Двое молодых людей из класса государственных служащих сидели в безупречно оборудованном пассажирском вагоне. Поскрипывали кожаные ремни безопасности, сияли девственной чистотой зеркала под новенькими багажными полками; пухлые сиденья украшал сложный узор в виде миниатюрных драконов, специально разработанный геометром из Кельна. В купе приятно пахло лаком и чистотой; механизм работал надежно (как британская биржа ценных бумаг, подумал Тидженс). Поезд шел быстро, однако, качнись он или подпрыгни на стыке рельсов (кроме поворота на Тонбридж или стрелок в Ашворде, где подобное недоразумение вполне ожидаемо и позволительно), Макмастер обязательно написал бы жалобу в железнодорожную компанию. Возможно, сразу в «Таймс».

Дело в том, что их класс правил не только недавно созданным Имперским департаментом статистики под руководством сэра Реджинальда Инглби, но и миром в целом. Поэтому, встретив нерадивого полицейского, невежливого носильщика, тускловатый уличный фонарь или узнав об огрехах социальных служб либо беспорядках за рубежом, государственный служащий незамедлительно принимал меры –  возмущаясь (в непринужденной манере выпускника престижного колледжа) или строча в «Таймс» гневные «покуда» и «доколе». Еще они писали в авторитетные, поныне здравствующие журналы, охватывая вниманием нравы, искусство, дипломатию, внешнюю торговлю Империи, а также личную жизнь покойных политических деятелей и литераторов.

Макмастер уж тот точно принял бы меры, насчет себя Тидженс не был так уверен. Вышеупомянутый Макмастер сидел перед ним –  небольшого роста, типичный виг[1] с аккуратной острой бородкой, какие иногда носят некрупные мужчины, чтобы подчеркнуть и без того яркую индивидуальность, жесткие черные волосы, нещадно зачесанные металлическим гребнем, острый нос, крепкие ровные зубы, идеально отглаженный воротничок, галстук, подобранный под цвет глаз (Тидженс знал, что это не случайность) –  стальной с черными крапинками – и перехваченный золотым кольцом.

Какого цвета его собственный галстук, Тидженс не помнил. Он только на минуту, поймав кеб, заехал из конторы в их комнаты, надел свободный костюм и мягкую рубашку, быстро, но методично упаковал массу вещей в огромную дорожную сумку, намереваясь закинуть ее в багажный отсек. Тидженс терпеть не мог, чтобы кто-то трогал его вещи, никогда не позволял горничной жены его собирать, морщился, когда его сумку брали носильщики. Будучи убежденным тори, он не любил переодеваться, поэтому сидел в купе в больших коричневых ботинках для гольфа с высокими рантами и шипами, подавшись вперед на краешке кожаного сиденья, положив огромные белые ладони на широко расставленные колени и пребывая в глубокой задумчивости.

Макмастер, напротив, откинулся на спинку, сосредоточенно и даже хмуро изучая не скрепленные между собой листы с печатным текстом. Тидженс знал, что это важный момент для Макмастера. Он проверял гранки своей первой книги.

Литература для Макмастера была вопросом сложным и многогранным. К примеру, когда его спрашивали, писатель ли он, Макмастер, смущенно пожимая плечами, отвечал интересующейся даме (мужчины не задавали подобных вопросов очевидно состоятельному человеку):

– Нет, что вы! –  И добавлял, скромно улыбаясь: –  Писатель – это громко сказано… Так, балуюсь на досуге. Наверное, критик. Да, пожалуй, меня можно назвать критиком.

Тем не менее Макмастер часто вращался в гостиных с длинными шторами, голубым фарфором и обоями в крупный цветок, где собиралась творческая богема. Там подобные знаки внимания он считал заслуженными и принимал спокойно.

Однако же, если похвала исходила от сэра Реджинальда, благодарил:

– Вы очень добры, сэр Реджинальд.

Тидженс считал, что друг в обоих случаях ведет себя сообразно обстоятельствам.

Макмастер был слегка выше Тидженса по службе и, возможно, слегка старше. Точный возраст, а также детали происхождения товарища Тидженс не выяснял. Макмастер, с его шотландским выговором и умением поддержать беседу, был вполне желанным гостем на популярных домашних приемах. Он авторитетно рассуждал о Ботичелли, Россетти и ранних итальянских мастерах, которых именовал самоучками, и хотел, чтобы его уважительно выслушивали. Тидженс не раз встречал Макмастера на этих приемах и ничего не имел против.

Поскольку эти собрания, хоть и не являлись высшим обществом, были необходимой ступенью на долгом и сложном карьерном пути высокопоставленного чиновника, сам Тидженс, будучи совершенно равнодушен к должностям и положению в обществе, поощрял, хоть и не без иронии, устремления друга. Дружба их была странной, но именно странные дружеские связи зачастую бывают прочнее других.

Сам Тидженс, младший сын йоркширского землевладельца, всегда имел все лучшее, к чему стремится любой высокопоставленный чиновник. Он не был честолюбив, однако все эти вещи в типично английской манере приходили к нему сами собой. Тидженс мог позволить себе не задумываться о том, как он одевается, где бывает и что говорит. Мать выделила ему небольшой личный доход, к которому прибавилось жалование в Имперском департаменте статистики и женитьба на состоятельной женщине. Как истинный тори, он в совершенстве владел искусством тонкой насмешки, что добавляло ему уважения в обществе. Ему было двадцать шесть, но, будучи очень крупным, по-йоркширски простоватым и слегка небрежным, он выглядел старше своих лет. Начальник Тидженса, сэр Реджинальд Инглби, всегда внимательно выслушивал его мнение об общественных тенденциях и их отражении в статистике.

– Вы ходячая энциклопедия, Тидженс! –  восклицал он порой.

Тидженс предполагал, что Макмастер – сын священника. Впрочем, он мог с таким же успехом оказаться сыном купарского[2] лавочника или эдинбургского носильщика –  шотландцев не разберешь. Поскольку Макмастер о своем происхождении упорно молчал, люди, приняв его в свой круг, переставали задаваться этим вопросом.

Тидженс всегда принимал Макмастера: в школе Клифтона, в университете Кембриджа, в конторе на Чансери-Лейн и в их комнатах в квартале Грейс-Инн[3]. Он питал к другу глубокую привязанность и даже благодарность. Макмастер, по всей видимости, разделял его чувства. Во всяком случае, старался быть полезным. Работая в казначействе личным секретарем сэра Реджинальда Инглби, Макмастер расхвалил начальнику многочисленные таланты Тидженса, на тот момент оканчивающего университет. Сэр Реджинальд как раз искал сотрудников для своего детища –  нового департамента, поэтому с готовностью взял Тидженса на роль третьего заместителя. Зато местом в казначействе у сэра Томаса Блока Макмастер был обязан отцу Тидженса. Если на то пошло, семья Тидженсов, а точнее мать, выделила небольшую сумму, чтобы помочь Макмастеру окончить Кембридж и обосноваться в столице. Он выплатил часть долга, а также предоставил Тидженсу комнату в своих апартаментах, когда тот в свою очередь приехал в Лондон.

Молодой шотландец вполне мог принять помощь, не оскорбившись. Поэтому Тидженс, заглянув как-то утром к своей добросердечной и благочестивой матушке, сказал:

– Помните Макмастера, мама? Ему нужно немного денег до конца учебы.

– Хорошо, дорогой. Сколько? –  ответила та.

Будь на месте Макмастера англичанин, подобная услуга подчеркнула бы классовое неравенство, но с шотландцем такой проблемы не возникало.

В тяжелый период (четыре месяца назад жена Тидженса сбежала за границу с любовником) Макмастер стал для него неоценимой опорой. Кристофер Тидженс привык жить, почти не выражая эмоций, по крайней мере словами. Он считал, что о чувствах не следует говорить, а возможно, и задумываться не стоит.

Верный убеждениям, он почти не осознавал собственных эмоций после побега жены, а обсуждение данного события ограничилось двумя десятками слов. Большинство из них было обращено к отцу –  высокому и статному джентльмену с седыми волосами и прекрасной осанкой, который будто невзначай заглянул в гостиную Макмастера в Грейс-Инн и после пятиминутного молчания спросил:

– Подашь на развод?

– Нет! Только мерзавцы так поступают с женщиной! –  ответил Кристофер.

Мистер Тидженс другого не ожидал. Помолчав еще немного, он добавил:

– Позволишь подать на развод ей?

– Если пожелает. Надо подумать о ребенке.

– Оформишь единовременное пособие на сына?

– Если она не устроит сцену.

– Что ж… –  закончил разговор мистер Тидженс.

– Твоя мать чувствует себя прекрасно, –  сообщил он через некоторое время. –  Самоходный плуг никуда не годится!.. Я буду ужинать в клубе.

– Можно привести Макмастера, сэр? Вы обещали его представить.

– Приводи! Там будет старый генерал Фоллиот. Он его поддержит. Надо бы их свести. –  И ушел.

Тидженс считал отношения с отцом почти идеальными, они словно состояли в эксклюзивном клубе для двоих, понимая друг друга без слов. Отец провел много времени за границей, прежде чем унаследовать поместье. Всегда запрягал четверку лошадей, когда ехал через вересковые пустоши по делам в ближайший промышленный городок, почти полностью принадлежавший ему. В главном доме усадьбы Гроуби табачного дыма никогда не было: каждое утро главный садовник оставлял для мистера Тидженса двенадцать набитых трубок в розовых кустах на выезде. Он выкуривал их в течение дня. Мистер Тидженс сам управлял хозяйством на значительной части своих земель; представлял округ Холдернесс в парламенте с 1876 по 1881 год, но не стал выдвигать свою кандидатуру после перераспределения мест; покровительствовал одиннадцати приходам; изредка охотился верхом с собаками, довольно регулярно стрелял дичь. Кроме Кристофера, у него было еще три сына и две дочери, и ему недавно исполнился шестьдесят один год.

На следующий день после побега жены Кристофер позвонил своей сестре Эффи.

– Возьмешь Томми на какое-то время? Я отправлю с ним Маршан. Она заодно присмотрит за твоими младшими, так что ты сэкономишь на прислуге, а я оплачу их проживание и дам немного сверху.

Голос сестры из Йоркшира ответил:

– Конечно, Кристофер.

Эффи, жена викария в приходе недалеко от Гроуби, уже родила нескольких детей.

Макмастеру Тидженс сказал:

– Сильвия сбежала от меня с этим типом –  Пероуном.

На что Макмастер ответил:

– Хм…

Тидженс продолжил:

– Я сдаю дом и отправляю мебель на склад. Томми поедет к моей сестре Эффи, Маршан –  с ним.

– Тогда тебе нужны твои комнаты, –  заметил Макмастер.

Он занимал целый этаж в одном из зданий Грейс-Инн. После женитьбы Кристофера продолжал жить там один, не считая слуги, который переехал с чердака в спальню Тидженса.

– Если можно, я заеду завтра вечером. Ференс как раз успеет переселиться обратно на чердак, –  сказал Тидженс.

Этим утром за завтраком Тидженс получил письмо от жены после ее четырехмесячного отсутствия. Она без малейших признаков раскаяния сообщала, что хотела бы вернуться. Пероун и Бретань ей надоели.

Тидженс поднял глаза на Макмастера. Тот тем временем уже привстал со стула, глядя на приятеля расширившимися синими глазами со стальным отливом, и бородка его мелко подрагивала. Когда Тидженс заговорил, рука Макмастера была уже на горлышке хрустального графина бренди на деревянном подносе.

– Сильвия хочет вернуться, –  сказал Тидженс.

– Бренди? –  предложил Макмастер.

Тидженс отказался было по привычке, но передумал:

– Да, пожалуй! Рюмочку.

Он заметил, что графин дребезжит о краешек стакана –  очевидно, у Макмастера дрожали руки. Макмастер, не оборачиваясь, спросил:

– Примешь ее обратно?

– Вероятно.

От бренди у Тидженса приятно потеплело в груди.

– Выпей еще, –  предложил Макмастер.

– Да, спасибо, –  согласился Тидженс.

Макмастер вернулся к завтраку и чтению писем. Тидженс тоже. Ференс, убрав тарелки из-под бекона, водрузил на стол серебряное блюдо на водяной бане с яйцами-пашот и морским окунем. После довольно продолжительного молчания Тидженс произнес:

– Да, в принципе, я намерен ее принять. Однако мне нужно дня три, чтобы все хорошо обдумать.

Тидженс, казалось, не испытывал никаких чувств по поводу происшедшего. В голове крутились вызывающие фразы из письма. Впрочем, так даже лучше –  хотя бы честно. Бренди не поменяло направление его мыслей, но уняло дрожь.

Макмастер сказал:

– Поедем в Рай на поезде в одиннадцать сорок. Начнем партию после чая, ведь дни сейчас длинные. Я хочу заглянуть к одному священнику неподалеку. Он помогал мне с книгой.

– Твой поэт водил знакомство со священниками? Ну да, разумеется… Дюшмен, не так ли?

Макмастер продолжил:

– Заедем к нему в половине третьего. Для сельской местности вполне прилично. Посидим до четырех, кеб отпускать не будем. К пяти будем у первой метки. Если игра пойдет хорошо, останемся на следующий день, во вторник – в Хайт, в среду – в Сануидж. Или останемся на три дня в Рае.

– Я бы не хотел сидеть на одном месте, –  сказал Тидженс. –  Нам еще надо свести статистику по Британской Колумбии. Сейчас возьму кеб и поеду в контору –  одного часа и двенадцати минут мне хватит. Тогда Северная Африка будет готова для печати. Еще только половина девятого.

– Ой, ну что ты, тебе сейчас не до того, –  забеспокоился Макмастер. –  Я договорюсь с сэром Реджинальдом о нашей отлучке.

– Ни в коем случае, –  возразил Тидженс. –  Инглби будет доволен, если ты сообщишь ему, что все готово. Я как раз закончу к десяти, и когда он придет, ты вручишь ему отчет.

– Ты необыкновенный человек, Крисси! –  воскликнул Макмастер. –  Гений, да и только!

– Кстати, –  откликнулся Тидженс, –  я вчера после твоего ухода взглянул на бумаги и запомнил основные показатели. Подумал о них перед сном. Кажется, ты переоценил отток населения в Клондайк в этом году. Перевалы открыты, однако почти никто не уходит. Я сделаю пометку на этот счет.

В экипаже он добавил:

– Прости, что вмешиваю тебя. Надеюсь, моя ситуация никак не отразится на тебе и твоем положении в департаменте.

– Не отразится! –  успокоил Макмастер. –  В конторе уверены, что Сильвия уезжала за границу ухаживать за миссис Саттеруайт. Что до меня, я… –  Он сжал мелкие крепкие зубы. –  Я б на порог не пустил нахалку. Клянусь богом! Мало она тебе крови попортила?

По дороге Тидженс размышлял, глядя в окно. Теперь понятно… Несколько дней назад в клубе один из приятелей Сильвии вдруг выразил надежду, что миссис Саттеруайт, ее мать, чувствует себя лучше.

– Ясно. Миссис Саттеруайт уехала за границу, чтобы прикрыть Сильвию. Она разумная женщина, хоть и змея! –  сделал вывод Тидженс.

Экипаж мчался по полупустым улицам –  для правительственных кварталов утро было ранним. Копыта гулко цокали по мостовой. Тидженс, как истинный джентльмен, предпочитал конный транспорт. Что думают о нем окружающие, он не знал. Интересоваться их мнением ему было мучительно, непреодолимо лень.

Последние несколько месяцев он составлял сводную таблицу ошибок в последнем недавно вышедшем издании Британской энциклопедии. Даже написал об этом статью для научного ежемесячного журнала. Статья получилась чересчур язвительной, и читатели ее не оценили. Автор окатил презрением всех пользователей справочной литературы, впрочем, настолько тонко, что никто не принял критику на свой счет, кроме, пожалуй, Макмастера. А сэр Реджинальд и вовсе порадовался, что под его началом работает молодой человек с незаурядной памятью и энциклопедическими знаниями. Тидженс был погружен в приятное занятие, как в долгую дрему. Теперь пришлось спуститься на землю.

– А как в конторе смотрят на то, что я в двадцать девять лет порушил установленный порядок? Я больше не буду снимать дом.

– Считается, –  пояснил Макмастер, –  что жизнь на Лоундс-стрит плохо сказалась на здоровье миссис Саттеруайт. Непорядки с канализацией. А сэр Реджинальд, скажу я тебе, полностью и решительно одобряет твой выбор. Он считает, что молодым сотрудникам не стоит селиться в дорогих домах в престижных районах.

– К черту сэра Реджинальда! –  откликнулся Тидженс, а после добавил: –  Впрочем, он, наверное, прав… Спасибо. Это все, что я хотел знать. Не хочется все же прослыть рогоносцем, ведь это позор. Впрочем, заслуженный. Надо лучше следить за женой.

– Нет-нет, Крисси! –  бурно запротестовал Макмастер.

Тидженс продолжал:

– Высокое государственное ведомство похоже на школу. Там могут не потерпеть человека, от которого сбежала жена. Помнится, в Клифтоне все возмущались, когда руководство решило принять первого еврея и первого негра.

– Не продолжай… –  взмолился Макмастер.

– Был один помещик, –  продолжил Тидженс, –  его земля граничила с нашей. По имени Кондер. Жена ему постоянно изменяла. Месяца на три в год сбегала с новым любовником. Кондер и пальцем не шевелил. Нам тогда казалось, что это плохо отражается на Гроуби и окрестностях. Его –  не говоря уже о ней! –  было неловко звать в гости. Страшное дело… Все знали, что младшие дети не от Кондера. Какой-то бедняга, женившись на младшей дочери, тоже оказался в опале. Их дом обходили стороной! Несправедливо и неразумно, без сомнения. За это в обществе и не любят рогоносцев. Они заставляют приличных людей быть несправедливыми и неразумными.

– Но ведь ты же не позволишь Сильвии?.. –  забеспокоился Макмастер.

– Не знаю право… –  замялся Тидженс. –  Как я ей помешаю? Если разобраться, старина Кондер вел себя мудро. Подобные несчастья –  кара господня. Порядочный человек должен принять… Если женщина не хочет развода, надо терпеть, и, конечно, начнутся сплетни. Сейчас все обошлось. Благодаря тебе и, полагаю, миссис Саттеруайт. Но ведь вы не всегда будете рядом. Или же я встречу другую женщину…

– Хм, –  задумался Макмастер. –  И что тогда?

Тидженс сказал:

– Не знаю. Потом нельзя забывать о маленьком оболтусе. По словам Маршан, он уже приобрел йоркширский акцент.

– Если бы не ребенок… –  вздохнул Макмастер. –  Ты был бы более свободен в выборе.

– М-да… –  ответил Тидженс.

Расплачиваясь с возницей у серых каменных ворот с высокой остроконечной аркой, он сказал:

– Ты стал класть кобыле меньше лакрицы в мешанку. Я же говорил –  сразу лучше пойдет.

Возница, потный и красный, в блестящем цилиндре и шерстяном пальто с гарденией в петлице, откликнулся:

– Все-то вы замечаете, сэр.

Начищенные чемоданы и портфели для бумаг Макмастера аккуратной стопкой лежали на полке, а Тидженс собственноручно забросил свою огромную сумку в багажный отсек. Макмастер поглядывал на друга. Для Макмастера это был великий день. Он держал перед глазами первые оттиски своей книги –  будущий маленький изящный томик… Маленькие страницы, черный шрифт. Волнующий запах типографской краски, еще влажные на ощупь листы. В белых, коротковатых, всегда холодных пальцах он сжимал маленькую золотую ручку, приобретенную специально для финальных правок. Ручка еще ни разу не коснулась листа.

Макмастер давно предвкушал наслаждение –  почти единственное чувственное удовольствие, доступное ему уже много месяцев. Делать вид, что ты аристократ, располагая скудными средствами, – дело нелегкое. А упиваться собственными фразами, радоваться тонкой иронии, ощущать прелесть гармонично-сдержанного слога –  ни с чем не сравнимое (и к тому же дешевое) удовольствие. Он наслаждался даже своими, как он скромно выражался, «статейками» о философии или личной жизни Карлайла[4] или Милля[5] и развитии торговли между колониями. А тут целая книга!

Книга, по его расчетам, должна была укрепить его позиции. В департаменте работали в основном «урожденные» аристократы, не слишком дружелюбные. Последнее время появилась довольно густая поросль юнцов, получивших место благодаря заслугам или пронырливости. Эти завидовали повышениям, внимательно отслеживали родственные протекции и прибавки к жалованию, шумно клеймили фаворитизм –  между собой, разумеется.

Юнцов он демонстративно игнорировал. Близкая дружба с Тидженсом делала его почти «урожденным», а его любезность –  он старался быть любезным и услужливым –  почти всегда обеспечивала защиту сэра Реджинальда от нападок сослуживцев. «Статейки» уже позволили ему заметно приосаниться, книга тем более повысит статус. Он станет не просто «Макмастером», а критиком, авторитетом. Высшие ведомства вовсе не прочь иметь в своих рядах выдающихся людей, и против их повышения никто не возражает. Сэр Реджинальд Инглби, который не является любителем литературы и ничего, кроме отчетов, не читает, не преминет отметить, с каким почтением принимают его сотрудника миссис Лимингтон, миссис Кресси и даже достопочтенная миссис де Лему, и тогда… с легким сердцем поспособствует молодому упорному и литературно одаренному сотруднику –  Макмастер уже видел протянутую руку помощи. Сын очень бедного служащего судоходной конторы в захолустном шотландском портовом городке, Макмастер очень рано определился с карьерой. Выбор между героями произведений мистера Смайлса[6], крайне известного во времена детства Макмастера, и более интеллектуальными занятиями, доступными бедному шотландцу, оказался предельно прост. Допустим, мальчишка-забойщик может вырасти до владельца шахты, зато упрямый, одаренный и неутомимый шотландский парень, медленно, но неуклонно идущий по стезе образования и общественной деятельности, обязательно добьется признания, почета и молчаливого восхищения окружающих. Между может и обязательно добьется Макмастер выбрал мгновенно. К настоящему моменту он уже уверился в том, что, следуя выбранному пути, к пятидесяти годам получит звание и задолго до этого –  достаток, собственную гостиную с хозяйкой, которая, способствуя его скромной славе, будет ходить по комнате среди лучших умов эпохи, милая и преданная, живое свидетельство его хорошего вкуса и успешности. В себе он не сомневался –  лишь бы не стряслось беды. Беды, как известно, постигают мужчин из-за алкоголя, банкротства и женщин. Первые два порока ему не были свойственны, хоть его расходы имели обыкновение слегка превышать доходы и он вечно был немного должен Тидженсу (к счастью, тот располагал средствами). А вот что касается женщин… В жизни Макмастера их отчаянно не хватало, и теперь, когда пришла пора (разумеется, с осторожностью) озаботиться поисками законной супруги, он опасался, что именно из-за хронической нехватки сделает чересчур поспешный выбор. Он с точностью до мелочей знал, какая именно женщина ему нужна: высокая, грациозная брюнетка в струящемся платье, страстная, но сдержанная, с правильными чертами лица, вдумчивая и приветливая. Он уже слышал шуршание ее одежд….

А влекло его, порою до полной потери разума и речи, к румяным и пышногрудым хохотушкам за прилавками. Спасал от сомнительных связей только Тидженс.

– Брось! –  говорил он. –  Не связывайся с этой девицей. Купишь ей табачную лавку, а месяца через три она тебе плешь проест. К тому же у тебя денег не хватит.

Макмастер, уже воспевший свою «горянку Мэри»[7] в стихах, пару дней клял Тидженса на чем свет стоит, именуя бесчувственным чурбаном. Однако сейчас благодарил Бога за такого друга. Благодаря Тидженсу он в свои без малого тридцать безупречно здоров и не обременен никакими обязательствами.

А вот себя Тидженс не уберег. Макмастер с любовью и беспокойством поглядывал на гениального младшего товарища. Тидженс угодил в западню, жестокую ловушку, расставленную самой ужасной женщиной на свете.

Макмастер вдруг понял, что упивается безупречной гладкостью своего текста меньше, чем предполагал.

Он с воодушевлением взялся за первый параграф. Отметил, что издатели угодили ему со шрифтом.

Не испытывая должного наслаждения, Макмастер пролистал предисловие и уставился на абзац в середине третьей страницы. Глаза его бесцельно блуждали по строкам.

Слова будто потеряли всякий смысл. Вероятно, он еще не отошел от утренних событий. За завтраком поверх края кофейной чашки Макмастер заметил в дрожащих пальцах Тидженса серо-голубой листок, исписанный жирным размашистым почерком этой ненавистной ведьмы. Тидженс уставился на Макмастера с выражением, которое приписывают баранам перед новыми воротами. Какое у него было лицо! Землистое! Искаженное! Серая маска с острым треугольником носа.

Макмастер задохнулся, как от удара под дых. Он подумал, что Тидженс попросту сошел с ума. Впрочем, наваждение прошло. Тидженс придал лицу обычное лениво-насмешливое выражение. Позже, уже в конторе, он произнес перед сэром Реджинальдом чрезвычайно убедительную –  и довольно резкую –  речь о неверности официальных данных по миграции населения на западных территориях. Сэр Реджинальд был очень впечатлен. Данные требовались для речи министра колоний или ответа на запрос департамента, и сэр Реджинальд пообещал представить доводы Тидженса высокому начальству. Подобное открытие, без сомнения, принесет славу всему отделу и пойдет в зачет молодому сотруднику. Им приходилось опираться на цифры, предоставляемые правительствами колоний, и подловить их на неточности считалось большой заслугой!

А теперь поникший Тидженс в сером твидовом пиджаке сидел напротив –  большой и неуклюжий. Белые аристократические кисти безжизненно свисали между колен, взгляд уперся в цветную фотографию Булонского порта рядом с зеркалом под багажной полкой. Светловолосый, румяный и отрешенный –  не поймешь, о чем он думает. Вероятно, о математической теории волн или ошибках в чьей-то статье про арминианство. Макмастер прекрасно понимал, что, как это ни странно, он понятия не имеет, что творится в душе у друга. Они никогда не откровенничали –  так уж повелось. Разве что пару раз.

Накануне отъезда в Париж на собственную свадьбу Тидженс посетовал:

– Вот, женюсь подпольно, старина Винни… А куда теперь денешься?..

И однажды, совсем недавно, признался:

– Черт побери, я даже не уверен, что ребенок от меня.

Последнее признание потрясло Макмастера до глубины души –  ребенок родился семимесячным и больным, и неуклюжая забота Тидженса о тщедушном создании и без того смущала Макмастера, а после услышанного он и вовсе пришел в ужас. Такое не говорят равному. Только стряпчим, врачам и священникам –  людям низшего класса. Если уж говорят, то в поисках сочувствия, но Тидженс сочувствия не просил. Он саркастически добавил:

– Впрочем, надо отдать жене должное, в обратном я тоже не уверен. Даже Маршан не может меня просветить.

Маршан была старой нянькой Тидженса.

– Ты не прав –  он настоящий поэт! –  вдруг выпалил Макмастер.

Сия ремарка объяснялась тем, что в ярком свете вагона Макмастер разглядел серебристо-белую прядь в волосах друга. Возможно, Тидженс поседел давно: когда живешь вместе, перемены почти не заметны. К тому же йоркширские румяные блондины седеют очень рано –  у Тидженса уже к четырнадцати годам появились первые проблески седины, отчетливо видные на солнце во время игры в крикет.

Однако потрясенный Макмастер вообразил, что Тидженс поседел от письма жены –  всего за четыре часа! Значит, в душе он чудовищно страдает и нужно его отвлечь. Таков был ход мыслей Макмастера, и поэтому он, неожиданно для самого себя, опять завел разговор о своем художнике, поэте и философе.

– Не припомню, чтобы я… –  начал было Тидженс.

В Макмастере уже взыграло шотландское упрямство. Он процитировал:

– Разве это не поэзия? Великие стихи!

– Не знаю, –  презрительно протянул Тидженс, –  я читаю только Байрона. Но картина премерзкая!

– Какая картина? –  удивился Макмастер. –  Та, что выставлена в Чикаго?

– Та, что возникла в моей голове! –  воскликнул Тидженс и с внезапной яростью продолжил: –  Черт побери! Почему мы так упорно пытаемся оправдать распутство? Англия сошла с ума! Для высшего класса стараются Джон Стюарт Милль и Джордж Элиот[10]. То же распутство, только в красивой обертке. Увольте меня, пожалуйста! Противно думать, как жирный похотливый тип в замызганном домашнем халате и дешевая девица в буклях или низкопробная мадам рассуждают о страсти, с чавканьем поедая бекон в окружении зеркал, где отражаются их отвратительные телеса, безвкусная позолота и висячие люстры.

Макмастер побледнел, как мел, борода у него встала дыбом от возмущения.

– Ты… ты не смеешь!.. –  запинаясь, произнес он.

– Еще как смею, –  парировал Тидженс. –  Впрочем, я не должен говорить тебе этого. Признаю. Но тогда и ты ничего не доказывай. Это оскорбительно.

– Положим, –  сухо заметил Макмастер, –  я выбрал неподходящий момент.

– Не понимаю, о чем ты, –  сказал Тидженс. –  Подходящего момента не будет. Давай согласимся на том, что пробиться в обществе, не поступаясь моралью, практически невозможно. Мы оба это знаем, но порядочные авгуры смеются под масками. И ничего друг другу не доказывают[11].

– Весьма аллегорично… –  проворчал Макмастер.

– Я прекрасно понимаю, –  уверил Тидженс, –  что тебе жизненно необходимо заручиться поддержкой миссис Кресси и миссис де Лему. Старик Инглби им доверяет.

Макмастер лишь возмущенно фыркнул.

– Это разумно, –  продолжил Тидженс. –  Я всячески тебя поддерживаю. Таковы правила игры. Так уж сложилось, значит, так правильно. Повелось еще со времен «Смешных жеманниц»[12].

– Гладко говоришь… –  сказал Макмастер.

– Вовсе нет, –  возразил Тидженс. –  Я как раз не умею говорить гладко, именно поэтому мои высказывания как кость в горле для любителей литературных оборотов вроде тебя. Скажу одно: я за моногамию!

– Ты? –  изумился Макмастер.

– Я, –  невозмутимо подтвердил Тидженс. –  За моногамию и целомудрие! И за то, чтобы не кричать об этом на всех углах! Конечно, если настоящий мужчина желает женщину –  за чем дело стало? Только не надо об этом распространяться. Конечно, было бы гораздо лучше обойтись совсем без женщины. Как без второго стакана виски…

– Это, по-твоему, моногамия и целомудрие? –  перебил Макмастер.

– Именно, –  подтвердил Тидженс. –  Разве нет? По крайней мере честно. А ваша мышиная возня и многословные оправдания любовью отвратительны. Ты хочешь воспеть многоженство? Что ж, пожалуйста, может быть, и остальные джентльмены поддержат.

– Ты ставишь меня в тупик, –  сказал Макмастер. –  Все это ужасно неприятно… Ты будто оправдываешь распущенность. Мне это не нравится.

– Пусть неприятно, –  согласился Тидженс. –  Правда всегда раздражает. Я считаю, что лицемерных моралистов нужно попросту запретить. Паоло с Франческой[13] отправились прямиком в ад –  и точка. Данте их не оправдывает. А твой поэт пытается выплакать себе место в раю.

– Вовсе нет! –  воскликнул Макмастер, а Тидженс невозмутимо продолжал:

– Представим, что некий романист, соблазнивший не одну заурядную девицу, пишет книгу, прикрывая свои поступки благородной идеей о правах и свободах простого человека.

– Признаю, –  согласился Макмастер, –  Бриггс зашел слишком далеко. Не далее чем в прошлый четверг я говорил ему в гостях у миссис Лиму…

– Я не говорю про него конкретно, –  перебил Тидженс. –  Я вообще не читаю романов. Я рассуждаю гипотетически. И мой пример невинней ваших прерафаэлитских ужасов. Нет, я не читаю книг, но слежу за тенденциями. Впрочем, если кому-то удается оправдать бесконечные мелкие интрижки высокими идеалами, это даже вызывает уважение. Конечно, было бы лучше открыто хвастаться победами, но что поделаешь…

– Твои шутки иногда переходят все границы. Я тебя предупреждал, –  сказал Макмастер.

– Какие тут шутки, –  возразил Тидженс. –  Рабочий класс начинает заявлять о себе. Это неудивительно! Они единственные в нашем обществе здоровы и телом, и духом. Они и спасут страну, если ее еще можно спасти.

– И ты еще называешь себя тори! –  воскликнул Макмастер.

– В наше время рабочий класс, окончивший школу, предпочитает нерегулярные и кратковременные связи. Люди сходятся, летом едут отдыхать в какую-нибудь банальную Швейцарию. В остальные сезоны тоже не унывают –  усердно красят ванные комнаты белой эмалью, как сейчас модно.

– Вот ты говоришь, что не читаешь романов, а я узнал цитату, –  заметил Макмастер.

– Не читаю, но знаю содержание, –  ответил Тидженс. –  В Англии с восемнадцатого века ничего путного не написали –  если только женщины… Но любители эмали вполне законно желают увековечиться в яркой и пестрой прозе. Почему бы нет? Здоровое желание, по-моему. Они вообще более здоровы, чем… –  Он замялся.

– Чем кто? –  спросил Макмастер.

– Не хочу никого обидеть, –  ответил Тидженс.

– Ты намекаешь, –  едко вмешался Макмастер, –  на людей, которые, напротив, ведут созерцательную и праведную жизнь?

– Именно так, –  согласился Тидженс и процитировал одно из любимых стихотворений Макмастера:

– Черт тебя побери, Крисси. Все-то ты знаешь.

– Да, –  задумчиво произнес Тидженс. –  Праведную пастушку я бы тоже обидел… Впрочем, если она будет дамой твоего сердца, я буду вежлив. Будь уверен. Особенно если она окажется хороша собой.

Макмастер вдруг ясно представил себе, как большой и неуклюжий Тидженс шагает рядом с его долгожданной дамой сердца над прибрежными утесами среди высокой травы и маков, старательно развлекая ее беседой о Тассо и Чимабуэ[15]. Тидженс ей, скорее всего, не понравится. Он вообще редко нравился женщинам. Их отпугивал его странный вид и молчаливость. Иные его даже ненавидели. Зато некоторые были от него без ума.

– Я в тебе не сомневался, –  примирительно воскликнул Макмастер. –  Все же неудивительно, что…

«Неудивительно, что Сильвия считает тебя безнравственным», –  собирался сказать он. Жена Тидженса утверждала, что Тидженс несносен. Молчит, заставляя ее скучать, или говорит ужасные непристойности. Макмастер не стал договаривать.

– Тем не менее, когда начнется война, именно эти мелкие снобы спасут Англию, потому что имеют смелость знать, что хотят, и говорить об этом открыто, –  продолжал Тидженс.

– Ты иногда необыкновенно старомоден, Крисси, –  снисходительно произнес Макмастер. –  Ты не хуже моего знаешь, что с нашей страной воевать невозможно. Потому что мы, те самые праведные созерцатели, проведем нацию мимо рифов и мелей.

Поезд замедлял ход, приближаясь к Ашфорду.

– Война, мой дорогой друг, неизбежна, –  сказал Тидженс, –  и мы окажемся в самой гуще. Просто потому, что вы, созерцательные праведники, –  жуткие лицемеры! Ни одна другая страна в мире нам не верит. Англия вечно совершает адюльтеры, как твои Паоло с Франческой, и тоже надеется пробиться в рай, как поэт-философ.

– Ну вот еще! –  чуть не задохнулся от возмущения Макмастер. –  Никуда он не пробивается.

– Пробивается, –  настаивал Тидженс. –  Стишок, который ты цитировал, заканчивается так:

Макмастер боялся именно этого аргумента, тщетно надеясь, что гениальный друг не вспомнит последнюю строфу. Он засуетился, снимая с полок чемоданы и клюшки, хотя обычно поручал это носильщикам. Тидженс всегда сидел неподвижно, как статуя, пока поезд не остановится полностью.

– Да, война неизбежна, –  повторил он. –  Во-первых, из-за созерцателей-лицемеров. Во-вторых, из-за народных масс, желающих иметь собственную ванну с белой эмалью. Их миллионы по всему миру, не только здесь. Эмали на всех не хватит. Совсем как вам, любителям полигамии, не хватает женщин. В мире недостаточно женщин, чтобы утолить ваши ненасытные потребности. Мужчин тоже недостаточно, чтобы каждой женщине досталось по одному. А большинство женщин хотят нескольких. Отсюда разводы. Ты наверняка не согласишься, скажешь –  мы будем праведны и созерцательны, и разводы прекратятся. Но разводы неизбежны, как и война.

Макмастер, высунувшись в окно, окликнул носильщика. На платформе женщины в чудесных соболиных накидках с красными или лиловыми бархатными сумочками, в прозрачных шелковых шарфах, которые так красиво развеваются в автомобилях с открытым верхом, направлялись к придорожному поезду на Рай в сопровождении подтянутых лакеев, нагруженных поклажей. Две женщины кивнули Тидженсу.

Макмастер поздравил себя с тем, что оделся как полагается –  никогда не знаешь, кто встретится во время путешествия. А Тидженс был явно не прав, решив одеться как чернорабочий.

Высокий, седовласый и седоусый румяный субъект, прихрамывая, подошел к Тидженсу, пока тот выгружал из багажного вагона свою огромную сумку. Похлопав молодого человека по плечу, он произнес:

– Привет! Как поживает тёща? Леди Клод велела справиться. Загляни к нам, если будешь сегодня в Рае. –  Глаза у говорящего были необыкновенно голубыми и ясными.

Тидженс ответил:

– Приветствую, генерал! Ей гораздо лучше. Совершенно поправилась. Это, кстати, Макмастер. Через пару дней привезу и жену. Они обе в Лобшайде, это курорт в Германии.

Генерал сказал:

– Вот и правильно. Негоже молодому человеку скучать в одиночестве. Целуй Сильвии ручки за меня. Она настоящая находка, ты редкостный счастливчик. –  Потом обеспокоенно добавил: –  Завтрашняя партия на четверых в силе? Пол Сэндбах не в форме. Такой же калека, как я. Вдвоем мы с ним всю игру не потянем.

– Сами виноваты, –  заметил Тидженс. –  Надо было обратиться к моему костоправу. Вот и Макмастер подтвердит. –  Он нырнул в полумрак багажного вагона.

Генерал окинул Макмастера быстрым внимательным взглядом.

– Вы, стало быть, Макмастер… Ну да, кто еще –  если приехали с Крисси.

– Генерал! Генерал! –  громко окликнул кто-то.

– Хочу с вами переговорить, –  сказал ему генерал, –  о цифрах в вашей статье про Пондоленд[16]. Подсчеты-то верные, но мы потеряем эту несчастную территорию, если… Впрочем, поговорим после ужина. Вы же придете к леди Клодин?

Макмастер еще раз порадовался своему внешнему виду. Тидженс, уже принятый в обществе, мог позволить себе выглядеть как оборванец. У Макмастера пока не было этой привилегии. Ему лишь предстояло пробиться к власть имущим. А власть имущие носят золотые кольца для галстука и костюмы из тонкого сукна. Сын генерала лорда Эдварда Кэмпиона бессменно возглавлял казначейство, которое регулировало прибавки к жалованию и повышения на государственной службе. А Тидженс чуть не опоздал на поезд в Рай –  еле догнал, на ходу закинув огромную сумку и вскочив на подножку. Макмастер подумал, что, если бы на месте Тидженса был он, его сразу же попросили бы сойти.

Но поскольку это был Тидженс, начальник станции сам бежал за ним вприпрыжку, чтобы открыть дверь вагона, и с улыбкой крикнул на прощанье:

– Меткий бросок, сэр!

В тех краях все выражались терминами из крикета.

– В самом деле… –  пробормотал Макмастер и процитировал себе под нос: –  Каждому свое дает десница бога. Кому-то торный путь, а мне –  тернистую дорогу.

Миссис Саттеруайт в компании французской горничной, святого отца и мистера Бейлиса –  молодого человека сомнительной репутации, находилась в Лобшайде, малолюдном горном курорте среди хвойных лесов Таунуса. Миссис Саттеруайт была женщиной безупречно светской и совершенно невозмутимой. Единственное, что выводило ее из себя, –  когда гости неправильно ели черный гамбургский виноград (нельзя вытаскивать косточки и оставлять кожуру!). Отец Консет, вырвавшись на три недели из ливерпульских трущоб, отдыхал в полную силу. Тощий как скелет, светленький и розовощекий, мистер Бейлис, в тесном шерстяном костюме, жестоко страдал от туберкулеза и, не имея ничего, кроме больших запросов, помалкивал, послушно выпивал шесть пинт молока за день и вообще вел себя смирно. По официальной версии, он сопровождал миссис Саттеруайт в качестве личного секретаря, но на деле та никогда не пускала его в свои покои из страха заразиться. Маясь бездельем, он все больше проникался любовью к отцу Консету. Этот большеротый, скуластый, всклокоченный и немного чумазый служитель Господа вечно размахивал ручищами, никогда не сидел на месте и в минуты волнения переходил на деревенский говор, который встречается лишь в старых английских романах про Ирландию. Смех его походил на частые паровозные гудки. Мистер Бейлис сразу, шестым чувством, понял, что перед ним святой. Заручившись финансовой поддержкой миссис Саттеруайт, он поступил в служение отцу Консету, приняв устав святого Винсента де Поля[17], и написал несколько не слишком глубоких, но довольно складных религиозных стихотворений.

Все трое были счастливы и заняты благими делами. Миссис Саттеруайт имела лишь одно увлечение в жизни –  ее интересовали красивые, худые и пропащие молодые люди. Она подбирала их у ворот тюрьмы (лично или посылая лакея с коляской). Обновляла их, как правило, великолепный гардероб и давала деньги на развлечения. Как ни странно, некоторые молодые люди вставали на путь истинный, и миссис Саттеруайт сдержанно радовалась. Иногда отправляла их сопровождать священника во время отпуска, иногда поселяла у себя дома, в Западной Англии.

Одним словом, компания сложилась довольная жизнью и друг другом. Поселок Лобшайд состоял из одной вечно пустующей гостиницы с большими террасами и нескольких нарядных деревенских домиков с бело-серыми балками под крышей, разрисованными сине-желтыми цветами и алыми охотниками, стреляющими в сиреневых оленей. Они походили на подарочные коробочки посреди заросших высокой травой полей. Крестьянские девушки носили черные бархатные жилетки, белые рубашки, несчетные нижние юбки и нелепые пестрые чепцы. По воскресеньям случались гулянья: девушки вышагивали по четыре-шесть в ряд, вытягивая ножки в белых чулках, отстукивая ритм каблучками и важно покачивая чепцами; молодые люди в синих рубахах, бриджах по колено и треугольных шляпах шли следом, распевая на разные голоса. Французская горничная, которую миссис Саттеруайт позаимствовала у графини Карбон Шато Эро взамен собственной служанки, поначалу назвала курорт «дырой». Затем у нее случился головокружительный роман с красавчиком-военным (среди прочих достоинств, он обладал недюжинным ростом, пистолетом, длинным охотничьим ножом с позолоченной рукояткой и серо-зеленым кителем из легкого сукна с золотыми нашивками и пуговицами) –  в результате она смирилась с горькой участью. Когда юный Фюстер попытался застрелить ее (как она сама заметила, «не без причины»), горничная и вовсе пришла в восторг, чем слегка развеселила невозмутимую миссис Саттеруайт.

Тем вечером играли в бридж в большом полутемном обеденном зале гостиницы: миссис Саттеруайт, отец Консет и мистер Бейлис. К неразлучной троице присоединились молодой, белокурый, чересчур любезный младший лейтенант, приехавший подлечить правое легкое и обзавестись нужными знакомствами, а также бородатый курортный врач. Отец Консет, тяжело дыша и поминутно поглядывая на часы, играл быстро, периодически восклицая:

– Не мешкайте! Почти двенадцать! Ну же! –  Потом обратился к напарнику –  мистеру Бейлису (тот играл за «болвана»): –  Три без козырей! Играем! Неси-ка виски с содовой, сынок. Да не разбавляй слишком, как давеча.

Отец с невероятной быстротой разыграл карты и воскликнул, выкинув три последние:

– Тьфу-ты, пропасть! Две взятки не добрал, да еще и проштрафился в придачу. –  Проглотив виски с содовой, он взглянул на часы и объявил: –  Успел, с божьей помощью. Доигрывайте, доктор.

На следующее утро отец Консет должен был заменить местного священника на службе, поэтому ему полагалось с полуночи поститься и не играть в карты. Бридж был его единственной страстью, однако он предавался ей лишь две недели в году, будучи занятым праведными делами все остальное время. В Лобшайде он обычно вставал в десять. К одиннадцати уже садились играть, чтобы «уважить» святого отца. С двух до четырех гуляли в лесу. В пять вновь «уваживали». Около девяти вечера кто-нибудь обязательно предлагал:

– Не сыграть ли нам в бридж?

На что отец Консет, расплывшись в улыбке, отвечал:

– Добр ты к бедному старику. На небесах тебе воздастся.

Оставшаяся четверка степенно продолжила игру. Святой отец пристроился за спиной миссис Саттеруайт, почти положив подбородок ей на плечо. В напряженные моменты он восклицал, дергая ее за рукав:

– Королевой ходи, женщина! –  И тяжело дышал в затылок.

Когда миссис Саттеруайт выложила бубновую двойку, святой отец с удовлетворенным вздохом откинулся на спинку стула.

– Мне нужно поговорить с вами, отец, –  бросила через плечо миссис Саттеруайт и, обращаясь к остальным, объявила: –  Эта партия за мной. Семнадцать с половиной марок с доктора и восемь марок с лейтенанта.

Доктор возмутился:

– Фы не мошете фзять такую польшую сумму и просто уйти. Сейчас еще гер Пейлис нас опчистит до нитки.

Миссис Саттеруайт, в черном шелковом одеянии, тенью проскользнула в полумраке столовой, на ходу убирая выигрыш в сумочку. Священник последовал за ней. Когда они вышли в холл, украшенный рогами благородных оленей и освещенный парафиновыми лампами, она произнесла:

– Поднимемся в мою гостиную. Вернулось блудное дитя. Сильвия здесь.

– Я ж ее видел краем глаза после ужина, думал –  примерещилось. Стало быть, к мужу возвращается?.. Эх-эх-эх… –  откликнулся святой отец.

– Чертовка! –  холодно сказала миссис Саттеруайт.

– Да уж, –  подтвердил отец Консет. –  Я Сильвию с малолетства знаю, в пример пастве ее, конечно, не поставишь… С ней чего хочешь жди.

Они медленно поднялись по лестнице.

– Итак…

Миссис Саттеруайт, искусно обмотанная несколькими ярдами черного шелка, в черной шляпе размером с каретное колесо на голове присела на краешек плетеного кресла. Ее некогда матово-бледная кожа потеряла свежесть, и, виня во всем многолетнее использование пудры, миссис Саттеруайт предпочитала не краситься (особенно в Лобшайде), вместо этого дополняя наряд яркими бантиками, чтобы оживить цвет лица, а заодно показать, что она не в трауре. Она была очень высокой и сухой, под черными газами залегли темные круги, придавая ей иногда изможденный, иногда просто усталый от жизни вид.

Отец Консет ходил взад-вперед, заложив руки за спину и уперев взор в не очень чистый пол. Комнату освещали две тусклые свечи в убогих, крашенных под олово подсвечниках вычурного стиля «нувель арт». Обстановку составлял диван из дешевого красного дерева, обитый красным плюшем, и стол, покрытый дешевой скатертью. В углу стояло американское бюро, откуда торчали многочисленные стопки и свертки. Миссис Саттеруайт было необходимо где-то хранить бумаги, остальное убранство ее мало волновало. Также ей нравилось держать множество комнатных растений, но, поскольку в Лобшайде таковых не имелось, она легко обходилась без них. Еще она обычно требовала удобный шезлонг, который использовала крайне редко. Поскольку в Германской империи тех лет удобных шезлонгов не водилось, она просто отдыхала на кровати, когда в этом была необходимость. Стены просторной комнаты были увешаны изображениями умирающих животных: испускающие дух глухари марали снег алыми пятнами; истекающие кровью олени запрокидывали морды с остекленевшими глазами; лисы оставляли красные потеки на зеленой траве. Дело в том, что в прошлом гостиница была охотничьим домиком великого герцога, очень увлеченного своим хобби, затем ее слегка осовременили, обив стены деревянными рейками, пристроив террасы, установив ванны и крайне современные, но шумные уборные –  чтобы угодить английским посетителям.

Миссис Саттеруайт сидела на краешке стула. У нее всегда был такой вид, будто она куда-то собирается или только что вернулась, но не успела снять шляпу.

– Ей пришла телеграмма сегодня утром. Поэтому я знала о ее приезде, –  сказала она.

– Я тоже видел телеграмму. Только глазам не поверил, –  воскликнул отец Консет. –  Боже правый! Что ж с ней теперь будет?

– Я и сама была не без греха, –  поджала губы миссис Саттеруайт, –  но всему есть предел…

– Не без греха –  верно, –  охотно подтвердил отец Консет. –  Это она в вас пошла, муж-то ваш был хороший человек. Будто мне одной грешницы мало. Я ж не святой Антоний. Так что, муж ее примет?

– При соблюдении некоторых условий, –  ответила миссис Саттеруайт. –  Он скоро приедет сюда, чтобы все обсудить.

– Ей-богу, миссис Саттеруайт, –  признался священник, –  даже мне, верному служителю церкви, иногда кажется, что ее законы по отношению к браку слишком суровы. Так и тянет усомниться. Супротив вас я ничего не имею. Но мне иногда думается –  пусть бы этот парень воспользовался единственным преимуществом, которое дает ему протестантство, и развелся. Чего я только не насмотрелся в семьях прихожан… –  Он неопределенно махнул рукой. –  Жуть до чего люди порою злы! Однако никакое горе не сравнится с тем, что выпало на долю этого малого.

– Как вы правильно заметили, мой муж был хорошим человеком. Не его вина, что я его ненавидела. Развод Сильвии опозорит его имя тоже, поэтому я этого не хочу. Но с другой стороны…

– Мне и одной хватило.

Однако миссис Саттеруайт продолжила:

– Скажу в защиту дочери… Женщины иногда ненавидят мужчин, как Сильвия ненавидит мужа. Я ведь тоже до одури хотела вцепиться супругу в горло. Мечтала об этом. Сильвии еще хуже. Кажется, он ей с самого начала был противен.

– Женщина! –  взревел отец Консет. –  Нет больше мочи! Живи по-хорошему, как церковь велит, да рожай детей от мужа, тогда не будет ненависти. Это все от ее греховных мыслей и поступков. Я, хоть и священник, тоже кое-что смыслю!

– Но Сильвия родила ребенка, –  возразила миссис Саттеруайт.

– От кого, скажите, –  взвился отец Консет, тыча грязным пальцем в собеседницу. –  Наверняка от мерзавца Дрейка. Я давно подозревал.

– Может быть, и от Дрейка, –  пожала плечами миссис Саттеруайт.

– Тогда как не убоялись вы вечных мук? Как позволили порядочному человеку пасть жертвой греха?

– Вы правы, –  согласилась миссис Саттеруайт. –  Я и сама порою содрогаюсь, как подумаю… Но я не помогала его заманивать –  не думайте. Но и не мешала. Сильвия моя дочь, а волк волка не ест!

– А иногда нужно бы, –  мрачно заметил отец Консет.

– Я мать, –  возмутилась миссис Саттеруайт. –  Пусть и не самая любящая… Неужели, по-вашему, когда моя дочь… попала в беду, как выражаются горничные –  причем от женатого мужчины! –  я должна была помешать браку, буквально посланному Богом?

– Не смейте, –  сказал священник, –  вмешивать Господа в свои грязные делишки! –  Он перевел дух. –  Дай мне бог терпения! Не ждите, я вас оправдывать не буду. Я любил вашего мужа, как брата, и вас, и Сильвию еще с пеленок. Слава небесам, что я только друг, а не духовный наставник. Потому что оправдания вам нет. –  Переведя дух, он спросил: –  Ну, где эта женщина?

– Сильвия! Сильвия! –  позвала миссис Саттеруайт.

В дальнем конце комнаты открылась дверь, и в светлом проеме возникла высокая фигура.

– Не понимаю, мама, как вы можете жить в этой казарме, –  произнес чарующе-глубокий голос.

Сильвия Тидженс вплыла в гостиную.

– Впрочем, неважно… –  добавила она. –  Как скучно.

– Господь всемилостивый! –  простонал отец Консет. –  Вылитая Пресвятая Дева кисти Фра Анджелико.

Статная, стройная и неторопливая, Сильвия Тидженс по французской моде перевязывала роскошные рыжие волосы широкой лентой. Лицо ее с нежным классическим овалом хранило выражение полного безразличия, которое около десяти лет назад было модным среди парижских куртизанок. Мужчины повсеместно падали к ногам Сильвии Тидженс, стоило ей войти, поэтому она считала, что ей необязательно менять выражение лица, и оставляла живость для менее красивых современниц. Медленно прошествовав от двери, она лениво опустилась на диванчик у стены.

– Вы тоже здесь, святой отец? –  произнесла она. –  Не буду протягивать руку. Вы, вероятно, ее отвергнете.

– Я священник, –  проворчал отец Консет. –  Мне нельзя отвергать. Даже если хочется.

– Здесь смертельно скучно, –  заявила Сильвия.

– Завтра развлечешься. Тут есть два молодых человека. Еще можешь отбить военного у горничной матери.

– Хотели задеть, –  протянула Сильвия. –  Не старайтесь. Мужчины меня больше не интересуют. –  Тут она обратилась к матери: –  Мама, вы ведь однажды, еще в молодости, отреклись от мужчин. Верно?

– Да, –  ответила миссис Саттеруайт.

– Вы сдержали слово? –  спросила Сильвия.

– Да.

– Может быть, и мне отречься?

– Отрекись, почему нет, –  ответила миссис Саттеруайт.

Сильвия вздохнула.

– Дай-ка взглянуть на телеграмму мужа, –  вмешался священник. –  Хочу своими глазами прочитать.

Сильвия легко поднялась и поплыла к двери в спальню.

– Почему бы нет? –  сказала она. –  Удовольствия она вам не доставит.

– Конечно, иначе не показала бы, –  проворчал священник.

– Верно, –  подтвердила Сильвия.

Слегка поникший силуэт помедлил в дверном проеме, Сильвия бросила через плечо:

– Вы с мамой все рассуждаете, как помочь этому индюку. Мой муж ужасно похож на индюка, правда? Такой же надутый и противный. Ему ничто не поможет.

Силуэт исчез, оставив пустой квадрат проема. Отец Консет вздохнул:

– Говорил я вам –  гиблое это место. Такая глушь! Вот и мысли приходят… злые.

– Не говорите так, святой отец, –  возразила миссис Саттеруайт. –  Сильвии злые мысли пришли бы в любом месте.

– Иногда, –  признался священник, –  мне чудится по ночам, что демоны скребутся в ставни! Эти места дольше всех в Европе оставались некрещенными. Может, их вообще не окрестили –  вот демоны и беснуются.

Миссис Саттеруайт ответила:

– Рассуждайте про демонов днем, пожалуйста. Это даже романтично. А сейчас уже час ночи. И без того тошно.

– Тошно, –  подтвердил отец Консет. –  Потому что демоны не дремлют.

Сильвия вплыла обратно с телеграммой на нескольких листах. Близорукий отец Консет поднес листы поближе к свече и принялся читать.

– Все мужчины отвратительны, –  изрекла Сильвия. –  Правда, мама?

– Вовсе нет, –  ответила мать. –  Только бессердечная женщина может так говорить.

– Миссис Вандердекен, –  продолжила Сильвия, –  говорит, что все мужчины отвратительны, и нам, женщинам, выпала незавидная участь жить с ними.

– Ты виделась с этой жуткой особой? –  ужаснулась миссис Саттеруайт. –  Она же русская революционерка. Или еще того хуже.

– Мы только что встретили ее в Гозинго. Не стоните, мама. Она не выдаст. Она верная душа.

– Я не стонала, –  смутилась мать. –  Еще чего…

– Миссис Вандердекен! Чур меня! –  воскликнул святой отец, оторвавшись от телеграммы.

Лицо Сильвии выразило томный интерес.

– Что вы о ней знаете? –  спросила она.

– То же, что и ты. И этого достаточно.

– Надо же, отец Консет расширяет круг общения, –  сказала Сильвия матери.

– Не надлежит человеку, стремящемуся к чистоте, искать общества среди отбросов, –  изрек отец Консет.

Сильвия поднялась.

– Если хотите, чтобы я сидела и слушала ваши нравоучения, не трогайте моих друзей. Если бы не миссис Вандердекен, я вообще не вернулась бы.

Отец Консет воскликнул:

– Не говори так, дитя мое! Значит, ты осталась бы жить в грехе, да простит меня Господь.

Сильвия вновь села, безжизненно сложив руки на коленях.

– Впрочем, делайте что хотите, –  сказала она, и святой отец продолжил изучать четвертый лист телеграммы.

– А это что значит? –  спросил он и, вернувшись к первой странице, прочел: –  «Согласен на ярмо».

– Сильвия, –  сказала миссис Саттеруайт, –  зажги-ка спиртовку. Выпьем чаю.

– Можно подумать, я мальчик на побегушках! Зачем вы отпустили горничную?

Уже поднявшись с места, Сильвия пояснила священнику:

– «Ярмом» мы между собой именовали наш союз.

– Ну вот, не все так плохо, если у вас даже есть «свои» словечки.

– Не слишком ласковые… –  заметила Сильвия.

– С твоей стороны, –  уточнила ее мать. –  Кристофер тебе слова дурного не сказал.

С подобием улыбки на красивом лице Сильвия вновь обернулась к святому отцу.

– Вот в чем трагедия моей матери. Она питает слабость к моему мужу. Обожает его. Зато он ее терпеть не может.

На этом Сильвия удалилась в соседнюю комнату, откуда вскоре раздалось позвякивание посуды, а святой отец, склонившись к свече, начал бубнить, перечитывая телеграмму. Его огромная тень тянулась через обитый сосной потолок и, стекая по стене на пол, возвращалась к его косолапым ногам в грубых башмаках.

– Плохо дело… Хуже, чем я ожидал. Вот это да! –  вставлял он время от времени и, наконец, запинаясь, огласил весь текст послания:

– «Деловая» два раза, –  отметила миссис Саттеруайт. –  Значит, он не собирается устраивать сцен.

– Зачем столько потратил на телеграмму? –  удивился отец Консет. –  Ясно же, что Сильвии все равно деваться некуда.

Он осекся, потому что в комнату медленно входила Сильвия, осторожно неся на вытянутых руках чайный поднос, ее прекрасное лицо было сосредоточенным и таинственно-одухотворенным.

– Дитя мое! –  воскликнул отец Консет. –  Да ты добродетельней Марфы и Марии, вместе взятых. Быть бы тебе поддержкой и опорой мужу, так нет же!

Посуда слегка звякнула, и на пол упало три куска сахара. Миссис Тидженс зашипела от досады.

– Черт возьми! Я так и знала, что что-нибудь уроню. Даже сама с собой поспорила.

Со звоном опустив поднос на стол, она обернулась к священнику:

– Знаете, почему он прислал телеграмму? Потому что он «держит лицо», как настоящий английский джентльмен. О, как же я их ненавижу! Строит из себя министра иностранных дел, а сам даже не наследник, а всего лишь младший сын. Мерзко!

– Он не поэтому прислал телеграмму, –  возразила миссис Саттеруайт.

Дочь лишь лениво отмахнулась:

– Значит, из вежливости… Высокомерной и показной вежливости, которая сводит меня с ума. Сам, наверное, думает, что облагодетельствовал меня, предоставив время на раздумье. Довел до сведения в рамках протокола. Благодарю покорно! А еще Тидженс честен до безобразия. Он не смог бы написать «дорогая Сильвия», «искренне твой» и «с любовью», поэтому предпочел письму телеграмму. Дотошный тип. Слишком вежлив, чтобы обойтись без полагающихся формулировок, и слишком честен, чтобы их использовать.

– Ты так хорошо знаешь мужа, Сильвия Саттеруайт, –  начал отец Консет, –  почему бы тебе с ним не поладить? Как говорят французы, «чем лучше знаешь человека, тем легче простить».

– Глупости! –  отрезала Сильвия. –  Чем лучше знаешь, тем легче умереть от скуки.

– И что ты ему ответишь? Или уже ответила?

– Подожду до вечера понедельника, чтобы он до последнего не знал, ехать ли ему во вторник, и нервничал. Тидженс суетится над чемоданами, как наседка, и любит все планировать заранее. В понедельник телеграфирую одно слово –  «ладно».

– «Ладно»? –  удивился святой отец. –  Это на тебя вовсе не похоже. Ты всегда выражаешься, как воспитанная девушка, чего не скажешь о твоих поступках.

– Благодарю! –  ответила Сильвия.

Она, поджав под себя ноги, устроилась на диване и откинула голову к стене, ее прекрасно очерченный подбородок смотрел в потолок. Длинная и белая шея всегда была предметом ее гордости.

– Ты красивая женщина… –  проговорил отец Консет. –  Твоему мужу многие завидуют. Их можно понять. Твои прекрасные волосы наверняка сулили бедняге неземное блаженство. И обманули.

Сильвия перестала смотреть на потолок и остановила задумчивый взгляд карих глаз на священнике.

– Мы, мужчины, склонны обманываться…

– Почему я выбрала это слово? –  перебила Сильвия. –  Просто одно слово обойдется всего в пятьдесят пфеннигов. Что касается его самодовольства, оно незыблемо –  я не надеялась его пошатнуть.

– Священники несут тяжелое бремя, –  продолжил святой отец. –  Жить в миру, но быть выше мирских пороков.

– Выпейте чаю, святой отец, пока не остыл. Кроме Сильвии, в Германии никто не умеет заваривать чай, –  вставила миссис Саттеруайт.

– Вы видите лишь воротничок и рясу, –  продолжил отец Консет. –  А нам тоже не чуждо человеческое, мы не хуже вас понимаем мирские печали!

– Вы в своих трущобах точно далеки от печалей Юнис Вандердекен, Элизабет Б., Квини Джеймс или любого другого человека моего круга. –  Сильвия поднялась, чтобы подлить сливок в чай святого отца. –  Но сейчас вы хотя бы не отчитываете меня, как в детстве.

– Рад, что ты еще помнишь детство, –  ответил священник.

Сильвия не спеша отошла и плавно опустилась на диван.

– Вы бы хотели вернуть меня в детство?

– Я не из тех, кто жаждет невозможного. Но тебе не помешало бы вспомнить о том, что когда-то ты была чистой и невинной девочкой.

– Никогда не была, –  сказала Сильвия. –  Если бы монахини знали, что у меня на уме, то сразу исключили бы меня из школы.

– Не исключили бы. Не придумывай! Монахини тоже разумные женщины. Я не требую, чтоб ты была невинным чадом или святой, живущей в страхе перед геенной огненной. Оставайся обычной женщиной –  молодой и взбалмошной, но будь женой своему мужу. Его спасением и погибелью.

– Не обошлись без спасения души, –  проговорила Сильвия. Потом вдруг спросила: –  Вы восхищаетесь мамой?

– Восхищаюсь всеми женами, хранящими очаг, –  ответил священник. –  Твоей матерью в том числе, разумеется.

Миссис Саттеруайт скромно махнула рукой.

– Все вы против меня, –  сказала Сильвия, потом с оживлением прибавила: –  Может быть, мне тоже, по примеру матери, начать творить благие дела, чтобы избежать адского пламени? Мама даже носит власяницу в Великий пост.

Миссис Саттеруайт на краешке кресла очнулась от полудремы. Она-то надеялась, что святой отец тоже остер на язык и слегка собьет спесь с ее дочери, может быть, даже заставит Сильвию задуматься о своих поступках.

– Перестань, Сильвия! –  резко воскликнула она. –  Я, конечно, не святая, но живу по чести. Не буду отрицать –  я ужасно боюсь адского пламени. Однако со всевышним не торгуюсь. Я надеюсь, что он меня примет, но даже если бы я знала наверняка, что попаду в ад, я не перестала бы вытаскивать людей из грязи. Вот и все.

– «Имя бен Адама возглавило список»[18], –  усмехнулась Сильвия. –  Отчего же все ваши подопечные порочные и молодые красавцы? Почему бы вам не вытащить из грязи кого-нибудь другого?

– Другие люди мне не интересны, –  ответила миссис Саттеруайт.

Сильвия взглянула на отца Консета.

– Если собираетесь отчитывать меня дальше, –  сказала она, –  поспешите. Уже поздно. Я провела в дороге тридцать шесть часов.

– Собираюсь! –  сказал отец Консет. –  Знаешь поговорку? Вода камень точит. Я лишь пытаюсь воззвать к твоему разуму. Ты разве не понимаешь, что тебя ждет?

– Неужели ад? –  равнодушно спросила Сильвия.

– Нет, –  ответил святой отец, –  я об этой жизни. О следующей поговори с исповедником. Но я не скажу, что тебя ждет. Передумал. Скажу матери, когда ты уйдешь.

– Скажите мне! –  попросила Сильвия.

– Не скажу, –  упрямствовал священник. –  Иди к гадалкам на ярмарке Эрлс-Корт, они тебе все выложат про любовь с разлукой и про белокурую соперницу.

– Говорят, некоторые гадалки хороши, –  заметила Сильвия. –  Ди Уилсон мне рассказывала. Ей нагадали ребенка. Вы же не на это намекаете? Клянусь, я не…

– Надеюсь, –  сказал священник. –  Но давай вернемся к мужчинам.

– Тут вы мне ничего нового не сообщите, –  сказала Сильвия.

– Конечно нет, –  согласился священник. –  Повторим старое. Представь, что можешь безнаказанно сбегать с новым мужчиной каждую неделю. Или даже чаще.

– Одну минуточку, святой отец. –  Сильвия обратилась к миссис Саттеруайт: –  Полагаю, готовиться ко сну мне придется самой?

– Совершенно верно, –  подтвердила миссис Саттеруайт. –  В этой глуши нельзя задерживать горничную после десяти вечера. Лобшайд кишит привидениями.

– Вы, как всегда, заботливы, –  усмехнулась миссис Тидженс. –  Хотя, возможно, это к лучшему. Вашу Мэри я не подпущу к своим волосам на пушечный выстрел. –  Затем она обернулась к священнику: –  Так что насчет мужчин?

Затем вновь к матери с внезапным оживлением:

– Я передумала насчет телеграммы! Завтра утром телеграфирую: «На все согласна, но привези с собой Алло-Центральную»[19].

Вновь обращаясь к священнику:

– Я называю свою горничную Алло-Центральная –  она всегда так отвечает по телефону. Так что там насчет мужчин?

– Нет нужды продолжать, –  сказал святой отец. –  Ты и сама поняла, к чему я клоню. Потому и меняешь тему.

– Вовсе нет, –  возразила миссис Тидженс. –  Просто, когда мне что-то приходит в голову, мне необходимо это высказать. Вы говорили, что, если я буду проводить с новым мужчиной каждые выходные…

– Ты уже сократила срок, –  заметил священник. –  Я выделил на каждого по неделе.

– Мне нужен дом, –  пояснила Сильвия. –  Я же должна где-то жить и принимать гостей? Получается, что женщине необходимы муж и место, где держать горничную. Наша Алло-Центральная уже много лет с нами. Не уверена, правда, что ей это нравится. Заводить по мужчине в неделю крайне утомительно. Вы же к этому ведете, верно?

– Очень скоро, –  продолжил священник, –  вся прелесть свелась бы к предвкушению. А потом и ее не осталось бы. Ты зевала бы от скуки, мечтая вернуться к мужу.

– Вы, случаем, не разглашаете тайну исповеди? Вы в точности передаете слова Тотти Чарльз. Она пожила так три месяца, пока Фредди Чарльз был на Мадейре. Тотти именно так все и сказала –  про предвкушение и скуку. И еще она через слово вставляет «прелесть».

– Ничего я не разглашаю, –  торопливо ответил отец Консет.

– Разумеется нет, –  нежно пропела Сильвия. –  Просто вы всех нас видите насквозь. К тому же вы прекрасный пародист.

– Положим, не насквозь, –  возразил священник, –  не то разглядел бы в твоей душе что-нибудь хорошее.

– Спасибо! –  поблагодарила Сильвия и вдруг спросила: –  Послушайте, вы сбежали в трущобы после знакомства с нами, «будущими матерями Англии», воспитанницами мисс Лампетер? Разочаровались в жизни, верно?

– Не придумывай! –  ответил священник. –  Мне просто хотелось перемен. Хотелось приносить людям пользу.

– Но нам вы тоже приносили пользу. Как никто другой, –  сказала Сильвия. –  Мисс Лампетер всегда была не от мира сего, а французские гувернантки и вовсе исчадья ада.

– Вечно ты на них жалуешься, –  вмешалась миссис Саттеруайт. –  Но ведь это была лучшая школа-пансион в Англии. Если судить по цене.

– Что ж, значит, дело было в нас, –  заключила Сильвия и обратилась к священнику: –  Мы изначально пропащие, верно?

Священник ответил:

– Не знаю. Не думаю, чтобы ты была –  тогда или сейчас –  хуже матери, бабушки, римской патрицианки или поклонницы Астарота. Без правящего класса, к сожалению, не обойтись, а правящий класс особенно падок на некоторые соблазны.

– Кто такой Астарот? –  спросила Сильвия. –  Я знаю только Астарту[20]. Вы многое повидали, святой отец, вот скажите –  чем мы, ваши воспитанницы, лучше заводских девушек из ливерпульских трущоб?

– Астарта Сирийская, –  объяснил святой отец, –  была очень могущественной дьяволицей. Некоторые верят, что она до сих пор жива. Я и сам, пожалуй, верю.

– Ей я больше не поклоняюсь, –  заверила Сильвия.

Святой отец удовлетворенно кивнул, но все же спросил:

– Ты водилась с миссис Профумо? И этим мерзким типом… как его?..

– Вы удивлены? Признаю, это было чересчур. Но с ними покончено. Отныне я верю лишь миссис Вандердекен. И Фрейду, конечно.

– Чего уж там, –  фыркнул священник.

Миссис Саттеруайт с внезапной горячностью воскликнула:

– Сильвия Тидженс, читай и делай что хочешь, но если ты когда-нибудь хоть словом перемолвишься с этой женщиной, я с тобой больше не разговариваю.

Сильвия выпрямилась на диване, раскрыв карие глаза. Затем презрительно прищурилась.

– Повторяю, не надо оскорблять моих друзей, –  процедила она. –  Вы несправедливы к Юнис Вандердекен. Она надежный человек.

– Она русская шпионка! –  воскликнула миссис Саттеруайт.

– Просто у нее бабушка русская, –  ответила Сильвия. –  Даже если она шпионка –  что с того? Мне она по душе. Теперь послушайте, вы оба. Сегодня я сказала себе: «Я им доставила неприятности, и они любят меня больше, чем я заслуживаю. Поэтому пусть отчитывают хоть до рассвета, буду сидеть и слушать». Так я и сделала. В знак благодарности. Но друзей моих лучше не трогайте.

Старшие примолкли. В темной комнате раздался тихий шорох, будто кто-то скребся в закрытые ставни.

– Слышите? –  обратился священник к миссис Саттеруайт.

– Ветки, –  откликнулась та.

– Деревьев нет в десяти ярдах. Скорее уж летучие мыши.

– И того хуже, –  поежилась миссис Саттеруайт.

– О чем это вы? Опять ваши глупые суеверия, мама?

– Не буду утверждать, что к нам стучатся черти, –  сказал отец Консет. –  Однако не стоит забывать, что они никогда не дремлют. И есть особо опасные места. Как эти непроходимые леса, например. –  Тут он резко развернулся и указал на стену: –  Кому, кроме дикаря, одержимого дьяволом, придет в голову так украсить комнату?

Свет ближайшей лампы выхватывал из тени изображение дикого кабана с кровоточащей раной на шее.

– Нашли развлечение, –  прошипел он. –  Тьфу, нечистая!

– В этом вы правы, –  согласилась Сильвия.

Миссис Саттеруайт быстро перекрестилась. Все замолчали.

Сильвия продолжила:

– Если вы оба закончили, позвольте мне сказать. Для начала… –  Тут она выпрямилась, прислушиваясь к шуршанию за ставнями. –  Для начала, –  с нажимом повторила она, –  спасибо, что не стали пугать меня старостью. Про старость я и так все знаю. Кожа увянет, щеки впадут, плоть иссохнет. Но главное –  скука! Будет скучно. Смертельно скучно. Я все уже знаю. Мне тридцать лет. Я знаю, чего ждать. Вы, святой отец, наверняка хотите уверить меня, что от скуки и впалых щек можно спастись любовью к мужу и ребенку. Хотите, но боитесь прозвучать слишком далеким от мирских печалей. Что ж, я верю. Верю, честное слово. Только вот я ненавижу мужа. И сына тоже.

Она замолчала, ожидая возмущенной реакции священника. Ее не последовало.

– Только подумайте, –  продолжила она, –  сколько страданий принес мне этот ребенок –  родовые муки, страх смерти.

– Конечно, –  согласился священник, –  деторождение – ужасный опыт для женщины.

– Что-то не слишком приличный разговор получается, –  заметила миссис Тидженс. –  Перешли от грехопадения к родам. Конечно, вы священнослужитель, а мама моя мать, все свои. Однако сестра Мария в монастыре любила повторять: «К семейной жизни следует относиться, надев лайковые перчатки». Мы же хватаем ее грубыми лапами.

Отец Консет упорно хранил молчание.

– Ждете еще признаний? Что ж, извольте.

Сильвия набрала побольше воздуха в легкие.

– Хотите знать, отчего я ненавижу мужа? Я вам скажу. Он беззастенчиво аморален. Нет, не в действиях, но во взглядах. От его высказываний мне неудержимо хочется воткнуть в него нож, а ведь он еще и прав временами. Ничего, я знаю, чем его задеть. Я отыграюсь. Чурбан бесчувственный, сидит в своих клубных креслах часами. Будто не живой. Но я заставлю его поморщиться от боли. Он ведь привязчивый –  так это называется? Например, питает слабость к нелепому Макмастеру, к матери (он ее практически боготворит, будто она святая). Еще к старой няньке, которая смотрит за ребенком, и к ребенку тоже. Стоит мне бровью повести или косо глянуть в их сторону, он ужасно страдает. Молча ворочает глазами. Сказать, разумеется, ничего не может. Он же джентльмен!

– Ну не знаю… –  проворчал отец Консет. –  Не замечал за ним аморальности. Я общался с твоим мужем, когда жил у вас неделю до рождения ребенка. Мы много разговаривали. Он достойный малый, мы почти во всем сходимся, за исключением вопроса причастия, да и в нем не слишком отличаемся.

– Достойный? –  переспросила миссис Саттеруайт. –  Такого, как он, еще надо поискать. Твой отец и Тидженс –  вот два примера достойного человека.

– Ах, вы ничего не знаете. Будьте же справедливы, –  вздохнула Сильвия. –  Вот представьте. Читаю я воскресную «Таймс» и невзначай говорю мужу, с которым, кстати, мы всю неделю не разговаривали: «Удивительно, до чего дошла медицина. Вы читали последние новости?» Этот всезнайка мгновенно влезает на любимого конька и начинает доказывать –  причем аргументированно, что ради спасения человечества слабых детей нужно умерщвлять в младенчестве. Тут любой растеряется. Тидженс тем временем объяснит онемевшему собеседнику, что необходимо отменить смертную казнь для убийц. Помнится, я его спросила: запоры достаточный повод для умерщвления? Маршан тогда как раз жаловалась, что у ребенка нерегулярный стул, что пагубно отражается на здоровье. О, тут Тидженс сразу же приуныл. Он души не чает в ребенке, хоть и догадывается, что, возможно, отец не он. Разве это не аморально? Заявлять, что убийц нужно сохранять для размножения, потому что они отчаянные ребята, а детей казнить, потому что они болеют. Он кого хочешь в чем угодно убедит.

– А не удалиться ли вам в монастырь, –  почти ласково начал отец Консет, –  на месяц-другой?

– Нет, это исключено.

– Есть одна женская обитель премонстрантов около Беркинхеда, туда многие ездят, –  продолжил святой отец. –  Готовят прекрасно, можно привезти свою мебель и горничную, если услуги монахинь вас не устроят.

– Это невозможно, –  повторила Сильвия. –  Вы же сами понимаете. Сразу пойдут слухи. Кристофер слышать об этом не захочет.

– Боюсь, Сильвия права, –  поддержала миссис Саттеруайт. –  Я тут и так уже четыре месяца отсиживаюсь, спасая ее репутацию. А у меня поместье. Новый управляющий через неделю прибудет.

– И все же… –  вкрадчиво упорствовал святой отец, –  на месяцок или на пару недель… многие дамы так делают… Подумайте.

– Знаю, чего вы добиваетесь, –  сердито перебила Сильвия. –  Вам отвратительна мысль, что я от одного мужчины сразу уйду к другому.

– Ну неплохо бы с перерывом, как по мне, –  сказал святой отец. –  Ради приличия.

Сильвия неестественно выпрямилась на своем диване.

– Приличия? –  воскликнула она. –  По-вашему, я веду себя неприлично?

Святой отец наклонил голову вперед, будто собирался идти против ветра.

– Неприлично, –  подтвердил он. –  И бессердечно. Могла бы хоть попутешествовать немного.

Сильвия провела рукой по длинной шее.

– Понятно, –  произнесла она, –  хотите уберечь Кристофера от унижения. О, ему, конечно, будет дурно. Я на это и рассчитываю. Так я хоть немного отыграюсь.

– Довольно, женщина! Не желаю больше слушать! –  заявил святой отец.

– Придется, –  возразила Сильвия. –  Слушайте же. Я вернусь к Тидженсу. Буду ему верной женой. Никогда не нарушу этой клятвы. Буду до конца дней умирать от скуки. Но есть одна отрада. Мучить его! И я помучаю. Знаете как? Есть много способов. В крайнем случае буду дурно влиять на ребенка, этого он точно не перенесет. –  Она немного запыхалась и округлила карие глаза так, что стали видны белки. –  Я сведу с ним счеты. Я знаю, как его задеть. А с помощью него отомщу и вам за то, что меня мучили. Я ехала без остановок от самой Бретани. Не спала. Но я могу.

Отец Консет потянулся к карману сутаны.

– Сильвия Тидженс, –  произнес он, –  у меня для таких случаев припасена бутылочка святой воды. Сейчас вот орошу тебя, чтоб изгнать демонов!

Сильвия медленно вытянулась на диване, будто кобра в кольцах пышных юбок. Лицо было мертвенно бледным, глаза сверкали.

– Вы… как вы смеете!

Осторожно спустив ноги, она измеряла глазами расстояние до двери.

– Вы не посмеете, –  повторила она. –  Я пожалуюсь епископу.

– Епископ не поможет, когда святая вода прожжет твою плоть, –  посулил священник. –  Ступай же и прочти пару раз молитву Деве Марии. Тебе не помешает. И больше не говори при мне про совращение ребенка.

– Не буду, –  откликнулась Сильвия. –  Я не должна была…

Ее фигура вновь темным силуэтом застыла в освещенном дверном проеме.

Когда дверь за ней закрылась, миссис Саттеруайт произнесла:

– Зачем вы так? Вам, конечно, лучше знать, святой отец, но угрожать святой водой, по-моему, чересчур.

– Она сама виновата. Глупая девчонка. Участвовала в темных мессах вместе с миссис Профумо и этим типом –  не помню, как его зовут. Они там перерезают горло козленку и разбрызгивают кровь. Поэтому Сильвия испугалась. Глупости, конечно. Что-то вроде хиромантии или гадания на кофейной гуще –  мерзко, но все же не грех, если подумать. В основе любой молитвы (будь то светлой или темной) лежит намерение, а у них в голове пусто. Однако, памятуя свои темные мессы, она и сегодняшний случай не забудет.

– Что ж, вам виднее, святой отец, –  лениво заметила миссис Саттеруайт. –  Давно я не видела Сильвию в таком волнении. Так что же, по-вашему, ее ждет?

– Ах, это… Для нее настанет ад на земле, когда ее муж влюбится до безумия в другую женщину и сбежит, сверкая пятками. Но ей лучше этого не знать.

Миссис Саттеруайт, глядя в пространство, кивнула:

– Да, об этом я не подумала… Однако Тидженс вряд ли влюбится. Он порядочный человек.

– Что ему помешает? –  спросил священник. –  Что убережет, кроме милости господней, коей он пока не удостоился? К тому же он молодой и здоровый, и если они не будут жить… как муж и жена… что ему еще останется? Вот тогда… тогда она разнесет дом до основания. Земля задрожит от ее гнева.

– Думаете, Сильвия настолько опасна? –  спросила миссис Саттеруайт.

– Как и любая женщина, потерявшая мужчину, над которым издевалась много лет, –  предрек священник. –  Чем больше она привыкает к этому занятию, тем меньше захочет его отпускать.

Миссис Саттеруайт мрачно смотрела в сумерки.

– Бедный Тидженс. Не будет ему покоя, –  вздохнула она. –  Что случилось, святой отец?

– Она же подлила мне сливок, а я, дурень, выпил. Теперь не смогу служить за отца Рейхарда. Побегу разбужу викария, который живет в лесу.

У двери, держа свечу, он обернулся:

– Вы б лучше полежали сегодня-завтра, если сможете. Поваляйтесь с мигренью, пусть Сильвия за вами присмотрит. В Лондоне вам придется рассказывать, как дочка вас выхаживала. Мне б не хотелось, чтоб вы врали больше, чем нужно. Понаблюдаете за ней, подметите парочку мелочей, чтобы врать правдоподобнее. Ну, к примеру, как она задевает рукавами пузырьки с лекарствами или еще что-нибудь! Почему бы не уберечь прихожан от скандала, если есть такая возможность?

Он заспешил вниз по лестнице.

От легкого скрипа открываемой Макмастером двери Тидженс буквально подпрыгнул. Он сидел в домашнем халате, сосредоточенно раскладывая пасьянс в спальне-мансарде. Скошенный потолок был разделен черными дубовыми балками, они же разбивали стены, выкрашенные модной кремовой краской, на ровные квадраты. Также в комнате стояли кровать с балдахином и угловой шкаф из черного дуба; на щербатом, но отполированном дубовом полу лежало множество циновок. Тидженс, который терпеть не мог эти натертые воском реликвии, сидел в центре комнаты за хлипким карточным столиком под совершенно неуместной в данной обстановке электрической лампой с белым абажуром.

Они поселились в старинном доме, по моде тех дней отреставрированном и переделанном в гостиницу. Место выбрал любитель старины Макмастер. Тидженс, не желая оспаривать вкусы друга, согласился, хотя сам предпочел бы удобный и современный вариант –  менее вычурный и более дешевый. Привыкший к тому, что он называл «естественной ветхостью» мрачного и запутанного йоркширского особняка, он не любил находиться среди кое-как собранных антикварных предметов –  будто сидишь на сцене, среди декораций. Макмастер, напротив, с большим удовольствием и крайне серьезным видом проводя кончиками пальцев по кромке какого-нибудь почерневшего от времени комода, в зависимости от ситуации заявлял, что это «настоящий Чиппендейл» или «яковетинский дуб». Как будто, прикасаясь к каждому новому предмету мебели, становился серьезнее и весомее. Тидженс, едва взглянув, объявлял вещь «уродством» и подделкой и, если дело доходило до мнения профессионалов в области старинной мебели, чаще всего оказывался прав –  Макмастер в таких случаях вздыхал и продолжал нелегкий путь познания. В конце концов, в результате упорного труда его даже стали приглашать в Сомерсет-Хаус оценивать крупные имения для оформления наследства –  занятие престижное и крайне доходное.

Тидженс досадливо выругался –  мало того, что Макмастер заставил его вздрогнуть, он это еще и заметил.

Макмастер, торжественно одетый к ужину и оттого особенно миниатюрный, сказал:

– Прости, старина, знаю, как ты не любишь, когда тебя прерывают. Но генерал в ярости.

Тидженс, неловко поднявшись, подошел к складному умывальному столику восемнадцатого века из розового дерева, где стоял недопитый бокал виски с содовой, и сделал огромный глоток. Растерянно оглянувшись, заметил записную книжку на бюро Чиппендейла, что-то быстро набросал карандашом и вновь посмотрел на приятеля.

– Прости, –  вновь извинился тот. –  Я, должно быть, помешал важным расчетам.

– Вовсе нет, я просто размышляю, –  откликнулся Тидженс. –  Я рад, что ты зашел. Что ты говорил?

– Генерал в ярости. Правильно, что ты не пошел на ужин.

Тидженс ответил:

– Нет… Он не в ярости. Напротив, доволен, как слон, что не пришлось общаться с суфражистками.

– Он сказал, что завтра полиция будет искать их по всей стране, а тебе лучше уехать первым же поездом.

Тидженс сказал:

– Я не поеду. Не могу. Мне надо дождаться телеграммы от Сильвии.

– Какая досада, –  простонал Макмастер. –  Пусть телеграмму перешлют в Хайт?

Тидженс с некоторым раздражением ответил:

– Говорю тебе, я никуда не поеду! Я все уладил с полицией и свиньей министром. Даже вылечил лапку канарейки жены констебля. Сядь и успокойся. Полиция не тронет таких, как мы.

– Кажется, ты не понимаешь, что говорят в обществе, –  возразил Макмастер.

– Конечно, понимаю. Особенно типы вроде Сэндбаха. Садись, говорю тебе. Выпей виски.

Он подлил себе виски и с бокалом в руке тяжело опустился в низкое рыжеватое плетеное кресло с пестрыми подушками. Кресло сильно прогнулось под его весом, а ворот халата сбился к подбородку.

– Что с тобой? –  спросил Макмастер, глядя в покрасневшие глаза Тидженса.

– Говорю тебе –  я жду телеграмму от Сильвии.

– Понятно. Однако сегодня она уже не придет, уже почти час ночи.

– А вдруг придет? –  возразил Тидженс. –  Я договорился с почтмейстерами до самого Лондона. Хотя вряд ли, Сильвия телеграфирует в самый последний момент, чтобы позлить меня. Как бы то ни было, я ожидаю телеграмму от жены и выгляжу соответственно.

– Эта женщина – жестокосердое чудовище, каких еще… –  начал было Макмастер.

– Не забывай. Речь идет о моей жене, –  перебил Тидженс.

– А как еще прикажешь говорить о Сильвии? –  возразил Макмастер.

– Правила просты, –  пояснил Тидженс. –  В отношении дамы позволительно изложить только достоверные, лично известные тебе факты. Никаких комментариев. Ты же в данном случае фактами не располагаешь, поэтому придержи язык.

Макмастер глубоко вздохнул, подумав: если друг пришел в такое состояние после шестнадцати часов ожидания, что будет дальше?

– О Сильвии я смогу говорить не раньше, чем выпью еще пару стаканов виски, –  сказал Тидженс. –  Пока предлагаю обсудить другие неприятности. Светленькую звали Уонноп. Валентайн Уонноп.

– Это же фамилия профессора!

– Да, она дочь покойного профессора Уоннопа, –  подтвердил Тидженс. –  А также известной писательницы.

– Но… –  вставил было Макмастер.

– После смерти отца год работала служанкой, чтобы прокормить семью, –  продолжил Тидженс. –  В настоящий момент ведет хозяйство матери-писательницы в недорогом коттедже. Полагаю, обе должности сподвигли ее бороться за права женщин.

– Но… –  опять заикнулся Макмастер.

– Эту информацию поведал мне констебль, пока я накладывал шину канарейке его жены.

– Тот самый полицейский, которого ты сбил с ног? –  слегка вытаращил глаза Макмастер. –  Значит, он знаком с этой мисс… Уонноп?

– Ты наверняка думаешь, что полиция Суссекса умом не блещет, –  продолжал Тидженс. –  И глубоко ошибаешься. Констебль Финн достаточно умен, чтобы узнать молодую даму, которая много лет организовывала спортивные соревнования с чаепитием для жен и детей полицейских. Он говорит, что мисс Уонноп рекордсменка по бегу на четверть и полмили, прыжкам в высоту и длину, а также установила рекорд в толкании ядра в Восточном Суссексе. Это объясняет, почему она так изящно перемахнула через канаву. Как же обрадовался старый добряк, когда я передал ему приказ оставить девушку в покое. Признался, что у него никогда не хватило бы духу вручить ордер дочке профессора. Другая девушка, та, что визжала, не местная, вероятно, из Лондона.

– Ты «передал приказ» полицейскому? –  недоумевал Макмастер.

– Да, от имени достопочтенного Стивена Феника Уотерхауса попросил его каждое утро сообщать начальнику, что поиск не дал результатов. Также вручил ему новенькую пятифунтовую купюру от кабинета министров и пару фунтов от себя –  на новые брюки. Поэтому он самый счастливый констебль в Суссексе. Достойный малый, научил меня, как различать следы самца выдры и беременной самки. Но это тебе вряд ли интересно.

Помолчав, он продолжил:

– Не смотри так –  у тебя невообразимо глупый вид. Я разве не говорил, что ужинал со свиньей министром? Нет, нехорошо называть его свиньей после того, как он накормил меня ужином. К тому же он весьма достойный малый.

– Ты не рассказывал, что ужинал с мистером Уотерхаусом, –  ответил Макмастер. –  Надеюсь, ты не забыл, что он, кроме всего прочего, президент комиссии по управлению госдолгом, и весь департамент, включая нас с тобой, целиком зависит от него.

– Видишь, не только ты ужинаешь с великими мира сего, –  сказал Тидженс. –  Мне надо было с ним переговорить об отчете, который их министерская шайка заставляет меня подделывать. Высказать все, что я думаю.

– О нет! –  ахнул Макмастер, на лице его отразилась паника. –  Никто не просил… подделывать. Лишь порекомендовали произвести исчисления на основе отобранных данных.

– Как бы там ни было, я высказал свое мнение. При ставке в три пенса вся наша страна –  и он как политик тоже –  катится в тартарары.

– Боже правый, –  пробормотал Макмастер. –  Ты забыл, что тоже служишь в государственном департаменте? Он мог бы…

– Мистер Уотерхаус спросил, не соглашусь ли я стать секретарем в его отделе. И когда я ответил: «Идите к черту!», два часа ходил за мной и уговаривал. Я как раз вычислял вероятности на основе ставки в четыре с половиной пенса, когда ты меня прервал. Я обещал предоставить отчет к понедельнику –  в час тридцать у него будет важное совещание.

– Быть не может… Ей-богу, только ты на такое способен.

– Мистер Уотерхаус тоже так сказал, –  откликнулся Тидженс. –  Старик Инглби навел его на эту мысль.

– Очень надеюсь, что ты ответил вежливо.

– Я сказал ему, что дюжина человек выполнит задачу не хуже меня, например ты.

– Я не смог бы, –  ответил Макмастер. –  Конечно, я пересчитал бы ставку с трех до четырех с половиной пенсов. Но к актуарным вариациям (а их там миллион) даже не притронулся бы.

– Не хочу, чтобы мое имя упоминалось в этом безобразии, –  небрежно сказал Тидженс. –  Когда буду отдавать ему отчет в понедельник, скажу, что основную работу выполнил ты.

Макмастер лишь застонал.

Стон этот был вызван не только переживаниями за Тидженса. Макмастер желал гениальному другу успехов, отчасти потому, что успешность Тидженса была гарантом его, Макмастера, благополучия. По окончании Кембриджа Макмастер занял весьма достойную, но далеко не первую позицию среди студентов-математиков и большего не желал. Середина списка –  весьма выгодная позиция: твою кандидатуру рассмотрят, но и не будут возлагать слишком больших надежд. Однако, когда Тидженс, выпустясь два года спустя, стал вторым, а не первым, Макмастер ужасно расстроился. Он прекрасно знал, что Тидженс просто недостаточно старался и –  десять шансов к одному –  намеренно уступил первое место. Ему ничего не стоило возглавить список.

Действительно, в ответ на причитания Макмастера Тидженс признался, что не хотел всю жизнь носить ярлык «лучшего выпускника».

Макмастер давно решил для себя, что самая надежная стратегия –  быть на самом верху, ничем особо не выделяясь, но находясь в окружении титулов и званий. Он мечтал гулять по Пэлл-Мэллу под руку с лучшим выпускником Кембриджа (можно даже с ярлыком) или с самым молодым лордом-канцлером в истории Англии, фланировать по Уайтхоллу, непринужденно беседуя со всемирно известным писателем, приветствуя по пути лордов, представителей казначейства. Вечерами заседать в клубе, наслаждаясь компанией и пользуясь уважением высокопоставленных друзей. Вот что означало благополучие.

Он совершенно не сомневался, что Тидженс на данный момент самый гениальный человек в Англии, поэтому ничто так не мучило его, как мысль, что Тидженс не сделает блестящей и стремительной карьеры, ведущей к очень важной должности на поприще государственной службы. Он был готов, да что там –  желал всем сердцем, чтобы Тидженс его превзошел. Однако тот факт, что карьера у Тидженса пока не складывалась, в глазах Макмастера не бросало тень на государственные службы.

Все же Макмастер не терял надежды. Он ясно отдавал себе отчет, что существуют другие пути к успеху, нежели тот, что он выбрал для себя. Лично он даже в страшном сне не поправил бы вышестоящего –  даже самым почтительным образом; Тидженс же держал любого начальника за полного дурака, но никто на него не обижался. Разумеется, он был не просто Тидженс, а Тидженс из Гроуби; однако можно ли протянуть на этом всю жизнь? Времена меняются, Макмастер считал, что наступает век демократии. А Тидженс продолжал обеими руками отталкивать возможности и творить черт знает что. Не день, а катастрофа. Макмастер поднялся и налил себе виски: ему необходимо было выпить, чтобы успокоиться. Тидженс ссутулился в своем кресле, уставившись в пространство.

– Налей! –  Он, не глядя на Макмастера, протянул бокал. Макмастер налил виски неверной рукой.

– Еще! –  сказал Тидженс.

– Уже поздно. Мы завтракаем у Дюшменов, –  возразил Макмастер.

– Не волнуйся. Мы обязательно придем повидать твою красавицу. Посиди со мной еще четверть часа. Мне нужно с тобой поговорить.

Макмастер присел, прокручивая в голове события дня. Началось с несчастья, несчастьем и закончилось.

В памяти всплыли прощальные слова генерала Кэмпиона, вызвав горькую усмешку. Высокий и слегка скрюченный генерал, прихрамывая, проводил его до дверей в поместье Маунтби и на прощание похлопал по плечу.

– Послушайте, Кристофер Тидженс прекрасный малый. Но ему не хватает присмотра хорошей женщины. Проследите, чтобы он вернулся к Сильвии как можно скорее. Что? Повздорили? Не слишком серьезно? Крисси волочился за юбками? Нет? Наверняка ведь не без этого.

Повергнутый в ужас, Макмастер застыл столбом.

– Нет-нет! –  промямлил он.

– Мы их обоих давно знаем, –  продолжал генерал. –  Особенно леди Клодин. Поверьте мне, Сильвия прекрасная девушка. Кристально честная и верная душа. Смелая –  сам черт не страшен. Видели бы вы ее на охоте в Белвуаре. Да вы ее тоже знаете. Верно?

Макмастер смог лишь вымолвить, что действительно знает Сильвию.

– Если так, –  продолжал генерал, –  то согласитесь со мной, что, если между ними что-то неладно, в этом виноват он. Если что, мы на него обидимся. Очень! Ноги его в этом доме не будет. Но он сказал, что поедет к Сильвии и миссис Саттеруайт.

– Полагаю… –  запнулся Макмастер, –  полагаю, что поедет.

– Если так, –  опять повторил генерал, –  то все в порядке. Кристоферу Тидженсу определенно необходим присмотр хорошей женщины. Он блестящий парень. Я мало кого из нынешней молодежи… почти уважаю. Женщина ему необходима –  для стабильности.

В машине по дороге из Маунтби Макмастер еле сдерживался, чтобы не проклясть генерала вслух. Ему хотелось кричать, что генерал твердолобый старый дурак, который лезет не в свое дело. Однако в машине сидели два секретаря министра, достопочтенного Эдварда Фенвика Уотерхауса, который, будучи глубоким либералом, приехавшим поиграть в гольф на выходные, предпочел не ужинать в доме консерватора. В то время имела место ожесточенная вражда между партиями, явление новое для политической жизни Англии. Двум молодым помощникам, впрочем, приехать не возбранялось.

Макмастер не без удовольствия отметил, что эти двое относятся к нему с неким почтением. Они видели, как он запросто общался с генералом, лордом Кэмпионом. Секретарей и шофера заставили ждать, пока генерал похлопывал гостя по плечу и, придерживая за локоть, что-то нашептывал ему на ухо.

Впрочем, это было единственным приятным впечатлением в тот день.

Начался он с письма Сильвии, а закончился, если это был конец, еще более ужасно –  хвалебной речью генерала в ее адрес. Макмастер весь день собирался с духом для крайне неприятного разговора с Тидженсом. Как убедить его, что он обязан развестись с женой ради своего спокойствия, друзей и близких, карьеры, ради собственного достоинства, наконец?

Однако Тидженс сам подтолкнул приятеля к разговору. Все было очень неприятно. Они приехали в Рай к ланчу, за которым Тидженс уговорил почти целую бутылку бургундского. За столом вручил Макмастеру письмо Сильвии, попросив ознакомиться с содержанием на случай, если в будущем ему понадобится дружеский совет.

Письмо оказалось необыкновенно дерзким и на редкость бессодержательным. Кроме сухого заявления «я готова вернуться», оно упоминало лишь тот факт, что миссис Тидженс нуждается и больше не может обходиться без услуг своей горничной, которую она называла Алло-Центральная. Если Тидженс желает, чтобы она, миссис Тидженс, вернулась, пусть проследит, чтобы Алло-Центральная встречала ее на пороге, и так далее. Дальше шла приписка, что она не потерпит в спальне никого (подчеркнуто), кроме своей горничной. Поразмыслив, Макмастер решил, что для женщины, которая хочет вернуться к мужу, лучшего послания не придумаешь. Если бы она пустилась в оправдания и объяснения, десять шансов к одному, что Тидженс решил бы, что не может жить с женщиной, обладающей столь дурным вкусом. Однако Макмастер никогда не сомневался, что во вкусе Сильвии не откажешь.

Тем не менее письмо лишь утвердило его намерение призвать друга к разводу. Взяться за дело он планировал прямо в экипаже, по дороге к преподобному мистеру Дюшмену, который в молодые годы был учеником мистера Раскина, а также был знаком и покровительствовал поэту-художнику, герою монографии Макмастера. Тидженс предпочел не ехать. Сказал, что побродит по городу до четырех тридцати и встретится с Макмастером в гольф-клубе. Он не расположен заводить новые знакомства. Макмастер, зная, как тяжело сейчас другу, нашел довод вполне разумным и поехал в Иден Хилл один.

Миссис Дюшмен произвела на Макмастера необычайно глубокое впечатление. Он был склонен очаровываться почти любой женщиной и знал за собой эту слабость, однако миссис Дюшмен поразила его с первой секунды, как ни одна другая. В гостиной были еще две девушки, которые мгновенно исчезли при его появлении, потом он увидел из окна, как они проезжают на велосипедах, но понял, что вряд ли узнает их, если увидит вновь. Когда хозяйка поднялась ему навстречу со словами: «Неужели к нам пожаловал мистер Макмастер?», другие женщины перестали для него существовать.

Преподобный мистер Дюшмен, без всякого сомнения, был украшением англиканской церкви, поскольку обладал большим состоянием и прекрасным вкусом. Сам приходской дом, большой и уютный на вид особняк из старинного красного кирпича, примыкал к самому большому амбару для хранения церковного налога, какой Макмастеру доводилось видеть. Церквушка, крытая простой дубовой дранкой, примостилась между домом и амбаром и была настолько проста на вид, что, если бы не маленькая колокольня, ее можно было бы принять за коровник. Все три здания располагались на самом краю гряды низких холмов, с которых открывался вид на равнину Ромни-Марш. С севера усадьбу огораживал ровный ряд вязов, а с юго-запада –  высокая живая изгородь из роскошных тисов и кустарников. Поскольку крестьянских лачуг не наблюдалось на расстоянии целой мили, усадьбе ничто не мешало украшать собой местность, говоря о богатстве и прекрасном вкусе хозяина.

Макмастер именно так и представлял себе идеальный дом англичанина. Гостиную, где приняла его миссис Дюшмен, он, вопреки обычной наблюдательности и вниманию к мелочам, почти не рассмотрел –  запомнилось лишь ощущение гармонии. Три высоких окна выходили на безупречную лужайку, по которой в одиночку и группами были разбросаны кусты штамбовых роз –  симметричные полусферы зелени, усыпанные цветами, словно вырезанными из розового мрамора. За лужайкой виднелась низкая каменная стена, за которой поблескивала на солнце безмятежная болотистая равнина.

Деревянная мебель была блестящей и насыщенно-коричневой от частой полировки. Немногочисленные картины, как сразу же подметил Макмастер, принадлежали кисти Симеона Соломона (одного из менее выразительных и неустоявшихся представителей эстетизма): бледные девы в ореоле света держали в руках нечто похожее на лилии. Не лучший представитель модного течения. Макмастер понял, а позже миссис Дюшмен подтвердила догадку, что более ценные экземпляры мистер Дюшмен держал в кабинете, а в помещении, доступном публике, с легкой иронией и пренебрежением повесил работы послабее. Отчего еще больше вырос в глазах Макмастера.

Сам мистер Дюшмен, однако, отсутствовал, и найти время для встречи с ним оказалось непростым делом. По словам жены, пастор был особенно занят в выходные. «Как обычно», –  добавила она с рассеянной улыбкой, из чего Макмастер сразу заключил, что все священники, как правило, бывают заняты по выходным. Миссис Дюшмен не слишком решительно пригласила мистера Макмастера с другом на ланч –  назавтра, в субботу. Макмастер уже обещал сыграть парную партию в гольф с генералом Кэмпионом –  полраунда с двенадцати до часу тридцати, полраунда с трех до половины четвертого. В шесть тридцать они с Тидженсом должны были сесть на поезд в Хайт, что исключало ужин или чай.

С подобающим случаю, но не слишком бурным сожалением миссис Дюшмен воскликнула:

– Ах, какая досада! Вы непременно должны увидеться с моим мужем и посмотреть на картины, вы ведь проделали такой длинный путь.

Из соседней комнаты доносились громкие звуки –  собачий лай, скрежет, будто кто-то передвигал мебель или дорожные сундуки, гортанные восклицания.

– Шумно, –  рассеянно произнесла миссис Дюшмен своим глубоким голосом. –  Пойдемте лучше в сад, я покажу вам розы моего мужа, если вы не слишком торопитесь.

– «В тени волос твоих блеснул твой взгляд», –  пробормотал себе под нос Макмастер[21].

Глаза миссис Дюшмен, темно-серые и глубокие, и вправду находились в тени иссиня-черных, безупречно уложенных волос. Они с идеальной симметрией обрамляли ее высокий лоб. Макмастер, никогда прежде не замечавший подобного явления, мысленно отметил наблюдательность и талант героя своей монографии.

Солнечный свет подчеркивал красоту миссис Дюшмен. Смуглая кожа сохранила ровный оттенок, лишь скулы слегка окрасились нежным румянцем. Идеальный овал лица и точеный подбородок придавали ей сходство с алебастровым ликом святой.

– Вы ведь шотландец, –  заметила она. –  Я и сама из старого доброго Эдинбурга.

Макмастер догадывался. Он тут же признался, что родом из портового городка Лит. Ему и в голову не приходило что-либо скрывать от миссис Дюшмен.

Она принялась настаивать:

– Ах, вы непременно должны увидеть моего мужа и картины. Хм… Мы что-нибудь придумаем. Как насчет завтрака?

Макмастер сказал, что они с другом состоят на государственной службе и привыкли рано вставать. Ему очень хотелось позавтракать в этом доме.

– Договорились! Без четверти десять вас будет ждать машина. Ехать всего десять минут, так что вам не придется долго голодать.

Заметно оживившись, она уверила Макмастера, что будет рада видеть и его друга тоже. Пусть скажет Тидженсу, что его познакомят с очаровательной мисс Уонстед (так расслышал Макмастер). И, возможно, еще с одной дамой. Также с мистером Хорстедом (или что-то в этом роде), младшим викарием ее мужа.

– Да, достаточно большая компания, –  добавила она задумчиво. –  Должно быть весело и шумно. Надеюсь, ваш друг не молчун.

Макмастер пробормотал что-то про лишние хлопоты.

– Да ну что вы! –  воскликнула хозяйка. –  К тому же это пойдет на пользу моему мужу. –  Она пояснила: –  Мистер Дюшмен часто тоскует. Возможно, здесь слишком одиноко. –  И закончила весьма неожиданно: –  Даже ему.

По дороге назад в коляске Макмастер сказал себе, что миссис Дюшмен весьма необычная дама. Однако с ней он почувствовал, будто вернулся в давно покинутое, но любимое место. Ему было тепло и уютно. Наверное, отчасти сказалась ее «эдинбуржскость». Макмастеру понравилось придуманное им слово. Высшее общество Эдинбурга, которого он никогда не был удостоен лично, но встречал в книгах, отличалось прекрасными хозяйками салонов: умными, тонкими, обладающими прекрасным чувством юмора, принимавшими гостей в залах с высокими потолками без излишней роскоши, зато с радушием. Возможно, лондонским салонам недоставало именно «эдинбуржскости». Миссис Кресси, достопочтимая миссис Лиму и миссис Дилони были безупречны –  манерами, умением говорить и держать себя. Но как же им не хватало молодости, эдинбуржского шарма и элегантности, присущих миссис Дюшмен!

Миссис Дюшмен двигалась с уверенной плавностью и несла в себе загадку, неподвластную возрасту, а на вид ей было не больше тридцати. Впрочем, ее невозможно было представить за неким занятием, требующим физической силы и молодости. К примеру, миссис Дюшмен никогда не стала бы бегать, она будто плыла в пространстве. Макмастер попытался вспомнить, как выглядело ее платье.

Определенно темно-синее, шелковое –  изысканный плотный шелк, слегка шероховатый, отдающий серебристым блеском в складках. Да, темно-синий насыщенный цвет. Покрой классический и в то же время необычный –  идеально облегающий фигуру. Рукава широкие, но удачно подогнанные. Тяжелые бусы из блестящего янтаря на темно-синем фоне. Рассматривая розовые кусты мужа, миссис Дюшмен заметила, что цветы напоминают ей закатные облачка, спустившиеся на горы, чтобы укутать их на ночь. Прелестное сравнение.

«Она хорошо подошла бы Тидженсу, –  подумал Макмастер. И тут его осенило: –  Почему бы ей не стать его путеводной звездой?»

Перед ним словно открылось будущее. Он представил, как Тидженс покровительствует миссис Дюшмен, благопристойно, искренне и верно, на глазах облагораживаясь от этого союза. А сам Макмастер через пару лет, встретив наконец даму сердца, привезет ее к миссис Дюшмен. Дама его сердца (сдержанная, но юная и впечатлительная) сядет к ее ногам и будет перенимать искусство одеваться, носить янтарь, склоняться над штамповыми розами, а также уверенную загадочность и эдинбургский шарм.

Воодушевленный, Макмастер нашел Тидженса в местном гольф-клубе –  просторном павильоне, крытом гофрированным железом. Тидженс, генерал Кэмпион и муж его сестры, преподобный Пол Сэндбах, депутат от консервативной партии, пили чай среди мебели из мореного с зеленью дерева и иллюстрированных журналов.

– Завтра мы завтракаем у Дюшменов. Надеюсь, ты не против? –  с порога объявил Макмастер, не постеснявшись посторонних.

Генерал любезно сказал Тидженсу:

– Завтрак у Дюшменов? Большая удача! Это будет лучший завтрак в твоей жизни. –  Он обратился к шурину: –  Не то что жалкое подобие кеджери[22], которым моя сестрица Клодин потчует нас каждое утро.

– Мы честно пытались украсть у них повара, –  откликнулся шурин. –  Клодин каждый раз пытается его переманить.

Генерал любезно обратился к Макмастеру (он всегда говорил любезно, с полуулыбкой, мягко выговаривая согласные):

– Мой шурин, разумеется, шутит. Сестра ни в коем случае не собирается переманивать повара. Тем более у Дюшмена. Она побоялась бы.

– А кто бы не побоялся? –  хмыкнул Сэндбах.

Оба джентльмена сильно хромали –  мистер Сэндбах от рождения, а генерал в результате легкой, но недолеченной травмы, полученной в автомобильной аварии. У генерала была лишь одна слабость –  он самонадеянно полагал, что может обойтись без шофера, а поскольку водил он неумело и неаккуратно, то аварии случались часто. У мистера Сэндбаха было смуглое круглое лицо, как у бульдога, и буйный нрав. Его два раза отстраняли от обязанностей депутата за то, что он назвал министра финансов «лжецом и пронырой», и до сих пор не восстановили.

Макмастер занервничал. С его чувствительностью он, разумеется, сразу ощутил в воздухе натянутость. Тидженс, застыв в напряженной позе, смотрел прямо перед собой. Воцарилось неловкое молчание. За его спиной сидели два типа с багровыми лицами в ярко-зеленых пиджаках и красных шерстяных жилетках. Один –  лысеющий и светловолосый, другой –  напомаженный до жирного блеска брюнет, обоим было около сорока пяти лет. Они смотрели на столик Тидженса, синхронно приоткрыв рты. Подслушивали, не стесняясь. Перед каждым стояло по три пустых стакана сливовой настойки и по начатому бокалу бренди с содовой. Макмастер понял, почему генерал пояснил, что его сестра не собирается переманивать повара у мистера Дюшмена.

– Допивайте скорее чай, и двинемся, –  сказал Тидженс, вынимая из кармана несколько телеграфных бланков и раскладывая их на столе.

– Не обожгитесь. Мы все равно не начнем раньше… других джентльменов. Мы слишком долго запрягаем, –  возразил генерал.

– Крепко застряли, –  проворчал Сэндбах.

Тидженс протянул бланки Макмастеру.

– Прочти, –  попросил он, –  я вряд ли увижу тебя после партии. Ты ужинаешь в Маунтби. Генерал тебя подвезет. Леди Клод меня извинит. У меня много работы.

Макмастер забеспокоился. Тидженсу, конечно, не понравился бы ужин в Маунтби с Сэнбахами, поскольку публика собиралась важная, но очень недалекая. Тидженс называл таких людей позором партии, имея в виду партию тори. Однако Макмастер считал, что для Тидженса было бы лучше поехать на неприятный ужин, чем бродить в одиночестве по темным улочкам захолустного городка.

– Я собираюсь побеседовать с этой свиньей, –  сказал Тидженс.

Он, упрямо выставив квадратный подбородок, смотрел мимо любителей бренди. Проследив за его взглядом, Макмастер заметил лицо, которое странно смотрелось в реальности, поскольку его слишком часто изображали карикатуристы. Макмастер не мог вспомнить имени. Должно быть, политик, вероятно, министр. Но который? Он уже ничего не соображал. Краем глаза взглянув на телеграфный бланк, он заметил, что послание адресовано Сильвии и начинается словами: «Я согласен».

– Это черновик? Ты же еще не отправил? –  быстро спросил он.

– Это достопочтенный Стивен Фенвик Уотерхаус. Председатель комиссии по государственному долгу. Тот самый негодяй, который заставил нас подделать отчет, –  ответил Тидженс.

Макмастеру показалось, что хуже быть уже не может. Однако он ошибался, поскольку Тидженс добавил:

– Я собираюсь с ним потолковать. Поэтому не поеду ужинать. Это мой долг перед страной.

В голове у Макмастера помутилось. Он смутно понимал, что находится в помещении со множеством окон. Светит солнце. Плывут облачка. Розовые и белые. Пушистые… О чем-то говорят масляный брюнет и крапчатая блондинистая лысина. Слова долетали до Макмастера, но смысл давался с трудом. Масляный брюнет не повезет Герти в Будапешт. Пусть Герти не мечтает. Брюнет гоготнул, происходящее стало походить на кошмарный сон. Два молодых человека за дальним столиком, карикатурное лицо рядом с ними. Воспаленное воображение Макмастера исказило черты министра. Они стали похожи на огромную театральную маску –  блестящую, с длинным носом и раскосыми восточными глазами.

Но не такую уж неприятную. Макмастер был вигом –  по убеждению, природе и характеру. Он считал, что государственные служащие не должны иметь политических пристрастий. Тем не менее у него никак не получалось считать либерального министра уродливым. Напротив, мистер Уотерхаус казался ему откровенным, добрым и веселым. Министр внимательно слушал одного из своих молодых помощников, положив руку ему на плечо и сонно улыбаясь. Наверняка недосыпает. А затем расхохотался. Причем так, что затрясся живот. Живот, кстати, тоже добавлял министру человечности.

Какая жалость! Какая жалость! Макмастер читал цепочки слов с множеством исправлений, написанных неразборчивым почерком Тидженса. Гостей не принимать… квартира, а не дом… ребенок у сестры. Глаза бегали по строчкам. Трудно было понять смысл без знаков препинания. Масляный брюнет объяснял противным голосом, что Герти –  горячая штучка, но не брать же ее в Будапешт, где столько цыганочек. Его приятель в ответ сипел, что брюнет уже целых пять лет с Герти и у них, по-видимому, все серьезно. Тидженс, Сэндбах и генерал сидели, будто кол проглотили.

Какая жалость, думал Макмастер.

Эх, сидеть бы ему сейчас рядом со славным министром! Получать заслуженное удовольствие. Если бы не история с Тидженсом, так и было бы. Высокопоставленных гостей обычно определяют с самыми сильными игроками, а Макмастер –  определенно лучший в Южной Англии. Он пристрастился к гольфу с четырех лет. Тренировался с маленькой клюшкой и дешевым мячом, подобранным на общественном поле. Каждое утро ходил в школу для бедных, потом домой на обед, потом обратно в школу –  и домой спать. По песчаным, поросшим травой полям вдоль холодного серого моря. Набирал полные ботинки песка. Найденный дешевый мячик прослужил ему три года.

– Наказание господне! –  воскликнул Макмастер, вычленив из текста телеграммы, что Тидженс во вторник собирается в Германию.

– Да, невыносимо, –  сказал Тидженс. –  Генерал, если вы не остановите этих мерзавцев, то это сделаю я.

– Подождем, –  аккуратно шепнул генерал. –  Может быть, еще кто-то вмешается.

Масляный брюнет тем временем объявил:

– Поедем в Будапешт вместе, дружище, погудим на славу! Нас ждут девушки и турецкие бани.

Тут он зачем-то подмигнул Тидженсу. Его приятель, опустив голову и опасливо поглядывая на генерала из-под рябого лба, бормотал нечто невнятное.

– Нет, я, конечно, люблю жену, –  рассуждал брюнет. –  Она ничего. Да и Герти тоже… Герти красотка, да и вообще… Но лично я считаю, что мужчине нужно… Ох!

Он осекся. Высокий, худощавый, седовласый и раскрасневшийся генерал, положив руки в карманы, медленно направлялся к их столику. Идти было недалеко –  меньше двух ярдов, но шел он довольно долго. Теперь же стоял прямо над собеседниками, а те смотрели на него удивленно, как дети на воздушный шарик.

– Рад, что вам нравятся наши поля, джентльмены.

– Да-да! Первый класс! То есть… истинное наслаждение, –  пролепетал лысый.

– Однако, –  продолжил генерал, –  в таких местах, как церковь или, скажем, гольф-клуб, не слишком принято обсуждать… личные дела. Могут услышать посторонние.

– Что вы себе… –  начал было джентльмен с масляными волосами, приподнимаясь.

– Заткнись, Бриггс, –  шикнул на него приятель.

Генерал продолжил:

– Видите ли, я президент клуба. В мои обязанности входит следить за тем, чтобы все посетители были довольны. Надеюсь, вы меня поняли.

Генерал вернулся на место. Его трясло от негодования.

– Черт возьми, поневоле станешь грубияном, –  пожаловался он. –  Что еще оставалось?

Гости клуба просеменили в раздевалку, повисло неловкое молчание. Макмастер понял –  для присутствующих тори этот инцидент был сродни концу света. Подрыв устоев, на которых держалась Англия. С тяжелым сердцем он вернулся к телеграмме Тидженса. Тидженс собирался в Германию во вторник. Предлагал бросить службу. Немыслимо! Невообразимо!

Он принялся перечитывать телеграмму. На тонкие бланки упала тень. Достопочтимый мистер Уотерхаус стоял у стола, загораживая свет. Он сказал:

– Очень вам обязаны, генерал! Мы едва слышали друг друга из-за этих непристойностей. Такие типы дают нашим дорогим суфражисткам все основания бороться за свои права. –  И добавил: –  Приветствую, Сэндбах! Вы все отдыхаете?

– Я надеялся, что вы возьмете на себя труд их урезонить, –  вмешался генерал.

Мистер Сэндбах выставил вперед свою бульдожью челюсть, короткий ежик вздыбился у него на затылке.

– Приветствую, Хахаус! А вы все богатеете? –  ответил он.

Мистер Уотерхаус, высокий, сутулый и лохматый, приподнял полы пальто, продемонстрировав протертую до дыр подкладку.

– Что вы! Суфражистки скоро по миру пустят, –  сказал он, посмеиваясь. –  Кто из вас гений по имени Тидженс? –  добавил он, глядя на Макмастера.

– Тидженс, Макмастер, –  представил генерал.

– О, это вы! –  обрадовался министр. –  Хочу, пользуясь случаем, поблагодарить вас.

– Боже правый! За что? –  ответил Тидженс.

– Вы и сами знаете, –  ответил министр. –  Мы не смогли бы представить законопроект палате общин до следующего заседания без вашей помощи. –  Он хитро добавил, обращаясь к Сэндбаху: –  Правда, Сэндбах? –  Затем опять посмотрел на Тидженса: –  Инглби рассказал мне…

Тидженс побелел как мел и выпрямился:

– Я не имею к этому отношения. Я считаю, что…

– Тидженс! –  перебил его Макмастер, не придумав, что именно скажет дальше.

– О, не скромничайте, –  не дал договорить мистер Уотерхаус. –  Мы знаем, кого благодарить.

Тут глаза его заблестели, и он вновь обратился к Сэндбаху:

– Можно вас на минутку?

Он отошел, бросив на ходу помощнику:

– Сандерсон, налейте полицейскому выпить. Чего-нибудь покрепче.

Сэндбах, с трудом поднявшись с кресла, проковылял к министру.

– «Не скромничайте», –  передразнил Тидженс. –  Вот свинья! Мерзавец!

– Что ты разгорячился, Крисси? –  сказал генерал. –  Ты и вправду слишком скромен.

– Черт знает что такое! –  продолжил Тидженс. –  Вот до чего дошло! Чувствую, мне пора уходить из этой конторы.

– Нет-нет, ты ошибаешься. Ты неправильно понял! –  воскликнул Макмастер, потом стал торопливо пояснять ситуацию генералу: правительство поручило департаменту статистики подготовить некоторые уточняющие данные по новому законопроекту. Мистер Уотерхаус должен был представить законопроект в палате общин. Макмастер был сыт по горло этой историей.

Мистер Уотерхаус тем временем хохотал во все горло, похлопывая мистера Сэндбаха по спине. Вид у него был невероятно усталый. За стеклянными дверями появился констебль с начищенными до блеска пуговицами и оловянной кружкой в руках. Гости клуба вышли из раздевалки, застегиваясь на ходу, и по стенке пробрались к выходу.

– Куда же вы, достопочтенные? –  громко крикнул им вслед министр.

Макмастер не понимал, как Тидженс смеет называть такого добродушного и непосредственного человека мерзавцем и свиньей. Несправедливо. Он продолжил объяснять генералу.

Правительство запросило цифры из расчета В7. Тидженс, по собственной инициативе проведя сравнительный расчет Н19, доказал, что расчет В7 статистически неверен.

– Для меня это китайская грамота, –  любезно заметил генерал.

– О нет, –  неожиданно для себя возразил Макмастер. –  Все очень просто. Правительство в лице сэра Реджинальда Инглби попросило Крисси сделать простой, как дважды два, расчет, подтверждающий цифры расчета В7. На что Крисси ответил, что невозможно, умножив два на два, получить двадцать восемь.

– Понятно, правительство хотело пообещать рабочим горы денег, –  сказал генерал. –  Совершенно бескорыстно. Или в обмен на голоса.

– Ну я не знаю, сэр… –  смутился Макмастер. –  Но от Крисси требовалось лишь подтвердить.

– Похоже, он справился, чем заслужил массу похвал, –  сказал генерал. –  Что ж, никто не сомневается в способностях Крисси. Но характер у него непростой.

– Он был крайне груб с сэром Реджинальдом, –  согласился Макмастер.

– Ай-ай-ай! –  Генерал покачал головой, глядя на Тидженса.

Приняв официальный и слегка разочарованный вид, полагающийся хорошему офицеру, он произнес:

– Досадно слышать о непочтительности к старшему по званию! На любой службе.

– Мне кажется, –  кротко начал Тидженс, –  Макмастер не совсем ко мне справедлив. Вы правы, любая служба требует дисциплины. Я же всего лишь честно уведомил Инглби, что с радостью ушел бы в отставку, чтобы не выполнять это мерзкое задание.

– Не следовало этого делать, –  строго сказал генерал. –  Что было бы с армией, если все поступали бы точно так же?

Сэндбах вернулся и, болезненно морщась, опустился в низкое кресло.

– Только послушайте, что он придумал, –  посмеиваясь, начал он.

Генерал предостерегающе поднял руку:

– Минутку! Я как раз хотел сказать Крисси, что, если бы мне поручили (точнее, приказали) подавить восстание Ольстерских добровольцев[23], я бы скорее перерезал себе глотку, чем…

– Конечно, старина. Они ведь наши братья. Ты послал бы лживое правительство ко всем чертям, –  вмешался Сэндбах.

– Я хотел сказать, что я бы согласился, –  продолжил генерал. –  Исполнил бы приказ, невзирая на чувства.

– Неужели! –  воскликнул Сэндбах.

– Я не отказался, –  заметил Тидженс.

– Генерал, –  возмутился Сэндбах, –  да как вы можете? Мы с Клодин…

– Прошу прощения, –  перебил Тидженс. –  Генерал еще не закончил меня отчитывать. Замечу все же, что я не был груб с Инглби. Вырази я презрение к его словам или ему самому, это было бы грубо. Однако я этого не сделал. Он совершенно не оскорбился. Нахохлился, как голубь, но не оскорбился. К тому же я позволил себя переубедить. Признал его правоту. Он указал мне на то, что, если я откажусь, они поручат дело какому-нибудь бездарному клерку, который подделает не только результат, но и вводные данные.

– Я тоже так рассуждаю, –  согласился генерал. –  Если я не возьмусь за подавление Ольстерских добровольцев, правительство пошлет туда головорезов, которые пойдут жечь деревни и насиловать женщин. Таких в армии предостаточно. Возьмут коннахтских рейнджеров[24] и пойдут зачищать север. Ну, ты понимаешь… Как бы там ни было, –  он строго взглянул на Тидженса, –  нельзя грубить начальству.

– Не грубил я ему, черт побери! –  воскликнул Тидженс. –  Хватит сверлить меня добрым отеческим взглядом!

Генерал покачал головой.

– Ох уж эти гении, –  сказал он. –  Вы не способны управлять ни страной, ни армией. Тут нужны дураки вроде нас с Сэндбахом и осторожные здравомыслящие ребята, как твой друг. –  Он указал на Макмастера и, поднявшись, заявил: –  Пойдемте. Макмастер, вы со мной в паре. Говорят, вы хорошо играете. Крисси никуда не годится. Пусть Сэндбах с ним мучается.

Генерал в сопровождении Макмастера направился к раздевалке. Сэндбах, с трудом выбираясь из глубокого кресла, кряхтел:

– «Дураки вроде нас с Сэндбахом!» –  Он наконец поднялся на ноги. –  До чего страна докатилась. Мерзавцы сидят в приличных гольф-клубах. Полицейский ходит по полям за министром, чтобы защитить его от необузданных женщин. С этими я бы не церемонился, будь моя воля.

Он добавил:

– Хахаус –  игрок. Из-за вашего спора я не успел рассказать о пари, которое он предложил. Ваш друг правда один из лучших в Норт-Бервике? А вы сами?

– Макмастер на любом поле лучший.

– Надо же! Такой здоровяк!

– Что касается меня, –  сказал Тидженс, –  я терпеть не могу гольф.

– Я тоже, –  вздохнул Сэндбах. –  Что ж, будем тащиться в хвосте.

Они вышли на открытое пространство, ландшафт четко вырисовывался под ярким высоким небом. Собравшись в небольшую группу из семи человек (Тидженс играл без кэдди)[25], ожидали на стартовой площадке. Макмастер, подойдя к Тидженсу, вполголоса спросил:

– Ты действительно отправил телеграмму?

– Она, наверное, уже в Германии, –  откликнулся Тидженс.

Мистер Сэндбах, ковыляя от одного игрока к другому, рассказывал каждому про пари, заключенное им с Уотерхаусом. Мистер Уотерхаус поспорил, что один из его помощников за партию в восемнадцать лунок дважды собьет с траектории мяч гостей клуба. Поскольку шансы были невелики, мистер Сэндбах рассудил, что пари честное.

Мистер Уотерхаус с помощниками уже сильно продвинулся, приближаясь к первому грину[26]. Справа от них располагались высокие холмы, слева –  дорога, окаймленная камышовыми зарослями и узкой канавой. Две девушки гуляли по песчаным холмам, то появляясь, то исчезая из вида. Вдоль дороги, неподалеку от мистера Уотерхауса, патрулировал полицейский.

– Что ж, можно начинать, –  произнес генерал.

– Хахаус ударит по ним со следующей стартовой площадки. Они близко к канаве.

Генерал сделал неплохой удар по прямой. Когда замахнулся Макмастер, Сэндбах крикнул:

– Ей-богу, почти получилось! Смотрите, как тот дернулся.

Макмастер, оглянувшись через плечо, с досадой процедил сквозь зубы:

– Вы разве не знаете, что нельзя кричать под руку? Или вы в первый раз играете?

Он торопливо засеменил к мячу.

– Боже! Да он с характером! –  обратился Сэндбах к Тидженсу.

– Только в вопросах гольфа. Впрочем, вы заслужили.

– Возможно, –  согласился Сэндбах. –  Но я ничего не испортил. Он на двадцать ярдов обогнал генерала.

– Обогнал бы на шестьдесят, если б не вы.

Они слонялись у стартовой площадки, ожидая, пока остальные отойдут на положенное расстояние.

Сэндбах заметил:

– Вот те на! Ваш приятель уже на второй! Подумать только –  такой коротышка. Ведь он не из нашего круга, верно?

Тидженс взглянул на собеседника с презрением.

– Возможно, и не из нашего. Зато не стал бы заключать пари, что выбьет других игроков с поля.

Сэндбах ненавидел Тидженса, потому что тот являлся Тидженсом из Гроуби, Тидженса приводило в ярость само существование Сэндбаха. Кливлендские аристократы и нувориши враждовали не на шутку.

– Полагаю, он выручает вас, сглаживая углы в любовных и денежных делах, а вы взамен берете его с собой. Взаимовыгодный союз.

– Как Поттл-Миллз и Стэнтон, –  откликнулся Тидженс.

Слияние вышеупомянутых сталелитейных заводов создало отцу Сэндбаха дурную славу в районе Кливленда.

– Знаете что, Тидженс, –  начал было Сэндбах, но передумал. –  Ладно, идемте.

Он начал игру не слишком изящным, но отработанным ударом. Сэндбах был бесспорно искуснее Тидженса. Играли они очень медленно –  оба без особого усердия, да и Сэндбах сильно прихрамывал, поэтому, дойдя до третьей стартовой площадки, они уже потеряли остальных из виду за домиками береговой охраны и холмами. Из-за больной ноги Сэндбах часто срезал удар. На этот раз угодил в чужой огород и теперь вместе с кэдди искал мяч среди картофельной ботвы, торчащей из-за низкой стенки. Тидженс лениво подтолкнул мяч и, волоча за лямки свою сумку, побрел следом.

Хотя Тидженс ненавидел гольф, как и любое другое соревновательное занятие, сопровождая Макмастера на многочисленные игры, он погружался в расчет траекторий. Тидженс сопровождал Макмастера, находя удовольствие в том, что друг в чем-то безоговорочно превосходит всех, –  его утомляло быть во всем лучше приятеля. Единственным его условием было поиграть за выходные на трех разных и желательно новых полях. Таким образом он изучал разные ландшафты, становясь знатоком планировки полей и производя невероятные расчеты траекторий полета мяча при ударе под разным углом, энергозатрат той или иной группы мышц и гипотез о вращении. Порой он уклонялся от участия в партии, сводя великого Макмастера с ничего не подозревающим игроком в гольф средних способностей. В таком случае Тидженс проводил остаток дня, изучая родословные и разновидности скаковых лошадей, поскольку в любом клубе имелся справочник Раффа[27]. Весной Тидженс подолгу наблюдал гнезда певчих птиц. Вообще-то, он терпеть не мог природоведение и ботанику, но его занимал необычный уклад жизни кукушек.

Внимательно изучив заметки о прошлых ударах, Тидженс убрал блокнот в карман и, вооружившись острой, как топорик, клюшкой с шероховатой поверхностью, подошел к мячу.

Он аккуратно принял хват, отведя мизинец и средний палец. Поблагодарив небеса, что Сэндбах будет занят по крайней мере еще минут десять (Сэндбах не любил терять мячи), Тидженс медленно примерился к удару.

Тидженс отдавал себе отчет, что за ним наблюдают –  он слышал учащенное дыхание и видел из-под козырька своей кепки носки маленьких белых летних ботинок. Зрители его не смущали, он не был честолюбив в вопросах гольфа.

– Простите… –  произнес голос.

Тидженс не отрываясь смотрел на мяч.

– Простите, что отвлекаю от удара, –  повторил голос, –  но…

Тидженс опустил клюшку и выпрямился. На него пристально смотрела симпатичная девушка с довольно суровым выражением лица. Девушка запыхалась, словно бежала, и на ней была короткая юбка.

– Надо помочь Герти. Я потеряла ее из вида. –  Она указала на холмы: –  Они просто звери.

Если не брать в расчет выражение лица, девушка ничем не выделялась –  голубые глаза, светлые волосы под белой парусиновой шляпкой, простая хлопковая блузка, юбка из светлого твида.

– Вы пришли протестовать, –  догадался Тидженс.

– Разумеется. И разумеется, вы идеологически против… Но вы же не допустите грубого обращения с женщиной? Я уверена.

Кругом действительно шумели. Сэндбах среди картофельной ботвы за низким забором размахивал рукам и басил: «Эй! Эй! Эй!», походя на сторожевого пса. Маленький кэдди отчаянно пытался перелезть через стену вместе со снаряжением. На вершине холма показался полицейский, он тоже махал руками, как ветряная мельница, и кричал. По сторонам и за спиной констебля постепенно возникли головы генерала, Макмастера и их помощников. В качестве последнего штриха в отдалении маячили приближающиеся фигуры мистера Уотерхауса, двух его спутников и трех кэдди. Министр грозил клюшкой. Все кричали.

– Будто на крыс охотятся, –  фыркнула девушка.

Пересчитав противников, она удовлетворенно воскликнула:

– Одиннадцать и еще двое кэдди. Бегать никто не умеет. Я всех взяла на себя, кроме этих двух негодяев –  они увязались за Герти. Она тоже плохо бегает. Пойдемте же, –  торопила она Тидженса. –  Вы же не оставите Герти с этими мерзавцами? Они пьяны.

– Тогда уходите. Я позабочусь о Герти, –  сказал Тидженс, подбирая сумку.

– Нет, я с вами, –  заявила девушка.

– Уходите! Вы же не хотите оказаться за решеткой, –  настаивал Тидженс.

– Ерунда! –  ответила девушка. –  Бывало и хуже. Я девять месяцев работала прислугой. Бежим!

Тидженс рванул с места, как конь. Его подстегнул донесшийся издалека слабый крик. Девушка бежала позади.

– А вы… хорошо… бегаете, –  выдохнула она. –  Поднажмем!

Крики, спровоцированные физическим насилием, в те дни были редким явлением в Англии. Тидженс ничего подобного раньше не слышал. Он пришел в страшное волнение, хоть взору его представлялся лишь мирный сельский пейзаж. Полицейский, поблескивая пуговицами, осторожно, бочком, спускался с песчаного холма. Городской полицейский, в серебряном шлеме и полном обмундировании, довольно нелепо смотрелся на природе. Воздух был чист и неподвижен, а происходящее казалось Тидженсу спектаклем на открытом воздухе.

Из-за зеленого холма выбежала невысокая женщина, озираясь, будто загнанный зверь.

«Это она кричала», –  сразу подумал Тидженс. Черная юбка женщины была перепачкана песком –  очевидно, она спускалась с холма кубарем, у полосатой серо-черной шелковой блузки был оторван один рукав, открывая белую нижнюю сорочку. Над краем песчаного холма показались гости клуба, запыхавшиеся и румяные от успешной погони; их красные вязаные жилеты раздувались, как мехи. Черноволосый, сально поблескивая глазками, размахивал куском темной ткани и вопил:

– Раздеть ее! Наголо раздеть!

Спрыгнув с холмика, он налетел на Тидженса.

– Мерзавец! –  проревел Тидженс. –  Только попробуйте! Я вам голову оторву!

– Давай же, Герти, осталось чуть-чуть, –  уговаривала за его спиной светловолосая бегунья.

– Не могу больше… Сердце… –  с трудом дыша, ответила Герти.

Тидженс не сводил взгляда с масляного брюнета. Тот уставился на Тидженса, вытаращив глаза и открыв рот. Его устоявшееся представление о мире, где ни один мужчина не откажется от возможности слегка поколотить женщину, пошатнулось.

– Эргл! Эргл! –  сипло позвал он на помощь приятеля.

Еще один женский вскрик за спиной –  но уже в отдалении –  вызвал у Тидженса чувство досады. Что там еще случилось? Он резко развернулся вместе со всем снаряжением. Красный как рак полицейский, неуклюже переваливаясь и вытянув багровую ручищу, бежал наперерез девушкам, уходящим в сторону канавы. Он был не больше чем в ярде от Тидженса. У того не осталось сил на размышления и окрики. Он спустил сумку с клюшками с плеча и, будто в багажный вагон, швырнул ее под ноги бегущему хранителю порядка. Тот, не отличаясь ловкостью, мгновенно оказался на четвереньках. Немного поразмыслив, поправил съехавший на глаза шлем, аккуратно перевернулся и сел. Его длинное лицо с рыжеватыми усами и деловитыми глазками сохраняло полную невозмутимость. Он вытер лоб красным в белый горох платочком.

Тидженс подошел.

– Какой я неловкий, –  сказал он. –  Надеюсь, вы не ударились? –  Он достал из нагрудного кармана пузатую серебряную фляжку.

Полицейский молчал. Ему тоже приходилось выполнять неприятные задания по долгу службы, и он был глубоко признателен за возможность прекратить погоню под благовидным предлогом.

– Слегка поволновался. Не удивительно.

Излив таким образом душу, он принялся внимательно изучать защелку на крышке фляги. Тидженс помог ее открыть. Девушки, продвигаясь усталой рысью, уже достигли канавы. Светленькая на бегу пыталась поправить съехавшую на затылок шляпку своей спутницы.

Преследователи медленно сходились полукругом. Двое кэдди припустили было бегом, но остановились от окрика министра:

– Стойте, черти! Она вам головы оторвет!

У достопочтенного мистера Уотерхауса был профессионально поставленный голос. Потрепанная Герти боязливо балансировала на доске, перекинутой через канаву; вторая девушка уже перемахнула через нее –  просто взлетела в воздух и приземлилась на ноги как ни в чем не бывало. Как только Герти, оказавшись в безопасности, побежала прочь по широкому торфяному полю, девушка, опустившись на колени, потянула доску на себя.

Бросив мостик в кусты, она выпрямилась, глядя на мужчин, выстроившихся в ряд на другой стороне канавы. И крикнула высоким пронзительным голосом, будто молодой петушок:

– Семнадцать против двоих! Типичное мужское поведение. Вам придется обходить по железнодорожному мосту Кэмбера, мы к тому времени уже будем в Фолкстоне. У нас велосипеды.

Она повернулась было уйти, но, отыскав глазами Тидженса, воскликнула:

– Прошу прощения у тех, кто не пытался нас поймать. Среди вас оказались и такие люди. Но все равно вас было семнадцать, а нас двое.

Затем она обратилась к мистеру Уотерхаусу:

– Почему бы вам не дать женщинам право голоса? Чтобы ничто не угрожало вашему драгоценному гольфу. А следовательно, здоровью нации.

– Идите сюда, мы все спокойно обсудим, –  предложил мистер Уотерхаус.

– Как же, нашли дурочку, –  раздалось в ответ.

Мужчины, стоя рядком, смотрели на простор поля вслед удаляющейся женской фигуре. Никто не осмелился бы прыгнуть –  на дне канавы было футов девять жидкой грязи. В обход, чтобы догнать девушек, надо было делать крюк в несколько миль. Набег был продуман до мелочей.

– Потрясающая женщина! –  заявил мистер Уотерхаус, но остальные не разглядели в ней ничего особенного. Мистер Сэндбах, перестав, наконец, кричать «Эй! Эй!», осведомился, как министр собирается ловить нарушительниц, однако мистер Уотерхаус, бросив: «Да ну тебя, Сэнди!», пошел прочь.

Мистер Сэндбах отказался доигрывать партию с Тидженсом. Он сказал, что Тидженс – погибель Англии. И что собственноручно выписал бы ордер на его арест за препятствие правосудию. Тидженс указал на то, что Сэндбах не мировой судья и не может выписать ордер. Сэндбах, преисполнившись праведного гнева, отошел от Тидженса и накинулся на гостей клуба, которые успели отойти на почтительное расстояние. Лысеющий блондин и масляный брюнет тоже были объявлены погибелью Англии и что-то блеяли в ответ.

Тидженс медленно пересек поле, отыскал мяч, аккуратно ударил –  к его радости, мяч отклонился от намеченного курса на несколько футов меньше, чем он ожидал. Ударил еще раз и, получив тот же результат, занес наблюдения в таблицу. Затем неспешно направился к клубу. Тидженс был доволен. Доволен первый раз за четыре месяца. Сердце билось ровно, солнечные лучи окутывали его ласковым теплом. Склоны старых холмов поросли травой и душистым тимьяном –  крошечные фиолетовые цветочки прятались в низкорослой траве от постоянно пасущихся на холмах овец. Тидженс, обогнув холмы, вышел к илистому устью гавани. Полюбовался извилистыми следами волн на влажной отмели, затем долго беседовал –  в основном жестами –  с финским моряком, капитаном утлого суденышка, пришедшего из Архангельска с поломанной мачтой и щербатой пробоиной там, где должна была висеть якорная цепь. Судно водоизмещением в несколько сотен тонн было сколочено на скорую руку из мягкой древесины за каких-нибудь девяносто фунтов и спущено на воду –  авось не потонет! –  для торговли лесом. Рядом сияла начищенными боками новенькая и аккуратная рыбацкая шхуна, только что построенная для флотилии Лоусторфа. Выяснив ее цену у рабочего, заканчивающего покраску, Тидженс прикинул, что на стоимость шхуны можно построить примерно три архангельских лесовоза, а доходность из расчета за тонну и час будет в два раза меньше.

Так работал ум Тидженса в спокойном состоянии –  собирал точные практические сведения. Собрав достаточно, систематизировал –  не с определенной целью, а потому, что само знание было ему приятно, делало его сильным, словно у него в запасе было нечто, о чем никто не подозревал. Он провел долгий тихий день в размышлениях.

В раздевалке среди шкафчиков, старых плащей и фаянсовых умывальников он встретил генерала. Тот, опираясь рукой на один из умывальников, воскликнул:

– Ну ты, брат, даешь!

– Где Макмастер? –  спросил Тидженс.

Генерал сказал, что отправил Макмастера с Сэндбахом в двухместном автомобиле. Макмастеру нужно было переодеться перед поездкой в Маунтби. Затем повторил:

– Ну ты даешь!

– Вы про полицейского? –  уточнил Тидженс. –  Он вовсе не возражал, что я сбил его с ног.

– Ты еще и полицейского сбил с ног? Этого я не видел, –  сказал генерал.

– Он не хотел ловить суфражисток, –  пояснил Тидженс. –  Это было очевидно.

– Знать ничего не хочу, –  сказал генерал. –  Про это я от Пола Сэндбаха наслушаюсь. Дай ему фунт, и забудем об этом. Я мировой судья.

– Тогда чем вы недовольны? –  спросил Тидженс. –  Я помог им сбежать. Вы не хотели их ловить. Уотерхаус не хотел, полицейский не хотел. Никто не хотел, кроме тех мерзавцев. Тогда в чем дело?

– Черт побери! –  воскликнул генерал. –  Ты забыл, что ты женат?

Тидженс из уважения к генеральским летам и заслугам подавил смех.

– Если серьезно, сэр, –  ответил он, –  я всегда это прекрасно помню. Я отношусь к Сильвии предельно уважительно.

– Не знаю, не знаю… –  покачал головой генерал. –  Я, черт возьми, волнуюсь. Я же старинный друг твоего отца.

В свете, пробивающемся сквозь пыльные матовые стекла, генерал и правда выглядел грустным и усталым.

– Эта девица… твоя подружка? –  спросил он. –  Это ты ей помог все устроить?

– Скажите прямо, что у вас на уме, сэр, –  сказал Тидженс.

Старый генерал, слегка покраснев, ответил со всей откровенностью:

– Я предпочел бы промолчать. Ты гениальный малый. Я только хочу намекнуть, мальчик мой…

– Скажите прямо, сэр, –  сухо попросил Тидженс. –  Как старейший друг моего отца вы имеете право.

– Хорошо, –  сдался генерал. –  Тогда скажи, с кем ты разгуливал по Пэлл-Мэлл в последний день праздника выноса знамени? Пол вас видел. Сказал, что она была похожа на кухарку. Это была сегодняшняя девица?

Тидженс выпрямился.

– Если на то пошло, это была не кухарка, а секретарь издателя. Насколько мне известно, я имею право гулять где захочу и с кем захочу. И никто не вправе вмешиваться. Кроме вас, сэр.

– Ох уж эти выдающиеся умы. Все говорят, что ты гений, –  ворчал генерал.

– Ваше укоренившееся недоверие к уму, –  ответил Тидженс, –  конечно, естественно, но пусть оно не мешает вам справедливо судить обо мне. Уверяю вас, я не сделал ничего постыдного.

– Будь ты глупый лейтенантик и скажи ты мне, что провожал новую горничную матушки до метро, я бы поверил. Но молодой лейтенант никогда не позволил бы себе такую несусветную глупость. Пол утверждает, что ты вышагивал рядом с ней гордый, как король. И где? В самом людном месте, около Хеймаркета!

– Премного обязан Сэндбаху за лестные слова, –  ответил Тидженс. И, подумав, добавил: –  Я действительно обедал с одной дамой недалеко от издательства на улице Хеймаркет. Исключительно по просьбе одного друга, который хотел избавиться от ее общества. Но это, разумеется, между нами.

Тидженс осторожничал, потому что не желал бросать тень на Макмастера, ведь порядочному чиновнику не подобает встречаться с секретаршами. Впрочем, Макмастера он не упоминал, мало ли о каком именно друге шла речь.

Генерал поперхнулся.

– Ей-богу, ты меня за дурака держишь. «Обедал по поручению друга». Наври мне такое штабной офицер, я бы его тут же разжаловал, –  посетовал генерал и укоризненно продолжал: –  Черт возьми, первейший долг солдата, да и вообще любого англичанина, искусно соврать в ответ на обвинение. А ты? –  Генерал опять задохнулся от возмущения. –  Проклятье, про «поручения друга» еще мой дед врал своему отцу. И они еще называют тебя гением! –  Он замолчал и через некоторое время укоризненно заметил: –  Или ты думаешь, я уже выжил из ума?

– Вы, сэр, –  возразил Тидженс, –  умнейший генерал в британской армии. Вам судить –  правду я говорю или ложь.

Тидженс сказал чистую правду, но был рад, что ему не поверили.

Генерал произнес:

– Значит, ты соврал, зная, что я не поверю. Что ж, разумно. Не хочешь разглашать имя женщины. Но смотри, Крисси, –  тон его стал серьезным, –  если девица, которая встала между тобой и Сильвией (если на то пошло, разрушила семью), и есть мисс Уонноп…

– Даму звали Джулия Мандельштайн, –  перебил Тидженс.

– Разумеется… Так вот, если у тебя с мисс Уонноп дело еще не зашло слишком далеко… брось ее. Брось, как порядочный человек, каким ты когда-то был. Подумай, какой удар это будет для матери.

– Генерал, даю вам слово, что… –  начал было Тидженс.

– Довольно объяснений, мальчик мой, –  перебил генерал. –  Теперь послушай меня. Как ты сказал, так и было –  я слово в слово повторю твою историю. Но малышка Уонноп была порядочной девушкой. Ты и сам наверняка знаешь. Конечно, если она связалась с этими дикими суфражистками, всякое могло случиться. Говорят, они все шлюхи. Прошу прощения, если она тебе нравится…

– Мисс Уонноп участвует в демонстрациях? –  спросил Тидженс.

– Сэндбах сказал, –  продолжил генерал, –  что не рассмотрел из огорода, ее ли он видел с тобой на Хеймаркет. Но полагает, что ее. С большой вероятностью.

– Он женат на вашей сестре, –  напомнил Тидженс. –  Значит, должен хорошо разбираться в женщинах.

– Говорю тебе в последний раз. Оставь ее в покое. Ваши отцы дружили, твой отец был большим почитателем старого Уоннопа. Считал его самым блестящим умом партии.

– Разумеется, я наслышан о профессоре Уоннопе, –  ответил Тидженс. –  Ничего нового о нем вы мне не расскажете.

– Охотно верю, –  сухо согласился генерал. –  В таком случае ты знаешь, что он не оставил семье ни гроша, а прогнившее либеральное правительство отказалось платить пенсию его вдове и детям, только потому что он изредка писал для тори. Вдове пришлось невероятно тяжко, они лишь недавно немного встали на ноги, если это можно так назвать. Клодин до сих пор выпрашивает для них персики у садовника.

Тидженс собирался сказать, что миссис Уонноп написала единственный стоящий роман со времен восемнадцатого века. Однако генерал продолжил:

– Послушай меня, мальчик мой. Если уж не можешь обойтись без женщин… Я-то полагал, что Сильвии тебе будет достаточно. Но я знаю мужчин. Я ведь сам не святой. Я как-то слышал, как одна дамочка из мюзик-холла сказала: «Не будь нас, добропорядочным женщинам пришлось бы туго». Пожалуй, она права. Вот и выбери девицу, которой можно купить табачную лавку, и там ее навещай. А не разгуливай по Хеймаркету. Если, конечно, располагаешь средствами, в чем я сомневаюсь. Дело, разумеется, твое. Однако, сдается мне, ты в долгах. Сильвия как-то обронила в разговоре с Клодин, что…

– Не верю, что Сильвия что-то рассказывала леди Клодин. Она не станет болтать.

– Не рассказывала! –  воскликнул генерал. –  Я же говорю –  «обронила»! Мне и этого не стоило тебе сообщать, но ты же знаешь, как женщины умеют выведывать. А Клодин любой даст фору.

– Сэндбах ей, разумеется, помог, –  заметил Тидженс.

– О, этот тип хуже любой женщины, –  согласился генерал.

– В чем меня обвиняют? –  уточнил Тидженс.

– Слушай, –  раздраженно сказал генерал, –  я тебе не ищейка, мне просто нужна правдоподобная версия, чтобы рассказать Клодин. Пусть даже не очень правдоподобная. Да что там –  очевидная ложь подойдет, лишь бы ты не разгуливал на глазах у всех по Хеймаркет с малышкой Уонноп, пока твоя жена находится в отъезде –  по понятным теперь причинам.

– И все же, –  настаивал Тидженс, –  что именно «обронила» Сильвия?

– Только то, –  ответил генерал, –  что ты… точнее, твои взгляды безнравственны. Признаться, ты и меня порою озадачиваешь. Если твои взгляды отличаются от общепринятых, надо держать их при себе, иначе тебя обязательно сочтут безнравственным. Поэтому Пол Сэндбах к тебе и придирается. Еще ты транжира… Вечные экипажи, такси и телеграммы. Знаешь, мальчик мой, времена сейчас совсем не те, что были, когда мы с твоим отцом обзавелись женами. Раньше мы считали, что младший сын может прожить на пять сотен фунтов в год. А тут еще эта девушка.

Генерал, заметно волнуясь, пытался найти слова.

– Тебе это, возможно, не приходило в голову. Впрочем, у Сильвии, конечно, есть собственный доход. Понимаешь, о чем я? Если ты будешь жить не по средствам… В общем, ты тратишь деньги Сильвии на другую женщину, и общество этого не одобряет. Миссис Саттеруайт –  та всегда на твоей стороне. Что бы ни было! Клодин ей писала. Красивый и обходительный зять может повлиять на женщину. Но знай, если бы не твоя теща, Клодин давно перестала бы тебя принимать. И не только она, –  закончил он решительно.

– Благодарю вас, –  сказал Тидженс. –  Думаю, достаточно. Дайте мне пару минут поразмыслить над вашими словами.

– Вымою руки и надену пальто, –  с огромным облегчением откликнулся генерал.

По прошествии двух минут Тидженс заключил:

– Нет, сказать мне нечего.

Генерал с воодушевлением воскликнул:

– Вот и молодчина! Покаяние –  путь к исправлению. И вот еще что: проявляй больше уважения к вышестоящим. Все говорят, что ты гений. Слава богу, что ты не под моим началом. Ты, конечно, хороший парень, я не сомневаюсь. Но ты из тех, кто всю дивизию на уши поставит. Настоящий… как его там? Дрейфус!

– Вы считаете Дрейфуса виновным? –  спросил Тидженс.

– Черт побери! Он хуже виновного. Подозрительный, но не подкопаешься. Проклятье мира.

– Вот как… –  протянул Тидженс.

– Проклятье и есть, –  подтвердил генерал. –  Такие типы расшатывают общество. Никогда не знаешь, как к ним относиться. Невозможно их понять. К тому же он умен. Наверняка уже дослужился до бригадного генерала. –  Генерал приобнял Тидженса за плечи. –  Ну ладно, мальчик мой. Пойдем-ка лучше выпьем настойки. Верное средство от всех бед.

Тидженсу не скоро удалось подумать о своих собственных бедах. Экипаж, который вез их обратно, медленно и торжественно катил по извилистой дороге меж болот, приближаясь к вычурно-живописному нагромождению красных башенок старого города. Пришлось выслушивать генерала. Тот утверждал, что Тидженсу лучше не появляться в гольф-клубе до понедельника. Генерал сам найдет Макмастеру хорошую компанию. Макмастер –  парень что надо, разумный. Вот бы Тидженсу подзанять у него здравого смысла.

На поле генерала атаковали гости клуба –  им не понравилось, что их в лицо обозвали мерзавцами, поэтому они собирались обратиться в полицию. Генерал вежливо заметил, что они и есть мерзавцы и посему с понедельника не будут допущены в клуб. Впрочем, до понедельника они имеют право посещения, и никто не хочет скандала. Сэндбах тоже был страшно зол на Тидженса.

Тидженс сказал, что во всем виноваты нынешние времена, допустившие в джентльменское общество таких проходимцев, как Сэндбах. Даже если ты ведешь себя предельно порядочно, набегут эти проныры, напридумывают про тебя гадостей и всем раззвонят. Конечно, Сэндбах –  шурин генерала, оговорился Тидженс, но до чего противный тип. Сил нет!

– Знаю, мой мальчик, знаю, –  согласился генерал. –  Но так уж устроено общество. Клодин нужно было содержать, а Сэндбах –  хороший муж: внимательный, непьющий, правильных взглядов. Распутник, конечно, но что поделаешь. Клодин использовала все свое влияние –  женщины это умеют, –  чтобы устроить мужа дипломатом в Турцию, подальше от миссис Крэндалл, главной противницы суфражисток в городе. Поэтому Сэндбах так рассердился на тебя, –  подробно пояснил генерал.

Тидженс всегда гордился умением быстро обдумать дело и после забыть о нем. Генерала он слушал краем уха. Обвинения в его адрес были ужасными, но Тидженс знал –  если упорно молчать, слухи постепенно стихнут. А если в клубах и прочих приличных местах продолжат говорить о нем ерунду, то пусть лучше считают его самого распутником, чем его жену развратницей. Это было вопросом мужской гордости, очевидным выбором для английского джентльмена. Если бы Сильвию было не в чем упрекнуть –  как и его самого, то он, разумеется, оправдался бы, по крайней мере, перед генералом. Однако он, проявив благоразумие, не стал оправдываться слишком рьяно. Генерал поверил бы ему. Но у него были веские причины. Речь шла не только о его гордости. Был еще ребенок, живущий у сестры Эффи. Для мальчика распутный отец гораздо лучше, чем гулящая мать.

Генерал разглагольствовал о прочности приземистого замка, который поблескивал на солнце на равнине слева. Так, мол, уже не строят.

Тидженс возразил:

– Вы глубоко заблуждаетесь, генерал. Все замки, построенные вдоль этого побережья в 1543 году Генрихом VIII, возводились на скорую руку. Судя по летописям, Дил, Сэндгейт, Рай и Гастингс были слеплены за один год.

– Ты неисправим. Все на свете знаешь, –  рассмеялся генерал.

– Сами взгляните на это безобразие. Фасады из кайенского камня, принесенного морем, а остальное –  булыжник и всякий мусор. Или вот еще. Всем известно, что британские полевые пушки лучше французских, не так ли? Об этом говорят в парламенте, в газетах, кричат со всех трибун, и публика верит. Но на самом деле наши пушки крошечные и выстреливают всего около четырех снарядов в минуту, а французские семидесятипятки оснащены дульным тормозом для предотвращения отдачи. Кто, по-вашему, победит?

Генерал выпрямился на сиденье.

– Откуда, черт возьми, ты все это знаешь? –  воскликнул он. –  При чем тут пушки?

– При том, –  пояснил Тидженс, –  что сначала мы восхищаемся постройками Генриха VIII, а потом ввязываемся в войну, располагая допотопными пушками и скверными боеприпасами. Вы уволили бы любого своего штабного офицера, кто заявил бы, что мы не устоим против французов и минуты.

– Как бы там ни было, –  заключил генерал, –  слава богу, что ты не в моем штабе –  ты бы меня за неделю с ума свел. А по поводу общественного мнения…

Тидженс не слушал. Он думал о том, что сброд вроде Сэндбаха не имеет понятия о мужской солидарности. Бездетная женщина с откровенно гулящим мужем, как леди Клодин, разумеется, уверена, что все мужчины изменяют.

– Кто сказал тебе про французские пушки? –  поинтересовался генерал.

– Вы! Три недели назад.

Как и все остальные дамы. Они будут счастливы отыграться на нем за неверных мужей. Перестанут принимать? Ну и пусть! Бесплодные злыдни и гулящие евнухи! Вспомнив, что, возможно, не является отцом собственному ребенку, Тидженс застонал.

– Что я такого сказал на этот раз? –  спросил генерал. –  Фазаны действительно не едят кормовую свеклу.

– Нет-нет! Я просто вспомнил о налогах, –  предоставил разумное оправдание Тидженс.

Но на душе у него было неспокойно. Никак не удавалось все обдумать и, разложив по полочкам, успокоиться. Он продолжал разговаривать сам с собой.

Достопочтенный мистер Уотерхаус любовался видом, стоя у большого полукруглого эркерного окна своей гостиницы. Увидев Тидженса, он приветственно махнул ему рукой. Считая Тидженса разумным человеком, мистер Уотерхаус надеялся, что тот поможет ему остановить преследование девушек. Сам он не мог действовать напрямую, но небольшая сумма денег или обещанное повышение могли бы помочь этим безумным женщинам и не допустить огласки сегодняшнего налета.

Это было делом несложным, поскольку достопочтенный министр бывал в клубных гостиных, а рядом в баре пили мэр, городской секретарь, местный начальник полиции, врачи и адвокаты. Договорившись предварительно, он мог спокойно зайти в бар пропустить стаканчик, к великой радости всех присутствующих.

Тидженс рассчитывал, ужиная наедине с министром, поговорить о финансовом акте, принятом лейбористской партией. Министр показался ему довольно приятным: не слишком глупым, не злым –  разве что в шутках. Мистер Уотерхаус выглядел крайне усталым, однако оживился после пары стаканчиков виски, а яблочному пирогу со сливками и вовсе радовался, как ребенок. Нашумевший финансовый акт, до основания потрясший политические устои страны, совершенно не служил нуждам и чаяниям рабочего класса, однако мистер Уотерхаус, очевидно, искренне об этом не знал. Он с благодарностью принял многие поправки Тидженса в актуарных расчетах. За портвейном они пришли к согласию относительно двух основополагающих законодательных принципов: платить рабочим четыреста фунтов в год минимум, а промышленников, которые будут давать меньше, вешать. В этом закоренелый консерватор Тидженс и крайний левый радикал Уотерхаус пришли к общему мнению.

Проникнувшись простодушием и искренностью министра, Тидженс, не склонный ненавидеть кого бы то ни было, невольно задумался: отчего люди так хороши по отдельности и так отвратительны в массе? Возьми дюжину мужчин, приятных и интересных, преданных своему делу, собери их в правительство или клуб, и тут же начнутся угнетения, погрешности, сплетни, кляузы, вранье, коррупция и подлость. Не люди, а хорьки и шакалы. Да что там –  обезьяны! Вот и все общество.

Тидженс и мистер Уотерхаус провели остаток вечера вместе.

Пока Тидженс беседовал с полицейским, министр курил дешевые сигареты на крыльце, а на прощанье настойчиво передавал наилучшие пожелания мисс Уонноп, прося ее прийти и обсудить право голоса для женщин в любой день в его личном кабинете в палате общин. Мистер Уотерхаус решительно отказался верить, что мисс Уонноп организовала набег без помощи Тидженса. «Женщине такое не под силу», –  заявил он, прибавив, что Тидженс везунчик, а девушка –  полный восторг.

Оказавшись в своей мансарде, Тидженс разволновался. Он долго ходил из угла в угол и наконец разложил пасьянс, чтобы отделаться от навязчивой тревоги и обдумать, как они теперь будут жить с Сильвией. Хорошо бы избежать скандала, постараться жить на свои средства, а главное –  избавить ребенка от влияния матери. План был хорош, но трудно осуществим. Блестящий ум Тидженса производил расчеты, а руки перекладывали с места на место королей и дам, выстраивая последовательности.

Внезапное появление Макмастера произвело неожиданный эффект. Тидженсу стало дурно, в голове помутилось, комната поплыла перед глазами. Перед изумленным взглядом Макмастера он, залпом выпив свой виски, свалился в постель, едва осознавая, что его друг пытается ослабить ему воротник. Тидженс понял: он слишком долго подавлял бессознательные чувства, и теперь бессознательное взяло верх, временно парализовав и тело, и ум.

– Ты слишком добра ко мне, Валентайн, –  говорила миссис Дюшмен, поправляя крохотные цветочки в стеклянной чаше с водой. Цветочки в середине стола слегка разбавляли засилие серебряных предметов –  высокие подставки с персиками, массивные вазы с розами, роняющими лепестки на камчатую скатерть. Главное укрепление громоздилось во главе стола –  две огромные серебряные урны, внушительный серебряный чайник на треноге и несколько серебряных ваз с высокими синими, расправленными веером метелками дельфиниума. Комната для завтрака представляла собой длинную залу с высокими потолками, присущими постройкам восемнадцатого века. Стены были обиты темным деревом, и в центре каждой деревянной панели, как раз напротив света, висели картины медово-оранжевых тонов, изображающие корабельные снасти в рассветной дымке. Внизу каждой золотой рамы красовалась табличка с надписью «Дж. М. В. Тернер»[28]. Стулья, расставленные вдоль длинного стола, накрытого на восемь персон, имели изящные резные спинки в стиле Чиппендейла[29]; на буфете красного дерева на фоне зеленых шелковых штор были выставлены громадный окорок в сухарях, пирамидка персиков на блюде, большой мясной пирог с блестящей корочкой, бледные сферы грейпфрутов в вазе, а также густой студень из нескольких сортов мяса.

– О, женщины должны поддерживать друг друга в наше время, –  ответила Валентайн Уонноп. –  Я давно завтракаю с тобой каждую субботу. Не могла же я бросить тебя сегодня.

– Я безмерно благодарна тебе за поддержку. Сегодня, возможно, не стоило рисковать. Впрочем, я просила Пэри не пускать его в столовую до четверти десятого.

– В любом случае это ужасно смело с твоей стороны. Думаю, риск вполне оправдан.

Миссис Дюшмен, в который раз обойдя стол, пошире расправила дельфиниумы.

– Хороший заслон, –  заметила она.

– Да, его никто не увидит, –  с готовностью подтвердила ее подруга и призналась: –  Послушай, Эди. Насчет меня не волнуйся. Если ты думаешь, что за твоим столом я услышу нечто, что меня испортит, ты сильно ошибаешься. Я девять месяцев работала прислугой и жила в Илинге в компании трех мужчин, больной хозяйки и пьющей поварихи. Так что твоя совесть чиста. И довольно об этом.

– О, Валентайн! –  воскликнула миссис Дюшмен. –  Как мама тебя отпустила?

– Мама не знала, –  ответила девушка. –  Она была вне себя от горя. Все девять месяцев просидела, глядя в одну точку. Я должна была зарабатывать двадцать пять шиллингов в неделю ей на жилье и еду. Еще надо было платить за школу Гилберта. И содержать его на каникулах.

– Непостижимо! –  воскликнула миссис Дюшмен. –  Я просто отказываюсь понимать.

– Конечно, ты не понимаешь, –  ответила девушка. –  Ты добра ко мне, как те великодушные люди, которые сообща выкупили на аукционе и вернули матери библиотеку моего отца. Правда, хранение на складе обходилось в пять шиллингов в неделю, а в Илинге меня вечно упрекали за дешевые ситцевые платья. Но хватит о грустном, –  прервала она себя. –  Ты принимаешь меня у себя, несмотря на отсутствие «рекомендаций», которые требуются в приличных домах. Ты была ко мне очень добра и ни о чем не спрашивала. Однако вчера правда вышла наружу: я рассказала одному мужчине, что девять месяцев работала прислугой. Я попыталась объяснить, почему стала суфражисткой. Поскольку я просила его об одолжении, он имел право знать.

– О, дорогая!.. –  воскликнула миссис Дюшмен, порывисто протянув к подруге руки.

– Подожди, –  сказала мисс Уонноп. –  Дай мне сказать. Я умалчиваю об этой странице в моей биографии не потому, что стыжусь самого факта. Мне стыдно лишь за собственную глупость. Понимаешь, я устроилась по глупости, а дальше работала из упрямства. Наверное, было бы разумнее собирать милостыню с добрых людей на содержание матери и мое образование. Но наравне с уоннопской невезучестью я унаследовала гордость. Я не могла просить милостыню! Мне тогда было всего семнадцать. Мы всем сказали, что после распродажи имущества мы уедем в деревню. Я почти не образована –  только наполовину, потому что мой отец был незаурядным человеком и обладал своими взглядами на жизнь. Он, например, вместо того чтобы отправить меня в Кембридж, прочил мне спортивную карьеру. Не знаю, откуда взялась эта причуда. В общем, я хочу донести две вещи. Первую я уже озвучила: ничто услышанное в твоем доме (хоть на английском, хоть на латыни) меня не шокирует и не развратит. Кстати, латынь я понимаю не хуже английского, потому что отец с малых лет учил нас с Гилбертом древнему языку. И да, я стала суфражисткой потому, что была прислугой. Пусть я бывшая служанка и убежденная суфражистка, а ты дама традиционных взглядов, не думай, пожалуйста, обо мне плохо! Что бы там ни болтали про суфражисток, я невинна. Чиста и душой, и телом, и помыслами.

– Ах, Валентайн! –  воскликнула миссис Дюшмен. –  Неужели ты носила чепец и фартук? Ты! В чепце и фартуке!

Мисс Уонноп ответила:

– Да, носила чепец и фартук. Гнусавила «да, мэм» в ответ на приказы хозяйки, а еще спала под лестницей. Не делить же комнату с пьяной кухаркой.

Миссис Дюшмен, подбежав и схватив мисс Уонноп за обе руки, поцеловала ее сначала в левую щеку, потом в правую.

– О, Валентайн! –  сказала она. –  Ты героиня. Тебе ведь всего двадцать два. Ой, кажется, машина подъезжает.

Машина не подъезжала, а мисс Уонноп ответила:

– Никакая я не героиня. Вчера даже не смогла заговорить с министром. Это Герти к нему обратилась. Я же переминалась с ноги на ногу, заикаясь: «П-п-право г-г-голоса для ж-ж-женщин». Надо было всего лишь заговорить с незнакомым мужчиной, а я струсила.

– Именно это, –  возразила миссис Дюшмен, по-прежнему держа подругу за обе руки, –  и доказывает твою смелость. Настоящий герой тот, кто делает что-то наперекор страху, верно?

– О, мы спорили об этом с отцом, когда нам было по десять лет. Трудно сказать. Надо сперва дать определение смелости. А я трусиха… Я ведь могу ораторствовать перед целой толпой. Почему у меня не хватило духу заговорить с одним человеком? Правда, я обратилась к толстому гольфисту с выпученными глазами, чтобы он спас Герти. Но это совсем другое дело.

Миссис Дюшмен встряхнула обе руки подруги.

– Как ты знаешь, Валентайн, –  начала она, –  я старомодная. Считаю, что место женщины рядом с мужем. Но в то же время…

Мисс Уонноп отстранилась.

– Не надо, Эди, перестань. Если ты так считаешь, мы враги. Ты пытаешься усидеть на двух стульях, вот в чем твоя беда. А я и правда трусиха. Страшно боюсь тюрьмы, ненавижу скандалы. Слава богу, мне нужно заботиться о маме, а то пришлось бы участвовать в протестах по-настоящему. Как бедняжка Герти, которая прячется у нас на чердаке. Она ведь проплакала всю ночь, к тому же ее аденоиды замучили. Тем не менее уже пять раз побывала в тюрьме и объявляла голодовку. Ни на секунду не дрогнула. Я же с виду кремень, а тюрьмы боюсь. Нервничаю, как нашкодивший ребенок. Несу бог знает что. Вздрагиваю от каждого шороха, потому что мне чудится, что за мной пришли полицейские.

Миссис Дюшмен пригладила светлые волосы подруги, заправив за ухо выбившийся локон.

– Давай я научу тебя укладывать волосы, –  предложила она. –  Ведь в любой момент ты можешь встретить свою судьбу.

– Ну еще бы –  «моя судьба»! –  воскликнула мисс Уонноп. –  Спасибо за тактичную смену темы. Но «моя судьба» скорее всего окажется женатой. Уоннопам не везет.

– Не говори так! –  с чувством воскликнула миссис Дюшмен. –  Почему ты упорно считаешь себя невезучей? Твоей маме, например, повезло. У нее есть положение в обществе и заработок.

– Она не Уонноп, –  пояснила девушка. –  Только по мужу. Настоящих Уоннопов казнили, лишали имущества, ложно обвиняли, они разбивались в каретах, выходили замуж за авантюристов или умирали нищими, как отец. С начала времен. К тому же у матери есть талисман.

– Какой? –  оживилась миссис Дюшмен. –  Драгоценный?

– Разве ты не знаешь о мамином талисмане? Она всем рассказывает. Ты правда не слышала о спасителе с шампанским? Как-то раз она сидела в съемной комнатушке, думая о самоубийстве, и тут появился он –  имени я не помню –  мама всегда называет его «мой талисман» и велит так и упоминать в молитвах. Талисман давным-давно учился с моим отцом в университете в Германии и очень его любил, но потерял связь. Когда отец умер, он был за границей, но сразу вернулся, услышав новость.

«Что тут происходит, миссис Уонноп?» –  возмутился он.

Она все рассказала.

«Вам необходимо выпить шампанского», –  был его ответ.

Он дал служанке соверен и отправил за бутылкой «Вдовы Клико». Отбил горлышко о каминную полку, потому что долго не несли открывашку. Стоял над мамой, пока она не выпила полбутылки из стаканчика для полоскания рта. Пригласил пообедать… ох, как же здесь холодно!.. что-то внушал… Устроил ее на работу в газету, которой частично владеет, –  писать передовицы.

– Ты вся дрожишь, –  заметила миссис Дюшмин.

– Я знаю, –  откликнулась мисс Уонноп и быстро продолжила: –  Знаешь, мама ведь всегда писала статьи за отца. Он придумывал идеи, но писать не умел, а у нее чудесный слог. С тех пор «мамин талисман» всегда выручает ее в трудных ситуациях. Потом в газете ей устроили скандал, пригрозив уволить за неточности. Она часто допускает ошибки. Спаситель написал для нее список вещей, которые должен знать каждый журналист, пишущий для первых полос. Например, кто сейчас Архиепископ Йорка и что у власти сейчас либералы. Однажды он предложил: «Почему бы вам не написать книгу о том, что вы мне рассказали?» Дал ей денег, чтобы она могла снять дом, где мы сейчас и живем, и спокойно писать. Ах, не могу продолжать! – Мисс Уонноп разрыдалась. –  Как вспомню эти ужасные дни! А как ужасно было вчера –  ты не представляешь.

Она ожесточенно потерла глаза костяшками пальцев, решительно уклонившись от объятий миссис Дюшмен и отвергнув носовой платок. Потом воскликнула с негодованием:

– Какая же я нечуткая! У тебя такое творится. Ты думаешь, я не ценю незаметный героизм, который ты проявляешь дома, пока мы маршируем с флагами и кричим? Но мы просто хотим, чтобы женщины, как ты, перестали страдать душой и телом изо дня в день, поэтому мы…

Миссис Дюшмен, присев на стул около окошка, зарылась лицом в носовой платок.

– Почему женщины в твоем положении не заводят любовников? –  горячо спросила мисс Уонноп. –  Хотя некоторые заводят.

Миссис Дюшмен подняла глаза, ее бледное личико, несмотря на следы слез, сохраняло выражение достоинства.

– Ах, нет, Валентайн! –  нараспев произнесла она. –  В целомудрии своя красота и сила. Я не ханжа. Никого не сужу. Но стремлюсь всю жизнь хранить верность одному человеку –  и словом, и делом. Хоть это порою нелегко, как…

– Как пробежать с яйцом в ложке? –  подсказала мисс Уонноп.

– Ну, я воспользовалась бы иным сравнением, –  мягко заметила миссис Дюшмен. –  Пожалуй, лучше подойдет Аталанта, бегущая к цели, не сворачивая к золотому яблоку. Мне всегда казалось, что эта прекрасная старая легенда именно о верности.

– Не знаю… –  протянула мисс Уонноп. –  Когда я читала, что говорит о ней Рескин в «Оливковом венке». Ой, нет! Это было в «Королеве воздуха». Он все неверно трактует, да? В общем, мне всегда приходило в голову сравнение с эстафетой –  там тоже главное не смотреть по сторонам.

– Дорогая! Ни слова против Джона Рескина в этом доме! –  предостерегла миссис Дюшмен.

Чей-то громогласный бас объявил:

– Пожалуйте сюда. Дамы наверняка там.

Мисс Уонноп вздрогнула.

Мистер Дюшмен заведовал тремя приходами, что мог позволить себе только очень состоятельный человек, ибо жалования за это он не получал. Соответственно, в его распоряжении находились три викария –  и все трое были крупными мужчинами, больше похожими на профессиональных боксеров, чем на священнослужителей. Поэтому, когда в сумерках мистер Дюшмен, который и сам был недюжинного телосложения, с тремя помощниками шел по улице, у любого головореза сердце уходило в пятки.

Второй помощник, мистер Хорсли, обладал к тому же громоподобным голосом. Выкрикнув четыре-пять слов, он восклицал: «Ха!», затем выкрикивал еще четыре-пять слов и опять вставлял «Ха!». У него были огромные запястья, торчащие из рукавов сутаны, огромный кадык, бесцветное, худое, но широкоскулое лицо, коротко остриженная голова и сильно запавшие глаза; когда он начинал говорить, остановить его было невозможно, поскольку он заглушал всех кругом.

Тем утром, на правах завсегдатая дома, он проводил в комнату для завтрака мистера Тидженса и Макмастера, которые подъехали к дому как раз, когда он поднимался по парадной лестнице. У него было что рассказать, поэтому официальное знакомство получилось слегка скомканным.

– Осадное положение, дамы. Ха! –  проревел он и гоготнул. –  Чрезвычайное положение. Слушайте!

Оказалось, что прошлым вечером после ужина мистер Сэндбах и полдюжины молодых джентльменов, ужинавших в Маунтби, вооружившись тяжелыми тростями, отправились прочесывать деревенские улочки на мотоциклах. В поисках суфражисток! Они останавливали каждую встречную женщину, оскорбляли, угрожая тростями, и допрашивали. Деревенские ополчились в ответ.

История со всеми отступлениями и повторами получилась довольно длинной, и Тидженс с мисс Уонноп смогли рассмотреть друг друга. Мисс Уонноп всерьез опасалась, что этот нескладный здоровяк, узнав ее, сразу же сдаст полиции, которая наверняка без устали их ищет (ее и Герти, которую Валентайн опрометчиво оставила отдыхать на чердаке под присмотром миссис Уонноп). На поле для гольфа молодой человек выглядел совершенно естественно, здесь же в мешковатой одежде, с огромными ручищами, с белой прядью на одном коротко остриженном виске, бесстрастным, почти неподвижным лицом он производил двоякое впечатление. Некоторые части интерьера, например окорок, мясной пирог, студень и, пожалуй, розы ему подходили, а вот картины Тернера, изящные шторы, струящееся платье и янтарные украшения миссис Дюшмен шли вразрез. Как и стулья Чиппендейла. Несмотря на волнение, страх быть пойманной и оглушительный рассказ, Валентайн невольно отметила, что шотландский твид его костюма хорошо сочетается с ее юбкой, и совершенно неуместно обрадовалась, что надела свежую шелковую блузку кремового цвета, а не простенький полосатый хлопок, как в прошлый раз.

Тут она была права.

В любом человеке уживаются две части, и одна из них противоречит другой: эмоции противостоят разуму, интеллект –  чувствам, а первое впечатление немного, совсем чуть-чуть, опережает мысль. И именно поэтому оно впоследствии плохо поддается доводам рассудка. Накануне Тидженс много думал о молодой женщине, которую генерал Кэмпион назначил ему в любовницы. Якобы он погубил себя, разрушил семью и спустил на нее деньги жены. Чистая ложь. Однако, с другой стороны, это вполне могло бы быть правдой. В определенных обстоятельствах, при наличии подходящей женщины многие весьма солидные мужчины делали подобное. Кто знает, может быть, его самого поймают на измене. Но погубить себя из-за неприметной молодой особы в хлопковой рубахе… Да еще и бывшей прислуги. Такую нелепую сплетню даже в гольф-клубе не придумают.

Таково было первое –  весьма яркое –  впечатление. Напрасно рассудок твердил, что девушка не прислуга по происхождению, ведь она дочь профессора Уоннопа и умеет прыгать. Тидженс свято верил, что главное классовое различие заключается в способности высших кругов отрывать ноги от земли, чего простонародье делать не умеет.

Однако первоначальное впечатление не исчезало. Мисс Уонноп осталась для него прислугой. Скажем, компаньонкой по своей природе. Она была из хорошей семьи, первые Уоннопы упоминались в 1417 году в деревне Бердлип, графства Глостершир –  вероятно, они разбогатели после Азенкура[30]. Но даже в хороших семьях у выдающихся людей иногда рождаются… компаньонки. Наследственность порою непредсказуема. Тидженс признавал героизм мисс Уонноп, предполагая, что та пожертвовала молодостью ради литературного дара матери и обучения брата, но все равно видел ее всего лишь компаньонкой. Героизм, конечно, прекрасен, жертвенные особы достойны восхищения и даже святы. Однако если героини при этом выглядят измученными и потрепанными, то безусловно будут обласканы лишь на небесах. На грешной земле мужчина его круга вряд ли возьмет такую женщину в жены. И, уж конечно, не станет тратить на нее деньги супруги. Вот в чем заключалась суровая правда.

Теперь Тидженс увидел мисс Уонноп в ином свете: шелк вместо хлопчатобумажной рубахи, блестящие локоны вместо полотняного чепца, прелестная тонкая шея, стройные лодыжки в аккуратных туфельках, здоровый румянец и ни следа вчерашней хмурости. Невысокая, стройная и здоровая, она прекрасно держалась в обществе, безо всякого стеснения устремив на него огромные голубые глаза.

«Черт побери! –  сказал себе Тидженс. –  И правда восторг. Оказывается, я не прогадал с любовницей».

В том, что мысли его приняли такой оборот, он винил Кэмпиона, Сэндбаха и клубные сплетни. Молва, жестокая, грубая и глупая, все же не сводит всех подряд. Если мужчине и женщине приписывают союз, они, как правило, подходят друг другу. И тут начинает работать сила внушения.

Взглянув на миссис Дюшмен, он нашел ее бесконечно заурядной и скучной. Ему не нравилось ее синее платье с пышными рукавами и многоярусными юбками, а мутный янтарь, по его мнению, предназначался исключительно для мундштуков торговцев, но никак не для женских волос. Вернувшись взглядом к мисс Уонноп, он заключил, что она стала бы подходящей женой для Макмастера –  ему нравятся бойкие девицы, а эта к тому же вполне похожа на настоящую леди.

Мисс Уонноп обратилась к миссис Дюшмен, перекрикивая раскаты баса мистера Хорсли:

– Не сесть ли мне поближе к краю, чтобы разливать чай?

– Нет, мисс Уонноп, –  крикнула в ответ миссис Дюшмен. –  Я попросила разливать мисс Фокс. Она все равно почти глухая. –  (Мисс Фокс была бедной сестрой покойного викария). –  Вы развлекайте мистера Тидженса.

Тидженс обратил внимание, что у миссис Дюшмен приятный звучный голос, который пробивался сквозь громыхания мистера Хорсли, как песнь дрозда сквозь шум бури. Очень мелодичный. А еще отметил, что мисс Уонноп досадливо поморщилась.

Мистер Хорсли, поворачиваясь то вправо, то влево, вещал, будто по очереди направляя на собеседников рупор. В данный момент он орал на Макмастера, и близился черед Тидженса услышать рассказ о сердечном приступе миссис Хаглен из поместья Ноубис. Однако его очередь так и не настала.

В комнату стремительно вошла круглолицая румяная дама лет сорока пяти с красивыми глазами; судя по новому черному платью, недавно овдовевшая. Она тронула мистера Хорсли за плечо и, поскольку тот продолжал вещать, перехватив его жестикулирующую руку, пожала.

Спросила громко и требовательно:

– Кто тут критик Макмастер? –  Затем в наступившей тишине обратилась к Тидженсу: –  Вы критик Макмастер? Нет? Значит, он!

Она повернулась к Макмастеру, начисто утратив интерес к Тидженсу, что тот счел невиданной доселе невежливостью, однако, уважая деловой подход, даже не оскорбился. Дама тем временем говорила Макмастеру, ненавязчиво оттесняя его к окну:

– Знаете ли, мистер Макмастер, моя новая книга выйдет в следующий четверг.

– Мама, что с Герти? –  тихо спросила ее мисс Уонноп.

– Герти? –  удивленно, будто очнувшись ото сна, откликнулась миссис Уонноп. –  Ах, Герти! Спит крепким сном. До четырех не проснется. Я велела Ханне на нее поглядывать время от времени.

Мисс Уонноп бессильно уронила руки.

– Ох, мама! –  вырвалось у нее.

– Ах да! –  вспомнила миссис Уонноп. –  Ты же хотела отпустить сегодня Ханну… Ханна –  наша поденщица, –  пояснила она Макмастеру и с энтузиазмом продолжила: –  Вам будет крайне интересно услышать о моей новой книге. Вам, журналистам, не помешает маленькое предварительное пояснение. –  Она потащила слабо протестующего Макмастера подальше от стола.

Дело в том, что, уже усаживаясь в коляску, чтобы ехать в дом пастора (мисс Уонноп не умела править лошадьми), она обмолвилась матери, что за завтраком будут двое джентльменов. Имени одного она не знала, а другой –  известный критик Макмастер.

– Критик? Какой критик? –  оживилась миссис Уонноп.

– Не знаю, –  ответила дочь, –  наверное, книжный.

Ретивый черный конь не успел преодолеть и двадцати ярдов, как возница, оглянувшись, сообщил:

– Ваша матушка чего-то вам кричит.

Мисс Уонноп велела ехать дальше. По ее расчетам, она должна была вернуться домой к ланчу. В ее отсутствие мама будет иногда проведывать мисс Уилсон; Ханне, поденной работнице, дадут выходной. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Ханна узнала, что в одиннадцать утра у них на чердаке спит совершенно незнакомая девушка. В противном случае новость моментально облетит всю округу и наведет на след полицию.

Однако миссис Уонноп была женщиной деловой. Заслышав о каком-нибудь рецензенте в пределах досягаемости, она тут же навещала его с корзинкой свежих яиц. Едва дождавшись прислугу, она отправилась в дом пастора пешком. Ее не испугала бы никакая полиция; к тому же она и думать забыла о всякой опасности. Ее появление очень обеспокоило миссис Дюшмен –  та рассчитывала усадить гостей и начать завтрак до появления мужа. Это оказалось трудной задачей. Явившаяся без приглашения миссис Уонноп отказывалась разлучаться с мистером Макмастером. Мистер Макмастер уже объяснил, что пишет не газетные рецензии, а статьи для солидных периодических изданий, на что миссис Уонноп заявила, что именно статья в солидном периодическом издании и нужна ее книге. Затем она принялась рассказывать мистеру Макмастеру, как именно лучше написать о ее творчестве. Миссис Дюшмен дважды почти удалось провести Макмастера к положенному месту, однако миссис Уонноп оттесняла его обратно к окну. Наконец, миссис Дюшмен заняла выгодную стратегическую позицию, решительно сев на стул по правую руку от мистера Макмастера. Затем возгласом: «Мистер Хорсли, усадите же даму рядом с собой и поухаживайте за ней», она устранила миссис Уонноп, которая чуть не заняла пустующее место мистера Дюшмена во главе стола –  уже взялась за резную чиппендейловскую спинку. Этого никак нельзя было допустить, потому что мистер Дюшмен оказался бы среди гостей без присмотра.

Мистер Хорсли, рьяно взявшись за дело, столь решительно повел миссис Уонноп к месту, что та сочла его неотесанным и странным. Мистеру Хорсли отвели стул рядом с мисс Фокс, седой старой девой, которая сидела за заграждением из серебряных самоваров и кофейников, ловко поворачивая краники из слоновой кости. Его место миссис Уонноп тоже попыталась занять в надежде, что, раздвинув серебряные вазы с дельфиниумами, сможет видеть Макмастера наискосок и докричаться до него через стол. Этот маневр также не удался, поэтому ей пришлось смириться и сесть на стул, предназначенный мисс Уилсон, которая должна была быть восьмой гостьей. Усевшись, она погрузилась в уныние и изредка жаловалась дочери:

– Здесь ужасно принимают. Из рук вон плохо.

Она едва поблагодарила мистера Хорсли, поставившего перед ней тарелку с морским языком; Тидженса и вовсе не удостоила взглядом.

Миссис Дюшмен, сидя рядом с Макмастером, неотрывно смотрела на маленькую дверь в дальнем конце комнаты; ею вдруг овладела ужасная тревога. Поддавшись чувству, она сказала гостю то, о чем собиралась умолчать:

– Боюсь, вы зря проделали дальний путь. Все равно от моего мужа вы, вероятно, ничего не добьетесь. На него иногда находит. Особенно по субботам.

Она в нерешительности умолкла. А вдруг обойдется? Две субботы из семи проходили спокойно. Тогда получится, что она зря призналась –  этот отзывчивый человек уйдет, отягощенный ненужными, омрачающими ее образ подробностями. На нее нахлынуло чувство –  если она поделится своими страданиями, он, возможно, не уйдет, а, напротив, захочет поддержать ее. Она лихорадочно подбирала слова. Но Макмастер сказал:

– О, дорогая леди! –  Как ласкало слух это обращение! –  Я понимаю. Великие умы имеют право на свои причуды, их надо принимать.

У миссис Дюшмен вырвался громкий вздох облегчения. Макмастер нашел единственно правильные слова.

– К тому же, –  продолжал Макмастер, –  даже краткий миг в вашем безупречном доме для меня глоток свежего воздуха.

Речи Макмастера обдавали ее волнами блаженства. Именно так и должен говорить настоящий мужчина. Именно так –  синевато-стальной галстук с кольцом (кажется, из настоящего золота) и синевато-стальной взгляд под черными бровями –  должен выглядеть. Она забылась в неге, впала в приятное забытье, со всех сторон окруженная совершенством. До нее долетал аромат прекрасных роз, стоящих на столе в вазах.

– Во вкусе вам не откажешь, –  вдруг произнес кто-то.

Крупный и неуклюжий, но в остальном невзрачный субъект, которого привел с собой этот необыкновенный мужчина, кажется, претендовал на ее внимание. Он поставил перед ней блюдце с икрой и кружочком лимона и розоватую хрупкую тарелочку сервского фарфора, на которой лежал ароматный персик. Она уже давно сказала ему: «Пожалуй, немного икры и персик», подумав, что такой выбор яств придаст ей очарования в глазах этого великана.

Умение очаровывать было ее главным оружием. Тидженс, глядя на икру бесцветными глазами, спросил:

– Кстати, где вы ее достаете?

– О, вам это может показаться показной роскошью. Мне и самой так кажется. Это все муж. Он натренировал Симпкинсов с Нью-Бонд-стрит. Звонит накануне, и они прямо на рассвете отправляют посыльного за семгой и кефалью –  ее перевозят на больших кусках льда. Очень красиво. Уже к семи рыбу доставляют на станцию в Ашфорде. Но все равно подать завтрак к десяти нелегко.

Миссис Дюшмен не хотелось тратить красноречие на этого серого типа; ее тянуло, вопреки приличиям, вернуться к сладким, словно со страниц любимых книг, речам его субтильного друга.

– Нет, что вы, ничего показного. Это же традиция. Знаменитые завтраки у Дюшмена из Магдалена. Вы должны гордиться.

Он смотрел ей прямо в душу своими непроницаемыми глазами. Хотя, вероятно, просто старался быть вежливым.

– Да, конечно. Но мой муж сам не получает от них никакого удовольствия. Он аскетичен до абсурда. По пятницам иногда вовсе ничего не ест. Я начинаю тревожиться… за субботу.

– Да, я знаю, –  сказал Тидженс.

– Знаете? –  почти резко воскликнула она.

Он продолжал смотреть ей прямо в глаза.

– Разумеется. Все знают о завтраках у Дюшмена. Он один из последователей Рескина. И, говорят, похож на него больше всех.

– Ах вот оно что! –  воскликнула миссис Дюшмен. В ее голове пронеслись обрывки ужасных историй, которые в скверном настроении рассказывал муж о своем наставнике. Представилось, что этому рыхлому чудовищу известны постыдные и личные подробности ее жизни. Сидящий рядом Тидженс громоздился бесформенной глыбой. Он олицетворял мужское начало –  чуждое, угрожающее и уродливое. «Если что, я найду на него управу», –  подумала она, уже сейчас ощущая, что способна повлиять на предпочтения, мысли и будущее человека, сидящего по другую сторону. Он тоже был мужчиной, но нежным и почтительным, гармонично дополняющим, податливым, как мякоть инжира. Чувство к Макмастеру возникло само собой; учитывая характер отношений миссис Дюшмен с мужем, это было неизбежно.

Она так разволновалась, что даже не вздрогнула от ненавистного скрипучего голоса, раздавшегося за спиной:

– Что загрустили? Post coitum triste?[31] Ха-ха! Похоже на то!

Мистер Дюшмен, визгливо хихикнув, спросил:

– Известно вам сие выражение?

Однако муж волновал миссис Дюшмен меньше обыкновенного, лишь бы противный Тидженс впоследствии не наболтал о ней гадостей этому доброму человеку.

Тидженс, по-прежнему глядя ей в глаза, тихо и невозмутимо произнес:

– На вашем месте я бы не оборачивался. Винсент Макмастер знает, как себя вести. Сейчас сами убедитесь.

В его голосе послышалась братская фамильярность. Миссис Дюшмен сразу поняла –  Тидженс уже догадался, что между нею и Макмастером зародилось чувство. Именно так говорят в критической ситуации с возлюбленной лучшего друга. Значит, он один из редких и опасных мужчин, обладающих даром интуиции.

На глумливый вопрос священнослужителя Макмастер ответил четко и сухо, с интонацией строгого профессора:

– Разумеется, известно. Это несложный термин.

Тон был выбран единственно верный. Мистер Дюшмен скрылся за заграждением из синих соцветий и серебра, и оттуда доносилось лишь виноватое сопение. За стулом священника, неотрывно глядя в пространство, стоял коренастый и суровый мужчина в твидовом пиджаке со стоячим воротником, плотно охватывающим шею.

«Боже мой! Это же Перри! Боксер среднего веса из Бермондси. Он здесь, чтобы увести Дюшмена, если тот впадет в буйство», –  сказал себе Тидженс.

Миссис Дюшмен, коротко и облегченно вздохнув, обмякла на стуле. Макмастер уже не подумает о ней хуже, чем сейчас. Он уже все понял. Так или иначе, дело сделано. Через мгновение она осмелится посмотреть на него.

Тидженс сказал:

– Не волнуйтесь! Макмастер блестяще справится. У нас был товарищ в Кембридже с такими же наклонностями, как у вашего мужа, и Макмастер удерживал его в рамках на любом мероприятии. К тому же здесь все люди воспитанные.

Преподобный мистер Хорсли и миссис Уонноп уткнулись в тарелки. Что касается мисс Уонноп… Тидженс поймал на себе взгляд огромных синих глаз, в котором явственно читалась мольба. «Она посвящена в тайну, –  догадался Тидженс. –  Просит меня сохранять спокойствие и не нарушать заведенный порядок. Жаль ее, юной девушке здесь не место». «Не волнуйтесь, на этом конце стола все хорошо», –  попытался сказать он ответным взглядом.

Миссис Дюшмен тем временем слегка воспряла духом. Макмастер увидел худшее. Дюшмен цитировал ему жуткие непристойности Тримальхиона Петрониуса[32], с громким сопением дыша прямо в ухо. До нее донеслось: Froturianas, puer callide…[33] Сколько раз Дюшмен переводил ей значение этой фразы, держа за запястье железной хваткой безумца. Противный тип, сидящий рядом, наверняка догадался, что она понимает смысл.

– Разумеется, здесь собрались воспитанные люди. Хозяйка должна выбирать гостей правильно, –  резко сказала миссис Дюшмен.

– В наше время это не так просто, –  заметил Тидженс. –  Всякие хамы проникают в святая святых.

Миссис Дюшмен отвернулась от него на полуслове. С внезапно снизошедшим на нее спокойствием она пристально смотрела в лицо Макмастера.

Четыре минуты назад Макмастер был единственным, кто наблюдал, как через маленькую, обитую деревом дверцу, за которой виднелась штора из зеленого сукна, вошел преподобный мистер Дюшмен в сопровождении человека, в котором Макмастер тоже сразу узнал бывшего боксера Перри. «Странное сочетание», –  мелькнуло у Макмастера в голове. А также подумалось: удивительно, что человек с такой эффектной внешностью, как мистер Дюшмен, не добился более высокого положения в церкви, столь охочей до мужской красоты. Мистер Дюшмен был очень высок и слегка сутул, как и полагается священнослужителю. Лицо его имело алебастровую бледность, великолепные седые волосы, разделенные пробором, обрамляли высокий лоб, взгляд был быстрым, проницательным и строгим, а нос –  горбатым, будто выточенным из камня. Он украсил бы самый величественный и пышный собор, а миссис Дюшмен осветила бы своим присутствием любую епископальную гостиную. «С его состоянием, образованностью и происхождением почему он даже не настоятель?» –  подумал Макмастер, и в душу его закралось подозрение.

Мистер Дюшмен стремительно подошел к столу, а Перри, так же стремительно следуя за ним, отодвинул для него стул. Хозяин, грациозно скользнув на место, покачал головой седовласой мисс Фокс, потянувшейся было к ручке кофейника из слоновой кости. Рядом с его тарелкой стоял стакан воды, он сомкнул вокруг него белоснежные пальцы. Украдкой взглянул на Макмастера, а потом уставился на него насмешливыми блестящими глазами.

– Доброе утро, доктор! –  приветствовал он и продолжил, заглушая слабые протесты собеседника: –  Да-да! Ваш стетоскоп наверняка аккуратно сложен в начищенном цилиндре, который вы оставили в холле.

Бывший боксер, в шерстяных гетрах, узких бриджах из плотной ткани и застегнутом до подбородка жакете, походил на конюха при богатом помещике; он выразительно взглянул на Макмастера, затем, указав глазами на мистера Дюшмена, слегка приподнял бровь. Макмастер, который хорошо знал бывшего учителя Тидженса по боксу, без труда понял зашифрованное послание: «Странная перемена. Присмотрите за ним минутку, сэр». Перри по-боксерски бесшумно отошел к буфету. Макмастер украдкой взглянул на миссис Дюшмен. Она сидела к нему спиной, погруженная в разговор с Тидженсом. У Макмастера слегка екнуло сердце при виде того, что мистер Дюшмен приподнялся, выглядывая из-за серебряных заграждений. Однако тот вновь опустился на стул и, глядя на Макмастера с хитростью, странно смотрящейся на его аскетическом лице, воскликнул:

– А ваш друг? Тоже врач? Тоже при стетоскопе? Разумеется, ведь для постановки диагноза нужны два врача.

Он замолчал, лицо его вдруг исказилось от ярости, он оттолкнул руку Перри, незаметно подсовывающую тарелку с камбалой.

– Уберите! –  начал он оглушительно. –  Это искушение, грязный порок! –  Затем, еще раз опасливо взглянув на Макмастера, передумал: –  Да-да, Перри! Хорошо. Да! Камбала. И немного почек. Еще! Да. Грейпфрут. И хереса. –  Он, по всем правилам этикета расправив салфетку на коленях, поспешно засунул в рот кусочек рыбы.

Макмастер терпеливо и отчетливо представился. Он Макмастер, они с мистером Дюшменом переписывались по поводу его монографии. Мистер Дюшмен пристально посмотрел на него, подозрительность постепенно сменилась злорадным ликованием.

– Ах да, Макмастер! –  воскликнул он. –  Макмастер! Начинающий критик. И наверняка любитель наслаждений. Да, вы телеграфировали о приезде. Два друга. Не врачи –  друзья.

Близко склонившись к Макмастеру, он вдруг заметил:

– У вас уставший вид. Перетрудились?

Макмастер собирался сказать, что действительно много работает, когда с визгливым смешком прямо ему в лицо прозвучала пошлая фразочка на ломаной латыни, которую услышали миссис Дюшмен и Тидженс. Макмастер понял, с кем имеет дело. Он еще раз взглянул на боксера и, слегка наклонив голову, опять окинул взглядом мистера Хорсли, чьи размеры приобрели новое значение. Затем, усевшись поудобней, принялся за почки. Кругом явно присутствовало достаточно сильных мужчин, чтобы усмирить мистера Дюшмена, если тот впадет в агрессию. Профессионалов. По забавному совпадению, в Кембридже Макмастер чуть не нанял этого самого Перри приглядывать за своим другом Симом. Сим –  блистательный остряк, здравомыслящий, порядочный и даже пуританский в обычном состоянии, был подвержен таким же кратковременным приступам, как мистер Дюшмен. Находясь в обществе, он порою выкрикивал (или же нашептывал) немыслимые пошлости. Макмастер, очень любивший Сима, сопровождал его, когда только мог, и в процессе научился справляться с подобными проявлениями. Он даже обрадовался, подумав, что выиграет в глазах миссис Дюшмен, если спокойно и умело справится с ситуацией. Возможно, это их сблизит. О лучшем исходе он и не мечтал.

Он знал, что миссис Дюшмен повернулась к нему, чувствовал, что она прислушивается и наблюдает –  ее взгляд словно пригревал щеку. Однако не оборачивался –  нельзя было отводить глаза от злорадного лица мистера Дюшмена, который, склонившись к гостю, продолжал цитировать Петрония. Макмастер сдержанно ел почки.

– Это неисправленный вариант ямбов, –  заметил он. –  В переводе Виламовица-Меллендорфа…[34]

Мистер Дюшмен прервал его, положив тонкую руку на предплечье. И продолжил восторженно декламировать, слегка наклонив голову, будто прислушиваясь к невидимым хористам. На среднем пальце красовался перстень из сердолика в оправе из червонного золота. Макмастер терпеть не мог оксфордскую манеру латинского произношения. Коротко взглянув на миссис Дюшмен, встретил ее взгляд –  большие затуманенные глаза, полные благодарности и блестящие от слез.

Вновь повернулся к Дюшмену, он вдруг осознал –  она страдает. Страдает мучительно! Ему и в голову не приходило, что она может страдать –  отчасти потому, что сам он обладал крепкими нервами, отчасти потому, что ничего не замечал, опьяненный ее вниманием. Нет, ее страданий нельзя допустить ни в коем случае.

Миссис Дюшмен тем временем была в агонии. Макмастер, едва взглянув, отвернулся. Он, должно быть, презирает ее и сердится, что его поставили в ужасное положение. Охваченная болью, она тронула его за рукав.

Макмастер, почувствовав ее прикосновение, мгновенно переполнился нежностью, но упрямо не поворачивал голову. Ради нее самой он не отводил взгляд от безумного лица. Надвигалась буря. Мистер Дюшмен перешел к английским переводам. Положил обе ладони на скатерть, готовясь опереться на стол. Еще немного, и он поднимется и начнет кричать непристойности во всеуслышанье. Надо было действовать.

Макмастер произнес как можно суше и отчетливей:

– Переводить «puer callide» как «пылкие юноши» –  банально. Эта версия безнадежно устарела.

Дюшмен, прожевав кусок, пробормотал:

– Что-что? Что вы говорите?

– Очень по-оксфордски использовать подстрочник восемнадцатого века! Уистон и Диттон[35], полагаю? Что-то вроде того.

Дюшмен сбился и растерянно моргал, будто проснувшись в незнакомом месте. Макмастер с удовлетворением продолжил:

– Впрочем, в любом переводе –  это глупый школьный юмор. Пятый класс. Или даже младше. Попробуйте лучше студень. У вас камбала остыла.

Мистер Дюшмен опустил глаза в тарелку.

– Да-да… –  пробормотал он. –  С уксусом, пожалуй.

Перри с великолепной боксерской реакцией скользнул к буфету за уксусом, бесшумный и незаметный, будто жук-могильщик. Макмастер сменил тему:

– Вы собирались сказать мне что-то по поводу моей скромной монографии. Что стало с Мэгги? Мэгги Симпсон. Шотландкой, которая позировала для картины «У окна в небо».

Мистер Дюшмен смотрел на Макмастера угрюмым, но совершенно ясным взглядом.

– «У окна в небо»! –  воскликнул он. –  Ах да! У меня есть эта картина. Я видел, как она позировала, и купил на месте. –  Он оглядел свою гостиную, слегка удивился при виде студня и начал жадно есть. –  Красивая! –  сказал он. –  Такая длинная шея… Конечно, не из порядочных. Кажется, она до сих пор жива. Уже старая. Я видел ее два года назад. У нее осталось много картин. Старье, конечно. Жила на Уайтчапел-роуд. Чего еще ожидать с ее происхождением?

Дюшмен продолжал бормотать, уткнувшись в тарелку, и Макмастер решил, что приступ миновал. Он наконец обернулся к миссис Дюшмен; лицо ее было застывшим, напряженным. Он поспешно сказал:

– Если он поест немного и наполнит желудок… Кровь отхлынет от головы…

– О, простите! –  воскликнула она. –  Как это для вас, должно быть, ужасно. Я себя никогда не прощу.

– Нет-нет! –  возразил он. –  Напротив, я счастлив служить.

Глубокое чувство оживило ее бледное лицо.

– О, вы добрый человек! –  сказала она проникновенно, и они продолжили смотреть друг на друга.

Тут мистер Дюшмен прокричал из-за спины Макмастера:

– Думаю, он все имущество ей оставил. Dum casta et sola, разумеется. Пока она добродетельна и одинока.

Мистер Дюшмен, почуяв отсутствие сильной воли, подавлявшей его собственную, вскочил, задыхаясь от возбуждения.

– Добродетельна! –  кричал он. –  Понимаете ли вы, что значит добродетель?

Мистер Дюшмен окинул глазами стол, как застоявшийся в стойле ретивый конь смотрит на чистое поле. Он прокричал три непристойных слова, затем, вернувшись к оксфордской манере, продолжил:

– Так вот, о добродетели…

– Ах! –  воскликнула миссис Уонноп, взглянув на дочь, которая, медленно краснея, чистила персик. И сразу же повернулась к мистеру Хорсли по другую руку: –  Вы ведь тоже пишете, мистер Хорсли. Наверняка что-то более ученое, чем могут осилить мои бедные читатели.

Мистер Хорсли уже набирал в легкие воздуха, чтобы, следуя инструкциям миссис Дюшмен, рассказать о статье про поэму «Мозелла» Авсония[36], которой занимался в данный момент, но замешкался, и дама его опередила, продолжив непринужденно рассуждать о вкусах широкой публики. Тидженс, протянув через стол очищенную фигу, как можно громче обратился к мисс Уонноп:

– Мистер Уотерхаус просил вам кое-что передать. Он приглашает вас…

Совершенно глухая мисс Фокс, которая училась общаться с помощью записочек, сказала миссис Дюшмен с противоположного конца стола:

– Кажется, будет гроза. Вы заметили, сколько мошек?

– Когда мой уважаемый наставник, –  грохотал тем временем мистер Дюшмен, –  ехал в карете со свадьбы, он сказал своей невесте: «Мы будем жить, как ангелы небесные». Божественно! Вот и я после свадебной церемонии…

– О, только не это! –  вдруг вскрикнула миссис Дюшмен.

Все замерли, задержав дыхание лишь на секунду, чтобы тут же продолжить беседу, оживленно рассказывая и предельно внимательно слушая. Тидженс увидел в этом высшее проявление и красоту истинно английского воспитания.

Боксер Перри уже дважды, схватив хозяина за руку, прокричал, что завтрак остывает. Поскольку это не подействовало, он сказал Макмастеру, что они с преподобным мистером Хорсли могли бы вывести мистера Дюшмена, но без драки не обойдется.

– Подождите, –  шепнул Макмастер и, повернувшись к миссис Дюшмен, сказал: –  Я могу остановить его. Вы позволите?

– Да-да! Все что угодно! –  ответила та.

Макмастер заметил слезинки на ее щеках –  это было невыносимо! Тихо и яростно он шепнул в волосатое ухо боксера:

– Ударьте его в печень. Большим пальцем. Как можно сильнее –  только палец не сломайте.

Мистер Дюшмен, разгорячившись, размахивал руками, переводя взгляд от одного отвернутого от него лица к другому.

– Вот и я после свадебной церемонии… –  громогласно начал он.

Миссис Дюшмен вскрикнула. И тут недостойного раба постигла кара господня –  так решил мистер Дюшмен. Такой сильной боли он еще не испытывал: у него потемнело в глазах, и он, скорчившись, рухнул на свой стул.

– Он больше не будет вскакивать, –  шепнул Макмастер благодарному боксеру. –  Захочет, но побоится.

– Дражайшая госпожа! –  обратился он к миссис Дюшмен. –  Все кончено. Это научно разработанный прием. Условная реакция на нервный раздражитель.

– Простите, –  всхлипнула миссис Дюшмен. –  Вы теперь не сможете меня уважать.

Она смотрела в его лицо, как ищущий пощады узник смотрит в лицо палача. Сердце ее остановилось, дыхание замерло.

А потом наступило блаженство. Под скатертью она ощутила прохладные пальцы в своей ладони. Этот человек всегда знал, что нужно делать. Она пожала его руку, чье прикосновение успокаивало, будто масло амброзии.

В наступившем умиротворении его голос звучал мягко и уверенно. Макмастер говорил, тщательно подбирая слова, с необычайной изысканностью. Он объяснил, что некоторые процессы –  не что иное, как нервный импульс, который можно пресечь (порою даже навсегда) страхом, а именно нежеланием испытывать сильную боль.

Перри тем временем сказал на ухо хозяину:

– Пора готовиться к завтрашней проповеди, сэр.

Мистер Дюшмен удалился так же тихо, как пришел, исчезнув за маленькой дверкой в дальнем конце комнаты.

– Вы из Эдинбурга, верно? Наверное, знаете побережье Файфшира? –  спросил Макмастер.

– Как мне не знать?

Его рука оставалась в ее. Он начал говорить о золотистом утеснике на прибрежных скалах и о песчанках, семенящих по полосе отлива; его шотландский выговор и красочные описания перенесли миссис Дюшмен в детство, и глаза ее опять наполнились слезами –  на этот раз счастливыми. Отпустив его прохладную руку, она вдруг почувствовала себя обездоленной.

– Вы наверняка знаете усадьбу Кингасси-хаус, совсем рядом с вашим городом, –  сказала она. –  Там я проводила каникулы, когда была маленькой.

– Возможно, я бегал босиком где-то рядом с вашим великолепным жилищем, –  ответствовал он.

– О нет! Вряд ли. У нас слишком большая разница в возрасте. Знаете, мне нужно будет вам еще кое-что сказать… –  Тут она, вновь вооружившись очаровательной улыбкой, обратилась к Тидженсу: –  Представляете, мы с мистером Макмастером почти играли вместе в детстве.

Тидженс посмотрел на нее с жалостью, чего она терпеть не могла.

– Тогда вы более старинный друг, чем я, –  заметил он. –  Мы знакомы с четырнадцати лет. Впрочем, осмелюсь предположить, я знаю его лучше. Макмастер хороший малый.

Миссис Дюшмен с раздражением уловила в голосе Тидженса снисходительность (как он смеет, Макмастер в сто раз его достойнее), а еще поняла, что Тидженс советует оставить его друга в покое.

Миссис Уонноп вдруг громко и радостно вскрикнула. Мистер Хорсли рассказывал ей о необычной рыбе, которая водилась в реке Мозель во времена римского правления –  большая часть его эссе о поэме Авзония была посвящена рыбам.

– Многие говорят, что это была плотва, –  громыхал он. –  Но сейчас плотва в реке не водится. В поэме сказано: зеленая рыбина, а у плотвы красные плавники.

Вскрик миссис Уонноп в сочетании с решительным жестом (она закрыла мистеру Хорсли рот, проехавшись широким рукавом по его тарелке) прервал его речь.

– Тидженс! –  вскрикнула еще раз миссис Уонноп. –  Неужели это вы?

Она выбралась со своего места, прихватив с собой дочь, и, обойдя стол, обрушила на молодого человека шумные излияния любви. Когда Тидженс повернулся к миссис Дюшмен, она узнала его орлиный профиль –  точь-в-точь как у его отца. Она поведала, как отец Тидженса спас ей жизнь и стал ее талисманом (все сидящие за столом, кроме самого Тидженса, знали эту историю наизусть). Она тут же предложила сыну своего благодетеля сердце, душу, жизнь и кошелек. Поскольку завтрак подходил к концу, она решила немедленно облагодетельствовать Тидженса, пригласив на обед, и, крепко ухватив его под руку, мимолетом бросила Макмастеру:

– Прошу прощения, не могу помочь вам со статьей, я должна показать моему дорогому Крисси кое-какие книги, которые будут ему интересны. Срочно! Сию минуту!

Миссис Уонноп немедля двинулась к выходу, увлекая Тидженса. Ее дочь последовала за ними, как грациозная лебедка. Миссис Дюшмен непринужденно принимала благодарности гостей за чудесный завтрак, предлагая «заезжать почаще».

Затихали последние отзвуки окончившегося праздника. Макмастер и миссис Дюшмен стояли друг напротив друга, их взгляды были полны тревоги и томления.

– Невыносимо уезжать сейчас, –  произнес он, –  но меня ждут.

– Да, конечно. Ваши знатные друзья, –  откликнулась она.

– Всего лишь мистер Уотерхаус и генерал Кэмпион. Ну и мистер Сэндбах, конечно.

Она обрадовалась, что имени Тидженса не прозвучало –  значит, ее герой затмит этого вульгарного приятеля юности, претендующего на звание его лучшего друга.

Она воскликнула почти резко:

– Вы ошибаетесь насчет Кингасси-хаус. Это всего лишь летний пансион для девочек. Ничего особенного.

– Он выглядел недешево, –  сказал Макмастер, а миссис Дюшмен чуть покачнулась от волнения.

– Да-да… –  почти прошептала она. –  Но посмотрите, кто вы теперь. А я лишь дочь бедных Джонстонов из графства Мидлотиан. Вконец обедневших. Мой муж… Можно сказать, он меня купил. Понимаете? Устроил в дорогую школу, когда мне было четырнадцать. Семья была рада. Мне иногда кажется, что моя мать знала о его недуге еще до свадьбы. –  Она вздрогнула всем телом. –  Ох, гадость! Гадость! Но я хочу, чтобы вы все знали.

Руки его дрожали, как будто в несущемся на всей скорости экипаже.

Губы их встретились в порыве страсти и понимания. Оторвавшись от нее, он сказал:

– Я должен видеть вас сегодня. Я сойду с ума от волнения за вас.

– Да-да! –  прошептала она. –  На тисовой аллее. –  Закрыв глаза и крепко прижавшись к нему, добавила: –  Вы… первый мужчина в моей жизни.

– Я буду последним, –  заявил он.

В круглом зеркале с резной рамой он увидел комнату с высоким потолком и длинными шторами и их переплетенные фигуры –  как брошь в сверкающей оправе.

Затем они отстранились, все еще держась за руки, чтобы взглянуть друг на друга.

– Макмастер! –  произнес голос Тидженса. –  Сегодня ужинаем у миссис Уонноп. Наряжаться не обязательно.

Он смотрел на них безо всякого выражения, будто прервал карточную партию –  громоздкий и румяный, с седой прядью в светлых волосах.

– Хорошо, –  ответил Макмастер. –  Это же недалеко отсюда? После ужина мне нужно будет отлучиться по одному делу.

Тидженс не возражал. Он и сам собирался работать после ужина. Возможно, всю ночь корпеть над делом Уотерхауса.

Когда Тидженс вышел, миссис Дюшмен сказала с внезапным приступом ревности:

– Вы позволяете ему командовать.

– Кому? Крисси? –  рассеянно спросил Макмастер. –  Ну да… Иногда командует он, иногда я. Мы часто ходим в гости вместе. Он мой лучший друг. Самый талантливый человек в Англии, из прекрасной семьи. Тидженс из Гроуби.

Он продолжал расхваливать друга, хотя почувствовал, что тот пришелся не по душе миссис Дюшмен:

– Тидженс сейчас делает расчеты для правительства. Кроме него, с ними никто не справился бы. А он справится.

Макмастера вдруг охватила усталость, им овладело спокойное торжество. И еще он вдруг подспудно осознал, что будет реже видеться с Тидженсом. Какое горе.

– «С тех пор как мы с тобою идем рука в руке…» –  дрогнувшим голосом процитировал он.

– О да! –  ответил ее глубокий голос. –  Прекрасные строки. Так и будет. Однако сейчас мы должны расстаться. Но не душою.

Собственные слова показались ей нежными и печальными, и как приятно было произнести их со всею глубиной чувства, будя в душе Макмастера картины счастья. Он тоже трагически подтвердил:

– Нам нужно подождать. –  И добавил страстно, уже представляя тисовую ограду в сумерках: –  До сегодняшнего вечера.

За окном проехал, поблескивая на солнце, автомобиль.

– Да-да! –  воскликнула она. –  В переулок выходит маленькая белая калитка.

Ее ждал разговор, полный тоски и страсти, средь неясных очертаний в полумраке. Такое безумство она могла себе позволить.

А утром он заедет осведомиться о ее здоровье, они будут гулять по лужайке под теплыми лучами солнца, беседуя о чем-то возвышенном и ощущая электрические разряды, пробегающие меж ними. И так –  долгие годы.

Макмастер спустился с высокого крыльца к блестящей на летнем солнце машине. Розы благоухали над безупречно ровным газоном. Торжествующе стучали по брусчатке каблуки. Он чуть не кричал от радости.

Когда они вышли за боковую калитку, Тидженс закурил трубку, предварительно прочистив и чашу, и мундштук хирургической иглой –  по его опыту, лучшим средством для очистки трубок. Игла была сделана из немецкого серебра, гибкая, прочная и неподвластная ржавчине. Покончив с трубкой, он методично стер с иглы липкий налет от сгоревшего табака. Мисс Уонноп молча наблюдала за ним, он ощущал ее взгляд затылком. Когда он, убрав иглу на место в блокнот, а блокнот –  в пухлую сумку, развернулся, девушка двинулась впереди него по узкой дорожке. Идти можно было только гуськом, по левую руку высилась десятифутовая живая изгородь из рябин и уже отцветающего шиповника, а с правой стороны росла высокая, по колено, трава, кланяясь в ноги проходящим. Солнце стояло ровно в зените, зяблики пели «чирик-чирик!», Тидженс видел перед собой спину девушки, находя зрелище вполне приятным.

«Очень по-английски», –  подумал Тидженс. Мужчина и девушка идут по полям, средь нескошенных трав. Он благороден, опрятен и строг, она добродетельна и здорова; он хорошего происхождения, она, разумеется, тоже; оба мужественно переваривают обильный завтрак.

Завтракали они в роскошном поместье, в компании достойнейших людей, и выходит, что прогулка их санкционирована церковью, государством, друзьями, матерью Валентайн и даже старой девой мисс Фокс.

Оба знают названия птиц и трав: зяблик, зеленушка, овсянка (не путать с зябликом, овсянка из другого семейства), садовая славка, трясогузка –  ее еще называют посудомойкой. Ох уж эти милые местные словечки! Белая россыпь маргариток в траве; за изгородью, сколь хватает глаз, –  марево трав в сизой утренней дымке: мать-и-мачеха, дикий белый клевер, люцерна; на местной суглинистой почве растет лучшая в мире смесь трав для пастбища, и их названия должен знать каждый образованный человек. У изгороди –  подмаренник, крапива, лютики (в Суссексе их называют кукушником), примула (или первоцвет), репейник и лопух (оба слова у простонародья служат ругательствами), листья фиалки (цветы, конечно, уже отошли), девий корень, дикий клематис, который потом становится старческим усом (его еще называют плакун-травой). Девушки в наших краях именуют его длинными пурпурами, а пастухи используют более вульгарное название. Сочно, по-деревенски!

Вот идут по полям благородный муж и прекрасная дева, головы их до отказа забиты бесполезной информацией, цитатами и дурацкими названиями. В мертвой тишине, не способные разговаривать после слишком хорошего завтрака, перед, возможно, очень скверным обедом. Благородный муж предупрежден, что готовить обед будет прекрасная дева, а значит, его ждет резиновая холодная говядина, размокшая остывшая картошка в блюде из китайского фарфора (разумеется, ненастоящего). Переросшие салатные листья, обильно политые древесным уксусом (так, чтобы зубы сводило), маринованные огурцы, пара бутылок теплого трактирного пива, которое обязательно вспенится при открытии и забрызгает стены. Мужчине еще полагается стакан слабого портвейна. Все это после слишком обильного завтрака, который закончился в четверть одиннадцатого. А на часах всего полдень.

«Старушка Англия, –  весело воскликнул про себя Тидженс. –  Земля надежды и славы»[37]. Фа, переходящее в до-мажор, торжественные созвучия, безупречная и вдохновляющая гармония гимна. Контрабас, виолончель, скрипка, струнные и духовые. Величественный орган звучит всеми регистрами. Ему вторят пастушьи рожки на просторах страны. Звук, хорошо знакомый его отцу. Трубка. Как без нее английскому джентльмену? Табак хорошего качества. Красивая девичья спина. Английский полдень в середине лета. Лучший климат в мире. Каждый день создан для прогулок.

Тидженс, остановившись, нанес мощный удар ореховой тростью по высокому побегу златоцвета с его пушистыми матовыми листочками и мелкими лимонно-желтыми соцветиями. Растение грациозно повалилось, как будто дама в пышных юбках упала в обморок.

«Черт возьми, теперь я убийца, –  подумал Тидженс. –  Только руки мои не в крови, а в живительном соке невинного растения. И все равно –  настоящий джентльмен, мечта всех женщин». Он срубил еще два златоцвета и заячью капусту. Тень, но не от облаков, а от мрачных мыслей, вдруг легла на душистое разнотравье, окутав его вуалью –  белые маргаритки потускнели, зелень поблекла.

Боже мой! –  думал Тидженс. Церковь, правительство, армия. Достопочтенные министры, члены оппозиционной партии и банкиры. Весь правящий класс. Все прогнило. Слава богу, есть хотя бы флот. Хотя и он, возможно, прогнил. Кто знает. Так ли уж «не нужны бастионы Британии[38]?» Вся надежда на строгого молодого человека и благодетельную девушку в летних полях: он консерватор до мозга костей, она воинственная суфражистка. Сражается за свои права. И правильно делает. В наше время это самый честный, самый добродетельный путь для женщины. Выкрикивать лозунги очень даже полезно для легких. Бить полицейских по каскам. «Нет, вам бить, пожалуй, не стоит. Предоставьте это мне, мисс». Она таскает тяжелые плакаты в процессиях на двадцать миль по улицам прогнившей столицы. Восхитительно.

Тидженс был готов поспорить, что девушка невинна. Это читалось во взгляде. Красивые глаза. Прелестная спина. Ребяческая дерзость. Бесспорно, лучше таскать транспаранты, чем год за годом жить с распутником-мужем, сходя с ума, как мартовская кошка. Незавидная участь большинства британских женщин. Она постигла бы и мисс Уонноп. Одним словом, благослови Господь молодого принципиального тори и боевую девочку-суфражистку! На них и держится Англия.

Тидженс убил еще один цветок.

«Ей-богу, попали мы в передрягу. Оба. И она, и я. Генерал лорд Эдвард Кэмпион, леди Клодин Сэндбах и временно отстраненный, но все равно достопочтенный Пол, уж конечно, разнесут сплетню. Потом зашамкают беззубыми ртами завсегдатаи клубов и заскрипят перья, вычеркивая нас из списков гостей. «Я, как старинный друг вашего отца, сожалею, мой мальчик, однако…» Черт возьми, кто же кладет фисташки в студень? Мерзкое послевкусие. И мысли от этого мрачные. Я-то думал, мой луженый желудок все переварит. Но нет! Мысли накатили. Совсем я расклеился. А все почему? Мы неправильно питаемся и неправильно живем. Наша пища рассчитана на охотников, а мы сидим целыми днями. Англия –  страна пилюль. «Das Pillenland», как называют нас немцы. Совершенно справедливо. Я ем баранину и репу, будто охотник, а сам сижу в конторе, увязнув по макушку в бюрократической грязи. Черт побери! Я не лучше миссис Дюшмен, а Сильвия ничем не лучше своего мужа. Что за мысли накатили? Видимо правда, что мясо, перевариваясь, выделяет яд –  от этого и неврастения. Бедный Макмастер! Пропал, бедолага. Ему бы лучше любоваться этой девочкой. Мог бы петь «Горянку Мэри», а вышло «Конец мужских мечтаний». Навеки повязал себя с распутницей, сошедшей с картин прерафаэлитов. Можно написать это на его визитной карточке, да и на надгробии тоже».

Тидженс вдруг остановился. Им с мисс Уонноп тоже нельзя гулять вместе!

«Хотя к черту все, –  сказал он себе. –  Пусть отвлекает внимание от Сильвии. Остальное меня не касается. Ее все равно наверняка уже вычеркнули из всех этих мерзких списков как суфражистку».

Мисс Уонноп, на расстоянии крикетного поля от него, перемахнула через низкую изгородь –  левая нога на нижней перекладине, правая –  на верхней, и вот она уже на белой пыльной дороге, которую им, вероятно, нужно пересечь. Она ждала, все еще стоя к нему спиной. Ее ловкость и тонкие плечи теперь выглядели бесконечно жалобно. Впутать ее в скандал –  все равно что подрезать щеглу крылья. Яркой, золотистой хрупкой птичке, что в солнечном свете трепещет в воздухе над чертополохом. Даже хуже! Все равно что выколоть глаза зяблику, как делают некоторые птицеводы. Немыслимо.

«Чирик-чирик!» –  послышалось с вяза за изгородью. Звук вывел Тидженса из себя; он проворчал:

– Глупая птица! Плевать мне на твои глаза.

Никчемный зяблик с выколотыми глазами поет лучше соловья, а вот девушка с испорченной репутацией… Он мысленно обратился к спине мисс Уонноп: «Плевать мне на вашу репутацию».

Зачем было прилюдно заговаривать с незнакомым мужчиной? В этой стране так не делают! Мы же не в Ирландии, где ценят честность и порядочность. Там люди режут друг друга по веским причинам –  католики против протестантов, а не из-за глупых приличий. Гуляйте по Ирландии и говорите с каждым встречным, но избегайте английских джентльменов –  они вас погубят.

Тидженс неуклюже полез через изгородь.

Ну что ж, так тому и быть. Мисс Уонноп может помахать ручкой своей репутации. Заговорив с незнакомцем, она пала в глазах церкви, армии, кабинета министров, чиновников, членов оппозиции, матушек и старых дев. Очевидно, нельзя поговорить с мужчиной (даже при свете дня посреди поля для гольфа), не став прикрытием для какой-нибудь Сильвии.

«Значит, пусть будет прикрытием. Пусть вылетает из всех дурацких списков. Она жертва обстоятельств, а я подлец и мерзавец. Хоть бы нас уже застали вместе, тогда все точно встало бы на свои места», –  подумал Тидженс.

Впрочем, оказавшись рядом с мисс Уонноп на обочине и увидев, что пыльная дорога уходит вправо, потом влево, а противоположная сторона огорожена сплошной стеной, он занервничал:

– Где следующая калитка? Ненавижу ходить по дорогам.

Мисс Уонноп, не поднимая головы, повела подбородком:

– Ярдах в пятидесяти.

– Скорее! –  воскликнул Тидженс, почти переходя на рысь. Что, если из-за поворота покажется автомобиль с генералом Кэмпионом, леди Клодин и Полом Сэндбахом в полном составе? Впрочем, достаточно встретить одного из них, например генерала в его любимом экипаже. «Пусть только тронут девушку, я им шеи посворачиваю, ей-богу! –  подумал он, прибавляя шагу. –  Ведь, как назло, кого-нибудь встретим. Эта дорога прямиком идет к парадному входу Маунтби».

Мисс Уонноп трусила позади. Она находила Тидженса ужасно странным –  более того, похожим на сумасшедшего. Нормальные люди, если торопятся (а им сейчас некуда торопиться), идут в тени деревьев по обочине, а не несутся по солнцепеку посередине дороги. Что ж, пусть поступает как знает. У следующего поля она ему скажет, что не собирается из-за него потеть. Пусть таращит на нее свои внимательные бульдожьи глаза на выкате. В нарядной блузке она ощущала себя хладнокровной и строгой.

На дороге показалась упряжка.

Значит, он наврал ей за завтраком, что полиция их больше не ищет. Мерзавец! Это же полицейская карета! Валентайн не стала терять времени –  она не такая дурочка, как Аталанта. Не оглядываясь, девушка рванула с места. Обогнав Тидженса на ярд, она влетела в ближайшие «поцелуйные» воротца. Они были устроены таким образом, чтобы скот не мог выбраться на дорогу, –  калитка ходила на петлях между двумя заборами, расположенными буквой V. Тидженс, не догадавшись подождать, пока Валентайн окажется на другой стороне, сопя, влетел следом. Они оказались прижаты друг к другу и стояли лицом к лицу, тяжело дыша. Сквозь узкий проем протиснуться можно было, лишь тесно прижавшись, отсюда и произошло название. Однако этот йоркширский увалень, очевидно не разобравшись в конструкции, рванул на волю, как обезумевший бык. Теперь они застряли.

Три недели в тюрьме Уондсфорда. Боже милосердный!

Откуда-то сверху раздался голос миссис Уонноп. Слава богу, это была всего лишь мать Валентайн, ее круглое румяное лицо сияло из коляски, запряженной беспокойной кобылкой.

– Можете, конечно, припереть мою Валли к калитке и удерживать, но она даже с учетом форы в семь ярдов добежала до ворот первой. Оправдывает ожидания отца.

Будто они в догонялки играли, как дети. Женщина простодушно улыбалась Тидженсу. Рядом сидел возница в черной, надвинутой на глаза шляпе с благообразной, как у святого Петра, бородой.

– Мальчик мой! –  воскликнула она. –  Мой дорогой мальчик! Какое счастье принимать вас в своем доме.

Черная кобыла встала на дыбы, «святой Петр» решительно натянул поводья. Миссис Уонноп невозмутимо продолжила:

– Стивен Джоэл, я еще не закончила.

Тидженс сердито взглянул на лоснящийся от пота лошадиный живот.

– Скоро закончите, –  предрек он, –  если не смените подпругу. Так и шею сломать можно.

– Ну что вы, –  возразила миссис Уонноп, –  Джоэл купил упряжь только вчера.

– Слезай! –  яростно приказал вознице Тидженс.

Затем обхватил лошадиную морду –  лошадь нервно раздувала ноздри, но почти сразу доверчиво ткнулась Тидженсу в грудь.

– Вот так! Умница! –  приговаривал он.

Лошадь слегка успокоилась. Старый кучер кое-как слез с облучка.

– Заведи ее в тень под тем деревом. Не трогай удила: у нее рот болит. Где ты купил все это добро? На ашфордском рынке за тридцать фунтов? Хм, цена неплохая. Но, черт побери, разве ты не видишь, что это упряжь для пони ростом в тринадцать ладоней, а у тебя кобыла в шестнадцать с половиной? Ослабь удила на три дырки: чуть язык не порвал животному! Лошадка с норовом. Будешь две недели кормить ее зерном, она разнесет тебя, фургон и конюшню в щепки.

Тидженс собственноручно откатил экипаж вместе с довольной миссис Уонноп в тень вязов.

– Ослабь уздечку, черт возьми! –  сказал он кучеру. –  А, боишься!

Он сам ослабил уздечку, испачкав руки в седельном жире, который терпеть не мог. Затем сказал:

– Придержишь ей голову или тоже струсишь? Я бы на ее месте тебе руки пооткусывал.

– Может быть, вы подержите? –  обратился он к мисс Уонноп.

– Нет! –  откликнулась та. –  Я боюсь лошадей. Могу водить любую машину, а лошадей боюсь.

– Правильно делаете, –  усмехнулся Тидженс. Отступив, он взглянул на лошадь. Та опустила морду и согнула заднюю левую ногу, слегка касаясь носком земли –  поза расслабления.

– Пожалуй, успокоилась, –  решил Тидженс.

Неуклюже нагнувшись, потный и перепачканный жиром, он принялся ослаблять ремни. Подпруга лопнула у него в руках.

– И то правда, –  сказала миссис Уонноп. –  Если бы вы не заметили, я через три минуты была бы мертва. Коляска перевернулась бы.

Тидженс достал большой многофункциональный нож с роговой рукояткой, какие обычно носят с собой школьники. Вытащил шило и обратился к кучеру:

– У тебя есть швейная нитка? Веревка? Проволока для кроличьих силков? Неужели и проволоки нет? Ни за что не поверю.

Кучер отрицательно качал надвинутой на глаза шляпой. Господин был явно из числа «знатных», что подают в суд за браконьерство, когда находят проволоку для ловли кроликов.

Тидженс, положив ремень подпруги на ось, стал прокалывать шилом дырки.

– Я тут порукодельничаю немного, –  сказал он миссис Уонноп. –  Еще месяцев шесть прослужит. Завтра я помогу продать все это добро.

– Полагаю, выручите всего фунтов десять, –  вздохнула миссис Уонноп. –  Надо было самой ехать на рынок.

– Ну уж нет! –  возмутился Тидженс. –  Я продам за пятьдесят –  или я не йоркширец. Ваш кучер не мошенник. Сбрую он купил выгодно, но понятия не имеет, что подходит для дам. Вам подошли бы белый пони и плетеная коляска.

– О, я люблю слегка пощекотать нервы, –  возразила миссис Уонноп.

– Разумеется, –  ответил Тидженс, –  но это уж слишком. – Вздохнув, он достал свою хирургическую иглу. –  Скреплю иглой, –  пояснил он. –  Она гибкая и будет держать вечно.

Но тут пришел на помощь «святой Петр», предложив все содержимое своих карманов: засаленный кожаный кисет, комок пчелиного воска, нож, трубку, кусок сыра и тусклую проволоку для ловушек. Решив, что «знатному» можно доверять, он поделился всем, что имел.

– Другое дело! –  обрадовался Тидженс и, распутывая проволоку, продолжил: –  Послушай… ты ведь купил упряжку у черного входа «Бараньей ноги»?

– У «Головы Сарацина», –  буркнул возница.

– Всего за тридцать фунтов, потому что продавцу срочно нужны были деньги. Я все понимаю. Почти за бесценок. Но такая лошадка не каждому подойдет. Разве что ветеринару или лошадиному перекупщику. Да и коляска слишком высока. Выбор и правда хорош. Только вот тебе уже не тридцать лет, верно? Кобыла сущая дьяволица, облучок высокий –  слезать трудно. К тому же ты наверняка два часа продержал лошадь на солнцепеке, ожидая хозяйку.

– За конюшней тень, –  пробормотал возница.

– Все равно она застоялась, –  мягко возразил Тидженс. –  Радуйся, что шею не свернул.

Он уже собрался взобраться на козлы, но миссис Уонноп, опередив его, уже восседала на невозможной высоте, на покатой узкой лавочке с мягкой обивкой.

– Нет, –  сказала она, –  в моем присутствии никому не позволено править моей лошадью, кроме моего кучера. Даже вам, мой дорогой.

– Тогда я поеду с вами, –  предложил Тидженс.

– О нет, –  возразила она. –  Свернуть шею в этом экипаже не позволяется никому, кроме меня и Джоэла. Возможно, я разрешу вам поездить сегодня вечером, если увижу, что лошадь годна к езде.

Когда возница забрался на место, миссис Уонноп, взмахнув кнутом, тронула кобылу с места. Потом, придержав, склонилась к Тидженсу.

– Бедная женщина, –  посетовала она. –  Надо ей как-то помочь. Она могла бы хоть завтра отправить мужа в сумасшедший дом. Она просто жертвует собой.

Лошадь пошла легкой ровной рысью.

– Твердая у вашей матушки рука, –  восхищенно сказал Тидженс мисс Уонноп. –  Редко встретишь столь искусную возницу среди женщин. Видели, как она придержала лошадь?

На протяжении всей сцены девушка внимательно наблюдала за ним с обочины сияющими, даже восхищенными глазами, в чем он прекрасно отдавал себе отчет.

– Довольны собой, да? –  предположила она.

– С подпругой я не очень хорошо справился, –  скромно ответил он. –  Давайте уйдем с дороги.

– Научили уму-разуму бедных слабых женщин, –  продолжала мисс Уонноп. –  Успокоили лошадь, как по волшебству. Женщин вы так же успокаиваете? Вы типичный английский помещик, прирожденный феодал. Мне жаль вашу жену. Кучер теперь ваш покорный слуга.

– Он будет лучше служить и вам, зная, что у вас есть влиятельные друзья. Такова логика простых людей. Уйдем с дороги.

– Очень уж вы торопитесь скрыться за изгородью. Скажите прямо, гонится за нами полиция или нет? Может быть, вы наврали за завтраком, чтобы успокоить нервную слабую женщину?

– Я не врал, –  сказал он, –  просто не люблю идти по дороге, когда рядом поля.

– Похоже на фобию –  у женщин такое часто случается, –  заметила мисс Уонноп.

Почти бегом миновав калитку, остановилась.

– Только не думайте, –  сказала она, –  что, сдержав полицию своим мужским могуществом, вы разрушили мои романтические мечты. Вовсе нет! Я не хочу, чтобы за мной гонялась полиция. Я умерла бы, если бы меня отправили в Уондсворт. Я трусиха.

– О нет, вы не трусиха, –  ответил Тидженс рассеянно.

Он был погружен в свои мысли, как, впрочем, и его собеседница.

– По-моему, вы настоящая героиня. Не потому, что упорно продолжаете действовать, хоть и боитесь последствий. Я бы сказал, вы умудряетесь ходить по грязи и не пачкаться.

Будучи слишком воспитанной, чтобы перебивать, она выждала, пока он закончит, прежде чем сказать:

– Давайте сразу договоримся. Очевидно, мама хочет часто вас видеть. Вы станете спасителем и талисманом, как ваш отец. Полагаю, вы вполне готовы –  вчера спасли меня от полиции, сегодня, похоже, спасли мамину шею. Также собираетесь выручить для нас двадцать фунтов. Вы ведь выручите, раз обещали? Двадцать фунтов для нашей семьи не пустяк. Таким образом, вы станете нашим bel ami![39]

– Надеюсь, что нет, –  отказался Тидженс.

– О, я вовсе не имею в виду, –  пояснила она, –  что вы добьетесь славы, крутя романы со всеми женщинами семьи Уонноп. К тому же, кроме меня, никого и нет. Но мама непременно навесит на вас всякие странные поручения, и для вас всегда найдется место за нашим столом. Зря морщитесь. Я готовлю вполне прилично, хоть и без особых изысков. Училась у профессиональной поварихи. Правда, она пила… Поэтому в половине случаев я готовила сама, а семья была привередливая. В Илинге все такие –  через одного члены окружного совета. Так что я знаю мужчин…

Она остановилась и добродушно добавила:

– Ради бога, скажите уже все, что думаете. Я была резка и прошу прощения. Неприятно стоять как чучело, пока невозмутимый и хладнокровный джентльмен спасает тебя, как настоящий адмирал Крайтон.

Тидженс болезненно поморщился. Девушка попала в точку: жена тоже упрекала его в излишнем хладнокровии.

– Нет, это нечестно! Я неблагодарная! –  воскликнула Валентайн. –  Вы всего лишь вели себя как знаток своего дела среди жалких профанов. Но, пожалуйста, скажите прямо. Вежливо и красноречиво, если по-другому не умеете. Скажите, что вы не лишены сочувствия к нашим целям, но самым решительным образом осуждаете наши методы.

Тидженс вдруг осознал, что эта женщина всерьез интересуется борьбой за права женщин, а не просто хочет вовлечь его в пустой разговор. Ответ его был честным и вдумчивым:

– Напротив. Я решительно одобряю методы, но цели у вас совершенно идиотские.

– А вы знаете, что мою подругу Герти Уилсон, которая в данный момент лежит в постели у нас дома, полиция разыскивает не только из-за вчерашнего набега, но и за поджог почтовых ящиков?

– Не знал. Что ж, вполне разумно. Если бы мои письма сгорели, я был бы раздосадован, но одобрил бы метод.

– Как вы думаете, –  спросила она серьезно, –  мы с мамой сильно рискуем, укрывая Герти? Не дай бог мама тоже пострадает! Она ведь даже не поддерживает суфражизм.

– Не знаю, что именно вам грозит, –  сказал Тидженс, –  но нам лучше как можно скорее вывезти мисс Уилсон из вашего дома.

– Вы поможете?

– Разумеется, –  ответил он. –  Ваша мама не должна испытывать неудобств. Она написала единственный стоящий роман со времен XVIII века.

Валентайн, остановившись, пылко произнесла:

– Слушайте, вы же не из тех мерзавцев, которые утверждают, что женщины не должны голосовать? Жизнь женщин ужасна! Правда-правда! Если бы вы видели то, что видела я, вы бы поняли. –  Голос ее стал глубоким, в глазах стояли слезы. –  Бедные женщины! –  продолжила она. –  Совершенно беспомощные существа. Мы должны изменить законы о разводе. Добиться улучшения условий труда. Вы бы тоже не потерпели, знай вы все, что известно мне.

Проявление эмоций как будто устанавливало между ними некую близость –  для Тидженса совершенно нежелательную, и он смутился. Женщины проявляют эмоции только перед членами семьи. Он сухо сказал:

– Возможно, не потерпел бы, но я об этом ничего не знаю.

– Да вы чудовище! –  воскликнула она. –  За эту резкость я уже не попрошу прощения. Не верю, что вы на самом деле так думаете, но даже сказать такое –  бессердечно.

Бессердечие также входило в число недостатков, приписываемых ему Сильвией, и Тидженс вновь поморщился.

– Знай вы историю с работницами армейской швейной фабрики в Пимлико, не говорили бы, что женщинам не нужно право голоса, –  настаивала мисс Уонноп.

– Прекрасно знаю этот случай, –  возразил Тидженс. –  Столкнувшись с ним по долгу службы, я нашел его блестящим доказательством того, что голосование –  вообще бесполезная штука.

– Значит, мы говорим о разных случаях, –  сказала она.

– Нет, об одном, –  продолжил Тидженс. –  Фабрика военной одежды в Пимлико принадлежит к вестминстерскому избирательному округу, а заместитель министра по военным вопросам –  его депутат. На последних выборах он победил с перевесом в шестьсот голосов. На швейной фабрике работало семьсот мужчин, получавших один шиллинг и шесть пенсов в час. Все они были избирателями Вестминстера. Все семьсот написали заместителю министра, требуя повысить зарплату до двух шиллингов и угрожая проголосовать против него на следующих выборах.

– Ну и что?

– А то, –  продолжил Тидженс, –  что заместитель министра просто уволил семьсот рабочих, которым платили восемнадцать пенсов, и нанял на их место семьсот работниц за десять пенсов. Что хорошего получили бы семьсот рабочих от права голоса? Что вообще от него хорошего?

Мисс Уонноп замешкалась с ответом, а Тидженс поспешно продолжил, не дав ей возможности опровергнуть:

– Вот если бы семьсот работниц вместе с другими угнетенными женщинами страны, пригрозив заместителю министра, начали жечь почтовые ящики и рыхлить поля для гольфа возле его загородного дома, то на следующей неделе им платили бы уже по полкроны. Это единственно верный способ. Так устроена феодальная система.

– Поля для гольфа мы бы не осмелились трогать, –  сказала мисс Уонноп. –  Этот вопрос даже поднимали на прошлом собрании союза[40], но решили, что выпад против спорта не принесет нам популярности. Лично я была за.

– Как прискорбно, –  простонал Тидженс, –  что женщины, объединившись в совет, тоже не могут перейти от слов к делу.

– Кстати, –  перебила его девушка, –  вы не продадите нашу лошадь, как обещали. Вы забыли, что завтра воскресенье.

– Тогда продам в понедельник, –  сказал Тидженс. –  А суть феодальной системы в том…

Обед был превосходным: холодная баранина и молодой картофель с мятным соусом и нежнейшим винным уксусом; вполне приличное столовое вино и прекрасный портвейн (миссис Уонноп обратилась к поставщикам покойного профессора). После еды в прихожей зазвонил телефон, и мисс Уонноп сама пошла ответить.

Коттедж был очевидно недорогим –  старый, довольно просторный и удобный, однако попытка хозяев придать уют комнатам с низкими потолками была столь же очевидна. Окна столовой выходили на обе стороны, через потолок тянулась балка; стол украшало столовое серебро, купленное на распродажах, и старые хрустальные бокалы; по обе стороны от очага стояли кресла, доставшиеся от деда. В саду виднелись дорожки из красного кирпича, подсолнухи, мальвы и алые гладиолусы. Все было скромным, но ухоженным, вплоть до ровно подвешенной калитки.

Тидженс во всем видел вложенный труд. Эта женщина всего несколько лет назад осталась без средств к существованию, в бедственном положении, едва сводила концы с концами. Сколько усилий понадобилось. И сколько еще предстоит. Сын в Итонской школе… Героизм –  хоть и бессмысленный.

Они сели в кресла у камина. Миссис Уонноп олицетворяла собой безупречную хозяйку и светскую даму. Женщина с кипучей (временами бьющей через край) энергией, но натерпевшаяся от жизни. Похожая на старого коня, который, умотав трех конюхов в конюшне, срывается с места, словно ретивый жеребец, но вскоре переходит на легкую рысь. На лице читались явные следы усталости, щеки, хоть и румяные от свежего воздуха, были испещрены морщинами. Сейчас, сидя в длинной кружевной шали, сложив на коленях пухлые ручки, она была подлинной викторианской великосветской дамой. Однако за обедом обронила, что уже четыре года каждый день, за исключением сегодняшнего, пишет по восемь часов подряд.

В субботний день ей не нужно было писать передовицу.

– Сегодня я сделала исключение, –  сказала она, –  только ради вас, потому что вы сын своего отца. Исключительно ради вас. Никто другой не заставил бы меня изменить привычке. Даже… –  Тут она назвала очень уважаемое ею имя. –  Честное слово!

За обедом миссис Уонноп рассуждала на глубокие отвлеченные темы, допуская невероятнейшие неточности, особенно в вопросах политики. Тидженс восхищался ее жизненным опытом.

Теперь же он сидел в роли дорогого гостя, на маленьком столике перед ним стояла чашечка кофе и портвейн.

– Друг мой, вы так заняты. Вам непременно нужно везти девушек в Плимсолл сегодня? Они молоды и безрассудны, а работа –  превыше всего.

– Дело не в расстоянии, –  сказал Тидженс.

– В расстоянии тоже, уверяю вас, –  улыбнулась она. –  Это двадцать миль за Тентерденом! Даже если отправитесь раньше десяти, с восходом луны, вернетесь только к пяти утра –  если ничего не случится. Впрочем, лошадь в порядке.

– Миссис Уонноп, –  начал Тидженс, –  я должен вам сказать, что о вашей дочери и обо мне ходят слухи. Грязные слухи!

Хозяйка дома, пребывая в собственных мыслях, рассеянно посмотрела на собеседника.

– Что-что? Ах да! Из-за случая на поле для гольфа. Выглядело, конечно, подозрительно. Вдобавок вы устроили переполох, защищая Валентайн от полиции.

После некоторого раздумья миссис Уонноп авторитетно заявила:

– Ничего, все уладится.

– Должен вам сказать, –  настаивал Тидженс, –  дело серьезнее, чем вы думаете. Полагаю, мне не следует здесь находиться.

– Что вы! –  ахнула она. –  Где же вам еще находиться? Я знаю, вы не в ладах с женой. Она у вас вздорная особа. Мы с Валентайн лучше о вас позаботимся.

Тидженс, который, несмотря ни на что, берег репутацию жены, насторожился. Он довольно резко уточнил, почему миссис Уонноп называет Сильвию вздорной. Та вяло оправдывалась:

– Не берите в голову, дорогой. Вы уж простите, я догадалась, что между вами не все ладно, –  в силу природной проницательности. А раз вы, очевидно, хороший человек, значит, неприятности от нее. Вот и все, уверяю вас.

Тидженс вздохнул с облегчением, к нему вернулась решимость. Ему нравился дом. Нравилась атмосфера, скромность, со вкусом выбранная мебель, светлая гостиная, привычка к тяжелому труду, взаимная любовь матери и дочери, очевидная симпатия обеих к нему. Он обещал себе сделать все возможное, чтобы не испортить репутацию дочери хозяйки дома.

Тидженс вкратце и по возможности деликатно пересказал разговор с генералом Кэмпионом в раздевалке. Ему как наяву вспомнились потрескавшиеся умывальники на дубовых тумбах. По мере рассказа лицо миссис Уонноп как будто посерело и даже осунулось, приняв почти сердитое выражение. Время от времени она кивала –  то ли поощряя рассказчика, то ли впадая в дрему.

– Мальчик мой, –  наконец сказала она, –  ужасно, когда про тебя болтают невесть что. Я понимаю. Вот так всю жизнь варишься в сплетнях и лишь под конец узнаешь, что все это неважно.

Она немного задремала, потом вновь встрепенулась:

– Не знаю, как помочь вашей репутации. Ах, если бы это было в моих силах! Но у меня свои заботы. Содержать дом, кормить детей, платить за школу. Я не могу уделять должного внимания чужим проблемам.

Окончательно проснувшись, миссис Уонноп поднялась с кресла.

– Какая я неблагодарная! –  воскликнула она, сильно напомнив дочь, затем величаво, как и подобает даме в викторианском платье и длинной шали, обошла кресло Тидженса, остановившись за высокой спинкой.

– Дорогой мой, –  начала она, погладив его по голове. –  Жизнь порою жестока. Я старая романистка и знаю это. Вы трудитесь до изнеможения, спасая нацию, а ее представители, будто стая обезьян, рвут в клочья вашу же репутацию. Сам Диззи[41] как-то сказал мне на званом обеде: «Вот и я, миссис Уонноп…»

Она сбилась с мысли, потом вернулась к начатой теме.

– Мальчик мой, –  прошептала она, склоняясь к его уху. –  Мальчик мой, это ерунда, сущая ерунда. Все уладится. Главное в жизни –  хорошо делать свою работу. Поверьте женщине, прожившей тяжелую жизнь, трудившейся, как говорится, в поте лица. И это не преувеличение. Вы тоже найдете утешение в работе. Сплетни улягутся. А может быть, и нет, на все воля божья. Но это не важно. Поверьте, воистину «по мере дней твоих будет и сила твоя».

Миссис Уонноп опять отвлеклась; ее сильно занимал сюжет нового романа, и хотелось вернуться к работе над ним поскорее. Она стояла, глядя на выцветшую фотографию мужа в бакенбардах и накрахмаленной манишке, продолжая машинально поглаживать Тидженса по голове.

Тидженс застыл. Глаза его увлажнились; бесхитростный и ранимый по натуре, он не выдерживал проявлений нежности. Избегал театра, чтобы не утирать тайком слезы во время трогательных любовных сцен. Он дважды попытался что-то сказать, но не смог. Ему не хотелось двигаться.

Как только поглаживание прекратилось, он поспешно встал.

– Миссис Уонноп, –  заявил он, повернувшись к хозяйке, –  вы совершенно правы. Мне не следует беспокоиться о том, что говорят обо мне эти мерзавцы, но я беспокоюсь. Я подумаю над вашими словами и постараюсь осознать.

– Да-да, дорогой, –  рассеянно сказала она, по-прежнему глядя на фотографию.

– Однако, –  продолжил Тидженс, взяв ее за обтянутую перчаткой руку и проводя обратно к креслу, –  в данный момент меня беспокоит не моя репутация, а репутация вашей дочери Валентайн.

Миссис Уонноп величественно опустилась в кресло, словно приземлившийся воздушный шар.

– Валентайн? –  переспросила она. –  О, вы считаете, что ее перестанут принимать? Об этом я не подумала. А ведь правда.

Миссис Уонноп надолго погрузилась в раздумья. Тем временем в комнату, посмеиваясь, вошла сама Валентайн. Она кормила кучера обедом, и он очень позабавил ее восторженными отзывами о Тидженсе.

– У вас теперь есть почитатель, –  заявила она, продолжив низким голосом, передразнивая кучера: –  «Как он проколол треклятый ремень! Как хохотун трухлявое дерево».

Она пояснила, что хохотуном в Кенте называют зеленого дятла, и рассказала, что Джоэл выпил пинту пива, перемежая каждый глоток хвалебными речами. Затем, уже убирая со стола, спросила:

– У вас ведь нет друзей в Германии?

– У меня жена в Германии, –  откликнулся Тидженс. –  В местечке под названием Лобшайд.

Валентайн поставила стопку тарелок на черный лакированный поднос.

– Мне очень жаль, –  сказала она без особого сожаления. –  С телефоном сплошные недоразумения. Значит, это была телеграмма для вас. Я сначала подумала, что прислали тему для маминой статьи. Ее всегда сопровождают первыми буквами названия газеты –  похоже на ваши инициалы, а отправительницу зовут Хопсайд. В общем, я нашла сообщение странным, но решила, что речь идет о немецкой политике и мама разберется. Вы спите?

Тидженс открыл глаза; девушка, оказывается, уже стояла подле его кресла. Она протягивала ему клочок бумаги, где было записано послание. Клочок был маленьким, и строчки сливались одна с другой. Послание гласило: «Ладно. Только привезите Алло-Центральную. Сильвия Хопсайд Германия».

Тидженс, отклонившись на спинку, долго смотрел на слова, не видя в них смысла. Девушка, положив записку ему на колени, вернулась к столу. Он представил, как она озадаченно стоит с телефонной трубкой.

– Как я сразу не догадалась? –  рассуждала она. –  Это не могло быть про статью. Маме никогда не звонят в субботу.

Тидженс сказал громко, чеканя каждое слово:

– Это значит, что во вторник я еду к жене и везу с собой ее горничную.

– Вы счастливчик, –  отозвалась мисс Уонноп. –  Я вам завидую. Никогда не бывала на родине Гете и Розы Люксембург.

Она быстро смела со стола крошки специальной щеткой и вышла с полным подносом и полотенцем, перекинутым через локоть. Удивительно, как четко она двигалась, не переставая говорить. Как видно, сказывался опыт работы горничной. Другая девушка убирала бы в два раза дольше и вряд ли смогла бы поддерживать разговор. Вот что значит эффективность. Тидженс вдруг ясно осознал, что возвращается к Сильвии, а значит, в ад. Ад кромешный! Злой и искусный дьявол… Нет, дьявол глуп и карает лишь огнем и серой –  только Бог способен заставить страдать по-настоящему. Значит, Господь решил обречь его, Кристофера Тидженса, на вечные муки, и он бессилен против божьей воли, ему остается лишь уповать на милость. За что? За какие прегрешения? Ведь Господь милосерден. Вероятно, плотский грех карается суровее других.

Будто выжженное в памяти клеймо, возник образ их утренней столовой. Медная утварь, бесконечные яйцеварки, тостеры, грили и грелки для чайника –  никому не нужный хлам, который Тидженс терпеть не мог. Нагромождения тепличных цветов, которые он ненавидел за вычурность и восковую неестественность; безвкусные белые стены, а на них посредственные репродукции Гейнсборо, изображающие розовощеких женщин в шляпках, продающих макрель и метлы. Отвратительный свадебный подарок. Миссис Саттеруайт в пеньюаре и огромной шляпе рассеянно листает «Таймс», шелестя страницами. Сильвия, не способная усидеть на месте, ходит по комнате с куском тоста. Очень высокая, красивая, грациозная, пышущая здоровьем и бездушная, как породистая скаковая лошадь. Специальной породы, которую много лет тренировали сводить с ума мужчин определенного склада.

Сильвия ходила из угла в угол, восклицая: «Скучно! Как скучно!» Иногда даже била посуду. И, не замолкая, говорила. Умно, но безрассудно, раздражающе голословно, сыпала бестактными вопросами, что-то требовала, а он, как истинный джентльмен, был вынужден отвечать. А голову сжимало, словно обручем. Возникшая перед глазами картина буквально вдавила его в кресло. Железный обруч вновь охватил виски.

Миссис Уонноп что-то сказала, он, кажется, ответил.

«Боже, –  думал Тидженс, –  если ты и правда караешь за плотские грехи, то я заслужил кару».

Разве он не вступил в плотскую связь с этой женщиной до брака? В вагоне поезда по дороге в Дьюкрис. Как она была красива!

Куда же делась ее привлекательность? В тот вечер она была неотразима. Неслись за окном графства. В глубине души он сразу понял, что она нарочно его соблазнила. Однако разум упорно гнал эту мысль. Джентльмен не должен думать такое о жене.

Попробуй не думать. Она уже тогда носила ребенка от другого. Вот уже четыре месяца он пытается не думать об этом, глушит себя статистическими расчетами и рассуждениями о теории волн. В последний вечер, накануне своего побега, она обронила: «Вы же позаботитесь о нем… в любом случае». Потом она еще что-то говорила, но «в любом случае» не давало ему слушать. Она была одета во все белое и, говоря, медленно стягивала с тонких рук длинные перчатки.

Тидженс смотрел в камин миссис Уонноп. Негоже оставлять дрова в камине на все лето. Что делать с камином летом? В Йоркшире их закрывают крашеными дверцами. Но нельзя забывать о плесени.

«Боже мой! У меня инсульт!» –  испугался он и встал, чтобы проверить, двигаются ли ноги. У него не было инсульта. Просто боль осознания была слишком велика, и мозг отказывался воспринимать ее, как часто происходит в случае сильной физической боли. Нервные клетки, как весы, рассчитаны на определенный вес, а дальше просто выходят из строя. Один бродяга, которому поезд отрезал ногу, рассказывал, что пытался встать, совершенно ничего не ощущая. Впрочем, боль всегда приходит позже.

– Прошу прощения, я отвлекся, –  перебил он миссис Уонноп, которая продолжала говорить.

– Я говорю –  это лучшее, что я могу для вас сделать.

– Мне жаль, я как раз пропустил, что именно. Я немного не в себе.

– Понимаю! –  воскликнула она. –  Послушайте, что я вам предложу. Мне нужно работать, как и вам, и после чая вы с Валентайн пойдете в Рай и принесете свой багаж.

Представив, как они спускаются по холму, глядя на блестящие в отдалении красные крыши, Тидженс вдруг почувствовал прилив радости –  да, ему не помешает прогулка.

– Таким образом вы возьмете нас обоих под защиту? Покажете, что не боитесь сплетен? –  уточнил он.

Миссис Уонноп холодно заметила:

– Не знаю насчет вас обоих. Вас я беру под защиту (если вам угодно так выразиться). А Валентайн пусть сама расхлебывает то, что заварила. Я вам уже говорила. Не хочу повторять.

Помолчав, она добавила:

– Конечно, будет обидно, если нас перестанут принимать в Маунтби. Они устраивают веселые приемы. Но я слишком стара, чтобы расстраиваться из-за такой ерунды, к тому же они будут скучать по нашим беседам больше, чем я. Конечно, я не отдам дочь на растерзание гиенам и шакалам. Что бы она ни натворила. Даже если бы она нарожала внебрачных детей от женатого мужчины. Но суфражизм я не одобряю. Не одобряю, и все! Я презираю их цели и особенно –  методы. По моему мнению, незамужней девушке нельзя заговаривать с непредставленным мужчиной. Валентайн, заговорив с вами, доставила вам столько неприятностей. Нет, я не одобряю. Я тоже женщина и сама себя обеспечиваю –  без всякой борьбы за права. Суфражисток я решительно не понимаю, даже если это моя Валентайн. Но это между нами. Ей я ничего не скажу –  и слова не напишу против суфражизма. Должна же существовать женская солидарность.

На этом миссис Уонноп решительно поднялась.

– Мне пора работать, –  сказала она. –  Нужно отослать следующую главу романа вечерним поездом. Вы сядете в моем кабинете. Валентайн даст вам бумагу, чернила и перья. Там, правда, повсюду лежат книги профессора Уоннопа. И еще придется терпеть Валентайн –  она печатает в нише. У меня статьи для двух издательств. Одна уже напечатана, другая в рукописи.

– А как же вы? –  спросил Тидженс.

– Я буду писать в спальне. Женщины умеют это делать. Вы мужчина, вам необходим мягкий стул и тишина. Вы в настроении поработать? Тогда работайте до пяти, потом Валентайн подаст чай. В половине шестого отправитесь в Рай. В семь вернетесь с багажом и другом –  пусть он тоже возьмет свои вещи.

– Не глупите! –  властно пресекла она возражения. –  Ваш друг, конечно, предпочтет наш дом трактиру и кухню Валентайн трактирной еде. И деньги сэкономит. Нам вовсе не трудно. Полагаю, ваш друг не донесет на несчастную суфражистку, спрятанную у нас на чердаке? –  Помолчав, миссис Уонноп продолжила: –  Вы уверены, что успеете справиться с работой и отвезти Валентайн и эту девушку? Я решила отправить ее к своим родственникам –  там ее никто не будет искать, а ехать на поезде она боится. Но если вы не успеете закончить работу в срок, она может еще пожить у нас и я сама ее отвезу.

Она опять решительно не дала Тидженсу возразить:

– Уверяю, мне не трудно. Мы с Валентайн привыкли сами о себе заботиться. И не любим, когда слуги копаются в наших вещах. Мы могли бы нанять в три раза больше прислуги, потому что нас здесь любят. Чем больше делаешь для людей, тем они благодарнее. Но мы с Валентайн любим ночевать одни. Знаете ли, мы очень любим друг друга.

Хозяйка дома подошла к двери и вернулась обратно.

– Знаете, у меня не идет из головы эта бедная женщина и ее муж. Мы должны сделать для нее все возможное. Но не буду мешать вам работать. Кабинет там.

Миссис Уонноп торопливо вышла через другую дверь, за которой, видимо, располагался коридор, поскольку ее голос постепенно затихал, удаляясь:

– Валентайн! Валентайн! Зайди в кабинет к Кристоферу. Немедленно! И еще…

Спрыгнув с высокой подножки коляски, девушка полностью исчезла в серебристой дымке. На ней была темная шапочка из выдры, которая должна была выделяться в тумане. Однако девушка пропала бесследно, будто нырнула в воду или сугроб или, как в цирке, прыгнула в кольцо, перетянутое белой бумагой. Только еще неожиданнее. Когда ныряешь в воду, по поверхности идут круги; в снегу или бумаге остается прореха. А тут –  ничего.

Необычное явление заинтересовало Тидженса. Он с беспокойством наблюдал спуск, опасаясь, что Валентайн оступится на невидимой подножке и расшибется. Однако девушка сразу же спрыгнула на землю с безрассудной смелостью, проигнорировав и подножку, и его предостережение. Сам бы он не осмелился спрыгнуть в плотную белую пелену.

Он хотел спросить: «Вы не ушиблись?», но это было бы чересчур, ведь он уже крикнул: «Осторожнее!», чем выразил свое беспокойство. Тидженс, как истинный уроженец Йоркшира, вел себя сдержанно, это южане, вроде Валентайн, мягкие и эмоциональные –  им ничего не стоит спросить «вы не ушиблись?», в то время как Тидженсу оставалось лишь неопределенно хмыкнуть. Однако мягкость Валентайн объяснялась исключительно происхождением, а не полом. Мужчинам-южанам она ни в чем не уступала. Тидженс как представитель более сдержанных в проявлениях северян не мог уронить достоинство. Поэтому он не спросил: «Вы не ушиблись?», хоть ему и хотелось.

До него донесся приглушенный, словно потусторонний возглас:

– Подавайте иногда голос. Тут внизу жутковато, а фонарь никуда не годится. Почти не светит.

Тидженс вернулся к размышлениям о свойствах водяного пара. Его позабавила мысль о том, как нелепо он, должно быть, смотрится. Справа от него висел необычайно яркий рожок месяца, прокладывая лунную дорожку в тумане. Рядом с месяцем сияла гротескно большая звезда, над ними в экстравагантной позе разлеглась Большая Медведица –  единственное известное ему созвездие. Тидженс, будучи математиком, терпеть не мог астрономию. Эта наука была недостаточно точна для его математического ума и в то же время слишком бесполезна в повседневной жизни. Он, разумеется, занимался расчетами движений небесных тел, но не наблюдая их, а опираясь лишь на цифры. Небо над головой было усыпано звездами, большими, изливающими свет, а ближе к рассвету –  бледнеющими, временами исчезающими из виду.

Заслоняя луну, плыло несколько облачных разводов, розовых снизу, темно-сизых сверху на фоне бледно-голубого, почти бесцветного неба. На большом расстоянии темные кроны деревьев казались коралловыми островами в море тумана –  он насчитал четыре «острова». Сравнение показалось ему дурацким, но другого на ум не пришло.

Но самым непостижимым был сам туман. Тидженс будто погрузился в него по шею, серебристая поверхность тянулась во все стороны, насколько хватало глаз. Впрочем, когда он поднимал руки на уровень груди, их можно было разглядеть –  две бледные рыбины, от которых уходили в никуда черные поводья. Если дернуть, лошадь вскидывала голову. Тогда на поверхность всплывали два острых уха –  лошадь была чуть выше шестнадцати ладоней, значит, туман достигал трех метров. Или около того. Ему хотелось, чтобы мисс Уонноп вновь села в коляску и еще раз спрыгнула. Теперь, будучи подготовленным, он посмотрел бы на ее исчезновение более научно. Разумеется, он не мог ее об этом просить, а жаль. Явление могло бы подтвердить или опровергнуть его гипотезу о природе дымовой завесы. Говорят, китайцы эпохи династии Мин подкрадывались и повергали врагов под прикрытием испарений –  разумеется, не ядовитых. Он читал, что патагонцы под прикрытием дыма приближались к птицам и зверям настолько, что ловили их руками. А греки времен Палеологов…

– Вы бы сказали что-нибудь, –  раздался голос мисс Уонноп снизу. –  Тут одиноко и к тому же опасно. По обеим сторонам овраги.

Да, в этой местности наверняка по обе стороны от дороги были рвы. Он должен был подать голос, не выразив при этом беспокойства. Начал было насвистывать песенку про Джона Пила[42]. Но свистел он из рук вон плохо. Тогда Тидженс запел «Знаешь ли ты Джона Пила?» и почувствовал себя полным дураком.

Тем не менее он продолжал петь –  единственную известную ему песенку, марш йоркширского пехотного полка в Индии, в котором служили его братья. Кристофер тоже хотел служить, но его отец отказался отправлять в армию больше двух сыновей. Сможет ли он когда-нибудь еще «пробежать с овчарками Джона Пила»? Тидженс пару раз охотился в Кливленде, бегал со сворами крестьянских псов, кормящихся хозяйскими объедками, –  в его детстве так было модно. Он представлял себя Джоном Пилом в сером сюртуке. Они продирались сквозь заросли вереска к угодьям Уортона, свора неслась без удержу, туман спускался с холма, оседая каплями на вереске. Совсем другой туман –  не серебристая дымка, как здесь, на юге. Здесь не туман, а ерунда какая-то. Наводит на глупые мысли о волшебстве. Ох уж этот юг! На севере туман сползал с холмов серыми клубами, обнажая черные склоны.

Хотя какой из него охотник. Проклятая кабинетная жизнь! Если бы он служил, как двое его старших братьев, Эрнест и Джеймс… Впрочем, в армии ему тоже вряд ли понравилось бы. В армии дисциплина. Он, конечно, подчинялся бы правилам, как и подобает джентльмену. Не из страха наказания, а потому что «noblesse oblige»[43]. Однако военные всегда казались ему жалкими существами. Они орали, брызгая слюной, чтобы заставить солдат быстро бегать. Командиров чуть не хватал удар от усердия, зато солдаты бежали быстро. Неоценимое достижение.

Если присмотреться, туман не просто белый. Достаточно взглянуть на него глазами художника –  внимательно и беспристрастно. Внимательному взору были видны отсветы фиолетового, красные проблески, нежные разводы оранжевого, темно-синие тени и плотные, будто снежный занос, белые сгустки. Объективный взгляд – вот что отличает мужчину. Почему же тогда художники считаются мягкими и женственными, а офицеры, невнимательные, как школьные учителя, являют собой пример мужской силы? Пока не состарятся и не превратятся в истеричных баб!

А что сказать о чиновниках? Они толстеют и расплываются, как он сам, или становятся сухими и жилистыми, как Макмастер или старик Инглби. Заняты мужской работой, беспристрастно наблюдают, сверяют, сводят и подсчитывают. Но истерят не хуже военных –  бегают по коридорам, остервенело звенят настольными колокольчиками, визгливо, как сварливые евнухи, вопрошают, почему форма под номером девять тысяч два до сих пор не готова. Тем не менее мужчинам нравится чиновничья жизнь. Взять хотя бы его брата Марка –  главу семьи, наследника Гроуби. Он был на пятнадцать лет старше –  немногословный сухарь, смуглый и неуклюжий, в неизменном котелке, с вечным биноклем для скачек на груди. Он посещал свою престижную службу, когда вздумается, и ни один начальник не решался упрекнуть его из страха потерять столь знатного сотрудника. Наследник Гроуби. Что, интересно, этот чурбан сделает с поместьем? Забросит, разумеется, а сам продолжит болтаться между Альбани[44], скачками (никогда не играя на тотализаторе) и Уайтхоллом[45], где он, как говорили, был «незаменим». Почему? Почему, черт возьми? Этот болван, который никогда не охотился, никогда не стрелял, не знал, с какой стороны подойти к плугу, за всю свою жизнь ни разу не снял котелка. «Солидный» человек классического образца. Этому болвану никогда в жизни никто не скажет: «Ты гений».

Нет, Марк не был гением. Зато он был «незаменим».

«Ей-богу, –  подумал Тидженс, –  эта девушка в тумане –  единственное разумное существо, которое я встретил за многие годы».

Слишком эксцентрична временами, но, без сомнения, умна, хотя во многом заблуждается. Зато всегда готова прийти на помощь. Из хорошей семьи –  по обоим родителям. Определенно, Валентайн и Сильвия были единственными людьми за долгие годы, вызывавшими у него уважение. Сильвия –  хладнокровной способностью уничтожать, Валентайн –  созидательным порывом к спасению. Уничтожение и исцеление. Две человеческие ипостаси. Хочешь умереть –  иди к Сильвии, она убьет надежды и идеалы –  быстро и беспощадно. Желаешь воскреснуть –  обратись к Валентайн, она что-нибудь придумает. Два образа мышления: беспощадный враг и надежный защитник, меч и щит.

Возможно, будущее за женщинами. Почему бы и нет? Тидженс уже сто лет не встречал мужчину, с которым можно было говорить на равных, а не как с ребенком. С генералом Кэмпионом, с мистером Уотерхаусом и даже с Макмастером он общался свысока. Хотя все они были по-своему хорошими людьми.

Почему он родился одиночкой? Отчего не прижился в собственной стае? Не художник, не военный, не чиновник, его никто не назвал бы «незаменимым», и «солидности» ему явно недоставало. Он умел лишь беспристрастно наблюдать.

А последние шесть с половиной часов беспристрастность и та его подводила.

– произнес он вслух.

Как перевести эту фразу? Невозможно! Никто не в состоянии перевести Гейне. На нас опустилась летняя ночь. Я молча ехал верхом… Примерно так.

Голос снизу прервал его размышления:

– О, вы все еще тут! Слишком поздно. Я врезалась в лошадь.

Он, должно быть, размышлял вслух. Поводья дрогнули в руках. Еле заметно. Очевидно, лошадь тоже привыкла к Валентайн. Тидженс попытался вспомнить, когда перестал петь «Джона Пила».

– Тогда идите сюда. Вы что-нибудь нашли?

– Кое-что, –  глухо ответили из тумана. –  Похоже на…

Голос оборвался, будто захлопнулась дверь. Тидженс напряженно ждал, весь обратившись в слух. Погремел ручкой кнута в ведерке, чтобы издать звук. Лошадь тронулась, и он быстро ее остановил. Вот идиот! Конечно, лошадь тронется, если греметь кнутом.

– Вы в порядке?

Вдруг Валентайн попала под коляску? Тидженсу пришлось нарушить негласное правило.

– Да! –  раздался голос издалека. –  Ищу с другой стороны.

Тидженс вернулся к своим мыслям. Он отошел от правил, проявив простую человеческую заботу.

«Боже правый! –  воскликнул он про себя. –  Почему бы не отдохнуть от условностей? Не плюнуть на все правила?»

Они возникали сами собой –  неосязаемые и нерушимые. Он знал Валентайн меньше суток, они едва ли перемолвились одним словом, а между ними уже возник некий порядок, по которому Тидженсу полагалось быть хладнокровным и чопорным, а ей эмоциональной и привязчивой. Однако Валентайн явно не уступала ему в хладнокровии и даже превосходила, поскольку он был в глубине души сентиментален.

Идиотские предрассудки! Об этой девушке, о нем самом. К черту все! Забыть о них на сорок восемь часов –  хотя бы до отъезда в Дувр.

Ему вспомнилась одна из песен шотландской границы, сложенных всего в семи милях от Гроуби:

Было около половины пятого. Тидженс определил время по бледной луне (летом она бледнеет сразу после первых петухов –  он помнил это с детства). Воскресенье. По его расчетам, чтобы успеть в Дувр на утренний паром до Остенда, нужно выехать от Уоннопов в четверть шестого утра во вторник. Железнодорожное сообщение в стране выше всяких похвал. Всего сорок миль, а поезд плетется пять часов.

Значит, впереди у него сорок восемь часов и сорок пять минут. Он устроит себе отпуск. Отдохнет от самого себя, от собственных стандартов и правил. От объективных наблюдений и точных подсчетов, от необходимости подстраиваться под чужие ожидания и подавлять свои чувства. Он так устал, что был сам себе противен. Тидженс почувствовал, как расслабились плечи, он будто стал выше.

Вообще-то, отпуск начался еще шесть с половиной часов назад. Они отправились в десять, и он наслаждался поездкой, хоть было непросто удерживать в равновесии шаткую коляску, а Валентайн сидела позади, обняв подругу, вскрикивавшую при виде каждого дерева.

А теперь –  под абсурдной луной в сказочном тумане –  он словно попал в рай. Пахло сеном, по-июльски хрипловато пели соловьи, пищали летучие мыши, дважды крикнула над головой цапля. Они проезжали мимо иссиня черных силуэтов стогов, массивных дубов с раскидистыми кронами, башен сушилок для хмеля, напоминающих церковные колокольни и служащих дорожными указателями. Серебристо-черная полоска дороги, теплый воздух. Всему виною летняя ночь.

Не совсем молчаливая, конечно. Возвращаясь от приходского священника, где они оставили мисс Уилсон, они почти не разговаривали. Хозяева оказались приятными людьми –  дядя Валентайн, три маленькие кузины, довольно милые, похожие на нее, но не такие яркие. Превосходная говядина, на редкость достойный стилтон[47] и стаканчик виски, что доказывало: священнослужителю не чуждо ничто человеческое. Ужинали при свечах. Затем добрая мать семейства проводила бедную Герти наверх, девочки без конца хихикали; в общем, в обратный путь тронулись на час позже, чем было запланировано. Впрочем, это было неважно. Казалось, что у них впереди целая вечность и прекрасная кобыла в придачу. Лошадь и правда была что надо.

Сначала они немного поговорили –  будет ли Герти в безопасности у пастора, не найдет ли ее полиция, как мило со стороны пастора ее приютить. Мисс Уилсон ни за что не добралась бы домой на поезде.

Затем в разговоре стали появляться долгие паузы. Чуть не задев боковой фонарь, пролетела летучая мышь.

– Какая большая! –  воскликнула девушка. –  Ноктурнус гигантус.

– Откуда вы берете эту абсурдную латинскую терминологию? –  удивился Тидженс. –  К тому же это скорее всего был чешуекрылый мотылек. Фалена на латыни.

– Из Уайта. Его «Естественная истории Селборна»[48] –  единственное, что я читала.

– Он последний из английских писателей, умевших писать, –  заметил Тидженс.

– Он называет холмы «величественными и занятными горами», –  сказала Валентайн. –  А откуда у вас такое ужасное латинское произношение? Что еще за фалена?

– «Величавыми и занятными», а не «величественными», –  поправил Тидженс. –  Латинским произношением я, как и любой выпускник частной школы, обязан немцам.

– Точно! –  воскликнула она. –  Отец говорил, что его тошнит от немецкой латыни.

– Цезарь означает «кайзер», как бы его ни тошнило! –  упрямствовал Тидженс.

– К черту ваших немцев, –  откликнулась Валентайн. –  Они не этнологи и в филологии ничего не смыслят. Так отец говорил. –  Последнюю фразу она добавила поспешно, чтобы не показаться занудой.

Они надолго замолчали. Валентайн завернулась в плед, одолженный тетушкой; на фоне темных деревьев вырисовывался ее силуэт со вздернутым носиком. Если бы не маленькая аккуратная шапочка, можно было подумать, что это работница с хлопковой фабрики, но шапочка придавала силуэту схожесть с греческой статуей. Было волнительно и приятно молча ехать рядом с дамой в темноте густой чащи, почти не пропускавшей лунный свет. «Цок-цок» – стучали копыта. Хорошая лошадь. Фонарь высветил мешковатую фигуру, притулившуюся к живой изгороди, и сонно моргающую охотничью собаку рядом.

«Егерь. Укрылся одеялом», –  подумал Тидженс.

Егеря на юге спят всю ночь. И еще требуют пять фунтов чаевых, когда приезжаешь поохотиться на выходные. Тидженс решил и в этом вопросе впредь стоять на своем. Никаких больше выходных в поместьях великих мира сего. Сильвия обойдется.

Они выехали на небольшую полянку среди темного леса.

– Я не обижаюсь на вас из-за латыни, хоть вы и нагрубили без причины, –  вдруг заявила Валентайн. –  Надо же, спать совсем не хочется. И вообще –  мне сейчас ужасно хорошо.

Тидженс слегка оторопел.

Довольно глупое утверждение. Обычно она так не говорила. Тидженс решил, что ради ее же блага должен охладить ее пыл, но у него вырвалось:

– Мне тоже.

Валентайн смотрела прямо на него, вздернутый нос больше не вырисовывался на темном фоне. Разве он мог сдержаться? Абсурдная луна, россыпь неизвестных ему звезд, теплая ночь. Вдобавок даже самый мужественный из мужчин имеет право на маленькие слабости. Он точно заслужил.

– Как мило с вашей стороны. Могли бы сказать, что дурацкая поездка отрывает вас от важных расчетов.

– Нисколько, я могу думать по дороге, –  ответил он.

– Ах вот как! –  воскликнула она и добавила: –  Знаете, почему я не обижаюсь на ваши замечания по поводу латыни? Потому что знаю латинский язык гораздо лучше! Вы и пары строк из Овидия не процитируете правильно! Vastum, а не longum! «Terra tribus scopulis vastum procurrit». Alto, а не coelo. «Uvidus ex alto desilientis». Как Овидий мог написать ex coelo? «С» после «х» –  это же непроизносимо.

– Excogitabo, –  возразил Тидженс.

– Безобразие, –  презрительно фыркнула девушка.

– К тому же, –  продолжил аргументировать Тидженс, –  longum гораздо лучше, чем vastum. Ненавижу напыщенные прилагательные.

– О, это вполне в вашем духе –  исправлять Овидия! –  воскликнула она. –  Однако вы говорили, что Овидий и Катулл –  единственные римские поэты, кого можно назвать поэтами. Знаете почему? Потому что они сентиментальны и используют такие прилагательные, как vastum. «Поцелуи вкуса соленой грусти» –  это, по-вашему, не сентиментализм?

– Точный перевод, –  начал Тидженс с опасной мягкостью, –  звучит как «ты подаришь мне поцелуи, перемежающиеся с печалью и слезами».

– Ни за что! Провалиться мне на месте! –  пылко воскликнула она. –  К такому, как вы, я на пушечный выстрел не подойду. Вы бесчувственный даже для человека, который учился латыни у немцев.

– Я математик, –  возразил Тидженс. –  Классики не по моей части.

– Оно и видно, –  язвительно заметила она.

После продолжительного молчания со стороны темной фигуры донеслись слова:

– Вы использовали «перемежающиеся», а не «смешанные» для перевода «mixta». Английский вы в своем Кембридже вряд ли изучали. Хотя английскому там тоже учат из рук вон плохо –  так отец говорил.

– Ваш отец, разумеется, выпускник Бейллиола, –  заметил Тидженс с высокомерием выпускника Тринити.

Валентайн, всю жизнь прожившая средь бейллиольцев, восприняла его слова как комплимент и предложение перемирия.

Через какое-то время Тидженс, заметив, что ее силуэт по-прежнему виден на фоне луны, сказал:

– Известно ли вам, что мы уже довольно долго едем строго на запад? А нам нужно держаться ближе к юго-востоку. Вы ведь знаете дорогу, правда?

– Как свои пять пальцев, –  заверила Валентайн. –  Я проезжала по ней миллион раз на мотоцикле и возила маму в пассажирской коляске. Следующий перекресток называется Дедова развилка. Остается еще одиннадцать с четвертью миль. Дорога огибает железный рудник, в Суссексе их сотни, поэтому дороги извилистые. Вы знали, что в восемнадцатом веке Рай поставлял хмель, пушки, чайники и печные заслонки? Ограда вокруг собора Святого Павла сделана из суссекского железа.

– Конечно, знал, –  ответил Тидженс. –  Я тоже родом из железных мест. Надо было отвезти вашу подругу на мотоцикле –  было бы быстрее. Почему вы сразу не сказали?

– Дело в том, –  ответила Валентайн, –  что три недели назад я врезалась в столб на Свинском углу –  на скорости сорок миль в час.

– Приличное, должно быть, вышло столкновение, –  сказал Тидженс. –  Ваша матушка, надеюсь, была не с вами?

– Нет. Я везла суфражистские газеты. Полную коляску. Да, врезалась прилично. До сих пор хромаю, заметили?

А несколько минут спустя призналась:

– Если честно, я понятия не имею, где мы. Я вовсе не следила за дорогой. И мне все равно. О, вот указатель! Притормозите-ка.

Тусклый свет фонарей, однако, не дотягивался до таблички указателя. Стоял сильный туман. Тидженс, передав вожжи девушке, спустился. Сняв ближайший фонарь, он направился к смутным призрачным очертаниям столба в паре ярдов от коляски.

Девушка вскрикнула –  у него по спине пробежал холодок, копыта зацокали, коляска двинулась с места. Тидженс бросился следом –  поразительно, она уже полностью исчезла из виду. Потом вдруг налетел на что-то непонятное, окутанное дымкой. Туман, видимо, сильно сгустился. Он клубился вокруг фонаря, пока Тидженс водружал его на место.

– Вы нарочно? –  спросил он. –  Или правда не можете удержать лошадь?

– Я не умею управлять лошадьми, –  сказала девушка. –  Я их боюсь. Мотоцикл я тоже не вожу. Я все это придумала.

– В таком случае могу я осведомиться, знаете ли вы дорогу –  хотя бы примерно?

– Совершенно не знаю, –  весело откликнулась она. –  Никогда в жизни здесь не ездила. Я нашла ее на карте прямо перед выездом, потому что смертельно устала от нашего обычного пути. Из Рая в Тентерден ходит одноконный экипаж, а из Тентердена до дядиного дома я ходила много-много раз.

– Вероятно, мы вернемся только к утру, –  сказал Тидженс. –  Очень жаль. Лошадь скоро устанет.

– Я так и планировала. Но бедная лошадь… Как я о ней не подумала?!

– Итак, мы в тринадцати милях от некоего Брида; в одиннадцати с четвертью –  от деревни, название которой я не смог прочитать; в шести с тремя четвертями –  от Уддлемера, если я правильно запомнил название. Эта дорога ведет в Уддлемер, –  подытожил Тидженс.

– О, значит, это была Дедова развилка, –  заявила мисс Уонноп. –  Я хорошо знаю это место. Здесь всегда сидел старик, которого звали дедушка Финн. В дни ярмарки в Тентердене он продавал проезжающим пирожки. Ярмарку в Тентердене перестали проводить в 1845 году после отмены хлебных законов, знаете? Вы, как тори, должны интересоваться.

Тидженс решил набраться терпения, ведь она только что сделала нелегкое признание. Если общение с женой и научило его чему-нибудь, то терпению к женским причудам.

– Не могли бы вы, –  начал он, –  сказать…

– Интересно, –  перебила она, –  почему Дедова развилка, а не распутье? Развилка означает две дороги, разве не так?

– Вы ведь часто ходили от дяди до Дедовой развилки, –  продолжил Тидженс. –  Например, носили бренди какому-нибудь больному. Вы сказали, что никогда не ездили по этой дороге, но ведь ходили пешком, правда?

– Ну да.

– В таком случае, –  продолжил Тидженс, –  не будете ли вы столь любезны сказать мне ради спасения жизни несчастной лошади, расположен ли Уддлемер по дороге к дому или нет?

– Излишняя патетика вам не идет, –  сказала девушка. –  К тому же я беспокоюсь о вас гораздо больше, чем о лошади. Она, в отличие от вас, не нервничает.

Проехав еще пятьдесят ярдов, Тидженс заметил:

– Это правильная дорога. Мы правильно свернули на Уддлемер. Вы бы не позволили лошади сделать и шагу, будь это не так. Вы так же сентиментальны по отношению к лошадям, как и я.

– Хоть что-то нас связывает, –  сухо заметила она. –  Дедова развилка в шести милях от Уддлемера. Уддлемер –  ровно в пяти милях от дома. Хотя правильнее говорить Удимор, а не Уддлемер. Местные знатоки топонимики утверждают, что название произошло от староанглийского «над озером». Ерунда! Если верить легенде, строители хотели воздвигнуть храм с мощами святого Румвольда не там, где нужно, и тут вдруг услышали глас «над озером». Полная ерунда! Согласно закону Гримма[49], это лингвистический вздор.

– Почему вы мне все это рассказываете? –  спросил Тидженс.

– Потому что так работает ваш ум, –  ответила девушка. –  Собирает бесполезные факты, как начищенное серебро сероводород, и от этого тускнеет. Потом выстраивает из этих бесполезных фактов какие-то устаревшие конструкции, например идеологию тори. Я никогда раньше не встречала настоящего кембриджского тори. Я думала, они все в музеях и их можно изучать лишь по останкам. Так отец говорил –  он был оксфордским империалистом и консерватором, последователем Дизраэли.

– Да, я, разумеется, знаю, –  сказал Тидженс.

– Разумеется, знаете, –  подхватила девушка. –  Вы все знаете. И из всего делаете дурацкие принципы. Вы смотрите на моего отца свысока, потому что он привык применять свои теории к жизни. Вы же хотите оставаться английским помещиком-аристократом, основывая принципы на газетных статьях и сплетнях, почерпнутых на лошадиных ярмарках. Страна катится к чертям, но вы и пальцем не пошевелите, а потом скажете: «Ну, что я говорил?»

Она вдруг тронула его за рукав.

– Не обижайтесь. Я просто очень счастлива. Очень счастлива.

– Ничего. Я не обиделся.

На самом деле ему было обидно. «Как это по-женски, –  думал он, –  найти уязвимое место, тронуть мягкой лапкой, а потом еще и когти выпустить».

– Матушка вас держит в черном теле, –  добавил он.

– Какой вы понимающий, –  сказала Валентайн. –  Удивительно! Особенно для мужчины, который стремится к хладнокровию рептилии. Да, это мой первый выходной за четыре месяца. Шесть часов в день я печатаю, четыре часа посвящаю суфражизму, три –  работе по дому и в саду, вечером вычитываю то, что мама написала за день. А еще протесты и тревога. Очень страшно, понимаете? Что, если мама попадет в тюрьму? Или я сойду с ума. Эти мысли не оставляют меня ни в будни, ни в воскресенье.

Она помолчала.

– Простите меня, правда. Я столько лишнего наговорила. Думала, вы важная шишка, опора страны и гений статистики –  не самый располагающий образ. А вы, к моему облегчению, оказались… простым смертным. О, как я боялась поездки! Ужасно боялась –  чуть не больше того, что Герти окажется в полиции. Хорошо, что я выговорилась. Я уже была готова спрыгнуть с коляски и бежать следом. Я и сейчас могла бы.

– Вряд ли, –  возразил Тидженс. –  Вы бы потерялись.

Они въехали в полосу тумана, будто врезались в нечто плотное и мягкое. Туман залеплял глаза, проглатывал звуки, создавал необычную, романтическую атмосферу грусти и счастья одновременно. Фонари были лишь тусклыми пятнами, лошадь, сразу перейдя на шаг, ступала почти бесшумно. Они пришли к единому мнению, что никто не виноват в том, что они заблудились. Глупо искать виновного. К тому же лошадь должна была вывезти, поскольку, по счастью, принадлежала местному торговцу, ездившему по этим дорогам, скупая у охотников дичь для перекупки. Решив довериться судьбе, они долго ехали молча; туман рассеивался, но очень неспешно. Пару раз на высоких участках дороги сквозь дымку вновь проглядывали луна и звезды. Однажды выехали к серебристой глади озера, словно тритон и русалка, вынырнувшие из тропического моря.

Тидженс предложил:

– Может быть, теперь вы спуститесь и возьмете фонарь? Нужно поискать еще один указатель. Я бы спустился сам, но боюсь, вы не удержите лошадь.

Валентайн нырнула в туман.

Тидженс остался наверху –  торчать как пугало и предаваться размышлениям (как ни странно, довольно приятным), полный решимости, подобно мисс Уонноп, насладиться передышкой на полную катушку. Впереди еще сорок восемь часов –  до самого вторника. Его ждал долгий роскошный день, посвященный цифрам, после ужина –  отдых, затем работа еще на полночи. В понедельник он поедет в город продавать лошадь –  Тидженс знал одного хорошего торговца, которого, к слову сказать, знал любой охотник в Англии. Они будут долго и обстоятельно торговаться под шуточки конюхов, вдыхая резкий запах конюшни.

Лучшего дня не придумать. Пиво в пабе также наверняка будет неплохим. Или красное вино. В южных трактирах обычно хорошее красное вино –  его мало кто покупает, поэтому оно хорошей выдержки.

А во вторник все вернется на круги своя, начиная со встречи с горничной жены в Дувре.

Но он во что бы то ни стало насладится отдыхом –  от самого себя, от условностей и застегнутых на все пуговицы пиджаков.

– Я иду обратно, –  сообщила Валентайн. –  Я кое-что поняла.

Тидженс напряженно вглядывался в то место, где она должна была появиться, чтобы прикинуть видимость в тумане.

На меховой шляпке девушки, как и на волосах, блестели капли росы. Она вскарабкалась немного неуклюже и слегка запыхавшись, глаза ее весело блестели, щеки раскраснелись. Волосы потемнели от влаги, но вся она будто светилась в лунном свете.

Пока она садилась в коляску, Тидженс чуть ее не поцеловал. Едва удержался –  настолько сильным был порыв.

«Смирно! Держать строй!» –  удивившись, мысленно скомандовал он себе.

– Могли бы подать даме руку, –  заметила Валентайн. –  Я нашла камень с указателем, но фонарь погас. Здесь недалеко до поселка, потому что с обеих сторон дороги живая изгородь. Вот и все. Но главное, я кое-что поняла.

Тидженса изумило ее спокойствие. Он, еще пребывая во власти порыва, чуть было не заключил ее в объятия, но словно натолкнулся на ее невозмутимость. Если бы она рассердилась, рассмеялась или обрадовалась… Проявила бы хоть какие-нибудь эмоции…

– Вы тогда нарочно заговорили про фабрику Пимлико, чтобы уйти от темы? Думали, я не догадаюсь?

– Вы меня раскусили, –  ответил Тидженс.

Он вглядывался в ее лицо, не понимая, что с ним происходит. Валентайн тоже ответила долгим взглядом –  смотрела спокойно, широко распахнув глаза. Взгляд самой совести. «Почему бы мне не поцеловать юную девушку в романтический момент?» –  мысленно спросил он. И тут же услышал неумолимый ответ: «Потому что ты джентльмен».

– Я джентльмен! –  воскликнул он и осекся, осознав, что говорил вслух.

– Именно! –  подхватила Валентайн. –  Это очень по-джентльменски заваливать собеседника информацией, чтобы получить преимущество в споре. Особенно девушек. А меня вы на тот момент –  не далее чем вчера –  в глубине души считали глупенькой. Наверное, поэтому так меня раздражали.

– Больше не считаю, –  сказал Тидженс. –  Бог свидетель, не считаю.

– Не считаете, –  подтвердила она.

– Вам вовсе не нужно было умничать, чтобы убедить меня.

– Умничать? –  переспросила она возмущенно. –  Умничать я не собиралась. Еще чего! Отец говорил с нами на латыни, поэтому я ее знаю. Вы сами любите умничать.

Она вдруг рассмеялась.

– Что вас рассмешило? –  промямлил Тидженс.

– Солнце! –  воскликнула Валентайн, указывая на горизонт. –  Настало утро! Начался самый длинный день, и завтрашний будет таким же длинным. Летнее солнцестояние. Потом дни начнут сокращаться, дело пойдет к зиме. Но завтра будет длинным. Я так рада!

– Рады, что закончилась ночь? –  уточнил Тидженс.

Она долго смотрела на него, прежде чем ответить:

– А знаете, вы даже симпатичный.

– Что там за церковь? –  спросил Тидженс.

Сквозь туман на необыкновенно зеленом холме в четверти мили от них проступили очертания неприметной церквушки. Крыша, крытая дубовой дранкой, отливала свинцовой серостью; на башне ярче солнца поблескивал флюгер. Вокруг стояли вязы, еще окутанные дымкой.

– Иклешем, –  тихо воскликнула она. –  Ах, мы почти дома. Это дорога в Маунтби.

Из туманной сырости появлялись темные силуэты древних деревьев. Коляска ехала по аллее, ведущей к поместью. Аллея под прямым углом пересекала дорогу, на которой им нужно было свернуть налево, чтобы не приехать прямо к воротам.

– Направляйте лошадь увереннее, –  посоветовала мисс Уонноп. –  Или она привезет нас прямо к усадьбе. Ее бывший хозяин всегда покупал яйца у леди Клодин.

– Чертово Маунтби! –  яростно воскликнул Тидженс. –  Чтоб ему провалиться!

Тидженс подстегнул лошадь, и та перешла на рысь. Копыта зацокали неожиданно громко. Валентайн положила ладонь на руку Тидженса, сжимающую вожжи. Будь он без перчаток, она, разумеется, этого не сделала бы.

– Ночь не могла длиться вечно. Вы очень хороший. И умный. Все будет хорошо! –  сказала она.

Тидженс вдруг заметил лакированный черный поднос. Он возник всего в десяти ярдах впереди, если не ближе, и неумолимо скользил по туманной поверхности прямо на них. Тидженс закричал –  кровь ударила ему в голову. Его дикий крик потонул в отчаянном ржании лошади. Он резко дернул поводья, уходя влево. Коляска вздыбилась. Лошадь появилась из тумана по грудь, перебирая в воздухе передними ногами. Вылитая статуя в фонтанах Версаля. Девушка, наклонившись вперед, чтобы сохранить равновесие, тоже смотрела на лошадь.

Лошадь все же не опрокинулась, и он ослабил вожжи. Поднос скрылся из вида. Эх, угораздило же! Хуже не придумаешь.

– Не бойтесь! –  сказал он.

Раздался грохот и скрежет, долгий, как будто упали двадцать подносов. Должно быть, коляска зацепила боком крыло невидимого в тумане автомобиля. Тидженс чувствовал, как натянулись поводья. Лошадь от резкого звука рванула вперед что есть силы. Он еще сильнее потянул на себя вожжи.

– С вами я ничего не боюсь, –  сказала Валентайн.

Внезапно вышло солнце, осветив коляску, лошадь и обыденные живые изгороди. Дорога резко уходила в гору. Кажется, она назвала его «милый» или послышалось? Они ведь почти не знакомы. Однако ночь выдалась длинная. Вдобавок он, можно сказать, спас ей жизнь. Повинуясь наклону дороги, Тидженс мягко натягивал вожжи, пока не начал прилагать усилие всем телом. Белая дорога меж постриженных обочин круто забирала вверх.

Стой, черт возьми! Несчастное животное! Девушка упала с коляски! Нет, не упала, спрыгнула. Вот Валентайн уже у лошадиной морды. Лошадь вскинула голову. Девушка встала на цыпочки –  она держалась за удила. Не может быть! У лошади чувствительный рот. Мисс Уонноп боится лошадей.

– Лошадь ранена! –  воскликнула Валентайн, и лицо ее побелело как простыня. –  Спускайтесь скорее.

– Подождите, –  откликнулся он. –  Она же тронется, если я отпущу поводья и спущусь. Рана большая?

– Кровь течет рекой.

Тидженс наконец спустился и подошел к ней. Девушка была права. Хотя, пожалуй, кровь текла не рекой, а ручейком. Красным липким ручейком.

– Нижнюю юбку! –  нашелся Тидженс. –  Спрячьтесь за изгородью и снимите.

– Порвать на полосы, да?

Девушка припустила к изгороди, он окликнул ее уже на полпути:

– Сначала оторвите половину, а остальное –  на полоски.

– Хорошо!

Через изгородь Валентайн перебралась совсем не так ловко, как он полагал. Без прыжка. Но все же оказалась на другой стороне.

Кобыла, дрожа и раздувая ноздри, смотрела вниз –  на льющуюся из передней ноги кровь. Рана была на предплечье. Левой рукой Тидженс закрыл лошади глаза. Та приняла этот жест с облегченным вздохом. Он всегда удивительно влиял на лошадей. Может быть, на женщин тоже? Бог знает. Он был почти уверен, что не ослышался, его назвали «милый»!

– Держите! –  крикнула Валентайн.

Тидженс поймал белый узелок. Развязал. Какая же она все-таки молодец. Длинная и прочная белая лента. Что за черт там шипит? Маленький закрытый автомобиль с помятым крылом, почти бесшумный, поблескивающий черными боками. Проклятье! Автомобиль, проехав мимо, остановился в десяти ярдах. Лошадь, совершенно обезумев от страха, встала на дыбы, а из маленькой дверцы автомобиля выпорхнуло нечто похожее на красно-белого какаду. Генерал при полном параде! Плюмаж на треуголке и все девяносто медалей на груди. Алый мундир. Черные брюки с алыми лампасами. Да еще и шпоры. Боже мой!

– Черт бы тебя подрал, старый осел! Проваливай! –  ругнулся под нос Тидженс.

Материализовавшись из тумана рядом с лошадиной мордой, генерал предложил:

– Давай хотя бы помогу придержать лошадь. Я специально проехал мимо, чтобы ты не попался на глаза Клодин.

– Чертовски мило, –  сердито буркнул Тидженс. –  Вы должны заплатить за лошадь.

– С какой стати? –  возмутился генерал. –  Это ты гнал свою скотину мне наперерез.

– А вы не потрудились посигналить, –  парировал Тидженс.

– Я ехал по собственной аллее! –  кричал генерал, ухватившись за уздечку. –  К тому же я сигналил!

Разъяренный и очень худой, он походил на пугало в алом пиджаке. Тидженс вертел в руках кусок нижней юбки, размышляя, как бы лучше приложить его к ране.

– Слушай! Я, между прочим, еду сопровождать членов королевской семьи в Дувр. Они возлагают венки в соборе Святого Петра.

– Вы не посигналили, –  настаивал Тидженс. –  Зря вы не взяли шофера. Он способный малый. Разглагольствуете о бедной вдове, а сами ее лошадь покалечили –  это же урон в пятьдесят фунтов!

– Какого черта ты делал на моей дороге в пять утра? –  защищался генерал.

Из-под изгороди выкатился белый клубок.

– Подайте-ка, –  сказал Тидженс.

– Можно отпустить лошадь? –  спросил генерал.

– Разумеется, –  ответил Тидженс. –  Я управляюсь с лошадьми лучше, чем вы с машинами.

Приладив кусок ткани, он принялся приматывать ее лентой; лошадь, опустив морду, нюхала его руку. Генерал, ухватившись за позолоченную рукоятку меча, почти дышал в затылок. Тидженс терпеливо бинтовал рану.

– Послушай, –  вдруг шепнул ему на ухо генерал. –  Что мне сказать Клодин? Кажется, она видела твою спутницу.

– Скажите, что нам вдруг страшно захотелось понаблюдать за охотой на выдр. Это ведь ваша обычная утренняя забава?

– Но не в воскресенье же, –  почти жалобно откликнулся генерал. Потом с облегченным вздохом добавил: –  Скажу, что ты ехал в Пэтт на раннюю службу в церкви Дюшмена.

– Прекрасно, искалечили животное, а теперь врете, прикрываясь церковью, –  буркнул Тидженс. –  Но за лошадь вы заплатите.

– Черта с два! –  крикнул генерал. –  Повторяю –  ты чуть не въехал в усадьбу.

– Вот возьму и въеду! Что вы на это скажете?

Он выпрямился, оглядывая свою работу.

– Уходите! –  сказал он генералу. –  Объясняйте, как знаете. Только не забудьте, проезжая Рай, заехать к ветеринару и прислать нам карету «Скорой помощи». Я спасу эту лошадь.

– Крисси, у тебя талант к обращению с лошадьми. Ты лучший в Англии.

– Знаю, –  ответил Тидженс. –  Уходите! И пришлите «Скорую». Смотрите, ваша сестра выглядывает из машины.

– Ох, вот и выкручивайся теперь, –  вздохнул генерал.

– Генерал! Генерал! –  раздался женский крик.

Генерал затрусил к машине, придерживая меч за эфес, чтобы не споткнуться, и торопливо перебирая черными штанинами с алыми полосами. На прощанье он помахал Тидженсу рукой и крикнул:

– Я пришлю «Скорую»!

Лошадь неподвижно стояла под уже жгучим солнцем, понурив голову, как мул, а на крест-накрест замотанных бинтах на груди медленно проступали багровые пятна. Тидженс принялся распрягать ее, чтобы облегчить страдания. Девушка, перебравшись через изгородь, пришла на помощь.

– Что ж, плакала моя репутация, –  весело заметила она. –  Я хорошо знаю леди Клодин. Зачем вы поругались с генералом?

– Вам нужно подать на него в суд, –  пояснил Тидженс. –  Тогда всем будет понятно, почему леди Клодин о вас сплетничает.

– Какой вы предусмотрительный.

Они откатили коляску от неподвижного животного. Тидженс отвел лошадь на пару ярдов вперед, подальше от следов крови. Затем они с мисс Уонноп сели рядом на склоне.

– Расскажите о Гроуби, –  попросила она.

Тидженс начал рассказывать о доме. Перед его поместьем тоже шла дорога, пересекающая подъездную аллею. Как в Маунтби.

– Поместье проектировал мой прапрадед, –  объяснил Тидженс. –  Ему нравилось уединение, и аллея была длинной, как и в Маунтби. Автомобильная дорога появилась позже. Автомобили очень опасны. Надо что-то с этим делать. Нельзя, чтобы лошади страдали.

Тидженсу пришло в голову, что, возможно, он не является отцом мальчика, который унаследует поместье, любимое и лелеемое уже многими поколениями. Еще со времен Вильгельма Молчаливого. Чертова нонконформиста! Он поджал колени, почти уткнувшись в них носом, чувствуя, что слегка сползает по склону.

– Если я когда-нибудь привезу вас туда, –  начал он.

– Ах, но этого никогда не случится.

Ребенок не его. Наследник Гроуби. Братья бездетны. На конюшенном дворе есть глубокий колодец. Если бросить камень, успеешь досчитать до шестидесяти трех, прежде чем он долетит до дна. Потом, словно шепот, раздастся едва слышный всплеск. Он мечтал показать это сыну. А сын не от него. Возможно, он вообще не способен иметь детей. Братья бездетны, хоть и давно женаты. Тидженс разрыдался, неуклюже всхлипывая. Его доконала нанесенная лошади рана. Он чувствовал себя виноватым. Бедная кобылка так ему доверяла, а он ее покалечил. Мисс Уонноп обняла его за плечи.

– Милый Тидженс, –  сказала она, –  вы ведь никогда не привезете меня в Гроуби. Мы так мало знакомы, но я чувствую –  вы самый замечательный.

«Мало знакомы, –  с болью подумал Тидженс. –  Очень мало».

Над душой нависла высокая и гибкая, как у мурены, фигура блондинки-жены.

– Пролетка! –  воскликнула девушка, убирая руку.

Напротив них остановился экипаж с сонным возницей. Он пожаловался, что генерал Кэмпион вытащил его прямо из постели, из-под бока жены. Потребовал фунт за их доставку в дом миссис Уонноп, потревоженный сон и прочие хлопоты. Сообщил, что фургон для перевозки лошади скоро приедет.

– Отвезите мисс Уонноп домой, ей пора подавать матушке завтрак. Я не оставлю лошадь, пока не приедет фургон.

Возница дотронулся кнутом до края позеленевшей от времени шляпы.

– И то верно, –  быстро согласился он, пряча соверен в карман жилетки. –  Джентльмен, он всегда джентльмен, добрый человек и к животинке добр. Лично я свою халупу с завтраком ни на какую скотину не променяю. Тут уж каждому свое.

Он тронулся, увозя мисс Уонноп в своем допотопном экипаже.

Тидженс остался на склоне, под ярким солнцем, рядом с измотанной лошадью. Она прошагала за ночь не меньше сорока миль да еще потеряла много крови.

«Все равно стрясу с трактирщика пятьдесят фунтов. Им нужны деньги», –  подумал Тидженс.

«Это будет нечестно», –  возразил он сам себе.

Потом решил: «К черту принципы!»

Потом засомневался: «Но куда без них? Принципы –  то же самое, что дорожные указатели в тумане».

Из-за угла с грохотом выкатился фургон.

Сильвия Тидженс поднялась со стула с тарелкой в руках и прошествовала к противоположному концу длинного обеденного стола. Она по-прежнему перевязывала волосы лентой и носила максимально длинные, вопреки модным тенденциям, платья. С ее ростом, считала она, не пристало одеваться как школьнице. Сильвия не выглядела ни минутой старше, сохранив цвет лица, фигуру и томность жестов. Кожа не утратила свежести, а глаза живости, лишь только прибавилось презрения во взгляде. Дело в том, что Сильвия убедилась по опыту: чем холоднее держишься, тем больше к тебе тянутся мужчины. Кто-то однажды назвал ее «опасной» –  когда она входила в комнату, дамы старались не отпускать от себя мужей. «Зря волновались, –  усмехалась Сильвия после, –  не нужны мне ваши жалкие неудачники». Последним она уже с порога заявляла всем своим видом: «Даже не мечтайте!»

Однажды на краю утеса, где над морем раскинулись вересковые пустоши, во время охоты, популярного и крайне утомительного досуга в Йоркшире, один человек привлек внимание Сильвии к чайкам. Чайки с воплями носились от скалы к скале без признаков достоинства, свойственного птицам. Некоторые роняли пойманную рыбу –  серебристые искорки то и дело падали в синие волны. Тот человек указал вверх –  там, в вышине, парила, описывая круг за кругом и поблескивая на солнце, будто белое пятно на фоне неба, хищная птица. Спутник Сильвии сказал, что это орлан или ястреб. Они гоняют чаек, те в ужасе роняют добычу, а орлан ловит ее, пока она не упала в воду. В тот момент орлан даже не охотился, но глупые чайки боялись его не меньше.

Сильвия долго смотрела, как кружит в небе хищник. Ей нравилось наблюдать, как чайки кричат и роняют рыбу, хотя им ничто не угрожает. Сцена напоминала саму Сильвию и ее отношения с остальными женщинами. Сплетен о Сильвии не ходило –  следить за этим было ее основным занятием, а ради развлечения она отказывала мужчинам –  преимущественно честным, порядочным и успешным.

А также серьезным –  с усами, как у лорда Китченера, нежным –  с тюленьими карими глазами, юным –  со звонкими голосами, красноречивым –  с четкой речью, уверенным –  с идеальной осанкой, непогрешимым –  с безупречной (до поры до времени) репутацией –  кому только она не отказывала. Однажды, еще в самом начале Великой войны, она случайно улыбнулась одному юноше, а тот, не оправдав доверия, погнался за ее автомобилем на такси, буквально сев на хвост, и, разгоряченный вином, военной славой и твердым убеждением, что в обезумевшем мире женщины стали легкой добычей, зашел в ее подъезд и вломился в двери. Сильвия и так была на полголовы выше, а через несколько минут показалась ему десяти футов высотой; голос ее был холоден как лед, а слова прожигали насквозь раскаленным железом. Если по лестнице тот юноша взбегал, как ретивый конь, извергая пар из ноздрей и цокая копытами, то спускался понурый, как побитая собака.

Сильвия не сказала ему ничего особенного –  просто напомнила, что офицеру не подобает так вести себя с женой армейского собрата, который в данный момент находится на фронте. Идею фронтовой солидарности она позже высмеивала в разговоре с подругами. Однако несчастному офицеру показалось, что с ним прямо с небес говорит его покойная (но еще молодая) мать, и проснувшаяся совесть погнала его прочь из дома Сильвии. Впрочем, подобные мелодрамы, да еще военные, ее не интересовали. Она предпочитала действовать незаметно, но ранить глубже.

Мужчины влюблялись в Сильвию с первого взгляда, и она льстила себе мыслью, что может с точностью определить силу и глубину возникшего чувства. Сильвия имела в запасе целый арсенал приемов –  от мягкого пренебрежения до унизительного отказа. Иногда могла вовсе не удостоить внимания, иногда обратить на по уши влюбленного с первой встречи беднягу холодный и безразличный взгляд или же убийственно смерить глазами при прощании после званого обеда –  от правого ботинка по отутюженной стрелке брюк до жилетного кармашка с часами, потом по груди, остановившись на секунду на средней пуговице, а дальше через левое плечо –  мимо. На следующий день человек менял обувщика, продавца носков, портного и пуговицы на рубашках. Затем, долго изучая себя в зеркале, сетовал, что нельзя поменять лицо. Все потому, что Сильвия не захотела посмотреть ему в глаза.

Что до самой Сильвии, она прекрасно отдавала себе отчет, что на самом деле одержима мужчинами. Как и ее близкие подруги (все эти Элизабет, Александры и леди Мойры), читательницы и героини еженедельных журналов. Именно одержимость мужчинами наряду с привилегией появляться на глянцевых страницах их и объединяла. Они ходили стайкой в ореоле боа из перьев, уже вышедших из моды на тот момент. Носили короткие стрижки и короткие юбки, всеми способами пытались скрыть наличие груди. Кокетничали напропалую, ничуть не уступая официанткам из дешевых чайных, где любят обедать конторские служащие, или даже иных заведений, куда заезжает с облавами полиция. Однако, по сути, соблюдали мораль ничуть не хуже представительниц среднего класса и куда лучше собственных слуг высшей ступени, чьи нравственные устои, согласно статистике бракоразводных процессов, которую Сильвия почерпнула у Тидженса, превосходили в аморальности даже уэльскую и шотландскую глубинку. Мать Сильвии любила повторять, что их дворецкий обязательно попал бы в рай, потому что писарь божий, будучи ангелом, постеснялся бы записывать даже самые невинные прегрешения Моргана.

Сильвия Тидженс, хоть и была скептиком по натуре, все же верила в добродетельность своих подруг. Считала, что ни одна из них не была, maîtresse en titre[50], как говорят французы, какого-то конкретного мужчины. Страстные увлечения вообще не были им свойственны –  страсти предназначались более (или менее) высокопоставленным кругам. Великие герцоги давно утратили уверенность в собственном отцовстве многочисленных отпрысков, благо все они были похожи между собой –  те же угрюмые, невзрачные лица. Бывший министр иностранных дел вполне мог оказаться настоящим отцом ребенка лорда-канцлера, как, впрочем, и некоторые другие члены партии тори. Влиятельные виги (угрюмые и малоприятные Расселы и Кавендиши) ничуть не отставали во внебрачных похождениях. Однако за пределы собственного круга никто не выходил. Глянцевые еженедельники интригами верхов не интересовались главным образом потому, что участники таких историй –  как правило, немолодые, непривлекательные и скучно одетые –  плохо выходили на фотографиях. Их любовные связи предназначались для личных мемуаров, которые могли наделать шуму лет через пятьдесят, а пока ждали своего часа.

Интрижки ее подруг, женщин не последних в обществе, были куда более невинными –  хоть с тори, хоть с вигами. Даже если их романы принимали серьезный оборот, они оставались неофициальными; встречи проходили в загородных усадьбах и заканчивались в пять утра с подъемом горничных. Сильвия знала о таких встречах лишь по рассказам. Представляла себе роскошные покои знатного пэра, чья фамилия непременно заканчивается на «шен», «штейн» или «баум». Сильвия никогда не ездила в загородные усадьбы. Она все же была католичкой.

Случались в ее окружении скандально-поспешные браки, но не чаще, чем среди дочерей стряпчих, священников, городских управляющих и чиновников средней руки. Браки эти были результатом неопытности в сочетании с выпитым натощак шампанским. Поспешный брак вовсе не говорит ни о большой страсти, ни о распущенности.

В ее собственном случае –  уже много лет назад –  ею бессовестно воспользовался, предварительно напоив шампанским, женатый мужчина по имени Дрейк. В сущности, подлец, как она теперь понимала. Однако после происшествия возникла страсть –  бурная с ее стороны и в меру бурная с его. Из страха –  отчасти своего, отчасти внушенного матерью –  она соблазнила Тидженса, и они поженились в Париже подальше от любопытных глаз. По удачному совпадению свадьба ее матери состоялась в той же английской католической церкви на авеню Оше, что послужило благовидным предлогом. Дрейк устраивал ужасающие сцены вплоть до самого венчания. Стоило ей прикрыть глаза, и Сильвия ясно видела комнату в парижской гостинице, уставленную белыми букетами в честь завтрашней церемонии, и искаженное горем и ревностью лицо Дрейка. Тогда она была на краю гибели. В тот момент она хотела умереть!

И сейчас хотела, стоило ей увидеть имя Дрейка в газете (мать с помощью влиятельного кузена из Палаты лордов пристроила Дрейка на хорошую должность в одной из колоний, о чем даже написали в правительственном бюллетене). Да что там увидеть! Едва подумав про ту ночь, Сильвия замирала на полуслове, на середине шага и, сжав кулаки так, что ногти вонзались в ладони, издавала тихий стон. Чтобы объяснить внезапные стоны, переходящие в неясное бормотание, очень унизительные, по мнению Сильвии, ей приходилось врать, что у нее закололо в сердце.

Ужасное воспоминание настигало ее, словно призрак, –  когда угодно и где угодно. Она вновь видела лицо Дрейка –  смуглое на белом фоне; слышала, как рвется тонкая ткань ночной сорочки, но самое главное, где бы она ни находилась, как в кромешный мрак, погружалась в душевные муки, тонула в страсти к погубившему ее подлецу. Странно, что вид самого Дрейка (а она не раз видела его с начала войны) ее совершенно не трогал. Не вызывал ни отвращения, ни тоски. Если она и скучала, то лишь по сильному чувству, испытанному ею тогда. Не по Дрейку.

В общем, порядочным мужчинам она отказывала из спортивного интереса и чтобы пощекотать нервы. Наверное, охотник после удачного выстрела (молодые люди сами ей рассказывали) испытывает схожий восторг и приятное чувство превосходства профессионала, вышедшего на охоту с новичком. Свою непорочность Сильвия берегла как зеницу ока и содержала себя в чистоте; после ванн неизменно выполняла шведскую зарядку перед открытым окном, вечерами помногу танцевала, но лишь в хорошо проветриваемых залах. Эти две стороны жизни были тесно связаны в ее сознании –  с помощью многочисленных упражнений и процедур она сохраняла привлекательность, но эти же самые утомительно-оздоравливающие процедуры склоняли ее к целомудрию. Так она и жила с момента возвращения –  не потому, что питала что-то к мужу и не из благочестия, а потому, что дала себе слово и из упрямства хотела его сдержать. Ей было жизненно необходимо, чтобы мужчины падали к ее ногам, это обеспечивало ей положение в обществе, как и ее подругам. Она уже долгие годы была совершенно целомудренна. Так же как и ее Мойры, Мэгги и леди Марджори, Сильвия полностью отдавала себе отчет в том, что общество хочет видеть хотя бы иллюзию легкомысленности –  как пар, клубящийся над крокодильими прудами в зоопарке.

Что ж, такова была цена, и Сильвия осознавала свое везение. Немногие из поспешно вышедших замуж девушек ее круга оставались на плаву, не теряя места в обществе. Заметки о какой-нибудь «леди Марджори с капитаном Хантом» мелькали в течение одного сезона. «Молодых представили ко двору, счастливую пару видели в Рохамптоне, в Гайд-парке или на скачках в Гудвуде». Потом их имена мелькали в списках почетных гостей на приемах вице-королей в далеких странах с тропическим климатом, как известно, вредным для цвета кожи. А потом и вовсе тишина. «Как в воду канули», –  говорила в таких случаях Сильвия.

Сильвии, конечно, повезло гораздо больше. Она была единственной дочерью очень состоятельной женщины, да и муж был не каким-то «капитаном Хантом», которых обычно отправляют служить в колонию. Муж Сильвии был важным чиновником. Французы, имеющие смутные понятия об устройстве английского общества, упоминали жениха Сильвии в светской хронике как «будущего лорда-канцлера» и «венского посла». Первые два года семейной жизни они провели в маленьком, но очень дорогом особняке (мать Сильвии жила с ними, оказывая существенную помощь). Они устраивали приемы без остановки –  два самых широко обсуждаемых скандала тех лет начались в маленькой гостиной Сильвии. Она уже вполне утвердилась в обществе, когда решила сбежать с Пероуном.

Вопреки ее ожиданиям, возвращение было не сложным. Тидженс настоял на переезде в большую квартиру в Грейс-Инн. Решение не казалось ей очень разумным, однако она рассудила, что Тидженс хочет быть рядом с другом. Благодарности к мужу за то, что он принял ее обратно, Сильвия не испытывала, лишь отвращение от мысли, что придется жить под одной крышей, но уговор есть уговор. Сильвия всегда играла по правилам. Никогда не ездила зайцем; предъявляла на таможне даже маленький флакон духов, облагаемый налогом; честно сообщала перекупщику, насколько поношено платье, хотя с ее положением в обществе врать было вполне позволительно. Тидженс имел право жить где хочет –  это было справедливо. В результате они поселились в Грейс-Инн, и их высокие окна смотрели прямо в окна Макмастера на другой стороне грегорианского двора.

Тидженсы занимали два этажа в величественном здании, поэтому места было много; утренняя столовая, где во время войны они также обедали, представляла собой огромную комнату со стенами, сплошь уставленными книгами в кожаных переплетах и огромным камином с резной полкой бело-желтого мрамора. Три высоких окна с частыми переплетами и толстым, местами сиреневатым от старости стеклом придавали гостиной утонченность восемнадцатого века. Тидженсу шла эта обстановка –  он и сам будто вышел из прошлого века и походил на доктора Джонсона[51], единственного известного Сильвии представителя того столетия.

Этажом выше располагалась просторная белая гостиная, также обставленная в духе старины и с изысканным вкусом. Тидженс –  надо было отдать ему должное –  виртуозно разбирался в старинной мебели. Сам он относился к ней без всякого трепета, но знал все до мелочей. Однажды ее подруга леди Мойра, заехав на чай, пожаловалась, что на обстановку нового дома уходит ужасно много денег. Семья леди Мойры продала старый особняк со всей обстановкой каким-то американцам и теперь обставляла новое жилище с помощью эксперта –  сэра Джона Робертсона. Тидженс, обычно молча присутствовавший при разговорах, вдруг с доброжелательностью, которой изредка удостаивал самых симпатичных подруг жены, предложил:

– Я помогу, если позволите.

Гостья окинула взглядом белые панели, китайские лакированные ширмы, мебель красного дерева с позолотой и огромный сине-розовый ковер. Сильвия знала, что ее гостиная привлекает внимание одними только панно некоего Фрагонара[52] –  Тидженс купил целых три еще до того, как этот самый Фрагонар вошел в моду благодаря покойному королю. На предложение помощи леди Мойра ответила, не колеблясь и даже кокетливо:

– Ах, вы бы меня осчастливили!

Тидженс обставил новый дом леди Мойры, уложившись в четверть суммы, которую запросил сэр Джон Робертсон. Причем сделал это играючи и по-слоновьи невозмутимо, поскольку знал содержимое каталога любого аукциона, лишь мельком взглянув на обложку. И что еще более поразительно –  стал любовником леди Мойры. Они дважды останавливались у Мойров в Глостершире, а Мойры трижды проводили уик-энд у миссис Саттеруайт по приглашению Тидженса. Он развлекал леди Мойру весьма успешно, чем помог ей скоротать время до начала романа с сэром Уильямом Хисли.

Однажды леди Мойра пригласила сэра Джона Робертсона, специалиста по старинной мебели, в свой чудесный дом –  проверить качество обстановки. Сэр Робертсон, разглядев комоды под лупой, понюхав поверхности столов и даже попробовав на зуб спинки стульев (в силу плохого зрения, а также старинного обычая), объявил, что леди Мойра не переплатила ни пенса ни за один предмет мебели. Уважение семейства к сэру Робертсону лишь возросло –  стало понятно, откуда у него миллионы. Если он собирался получить прибыль в триста процентов с давней знакомой (с учетом скидки для хорошеньких женщин), то как он наварился на всеми презираемом сенаторе Соединенных Штатов?

Старому лорду в свою очередь очень понравился Тидженс, против чего последний, к удивлению Сильвии, не возражал. Старик заходил на чай и, если Тидженс оказывался дома, часами рассуждал о старой мебели. Тидженс слушал молча. Сэр Джон без конца расхваливал Тидженса в разговоре с Сильвией. Поразительно! Невероятная интуиция –  глянет на вещь и скажет цену. Больше всего сэра Джона восхитило, как Тидженс отхватил для леди Мойры письменный стол работы самого Хемингуэя. Тидженс купил стол на частной распродаже за три фунта и десять шиллингов, тихо сообщив леди Мойре, что лучшего предмета мебели у нее никогда не было и не будет. Леди Мойра сама была свидетельницей. Другие покупатели равнодушно проходили мимо стола. Тидженс к нему даже не прикоснулся. А сэр Джон, приглашенный леди Мойрой, изучив лакированную поверхность под лупой, обнаружил надпись на внутренней стороне крышки: «Джон Хемингуэй, Бат 1784». Сэр Джон так часто рассказывал эту историю, что Сильвия в точности запомнила надпись. Стол оказался потерянным предметом гарнитура, который знатоки антиквариата искали уже много лет.

За этот подвиг старик, кажется, полюбил Тидженса всей душой. Саму Сильвию он, разумеется, тоже любил. Ходил вокруг нее кругами, устраивал фантастические приемы в ее честь и был единственным мужчиной, которого она не окатывала презрением. Поговаривали, что сэр Джон держит целый гарем в огромном доме в Брайтоне. К Тидженсу он питал чувства иного рода –  трепетную нежность пожилого дельца к возможному преемнику. Однажды, заглянув на чай, сэр Джон официально и торжественно заявил, что ему исполняется семьдесят один год и он полная развалина. Он всерьез предложил Тидженсу стать его партнером, чтобы впоследствии унаследовать дело –  за исключением частного состояния, разумеется. Тидженс, внимательно выслушав, задал несколько вопросов. Затем ласковым голосом, каким иногда обращался к красивым женщинам, сказал, что, пожалуй, вынужден отказаться. Он не хочет иметь дело с деньгами. Мебель интереснее статистики, но деньги презренны.

Опять же, к удивлению Сильвии –  мужчины все же странные существа! –  сэр Джон нашел доводы Тидженса разумными, хоть и выслушал их с сожалением и даже робко возражал. Ушел вполне веселым (что ж, нет так нет) и пригласил Сильвию на ужин в неприлично дорогой ресторан. Правда, за ужином в основном развлекал гостью дифирамбами в адрес ее мужа. Сказал, что Тидженс слишком талантлив, чтобы ограничиваться торговлей мебелью, поэтому он не стал настаивать. Однако, если Тидженсу все же понадобятся деньги…

Сильвию иногда интересовало, отчего люди часто говорили, что ее муж необыкновенно талантлив. Лично она находила его просто странным. Его поступки и мнения казались ей необъяснимыми. Впрочем, поскольку Сильвия и сама часто действовала из прихоти, она не слишком долго задумывалась о муже.

Постепенно она начала смутно осознавать, что Тидженс обладает целостностью характера и хорошо разбирается в жизни. К примеру, предложенный им переезд в палаты Грейс-Инн укрепил их положение в обществе и был на руку Сильвии. Когда они обсуждали совместное будущее в Лобшайде, точнее, когда Сильвия выслушивала условия Тидженса, он предсказал все с точностью до мельчайших деталей. Сильвию больше всего впечатлила история с ложей маминого кузена. Тидженс сразу сообщил, что не собирается мешать ее светской жизни, и она была убеждена, что он сдержит слово. Он продумал все до мелочей.

Сильвия слушала невнимательно. Думала, что он все-таки болван и наверняка хочет ей навредить. На что, если подумать, имел право. Когда сбегаешь от мужа с другим мужчиной, а потом просишь кров и титул обратно, надо соглашаться на все условия. Единственное, чем можно отыграться за унизительное поражение, –  окатывать холодом всю оставшуюся жизнь.

В Лобшайде Тидженс, как ей тогда показалось, нес какую-то ерунду –  пророчества вперемежку с рассуждениями о политике. Канцлер казначейства того времени оказывал давление на крупных землевладельцев. Крупные землевладельцы в ответ сокращали загородные хозяйства и закрывали городские дома –  жест не слишком масштабный, но вполне заметный, учитывая волнения среди уволенных лакеев и модисток. Родители Тидженса принадлежали к старинной земельной аристократии; они, присоединившись к протесту, закрыли свой лондонский особняк в квартале Мейфэр и уехали в глушь. Где, впрочем, жили не менее роскошно.

Тидженс посоветовал Сильвии рассказать эту историю кузену ее матушки, важному и влиятельному мистеру Рагли. Тот тоже был крупным землевладельцем (возможно, крупнейшим в стране) и вдобавок привык заботиться о подчиненных, прислуге и родственниках –  даже дальних. Тидженс считал, что Сильвии нужно непременно пожаловаться мистеру Рагли, что притеснения канцлера вынудили родителей Тидженса к переезду, и сама Сильвия намерена отказаться от дорогого особняка в знак солидарности. Герцог преисполнится благодарности, поскольку он –  при всем сочувствии к делу –  не смог бы закрыть поместье Мексборо или уменьшить расходы. Однако, если его менее знатные родственники благородно пошли на жертву, он наверняка захочет им отплатить. Благодарность Рагли обычно была такой же значительной, как и он сам.

– Не удивлюсь, –  предрек Тидженс, –  если он позволит тебе пользоваться личной ложей в опере и звать туда гостей.

Все в точности так и случилось.

Герцог, который, должно быть, имел наготове список дальних и еще более дальних родственников, услышал незадолго до возвращения пары в Лондон, что молодые люди расстались и их ждет большой и неприятный скандал. Навестив миссис Саттеруайт, к которой питал сдержанную симпатию, он к своему удовольствию выяснил, что это грязная клевета. Поэтому, когда они вернулись из России, Рагли, своими глазами увидев, что они по-прежнему вместе и, по всей видимости, неразлучны, вознамерился не только проявить к ним благоволение, но назло сплетникам сделать это настолько напоказ, насколько мог, не нарушая собственного комфорта. Поэтому Рагли, будучи вдовцом, дважды приглашал миссис Саттеруайт побыть хозяйкой на его приемах, поручил Сильвии приглашать гостей, а потом добавил имя миссис Тидженс в список счастливчиков, которые имели право занять ложу Рагли, предварительно подав заявление управляющему имуществом и убедившись, что ложа не нужна хозяину. Это было большой честью, и Сильвия прекрасно понимала, что ее нужно использовать в полной мере.

Некоторые предсказания, сделанные Тидженсом в Лобшайде, Сильвия сочла полной ерундой. Почти за три года до начала войны он сказал, что в 1914-м к началу сезона охоты на куропаток Европа заполыхает, половина особняков в Мейфэре закроется, а их владельцы пойдут по миру. Он терпеливо аргументировал свое мнение финансовой статистикой в отношении приближающегося банкротства различных европейских держав и растущими аппетитами и запросами жителей Великобритании. Про растущие аппетиты она выслушала более внимательно –  это напоминало обычный разговор на приемах в загородных домах, где Тидженс обычно невежливо молчал, смущая жену. Ей нравилось иметь в запасе пару хлестких фактов, чтобы в нужный момент ярко высказаться о революции, анархии и назревающих волнениях. Сильвия замечала, что мнения, заимствованные у Тидженса, заставляют серьезных мужчин смотреть на нее с интересом и уважением.

Сейчас, идя вдоль стола с тарелкой в руке, она была вынуждена признать, что даже самые мрачные предсказания Тидженса сбылись, а она только выиграла от его дальновидности. Шел третий год войны, и дешевые апартаменты в престижном районе оказались самым выгодным решением. Комнаты было легко содержать в порядке при помощи одной служанки и верной Алло-Центральной.

Проходя мимо Тидженса, Сильвия подняла тарелку с двумя тонкими кусками заливного мяса и несколькими листиками салата и, описав красивую дугу, вывалила все содержимое Тидженсу на голову. Поставив тарелку на стол, плавно прошествовала к огромному зеркалу над камином.

– Как же скучно, –  вздохнула она. –  Скучно.

Во время броска Тидженс слегка отклонился, поэтому мясо и большая часть салатных листьев пролетели мимо. Один плоский ярко-зеленый лист упал на плечо, словно погон, а масло и уксус (Сильвия всегда щедро поливала еду приправами) забрызгали лацканы мундира и зеленые штабные нашивки. «Надо же, почти попала», –  равнодушно подумала Сильвия. Она не имела привычки сожалеть об импульсивных поступках.

Отойдя к зеркалу, она долго разглядывала себя в голубоватой глубине. Обеими руками прижала к ушам широкую ленту. А она все же хороша. Выразительные черты лица, алебастровая кожа (зеркало, пожалуй, преувеличивало бледность), изящные белые руки с длинными пальцами. Какой мужчина не мечтает о ее прикосновении? А волосы? Какой мужчина не рисует в воображении, как они рассыпаются по белым плечам? Наверное, только Тидженс. Хотя она надеялась, что и Тидженс иногда мечтает о ней и рисует в голове невиданные им картины. Должен же он мечтать о ней хоть иногда –  ночью, выпив немного виски.

Сильвия позвонила в колокольчик и велела Алло-Центральной убрать содержимое опрокинутой тарелки с ковра. Алло-Центральная, высокая и смуглая женщина, смотрела на мир широко раскрытыми глазами, не моргая ни при каких обстоятельствах.

Сильвия прошлась вдоль полок, задержавшись у массивной книги с кожаным корешком, на котором были вытеснены золотом неровные заглавные буквы «Vitare Hominum Notiss»[53]. Затем отошла к одному из высоких окон и взялась рукой за портьерный шнур. Посмотрев в окно, оглянулась на Тидженса.

– Опять незнакомка в вуали, –  сообщила она. –  Заходит в одиннадцатую квартиру. Ах, ну да, как раз два часа.

Говоря, она пристально смотрела на неуклюжую фигуру мужа, и от нее не укрылось, что плечи под зеленым мундиром напряглись. Сильвия не пропустила бы ни малейшего движения.

– Я знаю, кто она. И к кому приходит. Я все выспросила у портье.

Не дождавшись ответа, она добавила:

– Ты ехал с ней от епископа Окленда. В день, когда объявили войну.

Тидженс медленно обернулся. Она знала, что он в любом случае обернулся бы к говорящему из вежливости, поэтому этот жест ничего не значил. Лицо его было бледным в тусклом свете, но он всегда был бледен с тех пор, как вернулся из Франции, целые дни просиживая в пыльной комнате.

– Значит, ты меня видела? –  спросил он.

Возможно, тоже из вежливости.

– Мы возвращались от Клодин, и тебя все видели, –  ответила Сильвия. –  Старик Кэмпион мне сказал, что это миссис… забыла имя.

– Конечно, он ее узнал, –  пробормотал Тидженс. –  Он заглянул к нам в купе, проходя по коридору.

– Она твоя любовница или Макмастера? Или вас обоих? Я бы не удивилась, если бы у вас была общая любовница. У нее еще есть сумасшедший муж, верно? Священник.

– Вовсе нет! –  возразил Тидженс.

Пока Сильвия обдумывала следующий каверзный вопрос, Тидженс, который никогда не имел привычки выкручиваться, пояснил:

– Она больше полугода назад стала миссис Макмастер.

– Ах да, она вышла за него сразу после смерти мужа, –  сказала Сильвия, потом с глубоким вздохом добавила: –  Впрочем, мне все равно. Она уже три года ходит сюда каждую пятницу. Клянусь, я предам дело огласке, если этот негодяй завтра же не вернет тебе деньги. Видит бог, они тебе нужнее.

Не зная, как муж отреагирует на угрозу, Сильвия поспешно переменила тему:

– Утром звонила миссис Уонноп, узнать, кто был… как же она сказала… ах да! –  этот «злой гений Венского конгресса». Кстати, кто секретарша у миссис Уонноп? Она хочет встретиться с тобой сегодня. Насчет детей войны.

– У миссис Уонноп нет секретарши. Звонки делает ее дочь, –  ответил Тидженс.

– Та самая девушка, от которой ты не отлипал на том ужасном приеме, который устраивал Макмастер? Ты сделал ей «ребенка военного времени»? Все говорят, что она твоя любовница.

– Нет, мисс Уонноп не моя любовница. Ее матери дали задание написать статью о детях военной поры. Я вчера убедил миссис Уонноп, что никаких детей войны не существует, и она расстроилась, что не получится написать сенсационную статью. Теперь хочет заставить меня переменить мнение.

– Значит, это была мисс Уонноп на приеме твоего Макмастера, –  размышляла Сильвия. –  А хозяйка, полагаю, миссис… как ее там?.. твоя вторая любовница. Сомнительное сборище. У тебя совершенно нет вкуса. Это там собираются лондонские дарования? Один тип, ужасно похожий на кролика, рассказывал мне, как писать стихи.

– Макмастер устраивает прием каждую пятницу. Уже много лет. Миссис Макмастер приходит туда каждую пятницу исполнять роль хозяйки. Тоже много лет. Мисс Уонноп тоже приходит каждую пятницу, окончив работу. Поддержать миссис Макмастер.

– Уже много лет, –  насмешливо подхватила Сильвия. –  Ты тоже приходишь каждую пятницу. Поворковать с мисс Уонноп. Ох, Кристофер! –  Она заговорила притворно-жалостливо: –  Я всегда знала, что вкус у тебя не слишком хорош. Но не настолько же! Прошу тебя, только не она. Оставь ее! Ты для нее слишком стар.

– Все лондонские дарования, –  невозмутимо продолжал Тидженс, –  приходят к Макмастеру каждую пятницу. Он теперь распределяет премии Королевского литературного фонда, поэтому они и приходят. Точнее, он получил это право потому, что к нему приходили. Благодаря им ему дали орден.

– Неужели эти гении на что-то влияют? –  фыркнула Сильвия.

– Еще как, –  сказал Тидженс. –  Они пишут для прессы. А значит, могут на многое повлиять и помочь всем… кроме, пожалуй, самих себя.

– Как и ты! –  воскликнула Сильвия. –  Совсем как ты. Свора продажных писак.

– Ничего подобного! –  возразил Тидженс. –  По крайней мере, все происходит не столь явно и бесстыдно. Не думаю, что Макмастер раздает сорокафунтовые годовые стипендии в обмен на услуги. Он понятия не имеет, как работает эта система, просто умеет создавать подходящую для литераторов атмосферу.

– Отвратительную атмосферу, –  перебила Сильвия. –  К тому же у них воняет кормом для кроликов.

– Ты глубоко заблуждаешься. Пахнет русскими книгами в дорогих кожаных переплетах –  дарственными экземплярами в большом шкафу.

– Я думала, ужасные русские запахи тебе надоели еще в Киеве!

Тидженс на минуту задумался.

– В Киеве? Ах да, мы там были.

– Ты вложил половину материнского состояния в акции правительства Киева под двенадцать с половиной процентов. И в городские трамваи.

Тидженс болезненно поморщился –  Сильвия уже знала, что означает такое выражение лица.

– Ты не готов завтра ехать. Телеграфирую старику Кэмпиону.

– Миссис Дюшмен, –  монотонно продолжил Тидженс, –  то есть миссис Макмастер раньше обкуривала комнату благовониями перед приемом гостей. Такие китайские палочки… Как они называются? Хотя неважно. Учти, миссис Макмастер женщина влиятельная. Она на многое способна и пользуется большим уважением. Не советую переходить ей дорогу, особенно сейчас, когда она на коне.

– Знаю я таких, –  процедила сквозь зубы миссис Тидженс.

– Вряд ли жизнь вас сведет вместе. Вы все же из разных кругов. Однако, если такое случится, будь осторожнее. Ты, очевидно, затаила на нее зуб.

– Не люблю, когда под моими окнами творится… такое.

– Какое? –  спросил Тидженс. –  Послушай, миссис Макмастер –  настоящая муза-покровительница. Есть имя в мифологии, не могу вспомнить…

– Не пытайся. Мне совсем не интересно, –  быстро сказала Сильвия.

– Эгерия! –  вспомнил Тидженс. –  Вдохновительница талантов. Миссис Макмастер на нее похожа. Гении так и роятся вокруг нее, а с некоторыми счастливчиками она состоит в переписке. Пишет великолепные письма –  как правило, о высокой морали, очень тонкие. И очень шотландские, конечно. Когда гении уезжают за границу, она сообщает им об основных событиях литературной жизни Лондона. Изредка намекает о нуждах Макмастера. Но крайне деликатно. Например, об ордене. Идею об ордене она вложила не в одну гениальную голову. Один из гениев обедал с заместителем секретаря казначейства, который отвечает за литературные премии и изредка обедает с литераторами, чтобы узнать последние сплетни.

– Зачем ты одолжил Макмастеру столько денег? –  спросила Сильвия.

– Прошу заметить, –  продолжал свою речь Тидженс, –  в этом нет ничего непорядочного. В этой стране финансовая поддержка так и распределяется –  а как иначе? Это единственный честный способ. Миссис Дюшмен поддерживает Макмастера, потому что он первоклассный специалист в своем деле. Она, в свою очередь, имеет влияние на гениев, потому что тоже первоклассная специалистка в своем деле и олицетворяет ту самую высокую мораль, которой дорожат порядочные шотландцы. Скоро она будет решать, кто достоин билета на прием в Королевской академии художеств. Она уже сейчас делает это на некоторых важных мероприятиях. Чуть позже, когда Макмастер получит рыцарское звание за едкие высказывания в адрес французов, она будет иметь слово и в более августейших собраниях. Эти люди нуждаются в советниках. Однажды ты захочешь вывести в свет дебютантку. А приглашения не удостоишься.

– Тогда я рада, –  воскликнула Сильвия, –  что написала дядюшке Брауни об этой женщине. С утра я немного сожалела, однако со слов Глорвины мне стало понятно, что ты в глубокой яме.

– Дядюшке Брауни? –  переспросил Тидженс. –  Лорд… лорд… Банкир, верно? Брауни работает в банке своего дяди.

– Его зовут Порт Скасо, –  сказала Сильвия. –  Хватит делать вид, что забываешь имена. Надоело!

Тидженс еще больше побледнел.

– Порт Скасо… Ах да, конечно, председатель комитета по распределению жилья. Что ты ему написала?

– Жалобу! О том, что меня, как жительницу Грейс-Инн, не устраивает, что твоя любовница –  он, разумеется, в курсе твоих похождений –  прокрадывается сюда каждую пятницу под густой вуалью и уходит в четыре утра.

– Лорд Порт Скасо в курсе… –  повторил Тидженс.

– Он видел, как вы обнимались в поезде, –  объяснила Сильвия. –  Это так расстроило Брауни, что он предложил не давать тебе кредиты и взыскать все чеки, выписанные в долг.

– В угоду тебе? –  спросил Тидженс. –  Банкиры могут позволить себе такое? Британское общество открывается в новом свете.

– Банкиры, как и остальные мужчины, стремятся угодить подругам, –  сказала Сильвия. –  Я, конечно, дала ему понять, что это меня вовсе не обрадует. Однако… он отыграется на тебе при первой возможности. Уж не знаю почему, но Брауни тебя не любит.

– Он хочет, чтобы ты развелась со мной и вышла замуж за него? –  предположил Тидженс.

– Как ты догадался? –  равнодушно спросила Сильвия. –  Я иногда обедаю с ним, и он ведет мои дела –  это очень удобно, особенно в твое отсутствие. Но, конечно же, он ненавидит тебя за то, что ты в армии. Все мужчины, которые не в армии, ненавидят тех, которые в армии. Если между ними еще и женщина, то те, что не в армии, сделают все, чтобы сжить соперника со свету. А возможностей у некоторых много –  особенно у банкиров.

– Полагаю, ты права, –  рассеянно сказал Тидженс.

Сильвия, выпустив шнур портьеры, который теребила в руках, отошла к камину. Она хотела, чтобы свет падал на лицо и ее слова звучали более внушительно. Сильвия собиралась с духом, чтобы сообщить мужу плохую новость. Чтобы не сидеть к жене спиной, Тидженсу пришлось отвернуться от стола.

– Послушай, –  начала она, –  во всем виновата эта мерзкая война, правда? Ты ведь не будешь отрицать? Достойные и приличные люди, как Брауни, превращаются в жалкие ничтожества.

– Наверное, –  отрешенно сказал Тидженс. –  Да, пожалуй. Ты права. Всеобщий героический порыв порождает откат. Чем яростнее призывы государства к героизму, тем откат сильнее. Поэтому Брауни и ему подобные превращаются в мерзавцев.

– Тогда зачем ты продолжаешь служить государству? Бог свидетель, я помогла бы тебе найти лазейку, если бы ты хоть немного подыграл.

– Благодарю, не стоит. Как иначе я заработаю на жизнь?

– Ты же знаешь! –  почти взвизгнула Сильвия. –  Они сделают все, чтобы не взять тебя обратно на службу.

– О, они преуспеют, –  бросил Тидженс.

Сильвия поняла –  он не хотел спорить. Наверняка голова мужа занята другим. Должно быть, этой девицей Уонноп! Миниатюрное создание в юбочке из твида. Провинциальная версия ее самой –  Сильвии Тидженс.

– Когда начнется война с Францией, мы будем вести себя более достойно. Поскольку будет меньше призывов к героизму. Нам –  половине из нас –  будет стыдно за себя. Поэтому и сопутствующего отката не будет, –  сказал Тидженс.

Его слова отвлекли Сильвию от мыслей о мисс Уонноп, она перестала представлять ее беседующей с Тидженсом на приеме у Макмастера на фоне книжных полок.

– Боже правый! О чем ты?

– О предстоящей войне с Францией. Мы исторические враги. Чтобы выжить, мы должны их либо ограбить, либо использовать.

– Мы не будем воевать с Францией. Это невозможно!

– Придется, –  сказал Тидженс. –  Это единственное спасение. Мы перенаселенная северная страна на грани банкротства, они богатые южане с убывающим населением. К 1930 году нам нужно будет сделать то, что сделала Пруссия в 1914-м. Мы окажемся в точно таких же условиях. Это… Как это называется?

– Но ты же одержим Францией! Ты собирался стать французским агентом. Это сгубит твою карьеру.

– Я одержим Францией? –  вяло спросил Тидженс. –  Да, наверняка сгубит.

Затем продолжил более оживленно и заинтересованно:

– Вот это будет война! Без пьяных крысиных боев в угоду подлым коррупционерам.

– Мама сойдет с ума, –  вздохнула Сильвия.

– Не сойдет, –  уверил Тидженс. –  Если она еще будет жива, война с Францией ее взбодрит. Герои не будут упиваться вином и распутством, а жалкие трусы – отсиживаться дома и втыкать героям нож в спину. Министр каких-нибудь туалетных дел не станет нарочно удерживать на военных базах два с половиной миллиона мужчин, завоевывая в это время голоса их жен на всеобщих выборах, –  вот первые пагубные последствия предоставления женщинам права голоса. Если французы захватят Ирландию и встанут непрерывным фронтом от Бристоля до Уайтхолла, мы должны быстро повесить министра, чтобы не успел подписать ни одной бумаги. И доказать свою верность нашим прусским собратьям. Наш кабинет министров не будет ненавидеть их, как французов. Пруссаки прижимисты, не очень образованны, рациональны и беззастенчиво практичны. Свои в доску.

– Ради всего святого, перестань! –  резко перебила Сильвия. –  Ты почти заставляешь меня поверить. Говорю тебе –  мама сойдет с ума. Ее ближайшая подруга –  герцогиня Тонер Шато-Эро.

– Что поделаешь? Твои ближайшие друзья –  Мед… Мед… Забыл, как дальше. Австрийские офицеры, которым ты носишь цветы и конфеты. Сколько шуму было. Мы воюем с ними, но ты ведь не сошла с ума.

– Не уверена, –  вздохнула Сильвия.

Она погрустнела. Тидженс сосредоточенно уставился на скатерть.

– Мед… Мет… Кос… –  бормотал он.

– Помнишь стихотворение, которое называется «Где-то»? Оно начинается словами «Где-то… –  но где? –  лик невидимый есть»?[54]

– Прости, не припомню. До поэзии я еще не дошел.

– Перестань! –  вновь воскликнула Сильвия. –  Тебе нужно быть в Военном министерстве в четыре пятнадцать, верно? Который час?

Она отчаянно хотела выложить плохую новость до его ухода и в то же время отодвинуть этот момент как можно дольше. Поэтому тянула время, занимая Тидженса разговором. Можно сказать: «Подожди! Мне нужно кое-что тебе сообщить». А вдруг он не расположен ее слушать? Еще нет двух. Значит, в запасе еще часа полтора.

Чтобы поддержать разговор, она сказала:

– Полагаю, твоя мисс Уонноп делает бинты или служит в женском вспомогательном корпусе. Делает что-нибудь героическое.

– Нет, она пацифистка. Такая же, как ты. Не настолько импульсивная, зато более убедительная. Боюсь, она окажется в тюрьме еще до окончания войны.

– Нелегко тебе с нами, должно быть, –  заметила Сильвия. –  Ей ярко вспомнился разговор с одной знатной дамой с крайне неподходящим прозвищем Глорвина[55].

– Полагаю, с ней ты все время говоришь о подобных вещах? Вы же каждый день видитесь.

Этим вопросом Сильвия рассчитывала занять Тидженса еще на пару минут. Поэтому слушала безо всякого интереса, улавливая лишь общий смысл. Он каждый день заходил на чай к миссис Уонноп. Она переехала в место, которое называется Бедфорд-Парк, совсем рядом с его ведомством, всего в трех минутах. Военное министерство поставило в общественных парках в этом районе множество бараков. Дочь миссис Уонноп он видел всего раз в неделю –  в лучшем случае. О войне они никогда не говорили, это была слишком неподходящая тема для девушки –  слишком болезненная. Речь Тидженса постепенно теряла связность.

Они изредка разыгрывали эту комедию, ведь невозможно жить в одном доме и совсем не общаться. Вот они и разговаривали –  иногда подолгу и вежливо, каждый думая о своем, пока разговор не сходил на нет.

Сильвия, чтобы досадить Тидженсу, ненавидевшему монастыри и считавшему, что вероисповедания не должны смешиваться, завела привычку проводить время в уединении с англиканскими монахинями и с тех пор стала часто без остатка уходить в свои мысли. Вот и сейчас она лишь смутно отдавала себе отчет, что серая бесформенная глыба –  это Тидженс, а широкая белая полоса –  обеденный стол. Еще книги… Но внутренним взором она видела другую фигуру и другую комнату, а именно Глорвину на фоне книг ее мужа, поскольку знатная дама приняла Сильвию в библиотеке.

Глорвина, мать двух, без сомнения, лучших подруг Сильвии, сама ее пригласила. Она хотела мягко, как будто в шутку, пожурить Сильвию за полное равнодушие к патриотической деятельности. Предложила рассказать, где можно оптом купить готовые подгузники для малышей, чтобы затем пожертвовать какой-нибудь организации, выдав за собственную работу. Сильвия заявила, что ничего подобного делать не будет. Тогда Глорвина сказала, что отдаст идею миссис Пилсенхауэр. Она, Глорвина, заботилась о людях с неанглийским акцентом и происхождением, помогая им найти способ продемонстрировать патриотизм.

Глорвина была дамой лет пятидесяти с острым серым лицом и суровым видом, однако, когда нужно было кого-то уговорить и расположить к себе, умела быть очень милой. Комната, где она принимала Сильвию, выходила окнами в задний сад Белгравии. Тусклый дневной свет делал морщины на ее лице глубже, подчеркивал пепельную серость волос и суровость, иногда разбавляемую милой улыбкой. Зрелище очень впечатлило Сильвию –  раньше она видела эту даму только при искусственном свете.

– Вы же не хотите сказать, Глорвина, что я тот самый человек с неанглийским акцентом и происхождением? –  уточнила она.

– Сильвия, дорогая, –  ответила дама, –  я волнуюсь больше не за вас, а за вашего мужа. Ваша последняя выходка с Эстерхази и Меттернихом сильно ему навредила. Вы забываете, что нынешние власти не отличаются благоразумием.

Сильвия вскочила с обитого кожей монументального кресла.

– Вы хотите сказать, что эти негодяи обвиняют меня в…

– Сильвия, дорогая, я же говорю –  страдаете не вы, а ваш муж. Кажется, он слишком хороший человек и этого не заслужил. Так говорит мистер Уотерхаус. Сама я с ним не знакома.

Сильвия тогда спросила:

– Кто такой мистер Уотерхаус? –  Затем, услышав, что он бывший либеральный министр, потеряла интерес. Из дальнейшего разговора она не запомнила ни слова. В воспоминании остались лишь переполнявшие ее чувства.

Теперь она стояла, глядя на Тидженса и почти не видя его, пытаясь в точности восстановить слова Глорвины. Обычно Сильвия хорошо помнила разговоры, но в тот раз дикая ярость, дурнота, боль от собственных ногтей, впившихся в ладони, и неуправляемый шквал чувств взяли над ней верх.

Она посмотрела на Тидженса со злорадным любопытством. Как это возможно, что самый честный человек, которого она знает, оказался совершенно раздавлен грязными и безосновательными слухами? Как будто именно его порядочность навлекла на него несчастья.

Мертвенно-бледный Тидженс вертел в руке кусок жаренного хлеба.

– Мет… Мет… –  бормотал он. –  Меттер… –  Лицо его застыло в ожидании чуда, как у ребенка, который прислушивается к шуму моря в ракушке.

– Боже мой! Меттерних! Ты сводишь меня с ума! –  воскликнула Сильвия с ненавистью.

Когда она взглянула на мужа в следующий раз, он, явно повеселев, уже спешил к телефону в дальнем конце комнаты. Вежливо извинившись перед женой, снял трубку и назвал номер в Илинге.

– Миссис Уонноп? –  сказал он через мгновение. –  Жена только что напомнила мне, что злым гением Венского конгресса был Меттерних. Да-да! –  Какое-то время он слушал, затем сказал: –  Это можно сформулировать ярче. Напишите, что упорное желание тори разгромить Наполеона было ярким примером глупости их партии. Да-да! Каслери. И Веллингтон, разумеется. Прошу прощения, мне пора заканчивать. Да, завтра в восемь тридцать с вокзала Ватерлоо. Нет, мы с ней больше не увидимся. Она, вероятно, что-то перепутала. Да, передайте ей привет. До свидания!

Он собирался было положить трубку на рычаг, но оттуда раздавались писклявые восклицания, и он вернул трубку к уху.

– Ах да, дети войны! –  воскликнул он. –  Я уже прислал вам статистику. Нет! Существенного роста числа незаконнорожденных детей не наблюдается, разве что местами. В равнинных районах Шотландии процент ужасающе высок, но он всегда был высок в тех краях.

Затем Тидженс, добродушно рассмеявшись, добавил:

– Вот что значит журналист! Из ничего создаст сенсацию.

Он уже совсем собирался распрощаться, но вдруг воскликнул:

– Мне вот что пришло в голову! Знаете, почему незаконнорожденных детей не стало больше? Половина парней, уезжающих воевать во Францию, не думает о последствиях, потому что это может быть для них последним шансом. Зато другая половина становится вдвое сознательней. Порядочный Томми[56] дважды подумает, прежде чем оставлять девушку в беде, уезжая на смерть. Да, число разводов, безусловно, выросло –  люди меняют жизнь в рамках закона. Да, спасибо! Благодарю! –  Он повесил трубку.

Этот разговор вдруг многое прояснил для Сильвии. Она сказала почти с жалостью:

– Так вот почему ты ее не соблазнил.

Она поняла, поняла мгновенно по тому, как дрогнул голос Тидженса на словах: «Порядочный Томми дважды подумает, прежде чем оставлять девушку в беде», что и сам он подумал дважды.

Она смотрела на мужа отстраненно, с легким удивлением. Почему бы Тидженсу, спрашивала она себя, не насладиться обществом любимой перед отъездом на почти верную смерть? У Сильвии вдруг закололо в сердце, на этот раз по-настоящему. Бедный Тидженс, в какой же он адской западне.

Пододвинув стул поближе к камину, Сильвия сидела, заинтересованно подавшись вперед, будто попала на неплохую пьесу, что случалось редко. Или на цирковое представление.

Да, Тидженса можно было показывать в цирке. Не потому, что он был честным и порядочным. Она знала многих очень честных и порядочных мужчин. Честных и порядочных женщин Сильвия почти не встречала (кроме нескольких французских и австрийских подруг), отчасти потому, что не искала их общества, –  с порядочными женщинами ей было скучно, и к тому же они, за редким исключением, не были римскими католичками. Но порядочные мужчины обычно процветают, пользуются уважением в обществе. Не сказочно богаты, но вполне обеспечены, везде приняты, особенно те, кто владеет землей. А у Тидженса все не так.

Она собралась с мыслями. И решила прояснить один, давно занимавший ее вопрос:

– Что с тобой случилось во Франции? Что с твоей памятью? Или дело в мозге?

Он объяснил, аккуратно подбирая слова:

– Просто половина мозга, какая-то часть, отмерла. Точнее, застыла. Туда не поступает кровь. Поэтому большая часть информации, то есть воспоминаний, стерлась.

– Твой мозг пострадал? Как же ты теперь? –  ужаснулась Сильвия.

Поскольку вопрос был риторическим, Тидженс не ответил.

То, как поспешно он побежал к телефону, как только ему напомнили фамилию Меттерних, убедило Сильвию, что последние четыре месяца он не притворялся больным, чтобы вызвать сочувствие и продлить отпуск для поправки здоровья. Друзья Сильвии без малейшего зазрения совести имитировали контузию и хвастались этим. Порядочные и, насколько она знала, храбрые мужья ее подруг открыто говорили, что, когда им надоест «там», они выкроят отпуск и продлят его, симулируя сложно поддающуюся лечению контузию определенного типа. В общем круговороте вранья, распутства, пьянства и разных ужасов симуляция контузии казалась Сильвии невинным пустяком. Пусть мужчины проводят время на приемах или, как Тидженс в последние месяцы, в четырех стенах среди пыльных книжек (он посещал только миссис Уонноп, чтобы помочь ей со статьями). Главное, чтобы они были заняты делом и не убивали друг друга.

– Может быть, расскажешь, что все-таки с тобой случилось? –  спросила она.

– Я и сам толком не понял, –  ответил он. –  Раздался треск –  вероятно, взрыв –  совсем рядом в темноте. Ты уверена, что хочешь знать подробности?

– Да, я хочу знать.

– Дело в том, –  продолжил Тидженс, –  что я не помню, что именно произошло и что я делал после. Три недели будто выпали из жизни. Очнулся в полевом госпитале, забыв даже, как меня зовут.

– Это не просто такое выражение? Ты действительно не помнил своего имени?

– Чистая правда, –  ответил Тидженс. –  Я лежал в госпитале, а твои друзья сбрасывали на него бомбы.

– Не называй их моими друзьями! –  отрезала Сильвия.

– Прошу прощения! Я неосторожно выразился. Проклятые немцы сбрасывали с самолетов бомбы на больничные бараки. Вероятно, они не знали, что это госпиталь, бомбили по чистой случайности.

– Не надо при мне защищать немцев. И вообще никого, кто убивает других людей.

– Я тогда очень расстроился, –  продолжал Тидженс, –  я как раз писал предисловие к книге об арминианстве.

– Ты написал книгу? –  Сильвия оживилась, подумав, что это может принести им деньги. Ей часто говорили, что Тидженсу следовало бы писать.

– Нет, не написал. В госпитале я начисто забыл, что такое арминианство.

– Арминианство –  ересь! –  резко сказала Сильвия. –  Которую ты много лет изучаешь.

– Именно! –  воскликнул Тидженс. –  Но в госпитале я ничего не помнил. Сейчас я уже многое восстановил, но тогда очень расстроился. Как писать предисловие на совершенно незнакомую тему? Впрочем, для военного эти знания все равно лишние. Однако не помнить своего имени страшно неприятно. Я лежал и волновался, думал: как будет стыдно, если подойдет медсестра и спросит, как меня зовут, а я не помню. Конечно, имя было написано на бирке, пришитой к воротнику, но я забыл, что так делают с ранеными. А потом несколько человек пронесли куски этой медсестры в другой конец барака –  очевидно, немецкие бомбы достигли цели. Бомбежка все еще продолжалась.

– Боже правый! –  воскликнула Сильвия. –  Мимо тебя пронесли мертвую медсестру?!

– Если бы! Бедняжка была еще жива. Ее звали Беатрис Кармайкл –  первое имя, которое я выучил после того, как пришел в себя. Сейчас она, разумеется, мертва. Когда ее пронесли, проснулся парень на соседней койке, его голова была обмотана бинтами, пропитанными кровью. Он скатился на пол, подполз ко мне и без единого слова принялся меня душить.

– Невероятно! –  сказала Сильвия. –  Прости, но я тебе не верю. Ты офицер, они не могли пронести раненую медсестру прямо перед твоим носом. Они должны были знать, что твоя сестра Каролина тоже была медсестрой и погибла.

– Кэрри, –  сказал Тидженс, –  утонула вместе с плавучим госпиталем. Слава богу, я не связал ее с той медсестрой. Но неужели ты полагаешь, что вдобавок к имени, рангу и дате поступления на моей табличке было написано: «Сестра и два брата погибли, отец умер от горя»?

– Погибло двое братьев? Я носила траур по одному брату и сестре.

– Двое. Но я хотел рассказать о том парне, который меня душил. Он душераздирающе вопил, набежали санитары, оттащили его, сели сверху. Он кричал: «Вера! Вера!» с интервалами в две секунды (я измерял по собственному пульсу) до четырех часов утра, пока не умер. Не знаю, было ли это религиозным призывом или женским именем, но он мне сильно не нравился, потому что с него начались мои мучения. Я знал одну девушку по имени Вера. Никакой романтики –  она была дочерью папиного главного садовника, шотландца. Каждый раз, когда он говорил «Вера», я пытался вспомнить фамилию. Вера… Вера… Как ее звали? Я не мог вспомнить фамилию дочери садовника отца!

– И как ее фамилия? –  рассеянно спросила Сильвия.

– Не знаю… До сих пор не знаю. Дело в том, что, когда я не смог вспомнить ее фамилию, я понял, что совершенно невежественен, как малый ребенок, и еще больше забеспокоился. В Коране сказано… Я каждый день читаю Британскую энциклопедию в гостях у миссис Уонноп и уже дошел до буквы К. Так вот, в Коране сказано: «Ущемленная гордость приносит сильному человеку самое большое страдание». Конечно, я быстро выучил наизусть воинский устав, основные положения военного права и все последние боевые инструкции. Больше от британского офицера ничего не требуется.

– О, Кристофер! Ты читаешь энциклопедию? Это грустно. Ты так ее презирал.

– Это и есть «ущемленная гордость», –  сказал Тидженс. –  Я запоминаю все, что читаю или слышу сейчас. Но я еще не добрался до буквы М, не говоря уже о последующих буквах. Поэтому я волновался из-за Меттерниха и Венского конгресса. Я пытаюсь что-то вспомнить сам, но пока не получается. Понимаешь, будто часть моих воспоминаний стерли начисто. Иногда за одним именем всплывают другие. Когда ты напомнила про Меттерниха, всплыли Каслри, Веллингтон и кто-то еще. Департамент за это уцепится. Меня уволят за слабоумие. Хотя на самом деле за то, что я воевал. Но скажут, что им не нужен сотрудник, знания которого ограничиваются энциклопедией (а в моем случае –  энциклопедией до буквы К). Еще я отказался подтасовывать данные, чтобы выставить французов в плохом свете. Меня недавно попросили заняться этим, пока я в отпуске. Я отказался. Видела бы ты их лица!

– Ты действительно потерял на войне двух братьев?

– Да, –  ответил Тидженс. –  Мы звали их Кудряш и Долговязый. Ты никогда их не видела, они всегда были в Индии. Ничем особенно не выделялись.

– Двух братьев… –  протянула Сильвия. –  Я написала твоему отцу только про одного –  Эдварда. И про сестру Каролину. В том же письме.

– Кэрри тоже ничем не выделялась. Занималась благотворительностью. Насколько я помню, она тебе не нравилась. Кэрри была прирожденной старой девой.

– Кристофер! Ты до сих пор считаешь, что твоя мать умерла от горя, потому что я тебя бросила?

– Боже, разумеется, нет! Никогда так не думал и не думаю. Я знаю, что она умерла не от этого.

– Значит, –  воскликнула Сильвия, –  она умерла от горя, когда я вернулась. Ты ведь не будешь отрицать? Я наблюдала за тобой, когда ты читал телеграмму в Лобшайде. Мисс Уонноп –  будь она неладна! –  переслала телеграмму из Рая. Я помню даже штемпель. У тебя все было написано на лице –  ты думал, что я погубила твою мать, но не хотел показывать своих мыслей. Возможно, вообще не хотел сообщать мне о ее смерти. Тебе все же пришлось сообщить, потому что мы не могли появиться в обществе в Вейсбадене не в трауре. Ты увез меня в Россию, лишь бы не идти со мной на похороны.

– Я увез тебя в Россию, –  повторил Тидженс. –  Да, теперь припоминаю… Сэр Роберт Инглби отправил меня помочь британскому генеральному консулу со статистическим отчетом о Киевском правительстве. Киев считался многообещающим промышленным регионом. Сейчас уже не считается, разумеется. Я ни пенни не увижу из вложенных денег. Я тогда думал, что поступаю умно. Деньги были из средств матери. Да, верно.

– Ты не повез меня на похороны, чтобы не осквернять ее память моим присутствием, так ведь? –  настаивала Сильвия. –  Или боялся, что рядом с телом матери не сможешь скрыть, что, по твоему мнению, я ее убила? Не отрицай! И не пытайся вывернуться, сославшись на то, что не помнишь тех дней. Мы все восстановили: я убила твою мать, мисс Уонноп переслала телеграмму. Может быть, это она виновата? Может быть, ты сам во всем виноват? Ты ворковал с этой девицей в Рае, пока мать находилась при смерти, а жена – в Лобшайде.

Тидженс вытер лоб платком.

– Ладно, оставим, –  сказала Сильвия. –  Я уж точно не имею права ставить вам палки в колеса. Если вы любите друг друга, то имеете право на счастье. Полагаю, она сделает тебя счастливым. Я католичка, поэтому не могу развестись, но я никоим образом не буду усложнять вам жизнь, а вы оба люди разумные, что-нибудь придумаете. Учись у Макмастера и его любовницы. Но скажи мне, Кристофер Тидженс, неужели тебе не приходило в голову, как гнусно ты со мной поступил?

Тидженс искоса, по-птичьи, поглядывал на жену.

– Почему, –  продолжала обличать Сильвия, –  почему ты ни разу в жизни не сказал мне: «Шлюха! Ты убила мою мать! Гори в аду!» Если бы ты хоть словом обмолвился о сыне… или о Перуоне. Возможно, мы стали бы ближе.

– Ты, разумеется, права, –  ответил Тидженс.

– Я понимаю, ты не можешь иначе. Ты, хоть и младший сын, никогда не посрамишь свой род. Когда ты будешь, пораженный пулей, падать с лошади или истекать кровью в окопе, ты с полным правом скажешь: «Я всегда поступал по чести». И это будет чистой правдой!

– Ты действительно так думаешь? –  удивился Тидженс.

– Клянусь всем, что свято. Непогрешимей тебя лишь сам Создатель. Но, черт возьми, какая женщина это вынесет? Жить рядом и терпеть твое прощение, а на деле –  равнодушие. Так что можешь гордиться своим благородством до самой смерти. Но ради бога признай, что в чем-то ты неправ. Ты ведь знаешь, что нельзя много миль гнать лошадь, слишком туго натягивая поводья? Сам говорил –  ей язык надвое разрежет. Помнишь конюха отца, который не берег охотничьих лошадей? Ты как-то отхлестал его кнутом и чуть не плакал, когда увидел порванный рот жеребца. Вспомни о нем еще раз и подумай обо мне. Ты семь лет что есть сил натягивал поводья.

Помолчав, она продолжила:

– Знай, Кристофер Тидженс, есть только один мужчина, из уст которого женщина согласится услышать: «Я не осуждаю тебя»[57] и не возненавидеть его больше лютого врага.

Тидженс смотрел спокойно и вдумчиво, и она невольно замолчала.

– Позволь спросить: почему я должен был бросать в тебя камни, если никогда не осуждал твоих действий?

– О Кристофер! –  всплеснула она руками. –  Прекрати этот цирк! Может статься, я тебя больше не увижу. Сегодня ты проведешь ночь с девчонкой Уонноп, а завтра уедешь на смерть. Давай хоть десять минут будем откровенны друг с другом. Слушай меня внимательно. Я отниму еще немного твоего времени у мисс Уонноп.

Сильвия видела, что он полностью сосредоточен на ней.

– Как ты сейчас сказала, –  произнес он медленно, –  говорю, как перед лицом Всевышнего, –  ты хорошая женщина. Ты всегда поступала по чести.

Она сгорбилась на своем стуле.

– Значит, ты действительно злодей. Я всегда делала вид, что считаю тебя злодеем, хоть это было неправдой.

– Нет, позволь мне объяснить, как я это вижу.

– Нет! –  воскликнула она. –  Это я злодейка. Я испортила тебе жизнь. Не говори ничего.

– Положим, испортила, –  откликнулся Тидженс. –  Ну и что? Мне совершенно безразлично.

Она в отчаянии застонала. Тидженс упрямо повторил:

– Мне все равно. Такова жизнь. Так и живут –  по крайней мере, должны жить порядочные люди. Когда начнется следующая война, надеюсь, она будет вестись по этим правилам. Надо иметь уважение к врагу. Всегда. Мы вынуждены грабить французов, иначе миллионы наших людей будут обречены на голод, а французы вынуждены от нас отбиваться, иначе будут стерты с лица земли. У нас с тобой та же история.

– Ты хочешь сказать, –  воскликнула Сильвия, –  что не считаешь меня подлой? Я же тебя… окрутила, как выражается мама.

– Не считаю, –  громко подтвердил он. –  Ты сама пострадала из-за того мерзавца. Я всегда был убежден, что женщина, преданная мужчиной, имеет полное право (и даже обязана ради ребенка) отыграться на другом мужчине. Отомстить всему мужскому роду в лице одного представителя. Представителем оказался я, такова воля божья. Но ты имела право. Я никогда не возьму своих слов обратно. Ничто меня не переубедит.

– А остальные? –  спросила она. –  А Пероун? Знаю, ты скажешь –  каждый имеет право делать все, что хочет, главное –  открыто признавать свои поступки. Но ведь это убило твою мать! Убийство твоей матери ты тоже не осуждаешь? Еще я испортила ребенка. Разве нет?

– Я хотел поговорить насчет ребенка…

– Неужели?

Тидженс спокойно продолжил:

– Пока я считал, что буду рядом, положительно влиять на сына и делать из него англиканца, я боролся с тобой за влияние. Ты правильно заметила, что меня могут убить, и я разорен –  спасибо, что затронула эту тему. До завтра я и ста фунтов не соберу. А значит, вряд ли могу позаботиться о наследнике Гроуби в одиночку.

– Все мои сбережения до последнего пенса в твоем распоряжении, –  начала Сильвия.

Алло-Центральная, подойдя к хозяину, вручила визитную карточку.

– Попросите подождать в гостиной, –  сказал Тидженс.

– Кто это? –  спросила Сильвия.

– Один знакомый. Давай поставим точку. Я никогда не считал, что ты портишь мальчика. Ты пыталась научить его врать во спасение. Как все католики. Ничего не имею против католиков и лжи во спасение. Однажды ты сказала ему подложить лягушку в ванную Маршан. В принципе, я ничего не имею против того, чтобы мальчишка подсунул лягушку в ванную няни. Однако Маршан –  пожилая женщина, а наследник Гроуби должен уважать всех пожилых женщин, особенно старинных слуг. Тебе, возможно, не приходило в голову, что мальчик –  наследник Гроуби.

– Средний брат погиб. А старший?

– Тот завел себе француженку в Лондоне, у станции Юстон. Вот уже пятнадцать лет проводит у нее все вечера, когда нет скачек. Она никогда не позволит ему жениться на другой, а сама уже не сможет родить. Получается –  единственный наследник.

– Ты хочешь сказать, что я могу воспитывать его католиком? –  спросила Сильвия.

– В духе римско-католической церкви, –  уточнил Тидженс. –  Пожалуйста, объясни ему разницу, не дожидаясь моего возвращения. Я, может быть, вообще никогда его больше не увижу.

– Слава богу, мальчик растопил твое сердце. Это снимет проклятье с нашего дома.

– Не думаю, –  покачал головой Тидженс. –  С тебя, возможно. С поместья Гроуби –  очень вероятно. Наверное, пришло время, чтобы поместьем Гроуби вновь владел католик. Ты ведь читала работы Спелдена?

– Да, –  ответила Сильвия. –  Первые Тидженсы пришли с варваром Вильгельмом Оранским и плохо обошлись с католиками, владевшими поместьем.

– Суровые голландцы. Но давай вернемся к делу. У нас еще есть время, но не слишком много. Меня ждет посетитель.

– Кто он? –  спросила Сильвия.

Тидженс собирался с мыслями.

– Дорогая, –  начал он, –  ты же позволишь назвать тебя так? Мы достаточно старинные враги и говорим о будущем нашего ребенка.

– Ты сказал «нашего», –  заметила Сильвия.

Тидженс нахмурился.

– Мне неловко говорить об этом. Тебе, возможно, хочется думать, что мальчик –  сын Дрейка. Но это невозможно. Биологически. Я настолько беден, потому что… Прости меня. Я потратил много денег и, восстановив события до и после свадьбы, все выяснил. Не знаю, принесет ли тебе это облегчение.

– Принесет. Мне не хватало смелости обратиться к специалисту и даже обсудить этот вопрос с матерью. Женщины невежественны в таких делах.

– Знаю. Ты даже не решалась серьезно все обдумать.

Изложив свои расчеты, он продолжил:

– В любом случае это ничего не изменило бы. Ребенок, рожденный в браке, –  твой по закону, настоящий джентльмен несет ответственность за ребенка, даже если мучается вопросом его происхождения. Кто бы ни был отец –  женщина с ребенком всегда на первом месте. Дети, рожденные в куда более сомнительных обстоятельствах, наследуют более знатные имена. К тому же я полюбил маленького оболтуса всей душой с первого взгляда. Может быть, это «сердце мне подсказало», а может быть, я просто нежная душа. Поэтому и пытался соперничать с твоим католическим влиянием, пока был в здравом уме. Но я уже не тот и не хочу, чтобы его преследовало родовое проклятье. Поскольку я «уйду в леса, гоним и одинок»[58], береги его от дурного глаза.

– О, Кристофер, –  сказала Сильвия, –  это правда, я всегда была добра к сыну. И всегда буду. Прослежу, чтобы Маршан была рядом с ним до самой ее смерти. Ты скажешь ей не вмешиваться в его религиозное образование, и она не будет.

– Правда, –  с добродушной усталостью сказал Тидженс, –  и ты пригласишь в качестве учителя отца… отца… как его?.. священника, который гостил у нас пару недель до рождения. Прекрасный человек –  я не встречал лучше – и умнейший. Я со спокойной душой оставил бы мальчика в его руках.

Сильвия поднялась, глаза ее сверкали на бледном окаменевшем лице.

– Отца Консета, –  сказала она, –  повесили в тот же день, когда расстреляли Кейсмента[59]. Католический священник был повешен на глазах у протестантской толпы. В наше время это возможно –  всему виной проклятая война! И не вздумай спорить.

Тидженс медленно покачал головой:

– Я и не думаю. Будь добра, позвони в колокольчик. И останься.

Он сидел, тяжело ссутулившись на стуле в сгущающихся сумерках.

– Все же Спелден был прав насчет возмездия за святотатство. Можно судить по Тидженсам. С тех пор как первый лорд-судья обманом отнял у католиков Лаундесов поместье Гроуби, ни один Тидженс не умер спокойно –  всегда то разбитое сердце, то сломанная шея. И все это ради пятнадцати тысяч акров доброй пашни, рудников и вересковых пустошей. Как там говорится? Не помню, откуда цитата… Не избежишь возмездия, даже будь ты чист и что-то там, как… кто-то там.

– Чист, как лед, и хладнокровен, как Кристофер Тидженс! –  закончила Сильвия. –  Все это ерунда.

– Это верно, Тидженсы не из нервных. Ни один! Их сердца не так просто разбить. Возьми моего бедного отца.

– Не надо, –  попросила Сильвия.

– Оба моих брата погибли в индийских полках в один день, всего в миле друг от друга. Сестра утонула в море на той же неделе, тоже недалеко. Ничем не примечательные люди. Но ведь их тоже любишь.

В дверях появилась Алло-Центральная. Тидженс велел ей пригласить лорда Порт Скасо.

– Ты должна все это знать. Как мать будущего наследника моего отца. Отец получил три извещения в один день. Это сломало его. Он не прожил и месяца. Я успел его повидать.

– Хватит! Хватит! Хватит! –  пронзительно закричала Сильвия.

Она вцепилась в край каминной полки, чтобы не упасть.

– Твой отец умер от горя, потому что лучший друг твоего брата Рагглз сообщил ему, что ты живешь за счет жены и сделал ребенка дочери его старинного друга.

– Ах да… Может быть, и так. Бедный отец. Надеюсь, он теперь понял, что ошибся. Хотя какая разница.

Чисто английская привычка к сдержанности ставит англичанина в крайне невыгодное положение в моменты сильного стресса. В обычной жизни, когда не происходит ничего особенного, англичанин безупречен и невозмутим, однако, столкнувшись с трудностью эмоционального характера, он, вероятно (а если честно, почти гарантированно), совершенно теряет самообладание. Так, по крайней мере, считал Кристофер Тидженс, опасаясь, что разговор с лордом Порт Скасо окончательно выведет его из себя.

Тидженс сознательно стремился вести себя по-английски –  сдержанно не только в поведении, но и, насколько это возможно, в чувствах. Человек не выбирает место рождения или предков, но способен, проявив трудолюбие и решимость, корректировать свои привычки. Тидженс целенаправленно прививал себе английские манеры –  лучшие в мире для обычной жизни. Французы непрестанно говорят –  громко и логично; пруссаки горячатся и, сняв шляпу в знак вежливости, угрожающе близко наклоняются к собеседнику; итальянцы слезливы и несдержанны; американцы придираются к словам и глупо острят. В результате –  шум, суета и никакого покоя. Порядочные мужчины, собравшись вместе, должны часами практически молча сидеть рядом в глубоких креслах, размышляя, например, о технике подачи в крикете. С другой стороны, перед лицом смерти (если не считать внезапной гибели при пожаре, потопе или железнодорожной аварии), душевной боли, страсти, бесчестья или –  в особенности –  продолжительного психического напряжения, англичанин попадает в крайне невыгодное положение новичка и может произвести ужасное впечатление.

К счастью, смерть, любовь, бесчестье и тому подобные вещи в жизни обычного человека случаются нечасто, поэтому английская модель поведения казалась очень выгодной –  до 1914 года. Смерть приходит к человеку лишь раз; угроза жизни так редка, что ею можно пренебречь; роковая любовь –  удел слабых; а публичный позор тоже крайне редкое явление, учитывая умение правящего класса скрывать скандалы, ссылая неугодных персонажей в отдаленные колонии.

Тидженса все вышеперечисленные беды настигли одновременно, а теперь предстоял разговор, в процессе которого все они должны были всплыть, да еще с человеком, которого Тидженс глубоко уважал и ни в коем случае не хотел оскорблять. И все это с мозгом, две трети которого не работали. Вот такая получилась ситуация.

Неприятность заключалась не столько в том, что ум Тидженса потерял остроту, сколько в том, что целые пласты информации стали недоступны и он больше не мог аргументировать в споре. Знания истории оставляли желать лучшего, он почти ничего не смыслил в гуманитарных науках, не говоря уже о сложных и изящных математических формулах. Знания возвращались гораздо медленнее, чем он признался Сильвии. В столь невыгодном положении ему предстоял разговор с лордом Портом Скасо.

Лорд Порт Скасо был для Сильвии Тидженс ярчайшим примером мужчины безупречно порядочного, исключительно доброжелательного и… ничего не смыслящего в жизни. Он управлял одним из самых уважаемых лондонских банков, поэтому имел большое влияние в обществе и стабильное финансовое положение. Поддерживал интересы англиканской церкви, разводы и общедоступность спорта, а еще питал безграничную симпатию к Сильвии Тидженс. Сорокапятилетний, слегка полнеющий, но никак не полный мужчина, с большой, удивительно круглой головой, румяным, будто начищенным лицом, густыми темными усами, коротко стриженными темными мягкими волосами и карими глазами. Одет он был безупречно: твидовый пиджак с иголочки, новая короткополая шляпа, черный галстук с золотым кольцом, сияющие лакированные ботинки с кожаными белыми носами. Жена лорда Скасо была почти вылитой копией мужа, походя на него и лицом, и фигурой. Леди Скасо тоже была порядочной и доброй и разделяла все интересы мужа –  разве что вместо общедоступности спорта занималась родильными домами. Наследником лорда был его племянник мистер Браунли –  все называли его Брауни. Брауни тоже был вылитый дядя, но еще не набрал вес, поэтому казался выше, а усы и волосы у него были светлее и длиннее. Мистер Браунли испытывал к Сильвии Тидженс темную и глубокую страсть, считая это чувство полностью законным, поскольку решил жениться на ней после ее развода с Тидженсом. Самого Тидженса он собирался сжить со свету, считая его человеком неприятным и, к счастью, не слишком состоятельным. О страсти племянника лорд Порт Скасо не подозревал.

Лорд Скасо вошел в столовую Тидженса вслед за служанкой, держа в руках открытое письмо, –  даже походка выдавала его сильное волнение. Он успел заметить, что Сильвия плакала –  она до сих пор вытирала глаза. Он оглядел комнату, пытаясь определить причину ее слез. Тидженс неподвижно сидел во главе обеденного стола. Сильвия поднялась со стула, стоящего у камина.

– Тидженс, мне нужно с вами поговорить по одному делу.

– У нас десять минут, –  ответил Тидженс.

– Миссис Тидженс, наверное, лучше будет выйти. –  Он красноречиво помахал письмом.

– Нет! Миссис Тидженс останется, –  отрезал Тидженс, потом, вспомнив о вежливости, буркнул: –  Присаживайтесь.

– Я вас не задержу, –  сказал лорд Порт Скасо, –  но, право же…

Он уже менее широким жестом махнул письмом в сторону Сильвии.

– У меня нет секретов от миссис Тидженс. Совершенно никаких.

– Да-да, разумеется. Но…

– Как и у миссис Тидженс нет секретов от меня. Опять же –  никаких.

– Я все рассказываю мужу, кроме сплетен о горничных и ценах на рыбу, –  подтвердила Сильвия.

– Присядьте, пожалуйста, –  пригласил Тидженс. –  Я как раз обсуждал с Сильвией некоторые вещи, передавал ей… командование подразделением.

Одна из неприятных особенностей его состояния заключалась в том, что иногда в голову приходили исключительно военные термины.

Тидженс почувствовал страшную досаду на себя. Лорд Порт Скасо принадлежал к штатским, настолько далеким от войны, что при встрече с ним военному человеку становилось не по себе –  настолько различались их мысли, язык и приоритеты. Он зачем-то добавил:

– Мне еще нужно переодеться.

– Да-да, я вас не задержу, –  торопливо сказал лорд Порт Скасо. –  Дела… дела… Время сейчас такое.

Глаза его слегка расширились, задержавшись на масляных пятнах на воротнике и зеленых нашивках. «Определенно нельзя показываться в таком виде в Военном министерстве», –  подумал Тидженс. Удивление лорда Скасо при виде пятен было настолько велико, что ему даже захотелось объяснить их происхождение.

Высокий смуглый и гладкий лоб гостя морщился от умственных усилий. Тидженсу захотелось помочь ему начать разговор. Можно было бы спросить в лоб: «Вы пришли по поводу письма Сильвии, которое держите в руках?» Лорд Скасо держался нарочито прямо –  так англичане ведут себя, когда им предстоит малоприятный официальный разговор и нужно во что бы то ни было сохранять лицо и дистанцию. Поэтому Тидженс не мог сказать просто «Сильвия». Однако, «миссис Тидженс» тоже не годилось, потому что еще больше подчеркнуло бы официальность и неприятность ситуации, сделав ее только хуже.

– Вы, кажется, не до конца поняли, –  неожиданно вмешалась Сильвия. –  Мой муж уходит на фронт. Завтра утром. Во второй раз.

Лорд Скасо разом опустился на стул около стола. Карие глаза встревоженно заблестели. Он воскликнул:

– О, дорогой мой! Неужели? Боже правый!

Потом добавил, обращаясь к Сильвии:

– Прошу прощения!

И зачем-то еще раз повторил, обращаясь к Тидженсу:

– Уходите на фронт? Завтра?

Когда эта мысль окончательно утвердилась в голове лорда Скасо, его лицо прояснилось. Украдкой взглянув на Сильвию, он опять уставился на масляные пятна. Тидженс понял –  в голове лорда Скасо нашлось объяснение и слезам Сильвии, и грязному мундиру –  не ехать же на войну в чистом.

Ситуация прояснилась, но беспокойство Тидженса только усилилось. Более того –  возросло вдвое. К предвкушению неприятного разговора, с которым он входил в комнату, добавилось вынужденное участие в семейном прощании. Лорд Скасо за всю войну ни разу не присутствовал при прощании. Чужих он старательно избегал, собственных не было, поскольку его племянник и племянники жены служили в банке. Так уж вышло, что воевать полагалось правящему классу, а благородное семейство Браунли принадлежало к административному сословию. Так что прощания он никогда не видел.

Соответственно, он понятия не имел, как себя вести. Принялся сбивчиво восхвалять героизм Тидженса, затем, вскочив со стула, пробормотал:

– В сложившихся обстоятельствах… Дело, по которому я пришел… Сущий пустяк, в сущности…

– Нет, не уходите! –  сказал Тидженс. –  Я знаю, почему вы пришли, и это дело нужно обсудить.

Порт Скасо вновь сел, рот его медленно приоткрылся, он даже слегка побледнел под загаром. Наконец, он произнес:

– Вы знаете, зачем я пришел? Но…

Простодушный и добрый лорд, слегка ссутулив плечи, напряженно думал над сложившимся положением. Наконец он, неуверенно положив письмо на стол, слегка подтолкнул его к Тидженсу. Опасливо пробормотал:

– Но вы же… не можете знать… о содержании…

Тидженс к письму не прикоснулся, оно так и осталось лежать перед ним на столе, и со своего места прочитал крупные буквы на сине-серой бумаге:

«Боже, откуда Сильвия набралась таких выражений?» –  подумал Тидженс.

– Я уже сказал вам, что знаю о письме и полностью одобряю действия миссис Тидженс.

Он смотрел стальными синими глазами в доверчивые карие очи лорда Скасо, всем видом говоря: «Думайте что хотите, черт вас побери».

Доверчиво-карие очи тоже смотрели не отрываясь, наполняясь страданием.

– Боже! Но ведь… –  пробормотал лорд Скасо.

Он привык прятаться от жизни, занимаясь делами англиканской церкви, бракоразводной реформой и постройкой спортивных центров, и, столкнувшись с человеческой драмой, совершенно растерялся.

В полных горя карих глазах стоял немой вопрос: «Неужели любовница вашего лучшего друга миссис Дюшмен была и вашей любовницей тоже и вы теперь, пользуясь случаем, хотите облить их грязью?»

Тидженс подался вперед, сделав взгляд как можно более непроницаемым, и произнес медленно и очень отчетливо:

– Миссис Тидженс, вероятно, была не в курсе всех обстоятельств дела.

Порт Скасо вжался в спинку стула.

– Не понимаю! –  сказал он. –  Ничего не понимаю! И как прикажете поступить? Вы же не хотите, чтобы я принял меры?

Тидженс, почувствовав себя хозяином положения, продолжил:

– Вам лучше поговорить с миссис Тидженс. Я выскажусь позднее. Но миссис Тидженс совершенно права. Дама под плотной вуалью приходит сюда каждую пятницу и остается до утра. Или вы хотите смягчить ход разбирательства?

Порт Скасо покосился на Сильвию.

– Я, право, не знаю. Моя дорогая Сильвия… то есть миссис Тидженс, речь идет о двух крайне уважаемых людях. Вопрос тут спорный. Лично я всей душой радею за предоставление права развода –  гражданского развода, в случаях, когда один из супругов находится в доме для умалишенных. Я же присылал вам памфлеты Э. С. П. Хейнса![60] Вы, как римская католичка, придерживаетесь строгих взглядов. Уверяю вас, я тоже противник вседозволенности.

Лорд Скасо становился все более красноречив, потому что и правда поддерживал разводы всей душой, поскольку одна из его сестер была замужем за сумасшедшим. Ее мучительная ситуация была единственным человеческим горем, которое ему довелось видеть лично.

Сильвия пристально посмотрела на Тидженса, как ему показалось, прося совета. Он посмотрел ей в глаза, потом на лорда Скасо, ожидающего от Сильвии ответа, потом опять на жену. «Послушай его немного. Мне надо подумать», –  пытался сказать он.

Первый раз в жизни ему понадобилось время, чтобы просчитать следующий ход.

Он начал искать выход с тех пор, как Сильвия рассказала ему, что написала в коллегию юристов письмо, изобличающее Макмастера и его даму сердца; с тех пор, как Сильвия напомнила ему о той поездке из Лондона в Эдинбург, когда он обнимал миссис Дюшмен.

Это было накануне объявления войны. Тидженс с необыкновенной ясностью вспоминал северные пейзажи, но никак не мог соотнести их с названиями. Его возмущало, что вылетели из головы именно названия. Раньше он знал все населенные пункты от Берика до самого Йорка. Когда забывались события, он не так расстраивался. События того дня он вообще предпочел бы забыть, как и всю хронологию романа Макмастера. Тем более что на следующий день случилось нечто, после чего все утратило важность. Плачущая на его плече миссис Дюшмен в закрытом купе не казалась ему важным воспоминанием. У любовницы его близкого друга выдалась трудная неделя, окончившаяся бурной ссорой. Разумеется, ей необходимо было выплакаться –  миссис Дюшмен, как и Тидженс, всегда была слишком сдержана в проявлении чувств. По правде говоря, миссис Дюшмен ему не нравилась, да и она, он был уверен, сильно его недолюбливала, их объединяла исключительно любовь к Макмастеру. Генерал Кэмпион, однако, этого не знал. После отправления поезда генерал, проходя по коридору, заглянул в купе. Как же называлась станция?

Донкастер? Нет! Дарлигтон? Тоже вряд ли. В Дарлингтоне находится модель «Ракеты»[61], огромного неуклюжего паровоза. Дарем? Нет! Алник? Нет! Вулер? Ах да –  Вулен! Пересадка на Бамборо!

В Бамборо они с Сильвией гостили у Сэндбахов в одном из их загородных поместий. Он вспомнил целых два названия сразу. Это хороший знак. Может быть, даже переломный момент. Теперь начнут всплывать имена и названия, которые так и крутятся на языке. Но он отвлекся.

Итак, Сэндбахи, Сильвия, он сам… еще несколько гостей в Бамборо с середины июля в ожидании двенадцатого августа –  начала сезона охоты и загородных приемов. Итон против Харроу на стадионе «Лордс»[62]. Тидженс твердил про себя имена и даты, чтобы убедиться, что они не забылись вновь. Итон, Харроу, двенадцатое августа –  начало сезона охоты на куропаток… Как же он жалок!

Когда к компании присоединился генерал, Тидженс быстро уехал. Отношения их так и не наладились после аварии, они виделись всего лишь раз –  во время судебного заседания. Миссис Уонноп без малейших колебаний подала на генерала в суд за порчу лошади. Животное все же выжило, но не тянуло ничего тяжелее косилки для крикетного поля. Миссис Уонноп выступила против генерала отчасти ради денег, отчасти чтобы иметь официальную причину порвать с Сэндбахами. Генерал, ничуть не уступая в упрямстве, не моргнув глазом дал ложные показания, ибо даже самый благородный и добрый человек в мире готов притеснить вдову и сирот, когда подвергают сомнению его водительские навыки, утверждая, что он не посигналил перед очень опасным поворотом. Тидженс заявил под присягой, что сигнала не было, генерал –  что был. Ошибаться никто из них не мог, ибо автомобиль генерала издавал отвратительно протяжный звук, похожий на вопль перепуганного павлина. В результате Тидженс не виделся с генералом до конца июля. Генерал потратил солидную сумму на судебные расходы, а после выплатил миссис Уонноп пятьдесят фунтов. Инцидент был достаточным и вполне достойным поводом для двух джентльменов прекратить общение. Леди Клодин не вмешивалась –  она знала, что генерал не подал сигнал, но держала это в тайне, боясь расстроить вспыльчивого брата. Она осталась в близких отношениях с Сильвией, была сдержанно любезна с Тидженсом и в отсутствие генерала приглашала Уоннопов на приемы. Также дружила с миссис Дюшмен.

В Бамборо Тидженс с генералом встретили друг друга со сдержанной любезностью, как и подобает английским джентльменам, которые пару лет назад обвинили друг друга в даче ложных показаний после автомобильной аварии. На следующее утро они страшно поругались, вернувшись к вопросу, подал ли генерал сигнал перед поворотом. Под конец генерал уже кричал во весь голос, забыв о приличиях:

– Тысяча чертей! Эх, был бы ты под моим командованием!

Тидженс в ответ процитировал и назвал номер параграфа воинского устава о наказании для высокопоставленных офицеров, притесняющих подчиненных из-за личных ссор. Генерал, закашлявшись от возмущения, даже перестал сердиться.

– Что у тебя в голове творится, Крисси! –  воскликнул он. –  Зачем тебе устав? И откуда ты знаешь, что это параграф шестьдесят шесть? Я и сам устав не помню.

И добавил серьезно:

– Зачем ты вообще ввязался в эту историю?

Покинув генерала, Тидженс провел несколько дней на природе –  в вересковой глуши с сыном, няней, сестрой Эффи и ее детьми. Последние счастливые часы. Не так уж много их выпало на долю Тидженса. Он был доволен. Играл с сынишкой, радуясь, что тот окреп и поздоровел. Гулял с сестрой Эффи –  крупной и некрасивой женой священника. Им было совершенно не о чем поговорить, но иногда они вспоминали мать. Местность напоминала Гроуби, и от этого обоим было хорошо. Они жили в скудно обставленном простом фермерском доме, ели пахту и сыр уэнслидейл. Именно о такой –  простой и скромной жизни он всегда мечтал, именно она дарила его душе покой.

Тидженс знал, что скоро начнется война. Твердо знал с того самого момента, когда прочел новость об убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда. Но мог ли он вообразить, что его страна тоже примет в ней участие? Тидженс любил Англию за бесконечные вересковые пустоши, раскидистые вязы, пушистые холмы и небесную синь. Война невидимым покрывалом, ядовитым, как заводские выбросы, опустится на холмы, вязы и вереск, не оставив ничего, кроме унижения.

«Мы не созданы ни для побед, ни для поражений, мы не способны быть честными ни с врагами, ни с друзьями. Даже сами с собой», –  думал он.

Нет, вообразить, что его страна ввяжется в войну, Тидженс не мог. Думал, правительство будет отсиживаться, а потом присвоит французский порт на Ла-Манше или пару немецких колоний в награду за нейтралитет. Нет, он не будет в этом участвовать. Он вступит во Французский иностранный легион, это будет смыслом жизни и настоящим испытанием на прочность (вторым после брака с Сильвией).

Тидженс восхищался французами –  их потрясающей организованностью и практичностью, логичностью мышления и достижениями в искусстве; тем, что они не боготворят промышленность, и, самое главное, их верностью эпохе Просвещения. Как отрадно было бы служить –  пусть даже холопски, народу, который смотрит на вещи трезво и спокойно, не лицемеря и не изворачиваясь, не погрязая в пошлом комфорте и разврате. Он был готов сидеть в казарме, начищая значок перед походным маршем по бескрайним равнинам под безжалостным алжирским солнцем.

Тидженс не питал иллюзий по поводу службы. Знал, что с ним будут обращаться не как с героем, а как с паршивым псом, был наслышан об издевательствах сослуживцев, суровом быте, тяжелых винтовках и карцерах. Его полгода будут муштровать в пустыне, а потом швырнут на передовую, где он и поляжет на чужой земле. И все же такая перспектива казалась Тидженсу глубоко умиротворяющей –  он никогда не искал легкой жизни, особенно теперь. Мальчик здоров. Сильвия, с учетом накопленных ими денег, очень богата и –  он был уверен –  будет хорошей матерью, если убрать из ее жизни главный раздражитель –  его самого.

Возможно, он выживет, однако после изнуряющих физических нагрузок уже не будет прежним –  он вернется человеком с ясным умом и закаленным телом. В глубине души Тидженс всегда стремился к святости, ставя перед собой задачу жить с волками, но не выть по-волчьи. Это стремление, конечно, причисляло его к романтикам. Тидженс этого не отрицал. Тут уж ничего не поделаешь. Ты либо стоик, либо эпикуреец, либо халиф, купающийся в роскоши, либо иссушенный ветром дервиш –  надо выбирать что-то одно. Он желал стать святым англиканского образца –  по примеру своей матери –  без монастыря, ритуалов, обетов и чудодейственных реликвий. Именно такую святость и подарил бы ему Легион. Безо всякой мистики. Чего еще хотеть английскому джентльмену, потомку полковника Хатчинстона?[63]

Вспомнив о светлых идеалах, от которых, впрочем, не отступился и сейчас, в мрачное время, Тидженс со вздохом вернулся мыслями в собственную столовую. Казалось, он долго раздумывал над ответом. Лорд Порт Скасо успел почти вплотную придвинуть стул к Сильвии и, склонившись к ней, расписывал несчастья сестры, состоявшей в браке с душевнобольным. Тидженсу стало безумно себя жаль. Он потерял остроту ума, расплылся, практически разорен и оклеветан до такой степени, что временами сам верит в свою порочность –  ведь невозможно долго противостоять людской молве и не повредиться при этом рассудком. Против бури долго не устоишь –  все равно согнешься под ветром. Мысли его замерли, глаза остановились на письме Сильвии, лежащем на скатерти. Тут мысль его зацепилась за одну из размашисто написанных строк:

Тидженс быстро припомнил их разговор. Он сказал лорду Скасо, что уже знает о письме. Но не сказал, когда именно узнал. Сказал, что одобряет Сильвию. Тидженс выпрямился. Какое мучение так медленно соображать!

Он прокрутил в голове поездку из Шотландии и предшествующие события.

Однажды утром Макмастер объявился за завтраком в их фермерском доме, возбужденный и суетливый, в кепке и новом пиджаке из твида. Попросил пятьдесят фунтов, чтобы расплатиться в каком-то месте около… около… Берика! –  вдруг пришло название.

Значит, дислокация такова. Сильвия в Бамборо на побережье недалеко от Вулера, Тидженс –  к северо-востоку, в вересковой пустоши. Макмастер –  на северо-востоке от Тидженса, недалеко от границы с Шотландией, в безлюдном живописном месте. Макмастер и миссис Дюшмен оба хорошо знают эти места и без конца обмениваются литературными ассоциациями. Ах, Шира! Ах, Маида! Ах, малышка Марджори![64] Макмастер мог бы написать целое исследование, и миссис Дюшмен всячески бы его поддержала.

Насколько Тидженс знал, они стали любовниками после одной ужасной сцены, когда Дюшмен, разбушевавшись, накинулся на жену, а Макмастер, оказавшись рядом, вступился за нее. Типичная женская реакция. Тидженс не одобрял их связь. А теперь они еще и проводили вместе неделю, если не больше. Дюшмен к тому времени находился в доме для умалишенных.

Однажды утром они, встав пораньше, отправились на рассвете кататься по озеру на лодке и провели вместе чудесный день, наверняка цитируя «Бок о бок стоя, протяну я руку» и другие стихотворения Габриэля Данте Россетти, чтобы оправдать свой грех. А причаливая, буквально ткнулись носом лодки в семейство Порт Скасов, которые, как оказалось, ночевали в отеле на озере. Вечером к ним присоединился мистер Браунли. Бывают же неудачные совпадения!

Макмастеры страшно растерялись, хотя леди Порт Скасо была невероятно любезна с миссис Дюшмен, всем видом показывая, что она им друг и ее не следует опасаться. Однако Макмастер и миссис Дюшмен от волнения ничего не замечали. Сильнее всего их расстроил Браунли: он, зная, что Макмастер друг Тидженса, был не слишком вежлив. Браунли на всех парах примчался из Лондона на автомобиле, чтобы посоветоваться с дядей по поводу политики банка в сложной ситуации.

Макмастер, на всякий случай решив не ночевать в гостинице, отправился в Джеборо или Мелроуз и вернулся лишь с рассветом. В пять часов утра состоялся крайне неприятный разговор с миссис Дюшмен, которая с ужасом обнаружила, что находится в положении. В первый раз за все время, проведенное вместе, оба потеряли самообладание, причем совершенно, и миссис Дюшмен наговорила Макмастеру множество невероятных вещей.

В результате, когда Макмастер появился за завтраком у Тидженса, он был сам не свой. Попросил Тидженса поехать на машине в гостиницу, оплатить счет и отвезти миссис Дюшмен в Лондон –  она была явно не в состоянии путешествовать в одиночестве. Также Тидженсу доверялось примирить миссис Дюшмен с Макмастером и одолжить последнему пятьдесят фунтов, так как чек невозможно было обналичить. Тидженс раздобыл деньги у старой няни, которая, не доверяя банкам, носила внушительное количество пятифунтовых купюр в кармашке, пришитом к нижней юбке. Макмастер, забирая деньги, сказал:

– Вместе с этими деньгами я должен тебе ровно две тысячи гиней. Я непременно верну деньги на следующей неделе.

Тидженс вспомнил, как обеспокоенно попросил:

– Не надо! Умоляю тебя! Помести Дюшмена под опеку как душевнобольного и не прикасайся к его состоянию. Очень тебя прошу. Ты не представляешь, во что впутался. Ты ничего мне не должен и всегда можешь на меня рассчитывать.

Тидженс ни разу не наводил справки о том, что миссис Дюшмен сделала с поместьем мужа, вступив во владение. Ему чудилось, что Макмастер к нему охладел, а сама миссис Дюшмен его ненавидит. Много лет Макмастер время от времени занимал у него по несколько сотен за раз. Роман с миссис Дюшмен обошелся ее возлюбленному дорого, он проводил почти все выходные в Рае в дорогой гостинице. Кроме того, всем известные литературные пятницы проводились уже несколько лет и требовали новой мебели, книжных переплетов, ковров, а также ссуд талантам –  по крайней мере, до того, как Макмастер начал влиять на королевскую благотворительную комиссию. Таким образом, сумма выросла сначала до двух тысяч фунтов, потом до двух тысяч, но уже гиней[65]. И еще ни разу до того дня Макмастер не предлагал вернуть деньги.

Макмастер утверждал, что не посмеет сопровождать миссис Дюшмен, потому что на этом поезде поедет на юг весь Лондон. Так оно и вышло. Лондонцы набивались в вагоны в огромных количествах на всех станциях и полустанках всю дорогу –  начался «великий исход» третьего августа 1914 года. Тидженс сел в Берике, где к поезду подсоединили несколько дополнительных вагонов, и, всучив пять фунтов кондуктору, который не мог обещать, что их не побеспокоят, потребовал отдельное купе, где миссис Дюшмен могла бы спокойно выплакаться. В уединении она пробыла недолго –  отдельное купе сыграло злую шутку. Сэндбахи с компанией, вероятнее всего, погрузились в Вулере; Порт Скасо с женой и племянником где-то еще. У них закончился бензин, и они не смогли заправиться, даже будучи банкирами. Макмастер, который в итоге ехал тем же поездом, спрятавшись среди матросов, встретил миссис Дюшмен на вокзале Кингс-Кросс, и история на этом, казалось бы, закончилась.

Придумав, что сказать, Тидженс облегченно вздохнул. Ему хотелось поскорее покончить с разговором.

– Время идет, Порт Скасо. Давайте решим вопрос с письмом, если не возражаете.

Порт Скасо будто очнулся ото сна. Он увлеченно доказывал миссис Тидженс пользу реформы закона о разводах –  это было одним из его любимых занятий.

– Да-да! Конечно! –  откликнулся он.

– Значит, так, –  медленно начал Тидженс, –  Макмастер женат на миссис Дюшмен ровно девять месяцев. Запомнили? Миссис Тидженс не знала о браке до сегодняшнего вечера. В своей жалобе она указывает именно этот срок. Она правильно сделала, написав жалобу. Я ее полностью поддерживаю. Однако если бы она знала, что Макмастеры женаты, то не стала бы писать. Если бы я знал, что она собирается написать, я попросил бы ее не делать этого. Если бы я попросил ее не делать этого, то она, конечно, не стала бы. Когда вы пришли, я уже знал о письме. Я узнал о нем во время ланча, всего десять минут назад. Я, без сомнения, услышал бы о нем раньше, но сегодня обедаю дома первый раз за четыре месяца. Сегодня я получил назначение, и в связи с этим мне на сутки дали увольнительную. Я несу службу в Илинге. Сегодня мне первый раз предоставился случай обстоятельно поговорить с миссис Тидженс. Вы все поняли?

Порт Скасо уже бежал к Тидженсу с протянутой для пожатия рукой, сияя, как жених, и всем существом излучая доброжелательность. Тидженс убрал под стол правую руку, чтобы избежать розовой пухлой ладони Порта Скасо, и холодно продолжил:

– В дополнение прошу отметить, что вышеупомянутый мистер Дюшмен страдал навязчивыми припадками непристойного, а последнее время агрессивного свойства. Припадки случались регулярно, обычно в субботу утром. Это было связано с тем, что по пятницам он соблюдал строжайший пост. А еще пил. Он пристрастился пить во время поста, потому что имел привычку допивать вино для причастий после службы. Такое нередко случается. Последнее время он вел себя по отношению к миссис Дюшмен крайне агрессивно. Миссис Дюшмен, напротив, относилась к мужу с величайшим уважением и заботой, она могла бы сдать его в лечебницу гораздо раньше, однако, учитывая, каким угнетающим будет для него заточение в периоды просветлений, она воздерживалась. Я лично был свидетелем ее подлинно мученического терпения. Что касается Макмастера и миссис Дюшмен, я готов засвидетельствовать, что они вели себя крайне добродетельно. Их взаимная симпатия ни для кого не была секретом. И полагаю, неукоснительное соблюдение правил приличия в период ожидания никем не будет оспорено.

– Нет-нет! Что вы! Крайне добродетельно! Как вы изволили выразиться…

– Миссис Дюшмен, –  продолжал Тидженс, –  долгое время исполняла обязанности хозяйки на литературных пятницах –  задолго до их женитьбы. Но, как вам известно, литературные вечера Макмастера –  событие, открытое для всех и… почти легендарное.

– Да-да! Разумеется! –  вновь затараторил лорд Скасо. –  Я почел бы за честь получить приглашение для леди Скасо.

– О нет, пусть она просто приедет. Я их предупрежу, ей будут рады. Хотя сегодня у них особый случай. Однако миссис Макмастер никогда не оставалась на ночь, она садилась на последний поезд в Рай, ее провожала одна девушка. Я сам иногда их провожал, когда Макмастер был занят написанием еженедельной статьи для одной из газет. А на следующий день после похорон мистера Дюшмена они поженились.

– Их не в чем упрекнуть, –  провозгласил лорд Порт Скасо.

– Я и не собирался, –  сказал Тидженс. –  Поистине ужасные страдания миссис Дюшмен объясняют и полностью оправдывают ее стремление как можно скорее найти защиту и поддержку. Они откладывали объявление о женитьбе отчасти, чтобы соблюсти положенный траур, отчасти потому, что миссис Дюшмен глубоко убеждена, что при том, сколько горя происходит сейчас в мире, свадебный пир и проявления радости со стороны невоюющих совершенно неуместны. Все же сегодня состоится маленький праздник в честь объявления о женитьбе. –  Он помолчал, обдумывая свои дальнейшие слова.

– Конечно-конечно, я все понимаю, –  воскликнул лорд Порт Скасо. –  Полностью поддерживаю! Поверьте, мы с леди Скасо сделаем все возможное. Все возможное! Замечательные люди! Дорогой Тидженс, ваше поведение… очень благородно…

– Подождите, –  вмешался Тидженс. –  Тот случай в августе четырнадцатого на границе с Шотландией…

– Дорогой друг! –  воскликнул лорд Скасо. –  Прошу вас. Умоляю.

– Незадолго до этого, –  продолжил Тидженс, –  мистер Дюшмен напал на свою жену с необычайной жестокостью. Что и привело к его помещению в лечебницу. Она получила не только синяки, но и серьезные внутренние повреждения, не говоря уже о нервном потрясении. Ей была просто необходима перемена места. Надеюсь, что и здесь вы согласитесь со мной, что их поведение опять же было… приличным и правильным.

– Конечно-конечно! –  закивал лорд Скасо. –  Мы с леди Порт Скасо еще до вашего рассказа подумали, что они вели себя даже слишком порядочно. Он ночевал в Джедборо.

– Да, даже слишком порядочно. Меня попросили проводить миссис Дюшмен домой. Это, разумеется, было неверно истолковано.

Порт Скасо пришел в восторг от того, что хотя бы двое несчастных, страдающих по вине отвратительных законов о разводе, благодаря своей порядочности и благоразумию обрели желаемое.

– Боже мой, Тидженс! –  вскричал он. –  Если кто-нибудь посмеет хоть слово против вас сказать… Как блистательно вы заступились за друга! Какая безграничная преданность!

– Подождите немного, Порт Скасо, –  попросил Тидженс, расстегивая нагрудный карман.

– Вот поступок достойного человека, –  не унимался лорд Скасо. –  А теперь вы отправляетесь во Францию. Если кто-нибудь… посмеет…

При виде коричневой книжечки с зеленым переплетом в руках Тидженса Сильвия вскочила. Когда Тидженс извлек из внутреннего кармана чек не первой свежести, она в три шага подошла к нему.

– Ох, Крисси! –  воскликнула она. –  Неужели он посмел? Вот мерзавец!

– Посмел, –  ответил Тидженс.

Он протянул замасленный чек банкиру. Порт Скасо смотрел на него в недоумении.

– «Счет превышен», –  прочел он. –  Почерк Брауни, моего племянника. Задолженность клубу… Это…

– Ты ведь этого так не оставишь? –  спросила Сильвия. –  Слава богу, ты этого так не оставишь!

– Нет, не оставлю, –  подтвердил Тидженс. –  Ни в коем случае.

Лицо банкира приобрело жесткое и подозрительное выражение.

– Насколько я понимаю, –  начал он, –  вы превысили счет. Так делать нельзя. Какую сумму вы задолжали?

Тидженс протянул лорду Порт Скасо банковскую книжку.

– Я совсем не понимаю твоей логики, –  сказала Сильвия Тидженсу. –  Некоторые вещи ты готов стерпеть, некоторые –  нет.

– Я бы стерпел, –  ответил Тидженс. –  Но мне нужно думать о сыне.

– В прошлый четверг я выступила твоим гарантом с лимитом на тысячу фунтов. Ты же не мог потратить тысячу?

Порт Скасо с совершенно непроницаемым лицом переворачивал страницы банковской книжки.

– Ничего не понимаю, –  пробормотал он. –  На вашем счету, кажется, есть деньги. Вы вообще никогда не превышали лимит счета, разве что на незначительную сумму на день-другой.

– Вчера я превысил лимит на пятнадцать фунтов, –  сказал Тидженс. –  Полагаю, часа на три-четыре. Пока шло письмо от моего армейского казначея до вашего главного офиса. В течение этих двух-трех часов ваш банк решил отклонить два из шести моих чеков –  оба на сумму меньше двух фунтов. Еще один чек отправили в мой штаб в Илинге. Точной суммы не помню, но там также была пометка «счет превышен», сделанная тем же почерком.

– Боже мой! –  ужаснулся банкир. –  Значит, вы разорены!

– Совершенно верно, разорен, –  подтвердил Тидженс. –  В этом мне любезно помогли.

Лицо банкира, принявшее было выражение полного отчаяния, прояснилось.

– У вас наверняка есть другой счет. Спекулятивный, где вы ушли в сильный минус. Я лично частными счетами не занимаюсь, только очень большими, которые влияют на политику банка.

– А зря, –  заметил Тидженс. –  Вам следовало бы заниматься и самыми маленькими счетами, именно из них и складывается ваше состояние. У меня счет только один. Я никогда в жизни не играл на бирже. Я много потерял на российских ценных бумагах. Много по своим меркам, но на них ведь никто не выиграл, верно?

– Вы играли на скачках, –  нашелся Порт Скасо.

– Ни пенса не поставил за всю жизнь, –  отверг предположение Тидженс. –  Я слишком хорошо разбираюсь в лошадях.

Порт Скасо перевел глаза с Тидженса на Сильвию. Ей он доверял больше.

– Кристофер никогда не делает ставок и не играет на бирже, –  сказала она. –  А его личные расходы меньше, чем у кого бы то ни было в городе. Их практически нет.

Лицо Порта Скасо вновь стало подозрительным.

– Думаете, мы с Кристофером сговорились, чтобы вас шантажировать?

– Нет, что вы, –  ответил банкир. –  Но иное объяснение кажется невероятным. По-вашему, банк виноват? Банк? Как вы сами это объясняете? –  Теперь он обращался к Тидженсу; голова его утратила идеальную округлость –  подбородок стал квадратным из-за сжатых челюстей.

– Сейчас скажу. А дальше решайте сами. Десять дней назад я получил приказ о выступлении. Я передал свои текущие дела, затем немедленно выписал необходимые чеки –  за пошив формы и офицерскую столовую –  всего один фунт двенадцать шиллингов. Еще пришлось купить компас и револьвер, старые изъяли санитары Красного Креста в госпитале.

– Боже мой! –  воскликнул Порт Скасо.

– Вы разве не знали, что они имеют привычку кое-что изымать? –  спросил Тидженс и продолжил: –  В общей сложности я превысил счет на пятнадцать фунтов, однако причин для беспокойства не было, поскольку военный казначей должен был перевести мое жалование в начале месяца. Как видите, заплатили они только сегодня утром –  тринадцатого числа. Впрочем, из моей банковской книжки видно, что они всегда платят ближе к тринадцатому. Два дня назад я обедал в клубе и выписал чек на один фунт, четырнадцать шиллингов и шесть пенсов. Фунт десять –  на личные расходы, четыре шиллинга шесть пенсов –  на обед.

– Тем не менее вы оказались в минусе, –  строго заметил банкир.

– Ровно на два часа, –  ответил Тидженс.

– Что вы предлагаете? Мы сделаем все возможное.

– Не знаю. Делайте что считаете нужным. Учтите, что вам придется объясниться с военным руководством. Если меня отправят под трибунал, это повредит вашей репутации больше, чем моей, –  поверьте. У меня есть одно предположение относительно банка.

Порт Скасо мелко задрожал.

– Какие еще предположения? Вы… черт побери… На что вы намекаете? Вы смеете утверждать, что мой банк… –  Остановив себя на полуслове, он провел ладонью по лицу. –  Но вы же разумный и порядочный человек. О вас ходят слухи. Но я им не верил. Ваш отец всегда очень хорошо о вас отзывался. Помню, он говорил, что, если вам понадобятся деньги, вы всегда можете снять с его счета три или даже четыре сотни. Совершенно непостижимо. Как же так? –  Он вновь разволновался. –  Это удар ниже пояса!

– Послушайте, лорд Скасо, –  сказал Тидженс. –  Я всегда питал к вам уважение. Поступайте, как сочтете нужным. Уладьте дело для нас обоих любым способом, не вредящим репутации вашего банка. Я уже подал заявление об уходе из клуба.

– Только не клуб, Кристофер! –  воскликнула Сильвия.

Порт Скасо даже покачнулся от неожиданности.

– Но если вы ни в чем не виноваты? Нельзя же… уйти из клуба! Я состою в управляющем комитете. Я все им объясню самым подробным образом, в самых лестных выражениях.

– Вы не сможете ничего объяснить, –  сказал Тидженс. –  Слухи вас опередили. Половина Лондона обо мне сплетничает. Вы хорошо знаете беззубых членов вашего комитета. Андерсон… Фолиот. И дружок моего брата Рагглз.

– Друг вашего брата Рагглз, –  повторил Порт Скасо. –  Подождите-ка! Он при дворе, не так ли? Послушайте… –  Он сбился с мысли. –  Конечно, нельзя превышать лимит. Но если ваш отец разрешал вам воспользоваться его счетом… Вы прекрасный человек. Я вижу по банковской книжке. Там только выплаты приличным торговцам на разумные суммы. Именно такие книжки я любил, когда работал младшим клерком. –  От давних воспоминаний он растрогался и окончательно сбился.

В комнату вернулась Сильвия –  они и не заметили, как она выходила, –  тоже с письмом в руке.

– Послушайте, не переживайте так. Дайте слово, что сделаете все возможное, когда убедитесь, что факты, предоставленные мной, верны. Я бы вовсе вас не беспокоил, если бы не миссис Тидженс. Одинокий мужчина переживет позор или умрет. Но почему миссис Тидженс должна гадать, переживет ли позор ее непутевый муж?

– Но ведь так же нельзя! –  причитал Порт Скасо. –  Это неправильно! Вы не должны брать все на себя. Я, право, в замешательстве.

– Вы не имеете права на замешательство, –  сказала Сильвия. –  Банк – ваше детище, и вы должны заботиться о его репутации. Вам надо быть осмотрительнее.

Порт Скасо, который на пару шагов отступил от стола, сделал два шага вперед, почти нависая над ним.

У Сильвии раздувались ноздри.

– Тидженс не выйдет из вашего дурацкого клуба! Ни за что! Ваш идиотский комитет официально попросит его забрать заявление. А потом он уйдет навсегда. Ему нечего делать среди таких, как вы! –  Она сделала паузу, тяжело дыша. –  Вы все поняли?

«Странно, что-то тут не сходится. Вовсе на нее не похоже», –  подумал Тидженс.

– Не знаю… –  пробормотал банкир. –  Не знаю, смогу ли убедить членов комитета.

– Придется! –  отрезала Сильвия. –  А знаете почему? Потому что Кристофер не превышал лимит. В прошлый четверг я поручила вашим работникам перевести на счет моего мужа тысячу фунтов. Свою волю я также подтвердила письмом, копию которого сохранила и предъявила горничной в качестве свидетельницы. Также я сохранила справку об отправке письма и квитанцию. Вот они.

Порт Скасо бормотал, изучая письмо:

– Адресовано Браунли. Да, квитанция отправки письма Браунли. –  Он внимательно с обеих сторон рассмотрел зеленый бланк. –  Это было в четверг. Сегодня понедельник. Указание продать акции компании «Норт-Уэстерн» на тысячу фунтов и перевести на счет… Но почему тогда?

– Хватит тянуть время! Ваш племянник и раньше проворачивал подобные дела. Я вам расскажу. В прошлый четверг за ланчем ваш племянник сообщил мне, что юристы брата Кристофера закрыли возможность тратить в долг под залог Гроуби. Для всех членов семейства. Ваш племянник сказал, что хочет застать Кристофера врасплох –  именно так он и выразился –  и отклонить первый же его чек. Признался, что ждал случая с начала войны, а теперь решение брата предоставило ему возможность. Я умоляла его не делать этого.

– Боже! Неслыханный случай! –  откликнулся банкир.

– Вовсе нет, –  возразила Сильвия. –  Кристофер уже раз пять защищал перед трибуналом задиристых и обездоленных младших лейтенантов, попавших в такое же положение. Последний случай был точно такой же.

– Боже мой! –  вновь запричитал банкир. –  Ведь эти люди отдают жизнь за страну! Вы хотите сказать, что Браунли сделал это в отместку за то, что Тидженс защищал кого-то перед трибуналом? А ваша тысяча… она не отмечена в банковской книжке вашего мужа.

– Разумеется нет, –  сказала Сильвия. –  Ее так и не перевели. В пятницу я получила письмо из банка, в котором сообщалось, что акции «Норт-Уэстерн» идут в рост и продавать их нежелательно. Я в тот же день отправила срочную телеграмму, требуя исполнить мою волю. С тех пор ваш племянник названивает мне, уговаривая не спасать мужа. Только что звонил. Предлагал уйти к нему.

– Достаточно, Сильвия! –  взмолился Тидженс.

– Нет уж, пусть знает! –  отрезала Сильвия.

Порт Скасо прятал лицо в пухлых розовых ладонях.

– Боже! –  вскричал он. –  Ох уж этот Браунли!

Тут вошел брат Тидженса Марк. Он был ниже ростом, смуглее и суровее, чем сам Тидженс, а его синие глаза были еще более выпуклыми. В одной руке он держал котелок, а в другой зонт, на нем был темно-серый пиджак, на груди висел бинокль для скачек. Марку не нравился Порт Скасо, а тот, в свою очередь, ненавидел Марка. Особенно после недавнего посвящения в рыцари.

– Привет, Скасо! –  бросил Марк, не удостоив приветствием жену брата.

Он стоял неподвижно, обводя комнату глазами, –  взгляд его упал на маленькое бюро, стоявшее на письменном столе в нише между книжными полками.

– Я вижу, оно все еще у тебя, –  сказал он Тидженсу.

– Не совсем, –  ответил Тидженс. –  Бюро уже продано сэру Джону Робертсону. Он заберет приобретение, когда в его коллекции появится место.

Порт Скасо неверной походкой обошел обеденный стол и стал смотреть на улицу из длинного окна. Сильвия вернулась на свой стул у камина. Братья стояли друг напротив друга. Кристофер напоминал мешок с зерном, а Марк – деревянного резного истукана. Их окружали золотистые корешки книг, перемежающиеся с синевой зеркал. Алло-Центральная убирала со стола.

– Я слышал, ты завтра уезжаешь, –  произнес Марк. –  Надо бы поговорить.

– Отправляюсь в девять с вокзала Ватерлоо, –  ответил Тидженс. –  У меня мало времени. Можешь прогуляться со мной до Военного министерства, если хочешь.

Марк проводил глазами черно-белую фигуру горничной. Та вышла с подносом. Кристофер вдруг вспомнил, как Валентайн Уонноп убирала со стола в доме своей матери. Даже быстрее Алло-Центральной.

– Порт Скасо! Раз уж вы здесь, у меня и к вам есть дело. Я отменил финансовую гарантию, предоставленную отцом моему брату.

– Причем за наш счет. Это уже всем известно, –  буркнул Порт Скасо, по-прежнему глядя в окно, но достаточно громко, чтобы его услышали.

– Однако я желаю, –  продолжил Марк Тидженс, –  ежегодно выделять брату тысячу фунтов с моего собственного счета в случае необходимости. Не больше тысячи в год.

– Напишите письмо в банк, –  сказал Порт Скасо. –  Я не занимаюсь счетами клиентов в свободное время.

– А надо бы заниматься! –  ответил Марк Тидженс. –  Вы же этим зарабатываете на хлеб, не так ли?

– Не стоит беспокоиться, Марк, –  вмешался Тидженс. –  Я все равно закрываю счет.

Порт Скасо стремительно обернулся.

– Умоляю вас не делать этого! –  воскликнул он. –  Прошу о возможности… иметь честь и дальше обслуживать ваши финансы.

Челюсти у него нервно двигались, на фоне окна его круглая голова напоминала фонарь на столбе. Он обратился к Марку Тидженсу:

– Передайте вашему другу мистеру Рагглзу, что я предоставляю вашему брату право в случае необходимости пользоваться моим собственным счетом –  личным счетом! Я говорю это, чтобы выразить уважение к вашему брату, поскольку знаю, что он не возьмет на себя обязательств, которые не в силах выполнить.

Марк Тидженс стоял неподвижно, одной рукой слегка опираясь на изогнутую ручку зонта, другой демонстрируя белую шелковую подкладку котелка –  самую светлую вещь в комнате.

– Это ваше дело, –  сухо сказал он Порту Скасо. –  Я прошу вас ежегодно переводить тысячу фунтов на счет моего брата –  до новых указаний.

Тидженс был до глубины души тронут. Сначала всплывшие в памяти названия, потом благородный жест банкира –  кажется, удача повернулась к нему лицом и ветер переменился. Он растроганно сказал:

– Разумеется, Порт Скасо, я не буду закрывать свой никчемный счет, если вы в нем заинтересованы. Мне льстит ваше внимание. Я всего лишь хотел избежать… семейных неурядиц. Буду, однако, крайне признателен, если вы не будете переводить деньги брата на мой счет. Я не хочу брать его деньги.

Потом он сказал Сильвии:

– Обсудите детали нашего дела с Портом Скасо.

Потом Пору Скасо:

– Безмерно вам обязан! Леди Скасо лучше навестить Макмастера сегодня вечером –  хотя бы на минуту, не позже одиннадцати.

Затем брату:

– Пойдем, Марк. Я иду в Военное министерство. Поговорим по дороге.

Сильвия почти робко спросила:

– Мы еще увидимся? Я знаю, ты занят сегодня.

«Чрезвычайно странно», –  вновь промелькнуло в голове у Тидженса.

– Да, –  сказал он вслух. –  Я заберу тебя от леди Джоб, если меня не задержат в Военном министерстве. Как ты знаешь, я ужинаю у Макмастера, вернусь, вероятно, не поздно.

– Если это удобно, я ненадолго сама заглянула бы к Макмастеру. Я буду с Клодин Сэндбах и генералом Уэйдом. Мы собирались на русский балет. Заскочим на минутку.

Тидженсу не пришлось долго думать, он мгновенно ответил:

– Конечно! Очень любезно с твоей стороны.

Он направился к двери, но с полпути вернулся. Ему захотелось поделиться с Сильвией новой радостью:

– Я все-таки вспомнил слова той песни! Там было так: «Где-то… но где?.. лик невидимый есть; голос неслышный есть где-то». Имя поэта не помню. Надеюсь, успею вспомнить.

Сильвия, побледнев как полотно, холодно сказала:

– Глупая песня. Не стоит и вспоминать.

Когда Тидженс вышел, она прижала платок ко рту. Как-то раз, услышав эту песню на благотворительном концерте, она расплакалась. Перечитав текст песни в программке, едва сдержала слезы. Программку она потеряла, и эти слова больше ей не встречались. Однако они остались где-то глубоко в памяти –  как ужасное предчувствие, как нависший над головой меч.

Братья вышли из дверей и шагов двадцать шли по пустынным улицам квартала молча. Оба были совершенно невозмутимы. Кристофер ощутил себя дома, в Йоркшире. Марк в вечном котелке и с зонтом всегда представлялся ему на лужайке перед особняком Гроуби, наблюдающим стрельбу по мишеням на соседнем холме. Возможно, Марк никогда так не делал, но Тидженс представлял себе брата именно таким. Марк размышлял о том, что одна складка зонта заправлена неровно. Он серьезно спорил сам с собой –  стоит ли сейчас же открыть и сложить зонт заново –  много мороки! –  или дойти до клуба и отдать зонт швейцару? Это означало, что нужно пройти милю с четвертью по Лондону с неаккуратно свернутым зонтом –  крайне неприятная перспектива.

– Я бы поостерегся принимать подобные одолжения от этого банкира, –  сказал Марк.

– Вот как? –  вяло ответил Кристофер.

Тидженс подумал, что справился бы с Марком даже с одной третью работающего мозга, но он устал спорить. Наверняка дружок брата Рагглз уже наговорил что-то неприятное про их дружбу с лордом Скасо. Но выяснять, что именно, не хотелось. Марку было неловко.

– Значит, твой чек сегодня отклонили? –  спросил он.

– Да, –  ответил Тидженс.

Марк ждал объяснений. Кристофер изумился, с какой скоростью разлетелась новость. Совсем как он и предсказывал в разговоре с лордом Скасо. Он смотрел на все как бы со стороны. Словно на работу некоего слаженного механизма.

Марк был не так умиротворен. Привыкнув за тридцать лет к обществу шумных южан, он забыл, что на свете существуют молчуны. Когда он лаконично указывал в министерстве служащему транспортного отдела на нерадивость или еще более лаконично сообщал любовнице-француженке, что она слишком обильно поперчила отбивное или пересолила картофель, в ответ сыпались бурные и продолжительные оправдания и возражения –  он к этому привык. Стал считать себя единственным немногословным человеком в мире. Теперь же с небольшим раздражением, но и с радостью тоже ощутил родство между собой и братом.

Марк ничего не знал о Кристофере как о человеке и лишь издалека наблюдал за непутевым младшим братом. Кристофер не был настоящим Тидженсом –  поздний ребенок, любимчик матери. Мать была замечательной женщиной, но уроженкой юга. Мягкой по характеру, слишком уступчивой. Старшие Тидженсы, испытывая неудачи на жизненном пути, бывало, пеняли отцу, что он не нашел жену посевернее. Одним словом, о брате Марк ничего не знал. Слышал только, что он гений. Качество, не присущее Тидженсам. Так же, как разговорчивость. Разговорчивостью Кристофер точно не отличался.

– Что ты сделал с деньгами, которые оставила тебе мать? Тысяч двадцать, верно?

Братья миновали узкий проход между георгианскими домами. В следующем дворике Тидженс остановился и посмотрел на брата. Марк не шевелился, словно давая возможность себя рассмотреть.

«Он имеет право спросить», –  сказал себе Тидженс.

Будто кто-то перемотал киноленту. Этот человек стал главой дома, а он, Кристофер, наследником. Он впервые по-настоящему осознал, что отец умер, только сейчас –  спустя четыре месяца после его смерти. Кристофер вспомнил странный случай. После похорон, когда они вернулись с кладбища и пообедали, Марк –  Тидженс до сих пор видел его механический жест –  извлек портсигар и, взяв сигару, передал его по кругу. У Тидженса будто сердце остановилось. До этого дня в Гроуби никогда не курили –  садовник набивал двенадцать трубок для отца и оставлял их в розовых кустах.

Тогда этот жест показался простой бестактностью. Кристофер, только вернувшийся из Франции, вероятно, вообще не обратил бы внимания, не шепни ему на ухо пастор: «В Гроуби никогда еще не курили».

А сейчас он понял. Жест был символичным, он все расставил по своим местам. Нравится вам это или нет, я глава семьи и новый владелец поместья, говорил он. Глава семьи принимает решения независимо от мнения наследника; право спрашивать принадлежит старшему брату, младший обязан отвечать.

Поэтому Тидженс ответил:

– Половину я сразу передал сыну. Семь тысяч потерял на русских ценных бумагах. Остальное потратил.

Они прошли под аркой, ведущей в Холборн. Марк в свою очередь остановился, чтобы посмотреть на брата. Кристофер дал себя изучить, прямо встретив пытливый взгляд. «Хотя бы глаза не прячет», –  подумал Марк. Он был уверен, что Кристофер начнет юлить.

– Потратил на женщин? –  уточнил он. –  Кстати, откуда ты вообще берешь деньги на женщин?

– На женщин я и пенни не потратил, –  ответил Кристофер.

– Хм, –  сказал Марк.

Они пересекли Холборн и шли по задворкам по направлению к Флит-стрит.

– Я имею в виду женщин определенного рода, –  пояснил Кристофер. –  Разумеется, дам нашего круга я приглашал на чай или на обед, а также оплачивал им кеб. Выражаясь яснее, я никогда ни до, ни после брака не имел связи с другой женщиной, кроме жены.

– Хм, –  повторил Марк.

«Значит, Рагглз наврал», –  подумал он. Впрочем, открытие нисколько его не расстроило и не удивило. Вот уже двадцать лет они с Рагглзом делили просторные апартаменты в одном из мрачных особняков в квартале Мейфэр. Беседовали во время бритья в общей туалетной комнате, иногда пересекались в клубе, но больше не общались. Рагглз занимал какую-то должность при дворе –  помощника заместителя командира караульного полка или что-то в этом роде. Хотя, возможно, его повысили за последние двадцать лет. Марк Тидженс никогда не интересовался. Будучи человеком крайне высокомерным и зацикленным на себе, он был начисто лишен любопытства. Поэтому и жил в Лондоне –  огромном, деловом, совершенно безразличном к своим жителям. Если бы только существовал северный город, столь же огромный и замечательный во всех отношениях, Марк с радостью переехал бы туда.

О Рагглзе он думал крайне редко, если думал вообще. Он как-то слышал выражение «балабол», и, по его мнению, оно идеально подходило Рагглзу. Пока они брились, Рагглз рассказывал ему главные сплетни. Если верить ему, женщины все до единой были продажными, а мужчины дружно продвигались по служебной лестнице за счет прелестей своих жен. Это вполне отвечало представлениям Марка о южанах. Когда Рагглз задевал честь северянина, Марк останавливал приятеля:

– Нет, это неправда! Он родом из Уонтли и не последний человек.

Наполовину шотландец, наполовину еврей, Рагглз был очень высок и с заинтересованно склоненной головой напоминал сороку. Будь он англичанином, Марк не стал бы делить с ним жилье –  мало англичан соответствовало его требованиям, а те, кто устраивал Марка происхождением и положением в обществе, вряд ли согласились бы жить в мрачных и неудобных комнатах с мебелью из красного дерева и тусклым светом, пробивающимся сквозь толстые стекла потолочных окон. Едва приехав в Лондон, двадцатипятилетний Марк поселился в этих комнатах с молодым человеком по имени Пибблз, который впоследствии умер. Затем Пибблза сменил Рагглз, а квартира осталась совершенно неизменной. Имена были отдаленно похожи, и Марк Тидженс находил это обстоятельство удобным. Было бы крайне неприятно жить с каким-нибудь Грэнджиром, думал он. К слову, он до сих пор иногда называл Рагглза Пибблзом. Марк ничего не знал о происхождении Рагглза. Можно было сказать, что их союз отдаленно напоминал дружбу Кристофера с Макмастером. Но если Кристофер был готов отдать другу последнюю рубаху, Марк не одолжил бы больше пяти фунтов и выставил бы приятеля из квартиры, не верни тот долг к концу месяца. Однако, поскольку Рагглз никогда ничего не одалживал, Марк считал его вполне приличным человеком. Время от времени Рагглз начинал хвастаться, что женится на богатой вдове и приобретет влияние на людей в высших кругах, но в таких случаях Марк переставал слушать, и Рагглз возвращался к историям о продажных женщинах и подлых мужчинах.

Однажды утром, месяцев пять назад, Марк сказал Рагглзу:

– Послушай, дай мне знать, если узнаешь что-то о моем младшем брате Кристофере.

Накануне вечером в курительной комнате клуба Марка подозвал отец:

– Разузнай, пожалуйста, что можешь, про Кристофера. Ему, вероятно, нужны деньги. Тебе приходило в голову, что он теперь наследник поместья? После тебя, разумеется.

Мистер Тидженс сильно сдал после известия о гибели детей.

– Ты ведь не собираешься жениться? –  уточнил он, и Марк ответил:

– Нет, не собираюсь. Но я все равно сейчас покрепче Кристофера. Его, кажется, изрядно потрепало на фронте.

Вооружившись поручением, мистер Рагглз развернул необычайно бурную деятельность по сбору досье на Кристофера Тидженса. Нечасто заядлому сплетнику выпадает шанс собирать сплетни под законным предлогом. Рагглз недолюбливал Кристофера Тидженса, как настоящий сплетник недолюбливает человека, принципиально не сплетничающего. А Кристофер Тидженс вел себя с ним даже высокомернее обычного. На следующей неделе длинные фалды пиджака мистера Раггза замелькали перед массивными дверьми и высокими воротами.

Среди прочих он посетил даму по имени Глорвина.

Существует поверье, что дурные поступки знатных и благородных англичан сразу записывают на небесах в особую книжицу. Марк Тидженс вместе с отцом и многими другими здравомыслящими англичанами из числа дворянских фамилий свято в это верил. Кристофер Тидженс –  нет; он видел, что на карьеру влияют люди, например, Рагглз запросто испортит жизнь любому, кто ему не понравится. Марк и отец, видя достойных и образованных людей в самых разных областях, которые почему-то не добивались ни продвижения, ни наград, ни почестей, ссылались на таинственную книгу.

Рагглз же не только верил в небесный список обреченных, но и считал себя вправе добавлять в него людей по своей прихоти. Знал по опыту, что способен сильно навредить определенным личностям, если –  сдержанно и обоснованно –  кое-что кое-кому про них невзначай рассказать. Он принялся рассказывать о Тидженсе с полным сознанием своей правоты и методичностью. Рагглз не понимал, почему Кристофер принял обратно Сильвию после ее побега с Пероуном, и вообще, зачем он на ней женился, когда она носила ребенка от некоего Дрейка. Также был уверен, что банкир лорд Скасо стал его поручителем в обмен на Сильвию. Всем правят деньги и связи. Откуда, например, Тидженс достал средства на содержание миссис Уонноп, мисс Уонноп с ребенком, экстравагантные замашки Макмастера и миссис Дюшмен, его любовницы? Вообще говоря, быть более альтруистичным, чем окружающее тебя общество, нехорошо.

Впрочем, Рагглз не знал, разрушил ли –  и если да, то насколько сильно, –  жизнь брата своего соседа. Он распространил информацию в правильных местах, но не знал, как широко она разошлась в обществе. Чтобы проверить, он отправился к достопочтенной даме –  если сплетня дошла до нее, значит, все знают.

Ничего узнать не удалось, поскольку достопочтенная дама была гораздо умнее Рагглза, и он это знал. Она лишь дала понять, что питает нежную привязанность к Сильвии, дочери своей близкой подруги, а также обеспокоена тем, что у Кристофера Тидженса дела идут неважно. Рагглз сделал вид, что как раз пришел посоветоваться, что можно сделать для брата его товарища по квартире. Посетовал, что Тидженс, такой способный и талантливый, остается на скромных должностях и в департаменте, и в армии (куда вряд ли ушел бы, будь у него перспектива повышения).

– Может быть, вы ему поможете? –  спросил Рагглз Глорвину. И добавил: –  Отчего ему так не везет? Злой рок, не иначе.

Влиятельная дама заявила, причем решительно, что сделать ничего не может. Решительностью заявления она хотела показать, насколько ее собственная партия повержена и раздавлена партией, пришедшей к власти. Она, леди Глорвина, больше нигде и ни на что не влияет. Она, конечно, преувеличивала, навредив при этом Кристоферу Тидженсу, поскольку Рагглз истолковал высказывание по-своему, решив, что имя Тидженса попало в черный список высшего общества, к которому леди Глорвина, конечно, имеет доступ.

Глорвина в свою очередь забеспокоилась о Тидженсе. Она, конечно, не верила в существование небесных книг, поскольку никогда их не видела. Однако не сомневалась, что имя Тидженса попало в чей-то черный список, и в течение последующих пяти месяцев, пользуясь случаем, наводила о Тидженсе справки. Она случайно повстречала офицера разведки, майора Дрейка, имевшего доступ к конфиденциальной информации, и тот с большой готовностью показал ей досье Тидженса. Оно оказалось совершенно неинтересным и полным непонятных слов. Тидженса обвиняли в безденежье и пристрастии к французам, особенно к французским роялистам. Поскольку текущее правительство не ладило с союзниками, любовь к Франции превратилась из причуды в опасную склонность. Глорвина унесла с собой точные сведения: Тидженс был прикомандирован к французской артиллерии в качестве офицера связи и оставался там некоторое время, но, получив контузию, был отправлен обратно. После этого против его имени появилась пометка: «Не назначать офицером связи».

Визиты Сильвии к австрийским пленным офицерам тоже отразились в деле Тидженса в виде пометки: «Не поручать секретные задания».

Насколько майор Дрейк лично приложил руку к этим записям, влиятельная дама не знала и не хотела знать. Она была осведомлена об отношениях сторон и сознавала, что темпераментные мужчины склонны к долгой мести на любовной почве, и на этом успокоилась. Мистер Уотерхаус, будучи крайне высокого мнения о Тидженсе, его характере и способностях, перед выходом в отставку успел порекомендовать его на более высокую должность. Учитывая нынешний расклад в министерских играх, рекомендации Уотерхауса было достаточно, чтобы лишить Тидженса будущего в правительственных кругах.

Послав за Сильвией, она подробно изложила ей дело, с высоты своего немалого опыта рассудив, что, даже если между молодыми людьми есть некие разногласия (на которые ничего, однако, не указывало), Сильвия в любом случае будет блюсти финансовые интересы супруга. Леди Глорвина была искренне расположена к молодой паре, а еще была не прочь слегка навредить правящей партии. Несправедливо обиженный человек, пусть даже на незначительной должности, способен наделать много шуму, если проявит упорство и заручится поддержкой влиятельных друзей. Влиятельные друзья у Сильвии точно имелись. Сильвия выслушала рассказ достопочтенной дамы с таким волнением, что никто не усомнился бы в ее безграничной преданности мужу и в том, что она немедленно все ему расскажет. Однако почему-то не рассказала.

Рагглз тем временем насобирал целый ворох новостей и умозаключений, чтобы представить Марку Тидженсу во время совместного бритья. Марк не выразил ни удивления, ни возмущения. Он привык называть всех детей отца, за исключением следующего за ним брата, «щенками», и их заботы его совершенно не волновали. Они женятся, нарожают детей, которые составят боковые ветви семьи, а потом бесследно исчезнут с лица земли, –  таков удел потомков младших сыновей. Смерть средних братьев случилась недавно, и Марк все еще воспринимал Кристофера как «щенка», чьи действия, пусть даже неразумные, ни на что не влияют.

– Поговори об этом с моим отцом, –  сказал он. –  Не уверен, что сумею удержать в голове все эти подробности.

Рагглз только этого и ждал –  гордый своей способностью к сбору информации и окрыленный доверием наследника Гроуби, он в тот же вечер в клубе за чаем подсел к мистеру Тидженсу в тихом уголке. Он поведал, что жена Кристофера была уже беременна, когда он на ней женился; затем Кристофер скрыл ее побег с Пероуном и потворствовал другим ее любовным похождениям; также в высоких кругах его подозревали в связях с Францией, отчего напротив его имени появилась пометка. И все это, чтобы раздобыть денег на содержание мисс Уонноп, которая родила от него ребенка, и также на роскошества Макмастера и миссис Дюшмен, тоже являющейся его любовницей. История про ребенка от мисс Уонноп не была доказана и подтверждалась слухами о сыне, который живет в Йоркшире и никогда не был в Лондоне.

Тидженс-старший был человеком разумным, но не настолько, чтобы поставить под сомнение версию событий, предложенную Рагглзом. Он безоговорочно верил в небесную книгу –  как и многие поколения английских дворян до него; сознавал, что его блистательный сын не достиг успехов, соразмерных его таланту и положению; к тому же всегда подозревал, что гениальность идет рука об руку с дурными наклонностями. Более того, его старый друг, генерал Фоллиот, несколько дней назад настоятельно посоветовал ему поинтересоваться делами Кристофера. Мол, ходят нехорошие слухи. Таким образом, обвинения Рагглза легли на подготовленную почву, окончательно подтвердив подозрения.

Мистер Тидженс горько сожалел, что, зная о гениальности Кристофера, рано предоставил мальчика самому себе (как часто бывает с младшими сыновьями), снабдив лишь самым необходимым. В глубине души он всегда испытывал к сыну особую нежность и хотел бы держать его дома, под присмотром. Жена его, в которой он души не чаял, тоже была необычайно привязана к Кристоферу, поскольку тот был младшим и очень поздним ребенком. После смерти жены Кристофер стал ему еще дороже –  он словно нес в себе часть ее тепла и света. По правде говоря, после смерти жены он чуть не попросил Кристофера приехать и управлять Гроуби, выделив, разумеется, дополнительное пособие, чтобы возместить отказ от карьеры в департаменте статистики. Лишь чувство справедливости по отношению к другим детям удержало его от этого шага.

Последней каплей было то, что Кристофер соблазнил Валентайн Уонноп, да еще и оставил ее с ребенком. Мистер Тидженс, как истинный аристократ, всегда считал своим долгом поддерживать искусство, но, по сути, ничего не делал –  разве что приобрел несколько картин французской исторической школы. Поэтому особенно гордился тем, что помогает вдове и детям старинного друга, профессора Уоннопа. Он полагал, и небезосновательно, что открыл в миссис Уонноп писательницу, причем выдающуюся. Уверенность в виновности сына подогревалась ревностью, в которой он сам не мог бы себе признаться. Кристофер каким-то образом, без участия мистера Тидженса, стал близким другом дома Уоннопов, и с тех пор миссис Уонноп перестала непрерывно с ним советоваться. Вместо этого без конца воспевала Кристофера. Говорила даже, что вовсе не смогла бы работать, не будь рядом Кристофера, который ежедневно заезжал к ним домой или, на худой конец, говорил с ней по телефону. Это нисколько не радовало мистера Тидженса. К тому же мистер Тидженс питал к Валентайн Уонноп самое глубокое чувство –  ее качества привлекали его так же, как и сына. Несмотря на свои шестьдесят с хвостиком, он серьезно подумывал на ней жениться. Она была из хорошей семьи, прекрасно управляла бы Гроуби, и, несмотря на строгие правила наследования, он смог бы гарантировать ей безбедное существование после смерти. Теперь же он не сомневался в виновности сына, и это было тем более унизительно, что Кристофер так подвел чудесную девушку –  мало того, что она понесла ребенка, –  это стало известно! Непростительная оплошность для сына джентльмена. А теперь он, а вместе с ним и незаконнорожденный отпрыск являются его наследниками. Невыносимо!

Все четыре красавца сына повержены. Старший навсегда связал себя с женщиной легкого –  да что там –  наилегчайшего! –  поведения. Два средних погибли, младший и того хуже. Жена умерла от горя.

Мистер Тидженс был человеком трезвомыслящим, но глубоко религиозным, и именно его религиозные воззрения окончательно убедили его в виновности Кристофера. Он считал, что богачу попасть в рай так же сложно, как верблюду пролезть в игольное ушко. Смиренно надеясь на милость Создателя, он, как человек неимоверно богатый, должен был сильно пострадать при жизни.

В тот день со времени чая до самого полуночного поезда в Бишоп-Окленд он провел со своим сыном Марком в одном из клубных кабинетов. Что-то ему диктовал. Мельком видел Кристофера в военной форме, разбитого, с опухшим лицом –  вот что делает разврат! Кристофер пересек комнату в противоположном конце, и мистер Тидженс избежал его взгляда. Сел на поезд, в одиночестве добрался до Гроуби. На рассвете взял ружье. Его тело нашли следующим утром –  он лежал у изгороди маленького семейного кладбища, рядом с ним две тушки кроликов. Наверное, неосторожно перелезал через изгородь с заряженным ружьем. Сотни мужчин, преимущественно фермеров, ежегодно погибают в Англии по той же причине.

С этими мыслями в голове, по крайней мере с теми, что ему удалось удержать, Марк занялся делами брата. Он бы с радостью отложил –  разобраться бы с наследством, –  но тем утром Рагглз сообщил, что клуб отклонил чек Кристофера, а Кристофер наутро уезжает во Францию. После смерти отца прошло ровно пять месяцев. Это произошло в марте, сейчас стоял август. Солнце, беспорядочно выглядывая из-за облаков, освещало узкий дворик.

Марк попытался сосредоточиться.

– Сколько тебе нужно, чтобы жить спокойно? –  спросил он. –  Если тысячи недостаточно, то сколько? Две?

Кристофер ответил, что деньги ему не нужны и жить спокойно он не планировал.

– Я выделю тебе три тысячи, если ты будешь жить за границей. Я всего лишь выполняю волю отца. На три тысячи во Франции можно жить припеваючи.

Кристофер не ответил.

– Что насчет оставшихся трех тысяч из материнских денег? –  продолжил Марк. –  Ты их оформил на свою девушку или просто потратил на нее?

Кристофер повторил, что у него нет девушки.

– Девушка, у которой от тебя ребенок, –  пояснил Марк. –  Мне велено –  если ты сам ничего не уладил, а отец рассчитывал, что ты уладишь, –  сделать так, чтобы она ни в чем не нуждалась. Сколько ей, по-твоему, нужно? Я выделяю Шарлотте четыреста. Четырехсот хватит? Ты ведь хочешь и дальше ее содержать? На три тысячи долго не проживешь, тем более с ребенком.

– Почему ты не называешь имен? –  спросил Тидженс.

– Я никогда не называю имен. Я имел в виду писательницу с дочерью. Она тоже дочь нашего отца?

– Нет, быть не может! –  откликнулся Тидженс. –  Я думал об этом. Ей двадцать семь. Целых два года до ее рождения мы провели в Дижоне. Отец еще не вступил во владение Гроуби. Уоннопы тогда жили в Канаде. Профессор Уонноп был там ректором университета. Забыл название…

– Верно! Мы были в Дижоне. Я учил французский! –  воскликнул Марк. –  Значит, она не может быть дочерью нашего отца. Это хорошо. Я подумал: раз он хочет выделить им денег, они, вероятно, его дети. Там еще и сын. Ему полагается тысяча. Чем он занимается?

– Сын, –  ответил Тидженс, –  убежденный пацифист. Служит на минном тральщике. Матросом. Потому что собирать мины –  это спасать жизни, а не наоборот.

– Тогда деньги ему пока не понадобятся. Их выделили, чтобы он начал какое-то дело. Скажи-ка мне полное имя и адрес своей девушки. Где ты ее держишь?

Они вышли на открытое пространство, пыльное, с полуразрушенными деревянно-кирпичными домами. Кристофер остановился возле столбика, которым служил врытый в землю старый пушечный ствол. Если брату понадобится переварить информацию, он мог на него облокотиться.

– Если ты советуешься со мной по поводу исполнения воли отца, вот мой совет: тебе следует для начала уточнить факты хотя бы потому, что речь идет о деньгах. Во-первых, мне деньги не нужны. Я живу на свои доходы. Жена моя относительно состоятельная женщина, а ее мать и вовсе очень богата.

– Она любовница Рагли, верно? –  уточнил Марк.

– Нет. И уверяю тебя, никогда ею не была. Как это вообще возможно? Они же кузены!

– Значит, Рагли любовник твоей жены? –  догадался Марк. –  Почему иначе она пользуется его ложей?

– Сильвия тоже приходится Рагли родственницей –  довольно отдаленной, конечно. Любовников у нее нет. Совершенно точно.

– Говорят, есть. Говорят, она та еще штучка. Прошу прощения, если ты находишь мои слова оскорбительными.

– Вовсе нет, –  ответил Кристофер. –  Давно пора поговорить начистоту. Мы, конечно, почти не знакомы, но ты имеешь полное право знать.

– Значит, у тебя тоже нет любовницы и тебе не нужны деньги на ее содержание? Если нужны –  пожалуйста. Мужчина может иметь любовницу и должен прилично ее содержать.

Кристофер не ответил. Марк облокотился на столбик-пушку, раскачивая на руке зонт.

– Но если у тебя нет женщины, тогда где же ты находишь… –  Он хотел сказать «домашний уют», но тут ему в голову пришла новая мысль: –  Ах, ну да, твоя жена влюблена в тебя по уши. –  Он повторил: –  По уши! Это сразу видно.

У Кристофера рот открылся от удивления. Он только что –  буквально секунду назад –  принял решение просить Валентайн Уонноп сегодня же стать его любовницей. Хватит мучаться, сказал он себе. Она любила его глубоко и верно, так же, как и он был насквозь пропитан чувством по отношению к ней. Так что же, им так и умереть, прожив в разлуке долгие годы, не перемолвившись словом? Как долго это может продолжаться? Ради кого? Весь мир сводит их вместе. Этому уже тяжело противиться.

Его брат Марк продолжал:

– Я хорошо знаю женщин.

Может быть, и правда знал. Он уже много лет хранил безупречную верность весьма непримечательной представительнице женского пола. Возможно, доскональное изучение одной женщины дает ключ к пониманию их всех.

– Послушай, Марк. Можешь просмотреть мои банковские книги за последние десять лет. Или с момента появления моего первого счета. Бесполезно продолжать, если ты мне не веришь.

– Не нужны мне твои банковские книги, я тебе верю, –  буркнул Марк. –  С чего, черт возьми, сомневаться? Кому верить –  тебе, джентльмену, или Рагглзу? Разумеется, Рагглз врет. Теперь я в этом окончательно убедился.

– «Врет» не совсем точное слово, –  заметил Кристофер. –  Он просто пересказал то, что слышал. Пересказал наверняка правдиво. Про меня всякое говорят. Не знаю почему.

– Потому что, –  с жаром сказал Марк, –  ты обращаешься с этими южными свиньями с презрением, которого они заслуживают. Они не способны понять настоящего джентльмена. Судят по себе.

Тидженс взглянул на брата с уважением –  как на человека невежественного, но умного. Брат, оказывается, проницателен.

Впрочем, как же иначе? Он незаменимый начальник большого департамента. Должны же быть у него хорошие качества? Невоспитан, необразован. Дикарь, по сути. Но хотя бы умен.

– Надо идти дальше, –  сказал он. –  Иначе придется вызвать кеб.

Марк отделился от пушечного столбика.

– Что ты сделал с оставшимися тремя тысячами? –  спросил он. –  Три тысячи чертовски большая сумма –  для младшего сына.

– Купил мебель для жены, –  сказал Тидженс, –  остальное дал в долг.

– Кому? Этому Макмастеру?

– В основном ему, –  ответил Кристофер. –  Но где-то семьсот фунтов –  Дики Свайпсу из Каллеркоутса[66].

– Боже мой! Ему-то зачем? –  воскликнул Марк.

– Потому что он Свайпс из Каллеркоутса, –  ответил Кристофер. –  И он попросил. Он попросил бы больше, но этого хватило, чтобы спиться.

– Ты же не всем подряд даешь деньги?

– Всем. Это дело принципа.

– Хорошо, что немногие об этом знают. У тебя скоро ничего не осталось бы.

– У меня и не осталось, –  сказал Кристофер.

– Знаешь, –  сказал Марк, –  нельзя разыгрывать щедрого мецената на долю младшего сына. Впрочем, это дело вкуса. Лично я ни полпенса не даю попрошайкам. Однако многие Тидженсы были щедры. Одно поколение делает состояние, другое сохраняет, третье тратит. Таков порядок вещей. Полагаю, жена Макмастера твоя любовница? Тогда все понятно. Для тебя у них всегда найдется кресло у камина.

– Нет, я просто поддерживал его как друга. Изначально деньги одолжил отец.

– Ах да! –  воскликнул Марк.

– Его жена –  вдова Дюшмена, который устраивал завтраки. Ты ведь его знал?

– Да, слыхал о завтраках Дюшменов. Полагаю, сейчас Макмастер неплохо устроился. Разгулялся на деньги Дюшмена.

– Еще как, –  откликнулся Кристофер. –  Они скоро перестанут меня принимать.

– Черта с два! Ты фактически владеешь Гроуби. Я не буду назло тебе жениться и заводить детей.

– Спасибо, –  откликнулся Тидженс. –  Но я не хочу поместье.

– Точишь на меня зуб?

– Да. Точу. На тебя. На всех вас –  Рагглзов, Фоллиотов и нашего отца.

– Вот как?

– А ты что думал?

– Нет, я, конечно, предполагал. Но я думал, ты мягкохарактерный. Вижу, что ошибся.

– Я не меньше северянин, чем ты, –  заявил Кристофер.

Когда они пересекали Флит-стрит, их разделили пешеходы и автомобили. С властностью, присущей офицерам тех лет, Тидженс шел наперерез потоку автобусов и грузовиков. С властностью главы департамента Марк кликнул ближайшего полицейского:

– Остановите чертовы машины, дайте пройти!

Тидженс пересек дорогу гораздо раньше и уже ждал брата у ворот Миддл-Темпл. Мысленно он уже был в объятиях Валентайн Уонноп. «Все, назад пути нет», –  говорил он себе.

Марк, поравнявшись с ним, сказал:

– Ты должен знать волю отца.

– Говори скорее, мне пора, –  сказал Тидженс.

Ему нужно было побыстрее добраться до Валентайн Уонноп и еще забежать в Военное министерство по дороге. Всего несколько часов, чтобы выразить любовь всей жизни –  двух жизней. Он представил себе ее белокурые волосы и счастливое лицо. Тидженс еще ни разу не видел на ее лице счастья. Видел только насмешку, смятение, иногда нежность, иногда ярость и презрение к его, Кристофера, политическим взглядам. К его «постыдному милитаризму».

Все же они остановились у фонтана в Темпле –  в знак уважения к покойному отцу. Марк объяснял. До Кристофера долетали отдельные слова и иногда даже смысл сказанного. Мистер Тидженс не оставил завещания, будучи уверенным, что старший сын в точности исполнит его волю относительно распределения огромного состояния. Он бы оставил завещание, но возникло осложнение с Кристофером. Пока Кристофер был младшим из четырех, все было просто: выделить ему порядочную сумму и пусть делает что хочет, хоть катится к черту. Однако по воле бога он теперь оказался вторым.

– Отец рассудил, –  говорил Марк у фонтана, –  что никакая сумма денег не сделает тебя порядочным человеком. Если ты и вправду сутенер и торгуешь женой… Ничего, что я выражаюсь откровенно?

– Я как раз за откровенность, –  сказал Кристофер.

Он смотрел под ноги, где в несколько слоев лежали опавшие листья, уже начиная подгнивать. Вот до чего мы докатились –  листья начинают гнить уже в августе. Этот мир обречен.

– Если ты и вправду сутенер и живешь на деньги женщин, то завещание составлять бессмысленно. Никто не знает, сколько тебе понадобится, чтобы держаться на плаву. Но сколько бы ни было, нужно, чтобы у тебя было достаточно –  даже если ты ведешь распутную жизнь. Я должен был прикинуть сумму и сообразно ей распределить остальные средства. Отец кого только не содержал.

– Во сколько оценено наследство? –  спросил Кристофер.

– Бог знает, –  ответил Марк. –  Поместье выйдет в миллион с четвертью. Но, может быть, и в два раза больше. Или в пять. С учетом цен на сталь за последние три года невозможно предугадать, сколько принесет недвижимость в районе Мидлсбро. Даже налог на наследство не повлияет. Хотя его-то обойти несложно.

Кристофер с любопытством разглядывал брата. Смуглый мужчина с глазами навыкате, довольно потертого вида –  в застегнутом на все пуговицы поношенном пиджаке цвета маренго с неаккуратно свернутым зонтом и старым биноклем. Единственная аккуратная деталь –  котелок. Очень аристократично. Прямой как палка. Да, примерно так и выглядит настоящий аристократ.

– Что ж, из-за меня ты ни на пенни не обеднеешь.

Марк почти поверил брату.

– Ты не простишь отца? –  спросил он.

– Не прощу за то, что он не составил завещание. Не прощу за то, что обратился к Рагглзу. Я видел вас с ним в кабинете, накануне его смерти. Он не поговорил со мной. А мог бы. Ужасная нелепость. Непростительная глупость.

– Не забывай, что он застрелился, –  заметил Марк. –  В таких случаях обычно прощают.

– Только не я, –  возразил Кристофер. –  К тому же он, наверное, в раю и не нуждается в моем прощении. Ставлю девять к одному, что в раю. Он был хорошим человеком.

– Одним из лучших, –  подтвердил Марк. –  А к Рагглзу обратился я.

– Я и тебя не прощу.

– Хорошо, но прошу тебя: возьми деньги, сколько посчитаешь нужным. –  Марк крайне редко выражался столь сентиментально.

– Клянусь богом! –  воскликнул Кристофер. –  Я презираю ваш мерзкий комфорт –  с масляными тостами, бараньими отбивными, мягкими тапочками и пуншем. Презираю роскошные дворцы Ривьеры с шоферами, лифтами и тепличным смрадом разврата.

Кристофер представил себе идиллическую картину: он и Валентайн Уонноп в простом деревянном доме. Никаких гобеленов, жирных отбивных и изысканных афродизиаков.

– Из-за меня ты ни на пенни не обеднеешь, –  повторил он.

– Ладно, не горячись, –  сказал Марк. –  Нет так нет. Пора идти. У тебя времени в обрез. Будем считать, что мы договорились. Скажи, превысил ли ты счет в банке? Я заплачу долг, как бы ты ни пытался меня остановить.

– Я не должник, –  сказал Кристофер. –  У меня более тридцати фунтов на счете и огромный кредит, гарантированный Сильвией. Это была ошибка банка.

Марк на секунду замешкался. Для него была невероятна мысль, что банк мог ошибиться. Один из лучших банков. Опора Англии.

Они спускались к набережной. Марк со всей силы ударил любимым зонтом по перилам теннисного корта, за которым в туманной дымке бессмысленно, как марионетки в руках ребенка, прыгали белые фигурки.

– Клянусь богом! –  воскликнул он. –  Стране конец. Ошибок не делают только в моем департаменте. Пусть только попробуют –  я им устрою.

Помолчав, он добавил:

– Лично я от комфорта не откажусь ни за что. Масляные тосты Шарлотта делает лучше, чем в клубе, а французский пунш не раз спасал мне жизнь после скачек в дождливый день. И все это за пятьсот фунтов, которые я ей плачу, а она еще ухаживает за собой. Француженкам нет равных. Клянусь, я б женился на ней, не будь она католичкой. Она была бы рада, да и мне не помешало бы. Но я не могу жениться на католичке. Им нельзя доверять.

– Тебе придется смириться с католиком в Гроуби, –  сказал Кристофер. –  Моего сына воспитают католиком.

Марк остановился, уперевшись зонтом в землю.

– Вот это жалость, –  сказал он. –  Как ты до этого дошел? Полагаю, мать ребенка заставила. Взяла обещание до брака? Я бы не хотел спать с твоей женой. Слишком уж она… спортивная. Как вязанка дров. Но вы, конечно, пара голубков. Не ожидал от тебя такой мягкотелости.

– Я решил сегодня утром, –  объяснил Кристофер, –  когда мой чек вернули из банка. Ты ведь не читал трактат Спелдена о святотатстве в Гроуби?

– Не читал, –  признал Марк.

– Тогда не стоит объяснять, –  сказал Кристофер, –  нет времени. Но нет, это не было условием до брака. Тогда я ни за что не согласился бы. А сегодня осчастливил Сильвию согласием. Бедняжка думала, что над нашим домом нависло проклятье, потому что там нет хозяина-католика.

– Почему ты передумал? –  спросил Марк.

– Я уже сказал тебе, чек вернули… вдобавок ко всему. Когда ты в такой плачевной ситуации, пора доверить воспитание ребенка матери. К тому же католику разорившийся отец повредит меньше, чем протестанту. Они все же другие.

– Это правда, –  согласился Марк.

Марк остановился у перил парка около станции метро «Темпл».

– Выходит, –  сказал он, –  если бы я позволил юристам сообщить тебе, что больше нельзя гасить твой долг за счет имущества отца, мальчишку не сделали бы католиком? Ты не превысил бы лимит.

– Я и не превышал, –  сказал Кристофер. –  Однако, если бы ты меня предупредил, я сделал бы запрос в банке, и ошибки не случилось бы. Почему ты этого не сделал?

– Я собирался, –  сказал Марк. –  Собирался написать лично. Но я ненавижу письма, поэтому откладывал. К тому же не хотел иметь дел с таким типом, каким тебя представили. За это ты меня тоже не простишь?

– Нет, не прощу. Ты должен был написать. Нельзя пренебрегать деловой перепиской.

– Ненавижу письма, –  повторил Марк.

Кристофер продолжил путь.

– И еще кое-что… –  сказал Марк вслед брату. –  Он ведь твой сын?

– Мой, –  ответил Кристофер.

– В таком случае… Если тебя убьют, можно я присмотрю за твоим отпрыском?

– Буду признателен, –  ответил Кристофер.

Они шли по набережной бок о бок, медленно, выпрямив спины и расправив плечи, нарочно замедляя шаг, чтобы продлить совместную прогулку. Пару раз они останавливались полюбоваться грязно-стальной рекой, ведь оба тяготели к мрачным пейзажам. Они ощущали свою силу, словно мир принадлежал им.

Марк вдруг с усмешкой произнес:

– Забавно, черт возьми! Мы с тобой оба… как это называется?…  моногамы? Но разве неправильно держаться одной женщины? Меньше страданий. Больше определенности.

Под мрачной аркой, ведущей в Военное министерство, Кристофер остановился.

– Я, пожалуй, тоже зайду, –  сказал Марк. –  Хочу переговорить с Хогартом. Давно с ним не общался. О парковках для транспортных экипажей в Риджент-парке. Я как раз занимаюсь этой ерундой… и не только этой.

– Говорят, у тебя чертовски хорошо выходит, –  сказал Кристофер. –  Говорят, ты незаменим. –  Он понимал, что брат просто не хочет с ним расставаться. Ему тоже хотелось побыть с ним подольше.

– Незаменим –  это точно! –  подтвердил Марк и, подумав, добавил: –  А ты мог бы тоже заняться транспортом? Во Франции? Отвечать за повозки и лошадей?

– Мог бы, но, наверное, вернусь к работе связистом.

– Это вряд ли. Может, замолвить за тебя словечко у транспортников?

– Хорошо бы, –  согласился Кристофер. –  Я не готов возвращаться на передовую. К тому же героя из меня не вышло. Как офицер пехоты я не особенно хорош; еще ни один Тидженс не прославился на поле боя.

Они завернули за угол. У доски объявлений под деревянным навесом, выкрашенным дешевой зеленой краской (дань безвкусной моде и стремление сэкономить средства налогоплательщиков), стояла мисс Уонноп, глядя на списки погибших. Отчего-то это было неудивительно, словно она и должна была там стоять.

Она повернулась к ним с тем же выражением, словно появление Кристофера Тидженса было для нее совершенно естественно. Бледная как полотно, с искаженным лицом, она подбежала к нему:

– Посмотрите, какой ужас! Вы, в своей проклятой форме, это поддерживаете?

Листы бумаги под зеленым козырьком были буквально испещрены строчками. Каждая строчка обозначала смерть человека –  только за сегодняшний день.

Тидженс слегка попятился.

– Поддерживаю, потому что это мой долг. Так же как ваш долг –  протестовать. Две стороны медали. –  Он добавил: –  Это мой брат Марк.

Она механически, как манекен, повернула бескровное лицо к Марку.

– Не знала, что у мистера Тидженса есть брат. Он, кажется, никогда вас не упоминал.

Марк слабо улыбнулся, приподняв шляпу, демонстрируя даме блестящую подкладку.

– Я тоже его не упоминаю. Но от этого не перестаю быть братом.

Мисс Уонноп, шагнув к Тидженсу, поймала его за рукав форменного мундира.

– Мне необходимо поговорить с вами. Потом я уйду.

Она увлекла Тидженса в центр каменного, неприветливого дворика, подальше от прохожих. Не выпуская рукава, тянула его на себя, пока не развернула Тидженса к себе лицом. Она с трудом сглотнула –  это маленькое движение заняло у нее целую вечность. Кристофер тем временем окинул взглядом крыши зданий из грязного, закопченного камня. Он часто думал: что случится, если бомба упадет прямо сюда –  в самое сердце унылого, каменного, ощетинившегося города?

Девушка буквально пожирала его лицо глазами, силясь уловить малейшее изменение. Она спросила сухо, сквозь зубы:

– Это правда, что вы отец будущего ребенка Эстель? Ваша жена так сказала!

Кристофер мысленно прикидывал точную площадь дворика. Он рассеянно откликнулся:

– Кто такая Эстель?

Следуя обычаям творческой среды, мистер и миссис Макмастер называли друг друга различными милыми прозвищами. Кристофер, скорее всего, никогда не слышал настоящего имени миссис Дюшмен. После того как все имена исчезли из его памяти в результате несчастного случая – тем более.

Он пришел к выводу, что двор недостаточно замкнутый, чтобы сдержать взрывную волну в случае попадания.

– Эдит Эстель Дюшмен! –  отчеканила девушка. –  Миссис Макмастер!

Она напряженно ждала ответа. Кристофер очнулся:

– Нет! Разумеется, нет. Кто вам это сказал?

Марк Тидженс стоял, небрежно прислонившись плечом к столбику зеленой доски для объявлений и, как скучающий ребенок, помахивая зонтом. Как будто не мог найти иного средства самовыражения. Девушка рассказала, что, позвонив Тидженсу утром, услышала голос, который сообщил ей без всякого предисловия:

– Если вы та самая Уонноп, лучше держитесь от моего мужа подальше! У него уже есть любовница, миссис Дюшмен. Вы хоть не лезьте.

– Так и сказала? –  удивился Кристофер.

Он наблюдал за Марком: амплитуда его зонта становилась опасной. Девушка выжидающе молчала. Будто вытягивала из него душу своим молчанием. Он не выдержал. Слишком много от него требовалось в тот день.

– Черт возьми! –  воскликнул он. –  Как вы можете задавать такие дурацкие вопросы? Вы! Я думал, вы умная. Единственный умный человек в моем окружении. Вы что, совсем меня не знаете?

Она силилась сохранить самообладание.

– Миссис Тидженс правдивая женщина, разве не так? Я встречала ее у Винсента и Эстель, она показалась мне честной.

– Она верит в то, что говорит, –  сказал Тидженс. –  Но верит лишь в то, во что хочет верить в данный момент. Если вы это называете честностью, она честна. Мне не в чем ее обвинить.

«Я не буду пытаться завоевать ее расположение, очерняя свою жену», –  подумал он. Валентайн вдруг обмякла и, словно брошенный в воду кусок сахара, утратила неприступный вид.

– Ах, значит, это неправда. Я так и знала! –  И расплакалась.

– Пойдемте со мной, –  сказал Тидженс. –  Я весь день отвечаю на дурацкие вопросы. Остался один неприятный разговор, и я свободен.

– Я не могу идти с вами такая заплаканная, –  возразила она.

– Прекрасно можете, –  уверил он. –  Там много плачущих женщин. К тому же с нами Марк. Он умеет успокоить.

Тидженс подвел девушку к Марку.

– Присмотри за мисс Уонноп, –  попросил он. –  Ты же все равно хотел с ней поговорить, верно?

Поспешно оставив их позади, он деловито шел по мрачным коридорам. Тидженс чувствовал, что и сам вот-вот расплачется, поэтому хотел поскорее оказаться в обществе безразличного чурбана неважно в каком звании, смотреть в его рыбьи глаза и отвечать на бессмысленные вопросы. Все лучше, чем плакать. Хотя эти стены видели и мужские слезы. Буквально рассекая воздух своей решимостью, он быстро преодолел несколько миль коридоров и предстал перед довольно умным, худым и смуглым человеком с алыми петлицами. Алые петлицы означали крупную рыбу.

Смуглый мужчина сразу же сказал:

– Послушайте, что происходит с пунктами резерва? Вы же многие консультировали. По ведению хозяйства. Отчего эти чертовы бунты? Отставные полковники мутят воду?

– Послушайте, –  дружелюбно передразнил его Тидженс, –  я не шпион, знаете ли, и многим обязан отставным полковникам.

– Обязаны, верно, –  проговорил смуглый. –  Поэтому вас и пригласили. Генерал Кэмпион сказал, что вы самый сообразительный малый из его подчиненных. Жаль, его самого сейчас нет. Так что там творится? Солдаты бунтуют? Или офицеры? Можно без имен.

– Очень мило со стороны Кэмпиона, –  сказал Тидженс. –  Не солдаты и не офицеры. Дело в ужасной системе. Берете мужчин, которые считают, что послужили своей стране –  что чистая правда! –  и стрижете их наголо.

– Таков порядок, –  оправдывался смуглый. –  Нельзя разводить вшей.

– Тогда будут бунты. Парням хочется прогуляться с девушкой, напомадив волосы. Они не хотят выглядеть как заключенные. Девушки пугаются.

– Что ж… Продолжайте. Присаживайтесь, –  предложил смуглый.

– Я немного тороплюсь, –  отказался Тидженс. –  Я завтра уезжаю на фронт, меня ждет брат, и не только.

– О, прошу прощения, –  извинился смуглый. –  Но черт возьми! Вы бы пригодились дома. Вы хотите уехать? Мы могли бы отменить ваш отъезд.

Тидженс замешкался.

– Да, –  наконец сказал он. –  Да, я хочу уехать.

На секунду он почувствовал соблазн остаться. Затем в его измученном сознании всплыла новость –  Сильвия в него влюблена. С тех пор как Марк сказал это, мысль сидела где-то в подсознании. Теперь же всплыла на поверхность, пронзив его разум кинжалом. Теперь все невозможно усложнилось. Впрочем, может быть, это и неправда, но ему в любом случае лучше поскорее сгинуть. Все же он не терял ярой решимости провести сегодняшнюю ночь с женщиной, которая плакала сейчас в коридоре.

Он ясно услышал в уме строки:

«Вот чего Сильвия добивалась. Теперь понятно», –  сказал он себе.

Смуглый что-то еще говорил.

– Я бы очень не хотел, чтобы вы препятствовали моему отъезду. Я хочу уехать.

– Кто-то хочет. Кто-то нет. Оставлю пометочку на случай, если передумаете. Тогда, вероятно, вернетесь к своему крючкотворству. В общем, решайте скорее. И повеселитесь перед отъездом. Говорят, там ужас. Ад кромешный. Жуткая бойня. Поэтому всех и созывают.

На мгновение Тидженс увидел серый рассвет на перекладной станции, непрекращающийся рокот канонады, будто где-то недалеко кипит огромный котел. Он мысленно вернулся на войну. Начал пространно и возбужденно говорить о резервных пунктах. Чуть не шипел от ярости, описывая ужасающие условия в этих мерзких заведениях. Беспросветная глупость!

Смуглый временами вставлял одно и то же:

– Резервные пункты –  место для больных и раненых, чтобы подлечиться и как можно скорее вернуться в строй.

– Они выполняют свою функцию? –  спросил Тидженс.

– Не особенно. Поэтому и собираем сведения.

– Возьмем лагерь в девяти милях от Саутгемптона –  на северном склоне отвратительного глиняного холма. Туда согнали три тысячи человек из Шотландии, Северного Уэльса, Камберленда и еще бог знает из каких далеких мест. Солдаты в трехстах милях от дома сходят с ума от тоски. Вы выпускаете их в город на час, когда пабы уже закрыты; бреете им головы, чтобы они не дай бог не понравились местным девушкам, которых там, кстати, почти нет; запрещаете носить с собой офицерские трости. Тоже неизвестно почему. Чтобы случайно не выткнули себе глаз? И черт вас подери, почему два старых друга из подразделения Сифорта или Аргайла не могут жить в одном бараке? Зачем селить их с толстыми пехотинцами или валлийцами, которые воняют луком и толком не говорят по-английски?

– Распоряжения медиков… чтоб не болтали всю ночь.

– Чтобы вместо этого лежали и думали, как бы сорвать утреннее построение? –  напирал Тидженс. –  От этого и бунты. А ведь это прекрасные ребята. Парни что надо. Почему вы хотя бы из христианского милосердия не отпустите их выздоравливать домой, где есть девушки, друзья, пабы и немножко геройской славы? Почему ради всего святого? Разве они недостаточно настрадались?

– Только не надо обобщать. Лично я тут ни при чем. Единственное предложение, которое я выдвинул, –  обеспечить каждый резервный пункт театром и кинотеатром. Мерзавцы медики были против… из страха распространения заразы. Ну и священнослужители подключились, вместе с высокоморальными чиновниками.

– А менять это нужно вам, –  сказал Тидженс. –  Иначе через какое-то время скажете: «Слава богу, у нас есть флот». Потому что армии уже не будет. Недавно после лекции трое йоркширцев интересовались, почему они торчат в Уилтшире, пока бельгийские беженцы делают внебрачных детей их женам в Бирмингеме? Когда я спросил, у кого есть подобные жалобы, поднялось более пятидесяти человек. Все из Бирмингема!

– Хорошо, я учту, –  сказал смуглый. –  Продолжайте!

Тидженс продолжил. Потому что, говоря, он ощущал себя настоящим мужчиной, делающим достойное дело, изливающим презрение на дураков, как и подобает умному человеку. Как же приятно это сделать. Особенно напоследок.

Марк Тидженс, смущенно помахивая зонтиком, прочно надвинув котелок на глаза для большей устойчивости, прогуливался по двору рядом с плачущей девушкой.

– Не слишком ругайте старину Тидженса за милитаристские взгляды. Помните, он завтра уезжает на фронт, и он один из лучших.

Она быстро взглянула на него полными слез глазами.

– Один из лучших, –  повторил Марк. –  Человек, который ни разу в жизни не соврал и не совершил бесчестного поступка. Вы уж будьте умницей, не обижайте его. Это, знаете ли, ваш долг.

Девушка ответила, не поворачиваясь:

– Я бы жизнь за него отдала.

– Знаю, –  сказал Марк. –  Вы хорошая девушка, сразу видно. Подумайте только. Он ведь, в сущности, жертвует жизнью ради вас. Ну и ради меня тоже. Если рассматривать его поступок под этим углом…

Он неловко, но настойчиво придерживал ее за локоть, еле нащупывая тонкую руку в рукаве синего пальто. «Боже! Любит Кристофер тощих. Ему нравятся спортсменки. А эта вообще…» Он не смог мысленно подобрать эпитет для описания спортивности мисс Уонноп, но неожиданное сближение с братом и его девушкой вызывало приятное чувство.

– Вы ведь не уйдете? –  спросил он. –  Хотя бы скажете доброе слово на прощание? Подумайте только –  Кристофер может погибнуть. А он ведь даже не убил ни одного немца. Служил офицером связи. Провел все время на складах. Там знаете чем занимаются? Смотрят, как бы урезать солдатам пайки. Чтобы мирному населению больше досталось. Вы же не против? К убийству немцев он вообще не имеет отношения.

Он почувствовал, как она слегка прижала его руку к теплому боку.

– А сейчас куда его пошлют? –  спросила она дрогнувшим голосом.

– Я потому и пришел, –  сказал Марк. –  Зайду к старине Хогарту. Знаете его? Старый генерал Хогарт. Пусть пристроит его на перевозки. Тоже небезопасно, конечно. Но хоть что-то. Хотя бы без фанфар. И проклятых немцев убивать не придется. Прошу прощения, если вам нравятся немцы.

Она, высвободив руку, взглянула ему в лицо.

– Ах, значит, вы не хотите ему военной славы? –  Она слегка порозовела, глядя на собеседника широко раскрытыми глазами.

– Конечно нет! Зачем ему это? –  ответил Марк, а про себя подумал: «Ну и глазищи у нее! Шея и плечи хороши. И грудь тоже, и бедра что надо, ноги ровные, щиколотки аккуратные. Стоит ровно, ступни не слишком большие. Рост приличный –  где-то пять футов четыре дюйма. Хороша лошадка!»

Вслух он продолжил:

– Черт возьми, зачем ему в солдаты? Он наследник Гроуби. Разве этого мало?

Дав ему закончить осмотр, она в свою очередь крепко ухватила собеседника под руку и увлекла по направлению ко входу.

– Поспешим! Пусть оформляют в перевозки. Пока он еще не уехал. Тогда мы будем знать, что он в безопасности.

Марка озадачил ее наряд. Деловое, темно-синее, короткое платье. Белая блузка с черным мужским галстуком из шелка. Фетровая шляпка с монограммой спереди.

– Вы и сами в форме. Разве совесть позволяет вам работать на военные нужды?

– Нет. Просто у нас нет денег. Я даю уроки гимнастики в одном солидном заведении, чтобы иметь честный заработок. Поторопитесь, пожалуйста.

Марку льстило, что его так крепко держат под руку. Он даже специально немного упирался, замедляя шаг, чтобы она его тянула. Ему нравилось, что его упрашивает красивая женщина, вдобавок девушка Кристофера.

Он сказал:

– Несколько минут ничего не решат. Их все равно неделями держат на базе до отправления на передовую. Пристроим, не сомневайтесь. Подождем его в коридоре.

Он сказал благожелательному служащему за конторкой, что через пару минут желает видеть генерала Хогарта. Однако сообщать о нем пока не нужно. Он еще подождет.

Затем Марк неловко опустился на деревянную скамью рядом с мисс Уонноп; они будто сидели на набережной, наблюдая, как волны посетителей накатывают на конторку. Садясь, она слегка подвинулась, давая ему место, –  это было приятно.

– Вы давеча сказали «у нас нет денег». Вы имели в виду, у вас с Кристофером?

– У нас с мистером Тидженсом? –  воскликнула она. –  Нет, что вы! У нас с мамой! Газета, для которой она писала, закрылась, когда умер ваш отец. Полагаю, это он ее финансировал. Мама ни за что не пойдет в свободные корреспонденты после стольких лет упорного труда.

Марк смотрел на нее своими большими бульдожьими глазами.

– Свободные корреспонденты? Первый раз о таких слышу, –  сказал он. –  Однако вы с матерью не должны ни в чем нуждаться. Назовите сумму. И прибавьте немного на Кристофера –  чтобы изредка угощать его бараньей отбивной.

Она словно пропустила последнее замечание мимо ушей. Марк настойчиво продолжал:

– Послушайте! Я не ради личных интересов. Я не пожилой ухажер, добивающийся вашего внимания. Хотя, видит бог, вы правда восхитительны. Однако мой отец хотел позаботиться о вашей матери.

Ее лицо, обращенное к нему, окаменело.

– Вы же не хотите сказать…

– Не перебивайте, тогда быстрее узнаете, что я хочу сказать. Меня нельзя сбивать с мысли. Итак, мой отец хотел позаботиться о вашей матери. Чтобы она писала книги, а не работала в газетах. Я лично не вижу, в чем разница, но так он сказал. И о вас он тоже хотел позаботиться. Вы же не обременены обязательствами? Бизнесом… вроде безнадежно убыточной шляпной лавки? Девушки это любят.

– Нет, я только преподаю. Но говорите же!

В первый раз в жизни Марк Тидженс слегка убыстрил ход повествования в угоду слушателю.

– В общем, считайте себя обеспеченной. Мой отец оставил вашей матушке неплохое состояние.

– Неужели? Правда? Все-таки оставил? Слава богу!

– Вам тоже, –  продолжал Марк. –  Если, конечно, Кристофер не будет против –  он иногда ужасно щепетилен. И вашему брату на врачебную практику. Вы не падаете в обморок? –  уточнил он.

– Нет. Я не падаю в обморок. Я просто пла́чу.

– Тогда замечательно! Это моя сторона сделки. Теперь о вашей. Я хотел бы, чтобы у Кристофера был дом, где его ждет отбивная и кресло у камина. И поддержка. Вы его поддержите. Я вижу. Я хорошо знаю женщин.

Девушка плакала, тихо и непрерывно. В первый раз с того момента, как немцы пересекли границу с Бельгией в местечке под названием Жамниш, она немного расслабилась.

Все началось с возвращения миссис Дюшмен из Шотландии. Та сразу же, несмотря на поздний час, послала за мисс Уонноп. Горели свечи в высоких серебряных подсвечниках; в тусклом свете на фоне обитых дубом стен ее подруга напоминала мраморную статую –  бледная, с остановившимся взглядом и распущенными волосами. Наконец, она спросила резким, механическим голосом:

– Скажи мне, как избавиться от ребенка? Ты же была прислугой. Ты должна знать.

Это было огромным потрясением и переломным моментом для Валентайн Уонноп. До того дня жизнь ее текла спокойно, омрачаясь лишь чувствами к Кристоферу Тидженсу. Однако она рано научилась обходиться без желаемого, и мир виделся ей местом лишений, высоких устремлений и самопожертвования. Тидженс должен был остаться для нее лишь гостем и излюбленным собеседником матери. Она была совершенно счастлива принимать его в доме, в основном хлопоча на кухне и поднося чай. Кроме того, она много времени уделяла заботе о матери; погода в основном была хорошей, а место, где они жили, по-прежнему радовало глаз. Также радовало отменное здоровье, прогулки на смирной лошадке, которой Кристофер заменил норовистую кобылу Джоэла, и успехи брата в Итоне. Он получил столько стипендий и наград, что, поступив в колледж Магдалины, уже почти не зависел от матери. Прекрасный, веселый молодой человек, который наверняка прославит университет в спортивных состязаниях, если, конечно, его не выгонят из-за политических причуд. Он был коммунистом!

В пасторском доме обычно находились одни Дюшмены, вернее, миссис Дюшмен, а в большинство выходных Макмастер останавливался где-то поблизости.

Страсть Макмастера к Эдит Эстель, так же как и страсть Эдит Эстель к Макмастеру, казалась Валентайн необыкновенно красивой. Их окружал ореол воздержанности, изящных цитат и терпеливого ожидания. Сам Макмастер казался ей малоинтересным, но она приняла его без колебаний, как возлюбленного Эдит Эстель и друга Кристофера Тидженса. Макмастер говорил в основном банальности; цитаты использовал уместные, но не яркие. Однако она не ставила его под сомнение, как не задумываешься о надежности локомотива, садясь в поезд. Локомотив проверили надежные люди.

Теперь же, глядя на обезумевшую миссис Дюшмен, Валентайн поняла: ее подруга, которую она боготворила и в которую верила свято, как в восход солнца, была любовницей Макмастера почти с первого дня их знакомства. Оказалось, что миссис Дюшмен бывает совсем иной –  злобной и ужасно грубой. Она в ярости металась вдоль дубовых стен при свете свечей, с ненавистью выкрикивая ругательства. Вот олух! Неужели не мог позаботиться? Грязный рыбак, нищета портовая!

Серебряные подсвечники и обитые полированным деревом стены не вязались с ее новым образом.

За свою бытность черновой прислугой в Илинге Валентайн многое узнала о плотских нуждах и излишествах, свойственных людям, да и как иначе в обществе пьяницы-кухарки, немощной хозяйки и трех переедающих господ? Подобно бедному работяге, мечтающему о красивой жизни, Валентайн, лежа ночами в каморке под лестницей, представляла себе обетованную землю (далеко-далеко от Илинга и обжирающихся чиновников), где живут люди праведные, чистые помыслами, благоразумные и бескорыстные.

До той страшной ночи она думала, что нашла таких людей. Представляла себе прекрасные умы, которые собираются вокруг ее друзей в Лондоне. Хотела забыть Илинг, как страшный сон. Тидженс как-то сказал, что люди делятся на два типа –  созидательные умы или наполнение гробов. Где же эти созидательные умы? Что станет с прекрасным чувством к Тидженсу, которому она до сих пор не смеет дать имени? Будет ли ее сердце по-прежнему петь, когда она готовит чай, а он работает в кабинете матери? Что будет с его –  тоже безымянным –  чувством? Неужели нельзя сохранить его, не переходя черты, мучал ее вечный вопрос. Глядя, как мечется при свете свечей мертвенно-бледная и растрепанная миссис Дюшмен, Валентайн сказала себе: «Нет. Тигр, затаившийся в траве, рано или поздно прыгнет».

Тидженс, тихо сидящий на противоположном конце стола, долгие взгляды, которые он бросал на нее украдкой от матери… Может быть, его голубые навыкате глаза на самом деле –  глаза опасности? Желтые, с узким вертикальным зрачком, готовым расшириться и блеснуть зеленью.

Эдит Эстель нанесла ей непоправимый ущерб –  нельзя, пережив такое глубокое потрясение, остаться прежней. Много лет уйдет, чтобы оправиться. Тем не менее она просидела с миссис Дюшмен до самого утра, когда та, рухнув в кресло, отказалась двигаться и разговаривать. И впоследствии Валентайн не ослабила заботы о подруге.

На следующий день началась война. Непрекращающийся кошмар; не отпускающий ни днем ни ночью ужас. Все началось утром четвертого числа, когда брат вернулся из коммунистического летнего лагеря в районе Бродс. Он был сильно пьян, на нем была немецкая фуражка. Он провожал друзей-немцев на поезд. Она никогда раньше не видела пьяного мужчину –  еще одно открытие.

Наутро брат протрезвел, но стало только хуже. Красивый смуглый парень, похожий на отца, но с крючковатым материнским носом, слегка неуравновешенный –  не до безумия, конечно, но слишком резкий в суждениях. Преподаватели на летних курсах яростно придерживались самых разных мнений. До войны разногласия не имели большого значения. Мать писала для консервативной газеты; брат, когда бывал дома, редактировал статьи для оксфордского протестного журнала. Мама только посмеивалась.

Война все изменила. Обоих охватила жажда крови, они почти не видели друг друга. Воспоминания о первых днях войны останутся с Валентайн навсегда: в одном конце комнаты уже стареющая мать рухнула на колени, не подумав о том, как будет подниматься, и хриплым голосом молит бога дать ей возможность своими руками задушить, замучить, кожу спустить с существа под названием «кайзер»[67]. В другом конце брат, высокий, смуглый, хмурый и язвительный, сжав кулаки, клянет британских солдат на чем свет стоит, желая им гибнуть тысячами в страшных муках. Оказалось, что коммунистический лидер, которого поддерживал Эдвард, не сумел посеять смуту в рядах британской армии. Если точнее, потерпел полный провал –  над ним просто-напросто посмеялись, даже не попытавшись из уважения застрелить или утопить. Эдвард решил, что в войне виноваты британские военные. Если бы эти презренные наемники отказались драться, то и остальные миллионы солдат, запуганных и силой согнанных на поле боя, мигом побросали бы оружие.

Тидженс сильно выделялся в общем безумии. Он испытывал сомнения. Валентайн сама слышала –  он не раз озвучивал их матери, которая с каждым разом слушала все неохотней. Однажды миссис Уонноп спросила:

– А что думает ваша жена?

– О, миссис Тидженс поддерживает немцев. То есть не совсем так. Некоторые ее друзья-немцы оказались в плену, и она о них заботится. Однако большую часть времени проводит в монастыре, читая довоенные романы. Мысль о боли и страданиях для нее непереносима. Я не могу ее винить.

Миссис Уонноп уже потеряла интерес, зато ее дочь слушала внимательно.

Для Валентайн Уонноп война превратила Тидженса из романтического героя в живого человека –  война и разочарование в миссис Дюшмен. Он словно стал менее непогрешимым. Сомневающийся человек гораздо более человечен, он тоже нуждается в еде, и пуговица вон болтается. Она даже подшила ему пуговицу на перчатке.

Однажды в пятницу на приеме у Макмастера у них состоялся долгий разговор –  впервые после ночной поездки и аварии.

С тех пор как Макмастер начал проводить литературные пятницы –  задолго до начала войны, –  Валентайн сопровождала миссис Дюшмен в город утренним поездом и обратно домой вечером. Валентайн разливала чай, миссис Дюшмен курсировала по большой, уставленной книгами гостиной среди литературных талантов и известных журналистов.

В тот раз –  сырым и холодным ноябрьским днем –  почти никто не пришел, потому что в предыдущую пятницу было необычайно много гостей. Макмастер и миссис Дюшмен отвели некоего архитектора, мистера Спона, в столовую, чтобы показать ему редкий набор эстампов Пиранези[68], который Тидженс где-то раздобыл для Макмастера. Мистер Джегг и миссис Хавиленд сидели вдвоем на банкетке в оконной нише. Они тихо разговаривали. До Валентайн доносилось тихое бормотание. Мистер Тидженс, поднявшись со своего места у камина, подошел к ней. Сказал взять свой чай и присоединиться к нему у камина. Она послушалась. Они сели рядом на кожаную банкетку с ручками из начищенной меди, огонь грел их спины. Он сказал:

– Ну, мисс Уонноп, как поживаете?

Разговор сразу перешел на войну. Невозможно было этого избежать. Она с удивлением обнаружила, что взгляды Тидженса не так уж ужасны –  общаясь с друзьями брата, ярыми пацифистами, и слушая рассуждения миссис Дюшмен о морали, она автоматически считала мужчин, не выступающих против войны, похотливыми и жестокими чудовищами –  из тех, кто с удовольствием добивает раненых на поле боя. Даже зная, что Тидженс не такой, она все равно держалась за это представление.

Однако Тидженс оказался –  она давно подозревала в глубине души –  поразительно гибким. Как она могла сомневаться? Она же сама видела, как терпеливо он выслушивает мамины обличительные тирады про кайзера. Тидженс никогда не повышал голоса, не выказывал эмоций.

– Знаете, на что это похоже? –  спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: –  Помните новую рекламу мыла –  плакаты, где картинка меняется в зависимости от угла зрения? С одной стороны можно прочесть «Мыло обезьянки», а с другой –  «Легко смывается». Мы с вами смотрим под разными углами, видим одно и то же, но читаем разные послания. Возможно, если бы мы встали рядом, то прочли бы нечто третье. Однако надеюсь, мы уважаем друг друга. Мы оба честны. По крайней мере, лично я уважаю вас безгранично и надеюсь, вы меня не осудите.

Она молчала. За их спинами потрескивал огонь. Мистер Джегг на другом конце комнаты говорил что-то об «отсутствии координации в верхах».

Тидженс внимательно смотрел на нее.

– Вы не осудите меня? –  настаивал он, поскольку она упорно молчала. –  Мне будет грустно, если…

– Но ведь война –  это сплошные страдания! Столько боли! Столько мук! Я перестала спать. Совсем. Ни одной ночи не спала нормально, с тех пор как… Как подумаю о ночах… там… Ночью еще страшнее, еще мучительней.

Она чувствовала, что теряет над собой контроль перед лицом своего худшего страха. Он сказал «надеюсь, вы меня не осудите». Это звучало как прощание. Значит, ее мужчина тоже уходит на фронт.

Именно поэтому она потеряла покой и сон, подспудно ожидая, что однажды он попрощается с ней, вот так, одним предложением. А его «мы с вами» и «мы оба» теперь казались ей признанием в любви.

К ним подошел мистер Джегг. Миссис Хавиленд была уже в дверях.

– Оставим вас говорить о войне, –  сказал мистер Джегг. –  Лично я верю, что наш основной долг –  сохранить красоту там, где это возможно. Свято верю.

Валентайн осталась наедине с Тидженсом и тихим ноябрьским днем.

«Сейчас он меня обнимет. Непременно! Непременно обнимет!» –  говорила она себе. Глубокое потаенное чувство поднималось на поверхность сквозь нагромождения мыслей. Она уже ощущала себя в его объятиях, вдыхала запах его волос –  необычный, похожий на слабый аромат яблока.

«Обними, обними меня!» –  мысленно твердила она. С силой нахлынуло воспоминание об их ночной поездке и том моменте –  ошеломительном миге, –  когда она, выбравшись из белого тумана на слепящий свет, почувствовала, как он потянулся к ней всем телом, и ее тело потянулось в ответ. Это было как вспышка, как падение во сне. Она вспомнила белый диск солнца в серебряной дымке и навсегда объединившую их долгую теплую ночь.

Тидженс сидел, ссутулившись, отсветы камина поблескивали на седых прядях. За окном почти стемнело. Просторная комната с каждой неделей все больше напоминала парадную столовую Дюшменов блеском и полированной мебелью. Тидженс с трудом поднялся с низкой банкетки. Произнес с легкой горечью и очень устало:

– Что ж, мне еще предстоит сообщить Макмастеру, что я ухожу со службы. Тоже малоприятный разговор. Хотя, что думает бедняга Винни, меня мало волнует. Как странно, дорогая…

Неужели она не ослышалась? Он действительно сказал «дорогая»?

– Не далее чем три часа назад моя жена произнесла буквально те же слова, что и вы. Говорила, что не спит по ночам, потому что мысли о страданиях и боли невыносимее ночью. Она тоже осуждает меня.

Валентайн вскочила:

– О, она не имела этого в виду! И я тоже. Наверное, каждый настоящий мужчина обязан поступить, как вы. Неужели вы не понимаете –  мы просто хотим, чтобы вы остались, и пытаемся воззвать к совести. Если есть возможность удержать, надо использовать любые средства.

Она последовала собственному совету, прибегнув к последнему:

– Где же ваше чувство долга? Вы гораздо полезнее стране здесь, чем…

Тидженс стоял рядом, слегка склоняясь над ней, излучая нежность и заботу.

– Чувство долга у меня есть. Оно велит каждому из нас принять участие в войне –  на той стороне, где он находится. Это правильно. Но что касается совести… Скажу вам нечто, чего не знает ни одна живая душа.

Откровения Тидженса были просты и по-детски бесхитростны, особенно на фоне пространных глупостей, которых Валентайн успела наслушаться с начала войны. Он рассказал, как сильно разочаровался, когда его страна ввязалась в конфликт. Рассказал о северных вересковых пустошах, залитых солнцем; о том, как решил присоединиться к Французскому иностранному легиону простым солдатом, чтобы очистить совесть.

Тогда, сказал он, все было просто. Теперь он совершенно запутался –  все запутались. Раньше можно было с сознанием собственной правоты воевать за идеалы восемнадцатого века против варварств двадцатого –  именно это и означала борьба Франции с враждебными державами.

– Когда мы вмешались, ситуация мгновенно поменялась. Теперь одна часть двадцатого века пытается побить другую, прикрываясь идеалами эпохи Просвещения. Поначалу мы были полны благих намерений. Вполне можно было оставаться на службе, подстраивая статистику в пользу государства и в ущерб врагу, пока голова не пойдет кругом. Хотя искажать сведения о противнике просто неразумно! Рано или поздно это обернется против нас самих. Впрочем, начальству, наверное, виднее. Первыми воевать пошли простые и честные парни. Глуповатые, но относительно бескорыстные. А сейчас?

Тидженс говорил словно сам с собой, теряя связность.

«Как хорошо он разбирается в чужих делах и в государственных вопросах и как по-детски наивен в своих собственных, –  думала Валентайн. –  Какой он добрый! Бескорыстный. Совсем не думает о себе. Ни капельки».

– А сейчас, –  продолжал он, –  все ищут выгоды. Только представьте себе –  я подделаю цифры, и тысячи солдат с несчастным генералом отправятся, скажем, в Салоники, когда и союзники, и мы, и здравый смысл, и вообще все мироздание понимает, что это ведет к катастрофе. Нашим тоже достается, не только врагам и союзникам. Морят голодом целые подразделения, чтобы…

Тидженс осекся, потом сказал:

– Видите ли, я не могу сказать конкретнее. Зная ваши взгляды, я не могу быть уверен, что вы не действуете в интересах вражеских стран.

– Разумеется, нет! –  горячо возразила она. –  Как вы смеете такое предполагать?

– Нет! Конечно, не действуете. Но в любом случае это официальные сведения. Их нельзя разглашать. Скажу только, что война будет тянуться еще долго и люди будут умирать, потому что это кому-то выгодно. Сколько еще будет смертей. А я должен выполнять приказы начальства, вследствие которых гибнут люди.

Он посмотрел на нее с легкой, почти озорной улыбкой:

– Видите? Не такие уж мы разные. Я тоже думаю о смерти и страданиях. Я тоже принципиально против войны. Поэтому не могу оставаться на службе.

– Но разве нет другого пути? –  спросила она.

– Нет! Третьего не дано. В такой ситуации ты служишь либо телом, либо головой. Полагаю, я больше голова, чем тело. Так мне кажется, но я могу ошибаться. Совесть не позволяет мне использовать свой мозг на благо войне. Остается тело –  оно неповоротливое, но большое. Толку, наверное, немного. Но мне незачем жить –  идеалы разрушены. Мечта недостижима, вы же знаете. Поэтому…

– Ах, перестаньте! Раз вы большой, значит, можно прикрывать своим неповоротливым телом других, более худосочных? Как вы можете говорить, что вам незачем жить? Вы вернетесь. Вновь будете делать полезное дело. Вы же приносили пользу людям.

– Полагаю, приносил. Я раньше презирал свою работу, но теперь действительно считаю ее полезной. Нет, они не возьмут меня назад. Слишком много нехороших пометок напротив моего имени. Будут целенаправленно портить мне жизнь. Идеалистов и даже просто романтиков в нашем мире любят забивать камнями. Идеалисты только сеют смуту. Преследуют порядочных людей повсюду –  даже на поле для гольфа. Нет, в департаменте от меня избавятся, так или иначе. И кто-нибудь, например Макмастер, займет мое место. Будет работать не лучше, но чуть менее честно. Зато энергичней и добросовестней. Выполнять приказы начальства послушно и с благоговением. Подделывать цифры против наших союзников с мрачным фанатизмом кальвиниста, а когда придет следующая война –  делать нужные подлоги с праведным гневом Иеговы, поражающего жрецов Ваала. И он прав. Для чего мы еще нужны? Нам нельзя было ввязываться в войну. Надо было прихватить чужие колонии в обмен на нейтралитет.

– Ах, как вы можете так ненавидеть свою страну? –  воскликнула мисс Уонноп.

– Не говорите так, –  откликнулся он серьезно. –  Не верьте этому. Не верьте ни на минуту. Я люблю каждый дюйм ее полей и каждое растение живых изгородей –  окопник, коровяк, первоцветы, эти длинные красные цветы и всю остальную ерунду –  помните поля между владениями Дюшменов и вашей матери? Мы всегда были хищниками, грабителями, мародерами и скотокрадами, на том и построили свои великие традиции, которые так почитаем. Но сейчас мне больно. Нынешняя шайка не более продажна, чем при Уолполе[69]. Но они ближе. Мы знаем, что Уолпол сплотил нацию, создав национальный долг, но не видели, какими методами. После этой заварухи моему сыну расскажут лишь о военной славе и трофеях. Он не будет знать о методах. В школах будут говорить, как запели над страной горны, которые слышал его отец. Хотя на самом деле –  сплошная грязь!

– Но как же вы? –  воскликнула Валентайн Уонноп. –  Что вы будете делать после войны?

– Я? –  растерянно переспросил он. –  О, я займусь антикварной мебелью. Мне уже предлагали работу.

Валентайн решила, что Тидженс пошутил. Она знала, что он не задумывался о будущем. Ей представилась его седая голова и бледное лицо в пыльной антикварной лавке. Тидженс действительно часто объезжал сельские распродажи мебели.

– Почему бы не принять предложение прямо сейчас? –  воскликнула она.

В пыльной лавке он, по крайней мере, будет в безопасности.

– О нет, еще не время, –  ответил он. –  К тому же в области торговли антиквариатом тоже, вероятно, наступил кризис. –  Мысли его явно были далеко. –  Наверное, подло с моей стороны обременять вас своими тяжелыми мыслями. Но я хотел убедиться, что мы похожи. Мы всегда –  или мне так казалось –  думали во многом одинаково. Мне не хочется, чтобы вы меня осуждали.

– Я не осуждаю. Ни капли! Вы невинны, как ребенок.

– Мне надо было подумать, –  продолжил он. –  Не так часто оказываешься в тихой комнате с камином и… с вами наедине. Вы помогли мне собраться с мыслями. До сегодняшнего дня еще пять минут назад я ничего не понимал. Помните нашу поездку? Вы ведь хорошо меня изучили. Ни одной живой душе я не открылся бы. Теперь вы понимаете?

– Что понимаю? –  спросила она.

– Что я больше не типичный английский помещик, который собирает сплетни на лошадиных рынках и думает «пусть вся страна идет к чертям ради моего благополучия»?

– О, я так сказала? Да, я думала так про вас.

На нее накатили сильные чувства, пробила дрожь. Она протянула руки. Но лишь мысленно. Тидженс был почти неразличим в тусклом свете камина, да и взгляд ее помутился от слез. Валентайн не смогла бы протянуть руки, потому что прижимала к глазам платок. Тидженс что-то сказал. Кажется, «что ж», а дальше неразборчиво. Вряд ли слова любви –  их она расслышала бы. Последовало долгое молчание. И теплые волны, исходящие от него. Когда она открыла глаза, Тидженса больше не было рядом.

Потом, вплоть до их встречи у Военного министерства, жизнь ее была нескончаемым ужасом. Газета сократила мамино жалованье и перестала заказывать регулярные статьи; здоровье миссис Уонноп сразу же пошатнулось. Валентайн ранили бесконечные нападки брата. Тот, казалось, молился о гибели Тидженса. От самого Тидженса не было никаких вестей. Она услышала как-то у Макмастеров, что его отправили на фронт. Валентайн боялась новостей –  ей хотелось кричать при виде любой газеты. Навалилась бедность. Полиция то и дело обыскивала дом в поисках брата и его друзей. Потом брат попал в тюрьму –  где-то в Мидланс. Тогда даже самые дружелюбные соседи стали мрачно-подозрительными. Перестали продавать им молоко. Да и остальную еду приходилось доставать подальше от дома. Дня на три миссис Уонноп совершенно лишилась рассудка. Потом ей стало лучше, и она села за новый роман. Многообещающий, но без перспективы публикации. Эдвард вышел из тюрьмы веселый, в приподнятом расположении духа. Он много пил в заключении. Однако, услышав, что мать помутилась рассудком из-за его позора, устроил ужасающую сцену, обвинив Валентайн в том, что она любовница Тидженса, а значит, милитаристка. Затем согласился, чтобы мать, пользуясь немногими оставшимися связями, устроила его матросом на минный тральщик. Теперь Валентайн боялась не только газет, но и штормов, непрестанно прислушиваясь к канонаде, доносящейся со стороны моря. Матери стало значительно лучше, она гордилась сыном. Это помогло ей пережить то, что газета вовсе перестала ей платить. Пятого ноября небольшая толпа сожгла чучело миссис Уонноп перед домом и разбила несколько окон на первом этаже. Миссис Уонноп, выскочив на улицу, смогла догнать и сбить с ног пару мальчишек-рабочих. Она была страшна с развевающимися сединами в отблесках костра. После этого случая мясник наотрез отказался продавать им мясо –  хоть по карточкам, хоть без. Пришлось перебираться в Лондон –  другого выхода не было.

Горизонт ощетинился вышками, небо испещрили самолеты, дороги заполонило военной техникой. От звуков войны невозможно было укрыться ни днем, ни ночью. Когда они уже решили переезжать, вернулся Тидженс. На короткое время Валентайн была совершенно счастлива новостью о его возвращении. Но, увидев его месяц спустя, нашла Тидженса грузным, постаревшим и безжизненным. Валентайн даже почудилось, что он слегка помутился рассудком.

Услышав, что Тидженс будет работать в окрестностях Илинга, миссис Уонноп сейчас же сняла домик в районе Бедфорд-Парк. Тогда Валентайн, чтобы как-то сводить концы с концами, ибо ее мать зарабатывала крайне мало, устроилась учительницей гимнастики в одной солидной школе в дальнем пригороде. Хотя Тидженс каждый день приходил на чай к миссис Уонноп в их ветхий провинциальный домик, Валентайн его почти не видела. В свой единственный выходной, в пятницу, она регулярно сопровождала миссис Дюшмен, встречая ее на Чаринг-Кросс около полудня и провожая до этой же станции вечером ко времени последнего поезда в Рай. В субботу и воскресенье она целыми днями печатала рукописи миссис Уонноп. С Тидженсом они почти не виделись. Валентайн знала, что в его бедной голове не осталось фактов и названий, но мать говорила, что он очень ей помогает. Стоило снабдить Тидженса информацией, как его ум мгновенно приходил к убедительным выводам и строил изящные теории в пользу тори. Миссис Уонноп находила это чрезвычайно полезным всякий раз, когда ей поручали статью, что, впрочем, случалось редко. Она до сих пор сотрудничала с хиреющим изданием, хоть ей и не платили.

Валентайн по-прежнему сопровождала миссис Дюшмен, но прежнего доверия между ними не было. К примеру, Валентайн, сажая миссис Дюшмен на поезд на Чаринг-Кросс, прекрасно знала, что та сойдет на следующей станции и вернется в Грейс-Инн на такси, чтобы провести ночь с Макмастером. Миссис Дюшмен, в свою очередь, знала, что Валентайн знает. Макмастеры не перестали изображать благопристойность даже после свадьбы (простой церемонии в мрачном регистрационном бюро в присутствии двух свидетелей –  Валентайн и хмурого клерка). Валентайн не понимала, к чему эти предосторожности, но миссис Дюшмен хотела оставить все по-прежнему до тех пор, пока они не решатся публично объявить о браке. «Повсюду злые языки», –  утверждала миссис Дюшмен. Слухи почти невозможно опровергнуть, поэтому проще не допускать их возникновения. К тому же миссис Дюшмен была уверена, что для Валентайн крайне полезно посещать литературные вечера и общаться с гениями. Валентайн в основном разливала чай в дверях гостиной, поэтому великие умы видела преимущественно со спины или в профиль. Иногда миссис Дюшмен оказывала ей огромную честь, зачитывая фрагменты собственной переписки с некоторыми гениями (они, как правило, были северо-британского происхождения, но жили в Европе, а чаще в более отдаленных и мирных уголках, свято веря, что в эти страшные времена обязаны сохранить хоть частицу красоты). Письма были составлены в самых изысканных выражениях –  цветистей иных любовных посланий. Гении делились своими мыслями и просили совета миссис Дюшмен по разным вопросам –  от романов с иностранными принцессами и простуд до духовных исканий, ведущих их к просветленности, которой уже достигла их высоконравственная корреспондентка.

Письма и атмосфера изысканности развлекали Валентайн. Но отношение Макмастеров к ее матери окончательно погубило для Валентайн их дружбу, несмотря на то что женская привязанность очень крепка и способна пережить сильные разочарования, а Валентайн Уонноп была на редкость преданной подругой. Когда Валентайн не смогла уважать миссис Дюшмен на старых основаниях, она нашла новые –  например, упорство, с каким ее подруга продвигала Макмастера.

Привязанность Валентайн пережила даже вечные нападки Эдит Эстель на Кристофера. Та считала Тидженса камнем на шее мужа. Его не особо любили в обществе, поскольку выглядел он все менее презентабельно и ужасно невежливо вел себя по отношению к литературным талантам на пятничных приемах. Эдит Эстель, однако, ничего не говорила Макмастеру, хотя жалоб на Тидженса становилось все больше по мере того, как пятничные гости становились изысканней. Вдруг она перестала жаловаться, что показалось Валентайн странным.

У миссис Дюшмен были свои счеты с Тидженсом. Дело в том, что Макмастер был человеком мягким, и Тидженс долгое время давал ему деньги. В результате Макмастер задолжал несколько тысяч фунтов даже без учета процентов. Причем занимал он в основном на обстановку новой гостиной и поездки в Рай. Миссис Дюшмен могла бы запросто обставить гостиную вещами из пасторского дома (их никто не хватился бы), а также с радостью оплатила бы его дорожные расходы. Она имела неограниченный доступ к средствам мужа и ни перед кем не отчитывалась о тратах. Однако Тидженс до сих пор имел влияние на Макмастера и настраивал его решительно против, утверждая, к ярости миссис Дюшмен, что нехорошо брать у нее деньги. Поэтому Макмастер продолжал занимать у Тидженса.

Самое досадное, что, вступив во владение состоянием больного мужа, миссис Дюшмен могла совершенно свободно продать какую-нибудь безделицу и выручить эти пару тысяч, но Тидженс ни за что не позволял Макмастеру пойти на подобный шаг. Он вбил в голову уступчивого друга, что это было бы постыдно. Однако миссис Дюшмен прекрасно знала его истинный мотив. Пока Макмастер должен ему денег, они будут его принимать. В их доме стали собираться очень влиятельные люди, и даже такой лентяй, как Тидженс, мог бы извлечь выгоду из общения. Он был не так уж прост, если разобраться.

Что может быть постыдного в ее предложении, вопрошала миссис Дюшмен. Ей должны были перейти все деньги мистера Дюшмена –  он к тому времени лишился рассудка, значит, деньги, в сущности, были ее. Однако сразу после того, как мистер Дюшмен был признан невменяемым, имением завладела комиссия по делам душевнобольных, и надежды на распоряжение капиталом не осталось. Теперь, после смерти мужа, имуществом управляли попечители. Мистер Дюшмен завещал все достояние колледжу Магдалины, оставив вдове лишь доход. Доход был очень большой, но, учитывая похоронные хлопоты и немилосердные на тот момент траты, где ей было взять деньги? Наследство, оставленное мужем, позволяло ей купить маленький домик в Сюррее, с неплохим участком земли, чтобы Макмастер мог предаваться развлечениям деревенского помещика. Разводить коров, обустроить небольшое поле для гольфа, осенью приглашать друзей поохотиться на местную дичь –  все скромно, без излишеств. На большее средств не хватит. Никакой роскоши. Приятное маленькое именье. Деревенские жители уже называли Макмастера «господином», а женщины делали реверанс при встрече. Предполагалось, что Валентайн Уонноп понимает: со всеми этими тратами у них нет денег, чтобы выплатить долг Тидженсу. Миссис Макмастер заявила, что вообще не собирается ему платить. Тидженс упустил свой шанс, а теперь –  увольте. Пусть Макмастер сам отдает долг, а он никогда не отдаст, поскольку даже в дела семьи вкладывается очень скупо. Конечно, осложнений не избежать. Макмастер даже сейчас при обсуждении их домика в Сюррее то и дело рвался посоветоваться с Тидженсом по тому или иному вопросу. Однако ноги Тидженса там не будет! Никогда! Конечно, будет неприятно. Но в таких случаях нужно рубить с плеча. Раз и все! Ньяплю![70] Капут! Миссис Дюшмен иногда не стеснялась прибегать к цветистым выражениям.

На все эти тирады Валентайн Уонноп почти не отвечала. Они ее, в сущности, не касались. Даже испытывая временами собственнические чувства к Кристоферу, она не желала, чтобы его близкая дружба с Макмастерами продолжалась, потому что знала, что и он ею тяготится. Иногда Валентайн представляла себе, как он слегка язвительно, но по-доброму отказывается от приглашения. И в целом была согласна с Эдит Эстель. На столь слабого человека, как Макмастер, друг с вечно открытым кошельком действует расслабляюще. Да и Тидженсу не следовало быть излишне щедрым –  это качество, или даже недостаток, ей не нравилось. Валентайн не знала, насколько порядочно было бы со стороны миссис Дюшмен взять деньги у мужа и отдать их Макмастеру. Деньги, без сомнения, принадлежали миссис Дюшмен. Также было бы справедливо, если бы Тидженсу вернули долг. Теперь же это стало крайне затруднительным. Однако существует некий мужской кодекс, и Макмастер в целом его соблюдал. Тидженс всегда был мудр в делах других людей и, возможно, здесь тоже не ошибся. Если бы вдруг позже обнаружилось, что миссис Дюшмен сняла пару тысяч фунтов со счета мужа, это привело бы к неприятным разбирательствам с попечителями и законными наследниками. Уоннопы никогда не владели большой собственностью, но Валентайн была достаточно наслышана о семейных распрях и кознях.

Так что она почти ничего не говорила, иногда умеренно соглашалась по поводу расслабляющего влияния на Макмастера, но от нее большего и не требовалось. Миссис Дюшмен была настолько уверена в своей правоте, что мнение Валентайн Уонноп ее совершенно не беспокоило (точнее, ей просто не приходило в голову, что оно могло отличаться от ее собственного).

Пока Тидженс был во Франции, миссис Дюшмен полностью забыла о задолженности, успокоив себя тем, что он, вероятно, вовсе не вернется. Такие увальни обычно погибают. Никакой расписки не осталось, поэтому миссис Тидженс не сможет ничего потребовать. В таком случае все будет хорошо.

Однако через два дня после возвращения Кристофера –  Валентайн именно из ее реплики узнала о его возвращении –  миссис Дюшмен, нахмурившись, воскликнула:

– Этот болван Тидженс в Англии, целый и невредимый! Опять над нами висит долг Винсента. Ах, какая досада! И…

Она внезапно осеклась. Валентайн заметила это, даже несмотря на то, что ее собственное сердце тоже на секунду остановилось. В создавшейся паузе, пока она медленно осознавала услышанную новость, промелькнула мысль: «Странно. Как будто Эдит Эстель перестала его оскорблять ради меня. Как будто она знает».

Но как могла Эдит Эстель знать о ее любви? Невозможно. Ведь она сама только-только догадывалась. Потом ее захлестнула волна облегчения –  он вернулся! Скоро она увидит его здесь, в роскошной гостиной. Их беседы с Эдит Эстель всегда проходили в большой гостиной, там, где она последний раз виделась с Тидженсом. Комната вдруг показалась ей прекрасной, теперь она с радостью сидела в ней в ожидании знатных гостей.

Гостиная и вправду была прекрасна –  стала такой за последние годы. Длинная с высокими потолками, как в доме напротив, у Тидженсов. В центре тускло мерцала огромная хрустальная люстра из приходского дома, многократно отражаясь в выпуклых зеркалах с позолоченными рамами, украшенными фигурками орлов. Множество книг было убрано, чтобы освободить место для зеркал, а также картин Тернера в оранжевых и светло-коричневых тонах –  тоже из приходского дома. Оттуда же приехали гигантский алый с лазоревым ковер, медное ведерко с принадлежностями для камина, занавески китайского шелка, украсившие три высоких окна разноцветными журавлями на сиренево-синем фоне, и отполированные кресла Чиппендейла. Среди всего этого великолепия грациозно бродила, останавливаясь, чтобы поправить чайные розы в знаменитых серебряных вазах, миссис Дюшмен. По-прежнему в темно-синих шелках, с янтарным ожерельем и роскошными черными волосами, завитыми точь-в-точь как у Юлии Домны в музее Лапидар в Арле. Мечты Макмастера сбылись вплоть до пирожных и экзотического чая, который доставляли каждое пятничное утро с Принцесс-стрит. Хотя миссис Макмастер не обладала остроумием знатных шотландок прошлых времен, она умела быть глубокой, нежной и понимающей. Невероятно красивая, эффектная женщина –  темные волосы, темные прямые брови, прямой нос, темно-синие глаза, изогнутые гранатовые губы над точеным, как у классического изваяния, подбородком.

Этикет пятничных собраний был заимствован у королевского двора. Самого знатного –  иногда даже титулованного –  гостя провожали к большому креслу орехового дерева, стоящему особняком у камина, с резной спинкой и обивкой из синего бархата –  бог знает какого века. Миссис Дюшмен кружила рядом, а в особых случаях они с мистером Макмастером оба суетились вокруг. Менее знатных гостей по очереди подводили к влиятельной особе, после чего они рассаживались полукругом в красивые кресла. Еще менее знатные устраивались позади на стульях; почти не знатные стояли группками или томились на обитых алой кожей подоконниках. Когда все были в сборе, Макмастер, встав на уникальный коврик у камина, обращался к знатному гостю с мудрыми высказываниями, иногда вворачивая доброе слово о самом юном присутствующем даровании, чтобы дать ему шанс показать себя.

Волосы Макмастера на тот момент все еще были черны, разве что немного утратили жесткость и стали менее ухоженными, в бороде появилась седина, а зубы, утратив белизну, выглядели менее крепкими. Он носил монокль в правом глазу, что придавало ему слегка безумный вид. А также давало возможность приближать лицо к собеседнику, на которого требовалось произвести глубокое впечатление. В последнее время Макмастер сильно увлекся театром, поэтому в гостиной обычно присутствовало несколько великих актрис –  разумеется, серьезных и уважаемых. В редких случаях миссис Дюшмен провозглашала глубоким голосом со своего конца комнаты:

– Валентайн, подайте чашечку чая его светлости (или, к примеру, сэру Томасу).

Валентайн пробиралась между стульями и креслами с чашкой чая, а миссис Дюшмен добавляла с мягкой снисходительной улыбкой:

– Познакомьтесь с моей подопечной, ваша светлость.

Но в большинстве случаев Валентайн сидела за чайным столиком в одиночестве, обслуживая подошедших к ней гостей.

За пять месяцев пребывания в Илинге Тидженс приходил на литературные пятницы дважды, оба раза сопровождая миссис Уонноп.

Раньше, на заре пятничных приемов, если миссис Уонноп приходила, ее усаживали на трон, где она восседала в ниспадающем траурном платье, напоминая королеву Викторию, и поклонники вереницей тянулись к великой писательнице. Но сейчас! В первый раз миссис Уонноп достался стул во внешнем круге, тогда как трон занял нахальный генерал, когда-то служивший на Востоке, –  ему не удалось прославиться военными заслугами, зато его донесения считались весьма литературными. Миссис Уонноп, впрочем, ничуть не смутилась и весь вечер проговорила с Тидженсом, а Валентайн с удовольствием наблюдала его неуклюжую фигуру рядом с матерью и его очевидную симпатию, проявляемую им с привычной сдержанностью.

Во второй раз на трон усадили совсем еще молодую самоуверенную девицу, которая без конца говорила. Валентайн девицу даже не знала. Миссис Уонноп, веселая как ни в чем не бывало, почти весь вечер простояла у окна. Валентайн и это стерпела –  молодые дарования в любом случае толпились вокруг ее матери, оставив юную ораторшу в одиночестве.

Тут вошла высокая красивая светловолосая дама, изящно и просто одетая. Она застыла в дверях с нескрываемым равнодушием. Остановилась взглядом на Валентайн, но глаза ее скользнули мимо раньше, чем Валентайн успела сказать хоть слово. Золотистые волосы, судя по массивному пучку на затылке, были невероятно густы. В руке она держала несколько визитных карточек, которые с легким недоумением положила на чайный столик. Раньше она здесь не появлялась.

Эдит Эстель к тому времени со второй попытки увлекла молодых людей, окружавших миссис Уонноп, к девице в ореховом кресле, оставив Тидженса с собеседницей у окна в полном одиночестве. Тидженс сразу увидел незнакомку, и у Валентайн не осталось никаких сомнений. Он направился к жене, по диагонали пересекая комнату, и подвел ее прямо к Эдит Эстель, сохраняя совершенно бесстрастное выражение.

Макмастер, находившийся в гуще событий –  на знаменитом коврике, повел себя необыкновенно смешно для стороннего наблюдателя и необъяснимо для Валентайн. Он кинулся к миссис Тидженс с протянутой рукой, потом отдернул руку и слегка отпрянул. Монокль выпал из глаза. Вид у него стал слегка менее безумным, зато волосы на затылке взъерошились. Сильвия, плавно шагая рядом с мужем, протянула ему длинную безжизненную ладонь. Макмастер же поморщился от пожатия, будто его пальцы зажало в тиски. Сильвия неспешно прошествовала к Эдит Эстель, которая вдруг показалась маленькой, невзрачной и даже немного вульгарной. Знатная особа в кресле и вовсе выглядела теперь серой мышью.

В комнате воцарилась полнейшая тишина. Женщины –  все до одной –  пересчитывали складки на юбке Сильвии, прикидывая, сколько на нее ушло ткани. Валентайн знала это, потому что не была исключением. Да, чтобы юбка так сидела, нужно очень много ткани и складок. А сидела она великолепно, плотно облегая бедра, свободно спадала, делая силуэт длинным, походку воздушной, при этом едва доходила до щиколоток. Несомненно, все дело в количестве ткани –  как в случае с килтом шотландских горцев, на который уходит двенадцать ярдов полотна. По воцарившемуся молчанию Валентайн поняла, что каждая женщина в комнате и большинство мужчин если и не знали, что перед ними жена Кристофера Тидженса, то сразу поняли, что новоприбывшая гостья сошла со страниц «Светской хроники» и принадлежит к знатному родовитому семейству. Миссис Свон, недавно вышедшая замуж, на всякий случай пересела поближе к мужу. Валентайн не могла осуждать ее за этот жест.

Сильвия, едва поздоровавшись с миссис Дюшмен, совершенно проигнорировала знаменитость в кресле, несмотря на робкие попытки миссис Дюшмен представить их друг другу, и теперь стояла, оглядывая комнату. Она походила на посетительницу оранжереи, выбирающую подходящий цветок, не глядя на почтительно склонившихся перед ней садовников. Дважды она чуть опустила ресницы, узнав двух штабных офицеров с изрядным количеством нашивок, которые осторожно привстали с мест. Штабные офицеры, бывавшие у Тидженсов, были не самого высокого сорта, но вполне приличной наружности. Валентайн подошла к матери, одиноко стоявшей между двумя окнами. Она успела усадить ее на стул, с пылким негодованием согнав тучного музыкального критика.

Слегка неуверенный, но по-прежнему звучный голос миссис Дюшмен произнес:

– Валентайн! Чашечку чая для…

Валентайн тем временем несла чай для матери. Возмущение победило в ней безнадежную ревность –  если это можно назвать ревностью. Поскольку зачем вообще жить и любить, когда рядом с Тидженсом идет по жизни столь блистательное, изысканное и грациозное совершенство? С другой стороны, у нее было две страсти в жизни, и второй являлась ее мать.

Справедливо или нет, Валентайн считала миссис Уонноп выдающейся, даже великой женщиной, обладающей большим умом и возвышенной и благородной душой. Она написала, по крайней мере, одну великую книгу, и если даже все остальное время растратила на отчаянную борьбу за выживание, целиком поглотившую их обеих, это никак не умаляло ее достижения и должно было увековечить материнское имя. То, что ее величие не трогало Макмастеров, дотоле не удивляло и не раздражало Валентайн. Макмастеры вели свою игру и, разумеется, имели собственные пристрастия. Их целью было удержаться в обществе влиятельных людей, полуофициально или официально наделенных властью. Они вращались среди кавалеров орденов, рыцарей, председателей, которые любили побаловаться писательством или искусством, продвигались в верха вместе с рецензентами, искусствоведами, музыкальными критиками и археологами, служившими в высших государственных учреждениях или занимавшими постоянную должность в авторитетном периодическом издании. Если некий одаренный автор казался прочно утвердившимся и обещал долгосрочную популярность, Макмастер начинал аккуратно наводить мосты, незаметно оказываясь рядом в нужный момент, чтобы миссис Дюшмен вступила с ним в переписку о высших материях.

Миссис Уонноп прежде охотно принимали как постоянного ведущего автора и главного критика крупного издания, но когда крупное издание пришло в упадок, а потом и вовсе развалилось, она перестала быть желанным гостем на приемах Макмастеров. Что ж, таковы правила игры –  Валентайн это понимала. Но зачем эта нарочитая надменность, ведь миссис Дюшмен дважды, будто напоказ, вторглась в кружок миссис Уонноп, даже не удосужившись спросить: «Как поживаете?» Это было уже чересчур –  Валентайн была готова немедленно увести мать и больше не переступать порог этого дома. Если бы не одно обстоятельство.

Мать недавно написала книгу и даже нашла издателя, и книга эта не выказывала признаков упадка писательского мастерства. Напротив, освободившись от вынужденного, бесконечного журналистского труда, на который она тратила энергию, миссис Уонноп создала нечто прочное, здравое и добротное –  Валентайн в этом не сомневалась. Увлеченность абстракциями и кажущаяся невнимательность к внешнему миру не обязательно свидетельствуют о писательском упадке. Это может означать лишь то, что автор настолько отдался работе, что начал терять связь с реальностью. Но работе это идет только во благо. В том, что с ее матерью дело обстояло именно так, и заключалась великая и тайная надежда Валентайн. Многие великие произведения написаны авторами в возрасте от шестидесяти до семидесяти лет, а миссис Уонноп еще не достигла шестидесяти.

Столпившаяся вокруг почтенной дамы молодежь укрепила надежды Валентайн. В бурном потоке событий того времени книга осталась практически незамеченной, и бедная миссис Уонноп не смогла выжать ни пенса из бескомпромиссного издателя –  она уже несколько месяцев ничего не зарабатывала, и они существовали в крошечном доме буквально впроголодь –  на зарплату учителя гимнастики. Однако внимание, оказанное матери в узком кругу, казалось подтверждением того, что труд ее действительно монументален, разумен и хорошо написан. Чего еще Валентайн желать от жизни?

И действительно, пока она стояла возле стула матери, с горечью думая о том, что Эдит Эстель могла бы оставить трех-четырех молодых людей возле ее несчастной матери, она была очень признательна даже за небольшие знаки внимания, когда увидела, как очень худой неопрятный молодой человек, незаметно откочевав обратно к миссис Уонноп, вежливо осведомился, над чем работает писательница в данный момент. Бог свидетель, поддержка была ей сейчас нужна как воздух.

– Ваша книга, –  сказал молодой человек, –  привлекла столько внимания. Мы и не знали, что среди нас есть настоящие писатели.

Группа у камина, как показалось Валентайн, вдруг странным образом преобразовалась в клин. Миссис Тидженс, взглянув в их сторону, что-то спросила у Кристофера, затем решительно двинулась вперед, будто шла по пояс в воде, рассекая волны. Мистер и миссис Макмастер раболепно спешили по бокам, отодвигая стулья и сидящих на них гостей, Тидженс и два сконфуженных офицера замыкали шествие.

Сильвия, направляясь к миссис Уонноп, издалека протянула для рукопожатия узкую ладонь. Ясным, громким и непринужденным голосом она воскликнула –  тоже издалека, чтобы все услышали:

– Вы миссис Уонноп! Великая писательница! Я жена Кристофера Тидженса.

Миссис Уонноп близоруко сощурилась, разглядывая нависшую над ней великолепную даму.

– Жена Кристофера! –  ахнула она. –  Я непременно должна вас расцеловать за все, что он для меня сделал.

Глаза Валентайн наполнились слезами. Мать встала и положила обе руки на плечи подошедшей к ней женщины.

– Вы необыкновенная красавица. И наверняка добры.

Сильвия стояла, сдержанно улыбаясь, слегка наклонившись для поцелуя. За спинами Макмастеров, Тидженса и штабных офицеров выстроились любопытные.

Валентайн заплакала. Она почти на ощупь ретировалась к своим самоварам. Какая красавица! Никого красивей не встречала. И хорошая. Добрая. Как она наклонилась, подставив щеку бедной матушке. Она всегда будет рядом с ним. А ей, Валентайн, остается лишь боготворить Сильвию Тидженс.

Над головой вдруг раздался голос Кристофера:

– Ваша мама переживает настоящий триумф. –  Потом он со свойственной ему добродушной насмешкой добавил: –  Кажется, кому-то это спутало карты.

Они наблюдали, как Макмастер провожает юную знаменитость от забытого всеми трона к остальным гостям, столпившимся полукругом вокруг миссис Уонноп.

– Вы сегодня веселый, –  заметила Валентайн. –  У вас даже голос другой. Вам лучше?

Она старалась не смотреть на него. Прозвучал ответ:

– Можно сказать и так. Давайте поделюсь с вами радостью. Мой математический мозг слегка ожил. Я решил одну задачку.

– Миссис Тидженс, наверное, рада.

– О, математика интересует ее не больше, чем петушиные бои.

В этих словах для Валентайн словно блеснул лучик надежды: выходит, эта великолепная женщина не очень интересуется делами мужа. Но Тидженс погасил слабый луч, продолжив:

– Впрочем, неудивительно. Есть столько других занятий, в которых ей нет равных.

Тидженс начал довольно подробно рассказывать о вычислении, которое произвел за обедом. Он зашел в департамент статистики, где повздорил с лордом Инглби из Линкольна. Тидженса просили вернуться в отдел, где он работал, чтобы кое-что доделать. Он сказал –  черта с два. Он ненавидел и презирал то, чем они занимаются.

Валентайн в первый раз в жизни почти не слушала. Интересно, как Кристофер относится к тому, что у Сильвии Тидженс так много своих занятий? Валентайн ничего не знала об их отношениях. Сильвия оставалась для нее настолько таинственной персоной, что до настоящего момента она не думала о ней как о помехе. Макмастер ненавидел Сильвию. Валентайн слышала это от миссис Дюшмен давным-давно, но не знала причины. На вечерах Макмастера Сильвия никогда не появлялась, что было неудивительно. Макмастер считался холостяком, и молодой женщине из высшего общества вполне позволительно избегать холостяцких собраний, пусть даже в писательско-творческой среде. С другой стороны, Макмастер часто ужинал у Тидженсов и считался другом семьи. Сильвия также никогда не заходила к миссис Уонноп. Да и путь был неблизкий, особенно для дамы высшего света, не особенно интересующейся литературой. Никто в здравом уме не стал бы ожидать ее визита в их жалкой конуре на окраине города. Им пришлось продать почти всю приличную обстановку.

Тидженс тем временем рассказывал, что после бурного разговора с лордом Инглби (Валентайн подумала, что он зря грубит влиятельным людям) он заглянул в кабинет к Макмастеру, корпевшему над расчетами, и пригласил его на ланч. Макмастер прихватил документы с собой, и, без малейшей надежды взглянув на цифры, Тидженс неожиданно нашел решение. Ответ пришел сам собой.

Голос его был таким веселым и торжествующим, что Валентайн невольно подняла глаза. Щеки Тидженса разрумянились, волосы блестели, в голубых глазах читалась былая гордость и… немного нежности. Сердце ее запело от радости. Тидженс принадлежит ей. Она чувствовала, что он мысленно заключает ее в объятия.

Тидженс продолжил рассказ. Со вновь обретенной уверенностью он подтрунивал над Макмастером. Мол, вдвоем они запросто справятся с любым заданием. Требовалось доказать союзникам, что понесенные ими «опустошительные» потери ничтожны, чтобы отвертеться от отправки на их позиции подкреплений. Если подсчитать стоимость кирпичей, черепицы, древесины и остальных строительных материалов и слегка подправить цифры, можно доказать, что затраты на восстановительные работы сейчас не превышают затрат в мирное время. Ремонтные работы ежегодно обходятся в несколько миллионов стерлингов. Затраты на кирпичи и строительный раствор примерно одинаковы. Будь то естественная убыль или вражеская атака.

А если случайно сложить показатели обветшания за пару лет? Если не брать в расчет потерянные урожаи, застой в промышленном производстве, поврежденную технику, срубленные фруктовые деревья, сокращение добычи угля в четыре раза, а также человеческие жертвы, можно смело сказать союзникам: «Ваше нытье по поводу потерь –  полная ерунда! Вы и сами прекрасно можете усилить слабые места в обороне. Мы же отправим свои войска на Ближний Восток, в приоритетном для нас направлении».

Пусть они рано или поздно обвинят нас во лжи, зато не придется отказывать напрямую –  это всегда страшно неприятно.

Валентайн невольно отвлеклась от собственных мыслей, слушая его рассуждения.

– Вы ведь сами так не думаете? –  спросила она.

– Разумеется, нет. Просто мне нравится формулировать аргументы противника.

Она повернулась к нему на стуле. Они смотрели друг другу в глаза –  он сверху вниз, она снизу вверх. Она уже не сомневалась в его любви и знала, что он не сомневается в ее.

– Разве это не опасно? –  спросила она. –  Помогать им с аргументами?

– Нет-нет! Нисколько! Вы не знаете, какой Винни хороший. Кажется, вы всегда недооценивали Винсента Макмастера. Он скорее залезет мне в карман, чем украдет идею. Честнейший человек.

Валентайн вдруг охватило странное, очень странное чувство. Впоследствии ей казалось, что оно появилось еще до того, как она поняла, что Сильвия Тидженс смотрит на них. Жена Кристофера стояла рядом, очень прямая, с загадочной улыбкой на губах. То ли доброй, то ли злой, то ли слегка ироничной –  Валентайн не могла различить, но одно стало ясно: эта женщина знает все о чувствах Валентайн к Тидженсу и его чувствах к Валентайн. Все равно что совершать прелюбодеяние на Трафальгарской площади.

За спиной Сильвии, чуть приоткрыв рты, маячили штабные офицеры. Они ничего особенного собой не представляли, к тому же оба были довольно плохо причесаны, но, как бы там ни было, являлись самыми представительными мужчинами в данном собрании, и Сильвия прихватила их с собой.

– Кристофер! Я иду к Базилам, –  сообщила она.

– Хорошо, –  ответил Тидженс. –  Я посажу мисс Уонноп на метро, когда ей надоест это сборище, и приду забрать вас.

Сильвия, махнув длинными ресницами в сторону Валентайн Уонноп, удалилась в сопровождении не слишком бравых, несмотря на форму и алые нашивки, военных.

С этого момента Валентайн Уонноп уже не сомневалась. Сильвия Тидженс знает, что она, Валентайн, любит ее мужа безусловно и бесконечно, как и он любит ее, Валентайн. Единственное, что для нее, Валентайн, оставалось непостижимой тайной, –  как Сильвия Тидженс относится к своему мужу.

Спустя какое-то время к ее чайному столику подошла Эдит Эстель извиниться, что заметила миссис Уонноп, только когда к ней подошла Сильвия. Выразила надежду видеть миссис Уонноп чаще. Потом добавила, что в будущем миссис Уонноп вовсе не обязательно приходить в сопровождении Тидженса. К чему формальности между хорошими знакомыми?

– Послушай, Эстель, –  сказала Валентайн, –  если ты думаешь, что можно дружить с мамой, отвергнув при этом мистера Тидженса после всего, что он сделал, ты ошибаешься. Сильно ошибаешься. А мама человек влиятельный. Мне бы не хотелось, чтобы ты совершила ошибку. Например, сильно с ней поссорилась. А ссоры не избежать, если ты будешь плохо говорить про мистера Тидженса. Мама очень много знает. Не забывай, что она много лет жила по соседству с приходским домом. И язык у нее острый.

Эдит Эстель вскочила как ужаленная. Она закусила губу от досады, затем вытерла рот белоснежным платочком и прошипела:

– Ненавижу! Ненавижу его! Меня в дрожь бросает от одного его вида!

– Знаю, –  ответила Валентайн Уонноп. –  Но на твоем месте я бы это не афишировала. Навредишь своей репутации. Он хороший человек.

Эдит Эстель одарила ее долгим изучающим взглядом. Потом отошла обратно к камину. Минуло пять или даже шесть пятниц. Накануне того дня, как Валентайн сидела с Марком Тидженсом в коридоре Военного министерства, когда все гости разошлись, Эдит Эстель вновь подошла к чайному столику и ласково накрыла ладонью руку Валентайн. Настороженно проследив ее жест, Валентайн поняла –  дело плохо.

За три дня до этого, в понедельник, Валентайн в школьной форме зашла в большой магазин за спортивными принадлежностями и столкнулась с миссис Дюшмен, которая покупала цветы. Миссис Дюшмен пришла в ужас при виде костюма.

– Ты ходишь в этом по городу? –  изумилась она. –  Какой ужас!

– Хожу, –  подтвердила Валентайн. –  Когда я занимаюсь школьными делами в рабочие часы, я должна носить форму. После школы у меня иногда тоже нет времени переодеться. Зато берегу платья. Их у меня немного.

– Но ведь тебя могут увидеть! –  с отчаянием в голосе воскликнула Эдит Эстель. –  Как неосмотрительно! Разве ты не понимаешь, как это безрассудно? Ты ведь можешь встретить кого-то из пятничных гостей.

– Я часто встречаю, –  сказала Валентайн. –  Но они не удивляются. Наверное, думают, что я состою в женском вспомогательном корпусе. Это было бы очень почетно.

Миссис Дюшмен удалилась с охапкой цветов и мукой в глазах.

Сейчас у чайного столика она очень тихо произнесла:

– Дорогая, мы решили не устраивать пятничное чаепитие на следующей неделе.

Валентайн подумала было, что Эдит Эстель врет, чтобы избавиться от нее, но та продолжила:

– У нас будет небольшой прием вечером. После долгих размышлений мы решили, что настала пора объявить о нашем союзе публично. –  Она замолчала, ожидая реакции, но Валентайн ничего не сказала, и она продолжила: –  У нас как раз есть еще один повод –  я считаю, очень радостный повод. Не то чтобы мы придавали этим вещам большое значение, но Винсенту шепнули, что, может быть, в следующую пятницу… Дорогая Валентайн, ты тоже, вероятно, уже слышала.

– Нет, не слышала. Полагаю, ему присвоили орден Британской империи? Я очень рада!

– Монарх, –  сообщила миссис Дюшмен, –  счел его достойным почетного звания рыцаря.

– Что ж, очень быстрое продвижение. Несомненно, заслуженное. Он усердно работал. Поздравляю от всей души! Это будет большой помощью.

– Самое прекрасное, что звание пожаловано не просто за усердие. За особую заслугу, выделившую его… Я тебе расскажу, но пока это тайна.

– О, я знаю! –  воскликнула Валентайн. –  Он работал над расчетами, чтобы доказать, что потери на пострадавших территориях –  без учета техники, добычи угля, плодовых деревьев, урожаев, промышленного производства и так далее –  не превышают обычных годовых расходов по ремонту и восстановлению.

Миссис Дюшмен в ужасе воскликнула:

– Как ты узнала? Каким образом ты могла узнать? Это же строгий секрет! –  Она помолчала. –  Наверняка этот ужасный тип тебе сказал. Он-то откуда знает?

– Я не говорила с мистером Тидженсом с момента нашей последней встречи здесь, –  сказала Валентайн. При виде замешательства Эдит Эстель все стало понятно. Бедняга Макмастер не признался жене, что практически украл расчеты. Ему хотелось уважения от близких –  хотя бы чуть-чуть уважения. Что ж… Почему бы нет? Она знала, что Тидженс желает другу всего наилучшего. Поэтому сказала: –  О, идеи витают в воздухе. Всем известно, что правительство соперничает с главным командованием за власть. И всякий, кто помогает им в этом, достоин рыцарского звания.

Миссис Дюшмен немного успокоилась.

– Да, конечно, главное – приструнить этих ужасных военных, –  сказала она.

Поразмыслив еще какое-то время, она добавила:

– Идеи носятся в воздухе? Верно. Все, что настраивает общественное мнение против этих отвратительных мужланов, должно приветствоваться. Это всем известно. Нет, Кристофер Тидженс не мог до этого додуматься и рассказать вам. Ему бы и в голову не пришло. Он же их друг. Со всей вероятностью…

– Он ни в коем случае не является другом врагов своей страны! –  воскликнула Валентайн. –  Как и я.

У миссис Дюшмен глаза расширились от удивления.

– Как? –  вскрикнула она. –  Что ты такое говоришь? Я думала, ты за Германию.

– Нет! Вовсе нет! Я против убийства. Убийства кого бы то ни было. –  Она усилием воли успокоилась. –  Мистер Тидженс говорит, что чем больше мы мешаем союзникам, тем дольше продлится война и тем больше жизней мы потеряем. Человеческих жизней, понимаешь?

Миссис Дюшмен приняла отстраненно-снисходительный вид.

– Бедное дитя, –  сказала она. –  Никому не интересно мнение этого сломленного человека. Я бы не советовала ему высказывать на публике свои сомнительные взгляды –  он себе только навредит. Он и так приобрел дурную славу. Похоронил свою репутацию. Даже мой добросердечный муж не может больше за него заступаться.

– Он заступался? –  спросила Валентайн. –  Вряд ли в этом была нужда. Мистер Тидженс способен сам о себе позаботиться.

– Девочка моя, пожалуй, пришла пора тебе узнать худшее. Во всем Лондоне нет более скомпрометированного человека, чем Кристофер Тидженс, и мой муж поддерживает его с большим ущербом для себя. Это единственный повод для разногласий между нами.

Помолчав, она продолжила:

– Все было еще ничего, пока у него варила голова. Все говорили, что он умен, хотя я никогда этого не видела. А теперь –  до чего он довел себя пьянками и распутством? Я не сомневаюсь, что именно это причина его состояния. Скажу тебе прямо: его увольняют с государственной службы.

В этот момент Валентайн вдруг пришла внезапная мысль-озарение: эта женщина когда-то тоже была влюблена в Тидженса. Возможно, учитывая мужскую природу, даже была его любовницей. Чем еще объяснить эту неудержимую злобу? С другой стороны, она не собиралась защищать Тидженса от обвинений, под которыми не было никаких оснований.

Миссис Дюшмен продолжала с любезной высокомерностью:

– Конечно, такой человек, как Тидженс, –  да еще в таком состоянии! –  не способен разбираться в делах государственной важности. Таких, как он, категорически нельзя подпускать к командованию. Нельзя потворствовать их милитаризму. Их надо остановить. Мой муж говорит –  пусть это останется между нами, –  что таковы настроения в высших кругах. Потакание таким людям, даже когда это приносит кратковременные успехи, создает прецедент, и мой муж считает, что потеря нескольких жизней ничто по сравнению с…

Валентайн с перекошенным лицом вскочила на ноги.

– Ради всего святого! –  воскликнула она. –  Ты ведь веришь в Бога! Представь, что на кону миллионы человеческих жизней.

– Бедная девочка, –  улыбнулась миссис Дюшмен. –  Если бы ты тоже вращалась в высшем обществе, ты смотрела бы на вещи шире.

Валентайн вцепилась в спинку кресла, чтобы удержать равновесие.

– Ты тоже в них не вращаешься, –  отрезала она. –  Ради бога и ради себя самой вспомни, что ты живой человек, а не твердолобый сноб. Ты же была хорошим человеком. Ты долго поддерживала мужа.

Миссис Дюшмен откинулась в кресле.

– Дорогая, да ты с ума сошла! –  сказала она.

– Почти! –  воскликнула Валентайн. –  У меня брат в море. Любимый человек долгое время был на фронте. Это ты должна понять, даже если не понимаешь, почему нужно сходить с ума от чужих страданий. И я знаю, Эдит Эстель, что ты боишься моего мнения, иначе зачем все эти годы прибегала к уловкам и тайнам?

– Дорогая, –  быстро перебила миссис Дюшмен, –  давай не смешивать личные интересы с делами высшего порядка. Не лучше ли переменить тему?

– Хорошо! Полагаю, ты хотела объяснить, под каким предлогом ты не приглашаешь нас с мамой на свой праздник в честь получения рыцарства?

При этих словах миссис Дюшмен тоже поднялась. Провела кончиками пальцев по янтарным бусинкам ожерелья. За ее спиной сияли зеркала, люстры, золото и полировка темного дерева. Валентайн подумала, что редко видела более яркое воплощение доброты, ласковости и достоинства.

– Дорогая, я подумала, что тебе не захочется присутствовать на этом приеме. Люди будут официальные и серьезные, а у тебя, наверное, не найдется подходящего платья.

– Платье имеется, –  не удержалась Валентайн. –  Только вот на единственных чулках стрелка, но ничего, я заштопаю.

Миссис Дюшмен стояла неподвижно, и краска медленно заливала ее лицо. На красном фоне странно выделялись яркие белки глаз и почти сведенные в одну линию черные брови. Затем лицо ее тоже медленно побледнело –  теперь выделялись темно-синие глаза. Она потерла одну о другую бледные ладони, словно вытирала руки.

– Мне жаль, –  произнесла она холодно. –  Мы надеялись, что, если он уедет во Францию и при некоторых других условиях, мы сможем остаться друзьями. Но с учетом нашего теперешнего положения мы не можем покрывать… ну ты понимаешь…

– Не понимаю! –  упорствовала Валентайн.

– Возможно, мне лучше не продолжать. Мне не хотелось бы… –  возразила миссис Дюшмен.

– Нет уж, продолжай! –  воскликнула Валентайн.

– Мы собирались, –  начала старшая подруга, –  пригласить тебя на семейный ужин перед вечерним приемом, по старой дружбе –  только мы и ты. Но этот тип навязался, и ты понимаешь, что мы не можем принимать вас обоих одновременно.

– Почему нет? Я всегда рада видеть мистера Тидженса.

Миссис Дюшмен сверлила ее взглядом.

– Может быть, хватит притворяться? –  сказала она. –  Достаточно того, что твоя мать повсюду ходит с этим человеком, так еще случаются сцены, как в прошлую пятницу. Миссис Тидженс была на высоте –  героическая женщина. Но ты не имеешь права подвергать нас, твоих друзей, таким неприятностям.

– Ты имеешь в виду, что миссис Тидженс…

– Муж настаивает, чтобы я тебя пригласила. Но я не приглашу. Не приглашу, и все! Я придумала предлог с платьем. Разумеется, я одолжила бы тебе платье, но неужели он так скуп или беден, что не в состоянии прилично тебя одеть? Повторяю, при нашем положении мы не можем, просто не имеем права –  да это безумие! –  потворствовать вашей интрижке. Тем более что его жена очевидно к нам благоволит. Раз зашла однажды, возможно, посетит нас вновь.

Она помолчала и торжественно произнесла в заключение:

– Предупреждаю, в случае разрыва –  а он неизбежен, ибо какая женщина это потерпит? –  мы будем на стороне миссис Тидженс. Для нее двери всегда будут открыты.

Валентайн представилась миссис Тидженс рядом с Эстель, величественная, как жирафа рядом с эму.

– Эстель, я действительно сошла с ума? –  воскликнула она. –  Или ты лишилась рассудка? Ей-богу, я не понимаю!

– Ради бога, придержи язык, бесстыдница! Ты же родила от него ребенка, правда?

Валентайн ярко представила высокие серебряные подсвечники и темные деревянные стены приходского дома, обезумевшее лицо и растрепанные волосы Эдит Эстель.

– Нет, конечно, нет. Пойми, пожалуйста. Разумеется, нет! –  На нее вдруг накатила ужасная усталость, но она продолжила: –  Уверяю тебя, если хочешь –  умоляю! Поверь, мистер Тидженс ни разу в жизни не сказал мне ни слова о любви. Так же, как и я ему. За все время нашего знакомства мы почти не разговаривали.

Миссис Дюшмен резко сказала:

– Семь человек за последние пять недель сказали мне, что ты понесла ребенка от этого монстра, он разорен, потому что ему нужно содержать тебя, твою мать и вашего ребенка. Ты же не будешь отрицать, что у него есть ребенок, которого он прячет ото всех?

– Эстель, –  воскликнула Валентайн, –  ты не должна ко мне ревновать! Если бы ты только знала, ты не ревновала бы. Полагаю, твой неродившийся ребенок от Кристофера? Мужчины таковы… Но только не со мной! Не ревнуй ко мне, пожалуйста. Я всегда была тебе преданной подругой.

Миссис Дюшмен прохрипела сдавленным голосом:

– Чистый шантаж! Я так и знала, что до этого дойдет! Чего еще от тебя ожидать? Делай что хочешь, подлая! Но чтобы ноги твоей тут не было! Чтоб ты провалилась!

Лицо миссис Дюшмен вдруг исказилось смертельным страхом, и она метнулась в глубину комнаты. Через секунду она нежно склонялась над большой вазой с розами. Голос Винсента Макмастера произнес с порога:

– Заходи, старик! Конечно, у меня найдется десять минут. Книга где-то здесь.

Макмастер стоял рядом, потирая руки, с доброжелательным и даже почтительным видом, уставившись на нее через монокль, который сильно увеличивал ресницы, покрасневшее веко и красные прожилки.

– Валентайн! –  сказал он. –  Дорогая Валентайн, вы слышали? Мы решили объявить о наших отношениях. Золотко как раз собиралась пригласить вас на наше маленькое пиршество. И полагаю, будет еще один гость.

Эдит Эстель, все еще склоняясь над цветами, жалобно и злобно смотрела на Валентайн через плечо.

– Да! –  бодро ответила Валентайн, обращаясь к Эдит Эстель. –  Эстель меня пригласила. Я постараюсь прийти.

– Непременно приходите, –  сказал Макмастер. –  Только вы и Кристофер –  вы оба всегда были добры к нам. По старой дружбе. Вы не можете отказать.

Кристофер Тидженс, появившись в дверном проеме, медленно надвигался на нее, неуверенно протягивая руку. Поскольку они никогда раньше не здоровались за руку, проигнорировать жест было не сложно. «Непостижимо! Как же он мог!» –  подумала она. До нее дошел весь ужас создавшейся ситуации –  бедный ничтожный муж, совершенно невозмутимый любовник и Эдит Эстель, обезумевшая от ревности. Проклятье висит над этим домом. Валентайн надеялась, что Эдит Эстель заметила, как она отказала Кристоферу в рукопожатии.

Эдит Эстель, склонившись над вазой, прятала прекрасное лицо, нюхая розы, одну за другой. Она имела привычку подолгу предаваться этому занятию –  ей казалось, что она похожа на картину художника, о котором написал свою первую монографию ее муж. В этом Валентайн была с ней полностью согласна. Она пыталась объяснить Макмастеру, что по пятницам обычно очень занята. В горле сильно першило. Она знала, что больше никогда не увидит горячо любимую Эдит Эстель. А еще надеялась, что больше никогда не увидит Кристофера Тидженса –  тоже горячо любимого. Он стоял у книжной полки, большой и неуклюжий.

Макмастер последовал за ней в холл, настоятельно повторяя приглашение. Она не могла говорить. У большой, обитой железом двери он целую вечность не отпускал ее руку, жалобно глядя ей в глаза, вплотную приблизив лицо.

Вдруг он испуганно воскликнул:

– Золотко ведь не сказала? Она же не сказала?

Лицо его, испещренное красными пятнышками, исказилось тревогой, он с ужасом поглядывал на двери гостиной.

Проглотив комок в горле, Валентайн сумела выжать из себя:

– Эстель сказала мне, что она станет леди Макмастер. Я очень рада. Искренне рада за вас. Вы ведь этого хотели, правда?

От облегчения он будто разом устал и рассеянно ответил:

– Да-да, конечно. Это, разумеется, тайна. Я не хочу, чтобы он узнал раньше пятницы. Пусть эта новость останется на десерт. Его почти наверняка в субботу опять отправят на фронт. Отсылают большую партию… для решающего броска.

Тут Валентайн попыталась высвободить свою руку, уже не слушая, что говорил Макмастер. Что-то про маленькое торжество и как это для него важно. Что-то еще, совершенно неуместное, вроде «тихо-мирно посидим». В глазах стоял туман –  то ли ее, то ли его глаза застили слезы.

– Вы… вы добрый человек… –  проговорила она.

В большом каменном холле висели длинные японские полотна, блеклые в тусклом мигающем свете.

– Поверьте мне, –  воскликнул он, –  я никогда не покину… –  он вновь покосился на двери гостиной, –  вас обеих. Никогда не оставлю вас обеих, –  повторил он.

Потом Макмастер отпустил ее руку, и она оказалась за порогом дома на каменной лестнице. Огромная тяжелая дверь захлопнулась за ней, и сырой воздух будто толкнул ее в спину, вниз по ступеням.

Сообщение Марка Тидженса, что его отец все-таки сдержал давнее обещание обеспечить миссис Уонноп в достаточной степени, чтобы она могла остаток жизни посвятить литературе более постоянного характера, решило все проблемы Валентайн Уонноп, кроме одной. Оставшаяся проблема, приняв весьма четкие очертания, оказалась огромной.

Всю неделю Валентайн бродила в странном оцепенении, четко осознавая лишь одно –  ей нечего делать в пятницу. С этой мыслью она обводила глазами ряд девочек в шерстяных жакетах и мужских черных галстуках; бежала на трамвай; покупала сушеную рыбу и рыбные консервы, составляющие основу их с матерью рациона; мыла посуду после ужина; требовала жилищного агента починить ванную; корпела над неразборчивыми буквами материнской рукописи. Осознание было и радостным, и грустным, оно не оставляло ее ни на минуту. Наверное, так себя чувствует человек, получивший возможность отдохнуть, потому что его уволили с тяжелой, но любимой работы. Ей теперь нечего делать по пятницам.

Или как будто у нее отобрали недочитанный роман, и она никогда не узнает концовки. То есть она знает сюжет –  удачливый и смелый портной расколдовал принцессу –  гадкого утенка –  и женился, они жили долго и счастливо, и похоронили их в Вестминстерском аббатстве или с пышной церемонией в собственных владениях под рыдания верных вассалов. А вот нашли ли они желанную синюю датскую плитку для ванной комнаты? Этого ей никогда не узнать. Подобные мелочи из чужой жизни составляли огромную часть ее собственной.

Но это не все, чего она лишилась. Со стороны могло показаться, что в их с Тидженсом отношениях ничего не происходит, но в глубине ее души –  боже, сколько всего произошло! Произошло под влиянием двух женщин. До сцены с миссис Дюшмен на свете не было девушки, менее заинтересованной вопросами любви и секса, чем Валентайн. Виной тому были месяцы работы прислугой, которые познакомили ее с этой стороной жизни, сорвав завесу тайны и начисто лишив девичьих иллюзий.

Ее моральные принципы в вопросах сексуальности были не слишком устойчивыми, она сама это сознавала. Валентайн, как представительница «прогрессивной» молодежи, вслед за товарищами утверждала, что мораль и этика в этих вопросах совершенно лишние. Находясь, как большинство молодых людей того времени, под влиянием прогрессивных вдохновителей и скандальных авторов, она называла себя сторонницей сексуальной свободы –  разумеется, без вульгарности. Так было еще до признаний миссис Дюшмен. А вообще, Валентайн крайне мало задумывалась об этом вопросе.

А задумавшись хорошенько, наверняка признала бы, что презирает сексуальную невоздержанность и считает, что целомудрие следует нести по жизни бережно, как яйцо в ложке. Отец, более мудрый, чем могло показаться с первого взгляда, учил ее восхищаться атлетизмом, и она знала, что хорошая физическая форма требует целомудрия, трезвости, чистоплотности и прочих качеств, которые можно объединить термином «самоотречение». Пожив в Илинге в качестве служанки, она лишь укрепилась в своих идеалах, что было неудивительно в этой компании: молодой хозяин бросил даму в интересном положении, хоть и обещал жениться; пьяница-повариха в зависимости от степени опьянения сыпала комментариями от сочувственных до предельно непристойных. Таким образом, человечество разделилось для Валентайн на возвышенные натуры и просто «материал для кладбищ», ни на что не годный при жизни. К возвышенным она относила людей, которые открыто пропагандировали сексуальную свободу, при этом свято храня целомудрие. Она понимала, что даже светлые души иногда отступают от высоких идеалов, становясь высокомерными Эгериями[71]; но таких, как Мэри Уолстонкрафт, миссис Тейлор и Джордж Элиот, она не принимала всерьез, считая надменными моралистками. А вообще, будучи человеком здоровым и постоянно занятым делом, Валентайн привыкла относиться ко всей этой любовной суете либо с юмором, либо с равнодушием.

Однако столкновение лицом к лицу с сексуальными потребностями Эгерии высшего света оказалось для Валентайн суровым испытанием. Миссис Дюшмен, сдержанная, целомудренная и грациозная, показала оборотную сторону своей натуры –  вульгарную и гораздо более грубую в выражениях, чем пьяная повариха. Как она поносила своего любовника! Называла его «тупицей» и «скотиной» –  каждым словом раня нежную душу Валентайн, словно с каждым новым ругательством рушились ее внутренние опоры. В ту ночь она с трудом дошла до дома из приходской усадьбы.

Что случилось с ребенком, Валентайн так и не узнала. На следующий день миссис Дюшмен, как всегда, была грациозна, учтива и спокойна. Они никогда больше не обсуждали события той ночи. В душе Валентайн Уонноп появился страшный темный угол, куда она старалась не заглядывать. Среди множества противоречивых чувств искрой мелькало подозрение: а вдруг это Тидженс –  любовник ее подруги? Ведь если сопоставить факты… Миссис Дюшмен была в ее представлении возвышенной натурой, и Тидженс тоже. Тем не менее миссис Дюшмен оказалась грязной распутницей.

Чего тогда ждать от Тидженса –  он вообще мужчина, а у мужчин сексуальные потребности выше. Ум Валентайн отказывался вмещать в себя эту мысль.

Винсент Макмастер своим присутствием отнюдь не развеивал страхи –  ей казалось, что такого человека, как Макмастер, почти неизбежно должны предать женщина или друг. Он будто был создан для этого. Потому что, призналась она себе однажды, какая женщина –  если, конечно, у нее есть выбор и возможность (а у миссис Дюшмен возможностей было полно), –  предпочтет объятия этого засохшего гриба мужественным рукам Тидженса? Таково было ее мнение. Смутное подозрение со временем укрепилось и даже немного улеглось в голове, когда миссис Дюшмен стала именовать Тидженса тупицей и скотиной –  теми же словами, которыми награждала отца своего неродившегося ребенка.

Однако в то же время это означало, что Тидженс бросил миссис Дюшмен, а раз он бросил миссис Дюшмен, он свободен для отношений с ней, Валентайн Уонноп. Разумеется, мысль эта была низменной, но она возникла сама собой, помимо ее воли, и грела ее изнутри. Потом началась война, и муки совести утихли –  начало военных действий и неизбежный уход возлюбленного на фронт заставили ее сдаться, признав в себе простое физическое влечение. Ничего другого не оставалось перед лицом ужасов и потерь того времени. Не было другого спасения от постоянных мучительных мыслей об ужасных страданиях, которые постигнут и ее любимого. Не было!

Она сдалась. Она ждала от него слова или взгляда, чтобы воссоединиться. Она пропала. Целомудрие –  ньяплю! Как и все остальное.

О физической стороне дела у Валентайн не было представления. В былые времена, стоило ей оказаться рядом с Тидженсом в одной комнате или даже просто узнать, что он приедет, она весь день напевала себе под нос, всем телом ощущая приятное щекочущее тепло. Она где-то прочла, что алкоголь гонит кровь по поверхностным сосудам тела, вызывая ощущение тепла. Валентайн никогда не пила алкоголь в достаточном количестве, чтобы добиться эффекта, но решила, что именно так и ощущается любовь, –  и большего не просила.

Но в последние дни ее обуревали куда более сильные ощущения. Стоило Тидженсу приблизиться, ее начинало неумолимо тянуть к нему, как тянет вниз, когда стоишь на краю пропасти. Кровь бешено пульсировала в венах под влиянием неизведанных природных сил. Так управляет приливами луна.

Однажды она уже почувствовала этот порыв –  всего на долю секунды, после долгой поездки теплой летней ночью. Сейчас чувство преследовало ее во сне и наяву, гнало с постели. Ночи напролет простаивала она у открытого окна, глядя, как растворяются в серости утра звезды. Ее то переполняла радость, то сотрясали рыдания, то больно сжималось сердце.

Их долгий разговор с Тидженсом в роскошно обставленной гостиной Макмастера представлялся ей бурной любовной сценой. Это было два года назад –  с тех пор он успел побывать на войне. И опять уходил. В тот день она узнала, что такое любовное признание. Это импульс, теплая волна, мурашки по коже. Никто из них не произнес «любовь», но каждым сказанным словом они признавались друг другу в чувстве, как соловей весенней песней.

Каждое слово, произнесенное им в роскошной гостиной Макмастера, было звеном любовной речи. Дело даже не в том, что он «лишь ей одной в целом свете» –  он так и сказал! –  открыл свои сомнения, тревоги и страхи. Каждое слово, исходящее из его уст и летящее к ней в тот чарующий миг, было наполнено страстью. Скажи он: «Пойдем со мной», она пошла бы за ним на край света, скажи: «Надежды нет», ощутила бы полную безысходность. Поскольку он не сказал ни того ни другого, она услышала: «Таковы обстоятельства, будем жить, как они говорят». И еще услышала, что он, как и она, не то чтобы ангел, но стремится к свету. В тот момент она была на грани. Предложи он ей стать своей любовницей, она не раздумывая согласилась бы. Они и вправду стояли на краю пропасти.

Его воздержанность не только укрепляла ее склонность к целомудрию, но также возвращала ей видение мира –  полного добродетельных устремлений. Какое-то время после того разговора Валентайн опять мурлыкала себе под нос, потому что сама душа ее пела. Образ Тидженса вновь стал чист и прекрасен. Последние месяцы за обеденным столом в их конуре в Бедфорд-Парк она смотрела на него так же восхищенно, как когда-то за более блистательным столом в приходском доме. Рана, невольно нанесенная ей миссис Дюшмен, затянулась. Валентайн даже подумала, что безумные речи миссис Дюшмен в ту ночь –  следствие страха, не больше. Одним словом, Валентайн Уонноп вновь обрела уверенность, и мир ее опять стал простым и ясным.

Однако вспышка миссис Дюшмен, произошедшая неделю назад, возродила старые подозрения. Миссис Дюшмен по-прежнему внушала Валентайн глубокое уважение. Она никак не могла считать свою Эдит Эстель лицемеркой. Ведь она почти сделала успешного человека из этого бедняги Макмастера –  разве это не достижение? А еще не помещала душевнобольного мужа в больницу –  это вообще подвиг. Оба поступка однозначно заслуживали уважения. Валентайн знала, что Эдит Эстель по-настоящему ценит красоту, благоразумие и вежливость. Она ничуть не лицемерила, говоря об Аталанте и целомудрии.

Но в сильных личностях, как это видела Валентайн, всегда присутствует двойственность: сдержанные и серьезные испанцы срывают горло на бычьих боях, разумная и серьезная машинистка находит утешение в бульварных романах, а Эдит Эстель должна была изменить мужу и бранить любовника, как портовая торговка. Откуда берутся святые? Они борются с собой, и их лучшая сторона побеждает.

После прощальной сцены с Эдит Эстель все опять стало с ног на голову, и старые сомнения вернулись. Как могла сдержанная Эдит Эстель, рассуждала Валентайн, опуститься до нелепых обвинений в адрес Тидженса (вплоть до разврата и пьянства), а также до безумной клеветы в адрес самой Валентайн? Не иначе как под влиянием сильной страсти, вероятно, ревности. Это было единственным объяснением. Поразмыслив, как ей казалось, здраво, Валентайн почти полностью уверилась, что ее возлюбленный, отчаявшись добиться и слишком уважая ее саму, удовлетворил свои естественные мужские потребности с миссис Дюшмен, которая, очевидно, была этому только рада. Всю неделю Валентайн то принимала эту мысль, то отвергала. А к четвергу все стало неважно. Любимый покидал ее, войне не было конца, впереди простиралась нескончаемая череда забот и испытаний. Когда жить так безумно тяжело, разве столь уж важно, кто кому изменил? В четверг случились еще два события, на первый взгляд незначительные, но сильно пошатнувшие ее равновесие. Брат объявил, что приедет в увольнение домой на несколько дней, и Валентайн с ужасом поняла, что ей придется находиться в обществе человека, громогласно и грубо поносящего все, во что верил и за что собирался отдать жизнь Тидженс. Кроме того, она будет вынуждена сопровождать его на пьяные пирушки, мысленно отсчитывая минуты, приближающие Тидженса к страшной встрече с врагом на передовой. В дополнение ее матери поступил на зависть хорошо оплачиваемый заказ от одной из самых скандальных воскресных газет на серию громких статей о превратностях войны. Валентайн всегда была против пустой траты драгоценного материнского времени, но они отчаянно нуждались в деньгах –  особенно в связи со скорым приездом Эдварда. Времени, пожалуй, уйдет не так уж много, а обещанные газетой шестьдесят фунтов сильно облегчили бы их жизнь на несколько месяцев.

Однако Тидженс, обычно правая рука миссис Уонноп в таких вопросах, вдруг заупрямился. Он открыто высмеял, что было на него не похоже, как утверждала миссис Уонноп, темы, предложенные для двух первых статей –  «детей войны» и тот факт, что немцы вынуждены есть трупы собственных погибших.

– Это недостойно пера порядочного писателя, –  заявил он.

Число незаконнорожденных почти не увеличилось с начала войны, а в немецком языке существует два отдельных слова для обозначения человеческого трупа и туши лошади или другого домашнего скота, что доказывает безосновательность слухов.

– Больше не хочу об этом слышать! –  сказал Тидженс.

По поводу трупов Валентайн была с ним согласна, а насчет «детей войны» сохраняла гибкость взглядов. Если нет «детей войны», то им никак не повредит, если про них напишут, если есть –  возможно, даже пойдет на пользу. А вот матери точно нужны деньги –  этот довод пусть и не слишком благородный, но самый важный.

Оставалось упрашивать Тидженса, ибо Валентайн знала, что миссис Уонноп просто необходима его поддержка, хотя бы моральная. Если он не одобрит статью, пусть даже не слишком искренне, она откажется от работы и потеряет газету с приличными гонорарами. Утром в пятницу миссис Уонноп получила запрос от швейцарского журнала написать статью об историческом событии, связанном с восстановлением мира после Ватерлоо. Заплатят ничтожно мало, но издание вполне приличное, и миссис Уонноп попросила Валентайн позвонить Тидженсу –  как обычно в таких случаях, чтобы уточнить, до или после Ватерлоо вырабатывались условия мира на Венском конгрессе.

Валентайн набрала номер, как делала сотни раз, с огромной радостью предвкушая, может быть, в последний раз услышать голос Тидженса. На звонок ответили, Валентайн передала два сообщения –  про Венский конгресс и про детей войны. В ответ услышала следующее:

– Дорогая девушка, держались бы вы подальше. У моего мужа уже есть любовница –  миссис Дюшмен. Мне только вас не хватало.

Голос был механическим, лишенным человеческого тепла, он просто одно за другим произносил жестокие слова, будто нанося удары.

Видимо, какая-то часть Валентайн, ей самой неизвестная, давно ждала именно этих слов, потому что она будто со стороны услышала свой ответ, совершенно спокойный и невозмутимый:

– Вы, вероятно, приняли меня за кого-то другого. Будьте добры, передайте мистеру Тидженсу перезвонить миссис Уонноп, когда ему будет удобно.

Холодный голос произнес:

– Мой муж будет в Военном министерстве в четверть пятого. Там и поговорите о ваших «детях войны». Но советую оставить его в покое.

Трубку повесили.

Валентайн занялась обычными делами. Она слышала о виде кедрового ореха, очень дешевом и очень питательном или, по крайней мере, сытном. В их теперешнем положении они ценили каждый пенни, а также чувство сытости, поэтому она обошла в поисках заветных орехов несколько магазинов. Когда она с покупкой вернулась в их конуру, Эдвард уже был там. Он выглядел довольно подавленно. Принес с собой кусок мяса –  часть отпускного пайка. Чистил свою матросскую форму перед джазовой вечеринкой, куда собирался вечером повести сестру.

– Там наверняка будет куча пацифистов-отказников, тебе понравится, –  аргументировал он.

Валентайн поставила мясо –  дар небесный, хоть и немного жилистый, –  тушиться в овощном рагу. Поднялась к себе печатать.

Она размышляла о жене Тидженса. До этого момента Валентайн почти совсем о ней не думала. Сильвия казалась ей нереальным, таинственным, почти мифическим существом. Сияющая и величавая, как прекрасный олень. Она оказалась жестокой. Должно быть, исполнена злобы по отношению к самому Тидженсу, иначе не стала бы раскрывать его личные тайны первой встречной. Ведь она не могла, даже если удачно делала вид, наверняка знать, с кем разговаривает. Так не делают. С другой стороны, подставила щеку для поцелуя миссис Уонноп. Очень мило. Так тоже не делают. Тем утром телефон звонил несколько раз. Валентайн предоставляла матери брать трубку.

Затем надо было приготовить ужин –  на это ушло три четверти часа. Было приятно наконец на славу накормить мать –  рагу получилось густое, усиленное фасолью. Сама она есть не могла, но этого, к счастью, никто не заметил. Мама сказала, что Тидженс еще не звонил –  нехорошо с его стороны.

– Что, немцы еще не убили этого увальня? –  вмешался Эдвард. –  Ах да, его пристроили в безопасное местечко.

Валентайн с ужасом поглядывала на телефон на комоде, он мог позвонить в любой момент. Эдвард продолжал рассказывать смешные истории о том, как они подшучивали над младшими офицерами на тральщике. Миссис Уонноп внимала вежливо, но отстраненно, как увещеваниям коммивояжера. Эдвард пожелал свежего пива и извлек из кармана монету в два шиллинга. Он, похоже, сильно огрубел. Хотя, возможно, так только казалось. В те времена все очень огрубели –  по крайней мере снаружи.

С большим кувшином она отправилась в разливной отдел ближайшего паба –  чего раньше ей делать не приходилось. Даже в Илинге хозяйка не позволяла посылать ее в паб –  поварихе приходилось ходить за пивом к ужину самой или просить, чтобы его доставили на дом. Возможно, хозяйка лучше следила за домом, чем думала Валентайн, это была добрая женщина, но очень слабая здоровьем, почти весь день проводившая в постели.

При мысли об Эдит Эстель в объятиях Тидженса Валентайн охватывала жгучая ревность. Разве миссис Дюшмен недостаточно ее верного евнуха? Миссис Тидженс сказала: «Миссис Дюшмен его любовница», она не сказала «была». А вдруг она и сейчас с ним?

Занятая своими мыслями, Валентайн даже не волновалась, покупая пиво в разливном отделе. Оказалось, этот отдел ничем не отличался от других, разве что запахом пива и древесной стружки.

Нужно сказать: «Четверть галлона лучшего горького пива», и толстый вежливый продавец с маслянистыми волосами и в белом фартуке возьмет деньги и наполнит кувшин. Ничего особенного. Но как грубо Эдит Эстель обзывала Тидженса! Целая шапка пены, не расплескать бы по дороге… Между прочим, это еще одно доказательство. Некоторые женщины обзывают бывших любовников, и чем глубже были чувства, тем сильнее ярость. Вот оно, «post coitum triste». Печаль, о которой говорил несчастный Дюшмен.

Брат Эдвард долго и неразборчиво рассуждал сам с собой, где лучше встретиться с сестрой в половине восьмого, чтобы хорошенько отметить побывку. Она нервно ловила в его речи названия ресторанов. Потом он, радостно и слегка пошатываясь –  четверть галлона многовато для парня, сошедшего с минного тральщика, где совсем нет выпивки, –  заявил, что они встретятся в семь двадцать на Хай-стрит и пойдут в паб, а потом отправятся танцевать. В клуб. «Боже мой, –  вдруг подумала Валентайн, –  а вдруг Тидженс меня позовет? Разделить с ним последнюю ночь. Ведь он мог бы. Сейчас все огрубели –  снаружи».

Брат вывалился из дома, хлопнув дверью так, что черепица на крыше их ветхой конуры встала дыбом, а потом легла обратно.

Валентайн, поднявшись к себе, стала перебирать свой гардероб. Она никак не могла сосредоточиться, кидая платья на кровать как простые тряпки. Внизу бешено звонил телефон. Она услышала радостный голос матери:

– Ах, это вы!

Захлопнув дверь, она с шумом выдвигала и задвигала ящики комода. Голос снизу доносился неразборчиво. Затем стал громче, мама что-то спросила. Затем она расслышала: «Не втягивать ее в неприятности? Да, конечно!» Затем опять что-то неразборчивое и наконец:

– Валентайн! Валентайн! Спускайся! Разве ты не хочешь поговорить с Кристофером? Валентайн!

Затем с новой силой:

– Валентайн! Валентайн! Валентайн!

Как будто она комнатная собачка. Слава небесам, нижняя ступенька заскрипела. Значит, миссис Уонноп повесила трубку.

– Спускайся! Мне нужно кое-что рассказать! –  кричала миссис Уонноп снизу. –  Наш дорогой мальчик спас меня. Он всегда меня спасает. Что я буду без него делать?

«Спасает других, но не смог спасти себя», –  грустно подумала Валентайн.

Валентайн схватила свою школьную фетровую шляпку, решив, что не будет ради него наряжаться. Пусть принимает ее как есть! Спасти себя он не смог. Зато имеет успех у женщин. Он тоже загрубел. Возможно, только снаружи. Она сбежала вниз по ступеням.

Мать удалилась в маленькую гостиную –  три на три метра, с трехметровым, слишком высоким для крохотной комнатки потолком. В гостиной стоял диван с подушками. Возможно, голова Валентайн опустится на эти подушки. Если он проводит ее домой. Поздней ночью.

– Чудесный человек! –  говорила мама. –  Подал идею для статьи про «детей войны». Если Томми порядочный, он не захочет оставлять девушку в беде, а если нет –  рискнет, потому что это может быть его последним шансом.

«Это послание для меня. Какой из двух вариантов мне подходит?» –  подумала Валентайн, машинально поправляя подушки.

– Он передавал привет. Как им, должно быть, гордилась мать! –  воскликнула миссис Уонноп и удалилась в свой крошечный, как мышиная норка, кабинет.

Валентайн бежала по разбитым плиткам садовой дорожки, на ходу придерживая на голове фетровую шляпку. Она посмотрела на часы –  два сорок пять, если она хочет добраться до Военного министерства к четырем пятнадцати (шестнадцати пятнадцати, как сейчас говорят), надо идти быстро. Пять миль до Уайтхолла. Пять обратно. И неизвестно еще, что ее там ждет. Потом две с половиной мили до Хай-стрит, где надо быть к половине… двадцати? Двенадцать с половиной миль за меньше чем пять часов. Потом еще три часа танцевать. И успеть переодеться до ужина. Да, тут нужна хорошая спортивная подготовка.

«Что ж, я в прекрасной форме», –  с горечью подумала она, представив ряды девушек в синих свитерах с мужскими галстуками. Поддержание у них спортивной формы сделало невероятно спортивной ее саму. Ей подумалось: сколько из этих девушек еще до конца года заведут любовника? Сейчас август. Хотя, возможно, ни одна. Благодаря ее, Валентайн, урокам.

«Ах, была бы я женщиной более легкого поведения, с мягким телом и пышной грудью. И благоухала бы духами».

Однако ни Сильвия Тидженс, ни Эстель Дюшмен не отличались мягкостью. Духами они, правда, иногда пахли. Однако вряд ли согласились бы отшагать двенадцать миль, чтобы сэкономить несколько пенсов, а потом еще танцевать всю ночь. А она –  пожалуйста! Все потому, что в хорошей спортивной форме. Может быть, как раз это его и останавливает. Она, наверное, излучает трезвость, целомудрие и воздержанность, и он, как порядочный Томми, отправляясь на смерть, не хочет оставлять девушку в беде. Но ведь Тидженс, как выяснилось, настоящий бабник. Интересно, откуда она набралась таких слов?

На скудном августовском солнце мимо проносились серые ряды домов. Когда сильно задумаешься, время летит быстрее –  вот газетный киоск на углу, а вот уже коробки с луком у продуктового магазина на следующем перекрестке.

Она подошла к Кенсингтонским садам с севера, оставив позади захудалые лавки. Теперь ее окружали бутафорские на вид аллеи, газоны и ручейки. Люди, прогуливающиеся по ненатуральной траве, тоже были бутафорскими. Не настоящими. Пастеризованными –  вот правильное слово! Как обезжиренное молоко, лишенное витаминов. Если она сэкономит несколько пенсов на транспорте, получится приличная сумма, чтобы вложить в наглую или сочувствующую руку таксиста, когда тот поможет довести брата до дверей конуры. Эдвард будет мертвецки пьян. На такси у нее пятнадцать шиллингов. Если дать несколько пенсов сверху, получится щедро. Какой день впереди! Некоторые дни длиннее жизни.

Она скорее умрет, чем позволит Тидженсу заплатить за такси.

Интересно, почему? Один таксист довез их с Эдвардом до самого Чизика и отказался брать с нее деньги. Валентайн тогда ничуть не обиделась. Она все же заплатила, но не оскорбилась предложением. Добросердечный малый растрогался при виде подвыпившего морячка и его миловидной сестрицы –  может быть, он и не поверил, что она его сестра. Тидженс тоже добросердечный. Какая, в сущности, разница? А что будет потом? Мама спит как убитая. Брат пьян до беспамятства. Час ночи. Тидженс ей не откажет. Темнота. Подушки. Валентайн вспомнила, что взбила их перед уходом. Подсознательно. Темнота. Беспробудно спящая мать и пьяный брат. Ужасно! Как все это отвратительно! История в духе Илинга. После такого можно смело считать себя удобрением для кладбищ. Кто она, Валентайн Уонноп? Ну допустим, дочь своих отца и матери. А помимо этого? Ничтожество!

Адмиралтейство наверняка уже шлет телеграммы. А брат пока дома, потихоньку пьянеет и ругает правительство. Мигающие сигналы радиопередач над холодными морями временно его не касаются. Пока она бежала к пешеходному островку, автобус проехал в сантиметре от нее, буквально задев ее юбку. Возможно, так было бы лучше. Но у нее не хватит смелости.

Она разглядывала упорядоченные в алфавитном порядке списки погибших под зеленым навесом, которым обычно накрывают птичьи кормушки. Сердце ее остановилось. А раньше она просто задыхалась. Кажется, она сходит с ума. Или умирает? Повсюду смерть. Не только смерть –  ожидание. Осознание, что скоро ты расстанешься с жизнью. В один миг ты здесь, и вот тебя уже нет. Каково это? Она, кажется, уже поняла. Ей тоже предстоит расставание. В этот миг он рядом, а в следующий… Она взволнованно дышала. Вдруг он не придет?

И вдруг –  Тидженс, на фоне унылых каменных стен. Валентайн, подбежав к нему, заговорила с яростью. Столько смертей! Это все он виноват. Он и ему подобные. Оказалось, у Тидженса был брат. Более смуглый, чем Тидженс. Он тоже, без сомнения, виноват. Но Тидженс! Тидженс! Невозмутимо смотрел ей прямо в глаза. Как такое возможно? Как в песне: «Ясный взор твой, светлый ум, милые уста…»[72]. Светлый ум немного помутился. Уста? Конечно, милые. Что касается взора… Вряд ли он смотрел бы на нее так, если бы не…

Она решительно схватила его за рукав –  он ей сейчас нужнее, чем смуглому брату, –  судя по одежде, даже не военному. Она должна была задать ему вопрос. Ответь он: «Да, все это правда», она сказала бы: «Возьмите меня тоже. Чем я хуже их? Пусть у меня тоже будет ребенок». Валентайн хотела ребенка. Готова была обрушить лавину доводов. Слова уже вертелись на языке. Затуманенный ум и покорное тело. Это про нее!

Тидженс смотрел поверх ее головы, на карнизы каменных зданий. Она тотчас стала прежней Валентайн Уонноп, ему не понадобилось говорить ни единого слова. Зачем? Разве слова могут доказать очевидную невиновность или усилить и без того сильное чувство? Он мог бы с тем же успехом перечислять названия железнодорожных станций. Его глаза, ясное лицо, расслабленные плечи –  вот что его оправдало.

– Разумеется, нет! Я считал, что вы меня лучше знаете, –  сказал он сердито и резко.

Это было самое прекрасное признание в любви, которое она могла себе представить. Тидженс отмахнулся от нее, как от мухи. Слава богу, он, кажется, вовсе не слушал.

Она была прежней Валентайн. «Чик-чирик!» –  пели зяблики. Колосья высокой травы касались ее юбки. Ум был ясным, а тело сильным. Оставался один вопрос –  как Сильвия Тидженс относится к мужу? Вернее сказать, хорошо ли она к нему относится? Внутри у Валентайн все улеглось, как будто сняли с огня кастрюлю. Как у Россетти. «Стихли воды в час вечерний»…[73] Впрочем, это все глупости. Светило солнце, и у Тидженса оказался очень милый брат. Он мог его спасти. Транспорт! Какое чудесное, оказывается, слово! Ее охватило теплое чувство, будто это был ее собственный брат –  лучший на свете. И как он похож на Тидженса –  они как будто сделаны по одной выкройке из разного материала. И все же он совсем другой. Ее переполняла благодарность к одному брату, который столько для нее сделал, и к другому, который не сделал ничего.

Порой судьба бывает необыкновенно благосклонна. Поднимаясь по ступеням, она услышала благословенное слово «транспорт». Марк мило, по-семейному, сказал: «Мы пристроим Кристофера в транспортную службу». Транспорт войскового звена –  о существовании других служб Валентайн даже не слышала. Это тоже показалось ей добрым знаком. У их поденщицы, не умеющей читать и писать, был сын –  сержант линейного полка.

«У меня хорошие новости, хоть я и устал как собака, –  писал он матери. –  Я заслужил медаль за безупречную службу. Поэтому меня назначили старшим сержантом, и я теперь отдохну в транспортной службе. Самое теплое местечко во всем этом чертовом балагане».

Валентайн читала письмо среди немытой посуды и тараканов. Вслух! Она ненавидела все, что касалось фронта, но что поделаешь –  надо было проявить милосердие. Пришлось читать. Теперь же она благодарила бога. Сержант успокаивал мать, просто и откровенно описывая свои будни: он распределял лошадей и повозки для нарядов на работы, следил за порядком в конюшнях.

«А еще наш командир – заядлый рыбак. Где бы мы ни встали, всегда расчистит участок от травы, огородит столбиками, и не приведи господь ступить туда ногой! Он там часами тренируется забрасывать удочку на форель и лосося. Так что ты за меня не волнуйся –  говорю же, тут теплое местечко», –  с торжеством закончил письмо сержант.

И вот она, Валентайн Уонноп, чинно сидит на твердой скамье у стены –  типичная представительница среднего класса, точнее, его верхушки (Уоннопы принадлежали к старинному, хоть и обедневшему роду). Волны посетителей катятся от входной двери, разбиваясь о стойку приемной. За стойкой стоят два дежурных: один всегда приветливый, другой вечно недовольный. Рядом с Валентайн сидит ее новоиспеченный родственник –  искоса поглядывает бульдожьими глазами, смущенно вертит в руках зонт, всячески пытаясь добиться ее расположения. Она не понимала, почему Марк Тидженс так мил с ней, но у нее было чувство, что скоро она узнает причину.

Ее занимала интересная, почти математически точная закономерность. Сейчас она приличная англичанка среднего класса: синий свитер, фетровая шляпка, черный шелковый галстук и состоятельная матушка. Ни одной неподобающей мысли в голове. И возлюбленный ее безупречно чист. А еще десять, даже пять минут назад она была… Она уже плохо помнила кем. А он! Даже слово подобрать трудно. Просто быком-осеменителем! Сейчас, протяни он к ней руку, она отпрянет, как от огня. Но ведь он не протянет.

Все правильно и в то же время нелепо. Они словно на детских качелях: когда один касается земли ногами, другой зависает в воздухе. Так и есть! Жаль, нет времени додумать аналогию. Но ведь и вправду похоже. Один на земле, другой в воздухе –  всегда на противоположных концах, никогда не вместе.

Марк говорил, все быстрее вертя зонт:

– Итак, ежегодный доход вашей матери составит пятьсот фунтов.

Новость вмиг наполнила Валентайн спокойствием, хотя, в общем, ничуть не удивила. Этого можно было ожидать. Мистер Тидженс-старший –  честный человек, и он много лет назад дал обещание. Пока он был жив, ее талантливая матушка неустанно продвигала политические взгляды мистера Тидженса, работая в его газете. Он должен был ей отплатить. Что и сделал. Без излишеств –  как порядочный и разумный человек.

Марк Тидженс, склонившись, протягивал Валентайн листок бумаги.

– Мистер Рикардо? –  обратился к нему подошедший коридорный.

– Он ушел, –  ответил Марк и продолжил: –  Ваш брат… получит деньги позже. Когда станет костоправом. Там хватит, чтобы обзавестись неплохой частной практикой.

Марк хмуро глядел на нее, нервно покусывая ручку зонта.

– Теперь по поводу вас. Две-три сотни. В год, разумеется. Доход –  в вашем распоряжении. –  Он вновь замялся. –  Боюсь только, Кристоферу это не понравится. Он меня убьет. Лично я для вас не пожалел бы… ничего, –  Марк сделал широкий жест рукой, обрисовывающий золотые горы. –  Я знаю, вы не дадите ему сбиться с пути. Только вы и можете ему помочь, бедняге.

– Убьет вас? –  удивилась Валентайн. –  Но почему?

– Ну, ходят слухи… Конечно же, лживые.

– Ему про вас что-то наговорили? Может быть, из-за раздела наследства?

– Нет, совсем наоборот.

– Значит, слухи о нем! –  воскликнула Валентайн. –  И обо мне!

– Только вы не сомневайтесь, пожалуйста, –  волновался Марк. –  Я вам верю.

Он вдруг перешел на поэтический слог:

– Вы чище утренней росы, мисс Уонноп. –  Глаза его вылезли из орбит, как у попавшей на сушу рыбы. Он вертел шеей в тугом воротничке. –  Умоляю вас, не обращайте внимания на… на его жену. Она ему не подходит. Влюблена в него до чертиков. Но совершенно не подходит. Вы единственная, кто… –  Марк едва сдерживал слезы.

Валентайн вдруг пришло в голову, что она уже потеряла слишком много времени в этом гиблом месте. Домой придется ехать на поезде. Это еще пять пенсов. Хотя какая теперь разница? У мамы будет пятьсот фунтов в год. Сколько это раз по пять пенсов?

Марк тем временем, повеселев, продолжал:

– Итак, вашей матушке выделено пятьсот фунтов в год. Как вы думаете, этого хватит на отбивные для Кристофера? Доход –  в вашем распоряжении, а капитал после ее смерти –  полностью ваш по праву наследования. –  Лицо его светилось надеждой.

Этот разговор все расставил для Валентайн на свои места. Теперь она поняла, что означала фраза миссис Дюшмен: «В нашем положении… мы не можем потворствовать…»

Эдит Эстель была совершенно права. Нельзя было этого от нее ожидать. Она столько вложила, чтобы казаться порядочной и безупречной. Нельзя требовать от друзей жертвовать ради тебя жизнью. На подобное безумие способен только Тидженс.

Она сказала Марку:

– Кажется, весь мир сговорился –  свести нас вместе.

– Кристофер заслужил свое кресло у камина, баранью отбивную и даже стаканчик хорошего рома, –  с воодушевлением подхватил Марк. –  Черт подери! Да вы просто созданы для него! Чего же удивляться, что люди вас сводят? Им больше ничего не остается. Если бы вы не существовали, пришлось бы вас выдумать. Как Данте с этой, как ее? Беатриче! Есть такие пары.

– Словно тисками. Сводят вместе. Непреодолимо. Разве мы не сопротивлялись давлению?

Лицо Марка исказилось паникой, глаза опять стали вылезать из орбит.

– Вы же на меня не обижаетесь? –  прошептал он хрипло. –  Я не хотел оказать ему медвежью услугу.

Кристофер Тидженс в потрепанном мундире цвета хаки –  жена испортила его лучшую форму –  внезапно вырос за спиной, пока Валентайн была повернута к Марку. Он вышел из-за кафедры и приблизился к их скамье:

– Пойдемте! Пора уходить отсюда.

«Откуда отсюда? –  подумала Валентайн. –  И куда?»

Они двинулись вниз по лестнице, братья шли по обе стороны от нее в полушаге позади, будто она была важной персоной или заключенной. Тем же порядком процессия достигла арки и на выходе остановилась. Поверх ее головы братья обменялись неразборчивыми, но дружелюбными репликами. Они пересекли Уайтхолл, где совсем недавно автобус задел ее юбку, в несколько приемов, пережидая поток машин на пешеходных островках. Под аркой, в величественном обрамлении камня и гравия, братья остановились, повернувшись друг к другу лицом.

– Руки пожимать не будем? –  хмыкнул Марк.

– Нет, зачем? –  откликнулся Кристофер.

– Ой, пожмите, пожалуйста, –  не выдержала Валентайн.

Что-то вещали радиопередатчики. В одном из баров Пикадилли пил ее брат. Люди все больше грубели –  снаружи, а не внутри.

– На твоем месте я подумал бы, –  сказал Марк. –  Тебя могут убить. Тогда ты умрешь с мыслью, что не подал брату руки на прощанье.

– Пожалуй… –  ответил Кристофер.

Валентайн растрогала эта суровая северная нежность, а Тидженс вдруг крепко ухватил ее под локоть. Они прошли мимо лебедей. Или это были утки? Она уже не помнила. И сели на скамью, кажется, под ивой. Он произнес, слегка задыхаясь, как выброшенная на сушу рыба:

– Я хочу провести эту ночь с вами. Я уезжаю завтра в восемь тридцать с вокзала Ватерлоо. Вы согласны?

– Да! –  ответила Валентайн. –  Подъезжайте к клубу «N» около двенадцати. Надо будет проводить брата домой. Он будет пьян.

Ей хотелось сказать: «О, дорогой мой! Я так этого ждала!», но сказала она следующее:

– Я взбила подушки.

«Что же я такое ляпнула? –  тут же ужаснулась она. –  Все равно что ветчина в кладовой в синей чашке. Никакой нежности».

Она шла по красиво выложенной дорожке, огороженной низкими заборчиками, и горько плакала. Старый бродяга с красными слезящимися глазами и седой редеющей бородой, лежа на траве, с любопытством поглядывал на нее. Он воображал себя единоличным хозяином парка.

«Вот бабы!» –  презрительно фыркнул он про себя, злобно сплюнув. Потом изрек в пустоту загадочное:

– Тут уж каждому свое.

Тидженс вошел в тяжелую дверь, и она медленно закрылась за ним в темноте. Предательский шепот скользнул вверх по каменной лестнице. Звук его раздражал. Когда закрываешь тяжелую дверь в замкнутом пространстве, она как бы вталкивает в дом поток воздуха, отчего и слышится нелепый таинственный шепот. Не о чем шептать, он просто возвращается вечером домой. Хотя скорее утром. Сейчас, должно быть, половина четвертого. Значит, позади почти вся ночь –  точнее, три четверти ночи –  невероятные до последней минуты.

Тидженс, наугад пристроив трость на дубовый сундук, пробрался сквозь плотный бархатный мрак и нащупал холодную (средь каменных стен всегда было холодно) дверную ручку столовой для завтрака.

Три бледно мерцающих прямоугольника, пересеченные черными тенями крыш и дымоходов. Ровно девять шагов по толстому ворсистому ковру до кресла с округлой спинкой у крайнего левого окна. Он рухнул в кресло, которое сразу же приняло его форму. Наверное, никогда не было на земле человека более усталого и одинокого, чем он. На другом конце комнаты зашуршало что-то живое; перед ним мерцали новые прямоугольники –  зеркала, отражающие свет. Звук, без сомнения, издавал кот Колтон. Или другое живое существо. Возможно, Сильвия дождалась, чтобы взглянуть на него по возвращении. Вполне может быть. Хотя и это неважно.

На минуту мысли его словно вовсе остановились. Он смертельно устал.

Затем в голове стали всплывать строки: «И шорох пены в гальке обнаженной…»[74], «на зыбких рубежах земли»…[75]

– Чушь! –  резко сказал он вслух.

Первая цитата из стихотворения «Пляж Кале» либо «Дуврские пески», а поэт… Кажется, Арнольд… с усами. В ближайшие сутки он увидит и пляж, и пески. Хотя нет! Отправление с Ватерлоо –  значит, Саутгемптон и Гавр. Вторая, кажется, принадлежит этому мерзкому типу, «герою скромной монографии» Макмастера –  о, как давно это было! Перед внутренним взором Тидженса встала стопка лакированных чемоданов, цветная розово-голубая фотография Булонских песков, разложенные листы «скромной монографии». Как же давно это было. Он услышал собственный голос, уверенный, громкий и высокомерный. Он заявил тогда в купе поезда:

– Я за моногамию и целомудрие. И за то, чтобы не кричать об этом на всех углах. Конечно, если настоящий мужчина желает женщину –  за чем дело стало? Только не надо об этом распространяться.

Собственный голос донесся до Тидженса, как из телефонной трубки, с другого конца провода. Очень длинного провода. Длиной в десять лет.

Если настоящий мужчина желает женщину… Черта с два! Все не так просто. За прошедшие десять лет он пришел к выводу, что порядочный Томми… Две цитаты прозвучали в голове, наслаиваясь друг на друга, как партии в фуге: «мне б соблазнять невинных дев»[76] и «бок о бок стоя, протяну я руку»[77].

Черт их всех побери! Наврал, мерзавец! Мы даже за руки не подержались. Не обменялись рукопожатием. Я вообще до нее не дотронулся. Ни разу! Я не любитель рукопожатий. Мне хватает кивка. При встрече и при прощании. Это, знаете ли, по-английски. Ах да, она обняла меня за плечи. Тогда, на обочине. Мы едва знали друг друга. Я тогда еще удивился. Что ж, теперь мы наверстали упущенное. Даже не так. Оправдали ожидания. Как метко подметила Сильвия –  еще в тот момент, когда умирала мать.

Должно быть, всему виной был пьяный брат. Какая-то часть Тидженса была в этом уверена. Невозможно соблазнить невинную деву посреди Кенсингтон-Хай-стрит, когда вы в два часа ночи ведете под руки пьяного матроса, едва держащегося на ногах.

В какой-то момент парень вырвался и с неожиданной прытью побежал по пустынной мостовой. Догнали его под деревьями, чернеющими в темноте, он стоял рядом с застывшим на посту полицейским и в академической манере вещал:

– На вас, ребята, держится старушка Англия! Вы охраняете мир в наших домах. Спасаете нас от порочных излишеств.

С Тидженсом он всегда разговаривал по-другому –  как матрос. Демонстрировал загрубевшую оболочку.

Словно у него было две личности. Раза два-три он говорил:

– Почему ты ее не целуешь? Она красивая, правда? Ты ж, черт тебя дери, солдат! Значит, все девушки твои. Верно говорю, брат?

Даже в этот момент они не знали, что последует дальше. Жизнь иногда жестока. Наконец, поймали четырехколесный кеб. Пьяный брат после долгих споров все же уселся рядом с возницей. Бледное и осунувшееся личико Валентайн Тидженс видел только в профиль, потому что она смотрела прямо перед собой. Поговорить было невозможно. Кеб мотало из стороны в сторону, а иногда дергало со страшной силой, когда парень перехватывал у кучера поводья. Старик, кажется, был не против, но когда они наконец проводили дебошира в темный дом, пришлось отдать вознице все содержимое карманов.

«Дурак снаружи –  девица внутри»[78], –  вертелось в голове у Тидженса.

– Вот, кажется, и все, –  сказал он в прихожей, глядя на ее жалобное лицо.

С дивана раздался храп –  оглушительный и нелепый, будто рев невиданного зверя в темноте. Тидженс развернулся и пошел по дорожке, она догнала его.

– Это было бы… неловко, –  сказал он.

– Да, ужасно неловко. Нехорошо. И стыдно, –  подхватила она.

– Если я вернусь…

Она торопливо перебила:

– Когда вы вернетесь. Навсегда. О, я не знаю… Может быть, нам все-таки? Я готова. Я на все готова ради вас.

Он немного помолчал.

– Нет, точно не здесь. Мы с вами не такие люди. Это не для нас.

– Да, верно, –  быстро сказала она. –  Не для нас. Каждому свое, верно? А как прием у Эстель? Удался?

Прием у Макмастеров был важен для них обоих.

– Ах да, –  ответил Тидженс, –  они объявили. Во всеуслышание. Был даже герцог Рагли. Сильвия его привела. Сильвия иногда по-дружески приносит пользу. Президент какого-то там совета. Главный судья из Бельгии и, конечно, Клодин Сэндбах. Как скромно сообщили мне оба золотка на прощанье, ожидалось двести семьдесят человек –  все сливки общества. И мистер Рагглз, разумеется. Да… Они теперь знатные люди. Мне там не место.

– И мне тоже! –  воскликнула Валентайн. –  Но я рада.

Возникали неловкие паузы –  им как будто не хватало пьяного матроса; они привыкли к нему за длинную, очень длинную ночь.

– Хо-хо, куряш! –  рявкнул пьяный братец. И через пару минут снова: –  Хо-хо, куряш!

Кажется, что-то на венгерском.

– Было восхитительно видеть Винсента рядом с герцогом, –  продолжил Тидженс. –  Он показал Рагли свою книгу. Не слишком уместно для… своего рода свадьбы. Но Рагли тут ни при чем. И Винсент ничуть не заискивал. Даже объяснил герцогу, что такое «колофон». Первый раз в жизни поправил вышестоящего. Вот что значит титул. Они с Рагли почти родственники. Кузен матери Сильвии Тидженс –  куда уж ближе. Ведь Сильвия Тидженс –  жена лучшего друга Макмастера. Сильвия будет навещать их в скромном поместье в графстве Суррей. Ну а мы с вами… «Но, может быть, не меньше служит тот высокой воле, кто стоит и ждет»[79].

– Дом, наверное, выглядел прелестно, –  сказала она.

– Прелестно… –  отозвался Кристофер. –  Они вывесили в столовой на темных дубовых стенах все картины этого… ужасного… которые раньше висели в кабинете приходского дома. Полный набор грудей, сосков, губ и гранатов. Высокие серебряные подсвечники, конечно. Помните серебряные подсвечники и темный дуб?

– О, дорогой мой, не надо, –  сказала она.

Он коснулся козырька фуражки сложенными перчатками в знак прощания.

– Забудем сегодняшний разговор, –  сказал он.

– Возьмите записку! –  воскликнула Валентайн. –  Я попросила еврейскую девочку написать на идише: «Да благословит и сохранит вас бог, где бы вы ни были».

Тидженс спрятал записку в нагрудный карман.

– Она будет моим оберегом, –  сказал он. –  Я буду носить ее с собой.

– Если стереть из памяти наш разговор… наверное, было бы легче. Когда мы последний раз были вдвоем, ваша бедная матушка умирала.

– Вы помните! И вы уже тогда… И если бы я не уехал в Лобшайд…

– Уже тогда. И с первого взгляда.

– И я, с первой минуты. Знаете… Как будто посреди бескрайней пустыни я вдруг наткнулся на бурлящий источник. Неиссякаемый и чистый. Вы, наверное, не понимаете.

– Еще как понимаю! –  воскликнула она.

Перед их взорами возникли коротко остриженные поля, холмы, утлые лодочки и шхуна из Архангельска с обвалившейся мачтой.

– С первой минуты, –  повторил Тидженс.

– Если бы можно было стереть из памяти, –  вздохнула она.

– Можно, –  сказал он, вдруг почувствовав себя уверенным и сильным. –  Просто вырежем кусок –  с четырех пятидесяти восьми (когда я, посмотрев на часы, сказал вам это, а вы согласились) до настоящего момента. Вырежем кусок и соединим концы. Это возможно. Так делают хирурги в некоторых случаях –  вырезают большой сегмент кишечника и зашивают. Кажется, при колите.

– Я не хочу вырезать, –  передумала Валентайн. –  Это же было первое признание.

– Нет, я признавался каждым словом, с самого начала.

– Значит, вы тоже это чувствовали! –  воскликнула она. –  Нас сводило вместе, будто тисками. Мы не смогли бы увернуться.

– Клянусь богом! Все именно так.

Он вдруг увидел плакучую иву в Сент-Джеймсском парке. На часах четыре пятьдесят девять. Он только что произнес фразу: «Я хочу провести эту ночь с вами». Она удалялась, утирая слезы. Слева журчал фонтан. Неиссякаемый и чистый.

Тут, как назло, появился мистер Рагглз. Он не спеша прогуливался вдоль озера, помахивая изогнутой тростью; невероятно блестящий цилиндр был дерзко сдвинут набок; длинные полы сюртука хлопали при ходьбе, поднимая пыль; пенсне ослепительно поблескивало на солнце, привлекая сорок.

– Увидимся за ужином в клубе? –  спросил он, подойдя.

– Нет, я ушел из клуба, –  ответил Тидженс.

Рагглз затараторил, раздуваясь от волнения и все больше походя на голубя:

– Но мы созвали экстренное собрание! Собрание комитета. Комитет решил послать вам письмо. С просьбой пересмотреть….

– Да-да, –  сказал Тидженс, –  я сегодня же попрошу отменить мою заявку. А завтра подам ее снова.

Рагглз, на секунду расслабившись, нахохлился вновь.

– Послушайте! –  прошипел он. –  Так нельзя обращаться с клубом! Ни разу за всю историю! Это же оскорбление!

– Оно и есть, –  подтвердил Тидженс. –  Джентльмен не может принадлежать к клубу, в комитете которого состоят некоторые личности.

Довольно низкий голос Рагглза вдруг стал писклявым.

– Ну знаете ли, –  почти пропел он.

– Я не злопамятен, –  сказал Тидженс. –  Просто сыт по горло вашими сплетнями.

– Мы не… –  начал было Рагглз.

Лицо его стало пурпурным, затем алым, а потом сиреневатым. Он стоял, понурившись, изучая ботинки Тидженса.

– Ну что ж… –  наконец выдавил он. –  Увидимся у Макмастера. Рыцарское звание –  прекрасный повод. Достойный джентльмен!

Так Тидженс впервые услышал о титуле Макмастера –  тем утром он не заглянул в список почетных наград в газете. Позже, ужиная наедине с сэром Винсентом и леди Макмастер, он заметил на стене фотографию, которая должна была появиться в завтрашней прессе, –  монарх награждает Макмастера, которого почти не видно из-за монаршей спины. Эдит Эстель объясняла, что награду присвоили за заслугу в одном важном государственном деле. Макмастер смущенно шикал на жену, и Тидженсу стало ясно, о каком деле идет речь и то, что бедняга Макмастер не признался Эдит Эстель, что заслуга была не его. Тидженс, как и его возлюбленная, не стал спорить. Пусть Винсент получит хоть немного признания –  вокруг него одни ходячие памятники. И все же… Хотя Макмастер остаток вечера метался между знатными гостями и Тидженсом, по-собачьи преданно заглядывая ему в глаза, и Тидженс знал, что Макмастер, не меньше женщин, горюет и волнуется по поводу его повторной отправки во Францию, он так и не смог встретиться с ним взглядом. Ему было стыдно за друга. Стыдно первый раз в жизни.

Когда Тидженс тихонько выскользнул из гостиной, уходя на встречу со своей судьбой, Макмастер, буквально растолкав гостей, пробрался следом и догнал его внизу.

– Подожди! –  тяжело дыша, сказал он. –  Не уходи. Я хочу…

Макмастер испуганно и жалобно посмотрел наверх –  не увязалась ли за ними леди Макмастер? Он грустно потупился, черная бородка встопорщилась.

– Позволь мне объяснить… Насчет чертова титула…

Тидженс похлопал его по плечу. Макмастер стоял ступенькой выше, поэтому они были почти одного роста.

– Все хорошо, старина! –  сказал он и добавил искренне: –  Мы столько всего пережили, что не поссоримся из-за ерунды. Я очень рад за тебя.

– А Валентайн не пришла, –  прошептал Макмастер. –  Боже мой! Если бы я знал…

– Ничего, –  утешил его Тидженс. –  У нее другие планы. А я иду развеяться.

Макмастер смотрел недоверчиво и тоскливо, ухватившись за скользкие от сырости каменные перила.

– Передай ей… –  начал он. –  Боже мой! Тебя же могут убить! Умоляю тебя! Умоляю тебя –  поверь! Я… как зеницу ока…

Искоса взглянув на Макмастера, Тидженс увидел, что глаза его полны слез. Они долго стояли, рассматривая каменные ступени. Потом Макмастер сказал:

– Что ж…

– Что ж, –  повторил Тидженс, по-прежнему не в силах взглянуть на Макмастера и кожей ощущая его жалобный пристальный взгляд.

«Будто сбегаю через черный ход, –  подумал Тидженс. –  Как же нелепо не взглянуть в лицо другу, которого видишь в последний раз».

«Клянусь богом, –  яростно сказал он себе, вернувшись мыслями к стоявшей перед ним девушке, –  я больше не буду сбегать через черный ход. Я должен ей сказать. Будь я проклят, если хотя бы не попробую».

Валентайн прижимала к глазам платок.

– Вечно я плачу, –  сказала она.

Неиссякаемый бурлящий источник…

Он оглянулся по сторонам. Ему почудилось, что мимо шел Рагглз или какой-то еще генерал со вставной челюстью. Улица с пыльными кустами по бокам была пуста и тиха. Валентайн смотрела на него. Он не знал, как долго уже молчит; забыл, где находится; его влекло к ней с непреодолимой силой.

– Что ж, –  произнес он наконец.

Она отступила.

– Я не буду смотреть вам вслед. Это плохая примета. Но я никогда… никогда не вырежу из памяти то, что вы сказали.

Она скрылась за дверью.

Он гадал, что именно она не вырежет из памяти. Как он предложил ей стать его любовницей?

На полпути Тидженса подобрал армейский грузовик.

– Версия: 1.0.1