Снова лил дождь, но от него хотя бы была польза он смывал кровь с камней разрушенного Стального города, не просто кровь, а настоящие реки крови, что были тут пролиты. Если не каждый первый, то каждый второй кирпич точно был окраплен моей кровью, кровью французов или моих ополченцев. Победа не пахла розами она воняла разлагающимися трупами, нам еще нужно было их всех найти и собрать из-под завалов. Я стоял у края стола и смотрел на карту моего растерзанного города, не понимая с чего начать, ибо за что не возьмись — это нужно было делать уже вчера…

— Команданте, прибыл гуманитарный конвой СССР, старшим у них женщина… — Доложил верный мне Санкара, ибо это была крайне важная информация. Мы нуждались во всем! Буквально во всем: еда, медикаменты, да просто чистые бинты, женщины нашего города стирали использованные бинты, их сушили под жарким солнцем Африки и использовали вновь, даже бинтов нам не хватало.

— Я сама могу за себя говорить, Наташа! — Представилась девушка с внешностью ангела в идеально подогнанной по фигуре советской военной форме, но без знаков различия на голове была обычная солдатская пилотка, впрочем как-то по-женски элегантно дополняющая образ. Ради таких девушек строят и разрушают империи, ну или предают свои государства… КГБ работать умел, если меня нельзя купить или запугать, то так называемую «медовую ловушку» никто не отменял.

— Таннен, впрочем я думаю обо мне вы знаете куда больше, чем я сам о себе знаю. — Улыбнулся я…

— С чего вы взяли? Я обычный медик, владею языками вот и отправили к вам я не из КГБ… — Ответила она.

— Ну, а я не команданте, а вообще девушка не верьте всем этим досье на меня, они нагло врут…

Досье КГБ Бифф Таннен — Совершенно секретно!

Имя Бифф Таннен, подлинное имя установлено Джонсон.

Гражданство двойное США, СССР 2.0

Дата и место рождения 23.10.40 США, штат Алабама, город Мэдисон.

Социальное происхождение: из пролетариата, отец рабочий, мать тунеядец и содержанка, имеет двух сестер. Рекомендуется взять под наблюдение, дополнено приказано взять под наблюдение и защиту. Отец-тиран, данный факт сформировал в объекте ненависть к угнетению и любым формам тирании.

Образование неоконченное среднее. Мастерски манипулирует людьми, приверженец тайной дипломатии, захватил 8 колоний, создал собственное государственное образование, выиграл сражение за Стальной город при тотальном доминировании противника. Вывод — самоучка…

Вспомнились Наташе первые строчки досье на объекта «Команданте», что хранилось в единственном экземпляре…

— Рикандо Эль Фантасима, впрочем это для врагов для вас просто Рик. — Вышел из тени министр безопасности молодой республики, что был со мной с самого начала один из командиров герильяс, что мигрировал в США и засыпался на торговле запрещенными «котиками». Он обладал уникальной способностью сливаться с вещами и местностью. Вот и сейчас чуть выдвинувшись из-за шкафа, заставил, нет не вздрогнуть девушку, выучка у Наташи была идеальной, но рука скользнула к бедру, там где советские офицеры носят оружие, впрочем свой «стечкин» она не достала, но я отметил для себя данный факт…

Совершенно секретно

Вальдес Рикардо, кличка Эль Фантасима. Личная тень Команданте, глава МГБ, щит и меч молодой республики. Молчалив, аскетичен, безжалостен к врагам СССР 2.0, очень опасен, личная преданность Команданте, не подлежит вербовки в случае активации операция «Ликвидация», должен быть нейтрализован, наивысший приоритет на ликвидацию.

Пронеслись самые важные строчки информации о данном деятеле в голове Наташи…

— Очень приятно, Наташа. — Девушка улыбнулась моему верному Рикардо самой очаровательной улыбкой.

— Где я могу развернуть полевой госпиталь? Наша первая задача помочь вам с ликвидацией эпидемии. — Обратилась она уже ко мне.

— Это очень важно для нашей столицы и моего народа я лично укажу вам место. — Я двинулся на улицу за мной последовала моя команда и Наташа. Вдруг будто черт из табакерки (караулит он меня что ли?) выскочил мистер Джонсон (уверен фамилия липовая, дескать у нас одна кровь, одна фамилия, ЦРУ тоже умеют работать) и сразу подпрыгивающей походной отправился ко мне. Я зажмурился, как от головной боли.

— Мистер Таннен, команданте! У меня с собой карты — это просто великолепно! Колоссально! — Подлетел он ко мне.

— Что опять Арли? — Устало спросил я американца, который крайне интересовался нашими урановыми месторождениями.

— Верно мой друг! Уже через неделю после начала разработок мы сможем развернуть госпиталь, начнутся поставки медикаментов! — Начал меня охмурять «бизнесмен», хотя из него бизнесмен, как из Наташи доктор, за версту воняет конторской крысой, причем я даже знаю какой «конторы»…

— Мы уже разворачиваем НАШ госпиталь и поверьте команданте Таннен, советские врачи и особенно хирурги лучшие в мире, а наши вакцины надежнее. — Влезла Наташа в наш разговор.

— Откуда у вас врачи? Это мясники, а не хирурги! Не слушайте полоумную бабу команданте Таннен, нет ничего лучше передовой американской медицины! Вы же в конце концов Южанин и патриот своей страны! Вы-то должны это понимать!

— Конфедерат-повстанец, вот собственно кто я, а Линкольна свободы не стоят ничего*! Я следовал повсюду за генералом Ли и щас я с ним пошел бы на самый край земли. Убил я сотню янки и столько же смогу*! — С дерзкой улыбкой я смотрел, как в ярости меняется лицо Джонсона пока я напевал веселую песенку.

Ничего* — песенка Белфаст повстанец, ГГ из 90-х и просто не мог ее знать, но в США есть не менее задорные песни Конфедератов, здесь передан смысл того, что напел Джонсону Бифф, ибо я как автор не могу знать забавные песенки мятежных южан. Бифф проживая в Алабаме, будучи хулиганом и т.д. не мог не знать «дурацкие песенки», как у нас их называют «дворовые» с американским матом…

— Это у вас мясники, пока вы прятались за спинами союзников, наш народ истекал кровью! Вы грабили нас своим преступным ленд-лизом, а наши врачи обучались на миллионах раненных. Команданте Таннен ваш выбор правильный, мы справимся. — Высказалась Наташа отвечая мне и Джонсону.

— Я вам вер… — Вдруг раздался взрыв. Капитан Кейта среагировал моментально.

— Взять команданте в кольцо! — Отдал приказ верный и несгибаемый Ибрагим Сталь. Но куда там, я был быстрее и мои приказы были в приоритете.

— За мной! — Отдал я приказ и рванул в сторону лагеря китайцев, наши товарищи из Пекина не обманули и прислали рабочих, те занимались разбором завалов. Вдруг прямо под моей ногой чиркнула пуля выбивая искры из остатков каменной мостовой, явно работал снайпер, моментальная оценка ситуации стрелок мог бить только из старой разрушенной во время боев колониальной церкви. Мне оставалось жить не больше секунды, пока стрелок не перезарядит свою винтовку.

Вдруг я ощутил, как меня толкнули на землю, Наташа ловкой пантерой напрыгнула на меня и повалила прикрыв своим телом у ее руке был верный АПС, девушка начала стрельбу еще в полете. Она завораживала своей грацией, бесстрашием и профессионализмом. Девушка дарила мне драгоценные мгновения жизни, но именно этих секунд хватило, дабы бойцы капитана Кейта взяли меня в полукольцо закрыв своими телами и начали огонь на подавление в сторону церкви, туда где мог находиться стрелок. Меня и Наташу очень быстро эвакуировали за ближайший угол полуразрушенного здания.

Совершенно секретно капитан Ибрагим Кейта по прозвищу Сталь, свое прозвище получил будучи еще сержантом во время боев за Стальной город, характер стойкий, волевой, поклонник устава, лоялен новой республике, а не лично команданте, рекомендация начать осторожную разработку объекта. - Пронеслись сухие строчки досье в голове у Наташи, ее мозг работал, как совершенный компьютер…

— Ты подставилась под пули, чтобы спасти меня? — Специально перешел на русский язык, который стал мне столь непривычен за столько лет, что даже слова звучали с неким акцентом, будто разговаривал иностранец.

— Это мой долг, нет не перед вами команданте, а приказ моей Родины защищать вас даже ценой своей жизни не сомневайтесь я отдам жизнь защищая вас, но и пущу пулю в затылок если поступит такой приказ. — Внешне никак не среагировала Наташа на мое знание русского языка, а учитывая, что я им никогда не пользовался до этого, такого в моем досье даже в КГБ не могло быть, разведка сильна, но не Господь Бог, потому не всеведуща…

— Команданте сектор оцеплен идет обезвреживание террористов, группа предположительно французских наемников устроила тер-акт, был произведен отвлекающий взрыв на разборе завалов, зная ваш характер предположительно так надеялись выманить под снайпера. — Доложил мой капитан из Стали.

— Работайте капитан. — Кивнул я…

— Не сомневайтесь там лейтенант Аминату со своей группой снайперов, она не подведет. — Улыбнулся Ибрагим.

— Взять живыми… — Погрозил я кулаком.

— Разумеется, девчонка умеет стрелять…

— Как у вас служат женщины? Я думала в Африке удел женщин домашнее рабство. — Удивилась Наташа.

— Так и было во времена колоний. — Согласился я с офицером КГБ, хоть она и утверждала, что простой врач.

— У лейтенанта Аминату 38 подтвержденных целей. — С гордостью будто это его личное достижение, высказался капитан Ибрагим. Я от его слов вздрогнул и вернулся в своих воспоминаниях в страшные дни обороны города, когда казалось, что все висит на волоске. Враг рвался к центру города, десант и иностранный легион, лучшие из лучших прорвали кольцо обороны на главном участке последние защитники дрались на улице третьей баррикады, теперь эта улица так и называется улица Третьей баррикады… Она неминуемо должна была пасть, силы, что наши, что французов были натянуты, как струна и она обязательно должна была лопнуть, оставался лишь один вопрос, кто первым исчерпает свои ресурсы мы или французы…

Я обходил немногочисленных защитников третьей баррикады, со мной прибыло подкрепление и мы уже теснили врага дальше по улице. Естественно верный Рикардо собрал немного информации и я уже знал о подвиге мужественной девушки. Бойцы ополчения расступались давая мне коридор и вот я увидел ее…

— Сестра! — Я шагнул к ней и молча обнял…

— Сестра, я все знаю ты сражалась до последнего патрона, уничтожила 15 десантников из своей старенькой винтовки, а когда закончились патроны пошла в штыковую против элиты французского спецназа, ты настоящая львица защищающая свой прайд, ты достойна уважения я горжусь, что у меня есть такие сестры по оружию! — Я подал незаметный знак и вездесущий Рикардо оказался за моим плечом, а в моих руках оказалась отличная американская снайперская винтовка с великолепной оптикой. Тот привет из старой богатой жизни, когда я жил богачом-дуралеем на Кубе. Что мне было дело до красивых и богатых игрушек сейчас? Сейчас решалась моя жизнь и судьба, если выстоим я достану себе винтовку и получше, а проиграем, гильотина лучшее о чем я смогу мечтать. Возможно пытки и позорная смерть…

Аминату лишь молча кивнула в ответ, но в ее глазах было столько решимости, столько воли к победе, что я понял город выстоит и мы обязательно победим. Мы просто не можем проиграть, когда у меня такие мотивированные бойцы.

Героическая девушка взяла в руки винтовку, провела пальцами по холодному стволу по прикладу, как бы лаская оружие, а я продолжил.

— Наша республика еще очень молода, пока у нас нет орденов и медалей, но они обязательно будут лейтенант, а пока прими это от меня от всего нашего народа, пусть это так мало, но зато от чистого сердца. — Так девушка-ополченец стала офицером, не путем окончания военной школы и даже не закончив кратких курсов младших командиров, свои «эполеты» мои младшие офицеры зарабатывали собственной кровью на поле боя.

— Французы еще вернутся мой команданте, дайте мне еще десять винтовок и людей, я обучу их охоте на этих зверей в человеческом обличье. — Попросила не за себя, а за весь наш город Аминату.

— Рикардо выдать 12 СВТ-40 и запас патронов, прикрепить к лейтенанту 12 человек на ее выбор. — Отдал я приказ…

— Не бойся сестра, занимайся обучением своих людей, сегодня они не пройдут, сегодня эти баррикады защищаю я и мои люди. — Сказал я смелой девушке.

— Я не боюсь, они не пройдут мой команданте, они не пройдут покуда я жива и пока живы мои люди. Клянусь! — Она встала на колено и приложила руку к груди с левой стороны там где сердце.

— Встань сестра — это мы перед тобой в долгу! Пусть на коленях стоят французы и те собаки, что служат им…

— Так вы поможете мне с развертыванием лагеря команданте Таннен? — Выдернула меня из воспоминаний Наташа.

— Разумеется, нам очень нужны ваши специалисты, необходимо побороть эпидемию в городе…

Мы занимались работами по развертыванию госпиталя я выполнял работы подсобного рабочего и грузчика. Чем быстрее заработают врачи, тем лучше. Однако советские врачи меня поражали своим профессионализмом, выучкой и способностью работать практически в любых условиях. Как только были установлены первые палатки тут же начались первые операции в частности, у многих моих бойцов уже пошла гангрена и требовалась ампутация, людей резали, как куски мяса, впрочем не жалея наркоза. Теперь я понимал отчего мой якобы «однофамилец» Джонсон называл советских хирургов «мясниками», грубое словечко. Ибо только потеря конечности могла спасти жизнь. Мы еще разгружали оборудование, ставили палатки, а врачи уже работали в полный рост.

— Мы их взяли команданте, радио-передатчик захвачен. — Доложила моя верная «тень» Рикардо.

— Что там вообще произошло? Расскажи толком… — Потребовал я, но дальше произошла игра взглядов он указал глазами на Наташу, что отдыхала рядом со мной и вместе со мной почти как мужчина таскала бесконечные тюки и ящики, не смотри, что хрупкая и нежная девушка, жилистая и выносливая до безумия, думаю у нее есть какой-то спортивный разряд, а возможно и не один… Но я отрицательно покачал головой выпучил глаза и потребовал.

— Говори у меня нет секретов от девушки, что спасла мне жизнь.

— Тройка диверсантов заброшена к нам французами двое уже сотрудничают с нами.

— А третий? — Задал я вполне логичный вопрос.

— Несчастный случай, утонул и что самое забавное в пустыне мой команданте. Где этот тупой лягушатник нашел лужу в пустыне загадка.

— Что ты несешь Рикардо? Меж нами и Сахарой лежит Мали и оно пока под контролем французов, как он вообще туда попал и тем более утонул?… — Тут я замолчал на полуслове ибо вдруг до меня дошел смысл сказанного, Рикардо очень любил в черный юмор и я заржал, засмеялся и Рикардо лишь Наташа сдержанно улыбалась и смотрела на нас.

— Так вы его утопили? — Уточнил я отсмеявшись…

— Отказывался сотрудничать курнали в воду, захлебнулся… — Кивнул головой моя верная «Тень».

— Он уже в пустыне?

— Нет, не думаю, но передан вместе с документами диверсантам из диких племен они доставят…

— Ну и шуточки у тебя Рикардо, утонул в пустыне… — Я снова засмеялся. Ибо представил шок французов, что найдут труп своего диверсанта.

— Парни я одного не понимаю, вы или идиоты или… Да нет все же идиоты, думаете французы не поймут, что их агенты захвачены и что он не утонул в пустыне, а это ваших рук дело? — Как строгая училка посмотрела на нас Наташа.

— Это вас в Ке Джи Би учат беречь честь мундира и действовать скрытно, Наташа? Я вырос на улицах, мой глава МГБ вообще в трущобах, мы не скрывали или обделывали дело под случайную смерть. Это послание лягушатникам, что мы их не боимся. Более того это угроза! Кто с нами свяжется может утонуть даже в пустыне. Так ведь Рикардо?

— Верно мой команданте.

— Но это бандитские методы — это хаос! Так государства не строят. — Возмутилась девчонка.

— Именно так их и строят девочка, по правилам улицы, где нет никаких правил или запретов. И знаешь СССР обречен на поражение, пока вы играете по правилам, джентльмены в цилиндрах и с сигарами придумывают новые правила игры прямо во время самой игры…

Сразу после покушение уже к вечеру ситуация достигла наивысшей точки кипения. К зданию бывшей мэрии, что во время боев за город превратилось в штаб начала собираться толпа. Не солдат или ополченцев с оружием, а женщин, стариков и детей. Они молча стояли под проливным дождем и просто молча смотрели. Нет они не требовали еды. Они просто стояли и ждали спасения от своего команданте. А вот это было пострашнее любого бунта.

— Команданте отдайте приказ. — Потребовал мой «Стальной» капитан.

— Какой приказ? Стрелять в женщин и детей? Стрелять в мой народ?

И я вышел к людям один без охраны, только с ближайшими соратниками и без оружия, плох тот диктатор, что боится своего народа, дерьмо он, а не диктатор потому я вышел в простом чистом, но изношенном мундире, своей обычной рабочей форме к своему народу.

— Я знаю, что вы голодны! — Крикнул я, и мой голос сорвался на хриплый шепот и я закашлялся. Оборона города всем нам далась очень нелегко, но вроде полегчало и я продолжил

— Я знаю, что ваши дети болеют и голодают! — Постоял набирая воздуха в грудь, мне было тяжело дышать, все же не восстановился еще после ранения, кричать во всю глотку на целую толпу было не просто.

— Потому слушайте мой приказ. — Тут же подлетел моя правая рука полковник Санкара после тяжелых боев за город он был старшим офицером в армии молодой республики, ах сколько их полковников и майоров будут покоится на новом военном кладбище, кладбище защитников города, но далеко не все найдены, многие еще под завалами, там где они встретили врага лицом к лицу, там где они встретили свою смерть…

— Я и члены моего правительства лишаются продовольственного пайка, пока не будут отлажены линии снабжения из остальных республик и пока горожане не станут получать пищу на постоянной основе. Правительство недостойно жрать, если народ голодает! Потому приказываю!

— Вскрыть все государственные НЗ склады для членов правительства и раздать паек людям!

— Но мой команданте, правительство должно иметь силы, дабы принимать решения. — Возразил Санкара.

— Герильяс с тобой Таннен, мы отказываемся от своего пайка! — Поддержал меня моя «тень» Вальдес.

— Отставить, вы можете отказаться лишь от половины пайка, вам еще защищать меня и город от вражеских диверсантов, уверен сегодняшняя тройка была не последней.

— Тогда мы отказываемся от половины пайка. — Согласно кивнул головой Вальдес.

— Капитан Кейта, почему стоим, вам не ясен приказ? — Обратился я к главе своей охраны.

— Команданте, но это против всех правил и уставов… — Попытался возразить Ибрагим.

— По уставу спорить с главнокомандующим? — Задал я вопрос старому служаке и любителю уставщины, что прошел с французами Индокитай и все встало на свои места в голове старого служаки.

— Так точно! Вскрыть склады, пошевеливайся! Развернуть полевые кухни! — Стальной капитан знал, что делать, главное было лишь направить его в нужное русло.

Толпа замерла, их команданте творил новое чудо, то чего никогда прежде не было, никогда бы колонизатору из французской администрации не пришло в голову голодать, но накормить свой народ, отдав последнее… Это был шаг или отчаянного безумца, ну или фанатика, что бесконечно верен своей идее. Ко мне подошла Наташа она положила мне руку на плечо и я обернулся…

— Это было жестоко команданте, отдать приказ который противоречит всем полевым уставам всех армий мира, вы ломаете своего «Стального капитана»… — Но в ее словах не было осуждения, лишь жалость ко мне, что мне приходится принимать такие решения и возможно понимание, во всяком случае мне так показалось…

— А что делали ваши офицеры там в Ленинграде во время блокады? Обжирались пока народ голодал? Почему вы отказывайте нам в нашей чести, потому что мы черные Наташа?

— Вы не понимаете Таннен русская душа и вообще вы не черный…

— Я да, но мое сердце почернело после того, как я собственной рукой зарывал своих друзей в могилы, хоронил надежду юной республики, ее верных, молодых мальчишек, посылал их на смерть и что вы вообще можете знать о моей душе? Может в душе я русский… Ваш Пушкин он вроде имел африканские корни, нет я не Пушкин я другой, я злее Наташа, потому мы и победим! Победим голод и эпидемии! Освободим Мали и Нигер…

Люди терпеливо выстроились в очереди и получали свою довольно скудную пайку, то чего хватило бы мне и моим пока еще немногочисленным министрам на месяцы едва-едва хватит на пару-тройку дней жителям целого города, пусть и после тяжелых боев и потерь, но вместе с беженцами у нас были огромные толпы, сколько точно никто не знал. Это был не просто скудный ужин, а целый ритуал, ритуал единения армии, народа и правительства.

Вот она моя верная Аминату, дочь простого сельского учителя, которого убили колонизаторы и мать у нее вроде работала прачкой на белого бвану. Большая честь стирать портки французских офицеров, кстати огромные деньги, ибо не всем такую работу поручат, огромные с точки зрения нищего населения, если в пресловутых долларах она зарабатывала около 12 долларов, даже будучи мальчиком на побегушках в кафе я за неделю получал, куда более солидный чек, чем взрослая женщина за месяц. Думая, что она действует тайком Аминату сует в руки маленькой девочки свой кусок хлеба — это прямое нарушение приказа. Лучшие из лучших моя верная охрана должна сохранять свои силы, мой верный лейтенант, что никогда не предаст грубо нарушила приказ своего команданте. Но разве я могу ее судить? Заставить отнять паек из рук голодающего ребенка? Пришлось сделать вид, что я ничего «не заметил», впрочем герои войны имеют свои права и привилегии, право остаться голодным, привилегию отдать последнее, но сохранить чистую совесть…

Однако девчонка-кроха поражает, добежав нужно полагать до своей семьи она делит свою добычу с братиками и сестричками, тут у нас в Африке туго с медициной и средствами контрацепции, потому в семье ровно столько детей, сколько получиться и как решат Боги Африки. Есть два типа голодных людей, одни жрут тайком и под одеялом, но не будем их осуждать, сытый голодного не поймет, а есть второй тип людей. Разделить последнее со своими братьями и сестрами, причем не обязательно родными. Такое единение спасает народ, когда совместными силами решается сложная, порой просто непосильная задача…

Пока народ получал пайки я обратил внимание на человека в очках в идеальном безупречно отглаженном и чистом костюме, как этот педант умудряется следить за собой? Он привлек мое внимание и я кивнул Рику.

— Дружище, кто это? — Задал я вопрос и мой верный глава МГБ моментально начал доклад…

— Мятежник, такие, как он всегда против любой власти Кассим Уэдраого, интеллигентишко выпускник одного из парижских ВУЗов, никому не нужны архитектор… — Сделала доклад моя «Тень».

— Почему ненужный он дурак и не разбирается в профессии? — Задал я свой вопрос.

— Бифф ты на его цвет кожи посмотри, да пареньку повезло родился в богатенькой семье, получил образование, но кто даст нигеру серьезные проект? Максимум починка дорог, да возведение второстепенных зданий и мостов в самой жопе Африки, куда ехать белому архитектору нет никакого интереса… — Сообщил верный Рикардо, наши взгляды с Уэдраого пересеклись и да он не смотрел на меня с надеждой, как все остальные в его взгляде был вызов…

— Возьми в разработку… — Я не закончил, как Рик меня перебил.

— Арестовать. — Отдал он приказ своим герильяс из кубинцев, а теперь моей личной охране.

— Отставить! Рик ты головушкой тронулся, что за приказы? — Удивился я…

— Что с ним еще делать мой команданте? Он из «бывших», его семья не просто так богато жила, сотрудничала с колониальной администрацией, если всему городу и народу мы принесли освобождение, то ему (в слове ему было полно презрения) сломали жизнь…

— Не скажи мой друг, мне кажется он не из «бывших», а из будущих, тут целый город надо строить, да что город? Страну! Взять в разработку, но нежно, проследить чтобы не одного волоса не упало с его головы. Ну и как у него с питанием? Вот он точно не должен голодать. Он нужен молодой республике.

— Как прикажите команданте. — Рик безразлично пожал плечами. У старого волка отобрали добычу, нет приказа «загрызть»? Значит не опасен и может жить, а защиту они обеспечат в этом я не сомневался…

Утром я собрал всех «благодетелей», хотя скорее и точнее было бы их назвать стервятниками. Собрание проходило в частично отремонтированном бывшем конференц-зале мэрии, которая временно стала для меня и местом работы и моей квартирой, ибо с жильем в городе были огромные проблемы… Здесь присутствовал и мой «однофамилец» Джонсон вечно со своей сигарой, его сопровождала «секретутка» с пишущей машинкой дабы записывать речь для своего босса. Хотя тот факт, что они спят (по докладом Рика) не менял того факта, что женщина прошла суровую подготовку в ЦРУ, кто круче она или Наташа еще большой вопрос, ибо Наташка очень молода, но молодость в схватке не только недостаток, но и преимущество, а с другой стороны опыт, его я тоже недостатком не назову…

Был и по военному подтянутый, бравый полковник Ивич, его сопровождал дежурный лейтенант с блокнотом, югославы обходились без лишнего пафоса, абсолютно прямые и понятные, как лом, они предлагали мне мнимую независимость за мое присоединение к движению «Неприсоединения», звучит, как бред, но такие вот суровые реальности Холодной войны.

Умный старик с проницательными глазами Ван Ли обходился без секретаря или блокнота, такое ощущение, что он все запоминал, впитывал, как губка, записывая все на подкорку. Не удивлюсь если китаец успел послужить последнему императору, вообще было очень сложно сказать про его возраст…

Спокойная красавица Наташа уверен обладала памятью не хуже, чем старик Ли, но устав и порядок никто не отменял во всяком случае в СССР, потому она была с блокнотом и тщательно стенографировала наш разговор. Прочистив горло налил воды из графина в стакан, но Великие Боги Африки! Даже чистая вода в моем растерзанном городе «роскошь» во всяком случае ее раздают солдаты и гуманитарные миссии, не все так просто…

— Друзья я крайне благодарен вам, что вы отозвались на наш призыв и помогаете с раздачей пайков голодающему населению, скоро, очень скоро придут караваны машин с продовольствием из других республик из земель Буркина-Фасо (я не стал менять историю и назвал Верхнюю Вольту, как назвал ее Тома Санкара, сын моего полковника, но Тома пока еще мальчишка…) не пострадавших от вторжения. Однако и там ситуация не простая, да не настолько критичная, как у нас в городе, там нет эпидемии, нет тотального дефицита продуктов, но имеется крайне скудное снабжение, особенно отдаленных районов и «диких деревень», где проживают племенные вожди…

— Потому я не прошу, а требую! И я перечислил список требований, что мне нужны, когда все удалились я сделал знак Рику и тот в нужный момент задержал Наташу, так незаметно для всех я остался один на один с моей любовницей, нет не означает, что к этому подошли наши отношения, но соблазнить меня такой приказ явно поставлен перед девушкой. Уверен даже если я ей противен она выполнит этот приказ т. к. она прагматик похлеще меня, полезть под пули… Это пожалуй пострашнее, чем раздвигать, но речь не об этом…

— Наташа, как я понимаю вы простой врач… — Начал я непростой диалог.

— Верно, но я могу передавать некоторые сведения в Москву по нашим каналам дипломатического свойства, хоть вас и не признали.

— Вы знаете, чего я хочу? — И я придвинулся к девушке почти на неприличное расстояние, мне было интересно проверить ее реакцию и мои догадки о приказе на соблазнение, девушка не отодвинулась и…

— Я тоже очень-очень это хочу… Услышать Бифф… — Ну да я прав, пора ломать игру и строить ее на своих правилах.

— В первую очередь меня интересуют поставки ПВО С-75 и радиолокационных станций, разумеется обучение моих расчетов, танки Т54 или Т55, кроме того БТРы, артиллерия стрелковое оружие, запас боевого питания и регулярное обслуживание, ремкомплекты и естественно пополнение боепитания для начала скажем на формирование 3-х полнокровных дивизий образца СССР…

— Бифф дружок, а это не слишком много? — Улыбнулась мне Наташа.

— Нет милая девушка — это слишком мало, прошу записывать все в свой блокнотик…

— Да я запомню команданте не переживайте — этот наш разговор он ведь не для протокола?

— Верно! Мне потребуется полноценная железнодорожная магистраль Стальной город — Дакар, разумеется на 4 ветки, полностью оснащенная ЖД составами и поездами, обучение специалистов для данной ветки, как грузовые вагоны так и пассажиркие.

— Так ты вроде три дивизии хотел укомплектовать Таннен или уже передумал? Тут скорее будет выбор или… или… Даже если Москва согласиться. — Улыбнулась Наташа.

— Нет, конечно же это не все мои требования, еще я хочу…

— А это забавно, что еще тебе построить или сделать нахаляву малыш?

— Еще три крупнейшие ТЭЦ работающие на угле, угля у меня безумно много, одна маленькая для столицы, а три ТЭЦ огромные на три важнейших промышленных района нашей молодой республики. Ах да образование я пошлю к вам в ВУЗы 5 000 молодых студентов, вернутся должны: агрономы, инженеры, конструктора, врачи, учителя, короче много кто нужен, новая элита страны!

— Бифф милый, а тебе морду вареньем не намазать? По твоему СССР джин из сказки или может быть мы дойная корова?

— Я заплачу причем очень щедро, вы еще останетесь в долгу перед нашей республикой…

— Чем бумажками КФА? — Она весело рассмеялась…

— Проект ЖД-магистрали Дакар — Стальной город, видите ли моя уважаемая доктор не просто так выбрал. Глубоководный порт, можно сказать ворота в Африку и советская Военно Морская База с арендой на 100 лет с правом продления договора, как вам получить выход в Атлантику держать руку на горле США и Западной Европы, что на такое скажет мистер Хрущев?

— Товарищ… — Поправила меня Наташа, но улыбка исчезла она меня внимательно слушала.

— Естественно базу нужно обслуживать постоянный гарнизон базирования на 20 000 военнослужащих и гражданского персонала, разумеется с правом выхода в город. Кроме того после исполнения первых обязательств я позволю построить базу ВВС, понятно радиолокационные силы, размещение средств ПВО для защиты вашего стратегического аэродрома, скажем в Мали…

— Как я знаю после вашего мятежа Мали и Нигер были захвачены французами и пока они не собираются выводить оттуда свои воинские контингенты, да и вас называют бандитами, не слишком ли щедрое предложение строить стратегический аэродром в стране, что вы не контролируете? — Наташа наконец нашла, как меня поставить на место.

— Потому я и предлагаю сообщить о данных предложениях в Кремль. А я пока займусь возвращением Мали…

— Не имея армии, генералитета и с разгромленной столицей?

— Ну армия у меня допустим не просто есть! Те кто выжил в городских боях — это супер-профессионалы, пусть их не так много, но всяко больше, чем у французов…

— Брось их под танки и у тебя не остается армии Бифф, французы знают про твоих мотивированных бойцов и их выучку, потому и не лезут, но по правилам атакующая сторона теряет в 3–5 раз больше сил, чем обороняющаяся.

— А мы поменяем правила Наташа…

— Как быть с югославами, китайцами и американцами?

— Поставки, как я понимаю начнутся не сегодня, а американцам я отдам Арли…

— КАК⁈ — Наташа вскочила, даже такого выдержанного офицера КГБ оказывается можно шокировать.

— Легко и непринужденно, мне нужна их техника, пусть обучат рабочих добывать урановую руду, пусть начнут эту добычу, ибо мне строить шахты дорого и нет специалистов…

— Таннен в противостоянии Западного и Восточного блока можно выбирать лишь одну сторону, вторая не простит тебе этого выбора…

— У меня есть третья сторона…

— Югославы? Эти «неприсоединенцы»? Так они на стороне НАТО…

— Значит четвертая сторона, так и передай в Москву я могу быть самым верным и надежным союзником, а не вассалом или псом на поводке. А касательно американцев, так мистер Джонсон сам отдаст мне шахты и сбежит, рыночек порешает, ибо он станет не конкурентоспособен…

— Джонсон это ЦРУ, они такое не прощают… — Вставила свои пять копеек.

— Будто они мне простят честные союзнические отношения с Москвой, но на равных Наташа на равных…

— Я передам твои слова в Москву, но ты предложил самую высокую цену Таннен, я даже не представляю последствий…

Москва — Кремль

— Это стратегическая победа товарищи, никакой Сталин подобное добиться не мог, да что там не мог⁈ Он даже об этом не мечтал! Электростанции, железнодорожная магистраль пыль под ногами! Мы наконец доказали, кто главный в мире! — Хрущев ликовал, сбывалась его мечта он наконец доказал всем этим ничтожествам, что он куда выше в политическом смысле и умнее, чем прошлый лидер.

— Никита Сергеевич, но ведь мы получается своими руками создадим каркас государства этому выскочке, чего стоят только 3 огромные ТЭЦ на их базе можно развернуть промышленность! Начать выпускать собственные танки, самолеты, ракеты в конце-концов. Да сейчас этот самый Таннен нуждается в нас, а что будет через 20 лет? Ну пусть не через двадцать, через пятьдесят⁈ — Высказал свои мысли Суслов.

— Будет коммунизм и единый СССР на всей земле. Не нужно переоценивать негров у них голод, большая часть населения не умеет читать и писать. Они даже не всегда знают, что не стоит срать в колодец из которого берут воду. — Грубо пошутил Хрущев, но подхалимы захихикали над дурацкой шуткой.

— Голосуем, кто за выделение помощи СССР 2.0?

— Никита Сергеевич, так мы признаем этого выскочку и его государство в ООН? — Задал вопрос Громыко.

— В том-то и фокус, что нет! Он же не попросил об этом, этот Таннен идиот, итак кто ЗА⁈ — Предложил голосовать Хрущев… Решение было принято единогласно…

Частный самолет из Панамы совершил посадку в аэропорту Стального города на одну из двух восстановленных взлетных полос, да и аэропортом пока назвать «это» было трудно шли восстановительные работы. Из самолета вышли трое солидных мужчин, несмотря на жаркий климат Африки одетые в солидные шерстяные костюмы, сразу было видно очень дорогие костюмы, впрочем привычные для посетителей. Одежду явно шили по фигуре и мужчины умели ее носить. Их встречал лишь молчаливый Рикардо и его герильяс, гостей посадили в один из джипов американцев, которые были подарены, как акт доброй воли для нужд команданте, два других джипа были заполнены боевиками юного диктатора и таким кортежем доставили в здание бывшей мэрии, которую теперь пафосно называли «президентский дворец», хотя до дворца было еще крайне далеко, но это было единственное здание в городе, что хоть как-то подходило для приема гостей такого уровня…

Гости зашли в мой рабочий кабинет, он не шокировал роскошью и совсем не был похож на кабинет безумного диктатора Африки, что обвешал себя побрякушками ограбив свой народ. На столе лежали кипы бумаг: проекты, запросы, отчеты, предложения… Стоял скромный чайник и стаканы в подстаканниках, простых, даже не из серебра. Ко мне вышел мой старый знакомый дон Почито, но здесь он выступал скорее в роли проводника и старого знакомого, этакий мостик меж интересов своего босса и знакомством со мной…

— Команданте Таннен, я счастлив привествовать вас, позвольте представить вам Витторио Манфреди. — Выдал он речугу больше не называя меня «сынком» и не пытаясь в панибратство внутри мафии такое чувство ранга, ему бы поучиться какой не самой прогрессивной армии с плохой дисциплиной…

— Дом Манфреди, я рад вас видеть, но что привело вас ко мне, ведь был проделан такой долгий путь, вам стоило подать весточку и один из моих офицеров лично бы прилетел к вам навстречу… — Протянул я руку, которую пожал один из пяти боссов мафии.

— Команданте Таннен я для вас просто старый Вито, хотелось лично выразить свое почтение, сказать, что семья восхищена вашими результатами и успехами, разумеется вручить подарки. Шон… — Последнее он похоже бросил своему консильери, обычное ирландское имя, мало кто знает, да и мало кто допущен к этим секретам, но мафия крайне тесно переплетена с ирландским лобби. Это после убийства Кеннеди и разгрома Тамми Холл они плотно лягут под евреев, да и то далеко не сразу. Сначала будет несколько громких дел, самых упрямых строго накажут и бросят в тюрьму, останутся умные или послушные, впрочем тогда это станет означать одно и тоже…

— До меня дошли новости о разрушениях в вашей столице, потому прямо сейчас в вашем порту Ломе разгружаются корабли под флагом Панамы два современных полевых госпиталя с новейшим медицинским оборудованием и полным набором медикаментов, а так же станция очистки воды все это будет доставлено на новейших грузовиках. Я вижу немой вопрос в ваших глазах… Безвозмездно! Иными словами совершенно даром, как акт доброй воли и желание продемонстрировать наше уважение.

— Разрешите немедленно выдвигаться и встретить⁈ — Подскочил на месте мой верный министр строительства, правда пока одной лишь столицы Кассим Уэдраого.

— У тебя мало работы в столице? Нет…

— Секу Мамаду я считаю ты должен встретить гуманитарный конвой, назови его как-то красиво и создай легенду дескать от всего свободного мира или там от людей доброй воли, ты можешь я даже не сомневаюсь.

— Да мой команданте! — Воскликнул восторженно молодой поэт он был предан даже не мне, а идее, цель молодого романтика и журналиста была создать миф, а меня основной легендой этого мифа знаменем освобождения Африки уж он точно справится с поставленной задачей и обоснует откуда эти грузы. Разумеется, разведки мира особенно ЦРУ и КГБ пробьют «откуда дровишки», но даже если вякнут… Мы скажем «вы все врете», а правду говорит Мамуду…

— Простите дон Вито, молодая команда ребята пока не очень сдержаны… — Извинился я перед главой одной из пяти семей…

— Ну что вы команданте Таннен, для вас просто Вито, добрый старый Вито. — Он даже не позволил себе добавить «дядюшка» дабы даже хоть как-то обозначить свое превосходство и почти сразу перешел снова к подаркам…

— Личное оружие лидера повстанцев должно поражать, поговаривают нет ничего лучше, чем АК-47 и его просто не купить! Советы такие советы… Но что нельзя купить, то можно украсть. Этот золотой автомат ваш, со всем уважением команданте… — Мне подали футляр вроде тех в которые обычно перевозят дорогое оружие охотников открыли и я увидел «нечто», вот так должно выглядеть оружие тупых диктаторов Африки…

Весь корпус АК-47 был загнан в золото, не думаю, что заменили оружейную сталь, золото мягкий металл и точно не для стрельбы очередями предназначается, впрочем и стрельбу одиночными золотой ствол тоже не выдержит. Более того в корпусе из желтого металла были вкрапления подозреваю драгоценных камней: брильянты, рубины, изумруды? Правда я в них не сильно разбирался, вроде одни прозрачные, вторые красные, а третьи зеленые… Но возможно я что-то путаю, об этом лучше с какой женщиной поговорить она даже если не богата, но думаю о камнях знает куда больше меня…

— Благодарю Вито, повешу у себя в спальне… Но я уверен вас ко мне все же привело дело, да вы пейте чай, кипяток на жаре охлаждает, как бы странно такое не звучало…

— Хорошо, благодарю за чай, а дело… Вы знаете мы бы хотели открыть у вас филиал банка… — Но босс мафии недоговорил, как я его перебил и назначил цену.

— Цена моей «прачечной» 30% отката в бюджет страны.

— Но позвольте команданте — это очень много безумно много, вы не представляете о каких деньгах пойдет речь в первый год мы проведем через ВАШ банк 50 миллионов долларов. — От таких слов глаза Адебайо округлились и были готовы выскочить из орбит, но профессорами не становятся в 25 лет, потому он скромно промолчал…

— Хорошо 20% и оборудование для чеканки монет, хочу открыть свой монетный двор…

— Желаете составить конкуренцию КФА? — Спросил дон Вито.

— Желаю, но боюсь. Мы крепко поколотили Францию, но вынуждены пользоваться колониальным франком, а если я поменяю валюту, тут будут затронуты интересы банкиров, а банки такое не прощают, думаю вначале ввести свои монеты — это не так много и не так сильно ударит по банкирам, они проглотят такое унижение…

— Вы разумный молодой человек, тактика салями, ну или слона съесть не просто, но если по кусочку и день за днем, год за годом, то даже слон это не так много. — Улыбнулся понимающей улыбкой Вито…

— Однако 20% это безумно много… Оборудование мы вам поставим, такое даже не обсуждается, но сбавьте цену.

— Хорошо, а сколько готовы предложить вы? — Задал я встречный вопрос дону мафии…

— Пять процентов (видя мой взгляд), ну пусть десять, но не больше!

— Пятнадцать процентов и оборудование должно быть доставлено в течение недели.

— Со всем уважением дон Таннен, но это не реальные сроки, отдать распоряжение купить оборудование я могу уже сегодня, благо существует радио-связь, но его нужно купить, довезти до порта, застраховать судно, погрузить, путь сюда — это не реальные сроки…

— Десять процентов, оборудование должно быть доставлено в столицу не позднее, чем через месяц вместе со специалистами умеющими им пользоваться, командировку в Стальной город оплачиваете вы, они проведут здесь месяц или два зависит от них, пока не научат моих ребят «печь блинчики» и в течение года через НАШ банк пройдет сто миллионов долларов…

— Согласен, но пятьдесят миллионов я не могу рисковать… — Выдал свои условия дон Вито.

— Команданте, если вы нуждаетесь в деньгах мы можем вам помочь, у вас идеальный климат и удивительно плодородные почвы, пусть и не везде, но они подойдут под плантации коки… — Сказал босс мафии, после того как попил чая, успокоился и привел свои мысли в порядок.

— Предлагаю инвестировать в строительство города-мечты, назовем его проект Феникс… — Улыбнулся я.

— Город мечты? Увы я стар и давно не мечтаю, мечты для юношей, но мы с вами солидные люди, нет не подумайте команданте я не отказываю, но не вижу своей выгоды.

— У вас крайне опасный бизнес Вито и нет я совсем не угрожаю, где я и где вы? Мы на разных концах земли, но есть полиция, имеется ФБР, а эти собаки всегда против честного бизнеса и бизнесменов в частности торговцев коки… — Кинул я пробный шар.

— Да так и есть, абсолютно согласен с вами дон Таннен. — Закивал головой старик, он похоже не видел ничего дурного в торговле «котиками», чисто бизнес и ничего личного…

— А мы лишь частично признанная страна, да и то де-факто пока представляем интерес своими ресурсами. В теории любой бизнесмен, который не нарушил законов моего государства может приехать и поселиться в моей столице, получить паспорт, защиту и шикарную жизнь. Единственное правило, он не нарушает законов моей страны, тут «каникулы» и нет бизнеса, тут дом и отдых. Чем он занимается вне моих территорий меня не волнует, но есть одно маленькое но… Кругом пепел и развалины 90% моих людей ютятся в палаточных городках, богатым и уважаемым людям жизнь здесь покажется адом…

— И вы желаете построить оазис в пустыне, идеальный город? — Уточнил дон Вито.

— До пустыни далеко, руины, но не пустыня. Кассим расскажи про город-сад. — Приказал я моему педанту в идеально чистом и наглаженном костюме…

— Небоскребы как мы видим дают возможность установить на них висячие сады, можно будет выйти из своей квартиры прямо в сад, где чудесные фрукты растут прямо на балконе, скоростные лифты и вся возможная и привычная инфраструктура. — Закончил свою речь Уэдраого стоя возле ученической доски куда он вешал проекты будущего города-мечты*.

Города-мечты* — ГГ не может знать, ибо из 90-х, но тот же Дубай построен так-то в жопе мира — это сейчас город миллионеров и миллиардеров, но вначале о нем никто не знал и считали дурацкой затей…

— Это сотни миллионов долларов. — Вынес свой вердикт Вито.

— На весь город и сразу да, но что если построить сначала один элитный квартал? Понятно для уважаемых гостей…

— Тогда десятки… — Высказался Вито.

— Согласен не мало, а сколько стоит иметь уютный уголок мира, где не нужно думать о том, что тебя могут схватить легавые псы?

— Верно дон Таннен, такое просто бесценно, но все же…Вынужден попросить время мне нужно обсудить это с друзьями с моей семьей.

— Понимаю, повторяю это не угроза, но когда будет стоять первый квартал, такое станет в два раза дороже я потребую за гражданство два квартала…

— Значит вы против плантаций коки? — Уточнил Вито.

— Я за то чтобы тут был курорт и никаких дел, бизнес там, а здесь вечные каникулы и вечное лето…

— В целом я согласен, а касаемо гражданства к вам прилетит ваш добрый знакомый дон Почито, я уже слишком стар делать частые перелеты.

— Я рад, жду оборудование…

Когда мы закончили переговоры я приказал остаться Рику и профессору Адебайо

— Друзья вы слышали вскоре прибудет оборудование для чеканки монет.

— Да, но как это связано со мной? — Уточнила моя верная «Тень»…

— Напрямую мой друг, нужно выступить щитом, но сначала послушаем цифры.

— Профессор, готовы отчеты, что я просил?

— Команданте, после изгнания французов и национализации добычи золота и серебра начали образовываться излишки, нам пока некуда и некому продавать драгоценные металлы, не отлажены каналы сбыта и нет постоянных торговых партнеров, но цифры добычи примерно… — Он начал читать бумаги докладов, перечислять с каких конкретно точек и сколько добыто и прочую скучную бухгалтерию, мы не перебивали…

— Мне нужно доставить золото и серебро в столицу? — Уточнил умница-Рик.

— Верно! Мы вышибем бумажку КФА из нашей республики! Да и проект «Феникс» получит достойное финансирование, не придется каждый раз выкручиваться и предлагать разные уступки и бонусы разным проходимцам…

— Команданте, если позволите, но связи с мафией, особенно в США для нас полезны на тактическом и стратегическом уровне. — Высказался Вальдес.

Проект «Феникс» хоть и начанал работать с пробуксовкой, но работал, жилье постоянно строилось. Пока даже мой министр строительства не знал, да и откуда ему было знать? Мной была запланирована перестройка всех столиц всех союзных республик в том числе в Мали и в Нигер, которые временно в оккупации. Мой верный Мотондо его копья и ножи должны были разгромить оккупационные армии в этих регионах.

Население и так не очень лояльное к французом, после их вторжения и зверств просто ненавидело лягушатников. Войска были деморализованы. Особенно те, кто состоял из аборигенов, отношение к неграм стало хуже, чем к скоту в них видели потенциальных предателей. Причем они знали, что те кто ушел с французами и не вернулся получили деньги и земли. Земель у меня теперь было не просто много, а бесконечно много. Так получилось, что самыми плодородными обладали французские корпорации, огромные агро-холдинги. Мы эти и нужно сказать самые лучшие земли конфисковали и раздавали в первую очередь героям войны. А что получили оставшиеся гарнизонами колониальные полки? Зуботычины и унижения, оставшись верными французам они получили обвинения в том, что грязные предатели и изменники. Среди войск ходило мнение, а не изменить ли реально? Может Таннен и не даст землю, но во всяком случае их перестанут избивать и унижать.

Ко всему прочему победа в Стальном городе активировало партизанское движение в Алжире. Де Голль* даже вынужден был выступить с речью о праве народов на самоопределение и неотъемлемом праве на это самое самоопределение у алжирцев, чем немного успокоил население страны, все стали мечтать, что вот-вот дадут независимость. Однако и так немногочисленные французские гарнизоны вывели из Мали и Нигер, оставив только части иностранного легиона и колониальные полки.

— Мой дорогой Самба. — Обратился я к полковнику Санкара на его африканском имени, хотя как солдат колониальных войск он вполне себе имел и французское имя Жозеф, стали бы белые господа ломать себе язык называя негра «дикарским именем»… Зачем? Пусть эта мартышка подстраивается под хозяев жизни иначе и не бывает…

— Ты должен быть не дипломатом. — Разъяснял я суть задания своему полковнику.

— Не дипломатом? — Удивился Жозеф Санкара.

— Именно! Ты солдат и оружие в руках нашего народа! — Разъяснил нашу позицию Мамаду, мой верный министр пропаганды.

— Ты должен говорить им неприятную правду, что французский офицер мог изнасиловать твою жену и его бы оправдал самый справедливый и гуманный суд в Париже. — Я не договорил, как перебивая меня влез поэт-революции Мамаду.

— Забудьте слово «угнетение» с трибуны ООН должно звучать — УНИЖЕНИЕ! Унижение нашего народа, расскажите, что эти скоты заставляли наших отцов и дедов ползать на коленях выпрашивая кусок хлеба, выращенных их руками на земле предков, вымаливать жалкую корку хлеба, которая и так принадлежала нашим отцам и дедам, что это все было грязно и унизительно! Именно так полковник и никак иначе! — Горячился Мамаду.

— Вот сводки по детской смертности. — Я положил папку на стол и прихлопнул ее своей ладонью.

— Самба — это погибшие, нет убитые дети: мои дети, твои дети полковник, дети Секу, дети нашего народа, что могли бы жить, кто имел право подписать им смертный приговор? Я спрашиваю — кто? И по какому праву⁈

— Хорошо… Я скажу… Скажу им все… — Санкара сглотнул ком, ему крайне нелегко давался наш разговор и идеологическая накачка перед поездкой в Нью-Йорк.

— Мой друг, скажи! Скажи им правду! Выплюни слова прямо в лицо! — Торжественно произнес Мамаду.

— Я надеюсь на вас полковник, Родина надеятся на вас. — Подвел я черту разговора.

— Я не подведу мой команданте, даже ценой своей жизни… — Но я перебил полковника.

— Забудь ты нужен мне здесь, да и вскоре у меня будет оружие посильнее ядерных бомб, они просто не посмеют тебя тронуть, но если что… Знай я лично поеду в США и лично своими руками откручу дурные головы, что протянули к тебе свои грязные руки…

— Команданте может, вот помню на Кубе… — Начал обычно молчаливый Рикардо.

— Я знаю… Я верю вам команданте и не боюсь, если мне придется погибнуть за Родину, за наш народ я сделаю это с честью. Они увидят, как может умирать полковник армии Стального города…

Спустя месяц полковник Санкара вернулся, но возвращался он уже в другую страну и другую столицу. У нас было мало административных зданий, но активно строилось жилье для людей, были возвращены Мали и Нигер, страна де-факто стала независимой и была объединена волей простого русского гопника.

Его речь взорвала целый мир, эффект был пострашнее атомной бомбы, западная пресса называла Жозефа не иначе, как «исчадием ада», зато советская провозгласила голосом «новой Африки», «свободной Африки» — это была победа.

— Мой команданте, простите. Я сделал все что было в моих силах, но они не признали нас… — Доложил верный Самба, когда мы вновь собрались членами нашего кабинета министров.

— Знаю мой друг, знаю. Зато теперь они вынуждены с нами считаться, но не это главное -вот… — И я пододвинул связку ключей на своем столе.

— Что это? — Удивился Санкара.

— Ключи от новенькой, современной квартиры для тебя и твоей семьи, пусть твой сын Тома живет не зная лишений, вот оно настоящее будущее нашей республики. Наши дети. — Ответил я.

— Но я не ради квартиры… Зачем мой команданте?

— Чтобы жить полковник…

— Да они бояться нас! Яростно и одновременно счастливо воскликнул Мамаду, отбросив газету, что только что читал.

— Пока они называют нас варварами и бандитами. — Ухмыльнулся Рикардо, кивнув глазами на этот же номер газеты.

— Они напуганы, а значит будут совершать ошибки… — Подвел итог я.

— Команданте к вам Наташа. — Доложил капитан моей охраны Ибрагим.

— Пригласи она как раз вовремя…

— Товарищ Таннен советский флот входит в ваши территориальные воды, каким будет ваш положительный ответ?

— Таким же, как и в секретных протоколах мы принимаем, оказываем всяческое содействие и предоставим воды для советской базы ВМФ, войска и гражданский персонал на кораблях? — Задал я вопрос.

— Мне такое не докладывают, я просто доктор… — Пожала плечами Наташа.

— Ну а я просто мелкий уличный хулиган, Рикардо друг мой прикажи заносить наше новое оружие…

— О вы смогли разработать собственную модель вооружения? — Удивилась красивая девушка и по совместительству агент КГБ. Но тут бойцы Рикарду стали заносить очень тяжелые деревянные ящики, было видно, что даже двум физически развитым мужчинам крайне тяжело нести один довольно скромных размеров ящик, хотя все относительно, ибо скромность — это не про меня.

— Что там? — Заинтересовалась Наташа.

— Здесь оружие куда мощнее ядерной бомбы. — Я достал заранее приготовленный топор и ударил по доскам ящика. Впрочем нужного эффекта не произвел, надеялся красавица взвизгнет от ужаса, ибо бить по ядерной боеголовке топором не самое разумное, но выучки и сдержанности офицеру КГБ было не занимать, Наташа просто сидела и улыбалась. Впрочем, а кого я хотел напугать? Воспоминания меня перенесли на месяц назад, когда мой верный полковник гостил в Нью-Йорке и когда мои войска двинулись на освобождение Мали и Нигер.

Вот уже трое суток, как мы не общались с Наташей надо признать я влюблялся в девушку, причем причиной была не ее неземная красота или внешность ангела, даже не способность покорять сердца мужчин своим остроумием, легкая и приятная манера речи… Дело в том, что в палаточном городке резко увеличилось заболевания детей, эпидемия принимала уровень и размер кошмара. Мы не общались, но я как глава государства мог за ней наблюдать оставаясь в тени. Вот она в простой рабочей форме (речь о солдатской форме, просто есть «подменка», а есть полевая) встречает советский ИЛ-14, ее прекрасные волосы спрятаны под косынку и она не просто раздает приказы, а лично участвует в разгрузке. Вместо милой улыбки на лице сосредоточенность профессионала.

— Антибиотики в первую палатку, хлорка? Куда⁈ Хлорку на склад и заприте под замок, тут плохо с питанием, подумают мука или сахар беда будет! Тут дети!

Я наблюдал за всем этим и видел, что в этом нет даже капли шпионской игры. Наташа, милая русская девушка, отозвалась всей своей святой и чистой душой на детский крик и боль, каждая новая смерть делала черты ее лица все более острыми, я даже не уверен, что она спала в эти дни, некогда спать. Она как настоящая русская женщина болела за детей, как кошка, что визжит от боли, но лезет в горящий дом и вытаскивает своих котят, несмотря на боль, страх и обгоревшую шерсть, что бока голые и уже стали запекаться будто ребрышки барбекю. Она реально чувствовала чужую боль и ринулась, как матрос в тонущем судне закрыть пробоину собственным телом. Русская красавица именно сейчас была настоящей…

— Мой команданте, французы перебросили свежий батальон к Мопти. — Доложил верный капитан Ибрагим.

— Наши люди справятся, сейчас не батальоны решают, а кому принадлежат сердца солдат… — Чуть отвлекся я…

Наташа уже сидела на корточках, она разъясняла и показывала санитарке из местных жительниц, возможно даже матери одного из умирающих детей, как разводить раствор для капельницы. Профессионально, сосредоточено, без чванливого превосходства белого над негритянкой, терпеливо, как равный равному, как человек, человеку. Ей была понятна боль матери умирающего ребенка и она отдавала себя работе полностью без остатка. Потому я и не мешал ей, не отвлекал от работы, что там батальоны? Что там Мопти? Главная битва велась здесь, битва за жизни моих детей, за детей республики и генералом сражения была Наташа.

— Мой команданте может не хватить сил майор Домбра просит помощи. — Выдернул меня из любования девушкой Ибрагим.

— Хорошо, переходите к второй фазе операции, задействовать протокол «Серебряный ветер». — Отдал я распоряжение, монеты еще не были готовы, зато были готовы небольшие весом в одну унцию слитки серебра, а когда не могут справится пули, побеждает бабло. Я не вел честной и благородной войны, мной велось сражение русского гопника. В чем слабость иностранного легиона? Они наемники! Если отсыпать наемникам серебра, пусть даже и в слитках им становится просто не за что воевать. Смысл погибать за мифические деньги, которые совсем не нужны покойнику? Когда можно взять серебро и где-то «там»… Начать новую и богатую жизнь. Еще Филипп Второй, «парнишка», которого здорово недооценивают, легендарный создатель македонской фаланги и по совместительству папашка Шурика Македонского говорил… Что крепость не может считаться неприступной, если в нее может зайти осел груженный золотом. Золото мы придерживали, а серебро раздавали щедрой рукой. Можно послать в Мопти десять батальонов против одной моей роты, но какой смысл? Если войдет осел груженный серебром и войска дезертируют?

Мне припомнилось, как вчера ночью девушка сидела возле простой металлической койки и держала за маленькую детскую ручку, что превратилась в птичью лапку до того девчушка лет четырех была худа, маленький скелетик обтянутый кожей в чем только держалась ее бессмертная душа загадка. Малышка с большим трудом дышала, раздавался хрип и какие-то булькающие звуки, даже не имея медицинского образования я понимал, что так не должно быть. Наташа держала за руку девочку и пела очень нежно как родная мама песню из моего детства. Тихо-тихо, нежно пела она и по ее грязному от пота и пыли лицу пробежала слеза. Наташа украдкой ее смахнула, именно сейчас она была настоящей именно в такую девушку я стал влюбляться…

Ее стальной характер, холодный расчет, суровый профессионализм ничто! Они не могли справится с броней которой я окружил свое сердце, броню моего цинизма было не пробить она была покруче броне-листов любого танка. Но вот это… Пробивало до самого нутра: хрупкость, женственность, ранимость, готовность к самопожертвованию.

Однако я не просто наблюдал за ее борьбой, связь с республиками наладилась и я распорядился достать все самое лучшее из возможного, детишки получали дополнительное питание, чистую воду с армейских складов еще из французских запасов были доставлены генераторы. Я уже не понимал я действую, как лидер страны ответственный за свой народ и своих детей, ну или как влюбленный мужчина, который старается облегчить ношу любимой девушке. Хотя этого я не афишировал… Зачем? Мне не нужна была благодарность за данные поступки. Просто приехали дополнительные пайки, ну или просто поступили генераторы…

Все это время на меня сыпались доклады, сухие, лаконичные, как и принято в армии, как сухой щелчок выстрела из винтовки.

— Взят мост через Нигер, продолжаем наступление.

— Гарнизон в Дуэнде сложил оружие и капитулировал после блокировки и применении протокола «Серебряный ветер». Я всегда был рядом, иногда буквально тонкая стена палатки отделяла нас, но не мешал девушке в ее героической борьбе, а она просто не замечала меня, весь мир для нее превратился в сухие цифры: графики температур, доз антибиотиков, велась борьба за детские жизни. У нее была одна война, а у меня совсем другая. Она будто ангел, которого бросили в вонь хлорки и сладковатый запах смерти вела борьбу за жизнь. Я же был ужасом французских колониальных сил, управляя адом железа и огня, ощущал себя демоном и мне было противно от самого себя.

Через десять дней пик эпидемии был пройден, смертность снизилась в 10 раз! Вместо стонов в палатках полевого госпиталя все чаще раздавался детский смех. Тогда вышла она, но девушка не выглядела победительницей, скорее полностью выжатым бойцом отдавшей всю себя сражению за детские жизни, полностью без остатка, выжатая до капли… Присела на лавочку возле лазаретной армейской палатки и откинула голову подставляя свое лицо палящему солнцу Африки. Я тогда подошел, молча без слов и сел рядом…

Снял и протянул Наташе флягу с пояса, она сделала глоток и поморщилась.

— Что это? — Удивилась она.

— Чай, варил его по привычке в котелке на костре, мы так делали с моими друзьями в детстве. — Ответил я.

— Крепкий… — Сказала Наташа.

— Чтобы жить… — Ответил я девушке.

— И что там? — Спокойно спорила Наташа выдернув меня из воспоминаний.

— Вот… — Я вынул пригоршню золотых монет из дыры в ящике и высыпал из на стол в каждом ящике были, стройные ряды монет уложенные на ребро, но их было так много, что они «стояли»…

— Это оружие? Нет команданте — это варварство. Вы желаете заменить купюры на монеты?

— Это оружие Наташа, что стоят бумажки? Ничего!

— Доллар обеспечен золотом.

— Если вам дадут получить это самое золото, а мы выпускаем честную монету. Золото, серебро, ценность в самой монете, в металле и теперь уже не важно кто ее выпускает и курс мы определим по весу, никто не сможет его обрушить.

— НАШ «сталь»… — Заявил улыбаясь мой поэт-революции Секу Мамаду.

— Как ты сказал? — Переспросил я.

— Сталь, мы Стальной город, наша столица, а значит и монеты должны называться «СТАЛЬ». — Улыбнулся министр пропаганды.

— А мне нравится! Золотые и серебряные «стали». Профессор Адебайо записывайте приказ о денежной реформе, отныне на территории СССР 2.0 имеет хождение только одна валюта — «сталь»…

— Но мистер Джонсон он не сможет рассчитываться на рудниках Арли в долларах. — Ахнул профессор.

— Значит он не вписался в рынок — это не я его вышвырнул, он не справился с конкуренцией свободного рынка, пендосы ведь топят за свободный рынок? Во всяком случае в своей пропаганде, ну вот рыночек и порешал…

— Простите, кто? — Переспросила Наташа.

— Пендосы, ненавижу янки…

— А сами вы кто команданте? — Удивилась она.

— Я-то честный южанин и джентельмен.

— Рабовладелец?

— Нет я джентельмен с русской душой, как ваш Пушкин и против рабовладения…

— Это все лирика, вы только что подписали смертный приговор КФА! Банкиры вам не простят… — Профессор Адебайо был в шоке.

— Касим скажи, сколько тебе надо золота, чтобы завершить проект «Феникс» в нашей столице? — Задал я вопрос, своему министру строительства.

— Не много может тонна или две. — Мой педант был раздавлен видом золотых монет.

— Нет! Это очень мало! Строй с размахом и на века, у тебя будет десять тонн* золотых монет и столько же в серебре.

— «Сталей» мой команданте, надо привыкать называть их «стали»… — Поправил меня министр пропаганды.

Десять тонн* — кому-то покажется много. Никого не в чем убеждать не хочу. Браузер в помощь набираем ВСЕАО, список стран, кому сложно найти КФА ВСЕАО список стран, набираем каждую отдельно и официальные показатели добычи золота и серебра. Даже Россия с ее ресурсами рядом не валялась по добыче этих металлов.

— Вы снова бросаете нашу страну в войну. — Отстраненно сказал Санкара.

— Мы вынуждены сражаться за выживание, полковник мы слишком слабы! Если мы прекратим наступление, хоть на один день нас просто сомнут у нас нет сил защищаться только нападать…

— Зачем тебе это Бифф? — Задал вопрос Рик, мой верный глава МГБ.

— Чтобы однажды понять мы больше не сражаемся за выживание…

— И тогда ты прекратишь сражение Таннен? — Спросила Наташа.

— А как думаешь ты? — Я заглянул ей в глаза и увидел там грусть…

— Я думаю тебя убьют, если не США и НАТО, то наши, такое не прощают Бифф… — С тоской в голосе, сказала она.

После совещания в кабинете объекта команданте Наташа была задумчива. Мужчины, порой, как дети. Она видела, что Бифф постоянно пытался помочь в битве за жизни детей. Да он неправильный, не системный, он огонь и хаос. Но пожалуй он этот сумасшедший и неправильный парень самый правильный и разумный во всем мире. Девушка вдруг осознала, что близка к провалу, если поступит приказ на ликвидацию объекта команданте она не сможет его выполнить. Потому Наташа задумалась, получается она предала Родину? Но нет, именно с Советским Союзом Бифф был самым логичным и последовательным союзником. Он не стелился и из него не получалось сделать ручного пса, как нельзя сделать ручным дикого волка. Вот только желая равных отношений он делал все, дабы приблизить общую победу. Их общую победу и если поступит приказ на ликвидацию, получается враг сидит где-то там в Кремле? Впервые идеальные, как самый совершенный компьютер мозги девушки дали сбой. Она не знала ответа. По всем инструкциям она должна подать рапорт в Москву о том, что у нее появилось личное отношение к объекту и требуется заменить резидента. Вот только она почему-то считает, что смена резидента и ликвидация объекта команданте и будет предательством советского народа. И личные чувства тут не при чем. Хотя Наташа отчетливо понимала, что полюбила этого хулигана с улиц.

Фатумата Диавара вышла из нового, красивого, как новогодняя игрушка здания из стекла и стали поликлиники номер один Стального Города и на мгновение зажмурилась от яркого африканского солнца. В руке она сжимала небольшой, но удивительно крепкий и надежный кожаный мешочек, так теперь выглядели кошельки в молодой республике. Внутри лежала ее первая официальная зарплата, выданная не пайком или продовольственными карточками, а новенькими блестящими монетами.

Она прошла несколько шагов по новенькой мостовой, выложенной плиткой, все в их некогда разрушенной столице было новенькое. Фатумата остановилась по привычке, дабы полюбоваться на здание в котором она работала. Девятиэтажное здание поликлиники, с новенькими скоростными лифтами все сделано для удобства людей. Всего полгода назад его здесь не было, а были лишь руины, фактически пустырь, битый кирпич будто поле был усеян осколками и гильзами от пуль. Теперь же возле входа росли молодые деревца, набирающие силу вместе с молодой растущей и крепнувшей республикой — это было так символично. Фатумата провела ладонью по грубой ткани своей новой медицинской формы, на ней был темно-синий халат и белоснежный головной убор с красным крестом. Всего шесть недель назад она, бывшая санитарка, закончила ускоренные курсы медицинских сестер при советском госпитале. Ей простой девушке из народа, которая до войны не умела читать и писать, какие уж тут курсы, вручили официальный документ с печатью. И теперь у нее была не просто работа. У нее была профессия!

Ее легкие шаги понесли девушку по проспекту Победы — самого сердца молодой столицы молодой республики. Она шла, и сердце ее билось в такт ритму отбойных молотков строек и гудков грузовиков, что спешили доставить на эти самые стройки кирпич, бетон и прочее, Фатума не разбиралась в этом. Город больше не просто залечивал раны, он будто змея, что сбросила старую мертвую кожу и наращивала новую, но уже из стали. Повсюду стояли строительные леса, слышались веселые голоса рабочих со стройки. Мужчины работали не только руками из-за заборов доносился лязг и гул работающей техники. Но это был уже не хаос войны, а упорядоченный, созидательный шум, шум ЖИВОГО города.

Она свернула на свою улицу — улицу «Третьей Баррикады». Именно здесь она, тогда еще просто Фату, рвала на перевязки свою последнюю, много раз заштопанную юбку*, пытаясь остановить кровь умирающим мальчишкам-ополченцам. Теперь на этой улице стояли такие же новенькие, безумно красивые здания прочные, как сама воля команданте многоэтажные дома проекта «Феникс». В одном из них, в квартире на двадцать втором этаже она и жила.

Юбку* — немного о валютной системе и Фатума Диавара, кроме золотых монет «сталей» ходят центимы, если стали из золота и аналог рублей, ну или долларов, то центимы аналог копеек из серебра. На золотых монетах «отцы-основатели», а на серебряных герои обороны города. Фату на монете в 3 центима, не имея медицинского образования и навыков ведения боевых действия пошла в ополчения, где работала санитаркой, вынесла на себе 47 тяжелораненых бойцов, в последний день сражения за город, когда закончились бинты рвала на себе одежду и делала перевязки. Бойцы ее прозвали «Ангел», каждая монета имеет свое неофициальное название, 3 центима это «ангел», хотя на самой монете на аверсе лицо самой девушки, а на реверсе полевая санитарная сумка и цифра 3.

Ключ повернулся в замке с глухим щелчком. Фатумата вошла внутрь и девушка снова испытала целый бушующий коктейль чувств какое-то недоверие и щенячью радость и восторг. Квартира! Своя собственная квартира! В элитном районе столицы, огромная кухня и целых два собственного санузла с холодной и горячей водой. Для нее, выросшей в хижине с земляным полом, где мылись от случая к случаю, да и то в корыте, это был настоящий дворец. Идеально уложенный паркет, шикарные обои на стенах, электрическая лампочка даже она бы поразила Фату, но нет это была хрустальная люстра, огромная хрустальная люстра в ее огромной гостинной. В спальне стояла кровать из драгоценной породы красного дерева. Фату не знала и не могла знать, что рабочие из отделочников когда узнали, кто будет тут жить, то порой доходило до мордобоя! Все, абсолютно все хотели работать на отделке квартиры, но столько людей пусть и в огромной квартире просто не требовалось. Все самое лучшее для нашего Ангела, много или мало 47 спасенных жизней? А если учитывать, что многие из спасенных имели родственников, друзей, знакомых, соседей? На подоконнике стояла шикарная хрустальная ваза из СССР, а в ней простые полевые цветы. Фатума садилась на подоконник любовалась на огни ночного города, пила чай и вдыхала аромат полевых цветов, как в детстве.

Она развязала мешочек и высыпала монеты на стол. Тридцать шесть холодных, золотых кружков с профилем команданте Таннена, остальное было в серебре еще 50 сталей, но в центимах. Монеты, как настоящее сокровище из сундука пиратов лежали на столе, весомые, настоящие дающие веру в будущее и уверенность в завтрашнем дне. Тридцать шесть «сталей», аналог пятидесяти американских долларов она сразу отложила, нечего разбрасываться золотом решила привыкшая к нищете и выросшая в хижине девушка. Подумать страшно, но ей простой медсестре, платили как белой госпоже из тех страшных колониальных времен. Нет, пожалуй все же больше, куда больше подумала Фату и улыбнулась. Часть серебреных монеток она сгребла обратно в свой кошелек, не глядя, а часть оставила на столе. Подумать только, она простая чернокожая девушка может себе позволить часть денег «не глядя» положить в кошелек и их точно хватит. Затем очень быстро приняла душ и переоделась в свою обычную одежду, довольно простое легкое, почти невесомое платье из хлопка в горошек, и модные сейчас кожаные босоножки. И не дырок тебе не заплаток на новеньком чистом платье, а босоножки? Ну что же, так и задумано, ножкам девушки так было легче и приятнее…

Пожалуй впервые в жизни она вышла на улицу не с целью выжить, как в колониальные времена в поисках работы и куска хлеба, ну или во время войны за независимость, когда из каждого окна работали снайперы, стучали пулеметы, долбила артиллерия. Затем работа при госпитале, обучение, снова работа, просто так девушка никогда и не гуляла. Разве, что в далеком беззаботном детстве? Но нет! Забот хватало, всегда хотелось кушать при проклятых французах. Решение пришло само собой. Она пойдет в кафе и просто покушает, как настоящая горожанка, как когда-то делали белые дамы. Девушка вспомнила себя ребенком, как они с друзьями выбираясь из трущоб, где стояли их хижины и шли в город в поисках куска хлеба и как она смотрела на этих женщин, они сидели и объедались невероятно вкусными, наверное (Фату точно не знала она никогда в жизни такое не пробовала) блюдами и скользили равнодушным взглядом по умирающим от голода детишкам.

Кафе «У сытого носорога» располагалось на первом этаже одного из новеньких домов. Еще месяц назад это была просто большая комната с голыми стенами. Теперь здесь стояла легкая плетенная, элегантная мебель. В кафе подавали разное, но упор был сделан на горячие напитки: чай, кофе, легендарное какао, нет можно взять и холодный лимонад из свежевыжатых лимонов, но в чем смысл? Любой житель, любой африканской страны скажет, что при жаре нужно пить горячие напитки они позволяют поднять температуру тела и легче справляться с жарой. Фатумату испытывая робость и некий иррациональный страх вошла внутрь, она не боялась там под пулями, нет боялась конечно, но не так сильно. Годы угнетения сказывались Фату сжалась в комок ожидаю окрик, «куда прешь черножопая обезьяна», что ее с позором выгонят из кафе, но времена изменились. Никто на девушку не кричал, на нее практически не реагировали. Слышался гул голосов за соседними столиками, люди общались, смеялись, вон молодой парень с неуловимо знакомыми чертами лица, возможно один из ополченцев-добровольцев потому Фату и кажется его лицо знакомым робко положил свои руки на руки своей спутнице, что та так не осторожно оставила на столике, но нет девушка не убирает рук, похоже зарождается новое светлое чувство двух молодых влюбленных. Мальчишки, мои верные мальчишки, так кажется называл команданте мальчишек-добровольцев, они снова вели бой, но теперь не на улицах города, а штурмуя крепости неприступных женских сердец, Фатумату улыбнулась своим мыслям. Пусть лучше так, пусть этим мальчикам ее боевым соратникам никогда не придется штурмовать очередную точку очередного укреп-района, а только лишь брать новые крепости, строя карьеру, ну или как сейчас пытаясь завоевать сердце молодой красавицы. Пусть все их битвы будут мирными.

Она нашла свободный столик и опустилась на стул. Вокруг нее кипела жизнь, которую она никогда прежде не видела с такого ракурса, раньше она была на улице наблюдая за счастьем сытых людей, впрочем сидя за столиком и посмотрев на улицу, Фатума отметила, что нет голодающих детей, что пожирают посетителей своим взглядом следя за каждым кусочком пищи отправленным в рот. Наш команданте работает, мой команданте, подумала девушка и вздохнула. За соседним столиком трое рабочих в новенькой, но уже потертой спецовке, оживленно спорили о чем-то, попивая чай из своих кружек. Их руки были настоящими руками обычных работяг, настоящие ковши экскаватора, а не руки, но главное лица в лицах людей, что-то изменилось. И тут до девушки дошло! Это не были лица доходяг, что страдают от голода. Сытые, довольные, уверенные в себе мужчины, да они тоже устали после рабочего дня, потому и зашли в кафе перекусить. Но усталость и голод разные вещи, девушка отлично это знала.

К ее столику легкой и быстрой походкой подошла официантка в идеально чистом, белоснежном, накрахмаленном фартуке…

— Что пожелаете, сестра? — Девушка улыбнулась она, не могла не узнать Фатума Диавару, чей профиль был на монете достоинством в три центима, ведь ей, как официантке, часто оставляли мелочь на чай и естественно, крайне редко кто-то мог дать «Вождя»* на 50 центимов, чаще это была «Связист», «Ангел» или «Учитель».

Кабинет министров СССР 2.0 собрался в не в старой развалюхе бывшей мэрии, а в новеньком, величественном здании, которое теперь с гордостью именовалось Дворцом Республики. Здание было построено по проекту «Феникс» и идеально вписывалось в новый архитектурный ансамбль столицы молодой республики. В отличие от бывшей колониальной администрации все было построено на новый лад, здание было значительно больше и крупнее, фасад теперь украшали барельефы, изображавшие не львов и орлов, а рабочих, крестьян и воинов-ополченцев. Внутри, в просторном зале для заседаний, стоял длинный стол из темного, отполированного до зеркального блеска красного дерева — местной ценной породы*, добытой и обработанной руками мастеров из народа догон, славившихся своим искусством. Этот стол, как и все здание, не был личной прихотью Биффа. Это был символ, символ того, что молодая республика — не нищий попрошайка, а серьезный и состоятельный партнер, уважающий себя и свою культуру.

Ценной породы* — нужно понимать и отличать роскошь и богатство в личных целях и представительский вид на международной арене. Если завести во Дворец Республики представителей тех же СССР и они увидят грязный подвал, как было во времена боев за город, а вместо мебели снарядные ящики, что можно подумать о государстве? В лучшем случае «Банановая республика», а если красивое и величественное здание? Причем с великолепными отделочными работами, под потолком висят шикарные люстры, отделка барельефами стен, пано и мозаики, мебель из ценных пород дерева. Как будут сами граждане страны воспринимать Дворец Республики? Со временем появится телевидение и вещание из стен главного здания в стране. Одно дело строить личные особняки и дворцы, а другое правительственные здания.

За столом царила крайне деловая, но и не менее напряженная атмосфера, казалось воздух вот-вот заискрится. Ян ван дер Вааль, новый министр сельского хозяйства, откинулся на спинке стула из того же красного дерева.

— Урожай на бывших землях французских агрохолдингов превзошёл ожидания. — Доложил он, его акцент резал слух, но слова были весомы, бур прочистил горло, налил из графина стакан воды, выпил и продолжил.

— Техника, доставшаяся после конфискации от колониальных владельцев и бегства представителей корпораций, в сочетании с новыми машинами от наших… Скажем так «деловых партнеров», позволяет получать рекордные урожаи. Мы уже сейчас закрываем абсолютно все потребности городов, но главное начинаем создавать стратегический запас на случай голода или войны. Однако… — Он сделал паузу. В зале сохранялась идеальная тишина, победа над голодом и стратегические ресурсы продовольствия сбывалась вековая мечта. Хотя на самом деле Бифф не сделал ровным счетом ничего, он нашел толкового специалиста и поставил его на должность. Так-то в странах Африки учитывая плодородные почвы и два урожая в год добывалось продуктов гораздо больше, чем требовалось для того, дабы накормить население. Проблема была не в том, что нельзя было накормить бедных, а в том, что богатые никак не могли нажраться! В голодающие трущобы городов или тем более деревеньки, никто не вез продовольствие. Зачем? Там люди не имели денег его купить, вот оно и шло на Европейские и мировые рынки, тем, кто мог за него платить. Что в республиках СССР 2.0 гибнут миллионы детей? Да какая собственно разница? Французские агрохолдинги захватив лучшие пахотные земли интересовала прибыль, а не человеческие жизни. Отсюда и внимание к отчету Яна… И он продолжил…

— В деревнях, у вождей, урожайность катастрофически низка. Они пашут на быках, сеют как их далекие предки тысячу лет назад, они смотрят на мои удобрения, как на дьявольскую отраву. — Пожаловался Ян.

— Предлагаю провести коллективизацию. Жестко и быстро, как и положено военному принял решение полковник Санкара.

— Мы можем получить в ответ партизанскую войну вместо хлеба. Парировал бур и продолжил…

— Они не идиоты, просто изменения при колонизаторах в ведении сельского хозяйства, любая ошибка была равна слову голод, потому не готовы рисковать. — Закончил он свою мысль.

— Полковник Самба (обратился я к Санкаре по его африканскому имени) твоя прямота мне нравится, но здесь она не сработает. Ян прав здесь не получится перейти в наступление, людей нужно учить, а не ломать через колено, тем более у нас есть свои совхозы — Секунду я замолчал, обдумывая свои слова и верно они есть. Те плантации и огромные агрохолдинги, что раньше принадлежали французам и вывозили выращенное продовольствие из страны. Мелкие частные хозяйства ничего не решают и почти не дают какой-то значимый продукт на товарном рынке страны.

— Мы должны в обязательном порядке создать школьные огороды при каждой школе. — Закончил я свою мысль.

— Школьные огороды, чем они помогут? — Ян ван дер Вааль от удивления приоткрыл рот.

— Именно школьные огороды, только они и помогут решить проблему, причем такие огороды должны быть при каждой школе в городе или деревне не имеет значения! Дети будут там работать и на практике, узнают, что такое севооборот, удобрения, ирригация. На уроках биологии будут изучать растения не по картинкам, а вживую. А главное все, что вырастет на этих огородах, пойдет прямиком на стол школьникам в их же школьные столовые. Дети получат дополнительное питание, овладеют новыми знаниями, но главное не в этом! Или они обучат своих родителей, что сомнительно, но факт в том, что они естественным способом сменят своих родителей на работе в поле на собственной земле, пройдет 5–10 лет и примитивные методы ведения сельского хозяйства, эту дурь мы выбьем из деревень, но не насилием, а знаниями! Внедрить немедленно!

Затем слово перешло к профессору Адебайо, мой «хранитель казны» с крайне серьезным и деловым видом разложил бумаги.

— Коллеги, ключевой вопрос. Через наш банк за квартал прошло средств на семь миллионов долларов. Наша доля за предоставленные услуги составила пятнадцать процентов. Это означает, что у нас есть более миллиона долларов, скажем так «лишних» долларов, которые явно не лишние для нашей молодой республики и возникает вопрос куда их направить?

— Тут и думать нечего! Только на образование! Нам нужен свой университет, свои умные люди, обученные специалисты, а не вечная зависимость от других стран! — Выкрикнул Секу Мамаду горячий и эмоциональный поэт революции и по совместительству министр пропаганды.

— Нет! Деньги просто необходимо отправить в медицину! Вы вообще видели статистику по малярии и детской смертности? Без здорового населения, без детей, да все ваши университеты будут ничто! Там просто некому будет учиться! — Не менее эмоционально высказалась доктор Элен Букер*, что занимала пост министра здравоохранения в СССР 2.0.

Элен Букер* — молодая женщина чуть за 30, получила блестящее образование в Париже она олицетворение трагедии колониальной Африки, отец француз, мать из местных в результате она была недостаточно «белой» для колонизаторов и была чужой для местных жителей видевшей в ней только белую госпожу. Отец за либеральные взгляды и попытки помочь черному населению выслан из колоний, а дочь попросилась работать в самую отдаленную провинцию, ее просьба была удовлетворена. Во время начала войны (месяц наступления на Мали и Нигер или месяц бесконечных поражений, когда войска французов двигались на Стальной город) сама нашла Биффа и предложила свои услуги. Во время сражения за Стальной Город у молодой женщины появилась седина в волосах. Далеко не фанатик, но считает, что режим который ценит заслуги, а не цвет кожи человека правильным, потому она сторонник не столько команданте Таннена, а новой республики.

— Вы оба не правы, деньги нужно направить на безопасность республики. Требуется создать сеть агентов в Европе, современное оборудование для нашей разведки просто необходимо! Безопасность, вот он фундамент новой нации! В чем смысл спасать детей, если могут вернутся французы и ужас повторится вновь! — Мрачно произнес Рикардо Вальдес.

— Инфраструктура! Пока у нас катастрофически не хватает дорог, мостов я уж молчу про электросети! Мы не можем считаться современной цивилизованной страной, пока всего этого нет! — Горячился Кассим Уэдраого. И он был прав, как правы были остальные члены правительства, деньги были нужны уже вчера и причем везде. Европейцы такие европейцы науправляли так, что просто диву даешься, хочется взяться за голову и завыть от безысходности.

Я видел, что спор грозит перерасти в хаос, а возможно и перейти в мордобой, Элен как женщину может и не тронут, она к тому же еще и врач и все ее уважают за спасенные жизни, но почти все кроме Яна* и Касима моего министра строительства имеют боевой опыт. Пока еще моего авторитета хватало я поднял руку и все замолчали. Пока… Очень скоро мой авторитет рухнет ниже плинтуса, но я вновь готовил решение в стиле русского гопника, ибо миллион долларов для нашей республики, да не о чем! А мы за него чуть не драку устроили…

Яна* — министр сельского хозяйства, агроном, судьба похожа на Элен, но из южной части Кот-д’Ивуара потомок буров, что закрывало путь к карьере. В войне участие не принимал, но как профессионал увидел свой шанс на построение карьеры в стране, где ценят за навыки и остро нуждаются в специалистах, а не смотрят на происхождение.

— Все ваши аргументы правильны, тут спорить не с чем я бы каждому из вас отдал эти деньги, но мы поступим иначе, мы вернем их мафии. — Сказал я своему кабинету министров, чем вызвал шок. Наступила тишина, такая, что даже было слышно собственное дыхание.

— От…отдадим? Вот так просто возьмем и отдадим? Кому бандитам? Тогда ради чего все это затевалось? — Профессор Адебайо побледнел, моего министра финансов, вот-вот мог хватить удар.

— Тем не менее мы вернем деньги мафии. — Кивнул я головой подтверждая свои мысли.

— Это безумие команданте! Эти деньги могут спасти тысячи жизней! — Вскочила со своего места Элен.

— Сядьте Элен, я уже посылал на смерть тысячи дабы спасти миллионы. Такая ноша у команданте, но вы за деревьями не видите леса. Нам нужно все и дороги и медицина и даже университет, свой университет. Мамудо не надо корчить морду лица, скажи мне, что дороже твой университет или наша Свобода? — Задал я вопрос поэту революции.

— Но мы же победили команданте. — Растерялся мой верный Секу.

— На эти деньги мы в обход всех эмбарго, через мафию купим завод, но не простой завод, а по производству средств производства. Нам нужно производить станки, что производят собственные станки. Мало того, что это путь к независимости, новые рабочие места, но и в будущем новые миллионы прибыли. — Завершил я свою мысль.

— Команданте дело говорит, вынужден согласится с жестокой логикой. Мы можем дать голодному рыбу и накормить его сегодня, но деньги от наших «партнеров» поступают раз в квартал и достаточно ограничено. Лучше дать удочку, хоть это и жестоко, ибо накормить надо уже сейчас. — Согласился со мной профессор Адебайо.

— Верно потому мы купим какой-то разорившийся завод по производству металлорежущих станков в Латинской Америке. Наши, как вы их называете «партнеры» профессор, наймут специалистов с этого завода и привезут в нашу республику на контракт. Те обучат местных специалистов, а пожелают получат жилье, гражданство, будут жить и работать. А мы сможем выпускать свои собственные станки. Мафия получит свои деньги, пусть и частично назад, а значит вновь вложит в нас деньги, куда больше денег. — Подвел я черту. За такое решение проголосовали и единогласно с ним согласились.

Причем они не знали и не могли знать, о моей главной задумке. Когда кабинет министров разошелся я подошел к огромным панорамным окнам Дворца Республики и посмотрел вдаль. Все это было мелко, безумно мелко. Такими темпами мы страну в лучшем случае поднимем на достойный уровень за двадцать лет, но я оставался реалистом и понимал, что скорее всего за пятьдесят. Совершить рывок может помочь только помощь от Советского Союза, если до базы в Дакаре я еще мог выбирать, например опереться на США, то теперь выбора не было. Да и Америка ничего не дает просто так. Можно получить «помощь» в виде кредитов и расплачиваться за них веками отдав за каждый миллион минимум по 100 миллиардов, ибо не прочитал условия мелким шрифтом. Мне нужен «Большой договор» с Москвой, но возможно он приведет к государственному перевороту. Мой авторитет велик, но не бесконечен. Если тот же Секу Мамудо посчитает меня предателем, то я перестану быть для него знаменем Свободы, а стану врагом…

В моей земле лежат безумные богатства, но взять их мы не можем у нас нет не технологий, нет техники, нет обученных специалистов. И они будут лежать ожидая нашего развития двадцать или пятьдесят лет, пока люди умирают от той же малярии. Мне просто необходим договор о концессиях, но после него меня посчитают нео-колонизатором, что продал свою страну.

Более того у меня просто нет таких денег, чтобы заплатить Москве, но есть почти бесконечные ресурсы, которые мы не используем и не можем использовать. Кремль примет мои условия если я предложу оплачивать ресурсами моей страны причем по грабительскому курсу, но это как посмотреть. Допустим Москве мы будем отдавать 80% добычи бокситов, причем тех, что геологи еще французские геологи нашли и разработка которых не ведется. Вот только мы станем получать 20% бокситов, не ударив палец о палец и не вложив не единого центима. Вот только примерные подсчеты показывают если в 1960-м мы получим лишь 1 миллион долларов, то уже 1961 это будет 2.5 миллиона, 1963 принесет 4.5 миллиона, а к концу первой пятилетки только бокситы лежащие мертвым грузом станут давать по 7.5 миллионов* в год.

Я находился возле карты с отчетами по строительству, если раньше мы передвигали флажки наших войск, освобождая Мали и Нигер, а еще раньше позиции наших войск в Стальном Городе, то теперь стройка вот наш новый и не менее важный фрот. Благо уже к вечеру, если не сказать ночи «Большой договор» был заключен и я ждал доклада своего адъютанта.

— Команданте, приглашена гражданка СССР Наташа, прикажите запускать? — Доложил он немного коряво, ибо четкого протокола и прочих дипломатических реверансов мы пока не изобрели, все было на примитивном уровне, да плюс ко всему тотальный дефицит образованных людей…

— Разумеется, друг мой! Зачем бы я за ней посылал в столь поздний час, если бы оставил сидеть и дожидаться приема до утра… Зови. — Отдал я распоряжение.

— Ты вызываешь меня посреди ночи, что-то случилось команданте? Война? Что вообще происходит? — Девушка была озабочена, но она была профессионалом, никаких истерик, криков, что я поднял ее из постели, она понимала, что-то произошло, но что именно пока не знала. Я указал рукой на папку документов на столе.

— Ознакомься пожалуйста — это крайне важно, причем не только для моей страны, а важно для Москвы. — Сказал я и подошел к двери.

— Адъютант, две большие кружки кофе. — Ну да селекторной связи у нас пока не было, лично ходил и просил, впрочем я уже смертельно хотел спать, адъютанты менялись, ибо есть армейская дисциплина, а кто меня сменит на моем посту? Впрочем в ближайшие дни все решиться, может шлепнут и будет другой команданте…

Наташа открыла папку. Глаза ее пробежали по первым же строкам, затем она перечитала все еще раз, медленно, впитывая каждый пункт. Когда она подняла на него взгляд, в ее глазах бушевала буря. То что она только что прочла подписывало смертный приговор мужчине, причем зачем лукавить любимому мужчине.

— Ты… ты сошел с ума⁈ — вырвалось у нее, голос срывался от непонимания ситуации такой практичный, а вдруг такой шаг на глазах выступили слезы, но девушка продолжила.

— Восемьдесят процентов⁈ На двадцать лет! Это не договор, это нео-колониализм тебя не простят твои собственные министры! Твоя же собственная армия тебя просто растерзает! Они подумают, что ты продался Москве! — Пока она говорила мне принесли две кружки кофе.

— Может кофе? — предложил я…

— Да какое кофе, тебя назовут предателем, они подумают черт знает что! — Возмутилась Наташа, но кружку настоящего кофе, африканского кофе, да в кружке по-русски взяла. Молодец моя девочка подумалось мне, не попросила эти мензурчики-мерзавчики из которых не кофе пить, а выкрасить, да выбросить…

— Пусть думают, значит они дебилы, что привыкли видеть врага на мушке своего прицела и не могут посмотреть в будущее. Значит я смотрю немного дальше, чем они. Ты же передашь мое сообщение в Москву? — Уточнил я прихлебывая восхитительный кофе.

— У меня просто нет выбора. — С бесконечной тоской и с горечью в голосе произнесла Наташа, отводя взгляд неужели прячет слезы? Неужели ей есть дело до полоумного диктатора дикой африканской страны? Подумалось мне, но она взяла себя в руки и пояснила.

— Если я не передам ТАКОЕ послание… это будет предательство. Измена Родине и нарушение присяги. Но это безумие, смертный приговор, твой смертный приговор Бифф, одумайся. — Попросила Наташа

— Самоубийца слышу за спиной, но знаете на том на этом свете ли? Я не вступаю в безнадежный бой! Там выход был, вы просто не заметили… Стратег, ну да возможно я такой, один клинок на сотню небожителей… Я не вступаю в безнадежный бой, я собираюсь выйти победителем*… Передавай. — Потребовал я и отвернулся к карте, показывая, что наша аудиенция закончена.

Победителем* — песня Альвар и знать такую Бифф не мог, но безусловно он знал подобные по смыслу «дворовые» песни из США, что и напел Наташе. Естественно я как автор не могу знать песен популярных среди молодежи Юга США в 1950-е годы, тут передан просто смысл песни.

На следующее утро в зале заседаний Дворца Республики царила звенящая тишина, никто из членов правительства не кричал и не возмущался, но возмущение и застывший крик читался в лицах моих верных министров, а верных ли теперь? Ведь я зачитал им пункты «Большого договора» с Москвой. Первым взорвался поэт революции Секу Мамаду.

— Предатель! Ты продал нашу землю, как грязный работорговец! Мы боролись за свободу, а не за смену хозяина с французского на советского! — Кричал он вскочив со своего места, от его яростного крика даже слюни брызгали, а ведь был такой культурный и спокойный молодой человек…

Я перевел взгляд, ищя поддержки, что мой верный Самба скажет? Полковник Санкара сидел, сурово сжав губы. И пока молчал…

— Мой команданте, это абсолютно неприемлемо. Эти условия просто грабительские. Москва выжмет из нас все соки и бросит подыхать. — Даже лично мне преданный Рикардо Вальдес был против меня, его взгляд был красноречивее любых слов в нем читалось холодное разочарование. Его взгляд обжигал сильнее, чем его горькие слова.

Я вновь медленно обвел взглядом всех присутствующих. Однако не находил поддержки…

— Друзья, все эти ресурсы веками лежали в нашей земле не принося нам пользу, нам и нашему народу. Скажите мне, что лучше 100% из НИЧЕГО или 20% от реальной добычи, что мы еще не сможем наладить долгие десятилетия? Эти ресурсы нам необходимы уже вечера! Это миллионы, а затем и десятки, сотни миллионов прибыли, что просто гниют в нашей земле. Не ты ли Элен вчера сражалась за жалкий миллион долларов? Ян, а десятки миллионов долларов не помогут сделать из нашей страны мировую житницу с сотнями миллионов доходов в год? Рик, не ты ли говорил, что страна нуждается в безопасности и она требует деньги? Это все сухие цифры и просто листы бумаги, но я придумал, как превратить их в еду для голодных, лекарства для больных, дома и больницы, школы и дороги с мостами. Дорого ли мы заплатим? Безумно дорого! Но скажите какая цена нашей Свободы?

Я специально сделал паузу, вновь обвел взглядом моих министров в их глазах уже читалось сомнение, они задумались. Тогда я решил продолжить…

— Предатель говорите вы? Знайте! Как только советы начнут добычу, они будут вынуждены строить инфраструктуру, ибо мы платим ресурсами, а их нужно вывозить! Значит нужно построить электростанции, что обеспечат шахты и горнообагатительные комбинаты, построить дороги, мосты, железную дорогу, порты. Нам останется только купить поезда, а всю логистику внутри страны построят они… У нас есть деньги на постройку дорог и ЖД-дорог по всей стране Касим?

После этих слов я расстегнул кобуру и положил свой пистолет на полированную поверхность стола из красного дерева. Глухой стук прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине.

— Мамаду, ты говоришь, я предатель? Санкара, ты тоже так считаешь? Раз я предатель, пустите мне пулю в лоб. Я не против. Вам даже свой ствол доставать не придется. — Я перевел взгляд на министра пропаганды, затем на своего полковника, прошелся взглядам по всем министрам своего правительства. Да это было очень страшно, сейчас решалась моя судьба, убедил или нет…

В зале заседаний воцарилась гробовая тишина. Никто не пошевелился. Никто не потянулся к оружию. В глубине души, сквозь гнев и обиду, каждый понимал — чудовищная, циничная логика команданте была правильной их молодая республика нуждалась в индустриальном рывке, а на него просто не было сил. Профессор Адебайо тяжело вздохнул и первым нарушил молчание.

— Команданте… Больно видеть такой договор. Больно и унизительно. Но… (он сглотнул ком вставший в горле) я не вижу другого пути, чтобы совершить рывок. Прости нас.

Один за другим министры, не поднимая глаз, кивали. Мятеж был подавлен. Не силой, а тяжестью невыносимой, унизительной, болезненной для самолюбия, но такой необходимой тяжестью и правдой жизни. Им действительно было стыдно, они чуть не приговорили своего команданте, что их никогда не подводил к смерти…

Кабинет Хрущева в Кремле

За столом собрался узкий круг лиц: сам Никита Сергеевич, Суслов, Косыгин, Громыко и Брежнев. Генерал КГБ, стоял по стойке «смирно», только что закончив свой доклад.

— Восемьдесят процентов? Да он что, с луны свалился? Или это провокация? — Первым нарушил молчание Косыгин, скептически хмыкнув.

— Провокация или нет, но условия более чем выгодные, мы получаем легальный, долгосрочный доступ к стратегическим ресурсам всего региона. Это подрывает позиции Запада в Африке и укрепляет наши. — Парировал Громыко, его дипломатический ум уже просчитал последствия.

— Слишком выгодные, не доверяю я этому выскочке. Уверен, здесь кроется какой-то подвох. Он явно не дурак, чтобы просто так раздавать свои богатства. — Мрачно заметил Суслов.

— База в Дакаре, теперь вот «Большой договор», парнишка явно симпатизирует советской системе и если мы его оттолкнем, то оттолкнем мы его в объятия Запада. — Брежнев высказав свои мысли стал раскуривать папиросу «Казбек», как бывший фронтовик и полковник он имел слабость к данной марке папирос.

Хрущев, до этого молча слушавший, вдруг ударил ладонью по столу.

— Товарищи! Вы что, ослепли⁈ Это же стратегическая победа! Мы не просто получаем ресурсы мы получаем всю Западную Африку! Мы вышибаем янки из их же «заднего двора»! Советский Союз докажет всему миру превосходство социалистической системы! Этот говнюк, как его там? Таннен… Он просто не понимает, что творит! Не умеет думать, обычный жадный до денег африканский диктатор, он продает ресурсы и получает все, он нас не пытается надуть, ему нужен золотой АК-47 и брильянты на шею, а мы получаем все! — Никита Сергеевич встал и стал расхаживать по кабинету подражая Сталину, его лицо раскраснелось от возбуждения. Наконец он обвел взглядом присутствующих, его глаза горели огнем фанатика.

— Предлагаю голосовать. Кто за то, чтобы принять предложение команданте Таннена и немедленно направить геологоразведочные экспедиции?

Руки, после мгновенной паузы, поднялись вверх. Даже Суслов, нехотя, но поднял.

— Ну вот! Единогласно! Готовьте документы к подписанию! — Ликующе воскликнул Хрущев и будто колхозник в предвкушении барышей потер руки.

Торжественная церемония и банкет

В Белом зале Дворца Республики царила атмосфера официального праздника. Если зал для совещаний правительства был красным и отделан красным деревом, то Белый зал приемов дипломатический миссий был отделан слоновой костью, мы демонстрировали богатства нашей Федерации и каждый зал имел свой цвет. Вспышки фотокамер меня практически ослепили, работали телерепортеры из СССР они снимали, как советский чрезвычайно уполномоченный посол обменивался со мной подписью, а затем мы обменялись подписанными документами. Наташа стояла среди гостей в изысканном вечернем платье, как настоящая Снежная Королева, она была великолепна. Естественно мы не могли ее не пригласить, ведь ее вклад в борьбу с эпидемией был неоценим Ее взгляд, полный смешанных чувств, был прикован ко мне я его ощущал даже спиной. Однако мне приходилось вести протокол и быть щедрым хозяином, что принимает крайне уважаемых гостей. Потому все мое поведение было максимально безупречным, наполненным холодным достоинством. Однако когда начался банкет и гости немного перебрали я нашел время и сбежал на балкон, моя Снежная Королева, как и положено агенту КГБ, довольно быстро и бесшумно оказалась со мной на балконе…

— Вас можно поздравить команданте, теперь вы самый ценный союзник Москвы и вас не растерзали ваши министры. — Тихо сказала она.

— У них была такая попытка. — Улыбнулся я девушке обернувшись…

— Хотела бы я это видеть. — Ответила она.

— Поверьте там не на что было смотреть, мерзкая сцена, меня обзывали предателем…

— Могу себе представить. — Сочувственно улыбнулась она…

— Возьмите на память о подписании договора. — Я протянул золотую монету, наш сталь…

— Чтобы жить? — Улыбнулась она…

— Чтобы жить… — Согласился я и наши пальцы встретились в тот момент когда я передавал монету…

Ранее утро спальня команданте

Наташа проснулась от того, что в комнату вошел Бифф с подносом. Аромат свежего какао и свежих африканских лепешек заполнил спальню.

— Как сам легендарный команданте умеет готовить? — Удивилась, но все же с нотками юмора и сарказма задала вопрос девушка.

— А что тебя собственно удивляет? Так-то я из простой рабочей семьи, работал «поди-подай-принеси» в кафе, я же простой парень с улицы. И я не был рожден команданте. — Сказав это улыбнулся Наташе душа ликовала и я был счастлив. Как бывает счастлив любой мужчина понимая, что его любимая девушка принадлежит ему и только ему вся без остатка.

— Да? А как же твой навык стрелять? Создавать государства, теперь все это в прошлом? — Похоже моя Наташа тоже была в великолепном настроении и если она принадлежала мне, то я принадлежал ей, чем нагло пользовалась подкалывая диктатора африканской республики.

— Все на месте и стрелять могу и деньгу чеканить, противостоять мировому империализму и даже вышивать крестиком. — Ответил я любимой.

Ты правда умеешь вышивать? — Очень искренне удивилась она, впрочем не в силах скрыть свою очаровательную улыбку.

— Нет, извини оказывается я не умею шутить, вот именно вышивать крестиком я как раз и не умею. — Честно ответил любимой, ибо обманывать любимых самое большое преступление, причем перед самим собой. Наташа не смотрела мультфильм «Простоквашино» и потому не поняла моей шутки, а жаль подумалось мне. Наверное он еще просто не вышел…

— Как же нам теперь быть Бифф? — Тихо спросила она, став серьезной и заглянула мне в глаза, в ее взгляде не читалось взгляда супер-профессионала на меня смотрела влюбленная девушка, которая не знала ответ на свой вопрос и просила помощи и защиты.

— Ну во-первых после всего, что произошло я как честный человек делаю тебе предложение, но извини колечка не готово, обвенчаемся все дела… — Начал я свою речугу.

— Фи Бифф, какое мракобесие, я атеистка, ты реально веришь в средневековые сказки? — Спросила она.

— Я верю в нашу любовь, не хочешь в церковь пойдем в мечеть, а хочешь в синагогу. — Теперь уже я стал подкалывать возлюбленную.

— А мы можем пойти просто в ЗАГС? — С улыбкой спросила она.

— Можем и просто в ЗАГС, а можем заключить брак в стенах Дворца Республики… — Ответил я…

— Меня скорее всего отзовут. Это провал Бифф, да была установка на соблазнение команданте, но точно не на брак и счастливую семейную жизнь. — С тоской в голосе ответила она.

— Любимая ты же профессионал, ну включи ты мозги, кто у меня тебя может забрать? У меня армия, надо я начну войну с Советским Союзом. — Начал я…

— Не надо. — Улыбнулась она. Посидела подумала и продолжила.

— Вообще-то ты прав, после базы в Дакаре, «Большого договора» по ресурсам, нам позволят пожениться — это будет считаться самой мелкой уступкой, опять же жена команданте агент КГБ, прямо агент в логове врага… — Она улыбнулась.

— Так уж и врага? Мы вроде союзники…

— Да, но политическая ситуация динамична и постоянно меняется, меня могут отозвать или приказать ликвидировать тебя, а я не выполню приказ. — Сообщила Наташа.

— Я тоже тебя люблю. — Признался я в любви девушке.

— Ты не понимаешь я твоя слабость, меня можно выкрасть, шантажировать тебя…

— Ну пусть попробуют… Я тогда спалю нахрен весь мир! — Наташа заглянула мне в глаза…

— Знаешь любимый, а я тебе почему-то верю…

Далее все развивалось крайне стремительно. Против нашей любви были все: мое правительство, правительство СССР. Причем по разным причинам. Мои министры считали, что Наташа играет со мной и работает на Москву. Кремль, а вот не понимаю я мотивов Хрущева, мне кажется он просто дебил. Но через три дня в Белом Зале, Дворца Республики, наш брак был зарегистрирован…

Фатумата Диавара шла по проспекту Победы, сжимая в руке свежий номер «Голоса Стали». На первой полосе — два портрета: уставший, но решительный Бифф Таннен и холодно-прекрасная Наташа. И два заголовка, которые, казалось, разрывали страну надвое: «ИСТОРИЧЕСКИЙ ДОГОВОР ОТКРЫВАЕТ ЭРУ ПРОЦВЕТАНИЯ» и, чуть меньшим шрифтом, «НАШ ЛИДЕР И ЕГО СОВЕТСКАЯ ЖЕНА».

Внутри Фатуматы бушевала настоящая буря, она не знала, что и думать. Ее сердце, преданное команданте, верило ему безоговорочно. Он дал ей квартиру, профессию, будущее, а главное — честь быть «Ангелом», чье лицо смотрело на народ с трех центимовой монеты. Но ее разум, научившийся читать и анализировать, шептал тревожные вопросы. «80 процентов… На двадцать лет… Это слишком большая цена. Разве мы за это сражались? Разве ради этого я рвала на себе свою последнюю юбку на бинты дабы мы стали советской колонией?»

Девушка зашла в кафе «У сытого носорога», надеясь найти в привычной атмосфере хоть каплю умиротворения. Но и здесь бушевала буря, велись жаркие споры.

За одним столиком трое рабочих в промасленных комбинезонах оживленно спорили.

— Я тебе говорю, он знает, что делает! — горячился самый молодой, стуча по столу монетой в 5 центимов с горящим танком («Бронебойщик» или «Стена огня»). — Без станков, без дорог мы как бегемот в грязной луже, так и будем сидеть! Лягушатники вернутся, и все начнется сначала!

— А по-моему, он продался, — мрачно бубнил седовласый рабочий, вертя в пальцах монету в 1 центим («Учитель»). — Сначала французы грабили, теперь русские. М’Бала Коне за это жизнь отдал? Гордость нашей республики, Таннен на доллары променял.

— Какая, к черту, гордость, когда дети помирают? — встрял третий, доставая кошелек, дабы расплатиться за обед. — Мне мой ребенок дороже гордости. Если русские врачи и лекарства будут — я за «Большой договор»! Смотрите, сам «Стальной Ангел» пришел!

Он указал взглядом на Фатумату, и спор на мгновение стих. Все смотрели на нее с немым вопросом… А девушка не знала, что ответить…

В профессор Олувафеми Адебайо стоял у панорамного окна в собственном кабинете министра финансов, наблюдая за улицей. Его безупречный костюм был единственным пятном порядка в комнате, где царило нервное напряжение и казалось сам хаос расплескал свои ядовитые пятна…

— Они грызутся и спорят, будто голодные псы за кость, — тихо произнес он, оборачиваясь к коллегам. — Народ расколот. Мы добились единства в бою и растеряли его за один день за столом переговоров. И все это — из-за моих отчетов о миллионах, было большой ошибкой подать их Таннену…

В кабинете, кроме него, были Секу Мамаду, Ян ван дер Вааль и Элен Букер. Биффа и Рикардо по понятным причинам не было.

— Они не понимают! — воскликнул Мамаду, вскакивая с шикарного кресла на котором сидел, раньше он не мог и мечтать увидеть такое кресло, а теперь мог сидеть. Однако его поэтическая натура не выносила такой грубой прагматики. — Они не видят, что это удар по самой идее нашей революции! Мы боролись против господ, а он привел новых! Я не могу писать стихи о этом… этом торге! Я — «Голос Революции»! Что умолк навеки! А что я теперь буду говорить? Что мы сдали свою землю? Предали свой народ?

— А что я буду говорить матерям, чьи дети умирают от малярии? — спокойно, но твердо парировала Элен Букер. Ее взгляд был усталым. — Что мы сохранили ВАШУ революционную гордость, а они и дальше будут хоронить своих сыновей и дочерей? Гордость — это очень плохое и ненадежное лекарство, Секу.

— Доктор права, — поддержал ее бур Ян. — Но есть и другая сторона медали. Я агроном. Потому знаю, что нельзя собрать урожай, не запачкав рук. Но этот договор… Он пахнет не землей, а воняет рабским ошейником. Мы отдаем плодороднейшие земли, которые я только начал поднимать. Я не уверен, что 20% от чужой работы стоят куда больше, чем 0% от работы, которую мы могли бы делать сами, пусть и через десяток-другой лет…

Профессор Адебайо тяжело вздохнул.

— Цифры… Цифры говорят, что это экономически целесообразно. Но я, «Хранитель казны», не учел главного той цены, что нам придется заплатить, цены унижения нашей национальной гордости. Возможно, я ошибся в своих расчетах…

Часть ВТОРАЯ

Салон правительственного Ту-124 был отделен от пилотов перегородкой. В нем сидел я Бифф Таннен, Верховный Председатель Совета Народного Развития, с комфортом откинувшись в кресле, далеко позади остались жаркие пески пустыни и прохладные дворцы Каира, напряженные переговоры с Насером о совместных проектах и военном сотрудничестве.

Внизу проплывала целая страна. Моя страна. Не выжженная саванна пятилетней давности, а покрытая зелеными квадратами полей, прошитая темными линиями асфальтированных дорог и блестящими нитями новых оросительных каналов. Где-то там, внизу, дымили трубами заводы, построенные по «Большому договору», и весело звенели трамваи в новых районах Стального Города. Я, впрочем, как и всегда сдержал слово. Страна больше не стояла на коленях.

— Команданте, через пятнадцать минут приземление, — доложил капитан борта номер один. — Погода в столице ясная. Генерал Кейта докладывает, что почетный караул от 1-й моторизованной бригады 2-го армейского корпуса уже занял место на полосе. Дежурное звено ВВС завершило пилотное задание сопровождения. И из штаба ВМС сообщили, что СКР «Несокрушимый» завершил патрулирование экономической зоны и лег на курс в Ломе.

Я кивнул и прислушался ко своим мыслям, глядя в иллюминатор. «Несокрушимый»… Сторожевой корабль. Когда-то ВМС республики само это слово ассоциировалось у нас с горсткой катеров, захваченных верными народу моряками. Патрульные катера колоний вот и все ВМС*! А теперь…

Мои мысли уносили все дальше: «Большой договор… Хрущев считал, что сбывает нам старье, очищая свои военные склады. Для него — металлолом, чтобы освободить доки для атомных красавцев. Для нас… (я с едва заметной улыбкой посмотрел на проплывающие внизу облака)…для нас это стал самый настоящий флот, который заставил замолчать каждого адмирала в штабах НАТО от Дакара до Кейптауна».

«Наш "флагман» — эсминец «Свобода», ровесник Второй Мировой. Наши «глаза» — четыре сторожевых корабля: «Бдительный», «Гроза», «Ворон» и тот самый «Несокрушимый». Наше острие — дивизион ракетных катеров: «Удар», «Гром», «Молния», «Вихрь». И наша тайная душа, наш скрытый кинжал — все те же шесть дизельных подводных лодок «Малюток»: «Призрак», «Тень», «Ночной охотник», «Молчун», «Скат», «Акула».

ВМС* — речь идет о 1960-х годах СССР минимум сверхдержава и вторая по силе в мире. Понятно, что подлодки «малютки» времен ВОВ автивно снимались с вооружения и заменялись на новейшие корабли в том числе дизельные. Сторожевики и эсминцы проданные «дикарям» Бифа Таннена стали основой флота. Головная боль адмиралов НАТО. Понятно с флотом США там и рыпаться не стоит, а вот скажем флот Португалии, хрен знает, кто и кого вынесет. Короче в регионе флот СССР 2.0 устаревший для сверхдержав вроде США и СССР вполне себе локальная и достаточно грозная сила.

Пусть в верфях Ленинграда или Севастополя наши корабли считают музейными экспонатами. Но здесь, в теплых водах Гвинейского залива, их торпеды и ракеты — самый грозный ультиматум любому врагу. Их экипажи, потомки рыбаков и контрабандистов, — лучшие в мире, ибо самые преданные делу республики. Хрущев продал нам не просто металлолом. Он подарил нам щит. А мы сделали из него меч, о который уже споткнулась не одна спесивая адмиральская нога".

В небе над Стальным городом

Ведущий звена капитана Дембеле запрашиваю разрешение от диспетчера: «„Сокол-1“, задача выполнена, прошу разрешение на посадку. Посадку разрешаю, но в начале совершите пролет над городом. Добро пожаловать домой парни».

— Ведомые, выполняем «прощальный круг», — приказал Дембеле по радио-связи, и три серебристых МиГ-21, грохочущие и стремительно, легли в пологий вираж, проносясь над столицей. Для пилотов это была рутина. Для горожан внизу — напоминание: наше небо на замке.

Улицы Стального Города. Фатумата Диавара

Гул истребителей, пронесшихся над крышами, заставил Фатумату на мгновение поднять голову и она улыбнулась. Всего пять лет назад этот звук означал бы панику и ужас. Теперь — это звук мира. Звук обычного утра, а не очередного налета французских падальщиков.

Она помогла своему трехлетнему сынишке Али завязать развязавшийся шнурок. — Не бойся, это наши соколы, успокоила она сынишку, что с тревогой посмотрел в небо. Папа скоро вернется домой, все будет хорошо.

Муж Фатуматы, молодой инженер, работавший на строительстве новой ГЭС, был в командировке. Она усадила Али на заднее сиденье своего «Москвича-407» и машина плавно тронулась с места, однако Фату направляясь не на работу, а в ясельную группу нового детского сада «Солнышко». Ее жизнь, жизнь «Ангела Стального Города», обрела новое, мирное предназначение — материнство.

Аэродром «Феникс». Почетный караул

Генерал-лейтенант Ибрагим «Сталь» Кейта, прямой и несгибаемый, как всегда, смотрел, как Ту-124 завершает посадку. Ровные шеренги почетного караула 1-го гвардейского полка замерли по стойке «смирно». Солдаты в новой форме цвета сухой саванны, с автоматами Калашникова наперевес.

Мысли Ибрагима были просты: «Пять лет… И вот он уже не просто партизанский вожак Верховного Председателя принимают как уважаемого главу, уважаемого государства, нашего команданте встречали почетным караулом в Каире. А мы… мы превратились из ополченцев в армию, с которой вынуждены считаться. И эти мальчишки в карауле… они не знают ужаса тех боев. И слава всем Богам Африки. Пусть их войной будет только эта безупречная выучка и „танцы“ на плацу. Мы построили не просто страну… Мы построили державу! И эти мальчишки в карауле… они — костяк этой новой армии, о которой мы с Биффом могли только мечтать в окопах Стального Города».

Ту-124 подрулил к красной ковровой дорожке. Ибрагим скомандовал: — Полк, на караул! Равнение на главнокомандующего! — И, отдавая честь, подумал: — С возвращением домой, мой Команданте.

Трап плавно подкатил к борту самолета. Дверь открылась, и я в вышел к своим людям, как всегда одет в свою обычную, почти аскетичную полувоенную форму защитного цвета, без парадных регалий. Единственным признаком моего статуса был уверенный, спокойный взгляд, которым я окинул встречающих. Уж, что-что, а сурово смотреть и надувать щеки вполне себе научился не хуже Кисы Воробьяниного.

Ровно в тот момент, когда моя нога ступила на бетон взлетной полосы, генерал-лейтенант Ибрагим Кейта, отдавая честь, скомандовал:

— Полк, на караул! Равнение на главнокомандующего!

Приняв по быстрому рапорт, коротко обменялся рукопожатием с Ибрагимом.

— Все спокойно, команданте, — тихо доложил генерал.

— Всегда спокойно, когда ты дома и на хозяйстве, мой верный Ибрагим, — так же тихо ответил ему.

Нас ждал кортеж. Впереди — мотоциклисты на тяжелых «Уралах» с колясками, в которых были укреплены пулеметы. За ними — темно-серая, строгого вида «Волга-ГАЗ-21», символ статуса, но отнюдь не роскоши. Для меня это был не автомобиль, а мобильный командный пункт и символ того, что моя страна теперь производит нечто большее, чем бинты и бананы*. За «Волгой» следовали еще несколько машин с охраной и членами делегации, что летали со мной в Каир.

Бананы* — если читатели не поняли Бифф Таннен едет на отечественной «Волге-21» сборки СССР 2.0, да это «отверточная сборка» по лицензии, основные запчасти из СССР, кузов делают в СССР 2.0, так же на базе грузовиков «ГАЗ» производят сборку автобусов «Саванна», а по лицензии производят мотороллеры «Труженик» на базе «Муравья».

Кортеж тронулся, покидая аэродром «Феникс» и направляясь в сердце столицы — Дворец Республики.

Деревня Нзара, провинция Буркина-Фасо, 1965 год

Старейшина Умар смотрел на свою деревню, и ему казалось, что он попал в другую жизнь. Всего пять лет назад Нзара была скоплением глинобитных хижин с крышами из пальмовых листьев, тонувших в пыли и грязи. Дорог не было, только тропы.

Теперь же перед ним была улица Свободы, с домами, выстроенными в ровную линию. Стены — из того же самана, но это были не круглые хатки, а прямоугольные, основательные дома под двускатными крышами из прочного шифера, с застекленными окнами на несколько комнат с мебелью. У каждого дома — свой номер, а на столбе висит табличка с названием улицы.

В центре деревни стояли четыре новых здания, гордость Нзары:

Колодец с насосом и желобом для стока. Больше не нужно было женщинам и детям часами ходить за грязной водой к пересыхающей реке. Вода была здесь, в двадцати шагах от его порога. Разве это не чудо?

Медпункт в него ежедневно сюда приезжает фельдшер Айша из районного центра Бобо-Диуласо. Она делала прививки, лечила малярию и принимала роды. Детская смертность в деревне упала втрое.

Школа, где дети учились читать и писать, а на пришкольном участке — новым методам земледелия и все продукты со школьного огорода шли в школьную столовую — детям.

Сельский клуб, где по вечерам показывали кино на советском проекторе и собиралось вся деревушка.

С особым, незнакомым прежде чувством — чувством Умар смотрел на свой собственный туалет во дворе. Небольшое отдельное глинобитное строение с дверью.

По главной, все еще грунтовой, но укатанной дороге, с посигналив проехал желтый автобус «Саванна», собранный на заводе в Уагадугу из советских деталей. Он связывал Нзару с райцентром. А у дома соседа, зажиточного крестьянина Кейты, стоял трехколесный «Труженик», на котором он возил свой арахис на приемный пункт. Еще двое молодых парней гоняли по деревне на мотовелосипедах «Стрекоза».

Раньше мы молились, чтобы выжить. Теперь мы работаем, чтобы жить. Это и есть та свобода, за которую мы сражались? Да. Это она…

Кабинет Верховного Председателя

Просторный кабинет, отделанный темным деревом и кожей, был полон. За большим столом собрался весь цвет власти Федерации. Я занял свое место во главе, слева от меня сидел — Вице-председатель Санкара, справа — министр финансов Адебайо.

Друзья я всех безумно рад видеть, но позвольте сразу перейти к сути:

— Коллеги, визит был более чем успешным. Насер не просто согласился на военное сотрудничество. Он подписал контракт на закупку у нас двадцати тысяч единиц мототехники: мотороллеров «Сахель», мотовелосипедов «Стрекоза» и грузовых «Тружеников».

По залу прошел одобрительный гул. Но главная новость была впереди.

— Кроме того, — продолжил я чуть повышая голос, — Египет предоставляет нашим военным кораблям право захода в свои порты Александрии и Порт-Саида для пополнения запасов воды, провизии и, при необходимости, срочного ремонта. Это не военная база. Однако это — пункт материально-технического обеспечения. Более того такое происходит впервые в истории! Африканский флот получил постоянную прописку в Средиземном море.

Первым отреагировал Секу Траоре, его глаза горели.

— Это прорыв! — воскликнул глава пропаганды. — Наши идеи, наша техника выходят на международную арену! Мы должны использовать это, чтобы усилить поддержку наших братьев…

— Мы должны использовать это, чтобы подсчитать доходы и что важнее расходы, — его перебил профессор Адебайо, поправляя очки. — Контракт с Египтом — это хорошо, деньги нам нужны. Но содержание кораблей в Средиземном море, даже эпизодическое, ляжет дополнительной статьей расходов на наш и так невеликий бюджет. Господин Лоран, какие логистические затраты?

Пьер Лоран, не поднимая глаз от своих бумаг, ответил ровным, лишенным эмоций голосом:

— На десять процентов увеличатся расходы на топливо для флота. Но стратегический выигрыш перекрывает затраты. Мы получаем рычаг влияния.

— Рычаг? — в своем углу мрачно усмехнулся Рикардо Вальдес. — Мы получаем новую головную боль для моей службы, геморрой во всю голову, дабы не говорить грубо — жопу. Каждый порт — это потенциальная угроза безопасности, шпионаж, провокации.

— Угрозы были всегда, Рикардо, — парировал Жозеф Санкара. — Со дня основания республики, но теперь мы можем отвечать на них не с берегов Гвинейского залива, а с порога Европы. Это меняет правила игры.

В разговор вступил новый министр тяжелой промышленности, Самба «Ускоритель» Диалло. Он сидел прямо, его мощные руки лежали на столе, сжатые в кулаки.

— Египтяне покупают наши «Труженики»? — произнес он своим глуховатым, голосом простого работяги. — Значит, мои заводы работают не зря. Но чтобы делать больше, мне нужны люди, сталь и энергия. Я требую увеличить квоты на выпуск инженеров и расширить ночную смену на металлургическом комбинате. Мы можем насытить не только Египет, но и пол-Африки!

— Спокойно, Самба, — с теплотой в голосе, но твердо не допуская возражений ответил я, видя, как профессор Адебайо хмурится. — Твой энтузиазм — это наше общее достояние. Но каждый шаг должен быть продуман и просчитан. Олувафеми, подготовь, пожалуйста, финансовую аналитику по контракту. Самба, представь свои предложения по расширению в течение недели. Мы их рассмотрим.

Так продолжалось много часов. Спорили, доказывали, искали компромиссы. Мне приходилось управлять этим кипящим котлом идей и амбиций, как дирижер оркестром — давая одним высказаться, других придерживая, третьих направляя. Моя должность Верховного Председателя обязывала быть якорем, не позволявшим кораблю государства разбиться о рифы радикализма или сесть на мель консерватизма…

Вечер или милый дом

Поздним вечером, когда последние бумаги были подписаны, а министры разошлись, «Волга» с затемненными стеклами въехала в тихий, охраняемый квартал, где стоял неприметный, но просторный особняк — частная резиденция Танненов. Уж на скромный домик я себе наработал, так считаю…

Охрана, которой незримо руководил Рикардо Вальдес, была повсюду. Я практически выскочил из машины и бегом кинулся к двери вошел внутрь, и дверь вот закрылась, отсекая внешний мир с его проблемами.

Меня встретил теплый запах домашней еды — Наташа, моя любимая Наташа готовила что-то простое, русское, судя по запаху котлы с моим любимым картофельным пюре, впрочем приспосабливая рецепты к местным продуктам, не удивлюсь если на фарш прокрутили какого «неудачника-бегемота». Из гостиной доносился смех.

Четырехлетний Саша, услышав шаги отца, с визгом бросился ко мне я даже не успел нагнуться, как он крепко-крепко, обнял мои ноги.

— Папа! Ты привез мне самолетик? — требовательно спросил он, чуть оторвавшись от моих ног и посмотрев на меня снизу вверх своими огромными, материнскими глазами. У Сашки глаза его мамы в них можно утонуть, гроза всех девчонок растет…

Все напряжение дня, все споры и интриги мгновенно растаяли. Я моментально подхватил сына на руки, не ощущая его практически «невесомый» вес, короче малыш почти ничего не весил.

— Привез, — я улыбнулся своему сынишке, и это была моя самая искренняя, легкая улыбка, которую почти никто не видел за пределами моего дома. — Конечно, привез. Настоящий, из Египта.

В этот момент из кухни вышла Наташа. Она была в простом домашнем платье, но даже без макияжа и профессиональной прически она была прекрасна. Она подошла и обняла нас обоих — мужа и сына — положив голову мне на плечо.

— Устал? — тихо спросила она, таким голосом, каким могут только любящие женщины.

— Нет, — с такой же теплотой и любовью ответил я, целуя ее в макушку. — Теперь уже нет.

Мы стояли так несколько мгновений, молчаливое трио в центре бушующего вокруг нас хаоса мира. Потом Саша потребовал немедленно посмотреть на самолет, и мы прошли в гостиную, где на ковре тут же начался испытательный полет игрушечного биплана. Точнее Сашка плюхнулся задницей на ковер, а самолетик в его руке совершал полет над его же головой. Сынишка играл…

За ужином, откинувшись на спинку стула, смотрел, как Наташа уговаривает Сашу доесть кашу. Сейчас я был не Верховным Председателем,а Наташа не агент КГБ, мы были просто мужчина и женщина, мать и жена, отец и муж, семья… Моя крепость, мой тыл…

— Насер передавал привет, — сказал я, глядя на Наташу. — Спросил, когда мы нанесем визит с сыном.

Наташа спокойно встретила мой взгляд, и в ее глазах мелькнула тень старой, сложной жизни. Но потом она улыбнулась.

— Может, когда Саше исполнится лет десять, и когда он перестанет считать каждый самолет в небе, — улыбнулась она указав глазами на увлеченного игрой Сашу, что не выпускал самолета из рук. Так могут только дети, мгновение назад кушал сидя за столом, а вот уже бросил скучное занятие и занят важным делом, играет в свои важные игры.

Позже, укладывая сына спать, я долго сидел на краю его кровати, рассказывая сказку не о принцах, а о смелом летчике, который защищал свой город.

— Как дядя Ибрагим? — сонно прошептал Саша.

— Да, сынок, — улыбнулся я своему сынишке. — Как дядя Ибрагим.

Когда я наконец вышел из детской, Наташа ждала меня с двумя чашками настоящего какао, такое есть только в Африке и теперь в СССР. Мы вышли на веранду, с которой открывался вид на огни ночного Стального Города.

— Санкара прав, — задумчиво сказал я любимой, глядя на огни ночного города. — Мы меняем правила игры. Но иногда кажется, что игра становится только опаснее.

— Ты не боялся, когда у тебя был только один пистолет и дюжина верных людей, — сказала Наташа, обнимая меня за плечи. — Не бойся и теперь, когда за тобой стоит целая страна, армия и флот.

Я обнял ее в ответ, чувствуя, как тепло ее тела отгоняет последние остатки сомнений от бесконечных расчетов и политических комбинаций. В этом доме, в тишине африканской ночи, я был просто человеком. И эта тихая, частная жизнь, ради которой я и затеял свою великую игру, была моей главной, самой ценной победой. Победой, которая стоила всех эсминцев, всех договоров и всех речей, вместе взятых.

Утреннее веселое солнышко заливало своим нежным светом мой рабочий кабинет. Впрочем атмосфера была далека от романтической, мы давно проснулись и были заняты делом, воздух был пропитан деловой рабочей атмосферой, почти победной уверенностью. За столом шли последние приготовления перед историческим визитом.

— Самба, не подведи нас там, в Нью-Йорке, — с улыбкой сказал я, обращаясь к Жозефу Санкаре, который в идеально сшитом костюме изучал свои тезисы. — Скажи им, что мы больше не просим, мы представляем факт. Федерация состоялась!

— Они будут упираться, — мрачно, но без прежней тревоги проворчал профессор Адебайо. — Гордыня не позволит бывшим метрополиям признать, что их бывшая колония стала сильнее и стабильнее их марионеточных режимов.

— А нам-то что с того? — с легким хохотком вступил Секу Траоре. — Пусть себе не признают. Наши «Стали» котируются выше их бумажных франков. Наши заводы дымят, а их биржи трясутся. Пусть сидят в своем ООН и играют в признание, как дети в песочнице. Мы-то уже построили свою республику.

Даже Рикардо Вальдес, обычно непроницаемый, позволил себе едва заметную усмешку:

— Мои агенты докладывают, что итальянские мафиози теперь предпочитают хранить сбережения в наших золотых «Сталях». Самая надежная валюта в Африке. Какая разница, что пишут в газетах?

Я слушал их, и на душе было светло. Все они были правы. Дипломатическое признание было нужно нам когда-то, как голодному хлеб. Сейчас это был лишь вопрос престижа, вишенка на торте не более. Страна крепко стояла на ногах.

— Всё равно, Самба, постарайся, — заключил я. — Пусть мир услышит наш голос, твой голос друг мой…

Возвращение Санкары из Нью-Йорка было совсем иным. Он вошел в кабинет не как триумфатор, а как гонец, принесший весть о катастрофе. Его лицо было серым от усталости и подавленной ярости.

— Они не просто отказали, — его голос, обычно такой звучный, был хриплым. — Они… они устроили фарс.

Полковник рассказал о заседаниях Совета Безопасности. О том, как он парировал одно абсурдное обвинение за другим — в «подрывной деятельности», «нарушении прав человека».

— А потом… потом встал французский посол. И начал трясти перед камерами какой-то… пробиркой. Утверждал, что наша разведка добыла штамм сибирской язвы и мы тайно, в обход всех договоров, создаем бактериологическое оружие. Говорил, что у них есть неопровержимые доказательства секретной программы по созданию оружия массового уничтожения. Даже не ядерного — химического и бактериологического!

В кабинете повисла гробовая тишина, даже Секу Траоре не находил слов…

— Это же бред! — первым выдохнул профессор Адебайо. — У нас нет ни таких технологий, ни таких мощностей!

— Они представили «доказательства», — горько усмехнулся Санкара. — Поддельные документы, показания какого-то «перебежчика». Их логике противостоять невозможно, они не желают искать правды. Они создают повод!

— Какой повод? — спросил я, и мой голос прозвучал зловеще тихо.

— Ультиматум! Полный и немедленный отказ от военного союза с СССР. Допуск на все наши стратегические объекты — заводы, электростанции, военные базы — международной комиссии «наблюдателей». Фактически полная передача им суверенитета над нашей обороной и промышленностью.

В кабинете взорвался хаос. Секу кричал о том, что это объявление войны и нужно мобилизоваться. Профессор Адебайо пытался просчитать экономические последствия блокады. Рикардо Вальдес мрачно заметил, что его ведомство уже фиксирует подозрительную активность иностранных разведок у границ.

Я молчал, глядел в окно на наш процветающий город. Все, что мы строили все эти годы, все, чем я так гордился, теперь хотели отнять под лживым, лицемерным предлогом. Словно все эти дороги, заводы и школы не имели никакого значения.

— Всем спасибо, — наконец сказал я, поднимаясь. — Решение за мной, совещание окончено. — мне ничего не оставалось, как отправится домой…

Я застал Наташу в саду нашего дома, она мирно читала книгу, а Саша играл в песочнице, строил замок из песка.

— Что-то случилось, — сказала она, увидев мое лицо. Впрочем это было не вопросом, а констатацией факта.

Я сел рядом и коротко пересказал суть ультиматума. Наташа слушала, не перебивая, и ее лицо становилось все более суровым и решительным.

— «Сибирская язва»… — с горькой иронией прошептала она. — Какая изощренная, наглая ложь. Они знают, что против такого обвинения нет защиты, но это их проверенный метод. Недостойный метод…

— Что мне делать, Наташа? — спросил я, и в моем голосе впервые за долгие годы прозвучала беспомощность. — Если я откажусь, они нападут, и весь мир сочтет это справедливой карой для «безумного африканского диктатора с пробиркой заразы». Если соглашусь, мы потеряем все. Вновь станем протекторатом, колонией с другим названием.

Она взяла мою руку в свои, руки у нее были теплые, нежные, но такие надежные руки.

— Ты не можешь сдаться Биф, просто не имеешь право — тихо сказала она. — Не ради себя, ради него и таких, как он.

Она кивнула на сына, увлеченного постройкой башни песчаного замка.

— Но я не могу и воевать со всем миром. У меня просто нет на это сил.

Наташа долго смотрела на меня, и в ее взгляде читалась борьба советской разведчицы и любящей жены.

— Есть только одна сила, которая может остановить этот каток, — наконец произнесла она. — Сила, которой тоже есть что терять от этой лжи. Тебе нужно поговорить с Москвой, но не как проситель. Как верный союзник, чья судьба теперь связана с их репутацией. Скажи им… скажи им, что холодная война только что стала для них гораздо горячее.

Я посмотрел на нее, потом на сына, затем на огни нашего города и принял решение. Ибо сейчас было не до гордости. Пора исполнять обещание данное народу, что я готов стоять на коленях перед кем угодно. Главное чтобы мой народ не поставили на колени…

— Да, — коротко бросил я. — Пора звонить в Кремль.

Ночь и быстрая, как молния служебная машина… Мой кабинет поражал не только размерами. Где-то за резными панелями из красного дерева скрывалось современное коммуникационное оборудование, проложенное советскими специалистами. «Мост прямой связи» с Кремлем был холодным, прагматичным инструментом. Сегодня ему предстояло пройти проверку на прочность.

Связь установили удивительно быстро. Через несколько минут я слышал в наушнике размеренное, чуть хриплое дыхание и густой басок Леонида Ильича Брежнева.

— Товарищ Генеральный секретарь, — начал я, опуская дипломатические церемонии. — В ООН нам вручили ультиматум. Обвиняют в разработке бактериологического оружия. Требуют разрыва с СССР и допуска иностранных инспекций на предприятия и военные базы.

— Да, мы в курсе этой провокации, — последовал спокойный, обтекаемый ответ. — ЦРУ и французские спецслужбы отрабатывают свой сценарий. Держитесь, товарищ Таннен, Вы наш надежный союзник, а Советский Союз не оставляет своих друзей в беде.

Я почувствовал, как по спине бежит холодок, стекая холодным потом по позвоночнику прямо в трусы. Это был язык дипломатии, полный общих фраз и нулевой конкретики. По факту «просто держитесь», охеренное предложение в критической ситуации.

— Леонид Ильич, «держаться» — это не стратегия. Они предъявили ультиматум! Если я его отклоню, что маловероятно, — попытался я надавить на генсека — последует вторжение. Какими силами они располагают? Ваша разведка знает куда больше моей.

На том конце провода на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь легким потрескиванием.

— Наша… служба… действительно располагает некоторыми данными, — нехотя начал Брежнев, выбирая слова. — Речь может идти об экспедиционном корпусе. Одна-две бригады Иностранного легиона, усиленные батальонами из… э-э… марионеточных режимов Чада и Габона. Авиационная группа на аэродромах в тех же странах. Эскадра в составе нескольких эсминцев и десантных кораблей.

Это была не помощь, точнее на та помощь на которую я рассчитывал, а обмен. Я показал свою уязвимость, как и хотелось Кремлю, а Кремль дал мне разведданные. Но не более того…

— И какова будет ваша позиция в случае нападения? — прямым текстом спросил я, нарушая все негласные дипломатические нормы.

— Позиция СССР останется принципиальной и неизменной, — последовал идеологический штамп. — Мы окажем вам всю необходимую политическую и дипломатическую поддержку. Призовем все стороны конфликта к сдержанности и не поддаваться на провокации.

Стало абсолютно очевидно. Прямых военных обязательств Москва на себя брать не будет. База в Дакаре останется, поставки, возможно, продолжатся, но воевать с НАТО из-за африканского союзника Кремль не станет. Они помогли, чем смогли — информацией. Дальше? Это уже моя проблема…

— Понятно, благодарю за предоставленную информацию, — сухо сказал я и разорвал связь, бросив трубку телефона на рычаги, даже не попрощавшись, чем снова нарушил негласные правила дипломатии. Да что там дипломатии, элементарной вежливости!

Чрезвычайное совещание началось через полчаса несмотря на позднюю ночь, ну или на ранее утро, тут уж как посмотреть. Лица министров были напряжены. Я, присев в кресло Верховного Председателя, огласил полученные из Москвы данные.

— Итого: до двадцати тысяч штыков, современная авиация, флот. Ультиматум истекает через семьдесят два часа.

В кабинете голоса министров стали все громче и громче переходя на крик, но на этот раз я немедленно пресек беспорядки, ударив ладонью по столу.

— Тихо! Профессор, ваше мнение? Цифры! Мне нужны сухие цифры, а не эмоции!

Олувафеми Адебайо сгорбился, будто на его плечи свалилась физическая тяжесть.

— Полная мобилизация обойдется бюджету в четверть годового дохода. Даже без полномасштабных боев… Мы можем отбросить развитие страны на пять лет назад. Возможно… возможно, стоит рассмотреть вариант с ограниченными инспекциями под нашим контролем… Это позволит выиграть время и…

— Выиграть время для чего⁈ — взорвался, как всегда вспыльчивый и эмоциональный поэт революции Секу Траоре. — Для того чтобы они придумали новую ложь? Они не поверят нам, даже если мы разденемся догола! Это не про инспекции! Это про то, чтобы сломать нам хребет! Мы должны ответить так, чтобы у них искры из глаз посыпались!

— И ввергнуть страну в хаос войны? — парировал Адебайо. — Ради чего? Ради вашей гордости?

— Ради будущего! Ради наших детей! — перебил министра финансов уже я. Мой голос был тихим, но он резал, как сталь ибо я «кричал» шепотом, шипел, как ядовитая змея. Все замолчали. — Они бьют не по мне, они бьют по всем нам, нашему народу. По нашим заводам, которые так старался построить Самба. По нашим больницам, которые отстраивала Элен. По нашим детям, которые ходят в школы Кваме. Они говорят: «Все, что вы построили, принадлежит нам. Ваша воля, ваш суверенитет — это ничто. Вы наши рабы, грязные ниггеры осмелившиеся поднять голову».

Я медленно обвел взглядом всех присутствующих, задерживаясь на каждом.

— Профессор прав. Цена будет чудовищной, но Секу тоже прав. Однако выбора просто нет. Хотя нет он есть, выбор простой… Или мы навсегда опустим голову и вернемся в ту яму, из которой с таким трудом выбрались. Или… — я снова ударил по столу, но на этот раз это был не гневный удар, а решительный, как удар молота о наковальню, — или мы выбираем бой.

В наступившей тишине мои слова повисли, как приговор.

— Генерал Кейта, — я повернулся к верному Ибрагиму. — Привести всю армию в полную боевую готовность. Начать скрытую мобилизацию резервистов. Разработать и представить мне на утверждение план обороны «Цитадель». У вас есть сорок восемь часов.

— Будет сделано, — коротко, четко по уставному отчеканил Ибрагим, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь. Решимости, что был тогда на баррикадах Стального города, где мы вместе с мальчишками-ополченцами приняли бой.

— Всем остальным — координировать действия со своими ведомствами. Война — это не только фронт. Это станки, которые должны работать. Это госпитали, которые должны быть готовы принять раненных. Это народ, который должен знать правду. Мы не просим больше ни у кого. С этого момента мы рассчитываем только на себя. Решение было принято. Путь назад был отрезан. Маховик войны, запущенный в далеком Нью-Йорке, с грозным скрежетом начал раскручиваться, и остановить его теперь можно было только ценой невероятной крови и железа.

Семьдесят два часа говорили они, но Западу верить нельзя. Мирное утро было нарушено оглушительным взрывом, что прозвучал на территории завода «Стальной мотор» в пригороде столицы. Я увидел столб черного дыма и языки пламени из окна кабинета, еще не зная, что взлетело на воздух именно в тот момент, когда сборочный цех работал на полную мощность. Не успела смолкнуть сирена аварийной тревоги, как на территории завода ударили пулеметные очереди — диверсионная группа, просочившаяся под прикрытием ночи, начала методично уничтожать все, что мы строили.

Основной удар, как мне доложили, пришелся на участок, где работали советские специалисты. Они были самой ценной, самой лакомой мишенью для диверсантов. Пять человек, включая ведущего инженера-технолога из Горького, погибли на месте, пытаясь спасти не себя, а чертежи и образцы новых двигателей. Двигателей, которые так ждал Египет. Диверсанты, отстреливаясь, ушли к границе, оставив после себя хаос, трупы и сорванный на корню контракт. И чувство жгучей, личной потери.

Через два часа в подземном командном центре Дворца Республики настроение собравшихся было таким, что краше в гроб кладут. Я стоял над большой картой Федерации, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Рядом — генерал Ибрагим Кейта и адмирал Букари Туре, оба с каменными лицами.

— Они перешли черту, — произнес я тихо, но так, чтобы каждое слово отпечаталось в тишине. — Убийство советских граждан на нашей земле- это уже не просто провокация. Это полноценное объявление войны. Жду ваши оценки и планы.

Генерал Кейта шагнул к карте, его указка легла на границу с Чадом и Нигером.

— Противник действует по шаблону. Диверсии будут продолжаться, чтобы сеять хаос в тылу. Одновременно мы фиксируем переброску их легкой бронетехники и артиллерии к границе. Они рассчитывают на быстрый удар, панику и развал нашего фронта. План «Цитадель» строится на трех принципах.

Он посмотрел на меня. Взгляд был холодным и ясным, как вода в колодце перед рассветом.

— Первый, и главный принцип: сохранить флот. — Указка ткнула в порты Ломе и Дакар. — Флот — это наш стратегический козырь и гарантия будущего. Адмирал Туре. — Проговорил генерал Кейта передавая слово.

Адмирал, могучий и молчаливый, кивнул.

— Эсминец «Свобода», сторожевики и «Малютки» уйдут из основных портов в рассредоточенные, и заранее подготовленные бухты. Флот будет «в наличии». Мы не дадим себя заблокировать. Мы станем угрозой, нависшей над их коммуникациями. Удар нанесем только тогда, когда противник совершит ошибку и подставит борт.

— Второй принцип, — продолжил Ибрагим, переводя указку на сухопутные границы, — эшелонированная оборона в глубине страны. Мы не будем держать все силы на границе. Пропустим ударные клинья внутрь, на подготовленные рубежи, где их растянет собственная логистика. Легкие мобильные отряды будут изматывать их на марше, жечь тылы. Наша артиллерия и авиация получат приказ бить по сконцентрированным силам, не ввязываясь в лобовые бои с их авиацией.

— Третий принцип, — голос Ибрагима зазвенел сталью, — тотальная мобилизация ополчения. Каждая деревня, каждый город — крепость. Мы вооружим народ. Пусть враг заплатит кровью за каждый метр.

Я слушал, впитывая каждое слово. План был жестоким, но математически точным. Он не отдавал инициативу — он заманивал врага в ловушку, которую мы сами и приготовили.

— Утверждаю, — отчеканил я. — Приводите план в исполнение. Генерал Кейта, вы отвечаете за сухопутную операцию. Адмирал Туре, ваша задача — сохранить флот как стратегический актив. Пусть они ищут наши корабли в пустых портах. Их раздражение — наш козырь.

Оба командира отдали честь и вышли. В кабинете остался только Рикардо Вальдес. Я повернулся к нему, и холодная ярость, которую я сдерживал все это время, наконец исказила мое лицо.

— Рикардо. Объясни… Ты — глава МГБ, или на работу «пописать вышел»? — мой голос прорезал тишину, острый и низкий. — Как они просочились? Как устроили диверсию и УШЛИ? Ты понимаешь, что они убили не просто людей? Они убили советских гражданских специалистов! Ты представляешь, сколько лет и ресурсов Москва вкладывает, чтобы вырастить одного такого инженера? И он гибнет здесь, из-за твоего прокола!

Вальдес стоял, не поднимая глаз. Его собственное бешенство било изнутри, но он был сдержан.

— Проморгали… Признаю… Они использовали канал, который мы считали «спящим» канал еще со времен колониальной администрации. Мои люди уже работают над зачисткой. Виновные будут найдены и наказаны. Этого больше не повторится.

— Убедись в этом, — отрезал я. — Или следующее заседание ты будешь слушать… нет ты будешь сидеть в карцере.

Следующей вошла Элен Букер. Ее доклад был лаконичным и деловым.

— Все центральные госпитали переведены на военное положение. Начинаем развертывание полевых госпиталей в тыловых районах, согласно карте, предоставленной генералом Кейта. Медперсонал прикрепляется к армейским подразделениям. Система готова принять раненых.

Я кивнул, маховик войны, запущенный врагом, теперь раскручивался и с нашей стороны, набирая свои собственные обороты.

Поздно вечером я вернулся домой. Наташа ждала меня, и в ее глазах я прочел все то, о чем мы не говорили вслух. Она знала.

— Москва бросила нас? — тихо спросила она, подавая мне чашку крепкого чая.

Я взял чашку, мои пальцы на мгновение сомкнулись вокруг ее руки.

— Не в этом дело, — ответил я, глядя прямо в лицо любимой женщине. — Они дали нам информацию, остальное — наша работа.

— Но зачем, Бифф? — в ее голосе прозвучала боль. Боль за меня, за страну, за нашего сына, спящего в соседней комнате. — Зачем идти на этот бойню, зная ее цену?

Я поставил чашку, подошел к ней и взял Наташу за руки. Мои глаза горели не яростью, а спокойной, неотвратимой решимостью.

— Не зачем, любимая. А — ради чего.

Я посмотрел в сторону комнаты сына, затем снова на нее.

— Чтобы жить. Не выживать — не прятаться, не оправдываться, не стоять на коленях. А — жить! Как мы хотим. Как мы выбрали. Чтобы наш сын рос не в тени чужих флагов, а хозяином в своем доме. Ради этого стоит сразиться с кем угодно.

Я обнял любимую, и в моих объятиях была не просто нежность, а вся та стальная воля, вся непоколебимая уверенность человека, который не сомневается в своем выборе.

— Мы выбрали сражение, — тихо сказал я ей в волосы. — И мы его выиграем… Чтобы жить…

Раннее утро застигло адмирала Букари Туре и его капитанов не в парадной кают-компании, а в душном, слабо освещенном бункере берегового командного пункта, спрятанного в скалах неподалеку от Ломе. Карта Гвинейского залива, что передавали супер-современные советские радары, была усеяна значками вражеской эскадры. Они приближалась, нагло и безнаказанно, к пустым, как выпотрошенные, главным портам Федерации.

— Адмирал! — не выдержал молодой капитан ракетного катера «Вихрь», его лицо искажала гримаса ярости и решительности. — Они плюют на наши территориальные воды! Они идут, как на параде! Мы должны выйти и дать бой! Мы не трусы, чтобы прятаться!

Его поддержал командир эсминца «Свобода», седовласый, но с горящими глазами ветеран:

— Букри, они бьют по нашему дому, а мы сидим спрятавшись в норе! Наши отцы-основатели на баррикадах не прятались! Они шли в штыковую! Мы должны доказать, что достойны их памяти! Мы — патриоты, а не стадо испуганных, глупых овец! Мы готовы погибнуть, но доказать нашу верность народу!

Букари, казалось, был высечен из того же гранита, что и стены бункера. Он медленно поднял на них взгляд.

— Готовы погибнуть? — его голос прозвучал глухо, как удар гонга. — Это не героизм, в ваша глупость. Ваша смерть будет красивым жестом. И что? Французы поставят галочку: «Флот Федерации уничтожен». Миллионы долларов отданные нашим народом, чтобы купить эти корабли, просто лягут на дно морское. Ради чего? Дабы завтра их корабли стали обстреливать наши города, потому что некому будет им помешать?

— Так в чем же наш долг⁈ — выкрикнул капитан «Вихря». — В чем наш долг? Наша честь и гордость⁈

— Ваш долг — выполнять приказ Верховного Председателя! — голос адмирала загремел, заставляя молодых офицеров замереть. — А его приказ — ВЫЖИТЬ и СОХРАНИТЬ ФЛОТ. Мы — не пираты, ищущие славы, чтобы про нас не говорили. Мы — офицеры Федерации. И у офицера нет роскоши на «личную гордость». Есть только дисциплина и долг.

Он прошелся взглядом по каждому лицу.

— Вы спрашиваете, зачем мы нужны, если не сражаемся? Чтобы жить! Чтобы, когда придет наше время, мы могли нанести удар, от которого враг не оправится. А сейчас… — он ткнул пальцем в карту сухопутного фронта, — сейчас исход войны решается на земле. Там гибнут наши братья. Наша задача — не дать врагу ударить им в спину с моря. И мы её выполним. Без красивых жестов. Дабы их жертва не была напрасной…

Но сражение шло не только на земле. Небо над Федерацией стало ареной жестокой, бескомпромиссной мясорубки, где сталь и огонь решали, кому принадлежит воздух.

Небо государственная граница рядом с высотой 72.8

Звено МиГ-21 капитана Дембеле перехватило группу французских «Миражей», пытавшихся нанести удар по колонне наших войск. Используя превосходство в маневренности на виражах, Дембеле зашел в хвост вражескому ведущему и с короткой дистанции прошил его ракетами. «Мираж» взорвался в ослепительной вспышке. Остальные, потеряв строй, поспешно ретировались. Наземные войска передали в эфир: «Спасибо, „Соколы“ Небо чистое!». Капитан Дембеле снизился и прошелся над позициями войск Федерации за своим ведущим последовало звено, они помахали крыльями, обозначая этим виражом, что рядом и прикрывают войска…

Над Стальным городом раздался навязчивый, пульсирующим гул, который становился все громче. Это были наши медицинские вертолеты. Сначала один, затем еще два. Санитарные Ми-4 с красными крестами на бортах, заходящие на посадку у главного госпиталя Стального Города. Посадку совершали прямо на площади, ибо все работало для фронта и для победы…

Фатумата Диавара, отложив историю болезни, вышла на крыльцо. Воздух, еще недавно прозрачный, теперь был наполнен пылью, поднятым винтами вертушек с площади ровный гул двигателей был неким набатом, новым и неприятным звуком войны. Она смотрела, как санитары выносили из вертолетов носилки. Очередная партия… Поток, который не прекращался с самого утра.

Вторые сутки успешного наступления французских войск не принесли ощущения триумфа, да и падения фронта не наблюдалось. Майор Анри Лефевр не испытывал ничего кроме ярости, да пожалуй еще нечеловеческая усталость. Его полк элита, гордость Парижа состоящий из ветеранов множества войн, этот безупречно отточенный инструмент, увязал в обороне противника, как в горячей смоле, будто глупая муха.

Командование в высоких штабах, да и сам майор Анри Лефевр рассчитывали выйти на оперативный простор после того, как сомнут оборону высоты 72.8, но вместо этого погибший батальон майора Кейты стал для них проклятием. Наступление шло по всем направлением, это майор Лефевр знал точно, его соседи продвигались вперед, почти четко по графику наступления. Первый армейский корпус Федерации истекал кровью, но истекая кровью, пятясь назад, он почему-то не ломался…

Однако в этом и была проблема! Проклятые дикари! Они истекали кровью, пятились, отступали, но они не бежали, а сражались за каждый метр, словно черти из преисподней. Каждый раз, когда его легионеры, заплатив множеством жизней продвигались вперед, овладевая очередным рубежом, перед ними вырастал новый. Причем заранее подготовленный, оборудованный к обороне и занятый свежими еще не измотанными тяжелейшими боями подразделениями. Происходила некая чудовищная ротация, обескровленные части Федерации отводились в тыл на переформирование, но вместо них была не пустота, а новые рубежи занимали свежие части регулярной армии… Это было похоже на попытку пробить стену кувалдой, которая отчего-то не рушилась, а лишь незначительно прогибалась, да и то для одной лишь цели, чтобы тут же вернуть свою форму.

«Они не кончаются, мон майор, — доложил капитан Рено, его лицо было серым от усталости. — Мы ломаем одну роту за другой, а на ее месте встает другая. У них налажено снабжение, дикари успевают подвозить резервы».

Анри даже не заметил за собой, как он молча сжал кулаки. Его первоначальное, холодное профессиональное восхищение, стойкостью дикарей сменилось яростью, что будто снарядам с белым фосфором выжигало все в его душе. Эта тактика выматывания… Нечто, что было выше его понимания. Что их удерживает на позициях? Почему и зачем они сражаются? Что за сила заставляет этих дикарей так держаться за каждый клочок этой проклятой, выжженной земли?

Ответ пришел сам, когда к его КП приволокли пленного. Молодой парень, не старше двадцати, раненый в плечо. Его форма была в пыли и крови, но глаза… В этих глазах не было страха. Была усталость, и какая-то стальная, непробиваемая уверенность в своем деле и правоте.

Лейтенант Марсо, лицо которого искажала злоба, грубо толкнул пленного вперед.

— Мон майор, посмотрите на этого дикаря, что изображает из себя «героя». Может, он нам объяснит, зачем они все тут гибнут словно скот? Давно бы приняли цивилизацию и вернулись под родной флаг французской колониальной администрации. Держатся за дикость с упорством обезьян…

Анри медленно подошел к молодому солдату. Его взгляд скользнул по лицу бойца Федерации, по его форме. Он заметил странную выпуклость в нагрудном кармане гимнастерки.

— Осмотреть его, — приказал он Марсо.

Тот грубо сунул руку в карман и вытащил маленькую серебряную монету и протянул ее Анри, показывая, что конкретно он нашел.

— Смотрите, майор, обезьяны свои деньги чеканят. Со своими «героями», почти как настоящие люди.

Анри взял монету, на ней был изображен молодой солдат с катушкой кабеля и надпись на незнакомом языке. «Связист», — догадался офицер. Откуда было ему знать, что последними словами того самого «связиста» своим талисманом выбрал целый армейский корпус т. к. его последними словами было «удержим, мы обязательно удержим», он не интересовался мифотворчеством дикарей. Майор сжал монету в кулаке, чувствуя, как ярость закипает в нем с новой силой. Этот примитивный культ героев, этот патриотический фарс…

Он шагнул к пленному, его голос прозвучал шипяще-спокойно.

— Ну что, герой? Твои вожди начеканили для вас сувениров? Думаешь, твой «Команданте» спасет тебя? — Он бросил монету на землю. — Смотри на меня обезьяна! Ради чего вы, черножопые дикари, так упорно сопротивляетесь? Вы что, не видите? Ваша армия отступает! Бежит от победоносных французских полков! Ваши позиции падают одна за другой! Никто не может устоять против мощи Франции! Вам не за что сражаться! Мы несем вам свет ЗНАНИЙ, цивилизацию Европы, просвещение, а вы выбираете цепи… Да цепи в которые вас заковал ваш диктатор Таннен! Вы боитесь его больше, чем наших пулеметов! Вы больше не стадо запуганных фанатиков, вы можете не бояться своего диктатора и выбрать СВОБОДУ! Зачем подыхать солдат⁈ Зачем⁈

Теперь он кричал теперь, его лицо исказила гримаса презрения. Весь его профессионализм контроль над собой рухнул, обнажив ту самую расистскую ярость.

Солдат Федерации, до этого молчавший, медленно поднял на него взгляд. В его глазах горел холодный, безжалостный огонь. Он не прощал, а испепелял ненавистью поработителей кои стояли рядом, ох если бы молодой парень мог, он бы сжег Анри и весь его штаб, пусть даже вместе с собой, но прямо здесь, здесь и сейчас…

— Цепи? — его голос был тихим, но каждое слово било как хлыст. — «Цепи», что нам принес команданте Таннен — это дорога, по которой я ходил в школу с моей младшей сестренкой. Рабочие места, где мы можем получать достойную зарплату, дома с водой и электричеством вместо лачуг из глины с земляным полом. Армия, частью которой являюсь я, дабы защищать это все от «общечеловеков» что несут нам жажду, голод, презрение и тьму невежества. И мы все здесь готовы умереть за одно-единственное право. За право моей сестры, за право всех младших братишек и сестричек — ходить в школу, а не лизать сапог белому господину.

Молодой солдат неожиданно сделал шаг вперед, его раненое плечо дернулось, но голос зазвенел сталью.

— Ты думаешь, я не знаю, что уже мертв? Свой приговор я прочитал в твоих глазах, когда меня притащили сюда твои гиены. Но мы удержим! Мы обязательно удержим! Удержим ради сытых стариков в наших домах. Ради будущего наших детей, которых у меня, никогда уже не будет.

И он плюнул, плюнул прямо в холеное лицо бравого французского офицера. Густое пятно слюны и крови шлепнулось на щеку майора Анри Лефевра.

На секунду воцарилась мертвая тишина. Легионеры замерли в ступоре. Никто не ожидал от дикаря такого поведения! Что данная обезьяна себе позволяет? Это же не логично! Он обязан валяться в ногах, вымаливать прощение и свою никчемную жизнь, а не провоцировать белых бвана. Понятно, что никто не сохранит жизнь данному животному. Над ним бы немного и почти беззлобно бы поиздевались и по тихому расстреляли. Но такое поведение? Такая дерзость! Да кем он себя возомнил? Этот дикарь!

— Вы убьете меня, — солдат говорил уже не крича, а с ледяным, абсолютным презрением. Пользуясь тем, что французы стояли будто парализованные, никто не ожидал такой дерзости. Он использовал время, те доли секунд, что у него еще оставались. — Но мои братья по оружию продолжат сопротивление. И переломят хребет вашей армии, как лев ломает хребет гиене. Удержим! Мы обязательно удерж…

Однако он не успел договорить. Ярость, смешанная с невыносимым унижением, затопила сознание Анри. Алый туман застила ему глаза. Майор даже не помнил, как выхватил пистолет. Один выстрел, два, три выстрела. Глухие хлопки прозвучали как далекие хлопки дверей. Сразу же, как к Лефевру вернулась возможность двигаться…

Тело солдата Федерации дернулось и рухнуло на землю. Он упал рядом с той самой монетой, которую Анри швырнул ему под ноги. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Анри. Он смотрел на тело, на кровь, растекающуюся по пыльной земле.

— Убрать эту падаль, — прошипел он, едва двигая губами. — Самооборона. — Коротко проговорил майор. Никто не просил его оправдываться. Да и кто бы осудил за военное преступление (убийство раненного) своего командира? Французы не видели в противнике равных, тем более людей, они даже не признавали за солдатами первого армейского корпуса Федерации, что они солдаты. Так дикари, фанатики, обезьяны, что бояться своего диктатора больше, чем пулеметы и пушки их доблестного полка. Сам факт, что их командир майор Лефевр Анри решил оправдаться за убийство «мартышки» — это шокировало еще больше…

Потому никто не двинулся с места. Его люди смотрели на своего командира не с осуждением, а с холодным, почти животным страхом. В их глазах читался вопрос, а «они что тоже люди», ведь это неожиданное и так неловко брошенное оправдание — «самооборона», именно оно парализовало его людей…

Анри развернулся и ушел в свой блиндаж, не оглядываясь. В ушах у него стояло эхо выстрелов и тихий, уверенный голос: «Мы удержим».

И впервые майор Анри Лефевр, профессионал и ветеран, почувствовал не просто ярость. Он почувствовал ледяной, липкий ужас. Он воевал не с армией. Теперь Лефевр понимал это отчетливо точно. Анри воевал с целым народом, для которого будущее страны было дороже собственной жизни. И против такой веры все его «Миражи» и легионеры были бессильны.

Тем временем в небе над самой границей разыгрывалась другая драма. Французское командование, взбешенное упорным сопротивлением, решило нанести демонстративный удар. Целью был выбран не просто военный объект, а Стальной Город — столица.

Для этого командование ВВС подняли в воздух ударную группу из восемнадцати самолетов: целых двенадцать «Вотуров» под прикрытием шести «Миражей». Расчет был на скорость и высоту. Французы не ожидали встретить серьезного сопротивления так далеко от линии фронта.

Однако офицеры штаба ВВС французов просчитались. Часовой механизм обороны Федерации был уже запущен и работал не хуже, чем легендарные швейцарские часы.

Первыми как и положено противника заметили радары дивизионов ПВО. Данные мгновенно поступили на командный пункт зенитно-ракетного центра, оснащенного новейшими советскими системами ПВО С-75. В свое время Верховный Председатель не мало копий сломал в кабинете министров продавливая эту надо сказать недешевую новинку у своего правительства. Федерации пришлось отказаться от закупки нескольких заводов, но новейшие С-75 поступили на вооружение его страны…

«Цели идут курс противника предположительно на столицу. Дистанция сто двадцать. Прошу дать разрешение на захват целей?» — Поступил запрос в командный центр.

«Захват целей разрешаю. Дивизиону „А“ — работать по бомбардировщикам. Дивизиону „Б“ — держать на прицеле истребители противника». — Последовал незамедлительный ответ.

«Дивизион „А“ цели захвачены, прошу разрешение на уничтожение». — Последовал отчет в командный центр.

«Дивизион „Б“ цели захвачены, прошу разрешение на уничтожение» — Продублировали запрос в командный центр.

" Разрешено, уничтожение подтверждаем". — Было моментально принято решение в командном центре.

Воздух немедленно пронзили белые стрелы ракет ПВО, что ушли в небо. Пилот одного из «Вотуров», не успев ничего понять, превратился в огненный шар. Второй, тяжело поврежденный, начал терять высоту. Строй бомбардировщиков нарушился. А ракеты продолжали искать свои цели, стали вылетать тепловые ловушки, пилоты показывали чудеса управления машинами совершая немыслимые маневры дабы сохранить свою жизнь.

«Миражи» прикрытия попытались найти невидимого противника, но время было упущено… Второй дивизион уже работал по самим истребителям…

С ближайшего аэродрома поднялось дежурное звено МиГ-21. Ведущий — капитан Дембеле уверено вел своих «Соколов». Его пилоты не имели боевого опыта, точнее только нарабатывали его в этой войне, но их навыки были отточены до автоматизма. Они были частью того самого «порядка». Того самого, что бьет класс. Да ведомые Дембеле, как и сам капитан никогда ранее не воевали, до начала известных событий. Но часы и часы тренировок, десятки, а затем и сотни часов налета. Они были хуже, чем французские пилоты в смысле опыта, но более плохими пилотами точно не были. Чтобы не трещала пропаганда Парижа, о дикарях и «обезьянах» на своих радио-частотах…

«Соколы», используя данные наведения с земли, зашли «Миражам» со стороны солнца. Короткая, яростная схватка на виражах. Один «Мираж», пойманный в хитрую ловушку Дембеле, вспыхнул от очереди из пушек. Второй, уворачиваясь от атаки, вышел из боя с повреждениями.

Оставшиеся «Вотуры», побросав бомбы на случайные цели, дали полный газ и стали уходить. Прорыв к столице провалился. Ценой одного сбитого МиГ-21 Федерация в очередной раз доказала: их небо — не беззащитно.

Поздней ночью я наконец-то переступил порог своего дома. Восемнадцать часов… Восемнадцать часов, вырванных из пасти войны, которая пожирает время с ненасытностью прожорливого зверя.

В гостиной горел один торшер. Мягкий свет падал на Наташу. Она сидела в кресле, а на ее коленях, уткнувшись лицом в ее плечо, всхлипывал наш четырехлетний сын, Саша. Жена не просто успокаивала его — она говорила с ним тихо и строго. Как с маленьким солдатом, попавшим в трудную ситуацию.

— Саша, ты должен быть храбрым. Твоя работа сейчас — слушаться маму и крепко спать.

Ее голос был ровным, но я слышал в нем ту же усталость, что въелась и в мои кости. И бездну тревоги, которую она ни за что не показала бы сыну. Она подняла на меня глаза, и я прочел в них все, о чем мы не говорили вслух.

— Папа! — Саша закричал так, будто я вернулся с войны, а не с совещания. Слезы хлынули с новой силой. Он сполз с колен матери и подбежал ко мне, вцепившись в мои брюки. — Дай мне самолет! Я хочу сбить плохих французов! Они хотят отнять наш дом! Все мальчишки в садике так говорят!

Я опустился на корточки, чтобы быть с ним «одного роста», ну хотя бы быть на одном уровне. Положил руку на его взъерошенную голову. Волосы у него такие же непослушные, как у меня в детстве.

— Ты хочешь защищать нашу страну? — спросил я тихо.

— Да! — Он вытер лицо кулачком, и в его глазах вспыхнул вызов. Точно такой, какой я видел сегодня у Ибрагима. У Рикардо. У Элен.

Я смотрел ему прямо в глаза. Я никогда не лгал людям, которых любил.

— Хорошо. Завтра я поговорю с генералами. Скажу им: «Мой сын, Александр, требует самолет, чтобы сбивать вражеские самолеты». Обещаю.

Наташа покачала головой, но в уголках ее губ дрогнула улыбка, она поняла и знала это не шутка. Это единственная возможная для меня форма честности. Даже с четырехлетним сыном. Слишком хорошо Наташа изучила мой характер за эти годы…

— Но пока, — продолжил я, — твоя задача — расти сильным и умным. Самолеты никуда не денутся. А сейчас — приказ Верховного Председателя: в кровать.

Сынишка кивнул. Впечатленный серьезностью, с которой отец говорил о войне и самолетах. Наташа увела его в спальню. Я остался в гостиной, тяжело опустился в кресло, и тишина дома навалилась на меня всей своей непривычной тяжестью.

Через несколько минут она вернулась. Села на подлокотник моего кресла, молча положила руку мне на плечо. Ее пальцы были прохладными.

— Он сегодня весь день играл в войну, — тихо сказала она. — Спросил нянечку в саду, правда ли, что папа может дать ему настоящий пистолет.

Я закрыл глаза, провел рукой по лицу. Кожа была нежной и немного влажной.

— Надеюсь «наши» побеждали? Кстати завтра на совещании я действительно об этом упомяну, — пробормотал я. — Пусть наши генералы знают, за что воюют. Хотя бы ради того, чтобы такие мальчишки могли играть в войну, а не умирать на ней.

Я поднялся, похоже сегодня отдыха не будет, Да похоже не сегодня. Но эти несколько минут — тихий диалог с сыном, молчаливая рука жены на моем плече — стали тем якорем, который не давал мне сорваться в пучину.

Моя армия сражалась истекая кровью. Мой народ работал, да как работал на износ. Мой сын спал мирным сном.

Я, Бифф Таннен, сделаю все, чтобы так было и завтра. Потому вместо сна сел перебирать «бумажки» в своем рабочем кабинете, работа продолжалась, даже дома…

Кабинет Генерального секретаря, Москва, Кремль.

Леонид Ильич Брежнев очень любил запах табачного дыма. Будучи фронтовиком, он пристрастился к данной дурной привычке. Был бы он солдатом курил бы махорку, но будучи офицером привык курить «Казбек» самые модные на момент ВОВ папиросы, надо сказать далеко не самые дешевые. Теперь же привычка убивала, достаточно молодого фронтовика, примерно каждые 30 минут, он доставал дорогой портсигар и закуривал. Потому воздух в кабинете был густым от табачного дыма, подобная обстановка считалась вполне себе рабочей, было разрешено одной простой фразой — " товарищи курите" — курить и нижестоящим членам правительства, если они обладали данной дурной привычкой. Леонид Ильич Брежнев слушал очередной доклад, откинувшись в кресле, его знаменитые брови были нахмурены. Докладывал ему генерал-полковник Семенов, один из руководителей внешней разведки КГБ, чье лицо не выражало ровным счетом ничего.

— Мы можем подвести итог первых сорока восьми часов, Леонид Ильич, — голос Семенова был ровным, как линия окоп в далекой Африке. — Французский экспедиционный корпус ценой значительных потерь продвинулся на 20–25 километров вглубь территории нашего потенциального союзника по «Большому договору». На главном направлении, цели не достигнуты, вооруженные силы Таннена, отступают сохраняя полный порядок. Французы напротив исчерпали свой оперативный резерв, их наступление выдыхается.

— Потери? — коротко уточнил Брежнев, крутя в руках карандаш.

— Со стороны наших потенциальных союзников — крайне тяжелые. Уничтожено минимум несколько батальонов, еще несколько понесли серьезный урон. По отчетам наших аналитиков, если не отвести первый армейский корпус на отдых и переформирование, он может прекратить свое существование в течение дву, максимум трех суток. Госпитали в Стальном Городе переполнены тяжело раненными, полевые госпитали едва справляются с потоком солдат. Но, — и тут Семенов сделал микроскопическую паузу, подчеркивая важность момента… — система обороны не рухнула. Части Федерации отходят организованно, на заранее подготовленные рубежи. Работает ПВО, их «Соколы» держат небо, не позволяя противнику доминировать. Французы не смогли нанести авиа-удар по столице.

— А какой моральный дух в воинских частях,наших потенциальных союзников? — вступил в разговор председатель КГБ Андропов, сидевший в тени, его взгляд настоящего профессионала своего дела, был устремлен на Семенова.

— Высокий, как это не странно, но я бы добавил чрезвычайно высокий, Юрий Владимирович. Наши источники сообщают о случаях массового героизма. Солдаты идут в бой с именами своих героев на устах, в прямом смысле этого слова — они верят в свою победу их монеты, как талисманы, а государственная пропаганда заменила собой религию, своим пантеоном героев… Они верят, что сражаются за свое будущее. С подобным мы впервые сталкиваемся в Африке, алжирские повстанцы, например тоже крайне упрямы, но это банды и партизанщина, здесь нечто другое… Это армия, защищающая государство. Именно регулярная армия. — Уточнил Семенов.

Членам правительства нужно было обдумать все сказанное и услышанное, потому воцарилось краткое молчание молчание. Затем Брежнев перевел взгляд на Андропова и нарушил тишину.

— Какие выводы мы можем сделать?

— Вывод, Леонид Ильич, простой и он ровно один, — сказал Андропов. — Эти африканцы дерутся и дерутся они хорошо. Верховный Председатель и его генералы доказали, что являются субъектом, а не объектом политики. Франция не сможет победить их быстро и малой кровью. Затяжная война ей невыгодна — это политическое и экономическое самоубийство для Де Голя. Наше молчаливое невмешательство себя оправдывает, Федерация закаляется в бою, а Де Голль получает проблему, которая может его сломать. Его банально не переизберут на следующий срок…

— Так что делать нам, мы продолжаем? — спросил Брежнев. — Поставки по «Большому договору»? Разведданные их тоже продолжим передавать?

— В строго ограниченном объеме, — кивнул Андропов. — Чтобы они могли держаться, но не почувствовали себя хозяевами положения, коим могут перечить Кремлю. Ну и чтобы у французов не было формальных оснований для эскалации против нас. Мы продолжаем держать палец на пульсе. Пока Федерация сражается — она наш самый дешевый и эффективный аргумент в Африке. Но не равный союзник нет, может когда-то в будущем, но не сейчас Леонид Ильич…

На четвертый день войны радиоэфир заполненный обычными стандартными переговорами штабов полков со штабом дивизии и штабов дивизий со штабом карательной колониальной группы войск взорвался хаосом. Глубоко в тылу и с флангов стал долбить огонь вражеской артиллерии, постоянный шум самолетов Федерации в воздухе. Затем, как-то неожиданно и вдруг замолчал радиоэфир. А вот это было пострашнее любого авиа и арт обстрела, значит случилось самое страшное. Потому Анри не задумываясь, а чисто на рефлексах отдал приказ.

— Капитан Рено, возьмите взвод черномазых и броневик, нужно установить связь со штабом дивизии.

— Мон майор, будет исполнено. — Выдержанный Рено, настоящий солдат французской империи, такие служили самому Бонапарту, впрочем вроде у него были предки, что сражались под Москвой в 1812 и в 1942, там погиб старший брат… Вытянулся в струнку и побежал выполнять приказ своего командира полка.

— Связь мне нужна связь! — потребовал Лефевр у радистов… — продолжайте попытки выйти на связь со штабом дивизии.

— Мон майор! Связь со штабом группы войск прервана! Соседи справа докладывают о мощной атаке с востока! Это не обычные контратаки дикарей! Там явно нечто крупное! — а вот это было еще страшнее, ладно нападение на штаб дивизии, возможно удачное попадание, но тишина командования всей группы войск пугала.

Анри выскочил из блиндажа, где-то вдалеке, на востоке, небо почернело от дыма и слышалась мощная артиллерийская канонада. Над головой даже не летали, а по головам просто «ходили» СУ-7Б, часто даже без сопровождения МиГов, впрочем и МиГ-21 вполне себе выполняли свою работу, а вот французских самолетов в небе не было видно…

— Где наши самолеты? — Проворчал майор Лефевр, ибо не мог знать, что лучшее ПВО твои танки на аэродроме противника. Рикардо Вальдес не нашел танков поблизости от аэродромов подскока в колониях Франции, зато связался с партизанскими отрядами, пообещал поддержку Стального города и удары были нанесены. Разумеется глава МГБ связался не лично, а через свою агентурную сеть. Однако майор Анри Лефевр был профессионалом до мозга костей, даже не имея данной информации он сопоставил 2 + 2 и получил неутешительный ответ. Это не было какой-то внезапной удачей черномазых дикарей, они реализовывали какой-то свой, разумеется коварный план. Все, что сейчас происходит не случайный прорыв горстки обезумевших нигеров, а начало разгрома…

Все было просто и страшно, пока его полк, как и вся ударная группировка, три дня долбился в лоб о передовые части Первого корпуса, Федерация методично изматывала их. Войска противника постоянно отступали, но они не бежали, а отходили на новые заранее подготовленные рубежи. Стальной город заставлял французов тратить самое ценное — кровь своих профессионалов, горючее, боеприпасы, а главное наступательный порыв — резервы… И в тот момент, когда французский клинок вонзился в оборону на 25 километров и окончательно затупился, исчерпав все резервы, часовой механизм адской машинки заложенной Федерации отсчитал последнюю секунду. И последовал «взрыв»…

В бой были введены Второй и Третий армейские корпуса. Две свежие, нетронутые, отмобилизованные армейские группы. Пока Они бились, как дурачок в лоб обороны, нигеры… Эти черномазые обезьяны провели мобилизацию резервистов, полностью укомплектовав свои армейские корпуса… И войска противника не ломились в лоб, а обошли по флангам растянутой и истощенной группировки вторжения. Они шли навстречу друг другу, как два гигантских стальных тарана, сметая на своем пути то, что французское командование с легкомыслием, достойным кабинетных стратегов, назвало «тылами». Танки, мотопехота, огонь артиллерии и все это при поддержки авиации, что практически безнаказанно «ходила» по головам…

— Штаб дивизии уничтожен прямым попаданием! — доложил бледный, как полотно, капитан Рено, как только вернулся с задания и продолжил неутешительный доклад. — Колонны снабжения,что мы ожидали сегодня горят! Их должны были прикрывать наши «Миражи», но увы мон майор. Аэродром подскока в Ломе подвергся ударам бандитов, а сейчас под ударами вражеской авиации, невозможно поднять машины в воздух!

— Значит снабжение в ближайшие дни не ожидается, приказываю урезать количество пищи, уменьшить расход боеприпасов, стрелять только в ответ Рено, слышишь меня? Только в ответ на атаки противника. — Анри Лефевр посчитал нужным уточнить, два раза про режим строжайшей экономии. — Нам нужно попытаться связаться с соседями справа и слева, скоординировать совместные действия…

— Слушаюсь мон майор! — Рено вскинул руку к сидящему крайне элегантно на его голове берету.

Французы не были идиотами или слабым противником тут дело было в ином. Они были измотаны и банально проиграли в штабных играх. Французское командование, ослепленное расовой теорией о превосходстве белого человека, просчиталось, недооценив стратегическую глубину замысла противника. Не просто так они радостно приняли немецкий режим Третьего Рейха, долгое время расовая теория жила в их головах. Века колониального владычества «доказали», негры не способны к самостоятельному мышлению. Потому все планы Федерации могут быть исключительно примитивны. Задача простая пнуть армейским сапогом посильнее и оборона посыплется… А теперь затыкать гигантскую брешь, которую пробивали два свежих корпуса, было попросту нечем.

Началась агония, но и в этой агонии проявилось подлинное профессиональное мужество французской армии. Легкораненые, как и едва стоявшие на ногах французы, формировали сводные отряды и бросались навстречу наступающей мотопехоте Федерации. Впрочем это было уже бесполезно, как бросаться под каток асфальтоукладчика. Комендантские роты, повара, писари — многие из которых прошли Индокитай и Алжир, до того, как заняли «тепленькое местечко» при штабе или в тылу — занимали круговую оборону на развалинах складов и бывших штабов, проявляя чудеса храбрости. Они отчаянно продавали свои жизни, понимая, что отступать некуда.

Вот только это был бой льва со стаей гончих. Мужество тысяч солдат не могло компенсировать стратегический провал одного идиота из штаба, а таких идиотов были десятки и все они верили в свое расовое превосходство. Сил было слишком мало, лучшие полегли пытаясь продавить Первый армейский корпус. Одновременно и фронт оказался слишком широк и растут и это при истощенных резервах. Французам просто нечем было противопоставить сокрушающей их массе стали и огня.

К вечеру капитан Рено, чья форма обычно была в идеальном состоянии, а сейчас пропиталась потом и из-за пыли дорог выглядела абсолютно черной, подошел к Анри, который, сурово и неподвижный, стоял в своем командирском блиндаже и изучал карту. На карте больше не было стрелок указывающих наступление, куда бить его полку и полкам соседей, одни лишь сплошные красные линии врага, клещи, что сомкнулись у них в тылу…

— Мон майор… — голос Рено был пуст. — Мы получили радиоперехват, штабная рота Третьего батальона попыталась прорваться к нам… Их расстреляли, как куропаток, прямо на дороге, дороги перерезаны. Мы… мы в окружении.

Майор Лефевр промолчал, наступала предпоследняя фаза — депрессия*.

Депрессия* — речь идет о пяти стадиях: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. Просто некоторые мои читатели писали в личку, что я наслаждаюсь расизмом Анри, теперь можно открыть смысл моей задумки. Начало операции расист Лефевр не видит в африканцев людей (отрицание), затем у него ярость от сопротивления (гнев), далее он не заметил, как начал торговаться с собой, что инструктора СССР обучили и даже мартышку можно научить ездить на велосипеде.

Окружены, они окружены теми самыми «дикарями», которых он презирал, которых считал неспособными на что-то большее, чем партизанские вылазки. Эти «обезьяны» разгромили его тылы, уничтожили штабы французской армии и теперь методично сжимали стальное кольцо вокруг его полка.

Майор Анри Лефевр, профессионал до мозга костей, не позволил себе ни крика, ни истерики. Его разум, отточенный годами службы, взял верх над отчаянием. Он отдавал приказы, которые были единственно верными в сложившейся ситуации.

— Прекратить все атаки. Перейти к круговой обороне. Укрепить позиции. Учесть все боеприпасы, всю пищу, все горючее. Экономить. Каждый патрон, каждую банку тушенки. — Повторил он отданный еще утром приказ. Ибо действовал уже не человек, а «робот» заложенный в подсознание старого служаки. Ему отруби голову он еще два дня сможет командовать полком, так шутили о таких служак, как Анри…

Потому майор делал все, что должен был делать командир в окружении. Он выполнял свои функции с холодной, автоматической точностью. Но где-то в глубине, под этой броней профессионализма, он уже все понимал. Стратегически — это была агония. Каждый час, каждый день этого сопротивления лишь отдалял неминуемый финал. Его полк, гордость Иностранного легиона, был обречен. И он, майор Анри Лефевр, был обречен вместе с ним…

Анри вышел из своего блиндажа и посмотрел на заходящее солнце, окрашивавшее дымное небо в багровые тона. Это был цвет его поражения. Цвет краха всей его картины мира. Майор действовал на рефлексах в нем больше не оставалось ничего человеческого, только долг и бесконечная депрессия…

Тот же вечер, ничем не примечательный для Стального города, но казалось, что-то неуловимое изменилось в самом воздухе над городом… Он больше не был наполнен лишь гулом вертолетов и тревожным ожиданием. Теперь его пронзил голос, знакомый каждому жителю Федерации — голос Мамудо Секу, голос поэта Революции. Он лился из каждого репродуктора, из каждого открытого окна, неся с собой не сводку, а гимн грядущей победы.

«Граждане! Братья и сестры! От Верховного Командования поступило историческое сообщение! Войска Второго и Третьего армейских корпусов, выполняя стратегический замысел Стального генерала Ибрагима Кейта, получили приказ Верховного Председателя Таннена и перешли в решительное наступление завершив первый этап операции по полному окружению группировки врага!»

Голос Секу гремел, будто с каждым новым словом набирая все большую мощь, пафос струился патокой, но за каждым его словом стояла железная логика, потому пафос прощали.

«Тылы наглого противника разгромлены! Штабы уничтожены! Вражеские дивизии зажаты в стальные тиски, из которых им не вырваться! И сейчас, в этот великий час, вся наша страна склоняет головы перед героями Первого армейского корпуса! Корпус, принявший на себя главный удар и выстоявший, отводится на заслуженный отдых и пополнение! Их доблесть! Их стойкость! Их непоколебимая верность! Принесла Великую Победу нашей стране! Ваша жертва не будет забыта! С этого дня Первый армейский корпус признан ГВАРДЕЙСКИМ!»

На улицах столицы, до этого жившей в напряженном молчании, произошел взрыв ликования. Незнакомые люди останавливались друг напротив друга, пожимали руки, обнимались, некоторые плакали от счастья. Водители сигналили, создавая стихийный победный гул тысяч машин, будто звук выстрелов салюта. Это был не просто всплеск эмоций — это было глубокое, выстраданное чувство облегчения и гордости за свою армию, за свою страну…

«И пусть знает враг! — продолжал Секу, и его голос звенел сталью над Стальным городом. — На смену нашим уставшим, но несломленным и непобежденным героям, уже выдвигаются свежие, полнокровные части! Четвертый и Пятый* армейские корпуса уже занимают позиции и окопы! Дабы герои могли отдохнуть!»

Четвертый и Пятый* — часть вторая глава 9, там упоминается, что сформировано пять армейских корпусов. Теперь если кому-то надо пояснение почему 1-й армейский истекал кровью пока 4 корпуса «простаивали». Только первый армейский был укомплектован на 100%, а вот 2,3,4 и 5-й получали резервистов отслуживших срочную службу и комплектовались по штатам военного времени. Второй и Третий совершали маневр обхода. Итого первый приняв удар измотал французов и заставил растянуть коммуникации, позволил мобилизовать людей, дабы перейти в наступление. Это жестокость войны, но не дурость командования.

В этой фразе, прозвучавшей с пафосом, для знающего человека скрывалась вся суровая математика войны. Это была не победа «вопреки» и не случайное «чудо». Это был жестокий, но безошибочный математический расчет, где жизни патриотов-мальчишек, разменивали ради общей Победы всей нации. Цена была чудовищной, но страна смогла заплатить свою цену за право на существование.

Шел размен батальонов и полков Первого корпуса в первые, самые страшные дни войны. Меняли по страшному курсу жизни людей на дни и часы… Солдаты и офицеры Первого корпуса стали той страшной, чудовищной ценой, которую Федерация заплатила, чтобы истощить и завлечь в ловушку лучшие части врага. Они были аналогом жертвенной пешки в шахматах, которая открывает путь к атаке позволяющей поставить мат. Только жизнь не шахматная доска и командованию пришлось принять груз ответственности, стальной генерал Кейта заплатил жизнью своего сына…

И теперь, когда одна армия вторжения, пусть и профессиональная, забуксовала, столкнувшись всего с одним корпусом, против нее были подняты четыре. Четыре!!! Свежих, отмобилизованных полнокровных армейских корпуса против окруженной, обезглавленной и отрезанной от снабжения группировки. Исход последствий данной битвы понимал даже ребенок, гонявший по двору мяч. Командование не оставляло себе роскоши на «надежду» и не надеялась на победу! Разгром войск противника стал неизбежностью…

Как бы в подтверждение этому, на дверях элитного ресторана, как поговаривали лучшего в столице «Золотой Лев» появилось написанное от руки объявление, которое мигом разлетелось по городу: «В честь Победы, героев Первого гвардейского корпуса угощаем шампанским в неограниченном количестве, а так же все блюда за счет заведения!» Хозяин Мусса, тот самый, что кормил раненых, теперь поил и кормил победителей. Единство фронта и тыла стало полным. Впрочем не так и много терял Мусса, большая часть Первого армейского, а теперь гвардейского корпуса еще находилось на передовой. Остальный были в госпиталях, легкораненых конечно выпустят погулять в город в честь победы, но в основном офицеров. Итого в ресторан придет не так много гвардейцев Первого корпуса, но они привлекут посетителей, что пожелают выпить за победу с героями Федерации. Мусса* был не только патриотом, но и бизнесменом до мозга костей. Пройдут годы, а вся столица будет вспоминать в день Победы, «Золотой лев» бесплатно кормил и поил героев Федерации! Самый лучший рекламный ход…

Мусса* — в защиту предпринимателя, он реальный патриот кормил раненных лучшими блюдами за свой счет. Да просчитал, что героев первого гвардейского будет не много в ресторане. Однако если бы французы победили, кто бы позволил «грязному нигеру» содержать лучший ресторан в столице? Его лояльность и патриотизм были практичны. Пока есть Федерация Мусса процветает, падет режим Таннена, он никто и звать никак. И таких хватало, кто не только сердцем, а головой и разумом был за Федерацию.

Карты стратегии Команданте Таннена были приоткрыты. И народ Федерации увидел, что его лидер играет не в азартные игры, а в шахматы, где ценой необходимых и страшных, но оправданных потерь, достигается полный и безоговорочный разгром врага. Война из кровавой мясорубки превращалась в произведение стратегического искусства. И это осознание рождало не просто радость, а непоколебимую веру в завтрашний день.

Наконец-то мое правительство и генералы вновь смогли собраться в моем кабинете — Верховного Председателя, впрочем несмотря на Победу, атмосфера была далека от «игривой», было некое рабочее напряжение. Ибо за радостью и ликованием мы могли банально профукать все достижения наших солдат, купленные кровью и молодыми жизнями. Опасность удара с воздуха миновала и уже хлеб. Вот мы и в моем кабинете, как говориться, а не в подвалах, построенных, как бомбоубежища Дворца Республики.

— Враг в котле, — услышал я собственный голос, что был ровным, без тени триумфа. — Разгром французов и их африканских союзников находящихся в котле дело нескольких дней, от силы недели. Сейчас другой вопрос на повестке дня… Кто гарантирует Федерации, что через год, два, пять Франция не соберет новую армию из Чада и Габона и не повторит свой грабительский набег снова? Мы отбили удар. Наша задача теперь, исключить саму возможность подобного вторжения.

Генералы сидящие за столом синхронно закивали головами, словно китайские болванчики, те самые генералы, кто всего несколько дней назад отдавал приказы на отступление и держали оборону. Они смотрели на меня своего команданте, понимая, что я вновь задумал нечто безумное… Безумное и дерзкое, что отобьет желание у лягушатников вторгаться в нашу страну или вообще лишит их такой возможности.

— Первый корпус заслужил отдых, — Я сделал паузу налил из графина стакан воды и выпил. В горле пересохло, но после стакана воды стало легче. — Но всех солдат-гвардейцев мы не отправим отдыхать, увы, но не сейчас… Из самых стойких, наименее потрепанных батальонов мы сформируем отдельную бригаду. Она получит приоритет в пополнении техникой, боеприпасами, медикаментами и да! Пусть они получат лучшее питание из возможного, офицерские пайки!

— Какой будет ее задача, команданте? — спросил поседевший за трехдневную войну генерал Кейта, отец погибшего майора. Я же встал и подошел к карте на стене и будто учитель в классе показал указкой на политическую карту Африки.

— Пересечь границу Чада. Под видом преследования разбитого противника. Обеспечить смену режима в Нджамене на лояльный нам.

В кабинете повисла тишина, все понимали мы перешли Рубикон. Переход от обороны к нападению, а что уж тут врать мы нападали впервые за короткую историю Федерации, крайне серьезный шаг.

— А название для новой бригады? — поинтересовался кто-то из штабистов. Похоже он не решался задать другой более страшный вопрос…

Я не задумавшись даже на секунду, бросив взгляд на офицера штаба и скользнул глазами по карте, остановившись на изображении пустыни в Чаде.

— «Перышко». Нашей гвардейской бригаде идеально подходит название — «Перышко». — ответил я и обвел кабинет глазами.

В штабной тишине кто-то из молодых полковников сдержанно фыркнул. Послышались смущенные покашливания солидных генералов. Легкое, почти «невесомое» и почти девичье название для ударного кулака, которому предстоит сокрушить государство… Кого-то это смущало, а у молодежи вызвало улыбки и смешки.

Потому я повторно медленно обвел взглядом собравшихся, и мои глаза метали искры гнева. За годы правления я привык держать лицо, как игроки за покерным столом, но сейчас… Сейчас было не до шуток… Потому с силой ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть карандаши и линейки.

— Это будет то самое, самое легкое в мире перышко, — и каждое мое слово звучало, как удар хлыста, — которое сломает хребет верблюду! Один точный удар в нужное место и вся их сложная конструкция просто рухнет!

И до моих генералов дошло. Циничный, смертоносный символизм названия обжигал сознание. Больше никто не улыбался.

— Команданте, — осторожно начал генерал Кейта. — Мы будем вынуждены растянуть наши коммуникации, линии снабжения окажутся под угрозой. Одновременно эта операция может быть воспринята международным сообществом как акт агрессии.

— Агрессия? — я лишь горько усмехнулся. — Мы никогда не были агрессорами, разве это не помешало на нас напасть, под надуманным предлогом? В этом мире не уважают правых. В этом мире уважают сильных. На сильных никогда не нападают, сильных бояться. Да, риск растянуть коммуникации есть. Однако именно сейчас… самое благоприятное время для удара, пока они не опомнились и не получили подкреплений. Будет преступлением, если мы не воспользуемся плодами победы, за них заплачено самой дорогой ценой…

Я сделал паузу, мое лицо вновь обрело привычную маску спокойствия, карточного шулера за покерным столом.

— Что касается официальной версии, которую мы выплюнем в лицо ООН и мирового сообщества… Мы вынужденно преследуем врага, который вероломно вторгся на нашу землю. А дальнейшую судьбу Чада решит его народ. Сразу после свободных и демократичных выборов, на которых, я не сомневаюсь, победит кандидат, пользующийся доверием народа… Тогда и только тогда, мы выведем наши войска. Федерация лишь поможет своим братьям обрести свободу и независимость.

В моих словах не было и тени иронии. Я произносил это с такой ледяной убежденностью, что мои генералы переглянулись. Они понимали всю глубину цинизма этого плана, но видели и его железную логику. Наша страна делала качественный скачок, мы переходили от защиты к доминированию.

Колонна остановилась. Лейтенант Диарра, командир разведвзвода, высунулся по пояс из люка БТР и поднес к глазам бинокль.

Метрах в четырехстах впереди дорогу перегораживало «нечто». С первого взгляда даже трудно было определить, а что это такое — куча. Солидная, массивная такая и огромная куча. Глыбы спрессованной глины, обломки кирпича, несколько грузовиков, поставленных поперек дороги. Из-за этой огромной кучи торчали стволы пулеметов два? Нет, три, кажется пулемета. Между ними хаотично, как в цирке клоуны мелькали фигуры в форме. Почему-то именно такое сравнение пришло в голову молодому офицеру.

— Ну надо же, — удивленно сказал Диарра вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Старались же люди…

Сержант Коне, высунувшийся следом, присвистнул:

— Это они из чего такое соорудили? Из глиняного и саманного кирпича?

— Сам удивляюсь. — ответил лейтенант своему сержанту. Так-то не по уставу подобные переговоры, но не между офицером и сержантом, что вместе прошли мясорубку войны. Там волей-неволей, устанавливается некое неформальное общение и доверие между ветеранами…

Диарра спрыгнул обратно в машину, взял рацию:

— Я «Листок-1», докладываю «Стеблю». Встретил противника на дороге — тут молодой офицер задумался, как доложить о куче? Решил, что все же лучше по уставу… — на дороге укрепления противника. Ждем указаний.

— Какого типа укрепления, «Листок-1»? — голос комбата в наушнике был спокоен.

— Метров четыреста впереди. Завал из глиняных блоков. Пулеметные гнезда. Личный состав до батальона, может немногим больше.

Пауза, похоже комбат, что вынужден был сдерживать супер-современную машину войны из ветеранов Алжира и Индокитая был немного растерян, но все же собрался… В эфире раздался ответ:

— Из глины? Они там, что средневековые крепости строят? Ладно, работай. Попробуй по-хорошему, предложи сдаться, если не согласятся действуй по уставу.

— «Есть действовать по уставу». — Коротко доложил молодой офицер.

Диарра вздохнул и снова вылез наружу. Взял мегафон, приложил к губам. Голос, усиленный динамиком, прогремел над саванной:

— Внимание, солдаты армии Чада! Говорит офицер Федерации! Ваше командование проиграло войну. Французы, за которых вы воюете, разбиты и окружены. Предлагаю сложить оружие! Никто не пострадает! Выходите по одному, с поднятыми руками!

С той стороны сначала молчали. Потом из-за баррикады донеслась гортанная команда, и пулемет ударил длинной очередью. Пули взбили пыль метрах в пятидесяти от БТР.

— Не поняли, — с сожалением произнес сержант Коне.

— Не поняли, — согласился со своим братом по оружию Диарра занырнув обратно в БТР. — Водитель, задний ход. Отходим на километр. " Я Листок-1", прием. На предложение сдаться ответили огнем. Запрашиваю артиллерию. Квадрат семьдесят восемь-двадцать четыре, ориентир.

— «Я Стебель», принял. — Названия позывных были словно зимний сад, нежными и красивыми: стебли, листы, цветки, лотосы и прочие розы, но противнику от этого легче не было…

Полковник Нгуэмбе, командующий обороной северного сектора армии Чада, опустил бинокль и широко улыбнулся. Его грудь распирала гордость.

— Видели⁈ Вы все видели! — крикнул он своим офицерам. — Трусливые гиены бежали, только увидели льва! Всего одна очередь из пулемета и хваленые федералы бегут поджав хвосты, как побитая собака! Я же говорил, что мы сможем! Французы нас просто недооценивали, но мы им покажем! Мы всем им покажем!

Он обвел рукой свои владения. Три дня его солдаты сгоняли местных жителей из окрестных деревень, заставляя лепить кирпичи и таскать глину. Результат был впечатляющим, была возведена стена в два человеческих роста, пулеметные гнезда с фланговым огнем, укрытия для пехоты. Теперь его инициатива принесла плоды! Враг отступил, да что там отступил — бежал!

Солдаты, еще минуту назад сжимавшие винтовки побелевшими пальцами, расслабились. Кто-то даже заулыбался. Командир сказал, что они победили, а значит и правда не так страшны федералы. Вон, техника уползла. Значит, испугались…

Полковник Нгуэмбе вышел на край укрепления, встал во весь рост, подставляя грудь ветру. Вот она, слава, вот она, минута его личного триумфа. Он, простой полковник колониальных сил, заставил отступить армию, которая разгромила французов! Теперь о нем заговорят. Может, даже повысят. А что? Генерал Нгуэмбе, отлично звучит…

Как вдруг все превратилось в сплошные разрывы, земля поднялась и ударила в лицо будущего генерала…

Танки Т-54 Федерации шли через то, что осталось от некогда «неприступной крепости», даже не сбавляя хода. Гусеницы перемалывали обломки глины, разбрасывали куски кирпича, вминали в землю остовы грузовиков. Пулеметные гнезда исчезли вместе с пулеметами и теми, кто в них сидел. От батальона солдат, еще утром веривших, что они защищают родину, осталось несколько десятков контуженных, оглохших людей, которые сидели прямо в пыли, глядя перед собой пустыми глазами.

Танки шли мимо них. Им не было дела до этих людей. Они выполняли задачу, проложить путь для колонны.

Следом за танками, гремя гусеницами, двинулись БТР, казавшийся бесконечным поток грузовиков с боеприпасами, продуктами, солдатами и медикаментами. Шли полевые кухни. Колонна была длинной, и каждый метр вперед означал, что Чад становится частью чего-то нового, независимо от того, хотели этого эти контуженные люди или нет.

Полковник Нгуэмбе сидел у обочины, привалившись спиной к единственному уцелевшему столбу. Его мундир превратился в лохмотья, лицо было в пыли и крови, левая рука висела плетью. Контузия выбила из него всю спесь, оставив только мутное, бессмысленное удивление как? Как они смогли? Он же построил крепость. Он же сделал все, что мог. Почему это не сработало?

Мимо него, лязгая, проходили танки, никто не останавливался, никто даже не смотрел в его сторону. Для танкистов Федерации он был пустым местом. Мусором на обочине. Еще один полковник, который приказал своим людям умереть за глиняную стену.

К обочине, поднимая пыль, подкатил Урал с красными крестами на бортах. Из кабины выпрыгнул военврач целый капитан медицинской службы, как успел разглядеть Нгуэмбе сквозь мутную пелену в глазах.

Капитан окинул взглядом поле боя, поморщился, увидев тела, и подошел к полковнику. Наклонился, посмотрел в глаза, проверил пульс.

— Контужен, — бросил он подбежавшим санитарам. — Этого и всех, кто еще жив, — в машины. Перевязочные материалы и медикаменты не жалеть. Жить будет… — Поставил он диагноз.

Санитары подхватили полковника на носилки, потащили к грузовику. Нгуэмбе попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.

— Молчи, — посоветовал капитан, доставая шприц. — Навоевался уже… Эх и зачем ты только ребят угробил идиот? Зачем? — Как-то печально с тоской в голосе сказал капитан медслужбы поправляя очки. Ему реально было жаль погибших солдат Чада и он откровенно не понимал, отчего они гибнут за цепи и право служить французам…

Колонна двинулась дальше. А в грузовике, в тесноте и духоте, рядом с такими же контуженными и ранеными, лежал полковник, который утром мечтал об ордене, а теперь мечтал только о том, чтобы голова перестала раскалываться на части…

Рота мотопехоты* втягивалась в деревню. Три БТРа, следом грузовики с припасами и солдатами. Обычная африканская деревня, кругом глинобитные хижины, пыль, чахлые акации, несколько коз, провожающих технику равнодушными взглядами.

Капитан Траоре, командир роты, высунулся из люка, окидывая взглядом улицу. Война войной, а порядок есть порядок, хочешь жить, башкой нужно вертеть, ибо в любом месте, даже если вокруг одни бабушки и дети, может оказаться враг.

Мотопехоты*- в СССР мотострелки в СССР2.0 мотопехота, не во всем и полностью копируют названия, есть небольшие отличия, впрочем в словах, а не в сути.

И тут он увидел старика, старик выскочил прямо перед головным БТРом, раскинув руки, будто собирался остановить многотонную машину голой грудью. Водитель взвизгнул тормозами, броня качнулась и боевая машина застыла на месте.

— Твою ж @@@@@! — выругался кто-то из десанта. Трудно было ожидать от простых солдат, дабы они говорили, как лорды на приеме у королевы.

Капитан Траоре спрыгнул на землю, на ходу поправляя ремень автомата. Подошел к старику, глаза запавшие, губы потрескавшиеся, кожа пергаментная.

— Ты чего, отец? — спросил Траоре мирно, без угрозы. — Под машину кидаешься. Жить надоело?

Старик схватил его за рукав сухими, цепкими пальцами.

— Вода! — прохрипел он. — Воды нет! Колодец… пересох. Третий день. Дети… старики… умираем.

Он говорил сбивчиво, глотая слова, и в каждом звуке было столько боли, что у капитана свело скулы. Капитан не всегда был офицером, выходец из такой же африканской деревни. Это после независимости и «Большого договора» все изменилось, как и сама деревня. Однако он помнил, помнил себя мальчишкой и четко знал, что такое деревенский колодец для жителей деревушки…

— Французам плевать, — продолжал старик. — Правительству плевать. Никто не придет. Никто не поможет. К кому идти? К кому⁈

Он замолчал, перевел дыхание и добавил с горечью, от которой у стоящих рядом бойцов заныло под ложечкой:

— К оккупантам, видно, только и остается… — Закончил старик свою мысль.

Капитан Траоре слушал, слушал и молчал. Потом положил руку старику на плечо. Ладонь легла на острые, выступающие ключицы.

— Не бойся, отец, — сказал он негромко, но так, что старик вздрогнул и поднял глаза. — Мы поможем.

Он обернулся к роте, которая уже высыпала из техники, разминая ноги после дороги.

— Старшина! Ко мне! Живо!

Через пять минут ему доложили…

— Товарищ капитан, вода есть, но ушла ниже. Пласт мог просесть, может завал где-то внизу. Надо взрывать.

— Взрывать так взрывать, — согласился Траоре.

Сержант нырнул вниз на веревке, с ним ушли два бойца с толовыми шашками и детонаторами.

Старик стоял рядом с командиром роты, вцепившись руками в посох, и губы его беззвучно шевелились.

Капитан Траоре посмотрел на часы.

— Ну, давайте там, — сказал он бойцам, что вылезли из колодца. — Не подведите.

Земля качнулась… Глухой, тяжелый удар донесся из-под земли. Из колодца вырвало облако пыли, смешанной с каменной крошкой. Женщины вскрикнули, дети заплакали. Старик зажмурился. А потом из темноты донесся звук. Булькающий, живительный, самый прекрасный звук на свете. Вода…

— Есть контакт! — доложил сержант, улыбаясь щербатым ртом. Да в Федерации работали стоматологи, но когда тебе бьет в лицо прикладом автомата легионер французского иностранного легиона в рукопашной схватке, трудно их все сохранить. Сколько их было тех рукопашных… — Пласт пробили, вода пошла!

Капитан Траоре хлопнул его по плечу, обернулся к старику.

— Отец, вода есть, берите, пейте, поливайте огороды, теперь воды хватит на всех.

Старик стоял и смотрел на него. В глазах у него стояли слезы. Он не плакал, старческая сентиментальность, он просто не мог их сдержать. Морщинистое лицо дернулось, и он медленно, с трудом сгибая старые колени, опустился на землю.

— Сынок… — голос его сорвался. — Сынок…

Капитан Траоре шагнул к нему, подхватил под мышки, поднял.

— Не надо, отец. Мы не за этим пришли. — Он помолчал, подбирая слова. — Мы не оккупанты, мы пришли ваше правительство сменить. То самое, которому на вас плевать. Которое колодцы чинить не желает. А когда поменяем — уйдем. Обещаю.

— А ты… — он с трудом выговорил, — ты вернешься?

— Я? — капитан Траоре усмехнулся, вспомнил родной дом. — Если повезет, то нет, у меня есть свой дом, своя земля отец. Если не повезет… на войне всякое бывает…

Он козырнул старику — не потому, что так положено по уставу, а по-человечески, как младший старшему — и крикнул своим:

— По машинам! Времени нет!

Рота погрузилась, БТРы взревели моторами, двинулись дальше, в пыль, в саванну, к Нджамене.

А старик все стоял у колодца. Женщины уже черпали воду… Старейшина смотрел вслед уходящей колонне и думал о том, что странные они, эти солдаты. Чужие, непонятные. Не похожие ни на французов, ни на правительственные войска Чада.

Кабинет Генерального секретаря, Кремль.

Леонид Ильич Брежнев смотрел на сводку разведки с редкой для него ухмылкой. Андропов, сидевший напротив, сохранял свою фирменную невозмутимость, но в глазах его читалось холодное удовлетворение.

— Ну, Юрий Владимирович, — Брежнев отложил папку, — ваш «дешевый и эффективный аргумент» оказался «мальчиком» с сюрпризом? Не то чтобы неожиданным, но… очень стойким оловянным солдатиком на международной шахматной доске.

— Сюда нужно добавить цепким и умным, Леонид Ильич, — добавил Андропов. — Солдаты Федерации не просто отбили атаку. Они провели классическую операцию на окружение и уничтожение. А теперь… создают буферную зону, а это уже иной уровень «игры».

— Этот Таннен… он что, ваш выпускник? — пошутил Брежнев, зная, что Таннен никогда не обучался в спец-школе КГБ.

— Нет, но я бы не отказался от такого талантливого ученика, который усвоил все уроки. Причем без учебников и учителя в классе. Теперь действует самостоятельно, Чад пал всего за три дня. Их агентура работала… И сработала на опережение. Они провели «честные» и «демократические» выборы. Не прикопаешься, народ восстал и свергнул тирана…

— И что нам теперь с этим делать? Признавать марионетку Федерации в Нджамене?

— Не просто признавать, Леонид Ильич, а спешить признать первыми. Нужно успеть опередить американцев. Мы получили не просто союзника. Мы получили в Африке прямую проекцию нашей силы, инициативную, динамичную, решительную и, что главное, местную. Франция сломлена как африканская региональная держава, вакуум нужно заполнять. И заполнит его либо Вашингтон, либо мы при поддержке Федерации.

Брежнев кивнул, в его глазах загорелся привычный огонь большой игры.

— Значит, так. Увеличиваем объем гуманитарной помощи. Им ведь нужны деньги для восстановления после войны? И готовьте проект приглашения этого… Ахмата Туре… с официальным визитом. Пусть весь мир видит, кто здесь хозяин.

Терминал международного аэропорта Стального Города встретил пассажиров рейса Париж-Стальной Город привычной прохладой кондиционеров. За огромными стеклянными стенами, выходящими на летное поле, замер серебристый Ту-154 с опознавательными знаками Федерации на киле. Рейс, как всегда прибыл четко по расписанию, и теперь пассажиры неспешно текли к стойкам паспортного контроля.

Очередь двигалась быстро. Европейцев здесь явно не баловали вниманием — слишком много их было. В основном прилетали свои, из соцлагеря: делегации из Югославии, специалисты из ГДР, советские инженеры, туристы из Чехословакии. Его лицо с резкими, словно вырезанными морщинами, привлекало взгляды, но никто не пялился откровенно — только скользили глазами и отводили взгляд.

Когда подошла его очередь, пожилой джентльмен в добротном, но неброском костюме положил на стойку бордовую книжку своего французского паспорта.

Девушка за стеклом подняла глаза. Ей было около двадцати, может, чуть больше. Смуглая кожа, правильные черты, темные глаза — арабка, каких в Федерации хватало, 14% населения страны белые. Впрочем арабку в Европе бы назвали «черножопой», а здесь: арабы, мулаты, буры, специалисты из СССР осевшие в Федерации, латиносы в том числе специалисты фабрик, что выкупала мафия оставшиеся жить в стране со всей своей семьей, все они белое население для черной Африки. Безупречная форма таможенной службы сидела на девушке идеально, так бывает у людей, что не первый год несут службу.

— Добро пожаловать в Федерацию, мсье. — Она улыбнулась, пролистывая страницы. — Франция? Редкий гость. — В ее голосе не было ни подобострастия, ни настороженности — только легкое удивление и искреннее радушие. — Жаль, к нам редко прилетают из Франции, а у нас есть на что посмотреть.

Мужчина замер на мгновение. Потом спросил негромко, почти осторожно спросил:

— Вы… не испытываете ненависти? К нам? За все…

Девушка подняла на него взгляд и нахмурила бровки. На мгновение в ее взгляде мелькнуло недоумение, потом — легкая тень понимания, словно она вспомнила что-то из учебников.

— Ненависти? — переспросила она, и в голосе ее не было ни игры, ни дипломатической вежливости. Только искреннее удивление. — Нет, что вы. Колониальные времена были очень давно, а война не Вы же лично нападали на нас в Трехдневной войне? Это вина военных преступников. — Она чуть наклонила голову, разглядывая пожилого француза с любопытством. — Мы всем рады. Правда-правда! У нас очень красивый город, отличные отели. И люди у нас… — она запнулась, подбирая слова, ей стало стыдно, она хотела похвалить какие у них хорошие люди в стране, но получалось, что хвалила бы и себя в том числе, потому чуть изменила слова, что собиралась изначально сказать — … обычные, как везде, такие же как и вы. Наверное…

Она поставила штамп в паспорт и вернула его вместе с посадочным талоном.

— Приятного пребывания, мсье. Надеюсь, вам у нас понравится.

Мужчина взял паспорт, задержал взгляд на ее улыбке и молча кивнул. Отошел от стойки, чувствуя странную смесь облегчения и… чего-то еще, чему он пока не мог подобрать названия. Девушка сказала фразу, которую не принял бы не один француз в Париже в 1980-м году. Она просто не знала, что она белая девушка в понятиях Федерации, грязная «черножопая» арабка для французов. Высказаться «вы такие же как и мы», звучало бы пощечиной для любого француза. Что в Федерации было естественно, как дышать — равенство всех народов мира, а плохой или хороший человек измерялось поступками, а не цветом кожи, было немыслимо для Западного мира…

Он вышел из стеклянных дверей терминала, и африканское солнце ударило в глаза, пришлось одеть солнечные очки. Не успел французский пенсионер сделать и десяти шагов, как к обочине мягко подрулило зеленое такси. Желтое солнце, желтый песок, слишком много желтого и золотого и тогда решением Верховного Председателя было постановлено все такси зеленого цвета, оно заметнее на «желтом фоне» страны. Машина оказалась незнакомой модели. Бифф будучи гопником из 90-х отлично знал историю появления «Жигулей» в СССР. Потому опережая историю заказал в СССР завод «Москвич» полную линию сборки со всеми лицензиями. Так и появилась в стране легкая, маневренная «Косуля» по своей «девичьей фамилии» Москвич 2140 с немного измененным дизайном например впереди стояло не 2 фары, а четыре квадратные фары. Внутри автомобиля был кожаный салон и обязательно кондиционер, ибо без него под жарким солнцем Африки было трудно работать таксистам. появились и пикапы. Внешне чем-то похожие на ИЖ-2715, но дешевле в производстве. Ибо не требовали железного кузова фургончика, никто его не резал, сразу делали грузовичком, меньше металла, меньше затрат на производство. Впрочем салон тоже был кожаным и с кондиционером, но пикапы брали в основном фермеры.

Водитель — мужчина лет под пятьдесят, с широкой улыбкой, и ртом полным золотых зубов, — ловко выскочил, открыл багажник и помог уложить чемодан.

— В гостиницу? — спросил он на хорошем русском языке*, усаживаясь за руль. — Какую?

Эх чем старше я становлюсь, тем больше дурею, вот вроде уже 50 лет дуралею, а играю в «Тритон-2». Впрочем оно и понятно — это вам не корявая NES с ее убогой графикой, троичный код делает свое дело 8 тритный процессор по мощности превосходит 16 битные процессоры. Более плавный и приятный для глазу переход графики и у нас во всю выпускают стратегии, что для приставок Запада просто невозможно.

— Товарищ Верховный Председатель, вас ожидают. — Доложил мой секретарь. Я встал с такого удобного кресла слегка кряхтя, как-никак, а уже 50 годиков, возраст дает о себе знать.

— Ну что же веди «сынок»… — Согласился я. И мы прошли в шикарный конференц-зал вокруг все заморгало вспышками фотоаппаратов нас снимали сотни телекамер. За столом переговоров сидело ничтожество Сабина Бергман-Поль, которая и должна предать восточных немцев и позволить их ограбить через приватизацию. Ах если бы Западные СМИ были хоть наполовину правы…

Я бы, как Африканский дикарь и диктатор с удовольствием вырвал бы у нее сердце и сожрал. Сколько боли и смертей она принесет немецкому народу. Нет, лично убивать восточных немцев не станет, начнется приватизация предприятий 20% рабочего населения станут безработными. Нечем кормить семьи, многие очень многие покончат жизнь самоубийством. Не все 20% тех, кого она заложит на ликвидацию, далеко не все. Но сколько стоит человеческая жизнь? Сколько достаточно убить, дабы прослыть маньяком? Десять человек? Сотню? может двадцать тысяч убитых тобой людей? Чикатило убил куда меньше, но прослыл маньяком, а член ХДС Сабина, нет…

После улыбок и лицемерных рукопожатий, ибо друзей за столом переговоров просто не было мы приступили к диалогу. Впрочем слово взял Колян, улыбчивый сука! Ибо Гельмут Коль был уверен в своих силах, Горбачев сдавал все, даже, то что сдавать никак нельзя. И он разливался соловьем, а я слушал и с трудом сдерживал бешенство.

— Итого даже Москва пришла к демократии, первый президент СССР Михаил Сергеевич Горбачев выражает крайнюю озабоченность поведением Стального Города. Германия должна стать единой. — Закончил свою речь Колян попытавшись надавить на меня мнением Москвы, но увы Москва была не та…

— Да кто же против? Я полностью за объединение двух Германий! — Только и успел высказаться я, как зал накрыло настоящим цунами, вопросы журналистов сыпались со всех сторон, казалось эти люди сошли с ума.

— Федерация согласна вывести свои войска из ГДР?

— Вы считаете возможным проведение демократичных выборов с международными наблюдателями в Стальном Городе?

— Стальной Город осуждает преступления сталинизма?

Я слушал этот крик безумных и улыбался прямо в пасть хаоса, что готовился поглотить мою страну и весь советский блок. Далее будут МММ, приватизация, тотальный бандитизм, коррупция, люди по полгода не будут получать зарплату, а заводы станут пилить и продавать на чермет. Сама бездна заглянула мне в лицо и улыбнулась своей смертельной улыбкой. Я поднял руку призывая к тишине и продолжил свой диалог.

— Стальной Город и Федерация твердо стоит на демократических принципах. Мы выведем свои военные базы из ГДР сразу после постановления объединенного правительства Германии о выводе войск, но вначале требуем соблюдение всех демократических процедур.

— Это каких процедур? — Поинтересовался у меня Колян широко улыбаясь.

— Нужен референдум, прямое волеизъявление народа. — Но едва я договорил, как это ничтожество Сабина аж подскочила на своем месте.

— Все восточные немцы мечтают о воссоединении, только коммунистический режим и диктатура не позволяли стране объединиться, об этом говорит судьба берлинской стены, что была разрушена руками прогрессивных студентов.

— Да кто спорит Сабина милая? Я лишь говорю о соблюдении всех правовых норм и демократии, но если восточные немцы выступают за объединение, то мы просто не знаем мнения западных немцев, может господин Гельмут Колль нас просветит? — Задал я свой вопрос.

— Мы уже более 40 лет утверждаем, что Германия должна быть едина. — Важно закивал головой Колян.

— Это просто замечательно, тогда вы не будете против проведения референдума в ФРГ, дабы выяснить согласен ли с вами народ или против того, дабы «кормить» грязных оси, а ведь есть и такие настроения в ФРГ я о них знаю.

— Маргиналы есть везде, мы согласны провести референдум, хоть завтра! — Воскликнул Колян, поддавшись на провокацию.

— Это никак не возможно, требуется соблюдение всех процедур вначале сама подготовка к референдуму 2–3 месяца, затем агитация за объединение и против, если такие силы найдутся в ФРГ это снова 2–3 месяца и только после этого мы сможем провести референдум.

— Простите вы желаете проводить референдум в моей стране? — Удивлению Коляна не было предела.

— Все должно быть по закону, референдум проведет правительство ФРГ, законное правительство, а от Федерации будут международные наблюдатели на участках, вы же не против?

— Разумеется нет!

Вот ты и попал в ловушку старый лис. Уже я позволил себе улыбку. Они думают я дикарь из Африки и не понимаю, что наплевать на мнение народа во всяком случае на Западе. Не важно, как проголосуют граждане ФРГ, важно, кто и как будет вести подсчет. Результат референдума может быть даже 3000% из 100% голосовавших за объединение Германий, будто я это не знаю…

— Сабина, милая, что касаемо референдума на территории ГДР, вы согласны с коллегой? — Задал я вопрос этому ничтожеству, что по недоразумению считалась лидером ГДР. Она переглянулась с Коляном тот как ему показалось незаметно кивнул.

— Разумеется, мы не против. — Согласилась Сабина.

— Учитывая, что это две пока еще разные страны, предлагаю ввести два вопроса для восточных немцев, согласны ли вы на объединение Германии под конституцией и по законам ГДР, а для западных согласны ли вы объединится под законами и конституцией ФРГ и два ответа да или нет.

— Но позвольте! — Попытался возмутиться Колян.

— А что собственно не так? Никто не сказал, что объединение Германии должно быть в рамках ФРГ, а не ГДР. Это решать немцам, а не нам, демократия это воля народа.

— Простите, но если даже обе стороны будут за объединение, то под разными законами и это… это…- Сабина растерялась.

— Верно, но кто мешает провести второй референдум и решить под каким государством и под каким флагом произойдет объединение? — Задал я свой вопрос…

— Два референдума это в два раза больше денег, что мешает провести один? — Влез Колян.

— Если у ФРГ нет денег, то о каком объединении вообще может идти речь? Вот договоры о проведении референдумов и в случае прихода к власти правительства, что посчитает неуместным присутствие военных контингентов Федерации в новой стране, мы выведем войска, ну же решайтесь! Все мировое демократическое сообщество смотрит на нас! Смотрит на Германию! — Высказался я…

В результате эти идиоты подписали договора. А куда бы они в общем-то делись, а я выиграл 3–4 месяца, время как это не странно играло на меня. Скоро, очень скоро развалится советский союз. Точнее его развалят. Запад думает он станет сильнее, ну пусть себе думает, кризис это еще и возможность. Хаос это лестница, что ведет к трону…

ТУ-154 правительственный борт взлетел из аэропорта в Берлине, а в воздухе меня уже ждали МиГи Федерации с военной базы в ГДР, что будут сопровождать до Венгрии, где дежурное звено сменит части ВВС, что расположены в Венгрии, а далее Румыния, мне было о чем поговорить с Чаушеску. Долбанные уроды в моей версии истории из которой я прибыл они убили славного парня устроив пародию на суд. Да и все сыплется к чертям, когда это я летал в сопровождении только истребителей ВВС Федерации? Обязательно дополнительное звено «истребков» ВВС СССР взмывало в воздух, все просрал господин Горбачев, ибо нам он явно не товарищ… Мысли… Мысли… Я вспомнил события 1989 года, всего год назад было, а кажется прошла вечность.

Продуктовый магазин на бульваре Бэлческу смотрел на мир огромными витринами выбитых стекол. Пьяные от бесплатной водки и безнаказанности революционеры выносили алкоголь и продукты ящиками. Не молодая уже женщина-продавщица отдавшая 15 лет жизни, работе в этом магазине прикрыла собой кассу, она надеялась ее защитят седые волосы и уважение, но солдаты Федерации так и найдут ее с топором в спине. Молодчики развлекались. Где-то в подсобке взвизгнула в последний раз молодая продавщица. Уголовники, что составляли на первом этапе восстания основную ударную силу «восставших» надоело ее насиловать и девчонку-практикантку просто застрелили из обреза, чем и был вызван последний крик боли на который казалось никто не приедет.

Но тут появился он, я несколько раз пересматривал видео, что предоставило МГБ о событиях в Бухаресте и других городах оказавшихся в кровавых лапах маньяков. Простой молодой патрульный сержант Попеску. Немного неуклюжий из-за плоскостопия, он только первый год служил в милиции, потому смотрел на мир каким-то детским, наивным взглядом. Попеску действовал по инструкции и совершил жест… Абсолютно бесполезный, бессмысленный жест, что не действует на зверей. Веря в закон и справедливость он засвистел в свой свисток, чем привлек внимание тех, кого по Западным СМИ назовут «восставшие студенты».

— Немедленно прекратить грабежи! Это государственное имущество!

— Ты это за кого будешь мусор? За тирана? За Чаушеску?

— Я за порядок! — успел возразить парень, как его обступили звери в человеческом обличие и стали забивать арматурами.

Новое поколение, да в Федерации тоже выросло новое поколение. Они закончили школы, отучились в университетах в своих областных центрах или столицах республик. Этим детям казалось, что так было всегда. Сильная, незыблемая как скала Федерация, опережающая весь мир в компьютерных технологиях. Мощный флот с авианосной группировкой, космос и наш первый космонавт Мейтату. Жена посла Федерации в Румынии поседела еще до обеда, ей хватило зрелищ, что увидела в окна посольства, что творили уголовники подстрекаемые боевиками ЦРУ.

Какого-то мальчишку-милиционера били долго с остервенением, может такого же как Попеску, затем поймали ботаника-студента. Чья вина была лишь в том, что тот носил очки и оказался на улице не в то время. Хайя видела, как его облили из заранее приготовленных бутылок с коктейлем молотова, облили и подожгли, как тот бегал, метался, а затем упал на землю и затих под смехи уголовников, что американцы называли революционерами и борцами за свободу.

— Ты же мужчина! — Бесновалась Хайя.

— Я не имею право выводить солдат за ворота посольства, они здесь, чтобы защищать граждан Федерации! — Возразил Махмуд жене и приказал ее связать. Да и что он мог сделать? Кинуть роту охраны посольства на толпы с коктейлями молотова, обрезами, а где-то в городе уже звучало автоматическое оружие: автоматы калашникова и кажется РПК…

Правительственный Ту-154 шёл на снижение. Внизу был порядок, жесткий, выстраданный, оплаченный кровью моих солдат, но порядок.

Меня встречал сын.

Саша — Александр Таннен, генерал-майор Федерации, командующий Группой войск в Восточной Европе. Такой молодой, а уже генерал… Впрочем, когда я отбил Стальной Город и голодал с жителями на его развалинах я был еще моложе. Помнят ли это наши дети? Нет, понятно в учебниках истории все изложено, но как красивая сказка, ничего не было, а тут космос, Метату*…

Ментату* — нарушитель спокойствия перевод имени.

Школы, университеты, компьютеры Сетунь, игровые приставки Тритрон, мобильные телефоны, заводы, фабрики, бесконечные СЭС и бесконечные потоки энергии. Молодежи может казаться так было всегда. Супер-держава, самая мощная после СССР в советском блоке… Однако Саша, он уже держал полконтинента в кулаке и не дрогнул в трудный момент…

Мы не виделись с сыном три месяца. И когда трап коснулся бетона, а дверь открылась — он стоял первым в строю почетного караула. Не было выкриков — «папа» при встрече, не объятия. Стройный, подтянутый, молодой генерал с ледяным взглядом, который он получил в наследство матери.

— Товарищ Верховный Главнокомандующий, Группа войск в Восточной Европе готова к выполнению любой задачи. — Молодой четкий, командирский голос, как у меня когда-то на баррикадах Стального Города. Сын как военный обратился ко мне по военному, потому не назвал Верховным Председателем по моей гражданской должности главы государства.

На нас смотрели телекамеры, потому я лишь сдержанно кивнул.

— Вольно, генерал, доложите обстановку.

Мы отошли к машине, белоснежная «Чайка» (так принято в Африке, черные очень быстро нагреваются под палящем солнцем) с крокодиловым салоном и шторами закрывающая пассажиров от любопытных глаз.

— Чаушеску ждет в подземном бункере, — начал Саша, пожирая меня взглядом любящих глаз. — После прошлогодних событий он доверяет только нам…

— И правильно делает, — буркнул я. — Сколько у нас сил в Румынии теперь?

— Девять дивизий. Две авиационные, три танковые, две — ПВО и спецсвязи, остальные мотопехота. Плюс право экстерриториальности для подразделений быстрого реагирования. — Он на секунду замолчал. — Батя, нам пришлось тяжко… Очень тяжело было…

— Знаю, читал отчеты Рикардо по линии МГБ, ты молодец сын.

Он уперся своим далеко не мальчишеским взглядом мне в глаза:

— Папа, эти твари сжигали людей заживо. Я не мог вести с ними переговоры.

— И не должен был. — Я положил руку ему на плечо. — Ты поступил правильно, сын. Мы союзников не бросаем, но и с террористами переговоров не ведем.

Машина нырнула в подземный гараж в бункер Чаушеску…

Николае Чаушеску постарел за год. Настоящий патриот своей страны, он выстрадал каждую смерть, каждое разрушение, наблюдая, как ЦРУ и США уничтожают его народ и страну, казалось спасения нет…

— Товарищ Таннен, — сказал он тихо, по-русски (выучил наш международный язык общения внутри Федерации меж разными народами). — Вы пришли.

— Мы своих не бросаем.

— Двадцать процентов армии пришлось расформировать, — сказал Чаушеску и в его словах слышалась боль. — Офицеры, которые колебались. Части, которые отказались стрелять в революционеров.

— Террористов, — поправил я.

— Террористов, — согласился он. — Ваши люди… ваш сын… они действовали быстро. Блокировали казармы, разоружили нелояльных, зачистили улицы. За сорок восемь часов.

— Мы всегда верны союзническим обязательствам. Африка помнит. — Ответил я.

Чаушеску посмотрел на Сашу, потом на меня, потом тихо сказал:

— Ваши солдаты… они не задавали вопросов, не проверяли документов. Если человек с автоматом и не в форме — огонь на поражение.

— В Федерации если мы видим бандита, мы стреляем, а что, в Румынии другие правила? — спросил я.

— Теперь нет, хватит, мы поиграли в демократию, не трогая вооруженных до зубов «мирных протестующих». — ответил он.

Далее мы обсудили кредиты. Федерация открыла Румынии линию в сто миллионов сталей — под отрицательный процент, разумеется. Деньги пойдут на восстановление заводов, зарплаты учителям и врачам, пенсии. И на закупку оружия, нашего оружия, тех же систем ПВО защищенных троичным кодом Сетунь, что невозможно сломать двоичным кодом, а Сетунь ломает американские игрушки не используя даже половины своих мощностей.

Перед отъездом Чаушеску пожал мне руку и сказал то, от чего у меня свело скулы:

— Товарищ Таннен, я был неправ… Вы… Ваша Федерация… Вы не бросили нас, Вы пришли…

Я ничего не ответил, а что мне было сказать? Потому только кивнул.

В машине Саша заметил:

— Он теперь никогда не предаст.

— Знаю, — ответил сыну.

— Саша, — позвал я.

— Да, батя?

— Ты молодец, я горжусь тобой.

— Мы должны стать достойными своих отцов, героев трехдневной войны, героев защищавших Стальной Город…

— Вы лучше сынок. Мы были дикари с дубинами, вы другие, вы лучше, честнее, добрее, что ли…

— Скажешь тоже батя…

А я вновь задумался Союз хирел. Он рассыпался и расползался на республики, как гнилая ткань. А Федерация набиралась сил. Прямо перед броском. Наша золотодобыча работала 24 на 7, монетный двор чеканил золотые стали, как сбесившийся ксерокс, золота не хватало и мы выпускали все больше и больше серебреных монет. Было тяжело, очень тяжело, нужно было удержать Федерацию, Восточную Европу и весь Советский Союз, хватит ли нам сил? Выдержим ли мы? И будто услышав мои мысли, Сашка продолжил…

— Мы удержимся батя, мы обязательно удержимся…

Танковый завод имени Малышева стоял, а точнее простаивал. Он будто-бы умер, а если и не умер, а замер в каком-то странном летаргическом сне. Танки, что были востребованы по всему миру Т-64 и Т-80 — гордость советского танкостроения — стояли, будто валялись брошенными в цехах, бронированные туши без двигателей, без приборов ночного видения, без надежды на будущее. А ведь это миллиарды и миллиарды, что так необходимы народу. Тонны, сотни тонн продовольствия и тысячи тонн промышленных товаров. Индия, Пакистан, Ирак, Иран, да практически весь свободный мир, готов был начать отгрузки товаров и продовольствия уже вчера, за эти боевые машины, но увы и ах… Рабочие были распущены по домам. Зарплату не платили уже второй месяц, страна загибалась под пятой «незалежников», хотя спасение было так близко.

Рядом тихо умирала советская воинская часть. Впрочем ее уже называли «украинской», хотя как она была связана с Украиной — загадка…

Хотя казармы и обветшали в них были солдаты. Солдаты срочники из: Казахстана, Сибири, Поволжья, Беларуси, тамбовщины, Новгорода и Пскова, они сидели на табуретках, а старослужащие валялись на кроватях, никакой дисциплины все заворачиваясь в шинели по самые уши. Котельная работала лишь бы трубы не разморозились, а внутри казарм царил ледяной Ад…

Зарплату не платили третий месяц. Причем безумная инфляция сжирала зарплату еще до момента ее получения, деньги еще не получены, а получать уже и нечего, ибо обесценились.

Командир части — полковник Власенко, ветеран Афганистана — сидел в кабинете, схватившись руками за голову. На столе стоял стакан горячего чая, и лежал кусок вчерашнего хлеба. Что делать? Что делать пульсировала в голове мысль. Для выживания оставалось разворовывать часть. Детям нужна теплая одежда, жена говорит дома жрать нечего, одна картошка осталась. Да он и сам знал… Картошка, да соления из подвала, что они закатали летом 1991 года, вот уже три месяца этим только и питаются. А детям мясо нужно! От воспоминания о мясе, желудок предательски заурчал. Все его существо, вся его суть ветерана и офицера была против воровства, но преступная власть не оставляла выбора. А тут еще эта телеграмма из Киева. «Удерживать город»…

Центральное телевидение Федерации. Студия — стекло, свет, минимализм. На заднем плане голограмма земного шара, что вращался будто бы в космосе, были подсвечены территории Федерации, СССР и ОВД.

Ведущая — молодая красивая девушка, темнокожая, в строгом костюме из легкой ткани, с микрофоном в руке. Ее глаза блестят от счастья, но голос спокоен, профессионален. Если бы были живы бойцы батальона Кейта, что погиб в трехдневной войне они бы узнали свою веселую, добрую и всегда улыбчивую девушку сан-инструктора Айшу, но они бы ошиблись. Это была не она, а ее внучка.

— Товарищи! Некоторых все еще удивляет наша лунная база, хоть она и работает уже больше десяти лет. Но сегодня случилось удивительное! Наши герои, наши пионеры космоса покорили Марс! Связь с колонией установлена.

Девушка специально делает паузу, давая зрителю осознать услышанное.

— Слово — нашему специальному корреспонденту Мустафе. Он находится в Центре управления полетами.

Картинка меняется в кадре молодой красивый мужчина, с аккуратной бородой, в легком пиджаке и светлой бежевой рубашке, стоит на фоне огромных экранов, где мерцают схемы, графики и изображение красной планеты. Мустафа не пожелал идти по стопам деда и быть ресторатором, он мог бы управлять легендарным «Золотым львом», но вместо этого получил образование журналиста в лучшем ВУЗ(е) страны, сегодня был его звездный час. Ибо этот репортаж войдет в историю человечества.

— Спасибо, Диара. — Он улыбается в камеру. — Я нахожусь в ЦУПе, и сегодня у нас особенный день. На связи — капитан космического городка на Марсе. Капитан, вы нас слышите?

Экран оживает. В углу- видео с задержкой в несколько минут, но зрители терпеливо ждут… На изображении капитан базы, мужчина лет тридцати, с нашивками космических сил Федерации на комбинезоне. Лицо сосредоточенное, но спокойное.

— Да, Мустафа, я слышу вас хорошо. Сетунь нового поколения, почти нет задержки связи.

— Как самочувствие жителей колонии, как работают системы жизнеобеспечения?

— Кислород в норме, электричество стабильно, системы работают в штатном режиме.

— Скажите капитан Абу, верно ли, что колония на полном самообеспечении и вы выращиваете овощи и фрукты?

— Не совсем так, теплица пока только экспериментальная, но она работает. Население колонии, восемь человек, потому мощностей обеспечить население колонии нам просто не хватит.

— Это сменное население или постоянное?

— Сменное, но колония будет постоянно расти. Стыковочные модули готовы к расширению и будут поступать ежегодно согласно плана. Возможно, через поколение здесь будут жить сто человек.

— Спасибо, капитан. Поздравляем вас и весь экипаж с этим великим днем.

Мустафа поворачивается к камере.

— Как вы понимаете, это не просто «высадка». Мы видели исторический момент начала колонизации ближайшего космоса. Вторая колония землян в Солнечной системе!

Картинка возвращается в студию. Диара улыбается, но в ее глазах, внимательный зритель заметил бы легкое волнение.

— У нас в гостях легенда, человек, который первым из граждан Федерации увидел Землю из космоса. Мейтату, первый космонавт Федерации. Здравствуйте!

Мейтату сидит в кресле. Он уже не так молод, но его глаза молоды, а на губах играет улыбка, что знает каждый школьник со страниц учебников. Одет герой федерации просто в лгкий костюм, без галстука, лишь орденская планка говорит о том, насколько он заслуженный человек.

— Здравствуйте. — реагирует Мейтату.

Диара немного смущается, но задет вопрос, который кажется ей уместным:

— Скажите, Мейтату, вы — первый африканец, побывавший в космосе. Что вы можете сказать об этом достижении? О нашей марсианской колонии?

Мейтату смотрит на нее спокойно, долгим взглядом мудрого старика и только лишь, потом качает головой.

— Глупости говорите, девушка. Первый человек в космосе — Юрий Гагарин. А я — лишь первый космонавт Федерации.

Диара краснеет:

— Но как же… вы ведь африканец…

Мейтату вздыхает, потом говорит тихо, но так, что каждое слово отдается в студии:

— Когда я был молод и завершил свой первый полет, я сказал такую же глупость. Я говорил с отцом нации, Биффом Танненом. И он меня поправил. Он сказал: «Запомни, ты человек»… И я запомнил…

Он делает паузу.

— Каждый, кто делит людей по цвету кожи или разрезу глаз — дикарь. Каждый, кто пытается украсть чужие достижения — не имеет своих. Первый человек в космосе, был русским, Юрий Гагарин. И мы как человечество должны гордиться этим.

Диара растеряна:

— Но…

— Нам незачем… присваивать чужие достижения. У нас есть свои. — Мейтату улыбается. — Первая колония землян на Луне. Первая колония землян на Марсе, обратите внимание нам есть чем гордиться. Мы не нищие, чтобы воровать чужое.

Он замолкает в студии тишина. Диара не знает, что сказать. Мейтату смотрит на нее, потом в камеру:

— Гагарин — первый. Вот только основатели колонии на Марсе далеко не последние. — и он подмигивает ведущей.

— Вы конечно же правы. — Диара улыбается в ответ. — Благодарю, что поправили, приятно вести диалог со столь мудрым человеком.

Я выключил телевизор, который смотрел сидя в старом, удобном кресле, почти таким же старом, как и я сам. Меня многие покинули профессор Адебайо умер окруженный своими внуками в далеком 2010 году, более 15 лет назад. В 2015 ушел «незримый щит» республики Рикардо Вальдирес. Каждый служащий МГБ держит его портрет на стене своего кабинета. Во всех медицинских ВУЗах страны висит портрет Элен Букер, по традиции на портрете на студентов смотрит молодая смеющаяся девушка, она оставила меня в 2018… В 2020 ушел верный полковник Санкара, теперь его сын правая рука для моего Сашки, да я все еще номинально глава Федерации, но правят молодые, прошло время стариков, мы уходим в легенды…

Вспомнив про своих соратников, как-то резко, совсем по-молодому вскочил из кресла, будто тогда на баррикады Стального Города водружая наш флаг. Бодрым гвардейским шагом прошел на балкон, колени совсем не болели, спина была ровной…

Тот самый балкон, моего Дворца Республики. Там, где много лет назад я впервые поцеловал ее, мою Наташу. Агента КГБ, что стала невидимым сердцем Федерации это она всегда меня успокаивала и сдерживала мои самые резкие и агрессивные решения, что грозили реками крови. Кто бы я был без тебя любимая? Кровавый маньяк…

Моя возлюбленная стояла на балконе, как и положено верной и любящей жене, африканского диктатора. Она была свежа, молода и прекрасна, как в наш первый день, когда мы впервые встретились и она улыбалась мне.

— Ты слышала, Наташа? Мы на Марсе. Мы первые. Мы снова победили! — Стал хвастать я будто школьник.

— Конечно, любимый. Я всегда в тебя верила. — Она улыбалась мне своей обворожительной улыбкой. Я не удержался своих эмоций и очень нежно, почти благоговейно поцеловал ее в губы, долго-долго, почти до головокружения. Самый нежный поцелуй в мире. А что? Имею право! Диктатор я или пописать вышел? Да и вообще мы столько лет женаты…

Затем мы взялись за руки и, как школьники, смотрели на наш Стальной Город на нашу Родину, которую мы построили вместе. Наташа, как всегда прижалась к моему плечу. Ее легкое платье в горошек трепетало на ветру. А я просто молчал. Мне не нужно было говорить. Все было сказано за эти шестьдесят с лишним лет…

Маршал Федерации Александр Таннен работал в своем кабинете. На столе компьютер Сетунь-32, селектор, карта, стакан с давно остывшим какао. Он смотрел на монитор, где застыла трансляция с марсианской базы. Думал о своем.

Вошел адъютант — полковник, подтянутый, с безупречной выправкой.

— Товарищ маршал, срочная депеша.

Александр поморщился:

— Ну что там опять? Поздравления с базой на Марсе?

Адъютант протянул бумагу.

Александр взял, прочитал и схватился за сердце.

— Врача! — крикнул адъютант, бросаясь к дверям кабинета.

— Нет, полковник, — голос Александра был тихим, но твердым. — Я в порядке, не нужно врачей.

Адъютант замер. Потом увидел слезы на глазах маршала. И он все понял, случилось нечто непоправимое и так и застыл отдавая воинское приветствие.

Александр же откинулся в кресле, посмотрел на потолок. Сказал тихо, будто сам себе:

— Я тоже думал, он будет жить вечно. Он так мечтал встретиться с мамой. Она ведь раньше ушла… Может, после смерти они вновь вместе, полковник? Как думаете?

— Как отец нации покинул нас? — теперь слезы застыли и в глазах молодого полковника.

Александр закрыл глаза на экране монитора, что-то транслировали про Марс. Красная планета, медленно поворачивающаяся в бездне космоса.

А где-то там, на балконе Дворца Республики, стояли двое. Мужчина и женщина они держались за руки. Смотрели на город, который построили вместе. Им ничего не нужно было знать о депеше. Они уже были там, куда не доходят никакие телеграммы…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.