огня - единственный способ гарантировать их существование. В случае провала этой попытки, их уничтожение было практически, но неминуемым.

Договор был очень прост.

Каждая семья должна была принести одну из своих дочерей в жертву своим врагам. Брак был единственным способом гарантировать, что семьи не будут мстить друг другу. Это также гарантировало, что род следующего наследника будет навсегда изменен, создавая союз, который продолжит свое существование на протяжении многих поколений.

Не все присутствующие были довольны этим соглашением.

Глубокие шрамы, полученные за годы тяжелой жизни и ненависти, не так легко залечить или стереть. Однако даже самые циничные и недоверчивые понимали, что этот договор - их лучший шанс на выживание. Хотя неуверенность в успехе договора ощущалась каждым боссом мафии, одна за другой семьи давали клятву, которая навсегда свяжет их с договором.

И пока слова слетали с их губ, а в воздухе витал запах крови, они в последний раз убедились, что невинные жизни снова будут считаться сопутствующим ущербом в их мафиозных войнах.

Их дочерям придется заплатить цену за мир.

Независимо от того, хотят они этого или нет.

Семьи и территории в мафиозных войнах

Пролог

Тирнан

Десять лет тому назад

Чертов ураган.

Это дурное предзнаменование, что первый раз, когда самые влиятельные мафиозные семьи в мире встречаются лицом к лицу друг с другом, происходит при таких ужасных погодных условиях. Кому вообще пришла в голову блестящая идея встретиться на Бермудах в сезон ураганов? Мне плевать, что этот остров считается нейтральной территорией. Сам святой Брендан не захотел бы столкнуться с таким штормом.

Воющий ветер продолжает яростно биться о зеленые ставни, угрожая обрушить весь роскошный отель с каждым свирепым ударом по его стенам, а дрожащие оконные стекла делают все возможное, чтобы не разлететься вдребезги и не выпустить нас на свободу.

Как иронично, что при всей ярости матери-природы, она все равно не может сравниться с разрушениями, сотворенными каждым человеком, сидящим в этой комнате.

Что такое Божий гнев по сравнению с разрушениями, которые мы можем сотворить, если приложим к этому усилия?

Мы так долго убивали друг друга, что я не могу вспомнить время, когда мы не были в состоянии войны с той или иной семьей. Такого никогда не было на моем веку, во всяком случае, это точно. То, что я не могу вспомнить, когда началась наша вражда, не означает, что воспоминания о сожженной плоти, расчлененных телах и гробах, опущенных в землю с моими друзьями внутри, преследуют меня меньше. Все здесь потеряли не только простых солдат. Мы потеряли друзей, семью и любимых, все во имя гордости и чести.

Каждый босс, сидящий за этим столом, знает, что он несет ответственность за все смерти, спровоцированные этой кровавой войной. Груз этой уверенности и знание того, что если мы продолжим идти по этому пути, наш образ жизни, несомненно, устареет ― вынудили эту встречу быть неизбежной. Мир между семьями - единственный способ выжить. Если мы будем продолжать убивать друг друга одного за другим, то в ближайшее время не останется ничего, из-за чего стоило бы воевать.

Черты моего лица остаются каменными, поскольку я вглядываюсь в открывшееся передо мной зрелище.

В извращенной Артуровской версии за круглым столом босс каждой семьи занимает свое место, готовый разработать соглашение, которое будет гарантировать, что больше не прольется невинная кровь.

По сравнению со всеми этими придурками в дорогих костюмах мой отец выглядит просто как очередной турист. В цветастой рубашке с цветочным узором, которая обтягивает его живот, Athair – отец похож на обычного рабочего, впервые отправившегося на пенсию в тропики. Никто и никогда не примет его за босса ирландской мафии.

За все годы, что я был человеком, мантра Athair’s ― отца ни разу не сбила меня с пути. Более того, проще выбросить проклятую футболку, чем заменить костюм от Тома Форда за пять тысяч долларов. Все эти свиньи из Братвы выглядят так, будто потратили изрядную сумму на свою дизайнерскую одежду, чтобы быть здесь сегодня. Я ожидал такого помпезного наряда от итальянцев, а не от этих засранцев. Но я полагаю, что повод требует от них быть на высоте, учитывая, где мы все собрались. Это был стратегический замысел Коза Носты – запланировать эту встречу в конференц-зале отеля на Карибах, а не на каком-нибудь пустующем складе, где у кого-то может возникнуть зуд разнести конкурентов в пух и прах.

И когда я говорю «кто-то», я имею в виду себя.

Для меня нет ничего приятнее, чем увидеть, как всех этих ублюдков разнесет в пух и прах. С чистой совестью я не могу сделать это, когда могут погибнуть и невинные жизни. Но, возможно, я единственный, кто рассматривал постоянных гостей и персонал отеля как объект неприемлемой ответственности. Близнецы Батчер еще не приехали, и с каждой секундой, пока парни из Фирмы не появились, мое нетерпение трансформируется в жуткое беспокойство.

Я в двух секундах от того, дабы забрать отца подальше от этого места, когда двойные двери в комнату распахиваются – Бенни и Дэнни Батчер, наконец, делают свой торжественный вход. Как только Бенни занимает свое место за столом, а его близнец встает во весь рост позади него, мы все замечаем, что их одежда покрыта засохшей кровью.

– Вы опоздали, ― раздраженно ругает Джованни Моретти ― босс синдиката Наряда.

– Мы здесь, разве нет? ― отвечает Бенни, и от скуки его густой британский акцент становится еще более отчетливым – откидываясь на спинку стула.

– Скажи спасибо, Джованни, что мы вообще приехали.

– Go n-ithe an cat thú is go n-ithe an diabhal an cat – Пусть кошка съест тебя, и пусть дьявол съест кошку, ― бормочет Athair- отец себе под нос.

Старая ирландская пословица, может, и не обижает этих придурков, но это шутливый способ моего отца сказать английским ублюдкам, чтобы они гнили в аду, и при этом на его лице была улыбка.

Будь моя воля, я бы не только близнецов Батчеров отправил в преисподнюю, где им самое место. Но опять же, весь этот гребаный стол заслуживает уголка в адском пламени, учитывая, как мы зарабатываем деньги.

Возьмем, к примеру, Братву. Подобно нам, они любят оружие и женщин, но на этом наше сходство не заканчивается. То, как мы ведем дела, не может быть более отличным от того, как это делают они. Мы обращаемся с нашими шлюхами с достоинством и уважением. Мы не привозим их в страну против их воли в грузовых контейнерах, как эти свиньи. Наши девушки получают кусок пирога за свою тяжелую работу, в то время как русские избивают и морят голодом своих девушек до полусмерти, если те даже подумают попросить о таких же правах.

Ходят слухи, что они любят держать своих шлюх высоко, как воздушных змеев, пока их джонсы - клиенты для шлюх имеют с ними дело, в качестве платы за их услуги.

Мерзкие подонки.

Но если мы, Келли, и ненавидим большую вещь, чем отношение к женщинам как к мусору, так это наркотики, которыми кишат наши улицы. И все эти поставки можно отследить по одной фамилии - картель Эрнандеса. Они сделали свою удачу на спинах наркоманов и на разорении их семей. Мексиканский картель ни разу не ударил в грязь лицом, превратив большую часть США в нервных зомби, которые готовы сосать член и убивать собственных бабушек, дабы получить свою очередную дозу наркотика.

Это единственное, что есть общего между Коза Нострой и Нарядом. Мы презираем наркотики. Продажу, торговлю, все, что связано с этим бизнесом – находим отвратительным. Не то чтобы это делало нас лучше, чем картель Эрнандеса. Мы можем воротить нос от наркотиков, но мы совершенно не против контрабанды оружия по всему миру, чтобы развязать гражданскую войну.

Потом у нас есть Фирма.

Двое английских болванов, которые только что вошли с таким видом, словно они провели три раунда с Майком Тайсоном и победили, не возражают против того, чтобы мы убивали друг друга на территории штата, лишь бы это не мешало их деловым операциям по ту сторону пруда. Тем не менее, довольно сложно утверждать, что они являются самой влиятельной мафиозной семьей в Европе, когда русская мафия продолжает играть на их территории, а мы, в свою очередь, отказываем английским ублюдкам в ведении бизнеса в Ирландии. Старые сицилийские гангстеры из Коза Ностры также не очень легко восприняли тот факт, что Лондон короновал себя боссом, поскольку они являются авангардной семьей, породившей первого крестного отца, не меньше.

Вся эта вражда привела к тому, что когда в начале недели стало известно о смерти отца Бенни и Дэнни, то никто особо не удивился. Вскоре распространился слух, что Тревор Батчер умер в туалете с больным сердцем, но мы все знаем, как легко манипулировали этим сценарием, чтобы скрыть истинную причину его смерти. Я знаю, что у каждого сидящего за этим столом есть свои излюбленные подозреваемые, но если бы мне пришлось выбирать, я бы поставил на Коза Ностру. Это была слишком чистая операция, чтобы за ней мог стоять кто-то другой.

Ад не имеет такой жестокости, как презренный сицилиец.

– Мы все понимаем, почему мы собрались сегодня вместе, ― объявляет Карло Росси, глава Коза Ностры. – Каждый глава семьи, сидящий здесь, осознал, что для сохранения нашего образа жизни необходимо пожертвовать всем. Мы должны отбросить прошлые обиды, чтобы гарантировать наше будущее.

При слове «обида» я чувствую, как взгляд Вадима Волкова сверлит дыру у меня во лбу. Я встречаю его полный отвращения взгляд, зная, что старый ублюдок все еще злится, что это именно я нанес удар по сыну, сидящему у него под боком. Я оставил маленький шрам на шее Алексея и полностью испортил его голосовые связки. Всякий раз, когда он будет открывать рот, чтобы заговорить, у него не будет выбора, кроме как вспоминать, как именно я его победил. Самодовольная улыбка, которую я дарю Волкову в ответ, становится только шире, когда я вижу, как он сжимает кулаки. Не думаю, что он что-то с этим сделает. Не здесь, и если эта встреча пройдет, как запланировано, то никогда.

– Этот мирный договор заключается за счет нашей гордости, но это жертва, которую мы все должны принести, чтобы обеспечить наше выживание, ― добавляет Росси, в то время как мы с Вадимом продолжаем наш маленький поединок взглядов.

– На что ты смотришь, Келли? ― Старый пердун хрипло рычит в мою сторону.

Моя ухмылка переросла в полноценную дразнящую ухмылку.

– Всего лишь оцениваю свою работу. Нечасто мне доводится видеть, как ее так гордо выставляют напоказ перед моим лицом.

– Тирнан, ― порицает мой отец, задыхаясь.

– Я только подтруниваю над ним, Athair – отец. Не помешает растопить лед небольшой подколкой, верно, Волков?

Я подмигиваю этому ублюдку, дабы подразнить его и его отца еще больше.

– Однажды, единственное, что я сломаю, это твои гребаные зубы, Келли! ― Алексей плюется с ненавистью, а его отец рычит от ярости.

– Цок. Цок, ― насмехаюсь я. – Это перечеркнет всю цель этой встречи. Ты ведь не так уж много здесь знаешь, не так ли, здоровяк? ― Я указываю на свою голову, чтобы донести эту мысль.

С того места, где я стою через стол, я вижу, как его ногти вонзаются в плоть его ладони, пуская кровь, в результате чего я смеюсь ему в лицо.

– Basta – довольно! ― восклицает Дон Росси, раздражаясь на нашей выходкой.

– Найл, скажи своему сыну, чтобы он держал свои язвительные замечания при себе, пока его рот не привел к смерти. А ты, Вадим! Как босс, ты должен знать лучше, что нельзя поддаваться так легко. Тирнан использует заблуждения молодежи, чтобы оправдать свое поведение. Тебе такая роскошь не светит.

– Mne nasrat', chto ty dumaesh - Мне насрать, что ты думаешь. В тот день, когда я послушаю тебя, наступит день, когда ад замерзнет. Знаешь, что ты можешь сделать со своими снисходительными советами, Сволочь? Za cyun v shopu - засунь в жопу, ― рычит Волков, с отвращением сплевывая на пол.

Не обязательно свободно владеть русским языком, чтобы понять, что Волков только что сказал Росси засунуть свои советы туда, где не светит солнце.

Не самое лучшее начало этой чертовой встречи по мирному договору.

Все смотрят на своих врагов через стол, и невозможно ошибиться в том, что все мы испытываем друг к другу неприязнь. Здесь нет ни одного человека, который не хотел бы свернуть шею тому, кто сидит рядом с ним или напротив него.

– Мы пришли сюда, чтобы обеспечить мир, чтобы мы могли продолжать зарабатывать на жизнь. Это может произойти только в том случае, если эго и гордость будут отброшены в сторону, ― продолжает Дон Росси уже менее резким тоном.

– Непростая задача, старик, ― подхватывает Бенни.

– Это приказ, который обеспечит тебе старость, так же, как и мне. Или там, откуда ты родом, жизнь настолько бесполезна?

– Зависит от жизни. ― Бенни пожимает плечами, возвращаясь к своему скучающему облику.

– Мы так и будем сидеть здесь и исполнять все эти песни и танцы о том, у кого самый большой член в комнате, или мы придем к соглашению, где мы перестанем убивать друг друга? ― восклицает Джованни Моретти, расстроенный. – Мы все знаем, для чего мы здесь, что нужно сделать. Итак, кто мы - мужчины, которые хотят, чтобы наш образ жизни продолжался, бизнес как обычно, или мы должны просто убить друг друга и избавить себя от этих детских истерик?

– Насколько бы ни забавляла меня идея вспороть вам животы, как рыбам, Моретти прав. Бизнес должен быть превыше удовольствий, ― добавляет Мигель Эрнандес.

Конечно же, у El Jefe – босса картеля Эрнандеса на уме бизнес, и он не имеет ничего общего со спасением жизни его родственников. Хорошо известно, что южноамериканский босс живет за счет чужих страданий, и ему все равно, погибнет ли в этой войне кто-то из его собственных. Он заботится только о своей жирной нижней границе и о том, чтобы его наркотики продолжали распространяться по всему миру.

Я не игнорирую тот факт, что Картель - самые богатые придурки здесь. В то время как остальные семьи имеют в своем распоряжении миллиарды, а у этих ублюдков - триллионы. Достаточно денег, чтобы они никогда не смогли потратить их все, за свою жизнь. Однако жадность Мигеля Эрнандеса к большему не знает границ.

Это еще одно различие между нашими семьями. Мы не хотим мирового господства, но, черт побери, не собираемся уступать алчным амбициям любого человека. Я хочу, чтобы их наркота была убрана из Бостона и как можно дальше от наших владений. Я знаю, что этого никогда не произойдет, если этот договор не будет принят.

Одним из наших требований является то, что только небольшой процент их наркотиков попадает на территорию Ирландии. Я понятия не имею, каковы другие требования этих засранцев, да меня это и не волнует. Это единственное, которое для меня не подлежит обсуждению, и я знаю, что Athair - отец чувствует то же самое. Тем более, что мы не понаслышке знаем, что может сделать этот мусор с семьей.

– Прошел год с тех пор, как мы начали наши обсуждения, и настало время реализовать их на практике. Я признаю, что на привыкание к новой реальности уйдет некоторое время, но сопротивление бесполезно, ― говорит Карло Росси.

Мой взгляд падает на человека, который ровным тоном сказал нам, чтобы мы либо преклонили колено, либо умерли, ничуть не смущаясь угрозы, которую он положил к нашим ногам. Этот урод - представитель старой школы насквозь. Как и Наряд, он отличается холодностью и прагматизмом. До сих пор это служило ему на пользу. К его неудовольствию, единственная часть Нью-Йорка, которую он не смог подчинить своему железному кулаку, - это Адская кухня. И это потому, что там правим мы. У меня нет никаких претензий к Росси или его хорошо одетым головорезам, хотя я очень сомневаюсь, что они сказали бы то же самое. Коза Ностра считает нас, ирландцев, непокорной кучкой. Мы чересчур непредсказуемы, дабы доверять нам. Они предпочитают все аккуратное и правильное.

Организованным. А мы, Келли, всегда процветали в хаосе и беспорядке. Вы не можете контролировать свободную пушку, и тех, для которых контроль является ценным товаром - непредсказуемость семьи Келли настораживает. Тем не менее, Козa Ностра была в этой игре задолго до того, как слово «мафия» стало поводом для страха. Они заслуживают некоторого уважения, даже если это лишь малая толика уважения.

– Для того чтобы кровь перестала литься, нам нужно объединить семьи, ― продолжает он свою тираду. – Мы должны убедиться, что каждый из нас как-то связан, так что никто не станет думать дважды, прежде чем начать войну против нас.

– Согласен, ― синхронно отвечают главы каждой семьи.

– У нас у всех есть дочери, а причина существования женщины всегда заключалась в том, чтобы ее использовали в союзнических целях, поэтому вполне уместно, чтобы именно они были принесены в жертву здесь, ― продолжает дон Коза Ностры.

Я прикусываю внутреннюю щеку от этого самоуверенного комментария, думая о том, как маленькую Айрис дома бросают на съедение львам, чтобы положить конец нашим общим конфликтам. К сожалению, другого выхода я тоже не вижу.

– Как только девушки достигнут совершеннолетия, они должны выйти замуж за лидеров своих семей или тех, кто скоро станет донами и боссами. Этот обмен должен быть произведен в одни и те же сроки. Мы не хотим, чтобы кто-то отказался, потому что струсил и больше не заинтересован в союзе. Можем ли мы договориться об этих условиях?

Никто не говорит ничего противоположного, заключая молчаливое соглашение.

– Хорошо. Так как моей дочери всего восемь лет и она самая младшая из девочек, я предлагаю, чтобы брак состоялся только через десять лет, когда она достигнет совершеннолетия.

– Это абсурд! ― восклицает Мигель, покраснев от ярости.

– Моя дочь уже совершеннолетняя. Как ты можешь ожидать, что Роза будет ждать замужества, пока ей не исполнится почти тридцать? Люди подумают, что с ней что-то не так.

– С каких это пор общественное мнение нас волнует? ― Бенни самодовольно отвечает, выгнув бровь.

– Это будет насмешкой над моей семьей. Это опозорит мою дочь. В таком возрасте, кто знает, будет ли она вообще достаточно плодовита, чтобы рожать детей!?!!

Господи, этот мудак - женоненавистническая свинья.

Мигелю Эрнандесу плевать на репутацию своей дочери.

Его волнует только то, как на него будет смотреть двадцатилетняя незамужняя дочь.

– Моя мать рожала детей вплоть до своего сорокалетия. Я уверен, что она будет достаточно зрелой, чтобы размножаться, когда придет время, не говоря уже о том, что мой отец в этом возрасте наплодил больше ублюдков, чем ты можешь себе представить, ― хмуро отвечает Волков.

– Значит, ты забираешь ее!

– Никто не будет требовать ни одну девушку. Это должно быть справедливо для всех заинтересованных сторон. Поэтому будет проведена лотерея, ― терпеливо объясняет Росси.

– Лотерея?! Что это за решение? Предполагается, что моя Роза будет присуждена тебе, как скот?!

Мой отец, устав от возмущения Эрнандеса, отталкивает свой стул и поднимается на ноги. Все присутствующие в комнате мужчины немедленно хватаются за оружие. Athair - отец, не встревоженный такой реакцией, - невозмутимо идет к столу для завтрака, накрытому в углу комнаты. Я вскидываю брови, наблюдая, как отец берет большую миску с фруктами и возвращается на свое место. До того как сесть обратно, он бросает фрукты через плечо и ставит миску в центр стола. Все молча наблюдают за каждым его движением, гадая, что он будет делать дальше. Athair - отец берет желтый лист бумаги, вырывает кусок, рисует на нем имя Келли и бросает его в миску.

– Выбираем имя. Если выбранное имя будет именем нашей собственной дочери, мы выбираем снова, пока у нас не появится новое имя.

– Слегка по-детски, но, полагаю, это соответствует нашей цели, ― ехидничает Дэнни за спиной брата.

Ублюдок.

– Да, но я считаю, что простота всегда доводит дело до конца. Зачем делать из мухи слона, я говорю так всегда.

Я ухмыляюсь, представляя, как Athair - отец преподает урок этим британским засранцам.

– Сойдет, ― добавляет Росси, бросая в миску свою бумажку.

Один за другим, каждый босс пишет свою фамилию и имя дочери на листках бумаги и бросает их в чашу отчаяния, выглядя при этом не слишком счастливым.

Да и с чего бы им быть довольными?

Чаша символизирует соответствие там, где когда-то царила свобода воли.

И все же это единственный способ гарантировать, что мы проживем еще один день в этом беспорядочном нашем мире.

Десять лет.

Это все, что мне осталось.

Десять лет блаженной свободы, до тех пор, пока я не буду прикован к женщине, к которой буду испытывать ненависть по одному лишь принципу. Что еще хуже, ей придется рожать детей моей крови, заботясь о том, чтобы каждый раз, когда я буду смотреть на них, я увидел только врага, который готов занять мое место. Полагаю, я переброшу этот мост, как только придет время.

Прямо сейчас меня больше волнует участь моей младшей сестры, а не собственная.

Айрис не заслуживает этого.

Она свободная натура, но это лишит ее свободы и посадит в позолоченную клетку нашего собственного изготовления. Глядя на мужчин вокруг меня, я думаю, кто из них будет меньшим злом, если примет Айрис в свой дом и даст ей хоть какое-то подобие той жизни, которой она сейчас так дорожит. К сожалению, каменно-холодные лица сидящих за столом не говорят ни о чем, и уж тем более не внушают никакой надежды.

Любят ли они своих дочерей так же сильно, как Athair - отец любит Айрис?

Любят ли они своих сестер так, как я люблю свою?

Или они видят в них лишь пешки, которыми можно воспользоваться в этой жалкой игре?

Сомневаюсь, что кого-то из них хоть немного волнует, что эти девочки без их согласия вступят в отношения, которые, скорее всего, будут токсичными, возможно, даже жестокими. Что они будут вынуждены жить во враждебной среде до конца своих дней только для того, чтобы обеспечить соблюдение договора. Одна только мысль об этом заставляет меня желать, чтобы прямо сейчас я мог потребовать, чтобы Athair - отец отказался от этой сделки. Лучше нам всем умереть сегодня, чем завтра подвергнуть Айрис такой жестокости.

У меня есть десять лет, чтобы придумать план спасения моей сестры. Если я не смогу придумать ничего, что в итоге поможет ей, то, по крайней мере, у меня будет достаточно времени, чтобы научить Айрис защищаться. Использовать ее ум. Ее мозги и при необходимости кулаки. Как и мой младший брат Шей, Айрис всегда любила ножи, поэтому я делаю пометку подарить ей острый кинжал в качестве свадебного подарка.

Кто бы ни был этот ублюдок, который в итоге назовет ее своей женой, он дважды подумает, прежде чем причинить ей боль, когда у нее в руке такой кинжал. Ничто не держит мужчину начеку лучше, чем подозрение, что женщина, лежащая рядом с ним в постели, может перерезать ему горло, когда он находится в самом уязвимом положении.

Как только все письма оказываются в чаше, Джованни Моретти встает со своего места и берет со стола выброшенную ручку. Затем он проводит ею по своей ладони, образуя уродливую рану. Я откладываю эту информацию на будущее. Джованни Моретти может выглядеть как любой другой солидный бизнесмен, не желающий пачкать руки, но при желании он может убить своего врага, перерезав артерию на шее человека одним лишь кончиком ручки. Капельки крови стекают на пожелтевшие бумаги в миске, пока он по очереди смотрит в глаза каждому присутствующему.

– На своей крови я клянусь защищать и заботиться о женщине, которая обеспечит жизнь Наряда. Пусть ее самоотверженность принесет семье союз.

Я впитываю его слова, вникая в их смысл.

Моретти в основном молчал на протяжении всего сегодняшнего разговора. Не то, чтобы я был удивлен его поведением, поскольку общеизвестно, что Джованни предпочитает держать свои истинные мысли поближе к жилету. Ему нравится наблюдать за окружением и составлять каталог слабых мест своих врагов, просто слушая их болтовню. Это черта великого лидера, как по мне.

Но клятва, которую Моретти решил принести сегодня, говорит о его беспокойстве. Как и мы с Athair - отцом, он не желает зла своей дочери. Мое уважение к этому человеку возрастает в десятки раз по мере того, как продолжает капать его кровь, и я начинаю молить самого Всевышнего, чтобы если Айрис и нужно попасть в такую преступную семью, то пусть это будет Наряд. Моретти берет бумагу и читает ее - у меня подкатывают камни к животу, когда с его губ срывается не имя моей милой сестры.

– Валентина Росси.

Он показывает нам бумагу и подталкивает чашу к следующему человеку, сидящему сбоку от него. Не секрет, что Коза Ностра и Наряд ненавидят друг друга.

Избрание девушки Росси - это удар по обеим семьям.

Чаша продолжает свой обход, и когда приходит очередь Athair’s - отца выбирать имя, он удивляет меня, хватая за руку и притягивая к себе. Затем мой отец демонстративно разрезает ручкой наши ладони и сжимает их вместе, прежде чем капли нашей смешанной крови падают в злосчастную чашу, которая должна решить судьбу моей сестры и мою собственную. Я затаил дыхание, когда отец произносит клятву, а затем смотрит на меня, чтобы я повторил ее слово в слово. Как его наследник, я следую его примеру и выполняю свой долг. Все в этой комнате знают о намерениях моего отца - что символизирует этот обдуманный шаг. Даже после его смерти я должен выполнять его клятву, как свою собственную.

Мужчины, сидящие за этим столом, слышат нашу клятву и ждут с затаенным дыханием, чтобы узнать, кто будет избран.

Когда появляется имя Розы Эрнандес, на меня сразу обрушивается огромное количество эмоций.

Вот оно.

Это та женщина, к которой я буду прикован.

И хотя я только что пообещал не причинять ей вреда, я уже ненавижу ее.

Удар продолжает пробивать себе дорогу через мое тело, мое сердце бьется со скоростью мили в минуту от осознания того, что мое будущее теперь связано с принцессой картеля. Единственное, что выводит меня из задумчивости, - это имя моей младшей сестры.

И Господи, помоги мне, никогда еще мне так не хотелось взять в руки пистолет, чтобы просто убить Волкова, который только что с ухмылкой произнес имя Айрис.

Братва.

Моя младшая сестра должна выйти замуж за русских свиней, которые рассматривают женщин как одноразовую собственность.

Они вытравят дикий дух моей сестры.

Айрис станет пешкой в их извращенных играх.

Они не остановятся, пока не сломают ее.

– Нет, ― кричу я. – Выбери другую.

– И где же тут дипломатия? ― Вадим зловеще улыбается.

– Ты не можешь получить ее.

– Могу, и я это сделаю.

– Тирнан, ― тихо бормочет Athair - отец, но в отличие от всех мужчин здесь, я слышу дрожь страха в его голосе.

– Я сказал, блядь, выбери другую! ― Я хлопнул кулаками по столу.

– Нет. Теперь она принадлежит моему сыну. ― Его глаза сверкают триумфом, а Алексей смотрит в пустоту, не шевелясь. – На самом деле, Айрис будет принадлежать всем моим сыновьям. Я вижу, что вы нужны моей семье так же, как и вы все нуждаетесь в моей. Таковы мои условия. Ирландка станет принцессой Братвы для всех моих мальчиков.

– Только через мой труп!

– Это можно устроить.

Я бросаюсь на него через стол, но две пары рук оттаскивают меня назад. Я смотрю налево и вижу, что Джованни качает головой, приказывая мне остыть, но именно человек справа от меня заставляет меня задуматься и останавливает меня на месте. Алехандро Эрнандес смотрит на меня своими темными глазами, безмолвно приказывая мне отступить. Никогда в самых смелых фантазиях я не мог представить, что однажды Алехандро придет мне на помощь и помешает развязать войну. Но тем самым он уже дает понять всем присутствующим, где находятся его союзы, учитывая тот факт, что я стану его семьей.

Блядь.

Это полный пиздец.

Настолько хуево, что я не могу понять.

Я стряхиваю с себя их руки, все мое тело дрожит от ярости.

– Карло, ― начинает протестовать мой отец, вставая и упираясь ладонями в стол. – Это абсурд. Ты не можешь позволить, чтобы мою дочь делили, как какую-то обычную шлюху.

– Она ведь женщина, не так ли? Я еще не встречал ни одной, которой бы не понравилось, когда ее трахают тремя членами, ― добавляет Вадим, его глаза сверкают триумфом, упиваясь нашими страданиями. – Кроме того, это старая русская традиция. Самые почитаемые цари практиковали такие способы в старой стране. Это знак преданности. И это способ моей семьи показать, насколько мы будем чтить этот договор.

Больной черт!

– Карло, ― повторяет Athair - отец, его голос умоляет о пощаде. – Не допусти этого безумия.

Карло Росси морщит лоб, напряженно обдумывая такой поворот событий. Мы с Athair - отцом затаили дыхание, ожидая его решения.

– Господа, мы все знали, что в стремлении к миру придется пойти на жертвы. Если семья Волковых желает сохранить свои традиции, которые обеспечат повиновение этому мирному договору, то пусть никто из присутствующих не опровергает их волю. Это дело морального кодекса каждой семьи - поступать так, как они считают нужным.

Athair - отец опускается на свое место, на его лице написано поражение.

Я с ужасом наблюдаю, как Вадим достает из внутреннего кармана нож и приказывает Алексею встать.

– На моей крови и на крови моего законного наследника, Алексея, мы клянемся защищать и заботиться о женщине, которая обеспечит жизнь Братвы. Пусть ее самоотверженность принесет союз каждой семье здесь.

Его демонические глаза смотрят на сына, безмолвно приказывая ему произнести те же слова вслух.

– На моей крови и на крови моих братьев мы тоже клянемся защищать и заботиться о женщине, которая обеспечит жизнь Братвы. Пусть ее самоотверженность принесет союз всем нам.

Слова звучат машинально, как будто ему все равно, что он только что официально подтвердил, что Айрис будет не только его, но и для братьев его.

Алексей садится обратно на свое место, а Вадим пьет свою победу над Athair - отцом и мной, как будто это лучшее сладкое вишневое вино, которое он когда-либо пробовал.

– Не волнуйся, Келли. Мои ребята позаботятся о ней. Мы теперь одна семья. Разве не в этом смысл всего этого? ― Волков подначивает, пытаясь добиться от меня ответа.

Я не знаю, что меня больше бесит.

Торжествующая усмешка Вадима или полное безразличие и пренебрежение Алексея.

– Он прав. Все кончено, ― ровно бормочет Алехандро напротив меня, в его тоне нет ни капли эмоций.

– Скажи мне, Келли. Хочешь ли ты пойти на войну из-за одной маленькой девочки?

Вадим обращается с вопросом к моему отцу, который сидит и смотрит так же хладнокровно, как и всегда.

– Если ты причинишь ей боль, я убью тебя, ― отвечаю я, когда мой отец отказывается признать насмешки Волкова.

Его надменная ухмылка леденит мне кровь.

– Мы можем все это отменить, если хочешь? Мы более чем готовы продолжать эту войну, если хочешь.

– Эта война закончится здесь. Тебе это может не понравиться, Тирнан, но если ты помешаешь этому, то мы все сделаем так, что твой последний вздох увидит каждый из присутствующих, ― предупреждает Росси. – А ты, Волков, если мы услышим, что с девушкой обращаются менее уважительно, чем с матерью твоих будущих наследников, тебя постигнет та же участь. Подумайте хорошенько, господа, потому что вот что на самом деле означает этот договор. Теперь мы все связаны. Один неверный шаг, и вам придется воевать уже не с одной или двумя семьями, а со всеми нами.

– Мы понимаем, ― мрачно говорит Athair - отец. – Волков, для нас большая честь, что ты принял нашу Айрис в свой дом и семью. У вас не будет от нас никаких проблем. Я даю вам свою торжественную клятву.

Слова отца прожгли дыру в моей груди.

– А ты, Тирнан? ― спрашивает Росси.

Скрипнув зубами, я киваю, не в силах словами выразить согласие с мрачной судьбой моей сестры.

– Хорошо. Это... господа, ― начинает Росси, кладя ладони на стол и глядя в глаза каждому из присутствующих, – это начало нового рассвета. Где мы процветаем и преуспеваем в бизнесе, зная, что старые вендетты оставлены в стороне ради общего блага. У вас есть десять лет, чтобы освоиться в новом образе жизни и выполнить свои требования. Мы все это выполним. Теперь это наше будущее. Наше выживание. И если здесь есть человек, который поставит это соглашение под угрозу, то смерть не только постучит в его дверь, но и поприветствует каждого члена семьи, о котором он когда-либо заботился.

Другими словами, покорись или умри.

Моя семья может пережить войну с двумя семьями, может даже с тремя. Но со всеми пятью? Мы все были бы мертвы в течение недели. И то же самое можно сказать о каждой семье здесь, если они тоже против. Я просто надеюсь, что угрозы смерти будет достаточно, чтобы все они сохранили честь. Если нет, то предыдущие мафиозные войны будут меркнуть по сравнению с возмездием в будущем.

Какой бы ни была наша судьба, сегодня здесь никто не выиграет.

Но настоящее поражение будет означать наше исчезновение.

Десять лет.

Это все, что есть у нас с Айрис.

Только время покажет, будет ли у нас еще много лет после этого.

И пока внешний ветер продолжает дуть, а буря набирает новые обороты, я даю клятву самому святому Брендану, прося его дать мне силы и стойкость, чтобы сразить каждого человека здесь, если судьба, которая нас ожидает, будет наполнена кровью Келли.

Если моя жизнь и жизнь моей сестры будет заплачена за мир, то мне жаль того глупца, который попытается его нарушить.

Его смерть будет кошмаром.

Я позабочусь об этом.

Глава один

Тирнан

Наши дни

Я прислонился к дверной раме, скрестив руки на груди, и смотрю, как моя младшая сестра собирает свой багаж, заполняя до отказа ручную кладь и два больших чемодана, разложенных на ее кровати. Я молча смотрю, как она складывает не только одежду, но и свои самые ценные вещи. Какое-то нехорошее чувство внутри меня нашептывает, что этих маленьких безделушек не хватит, чтобы доставить Айрис хоть какую-то радость, а тем более смягчить боль от того, что ее оторвали от всего, что она когда-либо знала, и отправили в чрево зверя.

Айрис продолжает покачивать бедрами влево-вправо в такт песне, звучащей в наушниках, совершенно не обращая внимания на мое присутствие и мои тревожные мысли. Весь сценарий выглядит для меня таким ужасно обыденным. Как будто она просто собирает свои вещи, чтобы отправиться в один из своих далеких экзотических отпусков, пообещав, что вернется домой, как только насытится сангрией и песчаными пляжами.

Но на самом деле все обстоит совсем не так.

Если посмотреть на нее - этого не скажешь, но сегодня начнется жизнь, о которой моя сестра никогда не просила. Жизни, в которой ей придется самостоятельно искать новые пути, не опираясь на нашу фамилию, поскольку к концу недели она будет уже не Келли, а Волкова.

От осознания этого у меня защемило в груди. У меня нет другого выбора, кроме как похоронить свое нежелание при этой неблагородной мысли глубоко в глубине души, чтобы не совершить непостижимое и не похитить свою сестру прямо здесь и сейчас и не увезти ее в безопасное место, где руки Братвы не смогут ее коснуться.

Не то чтобы я не думал о том, чтобы поступить подобным образом бесчисленное количество раз раньше. Фактически, последние десять лет я не думал ни о чем другом. При одной мысли о том, что Айрис придется каждую ночь отбиваться от трех братьев Волковых, у меня к горлу подступает желчь.

– Ты собираешься просто стоять там весь день, dheartháir - брат? Или выручишь девушку и закроешь для меня этот чемодан? ― спрашивает Айрис, не отрывая взгляда от неподатливого чемодана, который отказывается застегиваться.

– Я не ожидал, что ты увидишь меня, стоящим здесь, так как ты была слишком увлечена танцами. ― Я дразняще улыбаюсь и подхожу к ней, чтобы протянуть руку помощи.

– Я все вижу, deartháir mór - брат мой, ― самодовольно отвечает она. – Кроме того, ты слишком упрощаешь мне задачу. Твой хмурый взгляд я могу почувствовать из любой комнаты.

– Ты говоришь обо мне, как о старом озабоченном пердуне.

– Если тебе туфелька не жмет, ― подначивает она, игриво подталкивая меня своим плечом.

– Это смешно. Ты смешная, ― саркастически отвечаю я, дергая за один из ее диких рыжих локонов.

– Ну, тебе лучше насытиться сейчас, старший брат. Через несколько часов тебе больше не придется терпеть, как я над тобой смеюсь.

Блядь.

Для чего ей нужно было это говорить?

Я разворачиваюсь к ней боком и кладу руки ей на плечи, останавливая ее от продолжения начатого дела только для того, чтобы я мог взглянуть на нее в последний раз. В изумрудно-зеленых глазах Айрис светится озорство и столько жизни. Мое сердце сжимается от мысли, как долго этот блеск продлится в доме Волковых.

– Тирнан, мне нужно успеть на самолет. У меня нет времени стоять здесь, чтобы ты просто глазел на меня, ― шутит она.

– Давай на минутку посерьезнее. Conas atá tú - Как ты? На самом деле? Теперь правда, Айрис. Как ты себя чувствуешь после всего этого?

Она вздыхает, затем отдергивает мои руки и возвращается к заполнению своих чемоданов.

– Мы говорили об этом миллион раз, старший брат. Я в порядке. Тебе не стоит беспокоиться обо мне.

– Научи меня не волноваться за мою младшую сестру, и я не буду. Ты забыла, что я менял тебе подгузники, когда ты была еще маленькой, deirfiúr bheag - младшая сестра.

– Фу, гадость.

Она смеется, надеясь, что ее игривая манера поведения разрядит обстановку.

Но это не так.

Это лишь напоминает мне, что звук ее смеха - это еще одна вещь, которой мне будет не хватать.

– Я серьезно, Айрис. Я всегда буду волноваться. Это моя работа.

– Больше нет. Теперь это будет работа Алексея.

Упоминание о ее будущем муже раздражает меня до глубины души. Вместо того, чтобы кромсать его лицо, как я сделал с его шеей много лет назад, я должен был убить этого ублюдка. Тогда Айрис не пришлось бы становиться его гребаной женой.

– Кроме того, Шэй не волнуется, и он тоже мой брат, ― добавляет она, не понимая, что я только что мысленно убил ее жениха десятью разными способами.

– Все по-другому. Вы с Шэй слишком близки по возрасту, чтобы он почувствовал то же, что и я.

– Ты имеешь в виду, как навязчивый, чрезмерно контролирующий Athair - отец? Прости, что разрываю твой пузырь, deartháir mór - старший брат, но у меня уже есть отец, и он ни капли не беспокоится обо мне, лишь бы этот договор шел по плану.

– Это несправедливо, Айрис. Athair - отец беспокоится о тебе.

– Да, я знаю. ― Она выдохнула, склонив голову так, чтобы ее рыжеватые кудри закрыли лицо от моего взгляда.

Я снова притягиваю ее к себе, и в ее прозрачно-зеленых лугах так отчетливо проступает грусть, что она не дает мне покоя.

– Ты знаешь, что если бы он мог, то никогда бы не отказался от тебя. Ты его любимый ребенок.

– Я тоже это знаю. Ты пришел сюда, чтобы напомнить мне, как сильно вы все меня любите, да?

– А тебе нужно напоминание? ― Я вскидываю бровь.

– Нет, не нужно. Так что завязывай с тяжелыми разговорами и помоги мне закрыть эти чертовы чемоданы.

Я не могу не рассмеяться над ее нахальством.

– Возможно, тебе стоит умерить свой пыл, когда ты доберешься до Вегаса. Я не уверен, как русские отнесутся к женщине, которая ругается как матрос.

– Жесткое дерьмо. Я Келли, черт возьми. Это у меня в крови, так что им лучше привыкнуть к этому.

– Я уверен, что ты позаботишься о том, чтобы они привыкли.

Когда мои опасения немного улеглись, я помогаю ей закрыть чемоданы, но оставляю ручную кладь открытой.

– У меня есть кое-что для тебя.

– Опять жемчужины мудрости? ― Она закатывает глаза.

– Нет, ничего такого. Свадебный подарок. Поскольку я не смогу присутствовать на вашем торжестве, я подумал, что должен сделать тебе подарок сейчас.

Без лишних слов я протягиваю ей небольшой пакет, который спрятал в кармане пиджака. Она не выражает недовольства тем, что это не подарочная упаковка или что на ней нет красивого банта. Это было бы слишком по-девчачьи для Айрис. Ей никогда не нравились нарядные вещи, тем более что моя младшая сестра в душе всегда была сорванцом.

Когда она открывает коробку, ее глаза сияют от восхищения при виде кинжала, который я сделал для нее на заказ в синем бархатном футляре. Я обязательно попросил, чтобы лезвие было достаточно маленьким, чтобы Айрис могла легко спрятать его в ладони, но достаточно смертоносным, чтобы она могла перерезать им горло любому. И самое главное украшение - фамильный герб Келли, выбитый на рукоятке. Если когда-нибудь возникнет случай, когда она почувствует необходимость использовать его, я хочу, чтобы она вспомнила о крови, которая течет в ее жилах, чтобы укрепить свою решимость.

Келли никогда не убегают от борьбы.

Мы заканчиваем их.

– Это... это прекрасно, ― шепчет она, искренне переживая каждое слово.

– Я рада, что тебе нравится.

– Мне больше, чем нравится. Я люблю его! ― восклицает она с ликованием, обхватывая руками мою талию и прижимаясь щекой к моей груди.

Я крепко обнимаю ее, вдыхая ее свободный дух и запечатлевая его в памяти.

Кто знает, когда я увижу ее в следующий раз?

Или даже смогу вот так держать ее в своих объятиях?

Когда я слышу легкое похрипывание, кулак, сжимавший мое сердце все утро, делает еще один болезненный рывок. Айрис не из тех, кто плачет или проявляет эмоции. Она всегда следила за тем, чтобы не показывать слабость, поэтому, видя ее такой уязвимой, она могла бы с таким же успехом использовать чертов кинжал, чтобы разрезать мое сердце и порезать его на мелкие кусочки.

Через несколько секунд она наконец отстраняется, ее самообладание снова становится стальным. Я поднимаю ее подбородок, чтобы еще раз посмотреть ей в глаза.

– Ты помнишь все, чему я тебя учил? ― спрашиваю я ровно.

Она кивает.

– Ты помнишь все, чему тебя учил твой учитель?

Еще один кивок.

– Хорошо. Помни, Айрис, ты сильна. Сильнее, чем любой из тех грубиянов, с которыми тебе предстоит столкнуться. Но самое главное - ты умна. Положись на свою интуицию. Она обеспечит тебе безопасность.

– Ты должен давать Волкову этот совет. Не мне.

Я хватаю ее за подбородок, на этот раз с большей силой, чтобы показать ей, что это не игра.

– Не валяй дурака, Айрис. Эти засранцы съедят тебя на завтрак, если ты им позволишь.

– Ты забываешься, старший брат. У меня тоже довольно большой аппетит, ― прорычала она, ее острый как бритва взгляд не отрывался от моего.

– С Алексеем и его братьями не стоит шутить. Они не такие, как мы. Они животные, у которых нет кодекса чести. Если они захотят сломить тебя, они сделают для этого все, что в их силах. Не облегчай им задачу.

Она отстраняет свое лицо от моей хватки, ее изумрудные глаза приобретают более глубокий оттенок, который меня тревожит.

– Я уже большая девочка, Тирнан.

– Это точно. Только не будь глупой девчонкой.

Она рычит, ее ноздри раздуваются от гнева и обиды.

Это еще одна особенность Айрис.

Она слишком вспыльчива. Господь свидетель, наши родители изо всех сил старались вытравить из нее эту черту, но, опять же, она не была бы Келли, если бы ее не было легко вывести из себя.

– Ты закончил со своей маленькой ободряющей речью? Мне нужно готовиться к полету.

Я машинально провожу рукой по лицу, ненавидя, что это последнее общение с ней и последнее воспоминание обо мне.

– Позвольте мне помочь, ― говорю я вместо извинений, которые она заслуживает услышать. Она может привыкнуть к мужчинам, которым наплевать на ее чувства. Если Айрис хочет выжить в Вегасе, ей нужно начать практиковать умение скрывать свои истинные эмоции. Не то чтобы я беспокоился, что ей это не удастся, поскольку делать вид, что нам все по барабану, когда на самом деле наша кровь кипит, - это еще один семейный навык, передающийся из поколения в поколение.

Мы можем быть горячими в одну минуту и холодными в следующую. Никогда не знаешь, о чем на самом деле думает каждый из нас, Келли. В одну минуту мы можем смеяться и пить с тобой «Гиннес», а в следующую - разрезать тебя на куски. Это держит всех начеку. И, честно говоря, мне так больше нравится.

– Всегда держи их в догадках, ― любит говорить Athair - отец.

И это то, что каждый из его детей смог сделать.

Все, кроме одного, то есть.

Я отмахнулся от этой мысли и подхватил багаж моей младшей сестры.

– Я отнесу это вниз, чтобы дать тебе возможность побыть одной.

– Мне не нужно. У меня все готово.

Мой лоб морщится от разочарования, что она не хочет прощаться со всеми воспоминаниями, которые хранит ее комната. Но это была бы не Айрис, если бы она не сдернула пластырь одним быстрым движением.

Она идет за мной, пока я спускаюсь по лестнице с ее багажом в руках.

Я бросаю чемоданы в фойе и направляюсь на кухню в задней части дома, зная, что наши родители, несомненно, пьют там свой утренний чай, ожидая, чтобы попрощаться с моей сестрой перед ее отъездом. Айрис продолжает сохранять безучастный вид, следуя за мной по длинному коридору. Знание того, что она злится на меня, съедает меня заживо, но я также знаю, что это единственный способ заставить ее прислушаться к предупреждению, которое я дал ей наверху.

И все же ее молчаливое обращение не дает мне покоя.

Я знаю, что это нормально, когда братья и сестры ссорятся. У меня иногда случались потасовки с Шей, чтобы доказать это. Но Айрис всегда была другой. Может быть, дело в том, что она единственная девушка в доме, полном непокорных мужчин, а может, в том, что она - ребенок в семье. Какова бы ни была причина, мне никогда не нравилось видеть ее расстроенной. И я чертовски ненавижу, что именно из-за меня она сейчас так себя чувствует.

– А вот и мое сокровище, ― восклицает наш отец, как только мы входим на кухню, вставая со своего места, чтобы обнять свою единственную дочь.

Плохое настроение Айрис мгновенно исчезает, когда она прижимается к отцу.

Она убьет меня, если я произнесу эти слова вслух, но Айрис всегда была папиной дочкой. Когда она была младше, мы всегда могли найти ее приклеенной к его бедру, а Athair - отец, в свою очередь, обнимал ее при каждом удобном случае.

Все изменилось, разумеется, когда был введен в действие договор.

Внезапно мы все стали слишком заняты, чтобы уделять ей должное внимание.

Особенно мы с Athair - отцом. Мы были слишком заняты, пытаясь убедиться, что все требования семей были выполнены, чтобы, когда десять лет спустя время истечет, ни у кого из них не было причин отказаться от своих обещаний.

А потом, когда Патрик...

Ну...

После этого все стало только хуже для всех нас.

Я знаю, что Айрис было очень больно, когда ее так отбросили в сторону, когда она вдруг стала просто напоминанием о нашем горе, но она ни разу не пожаловалась. Даже с самого начала, когда Athair - отец усадил ее и объяснил, что ее будущее будет принесено в жертву ради общего блага, она не подала виду и с готовностью приняла свою судьбу.

Как я и говорил.

Моя сестра сделана из чистейшей стали.

Если бы она родилась мужчиной, то, возможно, Athair - отец назвал бы ее своей истинной наследницей нашей семейной империи.

И я бы последовал ее примеру с самым преданным сердцем.

И все же я позаботился о том, чтобы с годами подготовить Айрис к ее истинной судьбе. Я учил ее защищать себя, когда мог, а когда пришло время - она захотела получить образование у профессионала, я сделал шаг назад и позволил ей самой управлять своей жизнью. Это меньшее, что я мог сделать, поскольку я не уверен, будет ли у нее когда-нибудь снова свободная жизнь, чтобы принимать собственные решения после того, как она станет невестой Братвы.

– Is tú mo stóirín. Tá mo chroí istigh ionat – Ты моя опора. Мое сердце в тебе, ― шепчет он ей, и голубые глаза нашего отца начинают блестеть от непролитых слез, когда он признается в любви к своей самой дорогой и единственной дочери.

Athair - отец неохотно выпускает ее из своих объятий и нежно целует в висок.

– Я тоже люблю тебя, Athair - отец, ― пролепетала она, опустив взгляд на пол, чтобы скрыть опустошение, застывшее в ее глазах.

– Этого будет достаточно для вас двоих. Я не потерплю слез на своей кухне. Проливайте свои слезы в исповедальне у священника, как все нормальные люди, а не там, где я готовлю, ― приговаривает наша - Máthair - мама, вытирая руки о кухонное полотенце и глядя на них обоих.

– Да, Сирша права. Извини, дорогая дочь, что я был такой эмоциональным старым дураком. Я просто уже скучаю по тебе, дитя. Этот дом не будет прежним без тебя.

– Конечно, будет тише. Мои уши наконец-то отдохнут от того шума, который ты называешь музыкой, ― добавляет наша мать дразнящим тоном.

Айрис отходит от нашего отца, преодолевая расстояние между ней и матерью, положив руки на бедра.

– Да, но на этой кухне тебе тоже никто не будет помогать. Ты ведь будешь скучать по моей шумихе, правда?

– Может, и буду, ― отвечает наша мать, ее взгляд - такого же ярко-зеленого цвета, как у Айрис, ― смягчается. – Не то чтобы я когда-нибудь призналась тебе в этом в лицо, девочка. Кто знает? Может быть, я попрошу девушку Тирнана помочь мне и занять твое место на кухне.

Айрис смеется над этим заявлением.

– Спасибо за смех, Máthair - мама. Он был мне нужен.

– Я не сразу заметила, что пошутила, ― отвечает наша мать со смехом в голосе.

– О Боже, Святая Бригитта. ― Айрис продолжает хихикать. – Ни за что на свете ни один Эрнандес не будет тратить свое время на чистку картошки для тебя, мама. Я слышала, что у них есть слуги для всего. Даже для того, чтобы вытирать им задницы, когда они ходят в туалет. Вряд ли невеста Тирнана вообще знает, как выглядит горшок.

– Господи, девочка. Неужели ты должна быть такой вульгарной? Я уверена, что девушка может быть полезной. Даже если это только для того, чтобы поставить несколько чертовых тарелок на стол, ― игриво возражает наша мать.

– Единственная польза от нее - рожать Тирнану сыновей. А в остальном я бы предпочел не встречаться с ней взглядом, если это возможно.

С этим холодным заявлением отца температура в комнате понижается до арктического уровня, уничтожая любое доброе расположение духа, которое моя мать и сестра пытались найти в таких сложных обстоятельствах. Брови Айрис сошлись в центре лба, явно обеспокоенная его бессердечным замечанием.

– Она не виновата в том, что случилось с нашей семьей. Оставь это, Athair - отец. Иначе ты только усложнишь жизнь всем нам, пытающимся жить дальше.

Я не согласен с Айрис, но я понимаю, к чему она клонит.

Если каждая семья возложит вину за прошлые проступки на женщин, которые приходят в нашу жизнь, то мы можем не заключать мирный договор, так как он все равно обернется катастрофой. К сожалению, простить легче, чем сделать. Старые обиды трудно преодолеть - особенно в нашем мире. Я просто молюсь, чтобы Алексей был того же мнения, что и Айрис, и чтобы он не держал зла на сестру за то, что я сделал ему в прошлом.

Athair - отец не отвечает, возвращаясь на свое место за кухонным столом и обновляя свою чашку чая. Он смотрит на свою кружку, крутит чайную ложку туда-сюда, запертый в своих тревожных мыслях и отказывающийся принять образ мышления моей сестры.

Не то чтобы я винил его.

Последние годы не были добрыми к нашему отцу.

Он пережил слишком много потерь, чтобы их можно было сосчитать, и сегодня ему напомнили, что его полоса неудач может закончиться только путем принесения в жертву еще одного ребенка.

Только на этот раз жертвенным ягненком станет его любимый ребенок.

Айрис с тревогой смотрит на меня, безмолвно призывая меня быть рядом с нашим отцом, когда она не сможет. Я предлагаю ей отрывистый кивок, и ее напряженные плечи немедленно расслабляются от невысказанного обещания.

– Я не хочу этого делать, но Айрис действительно нужно идти. Ее рейс вылетает через два часа, ― объявляю я.

– Достаточно времени, чтобы вы с сестрой могли выпить с нами чашку чая и подождать, пока Шэй и Колин вернутся оттуда, куда они отправились сегодня рано утром, ― вмешивается наша мама, подходя к мужу и успокаивающе кладя руку ему на плечо. – Клянусь, эти два мальчика отказываются спать в своих кроватях, а когда это происходит, они встают с рассветом, чтобы пойти на встречу с Бог знает кем. Сколько одиноких девушек может иметь Бостон, чтобы их так развлекать?

Айрис озадаченно смотрит на меня, а затем снова обращает свое внимание на наших родителей.

– Máthair - мама, мы уже попрощались вчера вечером в пабе. Разве Тирнан не сказал тебе? Шэй и Колин сегодня утром отправились на встречу с Алехандро Эрнандес и его сестрой.

Глаза моей матери расширились от шока. На этот раз мой отец накрывает ее руку своей, чтобы сделать ее послушной - настолько, Сирша Келли может быть послушной, когда она в настроении.

– Мне казалось, ты сказал, что девица Эрнандес приедет только завтра, поскольку это день ее свадьбы и все такое?

– Ты забываешь, что Алехандро тоже обвенчается на этой неделе. Он хотел убедиться, что будет здесь, чтобы увидеть, как его сестра идет к алтарю. И поскольку нам еще предстоит решить некоторые нерешенные вопросы, он решил, что лучше, чтобы у нас пообщаться до начала торжества.

– Вот как? Хм... Говорите что хотите о семье Эрнандес, но, как минимум, у Алехандро хватило братской привязанности, чтобы убедиться, что о его сестре хорошо заботятся.

Скорее, он хотел убедиться, что я скажу, что согласен, иначе он убьет меня на месте.

Я прочищаю горло, вместо того, чтобы ответить ей, поскольку в глубине души я согласен с матерью. Это я должен был отвезти Айрис в Вегас и присутствовать на ее свадьбе. Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем посмотреть в глаза Алексею и его братьям и сказать им, что если они хоть как-то подшутят над Айрис, это будет последнее, что они когда-либо сделают по договору или без него.

К сожалению, несколько месяцев назад Айрис пришла ко мне и попросила, чтобы я не сопровождал ее в Вегас, поскольку она хотела сделать это сама и была непреклонна, требуя, чтобы я остался в Бостоне. К моей горькой досаде, я не смог найти в себе силы отказать ей в этой последней просьбе. Этот мирный договор и так отнял у нее так много, что я готов был дать ей все, о чем бы она ни попросила, даже если бы это противоречило всему, за что я выступаю.

– Неважно. Думаю, нам всем придется жить с теми решениями, которые вы оба примете. Мне остается только надеяться, что мы с отцом привили вам обоим навыки и умение делать правильный выбор, несмотря на то, что мы с ним не согласны. А теперь присядьте и выпейте с нами чаю. Позволь мне еще раз насладиться общением с дочерью и сыном под этой крышей. Только святая Бригитта знает, когда у нас снова будет такая возможность.

Мы с Айрис делаем то, что нам говорят, посылая друг другу понимающую ухмылку, когда занимаем свои места. Когда Сирша Келли что-то вбивает себе в голову, спорить с ней бессмысленно. Но по мере того, как проходят секунды, меня осеняет, насколько правдивы ее слова. Все, что у нас есть сейчас, - это мимолетные мгновения жизни, которая когда-то была. После сегодняшнего дня наша реальность уже никогда не будет прежней.

Моей сестре придется встретить свою судьбу Братвы в одиночку.

А мне, как боссу ирландской мафии с принцессой картеля в качестве жены, - тоже.

Глава два

Роза

– Мы вскоре прибудем на поле Хэнском, мистер Эрнандес. Через тридцать минут точно. Вам что-нибудь нужно до посадки? ― поинтересовалась стюардесса, хлопая ресницами на моего брата, в ее голосе звучали намеки.

– Очередного скотча со льдом будет достаточно, ― отвечает мой брат, его внимание сосредоточено на экране ноутбука, а не на женщине, у которой сейчас слюнки текут от желания вцепиться в него.

– Сию минуту, ― говорит она, ее огорчение ясно как день. Она уже собирается повернуться и принести алкоголь моему брату, когда он хватает ее за запястье, чтобы остановить ее шаг.

– Я не услышал, чтоб ты спрашивала мою сестру, не желает ли она чего-нибудь. Именно она должна быть твоей первой заботой.

Ее лицо мгновенно бледнеет.

– Приношу свои извинения, мисс Эрнандес. Принести вам что-нибудь?

– Нет, я в порядке. Спасибо.

После того как мой брат наконец отпускает ее, я не замечаю, как поспешно она уходит, потирая ушибленное запястье.

– Не нужно было этого делать, ― говорю я Алехандро, негромко, чтобы никто из пассажиров нашего частного самолета не услышал.

– Ты права. Я не должен был. Именно ты должна была поставить ее на место. Не я, ― ругается Алехандро, не отрывая взгляда от своего компьютера.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и отворачиваюсь к окну.

– Не хмурься. Это неприлично для женщины твоего возраста.

Мне требуется все, чтобы закатить на него глаза. Не то чтобы я осмелилась. Даже несмотря на то, что мое лицо отвернуто от его лица, мой брат почувствует мое неповиновение.

– И не дуйся.

– Я и не дулась. Если бы ты мог перестать обращаться со мной, как с несдержанным ребенком, я была бы тебе очень признательна, ― упрекнула я ровно, не выказывая ни малейшей эмоции, которую он мог бы выказать.

– Это не в моих планах было.

– Тогда что же? ― Я оборачиваюсь к нему, моя аккуратно нарисованная бровь высоко поднята на лоб.

Он выдыхает и закрывает свой ноутбук. Только одно это действие должно заставить меня насторожиться, но я держу спину прямо и сохраняю свой величественный вид, как я знаю, что он ожидает.

– Я думал, что мое намерение было вполне ясным. Ты никогда и никому не должна проявлять неуважение к себе, пусть даже неумышленно. А уж тем более - чертову помощь. И никогда, слышишь, никогда не давай им повода для этого. Está claro - ясно?

– Sí - да.

– Хорошо. Я не намерен отдавать тебя ирландцам только ради того, чтобы они сделали из тебя дурочку. Запомни, ты все еще часть нашей семьи. Все, что ты делаешь, является отражением нас.

– Ты похож на нашего отца.

Слова едва успели слететь с моих губ, а я уже жалею о них.

Алехандро совсем не похож на нашего отца-диктатора.

Ничем.

Для того чтобы такое стало возможным, нужно было родиться без сердца. И при всех изъянах моего старшего брата я знаю, что внутри его груди бьется сердце. Понимаю, что мой брат всегда будет предан нашему отцу, однако даже он не может опровергнуть, насколько тот холоден сердцем.

– Perdóname - прости, hermano - брат. Это было неуместно, ― извиняюсь я, дотягиваясь до его руки и крепко сжимая ее.

Алехандро не любит проявлять привязанность или позволять кому-то другому дарить ее ему, но он не отстраняется от ласк, и за это я ему благодарна.

– Считаешь ли ты меня жестоким, Роза? ― в задумчивости спрашивает он.

Я покачала головой, ненавидя себя за то, что внушила ему такую мысль.

– Ты так жесток, как и должен быть, учитывая все, через что ты пережил и что от тебя ожидают. Я не обижаюсь на тебя, дорогой брат. В действительности, у меня нет ничего, кроме любви и гордости за то, что я твоя сестра.

Его карие глаза окрасились в расплавленный оттенок, а на губах заиграла грустная улыбка.

– В последние несколько лет меня не было рядом с тобой, и я боюсь, что помешал тебе своим отсутствием. Наверное, я мог бы сделать больше, чтобы познакомить тебя с тем, что тебя ждет.

Мое сердце замирает от его слов.

Мой брат не является заботливым человеком. Отнюдь. Так что, услышав в его голосе такую нежную заботу обо мне, я испытываю боль в сердце.

– Ты постарался, Алехандро. Я готова встретить свою судьбу.

Он придвигается ближе ко мне и ласкает мою щеку так, что у меня почти получается не вздрогнуть от его прикосновения. Оно не то чтобы отталкивает меня... просто неожиданно.

– Ах, моя милая, Роза. Столь прекрасный цветок был отдан на растерзание неотесанным животным, не знающим, как заставить его цвести. Думаю, они никогда не увянут на твоих безупречных лепестках своими грубыми и жестокими методами, дорогая сестра. Какая жалость к такой розе, как ты, быть подаренной такой недостойной семье.

Я сморщила лоб от его замечания.

Я практически ничего не знаю о семье, в которой мне предстоит стать женой. Но с годами, когда произносилось имя Келли, я обязана была обращать на это внимание. К большому счастью, в сборе информации у меня был и сообщник. Как только мой милый младший брат Франческо слышал новые сплетни или новости о Келли, он непременно вводил меня в курс дела.

Первое, что он мне сказал, это то, что у них нет чувства приличия.

Они громкие, надоедливые грубияны, которые радуются только тогда, когда пьют и дерутся. Правда, Франческо сказал не совсем точную фразу.

– Эти Бостонские придурки только тем и занимаются, что пьют, дерутся и трахаются. Никакого ума, так что не думайте, что с такими мудаками можно разговаривать о Гогене и Ван Гоге. Они - современная версия пещерных людей. Держу пари, они и вилкой пользоваться не умеют.

Разумеется, я восприняла его мнение с долей сомнения, поскольку Франческо не из тех, кому свойственно болтать. У Франческо тоже есть ненасытная жажда жизни, заставляющая его влезать в нечистоты. Он не только слишком любит алкоголь, как мне кажется, но я, к сожалению, слишком часто сталкивалась с ним, чтобы счесть - он наслаждался самыми красивыми горничными в нашем доме в самых постыдных и пикантных позах. Образ головы моего младшего брата, застрявшей между бедер женщины - это то, что я хотела бы вычеркнуть из своей памяти.

Но, тогда, я думаю, что нужно быть животным, чтобы понимать животное.

Чтобы действительно узнать, с чем мне предстоит столкнуться, больше всего шансов узнать это у брата, который знает их лучше всех.

– Алехандро, можно попросить тебя об одолжении?

– Можно.

– Расскажи мне о них. О Келли, я имею в виду. Какие они на самом деле?

Он пристально смотрит на меня и, сделав длинный выдох, кивает:

– Очень хорошо. О ком ты хочешь услышать в первую очередь? О своем женихе, я полагаю?

– Да.

– Хм. Тирнана Келли сложно вычислить. Найл, его отец, оставил пост босса ирландской мафии пять лет назад и передал Тирнану полномочия, когда ему было всего двадцать пять лет. Не так много мужчин отказались бы от владения своей империей и вручили бы ее сыну в столь раннем возрасте, но Тирнан очень рано стал солдатом и поэтому был готов принять бразды правления от своего отца. Я слышал, что он впервые убил человека в пятнадцать лет и не вспотел. Я уверен, что в подростковом возрасте он был вспыльчивым, и возможно, таким он остается и сегодня, но не в бизнесе. Он проницателен. Умный. Расчетливый. Это единственное, что ты должен знать о Келли. Они могут изображать спокойствие, скромность в своем роде, но это фасад. Они животные, Роза. Грязные, беспринципные, жестокие животные. Найл Келли и его люди отправили в могилу больше наших братьев, по сравнению с любой другой семьей. И когда дело доходит до нас, с ними не стоит связываться.

– С нами? Ты имеешь в виду картель?

– Именно. Они терпеть не могут наш образ жизни. И если бы не этот договор, я не имею никаких сомнений, что они продолжили бы свой захватнический поход против нашей семьи и убили бы всех, кто нам когда-либо был дорог. В том числе и тебя, дорогая Роза. Они бы добрались до того момента, когда ты крепко спала бы в своей постели, ощущая себя в безопасности, а затем взорвали бы весь дом вместе с тобой. Ничего бы от тебя не осталось. Нам даже не удалось бы похоронить тебя как положено.

Я сухо сглотнула, мой пульс участился от ужасного образа, заложенного Алехандро в моей голове.

– Разве он единственный, о ком я обязана беспокоиться? ― Я скривилась, в моем горле пересохло, как в Сахаре.

– Нет. У Тирнана есть брат и кузен, с которыми он связан. Единственные два человека, на которых он полагается и которым доверяет. Он нигде не бывает без них. Они не только помогают ему, если не хочется пачкать руки, но и служат ему опорой для идей.

– Хорошо, давай расскажи мне о них побольше. Начни с брата, ― с нетерпением попросила я, желая узнать, как можно больше информации о клане Келли.

– Шэй Келли на два года моложе тебя. Двадцать пять, если правильно помню. Но не давайте его молодости обмануть тебя, он так же страшен, как и Тирнан. Он натянет заманчивую улыбку, сладко заговорит, вольется в доверие, а потом перережет тебе горло, когда ты повернешься спиной. С ним ты никогда не предвидишь этого. Его жертвы точно не ожидали. Он - любимый киллер ирландской мафии. И если слухи правдивы, то он никогда не промахивался мимо цели.

Глоток.

– Я теперь боюсь спрашивать о Колине. ― Я улыбаюсь, обескураженная.

– Тебе следовало бы, потому что по сравнению с Колином, Шэй - просто кошечка. По возможности держись от него подальше.

– Почему? ― Я заикаюсь, ненавидя страх, который течет по моим венам.

– Он не слишком многословен, но я знаю, что именно он ответственен за каждую бомбу на наших складах на Восточном побережье. Он гений в изготовлении бомб и имеет необычное пристрастие к огню и динамиту. Ходят слухи, что он любит поджигать своих врагов, чтобы посмотреть, как кожа сходит с их костей. Если можешь, держись подальше от этого больного урода. Я буду спокойнее спать по ночам, если будешь так делать.

Я тоже.

– Это все? Это вся семья? ― спрашиваю я, беспокоясь, что мой брат держит личность еще одного монстра близко к сердцу.

– Если не считать их младшей сестры, которая, вероятно, уже на пути в Вегас, чтобы выдать ее замуж, то был еще один брат. Он умер некоторое время назад и не принимал участия в войне, так что я мало что о нем знаю. Я знаю, что у них есть куча дядей и двоюродных братьев, но ни один из них не достоин упоминания. Кроме того, у кого есть время перечислять их всех? Они очень серьезно относятся к своему католическому воспитанию, так что плодятся как дикие кролики, рожая детей направо и налево. И они следят за тем, чтобы все члены их семьи тянули свою ношу, лишь бы их рука была в горшке. В обществе фамилия Келли - это синоним магнатов строительства и недвижимости, а также любимых филантропов. Бостон их обожает. Город возвел их на пьедестал, как ирландских святых. Они не замечают их преступной деятельности и наслаждаются плодами их щедрости. Так что не удивляйся, если завтра на твоей свадьбе не будет много счастливых лиц.

– Что ты имеешь в виду? ― спросила я, сбитая с толку.

– В смысле, они предпочли бы сохранить свою ирландскую кровь чистой и не загрязнять ее нашей, Роза. Вот что я имею в виду. Разве ты не обращала внимания? Они ненавидят нас. Они брызжут слюной при одном только упоминании имени Эрнандес.

– Значит, ты утверждаешь, что они ненавидят меня? Если даже мы никогда не встречались раньше, они все равно меня ненавидят. Так что ли?

Мой брат издал еще один долгий вздох и кивнул головой.

– Да.

Я качаю головой, удивляясь, как это отец мог вот так запросто отослать меня к волкам.

Как ты мог, Алехандро?

Теперь, зная то, что ты знаешь, как же ты не пытался уберечь меня?

Защитить меня от такой жестокой судьбы?

– Если все, что ты говоришь, правда, то можешь перерезать мне горло сейчас и прекратить мои страдания, hermano - брат. Как же мне гарантировать родословную с такой семьей? ― Я отнекиваюсь, вместо того чтобы высказать то, что действительно болит в моей душе.

Алехандро обхватывает мои щеки ладонями и прижимает меня к себе.

– Но Роза, разве ты не видишь? Это именно то, что ты должна сделать. Многие не ожидают, что ты будешь иметь какое-то влияние на Келли, но и они, и Мигель будут ждать внука. И очень скоро.

Я хорошо слышу предупреждение в его тоне. Если я не рожу Тирнану сыновей, то опозорю свою семью. И между откровенной враждебностью Келли ко мне и гневом моего отца, я не знаю, которого из них мне следует бояться больше, если я не выполню его просьбу. Разве не для этого, в конце концов, я выхожу замуж за этого незнакомца? Чтобы обеспечить смешение кровных линий, чтобы гарантировать верность двух наших семей?

Со всей храбростью, на которую я только способна, я усаживаюсь прямо и отстраняюсь от рук брата, не сводя с него взгляда.

– Я в курсе, чего от меня ждут, Алехандро. Я родилась женщиной. Я знаю, какова моя роль.

Мой брат откидывается в кресле, выражение его лица превращается в чистый холст, лишенный всяких чувств.

– Мы все несем свои тяжкие испытания. Пол не имеет к этому никакого отношения.

Когда стюардесса приносит ему скотч, он выпивает его одним глотком.

– Я освежусь перед посадкой. Я рекомендую тебе сделать то же самое.

Затем он встает со своего места и идет в заднюю часть самолета, закрываясь в отдельной спальне.

Прислонившись головой к подголовнику, я размышляю о том, как могла бы сложиться моя жизнь. Я все еще помню ту ночь, когда Мигель объявил, что я обещана Келли. Тем вечером я собрала в сумку все, что для меня что-то значило, с твердым намерением сбежать от такой судьбы. Я бы тоже сбежала, если бы Франческо не пришел ко мне в спальню, чтобы проверить, как я справляюсь с новостью о помолвке. К несчастью для меня, мой младший брат взглянул на сумку, в которую я собирала вещи, и понял, что именно я собираюсь сделать.

– Он найдет тебя. Неважно, в каком месте ты прячешься, он всегда тебя найдет.

– Я сомневаюсь, что Тирнан Келли будет скорбеть о потере своей будущей невесты.

– Я говорил не о нем. Я имел в виду нашего отца.

Это все, что требовалось, чтобы я была послушной.

Мигель Эрнандес обшарил бы все уголки земли, чтобы найти меня. А когда нашел, он избил бы меня до полусмерти. Но он не убьет меня. Я слишком ценный товар для этого. Нет. После того как я окрепну, он отправит меня в Бостон, чтобы убедиться, что договор будет заключен с другими семьями.

Моя смерть не будет моим наказанием. Но и мое израненное тело тоже.

Настоящим наказанием будет то, что он убьет единственного человека, который меня по-настоящему любит, единственного человека, который, как подозревает мой отец, знал о моих планах побега все это время.

Он убьет моего младшего брата.

Он убьет Франческо.

Жизнь Франческо была бы уничтожена за мое неуважение и бесчестье. Мой брак не только не распался бы, но смерть Франческо была бы на моей совести. Мне пришлось бы доживать свои дни, зная, что из-за моего решения бежать, мой любимый брат расплатился за мой долг своей жизнью. Я бы никогда не смогла жить с собой, если бы это случилось.

Никогда.

Так что, как покорная дочь, которую ждал от меня отец, я смирилась со своей судьбой. Я приняла бы все, если бы могла избавить своих братьев от боли. Даже Алехандро и Хавьера.

Жаль, что меня воспитали в традициях католицизма. В такие моменты я жалею, что не исповедую другую веру. Родись я в индуистской, буддистской или даже сикхской вере, может быть, я смогла бы поверить, что это не единственная жизнь, которая мне уготована. Я мог бы утешиться, зная, что все, что от меня требуется, - это пережить следующие шестьдесят с лишним лет, зная, что на смертном одре я наконец-то буду на свободе.

Наконец-то я буду жить той жизнью, в которой найду радость.

Но по моей вере, в нашей жизни есть только одна жизнь. После этого мы можем либо ожидать, что за наши поступки нас отправят к жемчужно-белым воротам Святого Петра, либо в пропахшие серой огненные ямы ада. С этим я тоже согласилась. Любой из вариантов предпочитаю чистилищу, в котором я до сих пор обитаю.

С этими мыслями я закрываю глаза и посылаю безмолвную молитву Деве Марии.

– Virgen de Guadalupe, Te lo ruego - Дева Гваделупская, я прошу тебя. Пожалуйста, пусть я выполню свой долг с легкостью и изяществом. Пусть мужчина, за которого я выйду замуж, окажется терпеливым, если не сказать добрым. Позволь ему воспринимать мои трудности как свои собственные, и пусть он будет милосерден. Если ему понадобится наказать меня каким-либо образом, пусть я буду настолько храброй, дабы с достоинством принять наказание. И главное, чтобы мое чрево рождало здоровых сыновей. Пусть я буду лишена любви, но пусть я хотя бы познаю радость материнства. Именно в них я смогу найти утешение, когда жизнь будет жестокой и тяжелой. Пор фавор, дай мне самообладание, чтобы вызвать гордость у моего мужа, и здравый смысл, чтобы не затруднять любую привязанность, которая может проявиться ко мне.

Я шепчу после торжественной молитвы Богородицы, прежде чем меня прерывает возвращение Алехандро.

– Ты снова молишься, ― делает он замечание. – Никакой Бог свыше не поможет тебе в трудную минуту. Если что-либо случится с тобой, то единственный человек, ради которого ты должна встать на колени, - это твой муж.

Столь грубое высказывание заставляет меня содрогнуться и, к моему ужасу, покраснеть.

– Да, именно так, hermana - сестра. Пожалуйста, пригласи Тирнана в спальню и подари ему столько ирландских детей, сколько он захочет. Когда у него будет несколько мальчиков, дабы гарантировать кровное родство, затем он устанет от тебя и будет искать постель какой-нибудь другой женщины. Только на это ты и можешь надеяться. После этого ты будешь жить как королева - благодаря тому, что я позабочусь об этом, - а он отстанет от тебя, слишком занятый делами и любовницами, чтобы придавать тебе значение. Насколько я подсчитал, все, что тебе придется испытать, это максимум пять лет, чтобы освободиться от оков.

– Пять лет? ― спрашиваю я, окончательно потрясенная всем, что он говорит.

Неужели у меня все-таки может быть свобода? И не быть прикованной к ирландской мафии?

– Похоже, эта идея тебе нравится. ― Мой брат ухмыляется.

– Я никогда не задумывалась об этом.

– Ну, это так, hermana - сестра. Как считаешь, ты сможешь выдержать пять лет?

– Да. ― Мне даже не нужно думать об этом, я произношу это слово с самой большой улыбкой на лице.

При мысли о том, что все, что мне придется вытерпеть, это пять лет, кто-то словно сокращает срок моего пожизненного заключения до мелкого правонарушения.

– Хорошо. А сейчас пристегнитесь, мы сейчас приземлимся. Наконец-то ты встретишься со своим novio - женихом. И помни, Роза, то, что сегодня я рассказал тебе. Держись подальше от его брата и кузена. Они знают твоего будущего мужа наизусть и могут легко переключить его внимание на другое место. Пока Келли не сделает в тебе ребенка, ты будешь требовать его безраздельного внимания. Не позволяй никому встать на пути к твоей цели. Даже Тирнану.

Неожиданно мысль о встрече с Тирнаном Келли уже не пугает меня так, как раньше.

На самом деле, мое сердце теперь заполнено тем, что я больше никогда не думала, что смогу почувствовать.

Надежд.

Глава три

Шэй

– Прекрати хандрить, Колин. Отсюда я чувствую твою негативную энергию, ― отчитываю я, отодвигаясь подальше от кузена и его дурного настроения на капоте машины.

– Мне это не нравится. Тирнан сам должен был быть здесь. Не мы, ― повторяет Колин в сотый раз за это утро.

Мой кузен напоминает одно из тех чудес, которые слушаешь по радио. Вначале мелодия кажется тебе запоминающейся, и ты даже покачиваешь головой в такт, но потом, через некоторое время, при таком количестве эфира, каждый аккорд начинает действовать тебе на нервы.

– Хватит уже. Он послал нас сделать его грязную работу, и, как хорошие маленькие солдаты, мы это и сделаем. Воспринимай этот сбор как очередной рабочий день.

– Это другое. Эрнандес не будет доволен. Он воспримет отсутствие Тирнана как неуважение.

– Да пошел он, если так, ― усмехаюсь я при упоминании нашего заклятого врага. – Что бы сделал Алехандро на месте Тирнана? Встречать свою невесту из аэропорта, которую он никогда не видел, или остаться дома в Бостоне, чтобы как следует попрощаться со своей дорогой сестрой? Той самой сестрой, которая, кстати, собирается выйти замуж за подонка Братву? Не всегда это выбор Софии, не так ли, Кол?

– Ты не остался в стороне, ― сурово возражает он.

– Это потому, что я ненавижу долбаные прощания, ― говорю я. – Кроме того, будь моя воля, Айрис никуда бы не уехала. Она бы осталась здесь, блядь, со своей семьей, где ей и место.

– Твой отец и Тирнан дали слово. Теперь пути назад нет, ― непреклонно возражает Колин.

– Следовательно, поэтому мы здесь. А теперь прекращай ныть и выгляди бодро. Мы же не хотим, чтобы Алехандро подумал, что мы мягкотелые.

– Мне все равно это не нравится, ― пробормотал Колин, скрестив свои огромные руки с татуировками на груди.

– Да, а что еще нового? Если тебя не обхватывает теплый влажный рот, пока ты играешь со своим набором химии, значит, тебе мало что нравится, ― дразню я, одаривая его своей лучшей волчьей ухмылкой, надеясь, что этого будет достаточно, чтобы вывести его из испорченного настроения.

Но, как и в большинстве других дней, Колин и глазом не моргнул на мою легкую провокацию. Вообще-то, я еще не видел, чтобы его что-то по-настоящему задело. Я должен понимать, поскольку за все годы, которые я его знаю, я изо всех сил старался вывести своего кузена из себя, но без особого успеха.

Athair - отец говорит, что такими их делают в Ирландии - задумчивыми, большими и злыми. Колин подходит для этого как нельзя лучше. Рожденный и воспитанный в Дублине, Колин обладает всеми чертами, которые мой отец очень ценит. Любовь Athair - отец к моему кузену только усилилась с тех пор, как его родители погибли более десяти лет назад во время мафиозных войн в старой стране, в результате чего его пришлось перевезти в Штаты, чтобы он жил с нами. Он как брат для нас с Тирнаном, пусть и неразговорчивый. Я люблю этого ублюдка, несмотря на то, что наши характеры похожи как масло и вода.

В то время как Колин предпочитает хмуриться на каждом шагу, укрепляя свой серьезный колючий характер, я всегда считал, что юмор - лучший друг. Наш жизненный уклад достаточно мрачен, чтобы воспринимать его так серьезно. Если вы не можете посмеяться, тогда в чем смысл?

– Не позволяй своему рту выписывать чеки, которые не может обналичить твоя задница, Шей, ― так любит предупреждать меня Athair - отец, когда ему кажется, что я перешел черту в своих высказываниях.

Это забавно.

Я помню, как в детстве он говорил то же самое Тирнану. Но все это прекратилось десять лет назад, когда судьба моего старшего брата была решена в извращенной, почти шекспировской манере.

И судьба Айрис тоже.

Черт.

От одной мысли о том, как легко Athair - отец продал ее Братве, у меня все еще сводит зубы. Будь моя воля, я бы скорее развязал войну со всеми этими ублюдками, чем позволил кому-то из нас жениться на членах их семей.

Но, опять же, я не босс, и никогда им не буду, если только сам не поспособствую этому.

Сделаю все, что в моих силах, чтобы Тирнан счастливо и долго прожил свою чертову жизнь, если это гарантирует, что мне никогда не доведется носить тяжелую корону, которая сейчас возложена на его голову. Быть боссом ирландской мафии требует слишком много жертв. Слишком много ниточек, за которые тянут во все стороны, а мне никогда не нравилось быть чьей-то марионеткой. Мне нужно иметь ровную голову и холодное сердце, чтобы делать то, что должно быть сделано, и несмотря на то, что жизнь была тяжела для всех нас, мое сердце все еще бьется и отказывается быть усмиренным.

– Кажется, время шоу, ― объявляю я, окидывая взглядом асфальт и частный самолет, быстро летящий по нему. – Это, должно быть, они.

Колин кивает в ответ.

– Черт. Мне жаль моего гребаного брата. Приходится жениться на Эрнандес, казалось бы, как будто кто-то вонзает лезвие в мое сердце. Я могу только представить, что он сейчас чувствует.

– Он босс. Ему не обязательно чувствовать.

Я опираюсь на капот машины, чтобы встать прямо и посмотреть на своего кузена.

– Если бы своими глазами я не видел, что у тебя красная кровь, как и у всех нас, Колин, я бы поклялся, что ты гребаный робот. Конечно, Тирнан чувствует. То, что он босс, по твоим словам, не означает, что он может отключить чувства, просто щелкнув пальцами. Мы люди, понимаешь?

Колин не обращает на меня внимания, его взгляд по-прежнему направлен на приземлившийся самолет позади меня.

– Держу пари, ты тоже ощущаешь себя паршиво, не так ли, мистер Робот? ― Уголки моих губ подтягиваются вверх. – Да, держу пари, что под всей этой жесткой манерой поведения находится плюшевый мишка, жаждущий вырваться наружу. Уверен, когда никто не смотрит, ты из тех парней, которые смотрят фильмы Hallmark с красным вином и коробкой салфеток.

Как только он произносит что-то под нос, моя голова падает назад в смехе.

– С тобой чертовски легко завестись, chol ceathar - двоюродный брат, ― шучу я, несмотря на то, что мое замечание не далеко от истины.

– Не произноси таких слов в присутствии Алехандро, ― предупреждает он.

– Пожалуйста. ― Я закатываю глаза. – Я знаю, как разобраться с этим ублюдком.

– Хочется надеяться, что это правда, потому что он направляется сюда.

Я оборачиваюсь лицом к одному из наших самых больших врагов, готовый наброситься на него так же, как я успешно справился с Колином, но только для того, чтобы выпустить ветер из своих парусов. Весь воздух в моих легких исчезает, когда я вижу, как Алехандро и печально известная Роза Эрнандес идут в нашу сторону.

Алехандро в своем обычном деловом костюме, выглядящий на миллион баксов. Неудивительно, ведь у этого ублюдка больше денег, чем у других. А вот от создания, идущее рядом с ним, у меня перехватывает дыхание. Длинные каштановые волосы развеваются на ветру по ее плечам, предоставляя всем нам возможность увидеть ее идеально вылепленное лицо. Никогда не восхищался произведениями искусства, но на лице Розы есть все признаки великого шедевра. Губы бантиком Купидона, красиво очерченные на лице в форме сердца, с выразительными скулами и ресницами. На Розе было белое пальто во всю длину и туфли на каблуках, и я не могу сомневаться, что, когда она надевала их сегодня утром, ее намерением было вызвать в воображении образ того, как эти каблуки впиваются мне в спину, но вот мы здесь.

Хм.

Я думал, что старший брат женится на девушке, подобной Алехандро, который представляет собой страшного уродливого ублюдка, а на самом деле Тирнан собирается пойти к алтарю с самой изысканной женщиной, которая когда-либо попадалась мне на глаза.

Неожиданно судьба моего брата показалась мне не такой уж плохой.

Некоторым ублюдкам везет во всем.

– Трахни меня, ― наконец произношу я свое сладострастное изумление. –Это сестра Алехандро? Иисус, Мария и Иосиф. Может, у него еще что-нибудь припрятано?

Я уже собираюсь рукавом вытереть слюни из уголков рта, как вдруг Колин бьет меня по затылку.

– На хрена это было нужно?! ― восклицаю я.

– За траханье глаз жены твоего брата, придурок.

– А ведь она еще не замужем за ним. ― Я вскидываю брови, высунув язык, и иду назад в направлении братьев Эрнандес.

Хмурый взгляд Колина глубоко застывает на его лице, когда я поворачиваюсь и встречаю новое присоединение к семье Келли, а также ее брата-мудака.

– Келли, ― здоровается Алехандро, который не слишком рад видеть меня здесь.

– Давно не виделись, Эрнандес, ― отвечаю я с похвальной улыбкой.

– Боюсь, не слишком долго, ― отвечает он, переводя взгляд с меня на моего, несомненно, задумчивого кузена.

– О, не будь таким. Мы теперь семья.

– Пока еще нет. Где Тирнан?

– Занят делами, ― объясняет Колин, находящийся сейчас рядом со мной, его хмурый взгляд все еще на месте.

– Понятно, ― говорит Алехандро в ответ на туманное оправдание.

– Мы получили срочный заказ доставить вас к нему сегодня позже, ― объясняет Колин с деловым видом.

– Хорошо. Завтра перед свадьбой нам предстоит еще многое обсудить.

Мой взгляд падает на саму невесту, безапелляционно высоко поднявшую голову, в то время как взрослые разговаривают.

– Не собираешься ли ты нас представить?

С большой неохотой Алехандро кивает мне, после чего начинает знакомить.

– Это моя сестра, Роза. Роза, это Шей Келли, будущий шурин, а это Колин Келли, правая рука твоего жениха.

– На самом деле, я правая рука Тирнана. Колин - его левая, ― шучу я, поднимая ее руку и целуя костяшки пальцев.

Роза убирает руку прежде, чем мои губы ощущают вкус ее теплой оливковой кожи, но не делает мне замечание за мою бесцеремонность.

– Мужчина, которому нужны две лишние руки, чтобы делать свои дела, не выглядит человеком с большой буквы, ― вклинился Алехандро, не скрывая своего недовольства тем, что мой брат не пришел поприветствовать его здесь.

– О, я не сказал бы так. Человек может многое сделать, если есть два комплекта дополнительных рук. Все, что тебе нужно, это немного воображения. ― Я приподнял бровь.

– Ты всегда так разговариваешь с женщинами, с которыми только что познакомился?

Алехандро выругался, недовольный моим непутевым языком.

– В основном они ценят мою честность.

– Роза не как большинство женщин.

– Это видно, просто взглянув на нее. ― Я облизываю губы, уставившись на женщину, которая прилагает все усилия, чтобы не ерзать под моим пристальным взглядом.

– Не смотри слишком пристально, Шэй. Особенно когда приз уже куплен и оплачен другим, ― предупреждает Алехандро.

– Именно так ты воспринимаешь свою сестру? Как приз?

– Она стоит больше, чем могут позволить твои карманы. Это точно.

– У меня глубокие карманы.

– Недостаточно глубокие.

– Ты ранил меня. ― Я притворился обиженным, приложив руку к груди.

– Поверь мне, Шэй. Если бы мне хотелось ранить тебя, это было бы не на словах, ― с угрожающим блеском в глазах угрожает он.

– Хватит, ― прерывает Колин, раздражаясь. ― Мы и так были слишком долго на виду. Я предлагаю сесть в машину и вернуться в Бэк-Бэй.

– Зачем спешить? Я не думаю, что кто-то в здравом уме воспользуется этой возможностью и высадит нас в центре посадочной полосы Хэнском-Филд. Кроме того, не предполагается ли, что присутствие Розы здесь - это конец мафиозных войн? ― Я насмехаюсь, соблазнительно поглядывая на женщину, и при этом слежу, чтобы Алехандро видел, как я это делаю.

– Военные действия еще не закончены, ― выплевывает он, раздувая ноздри.

Все, что нужно этому ублюдку, это небольшой толчок, чтобы сломать его холодную манеру поведения.

Как весело.

– Я согласна с... Колином, да? ― Роза наконец заговорила, ее мелодичный голос сделал что-то такое, чего я не ожидал, отбив у меня всякое желание еще немного поиздеваться над ее братом, только ради того, чтобы я мог снова услышать ее слова. – У нас был долгий перелет, и я бы хотела освежиться и отдохнуть, если это конечно возможно.

– Следуйте за мной, ― отвечает Колин непреклонным тоном.

Не требуя дополнительного поощрения, она следует за моим кузеном к машине, оставляя нас с Алехандро следовать за ними.

– Она прекрасно себя ведет, надо отдать ей должное. ― Я ухмыляюсь, разглядывая ее грушевидную задницу.

Я бы хотел сказать, что это скорее для пользы ее брата, нежели для моей, но с каждым покачиванием бедра я почти забываю, что мое откровенное разглядывание моей будущей невестки происходит только для того, чтобы разозлить Алехандро.

– Роза - леди, и с ней нужно обращаться как с леди, ― предупреждает он.

– Леди, говоришь? ― Я усмехаюсь над этим словом.

– Да.

– Такого не бывает.

– Может быть, только не в той канализации, в которой ты воспитывался.

– Ай, Алехандро. И опять же, разве можно так разговаривать с семьей?

– Мы с тобой оба знаем, что для того, чтобы превратить нас в семью, потребуется нечто большее, чем женитьба твоего брата на моей сестре.

– Если это правда, тогда зачем было ее сюда привозить?

– Потому что, как и Тирнан, я человек слова.

– Осторожнее, Алехандро. Это замечание может быть неправильно истолковано как комплимент.

Он пренебрежительно усмехается и спешит сесть на заднее сиденье машины к своей сестре и подальше от меня. Я усмехаюсь, довольный тем, что немного потревожил его клетку, и присаживаюсь на свое место рядом с нетерпеливым Колином.

– Завязывай с этим и прекращай вести себя как личинка, ― пробормотал Колин себе под нос, боковым взглядом наблюдая за мной, в то время как он отгоняет машину от аэропорта и возвращается в Бостон.

– Где в этом веселье? ― Я широко улыбаюсь.

– Feckin’ eejit - гребаный урод, ― простонал он достаточно тихо, чтобы двое братьев и сестер Эрнандес, сидящих сзади, не услышали.

Моя улыбка только расширяется, довольная тем, что я не только до конца разозлил Алехандро, но и своего кузена. Но на кого я, похоже, не произвожу никакого впечатления, так это на женщину на заднем сиденье, которая сейчас смотрит в окно, наблюдая за проплывающими мимо пейзажами.

Не знаю, что конкретно я ждал, когда Тирнан приказал мне забрать его невесту сегодня утром, но это было не то. Я никогда не завидовал своему брату. Ни разу я не жаждал его жизни. В то время как Тирнаном управляют все ограничения долга, я мог жить свободно от таких оков.

Но от одного взгляда на Розу я начинаю сомневаться, а не повезло ли Тирнану.

– Cabrón - тупица, ― бормочет Алехандро. – Этому засранцу еще достанется от меня. Он должен был быть здесь, чтобы поприветствовать тебя, а не послать для этого своих собак, ― добавляет он по-испански своей сестре.

– Все в порядке, брат. Я не беспокоюсь. Просто чем меньше я с ним общаюсь, тем лучше, ― отвечает она на том же языке, думая, что изложение своих мыслей на родном языке сохранит ее секреты в безопасности от нас.

– Все равно рано или поздно тебе придется с ним общаться. Благополучные браки не возникают из-за отсутствия, ― ворчит ее брат.

– Это и есть твоя надежда на меня? На удачный брак?

– Мужчины вроде меня не надеются.

Я громко насмехаюсь, прерывая их приватную беседу.

– Ты что-то хочешь сказать, Келли? ― спрашивает Алехандро с легкой ноткой в голосе.

– Нет. Меня просто восхищает твой акцент. Mi acento no es tan bonito - мой акцент не настолько хороший.

Лицо Алехандро краснеет от ярости, как только он понимает, что я, должно быть, понял каждое его слово, но меня заставляет улыбнуться то, что на губах Розы играет веселье.

– Я не только красивая мордашка, Алехандро. Scommetto ce l'hai piccolo - Бьюсь об заклад, у тебя маленький. Или, если итальянский тебе не по вкусу, может, русский? Nyet - нет? Togda potseluy menya v zadnitsu, mudak - тогда поцелуй меня в задницу, мудак.

– Это единственные языки, которые ты знаешь? ― Роза спрашивает с любопытством, не дождавшись, пока ее брат заговорит, совершенно не понимая, что я только что сказал Алехандро, что у него маленький член на одном языке и чтобы он поцеловал меня в задницу на другом.

– В зависимости от противника. Для меня хорошо знать, что о нас говорят.

– Я учту это в будущем, ― прошипел Алехандро, не впечатлившись.

Когда Колин прочистил горло, невербально дав мне понять, чтобы я прекратил, все внимание Розы переключилось с меня на моего кузена, сидящего на водительском сиденье.

– Все ли члены клана Келли проявляют такую лингвистическую разносторонность?

Она адресует вопрос моему кузену.

– Нет, черт возьми. Колин практически не говорит по-английски. Не правда ли?

– Briseadh agus brú ar do chnámha - Перелом и напряжение твоей кости, ― ругает он меня на гэльском.

Взгляд Розы не отходит от зеркала заднего вида, наблюдая за раздраженным поведением моего кузена.

Только после того, как она дольше, чем это считается приличным, смотрит на другого мужчину, не являющегося ее женихом, я понимаю, что ее заинтересовало то, что у Колина на левой стороне лица и на шее есть ожоги.

Иногда я забываю, что моего кузена нельзя назвать самым красивым.

Некоторые женщины слишком хрупки, чтобы произносить в его присутствии «di dhuit - Да пребудет с тобой Бог», а другие любят добавлять немного страха в свои похождения по спальне и слишком охотно тянут его за руку в темный угол, только чтобы они могли попрыгать на его лице.

Интересно, на какую сторону палки опирается Роза?

Когда она замечает, что я поймал ее за смотрением на меня, она тут же снова поворачивается лицом к окну, но не раньше, чем я успеваю заметить ее пунцовые щеки, почти такие же рыжие, как волосы Колина. Я не уверен, что именно моя чрезмерная забота о кузене побудила меня выпрямиться на своем месте и прервать наш разговор, или же мне не хочется усугублять ее смущение, окликая ее.

Какова бы ни была причина, я знаю только, что Колин в конце концов был прав.

Это был не просто обычный пикап.

И что-то мне подсказывает, что жизнь, как мы ее знаем, уже никогда не будет прежней после сегодняшнего дня.

Глава четыре

Колин

Я прижимаюсь спиной к колонне, бдительно наблюдая за обоими входами в стриптиз-клуб. Даже когда у меня в ухе наушник и люди снаружи дают мне разрешение, я остаюсь в состоянии повышенной бдительности.

Дядя Найлл постоянно напоминает мне, что теперь, когда Тирнан собирается связать себя узами брака, я должен больше расслабляться, но старые привычки умирают с трудом. Если кто-то из наших врагов в последний момент решит выйти из договора, то чертов мальчишник - прекрасная возможность разделаться со всеми нами одним махом.

Шэй подумал своим членом, решившись устроить своему брату эту гребаную вечеринку в ночь перед его свадьбой. То, что Шэй решился на такой трюк, меня не удивляет. Я в шоке от того, что Тирнан пошел на это.

Но когда мой взгляд падает на ублюдка Эрнандеса среди нас, и я наблюдаю, как он тихо дымится на своем месте, наслаждаясь танцами на коленях от лучших талантов «Яму», я склоняюсь к мысли, что Тирнан дал добро на этот мальчишник только для того, чтобы вывести из себя Алехандро.

Тем не менее, я бы предпочел, чтобы он придумал другой подход к тому, как поиздеваться над своим новым шурином, а не приходил в этот переполненный людьми стрип-клуб. Каждый мог легко войти незамеченным и спрятать несколько хорошо установленных бомб, чтобы разнести нас всех в пух и прах. По крайней мере, именно так я бы поступил со своими врагами, если бы мне дали шанс.

По счастью, у меня было достаточно времени, чтобы прийти в «Яму» раньше и осмотреть это место, пока Тирнан и Алехандро занимались делами в его офисе в центре города. Невозможно быть слишком осторожным, даже если все сходятся во мнении, что мафиозные войны уйдут в прошлое после завтрашнего дня.

Войны не заканчиваются свадебными приемами.

По крайне мере, я не видел, чтобы так было на моем веку.

На балконе второго этажа я продолжаю стоять на страже, наблюдая, как большинство наших солдат развлекаются, швыряя долларовые купюры на сцену, а стриптизерши трясут перед ними задницами, как в плохом рэп-клипе.

Шэй обходит всех внизу, убеждаясь, что все наслаждаются, а Тирнан, Алехандро и я сидим в нашей VIP-секции и наблюдаем за всем происходящим. Музыка громкая и неприятная для моих ушей, а полуобнаженные девушки продолжают делать свою работу, выуживая как можно больше денег из карманов наших мужчин. Наверное, я должен быть благодарен за то, что девушки, выбранные для развлечения наверху, продолжают танцевать у шеста в углу комнаты и не решаются подойти к нашему столику, если их не позовут.

Кроме одной, то есть.

С периферии я наблюдаю, что одна из танцовщиц покачивает бедрами в нашу сторону. Я сдерживаю язвительную усмешку, когда девушка решает опустить свою задницу на колени Алехандро, думая, что выиграет очки у Тирнана, если хорошо поработает над соблазнением его иногороднего гостя. Она едва успела коснуться его, как Алехандро резко оттолкнул ее, отчего задница стриптизерши с громким стуком упала на грязный пол, а принц картеля уставился на нее с выражением отвращения на лице за ее дерзость подойти к нему.

– Прошу прощения. Мне нужно выйти на улицу, чтобы позвонить, ― говорит он, прежде чем встать со своего места, даже не потрудившись помочь девушке подняться с колен, оставив ее ползти обратно к своему столбу так быстро, как только она может, если она знает, что для нее хорошо.

– Хочешь, чтобы я последовал за ним? ― спрашиваю я, чувствуя неловкость от того, что один из наших главных врагов пытается быстро сбежать.

– Люди снаружи следят за ним, так что необходимости в этом нет, ― отвечает Тирнан, попивая виски, и его черты лица наконец-то выдают его нежелание находиться здесь.

Мы оба молчим, разглядывая окружающую обстановку, но я могу сказать, что сегодня он нехарактерно взволнован.

И если быть честным, то и я тоже.

– Немного странно, что Алехандро не привел с собой свиту, ― заявляю я, указывая на то, что терзает мои мысли с тех пор, как мы встретили его и его сестру в аэропорту.

– Он испытывает меня, ― ровно объясняет Тирнан.

– Показывая свою уязвимость? ― спрашиваю я в замешательстве.

– В этом все дело. Он в Бостоне не должен быть уязвимым. Бросив своих головорезов в Мексике и приехав один, он делает заявление. О том, что этот город теперь принадлежит ему в той же степени, что и мне.

Мои руки сжались в кулаки от этого замечания.

– Не давай ему видеть, что ты выглядишь таким сердитым, Колин. Это только позабавит его, ― добавляет Тирнан, делая глоток своего напитка. – Кроме того, он не сделал бы ничего такого, что бы не сделал я, если бы роли поменялись местами. Это соглашение призвано защитить нас всех, поэтому проглоти свою гордость и позволь этому засранцу думать все, что он хочет. Мы знаем лучше.

– Как прикажешь, босс.

– Да.

Я расправляю плечи и напряженно смотрю вперед, изо всех сил стараясь расслабить черты лица, чтобы не показать, как сильно я ненавижу тот факт, что приходится играть роль хозяина для этого засранца. Нам приходится терпеть его присутствие и вообще играть в хорошие отношения с его семьей.

– Ты знаешь, что если хочешь, то сегодня вечером можешь развлечься. Я бы не возражал, ― говорит Тирнан, стараясь отвлечь меня от желания убить этого урода Эрнандеса на месте.

– Лучше я буду стоять на страже, если тебе все равно, босс.

– Ты уверен? «Яма» вышла сегодня на все сто. Можешь воспользоваться этим и выбрать себе пару девушек для развлечения.

– Не нужно никаких развлечений, босс. Я прекрасно себя чувствую прямо здесь.

Он издал напряженный смешок под своим дыханием.

– Шэй точно придерживается другого мнения. Я бы поклялся, что именно он завтра женится. Пытается посеять как можно больше овса, до того как у него закончится время.

Мой взгляд падает на младшего кузена, и я вижу, как он смеется с несколькими нашими солдатами, выпивая свою порцию, пока две танцовщицы трутся о его бока. Временами я завидую его беззаботной натуре. Когда люди смотрят на Шэй, они не видят следов убийцы. Впрочем, то же самое нельзя сказать обо мне. Один взгляд на меня, и все понимают, что за зло скрывается под ним. Об этом напоминает мое лицо.

– Шэй никогда не отказывалась от вечеринки. Я не так настроен.

– Нет. Боюсь, я тоже. Для меня эти дни прошли.

Мой лоб морщится от меланхолии в его голосе. Но опять же, это не я только что отправил свою младшую сестру на самолете замуж за свинью Братвы, поэтому я сочувствую его волнениям.

– Айрис круче, чем кажется. Русские ей не соперники, ― объявляю я, зная, что именно об этом он думает сегодня.

– Надеюсь, ты прав. У меня плохое предчувствие, и оно никак не проходит, ― говорит он, растирая грудь, чтобы доказать свою правоту.

– Может, то, что ты чувствуешь, это лишь предсвадебная нервотрепка.

Он поворачивается ко мне с поднятыми дугой бровями на лбу.

– Это ты пошутил, Кол? ― Он улыбается, его это забавляет.

– Юмор никогда не был моей сильной стороной, босс.

– Именно сейчас мне так и показалось. ― Он смеется, и его широкая фигура немного расслабляется, а взгляд снова падает вниз, где происходит действие.

Пауза между нами затягивается, пока Тирнан не решает нарушить ее своим любопытством.

– Это правда, что Шэй сказала сегодня? О том, что моя невеста - та еще замарашка?

– Ему не следовало говорить тебе такие вещи. ― Я нахмурился.

– Пожалуйста. Мы оба знаем, что Шэй никогда не умеет держать язык за зубами. Тем более, когда речь идет о красивых девушках. Я просто хочу узнать твое впечатление о ней, чтобы понять, не дергает ли он меня за нос.

– Шэй не врет. Девушка очень красивая.

– Красивая, да? Не то слово, которое я когда-либо думал услышать из твоих уст.

– Это не значит, что правда меньше. Но она никогда не впишется в нашу компанию, ― пронзительно заявляю я.

– Как это?

– Она... ну, босс, она совершенно не похожа на тех женщин, с кем ты обычно себя окружаешь.

– Хочешь сказать, она не шлюха. Ничего удивительного. ― Он насмехается, отпивая еще один глоток своего напитка.

– Нет, босс. Это нечто большее. Она... ― Я с трудом подбираю слово, подходящее для женщины, которую я встретил сегодня утром. – Утонченная.

– В противоположность неграмотным грубиянам, которыми мы являемся? Ты это хочешь сказать?

Он смотрит на меня пристальным взглядом.

– Я говорил без обиняков.

– Ты вообще почти не говорил. Сейчас все, что я знаю о своей невесте, это порнографические высказывания моего брата о том, какая она потрясающая, и твои слова о том, что она заносчивый сноб.

– Я этого не говорил, ― поспешно поправляю я. – Не думаю, что она смотрит на нас свысока.

Я просто думаю, что она была... ограждена. Она выглядит как человек, проведший большую часть детства с носом в книге, а не под влиянием воспитания.

– Сильно сомневаюсь, что она не знает, чем ее отец платил за такие книги. ― Он снова насмехается, в этот раз с отталкивающей ноткой в голосе.

– Я тоже не это имел в виду.

– Что же тогда? Она секс-пот - это человек, особенно молодая женщина, считающаяся сексуально очень привлекательной., или она застенчивая, девственно чистая книгочейка?

– Нет, не это. ― Блядь, почему я не могу найти нужные слова? – Не застенчивая. Просто... осторожная.

– Осторожность - это хорошо. Я могу с этим справиться. Так и должно быть.

Я хмурюсь, испытывая неловкость от того, как мой кузен смог выудить из меня впечатление о его будущей жене.

Шэй не лукавил, когда сказал Тирнану, что Роза потрясающе красива. Я, например, не встречал ей равных. Тем не менее, я всегда знал, что истинная красота не бывает поверхностной. Было что-то в ее взгляде, что подсказывало мне, что она гораздо больше, чем дизайнерская одежда, которую она носила, или безупречная прическа и макияж. Как настоящая принцесса картеля, которой она и является, я не сомневаюсь, что она прожила большую часть своей жизни в высшем свете, но то, с какой элегантной выдержкой она вела себя перед нами, дало мне повод задуматься.

Роза не выглядела испуганной из-за встречи со мной и Шэем, а это о чем-то говорит, ведь кто знает, какую ложь о нас ей скормил ее брат. Ничего хорошего, это я знаю точно.

Но что меня больше всего беспокоило в Розе, так это то, что в ее облике сквозила решимость. Как будто ее не беспокоила ее судьба, поскольку она разработала план, как довести дело до конца.

А женщина с планом никогда не бывает хорошей.

Если бы я посчитал ее угрозой для жизни Тирнана, я бы позволил Шэй перерезать ей горло прямо там и тогда. Но у меня не было такого ощущения от нее. Все ее поведение говорило о решимости другого рода, а не об убийстве, поэтому она еще дышит.

Когда Алехандро возвращается, я мгновенно застываю на месте и вытесняю из головы все мысли о его сестре.

– Если тебе все равно, я лучше вернусь в отель и проверю Розу, ― объявляет он, делая вид, что стряхивает с плеча воображаемые катышки.

– Вполне справедливо. Колин проследит, чтобы ты туда добрался.

– Это твой метод сказать мне, что мне нужен телохранитель, пока я здесь? ― спросил Алехандро, его черты лица представляют собой пустой, нечитаемый холст.

– Это способ одолжить тебе своего шафера, чтобы ты не заблудился в моем городе. Я бы ожидал такого же внимания, если бы когда-нибудь решил посетить Мексику.

Это ошеломило Алехандро, дав трещину в его невозмутимом спокойствии.

– В будущем собираешься ли ты приехать в Мексику? ― спросил он, его тон был одновременно и недоверчивым, и подозрительным.

– Не понимаю, почему бы и нет? Дом моей жены - это мой дом, не так ли? Я уверен, время от времени она захочет навестить своих братьев и повидаться с семьей.

– Признаться, ты меня удивил, Келли.

– И почему же?

– Многие мужчины не хотели бы покидать свою территорию и по собственной воле вступать на территорию врага, ― откровенно намекает Алехандро.

– Но сейчас мы больше не враги, верно?

– Послезавтра - нет.

Другими словами, только когда Роза официально станет Келли, наша вражда будет закончена.

– По крайней мере, в этом мы согласны. Колин проводит тебя, ― отрезал Тирнан, даже не потрудившись посмотреть Алехандро в глаза.

Начинаю следовать за мужчиной вниз по лестнице, когда он удивленно останавливает свой шаг и поворачивается лицом к Тирнану.

– Она не такая, как мы, Келли.

– Кто не такая?

– Роза. Возможно, она привыкла к той жизни, которую мы ведем, возможно, даже немного отвыкла от нее, считая то, как мы ведем дела, нормой, но она держится за что-то, чему мы, сделанные мужчины - это полностью посвященный член мафии, не находим места в нашей жизни.

– И что же это? ― Тирнан говорит с практической занудностью, его взгляд устремлен на сцену внизу.

– Она по-прежнему видит в людях хорошее. Даже когда они этого не заслуживают.

Закончив это тяжелое заявление, Тирнан снова переключает свое внимание на принца картеля.

– Ты говоришь мне это, думая, что я украду у нее атрибут благородства?

– Я знаю, что так и будет, ― мрачно провозгласил Алехандро. – Все, о чем я прошу, это чтобы ты облегчил Розе ее страдания. Позволь ей, если можешь, еще немного подержать эту чистую часть своего сердца.

– Я не монстр, Алехандро, ― упрекает Тирнан с обиженным рычанием.

– Мы все монстры, Келли. Я просто предупреждаю тебя о том, что сестра привыкла к одному виду зла. Чтобы привыкнуть к твоей, ей потребуется некоторое время.

– Спокойной ночи, Алехандро, ― Тирнан отмахивается от своего соперника, очевидно, получив достаточно его проницательных советов о сестре на одну ночь.

Алехандро кивает ему, а затем поворачивается спиной, чтобы уйти. Я спускаюсь по лестнице вслед за главарем, не сводя глаз с его удаляющейся фигуры. Я останавливаюсь только тогда, когда Шэй выкрикивает мое имя, при этом достаточно громко, чтобы его услышали в шумной толпе возбужденных пьяных мужчин.

– Давай, иди вперед. На улицах наши люди, так что ты будешь под надежной защитой, пока ждешь в машине.

Алехандро не произносит ни слова в мою сторону, стремясь поскорее выбраться через двери «Ямы» и поскорее разделаться с этой ночью.

– Тирнан назначил тебя нянькой, да? ― спрашивает Шэй, добравшись до меня, немного невнятно произнося слова, что доказывает, что сегодня ему гораздо веселее, чем мне или его брату.

– Я собираюсь отвезти его обратно в отель, ― холодно отвечаю я.

– Ну, это полный отстой. Когда ты вернешься?

– Не вернусь. Тирнан уедет через несколько минут после нашего отъезда, так что я просто поеду домой.

Я прекрасно знаю своего старшего кузена, что «Яма» - это не то место, где он хочет провести оставшиеся часы своей свободы. Он выполнил то, что намеревался сделать с Алехандро сегодня вечером. Поэтому, как только мы уйдем, он тоже уйдет.

– Ты уверен? Я приготовил для нас несколько подарков для вечеринки. ― Шэй наклоняет голову к двум танцовщицам, которые в данный момент на сцене трахают свой шест для стриптиза, в то время как их губы приклеены к лицам друг друга.

– Возьми их себе. Я сегодня не в настроении.

– Не в настроении? Ты же знаешь, что это мой брат завтра будет на цепи, а не ты? Это еще не повод для внезапногообета безбрачия. ― Он издевательски хмыкнул.

– Только потому, что я не хочу мочить свой член сегодня вечером, не означает, что я вступаю в священство.

– Как скажешь, ― насмехается он. – Мне больше достанется.

Вместо того чтобы продолжать дискуссию с моим кузеном-шлюхой, я оставляю его в покое и продолжаю заниматься своими делами.

Выбравшись на улицу, я пытаюсь скрыть свое удивление, увидев Алехандро, сидящего на переднем сиденье машины и ожидающего меня. Его семья известна тем, что их возят с шофером, так что он сидит на переднем сиденье - это не то, что я когда-либо мог подумать о нем. Я скрываю свое недоверие безразличием и сажусь за руль машины, чтобы подкинуть его задницу до отеля и покончить с этим. При этом я не пытаюсь включить радио или завести бездумный разговор, так как знаю, что он не из тех, кому нужны светские беседы. Тратить на меня слова было бы бесполезно с его точки зрения.

Если его мысли все еще заняты разговором с моим кузеном несколько минут назад, значит, он хорошо знает, что только Тирнан может проявить снисхождение к его сестре. У меня нет никакого права влиять на этот вопрос.

Однако, возможно, я несколько неправильно оценил принца картеля.

Я был уверен, что Алехандро такой же бессердечный, как и его отец, Мигель. Но его просьба о милосердии к сестре показала мне, что под его грубой и холодной внешностью скрывается человек, который хотя бы заботится о своей семье, если не больше. И человек, который выслушал больше, чем свою долю последних слов своих врагов, все еще может считать семью священной, не может быть слишком плохим в моей книге.

Однако я сомневаюсь, что мои дядя и двоюродные братья будут склонны воспринимать это именно так.

Для них мексиканский картель всегда будет больным местом.

Враг, бессердечно отнявший у них что-то ценное.

Тот, кого никогда нельзя заменить.

И я боюсь, что Роза, учитывая ее красоту и хорошее воспитание, примет на себя всю тяжесть их ненависти.

Когда мы подъезжаем к отелю, я облегченно вздыхаю, видя, что четверо моих лучших солдат настороже и охраняют двери пентхауса так, словно от этого зависит их жизнь. Все они отказываются смотреть в глаза Алехандро, когда он проходит мимо них, но приветствуют меня почтительными кивками.

– Лимузин заберет вас обоих завтра в десять утра, чтобы отвезти в церковь. Если вам что-то понадобится до этого, скажите одному из охранников, и он принесет все необходимое, ― говорю я Алехандро у двери.

– Спасибо, ― коротко отвечает он.

Я уже готов повернуться и выйти, когда он останавливает меня.

– Не зайдешь ли ты ко мне и не выпьешь со мной бокал на ночь? Есть кое-что, что я хотел бы с тобой обсудить.

Мои брови сходятся, я понимаю, что его предложение зайти - это не вежливая просьба, а приказ. Я отказываюсь подчиняться кому-либо, кто не является Тирнаном, но я не стану причиной того, что эта свадьба начнется с плохой ноты, обидев Алехандро отказом.

Следом за ним я захожу внутрь и наблюдаю, как он снимает пиджак и аккуратно кладет его на спинку одного из диванов в роскошной гостиной пентхауса. Я застываю у входа в комнату, наблюдая, как он подходит к бару в углу. Я наблюдаю, как он наполняет только один стакан на два пальца дорогим виски, не потрудившись даже притвориться и предложить мне свой стакан, прекрасно зная, что я не стану его пить.

– Не будем ходить вокруг да около. Я не стану оскорблять тебя, уговаривая стать моим человеком внутри. Знаю, что твоя верность Тирнану непоколебима, и я буду только выглядеть дураком, если буду намекать на обратное, ― начал он, затем сделал глоток своего напитка и сел на соседний диван напротив меня. – Пожалуйста, присаживайся.

– Мне и здесь хорошо.

– Как хочешь. ― Он выпустил незаметный вздох. – Расскажи мне, Колин. Как ты думаешь, Тирнан был искренен, когда сказал, что время от времени будет привозить Розу домой?

– Бостон - ее дом, ― говорю я ему без обиняков.

– Может быть, с завтрашнего дня это и так, но сегодня просто потакай мне и ответь на вопрос.

– Если Тирнан сказал то же самое, следовательно, нет причин считать его лжецом.

– Хм, ― буркнул он, проводя большим пальцем по краю своего бокала. – Моя сестра будет довольна. Я не был для нее лучшим братом, так что не похоже, что для нее я буду сильно скучать. Но Роза всегда была неравнодушна к нашему брату, Франческо, а он к ней. Если они знают, что скоро смогут увидеть друг друга, то, возможно, я смогу избавить их от душевной боли.

Он уже второй раз за сегодняшний вечер проявляет заботу о своих братьях и сестрах, и я не знаю, что мне делать с этой информацией. Тем самым он поставил себя в более уязвимое положение, чем когда он решил приехать в Бостон без своих людей. Он наверняка знает, что если бы мы все еще были в состоянии войны, то я бы использовал эту информацию, чтобы навредить ему. Я бы пошел за его братьями и сестрой, замучил бы их на камеру и отправил бы ему их обгоревшую, изрезанную плоть в маленьких пакетах вместе с видеозаписью, чтобы он мог увидеть мою работу в формате HD.

Его неожиданная открытость когтями впивается в мои внутренности, заставляя меня задуматься, какова его конечная цель.

– Он испытывает меня, ― сказал Тирнан сегодня вечером, и кое-что подсказывает мне, что Алехандро делает то же самое со мной.

Алехандро в глубокой задумчивости продолжает смотреть на свой стакан, и это меня настораживает.

– И это все? ― спрашиваю я после разочарованно долгого молчания.

– Еще один вопрос, ― произносит он. – Станешь ли ты оберегать мою сестру так же горячо, как защищаешь Тирнана?

Моя рефлекторная реакция - сказать «нет», но, судя по его темным глазам, он ожидает именно такого ответа. Я беру паузу и думаю о том, как бы Тирнан отреагировал.

– Роза будет Келли, а мы охраняем своих.

– Хм, ― пробормотал он, не довольный моим ответом. – Келли она может стать, но здесь она всегда будет Эрнандес. Также как моя будущая невеста всегда будет Моретти. Колин, некоторые шрамы никогда не заживают. Как бы сильно мы этого ни хотели.

Я выпрямляю позвоночник и смотрю ему в глаза.

– Мы, в отличие от вас, не наслаждаемся тем, что причиняем боль невинным людям.

– Так ли это? ― Он поднимает бровь. – Можешь ли ты честно сказать, что не было потеряно ни одной невинной жизни, в то время как твоя семья стремилась отомстить за смерть твоих родителей и братьев в Ирландии? Что ты не болел за смерть своих врагов, прекрасно зная, что они были не единственными, кто погиб? На скольких их хрупких и изломанных телах остались те же шрамы, которые вы теперь с гордостью носите на своем лице в память о том, как вам удалось избежать холодной хватки смерти? Не говори мне о невинности, потому что в нашем мире нет места для такого бесполезного слова.

Я сглатываю свою ярость на него, возвращаясь к тем ужасным воспоминаниям, которые я изо всех сил старался забыть за эти годы. Видя, что во мне разгорается ярость, Алехандро опустил свой стакан с виски на приставной столик и встал. После чего он продолжает сокращать расстояние между нами, глядя мне прямо в глаза.

– Этот договор, в соблюдении которого мы все поклялись, должен гарантировать, что больше не будет потеряно ни одной жизни, невинной или нет. Но не стоит наивно полагать, что все подчинятся ему. Поэтому я спрошу тебя еще раз, Колин. Сможешь ли ты защитить мою сестру от любого вреда? Обеспечишь ли ты ей уважение и защиту, которая подобает ее роли жены Тирнана? Подумай хорошенько, прежде чем ответить мне. Ведь я пойму, если ты лжешь.

Я делаю, как он говорит, и думаю о последствиях своего ответа.

Если я скажу «нет», то рискую тем, что он тайком увезет Розу в Мексику сегодня ночью на своем частном самолете, прежде чем у нее появится шанс официально стать Келли. Правда, сделав это, другие мафиозные семьи сочтут его врагом номер один и не задумываясь начнут войну с картелем. Даже имея в своем распоряжении неограниченные финансовые ресурсы, Алехандро не справится с объединенными против него силами и подпишет смертный приговор до конца месяца.

Но рискнет ли он?

Ради одной женщины?

Ради своей сестры?

Мои мысли возвращаются к Тирнану и к его мыслям об Айрис, которые он не мог перестать думать всю ночь. Как мой кузен всегда будет беспокоиться о своей сестре и что при наличии средств он бы наплевал на этот договор, если бы это означало, что он сможет держать Айрис в безопасности и как можно дальше от Братвы. Если бы Тирнан отправился с ней в Вегас, разве он не попытался бы найти там кого-нибудь, на чью помощь он мог бы рассчитывать в обеспечении благополучия своей сестры?

Неожиданно я понимаю, что ответ на вопрос Алехандро может быть только один.

– Никто и никогда не тронет ни одного волоска на ее голове. Даю слово.

– Тогда это все, о чем я могу просить.

Глава пять

Роза

– Перестань ерзать, ― хмуро отчитывает Алехандро.

– Я и не ерзаю, ― пробормотала я в раздражении, в основном потому, что он прав.

Я ерзаю.

Но чего ожидает мой брат?

Он собирается привести меня в церковь, в которой мне придется поклясться перед Богом и половиной города Бостона любить и повиноваться мужчине, на которого я никогда не смотрела.

Как бы я не хотела, чтобы меня это расстраивало, но вчера мой жених даже не потрудился встретить меня из аэропорта - это была пощечина. Тирнан выкроил время, чтобы повидаться с моим братом и обговорить дела вчера вечером, однако не посчитал нужным встретиться со своей невестой. Если это было его не очень тонким способом дать мне понять, что я ему безразлична в любом смысле, форме или виде, то я услышала это громко и ясно.

Я не уверена, следует ли мне быть разочарованной, рассерженной или облегченной тем, насколько мало Тирнан интересуется тем, на ком собирается жениться. Но опять же, он мужчина.

Причем босс преступной семьи. Почему я должна ожидать, что он поступит иначе в отношении того, с кем собирается построить свою жизнь, когда мой собственный отец никогда не заботился обо мне или моих братьях? Я просто молюсь, чтобы мне не пришлось идти к алтарю и говорить «да» человеку, который хоть чем-то похож на моего отца. Меня не волнует, что жизнь Тирнана вращается вокруг кровопролития в мафиозном бизнесе - я не хочу снова столкнуться с жестокостью в его собственном доме.

– Как я выгляжу? ― спрашиваю я, изображая смелость, надеясь, что классическое свадебное платье от Веры Ванг придется по вкусу моему брату. – Не очень броское, правда?

– Подойдет. Ты готова? ― спрашивает Алехандро, его холодная, строгая маска идеально сидит на месте.

Чувствуя себя побежденной, я бросаю ему беглый кивок и принимаю то же бесстрастное выражение лица, которое он изобразил на своем лице. С прямым позвоночником и высоко поднятой головой я позволяю Алехандро вывести меня из лимузина и начинаю подниматься по лестнице к широким двустворчатым дверям церкви.

Как только мы подходим к входу, сразу же начинается свадебная песня, как будто желая сообщить всему миру, что моя неминуемая гибель уже на горизонте. Я изо всех сил стараюсь не смотреть на окружающее и просто смотрю на большой золотой крест, который гордо висит позади священника, собирающегося выдать меня замуж за одного из самых больших врагов моей семьи.

Однако я прилагаю все усилия, чтобы не смотреть на жениха, который ждет меня у алтаря. Если Тирнан ни капли не интересуется мной, то почему я должна вести себя так, чтобы он был мне хоть на йоту небезразличен?

Нет.

Пускай знает, что его незаинтересованность взаимна.

Именно при этой мысли мне на ум приходят слова моего брата, сказанные накануне.

Все, что мне нужно сделать, это подарить ирландскому королю наследника, и он выбросит меня, как вчерашнюю газету.

Для большинства женщин эта мрачная мысль заставила бы их бежать в горы, но для такой принцессы картеля, как я, уже проданной и оплаченной, это единственная нить надежды, за которую я могу держаться.

Родить ребенка и быть свободной.

Я могу это сделать.

Я должна это сделать.

Лишь так я смогу выжить в этой чужой стране, наполненной людьми, которые ненавидят меня просто по принципу.

С новой решимостью мои колеблющиеся шаги, которые вели меня к судьбе, о существовании которой я никогда не мечтала, становятся более твердыми. Увереннее. И пока гости, сидящие на скамьях, глазеют и перешептываются, пока я иду к алтарю, моя решимость только растет.

Я могу не любить своего отца, но в моих жилах течет его кровь, а значит, я могу быть такой же расчетливой и способной к манипуляциям. Или, по крайней мере, теоретически, я должна быть такой. Мне просто нужно найти способ использовать эти неотработанные черты, если я хочу выдержать свое адское существование с этими дикарями.

Неудивительно, что святоша Алехандро не теряет спокойствия, пока ведет меня к алтарю. Когда мы дошли до места, он притянул меня к себе, чтобы я в последний раз посмотрела ему в лицо, как Эрнандес.

– Помни, что я сказал, ― шепчет он мне на ухо, прежде чем нежно поцеловать меня в макушку, поверх вуали.

Я киваю, принимая его совет и слова предостережения близко к сердцу, прежде чем повернуться и протянуть руку человеку, который вот-вот станет тем средством, которое решит, будет ли в моем будущем счастье или только несчастье.

Несмотря на то, что я отказываюсь смотреть на его лицо, первое, что я замечаю в моем будущем муже, это то, что его руки огромны по сравнению с моими. Грубые мозоли на них говорят мне о том, что он не боится тяжелого рабочего дня и берет дело в свои руки, если того требует ситуация.

Интересно, скольких мужчин он убил этими руками?

И что еще важнее, сколько из них были моими братьями?

Я чувствую на себе его пристальный взгляд, словно читающий мысли в моей голове.

Но, как упрямый ребенок, я продолжаю игнорировать его, переключив все свое внимание с его руки на священника, чтобы мы могли начать это представление.

Я сомневалась, следовало ли мне надевать традиционную вуаль, чтобы закрыть лицо во время свадьбы этим утром, но теперь я благодарна, что у меня есть тяжелое одеяние, способное укрыть и защитить меня еще на некоторое время, ведь Тирнан не единственный, кто смотрит на меня.

Хотя воздух в церкви свежий и прохладный, струйки пота стекают по моей спине от жара всеобщего внимания, заставляя меня чувствовать себя как экзотическая рыба в чаше, которой все восхищаются - или, в моем случае, внимательно рассматривают. Все мое тело зудит, а температура поднимается, когда ирландский священник начинает свою речь о святом браке.

Когда я собралась с мыслями, слова священника стали мне понятнее. Я перевожу взгляд с креста позади него и впервые с тех пор, как я подошла к алтарю, смотрю на священника, который собирается навсегда связать меня с этим незнакомцем.

В его взгляде, как и у всех мужчин, встреченных мною в жизни, нет ни тепла, ни сочувствия к моим обстоятельствам - и это несмотря на то, что слова, которые он произносит, говорят о святости брака, любви и семьи. Желудок сводит от осознания того, что он смотрит на меня с презрением. Словно я враг, осмеливающийся войти в его священные владения, змея, которой не следовало вползать в его святой храм, и при необходимости я должна быть изгнана из рая силой.

По здравому размышлению, я не могу винить его за откровенную неприязнь ко мне.

За годы жизни в США моя семья натворила достаточно бед, чтобы заслужить такое презрение. Но может ли семья Келли сказать, что они чисты от тех же грехов, которые совершила моя семья в прошлом? Разве у них не такие же окровавленные руки? Думаю, этому священнику легче игнорировать их преступления, когда его церковь пользуется их щедростью. Я сомневаюсь, что Ватикан является благодетелем всего золота и драгоценностей, инкрустированных на кресте, которым я любуюсь последние полчаса.

Когда священник бросает на меня еще один пренебрежительный взгляд, я смотрю на него сквозь вуаль, и хотя она достаточно плотная, чтобы он не смог увидеть мой взгляд, его лицо все равно бледнеет. Затем он прочищает горло, на мгновение забывая свои следующие слова.

Мне должно быть стыдно за то, что я заставила священника трепетать от одного только взгляда, но стыд не приходит. Если ты родился в одной из самых известных криминальных семей, как я, подобные чувства не имеют никакого веса.

Как будто священнику надоело затягивать эту церемонию, его следующие слова леденят мой позвоночник и ускоряют сердцебиение.

– Вы пришли сюда, чтобы вступить в брак без принуждения, свободно и искренне?

– Да, ― отвечаем мы с Тирнаном в унисон, ложь горько звучит на кончике моего языка.

– И готовы ли вы, идя по брачному пути, любить и почитать друг друга до тех пор, пока вы оба будете жить?

– Да.

Еще одна ложь.

Господи, пожалуйста, пощади мою душу.

– Готовы ли вы с любовью принять детей от Бога и воспитывать их по законам Христа и его Церкви?

– Готова, ― быстро отвечаю я, зная, что рождение детей - единственный свет в конце этого темного туннеля.

Однако, поспешив ответить, я только через несколько секунд понимаю, что жених еще не открыл рот. На этот раз под презрительным взглядом священника оказался Тирнан.

– Готовы ли вы с любовью принять детей от Бога и воспитывать их по законам Христа и его Церкви? ― раздраженно повторяет священник, адресуя вопрос исключительно Тирнану.

– Готов, ― наконец признает он.

Чувствуя, что жених не так уж и хочет быть здесь, как может показаться по его непоколебимому поведению, священник сразу же приступает к клятвам, пока холодные ноги ирландского мафиози не начали очередную мафиозную войну на глазах у присутствующих прихожан.

– Берете ли вы, Тирнан Фрэнсис Келли, Розу Марию Эрнандес в законные жены? Обещаете ли вы быть преданным ей в добрые и злые времена, в болезни и в здравии? И будете ли вы любить и почитать ее во все дни вашей жизни?

В церкви слышно, как упала булавка, все затаили дыхание, думая, что могущественный главарь мафии отступит в последний момент.

Но я знаю, что нет.

И если он даже не хочет жениться на мне, то честь, полученная им в результате клятвы, данной его отцом другим семьям, не позволит ему сейчас повернуть назад.

– Да. ― В отличие от его грубой руки, его голос звучит гладко, как дорогой бархат.

– А берете ли вы, Роза Мария Эрнандес, Тирнана Фрэнсиса Келли в законные мужья? Обещаете ли вы быть преданной ему в добрые и злые времена, в болезни и здравии? И будете ли вы любить, почитать и слушаться его во все дни вашей жизни?

– Да, ― отвечаю я, благодарная за то, что мой голос такой же сильный, как и у Тирнана.

– У вас есть кольца? ― задает вопрос священник, все его внимание приковано к человеку, стоящему рядом со мной.

Тирнан извлекает из кармана простое золотое кольцо и берет мою липкую руку в свою, прежде чем священник велит ему произнести слова, которые навсегда свяжут нас друг с другом.

– Роза, прими это кольцо в знак моей любви и верности, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Я сухо глотаю, когда приходит моя очередь отвечать взаимностью на клятву.

– Тирнан, возьми это кольцо в знак моей любви и верности, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Мне требуется все, чтобы не смотреть на свое обручальное кольцо и не проклинать эту проклятую вещь.

– Чтобы сделать ваши отношения полноценными, нужна любовь, ― начинает священник, прекрасно зная, что его слова о любви останутся без внимания. – Это сердцевина вашего брака и то, почему вы здесь. Для этого нужно доверие, чтобы знать, что в своих сердцах вы действительно желаете друг другу добра. Нужна преданность, чтобы оставаться открытыми друг для друга, вместе учиться и расти. Необходима вера, чтобы идти вперед вместе, не зная точно, что ожидает нас в будущем. И потребуется обязательство быть верными тому пути, который вы оба обещаете пройти сегодня здесь.

Я не знаю, должна ли я смеяться или плакать от прекрасно произнесенных чувств, так что вместо этого я просто стою и отсчитываю секунды до официального окончания этого фарса.

– Мои дорогие друзья, давайте обратимся к Господу и помолимся, чтобы он благословил эту пару, которая сегодня соединилась в святом браке. Отец, ты сотворил союз мужа и жены таким святым, поскольку он символизирует брак двух людей через Христа с Богом. Взгляни с любовью на эту пару и наполни их любовью друг к другу, чтобы они уважали и почитали друг друга и всегда воспринимали свою любовь как дар, который необходимо ценить. Пусть данное ими обязательство будет священным не только сегодня, но до конца их жизни. Благодарим их за это благословение во имя Отца, Сына и Святого Духа, ― заканчивает священник бесполезную тираду, осеняя нас обоих крестным знамением. – По власти, данной мне Богом и Святой Матерью Церковью, я объявляю вас женой и мужем. Того, кого Бог соединил, никому не дано разлучить. Теперь вы можете поцеловать невесту.

С горестным вздохом я поворачиваюсь лицом к моему новобрачному мужу, чтобы он поднял мою фату и поцеловал меня, запечатав этот извращенный договор с дьяволом в доме Божьем. Однако я в растерянности, когда ему требуется больше времени, чтобы сделать это. Я уже собираюсь повернуться, чтобы посмотреть на брата в поисках указаний, когда Тирнан не дает мне сдвинуться ни на дюйм, сжимая мои руки в своих. Мое сердце совершает немыслимое и само собой переворачивается от нежности его хватки. Я облизываю пересохшие губы и с терпением жду, пока он отпустит мои руки, чтобы откинуть вуаль. Как только вуаль поднимается выше, я вижу его все четче.

И что это за видение.

Мужчина изыскан.

По сравнению с тем, кто стоит передо мной, его руки выглядят крошечными. Во всем черном, от макушки до пят, он похож на самого Аида. К сожалению для меня, эта греческая трагедия не дает мне возможности вернуться домой весной. Я должна быть его пленницей круглый год.

Наверное, мое удивление тем, насколько он красив, забавляет его, так как на его губах появляется легкая ухмылка над моим ошеломленным состоянием. Какие у этого мужчины губы. Широкие и идеально очерченные, напоминающие две мягкие подушки, в которые так и хочется уткнуться головой. С сильной, мужественной квадратной челюстью и очерченными скулами, он обладает абсолютно всеми чертами живого, здорового ирландского бога.

По мере того, как мой взгляд продолжает путешествовать по его лицу, моя грудь сжимается, и наконец я вижу его глаза. По позвоночнику начинает струиться незнакомое тепло, поскольку они завораживают меня. Один голубой и один зеленый глаз с одинаковым безудержным любопытством смотрят на меня, отчего мои щеки становятся пунцовыми.

Мои губы раздвигаются, желая сказать что-то, что вернет мне преимущество, но все это исчезает, как только ладонь Тирнана мягко касается моей левой щеки и приближает мои губы к своим. Без моего согласия мои веки закрываются, и я удивляюсь, как человек, подготовленный для того, чтобы забирать жизни, способен вдохнуть в меня жизнь такими мягкими, требовательными губами. Лишь когда моя рука находит опору на его груди, укрепляя зыбкую почву у моих ног, рот Тирнана отстраняется от моего, оставляя меня, как ни странно, обделенной и желанной.

Меня возвращают к реальности громкие возгласы и аплодисменты, которые напоминают мне, что первый раз, проведенный мною с мужем, первый раз, когда он поцеловал меня, наблюдала большая аудитория незнакомых людей.

Я сглатываю свое смущение и делаю шаг назад, чтобы собраться с мыслями. Тирнан протягивает мне руку, самодовольная улыбка на его губах больше не видна, вместо нее - серьезное выражение лица. Я следую его примеру и соединяю свою руку с его рукой, убедившись, что выражение моего лица стало каменным. В то время как мы делаем наши первые шаги в качестве мужа и жены, я не могу избавиться от зловещего чувства, что этот человек станет моей гибелью, и не только в этом.

Мои губы все еще горят от его поцелуя, и интересно, видят ли люди, стоящие у своих скамей, отпечаток, оставленный им.

В глубине души я проклинаю свою неопытность, когда дело касается противоположного пола. Если бы я провела свою юность, целуясь с лягушками, то, когда ирландский король поцеловал мои губы, это не произвело бы на меня такого впечатления.

К сожалению, не многие мужчины были достаточно смелы, чтобы поцеловать принцессу картеля, уже обещанную боссу ирландской мафии. Я могу по пальцам одной руки сосчитать, сколько раз я кого-то целовала. Уверена, что мой муж не испытал того же недуга.

Муж.

Это слово тяжело ложится на язык.

Больше похоже на тюремщика.

Заключенного в тюрьму жизни, далекой от реальности, которую я пережила.

Мой новый дом является холодным и серым по сравнению с теплом, которое давала Мексика. Здесь даже воздух кажется другим. Арктический. Как и человек, который вывел меня из церкви, я полагаю.

Лимузин, в котором я приехала, ждет у обочины, и Тирнан, как джентльмен, каким он не является, не делает никакого движения, чтобы открыть мне дверь, а ждет, пока шофер сделает это за него. Мои щеки пылают от негодования, поскольку наша свадебная вечеринка стала свидетелем этого тонкого оскорбления, что вызвало легкие смешки в мой адрес.

– Gracias - спасибо, ― благодарю я водителя, продолжая широко улыбаться, пока он усаживает и помогает мне сесть на заднее сиденье.

Как только я забираюсь внутрь, моя улыбка исчезает. Я поворачиваю голову к окну, не желая видеть лица наших гостей, а тем более мужчины, за которого я только что вышла замуж. Дверь машины захлопывается через несколько секунд, в результате чего нависшее присутствие Тирнана съедает кислород в тесном помещении. Я придвигаюсь ближе к окну, когда он слегка стучит по перегородке, давая понять водителю, что пора ехать на прием.

Я считаю удары своего сердца, желая, чтобы оно замедлилось и подавило неожиданно вспыхнувшее раздражение. По сравнению с моими братьями, я никогда не отличалась вспыльчивым характером. С рациональной точки зрения, я даже не должна злиться на Тирнана за незначительное оскорбление. Возможно, истинная причина моего раздражения в том, что за те несколько минут, что я его знаю, он сумел пробудить во мне незнакомые чувства, которые мне не слишком приятны.

Обиду.

Гнев.

Любопытство.

И, осмелюсь сказать... даже вожделение.

Когда машина стартует, я отбрасываю все эти идиотские мысли и продолжаю смотреть на проплывающие мимо холодные здания на тротуаре. Серые. Безжизненные.

Безвкусные. Мое нутро сжимается, желая увидеть хоть немного тепла в проплывающей мимо архитектуре.

– Это знак, ― шепчет мое подсознание, и, к моему огорчению, я соглашаюсь.

Этот город не предложит мне ничего, за исключением холодного ветра и унылых, пустынных дней.

Может ли цветок расцвести в таких ужасных условиях?

Разве я смогу подарить этому человеку наследника, если он даже не открыл мне обыкновенную дверь машины через несколько секунд после того, как я пообещала слушаться, любить и почитать его?

Я отгоняю эту мысль.

Несмотря на удивительное сходство, Тирнан не является правителем подземного мира. Во всяком случае, не его мифическая версия. Он не Аид - даже если у меня и есть общие черты с участью Персефоны.

Он мужчина.

Созданный из плоти и костей.

С земными желаниями и базовыми побуждениями.

Я теперь его. Он может делать со мной все, что пожелает. Он возьмет меня, вольно или невольно.

Интересно, а женщина может забеременеть в брачную ночь? Достаточно ли одного раза, чтобы закрепить наш союз? Или мне все же понадобится провести медовый месяц на спине, пока он будет изливать в меня свое семя?

Как долго длится медовый месяц?

Неделю?

Может быть, две?

Конечно, не больше.

В голове все еще идут подсчеты, как вдруг я чувствую, что платье слегка задралось. Мой взгляд падает на пальцы Тирнана, которые сейчас теребят небольшой участок моей струящейся юбки.

– Ты была в белом.

Это не вопрос. Скорее, обвинение.

Я киваю, мое горло внезапно пересохло, чтобы произнести хоть слово.

– Я не ожидал белого, ― произносит он под дых.

Я озадаченно морщу лоб.

– Большинство невест не надевают белое в день свадьбы? ― спрашиваю я после долгой, невыносимой паузы.

– Большинство невест - да. А ведь ты не большинство невест, не так ли, Роза?

Жар заливает мои щеки при звуке моего имени, звучащего из его уст. Мое имя на его языке звучит неприличным для моих ушей. Даже пошлость и сальность.

– Мне жаль разочаровывать тебя. Я не смогла найти кроваво-красное платье, которое подошло бы для этого случая, ― отвечаю я с придыханием, не желая, чтобы он уловил грязные образы, которые вызывает звук его голоса, произносящего мое имя.

Глава семь

Тирнан

– Шэй определенно пошел и сделал это сейчас, ― слышу я, как один из моих людей говорит позади меня.

– Нельзя увидеть красивую девушку и не наложить на нее руки. Позор, ― критически произносит другой.

– Босс, я думаю, ваш брат старается улизнуть с вашим призом. ― Еще несколько человек бессовестно гогочут.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, по какому поводу хихикают все мои люди, и вижу, что моя жена идет рука об руку с моим братом, когда он ведет ее на танцпол.

Музыка внезапно останавливается, как только их ноги касаются винила, заставляя всех, кто танцевал, разойтись в стороны, освобождая пол для моей новой невесты, которая должна станцевать свой первый танец с моим братом, не меньше.

Обычай говорит, что эта честь должна быть оказана мне, но, видимо, Шэй не разделяет этого мнения.

Когда Колин видит эту сомнительную пару и понимает, что сейчас произойдет, его зеленые глаза становятся еще темнее. Мгновенно он выходит из жесткой позиции, в которой стоял весь вечер, с целью оттащить Шэй за волосы, если понадобится, как можно дальше от моей невесты. Прежде чем мой кузен успевает в недовольном гневе пролететь мимо меня, я качаю головой, не давая ему сделать еще один шаг.

– Оставь его в покое, ― приказываю я, делая еще один глоток виски, ненавидя, что жидкость не сильно повлияла на мою трезвость сегодня.

– Мне это не нравится, ― бормочет Колин рядом со мной.

– Тебе не нравится большинство махинаций Шэй. Зачем же в этом случае что-то другое? ― Я сделал еще одну порцию.

– Босс...

– Я сказал, оставь это, ― повторяю я болке жестко.

На этот раз Колин не протестует, неодобрительно скрестив руки на груди.

Не то чтобы я не понимал, отчего мой кузен злится на последнее проявление неповиновения моего младшего брата. Просто мне все равно. Шэй во все времена танцевал под свой собственный барабан, и думать, будто я могу контролировать его в любом способе, форме или виде, означает обрекать себя на провал. Я всегда давал Шэй свободу действий, зная, что в конечном итоге его преданность начинается и заканчивается мной. Если меня чему-то и научили великие лидеры прошлого, так это тому, что родственники могут либо сделать вас сильнее, либо стать тем звеном в цепи, которое окончательно вас уничтожит. Множество боссов мафии были свергнуты и убиты их собственными родственниками - братьями, кузенами и дядями, которые утомились от выполнения приказов и решили, что они могут лучше справиться с управлением семейным бизнесом. Шэй не давал мне повода думать, что он хочет занять мое место во главе стола, но ведь и я не столь глуп, дабы отдать ему его.

Если для него танцы с Розой - это способ получить удовольствие, пусть танцует.

Я не стану попрекать его на глазах у всей нашей семьи и гостей и распространять слухи о том, что моя новая жена пробыла здесь всего один день, а уже провоцирует разлад между нами.

Тем не менее, мне интересно, каковы ее мотивы.

Она не похожа на ту, которую легко соблазнить красивым лицом.

Кроме того, она не настолько глупа, чтобы пытаться намеренно опозорить меня перед моими мужчинами.

Остается думать, что это ее манипулятивный способ отплатить мне.

Или потому, что до сих пор зализывает свои раны из-за моего отсутствия перед свадьбой, или потому, что был менее приветлив, когда мы ехали в зал для приемов. Независимо от причины, если она думала, что, приняв предложение Шэй потанцевать, как-то расстроит меня или поставит на место, значит, ее ожидает совсем другое.

Если они оба находятся в самом центре танцпола, Шэй кивает диджею, и из динамиков начинает играть испанская баллада. Роза переводит взгляд на моего брата в знак несказанной благодарности, и он улыбается в ответ почти с любовью. Он осторожно кладет уважительную руку на ее поясницу, а другой сжимает ее руку. После этого они начинают вальсировать по танцполу, не заботясь о том, что каждая пара глаз в этом зале обращена на них, и, как все остальные, я изучаю их поведение до мелочей.

Шэй - просто Шэй, разыгрывает представление, но Роза держится как доска, пока мой брат ведет ее в танце. По ее взгляду, который она постоянно опускает, не желая встречаться ни с кем глазами, ясно видно, что ее смущает то внимание, которое они получают. В третий раз за несколько минут, когда она смотрит на свои ноги, мой брат убирает руку с ее спины и наклоняет ее подбородок вверх, чтобы она посмотрела на него.

– Не своди с меня глаз, ― смотрю я, как он говорит ей.

Этот жест должен быть утешающим, способ Шэй расслабить мою невесту, но со стороны это выглядит интимно.

Словно ему не все равно.

Хм.

Наверное, Колин в конце концов был не так уж и неправ.

Наверное, мне стоит положить этому конец.

Впрочем, я не могу винить брата за то, что он захотел под любым предлогом прикоснуться к моей жене.

Видимо, судьба чертовски посмеялась надо мной, получив десять лет назад имя Розы от моего отца. Тот факт, что она - Эрнандес, послужил первым поводом для беспокойства, но когда сегодня она переступила порог собора Святого Креста, я сразу же понял, что от нее будет больше проблем, чем она того стоит.

Я не тот человек, который известен тем, что может быть застигнут врасплох по любому поводу.

Я постоянно подготовлен ко всем возможным ситуациям.

Однако вынужден признать, что ее появления не ожидал даже я.

Да и сам я никак не мог подготовиться.

Через несколько месяцев после того ужасного дня на Бермудах я поддался своему любопытству и поискал Розу в Интернете. Я просто хотел взглянуть на нее, не более того. Хотелось, чтобы к имени добавилось лицо. Однако ее отец, Мигель, был осторожен и позаботился о том, чтобы не удалось найти ни одной фотографии его дочери, в результате чего ее существование ограничилось лишь именем в Интернете. Шли годы, приближался срок свадьбы, и мое любопытство к будущей жене ослабевало.

Где-то по дороге я принял решение, что это так и останется Розой Эрнандес.

Просто имя.

Сначала онлайн.

Теперь - нацарапанная подпись на свадебном свидетельстве и ничего больше.

Я не собирался придавать Розе более важное значение, нежели это. Я бы предоставил ей свою защиту, обустроил бы ее в каком-нибудь роскошном особняке на Бикон-Хилл и с тех пор забыл бы о ее существовании.

Но тогда я поднял эту чертову фату.

Никак не ожидал, что от нее будет так захватывать дух.

Огромные карие глаза лани уставились на меня, и неожиданно все мои намерения вылетели в окно. До сих пор не знаю, что собираюсь с ней делать, но держать ее в уединении и подальше от моих глаз не представляется мне таким привлекательным, как раньше.

Красивая.

Это то слово, которым Колин описал ее.

Я должен был знать, что ограниченный словарный запас моего кузена никогда не сможет описать ее по достоинству.

В моей жене гораздо больше, чем в этом коротком слове.

Она разрушительна.

Экзотический цветок, оторванный от своей родины и подаренный мне на серебряном блюдечке, с которым я могу делать все, что захочу. Я могу вырывать ее лепестки, один за другим. Я могу вырезать ее шипы и оставить ее беззащитной. Я могу раздавить ее в ладони, если захочу. Или я могу лелеять ее и наблюдать, как она расцветает.

Такая хрупкая вещь, которую можно отдать в мои безбожные руки.

Но когда я наблюдаю, как ее щеки приобретают красивый красный оттенок, а губы в форме амура приоткрываются для вдоха, а ее взгляд остается прикованным к взгляду моего брата, внезапная потребность напомнить ей, что именно я являюсь хозяином ее судьбы, с силой вырывается из моей груди.

Когда песня заканчивается, Шэй и Роза смотрят друг другу в глаза, словно делятся маленьким секретом, в который никто не должен быть посвящен. Раздраженный этим уютным зрелищем, я выхожу на танцпол и подхожу к ним. Шэй мгновенно отпускает ее руку, его обычное беззаботное выражение лица исчезло, а гости свадьбы затаив дыхание ждут, что я сделаю.

– Дальше я сам, брат, ― ровно заявляю я.

– Ты уверен? Я не против еще раз покрутить ее? ― Он ухмыляется, его намек ясен как день.

– Ты разогрел ее достаточно. Пришло время, чтобы взрослые получили свою очередь.

Шэй пробегает языком по зубам, после чего возвращает свое внимание к моей нервной невесте. Он поднимает ее руку и покрывает нежным поцелуем костяшки пальцев.

– Теперь тебе есть на что оглянуться, ― игриво говорит он.

– Спасибо, ― с искренностью в голосе отвечает она, заставляя моего обычно дерзкого брата робко улыбнуться ей в ответ.

– Иди, ― приказываю я, чувствуя, что мое терпение начинает истощаться.

– Да, да. Я услышал тебя в первый раз. Ничего веселого здесь нет.

– Я не сомневаюсь, что здесь полно женщин, с которыми ты можешь развлекаться, не будучи с моей женой.

– Но никто из них не так прекрасен.

Он кланяется ей и кокетливо подмигивает, прежде чем оставить нас одних посреди танцпола. Я наклоняю голову диджею, и он ставит старую традиционную ирландскую балладу. Роза стоит на значительном расстоянии, ожидая моего следующего шага.

– Иди сюда.

Она дважды моргает, как будто английский для нее - иностранный язык.

– Я больше не буду просить.

– Не похоже, чтобы ты спрашивал в первый раз. Это прозвучало скорее как приказ.

– Неужели ты так быстро хочешь нарушить свои брачные обеты? Насколько я помню, ты обещала мне подчиняться, не так ли?

Вспышка ненависти в ее каштановых глазах ослабляет узел в моей груди, о котором я даже не подозревал. С неохотой она сокращает расстояние между нами, однако продолжает настаивать на том, чтобы оставить несколько безопасных дюймов. Устав от ее сопротивления, обхватываю ее рукой за талию и притягиваю к себе так быстро, что ее грудь ударяется о мою. От неожиданности она втягивает воздух, но не произносит ни слова в ответ на мои манипуляции с ней.

Как тряпичной кукле, которой нужны указания, я беру обе ее руки и кладу их себе на шею, в то время как свои располагаются на ее тонкой талии. Ее щеки пылают красным от того, как наши тела прижаты друг к другу, но ее карие глаза хранят то же презрение, что и раньше.

Начинаем синхронно раскачиваться взад-вперед в такт мелодии, играющей вокруг нас. В отличие от Шэй, здесь она не стесняется смотреть мне в глаза. На самом деле, ее угрожающий пронзительный взгляд, намеренный показать мне, что она ни капли не рада танцевать со мной, почти заставляет меня улыбнуться.

Почти.

На долю секунды, когда она рассеянно переключает внимание с меня на толпу, наблюдающую за нами, я крепче прижимаю ее к себе, чтобы лишний раз напомнить ей, что я здесь единственный, кто имеет значение. Ее сузившийся взгляд встречается с моим в недовольстве.

– Если у тебя есть намерение убить меня на глазах у всех твоих гостей, то я уверена, что найдутся более творческие способы осуществить это, чем придушить меня до смерти, ― произносит она, наконец, сквозь фальшивую улыбку, которую я когда-либо видел на женщине.

– Насколько бы эта мысль не мелькала в моей голове, я не собираюсь убивать тебя.

– Мне кажется, что в этом утверждении не хватает одного слова?

– Когда мой брат танцевал с тобой, ты не была такой бойкой, ― упрекаю я, вместо того чтобы дать ей ответ.

– Он ведь не пытался меня задушить.

– Нет. Он пытался трахнуть тебя.

На этот один я улыбаюсь, когда её замечательные очи расширяются, а её нижняя челюсть открывается в полном удивлении.

– Хм. Тебе сколько? Двадцать семь? Двадцать восемь? Рассматривая твой возраст, я надеялся, собственно что мне досталась более зрелая девушка в стае. Я не думал, что ты так просто смутишься. Или окажешься настолко наивной.

– Ты не смутил меня. И я не наивна, ― процедила она сквозь сжатые зубы.

– Твой брат не... я имею в виду, он не пробовал... прельстить меня, как ты уведомил.

– О, нет? За это время, собственно, что он пробовал сделать?

– Он просто пробовал быть милым. Линия, которая, как я вижу, не нередко сталкивается в семье Келли.

– Милым, говоришь? Мой брат ни разу в жизни не был милым. Ты знакома с ним всего минутку. Я принимаю во внимание его всю жизнь. Занимательно, кто из нас лучше знает его и его настоящие намерения?

– Имеет возможность быть, ты, например, не так хорошо знаешь собственного брата, как для тебя кажется.

– Поверь мне, acushla - дорогая, я прекрасно знаю, какие мысли роятся в голове у моего возбужденного брата, как и у большинства моих людей тут. В будущий раз, когда для тебя захочется, чтобы тебя полапали, будь более вежливой и делай это там, где тебя не заметят посторонние глаза. ― Её клюв сморщился от отвращения.

– Спасибо, что взял совершенно невинный и добрый момент и превратил его в нечто непристойное и уродливое. Я этого не забуду.

– На здоровье.

Под влиянием импульса она отводит взгляд от моих глаз, но потом вспоминает себя и держит их именно там, где они всегда должны быть - на мне.

До конца песни мы не говорим друг другу ни слова, но это совсем не значит, что между нами не идет молчаливая битва за власть. Как и ее тезка, эта роза имеет острые шипы, и она не стесняется использовать их, чтобы порезать мужчину, если возникнет такая необходимость.

К несчастью для нее, ни один укол или порез, который она может нанести, не причинит мне ни малейшей боли. И если она не будет осторожна, то очень скоро узнает истинное значение слова «агония».

Но ночь еще только начинается.

Кто знает?

Может быть, я дам ей попробовать.

Мой член твердеет от этой мысли, и впервые за последние десять лет мне хочется исполнить свои мужские обязанности.

– Мы проведем нашу брачную ночь в отеле? ― спрашивает Роза, не в силах скрыть своего недовольства, когда я даю указание водителю нашего лимузина отвезти нас в отель «Liberty», где она останавливалась прошлой ночью.

– Тебе не нравится номер? ― Я вскидываю бровь, гадая, связано ли ее неодобрение того, где мы собираемся начать наш так называемый медовый месяц, с тем, что она каким-то образом узнала, что это место служило тюрьмой в период своего расцвета, до того как его переоборудовали в роскошный пятизвездочный отель, которым он является сейчас.

Кто-то мог бы подумать, что мой выбор в пользу того, чтобы невеста в первую ночь своего пребывания в Бостоне сложила здесь голову, был отвратительным. Возможно, даже садистски мрачным.

Я же решил, что это уместно.

Если мне суждено выполнить этот приговор, то я вполне могу начать его в месте, которое имеет определенный символизм.

– Нет. Все в порядке, ― пробормотала она, отворачивая от меня голову, чтобы я не смог прочитать разочарование на ее лице.

Если бы этот брак не был фиктивным, то, возможно, я бы не стал так неохотно забирать ее к себе сегодня вечером. Но при нынешнем положении дел меня тошнит от одной мысли о том, что Эрнандес будет ходить по моему убежищу, трогать мои вещи или подвергаться риску, что ее сладкие цветочные духи будут витать по всей моей квартире. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к семейной жизни, и я предпочел бы сделать это на нейтральной территории, прежде чем приглашать врага в свой дом.

И все же...

Роза смогла добиться сегодня невозможного. Лишь ее присутствие служило отличным отвлекающим маневром, отвлекающим мои мысли, хотя бы иногда, от того ада, который, должно быть, переживает моя сестра в Вегасе. Но как только меня осенило, что с момента танца с женой я ни разу не подумал об Айрис, приливная волна вины ударила меня прямо в грудь, как один из цементовозов моей строительной компании, сопровождаемая самым страшным кошмаром, который только может придумать мой извращенный разум. Мои руки сжимаются в кулаки при мысли о трех ублюдках Братвы, нападающих на мою сестру, единственным средством защиты которой является простой кинжал, подаренный мной на свадьбу.

От этой ужасной мысли я так напрягаюсь, что через секунду замечаю нежные пальцы, прикрывающие мой сжатый кулак на кожаном сиденье рядом со мной. Мои ноздри раздуваются, как только я поворачиваю голову к Розе, чей нежный взгляд прикован к нашим рукам.

– Они не причинят ей вреда, ― шепчет она, водя большим пальцем по моим покрытым шрамами костяшкам, наблюдая за этим движением так внимательно, словно я дикий зверь, который откусит ей руку в любой момент. – Они не смогут. Соглашение не позволяет им это сделать.

Я быстро отдергиваю свою руку от ее руки, обожженный ее нежным прикосновением, а также оттолкнутый ее наивностью.

– Это то, что ты думаешь? ― прорычал я, испытывая отвращение.

– Это то, что я знаю, ― прямо заявляет она, сцепив руки на коленях.

– И что именно ты знаешь, скажи на милость?

Ее лоб морщится от яда в моем голосе, но то ли храбрость, то ли просто глупость не позволяют ей не ответить на мой грузный вопрос.

– Я знаю, что если твоей сестре будет причинен какой-либо вред, пока она находится под защитой Волкова, семьи будут мстить им. Братва дала слово защищать ее под страхом смерти. Я не вижу, чтобы они нарушили клятву ради простого развлечения.

Я хватаю ее за подбородок, не заботясь о том, как мои пальцы впиваются в ее мягкую плоть и как они обязательно оставят свой след.

– Слово чудовищ ничего не значит, ― выплюнул я.

– Это неправда, ― твердо возражает она, не отрывая взгляда от моего. – Многие назвали бы тебя чудовищем, но никто не посмеет усомниться в твоих словах. Даже мой брат. Если бы Алехандро думал, что моя безопасность может быть под вопросом, он бы убил тебя еще до того, как я ступила на землю США.

Угрожающий низкий смех, прорвавшийся через мое горло, заливает ее оливковые щеки.

– Если ты в это веришь, то ты еще большая дура, чем твой брат. Есть много способов превратить чью-то жизнь в ад и при этом оставить человека физически невредимым, чтобы не вызвать гнев семьи. Не говори о том, чего не знаешь. Это только заставляет тебя казаться невеждой.

Она вырывает свой подбородок из моей хватки, наклоняет голову от меня в сторону окна со стороны пассажира.

– Такие мужчины, как ты, думают, что у них есть монополия на страдания и боль. То, что ты эксперт в распределении страданий, не означает, что ты знаешь хоть что-то о настоящих муках. Заявляя, что знаешь, ты только производишь впечатление невежды.

Я смотрю на ее затылок, внезапно желая потянуть ее за шелковистые каштановые волосы и повернуть ее шею назад, чтобы она посмотрела на меня. Она такая чертовски длинная, что мне не составит труда дважды намотать ее на запястье.

– И что принцесса картеля знает о страданиях? ― Я презрительно усмехаюсь.

– То, что касается меня, не имеет к этому никакого отношения. Все страдают. Просто некоторые скрывают это лучше, чем другие.

– Пф, ― ворчу я, отворачиваясь от нее.

Она говорит о боли так, будто это ее тайный наперсник и спутник на всю жизнь, но меня это не обманывает. Что она может знать о настоящих страданиях, если всю свою жизнь она была приучена и избалована, жила в роскоши и достатке за счет невинных жизней? Ее семья питается заблудшими душами и пожинает плоды их гибели. Она ничего не знает о страданиях, и ее заявления о том, что она знает, только усиливают мою ненависть к ней.

– Могу я задать тебе вопрос? ― наконец спрашивает она после долгой, тяжелой паузы.

– Я не понимаю, как я могу остановить тебя.

– Когда уехала твоя сестра?

Мои брови сошлись вместе, задаваясь вопросом, к чему она клонит.

– Вчера утром. Примерно в то время, когда ты приехала в Бостон.

– Понятно. А почему ты не поехал с ней? Почему ты не сопровождал ее в Вегас, как Алехандро сопровождал меня сюда?

– Не то чтобы это было твоим делом, но Айрис попросила меня не делать этого, ― ворчу я, раздраженный ее допросом. – В отличие от тебя, моей сестре не нужна была нянька, когда ее отдавали дьяволу. Айрис хотела встретить ад в одиночку. На своих собственных условиях.

– Ты всегда делаешь то, о чем тебя просят люди? ― продолжает она, не обращая внимания ни на мои догадки, ни на яркую картину, которую я только что ей нарисовал.

– Нет. Только для тех, кто имеет для меня значение.

– Значит, ты дал ей слово?

– Да. ― Я скрежещу зубами.

– Я вижу.

– И что именно ты видишь? ― Я снова наклоняю голову к ней и вижу, что она все еще стоит ко мне спиной, а ее взгляд прикован к проплывающим мимо пейзажам.

– Что ты хороший брат.

– Пф.

– И что это противоречит твоей природе, но ты держишь свое слово, которое дал. Как и сказал Алехандро.

Когда она смотрит через плечо на меня с блеском триумфа в глазах, у меня сводит челюсть. Уговорив меня признаться, что мое слово - это моя связь, она теперь уверена, что ее жизнь в безопасности в моих руках, несмотря на то, что я думаю о ней и ее семье.

– Ты умна. Надо отдать тебе должное, ― нахмурившись, согласился я.

– Это комплимент?

– Воспринимай это как хочешь. Мне все равно.

– Тогда я приму это как комплимент. Для моего самолюбия лучше, чтобы муж считал меня умной, а не наивной, невежественной дурочкой, ― говорит она с тонкой улыбкой, отбрасывая мои собственные слова назад против меня.

– У тебя хорошая память.

– Я уверена, что у всех она хорошая, когда их обижают. ― Она бесстрастно пожимает плечами.

– Неужели твоя уверенность в себе настолько слаба, что тебе нужно отслеживать каждое оскорбление, которое кто-то бросает в тебя?

– Нет. Моя самооценка не может быть подорвана простыми словами. Однако большинству невест не все равно, что о них думают мужья. Почему я должна быть другой?

– Поверь мне, Роза. Мое восприятие тебя должно волновать тебя меньше всего.

Вместо страха, который, я был уверен, это замечание вызовет в ней, я вижу лишь печаль, затуманившую ее большие карие глаза. Ее мрачная манера поведения меня раздражает. Даже бесит. Я бы предпочел иметь с ней дело, когда она пытается меня урезонить. Ее храбрость, какой бы идиотской она ни была, предпочтительнее меланхолии.

Я даже могу справиться с ненавистью.

Печаль, однако, слишком сильно бьет по моим нервам.

К тому времени, когда мы добираемся до Бикон-Хилл, я уже чертовски устал и измотан сегодняшними событиями.

Кто бы мог подумать, что свадьба с моим заклятым врагом окажется таким напряженным делом?

Я отворачиваюсь от взглядов других постояльцев отеля, когда мы с Розой проходим бок о бок через большое роскошное фойе и направляемся к лифту. Я всю жизнь прожил на виду у всех в Бостоне, поэтому привык к вниманию незнакомцев. Однако мне показалось, что любопытные взгляды, направленные в нашу сторону, обращены не на меня. Не то чтобы я был удивлен. Настоящая останавливающая представление- это Роза в этом чертовом свадебном платье. Я делаю пометку - после сегодняшнего вечера я либо сожгу это платье, либо никогда больше не выпущу его из виду.

Как бы мне ни было неприятно это признавать, образ ее входа в собор в этом чертовом платье навсегда останется в моей памяти. Даже с чертовой фатой, закрывающей ее лицо, у меня перехватило дыхание. Как и сама девушка, платье было элегантным и в то же время вызывающе дерзким, что делало меня предметом зависти всех мужчин там, желающих занять мое место у этого забытого богом алтаря.

Хм...

Теперь, когда я думаю об этом, возможно, было хорошо, что Роза с самого начала скрывала от меня свое лицо. Не знаю, как бы я отреагировал, если бы увидел ее всю сразу.

Я рассчитывал увидеть перепуганного ягненка, который направляется на казнь.

Но в результате я получил королеву, которая была готова сесть на свой трон.

Это разозлило меня так же сильно, как и заинтриговало.

Когда мы приехали на наш этаж, мои люди уже были там, охраняя пентхаус. Видя их там, я вспоминаю, что мне придется найти кого-то постоянного, кто будет охранять мою жену. Кого-то, кому я смогу доверять. Я не думал, что найти такого человека будет сложно, но теперь, когда я увидел Розу, я в этом не уверен. Я мысленно прокручиваю список имен мужчин, с которыми мне было бы комфортно оставить Розу наедине и под их присмотром, и в итоге оказываюсь с пустыми руками. Даже женатым будет трудно удержаться от того, чтобы не вожделеть мою экзотически красивую жену. И хотя я не намерен соблюдать свои брачные обеты, рогоносцем я тоже не стану. Такой женщине, как она, для полного удовлетворения нужна всегда теплая постель, и, черт возьми, я не позволю одному из моих солдат заполнить образовавшуюся пустоту.

Я и дня не прожил в браке, а эта женщина уже усложняет мне жизнь.

Блядь.

Я вхожу в двойные двери пентхауса и устремляюсь к бару в углу гостиной, мне нужно выпить, чтобы охладить свой пыл. Я нахожу бутылку пятидесятилетнего односолодового пива и наполняю им свой стакан наполовину, выпивая все одним махом. Мне не нужно смотреть на нее, чтобы почувствовать на себе оценивающий взгляд Розы, когда я наполняю свой стакан.

– Хочешь? ― спрашиваю я, делая еще одну порцию.

– Нет, спасибо. Я не пью.

– Теперь ты Келли. Келли пьют.

– Не я, ― упрекает она ровно, с тем же достойным изяществом, за которое она боролась весь день.

Непреодолимое желание увидеть, как ее превосходное лицо раскалывается, ударить по нему молотком и уничтожить его, пока не останутся лишь крошечные осколки стекла, которые я смогу легко раздавить подошвой ботинка.

Я снова наполняю стакан и подхожу к ней, пока она пытается не ерзать под моим холодным взглядом.

– Пей, ― приказываю я, с силой хватая ее за руку и сжимая наши соединенные пальцы вокруг основания стакана.

– Нет.

– Я сказал, пей. ― Я крепче сжимаю ее руку.

Если бы взглядом можно было убить, то я был бы на десять футов ниже.

Ее взгляд пылает враждебностью, которую я слишком хорошо знаю.

– Я сказала «нет».

Я пристально смотрю ей в глаза, следя за тем, как она наблюдает за тем, как наши переплетенные руки подносят стакан к моим губам, и делает еще один глоток виски. После этого я обхватываю ее за шею и грубо прижимаюсь губами к ее губам, шокированный вздох, изданный ею, дает мне достаточно доступа между губами, чтобы влить горьковатую жидкость ей в рот и в горло. Потом я не отпускаю ее, чтобы убедиться, что она проглотила все до последней капли.

Когда мой член затвердел при мысли о том, чтобы заставить мою новоиспеченную жену сделать то же самое с моей спермой, я тут же отпустил свою хватку, заставив Розу оступиться на нетвердых ногах.

– Мы, Келли, пьем. Привыкай к этому, ― предупреждаю я с неумолимой усмешкой.

Пока я продолжаю смотреть в ее глаза, в которых плещется чистая враждебность, меня беспокоит то, что мой член еще больше набухает, как только я замечаю маленькие золотые крупинки в ее радужке.

Не желая, чтобы она видела, какой эффект она произвела на мой предательский член, я поворачиваюсь к ней спиной и снова иду к бару в углу за добавкой.

Когда я подношу бокал к губам, мои напряженные мышцы мгновенно расслабляются от того, что я один в комнате.

Черт.

Сколько еще будет длиться этот мучительный день?

Я просто хочу, чтобы он поскорее закончился.

Из сегодняшнего дня я вынес одно: если бы я был умным человеком, я бы сделал все, что в моих силах, чтобы ограничить наше время вместе. Вернулся бы к своему первоначальному плану - поселить невесту в шикарной квартире или доме, соответствующем ее статусу, и просто забыть о ее существовании.

Это то, что мой логический ум кричит мне сделать.

Но есть и другие части меня, которые не так легко убедить.

Мой член - одна из них.

Не то чтобы я когда-либо позволял ему принимать за меня решения в прошлом. Я никогда не романтизировал свои отношения с женщинами. До сих пор единственная польза, которую я получал от женщин, заключалась либо в подсчете прибыли, которую они приносили мне в профессиональном плане, либо в нескольких часах, которые я проводил в них по самые яйца, просто чтобы снять напряжение после тяжелого рабочего дня. Для меня трах всегда был связан с разрядкой, а не с общением. Обычно я выхожу за дверь еще до того, как они отойдут от сокрушительного оргазма, который я им подарил.

Мне не нужно знать внутреннюю работу ума моей жены, чтобы понять, что Роза из тех женщин, которые жаждут интеллектуальной стимуляции. Она определенно не из тех, кто хочет, чтобы ее трахали в задницу сзади, пока она стоит на четвереньках на моей кровати.

Мой член дергается в штанах, осмеливаясь проверить эту теорию на практике.

Как будто это, блядь, когда-нибудь случится.

Тем не менее, я не могу отрицать, что она меня привлекает. Как физически, так и психологически.

Ее смелость встретиться со мной лицом к лицу, с гордо поднятой головой, не только вызывает у меня раздражение, но и настойчивую потребность сломить ее браваду любым способом. Внезапный порыв увидеть, как розовеют ее щеки от робости и смущения, и заставить ее задыхаться от волнения, слишком соблазнителен для слов.

Примерно так же она выглядела, когда танцевала с Шэй сегодня вечером.

Я выгибаю шею в сторону, снимая напряжение, вспоминая, как она смотрела в глаза моего брата с полным и абсолютным доверием, заложенным в них.

Не то чтобы я мог порицать ее изобретательность в этом вопросе.

Шэй всегда отличался удивительным умением общаться с представительницами слабого пола. Его железный язык мог уговорить верную двадцатилетнюю замужнюю женщину на оргию так же легко, как и успокоить слезы маленькой девочки, упавшей с велосипеда. Мой брат мог уговорить монашку встать на колени, заставить ее глубоко заглотнуть его в церковной исповедальне, а затем поблагодарить Всемогущего Бога за эту привилегию. Я должен знать, ведь это мне пришлось выписать большой чек епископу О'Салливану, когда Шэй был пойман за траханьем сестры Райли с ее собственным распятием, когда ему едва исполнилось восемнадцать лет.

Мне нужно будет переговорить с ним по поводу Розы.

Он увидит в ней вызов, хотя должен видеть в ней лишь напоминание о той боли, которую причинила нам ее семья.

Когда мы вспоминаем прошлое, Athair - отец иногда любит напоминать мне, что в моей жизни был момент, когда я был таким же беззаботным и безрассудным, как Шэй сегодня.

Кажется, что это было целую жизнь назад.

Жизнь, которой больше не существует благодаря Эрнандес.

При этой мысли я выливаю остатки содержимого своего стакана, позволяя ожогу пройти по горлу. Сегодня я выпил больше, чем нужно, но все, что я получил, это небольшой кайф от своих проблем. К сожалению, недостаточно сильный, чтобы притупить чувства или суматошные мысли, роящиеся в моей голове.

Быстрый взгляд на часы Cartier говорит о том, что уже близко к полуночи, и прошел уже добрый час с тех пор, как Роза удалилась в спальню. Мне нужно смыть день с кожи и попытаться поспать несколько часов, если получится. Я не уверен, сколько мне удастся поспать, когда Айрис постоянно у меня на уме, но если я хотя бы не попытаюсь, завтра от меня не будет никакого толку.

Надеюсь, к этому времени Роза уже крепко спит в постели и не услышит, как я иду в ванную, чтобы быстро принять душ. Я снимаю пиджак и бросаю его на кресло, прежде чем направиться в спальню. Но, к моему огорчению, когда я вхожу в комнату, разъяренная женщина все еще в свадебном платье смотрит на свое отражение в стоящем зеркале в черной раме, как будто знает, что его единственная цель - мучить меня.

Разозлившись, что мне придется остаться без душа, так как она все еще не спит, я хватаю подушку с кровати и возвращаюсь в гостиную.

– Что ты делаешь? ― спрашивает она, поворачиваясь ко мне лицом.

– На что это похоже?

– Разве ты не собираешься спать здесь? Со мной?

– А ты хочешь? ― отвечаю я сухим тоном.

– Ты теперь мой муж. Разве мужья не спят в одной постели со своими женами? ― говорит она вместо ответа на мой вопрос.

– Не все мужья. Я знаю много пар, которые спят в отдельных кроватях и вполне довольны.

Она пожевала нижнюю губу в глубокой задумчивости, не подозревая, что этот нервный жест провоцирует сальные мысли о моих собственных зубах, пронзающих ту же мягкую плоть.

– Возможно, это и так, ― начинает она несколько неуверенно, ― но я сомневаюсь, что они так начинали. Особенно в брачную ночь.

– Я спрошу еще раз. Ты бы предпочла, чтобы я остался?

Ее подбородок наклоняется вверх, как бы вспоминая себя и того, с кем она имеет дело.

– Останешься ты или нет, полностью зависит от тебя. Однако я бы предпочла, чтобы ты не намекал, что у меня есть право голоса в этом вопросе, ― огрызнулась она. – Мы оба знаем, что это не так.

Опять этот дух.

Алехандро следовало бы научить сестру, что если она будет настаивать на том, чтобы тыкать пальцем в животное в клетке, то рано или поздно ее не защитят даже прутья, держащие ее в заложниках.

Вместо того чтобы продолжать этот разговор, я подбираю выброшенное одеяло на соседнем диване и начинаю выходить из комнаты.

– Подожди, ― полушепотом, полукриком произносит она.

– Да? ― Я оборачиваюсь.

– Я не собираюсь умолять тебя остаться, если таково твое намерение. Честно говоря, я очень устала и с нетерпением жду хорошего ночного отдыха.

– Тогда ты получишь его, ― пробормотал я, начиная выходить.

– Но, ― решительно добавляет она, снова останавливая меня на выходе из комнаты. – Если я хочу это сделать, мне понадобится помощь, чтобы вылезти из этого платья. В нем я сегодня не сомкну глаз.

– Ты просишь меня о помощи? ― подозрительно спрашиваю я, думая, что это какая-то ловушка.

Она поворачивается ко мне спиной и показывает на завязки, удерживающие ее белый корсет, до которых она не может добраться самостоятельно.

– Я уже час безуспешно пытаюсь развязать это платье. Если ты не можешь сделать это для меня, тогда ты не оставишь мне выбора, и мне придется попросить одного из твоих охранников снаружи помочь мне.

– Осторожно, ― предупреждаю я, указывая угрожающим пальцем в ее сторону. – Я не из тех, кто любит неудачные шутки или манипуляции.

Я скорее возьму нож и вырежу ее из этого проклятого платья, чем позволю кому-либо из моих людей прикоснуться к нему.

– Это не одно и не другое. Это просто отчаяние. Ты поможешь мне или нет? ― восклицает она, положив руки на бедра.

Видя, что она искренна в своем отчаянии, я бросаю одеяло и подушку обратно на кровать и начинаю преодолевать расстояние между нами.

Она снова поворачивается лицом к зеркалу, расправляет плечи, чтобы выглядеть бесстрастной, когда я приближаюсь к ней, но я знаю, что это все напоказ.

Она нервничает.

Возбуждена.

Но, опять же, это ожидаемо, так как большинство невест обычно нервничают в брачную ночь. Особенно когда они собираются позволить своему мужу увидеть их обнаженными в первый раз. Обряд посвящения, который, я думаю, Роза предпочла бы вообще пропустить.

Чувствуя, что ей не по себе от всей этой ситуации, я резко потянул за одежду с большей силой, чем нужно, заставив ее удивленно вскрикнуть. Поскольку я выше ее на несколько сантиметров, мне прекрасно видна ее грудь, которая медленно вздымается и опускается, пока она пытается сдержать свое поверхностное дыхание.

– Я заставляю тебя нервничать, Роза?

Когда она не отвечает, я еще раз сильно дергаю за одну из завязок, заставляя ее снова задыхаться.

– Я считаю, что это «да», ― улыбнулся я.

– Любая женщина будет нервничать, когда совершенно незнакомый человек снимает с нее одежду, ― возражает она, как только берет себя в руки.

– Я вижу, у тебя было не так много отношений на одну ночь, иначе ты бы так не говорила, ― подначиваю я.

Она поднимает голову вверх и ловит мой взгляд своими глазами, на ее лице написано презрение.

– Ты знаешь, что нет. И намекать на это не только жестоко, но и отвратительно.

– Ты бы предпочла, чтобы я сохранял целибат в течение десяти лет, которые мне пришлось ждать, чтобы жениться на тебе?

– Почему бы и нет? Я была вынуждена, ― промолвила она, и эти золотые искорки, словно крошечные кинжалы, вонзились мне в грудь.

Я не уверен, что именно ее признание в том, что за последние десять лет к ней не прикасался другой мужчина, заставило меня вскружить голову, но прежде чем я понял, что делаю, мой взгляд упал на ее рот. Мягкие губы манят меня, нижние губы полнее своих собратьев, просят, чтобы их тянули, сосали и тянули. Когда она видит, как мой язык облизывает мои внезапно пересохшие губы, ее дыхание учащается, отвлекая мое внимание от ее сочного рта обратно к полноте ее груди. ее груди.

– Тебе нет нужды нервничать со мной, ― говорю я, мой голос грубый и уверенный. – Я не незнакомец. Я твой муж.

– Сейчас это одно и то же, ― отвечает она уныло, переводя взгляд с меня на зеркало перед нами.

– Если это так, то почему ты была разочарована тем, что я предпочел спать на диване, а не в одной постели с тобой?

– Кто сказал, что я разочарована?

– Ты хочешь сказать, что это не так?

– Разочарование было в том, что мой отец сказал мне в семнадцать лет, что я должна выйти замуж за человека, которого никогда не видела. Да еще и за заклятого врага. Разочарование в том, что меня отправили жить в страну, где у меня нет ни семьи, ни друзей. Твое желание не спать в моей постели в нашу брачную ночь меркнет по сравнению с этим. На самом деле, я уверена, что это единственная благословенная отсрочка, которую я получу для того, что, несомненно, будет жизнью, полной еще больших разочарований.

Черт возьми, она знает, как надавить на мужские кнопки!

Я снова затягиваю завязки ее корсета, на этот раз заставляя ее спину прижаться к моей груди. Я изо всех сил стараюсь не думать о том, как ее тело идеально прилегает к моему во всех нужных местах, или о том, как легко мне было бы поднять ее струящуюся юбку и погрузиться глубоко внутрь нее. Я постараюсь стереть слово «разочарование» из ее лексикона, по одному толчку за раз.

Вместо этого я опускаю рот к ее уху, и ее кожа мгновенно покрывается мурашками от моего теплого дыхания, щекочущего ее длинную шею.

– Если это твой способ заманить меня в свою постель, то кто-то должен был научить тебя искусству соблазнения.

– Соблазнения? ― Она выдыхает это слово так, что это похоже на легкое поглаживание моего члена. – Ты выиграл свой приз, честно и справедливо, Тирнан. Но к чему соблазнять кого-то, если окружающий мир считает, что он уже твой?

Блядь.

Я подавляю стон, стремящийся вырваться наружу при звуке собственного имени на ее губах.

– Так вот кто ты, Роза? ― спрашиваю я, проводя пальцами круги по ее обнаженному плечу. – Моя?

Как и предполагалось, от ответа она отказывается, но это и не нужно. Тело моей жены выдает ее, когда она не может скрыть дрожь, пробежавшую по позвоночнику.

– Сделать все, что я захочу? ― хрипло добавил я, когда моя рука переместилась с ее плеча на точку пульса на шее, чувствуя, как учащается сердцебиение под моими пальцами.

– Ты так себе представляешь, как это будет происходить сегодня? Что я заберу тебя только потому, что на каком-то клочке бумаги написано, что ты моя?

– Если я не твоя, тогда чья я? Точно не свой. Я никогда не был своей.

Меланхолия, звучащая в ее голосе, останавливает меня на месте.

Я делаю шаг назад, и тут же она облегченно выдыхает.

– Если нам суждено поладить, ты должен знать обо мне одну вещь: я не верю в право собственности. Я предпочитаю, чтобы мои женщины приходили ко мне добровольно. Понимаю, что это не так много значит, учитывая ситуацию, в которой мы оказались, но я не возьму то, что не дано добровольно. Вот почему я собираюсь спать на диване. Так что дыши спокойно, Роза. Твоя добродетель в безопасности.

Я смотрю, как она недоуменно морщит лоб, но больше ничего не говорю по этому поводу. Проворными пальцами я начинаю снимать оставшиеся завязки с ее корсета. Когда я вытаскиваю ленту из последней петли, платье мгновенно падает к ее ногам, отчего у меня перехватывает дыхание, и я проклинаю судьбу, которая доставила ее к моей двери. Если бы я знал, что под платьем окажется девственно чистое белое нижнее белье, не оставляющее ни малейшего шанса воображению, я бы заставил ее спать в этой чертовой штуке.

Великолепная кожа, покрытая солнечными лучами, блестит в каждой ложбинке и впадинке ее тела, что только способствует тому, что я сдерживаюсь до конца.

Никто не может принять Розу за нежный цветок.

Она полностью женщина.

Длинные ноги, переходящие в полные бедра и аппетитную грушевидную попку, в сочетании со стройной талией, которая идеально подходит для больших рук, чтобы ухватиться за нее.

Однако, когда она поворачивается, и я вижу, что ее грудь прикрыта кружевами, а также скрещенные руки, я хмурюсь.

– Спасибо, что помог мне, ― с трудом произносит она под моим пристальным взглядом.

– Если ты хочешь поблагодарить меня, тогда я предлагаю тебе снова надеть какую-нибудь одежду. И побыстрее.

– К чему такая спешка? Мне казалось, ты сказал, что моя добродетель в безопасности с тобой?

– Так и есть. Но это не значит, что я святой. Если, конечно, ты не передумала и не хочешь, чтобы тебя сегодня трахнули?

Ее щеки вспыхнули красным от моей грубости, заставив ее наклониться и поднять платье, чтобы прикрыть им свой перед. К несчастью для нее - как я начинаю подозревать, для меня тоже - когда она наклоняется, она невольно открывает мне лучший вид на огромную грудь, которые она пыталась скрыть от моих блуждающих глаз. Она быстро подхватывает маленькую выброшенную сумку, лежащую на полу рядом с кроватью, и торопливо бежит в ванную, закрывая за собой дверь.

Только когда я слышу, как она поворачивает замок, я выдыхаю.

Глава двенадцать

Роза

– Мне плевать, что все говорят. Если ты смогла привести моего прогнившего сына на святую мессу, то какой же плохой девицей ты можешь быть? ― Сирша Келли так громко объявляет при входе в собор Святого Креста, что удивительно, как ее не услышали все, кто уже сидел внутри церкви.

– Хватит об этом, Сирша. Ты отпугиваешь маленькую девочку, ― вмешивается ее муж, Найл, от моего имени, снова избегая смотреть на меня, как в день моей свадьбы. – Пойдем со мной, женщина, пока весь Бостон не услышал тебя, ― добавляет он, оттаскивая ее за руку.

– Попридержи коней, Найл. Мне интересно, как Роза провела нашего упрямого сына через двери церкви без того, чтобы он не поднял шум. Я не могу вспомнить, когда он в последний раз добровольно приходил послушать проповедь отца Дойла.

– Хватит ему голову морочить, Máthair - мама. ― Тирнан был здесь всего неделю назад. Или ты забыла, что он венчался в этой церкви? ― возразил Шэй, выражение его лица было полно веселья.

Должна признаться, когда я просила о посещении мессы, я не думала, что весь клан Келли тоже будет присутствовать. Кроме Колина, здесь собрались все мои ближайшие родственники. Если бы моя свекровь не была так потрясена, увидев Тирнана здесь со мной, я бы решила, что это еженедельный ритуал для всех Келли.

– Я знаю, что я сказала, Шэй. Я сказала добровольно, не так ли? ― Сирша бормочет своему сыну, внезапно заставляя меня почувствовать себя неловко из-за моего решения приехать сюда.

– Охотно, ― сказала она.

Как бы давая понять, что не я одна была вынуждена вступить в этот брак.

– Как насчет того, чтобы прекратить пустую болтовню и пройти к нашим скамьям? ― объявляет Тирнан, чувствуя мое беспокойство.

– Да, я согласен, ― подхватывает Найл, успешно отстраняя жену и ведя ее по церковному проходу к их местам.

Тирнан кладет руку мне на поясницу, призывая следовать за своими родителями. Мое лицо, должно быть, окрасилось в десять оттенков красного, когда его рука скользнула чуть ниже, пока он не схватил меня за щеку, прежде чем я успела сесть.

Это официально.

Он действительно дьявол.

Аид в его худшем проявлении.

Искушать Божий гнев прямо в своем доме, где бы он ни находился.

У этого человека действительно нет стыда.

Почему я полагала, что у него есть хоть что-то после всего того, что он сделал и сказал мне прошлой ночью и сегодня утром - не поддается моему пониманию. Воспоминания о том, что я позволяла ему делать со мной пальцами, ртом и членом, заставляют меня ерзать на своем месте.

И те унизительные вещи, которые он говорил мне.

Шлюха.

Распутница.

Никогда в жизни ни один мужчина не разговаривал со мной таким образом.

Мой отец приказал бы их повесить и сбросить с самого высокого моста за лодыжки, чтобы все знали, что разговор с его целомудренной дочерью в таком тоне будет для них смертным приговором.

Это было унизительно и оскорбительно.

И, к моему стыду, мне это нравилось.

Как будто я была другим человеком. Той, кто мог делать самые извращенные вещи, потому что он дал мне карт-бланш на их совершение. Я никогда не думала, что секс может быть таким. Франческо ни разу не рассказывал мне об этом виде прелюдии. То есть, я слышала грязные разговоры в тех редких случаях, когда ловила его с поличным с женщиной, но ничего подобного. Мне кажется, что я должна искупаться с ног до головы в святой воде, чтобы очистить свою душу. Потому что нет никаких сомнений в том, что мой муж намерен затащить меня в ад вместе с собой – так или иначе.

Когда мне удается вытеснить из головы все эти плотские мысли, боясь, что Христос освободится от своего креста только для того, чтобы позлить меня, я понимаю, что оказалась зажата прямо между братьями Келли. Я осознаю это только сейчас, потому что Шэй так широко расставил ноги, что его колено неуместно трется о мою голую ногу каждые две секунды. Я уже собираюсь что-то сказать ему, когда он опережает меня, пересаживаясь на свое место, чтобы привлечь внимание брата.

– Псс.

– Псс.

– Пссс, ― шепчет Шэй, кладя свою руку слишком близко ко мне и упираясь ею в перила скамьи.

– Что? ― пробормотал Тирнан.

– Удивлен, что увидел тебя здесь, вот и все, брат. Пришел исповедаться в своих грехах, да? ― насмехается Шэй, откинув голову назад, чтобы посмотреть брату в лицо.

Тирнан не шевелится, смотрит прямо перед собой.

– О, ты все еще злишься на меня?

– Насколько я помню, ты – ребенок, который вчера закатил истерику.

Шэй пожимает плечами.

– Что я могу сказать? Я не люблю проигрывать. Особенно с трудом заработанные деньги.

– Ты никогда в жизни ничего не зарабатывал тяжким трудом, брат, ― поспешил упрекнуть Тирнан, и на его верхней губе заиграла улыбка.

– Несмотря на это, я ненавижу так расставаться с пятью тысячами. Не меньше, чем с Колином.

– Разве сестра Райли не учила тебя, что азартные игры – это грех?

– Она научила меня многому, но не этому. ― Шэй усмехается.

– Ммм, ― напевает Тирнан, и когда он это делает, мое воображение возвращается к его спальне сегодня утром и к тому, как он напевает, касаясь моей влажной киски, говоря мне, какая я сладкая на вкус. Это воспоминание настолько сильное, что я не могу остановить дрожь, которая пробегает по моему телу от этого.

К моему полному ужасу, оба брата Келли видят мою непроизвольную реакцию.

– Спорим, если бы я сегодня заключил пари, то не проиграл бы, не так ли, dheartháir - брат? ― Глаза Шэй бессовестно скачут по моему телу, совершенно не обращая внимания на то, что его брат сидит рядом со мной. – Ага. Твоя жена выглядит как следует оттраханной. Молодец, ― шепчет он достаточно низко, чтобы слышал только его брат, но не настолько низко, чтобы я не уловила каждое слово его насмешки.

Это чудо, что мои глаза не выскочили из головы от шока и смущения. Только когда рука Тирнана переходит на мое бедро и сжимает его, я понимаю, что отец Дойл собирается начать свою проповедь.

Шэй скрывает усмешку, притворно покашливая, но затем прислоняется губами к моему уху.

– Не могу сказать, что я его виню. Если бы я был на его месте, я бы обязательно осквернил тебя сразу после того, как ты сказала «да» на том алтаре. Joder. Tal vez incluso antes de eso ― Черт. Может быть, даже до этого.

Я сухо сглатываю, прежде чем повернуть голову в его сторону, чтобы одарить его своим самым недовольным взглядом. Но, к моему удивлению, Шэй смотрит прямо перед собой, похоже, увлеченный проповедью. Он ведет себя так, будто не сказал только что - на месте Тирнана поимел бы меня еще до того, как я подошла к алтарю. Он настолько привержен этому фасаду, что это почти заставляет меня усомниться в своем здравомыслии и задаться вопросом, не было ли то, что только что произошло, всего лишь моим воображением. Я знаю, что я слышала.

Он действительно говорил мне такие вещи.

Не так ли?

Только когда Шэй издал легкий смешок, я поняла, что не сошла с ума. Я едва не бью локтем по его животу, но, когда хватка Тирнана на моем бедре усиливается, я вынуждена игнорировать его озорного брата и вместо этого обратить внимание на обслуживание.

Через несколько минут я начинаю расслабляться и чувствую себя здесь более непринужденно.

Я не лгала, когда говорила Тирнану, что посещение церкви приносит мне утешение. С самого детства мне нравилось наряжаться в воскресный наряд и слушать слово Божье. Даже когда в проповеди говорилось о том, что ад будет полон грешников, и я знала, что рано или поздно это означает, что вся моя семья почувствует его адское пламя, это все равно давало мне небольшое чувство утешения, что справедливость в конце концов восторжествует.

Что за каждое зло, совершенное моим отцом, он заплатит своей душой.

Особенно когда он бил меня ремнем по заднице за мою дерзость, меня успокаивало то, что есть божество, которое позаботится о том, чтобы в конце концов он воздал по заслугам. Конечно, это были мысли ребенка. Когда я стала девушкой, мне было больно осознавать, что, как и мой отец, демоны будут пировать плотью моих братьев за все те вещи, которые они совершат, став мужчинами. Каждый день я становилась на колени и молилась «Аве Мария», надеясь, что это спасет их души от такого конца – больше всего Франческо.

Когда я думаю об этом, меня вдруг осеняет, что, как жена Тирнана, я должна помолиться за его душу.

Но может ли какая-либо молитва спасти дьявола от возвращения в его законный дом?

Сомнительно.

Я все еще размышляю обо всем этом, когда чувствую тяжесть пары пристальных глаз, устремленных прямо на меня. Отец Дойл начинает рассказывать о Саломее и о том, как она соблазнила мужа своей матери, Ирода, танцуя для него соблазнительные танцы, только чтобы она и ее мать, Иродиада, могли попросить голову Иоанна Крестителя.

– Будьте осторожны в общении с этими Иезавелями, ибо они будут соблазнять вас своим серебряным языком и грешным телом, чтобы вы совершили самые ужасные преступления, известные людям. Будьте верны Богу и изгоняйте такие искушения с ваших зеленых пастбищ, ибо если они останутся, то сожгут все ваши труды дотла.

То, как он смотрит на меня, когда говорит это, заставляет меня вздрагивать по совершенно другой причине.

Я чувствую, как тело Тирнана мгновенно напрягается, его хватка на моем бедре оставляет след.

– Чертов лицемер, ― сквозь стиснутые зубы произносит Шэй, а затем плюет на пол, как будто это тротуар, а не святая церковь Господа.

Но я не могу найти в себе силы отчитать его за его вспышку или кощунственный поступок. В основном потому, что я считаю, что у проповеди священника сегодня была только одна аудитория. И это были я и мой муж.

– Я ему не нравлюсь, ― бормочу я себе под нос, обращаясь к Тирнану.

– Да пошел он. Теперь ты Келли. Ты не обязана ему нравиться. Он просто должен тебя бояться, ― отвечает Шэй от имени своего брата.

Я смотрю на Шэй, его добрые голубые глаза заставляют меня чувствовать, что у меня здесь есть хотя бы один человек, который меня не ненавидит. Он ходячий флирт, но за его действиями нет злобы. Затем я поворачиваюсь к Тирнану, надеясь увидеть в его глазах то же сочувствие, и хмурюсь, когда не нахожу его. Тирнан отпускает свою руку, выражение его лица – чистый холст, который я не могу прочитать или расшифровать.

Меня удивляет, что я вдруг почувствовала холод, когда он больше не прикасается ко мне. Даже если все, что он может предложить, - это боль и унижение, это предпочтительнее его холодного плеча.

Всю оставшуюся часть службы я чувствую, что все взгляды обращены на нас. Как будто священник повесил на мою спину мишень, чтобы все смотрели и глазели на меня. Я еще больше чувствую на себе внимание людей, когда отец Дойл разламывает Тело Христово для всех нас, чтобы мы могли принять причастие, и только Найл и Сирша встают со своих мест, чтобы принять его. Когда мы встаем со своих мест в унисон, чтобы произнести молитву «Отче наш», завершающую мессу, я готова покинуть эту церковь и никогда больше не возвращаться. В Бостоне много церквей. Я уверена, что смогу найти такую, где никто не знает, кто я такая, и не будет ненавидеть меня только за то, кто моя семья.

Келли или Эрнандес.

– Ну, это было… интересно, ― говорит Сирша, когда мы выходим из церкви.

– Это было дерьмо, ма, ― прорывается Шэй, направляя взгляд на отца Дойла, который сейчас благословляет всех на хорошую неделю у ворот церкви.

– Да, мальчик, не ругайся в святой день Господа, ― отчитывает его мать, пытаясь укротить свои рыжие локоны, чтобы они не разлетались по лицу на холодном массачусетском ветру.

– Да, неважно. Увидимся в доме. Ты придешь на воскресный обед? ― Шэй задает вопрос своему брату.

– Да. Мы с Розой поедем прямо за вами.

Мы прощаемся и идем к нашей машине, припаркованной у обочины. На этот раз Тирнан удивляет меня, открывая для меня дверь машины.

– Залезай, ― приказывает он, и я быстро делаю, как он говорит, не желая выставлять себя на посмешище, ссорясь с мужем прямо там, где священник все еще может нас видеть.

Как только мы оба оказываемся в машине, он говорит нашему водителю, чтобы тот поехал по длинной дороге в сторону Бикон-Хилл, а не следовал за Шэй и его родителями на их машине, как он предлагал несколько минут назад. Когда руки Тирнана начинают шарить под моей юбкой, я понимаю причину внезапной необходимости объезда.

– Все еще болит? ― шепчет он мне на ухо, прежде чем потянуть мочку уха зубами.

– Да, ― выдыхаю я, но это не мешает ему сдвинуть мои трусики в сторону и провести пальцем по моему входу.

Я даже не могу притворяться, что мне не нравятся его прикосновения, поскольку реакция моего предательского тела на него подтверждает, что нравятся.

И очень.

– Я даже не прикоснулся к тебе, а ты уже мокрая.

Я стону, когда его ловкие пальцы начинают играть с моим клитором.

– Полагаю, ты вытягиваешь это из меня, ― пыхчу я.

– Я вижу это. У меня похожая проблема.

Мой взгляд падает на его промежность и обнаруживает большую выпуклость, напрягающую его брюки.

– Положи руку на него, ― приказывает он, погружая в меня два своих пальца.

– Девственница!

– Уже нет. Я позаботился об этом прошлой ночью, ― подначивает он, покусывая мою шею и подбородок, а затем захватывая мои губы в свои.

Я издала сладострастный стон, потому что поцелуй этого мужчины – воплощение греха.

– Acushla - дорогая, ― шепчет он. – Я отдал тебе приказ. Не подчинишься мне, и мне придется поставить тебя на колени.

– Что это значит? Acushla - дорогая? ― спрашиваю я между стонами, изо всех сил стараясь расстегнуть его брюки и вытащить член, прежде чем он выполнит свою угрозу.

– Это значит «любопытная шлюха», ― ворчит он, когда я наконец спускаю его боксеры достаточно низко, чтобы освободить его член из заточения.

– Нет, это не так. ― Я усмехаюсь, когда его член твердеет в моей руке.

– Хватит болтать, жена. Твой рот сейчас лучше использовать по назначению.

Его грязные слова подстегивают меня, придавая мне смелости, необходимой для того, чтобы наклониться и взять его в рот.

– Блядь, ― шипит он, когда мой язык проводит по его вершине.

Пока одна рука дразнит мой центр, его другая рука идет к моему затылку, толкая меня вниз, пока весь он полностью не оказывается в моем горле. Мне трудно набрать воздух в легкие, пока он трахает мой рот так, будто от этого зависит его жизнь. Я стараюсь дышать через нос и расслаблять горло, как он меня учил. Это, должно быть, доставляет ему удовольствие, так как его жесткая хватка на моих волосах ослабевает, позволяя мне сосать его в своем собственном постоянном темпе.

– Такая красивая маленькая шлюшка. Мой водитель чувствует запах твоих соков на моих пальцах, пока ты делаешь мне минет.

Я замираю на секунду, думая, что, возможно, его шофер действительно чувствует мой запах, но Тирнан на этот раз с большей силой толкает мою голову вниз, следя за тем, чтобы я не отвлеклась.

– Вот так, жена. Отсоси мне. Позволь мне кончить тебе в горло, пока ты будешь трахать мои пальцы.

Христос.

Слова, которые выходят из этого человека.

И что это говорит обо мне, что каждый раз, когда он говорит что-то развратное и коварно вкусное, как это, я хочу его еще больше?

Менее чем за двадцать четыре часа этот человек развратил меня, тело и душу.

Не далее как час назад я раздумывала о том, чтобы молиться за него, дабы оградить его от кишащих серой адских ям, но, возможно, мне следовало больше беспокоиться о спасении моей собственной души.

Когда он вводит еще один палец, я шиплю от дискомфорта, мои стенки все еще слишком чувствительные от его чудовищного члена, осквернившего мою невинность прошлой ночью. Он сразу же чувствует это и отводит дополнительный палец, заставляя меня выдохнуть на его член.

– Блядь, ― говорит он, рисуя круги на моем клиторе. – Тебе так чертовски больно, и все же ты разочарована, что не можешь сделать больше, чем просто оседлать два моих пальца. Не волнуйся, жена. Два пальца – это все, что мне нужно.

И как будто для того, чтобы донести эту мысль, он вводит свои пальцы в мою сердцевину, пока мне не становится трудно сосредоточиться на текущей задаче моего рта.

Тирнан не отпускает меня, трахая одной рукой, а другой играя с моими волосами.

– Все, чего ты хочешь, это чтобы тебя трахнули. Разве не так, Acushla - дорогая?

Я киваю, слюна стекает по уголкам моего рта.

– У тебя все еще есть свадебное платье?

Мне требуется долгая минута, чтобы кивнуть в ответ на этот вопрос.

– Хорошо. Я бы хотел трахнуть тебя в нем однажды. Пусть ты будешь выглядеть ангельски сладкой на коленях, умоляя меня о члене. Я обязательно кончу на твое великолепное лицо, а потом использую твое свадебное платье, чтобы вымыть тебя.

Образ, который он запечатлел в моей голове, достаточно, чтобы опрокинуть меня на край пропасти, и прежде чем я это осознаю, я сильно кончаю, моя киска сжимается вокруг его пальцев, желая, чтобы его член был внутри меня.

– Черт. Просто хорошая девочка, ― хвалит он, и у меня не хватает ни сил, ни сердца, чтобы отчитать его за выбор слов.

– Смотри на меня, ― приказывает он, и, хотя это неудобно, я отклоняю шею назад настолько, насколько это возможно, не вынимая его член изо рта.

– Ты собираешься проглотить мою сперму до последней капли, не так ли, Acushla - дорогая?

Я киваю.

– Ты собираешься использовать свой порочный язык и убедиться, что мой член после этого будет чистым и красивым, не так ли, моя маленькая грязная шлюшка?

Еще один кивок.

– Это моя прекрасная жена. Всегда так готова к моей сперме. Выпей ее всю, Acushla - дорогая. Она твоя.

Он беззаветно долбится в мой рот, вызывая слезы, текущие по моим щекам. Я чувствую, как его член болезненно вздымается в моем горле, прежде чем канаты спермы скользят прямо по нему. Как и обещала, я выпиваю все, а затем вылизываю его член языком, пока не остается ни капли.

Он притягивает меня за волосы и прижимается своим ртом к моему, делая меня еще более нуждающейся, чем секунду назад. Его поцелуй – это битва. Война, в которой я не хочу побеждать. Я позволяю ему взять меня всю, и когда он убеждается, что я помахала белым флагом в знак капитуляции, он разрывает наш поцелуй.

Он смотрит в мои глаза, а я с изумлением смотрю в его.

Его синий, всегда темнее зеленого.

– Ебанный Иоанн Креститель, ― шипит он и нежно вытирает мои слезы, словно я его самая ценная вещь.

И, если уж на то пошло, я именно такая и есть.

Его, чтобы использовать и злоупотреблять.

Но если раньше эта мысль меня тревожила, то теперь она меня только возбуждает.

Мы все сидим за столом в столовой, едим большое жаркое, дополненное колканноном и салатом «Трилистник», когда в комнату входит Колин.

– Кол, мой мальчик. Я уже начал волноваться, что ты не доживешь до воскресного обеда, ― ласково приветствует Найл.

– Мои извинения, Uncail - дядя, ― говорит он, подходя к столу, за которым сидит его дядя, выглядящий одновременно и озадаченным моим присутствием, и обеспокоенным им. – Я принес тебе подарок.

– Подарок? Для меня? Но мой день рождения только в марте, парень. Тебе не стоило так напрягаться, ― объясняет Найл в то же время, когда Колин протягивает ему длинный пластиковый черный тюбик.

Все молчат, пока Найл поднимается на ноги и откупоривает контейнер. Он опрокидывает его и высыпает содержимое на стол. Мое первое впечатление, что это какой-то плакат. Нет. Этот лист бумаги выглядит старее. Как будто это какая-то сокровенная реликвия, передаваемая из поколения в поколение.

– Кол… Ты не должен был, ― говорит Найл, с трепетом глядя на свой подарок. – Чертова штука выглядит так, будто ты вырезал кусочек моего детства, парень. Спасибо. Я повешу ее в своем кабинете, чтобы проводить дни в окружении частички Ирландии.

Мой свекор поднимает хрупкий лист с каждой стороны и показывает нам заботливый подарок Колина. Мои ногти впиваются в ладони, когда я понимаю, что он нам показывает.

Это Моне.

Та самая, которую мы видели вчера в Музее изящных искусств.

Он вернулся и украл его.

Я не могу ему поверить!

– Что ты думаешь, Сирша? Разве это не похоже на Ирландию?

– На самом деле это портрет Сены близ Живерни. Это во Франции, а не в Ирландии, ― с горечью объясняю я, делая глоток вина, прежде чем сказать что-то, о чем могу пожалеть. Например, о том, что Колин – грязный, гнилой вор.

Но когда Найл бросает в мою сторону грозный взгляд, я уже жалею о своей вспышке. Он садится обратно на свое место, не удостоив меня взглядом, и начинает разговаривать со своими сыновьями на гэльском языке, так что я остаюсь в полном неведении.

Замечательно.

Он ненавидит меня, и это видно.

Я должна была держать рот на замке. Этот человек никогда не примет меня в свою семью, если я буду продолжать злить его. Хотя, думаю, само мое присутствие здесь уже делает это. Когда смотришь на него, Найал Келли выглядит как обычный дедушка, без внуков, то есть. У него есть животик, две румяные щеки, он смеется и улыбается.

То есть до тех пор, пока я не окажусь в комнате.

С тех пор как мы приехали в дом Келли, он взял за правило не находиться со мной в одной комнате, если это возможно. Я уверена, что если бы моя свекровь согласилась, чтобы он обедал на кухне в одиночестве, он бы с радостью одобрил это, лишь бы не терпеть мое присутствие.

Я не понимаю.

Алехандро сказал мне, что Найл Келли был непреклонен в том, чтобы выполнить свою кровную клятву с Тирнаном, присматривать за мной и защищать любой ценой. Оказывать мне уважение, которое должна получать жена его первенца и наследница ирландской мафии. Но, наверное, Алехандро следовало прочитать мелкий шрифт в договоре. Нигде не было сказано, что я должна нравиться Найлу или кому-то из его родственников.

Единственные в этой семье, кто проявил ко мне хоть унцию доброты во время всего этого ужина, были Сирша и Шэй. Если попытки свекрови вовлечь меня в разговор казались искренними, то Шэй, как мне кажется, разговаривал со мной только потому, что знал, что это расстроит его старшего брата. Он нарочно подглядывал и подмигивал мне, а когда это не срабатывало, бесстыдно флиртовал со мной на моем родном языке, просто чтобы посмотреть, удастся ли ему задеть Тирнана. Я не знаю, расстраиваться мне или радоваться, что Тирнан так и не клюнул на эту наживку. А может быть, мой муж не так свободно владеет испанским, как его брат. Может быть, причина, по которой он не перевернул этот стол и не поставил Шэй на место, в том, что он не понимает ни слова из того, что Шэй сказал до сих пор за обеденным столом.

– Я никогда не ревновал так сильно, как сейчас, к чертовой вилке.

– Некоторым ублюдкам везет во всем.

– Ты уверена, что у тебя нет сестры дома? Может быть, двоюродная сестра? Неважно. Я никогда не любил вторых мест. Я любитель получать главный приз.

– Держу пари, ты бы прекрасно смотрелась прикованной наручниками к столбу кровати.

– Быть королевой иногда имеет свои преимущества.

Он был таким весь обед.

Если бы мой муж знал, я уверена, что он бы не одобрил.

По крайней мере, я думаю, что это расстроило бы Тирнана, но когда речь идет о нем, я никогда не знаю, что у него на уме.

Когда Колин аккуратно положил единственную в своем роде картину обратно в контейнер, он подошел к моей стороне стола и набрался наглости сесть рядом со мной.

Отлично.

Еще один Келли, на которого я могу злиться.

– Как ты мог? ― Я ругаю себя под дых, стараясь, чтобы никто не услышал моего выговора.

– Я же говорил, что она мне нравится, ― бормочет он, пожимая плечами, как будто это оправдывает кражу картины из музея.

– Да, это так. Как и многие другие люди, которые теперь будут очень разочарованы тем, что никогда больше не увидят его творения.

Еще одно неопределенное пожатие плечами.

– Неужели у тебя нет никаких угрызений совести за то, чего ты лишил мир искусства? Хоть что-нибудь?

– Нет. ― Он качает головой.

– Хмф! Что ж, тогда я сделаю заметку на будущее, чтобы присматривать за вещами, которые тебе нравятся, раз уж я знаю, что ты не прочь украсть их из рук законных владельцев.

– Упаси Бог, чтобы это было неправдой, ― бормочет он.

– О, нет? ― Я поднимаю на него брови, искренне расстроенная его поступком.

– Да. Я не краду все, что мне приглянулось, ― протестует он, а затем бормочет достаточно тихо, чтобы я его не услышала. – Но с тобой трудно удержаться.

Я морщу лоб в замешательстве от этого странного замечания, но решаю просто игнорировать его до конца нашей трапезы, чтобы он почувствовал всю тяжесть моего неодобрения его поступка. Эта картина должна была остаться в музее, где любители искусства всего мира могли бы посетить и насладиться. Теперь она будет висеть в кабинете старого ирландского босса, где никто не будет иметь к ней доступа.

Это больше, чем преступление.

Это просто душераздирающе.

Я настолько поглощена своим гневом, что по неосторожности опрокидываю на себя бокал с вином.

Mierda - дерьмо!

– О, девочка, не волнуйся. Я уверена, что у моей Айрис найдется что-нибудь подходящее, пока я отдам твое платье в стирку, ― говорит моя свекровь, вставая со своего места и призывая меня сделать то же самое.

– О нет, все в порядке. Я не хочу вас беспокоить.

– Не бери в голову. Семья существует именно для этого. Чтобы доставлять неприятности. ― Она широко улыбается, и мое сердце согревается от того, что она, по крайней мере, не ненавидит меня. Ну а если и ненавидит, то, несомненно, одурачила меня. – Пойдем, девочка. Позволь мне отвести тебя наверх, чтобы ты могла переодеться в чистую одежду.

Я искренне улыбаюсь ей и встаю, чтобы последовать за ней наверх. Я даже не смотрю на Тирнана, не желая видеть его лицо, ведь я только что выставила себя полной дурой в первый раз, когда он привел меня в дом своих родителей. Обычно я не такая неуклюжая, но из-за нервного потрясения от осознания того, что Найл ненавидит меня, из-за откровенного флирта Шэй или из-за того, что Колин украл бесценное произведение искусства, сегодня я в полном замешательстве.

– Я не произвожу хорошего первого впечатления, не так ли?

– Тише, девочка. Со мной нет необходимости в таких церемониях. И с любым из моих мальчиков тоже.

– Ваш муж может с вами не согласиться.

– Не обращай внимания на Найла. Ему просто нужно привыкнуть к тебе, вот и все.

– Привыкнуть ко мне? Как он может это делать, если он выходит из комнаты всякий раз, когда я в нее вхожу?

Сирша грустно улыбается мне, слегка сжимая мое плечо.

– Мафиозные войны были тяжелыми на всех фронтах, Роза. В отличие от моих мальчиков, мой Найл пережил почти все это. Ему понадобится некоторое время, чтобы увидеть тебя такой, какой вижу тебя я.

– И какой вы меня видите?

– Я вижу в тебе дочь, которую я только что отослала. Бедная девочка, чье будущее было украдено у нее во имя перемирия. Это не твоя вина, кто твой отец или братья, так же как и не вина Айрис. Нет. Вы, девочки, платите высокую цену, и я не буду усложнять твою жизнь, обвиняя тебя в том, в чем ты не виновата.

– Спасибо, ― пролепетала я, непролитые слезы начали затуманивать мое зрение.

– В этом тоже нет необходимости, - говорит она, вытирая слезы, которые неумолимо падают. – Жизнь продолжается, девочка. Все зависит от того, какой жизни ты хочешь для себя. Ты понимаешь?

– Думаю, да.

– Хорошо. Теперь иди внутрь. Это спальня моей Айрис. Я уверена, что ты сможешь найти что-нибудь подходящее. Если нет, то я полагаю, что у моего Шэй есть что-то, что ты можешь одолжить. По крайней мере, толстовку.

– Спасибо, ― повторяю я, и чувствую, что в последующие годы я еще много раз скажу «спасибо» этой женщине.

Я вхожу в комнату своей золовки и сразу же понимаю, что я совсем не похожа на ту девушку, которую отправили в Вегас, чтобы она страдала под властью Братвы. По всей комнате разбросаны нунчаки, метательные звезды и различные ножи и кинжалы. Не думаю, что Сирша заходила сюда после отъезда дочери, так как на полу разбросана одежда, а на прикроватной тумбочке стоит пустая чашка из кофейни.

Я подхожу к ее шкафу и вижу, что ее одежда тоже гораздо более смелая, чем та, которую я бы надела. Я пытаюсь найти топ, который бы мне подошел, но если я не хочу показывать мужчинам внизу значительную часть своего декольте или пупка, то лучшим вариантом будет пойти в комнату Шэй и надеяться, что у него есть толстовка, которую я могу одолжить.

Я возвращаюсь в холл и начинаю открывать дверь спальни, расположенной прямо напротив спальни Айрис, надеясь, что эта дверь принадлежит Шэй.

Но прежде чем я успеваю открыть дверь, темная тень, нависшая в коридоре, не дает мне этого сделать.

– Что ты делаешь? ― спросил Тирнан, его руки сжались в кулаки по бокам.

– Я смотрела…

– Ты шпионила, ― обвиняет он, прежде чем я успеваю объяснить.

– Нет, не шпионила. Я искала толстовку. Я подумала, что это может быть комната Шей. Или Колина.

Он насмехается.

– Пойдем. Мы уходим.

– Уже? Но мы даже не закончили обед. Твоя мама сказала, что приготовила твой любимый десерт.

– У меня пропал аппетит. Двигайся, Роза. Сейчас же.

Я никогда не видела его таким взбешенным. Страх превыше всего заставил меня подняться на ноги и броситься вниз по лестнице. Я уже собираюсь заскочить в гостиную, чтобы поблагодарить Сиршу за прекрасный ужин, когда Тирнан хватает меня за руку и тащит прочь из дома своих родителей.

– Ты делаешь мне больно, ― говорю я ему, пытаясь вырваться из его непреклонной хватки.

Он ослабляет хватку, но не отпускает. Он запихивает меня на заднее сиденье своей машины и говорит водителю возвращаться в «Авалон». Всю дорогу домой я не смею произнести ни слова. Я думала, что видела худшее в Тирнане, однако это была ложь. Он способен на гораздо большее. На самом деле, все это время он, вероятно, обращался со мной в перчатках, показывая мне лишь часть того грубого зверя, который живет внутри него.

Они животные, Роза. Грязные, беспринципные, злобные животные.

Это было предупреждение Алехандро, и теперь я вижу, как глупо было не прислушаться к нему.

Он собирается наказать меня.

И судя по тому, как раздуваются его ноздри, а один голубой глаз настолько темный, что почти кромешная тьма, я сомневаюсь, что он использует свои руки.

Но почему?

Я не сделал ничего плохого.

Его отец отверг меня.

Его брат пытался на меня напасть.

А его двоюродный брат украл бесценное произведение искусства, с которым я его познакомила.

За все два часа, что мы там находились, я не сделала ничего такого, что могло бы сравниться с поведением его родственников.

Так почему же именно я должна была быть наказана?

Когда мы входим в квартиру, я уже не боюсь того, что меня ждет.

Я злюсь.

Я вне себя от злости.

Я в ярости.

Мы уже на полпути по коридору, когда я останавливаю свои шаги, хотя он продолжает идти в направлении своей комнаты.

– Я не понимаю, что я сделала. Что я могла сделать, чтобы ты так на меня рассердился?

У него даже не хватает приличия ответить, открывая дверь своей спальни.

– Так это все? ― Я вскидываю руки вверх. – Эта та часть, где ты говоришь, что мне нужно преподать еще один урок?

Он оборачивается, оглядывая меня с ног до головы с такой ненавистью в глазах, что мое сердце сжимается до размера копейки в груди.

– Занятия больше не проводятся. Школа для тебя официально окончена.

И с этими словами он захлопывает свою дверь перед моим носом.

Глава тринадцать

Роза

На следующий день, когда я проснулась, я обнаружила Колина, сидящего на табурете возле кухонного острова, и Шэй, который растянулся на диване, скрестив ноги на лодыжках на журнальном столике, руки за головой.

– Доброе утро, лепесток. Ты сегодня с нами.

– Где Тирнан? ― спрашиваю я, так как его не было в комнате.

К моей горькой обиде, я решила проверить, не избегает ли он меня, запертый изнутри. Но когда я проснулась, дверь его спальни была оставлена широко открытой – его не очень деликатный способ уведомить меня о своем отсутствии. Я не спала почти всю ночь, ожидая, когда он выйдет из своей комнаты, чтобы мы могли поговорить.

Я имею в виду, что рано или поздно он должен был выйти.

Или поесть, или поработать. Но он никогда не выходил.

Видимо, я не заметила его, когда наконец задремала рано утром, измученная после долгой ночи размышлений о том, что я могла сделать, чтобы он так расстроился.

– Итак, кто-нибудь из вас собирается мне ответить? Где Тирнан?

– Там, где и следовало ожидать такого трудоголика, как он. Он, вероятно, снова в офисе. Кто-то должен править миром. Можно было бы оставить эту докучливую задачу взрослым. ― Шэй улыбается, но улыбка не достигает его глаз.

Что-то не так.

– Почему ты здесь, Шэй? Колин вполне способен присмотреть за мной сам, ― мрачно заявляю я, идя на кухню, чтобы взять кофе. – Не то чтобы ты сейчас был моим любимым человеком. ― Я бросаю хмурый взгляд на Колина. – Я все еще не простила тебя за то, что ты сделал.

У Колина, по крайней мере, хватило здравого смысла склонить голову от стыда.

Думаю, не все мужчины Келли – высокомерные всезнайки.

Я бы хотела, чтобы мой муж был одним из них.

– Большой парень хорошо справляется с ролью сторожевого пса, но в качестве охоты за домом он не так уж и хорош, ― шутит Шэй, спрыгивая с дивана и проходя на кухню. Он берет красное яблоко из миски с фруктами, трет его о рубашку и отламывает от него большой кусок.

– Охота за домом? Я думала, ты живешь с родителями? Ты переезжаешь?

– Не совсем, ― говорит он, бросая быстрый взгляд на Колина, что я слишком переборщил с кофе, чтобы это уловить.

– Чего ты мне не договариваешь? ― Пока он жует свое яблоко чуть дольше, чем нужно, я знаю, что ничего из того, что он скажет дальше, не будет хорошим. – Шэй? ― Когда он по-прежнему отказывается говорить, я смотрю на Колина в поисках ответа.

– Дом для тебя, ― ровно объясняет Колин, не заставляя меня спрашивать его об этом прямо.

– Для меня? Почему? Неужели Тирнану больше не нравится эта квартира?

– Моему брату все нравится. Он просто считает, что тебе было бы удобнее жить в более просторном доме в Бикон-Хилл. Может быть, поближе к моим родным.

– О.

В этом есть смысл. Если мы собираемся попробовать этот брак и когда-нибудь завести детей, было бы здорово, чтобы их бабушки и дедушки жили поблизости.

– Хорошо. Дай мне только быстро позавтракать, заскочить в душ, и мы можем быть в пути.

Шэй удивленно смотрит на Колина, а потом на меня.

– Так ты не против?

– А почему бы и нет? ― Я пожимаю плечами, хватаю чипсы и яйца, чтобы приготовить уэвос ранчерос. – Большой дом имеет для меня смысл. Особенно если мы собираемся завести семью. Вся эта квартира не очень-то подходит для ребенка.

– О, блядь, красавица. Ты, блядь, разбиваешь мне сердце, ― с болью констатирует Шэй.

– Я не понимаю.

Шэй обходит остров и кладет свои руки мне на плечи, слегка сжимая их.

– Мы собираемся купить дом для тебя. Не для тебя и моего брата. И уж точно не для тебя, моего брата и всех несуществующих детей, которых ты думаешь с ним завести.

– Что? ― прошептала я. – Я не понимаю. Что ты говоришь?

– Я говорю, что мой брат выполнил свой долг. И теперь он собирается положить тебя обратно в свой сундук с игрушками, потому что ему надоело с тобой играть.

Надоело играть со мной?

Играл со мной?!

– Где он? Где сейчас Тирнан?! ― Я бросаюсь на Шэй, но когда его глаза расширяются, шокированные тем, что я кричу, я поворачиваюсь к единственному человеку на этой кухне, который, кажется, всегда держит себя в руках.

– Колин? Где мой муж в эту минуту?

– Он в спортзале. ― Он даже не колеблется.

– Спасибо. Я буду готова через пять минут.

– Эй, подожди. Подожди, ― пытается успокоить меня Шэй, на этот раз крепко взяв меня за плечи. – Что именно, по-твоему, ты собираешься делать, когда увидишь его? Что ты получишь, если будешь противостоять моему брату, как бэнши, сошедшая с цепи?

Я задумалась над этим вопросом на мгновение, вникла в него и действительно проанализировала его.

Ответ приходит ко мне так же легко, как солнце встает каждое утро.

– Свободу.

Шэй отступает назад, озадаченный моим ответом, и я использую его недоумение в своих интересах, обхожу его и стремительно бегу в свою комнату.

– Пять минут, Колин. Потом я хочу, чтобы ты отвел меня к моему мужу. Ему нужно многое объяснить.

И, клянусь Богом, я заставлю его заплатить, если это будет последнее, что я сделаю.

Не прошло и получаса, как мы приехали в старый тренажерный зал, который, похоже, находится на последнем издыхании. Я бы предположила, что Тирнан предпочел бы пользоваться личным тренажерным залом, предоставленным ему в «Авалоне», но, видимо, ему нравится заниматься в зале, который, похоже, не за горами до того, чтобы стать площадкой для снесения. Колин и Шэй идут за мной по пятам, я целеустремленно вхожу в двери тренажерного зала, не обращая внимания на крики и свист, которые раздаются в мой адрес только за то, что я здесь единственная женщина.

Мужчины – свиньи.

Без вариантов.

Мои глаза обшаривают грязный спортзал, пока не натыкаются на человека, которого я искала. Тирнан в черных шортах и без верха находится на боксерском ринге, нанося удары парню вдвое больше его. Если я сомневалась, что мой муж больше высокомерен, чем здравомыслящ, то это маленькое шоу, которое он устраивает, - ответ на мой вопрос. Каждый взмах его противника – это прямой удар в грудь. Я внутренне содрогаюсь от громкого звука каждого удара, думая, что до конца боя у него будет больше, чем несколько сломанных ребер. Только когда его противник видит меня, стоящую у канатов, мужчина прекращает свои удары и дает моему мужу небольшую передышку от того, что ему надрали задницу.

– Дай мне две секунды, чтобы прикончить его, детка. Потом ты сможешь прикончить меня в раздевалке.

Как я и говорила.

Мужчины – свиньи.

Но прежде чем у меня появилась возможность сказать ему, чтобы он засунул это куда подальше, взгляд Тирнана останавливается на мне, и он понимает, кому предназначалась эта неудачная фраза. После этого все происходит так быстро. Тирнан замахивается рукой назад и наносит противнику такой сильный удар в челюсть, что двухсот с лишним килограммовое чудовище падает плашмя на мат, теряя сознание и, вероятно, нуждаясь в медицинской помощи. Тирнан даже не вздрагивает от коматозного тела, лежащего у его ног, зубами стягивает боксерские перчатки и смотрит кинжалом в мою сторону.

– Что она здесь делает, Шэй? ― обвиняет он отвратительным тоном.

– Эй, я пытался остановить ее. Кол был тем, кто рассказал, где ты, ― объясняет Шэй, поднимая руки вверх, как бы снимая с себя вину за то, что привел меня сюда.

Тирнан скосил глаза на Колина.

– Твое неповиновение в последнее время начинает меня злить, Кол.

Колин не отвечает, но я могу сказать, что ему не нравится быть объектом гнева Тирнана.

– Убери ее отсюда. Сейчас же, ― приказывает он, как будто его приказ обязан быть выполнен.

Я оглядываюсь вокруг и понимаю, что во всем спортзале стало жутко тихо. Если я не сделаю что-нибудь сейчас, то кто-нибудь утащит меня отсюда, прежде чем я успею высказаться.

– Нет! ― восклицаю я, выходя с ним на ринг. – Ты выслушаешь меня, даже если это произойдет на глазах у всех твоих лакеев. ― Я указываю на всех мужчин, которые приближаются к рингу, чтобы лучше видеть.

Тирнан рычит, бросая свои боксерские перчатки на мат.

– Роза, ― произносит он мое имя сквозь зубы, измельчая его на мелкие кусочки, как будто он может так же легко проглотить меня. – Я не буду повторяться. Возвращайся в квартиру с Шэй и Колином.

– Хватит! ― кричу я, дойдя до предела своего остроумия.

Моя неженственная вспышка испугала его, и какая-то часть меня получает удовольствие от того, что я шокировала его.

– Ты мой муж. Возможно, это не было моим выбором или делом, но факт остается фактом. Мы поклялись перед Богом и семьей, что теперь мы одно целое. Я обещала повиноваться и быть верной тебе, пока смерть не разлучит нас. Но в этой клятве я ожидаю такой же формы верности. У тебя есть обязательства, которые ты должен выполнять.

– Обязательства? Ты говоришь так, будто это какая-то форма делового соглашения? ― Он насмехается.

– А разве это не так? Разве я не была продана твоей семье, чтобы держать в бизнесе таких мафиози, как ты? Разве мое обручальное кольцо не является доказательством такой сделки?

Его ноздри раздуваются, когда я указываю на свой безымянный палец.

– Моя семья не занимается продажей женщин, ― выплюнул он.

– Правда? ― Я маниакально смеюсь. – Если бы это было правдой, я бы вернулась домой в Мексику со своими братьями. Как бы ты ни хотел обрисовать наши обстоятельства, они именно таковы. Меня продали тебе за цену мира. И этот мир может быть достигнут только при соединении твоей крови с моей.

– Что ты несешь, Роза? Перестань играть в слова и просто говори, что думаешь.

Я сжимаю руки в кулаки, ненавидя, что этот человек заставляет меня произносить для него заклинания и унижаться еще больше, чем я уже сделала.

– Как я могу родить наследника, если мой муж отказывается жить со мной в одном доме? Даже прикасаться ко мне?

Его взгляд становится темным, и он сжирает расстояние между нами так, что мое сердце буквально подпрыгивает к горлу. Я не смею пошевелиться, не желая, чтобы он подумал, что я слабая или что он меня запугивает.

Но он это делает.

Я вижу босса семьи, когда он кладет руки мне на шею и прижимает меня к одному из канатов боксерского ринга.

– Эта истерика – просто твой способ сказать, что ты хочешь, чтобы тебя снова трахнули, Роза?

Его грубые слова, прошептанные мне на ухо, должны были бы оскорбить меня, но вместо этого они заставили нижнюю часть моего живота скрутиться в предвкушении. – И это все? Ты так жаждешь члена, что решила прийти в мой спортзал и показать себя перед моими мужчинами? Ты этого хочешь? Чтобы я вытрахал из тебя всю наглость, раз и навсегда?

– Я хочу, чтобы ты выполнил свою клятву, данную мне и моей семье.

– Я не помню, чтобы траханье твоих мозгов входило в условия договора, ― насмехается он, только усугубляя мое унижение.

– Нет. Но если ты сможешь придумать какой-нибудь другой сценарий, при котором я смогу родить ребенка твоей крови, то я только за.

Его черты меняются от насмешливых до откровенно смертоносных. Это должно быть лицо, которое его враги видят вблизи, когда он собирается зарубить их и отнять у них жизнь.

Тирнан наклонился ко мне еще ближе, пока его потная грудь не стала тереться о мою, вызывая дрожь в моем теле, не позволяя мне стоять на месте. Его дыхание целует мою кожу, мое сердце бежит со скоростью мили в минуту от того, как близко он находится. Но в то время как его тело пышет жаром, его взгляд холоден, как Антарктика.

Его глаза похожи на грозу, готовую ударить меня током там, где я стою.

Он не произносит ни слова, но в этот самый момент ему это и не нужно.

Он ненавидит меня.

Ненавидит во мне все.

И мое сердце замирает внутри и умирает, оплакивая жизнь, которую я могла бы прожить с мужем, который действительно заботился обо мне. Я не трушу и не опускаю взгляд, хотя уверена, что он видит написанную в нем печаль. Но отвести взгляд означало бы поражение. Пусть он прочитает, как я несчастна. Пусть он захлебнется моими страданиями, как и я с тех пор, как ступила на землю Бостона. Я чувствовала себя чужой и врагом с самого первого дня. Его мрачный взгляд только подтверждает то, что я знал все это время.

Тут никогда не станет моим домом.

Я никогда не найду ни капли счастья или радости.

Такова моя участь, и я никогда не смогу избежать ее. Если мне удастся ускользнуть и вернуться к братьям, которых я так люблю, это будет означать, что им придется вступить в войну с этими дикарями. Я не могу допустить, чтобы их кровь была на моих руках. Но я точно могу угрожать кровью Тирнана Келли.

Предполагая, что он каким-то образом нарушает договор, он знает, что его жизнь будет потеряна, если другие семьи узнают об этом. Возможно, это самая отвратительная ложь, которую я когда-либо предполагала, но это единственная карта, которую я могу разыграть в этой нашей извращенной игре.

– Это твоя единственная претензия, жена? ― шепчет он последнее слово с кислой горечью.

Я выдохнула и расправила плечи, стараясь выглядеть более уверенной, чем есть на самом деле.

– Я не причастна к своей судьбе, но я достаточно сильна, чтобы встретить ее лицом к лицу. Ненавидь меня, если хочешь, но не презирай за то, что я следую цели жертве, которую мне навязали. Может быть, этот брак и не тот, о котором я мечтала, когда была маленькой девочкой, но он гарантирует, что тысячи жизней будут спасены. Ты настолько горд в своем высокомерии, что готовы рискнуть жизнями стольких людей только ради того, чтобы избавиться от меня? Потому что это не так. Я не буду отвечать за то, что смерть постучится в дверь моей семьи и возобновит мафиозные войны только потому, что твоя ненависть ко мне помешала тебе выполнить свой долг.

После моей длинной тирады его глаза приобретают другой оттенок. Он накручивает свободную прядь моих волос на палец, заставляя мое дыхание перехватывать в горле, когда он слегка потягивает ее.

– Всегда такая самоотверженная. Такая чистая. Такая самодовольная. Если это то, каким ты хочешь, чтобы я был, тогда, думаю, я тоже могу быть таким.

Я опускаю глаза, потому что знаю, что он не может.

Такие люди, как он, рождены и воспитаны для того, чтобы не проявлять милосердие. Бескорыстие для них – признак слабости. В нашем мире есть место только грубой силе и безжалостности. Я это знаю.

– Ты мне не веришь, да? ― спрашивает он, делая небольшой шаг назад и позволяя воздуху наполнить мои легкие.

– Я не знаю тебя достаточно хорошо, чтобы сказать что-то одно.

– О, ты меня знаешь. Думаю, ты знаешь таких мужчин, как я, большую часть своей жизни. И тебе удалось научиться склонять их к исполнению твоей воли, не так ли, Acushla - дорогая?

– Может ли мужчина прогнуться под женщину? ― Я изогнула бровь. – Я никогда не видела, чтобы это делалось раньше.

Он проводит подушечкой большого пальца по моей полной нижней губе, и я снова чувствую боль внизу живота.

– Зависит от женщины.

– Какой же свирепой тварью она должна быть, чтобы иметь такую власть над мужчиной.

– Да. И красивой.

У меня пересыхает в горле, когда его глаза смягчаются, но слишком быстро этот момент уязвимости растворяется в воздухе, вновь вызывая на свет ирландского короля.

– Встретимся в моем офисе в три. Не позже. И в одиночестве.

Внезапная смена темы меня настораживает.

– Почему? ― Я нервно заикаюсь, впервые с тех пор, как мы начали эту ссору.

Его верхняя губа кривится.

– Ты думаешь, я прошу тебя прийти в город, потому что хочу тебя убить?

– Ты настаивал на том, чтобы я оставалась взаперти с тех пор, как приехала сюда. Только один раз я выходила на улицу с Колином в качестве моей личной тени. Так что извини, если твоя просьба прийти в город без присмотра не вызывает у меня тревогу.

– Я не убью тебя, Роза. Во всяком случае, не сегодня.

Мои плечи напрягаются, а сердце замирает.

Что означает, что он думал об этом.

Убить меня, я имею в виду.

Не то чтобы эта мысль не приходила мне в голову. Избавиться от меня было бы достаточно просто. Я не боец. Все, что у меня есть, это мозги и глупая храбрость. Есть так много способов избавиться от нежелательного супруга, не разводясь. Он может нанять наемного убийцу и сказать, что я стала жертвой неназванного конкурента, пытавшегося убрать его. Он может бросить меня в лечебницу для душевнобольных, сказав, что я каким-то образом потеряла рассудок, или запереть меня в большом доме и забыть о моем существовании. В нашем мире все три варианта предпочтительнее развода.

Иронично, что я борюсь за последнее, когда он собирался предложить мне именно это.

– Я жду тебя там ровно в три. Не опаздывай.

И с этим приказом, все еще висящим в воздухе, он оставляет меня стоять в одиночестве на боксерском ринге, где на меня смотрят около тридцати мужчин с жалостью.

В четверть третьего я прихожу на площадь перед одним из самых больших небоскребов этого города.

Kelly Enterprises.

Вот чем, по мнению всего мира, занимается мой муж. Строит гигантские небоскребы.

Фамилия Келли в Бостоне является синонимом магнатов недвижимости. Они строят такие чудовищные здания и продают их за сущие копейки. Конечно, у них есть руки и в других сферах, таких как технологии, СМИ, издательское дело и другие, но именно на недвижимости они сделали себе имя.

Чистое имя, купленное на грязные деньги.

Не то чтобы я могла бросать камни на их стеклянную крышу, когда источник дохода моей собственной семьи менее чем образцовый.

В винтажном белом платье от Gucci и сапогах Jimmy Choo на высоком каблуке я вхожу в здание, как будто это место принадлежит мне, даже если, отчасти, в этом утверждении есть доля правды теперь, когда я замужем за Тирнаном. Осознание того, что я владею такой холодной вещью, по меньшей мере, деморализует.

Для меня это бездушное здание – лишь отражение бездушного человека, который на самом деле имеет личный интерес, вложенный в него. Однако я уверена, что одна из причин, по которой он проводит так много времени в своем высоком замке, заключается в том, что это дает ему еще один способ смотреть на всех остальных свысока.

Через несколько минут я прихожу на его этаж и говорю симпатичной секретарше на ресепшене, что я пришла повидаться с мужем. Она быстро вскакивает со своего места и ведет меня в отдельный зал заседаний, нервно предлагая мне по дороге различные виды латте или кофе. Похоже, работа на Тирнан – это не прогулка в парке, судя по тому, как она старается изо всех сил удовлетворить все мои потребности в надежде, что мой муж узнает, насколько она была приветлива.

Я любезно отказываюсь и благодарю ее за помощь.

Она благодарно улыбается мне, и я жду, пока она уйдет, прежде чем войти в комнату. Внутри мой муж сидит во главе большого стола из вишневого дерева, его брат Шэй сидит справа от него, а Колин – слева.

Если я, естественно, предполагала, что приглашение Тирнана встретиться с ним в его офисе было сделано для того, чтобы мы могли наедине обсудить состояние нашего так называемого брака, то теперь я вижу, насколько ошибочными были мои предположения.

– Проходи и присаживайся. Мы не кусаемся, ― шутит Шэй, всегда с фирменной наглой ухмылкой на лице и озорным блеском в светло-голубых глазах.

Я одариваю его строгой ухмылкой и занимаю место напротив трех мужчин на другом конце стола, убедившись, что сижу прямо напротив мужа.

– Спасибо, что пришла, ― приветствует Тирнан, выглядя остро и дьявольски привлекательно в своем черном костюме Tom Ford за пять тысяч долларов.

– Спасибо за приглашение, ― отвечаю я на фальшивые любезности. – Однако если бы я знала, что приду сюда на настоящую деловую встречу, я бы оделась соответственно.

– То, что на тебе надето, достаточно хорошо. Не так ли, Тирнан? ― Шэй насмехается, чмокая губами и не оправдываясь за свой косой взгляд на меня.

– Почему я здесь? ― спрашиваю я в упор, вместо того чтобы реагировать на попытки Шэй расстроить старшего брата.

Тирнан постукивает пальцами по краю стола, просто рассматривая меня, как будто еще не решил, зачем он вызвал меня сюда сегодня днем.

– Ну? ― Я повторяю, не в силах скрыть свое раздражение, только для того, чтобы уловить смешок на его верхней губе.

– Перестань быть придурком и просто скажи ей уже, ― прохрипел Шэй со скучающим видом. – Если подумать, почему бы тебе не начать с объяснения того, почему ты заставил Колина и меня быть здесь? Я имею в виду, очевидно, что вам двоим нужна серьезная консультация по вопросам брака, но мне не хочется тебя расстраивать, dheartháir - брат, я и вон тот большой парень не из тех, на кого ты можешь рассчитывать, что они будут умиротворять твои проблемы. Либо просто разберитесь между собой, пока не сможете выносить решать проблемы, не впадая в ярость, как сегодня утром в спортзале, либо обратитесь к настоящему профессионалу, чтобы он помог вам решить ваши проблемы. Не вмешивай в это Кола и меня.

– Сядь на место, ― приказывает Тирнан, когда Шэй начинает подниматься со своего места.

Шэй ругается под нос, но делает то, что ему говорят.

Неудивительно, что мой муж такой властный.

Даже его родственники выполняют все его приказы.

– До меня дошло, что я не выполняю свои обязанности по договору, ― начинает объяснять Тирнан.

– Это полная чушь, ― возражает Шэй, злясь. – Ты женился на Розе, как они приказали. Чего еще хотят эти старые пердуны?

– Нет. Не семьи напомнили мне о мелком шрифте контракта, а моя дорогая жена.

Шей сворачивает шею в мою сторону, в его глазах обвинение и разочарование.

– Я не понимаю, ― вмешивается Колин с меньшей ядовитостью в тоне.

– Чтобы соглашение было действительно выполнено, Роза должна продолжить род Келли. Таким образом, наши семьи будут связаны навеки.

Я сдвигаюсь на своем месте, но сохраняю черты лица.

– После того, как сегодня утром мне так красноречиво напомнили о моих недостатках, я попросил вас всех здесь сегодня собраться с просьбой.

– И что это за просьба? ― с опаской спрашивает Шэй.

– Мне нужно, чтобы вы оба несли это бремя за меня. Отец следующего наследника Келли.

Я задыхаюсь, встаю со своего места так быстро, что стул падает.

– Что?! Ты не можешь быть серьезным!

– Присядь, жена. Стены здесь тонкие, и я не особенно хочу, чтобы кто-то слушал этот разговор. То, что сказано здесь, умрет здесь. Это понятно?

И Шэй, и Колин кивают, но меня не так легко покорить.

– То, что ты предлагаешь, абсурдно.

– Правда? ― Он ухмыляется. – Если я помню, я был там в тот день, когда был подписан договор. Не ты. Нигде не было сказано, что для того, чтобы гарантировать нашу смешанную родословную, я должен быть тем, кто это сделает. Только то, что это должна сделать ты.

Я хмурюсь.

– У тебя будет наследник Келли, Роза. Только не мой.

Я позволила этой информации закрепиться в моем сознании.

Что он говорит?

Что он скорее предпочтет сделать из меня шлюху, чем прикоснется ко мне снова?

– Прежде чем ты начнешь свои возражения, я хочу, чтобы ты очень внимательно слушала. Это единственный способ убедиться, что ты получишь то, что хочешь.

Я позволила этому опуститься.

Он говорит мне, что не может иметь детей?

Христос.

Стыд накатывает на меня, как приливная волна, за то, как я обращалась с ним раньше. Может быть, поэтому он сначала не хотел спать со мной. Я имею в виду, в чем был бы смысл? Секс с человеком, к которому ты безвольно прикован, вероятно, с самого начала показался ему не очень привлекательным. Единственная другая причина заниматься сексом – это иметь детей. И вот он говорит мне, что не может.

Или я сейчас наивна?

В ту ночь, когда мы занимались сексом, Тирнан постарался никогда не кончать в меня. Он даже спросил меня, принимаю ли я противозачаточные таблетки. Мужчина, который физически не способен иметь детей, не стал бы беспокоиться о том, использует ли его партнерша такую форму контрацепции или нет.

Нет.

Он может иметь детей.

Он просто выбирает не делать этого.

По крайней мере, не со мной.

– Прекрасно, ― бормочет Шэй, проводя пальцами по своим длинным, как у Иисуса, волосам. – Я не люблю, когда меня шантажируют и загоняют в угол, ―- начинает он, бросая еще один разочарованный взгляд в мою сторону за то, что я намекнула, что пойду к другим семьям и расскажу о его брате. – Но, черт возьми, если я позволю нашей семье стать причиной разрыва договора по формальному поводу. Просто скажи нам, с какой клиникой ты работаешь, и я прослежу, чтобы мы с Колином наполнили столько чашек, сколько сможем, чтобы подложить ребенка твоей жене.

Он говорит об этом как о какой-то шутке, и я думаю, что для него это так и есть.

Но не для меня.

– Мы не пользуемся услугами клиники. ― Тирнан качает головой, получая растерянные взгляды по всему столу заседаний.

– И как, по-твоему, мы должны обрюхатить твою жену?

– Не мог бы ты не быть таким грубым? ― Я перебиваю, чувствуя себя достаточно неловко в этой ситуации.

– Прости, лепесток. Но Тирнан должен четко формулировать свои требования. А ты, блядь, была ясна со своими.

Мне жаль, я хочу сказать ему.

Объяснить ему, что другого пути я не представляла.

Что я никогда бы не стала специально подвергать опасности жизни тысяч людей только по своей прихоти.

Но вместо этого я поднимаю с пола опрокинутый мной стул и сажусь на него, ожидая услышать, что Тирнан придумал в качестве решения нашей проблемы.

– Босс? ― восклицает Колин, когда Тирнан слишком долго не отвечает.

Я сглатываю комок, застрявший в горле, когда мой муж, мой враг, мой бывший любовник смотрит на меня с такой садистской злобой в глазах, что комната начинает кружиться. Я хватаюсь за край стола, чтобы удержаться на ногах и встретить последствия своих действий.

– Роза получит своего наследника старым способом.

Гул.

Колин и Шей ошеломленно молчат, когда Тирнан встает со своего места и кладет ладони на стол.

– Ты ведь женщина с традициями, не так ли, жена? Зачем рисковать, идя в клинику, чтобы другие узнали об этой нашей новой договоренности, когда для обеспечения беременности тебе нужна только постель и мужчина, готовый поселить в тебе свое семя? Я умываю руки от такой привилегии и не хочу в ней участвовать, но, как видишь, жена, тебе повезло. У тебя есть два мужчины Келли, готовых принять вызов.

Это тест.

Он проверяет меня.

Он придумал этот гнусный план, думая, что я не соглашусь и сразу же откажусь.

Единственное, чего он не учел, когда придумывал эту схему, - это то, как отчаянно я хочу наконец-то жить собственной жизнью.

Я встаю со своего места и имитирую его форму вплоть до посаженных на стол ладоней.

– Ты уверен, что нет другого пути?

Для такого человека, как Тирнан Келли, деньги – не главное. Он мог бы купить клинику по лечению бесплодия, если бы захотел, и купить молчание всех, кто там работает. Но это лишило бы его цели поставить меня на место и напомнить мне, кто держит на ладони ключ к моему будущему и счастью.

– Совершенно точно. ― Он победно ухмыляется.

– Ну тогда, ― начинаю я ровно, мой суровый взгляд не отрывается от его глаз. – Если это единственный способ соблюсти договор, то у меня есть условия.

– Теперь мы ведем переговоры? ― Он выгнул забавную бровь.

– Такой человек, как ты, уже должен привыкнуть к подобным вещам.

– Правда. Веди переговоры, жена. Слово за тобой.

– Каждый вечер ты будешь приходить домой в приличное время и ужинать со мной. Я устала ужинать в одиночестве. Но как только ты войдешь в двери, я также захочу, чтобы ты оставил дневные дела за порогом.

Мне требуется все, чтобы сохранить самообладание, когда Тирнан борется за то, чтобы не закатить глаза на жалкое оправдание попытки переговоров.

– Я могу удовлетворить эту просьбу. Но только до тех пор, пока ты не родишь. После этого я не вижу необходимости в таких любезностях.

– Хорошо, ― уступаю я.

– Могу ли я теперь включить свой пункт?

– Конечно. Слово за тобой, ― саркастически отвечаю я.

На этот раз в ухмылке, которая появилась на его губах, нет злорадства, только странное веселье.

– Я попросил Шэй сопровождать тебя сегодня, чтобы найти дом, который придется тебе по вкусу. Если ты будешь матерью следующего поколения Келли, то тем более важно, чтобы и ты, и ребенок жили в благоприятных условиях.

– Ребенок? В смысле один? ― Я прерываю его, прежде чем он подхватывает то, на чем остановился.

– Ты планируешь? ― Его брови сошлись в подозрении.

– Я думаю, чтобы гарантировать преемника Келли, было бы разумно иметь более одного, да.

Его пальцы начинают постукивать по столу, пока он, кажется, искренне обдумывает мое заявление.

Постукивание.

Постукивание.

Постукивание.

– Очень хорошо, ― соглашается он. – Когда твоему первому ребенку исполнится два года, тогда мы сможем вернуться к этому предложению и посмотреть, заинтересованы ли ты в том, чтобы иметь еще детей. Деторождение и материнство не для всех. Возможно, ты решишь, что иметь одного ребенка достаточно сложно, и передумаешь. Мы с тобой оба знаем, какой ты можешь быть непостоянной.

– Справедливо, ― стоически отвечаю я, гордясь тем, что мои щеки не пылают огненно-красным от воспоминаний, которые он только что вызвал в памяти о той ночи, когда я потеряла с ним девственность.

– О скольких детях ты думала? ― сухо спрашивает он, когда видит, что его маленькая подколка в мой адрес не возымела желаемого эффекта, на который он рассчитывал.

– Трое, ― ровно заявляю я, глядя прямо на трех мужчин, сидящих передо мной.

У Тирнана отвисает челюсть, давая волю моей собственной улыбке триумфа, которая вызвала у него реакцию.

– Что еще?

– Думаю, теперь твоя очередь выдвигать требования, муж, ― воркую я, хлопая ресницами.

– Когда все это закончится, ты уже не будешь жить под моей крышей, у меня будет все, что я захочу.

Я мило улыбаюсь, скрывая обиду, которую причинили его холодные слова.

– Очень хорошо. Тогда мое следующее требование: я не хочу, чтобы сделка происходила в квартире. Я хочу, чтобы это было на нейтральной территории. Для всех вовлеченных сторон.

– Я могу согласиться на это. В «Авалоне» есть несколько квартир, которые я сдаю в аренду. Одна из них сейчас свободна, так что ты можете использовать ее для своих собраний. Тебе нужно еще что-нибудь добавить, или ты удовлетворена своими переговорами?

– У меня есть еще только одна вещь, которую я хочу. Тогда я подпишу все, что ты положишь передо мной.

– Теперь, жена, нет необходимости в контрактах. Мир, в котором мы живем, не таков. Мое слово - это гарантия. Этого должно быть достаточно, ― добавляет он с сардонической усмешкой.

– Так и есть.

– Хорошо. Тогда что это за последнее требование, которое ты хочешь?

Я смотрю на Шэй с пепельным лицом, затем на еще более ошеломленного Колина, и только потом бросаю последний взгляд на человека, который намерен дергать за все наши ниточки.

– Когда с Шэй или Колином я буду трахаться, ты должен будешь находиться в комнате и смотреть.

Я не уверена, шок ли это от того, что я произнесла слово «трах», или моя просьба, чтобы он был в комнате, когда я буду заниматься сексом с его кузеном или братом. Доказательством того, что я только что уколола ирландского короля и заставила его истекать кровью, служит то, как его руки тут же сжались в кулаки.

И с осознанием того, что я опрокинула корону с его головы, я подхватываю свою сумочку и начинаю пятиться к двери. Положив руку на ручку двери, поворачиваю голову через плечо и даю мужу несколько напутственных советов.

– Таковы мои условия, муж. Не выполнишь их, и я скажу семьям, что этот договор недействителен. У тебя есть время до полуночи, чтобы дать мне ответ. Тик-так, Тирнан. Тик-так.

Глава четырнадцать

Шэй

Глава пятнадцать

Роза

Тирнан ждет, пока не услышит, как за Шэй и Колином закрывается входная дверь квартиры, прежде чем встать со своего места и подойти к комоду, где я оставила свою сумочку. Я натягиваю простыни, чтобы прикрыть свою обнаженную плоть, хотя скромность исчезла сразу после того, как только я согласилась на секс с двумя мужчинами, которые не были моими мужьями.

Я молча смотрю, как он переворачивает мою сумку и высыпает все ее содержимое на комод. Он берет тюбик моей помады и подходит к тому же креслу, в котором сидел, пока наблюдал, как родная плоть и кровь по очереди трахает меня.

Хотя могу ли я сказать, что то, что произошло между нами, было просто сексом?

Я клянусь, что между мной, Шэй и Колином была установлена связь.

Может быть, это все было в моей голове, но я чувствовала, как что-то крутится и переворачивается внутри меня с каждым их нежным поцелуем.

А может быть и это кажется более реалистичной причиной – я просто не из тех женщин, которые могут заниматься сексом просто ради секса, без участия чувств.

Возможно, я просто романтизировала все это событие, и то, что я чувствовала, когда Шэй и Колин прикасались ко мне, было только с моей стороны.

На данный момент мой мир повернулся на своей оси, и я не уверена, куда идти - вверх или вниз. Единственное, что знаю: когда я спала с Тирнаном, это была сырая, неразбавленная страсть. Наверное, неприязнь подстегивала эти чувства, делая наши моменты близости более интенсивными.

С Шэй и Колином, казалось, все было наоборот. Я чувствовала себя нежной.

Ценной - более того любимой.

Я ощущала, что могу дышать. С Тирнаном я не чувствовала, что могу даже прикоснуться к нему, не получив за это выговора.

Шэй умолял меня о прикосновении.

Его голубые глаза горели от того, как моя рука пробежала по его груди.

А что касается Колина?

Его пылкие ласки заставили меня почувствовать, что он никогда не владел чем-то настолько ценным.

Это напомнило мне о том, как он смотрел на понравившуюся ему пейзажную картину и хотел погрузиться в нее. Затеряться в чем-то прекрасном, ведь его мир – это нечто иное.

Мне нравилась власть, которую они оба позволяли мне иметь.

Чтобы использовать ее против них.

То, как они распадались, просто находясь рядом со мной.

Это совсем не то, что я ожидала.

Какая-то часть меня кричала, чтобы я положила этому конец еще до того, как я вошла в комнату. Только моя гордость и упрямство не позволили мне отступить и отменить все это.

Я заключила сделку с дьяволом, и если моя душа была ценой, которую мне пришлось заплатить, чтобы получить то, что я хотела, то так тому и быть.

– Иди сюда, ― командует Тирнан, когда он удобно устроится на своем месте.

Я колеблюсь всего секунду, но потом решаюсь, когда он разжимает кулаки. Как бы мне не хотелось смотреть на мужа, пока его мужчины возились со мной, время от времени мой взгляд притягивался к его взгляду. На протяжении всей сцены выражение лица Тирнана оставалось совершенно неподвижным, как будто он просто смотрел повтор старого телешоу, а не его жена занималась сексом с двумя мужчинами одновременно.

Единственным признаком того, что на него влияет происходящее перед ним, было то, как его руки сжимались в кулаки, а затем разжимались каждые несколько секунд.

– Я больше не буду просить, ― говорит он, когда я задерживаюсь, чтобы выполнить его команду.

Я начинаю вставать с кровати, цепляясь за простыню для защиты, когда он качает головой и останавливает меня на месте.

– Цок-цок, ― дразнит он. – Я хочу, чтобы ты пришла ко мне голой, как сейчас. Ползи ко мне, жена. И делай это быстро. Мое терпение и так иссякло.

Моя грудь, шея и щеки вспыхивают от его приказа, но я, как упрямая дура, отпускаю простыню и сползаю с кровати, чтобы на руках и коленях подползти к нему. Сардоническая улыбка на его губах заставляет мой низ живота трепетать.

Когда я стала такой мазохисткой?

Или это его садизм вызвал это во мне?

Я стараюсь не думать слишком много об ответах на эти вопросы и приближаюсь к нему, пока мои колени не оказываются рядом с кончиками его итальянских мокасин.

– Сидеть, ― приказывает он, как будто я сучка в течке, которой нужно приказывать.

Я откидываюсь на спинку стула и высоко поднимаю голову, чтобы он видел: как бы он ко мне ни относился, как бы ни унижал своими словами, у меня всегда будет гордость.

Он наклоняется ко мне, его лицо находится на расстоянии волоска от моего.

– Скажи мне, жена, ― начинает он, его костяшки пальцев ласкают мою щеку, в то время как его другая рука открывает мою помаду и выкручивает ее. – Это было так, как ты себе представляла? Оправдало ли оно твои большие ожидания?

Я не отвечаю ему. Я не смею произнести ни слова. Вместо этого я остаюсь совершенно неподвижной, пока он продолжает гладить тыльной стороной ладони мою щеку.

– Ты меня удивила, ― признается он, и на это у меня на лбу появляются складки, нарушая школьные черты лица, которые я так старалась сохранить в неприкосновенности. – Я могу сосчитать на пальцах одной руки, сколько людей удивили меня за всю мою жизнь. Я никогда не ожидал, что одним из них будешь ты.

Он отстраняется всего на дюйм, его взгляд падает на мою грудь. Мне не нужно смотреть вниз, чтобы увидеть, что мои соски направлены в его сторону. Мое тело, в отличие от моего разума, находит взгляд Тирнана одним из самых возбуждающих ощущений, которые оно когда-либо испытывало. Я продолжаю смотреть прямо в его необычные глаза, пока он использует мою губную помаду, чтобы написать что-то прямо над моей грудью. Когда он заканчивает клеймить меня моей же помадой, он бросает тюбик на пол, откидывается на спинку кресла и любуется своей работой.

Я не даю ему удовольствия смотреть вниз.

– Мне любопытно. Тебе понравился член моего брата внутри тебя?

Да.

– Моего двоюродного брата?

Да.

– Я хочу правды. Думаю, после всего этого я все-таки имею на нее право.

– Какая разница, понравилось мне или нет, лишь бы конечная цель была достигнута? ― произношу я со сталью в голосе.

Точно. Как я мог забыть? Ты хочешь ребенка. Я никогда бы не подумал, что у тебя детская лихорадка, когда встретил тебя.

– Я не хочу.

– Но ты все равно хочешь?

– Да.

– Почему? ― сурово спрашивает он, как будто сама мысль о том, что женщина хочет ребенка, выводит его из себя.

– Потому что от меня этого ждут, ― лгу я. – Чтобы обеспечить соблюдение договора.

Он угрюмо качает головой.

– Я сказал правду, жена.

– Моя правда не имеет отношения к делу и не входит в сделку, которую мы заключили вчера в зале заседаний. Если ты хотел ее получить, тебе следовало попросить об этом. Сейчас я не в настроении заново обсуждать условия, когда меня вполне устраивают те, о которых мы уже договорились.

Он наклоняет голову в сторону и внимательно изучает мое лицо, пока не остается ни одного сантиметра, который бы ему не был знаком.

– Я не хотел этого, ― бормочет он сквозь стиснутые зубы.

– Меня ты тоже не хотел. Наверное, правду говорят, что не всегда можно получить то, что хочешь.

Он наклоняется вперед, берет мой подбородок в руку, его пальцы впиваются в мою плоть.

– Почему я должен хотеть тебя? Что у тебя может быть такого, чего нет у миллиона других женщин?

Я вырываю подбородок из его хватки, мой испуганный взгляд пронзает его грудь, как кинжал, который я хотела бы вонзить в пустоту, в которой должно быть сердце.

– Если это правда, то почему ты выглядишь взволнованным? ― Я огрызаюсь.

– Нет.

– Нет? Тогда почему ты чувствуешь необходимость смущать меня при каждом удобном случае?

– Потому что красивые вещи не должны существовать в моем мире. Их единственная польза – быть сломанными.

Я бросаю на него свой лучший взгляд, глядя ему прямо в глаза.

– Я была сломлена задолго до того, как ты наложил на меня руки. Не думай, что твое насилие сделает вмятину или даст трещину.

На это он улыбается, искренне довольный моим ответом.

Он постукивает по своему колену, молчаливо приказывая мне сесть на него.

А может, это просто его невербальный способ сказать мне, что он собирается отшлепать меня по сырой заднице.

– Я не собираюсь причинять тебе боль. По крайней мере, не физически. Садись, ― смягчается он, когда понимает, почему я не решаюсь сдвинуться с места.

Я встаю с пола и сажусь к нему на колени, его рука тянет мои ноги, чтобы я легла на его. Не пропуская ни секунды, он берет меня за подбородок и пристально смотрит мне в глаза. Мы остаемся так на адское мгновение, и, к моему стыду, моя киска начинает пропитывать его брюки, когда он смотрит на меня.

– Ты кончила.

Это не вопрос, а просто озвученный факт.

– Ты никогда не говорил, что я не могу.

– Это правда. ― Он усмехается, почти довольный тем, что я воспользовалась упущенной формальностью. – Все в порядке. Мне все равно, кончишь ты или нет. Мне даже не важно, будешь ли ты наслаждаться тем, что находишься между Шэй и Колом. Все, что меня волнует, это то, что ты знаешь одну торжественную истину.

– Что именно? ― тихо шепчу я, когда его рука начинает проводить по моей внутренней стороне бедра.

– То, что я позволяю тебе трахать их, не значит, что ты должна забыть, кому ты принадлежишь. Ты моя, Роза. И не забывай об этом.

– Я думала, ты не веришь в право собственности? ― Я бросаю ему в лицо слова, которые он произнес в нашу брачную ночь.

Он ухмыляется.

– Я не верил.

– Что заставило тебя передумать?

– Ты.

И прежде чем я успеваю переварить его признание, он впивается своим ртом в мой.

Его рука опускается с моего подбородка на горло, а его язык борется за господство с моим. Как всегда, я позволяю ему завладеть моим ртом своим греховным поцелуем и позволяю волне желания пробежать через меня. Его пальцы встречаются с моей влажной киской и играют с моим чувствительным узлом, пока я не задыхаюсь в его рот.

– Блядь, ― стонет он, его выпуклый член прижимается к моей попке. – Посмотри, что ты делаешь со мной.

Обвинение падает на пол, когда он погружается в мою горячую сердцевину своими пальцами, полный решимости заставить меня кончить на его руку. Если я и оказываю какое-то влияние на этого мужчину, то оно меркнет по сравнению с тем, какое он оказывает на меня. Он играет на моем теле, как на скрипке, а оно, в свою очередь, показывает ему, как жадно оно всегда поет ту песню, которую хочет услышать только он. Его поцелуй так же смертоносен, как и его ловкие пальцы, и прежде чем я успеваю понять, что происходит, мое тело бьется в судорогах на его коленях, а я выкрикиваю свою кульминацию, чтобы он проглотил ее.

Он толкает меня на пол, моя эйфория разбивает падение, а я смотрю, как он расстегивает молнию на брюках и гладит свой член перед моим лицом.

– Возьми его в рот, Acushla - дорогая. Почувствуй, что ты делаешь со мной только от одного гребаного поцелуя.

Я не колеблюсь и опускаюсь на колени, чтобы сосать его член. Его рука возвращается к моему горлу и сжимает его до такой степени, что мои дыхательные пути сужаются как от силы его хватки на моем горле, так и от ударов его члена по нему.

– Поиграй со своей киской, жена. Покажи мне, на какой маленькой шлюшке я женат.

Я делаю то, что он говорит, раздвигая бедра достаточно широко, чтобы моя рука могла проскользнуть между ними и поиграть с собой. Моя чувствительная сердцевина капает на мои пальцы, а я продолжаю сосать член мужа так, будто от этого зависит моя жизнь. Тирнан наматывает мои волосы на свое запястье, а другой рукой продолжает давить на мое горло. Стимуляция, идущая со всех сторон, просто слишком сильна, а отсутствие воздуха только обостряет мои другие чувства.

– Ты сейчас хорошо и правильно трахаешь себя, жена? Ты представляешь, что твои пальцы – это мой язык, который ласкает твою киску, вытирая сперму, которую оставили внутри тебя твои любовники?

– Ты этого хочешь? Чтобы тебя трахали все мы одновременно? Чтобы все твои дырочки были заполнены, и ты все равно умоляла о большем?

Я не могу.

Я не могу.

Я не могу дышать.

Я не уверена, что это – грязное воображение Тирнана или его член, проникающий в мое горло, когда его рука полностью перекрывает мне доступ воздуха, но каким-то образом, вопреки всему, я кончаю, почти теряя сознание, когда мое тело разрывается на две части.

Тирнан следует прямо за мной, ослабляя свою хватку ровно настолько, чтобы я смогла проглотить его сущность. И после того, как он убедился, что в ней не осталось ни капли, он с грубой силой отпускает меня. Я падаю на руки и колени, судорожно пытаясь вдохнуть воздух в легкие и успокоить учащенное сердцебиение.

Периферийным зрением я вижу, как мой муж засовывает свой член обратно в брюки, поправляет запонки и встает прямо, как будто то, что только что произошло между нами, было самым обыденным событием в его жизни. Он поднимает пиджак и надевает его, обходит меня, стоящую на полу, и направляется к двери.

– Согласно нашей договоренности, я буду дома к ужину около восьми.

И без лишних слов он поворачивается спиной и уходит, а я все еще борюсь за воздух и за то, чтобы ко мне вернулось самообладание. На трясущихся коленях я использую кресло, в котором он сидел, чтобы подняться. Я иду в ванную комнату, надеясь, что долгий душ расслабит все мои измученные конечности, когда замечаю свое отражение в зеркале.

На моей груди большими красными буквами написано слово ШЛЮХА.

Прощальный подарок, который оставил мне муж после того, как убедился, что развратил мою душу.

Остаток дня я провожу в квартире Тирнана, отсыпаясь от всех способов использования и насилия над моим телом в квартире несколькими этажами ниже этой. К счастью, я просыпаюсь за пару часов до того, как мне нужно идти на кухню и готовить еду для ужина с мужем.

После всего, что он сделал со мной, я должна отравить его и покончить с этим.

Но как только убийственная мысль приходит мне в голову, я прогоняю ее.

Несмотря на то, что он холоден и безжалостен, я не могу представить себе мир, в котором его не существует. Может быть, я наивна или просто глупа, но Тирнан пробуждает во мне то, о чем я и не подозревала. Пламя, которое горит так ярко, что я боюсь, что однажды я буду поглощена им и превращусь в пепел.

Логика подсказывает мне, что я не должна так себя чувствовать. Даже Икар погиб, пытаясь подлететь слишком близко к солнцу. Но логика и разум не приложили руку к сделке, которую я заключила с ним, поэтому я боюсь, что больше не способна рационально мыслить, когда дело касается моего мужа.

После того как я убедилась, что Birria de Chivo – рагу из козьего мяса на высоте, я надела белое платье без рукавов и уложила волосы, чтобы подчеркнуть свою длинную шею. Я знаю, что это не совсем подходящий наряд для ужина дома, но я сомневаюсь, что когда-нибудь буду использовать его на настоящем свидании в шикарном ресторане. Тирнан вполне доволен тем, что держит меня под замком.

Найдя несколько спичек, чтобы устроить ужин при свечах, который я приготовила, я отхожу в сторону и любуюсь своей работой, прекрасно понимая, что Тирнан не одобрит романтическую обстановку.

Пусть.

Это больше для меня, чем для него.

Я не лгала, когда говорила, что устала есть в одиночестве. Дома, даже когда все были заняты своими делами, мы всегда старались хотя бы один раз пообедать вместе. Я скучаю по этому семейному обществу больше, чем по тому, чтобы за мной ухаживал мой муж.

Если честно, единственная причина, по которой я приложила столько усилий, чтобы придать ужину особую романтичность, заключалась в том, что я знала, что это выведет Тирнана из себя. А вывести его из себя стало для меня чем-то вроде наркотической зависимости. Я питаюсь этим так же, как мое унижение, похоже, утоляет голод Тирнана.

Я сижу на своем месте, скрестив одну длинную ногу на другой, когда двери лифта открываются в восемь часов вечера.

Говорите что хотите о моем муже, но он точно любит быть пунктуальным.

– Привет.

Взгляд Тирнана на секунду перемещается по моим каблукам Louboutin, лодыжкам, икрам и бедрам, прежде чем он достигает моих глаз.

– Хмм, ― бормочет он, расстроенный, а я внутренне хлопаю себя по спине за хорошо выполненную работу.

– Плохой день? ― Я вскинула бровь.

– С каждой секундой становится все хуже, ― говорит он, снимая пиджак и бросая его на диван.

– Очень жаль. ― Я притворно улыбаюсь. – Разве ты не собираешься спросить о моем дне?

– Я уже знаю, как прошел твой день, ― отвечает он, ослабляя галстук.

– Так и есть. Но все равно приятно, когда тебя спрашивают.

– Я не делаю ничего хорошего, жена. Я думал, ты уже знаешь это обо мне.

– Ты прав, это так. Я просто подумала, что ты можешь меня удивить. Это справедливо, раз уж мне удалось удивить тебя сегодня.

Злобная ухмылка, которую он бросает на меня, заставляет меня хлопать от радости в груди.

Это официально.

Этот человек превратил меня в сумасшедшую, лишенную здравого смысла и самосохранения.

Он занимает место напротив меня и наливает вино в свой бокал. Я даже не сопротивляюсь, когда он наполняет и мой бокал.

Ведь Келли пьют, в конце концов.

И, как он постоянно любит напоминать мне, я теперь Келли.

– Итак, что Эльза приготовила для нас сегодня вечером?

– Не Эльза. Я. Я готовила. Я сказала ей, что отныне она не должна утруждать себя этой частью работы и может просто сосредоточиться на домашних делах.

– И что я скажу ей, когда ты перестанешь готовить мне еду, жена? ― говорит Тирнан, напоминая мне, что мое время здесь имеет обратный отсчет.

– Не моя проблема.

К моему огорчению, небольшая усмешка, которая его покидает, согревает меня.

– Итак, что я собираюсь есть?

– Birria de Chivo – рагу из козьего мяса. Надеюсь, тебе понравится.

– Правда? ― Еще одна усмешка. – А что такое Birria de Chivo?

– Козье рагу, ― пропела я.

Он бледнеет на долю секунды, а затем смеется. Настоящий громкий и гордый смех, которого я никогда не ожидала от такого человека, как он. От этого он выглядит как-то мягче.

– Ну, думаю, будет справедливо, если ты дашь мне козленка поесть. Я бы предположил, что ты скорее увидишь меня голодным, чем когда-либо накормишь меня, жена.

– Каждый заслуживает того, чтобы быть сытым. Я не настолько бессердечна, муж.

– Нет. Ты не такая, ― шепчет он под дых, глядя прямо на меня.

Мне приходится отвести взгляд и склонить голову к своей тарелке, когда я замечаю, что его зеленый глаз смягчается, а голубой ярко сияет. Когда я беру вилку вкусного рагу в рот, Тирнан принимает это как сигнал к тому, чтобы начать есть.

Когда проходит несколько долгих минут, и никто из нас не пытается ничего сказать, я решаю нарушить молчание, задав несколько вопросов, которые не давали мне покоя в последнее время.

–Не то чтобы я жаловалась, но эта квартира нуждается в женском прикосновении, чтобы сделать ее более привлекательной. Разве никто из твоих предыдущих подруг не предлагал тебе украсить ее?

Тирнан чуть не подавился своим рагу, схватив свой бокал, чтобы вино помогло ему лучше усвоиться.

– Это действительно подходящий разговор для ужина?

– Почему бы и нет? Ты никогда не давал мне намека на то, что ты слишком заботишься о приличиях. Я не вижу ничего плохого в желании узнать, сколько женщин приходило в твою квартиру до меня.

– Я думал, что тебя интересует исключительно его декор, а не то, сколько женщин я здесь трахнул.

Конечно, Тирнан не может оставить меня без языка, просто используя слово «трах».

– Я старалась быть помягче. Прости меня, если я не так прямолинейна, как ты.

– Ты прощена. ― Он хихикает, развлекаясь.

– Ну, ты собираешься мне сказать, или ты намерен оставить меня в неизвестности?

– Думаю, я выберу последнее. ― Он дьявольски ухмыляется, прежде чем сделать еще один глоток вина.

Когда я смотрю на него, это только еще больше его забавляет.

– Прекрасно. Я могу честно сказать, что никогда не приводил домой женщину. Я даже не был уверен, что когда-нибудь приведу тебя сюда, а ведь я женат на тебе.

– Что заставило тебя передумать?

Его юмор исчезает.

– Следующий вопрос, Acushla - дорогая.

Чувствуя, что я задела больное место, я не пристаю к нему с ответом.

– Сколько же у тебя было подружек, прежде чем ты женился на мне?

– Нет.

– Ни одной? ― недоверчиво спрашиваю я.

– Нет.

– У тебя никогда не было никаких отношений ни с одной из твоих сексуальных партнерш?

– Я так и сказал.

Когда я рассеянно прикусываю губу, чтобы усвоить этот кусочек информации, он стонет и возвращает свое внимание к тарелке. Я тут же отрываю зубы от губы, пока его желание отвечать на мои вопросы не пропало.

– Ты спал со многими женщинами?

– Да.

Ну, это был глупый вопрос.

Конечно, да.

То, как он ведет себя в спальне, является достаточным доказательством его опыта.

Спроси его о том, что ты действительно хочешь знать, Роза.

– Позвольте мне перефразировать. Ты спал с кем-нибудь больше одного раза?

– Несколько.

– Сколько это несколько?

– Два, может быть, три.

– Ты не помнишь?

– У меня есть более важные вещи, чтобы занять свои мысли, чем вспоминать такие вещи.

Он прав.

Такой мужчина, как он, вероятно, даже не помнит имени женщины после того, как она у него побывала, не говоря уже о том, сколько раз он брал ее в свою постель.

– Как долго? Сколько дней длились эти отношения?

– Если ты можешь назвать отношениями то, что я трахал женщину сзади, ударяя ее головой в изголовье кровати - то я бы сказал, что не больше пары дней. Максимум неделя.

– Фигурально. Это объясняет, почему я надоела тебе всего через день, ― пробормотала я, отвлекаясь на образы, которые он подбросил мне в голову.

– Хм.

Я закусываю губу, постукивая пальцами по столу.

– Прекрати прикусывать свою нижнюю губу и просто спроси то, что ты действительно хочешь спросить, жена, ― приказывает он, не отрывая глаз от тарелки.

Вместо того чтобы задаться вопросом, откуда он узнал, что я жую губу, я задаю животрепещущий вопрос, от которого у меня уже давно крыша поехала.

– Ты спал с кем-нибудь еще с тех пор, как мы поженились?

– Нет.

При таком вопросе у него хватает порядочности посмотреть мне в глаза.

– Я тебе не верю.

– Мне все равно.

Мы продолжаем молча смотреть друг на друга, ожидая, пока один из нас не сломается.

Никто из нас не знает.

– Я видела блестки на твоей рубашке в ту первую неделю в отеле «Либерти». От тебя пахло дешевыми духами.

– Правда? ― спрашивает он, поглощенный моим маленьким признанием. – Я думал, ты спала?

– Я не спала.

– Ты ждала меня?

– Да.

– Почему?

Я пожимаю плечами, предпочитая притвориться беззаботной, чем сказать ему правду.

Если я признаюсь ему, что я медленно сходила с ума, гадая, когда он снова прикоснется ко мне, или что я не могла выбросить из головы нашу брачную ночь, и что его шлепки по моей заднице, пока я не кончила, были самым ярким и захватывающим событием в моей жизни, я никогда не переживу этого.

Нет.

Не происходит.

Это напускная беззаботность.

Тирнан не сводит с меня взгляда, откинувшись в кресле и скрестив руки на груди.

– До твоего приезда в Бостон я не прикасался к женщине больше года. Стресс, связанный с договором и отправкой Айрис замуж за Братву, убил мое сексуальное влечение.

– В ту ночь он не казался мне мертвым.

– Все меняется. ― Он ухмыляется. – Но вот что я тебе скажу, жена. Я не спал ни с кем, кроме тебя, и в обозримом будущем не собираюсь.

– Потому что ты слишком занятой для таких вещей. ― Я фыркнула, раздраженная замечанием об «обозримом будущем», которое он просто обязан был включить в свою тираду.

– Нет. Потому что если я захочу выйти, дома меня ждет прекрасная жена, готовая и желающая помочь мне.

– Ты очень высокого мнения о себе.

– Я говорю только правду, жена. Если бы я хотел тебя в эту минуту, я мог бы получить тебя. Скажи мне, что я не прав.

– Я ненавижу тебя, ― прорычала я, когда от одного только звука его бархатистого голоса, называющего меня женой, у меня начинает ныть низ живота от желания, чтобы он проверил свою теорию на практике.

– Нет, не ненавидишь, жена. Но ты будешь.

Затем он встает со своего места и подходит ко мне. Мой лоб морщится, когда он осторожно поднимает мой подбородок, поэтому у меня не остается выбора, кроме как откинуть голову назад и посмотреть ему в глаза.

– Спасибо за ужин, Acushla - дорогая. Теперь я буду с нетерпением ждать их в будущем.

Он наклоняется и так сладко и нежно целует меня в губы, что я остаюсь растерянной и совершенно опустошенной, когда он отстраняется.

– Спокойной ночи, Роза. ― Он мягко улыбается, проводя подушечкой большого пальца по моей нижней губе.

– Спокойной ночи, муж, ―- выдыхаю и затем смотрю, как разъяренный мужчина удаляется в свой кабинет, оставляя меня с еще большим количеством вопросов, чем у меня было ответов.

Глава шестнадцать

Шэй

Когда Роза входит в гостиную в белой фланелевой пижаме, которая закрывает ее с головы до ног, я не только разочарован, но и, как ни странно, очарован.

– Шэй? ― Она протирает глаза от сна, приближаясь.

Я не могу винить бедняжку за то, что она устала после того, что мы с Колином вчера сделали с ее телом.

– Доброе утро, лепесток.

– Доброе утро. ― Она зевает, и идет на кухню, чтобы взять кофе.

– Разве я не получу поцелуй с добрым утром?

Она косит на меня глаза, но все равно краснеет.

– Еще слишком рано для твоих дразнилок, ― говорит она между зевками.

Я не дразнился.

Она могла бы носить на голове мешок из-под картошки, а я все равно хотел бы поцеловать ее первым делом.

Но если говорить такие вещи, то это только создаст проблемы и для нее, и для меня.

Насколько я знаю, в квартире Тирнана установлены жучки, чтобы убедиться, что никто не тронет его драгоценность, когда его нет рядом.

Ублюдок.

Наполнив кружку своей ежедневной дозой кофеина, она подходит к дивану и садится рядом со мной.

– Где Колин? Разве он не должен был нянчиться со мной сегодня?

– Неа, ― я произношу я. – Я взял тебя в свое распоряжение на весь день. ― Я игриво подталкиваю ее плечо своим.

– Неужели у тебя нет переключателя? ― бормочет она между глотками, а затем растворяется в подушке, что свидетельствует о том, как она устала на самом деле.

Если бы она только дала мне шанс, я мог бы возбудить ее своим языком. Я быстро отбрасываю эту мысль, пока не наделал глупостей и не посадил ее к себе на колени, чтобы показать, как это делается.

Если подумать…

– Эй! ― завизжала она, чуть не расплескав свой кофе по нам, когда я посадил ее задницу на себя. – Что, по-твоему, ты делаешь?

– Просто хотел кое-что проверить. Дай мне минутку.

Она застыла как доска, держась за свою кружку изо всех сил, пока я запускаю пальцы в ее волосы и утыкаюсь носом в изгиб ее шеи.

– Шэй? ― заикается она, не зная, что делать.

– Еще десять секунд, ―- шепчу я ей на ухо, прежде чем нежно поцеловать его.

Мой член вздымается от возбуждения, когда после поцелуя по ее позвоночнику пробегает легкая дрожь.

Но прежде чем я успеваю устроиться поудобнее и по-настоящему испытать ее сдержанность, лифт квартиры с грохотом открывается, и Даррен проходит в него как мужчина на миссии.

Я знал это.

– Да? ― спрашиваю я безразличным тоном, при этом аккуратно смахивая длинные волосы Розы с ее плеча, чтобы я мог положить на них свой подбородок.

Даррен прочищает горло и делает вид, что смотрит куда угодно по квартире, только не прямо на нас.

– Босс хочет поговорить с тобой, ― бормочет он, протягивая мне свой мобильный телефон и изо всех сил стараясь не смотреть на жену своего босса, сидящую у меня на коленях.

– Он не мог связаться со мной вместо тебя? ― Я самодовольно ухмыляюсь.

– Он знал, что ты… занят.

Конечно, он так и сделал.

Я незаметно осматриваю гостиную, пытаясь найти камеру, которую он наверняка где-то спрятал. Когда я нахожу мизерный мигающий красный огонек прямо над телевизором, я машу рукой своему дорогому старому брату, а затем кладу руку на бедро Розы и сжимаю его.

– Развлекаешься? ― спрашивает Тирнан на другом конце линии, его голос сухой, как Сахара.

– Не так весело, как могло бы быть. Если ты отзовешь своих собак и выключишь все свои маленькие гаджеты, то я уверен, что получу массу удовольствия. О. Точно, я забыл. Ты любишь смотреть.

– Смешно, ― говорит он, но никто не смеется. – Разве я не давал тебе работу сегодня утром?

– Да. ― Я ухмыляюсь.

– Значит, я рекомендую тебе сделать это.

– Я не тороплюсь, ― поддразниваю я, проводя пальцем вверх и вниз по бедру Розы, а другой рукой удерживая ее за талию.

Линия замолкает на минуту, прежде чем снова раздается холодный жесткий голос моего брата.

– Помнишь, когда ты был маленьким, и я разрешал тебе играть с моими игрушками?

– Помню.

– Те времена давно прошли.

Я закатываю глаза на его невнятное и не вдохновляющее замечание.

– Будь осторожен, dheartháir - брат. Ты можешь смотреть, но не трогать. Без моего разрешения. Если ты это сделаешь, то вынудишь меня взять у тебя что-то.

– У меня нет ничего, что стоило бы иметь. Это у тебя все есть, помнишь? ― Я пожимаю плечами, не беспокоясь.

– Я могу придумать несколько вещиц, которых тебе будет не хватать. Было бы ужасно трудно пользоваться клинками, которые ты так любишь, когда у тебя нет рук. Еще раз тронешь мою жену без моего согласия, и я сделаю так, что ты больше никогда ни к чему не прикоснешься. Tuig - понимаешь?

И с этой угрозой, висящей на линии, он заканчивает.

Мудак.

– Прости, лепесток. Время игр закончилось, ― бормочу я, сдвигая ее прелестную попку с моего тела, так что она надежно сидит на диване.

Роза не упускает ни секунды и спешит на кухню, делая между нами как можно большее расстояние. Так как она была практически приклеена к моему телу, я уверен, что она слышала все, что сказал по телефону мой брат-убийца.

– Вот, ― ворчу я, бросая телефон обратно Даррену.

Он ловит его одним махом, бросает на меня разочарованный взгляд и уходит.

Когда двери лифта с грохотом закрываются, Роза поднимается со своего места и обшаривает взглядом комнату.

– Он может нас видеть, не так ли? ― угрюмо спрашивает она.

– Ага. ― Я указываю на скрытую камеру прямо перед собой. – Это только одна из них. Я уверен, что он следит за тобой повсюду в квартире.

– За мной? ― удивленно спрашивает она.

Я переворачиваюсь на диване, чтобы посмотреть на нее.

– Как ты думаешь, для чего у него есть камеры?

– Я не знаю. Чтобы проверить, не забрался ли кто-нибудь к нему домой без его ведома. Возможно, грабитель.

Я смеюсь.

– Поверь мне, лепесток. До твоего появления у Тирнана не было ничего настолько ценного для него во всем этом проклятом месте, чтобы кто-то захотел украсть. А теперь у него есть. Держу пари, что эти маленькие приспособления он поставил только тогда, когда решил привезти тебя сюда.

Она морщит лоб, как бы сомневаясь в моих словах.

– Ты мне не веришь?

Она качает головой.

– Почему?

– Это подразумевает, что он заботится. А Тирнан нет.

– Я бы не был слишком уверен в этом, ― пробормотал я разочарованно, вбирая в себя всю ее. – Трудно не заботиться о тебе, лепесток. Поверь мне.

Я очень стараюсь не делать этого, но это становится чертовски невозможным.

– Это очень мило с твоей стороны, Шэй. Но я знаю свою ценность в глазах мужа.

Не знаю, что меня беспокоит больше – то, что она считает такого убийцу, как я, милым, или то, как Тирнан проникает в ее сердце.

Я вижу это ясно, как день, в ее больших карих глазах.

Она хочет, чтобы ему было не все равно.

Она в нем нуждается.

И почему это так, меня беспокоит больше, чем мне хотелось бы.

– Хватит говорить о моем брате, ― говорю я, надеясь, что улыбка на моем лице обманет ее. – У нас много дел на сегодня. Позавтракай, а потом одевайся, чтобы мы могли покинуть это заведение.

– Куда мы идем? ― спрашивает она, в ее голосе слышится волнение, когда она знает, что у нее есть зеленый свет, чтобы покинуть квартиру.

Мне снова напомнили, что мой брат – полный козел и плохо обращается со своей новой невестой.

– Мы с тобой идем за покупками.

– Шопинг? ― Она смеется, как будто это самая абсурдная вещь, которую она могла бы делать со своим временем.

– Мы должны найти тебе дом для тебя и всех твоих детей, помнишь? Давай, давай, лепесток. Пойдем, найдем тебе настоящий дом для жизни.

И вот так, ее улыбка шириной в милю, заставляет орган в моей груди перевернуться по собственному желанию.

Дерьмо.

Я так далеко зашел, что это уже даже не смешно.

Глаза агента по недвижимости загораются, когда мы с Розой выходим из моего Aston Martin и начинаем подходить к воротам дома, который она собирается показать нам сегодня утром. Думаю, если бы я был на ее месте, я бы тоже так думал. Уже по внешнему виду этого дома видно, что он имеет большую цену. Не меньше тридцати миллионов. Что означает, что ее комиссионные за продажу сделают ее год, если не десятилетие.

– Вау, ― пробормотала Роза себе под нос. – Это место… просто… вау. – Ты нашел этот дом? ― спрашивает она с искренним удивлением.

– Эй, если я живу с родителями, это не значит, что я не люблю мечтать о других местах для жизни.

– Я не думала, что созданные мужчины мечтают о чем-то, кроме убийства своих врагов.

– Что я могу сказать? Я – загадка.

– Да, я начинаю это понимать. ― Она улыбается мне, заставляя мои внутренности превратиться в слизь.

Дерьмо.

И когда это я успел стать такой киской?

В следующий момент я стану похож на одну из тех девочек-подростков, которые проводят дни, листая свой дневник и сочиняя фанфики о Шоне Мендесе или каком-нибудь другом подростковом сердцееде.

Клянусь, улыбка этой женщины делает меня глупым.

– Жаль, что Колин не смог пойти с нами сегодня. Думаю, ему бы очень понравился этот палисадник.

Я не обращаю внимание на это высказывание.

Колину понадобится время, чтобы прийти в себя.

Если я думал, что трахнуть Розу всего один раз – это уже издержки моей головы, то Колину сейчас было еще труднее разделить потребность выполнить свой долг перед боссом и желание украсть эту испанскую розу прямо у него из-под носа.

Я никогда не видел, чтобы громила был так выбит из колеи.

Но, опять же, для жестокого человека должно быть непосильным бремя внезапно обрести сердце, чувства и прочее.

Мне, конечно, приходится нелегко.

– Мистер и миссис Келли, я полагаю? Меня зовут Морган Трейси, и я собираюсь показать вам ваш новый дом, ― самоуверенно заявляет агент по недвижимости.

Я воспринимаю ее путаницу с моим братом как подсказку от самого Бога, чтобы разыграть ее и использовать это как повод прикоснуться к Розе и не получить за это пощечину. Я обхватываю Розу сзади за талию, заставляя ее напрячься в моих объятиях, пока я одариваю агента своей лучшей наглой ухмылкой.

– Так, подожди, Морган. Нам с женой сегодня предстоит посмотреть еще много домов. Вы же не думаете, что мы влюбимся в первый попавшийся?

Ее голова откидывается назад в смехе.

– Как насчет того, чтобы совершить экскурсию, а потом вы скажете мне, если вам не понравится? Но я должна предупредить вас. Сегодня у меня в очереди больше клиентов на такую же экскурсию. Этот дом был выставлен на продажу меньше недели назад и пользуется большим спросом. Я не удивлюсь, если получу несколько предложений до конца дня.

– Я не беспокоюсь. На самом деле, если вы правильно распорядитесь своими картами, вы можете получить от нас предложение выше запрашиваемой цены. Я уверен, что та цифра, о которой я думаю, выбьет конкурентов из колеи. Если моя жена говорит, что это дом, который она хочет, значит, это дом, который она получит. Деньги – не вопрос.

– Мужчина, знающий, чего он хочет. Ваша жена – счастливая женщина, ― ворчит Морган, ее голодные глаза сканируют меня сверху донизу с вновь обретенной благодарностью теперь, когда она знает, насколько глубоки мои карманы.

– Да, повезло, ― вклинивается Роза, метая кинжалы в агента, совершенно не удивленная тем, что эта женщина нагло флиртует с ее фальшивым мужем.

Я наклоняю подбородок Розы в сторону и нежно ласкаю ее лицо.

– Как и мне, ― шепчу я, целуя кончик ее носа.

Ее взгляд становится мягким, и ее тело начинает таять в моих объятиях, как будто она забыла, что это всего лишь игра и что я на самом деле не ее муж.

Если бы только я был.

Я бы обращался с ней как с королевой, которой она и является.

Не со шлюхой, которую можно передавать по кругу моим мужчинам.

Когда агент по недвижимости прочищает горло, этого достаточно, чтобы разрушить маленькое заклинание, под которым мы с Розой оказались на мгновение.

– Как насчет того, чтобы показать вам все вокруг?

Роза вырывается из моих объятий и одаривает женщину тонкой улыбкой.

– Да. Пожалуйста.

– Очень хорошо, давайте зайдем.

Следующие полчаса Морган показывает нам большое поместье, рассказывая об оригинальной лепнине и мраморных кухонных столах, привезенных из Италии. Я отключаюсь от ее болтовни и сосредотачиваюсь на сирене, которая грациозно прогуливается по каждой комнате, полностью завороженная домом. То, как ее тело движется и скользит по каждой комнате, заставляет меня чувствовать, что я наблюдаю за прекрасным танцем, происходящим прямо у меня на глазах. А когда мы поднимаемся наверх, чтобы Морган показала нам детскую, Роза действительно падает в обморок и сияет.

– Этот дом идеально подходит для воспитания семьи. Причем большой, ― добавляет Трейси, видя, как Роза влюблена в эту комнату. – Вы ждете ребенка?

– Я еще не уверена. Но надеюсь, что скоро буду, ― объясняет Роза, все еще разглядывая комнату, словно это какая-то сказочная страна чудес, в которую она только что ступила.

– Как насчет того, чтобы оставить вас с мужем на несколько минут, чтобы вы могли полностью оценить комнату? Может быть, даже поговорить о том, чтобы сделать то предложение, которое мы обсуждали ранее? ― бесстыдно добавляет Морган.

После того, как назойливая женщина оставляет нас наедине, я смотрю на жену брата, размышляя, не ошиблись ли мои подозрения о том, что она так сильно хочет ребенка.

– Могу я задать тебе вопрос?

Она рассеянно напевает, увлеченно рассматривая окружающую обстановку, словно прикидывая в уме, куда поставить кроватку или люльку. Могу поспорить, она даже цветовое решение подобрала точно.

– Почему ты так сильно хочешь ребенка? Я имею в виду, стоит того эта ситуация, через которую Тирнан проводит тебя?

Она обдумывает мой вопрос, а затем выдыхает «да».

– Почему?

– Ты хочешь знать правду?

Я киваю.

– Сначала я думала, что ребенок станет билетом к моей свободе. Может быть, родив ребенка, я добьюсь уважения Тирнана. Что он позволит мне жить в таком доме, как этот, растить его детей и позволит мне жить своей жизнью без его вмешательства и присутствия.

Она вздыхает.

– Но я обманывала себя, Шэй. Теперь я знаю истинную причину, почему я так хочу ребенка. Мне нужна любовь в моей жизни. Безусловная и чистая, ― объясняет она, глядя прямо на меня, добиваясь того, что убивает меня печалью, смешанной с надеждой в ее глазах.

– Когда я покинула свой дом, чтобы переехать сюда, я знала, что меня ждет только жизнь, полная ненависти и обиды. Я не могу так жить, Шэй. Мне нужно любить что-то, кого-то, и быть любимой в ответ. Рождение ребенка из моего тела, из моей крови гарантирует, что в моей жизни будет хотя бы одна чистая вещь. Кто-то, кому я могу быть полностью предана, и кто, в свою очередь, будет любить меня в ответ всем сердцем. Ближе всего к такой любви я была привязанность к моему младшему брату Франческо.

– Если ты думаешь, что ребенок – это ответ на твое одиночество, ты ошибаешься.

– Не к моему одиночеству. Но моему больному сердцу. Мой ребенок будет сосудом для получения всей любви, которую я могу дать. А у меня ее так много внутри, Шэй. Слишком много. Это почти удушающе, как много ее живет в моей груди, просясь на свободу.

– Я это вижу.

Она опускает взгляд от моего, смущенная своим признанием. Как будто это совершенно унизительно – признать, что ей нужна любовь в браке с мужчиной, который большую часть своей жизни провел с кровью на руках – если бы вообще было возможно, чтобы такой человек, как я, мог относиться к подобной потребности или даже осознавать ее.

Но я все прекрасно понимаю.

До нее я, возможно, ничего не знал о любви, но чем больше времени я провожу с ней, тем больше начинаю понимать это чувство. И это не только потому, что я хочу играть с ее телом, пока она не выкрикнет мое имя. Это еще и потому, что те небольшие прозрения, которые она дала мне в свое сердце, угрожают здравому смыслу моего собственного.

Я преодолеваю небольшое расстояние между нами, беру ее подбородок костяшками пальцев и смотрю ей в глаза.

– Ты можешь любить меня, лепесток, ― слышу я от себя, потрясеный тем, что имею в виду каждое слово.

Ее ресницы трепещут, не зная, что сказать. Но прежде чем она успевает что-то сказать, я прижимаюсь губами к ее губам в самом безжалостном поцелуе, на который только способен.

– Ты можешь любить меня. И если захочешь, я могу полюбить тебя в ответ.

Ее взгляд остается на мне, а ее неглубокое дыхание целует мои щеки.

Мы просто стоим и смотрим друг на друга, не зная, что сказать дальше.

Когда настойчивый агент возвращается, я почти выдыхаю благодарность, благодарность за то, что она так сильно хочет этой продажи. Настолько сильно, что она нарушила то, что, несомненно, выглядело как очень интимный момент между мужем и женой.

– Мне показать вам задний сад, или вы предпочитаете увидеть большую развлекательную зону на крыше?

– Крыша подойдет. ― Роза больше ничего не говорит и выходит вслед за агентом из комнаты, оставляя меня вариться в собственных гребаных муках.

Проходит еще час, прежде чем мы прощаемся с Морганом и говорим ей, чтобы она ждала от нас звонка в ближайшее время. Я почти разочарован тем, что Розе так понравился дом. Если бы это было не так, то у меня все равно был бы повод видеться с ней каждый день. Сомневаюсь, что Тирнан позволит мне снова приблизиться к ней одной. Не после того маленького трюка, который я проделал сегодня утром.

Иногда я сам себе злейший враг.

– Шэй! Роза! ― Я слышу знакомый голос, зовущий нас.

Я сразу же улыбаюсь, когда вижу, как моя мама отталкивает угрюмого Даррена со своего пути, чтобы подойти к нам. Я усмехаюсь, когда вижу, что он все еще злится, что я приказал ему остаться в его внедорожнике с другими головорезами, пока мы с Розой зайдем внутрь.

– Я шла с рынка, когда увидела вашу машину, припаркованную у входа. Пришлось посмотреть, что задумал мой нечестивый парень.

Мама смеется, обхватывает меня руками и тянет за подол футболки, чтобы я наклонился и позволил ей поцеловать меня в щеку.

– И я вижу, какие бы шалости ты ни затеял, ты решил завербовать и жену своего брата. ― Она улыбается, поглаживая щеки Розы.

В то время как Тирнан всегда был приклеен к бедру Athair - отца с самого раннего детства, я сам всегда был больше маменькиным сынком. Конечно, я, как и мой отец, могу пошутить и заставить всех ахнуть, но, когда я перехожу в другое русло и заставляю их зашипеть от моего ножа, люди действительно видят сходство между нами и говорят, что я больше похож на своего отца, чем большинство других его сыновей. Как бы это ни было верно, я всегда был неравнодушен к своему Athair - отцу.

В Сирше Келли нет ни одной злой косточки. Она приютила бы любого бродягу, накормила бы его и дала ему дом, даже если бы все вокруг говорили ей, что эта чертова тварь в конце концов использует свои острые клыки, чтобы укусить ее за ее проблемы. Наверное, мне всегда нравились женщины с мягким сердцем и добрыми глазами. Это, конечно, объясняет мои чувства к жене брата.

– Итак? Ты собираешься рассказать мне, что вы двое здесь делаете, или мне придется догадываться?

– Мы с Шэй просто искали дом, миссис Келли. Тирнан предложил купить мне дом в качестве свадебного подарка, ― лжет Роза с честным лицом.

Но опять же, я не могу винить ее за то, что она не хочет рассказывать моей маме правду о том, как Тирнан договорился о том, чтобы дом был включен в их неблагополучное и поганое соглашение.

– Итак, девочка, что я тебе говорила о том, что со мной нужно быть такой формальной? Зови меня Сирша. А еще лучше зови меня Ма - Ма или Máthair - мама, раз уж ты теперь моя дочь.

Видите?

Самое большое сердце по эту сторону Бостона, которое только можно встретить.

Моя мама смотрит на дом позади нас и искренне улыбается Розе.

– Я думаю, что мой Тирнан может быть немного слащав с тобой, если собирается купить тебе этот огромный особняк. Возможно, у него тоже есть идеи, как заполнить все эти пустые комнаты. Судя по всему, ты скоро будешь ходить босиком и беременной. Не могу сказать, что я слишком расстроена тем, что скоро стану seanmháthair - бабушкой. Я скучаю по запаху головы ребенка и по его пухлым ножкам. Когда они вырастают, они становятся настоящей помехой. ― Ма - Ма наклоняет голову ко мне.

– Харди хар хар - Фальшивый или саркастический смех. ― Я смеюсь.

Роза не произносит ни слова, когда моя мама все время говорит о детях.

– Вы собираетесь смотреть дальше или у вас есть время на ранний обед? Я готовлю свое знаменитое ирландское рагу.

– Я могу поесть. А ты, лепесток? Настроена на домашнюю кухню?

Роза не успевает даже кивнуть в знак согласия, как моя мама обхватывает ее руками и тянет в сторону нашего дома, расположенного всего в двух кварталах отсюда.

Через час Ма - Ма заставила Розу склониться над раковиной и чистить картошку, а сама продолжала рассказывать о том, как много хлопот доставляли ее дети в детстве. Роза смеется над всеми остроумными мамиными анекдотами, а я откидываюсь на стуле, заложив руки за голову, и с благоговением наблюдаю за общением этих двух женщин.

Только когда я слишком громко смеюсь над воспоминанием, о котором вспоминает моя мама, о том, как Тирнан позволял Айрис кататься на нем верхом, а она кричала, чтобы он ехал быстрее и издавал звуки лошади, только потому, что Athair - отец отказался купить ей пони на ее четвертый день рождения, обе женщины прекращают свои занятия и смотрят на меня через плечо.

– Да, ты думаешь, что это смешно? Может, оторвешь свою задницу и начнешь работать за свой ужин? Накрой хотя бы на стол, парень. Разве ты не знаешь, что неработающие руки - это мастерская дьявола? Шевелись, Шэй, пока я не взяла свою деревянную ложку и не показала Розе, как я заставляла тебя делать работу по дому.

Я вскакиваю со своего места и обхватываю руками талию моей мамы, целуя ее в щеку, пока она не начинает пыхтеть от того, как сильно она хихикает.

– Это ты шутишь, ма. Я всегда носил больше одного комплекта боксеров на случай, если эта деревянная ложка когда-нибудь вылезет из своего ящика.

– Отстань от меня, парень. ― Ма продолжает хихикать, отшлепывая мои руки.

– Да. Я все равно собирался сбегать наверх и быстро принять душ перед обедом. Знаешь, как говорится, чистота превыше благочестия. Я подмигиваю и иду спиной вперед к двери, чтобы совершить свой великий побег.

– Видишь это, девочка? Это лицо того нахального дьявола, о котором я тебе рассказывала. Знает Священное Писание только тогда, когда ему это выгодно. Он бы подговорил саму святую Бригиду, если бы думал, что это сойдет ему с рук.

– Я вижу, ― пробормотала Роза, ее карие глаза приобрели тот же расплавленный оттенок, что и вчера, когда ее киска душила мой член.

Отлично.

Мало того, что мне нужен душ, теперь мне еще и придется снять напряжение с члена.

Кого я обманываю?

Мое оправдание, что я принял душ перед обедом, было таким, что я все равно мог подрочить. Одно осознание того, что она так близко, что я почти чувствую ее вкус, делает все возможное для моей сдержанности.

Я бешено мчусь наверх, запираюсь в своей комнате, и, конечно, через пять минут я кончаю в руку, представляя себе мягкие губы Розы вокруг моего члена. После этого душ теряет свою привлекательность, и я спешу просто смыть с себя свидетельства моей слабой воли, одеваюсь и спешу вниз.

Я уже собираюсь закрыть дверь в свою спальню, когда чувствую присутствие Розы в коридоре.

– Привет, лепесток. Что ты здесь делаешь?

– Твоя мать велела мне привести тебя. Она хочет, чтобы ты взял немного красного вина из погреба. Это твоя комната? ― спрашивает она, указывая на то место, откуда я только что вышел.

– Да. Хочешь, я проведу для тебя экскурсию? ― Я игриво вздергиваю брови.

– Я думала, это вон тот, ― отмахивается она от моей неудачной идеи оставить ее наедине и указывает на дверь в спальню, на которую все избегают смотреть.

– Это Патрика, ― бормочу я, засовывая руки в карманы джинсов.

– Патрика, ― повторяет она имя, перекатывая его на языке, словно это какой-то секрет, который не следует произносить вслух.

– Твоя мама как раз говорила о нем после того, как ты ушел.

Конечно, она говорила.

Пусть ма говорит только о своем умершем сыне, когда ни ее дети, ни Athair – отец не слышат, как она это делает.

Роза делает шаг ближе к двери его спальни, но не делает никакого движения, чтобы открыть ее. Как будто она знает, что внутри только боль и страдания. Я преодолеваю расстояние между нами, пока не оказываюсь рядом с ней.

– И что именно моя мать рассказала тебе о нем?

– Во-первых, она сказала, что он не такой авантюрист, как вы все. Она сказала, что он предпочитает книги, лазание по деревьям и езде на велосипеде.

Я угрюмо вздохнул.

– Да, это так. Он бы тебе понравился. У него было доброе сердце, как у мамы, как и у тебя.

Она поворачивает голову в мою сторону, печаль окрашивает эти великолепные глаза, которые видели свою долю страданий.

– Но Патрик был слишком чувствительным, чтобы выжить в той жизни, которую ведем мы. Слишком хрупкий. Он чувствовал чужую боль, словно сам был ранен.

– Эмпат, ― она шепчет это слово, словно это проклятие, а в нашем мире так оно и есть. – Он мертв, не так ли?

Я киваю, мои плечи мгновенно опускаются.

– Разве я… я имею в виду, разве мы…, ― с трудом произносит она. – Имела ли моя семья какое-то отношение к его смерти?

– О, лепесток, ― шепчу я с любовью, прижимаясь к ее щеке ладонью. – Лучше оставить призраков там, где им место и где они не могут причинить тебе вреда, не так ли? Жизнь предназначена для живых. Не стоит тратить ее на мертвых. Они сейчас в мире. Можем ли мы сказать то же самое?

Ее глаза опускаются от моих, она вдруг не может смотреть мне в глаза.

– Шэй… о том, что ты сказал раньше… тогда в детской…

Я качаю головой, чтобы заглушить ее протест.

– Я имел в виду каждое слово, лепесток. Тебе не нужен ребенок, чтобы любить. Я могу любить тебя. Потому что, как бы неожиданно это ни было, я думаю, что уже люблю. Ты просто должна позволить мне. Это твой выбор.

– Тирнан может убить тебя, если узнает, что ты об этом со мной разговариваешь, ― предупреждает она, и я слышу, как в ее голосе мелькает страх.

– Пусть попробует.

Пусть только попробует.

Глава семнадцать

Колин

– Я уже начала думать, что спугнула тебя, ― размышляет Роза, пытаясь добиться от меня реакции, пока мы идем по музею Изабеллы Стюарт Гарднер.

Он был в моем списке мест, куда я хотела бы ее сводить, но после наших обязательных супружеских визитов в последние несколько недель я был не в том состоянии духа, чтобы куда-то ее вести. К счастью, наши встречи в квартире 9B в «Авалоне» также гарантируют, что большая часть энергии Розы полностью исчерпана, что вынуждает ее оставаться дома до конца дня, оставляя Даррена и его команду присматривать за ней.

– Так что, Колин? Я тебя напугала? ― снова спрашивает она, как раз когда мы останавливаемся перед одной картиной, изображающей полную луну в снежный зимний день.

– Меня ничего не пугает, ― вру я, делая вид, что сосредоточен на работе художника, вместо того чтобы смотреть на женщину, стоящую рядом со мной.

– Это правда? ― с любопытством спрашивает она, откидывая голову назад, чтобы посмотреть на следы шрамов на моем лице. – Ты ничего не боишься?

– Да, ― снова солгал я, отмахнулся от ее внимания и пошел к другой картине дальше по коридору.

Роза ускоряет шаг, чтобы не отстать от моих широких шагов, ее высокие каблуки громко цокают по полу.

– Ты лжешь мне. Если мы собираемся быть друзьями, мы не должны лгать друг другу, Кол.

Damnú – черт.

Как я могу сказать этой женщине, что единственное, что вселяет страх в мое сердце, - это она и то, что она заставляет меня чувствовать? Что с тех пор, как она впустила меня в свое сердце и тело, я думаю только о ней? Что нет ни одной минуты в моем дне, когда ее милое лицо не мелькнуло бы в моей голове, и что боль от того, что я не могу постоянно находиться рядом с ней, причиняет мне физическую боль?

– Колин? ― настаивает она, осторожно положив руку на мое предплечье, обжигая меня своим невинным прикосновением.

– Чего ты боишься? ― спрашиваю я, переворачивая сценарий.

Она отдергивает руку и опускает глаза от меня, чтобы посмотреть на картину перед нами. На этой картине изображена старая ветряная мельница на холме, вокруг нее красные маки.

– Все. Меня здесь все пугает, ― объясняет она, после чего вздыхает.

– Только здесь? Не дома в Мексике?

Она кивает.

– Как так?

– Я знала свое место дома. Мой отец позаботился об этом. А здесь я чувствую себя так, будто плыву по течению в огромном неизвестном океане, не зная, куда плыть, чтобы спастись. Или даже к кому.

Плыви ко мне, милая Роза, плыви ко мне.

Слова горят на кончике моего языка, но вместо того, чтобы признаться в таких запретных и глупых мыслях, я отвечаю на ее предыдущий вопрос.

– Единственное, что меня пугает, это не быть хорошим, верным солдатом для своего босса. Что каким-то образом я могу нарушить его доверие ко мне.

Как я и делал с тех пор, как Роза появилась в нашей жизни.

– Я не знала, что мнение Тирнана тебя так волнует, ― отвечает она разочарованно.

– Почему бы и нет? Я солдат. Солдаты должны стремиться к тому, чтобы их генерал был о них хорошего мнения.

– Ты говоришь так, будто мы на войне. Мафиозные войны закончились, Колин. Разве ты не получил медаль? Если бы это было не так, меня бы здесь не было с самого начала.

– Мафиозные войны могут закончиться, но всегда есть битвы, которые нужно вести.

– Это удручает. ― Она нахмурилась. – Если это правда, то, когда мы сможем остановиться и просто жить своей жизнью, не боясь, что смерть не за горами?

– Мы не можем. Смерть неминуема. Либо от клинка, либо от старости, она придет за нами.

– Тогда я предпочитаю последнее. ― Она мило улыбается, в ее глазах блеск, который пронзает меня прямо в нутро, глубже, чем любой нож.

– Как и я. ― Я не могу удержаться, чтобы не улыбнуться ей своей маленькой улыбкой, отчего ее ухмылка растягивается так далеко, как только можно увидеть.

Когда Роза смотрит мне в глаза, а потом возвращается к следам на моем лице, моя мизерная улыбка падает на пол. Она делает это уже второй раз за сегодня, заставляя мою кожу зудеть, а горло – сжиматься. Я поворачиваюсь к ней спиной и иду дальше по коридору, пока не дохожу до тупика.

Блядь.

– Мне очень жаль, ― говорит она позади меня, положив руку мне на лопатку. – Я не хотела причинять тебе неудобства.

– Ты ничего не сделала.

Еще одна ложь.

Но правда заставила бы ее чувствовать себя неловко, а мне очень нравится, когда Роза чувствует себя спокойно со мной. Не так много людей так могут.

– Могу я задать тебе вопрос?

Мои плечи напрягаются, а спина выпрямляется, я уже мысленно готовлюсь к тому, что она спросит дальше.

Я не могу винить ее за любознательность.

Большинство людей испытывают нездоровое любопытство, желая узнать все подробности того, как я так изуродовал левую сторону лица и шею. Но не многие знают правду. Они знают только то, что я попал в пожар, когда еще жил в Ирландии. Однако подробности этого пожара я опускаю. Однако я не уверен, что смогу быть таким скрытным под пристальным взглядом Розы.

– Просто спроси, ― говорю я.

– Разве мы.., - начинает заикаться она. – Я имею в виду… моя семья сделала это с тобой?

Я вдруг опешил от виноватой печали в ее голосе.

– Это действительно то, что ты хочешь знать?

– Да. Я хочу знать, насколько глубока твоя ненависть ко мне.

Я поворачиваюсь к ней и берусь рукой за ее шею, приближая ее лицо к своему.

– Я бы никогда не смог тебя ненавидеть, Роза. Никогда не говори и даже не думай о таких вещах.

И снова ее взгляд смягчается, и на этот раз, когда она смотрит на мои шрамы, я не отстраняюсь от нее. Это дает ей смелость прижать руку к моей щеке, нежно поглаживая отвратительную часть моего лица.

– Больно?

Я качаю головой.

– Кожа на ощупь грубая, даже потрепанная.

– Да. Шрамы со временем затягиваются.

– Даже те, которые люди не видят?

– Особенно эти, милая Роза.

В ее взгляде появляется грусть, вызванная как лаской, так и суровой правдой моих слов.

– Не проливай слезы по мне, девочка. Эти шрамы уже не причиняют мне такой боли, как раньше. Они служат лишь напоминанием.

– Напоминание о чем?

– Что монстры существуют.

И все, что ты можешь сделать, это надеяться, что ты станешь еще большим монстром, чтобы отпугнуть остальных.

Она отстраняется, делая шаг назад, суровое выражение овладевает ее тонкими чертами лица.

– Просто скажи мне. Это была моя семья? Мой отец? Мой брат? Кто-то из них сделал это с тобой?

Я качаю головой, на что она тут же испускает вздох облегчения, ее жесткая поза мгновенно расслабляется от осознания того, что ее семья не причастна к причинению мне боли. У меня не хватает духу сказать ей, что, хотя ее семья не несет ответственности за мои шрамы, они приложили руку к созданию шрамов Тирнана.

Я поднимаю ее руку и нежно целую ее открытую ладонь, а затем снова опускаю ее на бок. Затем я обращаюсь к картине, на которой, как ни странно, изображен лес, лишенный солнечного света. Его темнота зовет меня и возвращает в ту ночь, когда небо было абсолютно черным, и только дом моего детства, пылающий в огне, освещал его.

– Мне было шестнадцать лет, когда это случилось, ― начинаю я объяснять, мой взгляд прикован к картине, почти как будто я переношусь в ту роковую ночь. – Все началось с того, что это была обычная летняя ночь в Ирландии. Ничто не предвещало мне, что после этой ночи я больше никогда не буду спать в своей постели. Большую часть дня я провел с папой и Патриком в городе, выполняя кое-какие поручения мамы. Это было нормально. Может быть, если бы это было не так, я бы смог предсказать, что должно было произойти.

– Патрик был с тобой? То есть Тирнана и Шэй, Патрик?

– Да. Мой дядя Найл беспокоился о душевном здоровье Патрика и его постоянной меланхолии. Он думал, что если отправить его провести лето с нами, то это улучшит его угрюмый нрав. В то время в Бостоне шла полномасштабная война, и было слишком много погибших, чтобы их можно было сосчитать. Мой кузен всегда был мягче своих братьев и сестер. Его кровоточащее сердце просто не выдержало бы участия в еще одних похоронах, поэтому мой незадачливый брат решил, что отправка его к нам на несколько месяцев поднимет ему настроение. Возможно, моему кузену нужна была лишь смена обстановки, чтобы выйти из депрессивного состояния, в котором он находился.

Я хмурюсь, думая о том, насколько ошибочным было это предположение. Может быть, если бы Патрик остался в Бостоне, он был бы жив. Я точно знаю, что, если бы он вернулся, моя семья была бы жива.

– В любом случае, я был просто счастлив, что рядом есть кто-то моего возраста. Большинство мальчиков нашего возраста уже были призваны на войну, сражаясь за правое дело, но и папа, и мой дядя Найл не хотели, чтобы мы играли в ней какую-то роль. Uncail - дядя имел свои очевидные причины не пускать Патрика на войну, а что касается моего папы…ну…у него тоже было много своих. ― Я уныло пожимаю плечами. – Я был его единственным сыном, понимаешь? Кроме меня, у моих родителей были только дочери. Точнее, три из них. Иифе, Риона и моя младшая сестра восьми месяцев от роду, Киара. Они были маленькими сорванцами, все до одного, и хотя я их очень любил, какая-то часть меня обижалась на них за то, что они не мальчики. Если бы они были мальчиками, то, возможно, отец не стал бы удерживать меня от сражений, боясь потерять своего единственного наследника.

Я пинаю воздух у своих ног, ненавидя то, каким чертовски невежественным и упрямым я был тем летом – всегда укорял папу за то, что он не разрешил мне сражаться, и жаловался на это двадцать четыре на семь. Мое недовольство усилилось за последние пару лет, когда стало известно, что Тирнан вступил в войну. Поскольку у моего дяди было три сына, он не возражал против того, чтобы Тирнан взял в руки оружие и сражался за свою семью. Ему не было нужды осторожничать со старшим, когда в очереди на трон стояли еще два сына, готовые занять его трон, если случится худшее. Но если у моего дяди и была хоть капля страха, что он совершил ошибку, то Тирнан, превзойдя все ожидания, только подтвердил, что он принял правильное решение. Куда бы я ни пошел, люди говорили о том, как мой кузен гордится фамилией Келли. Даже из-за океана новости о подвигах моего кузена на войне больше походили на легенды. Невозможно было зайти в паб и не услышать имя Тирнана. Вся Ирландия была в полном восторге от его храбрости и расчетливого ума, и я отчаянно хотел быть рядом с ним, чтобы люди пели дифирамбы и мне.

Как же я был тогда тщеславен.

Я больше не узнаю этого мальчика.

Не то чтобы это было удивительно.

Колин Келли тоже погиб той ночью.

– Так или иначе, ― продолжаю я свою постыдную тираду. – Могу сказать, что в то время я не знал ничего лучшего и обижался на отца за то, что он ограничивал меня и приказывал оставаться с сестрами. Теперь я понимаю, что он просто хотел защитить меня. Оберегать меня так долго, как только мог. Дать мне детство, когда большинство мальчиков моего возраста были его лишены.

– По мне, так твой отец очень тебя любил.

– Да, это так. Жаль только, что я не сказал ему, как сильно я его люблю, пока у меня была такая возможность, а я вел себя как скотина.

– Я бы никогда не использовала это слово для описания тебя, ― говорит она, на ее губах играют следы улыбки.

– Да, но именно таким я и был тогда. Виноват в этом ген Келли. В молодости мы все самоуверенные засранцы. Некоторые из нас никогда не перерастают это.

– Ты хочешь сказать, что ты был похожа на Шэй? ― Она смеется.

– Ах, девочка, я не был таким уж плохим. Просто упрямый, вот и все. В шестнадцать лет я считал себя мужчиной. Мне понадобилась та ночь, чтобы понять, что это не так, ― укоряю я себя.

– Ты не обязан рассказывать мне больше, если не хочешь, Колин. Это нормально, если ты не хочешь.

Я качаю головой.

– Я хочу, чтобы ты знала, ― говорю я ей, переплетая свои пальцы с ее.

Меня осеняет, насколько правдивы эти слова. Я хочу, чтобы Роза знала обо мне все, так же как и я хочу знать все о ней. Меня должно беспокоить то, что я хочу рассказать ей каждый свой маленький секрет. И еще больше меня должно беспокоить, что я хочу поделиться такой интимной информацией с женщиной, которая мне не принадлежит. С женщиной, которая замужем за человеком, которому я поклялся следовать и подчиняться до конца своих дней. Слово «предательство» мелькает в моем сознании, делая едкий вкус моих предательских чувств, которые тяжело проглотнуть.

– Хорошо, ― отвечает она, утешительно сжимая мою руку, возвращая меня к текущему разговору и отвлекая от моих двуличных мыслей. – Расскажи мне. Я хочу знать.

– Да. ― Я глубоко вдыхаю, прежде чем продолжить. – В тот вечер я снова поссорился с отцом. Все стало настолько плохо, что он выгнал меня с ужина и отправил в мою комнату, как будто я был пятилетним ребенком, нуждающимся в дисциплине. И как непокорный идиот, которым я стал, я закрылся в своей спальне, проклиная его и всех вокруг, кто приложил руку к тому, чтобы удержать меня от войны. Тогда я еще не знал, что война придет ко мне.

Я прочищаю горло, как будто все еще чувствую запах дыма вокруг себя. Я закрываю глаза, утешаясь только нежной рукой Розы, которая молча просит меня продолжать.

– Где-то ночью я, должно быть, задремал в своей истерике, а проснулся от жара в комнате. Когда я открыл глаза и увидел, что моя комната охвачена пламенем, я запаниковал. Я забыл все уроки, которые преподавал мне отец, о том, что нужно падать на пол и ползти в безопасное место. Вместо этого я побежал навстречу пламени, крича как можно громче имена родителей и сестер и пытаясь пробиться вверх по лестнице к их спальням. Только когда на меня упала горящая балка, прижав меня к полу, я искренне поверил, что мы все умрем в ту ночь. Огонь на деревянной балке поцеловал мою кожу, и жар волдырей начал пробивать себе путь через все мои лицевые кости, мышцы и сухожилия, оставляя неизгладимый след и повреждая каждое нервное окончание. То ли от вдыхания дыма, то ли от боли, вызванной ожогом третьей степени, я, наверное, потерял сознание. Только когда я почувствовал, что кто-то накрыл мое лицо мокрым одеялом и отодвинул балку от моей груди, я пришел в себя. ― Я сухо сглотнул.

Я держу тебя, Кол.

Я держу тебя.

– Это Патрик вытащил меня из огня той ночью. И как только он убедился, что я в безопасности снаружи, он с готовностью вернулся в этот ад. Я просто сидел на лужайке и смотрел, как горит мой дом, а мой кузен бежал обратно в горящий ад в надежде, что сможет спасти кого-то еще. Я был настолько окаменевшим от страха и боли, что не могл пошевелиться. Я пытался сказать своим ногам, что нужно встать, чтобы спасти свою семью, но они не двигались. Должно быть, прошло всего несколько минут, пока Патрик снова выбрался из дома, но мне показалось, что прошло несколько часов. Когда он приблизился ко мне, я увидел, что он держит на руках мою младшую сестру, завернутую в одеяло.

Мое тело так сильно дрожит от воспоминаний, что Розе приходится обхватить меня руками, чтобы удержать на месте.

– Она не выжила, да?

Всхлип, который вырвался у меня, - вот и весь ответ, который ей нужен.

– Патрик, это Киара? Где папа и мама? Где Иифе и Риона?! ― Я говорю, и мои слезы жалят мою сырую плоть.

От запаха горелой кожи у меня сводит желудок, но когда я пытаюсь приблизиться к кузену, ужасная вонь усиливается. Патрик качает головой, боль и страдание застилают его светло-голубые глаза, когда он отходит от меня.

– Отдай ее мне! Отдай Киару мне!

– Прости меня, Кол. Мне так жаль, ― плачет он, обнимая маленькое тело моей сестры у себя на груди.

– Я сказал, давай ее сюда, ― кричу я. – Киара!

– Я пытался. Я пытался, ― повторяет он, хватаясь за одеяло.

– Отдай ее мне, Пат. Пожалуйста. Отдай мне Киару.

Мои руки дрожат, когда я протягиваю ему руки, чтобы он передал мою сестренку. Неохотно он кладет ее мне на руки так нежно, как кладут спящего новорожденного. Он делает это с такой нежностью, что в моем сердце вспыхивает надежда, что с ней все в порядке. Только когда я снимаю одеяло с милого личика Киары, я убеждаюсь, что она вовсе не спит. Все, что от нее осталось, - это изуродованный обгоревший труп.

Крик, который раздался во мне после этого, наверное, был слышен по всей Ирландии, от побережья до побережья, и все же он не отражал той боли, которую я испытывал. Ничто не могло.

– В ту ночь я потерял весь свой мир. Эти шрамы даже не могут передать весь ужас того, что я видел, как все, кого я когда-либо любил, сгорели и превратились в пепел прямо у меня на глазах. Я готов страдать от миллиона шрамов, подобных этим, если бы это означало, что им не придется страдать.

– Кто? Кто это сделал? ― спрашивает Роза между всхлипами.

– Кто знает. ― Я побеждено пожимаю плечами. – После того, как Uncail - дядя привез нас с Патриком на родину, он стал выяснять, кто мог отдать приказ убить его брата и его семью. Вскоре пришло сообщение, что и Братва, и Фирма узнали о слухе, что сын дяди Найл проводит лето в Ирландии. Похоже, у них сложилось впечатление, что вместо Патрика с нами был Тирнан. Убийство наследника династии Келли было бы большим достижением для любого из наших врагов. Мы так и не узнали точно, кто дал зеленый свет на атаку – Вадим Волков или Тревор Батчер. Да это и не имело значения. К тому времени на наших руках было столько же крови невинных, сколько и на руках наших врагов. Имена моих родителей и сестер только добавились к длинному списку жертв войны, в которой я жаждал принять участие. Можно с уверенностью сказать, что мой первый вкус был менее чем горько-сладким.

Я вытираю слезы Розы большими пальцами, наблюдая, как ее сердце разбивается обо мне.

– Все это в прошлом, милая Роза. Твои слезы не могут вернуть то, что я потерял, так же, как и мои.

– Наш мир так уродлив, Колин. Так уродлив. Как мы вообще можем смотреть на себя в зеркало после всех тех безобразия и мерзости, которые совершили наши семьи во имя сохранения нашего образа жизни?

– Да. Это нелегко сделать, но, как ты напомнила мне несколько минут назад, те дни давно прошли. Благодаря тебе и таким женщинам, как ты, больше не будет ни одного ребенка или невинной души, забранной до срока. И когда пройдут десятилетия, и воцарится мир, любые воспоминания о годах, которые мы пережили во время мафиозных войн, будут забыты. Как и имена моих родителей и сестер. Как и наши, милая Роза. ― Еще одна шальная слеза падает по ее щеке, и на этот раз я смахиваю ее поцелуем. – Лучше потратить время на то, чтобы оценить красоту, которую еще хранит этот мир, чем вспоминать печальные события, которые мы не можем изменить.

– Есть ли еще красота в таком мире?

– Да. Я смотрю прямо на нее.

Она поднимает голову, ее глаза сталкиваются с моими.

– Ты тоже прекрасен. Я вижу тебя, Колин. И ты так же прекрасен, как любая картина, висящая на этих стенах. Как внутри, так и снаружи.

Мое сердце сжалось в груди от ее слов.

– Никто никогда не называл меня так, ― пролепетала я, эмоции брали свое.

– Тогда все дураки. Я вижу тебя. Настоящего тебя. И ты прекрасен.

Damnú – черт.

Я прижимаю ее к стене и беру за подбородок, поворачивая ее в свою сторону.

– Ты должна прекратить говорить мне такие вещи, милая Роза. Ты не знаешь, как я изголодался, услышав их из твоих уст.

– Тогда я буду продолжать говорить их. Я буду повторять их, пока ты не поверишь мне.

Я сканирую ее прекрасное лицо в поисках лжи, которую ожидаю увидеть, и не нахожу. Все, что существует, - это сладкое обожание, и, черт меня побери, если это не похоже на любовь.

Я кручу ее вокруг себя, добиваясь от нее небольшого вскрика, когда поднимаю ее юбку до талии и прижимаю ее лицо к стене.

– Колин, что ты делаешь?

– Засовываю в тебя гребаного ребенка, вот что я делаю, ― рычу я, отодвигая ее трусики в сторону.

– Кто-то может нас поймать, ― говорит она, ее голос уже густой от вожделения.

– Пусть.

Мне сейчас было абсолютно наплевать. Пока мой член глубоко внутри ее киски, растягивая ее, пока она не кончит вокруг него, мне было все равно, кто увидит.

Тирнан в том числе.

– Нет. Подожди, подожди, ― настаивает она, заслужив от меня неодобрительный возглас.

– Почему? Разве это не то, чего ты хочешь?

Она качает головой и медленно отрывается от стены, пока мы снова не оказываемся лицом к лицу.

– Я хочу видеть, как ты занимаешься со мной любовью. Я хочу видеть твое лицо, Колин. Пожалуйста.

Мои брови сошлись, когда она провела подушечкой пальца по моим шрамам.

– Каждый раз, когда мы вместе, ты всегда берешь меня сзади. Я хочу увидеть тебя, Колин. Запомнить твое лицо, когда ты кончаешь в меня. Ты можешь дать мне это?

Могу я дать ей это?

Я не думаю, что есть что-то, что я бы не дал этой женщине, если бы она попросила.

И в этом проблема.

Я стою неподвижно, все мое тело дрожит от потребности, ожидая ее указаний.

– Поцелуй меня, ― приказывает она на прерывистом дыхании.

Я наклоняюсь и предлагаю ей свой поцелуй, который она принимает с жадностью. На вкус она как самое сладкое вино, которое когда-либо касалось моих губ, и слишком скоро я подчиняюсь каждому приказу ее языка. Мои пальцы проникают в ее сердцевину, в ее влажную щель – доказательство ее желания. Ее тело всегда было гостеприимным, но какая-то часть меня была убеждена, что она пригласила меня только потому, что Шэй уговорил ее. Или, что еще хуже, потому что этого требовал ее муж. Только в этот момент я понял, что мои чувства не безответны. Моя привязанность к ней так же сильна, как и привязанность Розы ко мне.

– Ты нужен мне, Колин. Пожалуйста, ― стонет она между поцелуями.

Не любитель откладывать удовлетворение, я подтягиваю ее ноги к себе, чтобы обхватить за талию, высвобождаю член из джинсов и одним грубым толчком вгоняю его глубоко внутрь нее.

– Ахх! ― кричит она, заставляя меня зажать ей рот рукой.

Мои глаза устремлены на нее, пока я долблюсь в ее киску, как обезумевший мужчина.

И да поможет мне Бог, я думаю, что мог бы.

– Это. Мне этого никогда не хватит. Ты погубила меня, милая Роза. Теперь я мечтаю только о том, чтобы эта киска сжималась вокруг моего члена, ― простонал я ей на ухо, и ее приглушенные стоны стали громче. – А потом ты идешь и говоришь такому гребаному монстру, как я, насколько я красив? Разве ты не знаешь, что ты делаешь со мной? Разве ты не видишь, как сильно ты впиваешься в мою кожу?

Ее взгляд из-под ресниц становится диким от жара, она вцепилась в мои плечи, желая, чтобы я вливал в нее свою любовь до тех пор, пока она не сможет ходить, не чувствуя меня между бедер. Я снова захватываю ее губы в свои, а моя рука проникает между нами, чтобы поиграть с ее клитором. Я знаю Розу достаточно хорошо, чтобы несколько хорошо поставленных ударов по нему, когда мой член погружается в ее киску, было достаточно, чтобы вывести ее за грань. Проходит всего несколько мгновений, после чего она вскрикивает, заставляя меня кончить вслед за ней. Мое сердце все еще бьется в груди, когда Роза начинает моргать от новых слез.

– Что мы наделали? ― бормочет она больше для себя, чем для меня, когда я ставлю ее ноги на твердую землю.

Когда эти мрачные слова повисают в воздухе между нами, я понимаю, какие последствия могут иметь мои действия, если Тирнан когда-нибудь узнает об этом.

Мой босс может обидеться, что я трахаю Розу без его разрешения.

На самом деле, я знаю, что так и будет.

Потому что если бы роли поменялись, я бы убил его за это.

И это целая проблема сама по себе.

Глава восемнадцать

Тирнан

Мои ночи стали почти такими же невыносимыми, как и дни.

Как бы немыслимо это ни казалось, но раньше я был похож на тех счастливчиков, которые, независимо от того, сколько грехов я совершал в течение дня, стоило моей голове коснуться подушки, как сон завладевал мной, и сладкая тьма дремоты принимала меня с распростертыми объятиями.

Этого больше не происходит.

Если я сплю целых два часа подряд, это просто чудо.

Большинство моих ночей состоят из того, что я ворочаюсь в постели или смотрю в потолок, пока дневной свет не пробивается сквозь занавески моего окна, его сияющие лучи дразнят меня тем, что мои мучения будут только усиливаться с наступлением дня.

В течение последнего месяца каждый день был одинаковым.

Я встаю и принимаю душ, всегда стараясь не смотреть на свое отражение в зеркале. Мне не нужна визуальная помощь, чтобы понять, что под глазами у меня темные круги и что в этих глазах больше нет жизни.

Затем я спешу в спортзал Донавана, чтобы потренироваться, молясь, чтобы какой-нибудь наглый солдат набрался наглости вызвать меня на бой и был достаточно храбр, чтобы встретиться со мной на ринге. Я наслаждаюсь болью от каждого толчка и удара, которыми они наказывают мое тело, мне нужно, чтобы физические муки затмили ту боль, которая живет и дышит в моей измученной душе. В глубине моего черного сердца идет молчаливая война, и каждая рана, которую я терплю, кричит о том, чтобы ее признали. Она требует, чтобы что-то или кто-то вытащил страдания на свет и позволил внешнему миру засвидетельствовать, насколько я изуродован и изранен внутри.

Итак, я стою в центре ринга и позволяю своим людям делать все, что в их силах. Если они хорошо справились с задачей, я даже позволяю им выиграть бой.

Для них это поднятие боевого духа.

Для меня это проявление моей благодарности.

Потому что именно в этом маленьком окне моего дня я больше не лгу.

Мое сломанное, избитое тело теперь является идеальным отражением моей почерневшей души.

К сожалению, для меня это главный момент моего дня.

После этого момента истины все идет прахом.

Я иду в офис, принимаю второй за день душ и надеваю костюм, который я презираю. Как только я надеваю маску, которую ожидает от меня мир, включается автопилот, и я трачу утро на развитие империи, которую оставил мне отец. Но даже когда я разговариваю по телефону с заместителем комиссара, требуя ежемесячно немного больше, чтобы его «голубые» парни могли закрывать глаза на мои другие бизнес-предприятия, я отключаюсь от него. Все потому, что я физически ощущаю, как секунды проходят через каждую конечность, а адский звон тикающих часов в моем ухе говорит мне, что скоро наступит полдень.

И как только часы пробьют двенадцать, начинается мой ад.

Моя городская машина ждет, чтобы отвезти меня обратно в «Авалон», но вместо того, чтобы ехать домой, я выхожу на девятом этаже и прохожу небольшое расстояние до пустой квартиры, где меня ждут брат, кузен и жена.

То, что происходит дальше, - чистая пытка.

Все всегда начинается одинаково.

Сняв пиджак, я сажусь на свой трон и приказываю Розе выйти из своего укрытия. Без промедления она появляется из ванной, всегда выглядящая как богиня, готовая соблазнить душу любого смертного, который осмелится даже взглянуть на нее.

Длинные темные волосы, спускающиеся почти до самой задницы, которая так и просится, чтобы ее трахнули.

Маленькая талия и широкие бедра идеально подходят для захвата и оставления следов от пальцев.

И две натуральные, блядь, груди, которые поставили бы в позор купленные груди большинства порнозвезд.

Женщина – это видение.

И все же, при всей своей безупречной славе, она всегда сначала колеблется, входит в комнату на легких ногах, как будто боится, что что-то выскочит из угла комнаты и съест ее заживо. Но, несмотря на нервозность, моя свирепая жена всегда смотрит мне прямо в глаза, прежде чем подойти к двум своим любовникам.

Как будто ее взгляд говорит мне, что в моих силах остановить то, что сейчас произойдет.

Все, что мне нужно сделать, это открыть рот и сказать «нет».

Но я не хочу.

Я никогда не делаю этого.

И поскольку я не произношу ни слова, она подходит сначала к Шэй, даря ему улыбку, которой никогда не одаривала меня. Я сжимаю руку в кулак каждый раз, когда вижу, как она это делает. Ненавижу, что мой брат получает эту ее милую сторону, в то время как я получаю только ее враждебность. Но еще больше беспокоит то, как смягчаются глаза Шэй при одном только взгляде на нее. Как будто она – самое дорогое, что есть на свете.

Я ненавижу его за это.

Я ненавижу ее еще больше.

Как только Шэй поднимает руки, чтобы обнять его за плечи, Колин начинает действовать. Он встает позади нее, обхватывает ее за талию и прижимает ее задницу к своему уже твердому члену. Как по часам, Роза всегда оглядывается через плечо и хлопает на него своими длинными ресницами.

– Привет, ― говорит она сладко, ее знойный голос лучше любой голубой таблетки на рынке, чтобы возбудить мужчину.

Колин рычит в ответ и целует ее так, словно ее рот принадлежит ему и покорен. После того, как он убедился, что у нее перехватило дыхание от одного поцелуя, он поворачивает ее голову лицом к Шэй, который, в свою очередь, целует мою жену так, словно она хрупкий цветок.

После этого оставшийся час, проведенный в комнате, становится моим личным чистилищем.

Колин трахает мою жену с грубой силой, а Шэй занимается с ней любовью.

Роза бессвязно кричит, как на английском, так и на своем родном языке, пока они выжимают из ее тела оргазм за оргазмом. Шэй шепчет ей на ухо сладкие похвалы, говоря, как она прекрасна, как хорошо она чувствует себя рядом с его членом. Колин хрипит и гладит ее тело руками, невербально подражая словам Шэй единственным известным ему способом. Ее тело блестит от пота, ее губы приоткрыты, чтобы выпустить вздохи и стоны желания, и все это только заставляет меня ерзать на своем месте.

Потому что именно в этот момент я вижу, как между ними оживает моя жена.

Все ее существо вспыхивает ярким светом, гарантируя, что она полностью ослепит меня, когда кончит.

А когда Шэй и Колин заканчивают, они целуют ее висок и губы, почитая за честь обладать ею.

И она у них есть.

Сердце, тело и душа.

Я вижу это в ее глазах, когда они выходят из комнаты и уходят.

Ее взгляд наполнен грустью от того, что она не может выйти за дверь вместе с ними.

Что она должна остаться в этой комнате со мной.

Если бы я моргнул, то, вероятно, пропустил бы его.

Но я не моргаю.

Я ни разу не отвел от нее глаз.

Мое сердце восстанавливается только со звуком закрывающейся двери.

И тогда я мщу за то, что она сделала со мной.

Я заставляю ее ползти ко мне на руках и коленях, обнаженную и все еще пахнущую ими. Я притягиваю ее к себе и напоминаю ей, что ее судьба в моих руках, и что если бы я захотел, то мог бы разбить ее в пух и прах своими кулаками, так же как она разбила мой рассудок. Я извлекаю из ее тела оргазм, который всегда был моим с самого начала, наказывая ее за то, что она думала иначе. Затем я грубо толкаю ее на колени, заставляя работать над второй кульминацией, пока она высасывает из моего члена всю сперму, которой хотела бы наполнить свое лоно.

После того как я убедился, что оставил ее в беспорядке, проклиная про себя, как она может ненавидеть меня и все равно хотеть, я встаю и ухожу, как будто между нами ничего и не было. Это спектакль, достойный «Оскара», но я играю свою роль безупречно.

Только когда я выхожу из квартиры и благополучно усаживаюсь на заднее сиденье своего городского автомобиля, я срываюсь. Я изо всех сил бью по кожаному сиденью, проклиная судьбу за то, что она привела Розу в мою жизнь.

Эта женщина погубила меня.

И, к моей горькой обиде, я дал ей все инструменты, чтобы она меня уделала.

Я недооценил ее с самого начала.

Она вызвала мой блеф и повысила ставку. Я думал, что держу все карты в колоде, тасую их так, что она никогда не сможет выиграть, и все же она обыграла меня в моей же игре. Она побила мой фулл-хаус своими четырьмя одномастными и чертовски улыбалась своей победе надо мной.

Когда все это началось, я был уверен, что как только я оставлю ее одну в комнате с моим братом и кузеном, она отступит и взмахнет белым флагом поражения. Но я не рассчитал ее упрямство, а также ее глубокое желание стать матерью.

Блядь.

Ребенок.

Ей пришлось просить меня о чертовом ребенке.

Я мог бы подарить ей весь мир, но она попросила то, чего я не мог ей дать.

Все святые, наверное, смеялись над моей болью, когда она требовала, чтобы договор был выполнен в точности. Я никогда не думал, что ей нужно от меня что-то, кроме пространства. И я дал ей это сполна. Видимо, этого было недостаточно, и теперь мне остается играть с ней в эту игру в салочки, гадая, кто первым сдастся.

Не я.

И становится очевидным, что это будет не она.

В течение следующего часа или двух я говорю своему водителю ехать по улицам моего города, потому что у меня нет никакого желания запираться в своей башне и притворяться, что мой мир так же цел, как и до того, как она появилась в моей жизни. Только когда мы доезжаем до Бикон-Хилл, я велю ему остановиться.

Я купил ей дом.

Откажись от этого.

Я купил ей гребаный особняк.

Восемь спален.

Две гостиные.

Библиотека.

Офис.

И больше ванных комнат, чем она когда-либо знала, что с ними делать.

Но несмотря на то, что я оплатил счет, я никогда не войду внутрь.

С чего бы это?

Зачем ей вообще это нужно?

После того, как все будет сказано и сделано, я уверен, что Шэй и Колин получат открытое приглашение в ее дом, но никогда не я. Как только дело будет сделано, она вышвырнет меня, превратив в персону нон грата - он становится нежелательным или неприемлемым из-за чего-то, что он сказал или сделал. Заставляя меня задаваться вопросом, какой жизнью она живет без меня каждый раз, когда я проезжаю по ее улице, чтобы навестить своих родителей.

Но почему меня это волнует?

Почему мысль о том, что она будет жить своей жизнью, добиваться своего счастья без меня, заставляет меня чувствовать, что я медленно схожу с ума? Как будто она должна мне за каждую унцию радости, которую она собирается получить без меня, и я хочу наказать ее за то, что она не платит мне свои взносы.

Это иррационально.

Бессмыслица.

И все же я хочу, чтобы она заплатила мне все до последнего цента своим телом и душой, пока я не буду полностью уверен, что долг выплачен полностью.

Не выдержав вида дома, который она построит без меня, я приказываю своему водителю отвезти меня как можно дальше от этого ужасного места. Но сегодня, из-за того, что на соседней улице ведутся какие-то работы, он вынужден ехать по другому маршруту, по иронии судьбы проезжая мимо церкви, которая навсегда связала меня с Розой.

– Остановись, ― приказываю я, выходя из машины, прежде чем осознаю смысл своих действий.

Я поднимаюсь по длинной лестнице, благодарный за то, что здесь всего несколько прихожан, молящихся Богу, которые слишком заняты, вызывая стихийные бедствия, чтобы обращать на них внимание.

– Это меня утешает, ― сказала она мне однажды, когда я спросил ее, почему она хочет ходить в церковь.

Какая-то часть меня скептически отнеслась к тому, что Роза поверила мне на слово, но теперь, когда я познакомился с женщиной, на которой я женат, я знаю, что она говорила мне правду. Я не ходил на мессу с того первого раза, когда взял ее с собой, но каждое воскресное утро я чувствую ее отсутствие в своей квартире, зная, что она там.

И то, что я завидую тому, что она уделяет время своей вере, а не мне, только показывает, насколько она меня испортила.

Это меня утешает.

Блядь.

Сейчас любой комфорт был бы благословением.

Я вхожу в большие дубовые двери и прохожу мимо святой воды, зная, что даже если я искупаюсь в ней, она никогда не очистит и не отпустит мне грехи. Двое прихожан шарахаются при виде меня, хватаясь за свои распятия, как будто какие-то четки могут защитить их от дьявола, разгуливающего среди них. Я не обращаю на них внимания и сажусь на заднюю скамью, размышляя, не сошел ли я с ума от отчаяния, что решил обратиться за помощью к Богу. Я смотрю на фигуру, висящую на кресте передо мной, и думаю, если бы мне дали выбор, сменил бы я блеск своей золотой короны на его терновый венец?

Мне требуется минута, чтобы понять, что я уже это сделал.

Я отдал свою жизнь ради спасения других, положив конец мафиозным войнам, когда женился на Розе.

И после этой жертвы мне теперь остается страдать в аду другого рода.

– Тирнан Келли, ― услышал я, как кто-то назвал мое имя. – Господь, должно быть, услышал мои молитвы, раз ты приходишь в церковь дважды за столько месяцев.

– У вас вошло в привычку молиться за убийц, отец? ― спрашиваю я, не спуская глаз с отца Дойла и не отрывая взгляда от креста на алтаре.

– Считаю своим долгом молиться за все заблудшие души, сын мой.

– Хм.

– Но я не буду делать вид, что не удивлен тем, что вы пришли в дом Божий поклониться по собственной воле.

– Кто сказал, что я здесь, чтобы поклоняться ему? Может, я здесь, чтобы попросить его объясниться.

– Бог может дать вам много вещей, но оправдания его действий не входят в их число. Это должно оставаться тайной.

– Почему? ― Я наклоняю голову в его сторону. – Почему он должен прятаться за своими действиями и не давать им объяснения?

– Божьи решения в нашей жизни никогда не должны подвергаться сомнению. У него есть план для всех нас, Тирнан. Даже для тебя.

Я насмехаюсь над этим.

– Вы мне не верите?

– Я верю только в то, что могу увидеть и потрогать.

– А, понятно. Но это не имеет значения. Он верит в тебя, даже если ты сомневаешься в нем. ― Затем отец Дойл замолкает и прослеживает мой взгляд к передней части алтаря.

– Вы в конфликте. Отягощенный навязанными тебе несчастьями. Вот почему ты пришел сюда сегодня. Чтобы искать ответы на вопросы, на которые у тебя пока не хватает проницательности.

– У меня есть все ответы, которые мне нужны.

– Правда? ― Он скептически поднял бровь. – Помните, что Бог не дает никакого бремени, с которым, по его мнению, мы не можем справиться. Утешайся этим. Скоро свет озарит путь, проложенный перед вами. Тогда он не будет казаться таким трудным, как сейчас.

Я встаю со своего места и смотрю на священника.

– Вы говорите так, будто Богу есть до меня дело. Ваш Бог оставил меня и мою семью задолго до сегодняшнего дня. Только глупцы ищут помощи у воображаемого существа. И мне жаль вас разочаровывать, но я никогда не был дураком.

– Женщины делают дураками даже самых сильных и уравновешенных мужчин.

Я скрежещу зубами и одариваю его зловещей ухмылкой.

– Если это правда, то ваш Бог действительно не может мне помочь. Только дьяволу по силам.

Глава девятнадцать

Роза

Что-то не так.

Тирнан не является своим обычным «пожирателем воздуха в комнате».

Я почувствовала это, как только он вошел в дверь.

Нет.

Это ложь.

Я чувствую, что его угрюмое и задумчивое настроение ухудшается с каждым днем. Если бы у нас были нормальные отношения мужа и жены, я бы донимала его до тех пор, пока он не рассказал бы мне, что его так беспокоит. Но поскольку мы позаботились о том, чтобы создать разделение между нами, используя кирпичи обиды и ненависти, чтобы сложить нашу невидимую стену, я молчу и делаю вид, что не замечаю его страданий.

Он молча ковыряется в своем ужине, как будто его мысли поглотят его целиком. Обычно я пользуюсь нашими обедами, чтобы втянуть его в разговор, чтобы узнать больше о человеке, за которым я замужем, но сегодня я не решаюсь сделать это. Я боюсь, что если я это сделаю, он может сказать что-то, что причинит мне боль, а Тирнан и без моей помощи делает это достаточно.

К сожалению, мое беспокойство только усиливается, когда он отодвигает свою едва тронутую тарелку в сторону, предпочитая открыть еще одну бутылку красного вина, чтобы утопить свои печали. Вопреки своему желанию позволить этой ночи закончиться, не сказав друг другу ни слова, именно я нарушаю тяжелое молчание.

– Ты всегда носишь черное, ― ровно заявляю я, проводя пальцем по ободку своего бокала с вином. – Прошло уже два месяца с тех пор, как мы поженились, а я еще не видела, чтобы ты носил другой цвет.

– Если где-то там и есть вопрос, я его не слышу, ― сухо отвечает он.

Я отмахнулась от его холодности и продолжил свою риторику.

– Мне просто любопытно. Есть ли в твоем шкафу другие цвета, или ты привержен только одному?

– Черный мне очень идет. В отличие от тебя, я никогда не смогу выглядеть девственно белым.

Мои щеки вспыхнули пунцовым пламенем.

– Ты намекаешь, что я ношу только белое? Я могу гарантировать, что это не так.

– Нет. Ты любишь смешивать его с яичной скорлупой, слоновой костью и иногда светлым кремом. По-моему, все равно выглядит чертовски белым.

Я не могу сдержать смех, который вырывается из меня.

– Что смешного? ― Он поднимает бровь.

– Прости. Просто это кажется чем-то из ряда вон выходящим, когда ты, как никто другой, произносишь такие слова, как яичная скорлупа. Я бы никогда не подумала, что у тебя такие обширные познания в цветовой палитре.

Когда он слегка подрагивает верхней губой, у меня в груди теплеет. Я почти заставила его улыбнуться. Желая проверить, как далеко я могу завести его, я ставлю локти на край стола и сцепляю руки под подбородком, намеренно хлопая ресницами.

– Как насчет того, чтобы предложить тебе сделку? Одень хоть раз какой-нибудь другой цвет, не черный, и я надену любой цвет, который ты захочешь.

– Любой цвет? ― спросил он, забавляясь, на самом деле обдумывая мое предложение.

– Любой цвет. Небо – это предел.

– Очень хорошо. Я потворствую тебе в этой твоей маленькой игре. В каком цвете хочет видеть меня моя жена?

Я даже не колеблюсь.

– Полуночный синий. Как цвет, до которого иногда темнеют твои глаза. Или, по крайней мере, как один из них.

– Хмм. Я удивлен, что ты вообще замечаешь такие вещи во мне.

Я все замечаю в тебе, муж.

Я просто хочу этого не делать.

– Как я могу не согласиться? Не каждый день встретишь кого-то с несовпадающим набором.

– Но ты предпочитаешь мой синий цвет моему зеленому, иначе ты бы попросила меня надеть этот цвет.

– Твоя ирландская кровь достаточно зеленая для меня. Меня интригует синий цвет индиго.

– Так я тебя заинтриговал? ― размышляет он, уловив мой промах.

– Да. Очень даже, - признаюсь я, не зная, стоит ли мне быть с ним такой откровенной.

Его голубой глаз становится абсолютно черным, как это всегда бывает, когда его охватывает безымянная эмоция.

– Ты меня тоже заинтриговала, Acushla - дорогая. Больше, чем ты думаешь.

Я прикусываю нижнюю губу и склоняю голову, не в силах поддерживать зрительный контакт, когда он так смотрит на меня. Как будто я была бы лучшим блюдом, чем все, что я могла бы приготовить для него сегодня.

– Ты действительно ничего не можешь с этим поделать, не так ли? ― объявляет он, возвращая мое внимание к нему.

– Не могу что сделать?

– Трахать мою голову.

Мой лоб морщится от этого заявления, но я не осмеливаюсь тронуть его палкой.

– Красный, ― наконец говорит он после долгой беременной паузы. – Я хочу видеть тебя в красном. Как ты думаешь, ты сможешь удовлетворить просьбу своего мужа в этом вопросе?

– Да, ― выдыхаю я.

Мы оба смотрим друг другу в глаза, и на долю секунды мир исчезает, и есть только он и я. Но как только я начинаю наслаждаться этим неожиданным моментом перемирия, я чувствую, что что-то не так.

– Нет… Нет. Нет! ― говорю я, отодвигая стул и бегу в ванную комнату в моей спальне.

Я стаскиваю штаны и сажусь на унитаз, хватаю туалетную бумагу, чтобы вытереться. Когда я поднимаю ее обратно и вижу на ней капли крови, горячие слезы начинают затуманивать мое зрение. Только когда я улавливаю движение на периферии, я вижу, что Тирнан стоит у двери моей ванной и наблюдает за мной.

– Ты получил свой красный, муж. Доволен?

Он хмурится.

Я пустила слезу, опустившись на кафельный пол в ванной, не заботясь о том, что позволяю ему видеть меня такой.

Логическое мышление подсказывает мне, что отсутствие беременности в первый месяц активных попыток – вполне ожидаемое явление. Иногда для зачатия ребенка могут потребоваться годы, и что я должна просто отмахнуться от этого и не воспринимать это как свою личную неудачу. Но даже когда я пытаюсь понять, что это нормально и что мне следует ожидать подобных разочарований в будущем, мое сердце все еще плачет о любви, которая находится совсем рядом.

Я настолько поглощена своими страданиями, что даже не обращаю внимания на действия Тирнана, пока он не опускается на колени рядом со мной, убирая пряди моих волос, которые прилипли к моим щекам от слез.

– Шшш, Acushla - дорогая. Шшш, ― шепчет он, нежно целуя мои мокрые щеки и веки.

Мои плечи содрогаются от каждого вырывающегося всхлипа, я не в силах сдержать волну печали, захлестывающую меня. Я даже не жалуюсь, когда Тирнан начинает раздевать меня, снимая рубашку, брюки и испачканные трусики, которые высмеивают мои недостатки. Затем он поднимает меня с пола и ведет в ванну. Должно быть, за время моего горя он успел наполнить ванну теплой водой. Он осторожно опускает меня в нее, а когда я полностью погружаюсь в воду, опускается рядом со мной на колени, засучив рукава чуть выше локтя. Затем он берет бутылку с жидким мылом, наполняет им ладони и начинает мыть мое дрожащее тело.

Страдания сделали меня слишком измученной, чтобы сопротивляться ему, и какая-то часть меня жаждет его нежных ласк, как будто это может решить все мои проблемы. Я смаргиваю слезы, прикусываю нижнюю губу, чтобы сдержать рыдания, которые никак не могут прекратиться, а он все нежнее и нежнее смазывает каждую частичку тела и мягкий изгиб мылом с цветочным запахом.

Мы молчим, пока Тирнан тщательно поливает мое тело водой, а затем смывает ее. С таким же вниманием и заботой он моет мою грудь и между ног, не произнося ни одного грубого слова. Ничего из этого не является сексуальным, что не только удивляет меня, но и заставляет мое сердце сокрушаться, что мой муж вообще способен на такую самоотверженную заботу. Когда он убеждается, что мое тело чистое, он начинает мыть мои волосы с таким же преданным вниманием.

Мои слезы утихают, когда я чувствую, как его сильные пальцы намыливают каждую прядь. Затем он смывает шампунь с моих волос, прикрывая глаза рукой. Каждое его действие заставляет мое сердце биться так, как я никогда не думала. Песня, которую только Тирнан может заставить меня петь. Я позволяю ему вытащить меня из воды и завернуть в полотенце, чтобы высушить. Затем он берет меня на руки и усаживает на раковину, заставляя мое горло пересохнуть в предвкушении того, что он сделает или скажет дальше. Я боюсь произнести хоть слово, думая, что мой голос каким-то образом разрушит его чары.

Как бы маловероятно это ни казалось для такого человека, как он, Тирнан проявляет доброту.

Более того.

Он заботится обо мне. Любит меня – по-своему.

И после всех синяков и порезов, которые он нанес моему сердцу, я впитываю его доброту, как цветок впитывает солнце, чтобы не увянуть в тени.

Затем Тирнан берет мою расческу и начинает распутывать мои мокрые волосы. Я не могу вспомнить случая, чтобы кто-нибудь когда-либо делал это для меня, или даже чтобы кто-то прилагал такие усилия, чтобы убедиться, что обо мне хорошо заботятся. Когда мои волосы расчесаны в соответствии с его стандартами, он возвращается в мою комнату и приносит мою пижаму. Когда я понимаю, что он намерен одеть меня в нее, я осторожно беру его за запястье и качаю головой.

– Дальше я сама, ― шепчу я.

Он разочарованно хмурится, но тут же сдается и выходит из ванной, чтобы дать мне возможность побыть наедине. Я не могу сдержать своего недовольства, когда он выходит из комнаты, прерывая редкий момент нежности, но это должно было быть сделано. Следующее, что мне придется сделать, я бы предпочла сделать наедине, без его пристального взгляда на меня. Как только он закрыл за собой дверь, я осторожно спрыгнула со стойки раковины и вставила тампон, прежде чем одеться. Я высушиваю волосы феном, чтобы они не были мокрыми, когда я ложусь спать. Я слишком измотана, чтобы заниматься чем-то другим, кроме как засыпать.

Только когда я открываю дверь в свою спальню и вижу Тирнана, сидящего на краю кровати, я понимаю, что он никогда не отходил далеко, даже когда я просила его уйти.

– Ты остался.

– Да.

– Почему?

– Разве это имеет значение?

Я качаю головой и иду к кровати. Я скольжу под одеяло и смотрю, как мой муж медленно снимает с себя одежду, пока не остается в одних боксерах. Мой взгляд не скользит по его прекрасному телу, как бы ни хотелось увидеть его во всей красе. Я все время смотрю на его лицо и не двигаюсь ни на дюйм, когда он забирается рядом со мной. Только когда он обхватывает меня руками, чтобы я могла лежать, прижавшись к его теплу, я всхлипываю от того, насколько он совершенен.

– Спи, Acushla - дорогая. Спи.

Я кладу голову ему на грудь и закрываю глаза, наслаждаясь тем, как его рука нежно гладит мою спину. И под звуки биения сердца Тирнана я погружаюсь в сон, мечтая о мире, где существует только эта версия моего мужа.

На следующее утро, когда я проснулась, я сразу почувствовала его отсутствие в моей постели.

Тирнан, должно быть, ушел рано утром на работу или еще куда-нибудь, когда его нет дома днем. Но даже если левая сторона моей кровати остыла без него, воспоминания о том, как я просыпалась ночью, а он был рядом со мной, обнимал меня и шептал мне на ухо ласковые слова на гэльском языке. Он ни разу не покинул меня, за что я ему благодарна.

Я поворачиваюсь к часам на тумбочке и вижу, что уже далеко за десять утра. Наверное, я проспала. Не то чтобы мне было чем заняться сегодня. Поскольку у меня месячные, нет никаких причин встречаться сегодня с Колином и Шэй. А они были единственными двумя причинами, по которым я вообще выходила из этого дома.

Я встаю с кровати, спазмы уже убивают меня, чтобы сходить в ванную и почистить зубы. Как только это сделано, я направляюсь на кухню, надеясь, что горячая чашка кофе согреет мои холодные кости. Я останавливаюсь на полпути, когда вижу Тирнана, сидящего на диване в гостиной с открытым ноутбуком на журнальном столике.

– Ты здесь, ― пролепетала я.

– Ты уже второй раз удивляешься, когда видишь меня в моем собственном доме, Acushla - дорогая. ― Он прячет небольшую улыбку, глядя прямо на экран своего компьютера.

– Я просто предположила, что ты уже ушел на работу.

– Я решил сегодня поработать дома. Если только ты не предпочитаешь, чтобы я ушел? ― машинально отвечает он, все еще сосредоточенный на том, что читает, вместо того, чтобы смотреть в глаза.

Я качаю головой, хотя он меня не видит, и иду на кухню, чтобы взять утренний кофе. Когда я вижу, что посуда с нашего вчерашнего ужина вымыта и убрана, я морщу нос в замешательстве.

– Эльза была здесь сегодня утром? Я думала, она придет только завтра.

– Почему? ― отвечает Тирнан, все еще поглощенный своей работой.

– Я подумала, что она пришла сегодня, так как на кухне все чисто.

– Я могу поставить посуду в посудомоечную машину, Acushla - дорогая. Это не делает меня менее мужчиной, если я убираю за собой и своей женой.

– Нет. Думаю, нет.

Я прикусываю уголок губы, наполняя кружку кофе, когда мое внимание привлекает маленький белый пакет на кухонном столе.

– Что это? ― спрашиваю я, заглядывая внутрь.

– Я попросил Даррена сходить в аптеку и купить тебе кое-что. Я не был уверен, что тебе нужно, поэтому я сказал ему купить тебе конфеты и шоколад, те журналы по искусству, которые ты оставляешь валяться по всему дому, и некоторые другие вещи, которые Айрис заставляла меня купить, когда у нее были месячные. Я не уверен, что все это поможет, но надеюсь, что лекарства немного облегчат боль.

Кто ты и что ты сделал с моим мужем?

Слова прямо на кончике моего языка, но я не решаюсь произнести их вслух.

Я подхожу к дивану и сажусь, укутываясь в плед, с кружкой кофе в одной руке и журналом в другой. После того, как я выпила свой стакан и прочитала все статьи, которые меня больше всего интересовали, не знаю, что делать дальше. Мы с Тирнаном никогда не жили вместе. То есть, последние два месяца мы жили в одной квартире, но это еще далеко от жизни как муж и жена. Кроме того, что я шантажировала его, заставляя ужинать со мной каждый вечер, наше общение под этой крышей было скудным и редким.

– Можешь включить телевизор, если хочешь, ― говорит он, словно читая мои мысли.

– Ты уверен? ― спрашиваю я, глядя на его ноутбук.

– Небольшой шум не помешает мне делать свою работу. ― Он хихикает под своим дыханием.

– Хорошо.

Я включаю телевизор и ищу, чтобы посмотреть. Поскольку я не в лучшем настроении, я выбираю стендап-комедию, надеясь, что легкий юмор изменит мое настроение. По ходу дела Тирнан начинает смеяться над какой-то шуткой, закрывает ноутбук и устраивается на диване. Я ставлю свою пустую кружку на журнальный столик и откидываюсь на подушку. Я остаюсь в таком положении около минуты, прежде чем рука Тирнана обхватывает мои плечи и притягивает меня к себе.

Он все еще смеется над рассказанными шутками, но его хватка на мне только усиливается, пока я полностью не расслабляюсь на его боку. Я пользуюсь этим, глядя на него, когда его внимание переключается на экран телевизора.

– Ты был в синем, ― заявляю я, глядя на его джинсы и темно-синий длинный рукав.

– Да. Это не полуночный синий, как ты хотела, но это все, что я могла придумать в такой короткий срок.

Я не знаю точно, почему Тирнан потакает мне, надевая одежду другого цвета, чем его обычный черный, и заставляет мое сердце биться в груди, но это так. Я прижимаюсь к нему ближе, кладу голову ему на плечо, молясь Деве Гваделупской, чтобы это не был какой-то подлый трюк, который он вытворяет со мной. Чтобы этот человек, который так заботлив и добр, остался, а человек, который получает удовольствие только от того, что я ползаю перед ним на коленях, исчез раз и навсегда.

И как будто она услышала мои молитвы, всю оставшуюся неделю Тирнан работает дома, делая большие перерывы, чтобы побыть со мной. Это так близко к счастью, как я когда-либо была с ним с тех пор, как он надел кольцо на мой палец. Единственное, что приглушает его блеск, - это осознание того, что я, возможно, влюбляюсь в него.

Или еще хуже.

Я уже влюбилась.

– Пицца здесь, ― кричит Тирнан из лифта, неся в руках большую коробку с обжигающим вкусом пепперони.

– О, хорошо. Я умираю с голоду. ― Я спрыгиваю с дивана, чтобы помочь ему принести наш ужин.

– Это горячо, Acushla – дорогая. ― Он предупреждает, когда я пытаюсь взять коробку из его рук. – Иди, возьми нам салфетки и пару бутылок пива, а я поставлю это в гостиной, ― говорит он и целует меня в щеку.

Мне уже не кажется странным, что в последнее время Тирнан так ласков со мной. В течение последней недели мы проводили большую часть времени вместе. Он даже спал в моей комнате, обнимая меня всю ночь. Он никак не пытался соблазнить меня, за что я была благодарна ему вначале. Теперь я просто разочарована.

Я хочу, чтобы он поцеловал меня.

Скажи все те непотребные слова, от которых горит моя кожа.

Взять меня, как это сделал бы мужчина, которому нужна каждая частичка его жены.

Он мне просто нужен.

И эта потребность одновременно раздражает и поглощает меня.

Я достаю из холодильника две бутылки «Гиннесса», беру две тарелки и салфетки и иду в гостиную, занимая место рядом с ним.

– Ты выбрала что-нибудь для нас на вечер?

– Да, ― лукаво улыбаюсь я.

– Мне стоит беспокоиться? ― Он смеется, когда видит озорство в моей ухмылке, кладет кусочек на тарелку и передает его мне.

– Нет. Я так не думаю. Я думаю, тебе понравится этот фильм.

– Неужели? ― Он продолжает хихикать.

– Да, ― отвечаю я, используя предпочитаемый им диалект, чтобы донести суть.

– Хм. Я заинтригован. О чем это?

– Гангстеры.

Он откидывает голову назад и смеется добродушным смехом, который я редко слышу от него и который я принимаю, как чистый солнечный свет.

– Если это «Славные парни», «Неприкасаемые» или «Крестный отец», то я их уже видел. Кроме того, эти фильмы больше сосредоточены на Коза Ностре и Наряде. Не совсем моя чашка чая. Я больше люблю «Святых из Бундока».

– Конечно, да. ― Я хихикаю. – А мой младший брат Франческо предпочитает смотреть «Нарко».

– Ты с ним недавно разговаривала? ― рассеянно спрашивает он, откусывая большой кусок от пиццы, пока я выбираю фильм на Netflix, который хочу, чтобы он посмотрел.

– Да. Я звонила ему сегодня утром. Еще раз спасибо, что дал мне телефон. Разговаривая с ним, я меньше тоскую по дому.

– Это было давно запланировано. Я просто вел себя как мудак, не дав тебе его раньше.

– Вау. Откровенно, ― поддразниваю я.

– Я всегда был честен с тобой. Тебе просто никогда не нравилось слушать мою правду.

– Мне нравится слушать это сейчас.

Он мотнул головой в мою сторону, его взгляд на мгновение упал на мои губы, а затем вернулся к моим глазам.

– Включай гребаный фильм, Acushla - дорогая, ― бормочет он, откусывая еще кусочек от своей пиццы, прежде чем решит откусить у меня.

– Ладно. Ты сам напросился, ― дразню я, нажимая на кнопку воспроизведения фильма.

Мы оба молча едим свой ужин, пока на экране разворачивается история о мафиози, похищающем женщину в надежде, что она в конце концов влюбится в него. Тирнан хмыкает и бормочет о невероятности нескольких сцен, изображающих наш мир, но по большей части он внимателен. Даже заинтересован в результате. Только когда начинаются сексуальные сцены, он становится жестко молчаливым.

С другой стороны, я очень внимательно слежу за каждым его движением, стоны на экране только нагревают мою и без того лихорадочную кожу. Каждый раз, когда антигерой хватает свою любовь за шею и целует ее, я сухо сглатываю, вспоминая, как пальцы Тирнана обхватывают мое горло.

Когда мои бедра сжимаются, чтобы облегчить боль между ними, я чувствую, как взгляд Тирнана опускается на мои колени.

– Я забыл, ― пробормотал он, проводя большим пальцем по нижней губе.

– Что забыл? ― Я выдыхаю, мой предательский голос намекает на боль, которую я сейчас испытываю.

– Я забыл, что ты умеешь играть грязно, когда тебе это выгодно.

– Как я могу играть грязно, муж? Это всего лишь кино.

– Правда? Или это твой не очень тонкий способ сказать мне, что ты хочешь, чтобы тебя трахнули? ― он изогнул бровь, его язык облизывает губы.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь. ― Я притворяюсь невеждой.

– Точно. Потому что ты настолько невинна.

– Никто из нас не невиновен, муж. Ты больше всех должен это знать.

– Ты права. Я знаю. Есть много вещей, которые я знаю. Например, то, как твоя киска сейчас напитана влагой и жаждет, чтобы я сделал свой ход и заполнил ее своим членом.

Я даже не пытаюсь скрыть свой румянец и вместо этого просто смотрю ему прямо в глаза.

– Ты не знаешь всего, муж.

– Это тоже правда. Я не знаю всего, ― шепчет он, поглаживая прядь моих волос. – Но я знаю тебя.

Насмешка, которая вырывается у меня, так же неубедительна, как и женские стоны на экране.

– Ты хочешь сказать, что если бы я положил свои руки на тебя прямо сейчас, я бы не нашел тебя мокрой и возбужденной?

– Я говорю, что у тебя больше эго, чем здравого смысла. ― Я мило улыбаюсь ему.

– Это не единственное, что сейчас важно. Мне показать тебе, что я имею в виду, Acushla - дорогая? Все, что тебе нужно сделать, это спросить.

Мое сердце бьется в горле, когда я смотрю, как он поглаживает большую выпуклость в своих брюках.

– Покажи мне, ― шепчу я, приковав взгляд к его большой руке, надавливающей на его обнаженный член.

– Я думал, ты никогда не попросишь, ― ворчит он. – Но я сделаю тебе лучше.

Прежде чем я осознаю его намерения, его руки оказываются на моей талии, поднимая меня с места и усаживая на колени. Я стону, когда его твердый член трется о мой чувствительный клитор.

– Ну что, разве так не лучше? ― Он улыбается, его руки на моих бедрах заставляют меня тереться об него.

– Для тебя, возможно, лучше. Меня не так легко впечатлить.

– Ты всегда любила заставлять меня напрягаться. ― Он хихикает, забавляясь.

– У тебя тоже плохая память. Насколько я помню, я всегда делала большую часть работы.

– Тогда зачем отходить от традиций? ― воркует он, его дыхание щекочет мою шею, когда он наклоняется к моему уху. – Если ты хочешь, чтобы тебя трахнули, то я предлагаю тебе поработать для этого.

Его слова должны были бы смутить меня, но этого не происходит. На самом деле, они подстегивают меня, заставляя тереться о него без его дополнительных уговоров. Я скачу на его члене, наша одежда начинает мешать мне, я хочу, чтобы он уже был внутри меня. Но если мне будет больно, то, ей-богу, и ему тоже. Вскоре мы оба задыхаемся, мои соски твердые, как драгоценные камни, каждый раз, когда они ударяются о мою рубашку, а его руки обхватывают мои щеки, чтобы поддерживать наш ритм. Когда я чувствую, что он начинает терять все приличия, я наклоняюсь и кусаю его шершавую челюсть, а языком облизываю его щеку.

– Блядь, ― пробормотал он, набрасываясь на меня, чтобы довести до беспамятства. – Хватит играть в игры, Acushla - дорогая.

– Кто сказал, что я во что-то играю? ― Я дразню, мои зубы впиваются в мочку его уха.

– Черт побери, ― рычит он, поспешно стягивая подол моей футболки через голову.

Внутренне я стою на подиуме, чтобы получить свою награду за то, что заставила его сломаться первым, но образ вскоре исчезает, когда его рот начинает сосать мою нежную грудь.

– Ахх! ― Я выгибаю спину, желая получить его запретный поцелуй.

– Не двигайся, жена. Блядь, ― рычит он, отрывая рот от одного соска, чтобы перейти к следующему.

– Тирнан, ― вздыхаю я в полном отчаянии, дергая его за волосы.

– Просто скажи это. Скажи мне, чего ты хочешь.

– Пожалуйста, ― умоляю я.

Мой сосок выскакивает из его рта, а его пальцы обвиваются вокруг моей шеи. Я почти кончаю от одного этого.

– Скажи мне, ― приказывает он, его надменный взгляд заливает бензином большое открытое пламя, горящее внутри меня.

– Ты мне нужен, ― сдаюсь я, надеясь, что моего признания будет достаточно, чтобы он проявил ко мне милосердие.

– Нет. Не нужно. Скажи мне, что тебе действительно нужно, и это твое. Скажи это.

Я проглотила свою гордость и произнесла слова, которые он жаждет услышать.

– Мне нужно, чтобы ты трахнул меня, муж. Пожалуйста.

Слова едва коснулись воздуха между нами, но это все, что нужно Тирнану, чтобы подтолкнуть его. Его руки работают в два счета, вытаскивая его член из джинсов и боксеров, а я одновременно стягиваю с себя пижаму и трусики. Это грязно, суматошно и безумно, но только когда я скольжу по его члену, наступает настоящее блаженство.

– Черт. Мне этого не хватало, ― простонал он, его глаза на мгновение закрылись, как будто все это было слишком для него.

– Тирнан, ― умоляю я, так отчаянно желая, чтобы он пошевелился, я уверена, что сойду с ума, если он этого не сделает.

– Поскачи на мне, жена. Скачи на моем члене, как будто он твой. Потому что так и есть, моя милая Acushla - дорогая. Так и есть, ― бессвязно бормочет он, его руки снова на моих бедрах, готовые вести меня домой.

Наши взгляды фиксируются на месте нашего соединения, когда я приподнимаюсь и опускаюсь обратно к основанию его члена. Набирать воздух в легкие становится бесполезной необходимостью по сравнению с этим. Это все, что мне нужно, чтобы продолжать дышать. Чтобы чувствовать себя живой. Только это. Тирнан владеет каждой частью меня, владеет мной телом и душой – это все, что мне нужно в этот момент, чтобы почувствовать себя свободной.

– Тирнан, ― шепчу я между вздохами наслаждения, мои руки держатся за его плечи для равновесия.

Я толкаюсь вверх и вниз по его стволу, мои ноги дрожат от каждого безжалостного толчка, которым он погружает меня в себя.

– Посмотри на меня. Посмотри на меня, ― приказывает он на напряженном дыхании.

Я делаю то, что он говорит, все еще ошеломленная всеми ощущениями, проходящими через мое тело. Его взгляд из-под ресниц пронзает меня, и, хотя я не просила его об этом, он наклоняется и целует меня. Слезы наворачиваются на глаза от осознания того, как сильно я скучала по его губам на моих. Он словно вдыхает жизнь в мое разбитое, израненное сердце и соединяет все его осколки своей любовью.

Но чтобы это стало возможным, Тирнан должен был полюбить меня.

А он не хочет.

Я просто его игрушка.

Что-то, чем он может развлечь себя, а потом оттолкнуть, когда это ему надоест.

Так почему же при поцелуе возникает ощущение, что это не ложь?

Почему это заставляет меня верить в невозможное? Что глубоко внутри моего холодного мужа скрывается сердце, которое бьется в такт моему имени?

– Будь здесь со мной, Acushla - дорогая. Будь здесь со мной, ― шепчет он между вдохами, целуя меня так, словно его губы – это окно для желания его души.

Я отгоняю от себя все унизительные мысли и делаю то, что он приказывает. Я посвящаю себя этому единственному моменту и позволяю себе поверить в прекрасную ложь, которую его губы отпечатывают на моих. Я чувствую, как моя киска сжимается вокруг него, желая заключить его внутри, чтобы он заполнил все пустоты, которые образовались в моей душе из-за отсутствия его любви.

– Тирнан, ― шепчу я снова, только на этот раз это похоже на признание в моей любви к нему.

Он смотрит в мои глаза, его зеленые глаза смягчаются настолько, что я почти верю, что это правда. И когда я впитываю эту ложь и лелею ее в своем сердце, надеясь, что однажды она превратится в правду, я сильно кончаю на его наливающийся член, сильно содрогаясь от оргазма, разрушающего мое тело.

– БЛЯДЬ! ― кричит Тирнан, отталкивая меня на дюйм от своих коленей, чтобы он мог кончить мне на живот.

Печаль, больше чем горькое разочарование, прорезает момент блаженства, который я только что пережила, разрывая его на мелкие кусочки конфетти. Я сползаю с его коленей и накрываюсь одеялом, стараясь сделать все возможное, чтобы не сорваться и не расплакаться у него на глазах. Его лоб морщится в замешательстве, когда он смотрит на меня, заправляя обратно в джинсы член.

– Почему? ― произношу я, мой голос густой от отчаяния.

– Почему что? ― возражает он, протягивая руку, чтобы притянуть меня ближе, но я только еще больше отстраняюсь от него.

– Почему идея иметь от меня ребенка так отталкивает тебя?

Его черты лица мгновенно застывают как камень, его манера поведения закрывается от меня.

– Это то, о чем ты хочешь поговорить? Сейчас?

– Почему нет? Ты так и не назвал мне причину.

– Это потому что мне это не нужно.

Я качаю головой.

– Нет. Я не позволю тебе запугивать меня. Я заслужила право знать. Расскажи мне.

– Ты ничего не заслужила, ― рычит он, вставая со своего места, чтобы уйти.

– Не смей уходить от меня, Тирнан Келли! ― кричу я, поднимаясь на ноги, одеяло падает на землю.

Его взгляд сканирует мое обнаженное тело, фокусируясь на сперме на моем животе и синяках, оставленных его пальцами на моих бедрах.

– Я не хочу говорить об этом сейчас.

– Ты не хочешь говорить об этом никогда! ― возмущенно кричу я. – Но я заслуживаю знать. Я заслуживаю знать, почему ты предпочитаешь, чтобы я родила ребенка от другого мужчины, а не от тебя. Скажи мне.

Его губы кривятся в рычании, которое посылает холодный озноб по моему позвоночнику, заставляя меня осознать, насколько я уязвима перед ним.

– Я никогда не смог бы стать отцом ребенка, которого, как я знал с самого начала, буду ненавидеть. Это удовлетворяет твое любопытство? Одна мысль о том, что ты беременна с моим ребенком в животе, вызывает у меня отвращение. Я скорее оторву свой член, чем позволю этому случиться.

Его черствые, жестокие слова выбивают воздух из моих парусов, заставляя мои ноги подкоситься и упасть на пол.

– Ты не можешь этого иметь в виду. ― Я качаю головой, пытаясь силой вытолкнуть его слова.

– Я имею в виду каждое слово. Я потворствую тебе в этой фантазии о том, чтобы стать матерью для следующей линии Келли, но на этом мое участие в этом не ограничивается. Твои слезы никогда не изменят моего мнения или моих чувств. Мне жаль, если я дал тебе повод думать, что ты можешь изменить мое мнение на этот счет. Это не было намеренно.

– Ты извиняешься? Ты извиняешься?!

– Поверьте мне, что извиняться за что-либо, особенно за то, против чего я так сильно переживаю, нелегко. Прими это как свою победу, жена, и будь довольна маленькой победой.

– Только ты можешь считать это победой, ― прорычала я, глядя, как по моим щекам текут горячие слезы.

– Это единственное, что я могу тебе дать. ― Он хмурится, его руки сжимаются и разжимаются по бокам. – Я позвоню Шэй и Колину утром. У тебя будет та жизнь, которую ты хочешь. Я просто не буду ее частью.

И с этими словами, высекающими мою грудь и заставляющими меня истекать кровью на его персидский ковер, он поворачивается ко мне спиной и уходит.

Глава двадцать

Шэй

Когда мы с Колином приезжаем в «Авалон», трудно сдержать свои чувства. Мой брат скрывает от нас Розу уже две недели, и время, проведенное без нее, стало для меня настоящей пыткой. То, как Колин застыл рядом со мной, уставившись кинжалом на каждую загорающуюся кнопку лифта не нашего этажа, говорит о том, что он так же нервничает, как и я.

– Лучше убери эту хмурость со своего лица, а то спугнешь нашу девочку.

– Роза меня не боится, ― отвечает он, вытягивая шею в сторону, чтобы снять накопившееся там напряжение.

– Да. Она не такая, не так ли? Как она может любить эту твою уродливую рожу, никто не знает, ― поддразниваю я его, надеясь, что это несколько ослабит его беспокойство. – Но я скажу тебе одну вещь. Если ты и дальше будешь так хмуриться, то это навсегда останется татуировкой на твоем лице. Это не сделает тебя красивее, если ты к этому стремишься.

Вместо того чтобы отмахнуться от моей колкости, я наблюдаю, как брови моего кузена сходятся вместе, а он просто смотрит на свои ноги.

– Я не знаю, как она ко мне относится, ― уныло бормочет он, на что я бью его по голове.

Прежде чем он успевает зарычать на меня, я снова даю ему пощечину для пущей убедительности.

– Не будь дураком, Кол. Ты, блядь, прекрасно знаешь, как она к тебе относится. К нам. Даже если она еще не сказала об этом.

– Хватит говорить всякую чушь, Шэй. Не надо давать отчаявшемуся человеку надежду, когда у него ее нет. Она принадлежит Тирнану. Не наша.

– К черту Тирнана, ― упрекнул я, вызвав рык, который я ожидал услышать от своего кузена. – И пошел ты, если думаешь, что твоя верность будет иметь значение, когда он узнает, что ты влюбился в его жену

– Он уже знает.

– Не-а. Это ты так думаешь. Если бы он знал наверняка, сомневаюсь, что вызвал бы нас сегодня.

– Ну и кто теперь ведет себя как глупый дурак? ― насмехается Колин. – Что может быть лучшей проверкой верности, чем дразнить нас единственной вещью, которую мы хотим и никогда не сможем получить, требуя при этом, чтобы мы делали все, что он прикажет?

Когда двери лифта открываются, я выхожу и поворачиваюсь к своему кузену.

– Я больше не хочу с тобой разговаривать. Не тогда, когда ты говоришь о об этом. Мне нравится жить в своем иллюзорном пузыре, спасибо тебе большое. Тебе стоит как-нибудь попробовать. Это не так больно.

Я иду в направлении, где сейчас находится женщина, пленившая мое сердце и душу. Колин принимает мои слова близко к сердцу, и следует за мной в квартиру и по коридору в спальню. Когда мы заходим внутрь, я понимаю, что все идет к чертям.

– Уже не работаешь? ― спрашиваю я брата, который сейчас сидит в своем кресле с виски в руке. – Обычно ты не появляешься так рано.

– Я не знал, что моя пунктуальность будет так неудобна для вас.

– Не неудобно. Просто удивительно.

– Хмм.

– Где Лепесток?

– Если под лепестком ты имеешь в виду мою жену, то она скоро будет с нами. Как раз собиралась. ― Он наклоняет подбородок к закрытой двери ванной.

Я сажусь на кровать напротив него, а Колин предпочитает обходить нас стороной, стоя у двери.

– Ты так давно не звонил нам, что я уже начал думать, что ты собираешься положить конец нашим маленьким тайным встречам. Уже несколько недель от тебя не было ни слуху ни духу. Никто не видел тебя поблизости. Ты даже не приходил на воскресные обеды к маме и папе.

– Ты расстроен тем, что так долго меня не видел, или тем, что я скрывал ее от тебя? ― спрашивает он, переходя к первопричине моего разочарования.

– А ты как думаешь? ― Я бросаю ему свою зубастую ухмылку.

– Я думаю, что отказ от траха с моей женой сделал тебя раздражительным. И, честно говоря, мне это не нравится.

– Как будто мне есть до этого дело.

– Осторожнее, Шэй. Помни, с кем ты разговариваешь. У меня нет никаких сомнений в том, что я могу сбить с тебя спесь, если тебе нужно напомнить, кто держит тебя за ниточки.

– Я не чужая марионетка, ― прорычал я.

– Может, тогда просто женская.

Я поднимаюсь на ноги, готовая содрать с его лица самодовольную ухмылку, когда Роза открывает дверь в ванную и заходит в комнату. Обычно Тирнан дает ей зеленый свет на выход, но сегодня она взяла дело в свои руки. Меня еще больше взволновало, когда вместо того, чтобы появиться в предпочитаемом ею сдержанном белом тедди, она вышла в горячем белье, который оставляет мало места для воображения.

– Ты в красном, ― задыхается Тирнан, опускается на свое место и сжимает в руках свой стакан.

– Я обещала, ― отвечает она, ее холодный голос задевает нервы внутри меня.

Что, блядь, происходит?

Начиная с того, что Тирнан пришел рано и пьет до полудня, и заканчивая тем, что Роза, заявившая о своем присутствии в красном нижнем белье, - что-то здесь определенно не так.

– Что происходит? ― спрашиваю я.

– Я понятия не имею, о чем ты, ― отвечает Тирнан, выпивая виски одним глотком и доливая в стакан. Он ставит недопитую бутылку обратно на приставной столик и продолжает тупо смотреть на жену.

– Это твое шоу, Acushla – дорогая. Дерзай.

Я смотрю, как она прячет вздрагивание, вызванное его бесчувственными словами, и начинает подходить к нам. Как и я, Колин, должно быть, чувствует, что что-то не так, потому что он тут же оказывается рядом со мной, проводя инвентаризацию нашей женщины.

– Лепесток? ― шепчу я, проводя рукой по ее волосам, чтобы погладить ее щеку. Ее глаза налиты кровью, что свидетельствует о том, что она, должно быть, провела ночь в слезах. Но именно тупая пустота в ее взгляде заставляет меня стиснуть зубы. – Что ты с ней сделал?!

– Ничего, ― ворчит Тирнан себе под нос, делая еще одну порцию виски.

– Что, блядь, ты имеешь в виду под словом «ничего»? Ты ее сломал!

– Я никого не сломал. Перестань драматизировать, ― пролепетал он, его полупьяный голос застал меня врасплох.

Я ни разу в жизни не слышал, чтобы Тирнан хоть раз в жизни сболтнул лишнего. Даже до того, как его короновали королем, он всегда держался уверенно. Я видел, как он заливал в глотку бутылки и бутылки с алкоголем, и ни разу он даже не выглядел опьяневшим.

Но сегодня дело обстоит иначе.

Этот ублюдок – две простыни на ветру.

Похоже, что пока Роза плакала во сне, мой брат пил спиртные напитки.

Что, блядь, между ними произошло?

Я снова поворачиваюсь к своей девочке, на этот раз беря ее лицо в свои ладони, чтобы я мог ясно видеть ее боль.

– Поговори со мной, лепесток. Что случилось?

Ее тускло освещенный взгляд встречается с моим, и в ее глазах я вижу женщину, которая находится на грани того, чтобы поддаться своему несчастью. Это не она. Моя Роза – боец. Он сделал это. Он, блядь, сделал это с ней. Я уже собираюсь окликнуть этого ублюдка, когда Колин останавливает меня на месте, ставя себя между Розой, мной и моим братом.

– Уходи, ― услышал я команду Колина. – Сейчас.

Если бы я не был так взбешен, услышав, как Колин разговаривает таким образом с Тирнаном, я бы упал на задницу от шока. Тем более, когда взгляд моего брата опускается за широкую фигуру Колина, чтобы в последний раз посмотреть на его жену, прежде чем он встанет со своего места и уйдет, как и приказал ему наш кузен.

– На хрена? ― пробормотал я, все еще находясь в оцепенении от того, что произошло.

Но слишком скоро меня потянуло в настоящее, когда Роза начала дрожать так сильно, что мне пришлось усадить ее на кровать, чтобы ее ноги не поддались.

– Лепесток, о, черт, Лепесток. Пожалуйста, не плачь, ― умоляю я, ее слезы заставляют меня чувствовать себя так, будто мое сердце разрезают миллионом бумажных порезов.

Колин убирает ее волосы с лица и гладит ее по спине, изо всех сил стараясь успокоить ее боль. Я целую ее щеки, сжимаю ее холодные руки в своих, надеясь, что хоть немного тепла прольется в ее душу.

– Поговорите с нами. Позвольте нам помочь тебе.

– Он ненавидит меня, ― шепчет она с болью. – Он действительно ненавидит меня.

– И тебя это не устраивает?

Она качает головой, слезы все еще текут по ее лицу.

– Я пыталась играть по его правилам. Пыталась понять его. Но каждый раз, когда мне кажется, что я приблизилась к нему, он закрывает передо мной дверь. Напоминает мне, что все, что он когда-либо мог чувствовать ко мне – это ненависть.

– Почему, лепесток? Почему это так беспокоит тебя? Тирнан всегда был откровенен с тобой по поводу этого брака. Ты знала, что он не может быть настоящим. Так почему же после всех этих месяцев тебя беспокоит, что думает или чувствует о тебе мой брат-мудак?

Она не отвечает мне, отдергивая руки от моей хватки, чтобы вытереть слезы. Затем она прислоняется к Колину, обнимая его за шею, чтобы спрятать от меня свое лицо. Это, мягко говоря, тревожно. Быстрый взгляд на лицо моего кузена говорит мне, что он чувствует себя так же неспокойно. Все потому, что в воздухе витает правда, которую мы больше не можем игнорировать.

Я ожидал многого, придя сюда сегодня.

Быть с женщиной, которую я люблю.

Сказать ей, как сильно жизнь без нее в последние две недели удушала воздух в моих легких.

Но такого я не ожидал.

– Ты любишь его, ― наконец-то признаю. – Ты, блядь, влюбилась в него. ― Я встаю с кровати, дергая за пряди волос так, что некоторые вырываются с корнем. – Черт, лепесток. Я знал, что у тебя, блядь, большое сердце, что ты заботишься о нас с Колом, но это уже слишком.

– Шей? ― Она икает между всхлипами, отстраняясь от Колина, чтобы обхватить дрожащими руками свою талию.

– Скажи мне, что я не прав. Скажи мне, что ты не влюбилась в своего мужа после того, как он вел себя с тобой как полный муда.

– Сердце хочет того, чего хочет. Даже если это убийца. Даже если он – последний мужчина, которого я когда-либо должна желать.

– Господи! ― кричу я, поворачиваясь и хватая ее за руки. – Так это правда? Ты влюбилась в него?

Она кивает, как будто признание в любви – это смертный приговор, которого она все это время пыталась избежать.

– А где остаемся мы с Колом, а? А как же мы? Что будет с нами, когда вы оба решите поиграть в дом без нас?

Она решительно трясет головой, свежая порция слез заливает ее глаза.

– Это ничего не меняет. Не для меня. ― Она переплетает свои пальцы с моими и протягивает Колину другую руку. Мой молчаливый кузен встает с кровати и тут же берет ее, как будто это спасательный круг, который ему нужен, чтобы не утонуть в своем отчаянии. – Это правда. Каким-то образом, без моего согласия, я влюбилась в Тирнана, но это ничего не меняет в том, что я чувствую к тебе. Я отдала вам обоим свое сердце задолго до того, как отдала ему его часть. Вы – моя семья. Те, с кем я вижу, как состарюсь. Пожалуйста, не отнимайте это у меня только потому, что я совершила грех – влюбилась в человека, который никогда не сможет полюбить меня в ответ.

Ее слова обжигают так же сильно, как и успокаивают мое неистовое сердце.

– Ты уверена, милая Роза? ― спросил Колин, притягивая ее руку к своему рту, чтобы осыпать нежными поцелуями костяшки ее пальцев.

– Это единственная правда, которую я знаю наверняка, и я не принимаю ее как должное. Я люблю тебя, Колин. Всем сердцем я люблю тебя.

Когда большой парень фыркает и делает вид, что он не в нескольких секундах от того, чтобы разрыдаться, все напряжение, которое я чувствовал, начинает спадать. Она наклоняется к нему, не убирая свою руку с моей, и прижимается к его губам сладчайшим поцелуем.

– Я твоя до тех пор, пока ты будешь со мной. Это я тебе обещаю. Я буду твоей до последних дней.

– Я люблю тебя, милая Роза. Я тоже, блядь, люблю тебя.

Внезапно воздух в комнате меняется, и каждая произнесенная клятва звучит более свято и глубоко, чем предыдущая. Когда Роза поворачивается ко мне, ее глаза наполняются вновь обретенной надеждой, я проглатываю застрявший в горле валун величиной с гору.

– Шэй, пожалуйста, не ненавидь меня. Но если ты пообещаешь мне, что сможешь любить меня хотя бы в малой степени, как я люблю тебя, тогда я буду самой счастливой женщиной, которую когда-либо знал этот мир. Я люблю в тебе все, но больше всего я люблю то, что ты заставляешь меня чувствовать. Как спокойно и безопасно я чувствую себя в твоих объятиях. Пожалуйста, не избегай меня, люби меня. Люби меня, как я люблю тебя.

Иисус, Мария и Иосиф.

Как, черт возьми, я могу отказаться?

Я преодолеваю небольшой промежуток между нами и прижимаю ее к себе, следя за тем, чтобы ее связь с Колином не прерывалась.

– Я твой, лепесток. Я думаю, что с первого дня, когда я увидел тебя, я был твоим. Te amo.

– Te amo - люблю тебя.

Я целую ее до тех пор, пока мои слова любви и преданности не наполнят ее кровь, отстраняясь только тогда, когда убеждаюсь, что оставил ее без сил и довольной.

Ее взгляд из-под ресниц говорит мне, что она готова к тому, чтобы мы с Колином затащили ее в постель и занялись ею, но с этим придется подождать.

– Я бы не хотел ничего больше, чем скрепить наши клятвы друг с другом, но у меня есть идея получше.

– Правда? ― Она застенчиво хихикает, и от этой сладкой мелодии мое сердце хочет выпрыгнуть из груди.

– Да, я хочу. Одевайся, лепесток. Мы идем на шопинг.

– Шопинг? ― Она произносит это слово как ругательство, и по тому, как стонет мой кузен, я могу сказать, что у него есть миллион различных идей о том, как заполнить наш день. Большинство из них подразумевает, что он будет находиться на дюйм глубже внутри нашей женщины.

Но опять же, это придется отложить на второй план. По крайней мере, на день.

Сейчас я хочу заполнить дом, который она купила, всей мебелью, которая нам нужна, чтобы начать нашу совместную жизнь. Мы можем быть семьей, но чем быстрее мы начнем вести себя и жить как семья, тем лучше. Нам нужно, чтобы она залетела как можно быстрее и переехала в наш дом, подальше от влияния моего брата. Навсегда.

Роза и глазом не поведет на мое предложение, тем более что она думает, что Тирнан ее ненавидит.

Но я знаю своего брата.

А даже если и нет, я видел это в его глазах всего несколько минут назад.

В них не было ни капли ненависти.

Только любовь.

И это будет проблемой.

Глава двадцать один

Тирнан

Я просыпаюсь весь в поту, мое сердце бьется неестественно быстро, как бегущий товарный поезд, который вот-вот сойдет с рельсов. Большинству боссов и донов снятся кошмары о крови, пролитой ими на войне. Их преследуют раздробленные черепа и крики о пощаде, которую они так и не оказали.

Однако последние пять лет мне постоянно снится один и тот же кошмар.

Как бы он ни начинался, он всегда заканчивается одинаково – я открываю дверь спальни Патрика и обнаруживаю его подвешенным на веревке, натянутой на потолочный вентилятор. Каждый раз, когда приходит этот кошмар, меня прошибает холодный пот, а в горле появляется прогорклый привкус желчи.

Я бегу в ванную и выплевываю все содержимое желудка, причем так громко, что это наверняка разбудит мертвых. Как только не остается ничего, что можно было бы извергнуть, я встаю с колен, чищу зубы и захожу в душ, чтобы снова почувствовать себя человеком.

При воспоминании о том, как мой брат поддался своим страданиям, со временем не становятся легче.

Люди любят говорить, что время лечит все раны.

Это ложь.

Некоторые раны просто гноятся, пока не загноятся в душе и не почернеют в сердце.

После смерти Патрика эта семья никогда не была прежней.

Я не был прежним.

Я был его старшим братом, к которому он приходил, когда ему снились собственные кошмары и нужен был защитник, чтобы прогнать их. Но где-то между детством и юностью он больше не обращался ко мне за помощью. Вместо этого он спрятался в своем меланхолическом коконе, пока от него не осталась лишь оболочка того милого, чувствительного брата, которого я держал на руках, чтобы помочь ему заснуть.

Конечно, мне нужно было найти того, кого можно обвинить в его смерти.

Я не мог вынести мысли о том, чтобы обвинить его в том, что он такой слабый.

За то, что так жестоко бросил нас.

Нет.

Была еще одна сторона, которая заслуживала моего гнева, и ее звали Эрнандес.

Если бы не их наркотики, Патрик никогда бы не набрался смелости покончить с собой. Я до сих пор вижу иглу и шприц на его комоде. Он знал, что его самоубийство причинит высшие страдания его семье. А поскольку он не мог с этим справиться, ему нужен был кайф, чтобы иметь возможность легко выйти из ситуации.

Но жизнь Патрика никогда не была легкой.

Он никогда не понимал, как живут люди.

Никогда не соглашался ни с нашими действиями, ни с тем, как мы зарабатывали на жизнь.

Он посетил слишком много похорон своих друзей и родственников, спел слишком много «Danny Boys», чтобы это не оказало глубокого влияния на его душу. Он был слишком хорошим. Слишком добрым. Слишком сочувствовал боли мира, и он страдал еще больше от того, что наша семья причастна к такому разрушению. И поэтому он сделал единственное, что мог сделать, чтобы прекратить свои страдания. Он покончил с собой, чтобы наконец-то обрести покой, который ускользал от него всю жизнь.

Мой брат был наименее эгоистичным человеком, которого я когда-либо встречал.

И все же, это был его последний и единственный эгоистичный поступок, который навсегда оставил на мне шрам.

– Я скучаю по тебе, брат. Но я все еще не могу простить тебя, ― шепчу я, позволяя воде стекать по моему лицу, делая вид, что мои слезы не смешиваются с ней.

После того как слезы кончились, я выхожу из душа и иду в спальню, чтобы надеть треники. Быстрый взгляд на телефон говорит мне, что еще нет четырех утра. Слишком рано, чтобы начать день, и слишком поздно, чтобы вернуться ко сну. Я решаю ответить на несколько электронных писем из своего офиса, но, когда я прохожу мимо комнаты Розы и слышу ее тоненький плач внутри, меня охватывает паника. Я стою у двери и слышу ее рыдания, понимая, что я – причина таких страданий. То, как я обращался с ней вчера вечером и сегодня, до сих пор вызывает у меня стыд. Я даже в трезвом виде не мог справиться с тем, что причинил ей, мне пришлось напиться до оцепенения, чтобы набраться смелости и сделать то, что должно было быть сделано.

Меня не должно удивлять, что в последнее время мои ночи наполнены кошмарами о Патрике.

Моя совесть всегда проявлялась в самые неподходящие моменты.

И после всего, что я сделал со своей женой, сам дьявол должен прийти ко мне во сне и вступить со мной в связь.

Я знаю, что должен оставить Розу наедине с ее горем, но по мере того, как каждый ее болезненный вопль становится все громче, моя решимость держаться от нее подальше испаряется. Я со скрипом открываю дверь и вижу, как она ворочается на кровати, по ее лицу текут слезы, похожие на те, что я только что пролил.

Дьявол еще более жесток, чем я ему приписывал.

Вместо того чтобы постоянно мучить меня во сне, он решил, что моя жена – честная игра.

Я быстро забегаю внутрь, сажусь рядом с ней на кровать и обхватываю ее руками.

– Чшш, Acushla - дорогая. Это всего лишь дурной сон, ― тихонько воркую я ей на ухо.

Она прижимается ко мне, пряча лицо в ложбинке на моей шее, ее слезы обжигают мою кожу.

– Чшш, любимая. Ты в безопасности. Чшш. Все хорошо. Чшш, ― пытаюсь я утешить ее, поглаживая по спине, чтобы слезы утихли. Но каждая упавшая слеза – это еще один порез на моем и без того разбитом сердце.

– Тирнан, ― прохрипела она, ее голос все еще звучал полусонно и болезненно.

– Я здесь, Acushla - дорогая. Я здесь. Ты в безопасности, любимая. Ты в безопасности, ― повторяю я по кругу, надеясь, что мой голос поможет ей полностью проснуться и уйти от демонов, которые ее терзают.

Я провожу рукой по ее позвоночнику, откидывая ее голову назад настолько, что могу рассмотреть ее как следует. Я убираю мокрые локоны с ее лица и целую ее висок. Потом щеку. Потом другую щеку. Потом кончик ее носа.

– Тирнан, ― шепчет она снова, ее ладонь ложится на мою шею, а другая рука прижимается к моей груди, где вытатуирован мой фамильный герб.

– У тебя был плохой сон, Acushla – дорогая. Теперь все хорошо.

– Нет. ― Она решительно качает головой, слезы все еще текут свободно. – Это был не сон. Это была реальность. Это было на самом деле, Тирнан.

Мои ладони охватывают ее лицо, чтобы она могла смотреть мне в глаза.

– Просто сон, жена. Здесь нет других демонов, кроме твоего мужа.

Она всхлипывает от икоты при моей неудачной попытке юмора. Шэй всегда был самым смешным в семье. Мне не хватает способностей.

– Я не могу иметь детей, Тирнан. Я не могу, ― плачет она, и от отчаяния в ее глазах у меня в горле застревает комок. – Бог наказывает меня. За то, что я сделала. За то, что сделала моя семья. Из-за этого у меня никогда не будет детей. Я не заслуживаю такого благословения, когда всю свою жизнь я жила за счет страданий других людей.

– Прекрати. ― Мой тон настолько суров, что ее всхлипывания останавливаются на полпути. – Ты не наказана. У Бога есть длинный список мудаков, которые заслуживают его гнева гораздо раньше, чем ты. Ты хорошая, Acushla - дорогая. Так чертовски хороша, что моя душа иногда плачет от того, какое хорошее твое сердце.

Она пытается покачать головой, но я заставляю ее оставаться неподвижной.

– Бог не наказывает добросердечных. Он не наказывает тех, кто все еще видит красоту в этом мире. Он не наказывает хрупких и нежных. Если ты веришь в такого Бога, то пошел он к черту. Он не заслуживает твоей доброй души. На самом деле, я не думаю, что есть кто-то, кто заслуживает. Я точно не заслуживаю.

Ее ресницы поргают со скоростью мили в минуту, как будто ошеломленные всем тем, что я говорю.

– Ты думаешь, что не заслуживаешь меня? ― спросила она, видимо, единственное, что она поняла из моей тирады.

– Я знаю, что не заслуживаю, Acushla - дорогая. Не после всего, через что я заставил тебя пройти, ― скорбно признаюсь я.

Не после прошлой ночи, когда я намеренно причинил тебе боль своей ложью, только чтобы ты не видела моего страха.

Ее ресницы продолжают трепетать, но, по крайней мере, слез больше нет.

– Почему ты здесь, Тирнан? ― прямо спросила она, высвобождаясь из моей хватки. Без нее мои руки кажутся голыми, но я не делаю движения, чтобы притянуть ее к себе.

– Потому что я слышал, как тебе было больно, ― признаюсь я, надеясь, что она слышит правду в моих словах.

– Почему это тебя беспокоит? Ты сделал хуже, чем просто слышал мою боль и ничего не сделал, чтобы остановить ее. Ты даже провоцировал ее, ― обвиняет она, но ее тон настолько мягок, что мне становится еще больнее от того, что за ее словами нет злобы.

– Я знаю.

Дерьмо.

Блядь.

Как я могу начать исправлять ситуацию, если я даже не могу найти нужных слов для объяснения?

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок, чувствуя на себе ее взгляд все это время.

– Я солгал тебе.

– Когда ты солгал?

– Вчера вечером я сказала тебе, что не хочу иметь от тебя ребенка, потому что буду его ненавидеть. Это была ложь.

Она не дышит, ожидая, что я объясню.

– Я уверен, что кто-то уже должен был рассказать тебе о моем брате Патрике. Может быть, моя мать? Шэй или Колин?

И снова она молчит.

– Что бы тебе ни говорили о нем, это правда. У него было самое чистое сердце. Настолько чистое, что его легко было ранить и причинить боль. Когда мы были детьми, мама говорила, что мы были тенью друг друга. Куда бы я ни пошел, Патрик никогда не отставал. Может быть, это было потому, что мы с Патриком уже имели крепкую братскую связь до рождения Шэй и Айрис, а может быть, из-за того, что мы были ближе по возрасту, чем другие наши брат и сестра. Какой бы ни была причина, мы были больше, чем просто братья. Он был моим лучшим другом. Там, где я был дерзким и жестким, он был скромным и добрым. Противоположности во всех отношениях, но мы никогда не ссорились. Никогда не говорили друг другу ничего плохого.

Роза начинает замедлять дыхание, чтобы не пропустить ни одного слова, полностью увлеченная моим рассказом.

– Но когда мы стали подростками, мы начали отдаляться друг от друга. Я так хотел внести свой вклад в мафиозные войны, помочь Athair – отцу в борьбе с врагами, которые хотели видеть нас погребенными под землей, что я изводил отца, пока он не сдался и не разрешил мне сражаться. Я совершил свое первое убийство всего за несколько дней до своего пятнадцатилетия. Это был один из самых гордых моментов в моей жизни, но Патрик не разговаривал со мной целый месяц, когда узнал о моем поступке. Он не мог понять, как я могу оправдывать лишение жизни в любом качестве. Он сказал, что нет никакой чести, если из-за моих действий прольется хотя бы одна капля невинной крови. Что кто-то должен быть достаточно храбрым, чтобы отбросить старую вражду. Только так мы могли гарантировать выживание нашей семьи. И для меня взять в руки пистолет или нож и намеренно украсть жизнь – это был грех в его книге. Мой брат страстно говорил о мире, а мое сердце горело лишь жаждой мести.

Я выдохнул, вспоминая, сколько раз я называл его наивным. Что эта вражда между семьями никогда не прекратится, пока одна семья не будет править всеми. И я твердо решил, что это будем мы.

– По мере того, как шли годы, и я все больше занимался защитой нашей семьи, зарабатывал себе имя на улицах, мой брат все больше отстранялся от меня. От всех нас. Война в то время уносила жизни направо и налево. Каждое имя в некрологе было либо знакомым, либо это был друг, либо любой другой человек. Не проходило и недели, чтобы не было похорон, и Патрик обязательно посещал каждые из них, чтобы отдать дань уважения. Я видел, как душа моего брата медленно вырывалась из его груди с каждой услышанной им хвалебной речью, с каждым глотком «Гиннесса», которую он выпивал в честь павших. Он стал ходить по дому, как привидение, не издавая ни звука, боясь, что мы скажем ему, что еще один из его друзей погиб на войне. Все стало настолько плохо, что Athair – отец отправил его в Ирландию, надеясь, что свежий воздух и сельская жизнь вернут ему добродушного сына, которого он так любил.

– Но… пожар, ― задыхается Роза, ее глаза расширены в тревоге.

– Да. Пожар, ― угрюмо повторяю я, благодаря Колину за то, что он рассказал ей подробности гибели его семьи в ту ночь и избавил меня от необходимости вдаваться в них сейчас.

Чувство вины скручивает мое сердце и дает ему адский толчок при воспоминании о том, как я встречал Колина и Патрика в аэропорту. Мой кузен был готов встать на мою сторону и сжечь всех наших врагов дотла за то, что они отняли у него. Но мой брат? Он был потерян для нас еще больше, чем когда уезжал в свое путешествие.

– Я был тем, кого они хотели. Именно из-за меня и моей гребаной гордости за то, что я хотел подняться по карьерной лестнице в королевстве моего отца и дать миру понять, что с нами, Келли, не стоит шутить, семья Колина поплатилась за мои амбиции. Хотя мой кузен ни разу не возложил вину на меня, Патрик не был столь снисходителен.

Когда Роза кладет руку на мое сердце, я накрываю ее своей, сцепляя наши пальцы вместе, надеясь, что ее молчаливая сила даст мне мужество продолжать.

– После этого я не мог достучаться до него. Он не хотел иметь ничего общего ни со мной, ни с нашей семьей. И при этом он чувствовал себя еще более одиноким, чем когда-либо прежде. Он боялся обратиться к кому-либо за помощью, опасаясь, что рано или поздно война отнимет у него и их. Поэтому он искал выход, любое облегчение, которое могло бы облегчить его страдания, и то, что он нашел, предопределило его судьбу.

Словно прочитав мои мысли и то, что я собираюсь сказать дальше, Роза пытается отдернуть свою руку от моей, но я продолжаю держать ее, не желая отпускать. Только не снова. Никогда.

– Я понятия не имею, кто продал ему наркотик, и как Патрик вообще узнал, где его можно достать. Если бы я знал, то не торопился бы убивать их. Я бы постарался причинить им ту же боль, что и нам, наблюдавшим, как мой любимый брат превращается в бездушного зомби прямо на наших глазах. ― Athair – отец отправил его во все реабилитационные центры штата, но они никогда не помогали. Там Патрик оставался чистым месяц или два, но стоило ему вернуться домой, как он снова начинал употреблять.

– В конце концов, это яд моей семьи убил его, не так ли? ― шепчет она в страданиях.

– Вены моего брата были загрязнены моей ненавистью и холодным ядом задолго до того, как наркотики твоей семьи сыграли свою роль в его жизни. Тогда я этого не замечал, но теперь я знаю, что мы виноваты в том, что с ним случилось, не меньше, чем героин, который он использовал, чтобы облегчить свои страдания. ― Самое ужасное во всем этом то, что он был прав. Патрик увидел надпись на стене раньше всех нас. Даже будучи ребенком, он знал, что мир – это единственный способ предотвратить наше вымирание. Возможно, если бы кто-то из нас нашел время, чтобы выслушать его, мы бы пришли к такому же выводу и избавили бы всех нас от гор сожалений.

Я поворачиваюсь к своей любви и вижу, что ее глаза слезятся, она страдает от той же боли, что и я все эти годы назад. Как и Патрик, Роза чувствует все. Каждое неприятное слово. Каждый ужасный порез. Но там, где я подвел своего брата, я отказываюсь подвести свою жену.

Иронично, что жизнь принесла нам средство прекращения огня и дала мне второй шанс поступить правильно с человеком, которого я любил. Может быть, Бог все-таки есть. Это единственное объяснение, которое я могу придумать, чтобы договор был выполнен после многих лет борьбы и лишений. Это также единственный способ, которым я могу объяснить появление Розы в моей жизни. Это почти как если бы Вселенная знала, что внутри меня есть потребность исправить ошибки прошлого. Что не удивительно, так это то, сколько времени мне потребовалось, чтобы осознать, какой подарок я получил.

Лучше поздно, чем никогда, я полагаю.

Я просто надеюсь, что моя любовь будет такого же мнения.

Я не стану обижаться на нее, если это не так.

– Был момент, когда я все же осмелился надеяться. Когда Athair – отец сказал мне, что семьи готовы объединиться и обсудить наши шансы на мир, я был уверен, что именно это вернет моего брата к нам. Что каким-то образом договор сотрет годы его страданий, и Патрик раз и навсегда выйдет из своей депрессии. К сожалению, я просчитался, насколько глубоки его шрамы. Даже после того, как мы с Athair – отцом вернулись из-за стола переговоров с другими боссами и донами, эта новость не помогла Патрику, как я думал. На самом деле, он порицал нас за разработанный план. Он упрекнул нас в том, что в наших попытках остановить войну мы не нашли лучшего способа, чем снова пожертвовать невинными жизнями. Айрис была одной из них. Затем, пять лет назад, боль, должно быть, стала слишком сильной для него. Он просто не мог жить дальше в мире, где смерть и горе окружали его. Поэтому он покончил с собой.

Я вытираю беззвучные слезы, которые моя жена проливает по человеку, которого она никогда не видела, но каким-то образом нашла в своем сердце силы заботиться о нем за то время, которое потребовалось мне, чтобы рассказать его историю.

– После его смерти мой отец ушел с поста начальника. Он не мог функционировать. Он не мог видеть дальше своей боли, не говоря уже о том, чтобы обеспечить выполнение требований других семей до наступления десятилетнего срока. Я сделал шаг вперед, взвалил бремя на свои плечи и стал тем холодным, бессердечным человеком, за которым ты замужем сегодня. Я должен был стать той ложью, которую ты видишь, Acushla - дорогая. Потому что если бы кто-нибудь увидел, насколько я был сломленным внутри, он бы забрал все, что моя семья с таким трудом сохранила. Все те потерянные жизни, включая жизнь моего брата, были бы напрасны.

– Но я говорю тебе это не поэтому. Я хочу, чтобы ты знала, почему я солгал тебе прошлой ночью. Почему я сказал все эти ужасные вещи, чтобы оттолкнуть тебя. Когда Патрик умер, это почти убило моих родителей. Это почти убило всех нас. Но горе и душевная боль, через которые я прошел, меркнут по сравнению с отчаянием моих родителей. Мне было страшно, Acushla - дорогая. Я и сейчас боюсь. Потеря брата, которого я любил, была достаточно болезненной, но после того, как я стал свидетелем разборок моих родителей, я не думаю, что смог бы пережить такую потерю, через которую прошли они. Я знаю, что не смог бы.

– Что ты говоришь? ― Она смаргивает слезы.

– Я говорю, что даже при наличии договора у меня всегда будут враги. Враги, которые сделают все, что в их силах, чтобы сломить меня и украсть то, что у меня есть. Если бы у меня был сын… дочь… не было бы большего оружия, которое они могли бы использовать, чтобы уничтожить меня.

Она закрывает веки, как будто я только что уничтожил все ее надежды и мечты.

– Взгляни на меня, любимая. ― Она нерешительно поднимает взгляд на меня. Я поворачиваюсь на бок, беру обе ее руки в свои и целомудренно целую их. – Мой страх реален и изнурителен, но и мысль о том, чтобы потерять тебя, тоже. Ты станешь матерью, Acushla - дорогая. Если таково твое желание, то ты станешь матерью. Будь то от моей крови или нет, у тебя будут дети. Я даю тебе слово, жена. Отныне я сделаю тебя счастливой и исполню все желания твоего сердца.

– Ты хочешь сказать, что полюбишь любого ребенка, которого я тебе подарю?

– Я говорю, что уже люблю. Будет ли он моим или нет, любимым. Я буду защищать и любить его всем сердцем, так же, как я люблю его мать.

Она слегка улыбается, оттягивая нижнюю губу, заставляя мой взгляд остановиться на ее великолепном рте. Словно читая мои внутренние мысли и потрясения, она мягко прижимается своими губами к моим, прекращая мои мучения одним простым поцелуем.

И впервые за долгое время я осмеливаюсь надеяться.

Глава двадцать два

Роза

– Насколько сильно ты меня ненавидишь? ― спрашивает Тирнан, как только мы разрываем наш поцелуй.

– По шкале от одного до десяти?

Он кивает.

– Ноль, ― признаюсь я, на что он скептически сдвигает брови. – Это правда. Я хотела злиться на тебя. Даже ненавидеть тебя. Иногда я убеждала себя, что так и есть. Но какая-то часть меня, вот здесь, ― я кладу его руку на свое сердце, ― отказывалась тебя ненавидеть. Даже когда ты давал мне множество причин, чтобы ненавидеть тебя.

Моя рука идет к его груди, прижимаясь к бьющемуся под ней органу, пока я держу его руку на своей.

– Ты дурочка, Acushla - дорогая. Без всякого чувства самосохранения.

– Возможно, это правда. Но это глупое сердце все равно влюбилось в тебя.

Его глаза закрыты, как будто мое признание в любви ранит его не меньше, чем исцеляет. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и вдыхает меня, его сердце бешено колотится под моей рукой.

– Я не хороший человек, любимая. Я никогда не смогу обещать тебе, что стану им. Я слишком много видел. Я слишком много сделал, чтобы меня можно было оправдать. Но если твои слова правдивы, если ты действительно любишь меня, тогда я обещаю, что буду добр к тебе. Я устал бороться с этим, Acushla – дорогая. Так чертовски устал. Но теперь я готов. Если ты примешь меня, я готов к тебе и к той жизни, которую ты хочешь построить. Все, что тебе нужно сделать, это позволить мне.

Я позволяю его любящим словам омывать меня, не в силах скрыть радость, которую они мне дарят.

– Все, чего я когда-либо хотел, это любовь, Тирнан. Настоящая и безусловная любовь. Дай мне ее, и я твоя. Навсегда.

– Блядь, ― ворчит он, прежде чем схватить меня за шею и прижаться своими губами к моим.

Его поцелуй - собственнический, он вырывает воздух из моих легких и присваивает его себе. Он толкает меня на матрас и накрывает мое тело своим. Я вздыхаю в его рот, обожая то, как его язык борется с моим, полностью доминируя над ним. Я даже не сопротивляюсь, мне нужно, чтобы он владел каждой частичкой меня. Когда он отстраняется, я почти плачу от отчаяния, нуждаясь в том, чтобы его губы всегда были на мне.

– Тирнан, ― умоляю я, впиваясь ногтями в его широкие плечи, чтобы он шевелился.

– Шшш, Acushla - дорогая. Позволь мне любить тебя. Просто позволь мне любить тебя.

Я киваю, страстно желая, чтобы он сделал то, что обещал.

Тирнан улыбается мне, заставляя мое сердце сжиматься в груди от того, как он прекрасен. Он сползает вниз по моему телу, стягивает через голову пижаму, а затем снимает с меня штаны и трусики. Стоя на коленях, он смотрит на меня, обнаженную и желанную. Он проводит рукой по моей шее, по внутренней стороне груди, не останавливаясь, пока не достигает моей сердцевины. Я стону, когда его рука касается моего пучка нервов.

– Я едва прикоснулся к тебе, а ты уже вся мокрая, ― говорит он, лаская мою киску, пока она не затрепещет от его желания. – Такая, блядь, отзывчивая. Такая охуенно нуждающаяся во мне.

– Для тебя, муж, ― выкрикиваю я с громким стоном, выгибая спину, когда он вводит в меня два пальца. Он вытаскивает их и сосет, похрюкивая, когда облизывает пальцы.

– Так чертовски сладко, что это должно быть незаконно, ― рычит он, заставляя мою спину снова приподняться с кровати, когда он с грубой силой погружает в меня свои пальцы.

– О Боже! ― кричу я, пока он трахает меня своими пальцами, схватив свободной рукой одну из моих грудей и сильно сжав ее.

– Плачь по мне, Acushla – дорогая. Произнеси мое имя так громко, как только сможешь. Я хочу услышать, как ты будешь кричать его, кончая от моей руки.

Я сжимаю простыни, когда он без всякой пощады и сдержанности вбивается в мою киску, наблюдая, как мое тело подается навстречу его безжалостным прикосновениям. Звук моих соков и запах моего желания вторгаются во все мои чувства, и прежде чем я успеваю это осознать, я даю ему именно то, чего он хочет, кончаю на его умелые пальцах.

– ТИРНАН! ― Я застонала, сокрушаясь под ним, от оргазма все конечности свело волной судорог.

Я едва успела опомниться, как он опустился между моих бедер и вылизал мою щель дочиста. Его язык так же беспощаден, как и его пальцы, его зубы ласкают мой клитор, пока я не вскрикиваю от боли и удовольствия. Мои руки вцепляются в его волосы, ногти впиваются в кожу головы, чтобы я не потеряла рассудок и не упала с края земли.

– Я хочу все, Acushla – дорогая. Все до последней капли. И ты дашь мне, ― предупреждает он, вылизывая и покусывая мою вымокшую сердцевину, пока его подбородок и рот не покрылись моими желаниями.

Это все слишком.

Его поцелуи.

Его слова.

Его руки на моей обнаженной плоти.

Когда еще одна дрожь пробегает по моему позвоночнику, моя киска сжимается от пустоты, которую я отчаянно хочу, чтобы он заполнил, мое зрение начинает расплываться, белые пятна света делают невозможным видеть. Горячие слезы начинают падать по моим щекам, когда на меня обрушивается приливная волна удовольствия, разрушая мое тело. Я снова задыхаюсь, боясь, что буду навсегда уничтожена, если он когда-нибудь решит отнять у меня это.

Словно почувствовав мою боль, он скользит по моему телу, прижимаясь грудью к моей груди и обхватывая ладонями мое лицо.

– Я сделал тебе больно, любимая? ― спрашивает он, его голос нехарактерно нежен.

Я качаю головой.

– Ты боишься?

– Да, ― признаю я, ненавидя то, что мои слезы все еще падают.

– Я тоже, Acushla – дорогая.

– Ты?

– В ужасе, ― полусерьезно усмехается он. – Но это реально. Это реально, жена. Позволь мне доказать тебе это.

Я киваю, прикусив нижнюю губу, пока его большой палец убирает мои слезы. Он стягивает свои треники с ног и устраивается между моими бедрами. Я мгновенно обхватываю его ногами за талию, прижимая его к себе. Он еще раз усмехается, забавляясь моей неожиданной реакцией.

– Ты хочешь медленно или хочешь, чтобы я сорвал пластырь одним махом? ― задает он тот же вопрос, что и в ту ночь, когда лишил меня девственности.

– Оторви его, ― отвечаю я, как и в тот вечер.

Когда его верхушка встречается с моим центром, я держусь за его плечи для поддержки, мой взгляд прикован к нему. Моя челюсть отвисает, а веки закрываются, когда он одним толчком входит в меня.

– Господи, блядь! ― рычит он. – Эта киска станет моей смертью.

Я не прошу его объяснить, в основном потому, что сейчас я не смогла бы связать ни одного предложения, даже если бы попыталась. Не сейчас, когда он заполняет все пустые места в моей душе. Он продолжает входить в меня, его член с наслаждением бьется о каждую стенку внутри меня, а его губы снова берут меня в плен. Наше занятие любовью нельзя назвать сладким или нежным, но и наша любовь тоже. Она грязная и сложная, в ней слишком много ран, чтобы их можно было сосчитать. Но с каждым толчком и страстным поцелуем мы начинаем исцеляться. Каждый шепчущий стон, каждый тихий вздох склеивает разбитые кусочки наших сердец и соединяет их вместе, пока мы не становимся одним бьющимся органом, единым в нашей любви.

– Acushla - дорогая, - стонет он, его взгляд полузакрыт и жаждет сдаться и отдаться этому чувству, бурлящему внутри нас.

– Отпусти, Тирнан. Будь моим, как я - твоя.

На долю секунды его взгляд смягчается, а затем он прикусывает мою нижнюю губу, его зубы пронзают мою нежную плоть.

– Ахх! ― кричу я, когда его член находит ту восхитительную точку давления внутри меня.

Моя душа на мгновение вырывается из моего тела и распространяется по комнате, озаряя ее яркими красками и изгоняя тени раз и навсегда. Тирнан еще яростнее вбивается в меня, заставляя меня оседлать эту небесную волну, пока он не кончает и не наполняет меня своей сущностью. Тяжело дыша, он падает на мою грудь, прижимая меня к себе, пока его сперма не начинает стекать по моим бедрам.

Я дергаю его за пряди волос, чтобы у него не было выбора, кроме как поднять взгляд на меня.

– Я люблю тебя, муж.

– Не так сильно, как я люблю тебя, жена. Не так сильно, блядь. ― Он улыбается, прежде чем наклониться и поцеловать меня.

Насытившись, он ложится на спину рядом со мной и притягивает меня к себе, чтобы я не могла далеко уйти. Его собственническое поведение почти так же восхитительно, как и выражение абсолютной радости, которое сейчас смягчает его жесткие черты.

– Ты счастлив, ― пробормотала я, прижавшись головой к его груди.

– Да.

– Мне кажется, я никогда не видела тебя счастливым. Тебе идет. Ты выглядишь как-то мягче.

– Да. Любовь хорошей женщины может сделать это с мужчиной. Разве ты не знала, жена? ― поддразнивает он, слегка шлепая меня по заднице.

– Значит ли это, что я должна надеяться на будущее без постоянного желания моего мужа отшлепать меня? ― Я дразнюсь, чувствуя себя расслабленной и наполненной полным удовлетворением.

– Хм. Я бы так не сказал, Acushla - дорогая. Я думаю, тебе бы очень понравилось время от времени получать легкие шлепки. Если я помню, ты испортила отличные брюки, кончив у меня на коленях от того, что я шлепнул тебя по заднице, ― шутит он, еще раз любовно потрепав меня по щеке. – Дай мне пять минут, и я покажу тебе, как тебе это нравится.

Мое сердце переворачивается по собственному желанию, моя киска сжимается от одобрения.

– Я поверю тебе на слово. ― Я хихикаю, нежно целуя его в грудь.

Он усмехается, проводя рукой вверх и вниз по моему позвоночнику.

Но именно в этот спокойный момент на первый план выходят две другие мои любви.

– Тирнан? ― шепчу я, проводя кончиком пальца по его груди.

– Да, любимая?

– Что теперь будет? Я имею в виду, как все сложится с Шей и Колином?

– Никак. Их услуги больше не понадобятся, очевидно. ― Он пожимает плечами.

– Что ты имеешь в виду? ― спросила я, озадаченная, положив подбородок ему на грудь, чтобы посмотреть на него.

Он проводит подушечкой пальца по шву моей нижней губы, его взгляд прикован к этому движению.

– Это значит, что я твой муж, а ты моя жена. Я не должен был втягивать их в это с самого начала. Я беру на себя всю ответственность за свои действия, но теперь я хочу, чтобы мы начали все с чистого листа. Начать строить семью, о которой ты всегда мечтала.

– Но они - моя семья.

– Acushla - дорогая...

– Нет, Тирнан. Они - моя семья. Я отказываюсь строить что-либо с тобой без них.

– Ты не имеешь в виду это, ― отвечает он, наморщив лоб.

– Но я люблю. Тирнан, я люблю тебя всем сердцем. Я обещаю тебе, что люблю. Но я люблю их так же сильно.

– Остановись, Роза. Если ты все еще чувствуешь потребность причинить мне боль после всего, что я с тобой сделал, то сделай это. Я заслужил это за то, через что я заставил тебя пройти. Я приму каждый удар и удар, который ты захочешь. Но не лги и не говори мне, что любишь кого-то другого, а не меня. Это слишком жестоко. Даже для меня.

Я поднимаюсь с кровати и встаю на колени рядом с ним, глядя ему в глаза.

– Это не ложь и не способ отомстить тебе. Я не настолько бессердечна. Но чего ты ожидал, Тирнан? Что я проведу время с Шэй и Колином, узнаю их досконально, как физически, так и душевно, и что это не вызовет чувства любви к ним обоим? Если ты думал, что это возможно, то ты обманывал себя. Я люблю их, Тирнан. И моя жизнь не будет иметь смысла, если в ней не будет их.

– Хватит, ― рычит он, вставая с кровати, чтобы убежать от правды, которой он не желает смотреть в лицо.

– Нет! Ты не можешь говорить мне, когда хватит. Не тогда, когда ты отказываешься меня слушать.

Он упирает руки в бока, а я спрыгиваю с кровати и преодолеваю расстояние между нами.

– Если ты любишь меня так, как говоришь, похорони свою гордость и эго, и позволь мне жить так, как я хочу - с тобой и с ними. Если ты заставишь меня поступить иначе, у тебя будет только кусочек моего сердца. Я никогда не стану полностью твоей, если ты будешь скрывать их от меня.

Он поворачивается и берет меня за подбородок со знакомой грубой силой.

– Ты ошибаешься, Acushla - дорогая. Я - все, что тебе нужно, ― выплевывает он, заставляя мои плечи опуститься в разочаровании.

– Возможно, вначале это было правдой. Но больше нет. Действия имеют последствия, муж. Пришло время тебе столкнуться со своими.

Я вырываю подбородок из его хватки и поворачиваюсь, чтобы лечь обратно в кровать, повернувшись к нему спиной. Я чувствую, как от него исходят волны неуверенности. Он не уверен, что это просто очередная наша игра, или что я действительно серьезно отношусь к своей угрозе.

Я имею в виду каждое слово.

Через несколько минут он скользит рядом со мной, его руки обхватывают мою талию, его дыхание слышно мне на ухо.

– Ты моя, Acushla - дорогая. Ты просто запуталась. Ты не знаешь, что говоришь.

Я наклоняю шею так, чтобы оказаться лицом к лицу с ним.

– Нет, Тирнан. Это ты запутался. Если ты будешь бороться со мной в этом, ты потеряешь меня. Ты этого хочешь?

– Я не хочу, ― процедил он, стиснув зубы. – Я имел в виду то, что сказал, когда говорил, что сделаю тебя счастливой и дам тебе все, чего желает твое сердце.

– Мое сердце желает Шэй и Колина. Пока ты не отдашь их мне, счастья не будет. Ни для кого из нас.

– Ты ошибаешься. И я докажу тебе это, ― угрожает он, покусывая мочку моего уха, а затем впиваясь зубами в мое голое плечо.

Он слегка приподнимает мою ногу, чтобы погрузить в меня свой член. Одной рукой он обхватывает мое горло и душит меня, а другой рукой начинает играть с моим клитором. Его руки не щадят меня, в то время как его член трахает меня все медленнее, которому мое тело бессильно сопротивляться. Он знает все его секреты и заставляет ее танцевать под мелодию, созданную им самим. Когда он выжимает из меня очередной оргазм, он кончает в меня еще раз, думая, что доказал свою точку зрения.

Я прижимаю ладонь к его щеке и смотрю на него, пот покрывает его лоб.

– Все, что ты получишь, это вот это, муж. Ты можешь получить мое тело, но пока ты лишаешь меня того, чего я хочу, ты никогда не получишь мое сердце. Выбор за тобой.

Глава двадцать три

Тирнан

Я снова стал надзирателем своей жены.

В течение последнего месяца я прятал ее в нашей квартире, не желая, чтобы она хоть на шаг выходила за ее пределы. Страх потерять ее сводит меня с ума, но с каждым днем я чувствую, что моя одержимость постепенно выводит ее из-под моего контроля.

На войне я всегда знал, что делать, чего от меня ждут. Но привязать Розу к себе - это битва, в которой я не уверен, что смогу победить. Я готов разрушить свою империю, сжечь все дотла, если бы думал, что это будет ключом к разгадке ее сердца. Однажды я попробовал его сладость, но ничто из того, что я делаю, не дает мне доступа к нему снова.

Как и было обещано, она впустила меня в свое тело, но никогда в свое сердце, и это сводит меня с ума. Я вытрахиваю из нее непокорность на каждом шагу. Трахаю ее семь или восемь раз в день, если нужно. Я даже прибегал к тому, чтобы будить ее посреди ночи, только чтобы она скакала на моем члене до тех пор, пока не промелькнет проблеск той женщины, которая признавалась мне в любви. Я живу ради тех нескольких секунд, когда она действительно моя, но как только она исчезает и растворяется в воздухе, моя печаль умножается в десять раз.

Ее безупречные лепестки увядают прямо на моих глазах, а моя любовь - это холодная зима, которая медленно убивает ее.

Если все это меня не устраивало, то мой брат, который каждый день приходит в мой офис, пристает ко мне и требует встречи с женой, тоже не делает мне ничего хорошего. Единственный, кто не вышел и не потребовал от меня встречи, это Колин. Нет. Он поступил гораздо хуже. После первых нескольких недель, когда я прекратил всякий доступ к ней, Колин потребовал покинуть Бостон и вернуться в Ирландию. В отличие от моего вспыльчивого брата, он понимал, почему я больше не хочу, чтобы они были рядом с ней. Что я хотел свою розу только для себя и отказывался делиться ею. После того как я отклонил его просьбу об отъезде, каждый раз, когда он смотрит на меня сейчас, я вижу, как внутри него начинает нарастать обида. Скоро он забудет, что мы родственники, забудет о своей верности мне и станет моим врагом - и все это во имя любви.

И, черт возьми, он действительно любит ее.

Даже мой брат-блудник попал под ее чары.

Эта женщина околдовала нас всех.

Вопрос в том, люблю ли я ее так же, как они - безусловно и бескорыстно?

Часть меня кричит, чтобы я подчинился и дал ей все, что она хочет, но собственническая часть меня, та, где моя одержимость ею полностью развратила меня, эгоистично хочет, чтобы она принадлежала только мне. Я чувствую, как моя решимость ослабевает с каждым прошедшим днем, а затем порицаю себя за слабость.

– Есть почта для меня, Джермен? ― спрашиваю я швейцара, проходя через парадные двери «Авалона» после целого дня управления империей, которая больше не волнует меня так, как раньше.

Когда я был частью уличной грязи, используя пистолет и клинок, чтобы вселять страх в сердца людей, это имело свою привлекательность. Теперь, когда я вынужден править Бостоном с высоты своей башни, где мои дни заполнены заседаниями совета директоров, подлыми политиками и грязными копами, она теряет свой блеск.

Какая-то часть меня завидовала Колину и Шэй за то, что они могли сражаться в канавах.

Теперь моя зависть только усилилась, когда я узнал, что у них не только есть жизнь, которую я хотел бы вернуть, но и сердце моей жены.

– Вот она, ― говорит Джермен, передавая мне почту.

– Спасибо.

Я захожу в лифт, перелистываю конверты один за другим, пока мое внимание не привлекает открытка с полосой Вегаса.

Айрис.

Торопливо перевернув его, я улыбаюсь тому, что она написала.

Я все еще жива и здорова.

Даю Волкову шанс на успех.

Кто-то должен был сказать им, что госпожа удача - женщина.

И ирландка.

Xoxo

Айрис.

Я облегченно выдохнул, зная, что у моей сестры все еще есть свой юмор. Она либо нашла способ сосуществовать с ними, либо заставляет их есть с ладони. Что бы она ни задумала, я могу спокойно дышать, зная, что Волковы еще не сломили ее.

То есть, как ты ломаешь Розу?

Блядь.

Чувство вины тут же сменяет то хорошее чувство, которое вызвала у меня открытка Айрис, и я снова обременен совестью и тяжелым сердцем. Как только двери лифта распахиваются в моей квартире, чувство вины душит меня еще больше, когда я вижу, что моя жена сидит на деревянном полу и крутит что-то перед собой пальцем.

Когда она поднимает голову, я могу сказать, что она, должно быть, провела большую часть своего дня в слезах. Я снимаю пиджак и ослабляю галстук.

– Единственное, когда мне нравится видеть тебя на коленях, это когда ты сосешь мой член, Acushla - дорогая. В остальное время пол для тебя закрыт. Королева не должна стоять на коленях ни при каких обстоятельствах.

– Так вот кто я? Твоя королева? ― насмехается она.

Я опускаюсь на колени рядом с ней и с любовью ласкаю ее щеку костяшками пальцев.

– Ты - мое сердце, жена. Гораздо дороже для меня, чем корона на твоей голове.

– Я бы хотела, чтобы это было правдой, ― бормочет она, держа в руке игрушку, с которой играла, когда я вошел.

– Что я могу сделать, чтобы ты мне поверила? ― мягко умоляю я.

– Дай мне то, что я хочу, и я это сделаю.

Я отдергиваю от нее руку и сажусь перед ней на ноги.

– Я не могу этого сделать.

– Значит, ты меня не любишь.

Я провожу пальцами по волосам и дергаю за пряди. Очевидно, что моя жена будет удовлетворена только после того, как успешно превратит меня в буйного сумасшедшего. Я вдыхаю и считаю до десяти, просто чтобы не ранить ее своим разочарованием и словами, которые я на самом деле не имею в виду. Я и так причиняю ей боль.

– Позволь мне помочь тебе подняться с пола, любимая. Я приму ванну и закажу для нас еду. Как тебе это?

Когда она не двигается, и я убеждаюсь, что ее лицо ужасно бледное, я начинаю беспокоиться.

– Что случилось? Тебе больно?

Она бросает на меня взгляд, как будто я должен знать лучше, чем задавать этот вопрос.

– Я имел в виду физически, жена. Если ты ранена или больна, мне нужно знать, чтобы я мог вызвать врача.

– Если это твоя единственная забота, то да. Я буду болеть в обозримом будущем. По крайней мере, я так думаю.

Я достаю свой телефон и сразу же начинаю набирать номер нашего семейного врача. Я плачу ему небольшие деньги за то, чтобы он всегда был на связи, если кому-то из моих мужчин понадобится помощь. Когда он берет трубку, я даже не приветствую его.

– Приезжайте в «Авалон». Мою жену нужно осмотреть. У тебя есть десять минут.

– Тирнан, - шепчет она, перехватывая мою руку на запястье, когда я вешаю трубку. – Тебе не нужно было этого делать. Я и так знаю, почему мне плохо.

– Я буду чувствовать себя намного лучше, когда тебя осмотрит профессионал.

Я просовываю руки под свою любовь и поднимаю ее с пола. Ее руки обвиваются вокруг моей шеи, пока я веду ее к кухонному острову и усаживаю на столешницу.

– Я старался быть терпеливым с тобой, любимая, но, если ты больна, ты должна сказать мне, ― умоляю я, сканируя ее тело вверх и вниз, чтобы понять, что ее беспокоит.

– Это просто утренняя тошнота, Тирнан. Женщины от этого не умирают. Просто тошнит все время.

– Утренняя болезнь? ― Я повторяю, озадаченный, не совсем понимая, что она говорит, но в этот момент она берет мою руку, целует ее в центр, а затем кладет в мою руку белый гаджет, с которым она возилась раньше.

– Что это?

– Это тест на беременность, Тирнан. Ты станешь папой.

– Ты серьезно? ― воскликнул я в полном ликовании и волнении, совершенно ошеломленный тем, что эта новость принесла с собой новую надежду.

– Да, муж.

Я беру ее за лицо и смотрю в ее большие карие глаза, печаль и радость смешались воедино.

– Я думал, ты этого хочешь, ― смущенно произношу я.

– Это было. Так и есть. ― Она качает головой. – Создать семью с тобой - это воплощение мечты, но я не могу притворяться, что чего-то не хватает.

– Блядь, Acushla - дорогая! Только не это дерьмо снова! ― кричу я, а потом ненавижу себя, когда она отшатывается от меня. – Мне жаль. Прости меня. Просто я думал, что, когда наступит этот день, мы будем счастливы. Ты будешь счастлива.

– И я, ― мягко говорит она. – Но я чувствую, что меня обманули, лишив счастья, которое я могла бы испытать сегодня. И это из-за тебя. Твоя гордость и эго убивают нас. Убивают жизнь, которую мы могли бы иметь. Этот ребенок мог быть окружен чистой любовью, а теперь он будет знать только обиду.

– Ты обижаешься на меня? ― спрашиваю я, обиженный, как будто она только что ударила меня по лицу.

– Пока нет. Но я буду. ― Она опускает голову в печали.

– Я не могу жить в мире, где ты обижаешься на меня, Acushla - дорогая. Я сначала умру, прежде чем позволю этому случиться.

– Тогда изменись. Покорись мне, мой король. Покажи мне, что ты можешь преклонить колени у моих ног, как я делала это для тебя с момента нашей встречи. Дай мне то, что я хочу, будущее, которое должно быть нашим, и я обещаю, что ты не пожалеешь о своем решении. Мое будущее, ― восклицает она, прижимая мою ладонь к своему животу, ― наше будущее счастье в твоих руках. Все, что тебе нужно сделать, это взять его.

Я смотрю в ее водянистую бездну, наблюдая торжественную правду, запечатленную в ее глазах, и впервые осознаю, что подчинение - единственный способ сохранить ее - сохранить их обоих.

Это правда, что я ей сказал. Я лучше умру, чем она будет ненавидеть меня, обижаться на меня в любом случае. Это также правда, что я дал ей не одну причину относиться ко мне с такой враждебностью. Но она ни разу не подала признаков того, что есть хоть какой-то шанс, чтобы она отказалась от меня. Только когда я отказался отдать ей Колина и Шэй, ее сердце стало превращаться в камень. Если есть хоть какой-то шанс, что я могу спасти наш брак, спасти нас, то есть только один путь, по которому я могу пойти. Я не позволю своему ребенку родиться в доме без любви. Я отказываюсь красть его счастье. Я слишком хорошо знаю, что может сделать с человеком грустная, безнадежная жизнь. Я не буду причиной страданий тех, кого я больше всего люблю.

С новой решимостью я держу руку на ее животе и встаю на колени, склонив голову в знак капитуляции.

– Tá mo chroí istigh iona - Мое сердце в тебе, ― признаюсь я шепотом. – Я знаю, что сбился с пути, любимая, но я обещаю тебе, что с этого момента я сделаю своей миссией соблюдение наших брачных обетов и буду любить тебя так, как ты этого заслуживаешь. Если поделиться тобой - это то, как ты расцветешь и откроешь мне свое сердце, то я так и сделаю. Мое сердце живет в тебе, Acushla - дорогая, и всегда будет жить.

Она медленно сползает с кухонного острова и поднимает мой подбородок, чтобы я посмотрел на нее.

– Встань, любовь моя. Мой король. Мой Аид, ― тихо поет она, ее глаза сияют любовью. – Единственный раз, когда я получаю удовольствие, видя тебя на коленях, это когда твоя голова находится между моих бедер. Встань, Тирнан.

Я целую ее живот и поднимаюсь на ноги, обхватывая ее лицо ладонями.

– Я люблю тебя, жена. Ты знаешь это, не так ли?

Она целует внутреннюю сторону моего запястья, а затем растворяется в моей ласке.

– Теперь люблю. Я люблю тебя, Тирнан. Всем сердцем.

Я прижимаю свой висок к ее виску и вдыхаю ее запах.

– Я не могу поверить, что мы станем родителями.

– Верь в это, любовь моя. Это первый из многих.

– Неужели? ― поддразниваю я, целуя уголок ее губ. – Тогда, наверное, хорошо, что у меня есть Шэй и Кол, чтобы помочь мне.

Искренняя улыбка на ее губах и полная преданность, мерцающая в ее глазах, наполняют мое холодное сердце светом, согревая меня изнутри. Если бы у меня была лишь крупица ее любви, то это показало бы мне, каким дураком я был бы, если бы не довольствовался этим.

– Что я тебе скажу? После того, как доктор убедится, что с тобой и ребенком все в порядке, и даст тебе что-нибудь, чтобы облегчить тошноту, как насчет того, чтобы пойти к моим родителям и рассказать им хорошие новости? Шэй будет в восторге от того, как я буду унижаться, и я подозреваю, что Колин тоже.

– Я не против, чтобы ты немного попотел, муж, ― дразнит она, потираясь своим носом о мой.

– Да, думаю, что нет. Но запомни этот день, жена. Сомневаюсь, что я когда-нибудь еще буду так унижаться, как сейчас.

– Это мы еще посмотрим. Не думай, что ты освободился от ответственности за тот ад, через который ты заставил нас пройти в этом месяце, муж. Я ожидаю много унижений в ближайшем будущем.

– Если это то, что я должен сделать, то так тому и быть. Если только ты меня простишь.

– Ты уже прощен. Но это не значит, что я не заставлю тебя поработать для этого.

– Я не ожидал от тебя ничего меньшего, Acushla - дорогая.

Когда Роза входит в дом моих родителей, Шэй бросается к нам, обхватывая руками мою жену, боясь, что она - ложный мираж, порожденный его душевной болью. Он вдыхает ее, едва не плача от того, как сильно он по ней скучал и как он счастлив, что они теперь воссоединились. Колин прислоняется к дверной раме, выжидая время, пока Шэй не отпустит его и он не сможет сделать свой ход.

Чувство вины снова поднимает свою уродливую голову от того, как жестоко я поступил, скрыв ее от них обоих. Если бы роли поменялись, я не знаю, как бы я с этим справился.

Блядь.

Если бы я не был их боссом и не был их кровью, я уверен, что эти ублюдки убили бы меня, только чтобы добраться до нее.

Я бы так и поступил.

Стыд, которого я никогда не испытывал, наполняет мою кровь осознанием того, что мой эгоизм причиняет боль не только моей жене, но и моему младшему брату и любимому кузену.

– Мне жаль, ― говорю я в знак извинения, но это слово кажется слишком недостойным, чтобы загладить вину за то, что я сделал.

– О чем ты сожалеешь? ― спрашивает Ма, выходя из столовой, Athair - отец и отец Дойл следуют за ней по пятам. – Если ты извиняешься за то, что не показывался здесь больше месяца и держал мою невестку вдали от всех нас, то да, извиняйся сколько хочешь, но я все равно на тебя зла. ― Моя мать скосила на меня глаза, а затем отстранила руки Колина от моей жены, чтобы обнять ее. – Дай мне взглянуть на тебя, дитя. Я была почти уверена, что мой нечестивый сын привязал тебя к столбу своей кровати, чтобы ты не шалила. У мужчин Келли всегда была навязчивая идея. После того, как я вышла замуж за своего Найла, моя родная мать не видела меня почти полгода. Он чуть не убил меня, пытаясь засунуть Тирнана в мой живот.

– Боже, женщина. Не надо рассказывать нашим мальчикам о наших делах. Отец Дойл тоже не хочет знать такие вещи.

– Наши мальчики нюхают юбки с тех пор, как у них упали яйца. Вряд ли что для них новость, что в спальне они берут пример со своего папы. И, отец Дойл, я не хочу вас обидеть, но вы крестили достаточно младенцев, чтобы знать, откуда они берутся.

Она смеется, делая вид, что бросает злой взгляд на моего розовощекого отца, а затем снова обращает свое внимание на мою Розу.

– А теперь позволь мне посмотреть на тебя, ― ворковала она, глядя на мою жену и сканируя каждую черточку ее лица.

– Ну, я думаю, мой Тирнан превзошел своего папу. Моему Найлу потребовалось шесть месяцев, чтобы я забеременела, а Тирнану - только три.

– Ты беременна? ― спросил Шэй в полном шоке.

– Да, это так, ― подтверждаю я.

– Значит, она твоя? ― упрекает он, злясь.

– Что это за вопрос? ― перебивает моя мама, сбитая с толку. – Конечно, это Тирнана. А ты думал, чей он? Еще одно волшебное зачатие?

Мы все смотрим друг на друга, обида моего брата и грусть моего кузена делают воздух в комнате таким густым, что его можно резать ножом.

– Сирша, ты не возражаешь, если мы с Тирнаном поговорим с Шэй и Колином наедине? Нам нужно обсудить некоторые вещи.

Моя мать, похоже, не хочет оставлять нас одних, но на помощь приходит Athair – отец.

– Может, вы, дети, подниметесь наверх и все обсудите? Пойдем, Сирша. Наш ужин остывает, а мы грубим нашему гостю.

Он обхватывает ее за талию и физически оттаскивает мою мать, а отец Дойл возвращается в столовую.

– Идем, ― приказываю я, поднимаясь по лестнице, не желая, чтобы кто-то подслушивал наш разговор. Роза следует за мной, Шэй и Колин идут прямо за ней. Я подхожу к своей старой спальне и закрываю дверь, как только все оказываются внутри.

– Дай угадаю, ― быстро кричит мой брат, уже пылая от ярости. – Это тот момент, когда ты говоришь нам, что мы с Колом больше не нужны, да, ты, гребаный урод?

– Нет, это не так, ― говорю я ему, отмахиваясь от его оскорблений, снимая пиджак и бросая его на пол. Я смотрю на выброшенный предмет одежды и сморщился. – Знаешь ли ты, что я чертовски ненавижу этот костюм? Что этот галстук, который я надеваю каждое утро, словно петля на моей шее? Я ненавижу его так сильно, что иногда фантазирую о том, чтобы с помощью паяльной лампы поджечь весь свой гардероб.

– Так не носи его, ― пробормотал Шэй, сбитый с толку. – Никто не приставит пистолет к твоей голове и не заставит тебя носить это дерьмо.

– Ты прав. С этого момента я не буду.

– Ты сейчас пьян, Тирнан, потому что в твоих словах нет никакого смысла? Какое это имеет отношение к чему-либо? Какое отношение это имеет к нам? К Лепестку?

– Все, ― выдохнул я с преувеличенной силой, опустив плечи. – После смерти Патрика и того, как мне пришлось заменить Athair - отца, я потерял себя в своем горе и в роли Босса. И где-то на этом пути я также потерял себя. Этот костюм, большой офис - все это не я. Но я надел его и выполнял работу, которую ненавижу, только потому, что мир ожидал этого от меня. Я устал жить во лжи, брат. Я хочу жить полной жизнью. По-настоящему полной. И мне понадобилось жениться на дочери моего врага, чтобы понять это.

Роза улыбается мне своей яркой улыбкой, стоит рядом со мной и переплетает свою руку с моей. Я поднимаю ее подбородок и целую ее губы.

– Я не понимал, насколько я был мертв, пока ты не вдохнула в меня жизнь. Я никогда не смогу выразить, насколько я благодарен тебе, но я постараюсь каждый день показывать тебе, какая это честь - иметь тебя своей женой.

– Я люблю тебя, ― говорит она, сжимая мою руку в своей.

– Блядь?! Ты поэтому хотел поговорить с нами? Чтобы втереть нам в лицо, что вы теперь вместе? ― восклицает Шэй, вырывая пряди волос.

– Я не думаю, что они здесь из-за этого, ― отвечает за меня Колин, надежда заставляет его зеленые глаза сверкать.

– Ты всегда быстро соображал, Кол. Мой брат не так быстро все схватывает.

– Кто-нибудь, пожалуйста, скажите мне, какого хрена здесь происходит?!

Роза высвобождает свою руку из моей, подходит к моему брату и прижимает свои ладони к груди Шэй, пока он не вынужден сесть на кровать. Затем она садится к нему на колени, шокируя его безмолвным поцелуем в губы. Конечно же, жадный ублюдок углубляет его, проникая языком в горло моей жены, чтобы все мы могли видеть. Когда они отстраняются друг от друга, на щеках моей жены появляется милейший румянец, а Шэй уже не тот воинственный дурак, каким он был несколько минут назад.

– Теперь он будет вести себя хорошо, ― говорит она, положив голову ему на плечо. – Продолжай, муж.

– Спасибо, жена. Я запомню этот маленький трюк на будущее, когда Шэй будет вести себя как задница.

– Укуси меня, ублюдок, ― отвечает он, но в его словах нет жара. Только обожание, когда он развлекается, расчесывая длинные волосы своего лепестка с ее плеча и вниз по спине.

Когда я чувствую на себе взгляд Колина, молчаливо просящего разрешения приблизиться к своей женщине, я киваю ему. В три длинных шага он садится рядом с Шэй, вытягивая длинные ноги Розы, чтобы она тоже оказалась у него на коленях, его рука осторожно касается ее щеки.

– Привет, ― воркует она, хлопая ресницами.

– Привет, ― выдохнул он, словно от боли.

– Так соскучился по мне, да? ― насмехается она, когда он снимает ее туфли и начинает растирать подошвы ее ног.

– Да, ― простонал он, стараясь отвечать коротко и по существу.

– Он так скучал по тебе, что хотел получить мое благословение на возвращение в старую страну, ― объясняю я, благодарная за то, что не подчинилась его требованию.

– Ты собирался меня бросить? ― спросила она обиженно.

– Я думал, что это к лучшему. Мне жаль.

– О, Кол. ― Она горестно качает головой, протягивая руку, чтобы он мог взять ее за руку.

– Тебе нет нужды извиняться, Колин. Это я здесь виноват, ― вмешался я, желая снять с себя вину за то, что разлучил их.

– Это правда, придурок, но пока нам нравится, к чему ведет этот разговор. ― Шэй ухмыляется. – Правда, здоровяк?

Колин одобрительно хмыкнул.

– Тогда следующая часть понравится тебе еще больше. ― Я улыбаюсь. – Моя жена поставила мне ультиматум, и я был бы дураком, если бы не выполнил ее просьбу. Она любит тебя. Вас обоих. Но, как бы немыслимо это ни казалось, она также любит меня. Теперь я собираюсь предоставить вам обоим тот же выбор, который моя любовь предоставила мне. Мы можем обладать ее сердцем, греться в ее любви, полностью осознавая, что для того, чтобы обладать ею, мы должны разделить ее. Если это то, на что вы не способны, скажите это сейчас. Я не позволю, чтобы моя жена страдала только потому, что один из вас предпочитает ее только для себя. Я прошел этот путь, и могу сказать вам по опыту, что он полон терний.

Роза застывает на месте, страх и опасения заставляют ее сухо сглотнуть. К счастью, Шэй быстро прекращает ее агонию, прежде чем она успевает пустить корни.

– Мы с Колом были согласны, пока ты не вытащил свою голову из задницы. Мы любим ее до конца. И она, черт возьми, святая в моей книге за то, что взялась за тебя.

– Так и есть. ― Я ухмыляюсь, мое тяжелое сердце внезапно стало легким от всех его тягот.

Мы все по очереди смотрим друг на друга, улыбаемся как сумасшедшие, словно воздух снова стал пригодным для дыхания.

– Теперь, когда все улажено, я думаю, осталось сделать только одно. ― Я озорно ухмыляюсь, хватаю свой стул и усаживаюсь на него перед ними тремя.

– Колин, освободи мою жену от одежды. Она была в ней достаточно долго.

Колин быстро поднимается на ноги и выполняет указание, когда глаза Розы закрываются, а Шэй чмокает губами, готовый вонзить в нее зубы.

– Черт! Вот об этом я и говорю! ― восклицает Шэй, как нетерпеливый ребенок, готовый к десерту.

Моя любовь стоит в нескольких сантиметрах от меня, пока Колин одним плавным движением стягивает с нее платье кремового цвета. Она протягивает руку ко мне, нуждаясь в связи, пока мой кузен стаскивает с нее лифчик и спускает кружевные трусики. Богиня стоит прямо с высоко поднятой головой, словно зная, какую власть она имеет над нами. И она знает. Она владеет ею, как мечом, с самого первого дня, и я был дураком, который думал, что смогу противостоять ее чарам, ее безупречной красоте и ее добродушному сердцу, не получив пореза. Теперь я клянусь лишь сохранять ее благодать, а не пытаться приглушить ее свет.

– На колени, Кол. Я хочу услышать, как моя жена будет кричать, когда кончит на твой язык.

Колин даже не колеблется, ложится на пол и кладет свою голову на ее вершину. Достаточно одного движения его языка, чтобы она застонала.

– Тебе приятно, жена? Его язык ласкает твою киску?

– Да, ― стонет она, сжимая мою руку до боли, в то время как ее другая вцепилась в волосы Колина.

– Брат, я думаю, нашей женщине нужно еще немного внимания. Поднимись со своей задницы и удели ей.

– Есть, есть, капитан. ― Он отдает честь, заставляя Розу рассмеяться и побуждая меня выпустить свой собственный смешок.

Но все это прекращается, когда зубы и язык моего брата начинают играть с одним из ее сосков. Тогда наша маленькая игра становится еще более интенсивной и изысканной. Мой член твердеет от тех тоненьких звуков, которые она издает, отдаваясь всем ощущениям, которые они вызывают в ее теле.

– Как она на вкус, Шэй?

– Как сладкая вишня, ― напевает он, заставляя ее соски морщиться, превращаясь в твердые бриллианты.

– А ты, Колин? Готова ли моя жена принять нас?

– Да, ― ворчит он между кругами, его пальцы впиваются в ее бедра.

– Хм. Я не убежден. Заставь ее кончить, Кол, просто чтобы быть уверенным.

Когда ноги моей прекрасной жены начинают дрожать, угрожая сдаться, я считаю на пальцах до пяти, пока из ее горла не вырывается вопль экстаза.

– Намного лучше, ― воркую я, поглаживая свой член, чтобы снять боль. – Теперь, жена, думаю, твоя очередь оказать ответную услугу. Как ты думаешь?

Ее веки так тяжелы, что трудно разглядеть золотые искорки в ее каштановом взгляде. Шэй и Колин быстро раздеваются, а моя идеальная жена опускается на колени между ними. Она отклоняет голову назад, чтобы посмотреть на их лица, а затем обращает внимание на их трепещущие члены. Нерешительно она высовывает язык, чтобы облизать ствол Шэй от основания до головки.

– Иисус, Мария и Иосиф. Это приятно.

Она захватывает его член у основания, крепко сжимает его, поворачивая голову и облизывая член Колина.

Он одобрительно хрипит, вплетая пальцы в ее волосы, чтобы она могла проглотить его целиком.

– Блядь, ― ворчит он в сладкой агонии.

Роза еще больше надувает щеки, глубоко глотая его, насколько может, в тандеме с поглаживанием члена Шей в своей руке. Затем она вынимает член Колина из своего горячего рта и переключает свое внимание на Шэй. Охваченный похотью от этого маленького шоу, которое она устраивает, я отталкиваю стул, снимаю одежду и встаю на колени позади нее, моя рука погружается между ее складок. Я ввожу два пальца, затем три, четыре и трахаю ее киску, пока она их отсасывает.

– Какая хорошенькая маленькая шлюшка, правда, жена? Просто чертовски идеальная, - ― воркую я ей на ухо, и от моих слов по ее позвоночнику пробегает восхитительная дрожь. – Тебе всегда нравилось это прозвище, не так ли, Acushla - дорогая? Тебе нравится быть нашей идеальной маленькой шлюхой, зная, что через несколько минут эта вымокшая киска будет заполнена большим количеством членов, чем она когда-либо могла мечтать.

Слюна начинает стекать по уголку ее рта, и я подбираю ее языком.

Ее глаза на долю секунды расширяются, а затем снова становятся тонкими щелками желания.

– Тирнан, ― умоляет Шэй, едва не срываясь.

– Даже не думай кончать, брат. Не раньше, чем наша женщина будет оттрахана как следует. Ты слышишь меня? ― Я угрожаю, погружая руку в ее киску, в то время как мой большой палец начинает играть с ее клитором.

– Возьми ее, ради всего святого, потому что это уже слишком, ― умоляет он, хныча.

– Дилетант, ― насмехается Колин, а затем стонет, похоже, сам находясь на грани.

– Слышишь, Acushla - дорогая? Ты так возбудила их своим ртом, что они не могут терпеть. Теперь будь хорошей девочкой и кончи для нас.

Я усиливаю давление на ее клитор, и, как динамитная бочка, она взрывается. Я поднимаю нас обоих на ноги и безумно целую ее, вырывая остатки воздуха из ее легких. Она прижимается к моей груди и позволяет мне насытиться, полностью отдаваясь жгучей потребности внутри нас.

– Я чертовски люблю тебя, Acushla - дорогая. Ты так хорошо справляешься, любовь моя, ― хвалю я, получая от нее застенчивую, торжествующую улыбку.

Вся она блестит от пота, совершенно насыщения, но я знаю, что ей еще есть что дать. И я полностью намерен испить все это и поглотить каждую каплю ее любви. Я хочу ее всю - телом, сердцем и душой.

– Шэй, сядь на кровать.

Мой брат даже не подает виду, слишком выбит из колеи, чтобы спорить, и выполняет мой приказ в точности.

– Теперь ты будешь сидеть на члене Шэй лицом ко мне, Acushla - дорогая. Кивни, если поняла.

Она кивает, когда мы с Колином помогаем ей добраться до кровати, так доверяя, что мы всегда будем заботиться о ней. И, черт возьми, если это не так. Мы будем защищать ее своими жизнями, если придется, раз уж она доверила нам свое сердце.

Очень медленно она погружает свою мокрую киску вверх и вниз по стволу Шэй, и оба они стонут, когда она это делает. Поскольку я знаю, что мой брат близок к своему пределу, я должен поторопиться и направить их к тому, что я хочу, чтобы произошло дальше.

– Твой выход, Колин.

Он в нерешительности мотнул головой в мою сторону.

– Она выдержит, Кол. Поверь мне.

Когда Шей понимает, каковы мои намерения, он ругается под нос и замедляет свои толчки.

– Это будет приятно, милая Роза. Поверь нам, ― объясняет Колин, его большой палец бегает кругами по ее клитору, пока он направляет свой член в ее центр, где сейчас находится Шэй.

Мой взгляд останавливается на Колине, когда он осторожно освобождает себе место в ее киске. Когда он полностью размещается внутри, она издает крик, который одновременно является агонией и экстазом. Я бросаюсь к ней и беру ее подбородок в руку, пока вожусь с ее соском.

– Тирнан, ― плачет она, оседлав их обоих. – Это слишком. Я не могу... я не могу..., ― полустонет она, полуумоляет.

– Ты так хорошо справляешься, Acushla - дорогая. Я так чертовски горжусь тобой, ― похвалил я, когда Шэй и Колин начали ускорять свои толчки в полном синтоне.

– О БОЖЕ!! ― кричит она, ее глаза закатываются к затылку, когда они вытрахивают ее душу из ее тела, чтобы она встретилась со своим создателем.

– Блядь! Блядь! Блядь! ― промурлыкал Шэй, кончая внутрь моей жены еще двумя толчками.

Колин вбивается в киску Розы, убеждаясь, что она оседлала волну удовольствия до самого пика. Только когда он убеждается, что она вернулась из состояния, он кончает и выходит.

Лоб моей прекрасной жены промок, пот струится по ее шее и в долине между грудей. Она выглядит такой умиротворенной, что лучший мужчина оставил бы ее в покое и дал бы ей выспаться после того удара, который она только что получила.

Но я не лучший мужчина.

Я и не притворяюсь им.

Она знает это.

Поэтому, когда я оттаскиваю ее от Шэй и ложу лицом вниз на кровать, а я оказываюсь сверху, она даже не моргает.

– Тебе понравилось, жена? Быть оттраханной двумя членами одновременно?

Она поворачивает голову в сторону и озорно подмигивает мне.

Сирена, если я когда-либо видел такую.

Я шлепаю ее по попке, на что она удовлетворенно вздыхает.

– Моя очередь, жена. Если ты хотела трех любовников, ты должна была прийти подготовленной, чтобы удовлетворить всех нас.

– Ты слишком много говоришь, муж, ― поет она, потираясь задницей о мой член. – Почему ты так долго не можешь взять то, что принадлежит тебе?

Черт!

Эта женщина действительно знает, как поджечь мою кровь.

Я поднимаю ее задницу с кровати, пока она полностью не оказывается на коленях подо мной. С ее волосами, хорошо обмотанными вокруг запястий, я оттягиваю ее голову назад, приникая губами к ее уху.

– Вся ты моя, Acushla - дорогая. Все до последней дырочки, все до последней крупинки любви. Ты больше никогда не откажешь мне в доступе к своему сердцу. Ты моя, так же как и я твой. Всегда и навсегда.

Ее полные вожделения глаза приобретают более мягкий оттенок, настоящая любовь пронзает мое сердце.

– Возьми меня, Тирнан. Мое тело и мое сердце - твои. Всегда и навсегда.

Я смачиваю свой член ее соками, убеждаюсь, что он хорошо смазан, и помещаю свою корону на ее сжатую, запретную дырочку. Затаив дыхание, она терпеливо ждет, когда я заполню ее всю, дюйм за дюймом. Я смотрю, как ее руки сжимают простыни, когда я проникаю в ее самые сокровенные места. Как и в нашей любви, боль и наслаждение сталкиваются, исполняя свою мелодию, хорошо знакомую нашим душам. Она выкрикивает мое имя, говоря мне, насколько полной она себя чувствует со мной внутри, пока я скачу на ее заднице, словно это моя собственность. На одном дыхании она молит Бога спасти ее от такого восторга, а на другом умоляет меня трахать ее сильнее, быстрее, больше. Я даю ей все это и даже больше, шлепая ее по киске и попке, когда она близка к тому, чтобы упасть с карниза без меня. Только когда ее икры начинают дрожать и она начинает говорить на своем родном языке, я проявляю милосердие. Я трахаю ее киску пальцами, одновременно вбиваясь в ее тугой проход, и когда она наконец достигает кульминации, я отпускаю ее и следую за ней в рай, зная, что, когда я вернусь, она будет здесь, в моих объятиях. Я припадаю к ее боку, целую ее обнаженное плечо и выдаю первую искреннюю, восторженную улыбку, которая когда-либо появлялась на моих губах. Я убираю ее волосы с лица и прикладываю еще один целомудренный поцелуй к ее губам.

– Рай, Acushla - дорогая. Ты подарила такому дьяволу, как я, рай.

– Вот такой теперь будет жизнь для нас четверых, мой король. Чистая. Беспредельное. Блаженство. ― Она улыбается, обращая свой мягкий спокойный взгляд на Шей и Колина.

Они оба мгновенно притягиваются ближе, как будто одного ее взгляда достаточно, чтобы призвать их к себе. Мы обнимаем нашу женщину, когда она, поддавшись усталости, засыпает, зная, что небеса будут ждать ее, когда она проснется.

Однако на следующее утро я просыпаюсь не от нежного поцелуя жены, а от легкого храпа Шэй у моего уха.

Хм.

Как бы я ни наслаждался прошлой ночью - а я действительно наслаждался много раз в течение ночи, трахая свою жену после того, как Шэй и Колин овладели ею, - просыпаться под храп брата - это не то, как я представляю себе утро в будущем. Нам придется договориться и установить правила, как будут работать наши своеобразные отношения, чтобы обеспечить их успех. Но это лишь мелкие детали, которые мы можем легко уладить. Самое сложное было понять, есть ли у нас шанс на жизнь, которую хотела моя жена, и после вчерашнего вечера я знаю, что есть.

Когда я вижу, что ни Роза, ни Колин не лежат в постели, я подхожу к своему старому комоду, выбираю несколько рваных джинсов и футболку голубого цвета, поскольку знаю, как Розе нравится этот цвет, и спускаюсь вниз в поисках их обоих. Когда я дохожу до кухни и вижу там только Athair – отца и Колина, мои брови сходятся вместе.

– Где Роза?

– В соборе Святого Креста. Твоя матушка и она ушли сегодня рано утром, чтобы помолиться и зажечь свечу за благополучное прибытие малыша. Хотя, если хочешь знать мое мнение, твоей жене, наверное, тоже стоит произнести несколько «Аве Мария» после того, что мы все услышали вчера за ужином. Господи, парень. Этот дом не звуконепроницаем, ты же знаешь. У отца Дойла чуть инсульт не случился, когда вы четверо сцепились, как кролики. ― Мой отец качает головой в знак неодобрения. Колин прячет улыбку за кружкой кофе, а я сажусь за кухонный стол.

– Мы должны поговорить, Athair – отца.

Он поднимает руку и останавливает меня, прежде чем я успеваю вставить хоть слово.

– Если ты собираешься сказать мне, что решил пойти по пути Братвы и разделить свою жену с братом и кузеном, я бы предпочел, чтобы ты избавил меня от подробностей. Ходят слухи, что Волковы - не единственные, кто решил, что дочери семей должны делиться между своими мужчинами. Каждому свое, говорю я. Только не впутывай меня в это. Насколько я понимаю, девушка Эрнандес выполнила свой долг, выйдя за тебя замуж и забеременев следующим Келли. Все, что будет после этого, меня не касается.

Колин нахмурился, когда занял место рядом со мной. И, честно говоря, я тоже.

– Роза - не девушка Эрнандеса, как ты выразился. Она моя жена, и это больше, чем просто женщина, которая родит следующего по линии Келли. Она будет матерью твоих внуков, Athair – отец, и заслуживает твоего уважения.

Мой отец хмурится, уставившись в свою кружку с чаем, вместо того чтобы посмотреть мне в глаза.

– Ее семья отняла у нас слишком много, Тирнан. Ты не можешь ожидать, что я приму ее с распростертыми объятиями и оставлю прошлое в прошлом.

– Она не несет ответственности за смерть Патрика, Athair – отец. Возможно, ее семья приложила к этому руку, но в какой-то степени и мы тоже. Не Роза. На самом деле, она сделала все наоборот. Ее жертвенность в договоре сделала так, что она исполнила его единственное истинное желание. Благодаря ей наступил мир. Как можно ненавидеть женщину, которая дала Патрику то, чего он всегда хотел больше всего в жизни?

Выражение лица моего отца выражает печаль при воспоминании о погибшем сыне.

– Я тоже по нему скучаю. Каждый гребаный день. Но я отказываюсь не быть счастливым с Розой только потому, что ты все еще держишь обиду. Это несправедливо по отношению к ней, и это несправедливо по отношению к нам, которые хотят жить дальше и жить достойной жизнью. Я люблю ее, Athair – отец. Шэй и Колин тоже. Она - мое сердце, Athair – отец. И чем скорее ты поймешь, что она - семья, тем скорее ты сможешь стать частью моей.

Я встаю со своего места, Колин рядом со мной, когда мой телефон решает взорваться и испортить мой драматический выход. Когда я вижу на экране имя моей матери, я сразу же отвечаю.

– Ма?

– Тирнан! Слава святой Бригитте, ты ответил.

– Что случилось, ― торопливо спрашиваю я, и волосы на моей шее встают дыбом от паники в ее голосе.

– Это Роза! Она ушла.

Глава двадцать четыре

Роза

Я ерзаю на своем сиденье, пока моя свекровь бросает на меня не слишком уловимые взгляды во время поездки в собор Святого Креста. Как бы я ни предпочла поехать в церковь на Бейкер-стрит, которую посещала последние несколько месяцев, я не могла отказаться от сопровождения матриархата семьи Келли в ее любимое место поклонения, когда она объявила сегодня утром, что хочет помолиться о здоровье моего будущего ребенка и его скорых родах. Однако я не думала, что мне придется страдать от того, что всю дорогу меня будут рассматривать под микроскопом. Я пытаюсь изобразить безразличие к ее постоянным взглядам, но, когда она начинает хихикать, как школьница, мое спокойствие начинает давать трещину.

– Пожалуйста, Сирша. Если вам есть что сказать, просто скажите.

– А теперь, девочка, зови меня мамой, как я тебе говорила. ― Она игриво толкает меня плечом. – Я не хотела ставить тебя в неудобное положение. Просто мне только сейчас пришло в голову, почему мой Шэй не был уверен, что Babaí - ребенок в твоем животе - Тирнана или не его.

– Так и есть, ― ровно заявляю я, надеясь, что моего строгого тона хватит, чтобы отговорить ее от дальнейших вопросов.

Я не хочу показаться грубой, но я в растерянности, что ответить, если она спросит меня, что Шэй имел в виду, говоря об этом вчера вечером. Не то чтобы у нас четверых было много времени, чтобы поговорить о правильности наших отношений и о том, что мы собираемся сказать людям.

Я имею в виду, как вообще можно начать этот разговор?

Я влюблена не только в своего мужа, но и в его брата и двоюродного кузена. И мы решили, что все вместе будем одной большой счастливой семьей.

Это не совсем то заявление, которое люди примут, независимо от того, насколько они открыты.

– Да, возможно, этот, ― размышляет Сирша, выводя меня из задумчивости и возвращая мое внимание к ней. – Но я сомневаюсь, что ты будешь слишком уверена в следующих птенцах, которые могут появиться после него. Разве я не права? ― Она многозначительно приподнимает бровь.

Думаю, так начинается разговор.

– Возможно, нет, ― признаю я, нервно пожевывая нижнюю губу. – Вы станете думать обо мне меньше, если это случится?

– С чего бы это? ― Она с улыбкой развеивает мои опасения. – Судя по тому, что я видела и слышала вчера вечером, все мои мальчики у тебя на пальцах, и они не могут быть счастливее от этого. Эти трое влюблены в тебя по уши, и если широкая улыбка моего Колина, с которой он спустился вниз сегодня утром, является хоть каким-то намеком, то я уверена, что ты делаешь всех троих чрезвычайно счастливыми. А это все, чего такая мать, как я, хотела бы для своих детей. Чтобы они были счастливы. Ты увидишь это достаточно скоро, когда родится ваш собственный малыш.

Облегчение расслабляет мою напряженную позу, заставляя голову откинуться на кожаное сиденье.

– Я так боялась, что вы так не считаете. Я знаю, что я не очень нравлюсь вашему мужу, но услышав от вас эти слова, я сняла огромный груз с плеч. Я сомневаюсь, что многие люди будут такими же понимающими.

– Ах, не обращай внимания на моего Найла. У него доброе сердце под его упрямством. Он одумается. Просто подожди и увидишь.

– Я надеюсь на это.

– Я знаю. ― Она любовно поглаживает мое колено. – А что касается остальных? Кого это волнует? Нас, Келли, никогда особо не волновало общественное мнение. Мы всегда танцевали под ритм собственного барабана. ― Она бросает мне еще одну утешительную улыбку. – Однако в следующий раз, когда вы четверо решите переночевать под моей крышей, предупредите старую женщину. По крайней мере, настолько, чтобы я успела сбегать в магазин и купить хорошие беруши. Думаю, почти весь Бикон Хилл слышал, как вы четверо занимались этим прошлой ночью. Если бы я делала ставки, я бы поставила деньги на то, что многие дети были сделаны благодаря тому, что слушали вас.

– О Боже! ― Я закрываю лицо в смущении.

– Да. Я тоже это слышала. Всегда знала, что ты религиозна, просто никогда не предполагала, что настолько. ― Она подмигивает.

– Никогда не хотела, чтобы земля расступилась и проглотила меня целиком, чем в эту минуту.

– Расслабься, дитя. Я просто прикалываюсь над тобой. Теперь ты Келли. Насквозь. Тебе понадобится более прочная кожа, чем эта. Дразнить и подшучивать друг над другом - это то, как мы показываем, что любим друг друга.

Она переплетает свою руку с моей и слегка сжимает ее, и мое сердце разрывается от благодарности за ее слова. Моя мать умерла через некоторое время после рождения Франческо, поэтому материнская привязанность Сирше - это подарок.

Когда я впервые приехала в Бостон, я думала, что этот город станет для меня тюрьмой - серой, скучной и удушающей. Я была уверена, что никогда не найду здесь покоя, а тем более любви. Но всего за три месяца все мои прогнозы оказались ложными. Как изменилось мое мнение об этом великом городе, так и моя жизнь повернулась вокруг своей оси, дав мне возможность надеяться и жить любовью, о которой я даже не могла мечтать. Теперь, когда я смотрю на проплывающие мимо пейзажи, рядом со своей свекровью, я вижу все яркие краски, которых мне не хватало раньше: голубое небо над головой, улыбающихся пешеходов, покупающих свежие цветы, фрукты и овощи у уличных торговцев и на рынках. Как новые небоскребы сочетаются со старой архитектурой, которая придает этому городу теплоту и привлекательность.

Это мой дом.

И это волшебно.

Когда наш водитель подъезжает к церкви, все мои опасения по поводу приезда сюда исчезают. Я больше не смотрю на нее как на символ моей неминуемой гибели, а как на место, где я сделал первые шаги к той жизни, которая у меня есть сейчас. Смирение, как и благодарность, наполняют меня радостью, когда я иду вместе с Сиршей в большой собор, и я жалею, что не могу сказать прежней мне, чтобы я не боялась. Что выходя замуж за моего врага будет самым лучшим, что когда-либо могло случиться со мной.

Мы идем по проходу и находим скамью впереди, чтобы произнести молитву. Я достаю свои четки и начинаю благодарить Деву Мать за все ее благословения и молиться о том, чтобы ребенок, растущий внутри меня, знал только любовь и радость в своем будущем. После того как я произнесла молитву, я встаю с колен и слегка похлопываю Сирша по плечу.

– Я просто зажгу свечу за ребенка и еще несколько свечей за моих братьев.

– Да, не забудь зажечь немного и для моих мальчиков. ― Она широко улыбается.

– Они первые в моем списке. ― Я улыбаюсь.

Я перехожу на другую сторону церкви, где стоят свечи, и начинаю свой ритуал молитвы за мужчин в моей жизни. Я настолько поглощена своей задачей, что не слышу, как кто-то подходит ко мне сзади, пока не становится слишком поздно. Сильные руки закрывают мне рот, чтобы я не закричала, и прежде чем я успеваю поднять голову, чтобы посмотреть, кто это, нападающий наносит мне удар по голове, от которого я теряю сознание.

В следующий раз, когда я открываю глаза, я уже привязана к большому столбу с руками за спиной. Мое сердце бешено колотится в груди, когда я вижу перед собой небольшой алтарь, а отец Дойл вышагивает взад-вперед, бормоча про себя.

– Отец Дойл? ― спросила я, сбитая с толку, дергаясь за свои путы.

Он поворачивает голову ко мне, его взгляд выглядит совершенно безумным.

– Что... что я здесь делаю? Что это за место? Где я? ― Я сухо сглатываю, оглядывая тускло освещенную комнату, пытаясь собрать любую деталь, которая могла бы сказать мне, где я нахожусь.

Детальные религиозные изображения на окнах и маленький алтарь перед комнатой говорят мне о том, что я все еще нахожусь где-то внутри церкви. Возможно, где-то под ней. Эта комната должна быть личной комнатой, куда священники приходят помолиться. Однако что-то подсказывает мне, что отец Дойл собирается использовать ее для гнусных целей - целей, от которых мое сердце сжимается в груди.

– Я не уверена в ваших намерениях, отец, но могу сказать вам сейчас, что ничем хорошим это для вас не закончится.

Он подходит ко мне и хватает меня за горло, почти раздавливая дыхательное горло.

– Я не хочу слышать от тебя ни слова, Иезавель. Не пытайся соблазнить меня своим злым языком, дьяволица. Такие, как ты, не имеют на меня никакого влияния, ― рычит он, прежде чем выпустить меня из своей хватки.

Я задыхаюсь, мои легкие горят от долгого отсутствия воздуха. Он снова начинает ходить взад-вперед, бормоча бессвязный лепет. Трудно разобрать, что он говорит, но те несколько слов, которые мне удается разобрать, только усиливают мой страх.

– Дьявол должен быть изгнан...

– Слабые люди сбивают с праведного пути....

– Прелюбодейка-шлюха...

– Дьявольское дитя...

Он сошел с ума.

Ayúdame – помоги мне, Дева Гваделупская.

Пожалуйста, помоги мне.

Ради niño - ребенка.

Я оглядываю комнату, пытаясь найти выход. Моя сумочка, в которой лежит телефон, спрятана на алтаре, слишком далеко, чтобы я могла взять ее и позвать на помощь.

Но потом меня осенило.

В отличие от мужчин, которых я люблю, священник не привык заниматься подобными вещами, что сделало его небрежным при первой попытке похищения. Если бы он жил в нашем мире, то знал бы, что мой телефон и вещи должны были быть первым, от чего он избавился. Колин слишком заботится обо мне, чтобы не установить маячок на мой телефон. Что, к счастью, сейчас очень кстати по нескольким причинам. Мой муж - собственнический зверь, а это значит, что он сожжет весь город, чтобы найти меня. Если у Колина есть маячок, то Бостон может спокойно дышать от гнева Тирнана. Но я не могу сказать того же об отце Дойле. Когда Шэй разделает его своими ножами, вряд ли от его тела останется хоть что-то узнаваемое. Все, что мне нужно сделать, это выиграть немного времени, чтобы они добрались сюда и спасли меня.

Мне не совсем удобно играть эту роль «девушки в беде», но, к моему горькому негодованию, это карта, которую сдал мне этот сумасшедший священник. Я еще раз оглядываюсь на маленькие витражные окна и вижу, что тень солнца на траве сдвинулась со своего места. Должно быть, я пробыла на улице не меньше часа. Наверняка Сирша уже заметила мое отсутствие и позвала моих людей, чтобы предупредить их. Они знают, что я никогда бы не покинул их по своей воле. Это значит, что меня похитили. К сожалению, судя по безумному выражению лица священника, выкупа за мою жизнь не будет. Это осознание пробирает меня до костей, но я расправляю плечи и держу голову высоко поднятой, решив не позволять страху взять надо мной верх.

И моему ребенку, и моим мужчинам сейчас нужно, чтобы я была сильной.

И, клянусь Богом, я их не разочарую.

– Как вы думаете, священник, как все это будет происходить? ― Я зловеще улыбаюсь ему, вызывая в памяти худшие черты поведения моей семьи. – Вы совершили серьезную ошибку, взяв меня. Теперь вы заплатите за это своей жизнью.

– Заткнись, никчемная шлюха! Я не позволю твоему змеиному языку сломить мою решимость. Бог со мной. Это то, что должно быть сделано. ― Он бросается на меня и бьет меня по лицу с такой силой, что его кольца рассекают мне губу и щеку.

– Бог оставил тебя, священник, ― выплюнула я кровь изо рта, чтобы продолжить. – Он отвернулся от тебя в ту минуту, когда ты привязал меня к этому столбу. Отпусти меня, и, может быть, ты еще сможешь спасти свою душу, если не жизнь.

Поскольку это было утрачено в ту минуту, когда ты поднял на меня руку.

– Я сказал, заткнись! Ты не удержишь меня от моего призвания.

– И что именно? Как ты думаешь, чего ты добьешься сегодня?

– Я отправлю тебя обратно в ад, который ты не должна была покидать. Я знаю, какая ты женщина. То, что ты позволяешь мужчинам делать с тобой, чтобы они ушли от Божьей благодати. Я слышал это своими собственными ушами прошлой ночью. Ты впустила их всех в свое тело и развратила их души.

– Не говори со мной о коррупции, священник. Не тогда, когда твоя церковь извлекает выгоду из боли и страданий. Я знаю, что Келли - главные благодетели этой церкви. Ты не обращаешь внимания на их денежные пожертвования, прекрасно зная, сколько крови было пролито для их получения.

– Это другое, ― краснеет он.

– Правильно, потому что жадность, насилие и убийство - более приемлемый грех, чем секс. ― Я саркастически усмехаюсь. – Чем любовь.

На этот раз от пощечины, которую он мне отвешивает, у меня стучат зубы. Он отходит от меня и идет назад к своему алтарю, словно боясь повернуться ко мне спиной, хотя это я связана.

– Я знаю, что ты делаешь, ― говорит он с манией величия. – Я слышал истории о том, что вы, язычники, делаете в Мексике. Убиваете и приносите в жертву невинных, чтобы отдать дань дьяволу. Твои заклинания и колдовство не подействуют на меня, ведьма! Я человек Божий, и я поклялся очистить дьявола от душ человеческих.

Когда он, наконец, поворачивается ко мне спиной и становится лицом к алтарю, я судорожно тереблю веревку вокруг запястий на краю колонны в надежде освободиться.

– Когда я узнал, что ты приедешь, что твое появление будет означать прекращение огня между мафиозными семьями, я старался сохранять непредвзятость. Этот город и так видел слишком много разрушений и смертей. Мне ли не знать, ведь я провел последние обряды и организовал больше похорон, чем большинство людей на моем месте. Но как только я взглянул на тебя, Иезавель, я понял сердцем, что ты не ответ на наши проблемы или мои молитвы о мире. Нет. Ты станешь тем, что окончательно уничтожит нас всех. Я не могу больше сидеть в стороне и смотреть, как ты развращаешь наших сыновей и ведешь их души в ад. Ты - мерзость, а ребенок внутри тебя - порождение самого Сатаны.

Мое сердце замирает, когда он поворачивается с кинжалом в руке.

– Я вырежу из тебя грех и очищу землю от угрозы, которую ты хочешь ей придать.

– Ты сумасшедший! ― кричу я, пытаясь вырваться из креплений.

– Нет, шлюха. Я один из последних оставшихся немногих, кто видит тебя такой, какая ты есть. Не думай, что я буду единственным противником этих союзов. Я уверен, что больше богобоязненных мужчин, как я, увидят этот фасад и возьмут дело в свои руки. Будь проклят договор, если он поставит под угрозу спасение наших душ. Ты увидишь. Вы все увидите.

Когда он начинает идти в мою сторону, моя спина выпрямляется, прижимаясь к колонне.

– Ты увидишь ад намного раньше, чем мои люди или я, священник. Я гарантирую тебе это своей жизнью и жизнью Девы Марии. ― Я плюнула ему в лицо и зарычала, как одержимая женщина.

На этот раз он не дает мне пощечину, а целенаправленно бьет меня в живот, боль и страх за моего не рожденного ребенка разрушают мои чувства. Он расстегивает мою рубашку, пуговицы разлетаются по маленькой комнате, пока я не оказываюсь перед ним с голой грудью, и только кружевной бюстгальтер остается нетронутым. Моя грудь вздымается и опускается, когда он приставляет лезвие к моей шее, а затем опускает его к животу.

– Нет. Пожалуйста, ― кричу я, испытывая настоящий страх.

– Твои фальшивые слезы не властны надо мной, блудница! Иезавель! Ведьма! ― кричит он. – Смотри, как я вырежу дьявольское отродье из тебя. ― Он угрожающе ухмыляется, что делает его голос еще более безумным.

Когда острие лезвия пронзает мою кожу, я кричу.

Я кричу так громко, что это нарушает его концентрацию, и он падает на пятки.

Я останавливаюсь только тогда, когда дверь в комнату распахивается, и Колин выбивает ее. Слезы облегчения падают по моим щекам, когда Колин отталкивает священника от меня, его рука обвивает его шею. Шэй бежит ко мне, взволнованно спрашивая, все ли со мной в порядке, и одновременно распутывая мои путы. Тирнан, однако, едва входит в комнату, предпочитая оставаться возле ее двери. Мой муж похож на самого Аида, готового поднять ад. Его ярость настолько выражена, что я даже благодарна ему за то, что он не пытается приблизиться ко мне, потому что боюсь, что его ярость поглотит меня целиком.

– Лепесток? ― Шей снова задает мягкий вопрос после того, как успешно развязал меня. – Черт, скажи что-нибудь. Скажи мне, что ты в порядке!

– Я в порядке. Я в порядке, ― повторяю я по кругу, пытаясь натянуть рубашку, пока он помогает мне подняться на ноги.

– Нет, ты не в порядке, ― рычит он, проводя мягким пальцем по моей распухшей щеке и размазанной по губам крови.

Затем он опускает взгляд на мой живот и видит небольшую телесную рану, которую смог сделать священник. Затем Шэй поворачивается к своему брату, и выражение его лица становится таким, какое бывает только в кошмаре. – Он ранил ее. Заставил ее истекать кровью.

– А сейчас? ― Тирнан говорит сухо, но я слышу бурлящую ярость под ним. – Тогда, полагаю, теперь его очередь истекать кровью. Поднимите его наверх.

Затем Тирнан поворачивается к нам спиной и исчезает. Мой взгляд падает на отца Дойла, который находится в опасной близости от того, чтобы быть задушенным до смерти тем, как Колин держит его.

– Не убивай его пока, Кол. Я буду чертовски зол, если он так легко умрет, ― приказывает Шэй, притягивая меня к себе и обхватывая защитной рукой.

Колин рычит, ослабляя хватку, и вытаскивает священника за горло из комнаты. Колин останавливается передо мной только для того, чтобы самому увидеть, какие повреждения нанес отец Дойл. Я протягиваю руку, чтобы погладить его по щеке, нежно поглаживаю ее, чтобы он знал, что я не сломлена. В его глазах мелькает облегчение, но затем оно сменяется ненавистью, когда священник начинает хныкать и умолять о жизни.

– Заткни его, Кол, или это сделаю я, ― предупреждает Шэй сквозь стиснутые зубы, оттаскивая меня от сумасшедшего, который сейчас писается от страха.

Колин крепко держит священника за шею, достаточно крепко, чтобы прекратить его мольбы о пощаде, но недостаточно, чтобы убить его, и выталкивает его за дверь. Мы с Шэй следуем за ним по длинному темному коридору, а затем вверх по лестнице. Когда мы входим в другую дверь, мои подозрения о том, что я никогда не покидал собор Святого Креста, подтверждаются. Однако сейчас церковь не такая пустая, как была, когда мы с Сиршей входили в ее двери сегодня утром. На большинстве скамей сидят знакомые лица, которые я узнала по своей свадебной церемонии. Мое замешательство усиливается, когда две широкие входные дубовые двери в настоящее время охраняются полицейскими, стоящими плечом к плечу с ирландцами, не позволяя никому другому пройти.

Я уже собираюсь спросить Шэй, что происходит, когда в мою сторону бросается Сирша, оттаскивая меня от своего сына и обнимая меня так крепко.

– Я думала, что потеряла тебя, дитя, ― рыдает она, крепко обнимая его.

Найл Келли выглядит таким же расстроенным, стоя позади нее.

– Ты можешь посидеть с ней, Athair - отец, пока мы разбираемся с этим дерьмом? ― Шэй спрашивает, оттаскивая меня от своей матери только для того, чтобы нежно поцеловать меня в губы.

– Да, Шэй. Твоя женщина в безопасности со мной.

Я теряюсь в словах, пока Найл и Сирша отводят меня от Шэй, чтобы мы могли сесть на первую скамью в церкви. Но когда я смотрю на алтарь, где гордо возвышался украшенный драгоценными камнями крест, которым я когда-то любовалась в день своей свадьбы, мой лоб покрывается складками, когда я вижу, что он лежит на поверхности алтаря. Только сейчас до меня доходит, что я - вместе со всеми сидящими здесь - собираюсь стать свидетелем мучительной казни отца Дойла. Отец и свекровь держатся за мои руки, то ли чтобы утешить, то ли чтобы не дать мне остановить это безумие.

Если это последнее, то их опасения необоснованные.

Человек, сидящий передо мной в ожидании суда, заслуживает гнева моих мужчин.

Он пытался убить нашу семью до того, как она успела расцвести.

Я не жалею его.

Я также не буду терять сон из-за того, что сейчас произойдет.

Мой взгляд падает на мужа, когда он, повернув шею слева направо, приказывает своим людям положить священника на выложенный крест и удерживать его. Шэй раскладывает на алтаре свои острые как бритва лезвия и начинает вертеть их в руке. Затем он ухмыляется, стоя прямо над головой священника, а Колин стоит напротив него у ног отца Дойла.

Тирнан бросает на злого человека еще один испепеляющий взгляд, а затем поворачивается к нему спиной, чтобы обратиться к своей аудитории.

– Вы все знаете, почему вы здесь. Этот человек... это жалкое подобие человека, пытался убить женщину, на которой я женился в этой церкви не так давно. Вы все были здесь в тот день, когда он объявил нас мужем и женой и сказал, что тех, кого Бог соединил, пусть никто не разлучает. Очевидно, он был в заблуждении, что это исключает его. ― Тирнан насмехается, его ноздри раздуваются. – Хуже всего то, что он пытался убить моего ребенка внутри нее.

Несколько присутствующих женщин задыхаются от такого заявления, но в основном все остальные просто молчат, с нетерпением ожидая, когда их ирландский король начнет мстить.

Затем взгляд Тирнана остановился на мне, давая мне понять, какие муки и страх он, должно быть, испытывал, когда думал, что моя жизнь в опасности.

– Он заслужил то, что его ждет, Acushla - дорогая. Но если ты скажешь мне, что это не то, чего ты хочешь, я выполню твой приказ. Неохотно, но я сделаю это. Ради тебя.

Милосердие.

Это то, что он готов показать монстру.

Для меня.

Он готов пойти против своей природы и предать священника быстрой смерти, лишь бы избавить меня от свидетельства того, в каких мужчин я влюбилась и на какие ужасные вещи они способны.

Но я уже знаю, кому я отдала свое сердце, и даже если бы я этого не сделала, я теперь Келли.

А задолго до этого я была Эрнандес, кровь моего отца текла в моих жилах, нашептывая, что я должен быть примером для всех, кто хочет причинить вред мне и моей семье. На нетвердых ногах я встаю со своего места и преодолеваю расстояние между нами.

Его голубой глаз почти такой же черный, как его сердце, по сравнению с мягкостью его зеленого.

Внутри моего мужа живут два человека.

Один из них способен на доброту и милосердие, а другой жаждет искупаться в крови своего врага.

Я уступаю тому, чья жажда крови будет удовлетворена только криками боли моего похитителя и потенциального убийцы.

– Кого Бог соединил, того человек не может разлучить, муж. Покажи ему, что бывает с теми, кто по глупости пытается это сделать.

Тирнан хватает меня за шею и прижимается своим ртом к моему, скрепляя поцелуем судьбу священника.

И следующие несколько часов я сижу на своем месте вместе с родственниками и смотрю, как Шэй прибивает руки и ноги священника к кресту своими лезвиями, вырывая каждый ноготь, а затем отрезая пальцы на руках и ногах. Тирнан не спеша бьет костяшками пальцев по лицу отца Дойла, превращая его в кровавое месиво, а Колин делает то же самое с остальными частями его тела. Когда они устают от этого, Тирнан хватает кинжал Шэй и начинает резать тело священника, следя за тем, чтобы он чувствовал каждую рану, и пробуждая его каждый раз, когда боль становится слишком сильной, чтобы он мог оставаться в сознании. После того как Тирнан распотрошил его живот от пупка до шеи, вытаскивая внутренности, а священник в ужасе наблюдал за происходящим, люди моего мужа вернули крест на его законное место. В этот момент Колин пускает в ход свою паяльную лампу. Он поджигает священника, и его мучительные крики наверняка будут сниться большинству присутствующих в зале в кошмарах еще долгие годы.

Но не мне.

Я завороженно наблюдаю, как кровь моего врага стекает по лицам моих мужчин, и удивляюсь, что его горящая плоть не вызывает у меня тошноты, как я думала.

Мне вдруг вспомнились слова Алехандро, сказанные мне, когда он описывал семью, частью которой мне предстояло стать. Мой брат сказал, что Келли были просто животными. Они животные, грязные, беспринципные, порочные животные, добавил он.

Но это не то, что я вижу здесь сегодня.

Я вижу мужчин, которые готовы сделать все, что в их силах, чтобы защитить тех, кого они любят.

Я вижу руку справедливого возмездия для тех, кто решил причинить нам боль.

Но больше всего я вижу любовь и то, что они сделают с каждым, кто посмеет отнять ее у них.

Если это то, что имел в виду мой брат, когда называл их дикарями, то, наверное, я тоже один из них.

Злобная дикарка, которая не может не гордиться тем, что называет себя Келли.

Будь то ад или высокая вода, именно таким я намерена быть до конца своих дней.

Глава двадцать пять

Роза

Девять месяцев спустя

– ДВИГАЙТЕСЬ! ― кричит Колин, отталкивая людей с нашего пути, слева и справа.

Я слишком сосредоточена на дыхании по методу Ламаза, чтобы отчитывать его за грубость. Тирнан везет меня по коридору, ругаясь на гэльском языке, а Шэй смотрит на часы, отсчитывая секунды до следующей схватки.

А вот и еще один.

– ААААА!!! ― Я вздрогнула, вцепившись когтями в руку Шэй, когда боль физически разрывает меня на две части.

– Черт! ― ворчит он, испытывая боль, скорее от того, что видит, как я мучаюсь, чем от того, что я причиняю ему вред своими ногтями.

Я стараюсь дышать, молясь Деве Марии Гваделупской, чтобы она дала мне силы родить этого ребенка. Я не сомневаюсь, что хочу иметь еще детей, но сейчас я бы продала душу самому дьяволу за эпидуральную анестезию. Когда самая сильная схватка прошла, я отпустила руку Шэй и переплела свою руку с его.

– Все в порядке. Я в порядке.

– Ты, блядь, не выглядишь так, лепесток, ― задыхается он, сам выглядя ужасно бледным.

– Я буду в порядке. Просто найди мне нашего врача и отведи в палату. Этот ребенок хочет появиться на свет прямо сейчас. Он такой же упрямец, как и его отец, который решает все еще до своего рождения.

Я откидываю шею назад, смотрю вверх и улыбаюсь мужу. Он заговорщически подмигивает мне, но я вижу, что он так же волнуется и нервничает, как и все остальные.

Когда медсестра в конце коридора взмахивает рукой, вызывая нас в палату, Тирнан ускоряется.

– Миссис Келли, похоже, ваш мальчик торопится появиться на свет, ― с теплой, доброй улыбкой приветствует доктор Макнамара, вводя нас в мою отдельную палату.

– Меньше разговоров, больше движения, док. Розе очень больно, и я не могу гарантировать, что, если она снова закричит, мой кузен не проломит стену, ― пытается пошутить Шэй, но у него не получается, так как на его лице появляется обеспокоенное выражение.

Колин поднимает меня из инвалидного кресла и укладывает на кровать, словно я сделана из хрусталя. Я прижимаю руку к его щеке, чтобы унять беспокойство.

– Я в порядке, Кол. Это нормально. Миллионы женщин делают это каждый день.

– Ни одна из этих женщин не принадлежит нам. Ты принадлежишь, ― шепчет он, целуя мой потный висок.

Я собираюсь что-то сказать, чтобы утешить его, но тут очередная схватка уничтожает все шансы на это.

– О, ГОСПОДИ! ― кричу я, прикусывая нижнюю губу так сильно, что протыкаю плоть.

Тирнан берет мое лицо в свои руки, а Колин и Шэй берут по одной моей руке с разных сторон от меня.

– Больше не надо, Acushla - дорогая. Я не хочу, чтобы ты испытывала больше боли, чем это необходимо, ― говорит он, освобождая мою губу от захвата зубов. – Вы можете дать ей что-нибудь, чтобы облегчить боль? ― спрашивает он врача, который сейчас находится под моим синим больничным халатом, глубоко засунув голову мне между ног.

Его голова поднимается, а затем печально покачивается.

– К сожалению, роды у Розы уже зашли слишком далеко. Плохая новость заключается в том, что мы не можем рисковать, делая ей эпидуральную анестезию.

– И какие хорошие новости? ― Я задыхаюсь.

– Хорошая новость в том, что твой мальчик окажется у тебя на руках раньше, чем ты думаешь. Теперь, Роза, когда начнется следующая схватка и я скажу тужиться, мне нужно, чтобы ты отдала мне все, что у тебя есть. Ты можешь сделать это для меня?

– Она может это сделать. Она боец, ― с гордостью заявляет Шэй, слегка сжимая мою руку.

– Я в этом не сомневаюсь. ― Доктор Макнамара усмехается, его голова возвращается назад, чтобы следить за моим прогрессом.

– Доктор, может, начнем освобождать палату? Кажется, здесь много лишних людей, ― говорит одна из медсестер, одаривая моих мужчин злым взглядом.

– Ты. Вон, ―- приказывает Тирнан, указывая на нее. – Единственный лишний человек в этой комнате - это ты. Не показывайся больше на глаза. Моей жене не нужен твой токсикоз рядом с ней.

Медсестра бледнеет и ищет поддержки у доктора Макнамара, но поскольку он занят тем что помогает мне рожать, ее хрупкое эго понимает, что он не придет ей на помощь. Когда Колин выглядит так, будто собирается силой вытащить ее за волосы из палаты, если придется, она быстро спешит выйти и исчезает из моего поля зрения.

Возможно, в другой жизни я бы терпеливо относилась к ее закрытому мышлению и пыталась донести до нее, что мои отношения с мужчинами так же естественны и прочны, как и любые другие. Но после случая с отцом Дойлом я поняла, что не могу терпеть тех, кто смотрит на меня свысока или пытается опозорить меня, моих мужчин и любовь, которую мы разделяем.

То, что это нетрадиционно и находится на задворках общественных правил о том, что они считают приемлемыми отношениями, не делает то, что я чувствую к своим мужчинам, менее реальным. Мы - семья. Семья, которая любит, лелеет и заботится друг о друге. Если бы в мире было больше любви, подобной той, что я чувствую ежедневно, то он был бы прекрасным местом.

– Вот, ― кричу я, когда очередная схватка настигает меня.

– Тужься, Роза. Тужься! ― приказывает доктор, и я делаю, как он говорит.

Я щурю глаза и тужусь изо всех сил. Когда схватка прекращается, я с облегчением выдыхаю, что пережила ее.

– Хорошая работа, Роза. Мы почти у цели, ― хвалит доктор.

Я продолжаю вдыхать и выдыхать, радуясь, что в этой комнате есть хотя бы один человек, который не выглядит так, будто вот-вот упадет на пол.

– Что ты делаешь? - спрашиваю я Шэй в тревоге, когда он отодвигается от меня, чтобы подглядеть, что происходит под моим халатом.

– Я просто хочу взглянуть. ―Он озорно пожимает плечами.

– Шэй Лиам Келли, вернитесь сюда прямо сейчас! Я не хочу, чтобы ты видел... это. ― Я указываю на то, что происходит внизу.

– Ах, лепесток. Не будь жужжалкой. Я только загляну, ― поддразнивает он, подмигивая.

Я уже собираюсь приказать ему убрать задницу, но тут очередная схватка решает, что мою энергию лучше направить на решение настоящего вопроса.

- Вот так, Роза. Толкай! Тужься! ― кричит доктор Макнамара.

Когда я изо всех сил пытаюсь толкаться, я замечаю, как выражение лица Шэй из любопытного превращается в зеленое. Затем он начинает двигаться так быстро, как только может, прочь от места, где доктор Макнамара держит его руки. Я бы рассмеялась, если бы мне не было так больно.

- Что? Что случилось? С ребенком все в порядке? ― с беспокойством спрашивает Колин, когда Шэй возвращается с болезненным, пепельным выражением лица.

Когда Колин пытается отпустить мою руку, чтобы убедиться в этом самому, Шэй качает головой, останавливая его.

– Я бы на твоем месте этого не делал. Некоторые вещи лучше оставить незамеченными. ― Затем он наклоняет голову к Тирнану и грозно указывает пальцем на своего брата.

– Если твой ребенок испортит мое любимое место на всем белом свете, я отшлепаю тебя по мокрой спине.

– Он не просто мой ребенок, он наш. Не закрывай свой рот и держи нашу женщину за руку. Ты ей нужен, ― упрекает Тирнан.

Черты лица Шэй смягчаются, когда он берет мою руку в свою и целует внутреннюю сторону запястья.

– Прости, лепесток. Но ты же знаешь, как я люблю свою тайную игровую площадку. Это убивает меня, когда я вижу на ней столько боли и страданий.

– Напомни мне, когда все закончится, чтобы Колин ударил тебя по голове. ― Я смеюсь.

– Будет сделано, ― заявляет Колин, не упуская ни секунды.

Позже я развею опасения Шэй и объясню, что его любимая игровая площадка быстро станет как новая. Я с самого начала знала, что мое тело изменится, когда я забеременею, что очень нравилось моим мужчинам на поздних стадиях беременности. Они не могли насытиться моим большим животом, нежной большой грудью и моим ненасытным аппетитом, когда я хотела видеть их в своей постели двадцать четыре часа в сутки. И я должна признать, что мне это тоже начинало доставлять огромное удовольствие.

Но теперь мне не терпится начать это новое приключение в моей жизни, растяжки и все остальное.

– Теперь я вижу головку, Роза. Сделайте последний толчок, ― кричит мой врач в волнении.

– Ты так хорошо справляешься, Acushla - дорогая. Я так горжусь тобой. Мы чертовски гордимся тобой, ― воркует мой муж, вытирая пот с моего лба.

Мой взгляд смягчается, когда я бросаю еще один взгляд на своих трех возлюбленных, прежде чем моя четвертая любовь сделает свой первый вдох и будет принята в этот мир. Я толкаюсь изо всех сил, мои ногти впиваются в руки моих мужчин, собирая всю их силу.

Когда в палате раздается тоненький плач, и доктор Макнамара берет на руки моего сына, слезы затуманивают мое зрение от того, какое чудо мне выпало. После того как медсестра вымыла его, убедившись, что у него во рту нет остатков пищи, она пеленает моего ребенка в одеяло и кладет его мне на грудь.

Один зеленый глаз.

Один синий.

Глаза моих возлюбленных соединились в этом совершенном маленьком чуде.

– Te amo, hijo – люблю тебя, сын. От всего сердца, ― шепчу я ему, переполненная безмерной благодарностью за такой подарок.

Мои люди все кружат вокруг нас, в глазах слезы, на губах радостный смех, на лицах широкие улыбки.

Через несколько минут доктор Макнамара впускает в палату моих родственников.

Сииша улыбается мне с материнской гордостью, которой я была лишена большую часть своей жизни.

– Как зовут малыша? ― спросил Найл, выглядя совершенно очарованным, когда мой сын схватился своей маленькой ручкой за его мизинец.

– Патрик, ― гордо выдохнул Тирнан, его собственные эмоции взяли верх над ним.

– Патрик? - шепчет Найл, его глаза начинают слезиться.

– Да. Я знаю, что ничто не заменит вам сына, которого вы потеряли, ― начинаю говорить я, ― но я надеюсь, что, возможно, вы сможете найти в своем сердце силы полюбить моего сына точно так же.

– О, девочка. Я бы любила его, даже если бы ты дала ему любое другое имя. Он такая же моя семья, как и ты, дочь. Мне жаль, если я когда-либо заставляла тебя чувствовать себя иначе.

Мое сердце замирает в десятки раз, и на секунду я думаю о том, чтобы попросить кого-нибудь ущипнуть меня.

Все это кажется сном.

– Это реально, Acushla - дорогая, ― шепчет Тирнан мне на ухо, как будто у него есть прямая связь со всеми мыслями в моей голове. – Все это реально. Я люблю тебя.

– Я тоже вас люблю, ― счастливо восклицаю я. Затем я поворачиваюсь к Шэй и Колину, сжимаю их руки в своих, чтобы они могли почувствовать мою любовь. – Я так сильно люблю вас всех. Моя жизнь не была бы такой, если бы в ней не было ни одного из вас.

– Мы знаем, лепесток, ― эмоционально произносит Шэй.

– Да, ― добавляет Колин, вытирая слезы с глаз.

Я смотрю на свою семью, а затем на сына, потрясенный любовью, царящей в комнате.

– Тебе так повезло, Патрик. Очень повезло. У тебя есть семья, которая готова умереть, чтобы защитить тебя, а также любить тебя всем сердцем. Я молилась за тебя, малыш. Но Бог, в своей милости, дал мне больше, чем я когда-либо могла мечтать. Он подарил мне эту семью. А теперь она и твоя. Добро пожаловать в клан Келли, малыш. Tá mo chroí istigh ionat - мое сердце в тебе.

Эпилог

Тирнан

Десять лет спустя

Я лежу в шезлонге на крыше моего патио и просто любуюсь видом. Все, кто мне дорог, собрались здесь, чтобы отпраздновать День святого Патрика со мной и моей семьей. Обогреватели, которые я расставил по всей крыше, позволяют всем наслаждаться отдыхом, не боясь подхватить пневмонию. В этом году была суровая зима, но холод ни разу не проник в мой дом.

Все, что вы найдете, живя под моей крышей, - это тепло, веселый смех и любовь.

Но, опять же, так всегда, независимо от времени года.

– Па! Па! ― кричит Патрик, подбегая ко мне с кузенами по пятам. – Когда начнется фейерверк?

Быстрый взгляд на наручные часы говорит мне, что световое шоу, которое я заказал на сегодняшний вечер, должно начаться в ближайшие двадцать минут или около того. Я говорю об этом своему старшему сыну.

– Как насчет того, чтобы перекусить хот-догами или гамбургерами, пока ты ждешь? Уже недолго осталось.

Он прыгает от радости и мчится туда, где Хавьер и Шэй пьют пиво и занимаются грилем.

– Он вырос, ― размышляет Алехандро рядом со мной, выпивая стакан виски.

– Они все. ― Я гордо улыбаюсь, отрывая взгляд от Патрика в поисках двух других его братьев.

Как я и ожидал, Конор и Циан склонили головы перед iPad, наблюдая за игрой какого-то ютубер, наверняка уже купленной для них кем-то из нас. Мои племянники также прикованы к экрану рядом с ними, смеясь над идиотизмом, происходящим в видео. Затем я отхожу от своих мальчиков и осматриваю периметр в поисках моей маленькой Розы. Я усмехаюсь, когда замечаю Ройсин на коленях у Колина, которая надевает ему на голову свою игрушечную диадему, чтобы он был соответствующим образом одет для чаепития, которое она хочет устроить с ним и своими куклами и плюшевыми мишками.

Десять лет назад я мог бы сказать вам, что вероятность увидеть, как мой большой, задумчивый кузен притворяется, что пьет чай с неодушевленными предметами, надевая на голову диадему, была такой же, как вероятность увидеть полет свиней над рекой Чарльз. Но с годами происходят все более странные и чудесные вещи. Например, празднование Дня святого Патрика с заклятым врагом рядом со мной.

Алехандро делает еще один глоток своего напитка, выглядя в моем доме так же расслабленно, как и в своем.

А почему бы и нет?

Договор сделал гораздо больше, чем просто гарантировал прекращение огня между нами и провозгласил мир. Он расширил наши горизонты и связал всех нас таким образом, что результат его мог быть только один. Там, где раньше мы видели врага, теперь мы считаем себя родственниками.

Если это не гребаное чудо, то я не знаю, что это.

Когда в ночи раздается приятный мелодичный смех, мои глаза устремляются прямо к его источнику и обнаруживают, что моя жена смеется над чем-то, что, должно быть, сказал ее любимый брат Франческо. Одетая в мой любимый красный цвет, в то время как все остальные носят зеленый, она выделяется среди остальных.

Как мотылек на огонь, мой пронизывающий взгляд зовет ее к себе, и в одно мгновение она отстраняется от брата и раздвигает свои чертовски великолепные бедра в мою сторону. Когда она оказывается достаточно близко, я хватаю ее за запястье и тяну вниз, чтобы она легла на меня. Я заглушаю ее удивленный вскрик поцелуем, и слишком скоро она тает в моих объятиях.

– Я оставлю тебя, Келли. Мне пора ухаживать за своим цветком, ― с насмешкой в голосе заявляет Алехандро, отправляясь на поиски жены.

– Думаю, ты заставил моего брата чувствовать себя неловко, ―поддразнивает она, слегка постукивая меня по груди.

– Ничего такого, чего бы он не видел раньше. ― Я пожимаю плечами, бесстрастно. 0 Верно. Но даже ты должен признать, что видеть, как его младшую сестру лапают и ласкают, - это не то, что брат хотел бы наблюдать вблизи и лично. Кстати, а где Айрис? Ты сказал, что фейерверк начнется в восемь часов, а я не видела ее уже несколько часов. Она пропустит шоу.

Когда я сканирую свою крышу и вижу, что на ней не хватает трех человек из Братвы, я расслабляюсь.

– Моя сестра умнее любого из нас. Она знает, что настоящие фейерверки, которые на вес золота, происходят за закрытыми дверями.

– Неужели? ― Она кокетливо приподняла бровь.

– Да, жена. Так и есть. Если бы здесь не было наших детей, я бы тебе показал.

– Мы ведь сейчас не совсем за закрытыми дверями, не так ли? ― Она хихикает, потираясь щекой о мой уже твердый член.

– Продолжай в том же духе, и я отменю эту вечеринку, чтобы трахнуть тебя на моей крыше, чтобы все наши соседи могли посмотреть.

– Я думаю, наши соседи достаточно насмотрелись за то время, что мы здесь живем. Я сомневаюсь, что ты сможешь шокировать их еще больше.

–Хмм, ― хмыкаю я, проводя большим пальцем по ее полной нижней губе. – Я слышу вызов, жена. А ты знаешь, как мне это нравится.

Ее дыхание учащается, глаза закрываются, скрывая маленькие золотистые искорки. Когда моя сирена-жена облизывает губы, а затем не очень осторожно сосет мой большой палец, я понимаю, что она готова на все, что я задумал.

Я нахожусь в нескольких секундах от того, чтобы поднять ее платье и вытащить член, когда начинается фейерверк и останавливает меня на месте. По счастливой случайности кто-то выключает свет во внутреннем дворике, чтобы мы могли в полной мере насладиться тридцатиминутным фейерверком, и, по моим подсчетам, это дает мне достаточно времени, чтобы продемонстрировать жене, что наших любопытных соседей снова ждет чертовски интересное шоу. Она уже должна знать меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я никогда не отступаю перед трудностями.

Когда все смотрят на небо, повернувшись к нам спиной, мои руки начинают шарить по ее юбке.

– Тирнан, что ты делаешь? ― наполовину умоляет, наполовину просит она.

– Шшш, Acushla - дорогая, ― шепчу я ей на ухо, пока убеждаюсь, что наши дети находятся на другой стороне крыши, слишком увлеченные звуками и яркими цветами, запускаемыми в небо.

Я не могу сдержать ухмылку, которая появляется, когда мои пальцы находят ее обнаженную и желанную киску. Моя жена отказалась от ношения трусиков много лет назад. До того, как она приняла это мудрое решение, не проходило и дня, чтобы один из нас не рвал их в клочья, снимая с нее.

Она издает тихий стон, когда мой член входит в нее. Как будто ее сладострастные крики удовольствия были для них маяком, Колин и Шэй оглядываются через плечо и застают меня за этим занятием. Шэй одобрительно гогочет, обнимая Хавьера и провожая его дальше, туда, где находятся мои мальчики и племянники. Колин смахивает Ройсин со своих коленей, крепко усаживает ее на свои широкие плечи и идет туда, где находится Шэй, убедившись, что я полностью уединился от наших гостей и детей, чтобы я мог трахать нашу женщину правильно и без ограничений.

– Господи, ― выдыхает моя жена, когда мои толчки начинают ускоряться, поражая каждое нервное окончание внутри нее.

Нежные стоны моей красавицы Розы становятся все громче, когда великолепный свет озаряет небо над нами, его громовые звуки заглушают те, которые она издает, скача на моем члене.

Это.

Это так близко к раю, как только может приблизиться такой дьявол, как я.

И я больше никогда не буду изгнан из рая.

Я позабочусь об этом.

Я сожгу все в пепел, прежде чем кто-то посмеет даже подумать, что может прийти за мной и моими.

Если мир дрожит от страха перед мафиозными войнами, то они должны дрожать от ужаса перед тем, что Колин, Шэй и я можем сделать, если кто-то попытается украсть нашу розу.

Пусть Бог будет милостив к тому, кто попытается это сделать.

Потому что я никогда не дам им ничего.