Справедливость для всех

Пиршественный зал, он же по совместительству большая комната для любых надобностей, кои могут возникнуть, был прост, по-настоящему велик в размере и обставлен с провинциальной роскошью. Поколения более-менее удачливых владетелей тащили в башню все, что, по их мнению, представляло какую-нибудь ценность. С течением времени что-то продавалось, обменивалось, дарилось, утрачивалось иными способами. Остальное — оружие, более-менее целая мебель, шпалеры, красивые занавеси — висело, стояло и лежало, символизируя. В окружении этого кавардака пило и жрало десятка полтора мужчин характерной наружности, из тех, что даже за пиршественным столом не убирают кинжал из-под руки, а также не снимают поддетый жилет из толстой кожи со вшитым кольчужным полотном. Женщин было всего ничего, и те служанки. Почтенная матушка Молнар не изволила почтить вульгарную гулянку присутствием и хворала в собственных покоях. Пиршество, находясь под гнетом описанных выше обстоятельств, а также страдая от нехватки культурного содержания, быстро вырождалось в скверную пьянку, из тех, что заканчиваются плохо, совсем плохо.

— Скоты, — пробормотал барон в такт невеселым думам. Его расслышали, однако никому в голову не пришло интересоваться, кого именно помянул недобрым словом господин. После фиаско с Фейханом господин частенько срывался на ком угодно и без предупреждения.

— Хлевные твари, — добавил Ауффарт, считая в уме приданое, которое растворялось, как ложка патоки в ковше воды.

Двенадцать полос пахотной земли, что дают в хороший год не меньше трехсот «крючных» мешков доброго зерна. Три мельницы, все по давним обычаям под хлебным оброком. «Земля под лугом», то есть полторы сотни возов сена. Кровать с пологом, семь пар больших простыней, накидки для купания, кружевные вуали, полторы дюжины рубашек из тонкого полотна…

— Скоты, — вновь прошипел барон с неподдельной свирепостью и всерьез задумался, ища утоление вспышке злобы, не повесить ли шута. Повесить хоть кого-нибудь!

Но тут к хозяину подбежал один из слуг, склонился над ухом, быстро зашептал с видом человека, удивленного донельзя и гордого от привилегии сообщить первым нечто крайне занимательное. Барон в лице не изменился, но кубок сжал так, что металл вроде бы чуть смялся.

— Веди, — кратко приказал Ауффарт, отбрасывая пустой сосуд, не заботясь о сохранении фамильной ценности. Служанка упала на колени, спеша подобрать кубок и скрыть от господской злобы.

Видя, что происходит какое-то разнообразие, пирующие один за другим отвлекались от вина и жратвы. Затихла песня, исполняемая с душой, но без рифмы и прочих атрибутов. Стало хорошо слышно, как воет предночной ветер в каминной трубе, и трещит под натиском огня сырое дерево. Баранья нога шкворчала, подгорая. Служанка уронила кувшин, разбила его и жалобно пискнула, ожидая наказания. Впрочем всем было не до нее. Храпел под лавкой упившийся до розовых свиней попик, одновременно и падкий, и слабый на хмель. Не ощутив важность момента, за окном, занавешенным плотным одеялом, немузыкально проорал слабопоротый шут:

Еще где же это видано,

Еще где же это слыхано,

Чтобы курочка бычка родила,

Поросеночек яичко снес⁈

Звук оплеухи прервал стихоплетную экзерцию. В самый раз, потому что не слишком затуманенные алкоголем уши теперь могли расслышать шуршание быстрых шагов по утоптанному сену, коим засыпан был башенный пол. Гостей полагалось как-то представить, однако пришли они без свиты, знамен и достодолжного провозглашения, к тому же под надзором башенных охранников, поэтому старший слуга, далекий от куртуазного этикета, отрапортовал просто:

— Эти. Ну, вот.

«Этими» оказались две персоны в длинных плащах с капюшонами, одинаково высокие, одна фигура широкая в плечах, как настоящий воин, другая потоньше, изящнее. Барон уже знал, кто явился в башню этим вечером, пройдя сквозь промозглый туман, не убоявшись призраков, что танцуют в последнюю ночь осени под мертвенным светом луны. И лихих людей, которые бывают опаснее любой нечисти. Ауффарт выпрямился, опустив руки на подлокотники, внешне расслабился, как положено господину собственного дома. Тому, кто волен распоряжаться жизнью и смертью всех зашедших погреться у очага.

Визитеры откинули капюшоны, синхронно, чуть ли не единым движением. Свита барона в массе своей не отличалась быстротой ума, поэтому для большинства явление образов незваных гостей стало неожиданностью. Вино еще не успело затмить разумы, во всяком случае, полностью, так что над столами раздавались недоуменные возгласы. Барон их, конечно же, не слушал, внимательно глядя на странную пару, которая либо совместно тронулась умом, либо… нет.

Ауффарт смотрел на гостей, гости смотрели на него. Они видели мужчину лет тридцати, однако кажущегося несколько моложе из-за отсутствия склонности к обжорству и винопитию. Молнар был высок, плечист и, как большинство представителей военной аристократии, пусть даже провинциальной, казался представителем иной расы по сравнению с обычным крестьянином. Лицо дворянина было малость простовато, лишено утонченности, характерной для приматоров, глаза поставлены слишком близко, скулы округлые, рот узковат и губы вытянулись вперед. Под глазами у барона легли полоски синяков, так что казалось, будто Ауффарт пользуется косметикой, подводя нижние веки. В целом, несмотря на определенные изъяны, Молнар из Молнаров производил неплохое впечатление. С таким лицом — не слишком симпатичным, но и не уродливым, лишенным природной красоты, однако и не отталкивающим — хорошо быть купчиной или ростовщиком, располагая к себе с первого же взгляда.

Ауффарт же смотрел на двух людей, которые занимали, пожалуй, второе и третье места в списке тех, кого барон самолично освежевал бы, не побрезговав осквернить благородные шуйцу и десницу. На темноволосого, коротко стриженого мужчину с тонкой нитью шрама от виска до челюсти. Рана в свое время была удивительно хорошо зашита и легко затянулась, не изуродовав бойца, скорее придав скуластому лицу еще большую выразительность. Под левой рукой шрамированного тянулась длинная рукоять сабли с ярким камнем в оголовье — специфическое, «городское» оружие, вкупе с отсутствием доспехов сразу выдающее род занятий владельца.

Ауффарт перевел взгляд на второго человека в плаще — женщину, чья голова была вызывающе непокрыта, и короткая коса темно-рыжего цвета опускалась к левому плечу. Лицо визитерши барон хорошо помнил, только в прошлую их встречу глаза спутницы проклятого карлика не светились отраженным светом, как у оборотня. И… да, кажется, ранее дьявольская стерва носила длинный меч, теперь за поясом ждал своего часа боевой молот, небольшой, без всяких украшений, однако характерно ношеный. Опытный взгляд сразу отметил бы, что эта вещь — отнюдь не безделушка для красоты и солидности, чекан побывал в разных делах, и владелец не пренебрегал воинскими упражнениями.

— Веревку? — деловито осведомился один из дружинников, когда первое удивление слегка поутихло.

— Две, — подсказал второй.

— Одну, — хохотнул третий, сально глядя на рыжие, едва-едва вьющиеся локоны женщины. — Девкой непотребной оделась, как девка себя ведет…

Он многозначительно умолк, предоставив остальным додумать очевидное завершение мысли. Все как-то разом двинулись, зашевелились, потирая озябшие пальцы, будто невзначай трогая оружие. Полетели комментарии насчет сутенера, который — смотри ты! — самолично притащил сладкий товарец на пробу достойным господам. И, разумеется, классическое «но затем непременно повесить!», как же без него.

Ауффарт всматривался в ненавистные физиономии удивительной пары, ища хотя бы тень страха, неуверенности, слабости. Не находил. Лицо бретера казалось пустым, не напряженно холодным, как бывает, если хозяин тщательно себя контролирует, а именно пустым, безмятежным. Чума неприятно походил на паука-охотника, мерзкое создание, которое часами таится в засаде или медленно крадется, переступая суставчатыми лапами по одной за раз. А затем, мгновенно и без всякого перехода, следует ужасающий рывок.

Глядя на бледное лицо меченосца, Ауффарт впервые подумал, что, быть может, идея позволить этой парочке явиться с оружием, не столь хороша. Барон хотел устроить яркое представление, используя пиршественный зал как сцену для демонстрации унижения врагов перед благодарной свитой, чья вера в силу и ум патрона, скажем дипломатично, малость подувяла. Но что-то не складывалось с унижением… Пара явилась не валяться в ногах, умоляя о снисхождении. И уже не казались такими уж легендарными, сказочными байки о том, что некий бретер год назад прошел весь королевский дворец от одного крыла к другому, оставляя за собой лишь трупы.

Хелинда сделала шаг вперед и повернула голову, медленно, демонстративно, глядя на того, кто упомянул «непотребную девку». Ауффарт слегка хмыкнул, расслабившись. В конце концов, какие бы сказки не рассказывали об удивительном искусстве этой парочки, нет в мире бойцов, которые выстояли бы против без малого двух десятков. Даже с поправкой на хмельные головы.

Дурачье верит, что их защитят древние обычаи гостеприимства? Что ж, они ошибаются.

Так же неспешно, едва ли не с ленцой, женщина спросила, подчеркнуто обращаясь к господину застолья:

— Кто этот человек?

Помолчала пару мгновений и добавила:

— Чей он?

— Мой, — с мрачной угрозой ответил Ауффарт. Хотел еще сказать, что в таком положении следует молить о пощаде, желательно на коленях, и не успел. У рыжей стервы оказался удивительный дар вклиниваться между слов.

— Тогда почему он говорит вперед господина? — удивилась Хелинда, и вопрос прозвучал так громко, столь искренне, что тишина сама собой воцарилась над столами.

Ауффарт почувствовал, как холодок пробежал вдоль позвоночника. Барон по-прежнему не мог рассмотреть глаза женщины, она стояла так, что в зрачках отражался свет камина, и казалось, глазницы рыжеволосой заполнены «каменной кровью», похожей на жидкое серебро.

— Почему его не научили должному поведению? — продолжила удивляться Хелинда, сделав еще один короткий шаг вперед. Ее неразговорчивый спутник положил руку на саблю и чуть развернулся, охватывая взором половину собрания. Бретер походя скользнул взглядом по женщине, и лицо мужчины дрогнуло. На долю мгновения. Исчезающе кратко… но теперь Молнар был уверен, что холодная сдержанность — лишь маска. Нет, душа меченосца — натянутая до упора тетива, дрожит на самом краешке арбалетного «ореха», готовая сорваться. И если рванет…

Ха, видать не лгали упорные слухи о некой связи между спутниками проклятого Артиго. Хотя и здесь странность. Женщина мужчине определенно не безразлична, он будто готов сам прыгнуть под секиру или копье стражи, принимая на себя назначенный спутнице удар. Но это, кажется, дорога в одну сторону. Рыжеволосая на соратника даже не косится, словно и нет его рядом. Здесь должна быть интересная повесть с предысторией и моралью. Молнар любил хорошие истории, однако, увы, сейчас был не тот момент, чтобы предаваться суетным развлечениям.

— Говори, — бросил Ауффарт, повелительно дернув ладонью. Все это пора было заканчивать, потеха не задалась и крепкая веревка и в самом деле будет к месту. Однако Молнару было тоскливо и грустно, а отдать приказ убить двух человек — задачка нехитрая. Успеется? Да, успеется.

Ауффарт ждал разного, в том числе и попытку убийства. Однако гостья сделала шаг и опустилась на левое колено, склонив голову.

— Я, Хелинда су Готдуа, фамильяр Артиго Готдуа, мои уста — его уста, ими я провозглашаю славу и почтение господину Ауффарту цин Молнар.

— Однако… — проворчал кто-то из дружинников.

Бретер преклоняться не стал, но обозначил в меру уважительный поклон. Сам же цин Молнар уставился на коленопреклоненную женщину, словно баран на новые ворота, не зная, как реагировать.

— Мой повелитель желает передать вашей милости заверения в самых теплых чувствах, предложение дружбы, а также послание, — продолжила Хелинда.

— Встань, — небрежно бросил Ауффарт, вернувший самообладание, про себя же подумал, что, кажется, эта странная и опасная дылда не боится хозяина башни. Даже оскорбительно, учитывая, что барон держит ее судьбу в своих руках, и сугубо по его желанию конец дылды может быть очень разным, от быстро милосердного до ужасного.

Женщина с удивительной легкостью поднялась. Слабая и, пожалуй, малость безумная улыбка тронула ее бледное лицо отнюдь не крестьянской породы. Хелинда смотрела прямо на барона как… как равная, притом по рождению, а не волею господина, что наделил доверенного слугу правами, позволил отразить собственное величие.

— Ближе, — повелел Ауффарт, желая увидеть на ее лице хотя бы тень страха. Сейчас или чуть позже, когда ее прикажут схватить, дабы предать ужасающей смерти. Хелинда вновь подчинилась.

Огонь в камине увял, спалив бОльшую часть дров, а нерадивые слуги, захваченные представлением, позабыли накормить жадное пламя. В подкравшейся полутьме отраженный свет угас, покинул глаза женщины, теперь было видно ее расширенные зрачки, чуть подрагивающие веки, а также белки, щедро раскрашенные красным цветом. Глаза смертельно уставшего человека, который пролил немало слез и…

Ауффарт неплохо разбирался в людях, считая полезным навык разгадывания чужих мыслей по взглядам, лицам, рукам. Обычно кавалер без особых затруднений понимал, кто перед ним. Сейчас же, в краткий миг, пока гостья вдыхала, чтобы начать речь, барон осознал, что с самого начала ошибся. Он видел в рыжей, которая была одета и вооружена как мужчина и воин — отстраненность, безразличие к спутнику, даже какую-то наивность. Непонимание того, в сколь великой опасности находятся оба гостя и с какой легкостью они могут принять мучительный удел, о котором будут рассказывать по всей округе месяцами, вздрагивая и боязливо косясь.

Ошибка! Непростительная для того, кто хочет закончить свои дни как «аусф», попирая ногами строящийся фундамент будущего замка. То была не наивность и не безразличие. Хелинда су Готдуа пережила нечто ужасающее, то, что людей обычно ломает, оставляя вместо души пустые, битые черепки. Но рыжеволосая удар судьбы выдержала, и теперь перед бароном стояла не женщина и в определенной мере даже не человек, а орудие. Некто, все помыслы, вся сущность которого были устремлены к единой и единственной цели. Воплощенная стрела Фатума, для коего Ауффарт цин Молнар был не угрозой, а инструментом достижения цели. Таким же инструментом, как бретер, очевидно влюбленный по уши. И, надо полагать, господин Артиго…

Интрига! Теперь барон был искренне заинтересован и чувствовал себя сытым волком, который может позволить себе роскошь поиграть с добычей. Например… поговорить. Выслушать со вниманием и, быть может, даже участием. Дать надежду на осуществление чаяний, каковы бы они ни были. А уж затем перейти к справедливому возмездию, о котором так давно мечталось.

Хелинда начала говорить, но барон ее перебил с решительностью воина, не оратора:

— Обойдемся без славословий. Чего хочет… юный господин?

Если женщина и была выбита из равновесия, отреагировала она мгновенно, ни секунды не колеблясь. Прямой вопрос — такой же прямой ответ.

— Союза.

— Однако… — вновь пробормотал тот же дружинник.

— Для чего? — прищурил маленькие, близко посаженные глаза Молнар.

— Для восстановления справедливости, разумеется, — женщина говорила очень гладко и легко, притом не похоже было, что речь отрепетирована. — Для торжества попранной добродетели, защиты умаленных прав. И прочего, что следует заявить граду и миру. Вы претерпели великие обиды и поношение от города и его властей. Правильным, справедливым будет наказать недостойных, покарать злодеев, разоблачить преступников.

— В последнюю нашу встречу вы смотрели на меня сверху вниз, с крепостной стены, — напомнил барон, «вы» звучало в его устах отнюдь не как уважительное обращение к одному человеку. — И не помышляли о справедливости.

— Судьба движется наподобие колеса, — тут же, в манере церковной проповеди, отозвалась Хелинда. — То, что вверху, окажется внизу. И наоборот. В прошлую встречу мы были… — она сделала коротенькую паузу, будто подчеркивая важность точных слов. — Не врагами, но противниками. Так сложились обстоятельства по Воле Господней. Теперь колесо провернулось. Не вижу ни единой причины, которая помешала бы нам заключить союз. К взаимной выгоде.

— Хотите передать мне мою привилегию? — хмыкнул барон. — Хорошее намерение, верное. Всемерно поддерживаю.

Молнар склонился вперед, по-прежнему не выпуская подлокотники крепкими пальцами.

— Хотя, ежели верить молве, вас попросту вышвырнули за городские стены? — с кривой усмешкой напомнил он. — Как паршивых свинят. Кого-то вроде бы зашибли даже? И вы больше не благородный аусф со свитой, а бездомный сброд. Боюсь, в таких обстоятельствах помочь мне восстановить право будет… сложновато. Не по руке замах, не по цене кошель.

— Не совсем, — сказала Хелинда, по-прежнему кажущаяся безмятежно спокойной. — Утверждение старинной привилегии Молнаров это, скорее, приятное дополнение. Часть справедливой награды за вашу помощь. Наша же цель… иная.

Она сделала явственное ударение на слове «наша».

— Да неужели, — пробормотал барон, иронически кривясь. — И что же под стать вашим амбициям?

Молнар читал несколько высокоумных книг и любил щегольнуть ученой речью в подходящий момент. Например, «амбиции».

— Чего хотите то?

После ответа Хелинды барон отвесил челюсть, будто какой-нибудь простолюдин и понял внезапно, что у него слов нет, одно лишь изумление. Потому что дылда растянула губы в мертвенной улыбке и сказала:

— Мы намереваемся превратить город в кладбище.

* * *

Если кому то покажется, что приданое какое-то сиротское, то я его избирательно списал из приданого Изабеллы Французской (1396), так что на самом деле у господина Молнара весьма зажиточные соседи.

«4 пары больших простынь из тонкого полотна, каждая пара 5 пядей в ширину и 5 локтей в длину. Также, 2 других пары простынь, более тонких, каждая пара в 5 пядей шириной и 5 локтей длиной. Также, 4 пары больших накидок для купания, каждая пара в 4 пяди шириной и 4 локтя длиной. Также, 4 пары малых накидок для купания, каждая пара в 2 пяди шириной и 2 с половиной локтя длиной. Также, 12 тонких полотенец, каждое 2 локтя в длину. Также, две дюжины малых полотенец, каждое в локоть длиной. Также, 12 кувршефов, каждый в полтора локтя длиной. Также, 12 других кувршефов, каждый в пять четвертей длиной. Также, две дюжины рубашек из тонкого реймсского полотна для означенной дамы»

Глава 1

Мануфактурное производство

Сейчас…

Сброд торгашей, мужицкий сброд,

Зловонный городской народ —

Восставшие из грязи

Тупые, жадные скоты!

Противны мне до тошноты

Повадки этой мрази!

Елена облокотилась на парапет. Серый ноздреватый камень холодил даже сквозь двойной слой стеганого кафтана и шерстяной рубашки. Недостроенная башня вообще казалась ущербной во всех отношениях, включая основу — какая-то пемза вместо гладкого материала, обычного в строительстве замков и крепостей. Хотя вид открывался живописный, этого не отнять. С главной башни, что являлась сердцем баронского владения, конечно, видно было получше, но туда гостью не пустили бы.

Ледяной ветер, изводивший округу без малого неделю, почти утих, съежившись до холодного и вполне терпимого сквозняка. Его хватало, чтобы приятно овевать разгоряченное от волнения лицо и трепать знамя Молнаров на башне — белая коронованная лягушка на синем фоне. Рисунок Елена помнила хорошо, с той поры, когда Ауффарт подступился к стенам Свинограда. Помнила и поношенный, истертый вид семейного штандарта, который не обновляли много лет. Впрочем, сейчас, в сером полумраке белая фигура казалась новой и красивой.

А почему лягушка?.. Пантократор их ведает… Логика создания местных гербов оставалась непостижимой для Елены. Существовали некие общие правила, например, незаконнорожденность отмечалась черной каймой по всему периметру щита. И еще очень старые гербы были подчеркнуто монохромными, только белое и черное, скорее даже серое. В остальном же казалось, аборигенам нет разницы, что и как рисовать, было бы заметно и оригинально. Геометрические фигуры, оружие, всевозможные предметы повседневного быта, животные, совсем полная абстракция… Лягушка вот, например.

Едва такой ничтожный пес

Добудет денег — кверху нос,

На все глядит без страха.

Пускай крестьянин с торгашом

Зимой походят нагишом.

Друзья, забудем жалость,

Чтоб чернь не размножалась!

Перед скоропостижной смертью ненастье разогнало тучи, поэтому луна светила во весь бледный лик, заливая округу молочным серебром. Несмотря на поздний час, баронский недо-замок не засыпал, просто его существование стало более тихим и размеренным. Осень — время предзимних забот. Люди, в отличие от разной живности, жир не нагуливают, но и так есть чем заняться перед явлением Белого Хлада. Кроме того, баронская компания все еще гуляла, хоть и поспокойнее, без прежнего кутежа и угара. Плохо поротый шут боялся до утра показаться господину на глаза и немузыкально вопил прямо со двора:

Теперь закон у нас таков:

Плетьми лупите мужиков!

Плетьми — заимодавцев!

Убейте их, мерзавцев!

Их мольбам не внемлите вы!

Топите их, кидайте в рвы.

Бесчинства их и похвальбу

Давно пресечь пора нам!

Смерть мужикам и торгашам!

Погибель горожанам!

За ней следили. Без городской аккуратности, по-деревенски открыто. Елене было, в общем, то все равно, даже чуточку смешили рожи баронских воинов, которые изображали боевитость и готовность лечь костьми, защищая господина. Женщина посмотрела на окно помещения, гордо именованного «покоями для гостей». «Помещения» — из-за того, что назвать это «комнатой» не поворачивался язык, сразу по нескольким причинам. Слишком большая, слишком хаотическая, бессистемно заставленная огромным количеством вещей, в основном древних сундуков и мебели, похоже, трофейной. Елена поспорила бы хоть на золотой, что разместили «гостей» на складе, куда годами сваливали награбленное и всякое добро, коему не нашлось немедленного применения. Зато в единственном окне имелся целый лист стекла, не витраж. Сейчас за ним светилась желтая свеча, и мелькала смутная человекообразная тень.

Елена чуть-чуть улыбнулась, она узнала характерные движения — Раньян упражнялся на сон грядущий. Мужчина выполнял специфический набор движений и форм, куда включил помимо бретерской классики немало гимнастических практик, перенятых у рыжеволосой лекарки. Но стеснялся показывать при женщине, что пользуется ее наукой. Выглядело это забавно, трогательно и малость глуповато. Впрочем, кто не без тараканов в голове? Или, как говорил персонаж одного советского фильма: «каждый борется со скукой по-своему».

Шут продолжал орать:

О, дивная картина,

Когда, войною сметена,

Трещит и рушится стена:

Полки штурмуют бастион!

И в поле с четырех сторон

Врывается лавина.

Елене захотелось спуститься и дать сволочному эстраднику хорошего пинка. Лучше даже не одного. И отходить по спине коромыслом или какой-нибудь лопатой. Благо местный стандарт не предполагал цельнометаллической лопасти, поэтому орудие труда было в целом легче и чуть безопаснее земного аналога. Интересно, как баронская челядь отнесется к подобному демаршу? Учитывая неопределенный статус «гостей» — черт его знает… От всемерного понимания до болезненной реакции «пусть и быдло бесправное, но это баронское быдло!»

Может, проверить? Боевой молот за поясом приятно потяжелел и словно бы налился внутренним теплом. Будто подталкивал немо хозяйку поддаться искушению. В тот момент, когда певец взял очередную гнусно-немузыкальную ноту, и Елена уже почти решилась поколотить его, проблема выбора сама собой отпала.

— Не нравится наша музыка? — спросил барон, ступая на башенную площадку под кривым навесом.

Эта скотина хитра и сообразительна, напомнила себе женщина. Подлая, жестокая, высокомерная… и умная, невзирая на карикатурно глуповатое лицо. Этого нельзя забывать ни на минуту. Ауффарту хватило одного взгляда, чтобы оценить гостью, понять ее настрой и угадать главную причину. И все это под светом луны, которая хоть и кратно ярче земной, но далеко не солнце.

Бойтесь стариков в деле, что любит молодых, кажется, так говаривал Адемар Весмон. Можно перефразировать: опасайтесь барона, который выглядит как дурачок с близко посаженными поросячьими глазками, и вместо замка имеет полторы башни, но при этом ухитряется годами создавать проблемы городу с пятитысячным населением и доходом в сотни золотых монет.

— Не нравится, — честно сказала она.

Как по уговору, певец замолк. Судя по теням и неразборчивому бормотанию, хлебал пиво, чтобы промочить горло.

— Привыкла к более изящному искусству? — иронически осведомился барон, подойдя к парапету, который был частично не достроен, а частично разобран для иных построек.

Сапоги Ауффарта тихонько постукивали деревянными гвоздиками, скрипели жесткой кожей. Обувь кавалериста, который ходит пешком редко и недалеко.

— Да.

Молнар также облокотился на камень, задумчиво поглядел вдаль. Со стороны гор тихонько подкрадывалась туманная пелена. Звезды горели очень ярко, как драгоценные камни о множестве цветов, складываясь в широкие полосы. Будто сам Пантократор разукрасил ночное небо, превратив его в непостижимое глазу и сознанию чудесное панно.

Освеживший горло шут взбодрился и допел-таки:

Ручьи кровавые кипят,

Кругом бушует пламя,

И кони яростно храпят

Над мертвыми телами.

О, сколько павших! Груды тел!

Но сладостен такой удел.

Ведь лучше пасть героем,

Чем струсить перед боем!

— Никогда этого не понимала, — сказала женщина задумчиво и негромко. — С одной стороны, люди это ценность. Высшая ценность для любого занятия, любого домуса. Без людей не работает ни сельское хозяйство, ни ремесло. Поэтому рабочие руки сманивают, перекупают, захватывают, наконец. Как в предгорьях, где ходят в набеги и на скот, и на деревеньки, чтобы примучить к переселению под руку иного сеньора.

— Хм-м-м… — неопределенно отозвался барон, и Елена боковым зрением ощущала его косой, внимательный взгляд.

— Люди ценны, — повторила она. — И в то же время никому не приходит в голову общая идея сбережения людей как ресурса. Сбережения и преумножения. Городские умники пишут разные трактаты о том, как полезно хватать мужиков и тащить их в свое владение. Прикреплять к земле. Запрещать выкупы. Возвращать беглецов. Никто не пишет ни строчки о том, что если кормить и лечить, те же самые люди проработают дольше. А если хоть немного уменьшить детскую смертность…

Ее передернуло при воспоминании о баронессе Аргрефф и ее двойне. Скорее всего, малыши выжили, а вот Дессоль… В лучшем случае беременна вновь. В лучшем.

— Ресурс, который ценят и за которым гонятся, но при этом расходуют его как мусор, швыряют направо и налево, словно битые черепки.

Она подумала пару секунд и добавила по-русски, не заботясь, чтобы Ауффарт понял, скорее подводя некую черту для себя:

— Экстенсивное использование.

Барон помолчал. Елена ожидала от него какого-то возражения или укорота, но Ауффарт цин Молнар только пожал плечами с лаконичной ремаркой:

— Людей много.

Он развернулся всем телом и посмотрел на собеседницу открыто, глаза в глаза, как атакующий «бронелоб», когда противника видят уже сквозь прорези в шлеме.

— Можешь лучше? — неожиданно спросил он.

— Могу.

Ну и дура, сердито подумала она. Снова язык побежал впереди мозгов. Хотя… опять же, и черт с вами. Или, коль неприличными словами выражаться в местном ключе: Темный Ювелир вас всех забери. Почему бы и нет?..

Елена оперлась руками в перчатках о пористый камень, бегло припомнила строки одной из баллад Гаваля. И запела, не для барона, но для себя, серебряной луны и, пожалуй, для человека за мутным стеклом. Того, кто с мучительным упорством разрабатывал израненное тело, потихоньку, месяц за месяцем, один крошечный шажок за другим, возвращая себе утраченную форму. Зная, что никогда не станет прежним, однако, не считая это достойным поводом, чтобы отказаться от стремления к несбыточному.

Земля полагает пределы,

И ночь разрушает пути,

Которыми верный и смелый

Не может уже не идти,

И днем-то тропинки лукавы,

А тут по сланцу, по камням,

Две пропасти, слева и справа,

Три брода по ноздри коням.

Насколько ж сильнее природы

Короткое слово — «Иди!»

Она умолкла на мгновение, чтобы перевести дух. Ауффарт по правую руку шумно и долго вздохнул. Тень в окне застыла, подобно статуе, сотканной из сплошной тьмы. Поздний шум в баронском хозяйстве затих, будто даже кони с прочей домашней скотиной, не говоря уж о людях, замерли, прислушиваясь.

Легки переходы и броды,

И страшен лишь вождь позади.

Но в белом тумане без края

Тропинки распутывать нить,

Да волчьи распугивать стаи,

Да мертвому месяцу выть.

Не лучше ли сна и покоя?

На пальцы ложится стрела,

И кони, в предчувствии боя,

Жуют и грызут удила.

— Красивая песня, — сказал после долгой паузы барон. — Кто ее придумал?

— Менестрель и летописец господина Артиго.

Елена решила не упоминать, что общую идею и часть куплетов Гавалю подсказала она, переложив на местный язык одну из песен, которые любил напевать отец. Просто малозначительный эпизод во время городской встречи, возымевший неожиданное следствие — одноглазый летописец не забыл, развернул в полноценное произведение, да так, что скоро «переходы» пел весь город и округа. Странно, что до баронства не дошло.

— Ясно.

— Пока мы наедине, — сообщила Елена. — Оговорим один момент. Чтобы потом не смущать разную челядь.

— Да? — Ауффарт приподнял бровь, которая в лунном свете казалась абсолютно белой. — Ну, оговори.

От барона тяжело пахло дурным вином, кислым пивом, горелым мясом и железом. Почти как от боевого алкоголика Дьедонне. И Елена вновь напомнила себе, что бароны могут выглядеть карикатурными персонажами, однако не перестают от этого быть опасными. Зачастую — опасными смертельно.

«Вы» — четко и ясно проговорила она, будто чеканя молоточком печать в свинце.

— Чего? — не понял Молнар.

— Я Хелинда су Готдуа. И ко мне следует обращаться «вы».

— Чего?.. — повторил барон, глуповато моргнув и явно не понимая, о чем идет речь.

— Я фамильяр господина Артиго аусф Готдуа.

— Ты не дворянка.

Ауффарт вновь подтвердил мнение о себе как человеке умном и быстро соображающем. Он определенно был оскорблен требованием безродной бабы в штанах, однако сначала думал и взвешивал обстоятельства, потом уж решал, дать ли волю гневу.

— Это так, но я принадлежу ему. Не как вещь, но как неотъемлемая часть, рука или глаз. Смотрят на меня, но судят о моем господине. Роняя мое достоинство, вы принижаете и его. Поэтому я вежливо, со всемерным почтением прошу оказывать должное уважение мне и моему господину. И высказываю эту просьбу без сторонних ушей.

Елена обозначила вежливый поклон, впрочем, не спуская глаз с барона. Ауффарт прикусил губу и ответил взглядом, который в лунном свете казался черным и совершенно безумным. Женщина ждала вспышку гнева, выплеск дворянской спеси, что-нибудь в стиле «да еще б ты, безродная тварь, чего-либо требовала от благородного мужа?!!». Но Ауффарт резко выдохнул, будто сбрасывая давление, и почти спокойно вымолвил:

— Мне достаточно толкнуть тебя, чтобы сбросить вниз. Поломаешься, но не убьешься. А потом в загон к свиньям. Им свежее мясо достается редко. А живое — еще реже.

— Это возможно, — согласилась Елена, как никогда чувствуя себя Хелью-Хелиндой, то есть женщиной, которая живет в мире мужчин по мужским понятиям и готова ответить за каждое слово до последней капли крови.

— Возможно, — повторила она. — Но я успею схватить тебя и утащить за собой. Я легче, но для этого хватит. Поломаемся оба. Оба же при кинжалах. Пока твои добегут, я отправлю тебя в могилу или на лечение. Долгое лечение. А мой любовник не станет прорываться на свободу, он будет за меня мстить.

Она все же не сумела удержаться от нервного смешка. Просто очень уж ярко вспомнилась девочка-Леночка, которая только попала на Пустоши, всего боялась и глядела на страшный мир вокруг большими испуганными глазами. Да… многое уместилось на пути длиной в четыре года, и многое переменилось в девочке, которая даже в разговорах наедине с собой больше не называет себя Леной.

Удивительное дело, но барон, кажется, вздрогнул, когда рыжеволосая дылда напротив хмыкнула с людоедским видом.

— Он бретер, — как ни в чем не бывало, продолжила Хель. — Так что можешь сразу вычеркнуть пяток приспешников из книги живых. Или больше, уж как пойдет и Бог отмерит. Твой домус на недели, а то и месяцы останется без присмотра. Ведь наследника у тебя нет, лишь старенькая мать. И сколько-то людей потеряешь. Ты можешь себе это позволить в нынешнее время?

Не давая барону опомниться, женщина шагнула почти вплотную к нему и сказала едва ли не в лицо:

— Ты хочешь город. Мы тебе его дадим. Я дам его тебе. Но только если ты достаточно умен, чтобы протянуть руку и взять.

Смотреть в глаза барона, безумные от вина, ярости и жажды убийства оказалось на удивление просто. Намного тяжелее было не улыбаться, глупо и зло, празднуя очередную победу над собой. Над липким страхом, над ожиданием провала и унижением. Над опасением, что сейчас тебя оскорбят, ударят, изобьют, замучают.

Правильно говорил в свое время наставник: лишь тот, кто не боится смерти, по-настоящему свободен. А ничто так не помогает превозмочь ужас скорой погибели, как понимание: если дело впрямь дойдет до рукопашной, большой вопрос, чья возьмет. И если женщина хоть чуть-чуть знала Раньяна, бретер уже давно рассмотрел в окне фигуры, отменно подсвеченные луной на крыше недостроя. Саблю забрали, но в «гостевых покоях» достаточно палок и шестов, так что первый же с кем бретер сойдется, подарит Чуме свое оружие. А дальше как Отец Мечей решит.

Ну, давай, попробуй толкнуть хмельными ручонками того, кто учился бою с кинжалом у Фигуэредо по прозвищу Чертежник…

Барон молча развернулся и пошел к лестнице, чеканя шаг кавалерийскими сапогами. Он просто ушел, не отдав никаких приказов и не проронив ни слова. Елена проводила его взглядом, и лишь после того, как Молнар спустился, выдохнула, соединив чуть дрожащие пальцы в замок. Теперь, когда испытание миновало (оставалось надеяться, что успешно) женщине стало страшно. Однако сейчас и бояться можно было вволю — под мертвым светом луны чужого мира.

На мгновение очень сильно захотелось вернуться в другое время и место. В прошлый год, туда и тогда, где все казалось просто и спокойно…

* * *

Былое…

— Жить стало лучше, товарищи, жить стало веселее, — вымолвила, почти пропела она, чувствуя желание широко взмахнуть руками и полететь, словно птица.

Настроение было хорошим, день был хорошим, горожане хорошие, вообще все-все казалось очень-очень хорошим. А также полезным, благорасположенным, перспективным и вообще. Жизнь, прямо скажем, удалась, хотя бы данном историческом отрезке.

Елене казалось, что судьба вернула лекарку в прошлое, только в другое, в некую параллельную временную линию доброй вселенной. Четыре года назад она шла по улицам Врат, жалкого городишки Пустошей, криво и косо поднявшегося на руинах великой цивилизации. Со всеми вежливо здоровалась первая, всего боялась и следила за каждым шагом. Технически, если брать внешнюю сторону деяния, сейчас происходило то же самое — Елена шла по улицам города, здороваясь с прохожими. Однако содержание было иным, вот совершенно, можно даже сказать принципиально иным.

— Добрый день, как поживаете? — первым снял шляпу Кентарх Шабриер, скарбничий советник, заведующий казной и арсеналом. Он был, как обычно, сплошь в черном, а позади советника торопились, семеня, двое малолетних слуг, тащивших мешки для бумаг и письменных принадлежностей.

— Мое почтение, — Елена в свою очередь сняла кепку и неглубоко поклонилась.

Портфель! — подумала она про себя, глядя на кожаные мешки в руках служек. Совсем забыла насчет портфелей… Грех простительный — слишком уж много забот казалось с карманами. Сделать внутренний мешочек для всякой мелочи оказалось делом простым, а вот корректно повторить привычный и желаемый карман никак не удавалось. Странно и как-то обидно, даже бюстгальтер для графа Весмона получился относительно быстро и просто, а вот, поди ж ты… кто бы мог подумать, что рядовой предмет одежды окажется довольно-таки сложной конструкцией, и его придется натурально изобретать заново, шаг за шагом.

Бюстгальтер для графа Весмона… забавная оговорка получилась, пусть и умственная. Елена улыбнулась от уха до уха, что встречные отнесли на свой счет.

— Будьте любезны, передайте наилучшие пожелания господину Артиго, — попросил Кентарх, прижав шляпу к груди. — И благоволите присовокупить к оным напоминание о том, что после обеда городской совет будет определять жалованье для стражи на зиму. Присутствие нашего благорасположенного покровителя было бы крайне желательным и преполезным.

— Всенепременнейшим образом озабочусь, — благосклонно кивнула женщина, и встречные разошлись.

Изъясняться витиевато-вычурным слогом «лучших людей города» оказалось на удивление просто и даже приятно. Или «приятственно», как следовало бы сказать на этом новоязе. Елена уже привыкла и находила традицию довольно милой. За фамильяром господина Артиго топала ее личная стража в лице Драуга и Пульрха, которые делали, как обычно, свирепые физиономии, однако никого этим не пугали, поскольку горожане давно поняли, что славные малые отнюдь не презлы и помыслами добрые.

Дре-Фейхан, как многие города, стоял на очень старом фундаменте и в базе повторял классическую планировку с прямыми углами. Однако по мере восстановления и нового, уже бессистемного развития он менялся, перестраивался, достраивался и в итоге принял форму неровного эллипса, ориентированного по параллели. Классическое и прямое осталось в основополагающих элементах — сквозной дороге и главной площади — а также самых старых домах, например ратгаузе, то есть здании городского совета.

По меркам Ойкумены Фейхан был велик, в зависимости от времени года в нем жило от пяти до шести, а то и семи тысяч граждан вкупе с гостями города. Тем удивительнее казалось то, что поблизости не имелось настоящей реки — обязательного спутника большого и экономически развитого населенного пункта. Вместо нее город опирался на староимперскую магистраль и сезонный «свинопоток», как его назвала для себя Елена, то есть перегон откормленной скотины, превращаемой в солонину и шкуры. От свиней до недавнего времени здесь зависело практически все, однако город жил и другими промыслами, например, добычей гипса.

Подступающие невзгоды значительно урезали традиционные доходы, так что Фейхану поневоле пришлось «диверсифицировать» экономическую деятельность. В каковом процессе определенную роль сыграла и спутница покровителя города Хелинда су Готдуа…

В следующий раз головные уборы пришлось взаимно снимать, повстречавшись с господами Шапюйи, Севином и Кондамином. Шапюйи старший официально именовался «законознатцем», и был юристом на постоянном жаловании. Формально правовед являлся всего лишь наемным работником, не имел гражданства и не входил в городской совет из семи человек, однако фактически был одним из малочисленного круга «лучших людей города», чье слово значило многое и ценилось высоко. Елена потихоньку читала труды глоссаторов из библиотеки юриста и вообще имела с ним регулярные полезные беседы, как о правовых вопросах, так и о жизни в целом. Севин не был знаком лично с покойным Ульпианом, но высоко ценил его и время от времени переписывался. Узнав о том, что Хелинда некоторое время успешно выполняла работу доверенного секретаря, Шапюйи старший аккуратно предложил поработать уже на него, и Елена ответила вежливым отказом, не желая связывать себя обязательствами сверх имевшихся.

Оба «Шапуя», как называл их Бьярн, тоже напомнили о грядущем заседании.

Елена продолжила путь. Вопросами городского управления она интересовалась постольку-поскольку, имея несколько иные приоритеты и чаяния. Сегодня ее ждали два неотложных дела, точнее дела, которые женщина сама решила счесть скорыми и неотложными. Первое касалось забот общественных и общегородских.

Как было сказано выше, специальной большой реки рядом со Свиноградом (так его называла Елена) не имелось. Однако речек и речушек в общем хватало, вплоть до подземной артерии, что была некогда заключена глубоко в каменном тоннеле и до сих пор служила плохонькой, но все же канализацией. Так что Фейхан мог позволить себе пару мельниц с водяным приводом, кузницу и еще несколько хитрых приспособлений. Например, то, что пока не имело собственного названия и вчерне именовалось «теркой». Оная представляла собой вращаемое водой колесо и коленчатый рычаг, похожий на те, что двигали паровозы. Только рычаг ничего не крутил, а раз за разом протаскивал по ребристой плите из гранита кусок хорошо размоченного дерева, любого, от старого пня до брусьев и некондиционных досок. За несколько часов исходный материал измельчался до состояния однородной желто-бурой кашицы, больше всего похожей на «детскую неожиданность». В принципе сам по себе механизм был известен сотни лет, только их делали в несколько раз меньше, используя главным образом при монастырях для производства ладанных палочек и пирамидок. До сего дня…

Елена набрала полные ладони «неожиданности», растерла в пальцах, придирчиво оценила качество перетирки.

— Ну, как?.. — жадно спросила Триеста, чаще, впрочем, именуемая «Гипсовщицей» или «госпожой Метель» (по структуре и цвету основного товара, который она поставляла на региональный рынок).

Триеста была типичным представителем «женщины в мужском мире». Она не использовала радикальных мер самовыражения как, например, Флесса Вартенслебен или сама Елена. Не надевала мужской костюм, а из оружия носила только декоративный ножик в изящных костяных ножнах на шее. Но деловой хватке милой женщины в бордовом платье и свободно накинутом головном платке могла бы позавидовать и гиена, чьи челюсти считались вдвое сильнее волчьих.

— Сгодится, — кивнула рыжеволосая, изо всех сил стараясь казаться уверенной. — Давайте дальше.

За левым плечом Гипсовщицы как обычно молча стоял безымянный охранник в обтягивающих синих чулках и застегнутом плаще, под которым наверняка скрывалось какое-нибудь оружие. Рядом грязные и мрачные поденные работники перемалывали в каменных ступках тряпки, разный хлам, старое сено и высушенную траву. Результат их трудов сваливался в большой чан, где его тщательно перемешивали. Теперь в ту же емкость начали бросать и перетертую древесину. Другие работники готовили корыта и решетки на деревянных рамах.

— К вечеру, — утвердительно сказала Гипсовщица. — Сейчас начнем, к вечеру должна быть готова к просушке первая партия. Как сделаем, я отправлю образцы.

— Я приду сама, — пообещала Елена. — Посмотрю.

Гипсовщица помялась немного, будто сомневаясь в чем-то и не решаясь вымолвить.

— Что? — решила помочь и подтолкнуть Елена.

— Уверены, что получится? — с надеждой и, в то же время, неприкрытым сомнением вздохнула промышленница.

— Хорошая бумага — товар, который всегда будет в цене, — назидательно сообщила Елена. — Особенно если делать дешево, а продавать дорого. С такой вот… «теркой» можно производить товар бочками. Тут не то, что писчие листы, не грех и на обои замахнуться, — она помолчала и значительно добавила. — Как в лучших домах Мильвесса.

— Все беднеют, — вздохнула Триеста. — У людей на хлеб уже не хватает. а уж бумага…

Судя по лицу Гипсовщицы, алчность и коммерческие перспективы почти забороли естественную осторожность, но тень сомнений все же оставалась.

— Прошения, письма, кляузы, — начала перечислять рыжеволосая. — Жалобы, податные отчеты, прочие грамотки. Счетные книги, договоры. Какой бы голод ни бушевал, писать люди не прекратят. Тем более, в городе церковь, попы будут скупать и перепродавать бумагу для священных книг. А если все же сбыта не окажется…

Она пожала плечами.

— Всех расходов — колесо и несколько палок с клиньями.

Ну, ладно, преувеличила, однако не чрезмерно. Бизнес и в самом деле обещал отменную доходность при малых затратах. Если, конечно, Елена верно прикинула потенциал сбыта. Но тут не проверишь — не узнаешь.

Сбоку часто закивал Пульрх, и Елена вспомнила о рисунке, который доброглазый охранник прятал на груди в кожаном конверте.

— Вечером, — на этот раз совсем уверенно пообещала Триеста. — И насчет… обоев…

— Подумаем, — обещала Елена. Ей и в самом деле было интересно поломать голову над более-менее поточным изготовлением бумажных обоев. Понятное дело, рулонов не получится, только листы, да и принт лишь самый простой, тот, что можно «выколотить» деревянными трафаретами. Но все же прогресс и вообще чтобы глаз радовался. Но… это все же после карманов. Благо вроде бы наметился успех, и экспериментальные штаны уже почти достигли требуемых кондиций.

— Кстати… — Елене в голову пришла очередная реформаторская идея. Женщина посмотрела на трудяг со ступками, еще немного подумала и сообщила, понизив голос. — Можно поставить второй молот. Вроде кузнечного, только деревянный, наподобие кувалды…

Она попыталась изобразить представленный молоток движениями рук.

— Мушкель, — неожиданно подсказал молчаливый Драуг. — Такими канаты выбивают.

— Точно, — Елена благодарно кивнула. — И пусть молотит, размочаливая сырье. А освободившихся работников можно поставить на рамки.

Гипсовщица умилилась. Упомянутые работники старательнее заработали нехитрыми инструментами, словно предвидя грядущую переквалификацию. Охранник местной капиталистки смотрел безразличным взглядом и морщил нос — чан для подготовки сырьевой массы прежде использовался в процессе дубления шкур и это все еще чувствовалось, несмотря на бочку мыла, с которым его отмывали.

Конец окрестным лесам, запоздало подумала рационализаторша. Если производственный цикл таки заработает, и бумага станет пользоваться спросом, мануфактурщики же за считанные месяцы всю кору изведут, как селяне из Чернухи. Ее перемолачивать в труху проще всего. Так вот из лучших побуждений рождаются экологические катастрофы…

Стороны опять раскланялись. Гипсовщица, надо сказать, была вполне милой женщиной с аккуратно завитыми волосами, скромной ниткой речного жемчуга на шее и красивой поясной сумой, которую украшали помпоны из разноцветных шнурков. Общаться с Метелью было интересно, хотя временами непросто, все-таки сказывалось нутро прожженной коммерсантки.

— Идемте, — Елена призвала Драуга и Пульрха. Впереди ждал второй пункт назначения.

Хорошо жить относительно беззаботным дармоедом и бездельником, подумала женщина, деловито шагая по улочке, чтобы выйти к северной части города. Туда, где собственно и находился участок стены, который оспаривал плохой барон. Хорошо, когда можешь позволить себе роскошь жить в доме и ночевать в постели у камина вместо костра под открытым небом. Вставать с рассветом, а не по трещотке утреннего «будилы» затемно. И еще много чего. В общем, хорошо быть фамильяром господина Артиго.

За спиной топали ботинки охранников, размеренно скрипела терка и стучали песты работников первой в мире бумажной мануфактуры.

Увы, очередная встреча оказалась не столь «приятственной» как прежние. Елене попался «Знаменосец», то есть человек, ответственный за городскую стражу повседневно и ополчение в дни войны. Обедневший рыцарь Больф Метце, служащий за постоянное жалование, был на одном примерно уровне с Шапюйи, однако терпеть не мог пришлых «покровителей», считал их ненужными, траты на них бесполезными, и не упускал возможность продемонстрировать скептицизм при каждом удобном случае. Бьярн и Дьедонне давно хотели прибить вредного кавалера, первый не до смерти, а второй так, чтобы решить вопрос раз и навсегда, но Артиго не позволял. Молодой человек небезосновательно считал, что это не улучшит отношения с городом, и пока «знаменосец» видит края, пусть себе корчит недовольные рожи.

В этот раз Больф, как обычно, скорчил противную рожу при виде Елены и даже сложил губы трубочкой, будто намереваясь плюнуть в канаву. Женщина в свою очередь не удержалась от встречной шпильки, сняв кепку и поклонившись преувеличенно низко, поприветствовав дурно воспитанного кавалера чрезмерно слащаво и в целом обходясь с ним как с особой едва ли не королевской крови. Метце рассвирепел, но придраться было не к чему, и рыцарь пошел дальше, кипятиться и за глаза проклинать «чертову бабу, забывшую свое место».

Искомый дом о целых трех этажах располагался прямо у крепостной стены и даже имел шаткий мостик, соединяющий крышу с «валгангом», то есть настенной галереей, местами крытой. Этот участок некогда почти сломал бравый отец Молнара, но прорваться внутрь не смог. Денег на полноценную заделку пробоины у города не нашлось, так что прибегли к временной «заплатке». То есть двойная стена из дерева, земляная засыпка между ними, а также укрепление кирпичами там, где все это граничило с изначальной кладкой. Временное стало постоянным и привычным, денег на капитальное строительство свиноградская казна так и не наскребла, да и вражеские приступы «в силе тяжкой» больше не повторялись.

Дом ничем особым не отличался, разве что имел новую дверь из свежеструганных досок и старую вывеску. Оная сообщала, что здесь принимает и учит мастер фехтования, а также атлетического искусства по фамилии Чернхау. Хотя, может быть, то было имя. Прямо под вывеской спал, несмотря на осенний холод, то ли бездомный, то ли пропойца. В отличие от собрата, который сходным образом проводил досуг в деревне, горожанин выглядел поприличнее, как человек, добровольно избравший свой удел и удовлетворенный этим. Под головой у спящего удобно поместилась тыквенная бутылка, рядом лежал кривой посох, на поясе висел кошель, вроде бы даже не пустой. Да и одет мужчина был во вполне добротную шерсть, хоть грязную и потертую. Все это казалось невероятным в Мильвессе и тем более Пайте. Но Свиноград есть Свиноград.

Елена для порядка стукнула в дверь молоточком на медной цепи, позвала:

— Эй, внутри! Кто-нибудь дома⁈

Идущие мимо горожане заулыбались неведомо почему.

— Громче стукни, — посоветовал, не открывая глаз, дремлющий под вывеской то ли бедняк, то ли пропойца.

Елена пожала плечами, вздохнула и повторила процесс, отгоняя непрошеные воспоминания о сходной процедуре у дома Чертежника. Внутри обозначилось некое движение, шуршание и тяжелые шаги. Слишком тяжелые для мастера фехтования и прочего атлетизма. Как во многих домах, здесь дверь под солнцем не запирали, потому что все на виду, кто ни зайдет — отметят и запомнят. Заскрипели плохо смазанные петли.

— Э-э-э… добрый день, сказала Елена, привычно снимая кепку и непривычно глядя снизу вверх.

Мастер Чернхау, хоть имел «готическую» фамилию, больше всего походил на типичного славянина и отчасти на медведя. Он был очень высок, как бы не выше Бьярна, но еще шире в плечах и обладал фантастически густой, роскошной гривой черных с проседью волос, которая естественным образом переходила в столь же роскошную бороду. Фехтмейстер чуточку сутулился, однако не старчески, а вроде спортсмена, который в любой момент готов исполнить что-нибудь соревновательно-игровое. На нем была черная рубаха, черные же штаны (не чулки!), а также веревочные тапки. То есть сугубо домашняя одежда, немыслимая на улице и в любом общении, поскольку человек — это то, как он себя ведет и какое на нем платье. Однако мастер о таких условностях, похоже, не подозревал или, что вернее, пренебрегал с высочайшей колокольни.

Елена смотрела на «ведмедя», тот смотрел на Елену. Глаза Чернхау были тоже темными, а взгляд казался до краев наполненным доброжелательной иронией.

— Чего надо? — спросил фехтмейстер. Голос вполне соответствовал образу и габаритам — низкий рокочущий бас, от которого чуть ли не кости вибрировали.

В иных устах прозвучало бы как претензия на оскорбление, но мастер ухитрился пробасить это вполне добродушно, именно как деловой вопрос без всяких скрытых смыслов. Елена подумала секунду и решила, что на подобное надо отвечать подобным.

— Не умею убивать «бронелобов», — честно призналась она. — Хочу научиться.

— Угу… — прогудел мастер и вновь обозрел женщину. Посмотрел на длинный прямой клинок и таргу, отягощавшие широкий пояс рыжеволосой. На сапог, в котором скрывался кинжал без гарды, не смотрел, но у Елены создалось впечатление, что «ведмед» просветил гостью колдовским рентгеновским зрением и оценил ее арсенал до последней шпильки.

— Заходи, — сказал Чернхау, становясь боком и указывая широченной ладонью в дом. — Научу.

* * *

Авторы песен: Бертран де Борн (1140 — вероятно 1215), считается одним из лучших поэтов своей эпохи. И Лев Гумилев, «Похищение Бортэ»

«Я лекарь…»

Комната, превращенная в медицинскую палату, была уютной, светлой, избавленной от всего лишнего и очень чистой. Еще бы, Елена долго старалась, самолично (ну, почти, разумеется, Витора изо всех сил помогала, да и горбун по прозвищу Крапивник не остался в стороне) приводя помещение к нужной кондиции. На Земле итог назвали бы, пожалуй, ВИП-палатой для элитного пациента. Здесь аналогов пока не было — состоятельные и знатные страдальцы лечились у себя дома, больницы же оставались уделом бедной публики.

«Да, я чертов лекарь…»

Стараясь не глядеть в лицо больного, Елена готовила перевязочный материал. Крапивник только что обдал стол кипятком и протирал его прокипяченной же тряпицей. Горбун, как правило, говорил немного и редко, стараясь меньше выспрашивать и больше повторять. Он будто копил вопросы, выдавая их в нечастых монологах, запоминая ответы дословно — деревенский костоправ был неграмотен, учиться считал уже поздним и ненужным, полагаясь исключительно на цепкий ум и крепкую память.

«И надо вести себя профессионально»

Раны Кадфаля затянулись достаточно, чтобы можно было снимать бинты, не отмачивая их каждый раз теплой водой. Однако не настолько, чтобы процесс шел безболезненно и легко. Сказывался возраст — искупитель давно оставил позади юность, и заживало на нем пусть хорошо, но медленно.

Делая работу, Крапивник постоянно, словно рак, одним глазом косил на «вьетнамский сундучок». Именно этот предмет завораживал сельского лекаря, заставлял буквально терять волю, как язычника у варварского алтаря. Почему было так — оставалось неизвестным. Просто факт и явление жизни.

Много мы прошли с этим сундучком, подумала Елена, снимая очередную повязку. О тюремной службе в Мильвессе не будем вспоминать, как и про шило в заднице Бадасса. Не те мемории, которыми следует гордиться и вообще лишний раз будить в памяти. С деревянным ящиком, полным инструментов и снадобий, уберегли мальчишку Артиго, остудив пылающие жаром легкие. Вытащили обратно, в мир живых, изрубленного Раньяна, причем дважды. Лечили после ночного боя в Чернухе практически всех бойцов, среди которых не было того, кто не получил хотя бы несколько ушибов. А Гамилла по сей день иногда кашляла, к счастью без крови. И с ним же резали, вскрывали, шили изломанного Кадфаля. Параклет благослови, кажется, и в этот раз успешно.

Кадфаль вновь закусил до крови губу, пока Елена проверяла состояние шин, удерживающих сломанную в трех местах ногу и обе руки. Искупитель молчал, и в молчании том лекарка слышала немой укор. Старый воин почти не говорил с того дня, как пришел в себя, на подступах к Дре-Фейхану, а Елена день за днем искала в душе смелость для откровенного разговора… и не находила, как ребенок, съевший варенье и прячущийся под кроватью.

Какие слова она могла сказать увечному Кадфалю, который теперь с трудом поднимал ложку, не то, что дубину? «Прости, это я виновата…»

Елена молчала, Кадфаль молчал, Витора и Крапивник тоже на слова не разменивались, предпочитая наблюдать и запоминать. Так и жили, лечась и всеми силами избегая трогать прошлое.

Елена осмотрела бугристые линии свежих шрамов, из которых самолично удаляла нитки. Ткани все еще имели воспаленный вид, однако не было ни гноя, ни дурного запаха — непременных спутников заражения, «гнилой крови». Одна нога стала короче другой, правая рука искривлена так, что ладонь постоянно вывернута назад и наружу… но, если будет на то воля божья, и в глубине плоти не скрылась какая-нибудь пакость вроде опухоли Дан-Шина, Кадфаль сохранит все члены и бОльшую часть подвижности.

Лекарка села на трехногий стульчик, выдохнула и опустила руки, чувствуя какую-то нездоровую, глубинную усталость. В памяти крутился очередной обрывок воспоминаний из прежней жизни, фраза «все, что мог…» из какого-то военного фильма.

«Все, что могла…»

— Ты будешь жить, — сказала она, впервые за долгие недели, посмотрев больному прямо в глаза. — Пантократор счел, что время для тебя еще не пришло.

Крапивник отступил на шаг вглубь комнаты, держа руки совсем как настоящий хирург, разведя локти и высоко подняв кисти, отдраенные грубейшим мылом. За дверью, в кухне, что-то тихонько напевала по своему обыкновению Витора, грея очередной котел с водой, чтобы немного позже вымыть пациента, точнее обтереть мокрыми полотенцами. На улице стучали деревянные подошвы, цокали подковы лошадки в телеге, и доносился мощный коллективный хрюк, пока еще далекий. Город буквально купался в радостном энтузиазме — впервые за две недели пригнали свинское стадо на осенний забой. Прежде подобное случалось раз в два-три дня.

Елена сложила руки ладонь в ладонь, чувствуя, как холодеют и дрожат пальцы. Помолчала немного, не сводя взгляда с лица больного, которое посерело, обвисло морщинистой кожей от страданий и долгого лечения.

«Взгляни на дело рук своих…»

— Прости меня, — сказала она с решимостью человека делающего шаг в ледяную прорубь.

Ничего не случилось. Вообще ничего. Искупитель по-прежнему лежал и по-прежнему смотрел на лекарку. Глаза его казались маленькими, запавшими как у покойника, белки стали желтоватыми, с лучиками багровых прожилок.

— Это я виновата. Все я…

Елена уронила голову на грудь, чувствуя, как подступают к горлу слезы. Из чертогов памяти, словно демоны из адских врат, полезли воспоминания, образы прошлого. Кадфаль и Буазо, первая встреча. Долгий путь вместе, бок о бок, плечом к плечу. Все поровну, одна опасность и одна жизнь на всю компанию. Цирк, Пайт, безумный прорыв из города, корчащегося в огне бунта каждого против всех. Смерть Буазо, одинокая могила с памятными знаками, оставленными по обычаям и Ойкумены, и Земли. Чернуха и момент, когда рыжая лекарка приняла решение за всех, не понимая разницу между принципиальностью и эгоистичным самолюбованием. А потом другой момент, когда искупителя затоптал вражеский конь, разрывая плоть, ломая кости в теле, не прикрытом даже кольчугой.

— Кадфаль, я виновата, — лекарка нашла в себе силы не разрыдаться прямо здесь и даже вновь посмотреть в лицо искалеченному спутнику. — Прости меня.

— Да, ты виновата, — очень серьезно и глухо сказал искупитель, так что Елена чуть не подпрыгнула на табуретке. Прежде больной говорил от силы одно-два слова подряд, в основном «да» и «нет», отвечая на вопросы где и насколько сильно болит. Ну как говорил… скорее шептал. И вдруг…

— Ты виновата, — повторил Кадфаль, тихо и вполне разборчиво, кажется даже с мелкими искорками в глазах. Прямо как в начале совместного путешествия, когда искупитель был неизменно добродушен, ироничен и склонен к грубоватым, хоть и беззлобным шуткам, главным образом над Гавалем.

— Ты чему-нибудь научилась по этому опыту? — строго вопросил Кадфаль.

— О… да, — искренне выдохнула женщина. — Более чем.

— Ну и славно, — искупитель подмигнул ей, совсем как в прежние времена, хоть сейчас и казался мумией самого себя.

— А-а-а… но… — у Елены закончились слова.

— Хель, ты меня не заставляла, — очень серьезно вымолвил Кадфаль. Речь давалась больному с трудом, тем не менее, он пусть негромко, однако тщательно выговаривал каждое слово. — Я не слуга тебе и не сторож. Меня попросили приглядеть за тобой, не более того. Да, твой призыв был глупостью несусветной и несуразной. Но я ведь Искупитель, не забыла?

— Ох, — только и вздохнула женщина. В эти секунды она переживала катарсис невыразимых масштабов, приступ счастья и воодушевления сравнимый, должно быть, с религиозным.

— Когда мы ступаем на стезю искупления… Все мы знаем, что эта жизнь закончится не в постели у теплого очага, — с той же сосредоточенной, вдумчивой серьезностью молвил Кадфаль. — Мы грешники с черными, прогнившими душами. И желаем одного — омыть себя, содрать хотя бы часть застарелых грехов, словно гнилую коросту.

Впервые на памяти Елены мужик с дубиной палача говорил так длинно и складно, как образованный, почти что теолог. Кадфаль не то цитировал, не то излагал мысли, которые обдумывал очень, очень долго.

— Чернуха — место не лучше и не хуже других, чтобы там испытать свой дух и убить сколько-то ублюдков поганых во искупление грехов и ради милости Господней. Только Бог решает, закончился ли срок жизни каждой твари земной, и моя судьба в Его руках. Не в твоих.

— Ну… да, — сказала Елена, решив, что в таком виде местная религия очень даже нравится. Есть, как ни крути, хорошие моменты в слепой, нерассуждающей вере.

— Но больше так не делай, — не то попросил, не то посоветовал, не то приказал Искупитель. — Я готов к суду Господню. Но то я. А с тобой и другие люди идут.

— Да-да, — закивала женщина.

— Так что забудь и… — искупитель попробовал шевельнуться, тяжело задышал сквозь зубы. — Помоги. Где дубина?

— Здесь, — Елена подала больному его привычное орудие. Палица была массивной, словно залитая свинцом. Прямо кувалда какая-то.

Кадфаль обеими руками вцепился в убийственную палку, несмотря на боль в едва сросшихся костях, блаженно улыбнулся. Дрожащие пальцы, как у слепца, стали ощупывать твердую поверхность, испещренную многочисленными царапинами, выбоинами. Найдя свежий след, оставшийся после того как искупитель проломил с одного удара закрытую шафроном лошадиную голову, Кадфаль ухмыльнулся еще сильнее и пробормотал едва слышно что-то вроде «вот славно, очень славно…»

— Поможешь встать? — попросил он.

— Хммм… — Елена оценила состояние больного и решила, что можно попробовать. Жестом подозвала Крапивника и осторожно забрала у Кадфаля дубину.

— Ну, с божьей помощью, — прошипел искупитель, шевеля конечностями в лубках.

— Воистину, — отозвалась Елена, перекинув через плечо левую руку Кадфаля. Горбун захватил правую.

— Поднимаемся тихонько, — сказала Елена, и больной вновь прикусил губу, но упрямо начал вставать.

Хорошо-то как, подумала лекарка. Чудо как хорошо! Пожалуй, сегодня можно и еще одного пациента навестить. То есть не совсем пациента… Этого чудилу разве что в морг отвезти, то есть на ледник, а потом сразу в могилу. Но все же чем черт не шутит, вдруг получится на волне чуда?.. Сейчас немного позанимаемся тут восстановительной гимнастикой и… в хлев. Или где эта скотина нынче валяется.

Елена думала про хлев иносказательно, однако угадала с идеальной точностью. За осьмушку серебряной монетки городские мальчишки привели ее к цели, то есть пустующему хлеву. Свиней здесь давно уже не водилось, было сухо и относительно чисто, а также тепло.

Барон чудовищно храпел, зарывшись в охапку прелой соломы и прикрыв ноги плащом. Как обычно, Дьедонне источал ядреный запах химической лаборатории пополам с лавкой самогонщика, борода засохла и слиплась от рвоты и слюны. Если бы женщина умела рисовать, она взяла бы Коста в качестве модели для аллегорической картины «торжество искушения и порока». Но Елена рисовать не умела, поэтому лишь вздохнула и попросила Драуга принести ведро холодной воды. А лучше два.

Против ожиданий и кинематографических шаблонов оба ведра, опрокинутых на Коста, не возымели никаких последствий. Ну, то есть совсем никаких. Барон почмокал синими губами, забормотал под нос что-то малоразборчивое про тыдр, тяжелую жизнь и розовых поросяток. Шумно рыгнул и перевернулся на другой бок, сонно подтягивая плащ. Добавил угасающим голосом что-то про хорошенькую и злую девочку, а также про то, как ей надо поросячьи ушки надрать, чтобы не ругалась презлыми словесами.

— Ну-ну, — констатировала Елена, обидевшись на «злую девочку», и решила, что пришло время суровых действий. Она достала кинжал и легонько кольнула дрыхнувшего барона в ягодицу. Символически можно сказать, для разгона.

Эффект превзошел самые смелые ожидания.

Барон как по движению рубильника, буквально за секунду перешел из глубокого похмельного сна в режим берсерка, дорого продающего жизнь заклятым врагам. Он с утробным воем подлетел над глиняным полом, как шарик с гелием — при весе центнера этак в полтора выглядело это нереально и страшно. Кост приземлился на обе ноги так, что казалось — даже вселенная дрогнула. Продолжая выть и бешено вращая глазами без белков (они тоже окрасились в багровый цвет, но с ощутимым добавлением желтого) Дьедонне как боевой кабан ринулся в атаку на противника, каковым определил Елену — она оказалась ближе всех и с клинком в руке. Драуг и Пульрх не стали даже пытаться искусить судьбу и порскнули как зайцы к выходу. При всем желании лекарка не смогла бы обвинить их в трусости. Просто бывают моменты, когда надо бежать, не оборачиваясь.

Елену спасли только школа бретерства и культура движений, а также реакция тренированной молодости. Извернувшись в немыслимом пируэте, фехтовальщица выскочила буквально из-под барона, который мчался как чудесным образом разогнанный асфальтовый каток. Кост же не успел вовремя развернуться и с размаху влетел в опорный столб, причем головой. Треск был такой, будто ураган пронесся через сухой лес или таран ударил в крепостные ворота. Но случились два чуда сразу: устояли и дерево, и кость. Столб покосился. С крыши пыльными снежинками посыпались мусор, солома и листья. Барон икнул и с размаху сел на могучий зад, потирая растущую на глазах шишку точно в середине лба. Нос, кажется, сломан не был, но вокруг глаз растекалась фиолетовость синяков.

Пульрх и Драуг с опаской заглянули через приоткрытую воротину, сжимая короткие алебарды.

— Матерый человечище, — прошептал обычно молчаливый Драуг. Пульрх ничего не сказал и тихонько улыбался, радуясь тому, что все обошлось.

— Ну, ты силен, барон, — только и вымолвила женщина, убирая кинжал в ножны.

— А ты коза, — прогудел Кост, растирая шишку. Подумал и добавил. — Драная. Я ж спал, никому не мешал…

Он поерзал, видимо уколотый зад доставлял неудобство.

— Сам козел. Пьянь, — покачала головой Елена. — И дебошир. К Артиго вчера целая депутация приходила, жалобу подавали. Городское правление в полном составе. И Рузель, и Бост, и Масе. Шапюйи, Метце, все цеховые старейшины. Чуть ли не на коленях стояли, умоляли город избавить от кары господней. Каждый день пьянство, драки, бесчинства.

— Все масы, рузели и прочие мецы пусть в жопу идут, — буркнул Дьедонне, крутя в руках берет, замусоленный и грязный до потери облика головного убора. — А я Барабана поминал…

Дьедонне громко всхлипнул, пустил слезу из мутных глаз в окружении синяков и шумно высморкался в многострадальный берет. Елена подумала: не подарить ли толстяку носовой платок или, вернее, сморкательную тряпку, более подходящую баронским размерам и привычкам. Нет, не поможет, старые привычки не перешибешь.

— Сколько недель ты его уже поминаешь?

— Да что б ты понимала, быд… — барон осекся. Искоса глянул на женщину и, видимо, решил, что оскорблять даму было бы не куртуазно, даже если это вроде как и не дворянка. — Барабанища я своими руками выходил! Поднял и выходил! Он жеребенком достался мне. Вторым вышел на свет, последыш недоношенный, колченогий и больной. Ножки заплетались, мамкино вымя сосать не мог.

Елена сомневалась, что у лошадей бывает вымя, но спорить не стала. Барона было жалко. С другой стороны, алкогольный террор наемного рыцаря уже создавал серьезную проблему, и ее следовало как-то разрешить.

— Своими руками! — Кост, плача, воздел громадные лапищи, которые, впрочем, ощутимо дрожали. — Выкормил, выходил! Молоко в хлебало ему заливал! Эх…

Он уронил тяжелые руки, зарыдал пьяно и зло.

— Мы на горские пики ходили в лоб… С малэрсидской гвардией хлестались… Он меня из таких замятен выносил… — бормотал Кост. — А я ему раны зашивал своими руками. Как побратиму. Эх, какие жеребятки от него родились!.. А я себе никак не смог оставить ни одного… Бедность проклятая!

Он опять всхлипнул, протяжно и громко. Высморкал поочередно каждую ноздрю, дурным глазом покосился на охрану Елены, которая все не решалась зайти в хлев.

— Ы-ы-ы-ы!!! — завыл барон нечеловеческим голосом. — Быдла!!! Ты где!!! Ох…

Он вновь икнул и осел на бок, видимо иссяк запал, порожденный выбросом адреналина и куражом.

— Нет быдлы, — пожаловался Кост. — Все меня бросили, неприкаянного. Все покинули сиротинушку…

— Твой оруженосец лежит у нас в доме, — скривила губы Елена. — Ты ему вчера так по уху дал, что до сих пор не встает. Сотрясение мозга.

Кост забормотал под нос что-то насчет скотской сущности простолюдинов, не хрен лезть под руку благородному человеку и вообще, быдла он паршивая и студент, а не оруженосец. На пажа и то не тянет. Спасибо должен сказать, что не пришибли.

— Зря с тебя Арнцен пример берет, — честно высказала Елена. — Лучше бы нашел более достойного рыцаря для подражания.

Язык Дьедонне совсем уж заплетался и его протест окончательно утратил внятность. Может и к лучшему, потому что в выражениях похмельный Кост не стеснялся, и, окажись он более красноречив, пришлось бы реагировать, чтобы не ронять престиж и честь. А как здесь реагировать? Прирезать только, и кому это нужно?

Да, видимо лимит медицинских чудес оказался исчерпан. Фиаско получилось, однако…

— Сдохнешь, — сурово предрекла женщина, глядя сверху вниз на пьяницу. — Параклет даровал тебе столько сил и здоровья, сколько на свете не бывает. А ты уже, считай, растратил все. Пьянство, обжорство, раны… Сколько в тебе дырок?

— Буэ-э-э… — ответил с хлевного пола Кост. Видимо это означало какое-то количество, но связная речь покинула рыцаря окончательно

— Печень у тебя ни к черту, — беспощадно ставила диагноз лекарка. — Морда и глаза желтые, как листья кленовые. Из-за храпа ты не высыпаешься. Хронически. Полнокровие на грани удара. Еще год протянешь, может быть два. Потом в лучшем случае сдохнешь сразу. Сердце устанет совсем и остановится. Но скорее в башке лопнет кровеносная жила, тебя парализует наполовину или целиком. Или печень догниет и начнет распадаться день за днем. А это страшно и неизлечимо.

— Буэ-э-э… ы-ы-ы… бур-бур-бур…

— Кретин ты, а не барон! — в сердцах махнула рукой Елена. Подумала, не воззвать ли к чувству долга и родительской ответственности. Студент вроде упоминал что-то про баронову дочку…

Да ну его! Тем более, Кост уже почти лишился чувств, свалившись опять в больной пьяный сон.

— Черт с тобой, — решила Елена. — Одного чуда хватит. Помрешь — закопаем.

И зашагала прочь, оставив за спиной храпящего страдальца.

Покои баронской матери находились под самой крышей. Елена отметила могучую трубу из темного кирпича, которая шла с первого этажа и должна была отменно греть жилье в зимнее время. В довольно скромной и небольшой комнате не имелось ни сундуков со старыми платьями, ни капора, ни паутины, ровным счетом ничего из того, что рассчитывала увидеть лекарка. Разве что сильно пахло аптекой, видимо хозяйка все же употребляла какие-то микстуры… Елена втянула носом привычный запах и решила: нет, скорее бальзамы и притирания.

— Аффи, мальчик мой! — радостно воззвала милая и чересчур полноватая старушка, бодро поднявшись из-за деревянной конторки, на которой лежала здоровенная книга. — Кого же ты привел?

Она засеменила вокруг сына и гостьи, переваливаясь с ноги на ногу, молитвенно сложив ручки без колец и браслетов, но в изобилии покрытые темными пятнышками чернил. Круглое лицо светилось живым любопытством и добротой, движения казались вполне уверенными, никакого старческого шарканья. Со скамейки в углу молча поднялась молодая женщина с простоватым, но красивым лицом и двумя золотыми косами, увязанными в «бублики» вокруг ушей. Волосы были прикрыты тюрбаном из простой домоткани, но скорее символически, не как у рядовых служанок и крестьянок. Это сразу навело Елену на определенные мысли.

— Вот Хелинда, — сумрачно сказал Ауффарт. — Я говорил о ней.

— Да-да-да, — всплеснула сухонькими лапками добрая бабушка, от уголков ее глаз разбежались лучики морщинок — старушка улыбалась. От нее пахло сдобой и еще чем-то сладким. И бальзамами.

Сами тут наворачивают, небось, калачи, а нам и хлеба не дали, обидчиво подумала Елена, но все-таки улыбка сама собой прокралась на губы. Ну, просто нельзя было смотреть с мрачным лицом на это сосредоточение пожилой и достойной жизнерадостности в непритязательном коричневом платье. Но поясок у бабульки был совсем не простой, слишком широкий и роскошно отделанный для скромной вдовы. На толстую черную кожу были наклепаны металлические пластины с глубокой чеканкой, кажется позолоченные. Такая вещь более подошла бы мужчине и воину. На рыцарском поясе болтался не рядовой кошель, а полноценная хозяйственная сумка с тремя отделениями, украшенная махровыми кисточками на витых и длинных шнурах. Плюс шерстяной футляр с вышитым гербом — в таких обычно хранили печати — и несколько свободно подвешенных на цепочках предметов. Например, связка массивных ключей и ножницы.

Глядя на это, Елена стала понимать, что радикально ошиблась в ожиданиях. И, быть может, ошиблась также в том, кто главный под флагом с белой лягушкой на синем фоне. Вспомнилось, что баронесс в Ойкумене часто именовали «ловари» — словом, корнями отсылавшем к воительству, в знак того, что каждая из них не только женщина, но и хранитель «домуса», готовый защищать семейное достояние, в том числе и оружно.

— Принеси! — властно бросила добрая старушка красивой блондинке в тюрбане. По имени не назвала и даже голову не повернула в ее сторону, так же как не стала указывать, что конкретно следует принести. Ауффарту, кажется, такое обращение пришлось не по вкусу, но Ауффарт смолчал. Когда блондинка выходила из комнаты, женщина и барон обменялись быстрыми взглядами. Очень быстрыми, но Елена заметила и готова была поклясться — от бабулькиного внимания сие тоже не ускользнуло.

— Проходи, милая, проходи! — захлопотала почтенная матушка, зазывая гостью, приглашая к широкой скамье вдоль стены с каминной трубой. — Садись, красавица. Ножкам то следует отдыхать.

Она ворковала без старушечьего шамканья и окружала каким-то особенным теплом, так что хотелось расслабиться, отринуть заботы и просто делать все о чем попросит маленькая хозяйка большого владения.

— Помолимся, молодые вы мои, — предложила бабушка, умиленно складывая руки, прижав их к щеке. — Без присмотра Божьего и разговор не в радость, и кусок не в сладость.

— Мама, мы пришли не… — начал, было, «Аффи», и старушка замахала на него руками, затрясла укоризненно пальцем.

— Ох, ты ж какой дерзкий и поспешный! — воскликнула она. — Бога то не гневи! Скажем Отцу нашему пару добрых слов, покажем любовь свою. Он и улыбнется нам!

Блондинка вернулась, неся широкий поднос. Обставлен он был побогаче завтрака для гостей, с обилием маленьких — на укус — ватрушек, и Елена отметила, в числе прочих яств, кусок жареного мяса, щедро присыпанного необычной приправой. Похоже было на соль, но так изобильно посоленную пищу невозможно есть. Значит, что-то иное. Сахар?.. Кажется, да.

Если это повседневная пища, кажется, с диагнозом будет проще ожидаемого. Понятна и упитанность, и специфическая походка, и стойкий запах лечебных мазей.

— Ох-ох-ох, — пригорюнилась бабушка. — Что-то опять у меня все болит с утра… и синяки. Совсем я уже никчемная, бесполезная…

По морщинистым щекам скатилась пара слезинок. Барон молча обнял старушку-мать, прижал к себе. Елена растрогалась. Блондинка опустила глаза и сложила руки на животе, ладонь поверх ладони, ожидая новых указаний.

— Помолимся, дети мои, помолимся, — вспомнила и встрепенулась бабушка. — Чтоб у вас все хорошо было, и чтобы косточки мои ныть перестали…

Молитвенник у старшей в семье оказался тоже оригинальный. Свиток не иносказательный, а настоящий — сборник повседневных молитв на длинном куске ткани. Кажется, все буквы на самом деле вышиты, и у Елены дух захватило при мысли о том, насколько трудоемким был процесс создания этой вещицы. В простом сельском владении, даже богатом, не могло быть мастеров такого уровня. Драгоценная покупка? Или… трофей? Молнары вроде бы не считались бетьярами, то есть рыцарями-разбойниками, но Елена уже привыкла, что типичный кавалер является достойным человеком лишь до тех пор, пока за недостойные поступки может прийти возмездие.

Помолились недолго, но с душой. Елена повторяла слова почти без запинок — давал себя знать свиноградский опыт. Хорошо, что не пренебрегала тогда хождением в церковь и вообще работой над ошибками. Теперь женщина знала основные молитвы и вполне убедительно изображала типичного верующего. В финале рыжеволосая лекарка набожно поцеловала извлеченное из-за воротника кольцо на шнурке.

— А ты ведь та самая девочка, которая доставила так много хлопот моему Аффи? — доброжелательно осведомилась бабушка. — Он был очень зол, мой сынок… так зол. Очень-очень зол! Ты очень смелая, если сама пришла сюда.

Старушка улыбнулась и ласково похлопала Елену по ладони со словами:

— Я люблю смелых девочек.

— Матушка, она лекарь, — негромко сказал барон.

— Оставьте нас, — все с той же улыбкой не попросила, но властно приказала бабулька. — Что тебе нужно, деточка? Скажи, все принесут.

Кто «все принесет» дополнять было излишним. Блондинка молча склонила голову, являя собой аллегорию послушания и покорной готовности. Ауффарт развернулся и вышел.

А он не боится, что я возьму старушонку в заложницы или просто убью ее, подумала Елена. Или… рассчитывает на это? Нет, не дождешься.

Вслух же сказала:

— Теплой воды, чтобы вымыть руки. Мой сундучок. Чистое полотенце. Пока все. На что жалуетесь?

Осмотр и беседа заняли с полчаса, может больше. Барон против елениных ожиданий остался не в обширной зале на первом этаже, с теплым очагом, а на крыльце. Баронская челядь в три вооруженные морды стояла поодаль, стараясь не попадаться особо на глаза хозяину. Когда медичка закончила процедуры и вышла, Ауффарт лишь поднял бровь, ожидая отчета. Елена чуть помедлила, переводя дух и стараясь избавиться от запаха микстур, свежей сдобы и сладкого мяса. Казалось, стойкий аромат намертво пропитал одежду до последней нитки.

— Правду сразу или с подводкой? — осведомилась Елена.

— Глупый вопрос, — поморщился барон.

— Это диабет.

— Я такого слова не знаю.

— Болезнь. Тяжелая.

Ауффарт лишь медленно выдохнул сквозь сжатые зубы. Елене показалось: барон поверил ей сразу, несмотря на общую антипатию. Может быть благодаря тому, что лекарка не тянула и не старалась скрасить злую правду.

— Пятна на коже, незаживающие язвы, боли в теле и суставах, синяки без причины, беда со зрением, жажда… иные симптомы.

Упоминать обильное мочеиспускание и прочие вещи Елена сочла ненужным.

— Слишком много сладкого, — лекарка покачала головой. — Слишком много сахара. Она годами подслащивала все, даже мясо. И это плохо закончилось.

— Понятно. От сладкого можно заболеть и умереть?

— Все, что чересчур, вредно. Соленое, сладкое, перченое, жареное. Если переедать что-либо год за годом, вред неизбежен. Просто он будет разным. От избытка сладостей… вот такое.

— Ясно. Как это лечить?

— Никак. Есть здоровую пищу, много ходить. Полностью отказаться от сладкого. Хворь не уйдет, но, быть может, станет вялой. Менее болезненной. Тогда можно прожить еще немало времени.

— А если нет? — судя по красноречивому виду барона, Молнар не испытывал иллюзий насчет готовности матери отказаться от привычной жизни с ее удовольствиями.

— Она умрет.

— Все умрут, — отрезал барон. — Когда именно? Сколько еще времени?

— Этого я не знаю. Точно меньше, чем, если она послушается меня.

— Не послушается.

Лекарка ожидала возможную реакцию в очень широком спектре, но такое спокойствие — в последнюю очередь. Ауффарт услышал и принял сказанное. Если он и опечалился, в близко посаженных глазах не отразилось ничего.

Поодаль стояла небольшая семейная часовенка. Лекарка не увидела традиционной крипты для хранения черепов с гравировкой и сделала вывод, что здесь покойников хоронят. Тем более, рядом с часовней было нечто, похожее на миниатюрное кладбище. Полянка не полянка, этакая ухоженная площадка с невысокими столбиками, в основном из дерева, числом десятка полтора, наверное. Чуть поодаль стояли еще три таких же знака, но из камня. Елене показалось, что каменные более новые по сравнению с прочими, деревянными, но мысль осталась на уровне смутных ощущений.

— Мама считает, что вас нужно убить, — сказал «Аффи», как обычно, то есть недовольно и холодно, будто речь шла о чем-то рядовом, обыденном.

— Интересно, — только и вымолвила Елена, стараясь, чтобы ее голос тоже звучал повседневно.

Ну да… Этого и следовало ждать. Истинная ловари. Милая бабушка, у которой милосердие и прочая доброта заканчиваются ровно там, где пролегает граница семейных интересов. Она готова раздавать фрукты и сладости, но с той же улыбкой вручит сыночку нож с напутствием резать спящих. Семья — все, прочий мир — ничто.

— От вас одни беды, — продолжил Ауффарт. — Кроме того, вы причинили немало зла и хлопот нашей семье. Из-за вас я потерял… очень много. Это нельзя оставить безнаказанным.

— И как она желает нас убить?

— Изобретательно, — хмыкнул барон. — Но все идеи относительно… тебя, так или иначе, крутятся вокруг изнасилования.

— Никакой женской солидарности, — пробормотала Елена, больше для себя, чем ради собеседника.

Оба помолчали. Лекарка чуть ссутулилась. Свежий осенний ветерок вдруг стал очень холодным, будто его принесло от самых Столпов, где уже вовсю правила зима. Барон смотрел на три каменных столбика, Молнар казался странно печальным, будто вспоминал грустные вещи.

— А вы что думаете по этому поводу? — нарушила молчание женщина, решив, что сейчас не тот момент, когда кто первым скажет, тот и проиграл. Не нужно оставлять Молнара наедине с его думами, он ведь вполне может додуматься и до нехорошего. Например, что почтительному сыну хорошо бы исполнить волю многоопытной матери.

— Думаю по этому поводу… — протянул Ауффарт, по-прежнему не сводя взгляд с могил (теперь Елена в том не сомневалась).

— Мама хорошо умеет сохранять, — сумрачно произнес барон. — Отец умер, когда мне было пять лет. Следующие десять она хранила наш дом и наше владение. Пока я не вырос настолько, чтобы мое слово и мое копье стали значить… достаточно.

Он повернул голову, глянул на собеседницу, будто желая удостовериться, что та понимает. Взгляд Молнара был… странным. Ищущим, что ли?..

Господи! — внезапно поняла Елена. — Да ты же одинок! Удивительно, невероятно одинок! Злобная расчетливая скотина… которой не с кем поговорить. Одни слишком тупые, другие простые, третьим нельзя верить. Даже любовница твоя — обычная крестьянка, зажатая в сухоньком и железном кулаке матери. Да и не любовница, скорее наложница.

Елена ощутила странное. Необычное чувство, знакомое по прежней, земной жизни, когда «девочка Лена» занималась английским со строгой репетиторшей. Бывало так, что занятие ну совсем не клеилось, а случалось и наоборот. Очень редко, но как будто удавалось «настроиться на одну волну», когда все ясно и очевидно, любая мысль сразу понимается буквально с полуслова. Вот и сейчас Елена почувствовала себя одновременно и наставницей, и чуть ли не сестрой жестокого, подлого, но в то же время бесконечно одинокого грабителя и убийцы. Она стала тем человеком, который единственный на всем белом свете понимал, что думает, чего жаждет и чего боится Ауффарт цин Молнар, последний в роду Молнаров. Чья семья, должно быть, лежит под каменными столбиками, самыми новыми на фамильном кладбище у часовни.

— Она умеет сохранять, — повторила эхом Елена, и голос ее звучал как струна, выпевающая единую ноту с думами барона. — Но грядет пора, когда этого уже мало. Пришло время, когда нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, следует перебирать ногами вдвое быстрее.

Ауффарт вновь уставился на часовню и столбики, вернувшись от лекарки, но его подборок едва заметно дернулся. Раз, другой… словно редуцированные кивки, идущие помимо сознания.

— Ваша семья выжала все из нынешнего положения, как сок из дерева, но этого недостаточно. Владение зажато между соседями, ему некуда расти. Когда придет эпоха неограниченной войны всех против всех… Баронство Молнаров сомнут. Или… нет. Может быть, удастся отбиться, но в таком случае оно так и останется недоделанным, ущербным, как вторая башня. И дети ваши останутся «цин». И дети их детей.

Ауффарт поджал губы в нитку, стиснул челюсти до побелевших скул… но молчал.

Елена развернулась к нему всем телом, встала так близко, чтобы можно было говорить не шепотом, но слова достигали ушей лишь барона.

— Тебе нужен город, — повторила она уже сказанное накануне. — Его стены, за которыми отсидеться надежнее, чем в башне. Его цеха, его доход, его ополчение и работники. А больше всего — дороги, что проходят рядом. Потому что дороги — это жизнь. И приставка «аусф», которую может получить уже следующее поколение Молнаров… А может быть и не следующее. Может быть и… нынешнее?

Она склонила голову еще ниже и ближе, глядя по-прежнему глаза в глаза.

— Мы не можем подарить тебе Сви… Фейхан. И даже ключей от ворот не дадим. Но с нами у тебя есть шанс. А без нас — стучись и дальше в прочные стены. Может, через пару-другую поколений семье и повезет. Если не подсуетится более оборотистый и сильный. Когда всем будет уже наплевать на грамоты, привилегии и старые договоры насчет куска стены. Скажем… граф?

Казалось, на зубах рыцаря захрустела осыпающаяся эмаль… но барон и тут промолчал, глядя в сторону, чуть выше левого уха собеседницы.

— Артиго передаст тебе опеку над городом. Я не правовед, но составить договор, переписав наш образец красивым почерком, смогу. И у нас будет три свидетеля благородного происхождения. Ты придешь к стенам Фейхана не захватчиком, но человеком, что явился принять законное право. А я покажу, как пройти через запертые врата.

— Для этого все равно понадобится войско, — голос барона скрипел, будто проржавевшие петли. — А мои сундуки пусты. Все потрачено… тогда…

Он умолк, но и так было ясно, куда пошли средства.

— Мне больше не на что нанять воинов. А имеющихся не хватит. Даже если пробраться в город тайным путем.

— Это уже твои заботы, — с хладнокровной безжалостностью ответила женщина. — Большего и лучшего шанса ты не получишь никогда.

Ауффарт шевельнул верхней губой, показал желтоватые, но целые и комплектные резцы с клыками, будто голодный волк. Дернул головой как припадочный, у которого свело шею спазмом. Развернулся и пошел, бросив через плечо:

— Завтра поговорим.

Это уже становится предсказуемым и скучным, подумала женщина, прислонившись плечом к стене из крупных серых камней, едва-едва обтесанных. Драматическая пауза, лаконичная фраза и быстрый отход, чуточку похожий на бегство. В первую очередь от необходимости что-то решать. Но, по крайней мере, Ауффарт еще не решился последовать матушкиному совету. Экая милая и добрая старушка…

Спать сегодня придется, как и вчера, даже не в половину, а в четверть глаза, не выпуская из рук оружие, сменяя друг друга и забив под дверь колышки. А так хотелось бы в баню… И одежду прачкам.

Елена сняла кепку и провела рукой по зачесанным назад волосам. Чуть вьющиеся от природы, локоны теперь лежали ровно и гладко, будто намекая, что им пора вспомнить, как выглядит и пенится мыло.

Двое из бойцов отправились вслед за господином. Третий остался, прислонившись к деревянному столбу и откровенно, нагло ухмыляясь. Женщина отлипла от стены, косо глянула на… сопровождающего, наверное. Тот ухмыльнулся еще шире и наглее. Елена почувствовала, как из темных глубин души неодолимо поднимается ярость. Слепящая, неукротимая и неуправляемая. Страх и напряжение минувшего часа, осознание, что стоит на кону и какая опасность бродит совсем рядом — требовали выхода и разрядки.

Елена положила руку на головку молота за поясом и нахмурилась. Боец сплюнул, махнул за левое плечо рукой, словно бросил щепоть соли, потом сделал жест оберега от нечистого. Без слов, но с предельной откровенностью показал, что считает непрошеную гостью ведьмой. Не обычной деревенской микро-колдуньей, а фактически слугой Ювелира.

В голове у женщины тихонько щелкнуло без щелчка, если так можно сказать. Ее рука дернулась, хлестнула вперед, как витая из прочной кожи плеть или гадюка в неуловимой глазом атаке. Чекан размылся в полете серой полосой, будто меж рукой и столбом растянули на ничтожную долю секунды длинный отрез материи. Клюв молота с резким, будто щелчок кнута, стуком вошел в дерево рядом с ухом челядина. Тот присел, отвесив челюсть. Улыбка пропала мгновенно, сменившись гримасой удивления, которая почти сразу перешла в неприкрытый страх. Еще не паника, но близко к тому.

— Принеси его, — властно приказала Елена.

Дружинник заозирался, хватаясь то за широкий пояс, то за рукоять длинного тесака.

— Достань и принеси мой чекан, — повторила Хелинда су Готдуа, и в голосе женщины сквозила пронизывающая стужа, а серые глаза блестели, сами подобно стали.

Лекарка достала из ножен стилет без гарды, провернула его между пальцев, как изящную граненую иглу. Движение было слитным и очень хищным.

— Или это, — еще один поворот клинка, стилет как живой скользил между пальцами, в обтянутой перчаткой ладони. — Я извлеку сама. Но уже из твоей глазницы. Можешь выбрать, левой или правой.

— На них не смотри, — порхающий клинок гипнотизировал, высасывал крупицы воли неярким блеском полированных граней под солнцем. — Дружки тебе не помогут. Не успеют.

— Да… госпожа, — проскрипел баронский челядин, опустив глаза и горбясь, чтобы казаться меньше. Он зашарил рукой, стараясь нащупать чекан вслепую, не глядеть на оружие. — Как пожелаете…

* * *

Былое…

— Фу, бретерская школа, — прогудел Чернхау, тряся кудлатой бородой.

Весь первый этаж немаленького дома занимал тренировочный зал. Он удивительным образом походил на тот, что был у покойного Фигуэредо — такая же обстановка, инвентарь, щиты с росписями линий атак и уязвимостей всевозможных противников. Только размером больше, чисто выметен и хорошо освещен благодаря настежь открытым окнам на солнечной стороне. В рамах не имелось ни стекол, ни пузырей, так что в холода здесь, наверное, было зябко. Надо полагать, мастер относился к тем, кто считает, что мясо, включая учеников, лучше сохраняется на морозе. А еще на полу не было расчерченных кругов и схем Шагов.

— Да, — задрав подбородок и опустив деревянный меч, согласилась потенциальная ученица. Ее доверие к могучему деду падало с каждой секундой. — И что?

— Да ничего, — пожал плечами Чернхау. При его размерах это выглядело, как попытка разорвать рубаху напряжением мышц, почти успешная. — Тоже умение, как бы так сказать

Он обошел женщину кругом, буквально ощупывая острым, внимательным взглядом.

— Монетка есть? — неожиданно спросил он.

— Ну… есть.

«Но ты ее пока не заслужил» — продолжила она про себя. — «И, наверное, уже не заработаешь. Хотя, за потраченное время стоит что-то дать. Ради сохранения репутации»

— Положи на ладонь.

Елена, поджав губу, подняла руку с грошиком, монетка была целой, почти не обрезанной и почти хорошей. Пару лет назад она шла бы по разряду «ну так себе», продавец принял бы, но косо, и за спиной пошли бы шепотки. Сейчас тот же грош считался очень даже приемлемым — порча монеты стала повальной и катастрофической.

Что случилось дальше, фехтовальщица не поняла. Будто ветерок пронесся секундным вихрем. Чернхау сделал некое действие, причем Елена успела заметить, как движется плечо, а за остальным не уследила даже рефлекторно. Женщина судорожно стиснула кулак. Пустой.

— Но… как?..

— Повторим? — жизнерадостно предложил мастер фехтовальных и атлетических умений.

— Давай! — сердито и азартно приняла вызов Елена. Такого щелчка по самолюбию фехтовальщицы она не получала, наверное, с того дня, когда Кай на пустошах трижды подряд «умыл» ее, показав, что плохонький навык спортивной рапиры ничего не стоит в мире настоящего оружия и неподдельной смерти.

То же самое повторилось еще четырежды. Женщина или давала «фальстарт», или попросту не успевала сжать пальцы. Седой дядька с тяжелой походкой старого и нездорового человека, действовал натурально быстрее мысли. Он опережал даже еленины рефлексы, отточенные двумя великими учителями, а также годами практики.

— Как⁈ — вновь изумилась женщина, поняв, что это системный провал, а не повторяющаяся удача соперника.

— Ну, как бы так сказать, — хмыкнул вновь Чернхау. — Смысл не в том, чтобы тебя как-то унизить. Я это каждый раз повторяю. С каждым новым учеником. Им серьезности прибавляет. Тебе прибавило? Или все еще думаешь: «чему старик меня выучит?»

Он так смешно спародировал, что Елена против воли улыбнулась. И спросила:

— Но с чего ты живешь?

Она обвела рукой зал, подразумевая дом в целом.

— Тут же в городе ни рыцарей толковых, ни жонглеров, ни бретеров.

— Я же сказал, бретеры фу, — откликнулся Чернхау без обиды, явив новую разновидность иронической улыбки. — Я их, как бы так сказать, не учу. И раньше не учил. Зряшная трата времени. Они ж одноразовые. Ну, кроме самых-самых, вроде твоего… товарища.

Он обеими руками зачесал назад мощную гриву.

— Иногда ко мне заходят люди понимающие. С протекцией и золотом. Но по большей части глупцы, которые решили подуэлировать, — пояснил он. — Это сейчас тут тихо. Обычно в городе не протолкнуться от разного пришлого люда. А где мужчины при деньгах и оружии, там все время что-нибудь случается этакое. Глупое и дурное. Как бы так сказать, слово за слово, мессером по столу, вызовами покидались. Затем поняли, что страшно, из ран кровь течет, убить могут, и вообще мама-папа дома ждут. Тогда бегут ко мне и просят показать…

Чернхау фыркнул, демонстрируя непередаваемое снисходительное презрение.

— … Секретный приемчик.

— И показываешь? — Елена уже и сама улыбалась во весь рот.

— А как же. Задорого. И еще разному их учу, насколько времени хватит. Сплошной профит. Если ученик победил, то счастлив и доволен правильным вложением средств. Если нет, так и рекламацию некому выставлять.

— Профит, — повторила женщина.

— Ну да ладно, — посерьезнел Чернхау. — Потехе час. Как бы так сказать, что я тут вижу…

Он вновь обошел ее по часовой стрелке.

— Бретерская школа, — заговорил он уже серьезно, без иронии, без улыбки, с дотошностью медика или ювелира, озирающего поле деятельности сквозь лупу. — Отменная. Но глуповатая.

Елена хотела оскорбиться, но разумно решила, что сначала все же стоит выслушать. Грош на ладони, снятый пять раз, вынуждал ко вниманию.

— Почему глуповатая, — фехтмейстер будто читал ее мысли. — Потому что, как бы так сказать, слишком уж заточенная на узкие условия. Что имеем как итог? В одном случае ты королева боя. А потом… — он щелкнул пальцами, которыми только подковы гнуть. — Приходишь ко мне и говоришь, что против бронного не стоишь. Как бы так сказать, не просто так ведь решила и пришла?

— Ну… верно, — через силу признала Елена, поскольку возражать против очевидного было как-то глупо. Очень в тему беседы заныла давно зажившая мочка уха, из которой в бою за Чернуху вырвала кусочек острая щепка.

— Шпилька эта, — мастер показал на меч Елены в простых ножнах на поясе. — Неплохо. Обоеручность, одобряю. Под вторую руку баклер или кинжал?

— И то, и другое. Но чаще кинжал.

— Угу, — кивнул Чернхау. — Разумно. Чтобы в ближний бой и разную борьбу всякие там не совались.

— Разумно, — повторил он. — И все-таки недостаточно. Мессером умеешь махать?

— Умею! — вновь почти оскорбилась Елена. — С него и начинала.

— Обухом через протяг «на-от себя» можешь парировать?

— Э-э-э… — замялась фехтовальщица, стараясь быстро вспомнить, что из преподанной науки клинка подходит под описание.

— Значит, не умеешь, — подытожил седой великан. — Что ж, буду, как бы так сказать, тебя учить двум вещам. Хотя… — он критически обозрел потенциальную ученицу. — Пожалуй, трем. Первое — шест. То есть посох. Это для общего развития, укрепления плеч и всего прочего. Умеешь махать длинной палкой, значит, и остальное как-нибудь само собой получится. Второе — тесак.

Он сделал паузу, короткую, словно ждал, что ученица опять начнет спорить. Елена промолчала, внемля.

— Тесак, — повторил мастер. — Только не по-бретерски, а по-человечески. Когда, как бы так сказать, идет молотилка, кругом порванные кишки летают, кровища фонтанами брызжет и надо не красиво тыкать насмерть, а отмахиваться на все стороны сразу. И посильнее. А третье…

Он кашлянул и расчесал, теперь не гриву, а бороду, видимо для разнообразия и симметрии.

— Третье сейчас и найдем… Прям как хотела. Чтобы кавалеру в железе не только «здравствуйте» сказать.

Он подошел к сундуку, что стоял впритык к стене, рядом с «болваном», открыл массивную крышку и загремел чем-то внутри.

— Во! Держи.

Резко, каким-то змеиным, бескостным движением великан бросил в Елену небольшой, но массивный предмет. Женщина машинально поймала, отступив на шаг. То был очень простой, но аккуратно и мастерски сделанный кавалерийский молот с небольшой рабочей частью. Четырехгранный, почти прямой клюв с одной стороны, такой же граненый молоток с другой. Никаких украшений, завитушек, только дерево, гладкое и темное от времени, а также множества прикосновений. И сталь. От качества работы прямо дух захватывало, на гладкой поверхности почти не было темных точек и черточек — неизбежных следов ручной ковки. Казалось, металл отливали в форме.

— Вот это? — с легкой растерянностью уточнила фехтовальщица. — Третье?..

— Да, как бы так сказать. Самое то для тебя. Молоточек хорош чем? — спросил мастер и сам же ответил. — Быстрый — если знаешь, как брать и как бить. Ухватистый — сунул за пояс и нормально будет. В «кошачьей драке» можно крестить головкой как Бог на душу положит. Куда не придется — размозжит. Не застрянет и не сломается о кость или железку. А клюв проломит любой доспех, что кирасу, что шлем. Как ты и хотела.

Елена взвесила чекан в руке, перекинула в левую ладонь, махнула для пробы, вспоминая Шарлея. Венсан Монгайар тоже пользовался не только бретерской саблей, но и боевым молотом, только побольше размером. А Жнеца плохим бойцом кажется, никто не именовал. Еще фехтовальщице вспомнился мрачный эпизод с «оружием пролетариата» в доме Баалы. Молоток, самый что ни на есть гражданский, тогда проявил себя отлично. Притом в разных ипостасях.

Пожалуй, слова Чернхау имели смысл.

И оружие у него было… аномальным, неправильным. Такой хороший чекан должен стоить очень дорого, а цена подразумевала «премиальное» обрамление — резьбу, тиснение проволокой, иную красоту. Чтобы не стыдно было взять достойному владельцу.

— А силы у меня хватит? — уточнила она. — Пробивать доспех с одной руки.

Елена трезво оценивала свои возможности. Она была крепче и сильнее многих мужчин и даже некоторых кавалеров. Но только некоторых. Проблемы женской конституции хоть и компенсировались отчасти навыками, сами по себе являлись неустранимыми.

— Я же сказал, — терпеливо произнес великан. — Если умеешь правильно бить. Не рукой, а всем туловом, проседая от пяток и задницы. Я научу.

— Когда начнем? — решилась ученица, теперь уже не потенциальная, а действующая.

— Куда-то спешишь?

— Да нет… вроде бы…

— Сейчас тогда и начнем.

— А деньги?

— Обманешь старика?

— Нет!

— Ну и славно. Потом решим, как бы так сказать. Молоточек носи. Выкупишь, если понравится. И еще…

Чернхау сдвинул кустистые брови. В очередной раз просканировал женщину внимательным взглядом и сообщил:

— Броня тебе нужна.

— Кольчуги не люблю, — отозвалась Елена, которая уже не раз думала о том. — Слишком тяжело.

— «Колечек» тебе не нужно, — согласился мастер. — Но коль ты ждешь махаловку с «бронелобом», ватника недостаточно. «Смоляная» кираса больше всего подошла бы, легкая штука, удобная. Но здесь их не делают. А выписывать из Малэрсида без мерки…

— Не нужно Малэрсида! — Елена отреагировала чуть быстрее и энергичнее необходимого. Чернхау, кажется, немного удивился, но комментировать не стал.

— Значит, кожа, — подвел он итог. — Свинячья, конечно, малость не того, но за неимением горничной…

— А разве есть в Дре-Фейхане платнер? Пусть и «кожаный»? — удивилась Елена. Она думала, что знает все цеха и всех мастеров Свинограда

— Нету. Но это, смотря, кто и как попросит, — улыбнулся в бороду фехтмейстер и атлет. — А теперь отложи молоточек. Вон туда, верно. Помаши для разгону древком. Оно у нас, как бы так сказать, за шест и посох будет пока.

* * *

Обычай подслащивать любую пищу, в том числе и мясо, вполне реальный. В частности обильно посыпать сахаром жаркое любил небезызвестный Генрих VIII. Так и докушался, судя по известным симптомам, до того самого диабета.

Дре-Фейхан

Герб — красная свиная голова на желтом поле, разделенная на 4 части

Ориентировался я примерно на это:

Дорога, как нередко встречается в местных традициях, идет прямо сквозь городище, это удобно, в центре торговая площадь и вообще центр всяческой культуры. К вечеру ворота закрываются и можно заночевать за стеной или отправиться в обход по северному краю. Дорога так себе, немощеный новодел, но проходимая. По правую руку (на востоке) проходит староимперская магистраль, по левую (на западе) в некотором отдалении море и другие населенные пункты, туда (в Малэрсид в том числе) по большей части вывозилась мясопродукция — для моряков. На запад едут выделанные шкуры, их очень хорошо берут в Столпах. Там по большей части овцы, у них шкуры не такие прочные.

Владения барона, соответственно, на северо-западе относительно города. Технически Ауффарт может просто перехватить дороги и прекратить основной экспорт, но за это могут предъявить уже разные соседи и коммерсанты. Собственно он собирался это сделать как последнее средство, но деньги закончились.

В общем культура, стена вокруг, каменный центр, деревянное остальное. Обширное предместье.

Градоуправление

Органом самоуправления города является городской совет. Формально каждый член оного переизбирается раз в два года (главсоветник раз в три), однако это чистая формальность, потому что все давно друг с другом повязаны и вообще.

Семь человек главных. В принципе каждый из них более-менее сведущ во всех вопросах градоуправления, но отвечает за свой участок работ

1. Главный советник (бургомистр по-нашему)

Модис Рузель

2. Судейский советник (городской суд, цеховые уставы и споры)

Прадин Бост

3. Скарбничий советник (казна и арсенал)

Кентарх Шабриер (церковник, «кентарх» здесь — церковный чин)

4. Податный советник (всевозможные выплаты и налоги со сборами)

Омер Деро

5. Стражный советник (охрана, правопорядок, состояние ворот и стен и так далее)

Лауль Масе

6. Цеховой советник (в целом координация цеховой жизни + ополчение, сбор и организация)

Мадон по прозвищу Засов

7. «Мастер свиней» (все вопросы свиноведения, а также бизнес-аналитика по рынку мяса/шкур, наведение торговых связей, взятки эт цетера)

Лекур по прозвищу Свинокол

Помимо этого существует управленческая подгруппа, чье мнение тоже необходимо учитывать — цеховые старейшины. Шесть человек по числу главных цехов

1. Скотобойня — отдельная административная единица, этакий городок в городе.

2. Забойщики скота

3. Торговцы мясом

4. Сыромятники (выделка кож для продажи)

5. Кабатчики

6. Старьевщики

Приближены и имеют голос в решении вопросов, хотя и не входят в состав и формально не имеют городского гражданства наемные специалисты:

— «Знаменосец» — обедневший рыцарь на постоянном жаловании, руководит стражей постоянно и ополчением в дни войны.

Больф Метце

— «Законознатец» — юрист на постоянном жаловании

Севин Шапюйи, при нем племянник Кондамин Шапюйи

— «Землемер» — все границы и межи, точнее подготовка справочного материала, содержание в порядке архива и так далее

Пока безымянный

— «Золотарь» — вывоз нечистот и водоснабжение (колодцы, худо-бедно функционирующие остатки старой канализации и более цивилизованных времен)

Мармье по прозвищу Благоуханец

Отдельно стоит «гипсовщица». Триеста по прозвищу Вдова

Город разрабатывает гипс, этим занятием руководит вдова. По традиции это не цех и вообще не самостоятельное предприятие, а вроде совместного городского бизнеса на паях. Но у него есть хозяин (хозяйка в данный момент) и вполне себе цеховой устав. По старой традиции «гипсовые» податей никаких не платят, но закрывают основные военные расходы города.

Учитывая, что с провиантом дела становятся плохи, поток свиней потихоньку «легчает», поэтому город старается усиленно развивать гипсовый промысел, чтобы не остаться на бобах в суровую годину. Есть маза крепко вложиться разработку уже не открытым, а закрытым способом.

Ну и Елена толкнула идею развернуть производство бумаги, благо Фейхан производит много мусора, в т. ч. ветоши, тряпок. Вдова очень хотела бы закрепить эту темку" за собой, пока не наложили лапу старьевщики, как основные аккумуляторы тряпья, которое необходимо сырья для хорошего качества.

Церковь

В принципе здесь можно уже и храм основывать, но пока в центре города стоит большая церковь. Руководит ею «кентарх», т. е. «сотник». Он же по совместительству Скарбничий советник, и городская казна хранится в подвалах церкви.

Замыкают иерархию декархи (десятники), то есть рядовые священники в небольших селениях.

— Что ж. Время говорить.

С этими словами барон откинулся на очень узкую — почти как одинокая доска — спинку деревянного кресла. Положил обе руки на подлокотники, глядя на собеседников исподлобья. Синяки под глазами стали еще шире и темнее, усиливая впечатление того, что Ауффарт пользуется косметикой, словно рок-звезда перед выходом на сцену. По левую руку от Молнара сидел попик с огромной плешью и в стеганом халате, похожий из-за одежды на муллу. По правую стоял один из помощников барона. Елене было незнакомо его имя, но физиономия характерная — острая, хищная, какая-то измятая жизнью. Елене тут же вспомнился «грызун» Мурье из свиты Флессы Вартенслебен. Совершенно другой типаж, но такой же взгляд крысы, которая не упустит ни крошки того, что считает своим или господским. Измятый, как Елена окрестила его, был одет, словно в бой собрался, кажется, натянул даже кольчугу под мешковатую куртку.

Три человека на одной стороне широкого стола в личных покоях барона. Два на противоположной. Елене и Раньяну принесли обычные табуретки, однако и на том спасибо, могли бы заставить стоять, и, наверное, пришлось бы снести унижение.

— Может, помолимся, — предложил несмело попик, нервно сжимая кольцо на серебряной… да, серебряной цепочке. Вещица говорила многое, причем не о нынешнем владельце, а о баронской семье. Цепь была явно дворянской, судя по исполнению — горской, но притом бедноватой. В доме Флессы Елена встречала пару раз настоящего князя, тот носил точно такую же, только намного длиннее, толще, и не на шее, а перекидывал через плечо.

— Помолимся, Господа нашего испросим о мудрости…

— Сначала дело, — отрезал Ауффарт. — Молитва после.

Судя по тому, что церковник не решился настаивать, власть мирская и светская здесь явно преобладала. Измятый поджал и без того искривленные губы, но тоже промолчал. Елене вспомнился кентарх церкви Дре-Фейхана. Тот бы молчать не стал. Как не стал бы и вешать медное кольцо на сугубо военный трофей.

Уже знакомая красивая блондинка в простом платье и повязке-тюрбане принесла хозяину поднос, где стояли бутыль и стакан. Прочие остались без угощения и питья. Определенно, Ауффарт не баловал подчиненных элементами красивой жизни. Блондинка сделала свое дело и ушла, не оглядываясь. Хотя… Елене показалось, что любовница (или наложница) Молнара бросила косой взгляд на визитеров, и во взгляде том быстрой молнией скользнул неприкрытый страх. Не за себя, не боязнь чужих и недобрых людей. Скорее златовласая боялась того, что принесли непрошеные визитеры ее господину.

Интересно, блондинка так любит сурового хозяина или опасается перемен?..

Утреннее солнце светило, как и накануне — ровно, мягко и без тепла. Какая-то припозднившаяся птица скакала за окном, чирикая. Неумолчно звенел металл, и раздавалось громкое ржание — во дворе перековывали коней. Пока барон снова тянул драматическую паузу, Елена вспомнила, как не раз читала о «перековывании» в исторических романах. Таких книг было много в семейной библиотеке, некоторые совсем старые, собранные из журнальных вырезок, как «Дети капитана Гранта» Жюля Верна. За короткой фразой о перековке на самом деле скрывалась замороченная процедура, в которой использовались разные инструменты, от клещей до напильника, горн и руки опытного мастера.

Ауффарт молча посмотрел на собеседников, переводя взгляд с одного на другую и обратно, будто не мог сообразить, с кем же вести разговор. Видимо, решил вернуться к прежней тактике, и сказал в пустоту между посланниками:

— Ваше предложение.

Елена покосилась на Раньяна. Она все еще злилась на бретера, хотя и бессильно. Тем более, что мужчина поутру вместо покаяния и мольбы о прощении, лишь улыбался и пожимал плечами, как… как взрослый, столкнувшийся с капризами девочки! Это было унизительно и оскорбительно — вдвойне, потому что скверный мечник, решивший за женщину, как для нее будет лучше, обнаглел в край и не позволил отхлестать себя полотенцем во имя справедливого наказания! Перехватил здоровой рукой женское запястье и аккуратно уронил экзекуторшу на кровать, даже не на пол, будто лишний раз подчеркивая свое превосходство. И накричать на мужлана от всей души не представлялось возможным, чтобы не возбуждать нездоровое любопытство местных.

Негодяй, скотина и мерзавец!

Елена свирепо дулась и надеялась, что это выглядит как надменная суровость. Вроде бы, успешно. На вопрос барона рыжеволосая лишь глянула еще более страшно и грозно, молча передав очередность речи бретеру. Пусть старается!

Прежде чем Раньян успел сказать полслова, Ауффарт поднял руку, прерывая бретера. Барон скорчил злую рожу и бросил, не глядя на Измятого, не повышая голос:

— Пусть прекратят.

Дружинник, так же, не тратя времени, молча пошел, почти что побежал к выходу из комнаты, застучал по лестнице сапогами. Минуту спустя зычный рев поднялся к небу со двора у кузницы, требуя немедленно прекратить. Его милость изволит думать и беседу беседовать!

Звон тут же стих, осталось лишь редкое ржание. Молнар удовлетворенно кивнул со словами:

— Теперь говорите.

— Как наверняка помнит ваша милость, чуть менее года назад, на исходе осени, между господином Артиго Готдуа и Дре-Фейханом был заключен договор. Предметом и телом оного являлась дружба и покровительство, коего искал город у человека чести достойного происхождения из уважаемой семьи.

Ауффарт приподнял белесые тонкие брови. Елена опустила голову, пряча тень ухмылки. Раньяна часто принимали за симпатичного, грозного и все же неотесанного чурбана, тут сказывались род занятий и общая немногословность. От бретера ждали скорее манер Халка в стиле: «Ы-ы-ы! Убивать!!!». Но таланты мечника смертоубийством отнюдь не исчерпывались, а профессия зачастую подразумевала общение с разными людьми. Очень разными. Так что Раньяну доводилось уже изумлять собеседников хорошей речью образованного горожанина.

— Согласно договору, мой господин был назван другом и покровителем вольного города Дре-Фейхана. Со всеми привилегиями и обязанностями, кои даровало и накладывало такое соглашение. Вот сей договор…

Раньян покосился на спутницу. Елена протянула заранее приготовленный тубус из вощеной кожи с тисненым гербом Свинограда. Поп сыграл роль слуги, он принял ношу и передал господину, предварительно открыв и потряся над полом. Видимо здесь тоже знали популярные истории о том, как в подобный футляр вместо бумаг совали какую-нибудь ядовитую тварь.

Ауффарт развернул длинный свиток желтоватого пергамента с обилием подписей и сургучной печатью. Проглядел быстро — Молнар и так знал все, что там написано. Поджал губы при виде двух гербов Артиго — «официального» и того, что Несмешная армия сымпровизировала из черно-белых треугольников и квадратов. Артиго настоял в свое время: под этими символами были совершены вполне достойные деяния, потому «дорожный», временный герб следует указать в реквизитах. Поскольку такие вещи не практиковались широко, но и не запрещались традициями, Шапюйи скрипел зубами, но вынужденно согласился. Молнар тоже не одобрял, но воздержался от комментариев.

Вернулся Измятый, привычно занял позицию одесную господина, сложив руки на массивной пряжке пояса, близ оружия.

Барон отложил, почти откинул пергамент в сторону, на край стола. Бросил:

— Дальше.

— Город свои обязательства нарушил, — Раньян сделал вид, что не заметил очередное действие, которое граничило с открытым оскорблением. Все-таки лишь «граничило». — В сущности Фейхан предал Артиго Готдуа.

Как старательно баронская морда делает вид, что не замечает этого «Готдуа», — подумала Елена, всматриваясь в лицо Ауффарта.

— Но договор сам по себе расторгнут не был. И формально продолжается, как прежде, — говорил бретер, теперь попроще, без словесных кружев, более деловито. — Злостный отказ одной стороны от обязательств не прерывает действие соглашения.

— Прерывает, — резко вставил барон.

— В особых случаях, — быстро парировала Елена, радуясь, что малость обновила и умножила юридическую премудрость у Шапюйи-старшего. — Обычно когда беспричинно наносится ущерб человеку чести. Но здесь иной случай. Город в одно лицо решил, что кому должен — всем прощает. И вряд ли обратился в суд, чтобы расторгнуть договор надлежащим образом.

Все присутствующие, кроме попа, ухмыльнулись почти одинаково. Действительно, если бы Артиго явно и злостно нарушил договор, Фейхан мог бы обратиться к правосудию графа или даже короля. Но вот попробовать расторгнуть формально «честную» сделку, пусть и с поддельными доказательствами — дело иное. В этом случае обращение к суду помимо императорского ставило город в позицию униженного и зависимого просителя. А там уже начинало работать право традиции — один раз признал чужое верховенство, значит, обязан признать и далее.

— Суть предложения такова, — перешел к главному Раньян. — Длящееся право и привилегию вкупе с обязательствами, можно передать иному лицу. Право, которое не было расторгнуто и не прервано судом — длится. Мой господин заключит с вами договор по всем правилам. И сообразно ему передаст вашей милости все свои права и обязательства относительно Дре-Фейхана. Три человека хорошего происхождения и положения выступят свидетелями и поручителями.

— Кто именно?

— Барон Кост Дьедонне. Бьярн по прозвищу «Белый рыцарь»…

Лицо Ауффарта перекосилось в злой гримасе, но голос Раньяна остался прежним.

— … Арнцен из Бертрабов.

— Безземельный пьяница, бандит и мальчишка, — предался критике Молнар. — Арнцен не кавалер и даже не оруженосец!

Неплохо осведомлен, подумала Елена. Хотела ответить, но Раньян заговорил первым, ничуть не смутившись.

— Да, но он их хорошей семьи. Законнорожденный и признанный Бертраб.

— Первенца выкидывают из дома таким образом лишь в одном случае — когда он должен вернуться в гробу или никогда.

— Но он остается признанным сыном, — снова не дрогнул бретер. — И его слово, это слово благородного человека.

Измятый, не спрашивая дозволения (что немало говорило о его положении в местной иерархии), наклонился к уху господина и пошептал. Елена обладала отменным слухом и кое-что расслышала: «принять… оруженосец… посвящение… что угодно…». Ауффарт медленно кивнул, может быть, соглашаясь, может быть, лишь указывая, дескать, принял к сведению.

— Впрочем, если у вашей милости найдутся свидетели получше…

Раньян подвесил многозначительную паузу. Молнара по-настоящему перекосило, едва ли не до оскаленных зубов, Елена вновь опустила глаза, сделав каменное лицо. Подумала: тут бретер перебрал — и основательно. Ходили слухи, что после фейханской неудачи акции Молнара сильно понизились, вплоть до (вроде бы) разорванной помолвки. Второй брак, надо полагать. Наверняка соседи не поторопятся свидетельствовать в пользу человека сомнительной удачи. А подчиненные и зависимые — второй сорт, их слова не много значат. Но… может быть и не перебор. В конце концов, это не милостынька, это равноправная сделка… ну, почти.

Барон задумался. Елена обратила внимание, что золотой перстень с гербом надет у Ауффарта на указательный палец левой руки, совсем как у Арагорна. Молнар перевернул драгоценную бижутерию печаткой внутрь ладони, начал с отсутствующим видом настукивать простенький ритм по столешнице. Выпил немного вина.

— Хорошо-о-о, — протянул барон, когда уже казалось, что молчаливое напряжение звенит натянутой до предела струной. — Уходи.

Божий человек оглянулся, непонимающе и суетливо. Влево, вправо, затем уставился на барона.

— Прочь! — судя по тону, Молнар хотел сказать что-то вроде «пошел вон!» и все-таки сдержался.

— Мы помолимся немного позже, — добавил Ауффарт чуть мягче. — Здесь пойдет речь делах светских и, быть может… не совсем благовидных. Не нужно слуге Божьему слышать недостойное.

Поп, кажется, хотел по недалекости своей начать отговаривать барона от причастности к недостойному, но Ауффарт качнул головой, и дружинник быстро, аккуратно вытолкал человека в халате. Барон и приближенный обменялись взглядами, после чего Измятый возвращаться не стал, прикрыв снаружи дверь.

Молнар склонился вперед, сдвинув брови, положил руки так, что предплечья оперлись на край стола, ладони же соединились «домиком» на уровне глаз. Барон смотрел мрачно и внимательно.

— Я готов обсудить этот вопрос, — сообщил он. — Но обсуждать его стану с Артиго… Готдуа.

Последнее слово Молнар буквально выдавил, но все же произнес достаточно разборчиво.

— Невозможно, — покачал головой Раньян.

— Я не желаю говорить со слугами, когда есть хозяин, — брезгливо ответил Ауффарт. Если у него имеется достойная моего внимания сделка, пусть обсуждает ее со мной. Лицом к лицу.

Бретер немного склонился вперед, частично копируя позу опасного собеседника, и сказал, понизив голос:

— И все-таки это невозможно. Ваша светлость, поговорим начистоту, коль мы одни. Вы и наш господин — не друзья. Люди познатнее и вас, и Артиго, случалось, вели себя в разных обстоятельствах… неблаговидно. Поэтому сначала мы договоримся, мы и вы. А затем уже будет встреча с Артиго. На нейтральной территории, где у вас нет преимущества.

— Где он сейчас?

— Далеко, — Раньян со слегка виноватым видом развел руками, дескать, ничего не могу поделать.

— Прячется, — констатировал Ауффарт. — Скрывается от врагов с ошметками свиты.

— Принял разумные меры предосторожности, — поправил бретер. — В сопровождении самых доверенных и близких людей.

Молнар покрутил перстень на пальце. С жестокой улыбкой пообещал, указав мизинцем на полусвернутый договор с печатями:

— Эта писулька сейчас уже немногим дороже подтирочной тряпки. Через месяц-другой будет стоить еще меньше. Наступает время железа, не чернил. Я спалю этот, прости Господь, паршивый «договор», годный лишь для подтирки. Повешу вас. Хотя нет… слишком просто и быстро Посажу на кол. И выслушаю, как вы запоете на один голос, торопясь рассказать, где прячется… мальчишка.

Молнар откинулся, почти что развалился в кресле, закинув ногу за ногу.

— А там поглядим, — закончил он.

— Господь наделил людей свободой воли, — неглубоко, насколько позволила сидячая поза, склонился Раньян. — Если вы так пожелаете, то непременно сделаете.

Это что за номер? — недоуменно подумала женщина. У нее вибрировал каждый мускул в ожидании страшного рывка на убийство баронской падлы и последующего прорыва. Но, видя кажущееся непоколебимым спокойствие бретера, она чуть выдохнула и лишь теперь задумалась: а почему белобрысая тварина угрожает им, оставшись в одиночестве?

Прежнего чувства единения мыслей не было, его заменили рассудок и логика. Молнар не обещает, он провоцирует… причем рискуя. Скрытые за портьерой воины? Потаенная бойница и арбалетчик? Что-нибудь магическое?.. Но все равно — риск, учитывая, что у лекарки по-прежнему за поясом чекан, а местные видели — пользуется женщина им быстро и умело.

Провокация… И проверка. Молнар очень заинтересован в предложении, но так же и опасается от всей души. Он проверяет послов, оценивает их серьезность и выдержку. Рискует очень сильно, однако и на карту многое поставлено. Раньян это понял быстрее. Ну, молодец, что тут сказать…

Она демонстративно расслабилась, опустила руки, позволив кистям безвольно упасть вдоль тела. Кажется, бретер чуточку облегченно выдохнул, но могло и показаться. Ауффарт подождал еще с минуту, затем тяжело, совсем по-простолюдински вздохнул и сделал странное действие — взял простой деревянный поднос с бутылкой и развернул его на сто восемьдесят градусов.

Елена видела разного барона — страшного, злобного, сердитого, недовольного и тому подобное. Но еще не видела такого. Молнар опять вздохнул и облизал тонкие губы. Снял печатку и покатал ее на столе, накрыв ладонью.

— Чтобы взять город, понадобится много воинов, — глухо вымолвил он после всех манипуляций. — Для этого нужно много золота. У меня больше нет средств.

— Их было достаточно, чтобы купить настоящую армию, — напомнил Раньян. — Три сотни человек, обоз, таран и осадная башня. Войско наверняка не выслужило оговоренный срок, должны были остаться…

Бретер осекся, Елена откинула назад голову, стиснув зубы. Озарение было мгновенным, ослепляющим и шокирующим. В сознании билась одна лишь мысль: ну конечно… как обычно, в сложных планах все ломает непредусмотренная и глупая мелочь. Они с Артиго все так хорошо придумали и продумали… и никому в голову не пришла очевидная мысль: у обычного нанимателя никогда нет денег, чтобы оплатить службу сколь-нибудь значимой военной силы. Он всегда обещает, звенит кошелем, платит какие-то авансы, однако в конечном итоге неизменно рассчитывает на грабеж. Нет, разумеется, бывает, что «поряжатель» действительно богат, но такое происходит очень редко. И здесь, кажется, не тот случай.

— Полностью вложился в тот приступ? — только и спросил бретер. — Без остатка?

— Хуже, — горько оскалился Молнар. — Ничего уже не было. Все ушло на тяжбу в Мильвессе. Проклятый Шапюйи, тварь, мразь, подонок! Шаврик! Городская шваль и потатуй! Он сам столичный и университетский. Знал, кому занести. Перебил мою взятку!

— Но… откуда войско? — вырвалось у Елены.

— Из Пайта, — вымученно сказал барон. — Я был там перед самым бунтом, пытался занять… у разных людей. То есть сначала я искал правоведа. Потом стало ясно, что в судах дело уже не решить, никак.

Забавно, подумала женщина, значит, мы были в столице тетрархии в одно время. И, может быть, ты даже обращался к Ульпиану, когда меня с ним не оказалось. Однако не пересеклись Что ж, немудрено, все-таки мегаполис Ойкумены, хоть и не полумиллионный Мильвесс. Затем женщина поняла, что ничего забавного тут нет.

— Никто не дал, — предположила она вслух.

— Дали, — буркнул Ауффарт. — Мало. И под дьявольский процент. Хватало на осадные машины. Таран, башня. На солдат не хватало. Потом…

Вновь продолжительный вздох и перекатывание перстня. Барон тяжко и неподдельно страдал, выворачивая душу перед непонятно кем, но, судя по всему, иного пути уже не видел.

— Затем один граф помог в моих заботах. Долгая история. Я оказал некую услугу для друга императора Оттовио. Отряд хорошей пехоты стал наградой. Что было дальше, вы знаете.

Ауффарт ожег посланников бешеным взглядом и прошипел, дав чувствам волю:

— Чужеяды!

— То есть денег ты им не давал, — Раньян как будто не заметил ругательство, теперь уже адресное. Потер лоб, бормоча под нос и не стараясь быть вежливым. — Зачет услуг.

— Ну… почти так. Сложнее, но да.

— То есть это не ты завершил предприятие, как деловой человек? Когда стало ясно, что цена штурма будет чрезмерной? — хлестал безжалостными вопросами Раньян. — Наемники посмотрели на стены, узнали знакомые рож… лица Коста и Белого. Еще стало известно, что ополчение пополнилось свитой Артиго? Так и было?

— Кто мог предположить, что это не свита, а пеший сброд⁉ — натурально взвыл барон. — Еще тот слух про битву за деревню, перебитых до единого «живодеров»… Все решили, что Готдуа привел не меньше двадцати латников! Наемники отказались идти на штурм. Обдувалы, черти веревочные!

— Отказались и ушли? — уточнила для себя Елена, видя, что Раньян молчит, склонив голову и стискивая ее побелевшими пальцами.

— Да. Сказали, услуга риска не стоит. Отправились туда, где платят золотом.

— А осадные машины?

— Какой в них толк без пехоты? Продал, чтобы заплатить проценты.

Барон устал крутить перстень и швырнул его на середину стола. Золотая печатка солидно и внушительно брякнулась на поцарапанную сосновую доску. Ауффарт резко встал, пинком отбросил трехногий стул попа, оказавшийся некстати на пути. Кажется, сломал. Барон оперся обеими руками на стол в позе Кеннеди, которую Елена помнила по знаменитой фотографии.

— У меня двадцать семь человек личной дружины, — проскрежетал Ауффарт, не поднимая голову. — Десять стрелков. Еще десятка три тех, кому можно дать пику, не рискуя, что они сразу воткнут ее себе в ногу. И долги, которые нечем платить.

Елена потерла переносицу, как очкарик, снявший с носа оправу. Посчитала вслух:

— Фейхан может выставить четверть тысячи ополченцев. Все снаряжены из городского арсенала. Ватники, кольчуги. Хорошее оружие и шлем у каждого.

— Я знаю! — рыкнул Ауффарт.

Теперь встала и заходила Елена, размышляя над тем, что все строилось на простом и очевидном предположении: барон состоятелен и упорот в намерении подмять Свиноград. Следовательно Ауффарта необходимо уговорить принять участие в махинации. Оказалось, наоборот — Молнар готов на все, однако нищ и никакой практической ценности как союзник не представляет.

— Кажется, «вечность» из этих буквиц не сложить, — констатировала переговорщица, нервно потирая запястья.

«Корабль праведных»

https://www.youtube.com/watch?v=rEVnmWA0yAo

«Désenchantée»

https://www.youtube.com/watch?v=vkiyW0vqat8&list=PLYzBvpGg5Ay3FdxsfANDk2jiQvw9nqGEX&index=1

«Pourvu qu'elles soient douces»

https://www.youtube.com/watch?v=L6ho6zj9yTc

Музыка:

https://youtu.be/rEVnmWA0yAo

https://vkvideo.ru/video212398029_171463288?

https://vkvideo.ru/video-227995598_456239681?

— Это, надо полагать, выгодный для всех сторон исход? — предположил Ауффарт.

— Да. Вы сказали, что дружба людей чести способна проявляться в разных видах. Не спрашивайте, что может сделать для вас господин Артиго Готдуа. Расскажите, что вы можете сделать для него. И мы вместе подумаем, как… — женщина снова постучала ножом. — Пройти по этой линии, где каждый может извлечь выгоду.

Елена посмотрела на барона и вымолвила короткую странную фразу, что-то вроде «вын-вын», мотнула головой и сказала уже по-человечески, хоть и не намного понятнее:

— Победа-победа.

Ауффарт закрыл глаза и повторил недавний жест Хелинды, помассировав набрякшие веки. Солнце приближалось к полуденной высоте, за окном время от времени ржали кони, звучали негромкие голоса. Кузница молчала. Кажется, все поместье затаило дыхание, опасаясь вызвать неудовольствие господина.

— Суровая прямота? — не открывая глаз, спросил барон. — Внушает страх?

— Да.

— Боже мой… — наконец произнес Ауффарт цин Молнар. — Как мне хочется вас всех убить… Один лишь Господь наш знает, как я этого жажду… Но… — он разомкнул веки словно пучеглазая жаба — мгновенно, быстрее чужой мысли, уставился на женщину. — Давайте попробуем сыграть по тво…

Он замолк, тяжело моргнул, поджав губы. Медленно выдохнул и, тщательно проговаривая слоги, буквально выдавил, глядя только на женщину и обращаясь лишь к ней, а не в пространство между гостями:

— Ва-шим правилам.

Елена убрала нож в чехол. Барон вздохнул еще раз как человек, вынужденный переступать через все принципы и устои, но дальше сухо и деловито перечислил:

— Что я могу предложить Готдуа? У меня в общей сложности полсотни человек. Чуть больше на самом деле, но совсем уж малополезных я не считаю. Их только в прислугу. Большинство годятся более-менее, некоторые хороши. Всех можно посадить на лошадей. Десять могут сражаться в правильном конном бою.

Он сделал над собой очередное усилие и добавил:

— Считая меня и моего кастеляна. Это невеликая сила, но, как я понимаю, раза в два больше того, что сейчас имеется у Готдуа. По числу, во всяком случае.

Кастелян, это видимо Измятый, подумала Елена, не переставая слушать и делать зарубки в памяти. И — да, ценная оговорка насчет численности, а не качества. Хотя для полного понимания эту дружину следует осмотреть и оценить предметно.

— Подати я не платил два года, сейчас идет третий. Денег нет. Была надежда, что этот сезон станет удачным, и я смогу отдать хотя бы часть долгов. Но хлеб снова не уродится. Так что больше воинов не приведу. Суть отношений с Фейханом, и основание моих претензий, думаю, вы и так знаете. В городском архиве лежат те же самые документы, что в моем сундуке. Если желаете разобраться со свиноеб… свинорезами, сохраняя хотя бы видимость правды, выбора у вас нет. Только я. Кроме того, я местный, и моя семья повоевала со всеми соседями…

Тоже мне достоинство и повод хвальбы… Елена с трудом удержалась от насмешливого фырканья, и правильно сделала, потому что выяснилось — то была преамбула.

— … Поэтому я знаю, где можно искать людей для войны. О чем и как с ними говорить, как оценивать и что пообещать. Если Готдуа на Перевале Моряков, это правильный выбор. Хоть сколь-нибудь приемлемый отряд за разумный срок можно лишь там набрать. Со мной вы навербуете солдат быстрее, лучше. И обещание платы будет выглядеть весомее, потому что я известен как честный наниматель. Сейчас хорошее время для найма. Голод, обилие нищих и злых, цены упали. Солдата можно купить за половину копы в день. Если знать, что, кому и как именно говорить.

Барон провел по столу рукой, будто раскрывая веер невидимых игральных карт.

— Вот мои достоинства. Что есть у вас? Происхождение Артиго, последнего из ветви Готдуа-Пиэвиелльэ, это очевидно. Оно само по себе вполне может оставить Фейхан без союзников. Если он таковых будет искать. Личная дружина юного приматора. Будем считать, она равноценна моей.

Елена спиной чувствовала улыбку бретера и молилась, чтобы теперь уже он воздержался от проявлений иронии. Тем более, что хоть персональный отряд мальчишки действительно имеет в составе очень ярких личностей, но… численность решает, что есть, то есть. А баронских и в самом деле больше. Раньян удержался и смолчал.

— Договор с городом, — считал дальше Ауффарт. — Да, очень весомо. Некий способ проникнуть за стены… Выспрашивать не стану, и так понятно, что не расскажете. Хотя…

Молнар немного подумал и предположил:

— Канализация? Ее остатки от былых времен. Вы нашли старые выходы за стены?

— Ваша милость проницательна, — слегка поклонилась женщина.

— Слухи о ваших… деяниях разошлись далеко, — брезгливо поджал губы дворянин. — Облегчать жизнь подлой черни… ну, тоже занятие. Но лечить нищее городское быдло?

— Наш разговор, — с ощутимым ледком в голосе напомнила женщина. — Тогда, на башне. Насчет сбережения людей. Помните?

Зрачки Хель темнели, как булавочные иголки, лицо, и так не блещущее загаром, стало еще немного бледнее, а губы чуть дрогнули. Молнар понял, что, кажется, нащупал уязвимость собеседницы, которую даже страх ужасной погибели не особо впечатлял.

— Я помню, — согласился барон. — А теперь вы напомните, не ваша ли бесплатная лечильня, в конце концов, стоила Готдуа Фейхана?

— Я бы сказала, что моя больница оказалась поводом, — ответила женщина, тщательно контролируя голос и подбирая слова. — Не единственным.

— Слухи, слухи… — с неопределенной интонацией молвил барон. — Кажется, там были еще ересь и богохульство?

— Бессовестно врут, — так же неопределенно отозвалась женщина, тщательно подражая бароновому тону. — На самом деле я лишь спросила у кентарха, знакома ли ему концепция прощения грехов через индульгенцию. И что он думает о ней.

— «Дульгецию»? — слегка удивился Молнар. — А что это?

— Я вам потом расскажу, — пообещала Елена. — После того как мы закончим с насущными делами.

— Да, в самом деле… — барон поглядел на растопыренные пальцы левой руки, словно считая пункты сказанного. — Ваш вклад в общее дело, — теперь он постучал ногтем о столешницу, близ выцарапанной ножом схемы. — Мне ясен. Кроме одного. Даже если мы объединим отряды и прорвемся в город, этого мало, чтобы его захватить и удержать. Тем более, мне придется оставить кого-то для защиты… дома.

Он явно хотел сказать «замка», но страшным усилием выдавил-таки правду.

— Полсотни человек против пяти тысяч… маловато. Так что единственный вопрос, на который мне ответ пока неизвестен… И единственный, который сейчас по-настоящему важен… Какой суммой располагает Готдуа? Потому что нет денег — нет солдат. Нет солдат — нет города. Какой бы лаз вы там ни нашли.

Ауффарт взял бутылку и налил себе еще вина. Покосился на бретера в немом предложении повторить, Раньян мотнул головой, дескать, хватит.

— Ну… — Елена обезоруживающе развела руки. — Примерно так же как у вас.

— Что? — глупо и растерянно спросил Ауффарт, зависнув со стаканом в пальцах. Медленно и аккуратно дворянин поставил сосуд на стол, подальше от грамоты с договором. Провел по ушам руками, будто сомневаясь в том, не обманывают ли они хозяина.

— Денег нет, — все с той же святой простодушностью вымолвила женщина. — Вернее, кое-какая наличность имеется. Но даже если считать по пятнадцать коп в месяц на солдата, хватит на десяток-другой землекопов.

— Но… — Ауффарту, кажется, не хватало воздуха. — Какого… хера⁈ — последнее слово он буквально проревел. — Вы осмелились?!!

Бретер у двери чуть подобрался. Женщина склонилась вперед и, положив на стол обе ладони, спросила, очень тихо и серьезно, вынудив барона замолчать, чтобы все расслышать:

— Сколько лошадей у вас в конюшне, ваша милость?

Молнар и в самом деле как-то вдруг успокоился. Точнее, загнал разочарованное бешенство подальше, не давая тому воли.

— Ни слова о них, каналья, — проскрипел он злым, ржавым голосом. — Даже не думай о моих лошадях…

— О последней надежде рода Молнаров, — Елена старалась говорить очень ровно, сдержанно и без тени намека на иронию, насмешку или какое-то давление. Наступил самый опасный момент переговоров, и секундная ошибка даже в тоне могла сорвать забрало у осатаневшего от разочарования Ауффарта.

— О чудесных лошадях, средь которых есть даже курсье, — проникновенно сказала женщина. — И я с готовностью о них забуду. Как только ваша милость поделится соображением — где наш временный, но крайне перспективный союз может найти средства?

Юрист на городской службе делил дом с податным советником, который отвечал за всевозможные подати, а также иные сборы. Однако податной нынче дневал и ночевал в ратгаузе, и как-то так получилось само собой, что сбор компании, готовой отправиться на переговоры, состоялся именно здесь.

Елена старалась под руку не лезть, ограничиваясь функциями частичного присутствия. Она заранее приготовила медицинский сундучок, надела стеганку, которая стала уже привычной — без мягкого доспеха женщина чувствовала себя не то, чтобы голой, как принято сравнивать… скорее было неуютно. И заглянула к Шапюйи, который тоже готовился, только по-иному. В точном соответствии с земным «его оружие — слово» Севин приготовил ворох бумаг пергамента и даже несколько цер. Накануне женщина вручила юристу первый образец портфеля, примитивный и грубый, больше походивший на кожаную папку с веревочкой для закрывания, как у мистера Смита в первой «Матрице». Но свою задачу «портвеле» (по-иному местные это просто не могли выговорить) выполнял, и в его свиную утробу все поместилось. Тащить емкость предстояло младшему Шапюйи, Кондамин был очевидно и явственно не рад, опасаясь, что драка все же случится, несмотря на клятвенные заверения обеих сторон. А, как известно, если начинают размахивать клинками и бросать стрелы, первыми свою долю получают самые непричастные. Даже кондаминовская шляпа обвисла и приобрела грустный вид.

Елена, как могла, ободрила «Шапуя» и решила, чтобы убить остаток времени, а также заглушить легонькую панику, глянуть что-нибудь интересное в библиотеке Севина.

По улице снова шли вооруженные люди. Раздавался пронзительный женский голос, временами переходящий в истошный визг: жена распекала мужа за то, что тот не успел вывезти кабанчика, откармливаемого всю осень. Теперь животину съедят паршивцы, что снаружи и… Елена и рада была бы не знать подробностей, однако спастись от этого акустического оружия не имелось никакой возможности.

Библиотека Севина могла бы вызвать легкую улыбку современного человека, но Елена уже давно поняла, насколько ценны книги, переписанные вручную, даже самые простые. Той сотни томов, что лежали в деревянных шкафах юриста, хватило бы на безбедную жизнь большой городской семьи в течение долгих лет. Включая дом, скотину и курицу в супе еженедельно, а то и чаще.

Рядом со шкафами стояло занимательное приспособление, которое позволяло не просто читать с удобством, но и работать сразу с несколькими текстами. Оно чем-то напоминало гребное колесо парохода и представляло собой барабан с шестью полками, которые были хитро установлены на шарнирах и сбалансированы так, что как ни поверни барабан — полка будет смотреть рабочей поверхностью вверх. Шесть рабочих поверхностей — по крайней мере, шесть книг, которые можно разложить и читать, вращая конструкцию.

Елене такая мудреная схема представлялась вычурной и нефункциональной, женщина полагала, что для наваливания открытых книг просто большой стол удобнее. Однако здесь, наверное, имел значение элемент престижа. Возможность позволить себе хоть и малополезную, но дорогую безделушку.

Сегодня в барабане оказалась одна книга, зато великолепная и по исполнению, и по размерам, толщиной не меньше ладони, в переплете из обтянутых кожей дощечек и настоящими замочками числом целых три, по одному с каждого обреза.

— Клекен Ровийский, — прочитала Елена, щурясь и с трудом разбирая витиеватые буквы на корешке. — «Большое Троекнижие инако же словоизмышление суть Великого Оборота денег и всех благ вещных раскрывающее по воле Господа Пантократора нашего коий наделил автора силами дабы сии тайны познать и записать в меру отпущенного Великими Господами сиречь Временем Разумом и Судьбой»

Пришлось внимательно перечитать название трижды — один раз вслух, два про себя — чтобы понять его смысл.

— А! — улыбнулся Шапюйи старший, оторвавшись от финальных сборов. — Троекнижие… Книга-тайна, книга-загадка…

Юрист ощутимо нервничал (а кто хранил бы спокойствие на его месте? разве что Бьярн или Кадфаль, но им позволительно, эти одной ногой и так уже на том свете), но уверенно держал «покерное лицо». И, кажется, законовед был не прочь обсудить трилогию с названием, о который легко сломать язык или мозг.

— Загадка? — повернулась к юристу Елена, и в самом деле заинтригованная. Про этого Клекена она уже слышала от Флессы, но мало и обрывочно.

— О, да! — как и положено фанату, сдержанный (обычно) правовед завелся с пол-оборота, едва речь зашла о давнем и тщательно взлелеянном увлечении, а в пределах досягаемости оказался неофит. И Елена тут же стала объектом импровизированной лекции об одном из первых экономистов Ойкумены. Лекции нежданной, тем более, учитывая обстоятельства, однако, все же весьма любопытной и познавательной, так что лекарка даже заслушалась.

Как и большинство образованных людей — не дворян — Клекен был церковником, причем из Демиургов. О его жизни (что закончилась лет двадцать назад) сохранилось мало сведений. Странствовал, учил, жил подаяниями, общался со множеством людей всех классов и занятий, очень много думал и мысли кропотливо перекладывал на бумагу. Бытие монаха пришлось на эпоху заката относительно мирной жизни Ойкумены, поэтому Клекен сумел исходить материк вдоль и поперек, многое повидал, запомнил и записал. А когда природа взяла свое, и подкралась беспощадная старость, мудрец систематизировал заметки, дополнил их очень прогрессивными аналитическими соображениями, и оставил потомкам три увесистых тома, которые немедленно стали бестселлерами. Они назывались соответственно «О сбережении благополучия», «О кропотливом умножении достояния», а также «О причудливых путях денег, а равно о шести приемах сокрытия доходов и девяти способах разоблачения оного». Несмотря на бешеную дороговизну ручной работы, «Троекнижие» считалось обязательным элементом библиотеки в любом уважающем себя доме, включая приматоров. Говаривали, внимательное прочтение грандиозного труда полезно во всех отношениях, хотя бы потому, что наградит усидчивого храбреца, по меньшей мере, величайшей добродетелью терпения, если уж читатель окажется столь глуп, чтобы не понять в прочитанном ни аза.

Сам Шапюйи не особо интересовался высокоумственными путями денег, но пришел к этому чтению по ходу изучения вопроса о собственности. Точнее, дискутируя (заочно) с Ульпианом из Пайт-Сокхайлхея, магистром простых и сложных судебных задач, асессором надворного суда Его Высочества Рамбуса Сибуайенна (ныне покойного и замененного, по слухам, Ее Высочеством). Спор зашел на тему того, является ли правовая природа института собственности взаимообразной или же одинарной? Первая концепция строилась на традиционном и многовековом «нет прав без ответственности». Иными словами, ты владеешь чем-то, пока исполняешь обязательства, прилагаемые к обладанию. Вторая была относительно новой, хотя корнями уходила в законодательство Старой Империи. Она провозглашала обладание неким имуществом как абсолютное право, с которым могут быть связаны лишь договорные обязанности. То, что казалось на первый и неискушенный взгляд сугубой теорией, имело очень практический смысл. Поскольку рано или поздно каждый феодал задумывался над простым вопросом: а как бы сделать так, чтобы моя земля была исключительно моей, без привязки к долгу военной службы во благо сюзерена? А еще лучше, чтобы мое — мне, и я никому ничего не должен, а вот мои вассалы — служили, как прежде.

Спор, невидимый простому люду, кипел яростно, десятилетиями, привлекая смежные отрасли знания. Так Шапюйи узнал о «загадке четвертого тома». Каноническая легенда, знакомая всем истинным почитателям таланта Клекена Ровийского, гласила, что Пантократор в милости своей даровал гению один год жизни сверх положенного. И, как мир делится на четыре и еще четыре стороны света, так же и Клекен использовал дар свыше, закончив дело своей жизни, придав ему гармонию симметрии. Написал еще одну часть, завершающий — четвертый том с красноречивым названием «О Неизбежном». И была та книга поистине грозной, потому что всезнающий автор на ее страницах предсказывал грядущее — мрачно, безысходно и неизбежно. Описывая крах и распад всего мироустройства, денежной системы, торговых связей, с неизбывным голодом и войнами каждого против всех.

Не ограничиваясь прорицанием, Клекен также расписал подробный рецепт спасения от апокалиптических ужасов. Лекарство, что было невероятно горьким, но целительным. Или наоборот — целительным, но страшным, это уже зависело от личного восприятия читателя. Однако финальная книга тетралогии… исчезла со смертью автора. Пропала, не оставив следа.

Многие искали «четвертый том», но был он чем-то вроде карты, указывающей клад островных пиратов. Все уверены, что кладов этих как монет в королевском сундуке, у каждого человека найдется верный свидетель, который видел подобную или хотя бы слышал, однако никому еще не удалось разбогатеть подобным образом. Так получилось и с загадочной книгой Ровийского. По миру ходило невероятное количество якобы полных книг, отрывков, глав, черновиков, объявляемых самыми подлинными подлинниками «Неизбежного». И ни одна из них подлинной не была.

— Я знаю, — негромко вымолвил юрист, мягко проведя кончиками пальцев по солидному переплету огромного тома. — Это все сказки. Легенды. Домыслы. Человек несовершенен, его разум бесконечно алчет нового, неизведанного, непознанного. А тайны будоражат нас, придают жизни смысл и остроту. И рождают фантазийные химеры воображения. Я знаю… Клекен был благословен Пантократором и оставил три великие книги, а «четвертого тома» не существует. Но все же…

Юрист поглядел на «Большое Троекнижие» и с глухой тоской подлинного искателя, чья душа навсегда отравлена жаждой обладания, повторил:

— Все же… А вдруг?..

По лестнице спустился Гаваль. Как обычно — щеголяя повязкой на пол-лица и топориком за поясом. Дудочка, впрочем, тоже была с хозяином, скрываясь в футляре на том же поясе. Только играл теперь музыкант существенно реже. За спиной у Гаваля висел на широком кожаном ремне длинный и узкий щит-павеза под обе руки, похожий на скейтборд-переросток. Менестрель, открывший в себе храбрость и чувство долга, буквально выгрыз право стоять у самого повелителя и, в случае надобности, прикрывать его тем самым щитом.

— Он ждет, — коротко сообщил Гаваль, кивнув женщине. — Он хочет говорить.

О ком речь и так было ясно. Лекарка напоследок погладила кончиками пальцев гигантскую рукопись, наслаждаясь гладкостью кожи на переплете и легкой шершавостью тисненых букв названия. Шагнула к лестнице.

Артиго ждал в молельне, один. Прочая компания осталась за дверью, с пониманием относясь к желанию молодого приматора обратиться к Господу с молитвой и просьбой о снисхождении.

Бьярн отложил оселок и молча кивнул, предлагая зайти. Марьядек отступил в сторону, подняв алебарду, которой перегораживал дверной проем. Горец очень серьезно воспринимал свое назначение господином и старался вести себя как настоящий «страж тела», а также будущий командир личной гвардии. Елена вошла и осторожно прикрыла за собой дверь без засова.

Артиго стоял на коленях перед небольшим алтарем, который напоминал пюпитр со свечами, а также благовонной лампой. Под ногами у мальчика покоилась мягкая подушечка с кисточками. Вторая лежала рядом.

Молодой Готдуа почти не изменился с ночи битвы за Чернуху, только стал чуть выше и еще изможденнее на вид — мальчик стремительно пошел в рост, но веса почти не прибавил, так что ныне был похож на растянутый в длину скелетик. А еще огня и просто жизни в глазах прибавилось. Парень не то, чтобы перестал напоминать аутиста, выключенного из мира, однако теперь напоминал существенно меньше.

Артиго жестом указал на подушку, Елена скопировала позу господина, набожно склонив голову. Женщина редко молилась, как правило, по особым случаям, когда и в самом деле требовалось чудо. В обычных же обстоятельствах Елена придерживалась мнения, что Бог (если таковой имеется), как известно, всеведущ, поэтому сам лучше знает, в чем действительно испытывает нужду молящийся. Лекарка использовала тянущиеся минуты для того, чтобы еще раз представить, как, в случае чего, развернуть операционную где угодно, хоть посреди улицы, сразу же за воротами, на мостовой. Это если переговоры с бароном и наемниками пойдут совсем плохо, и все закончится отступлением с боем.

А идея Гаваля то неплоха… Или того, кто ему подсказал взять специальный щит. Опять эта специфика и проблема, которая уже не раз подводила женщину. Если ты определяешь себя как самостоятельного и полноправного члена общества, следовательно, вопрос адекватного соответствия — твоя и только твоя забота. Могут что-нибудь подсказать, но скорее всего — нет, не станут, рассчитывая, что сам как-нибудь справишься. Не берешь, не просишь — значит, не испытываешь нужды.

— Мне страшно, — сказал Артиго без перехода, тихо и глядя в пол стеклянным взглядом.

— Мне тоже, — так же тихо постаралась ободрить его женщина.

— Ты не понимаешь, — мальчик слегка повертел головой на тонкой цыплячьей шее.

— Да, наверное, — согласилась Елена.

Подушка была удобной, вставать не хотелось. Почему-то слегка заныло усеченное ухо.

— Я сын моей семьи. Кавалер, и потомок людей чести в десятках поколений, — глухо промолвил Готдуа, уставившись в пустоту. — Война это наш хлеб, вино и воздух.

Елена сочла за лучшее промолчать и слушать. Решение оказалось правильным.

— Но я боюсь, — прошептал Артиго. — Я ужасно боюсь.

— Как давно? — решила уточнить Елена, убедившись, что не перебьет сюзерена.

— После того как Раньян убил тех… ну, когда я… от вас… — парень с явной неловкостью, даже стыдом вспоминал ту ночь, когда наивно бежал под защиту врагов и вынудил бретера во второй раз биться сразу против нескольких. Второй и не последний.

Он помолчал, мрачно сопя, как обычный сердитый подросток.

— А потом… с каждым разом… — с расстановкой произнес мальчик. — Становилось хуже и хуже. Теперь у меня дрожат руки от одной лишь мысли о кровопролитии. И… совсем…

Он вновь замолчал. Елена отлично его понимала и хорошо помнила мокрые штаны императора после боя за деревню. Понимала также и то, что хватит лишь послова, призрачного намека, и Артиго не забудет. Не забудет и никогда не простит.

— Я вижу собственную погибель, — выдавил сквозь зубы мальчик. — Не предвидение, нет. Мысли, которые не в силах обуздать. Бесчисленные смерти от всех возможных причин. И… в сердце моем поселился ужас. Достаточно лишь представить каплю крови, не то, что увидеть. Ничего не могу поделать.

Только сейчас он повернул к женщине голову, посмотрел глаза в глаза. Зрачки отрока были ненормально расширены, казались черными провалами куда-то в замогильную бесконечность.

— Я Готдуа. Но я не воин. Не боец. Как же мне вести за собой людей на смерть, если… если с рассвета все съеденное и выпитое…

Он вновь умолк, и Елена вздрогнула, так жутко исказилось костлявое лицо юного дворянина.

— Я неполноценный, — буквально прохрипел Артиго, и страшно было слышать вполне взрослые интонации от мальчишки, которому и четырнадцати еще не исполнилось. — Я не мужчина. Я лишь половина мужа. Или того меньше.

Елена подождала — последуют ли рыдания, и не дождалась. На городской башне прозвонили часы. Они представляли собой больше элемент декора и статуса, показывая силу и богатство Фейхана. Но другого измерителя времени все равно не было, так что все ориентировались на них. Час до встречи с главарями осаждавших. Вроде бы и немного — если не брать во внимание, что сейчас придется импровизировать на коленке сеанс реабилитационной психотерапии.

— Нет, — сказала она. — Ты не полумуж. И ты вполне полноценный. Твое состояние это не ущербность и не трусость. Это беда и болезнь души. Последствия раны.

— Души? Раны?

— Да. Душа человека не вещественна. Ее нельзя пощупать, измерить. Но так же как рука и нога, она может быть уязвлена. Ее можно ранить, и… шрамы останутся навсегда. И не только шрамы.

— Как у Кадфаля? Он будет хромать до конца жизни.

— Да. Примерно так. Но у него изранено тело. А у тебя душа. Ты видел слишком много и слишком рано.

Артиго прерывисто и протяжно вздохнул. Спросил:

— В твоем… в нашем языке есть слово для такого состояния?

— Да. Но я его не помню. Это и не важно. Важно понимать, что твоя беда — не трусость. Это именно беда. Как незаживающая язва в месте, куда вонзился чужой клинок. Шрам не исчезнет. Это неприятно, и все-таки люди живут без рук и без ног. Следует принять новое состояние. И строить новую жизнь, помня, что в холод от ран будет ломить кости, поэтому надо запасти теплый шарф и плащ.

Новый вздох мальчишки.

Не спорит, подумала женщина. Это полное доверие или он просто не считает нужным оспаривать то, что кажется нелепостью для рафинированного представителя военной аристократии?

— Сегодня тебе не придется воевать, а после будем думать, как справиться с этой бедой. Как… заживить раны в душе, — пообещала она. — Главное, стоять с важным видом, пока Шапюйи будет… вещать. Самому говорить очень мало. Пусть видят приматора, который считает ниже своего достоинства даже смотреть на барона. Не то, что говорить с ним. И тем более с каким-то наемным сбродом. А если начнется… замес, братва вытащит. Мы вытащим.

— Не ты.

— Что?

— Не ты, — повторил Артиго. — Мой лекарь и фамильяр останется. Здесь, за воротами, внутри городских стен.

— С хрена бы? — искренне удивилась Елена и отреагировала соответствующе, простонародно.

— Все и всегда может пойти не так, — с абсолютной серьезностью вымолвил подросток, обсуждающий смерть и увечья как само собой разумеющееся. — Может быть все пройдет мирно. А может быть, и нет. Может быть, отобьемся. Или нет. Я верю в… братву. Но знаю и то, что вполне может случиться худшее.

Пауза. Молодой человек благочестиво сложил руки на груди, Елена увидела, что пальцы господина дрожат, и это не быстропроходящий озноб. Женщина стиснула зубы, стараясь не выдать, что заметила тремор. Артиго же закончил:

— В таком случае я хочу, чтобы остался жив, цел и на свободе тот, кто поможет. Спасет меня из плена.

— Ваше Величество слишком высоко оценивает мои таланты, — с горечью улыбнулась Елена, поневоле вспоминая лица тех, с кем свела ее судьба, и кого не было нынче в живых.

— Это мне решать, — взгляд маленького… впрочем, нет, уже не маленького, а юного Готдуа полыхнул темным огнем. — Я оцениваю твои таланты достаточно высоко. И хочу, чтобы ты осталась.

— Как пожелаете, — Елена склонила голову. — Я останусь.

* * *

Кстати, небезызвестный Константин Асмолов, он же Маккавити, рассказывал мне, что южнокорейские студенты (любящие и умеющие зарубиться по-взрослому с полицией) разрабатывали очень интересные методики применения гражданских подручных средств как импровизированного оружия. Почтенное место в этом своде навыков занимал скейтборд, а пользовались им как фехтовальной павезой, в том числе с опорой на европейские описания.

Былое…

Глава 8

Быстрее и веселее!

Сейчас…

— Зараза… — прошептала Елена, крутя в руках некий предмет в виде граненого деревянного бруска, похожего на карандаш-переросток с насечками, одни мелкие, другие глубже.

— Не понимаю, — прошептала женщина, испытывая сильнейшее желание поломать треклятую штуковину, примерно как Гамилла расколотила баллестр…

Теоретически на дворе уже стояла зима. Практически сильные ветры, налетающие поочередно то с гор, то с моря, размели снег, оставив пейзаж в замороженно-осеннем виде. Кавалькада из пятнадцати всадников двигалась на запад, к Перевалу Моряков, спеша по еще проходимым дорогам, которые временами становились тропами, а то и тропинками. Ехали быстро, используя заводных лошадей. Из-за этого Елене пришлось на время расстаться с привычными штанами, чтобы надеть ненавистные чулки, к тому же перешитые специально под нее из мужской пары. Зато после этого женщина лучше поняла, отчего брюки считаются здесь одеждой бедняков и пеших солдат, а приличные люди (то есть всадники поголовно) носят обтягивающие шерстяные гольфы невообразимого числа фасонов и цветов.

Холод играл на руку путешественникам — грунт затвердел, глухо стуча под копытами лошадей. Барон отчасти рискнул, взяв самых доверенных и боеспособных «воев», соответственно меньше осталось защищать владение. Но дороги стали небезопасны. Слишком небезопасны.

Время от времени маленький отряд сталкивался с приметами наступающей грозной эпохи — свидетельствами и последствиями того, что кто-то пренебрег новым правилом — «в пути не бывает много охраны». Или просто казался неудачлив. Следы замерзшей крови, сожженные остовы телег, вспоротые мешки и сундуки, разбитые, чтобы не тратить время на открывание. Трупов людей не было, и Елена решила не спрашивать, куда исчезают покойники. Почему-то не хотелось обременять себя этим знанием…

По дороге часто встречались разные села, от более-менее приличных деревенек до хуторов на три-четыре дома. Все до единого выглядели бедно, а то и бедственно. Большая часть напоминала вооруженные крепости — в меру возможностей, конечно. Каждый раз путники, видя впереди такое сельцо, слышали тревожный звон. Некоторые сельца оказались безлюдны, жители пропали невесть куда, забрав то, что можно было увезти. Некоторые — разорены и сожжены. Многочисленные поля выглядели заброшенными.

Если бы не свидетельства лихого времени, округа была бы очень красива, даже сейчас, в осенне-зимнюю пору. Из-за каких-то оптических фокусов на востоке просматривались в дымке далекие и ужасающе громадные, торжественно-величественные Столпы. Хотя в действительности располагались они слишком далеко, чтобы увидеть из этих краев. Местность изобиловала неглубокими оврагами, где текли милые и очень «русские» речки. Трава красиво пожухла, расстилаясь под железом подков, словно чудесный ковер, сотканный из всех оттенков желтого и коричневого. Ветер гнал с востока мощные ряды облаков, лишенных дождей и снега, эти туманные валы казались плотными, однако не тяжелыми. Созерцание мощи воздушной стихии поневоле наполняло душу осознанием собственной ничтожности перед величием Природы.

Елена уже достаточно набралась поверхностных знаний, чтобы понимать: благолепный пейзаж скрывает ужасную для землепашца картину. Мало снега, холодная земля — снова придется худо посеянному зерну. В прошлом году зеленые всходы топили дожди, теперь к драгоценному посеву крадутся ледяные руки хлада. А это уже территории «Золотого Пояса», что кормит всю Ойкумену. Не станет хлеба здесь — не будет нигде.

Несмотря на то, что путешествие было весьма опасным, проходило, как ни странно, это мероприятие под знаком тоскливой скуки. Все равно, что артхаусное кино в стиле «роад-муви» — поначалу интересное, однако ничего не происходит, и со временем эффектная картинка приедается.

Трясясь в седле, Елена развлекалась, как могла, в частности попробовала освоить местный дорожный календарь. Бумажные стоили дорого, хотя все же оказались удивительно широко распространены, видимо потому, что в них подробно расписывался не только сельскохозяйственный цикл, но и все религиозные праздники с выходными днями. Но куда чаще встречались такие вот «карандаши». Принцип устройства был прост, как палка: брусочек с четырьмя или шестью гранями, каждая из которых делилась глубокими зарубками еще на две-три части. Вроде бы яснее некуда. Проблема крылась в том, что местный год насчитывал нечетное число месяцев. Это как-то компенсировалось и учитывалось в зарубках, но лекарка не могла понять — как именно.

— Неприятности? — спросил Ауффарт.

Его конь шаг за шагом незаметно подъехал с левого бока. Молнар и тут не изменил себе, глядя на мир, как злобный и похудевший Плохиш, точно знающий, что ему все должны. Видно было, что поездка не приносит барону радости, являясь сугубо вынужденным занятием. Впрочем, следует отдать должное, Молнар вел себя сдержанно, конфликты не провоцировал, был собран и внимателен, с уверенностью направляя отряд по территории растущего беззакония.

— Упражняюсь, — как можно бодрее отозвалась женщина.

— И получается? — скептически продолжил расспросы барон. — Первый раз вижу, чтобы кто-то делал упражнения с календарем.

Уесть меня решил? — сердито подумала женщина. Ну, получай, сам напросился. Вот тебе еще немного бретерской науки.

Она молча поставила брусочек на ладонь, вертикально. Подняла руку выше, демонстрируя барону, что, несмотря на тряску верховой езды, «карандаш» стоит ровно и не падает. Молнар скривился, показывая всем видом, что не впечатлен. Все так же молча фехтовальщица протянула ему инструмент. Разумеется, Ауффарт принял вызов и, разумеется, тут же уронил календарь. Поймал, надо сказать. Скривился еще больше, дескать, с каждым случается случайность, повторил. После того как он подхватил «карандаш» в седьмой раз, Елена сказала, глядя вперед и будто не замечая потуг барона:

— Когда получится, ставьте на тыльную сторону ладони.

— А потом? — злился Молнар.

— Потом на локоть. И чем короче палка, тем сложнее.

Молнар поскрипел зубами, вдруг неожиданно и подозрительно успокоился. Кивнул, протянул обратно палочку со словами:

— Благодарю. Упражнение бретеров?

— Да. Развивает мельчайшие мышцы и сухожилия. Само по себе оно бойцом не делает, но полезно в совокупности.

Следующий вопрос барона удивил вновь, куда сильнее:

— А еще что-нибудь покажете?

Елена поневоле улыбнулась, вспомнив, что Чернхау ненавидел страшной ненавистью вопрос-просьбу, который ему регулярно задавали новички, особенно желавшие за пару дней подготовиться к поединку: «покажите прием». Или даже «приемчик», если страждущий хотел казаться знатоком.

Кажется, Ауффарт принял улыбку на свой счет. Что ж, почему бы и нет, уж точно не повредит.

— Покажу, — честно пообещала фехтовальщица. — На привале. Понадобится несколько мелких вещиц, которые не жалко будет испортить или потерять.

Например, пробки от пластиковых бутылок… хотя они появятся здесь через века. Если вообще появятся. Мысль о пробках напомнила грустные размышления Деда о флягах, тех самых, настоящих. Когда-то фляга — это звучало гордо, и многое значило, особенно для советского человека, не избалованного товарным изобилием. Их покупали, выменивали, делали сами, гордились, хранили, берегли. А затем пришла эпоха бездушного копеечного пластика, и он убил всю романтику.

Прискорбно, конечно, и все-таки Елена многое отдала бы за обычную ПЭТ-бутылку, чтобы пользоваться оной вместо стеклянной фляги в оплетке из ремешков. И, тем более, бурдюков, насыщавших воду неповторимым ароматом кожи, воска и прочей дряни

— К слову, — обратился Молнар, не торопясь отъезжать. — Насчет бретерских наук. Я бы попросил…

Он тихонько напрягся в седле, будто совершая некоторое усилие, очевидно, вежливая просьба, тем более женщине, оказалась бароны непривычна.

— Да, я слушаю вас.

Елена ожидала, что сейчас последует челобитная о еще одном «приеме», но барон удивил снова.

— Я знаю, что в городе вашему дру… спутнику бросил вызов некий заезжий мастер. Но подробностей не ведаю. Будьте любезны, расскажите?

— Уместно ли обсуждать человека за его спиной? — ответила вопросом на вопрос женщина. — Быть может, лучше поговорить с ним?

— Но я обращаюсь к вам. Человеку, что наблюдал за теми событиями как зритель. Со стороны. Сами знаете, когда находишься в гуще схватки, ни черта не видишь и не понимаешь. Ни один кавалер не может честно и справедливо рассказать о бое, где неистово бился. Я хочу послушать о том, что было. А не то, что казалось воину, который заглядывал на ту сторону жизни.

Безграмотно, подумала женщина. «Та сторона жизни» — безграмотно. И все-таки образно, факт. Барон снова показал, что неглуп. Он понимает разницу между непосредственным участником событий и сторонним свидетелем.

«Но знал бы ты, морда высокородная, насколько я была очевидцем… и участником»

* * *

Былое…

На это раз страшно не было, только весело, шумно и пьяно.

Первую неделю город затаился и выжидал. Конечно, все радовались, выпивали, чуточку праздновали, но — осторожно и затворив двери с окнами, в частном порядке. Поскольку все еще могло вернуться. Но, получив сундучок отступных денег, наемный отряд бодро затопал к югу, туда, где никак не успокаивалась тетрархия под знаменем с белым кольцом на красном фоне и, по слухам, нынче правили две королевы. А вот когда стало ясно, что злодеи не вернутся, и барон покусал губами голую кость (или не кость…) в очередной раз… Тогда-то и началось.

Если поглядеть на ситуацию беспристрастно, повод имелся больше для печали. Дела в Свинограде обстояли куда лучше, чем в целом по округе, и все же были весьма далеки от блестящих. Свинопоток, за счет которого прежде существовал и богател город — оскудел, и дело шло к тому, что дальше все станет еще хуже. А новые промыслы, в том числе бумажная мануфактура, лишь разворачивались, и было неясно, получится ли в долгосрочном периоде из этого сколь-нибудь значимый профит. Сельскохозяйственная округа нищала, собственная продуктовая база выживание города никак не обеспечивала, даже при нормировании. В казне, благодаря строгой бюджетной дисциплине и рачительному использованию подотчетных денег, все еще звенело, но после выкупа — едва-едва. А к весне хлеб подорожает вновь, тут можно было даже не гадать. То есть будущее оставалось крайне туманным и повода к оптимизму не давало.

Но… это все было «потом», и к естественному человеческому «я подумаю об этом завтра» примешивался также сильный религиозный момент: Пантократор дал и даст еще, не напрасно же Единый уберег Фейхан от происков неправедных. Ну и, в конце концов, очевидно было, что при всей «беззубости» осады Фейхан счастливо проскочил под смертной косой очень больших неприятностей, потому что ворвись таки злодеи внутрь… тогда все развернулось бы совершенно иначе, куда менее доброжелательно и спокойно.

В общем, на исходе пятого дня от завершения осады и ухода вражеской армии, городской совет объявил, что испытание кончилось, и народное гуляние обрело настоящий размах.

Елене хотелось праздника, веселья и развлечений. Нельзя сказать, что женщина чрезмерно утомлялась в предыдущие дни/недели, однако повседневные заботы и в целом пресс ожиданий сказались на ее душевном состоянии тоже. Так что Елена отправилась с обходом всей Армии, дабы посмотреть на занятия и моральное положение коллег, имея конечной целью вечером напиться (разумно) и найти романтические приключения (если получится). Потому что душа жаждала чего-нибудь этакого.

Для начала она встретила как раз того, кто мог бы предоставить необходимую романтику, если бы не тупил и не страдал от комплексов. Разговор, прямо скажем, не задался. Раньян, как все последние недели, держался очень вежливо и доброжелательно, но с ощутимой отстраненностью, не желая поднимать холодное стекло, разделившее двух прежде симпатичных друг другу людей.

Елена предполагала… да что там, была уверена: здесь неудачно совместились две неприятности. Во-первых, обида на еленин перфоманс в Чернухе, когда женщина буквально выкрутила руки всей компании, вынудив сражаться за доброе дело. Во-вторых, самоощущение ненужности. То, что можно было бы назвать кризисом востребованности и осознания своего места в мире. Раньян отстранял рыжеволосую подругу как причину едва не случившейся гибели юного Готдуа и как напоминание о том, что теперь даже фемина с мечом сильнее «лучшего бретера в своем поколении». А затем недобрую лапу наложило беспощадное время. Чем дальше, тем сложнее становилось кому-нибудь сделать первый шаг и попробовать разбить крепнувшую преграду. И так, день за днем, по крайней мере у Елены крепла тихая, малозаметная, но все же ощутимая мысль, даже мыслишка — а оно ей надо по большому счету?

В конце концов, люди сходятся и расходятся. Иногда расходятся быстро. Их с бретером связало некое влечение, а также общая борьба за существование, однако — не вышло, не получилось. Что ж, бывает, не так ли? Больно, тоскливо… жизненно и обыденно, к сожалению.

Перекинувшись несколькими фразами, они вежливо попрощались и разошлись в противоположные стороны. Раньян отправился нести службу при Артиго, Елена затопала дальше. Она встретила Марьядека и порадовалась за него — горец энергично прожигал жизнь в компании некой дамы, судя по всему, вдовы, готовой к авантюрам. Надо сказать, во всей Армии браконьер-пикинер изначально демонстрировал наибольшую осторожность и адекватность в общении с противоположным полом. При том, что Марьядек менял подруг часто и разнообразно, его половые приключения еще ни разу не принесли каких-либо неприятностей, индивидуальных или коллективных.

Кадфаль молился в городской церкви. У искупителя была одна существенная проблема: когда он занимался всевозможным «экшеном», то грустил, что душой отдаляется от Бога. И наоборот, если выдавалась относительно долгая пора без кровопролитий, бывший крестьянин задумывался над тем, что в мире слишком уж много безнаказанного порока и греха. Раньше это слабо проявлялось, но двойная беда — потеря старого товарища Буазо и тяжкое увечье — обострили комплекс. Душа искупителя требовала новых подвигов, но выздоравливающее тело и обстоятельства в целом пока не располагали к убийствам во имя Его. Поэтому Кадфаль, если не сторожил на стенах, проводил день-деньской в церкви, общаясь с Пантократором напрямую.

От Гаваля лекарка ожидала как раз деятельного участия в городском веселье, но… Менестрель завис у мастера Чернхау. Собственно к фехтмейстеру более-менее регулярно захаживали почти все участники Армии, но Гаваль внезапно стал это делать ежедневно, как бы не чаще Елены. Что случилось в Чернухе, юноша никому не рассказывал, а лекарка не спрашивала, но те события мощно перевернули сознание парня. Нелепый и смешной трубадур довольно методично превращался в полезного сподвижника, готового послужить господину и пером, и клинком. По законам диалектики, после того, как юноша перестал соблазнять (неудачно) девиц и занялся саморазвитием, девицы сами начали живо интересоваться драматически-мрачным господином, который предпочитал девушкам упражнения с топориком. И к тому же носил притягательно-эстетскую повязку, за которой наверняка скрывалось не только увечье, но и какая-нибудь тайна.

Гамиллу Елена не встретила, но была спокойна: арбалетчица сама о себе могла позаботиться. Она взяла из городского арсенала более-менее пристойный самострел — пусть деревянный, но хитро сделанный, «композитный», из нескольких слоев дерева, с роговыми накладками, обмоткой из правильным образом высушенных жил. Оружие било не слишком далеко, зато очень мощно и точно. Городской «знаменосец» Метце попробовал шутить на тему того, что рыцаря из этакой… не убить. Гамилла ответила достойно и очень больно (для кавалера), сообщив, что рыцаря свалить из самострела, быть может, и не получится, а вот его коня — в самый раз. Кажется, именно после такой контршутки Больф окончательно возненавидел всю «свиту» Артиго скопом. Если у «госпожи стрел» и была какая-то личная жизнь в Свинограде, о том никто не знал.

Идя по улице, Елена вдруг подумала, что еще ни разу не видела Гамиллу, с кем-либо флиртующей или хотя бы просто беззаботно-веселой. Впрочем, нет, было, кажется, на приснопамятном балу в Пайте.

Затем попался Арнцен Бертраб. Мальчишка был немножко пьян, вновь обвешан оружием (плохим, поскольку брать что-то из арсенала рыцаренок считал ниже своего достоинства), глуповато счастлив и, судя по сразу трем девицам вокруг, один в постели не окажется точно. У парня со дня деревенского боя выдалось немало ярких переживаний, которые, впрочем, взрослости ему не прибавили. В иных обстоятельствах Елена обеспокоилась бы за юношу, способного упасть в лужу на ровной сухой дороге, но за племянником шел Дядька — как всегда трезвый и внимательный, искренне встревоженный за подопечного. Этот попасть в совсем уж нездоровую ситуацию не даст.

Арнцен сделал вид, что не узнал Елену, кажется, он страшно комплексовал. Быть слабее Раньяна, Дьедонне, Бьярна — не стыдно. Но пребывать в неписаной «табели о рангах» ниже «дылды» казалось унизительным. Мальчишка даже пытался чуточку провокатировать и навязываться в феодатарии непосредственно к Артиго. Пока ему не объяснили вежливо, просто и доступно, что «после Артиго» по факту означает «после Него и Нее» — никак иначе.

Новые бойцы почти в полном составе отмечали радостные события с городской стражей, в том числе Драуг и Пульрх. Мара-и-Лара натушили в здоровенном котле солонины с лежалой репой, капустой и луком, рядом с жаровней как раз ставили на попа бочонок с характерным жженым клеймом. Пиво уходящего года. Елена успокоила встрепенувшихся телохранителей — сегодня ей сопровождение излишне. Сама разберется.

На подходе к центральной площади женщине попался еще один важный человек из группы, которая в городской совет не входила и зачастую даже не имела формального подданства Фейхана. Однако голоса ее членов значили многое и внимательно учитывались «настоящими» градоправителями.

Мармье, будучи старшИм в цехе золотарей, не имел фамилии, пользуясь говорящим прозвищем «Благоуханец», и одевался подчеркнуто хорошо — всегда новое, с иголочки, платье, идеально вычищенное. А также духи, ароматическая вода, притирания… в общем, главный канализатор действительно благоухал, как филиал парфюмерной мануфактуры.

Надо сказать, что ситуация в Фейхане с канализацией была… неоднозначной. Город стоял на очень старом фундаменте и до Бедствия занимал площадь раза в три больше нынешнего. Соответственно здесь сохранилась часть старых дренажей, выполненных очень качественно, в стиле, напоминавшем «The London sewer system». Но река, питавшая Фейхан и заодно уносившая стоки, давно обмелела, превратившись в несколько скромных ручейков, а по большей части вообще ушла глубоко под землю. К тому же за водопроводными сооружениями никто не следил, наоборот, их по мере сил активно разбирали на кирпичи и прочий строительный материал. Поэтому бОльшая часть Свинограда обслуживалась водовозами и золотарями как везде — телеги, бочки, крики возниц, предлагавших нехитрые услуги.

Принцип, согласно которому часть важных городских функций отдавали не-горожанам, Елена так и не поняла, но по указанным причинам Благоуханец — формальный чужак — имел фактический статус наравне с Больфом Метце. И без участия главзолотаря не решался ни один значимый вопрос.

Мармье и Елена вежливо раскланялись. От запаха цветочного парфюма резало нос и глаза, но женщина стоически вытерпела.

— Я бы хотела обсудить одну вещь, — начала лекарка. — Она немного по вашему занятию.

— А стоит ли? — поморщился собеседник. Он был на голову ниже Елены и плешив, старательно укрывая этот недостаток вычурным колпаком. Поэтому женщине приходилось не без труда сдерживать улыбку. Но вопрос был достаточно серьезный.

— В такой день, в такой час… — говорил Мармье. — Моя работа имеет значение для славного и вольного города. Но приятнее это ее не делает. Быть может, на следующей неделе? Заходите, примем со всем радушием. Заодно будет о чем… — он замялся на пару секунд. — Поговорить. О больнице для бедных, например. Той, что вы хотите организовать за городской счет.

— Как пожелаете, — Елена развела руками. — Просто я вчера была на стене и увидела там…

Последние слова утонули в громком вое трубы — подмастерья из цеха виноделов и виноторговцев затеяли раздачу вина, сопровождая музыкальным конкурсом — кто дунет сильнее и неблагозвучнее.

— Это знак свыше, — словно в подражание собеседнице, теперь уже золотарь с улыбкой развел пухлые руки. — Сегодня высшая сила определенно не хочет, чтобы мы занимались суетными заботами.

— Как пожелаете, — на этот раз Елена повторила, соглашаясь и ответив такой же улыбкой. И в самом деле, раз проблема данцкера пережила осаду, обождет еще день-другой.

Вновь поднятие колпака и кепки, теперь на прощание.

Несмотря на довольно поздний час и скорый закат, бурная общественная жизнь и торговля продолжались. Горели факелы и лампы, прилавки не спешили сворачиваться. Кругом не только ели-пили, но также играли. Дети, шнырявшие везде (Елена машинально проверила карманы и сумку) развлекались каштанами на веревочках — требовалось по очереди колотить своей каштаниной по вражеской, желая сорвать ее со шнурка. Подростки играли в «рыцарей», используя грабли в качестве копий.

Публичное метание костей строго запрещалось городским уставом, поэтому те, кто постарше и поглупее, шли в сети «трех кувшинов». Суть развлечения совпадала с известным Елене «наперсточничеством», но была сложнее и артистичнее — шариков два или даже три, также использовался специальный жезл наподобие волшебной палочки, в целом процедура больше напоминала работу фокусника. Елена подозревала, что жулики заносят долю непосредственно в скарбницу при церкви, поэтому действуют без помех. В любом случае, «кручу-верчу» с маленькими кувшинами, палочкой и фокусами выглядело артистично и эффектно.

Прямо на улицы вытаскивали столы для винопития, на них водружали «свечные доски», в которых горело сразу по десятку, а то и более свечей. Высокий и довольно симпатичный парень с забавной бородкой и кошачьими усиками тренькал на чем-то балалайкообразном и выпевал с душой:

Чересчур она прекрасна.

Приближаться к ней опасно.

Я приблизился — и вот

Над любовью мысль не властна.

Лишь бы целовать всечасно

Эту шею, этот рот!

Пусть глядит хоть весь народ!

Благоразумие напрасно.

Не спастись мне от невзгод!

Легкий жар под сердцем от фривольной песенки разгорелся чуть сильнее. Елена ощутила знакомое покалывание в пальцах и тихонько распространяющееся по телу чувство некой «ватности», когда твои руки-ноги вроде как не совсем твои. Еще напомнили о себе старые раны, однако не больно, а как-то… странно, через ощущение неприятного, но в целом терпимого онемения. Видимо, давление подскочило, кровь прилила к шрамам. В голове тихонько зашумело, как на берегу моря теплым вечером, когда волна мягко и ласково набегает, шурша песком и камешками на пределе слышимости. Походило на хмель без хмеля, слабенькое опьянение с достоинствами, но без ущербности алкоголя.

Елена прикусила губу, которая вдруг тоже онемела и зачесалась. Женщина подозвала жестом первого попавшегося мальчишку, а может и девчонку, до определенного возраста детей из бедных (то есть обычных) семей трудно было различить. Юное создание неясного гендера получило указания, сунуло в рот четвертинку очень плохого грошика и помчалось, сверкая пятками в прорехах драных башмаков, спеша передать Виторе инструкции хозяйки.

Мимо, торопясь, просеменила частыми шагами прачка со здоровенной корзиной на голове. Прямо у дверей церкви расположились паломники, устроившие религиозное песнопение. Подмастерье кузнеца качал привод мехов, раздувая передвижной горн, пока сам кузнец что-то быстро починял, кажется, дамскую застежку для плаща. Странствующий дантист в шапке, обшитой вырванными зубами, предлагал широчайший спектр медицинских услуг, начиная с кровопускания. В общем, все были при занятии, жизнь кипела, и «завтра» отодвигалось куда-то в бесконечность, потому что нынче царит «сегодня» — время веселья, хмеля и всего самого хорошего.

Ноги сами собой направили женщину в таверну «Под розовым хвостом».

В Ойкумене пока оставалась неизвестной концепция ресторанов и вообще заведений общепита как места встреч и времяпровождения. Таверна, харчевня, кабак — все это места для попить, поесть и веселиться. Хочешь общения — иди в гости. И, в общем то, вполне можно было бы… Елена знала где живут все члены городского совета и цеховые мастера, везде она стала бы (сегодня, по крайней мере) дорогим и желанным визитером. Тот же Шапюйи, например… Тем более, кухарка правоведа творила кулинарные чудеса даже из самых обычных продуктов, за что пользовалась репутацией доброй ведьмы.

Однако не лежало сегодня естество к светским мероприятиям. Женщина слишком устала, переволновалась и вымоталась. Душа требовала разрядку, чем ярче, тем лучше. А у градоправителей, возрастных и серьезных, даже пьянство было скучным, чинным.

Навстречу Елене брели в обнимку два рыцаря, тощий и толстый, бывший и настоящий, раскаявшийся закоренелый, то есть Бьярн и Дьедонне. Люди, в обычном состоянии полярные друг другу почти во всем, за исключением воинских умений и общей страшности. Однако сейчас два титана, забыв о взаимной антипатии, топали тяжелыми ногами, поддерживая друг друга и не увязывая лыка. Или «не вяжа»?.. В общем, Белый и барон оказались пьяны вусмерть. Они врезАлись в углы домов, заборы и столы. В прохожих не врезались, потому что горожане с хохотом узнавали местных знаменитостей и оперативно сами уступали, впрочем, доброжелательно. В эти дни защитникам города сходило с рук почти все.

Бьярн наполовину выл, наполовину лаял жуткую песню совсем уж низкопробных бандитов и наемников про горы злата, реки крови, расчленение трупов и другую романтику преступной жизни. Кост ему подпевал в меру сил и сорванного голоса, плакал, вспоминал «Барабанчика», однако по большей части был занят другим. Барону крайне хотелось отлить, поэтому он достал и держал наперевес, то и дело норовя пристроиться у какой-нибудь двери, принимая ее за сортир. Но вот беда — оперативной памяти в баронской голове катастрофически не хватало, поэтому, завидев более-менее симпатичную даму, Кост забывал о первичной физиологичной надобности, переключаясь на вторичную. И начинал, так сказать, «демонстрировать товар лицом», предлагая незабываемые события и переживания. Дамы, в зависимости от возраста и положения, смущались или наоборот, но приступать немедленно к тестовым испытаниям не торопились, барон огорчался, его вновь поджимало, и цикл повторялся.

Не лопнул бы, с жалостью подумала Елена и решила, что как-нибудь да обойдется.

Скоро этого дядьку добьет беспробудное пьянство… Скоро, однако, не сейчас. Дьедонне вообще был очень смешной, комичный… Для того, кто не видел, как он в одного разметал вражеских конников. Или как безмятежно, похмельно спящий барон за одно мгновение превратился в скоростную машину уничтожения. И вполне мог бы зашибить лекарку, не окажись та еще быстрее.

«Под розовым хвостом» ничем особо не отличалась от стандартной забегаловки, только была чище, обширнее, аккуратнее, и готовили здесь прилично, более широкий ассортимент, нежели в обычных «пикейных дворах». На вывеске красовался завитый штопором большой свинячий хвост, который от времени претерпел жутковатые метаморфозы и теперь походил то ли на змея, то ли на глиста. Внутри было шумно и людно, однако спутнице «лучшего друга вольного и славного города» тут же нашлось приличное место. Елена взяла кувшинчик вина с медом и травами, а также обжаренный хлебец (вино бесплатно, как значимой персоне, хлеб за половину стоимости, но рука все равно дрогнула от цены). И, неспешно выпивая, закусывая горячей гренкой (а смальца не пожалели! одно слово — Свиноград…), лекарка начала оглядываться в поиске каких-нибудь приключений.

«Хвост» она выбрала не случайно. Это было не просто хорошее, почти что «премиальное» заведение, но и традиционное место сбора странников, торговцев, случайных путников. В общем, сторонних, пришлых. Большая часть их застряла в городе с подходом вражеской армии, пережила осаду и теперь тоже отмечала счастливое избавление — те, кто не покинул Фейхан сразу после завершения военных приключений. В основном паломники, а также разные купцы. Некоторые, судя по обмолвкам, уже прознали каким-то загадочным образом про местные эксперименты с бумагой, и живо интересовались. На «дылду» обращали внимание, но умеренно, аккуратно, понимая, что если по-мужски одетая женщина сидит здесь как будто право имеет, значит, в самом деле имеет и лучше не нарываться. Выспрашивали — кто такая? — негромко и без провокаций.

Елена опустошила кувшинчик до середины, прислушалась к ощущениям. Они были в целом приятные. Шрамы по-прежнему чуточку ныли и чесались, но как-то не больно. Сердце колотилось чаще обычного, губы зудели и пылали, ушам тоже было жарко. Лекарка слегка опустила голову и огляделась еще раз. В углу обнаружилась компания негоциантов с сопровождением. Они там находились до появления Елены, но скрывались за плотно сидящими. Теперь случилась очередная перестановка, кто-то вышел, кто-то выполз, шатаясь, кого-то аккуратно выкинул местный вышибала. Елена посмотрела на гостей Фейхана, они посмотрели на нее, зашептались, стараясь указывать пальцами не слишком заметно и невежливо. Один из них не шептался и не указывал.

Одна.

Светловолосая, не «золотая», а скорее цвета соломы. Стрижка более-менее аккуратная и слишком короткая для обычной женщины. Волосы на висках не выбриты, но увязаны в косы и закинуты за уши. Не дворянка — никаких признаков соответствующего происхождения. В то же время осанка, взгляд, манеры, все указывало на свободного и самостоятельного человека. Накинутый на плечи синий плащ, мужская куртка с обильной шнуровкой на рукавах. Ног лекарка не видела, но была уверена, что светловолосая в чулках, не в платье. На левой руке красовался наруч из толстой кожи, похожий на перчатку с четырьмя обрезанными пальцами. Елена чуть прищурилась и заметила, что безделушка, висящая на груди незнакомки — не украшение, а характерная штука, похожая на широкое несимметричное кольцо.

Лучница. Без лука, но с кинжалом на поясе.

Любопытно. Наемный охранник торгового поезда? Телохранитель? Спутница из тех, о ком рассказывала Дессоль Аргрефф? Все возможно.

Светловолосая женщина заметила пристальный взгляд, ее зрачки скользнули вправо, влево, соломенная блондинка убедилась, что рыжая действительно смотрит прямо на нее. Взгляды скрестились, и Елене показалось, что воздух аж заискрился. Лучница глаз не отвела и не опустила.

Лекарка чуть склонилась вперед, положила подбородок на переплетенные пальцы. Безымянная слегка развернулась к столу правым боком, оперлась челюстью на тыльную строну ладони. Елена понятия не имела, что это значит по правилам всякой невербальности, но жест выглядел естественным и красивым. Телесной и душевной скованностью «соломенная» не страдала.

Уличная поп-группа во главе с уже знакомым усатым и бородатым переместилась в «Хвост». Заиграли, теперь с упором на барабанный ритм, однако, не забывая и о струнных:

Эй, слушай, старый, слушай, малый,

Рассказ про случай небывалый,

Что сделал зятем короля

Неисправимого враля.

Воззвал король однажды с трона:

'Любой, кто, не страшась закона,

Всех лучше врет у нас в краю,

Получит в жены дочь мою!'

Народ полез из-за столов, чтобы танцевать. Елена закрыла глаза, еще раз прислушалась к себе, чувствуя, как становится еще горячее ушам и пальцам. Прикончила в один глоток вино и решительно встала.

Что будет? И стоит ли проверять?

Сомневаешься — делай. Обычно это приносило более-менее приемлемые результаты. С другой стороны, бывало, что в итоге приходилось считать раны, причем не только свои. Скандал — наименьшая из неприятностей, на которые тут можно нарваться.

Да и в жопу все.

Она встала и кинула музыкантам полновесную копу. Монета буквально испарилась в жарком воздухе, и рыжеволосая громко, звучно приказала:

— Быстрее и веселее!

Указание было исполнено мгновенно, «Хвост» утонул в шуме одобрения. Елена твердым шагом приблизилась к чужому столу.

Лицо у блондинки оказалось простоватым, дворянское происхождение тут и близко не стояло. Но по-своему привлекательное, правильное и без видимых увечий. Чем-то женщина напоминала Гамиллу, похоже, один тип. Общая тетрархия? Тоже возможно… Но неважно. Сотоварищи лучицы переглядывались, смотрели на непрошеную визитершу без энтузиазма, с подозрением. Впрочем, и без особой антипатии. Елена чувствовала, как пунцовеет лицо, а руки начали слегка трястись от нервного ожидания. Тут конечно можно было сымпровизировать разное, для дебюта вежливо попроситься в компанию, поставить всем хорошего вина… Но у Елены от волнения напрочь отшибло и здравый смысл, и куртуазность. В голове оказалось пусто, и лишь огонь под сердцем бился в резком, сладком до боли ритме, заставляя нервы дрожать и волнами колоть все тело до кончиков ногтей, словно мириадом крошечных игл.

Она молча протянула вперед руку, затянутую в черную гладкую перчатку с единственным украшением — тонкое и плоское серебряное кольцо, по которому бежала изящная вязь литир: «athro, cydymaith, ffrind»

Светловолосая чуть прикрыла глаза веками, выждала секунду, другую, третью… Лучница не смотрела на спутников, очевидно в их мнении она не нуждалась.

Писец, с холодной отстраненностью подумала Елена, представив себя со стороны. Ну что, позор джунглям! Не фартануло, не ее сегодня вечер. Теперь надо как-нибудь отступить без скандала и разборок.

За мгновение до того как рука в черной перчатке дрогнула и опустилась, светловолосая в слитном движении поднялась на ноги (действительно — чулки плюс короткие сапожки), одновременно вытягивая свою левую, в кожаном наруче. Кончики пальцев соприкоснулись, и огонь перетек из плоти в плоть, возбуждая, тревожа, воспламеняя.

Музыка жарила, как в судный день, когда по воле Господней придет конец времен. Они танцевали, блондинка умело, как и положено истинной уроженке Ойкумены. Елена понятия не имела, как тут принято двигаться. И вообще это был первый танец для нее с того момента, как девочка в джинсовой куртке оказалась в тоскливой пустоши. Но танец по природе своей есть ритм и чувственность, это зов, сильнейший и древнейший из всех, отраженный в пластике, в движении. Чувства ритма и культуры движений Хелинде су Готдуа хватало с избытком, а прочего… также.

Светловолосая не назвалась и не произнесла ни звука. Немая? Возможно… Или молчунья. Или человек, не расположенный тратить слова там, где в них отсутствует нужда.

Они касались друг друга лишь пальцами левых рук, двигаясь, кружась вокруг невидимой точки вращения, в едином ритме и темпе. Словно два объединенных сердца, когда сладостное сокращение одного посылает горячую волну, и ее сразу же перехватывает второе, подводя к точке кипения, останавливаясь за крошечный шажок до кульминации, не позволяя экстатическому предвкушению сгореть в углях преждевременности.

Подошвы сапог выбивали немыслимый, лютый ритм, но музыканты приняли вызов, чувствуя, что подобное может и не повторится более в их жизни. Они жгли так, будто сам Пантократор в эти минуты глядел с небес на благословленное Им, так что следовало явить совершенство, достойное того взора. Барабан, казалось, пробивал жесткой дробью саму землю до центра этого мира, что бы там ни было, расплавленная магма, какая-нибудь черепаха или пристанище Ювелира. Струнные заставляли воздух дрожать и звенеть. Казалось, это не закончится во веки веков.

И наконец, музыка оборвалась на высочайшей ноте, в тот момент, когда мир готов был рассыпаться в дьявольском резонансе.

Твою мать… подумала Елена, чувствуя, как пот буквально льется под одеждой, а сердце заходится на грани мыслимого.

Твою же мать… Боже… или Черт — что это было⁈ И как такое вообще может быть.

Гром аплодисментов и одобрительного рева десятков луженых глоток разорвал «Хвост». Танцевать в Ойкумене любили и умели, так что всякий понял — сейчас он увидел и услышал чудо. Музыкантов осыпали серебром, вино полилось рекой.

Их пальцы напряглись, будто в единоборстве, Елена притянула женщину к себе и тихо сказала в ухо, открытое косичкой воина:

— Моя служанка греет ванну.

Прозвучало как-то просто, по-плебейски, так что стало даже немного стыдно. Ну прям какое-то «айда на сеновал». Или еще проще: «у меня есть барабан…». На мгновение Елена ощутила безумный приступ робости, смущения и унижения — в точном соответствии с рецептом Бонда, смешанные, не взболтанные, так что вкус каждого чувствовался особенно остро.

Незнакомка пахла хорошо выделанной кожей, железом, еще чем-то похожим на оружейную смазку. Свежим потом, травой и ракитником. Горячее дыхание обожгло щеку Хелинды. Чуточку обветренные губы коснулись уха, прижали, острые зубы едва-едва прикусили мочку, заставив рыжеволосую вздрогнуть и с протяжным свистом втянуть воздух через стиснутые зубы. Становилось нечем дышать, пульс бил по вискам как молоток. Поцелуй, и не думая заканчиваться, скользнул ниже, на шею. И фамильяр Готдуа поняла, что эту ночь запомнит, пожалуй, на всю жизнь…

На улице дурным голосом заорал петух.

Она открыла глаза. Было тихо, спокойно и хорошо. Место на кровати рядом пустовало и уже остыло. Женщина провела рукой по смятой подушке и наткнулась пальцами на что-то небольшое, угловатое и с острыми краями. То была симпатичная безделушка-самоделка. Декоративная плоская бабочка, размером с ладонь, сделанная из медной проволоки, обмотанная разноцветными нитками. Вещица казалась очень милой, поношенной — с историей. В общем, то, что не выставляют напоказ, а хранят для себя. Меж нитяных витков на одном из крыльев торчала крошечная записка на клочке бумаги размером со спичечный коробок. Свинцовый карандаш вывел буквы с той угловатой аккуратностью, что выдает человека грамотного и все же не слишком искушенного в письме.

«Встретимся когда-то»

Что ж… одного у безымянной гостьи не отнять, утреннее расставание она оформить умеет. Никаких прощаний, намеков и тягостных пауз. Тихий уход и скромный подарок на память. Милейшая дама.

Встретимся. Когда-то… — повторила женщина про себя, сонно щурясь и потягивась.

А почему не сегодня, скажем?.. Хотя если это компания заезжих купцов, они вполне могли двинуться с рассветом дальше.

Увидимся… Что ж, мир велик, но все же конечен. И дел в нем случается много. Почему бы и не встретиться еще когда-нибудь?.. А ведь она даже не спросила имени подруги на одну ночь. И не услышала ее голос. Ну, если быть точным, правильнее сказать — не голос как таковой, а речь…

Забавно. Более-менее продолжительная связь у нее случается с брюнетками, а вот быстрые эротические приключения, наоборот, с блондинками. Диверсификация по цвету?

Какое-то время лекарка лениво поразмышляла о том, что проявила вопиющую беспечность. Ведь лучница могла быть кем угодно, от разбойницы и воровки до подосланной убийцы. Умереть во сне — ну как-то так себе… Более того, если она еще жива, это пока ни о чем не говорит. Злодейка могла, скажем, подсыпать яд в бутылку, рассчитывая, что выпьют ее позже. Или украсть что-нибудь в доме… Думалось неспешно и вяло, вставать не хотелось даже из опасения всех убийц на свете.

Елена собиралась завернуться в теплое одеяло, шерстяное, с суконной подкладкой, и спать по крайней мере до полудня, а лучше до обеда. Однако, как сама она учила Гаваля, «синусоида повествования» неизбежна и безжалостна. Никакая беда не является окончательной (кроме драматической развязки), и все хорошее, опять же, конечно. Чем выше взлет, тем ниже падение. Поэтому когда знакомые шаги уверенно затопали на первом этаже и переместились на лестницу, Елена завернулась в одеяло с головой, надеясь, что минует чаша сия.

Не миновала.

— Доброе утро, — не слишком приветливо сообщила Гамилла, отворив без стука.

Дура, ясно и четко подумала Елена, разумеется, в свой адрес. Дверь не заперта, заходи, кто хочет… Конечно Витора постороннего не пропустила бы, но все-таки — окажись на месте арбалетчицы пара-другая убийц с кинжалами?

Стыдно. Грустно. Обидно. И все равно лениво. Ничего не хочется, только спать.

— Недоброе, — буркнула рыжеволосая, плотнее заматываясь в одеяло, будто желая огородиться от тягот мира. — Утро есть изобретение Ювелира.

Гамилла охватила единым взглядом комнату, одежду, разбросанную в беспорядке. Бадью с остывшей водой, и поднос, на котором стояли два стеклянных бокала, пустая бутылка закатилась под кровать. Арбалетчица вдохнула запах благовонной палочки, оценила растрепанность волос и круги под глазами спутницы и друга благородного Артиго Готдуа.

Легкая улыбка спряталась в уголках рта «госпожи стрел», впрочем, ненадолго.

— Неприятность, — сообщила она, вновь становясь угрюмо-встревоженной.

— Это понятно, — тяжело вздохнула Елена, понимая, что хрен ей, а не уютная теплая нега под одеяльцем. — Новая осада? Или начудил кто-то из наших по пьяни?

— С рассветом явился некий му… чудила. Дворянин, назвался Ильдефингеном. Кажется, не врет.

— Известная семья?

— Вполне. Из Двадцати семей.

— Ни хрена себе, — со всей искренностью подивилась лекарка. — И за ним притащилась свита в полном составе? Они что Артиго решили присягнуть?.. Или тот… оммаж принести.

— Нет, — покачала головой арбалетчица ровно с тем же удивлением. — Прибыл сам-трое.

— ЧуднЫе дела… — только и сказала Елена.

— Это да. И с головой у него… плохо. Неприятный муж. Со странным клинком, я таких не видела прежде. Нашел твое… Раньяна и заявил, что бросает ему вызов. По правилам товарищества бретеров. Похоже, будет дуэль.

— Раньян его убьет, — проворчала Елена.

— Может, и нет, — мрачно засомневалась арбалетчица. — Выглядел наш бретер не очень то боевито. Даже испуганно. А тот, пришлый, наоборот. И меч его мне не понравился. Клинок не для сражения.

— Как выглядит?

— Он? Или меч?

— Оба.

Слушая быстрое, лаконичное описание, рыжеволосая почувствовала холодок, скользнувший по спине. Молодой, светло- и длинноволосый, наглый, сильный, высокий, меч похож на бритву без гарды, но с рукоятью мессера. Знакомое описание.

Искусный воин являет образ владения клинком…

— Да чтоб ты сдох! — с чувством выдохнула Елена, откидываясь на подушку и понимая, что как всегда — хорошее чередуется с плохим. Хотелось громко богохульствовать и орать в голос: Пантократор, ну вот почему ты такая…?!! Что тебе стоило устроить этот бардак, скажем, завтра? Или послезавтра⁈ А лучше когда-нибудь потом.

— Сейчас, — бросила она, откидывая одеяло. — Соберусь и пойдем.

Елена привыкла, что при ее подъеме и одевании присутствует лишь Витора, поэтому вскочила с кровати, ругаясь про себя, начала собирать живописно разбросанную одежду. Гамилла сдавленно фыркнула, сдерживая смех, и тут Елена сообразила, что покрыта от ключиц и ниже до упора характерными следами.

— Я подожду внизу, — с дрожащими от усилий губами, но почти спокойно вымолвила арбалетчица и вышла, оставив Елену одну, покрасневшую до промежуточной стадии между киноварью и гренадином.

* * *

Песня № 1: Генрих фон Фельдеке, «С добрым утром» (XII век):

https://vk.com/clip202094817_456239337

Музыка без слов:

https://vk.com/clip-18191516_456239729

«Песня про лгуна», поэзия вагантов:

https://vk.com/clip-18191516_456239724

Вообще весьма рекомендую этот ансамбль, очень приятные люди и музыка недурственная.

«Три кувшина»:

https://vk.com/clip202094817_456239339

— Госпожа Хелинда…

Мальчишку Елена помнила — сын и помощник скарбничего советника, заведующего городской казной и арсеналом. Также советник был и местным главой церкви (или главой местной церкви? сложно сказать), собственно указанные средства и амуниция хранились в церковных подвалах.

— Почтенный батюшка хотел бы обменяться с вами парой слов.

— Я спешу, — женщина попробовала отделаться от назойливого подростка. — Обязательно приду после того как…

После того как что?.. Она замялась, и парень удачно вклинился в паузу:

— Он сказал, что вы так и ответите. Очень просил все же зайти сначала к нему. Еще сказал, что поединок ежели состоится, не сей же час и даже не сегодня.

Елена сжала кулаки, развернулась на месте подобно стрелке компаса, стараясь по-быстрому высчитать, как везде успеть. Ну… Черт с ним, если один из лучших людей города так настаивает, можно выказать понимание и уважение. Кентарх производил впечатление весьма собранного и делового человека, такой не стал бы зазывать по ничтожному поводу.

— Он где? — кротко спросила она.

— Как обычно.

— Хорошо.

«Как обычно» значило, что глава религиозной власти сидит в кабинетике, пристроенном к церкви. Большой, красивой и притом удивительно «домашней», уютной церкви.

Это было здание в центре города, напротив ратгауза. Очень старой постройки, но его держали в порядке, регулярно починяя, достраивая и обновляя. Овальный дом с несколькими малыми башенками в основе, ни единого острого угла, все скругленное, будто архитектор желал, чтобы взгляд скользил, ни за что не цепляясь, и храм божий казался больше реального. Двускатная крыша и конусовидные верхушки башен соединялись в хитровыгнутую конструкцию, из которой рвалась в небо самая длинная башня, увенчанная десятигранным, очень острым куполом, а над ним еще виднелось позолоченное кольцо с вертикальной перекладиной. И все стены от фундамента до крыши были покрыты сложной росписью. Она дробилась на множество прямоугольников, каждый из которых представлял собой самостоятельную картину, разумеется, на религиозную тематику. Рисунки по большей части одномерные, «детские», но экспрессивные, выполнены с душой и старанием, в десяток ярких красок.

Как обычно, проходя мимо, Елена задержалась, искренне любуясь творением рук верующих людей. Один из местных служек, как раз подновлявший рисунок у окна, доброжелательно кивнул, заметив неподдельное восхищение. Он все время что-то малевал, причем довольно неплохо. Пару раз намекал, что хотел бы изобразить саму рыжеволосую, но женщина тактично отказывала.

Елена улыбнулась и шагнула дальше.

Почти все градоправители имели вид типичных буржуев — возрастные, толстенькие и «зажиточные». Лишь «знаменосец» и кентарх выбивались из общего ряда, и, глядя на Шабриера, Елена в очередной раз удивилась, до чего же «римским» кажется этот почтенный господин. Сними с него халат (кстати, пошитый в стиле, максимально близком к гражданской одежде), надень тогу — будет истинный патриций. Орлиный нос, прямой взгляд, короткие и белоснежные от седины волосы. С такого станется положить руку в огонь, демонстрируя врагам силу веры и духа.

Кентарх вежливо поднялся из-за конторки, за которой по обыкновению вел счета и прочие записи. Приветствовал гостью и указал ей на стул.

— Вы просили меня зайти ради важной беседы, — Елена постаралась в рамках обходительного намекнуть сразу и однозначно, что спешит.

— Именно так, — кивнул церковник, не сводя внимательного взгляда с женщины. — Именно так…

Он взял лист, исписанный почти целиком, чуть сощурился как малость близорукий человек, перевел взгляд на Елену и обратно, к записям.

— Касательно ваших идей…

Лекарка испытала могучее желание выругаться, может быть даже плюнуть от всей души на гладкий и чисто выметенный пол из старого камня. С самого начала свиноградской эпопеи женщина прикидывала разные возможности как-то поучаствовать в городской жизни, а также попробовать аккуратно поэкспериментировать насчет благоустройства. Не покушаясь на основы и вообще не провоцируя. Главных, рабочих идей было две: канализация/водопровод + медицина. С первым решилось довольно быстро — на идее поставили крест несколько продолжительных спусков под землю, а также изучение технологии производства и цены труда. Старая водная система находилась в плачевном состоянии, даже простой ремонт подразумевал обширные раскопки, а уж расширение вполне тянуло на Проект. Земляные работы стоили очень дорого, изготовление терракотовых или деревянных труб — запредельно дорого. Тем более, в Свинограде не имелось цехов, способных потянуть такие задачи, так что и мастеров, и все материальное обеспечение пришлось бы завозить. Оставалась медицина.

«Хелинда, зачем такие хлопоты? Какую выгоду они принесут?» — спросил Артиго, узнав о плане.

И Елена ответила, что, во-первых, это славно, богоугодно и нравственно. Во-вторых, при верном подходе укрепит позиции Готдуа в Фейхане. В-третьих, нелишне будет потренироваться в осмысленной организационной деятельности. В-четвертых, опыт развертывания больницы для бедняков и родильного отделения окажется крайне полезен в ту пору, когда будущий император займется формированием собственной армии. Последний тезис вызвал непонимание и повлек интересную беседу со сложными подсчетами, о которых градоправлению не рассказывали.

Теперь, надо полагать, ей станут говорить, что «ДОРАХА!!!»

— Идей… — повторил кентарх, воздев римский нос как попугай, готовый клюнуть. — Это посильно.

— Что?.. — Елена, уже настроившаяся, было, на возражения и спор, как-то даже растерялась.

— Аренда дома, в коем могут разместиться три десятка больных, каждый на отдельной кровати. Со всеми необходимыми пристройками, это два золотых в год, — начал считать казначей.

Сарая, уточнила про себя Елена. Амбара. Но хорошего и с пристройками, а также печью, тут не обманули.

— Пропитание, а также иное вспомоществование, включая расходы на лекарства, полгроша в день. Сестры… милосердия… красивое наименование, соглашусь… да, сестрам положено четверть гроша в день. Без стоимости пропитания, оно включено в расходы на больных. Набор необходимых инструментов надлежащего качества, шестнадцать коп. Хм-м-м… дороговато. Но ладно, Бог учит нас проявлять сострадание деятельно. Прочие расходы — половина мерка в месяц. Итого…

Он поискал нужную запись и подытожил:

— Учитывая, что мастерам платит из личных средств господин Артиго, это мы не учитываем… Тридцать шесть, тридцать восемь коп в месяц. Можно смело округлять до сорока. Итого, месячное содержание лечебницы обойдется в два с половиной золотых.

Стоимость месяца службы обычного рыцаря, подумала женщина. Или год работы очень хорошего работника, может быть даже мастера в цехе не очень престижных занятий. Но вслух, разумеется, Елена этого говорить не стала. Только кивнула, поскольку считала и пересчитала эту бухгалтерию сама не единожды. Нет, сэкономить не удавалось, городские крючкотворы скалькулировали все вполне честно.

— Обсудив этот вопрос и рассмотрев его всесторонне, — Шабриер двинул снежными бровями. — Город считает, что в целом это все можно будет оплатить из казны. Необходимо еще посоветоваться отдельно с податным советником. И судейским. С правоведом. А также землемером. Чтобы организовать выплаты, составить нужные грамоты и определить дом, в котором это все разместится. Но…

Как всегда, подумала Елена. Всегда есть какое-нибудь «однако» и «но». Что ж, послушаем, какое в этот раз. Желают утопить полезное дело в бюрократии?

— Любезная Хелинда… — церковник понизил голос и чуть склонился вперед. При этом он запахнул плотнее халат, будто стало вдруг зябко. — Прежде чем все… — он потряс листом с расчетами. — Осуществится, я бы дал вам совет. Здравый и полезный, так бы сказал…

«Как бы так сказать» — сразу вспомнилась присказка мастера Чернхау.

— Слушаю очень внимательно, — честно сообщила женщина. — Могу даже записать, если это что-нибудь сложное.

— Нет, не сложное, — проговорил кентарх, будто в состоянии глубокой задумчивости. — Отнюдь не сложное. Но важное…

Они какое-то время помолчали, глядя друг на друга. В конце концов Елена поторопила собеседника многозначительным:

— Хм-м-м?..

— Ах, да, — вскинулся служитель культа. — Конечно.

У Елены возникло странное ощущение — будто казначей хочет что-то сказать, о чем-то предупредить, однако не решается или попросту не может. И беседа эта ему не нравится — не сам по себе разговор, а необходимость учитывать какие-то неизвестные слушательнице аспекты и обстоятельства. Но что может быть сложного, загадочного в таком вопросе, как организация скромной больницы для бедняков? Ох уж эти городские путаники, делают слона из всего…

— Баум Бухл.

— ?

Елена изобразила немой вопрос и напрягла память. Пришлось очень постараться, чтобы вспомнить: это забавное ФИО носил городской доктор. Тот самый, с университетской грамотой, ценами в золоте и открытой неприязнью к спутникам господина Артиго. В частности к некой Хелинде. Оная Хелинда слышала, что медикус злословит о ее лекарских умениях едва ли не каждому встречному и поперечному, вопия, что негоже честному богобоязненному человеку вверять здоровье в руки скверной бабе, коя носит штаны и вообще устои шатает разнообразно. Но поскольку это все происходило «за глаза», Елена пренебрегала — и так было чем заняться. К тому же «дохтура» лекарка почему-то не встречала ни в осадном лазарете, ни тем более на стенах. Не успел, наверное. Кстати, именно там горожане в целом зауважали пришлую госпожу, которая не чуралась день-деньской обходить защитников с медицинским сундучком, врачуя неизбежные мелкие хвори, в основном фурункулы и диарею.

— А зачем? — спросила она. — Господин Бухл…

Только не улыбнуться, главное — не улыбнуться от «Бухла»…

— … Кажется, не слишком благорасположен ко мне. Вряд ли он даст мудрый совет, который пойдет на пользу нам и лечебнице.

— Воля ваша, — вздохнул церковник, и Елене показалось, что сделал он это не без некоторого облегчения. Как человек, выполнивший некую обязанность и очистивший совесть.

Совсем рядом, на башне — самом высоком городском объекте — зазвонил колокол. Конец утренней стражи, дело идет к полуденной молитве. За стеной уже пробовали голоса трое певчих, готовясь восхвалять Господа. Запахло жжеными благовониями, то есть ими здесь пахло всегда, но сейчас особенно крепко. В дверь без предупреждения сунул физиономию мелкий служка, понял, что глава занят и аккуратно прикрыл дверь с внешней стороны.

Кентарх вновь сдвинул брови, словно решил, что все-таки сказанного еще недостаточно. Едва ли не через силу он вымолвил:

— Видите ли… так случилось, что здоровье телесное в нашем славном городе — удел господина Баума. Он пользует всех страждущих, которые за сей тяжкий труд воздают ему по заслугам, не позволяя умереть от голода. Городской совет не видит причин, чтобы отказать в уважении намерению господина Артиго снизойти до сирых и убогих. В конце концов, желание лучшего друга и покровителя вольного и славного Дре-Фейхана устремлено к милосердию. Потому, собственно, мы готовы изыскать в оскудевшей, увы, городской казне нужные средства. Но все же… если бы я…

Кентарх сделал особое ударение на этом «я»

— … Я озаботился подобной затеей, то всенепременнейше оговорил бы с доктором… вопросы.

— Что именно? — Елена по-прежнему не улавливала суть вопроса. — Оговорить с ним?

— Все, — исчерпывающе ответил казначей.

— Если я ошибаюсь, поправьте меня, — попросила лекарка. — Господин Бух… Бухл не занимается благотворительностью. Он лечит сугубо за деньги. За полновесное золото, если быть точным.

Шабриер кивнул с достоинством и удовлетворнием. Кажется, он был доволен путем размышлений гостьи.

— То есть девять из десяти горожан его помощью воспользоваться не могут, — женщина подумала и скорректировала подсчет. — Девяносто девять из сотни.

Вновь последовал кивок.

— Всех остальных пользуют цирюльники, повитухи, знахари, а также прочие… — она хотела сказать «коновалы», но решила смягчить. — Любители-практики.

— Так и есть, — кентарх чуть поморщился, но вновь согласился.

— Получается, что городские бедняки вообще лишены хоть какой-то лекарской помощи. Я посмотрела в церковной книге записи прихожан, сделала выписки дат. В беднейших семьях детская смертность доходит до трех пятых. Это не круглый год, а в самые плохие месяцы, по весне, но все же! При первых родах женщина по большому счету кидает монетку, имея равные шансы выжить или умереть. И все это находится за пределами интересов… и доходов господина Бухла.

Кентарх неопределенно двинул плечами под халатом. Довольно широкими плечами, надо сказать, служитель культа не пренебрегал трудом, самолично занимаясь обустройством и ремонтом церкви.

— Кроме того, — продолжила Елена. Слова текли с легкостью, потому что являлись отражением давно и тщательно обдуманных мыслей, которые дополнительно были отшлифованы в обсуждениях с Артиго. — Таким образом, есть возможность улучшить нравственное состояние города. Падшие женщины в большинстве своем выбирают порицаемое ремесло не потому, что склонны к пороку изначально. Им просто некуда деваться. Особенно сейчас. Особенно тем, кому не повезло стать одинокими матерями в это непростое время.

Кивок. И непроницаемое лицо.

— Не имея возможности прокормить себя и дитя, они вынуждены продаваться, оскорбляя мораль и Божьи устои, — Елена пафосно устремила взор в потолок, сложив руки на груди в правильном жесте. Убедившись, что кентарх оценил, продолжила мысль. — А так они окажутся при уважаемом деле, которое угодно Параклету. Выплаченные из казны средства эти сиделки вернут городу же, покупая все потребное для жизни. Ведь им не на что растрачивать серебро вне городских стен. Меньше людей умрут, больше родится, умножится трудоспособное население — за одно поколение славный и вольный Дре-Фейхан пожнет ощутимую выгоду.

— Этак вы, любезная Хелинда, еще попросите город о том, чтобы обеспечивать бедные семьи жильем, — хмыкнул Шабриер. — Ведь по тому же рассуждению, когда людям не приходится ютиться по сараям и клетушкам, они охотнее плодятся. А значит, число будущих работников опять же преумножается.

— Это было бы очень хорошо, — с полной серьезностью согласилась женщина, и кентарх перестал улыбаться. — Но я стараюсь мечтать о сбыточном. О том, что можно сделать, а не том, что сделать можно было бы. Дать жилье беднякам, да и вообще всем горожанам — хорошо и несбыточно. Дать лечение и просто возможность жить тем, кто мог бы работать сейчас или в будущем — хорошо и посильно. Облегчить страдания совсем бесполезных — по крайней мере, милосердно и богоугодно.

Так, а это уже было неосторожно, подумала она. Слишком длинный шаг на территорию богословия. Аккуратнее надо, полегче.

Впрочем, если кентарх и подумал что-нибудь дурное насчет вольных толкований Божьих помыслов, вслух он это выражать не стал.

— Да, вы говорите очень верные слова, — кивнул Шабриер. — И все же, будь я на вашем месте, то посоветовался бы с господином Бухлом. Полагаю, он мог бы дать вам какой-нибудь… совет.

Что-то здесь не так, подумала женщина. Какой-то двойной смысл, непонятный мне. Конфликт внутри градоправления? Бухл может что-то саботировать? Нашептывать, скажем, через хворых жен? Ну и какой ему резон? Мы же не лезем на его территорию и в его карман… то есть кошель. Пусть собирает дальше мерки с богатых горожан, а мы полечим нищету, отработаем практическую методику предродовой медицины, а также уход за новорожденными. Если дело у Гипсовщицы пойдет хорошо, в Свинограде закрутится нормальное производство бумаги, то есть можно будет составить короткие и понятные брошюры с четкими инструкциями. Отдать Демиургам, те начнут массовое копирование и распространение. Кентарх, судя по прическе, к «монахам с дудочками» не относится, однако снестись с ними — это даже не проблема, просто техническая задача. Кадфаль поможет. И так, в несколько понятных шагов, мы реализуем программу, которая на долгой дистанции обернется сотнями, тысячами спасенных младенцев и матерей. А эти тысячи за счет арифметической прогрессии, в конце концов, станут миллионами. Или геометрической?..

Ладно, в любом случае, не стоит противоречить тому, кто держит ключи от сундука с деньгами.

Елена вежливо склонила голову и честно пообещала со всем уважением отнестись к настоятельной просьбе доброго друга и почтенного кентарха. То есть посетить не менее почтенного доктора, как только разрешатся самые неотложные дела.

— Это будет в высшей степени правильно и мудро, — кажется, с немалым облегчением согласился церковник. — Тем более, что впереди ждут новые заботы и дела.

Елена хотела поскорее уйти, но, уже привстав, села обратно. Ее вновь зацепил специфический тон мужчины, когда скарбничий упомянул новые заботы.

— Я чего-то не знаю? — спросила она прямо, очень устав от плетения словесных кружев и рюшей.

— Ах, да… — мужчина правдоподобно изобразил удивление, переходящее в понимание. Может и не изображал, а сказал вполне искренне. — В округе объявился посланник Сальтолучарда. Он, если верить слухам, посетил владение Молнара. Теперь направляется в сторону вольного и славного Дре-Фейхана. Дня через три, может пять, он, скорее всего, будет здесь. А если он, как вежливый и достодолжный человек, отправит впереди себя глашатая, мы узнаем о его намерениях еще раньше.

— Ясно, — Елена выдохнула, стараясь «держать лицо». — Я поняла. Благодарю за предупреждение.

— Предупреждать можно касательно неприятностей, — скупо улыбнулся «патриций». — Но разве же это неприятность?

— У нас… то есть у моего господина сложные и неоднозначные отношения с Островом, — женщина сделала ударение на прилагательных.

— Я слышал, — кивнул церковник. — Однако господин Артиго — наш друг, сие записано и скреплено. Не думаю, что здесь имеется повод для тревоги. Но это забота, как ни крути.

— Согласна.

Служка вновь сунул длинный нос в щель, на лице мальчишки явно читалось нетерпеливое стремление напомнить старшему об обязанностях.

— Пора, пора, — вздохнул кентарх.

Они вежливо распрощались, но тут Елена вновь приземлилась на табурет.

— Один вопрос. Прежде чем я уйду.

Впоследствии она много думала о том, сколько совершила ошибок, пытаясь организовать свою жизнь и добиться определенных целей. А также в чем именно заключались те ошибки. Чего можно было избежать, а что стало неизбежным, происходя от незнания или стечения обстоятельств. И одной из самых тяжелых промашек в своей жизни дама с волосами цвета расплавленной меди неизменно считала этот момент. Минуту, когда она, спеша по одной надобности, вознамерилась все же по-быстрому решить и другую, пока не забылось вновь. Пока вроде бы подвернулся удачный момент.

— Я слушаю, — Шабриер вежливо склонил голову набок, ничем не выдавая, что его ждут неотложные заботы.

— Такое дело… — замялась лекарка. — Я хочу быть настоящей богобоязненной прихожанкой. Но… мне не хватает знаний. Моей вере требуется пища духовная… Если понимаете, о чем я. Чтобы, так сказать, постигать новые аспекты подлинного служения Господу нашему, Единому во всех Его Атрибутах.

— Это правильное желание, — благосклонно кивнул Шабриер. — А то поговаривают, что ближайшая спутница господина Артиго малость… пренебрегает служениями.

Падлы, твари, паразиты, мрачно подумала Елена, желая неведомым и анонимным ябедам сдохнуть от зубастых глистов.

— Но размышления порождают… вопросы… — она старалась выбирать слова очень аккуратно, чувствуя себя идущей по тонкому, даже тончайшему льду.

— И это правильно, — кивнул «римлянин». — Человек несовершенен по природе своей и не в силах постичь сразу Величие мудрости Его Атрибутов. Ему необходимо размышлять над ними. Однако нет размышлений без вопросов. Без вопросов нет понимания, без понимания не рождается истинная вера. В чем же твой вопрос, дочь Его?

— Я слышала… ну… Мне доводилось слышать, что вроде бы…

— Смелее, — ободрил кентарх. — Уверяю, ты не расскажешь ничего такого, с чем я не столкнулся бы за время долгого и верного служения Пантократору.

— Известно ли вам о теории прощения грехов? О том, что можно купить у Церкви некое отпущение пороков и окаянств? В облегчение посмертной участи.

Кентарх помолчал немного, переплетя пальцы. Он внимательно посмотрел на гостью, и в темных глазах ничего нельзя было прочитать. Наконец Шабриер громко постучал линейкой по столу, призывая служку.

— Без меня, — коротко приказал он мальчику. — И затвори дверь плотнее.

Тот повиновался, не задавая вопросов.

— Расскажи мне об этом подробнее, — попросил Шабриер, когда указание было выполнено. — Очень интересно.

Обсудив с кентархом тему индульгенций и действительно его заинтересовав (кажется), Елена поспешно двинулась к Чернхау, где с рассвета обосновался Раньян. Лекарка ждала, что бретер упражняется до изнурения, готовясь к бою под мудрой опекой. Но фехтмейстер оказался свободен. Он варил на трех бульонах — мясном, грибном и курином — некий суп, который называл «свекольным», хотя варево сдержало продукты лишь белого и бело-желтого цветов. Пахло, скажем честно, одуряюще вкусно, и все же Елена, конечно, пренебрегла.

— Где? — только и спросила она.

Мастер качнул головой в сторону лестницы, и женщина взбежала наверх.

Бретер сидел на табуретке и полировал саблю — методично, аккуратно, по всем канонам, включавшим обработку стальной поверхности меловым порошком, чтобы полностью ликвидировать малейшие следы жира и влаги.

Елена выдохнула, понимая, что ничего фатального пока не случилось. Села рядом.

— Кто он? — спросила лекарка, не тратя слов попусту.

— Один скот благородного происхождения. Высокого происхождения.

— И чего он хочет?

— Убить меня.

— Собственноручно? На поединке? По бретерским обычаям?

— Да.

— На кой хрен⁈ — возопила Елена. — Я же общалась с людьми чести…

Строго говоря, всего с одним, и тот был не рядовым представителем. Но все же.

— … Им плевать на таких, как ты! Захоти благородная скотина свести с тобой счеты, он бы отправил гонца в суд. Или нанял бы сколько угодно других таких же. Даже барон какой-нибудь счел бы ниже своего достоинства скрестить с тобой меч! Тем более по правилам вашего цеха. Они даже «Высокое Искусство» произносят по-иному, чтобы не уподобляться.

— Все так, — кивнул Раньян, постукивая по металлу подушечкой с порошком. Невесомое облачко белесой пыли распространилось вокруг, заставив женщину чихнуть.

— Но… — Елена вытерла нос и привстала, не в силах совладать с собой. — В чем дело то!

— Он не просто хочет меня убить. Он желает разрушить что-либо. Истребить, принизить. Получить удовольствие от того, что втаптывает кого-то в грязь по правилам унижаемого. В убийстве чужими руками нет искусства, нет истинного наслаждения. Нет сладкого чувства, когда чужая кровь хлещет тебе в лицо, унося чью-то жизнь с каждой каплей. Понимаешь?

— Нет!

— Он «черный».

— Да какая разница, пусть хоть фиолетовый!

— Ты не знаешь, что такое «Черный Круг»? — вопросил Раньян. Бретер махнул саблей, критически осмотрел идеально сверкающее полотно и отложил на специальную подушечку.

— Понятия не имею! — женщина изобразила надлежащее выражение лица, высказывая невербальным образом все, что думала о смекалке бретера.

Раньян вздохнул и нахмурился, он пребывал в очевидном затруднении, не в силах объяснить что-то сложное и важное, понятное мужчине. Елена придвинула табуретку ближе, склонилась к бретеру. Спросила напряженно:

— Он какой-нибудь особый злодей? Садист? Дьяволопоклонник?

— Вот! — кажется, она подсказала верное слово. Раньян чуточку просветлел. — Наверное, правильно его назвать… сектантом.

— Приносит кровавые жертвы нечестивым богам? — Елена механически воспроизвела формулу своего прежнего мира.

— Нет, не так, — вздохнул мужчина, потирая запястья, то ли как спортсмен перед тягой, то ли наподобие каторжника, у которого ноют следы от кандалов. — Еще одна вещь, кою ты не знаешь…

У Елены крутилось на языке «могу и уйти, в помощницы не нанималась», однако эту реплику женщина проглотила. Явно происходило что-то непонятное и нехорошее, обычно хладнокровный и жесткий бретер казался выбитым из колеи, неуверенным и даже… испуганным, пожалуй. Да, боец, который прошел через королевский дворец, вымостив дорогу трупами аристократов и охраны, ныне испытывал неприкрытый страх перед всего лишь одним блондинчиком с двуручной бритвой. И следовало понять — отчего?

— Извини, — вздохнул Раньян и посмотрел на женщину. Елена вздрогнула, увидев в темных глазах любовника (бывшего?) дрожащую струну паники, крадущейся где-то вблизи.

Бретер отвел взгляд и уставился на щит, расчерченный линиями атаки. Елена молчала, понимая, что это не отказ от общения, а прелюдия к чему-то.

— Есть те, кто верит в Бога, — задумчиво промолвил бретер, глядя в окно. — Есть и те, кто молится Ювелиру. Как говорил мой наставник, истинные верующие и дьяволопоклонники не такие уж и разные. Одни верят в доброго отца, другие в злого.

Раньян опять замолчал, передернув плечами, мотнул головой, как лошадь, отгоняющая слепней, и скорчил странную физиономию.

— Что? — спросила Елена.

— Не могу вспомнить, — буркнул мечник. — Не помню, чьи это слова. Плохо…

Женщина хотела было пошутить насчет старости, которая не в радость, но прикусила язык. Елена очень вовремя вспомнила, что отношение к старости в Ойкумене отличается от Земли. В отсутствие просто медицины, не говоря о каких-то специальных дисциплинах вроде геронтологии, старость для аборигена была неизбежна, неприглядна и мучительна. Старость — это когда слепота застилает взор, отдавая человека на милость родственников или выгоняя на паперть. Это ежедневная непреходящая боль — от изъеденных артритом суставов, от камнях в почках, камнях в мочевом пузыре, прочих телесных недугов, а также старых переломов и ран, которые набирал за свою жизнь даже мирный человек. Это беззубость и в лучшем случае — при наличии средств — кулинарные извращения вроде курицы, которую сначала отваривали, затем снимали мясо с костей, лепили из него птицеподобную фигуру и обжаривали на вертеле. Все, чтобы старик мог почувствовать хотя бы тень былого вкуса и в то же время кое-как прожевать голыми деснами пищу. Для абсолютного большинства жителей Ойкумены старость была неотвратима и невыразимо страшна. Так что задуманная шутка насчет слабой памяти больше походила на издевку.

— Плохо, — повторил мужчина и продолжил культпросвет. — Но есть и те, кто не верит вообще ни во что.

— Такое бывает? — искренне удивилась Елена. Она привыкла: местные верят в своего Пантократора по-разному, кто-то неистово и фанатично, кто-то умеренно, как в строго отца, который, впрочем, всегда отсутствует, поэтому шкодить в принципе можно, только по-тихому, чтобы не привлекать излишнего внимания. Но, так или иначе, верят абсолютно все, от самого жалкого и убогого мужика до императора и королей. Тезис о том, что в этой вселенной имеются атеисты, оказался нов и крайне любопытен.

— Сам удивляюсь, — искренне ответил бретер. — Но, получается, есть такие. Я слышал, действуют несколько таких сообществ, обычно повторяется одно название — «Черный Круг». Они еретики, которые говорят, что Пантократор, существуй он, являл бы себя в чудесах, божественном вмешательстве и прочем… так, чтобы его присутствие было явно и понятно для всех. Но этого нет. А то, что называется чудесами, с легкостью объясняется слепой удачей… или жульничеством попов, которые наполняют мошну. Превращают фокусы в деньги.

— Не лишено смысла, — пробормотала себе под нос Елена. Историю земных верований она знала на уровне типичного школьника, но помнила, что всевозможные религиозные фокусы были чем-то неотъемлемым и повсеместным. Раньян покосился на собеседницу с подозрением, Елена сделала постную физиономию богобоязненного человека, как для Шабриера, и мечник после некоторой паузы все же продолжил:

— Они считают, что Бог может быть, а может быть, и нет. Коль он себя никак не являет, это все едино. Как император для какого-нибудь фрельса на другом конце мира. Или даже ловага или сержанта. Хлебодар вроде бы есть, однако он никогда не узнает про мелкого кавалера. И ничем не проявит себя в его жизни. Поэтому сидит кто-то на троне в Мильвессе или нет, какая разница?

И с этим Елена тоже, в общем-то, согласилась. Определенно, местные атеисты нравились ей заочно все больше и больше. Неглупые люди. И в меру рисковые — с таким взглядом на жизнь легко нарваться на обвинения в преступлениях против истинной Веры, а прибивание к столбу гвоздями не особо гуманнее костра.

Пока Раньян обдумывал следующую порцию скупых фраз, Елена подумала, что сказанное им в качестве метафоры на самом деле практично и напрямую связано с Армией и Артиго. Ведь их задача-максимум: как раз уничтожить такое положение дел. Император должен присутствовать в жизни любого аборигена, хоть дворянина, хоть простолюдина — через бюрократический аппарат, единое законодательство и судебную систему. Интересная мысль… надо ее запомнить и обдумать потом, быть может, удастся провести какие-нибудь аналогии, когда наступит время для идеологического обоснования амбиций юного императора. Как господь присутствует незримо в жизни каждого истинно верующего, пусть и без чудес, тако же владыка мирских владык… Но Раньян еще не закончил.

— А итог простой. Если нет Бога, значит, нет Его посмертного суда для всех и каждого. Нет измерения грехов, неизбежного и беспристрастного. Нет воздаяния и наказания по совершенным проступкам. Понимаешь, что из этого следует?

Он снова повернул голову к женщине, испытующе глянул ей в глаза.

— Если нет кары… — Елена задумалась на пару мгновений. — Ох, черт…

— Да, — кивнул бретер. — Именно так. Если ты не знаешь, что ждет тебя в посмертии, да и есть ли оно вообще, остается лишь жизнь текущая, смертная. Нет запретов, нет границ, нет морали, ничего нет. Только желания. Страсти людские, а также возможность их удовлетворять. А если нет суда, то все можно.

— Эгоизм на пределе и за пределом, — пробормотала Елена, кривя губы. Идея атеизма неожиданно повернулась иной и очень неприглядной стороной. При этом концепция на первый взгляд казалась вполне логичной. Действительно, мораль в насквозь религиозном обществе идет от веры. Нельзя — потому что Господь запрещает. Но если бога нет, получается, никаких стопоров тоже нет, и все можно.

— Игрушка для богатых, — подумала она вслух. — И пресыщенных. Ведь страсти — это дорого. Мужик или горожанин какой-нибудь может разве что напиться в радости. Или в бордель сходить… или к деревенской вдовушке. А если ему сказать, что Пантократора нет, сразу в ближайшую церковь побежит, доносить.

— Да, — согласился мечник. — Все верно.

— Вот! Шотан!.. — нахмурилась Елена, вспоминая. — Столичный граф, такой красавчик, по-моему, он командовал собственной ротой. Он не из… этих?

— Ашхтвицер? — Раньян обнаружил неплохое знание «кто есть кто в столицах». — «Безземельный»? Нет, — сказал и тут же поправился. — Насколько я знаю. Про него давно ходит дурная молва, но с разными сектантами его слухи не связывают. Он подонок и выродок сам по себе. Есть такие твари, которым не нужно никакое оправдание, чтобы преступать все законы божеские и людские. Их надо просто убивать, коль представится возможность. И держаться подальше, коли нет.

«Страшнее Шотана никого нет» — кажется, так говорила Флесса, и в голосе высокомерной любовницы, причислявшей себя к небожителям, для которых законы и правила не писаны, слышался неподдельный страх. И этого человека я должна убить, подумала Елена. Обязана. Не завтра, не в обозримом будущем, но время обязательно придет.

Но… это заботы не сегодняшнего дня.

— Понимаю, — кивнула она. — Но вот чего не понимаю, каким боком здесь эта раскрашенная девица с ножиком?

— А?.. — Раньян сначала не уяснил, что собеседница так уничижительно поминает блондина. — А!

— Я бы поняла, окажись он просто бретером, — продолжила развивать мысль Елена. — Тут все ясно, убьешь первого, сам станешь первым. Почет, слава, деньги, все по одному лишь взмаху меча. Ну, если повезет. Но, я так понимаю, он, по крайней мере, не бедствует.

— Он аусф, — мрачно сказал Раньян.

— Ого. Ну, тогда тем более. Чего он к тебе то привязался? Да еще без вооруженной свиты. Это не над безоружным глумиться, не беззащитных мучить и насиловать. Выходить рука-в-руку с бретером, да еще с Чумой… Так ведь и убить могут. Это какой-то дурной план. В чем профит?

— Понятия не имею, что у него в башке, — подал плечами Раньян. — Что я думал, то сказал тебе уже. Главное, он бросил мне вызов. При свидетелях. Достодолжным образом. И на вызов следует ответить.

Елена вскочила на ноги, нервно заходила вокруг сидящего бретера, энергично потирая ладони друг о друга. Подумала, быстро и со свистом вдыхая отнюдь не теплый воздух. Постаралась увязать воедино все услышанное. Для человека с Земли это звучало как полный бред. А вот если глянуть под иным углом, как местный, для которого честь и гордость — вполне значимые субстанции… То и не бред, пожалуй. На цеховые принципы бретера наплевать, но если пренебречь вызовом, про который всем известно — запомнят и скажут, что слуга… нет, не слуга — фамильяр! — бесчестьем пятнает репутацию своего господина. То есть на Артиго. И это уже серьезно. Похоже, заезжий блондинчик с мудацкой бритвой действительно загнал Раньяна в угол.

— Ты боишься.

Это не был вопрос, Елена констатировала факт, очевидный для нее, можно сказать, реальность, данную в ощущениях, без намерения оскорбить или уязвить. Бретер вскинулся и взлетел на ноги, сжав кулаки, скрипя зубами, однако столкнулся с прямым взглядом женщины и растерял весь порыв. Несколько мгновений мужчина стоял, тяжело дыша и кривя губы, а Елена молча смотрела на него.

— Да, — неожиданно полусказал-полувыдохнул Раньян. — Я боюсь. Смотри.

Он вытянул вперед правую руку с растопыренными пальцами. Какое-то время ладонь казалась твердой и недвижимой, как скала. Но через полминуты или даже быстрее лекарка увидела, что мелкая, едва заметная дрожь охватывает пальцы. И она усиливается с каждой секундой, превращаясь в настоящий тремор.

— Так и не восстановилась, — констатировал бретер, вновь сжимая кулак.

— Но ты же обоерукий.

— Нет, я правша. Просто левую натренировал так, что со стороны ее слабость незаметна. И ныне я боец лишь наполовину. Нет прежней быстроты и точности. Прежде я бы его убил. Теперь Ильдефинген сильнее.

Он отвернулся и уставился в окно, за которым танцевал зимний ветерок. Шла дневная стража, время, когда весь город или трудится, или спит — те, кто выйдет в ночную работу. Елена подошла со спины и коснулась плеча бретера кончиками пальцев.

— Я не хочу обидеть, я беспокоюсь за тебя, — сказала она, решительно и сразу отбросив долгие недели отторжения, неприятия и непонимания. Произнесла так, будто лишь вчера они провели ночь в заброшенном доме, похоронив Буазо Туйе. И не было с тех пор ничего дурного.

— Я волнуюсь, — повторила женщина, поглаживая плечо мужчины. — И я хочу помочь.

Раньян, по-прежнему не поворачиваясь, качнул головой и горько вымолвил:

— Здесь не помочь. Никак. Я… Там, когда мы… в королевском дворце… меня… изрубили как студенты свиную тушу, — заговорил Раньян сбивчиво и уже не заботясь о том, чтобы выглядеть сурово и мужественно. Похоже, Елене удалось пробить стену отчуждения и комплексов.

— И я… потерял себя.

— Ты был ужасен и велик. Ты вписал свое имя в легенды. Лунный Жнец убил девятнадцать негодяев за одну ночь, а ты справился с куда бОльшим числом, да еще из дворян.

Раньян вздрогнул так, словно женщина ткнула его кинжалом, Елена даже испугалась на мгновение. Но мечник выдохнул и опустил голову, скрестил руки на груди, однако не гордо, распрямив спину, а скорее закрываясь в неосознанном жесте защиты…

— Это так, — глухо вымолвил он. — И то было деяние, достойное легенд… Но сказки заканчиваются, а бытование продолжается. Принцессы начинают жить в лачугах угольщиков. Горожане оказываются в домах посреди моря гнилого жира. Честный мститель скрывается в Пустошах и теряет руку. А израненный бретер с трудом держит меч.

Елена обняла мужчину, прижавшись к его спине, твердой как доска.

— Давай его просто убьем?

— Что?!!

У бретера аж челюсть отвисла.

— Мне дела нет до ваших кодексов и правил, — честно сообщила Елена, крепче обхватывая мужчину. — Для меня это пустой звук. Пафосные игры больших мальчишек. Но мне есть дело до тебя и Артиго. Ты нужен мне и нужен ему. Впереди у нас очень долгий путь. И опасный. А тот подонок-сектант стоит у нас на пути. И он мерзавец, ты сам сказал. Поэтому давай просто его убьем. А эту вашу достодолжность прибережем для тех, кто ее достоин.

Раньян вздрогнул, будто на мгновение все мышцы его тела, и без того напряженные, сократились в борьбе с самими собой, затем резким, решительным движением освободился из объятий.

— Нет, — с явственным холодком в голосе произнес он. — Это все равно бесчестье.

— Ну и дурак, — решительно сообщила Елена. — Нельзя отказать в чести тому, кто никакой чести не имеет. Нельзя «подло предать» негодяя, который сам ничему верность не хранит. Даже у благородных в порядке вещей прийти на дуэль с арбалетами. Или подстеречь обидчика вдесятером на темной улице. Убьем этого мудака, и в городе ни одна мышь не прошуршит. Никто не любит возмутителей спокойствия с мечами.

— Ты не стала настоящим бретером, — поджал губы Раньян. — Хоть и танцевала с клинком под луной. Это не вина и не порок, но так есть. Ты многому выучилась, но честь истинного властелина меча осталась для тебя тайной. Поэтому я не жду понимания. Но преисполнись хотя бы веры. Вызов брошен, и я должен его принять.

— Ой, да ладно! — отмахнулась Елена, пренебрегая оскорбительными словами. — Я бы в это поверила, не знай тебя. Ты бретер, убийца, рутьер, подставной поединщик и… — она сделала внушительную и красноречивую паузу, подчеркивая смысл, который не следовало передавать словами даже наедине, потому что и стены имеют уши. — Хранитель юного императора. Его фамильяр. Ты себе не принадлежишь. Нет… Здесь что-то иное…

Она сделала шаг вперед и посмотрела в глаза мужчине, с легкостью, потому что женщина была ниже его менее чем на ладонь.

— Что-то еще… — говорила Елена. — И по-настоящему оскорбительно не то, что ты меня пытаешься уязвить нелепыми упреками. А то, что это, самое главное, ты от меня скрываешь. После всего, что…

«…случилось между нами…» Нет, банальщина и мелодрама. Лекарка на мгновение взглянула на себя со стороны и мимолетно подивилась, какой длинный путь она прошла за минувшие годы. Было время, когда Леночка упала бы в обморок от страха, просто встав лицом к лицу с Чумой, убийцей маленьких девочек, пусть даже из клана мародеров и злодеев. Теперь же… Все иначе. Да, правду говорят: Время — господин Мироздания.

— После всего, что связало нас. Я делила с тобой все, от хлеба до постели, я спасала и тебя, и твоего… воспитанника. Но ты считаешь возможным смотреть мне в глаза… и врать.

Она хотела использовать красивое и более возвышенное «лгать», но передумала. Раньян щелкнул зубами, словно гиена, выразительное лицо, расчерченное ниточками первых морщин и шрамов, передернулось в гримасе. Мгновение казалось, что уязвленный, рассвирепевший мечник бросит женщине в лицо слова обидные, оскорбительные… или наоборот, откровенные и сокровенные. Но бретер лишь отвернулся, уставился в окно с видом самого упрямого упрямца.

Елена отступила на шаг и затем лишь с толикой удивления осознала, что ладонь ее машинально легла на рукоять клевца за поясом. Жест человека, у которого настороженность въелась намертво в плоть и кости. Вновь на задворках сознания проскользнула мысль: много, много времени прошло с той поры, когда девочка Лена стучала деревянными башмаками по улицам Врат и боялась лишний раз поднять взгляд.

— Ты оскорбил меня, — холодно сказала она. — Оскорбил недоверием. Унизил тем, что счел меня достойной перевязывать твои раны, сражаться с тобой бок о бок, любить тебя, помогать твоему… мальчишке. И недостойной узнать, в чем нынче боль твоей души. Почему ты готов пойти на смерть там, где это не нужно.

Она помолчала мгновение, то ли обдумывая следующую фразу, то ли предоставив Раньяну возможность вставить ремарку. Тот промолчал, все так же глядя в никуда.

— Я помогу тебе, — отчеканила Елена. — Пусть и против твоего желания. Не ради тебя, но ради него. У Артиго слишком уж мало друзей и спутников, чтобы тратить их с такой глупой щедростью. И на этом наша… связь закончится. Мы останемся не ближе и не дальше чем Гамилла и Марьядек, скажем. Общая цель, не меньше и не больше.

Елена выдала эту тираду едва ли не на одном дыхании, как заправский оратор. Развернулась и вышла из комнаты, почти хлопнув дверью напоследок, но спохватилась, поняв, что это выглядело бы слишком демонстративно и могло бы испортить красоту момента. Женщина не оглядывалась и не видела, как бретер махнул ей вслед, будто пытаясь остановить, задержать, но… ладонь опустилась, Раньян даже заложил обе руки за спину, стиснув кулаки, словно мечник ждал предательства от собственных членов. Стихли шаги Хель на лестнице, хлопнула тяжелая дверь — на этот раз женщина стесняться не стала и грохнула дубом, окованным бронзой и медью, словно таран боднул стену. Бретер качнулся несколько раз, перекатывая вес тела с носка на пятки, затем обратно. Раньян задумался, и лицо мужчины отражало тяжелые мысли, как море под тяжким давлением урагана. Наконец он покачал головой и тяжело, резко выдохнул, как человек, вынужденный броситься в ледяную воду зимнего моря. Решение было принято.

Бретер спустился и попросил у мастера Чернхау перо, чернильницу, бумагу, а также глиняную чашку, чтобы сжигать черновики. Послание должно стать особенным, идеальным в своем роде, можно сказать, судьбоносным. И немало будет испорчено бумаги, прежде чем удастся сложить строки надлежащим образом…

— Спасет она меня… — проворчал бретер себе под нос, бросив мимолетный взгляд на саблю в ножнах, аккуратно прислоненную в углу. И приготовился вывести острым пером заглавное слово.

— Идеалист хренов, — проворчала Елена, меряя шагами спальню.

Витора сидела тихонько в углу, водя пальцем в книге, поглядывая одним глазом на госпожу. Книга называлась «Список буквиц и описание наилучших способов их начертания дабы складывать оные в слова и тем открыть Великое Знание Грамоты»

— Дурак! — зло фыркнула рыжеволосая. Остановилась, махнула рукой с небольшим, но жестким кулаком. — Ну почему они такие идиоты⁈

— Госпожа изволит говорить о мужчинах? — тихонько осведомилась Витора.

— О ком же еще, — сердито хмыкнула госпожа. — Разводит тут шекспировскую драму… Честь у него, видите ли, играет в…

Она осеклась, опять фыркнула и продолжила вышагивать из угла в угол. Служанка очень аккуратно закрыла книгу, так, будто страницы были сделаны из тончайшего стекла. Завернула драгоценный (целая золотая монета! щедрость госпожи) «Список буквиц» в чистую белую тряпку и подперла голову руками, целиком отдавшись вниманию.

— Честь!!! — буквально прорычала Елена, взмахнув уже обоими кулаками.

— Господин весьма щепетилен в вопросах чести, — выговорила служанка, почти не запнувшись на сложных словах. Достижение было значимым, однако Елена его не заметила, целиком отдавшись гневу. Ноздри лекарки раздувались, коса растрепалась, и пряди волос медного цвета окаймили бледное лицо. Расширенные зрачки отражали свечные огоньки, поэтому казались бездонными. Елена была довольно (хотя и необычно) привлекательна по меркам Ойкумены, теперь же для стороннего взгляда она представилась бы воплощением грозной и опасной красоты.

— Честь, — повторила она с выражением крайнего презрения. — Да какая там честь! Этот… рефлексирующий душегуб попросту боится, что потерял свою мужественность. И думает, никто этого страха не замечает. Ха!

Она топнула ногой в такт последнему возгласу, служанка вздрогнула от неожиданности, а доска под ботинком протестующе заскрипела.

— Мужчины, — процедила Елена сквозь зубы и надолго замолчала. Она все так же быстро и яростно вышагивала, но теперь безмолвно шевелила губами, ведя тайный диалог сама с собой. Витора замерла в неподвижности, лишь темные глаза не отрывались от госпожи, которая металась по комнате будто фурия. Сельская девушка поняла не все, тем более, что «рефлексирующий» забывшаяся хозяйка сказала по-русски. Но важность момента осознавала.

— Так! — Елена произнесла это столь же резко, как остановилась. — Наш мечемашец конечно дурак… и мужчина. Но он мой дурак. И мой мужчина… Пусть в прошлом… наверное. Поэтому…

Она хмыкнула вновь, зло и с выражением странной иронии, природа которой осталась бы непонятной любому, кто мог увидеть женщину здесь и сейчас.

— Поэтому нам придется совершить чудо, — подытожила лекарка и убийца, пристально глядя на Витору.

— Как прикажет госпожа.

— Кое-кто назвал бы дело бесчестным.

Елена сказала это для себя и не ждала ответ, однако получила его.

— Честное честным. А бесчестным по заслугам.

— Чего?.. — у Елены чуть ли не глаза на лоб полезли, она уставилась на девчонку.

— Что прикажет госпожа? — служанка не отвела взгляда, кажется, даже не моргнула. Сомнений и чувств на лице девушки, купленной за шестьдесят серебряных монет, было столько же, сколько у рептилии. На мгновение «госпоже» стало немного страшно. Самую малость, но все же. За минувшее время Витора сильно изменилась, и у Елены возникало неприятное ощущение, что служанка-ученица по-прежнему лишена собственной личности. Витора была идеальным транслятором, который перепоручил патрону любые решения, сомнения, моральные аспекты и так далее. Как луна — своей энергии лишена, свет лишь отражает. Или собака, не способная осознавать себя вне хозяина. Это было удобно и все же временами казалось, что комнату с госпожой делит не человек, а механизм. Притом готовый исполнить любой приказ, любой в буквальном смысле.

Елена моргнула и мотнула головой, решив обдумать это в другой раз. Чем бы ни диктовалась исполнительность Виторы, она была к месту и ко времени, потому что лекарка уже представляла, как будет спасать Раньяна. Однако простое в задумке действие требовало тщательной подготовки, а также идеального расчета и координации. Нерассуждающее послушание здесь подходило как влитое.

— Поединок завтра, — подумала вслух Елена, машинально достав из кармана «косточку» и закрутив ее в пальцах. — То есть у нас будет лишь несколько часов на то, чтобы все приготовить. И получиться должно с первого раза.

Перебросила костяшку из ладони в ладонь.

— Потребуется сколько-то глиняных мисок, которые перебьем, пока будем готовиться. Много мисок.

— Десяток? Два десятка? — уверенно и деловито уточнила служанка, год назад умеющая считать до десяти, загибая по одному пальцы.

— Ищи сразу два. Более-менее одинаковых.

— Лучше будет купить у одного гончара сразу. Я сделаю.

— Да. Хорошо. И… — Елена куснула губу, поняв, насколько ее план зависим от внешнего условия и как легко может его разрушить одна случайность. Но другой возможности решить проблему без открытого убийства женщина не видела.

— Правильный подсвечник. Но его я найду сама. И правильную комнату. Это тоже на мне.

Она повторила инструкции Виторе, затем отправила девушку на поиски необходимого. Неожиданно для самой себя женщина опустилась на колени, склонила голову и помолилась, как умела, Пантократору, недолго, однако вполне искренне. А затем прошептала короткую фразу, которую не мог понять никто в этой вселенной. Впрочем, даже если бы каким-то чудом нашелся человек, хорошо знающий русский язык, для него все равно осталась бы загадкой короткая фраза:

— Проверим, на что годится рецепт Кровавого Капитана…

Живя долгое время бок о бок с человеком, особенно если ты внимателен, рано или поздно учишься «считывать» его движения, их силу, скорость и ритм. Тебе уже нет нужды смотреть, чтобы знать — кто идет по скрипучим доскам, чуть выворачивая стопу из-за сшитых сухожилий. И кто стучит левой рукой, трижды, с большими паузами между ударами.

Поэтому, когда бретер поднялся по лестнице и стукнул в дверь, Елена позволила себе улыбнуться. Ненадолго, зато от всей души. Встала, одернула рукава и поправила щегольски повязанный на шее платок. Пригладила рыжеватые локоны за ушами, хотела чуть прикусить губы, но решила, что это лишнее.

Ох, как же не хватает нормальной косметики… Огромная, удивительная область знаний которыми, наверное, стоило бы обогатить эту вселенную наравне с товарами для беременных, карманами и так далее. Но вспоминать, записывать, искать аналоги в сырье и материалах, затем экспериментировать… Вникать в индустрию рукописных книг, а также их иллюстрирования, ведь мало инструментов самих по себе, надо еще и выучить женщин пользоваться дарами науки красоты, что ушла вперед на столетия. Тяжкий, тяжкий труд — и дорогой! Может как-нибудь после… Когда кошелек зазвенит полновесным серебром, а лучше золотом.

Все это женщина обдумала за считанные секунды, пока раздумывала — открыть дверь самой или просто сказать «открыто». Витору Елена отправила спать, дав девушке несколько хороших, почти не обрезанных монеток за старание. Наконец женщина выбрала второе.

— Заходи.

И он вошел, хромая чуть сильнее обычного, прижав к торсу правую руку, чтобы меньше бередить плечо. Елена вспомнила, как зашивала глубоко рассеченный трицепс и гадала: срастутся ли как следует мышечные волокна? Похоже, что нет. Или плохо, не до конца. В общем, бретер стал вынужденным левшой, хотя в целом сохранил подвижность руки. От быстрого воспоминания заныл старый, давно сращенный перелом, оставленный палкой Чертежника.

— Присаживайся, — она указала на стул.

Раньян сел, вытянув ногу чуть дальше необходимого. Похоже, снова разболелось колено, и Елена машинально составила в уме примерную рецептуру мази, которую надо бы сварить для облегчения болей. И пару интересных упражнений, которые смягчают износ коленных суставов.

Странно, упражнения она знала, однако никак не могла вспомнить, как именно покойный фехтмейстер их демонстрировал. Хотя кто же еще мог преподать ей эту науку?..

За прошедшие месяцы Раньян оброс и уже не походил на столичного хипстера. Волосы он убирал под платок вроде банданы, чтобы…

Ой, подумала Елена, да он же седеет! Действительно, черная шевелюра, идеально подходящая под определение «цвета воронова крыла», теперь оказалась едва заметно припорошена белым. Этого не было на момент их встречи в Мильвессе, да, пожалуй, и в Пайте тоже. Интересно, возраст, общая просадка израненного организма или обе причины вместе?

Раньян посидел немного, глядя на женщину молча, с «фирменной» мрачностью в темных глазах. Как обычно, по лицу бретера было невозможно угадать, о чем он думает. Елена оперлась бедром о стол, сложила руки на груди. Желтые огоньки танцевали на свечах, и постреливали угольки в очаге. Недавно женщина поставила рядом с огнем крошечную жаровенку с можжевеловыми опилками, теперь металл нагрелся, и приятный, хоть самую малость резковатый запах расходился по комнате.

— Ты убила его, — сказал, наконец, бретер. Не спросил, а отметил факт, притом очевидный.

— И тебе «здравствуй», — отозвалась Елена, хмурясь.

— Да, виноват, — согласился Раньян. — Здравствуй. Извини, что беспокою.

— Ничего, — досадливо повела плечами лекарка. Хорошее настроение тихонько улетучивалось, как благовонный дымок на сквозняке. Кажется, неблагодарный мужлан пришел выкатывать претензии. Что ж… Елена хотела еще раз повторить, где и на каком именно предмете она видела комплексы мальчишек, выросших телом, однако не мозгами. Но передумала и лишь задрала нос, стараясь, чтобы это вышло по-настоящему высокомерно.

— Ты убила его, — повторил Раньян. — Подсвечником.

— Ага, — плебейски согласилась Елена. — Пустила ему в глаза солнечный зайчик.

Раньян помолчал немного и спросил:

— Долго тренировались?

— Долго. Надо было точно подгадать действие. Да еще и положение солнца учесть. Но все получилось.

Елена подумала и добавила мудрость из числа тех, которые она помнила из прежней жизни, однако даже под страхом смерти не назвала бы авторство:

— Переход количества в качество.

И подумала: жаль, что в общем языке нет слова «диалектика». Хотя может быть и есть, даже наверняка имеется какой-то аналог, просто женщина с Земли его не знает.

Раньян еще немного посидел, глядя в очаг. Большая часть дров прогорела и рассыпалась в угли, загадочно мерцающие всей палитрой алого и красного цветов с нотками желтого. От жаровенки поднималась тонкая сизая струйка, расходившаяся по комнате древесным ароматом.

— Почему?

— ?

— Зачем ты сделала это? Мы давно в ссоре. Связывает нас только… он. Ты рисковала. Сильно. Для чего?

— Для чего… — медленно повторила она. — Потому что…

Елена задумалась и в конце концов сказала:

— Потому что есть вещи, которые просто надо сделать. Не пытаясь найти оправдание и причину. Я не хотела, чтобы ты погиб. И не хочу. Потому я… приняла меры.

— Ты сделала выбор за меня.

У Елены всегда было плохо с эмпатией, вот и сейчас она никак не могла понять, что скрывается за бледным лицом с резкими, будто в камне высеченными чертами. Это претензия? Или констатация факта? Еще что-то? В душе поднималась волна тоскливого раздражения.

— Да, — сказала она вслух. — В этом поединке ты был обречен, и я выбрала за тебя. Если ты недоволен, если считаешь, что тебе не для чего жить… и не для кого… — она задумалась на пару секунд. — Пойди и убейся любым образом, который сочтешь достойным. Можешь упасть на меч. Можешь отправиться в Мильвесс и прорваться к Оттовио через дворцовую охрану.

Хотелось еще скаламбурить насчет возврата негодного подарка по чеку, но Раньян все равно не понял бы, о чем речь, так что хорошая шутка умерла, не родившись.

— Занимательно, — вымолвил он, в конце концов, уставившись на угли. — Забавно…

— Да, получилось… интересно, — согласилась Елена. Ей было грустно. Не такого объяснения она ждала. Столько трудов и риска, все ради того, чтобы услышать «занимательно». Ну, что же, как говорили психологи в прежней вселенной, люди не обязаны соответствовать нашим представлениям о них.

Но все равно хотелось уязвить неблагодарного мужлана, и побольнее. Показать ему всю глубину его скотской неблагодарности, чтобы страдал и терзался, осознавая бесконечное ничтожество своей низкой души. Однако Елену останавливало трезвое понимание того, что ведь Раньян и в самом деле ни о чем ее не просил. Дешевая получается манипуляция — попрекать корить человека даром, который был ему в действительности не нужен и противен.

Раньян оторвал, наконец, взгляд от углей и посмотрел на Елену, причем так, что женщина с большим трудом удержалась от дрожи. Как будто снова встретились на пустынной улице юная аптекарша и немногословный убийца. Впечатление усиливалось тем, что бретер ощутимо, однако не приторно пах чем-то одеколоноподобным, вроде бы травяной эссенцией, в точности как тогда.

Перебарывая страх, Елена шагнула от стола, выпрямилась еще больше, так что позвоночник буквально зазвенел, как струна. Скрещенные на груди руки размыкать не стала. Женщина поджала губы и бестрепетно уставилась на мужчину, ожидая, что тот скажет.

— Еще совсем недавно я бы швырнул тебе в лицо какие-нибудь яркие слова, — сообщил бретер. — Броские и жалящие. Что ты не понимаешь суть Высокого Искусства. Что Чертежник и я учили тебя напрасно. И так далее.

— Ну, примерно то же самое ты мне заявил намедни, — ехидно напомнила Елена. Попутно женщина вспоминала: а когда Чума пользовался каким-нибудь парфюмом?.. Кроме памятного раза во Вратах. И к чему бы это? Любопытно!

— Да, — согласился Раньян. — И мне стыдно вспоминать о том.

— А… — Елена поняла, что слов у нее попросту нет. — Ну… да.

Виноватый Чума, раскаивающийся Чума, это было… Почему-то на ум приходило лишь одно слово для исчерпывающего описания происходящего, причем слово чисто буржуинское.

Magnificent!

Раньян подошел ближе и сказал:

— До встречи с тобой я думал, что знаю о женщинах все. Я всегда знал, что нужно делать, чтобы завоевать благосклонность, чего не стоит, а когда лучше и не пытаться вовсе. А с тобой… Все загадочно.

— Неужели? — спросила опять не на шутку уязвленная Елена.

Нет, конечно, приятно казаться загадочной и таинственной, но все равно звучало как-то… не слишком комплиментарно.

— Да. Некоторые говорят, что у тебя душа мужчины в теле женщины…

Елена сердито нахмурилась.

— … Но я так не думаю. Другие говорят, что ты просто демон, принявший облик человека.

Ага, рыжеволосый суккуб! Так ей захотелось сказать, но Елена вновь промолчала.

— И с ними я тоже не согласен.

— И к чему же все это⁈ — не выдержала она.

— Если бы…

Он запнулся, качнулся пару раз с ноги на ногу, сжал кулаки, будто в бессильной злобе.

— Если бы ты была обычной…

Раньян прикусил губу, скрипнул зубами.

— Я бы встал перед тобой на правое колено, назвал королевой, преподнес бы дорогой подарок. Музыканты за окном играли бы красивую балладу и все прочее.

Пока он подбирал следующую фразу, Елена тихонько выдохнула от избытка чувств. Ничего себе эмоциональные качели! Как это все понимать⁈

— Но ты необычная, — безыскусно признал он. — И я боюсь испортить все обычным действием для необычной женщины.

Он резко выдохнул, как человек, готовый вот-вот броситься в ледяную воду. Достал из-за пояса тростниковую трубочку, лакированную и перевязанную ленточками так, чтобы из нее получился небольшой футляр.

— Я никогда не дарил тебе подарков, — по-настоящему виновато признался бретер. — И… вот.

— Это правда, — согласилась Елена, чувствуя, как губы сами собой расходятся в улыбке. Конечно, стоило бы, наверное, поморозить мужчину еще какое-то время ледяным безразличием, однако… не хотелось.

Может быть, он и прав, подумала она, осторожно вскрывая футляр, похожий на дудочку без отверстий и клапана. Я отвыкла от типичных женских уловок. Или, что вернее, так и не успела их обрести. Вся моя жизнь тут — череда кризисов, приключений и трагедий. Когда то лечишь, то калечишь, навыки флирта и управления противоположным полом прокачиваются слабо. Точнее совсем никак.

— Ой! — по-детски восторженно выдохнула она, когда содержимое футлярчика, наконец, увидело свет.

Это была декоративная безделушка, на вид простая и безыскусная, однако… не совсем. Заколка для волос, сделанная с тем изяществом, что в полной мере раскрывается лишь очень внимательному, искушенному взгляду. Никаких драгоценных камней, серебряной или золотой проволоки, эмали — просто металл неопределенного цвета. В зависимости от угла зрения и света он казался то желтовато-красным, то коричнево-рыжим, а временами будто ловил красные отблески огня в камине и запирал их внутри себя, рассыпая крошечными искорками. Тонкая гравировка покрывала треть заколки, расписывая ее геометрическим орнаментом, который чем-то напоминал фрактал. Удивительно, как неведомый ювелир сумел вырезать богатый и тонкий рисунок на столь малом объекте. Стержень и острие отнюдь не казались мягкими, декоративными, наоборот, заколка оставлял впечатление предмета, который вполне можно использовать в качестве стилета. Елена осторожно попробовала стержень на прочность, затем уже без осторожности, убедилась, что не может согнуть клинок с вогнутыми гранями. Твердый металл не гнулся и не ломался, как настоящий рыцарский «пробойник». Это не железо, не сталь, кажется… да, похоже, черная бронза, у Флессы было несколько очень старых предметов искусства запредельной ценности, они выглядели точно так же.

Что ж, следует признать, первый настоящий подарок бретера оказался идеальным. Он удовлетворил и воительницу, и женщину в одном лице. Стильное, но практичное украшение, которое наилучшим образом подходит к природному цвету волос, а при необходимости становится оружием последнего шанса.

Елена использовала дар по назначению, и заколка «села» в основании косы, будто примагниченная. Эх, зеркала под рукой нет! Ну и ладно, будет еще возможность полюбоваться во всех ракурсах.

— Великолепно, — с предельной серьезностью прокомментировал бретер. — По-моему я угадал. Тебе нравится?

— Очень, — призналась Елена.

Она встала перед бретером и коснулась его лица. Провела по выбритым до мраморной гладкости щекам, царапнула кончиками коротко стриженых ногтей тонкие губы. Совсем как в ту ночь, когда впервые разделила с мужчиной постель… Елена действовала подобно скульптору, который стремится познать, прочувствовать душу камня через прикосновение. Только под руками был не холодный мрамор, но живая плоть. Хотя душа в этом сосуде столь же загадочна и скрытна.

Темные зрачки бретера потемнели еще больше и расширились, дыхание участилось. Он в свою очередь, коснулся ее, провел витиеватые линии от висков до ключиц.

— Тебе очень идут ленты на шею, — тихо вымолвил он.

— Подари, — посоветовала она.

— Обязательно.

— Извини меня, — сказал он, и в этих простых, но таких тяжелых словах была заключена целая вселенная чувств, страхов, гордыни, комплексов, а также их преодоления и надежд.

— Прости, — повторил он, и на мгновение усталое, чуть набрякшее лицо зрелого мужчины озарилось внутренним светом, как у мальчишки, открывающего для себя мир, полный чудес и удивительных событий.

— Я был неправ.

— Я была неправа, — эхом отозвалась она.

Мы были неправы…

И все бы ничего, но тут Елена густо покраснела, вспомнив о не сошедших еще следах бурной ночи с лучницей без имени. Рыжеволосая прикусила губу и пробормотала, глядя в пол:

— Я… знаешь ли… была…

Как-то не получалось. Она вздохнула, подумала и сделала еще одну попытку одолеть напавшие вдруг косность мыслей и языка.

— У меня была…

— Я знаю, — сказал Раньян, кажется, ехидно улыбаясь.

— Чего?..

— Я знаю, — повторил он и улыбнулся шире, добрее, еще ироничнее. — Фейхан, конечно, большой город… и все-таки, неужели ты думала, что к утру о твоем… похождении не будут знать и стар, и млад?

У Елены горели уши, нос, колотилось сердце и вообще очень хотелось провалиться сквозь пол.

— И что?.. — только и выдавила она.

— Тейна, — тихо назвал он ее именем, которое знали только два человека в мире. — Я долго думал об этом.

— И?

— Если бы ты была с мужчиной, я бы ушел. Как ты и говорила, мы бы остались товарищами и сподвижниками. Не ближе и не дальше. Но…

Он пожал плечами, развел руки, покачал головой. В общем, явил картину искреннего удивления, которое человек может испытывать от собственных мыслей и желаний.

— Но я не могу тебя ревновать к женщинам, — вымолвил он, в конце концов, с неподдельной растерянностью. — Ничего не чувствую. Совсем. Но… — он вновь как будто прислушался к себе и продолжил уже более уверенно и энергично. — Если нам суждено сойтись опять, я не стану тебя делить ни с кем. Будь это «он» или «она».

Елена хотела ответить, сказать что-нибудь красивое и возвышенное, невероятно романтическое и любовное. Однако после короткого размышления решила, что бывают ситуации, когда действиям лучше идти впереди слов.

Задумано — сделано.

Обычно стены, которые люди возводят между собой, становятся нерушимыми. Но случается, что хватает нескольких слов, пары фраз, сказанных в нужный момент и с правильным настроением. И то, что казалось прочнее гранита, осыпается звенящими осколками, как стекло под кувалдой.

Не стало женщины, которая шла, оставляя за собой вместо дорожных указателей мертвых друзей и попутчиков. Которая убила некоторых и намеревалась убить много, много больше. Не стало мужчины, смыслом жизни которого были страдания и смерть для других, а также постоянная готовность и ожидание оных — для себя.

Мальчишка и девчонка встретились посреди огромного мира, удивленные, восторженные, открывающие в себе и друг друге простое, но такое чудесное счастье.

Угли в камине прогорели почти целиком, оставив черно-серый пепел, однако нагретые камни отдавали тепло в идеальную меру — не слишком жарко, не слишком скупо. Можно прикрыться тонкой простыней, а можно и без нее.

Елена предпочла второе, чувствуя, как высыхают бисеринки пота на теле. Женщина никак не могла восстановить дыхание. Нарушая идиллию момента, где-то в соседнем доме захрюкала свинья, и Елена согнулась в приступе хохота, бормоча в перерывах между вдохами: «сплошное свинство». Раньян с полуулыбкой наблюдал за этим, откинувшись на подушку и заложив руку за голову.

Отсмеявшись, Елена перевернулась на живот, оперлась на локти, разглядывая мужчину почти в упор.

— Шрамы, шрамы… — она водила пальцами по белесым черточкам и полосам, которые, словно магические литиры, скрывали в себе летопись жизни бретера. Длинные и короткие, широкие и узкие, будто нанесенные бритвой. Тщательно, мастерски зашитые, а вместе с ними некрасивые, широкие полосы зарубцевавшейся ткани. Елена видела много суровых мужчин, на которых жизнь расписывалась клинками врагов (да того же Бьярна) и, следовало признать, Раньян был не самым живописным. Для его возраста и профессии рубцов удивительно мало. Но за каждым скрывалась некая история с прологом, развитием и драматической развязкой. А также чьей-то смертью.

Уже с чисто медицинским интересом Елена обследовала последний набор шрамов, которые были зашиты ее рукой. После резни в городке кирпичников и дальше, в Пайте. Большая часть зажила нормально, в том числе две раны, которые в иных обстоятельствах были бы смертельными — топориком по спине, там, где почка, и укол в живот. А вот с рукой назревали очевидные проблемы. Сама рана была чистой и хорошо обработанной, но мечник вновь и вновь бередил ее в новых схватках, не давая краям нормально срастись. Основываясь на прежнем опыте, лекарка сказала бы, что дело идет к образованию незаживающей язвы. Очень скверная штука, мучительная сама по себе, открывающая врата всяческих инфекций и окончательно перечеркивающая мужчину как воина.

— В лубок, не трогать, не двигать, — приговорила женщина, строго и непреклонно. — Иначе останешься без руки.

— Да, — согласился бретер. — Как скажешь.

— Как я говорю, а не как обычно! — настояла лекарка.

— Хорошо. Честное слово, я все сделаю, как скажешь.

Стало чуть зябковато. Елена перевернулась на спину и прикрылась тонкой простыней — настоящим произведением искусства. Мягкая, чистая, не просто высушенная в прачечной на раме с игольными крючками, а выглаженная с помощью пресса, нагретых чугунных пластин и досок из ольхи. Разрубленные монеты на шнурке сбились высоко, едва ли под ухо. Раньян поправил Елене кулон, пригладил ее волосы, пропуская рыжеватые пряди между пальцами.

— Расскажи мне, — неожиданно попросила она.

— О чем?

— О ней.

Что?.. — оторопел мужчина.

— Да, знаю, — поморщилась Елена, махнув рукой. — Наверное, момент совсем неподходящий. Но после будет еще неподходящее. Так почему бы и не сейчас?

— Ну-у-у… — Раньян подвигал челюстью, пытаясь уместить в голове тот факт, что одна женщина, только что разделившая с ним ложе, выспрашивает про другую женщину, которая понесла от него ребенка много лет назад.

— Но зачем тебе⁈ — искренне удивился он.

— Интересно, — Елена пожала плечами, это движение повлекло за собой игру мышц, передавшихся дальше, и от созерцания сей картины Раньян вновь почувствовал жар в сердце. И не только в сердце.

— Хочу узнать, при каких обстоятельствах появился на свет… он.

Даже сейчас они оба избегали называть имя, будто враги могли протянуть коварные уши через целые королевства.

Глядя на мужчину, Елена почувствовала укол стыда и приступ злости. Снова она поторопилась! Энергично, требовательно, напористо и не к месту. да что ж такое то… дурной язык словам и делам покоя не дает.

— Прости. Не рассказывай, — попросила она. — Не знаю, что нашло на меня.

Сама же в голове быстро прокрутила возможные мотивы, которые могли дернуть за язык. Запоздалая ревность? Желание уколоть мужчину, заставив вспоминать о другой. Все не то. Это было искреннее любопытство, которое проявилось в неудачный момент.

— Да нет, — пожал плечами Раньян. — Если хочешь…

Прядь черных волос закрыла ему один глаз, второй отражал свечение углей, так что бретер стал похож на графа Алукарда. Очень отдаленно похож, но все-таки.

— Ты ее любил?

— Нет.

Раньян с ответом не колебался, Елена вопросительно подняла бровь.

— Все равно я не понимаю, какой тебе в том интерес, — вздохнул он. — Но если хочешь… Изволь. Я был…

Елена изогнулась и положила голову ему на грудь, прикрыла их обоих нагретой собственным теплом простыней. Раньян смотрел в потолок, но казалось, что видит он совсем не темные от времени доски. Нет, взгляд мужчины скользил куда-то в прошлое, туда, где много лет назад оказались посеяны действия, которым суждено было взойти последствиями грандиозного масштаба и значения.

— Я был моложе нынешнего. Намного. Хм… — он нахмурился, считая. Неожиданно спросил. — Сколько тебе лет?

Елена хотела привычно сообщить, что женщинам такие вопросы не задают, но вспомнила — здесь это правило не имеет смысла.

— Двадцать. Я думаю…

— Думаешь?

— Сложно посчитать в точности, — дипломатично сказала она. Не рассказывать же Раньяну, что у нее так и не нашлось ни времени, ни терпения, чтобы посчитать, сколько местных лет и месяцев прошло с момента прихода, а затем перевести в земные годы.

Вот зачем эти дурные ойкуменцы пользуются глупым календарем, в котором все не так⁉ В году триста восемьдесят дней, то есть девятнадцать месяцев. В неделе пять дней. Даже в сутках двадцать пять часов!

— Да, мне около двадцати лет, — решительно повторила она.

— Ему сейчас двенадцать, значит… тогда мне было двадцать семь. Хороший возраст.

Он мечтательно сощурился, надолго замолчал. Елена ждала, понимая, что понукать и наседать категорически не стоит. Она и так очень сильно, на грани разумного использовала то, что можно было бы назвать «кредитом доверия». Чудо, на самом деле, что мужчина все же решил ответить и вытащить из закоулков памяти старую тайну.

Раньян поднялся, сел на краю деревянной рамы, обхватив себя руками, будто мерз. В свете угасающего камина было видно, что более резким, худым у бретера стало не только лицо. За минувший год боец потерял килограммов пять, жир будто растаял, обнажив рельеф мышц и пресса. В свете камина, истекающего жаром и багровым отсветом раскаленных углей, тело мужчины казалось скульптурой, высеченной из светло-бежевого мрамора. Каждый мускул ясно выделялся, подчеркнутый светом и тенью, шрамы тянулись по коже линиями белесого цвета. Кольцо Пантократора из простого дерева висело на витом двухцветном шнурке.

Какой же он красивый, подумалось Елене. Сильный, красивый… страшный, как положено Чуме, жестокому бретеру, убийце множества людей. Уязвленный тяжкими испытаниями и страхом за сына, однако, не сломанный. Израненный, утративший потерявший ранг первого из наилучших, но все равно готовый сражаться до последнего вздоха. Тот, кто нашел силу и волю, чтобы начать жизнь заново.

Рука женщины, будто сама собой, приподнялась, желая коснуться широкого плеча, твердого, как доска, от многолетних упражнений с мечом. Затем кончики остриженных ногтей скользнут ниже, царапая мышцы спины, зигзагообразным путем, чтобы переходить с ребра на ребро и в то же время не минуя ложбинку меж позвоночником и широчайшей. Опустятся на поясницу и… ниже, на ту часть сильного тела, коей, если верить церковникам, лишен дьявол, ибо мня себя творцом, он по делам и природе своей обречен лишь подражать, не в силах творить.

Ладонь замерла во мгновении задумчивого ожидания.

— Я был уже не молод, но и не стар… — вымолвил Раньян и вновь замолк.

Елена поднялась, оказавшись позади мужчины, прижалась к его спине, чувствуя, как тела делят взаимное тепло. Левой рукой обняла мужчину, опустив ладонь на живот, чувствуя хорошо выраженную «решетку» пресса. В правой руке женщина держала подаренную заколку, чье трехгранное острие коснулось шеи бретера, там, где биение пульса едва заметно колебало артерию и гладко выбритую кожу. Раньян чуточку вздрогнул, на секунду мышцы всего тела напряглись, словно у разбуженного кота.

— Твоя жизнь в моей руке, — шепнула ему на ухо Елена и прикусила мочку острыми зубами, скользнув кончиком языка по чуть солоноватой коже.

Мужчина еще мгновение сидел, напружинившись, словно готовый к бою гладиатор. затем чуть расслабился, откинул голову назад, принимая ласку. Елена начала целовать его шею, не отнимая, впрочем, стилет.

— И каково это? — прошептала она между поцелуями, затем прикусила сильнее, как настоящая кошка, готовая прокусить жертве позвоночник.

— Каково передать свою судьбу в мои руки?

Ее левая ладонь перешла с его живота на бедро. Так же когда-то…(кажется, века назад!) Люнна касалась Флессы Вартенслебен, лаская кончиками пальцев гладкую, словно атлас, кожу. Наслаждалась дивным чувством вожделения, которое не скованно временем и условностями, оно может быть удовлетворено ко взаимному восторгу в любой момент и потому не нуждается в спешке. Два сердца бьются в едином ритме, и нет для них суетных минут и часов, считаемых до восхода солнца…

— Ты… хотела… знать… — с неподдельным страданием выдохнул он, мучаясь от столкновения взаимоисключающих желаний.

— Не хочу.

Елена глубоко вдохнула запах его волос, запах чистого тела, свежего пота, мыла и несильных духов.

— Не хочу, — повторила она, обжигая горячим дыханием то место, где шея переходила в спину через хорошо развитые трапециевидные мышцы. Под припухшими губами женщины оказалась ровная нить еще одного шрама. Рубящий удар сверху вниз, точный и все-таки недостаточно сильный. Изгоняя непрошенные мысли хирурга, Елена вновь чуть прикусила кожу и тут же сменила зубы поцелуем.

— Прошлого уже нет, оно мертво, — выдохнула Елена, оторвавшись от спины любовника. Пальцы разжались, выпуская заколку, Раньян машинально поймал граненый стилет, не дав ему коснуться пола. Коротким, почти незаметным движением пальцев отправил изящное оружие в полет, заколка со щелчком воткнулась в спинку резного стула.

— Будущего еще нет, его мы создадим сами, — прошептала Елена. — А в настоящем…

Она не закончила, но Раньян и так понял. Губы его шевельнулись в немых словах: «есть лишь мы…»

Только мы…

— А что было в том письме? — вспомнила Хель. — Которое ты отдал нотариусу.

— В самом деле! — едва ли не воскликнул Раньян. Одним движением он буквально слетел с кровати, шагнул в разбросанной одежде и начал торопливо искать.

— Слава Богу, — выдохнул он, обнаружив искомое.

Елена откинулась на подушку, с живым любопытством глядя на происходящее. Раньян бросил сложенный лист в камин, и неизвестный документ вспыхнул на мгновения очень ярким светом, пока не сгорел целиком. Бретер еще поворошил угли витой кочергой, будто даже невесомый пепел хранил опасную тайну.

Елена молча приподняла бровь.

— Это принадлежало дню вчерашнему, — коротко пояснил Раньян. — Но лишнее в «завтра».

— Что ж… — женщина поистине королевским жестом вытянула руку, словно для поцелуя, и в этом движении было совершенно все, от игры мышц под розоватой кожей до исчезающе слабых бликов огня на гладких ногтях.

— Мне холодно. Согрей меня.

Раньян решил, что согревание лучше начать с поцелуя кончиков пальцев. И, надо сказать, не ошибся, оправдывая ожидания подруги самым верным образом.

— Конверт, — очень тихо, так, что слышать мог ли противник, сказал бретер. — Он важен для тебя. Не забудь о нем, если победишь.

— Он так ценен?.. — саркастически, однако и с ноткой живого интереса произнес блондин.

— Да, — с предельной серьезностью вымолвил бретер. — В нем содержится величайшая награда. Возможность оказать услугу лично императору и его ближайшим советникам. Причем услугу такого рода, что больше не окажет никто и никак. А это, как известно, стоит дороже любых денег.

— Сколько чудес на одном листе, саркастически отметил Порфирус, но в глазах его теплился живой интерес. — И что же там?

Бретер улыбнулся и, склонившись к собеседнику, произнес лишь для его ушей:

— Мое признание в том, что Артиго Готдуа — незаконнорожденный.

У Порфируса отвисла челюсть, и глаза расширились до совершенно круглого состояния, впрочем, сектант взял себя в руки почти мгновенно.

— Да-да, — удовлетворенно кивнул Раньян, убедившись, что полностью завладел вниманием Ильдефингена. — То, чего так желала твоя… нанимательница.

Биэль Вартенслебен. Я тогда узнал ее с первого взгляда. Ведь она, в самом деле, была подругой матери Артиго. Можно сказать «лучшей», но правильнее «единственной». Особам такого полета сложно заводить верных друзей. Впрочем, кому я это говорю, верно?

Бретер улыбнулся, будто вспомнив что-то хорошее. Улыбка получилась легкой, едва уловимой и слегка грустной. Воспоминание явно было приятным, однако в нем содержались и горечь, и печаль. А может быть всего лишь понимание, что все проходит… Однако момент добродушной ностальгии оказался недолгим.

— Увы, я не мог заверить признание у нотариуса, — продолжил Раньян, посерьезнев. — Однако в Мильвессе, должно быть, найдутся письма и другие бумаги, писаные моей рукой. Поручительства, оплаты долгов и прочее. Тождество установить будет несложно. Я подробно описал все, что было тогда. При каких обстоятельствах появился на свет юный Артиго. Много лет прошло и все же свидетели должны остаться. В общем, с такими доказательствами оспаривать его права на трон будет гораздо легче.

— Незаконнорожденный, — так же тихо повторил Ильдефинген. — Не понимаю, в чем смысл. Ты отказался от любых наград, готов был умереть, лишь бы не раскрывать тайну. Тогда. Сейчас же сам преподносишь мне признание. Я то не против, но зачем?

Он прищурился, как человек, разгадавший головоломку и преисполнившийся высокомерного презрения к собеседнику.

— Плата за милосердие? — хмыкнул Порфирус, решив, что угадал ответ. — Ты мне собственноручное признание, я тебе легкий, не смертельный удар? Нет, так не годится.

Он улыбнулся еще шире и радостнее.

— Бой есть бой. И мы сразимся насмерть, — подытожил Ильдефинген. — Но благодарю за посмертный дар. Я использую его с толком.

— Ты не понял, — качнул головой Раньян. — Это не для тебя.

— Что?..

Я боюсь тебя, — совсем тихо вымолвил Раньян. — Действительно боюсь. Сила моя расточилась, дух надломлен. Я страшусь умереть. Я больше не бретер…

Ильдефинген нахмурился, скорчил гримасу. С одной стороны услышанное радовало его, растекаясь по сердцу как теплое масло. С другой, Порфирус не мог понять, куда гнет противник, почему Раньян, признав страх, по-прежнему так спокоен. И при чем здесь, во имя Круга, это чертово письмо⁈

— Однажды два умных человека сказали, что есть лишь одно лекарство от страха гибели, — поведал Раньян. — Это… ценность, что выше смерти. Нечто, ради чего ты готов пожертвовать всем без исключения. Благодаря тебе я измерил ценность своей жизни, своих страхов. И нашел то, что выше их.

Ильдефинген дураком не был и быстро сообразил, к чему клонит увечный бретер. Понял и почувствовал, как сердце дрогнуло, пропустив один удар в нескончаемом ритме. Внутренности захолодели, показались тяжелыми и склизкими, как зловонные пиявки. Порфирус считал, что не верит в Бога и бравировал этим среди посвященных, а также просто свидетелей, которые не могли повредить благородному человеку. Но в эти мгновения адепту Круга захотелось обратиться с просьбой к силе, которая больше и выше смертного. От бретера ощутимо веяло разверстой могилой, а то, что казалось бравадой и обычной выдержкой, в действительности было непоколебимым намерением убить противника любой ценой, пусть даже в оплату пойдет собственная жизнь.

— Ты понял, друг мой, — улыбнулся Раньян и шевельнул рукой так, будто хотел ободряюще хлопнуть врага по плечу. Однако передумал. — Вижу, ты понял.

— Друг?.. — машинально повторил Ильдефинген.

— Конечно. Ты послан мне самим Господом. Как лекарство от моих страхов. Ты друг, который говорит прямо в лицо едкую истину. Ты горькая микстура, которую надо выпить, чтобы окончательно умереть… или выздороветь. Да, я боюсь тебя. И знаю, что ныне ты сильнее меня. Но если ты раскроешь тайну, и навредишь моему сыну. Быть может, погубишь его. Поэтому… я переступаю свой страх ради того, что выше моей жизни. Неважно, что будет со мной. Важно лишь то, что ты не выйдешь из этой комнаты живым. Даже если ради этого мне придется обменять смерть на смерть.

Раньян отступил на шаг, расправил плечи, готовясь победить или умереть.

* * *

«Освежить выпад» не выдумка, а реальная практика. И да, понимаю, что описание выглядит довольно косноязычно, однако сложно выразить словами натуральное чудо, которое видел собственными глазами. Правда, справедливости ради стоит сказать, что это более характерно для рапиры XIX века, но… как я уже писал, не все Пану баловаться с постмодернизмом.

Треть «обоюдки» — это из познавательной книги «Последний довод чести. Дуэль во Франции в XVI — начале XVII столетия» В. Р. Новоселова. Кажется, я ее уже советовал когда-то, но, во-первых, не помню точно, во-вторых, истина от повторения не тускнеет.

Из соображений конспирации маленькая армия изображала свиту благородной госпожи. Госпожу играла Гамилла, юный Артиго был как бы в стороне, выходил из дома редко и не поднимал низко надвинутый капюшон. Минувшие испытания основательно выбили из мальчишки высокородную придурь, так что общественный камуфляж давался юнцу легче прежнего.

Дом стоял на отшибе и представлял собой скорее маленький комплекс под условно единой крышей. В основе была старая и надежная постройка, даже с каменными стенами. По ходу времени к ней попристраивали дополнительные комнаты, к тем, в свою очередь, добавили сараев и клетей, так что получился рукотворный лабиринт. Над главной трубой вился дым, пахло вареной капустой — типичным спутником полуголодной бедности. Впрочем, для важных гостей приготовили достойный обед. Печеночный паштет, запеченный на решетке в яйцах с петрушкой, шарики из бараньего легкого в тесте, печеные яблоки с яичной начинкой, опять же в тесте. Муку тратили крайне бережливо, так что кляр был скорее символический, однако на стол выставить не стыдно. Запивали кушанья «душепаркой», то есть версией сбитня из пива, меда и сушеной клюквы, с добавлением «жженого» вина (упаренного винного концентрата) и специй.

За столом собрались только самые доверенные лица. Обедали молча, исподтишка приглядываясь друг к другу. Елена и Раньян присоединились к собранию позже остальных — лекарка, решив не откладывать, сразу по возвращению соорудила бретеру лубок на правую руку из лыка, деревянных планок и бинта. Затем Елена так же проверила изувеченного товарища, оценив, как заживают страшные раны. В целом осталась довольна, могло быть и хуже.

Тяжелое обеденное молчание нарушил Кадфаль. Искупитель, опираясь на верную дубину, поднялся, сложил руки в знаке поклонения Пантократору и прочитал послеобеденную молитву:

— Чьим словом все сотворено? Кто создал пищу всевозможную дабы насытить голодных и жаждущих? Кто создал плоды на деревьях, травы и злаки земные, тако же и разнообразный скот, птицу и рыбу, чью плоть мы вкушаем?

— Всемогущий Господь наш, Пантократор, — остальные более-менее дружно склонили головы, повторяя вслед за пастырем. — Царь всего сущего, Единый в Шестидесяти Шести Атрибутах.

— Восславим же Его милость, коей ниспосланы яства нам в мире, где многие голодают, — продолжил Кадфаль. — Преисполнимся благодарности за веру, дарованную в утешение и надежду, когда многие живут в страхе и тревогах.

— Благодарим Его также за друзей в мире, где многие одиноки, — повторяли молящиеся. — За мир, когда многие страдают от раздоров и несправедливостей нечестивых и прежестоких.

Хозяйская прислуга быстро убрала со стола, даже переменили единственную скатерть. Витора проследила, чтобы в комнате никого лишнего не осталось и сама заняла позицию сторожа у двери, оберегая от подслушивающих.

— Поговорим, — сдержанно, безэмоционально вымолвил Артиго.

— Поговорим, — отозвался барон с точно таким же непроницаемым лицом.

С минуту оба дворянина сидели и молча взирали друг на друга через широкую столешницу, застеленную льном. У Молнара за плечом стоял Верманду, за Артиго возвышался, как осадная башня, Бьярн. Хотя рыцарь-грешник был куда шире и выше кастеляна, баронский дружинник ухитрялся выглядеть на его фоне вполне достойно и сурово.

— Судя по тому, что вы здесь, можно считать, в целом договор заключен? — сказал, как ни в чем не бывало, юнец.

— В целом да, — согласился Ауффарт. — Однако решение мое пока не окончательно. Имеются разные сложные вопросы. Их еще предстоит решить.

— Деньги, — Артиго произнес одно лишь слово, и Молнар, кажется, удивился такой быстрой прямоте.

— Да, — согласился барон. — Деньги. Начало и основа всего…

Они еще немного помолчали, но пауза была… можно сказать, наполнена смыслом. Высокие договаривающиеся стороны внимательно смотрели друг на друга, будто ведя немой диалог, понятный обоим и непостижимый для остальных.

— В порядке взаимной откровенности, — Ауффарт улыбнулся, показывая зубы. — Нет ведь никакого тайного хода из старой канализации?

Артиго покосился на Елену, словно дав негласное разрешение ответить.

— Нет, конечно, — сообщила женщина. — Были в свое время, но теперь все погребено под землей и битым кирпичом. Понадобится армия землекопов и недели на работу. Лазейка есть. Но совершенно в ином месте.

— Понятно. Так и думал. Но где она, вы не расскажете?

— Нет. Пока мы не подойдем к городским стенам с надлежащим войском.

— Которое я оплачу, — саркастически уточнил барон. — Снова.

— Именно так, — кивнула Елена. — Каждый вкладывается в общее дело по мере сил.

— Не пойдет, — сморщился Ауффарт. — Я хочу знать, что за калитка отворится в стенах Фейхана. Обмен и так неравноценный.

— Расскажу, когда войско окажется у тех самых стен, — непреклонно сказала женщина.

— Значит, это что-то явное, у всех на виду, — остро, внимательно глянул на Хелинду барон.

— Да, — не стала отпираться она. — И в свое время я чуть было не указала горожанам на уязвимость. Случайность помешала. Не иначе, Пантократор уберег.

— Ясно…

— Насколько я понимаю, — все так же деловито и сухо, как настоящий бухгалтер, сказал Артиго. — Вы много повоевали за свою жизнь. И, соответственно, искушены в надлежащих вопросах.

— В какой-то мере, — склонил голову, соглашаясь, барон. — В какой-то мере.

— Тогда скажите, что, по-вашему, нам необходимо. Точнее… — Артиго помедлил, поджав губы. — Сколько.

Барон помолчал. Затем чуть откинул голову назад, устремил взгляд в потолок и заговорил — быстро, четко и размеренно, как человек, давно размышлявший над некой проблемой и держащий в уме все необходимые расчеты.

— Фейхан, вывернувшись наизнанку, может выставить около полутысячи людей с оружием. Десятую часть населения. Из них примерно две сотни это цеховое ополчение, по-настоящему годные бойцы. Прочие так, скорее, на подхвате. Еще с полсотни или сотню город сможет нанять, когда разнесется весть о нас. Если принимаем на веру, что удастся как-то проникнуть внутрь и обойтись без штурма… Надо полтысячи воинов со своей стороны. Хороших. Потому что мало прорваться за стену, предстоит еще разбить защитников на улицах и захватить город целиком.

Барон посмотрел на собеседников. Все молча слушали. Елена покосилась на Бьярна, искупитель едва заметно кивнул в подтверждение правильности сказанного.

— Сложим наши силы, будет полсотни. Остальных придется нанимать. Наемники берут оплату, самое меньшее, на месяц вперед, — продолжил Ауффарт, убедившись, что нет возражений. — Четыре, четыре с половиной сотни, это пехота и лучники. Они возьмут пол-мерка в месяц. Полсотни — командиры и прочие важные люди. Этим по три четверти золотого. Командир обычно стоит как рыцарь, два или три золотых. Еще человек тридцать-пятьдесят обозных и другой прислуги. По четверти золотого каждому.

Бьярн вновь качнул головой, подтверждая бухгалтерию. Елена плохо считала в уме, но примерный порядок уже становился более-менее ясен, и женщина почувствовала легкий приступ дурноты. Понятно было изначально, что воевать — очень дорого, но чтобы настолько… Никогда еще затея вернуться и вломить поганому Свинограду не казалась такой дурацкой и бессмысленной.

— Сам по себе обоз тоже будет стоить денег, — барон продолжал разворачивать безжалостную арифметику. — И провиант. Обычно в походе на солдата в день приходится котелок ржи, еще полкотелка гороха, бобов и крупы. Сало, солонина, щепоть соли. Сыры, ячменное пиво. Масло… бутылок двадцать на орду, не меньше. Горчица, вино для больных и на праздничные дни. На каждую лошадь в день четверть пуда овса и полпуда хорошего сена. Сейчас «голова» продается дешевле…

Елена сперва не поняла, что барон имеет в виду, затем сообразила: наверное «pennaeth», дословно «башка» — один человек, едок.

— … Но это зимний поход, он тяжелее и дороже. К тому же набрать воинство следует быстро. Так что выгадать особо не получится. Я бы оценил общие расходы на один месяц войны в двести пятьдесят золотых монет. Учитывая, что хорошего золота сейчас не найти, возможно придется выложить и все триста мерков нынешней, скверной монетой. Это я считаю по факту самого найма. «Боевые» и прочие текущие выплаты придется красиво и честно пообещать, но выплатить уже с грабежа.

Елена точно не была уверена, но вроде бы слышала, что графом с приставкой «аусф» вправе считаться лишь дворянин, имеющий годовой достаток не менее четырехсот золотых. Здесь предлагается растратить сходную сумму за месяц, притом без всяких гарантий. На бледном лице Артиго нельзя было прочитать ни единой мысли. Бьярн за его плечом дернул тощий и длинный ус, шмыгнул носом и буркнул:

— Ну да. Как-то так и выйдет.

— Сколько у вас наличности? — прямо спросил барон.

— Мы наберем пятьдесят мерков или около того, — ответил Артиго. — В серебре и золоте.

Барон, что называется, «сохранил лицо», лишь выдохнул чуть громче и дольше обычного. Наверное, Молнар до последнего думал, что женщина напутала, и у будущих подельников мошна будет потяжелее.

— Значит, предстоит найти где-то еще двести пятьдесят, — задумчиво протянул Ауффарт.

Он обозрел собравшихся на противоположной стороне широкого стола, прочитал на лицах немой вопрос и покачал головой со словами:

— Моя конюшня столько и близко не стоит.

— Мы раздумывали над тем, как мне добраться до моих средств, — сказал Артиго. — Формально я очень богат.

— Формально, — эхом повторил барон.

— Да. Потому что сейчас моя собственность находится под управлением Оттовио Готдуа. Дабы принять ее, необходимо явиться в Мильвесс и предъявить права лично. По очевидным причинам сейчас это было бы… преждевременно. Поэтому я не могу ни распоряжаться средствами, ни взять в долг под залог. К сожалению, золото и серебро мы можем получить только через вас.

— На Перевале держат конторы несколько серьезных менял и ростовщиков, — сообщила Гамилла.

Больше она ничего не сказала, однако в атмосфере повисла некоторая недосказанность, переходящая в очевидность.

— А вот скажите мне… — барон чуть склонился вперед и уставился на Готдуа. — Так сказать, развейте сомнения… Вот вы ждете, что я продам свою мечту, моих лошадей. Заложу семейное владение. Вложусь полностью в эту… аферу. И если она провалится, пойду по миру. Стану бездомным бродягой, бетьяром. Живым висельником. Не проще ли мне вас продать? Скопом.

Напряжение сгустилось. Все у кого имелось какое-нибудь оружие, как-то невзначай проверили, на месте ли оно, под рукой ли, удобно ли вытащить, случись что. Кастелян Верманду по-бычьи наклонил голову, совсем открыто положил руку на меч. Бьярн же наоборот, откинул назад перекрещенную шрамами уродливую башку, усмехнулся половиной лица так жутко, что мороз прохватил всех, кто видел это. Губы Артиго слегка дрогнули, чуть-чуть, едва уловимо, но все же Молнар заметил. И хмыкнул, открыто демонстрируя превосходство. Елена, видя тень растерянности сюзерена, хотела ответить, но перехватила темный взгляд Раньяна и осеклась.

— И кому же? — Артиго смотрел глаза в глаза Ауффарту. — Кому вы собрались меня продать? И по какой ставке?

— Тому, кто заплатит, — Молнар пожал широкими плечами под бригандиной, которую не снял даже во время обеда. — Столько, сколько мне понадобится, чтобы взять, наконец, причитающееся с паршивого Фейхана.

Сквернословит, отметила про себя Елена. Нервничает, хотя скрывает эмоции под личиной бравады и бесцеремонного наезда. Прощупывает, как далеко можно зайти. Если почувствует слабость — жди беды…

— Что ж, это возможно, — рассудительно произнес Артиго, не отводя взгляд.

Елена смотрела на молодого человека и вспоминала, каким помнила и видела юного Готдуа за… да уже годы, можно сказать. От ребенка, вцепившегося в платье строгой матери, до подростка, не побоявшегося метнуть стрелу в конного убийцу. А теперь он разыгрывает партию игры в слова, где ставкой отнюдь не щелбаны или осьмушки грошей… А еще лекарке внезапно подумалось, что именно сейчас Артиго в своей стихии. Барон — мерзавец и негодяй. Но он дворянин, и, в сущности, ближе всех к Готдуа в этой комнате. Не по расстоянию, а положению. Ну, может еще Гамилла туда-сюда. Двенадцатилетний мальчишка возрастного убийцу на место никак поставить не в силах. Но юный герцог нищего барона… посмотрим. Нынешний Готдуа, который нагляделся на кровь и смерть, быть может, справится. А если нет, что ж, значит из дома выйдет меньше людей, чем зашло.

— Да, возможно, — Артиго кивнул, не отводя, впрочем, взгляд, будто и впрямь согласившись. — Но вот беда, задержать меня вы не сможете. Начнется бой, и чья возьмет, лишь Господь ведает. То есть сначала придется отправить куда-то гонца. Потом явятся те, кто проверит истинность вашего… доноса. В наше время столько самозванцев развелось, никто не поверит на слово, что я здесь. Коротая дни в убогом пристанище убогих людишек за плохое серебро.

Мальчик улыбнулся, холодно и безрадостно.

— И выгодная, необременительная купля-продажа превратится в сложную комбинацию. Кроме того, неизбежно встанет вопрос: а за что вам, собственно, платить? Сотни, а то и тысячи мерков? Не проще ли забрать меня и оставить себе деньги?

Барон поджал губы, двинул челюстью. Артиго продолжил, как ни в чем не бывало:

— Но даже если все получится, если мы не скроемся опять, это займет время. Много времени. Слухи нынче разносятся быстро. Пока вы получите награду, пока соберете новое войско, город узнает. И на стенах вас будет ждать не полтысячи ополченцев. А еще…

Отрок склонился вперед сильнее, уставился исподлобья на Ауффарта с недобрым, едко-злым выражением лица.

— Еще я могу дать слово, могу поклясться памятью моих родителей, своей честью, а также именем Господним, что не забуду этого. И если меня не убьют… по крайней мере сразу… Я найду способ свести счеты и воздать по справедливости за недоброе.

Он вздохнул, откинулся назад и сделал изящный, по-королевски небрежный и в то же время значимый жест.

— Допустим, в итоге я окажусь при дворе Оттовио. Вряд ли Четверка сразу поднесет мне бокал с ядом. Скорее, как говорит моя любезная спутница, — легкий кивок в сторону Хелинды. — Воспоследует предложение, от которого нельзя отказаться. Нельзя отказаться, — еще раз со значением повторил Артиго. — Но можно обставить согласие дополнительными условиями. Совершенно необременительными для тех, кто по воле Оттовио считает, что правит миром.

Красиво сказал, восхитилась Елена, хотя обстановка и не располагала к хорошим, здоровым эмоциям, и вот-вот могла разгореться свирепая поножовщина. Красиво! Никто не сможет сказать, что Артиго хотя бы полусловом допустил истинность прав Оттовио на императорский трон.

— Например, голову некоего провинциального барона. Хорошо забальзамированную, в шкатулке с солью. Я буду время от времени доставать ее и любоваться перед сном. Это, знаете ли, в родовых традициях… — Артиго изобразил другой жест, более светский, легкомысленный. — Мой прадед по материнской линии обустроил целый обеденный зал, где в живописных позах располагал недругов… предварительно набив их соломой.

— Поэтому вас проще убить сразу, — Молнар пытался отвечать в том же слегка театральном, беззаботном стиле, но было видно, кто здесь провинциальный дворянчик, у кого за спиной череда приматоров, соли земли. — Тело продавать не столь выгодно, зато удобнее.

— Можно и так, — Артиго пожал худыми острыми плечами. — Если получится. Если заплатят, не обманув. Если… — он вновь растянул губы в улыбке ледяной статуи. — Приматоры не решат, что уездным дворянчикам не по чину лишать жизни одного из Двадцати. И не сделают из вас показательный пример того, что мелкие бономы должны подыгрывать значимым игрокам, а не сбрасывать за них фигуры с доски.

Удар был точным и до крайности болезненным. Ауффарт дернулся, стиснув кулаки, уязвленный жестоким оскорблением, но сдержался, лишь зубами скрипнул. Помолчал немного, тяжело дыша.

— Сплошная торговля «если»… — выдавил он, в конце концов, почти спокойно.

— Да, — согласился Артиго. — Вот она, вечная проблема судьбоносных решений.

— Какая? — недовольно спросил барон, и Елена пустила голову, чтобы не выдать себя непрошеной ухмылкой.

Похоже, удача им нынче улыбается! Аристократы обменялись ударами, но, кажется, у Артиго все же получилось чуть лучше и больнее. Испуганный озлобленный мальчишка очень точно и вовремя напомнил, что для высшей аристократии нет особой разницы между подлым сословием и бароном, который даже замка не имеет. И, если выражаться земными словами, молодой человек — актив не только выгодный, но и зверски «токсичный».

— Необходимость полагаться на удачу, — ответил между тем Артиго. — Отсутствие гарантированно успешных решений. По большому счету сейчас вам надо определиться. На одной чаше большой выигрыш и большой риск, — отрок поднял правую руку, раскрыв ладонь. Затем повторил ту же операцию с левой. — На другой выигрыш запредельный. И соответствующая ставка, то есть ваша голова. Выбор за вами.

— Как учит нас опыт блестящих побед, действительный успех любит тех, кто готов рисковать, — осклабился Ауффарт. Он уже оправился от растерянной обиды и вновь казался непробиваемым кавалером.

— Блеск побед ослепляет, — немедленно отозвался юный оппонент, словно заглядывал в будущее, предвидя чужие реплики. — И зачастую трудно заметить, как много на одного победителя приходится тех, кто рискнул и лег в грязь, оставшись безымянным и безвестным.

— В грязь? — приподнял бровь Ауффарт.

— Трупы обычно ложатся именно туда, — любезно пояснил Артиго.

— Действительно…

Барон чуть прикрыл глаза, посидел с минуту, напряжение понемногу отпускало свидетелей жестокой пикировки. Впрочем, руки от оружия никто убирать не спешил.

— Что ж, я рад видеть в вашем лице не мальчика, но мужа, — Молнар открыл глаза и резко выдохнул. — Который здраво судит и весомо говорит. Я обдумаю сказанное и услышанное. Ответ вы получите на закате. Где я могу разместиться?

— Я покажу, — вызвалась Гамилла. Артиго молча склонил голову и прикрыл глаза в знак того, что не возражает.

Когда в зале остались только свои, юный господин тихо и как-то совсем обессиленно приказал Раньяну и Хелинде:

— Проводите меня в покои. Хочу послушать ваш рассказ.

Комната господина была обставлена относительно уютно, хоть и скромно. Грелка источала тепло и запах горючего сланца, еще пахло чесноком и сушеными яблоками. Прежде тут была кладовая, но запасы оказались подъедены задолго до весны.

Елена затворила дверь, привычно и ловко заклинила ее специально выструганным клином вместо засова. Артиго молча, двигаясь наподобие сомнамбулы, подошел к кровати, лег, как был, в одежде. Скрючился в позе эмбриона, только напряженного и нервозного, как единая струна, звенящая от невыносимого натяжения. Елена встала рядом с кроватью на колени, взяла в руки тонкую, дрожащую ладонь мальчика. Его пальцы так свело в мышечном спазме, что женщине показалось — она коснулась твердого дерева. Раньян опустился на низенький табурет у изголовья, поднял, было, руку и вздрогнул, замер, покосившись на Хелинду. Подруга чуть заметно кивнула, и бретер тихонько тронул волосы мальчика целой рукой. Отторжения не последовало, и Раньян погладил Артиго по голове, осторожно, как младенца или котенка. Губы мужчины шевелились, будто… словно бретер пел колыбельную, немо, без слов.

— Страшно, — прошептал Артиго, сжимаясь еще больше. — Холодно… Страшно…

Его колотила дрожь, зубы стучали как в лихорадке с температурой под сорок.

Елена укрыла мальчишку одеялом. Раньян продолжал гладить темные волосы, стриженые овечьими ножницами. На лице мужчины застыла гримаса неподдельной душевной боли. Отец, который никогда не сможет признать, даже намекнуть на свое отцовство, страдал от мучений сына. И от собственного бессилия.

А Елене было попросту страшно. Она единственная в этой вселенной знала, что такое психика и детская душевная травма, поэтому отчетливо, с непостижимой для аборигенов ясностью понимала: сегодня мальчик опять выиграл (возможно и не гарантированно) поединок со смертью. И вновь заплатил слишком дорого. Но подлинную цену — какую часть души Готдуа отдал — им всем лишь предстоит узнать со временем.

Когда-нибудь про нас сложат легенды, подумала она. Придумают множество сказаний, может быть, снимут фильмы… если будет кому слагать и снимать. Ежели история Ойкумены не пойдет по третьему пути, где лишь тлен и распад. Однако никто и никогда не расскажет о том, как слишком рано повзрослевший мальчик, изувеченный бретер и самая одинокая женщина в мире — сидели втроем за непрочной дверью и боролись со всеми страхами мира. Никто не расскажет, потому что не узнает.

Еще ей подумалось: барон все-таки деловой человек, очень скверный, но рассудочный и расчетливый. Он будет дотошно измерять все риски, думать, и, в конце концов, примет взвешенное решение о том, что лучше синица в руках, чем предельная ставка. Скорее всего…

Хотя черт его знает, что бывает в головах у «деловых людей»…

* * *

Былое…

Елена сидела очень прямо и очень внимательно смотрела на человека, что занял противоположный стул. Мужчина был странный и, мягко говоря, запоминающийся. Весь будто составленный из треугольников со скругленными вершинами. Очень узкие покатые плечи, чрезмерно тонкие ручки. Шея, которая почти без подбородка переходила в нижнюю губу. Нос крючковатый, за той гранью, где шнобель можно еще назвать «орлиным» или хотя бы «римским». Зубы далеко выдавались вперед, как у грызуна или вампира — не Дракулы, а скорее упыря по версии немца Мурнау. С головой у визитера тоже было что-то не в порядке, однако гипотетические дефекты скрывались под старомодным париком. Одет гость был, впрочем, как нормальный человек с материка, добротно и по-дорожному, без всякой роскоши, а также вычурности «по старине». Лишь маленькая, изящно сделанная брошь с гербом «Ловцы Удачи» выдавала фамилию треугольного человека. Именно благодаря этой фамилии по левую руку от Елены сидел Раньян с саблей наголо. А в стороне, у стены, возвышался Бьярн, закрывающий собой гобелен, который в свою очередь скрывал глубокую нишу, отделанную деревом. «Треугольный» время от времени бросал острожный и чуть насмешливый взгляд на искупителя и ветхую шпалеру с выцветшими красками. В блеклых глазах ясно читалось понимание, что за гобеленом скрывается юный Готдуа, желающий слышать и слушать, оставаясь невидимым, под прикрытием живого щита.

(На самом деле Артиго по-плебейски подслушивал у замочной скважины, спрятавшись в чулане, о чем, разумеется, никто не должен был узнать)

— Вы искали встречи, — констатировала Елена.

«А почему я к нему обращаюсь на „вы“?.. Ну да ладно, пока так пусть будет»

— Истинно так, — благожелательно ответил гость. Голос у него был тоже не слишком приятный, чуть шепелявый из-за неправильного прикуса. Однако хорошо поставленный, с четкой дикцией, этого не отнять.

— Мое имя Клодмир Алеинсэ-Папон, — сообщил с вежливой улыбкой гость. — И я давно хотел бы с вами встретиться. Достойные управители славного и вольного Дре-Фейхана указали мне, что именно здесь я могу осуществить свое намерение. К слову, они же деликатно и в то же время однозначно дали понять, что ежели я каким либо способом вызову неудовольствие встречающих особ… то есть вас, то мое присутствие в городе станет категорически нежелательно.

Елена уже знала, что власть на Сальтолучарде была устроена довольно специфическим образом. Экзотика наподобие Венеции, но под руководством и во владении одной единственной семьи. Ничто на Острове не могло принадлежать выходцу с материка, никто не мог иметь ни крошки власти, не будучи Алеинсэ. Все кланы, семьи, группировки, а также иные «акторы» политики и торговли так или иначе приходились друг другу родственниками. Поэтому почти все фамилии островитян были двойными, обозначая принадлежность к определенной ветви на большом семейном древе.

Папон… На ум отчего-то упорно лезли «папонты» из «Кондуита и Швамбрании».

— Угу, — Елена решила не быть слишком вежливой и даже малость обострила. — И чего надо?

Если «папонта» ее резкие слова как-то задели, он этого ничем не показал. Хотя читать физиогномику такой специфической рожи было непросто.

— Поговорить. Сделать предложение господину Артиго Готдуа-Пиэвиелльэ.

— Предложение, от которого господин Артиго не сможет отказаться?

Вырвалось как-то само собой, но Елена решила не комплексовать по этому поводу. Хорошо же прозвучало.

— Ну почему же? — искренне (кажется) удивился Папон. — Все в его воле по милости Двоих.

Он поднял к высокому потолку рокерскую «козу» из указательного пальца и мизинца. Выглядело забавно, Елена улыбнулась, хотя всего на мгновение.

— А не боитесь? — уточнила она. — Козырять двоебожием? Здесь очень строгий в вере кентарх. И нет даже общины «ваших», которые поддержали бы и заступились.

— Если вы та самая Хелинда, думаю, я могу не опасаться, — очень серьезно вымолвил Клодмир.

Сердце женщины дрогнуло, пропустив удар, ладони разом вспотели. «Та самая»?!!

— Я шел за вами, как по следам из крошек, — продолжил Папон. — Многих слушал, со многими говорил. Никто не отметил за Хелиндой су Готдуа особого фанатизма и непоколебимой веры в Единого. Более того, кое-кто рассказывал, что некая женщина, до крайности с вами схожая, сурово и праведно отомстила за смерть одного из… наших. Того, кто погиб, не снеся насмешек над исповеданием. Поэтому не думаю, что вы сейчас потребуете суда надо мной.

— Не потребую, — огорченно согласилась упомянутая Хелинда. Она то надеялась, что, быть может, появилась надежда узнать что-то про свое появление здесь… А это просто фигура речи. Разочарование после всплеска энтузиазма казалось особенно горьким.

— Итак, я прибыл с предложением, — поторопился Клодмир, истолковав по-своему откровенную досаду женщины. — Могу предъявить все необходимые грамоты, кои свидетельствуют, что я говорю от имени Соленой Земли… но… — он снова глянул на Бьярна и гобелен. — Хотелось бы все же содеять это непосредственно пред ликом господина Артиго.

— Говорите, — без особой вежливости предложила Елена. — Обойдемся пока так. Я передам ваши слова моему господину.

— Увы, я рассчитывал на иной прием, — «папонт» делано расстроился, но тут же воспрянул духом. — Однако справедливо. Учитывая некоторые… — он сделал тщательно выверенную паузу. — Разногласия, что возникли меж нами.

— Нами?

— Да. Почтенной, древней, благородной семьей Алеинсэ и господином Артиго.

— Разногласия? — фыркнула женщина.

— Да. Противоречие чаяний и действий суть конфликт и разногласие, — любезно пояснил Папон.

— Кажется, древняя и благородная семья пыталась убить моего господина, — напомнила женщина. — Я не ошибаюсь?

Раньян по-прежнему молчал, однако сабля в его руке будто сама собой издала едва слышимый и музыкальный звон. Словно заточенная сталь пела, желая испить крови.

— Увы, — Папон развел сухонькими ручками. — Не ошибаетесь.

— А теперь вы приходите с некими предложениями, — уточнила женщина. — От имени семьи.

— Все так, — кивнул Папон.

— Как-то глупо звучит, — поморщилась Елена.

— Отнюдь. Видите ли, я деловой человек. И я приехал с деловым предложением. Выслушайте его, перескажите в точности господину Артиго… И пусть он примет решение сообразно воле своей.

— Ну, говорите…

— Как я уже отметил, между нами возникали некоторые… трения. И разногласия. Да, владыки Сальтолучарда хотели смерти Артиго. В нем было слишком много от Готдуа в ущерб Пиэвиелльэ. А ставкой оказалась Империя.

— И вы не преуспели, — не удержалась от укола женщина.

— Да, мы не преуспели, — без всяких возражений согласился Клодмир. — Не в оправдание, но для точности отмечу, что лично я был против столь неразумного решения. Как и мой отец. Соответственно я не скорблю о чудесном спасении наследника славной фамилии. Поэтому изливать гнев на меня в данном случае бессмысленно.

— Интересные соображения, — признала женщина. — Ну, продолжайте.

— Мы хотим предложить союз.

— Чего?..

— Семья Алеинсэ предлагает господину Артиго союз против узурпатора Оттовио.

— Так… — Елена потерла гладкий лоб. — Так… давайте уточним. Сначала вы пытались убить Артиго. Не вышло. Потом вы хотели купить его у короля Юго-запада. Снова не вышло. Это третий подкат такой? И вы честно думаете, что получится? Что вам поверят после… после всего⁈

— Я надеюсь на это, — «папонт» казался непрошибаемым. — Видите ли…

Он остановился, прочистил горло, вздохнул и пошевелил вялыми губами как оратор, готовящийся к речи. Затем продолжил:

— Уже было сказано выше, мы деловые люди. Семья Алеинсэ добилась крепкого положения, в том числе, потому, что мы взяли от негоциантов лучшее. Среди прочего — умение вовремя признать ошибки, подсчитать ущерб и переменить образ действий, когда прибыли сменяются убытками. Семья пыталась убить Артиго и выкупить его из чужих, недружественных ему рук. Не получилось. Причем так, что впору задуматься о вмешательстве тех сил, что выше слабого человеческого разумения. Поэтому теперь мы готовы пересмотреть планы сообразно новым условиям.

— Все равно не понимаю, — покачала головой Елена, которую не на шутку заинтересовал такой взвешенный и натурально «коммерческий» подход. Вот уж правду говорят, что «островные» все как один торгаши, недостойные зваться людьми чести. Но… порок ли это? В сравнении с упоротым снобизмом материковой аристократии.

— Мы хотели убить Артиго, когда он был малолетен и опасен в силу того, что на трон воссел наш верный ставленник, — Папон рубил откровенно, без обиняков. На мгновение женщине показалось, что сейчас голова островного слетит с плеч, но Раньян сидел как молчаливое изваяние, держа саблю на коленях.

— Мы хотели выкупить его, когда сей отрок стал взрослее и обрел некоторый опыт, равно как и сподвижников. Потому что ветвь и кровь наша предала и обратилась против ствола и крови же. Успех вновь бежал нас, а юный наследник славного имени становился нашим врагом. Последовательным и крепким в своей нелюбви к Соленой Земле.

Это уж точно, согласилась про себя Елена. «Нелюбовь» — сказано слишком уж мягко. Если отбросить вычурность гнилых речей, похоже, визитер желает донести простую вещь. Они хотели убить Артиго, чтобы никто не мешал править их ставленнику. Затем хотели посадить его на трон безвольной марионеткой, опять сменив императора. Теперь островные считают, что могут в третий раз переменить стратегию.

— Дальше, — приказала она.

— Мы предлагаем союз, — повторил Клодмир. — Потому что пребывание Восьмого сына во главе Империи более невыносимо и противно нашим интересам. А молодой, но разумный и опытный господин Артиго уже не то дитя, которое можно посадить на трон и дать ему игрушки, чтобы не скучал.

— Как-то поздновато вы прозрели, — фыркнула женщина. — Учитывая, сколько крови пролито между вами… нами.

Елена стиснула зубы, вспоминая людей, близких и дальних ей, которые вычеркнуты из книги живых потому, что паршивый Остров решил переквалифицироваться из венецианцев в крестоносцы.

— Когда вы будете пересказывать мои слова юному Готдуа, попросите об одной вещи, — очень серьезно призвал Клодмир.

— Какой?

— Пусть он припомнит историю своей семьи по всем трем ветвям, Готдуа, Пиэвиелльэ и Эфитуалей. Как приматор, он обязан ведать их, самое меньшее, на десять поколений в прошлое.

— Эфталей?..

— Вы не знали? — кажется, Папон искренне удивился. — Малисса Пиэвиелльэ была рождена под гербом Таинственного Зверя. Она Эфитуаль по крови.

— Ну, допустим, — древние фамилии ничего не говорили женщине. — Дальше что?

— И пусть надор Артиго вспомнит, сколько его родственников полегло за те самые десять поколений в конфликтах внутри семей. Сколько носителей чистейшей крови приматоров, наследников Сената Старой Империи было отравлено, заколото, искалечено, удавлено, заключено в тайных узилищах. Не бунтующей чернью, не городским сбродом, не дворянчиками в сапогах, испачканных навозом. А равными по рождению и положению. Зачастую родственниками, братьями, сестрами, отцами, матерями.

Папон вздохнул, переводя дух.

— И когда он напряжет память, попросите о следующем одолжении. Пусть владетельный надор вспомнит, сколько было заключено при этом союзов, тайных и явных. Сколько смертных грехов прощено и забыто. Сколько раз неистовые противники объединялись, ведомые общей ненавистью, завистью, алчностью, плотскими устремлениями.

Клодмир помолчал немного, внимательно глядя на Елену, только на нее. Искупителя и бретера посланник теперь игнорировал, как ожившую мебель. Дав собеседнице понять услышанное, Папон вымолвил:

— Мать однажды сказала мне, что власть — очень странная вещь. Она покорный слуга и великий господин в одно и то же время. Она дает могущество, но равно понуждает к служению. Власть подобна живой сущности, что наделена собственной волей — отрицает и не терпит соперничества. Если ты жаждешь власти, ты не можешь допустить себе роскошь быть человеком, таким как выходец из подлых, низких сословий. Если ты позволяешь любой иной страсти управлять собой, власть обманет коварнее самой вероломной женщины. Она отдастся со всей покорностью, усыпит могуществом, а когда ты будешь нуждаться в ней больше всего — покинет, уйдет сквозь пальцы, как вода.

Клодмир вновь перевел дух, тяжело моргнул набрякшими веками.

— Артиго Готдуа может нас ненавидеть. Может от всей души желать возмездия, ужасных мук и смерти для тех, кого винит в страданиях и потерях. Это естественно и заслуженно. Сальтолучард и семья Алеинсэ жестоко, несправедливо обошлись с надором. Но теперь мы предлагаем исправить ошибки. Объединение усилий и способностей ради власти, что превыше всего и всех.

— На кабальных условиях, разумеется, — хмыкнула Елена.

— На условиях, которые надор сочтет нужным выдвинуть, — с той же абсолютной серьезностью вымолвил Папон. — На тех, которые мы можем обсудить и прийти к соглашению. Например, вассалы Артиго Готдуа…

— И что с ними? — подозрительно спросила Елена.

— Сейчас они выжидают, смотрят, за кем выгода и сила. Никто не хочет раньше времени поссориться с Оттовио и увидеть на своих землях Безземельного ублюдка. Но мы вполне можем толкнуть весы и донести до многих, что с оммажем наследнику имеет смысл поторопиться.

— Вы готовы своими руками дать Артиго вооруженную силу и поддержку вассалов? — с еще большим подозрением осведомилась Елена. — Хотя бы части?

— Да. Чтобы он чувствовал уверенность и силу. Ибо каждая сторона в нашем дуэте имеет некую пользу и достоинство, коих лишена другая. Только в объединении мы сможем добиться выгоды. Отступник Монвузен был подлым изменником, но в главном прав — ныне Сальтолучард силен, однако и сам нуждается в сильном императоре.

Елена понятия не имела, кто такой Мовузен и отчего он подлый предатель, но смолчала, так же как ранее, в случае с «Фиталями». Несущественно, не важно.

— Мы проявили беспечность и позволили другим показать Восьмому сыну, сколь многого в силах он добиться, пойдя за ними. Но мы можем дать больше тому, кто сменит отступника. Тому, чья верность общему делу происходит из рассудочного понимания общей выгоды. Сила морского народа готова послужить императору Артиго… так же, как он послужит выгоде Земли Соли и Крови.

— Артиго не простит убийства матери.

— Мы не убивали ее, в том я могу поклясться именем Двух и собственной душой, да отринет ее Эрдег, Владыка всего, что по ту сторону Света, если я лгу хоть в одном слове. Светлейшая и могущественная Малисса Эфитуаль-Пиэвиелльэ приняла яд сама. Но если юный надор желает возмездия, искать его стоит в Мильвессе, а не на Соленой Земле. Ужасная Четверка ныне служит Восьмому, но прежде они выступили нашими десницами. И в первую очередь — предатель Монвузен.

Ох… — оторопело подумала Елена. Доселе такая мысль ей в голову не приходила, совершенно. Хрен с ним, этим вузеном, но Флесса Вартенслебен, судя по всему, оказалась деятельным участником переворота. Если она и не планировала напрямую сокращение числа претендентов на свободный трон Империи, то явно была в деле. А ее отец один из ближайших сподвижников Оттовио. То есть Вартенслебены, как ни поверни, — заклятые враги Артиго. Бывшая любовь против нынешнего сюзерена. Боже мой, как все запутано то…

А Клодмир подходил к основной мысли вдохновенной и в самом деле захватывающей речи:

— Если же Артиго позволит ненависти застить разум, отказаться от борьбы за трон… Значит, надор еще слишком юн. В силу малолетства ему не дано понять, что есть власть и какие жертвы можно принести для обладания оной. Пока не дано…

— И что же будет, если надор откажется? — впервые за все время беседы подал голос Раньян.

— Это создаст большую неприятность. Неловкую и нездоровую ситуацию. Ему в любом случае не дадут отойти в сторону, когда разворачивается борьба за саму Империю. Это невозможно по природе вещей и сущностей. Если Артиго не желает стать нашим другом и союзником… значит, он выбирает удел безвольной игрушки в иных руках.

— То есть все же это предложение без возможности отказа, — строго подвела итог Елена.

— Отчего же? — вновь пожал узенькими плечами Клодмир. — Надор может все. В том числе и отказать мне, а в моем лице всему Сальтолучарду. Он может и приказать верному слуге убить меня, — кивок в сторону бретера и его сабли. — Но у этого решения будут последствия. Независимо от моей смерти. Повторюсь, мы деловые люди. Пусть Артиго Готдуа узнает мои слова в точном и честном пересказе. Пусть обдумает их со всем тщанием. А дальше я буду молиться о том, чтобы Двое наделили его добродетелью здравомыслия.

— Я передам, — Елена встала и сложила руки на груди. Чернхау не одобрил бы сковывающей позы, в которой труднее выхватить молот из-за пояса, но больно уж неприятным был «покатый треугольник». Умный, красноречивый и гнусный. Хотелось отгородиться от него, выставить хотя бы символическую преграду.

— Я подожду ответа. Пусть он будет мудр, взвешен и верен. Ойкумена стоит на пороге большой, страшной войны, каких не было четыре столетия. Она уже разгорается на Закатном юге, скоро запылают и прочие стороны мира. Лишь абсолютная сила может остановить падение. Союз безусловного права по крови, золота и стали. Ради этого мы готовы поступиться… многим. Хотя и у нашего смирения имеются границы.

Клодмир поклонился и, не тратя больше слов, шагнул к двери.

* * *

Относительно чучел врагов — я, как обычно, ничего не придумал. См. жизнь Фердинанда I Неаполитанского (1423–1494). Милейший был человек.

«Согласно „Истории моего времени“ Джовио, королю доставлял особое удовольствие вид поверженного врага — удовольствие столь острое, что его хотелось продлить. Трупы политических и иных противников Фердинанда, казненных, замученных или умерших в темнице, набальзамированные придворными медиками, доставлялись во дворец и, одетые в их собственную одежду, хранились в одной из дворцовых зал. У короля скопилась целая коллекция таких мумий, и ничто не радовало его сильнее, чем их созерцание»

Захочешь, достойный, жену завести —

Четыре возможных отличья учти.

Один, смотришь, взять побогаче не прочь,

Другой пялит взор — до красивых охоч.

О, жаждущий выбрать жену побогаче,

Не стань ей рабом, не познай неудачи!

В ней жадность взыграет, на зависть востра,

Богатств подавай, добывай ей добра!

Все любят красивых, но, друг мой, услышь:

Лишь милостью бога жену сохранишь!

А третий захочет найти познатней,

Взмечтав о величьи в гордыне своей!

О, жаждущий чести жениться на знатной,

Ты ищешь потери себе невозвратной!

У знатных, влиятельных длинный язык,

Смотри, к доле рабской бы ты не привык!

Иной ищет ту, что умом не худа,

Найдет и привяжется к ней навсегда.

О, жаждущий с умной сойтись, не иначе,

Как ты обретешь все четыре удачи!

Захочешь достатка — жена бережлива:

Ты станешь богатым, жить будешь счастливо.

Правдивая — значит, красива жена:

Она добродетельным нравом красна.

Умна да честна — значит, и благородна,

И всем трем достоинствам суть ее сродна.

Да будет сойтись тебе с умной дано:

Четыре в ней свойства и все — как одно.

И если сумеешь с такою сойтись,

Не медли, о, доблестный, сразу женись!

Песня была, похоже, очень старой, исполнялась архаично, с необычными ударениями и рифмой. Елена более-менее уяснила общий смысл, но запуталась в частностях. Однако мужики, похоже, все поняли, зааплодировали, застучали ботинками об утоптанный до каменной твердости земляной пол. Пииту накидали кое-какой провизии, даже зазвенело чуть-чуть серебра.

А Гаваль совсем отошел от музыки, грустно подумала Елена. С потерей глаза молодой человек, похоже, утратил и юношескость, и пристрастие к искусству. Хотя это можно будет поправить… Она машинально выбила пальцем нехитрый ритм: два быстрых удара, пауза и третий. Повторила несколько раз, тихонько улыбаясь одной старой задумке, которую, быть может, пора воплотить в жизнь.

Гамилла поджала губы, состроила неприятную физиономию. Проследив за ее взглядом, Елена тоже не испытала прилив энтузиазма, потому что в дверь зашел барон Молнар с неотступно сопровождающим кастеляном. Похоже, Ауффарт знал, кого ищет и где может найти. Он сразу направился к столу арбалетчицы и лекарки.

— Милости просим, — без особого дружелюбия пригласила Елена.

С момента встречи двух разнокалиберных аристократов минула целая неделя, на протяжении которой Ауффарт методично обошел всех ростовщиков и купцов Перевала, отчаянно, совсем не по-баронски, торгуясь. Елена испытывала двойственные чувства. С одной стороны, она по-прежнему считала Молнара отъявленной скотиной. С другой… Человек, бросающий на кон все — в буквальном смысле все до последней монетки — заслуживал определенное уважение.

Барон сел, и какое-то время сидел молча, глядя сквозь Елену. Его сподвижник встал чуть поодаль, видимо, будучи недостойным разделить скамью с господином. Тамбурин звенел уже без слов, а мужики громко, дружно топали в пляске. Трактирный слуга быстренько принес тарелку с вяленым мясом, Елена с трудом сдержала улыбку — нарезка была прямо-таки ресторанная, наверняка, чтобы скрыть мизерность порции. Интересно, бритвой кромсали? Кухонные тесаки обычно куда тупее.

— Поститесь? — осведомился Ауффарт, видя, что Елена даже не смотрит на яства. — Покаяние через воздержание?

В иных обстоятельствах Елена промолчала бы, игнорируя претензию на едкую шутку, но барон, сам того не ведая, удивительно точно попал в последнюю главу «Духовных Упражнений на каждый день», которую женщина успела прочитать перед бегством из Фейхана. Так что Елена машинально процитировала почти дословно:

— Отказ от излишеств есть не покаяние, а токмо воздержание. Ибо покаяние свершается лишь когда мы отказываемся от наинеобходимейшего, и чем больше — тем сильнее и лучше будет покаяние, лишь бы при этом не воспоследовала изрядная слабость.

Гамилла едва не выронила очередной кусочек рыбы, поперхнувшись. Кастелян выпучил глаза, уставившись на рыжеволосую, как баран на новые ворота. Ауффарт часто заморгал, видимо пытаясь соотнести явно богословскую «высокоумную» цитату с обстановкой и отнюдь не догматическим образом собеседницы.

— Извините, — Елена решила, что перфоманс вышел слишком уж радикальным. — Я просто не голодна.

— Да, понимаю… Вы едите вилкой, — неожиданно и невпопад сообщил барон.

— Бывает, — лаконично согласилась Елена. Футлярчик с двузубой вилкой действительно висел на кожаном поясе наряду с кошелем, ножиком и другими мелочами.

Упоминание вилки вызвало неприятные воспоминания. Если сейчас это мурло пойдет по тому же пути… Елена почувствовала, что кулаки сами собой сжимаются. Да, тут пощечиной не отделаться, такому верзиле это как щелбан.

Но Ауффарт неожиданно сменил тему.

— Пятьсот, — он по-прежнему смотрел сквозь собеседницу. — Но очень плохой монетой.

— Что вы продали? — спросила Елена с толикой вполне искреннего участия, хотя уже знала ответ.

— Все. Продал и заложил.

Елена подумала немного. Задала еще один вопрос:

— Когда первая выплата?

— Через месяц и две недели.

Женщина прикрыла глаза и тихонько вздохнула. Повторила себе еще раз, что барона жалеть нельзя. Это неправильно, несвоевременно и попросту опасно. В дуэте Готдуа-Молнар нет ни на грош благотворительности, это вынужденная сделка хищников, промежуточная и неизбежная цель которой — убить много людей. Но… Все равно было как-то не по себе.

Тарелка с мясом стояла нетронутой. Кастелян время от времени бросал на еду тоскливые взгляды, наверное, думая, что никто не замечает.

— Месяц на победу? — деловито уточнила Елена. — От начала и до конца?

— Да. Завтра идем говорить с наемным капитаном. Лучшим из того, что можем себе позволить. Желаете присутствовать?

— А как его имя?

Елена, разумеется, никак не разбиралась в наемных командирах, но захотелось продемонстрировать некую значимость. Этакая мгновенная слабость.

— Де Суи.

Елена поморщилась, делая вид, что напрягает память. Немного заинтриговало это самое «де», здесь же не Франция. Любопытно…

— Нет, такого не знаю, — «призналась» она.

— Он недавно в этом деле. Так будете?

— Конечно. И я возьму на себя организацию лазарета.

— Что?..

— Лекарское обслуживание отряда, — терпеливо пояснила женщина.

— У них есть лекарь.

— Думаю, я его прогоню, — предположила Елена. — Если увижу то, что увидеть ожидаю. И разверну лазарет, как полагается. И, если будет время, полевую кухню.

— Для чего? Это стремление всех… лечить… Одержимость какая-то. Нездоровое пристрастие.

Елена с отстраненным видом опять выбила несколько раз тот же ритм, два плюс один, затем тихонько хлопнула в ладоши.

— Знаете, — тихо, задумчиво сказала она. — Пожалуй, даже больше, нежели мусорное отношение к обычным людям, меня удивляет такое же отношение к солдатам.

— Не понимаю.

— Никто не понимает, — вздохнула Елена. — Скажите, как человек опытный, сколько вы теряете на одном походе небоевыми потерями?

— Небоевыми… — Ауффарт наморщил низкий лоб, стараясь понять, что означает вроде бы понятное слово. — А… ясно. По-разному.

— Десятая часть наберется? Отравления, холод и прочие… неприятности.

— Ну-у-у… Да, обычно так и бывает, если поход не слишком дальний. В плохое время хороним до четверти.

— И, не дай Параклет, чума, — подсказала молчавшая доселе Гамилла. — Это редко, очень редко. Но страшно.

Ауффарт кивнул, соглашаясь.

— Десятая часть, — подытожила Елена. — Будем считать круглыми числами для удобства и по нижнему краю. Итак, нанимается отряд в полтысячи бойцов. Десятая доля это полсотни. Каждому половина золотого, это двадцать пять мерков. То есть самое меньшее, четверть сотни золотых монет просто выбрасываются в нужник. Можно считать, вывели в чистое поле хорошего, доброго коня, а то и нескольких. И без особых ухищрений проломили им черепа забойной кувалдой. Просто так.

Молнар скрипнул зубами, качнул головой как волк, готовый вцепиться в горло противнику Елена с опозданием сообразила, что тема лошадей должна быть особенно болезненна для конезаводчика. Ну и ладно, пусть страдает, общая идея таким образом лучше дойдет.

— Но это лишь часть беды. Живой солдат участвует в войне и набирается опыта. Его ценность и польза растут. Всякие новички бок о бок с ним тоже быстрее и лучше учатся. А мертвец просто ложится в безымянную могилу, никакой пользы не приносит. Это сплошной убыток. Так что нет у меня одержимости. Голый расчет и экономия тяжко добытых средств.

— Звучит вполне разумно, — пожал плечами барон. — Но страдания и болезни посылает нам Господь.

— Чистота угодна Параклету, — напомнила Елена. — Тот, кто хранит чистоту телесную, меньше болеет. Значит, деятельным… действием риск хворей можно понизить.

— Частое мытье в походах, это мечта, — хмыкнул Ауффарт.

— Возможно, — кивнула Елена. — Но есть правила, которые надо тщательно соблюдать. Гадить в особые рвы, пить лишь кипяченую воду, иметь нормальный походный лазарет. Если я сделаю все как должно, мы не потеряем и десятой доли оплаченных солдат.

— Как должно? — едко улыбнулся барон. — Не боитесь повторить Фейханскую… беду?

— Любезный, — чуть скривила губы Елена. — Не пытайтесь судить то, чему вы не были свидетелем. Моя больница отлично работала.

— Но что-то все-таки случилось, не так ли?

— Да.

— Просветите, что именно?

— Нет.

— Я настаиваю.

Елена обнаружила, что фирменный злобный взгляд Ауффарта уже не очень впечатляет. То ли привычка выработалась, то ли вынужденное партнерство сказывалось. Так или иначе, над столом повисла тяжелая пауза, которую лекарка прерывать не собиралась.

— Я настаиваю, — жестко вымолвил барон. — Хочу знать, кому и на что даю деньги. Если намерены что-то мутить на мое золото, этот… лазарет, например, извольте отплатить. Поскольку ничего ценного у вас нет, я приму в оплату откровенность.

— Хм, — Елена улыбнулась половиной рта.

— Часть истории я знаю, — прямо сообщил Ауффарт. — Кое-какие уши в Фейхане у меня есть. Так что попробовать обмануть можно. Но вряд ли получится. Ну, так что?

— Ничего.

Елена решительным движением отодвинула кружку, показывая: вечеринка закончена.

— Дорогой друг, — сказала она, чеканя слова, удерживаясь на тонкой грани, которая разделяла строгость и явный вызов. — То, что произошло в городе, касается города и Артиго. Если вы желаете услышать что-то сокровенное, извольте обратиться к моему господину. Без его дозволения, увы, я не могу сказать ни слова более.

«Скинула ответственность… Но это, наверное, лучше чем идти на совсем явное обострение»

— Что касается нашей… спорной темы, простите, вы опять же составили превратное впечатление о моих намерениях.

«Красиво говорю! Чтение полезных книг и регулярные упражнения в риторике все же сказываются»

— Я не пытаюсь как-то откусить от оплаченного вами…

Вот здесь очень кстати пришлось бы слово «ресурс» в «земном» смысле, но аналога в местном наречии не было, а если таковое имелось, ораторша его не знала, так что пришлось импровизировать.

— … Данных вами возможностей. Наоборот, я стараюсь их преумножить, чтобы все получили желаемое. Как мы и договаривались. Но если моя помощь излишняя, если вы хотите выбросить на ветер золото, как деды и прадеды привыкли… мусорить жизнями солдат, то есть оплаченной авансом работой… Ради Бога. Вам виднее, я не буду спорить с вашим опытом.

Барон качнул головой, стараясь осмыслить услышанное.

— Позвольте откланяться. Меня ждут неотложные дела, — закончила Елена, вставая.

— Присоединюсь, — коротко сказала Гамилла.

Ауффарт промолчал, глядя в дальнюю стену. Кастелян проводил женщин сердитым взглядом, однако без команды господина взглядом и ограничился.

— До чего же неприятная рожа, — выдохнула Елена, когда за спиной стукнула дверь.

Ночь была, что называется, «слаболунная», то есть луна вроде и выкатилась в темное небо, но света почти не давала, позволив явить себя звездам. Веял холодный ветерок и, кажется, дело шло к новому снегопаду.

— Его понять можно, — заметила арбалетчица. — Барон рискнул, доверившись нам. Риск тревожит, изматывает.

— Молнар странный.

— Он не понимает, как вести себя в такой компании. Старается не уронить родовую честь и в то же время не… передавить.

— Лучше это Молнара не делает, — вздохнула Елена, посмотрев на черную пелену, что затягивала небо с востока.

— Согласна.

Они помолчали, глядя на черный фронт, идущий со Столпов. Налетел порыв ледяного ветра, забренчал, застучал всякой незакрепленной мелочью, сорвал березовый венок с трактирной двери. Чуя недоброе, завопила, захрюкала и замычала немногочисленная скотина, избежавшая пока бойни и котла. Женщины созывали еще более редких детей, требуя вернуться под крышу, уберегаясь от потусторонних сил, что, как известно, по ночам впятеро сильнее дневного.

Елена плотнее завернулась в плащ и пробормотала:

— Вот интересно, каждый раз, когда впереди что-нибудь непростое и опасное, случается непогода. Символизм…

— «… И много было доказательств и знамений» — процитировала арбалетчица что-то из Свитков.

— Затишье перед бурей, — проворчала рыжеволосая. — Снова.

По небу мчались рваные тучи, луна закрылась пеленой ночных облаков, высоко над Перевалом носились черные птицы, кажется, вороны.

— Но лазарет все равно придется делать, — подумала вслух Елена, кутаясь в плащ, который внезапно показался на ветру слишком уж тонким, штопаным и хладопроницаемым.

— Справимся, — оптимистично предположила Гамилла. — Один раз получилось, и второй получится.

— Красный крест на белом фоне, — задумчиво протянула лекарка.

— Что?

— У лазарета будет свой флаг. Красный крест на белой ткани.

— Отчего бы и нет.

Раньян подошел, как обычно, ступая легко и неслышимо. Слабая хромота все еще была заметна, однако лишь пристальному взгляду, который знал, куда смотреть. Гамилла хитрО улыбнулась, махнула рукой, дескать. оставляю вас наедине друг с другом, и зашагала к дому.

Раньян приобнял подругу за плечи под плащом. Елена прижалась к мужчине, большому и теплому. Час был умеренно поздний, завтрашний день обещал много сует и забот, пора бы отойти ко сну.

Однако…

Лекарка посмурнела, опустила голову.

— Что случилось? — забеспокоился Раньян.

— Да я вот подумала… Каждый раз, когда думаю, что вот, уж теперь то все будет хорошо, все становится плохо. А потом ужасно. Боюсь сглазить. Сейчас вроде бы все налаживается, мы добыли деньги, почти добыли армию. Самое время случиться чему-то… плохому.

— Понимаю. Нет, сейчас не тот случай.

— Правда?

— Тейна, — серьезно вымолвил бретер. — ты когда-нибудь имела дело с военным отребьем? С рутьерами, наемниками, бриганами?

— Нет… ну, почти не имела. Близко, во всяком случае…

Елена запуталась, и бретер мягко, но решительно подвел итог:

— То есть нет.

— Нет, — кивнула женщина, признав истину.

— Тогда поверь, ничего хорошего, успешного у нас пока не случилось. Это все незначительные хлопоты. Самое тяжкое впереди. Поэтому внезапной беды можешь не опасаться.

Бретер отчетливо выделил голосом «внезапной».

— Неприятности все и так известны? — спросила Елена.

— Да.

— Ну и ладно, — вздохнула она. — Но лазарет у нас все равно будет. И флаг с красным крестом.

— Верю. Но для начала тебе придется поставить себя перед солдатами. Добросердечие наемный скот не понимает. И я тут помочь не смогу. Авторитет среди бриганов надо зарабатывать самому. То есть самой.

— Я постараюсь, — она потерлась щекой о теплое широкое плечо. — Но буду надеяться, ты прикроешь, если что,

— Конечно, — серьезно пообещал Раньян. — Да… Знаешь…

— Что?

— Меня… — с необычной для него ноткой неуверенности протянул бретер. — Меня мучает один вопрос… И давно уже.

— Какой?

— А что значит?..

Он, запинаясь, сформулировал проблему, и Елена искренне рассмеялась. Настроение у женщины резко пошло вверх, потому что старание мужчины воспроизвести русские слова на совершенно иной фонетической базе, в самом деле, прозвучали очень смешно. Да и вообще ситуация забавная.

— «Би, наверное, даже с небольшим уклоном в гетеро» — повторила она громко и раздельно.

— Да, вроде бы так, — согласился Раньян. — Что это значит?

— Знаешь, — Елена прижалась к нему плотнее. — Наверное, лучше будет показать. «Вместо тысячи слов», так сказать.

Она улыбалась от уха до уха. Мужчина с любопытством и подозрением глянул на спутницу, ища подвох.

— Показать? — недоверчиво повторил он, гадая, не стал ли мишенью для насмешки.

— Ага, — озорно кивнула женщина, у которой заплясали в глазах шкодные чертенята. — Обещаю, тебе будет нескучно.

* * *

Былое…

— Вы довольны, замечательная госпожа?..

Горбун по прозвищу Крапивник смотрел на лекарку снизу вверх, и в глазах его светились надежда, искренний восторг, ожидание, а также удовлетворение человека, проделавшего значительную работу, достойную похвалы.

Елена отступила на шаг от старой, скрипучей кровати, где лежал больной. Протерла руки чистым полотенцем, чувствуя легкую шершавость пересушенной кожи — увы, неизбежного спутника самогонной антисептики без нормальных перчаток.

Посмотрела на амбар, превращенный замыслом, трудом и деньгами в маленькую, однако настоящую больницу. На выскобленный до бело-желтого дерева стол для операций. На инструменты, сверкающие полировкой, заостренные на лучшем точильном станке города. На, прости, господи, персонал — вчерашних блудниц, которые всего лишь за пару недель удивительно ловко выучились основным задачам и действиям сестер милосердия. Верховодила ими пожилая, до невозможности строгая и умная повитуха, которая имела одно неоспоримое достоинство — она внимательно слушала и в точности выполняла все, что указывала рыжеволосая госпожа.

На широкие светлые окна, в которых было вставлено чистое и настоящее стекло, пусть витражами, но все же! Никакого бычьего пузыря, промасленной бумаги, а также прочего убожества. На три свечные люстры, каждая с веревочным приводом, благодаря которому светильники можно было спускать и поднимать, заменяя свечи. По совести говоря, это излишняя трата и чистая блажь, однако на фоне общих трат — малая, экономная. Очень уж рыжеволосая лекарка не любила масляные лампы, а магических на весь Фейхан было штук пять.

Все койки заняты, более того, после медицинских процедур пациентов приходилось выгонять едва ли не палкой, потому что никто не спешил уходить, распробовав вкус приюта, скудного, но регулярного кормления, и главное — обычной человеческой заботы в мире, где жизнь стоила дешево, а милосердие, наоборот, было редким товаром.

— Родильное отделение, — подумала вслух Елена. — Его надо будет расширить.

Она тихонько улыбнулась мыслям и планам.

Расширить отделение, начать составлять методички, выбить из городского совета еще хотя бы половину золотого в месяц на расходы. Затаскивать сюда время от времени Артиго, чтобы горожане привыкали к виду доброго и хорошего «друга города». А для парня будет щадящая терапия и лечение приобретенной боязни крови. И еще предстоит лично проверять всю бухгалтерию.

Уйма, уйма забот! Но се благодарный труд. Он отзовется пользой, которую нельзя сосчитать, измерить в деньгах. Ради этого стоит потрудиться, закатав рукава. В прошлом руки «девочки с Земли» приносили облегчение, исцеление. Потом стали забирать жизни — мастерски, бестрепетно. Но круг замкнулся, и вновь пришло время доброты, милосердия, помощи.

Одно лишь огорчало: кентарх Шабриер все еще не посетил заведение, чтобы прочитать молитву и благословить на хорошее дело. Раз за разом что-нибудь да мешало. Ну да ничего, придет рано или поздно. А пока…

— Все духовные блага и дары нисходят свыше, — она вспоминала и повторяла слова книги покойного Ульпиана, которые пришли на ум очень, прямо-таки удивительно кстати. — Так и моя ограниченная сила дана от вершины бесконечной, только лишь по воле Господней. Такое же начало имеет и праведность, и доброта, и благочестие, и милосердие, как из солнца исходят животворные лучи, а из источника — чистые воды. Но не любая милостыня стяжает духовные блага, но лишь та, которая дается не напоказ и движима сострадающим сердцем.

Первым опустился на колени горбун. Склонил голову, сложил на груди большие, сильные руки, огрубевшие от непрестанной и тяжелой работы. Он преклонился не перед удивительной женщиной с волосами цвета меди, но перед величием Господа, волею которого создана была маленькая больница для бедных и рожениц. И вслед за Крапивником опускались на колени остальные, все, кто не лежал на стареньких кроватях под застиранными, многократно штопаными простынями и одеялами. И Елена в том числе. Один лишь человек остался на ногах — служка, заглянувший по случаю. Тот самый художник-самоучка, подновлявший роспись на церковных стенах. Он схватил первый попавшийся лист бумаги (вышедший из новой мануфактуры Гипсовщицы, между прочим), взял свинцовый карандаш и начал быстро что-то набрасывать, прикусив язык от усердия.

Елена молиться не стала, но смиренно опустила голову, как все остальные. На душе у нее было… хорошо. Просто хорошо и светло. Потому что наконец-то мечты начали сбываться, и впереди все было замечательно.

«А к Бухлу я так и не зашла… Ну, и ладно, еще успеется, никуда склочный докторишка не денется»

* * *

«Так называемое 'Сидение в Дре-Фейхане» кратко или развернуто упоминают все сподвижники Артиго Готдуа, притом в едином ключе. Дескать, сначала дела обстояли очень хорошо, а затем — внезапно, без какого-либо предупреждения — стало плохо и еще хуже. Кризис, завершившийся изгнанием, фактически бегством, оказался полной неожиданностью для воинства «истинного императора». Включая его самого. Буквально «вчера» друг и покровитель славного и вольного города наслаждается всеобщей симпатией и радушием, а «сегодня» всем опять приходится пускаться в бега. Понятно, отчего т. наз. «Несмешная армия» в полном составе считала Дре-Фейхан единым в своей порочности сборищем клятвопреступников и негодяев, которых следует жестоко наказать за предательство.

Подобный диссонанс породил множество догадок, толкований и предположений — назвать их «гипотезами» не поворачивается язык и не поднимается рука с пером. Однако новые источники, введенные в оборот совсем недавно (см. 67−19 и II-БРГ), отчасти проливают свет на эту загадку. Переписка советников Дре-Фейхана с внешним окружением, а также краткие деловые записки-послания, передаваемые ими друг другу через слуг, показывают, что выступление недавних симпатизантов против «друга» не было ни внезапным, ни спонтанным. Отчетливо прослеживается, как в среде городского микро-олигархата постепенно росло недовольство фигурой Артиго и его спутников. Недовольство опасливое, разделяемое далеко не всеми, более того, имеющее стойкую оппозицию в лице, например, самого Модиса Рузеля, стражного советника Лауля Масе и Севина Шапюйи. День за днем оно вело городской совет и цеховых мастеров к естественному, на их взгляд, решению — вежливо и в то же время настойчиво указать на дверь полезному, но и опасному «другу вольного города», за чью голову могло вновь начаться рискованное для Дре-Фейхана противоборство.

Тем не менее, хотя сложение мнений и воль уверенно двигало события к разрыву отношений, но случившаяся в реальности развязка во многом оказалась случайной, спонтанной. Используя вышеупомянутые источники, теперь мы даже в состоянии указать четырех «злых гениев», которые «раскачали» ситуацию, превратив ее из неустойчивой — в катастрофу.

Первым, точнее первой стоит назвать Триесту по прозвищу «Вдова», управляющую разработкой гипсовых карьеров, а также новообразованным производством бумаги. В переписке с родственниками «Вдова» достаточно откровенно излагает свое нежелание делить прибыли с соорганизаторами мануфактуры, в частности Хелиндой су Готдуа. Означенная Хелинда описывается как натура алчная, недостойная, одержимая многими грехами и пороками, но вполне очевидно, что корень разногласий лежит именно в сфере коммерции. Судя по всему, Хелинда не претендовала на долю в прибылях, однако имела собственные, пока неясные намерения, для удовлетворения которых потребовалось бы немало ценного конечного продукта. Мы не знаем, какого рода произведения собиралась размножать и распространять будущая Красная Королева, но точно знаем, что ее деловая партнерша считала это бесполезной и дорогостоящей блажью. Триеста от имени Дре-Фейхана законтрактовала производство бумаги на полгода вперед, полностью, до последнего листа. И определенно не собиралась потом давать Хелинде неприятные объяснения по этому поводу.

Второй, безусловно, городской доктор (именно доктор, а не лекарь, т. е. обладатель университетской грамоты) Баум Бухл. Этот человек не оставил ни писем, ни иных записей касательно обсуждаемого вопроса, однако в городском архиве содержатся упоминания о многочисленных жалобах, подаваемых доктором в устной форме. А также об откровенных кляузах, которые Бухл распространял в частном порядке, занимаясь лечением деятелей городского совета, а также (что в данном случае даже более весомо и важно) членов их семей. Судя по всему, именно господин Баум повседневными наветами создал лечебнице для бедняков репутацию вертепа, где за городской счет растлеваются и тела, и души,

Третий — кентарх церкви, по совместительству казначей, играющий большую роль, как в духовной, так и в мирской жизни Дре-Фейхана. Его значение исчерпывающе раскрывается в обширном письме, что кентарх отправил архонту, сообщая о вопиющем событии богопротивного неправомыслия, поразившего Артиго Готдуа и его свиту. Если Бухлом и «Вдовой» двигали соображения исключительно личной выгоды, то кентарх в указанном письме, составленном на двенадцати листах, раскрывается нам как глубоко, искренне верующий человек, готовый любой ценой выступать против греха и ереси [*] Что он и сделал доступными средствами, распалив горожан и внушив им стремление избавиться от безбожников, изливающих яд крамольного блуда в сердце доверчивого тела Дре-Фейхана.

Четвертый же — остающийся пока безымянным посланник Тайного Совета Сальтолучарда. Парадокс истории — мы не знаем его имени, не знаем происхождения, однако, благодаря копии отчета, чудом сохранившейся в Совете Архивных Записей (то есть разведывательном ведомстве Острова), вполне осведомлены о мотивах и действиях анонима. Хотя традиция рисует Сальтолучард непримиримым врагом Артиго, в реальности эмиссар отнюдь не желал извести юного претендента на императорский трон. Посланник в меру сил и талантов добросовестно пытался выполнить задачу по склонению Артиго на сторону Острова. И, не добившись своего логическим убеждением, столкнувшись с полным недоверием, решил зайти с другого направления, показав, что только Сальтолучард может выступить ответственным долговременным партнером. Все прочие же — непостоянны, изменчивы, склонны к предательству. С этой целью эмиссар без лишних изысков подкупил отдельных советников, обеспечив, таким образом, атмосферу неприятия в городе и превалирующее желание избавиться от партнерства, которое из привлекательного и перспективного стало тягостным, постылым.

Итак, четыре человека. Четыре образа действий и намерений, которые изменили мир.

Одна персона хотела «всего лишь» не делить прибыль. Вторая опасалась конкуренции, во многом надуманной, эфемерной. Третья искренне боролась с опасной ересью. Четвертая рассчитывала, что Готдуа, отвергнутый вчерашним «другом», сам начнет искать союза с тем, от кого ранее отвернулся. Но сложение упомянутых воль и усилий породило трагедию, раскрутив стремительную последовательность событий. Опять же, судя по новым свидетельствам, никто не желал тех эксцессов, которыми сопровождалось изгнание. Просто, говоря современным языком: «ситуация вышла из-под контроля».

Горькая ирония заключается в том, что «гении» добились своего — на первом этапе. Возмутители спокойствия, конкуренты, еретики ушли, забрав с собой искалеченного рукой палача товарища. Ушли, оставив дымящуюся больницу, трупы нищих больных и лекарских помощников, «оскверненных» еретическим лечением.

Они бежали — но чтобы вернуться, уже без тени намерения с кем либо о чем то договариваться. Готовые дать первый настоящий бой и смертью взять плату за обманутые надежды.

Поэтому следует признать со всей очевидностью, что 469-й год стал переломным в истории Разрушителей. Именно тогда они, действуя вполне осознанно и последовательно, начали превращение из гонимых изгоев, увлекаемых бурным течением эпохи, в деятельную, самостоятельную и энергичную силу, которая встала на путь неограниченной войны против любой оппозиции. Это движение какое-то время оставалось незамеченным на фоне грандиозных событий 469–470 гг., когда запылали в пламени гражданской войны Северо-Восток и Юго-Запад. Но лишь «какое-то время»…

* Тем интереснее тот факт, что ненавистная, отвратительная душе кентарха Дре-Фейхана концепция «разумного наделения удовлетворением из сокровищницы заслуг Дома Господнего», иными словами — возмездного облегчения тяжести грехов, нашла у адресата, то есть архонта Юго-Запада, совершенно иной прием. И общеизвестно, сколь масштабные, грандиозные следствия возымела эта идея за удивительно краткое по историческим меркам время. Так что к обширному счету Хелинды су Готдуа следует прибавить и т. наз. «Великий кризис Церкви Пантократора». Но об этом в свое время…

«Между Отрешением и Великим Десантом: события 469 года на востоке и северо-востоке Империи в кратких очерках и комментариях»

* * *

Песня взята из поэмы «Наука быть счастливым» Юсуфа Баласагуни, написанной около 1020 года.

Перекресток дорог выглядел в точности как место, где положено вызывать демонов, продавать душу и заниматься иными предосудительными делами. Сумрачный, пустынный, холодный, стылый. Две банды, вооруженные до зубов, расположились каждая на «своем» пути, одни к западу, вторые к востоку. Движение было слабым, и если кто двигался туда или сюда, спешил повернуть заранее, видя столь опасную диспозицию.

Ветер зло трепал и дергал два знамени — красно-желтую свиную голову Фейхана и бело-черную хоругвь с геометрическими фигурами. Противники глядели друг на друга волками, однако внешне разговор шел почти спокойно. Тем не менее, напряжение повисло такое, что, казалось, мечом рассекать можно. Артиго Готдуа здесь не было, все как-то естественным образом сошлись на том, что слишком уж опасно, поэтому за него «слово держали» фамильяры.

— Так, давайте подведем итог, — сказала Хель. — Чтобы между нами не было разногласий и недопониманий. Вы предлагаете разрыв договора…

— Расторжение! По согласию, — быстро вставил Шапюйи с такой ловкостью, что доступна лишь по-настоящему великим юристам. Он вклинился в паузу между словами женщины так, что это не показалось грубым перебиванием. Наоборот, звучало как уместная корректирующая вставка, устраняющая те самые недопонимания.

— Очень интересно… — качнула головой Хель, скосив глаза на телегу, в которой лежало неподвижное тело, замотанное в бинты до состояния мумии. Серо-белая ткань обильно пропиталась кровью. Марьядека не только искалечили, но и страшно избили перед экзекуцией, вымещая на пленном злобу и религиозный испуг, распаленный кентархом Шабриером. Сам церковник тоже отсутствовал, наверное, решив не искушать судьбу. Вообще состав городской делегации был подчеркнуто нейтральным, он включал тех, кто выказывал «друзьям» по меньшей мере уважение. Только рыцарь Больф Метце выбивался из этого ряда, но тут все было понятно — главный военный специалист, начальник охраны делегатов.

— Между Городом и благородным господином Артиго вышло противоречие, — так же быстро и в то же время очень внятно проговорил Севин Шапюйи. — Трагическая ошибка. И по взаимному согласию мы ее устраняем. Именно таким образом следует понимать наше предложение, так сказать, его первооснову.

— Хорошо, — кивнула Хель. — Назовем это таким образом. Итак, мы взаимными усилиями, ко всеобщей пользе устраняем… противоречие. Забываем о трагической ошибке. За плату.

Со стороны женщина казалась вполне спокойной и даже чуточку расслабленной. Она глядела поверх голов и шляп горожан. Раньян же наоборот, скользил взглядом на уровне груди, положив руку на оружие. Лица всех остальных участников переговорного процесса выражали сложные чувства, от явной злобы до искренней озабоченности «как бы чего не вышло».

— Щедрую плату! — со значением поднял указательный палец юрист, вновь сделав принципиальное уточнение. Обычно таким жестом славили Единого.

— За щедрую плату, — повторила, качнув головой Хель. — Иными словами, вы предлагаете обменять кровь на золото.

— Я бы не использовал такие решительные, можно даже сказать радикальные фор…

— Может, хватит слов попусту? — сумрачно посоветовал Больф Метце. Он так и не слез с лошади, глядя сердитым орлом из-под шлема со снятым забралом.

Юрист осекся, подвигал нижней челюстью, как лягушка, не в силах вымолвить что-нибудь осмысленное. Гипсовщица поморщилась, косо поглядывая на Больфа, но тоже промолчала.

— Да, все так, — продолжил Метце, глядя на Хель. — Золотом за кровь. И советую брать, пока предлагают. Я советовал и настаивал — не давать ничего.

В свою очередь главный стражник покосился на сограждан и подельников с неодобрением скупого рыцаря, обличающего транжир.

— Иными словами, мы не торгуемся и по большому счету не договариваемся, — снова уточнила рыжеволосая. — Это окончательное предложение, «покупай или проваливай». Так?

— Да.

Хель посмотрела на гипсовщицу и юриста, поочередно, будто измерив каждого невидимым аршином. Севин тяжело вздохнул, всем видом показывая, сколь тягостно и неприятно ему такое положение вещей, но, увы, обстоятельства вынуждают…

— Да, любезная Хелинда. Мой… — он чуть скривил губы, показывая, что зачисление в один ряд с безземельным рыцарем неприятно, и все-таки неизбежно. — Соратник по благоустройству города выражается грубо, но, в сущности, верно. Мы не признаем никакой вины, но готовы согласиться, что слепая, бездушная судьба привела нас к неприятному и ненужному конфликту. Мы желаем в порядке доброй воли компенсировать господину Артиго некоторые потери. И это ни в коем случае не вира. Не отступное за бесчестное и беззаконное поведение.

Больф выпрямился еще сильнее и вызывающе положил руку в кольчужной варежке на рукоять меча. Раньян чуть заметно улыбнулся и никак на это не отреагировал.

— Хорошее предложение, — сказала Вдова Триеста. Очень убедительно, уважительно и внушительно. Глядя на уважаемую даму, слушая ее солидный, уверенный голос, хотелось верить, что все именно так и обстоит. Подобный человек не может лгать, он искренен и хочет договориться ко всеобщей пользе. Свести к минимуму потери для всех участников негоции.

— Соглашайтесь, — уже не просто вымолвила, но буквально попросила Вдова, глядя на Хель чистым, пронзительно искренним взглядом, где не было места ни капле лжи.

— Соглашайтесь, — эхом повторил Шапюйи. — Так будет лучше для всех.

Хель еще раз посмотрела на телегу. Марьядек лежал в беспамятстве и казался мертвым. Телегу с лошадью город, видимо, по умолчанию отдавал вместе с калекой и, наверное, то было щедро, хорошие повозки, тем более с тягловой силой, обходились дорого.

— Что ж, я поняла вас, — ответила Хель. Она сложила руки перед собой, одна ладонь поверх другой, то ли как примерная ученица, то ли как человек, демонстрирующий, что у него нет ни дурных намерений, ни скрытого оружия.

Лучшие люди города обменялись быстрыми взглядами, которые нельзя было прочитать за одно мгновение, да Хель и не пыталась. Метце выпятил грудь еще больше и отодвинул рукоять в сторону еще дальше, будто стараясь занять больше места и показать больше вызывающей значительности. Рыцарский конь переступил на месте, фыркнул, шевеля мягкими ноздрями под блестящим полуналобником без украшений. На лице городского наемника читалось неприкрытое удовлетворение, как у человека, долго занимавшегося тяжкой работой и в конце концов ее успешно завершившего.

Шапюйи состроил вежливо-постное лицо сутяги. Вдова лучезарно улыбнулась и, хотя была еще далеко не пожилой дамой, стала похожа на добрую тетушку, которая приехала в гости с корзинкой, где под расшитой салфеткой скрываются подарки с вкусностями.

— Встречное предложение, — сказала Хель. — Город признает беззаконность и бесчестность своих действий. Винится перед господином Артиго Готдуа.

— Да что за… — начал Больф, но Шапюйи невежливо и резко цыкнул, подняв руку, призывая к молчанию и вниманию. Триеста сощурилась, глядя на рыжеволосую, и в этом взгляде уже не было решительно ничего от доброй тетушки. Если что и скрывалось под салфеткой, то был скорее настороженный капкан со стальными зубьями.

— Мы внимательно слушаем, — заверил юрист. — Все, что вы сочтете нужным сказать.

— Город выдает беззаконных, — как ни в чем не бывало, продолжила Хель. — Господин Артиго решит их судьбу по своему усмотрению. Впрочем, сразу могу пообещать, что участь их будет незавидна.

— Всех-всех? — осведомился Шапюйи. Было непонятно, Севин пытается тонко пошутить или в самом деле уточняет неясный момент.

— Всех, безусловно, — отрезала женщина. — В том числе участников погрома больницы для бедных. До последнего. И тех, кто изувечил нашего друга и верного слугу господина Артиго — тоже.

— До последнего человека? — вновь уточнил Шапюйи.

— Разумеется.

— Их вы тоже намерены… покарать?

— Мы намерены их убить, — поправила Хель. — То есть казнить по неотъемлемому праву человека чести, в отношении которого допущено вопиющее бесчестье и преступление. Но результат один, так что им все равно.

— Я не припомню такого права, записанного в сводах законов, — сказал юрист.

— Это не важно, — скупо улыбнулась рыжеволосая. — Имеет значение лишь то, что господин Артиго считает это своим правом. Справедливость должна быть восстановлена. Справедливость должна быть для всех.

— Можете обратиться в суд, — юрист пожал худыми плечами под несколькими слоями богатых одежд, весьма демонстративно, как человек, безуспешно старающийся донести до противной стороны очевидную мудрость. — Королевский или императорский. Померяемся там весомостью аргументов. Можно даже и в суд церковный, по делам Веры и ересей…

Последняя фраза была произнесена с особым значением. Шапюйи явно вкладывал в нее глубокий смысл и ожидал, что люди по другую сторону перекрестка осознают несказанное, но выраженное. Впрочем, если оппоненты поняли нечто особенное, на их лицах и в речах сие никак не отразилось.

— Зачем? — ответила Хель. — Нам не нужен суд и сутяги, которые будут доказывать, что мы неправы. Мы и так знаем, что правы.

— Ну-ну, — протянул Севин. — Когда вы, любезная Хелинда, читали мои книги, то проявляли больше внимания к духу и букве закона.

— Революционное правосознание, — оскалилась Хель в диковатой усмешке.

— Что?..

— «Революционное». Вы этого слова пока не знаете. Но я объясню позже. Со временем.

— Ясно, — Шапюйи вздохнул, показывая, что почти лишился надежды на проявление здравого смысла оппонентов. — Это все?

— Золота, разумеется, нужно будет существенно больше, но размер денежной компенсации мы установим позже, когда решим первоочередные вопросы.

На Больфа смотреть было страшно. Создавалось впечатление, что наемный рыцарь вот-вот лопнет или, по крайней мере, упадет, схватив удар. Страж с такой силой вцепился в оружие, что казалось проволока, обвивающая рукоять, плющится в тонкую ленту. Но к чести своей Метц все же нашел силы промолчать и воздержаться от площадной брани, что сама собой рвалась с его уст…

— Такова основа, — сдержанно произнесла Хель. — Нового соглашения между Готдуа и Фейханом.

Шапюйи опять вздохнул, чуть наклонился вперед, сложив пальцы домиком. Лицо правоведа выражало искреннюю, глубокую печаль, так обычно взрослые смотрят на детей малых и неразумных, что вредят сами себе неуемной шалостью. Шаперон, покрывающий голову юриста вместо шляпы, казался огромным, многослойным блином о трех цветах. Рядом сиротливо держался на тонких ножках стол с письменными принадлежностями, включая стопку чистой бумаги — продукт новой мануфактуры Вдовы.

— Вы ведь понимаете, что эти условия неприемлемы? Даже больше скажу, их и обсуждать то всерьез нет смысла, — с вполне искренним непониманием спросил Шапюйи.

— Конечно, — согласилась Хель, и теперь все участники противной стороны уставились на женщину со смесью недоумения и недоверия во взглядах.

— Мы это понимаем. Но справедливость требует, чтобы условия господина Артиго были названы. Донесены, так сказать, в полной мере.

— Хель, вы не понимаете… — с бесконечным терпением и убедительностью вымолвил Шапюйи. — Ведь уже было сказано, это не предмет для торга. Берите или… — он демонстративно пожал плечами как человек, окончательно исчерпавший запас аргументов. — Или убирайтесь.

Метц криво ухмыльнулся, молчаливо одобряя Севина.

— Хорошо, — согласилась Хель.

— Что?..

— Мы уходим. «Убираемся» по вашей рекомендации.

Вновь представители градоправления переглянулись, быстро и со значением.

— Никто за вами бежать не станет, — предупредила гипсовщица. — «Нет», значит «нет».

— Я понимаю, — теперь уже Хель говорила как взрослый, обратившийся к детям. — Мы не договорились.

— Жаль, — вздохнул правовед. — Очень жаль…

— Нет.

Горожане замерли, уставившись на Хель. Та слабо усмехнулась, глядя сразу на всех, охватив сборище фейханцев одним взглядом.

— Нет, — повторила Хель все с той же мягкой, доброжелательной улыбкой. — Вам не жаль. Вы думаете, что малой ценой избавились от тягостных обязательств. Но вы ошибаетесь. И вы пожалеете.

Накануне

— Завтра мы встретимся с посланниками… Свинограда, — Артиго не столько говорил, сколько вещал замогильным голосом. Надо сказать, получалось у него хорошо. Внушительно.

Первый состав Армии собрался в «питейной избе» одной из деревенек. Селение вначале приготовилось держать осаду, но серебряная монета сотворила маленькое чудо. Убедившись, что пришельцы вроде бы не настроены грабить и устраивать бесчинства, им предоставили ночлег. Убогий и нищий, но все же под крышей. Погони странники не опасались, но часовых все же выставили.

Руководящий состав и просто лучшие бойцы свиты «господина Готдуа» стояли вокруг неказистого и грубо сколоченного стола. Пахло сеном и почему-то застоявшимся болотом.

Раньян держал руку на рукояти сабли, время от времени обводя большим пальцем драгоценный камень. Вторую руку бретер заложил за спину. Лицо с тонкой ниточкой шрама казалось неживым. Елена скрестила руки на груди и опустила голову, то ли задумавшись, то ли не желая встречаться взглядами с кем-либо из спутников. Кадфаль опирался на дубину и свободной рукой зябко поддергивал халат, будто замерзал. Гаваль крутил в пальцах дудочку, Гамилла — арбалетную стрелу. Бьярн встал чуть поодаль и, как обычно в сложных обстоятельствах, точил клинок. Вернее сейчас не точил, чтобы отрок говорил без помех. Маленький оселок утонул в лапище рыцаря-разбойника, лишь изредка постукивая по закаленной стали.

Как бы во второй линии стояли молодой Арнцен Бертраб, Дядька, толстый барон и Колине. Юноша казался потерянным (вновь), Дядька обеспокоенным судьбой подопечного (как всегда), Дьедонне был трезв, а Колине молчалив. Витора, как обычно, хлопотала по хозяйству, то чистила кафтанчик Артиго, то болтала деревянной мешалкой в котле с похлебкой.

— Они сделают нам некие предложения, — сказал Артиго очень ровным и холодным голосом, будто лекцию читая. — Наверняка предложат деньги, быть может, какие-то мелкие подачки. В общем, попробуют обменять кровь на золото. Это неприемлемо. У меня слишком мало верных друзей, чтобы продавать их жизни. Город скверно обошелся с нами. Я буду мстить, как полагается наследнику двух фамилий, каждая из которых обязывает к достодолжному поведению.

Артиго вновь помолчал, оглядывая поочередно собравшихся бесстрастным взглядом темных глаз.

— Я мог бы приказывать. И ждать от вас повиновения. Но… Я хочу посоветоваться. Пусть каждый подумает и скажет, со мной он или нет.

Артиго качнул головой и неосознанно провел большим пальцем по шее, будто воротник перехватил горло, не позволяя дышать.

— Обещаю, что неволить не стану, — глухо закончил отрок. — Я желаю многого и в таком деле вынужденное, вымученное сподвижничество бесполезно. А то и вредно. Пусть каждый решит за себя.

Можно было бы сказать, что воцарилась тишина, однако на селе полного безмолвия не бывает. Люди перекликиваются, скотина мычит и хрюкает, посуда звенит, мыши тихонько шуршат в поисках съестного. Много чего происходит разного и одновременно, создавая пусть негромкий, но значимый фон. И все же… стороннему наблюдателю показалось бы, что звучание повседневной жизни притихло, отдалилось, будто заглушенное невидимым куполом.

— Горе беззаконным, — с жутковатым спокойствием произнесла Хель, не размыкая рук. Сказала как лекарь, сообщающий о необходимости иссечь зловредную опухоль. Всем почему-то казалось, что лекарка еще что-нибудь скажет, однако женщина промолчала.

Артиго молча кивнул, не в качестве одобрения, а скорее учтя высказавшегося.

— Я фамильяр Его Величества, — Раньян качнул головой и двинул рукоять сабли, будто в иллюстрацию сказанного. — Странно и нехорошо было бы оставить моего господина без помощи в затруднительном положении.

Кивок. Взгляд темных глаз с расширенными, как у совы зрачками, переместился дальше.

— Я как все, — пожал плечами Гаваль. Заметил, что друзья кто хмыкнул, кто скривил губы, а кто просто отвел взгляд. И поспешил разъяснить. — Я не солдат и не рыцарь. Воевать не умею. Мои советы здесь бесполезны. Поэтому я приму сторону большинства и буду выполнять указания тех, кто знает больше.

— Что ж, разумно. Приемлемо, — согласился Артиго.

— Восстали они против Добродетели, не старались следовать Закону и оскверняли обычаи Вежества, — нараспев проговорил Кадфаль, цитируя «Деяния Посланников». — И тогда молвил Пророк: «Да приумножится ярость в богобоязненных сердцах, да будет излит гнев праведных на нечестивых, рассекая их плоть, сокрушая их кости»

На памяти Хель искупитель впервые сослался на какой-либо священный текст, получилось это удивительно к месту. И очень впечатляюще.

Кивок.

— Взять город на меч… — скептически протянула Гамилла. — Трудновато будет с нашими-то силами.

На языке у арбалетчицы явно танцевало что-то вроде «силенок», однако женщина сдержалась. И закончила:

— Но я по своей воле приняла указание стать «первым хранителем тела». Я там, где мой сюзерен.

Артиго подождал немного на случай, если помощница добавит еще что-то, но Гамилла явно сочла: сказанного достаточно.

— Ублюдкам следует отвечать по-ублюдски, — рыкнул Бьярн, у которого снова прихватило глотку. — Господь за такое не осудит. А может и похвалит.

На Бертраба никто специально не смотрел, и его слов не ждало, но юноша сам проявил себя.

— Я… я… — молодой кавалер волновался так, что взмок и дрожал, как в лихорадке. Он запнулся, растерялся и в отчаянии выпалил. — А в рыцари посвятите?!!

Голос Арнцена дрогнул и сорвался на писк. Все или почти все сдержанно заулыбались. Дядька прикрыл лицо ладонью, скрывая гримасу отчаяния им горестной безнадежности. Бьярн и Кост, не сговариваясь, заржали, как боевые кони. Даже Артиго вежливо растянул губы в холодной улыбке. Арнцен, казалось, вот-вот заплачет.

— Дружище, — прогудел Бьярн, отсмеявшись. — В рыцари посвящают не за обещание сделать что-то хорошее и достойное. А за соответствующее поведение. За правильные деяния. И за отсутствие деяний неправильных. Поэтому, будь я на месте господина…

Страшный калека с достоинством обозначил поклон в сторону Артиго. Тот кивнул в ответ, столь же сдержанно.

— … Я бы сказал, что, ввязавшись это мутное и опасное дело, ты сможешь заслужить посвящение, — Бьярн отчетливо выделил рычащим гласом «заслужить». — А можешь и не заслужить. Как себя покажешь. Потому что ты даже оруженосцем и пажом не отходил. И сейчас рыцарь из тебя, как шестопер из вялого.

К чести собравшихся, надо сказать, никто не засмеялся открыто, хотя улыбки в той или иной степени сдерживали все.

— Хорошо молвлено, — вновь качнул головой Артиго. — Могу лишь согласиться.

Арнцен посинел от сердитой комбинации обиды, гнева и понимания, что если призвать Бьярна к ответу, зловещий старик сложит юношу как соломенное чучело, на любом оружии, а то и без оного. Унизительнее же всего было понимание, что старый хрен говорит истину в каждом слове. Дядька сменил выражение лица и взирал на юношу с нескрываемой надеждой — вдруг недоросль одумается? Увы… Юноша выпятил не особо широкую грудь и гаркнул, стараясь, чтобы это звучало боевито и внушительно:

— Я с вами!

Опять сорвался и «дал петуха», но компания видела и не такое, поэтому все опять же сделали вид, что не заметили конфузии. Смелость, как известно, в сердце, а не в языке.

— Прежде мне платил Фейхан, пока мы там сидели. Если заплатите, я тоже с вами, — буркнул трезвый и потому злой Дьедонне. — Если нет, пойду своей дорогой. За город не встану, они быдлы гнусные и подлые. За такое блядство городскую шваль надо вешать на каждом столбе. Но без денег не обессудьте.

— Я с господином бароном, — коротко сообщил Колине. — Справедливость это хорошо, но ей не насытишься.

За минувшее время человек-сова довольно близко сошелся с Костом, получилось многофункциональное трио и серьезная боевая единица: слуга-оруженосец, пеший воин-телохранитель и собственно барон.

— Что ж, вроде бы все, — Артиго еще раз оглядел компанию. Сделал пару шагов так, чтобы оказаться геометрическим центром собрания и вытянул вперед руку со сжатым кулаком. Молодой человек направил кулак в сторону Хель, молча, сверля женщину немигающим взглядом. По наитию, не думая, та накрыла его руку своей, сжав пальцы. Кисть юного Готдуа казалась ледяной и твердой, как у мертвеца. Спустя мгновение поверх этого странного рукопожатия легла затянутая в перчатку ладонь Раньяна. Затем последовала Гамилла. И так все по очереди, не сговариваясь, выстраивая некий стержень общего согласия. Лишь Дядька остался в стороне, даже руки за спину заложил, качая головой и глядя на племянника с превеликим осуждением. И Витора, что как обычно занималась тихонько сугубо хозяйственными делами, незаметная и привычная. Личная собственность Хель не только суетилась и хлопотала, но также очень внимательно слушала, но этого никто не заметил, а если бы и заметил, то не обратил внимания.

— Выслушайте их завтра, — сказал Артиго, не обращаясь конкретно к кому-либо, но все и так поняли. — Оцените их слова и обещания. И если они станут упорствовать в своих неправдах… Тогда…

Артиго моргнул, медленно и тяжело, как странное и опасное земноводное. На мгновение взор юного императора обрел подобие жизни. Глаза сверкнули темным пламенем, и кое-кто из Армии с трудом сдержал дрожь в руках — в эти мгновения император казался олицетворением Ненависти. Ожившим воплощением всепоглощающей злобы.

— Горе беззаконным, — проговорил Артиго, и его голос звучал как змеиное шипение. — Да прольется на них наш гнев. И пусть Господь простит их. Потому что мы не простим.

«Легенды описывают случившееся далее по-разному. Да вы и так наслышаны. Что Хель призвала страшные кары на головы противников, что угрожала им смертию и другими ужасными вещами. Что рыдала от страха, бессилия или же скрежетала зубами в бешенстве. Несть числа всевозможным измышлениям, которые способен выдумать человек в попытке описать то, чего ему не выпало удачи видеть собственными глазами. Или хотя бы узнать из достоверного источника. Говорят, даже, что тогда явилась миру в первый и, увы, не последний раз 'Алая Ярость» во всем кровавом великолепии.

Но это не так. Истина проста и безыскусна. Хель ничего не сказала. Она, сохранив молчание, ушла, и бретер, ставший верным спутником своей женщины, последовал за ней, также, не проронив ни слова, не удостоив представителей Дре-Фейхана, поименованного «Свиноградом» волею Хель, ни единым взглядом. И это был, наверное, один из наиболее ужасных моментов, что я видел в своей долгой жизни.

Почему я устрашился, хотя уже повидал к тому дню много дурного и жестокого? И почему до сих пор не могу забыть тот час, хотя за последующие годы узрел несметное число ужасов и безбрежную горечь наступившего века стали? Это сложно описать для тех, кто не видел Хель воочию.

Человеком движут страсти. Желания, надежды, чувства. То, что по воле Пантократора и сообразно дарам Его отличает нас от бессловесных животных. Скотинам, лишенным душ, ведомы самые простые побуждения, имеющие своим источником естественные потребности. И любой на месте Хель в тот день был бы обуреваем наиразнообразнейшими чувствами, что будоражат душу с пронзительной остротой. Ведь испытания, которые довелось нам пережить вновь, к тому неизбежно подвигали. Снова обман, предательство, потери, бегство. И страшная участь Марьядека, ставшего нам другом, хоть и не бывшего ровней многим.

Поэтому в образе Хель я ожидал увидеть некое отражение яростных страстей, кои — я точно знал это — обуревали ее душу. И… не увидел. Взгляд Красной Королевы был спокоен, лицо безмятежно. Она казалась мирной и беззаботной, как юная дева, уже вышедшая из детства, еще не вошедшая в пору взрослых тягот и забот. Перед которой расстилается большой, чудесный мир, и весь он принадлежит ей.

Градоправители Дре-Фейхана, те, что попроще и, скажем прямо, поглупее, оценили это как неосмотрительную, горделивую наивность. Но я, Шапюйи, Триеста, мы поняли то, чего не постигли другие. Те, кто не знал Хель или не обладали истинным умением читать в душах людских.

Та, кого впоследствии назовут великой герцогиней, Красной Королевой и нарекут самым страшным человеком Ойкумены, действительно в эти минуты не чувствовала к своим врагам ничего. Ей чужды были злость, ненависть, обида, желание мести. И причина тому проста.

В тот день градоправители Фейхана оказались оценены, осуждены и приговорены судом, коий не ведал жалости, ни тогда, ни впоследствии, на протяжении долгих лет. Те, кто причинил Его Величеству и всем нам превеликие обиды, кто разрушил благие начинания, осквернил добродетель милосердия и предал клятву, все и каждый — для Хель были уже мертвы. Она измерила их, взвесила и признала долженствующими прекратить существование. А то, что эти люди ходили, разговаривали, сердца их бились, горячая кровь текла в жилах, души полнились некими желаниями и чувствами, все это было досадным и временным препятствием, которое следовало устранить.

На мертвецов не обижаются, к ним не испытывают ненависти. Трупы вызывают огорчение смрадом, неприглядным видом, кои по природе своей источают и являют. Порождают одно желание — обрести лопату, чтобы закопать неприглядность. И Хель отправилась искать лопату, достаточно большую, чтобы выкопать могилу для всех кого они с Артиго сочли необходимым туда положить. А наиболее умные люди славного города Дре-Фейхана поняли, что действие, кое им показалось не слишком обременительным, весьма полезным и сулящим значимую выгоду, возымеет последствия куда большие, нежели представлялось изначально. И обойдется городу намного, намного дороже, чем ожидалось и могло представиться в самых глубоких измышлениях'

Глава 14

Наследники победителей

У пристройки, которую Елена приспособила под медицинскую палату для одного пациента, лекарку перехватил бретер.

— Что с тобой? — не тратя лишних слов, вопросил он.

— ?

— Ты сама не своя. Что случилось?

— Тебе кажется.

— И все-таки.

Он встал, чуть развернув плечо, преградив путь, но так, чтобы это не казалось чрезмерно агрессивно и напористо. Дескать, настаиваю, однако не совсем до упора.

— Я слишком хорошо тебя знаю, — сумрачно сказал он и тут же поправился, добавив нотку лести. — Насколько тебя вообще можно хорошо узнать.

Елена посмотрела на него, тихо вздохнула.

— Я… У меня странное чувство. И оно никак не отпускает.

— Что случилось?

Она вздохнула опять. С одной стороны категорически не хотелось признаваться в каких-то душевных… даже не проблемах, а неких странностях. С другой, а с кем еще пооткровенничать, как не с… а с кем, собственно?

Елена кинула взгляд на солнце, прикидывая сколько времени она может потратить, учитывая, что не стоит задерживаться чрезмерно. Попутно женщина задалась вопросом, которого избегала даже в мыслях: кем ей приходится мрачный бретер?

Любовь?.. Вряд ли, хотя и возможно. Лютик говорил: любовь имеет форму груши, ее хрен опишешь. Что такое любовь, как ее измерить? Да, симпатия, уважение, влечение, желание, в конце концов — все указанное определенно имеет место быть, но достаточно ли этого? У молодой женщины имелся слишком усеченный и специфический жизненный опыт, в котором покойников имелось больше, чем романтических моментов. Не хватает компетентности для сравнения…

Просто любовник? Как-то мелко, недостойно сути отношений, что связали убийцу и целителя. Любовник — это что-то для эпизодических, ни к чему не обязывающих встреч. Ради любовника не отправляются в сердце города, пылающего бунтом всех против каждого, во дворец, где кровь льется как вода.

Спутник, возможно? В местном значении этого слова, то есть человек, связанный некими особенными условиями, соображениями, долгом. Ну… может быть.

Ладно, нет нужды ломать голову над теоретическими вопросами сложных отношений, когда на повестке более практические заботы.

— У меня странное чувство, — повторила она. — Кажется, в моей жизни есть нечто, чего быть не должно. И наоборот, отсутствует что-то крайне важное.

— Боюсь, не понимаю, — качнул головой бретер.

— И я не понимаю, — тяжело вздохнула она. — Если бы так просто было выразить словами…

Вот как передать ему ощущение того, что память похожа магнитофонную ленту, из которой вырезали кусочки, аккуратно склеив обрезки скотчем? Работа идеальная, какие-то части записи отсутствуют невосстановимо, но все же мелодия уже не цельная, и это чувствуется.

Нет подходящих слов и категорий…

— Например, граф Весмон. Граф настоящий, из плоти и крови, а также… сала. Я видела графское… — Елена хмыкнула. — Пузо. Оно неподдельное, настоящее. Мы с Адемаром говорили о многом. Обсуждали разные вещи, идеи, мысли… Он очень… как бы сказать-то… детальный, вот. И все же… Я не могу избавиться от чувства, что Весмона быть не должно. По крайней мере, в моей жизни. Он посторонний. Как вырезанная из бумаги сложная фигура. Ее аккуратно приклеили поверх страницы, где уже имеется свой текст с иллюстрациями.

— Да, — слегка ошарашенно согласился Раньян. — Действительно, необычно и странно. Ну…

Он подумал немного.

— Это, я так понимаю, пример того, чего быть не должно?

— Да.

— А что же тогда исчезло?

— Если бы я знала… Что-то важное, очень важное. Но его просто нет. Есть только тень. Словно дым на ветру. Слезы под дождем…

Сказала и сама удивилась, как поэтично все это прозвучало. Хотя что-то из сказанного, кажется, было цитатой, которую подкинула память.

— Например… — Елена достала из поясной сумки три деревянных шарика. Подержала на раскрытой ладони, подбросила разом и один за другим поймала все, не дав упасть. Поместила шарики на тыльную сторону ладони, повторила тот же фокус.

— Кто научил меня этому?

— Хммм… — Раньян сдвинул брови. — Я?

— Наверное. И все же… не помню. Хотя должна. Но Чертежник точно мне этого не показывал. А ты помнишь?

— Нет… — бретер еще больше нахмурился. — Но я многому тебя обучил, что-то могло и забыться. Не само знание, а как оно приобретено.

— Могло, — согласилась фехтовальщица, отправив шарики в суму. — Конечно, могло… В общем, мне как-то не по себе от этого. Что-то не так. Что-то не в порядке в мире, — подвела она итог. — Но я не могу даже оговорить, что не так.

— Здесь я не помощник, — признал Раньян. — Я в силах поразить лишь того врага, который облечен в плоть.

Еще один пиит, меланхолично подумала Елена. Место здесь, то ли, такое, люди начинают говорить красиво, прямо поэтически…

— Ты к нему? — спросил бретер, хотя ответ, в сущности, был очевиден.

— Да. Есть у меня одна мысль… пришла в голову, пока говорила с Молнаром. Хочу использовать. Не откладывая.

— Нужна помощь?

Елена поразмыслила, оценила «за» и «против». Решила:

— Нет, пожалуй, не стоит. Это будет очень… личное.

— Хорошо, — кивнул он. — Я подожду здесь.

— Да.

В комнате было тепло, чисто, пахло сугубо фармацевтически, то есть душистыми травами, уксусом, самогоном для дезинфекции, отфильтрованным соком триклина, толченым подорожником и мазью на основе параклетовой травы против лихорадки и воспаления.

Витора как раз пыталась накормить больного, а Марьядек, упрямо сжав губы, старательно отворачивался от кусочка хлеба, размоченного в молоке с медом.

— Он не хочет, — как обычно, едва ли не шепотом, констатировала служанка очевидный факт.

— Я вижу, — критически покачала головой лекарка. — Наверное, потому, что он дурак, желающий сдохнуть. Вытри ему физиономию, перемазался, как ребенок.

Браконьер, услышав оскорбительное замечание, проигнорировал и его, и автора, еще сильнее стиснув зубы.

— Оставь нас, — сказала Елена Виторе. — А я посмотрю, как у нас дела. Хотя нет, постой. Вернись. Перестелим ему. Вдвоем сподручнее. Потом иди. Остальное я сделаю сама.

Сменив, при помощи Виторы, наволочку и простыни, она деловито, профессионально выполнила осмотр больного, проверила раны, держа безразлично-производственное лицо. Все неприятности браконьера были знакомы, лекарка не раз имела с подобным дело, включая ампутации. Но страшно и горько смотреть на увечья, причиненные близкому человеку, попутчику, сподвижнику, фактически другу. Елена старалась быть осторожной, применяя все искусство медика, но Марьядек испытывал ужасную боль. Однако изувеченный горец лежал словно колода, безучастно, лишь кусая губы. Казалось, из взгляда раненого ушла сама жизнь. Тело его было в домике, на кровати, испытывая страдания, лежало на чистой, перестеленной простыне, но душа… Лекарка боялась, что ее здесь больше нет. И с большой вероятностью, навсегда.

Елена опасалась (и, строго говоря, была почти уверена), что проведенные варварским образом ампутации, да еще столь обширные, приведут к воспалению, лихорадке, гангрене, а затем и неминуемой гибели. Но, видимо, Двое или в кого там верил Марьядек, сочли, что их творению пока не вышел срок земной жизни. Швы заживали хорошо, температура была высоковата, и все же далека от бредовой горячки, столь часто убивающей раненых после операций. Обращаясь к личному опыту Елена сейчас рискнула бы предположить, что при должном уходе горец имеет отличные шансы выжить. Если бы еще не пустой взгляд человека, потерявшего в жизни все, от здоровья до надежд.

Елена уже сталкивалась с подобным отношением к увечью. Взять хотя бы Тину, арбалетчицу на службе графа Адемара. Она ведь, в самом деле, готова была расстаться с жизнью, только бы не ложиться под ампутационную пилу.

Потерю члена или глаза очень часто — не всегда, но по большей части — воспринимали как ущербность, неполноценность. Причем не функциональную, а какую-то принципиальную. Глубинную, можно сказать. Наверное, как-то все это было связано с происхождением. Для человека состоятельного телесный изъян весьма неприятен, и все-таки не фатален, поскольку серебро и золото решают много проблем. А вот для простолюдина, коим браконьер являлся, увечье становилось клеймом. Бедняк вынужден трудиться все время, для него сила и физическое здоровье — основа бытия. Только дряхлая старость оправдывает безделье. А калека не может полноценно работать, соответственно повисает на роду, деревне, цехе, как ярмо, вырабатывая меньше, чем требуется для его содержания. Умереть от голода, пока есть возможность кормить, не дадут, но и отношение соответствующее. Плюс опыт солдата в анамнезе, а у тех все было еще страшнее. Увечного крестьянина или городского может содержать обчество. А солдату одна лишь дорога — на паперть с чашкой для подаяния. Или в самый низ общественной пирамиды, в такие чернорабочие, на которых даже городская беднота глядит сверху вниз.

Да уж, неудивительно, что с точки зрения Марьядека жизнь его закончилась, осталось лишь постылое доживание из милости бывших сотоварищей.

И что здесь можно придумать?..

Елена сменила повязки, заученно вымыла руки, протерла самогоном. Коже рук это было не полезно категорически, однако с учетом обилия царапинок и ссадин, приходилось выбирать между сухостью и риском подхватить заражение. Малым риском, надо сказать, но лекарка не собиралась давать микрофлоре ни единого шанса.

Женщина посидела немного на табуретке, глядя пациенту в глаза. Марьядек по-прежнему хранил молчание, уставившись в низкий потолок, где из щелей торчала пакля, обросшая паутиной, пылью и, кажется, чуточку мхом. Ни к селу, ни к городу, лекарке вспомнилась история Деда о том, как однажды, в стародавние советские времена, некий бедолага в деревенском сортире, забыв газету, использовал для подтирки такую вот паклю. На его несчастье, то была стекловата, замусоренная до потери изначального вида.

Пришлось очень сурово поджать губы, скрывая усмешку.

Моргал больной редко и медленно. Елена думала о том, что единожды она сумела провести годную психотерапию. Душевные травмы Гамиллы это, разумеется, не вылечило, однако в целом арбалетчице беседы помогли. Удастся ли сейчас заставить струну чужого рассудка звучать правильной нотой, дабы расколоть сумрачное безмолвие, поглотившее душу калеки?

В голове крутилась непрошенная и беспощадно-правдивая мысль: в такой ситуации что ни попробуй, хуже не будет. Поэтому надо без промедления брать и делать.

За стеной тихонько зазвучала калимба Гаваля. Вчера у него с Еленой состоялся непростой разговор, который закончился чем-то вроде импровизированного джем-сейшена. Менестрель отпирался, как мог, не желая возвращаться к музыкальному искусству, но женщина буквально заставила его наиграть по образцам, запомнить и практиковаться. Хотя для этого пришлось рассказать в деталях, ради чего задумано и какую пользу может принести для всех в грядущем предприятии.

Первая мелодия «легла» на флейту, словно писалась конкретно под этот инструмент. Со второй было сложнее. Несмотря на кажущуюся простоту, жесткий ритм «2+1» на духовом получался очень слабо, невыразительно. Зато с калимбой вышло более-менее приемлемо. И уж совсем хорошо все должно было зазвучать на барабанах… но это уже следующий шаг, когда в пределах досягаемости будут какие-нибудь солдаты и, соответственно, барабанщики.

Армия, грустно подумала женщина. Распорядок, шагистика, приказы, полевая медицина — самая ужасная часть науки о лечении. Вот Марьядек например… С белой повязкой на две трети лица и головы, с белыми же бинтами на культях… ну, ладно, не белыми, скажем прямо. Но все-таки. Если сделать снимок, это вполне можно демонстрировать как сцену из полевого госпиталя Великой отечественной. Наверное.

Раненый. Госпиталь. Великая отечественная война.

Поток ассоциаций вернул ее к мысли, с которой собственно все и началось. С желания использовать для прикладной психотерапии обман… Голую, наглую ложь, но ложь во благо.

Надо решаться. Надо.

Что ж, была, не была… Елена тяжело вздохнула, преисполняясь злой решимости.

— Ты слышишь меня? — строго вопросила она. Марьядек отмолчался.

— Сам виноват, — пожала плечами лекарка и безжалостно, сильно ткнула его пальцем в бедро немного выше линии отсечения.

Можно витать безрадостными думами где-то вдалеке, однако зверскую боль тела игнорировать сложно. Пациент предсказуемо взвыл и дернулся, шипя страшные ругательства. В комнату потихоньку заглянула Витора, очевидно, испугавшись за госпожу.

— Лечу, — строго пояснила женщина, и служанка торопливо затворила дверь.

— С-с-котина… — проскрипел пациент, стараясь погладить, успокоить культю здоровой рукой. От этого швы растревожились, и стало еще больнее. Марьядек тяжело, быстро задышал, корча ужасную рожу из-под повязки.

— Слышишь меня? — повторила женщина.

— Зараза! — возопил Марьядек злобным шепотом, чтобы не напрягать грудную клетку и не тревожить обрубок плеча.

— Сейчас ткну опять, — пообещала Елена, и больной заскрипел зубами в беспомощной злобе.

— Слышу! — выдавил он, в конце концов, с искренней ненавистью.

Ненависть, это хорошо, подумала Елена. Уже какая-то эмоция, уже яркое чувство. А теперь постараемся яркий уголек раздуть поярче и направить его энергию в сторону полезной деятельности.

— Хорошо, — кивнула она. — Слушай дальше.

Целительница строго прищурилась, сверля пристальным взглядом пациента. Марьядек ответил злой гримасой.

— Лежишь, страдаешь, — констатировала жестокая лекарка. — Чувствуешь себя никому не нужным и бесполезным. Жизнь кончилась и все такое. Верно?

Марьядек посмотрел еще злобнее, но Елена продемонстрировала ему палец, и больной свирепо гаркнул:

— Да! Будь ты проклята, зараза рыжая…

Помолчал немного и добавил с оттенком снисходительности, как настоящий воин глупой бабе, которой не дано понять мужские горести пополам с бедами:

— Что б ты знала об этом…

— Уж не тебе решать, — фыркнула женщина и повторила бодрящую манипуляцию с комментарием. — Вот наказание за глупость.

В этот раз Марьядек шипел, рычал и сквернословил намного дольше, причем в голос. Судя по шагам снаружи, а также боязливым речам, за стенами это все услышали, гадая, лечит рыжая стервь калеку или все-таки злобно пытает. Теперь внутрь заглянул мрачный и сосредоточенный Гаваль. Убедился, что все живы и не происходит ничего экстраординарного, молча кивнул и пропал. Впрочем, судя опять же по шагам, остался рядом, наверное, подслушивать. Ну и ладно, пусть его.

Отмучившись, калека не пытался больше злобствовать и провоцировать. Он молча смотрел на мучительницу, изможденное лицо горбоносого пикинера блестело бисеринками пота. Не разошлись бы швы, обеспокоенно подумала женщина, однако вслух вымолвила:

— Я буду говорить, а ты внимательно слушать. Очень внимательно. Но для начала…

Она подняла вверх один палец, как истинная верующая в Единого. Торжественно и вдохновенно сказала:

— Клянусь моей верой, своей жизнью, жизнью моих предков, жизнью моих детей… когда таковые увидят свет. Клянусь, что все сказанное мной дальше это правда, только правда и ничего кроме правды. В моих словах не будет ни слова лжи.

В глазах Марьядека сквозь боль и злобу промелькнуло нечто похожее на искру любопытства.

— Я дочь, внучка, правнучка победителей, — властно произнесла женщина. — И пусть это останется между нами… Пока, во всяком случае. О моем происхождении людям знать еще рано. Но за мной прочная, долгая цепь из многих поколений героев.

Марьядек чуть повернул голову, чтобы лучше видеть. Елене вспомнилось, как однажды, первый и последний раз, ей поставили горчичники. Было ужасно неприятно, до настоящей боли, но по телевидению показывали мультфильмы, и неудобство почти не ощущалось. Вот, что значит переключение внимания и концентрации. Кажется, удалось завладеть интересом калеки, осталось удачно развить наметившийся успех.

— А я знал, — проскрипел Марьядек надтреснутым голосом. — Господские повадки не скроешь. Как ни старайся. Мясо в руки не взяла ни разу, только двузубом цепляла. И все прочее.

Далась вам эта вилка, подумала Елена, вспомнив, что Флесса раскрыла ее непростую природу так же, по умению пользоваться столовыми приборами. И чертов барон тоже вниманием не обошел. Но не руками же есть, в самом деле! Обойдутся.

— Был средь них один воин, всадник. Звали его… — Елена сделала паузу в пару мгновений, переиначив на местный лад и так, чтобы звучало «поблагороднее». — Алексиос Мерсье. Ему не повезло…

Женщина тяжело вздохнула, опустив глаза и выражая всей невербальностью скорбь о печальных событиях минувшего.

— … Этот храбрый воин принужден был сразиться в день холодной и лютой зимы. Враг был страшен. Рыцарь победил, но был тяжело ранен в обе ноги. А потом еще долго выбирался к людям через заснеженный лес.

Марьядек заворчал. Елена замерла, опасаясь спугнуть удачу. Видя, что рассказчица не поняла, раненый буркнул чуть громче:

— Что с бронелоба взять… Сидят на своих конях, ноги не берегут…

— Это был умелый воин! — Елена вступилась за родственника по нации. — И поскольку остался один, без оруженосца и слуг, можешь сам понять, как сурово там бились.

Кажется, достучалась… Марьядек повернулся насколько возможно без непереносимой боли, пристроил поудобнее обрубок руки, внимательно слушал.

— Несколько дней он полз через заснеженный лес, один, израненный, — вымолвила она. — И все-таки выбрался к людям, в деревню. Однако переломанные ноги обморозил до черноты.

— И его там не прибили? В деревне. Одного-то? — с подозрением вопросил Марьядек.

— Нет, он был уважаемым рыцарем, — отрезала рассказчица. — Прибили бы, так и никто бы историю не узнал, — и рискнула. — Дальше рассказывать?

— Ага, — осторожно, стараясь не двигать членами, кивнул слушатель.

— И ему отняли обе стопы.

Теперь лекарка завладела вниманием калеки полностью. Она взяла драматическую паузу, делая вид, что проверяет повязки. Марьядек облизывал сухие губы и нервно ждал.

— Обе, — значительно повторила женщина. — Но как ты думаешь, закончилась ли на том его жизнь воина и мужа?

Грандиозным усилием лекарка удержалась от нервного смеха — очень к месту (или наоборот, не к месту) вспомнилась история про паровозик, «который смог» и катился вперед, несмотря на выдавленные глаза машиниста и прочие ужасы. Сдерживание улыбки получилось даже лучше ожидаемого — Марьядек, увидев страшную гримасу Хель, принял ее за суровую назидательность.

— Нет! — ответила она сама себе, сжав кулак ради пущей выразительности. — Потому что он был храбрец и герой. Для начала столяр и лекарь сделали Алексиосу деревянные ноги. Он учился ходить, как младенец. Это было непросто, и все же он сумел.

Лицо калеки выражало гамму живых, неподдельных чувств. Скепсис, недоверие, но в то же время надежду и воспоминание о настоящих безногих, которые действительно временами пользовались грубыми протезами.

— А затем седельник изготовил седло с особыми стременами.

На самом деле она понятия не имела, требуются ли в подобных случаях какие-то специальные седла, но решила, что лишним такое упоминание не будет. В конце концов, кто проверит и уличит?.. Больше мелких деталей — больше правдоподобности в рассказе.

— Алексиос, так же как ходить, учился заново и верховой езде. И выучился! Пеший воин без ног мало чего стоит, это правда. Но верхом, уже другое дело. Особенно если рядом хорошая свита, готовая поддержать и прикрыть. Мерсье прожил еще долгие годы. Участвовал во многих битвах и умер своей смертью. Окруженный почетом и уважением. Я знаю об этом, потому что он числится среди моих предков.

Учитывая, что понятия «нация» в земном понимании тут попросту нет, подумала Елена, то русский/советский народ можно посчитать за большую семью. «Род» в широком смысле. И формально это будет правдой. Ну, почти. Есть, конечно, сомнительные аспекты, но ради благого дела можно чуть-чуть смазать границу. Пусть осудит рассказчика тот, кто сумеет объяснить аборигенам концепцию разноязыких народов, живущих по краям огромного мира. А поскольку таковых нет… То и ладно.

Женщина помолчала, все так же строго уставившись на пациента. Тот тяжело и трудно дышал, блестя единственным глазом.

— Он был кавалером… — выдавил, в конце концов, Марьядек, и рассказчица возликовала. Горец поверил в саму идею, в существование рыцаря-калеки. А убедить страдальца в том, что путь Мерсье может повторить кто-то другой, это уже вполовину легче. Или даже на две трети. Только осторожно, убедительно… и агитационно.

— И что? — картинно удивилась Хель. — У нас лошади закончились?

Она стала демонстративно загибать пальцы.

— Что было у храброго рыцаря для его подвига? Конь. Есть. Столяр? Найдем, их везде хватает. Медик, определивший, как следует сделать протезы… ну, то есть деревянные ноги?

Елена развела руками, показывая, что сомневаться в наличии медицинского специалиста сейчас было бы странно и глупо.

— Седельник. С этим посложнее будет, но и такого мастера найти по силам. В конце концов, у нас тут целый барон поблизости. И я не помню, чтобы Ауффарт ездил, положив шкуру вместо доброго седла под сиятельную задницу.

Марьядек невольно фыркнул, улыбнулся, очень криво и болезненно, однако Елена окончательно уверилась, что идет верным путем.

— И остаются… Храбрость. Упорство.

Она очень строго нахмурилась и поглядела на Марьядека со значением, стараясь воспроизвести образ учительницы, настолько суровой и требовательной, что перед ней готов напрудить в штаны самый отъявленный хулиган. Убедившись, что пациент проникся и внимателен как никогда, Елена замогильным голосом произнесла:

— То, чего ты лишен.

Она откинулась назад, скрестив руки на груди, будто отгородившись от столь низкого, ничтожного человечишки. Марьядек замер на мгновение, переваривая услышанное, и с глухим рычанием рванулся к оскорбительнице, намереваясь, похоже, удавить ее одной рукой. Боль остановила разъяренного калеку, швырнула обратно, заставив буквально завыть. Снаружи опять сунулся Гаваль — точно, подслушивал.

— Брысь! — без политесов рявкнула целительница и подумала, что если получится, в Несмешной Армии будет уже двое кривых. Причем оба на правый глаз. Учитывая побитость Кадфаля и опасность грядущего мероприятия, скоро в компании вообще не останется здоровых людей.

Когда Марьядек перестал завывать и отдышался, Елена склонилась над ним и швырнула в лицо унизительные слова:

— Да, от тебя осталось пол-человека, но это все же половина! Сломанный меч так же способен убить. Часть богатства — уже не бедность. Доля от полного здоровья это все же не смерть. Но чтобы воспользоваться оружием, деньгами, оставшейся силой, нужно хотя бы стараться! Хоть что-нибудь сделать, например, учиться шагать заново. А ты способен только жалеть себя. Ты слаб. Ты жалок. Ты ничтожен. Ты не достоин доверия своего Императора.

Она склонилась ниже и, казалось, взгляд серых глаз сжигает Марьядека заживо, столько в нем было силы и настоящего, искреннего презрения. И очень тихо, едва ли не шепотом Елена закончила:

— Ты не достоин моей веры в тебя.

Тишина сгустилась в комнате. Лишь потрескивала на столе свечка под чашкой с лечебной травой. Губы калеки дрогнули, глаз часто заморгал. С полминуты горец крепился, а после одинокая слеза скатилась по щеке, за ней еще одна и еще… И Марьядек из Керазетов разрыдался по-настоящему. Елена опустилась на колени перед кроватью и очень аккуратно, с осторожностью обняла товарища, прижала к себе с материнской нежностью. Она ничего не сказала, потому что слова здесь были не нужны.

Каждый из нас меняется, подумала она, чувствуя, как содрогается худое, истощенное тело, на котором даже сквозь одеяло можно прощупать все ребра. Мы идем дорогой испытаний через огонь, кровь и смерть. И меняемся в этом горниле. Артиго из аутичного мальчишки превратился еще не в юношу, но уже в отрока, который одержим страхом и жаждой власти ради защиты от страха. Гамилла оставила в прошлом своих демонов, но стала ли ее жизнь легче? Витора шаг за шагом превращается в нечто удивительное, то ли восхитительное, то ли пугающее. Гаваль повзрослел за одну страшную ночь. Раньян принял то, что он больше не бретер, не лучший мечник в своем поколении. Принял и безоглядно шагнул дальше. А теперь преображается Марьядек, случайный встречный, которому за монетку вырезали наконечник стрелы из ноги… К худу это или добру?.. Кто знает? Увидим.

Горец перестал дрожать, всхлипнул последний раз, трясущейся рукой вытер слезы. Елена ждала его первые слова, и были они:

— Мне… нужен костыль.

— Он у тебя будет, — кивнула пропагандистка-агитаторша.

— И какое-нибудь прозвище, — все так же криво усмехнулся калека. — И так ведь придумают кличку. Не хотелось бы называться… «полумужем»… Может быть… Мерсье?

— Нет, — покачала головой женщина, и огонек, пылающий в темных глазах Марьядека начал вновь гаснуть.

— Ну да, я недостоин… имени столь великого воина… — потерянно выдохнул он.

— Нет, — улыбнулась Елена. — Если ты будешь упорен и храбр, то превзойдешь его. Мерсье все-таки не служил Императору. А ты можешь послужить. Если захочешь и постараешься Негоже скрываться в тени славы чужого имени тому, кто в силах добыть величие и честь собственными трудами.

— Да?.. — робко спросил он.

— Да! Мы будем называть тебя… — Елена задумалась на мгновение и, повинуясь нахлынувшему вдохновению, сказала. — Железный Хромец!

Она не помнила, кого так называли в истории Земли, не смогла бы вспомнить, пожалуй, и под страхом смерти. Но мрачное прозвище великого завоевателя всплыло в памяти как по заказу, в идеально точный момент.

— Ногу сделаем деревянной, чтобы легче ходить было. Но руку следует выковать из самой прочной стали, — вдохновенно ораторствовала Елена. — Ты не будешь скрывать их, наоборот! Вместо человеческой руки кузнец пусть сделает демоническую лапу с когтями. С длинными узкими пальцами, как у коршуна или ястреба. Чтобы зловеще скрести… по чему угодно. И обязательно красная повязка на глазнице, цвета пролитой крови. Каждый будет видеть, что вот идет Он! — последнее слово Елена отчетливо выделила, лязгнула голосом как сталью брони. — Тот, кто презирает телесную слабость и смеется над своим увечьем. Потому что Он побеждает врагов и служит Его Величеству не рукой и ногой, а силой ума! Знаниями, опытом и приказами!

Она умолкла, ожидая, что скажет будущий носитель зловещих протезов. Марьядек замер, дико вращая единственным глазом. На бинтах в самом деле выступили красные пятнышки, к счастью небольшие. Наконец увечный боец выдохнул и попробовал что-то сказать, однако захлебнулся воздухом и откинулся на тощую подушку, морщась от боли, колотя здоровой рукой по раме кровати, вымещая злость и ярость на бездушном дереве.

— Вечером я зайду еще раз и спрошу, готов ли ты. Если да, найду местного плотника, — пообещала Елена. — И он сделает костыль. Самый простой для начала. И ты станешь учиться ходить заново. Как младенец, впервые вставший на ноги. Будет очень трудно. И очень больно. Придется зажимать опору меж торсом и культей. Но дорогу осилит идущий. Каждый день ты будешь становиться Хромцом, понемногу, шаг за шагом. Ну… Или нет.

Она вздохнула.

— Тогда я не вижу смысла тебя мучить разными упражнениями. От голода не умрешь, слугу найдем. Но… Про Мерсье будут помнить и дальше. А тебя забудут. останется разве что пара строчек в какой-нибудь хронике. Дескать, был такой человек, но сгинул без следа, и что с ним дальше сталось — никому не ведомо.

Она подняла палец и внушительно покачала им, будто вразумляя дите со словами:

— До вечера. Думай хорошо, думай мудро. И ответ твой должен был окончателен.

Затем встала и вышла, не оглядываясь. В том числе и на шарахнувшегося в сторону Гаваля, который, разумеется, подслушивал.

'С тех пор минули десятилетия… Много раз я видел, какое влияние способна оказывать на людей Красная Королева. Она совершала невозможное, она заражала немыслимыми идеями, словно чумой, тысячи тысяч, поднимала их к невероятным свершениям и мановением руки отправляла на верную смерть. И они шли, славя Артиго Безжалостного и новый порядок, сгорая бесследно в пламени великих перемен. Так было… Однако никогда, ни до, ни после, не доводилось мне созерцать столь удивительного превращения. Разговор Хель с Марьядеком занял меньше времени, чем требуется малой церковной свече, чтобы стать оплывшим огарком. Но этого хватило, чтобы переменить безоглядно саму суть нашего славного браконьера.

С того дня закончилась история Марьядека из Керазетов и начался долгий путь Железного Хромца, одного из величайших полководцев Ойкумены, ставшего вровень с Великим Всадником, Каменным Молотом, Чертовым Землекопом, Дан-Шином Стеной, Адским Поваром и другими прославленными деятелями. Я видел каждый поворот этой дороги, каждое падение и взлет.

Говорили, Хромец не ведает страха. Шептались, что неведомы ему опасения, которые преследуют даже храбрейших из храбрых. Это неправда. Железный коннетабль и в самом деле не боялся ни людей, ни судьбы, ни дьявола, ни даже Бога. Однако была вещь, что вселяла в его душу истинный страх. С того самого дня и до последнего вздоха Марьядек боялся обмануть доверие Хель. Предать память о подвиге славного рыцаря Алексиоса Мерсье, который не был сломлен даже потерей ног… Загадочного воина, чьи следы мне так и не удалось обнаружить, даже когда я стал личным Письмоводителем Его Величества и самодеятельно приложил все усилия к тому'

* * *

Фокус с тремя шариками вполне реален, я видел его самолично в исполнении того же мастера, который балансировал палочкой на ладони.

История с уличным сортиром также имела место быть (только не в деревне как таковой, а в стационарном лагере геологов) — я собственными ушами слышал дикий вопль бедолаги, осознавшего масштаб трагедии. Эх, далекий 1992-й год…

Как упоминалось ранее, со стороны казалось, что Раньян одинаково хорошо владел обеими руками. Проистекало это представление из высочайшей квалификации бретера — его «слабая» левая рука с легкостью побивала большинство менее изощренных воинов. Однако рана вынудила Раньяна стать леворуким бойцом и, скорее всего, до конца жизни. Падение боевых качеств оказалось существенным. Прежний бретер мог «уделать» практически любого противника, новый — лишь многих. Однако проблема имела решение, хоть непростое и не короткое. Вернее сказать, три взаимодополняющих решения: медицинское, тренировочное и тактическое.

Здесь опять же немало помог и подсказал фехтмейстер Чернхау, пока в городе все шло нормально. Он прочитал цикл недлинных, но информативных лекций о том, что есть такое интересное явление, как перенос умений с одной руки на другую. Читал, притом, Елене, а не собственно пациенту, видимо чувствовал и понимал, с какой стороны правильнее заходить, не тревожа сверх меры больное самолюбие «лучшего в своем поколении».

Обычно, в нормальных условиях, фехтовальщик развивается комплексно. В процессе тренировок и практики у него в равной степени совершенствуются физическая подготовленность, техника, тактика. При этом важнейшее значение имеют чувства, коих Чернхау насчитывал три: чувство времени, железа и расстояния. В совокупности они давали «чувство боя» и собственно превращали просто человека с оружием — в мастера. Причем необязательно в убийцу, потому что хороший фехтовальщик мог, например, жить с ярмарочных выступлений, ограничиваясь раздачей ссадин и переломов.

Если бойцу приходится менять вооруженную руку, то «чувство железа» (тактильное ощущение воздействия клинка на клинок в их соединении) становится значительно хуже. А вот понимание расстояния и времени практически не меняются. Таким образом, если бретер использует «слабую» руку вместо «сильной», можно, конечно, стремиться развить первую до уровня второй, но это займет годы тренировок и с большой вероятностью так и останется мечтой. Ведь если бы Господь хотел, чтобы люди одинаково владели правыми и левыми дланями, он бы сразу всех создал амбидекстрами. Рациональнее компенсировать недостаток через компенсацию двух прочих чувств. Например, в большей степени уходить от нападений ногами, нежели защищаться клинком. Эта идея была достаточно тривиальной, однако неочевидной для того, кто годами тренировался в одном конкретном стиле, намертво заучивая определенные последовательности действий. Легко сказать «больше маневрируй», но для практики фехтовальщику требовалось ломать все штампы, буквально вросшие в плоть и кость.

Были другие интересные моменты. Так, например, пристрастия и рефлексы опытного фехтовальщика, сражающегося непривычной рукой, заставляли пренебрегать защитой, подталкивая к агрессивной манере боя даже там, где это было неразумно. Также левше, фехтующему с правшой, следовало брать значительно более широкие защиты с наружной стороны, иначе они пробивались оппонентом.

Помимо чисто тактических советов Чернхау дал и целый набор заданий-упражнений, так скажем, бытового характера. Например, если требовалось взять кружку, надлежало делать это фехтовальным жестом, сначала движется рука, потом уже включаются ноги. Упражнения с палочками (то, чем Елена так удивила барона у озера). Разнообразное совершенствование равновесия — например, выполнение домашних забот, стоя на одной ноге. Хитрое жонглирование, упражнения с мячами. Учитывая, что бретер перешел на одноручный клинок, каждое утро начиналось с задачи: положить на пол мячик и провести его из угла в угол по сложной траектории, при этом два удара подряд с одной стороны запрещены.

Временами понять мастера было непросто, поскольку Елене приходилось включать внутренний переводчик, чтобы истолковать витиеватые обороты профессионального языка фехтовальщиков понятным для себя образом. Тут в очередной раз помогла Книга, учившая понимать «с одного прохода» конструкции наподобие:

«Истинному общению с духовником длиться надлежит под Знаком Трех Милостей. Первая происходит из Намерения познать свои грехи, исполниться неприятия к оным. Вторая же суть Ощущение беспорядочности, суетности своих проступков, из коего должно произойти отвращение, и оное подобно Соли алхимического Делания, подвергнутой Известным Процедурам, преображается в Исправление и Упорядочение. Третья же Милость имеет сосредоточением истинную Мольбу о познании мира, дабы взором воображения увидеть свою душу, заключенную в тленном, ветшающем сиюминутно теле, как в узилище. Пройдящий этими Шагами да приблизится к тому, чтобы Очистить разум от мирских, суетных вещей и стать бесскверным Сосудом, коий готов уместить всю меру Любви к Пантократору»

Причем все это еще и без нормальных знаков препинания. Так что в целом Елена Чернхау более-менее поняла и старательно применила его учение практически.

Удар, парирование, шаг в сторону, еще шаг, имитация атаки, финт…

Как говорил покойный Фигуэредо, противников надо менять — постоянно сражаясь с одним и тем же оппонентом, волей неволей к нему привыкаешь, уходит непредсказуемость, шлифующая мастерство. Однако пока бретер спарринговал с подругой. Бойцов сравнимого уровня, которые бились бы профессионально и в то же время аккуратно, не увеча однорукого, в компании просто не было.

Елена энергично нападала, прыгая из стороны в сторону, как на пружинках, бретер закрывался, держа клинок почти вертикально, разворачивая корпус при зафиксированном локте. Сухой, резкий стук дерева все убыстрялся, жестким ритмом напоминая редкую барабанную дробь. Женщина присела, стараясь достать мечом чужие ноги. Обычно Раньян отшагивал, но в этот раз подпрыгнул, пропустив дерево под собой, опустился на обе стопы, одновременно же опуская меч на голову поединщицы. Елена ушла перекатом в сторону, потому что больше ничего не успевала в такой неудобной позиции. Чудом не опрокинула стол, а бретер уже наступал, атакуя. В два шага он загнал противницу в угол, оставив без пространства для маневра. Здесь можно было сдаваться, но Елена дисциплинированно, со старанием отработала бой до последнего удара.

— Туше, — кивнула фехтовальщица, когда Раньян стукнул ее концом палки меж ключиц, но бретер на уловку не поддался, отступил на шаг и закрылся диагонально поставленным оружием. Лишь после этого мужчина спросил из-за меча:

— Что?

— Твоя победа, — Елена обозначила реверанс и вспомнила, что финал этой «сходки» похож на ее первый… точнее вернее третий бой в Ойкумене. Если каждый раунд считать за самостоятельный акт. Тогда она почти так же ткнула палкой «смоляного» Кая в кольчугу под горлом, но решила, что бой выигран. Дальше все получилось обидно и даже больно. Разумеется, опытный бретер ошибки пренебрежения «ударом мертвеца» не допустил.

— Лучше, — сообщила боевая партнерша. — Существенно лучше.

— Согласен, — кивнул Раньян. Мужчина не стал отнекиваться и казаться сильнее, чем есть, умаляя свои достижения, весьма немалые, прямо скажем. Учитывая, что несколько месяцев назад он едва стоял на ногах, промокнув от собственной крови, как после душа, и Елена, штопая его раны, видела кости в разрезах.

— Но есть к чему стремиться, — строго продолжила фехтовальщица.

Раньян снова кивнул, опять же не споря с очевидным.

— Скакалку надо сделать, — подумала вслух Елена. — Точнее скакалки. Тебе легкости в ногах прибавит, да и мне не помешает. Но тебе — после того как рука заживет окончательно.

— Надо бы мне позаниматься с Бьярном, — предположил Раньян.

— Я против, — тут же отозвалась Елена, которая все эти варианты уже продумывала по многу раз. — Он здоровый, как медведь, и умеет лишь бить насмерть. А тебе надо развиваться аккуратно.

— Колине? Он очень неплох с мечом.

— То же самое. Бить может, но тренироваться с ним опасно. Пока, во всяком случае.

Бретер вздохнул, соглашаясь, махнул несколько раз деревяшкой, обозначил финт, обманный удар и выход на элегантный укол сбоку.

— Арнцен, — предложила, в свою очередь, Елена.

— Что⁈ — бретер едва не выронил меч от удивления.

— Позанимайся с мальчишкой, — улыбнулась лекарка.

— Это шутка?

— Отнюдь, — посерьезнела женщина. — Он мало что умеет, бьет резко и со всей дури, но слабо. Даже если попадет, вреда окажется меньше, чем от… Бьярна. Но все же будет больно, достаточно больно, чтобы этого избегать.

Бретер хмурился, но слушал с растущим интересом и пониманием.

— Это хорошее дополнение и разнообразие, — продолжила Елена. — Не слишком опасный, но все же с ним придется держать ухо по ветру.

— Нос. Нос по ветру, — поправил мужчина.

— Нос так нос. А парень в обморок от счастья упадет, когда узнает, что его берется поднатаскать сам Чума.

— Эх, Тейна, Тейна… — кривовато и чуть снисходительно улыбнулся бретер.

— Чего? — немедленно ощетинилась названная Тейна.

— Он молод, глуповат и мнит себя кавалером, — с мягкой вежливостью пояснил Раньян. — Мечтает о том, как будет скакать в дорогущих латах на дорогущем коне, целя копьем…

— Дорогущим, — подсказала Елена, начиная понимать, в какую сторону клонит собеседник.

— Разумеется, зачем рыцарю дешевая палка? Целя дорогущим копьем, по меньшей мере, в барона, лучше графа или даже герцога.

— За дорогущий выкуп, — не удержалась Елена.

— Истинно так! — назидательно поднял руку бретер. — Ты зришь в корень. Бертраб нуждается не в умении Высокого Искусства, ему нужны рыцарство, дестрие и копье для воинской славы. Мальчишка просто не поймет, а то и оскорбится, если предложить ему знание «городского» боя подлых людей низкого происхождения.

— Хм… А если его побить и потом уже предложить стать лучше, сильнее? — начала перебирать возможности Елена.

— Оскорбится еще сильнее. Может быть даже попробует мстить.

— Поговорю с ним завтра, — решила Елена. — Зайду с другой стороны. Укажу, что если он хочет выклянчить посвящение, надо как следует послужить Артиго. А маль… ему сейчас нужен телохранитель с мечом, а не всадник с копьем. Хотя… — женщина вздохнула. — Всадников тоже неплохо бы, и побольше.

— Поговори, — согласился Раньян. — Только не надо про «клянчить». Оскорбится еще сильнее. И… не торопись.

— Почему?

— Если завтра мы не договоримся с Суи, его придется убивать. Вместе со всеми приближенными. Это важнее.

— А… — Елена уставилась на мужчину, стараясь найти хотя бы тень сарказма или юмора на его лице. Безуспешно. Он был совершенно серьезен и деловит, как повар, точащий нож перед куском свинины на доске.

— А, — повторила она, вроде бы начиная понимать. — Убить командира и попробовать заявить права на его… «головы»?

— Да.

— Будет… непросто, — с большой осторожностью предположила она, все еще надеясь, что это какая-то шутка. Почему то вспомнилась плоская дубина в руках боевого «чукчи» Тангаха и характерные следы на кромке. Такие остаются от сломанных костей и железа.

— Очень, — согласился Раньян. — Но другого выхода нет.

— Надеюсь, будет. Ладно… Хватит на сегодня, — решила лекарка на правах медицинского наставника. — Теперь заминка и хороший крепкий сон. Завтра нас ждет много забот.

Раньян отправил меч в угол, вытер пот со лба и привлек свободной рукой женщину, прижав к широкой груди.

— Ну, так таки сразу и сон? — уточнил он, и Елена снова прокляла флегматичный «мушкетерский» вид бретера. По бледному лицу никак нельзя было понять, это предложение, намек, шутка, флирт или что-то еще. Хотя, если присмотреться внимательнее и заметить веселых чертиков, скачущих в зрачках мужчины… Впрочем то могли быть и отблески огня в приоткрытой дверце печки.

Березовые дрова почти прогорели, оставив по большей части раскаленные угли черно-красного цвета. Идеально было бы для мяса на прутиках… Елена вспомнилось ни к селу, ни к городу, как однажды, выехав «на шашлыки» семейно, они забыли угли, а дров на месте не оказалось. Отец сымпровизировал костерок из ив, растущих в изобилии вдоль речного берега, так что фиаско превратилось в оригинальное приключение.

Отец… Елена поняла, что не помнит его лица, как и матери. В памяти остался лишь четкий, ясный, будто в камне вырезанный лик Деда, прочие же родственники, знакомые, соседи, все-все-все превратились в расплывчатые образы. Не люди, а скорее идеи людей. Раньше это испугало бы, теперь… Елена неожиданно для себя поняла, что ей, пожалуй, все равно. Ну, может быть, есть толика печали, однако не больше.

Но хватит психо- и самоанализа!

Елена решила использовать старинный, проверенный метод определения истины, поцеловав мужчину. Получилось неплохо, даже хорошо и с намеком на возможность выйти к достижению «великолепно». Подвешенная в лубке рука оказалась расположена стратегически очень выгодно и своевременно, кистью напротив расстегнутого на две пуговицы (нормальные, человеческие, а не кретинские шнурки) ворота льняной рубашки Елены.

Однако…

— Не сейчас, — сказала она, приложив некоторое усилие. — Позже.

Раньян изобразил молчаливый вопрос.

— Мне тут надо кое-что сделать, — замялась Елена. — И кое с кем поговорить.

Бретер лишь укоризненно покачал головой и шагнул в сторону, чтобы взять теплый кафтан со стула.

— Не забудь плащ, — напомнил он. — С закатом приходит самый холодный ветер.

Только сейчас Елена поняла, что вообще-то проголодалась, и очень сильно. Можно было бы перехватить кусок-другой, но это зряшная потеря времени. Потом. Она помогла бретеру повесить на ремень новую саблю. Прежняя — двуручный подарок мертвого короля — оставалась в покоях Артиго, замотанная в два слоя ткани, перевязанная бечевой. Быть может, со временем, подлечив руку, бретер к ней вернется. Елена уже привычно сунула за пояс чекан и проверила два ножа — один в сапоге, другой на боку. Фехтовальщица регулярно думала, что можно было бы перейти на посох, однако никак не решалась. Все-таки заточенная сталь в руке давала бОльшее чувство значимости, безопасности.

Витора, как обычно, сидела в комнатке, выполнявшей роль прихожей, и что-то шила при свете двух свечей. Это была, наверное, единственная слабость и увлечение Виторы, во всяком случае из того, что известно Елене — свечи. Купленная девчонка с недавних пор буквально влюбилась в большие, хорошие маканые свечи. Ей нравилось не экономить на освещении, зажигать желтоватые восковые цилиндры, глядеть на огонь, работать при хорошем искусственном свете. Лампы, даже магические, оставляли Витору полностью равнодушной, зато свечи она покупала из личных средств, невероятно гордясь и радуясь тому. Печки в прихожей не имелось, девушка грела ноги у жаровни.

Увидев, что хозяева собрались куда-то на ночь глядя, служанка подняла голову с немым вопросом на красивом лице. Елена коротко приказала: «жди, вернемся», и Витора послушно кивнула, взялась опять за иголку. Рядом со свечой лежала цера для письменных упражнений, а также букварь. Кажется, девчонка не только работала, но и продолжала учебу самостоятельно, с незаметным тихим упорством. Елена чуточку за нее порадовалась, но быстро забыла про служанку, думая о совсем другом человеке.

Марьядек тоже палил две свечи разом, однако, не для занятий письмом. Он упорно скакал на грубой имитации костыля, долбя деревянным концом в доски пола. Протез ноги столяр и шорник пока не закончили, но упрямый горец уже наловчился прыгать на одной ноге, в шатком равновесии, сунув палку с перекладиной под обрубок и прихватив целой рукой. Красную бандану калека уже обрел и надел, побрившись налысо. Получилось, во всяком случае, грозно, и пустая выжженная глазница оказалась прикрыта.

Судя по крови на закушенных губах, первые шаги в образе Хромца давались увечному адски тяжело. Но Елена порадовалась — все лучше прежней апатии.

— Уймись, — тем не менее, посоветовала она калеке. — Что чересчур, то не во благо. Швы раскроются, умрешь, поскольку выше резать уже невозможно. Делай каждый день, но разумно, начинать следует понемногу.

Раньян молча помог калеке сесть на топчан. Марьядек сердито зыркнул, но совсем отвергать помощь не стал, разрываясь меж гордостью и облегчением.

Елена подождала, пока Хромец торопливо наглотался подогретого вина, и задала вопрос:

— Я так понимаю, ты уже все прослышал?

— Ага, — горец вытер мокрые губы тыльной стороной ладони. — Конец ва… нам. Что тут еще сказать-то…

Елена смотрела на него, Раньян смотрел в угол. Марьядек потихоньку занервничал, видя этакую странность.

— Не… — протянул он. — Ну, впрямь то…

Елена почесала кончик носа, бретер поправил руку в лубке и расправил воротник рубашки, выглядывающий из-под кафтана.

— Да ну, в самом деле, — пробормотал Хромец. — Глупость экая…

Женщина с очень умным видом покачала головой. Раньян проверил, хорошо ли скользит в ножнах клинок. Всякий знает, что на холоде металл, случается, чуть-чуть застревает в устье, а потерянное мгновение в критической ситуации вполне может оказаться той самой границей жизни и смерти.

— Ладно… — нахмурился калека, поняв, что поздние визитеры настроены совершенно серьезно. — И чего хотите-то?

— Победить, — исчерпывающе объяснила женщина. — С твоей помощью.

— Невозможно, — сразу отозвался горец, качая головой с видимым, искренним сожалением. — Никак невозможно.

— Дружище, — мягко улыбнулась Елена. — Ты забыл? За мной стоит длинная череда предков-героев. Они побеждали природу, людей и даже демонов. Они сокрушали врагов, которых никто не мог сразить. Они превращали в руины города и целые… королевства. А затем поднимали обратно из щебня, делая краше и лучше.

Горец часто заморгал, пытаясь оценить, осмыслить услышанное. С одной стороны, рыжая тощага несла полный бред. Ну, какие, к чертям, демонам и ведьмам, королевства из руин⁈ С другой… она определенно верила в свою нелепицу, верила спокойно, как в истину божьих слов, не рисуясь, не позерствуя. А самое главное, убийца и целительница, конечно, безумна, как астролог-культист, только ее безумие почему-то раз за разом оказывается в выигрыше.

Дылда не королевской крови, однако, и не простолюдинка. Она говорит с юным герцогом — герцогом, мать вашу так, наследником престола!!! — как равная с равным. И вполне может быть, что ее предки сражались за королевства. Наверное, в былые времена, когда на костях Старой Империи рождалась Новая.

— И… что? — осторожно спросил Хромец.

— То, что я не знаю слово «невозможно», — все с той же мягкой и несокрушимой твердостью сказала Хелинда су Готдуа. — Как не знали его те, на чьих плечах я ныне стою. Есть лишь «трудно». Может быть, «очень трудно». Но возможно все.

— Собрались ежа напугать голой жо… задницей, — простецки буркнул Хромец.

— Как сказал один граф, загнанная в угол задница может забить ежа до смерти, не считаясь с потерями, — женщина с ответом не задержалась. — Если мотивирована правильным образом.

Марьядек сидел, вращая глазом и пребывая в состоянии эпического изумления. Елене очень хотелось рассказать ему, что горские пехотинцы это, в сущности, аналог швейцарцев земной истории. Те тоже считались непобедимыми, да и были такими очень долгое время. Но потом их наловчились побеждать. Значит это возможно. Только надо подумать и придумать: как именно. Но… нельзя о таком говорить. Не поверят, не поймут, решат — ума лишилась.

Что ж, пойдем другим путем.

— Расскажи, для начала, почему все болтают насчет отряда без знамен, при этом упоминают какие-то флаги?

Елена решила начать с простого, для завязки беседы. Марьядек, сильно запинаясь поначалу, но все бодрее и бодрее, пояснил, что тут есть своя специфика. «Беззнаменный» это скорее фигура речи. Имеется в виду: компания действует как бы от «своих», однако не настолько известна и сильна, чтобы иметь постоянный и всеми признанный штандарт, как у приличных полков. Городские наймиты несут полотнище Красной Луны, может быть еще что-то из мест, откуда набирались воины, однако и все на том. Наберутся опыта, славы, людей — будут как нормальные, идти в бой под тремя флагами, самое меньше. Ну или нет, тут как Двое назначат судьбу.

— Так… — Елена ухватилась за обмолвку и начала ее разматывать. — То есть они как бы чуть пониже, послабее этих… «настоящих» знаменосных полков?

Марьядек немного подумал, расчесывая бороду, в которой ощутимо прибавилось белых нитей.

— Хм… Ну да, — признал он в конце концов. — Не, это вестимо не братва Каменного Молота, но все равно будут на голову повыше любого из суйских. А когда соберутся в квадрат, их ничем не взять. Только стрелами закидать.

— Пятьдесят человек, — скривилась женщина. — Всего-то. И наверняка «полсотни» это условная численность. Как «полк» или «рота». Живых «голов» поменьше будет. Там даже квадрат десять на десять не соберется. Три шеренги человек по пятнадцать? Не очень внушает.

— Тоже верно, и так может быть, — неожиданно согласился горец. — Только это пусть и не самые-самые, но все же наши, — в голосе калеки прорезалась искренняя гордость. — Они, может, жандармов и не остановят в поле. Но древки держать обучены крепко. И главное — не побегут. Отряд хоть без своего знамени, но у нас все про всех знают. Если отцы подошвы покажут, детям в рожи… лица плевать станут три колена подряд.

— Вот прямо-таки плевать? — усомнился прежде молча слушавший бретер.

— Ну, может не так, чтобы харкать, — поправился калека. — Но шипеть за спинами, пальцами тыкать, это запросто. Позор и поношение. Скажут, отец солдат негодный, позор, а не солдат, наверное, и сын такой же. Придет записываться на войну — осмеют и погонят. И девки не дадут. А дочерей замуж никто не возьмет, скажут, утроба трусливая ссыкунов рожает, не надо нам таковских в род.

— Девки, это серьезно, — все с той же задумчивостью протянула лекарка. — Без девок жить, в самом деле, как-то неинтересно… Сильный мотив, да.

Раньян повернул в сторону лицо, пряча скабрезную ухмылку, Хель этого не заметила.

— А эти, — Марьядек широко махнул рукой, наверное, условно показывая в направлении братвы де Суи, затем процедил, не скрывая презрение. — Люди с копьями.

— Ага… То есть разница по большому счету в том, что цып… горцы немного лучше обучены. И не побегут до самого конца. Потому что чертов цех, только на прилавке у него война и солдаты, а не свинина. И кто готов стоять до конца, тот побьет хоть и большее, но сбродное и трусливое воинство. А если не побьет, то разменяется с таким соотношением, что сплошное разорение, а не профит. Верно я понимаю?

— Ну да, как-то вроде так.

— Любопытно…

И вновь Елена задумалась.

— Скажи, а можно ли выучить сброд Суи действовать пиками более-менее слаженно? — продолжила она расспросы.

— Не-е-е… — развеселился Хромец. — Это ж не просто взял и тычь от широкой души. Хоть пикой, хоть алебардой надо с умом и навыком действовать.

— Так и я об этом. Почему мы не можем собрать, скажем, пару сотен человек и начать гонять их с пиками? Неделю их с утра до вечера дрессировать на командное действие. Конечно, как «ваши» они не станут, но четырехкратное превосходство, это уже сильно.

— Учить?.. — горец явно не понимал, о чем идет речь. — Наемных людишек?.. Разных банд собрать… и выучить?

— Ну да.

Елена сообразила, что, кажется, нащупала некий очень важный элемент. Принципиальное различие в понятном, естественном для нее образе действий военных людей и местных обычаях. Казалось бы, если тебе нужно войско, следует собрать всех бойцов… или «головы», после чего тренировать их, прививая дисциплину, исполнение приказов по команде и общую работу по уставу. Чем лучше выучишь, тем больше станешь побеждать. Петр Первый и его полки нового строя… Больше примеров лекарка с Земли не знала, но это все и так было само собой разумеющейся истиной. Однако для настоящего солдата настоящего феодального войска это было совершенно неочевидно. Почему-то…

Следовательно, первым делом надо понять, где тут фундаментальная разница. Почему никто не рассматривает идею «согнать кратно бОльшую толпу, вбить базовую дисциплину, запинать числом»?

— Ну… — вздохнула она, понимая, что еды не увидит, минимум, еще несколько часов, скорее всего до утра. — Давай разбираться. Для начала расскажи, а как вообще пехота сражается?

Она осеклась, подумала и конкретизировала вводную:

— Нет, лучше по-иному. Как для ребенка или блаженного расскажи. Вот у меня лежит мешок денег, и я хочу войско. Большое, выученное, организованное и управляемое. Что дальше?..

* * *

Теорию и практику реабилитации фехтовальщика я из художественных соображений приписал Чернхау-Черниховскому. Однако настоящий автор — Виктор Лобанов, крайне суровый фехтовальщик очень доброжелательного и «небоевого» вида.

https://vk.com/wall-214315122_36

Большая часть описанных в «Справедливости» приемов, включая балансирование карандашом, ловлю нескольких шариков сразу и «освежение выпада» — его учение. Примерно половина, потому что некоторую часть я оставил для «Карлега»:-))

Скакалка в XV–XVI вв. уже существовала, более того, долгое время она считалась сугубо мужским занятием.

Относительно пики можно посмотреть этот интересный плейлист:

https://www.youtube.com/watch?v=Eaq1sPclHkM&list=PLRRwBtI2PdRE1mBKDym9M-Fk11mziSqHU

— Мы не станем нанимать пять сотен бойцов.

Суи дернулся, было, наверное, чтобы возразить, напомнить: о пятистах речь и не шла. Но только щелкнул челюстями вхолостую, проглотив слова, которые хотел высказать. Хель говорила тихо, очень ясно и разборчиво, с легкой и милой улыбкой на привлекательном, чуть обветренном лице. И безжалостными глазами, холодными, как промерзший до дна колодец в самую лютую зиму.

— И четыре сотни не станем, — продолжила она, все так же улыбаясь. — Может быть, даже и без трех обойдемся. Две, две с половиной, этого хватит.

— Не хва… — буквально квакнул Суи, но вновь осекся, дернув рукой без мизинца особенно нервно и припадочно.

— Это сэкономит золото. Оно пригодится нам для иных целей. Мы скупим все приличное оружие, до которого дотянемся. Но главное — хорошие доспехи. Будем, если понадобится, покупать втридорога прямо у проезжих. Распустим слухи, что с… севера, например, идет большой отряд на подмогу. От… Лукаса. И что горцы в Фейхане — поддельные. Как плохие игрушки, глаз радуют, но ломаются от чиха.

Она вздохнула, переводя дыхание. Вдруг заговорил Молнар и сказал то, чего Елена услышать не ожидала:

— Может подействовать. Никто не поверит, что люди в своем уме пойдут брать город с отрядом в две сотни голов. И если не показаться дурнями и безумцами, все поверят в подмогу. Но действовать придется очень быстро.

— Именно, — кивнула рыжеволосая. — Потом так же стремительно двинемся на восток. Никому не позволим себя обогнать. Будем ломать телеги и ноги, а если понадобится — станем убивать всех путников. Мы должны прийти к Фейхану во главе страшных слухов, а не правды и точного знания.

— Они будут ждать, что мы снова застрянем под стенами, ожидая… Лукаса, — вскинулся Молнар.

— Истощая силы… — пробормотал Суи,

— Теряя людей от хворей, — эхом вторил ему алхимик.

— Но мы ничего подобного делать не станем, — сказала Елена. — Пойдем на приступ в первую же ночь. Пока люди здоровы, пока не стали задумываться, колебаться, трусить и дезертировать. Поставим на один удар, пан или пропал.

— Все равно двух сотен никак не хватит, — скептический тон Суи не вязался со взглядом, полным жадной, болезненной надежды. — Никто не берет крепости с отрядом, где людей меньше чем ополчения.

— Две-три сотни это лишь большая толпа, массовка в театре. Антураж. Их задача — громко шуметь и пугать. Основную работу сделает ударный отряд, который мы соберем из наилучших бойцов трех компаний. Наша. Его милости барона Молнара. И твои, господин Бертран.

— Хы! Лучшая броня… — гыкнул Фэйри. — Вот оно, в чем дело… Таран? Ствол деревянный, башка в железе?

— А ты хорош, — одобрила женщина. — И прямо поэт.

— Н-нет… — запинаясь, проскрипел Суи, которому очень-очень хотелось, но профессиональный опыт восставал против безумной авантюры. — Не выйдет. Слишком цветастая гопка получится. Тут и мужичье тебе, и… — он кинул взгляд на Дьедонне. Кост сидел на том же пригорке и упивался с устрашающей быстротой. — Как тут на всех накинуть одну упряжь? Кто их поведет? Нужен рыцарь, настоящий, в авторитете и с родословной. Тот, что не зассыт и за кем идти не зазорно. Благородный с мужиком бок о бок встает… ну… разве что на Восходном юге. Наверное.

— Я их поведу.

Суи нервно дернул кадыком. Фэйри в замешательстве почесал белобрысую голову. Дени же переспросил, определенно не доверяя своим ушам:

— Чего?

— Я. Их. Поведу, — негромко, раздельно, четко повторил Артиго.

— Никогда! — рявкнул бретер, вскакивая и махнув здоровой рукой так, что загасил одну из свечей. — Никогда!!!

Елена опустила голову, сверля взглядом пол и сжав губы. Ей нечего было сказать.

— Господин мой, — Раньян упал на колено перед мальчиком. — Умоляю, не надо! Это риск. Это невероятный риск, а вы… вы едва не погибли уже несколько раз. Вспомните, вы чудом выживали!

… И это выживание стоило парню душевного здоровья, закончила про себя Елена. Пожрало неизвестную, но явно большую долю и без того не слишком крепкого ресурса детской психики. И это отец еще не знает, что происходило с его сыном после боя за деревню. Не видел страшный надрыв, по итогу которого юный аристократ и получил, видимо на всю жизнь, паническую боязнь насилия, крови, боев. Если бы бретер знал, пожалуй, сейчас зарубил бы подругу на месте, невзирая на любые чувства.

— Я прошу, — Раньян опустился уже на оба колена, с неподдельной мольбой заглянул в лицо сына, которого никогда не сможет назвать этим словом. Губы Чумы, смертного ужаса для многих и многих, лучшего меча в своем поколении, зловещего убийцы, о котором слагали страшные легенды при жизни — тряслись, как и здоровая рука, прижатая к сердцу.

Артиго сделал шаг вперед и обнял верного фамильяра, то ли прижал к себе, то ли сам прижался к бретеру, который выглядел подобно великану рядом с худеньким юнцом.

— Так надо, мой друг, — прошептал юный аристократ. — Так… просто… надо…

— Я надор и гастальд, — говорил Артиго. — Я ношу герцогскую фамилию и наследую императорской семье. Стоять со мной в одном строю не зазорно любому из Двадцати. Для всех же прочих это великая честь. Я возглавлю ударный отряд и поведу его в бой.

— Ты… вы… — Суи опять качнул головой и подтянул беспалую руку едва ли не к подбородку. — Не боец… Уж простите, ваше… ваша…

— Его светлость, — тихонько подсказал Дени.

— Мне это не нужно, — голос и взгляд юного наследника Империи до краев полнился надменностью неописуемой меры и концентрации. Только сейчас Елена поняла исчерпывающе, в чем разница между плебейской претензией на пафос и настоящим высокомерием, которое воспитывается с младенчества. Артиго не требовалось предъявлять какие-то грамоты и прочие доказательства происхождения. Все было на лице, в осанке, развороте плеч и взгляде. Взгляде человека, для которого нет разницы между бароном и золотарем, ведь оба стоят бесконечно ниже полубога и титана по рождению.

— Мечи пусть будут в чужих руках, — процедил Артиго, едва шевеля губами, словно ленясь открыть рот, чтобы общаться с жалкими плебеями. — Удел моих — вздымать гордое знамя. Флаг нашей славы и великолепной победы.

Воцарилась тишина. Десятки пар глаз смотрели на тех, кто договаривался, решая судьбу многих и многого. Ближние наблюдатели, дальние наблюдатели, случайные прохожие, другой люд — их было немало. Никто не слышал, о чем шел разговор, но резкую перемену все узрели.

Неподалеку с дьявольским упорством ковылял, опираясь на костыль и плечо Виторы, Хромец. Его решили не тревожить участием в сложном деле, где калека — временно — стал бы лишь обузой. Но у того имелось собственное мнение о том, где надлежит быть и чем следует заняться.

На Раньяна страшно было смотреть. Костистое лицо с резкими чертами замерло, как маска, высеченная из белого мрамора, но под личиной горело адское пламя. Только Елена знала об истинной сути той бури, что раздирала душу бретера. Для остальных же темноволосый мужчина казался вестником разрушения и смерти.

Боже, подумала Елена, чувствуя, как течет холодный пот вдоль позвоночника, а руки дрожат, к счастью, в перчатках не видно… Боже мой! Что будет после, когда мальчик останется без свидетелей, рядом с двумя самыми близкими людьми. Новый срыв, новый приступ разрывающей душу паники. Но это потом. Сейчас же граду и миру явлен Дворянин, именно с большой буквы. Военный аристократ, равных которому нет в радиусе, пожалуй, сотни километров. А может и сотен. То, что сейчас нужно, в идеальном исполнении.

Аканах, державшийся чуть позади спутников, обошел Дени, стоявшего столбом, сделал пару шагов, оказавшись рядом с Артиго. На лице «чукчи» отражались некие эмоции, скрываемые за чуждыми, непонятными чертами, а также черной татуировкой. «Говорящий с духами» очень пристально взглянул на Готдуа и сказал негромко, повернувшись к Суи:

— A tongeni fori. Ewe at a kukkun, nge a wor rochopwak lon ngunun. Iwe, Malo a etiwa i ren pöün kewe.

Он помолчал несколько секунд и повторил с какой-то замогильной уверенностью:

— A tongeni fori.

Из Армии никто ни слова не понял, однако Бертран, алхимик и Фэйри очевидно знали этот язык, не имеющий ничего общего с материковым наречием. Знали, поняли, восприняли крайне серьезно.

Дени вытер мокрый рот и пробормотал:

— Это… на колено следует опуститься… Наверное.

— Да, пожалуй, — Суи в замешательстве почесал щетинистый подбородок.

— Не стоит, — с королевской, да что там, с императорской снисходительностью позволил Артиго. — Все это подождет более достойного и соответствующего момента. А сейчас… — он медленно, как бы нехотя повернул голову к Елене. — Ничто не забыто?

Рыжеволосая нахмурилась, вспоминая.

— Да, чуть не забыла, — призналась женщина. — Еще нам понадобится арбалет. Не самострел, а настоящий арбалет. С кранекином. Лучший из всех, что можно здесь найти, купить или сделать.

* * *

Вопрос обучения позднефеодальной/наемной армии на самом деле крайне сложен и неоднозначен. В условиях, когда нет регулярной армии, служащей на постоянной основе за плату, а также организованного и стандартизированного налогообложения, которое дает средства на эту безумно дорогую «игрушку», по большому счету нет возможности «обучать» войско привычным и естественным для нас образом. Из простого и понятного научпопа в этом отношении полезно посмотреть/почитать лекцию Жукова, где он хорошо раскрывает проблему.

https://youtu.be/dj12mErIVxw?t=6254

или

https://vkvideo.ru/video84400620_456239104?t=1h44m15s

Текстовый вариант:

https://oper.ru/video/view.php?t=3288

' Крутись, как хочешь, да. Но для пребывания в постоянной готовности в пункте постоянной дислокации на обучении — это… Т. е. ты человека просто вырываешь из жизни навсегда, а за что ты должен ему платить? Но у голландцев были деньги, как мы знаем, причём очень большие деньги, и Вильгельм Людвиг и Мориц начинают на постоянной основе учить солдат, причём они сами сначала вообще не знали, чему они их учат — это просто вот видно по переписке. Они просто экспериментировали, причём сначала с очень небольшими подразделениями, буквально меньше 100 человек, чтобы просто понять, как это вообще работает или не работает. Экспериментировали в т. ч. с какими-то римскими щитами, которые специально делали для солдат, они там с ними ходили, сзади ходили люди с пиками — как-то вот такие были, такого уровня эксперименты.

…

И что характерно: они страшно стеснялись. И я не шучу! Вот письмо Вильгельма Людвига, который написал его Морицу: «Я обнаружил способ заставить мушкетёров и солдат, вооружённых аркебузами, не только хорошо стрелять, но и делать это в боевом порядке, а не только вести перестрелку или стрелять под прикрытием палисадов: как только первая шеренга даёт залп, она, как учили, отходит назад. Вторая шеренга или продвигается вперёд, или остаётся на месте, делает залп и тоже отходит назад. После этого третья и последующие шеренги делают то же самое. Таким образом, до того, как выстрелит последняя шеренга, первая успеет перезарядиться». И теперь внимание: «Т. к. это может стать поводом для насмешек, умоляю: делайте это только наедине или с друзьями». Караколировать можно только в семейном кругу, а то засмеют, потому что старые солдаты воспринимали это как какой-то позорный цирк. Ну, вот скажи, чему и зачем, главное, учить солдата?'

Таким образом, думая о разном, Елена подошла к лазарету. Лечила расположил его рядом с импровизированной «казармой», где встали на постой люди Бертрана. К слову, на практике их оказалось менее сорока, хотя речь шла о полусотне. Пункт скорой медицинской помощи представлял собой обычную палатку «тентелет» и навес. Елена посмотрела направо, посмотрела налево и не обнаружила даже паршивого костерка, на котором можно было бы вскипятить воду. Поджав губы, лекарка двинулась вперед, готовая причинять регламент и административный порядок.

Ее заметили. Кто-то шепнул одному, другой позвал четвертого, пятый свистнул, чтобы услышали коллеги в «казарме». Разумеется, неподалеку оказались местные, в том числе и дети, что тут же порскнули в разные стороны, неся весть: средь пришлых опять какая-то замута намечается.

Елена подошла к тентелету и, скрестив руки на груди, некоторое время наблюдала за процессом. «Военмед» пользовал местного хворого, который дрожал от лихорадки, кашлял, в общем демонстрировал симптомы чего-то мощно-простудного. Учитывая рванье, в кое был одет страдалец, о причинах болезни гадать особо не доводилось. Если оценить изможденность и худобу, перспективы тоже становились очевидны. В принципе, все это было обыденностью, для бедняка тяжелая болезнь, как правило, выписывала билет в один конец.

По-настоящему расстроило и малость взбесило другое: девочка лет шести, наверняка дочь больного. Она стояла рядом с доктором и пациентом, перебирала тонкими ножками в лаптях с обмотками (драное платьице открывало колени). И держала в руках узелок, наверняка с оплатой. Узелок из серой тряпицы пах салом и чесноком, а отец и дочь не казались людьми, которые регулярно едят что-то жирное.

Дохтур начал коситься, демонстрируя недовольство пришлой бабой. Елена помолчала еще немного и вежливо спросила:

— Дозвольте полюбопытствовать, что за удивительное снадобье вы используете?

— Не дозволю, — сразу и с неприветливостью отозвался доктор.

Из палатки высунулась докторская служанка, она же медсестра, явно сельская тетка лет тридцати (соответственно, выглядела по меркам человека с Земли на все шестьдесят). Увидев новую диспозицию и оценив, как вокруг медпункта потихоньку стягивается заинтересованный люд, «сестра» ойкнула и на всякий случай сгорбилась в поклоне. Девочка со свертком последовала примеру старшей. Больной взирал на все это с тоскливым видом человека, не властного над судьбой.

— А я и так знаю, — пожала плечами Елена. — Средство от лихорадки. Поймать болотного ужа, снять с него шкуру, высушить, привязать к левой руке больного. Дать ему вина с полынью и трижды пропеть псалом «Един во всем». Носить три дня, шкуру потом сжечь. Обязательно в огне, зажженном от кремня. Только… — она посмотрела на стакан из высушенной тыквы, который пациенту надлежало осушить в финале лечебного акта, и демонстративно понюхала воздух. — Эту воду, быть может, даже проносили рядом с винным погребом.

Она говорила внешне спокойно, едва ли не со скукой, но в душе лекарки поднималась уже знакомая волна сдерживаемого до поры бешенства. Ладно, ты всякой хренью занимаешься, выманивая у нищих последние крошки еды. Но, черт возьми, налей пациенту хотя бы горячей воды с каким-нибудь отваром!

Дохтур скорчил неприятную физиономию и пробормотал что-то насчет баб, тупых, как скалка, и наглых, как ростовщик двоебожник. Затем сделал вид, что здесь больше никого нет и с умным выражением лица вернулся к процедуре. Зрителей прибавлялось с каждой минутой, почти все доблестное воинство Суи уже собралось полукругом, очень внимательно наблюдая за происходящим. Судя по их поведению, лечила особым авторитетом не пользовался, так что ситуация вызывала скорее живое любопытство.

Елена прокрутила в голове несколько возможных сценариев, начиная с вовлечения оппонента в полноценный медицинский диспут, а также измерения грамот, у кого печати солиднее (это если у дохтура вообще есть какой-то цеховой документ о праве на лечение). И решила, что тут «не надо фигурять», самое надежное — самое простое.

— Пошел вон, — сказала она.

Среди общественности возник шепоток и негромкие переговоры. Интрига поднялась на несколько градусов. Служанка, похожая на старуху, склонилась еще ниже. Больной и девочка испуганно сжались, не очень понимая, что происходит, однако наученные горьким опытом жизни: перемена к добру не ведет.

— Чего? — с видом крайнего недоумения проскрежетал «медик», выпрямляясь и машинально вытирая ладони грязным полотенцем.

— Советы твои дурны, польза от них не происходит, а вред причиняют великий, — Елена чуть ли не рефлекторно переключилась на вычурный стиль «человека с грамотой», подразумевающий красивые и архаичные обороты. — Поэтому я считаю нужным изгнать тебя, избавив этих добрых малых, — она демонстративно оглядела суевских бойцов. — И прочих людей от скверного ухода.

Елена вздохнула и с некоторым усилием вышла из образа, закончив:

— В общем, собирайся и вали отсюда. Теперь я здесь полковой лекарь.

Перебрала, конечно, насчет «полкового», ну, да и бог с ним. Зато все поняли.

За спиной гнусно и выразительно заржали Мара-и-Лара. Жена и вдова братьев держались неразлучно, а за минувшее время хорошо узнали, что из себя представляет «дылда рыжая» и насколько серьезными бывают ее эскапады.

Дохтур оглянулся, ища поддержку средь пациентов прошлых и будущих, однако вместо содействия обнаружил, в основном, любопытство — как лечила выкрутится из столь интересного положения? Сказывалась специфика времени и ситуации: в данный момент «отряд Суи» отрядом, по сути, не являлся. Договор с прежним нанимателем утратил силу, с новым еще не был заключен. То есть «батальон» как таковой и не действовал вовсе, представляя компанию вооруженных людей, связанных большой и крепкой дружбой, а также общим интересом. Поскольку дохтур был пришлым и популярностью не пользовался, в критической ситуации оказалось, что его не защищали ни договор, ни дружба, ни узы профессиональной солидарности. Самоуправлению и обчеству Перевала тоже не было никакого дела до какого-то пришлого, за которого никто не вступился и который позволил себя унизить… бабе!

— Пошел вон, — повторила означенная баба, намеренно обостряя и форсируя. — Пока можешь. А это теперь моя палатка, мои лекарства и моя…

Елена посмотрела на старушку лет тридцати, она напоминала повитуху из Пайта, только не столь анорексичную.

— Что ты умеешь? — спросила Елена у нее, игнорируя лечилу. — Перевязывать раны, перетирать травы, делать отвары, сидеть у больного?

Служанка-медсестра кивала, будто игрушечный болванчик, на каждый вопрос. Наверняка в чем-то да соврала, но Елена решила, что выдрессировать на базовые медицинские действия можно и обезьяну, поэтому сойдет даже такой убогий «материал».

— Можешь остаться, — позволила лекарка. — Пока за еду, там посмотрим. Как себя покажешь.

Местные, оказавшиеся свидетелями, по большей части опасались и держались осторожно. Наемники Бертрана в основном ухмылялись и демонстрировали разные степени удовлетворения зрелищем унижения кого-либо. Сам командир остановился чуть поодаль и никак не реагировал на молящие взгляды медика. Осознав, что «пациент» не равно «друг», и он остался один на один с проблемой, лечила схватился за кинжал на поясе. Елена пожала плечами, в свою очередь, положив руку на головку чекана. Женщина внимательно смотрела точно в центр лба противника, чувствуя, как тихонько вибрируют готовые к действию нервы и мышцы. Молчаливый поединок длился, наверное, с полминуты и был преисполнен эпического драматизма — буквально стояние самураев друг против друга с занесенными для удара мечами.

— Третий и последний раз говорю, пошел вон, — приказала Елена, уже видя, что выиграла, во всяком случае, этот раунд. Воистину, как она осознала еще в ученичестве у Фигуэредо, понимание, что ты можешь навалять оппоненту, очень укрепляет переговорные позиции.

— Мое — заберу, — поворчал сквозь зубовный скрежет проигравший дуэль взглядов.

— Твое забирай, — согласилась Елена. — Все лечебное остается мне.

— Но!.. — вскинулся дохтур.

Елена молча достала из-за пояса чекан, и на том диспут завершился. Очевидцы, в зависимости от принадлежности, обидно смеялись либо шептались, а то и хранили молчание. Кампфрау Лара-и-Мара при помощи Виторы начали устанавливать шест с белой тряпкой, на которую буквально час назад пришили две красные полоски крест-накрест. Оба цвета могли считаться «белым» и «красным» с очень большой условностью, но за неимением лучшего Елена решила: пока и так сойдет. Главное, чтобы каждый видел, куда следует влачить хворое тело.

Женщина посмотрела на больного, который сжался в три погибели на камне, исполнявшем роль стула. На девочку, жалостливо протянувшую жалкий узелок с кусочком сала. Вернула на место оружие и спросила:

— На что жалуешься? В чем твой недуг?

С одной стороны Елена трезво понимала: она ведет себя как нормальный бандит, который приходит и, открыто грозя оружием, берет, что считает нужным. Так что принципиально фамильяр Готдуа ничем не отличается от тех же самых «живодеров», которые собрались разграбить деревню. Но…

«Это совсем другое». Совершенно иное, потому что во благо сразу многим. А шарлатан сам виноват… наверное. Да наверняка! Лечи он лучше, профессиональнее, договорились бы.

Усилием воли женщина прогнала неприятные мысли, сосредоточившись на происходящем здесь, сейчас. Бертран честно предупредил, что самоназначения местным лекарем будет недостаточно. Солдатня обязательно проверит на прочность, такова природа людей, мужей и наемной сволочи. Так что сделано лишь полдела, скорее даже четвертинка, и наиболее сложное (а также опасное) — впереди.

Отыграв некоторое количество очков на выдворении неверного медикуса, Елена сколько-то потеряла на публичном приеме пациента. В сравнении с чудодейственной шкурой ужа и целительной молитвой рекомендация отлежаться в тепле, есть понемногу свое сало и опять же молиться — выглядела сомнительно. Однако Елена решила не идти на сделку с совестью в профессиональной сфере и предписала максимум, который мог помочь в данной ситуации. Можно было бы конечно дать ему денежку, хотя бы краюху и шарф. Глядя на девочку, Елена чуть не поддалась искушению. Остановили женщину опыт лечебницы Свинограда и трезвое понимание, что только позволь блеснуть осьмушке серебряной монетки — едва сменивший владельца лазарет захлебнется от наплыва страждущих, больных всеми хворями, известными и неведомыми человечеству.

Недужный остался хвор и недоволен, зрители тоже чувствовали, что им недодали зрелища. Атмосфера сгущалась. Елена, терпеливо ждавшая новый раунд испытания «заставь прожженых ублюдков себя уважать», внимательно рассматривала будущих соратников и пациентов.

Что тут можно сказать… люди как люди. В сущности, ничем не отличаются от рядовых горожан, выглядят немного здоровее и благополучнее обычного крестьянина. Сломанные носы, выбитые зубы. Рожи, на которых отпечаталась дурная наследственность, детское недоедание и хроническое злоупотребление алкоголем. Не меньше десятка могут «похвалиться» трахомными веками. Одеты неплохо, вооружены так или иначе — поголовно. Платье в основном представляет бессистемный набор вне каких-либо классовых ограничений. Все рваное и многократно чиненое, хотя зачастую ткань хороша или очень хороша. Что интересно и необычно — те, кто имел какие-нибудь кольца и перстни, предпочитали носить драгоценности на шее, как ожерелье, продев толстый шнур или даже цепочку. Но таковых оказалось человека три от силы. Похоже, команда, в самом деле, знатно поиздержалась.

Причудливее всего были стрижки. Елена уже привыкла к довольно строгим рамкам внешнего вида. Головные уборы, бритые лица дворян и так далее. Здесь же создавалось впечатление, что каждый солдат желал по максимуму выделиться «на стиле». Длинные и короткие прически, бороды, косички, бакенбарды… отряд Бертрана словно попал под набег сумасшедших практикантов-парикмахеров. В качестве гелей и лака применялись жир и пиво. Дополнительный цимес придавало то, что все многообразие стилей создавалось, кажется, ножом и портновскими ножницами. В общем, было на что посмотреть, и Елена честно посмотрела, стараясь всех запомнить. Решила: видимо так проявляется желание показать, что ты вольный человек за рамками строгих ограничений. Отрастить валик вдоль головы как у рыцаря, отпустить бороду как зажиточный «кулак», да еще навертеть кос и там, и сям, потому что красиво? С легкостью! — кто запретит честному солдату малую радость в его опасной жизни?

Решив потратить время с пользой, Елена собралась заняться инвентаризацией и обнаружила, что Витора уже считает, кропотливо записывая в церу скудное имущество лазарета. И тут началось…

Подошедший солдат разве что табличку не надел со словом «Неприятности!», все остальные признаки были в наличии. Больше всего наемник походил на противоестественный гибрид барона Коста и Бьярна — пузатый и высоченный. Что-то в нем было от сумоиста, только менее жирного и более подтянутого. Голова частично лысая природно, частично бритая, усы в ладонь длиной и смазаны салом до такого состояния, что кажутся намертво залакированными. Борода, отпущенная до пупа, завита в тройную косу. Нос был не просто сломан, а сплющен и сдвинут набок, так что хрящевой «блин» оказался под глазом. Физиономия в каких-то лишаях, зубы хорошо прорежены, а оставшиеся приобрели серо-черный цвет. В общем, с этого колоритного человека можно было немедленно рисовать картину «Дориан Грей на сложных тропах войны».

— Лечишь? — надтреснутым басом поинтересовался верзила.

— Лечу, — подтвердила Елена.

Она уже прикинула, чего ждать, исходя из того, что, судя по надбровным дугам и низенькому лбу, основной объем черепа могучего стиляги занимает кость. Наверняка неизбежный «прокус» окажется предельно безыскусным, хамским и солдатско-юморным. Поэтому женщина достала из-за пояса перчатки еще до того, как «пациент» начал развязывать шнурки на своих… этот предмет одежды нельзя было назвать ни штанами, ни чулками, ни даже килтом. Судя по всему, базой тут некогда стали хорошие чулки, однако их столько раз чинили, перешивали, украшали, добавляли всевозможные декоративные элементы, потом вырывали с корнем (наверняка для продажи в скудные времена), а также подвергали прочим реконструкциям, что в итоге получилось нечто совершенно самостоятельное, обладающее мистически жуткими формами.

«Колорит» (так его назвала для себя Елена) развязывал шнурки, сопя от усердия. Ногти у него были расслоившиеся и обкусанные, пальцы отекли. Лекарка натягивала перчатки. Оба старательно друг на друга не смотрели. Зрителей существенно прибавилось, они сформировали полноценный круг, а первый ряд оказался занят наемниками. Наступила тишина. Подтягивая выше краги, Елена вспомнила эпизод из «Морского волка» Джека Лондона — когда кок и протагонист точили друг на друга ножи. Нынешняя ситуация радикально отличалась по форме, но имела сходное содержание.

Сброд оценил, как рыжая дылда поставила на место лекаришку (точнее дала пинка под зад), а теперь вот-вот определится место и самой дылды. Бертран, стоявший неподалеку, сложил руки на груди, молча показывая, что не намерен вмешиваться в процесс. Бородатый, наконец, справился с одеждой и предъявил хворый орган с громогласным:

— Вот! Болит. Полечи-ка.

Народ зашептался, кажется, кто-то ставил на результат «лечения».

— Да, согласилась лекарка, оценив масштабы бедствия. — Непростой случай. Тут придется малость постараться.

Выглядело и в самом деле… ну… так себе. Елена совсем не разбиралась в венерических заболеваниях, однако предполагала, что настоящая жуть вроде сифилиса в Ойкумене неизвестна. Тем не менее, хвори такого рода были распространены повсеместно. Средь военного сброда — особенно.

Интересно, какими способами это лечат, в самом деле? — подумала Елена с какой-то философской отстраненностью. Вроде бы венерическую дрянь изводили ртутью, но как именно? А ведь этим придется заниматься, к тому же в первую очередь, хотя бы из жалости к проституткам, коих следовало нанять для армии в походе. О! Точно — следует спросить у Дени! Цирюльник, зубодер и алхимик должен что-то знать.

Но это потом. Задачи надо решать в порядке их явления.

Пульрх и Драуг крепче взялись за древки, молча переглядываясь. На лице Колорита играла дегенеративно искренняя, широкая улыбка негодяя, которому выпала замечательная возможность невозбранно унизить кого-то, принародно растоптать чужое достоинство и гордость. Елена опустилась на колено и без сомнений взяла в левую руку источник страданий, посмотрела снизу вверх на обладателя, мягко улыбнулась, чуть облизнув губы. Колорит громко икнул от избытка чувств, народ тяжело выдохнул, Суи нахмурился. Елена же слегка шевельнула правой ладонью, выпуская из рукава заранее приготовленную штуку.

Больной все еще лыбился ухмылкой идиота-садиста, когда его достоинство резко сжали, словно клещами, а на основание лег заточенный до бритвенной остроты ножик-скальпель. Инстинктивный рывок жертвы лишь усилил хватку, а лезвие нажало сильнее, выпустив алую капельку.

— Нихера себе целительство, — пробормотал Фэйри, его тихая, в общем, ремарка прозвучала как громкий вопль в оглушающей тишине.

Колорит часто-часто заморгал, Елена по-прежнему мило улыбалась, держа скальпель твердой рукой опытного хирурга. Убедившись, что до небольшого мозга оппонента дошла вся трагичность происходящего, Елена вежливо сообщила, и ее голос отчетливо прозвучал в тишине под негреющим солнцем:

— Однажды я провела кастрацию. Получилось неплохо. Но, признаться, усекать еще не доводилось.

У пациента мелко задрожали губы, однако, следует отдать должное, он старался держаться с достоинством, насколько это возможно со спущенными штанами и острейшим ножом на сосредоточии мужескости, к тому же при всеобщем обозрении. Парочка столь же неприятных типов начали потихоньку заходить с флангов, но Елена одернула их резким:

— Стоять!

Добрая улыбка превратилась в дьявольский оскал, и женщина добавила:

— Не то вам понадобятся игла с ниткой!

— Т-тебе, с-стерва, н-не жить, — чуть заикаясь, пообещал Колорит.

Елена сначала посильнее нажала и, удостоверившись, что посыл верно понят, осведомилась у скулящего собеседника:

— От этого у тебя новый отрастет?

Увидев, что страждущий не топится с ответом, целительница нажала скальпелем еще сильнее и поторопила:

— Так вырастет?

— Нет! — в отчаянии выдавил Колорит, которого била дрожь.

— Не люблю, когда меня оскорбляют, — назидательно сообщила Елена. — Вообще унижать людей нехорошо, аморально и безнравственно. Стыдно так себя вести!

Она подумала немного и пообещала:

— Скажем так… я сосчитаю до трех. Ты знаешь, сколько это? Умеешь считать хотя бы до пяти?

Мордоворот часто закивал.

— Отлично! Итак, до трех. После этого или я услышу самые искренние извинения, или в ад ты войдешь с… причиндалом в руках. Я начинаю. Один.

Колорит лязгал кривыми и некомплектными зубами, страшно потея. На всякий случай целительница сжала и выкрутила сильнее, чтобы у жертвы не возник соблазн попробовать сорваться в последней момент, как рыбе с крючка.

— Два.

В процессе женщина лихорадочно соображала, что делать. Самым правильным казалось отмахнуть искомый орган… а дальше как пойдет. Колорит наверняка выйдет из строя. Но если его сотоварищи захотят мстить, возникнет проблема. Друзья, конечно, рядом, однако Артиго нужно войско, а не сомнительное удовлетворение от бессмысленной схватки. Пожалуй, оставался один лишь путь, не сказать, чтобы желанный, но более-менее приемлемый. Лишь бы этот кретин соображал быстрее и начал умолять раньше, чем придется резать.

— Тр…

— Ай-яй-яй!!! — завопил Колорит. — Не надо!! Я извиняюсь!! Очень-очень-очень извиняюсь!!!

— Хммм… — протянула Елена и решила, что, наверное, это можно считать искренним выражением сожаления. Итак, хамство наказано, притом ярко, эффектно, публично. И все же проблема не решена.

— Если хочешь мне что-то предъявить, — предложила она, держа по-прежнему железной хваткой. — Бери меч и выходи на ристалище.

Вспомнила давнюю речь Сантели, которую пересказывали друг другу «смоляные» после того как бригадир вызвал на поединок какого-то наглого дурака. И добавила:

— У человека с таким острым языком должен быть такой же острый клинок. Вот и покажи, чего стоишь.

Она резко поднялась и отступила на шаг, красиво провернула скальпель на указательном пальце, словно маленький пропеллер. Усмехнулась так оскорбительно, как только могла и наполовину вытащила чекан из-за пояса. Расчет оказался верен — освобожденный злодей первым делом начал суетливо прятать драгоценный орган, путаясь в завязках и повернувшись боком к стремной бабе с опасным ножиком. Пока наемник возился со штанами, до всех окружающих в полной мере дошло, что рыжая предлагает прямо таки коронный номер, развлечение, которого на Перевале и в батальоне Суи не видели до и вряд ли увидят в обозримом будущем. Тут и сам Бертран подал голос, весьма громко, начальственно:

— Брошен вызов! Хелинда предложила драться Кидерьену. Кто может сказать слово против?

Кидерьен, подумала женщина, быстро и брезгливо снимая перчатки, держась за самые краешки. Некрасивое имя, под стать владельцу, решила она, отбрасывая перчатки как можно дальше. Жаль, хорошие… Ну да ладно, Пантократор даст, еще купим.

Судя по взглядам и быстрым репликам, Колорит-Кидерьен был вполне популярной и уважаемой личностью в отряде, но всем хотелось поглядеть на бой. Кроме того, мизансцена получилась очень смешной, над «стилягой» в голос не хохотали, но дружно хихикали. Самому «пациенту» не терпелось омыть кровью великое унижение, поэтому, разобравшись со шнуровкой, он первым делом схватился за огромный кинжал с Н-образной рукоятью в горском стиле. Елена отступила еще на шаг, готовясь встретить рывок злодея. Пока все складывалось не лучшим образом, но более-менее терпимо. Большой шкаф громче падает, особенно когда он кидается в безрассудную атаку.

Кинг-Конг мертв, подумала Елена, но тут вмешались непредвиденные обстоятельства.

— Эй-эй-эй! — заголосил один из солдат, довольно хлипкий. — Нечестно!

Видимо, его слово тут значило немало, потому что все внимательно прислушались.

— Нечестно! — повторил тощага с длинным носом и близко посаженными глазами. — Я ее знаю! Ну, это… слышал! Она в Пайте семерых покрошила на арене! Ведьма, ведьма! Против такой с мечом выходить неравно! Заколдует, как пить дать!!!

Все как-то разом шагнули назад, выглядело это словно морская волна, откатывающаяся с берега. Елена увидела, как закаменели желваки на челюсти Бертрана, и поняла, что надо быстро переломить непредвиденный ход событий. Ведьмовство само по себе в Ойкумене подозрительно, однако не является преступлением. Но в данном случае имеет место фактически обвинение в колдовстве с целью убийства, это серьезно и крайне все усложняет. Хотелось возопить, что не семерых, а лишь четверых, к тому же в порядке очереди, но женщина сдержалась.

— Неравно⁈ — воскликнула она, указывая молотом в сторону тощего. — С мечом? Ну, пусть тогда надевает все железо, какое имеет! Можете ему одолжить еще доспех. И пусть все видят, что между нами лишь оружие, никакой волшбы!

Краем глаза фехтовальщица заметила Кадфаля. Елена ожидала: искупитель вступит в конфликт на ее стороне и что-нибудь скажет как персона близкая к Пантократору. Например, засвидетельствует — ничего ведьмовского в спутнице нет. Но… выздоравливающий молчал. Опирался на верную дубину и внимательно наблюдал за происходящим. Странное лицо было в эти минуты у Кадфаля, очень странное. Окажись у женщины чуть больше времени, возможно, и удалось бы расшифровать загадочную мину, однако времени как раз и не осталось. Елена все приписала вскрывшейся обиде за давнее увечье.

Черт с тобой, сердито решила она, имеешь право обижаться и отказывать в помощи. Сама справлюсь.

Народ же тем временем, будучи вполне удовлетворенным словами «ведьмы», скандировал: «Бой! Бой!! Бой!!!» Елена оглянулась на Лару-и-Мару, украдкой показала им сомкнутые в кольцо указательный и большой пальцы — знак монеты. Кампфрау дисциплинированно кивнули, сразу поняв, что требуется, а Витора тихонько улыбнулась и постучала стилосом по цере, дескать, все будет учтено. Елена чуточку порадовалась за служанку — девчонка все же смогла вновь улыбнуться на людях, причем так, что это не выглядело жалкой гримасой. А затем как-то вдруг и разом Елена осознала: вместо быстрого и аккуратного убийства разъяренного противника ей придется сойтись на ристалище с бронированным Кинг-Конгом. Этого в планах не было.

Колорита снаряжали, что называется, «всем миром», подбадривая, вышучивая, помогая застегнуть пряжки, затянуть ремешки. Кажется, жертва сексуальных приключений и тупых ножниц был неплохим воином, во всяком случае, снарядился он «по богатому», в настоящий трехчетвертной доспех с двухчастной кирасой, стальными варежками, железной шляпой с глубокими полями. Гарнитур оказался собран из, по меньшей мере, трех разных наборов, носил заметные следы варварской доделки и переделки, кое-где подернулся ржавчиной, изобиловал плохо выправленными или вообще не выправленными вмятинами. Тем не менее, это был настоящий доспех, надетый поверх такой же функциональной стеганки, у которой подмышки дополнительно подшиты кольчужным полотном. И владелец, судя по движениям, чувствовал себя в броне весьма уверенно.

— Будь осторожна, — негромко посоветовал тихо подошедший Бьярн. — По ловкости он тебе не ровня. В мастерстве так же уступит. Но бычара сильный. И защита дает очень большое преимущество. Ему достаточно лишь раз тебя достать.

Подельники вручили Колориту здоровенный меч, немного похожий на тот, каким пользовался Белый рыцарь, только попроще и чуть короче. Десятки людей, все бросив, подтягивались к месту импровизированного поединка. Кампфрау вместе с Виторой шныряли средь толпы, делая ставки на госпожу Хелинду. Зазывали местного попа, чтобы тот помолился и вообще уберег от происков нечистой силы.

Раньян поднес женщине кожаную кирасу, Елена посмотрела на свой легонький доспех, затем на бронированного Колорита. Подбросила чекан, дала ему перевернуться в воздухе и поймала за твердое, гладкое от многих тысяч прикосновений древко. Повторила, стараясь поймать едва уловимое чувство, что где-то когда-то ей уже представлялась подобная картина. Молодая женщина против здоровяка, прикрытого сталью от колен до макушки. И то было не смутное видение будущего, а настоящая, очень практическая мечта. Горячее желание собственноручно убить опытного, умелого бойца в рыцарском «обвесе»… Вышибить из него жизнь, почувствовать, как стекает по рукам и лицу горячая кровь ненавистной, подлой твари.

Воспоминание стегнуло, будто кнутом, причинив настоящую, почти физическую боль. Елена смотрела на Кидерьена, но видела совсем другое лицо — не карикатурно уродливую, злобную харю, а скульптурно прекрасный лик дворянина и рыцаря.

— Надо сменить оружие, — продолжал советовать Бьярн. — Пластины тебе не пробить, нужно целить в щели. И клинки твои не годятся, слишком легкие. Проси отсрочку, поищем что-то граненое, узкое и твердое… Альшпис тот же.

Раньян кивнул, соглашаясь со знатоком доспешного боя. Елена вновь посмотрела на кирасу и покачала головой, оборонив одно лишь слово:

— Нет.

— Что⁈ — рыкнул искупитель.

Судя по свирепой физиономии, он хотел выругаться и помянуть «дуру-бабу», но тут Раньян сделал то, чего фехтовальщица ждала от него меньше всего. Бретер положил руку на кривое плечо Бьярна и тихо вымолвил:

— Ей виднее.

Рыцарь шевельнул усами, шрамы на уродливом лице дернулись, живя своей жизнью.

— Она знает, что делает, — настойчиво повторил бретер, держа кирасу одной рукой, другой же вцепившись в плечо обозленного искупителя. — Ты ведь уже видел…

Он многозначительно оборвал фразу. Бьярн скрипнул зубами… и внезапно успокоился. Медленно, дергано кивнул. Хрипло проворчал: «Отец мечей да поможет» и отошел в сторону. На протяжении всего спора Кадфаль так и не двинулся, по-прежнему опираясь на дубину и сверля женщину пронзительным взглядом.

— Разумно ли это? — сдержанно осведомился барон Ауффарт.

Елена ограничилась кивком и начала «раскручивать» кисти, готовясь быстро, но качественно пройти весь комплекс разминки, прогреть, растянуть каждую мышцу и связку. Через несколько минут ей предстояло схватиться с противником, каких у фехтовальщицы еще не бывало, и в этом бою придется не просто выложиться до края возможного, но и перешагнуть его.

Средство от лихорадки я позаимствовал из книги «Leechbook of Bald». Как положено средневековому трактату, вполне здравые и полезные вещи в нем чередуются с ужасающей дичью. Книга малость архаична (IX век), но более рецепты более поздних времен по уровню хтоничности ничем не уступают (про ванну с маслом, где сварили лисицу, думаю, все наслышаны)

Коллективный выдох пронесся как дуновение ветра. Лязг от столкновения орудий еще не погас, зависнув пронзительной, скрежещущей ноткой, и тут в него дополнительно вплелся жесткий, хрусткий щелчок. Колорит успел рубануть вслепую, попал, хоть и вскользь. Воодушевленный успехом, наемник сплюнул, вдохнул и ринулся снова в бой, крестя воздух стремительными движениями длинного меча. Усталость покинула члены, Кидерьен давным-давно, со времен безвозвратно ушедшей молодости ученика молотобойца, не чувствовал себя так хорошо. Мышцы звенели, как струны, сердце билось ровно и мощно. Душа пела. Меч казался невесомым и порхал будто тростинка. Кидерьен захохотал, искренне, как не смеялся уже десятилетия. Он был велик, могуч, и снова огромный мир раскинулся у ног того, кто готов протянуть руку, чтобы смело и дерзко взять причитающееся.

— Я король мира! — воскликнул помолодевший воин, счастливо смеясь.

И он шагнул к поверженной стерве, готовясь добить ее, завершить поединок, неожиданно, по причуде высших сил, оказавшийся жертвоприношением. Закланием, что вернуло больного и старого убийцу к юной, полной сил жизни.

— Мне нет преград! — ликующе провозгласил Кидерьен, занося клинок для последнего удара.

Клевец вонзился точно в полированный лоб шлема и ушел почти до основания, смяв козырек. Колорит, в сущности уже мертвый, ударил еще раз, и Елена, растратившая полностью ресурс тела, не заметила полет заостренного клинка, не говоря об уклонении. На ее счастье, это был в сущности даже не удар, а отмашка, тем не менее, рукав расползся под лезвием, выпустив струйку алой жидкости.

Кидерьен отступал, бестолково и слепо крутя мечом, из-под намертво застрявшего клевца доносилось неразборчивое шипение и бульканье, затем кровь, наконец, пропитала стеганый подшлемник и залила искаженное лицо. Меч с глухим стуком упал на мерзлую землю. Колорит завис в гротескной позе, на полусогнутых ногах, сильно отклонившись назад в попытке сохранить равновесие. Он качался из стороны в сторону, размахивая руками, словно вялыми плетками, булькая сквозь кровь что-то вроде «Мэ-э-э… Пряара-а-а-а…». И упал, резко, шумно, в предсмертной конвульсии.

— Нихера себе помахались, — прокомментировал Фэйри. Кажется, блондин с простодушным взглядом был мастером тривиальных афоризмов.

— Eú soul mi ngaw, — задумчиво и непонятно сказал унакский шаман. Тяжело вздохнут и добавил. — Ekkewe ngun rese sani. Nge ewe Fonufan a angei mettoch meinisin.

— Да, земля всех примет, — согласился Дени.

— Деревня… — снисходительно посмотрел на него Аканах. — Не «земля», а Нижний Мир.

Елена отдышалась, посмотрела на Колорита. Наемник был мертвее мертвого.

Вот и еще трофеи, ослепительно трезво и рассудительно подумала женщина-победительница. Если поработать напильником и молотком, доспехи, быть может, сгодятся Бьярну. А меч… посмотрим, в крайнем случае обменяем. Он лучше деревенского, из Чернухи, так что пригодится Колине.

Она протяжно выдохнула, наслаждаясь неповторимым чувством победы, триумфом игрока, вытянувшего из колоды карту, единственную, что сулила выигрыш. На этой карте было начертано «жизнь». Кровь стекала по руке, боль почти не чувствовалась в запале, но женщина знала, что скоро заболит, и серьезно. Кость вроде бы не задета, а если задета, то несерьезно. Продезинфицировать, сделать лубок, следить — затянется быстро. Но плюс шрам в коллекцию. Раньян таскает на перевязи правую руку, а у Хель будет левая — сплошная симметрия!

Означенный Раньян уже стоял в первых рядах с медицинским сундучком, бок о бок с Виторой и прочими кампфрау. Лицо бретера кривилось в мучительной гримасе страдания, но мужчина дисциплинированно ждал команду, понимая: подруга задумала что-то важное.

Победительница еще раз выдохнула, развернулась на месте, вглядываясь в лица зрителей. Суи чуть заметно кивнул, неприятная физиономия наемного командира выражала искренний триумф, словно Бертран самолично завалил противника. Или… радость игрока, поставившего на успех другого лудомана. Елена почувствовала себя странно и неприятно — будто карту из колоды смерти тянула она, но главный выигрыш достался тому, кто ставил на ее победу. Впрочем, это чувство почти сразу растворилось, исчезло без следа.

— Слушайте меня, чертовы дети! — воскликнула женщина, потрясая раненой рукой, с которой разлетались красные брызги. Усталость накатывала тяжелой волной, но требовалось ковать успех, пока металл багровеет жаром раскаленного горна.

— Есть тут еще кто-нибудь столь же злоязыкий⁈ Кто еще хочет махнуть передо мной вялой тряпочкой⁈

Желающих не оказалось, хотя именно сейчас вымотанную поединщицу можно было забить щелбанами. Впрочем, Елена и не особо того боялась, потому что найдись претендент — и на ристалище выйдет поддержка уже с ее стороны. А репутация всей свиты Артиго Готдуа за минувшие четверть часа на Перевале и в банде Суи поднялась очень высоко.

Барон Ауффарт замер с трудноописуемым выражением на лице. Кажется, Молнар только сейчас по-настоящему понял, что случись все же поединок меж ним и посланницей, исход боя оказался бы непредсказуем. И вполне возможно, не дурную бабу кинули бы в яму, а благородный человек прилег под каменный столб к жене и детям.

— Видите знак⁈ — Елена показала раненой рукой в сторону медицинской палатки. — Красный крест на белом? Это мой знак! Это ваша жизнь!

Она перевела дух. Наконец-то раненую руку пронзила настоящая боль, кровотечение усилилось. Сейчас бы просто лечь и отдохнуть день-другой, а лучше неделю. Однако не получится. Со стороны женщина походила на истинную ведьму — растрепанная, окровавленная, с безумным взглядом расширенных глаз цвета стали, промороженной азотом до хрустального звона. Ее голос разносился в тишине, словно демонический вой.

— Если вы ранены или больны, идите смело к этому кресту! Я встречу и помогу вам как знающий и милосердный лекарь! Никто из вас, люди огня и меча, не останется без помощи! Мы будем драться за каждую жизнь хоть с самой Смертью, пока бьется сердце. Не жалея лекарств, повязок и времени. В том я даю вам клятву!

Она испытующе посмотрела на солдат Бертрана, понимая, что «постанова» успешно состоялась. Они слушали победительницу, искренне проникаясь от всей души.

Как много проблем решается, стоит лишь убить плохого человека правильным образом в нужный момент… Если бы все сложные задачи разрешались так просто!

— Но есть и цена моей доброты. Стоимость моего милосердия! — прорычала женщина. — Плата за честь служить моему господину! Эта цена — правила!!! Строгие, ясные правила, которые вы будете соблюдать, как уставы истинной Веры! В походе, на привале, до боя и после — вы будете жрать, пить и гадить только по моим правилам! Нарушитель — умрет! Я вырву из него жизнь и душу собственными руками, а потом швырну прямиком в ад!!!

Она вновь передохнула. Рука онемела и казалась обложенной льдом. Голос угасал, сознание туманилось. Но рано! Рано… Еще чуть-чуть, самое главное. А потом и в обморок можно падать.

Забавно… Кажется, Раньян понесет ее на руках в третий раз. И второй — после ранения. Ремарка насчет заброса души в ад вызвала некоторое оживление. Заявка была смелая, дерзкая и даже наглая… тем не менее, один из сильнейших бойцов компании Суи лежал мертвый, и кровь из пробитого черепа уже сворачивалась на холоде. То было наглядное, внушительное доказательство того, что у рыжей слова с делом не расходятся ни на волос.

— Алая стерва, — прошептал кто-то из наемников, и новое прозвище эхом разбежалось по устам.

— Правила вам не понравятся! — громко и жутко возвестила Хель. — Вы меня за них возненавидите, это я обещаю! Но так же я обещаю, что вы поймете их справедливость и пользу! Когда перестанете в корчах подыхать от кровавого поноса, гнойных порезов, тухлой воды! Когда увидите, что живы, и кошели ваши звенят деньгами!

Она, как говорится, «поймала волну» и готова была ораторствовать долго. Но чернота уже начала затягивать периферийный обзор, свидетельствуя о крайней усталости, отягощенной потерей крови. Еще чуть-чуть и знаковая речь может превратиться в пшик. Хорошая пропаганда любит яркую, хлесткую краткость. Пора сворачиваться.

Из плотной толпы выступил Артиго, весь в черном, правильно суровый и драматичный. Подойдя к фамильяру, мальчик, не морщась и не чинясь, взял ее за руку, на которой весь рукав целиком промок.

— Снова плата кровью, — тихо сказал он, и Елена поняла, что речь идет о долге перед сюзереном. Благородный человек несет службу не деньгами, а жизнью и кровью.

— Идемте, мой друг, — громче, уже для всех, произнес готический подросток. — Я сам перевяжу ваши раны.

Он, пренебрегая кровью и грязью, жертвуя вычищенным костюмом, вытянул руку, чтобы раненый сподвижник мог опереться. И это люди тоже запомнили.

Все было почти идеально… но все-таки чего-то не хватало для полного совершенства. Следовало поставить точку в длинной фразе, завершив абзац и целую главу. Елена, уже почти теряя сознание, мучительно поискала взглядом Гаваля, нашла и кивнула. Движение показалось тяжелым, неподъемным. Менестрель вышел из толпы, извлекая на ходу из кожаного футляра верную, испытанную дудочку.

Елена вообще-то не собиралась прямо толковать совет Артиго насчет опоры, но вынуждена была все же перенести собственный вес на худое костлявое плечо. Есть в этом нечто иронически-забавное, подумала она устало. Сначала мальчик помогал шагать изрубленному бретеру. Теперь ей. Круговорот взаимной поддержки…

Они двинулись небольшой и организованной группой — к лазарету, он ближе всего. Шествие замыкал Гаваль, который на ходу стал наигрывать некую мелодию, неслыханную в Ойкумене. Витора без команды, раздобыла откуда-то детский барабанчик и принялась на ходу отбивать ритм. Странной была та музыка… странной, вдохновляющей… и грозной. Ее хотелось слушать и повторять, так что еще до заката кое-кто выучил основные ноты и разные люди стали по мере сил копировать мелодию, кто на чем и во что горазд. В первую очередь музыку играли наемники Суи, потому что она идеально легла на комбинацию боевой флейты и барабанов, словно изначально для них и задумывалась.

— Что это? — спросил Артиго. Молодой человек тоже слышал музыку впервые, но знал: Хель и Гаваль серьезно поспорили, а после женщина долго показывала и повторяла менестрелю, как правильно играть нужное.

— Это марш, — тихо, едва шевеля немеющими губами, ответила Хель, еще не Красная Королева, но уже Алая Стерва. — Тво… Ваш главный марш. Марш Империи.

— Марш, — эхом отозвался Артиго.

Ему приходилось тяжело, парень все-таки был тощ и астеничен, а фамильяр весила немало, и с каждым шагом сильнее опиралась на сюзерена. Но Безжалостный едва заметно улыбнулся, слушая мелодию, которая разнеслась над миром в первый, однако далеко не последний раз.

— Имперский Марш, — повторил Артиго и улыбнулся еще шире, еще страшнее. — Мой марш.

https://www.youtube.com/watch?v=_2pRYzajMQ0

https://www.youtube.com/watch?v=9MRHbGjW-J8

Глава 21

I'm a Firestarter, twisted Firestarter!

За разноцветными чешуйками оконного витража протопал, гремя деревянными башмаками, ночной сторож. У отдельных домов он останавливался и стучал в двери палкой, пробуждая от сна работников, чьи заботы начинались задолго до рассвета, например пекарских подмастерий. Город затих, свернулся в клубок, будто нищий на морозе. Фейхан покинули торговцы и вообще весь коммерческий люд, съехали гости, родственники, многие беженцы, иначе говоря, все, кто мог переждать трудную пору где-нибудь в стороне. Даже часть горожан сбежала, хоть и небольшая, но все же. Например тот фехтмейстер, которого Папон хотел сманить на Сальтолучард, потому что все хорошее, полезное, следует нести в дом. И не успел.

Клодмир отхлебнул вина, едва удержавшись от кривой гримасы.

«Готдуа идет» — перешептывались на улицах, в домах и тавернах. Один из Двадцати Семей во главе целого полчища движется на город, чтобы покарать за недоброе. Молва раздувала численность войска, и вот уже три настоящих армии маршировали с разных сторон, ведя за собой тараны, метательные машины и башни. Провиант дорожал с каждым днем, старшина пекарского цеха сообщил, что доброй муки осталось на неделю. Затем надо бы есть пирожные, но единственный, кто умел их делать, сбежал накануне.

Готдуа идет…

Престиж городской власти серьезно пошатнулся, дом Гипсовщицы, а также доктора, забросали навозом, побив заодно дорогие стекла. На кентарха косились, однако не выступали открыто — Божий человек как-никак, молится за всех. Шепоток «а стоило оно все того?..» крепчал, постепенно выходя из темных переулков на улицы с площадями.

У страха глаза велики, тем более, коль веки оттягивает еще и чувство вины. Липкий ужас переползал из дома в дома, множась зловещими слухами. Идет юный Готдуа, тот, кого не силах уязвить сталь. А с ним загадочный бретер, убивающий легким движением руки. Чудовищный беловолосый кадавр, поднятый из могилы, потому что не может смертный муж ходить по земле с такими ранами. Сумасшедший барон, в чьих устах вино обращается горячей кровью. Рыжеволосая беглянка из ада, которая вырывала больных и рожениц из объятий самой Смерти. Даже «полчеловека» она сумела вернуть к жизни, да еще прирастила ему чертову лапу и дьяволову ногу, а в глазницу вставила черный бриллиант, способный заглядывать на Ту сторону.

«Страшилы» — прозвали их. И Страшилы надвигались на Дре-Фейхан во главе орды северных дикарей-людоедов, что повелевают зверьми, тьмой и духами.

Клодмир отставил кубок, посмотрел на собеседников — рыцаря Больфа, Стражного советника Лауля Масе (отвечает за охрану, правопорядок, состояние ворот и стен) и горского командира. Последний именовался вычурно, по старым традициям: Цигль Ференц из рода Хуссзн. Серебряная цепь на плече у него была весьма тонкой и легкой, выдавая худородное происхождение, но рекомендации более чем достойными. В отряде Цигля имелось сорок два человека, но десяток болел и временно утратил боеспособность. Остальные дневали и ночевали в доспехах, с оружием под рукой. Не то, чтобы «цыплята» боялись каких-то там страшилов, просто уговор есть уговор, особенно с подписями, а также мешочком добрых монет поверх документа.

Городской совет пыжился и шумел, стараясь продемонстрировать значимость, однако именно эта тройка плюс Клодмир нынче решали, как оборонять Фейхан от нежданной беды. И сейчас гости слушали шпиона, который по приказу островного посланника следил два дня за приближающимся отрядом.

Клодмир это все уже знал, потому не слушал, а наблюдал за лицами рыцаря, советника и горца. Видел то, что хотел бы видеть — сосредоточенность, внимание, сдержанное спокойствие — и радовался. Хоть что-то славное в этой скверной ситуации и в позорном городишке: люди, ответственные за оборону, понимают, что и как следует делать. Дай волю прочим, они открыли бы настежь ворота и сами выдали бы на расправу Гипсовщицу, лекаришку, а также погромщиков больницы.

— А еще на привалах они… топают, — пробормотал шпион. Бедняга был измучен опаснейшим походом в одиночку, холодными ночевками, страхом и голодом. Он тяжело кашлял и едва держался на ногах, но дисциплинированно вспоминал и пересказывал увиденное.

— Что?.. — не понял Метце. — Что они делают?..

Клодмир поднял руку, останавливая допрос и участливо предложил:

— Выпей. Подкрепи силы.

Лазутчик жадно хлебал подогретое вино с перцем и сахаром, напиток и в самом деле приободрил больного, вернул энергию слабому голосу.

— Недолго осталось, — кивнул Папон. — Закончи рассказ, потом отдохнешь вволю и получишь награду.

— Да, господин, — закивал шпион.

— Так что делают эти выродки? — повторил Метце. — Что значит «они топают»?

Рыцарь был недоволен и не считал нужным скрывать это в подобной компании. Больф изначально советовал не нарываться и прекратить договор с Готдуа без эксцессов, как положено. Разойтись миром, а там уж Пантократор рассудит. Но коль советникам приспичило самим себе в штаны сунуть уголек, то сделать все надо тихо и быстро: кинжал, веревка, темница. В результате городские организовали по-своему и предсказуемо наложили в красивые шерстяные чулки. А кому теперь чистить грязные — чужие! — портки, спасая день? Ответ очевиден.

— Господин… — замялся дозорный. — Это тяжело описать, лучше показать. Они делают вот так…

Он встал посередине комнаты, дважды громко хлопнул в ладоши, а на третий раз еще и ударил пяткой в пол. Повторил тот же порядок вторично и пропел в такт:

— Мы вас! Мы вас!!..!!!

Последнее слово лазутчик стыдливо проглотил, заменив полуразборчивым мычанием, впрочем, суть была очевидна.

И снова захлопал. После третьего цикла Папон махнул рукой, прекращая балаган.

— И что это значит? — недоуменно спросил он.

— Господин, — потупился дозорный. — Это совсем непонятно в пересказе. Плохо смотрится. Когда показывает один человек. Но когда так вот хлопают и топают несколько десятков…

Клодмир честно представил то же самое в исполнении толпы, не заметил никакой разницы и лишь покачал головой. Рыцарь переглянулся со стражным советником и, судя по выражению лиц, оба тоже не поняли, что здесь такого.

Лауль прокашлялся и уточнил:

— Говоришь, им нравится?

— Очень! — закивал дозорный.

Советник вновь кашлянул и подытожил:

— Дикари!

Человек опять замялся, переминаясь с ноги на ногу, он явно хотел что-то добавить, однако не решался.

— Говори, — приказал Папон.

— Господин… они кажутся уверенными. И топают очень… старательно. Мне показалось, это часть какой-то подготовки. Ритм очень… военный. Грозный.

Квартет переглянулся и дружно уставился на безымянного шпиона. Лазутчик потупился, опустил взгляд и начал переминаться с ноги на ногу, бормоча затихающим голосом:

— Простите, достойные господа… мне показалось… важно…

— Достаточно, — махнул рукой Папон. — Ступай на кухню, пусть тебя накормят. И выделят какую-нибудь комнату… Сторожку. Завтра пусть его осмотрит лекарь, городской, — Клодмир взглянул на советника, тот кивнул, подтверждая.

Шпион ушел, заметно пошатываясь и кашляя уже почти беспрерывно. Несколько минут четверка ответственных лиц молча сидела, думая каждый о своем. Папон сложил руки на животе, глядя в слепое окно. Рыцарь хмурился и сердито двигал бровями, советник просто хмурился и молча шевелил губами, будто считал про себя. Горец поигрывал кинжалом, вытаскивая его наполовину из деревянных ножен и со стуком загоняя обратно, без демонстрации, по привычке.

— Что делать будем, господа? — спросил, наконец, советник Масе.

— Как обычно, — сразу же отозвался Больф. — То, что делали много раз до того и будем делать впредь. Защищаться.

— Они идут… — задумчиво проговорил Папон. — Идут быстро…

Сказал и чуть сам себя по губам не ударил. «Они идут» — совсем как в бормотании баб на рынках, черни в подворотнях, слуг в кухнях и убогих каморках, на отдыхе после тяжких трудов.

Больф поднялся с высокого стула, встал, похожий на циркуль благодаря длинным ногам и чулкам в обтяжку. Передвинул на столе пару бокалов и бутылку. Не смущаясь, вытянул из ножен трехгранный кинжал и прочертил глубокую борозду прямо в столешнице. Советник — владелец дома и стола — скорчил недовольную физиономию, но смолчал.

— Дорога, — рыцарь углубил царапину, вызвав еще большее, хоть и молчаливое недовольство Масе. — Фейхан, — город символизировала чаша на подставке с маленькой жаровней, чтобы греть вино углями.

— Враги.

Противников обозначил стакан.

— Их передовой отряд идет быстрым маршем, опережая основные силы. Около полусотни бойцов, если верить вашему… соглядатаю, — Больф покосился на Папона, тот молча кивнул, подтверждая.

— Малый обоз, припасов едва-едва, — продолжил рыцарь. — Все вложили в скорость перехода. Не позже чем послезавтра они будут здесь. И хотел бы я знать, какому демону эти мерзавцы продали души, чтобы не потерять хотя бы четверть отряда на скором зимнем переходе!

Метце вздохнул, смиряя гнев, продолжил описание диспозиции.

— Главные силы идут следом, отставая примерно на сутки, может дольше. Скорее дольше. Если верить слухам, — Больф постучал острием по условному «северу» относительно чаши. — Отсюда идет подмога. Еще один большой отряд.

— Числом не менее полутысячи с осадным парком, — дополнил стражный советник. — Очень много. Больше семисот, может быть даже восемь сотен… Боюсь, в этот раз они могут достичь успеха…

— Я в то не верю, — решительно сообщил Больф. Резким движением он воткнул кинжал глубоко в стол, будто перегораживая дорогу стакану, и повторил с нажимом. — Не верю.

Когда сталь пронзила дерево, Цигль рефлекторно вздрогнул и сам ухватился за оружие. Прошла целая секунда, прежде чем он успокоился и убрал руку от кинжала.

— Уверены? — кратко и характерным выговором спросил он. Впрочем, Цигль, похоже, долго жил на материке, поэтому его речь можно было понять, не напрягая слух.

— Да, — хмыкнул рыцарь. — Я не верю в чудеса, — он тут же поправился. — В чудеса, творимые не по воле Божьей. И я еще не видел ни разу, чтобы Отец Мечей явно и открыто помог солдатскому отребью. То, что паршивый недомерок сумел как-то найти на Перевале банду наемной сволочи…

Больф замолчал и посмотрел на горца чуть искоса, проверяя, не счел ли тот себя оскорбленным. Цигль аккуратно поставил недопитый стакан, преувеличенно медленно прочистил горло и так же подчеркнуто ясно, разборчиво молвил:

— В дальнейшем, любезный, попрошу вас быть точнее и аккуратнее в… дефинициях. Оскорбление не может ранить тех, кому оно не предназначено. А мы, разумеется, сволочью никоим образом не являемся. Но осторожному и вежественному человеку Боги помогают.

Папон спрятал улыбку за узкой ладонью. Больф стиснул зубы, превозмогая очередной приступ злости. Получить отповедь само по себе унизительно — а тут словесная оплеуха прилетела… от дикаря! К тому же поганого язычника, который не стесняется поминать своих божков среди честных богобоязненных людей

— Мир, мир, господа! — советник поднял обе руки, безошибочно уловив тот момент, когда необходимо вмешательство нейтральной силы. — Все мы устали, отягощены значимой ответственностью. Не будем яриться из-за… досадной ошибки. Прошу вас, больше сдержанности. Мы решаем судьбу славного…

— И вольного города Дре-Фейхан, — скривился Метце, но уже более спокойно. — Да-да, помним.

— Вы говорили о неверии, — напомнил Папон.

— Да… — рыцарь потер высокий лоб, собираясь с мыслями. — Так вот. Я могу поверить в то, что Готдуа как-то сумел нанять какой-нибудь вольный отряд. Но я не верю в то, что наемников больше сотни, может быть двух. Только не на Перевале и не зимой. И уж совсем я не верю в северную армию, которая идет якобы на помощь.

— Не верите, — то ли спросил, то ли повторил Клодмир, по тону было неясно.

— Считайте это чутьем. Я стал рыцарем в пятнадцать лет и столько же не вылезал из военного седла. Некоторые вещи просто знаешь… и понимаешь. Готдуа не могло так повезти. А если все же повезло… — Больф пожал широкими плечами под кафтаном. — Значит, Бог на его стороне, и противиться Его воле бесполезно. Что вернее, решите по своему вкусу.

Закончив речь, Больф отошел к окну, замер, скрестив руки, глядя сквозь дорогое стекло, за которым в отдалении светил одинокий фонарь. На исходе зимы улицы Фейхана тонули во тьме, поиздержавшиеся жители экономили на домашнем освещении, а уж тем более не заботились о светлых улицах. Всем видом рыцарь показывал: я сказал то, что считал нужным, сами решайте, как это воспринимать.

— Согласен, — кратко сообщил Цигль.

Папон и Масе перевели взгляды на него.

— Сказал мало, — горец качнул мощным носом в сторону Больфа. — Сказал верно. Добавить нечего.

Советник недоверчиво покачал головой со словами:

— Но вас же он, — седая бровь Лауля шевельнулась в сторону Клодмира. — Найти сумел. И быстро.

— Я не искал, — скупо улыбнулся Папон. — Скажем так, мои… друзья попросили уважаемых господ с пиками оказаться неподалеку. На случай разных… — островной пошевелил в воздухе пальцами, которые казались чересчур длинными и тонкими, как сухие веточки. — Необычностей. И необычности случились.

— То есть им заплатили бы и так, — недовольно ухватил суть Метце. — Но вы стрясли половину с нас!

— Не с вас, — поправил Клодмир. — С города. Вы ведь такой же наемник, только почтенный и уважаемый господин с личным гербом.

— Мне нравится Фейхан, — отрезал Больф. — Я хочу, чтобы он стоял как можно дольше. И платил мне, соответственно.

— Господа, — Лауль опять выступил в роли миротворца. — Давайте вернемся к делу. Правильно ли я понимаю, что к сла… нашему городу идет не без малого тысяча злобных уб… наемных солдат? Может быть, даже и не полтысячи?

— От силы четверть тысячи, — кивнул рыцарь. — И без осадных машин. Зимой их не протащить по дорогам. Даже в малоснежье.

— Тогда… — Масе замялся, обдумывая. — На что надеются эти мерзавцы?

— Отличный вопрос, — поднял палец Клодмир. — Собственно, его нам и предстоит обсудить. Господа, — он выразительно посмотрел на военных. — Как они могут повредить нам, имея двести, может быть триста человек? И почему идут в две компании, притом одна рвется вперед со всей быстротой.

— Никак, — помотал коротко стриженой головой пехотинец Цигль.

Больф молча кивнул, согласившись.

— Предположим, что за ними идут воины Красной Луны, — протянул Папон. — В этом случае?

— Все равно никак, — повторил отрицающий жест горец. — Мы не берем города.

— Что? — не понял советник.

— Мы не берем города, — терпеливо, как ребенку, повторил Цигль с таким видом, будто вынужден объяснять, что снег белый, а солнце желтое.

— Он хочет сказать, — неожиданно пришел на помощь Метце. — Что горные люди хороши в поле, войско против войска. А в осаде они становятся такими же пешцами, как все прочие. Теряется преимущество.

— Пики бесполезны против камня, — кивнул пехотинец. — Когда лезешь на стену по лестнице, все равно, «плоский» ты или настоящий. Поэтому на приступы мы не ходим. Без особой платы.

Сказано было вычурно и немного обидно, и все же собеседники поняли, что имелось в виду. В том числе и намек на отсутствие у Готдуа средств на «особую плату».

За окнами прошагал ночной патруль, стуча древками алебард по мостовой. Кто-то провозгласил дурным голосом: «Спите, жители славного и вольного города, все спокойно»

— Ясно, — сказал Папон. — Тогда вопрос прежний: на что они могут рассчитывать?

Пехотинец и рыцарь переглянулись без тени симпатии, но с пониманием профессионалов, будто спрашивая друг друга: «кто им скажет?». Цигль чуть кивнул и откинулся на высокую спинку стула, передав инициативу природному врагу, но временному союзнику.

— Это же очевидно, — вновь пожал плечами Больф.

Ему стало холодно, несмотря на хорошо протопленную комнату. Недосып и хроническая усталость брали свое. Впервые за много лет рыцарь подумал, что как-то многовато приключений для его возраста и платы от Фейхана…

— Шпион внутри городских стен? — Клодмир вклинился в невольную паузу. — Купленный помощник, который должен открыть ворота?

— Нет, — досадливо поморщился рыцарь, уязвленный сомнением в его профессиональных качествах. — Все посты выставлены так, чтобы подобного случиться не могло. И я проверяю их всенощно. Я и мои помощники. Затынник внутри города им не поможет.

— Тогда что?

— Очевидно же, — повторил Метце. — Они рассчитывают на тайный ход.

— Тайный ход… — эхом отозвался Лауль и, сообразив, буквально воскликнул, едва не перебудив спящий дом. — Конечно же! Подземелья!

Цигль состроил заинтересованное лицо, Клодмир нахмурился, понимая, что упустил нечто важное.

— Рыжая стерва носилась как дура с веником, желая «улучшить» жизнь города, — процедил Метце, отчетливо выражая и тоном, и позой все, что думает о «стерве». — Пока не занялась, прости Господи, «лечением», все лазила под землей, словно крыса или крот. Хотела восстановить канализацию.

— Свидетели? — живо спросил Папон. — Местные, которых можно допросить?

— Нет, она желала разобраться сама, и брала в компанию своих же.

— Да, — Клодмиру хотелось прокричать это от всей души, хлопнув в ладоши, но островной сдержался, понимая, что следует сохранять в своем лице престиж самого Острова. Спокойствие, уверенность, несуетливость.

— Да, — повторил он. — Сие, пожалуй, дает всему объяснение. Эта… Хель или Хелинда?

— И так, и этак, — отозвался Масе.

— Ну, тогда пусть будет Хель, — решил Папон. — Ей в самый раз. Хель очевидно таки нашла выход за пределы Фейхана. И желает им воспользоваться. Они распустили слухи о несметном войске, а сами намерены прокрасться внутрь через старую канализацию и открыть ворота.

Клодмир посмотрел на Цигля, ища подтверждение или критику. Командир лишь кивнул, не тратя слов.

— Но я тогда не понимаю… — протянул Масе. — Почему они разделились?

— Обман, — сказал от окна рыцарь. — От малой банды не станут ждать больших злодейств. Они наверняка думают, что мы успокоимся, потеряем бдительность. Всего-то меньше сотни человек, какие от них могут быть неприятности? И в ночь перед приходом главных сил они пойдут на свою тайную вылазку… Или точнее залазку.

Больф зло усмехнулся собственному каламбуру.

— А дальше то что? — не унимался советник. — Они же не смогут захватить город с такими силами! И ворота открывать некому.

— Им главное ворота захватить и удержать несколько часов до подхода войска. Двести-триста наемников против стен бесполезны. Но внутри вполне могут сравняться с нашим ополчением.

— Городское ополчение хорошо! — возмутился Масе. — Очень хорошо!

— Безусловно, — терпеливо согласился Метце. — Они хороши настолько, насколько могут быть люди, собирающиеся по выходным, чтобы пройтись строем, держа шаг. Еще поучиться стоять ровной линией. И это прекрасно, ведь большинство солдат в мире и то могут едва-едва.

Цигль высокомерно улыбнулся, слушая хвалу бесполезным цеховым идиотам, которые в лучшем случае знают, с какой стороны взять палку, гордо именуемую «копьем». Но мнение о городских защитниках оставил при себе. Зачем огорчать и обижать без нужды тех, кто платит?

— Но там, — Больф махнул в сторону заката. — Люди, которые с войны живут. Поэтому, если дойдет до стычки лицом к лицу, мы сделаем все, что возможно… — рыцарь помолчал и честно признался. — Но лучше до этого не доводить. Даже с учетом нашего… подкрепления.

— Что будем делать? — практично спросил советник, удовлетворенный разумными пояснениями более сведущих коллег.

Рыцарь и пехотинец вновь обменялись понимающими взглядами.

— Покажете, где выходы этой самой… канализации, — не попросил, а уведомил Цигль. — Поглядим, как расставить моих людей… хотя нет. Ворота.

Он подумал, остальные молча и терпеливо ждали. Наемный пехотинец склонился вперед, внимательно поглядел на схему Больфа.

— Двое ворот, — наконец вымолвил горец. — И не знаем, какие они попробуют открыть.

— Не откроют, — с уверенностью заявил Метце.

— Все возможно, — сумрачно покачал головой наемник. — Вы говорите, она что-то нашла под землей. Выход за стены. Значит, могла найти другой вход. Все возможно. Лучше подготовиться.

— Я загоню в норы полсотни землекопов и золотарей, — пообещал советник. — Если там хотя бы мышиная нора имеется, мы ее завалим наглухо.

— Все возможно, — с упрямством повторил горец.

Клодмир обдумал варианты. Ему нужен был Артиго Готдуа, живой и крайне желательно целый. Если сразу показать осаждающим, что план с подземельем провалился, они, скорее всего, уйдут. Город уцелеет. Мальчишка поймет, что выхода у него нет, и пойдет на переговоры. Однако с наемников станется захватить Готдуа в плен, компенсируя отсутствие грабежа. Может быть, получится его выкупить, а может, и нет. А еще остается вероятность того, что недомерка попросту и без изысков убьют. Если дать возможность передовому отряду войти под землю и устроить им засаду на выходе, так проще. Парень ведь не идиот, чтобы лезть в холодные катакомбы, как обычный золотарь. Да… это, наверное, будет лучше.

— Так что насчет ворот? — спросил Папон у Цигля.

— Не знаем, какие пожелают захватить. Я бы попробовал с восходными.

— Зачем? — удивился рыцарь. — Это лишнее время для марша основному отряду. Ему придется обойти Фейхан, чтобы зайти с противной стороны.

— Именно потому, — кивнул горец.

— А, понял, — Больф поскреб короткую щегольскую бородку, за которой следил даже в дни испытаний. И признал едва ли не сквозь зубы. — В самом деле. Охрана одинакова, что там, что там. Но с востока действительно все… поспокойнее. Тамошние ворота захватить будет проще. Было бы проще… До сего часа.

— Мой отряд как прежде, останется на площади, — сообщил Цигль. Снова не спросил, а поставил в известность. — Одним кулаком. Какие ворота окажутся под ударом, те и пойдем защищать. Улица хорошая, широкая. Пять человек в одну линию. Шесть рядов. Три с пиками, три с алебардами. Сметем любого противника, кроме бронелобов. И пусть захватывают что угодно, им это не поможет. Выбьем.

— А рыцарской конницы им взять неоткуда… — протянул советник, согласно кивая.

— Что ж, — Клодмир уважительно склонил голову, поднял сухонькие ручки, призывая ко вниманию и сотрудничеству. — Теперь мы знаем, каковы их силы. Знаем, каков их план. Давайте решим, как нам следует поступить. Детально и с ясным планом для всех и каждого.

— «Решим»? — выразил удивление рыцарь. — Любезный, насколько я помню, вы не человек меча. Ваш голос тут сугубо совещательный.

— Совершенно верно, — не смутился Папон, который именно такого поворота в беседе и ждал. — Например, я могу прямо сейчас посовещаться с этим добрым человеком, — он показал на горского командира. — И убедить его, что стены города очень… давят. Стесняют грудь, привыкшую вольно дышать.

— Мы заплатили, и щедро! — возмутился Лауль, сверля взглядом горца. — Вы не можете дезертировать!

— Они вернут уплаченное, — улыбнулся Папон, показывая выставленные вперед, как у крысы, зубы. — Я компенсирую им потерю. А вы будете иметь дело со Страшилами… сами.

— Всего-то три десятка каких-то… — пробурчал Метце и умолк, понимая, что сволочной уродец здесь на коне и в самом деле может диктовать условия. До определенных границ.

— Три десятка лучших воинов мира, — со значением напомнил Клодмир. — Которые одним сплоченным отрядом навалятся на любого, кто сумеет проникнуть внутрь стен. Если сумеет. А представьте, как упадет боевой дух защитников, если эти лучшие из лучших соберутся и уйдут накануне битвы.

В глазах Метце Папон отчетливо читал ход мыслей рыцаря. Тот мучительно размышлял над тем, не убить ли попросту всех незваных помощников? Ополчения десятикратно больше. Справятся. И даже с приемлемыми потерями, если грамотно распорядятся арбалетами. Экономия опять же — в казну вернутся уплаченные средства, и трофеи добавятся. Но… плохо для репутации, упомянутого боевого духа и вообще скверное решение. Увы, придется забороть великое искушение.

— Давайте советоваться и решать? — Клодмир постарался улыбнуться как можно куртуазнее и обаятельнее. Судя по кислым физиономиям городских — они вынужденно приняли его в качестве равноправного организатора. Требовалось лишь решить, какой образ действий даст Готдуа больше шансов не умереть и выразить согласие на дальнее путешествие. И, решив, аккуратно навязать «соратникам» именно это решение.

— Да, пока не забыл, — вскинулся Больф. — Та девка.

— Какая? — не понял советник.

— Та, которая нас предупредила.

— Ах, да. И что с ней?

— Я хочу ее повесить, — прямо сообщил Метце. — Без суда, обсуждений и споров. Без воплей городского совета. Как на войне. Прямо завтра.

— Зачем? — удивился Масе. — Почему бы тогда ее просто не выгнать? Помрет за стенами, на нас греха не будет.

— Надо поднять настроения средь горожан. Девка вполне сойдет за баронского шпиона.

— Но ведь она же наоборот… — советник задумался. — Да, и впрямь, кто это знает… Она ведь сейчас в тюрьме?

— Да. Заткнуть ей рот и красиво повесить на закате, — деловито расписал Метце. — Людям понравится. Заодно все узнают, что лазутчица хотела открыть ворота супостатам. Стражники будут начеку.

— Хммм… Ну, ежели считаете, что казнь полезна, — развел руками Лауль. — Девка не городская. И в тяжкую военную пору, быть может, лучше, в самом деле, обойтись без суда. Переговорю с Бостом, думаю, судейский советник будет не против.

— Шапюйи развопится, — досадливо подсказал Метце. — Он же поборник закона. Нет казни без приговора, приговора без суда и все вот это.

— Пусть вопит, — решил советник. — Благо Дре-Фейхана превыше всего. В крайнем случае, наймем другого законоведа.

— Отдайте лучше девку моим славным парням, — предложил Цигль, скабрезно щеря некомплектные зубы. — Исход будет тот же, зато путь гораздо веселее. Это очень… хе, поднимет. И настроения тоже.

— Довольствуйтесь городскими шлюхами, — кисло отрезал Масе. — Тем более, им за вас платит городская казна.

— Как скажете, — не стал настаивать горец.

— Решено, — свел вместе ладони Папон, которого уже начало раздражать это стремление визави постоянно отвлекаться на что-то стороннее. — Теперь давайте все же о насущном.

Больф, наконец, открепился от окна, и четверка села за столом, чтобы говорить о важном.

* * *

За несколько дней до судьбоносного совещания защитников славного и вольного Дре-Фейхана.

— Дело спорится. Довольно таки неплохо, — сообщил Бертран.

Только вчера Елена узнала, что командира, оказывается, имеется прозвище, да притом громкое, говорящее: «Топор». Хотя никакого топора Суи не носил. Во всяком случае, пока.

Импровизированный штаб предприятия собрался вокруг стола, на котором утвердился макет Свинограда. Грубый, сделанный из дощечек, палок и глины, однако довольно точный.

— Два вопроса имею до вас я, — слегка вычурно произнес Бертран, ощутимо дергавшийся, как на иголках. Впрочем, судя по увиденному прежде, то было естественное состояние для наемника. Суи казался уверенным в себе, но постоянно о чем-то беспокоился, решал некие проблемы, в общем, как говорится, «был на взводе». В противовес командиру Фэйри казался оплотом хладнокровия, а два старших унака вообще смотрели на происходящее с добродушным юмором.

— Первый. Так все же, как мы попадем внутрь? Второй. Что станем делать после?

— Второй особенно к месту, — саркастически отметил Раньян.

— Объясняю, — Бертран опять наклонил и вывернул голову, став похожим на одноглазого ворона. — Вот мы идем избранным отрядом лучших воинов. Доходим быстро.

Он опустил руку на стол, изобразил шагающего человечка с помощью указательного и среднего пальцев.

— Становимся лагерем, заселяем брошенные дома и все такое. Городские смотрят на это со стен, кричат всякие гадости, показывают непристойные жесты… и не только жесты. Но дурного не ждут, потому что нас мало. Ночь, тьма… если повезет.

Суи тревожился все больше.

— Допустим, происходит чудо, ворота каким-нибудь образом открываются изнутри.

Все как-то вдруг и одновременно покосились на Хель. Рыжеволосая осталась недвижима и бесстрастна, будто всеобщий интерес не имел к ней ни малейшего отношения.

— Открываются… — «ладонный человечек» пнул указательным пальцем имитацию городских ворот, сделанных из широкой стружки. Ворота упали.

— И… — Суи поднял руку, изображая всем телом живой интерес.

Он внимательно посмотрел на временных соратников, будто желая вселить в их души предельное внимание к обсуждаемому.

— И наши полсотни чудо-бойцов оказываются против городского ополчения. Сколько там, больше полутысячи? Да еще все жители, которые тоже делов разных могут натворить.

Суи поочередно тронул пальцем башни у западных ворот.

— Допустим, захватываем посты и не даем затворить. Можно закрепиться и отбиваться тут, пока не подойдут главные силы. Удержать ворота. Но это надо продержаться целый день, самое меньшее. Лучше рассчитывать на два. Нас просто выбьют. Забросают стрелами с соседних башен, они стоят близко. С крыш домов. Затем пойдут в контратаку всеми силами, задавят числом. Особенно при помощи «цыплят».

Бертран глянул на Марьядека, но изувеченный горец вроде и не расслышал обидное прозвище. Хромец сидел, баюкая на единственном колене свежевыструганную деревянную ногу. Носить ее он пока не мог, раны еще не затянулись должным образом. Но уже привыкал к будущей опоре. По особой просьбе калеки, ногу выстругали специальную и оригинальную — с навершием в виде большого козлиного копыта. Специально под нее кузнец Перевала готовил фигурную подкову. В полной сборке и на ноге протез обещал быть… выразительным.

Этого символизма Елена понять не могла — Ювелир не был связан с «козлиной» темой, как земной дьявол. Но решила не спрашивать — пусть калека веселится, как может, главное, чтобы сохранял бодрость духа и энтузиазм.

— Но даже если горожане атаковать не рискнут, — Суи продолжил развивать скептицизм. — За день они возведут баррикады на всех прилегающих улицах. За два натаскают камней с кирпичами, поднимут глухие стены в рост человека. За три — в полтора и выше.

Бертран взял из небольшой корзинки пригоршню камешков и поместил на улицы макета, иллюстрируя сказанное.

— И обладание воротами почти что обесценится, — задумчиво проговорил барон Молнар, сложив руки на груди.

— Да, — кивнул Суи. — Конечно, лезть через баррикады и временные стенки проще, чем на крепостные. Но тоже занятие… так себе. Я пробовал. Это больно. Начнется кровавая потасовка.

— И с какими шансами? — спросил Артиго.

— Если городские встанут прочно… — скривился «Топор».

— А они встанут, — прокомментировал в полголоса Бьярн.

— … то шансы у нас невеликие.

— Я думал, любезный, вы собрали хорошее войско, — Артиго чуть поджал бледные вампирские губы.

— Я и собрал, — оскорбленно мотнул коротко стриженой головой Бертран. — Но вы не платите столько, чтобы лезть на баррикаду по трупам своих. И тем более, чтобы мостить собственными телами лестницу. Для тех, кто полезет следом.

— Красиво говоришь, — проворчал Бьярн, опираясь на меч в ножнах. — Нахватался.

— Не без того, — согласился «Топор» и настойчиво вернулся к заявленной теме. — И потому вопрос. Как мы проникнем внутрь и что потом?

Ауффарт выразительно посмотрел на Хель, показывая всем видом — он присоединяется к озвученному вопросу.

Тихая и незаметная Витора поставила рядом с крепостью кувшин с травяным настоем. За стенами неожиданно и громко заорал петух. Следом заорал кто-то из местных, требуя сварить и подать ему на завтрак гнусную птицу, что кукарекает после заката. Хель налила из кувшина немного целебного напитка, сделала глоток, отставила тыквенную кружку подальше.

— Как вы уже поняли, — начала женщина. — Под землей нам не пройти.

— Никак? — уточнил Суи.

— Никак, — подтвердила рассказчица. — Поэтому…

Она взяла тонкую щепочку, похожую на зубочистку, и легкими касаниями обозначила «Заплатку» — спорный участок стены, на который издавна претендовали Молнары.

— Это «Пятачок», — сообщила она тем, кто в городской планировке разбирался не слишком хорошо. — Две башни, часть стены и участок рядом. Башни называются «баронский уд» и…

Щепка настойчиво стукнула по второй башенке из глины.

— Все знают, что именуется она красиво и поэтично, «баронский нужник». И все привыкли думать, что из презрения, злостного пренебрежения к требованиям благородной семьи. Но это не так.

Хель сделала паузу и со значением взглянула на коллег, будто спрашивая молчаливо: «ну, кто догадается?» Первым сообразил как раз барон.

— Чтоб меня черти драли со всех сторон, — прошептал Ауффарт. — Семь врат ледяного ада. В бога душу мать… ну конечно… Неужто в самом деле…

Слушатели хмурились непонимающе, внемля бессвязному бормотанию, полному площадной ругани. Один за другим люди вскидывались, озаренные догадкой. И первым оную озвучил снова «Топор».

— Данцкер, — молвил он, скалясь в неприятной ухмылке, по-волчьи выставив зубы. И добавил, понизив голос и машинально глянув по сторонам, будто вражеские шпионы скрывались в углах и тенях, готовые поймать неосторожное слово. — Башенный сортир?

— Да, — кивнула Хель. — Давным-давно Фейхан был огорожен и защищен рвом, настоящим, с водой.

Женщина очертила щепкой окружность вокруг макета.

— И стена была сплошной, очень хорошей кладки. В этой башне имелся настоящий данцкер, этакая башенка, пристроенная к основному «телу».

— Чтоб дерьмо бултыхалось прям в ров? Сортирная канава! — пошутил Фэйри, затем сообразил, что как-то не куртуазно вышло и сконфузился, опустил виноватый взгляд. Общественность спрятала ухмылки в рукавах и ладонях.

— Да, — Хель кивнула, будто не заметив скабрезную шутку. — Почти. Все было устроено чуть хитрее. Канаву питала подземная протока из речки, так что вода не застаивалась, и ров промывало. Затем часть общей стены разломали на камень. Канализация и вообще система подземного водостока пришла в упадок. За рвом перестали ухаживать.

— Я же говорил, сортирная канава, — торжествующе прошептал Фэйри, опять вызвав смешки.

— Затем он пересох сам или горожане попросту его спустили, — объясняла Хель.

— Вестимо, — кивнул Бьярн. — Нормально ров содержать, это дорогое удовольствие. Чистить, укреплять стенки. Торгашам не с руки, да и не по карману.

— Возможно, — согласилась рассказчица. — Не спрашивала. Так или иначе, данцкером больше не пользовались и заложили проход кирпичом изнутри. Там широкая бойница и она довольно низко над поверхностью. Видимо решили, что раз воды больше нет, то и заморачиваться крепко не стоит. Заделали наглухо.

— Кирпичную стену быстро и тихо не разломать, — огорчился Суи. — Не камень, да, но задачу это нам шибко легче не делает.

Хель взглянула на Бертрана с нехорошим выражением лица, дескать, не перебивай раньше времени. И сказала:

— Но потом, судя по следам, кирпич тоже разобрали, а пробоину забили досками. Наверняка думали, что затем поправят, однако, как говорится, нет ничего более постоянного, чем временное. Поверх накидали мусор, все заросло плющом и еще какой-то ползучей гадостью. С обеих сторон. И сейчас это выглядит как прочная стена. Сплошная, покрытая многолетними наслоениями пыли, мха и прочей дряни. Но…

— Доски, — повторил Ауффарт. — Чертовы доски.

— Да. Я искала выходы старых подземных путей, хотела разобраться. Как действовал дренаж… ну, то есть слив. Ходила по остаткам рва и сначала нашла сорт… данцкер. Он зарос напрочь и со стороны не виден. Дети там устроили тайное убежище.

— И никто не узнал о таком… месте? — усомнился Марьядек, по-прежнему не выпуская из рук будущий протез.

— Ты ребенком был вообще? — спросила Гамилла.

Если горец качал на руке «козлиную ногу», то «госпожа стрел» не выпускала из рук новый арбалет. Хорошее, утилитарное изделие с костяными накладками для красоты, умеренной резьбой и реечным механизмом натяжения для стальных дуг.

— Был, — насупился Хромец. — А затем перестал.

— Видать, давно это было, — добродушно подначила арбалетчица. — Раньше небесная твердь на землю опустится, чем ребятня большим свои тайники раскроет. В тот же и суть, чтобы тайно и скрытно!

— Ну и ладно, — с обидой проворчал Марьядек. — Ну и как скажешь.

— В общем, — подвела итог Хель. — В стене есть лазейка. И о ней никто не знает. Во всяком случае, не знал, когда мы… покинули город, — честно признала она. — Я почти сообщила о данцкере старьевщику, но бог отвел. Не успела, потом забыла.

— От «сюда» «туда» недалеко, — задумчиво сказал Бертран, измеряя взглядом расстояние от башни до выбитых ворот макета. — Но будут ждать.

— Не в первую ночь, — Бьярн пригладил длинные тощие усы. — Потом да, ни одна душа в городе не сомкнет глаз. Но после марша на приступ не ходят.

Все дружно помолчали, уставившись на малый город из палок и глины.

— Стенолаза бы… огорчился Суи.

Посмотрел одноглазо на Фэйри с какой-то немой надеждой. Блондин тяжело вздохнул и сделал грустный жест, сказав очень виновато:

— Снаряжения нет, делать долго. А если б и было, скверный я лазальщик. Давно практики нет. Скорее наврежу, чем помогу. Тут настоящий надобен, вроде Хото…

Бьярн вскинул голову и тоже вздохнул, дернув белый ус. Кажется, упоминание некоего «Хото» пробудило в душе порубленного искупителя какие-то воспоминания. Довольно грустные.

Суи повернулся к унакам, вопросительно глянул на старшего. Тангах степенно развернул плечи, изобразил сложную и загадочную игру татуировки на широком лице. Покосился на шамана, тот едва заметно кивнул. И Тангах произнес одно лишь слово:

— Сделаем.

— Ну и славно, — отвернулся Бертран с таким видом, будто «сделаем» закрыло разом все сложности проникновения в охраняемый город.

— Тогда второй вопрос. Дальше то что? — вернулся к больной теме Суи. — Мы врываемся. И?.. Держать оборону смысла нет. Бегать по ночным улицам и кричать страшные слова? Как мы захватим город столь малыми силами?

— Мы его не станем захватывать, — сообщила Хель с улыбкой, которая не была ни добродушной, ни злой, ни торжествующей, ни обещающей… Все сразу и ничего ярко выраженного. Загадочная, в общем, улыбка.

— Не станем? — повторил Суи со сложным лицом «да что за херня здесь происходит?!!»

— Не станем, — кивнула Хель. — Мы пойдем иным путем.

Она склонилась над игрушечным городом, провела раскрытыми ладонями, словно чернокнижник, творящий темное волшебство.

— Штурмовать с полусотней воинов город, в котором несколько тысяч жителей, действительно затея глупая, — начала рассуждать вслух женщина. — Одного ополчения в десять раз больше. Не менее четверти, а то и целая треть горожан, так или иначе, вооружена. То есть соотношение сил двадцатикратное. Может и больше. Даже лев не поможет.

— Лев? — не понял Ауффарт.

— Стадо баранов, ведомое львом… — начала Хель и осеклась. — Ну да, не знаете… Потом расскажу. Давайте снова к городу. Так вот. Мы не станем его штурмовать малой группой избранных воинов.

Она обвела немигающим взглядом собравшихся.

— Мы его уничтожим.

— И каким же образом? — поинтересовался барон.

— Сожжем.

Воцарилась тишина. Как обычно — с поправкой на повседневный звуковой фон засыпающего населенного пункта. Где-то неподалеку орала хмельная компания, нестройно выпевая строки похабной песни.

Молнар свел глаза в одну точку, посидел немного, затем почесал свежевыбритый подбородок с парой царапин — брил господина верный кастелян, и Верманду, похоже, не являлся образцовым цирюльником. После барон уточнил с какой-то прямо-таки осторожностью, будто из углей печеную репу брал, тщательно подбирая слова:

— Любезная Хель… напомню, что мне нужен город. Можно в поврежденном виде. Можно с нехваткой жителей. Но все-таки город. А не горелые развалины. Я платил за это. Не за что-то иное. И дорого платил!

Под конец сей осторожной речи Ауффарт возвысил голос, но умолк, со всем вниманием ожидая, что скажут в ответ. Хель за встречными словами в карман не полезла и отозвалась тут же:

— Ваша милость, смотрите на суть вещей шире. Вам нужен отнюдь не Свиноград.

— Свиноград, — пробормотал Суи. — Неплохо сказано.

Ауффарт не только свел глаза вместе, но и выпучил их, как страдающий запором хряк. Выглядело это и смешно, и страшно. Но Хель в очередной раз опередила момент, когда благородный собеседник готов был взорваться.

— Вам нужны доходы и возможности города. Допустим, что мы его сожжем дотла и убьем всех жителей. Этого не случится, но давайте сразу представим: наихудшее произошло. Все, нет больше Фейхана.

Хель повторила магический пасс над макетом, будто разгоняя невидимый дым от пожарища.

— Город это не название. Это стены, дома, дороги поблизости. Торговые пути. Ежегодные ярмарки. Знание купцов и другого полезного люда, что есть такое место. Будет ли это все затронуто огнем и мечом?

— Конечно! — возмутился барон.

— Но в малой степени, — тут же парировала Хель. Судя по тону и скорости ответов, женщина обдумывала все это не один день. И, похоже, обсуждала с господином. Во всяком случае, Артиго хранил обычное выражение лица, на котором читалась бесстрастная флегматичность.

— Стены не горят, — перечисляла женщина. — Дома вСвинограде каменные не все, но многие. Или хотя бы на каменных фундаментах. Что-то выгорит дотла, значительная часть останется. Сгоревшее отстроится за год, самое большее. Жители… да, кто-то погибнет. Придут новые, быстро и в достатке. Времена такие наступают, что за высокой стеной лучше, нежели в чистом поле. И эти люди окажутся вам благодарны, потому что добрый барон даст им кров и защиту. Дорога останется. Все прочее останется. То есть ущерб преходящий. Выгода нерасточима.

Ауффарт глядел на макет. Лицо барона подергивалось, буквально ходило желваками, на лбу выступил пот. Наконец Молнар выдохнул, резко и сильно, будто нанес удар по невидимому врагу. Потер широкие ладони и развел в сторону злобные глазки.

— Хорошо, — проговорил он почти ровно и спокойно. — Допустим. Ну и как сжечь Фейхан силами полусотни воинов? Я так думаю… — Ауффарт показал на глиняный городок. — Мы сразу же столкнемся с наемным отрядом. Если у Больфа есть чуточку мозгов… а они есть у него… Больф делить «цыплят» на части не станет. Оставит единым отрядом где-нибудь в центре. Чтобы те могли по команде сорваться туда, где в них самая нужда. То есть, как только мы ворвемся… если ворвемся…

Все дружно посмотрели на унаков. Унаки ни на кого особо не глядели. Шаман тихо шептал что-то себе под нос, перебирая в коротких мощных пальцах странные костяные бусы. Тангах поглаживал ребро «весла», будто затачивая дерево мозолистыми ладонями.

— Если ворвемся, тут же начнется молотилка где-то… вот здесь или около того, — ткнул пальцем барон. — Кто станет бегать с факелами и все поджигать?

— Не с факелами, — покачала головой Хель. — С кувшинами и бутылками. Смола и «мертвая вода».

— Крепленое вино? — удивился барон.

— Оно горит, — пояснила женщина. — И отлично. Господин Дени по моей просьбе гнал свой… продукт без передышки с момента нашего уговора, днем и ночью.

— Вот же скотина… — пробормотал Суи. — А я то думаю, что у него труба дымит без продыху… Это ж сколько вы зерна пустили на перегонку… Но… — тут глаза наемника расширились до состояния блюдец. — Когда успели?!! Это же брагу настаивать надо! Неделю только на это, не меньше!

— Чудо прикладной науки зельеварения, — скромно отозвался из самого дальнего и темного угла названный мастер. Стоматолога и алхимика на совещание позвать забыли, однако он, кажется, пришел сам и тихонько просочился.

— Инвертирование, господа мои, позволяет существенно сократить время настаивания! И тако же еще некоторые иные хитрости. Коих вы не поймете все равно, ибо не посвящены в таинство превращения одних субстанций в другие.

— Все-таки я ему врежу, — пробормотал Фэйри, дернулся на табурете, порываясь встать, дабы исполнить обещание, но Бертран удержал, опустив на плечо ладонь.

— Это не «мертвое» вино получается, а золотое, — предположил Бьярн.

— Недешево, да, — закивал козлиной бородкой мастер алхимик. — Но дело такое, либо время, либо деньги расходовать. Чем одного меньше, тем другого больше потребно.

Жест, которым Ауффарт рефлекторно хлопнул по тощему кошелю на поясе, был поистине трагичен. Кажется, лишь сейчас барон в полной мере осознал, в сколь дикую авантюру он ввязался.

— Много получиться не могло все равно, — гнул свое искупитель.

— Уж сколько, — развел руками знаток превращения одного в другое.

— Давайте к делу вернемся, — настойчиво предложила Хель, и взгляды собравшихся вернулись к макету Фейхана.

— Спир… Вина в самом деле не так уж и много получилось. И оно понадобится для иного. Сейчас же речь о том, что боевой отряд войдет в город через западные врата. Да, скорее всего, начнется драка насмерть с горскими наемниками. Тут мы кое-что придумали, об этом чуть позже…

Гамилла, которая с помощью крошечной масленки и ветоши ухаживала за кранекином арбалета, кивнула, не отрываясь от занятия. За минувшие дня госпожа стрел прочно скооперировалась с унаками, кажется, те даже сумели ее убедить, что их тетивы, сплетенные хитрым образом из нитей и волос, лучше обычных, материковых, которые делались из кожи либо кишок.

— Забирать людей из боевого отряда нельзя. Им с «цыплятами» драться, а в таком деле чрезмерного перевеса не бывает.

Хель обвела собрание взглядом, чтобы удостовериться — возражений нет. Их и не было.

— Поэтому в обоз наберем хватких и сильных. Они непосредственно в бою не станут участвовать. Но пойдут следом за ударной командой. Кувшины со смолой, «чиркалы» и прочее снаряжение.

— «Чиркалы»? — не понял барон.

— Вчера придумали только, — пояснил из тени алхимик. — Немного серы, воска, просушенного дерева, веревочная петля, смола опять же, еще пара градиенций — получается этакий факел. Дергаешь петлю, терка чиркает, сера воспламеняется. Огнем пыхает мгновенно, горит недолго, зато ярко. Можно хоть мешок заполнить. Беги себе по улице, запаливай и кидай в соломенные крыши. А также иные пожароопасные объекты. Я кое-что попробую еще… наше, химическое, если годно получится, хер водой зальешь, разве что ссаниной… Ах, простите, — сконфузился мастер. — Водой сие пламя затушить окажется выше человеческих сил.

— Чудеса, — суеверно прошептал Марьядек, даже забыв про ногу. — Магия…

— Знание и наука, — важно поднял указательный палец алхимик.

— «Чиркалы», значит… — протянул Ауффарт.

— Покажу, так сказать, в действии, можно сказать, в передовом акционизме. Вам понравится, — пообещал Дени. — Но там, где никто не увидит. Ибо секретная тайна! Надо сказать, госпожа Хелинда с точки зрения прикладной химии бытового назначения мыслит поразительно широко и прогрессивно.

— В городе соломенных крыш не так много, — усомнился Марьядек.

— Это ты смотрел косыми зенками, — поправил его Бьярн. — Черепичных крыш обильно. Но это ближе к ратгаузу и церкви. А на окраинах сплошь разные хибары. Поджечь много чего можно.

— Да, — подтвердила Хель. Она поставила рядом с макетом берестяной туесок, вытащила оттуда что-то вроде булавки с кусочком крашеной материи. — Я отмечу… пожароопасные дома. Огневая команда побежит к ним.

— Ночь, темнота, бой, — покачал головой барон. — Все перепутается.

— Наверняка, — согласилась Хель. — Но делать разные вещи по плану все же лучше, чем без плана. Что-то да получится запалить.

— А потом?

— Потом бог нам в помощь.

— Ну… Божья помощь… оно конечно к месту, — буркнул Ауффарт, взял один из флажков. покрутил в пальцах и укололся. Кинул значок обратно и спросил. — Кто поведет этих… «огневиков»? Т… Вы?

— Нет, — странное дело, на лице Хель отобразилась явная горечь. — Я не могу. Я пойду за боевой командой с аптечным сундучком.

— Там ты никому не поможешь толком, — поджал губы барон и напомнил. — Ночь, полутьма. Бой.

— Она дело говорит, — Марьядек опять вступил в беседу, теперь как пехотинец в прошлом. — Тут никому сразу помогать и не надо. Главное, чтобы все видели — без помощи не оставят. Это славно дух поднимает.

— Солдат, он как хлевная скотина, — прогудел великан Бьярн. — Может жить в грязи, и живет, но заботу ценит и уважает. А поскольку видит ее мало, уважает особенно.

Бертран и Фэйри обменялись недовольными взглядами, но решили не обострять. Искупитель все-таки… божьему человеку дозволяется больше обычного. Тем более, что… ну правду ведь сказал, обидную, горькую, но правду.

— Но кто же? — не унимался барон.

Хель улыбнулась, сделала театральную паузу и сказала, как доской влупила:

— Господин Арнцен из Бертрабов.

— Что⁈ — взорвался наконец Молнар. — Дерьмочерпий⁈

Упомянутый Арнцен, который доселе был так же незаметен, как алхимик, что-то недовольно пискнул, но слабый голосок юноши потонул в могучем реве Ауффарта.

— Нет, — с великолепным спокойствием ответила женщина. — Командир саперной команды. Я же говорила, что инженеры Его светлости займутся очень разными делами. И за хорошую плату. Есть время копать рвы, а есть время сжигать города.

— Дерьмочерпий! — с нажимом повторил барон.

— «Золотых дел мастер», — сумрачно сказал Артиго, вторично за все совещание. — Так мне угодно дальше именовать его и его труды. За сию трудную службу достойный и храбрый юноша будет посвящен в рыцарское достоинство. Также я назову его своим вассалом. Если указанный Арнцен из семьи Бертрабов пожелает дальше нести службу во благо мое.

Достойный и храбрый юноша замер, отвесив челюсть. Мальчишка совершенно не умел владеть собой, поэтому на юном лице отобразились в один момент страх, восторг, оскорбление и, наконец, всеобъемлющая надежда. Была она столь по-детски чистой, искренней и неподдельной, что все разом заулыбались. Будто дитю малому, которое слаще репы ничего не едало, петушка сахарного посулили. Также все или почти все поняли отсылку. «Золотым» делом в городах именовалась работа золотарей. Она была в высшей мере дуалистична, одновременно и «нечистая», и крайне важная, то есть хорошо оплачиваемая, с разными привилегиями.

Юный Бертраб, конечно же, не знал, что накануне Артиго сотоварищи немало поспорили насчет его персоны и того, можно ли доверить столь важную задачу как поджоги столь нелепому и малополезному созданию. Но в итоге пришли к тому, что из тех, кого имеет смысл брать в «скорый отряд», больше мобилизовать некого. Прочие окажутся при более важных делах. Рискованно, да, но план и без того висит на таких тоненьких нитях, настолько просит чуда Господнего, что авантюрой больше, авантюрой меньше — не принципиально. Тем более, успех поджигателей зависит от командира в наименьшей степени. Здесь потребуются личное умение, быстрые ноги, а также запредельная удача. Не как у безумцев, что ведут парусные брандеры, сиречь «огневые корабли», но близко, очень близко.

«Кинем как свиненка в лужу» — подытожил тогда Раньян — «Или справится, или… нет. Справится, наградим. Не справится, похороним и забудем»

— Я… ну… — Арнцен пунцовел, заикался, глядел попеременно на макет, Артиго и почему-то Бьярна. — Как бы…

Артиго же включил режим высокомерного приматора и ответил взглядом одновременно ледяным, бесстрастным, снисходительным и, как бы сказать… наградным. То есть сулящим нечто весомое, приятно радующее, однако не просто так.

Хель с интересом глядела на «свиненка в луже», ожидая, чем закончится внутренняя борьба.

— Да рожай, наконец, тютя, — посоветовал Бьярн.

— Почту за честь! — выдохнул Арнцен, делая вид, что не заметил подколку, пусть добродушную. Может и в самом деле не заметил, поглощенный яркими эмоциями.

Молнар возвел очи к низкому потолку и сложил ладони в полукольцо, моля Пантократора.

— Отец наш небесный, мои деньги в сортире! — воззвал он отчаянно и запоздало.

Очень в тему с улицы донесся бычий рев:

— Эй, быдла! Скубент херов!! У тебя свой барон, он скучает! Эта… веди меня в кабак! Я буду там всех обыгрывать и бить! Или… эаааак… буээээ… наоборот!

— Как прикажет ваша милость… — донесся меланхолично-грустный и обреченный голос верного слуги-студента.

Дьедонне на совещание не звали, потому что буйный Кост стратегию не любил и предпочитал решать узкие тактические задачи. А вот зацепить кого-нибудь едким словцом просто так, мимоходом, веселья ради, и все напортить — мог с легкостью.

— А теперь со всем этим попробуем взлететь… — негромко сказала Хель.

— Куда? — услышал и удивился Суи. — И как?

— Дерзновенно. К высотам грандиозных свершений. Что ж, я так понимаю, общий план мы худо-бедно утрясли. Давайте поговорим о частностях. Кто и что делает, собственно.

Ауффарт встал, склонился вперед, медленно и тяжело оперся ладонями на стол. Обвел всех мутным взглядом бешеных глаз и подвигал нижней челюстью, будто пробуя на вкус недобрые слова, кои собрался изложить честнОй компании.

— Ваша милость, — негромко и как-то лично, словно больше в комнате никого не было, сказала Хель. — Сколько лет семья Молнаров уже стучит зубами о стены Фейхана? Вы перепробовали все. Я ведь читала старые записи в городском архиве. Вы интриговали, подкупали, покупали, договаривались, обманывали. Даже пытались взять город силой. И что вышло? Ничего. Все привычные способы не работают. Горожане их знают наперечет и готовы парировать каждое действие. Задача не имеет обыденного решения. Так что придется рисковать. Вы ведь это знали с самого начала.

— Я вижу разницу между риском и безумием, — прошипел сквозь зубы барон как гадюка-переросток. И… Внезапно успокоился.

Выглядело это как невероятный акт усмирения, торжества железной воли над безудержными страстями.

Молнар сел, несколько раз сжал и разжал пальцы, словно разминая кулаки. Затем почти спокойно вымолвил:

— Ну что ж, чудить, так чудить. И кто еще пойдет в «поджигатели»?

— Обозные дамы, — ответила Хель. — Лара-и-Мара, Витора. И несколько парней помоложе и посмышленее. Тех, кто готов рискнуть всем ради золота.

Молнар подумал немного и кивнул со словами:

— Неплохо. Хитро придумано.

Фэйри склонился к уху Бертрана и спросил шепотом, который самому блондину казался очень тихим:

— Не понял. Бабы с огнем? Это ж дурь.

Ответ Суи был действительно тих, едва слышен, его понял только адресат и вполне удовлетворился.

— Тогда… — Молнар тяжело вздохнул, было видно, как ему не хочется говорить о неизбежном. — Как боевой порядок выстраивать будем? Кто в первом-втором рядах?..

Витора незаметно, с обычной своей аккуратностью поменяла свечи. Разговор обещал затянуться до утра.

* * *

https://www.youtube.com/watch?v=Hwr9rLlDX1o

https://vkvideo.ru/video-194007084_456241119

— Готовы, — кратко доложил Суи. — Парни наводят суету, делают вид, что копают втайне.

В передовом отряде лишних людей не было, каждому полагалось какое-нибудь занятие при штурме. Кто-то шел в боевой колонне, кто-то ей помогал отдельными действиями, а не-боевые товарищи оказались включены в «огневую» команду. На юг послали тех, кто был совсем непригоден ни к бою, ни к поджогам — во главе с алхимиком Дени, а также студентом барона Дьедонне. От них требовалось «дунуть в глаза» осажденным, создать иллюзию того, что лазутчики выискивают скрытые подземные ходы. Судя по реакции осажденных — вроде получилось. Во всяком случае, факелов и дозорных на южном направлении ощутимо прибавилось.

— Ждем «лунного часа», — повторил Суи. — И… идем.

В ойкуменских сутках было двадцать пять часов, которые делились на шесть равных «страж». Как легко заметить, один час оказался неучтенным. Его издавна прозвали «лунным» и отмеряли после полуночи. Как бы «ничейное» время, облюбованное, разумеется, темными силами, а также злодеями, культистами, бандитами, прочим сомнительным элементом. Лучшая пора для того, чтобы идти на риск — дозорные будут жаться у теплых жаровень и, по возможности, не глядеть слишком внимательно в темноту. А то, вдруг оттуда тоже что-нибудь глянет в ответ.

Елена молча кивнула, перевела взгляд на унакского шамана. Тот сидел на маленькой скамеечке у костерка, перебирал в пальцах желтые костяные бусы или четки.

— Справишься? — спросила женщина и тут же перефразировала вопрос. — Постараешься?

Аканах ответил долгим внимательным взглядом и высказался, когда лекарка уже думала, что унак промолчит.

— Глупая женщина. Белокожие и длинноносые вообще какие-то глупые. Как дети. Я сказал, что сделаю. Значит, я сделаю. Что тут еще обсуждать? Я же не Ва-Дун…

Шаман добродушно хмыкнул, будто припомнил нечто по-настоящему забавное, однако пояснять соль шутки не стал.

— Я думала, чтобы… шаманить… — Елена почему-то не решилась использовать слово «колдовать», — нужно что-то… особенное.

— Я же сказал: глупая женщина, — вновь констатировал Аканах, и черный глянцевый осьминог на его лице двинул щупальцами, прямо как живой. — Я прошу духов. Я прошу вежливо и обещаю им уважение. Они слушают. Если хорошо, вежливо прошу, они слушают и делают. Все. Что еще нужно?

Он поднял взгляд на собеседницу, и Елену зазнобило — глаза унака были абсолютно черными, вообще лишенными белков. Казалось, шаман ждал, что скажет «глупая женщина», но та смолчала, и Аканах удовлетворенно кивнул. Да еще и пояснил:

— Если бы я просил палонгу, тут да. Пришлось бы в бубен колотить и кровь лить. Эти в слова не верят. Но их я просить не стану. Кто в уме ходит, с ними уговариваться ни о чем не станет. Хуже лишь тупилаков сшивать. Я попросил унършк. Они помогут. Они тех… не любят.

Шаман показал большим пальцем в сторону Фейхана. Вновь глянул на собеседницу и неожиданно сказал:

— Один.

— Что?..

— Один вопрос, — терпеливо вымолвил унак. — У тебя их много. Я отвечу на один. Потом уходи. Унършк как дети. Сильные, но дети. Память короткая. Говорить надо. Напоминать надо. Иначе забудут и ничего не сделают. Так что, думай быстро. Спрашивай коротко.

У Елены разом оказалось немало вопросов. Кто такие «тупилаки», зачем их «шьют», что такое «палонгу», насколько соответствуют «демонам» континента и так далее. Но спросила она:

— Почему эти… уныршки… не любят городских?

— Унършк, — поправил шаман. — Люди пришли. Сделали грязь. Много грязи. И много дурного. Испортили землю и воду. Срубили деревья. Здесь было много деревьев. Так много, что всю жизнь можно было идти по лесу, не выходя из тени. Люди срубили все.

— Ун… шрки не забыли?

— Это второй вопрос, — хмыкнул шаман. — Но я отвечу. Они все забыли. Я же сказал, как дети… — Аканах посмотрел в огонь. — Но злость старше памяти. Память уходит. Злоба остается. Это все.

Елена поняла, что завершающая фраза относилась уже к вопрошавшей, и лучше последовать резкому совету. Шаман остался на стульчике, неотрывно глядя в костер. Желтоватые языки пламени танцевали, словно живые, рисуя загадочные, переменчивые картины. И вглядываться в них… не хотелось.

Надо всех обойти, решила женщина. Обойти, посмотреть, убедиться, Быть может, ободрить, насколько это понадобится.

Двое младших унаков четверть часа назад тихо ушли на север, к «баронскому нужнику». Следовательно, начался отсчет.

«Умеют лазить по скалам. Значит и по стене заберутся» — лаконично сказал Тангах. — «Умеют красться тихо. Молодые, сильные, легкие. Если эти не справятся, никто не справится».

Желающих спорить не нашлось, потому что настоящих стенолазов найти не получилось. Пришлось обходиться теми, кто есть.

Раньян плотно бинтовал правую руку, Тангах ему помогал, что-то бормоча под нос на своем наречии. Тоже, наверное, просил о помощи какую-нибудь потустороннюю силу.

Накануне между лекаркой и бретером состоялся энергичный, неприятный разговор у костра, без свидетелей. Елена категорически не одобряла задачу, которую бретер сам себе назначил. Не одобряла и с прямолинейностью достаточно опытного военного медика предсказывала, что мечник, скорее всего, останется без той самой руки. Швы не выдержат нагрузки — то, что едва-едва зажило, вскроется опять. Зашьем, конечно же, куда деваться, но был человек с полутора руками, останется лишь с одной. Ложку, наверное, получится нормально держать, меч — никогда. Конечно, всегда остается лечебная магия, но удастся ли найти подобную — один Пантократор знает.

Бретер внимательно выслушал и задал короткий встречный вопрос: какие будут предложения? Чтобы деятельно поучаствовать в замесе и притом одной лишь рукой. Идти в поджигатели, хотела предложить Елена — для метания зажигательных снарядов хватит и правой. Но… что называется, «скуксилась». Поставила себя на место фамильяра и отца, все поняла и закончила разговор, получив благодарный взгляд мужчины в ответ.

Тангах уже облачился в кольчугу с мехом и выглядел роскошно, этакий чукотский вождь, готовый сокрушать стены Рима. Голову бойца прикрывал архаичный шлем, скорее даже стеганая шапка на меху, обшитая зубами неведомых и диковинных зверей.

Елена хотела сказать что-нибудь напутственное, замялась. Поняла — все будет звучать или напыщенно, или неуместно, или глупо, поэтому женщина просто обняла Раньяна, поцеловала и шепнула на ухо: «возвращайся». Тангах отвернулся, пряча в коротеньких мышиных усах добродушную ухмылку. Добродушную… и тревожную. Елена готова была поклясться, что унак беспокоится за молодых соотечественников, но скрывает чувства за показной невозмутимостью.

Кадфаль, держа на плече дубину, одного за другим обходил всех «штурмовиков», ободряя и наставляя. Найти попа, который согласился бы поучаствовать в самоубийственном деле, не вышло, пришлось импровизировать. Искупитель не имел сана, но тут действовали какие-то древние воинские обычаи наподобие земных — когда рыцари-крестоносцы, оставшись без пастырей, исповедовались друг другу. Бьярн пошел в радикальный отказ, громко заявив, что слишком грешен, и пришлось бывшему крестьянину отдуваться за всех. Надо сказать, у него более-менее получалось. Кадфаль не отличался красноречием, но был сметлив и умел найти верные слова для не слишком взыскательной аудитории, готовой к смертному бою.

Ночь вступила в свои права. Елена посмотрела в темное небо и подумала: какие-то высшие силы определенно выступают на стороне Артиго сотоварищи. Тучи закрыли звезды и луну непроницаемой завесой, было темно практически по-земному. Брошенный вчера-позавчера фейханский пригород казался давно покинутыми развалинами. Городские стены мерцали факелами, а также жаровнями для стражи. Время от времени раздавались приглушенные далекие голоса — очередная перекличка. Елена представила, точнее, вспомнила, как это все организовано внутри, тем более, сама же и описывала оборонительную систему верхолазам-унакам. Ужаснулась и постаралась не думать, через какие опасности надо пройти храбрецам. Или безумцам.

Поднимался туман. Нездоровый и неправильный, скорее всего наколдованный Аканахом. Судя по его плотности, местные духи внимательно прислушались к шаману. Это радовало.

«Башенники» собрались в пустом амбаре и молились одной компанией, встав на колени — Гаваль, Колине, Драуг и Пульрх. Гамилла сидела чуть в стороне и проверяла новый арбалет, ощупывая смертоносное оружие буквально по сантиметру. Затем «госпожа» переключилась на короткие толстые болты. Все это было проделано не по одному разу, но, видимо, оценивая баланс и качество оперения из стружки, арбалетчица успокаивала нервы, натянутые как тетива унакского лука.

Елена опять вспомнила, что надо бы спросить у Пульрха о его портрете. Наверняка светлоглазый добряк и в бой сунул под кирасу заветный конверт из вощеной кожи. Ну, что поделать, теперь не время и не место. Дождемся победы — тогда уж…

Две женщины обменялись взглядами и кивками. Елена молча протянула флягу с водкой на клюкве. Гамилла сделала глоток и негромко прокомментировала: «считай, уже традиция». Елена чуть подумала и тоже закинула в рот дозу терпкого алкоголя. Без допинга было слишком страшно жить и ждать. Самогон пролился в желудок, словно чистая вода.

Гаваль достал большой щит, с которым уже закрывал Артиго. Колине долго выбирал меж двумя клинками — «чернуховским» и трофейным, от покойного Колорита. Наконец взял первый, сказав, что с ним привычнее — дольше в руках был.

«Огневая команда» наоборот, шутила, хохмила, пила водку. В общем, глушила всеми силами леденящий ужас людей, которым предстоит сделать невозможное и самоубийственное. Дядька резал (скорее ломал, по правде говоря) тупым ножом каменной твердости солонину и казался мрачнее самой темной тучи. Незаконнорожденного Бертраба можно было понять — племянник сначала вроде бы удачно пристроился «в тылу», а теперь оказался чуть ли не на острие атаки. Да еще в окружении отъявленного сброда. И не дай Бог попасть в плен городским… С поджигателем обойдутся хуже чем с конокрадом. Если четвертуют — считай, повезло.

Означенный племянник стоял в уголке, сцепив дрожащие руки, закусив дрожащие губы и, кажется, изо всех сил пытался не заплакать. Елена хотела сказать ему пару ободряющих слов, но решила, что лучше потратит время и душевные силы на Витору. А рыцаренок, как справедливо предрек некуртуазный Раньян, либо выплывет, либо нет.

Служанка… хотя после таких совместных испытаний оставить ее в прислуге будет неправильно и расточительно с кадровой точки зрения — держала обеими руками тяжелую сумку из толстой кожи. Елена этого, разумеется, не знала, но торбы «поджигателей» в целом повторяли форму мешков для гранат «штосструппенов» Первой мировой. Сходные задачи порождали конструктивно похожие решения. Внутри, обернутые лоскутами старого одеяла, покоились алхимические гранаты и «чиркалы». Взгляд Виторы был отсутствующий, словно девушка смотрела куда-то в иной мир, а может и в светлое будущее.

Елена хотела пожелать удачи, сказать доброе слово, но, в конце концов, просто обняла бывшую служанку, как бретера. Девушка с расплющенными ушами засияла, будто начищенный мерк из неиспорченного золота, настолько счастливой хозяйка не видела ее никогда. Обниматься с Ларой-и-Марой, а также прочими «огнеметчиками» не хотелось, но это было бы весьма агитационно, и лекарка повторила процедуру, стараясь найти доброе слово для каждого и каждой. Пока длились трогательные «обнимашки», Витора куда-то исчезла вместе с торбой и, честно говоря, Елена того не заметила. Она пошла к группе домишек, где под покровом ночи собиралась штурмовая колонна.

Городская колокольня отзвонила полночь — начался тот самый неучтенный, «злой» час. Туман поднялся выше человеческого роста и колыхался мутным белесым студнем. Приходилось внимательно смотреть под ноги — видимость ограничивалась буквально расстоянием вытянутой руки. Звуки также вязли, умирая, как мошки в паутине. Идеально для тайной подготовки опасных людей к серьезным делам.

В колонне должны были идти сорок пять человек — девять рядов по пять. Первый ряд составили лучшие бойцы, а также те, кто должен был вдохновлять и увлекать личным примером: Бьярн, Дьедонне, Ауффарт, Суи, Фэйри. Старый рыцарь занял левофланговую позицию — традиционно самую опасную и почетную. На него же и надели лучшую броню. Рядом с искупителем занял место буйный Кост, за ним встал Обух. Дьедонне оказался до крайности недоволен тем, что у него забрали Колине, ставшего фактически оруженосцем господина, но таланты человека-совы требовались в ином месте. Пришлось доверить тыл лучшему алебардисту в отряде. Центр занял Ауффарт, за которым встал кастелян Верманду. Правый фланг достался собственно наемникам — Бертрану и Фэйри. Первая линия вооружилась большими щитами, считай, как римские легионеры. Остальные взяли разнокалиберные алебарды и прочее ударно-колющее на древках.

Артиго молча натягивал двойную стеганку. На него и кольчугу надели бы, но парень в ней даже ходил с трудом, тем более, требовалось еще нести собственное знамя. Для облегчения ноши сделали жесткий кожаный «стакан» с перекрещивающимися ремнями. Его надевали как рюкзак, только наоборот — вместо спины на живот, затем вставляли древко, и тяжесть передавалась на торс знаменосца. Но все равно было непросто. Готдуа шел в четвертом ряду по центру, за широкой спиной Кадфаля. Искупитель не говорил красивых слов и не давал клятв, однако ни у кого не возникало сомнений, что бывший крестьянин станет мальчишке живым щитом до последнего вздоха.

— Как оно? — тихо спросила Елена у искупителя.

Кадфаль взвесил на руках верную палицу, с видимым сожалением отложил ее, чтобы взять алебарду. В стеганке, кольчужной рубахе и широкополой железной шляпе он казался кубическим, равным по длине всех измерений. Глядя на него, Елена вспомнила Гимли из «Властелина колец».

Искупитель немного попрыгал, махнул руками, сначала осторожно, затем смелее. Кратко сообщил:

— Хорошо.

Немного поразмышлял и добавил:

— Ты хороший лекарь. Шрамы тянет. Но думаю, не разойдутся. Дрыном помахать меня еще хватит.

Елену вновь потянуло на извинения, пришлось немало постараться, чтобы задавить неуместный порыв.

Бароны, коим предстояло идти в бой плечом к плечу, смотрели друг на друга без особой приязни. Кост был уже второй день вынужденно трезв и балансировал на краю похмельного безумия. Оставалось лишь надеяться, что ярость выплеснется в правильную сторону. Молнар… Ауффарт блестел расширенными, как у наркомана, зрачками, в которых тоже плескалась некая сумасшедшинка.

— Долгая дорога вела меня сюда, — с неожиданной поэтикой сказал он Елене. — Долгая… И путаная.

— Но привела ведь, — женщина постаралась ответить как можно ровнее, нейтральнее. Черт его знает, какие мысли варятся в черепе под белобрысым скальпом.

— Привела, — согласился Молнар.

У него было неплохое снаряжение, которое усилили дополнительно за счет покупок на Перевале. От шлема Ауффарт отказался, предпочтя кольчужный капюшон очень мелкого плетения на толстой подкладке. Бьярн по дороге объяснил, что рыцари часто поступали так в пешем бою или когда нужно было командовать. Обмен защиты на обзор и слух. Елене сразу вспомнились дедовы истории о танкистах Второй мировой, которые высовывались по пояс из люка, чтобы самим видеть поле боя. Аналогия получилась стопроцентная.

— Не думал, что придется таскать… это, — Молнар взвесил на руке щит. Бесхитростный, самодельный, не из цеховой мастерской. Обычные доски, кожаная обивка, несколько ремней — чтобы носить в бою или на плече, по ситуации. Просто, умеренно дешево, функционально. Вряд ли прямоугольная конструкция переживет ночь, но этого от нее и не требовалось.

Наверное, человеку чести унизительно таскать пехотную защиту, подумала женщина. Хотя… может барон имел в виду что-то иное. Расспрашивать не тянуло.

Еще подумалось: Молнар, конечно, паршивец и негодяй, однако не отнять — храбр. Отчаян и храбр. Военная аристократия как она есть, подонок, убийца, грабитель, в общем, сосуд многих пороков, который, тем не менее, идет в бой первым, как таран и живой щит для подчиненных.

— Поколения славных предков смотрят на вас, — дипломатично-выдержанно сказала женщина, подбирая слова из рассказов Артиго. — Из рая. Они одобрительно кивают, глядя на то, как потомок не роняет честь фамилии.

— Мои предки, — оскалился по-волчьи барон. — Если откуда-то и глядят, только из последних врат Ада.

Но, кажется, напутствие Ауффарту понравилось.

Елена отступила и посмотрела на потихоньку собиравшуюся колонну. Вернее на ту часть, которую получалось разглядеть в полутьме и тумане. Белесая дымка должна была подсвечивать ночной мир, отражая свет, однако наоборот, будто с жадностью вбирала в себя каждый фотон.

Уже не впервые женщина почувствовала раздвоение натуры и сознания. С одной стороны, она здраво понимала, что видит перед собой настоящие отбросы рода людского. Тех, кто не нашел себе места и заработка в нормальном обществе или того хуже, выбрал убийство и мучительство по зову черной души. Но… сейчас это были не насильники, мерзавцы, грабители, мародеры — нет, лекарка стояла среди братьев по оружию. Сводной команды лучших бойцов из Несмешной армии, дружины Ауффарта и наемников Суи. Тех, кто ныне отправится добывать победу Артиго Готдуа, последнему в роду. Тех, кто признал «Дылду» равной себе, удостаивая не шибко дружелюбных, но беззлобных взглядов, полных… надежды. Страха, тщательно скрываемой паники и Надежды.

Каждый из них отчетливо понимает, что, по крайней мере, четверть штурмовиков до рассвета ляжет в кровавую грязь. Может, половина. Может, больше. Они будут кричать в невыносимых страданиях, зажимать страшные раны, пытаться удержать выпадающие кишки. Умолять и проклинать Отца Мечей, Темного Ювелира, всех богов, а также божков, демонов и прочие сущности, что есть и которых нет на свете.

И только «Дылда» с ее волшебным сундучком встанет между воющим осколком человека и Смертью.

Не один лишь ты прошел долгим путем, подумала она, глядя на Ауффарта. Не один… Много времени, а также событий оказалось между рыжей девчонкой, которая пришла в себя на пустошах, и Алой Стервой, которая без душевного трепета убивает опытных, битых жизнью ветеранов.

Немногим более трех лет, но как же различаются та девчонка и эта женщина…

Хотелось подойти к Артиго и обнять мальчишку, взъерошить ему темные волосы, найти самые верные, самые ободряющие слова, попросить беречься — насколько это возможно, стоя со знаменем в четвертом ряду штурмовой колонны. Однако… нельзя. Просто нельзя. Сейчас это не Артиго, не ученик и не тем более не друг. Он — Светлейший и могущественный государь, старший во всем отряде, тот, на кого поневоле станет оглядываться каждый из сорока пяти. Стоит мальчику показать лишь тень слабины — дрогнет и рассыплется авторитет юного герцога. А следом посыплется мораль всей команды.

— Мой господин, — не Елена, но Хелинда су Готдуа преклонилась, опустив голову. — Дозвольте приступить к обязанностям лекаря храброго воинства Вашей светлости.

— Дозволяю, — голосом Артиго вполне можно было замораживать вагоны-холодильники. Кадфаль застегивал на спине отрока широкие ремни знаменной портупеи. Между низким подшлемником и воротником стеганки мерцал отраженным светом взгляд мальчика. Стеклянный, безжизненный.

Еленин сундучок ждал там, где она его и оставила — в пустой избе. Домишко стоял рядом с дорогой, которая вела прямиком к западным воротам. Из него вынесли все, что получилось утащить на себе, и остался домовой скелет, внешний панцирь, как у рака. К тому же холодный. Можно было затопить очажок, благо и дрова остались в поленнице под навесом во дворике, но Елена рассудила, что дом прогреться в любом случае не успеет. Так что согреются они все сначала в бою, а потом уже в городе. Если… ох, как много «если», которые не хочется перечислять и даже помышлять о них.

А где-то «там» прямо сейчас два безумно храбрых или сумасшедших унака стараются выполнить такой же безумный план… Или уже не стараются. Поэтому ничего дальше и не случится, и с рассветом на обескураженных осаждающих глянут со стен три головы на пиках.

Странно было и непривычно сидеть так вот, одной, без присмотра тихой, бессловесной и безгранично верной служанки. Как в прежние времена, как в старой жизни, что ушла, видимо, навсегда. Когда одиночество было привычно и естественно.

Пожалуй, лишь теперь, оставшись наедине с собой, потаенными мыслями и страхами, Елена ощутила настоящий, неподдельный Страх — с большой буквы. Не в первый раз, скажем прямо. Опять вспомнилось давнее ощущение экзамена, на котором хочется поскорее провалиться, лишь все это, наконец, закончилось. Любой ценой, но только бы прекратилось.

Пару минут ей безумно хотелось, чтобы унаки провалились. Пусть их схватят, пусть казнят, сразу или… не сразу. Пусть что угодно произойдет, любая неудача, только бы не случилось этого страшного, запредельного в грядущей жути ночного боя, где менее сотни человек должны повергнуть ниц старинный город с тысячами жителей.

«Это не мой путь!» — кричал в панике разум.

Не мой путь. Не моя война. Не мое дело!

Она встала, накинула на плечи ремни, чувствуя привычную тяжесть за спиной. Часть снаряжения разместилась в подсумках на поясе и груди. Чекан женщина повертела в руках и, решившись, положила на стол. Кинжала для самозащиты хватит, а если команда бой проиграет, один молоток ничего не решит. В этой схватке у Хелинды иная задача, и сделать ее надлежит хорошо.

Елена вышла за дверь, в зябкую, мокрую, туманную стужу, которая сразу же зацепилась холодными коготками за одежду, потянула, как вампир, крохи живого тепла. Белесая хмарь плыла, струилась вокруг, слепо нащупывая живую плоть множеством щупалец.

Чуть в стороне что-то зашумело — ритмично, гулко, страшно. Топот многих ног, обутых в тяжелую толстую кожу с деревянными и железными гвоздиками, а то и подковками. Глухой стук дерева. Жестяной скрип пополам со звоном. Скрежет металла. Неописуемый речью и запредельно жуткий звук, с которым сталкиваются над головами алебарды. Тяжелое слитное дыхание десятков глоток. И все это накатывает, поневоле сочетаясь в единый ритм, каденцию неизбежной схватки.

Они вышли из туманной полутьмы слева от лекарки, выстроившиеся в правильном боевом порядке, девять рядов по пять человек. Три знамени над головами, вперемешку с древковым оружием. Штурмовая колонна как огромная гусеница, бронированная железом и сталью, закрывшаяся щетиной алебард, шагала к воротам, до которых — вдруг! — оказалось едва ли не рукой подать.

И тут Елена поняла, что ворота… открываются.

Время страха, терзаний, сомнений — закончилось. Лекарка быстро забежала в тыл «гусеницы» и зашагала в общем ритме. За Еленой уже вразброд шли поджигатели.

Последней здравой и сторонней мыслью было: а, пожалуй, чекан все-таки имело смысл захватить. Затем под ногами загремели доски, впереди оказались невероятно близкие, удивительно высокие стены, и стало не до паники.

Арнцен замер, прижавшись к покосившемуся забору. Юноше было очень страшно и, пожалуй, бедняга обмочился бы от ужаса, если бы не мышечные спазмы. «Огневая команда» прошла за штурмовой колонной и тут же рассыпалась поодиночке. В ее составе были главным образом женщины, достаточно сумасшедшие и жадные для того, чтобы по-сумасшедшему же рискнуть ради настоящего золота (которого большинство из них никогда не видели, а потому вожделели еще сильнее, как светозарную мечту). Женщины — поскольку все боеспособные мужчины были заняты в боевой колонне и на двух столь же опасных направлениях. И потому, что бабе легче сойти за свою, проще затеряться на темных улицах, где ждут нападения злых и страшных мужиков.

Только женщины… кроме него, славного Бертраба из Бертрабов. Который оказался непригоден к военным заботам. Только лагерные нужники делать, да с кувшинами бегать по городу. Арнцен хорошо запомнил взгляды спутников — снисходительные, покровительственные или просто безразличные. Юноше дали самые маленькие и сомнительные снаряды алхимика Дени, нагрузив торбу легче остальных. Даже служанка Хелинды, странная девушка с пустыми глазами сельской дурочки, тащила больший огневой запас.

Мимо забегали горожане, кто-то призывал к оружию, кто-то орал «Ай, беда, тысячи их!». В конце концов, Бертраб услышал долгожданное «Пожар! Горим!!!», и неподалеку, в самом деле, поднялось к черному небу зарево. Пока скромное, но многообещающее.

Юноша скрючился, сжался еще сильнее, чувствуя сквозь толстую кожу сумки твердость пузатых кувшинов с хитрой смесью «мертвой воды» и смолы. Или наоборот, Арнцен пояснений алхимика не понял. В памяти осталось лишь указание — дернуть веревочную петлю, высекая огонь из серного «поджига», бросить в цель, бежать со всех ног.

Очередной язык желтого пламени взметнулся через улицу. Забегали, закричали громче, сильнее. На Бертраба не обращали внимания — еще один оборванец в темном углу с единственной сумой, где наверняка сложено все нехитрое имущество. Не вредит, дрожит и заливается горькими слезами, значит свой, безопасный.

Арнцен заплакал еще сильнее и громче, сопливя, как малое дитя. Так, обливаясь слезами, также прочими жидкостями, стеная и вопя (сначала потише, затем уже в полный голос) юноша трясущимися как у припадочного руками вытащил первый кувшин и дернул петлю, следуя инструкциям Дени. Зашуршало, посыпались искры, пошли дымок и вонь. На этом эффекты закончились.

— Эй, ты че⁈ — кто-то из пробегавших остановился, недоверчиво присматриваясь.

Арнцен с размаху треснул горожанина ложно сработавшим снарядом и разбил кувшин о чужую голову. Фейханец заорал, развозя по лицу черную липкую жижу, вонявшую серой и сивухой. Юноша тоже завопил, шаря в сумке. Под руку ему попалась «чиркала», и вот она-то сработала правильным образом.

Бертраб тупо смотрел, как воет человек, сожженный его, Арнцена, рукой заживо. Крик длился недолго, пока примитивный напалм, сваренный Дени, не обжег легкие. Но за эти мгновения в душе Арнцена многое изменилось, очень многое. Какие-то мысли, задумки, планы родились, какие-то чаяния умерли.

— АААААААА!!!

С безумным воплем, будто жгли его самого, юный Бертраб достал новый снаряд и побежал вдоль улицы.

— Любопытно, — промолвил Клодмир Папон, выйдя на балкончик, где уже стояли главный и судейский советники.

Островной эмиссар гостевал у почтенных людей, и сон его был чуток. Несмотря на полуночный час, Папон явился одетым и выглядел свежо, ухоженно, будто готовился к светскому приему. Рузель и Бост, наоборот, щеголяли ночными рубахами, колпаками, а также мятыми, заспанными физиономиями.

— Моих людей я вижу, — иронически отметил Папон, указав на приметный флаг — белое полотнище с красным полумесяцем. «Цыплята» заканчивали построение, и хоть отряд был невелик, смотрелся очень внушительно за счет быстрых, слаженных действий всех бойцов. Никто слова лишнего не проронил, каждый исполнял свою часть необходимой работы.

— А где же ваши? — уколол сальтолучардец, недоуменно приподняв слишком тонкую и жидкую бровь.

Растерянные советники переглянулись. В самом деле, организованных цеховых отрядов поблизости не наблюдалось. Вроде бы где-то поодаль слышался голос Больфа, извергающий страшнейшую брань, но вопли рыцаря тонули в шуме пробуждающегося, насмерть перепуганного Фейхана. Сам Папон, разумеется, отлично понимал, что претензия неуместна, однако с удовольствием подколол «контрагентов» — в расчете на будущий торг и переговоры относительно Готдуа и его малополезного сброда.

— О, вижу противника, — сообщил Папон. Двое не одарили его телесным здоровьем и красотой, зато, как многие средь морского народа, Клодмир обладал прекрасным зрением.

— Вон там, — он показал длинным пальцем, нездорово смахивающим на паучью лапку. — Идут.

И они действительно шли.

И не только они.

— Быстрее, быстрее! — рычал на бегу Колине, хотя соратники спешили, как могли.

Все из «стрелковой» команды прожили в городе достаточно долго и хорошо знали дорогу. Однако в темноте, на загроможденных улицах, пробиваясь через толпу, они двигались куда медленнее, чем следовало. Тут еще и у Гамиллы заболели ребра, доставлявшие немало беспокойства после удара сулицей в Чернухе. Арбалетчица тяжело задышала, сплевывая розовые капли. Шаги ее замедлились, в конце концов «госпожа» привалилась к стене, хрипя.

— Ыррррррр… — выдохнул «человек-сова», который и сам дышал с трудом. Как наиболее сильный, он тащил не только меч, но и кувалду, так что вымотался соответственно.

На параллельной улице гремело и стучало — жестко, ритмично. Страшно. Не нужно было смотреть, чтобы знать и понимать — две колонны, ощетинившиеся сталью, пошли друг на друга при свете редких факелов и еще более редких звезд, пробившихся холодными лучами сквозь тучи. Счет пошел уже на секунды.

Драуг очень строго поглядел на все это через деревянную оправу очков без стекол и выматерился, как может лишь пехотинец, то есть человек, изведавший все тяготы и несчастья мира. Пульрх ничего не сказал, он молча протянул Драугу оружие и подхватил арбалетчицу на руки, словно галантный кавалер, готовый перенести девицу через ручеек. Гаваль принял арбалет, и вся компания двинулась вперед. Вернее побрела, но по-прежнему целеустремленно.

По другую сторону главной улицы примерно так же пробивались через всевозможные препятствия Тангах и Раньян. И тоже не быстро — в кольчуге до колен хорошо драться, а не бегать. Здесь миром не обошлось — унак слишком уж выделялся и в нем сразу опознавали чужака. Опознав, старались для начала остановить или атаковали немедленно. Поэтому «весло» северянина обагрилось кровью, в дереве застряли осколки одного черепа и зубы второго. Бретеру тоже пришлось воспользоваться оружием. Учитывая вынужденную однорукость и специфику ожидаемого боя, Раньян взял короткий и тяжелый меч с 8-образной гардой из витого прутка. Вещь не для изысканного фехтования, а чтобы крестить ей направо и налево изо всех сил, коль пошла беспорядочная и безудержная драка.

— Ты откуда? Куда⁈ — рявкнул бретер, заметив, как за двумя бойцами увязалась Витора. Девушка молча, целеустремленно перепрыгивала через мусор, городское имущество и трупы, держа на весу торбу со смертоносной поклажей, видимо, чтобы не разбить ненароком. Служанка Хель ничего не ответила. Раньян плюнул от души, решив, что…

На мечника с воплем бросился городской стражник, видимо узнавший бретера в лицо. Раньян отвлекся на него и забыл, о чем только что подумал. А Витора по-прежнему семенила за двумя воинами, стараясь не оторваться от них и в то же время не попасть под удар.

Две колонны шагали друг на друга, гремя железом и деревом, источая злобную ярость, будто всеразъедающую отраву. А еще — страх. Он повис над марширующими отрядами, как черный плотный дым.

Одни говорят, что самое страшное — стоять под стрелами, когда своя кавалерия рассеяна и некому разогнать лучников. Другие указывают, что страшнее — ждать в плотном строю атаку жандармов, чьи пики с легкостью пронзают два или даже три пеших ряда. Третьи напоминают о подземной войне при осаде крепостей, а коль упомянуты преграды, не стоит забывать и о штурмах. Недаром тот, кто первым всходит на вражескую стену, получает лучшее оружие из трофеев. В общем, у войны много ликов, и все они, без исключения, ужасны. Но каждый, кто сейчас шагал плечом к плечу, в ногу с товарищами, точно знал, что нет ничего хуже ночной сшибки лоб в лоб двух стальных колонн.

Горцы шли от центральной площади, осаждающие от западных ворот. Сорок пять мерно двигались навстречу тридцати. У горцев должны были играть барабаны, помогая четче «бить шаг» и вселяя ужас в сердца врагов, но барабанщик с алебардой занял место в строю, чтобы не было разрыва. Первые шеренги уже отлично видели друг друга, остальные хорошо слышали. С каждым шагом над колоннами поднимался, креп одинаковый звук, очень естественно вплетающийся в какофонию растревоженного Фейхана.

Глухой, рвущийся сквозь стиснутые зубы, вой без малого сотни глоток. Рычание тех, кому под страхом смерти запрещено возвышать голос, чтобы, не дай бог или боги, заглушить команды начальников и звуки боевых флейт. Потому что слишком страшно было идти вот так, прямо на собственную погибель.

«Стрелки» добрались до задней двери в церковь едва ли не последнем издыхании. Пульрх выронил арбалетчицу, и Гамилла чудом не расквасила нос о камни. Колине посмотрел на соратников и понял, что кувалдой придется работать самому. На всякий случай он с надеждой подергал дверь, но тщетно — заперто изнутри, засов прочный. «Сова» прошипел неразборчивое ругательство и поднял здоровенный молот. Первый удар, конечно же, дверь не снес, но заставил окованное железом полотно содрогнуться, затрещать под напором. И в тот же миг с другой стороны церкви будто эхо раздалось, только многократно громче — удар, треск и почти сразу жуткий вопль многих уст.

— Сшиблись, — белыми и трясущимися губами прошептал Драуг. — Пошла веселуха.

Гаваль осенил себя знаком Пантократора и крепче взялся за двуручный фехтовальный щит, похожий на маленькую лодку с вертикальной палкой изнутри во всю длину.

Сшиблись, но веселуха пошла не сразу.

В иных обстоятельствах, будь это типичная, обыденная битва, противники неторопливо сошлись бы, стараясь держать строй как можно ровнее, крайне желательно еще охватив фланги. И начали бы, что называется «перетыкивать» копьями, пиками, алебардами. Уколы, отвод вправо, отвод влево, еще удары сверху вниз — для тех, кому позволяет оружие с лезвиями. Такое многоборство, случалось, шло долгие минуты, четверть часа или даже больше — пока одна из сторон не понесет чрезмерные потери. Или не падет духом настолько, чтобы рассыпаться из живой, колючей стены толпой запуганных одиночек с водой вместо крови.

Иногда, очень редко, потому что даже для них это было чересчур, «цыплята» начинали побоище без предварительного стояния, так называемым «каменным шагом». И наваливались всем строем, буквально «прыгая» на вражьи острия. Такое действо всегда происходило под особым флагом, и под страхом вечного позора запрещалось вынимать из чехла простое белое знамя только чтобы напугать, без намерения самоубийственной, абсолютно безжалостной к себе атаки. Таким образом эффект не обесценивался, и многие, очень многие полки отходили, а то и бежали сразу, как только видели над молча идущим врагом страшный безлунный флаг.

Здесь никто стоять и «шить» копьями не собирался. Не тот бой, не те противники, не та обстановка. И две колонны врубились друг в друга с марша.

В первые же секунды сказалась изначальная ошибка Цигля. Он вооружил своих шаблонно, как привык за годы, как учила практика сотен боев. Первые три шеренги с пиками, дальше алебарды. Универсальное построение… заточенное главным образом на отражение кавалерийской атаки. Обычную пехоту стоптали бы также без особого напряжения, однако сводная команда осаждающих «обычной» как раз не была. Ее первый ряд вооружился мечами, прикрылся ростовыми щитами, а прочие взяли алебарды. Если прибегнуть к земной аналогии, македонская микрофаланга схлестнулась со столь же карликовым легионом Рима.

Кроме того, передовые линии «банды Артиго» надели самые лучшие доспехи, какие удалось собрать, выменять и купить. По уровню защиты воины почти сравнялись со спешенными жандармами. Не первоклассными, конечно же, но более чем достойно. А горцы… ну, «цыплята» оказались бронированы как обычно, то есть средненько даже по меркам пехоты, ведь сила истинного воина «Кровавой луны» — в строю, локте товарища и длинной пике, а не в железе на плечах.

Когда колонны вломились друг в друга, пики ударили по щитам и доспехам. Алебарды тоже доставали, но мало и слабо, потому что ближайший алебардист стоял четвертым за тремя пикинерами. Слишком далеко. Звенел металл, от щитов летели клочья кожи и щепки, треск шел такой, будто целая орда сумасшедших дровосеков дорвалась до императорской чащобы с корабельным лесом. Но крови со стороны атакующих лилось немного, пока, во всяком случае. Откупались царапинами, пробоинами на доспехах, рассеченными кольцами кольчуг, размочаленными щитами. Со стороны же горцев первый ряд лег сразу, второй сбился с шага, перепутался с третьим. Начал погибать под ударами мечей, коротких и длинных. Казалось, победа уже на стороне сводной компании.

Увы, лишь казалось. Потому что лучшая пехота мира — это вам не баран чихнул.

Потеряв за минуту почти треть воинов убитыми и ранеными, Цигль стиснул зубы, проклял чертей «плоской земли», а также островного скотоложца, который не сказал, что противник готов выставить не просто хорошую, а первоклассную пехоту. Но командир сохранил присутствие духа и управление отрядом.

И жандармов бивали, а уж пешцев расколотить — Двое велели. На сей раз будет непросто, и это нормально. Больше крови — ярче слава, враг сильнее — богаче трофеи.

— Daliwch ati! — проорал Цигль во всю глотку. — Sefyll yn ddewr! Taro'n galed! Defnyddiwch halberds!

Когда штурмующая колонна исчерпала бонус неожиданности, порыва и щитов, начала сказываться устойчивость горского строя. И лучшее умение слаженно работать древковым оружием через головы своих же. Кровь обильно полилась уже с обеих сторон, чавкая под толстыми подошвами сапог и башмаков.

Противники «застряли» друг в друге. Щиты выработали свое и закончились, будучи размочаленными в щепу. Дела осаждающих начали резко, быстро ухудшаться. Фэйри получил в бок, граненое острие пробило, наконец, кирасу, вонзилось глубоко в торс. Бертрана сбили с ног и не давали подняться, молотя как цепами, сломав несколько пальцев. Ауффарт стоял, будто волнорез, но барона хватало лишь на то, чтобы отмахиваться на три стороны, защищаясь от градом сыплющихся ударов. Бьярн почувствовал, как закололо в сердце, и меч стал подниматься куда медленнее обычного. Белый рыцарь тоже ушел в оборону, и его латы загремели, покрываясь новыми царапинами. Преимущество, завоеванное долгим планированием, большими деньгами, а также удачей, стремительно таяло, как лед на сковородке.

Вражеский сигнальщик поднял рог, чтобы подать некую команду. Короткий шипящий свист ударил по ушам, музыкант осел, судорожно хватаясь за стрелу, которая глубоко вонзилась над ключицей.

На церковной башне Гамилла быстро завертела рукоять кранекина, реечный механизм стрекотал, взводя струну дорогого, первоклассного арбалета со стальной дугой в виде коромысла. Несколькими ступенями ниже, на винтовой лестнице, Гаваль крепче, обеими руками, взялся за щит. Драуг и Пульрх встали позади, взяли наизготовку альшписы, чтобы колоть из-за прикрытия. Колине после того как взломали дверь и оказалось, что башня свободна, пожелал всем удачи, успехов и долгой жизни. А затем устремился в город, убивать каждого «свиновода», кому придет в голову нездоровое намерение оказаться на улице с оружием в руках.

Гамилла застрелила второго «цыпленка». Задумка была в том, чтобы выцеливать командиров и сигнальщиков, однако во тьме противники казались на один облик. Кроме того, у «хороших» дела пошли явно плохо, и «госпожа», не мудрствуя, начала в предельном темпе кидать стрелы «по площади», здраво рассудив, что здесь в кого ни попади — все польза.

По каменным ступенькам затопотали ноги — кто-то из местных понял, что стрелок лупит по горской колонне из идеальной позиции на высоте. Гаваль стиснул зубы, повернул голову так, чтобы видеть лестницу единственным глазом. За спиной молился Драуг — однообразно, зато искренне. Пульрх, как обычно, собирался мало говорить и много делать.

Противники встали насмерть, сцепились в кровавой сумятице, воя и рыча, как обезумевшие животные. Скользили, падали, поднимались, чтобы схватываться вновь и вновь. Горцы потеряли половину состава, однако ни один не отступил ни на полшага. А задние шеренги «сводной команды» уже с трудом держали подобие строя, отъявленно паникуя. То был специфический эффект, слабо отраженный в умных книгах, но хорошо знакомый опытным командирам. Глубокий строй — отличная штука, чем глубже, тем устойчивее. Вроде бы… И это правда — если у тебя сплошь воины, жесткие, как солонина из рациона моряков. Если же состав попроще, тут начинаются проблемы. Человек в схватке сам по себе не участвует, но слышит ее, ощущает, частично видит. Даже обоняет — неповторимую, невообразимую смесь запахов пота, железа, крови, мочи, дерьма и страха. И если дух воина имеет хоть ничтожную брешь, куда может проникнуть капля неуверенности — не сомневайтесь, она проникнет и разъест броню дисциплины за считанные минуты. Не раз и не два задние линии пешего строя бежали в панике на пороге выигранных битв. Люди просто не выдерживали ужаса ожидания. Поэтому, хотя нападавших было побольше и потеряли они куда меньше — неверные весы фортуны вновь задрожали в очень шатком равновесии.

Суи поднялся-таки, гаркнул на одного из своих:

— Бейся, падла! Умирай, где стоишь!

Раньян и Тангах врезались во фланг «цыплят» молча, быстро и свирепо. Оба воина были мастерами таких вот стремительных, жестоких атак, где в расчет идет главным образом скорость и эффект неожиданности. Унак молотил дубиной из дерева, которое могло по твердости спорить с иным камнем. «Весло», даже если не пробивало защиту, ломало скрытые за ней кости. Примерно такой же эффект давал тяжелый одноручный меч бретера. Могучая двойка ворвалась во вражеский строй и прорезала его до середины, как нож веревку, за считанные мгновения. А вслед за ними шагнула Витора — увязавшаяся девчонка, про которую бойцы забыли. Зашипели серные «чиркалы», бывшая служанка, пренебрегая какой-либо осторожностью, принялась зажигать и швырять огненные снаряды направо и налево. Жидкий огонь взметнулся к небу, облизывая сукно, кожу на платье и защите «цыплят». Раздались вопли «Rydyn ni ar dân!», «Byddwch yn wyliadwrus!!»

Первый же из горцев, что замахнулся на безумную пиромантку, получил арбалетную стрелу в шею и зафонтанировал алым, крутясь в агонии, будто волчок. Гамилла, матерясь как настоящая простолюдинка, базарная баба, завертела кранекин, молясь, чтобы девку не прибили раньше.

— Ох, твою ж мать! — воскликнул Раньян и замахал оружием еще быстрее, стараясь уйти от пламени, которое кусало за пятки. Тангах тоже возопил что-то на своем языке и заработал веслом как байдарочник, выгребающий против течения, в предельном темпе.

Кадфаль не был великим командиром, но поучаствовал во многих битвах и людей убил тоже с избытком. Получилось так, что искупитель первым ощутил момент нового перелома, когда вражеский строй заколебался, чуть дрогнул. Кадфаль в очередной раз ударил скользкой от крови алебардой, и проревел совершенно нечеловеческим голосом:

— На «три»! Мы! Вас!..!!!

И колонна, похожая на истаявшую сосульку, побитая, израненная, истекающая кровью и растущим отчаянием, совершила невероятное — она шагнула вперед, повинуясь ритму, который все намертво заучили во время привалов. Два обычных шага, третий изо всех сил, будто удар молотка.

— Мы! Вас!! Мы! Вас!!!

И шаг под утробный вой самой безудержной брани.

И еще раз.

Покойный «Федя Ртутный», как называл певца ленин Дед, наверняка очень удивился бы, узнав, что под его великий хит где-то за бесконечной преградой пространства/времени развернется адская рукопашная.

А потом случилось то, чего быть не могло — убиваемые в «голове» колонны, расстреливаемые с башни, атакованные с фланга сталью и огнем, непобедимые «цыплята»… дрогнули. Они не побежали, о, нет, ни в коем случае. Но «банда», опять словив бешеный кураж, ступая вперед в едином ритме, начала перемалывать расстроенные вражеские шеренги одну за другой, как промышленный шредер. Дружинники барона и наемники Суи шагали теперь не по лужам крови, а по мертвецам.

Ни один воин под бело-красным знаменем не отступил. И ни один не остался в живых.

У города еще был шанс, причем довольно хороший. Несколько поджигателей, несколько убийц, мечущихся по улицам — это неприятно, однако терпимо. Но здесь против Фейхана сыграла последняя карта, о которой штурмующие не думали, на которую не рассчитывали, но по воле высших сил она все же легла на стол.

Бандиты и чернь, в том числе жители брошенных, обреченных на разорение пригородов. А еще немного — старые цеховые обиды.

Когда начались хаос и неразбериха, из тьмы подвалов, сараев, притонов, из нищего убожества ночлежек и лачуг — полезли те, кто не питал ни малейшего пиетета перед городскими вольностями, «древностью и славностью», а также прочими высокими материями. Те, кто хотел нажиться на грабеже, разбое и мародерстве. Те, кто намеревался добыть кусок хлеба для себя и голодной семьи. Те, кто хотел свести меж собой счеты разного калибра и давности.

События покатились, как снежный ком, обваливая только-только формирующуюся оборону Фейхана. На опасных улицах нельзя было организовать тушение пожаров. Больше огня — больше страха, ополчение начинает потихоньку бежать с постов, чтобы спасать имущество и родных. Еще больше хаоса, и тихий драп становится повальным дезертирством. Разбегающиеся свидетели боя у площади разносят панические слухи о невероятном войске, о сотнях, нет, уже тысячах иноземных воинов, которые извергают пламя из дьявольских пастей. «Один за весь город» превращается в «каждый за себя и свой дом»

И более-менее слаженный механизм, выстроенный Больфом за годы, рассыпался в половину часа.

— А так должно быть? — нетвердым голосом спросил главный советник, Модис Рузель. — Они ведь, наверное, должны вперед идти? Эти храбрые наемники.

— Наверное, — столь же неуверенно вымолвил судейский. — Должны…

Советники переглянулись, чувствуя, как холодеют ноги и души.

— Это хитрый план, — заявил Модис, пытаясь говорить сурово и твердо. — Они заманивают тех, других!

— Да, конечно, — поспешил согласиться Бост. Слишком уж торопливо.

Оба они с немым вопросом обернулись, желая получить разъяснения от гостя. За спинами городских советников лишь чернела открытая настежь дверь. Клодмир Папон исчез.

Кадфаль сошелся с вражеским командиром. Тот был хорошо снаряжен и отмахивался бодро. Искупитель попробовал достать его алебардой, сломалту, наконец, и рассвирепел — холодно, расчетливо.

— Раз на раз? — предложил горский командир почти спокойно и почти не задохнувшись.

Цигль уже видел: бой проигран вчистую, на фарт не рассчитывал, бежать стыдился. На сей раз Двое бросили монету неудачно, что ж, такое бывает. Остается лишь уйти красиво, памятно, чтобы сказ о том рано или поздно достиг родных мест и прославил Ференцев. Прославил и обеспечил трем сыновьям хороший найм в достойный полк.

— А чего бы и нет, — согласился Кадфаль.

Цигль кивнул, опершись на меч и вытирая пот с лица. Горец больше не оглядывался — уговор есть уговор, и удар в спину теперь станет бесчестьем для «плоских».

— В стороны! — воззвал искупитель, осматриваясь в поисках более привычного и подходящего оружия. Пантократор услышал чаяния верного слуги, послав на окровавленную мостовую чей-то шестопер, довольно близкий по размерам и длине к палаческой дубине искупителя.

— Не мешать! — на всякий случай приказал Кадфаль, взвешивая на руках обретенный инструмент.

Баланс иной, но в целом — то, что надо. И тело более-менее слушалось. Былого проворства нет, конечно, растратилось после деревенской баталии, но, как говорил покойный Буазо: Господь на моей стороне, Он моя броня и мой клинок, а значит, я защищен лучше всех, и враги мои падут, словно желтые колосья под серпом.

— Ну что, начнем? — спросил Кадфаль, становясь напротив горца. Тот кивнул, сверкая злобными глазами из-под козырька полированного шлема.

Хороший шлем, себе заберу, решил искупитель. Жизнь в свите Артиго пошла такая, что скоро придется «белым» доспехом озаботиться, не то, что шлемом. Бодро эти ребята, однако, скачут по жизни. Начали с маминой юбки да бегства через столичные катакомбы, вот и до штурма городов доросли. И, похоже, на том не остановятся…

Поединщики сделали несколько пробных выпадов, обозначили удары, взаимно поняли, что с наскока оппонента не взять. Горец был моложе и лучше защищен, меч длиннее, но «цыпленку» жестко досталось, движения стали медленнее, в голове шумело. Кадфаль был старше и тяжелее, едва зажившие раны и переломы также скорости не добавляли. Шестопер крутился не так ловко, да и стеганка — не латы. В общем — безрадостно.

Цигль ударил просто, безыскусно, сверху вниз, целясь в голову. Расчет понятен — маневром широченный верзила из-под клинка не уйдет, дубиной не парирует. Меч, скорее всего, шлем не разрубит, но если врезать сильно, быстро и правильно, «от пятки» — все равно хорошо получится. Мозги в черепе можно размешать и не раскалывая сосуд. Если бы горец лучше знал, кто такие «искупители», наверное, он действовал бы малость осторожнее. Но Ференц был настоящим сыном Двоих, так что дикие верования «плоских» его не интересовали, и в легенды о великих злодеях, которые сняли доспехи, надев халаты церковников, Цигль не верил.

Кадфаль перехватил шестопер, как палку — одной рукой за самый конец рукояти, другой у основания боевой части. Принял удар жестко, встречным движением — очень рискованно, рукоять вполне могла сломаться. Но хорошо высушенный, обожженный ясень, дополнительно укрепленный железными «усами», треснул и выдержал. Не меняя хват, искупитель ткнул противника в грудь, словно копьем, кирасу не пробил, но Цигль пошатнулся, задыхаясь, опустив клинок. Кадфаль же бросил шестопер и чуть присел, ухватив горца за стальные бока. В это мгновение искупитель очень походил на вольного борца. Выдохнув нечто крайне бранное, в переводе звучавшее бы примерно «язычнег, твою шлюху мать!» он изо всех сил распрямился, швырнув себя вверх, а врага еще выше. И уронил от души на брусчатку, окончательно вышибая дух.

Будь у Цигля хоть пара мгновений, он, быть может, сумел что-нибудь как-нибудь сделать. Но Кадфаль, издав рычащий вопль «Сдохни, овцееб!!!», обрушился сверху, как горилла, нанося удар сразу двумя руками прямо в лицо. Одну кисть он повредил, сломав пару мелких косточек о шлем, но и оставшегося хватило. Для верности Кадфаль проломил беспамятному врагу голову подобранным шестопером и помочился на упавшее бело-красное знамя. Делать это одной рукой было неудобно, но искупитель очень старался, надеясь, что Пантократор видит всю глубину презрения верного слуги к поганым языческим символам.

Судьба вынесла Метце на Бьярна. Городской рыцарь возглавлял небольшой отряд из десятка перепуганных, но в общем готовых сражаться цеховиков. Искупитель шагнул им навстречу, держа меч обманчиво легко и безобидно — на плече. Совсем как в тот день и час, когда зарубил неожиданным ударом поддельного старшОго на поддельной заставе. Больфа он, впрочем, не обманул. Городской защитник оскалился в злой гримасе и присел, взяв клинок наизготовку.

Бьярн в один короткий взгляд оценил диспозицию. Противник сильный — не молод, но крепок, правильно стоит, правильно держит меч. Опытен. За ним городские рожи, сами по себе — овцы, но в толпе способны на многое. Действовать надо быстро, прям совсем-совсем быстро.

Искупитель шагнул вперед, улыбнувшись из-под широкополого шлема, уже изрядно помятого несколькими ударами. Больф вздрогнул и не отступил.

— В жопу трахаться будем? — спросил Бьярн, громко и четко.

Городской рыцарь на мгновение замер, машинально разинув рот, осмысливая несообразную ремарку. В ту же секунду Бьярн кинулся вперед, замахиваясь одной рукой. Метце хоть и растерялся, но среагировать успел, встретив нападающего ответным ударом. Искупитель, не уворачиваясь, принял вражеский клинок на левое предплечье, которое было прикрыто усиленным наручем с «варежкой». Не щит, конечно, но и не рядовая перчатка. С глухим звоном лезвие надрубило пластину, как зубило в крепкой ладони кузнеца. Руку Бьярн сохранил, но локтевая кость треснула винтом. Было очень больно, и кто-нибудь иной после такого закончился бы как боевая единица (а затем и умер). Но Бьярн с болью просыпался и с ней же отходил ко сну. Боль с давних пор была его верным товарищем и спутником, она ласкала и кусала дряхлеющие суставы, а также почки, сдающие от холодных ночевок, десятки шрамов, как внешних, так и сокрытых в плоти, кое-как сшитой грубыми нитками. Великан до хруста сжал оставшиеся зубы и перетерпел, а его меч, удерживаемый одной рукой, завершил свой путь.

Удар вышел не идеальным и даже не хорошим, Больф получил в голову не лезвием, а плоскостью, но этого хватило. Контуженый рыцарь упал на колени, Бьярн тут же, не давая противнику опомниться, пнул его в грудь, сломав ребра даже через стеганку с кольчужной нашивкой (доспех Метце надеть так и не сподобился, торопясь организовать оборону). Повалил и для гарантии попрыгал сверху, чтобы вредный городской чудила больше и не думал вставать.

Совершив эти деяния, Бьярн повернулся к цеховым и, с трудом шевеля окровавленными губами, уже не спросил, а сообщил с улыбкой жизнерадостного безумца:

— Я же говорил, непременно будем трахаться в жопу!

И шагнул им навстречу, вновь поднимая оружие.

Они встретились у ратгауза — Елена, Раньян и Артиго. Окровавленные, грязные, страшные, как черти, многократно перевыполнившие адский план по сожжению грешников. Лекарка не убила и не ранила ни одного человека, хотя и помогла тоже немногим. Когда солдат попадает под хороший удар тяжелой алебарды, вульжа или фошарда, целителю остается мало работы. А горцы били отменно. Но в данном случае ценилась не арифметика выживания, а отношение. И хоть Артиго еще этого не знал, уже начала рождаться репутация «доброго кавалера», который, разумеется, никогда не сочтет ровней себе какого-то безвестного бойца, но и совсем уж скотиной его не считает, заботясь о честном солдате, как мало кто из благородных нанимателей.

Фейхан разгорался — не так, чтобы изойти сажей дотла, все-таки для этого в Свинограде было слишком уж много камня. Однако часть домов и отдельные улицы обещали выгореть капитально. По всему Фейхану шла яростная поножовщина, которая гасила в зародыше любые попытки сохранивших рассудок горожан как-то самоорганизоваться и устроить сопротивление или хотя бы начать тушить костры. Наемники вкупе с дружиной барона как волки носились по улицам, сея хаос и смерть. Поначалу, исполняя строгий приказ, они убивали на месте всякого, кто хоть в малости походил на воина с оружием. И делали это с большим старанием, подгоняемые страхом, пониманием, что силы по-прежнему не равны, и лишь вселив абсолютный ужас в сердца горожан, нападающие сами останутся живы. Но крайне быстро, упившись кровавой яростью до потери человеческого облика, солдаты начали тотальный погром, до краев напитанный бессмысленной жестокостью.

Крики множества людей — мужчин, женщин, детей, старых и младых, раненых, обожженных, убиваемых, горящих в беспощадном пламени — возносились к темному небу, сливаясь в глухой, замогильный стон. Будто сам Дре-Фейхан обрел на время голос и стенал, жалуясь на безмерные горе и боль.

— Господь — строгий зритель, — прошептала Елена, глядя на виселицу о трех ступенях. И на тело, размеренно качающееся от потоков горячего воздуха.

«Прости, Чернхау, не судьба мне выполнить твою просьбу. Не судьба…»

Как обычно, в минуты значимых событий, неподалеку дурным голосом заорал Дьедонне:

— A я буду смотреть,

Как пламя тебя ест!

Гори моя любовь,

Меня греет твоя смерть!

Из церковной башни выбрел, пошатываясь, Гаваль. Отбросил щит, изрядно побитый, едва удерживаемый крепежом от рассыпания. Одноглазый тяжело сел на первую ступеньку виселицы, посидел немного, озираясь потерянным и пустым взглядом.

— Да, — сказал Артиго, по-прежнему не выпуская из рук собственный прапор. Знамя уже не было столь белым, но висело бодро. Кадфаль верно исполнял роль телохранителя юного герцога. С башни глядели вниз Гамилла и остальные. переведя дух, арбалетчица вновь сплюнула розовую пену и продолжила отстрел горожан. Каждая стрела находила цель.

— Что? — не поняла Елена.

— Пантократор строгий зритель. И каждому надлежит сыграть роль как можно лучше.

Судя по закопченным лицам с разводами крови и сажи, никто помимо Елены суть этого диалога не понял. Но все дружно сделали вид, что прониклись величием глубокой мысли.

— Думаю, это победа, — вымолвил Раньян, подходя вплотную к Артиго.

Вместе они — мальчик, женщина и мужчина — образовали треугольник, и никто не решился нарушить гармонию этой фигуры. Его светлость изволил говорить с ближайшими советниками, а подобное занятие стороннего вмешательства не терпит.

— Думаю, да, — согласился Артиго. Посмотрев на него, Елена отчетливо поняла, что похоже совместными «обнимашками» тут не ограничится. Но потом, когда придут главные силы, город падет окончательно, и можно будет запереться от всех любопытных глаз. Тогда придет время психотерапии, любительских попыток хоть немного сгладить новый ущерб и так больной психике.

Потом…

Елена сначала развернулась, выхватывая кинжал, затем уже сообразила, что вызвало такую реакцию. Рядом расслабился бретер, также поднявший меч. Один лишь Артиго стиснул челюсти, напряженный, как струна. У основания ратгауза проползла, стеная, чья-то убогая тень, совершенно бесполезная и безобидная. При более внимательном рассмотрении тень оказалась служкой церкви, тем самым, который раскрашивал стены разными веселыми и жизнерадостными картинками. Парню досталось, однако умеренно — если сравнивать с бедствиями, накрывшими Фейхан. Всего-то порезали голову и что-то сломали. Крови много, но зарастет довольно быстро. С душой, надо полагать, все обернется куда сложнее и тяжелее.

Елена отвернулась и почти сразу же забыла о юном художнике.

— Надо идти, — без энтузиазма, но с решимостью профессионала сказал Раньян. — Надо сеять страх и ужас. Брать в плен городских советников. Убивать и поджигать дальше. Все, что сейчас в наших руках, легко утечет сквозь пальцы с восходом солнца.

Бретер не стал продолжать, но и так было ясно, что имеется в виду. Подмога, даже с учетом стремительного марша, придет в лучшем случае к полудню. Скорее к закату. Впереди долгие часы, которые жители Фейхана должны провести в липком ужасе и панике, отшибающей рассудок.

— Да, — согласилась Елена. — Страх сам себя не посеет.

И они отправились сеять ужас и разрушение, ломать и жечь, провожаемые полуживотным стоном и воем раненого живописца.

Когда горизонт показал тоненькую, исчезающе слабую полоску грядущего восхода, Бьярн вышел на площадь. Великан был страшен, забрызган кровью и вообще походил на самого настоящего упыря, восставшего из могилы. Левая рука висела плетью. Длинный старый меч выщербился от железа и костей настолько, что в верхней трети клинка походил на мелкозубчатую пилу. Казалось чудом, что сталь выдержала, не переломившись. Окажись именно здесь и сейчас какой-нибудь точильщик, он крепко задумался бы над тем, удастся ли качественно выправить лезвия, не проще ли заменить оружие, поместив стального ветерана на посеребренные гвоздики — украшать стену фамильных покоев. Или, на худой конец, положить в какой-нибудь арсенал, чтобы вселять почтительное уважение в сердца визитеров — дескать, вот как следует жить и сражаться.

Доспехи на искупителе были посечены в хлам, нагрудник помимо алых брызг испачкан еще и засохшей рвотой — от контузии великан периодически блевал, не отрываясь от процесса войны. Кольчуга висела драной ветошью, стеганая поддевка торчала неряшливыми лоскутами. У рыцаря треснуло несколько ребер, он хромал еще сильнее обычного, верхнюю губу надрезал скользящий удар, который заодно лишил бойца половины усов. Бьярн и в типичном состоянии мог послужить иллюстрацией к вопросу «а его вообще можно убить?», теперь же — вдвойне.

И все же старый изувер был счастлив. Кривая, дикая ухмылка половины рта перекосила и так скособоченное лицо. Единственный глаз пылал злым весельем и жаждой убийства.

Бьярн вышел на середину площади, пнул мимоходом тележку со старой жесткой капустой, шагнул дальше, давя жухлые кочаны, как отсеченные головы. Оглянулся на все стороны света — по многолетней привычке, памятуя — стрелы и удары в спину, бывает, настигают даже счастливых и довольных жизнью людей. Убедившись, что никто не собирается ткнуть сзади кинжалом или чем-то еще, Бьярн задрал голову к небу и поднял целую руку, перехватив меч за основание клинка, будто христианский крест.

Искупитель (в котором сейчас не было ничего, совершенно ничего от какого-либо искупления и покаяния) закрыл глаза, вслушиваясь в какофонию дичайшего шума, который накрыл гибнущий город. После гигант широко раздул ноздри, втянул дымный воздух, насыщенный запахом крови и гари, как пересоленная и переперченная похлебка. И, в конце концов, улыбаясь, Бьярн прошептал, тихо-тихо, лишь для одного-единственного слушателя:

— Отец Небесный, благодарю Тебя. Добрый Господь, как же хорошо… как дивно, как удивительно хорошо…

* * *

На юге великого города Āltepētl Maltiliztli, неподалеку от Ācalquīx Carzio Hueyi, раскинулся Музей Искусств. Строго говоря, это скорее комплекс построек, занимающий несколько квадратных километров, потому что, как писали мудрецы давних времен: мир бесконечно огромен, и дел в нем свершается много. Культуре Третьей Империи «Континента призраков» отведено самостоятельное здание, в котором объединились модерн и узнаваемые элементы архитектурного стиля эпохи заката династии Готдуа.

Здесь всегда людно и всегда много подростков, потому что оружейная коллекция Музея, без преувеличения, богатейшая в мире. Тут собраны поистине уникальные предметы, включая доспех Черной Королевы, в котором она, по легендам, защищала Большую дамбу от абордажных команд Алеинсэ.

Увы, живопись пользуется куда меньшим успехом и популярностью. К тому же Война Гнева сурово обходилась с непрочным холстом и красками, а то, что не погубили злые руки, слизывало шипастым языком Время. В картинных собраниях обычно мало посетителей, а те, чьи шаги отзываются эхом в обширных залах, за редкими исключениями представляют студентов или туристов на плановой экскурсии.

В дальнем углу третьего зала висит один из непопулярных, малоизвестных экспонатов. Это удивительно само по себе, если учесть великолепную, почти уникальную сохранность полотна. Разумеется, краски выцвели от времени, потеряли изначальную яркость, однако, странное дело, это пошло картине на пользу. Так свечи, хоть уступают электричеству, позволяют увидеть многое не в истинном, но в другом, более романтическом свете. Однако факт — «Три черных всадника» редко попадают на страницы печатных изданий, им не посвящаются длинные монографии, здесь не толпятся критики. Даже вандалы — подлинный бич просвещенного времени! — со своими бредовыми концепциями «искусство умерло!» не лелеют планы, как бы им уничтожить драгоценный артефакт.

Подлинная картина Бассенге (достоверно последняя, созданная несчастливым и безумным творцом) очень безыскусна композиционно, являя нам прямо-таки эталонный образец простой до примитивности двухточечной перспективы.

Фоном служит пылающий город, точнее улица, и горящие дома по обе стороны от нее. Желтые языки кусают серый закопченный камень, яростно бросаются на доски, играючи швыряют по ветру ослепительно яркие угольки. Сажа повисла темными струйками, слишком легкая, чтобы сразу пасть на мостовую, слишком тяжелая, чтобы взлететь к черному небу. Искусство Бассенге оживляет злое пламя, временами кажется, что зритель смотрит не на плоский холст, а в оконную раму, созерцая истинные события, кои произошли века назад. Но, как было сказано, дорога, камень, дерево, пламя — все это лишь фон. Рама для центра композиции, в которой, как легко понять из названия полотна, неспешно едут навстречу зрителю три всадника.

Вернее сказать — три фигуры, потому что силуэты нарочито темны и лишены каких-либо атрибутирующих признаков. По относительным размерам и формам следует предположить, что всадники — мужчина, женщина и ребенок (быть может, субтильный подросток). И… собственно, на этом все. Три черных всадника на черных же конях. Ни единого проблеска, лишь три пары глаз мерцают отраженным светом. Увы, текстовое описание даже в малой степени не в силах передать впечатление, производимое, как говорится, «itztlacachiliztli in ichtaca», то есть собственными глазами. Слова, фотографии, копии, даже самые точные, совершенные копии — все это лишь бледные тени оригинала.

Бассенге сумел сделать то, чего не удавалось живописцам до него и получалось у единиц — после. Он использовал несколько сотен оттенков черной краски, создав Объем и Сущность в монохроме. Поэтому Всадники не кажутся плоскими, одномерными, отнюдь — они по-настоящему живые, полны Содержания и Действия.

И та же вдохновленная рука, что дала истинное бытие черноте, наполнила зловещей, потусторонней жизнью глаза Всадников. Это не просто игра света, нет. Если вглядеться, возникает откровенно, скажу я вам, неприятное ощущение — словно мы видим отражения самих душ Всадников.

Три средоточия Тьмы. И лишь глаза светятся красно-желтым, словно рубиново-янтарные капли. Шесть маленьких зеркал отразили пламя пожарищ и алую свежепролитую кровь. Не просто отразили, но вобрали в себя, показав частицу природной сущности безымянных фигур.

Но все это может увидеть — и осознать! — лишь внимательный, крайне взыскательный и опытный взгляд. Обычный же посетитель замечает три безыскусных черных силуэта на огненном фоне и спешит мимо, чтобы увидеть портретные галереи, а также «по-настоящему» знаменитые, великие полотна с громкими названиями, за которыми сокрыты общеизвестные события. «Граф Весмон охотится на тыдру, крайне невежливую», «Молотобойцы в мастерской платнера», «Огненновласая дама с мечом», «Черепа в крипте благородного семейства», «Свадьба дочери Герцога аусф Фийамона», «Три девочки у фонтана» и другие.

А еще полезно знать, что Бассенге всегда рисовал натуру, только натуру. Мастер полагал кощунством сохранять кистью нечто абстрактное, выдуманное, не существующее и не действующее по воле Создателя. В своих работах безумный художник зачастую вольно обходился с оригиналом, первоисточником, толкуя события и персоны, скажем так, очень широким взглядом творца. Тем не менее, все картины его авторства изображают действительно происшедшее и достоверно существовавших «акторов». Все… за исключением «Всадников».

Бассенге создавал их уже на пороге могилы, снедаемый недугом, который погубил и разум, и тело гения. Художник рисовал по памяти, однако ни разу не упомянул ни персон, ни происшествия. Лишь единожды обмолвился (если верить старинным хроникам, а они, в свою очередь, сами по себе весьма недостоверный источник сведений), что «Всадники» суть его величайшее творение, «кровь измученной памятью души, пролитая на холст».

Так что же это? Сублимация мировосприятия больного и сумасшедшего Творца, которому выпало несчастье жить и творить в поистине страшную эпоху конца времен? Или отражение некоего действительно имевшего места события? Аллегория стихии Разрушения? Или же, в самом деле, где-то, когда-то проехали через сожженный город три человека, которых Бассенге запомнил как фигуры инфернальные, лишенные черт обычных смертных?

Этого мы не знаем. И не узнаем никогда. Нам оставлена лишь возможность созерцать картину, лишенную предыстории. Как столетия назад, три черных всадника-демона безмолвно взирают на нас осколками дьявольских зеркал вместо глаз, и огненная Смерть отражается в них…

* * *

Эффект слабой морали тех, кто не участвует в бою, не выдуман, а взят из:

«Исследование боя в древние и новейшие времена» (1911, 3-е издание извлечений, сделанных А. К. Пузыревским из труда Ардана дю Пика).

Спасибо Александру Любимову из «КЦПН» за эту наиполезнейшую книгу.

Барон умолк на высокой ноте и, спустя несколько мгновений, зычно гаркнул:

— В кабак! Я страдаю от жажды!!! И мне полагается еженедельная бутылка вина!

— А у нас заработали кабаки? — удивился Гаваль.

— Кабаки открываются всегда и везде, они как вши или маркитанты, — вздохнул набожный Кадфаль.

Все помолчали немного, осмысляя концепцию неистребимости питейных заведений под затихающие вопли буйного Дьедонне.

— Есть в этом нечто разумное, — согласилась Гамилла, вернувшись к прежней теме. — Сейчас у нас город, он вполне сгодится как опорный пункт. Конечно, придется делиться с Молнаром, но совместные выступления и в его интересе тоже. Думаю, можно будет договориться.

И снова все помолчали, переглядываясь. Артиго едва заметно улыбался собственным мыслям. Елена по-прежнему смотрела вдаль сквозь прочные стены. Марьядек тихонько водил по столу острым когтем на протезе. Кажется, Хромцу нравился скрипящий звук, с которым заточенная сталь процарапывала ясеневую столешницу.

— Ладно, — Бьярн, в конце концов, хлопнул по столу голой ладонью без перчатки. — Все равно каждый что-нибудь говорит и косится на известную нам персону. Хель, что скажешь?

Артиго молча посмотрел на искупителя, и казалось, молодой человек вот-вот одернет его, напомнив: не Хель, а «госпожа Хелинда» или что-нибудь в том же роде. Однако «его светлость» промолчал, ограничившись красноречивой миной.

— Ну… ладно… это я лишку дал… — чуть-чуть сконфузился Бьярн. Он выглядел счастливым, хотя из боя вышел, как через дробилку пропущенный.

Елена встала и обошла стол, глядя в его центр, будто вращая невидимое колесо фортуны. А затем сказала:

— Нам не годится Фейхан.

— Чего?.. — проскрежетал половиной рта Бьярн.

Артиго медленно склонился вперед, задумчиво опершись локтями о стол и сцепив пальцы «домиком». Юноша по-прежнему ничего не говорил и внимательно слушал.

— Слишком много для простых авантюристов, которые ловят удачу в мутных водах смуты. Слишком мало для Готдуа в изгнании.

Кадфаль встал, потирая широкие загрубевшие до состояния наждака ладони, прочистил горло и спросил, обращаясь к Артиго:

— Господин, а зачем это все?

— Не понимаю, — приподнял брови молодой человек.

— Ну-у-у… — Кадфаль вроде бы даже застеснялся чуть-чуть. — После всего… ну это… она… — он кивнул в сторону Хель. — Не стала бы говорить что-то в пику господину. При всех. А если говорит, значит, вы это все уже обсудили. Раньше. А зачем тогда мы здесь? Вроде и не нужно… Приказ отдайте и все тут.

Он обвел взглядом слушателей и виновато улыбнулся, будто прося прощения за то, что приходится занимать время и проговаривать очевидные вещи.

— Понимаю, — лаконично ответил Артиго без тени превосходства или шутки. — Видишь ли, великие правители былых времен становились великими потому, что внимательно слушали мудрые советы…

Казалось, искупитель хотел воскликнуть что-то вроде «а я же говорил!», но сдержался, видя — повелитель еще не закончил речь

— … не всегда им следовали, но все же слушали. Да, мы с Хелиндой впрямь уже обсудили, что можно сделать и как использовать новые возможности. Но вы мне не слуги. Вы сподвижники. Поэтому я не считаю зазорным выслушать и ваши слова. Критика и советы, если они к месту, украшают любое намерение.

— А… — Кадфаль в замешательстве почесал седой, коротко стриженый затылок. — Ну, это да. Тогда надо послушать.

— Продолжай, — качнул подбородком Артиго, давая сигнал фамильяру. — Мы остановились на том, что город, это в одно и то же время слишком много и чрезмерно мало.

— Это выигрыш на коротком расстоянии, — продолжила объяснение Хель. Она говорила в своей новообретенной манере, которую церковники могли бы назвать «катехизисной», деля общую мысль на цепь коротких и понятных умозаключений. — Можно договориться с Молнаром, уговорить его или… надавить и уговорить. Укрепиться здесь. Собирать долю с городских доходов. Накопить средства, нанять еще воинов. Начать откусывать от соседских земель. Понемногу, чтобы не провоцировать совместный поход. В той неразберихе, что сейчас набирает ход, какое-то время будет получаться. Однако на дальнем забеге мы город не удержим.

— Кто не старается, у того и не выходит, — изрек Бьярн.

— Это вопрос не старания, — объяснила Хель. — А обычной стратегии. Понятно, что мы теперь на коне. Все враги побеждены, все злодеи наказаны… почти все, но это вопрос уже часов, а не дней.

Она произнесла обещание столь походя, что Гавалю опять стало как-то… нехорошо. Больно уж новые манеры императорского фамильяра смахивали на палаческие. Сосредоточенность на деле, легкая грусть из-за того, что приходится тратить время на подобные глупости, а также полное безразличие к судьбам тех, кто имел несчастье оказаться под молотом. Вспомнилось убийство мальчишки на мосту, и звук, с которым проломил череп метательный снаряд.

— Весть об этом разнесется далеко, — как ни в чем не бывало, продолжила Хель. — И каждый поймет, что договоренности с Его Светлость это не пар на холоде, дунул — и не стало. Но давайте попробуем глянуть беспристрастно. Как… астрологи.

— Астрологи, — повторил, хмурясь, Гаваль.

— Да. Движение звезд от них не зависит никак, можно лишь следить за ходом светил. Мы куда более властны над своими судьбами, но тут важен общий принцип отстраненного наблюдения. Что даст нам владение этим городом?

— Деньги, люди, прочные стены, амбары и склады, — перечислила Гамилла с понимаем профессионального воина. — Возможность опереться на Фейхан как на хорошую крепость.

— Да, пеший полк здесь разместить весьма возможно, — согласился Марьядек. — И даже есть где вбивать в головы всяческую науку. На площади можно сразу толпу с пиками дрю… наставлять

Всем стало ясно, что это разговор действительно для каждого, а не только лишь двоих, и беседа пошла свободнее.

— Очень хорошую, годную крепость, — значительно дополнил Бьярн. — А это дорогого стоит. Здесь можно зимовать, собирать войско, и стены хрен… простите, ничем не сломать.

— Осадные машины? — осведомился Артиго. — Скажу честно, инженерное дело, а также искусство осад мне преподать… не успели.

Он лишь чуть-чуть дрогнул голосом, но все дружно припомнили, по какой причине образованию молодого приматора неожиданно прервалось. И столь же дружно потупились, будто вспомнив что-то неловкое.

— Стены хорошие. Просто лестницами такие не взять, — вымолвил, в конце концов, Бьярн с видом знатока. — Нужно вышибать ворота. Это тараны и не абы какие, надо с оковкой «башки» да еще защитой поверху. Осадные башни, тоже не сараюшки, я так скажу.

— И хорошо бы еще баллист по кругу, — вставил Марьядек. — Хотя бы огоньком закидывать городских по ночам, чтобы жизнь патокой не казалась.

— Дерево, — кивнула Гамилла с видом человека, который понял, что мысль его шла в правильном направлении, однако с упущением важных деталей.

— Ага, — покивал Бьярн, тряся жиденькими патлами седых волос. — В окрестных, прости, Господи, «лесах» дерева для по-настоящему хорошего осадного сыскать трудно. И ежели кто возьмется за осадное сидение по уму, тащить все придется издалека. Барон ведь не по собственной придури на открытый приступ так и не решился. А потому что расклад понимал. Фейхан — отменная крепость для… постричь соседушек.

— Итого, Фейхан отличная основа для того, чтобы начать отхватывать понемногу от соседей, — согласилась Хель, подводя итог сказанному. — Шаг за шагом. Как и советовал нам уважаемый друг, — она двинула бровью в сторону Бьярна, тот скривился в ухмылке.

— И у меня возникает естественный вопрос, — задумчиво проговорила женщина. — Отчего же городские тогда всем этим не занимались?

Гаваль опустил голову, задумавшись. Бьярн кашлянул, кажется, старый убийца впал в легкое замешательство. Гамилла нахмурилась. Марьядек глядел на Хель со странным выражением лица, будто ждал некоего откровения, надеялся на него — и не обманулся в ожиданиях.

— Ну так, на то они и городские, — предположила, наконец, арбалетчица. — Трусливые души, жиденькая водица вместо крови. Одно слово — лавочники. Зачем бодаться с людьми чести, когда монеты сами в казну льются…

Она еще больше нахмурилась, видя существенную брешь в собственной логике.

— Возможно, — согласилась Хель. — Но, думается, дело тут в ином.

Она чуть покосилась на Артиго, будто спрашивая дозволение продолжить. Юноша чуть заметно кивнул. Раньян вспомнил, как рыжеволосая вела себя и говорила в деревне, решая за всех, сравнил с нынешним поведением. Бретер сдержал довольную улыбку, думая, что подруга все же учится на своих ошибках, при этом быстро.

— Для начала не будем забывать, что городом на самом деле мы владеем совместно с бароном. У которого своя дружина, — снова принялась загибать пальцы Хель. Гамилла хотела было что-то вставить, но Артиго сделал короткий жест, остановив ее, тихо предложил:

— Давайте выслушаем полностью.

— А это значит, — продолжила Хель. — Наши позиции в действительности ровно наполовину слабее, чем кажутся. Молнар себе на уме, а у нас нет такого перевеса, чтобы вынудить его повиноваться всегда и во всем. Нам было по пути, мы заключили сделку, барон обязательства выполнил и ждет свою долю Профита. Но будет ли он участвовать в нашей войне? — она отчетливо выделила слово «нашей». — Расходуя свою долю города не на практическую выгоду, которую можно оценить и пощупать. А на амбиции мирового размаха. Кто поручится, что наши пути не разойдутся? И что Молнар и дальше будет столь же честен? Или что не заключит новую сделку, только уже не с нами?

Она перевела дух. Буднично, расчетливо предположила:

— Конечно, можно постараться его убить. Нет человека — нет проблемы. Но Ауффарт не показался мне кавалером, которого легко подвести под кинжал. Особенно теперь, когда он знает, чего можно ждать от нас. И наверняка уже задумался над тем, что мы сейчас обсуждаем. Это первое.

Она посмотрела на Гамиллу, будто передавая мяч для игры. Арбалетчица пожевала губами, искренне поискала контраргументы, однако с фактами в такой подаче и в таком толковании спорить было сложно.

— Второе, насколько я помню и понимаю, свободной земли вокруг Фейхана нет. Расти можно лишь захватывая чью-то собственность. Теперь вопрос: если мы будем разбойничать достаточно последовательно и успешно, как скоро против нас объединятся все соседи? Причем опять же не забудем барона. Ему нужен город и доходы с него, а не очередная война с тяжбами. Он встанет за нас или начнет поглядывать на сторону? И третье: обдумав это все, ответьте сами себе…

Хель обвела всех внимательным взглядом.

— … даже если мы нахватаем, что плохо лежит, соберем хотя бы на полноценное графство… Ладно, мелочиться не станем. Пусть на герцогство. Этого хватит?

— Ну… — протянул Бьярн. — Герцогство это прямо таки очень хорошо…

Но было видно, что рыцарь крепко задумался.

— Малэрсид? — предположила Гамилла. — Там всего герцогства со свиной пятачок, если сравнивать с другими. Но хватает, чтобы держаться против двух тетрархий и чертовой уймы соседей помельче.

— Порт, — напомнил Марьядек. — Там гавань и сотни кораблей. Вот уж где золото рекой течет. Здесь и близко такого нет… Была бы хоть речка, чтобы гонять плотовые «счалы»…

— Именно так, Фейхан уперся в предел развития, — продолжала удерживать инициативу Хель. — Все, что можно выжать из хорошей дороги, Свиноград получил. Хватило на пять тысяч жителей с хвостиком и, думаю, вы согласитесь, что это очень много.

— Да уж до хрена, чего там, — буркнул вредный, но честный Бьярн. — Обычно в таких недоплюйках пара тысяч душ, уже с избытком.

— Много, — повторила Хель. — Но дальше перспективы нет, потому что нет водных путей. Кстати, напомню про половину города. Сколько воинов можно содержать, даже если загнать всех жителей в ярмо? Нам этого хватит, чтобы громить баронские, а затем и графские дружины?

— Один раз получилось, — уже на чистой вредности возразил Белый рыцарь.

— На фарте, наглости, да необычности, — напомнил Марьядек. — Все равно, что сплошные шестерки на костях выкинули. Круто вышло. Один раз.

— Да, — кивнула Хель. — И такие броски нам придется делать снова и снова. Ставя все на победу и без права даже на один-единственный проигрыш.

Она вздохнула, переводя дух, глотнула воды из оловянной кружки, после закончила:

— Мы просто не сумеем создать достаточную основу, чтобы играть на равных с теми, кто начнет делить этот мир по-настоящему и перекраивать его устройство.

Гаваль сидел и делал быстрые пометки на цере, стараясь не пропустить ни одной фразы и отразить ее смысл хоть в паре слов.

— Ну… можем попытаться, — проворчала Гамилла, однако уже без уверенности. — Не самые дурные люди, в конце концов, собрались.

— Согласна, — кивнула Хель. — Но в этом случае мы вынуждены слишком сильно заложиться на удачу. Повезет — не повезет. Сохранит ли барон лояльность и верность слову достаточно долго. Удержим ли Фейхан от бунта. Перехватим ли следующего посланника, который прибудет, чтобы договориться с городскими о бунте. Сможем ли бить соседей по одному и ссорить их, не давая им объединиться. Сплошные «если» и «попытаемся». Для авантюристов, которые хотят пройти смуту и выйти из нее богатыми «аусф» этого хватит, можно рискнуть. Грудь с цепью золотой или голова в кустах. И тот, кому этого достаточно…

Она подумала немного, обменялась короткими, но значительными взглядами с Артиго. Юноша вновь едва заметно кивнул.

— … тот пусть остается. Перспектива то неплохая, цели ясны, действия тоже расписаны. Можно рискнуть. Но… не для нас.

И снова все поняли без лишних пояснений, кого подразумевает под «нами» фамильяр Его светлости. Да, для носителя славной фамилии Готдуа, имеющего право на трон, в конце концов, не хватит ни графства, ни даже герцогства. Однажды придут в руце тяжкой, если не за ним, то за потомками.

— Ты все-таки предлагаешь поход на север? — уточнила Гамилла. — Как и прежде?

— Да, как прежде, — отозвалась Хель. — Чтобы откусываться на равных в скорой драке, нам нужны воины. Настоящее большое войско. Армия. В которой будут и пешие, и конные. Землекопные войска и походные кухни. Армия, способная обороняться и ходить в дальние походы. То есть сохраняющая боеспособность круглый год. И полностью управляемая, выполняющая приказы. Не сброд, который служит по присяге и оммажу пару месяцев, грызется за местничество, а после разбегается по замкам, чтобы не пропустить жатву и зерновых перекупщиков.

Она улыбнулась, будто вспомнив что-то смешное и доброе, но сразу вновь посуровела.

— Тебе… — начала Гамилла, осеклась и поправила сама себя. — Нам нужны наемники?

— В идеальном мире я бы сказала, что нам требуется регулярное войско, — на этот раз улыбка Хель была грустной, как у лисы, что смотрит на высоко подвешенный сыр. — Но, к сожалению, невозможно. Не на этом уровне развития. Поэтому… да, нужны солдаты, которые станут получать плату. Хорошую плату, которую они будут ценить и бояться потерять. Ради которой выполнят любой приказ. Например, о регулярных строевых упражнениях. Об обязательном наличии передвижного госпиталя с лекарями. И многое иное.

Никто, разумеется, не понял, что значит «регулярное войско», но все слушали очень внимательно.

— Деньги, — покачала головой арбалетчица. — Немыслимое количество денег. Хороших, настоящих, а не то, что нынче повадились чеканить все подряд.

— Именно так, — согласилась Хель. — И никакой город, никакое герцогство нам таких средств никогда не даст.

Артиго убрал руки со стола, выпрямился и произнес, как на уроке, четко разделяя слова, с явными точками после каждого:

— Земля. Люди. Подати.

— Да, — на этот раз Хель вместо кивка прикрыла уставшие глаза веками. — И в мире осталось лишь одно место, достаточно большое и свободное, куда можно прийти, чтобы сказать «это принадлежит нам и здесь все нам платят!»

— Север, — тихонько проговорил Гаваль, подняв голову от записей. — Пятое королевство…

— Герцогство, я бы сказала, — уточнила Хель. — Менее претенциозно, а нам до поры не стоит привлекать к себе чрезмерное внимание.

— Но… император… — напомнил Бьярн. — Хоть и претендент некоронованный. Все равно, уместно ли ему править герцогством?

— А он и не станет. Императору принадлежит весь мир, что ему какая-то часть мира… Его Величество именным эдиктом учредит на пустующих землях герцогство. И назначит герцога, который займется обустройством. Когда-то император что-то подобное уже делал. На Архипелаге… — Хель покачала головой, пытаясь вспомнить. — Бурги… или Дорны…

— Бургдорны, — напомнил Артиго. — Семья-шутка, семья-недоразумение. Герб «Шесть Снежинок». Император Деллен, названный Смехотворцем… посмертно, разумеется… однажды пошутил слишком радикально и масштабно, учредив новое герцогство для того, чтобы хоть кто-то навел порядок в диких землях. Никто среди приматоров это всерьез не принимает. Кроме самих членов семьи Бургдорн, конечно же.

— То, что нам и нужно, — одобрительно прищурилась Хель. — Пусть герцогство Пустошей тоже до поры никто всерьез не воспринимает. Пусть смеются и думают, что император Артиго не умеет править и развлекается, как может. Всегда лучше казаться слабым, будучи сильным, нежели наоборот. До поры.

Артиго недовольно поджал губы и чуть дернул плечами, показывая, что такой поворот разговора ему неприятен. Но промолчал, слушая.

— Здоровенное получится герцогство, — хмыкнул Бьярн. — Кусок то огого какой. Там и горы, и степь, и речки с озерами. Даже выход к морю есть, притом годный. Иной король обзавидуется.

— Карты врут, — задумчиво проговорила Гамилла, взвешивая про себя «за» и «против». — Но в любом случае Пустоши побольше Малэрсида будут. И все-таки…

Компания дружно помолчала и подождала, что скажет арбалетчица дальше.

— Пустоши пустые, — нахмурилась Гамилла. — Они потому и называются «пустошами», что там нет ничего. А земля без мужиков и городов не родит и сама собой податей не платит. Хоть второй империей обзови. Распахать заброшенную землю. Построить бы крепостцы. Заселить опустевшие города.

— Нужны люди, — Кадфаль вновь потер мозолистыми ручищами. — Мужики. И давить из них последние соки не выйдет. Кто-то взбунтуется, кто-то побежит дальше. На бунтах и ловле убытков получится больше, чем выгоды.

— Тысячи землепашцев, — рассудил Бьярн.

— Десятки тысяч. Для начала. Потом сотни, — вновь без запинки согласилась Хель, и было видно, что эти вещи она уже не раз обдумывала, наверняка обсуждала и с Артиго. — Чтобы, опираясь на их силу, приводить под руку истинного императора уже миллионы. И вот, что можно сделать по этому поводу…

— Поскольку вы нарушили договор, господин Артиго Готдуа вас покарает. И возьмет славный город Дре-Фейхан в свое непосредственное управление. А затем передоверит эту заботу его милости барону Молнару. Поскольку интересы и планы господина Артиго простираются существенно дальше, чем один городок, пусть большой и умеренно богатый.

— Он вас обманет! Ударит в спину и предаст, как только вы скроетесь за горизонтом.

— Это возможно, — согласилась Хель. — Но мы рискнем. Посмотрим, сколько в душе «человека чести»… подлинной чести.

Она тихонько и презрительно фыркнула, демонстрируя глубину веры в наличие таковой субстанции.

— Но барону все равно понадобятся верные и знающие люди! — Шапюйи развел руками. понимая, что наступает либо его звездный час как юриста и оратора, либо время самого тяжкого провала. — Мы готовы проползти в рубищах и на коленях перед ним, надев петли на шею. Готовы оплатить штраф и сделать взнос в скарбницу барона. Мы оплатим ему достройку замка. Соберем контрибуцию со всего Фейхана, с каждого жителя, включая младенцев. Только позвольте нам жить!

— Город богат, — сумрачно вымолвил податный советник. — Многое припасено в сундуках, замуровано в стенах, прикопано в дальних углах. Мы плоть от плоти Фейхана, кому, как не нам знать это. Живые мы отдадим гораздо больше, чем вы соберете с мертвых.

— Но вы и так все это сделаете, — констатировала Хель. — Точнее, сделают ваши преемники. Все вышеуказанное и многое сверх того. Ваше имущество будет конфисковано, семьи навечно изгнаны из города. И я думаю, барон сумеет компенсировать расходы за счет Фейхана. У Молнара для этого откроются широкие возможности.

Юрист помолчал, нервно ломая худые старческие пальцы. И в конце концов негромко спросил:

— Но ради чего все это? Ведь то ненужная, бессмысленная жестокость.

— Бессмысленная жестокость, — повторила Хель, и что-то неуловимо переменилось в женщине. Она задумчиво посмотрела в окошко, где уходящее солнце как раз показало желтый краешек, озарив напоследок тюремную камеру. Заключенные боялись вздохнуть. И Хель заговорила.

— Когда-нибудь вашу смерть опишут в хрониках и летописях. Когда-нибудь исследователи, историки, да и просто люди сломают множество копий, испишут множество бумаги, пытаясь понять мотив. Наверное, завтрашнюю казнь припишут бурной, жестокой и тиранической натуре императора Артиго. А может наоборот, этот… казус объяснят хладнокровной расчетливостью. Дальновидной политикой, которая сразу и всем дает понять, какова будет цена измены. И насколько неизбежным окажется возмездие.

Она вздохнула и, наконец, сменила позу, мягко перешагнула с ноги на ногу, поправила чуть сместившийся на бок плащ, провела кончиками пальцев по гладкой стали клевца.

— Но правда проста, и ее будем знать лишь мы с вами. Вы умрете… Не потому, что нарушили договор. Не потому, что изменили слову. Не потому, что вредили Артиго Готдуа. И даже не потому, что изувечили его приближенного. Все это можно было бы не простить, но… скажем так, забыть. Оставить в прошлом ради будущего. Ради выгоды и прибыли…

— Так сделайте это, — прошептал Шапюйи.

Короткая судорога исказила мрачное лицо Хель, будто расколола и на секунду превратила в дьявольскую маску. Оскал, преисполненный до краев бесконечной ненавистью.

— Нет. Вы умрете. Нет, даже не так. Вы сдохнете, — прошипела она сквозь зубы. — Потому что разрушили мою больницу, убили моих больных и моих лекарей. За это вам не будет ни прощения, ни легкой смерти.

— Но вы же так умны! Так расчетливы! — заломил руки Шапюйи. — Неужели месть ради мести так застила вам очи?!! Ты… вы убьете лучших, умнейших людей города из-за каких-то… нищих? Они же пыль человеческая, бесполезная дрянь и мусор! К тому же за страдания при жизни воздастся им в посмертии. А мы… мы…

Он, быть может впервые за долгую практику, не нашел, что еще сказать, и начал озираться, протягивая руки к сокамерникам, будто упрашивая их найти верные слова. Достучаться до безумной экзекуторши, указать ей на то, что нельзя, немыслимо измерять и тем более ставить вровень несоизмеримое. Теперь много рук тянулось к Хель, выражая самую искреннюю мольбу, можно сказать ее дистиллированную, предельную степень.

— Вот именно этого я ждала, — Хель качнула головой. — Страх за страх. Ужас за ужас. И смерть за смерть. Я увидела то, что хотела, и я довольна.

Руки молящих опускались, медленно, дергаными движениями, будто хозяева никак не могли, не желали поверить в услышанное.

— Да, — согласилась Хель. — Именно так. Нельзя убивать нищих. Нельзя убивать больных. Нельзя убивать рожениц. Нельзя мучить детей голодом и дикостью невежества. Очень многих вещей делать нельзя. И вы больше их не сделаете. Однако не беспокойтесь. Если ад есть, за то, что вы сделали, вам туда прямая дорога. И неважно, будете вы жариться на раскаленной решетке или вечно замерзать в бескрайней ледяной пустоши. Вы окажетесь в хорошей, многочисленной компании. Еще многие и многие отправятся вслед за вами. Потом… Когда мы начнем строить новый мир, живущий по новым правилам.

Юрист глубоко вздохнул, опустив руки, сцепив пальцы, чтобы унять их дрожь.

— Когда говорили, что ты не человек, я не верил домыслам, — произнес он, глядя прямо в глаза Хель, не опуская взгляд. Это было непросто, и все же правовед старался. — Когда вас хотели убить, я протестовал. Я призывал к умеренности. Предлагал решить вопрос без лишней жестокости и кровопролития. Апеллируя не к железу, а к закону и букве договора. Теперь жалею. Надо было всех вас перебить без всякого сострадания, как бешеных лисиц. Моя совесть была бы нечиста, это преследовало бы меня до смерти, а может и за ее порогом. Но сколько жизней я бы сохранил столь малой ценой…

— Да, — с легкостью согласилась Хель. — Но можно было просто не трогать мою больницу. И тогда все остались бы живы. Включая многих горожан и солдат. Так что вам не удастся заразить меня чувством вины.

Плечом к плечу рядом с Шапюйи встал его племянник. «Шляпу» била дрожь, и все-таки молодой человек храбрился, как мог. Хель посмотрела на него и едва заметно кивнула, будто признавая смелость перед лицом страшной судьбы. Гордо выпрямился и главный советник. Ему не удалось выдержать лед серых глаз, но голос градоправителя был почти ровным.

— Я не знаю, ради чего это… — он обвел камеру вытянутой рукой, всем видом демонстрируя, что разумеет куда более обширную категорию. — Не понимаю твоих целей. Но если даже начало пути так изобильно полито кровью… не будет тебе удачи.

— Я не верю в удачу, — вновь пожала плечами Хель. — Я верю в систематизированное законодательство, налогооблагаемую базу, тотальную пропаганду, мобилизационный потенциал и концентрацию людских ресурсов. Вы не понимаете, что значат эти слова. Но другие узнают их и поймут. А вы будете лишь первой веточкой, которую я брошу в большой костер. Да, я сожгу в нем многое… и многих. Но правильно все же было сказано про цель и средства. И если я чему и научилась эти годы…

Она помолчала и неожиданно буднично вымолвила:

— Впрочем, это уже лишнее. Я увидела то, что хотела. Молитесь, если пожелаете. Не думаю, что это как-нибудь облегчит ваши страдания, но кто знает…

— Нам нужен священник! — возвысил голос Шапюйи-старший, ухватившись за последнюю возможность. — Мы хотим провести ночь в праведных размышлениях и молитвах, под присмотром духовника!

— Обойдетесь, — отрезала Хель. — У Шабриера нынче другие заботы. Поп завтра напутствует вас перед эшафотом. Этого достаточно. Не стоит разносить содержание нашей… беседы за пределы этих стен.

— Пусть будет так.

Шапюйи постарался выпрямиться еще больше, сохранить достоинство идущего на верную смерть.

— Пусть будет так! — повторил он почти уверенно и почти твердо. — Я шагну к виселице как мученик! Мы встретим наш удел достойно, и Пантократор примет нас в Свою руку!

Лица сподвижников храброго юриста отнюдь не выражали такую же смелость. И Хель улыбнулась, неожиданно, с добродушным удивлением, словно правовед остроумно пошутил. Эта улыбка получилась столь обезоруживающей и миролюбивой, что на бледных и грязных, заплаканных лицах узников расцвели ответные — слабые, робкие, полные драгоценной надежды.

— Виселица? Нет, ни в коем случае, — покачала головой Хель. — Вас ждет иная судьба.

А про регулярность мне уже многократно нассали в кипу здесь написали всевозможных дружелюбных слов. Что тут сказать… Крыть нечем, все по делу сказано. Я старался, превозмогая суровое бытие и борьбу за существование, однако не всегда успешно.

Тем не менее, подводя итоги, скажу, что сие был крайне полезный опыт. Я его всесторонне обдумал, и дальше будет лучше. Упорядоченнее, качественнее, меньше и дороже [МВАХАХА!!!]

А пока… благодарю, что дошли со мной и со «Справедливостью» до самого финала. Следующая книга ориентировочно будет называться «Его Величество», она уже пишется и будет выложена в конце этого года. Но это не повод унывать и переживать синдром отмены регулярной дозы Николаева! Ибо вас, как уже было сказано (и все же я напомню) ждут:

https://author.today/work/527450

и

https://author.today/work/567347

Се книги добрые, весьма прелюбопытно писаные и зело душеполезные!

И, после краткого, но душевного послесловия и напутствия, мы закрываем эту страницу Истории… Эпилогом.

* * *

В мире существует множество разных мест. Холодные, теплые и жаркие. Дикие, обжитые, перенаселенные. Приятные, терпимые, отвратительные. Скучные, нейтральные, интересные… «Тысячи их!», как сказали бы в иной вселенной несуществующие люди.

В одно из интересных мест мы сейчас и устремим взгляд.

Располагалось оно вроде бы на отшибе от городов и прочих крупных селений, однако не настолько, чтобы зваться глушью. Дороги проходили в самый раз на таком расстоянии, чтобы путник с легкостью как добрался, так и выбрался отсюда, однако посторонние люди не докучали суетными заботами. Место нельзя назвать ни усадьбой, ни замком, хотя жить и работать здесь было удобно, а при необходимости оно выдерживало достаточно серьезную осаду (имелись прецеденты).

Маленький садик в теплые сезоны обеспечивал хорошее настроение, отдых уставшему взгляду и покой для разума, утомленного тяжкими думами. Впрочем, и теперь, на рубеже зимы и весны, тут было весьма уютно. Особенно если запастись мягкой подушкой, теплым пледом и чашей подогретого вина с пряностями.

Человек, сидевший на скамейке у покосившегося столика, был очень стар и лыс уже природным, естественным образом (хотя и брил голову без малого полвека, с той поры, как надел простой черный халат). Старик сидел, прихлебывал вино и смотрел на закат блеклым взором подслеповатых глаз. Может быть, разные думы отягощали его разум, а может быть, лысый дед медитировал, утопая в блаженном безмыслии, пока с одной стороны неба выкатывалась серебряная луна, а другую освещало напоследок багровым отсветом уходящее солнце.

За стеной простучали копыта, зазвучали отрывистые, резкие слова команд, звякнула сталь. Обозначилась некая суета и движение. Старик молчал и, кажется, даже не моргал. Он сохранял неподвижность, когда в незаметную калитку, оплетенную засохшим, ломким плющом прошла высокая строгая женщина. Пожалуй, слишком высокая, слишком строгая, чтобы казаться приятной в общении, да и просто хорошим человеком. С коротким ежиком седеющих волос и пронзительным взглядом карих глаз.

Женщина, не здороваясь и вообще сохраняя молчание, поставила на кривой столик небольшую жаровенку, взяла из старческих рук чашу с вином и поместила на решетку, чтобы подогреть напиток. Села напротив старика, запахнула плотнее толстый теплый плащ, отчасти похожий на халат служителя Церкви Единого.

С минуту два человека просто сидели, молча, глядя в никуда, как добрые товарищи, которым нет нужды говорить много и не по делу. Старик вытянул тощую руку и отпил глоток теплого вина. Лишь после этого заговорил, будто продолжил только что начатый разговор, хотя в действительности женщина и лысый общались последний раз вживую полгода назад. Дальше они лишь обменивались посланиями с голубиной почтой и особо доверенными курьерами.

— Интересные времена подступают.

Коротко стриженая лишь кивнула. На лице у нее блуждала едва заметная улыбка человека, проведшего много времени в пути, куда больше, чем хотелось бы. А теперь наслаждавшегося минутами покоя и отдыха.

— Закатный юг запылал, — продолжил старик, глотнув еще. — Судя по всему, это уже не пиратские набеги. Не тревожащие уколы. Грядет полноценное вторжение. Сальтолучард сделал свой ход.

Женщина кивнула, снова безмолвно.

— Неразумно, — вздохнул старик. — Нерасчетливо… островные слишком привыкли, что им все удается, в любом начинании улыбается фортуна. Они все еще воспринимают военное предприятие как деловую, коммерческую операцию. Все еще не понимают, что война — стрела с зубцами. Входит легко, а вот извлечь…

Он умолк.

— Королева Сибуайенн-Карнавон отправилась к императору, — сообщила женщина. Голос у нее был четкий, резкий и неприятный, будто посаженный годами командного крика. — Намеревается просить о помощи, ссылаясь на коронацию и присягу Хлебодара. Своими силами тетрархия не удержится. Нет солдат, денег и хлеба.

— Как предсказуемо, — брюзжал старик. — Сначала Пайт и жадные графья тащили все под себя. Грабили тетрархию ради одной столицы и дележки ее прибылей. А теперь со вселенским удивлением открывают, что если отворачиваться раз за разом от нужд малых сих, однажды и они отвернутся. Уже от тебя.

Лысый тяжело вздохнул и добавил, качая головой с видом человека, глубоко опечаленного неправдой мира:

— В наши суровые, тяжкие времена пора уже спрашивать: «какому именно императору?»

— Артиго еще не предъявил права на корону, — заметила визитерша, поправляя воротник плаща. — Временами к мальчишке обращаются… надлежащим образом. Но это пока не вошло в привычку.

— Это неизбежно, — пожал костистыми плечами лысый. — Вопрос времени. И скорого, я бы сказал.

Он сделал еще глоток, поставил чашу обратно и посмотрел на женщину, прямо, требовательно, строго. Она правильно поняла немое указание и заговорила, по-прежнему четко и лаконично, как опытный солдат:

— Артиго сотоварищи не собирались оставаться в Дре-Фейхане. Во всяком случае, они вели себя подобным образом.

Лысый старец покивал, мелко и медленно, будто соотнося услышанное с размышлениями по этому поводу и установив некое тождество. Затем последовал более глубокий кивок — немой приказ говорить дальше.

— Снаряжение и прочая подготовка указывали на долгий поход в не слишком обжитых местах. Без телег, только с лошадьми. Но затем неожиданно появился новый человек. Я его не знаю. Зарисовала герб, сейчас отдала архивариусам. Может быть, узнают.

— Любопытно… — протянул старик. — Рискну предположить, кто это… но, впрочем, лучше подождать опознания. Дальше.

— Их планы после существенно изменились. Но… — женщина запнулась. — У них очень замкнутый круг. Доверяют лишь своим. Не смогла проникнуть. Рискну предположить, что раньше они хотели отправиться на Пустоши. Это предсказуемо и правильно, там легче затеряться. Но затем вдруг передумали. Они стали закупать больше припасов. Запаслись телегами. Заказали еще оружие и доспехи. Так, словно у них прибавилось денег, а впереди забрезжил шанс большой драки.

— Еще прибавилось средств? В придачу к награбленному в Фейхане?

— Да. Опять же рискну предположить, что нежданный визитер привез им деньги. Судя по новым тратам — много. Золото.

— Понятно… Ты не стала общаться с нашими… друзьями?

— Нет, — покачала головой рассказчица. — Вы же строго запретили.

Судя по выражению худого лица с резкими чертами, женщина такое указание весьма не одобряла, но мнение по этому поводу оставила при себе.

— Это хорошо, — по тону и словам было непонятно, что именно одобряет лысый, описанную диспозицию или выполнение своего приказа, но выглядел старик достаточно умиротворенно.

— Вы меня вызвали, я здесь, — констатировала женщина, замерев, как часовой, ждущий смены.

— Итак, — негромко и внушительно вымолвил пожилой человек. — Артиго и его несмешные друзья взобрались на очередную ступеньку.

— Не понимаю…

— Это прискорбно, — строго вздохнул патриарх. — В твоем положении уже пора не только предоставлять иным пищу для размышлений, но и самой делать выводы. Если бы чаще и старательнее упражняла разум, то сама пришла бы к правильным заключениям. За два с лишним года мальчик прошел весьма долгий путь. Полагаю, скоро он деятельно вступит в борьбу за место в Ойкумене.

— Ему двенадцать лет, — скептически заметила седая. — Или тринадцать… И он окружен сбродом. Это верный сброд, следует признать. Но все же…

— Забавно, — хмыкнул патриарх. — Я смотрю твоими глазами, но, получается, вижу больше тебя. Впрочем… Господь учит нас бежать греха чванства и самодовольства… Так что поглядим. Быть может, права окажешься ты, — он подумал немного и добавил, скривив тонкие бледные губы в загадочной усмешке. — Или нет…

Они снова помолчали. Солнце почти скрылось за горизонтом, но луна этой ночью выдалась особенно яркой, а небо чистым, поэтому было светло, как в сумрачный день. Подул неприятный, холодный ветер, будто напоминая, что весна близка лишь сообразно календарю. Старик вновь начал расспросы без подготовки, как само собой разумеющееся. Он говорил очень спокойно, размеренно, тихо, будто шевеление губами утомляло, являлось неприятной обязанностью. Лишь тот, кто хорошо знал старца много лет, способен был распознать неуловимую нотку жадного любопытства в его словах.

— Ты долго следовала за ними… Что-нибудь подтверждает или, быть может, опровергает наши… представления о возможном?

Женщина продолжительно и честно подумала над ответом, ибо старые правила разумно указывают, что поспешность в значимых надобностях мостит гладкую дорогу в объятия Ювелира. Наконец осторожно, тщательно подбирая слова, вымолвила, зная, что ее заминки и колебания будут восприняты верно. Как старание изложить суть наиболее точно и полно, а не постыдная неуверенность малознания:

— Не было ни знамений, ни примет либо иных знаков. Во всяком случае, ничего такого, что можно истолковать подобным образом. Если им везло, это выглядело как везение, а не помощь… свыше. Когда они обращали себе на пользу какие-либо обстоятельства, я тоже не усматривала чудесных признаков. Вопрос… не разрешен.

— Являла ли известная тебе персона некие особенные свойства или качества?

— Ожесточение, переходящее в свирепость, — почти без промедления отозвалась седая. — Но качества те обоснованы предшествующими событиями. Ее сердце леденеет, сие однозначно и неопровержимо. Но я не могу сказать… пока… склоняется ли душа ко злу. Или же закаляется подобно слитку в горне.

Седая закусила губу, как человек, сомневающийся в том, следует ли высказывать идею, что вертится на языке. Но все же решилась, как в прорубь шагнула, вымолвив сокровенное, то, чего не следует упоминать всуе, без крайней надобности:

— Она никак и ничем не проявила качества ни Того, кто Спасает, ни Того, кто Хранит. Пока ее путь, это путь человека, претерпевающего удары судьбы и с некоторых пор готового разить в ответ. Не более. Но… и не менее.

Старик пожевал губами, медленно сказал:

— Что ж, Воля Господня проявляется многими способами. Кои непостижимы слабому разуму смертных. Если мы не видим знаков Его намерений, сие не говорит о том, что намерений не существует. Равно как и наоборот.

Он медленно, будто с неуверенностью, на самом же деле преодолевая дрожь в больных руках, извлек из-за ворота стеганого халата стальное кольцо на стальной же цепочке, без перекладин, звезд и прочих атрибутов, которыми столь часто злоупотребляли служители Церкви. Искренне, без показной набожности поцеловал символ Веры и Служения. Сжал кольцо в кулаке, несмотря на боль в артритных суставах.

Скрипя кожаными тапочками по свежему снегу, тихонько подошел незаметный, безликий помощник. Бросил взгляд на седую женщину и, увидев слабый кивок хозяина, дескать, при ней можно, прошелестел бесплотным голосом:

— Символы и цвета опознаны. Это аусф Весмоны.

Он замер в готовности дать исчерпывающую справку, но старик лишь махнул кулаком с кольцом, повелевая удалиться. Женщина виновато потупилась, старик покачал головой.

— Стыдно, моя дорогая, стыдно! Понятно, что нельзя выучить все гербы всех благородных семей. Но уж хотя бы приличных графов можно знать!

Они помолчали немного.

— Итак, Адемар аусф Весмон лично посетил Артиго и… персону, — констатировала женщина, делая вид, что конфузии не случилось. — Очевидно, передал им золото и убедил сменить цели. Восходный Север начал свою игру? Тетрархия готовится к войне с императором… И Пять Семей хотят заставить Оттовио распылить силы?

— Возможно, — кивнул старик. — Возможно… Это следует обдумать. Что ж, ступай.

— Когда я закончу отчет… что мне делать дальше? Возвратиться на север и далее следовать за… персоной?

— Нет.

— Может быть, отозвать наших друзей?.. — рискнула предложить седовласая. — Искупающих великие грехи без того мало. Очень мало. А в скором грядущем истинный Дом Господень будет нуждаться в крепкой защите. Артиго и его… — она хотела вымолвить «сброд», но удержалась. — Спутники теперь вполне многочисленны и сильны. Персона также многому выучилась и уже не столь беспомощна, как прежде.

— Нет, — повторил старик. — Воля Господня пока не определена. Весы замерли в неустойчивом колебании. Пусть все останется как есть. Мы же будем терпеливо наблюдать в ожидании знамений, что укажут на Его истинное пожелание и намерение… Что же касается тебя… Мильвесс.

— Столица? — недоуменно уточнила седая.

— Да. Тайдиддо… Земля тысячи источников… Никто не умеет воевать зимой, но весна уже не за горами. Тепло принесет большие заботы. И великие потрясения. Узел сей завязывается в столице, и мне понадобится там свидетель и посланник, чьим глазам и ушам я доверяю безоглядно.

— Но Артиго… и Персона…

— Предоставим эту компанию их собственным делам и последствиям оных, — решительно подытожил старик. — Пока. Забудь о них.

Неподалеку зазвенели колокола, возвещая перемену стражи, а также близость молитвы. Негромко перекликалась и бряцала оружием сменяющаяся охрана.

— Этот год пройдет под знаком новой войны. Войны Справедливого и «Огненной реки», — пробормотал в глубокой задумчивости старик. — И хотел бы я сказать… хотел бы я надеяться, что на том закончатся великие события. Но, боюсь, Пантократор желает испытать свое лучшее и последнее творение полной мерой, просеять частым бреднем, не пропустив без надлежащей пробации ни единой души… Тело же Церкви страдает хворями. Управители ее погрязли в греховных помыслах и деяниях. Они более не заступники перед Ним за всех смертных. А это значит, что нам следует быть осторожными. Внимательными. Незаметными. Осведомленными. И… готовыми.

— Я отправлюсь в дорогу незамедлительно, — кивнула женщина, приняв указание. — Как только закончу описание всего, чему была свидетелем.

— Да. Ступай.

Седая молча встала и ушла, по-прежнему кутаясь в плащ. Лысый старик посидел немного, провожая немигающим взглядом последние лучи солнца. Луна катилась по небу, источая бледный, мертвый свет, не дающий теней. И только сейчас, только перед самим собой, в абсолютной уверенности, что никому не дано услышать сказанное, патриарх тихо-тихо прошептал:

— Не к добру ты вернулась, Художница… не к добру…

К О Н Е Ц