Иллюстрации на переплете lukhl

© Одувалова А.С., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Ника

– Она избалована, капризна и упряма.

Отец выглядит слишком серьезным и, кажется, повторяет эту нелестную характеристику далеко не в первый раз. Мне на миг становится стыдно за свое, безусловно, недостойное поведение. Но всего лишь на миг. Потому как стыдиться тогда, когда бессовестно подглядываешь за отцом в щель двери и подслушиваешь важный разговор, несколько лицемерно. За подслушивание мне не стыдно. Должна же я знать, о чем идет речь. Впрочем, я предполагаю! И мне очень сильно это не нравится.

– Все понимаю. – Голос мужской, низкий и отстраненный. Словно говорившему совершенно не интересно.

Жаль, с такого ракурса видно только краешек дубового стола и рукав черной водолазки говорящего.

– Мне хочется, чтобы ты помнил о моих условиях. Единственное, что прошу, – не спать с моей дочерью и сделать так, чтобы ей ничего не угрожало.

Даже так! Теперь папочка решает, с кем мне спать, а с кем нет! Щеки вспыхивают то ли от злости, то ли из-за того, что собственный отец думает о моей сексуальной жизни больше, чем я сама.

Я едва успеваю отскочить в сторону, когда дверь распахивается и отец выходит из кабинета. Я даже не думаю скрываться и на возмущенный взгляд не реагирую. Папа грозно хмурит брови, открывает рот, намереваясь что-то сказать, но не успевает, так как за ним следом выходит Он.

И он решил, что я буду спать с этим? Мужик пугает. Одним видом. Если бы я встретила такого ночью в клубе, пожалуй, даже сбежать не смогла, потому что на меня напал бы ступор.

Простая черная водолазка с высоким воротником. Кажется, она осталась с тех пор, когда ее обладатель был изрядно крупнее. Худощавое тело, очертания которого не сильно разберешь под свободной тканью, и пугающая физиономия. Короткие, стриженные ежиком волосы, щетина, и на ее фоне – выделяющийся светлым росчерком шрам, уродующий щеку и рассекающий уголок губы.

Воистину папа, видимо, считает, что я нахожусь в том возрасте, когда любой представитель сильного пола вызывает единственное желание: запрыгнуть к нему в койку! Да таких нужно обходить десятой дорогой! И этого он собирается приставить меня охранять? Этак я ночью от страха пи`саться начну!

Мужчина изучает меня с ленивым интересом, и от холодного пронзительного взгляда между лопаток пробегает холодок. Я боюсь и испытываю еще какое-то странное чувство. Не хочу находиться рядом с ним! Мне казалось, что с охранником клиент должен чувствовать себя как минимум спокойно и удобно. Но с этим типом?

– Ты издеваешься, да? – спрашиваю у отца. – Скажи, пожалуйста, где и в какой помойке ты его откопал?

– Побольше уважения, Ника! – рычит отец, я даже подпрыгиваю от неожиданности. На меня он голос повышает крайне редко. После того как умерла мама, я – единственный луч света в его жизни. – Марк – офицер в отставке, и он видел такое, что тебе даже не снилось, – уже спокойнее замечает он.

Даже так? Мне дают не комнатную собачку, приученную рычать на незнакомцев, а выловили настоящего волка. Интересно, он вилку-то с ножом умеет держать? Или их там не учат таким тонкостям? Впрочем, какая разница, обедать с ним в ресторане я точно не собираюсь.

– Мне не нужен твой цепной пес, – мило улыбнувшись, припечатываю я. – Да, произошедшее с Лизой – трагедия. – Мой голос дрожит, и на глазах выступают слезы. Приходится сделать глубокий вдох, чтобы загнать их обратно. – Но это не значит ровным счетом ничего. Я не буду таскаться по сомнительным заведениям. Да, мы сглупили. Да, она сглупила сильнее, чем я. Да, мы гонялись за острыми ощущениями. Поймали. Хватит на всю оставшуюся жизнь!

– Не спорь. Я все решил. Марк будет тебя сопровождать везде. Точка. Станешь выпендриваться – применит силу. Даже наручники, если понадобится. Я ясно выразился?

– Я сейчас еду на похороны лучшей подруги, и сторожевые псы мне без надобности!

– Вероника, он едет с тобой! Точка.

– В таком виде?

– Не переживайте, Вероника Валерьевна! – Голос тихий, от него внутри начинает все вибрировать. – Я переоденусь.

Мне кажется, или он надо мной ржет? Впрочем, может быть, это шрам придает его лицу такое слегка насмешливое выражение.

– Рожу тоже переоденешь? – огрызаюсь я, разворачиваюсь и мчусь к себе в комнату.

Замираю на секундочку и, удостоверившись, что отец поднимается следом, с чувством ударяю дверью о косяк. Пусть знает – я оскорблена.

Марк

– Тронешь ее хоть пальцем, а тем более еще каким-нибудь местом – убью. – Самбурский говорит это таким тоном, что вопросов не возникает: он не шутит. – Она у меня девочка красивая. Капризная и избалованная, но невинная. Пусть тебя не обманывает ее поведение. Ника может корчить из себя все что угодно, но трахать ее будет только законный муж. А ты, при всем моем уважении, на эту роль не тянешь.

– Так, может, стоит нанять кого-то постарше, чтобы наверняка? – Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри я напряжен, как пружина. Зря я сюда пришел.

– То есть себе ты не доверяешь?

– Речь не обо мне, а о вас. Доверяете ли вы мне. Если нет, то какой смысл пробовать сотрудничать?

– Меня просила твоя мать. – Самбурский вздыхает. – Ей я отказать не могу – это раз. Я знал твоего отца, я обязан ему жизнью и на своем пути не встречал более честного и преданного человека. Правда, тут вопрос, теми ли я путями хожу. Он не мог воспитать своих сыновей иначе. Мудаки – они, знаешь ли, растут в наших кругах. Им бы я Нику не доверил. И все эти элитные охранные агентства… Прости, но там воспитывают эскортников. Мне это не подходит, мне нужен человек, на которого я могу положиться. Я ответил на твой вопрос?

– Вполне.

– Тогда жду от тебя ответной любезности.

– Я услышал ваши требования. – Я киваю. – А также отдаю себе отчет, что я совсем не тот типаж, который может зацепить молоденькую богатую девчонку. Неужели вы сами не видите?

Самбурский смотрит на мою недовольную, небритую физиономию. Я прекрасно знаю, что он видит. Одну щеку рассекает шрам. Он же задевает уголок губы. Взгляд спускается к глухому вороту водолазки, но даже над ним виднеется пара шрамов. Следы на мне везде, но людям обычно хватает и этого.

Валерий Иванович читал досье и знает: меня буквально собрали по кускам. Я не сидел бы перед ним, если бы не мать. Не только потому, что не пришел бы устраиваться на работу телохранителем к взбалмошной малолетке, просто не выжил бы. На мне уже поставили крест.

Не знаю, что связывает мою мать с Самбурским, но когда она впервые за двадцать пять лет дала о себе знать и просила помощи, он не отказал. Деньги и связи помогли выкарабкаться, но внешность стала, прямо скажем, специфической.

Самбурский морщится, закончив изучение, и выдает вердикт. Не такой, как я ждал, но в целом верный.

– А черт этих баб поймет, что им надо?

Обсудив условия, выходим в коридор, где с ходу натыкаемся на блондинку. Холеная и жутко злая, смотрит волком, хамит, прицельно ударяя словами в самые больные места, и гордо уходит. Какие-то три минуты, а я снова в аду.

Мой наниматель морщится и пожимает плечами, словно извиняясь и сообщая: «Ну а я что говорил?» Но ничего, прорвемся.

Это сложнее, чем я думал. Нет, я никогда не был красавцем. Да и не имел привычки изучать свое отражение в зеркале. Мужик как мужик. Две руки, две ноги, военная форма – девчонки клевали.

После госпиталя все меняется. Меняюсь я сам… и не только внешне. Серьезное ранение ломает. Я не придал бы значения шрамам, если бы мог заниматься привычным делом и дальше. Сейчас все заслуги остались в прошлом, а имеющиеся навыки совершенно не нужны в мирной жизни.

Я соглашаюсь на эту работу только потому, что просит мать, пытаясь вытащить меня из скорлупы. Я не хочу этого, но понимаю: нужно или сдохнуть, или продолжать жить. Жаль, никто не сказал, что это будет так сложно.

В глазах дерзкой блондиночки застыл ужас. Не страх, а брезгливый ужас. И это, оказывается, неприятно.

Именно под этим надменным взглядом голубых глаз я в полной мере осознаю собственное ничтожество. У меня даже одежды нормальной нет. Водолазка – и та от Игоря, младшего брата, а он двухметровый здоровяк. Есть несколько комплектов формы, которую я теперь не имею права носить, и старые вещи. Рубашки с воротником, открывающим шею, майки с коротким рукавом.

Но если нимфу пугает шрам на щеке и небритая физиономия, что с ней случится, если позволить разглядеть больше? Люди предпочитали делать вид, что войны нет, а если и есть, то где-то далеко, и следов она не оставляет.

Валерий Иванович говорит, что гардероб – его забота. Определенный круг, определенные требования и необходимость одеваться за чей-то счет тоже бьют под дых. Мне всю жизнь внушали, что солдат – расходный. И почему-то не объяснили, что делать, если на войне ты стал не нужен, но чудом остался жив.

Ника

– В самом-то деле! Он издевается? Ну хочет нанять охранника, так почему все это нужно делать у меня за спиной? Нельзя посоветоваться? Придумать вариант, который устроит обе стороны? – бурчу я, стаскивая домашнее платье. – Зачем приглашать этого? Чтобы все друзья разбежались в ужасе? Неужели нет других вариантов!

Злость кипит внутри и очень хочет вырваться наружу. Но я пока не знаю, как дать ей выход. Не мебель же крушить. Присаживаюсь на кровать и закрываю глаза, проваливаясь в воспоминания.

Позавчера, вечер

Каблук ломается, и я бегу, спотыкаясь и залетая в лужи до середины щиколотки. Дыхание сбивается, и я не знаю, что будет хуже: если мерзавцы меня догонят или если отец узнает, что я снова сбежала после назначенного им комендантского часа. В общем-то, если меня догонят эти психи, отец точно узнает, где проводит ночь его дочурка. Очень плохо! Просто отвратительно!

До припаркованной за углом машины остается совсем чуть-чуть. Я дергаю дверь, вваливаюсь на водительское сиденье, тут же завожу мотор и блокирую двери. Теперь в безопасности. Ушла. Все же Лизка – тварь! Вытащила меня в этот гадюшник – кто только надумал назвать его ночным клубом? – и свалила с официантом! Ладно бы с кем! Она потащила себе в постель разносчика бокалов и бросила меня одну в потной и обдолбанной толпе пьяных уродов!

Ладно, я тоже нетрезва. Пара бокалов вискаря дома, пара коктейлей тут. В голове до сих пор шумит. Не знаю, от выпитого или от похотливых взглядов тех парней. Они подвалили ко мне в центре зала и активно делали вид, будто мы уже знакомы. Сочли меня более пьяной, чем на самом деле. Это забавляло. До той поры, пока они не решили, что я должна непременно поехать с ними скоротать вечер.

Поначалу вылазки в такие сомнительные места будоражат. Кровь играет, и в ней скачет адреналин. Но потом… Потом границы размываются. Знакомства – опаснее, клубы – подозрительнее. И вот сегодня Лизка бросила меня и свалила, а я еле сбежала! В отличие от нее, я не готова спать с первым встречным. Я вообще не готова ни с кем спать. Только вот она этого не понимает.

– Зачем лишать себя удовольствия? – передразниваю ее и даю по газам.

Прикрываю глаза, стараясь отвлечься и не вспоминать, как меня прижимали к потному телу. Прогоняю из памяти сжимающиеся руки на талии, упирающееся в спину чье-то достоинство. Нет! К демонам такие развлечения!

Домой в таком виде ехать нельзя, поэтому я поступаю как обычно: втапливаю газ посильнее и мчусь на побережье. Несколько часов, проведенных наедине с природой, выветривают хмель. Я успокаиваюсь и возвращаюсь домой.

Как же я ошибаюсь, рассчитывая, что получится вернуться тихо и незаметно, как обычно! У дома меня уже ждут. Несколько полицейских машин, люди и взбешенный отец в домашнем халате! Это особенно тревожит. Он даже в столовую спускается в деловом костюме. Сильнее него меня пугает заплаканная мать Лизы.

– Ты? Где? Была? – спрашивает отец отрывисто, едва я вываливаюсь из новенького блестящего «Лексуса».

В скоплении людей я с неудовольствием осознаю, что, вообще-то, так и не протрезвела. Колготки порваны, волосы растрепаны, а на одной туфле не хватает шестнадцатисантиметровой шпильки. Красавица, ничего не скажешь. Папина гордость. Ладно хоть травку сегодня не курила… Или курила? Черт, какая же каша в голове!

– Я… я…

Папе я ответить не успела.

– Ника-а-а-а, – кидается ко мне с рыданиями Маргарита Игоревна. – Мою Лизоньку… мою девочку убили!

Случившееся с Лизой ужасает. Я перепугалась и до сих пор не могу отойти. Но это глупая случайность! Она просто пошла с гребаным извращенцем, и он ее убил. С чего отец решил, что и меня ждет такая же участь?

Я подвергалась гораздо большей опасности, пока с подругой было все хорошо. В конце концов, именно она всегда была инициатором таких развлечений. Лиза любила адреналин и пощекотать себе нервы, а я шла у нее на поводу. И я лукавила, когда называла Лизу лучшей подругой. Она была скорее приятельницей, с которой хорошо, хоть и опасно тусоваться. Поэтому и скорблю меньше, чем следовало бы. Хотя кто придумал определять меру скорби?

Сажусь перед зеркалом и три раза выдыхаю. Наношу широкой кисточкой румяна на бледные скулы. Пусть решают что угодно! Я не намерена сдаваться. Похороны Лизы будут походить на светский раут. В наших кругах из любого мероприятия устраивают показ мод и тусовку.

Меня это злит. Я должна думать о смерти Лизы перед ее похоронами, а не о том, какие туфли надеть: от Джимми Чу или Кристиана Лабутена, чтобы они соответствовали дресс-коду; в них можно было долго стоять и не сдохнуть; ну и чтобы в таких не притащилось полкладбища.

Останавливаюсь на строгих черных лодочках на шестнадцатисантиметровой шпильке. Матовая кожа как нельзя лучше соответствует случаю. Платье доставили еще утром. Строгий силуэт, тяжелый черный бархат. Подол чуть ниже колена и воротник-лодочка. Из украшений – лишь нить черного жемчуга. На волосах – шляпка с вуалью. И обязательно – кружевные перчатки выше локтя.

Я замираю перед зеркалом, и на глазах снова выступают слезы. Во мне нет ничего настоящего. Идеально уложенные светлые локоны, безукоризненно сидящие вещи – все фальшь. Даже на похоронах мы должны играть в светское общество, где нет места настоящим чувствам. Все бесит. А охранник, который потащится со мной и будет отвлекать внимание от гроба с подругой, – особенно. Все будут пялиться на меня и его колоритную рожу, а не на Лизу. А сегодня последний день, когда она может побыть в центре внимания.

Нужно ехать одной. К тому же Павлик обещал заскочить. После смерти Лизы мы сблизились, а нравился он мне еще с прошлого года. Мы неплохо зажигали на выпускном, но потом что-то не сложилось. То ли я была слишком гордой и не сделала шаг навстречу, то ли он был обычным балованным мудаком. Но кто в нашей тусовке не такой? У меня тоже характер не ангельский. Паша нравится мне до сих пор.

Беру высоченные шпильки и выхожу на балкон. Спускаться по пожарной лестнице мне не привыкать.

Лучше выйти через черный ход, чем скандалить и доказывать свое право жить самостоятельно, без страшных, как моя смерть, надсмотрщиков.

В узком платье перелезать через перила на лестницу неудобно. Я подтягиваю подол повыше и, аккуратно спустившись по ступеням, прыгаю на землю, чтобы… тут же угодить в чьи-то сильные объятия.

– Тихо! – слышу около уха и почему-то подчиняюсь хриплому, угрожающему голосу.

Не ору. Аккуратно разворачиваюсь, все еще сжимая в руках туфли, и смотрю в отстраненно-холодные зеленые глаза своего телохранителя. Вот какого дьявола он здесь делает? Неужели так необходимо мне мешать? Даже побрился, мерзавец!

– Ты! – задыхаюсь от возмущения, с неудовольствием отмечая, что, в отличие от взгляда, руки у него обжигающе-горячие. – Что ты здесь делаешь?

– Охраняю. – Он пожимает плечами и отступает. Видимо, понимает, что я не кинусь в дебри сада, петляя, словно перепуганный заяц.

Я действительно не собираюсь убегать. Это глупо. А вот кинуть в охранника туфлей очень хочется.

Он действительно переоделся. И это не дешевая одежда, которая сидит так, будто ее сняли с чужого плеча. Я чувствую папочкин вкус. Он это спонсировал. Он у меня может.

Снова водолазка, закрывающая шею, тоже черная. Правильно: мы ведь едем на похороны; графитовый костюм, гладко выбритое лицо, черная короткая стрижка и шрамы, как напоминание о том, кто он.

Ветеран. Военный, мать его, кто-то там в отставке.

Пожалуй, он мог бы быть симпатичным. В другой жизни. Сейчас же он просто пугает. А шрамы… Они довершают образ. Сильнее их пугают только глаза.

Костюм на нем сидит хорошо, даже слишком хорошо. Подчеркивает военную выправку, разворот плеч. Только вот рубашка ему пошла бы больше. К чему эта ложная скромность? Да, точно, рубашка.

– Я хочу, чтобы ты носил рубашки, – говорю, прежде чем успеваю подумать, и испытываю минутный стыд.

Но… А что? Меня же представили как вздорную девицу со склочным характером? Он знал, на что шел, пусть терпит. Это первый мой каприз в череде многих.

– Это невозможно, – отзывается он и поворачивается ко мне спиной. – Пойдемте, машина у входа. Нам стоит поторопиться, в это время в городе могут быть пробки. А опаздывать на похороны нехорошо.

– За мной заедут. Ты сейчас не нужен, – стараюсь ответить как можно тверже.

– Если вы о парне на красном «Ягуаре», то он уже поскандалил у ворот с охраной и уехал. Ваш отец выдал на этот счет распоряжения. Теперь вам можно ездить только со мной.

– Он совсем потерял края? – возмущаюсь я и получаю холодный ответ:

– Это вы сами у него спросите.

– Не думаешь же ты, что я пущу тебя за рычаг управления своей девочки?

– Не думаю. – Он даже не поворачивается. – Но теперь у нас мальчик, и управляю им я.

– Да че за дела такие?! – Я раздраженно топаю ногой и замираю возле огромного черного монстра. «Крузак» вроде бы. Или что-то такое, я не спец по джипам.

– Я так понимаю, это тоже папочка? – интересуюсь, с трудом сдерживая бешенство.

– Солдаты могут за всю жизнь заработать… – Он пожимает плечами. – Ни на что. Хоронят нас за счет государства. Поэтому вопрос глуп.

– Ну и зачем нужна такая работа?

– А затем, что кто-то должен сделать так, чтобы ты каталась на дорогих машинах и не переживала, что ночью тебя могут убить. Так повелось, что в моей семье традиционно занимаются этим. А в твоей – зарабатывают деньги. Так сохраняется вселенское равновесие. Садись.

Он говорит спокойно. В его голосе слышится боль, но связана она не с деньгами. Его тревожит что-то другое. Впрочем, какое мне дело?

– Вот и сдох бы на своей войне, чтобы похоронили за государственный счет! А не портил мне жизнь и нервы из-за папочкиной прихоти.

– Я старался, – совершенно серьезно замечает Марк. – Но что-то пошло не так. Поэтому я здесь, и тебе придется меня терпеть.

Его ответ такой искренний, что мне становится нехорошо. Мало кто серьезно предпочел бы смерть жизни, а он, похоже, сожалеет, что вынужден жить. В горле комок. Теперь новый телохранитель пугает еще сильнее.

– Я не привыкла терпеть! Я привыкла избавляться от всего, что меня не устраивает!

– Зубки обломаешь, маленькая рыбка-пиранья, – говорит он и открывает передо мной дверь.

Я дуюсь, но сажусь в дорогой кожаный салон, пахнущий новым автомобилем. Этот запах ни с чем не спутаешь.

До кладбища я обиженно молчу. Хочется, чтобы мероприятие прошло спокойно. Прощание в маленькой церкви, невысказанные слова, тишина, а не вот эти вечные вопросы: «Ника, а что за мрачный красавчик таскается за тобой, не отходя ни на шаг?», «Ник, что за урод? Отец нанял такого, чтобы он тебя точно не трахнул?» – это Паша. Вот почему он такой грубый?

– Отец нанял его, потому что он воевал и убивал, – огрызаюсь я, сбрасывая с плеча руку, которую парень по-хозяйски водрузил туда минуту назад.

– Солдаты – расходное мясо на поле боя, – снисходительно замечает Паша, совершенно не стесняясь того, что мой охранник идет следом. – А тут они… всего лишь никчемные неудачники.

– Папа работает с лучшими. Смирись, Паша, – фыркаю я и спешу уйти.

Нет, сама я могу как угодно отзываться о Марке, но позволить другим оскорблять его – значит оскорблять меня, отца и честь семьи. А к чести семьи мы относимся очень трепетно.

Поэтому с Пашей я больше не разговариваю, хотя понимаю, почему он истекает ядом. Его развернули у ворот моего дома. Те самые охранники без рода и племени. Не Марк, но такие же, как он, и поэтому Паша злится. А еще на фоне моего телохранителя парень выглядит мелким и смешным. Марк производит впечатление, и неожиданно это начинает мне нравиться. Да, он пугает. Но, что приятно, не одну меня.

Я сижу в переднем ряду, недалеко от темного гроба. Там, словно уснувшая принцесса в сказочном платье, лежит Лиза. Невероятно красивая и нежная, совсем непохожая на себя.

Наверное, такой ее видели родители, потому что Лиза была другой: дерзкой, скандальной. Дрянной девчонкой. Настоящей. Именно поэтому к ней тянулись люди, именно поэтому к ней тянулась я, даже понимая, что общение не доведет до добра.

Рядом рыдает Дина. Она, пожалуй, единственная действительно любила Лизу. Они дружили с колыбели и были больше сестрами, чем подругами. Удивительное единение, которому я завидовала.

Дина винит себя. В тот вечер она не поехала с нами в клуб. Ее родители уехали на благотворительный вечер, и Дина смогла притащить домой парня. Теперь жалеет, хотя ее присутствие в том клубе не изменило бы ничего. Лиза все равно ушла бы. Выбрала бы себе парня и ушла. Ее не могли остановить ни я, ни Дина, ни обязательства.

Сдержанные речи, рыдания, цветы. Хочется уйти как можно быстрее. Спи спокойно, подруга, я запомню тебя совсем не такой. Не безжизненной куклой в платье принцессы, а живой, немного пьяной и сумасшедшей. Такой, какой ты была на самом деле. Такой, какой я видела тебя в последний раз.

У стены я замечаю несколько мужчин в полицейской форме. Конечно, они не могли пропустить похороны. Тот, кто убил Лизу, вполне возможно, скрывается где-то здесь, в толпе. Папа пока ограждает меня от встречи с этими, но я знаю, что завтра меня ждут в отделении. Придется ехать и снова погружаться в кошмар той ночи. Отвечать на бесчисленное количество вопросов, пересказывать, пытаться вспомнить новые и новые подробности.

К концу церемонии я почти не держусь на ногах. Гроб с телом Лизы опускают в землю на отдаленном участке кладбища, где растет небольшая сосна. Рыдать начинаю еще в церкви, хотя есть момент, когда мне кажется, что получится отстраниться от этого кошмара и сдержать слезы.

Не выходит. Даже Дашка плачет, хотя она скорее порицала Лизу и недолюбливала, потому что из-за нее мы меньше общались.

Я настолько потеряна, что, когда начинается мелкий моросящий дождь, даже не смотрю, кто несет над моей головой зонт и на чей локоть я опираюсь. Марк. Первый порыв – вырваться, отпихнуть охранника и гордо пойти одной… Но дождь усиливается, тонкие шпильки увязают в кладбищенской глине, а до машины не так далеко. Можно потерпеть.

– Сейчас куда? – интересуется охранник, едва я устраиваюсь на заднем сиденье и бросаю взгляд на затянутое дождливой дымкой кладбище.

– В «Эталон элит». Это ресторан недалеко от мэрии. Там проходит прощальный прием.

– Едем туда сразу?

– Да. – Киваю, несмотря на то что не хочу никуда.

Я бы с удовольствием избежала продолжения тяжелого дня. Но выбора нет. Я обязана дойти до конца. К тому же там будут подавать вино и что-нибудь покрепче. Мне просто жизненно необходим алкоголь.

Я нажираюсь на похоронах собственной подруги, как портовый грузчик. Наверное, это звоночек, сигнализирующий о том, что пора завязывать с разгульным образом жизни. Но как это сделать, если сердце разрывается от боли?

Алкоголь чуточку приглушает ее, как и появившийся не к месту страх. Вот зачем именно сейчас думать о том, что отец прав и я могу стать следующей жертвой? Вдруг это не случайное убийство и в городе орудует маньяк?

Лизу нашли на берегу реки, в светлой простой сорочке до пят. В руках у нее была роза. Не очень похоже на случайное убийство, а вот на действия маньяка – очень даже. А если так, то будут еще жертвы. Мысли об этом и заставляют меня потерять контроль над количеством оказавшегося во мне алкоголя.

Сначала все идет прилично. Я выражаю соболезнования родителям и беру с подноса бокал вина. На тонкой ножке бокала – черная лента, и от этого снова хочется рыдать.

Ко мне подходит Паша. Марка рядом нет. Он стоит у стены, и спиной я постоянно чувствую его колючий взгляд.

Наедине со мной Паша не ведет себя как последний мудак. Наоборот, он вежлив и нежен. Приобнимает меня за плечи и предполагает, что вино не способно справиться с ситуацией. Нужно что-то покрепче.

Я соглашаюсь на коньяк, его-то и пью до конца вечера. Едва опустошаю один бокал, как в руках появляется следующий. В итоге я незаметно надираюсь так, что обнаруживаю себя в Пашиных объятиях в каком-то сомнительном закутке. Как я сюда пришла и, самое главное, зачем, вспомнить не получается.

Мир плывет, пол качается. Стоило бы ехать домой, но я не могу. Не очень трезвый парень прижимает меня к стене и пытается терзать поцелуем рот. Я мотаю головой, упираюсь руками ему в грудь и отталкиваю.

– Ты что творишь? – спрашиваю я.

Хочу объяснить, что, если он не перестанет, меня стошнит прямо на его ботинки, а может, и не на ботинки. Но произносить длинные и сложные фразы не получается. Изо рта льется какое-то бессвязное бормотание, на которое Паша не обращает внимания. Дыхание парня прерывистое, он возбужден, хотя что может возбудить в зареванной, мертвецки пьяной девице? Я решительно не понимаю противоположный пол.

– Ну же, Ника! Перестань выпендриваться. Тебе же нравится! – жарко шепчет он мне в ухо, прижимая ближе, так что я чувствую его возбужденный член у себя на животе.

Боги, да он готов меня трахнуть прямо тут, несмотря на то что я похожа на невменяемую куклу. Интересно, если меня все же вывернет, это его остановит?

– Что мне нравится? – уточняю я, все же пытаясь увернуться от жадных рук и слюнявых поцелуев.

– Отпусти ее, – раздается из-за спины Паши тихий голос.

Парень не разворачивается, только бросает:

– Отвали!

Его руки в этот момент пытаются задрать подол моего платья, а я даже сопротивляться не могу. Просто стою, прислонившись к стене. Все силы уходят на то, чтобы не отключиться и не упасть.

– Не могу, моя задача – защищать ее, – равнодушно отзывается Марк. – А она, по-моему, уже не хочет общаться с тобой.

– Она пьяна в дым и сама не знает, чего хочет. Еще пять минут назад она была счастлива со мной.

– Но сейчас поменяла мнение. Это свойственно девушкам. Я отвезу ее домой. Протрезвеет, свяжется с тобой, и вы продолжите начатое. Ну если окончательно не передумает.

– Да! – Слова на миг отрезвляют. – Хочу домой. Ненавижу блевать в общественные унитазы. – У меня вообще крепкий желудок, но озвученный аргумент кажется более весомым.

– Отпусти, – очень тихо советует Марк и делает шаг к удерживающему меня Паше.

– Отвали! – Парень не сдается.

То ли проявляется поганый характер и уверенность в полной безнаказанности, то ли просто алкоголь, который никого не делает умнее или сдержаннее.

– Если понадобится, я заберу ее силой. Как думаешь, сколько секунд ты продержишься против меня? – задает Марк риторический вопрос и насмешливо приподнимает черную бровь. Рожа у него при этом особенно зверская.

Я хихикаю.

– А угадай, сколько ты проживешь после того, как тронешь меня хоть пальцем? Ты не знаешь, кто мой отец!

– Мне неинтересно. – Мой охранник пожимает плечами. – Своим достоинством будешь мериться не со мной, а с ее отцом. Ты же это сам знаешь. У кого из вас окажется длиннее – мне насрать, но ее я сейчас заберу.

Не знаю, что действует на Пашку – то ли нежелание позорно получить в рожу, то ли страх, что его попытка разложить пьяную девицу с проблемным папашей дойдет до его отца, – но он меня отпускает. Я благодарно падаю в объятия своего охранника и благополучно отключаюсь, почувствовав себя в безопасности.

Марк

Интересно, она вообще думает о чем-либо? Такая опция включена в ее тело? Или господь ограничился сиськами третьего размера и длинными ногами, решив, что мозги Нике будут только мешать?

Она налегает на алкоголь весь вечер. Признаться, я думаю, что девчонка отрубится раньше и ее сил не хватит на то, чтобы отправиться на поиски приключений на вторые «девяносто». Ведь искренне опечалена смертью подруги. Даже слезы на глазах мелькнули, хотя я думал, что богатые леди с макияжем не плачут. Впрочем, тушь не потекла, а значит, на глазах – искусственные ресницы. Можно рыдать и даже тереть кулаками, как обещают рекламщики.

Что перемыкает в хорошенькой головке на поминальном банкете? Куда делась красивая печальная девочка и почему все то, о чем говорил ее отец, вылезло наружу? Ника напивается и перестает себя контролировать. Сначала демонстративно вешается на какого-то парня, а потом позволяет увести себя в неизвестном направлении. При этом девица пошатывается на высоченных острых шпильках. Как только на лестнице не наворачивается с них? Не иначе как мажорчик поддерживает и не позволяет упасть.

Идти за богатенькими детками, которые решили по-быстрому перепихнуться в туалете, совершенно не хочется. Но я помню слова работодателя и про невинность, и про опасность. Свою работу приходится выполнять. Сейчас Ника себя явно не контролирует, и ее нужно забрать, даже если она будет против.

Иду не зря. Ника, видимо, немного приходит в себя и передумывает, чего не скажешь о наглом мажорчике, который, не стесняясь, ее лапает и не собирается уходить. Хорошо хоть у него мозг от алкоголя не отказывает, и парень уступает мне, предварительно вылив бочку словесного говна, которое приходится игнорировать. Но все могло закончиться хуже.

Ника падает мне на руки, и до машины ее приходится тащить, как и по лестнице в дом, где все уже спят. Не горю желанием объяснять заказчику состояние его дочери, поэтому буксирую девушку в ее комнату, разуваю и сгружаю на кровать. Кладу на бок и под спину подсовываю валик из подушек.

Нянькой к пьяной девице, которая, вероятнее всего, довольно скоро начнет блевать, я не нанимался. Но и позволить ей захлебнуться в собственной рвоте желания нет.

Оставив подопечную спать беспробудным сном пьяного портового грузчика, отправляюсь в свою комнату. К счастью, первый рабочий день подошел к концу. Надеюсь, второй будет менее насыщенным.

Ника

Демоны! Что же так херово-то! Сознание взрывается вспышками, заставляя просыпаться, а за окном темнота! Лучше уж провалиться в сон до утра. Я разлепляю глаза и со стоном фокусируюсь на часах, стрелки которых светятся в темноте. Полночь. Как я вообще домой попала?

Последнее, что всплывает в голове, – коньяк и Паша, который обнимает меня слишком уж откровенно для людного места. Потом еще вспышка, и вот уже Марк тащит меня к машине. А где Паша? Точно! Этот мерзавец хотел по-быстрому меня поиметь, пользуясь тем, что я не соображаю. Пожалуй, от охранника есть польза. Главное, чтобы не доложил о моем поведении папочке, с него ведь станется.

У кровати стоит тазик. Как мило. Надо будет сказать заботливой няне, в которую переквалифицировался бывший офицер, что у меня нет привычки блевать. Мой организм крайне неохотно расстается с тем, что сожрал или выпил.

Я со стоном встаю с кровати и, мучаясь от головной боли, ползу в ванную. Контрастный душ – лучшее средство от похмелья.

Десять минут – и я выползаю. Похорошевшая, посвежевшая, с четким пониманием, что нужно зайти и кое-кому сказать спасибо. А заодно попросить не стучать моему заботливому родителю. Если, конечно же, Марк не успел доложить о моем поведении.

Впрочем, будь папа в курсе такого возвращения блудной дочери, фига бы мне дали спокойно подремать. Папа или не выходил из своей комнаты, притащив очередную девицу, которые год от года становятся все моложе и дешевле, или еще не вернулся.

Достаю первое попавшееся домашнее платье, узкое и длинное, из приятного трикотажа. Натягиваю его на голое тело и выхожу в коридор.

Я знаю, куда поселили охранника. Преодолеваю разделяющий нас этаж и без стука дергаю ручку. Не стучу. Даже не знаю почему. В голову не приходит. Если Марк спит, так я все равно его разбужу, если еще не лег – не разбужу.

Чего я совершенно не ожидаю, так это того, что он шагнет мне навстречу прямо из душа. Хорошо хоть полотенчико вокруг бедер обернул!

К такому зрелищу я оказываюсь совершенно не готова. Во рту пересыхает, а язык прилипает к нёбу.

Если бы не шрамы, Марк был бы совершенен. Но в глаза первым делом бросаются не они, а стальной пресс без грамма лишнего жира. Кожа плотно обтягивает кубики мышц, вниз от пупка идет тонкая полоска волос, скрывающаяся под низко сидящим на бедрах полотенцем.

Зрелище выбивает из колеи. Я завороженно поднимаю глаза к развитым мышцам груди, сильной шее, подбородку. Бог мой! Кто же знал, что скрывается под мешковатой водолазкой и строгим костюмом?! Нет, ему однозначно надо носить рубашки! И наплевать на шрамы, которые покрывают торс – рваные розоватые, алые и коричневые линии. Совсем свежие, они рассекают мышцы и явно зажили недавно. Не удивлюсь, если еще болят.

Они немного отрезвляют. Страшно подумать, какую боль он испытал, когда получил такие раны. Это заставляет меня перестать капать слюной на паркет и попытаться вспомнить, зачем я вообще сюда пришла.

Задача кажется сложной. Я не могу перестать пялиться на мужчину передо мной, раз за разом возвращаясь взглядом к белому, мать его, полотенцу, которое слишком откровенно обрисовывает то, о чем приличным девочкам думать не следует. И уж тем более не стоит с жадностью рассматривать через махровую ткань. Но ведь я и не была приличной девочкой. И Марка об этом предупреждали.

– Достаточно хорошо изучила? – с издевкой интересуется он, словно услышав мои мысли.

Боевой запал куда-то иссякает, к щекам приливает кровь. Мои откровенные взгляды не остаются незамеченными. Черт! Какая же ты дура, Ника! Нельзя капать слюной на своего телохранителя! К тому же ты уже успела произвести на него впечатление: сначала нахамила, а потом нажралась, как последняя алкашка. Он явно в восторге. А теперь ты практически трахаешь его глазами. Самое время попросить, чтобы он не сдавал твои пьяные похождения папе.

– Достаточно, – сглотнув, шепчу я и отступаю к стене.

На меня очень странно действуют капельки воды, стекающие по шрамам и напряженному прессу туда, где полотенчико лишь подчеркивает совершенную фигуру.

Не скажу, что я ни разу в жизни не видела раздетого мужика. Видела. Летом мы часто выбирались кататься на яхте. Да и совсем невинной я остаюсь лишь в папиных мечтах. Отсутствие полноценного секса еще не делает меня нежной фиалкой.

Но почему же от взгляда на поджарое, исполосованное шрамами тело Марка становится тяжело дышать? Потому что передо мной не холеный мальчик после спортзала, а настоящий дикий хищник? Так мне никогда такие не нравились. Я всегда думала, что мой удел – богатые папенькины сынки. Такие же, как я. Благополучные, облаченные в дорогие шмотки. Мне всегда нравились они. И я не собиралась пускать слюни на офицера в отставке.

– Тебя стучаться не учили? – Он насмешливо приподнимает бровь.

В отличие от меня, Марк не разглядывает с жадностью мое тело. Просто с презрением смотрит в лицо, будто угадывает все мысли в моей голове.

Мне неприятно его безразличие, к тому же посмотреть есть на что. Я неосмотрительно влезла в тонкое обтягивающее платье, и соски сейчас торчат так, словно собираются порвать трикотаж. Я мучаюсь дилеммой: сложить на груди руки и постараться прикрыть свой позор или лучше не привлекать внимание? Если бы Марк хотел, он бы давно меня изучил. Но, похоже, ему неинтересно.

Я бы вообще решила, что полученные травмы сделали из него недомужчину. Но когда я уставилась на него жадным голодным взглядом, нельзя было не заметить, что он этот взгляд оценил. И отреагировал на него так, как и положено молодому здоровому мужику. Не более.

Я не наивная и понимаю, у него просто встал, а не встал на меня, потому что я тут вся такая неотразимая. Любая знающая себе цену девушка очень хорошо понимает разницу между двумя этими состояниями у представителей противоположного пола. Интересно, почему это оскорбляет меня до глубины души?

– Вообще-то, в отличие от некоторых, я у себя дома и могу входить без стука, – раздраженно бросаю я, потому что злюсь. На себя, на него, на идиотскую ситуацию и на папочку, который способствовал этому.

– И все же, если бы ты стучалась, могла бы избежать неловких моментов и душевных потрясений.

– Если бы ты ходил хотя бы чуть-чуть одетый, никаких душевных травм не было бы.

– Ну прости, я был в душе и не ждал гостей. – Мужчина пожимает мощными плечами, заставляя меня сглотнуть.

Вот стоит тут передо мной почти обнаженный. Хоть бы халат для приличия накинул! Совсем совести нет.

Я гордо разворачиваюсь и направляюсь на выход. Голос телохранителя останавливает меня возле двери:

– А приходила-то зачем?

Я замираю, выдыхаю, чувствуя себя последней идиоткой, и медленно поворачиваюсь к Марку:

– Хотела сказать, чтобы ты не рассказывал папе…

– То, что тебя пьяную до невменяемости лапал какой-то мажорчик? – прищуривается он.

– Папа знает про Пашу… – гордо вздернув подбородок, заявляю я.

– А, то есть в следующий раз можно не вмешиваться? – Кажется, Марк злится. – Прости, но этот вопрос мне нужно уточнить у работодателя. Тебя мне вверяли как непорочную и велели вернуть в таком же состоянии. Мне бы не хотелось, чтобы подозрение пало на меня.

– Папа судит всех по себе, – огрызаюсь я. – Это ему все равно с кем спать, а я придирчива. И на кого попало не кидаюсь.

– Да, я заметил, – фыркает Марк, возвращая мне оскорбление.

Наверное, поэтому я не сдерживаюсь и мстительно заявляю:

– Завтра будь готов в девять. И надень рубашку.

– В моем гардеробе только водолазки. Это прописано в контракте. – Телохранитель сжимает зубы и зло прищуривается.

– Я. Куплю. Тебе. Рубашку, – упрямо чеканю я.

– Покупай, повешу ее на вешалку. Ну и расскажу твоему отцу, как прошли похороны. Он явно будет с утра спрашивать.

– Мерзавец!

– Нет, просто выполняю свою работу.

– Хорошо, ходи в водолазках! – выплевываю я, признавая, что этот раунд остался не за мной.

– Хорошо, я не буду рассказывать про твое поведение.

Марк

Ника уходит, демонстративно хлопнув дверью и оставив после себя запах ванили и бергамота. Прислоняюсь спиной к стене, проклиная дерзкую девчонку. Вот зачем она явилась среди ночи? Папочка не учил, что ходить ночью в комнату к одиноким мужчинам чревато? Такой визит может быть воспринят превратно. Или она настолько не считает меня мужчиной, что даже не думает об этом?

В ее глазах мелькнуло удивление, когда она застала меня в полотенце. Похоже, в понимании Ники телохранители не ходят в душ. Или сразу после этого влезают в водолазку, которая жмет горло, а воротник цепляется за щетину. Даже если с утра побриться, к вечеру все возвращается на круги своя.

Она что, не могла подождать с этими разговорами до утра? Или боялась, что я помчусь под дверь спальни ее отца, чтобы доложить о недостойном поведении дочери? Делать мне больше нечего? Нет же! Нужно было притащиться сюда в этом чертовом обтягивающем платье, под которое она даже трусы не надела! С торчащими сосками!

Интересно, она это специально? Скорее всего, нет. Телохранитель – это же кто-то типа мебели. А я сейчас закрываю глаза и вижу чуть приоткрытые пухлые губы, красивое тело, обтянутое тонким трикотажем, и эти, мать его, соски. Пошел, называется, спать!

Глухо ругаюсь сквозь зубы и, развернувшись, отправляюсь обратно в душ. Просто необходимо снять напряжение. Желание доставляет почти физическую боль. Член пульсирует, а яйца буквально сжались. Эта нахальная девчонка просто ушла, даже не подозревая, что сотворила за короткие минуты разговора.

Раздраженно отбрасываю полотенце на еще влажный кафель и шагаю в душевую кабину. Сначала включаю на полную мощность холодную воду. Снова ругаюсь, понимая, что бесполезно. Это не помогает. Не сейчас.

Перевожу выключатель в нормальное положение, позволив теплым струям воды хлестать по напряженным мышцам спины. Напряжение такое сильное, что любое движение отзывается сладким спазмом в паху.

Выдавливаю на ладонь немного геля для душа и провожу рукой вверх-вниз по напряженному пульсирующему члену. Так просто представить Нику прямо тут, под душем, на коленях. Вода стекает по длинным светлым волосам, струйками бежит по руке, а девушка приоткрывает пухлые губки, когда я вхожу в нее до основания. Ника стонет, а ее полная грудь с темно-коричневыми сосками колышется в такт каждому удару.

Картина такая реалистичная, что кончить не составляет труда. Чуть ускоряю ритм, обхватываю сильнее, еще раз провожу сжатой ладонью по пульсирующему члену и со стоном утыкаюсь лбом в холодный кафель стены. Наслаждение проходит дрожью по спине и заставляет тяжело дышать.

Теперь хочется спать, курить и трахнуть эту богатенькую блондинку уже по-настоящему. Наверное, потому, что категорически запрещено это делать.

Впрочем, в создавшейся ситуации есть определенный плюс. У меня впервые после ранения нормально встал. Физических увечий, влияющих на потенцию, нет. Просто жить не хотелось и, как следствие, трахаться тоже не особо. А сейчас кровь вновь приливает вниз, к паху, и это даже раздражает.

Дрочить второй раз за вечер в душе – уже перебор. Надо спать. А завтра весь день смотреть на ее задницу и в вырез дорогого платья. Ника знает, что красива, и даже траурное платье у нее такое, что его хочется как можно скорее задрать. Неудивительно, что мажорчик попытался. «А может, просто некоторым стоит найти себе кого-то на пару вечеров», – думаю раздраженно.

Впрочем, найти такую, как Ника, вряд ли получится. И раньше-то не получалось, а уж сейчас, с такой-то рожей и изрисованным шрамами телом – тем более. Только раньше я и не хотел таких, как Ника. Они казались слишком далекими, недоступными… Да и нежеланными, в общем-то.

Дорогой фарфор красив, но пить утренний кофе все же лучше из самой обычной чашки. Так удобнее. А на фарфор можно просто посмотреть в витрине и про себя восхититься умением создателя.

Так я думал еще вчера. Но всего один день возле этой блондинки, а как сильно меняется мнение. Эти перемены мне совершенно не нравятся.

Ника

Я зла. Прямо очень-очень зла! Поэтому плохо сплю ночью. Едва закрываю глаза, как вижу его поджарую фигуру, капельки воды, стекающие по мощной груди, и эти, мать их, шрамы, которые совсем не портят общий вид.

Гадко осознавать, что я испытываю такие чувства к парню, которому запретили со мной спать под страхом самых страшных кар. С другой стороны… Мне ведь не нужен охранник. Наверное, стоит отомстить за то, что он заставляет меня испытывать такие чувства и мучиться ночью от желания. Пусть тоже пострадает.

Очень интересная идея. Она меня воодушевляет. Решаю особенно тщательно подойти к выбору наряда, в котором поеду давать показания, чтобы подразнить мерзавца. Чутье подсказывает, что после таких ран восстанавливался он долго и, скорее всего, давно ни с кем не спал. Завести такого будет проще.

Я накидываю домашнее платье, которое больше всего напоминает доходящую до середины бедра мужскую рубашку, и спускаюсь в гостиную.

– Как спалось? – спрашивает папа в холле. Он уже облачен в деловой костюм и идет к выходу.

– Замечательно! – Я чмокаю его в щеку.

– Как прошли похороны?

– Ты сам себя слышал? – хмыкаю я. – Как могли пройти похороны? Отвратительно. В плане душевного состояния. Но еда была вкусной, гроб – дорогим, цветы – красивыми.

– Как Марк?

– Еще не трахнул меня, – заявляю с вызовом. – Ты же об этом беспокоишься? Потому что, если бы тебя волновало мое мнение, ты бы не нанял его, не посоветовавшись со мной.

Папа недовольно морщится. Да уж, приличную девочку из меня вырастить не удалось. Отсутствие женской руки в воспитании проявляется во всем. Папа не находит, что ответить на мою дерзость, а я не дожидаюсь нравоучений и ухожу.

Кухарка приходит ближе к обеду, поэтому завтрак каждый добывает себе сам. Сварить кофе хватает сноровки и у меня, и у отца. Марка я на кухне увидеть не ожидаю, хотя… а почему бы нет? Он ведь тоже должен питаться.

Сразу хочется его ударить, потому что он снова в водолазке стального цвета. Обтягивающей фигуру, словно вторая кожа, но с длинными рукавами и высоким горлом. Мне кажется, если бы маска привлекала меньше внимания, чем шрамы, он носил бы и ее.

Марк стоит ко мне спиной и делает кофе. Кофемашина шипит, и по кухне плывет божественный аромат.

Я подхожу вплотную и намеренно задеваю парня бедром.

– Прости, – говорю таким тоном, что понятно: извиняться я и не думаю.

Он поворачивается и обводит меня взглядом, от которого не укрывается ничего. Ни вырез рубашки, более откровенный, чем нужно, ни полные груди без лифчика под ней. Ну же, смотри и сходи с ума, как я сходила с ума ночью.

Глаза парня темнеют. Забрав свой кофе, он отступает, а я задумчиво откидываю прядь со щеки и позволяю вороту рубашки сползти с одного плеча, проследив за взглядом Марка.

– Нравится то, что видишь? – произношу с усмешкой.

– А что я должен видеть?

Даже голос не дрогнул. Каков нахал!

– Ну-у… хочешь, могу показать больше, если не рассмотрел. – Я берусь за пуговицу на рубашке. Мне стесняться нечего.

– Тебе нравится дразнить меня, да? – замечает он и ставит кофе на стол. Потом делает шаг вперед и довольно грубо толкает меня к кухонной столешнице.

Я смеюсь.

– Почему бы и нет? Ты забавно злишься. А еще – очень хочешь угодить папочке. Он ведь запретил меня трахать. И ты, как послушная собачка, будешь слушаться. И раз сам ты не хочешь уходить… – Я нагибаюсь вперед и провожу кончиком языка по его щеке к уху, чтобы шепнуть: – Я сделаю твое пребывание рядом со мной мучительным и невыносимым. Любые штаны будут тебе жать, понятно?

– Ты очень высокого о себе мнения, да? – бросает Марк, чуть отстраняясь. Не потому, что мое тело его смущает или заводит, а чтобы посмотреть в мои глаза своими насмешливыми зелеными. – Думаешь, перед тобой никто не устоит?

– Ты точно не устоишь. Поверь!

– Не играй со мной, Ника.

– И почему же? Ты же слышал: я избалованная дрянь и всегда делаю то, что хочу.

– Потому, что ты сама можешь превратиться в игрушку.

– Тебе нельзя меня трахать. Только смотреть и облизываться.

Марк приближается молниеносно, хватает меня за затылок и, опалив дыханием мои губы, говорит:

– Молись, чтобы это не стало и твоей проблемой.

Я без труда вырываюсь, хватаю кофе, который он сварил себе, и демонстративно ухожу, решив, что лучше попью у себя в комнате. В голове мечется мысль, что, возможно, Марк и прав. Он вполне может стать моей проблемой.

Марк

Черт бы побрал эту блондинку! Умудрилась завести с самого утра. Даже кофе попить не получилось. Благо до выезда остается час. Решительно выхожу из дома. Наплевав на приличия и шрамы, раздеваюсь и ныряю в бассейн. Заказчик говорил, что им можно пользоваться без вопросов, правда, я отмахнулся. Не собирался плавать на глазах у всего дома и демонстрировать свои шрамы.

Но сейчас рассуждаю: лучше шрамы, чем выпирающий через ткань штанов член!

Плаваю долго, с удовольствием, забывая обнаженное плечо Ники, нахальный поддразнивающий взгляд и эту чертову рубашку, не скрывающую почти ничего.

Какого хрена она творит?! Я ведь ровным счетом ничего не делаю. Просто сопровождаю ее. Даже не разговариваю. Зачем дразнить? Нравится играть и издеваться? Пытается продемонстрировать, что слишком хороша для меня? Но я и так это знаю и не питаю иллюзий. Смысл напоминать?

На смену опаляющему желанию приходит обычная злость и ощущение собственной никчемности. С этими чувствами проще справиться. Они привычны. Плаваю, пока окончательно не остываю. Плавал бы и дальше, но чувствую, время поджимает, а перед поездкой хочется выпить кофе.

К счастью, на этот раз на кухне никого. Спускаюсь туда уже полностью одетый, пью кофе и выхожу на улицу, чтобы подождать Нику в машине.

Сегодня девчонка не опаздывает и не планирует бежать. Она сменяет траурное платье на кричаще красное, с открытыми плечами и совершенно неприличной длины. О чем она думает? На губах – алая помада, на голове – крупные локоны, в руках – клатч. Недоступная светская львица, которая делает одолжение местной полиции. Возможно, она не так уж и неправа. С такой не получится разговаривать свысока.

Не удивлюсь, если ей предложат кофе и кресло, чтобы во время допроса она не чувствовала себя некомфортно.

Несмотря на пафосный вид, Ника все же нервничает. Теребит в руках клатч, ее губы плотно сжаты. Даже жаль ее становится. Хочется утешить, но я прекрасно помню, какой она может быть, и сиюминутное желание пропадает. Богатенькая стерва справится со своими потрясениями сама. А если не получится – напьется. Вот тут важно оказаться рядом, чтобы дотащить ее до дома.

Я почти не ошибаюсь. Нас встречают на входе в участок и провожают в кабинет для ожидания. Да, там стоят диваны, есть кофе и царит вполне уютная атмосфера, но я все равно подбираюсь. Мне не нравится, как смотрят на Нику менты. А еще оживает чутье. Интуиция, в которую мало кто верит в мирное время, но которая помогала выживать на войне. Меня она подвела лишь раз. Поэтому я оказался тут. Не принял всерьез смутные подозрения. И сейчас не планирую повторять ошибку.

– Прошу за мной, – приглашает Нику следователь, безразлично мазнув по мне взглядом.

А вот это зря.

– Я с ней, – отзываюсь тоном, не терпящим возражений.

– Невозможно, она должна идти одна.

– Приказ ее отца. Не оставлять одну.

– Она будет с капитаном полиции. У вас есть основания нам не доверять? – Презрительно приподнятая бровь.

Снобизм вообще присущ ментам, но я знаю, за что мне платят. Да, я в отставке, но все же звание никуда не делось. И авторитет тоже.

– У меня нет оснований вам доверять. Поэтому я все же составлю моей подопечной компанию.

Ника смотрит недоуменно, следователь морщится, но у него нет аргументов. Она не задержана и вольна давать показания в сопровождении адвоката или охранника. Очень интересно, почему ее отец не озаботился адвокатом. Не счел нужным? Очень зря. Менты не так безобидны, как может показаться. И если замешаны интересы двух влиятельных семей – лучше, когда кто-то прикрывает спину.

Меня не пускают вместе с Никой в комнату, где берут показания, но разрешают смотреть за разговором через стекло.

– Если я посчитаю, что моей клиентке что-то угрожает, я вмешаюсь, – тихо произношу я.

Следователь едва заметно кивает, признавая мою правоту.

Ника

Мне тут неуютно. Я чувствую себя не свидетельницей преступления, а как минимум соучастницей. Марк зачем-то рвется со мной. Сначала его настойчивое желание вызывает только раздражение, и я демонстративно не поддерживаю охранника. Хотя могла бы упереться и встать в позу, тогда бы его пустили.

Но я наивная и глупая, а вот он, видимо, лучше представляет, что меня ждет.

Вопросы сыплются сразу и без остановки, подразумевая ответы, которые не хочется давать, потому что они неверны. Я хочу рассказать им совсем не то, о чем меня спрашивают. Меня вынуждают признаться, я не понимаю – в чем. Это все настолько неприятно, что начинает болеть голова. А вопросы все сыплются и сыплются.

Зачем я заманила подругу в клуб?

Я ее заманивала? Зачем?

А правда ли, что Лиза была моей лучшей подругой?

Нет. Неправда, но ведь за это не убивают?

Убивают и за меньшее.

Как же плохо… Я совсем не готова и растеряна. Думала, мы тут просто поговорим, и я снова расскажу, как все произошло.

Меня спасает Марк. Он заходит без стука и ударяет дверью о косяк.

– Закончили, – приказывает он и довольно грубо за локоть поднимает меня со стула.

– Ты что себе позволяешь?

Капитан выглядит возмущенным. Даже меня пронимает его холодный, презрительный взгляд, а со мной подобное случается нечасто. За такое поведение Марка запросто могут упечь за решетку. Папа, конечно, вытащит, но что за это время произойдет с ним и со мной – непонятно. Мне страшно. Никогда не испытывала этого чувства так остро. Я вообще не приняла всерьез приглашение приехать, думала, просто в очередной раз все расскажу. Да и папа не волновался. Почему же все пошло не так?

– Я себе позволяю? – Парень презрительно изгибает бровь. Он выглядит уверенным и совсем не обеспокоенным. Так, словно и правда знает, что делает. – Вы пугаете свидетельницу. Я связался с ее отцом, дальше она будет говорить только с адвокатом. Допрос окончен.

– Я решаю, когда закончить допрос.

– Конечно, как скажете. Адвокат приедет через час и, думаю, сумеет правильно сформулировать вопрос на тему, что вы тут творите.

– Вы можете быть свободны, – шипит следователь. – Ждите повестку. И тогда я не буду так снисходителен.

– Рад, что мы поняли друг друга. Ника, мы можем идти.

Я радостно вскакиваю со стула, испытывая ни с чем не сравнимое счастье. И только когда мы оказываемся на улице, замечаю, что Марк как-то странно качается. Похоже, он едва идет.

Дверь ему открываю я, причем не с водительской стороны. Едва я отступаю, он падает на пассажирское сиденье, а я замечаю струйку крови, стекающую из носа по губе.

– Что случилось? – испуганно спрашиваю я и, порывшись в сумочке, протягиваю ему платок.

– Думаешь, меня просто так выгнали из армии? – хмыкает он. – Нет. Там, перед дверью… – Он качает головой. – Пара ударов, всплеск эмоций, состояние, будто снова попал на войну. И привет…

– И привет?.. – уточняю я.

– Ну, будет как-то так. – Он пожал плечами. – Пять минут, и я приду в себя. Можем подождать?

– Я сама сяду за руль! – Я радостно пользуюсь случаем и залезаю на водительское сиденье.

– Но отец запретил.

– Сейчас чрезвычайная ситуация! А пока едем и ты приходишь в себя, расскажешь, какого хрена там вообще случилось.

Марк

Как же плохо. Я знаю, что это, мать его, посттравматический синдром. Из-за него меня и выгнали из армии. Зачем нужен солдат, у которого в момент малейшей опасности может потемнеть в глазах и перехватить дыхание? Не всегда темнеет, не всегда случается переклин, и, говорят, постепенно все сойдет на нет. Но кому нужно проверять правдивость этого утверждения? Интересно, если об этом узнает заказчик, он выгонит меня сразу же? Наверное. И никакие теплые воспоминания о дружбе с отцом не спасут.

Ника, вероятнее всего, считает меня жалким. Впрочем, какое мне дело до богатенькой капризной мажорки? Я просто делаю свою работу. Сегодня, стоит признать, херово.

– У тебя кровь? Что случилось? – говорит Ника, уставившись на меня большими испуганными глазами.

Сейчас она выглядит удивительно юной и нежной. А еще – не дерзкой, нормальной.

– Думаешь, меня просто так комиссовали? Теперь такое иногда случается.

Говорить об этом не хочется. Под носом кровь, и сейчас она начнет течь по подбородку и капать на дорогой, мать его, костюм. А платка нет. Я никогда не помню про платок. Это такой совершенно ненужный аксессуар. А вот Ника помнит. Она роется в сумке и достает пачку бумажных.

– Держи, – как-то очень неуверенно бормочет она.

Принимаю без слов и прижимаю к кровавым дорожкам, представляя, как жалко сейчас выгляжу. Отвратительное чувство, к которому не получается привыкнуть.

Ника, воспользовавшись моим состоянием, радостно устраивается на водительском сиденье. Для вида бурчу, но на самом деле благодарен ей за это самоуправство.

Просить ее подождать унизительно, а вести автомобиль в таком состоянии опасно для жизни. На миг я вернулся в ад, в котором несколько месяцев провел на больничной койке. Даже рубцы на груди снова начали ныть.

– Почему они так надавили на меня? – спрашивает Ника.

Закусив губу, она выруливает на оживленный перекресток. Управляет машиной вполне уверенно и мягко, я ожидал худшего. Особенно после строгого наказа отца девчонки, который велел не подпускать ее к управлению.

– Им нужно найти виновных.

– Почему я? Ее убил какой-то озабоченный урод. Меня с ней даже рядом не было.

– Урода нет, – пожимаю плечами. – А ты тут. Нам нужно рассказать все твоему отцу.

– Не хочу. – Девчонка дергает плечом. – Он и так слишком за меня волнуется. После этого вообще посадит дома на цепь. А мне оно надо?

– Я должен.

– Раз должен… – Ника упрямо мотает головой. – Тогда мы едем развлекаться. Меня девочки звали в СПА. Ты с нами.

– Я не пойду в СПА, – устало отзываюсь я и прикрываю глаза. Мутит. – Но буду ждать.

– Ты непробиваемый чурбан. – Ника злится, словно весь мир сошелся на этом СПА.

– Ника, это не шутки. На тебя пытались повесить убийство.

– Я его не совершала. – Девчонка жмет плечами. – Поэтому не призналась бы.

– Они знают, что делают. Неизвестно, чем бы закончился допрос, если бы меня не было рядом. Поверь, такие люди умеют давить, их этому учат. Хорошо, если это просто попытка выслужиться перед одной богатой семьей в ущерб другой. А если это попытка достать твоего отца? Это не та информация, о которой я буду молчать. Она напрямую связана с твоей безопасностью.

Ника все равно дуется и демонстративно сворачивает в противоположную от дома сторону. Как только я начинаю видеть в ней что-то человеческое, она мигом превращается в первостатейную сучку. Впрочем, чего ждать от богатой избалованной мажорки? У нее самая большая трагедия – сломанный ноготь. А не посттравматический синдром, неожиданно свалившийся на голову.

Плохо. Нет, не так. Херово. Почти как тогда, в больнице. Разве только не проваливаюсь в бессвязный бред. Даже давно зажившие раны ноют. Из носа снова течет кровь. Чтоб ее!

Интересно, что скажут подружки Ники, когда я выйду к ним, весь такой красивый, со шрамами по всему телу и с окровавленной рожей?

Ника

Признаться, ни в какое СПА не хочется. Бесит Марк. А еще мне страшно. И за него в том числе. Мой охранник бледен и, кажется, еле сидит, а я просто не могу понять, что с ним происходит. Он сказал «так бывает», а я не могу понять: как – так?

Наверное, он считает меня последней сукой из-за того, что я по собственной прихоти тащу его непонятно куда. Ну и пусть! Я такая и есть.

Душат слезы, но я стараюсь смотреть на дорогу. Вглядываюсь до боли в глазах – лишь бы не разреветься. Еще немного, и меня ждет приятная музыка, релакс, массаж, а потом зеленый чай из маленькой пиалы. Ну а после этого можно и домой, когда нервы перестанут дрожать натянутой струной.

Про девчонок я наврала. Никто никуда меня не звал. Я вообще не знала, сколько проторчу у ментов, поэтому и не строила никаких планов. Идея пришла спонтанно.

Смотрю на телохранителя. Бледный. На лбу испарина. Да что с ним такое? Становится стыдно. Резко крутанув рулем на повороте, поворачиваю в обратную сторону

– Совсем херово? – интересуюсь я, не особо надеясь, что он ответит. Но Марк кивает. Значит, действительно не очень хорошо. – Домой?

– Домой, – соглашается он и прикрывает глаза.

Бесит! Как же все бесит!

Марк

Голова кружится. Во рту ощущается металлический привкус крови, поэтому я почти не чувствую унижения, когда прошу у Ники пощады и ловлю жалость в ее огромных глазах. Зато можно отдохнуть.

Ника поворачивается и тихо говорит:

– Сегодня я буду дома. Я не последняя скотина. Отдыхай.

– Спасибо, – шепчу одними губами, слабо улыбнувшись.

– Может, вызвать врача?

– В этом нет смысла. Они дадут те же таблетки, которые уже лежат в моей аптечке. Мне просто нужно время.

– Сколько?

– Завтра с утра буду в твоем распоряжении.

Ника довольно улыбается и убегает. Я же убеждаю себя, что у меня просто нет сил подняться и выползти из машины. Что я смотрю ей вслед не потому, что у Ники такая задница, что не смотреть на нее просто нереально.

Я трясу головой, сбрасывая наваждение, вызванное поганым состоянием, и выбираюсь из машины. Чтобы добраться до комнаты и не рухнуть где-нибудь в коридоре, приходится приложить невероятные усилия. Но я не зря несколько лет провел в аду. Что-что, а контролировать свое тело и превозмогать боль научился.

Расслабляюсь только тогда, когда оказываюсь в комнате. Навзничь падаю на кровать, испытывая наслаждение пополам с болью и уговаривая себя, что теперь все точно будет хорошо. Непременно. Иначе и быть не может. И горсть таблеток, которую я в себя закинул, этому непременно поспособствует.

Лекарство начинает действовать почти сразу, и раздирающая тело боль потихоньку отступает. Лицо уже не горит, и дыхание выравнивается. Я проваливаюсь в сон, чтобы очнуться от холодных пальцев на своей груди. Вскидываюсь, перехватывая и до хруста сжимая хрупкое запястье.

– Ай! – кричит Ника.

Я отпускаю ее руку, понимая, что сейчас едва не натворил, и она соскакивает с кровати.

– Ты что тут делаешь?

– Я… – Ника смотрит затравленным взглядом. – Просто зашла узнать, как ты, а ты лежишь тут, словно труп. Я испугалась.

– Я дышу Ника, – говорю мрачно. – Мертвые не дышат.

– Знаю. – Она выдыхает и прикладывает дрожащие ладони к пунцовым щекам. – Но так сразу и не поняла.

– Уходи, – прошу тихо.

Ника вздрагивает, как от удара.

– Правда, я жив. И не собираюсь сдохнуть у тебя в доме и создать проблемы. Мне просто надо отдохнуть. Твое счастье, что я слаб. А еще могу соображать и не растерял реакцию. Иначе ты бы скулила в углу со сломанной рукой. Не подходи ко мне так. Я не побитый дружками мажорчик, который ждет, чтобы ему подули на сбитые кулаки, когда он по пьяни подрался в клубе. Я приучен убивать. Я жил с осознанием, что любое вторжение в мое личное пространство – это попытка убить меня. Поэтому и реагирую соответствующе. Пойми, Ника, я не богатый папенькин сынок. И не нуждаюсь в утешении.

– Ты прав, ты не богатый папенькин сынок – ты просто скотина! – выкрикивает она и убегает, хлопнув дверью.

Я откидываюсь на подушки и со стоном закрываю глаза. Как же все достало.

Ника

Говнюк! Напыщенный говнюк, который не ценит своего счастья! Я так зла, что хочется крушить дом. А лучше – напиться, стащив у папы из бара бутылку виски. Посещение ментов утомило, и я до сих пор прихожу в себя. СПА обломалось, бракованный охранник отлеживается у себя в комнате…

А что делать мне?

Сорваться и уехать в клуб? Так рано. Ничего не работает. А потом, я пообещала Марку, что сегодня буду дома. Но с какой радости меня вообще волнует обещание, данное прислуге?

В итоге так и не придумав, как выплеснуть злость, я надеваю микроскопический купальник телесного цвета и иду плавать. Прекрасно знаю, что издалека смотрюсь в нем как голая, и меня заводит мысль о том, что Марк может наблюдать за мной из окна. Смотреть на плавные изгибы фигуры и, возможно, дрочить в душе. Потому что я прекрасно видела: у него на меня встает. Хорошо, допускаю, не совсем на меня. От мерзкого характера он точно не в восторге. Но кроме характера у меня длинные ноги и красивые сиськи. Не верю, что это оставляет его равнодушным.

Я плаваю примерно полчаса. Вода отличная, погода на улице тоже. Мне нравится, что есть возможность освежиться. Конечно, я предпочла бы плавать не одна. Парня, что ли, завести?

В голове возникает образ сильного торса и шрамы, рассекающие стальные мускулы. Блин, почему же он так демонически хорош? Ведь урод! Но трусики в его присутствии всегда влажные.

Идея соблазнить нового охранника становится навязчивой. Мне хочется побывать в его объятиях. Да хотя бы узнать, как он целуется!

Наверное, я дура. Но не привыкла себе отказывать. Если он поддастся, то вылетит с работы. Ну и наплевать, я слишком его хочу, чтобы отступить.

Решение крайне интересное. Марк заводит и бесит меня одинаково сильно, поэтому и перспектива зажечь его, соблазнить и выкинуть с работы полностью отвечает моему настроению. Она не первый раз появляется у меня в голове, но только сейчас это трансформируется во вполне реальный план.

Я еще немного плаваю, потом валяюсь на шезлонге. Наконец с чувством глубокого удовлетворения бреду в дом. Злость почти проходит, накатывает усталость. И после пережитого стресса, и от солнышка, под которым я провалялась. Поэтому, вернувшись в комнату, я заваливаюсь спать. День все равно потерян. Сегодня даже телефон молчит.

Впрочем, общаться и не хочется, я даже в «Телеграм» не захожу. Там сейчас слишком много Лизкиных фоток и сочувствующих подписей. Особенно иронично видеть их от тех, кто ее на дух не переносил.

К вечеру просыпаюсь бодрая. Варю себе кофе и выползаю на веранду, чтобы… обнаружить там Марка. Он стоит, облокотившись на перила, и, похоже, любуется закатом.

Темнеет у нас рано и быстро. И с наступлением сумерек все стихает. Садовники уходят первыми. На кухне я видела ужин, значит, кухарка тоже ушла. А папа не вернулся, выходит, мы дома одни. Как интересно.

Кошкой продвигаюсь к Марку и останавливаюсь рядом.

– Отдохнул? – интересуюсь ненавязчиво, просто чтобы завязать разговор.

– Надо куда-то ехать? – сразу подбирается он, и у меня портится настроение.

– Ну почему сразу ехать? – Надуваю губы и меняю позу: кладу локти на перила, развернувшись к ним спиной.

Нужный эффект достигнут. Марк наконец обращает на меня внимание. Он скользит взглядом и по светлой майке, и по груди с затвердевшими сосками. Тонкий трикотаж почти ничего не скрывает. И мне нравится видеть в глазах охранника страсть.

– Чего ты добиваешься, Ника? – хрипло интересуется он, и от этого голоса у меня окончательно сносит крышу.

– Может быть, поцелуя? – иду я ва-банк.

– Зачем?

– Потому что хочется…

– Ты всегда получаешь то, что хочется?

– Да. – Я придвигаюсь ближе, а он немного отстраняется. – Ты боишься меня? – усмехаюсь. – Или просто не умеешь целоваться?

Я поднимаю руку и пытаюсь провести ей по щеке парня. Он перехватывает мое запястье и отводит в сторону, чтобы чувствительно припечатать его к перилам. Я обиженно шиплю, но сдаваться не намерена.

– Я умею целоваться, вот только ты мне не интересна.

– Врешь, – зло щурюсь я.

– Почему ты так считаешь?

Он наклоняется к моим губам так близко, что я невольно сглатываю. Игра зашла слишком далеко, мне волнительно и страшно. Он слишком меня заводит, чтобы продолжать. Но и остановиться я не могу.

– А мне кажется, у тебя просто давно никого не было. Ты не умеешь целоваться и поэтому шарахаешься от меня. – Знаю, что веду себя как дура, но не останавливаюсь.

– Так ты хочешь проверить? – хмыкает он.

– Мне все равно. Просто интересно, как ты целуешься, не больше.

– Просто интересно? – Марк приподнимает рассеченную бровь, и на его лице появляется странное, немного пугающее выражение.

Но я уже завелась и точно знаю, что никуда не отступлю.

– Мне просто интересно. Уверена, что меня твой поцелуй не впечатлит.

– Ты уверена, что хочешь поспорить?

– Уверена, – нагло улыбаюсь я, и он наклоняется ко мне.

Его руки на перилах по обе стороны от моих бедер, а лицо так близко, что я вижу колючие ресницы и рваный шрам на щеке. И губы, к которым хочется прижаться в жадном поцелуе, хотя я не могу себе этого позволить. Марк должен поцеловать меня сам. Только так.

Он скользит губами по моей скуле, поддразнивая, а я сжимаю зубы, чтобы не охнуть. Дурацкий спор! И зачем я его затеяла?

Горячее дыхание ласкает кожу щеки и шею. Марк почти не касается губами, но по спине пробегают мурашки. Колени подгибаются.

Он ведет губами по линии подбородка, и я послушно, словно заколдованная, поднимаю голову, практически признавая поражение. Это напоминает идиотскую игру в кошки-мышки, и я в этой игре – добыча. Как я могла считать иначе? Глупая маленькая мышка, которая потеряла голову.

Марк легко касается губами моих губ, и я судорожно выдыхаю, прилагая все усилия, чтобы не вцепиться в его стальные плечи. Он властно и уверенно раздвигает мои губы, заставляя терять остатки самообладания. Внизу живота разливается предательский жар.

Легкий укус – и у меня окончательно сносит крышу. Я больше не могу оставаться безучастной. Наплевать! Я жаждала этого поцелуя и поэтому хочу получить от него все. Марк быстро опомнится и снова станет отстраненно-холодным, но сейчас… Сейчас мне хочется сделать так, чтобы он потерял свой дурацкий контроль и сошел с ума так же, как схожу я. И у меня есть для него сюрприз. То, что заставит его потерять голову.

Я прижимаюсь к Марку всем телом и отвечаю на поцелуй. Наши языки и тела сплетаются. Теплый металлический шарик от штанги у меня в языке скользит по его напряженному языку. Марк судорожно вздыхает, а я победно улыбаюсь в душе. Эффект неожиданности творит чудеса.

Парень вжимает меня в перила веранды и теперь уже не кажется безучастным. Я чувствую его желание, которое невозможно скрыть, и это заводит сильнее. Внушает веру в мнимую победу. На миг меня охватывает торжество. Я все же проняла эту проклятую ледышку!

Только вот, пытаясь спалить его огнем страсти, похоже, сгорела в нем сама.

Марк

Охренеть! Какая она мягкая, податливая и послушная. Кажется, взял бы ее здесь, прямо у этих треклятых перил на веранде, особенно после того, как по языку скользнул металл. Словно молния пронзает, ширинка грозит порваться. Но в голове бьется короткий, самим себе отданный приказ: нельзя. Девица не стоит риска и усилий. Этот поцелуй не приведет ни к чему хорошему.

Меня она бесит. Ей самой просто интересно – это совсем не те эмоции, ради которых все стоит ломать. Отстраняюсь с трудом, чувствуя, как острые коготки девицы разочарованно царапают шею.

Взгляд ошеломленный, а губы все еще припухшие от поцелуев. От моих поцелуев.

Надо что-то сказать, но я сам потрясен, поэтому молчу. Член встал в штанах и теперь доставляет физический дискомфорт. Ника тоже молчит. Вся ее самоуверенность куда-то делась, девушка выглядит растерянной и мелкой. Как вчерашняя школьница.

Накатывает запоздалый стыд. Зря я поддался на провокацию. Я взрослее и опытнее, в конце концов. И последствия для меня серьезнее. Нужно было сразу ее послать. Далеко, чтобы не пришло в голову лезть еще раз!

Только правда в том, что я просто не устоял. Теперь на губах вкус ее кожи и болезненный пожар в штанах. Я могу думать только о ее мягких губах, податливом теле в моих объятиях и о ее вкусе – кофе и ванильная жвачка. Девочка-чума, опасная. Та, к которой нельзя приближаться даже под страхом смерти, но к которой тянет так сильно, что не выходит противиться…

А все потому, что я давно не трахавшийся слабак.

Но и она хороша! Зачем ей все это? Она что, не видит? Я же похож на – мать его! – Франкенштейна. Совсем не тот парень, который может зацепить богатую балованную девчонку. Или я в ее глазах просто какая-то непонятная зверюшка? Спят же богатые бабы с неграми, бомжами… Или еще с кем-то таким же экзотическим, потому что нормальные парни приелись? Может, и Ника из подобных?

Предположение отрезвляет. Слова так и не находятся, поэтому разворачиваюсь и выхожу, так и не проронив ни слова. Оставив растерянную девчонку на веранде с чашкой давно остывшего кофе.

Отправляюсь к себе. Ночка сегодня будет бессонная, а все потому, что я теперь знаю, какова Ника на вкус. Уже почувствовал, как ее мягкая грудь вдавливается в мое тело, уже в курсе, насколько упругие у нее ягодицы, если их сжать ладонями, и какой шелковый у нее язычок. А при воспоминании о гладком теплом кусочке металла у нее во рту хочется стонать. Ее невозможно забыть, не получится выкинуть из головы, и этой ночью я совершенно точно знаю, кто придет ко мне во снах.

Некоторые вещи лучше не пробовать вообще. Например, наркоту. Она вредна для организма и вызывает привыкание. Некоторая особенно ядреная дрянь – с первого раза. Моим наркотиком, похоже, стала Ника. Девчонка оказалась такой безумно сладкой, что будет тянуть пробовать еще и еще. Но, как увлечение любым наркотиком, увлечение Никой ведет к саморазрушению и в конечном счете – к гибели. Поэтому нужно выкинуть ее из головы. Жаль, нельзя вышибить клин клином. Я привязан к этому дому. Да и большинство девушек меня сейчас испугается. Напиться тоже нельзя. Остается только одно средство: спорт.

На цокольном этаже есть спортивный зал. Даже груша вроде бы висит. Чем не повод заняться восстановлением физической формы? Правда, на ночь глядя в зал ходят только идиоты. Но мне кажется, это определение подходит мне как нельзя лучше. Кто я еще, как не идиот?

Ника

Это самый нереальный и крышесносный поцелуй в моей жизни. Я больше скажу: до этого мгновения я вообще не целовалась. Он пробрал до костей, до кончиков пальцев, а внутри до сих пор горячо и жарко. Так, что щеки начинают гореть.

Я бы дала Марку прямо тут, если бы он не отстранился и не ушел. Я не хотела, чтобы этот поцелуй прекращался. Я никогда в жизни не чувствовала себя настолько зависимой от действий другого человека. С ним я готова потерять все: невинность, гордость, голову. И такое положение дел пугает. Собственные мысли будто чужие.

Я хочу этого чертова охранника, как кошка.

Когда Лизка рассказывала о таком состоянии, я только смеялась. Не верила, что такое может произойти со мной. Я готова пойти на все, лишь бы еще раз почувствовать мятный вкус его губ, прижаться к его крепкому телу.

Черт! Я едва не кончила, просто целуясь с ним! Я никогда не носилась со своей девственностью. Просто считаю неразумным спать с первым встречным лишь из-за того, что все подруги уже успели потрахаться. Моим миром управляет желание, а не мода. И так вышло, что никто из тех, кто хотел меня трахнуть, не смог завести меня настолько, чтобы я согласилась. А вот Марка я готова раздеть сама. Жаль, что он не разделяет моих восторгов.

Почему он ушел? Ему не понравилось? Не верю! Я чувствовала его горячее возбуждение. Боится папочку? Марк не похож на тех, кто боится. Я уверена: если бы он хотел, то не остановился бы из-за идиотских запретов. Тогда почему?

Оказывается, чувствовать себя недостаточно сексуальной – в высшей степени неприятно. Я зла, не удовлетворена и расстроена. Поэтому не придумываю ничего лучше, кроме как переодеться в спортивку и отправиться в тренажерный зал. Я вообще крайне редко там бываю. Пожалуй, в спорте мне компания важнее, чем результат. Поэтому мой выбор – пафосный фитнес-клуб с тренером и подружками. Томно крутить педали на велотренажере и приседать под четким руководством накачанного красавчика.

Сюда же я хожу исключительно побегать на дорожке и в дурном настроении. Как, например, сейчас. Просто жизненно необходимо сбросить напряжение в тишине и одиночестве.

Только вот я опоздала. Когда переодеваюсь и спускаюсь вниз, меня привлекает свет. Конечно, тут могут заниматься охранники, которые всегда находятся на территории особняка, но они живут в гостевом доме и залом после ужина не пользуются.

Так что вывод напрашивается сам собой. Я хочу повернуть назад, но не могу устоять. Все же заглядываю в зал, чтобы увидеть, как Марк остервенело колотит грушу.

Здесь, в одиночестве, он не стесняется своего исполосованного шрамами тела. Парень в одних спортивных штанах. Тугие мускулы перекатываются при каждом ударе, напрягается пресс, а все движения – четкие и выверенные. Два шага – и серия ударов по груше, которая с трудом выдерживает агрессивный натиск. Еще несколько шагов – и опять серия ударов.

Смотрю, не в силах отступить или отвести взгляд. Смертоносный танец завораживает. Капельки пота стекают по спине и груди, когда Марк лупит по груше.

Закусываю губу и понимаю, что хочу подойти к нему сзади и заставить его продолжить то, что мы начали полчаса назад. И меня дико злит, что вряд ли он оценит такой порыв. Я наблюдаю за ним еще какое-то время. А потом представляю, насколько неловко буду себя чувствовать, если он меня заметит, и позорно сбегаю, чтобы спрятаться у себя в комнате.

Ника

Надо ли говорить, что ночью я сплю отвратительно. А снится мне такое, от чего между ног влажно и горячо, а щеки буквально пылают. С утра я плаваю, прошу принести мне кофе прямо к бассейну и всеми силами избегаю встречи с Марком. То, что вчера было естественным и единственно верным, сегодня дико смущает. Я не могу его видеть, так как не понимаю, чего от него жду.

Как он будет смотреть на меня? А что, если на его красивых губах появится презрительная усмешка победителя? Что с ней делать? Влепить пощечину? А основания? Как теперь с ним себя вести? Будто ничего не произошло? Но ведь произошло. Я помню вкус его губ, тесные объятия, тугие мышцы и ощущение подавляющей силы.

От воспоминаний я снова плыву. Грудь становится тяжелой, и хочется застонать от нереализованного желания. Ну почему все так сложно? Неужели я не могу испытывать таких же чувств к кому-то из менее проблемных парней? Не к своему охраннику? Зачем мне эти сложности?

Чтобы не думать об этом, провожу ленивый день дома, когда присутствие Марка рядом просто не требуется. Обедаю с папой, снова завожу разговор о том, что мне и без охранника хорошо. Рассказываю про произвол ментов, получаю обещание, что папа со всем разберется, и узнаю, что никаких новостей по поводу убийцы Лизы пока нет.

– Еще прошло мало времени. – Папа вздыхает и трет переносицу.

Я понимаю, его тоже волнует это убийство, и у меня возникает мысль о том, что он, возможно, знает больше, чем говорит. Но я даже не спрашиваю. Он не скажет ничего, способного, по его мнению, меня взволновать.

– Мне кажется, его и не будут искать. – Я качаю головой. – Всем лень работать.

– Не будут искать убийцу дочки Ленькова? Ник, ты серьезно? Будут как миленькие, а если не захотят, то получат такое давление со всех сторон, что очень быстро передумают. Нужно просто немного потерпеть.

– И охранника? – вздыхаю я.

– И охранника, – отзывается папа. – В чем проблема, Ник? Он плохо себя ведет? Лишнее себе позволяет? Пристает? Ты скажи мне, и я все решу.

Я думаю. Соблазн сказать какую-нибудь гадость велик, но потом я вспоминаю капельки пота на спине, мягкие требовательные губы, пахнущие мятой, и качаю головой:

– Нет. Он ведет себя хорошо, образцово хорошо. Просто я не привыкла. Я хочу свободы. Встречаться с друзьями, общаться, пить кофе…

– Ну и пей. Кто же мешает?

– Я всегда с ним.

– Ну представь, что это столб. Робот. Да не знаю… Что его нет. Масса вариантов.

– Но он человек, и он постоянно рядом.

Я откладываю вилку и встаю, понимая, что мы просто не слышим друг друга. А объяснять папе те чувства, которые я испытываю, когда Марк находится рядом, не стоит.

Пока я решаю, что делать (не только с Марком, но и вообще), звонит Дина.

– Мы собираемся в клуб, – говорит в трубку она. – Даже Дашка едет.

Это прямой намек на то, что и мне не отвертеться.

– Но Лиза… – делаю слабую попытку отказаться.

– Ник, ну что ты как маленькая? Ты же понимаешь, что ее не вернуть. Так и будешь сидеть в четырех стенах?

– Просто мне не нравится идея хождения по сомнительным заведениям.

– Мы не в сомнительное, – тут же отзывается Дина. – Мы в «Космос»: охрана, фейс-контроль и прочее.

– Папа приставил ко мне охранника.

– Ну и ок, тащи его с собой. Даже Георгий будет. Пообщаются.

– У них разные возрастные категории, – бухчу себе под нос, но Дина слышит, и в ее голосе мелькает интерес.

– Он молоденький, что ли? Тогда тем более тащи.

– А ты не видела его на похоронах?

– Я рыдала, а потом пила, – признается подруга. – И вообще мало что помню. Так ты приедешь?

Я думаю, прикидываю альтернативные варианты и соглашаюсь. Сидеть дома совсем не прикольно. А клуб – хороший повод постараться отнестись к Марку, как к столбу. Чертовски сексуальному столбу, который меня дико заводит.

Марк

Все же зал – лучшее средство как и от сексуального желания, которое в данный момент не удовлетворить, так и от отвратительного настроения. Жаль только, силы уже не те, что до ранения. Я очень быстро выдыхаюсь, зато и засыпаю тоже моментально.

Ну а утро встречает солнцем и наглой блондинкой на шезлонге, которую я могу видеть из окна своей комнаты.

Сегодня Ника, похоже, никуда не собирается. Лениво пьет коктейли и делает вид, будто я – предмет мебели.

О вчерашнем девица не помнит или хочет, чтобы я так думал. Впрочем, а чего я ожидал от наглой мажорки? Пунцовых щек и опущенных ресниц? Глупо.

Она просто меня игнорирует. Это злит. Даже не сам игнор, а непонимание, что сегодня ждет в течение дня. Она собралась устроить себе выходной и планирует весь день проваляться у бассейна? Или же нужно готовиться к поездке? Когда? Куда? Я сегодня нужен? Или нет? Если нет, то можно мне тоже отдохнуть? Или я все равно должен маячить на достаточном расстоянии, чтобы, с одной стороны, не бесить, а с другой – в любой момент оказаться рядом?

Сегодня жарко. Я предпочел бы остаться у себя в комнате под кондиционером, но приходится торчать в тени в ненавистной водолазке, ворот которой сдавливает горло. Никто не мешает поменять ее на майку, но я пока не готов. Не сейчас. Не после того, как ее нежные губы были такими податливыми.

Почему-то иррационально не хочется ее пугать. Хотя Ника все видела. Смысл прятаться? Только вот все эти мысли все равно не заставляют сходить и переодеться.

К вечеру нахальная взбалмошная девица радует.

– Мы через час едем в клуб, – заявляет она, вышагивая мимо в прозрачном халате-парэо, накинутом на идеальное загорелое тело, в сводящем с ума бежевом купальнике.

Неужели нельзя надеть какие-то тряпки, которые будут заметны издалека?! А то идет, будто голая. Или в этом и смысл?

Как заставить себя не думать о том, что все эти демонстрации – для меня? Ведь ясно, я для Ники не человек. И интереса не испытывает. Шрамы, положение – все не то, что нужно богатой девочке.

Это злит. Злит ее походка, плавное покачивание бедер, грива светлых волос, которая спускается почти до задницы. И эта ее надменность тоже злит. Но сильнее всего злит то, что она просто играет, не понимая, что творит с моим сердцем. Все эти заигрывания, поцелуи – это все ранит. Делает уязвимым.

А может быть, Ника все прекрасно понимает и ей просто нравится власть. А власти всегда мало. Мало управлять моими действиями, нужно еще и сердцем. Еще чуть-чуть – и она получит верного, преданного и безотказного пса, готового сдохнуть за один взгляд хозяйки.

Я согласен работать псом, но вот становиться им взаправду не хочется.

Смотрю вслед Нике и думаю, долго ли еще смогу подвергаться этой пытке? Находиться рядом с ней и понимать, насколько мы разные и как нелепо надеяться на взаимный интерес? Но и бросить все и уйти я не могу. Не привык сдаваться, не хочу подводить людей, которые дали мне второй шанс. И, черт побери, я все равно верю, что еще раз попробую на вкус ее губы, а может быть, и не только.

Ника

Пока выбираю, что надеть вечером, пою в душе и сушу волосы, настроение взлетает до небес. Не зря говорят «аппетит приходит во время еды». И на тусовки тоже. Еще два часа назад я не хотела никуда идти, а сейчас очень даже хочу. Будет Дина, Дашка, еще пара девчонок и, скорее всего, парни. Но парни идут отдельно от нас.

Надо будет сказать мерзавцу Пашке, если он посмеет явиться, чтобы даже не думал задевать моего охранника. А то я выкачу ему претензию за то, что он собирался сделать на званом ужине после похорон. До сих пор от воспоминаний мутит. Главное сегодня – держать себя в руках. Впрочем, я не так часто перебираю. Тогда было скорее исключение, чем правило.

Идя в коротком алом платье по дорожке в сторону припаркованного автомобиля, думаю исключительно о том, как быстро мы забываем своих друзей. Похороны состоялись всего несколько дней назад, и вот уже, вместо того чтобы скорбеть, мы едем тусить в клуб.

Отсутствие Лизы, конечно, ощущается, но я понимаю: это всего лишь пока. Мы вспомним про нее сегодня, завтра, а потом… А потом нас затянут тусовки, прогулки на яхте, лето, а позже – осень и учеба. И через полгода ее имя будет упоминаться крайне редко.

От таких мыслей мне грустно. Прежде всего потому, что я понимаю: случись несчастье со мной, обо мне тоже никто не вспомнит.

По дороге в клуб мы с Марком молчим. Я думаю о своем, Марк смотрит на дорогу и делает вид, будто меня нет в машине. Хотя ну не может же он не замечать мое откровенное платье и длинные загорелые ноги в открытых босоножках? Неужели ему так безразлично?

Я кручу это в голове, пытаясь понять, что он чувствовал во время поцелуя и что думает обо мне? Что я избалованная дрянь? Он хочет меня поцеловать? А просто – хочет?

Не знаю, зачем мне эти знания, и вообще не хочу об этом размышлять, поэтому молчу и пытаюсь настроить себя на отвязный отдых. На входе в ночной клуб лишь лениво бросаю охране: «Он со мной», и растворяюсь в толпе, демонстративно игнорируя Марка. Ухожу вперед и бросаюсь в объятия к Динке, которая с порога заявляет:

– Тут такой потрясный бармен, дала б ему прямо на стойке!

Она утягивает меня сквозь разгоряченную толпу к столику, за которым уже сидят девчонки. На меня взяли коктейль, лениво дымит кальян. Все условия для хорошего вечера.

– Ну и где твой охранник? – спрашивает Дина.

Я лениво киваю в сторону входа, указывая на Марка, который замер в свете прожекторов. Его видно как на ладони, и подруге явно нравится то, что она может рассмотреть. Марк наблюдает издалека и не делает попыток подойти. Молодец. Тут мне ничего не угрожает. А я как-то не готова представлять его лично каждой своей подружке. Особенно бесцеремонной Дине. Ей – почему-то особенно.

– Ты с ним еще не спала? – спрашивает Дина, попивая коктейль и задумчиво уставившись мне за спину.

Не отвечаю, только качаю головой:

– Ему папа запретил меня трахать. А он послушный, других мой родитель не держит. Сама же знаешь.

– Да прекрати, кто узнает-то? Такой типаж! Хотя бы дай ему себя поласкать. Если бы мне папа подарил такого мужика, я бы не терялась.

– Ага. Он это знает, поэтому в водителях у тебя Георгий. Ему скоро на пенсию.

– Вот да. Слушай! – У нее загорелись глаза. – Может, одолжишь мне своего на вечерок?

– Ну… – Я теряюсь. Вряд ли на Дину подействует аргумент, что Марк, вообще-то, тоже человек.

– Не жлобься! Я уверена: он зверь в постели. Я люблю жесткий секс. Кажется, твой новый охранник – то, что нужно для острых ощущений. Жаль, Лизки с нами нет. Она бы тоже оценила.

Разговор приходится поддерживать, улыбаться и отшучиваться, хотя, признаться, я чувствую себя отвратно. Наверное, поэтому и не смотрю на Дину какое-то время, болтая в коктейле трубочкой. Когда поднимаю глаза, вижу жадный взгляд подруги, направленный мне за спину. Поворачиваю голову и замечаю Марка ближе, чем рассчитывала.

Блин! Он слышал, о чем мы говорили.

Становится до такой степени стыдно, что я сглатываю. Он слышал нас и сейчас, повернувшись спиной, удаляется, а Дина пожирает взглядом его задницу в узких черных джинсах.

– Почему он не носит рубашки? – обиженно тянет подруга, прикрыв глаза. – Ему бы пошел расстегнутый ворот.

– У него там шрамы, – не подумав, глухо отвечаю я.

– Оу… – Дина несколько смущается, что с ней бывает нечасто. – Это нехорошо, портит товарный вид. Постой-ка… ты что, все же видела его без рубашки?

В ее глазах – жадный азарт, и она намерена выпытать все подробности, а я просто хочу сбежать отсюда.

– Однажды, – сухо отвечаю я. – Прости, отлучусь ненадолго.

– Эй, куда ты? – кричит она мне в спину, но я уже решительно иду в сторону выхода.

– Сейчас вернусь. Закажи еще коктейль. Помнится, тебе нравился бармен. Или лишний раз построй ему глазки.

– Это я тогда еще не видела твоего охранника! – Дина мечтательно закатывает глаза и переключает внимание на Дашку, с которой мне не удалось даже как следует поздороваться.

Из-за этого тоже стыдно, но сейчас выбираю другого человека. Это меня пугает.

Я выскакиваю в коридор, оглядываюсь по сторонам и, не обнаружив Марка, выбегаю на улицу. Он стоит чуть в стороне от дверей клуба, прислонившись спиной к стене, и курит. Одна рука засунута в карман, другая сжимает сигарету. Взгляд поднят вверх, на небо. Поза, несмотря на кажущуюся небрежность, очень напряженная.

У меня сводит желудок, когда я делаю шаг навстречу. Рядом никого нет. Только мы: он, я и еще пара секьюрити у входа.

– Прости ее, она избалованная дура. Как и я… – шепчу тихо, остановившись рядом.

– Не извиняйся. – Он даже не смотрит на меня. – Интересно услышать, как вы к нам относитесь.

– Я не отношусь к тебе так! Слышишь?

Я дергаю его за рукав, но он раздраженно отбрасывает руку и идет вдоль здания. То ли не собирается скандалить при немногочисленных свидетелях, то ли надеется отвязаться от меня.

– Стой, я еще не закончила разговор! – Я бросаюсь следом, заворачиваю за угол здания и снова попадаю в темноту. Тут совсем безлюдно и тихо. – Стой же!

Сама не понимаю, зачем я за ним иду? Зачем пытаюсь выпросить прощения за то, кем являюсь? Это глупо! Да, я избалованная, и что? Он ведь именно к такой устраивался на работу? Почему меня вообще должны волновать его чувства?

Но ведь волнуют! И это выводит из себя.

– Ты привыкла приказывать и ждешь повиновения! – ухмыляется он, остановившись и развернувшись так резко, что я врезаюсь в его мощную грудную клетку и тут же отскакиваю.

Воспоминания о нашем поцелуе еще живы. Его теплая кожа, неповторимый запах. Все сбивает с толку.

Темнота, мы одни. Только поблескивают злые глаза.

– Твоя работа – охранять меня, а ты ушел… – сглотнув, выдаю я совсем не то, что хотела.

– А в чем еще заключается моя работа? – зло выдыхает он мне в губы, приближается и жалит поцелуем.

В нем чувствуется горечь сигарет, разочарование, злость и страсть. Парень грубо хватает меня за талию и прижимает к сильному телу, не переставая целовать. В том, что он сейчас творит со мной, нет ничего общего с прошлым одуряющим поцелуем. Сейчас он наказывает меня, превращая наслаждение в пытку.

Меня сметает ураган страсти. «Именно об этом мечтала Дина», – вспоминается некстати, и меня словно обдает ушатом холодной воды.

Я хочу отстраниться, но Марк не позволяет. Лишь немного отступает, исключительно для того, чтобы поймать меня за руку, развернуть к себе спиной и толкнуть к шершавой каменной стене.

Я всхлипываю, прислоняясь к ней грудью. А он придавливает сзади. Руки упираются в стену у меня над головой, а бедра плотно прижимаются к моим ягодицам. Чувствую, что он возбужден не меньше, чем я. Жадные губы пробегают по шее, а руки перемещаются ниже, сжимают грудь, заставив меня всхлипнуть от наслаждения.

Что же он творит и зачем?

– Вы ведь именно этого хотите от охранников. Да? Ты добивалась этого? Богатые девочки гонятся за адреналином? Так ведь? – шепчет он мне на ухо, пока пальцы массируют мой сосок через тонкую ткань платья и невесомое кружево лифчика.

Между ногами становится влажно и горячо.

– Тебе запретили со мной спать! – говорю я, прибегая к последнему аргументу, который остается в голове.

– А разве это секс? – Он обжигает мою шею горячим дыханием и чуть прикусывает нежную кожу, заставив изогнуться и застонать, против воли прижимаясь ближе к его возбужденному достоинству, выпирающему сквозь плотную ткань брюк. – Я четко выполняю указания твоего отца. Ведь трахать богатую девочку может только достойный, одобренный отцом мальчик. Так ведь?

Рука грубо опускается вниз, задирает подол платья и скользит по обнаженной ноге к увлажнившемуся кружеву трусиков. Что он, черт его подери, творит? И почему я, вместо того чтобы оскорбленно уйти, терплю эти наглые прикосновения?! Ведь знаю же: одно мое слово – и он прекратит. Но я злюсь, всхлипываю от наслаждения, но не могу прервать эту сладостную пытку. Пальцы дразнят, ласкают через кружево, заставляя ерзать и мечтать о том, чтобы он усилил нажим.

Наконец он отодвигает кружево и скользит между влажных складок. Я закусываю губу и, словно последняя шлюха, раздвигаю ноги, позволяя его пальцам проникнуть глубже и доставить удовольствие сильнее. Он снова целует меня в шею, вдавливает ягодицами и чувствительно сжимает клитор, заставляя стонать и извиваться от накатывающего наслаждения.

Он даже не пытается проникнуть вглубь меня. Ему и не нужно лишать меня девственности, чтобы заставить стонать от наслаждения и унизительно кончать, прижавшись щекой к стене клуба почти в самом центре города.

Движения умелые, он знает, что делает, а у меня от каждого прикосновения по телу разливается истома, словно электрические искры вспыхивают внизу живота, жалят и горячей лавой растекаются по венам. Кажется, я кричу и стою на ногах лишь потому, что сзади его тело, а прямо передо мной – холодная стена. Трусики мокрые насквозь, меня до сих пор колотит, а он отстраняется, едва понимает, что я кончила и не в состоянии даже соображать. Сразу становится холодно.

– Сохраняете иллюзию невинности для богатого мужа, но никогда не откажетесь кончить со своим охранником или водителем? Так ведь, Ника? Понятно, что на большее мы не годимся, – жестко говорит он мне на ухо. – И кстати, ты одолжишь меня своей подруге или будешь пользоваться сама? У нее вроде бы даже жесткого запрета на секс нет.

– А если одолжу? – с вызовом спрашиваю я, пытаясь прийти в себя. – Ты пойдешь и трахнешь ее как ни в чем не бывало? Вот так просто сразу после… – Я качаю головой, чувствуя, как пылают щеки.

– А что? – криво ухмыляется он. – Между вами есть какая-то разница?

Марк отворачивается и идет в сторону главного входа, лениво бросив:

– Я подгоню машину к дверям.

Это злит. Он уверен, что я подчинюсь и поеду? Да кто он такой?! Хочется догнать и влепить ему пощечину, но вместо этого я просто огрызаюсь:

– Я еще не наотдыхалась! Мы только приехали!

– Тогда не забудь снять трусики, думаю, они пришли в негодность, – словно мы говорим о погоде, советует Марк. – Ты вся течешь.

– Да пошел ты!

– Непременно, как только ты меня отпустишь. Мне тоже, знаешь ли, нужно снять напряжение.

– Урод!

После этого злого, брошенного в спину слова Марк останавливается, а я прикусываю язык. Он поворачивается, и я уже готова попросить прощения, но он с нехорошей усмешкой замечает:

– Но именно это тебя и твоих подружек так сильно заводит. Так, что они готовы кончить, даже если я просто прохожу мимо.

Ответить на это мне нечего, и он уходит. Я знаю, что недалеко, что никому не позволит приблизиться ко мне. Веселиться уже не хочется. Меня до сих пор колотит. Я никогда в жизни не испытывала такого сильного и всепоглощающего оргазма. Мы с бывшим парнем баловались по мелочам, но это… это нельзя сравнить ни с чем. Я боюсь даже представить, на что похож секс с Марком.

Марк

Девчонка такая сногсшибательная, нежная и искренняя в своей страсти, что я едва не кончаю в трусы. Ширинку распирает так, что единственное, о чем могу думать, – это о моменте, когда малолетняя избалованная стерва нагуляется, а я окажусь дома в душе и наконец смогу получить разрядку. Желание такое сильное, что я готов назло ей трахнуть все, что движется.

Ника появляется из-за угла спустя минут пять. Почти свежая, даже незаметно, что буквально пару минут назад она кончала в моих руках. Интересно, она последовала моему совету и сняла трусики или осталась в них? Сложно сказать, что возбуждает сильнее: мысль, что сейчас она без них, или же понимание, что мокрое кружево не даст ей забыть о случившемся вечером. После этой выходки, если девчонка нажалуется отцу, меня могут выкинуть, как бродячего пса. Наверное, даже не просто выгонят, а с волчьим билетом, но насрать. Слишком непросто дается эта так называемая работа.

Девушка, словно фурия, убегает в клуб, даже не взглянув в мою сторону, и скоро растворяется в толпе. Через пять минут она уже вовсю отжигает в компании развязных подружек и придурков-парней, среди которых есть и тот, который едва не поимел ее на похоронах подруги. Наплевать. С кем бы она сегодня ни трахнулась, вряд ли ей будет лучше, чем со мной. Хотя, может, я просто себе льщу?

Убедившись, что подопечной ничего не угрожает, направляюсь в сторону уборных. Пафосный клуб – место тусовки золотой молодежи. Тут даже толчок вылизанный. Мраморные полы, золотая, мать его, рама на зеркале. Раковины со столешницей из натурального камня.

Открываю кран и плещу холодной водой на разгоряченное лицо. Нужно успокоиться, желание отдает в паху физической болью. Херовое состояние, избавиться от которого можно двумя способами: или трахнуть кого-то, или подрочить. Но сейчас я должен следить за тем, как нажирается Ника, и насрать на собственное физическое состояние.

– Тяжело с нами, да? Скандалим, напиваемся… таскаем за собой по клубам…

Медленно оборачиваюсь и замечаю подружку Ники, Дину. Ту самую, которая уже трахнула меня глазами и просила одолжить. Дина изрядно пьяна, шальной блеск в глазах, накачанные губы под яркой помадой и торчащие соски на пышной груди. Тоже, скорее всего, сделанной. Силиконовая доступная кукла. По глазам вижу, что она меня хочет, поэтому совсем не удивляюсь, когда на двери щелкает замок.

Она идет вперед, даже не скрывая своих намерений. Я до сих пор еще не остыл. Желание мешает стоять, и слить его в доступную богатую стерву не кажется такой уж плохой идеей. К тому же я знаю, что сучке надо. Дина, не стесняясь, высказала свои пожелания Нике, ну и Ника, видимо, решила поделиться. Закономерно. Неужели думала, что я гордо откажусь от подарка, когда член готов взорваться? Злость и обида обжигают и заставляют делать глупости.

Дину заводит одно то, что я рядом. Это заметно невооруженным глазом. Смотрю с вызовом и делаю шаг вперед, дергая ремень на джинсах. Я возбужден до предела, и Дине совсем необязательно знать, что это не ее заслуга. Она шумно вздыхает, усаживается своей пышной задницей на мраморную столешницу возле раковины и призывно раздвигает ноги, протягивая мне квадратик из фольги. Предусмотрительная сучка.

Неудивительно, что Дина не надела трусики. Таким, как она, это без надобности.

Забираю защиту из ее рук и скольжу пальцами по внутренней поверхности гладкого бедра выше. Раздвигаю большим пальцем уже влажные складки. Богатенькие потаскушки текут одинаково. Но если влага, сочащаяся по бедрам Ники, заставляла терять голову, то Дина не вызывает никаких эмоций. Если бы перед этим меня не завела Ника, то на Дину у меня, наверное, даже бы не встал.

Но сейчас желание стучит кровью в висках и заставляет сходить с ума от тяжести в паху. Богатенькая сучка – просто рука в душе, не более. Только до душа еще нужно дотерпеть, смотря на извивающуюся в танце Нику, и мучиться от желания, разрывающего на части, а Дина – вот она, готовая на все. Стонущая от нетерпения, когда пальцы ныряют глубже, надавливают и делают несколько резких, рваных движений.

Быть с ней нежным не хочется. Я рывком спускаю джинсы и дергаю ее за бедра. Она тянется губами к губам. Но нет. Это лишнее, поэтому отворачиваюсь, и алая помада скользит по скуле. Надеваю презерватив и вхожу резко, сразу и глубоко. Она изгибается в руках и хрипло стонет. Длинные пальчики с ярким маникюром впиваются в плечи, а губы снова тянутся за поцелуем. Вот же стерва! Так не пойдет. Целовать ее точно нет никакого желания.

Отстраняюсь, слышу недовольное бормотание, но только криво улыбаюсь. Стаскиваю Дину за ноги вниз. Она скользит всем телом, соски возбужденно торчат, а девица льнет ближе, трется ими о тонкую ткань водолазки.

Разворачиваю ее к себе спиной, укладываю грудью на раковину и бесцеремонно задираю платье, обнажая упругие ягодицы. Хочется рычать от пульсирующего в члене желания.

Дина стонет от предвкушения, и я сначала ввожу в нее один палец, наблюдая за тем, как блондинка приподнимает задницу, словно загулявшая кошка.

Вынимаю руку и вхожу целиком, глубоко и резко. Никаких поцелуев, только оттопыренная задница. То, что сейчас нужно.

Дина прогибается в спине, хочет из-за плеча посмотреть в лицо, но я кладу тяжелую руку ей на затылок и заставляю опустить голову. Ничто не должно отвлекать. Член разбух, но кончить не получается. Не тогда, когда эта богатая сучка смотрит. Единственный шанс забыться, сбросить напряжение и получить такую желанную разрядку – представить на месте потаскушки Нику. Как ее горячий влажный язычок скользит по члену от основания к головке, как губы смыкаются на стволе и двигаются вниз.

Фантазия такая яркая, что кончаю едва ли не быстрее, чем извивающаяся подо мной Дина. Чтобы не ударить в грязь лицом, нащупываю клитор. Несколько поглаживаний, нажатие посильнее, и вот она уже бьется в конвульсиях, распластавшись на раковине.

Не думал, что в моей жизни будет что-то более мерзкое, чем разлагающийся труп, который как-то попался на задании в одном из заброшенных зданий, но этот секс в толчке ночного клуба побил все рекорды. Никогда еще мне не было настолько противно от ситуации и себя. Зато стояк пропадает, а мозг превращается в разжиженное желе, как всегда бывает после секса.

Отталкиваю девицу, брезгливо скидываю презерватив в урну, смотрю на стекающую по члену сперму и, не стесняясь, смываю ее прямо под краном. Дина же просто переворачивается и поправляет платье. Она с жадностью смотрит на то, как я застегиваю штаны. Похоже, сучке понравилось.

– Мы повторим? – томно шепчет она, потягиваясь, словно сытая кошка.

Даже после грязного секса, сидя на раковине в толчке ночного клуба, девица умудряется выглядеть дорогой балованной сучкой.

– Трахать подружек подопечной не входит в мои обязанности, – бросаю я и направляюсь к выходу. – Можешь так ей и передать.

– Ты думаешь, это она меня послала? – хохочет Дина. – Нет. Я сама способна выбрать себе мужика. Без помощи ханжи Ники. Пока она носится со своей гребаной невинностью, я привыкла брать от жизни все.

«Значит, не Ника», – думаю я и выхожу в прокуренный коридор. Настроение ни к черту, и дико хочется в душ смыть с себя запах сигарет, дорогого парфюма, выпивки и соков балованной шлюшки. Зачем я вообще опустился до ее уровня? Когда я из честного офицера превратился в… – как там назвал Валерий Иванович охранников из элитных агентств? – в «эскортника».

Ника

Веселиться не хочется. Дина куда-то пропала. Даже Дашка подцепила себе какого-то мужика и исчезла из поля зрения. Я вообще проворонила этот момент! Подружка не любит ровесников, а мне неинтересны ровесники моего отца, поэтому я и не отслеживаю ее похождения.

А сегодня меня волнует только то, что я осталась с придурком Пашей, который уже нажрался и снова начал вести себя как последний урод. Слава богу, пока удается держать его на расстоянии и парень не просек, что я без нижнего белья. Заметит – потом не докажешь, что не для него старалась.

При воспоминании о том, при каких обстоятельствах я осталась без трусиков, вспыхивают щеки и учащается дыхание. Плохо, лишь бы Пашка не заметил. Зная его самомнение, примет на свой счет.

И куда делся Марк? Почему, когда он нужен, его нет рядом? Паша танцует все ближе ко мне, глаза его маслено блестят, а рука норовит опуститься на ягодицу. Ну в жопу такое счастье!

– Все! – припечатываю я, отступая. – Устала, хочу домой.

– Так я тебя отвезу, – сразу же оживляется Пашка, и его глаза блестят еще более пьяно и маслено. – Я тоже предпочту место поспокойнее и без толпы людей.

– Серьезно? – хмыкаю я. – Ты же в говно! Я не сяду с тобой в машину.

«И не окажусь в месте, где нет толпы народа», – мысленно добавляю я.

– Куколка, я родился за рулем. – Пашкин энтузиазм унять не так-то просто.

– Вообще не впечатляет. Я с тобой не поеду. Ты же знаешь, я принципиальна в этом вопросе. Смысл пытаться давить на жалость или брать на слабо? Ты что, меня плохо знаешь?

– Ты вообще слишком принципиальна, – кажется, даже с упреком говорит парень. Но мне без разницы. Меня от него в последнее время тошнит. – Ну и как ты будешь добираться? Ты тоже не сказать, что трезвая. Папочке станешь звонить?

– Я не одна, если ты забыл.

– С тобой этот исполосованный мудак… – шипит Пашка.

Я жалею, что выдала Марка, поэтому фыркаю:

– Засунь в жопу свои обидки. Понял?

Разворачиваюсь и решительно иду к выходу, не понимая, что буду делать, если не обнаружу охранника на улице. Не очень хочется думать, что он меня кинул. Паша пытается удержать меня за локоть, но я раздраженно дергаю руку и двигаюсь дальше, не глядя по сторонам.

Останавливаюсь, только когда со всего размаха врезаюсь в чью-то мощную грудь.

– Ой, – выдаю я и отстраняюсь, уже в процессе понимая, что Марка я нашла. Его запах въелся в ноздри, и мне не нужно даже видеть, чтобы понять, кто передо мной.

– Куда мчишься? – ровно спрашивает он.

– Хочу домой, – отвечаю я, не поднимая взгляд.

Сердце и так колотится как бешеное. Не представляю, что со мной будет, если увижу его глаза и изогнутые в презрительной усмешке губы.

– Сейчас подгоню машину.

– Ок, я в туалет, буду через минуту.

В туалет мне, в общем-то, не нужно. Но столкновение с Марком снова рождает воспоминания. Такие порочные, что внизу живота вспыхивает жар, и я готова стонать от желания. С этим нужно что-то делать, а я не знаю – что. Он заставляет меня сходить с ума. Находиться рядом с ним мучительно. Он ненавидит меня, и до сегодняшнего дня я думала, что будет держаться подальше.

Я готова с ним играть. Дразнить и думать о том, что он хочет меня, но не рискнет нарушить приказ отца, и я буду в безопасности. Извращенная, больная игра богатой девочки с тем, кого нельзя заполучить. Да и не факт, что хочется.

Но сегодняшний Марк пугает. Готова ли я к этому? Как смотреть ему в глаза, как ехать с ним в машине? Каждое его движение, каждый поцелуй пропитан ненавистью. Я должна сказать отцу, что он меня домогался, и тогда нахала выставят прочь. Так почему же я не могу этого сделать? Почему я вспоминаю его руки и готова кончить снова? Почему я уже сейчас знаю, что, если он опять прижмет меня к стене, я не смогу его прогнать? И наплевать, что именно он захочет со мной сделать!

Главное – не думать об этом, а то, боюсь, не доеду до дома, накинусь на Марка сама. Еще около получаса сидеть с ним в одной машине и смотреть на резко очерченный профиль, напряженно сжатые губы и шрам на щеке, который сейчас, кажется, только добавляет ему мужественности.

«Ника, ты дура!» – говорю я себе и хлопаю дверью в кабинку туалета.

Иду по коридору и выхожу из клуба на свежий воздух, чтобы понять: на парковке разгорелась драка. Меня это волнует слабо. Мало ли на свете придурков? Но уже с крыльца замечаю нашу машину и Марка, который один отбивается от четверых. А мерзавец Пашка стоит в стороне и с интересом наблюдает за происходящим. Дебил!

Я несусь по ступеням и начинаю орать на идиота с полдороги. Впрочем, выражение лица Пашки озадаченное, а двое из четверых уже корчатся на асфальте. Третьего Марк отправляет в полет через капот машины. Слава богу, не нашего внедорожника, а спортивной Пашкиной. Марк даже не запыхался, а его движения – уверенные и четкие, словно он продолжает тренироваться в зале с грушей.

– Эй, урод! – орет Пашка. – Ты ни в жизнь за машину не расплатишься! Смотри, капот помял.

– Все претензии – к твоему дружку. Он же помял, а не я, – отвечает Марк, уворачиваясь от летящей в его сторону ноги и тут же пиная в ответ.

У него разбита губа и еще ссадина на скуле. Когда я это вижу, желудок сворачивается в тугой комок.

– Ты – дебил, Паша, – говорю я и толкаю парня в грудь. Он не сопротивляется, только пьяно заваливается назад. – Убери своих идиотов!

– Так они… – Он пожимает плечами, разглядывая последнего нападающего, который покачивается на четвереньках на асфальте. Везде кровь, и от клуба уже бежит охрана. – Все закончились. Некого убирать, Ника. Твой охранник – монстр. Продай, а? Вы же, девочки, смазливых любите, знаю, Динка говорила. А этот – порченый. А мне в самый раз, буду врагов пугать. Ну и девчонок привлекать. На его фоне я особенный красавчик.

– Ты на любом фоне законченный дебил, – огрызаюсь я и бросаю Марку: – Поехали!

Запрыгиваю на пассажирское сиденье. Охранник не спорит. Усаживается за руль и тут же дает по газам, едва не проехав по рукам одного из пытающихся подняться мудаков.

Потом бросает взгляд в сторону бегущей охраны.

– Будут проблемы, – равнодушно замечает он, даже не повернувшись в мою сторону.

– Насрать, – отвечаю я и протягиваю ему платок. – Папа решит. Пашка – идиот.

– Замечательный шанс избавиться от меня, – тихо говорит Марк. – Можешь воспользоваться.

– Не дождешься, – шиплю я и отворачиваюсь.

Не могу признаться, что не готова его потерять. А еще мне больно смотреть, как он морщится. Держится молодцом, но я же не знаю, что было до этого. Какие у него травмы. Черт! Я что, стала за него волноваться? Только этого не хватает.

Дальше мы едем молча. Я прикидываю, что рассказать отцу. Не сегодня, конечно. Сегодня я планирую идти спать. Если, конечно, получится забыть о том недосексе, который у меня был с Марком. Точнее, о том, как Марк заставил меня кончить.

Унизительно и сладко, за это его хочется убить и поцеловать. И я не могу определиться, чего сильнее. А главное, едва я закрываю глаза или просто отвлекаюсь, как сразу накатывают воспоминания о его губах, о том, что творили его пальцы.

Я едва сдерживаю стон. Так просто не бывает. Настолько сильно хотеть мужчину противоестественно!

Марк тормозит возле ворот, и я выхожу из машины. Хлопаю дверью, не прощаясь. Решительно иду по дорожке в сторону дома, отмечая, что хотя я и не пьяна в стельку, меня все же покачивает на высоких шпильках. То ли от выпитых коктейлей, то ли от усталости.

Дома замираю у панорамного окна и пристально наблюдаю за тем, как Марк выбирается из автомобиля. С неудовольствием отмечаю: в его движениях нет легкости, и он прижимает руку то ли к животу, то ли к ребрам. Все же ему досталось.

Он не подавал виду всю дорогу, но ему больно.

Сердце сжимается. Хочу подбежать к нему и предложить помощь, но одергиваю себя. Уже пыталась однажды. Нет уж. Надо идти в душ и спать.

С этой мыслью я захлопываю дверь в свою комнату, но беспокойство не отпускает. А еще я чувствую вину. Эта нелепая драка – обычная демонстрация, причем не для Марка, а для меня. Пашка просто хотел поставить меня на место через моего охранника. Для него это то же, что проколоть шины моей машине на парковке, а потом предложить подвезти.

Глупые игры богатеньких придурков с тем, кто менее защищен. С тем, кто не сможет ответить силой.

Впрочем, с этим я готова поспорить. Он провоцировал меня. Что ж, и я буду мстить. Я найду, что сказать отцу, чтобы он захотел вмешаться и применить свои рычаги давления на Пашу или его родителей. В мире роскошных автомобилей и вилл свои способы решения проблем.

Но с придурком Пашкой разобраться проще, чем с собственными эмоциями, которые захлестывают с головой. Стоя в душе, я вспоминаю прикосновения Марка. Выкинуть его из головы решительно не выходит. Он сидит там, словно заноза, и не дает думать ни о чем другом.

И я сдаюсь.

Достаю из шкафа белое платье на бретельках из тонкого, почти ничего не скрывающего материала, натягиваю его и иду совершать самую большую глупость за сегодняшний день.

Марк

Как же задрали богатенькие детки с их играми! Этот выход в клуб вымотал, а драка доконала. Слишком много эмоций, и, как итог, меня снова накрывает. Не так тяжело, как в прошлый раз, – уже хорошо. Кровь стучит в висках, и снова подкатывает тошнота.

Ника, которая продолжает сводить с ума; ее подружка, о которой до сих пор тошно вспоминать. Этот эпизод вообще стоит как можно быстрее выкинуть из головы. Забыть и сделать вид, что его не было.

Но больше всего бесит малолетний ублюдок, который натравил на меня своих псов. «Меня бесит твоя рожа» – отличный аргумент. Видимо, придется к нему привыкать. Для мажорчиков это достаточный повод, чтобы избить. Хорошо, идиотов было четверо, а я все же не зря занимал свою должность в армии. Что-что, а драться я умею, хоть и не люблю.

Но никакие умения не помогут избежать всех ударов. Пару раз чувствительно прилетело по ребрам, да и физиономия пострадала. Хотя на нее насрать, все равно не красавец. Подумаешь, к шрамам добавилась пара ссадин и фингал. Кого это волнует? Разве что Нику, она вполне может попросить заменить порченый товар.

От мысли, что, возможно, больше не получится увидеть Нику, становится тошно. Я сам не знаю, как лучше. Все обрубить и исчезнуть из этой жизни, которая мне совершенно не подходит? Убежать от девушки, которую хочется заполучить себе в постель, чего никогда не произойдет, или все же остаться, просто чтобы ее видеть? Мечтать о ней и, возможно, снова ощутить в объятиях ее нежное податливое тело?

Нужно выкинуть дурь из головы, отмыться от запаха Дины и лечь спать. Это самое разумное, что сейчас можно сделать.

После душа зеркало в ванной отражает изуродованную шрамами рожу, которая сейчас еще и опухла из-за разбитой губы и свезенной скулы. Вид – будто бухал неделю. На ребрах тоже расплывается синяк – болезненный, но не смертельный. Даже, похоже, ничего не сломано. Сбитые костяшки пальцев и мелкие ссадины не в счет.

Достаю перекись и наношу на щеку. Можно, наверное, забить, но пузырек попадается под руку, поэтому решаю им воспользоваться.

Присутствие Ники скорее чувствую. Только потом замечаю стройный женский силуэт в отражении зеркала и медленно поворачиваюсь, некстати вспомнив, что второй раз перед ней в одном лишь полотенце.

А вот сама девушка одета.

Встает сразу же, едва она облизывает полные губы и делает несмелый шаг вперед. Снова дерзкое, обтягивающее, словно вторая кожа, белое платье из тонкого трикотажа на бретельках. Оно выглядит сексуальнее, чем самое откровенное белье. Очерчивает каждый изгиб фигуры и почти не оставляет места для фантазий. Крупные темно-коричневые соски просвечивают сквозь тонкий материал. Так и тянет прикоснуться к ним губами и немного втянуть. Интересно, она будет стонать, если я это сделаю?

– Больно? – немного виновато, немного испуганно спрашивает Ника, уставившись на мое лицо.

А я даже ответить не могу из-за дикого желания трахнуть ее прямо тут. Только пожимаю плечами, завороженно разглядывая Нику, которая теперь стоит так близко, что можно просто протянуть руку и коснуться. От этого срывает крышу.

Непонятно почему накатывает дикий стыд, что так поступил с ней, что трахал ее подругу. Эти чувства совершенно иррациональны, а девушка о них даже не подозревает.

Ника берет из моих рук пузырек с перекисью, смачивает ватный диск и аккуратно промокает рану у губы и на скуле. При этом практически касается моей обнаженной груди острыми, торчащими под тонкой тканью сосками.

– Так лучше, – выдыхает она и отступает.

Я сжимаю зубы. Болезненное напряжение в паху не дает связно соображать. Эта холеная блондинка – мой личный афродизиак. Она – чистый секс. И стоит уже признаться себе, что я не успокоюсь, пока не получу ее. Это стало навязчивой идеей и дорогой в пропасть. Сил противиться желанию нет. Почти нет. Здравый смысл пасует перед соблазнительными изгибами ее фигуры, полной грудью и призывно открытыми губами.

«Ну уходи же», – мысленно прошу я, понимая, что стояк не способно скрыть никакое полотенце.

Ника скользит взглядом по моему торсу, и в ее глазах вспыхивает жадный азарт, а не брезгливость. А потом она делает нечто совсем невообразимое. Одним резким движением дергает за угол полотенца и плавно опускается на колени, пробормотав восхищенное «вау», когда видит возбужденный член.

Это так чертовски соблазнительно, что хочется закрыть глаза, облокотиться о раковину и будь что будет. Я уверен, что ее губы как шелк, а влажный горячий рот способен свести с ума. Да что говорить, я и так схожу с ума. Сгораю. Но я устал сегодня быть игрушкой. Они считают, будто могут вот так прийти и трахнуть любого мужика просто потому, что красивы и им этого хочется?

Наверное, я идиот, раз отказываюсь от этого. К тому же Диной воспользовался, а вот преклоненная Ника, которая завороженно разглядывает член, пугает, будоражит и, что самое главное, злит.

– Ты вот прямо возьмешь и отсосешь мне? Чем я заслужил такую щедрость? Или для тебя это так же обыденно, как попить кофе? – буднично уточняю я, взяв Нику за подбородок и разглядывая небесно-голубые глаза.

Зная, как грубо звучат слова, зная, что они ее оскорбят, и зная, что это спровоцирует новый виток войны. Наплевать.

Она тут же отскакивает и смотрит полными слез глазами. Черт! Только не реви! Я подхватываю с пола полотенце и лениво оборачиваю вокруг бедер. Главное – не показать, что мне не все равно. Тогда она уйдет.

– Какой же ты мудак! – выплевывает Ника и отступает.

– А кто ты? – спрашиваю ровно. – Что у тебя, недостаток траха в организме? Так найди себе богатого мажорчика, которого одобрит папочка.

– Ненавижу. Урод! – выдыхает она. Оскорбление, как и ночью, задевает сильнее, чем я готов показать.

– Ты повторяешься. Уходи, Ника, и не смей являться ко мне в комнату, когда тебе вздумается.

– Это мой дом! – шипит она разъяренной кошкой. – И что произойдет, если я ослушаюсь?

– То… – Делаю шаг ей навстречу, заставляя попятиться к выходу из ванной комнаты и упереться в стену. В глазах Ники мелькает испуг. – То, что, если ты придешь ко мне еще раз, я не буду играть в благородство. Поняла?

Склоняюсь прямо к ее лицу, одна рука упирается в стену над головой.

– Я возьму все, что ты неосмотрительно мне предлагаешь, и срать на запреты твоего отца. Я не лезу к тебе, но отказываться… – Пальцы подцепляют тонкую лямку платья на ее плече и медленно ведут ее вниз, касаясь умопомрачительно шелковой кожи, обнажая полную грудь. – Отказываться я больше не стану. Это последний раз. Так что подумай, Ника, очень хорошо: зачем тебе это надо? Чего ты пытаешься добиться? И хватит ли у тебя сил противостоять пламени, которое ты собираешься разжечь. Ты готова идти до конца?

– Ты просто трус, – выплевывает она, пытаясь не показать страх, но я, как прирожденный охотник, слышу его в ее голосе. – Я думала, тебя заводит металл на теле…

Она закусывает губу и демонстративно облизывает губы, показывая штангу в языке. От этого вида сносит крышу, и я все же со стоном впиваюсь ей в губы поцелуем. Жадным, злым. Шрамы на груди касаются ее шелковой кожи, напряженного соска, а металл в ее нежном языке доставляет ни с чем не сравнимое удовольствие. Так легко потерять контроль и слететь с катушек, поэтому отстраняюсь и предупреждаю:

– У тебя последний шанс уйти. – Голос хриплый, горло пересохло. – Если не воспользуешься, твоя игра закончится и начнется моя. Будет так, как хочу я… Ты готова?

Ника сжимает зубы. В ее глазах мелькает смесь решимости и страха, и пока она не дала ответ, я припечатываю:

– Уходи, Ника. Маленькие богатые девственницы могут создать очень много проблем, но я уже почти наплевал на возможные последствия. Я живой, и я хочу, но… не тебя, а твое тело. Сама ты мало меня привлекаешь. Впрочем, ты же об этом знаешь, правда?

Девчонка всхлипывает, отталкивает руку и, поправив бретельку, убегает. Я же шумно выдыхаю и прислоняюсь лбом к холодному кафелю стены. Черт бы побрал богатых и балованных соблазнительных сучек. Может, все же стоит уйти самому? Ведь ясно же, что делать мне тут нечего. Нике ничего не угрожает, я лишь декорация, которую приставили к ней непонятно зачем.

Только вот я не уйду. Мне почему-то нравится этот брошенный вызов, и хочется бросить вызов самому. Интересно, Ника будет продолжать проявлять настойчивость? Или побежит жаловаться папочке? Снова превратится в холодную стерву, которая смотрит на меня свысока? Мне интересен ее следующий шаг, и я ничего не могу с собой поделать. А еще дико жалею, что не закрыл глаза и не отдался во власть эмоций, заставил ее уйти, хотя мог сделать так, чтобы она осталась. Это было даже глупее, чем трахнуть Дину в туалете.

Но я не верю, что девчонка может хотеть меня по-настоящему. Так, как хочу ее я: до состояния, когда сносит крышу. Ее интерес видится игрой. Не может же она запасть на мою рожу и шрамы? На отсутствие денег и перспектив? Ведь богатым девочкам нужно совсем другое.

Но тогда зачем же она приходит раз за разом? Что за игру ведет? И есть ли шанс, что Ника просто на меня запала?

От этой мысли сжимается сердце. То ли от предвкушения, то ли от понимания, что ничего хорошего из этой истории не выйдет. Уже сейчас нервы на пределе. Уже сейчас каждое мгновение с ней – это взрыв. Уже сейчас мучительно сложно говорить «нет» и держаться на расстоянии. И с каждым мигом желание сопротивляться ослабевает. А что случится, если дразнить будет не только она?

Ника

– Урод! Ненавижу! – бормочу я себе под нос, пока бегу вниз по лестнице, в надежде, что отец еще не спит и я успею сейчас сказать, какого мудака он мне подсунул. Расскажу, как Марк зажимал меня у стены клуба.

Едва думаю о случившемся, тело начинает гореть. Как вкопанная замираю на лестнице. «Черт! Ненавижу!» – снова ругаюсь и поворачиваю к себе в комнату, потому что не могу. Не могу стучать на него. Я сама лезла к нему, как кошка. Конечно, папа поверит мне, но… блин! Неужели у меня проснулась совесть? Я ненавижу себя за это. Как и за иррациональное влечение к Марку, за то, что не могу находиться рядом с ним.

Едва он приближается, мои трусики становятся влажными, а сейчас я слишком хорошо знаю его тело. Мы не были вместе, но мне знаком вкус его губ, я знаю, какое волшебство могут творить его пальцы, я помню, как темнеют от страсти его глаза, и, черт бы его побрал, я видела его целиком. Все его шрамы, его подтянутый пресс, дорожку волос, идущую от пупка и ниже, и его внушительный член. Как же мне хотелось прикоснуться к нему губами, и как он меня обидно, унизительно отшил! Ненавижу!

Не знаю, почему не иду жаловаться отцу. Нам нужно поговорить о ситуации в клубе, а не о том, что происходит между мной и Марком. Возможно, я чувствую себя дурой. Возможно, виноватой. Но решаю отправиться спать и обещаю себе, что больше даже не приближусь к Марку. Буду держаться холодно и отстраненно.

С этими мыслями и засыпаю.

Правда, нарушаю данные себе обещания на следующее же утро.

Встаю рано, чтобы поймать отца, и обрисовываю ему ситуацию с Пашей. Предупреждаю, что могут прилететь претензии. Он обещает все уладить и идет работать в кабинет на втором этаже, попросив послать к нему Марка. Я же отправляюсь к бассейну. Сегодня хорошая погода, как и всегда летом. Пока не очень жарко и солнышко пригревает, лаская кожу. Самое то для загара.

Дома почти никого нет, лишь в тени топчется парочка ребят, которые всегда охраняют дом. Я приветливо машу им рукой, потому что они работают на папу последние лет семь. Я хорошо знаю их, а они – меня.

Я знаю, что они будут пялиться на меня в микроскопическом бикини, но все равно снимаю лифчик и ложусь загорать. У меня хорошая фигура, так что не жалко. Пусть смотрят. В чем проблема?

Я лежу на животе, балдею под солнышком и смотрю на двери дома, ведущие к бассейну. Не хочу признаваться себе, но жду, когда появится Марк. Интересно, о чем он говорит с отцом? Получает взбучку или докладывает, как паршиво я себя веду? Хочется узнать: когда он отчитывается о работе, то вспоминает о том, как мы целовались на веранде, или о том, как заставил меня унизительно кончить ночью возле клуба? А может быть, он клянется моему папочке, что еще меня не трахнул, а сам мысленным взором видит, как я вчера стояла перед ним на коленях и его член почти упирался мне в губы?

Не знаю почему, но я уже не злюсь на Марка за то, что он меня прогнал. Он хотел, чтобы я его поцеловала, я видела его глаза. Стояк, конечно, у него тоже был отменный, но стояк говорит лишь о том, что я красива, а он здоров. Вот и все. Но глаза… глаза вчера рассказали мне, что хочет он меня. Сильно, надеюсь, до боли в яйцах. Я мечтаю, чтобы он мучился.

Когда Марк выходит из дверей, я успеваю поймать его взгляд и поманить к себе.

– Слушаю. – Он подходит и останавливается прямо передо мной.

Чтобы видеть что-то кроме джинсов, мне приходится приподняться на локтях и запрокинуть голову, моя грудь отрывается от шезлонга. Я знаю, что он смотрит, и знаю, что выгляжу очень сексуально, на грани приличия. А если честно, то вообще за гранью.

– Намажь меня маслом для загара, – как ни в чем не бывало прошу я и киваю в сторону пузырька, стоящего рядом.

– Это не входит в мои обязанности, – отрезает он и хочет уйти.

Я вижу, как заходили желваки на его скулах. Он злится, и это меня заводит.

– А если попрошу? Ну пожалуйста, – воркую я, приподнимаясь чуть выше и понимая, что он может разглядеть мою грудь почти полностью.

– Ника… – предостерегающе шипит он.

– Ну как хочешь, – дую губы. – Тогда попрошу Глеба или Андрея. – Я киваю в сторону охранников, которые с интересом наблюдают за нами. – Думаю, ни тот ни другой не откажутся. Но ведь ты не позволишь никому из них прикоснуться ко мне? Так ведь? – хитро улыбаюсь я и опускаю голову на шезлонг.

Сначала чувствую на спине теплое масло, а потом его ладони, и жмурюсь от удовольствия.

Он словно специально наносит средство так, чтобы у меня не возникло ни одной эротической мысли. Быстро, немного резко, без нежного поглаживания, которого мне так хочется. Зато я знаю, что сейчас он вынужден смотреть на меня и задерживать дыхание.

Когда Марк отстраняется, я поворачиваю голову и обиженно говорю:

– А что, задницу и ноги ты не заметил? Или думаешь, они не обгорают на солнце?

Марк

– А задницу ты не заметил?! – шиплю сквозь зубы и наношу масло на ладони.

Черт бы побрал Нику! Можно подумать, хоть один взрослый мужик способен не заметить ее задницу?!

Кожа девушки такая нежная и мягкая… Хочется скользить ладонями по округлым ягодицам, ласкать бесконечно длинные ноги, но я понимаю, что мой стояк скоро будет заметен даже тем парням с другой стороны бассейна, которые сейчас взирают с завистью.

Смысл завидовать? Я же все равно не могу трахнуть ее прямо на этом шезлонге. К тому же меня вообще послал отец Ники, потому что нужно срочно уехать. А вместо того чтобы отправить ее паковать чемоданы, я зачем-то включился в эту идиотскую игру с маслом для загара.

– Ника… – пытаюсь игнорировать тяжесть в паху и начать разговор. – Твой отец велел нам уехать!

– Уехать? – лениво спрашивает она. – Зачем? Куда?

– Он сказал – на дачу…

– Куда? – Она подскакивает, проигнорировав тот факт, что ее ярко-желтый лифчик валяется рядом, и я со стоном закрываю глаза, испытывая желание прикрыть девушку от глазеющих охранников.

– Он с ума сошел? – Она поднимает лифчик и завязывает сзади на шее. – Я не поеду на дачу! – шипит она и несется в сторону дома.

– Ника! – Подрываюсь и бегу следом, стараясь не обращать внимания на то, что нас провожают заинтересованными взглядами.

Струйка пота течет по спине, лоб тоже взмок. Ненавижу водолазку, ненавижу плотные джинсы и ботинки. Я тоже предпочел бы надеть тонкую хлопковую майку со шнуровкой на груди и шорты. Но шорты совсем не соответствуют дресс-коду, а майки я теперь не ношу. Увы.

Ника мчится впереди, не реагируя на крики. Она не потрудилась одеться, и ее загорелая задница в бикини заставляет меня чувствовать себя идиотом. Очень возбужденным идиотом.

– Папа! – орет она в центре холла, видимо, чтобы не подниматься. – Я не поеду на твою долбаную дачу! Я ненавижу этот дом, ты же знаешь!

– Поедешь. – Ее отец появляется сначала на площадке второго этажа, а потом, видя, что Ника приготовилась скандалить, спускается вниз. Даже он сегодня не в деловом костюме, а в тонкой льняной рубашке и таких же брюках.

– Папа!

Мне кажется, что ее голос дрожит.

– Ника, ты же знаешь, я никогда не заставляю тебя делать что-то, если нет серьезной необходимости. Погибла еще одна девушка.

– Кто?

– Неважно. Ты с ней незнакома.

– И тогда почему мне нужно уехать? Какое мне дело до гибели никому не известной девушки?

Валерий Иванович вздыхает и проводит рукой по волосам. Я вижу, что ему трудно, да он и сам предпочел бы не давать Нике такую информацию.

– Она дочь одного из моих партнеров из прошлого. Далекого и не очень честного, скажем так. Я об ее смерти узнал случайно и только потому, что обстоятельства похожи на обстоятельства смерти Лизы. Девушку убили уже несколько дней назад. Ника, ты же знаешь: ты самое ценное, что есть в моей жизни. Пожалуйста, отсидись недолго на даче, пока я со всем не разберусь. Хорошо? И возьмите «Хайлюкс» на механике. Вечером обещают дождь, а там дорога дерьмовая.

– Ты же знаешь, я не могу находиться на даче…

– Прошло уже десять лет, ты справишься. И ты там будешь не одна. – Валерий Иванович кивает в мою сторону.

Интересно, что это за место и почему его не любит Ника. А еще непонятно, зачем в курортном городе, где до моря пятнадцать минут неспешным шагом, дача?

– Все. Давайте собирайтесь и уматывайте, пока не начался дождь, – приказывает Валерий Иванович, прежде чем скрыться в кабинете.

Ника убегает, я неторопливо двигаюсь следом.

– И, Марк, – останавливает меня босс. – Береги ее. Все и правда серьезно. И еще… – Он морщится. Мне почему-то кажется, что хочет снова сказать, чтобы Нику не смели трахать, но Валерий Иванович удивляет: – И сними, бога ради, эту чертову водолазку. Не срать ли на шрамы, если тебе жарко. Смысл себя мучить?

Я киваю, хотя мысленно закончил фразу совсем иначе. Зачем прятать шрамы, если белокурую бестию они заводят. Пожалуй, да, сегодня стоит надеть майку. Возможно, я излечиваюсь и начинаю спокойнее относиться к своей внешности. В конце концов, я же не девушка. Мой товарный вид не так принципиален.

Ника

Я не могу туда ехать. Просто не могу, и папа это знает! Пока поднимаюсь по лестнице, колени дрожат. Вот зачем он так со мной? В курсе же, как я отношусь к тому дому! Куда угодно, только не туда!

Я прекрасно понимаю: прошло уже почти десять лет, и осознаю, что папа желает мне только добра. Он ни за что без веской причины не отослал бы меня в спрятанный между гор крошечный курортный поселок, куда очень сложно добраться. Но я не могу возвратиться в этот дом! Не туда, где медленно угасала мама. Там все наполнено памятью о ней. Несмотря на сделанный ремонт, который полностью изменил обстановку, несмотря на прошедшее время, мне слишком тяжело.

Дрожащими руками беру телефон и набираю Дашкин номер. У ее семьи дом недалеко от нашего. Также купленный где-то в тяжелых девяностых, чтобы можно было отсидеться. Может, она даст ключи от своего? Тогда я и папу не ослушаюсь, и собственную нервную систему сохраню в целости и сохранности. Гудок, два, три… Коза, дрыхнет после бурной вечеринки! Как на нее похоже!

Заметив, что зарядки осталось пять процентов, раздраженно кидаю телефон на кровать. Надо взять пауэрбанк. Но конечно же, он тоже разряжен! Этот день точно не задался.

Нервы на пределе. Падаю навзничь на диван, пытаясь заглушить рыдания и взять себя в руки. Ведь, по сути, не происходит ничего. Мне нужно умыться, надеть шорты и майку, кинуть в сумку полотенце, пару купальников и сменную одежду и просто уехать на три дня за пятьдесят километров от города. Все. Ничего же сложного или страшного.

Поживу в деревне. Буду есть черешню с дерева, плавать и заказывать местные хачапури, ну и отгонять от себя тяжелые мысли. В чем проблема? Дом уже давно не тот, каким был десять лет назад. Оттуда выветрилась вся боль. Даже мебель другая, поэтому и призракам тяжелых воспоминаний взяться неоткуда. Просто в последнее время вокруг меня творится дерьмо, вот я и слетела с катушек.

Разговоры с собой помогают. Я выдыхаю и начинаю собирать сумку. Просто – только на словах. Два купальника перерастают в четыре, одежды тоже больше, чем хотелось бы, а еще необходимая косметика, фен и куча разных мелочей, без которых я не представляю свою жизнь.

Я ненавижу себя за эту огромную сумку, которую вынуждена тащить за собой по лестнице со второго этажа! Вот где носит Марка, когда он нужен? И почему я не попросила его дождаться меня? Могла ведь! Я корю себя за глупость, вылавливаю в холле одного из папиных охранников и прошу помочь донести сумку до машины, а сама иду следом налегке.

Когда вижу Марка, стоящего у машины, дыхание перехватывает. Он послушался отца и переоделся. С одной стороны, это отвлечет меня от мрачных мыслей о доме, в который мы едем, а с другой… с другой – за что мне все это?

На нем светлая майка без рукавов с V-образным вырезом и шорты. Он выглядит моложе и, черт возьми, заставляет меня сходить с ума. Я вижу шрамы на тугих мышцах плеч и на шее, уродливые полоски, рассекающие кожу, но в остальном он идеален. Как иронично: меня уродует внутренняя составляющая, его – внешняя. Возможно, мы подходим друг другу больше, чем думаем.

Сглатываю и опускаю глаза, чтобы не пялиться. Командую «поехали» и устраиваюсь на переднем сиденье «Хайлюкса».

Марк садится за руль. Он спокоен и, как обычно, на меня не смотрит. Можно подумать, ему все равно. Только вот я знаю, что сумела пробраться к нему под кожу, и в курсе, какой огонь бушует в его душе. Теперь он не сможет убедить меня в том, что я ему безразлична. Нет, я тоже заставляю его сходить с ума, как и он меня. Только вот у него, видимо, чуть больше причин отказываться от удовольствия. Но я же всегда получаю то, что хочу. Недаром моя фамилия Самбурская.

– Дорога там дерьмо, – предупреждаю и, не в силах сдержаться, язвлю: – Нужно все умение, чтобы справиться с управлением и не застрять. К тому же собирается дождь.

– Поверь, я умею ездить по бездорожью. Там, где служил, не было трасс, – криво усмехается Марк и надевает на нос солнечные очки.

Матерь божья! За что мне это? Он хоть понимает, как выглядит и что я перестаю с ним рядом соображать? Мозг становится словно желе.

– Вот и посмотрим, – говорю я и отворачиваюсь, старательно пряча улыбку. Возможно, эта поездка будет занимательнее, чем я предполагала.

Настоящий южный ливень начинается, когда мы выезжаем на городскую окружную. И пока тащимся по серпантину через невысокий горный хребет, он только усиливается. Хорошо хоть на дороге асфальт, но и он скоро закончится. Тугие струи хлещут по лобовому стеклу и создают почти нулевую видимость. Но Марк не врал, он ведет машину уверенно. Пожалуй, только несколько медленно и осторожно, на мой вкус. Но тут я его понимаю: ему же поручили меня охранять, а не убить.

– Вот видишь, а ты боялась, – говорит он, заметив, что я неприлично пялюсь на его сильные руки на руле.

– То, чего я боялась, ждет нас впереди.

Я знаю, о чем говорю: настоящее бездорожье начинается уже за перевалом. Там, где асфальт растворился еще лет двадцать назад, сначала смешавшись с гравийной дорогой. А потом заканчивается и она.

Мешанина из грязи и валунов не оставляет седанам ни малейшего шанса, а вот «Хайлюкс» под умелым управлением Марка прет вполне уверенно.

Крепко держусь за ручку и настороженно смотрю вперед. Я всегда боюсь застрять на этой дороге. К тому же серпантин еще не закончился. По правую руку, пусть и не близко, довольно крутой склон, а прямо под колесами – перемешанные колеи. Ладно хоть дождь прошел и снова светит солнышко, но дорогу оно явно не способно подсушить.

Грязь летит из-под колес. На поворотах машину заносит, и все мое стекло уже в крупных комьях земли. Но ничего страшного. Я знаю, до места осталось двадцать километров. Поворачиваюсь, чтобы порадовать Марка, и с удивлением замечаю на его губах довольную, мать его, улыбку. У меня нет слов! Я не помню, чтобы видела, как смеется этот парень! А сейчас он что… Счастлив? Оттого, что мы, рискуя перевернуться, премся по грязище, в которой велика вероятность рано или поздно застрять?!

– Тебе что, нравится, что ли? – уточняю я.

– А тебе нет? – Марк выглядит немного удивленным, немного смущенным.

– Ну… мы можем застрять, мы можем упасть вон туда… – Дергаю плечом в сторону склона и ловлю еще один удивленный взгляд.

– С чего ты это взяла? – спрашивает он.

– Так дорога плохая, машину заносит…

– Если хочешь, я могу ехать чуть медленнее. – Охранник пожимает плечами. – И не будет заносить…

– А почему ты тогда едешь так, что нас болтает, словно на американских горках? – возмущаюсь я и, заметив мелькнувшее в глазах разочарование, понимаю: – Ты что, кайфуешь от этого?

Марк снова пожимает плечами и говорит:

– Еще до армии, пока учился, мы с ребятами любили гонять по бездорожью на переделанных машинах. У меня был «уазик» с цепями на шинах. Мне нравилось.

– А потом почему перестал?

– Потом не осталось времени. Да и «уазик» продал. Там, где я был, хватало адреналина и без экстремальных покатушек.

– А сейчас… получается, тебе мало адреналина?

Он поворачивается и смотрит мне в глаза. А потом тихо, с едва заметной усмешкой отвечает: «Да», заставляя меня судорожно вздохнуть и почувствовать, как от этого хриплого голоса по всему телу начинает разливаться желание.

– Но я буду ехать аккуратно, чтобы ты не пугалась. Хорошо?

– Нет. – Я качаю головой и закусываю губу. – Не хочу. Я просто не воспринимала эту дорогу, как возможное веселье. Я хочу, чтобы ты покатал меня, как это нравится тебе. Мне тоже не хватает адреналина.

В ответ на это заявление ловлю первую реально искреннюю улыбку, обращенную лично мне. В глазах Марка загорается немного бешеный, шальной огонек. И мне он нравится: он делает телохранителя живым. Это первые эмоции, которые я у него вижу, если не считать болезненную страсть и злость. И они мне импонируют. Пристрелите, но мне нравится улыбка на его лице. И нравится, что улыбается он мне.

– Только не убей, – тихо шепчу я.

Марк снова улыбается и дает по газам.

Сначала страшно, потому что машину заносит сильнее и грязь летит крупными кусками, но потом я замечаю, что Марк сосредоточен. Он ведет уверенно и осторожно, несмотря на заносы, несмотря на скорость. Он неотрывно смотрит на дорогу. Его губы сжаты в плотную линию.

Я чувствую, что адреналин его заводит, но парень не улыбается. И мне тепло оттого, что он заботится обо мне. Не хочет, чтобы ситуация вышла из-под контроля и мы пострадали. И даже если это просто профессиональный долг, все равно приятно.

Я выдыхаю и со временем начинаю ловить кайф. В этом есть определенное удовольствие. Я ощущаю нас покорителями стихии. И когда мы подъезжаем почти к самому морю и повороту на поселок, говорю:

– Тоже хочу попробовать. Пустишь меня за руль?

Он сомневается и настороженно смотрит на меня сквозь темные стекла очков.

– Нужен опыт.

– Ну что тут может случиться? – отмахиваюсь я. – Обрыва нет, осталась только грязь.

– Если не будешь гнать – ничего, – соглашается Марк. – Только застрянем.

– Не буду, конечно! – клятвенно обещаю я. – А если застрянем… Ну что же теперь? Поверь, не в первый раз. Тут пешком минут десять, а машину кто-нибудь из папиных парней вытащит.

– Я не хочу, чтобы все посчитали, будто я застрял на ровном месте, – усмехается он.

– Не волнуйся, – отмахиваюсь я. – Я не буду скрывать, что захотела покататься сама. Ну дай, пожалуйста!

Я подпрыгиваю от нетерпения и заглядываю ему в глаза, как восторженный щенок.

И Марк сдается. Тормозит у обочины, печально смотрит под ноги и со вздохом прыгает в размешанную глину. Я этот подвиг повторять не хочу, поэтому просто перелезаю в салоне на водительское сиденье и подстраиваю его под себя. Я вообще не фанат машин на «ручке», но очень уж хочется попробовать поездить в грязи.

Марк

Я знаю, что произойдет дальше. Понимаю, что большую часть дороги нам придется пройти пешком, но все равно не могу отказать Нике. Ее восторг такой искренний, что невольно подкупает.

Ника забирается на водительское сиденье и лихо выруливает в грязь. Комья глины летят из-под колес, а шины шлифуют в колее.

– Ой, – комментирует она и неловко переключает передачу.

Машина подпрыгивает и глохнет, а я с трудом сдерживаю смех, заметив недовольное и слегка обиженное выражение лица Ники.

– Не смейся надо мной! – командует девушка, заводит машину и трогается снова.

На сей раз более плавно. И… сваливается в глубокую размазанную колею. Если не крутить рулем, по ней можно довольно долго тащиться без всяких эксцессов, чем Ника и занимается какое-то время, пока на ее пути не встает поворот. Она морщит лоб, закусывает губу и послушно следует моим указаниям.

Моя рука замирает на ее сжатой на руле ладони; руль слушается плохо, но Ника упорна и сосредоточена. Она особенно красива в этот момент. Я стараюсь не пялиться на ее белую майку, сквозь которую просвечивает ярко-желтый лифчик бикини.

– Как же сложно! – ругается Ника, дает газа чуть больше, и зад машины заносит.

Ника визжит и ржет одновременно, а я закатываю глаза, когда понимаю, что задние колеса отчаянно шлифуют.

– Тише! – командую я, но уже поздно: грязь коварна, и «Хайлюкс» начинает буксовать на месте. – Надо поменяться местами, а то не выедем!

– Я сама, – упрямо заявляет Ника и, естественно, закапывается еще глубже.

Я отклоняюсь на спинку сиденья и смиряюсь с неизбежным. На улице снова начинается дождь, поселок и море виднеются вдалеке, а машина прочно лежит на «мостах». Пытаться выехать уже бессмысленно. Нужно или вызывать помощь, или идти в поселок за трактором. И то и другое не особенно радует.

– Пожалуй, можно и поменяться, – задумчиво говорит Ника, осознав, что машина наглухо застряла.

– Пожалуй, уже поздно, – усмехаюсь я. – Звони папочке и проси выслать группу поддержки.

– У меня телефон сел, – отмахивается девчонка. – Позвоню из дома.

– Ты предлагаешь уйти и оставить машину здесь? – Мне этот вариант не очень нравится.

– Ну а почему нет? Если мы не можем ее отсюда вытащить, никто не сможет. Дорогу мы вроде не перегородили, и никому она не помешает. Так что пошли. Не напрягайся по пустякам.

Ника открывает водительскую дверь и прыгает прямо в коварную грязь. Я слышу только визг, кидаюсь с пассажирского сиденья на помощь, но не успеваю, Ника уже валяется в грязной луже и ржет как ненормальная. Матерюсь и подаю ей руку, но Ника, вместо того чтобы ее принять и подняться, со смехом дергает меня на себя.

– Ну вот и что ты творишь? – недовольно спрашиваю я, приземляясь на руки и нависая над Никой.

Она смеется и не понимает, что я с трудом успел поймать свой вес, а то бы рухнул всем телом на нее. Светлые волосы разметались по дороге, а ей хоть бы что! Белая майка испачкалась.

– Ну весело же? – спрашивает она и смотрит мне в глаза своими колдовскими синими.

Ее полные губы совсем рядом. Можно нагнуться и тут же поцеловать, вдавить ее такое соблазнительное тело в грязь и позволить мозгу отключиться. Это ведь так просто, особенно после поездки. Адреналин до сих пор бурлит в крови, но я все равно сдерживаюсь, хотя член уже встал, как всегда рядом с ней, резко и почти болезненно.

Улыбка с губ Ники пропадает, и девушка шумно вдыхает, видимо, осознав, в какой двусмысленной ситуации оказалась. Секунду лежит смирно, а потом снова улыбается и толкает меня в грудь грязными руками. Я послушно перекатываюсь на спину, чувствуя себя последним идиотом, а она со смехом подскакивает и идет прочь от машины вдоль дороги. Ее не смущает грязь, стекающая по волосам и майке. Девушка вышагивает независимо и гордо, как королева.

– Сумку из машины возьми! – командует она.

Качаю головой и поднимаюсь. Сколько лет я не валялся в грязи? С детства? Да и тогда за собой таких подвигов припомнить не могу.

Достаю сумку, стараясь не прижимать ее к себе, но все равно на нее попадает грязь. Ругаюсь, а потом решаю, что Ника сама виновата. Закидываю сумку на плечо, наплевав, что ее потом придется стирать или выбрасывать, и кидаюсь следом за девушкой.

Идти у Ники получается довольно быстро. Мне какое-то время приходится бежать, чтобы ее догнать. Она смеется как сумасшедшая, и хочется смеяться с ней в унисон. На губах играет идиотская улыбка, а майка на спине твердеет от высохшей грязи. Мы выглядим как два бомжа.

– И все же, что там было? – уточняю я, когда получается догнать Нику.

– А? – переспрашивает она с лукавой улыбкой. – О чем ты?

– Зачем в грязи валялась?

– Потому что мне так хотелось. – Она пожимает плечами, и я понимаю, что в этом есть определенный смысл.

По крайней мере, с Никой. Она привыкла делать то, что захочет, и получать все что угодно. Так просто. Я так не умею. А возможно, следует иногда расслабиться. «Только не с ней», – шепчет внутренний голос, и я с ним соглашаюсь.

А Ника все ускоряет шаг и скоро уже бежит к морю, запах которого тут чувствуется совсем отчетливо. Это место совсем не похоже на городскую набережную. И я понимаю, почему сильные мира сего имеют здесь тайные дома. Искать никто не будет, а если и будет, хрен найдет. Слишком глухое место. Здесь словно другой мир, отставший в развитии лет на двадцать.

Поганая дорога, где Ника похоронила «Хайлюкс», который, по моему мнению, технически не способен застрять намертво, переходит в поле, усыпанное мелкими цветочками. За ним – обрыв и море. По краю поля распложены дома и небольшие отели. Здесь нет лоска и пафоса большого города, но и не возникает ощущения, будто попал в советский санаторий «Искра».

К узкой песчаной косе ведет лестница, выложенная бетонными блоками. Она петляет по каменистому берегу и выходит почти к воде.

Народу на пляже, несмотря на сезон, почти нет. Это и неудивительно. Полоса светлого мелкого песка спрятана за обрывом, находящимся на краю света. Отдыхающих мало. На берегу расположились несколько семей с детьми, пара теток неопределенного возраста и компания молодежи, которая отдыхает в стороне. Рай для тех, кто не любит толпу. Для таких, как я.

Когда я спускаюсь и кидаю на песок сумку, Ника уже осторожно заходит в воду, сначала пробуя ее пальцами ног. Поеживается и медленно продвигается вперед. Загорелая кожа покрыта мурашками, и я готов поклясться, ее соски сейчас торчат. Только этого не видно, так как девушка стоит спиной ко мне и ко всему пляжу.

Оставляю на берегу сланцы и подхожу к кромке воды. Она теплая. Пенные волны лижут босые ступни, а я, не отрываясь, смотрю на Нику, пользуясь тем, что девушка этот взгляд может разве что почувствовать. Испачканные в грязи волосы ее не портят. Наоборот, сейчас она похожа на какую-то нимфу, которая живет в глубине морских вод. Загорелая спина, узкие плечи и талия, которую можно обхватить двумя пальцами. Красивая и недоступная. Кажется, только сделай шаг к ней, как она обернется морской пеной.

– Ну что там замер? – спрашивает Ника, обернувшись, и лукаво улыбается.

От этой улыбки сердце пропускает удар, кровь приливает к паху.

– Иди сюда. Или нравится, когда грязная майка липнет к телу?

– Воздержусь, – замечаю отстраненно и даже делаю шаг назад, подальше от воды.

Хотя предложение более чем привлекательное. Грязь стянула кожу, майка стала жесткой, а солнце припекает нещадно. Окунуться не помешает. Но раздеваться, пусть и перед немногочисленной публикой, не хочется.

– Марк, не будь идиотом, – говорит Ника. – Дай теткам попускать на тебя слюни. Смотри, они и так пялятся. Не лишай людей удовольствия. И меня тоже… – чуть тише добавляет она, заставив меня ощутить очередную волну желания.

Нахалка. Ее не смущает, что те самые тетки ее прекрасно слышат, а я просто схожу с ума. От ее хриплого голоса, от намеков, от почти обнаженного тела, на котором блестят капельки пота и морские брызги.

– Ты же знаешь, их ждет разочарование.

Я не понимаю, почему мне так нравится с ней спорить. Почему так важно услышать от нее что-то, что заставит меня снять эту проклятую майку и сделать шаг вперед, желательно к ней. Заключить в объятия и…

А вот с «и» проблемы. Вряд ли взять ее прямо здесь – хорошая идея. Точнее, это отвратительная идея в любом месте. Так почему же она меня не оставляет?

– Ты даже не представляешь, как сильно ошибаешься, – усмехается Ника, включаясь в игру. – Вообще, я не думала, что офицеры в отставке пекутся о своем внешнем виде сильнее, чем мои знакомые мажоры, причем все вместе взятые. Яви уже миру свой накачанный торс и совершенный пресс. Ложная скромность тебе не к лицу.

Я усмехаюсь, признавая правоту Ники. Я реально чересчур зациклен на несущественных вещах. Стаскиваю грязную майку и откидываю в сторону шорты, стараясь игнорировать неприятное ощущение чужого взгляда между лопаток.

Я люблю воду и ныряю сразу же, уходя с головой в волны. Отчасти скрываясь от взглядов, отчасти потому, что просто не люблю заходить долго и позволять телу привыкнуть. А еще в этом случае не нужно медленно идти мимо Ники под ее жадным взглядом, который рождает однозначные желания. Скрыть их, если ты в одних плавках, весьма проблематично.

Сначала долго плыву под водой. До рези в легких и черных кругов перед глазами, словно в очередной раз проверяю себя на прочность. Я так делаю всегда, сколько себя помню, а сейчас желание пробыть без воздуха как можно дольше чувствуется особенно остро. Возможно, потому, что я знаю, что, вынырнув, почувствую себя живым.

Иногда снова принять жизнь можно, только очутившись на грани. Я не умер в больнице и считал это ошибкой, поэтому проверяю себя сейчас. Ведь не всплыть – так просто и в то же время бесконечно сложно. Во мне слишком силен инстинкт самосохранения, который есть у всех животных и про который очень часто забывают разбалованные благами цивилизации люди.

Но не я. Я выныриваю, дышу глубоко и жадно, позволяя легким снова заработать в привычном режиме. Соленый воздух пьянит, а голова немного кружится. Я разворачиваюсь, плыву обратно к берегу и фигурке Ники, замершей на мелководье, где вода доходит ей до груди. Возвращаюсь, рассекая волны мощными гребками, отплевываясь от воды.

– Ты рехнулся, что ли?! – вопит она, подскакивает и со всей силы ударяет маленькими кулачками меня в грудь.

Замечаю, что руки Ники дрожат, как и нижняя губа, а в глазах застыл ужас.

Инстинктивно ловлю ее за запястья, удерживая на расстоянии. Ее почти обнаженное тело рядом, горящие глаза – все это сводит с ума, и тело отзывается однозначно. Интересно, если я сейчас прижму ее к себе, как она отреагирует, почувствовав желание?

– Что случилось? – спрашиваю спокойно, пытаясь отыскать ответ в шальных голубых глазах. Испуганная и злая, она выглядит особенно сексуально.

– Ты еще спрашиваешь, что случилось? – Девушка вырывается из моей хватки. – Я думала, ты утонул!

– Почему?

Я ожидал какой угодно претензии, но не этой. И просто не понимаю, как можно утонуть возле берега, когда ничто не мешает вынырнуть и вернуться обратно. Это же нереально. Ну для меня – так точно. Я же не ребенок, который не умеет плавать и зашел слишком далеко.

– Потому что тебя не было очень долго, придурок! – всхлипывает Ника и отворачивается, чтобы скрыть слезы.

Это выбивает из колеи. Она что, реально перепугалась, что я утону?

– Эй! – Подхожу ближе и осторожно разворачиваю девушку за плечи. – Ты волновалась обо мне?

– Конечно! – фыркает она, старательно пряча слезы. – У меня телефон сел, я даже папу не вызову сказать, что машина застряла, а телохранитель утонул!

– Правда, что ли? – Улыбаюсь, старательно пытаясь поймать взгляд Ники, которая готова смотреть куда угодно, но не на меня. – Значит, по степени проблем я приравнен где-то к застрявшему «Хайлюксу»?

– Нет. – Она все же поднимает ресницы и хмыкает. – Труп однозначно создаст больше проблем, чем застрявшая машина.

– Я верю, твой папа уладит и это.

– Безусловно. – Она делает шаг вперед и становится еще ближе. – У тебя тут грязь не отмылась… И ты меня правда напугал.

Влажная ладонь скользит по щеке, гладит скулу и перемещается ниже по шее. Ника так близко, что голова отказывается соображать. Неземная, прекрасная русалка с колдовскими глазами. Мой личный наркотик, от которого нельзя отказаться.

Сложно сказать, кто первый тянется губами к губам. Сейчас это кажется таким естественным, иначе нельзя. Ее прохладные руки обхватывают мою шею, тело прижимается так близко, что я чувствую своей обнаженной кожей каждый изгиб совершенной фигуры.

Страсть накрывает, как торнадо. Притягиваю девушку к себе и впиваюсь губами в ее приоткрытые и соленые от морских брызг губы, такие мягкие и нежные, что сносит крышу. Очень хочется дышать ею, быть одним целым, забыть о проблемах и преградах. Просто упиваться ее шелковым ртом и ловить судорожные вздохи.

Ника восхитительно прекрасна и буквально тает в моих руках. Прижимать ее к себе невообразимо, член стоит как каменный, и я предпочитаю не думать о том, как буду выбираться на берег. Сейчас мне плевать на то, что на нас смотрят. Значение имеет только Ника в объятиях, ее нежные губы и проклятый металлический шарик, который я постоянно ощущаю у себя на языке.

Мы словно одни во всем мире. Соленый морской воздух, теплая вода и незнакомая обстановка. Внезапно становится бесконечно далеким то, что привело нас сюда. Нет больше Марка и Ники, нет социального неравенства, нет отношений «подопечная» и «телохранитель». Просто влюбленные парень и девушка, просто двое, которые хотят друг друга до звезд перед глазами и которые слишком долго скрывали от себя и окружающих чувства. Руки дрожат, а пресс напряжен. Хочется целовать ее сильнее и сильнее, жадно прикусывать приоткрытые влажные губы. Запустить руку в ее маленькие трусики и втянуть ртом возбужденный сосок, который я чувствую кожей через мокрую ткань купальника.

Но сумасшествие не может длиться долго, приходится рано или поздно возвращаться в реальный мир. Кровь стучит в ушах и сливается с шумом волн, перед глазами прекрасное лицо, и весь мир сузился до ее упоительных губ. Но вокруг народ, а если бы его не было, все равно слишком много преград, которые просто не имеет смысла рушить. Минуты сумасшествия – это все, что у нас есть.

– Прости. – Отстраняюсь, пытаясь отдышаться. – Я не должен был этого делать.

– Да неужели? – Ника хмыкает и улыбается, становясь похожей на сытую домашнюю кошку. – А может быть, тогда уж извинишься за то, как выставил меня вчера?

– Нет. – Я судорожно выдыхаю и прислоняюсь лбом к ее лбу. – За вчера мне совсем не стыдно. Я поступил правильно.

– А ты всегда поступаешь правильно?

Нет. Не всегда. Например, я трахался с Диной. Но об этом я не упоминаю, вместо этого говорю:

– Меня так учили.

– И куда тебя это привело? – тихо шепчет Ника, скользнув подушечками пальцев по шраму на щеке.

Выдыхаю сквозь сжатые зубы и, прежде чем поцеловать снова, говорю:

– К тебе.

Ника

Мне кажется, я сплю, и именно поэтому происходящее воспринимается таким простым и правильным. Нет сейчас никакой борьбы, нет желания убить его или сделать больно, я не чувствую волны презрения, которой он привык окатывать меня каждый раз, когда я делаю шаг навстречу. Есть просто он, его напряженное тело, соленое от морской воды, его сильные руки, сжимающие меня в объятиях, и его пьянящие поцелуи.

Кажется, я бесконечно могу стоять с ним, обнявшись, но я понимаю: здесь слишком много зрителей. А вода хоть и довольно теплая, все же уже хочется на берег.

Это понимает и он, поэтому с сожалением отстраняется, но сначала на долю секунды прислоняется лбом к моему лбу. Это всего лишь миг, но такой сладкий и волнующий, говорящий так много.

Марк отступает и снова скрывается в волнах, а я упорно пытаюсь рассмотреть его сильную фигуру под водой. А потом поворачиваюсь и иду к берегу, уговаривая себя, что глупо волноваться за взрослого мужика, который плавает, как дельфин. Вряд ли он утонет только потому, что не успел быстро всплыть и сделать глоток воздуха.

Полотенце где-то в сумке, и мне лень его искать, поэтому я просто смотрю на Марка. Сначала ловлю момент, когда он выныривает, а потом, не отрываясь, наблюдаю за его приближением.

Никогда в жизни я не думала, что воочию увижу мужчину, у которого настолько четко выделена каждая мышца. Пресс без грамма жира разделен на шесть кубиков. Два слева рассекают шрамы, но я воспринимаю их сейчас как часть Марка: дополнительный узор на коже, придающий его совершенной красоте уникальность. Как татуировки, которых у парня нет. Мне кажется, его совершенным телом любуется весь пляж, и меня это дико злит. Хочется, чтобы он был только моим.

Это глупо. Особенно глупо, потому что я понимаю: он не мой. Не душой. Он отдаст за меня жизнь, но лишь потому, что это его работа, а его душу я не смогу заполучить никогда. Сейчас он выйдет из воды и ни словом, ни жестом не покажет, что помнит о том, как целовал меня несколько минут назад. Он всегда так делал, словно это для него ничего ровным счетом не значит.

А я не хочу этого. Я хочу продлить волшебство, которое было между нами, хотя бы на день или два. А не на краткий миг, когда страсть накрывает с головой. О большем, увы, я даже мечтать не решаюсь. Искра, вспыхнувшая между нами, не может гореть вечно. Это я понимаю прекрасно.

Марк приближается. С его коротких волос стекает вода, капельки блестят на влажной коже, и я чувствую, что во рту у меня пересохло. Хочется подойти и провести языком по его груди, слизывая соль. Интересно, как он отреагирует? Сожмет меня в объятиях или отстранится? Но я усилием воли сдерживаюсь и даже отвожу жаждущий взгляд от его обнаженного торса.

– Дай телефон, – прошу я и протягиваю руку.

Марк с подозрением смотрит на меня, но, порывшись в кармане шорт, которые валяются на песке, достает недорогой черный смартфон и передает мне. Ни кода, ни защиты по отпечатку.

– Зачем? – спрашивает он, когда я вхожу в меню набора номера.

– Папе позвоню, – поясняю я. – А лучше сразу Андрею. Скажу, чтобы «Хайлюкс» вытащили и пригнали к дому. А то вдруг забуду.

Марк внимательно смотрит на меня и потом кивает.

Я набираю номер, который папа давным-давно заставил меня выучить наизусть, и, после того как Андрей отвечает, обрисовываю ему ситуацию. Получаю порцию язвительных замечаний и обещание помочь.

– Еще что-нибудь нужно, Вероника Валерьевна? – спрашивает он.

– Нет, Андрюш, просто припаркуйте у дома. Мы, возможно, будем где-то обедать, так что просто киньте машину, и все.

Ему не нужно объяснять. Андрей прекрасно знает, что не стоит лишний раз мозолить глаза. Хороший охранник всегда незаметен. Я уверена, «Хайлюкс» просто появится на парковке перед домом, а самих ребят мы даже не увидим, и это меня полностью устраивает.

Прежде чем отдать Марку телефон, я недолго кручу его в руках, а потом отключаю.

– Зачем? – спрашивает он.

Я молчу, кусаю губы, собираясь с мыслями. Наверное, потому, что сама не совсем понимаю, зачем это сделала.

– Он – связь с внешним миром. Я не хочу… Можем же мы хотя бы на день забыть о том, кто мы и что нас сюда привело? День без телефонов. Без сомнений и мыслей. Просто солнце, море и свежий воздух.

«И мы», – заканчиваю мысленно, но так и не решаюсь произнести последнюю фразу вслух.

– А если позвонит твой отец? Не боишься, что он будет волноваться и примчится сюда с кортежем из броневиков?

– Когда он не дозвонится, то сначала спросит Андрея. Услышит, что мы выходили на связь, и успокоится. Тут часто бывают перебои с электричеством. Телефоны сели, а зарядить возможности нет. – Я пожала плечами. – Здесь такое реально не редкость.

– Мне не нравится эта идея, – замечает Марк.

Я протягиваю ему телефон и говорю:

– Тогда включи его. Просто нажми кнопку и разрушь то, что сейчас есть. Твое право.

– То, что, как ты говоришь, «сейчас есть», – произносит он, наклонившись к моим губам, и я тону в зеленых злых глазах, – рухнет и без телефона.

– Но с ним это произойдет быстрее, – шепчу я, и он, выдохнув и сжав зубы, отворачивается.

Я надеваю шорты, сглатывая слезы, засовываю в отдельный карман сумки грязную майку и направляюсь к выходу с пляжа, оставив Марка перед непростым выбором. Не удержавшись, все же оглядываюсь и вижу, как он засовывает в карман так и не включенный телефон и замирает. Ему предстоит решить: надеть грязную, похожую на половую тряпку майку или пугать прохожих шрамами.

Понимаю, выбор сложный, поэтому останавливаюсь и кричу:

– Если ты еще раз задумчиво посмотришь на свою футболку, прикидывая, надеть ее или нет, я лично выкину ее в море и решу этот вопрос!

Он усмехается и закидывает майку на плечо. Подхватывает сумку и идет за мной следом.

– Видишь, это несложно, – довольно говорю, чувствуя себя сегодня победительницей.

– Нет. Это сложно, Ника, – серьезно и тихо отвечает он. – Ты даже не представляешь насколько.

– Повторяю еще раз: для бывшего солдата ты нереально помешан на собственной внешности.

Марк молчит, а я улыбаюсь. Мне легко. В душе еще остались переживания по поводу того, что мне снова придется зайти в дом. Я не хочу там находиться. Наверное, я бы пошла сначала гулять по набережной. Она тут тоже есть, но дальше. Обычная пешеходная улочка с тремя кафешками и лавочками вдоль обрыва, по краю которого установлен белый заборчик. Такой же, как во всех курортных городках.

В маленьких кафе всегда вкусно кормят. Я хочу сидеть за столиком и смотреть на море. Но понимаю, что нужно переодеться. Да и Марк в одних шортах точно дальше дома не пойдет. А заставлять я его не хочу. Не сейчас. То, что было между нами в воде, – это… я не знаю, как это назвать, но это точно шаг вперед. Небольшой, но это нечто новое: то, что мне хотелось бы сохранить.

Поэтому я уверенно иду по зеленой улице в тени абрикосовых деревьев, наслаждаясь сочным запахом плодов. Потом с замиранием сердца сворачиваю к белоснежной калитке и останавливаюсь, чувствуя, как стучит сердце. Стою с зажатым в руке ключом и понимаю, что не могу сделать шаг вперед. Вообще ничего не могу.

– Открывай.

Сую ключ в руки Марку и отступаю назад. Зачем я только сюда приехала?! Наивная дура! Думала, смогу зайти. Нет!

Марк открывает передо мной калитку и отходит.

– Иди первым, – приказываю я.

– Что-то случилось? – спрашивает он.

Я качаю головой и осторожно захожу за ним. Не глядя по сторонам, миную зеленый ухоженный двор. Я знаю, за домом кто-то присматривает, да и папа сюда приезжает. А я не могу.

Мы подходим к дверям. Зажмурившись, захожу внутрь. Открываю глаза и выдыхаю. Тут проще. Все намного проще. Здесь нет призраков прошлого. Просторный холл, совмещенный с гостевой зоной и кухней. Диван, камин и лестница на второй этаж.

– Пошли. – Я поднимаюсь наверх и зову за собой Марка.

Там две комнаты.

– Девочки – направо, мальчики – налево, – командую я срывающимся голосом. – Душ, переодеваемся и идем есть.

Марк смотрит на меня настороженно, кивает и скрывается за своей дверью. А я даю волю слезам, прежде чем захлопнуть за собой дверь комнаты, которая всегда была моей.

Я останавливаюсь на пороге и понимаю, что не могу дышать. Не знаю, чем руководствовался папа, когда оставил тут все как раньше. Нет. По его приказу, конечно, переклеили обои, поменяли мебель, но все неуловимо напоминает то время, когда мы с мамой целое лето жили в этом доме.

– Хочешь, мышонок, я почитаю тебе сказку? – слышу я ее голос и понимаю, что крышу сорвало.

Я опускаюсь по косяку на пол, закрываю лицо руками и даю волю слезам. Сдерживаться все равно не выйдет, так, может, лучше сразу прореветься, и все? Только вот вряд ли наступит облегчение. Эти стены по-прежнему давят. Мне нестерпимо находиться в них.

Скидываю вещи и, не переставая рыдать, иду в душ. На полотенцесушителе – чистые полотенца. Пока стою под обжигающими струями, все же получается немного успокоиться, хотя настроение безнадежно испорчено. Я понимаю, что призраки прошлого от меня не отстанут. Я не смогу тут находиться, как бы ни старалась. И вряд ли к вечеру или завтра станет проще.

Горячие струи хлещут в спину. Я упираюсь руками в плитку и закрываю глаза. Почему именно этот дом рождает в моей душе столько боли? Мне было девять, когда мамы не стало, я помню ее по вечерним сказкам и фотографиям в папином альбоме. Сознательную жизнь я жила уже без нее; я не вспоминаю о своей утрате большую часть времени. Почему же этот дом всегда выбивает меня из колеи? Потому что он был только нашим местом? Потому что папа появлялся тут нечасто, на выходные, а все остальное время это место принадлежало нам?

Я смываю с себя соль и остатки грязи, наношу на волосы кондиционер и, пока он впитывается, размышляю о том, что со мной творится в последнее время. Гораздо больше эмоциональных потрясений, чем я могу пережить. Я хочу вернуться в беззаботное время, когда Лиза была еще жива и когда папа не приставил ко мне Марка. Тогда я была уверена в себе и, можно сказать, счастлива. Получала все, что хочу, и не хотела того, что не могу получить. Удобная жизнь, которая разбилась о его шрамы, внимательные зеленые глаза и безразличие.

Выйдя в комнату в одном полотенце, внезапно понимаю, что сумка с вещами осталась у Марка.

Вот как я могла забыть ее забрать? А он тоже хорош! Зачем утащил? И что теперь делать? Идти к нему в таком виде? Нет уж, я не хочу его больше провоцировать. Я ясно обозначила свои намерения, не могу и дальше первой делать шаг ему навстречу. И даже если сейчас это не так, я понимаю, как мое появление будет смотреться со стороны.

Пока я расхаживаю по комнате и думаю, как добыть мою одежду и не выглядеть при этом навязчивой, он спохватывается сам. Раздается едва слышный стук в дверь.

– Слава богу, – бормочу себе под нос и мчусь открывать.

– Прости. – Марк уже переоделся, волосы влажные после душа. На нем новая майка и новые шорты. И никаких водолазок. – Я случайно забрал сумку.

– Ничего страшного, – отзываюсь я. – Ты принес ее вовремя. Секунду назад я вышла из душа.

– Я вижу… – хрипло произносит он, буравя меня взглядом, и я чувствую себя практически голой.

Даже более голой, чем в бикини на пляже, хотя большое банное полотенце скрывает меня почти полностью.

На секунду кажется, что Марк сделает шаг ко мне в комнату и снова вопьется в губы поцелуем, но он отступает и закрывает дверь перед моим носом. Словно это я стояла в коридоре.

Весьма странные ощущения. Пришел ко мне он, а неловкость снова ощущаю я, будто опять пыталась отсосать ему, а он меня прогнал. Вот как это вообще у него получается?

Марк

Ника в полотенце. Просто три чертовых слова, яркий образ – и десять минут холодного душа псу под хвост. Впрочем, что я ожидал увидеть, когда стучался к ней в комнату, прекрасно зная, что сумка осталась у меня?

Это глупо! Глупо так сильно ее хотеть, заводиться от влажных спутанных волос и махрового белого полотенца, которое скрывает ее лучше, чем большинство платьев, и еще лучше, чем ненавистное желтое бикини.

Интересно, насколько еще хватит моего самообладания и как дожить до возвращения в город, не трахнув ее здесь, вдали от цивилизации? Зачем я позволил выключить телефон? Почему это идиотское действие привело к мысли, что что-то изменилось? Я ведь прекрасно знаю, секс с ней – это путь в бездну, из которой не выбраться. Не стоят мгновения счастья той расплаты, которая последует потом. И речь не об угрозах ее отца. Все гораздо сложнее.

Наверное, если бы Ника не смотрела полными желания глазами, я бы справился. Убедил себя в том, что урод, и жил спокойно с этой мыслью, даже не заглядываясь на красивых статусных девчонок. Но нет, я разглядел ее глаза, когда она меня изучала, и самое поганое, в них я нашел отражение себя: то же восхищение и животная страсть.

Ей нравится то, что она видит, а я не могу понять, что этой роскошной холеной блондинке, на которую капают слюной все мужики, может нравиться во мне? Как долго продержится этот интерес и что произойдет, когда он угаснет? Меня выкинут из дома, как надоевшего любимого питомца? А я очень не хочу, чтобы меня выкинули на улицу. Не хочу чувствовать себя надоевшим щенком, который утратил очарование, и хозяйка потеряла к нему интерес.

Наверное, именно из-за этого стоит держаться. Просто чтобы потом не потерять остатки гордости. Будущего у нас нет, а вот в сердце Ника поселилась плотно. Почему-то даже сейчас я не рассматриваю вариант, что она надоест мне быстрее. Не верю в это.

Нежелание быть брошенным удерживает от решительного шага. Я всеми силами сохраняю дистанцию и боюсь не отца Ники, а себя и собственных эмоций. Черт, да я просто боюсь влюбиться в ту, которой не могу предложить ничего!

Я никому ничего не могу предложить, просто с некоторыми это не будет проблемой. С простой девчонкой, не очень симпатичной, из небогатой семьи. Вот мой предел. Только вот хочу я не неизвестную самую обычную студентку, а Нику. Не из-за ее точеной красоты (хотя и из-за нее тоже) и тем более не из-за денег ее папаши, а просто потому, что в сердце занозой вонзилась она, а не кто-то другой. И сейчас уже поздно что-то менять, но остается шанс отсрочить неизбежное: отношения с ней и разрыв, который неминуемо наступит после.

Ника собирается быстрее, чем ожидаю. На ней легкий длинный голубой сарафан и ни грамма косметики – это очень непривычно. Светлые волосы без укладки и поэтому немного вьются. Я понимаю, что такой она мне особенно нравится – простой, близкой, нежной. Потому что, наверное, я мог бы поверить в то, что с такой девушкой мне может что-то светить. Точнее, могло бы раньше, пока у меня была работа, за которую я сам себя уважал, и не было шрамов. Хотя как раз шрамы Нику, похоже, не волнуют. Точнее, очень даже волнуют и заводят.

– Очень хочу есть, – со стоном сообщает она. – Пойдем смотреть, что можно найти. Когда в последний раз гуляла по набережной, на ней было три кафе. Если вдруг не осталось ни одного, я буду рыдать.

– Сильно сомневаюсь. – Я качаю головой и устремляюсь следом за Никой на выход.

– Надеюсь на это. Хочу пить латте с видом на море. Как думаешь, это возможно?

– Мне кажется, для тебя нет невозможного, – усмехаюсь я, а Ника тормозит и, повернувшись, многозначительно улыбается:

– Нет, есть вещи, которые я пока не могу получить.

– Ключевое в твоей фразе «пока»?

– Очень на это надеюсь, – усмехается она и выходит на улицу.

Ника

И до этого глухого места дошла цивилизация. Набережная стала длиннее, и на ней не три кафе, а, наверное, десяток. Играет музыка, и мы устраиваемся там, где веранда выходит прямо к самому морю.

Мне нравится шум прибоя и белоснежные скатерти на столиках. Я заказываю себе шампанское и выжидающе смотрю на Марка, а после того как он отрицательно мотает головой, прошу принести коньяк. В конце концов, мог бы определиться сам.

– Ник… – Голос Марка мягкий и разливается теплом по венам, а вот то, что он говорит, мне совершенно не нравится: – Я не пью на работе, а не «не могу» определиться с меню. Надеюсь, ты видишь разницу?

– Я не сижу с охранниками в кафе, – парирую я. – Я привыкла обедать с друзьями и теми, кто мне симпатичен. А ты видишь разницу?

– Только вот я тебе не друг, согласись?

– Почему ты так любишь все усложнять? – злюсь я. – Ты можешь просто посидеть со мной, посмотреть на море и выпить. Это так сложно?

– Не могу, если не понимаю, чего ты от меня ждешь.

– Ты прекрасно все понимаешь.

– Этого не будет.

– Ок. Тогда что будет? Мы два дня станем упорно играть в ролевую игру «телохранитель и его глупая подопечная»? Почему бы не выкинуть из головы всю херню и просто не посидеть? Тут не от кого меня защищать.

– Я не понимаю тебя, Ника.

– Я тебя тоже. Не кажется, что это очень хороший повод разобраться?

– А потом мы вернемся в город, и… – Марк явно хочет сказать «и ты снова станешь долбаной стервой», но молчит. Впрочем, понятно и без слов.

– А потом мы вернемся в город, и будет видно, – продолжаю я. – Такой ответ тебя устроит?

Марк откидывается на спинку стула и внимательно изучает мое лицо. Его взгляд холодный и ленивый. Я не понимаю, что он хочет увидеть, но потом парень медленно кивает и берет меню, чтобы сделать заказ.

Я немного иначе представляла себе этот вечер. Он наполнен шумом волн и поцелуями, но мой упрямый телохранитель ни в какую не хочет сдаваться. Но хотя бы согласился поесть в моей компании. Это уже победа. Хотя, с другой стороны, голодный мужик – сговорчивый мужик. Здесь воздух пропитан не только запахом моря, но и запахом шашлыка. Нереально отказаться.

Единственное, Марк не притрагивается к спиртному, которое я заказала для него.

– Ты принципиально не пьешь. Все же упрямо пытаешься показать мне, что на работе?

– Нет. – Он качает головой и закуривает. На открытой веранде это никому не мешает. – Я услышал тебя, Ника. Касаемо работы… – Он молчит и выпускает струйку дыма. – Ты не совсем честна с собой. Предлагаешь мне забыть о том, что я на работе. Но у меня обязательства не перед тобой, а перед твоим отцом. Я не должен оставлять тебя одну, должен постоянно находиться рядом, но при этом не работать? Так?

Я молчу и сжимаю зубы, прекрасно понимая, о чем он.

– Ты пытаешься сказать мне, что, если бы не работа, сбежал бы от меня подальше?

– Если бы не работа, я не оказался бы рядом с тобой, – говорит он тихо, и я не способна определить его эмоции.

И боюсь сказать: это то, чего бы он хотел – никогда со мной не встречаться, – или все же он рад, что встреча произошла.

– И это причина, по которой ты не можешь сделать глоток коньяка? – вместо этого уточняю я.

– Нет. Это констатация факта. А не пью я по другой.

– И по какой же?

– Во-первых, не люблю коньяк. Во-вторых, просто не хочу. Предпочитаю сохранить трезвую голову.

– И зачем же она тебе нужна? Если мы все же сошлись на том, что отдыхаем.

– Потому что я вообще люблю иметь свежую голову. Так проще себя контролировать и не трахнуть тебя… – Он снова выпускает струйку дыма и внимательно смотрит мне в глаза, ожидая реакции на свои слова. – Так, случайно.

– А если я не против?

– Вот в этом-то и проблема, – припечатывает он.

– Ты помешан на контроле. – Я качаю головой. – Почему ты не можешь отпустить себя хотя бы ненадолго?

– Потому что потом будет больно, Ника, – устало говорит он.

– Кому именно, Марк?

– Мне – точно, а тебе… На этот вопрос ответь себе сама.

Ника

Настроение испорчено, и мы едим молча. Я смотрю на море, но не потому, что хочу этого, а потому, что тогда могу не смотреть на Марка. В его зеленые глаза, в которых застыло безразличное и жесткое выражение, на губы, сжимающиеся в тонкую линию, когда он делает затяжку, на сильные предплечья, почти не покрытые загаром, потому что он крайне редко снимает водолазку.

Его поза расслабленная, а взгляд обращен в никуда. По выражению лица невозможно понять, о чем он думает, и меня это бесит. Рядом с ним я просто теряюсь. Его эмоции надежно спрятаны и вырываются наружу лишь иногда. Безудержной страстью, которая, как мне кажется, стала для меня наркотиком. Хочется вызвать ее опять.

Марк отшил меня в очередной раз, а я, как идиотка, готова снова и снова делать шаг навстречу. Возможно, потому, что он честен со мной. Он не сказал: «Ты мне не интересна», он сказал: «Потом будет больно». Как иронично! Меня отшил парень, потому что не хочет секса на одну ночь. А я сама чего хочу?

«Его», – вспыхивает в голове очень простой и логичный ответ, который я запиваю большим глотком шампанского. Это уже второй бокал. И думаю, на сегодня последний. После шампанского я себе не доверяю. Но у нас есть Марк, который не пьет и готов контролировать все за нас двоих. Это еще одна причина, почему я не заказываю еще, – неловко пить одной.

– Куда теперь? – спрашивает Марк, когда мы выходим из кафешки на довольно оживленную улицу, где играет музыка и гуляют отдыхающие. Оказывается, даже в этой глуши они есть.

– Домой, – мрачно отзываюсь я.

– Злишься? – спрашивает он.

Я раздраженно дергаю плечом, стараясь не смотреть на парня.

– Вопрос – на что? На то, что я не захотел поддерживать твою игру?

– Ты умудряешься как-то совершенно нелогично перевернуть все с ног на голову! – отзываюсь я. – Что плохого в том, чтобы просто посидеть в кафе, не переругавшись, посмотреть на море. Потом прогуляться по кромке воды и пойти домой. Это преступление? Это как-то задевает твою честь? В чем проблема? Почему ты так меня ненавидишь?

– Ненавижу? – Он с удивлением смотрит на меня. – Поверь, ненависть – это последнее чувство, которое я испытываю по отношению к тебе.

– А что же тогда?

– Не знаю… – Он пожимает плечами и смотрит на горизонт. Туда, где волны сливаются с розовеющим закатным небом. – Может, я просто не хочу испытывать иллюзий. Все эти прогулки, посиделки… Они дают надежду, которую я совершенно не хочу питать. Вот и все. Но ты права, дома не будет лучше. Пошли гулять.

Неожиданное признание выбивает из колеи, а Марк приобнимает меня за талию и утягивает за собой по песку ближе к воде. Я настолько обескуражена его поведением и словами, что позволяю себя увести. И даже вопросов не задаю.

Мы бредем по берегу и молчим. Я полной грудью вдыхаю морской воздух и подставляю лицо ветру. Жара спала, а солнце неумолимо катится в волны. Темнеет быстро, и мы поймали тот короткий миг, когда жаркий день переходит в бархатную южную ночь.

У меня редко получается застать закат и полюбоваться волшебными розовыми волнами. Красиво. Хочется поделиться своими восторгами с Марком, но я молчу. Он считает меня балованной стервой. И он абсолютно прав.

Он отпускает мою талию и идет сзади, видимо, всеми силами стараясь не сократить расстояние между нами. Неужели я вызываю только страх? Он не пьет рядом со мной, даже не подходит близко, лишь бы не сорваться и не поцеловать меня, как утром в воде.

Такой странный. Хочется напомнить ему про отца, обвинить в трусости, еще как-то задеть, но я молчу, потому что понимаю: это глупо и не имеет ничего общего с тем, что творится у него в голове на самом деле.

Просто я недостойна, чтобы ради меня рисковать. Просто я непостоянна, и на меня нельзя положиться, просто я балованная стерва, спать с которой себе дороже.

Я думаю, он размышляет именно так.

«Что будет, когда мы вернемся в город?» – уточнил Марк, а я не смогла ответить. Я его представлю папе? Друзьям? Или буду скрывать, как постыдный секрет? Я и сама не знаю, но мне наплевать на завтрашний день, а ему, видимо, нет.

Наверное, он умнее и уж точно лучше контролирует себя и свои желания. Я же не привыкла себе отказывать. Наверное, поэтому мы и не можем найти общий язык, хотя глупо отрицать: нас тянет друг к другу.

По дороге домой я покупаю себе еще один алкогольный коктейль. Марк смотрит неодобрительно, но, естественно, молчит. Представляю, что он обо мне сейчас думает. То, что я алкоголичка?

Хотя ответ несколько сложнее и глубже. Я не хочу возвращаться в дом. Блин, я готова ночевать на пляже, лишь бы не оказаться снова в комнате, которая когда-то была моей детской. Я знаю, как только закрою двери, меня сразу же накроют воспоминания: яркие, ковыряющие душу изнутри, мешающие спокойно спать и бередящие старые душевные раны.

Я хочу, чтобы алкоголь заглушил боль, и я уснула. Но увы. Шампанское из головы давно выветрилось, а один коктейль не способен отправить меня в блаженный сон.

Домой мы возвращаемся, когда совсем стемнело. Я вижу поблескивающие в темноте глаза Марка и едва заметную улыбку. Он стоит так близко, что можно сделать всего один шаг и прильнуть к его груди. Снова испытать его на прочность и, возможно, даже выиграть у него очередной раунд.

Только вот он не хочет сдаваться. Меня снова ждет поцелуй, от которого снесет крышу у обоих, а потом Марк опомнится и уйдет. Как всегда, ничего нового. Поэтому я просто желаю ему спокойной ночи и поднимаюсь на второй этаж, оставив парня в одиночестве и темноте холла.

Марк

Ника уходит, а я задумчиво смотрю ей вслед и думаю, что будет, если я сейчас поднимусь за ней. Поймаю на лестнице и прижму к себе упругими ягодицами, проведу руками по плоскому животу и поцелую в шею, которая до сих пор, наверное, пахнет морем и солнцем.

Останется она такой же решительной, как была сегодня, когда рассуждала о том, что нам стоит и не стоит делать? Или отступит в последний момент, осознав, что спать со мной – не лучший вариант?

Только вот проверять не хочется. Эти сотни разных «почему» я озвучивал себе много раз. Смысл повторяться? На какое-то мгновение становится жалко того невыпитого коньяка. Наверное, с ним было бы проще. Вопрос: что? Забыться или нырнуть с головой в эти отношения, которые не могут принести ничего хорошего? Два дня счастья. Стоят ли они разбитой жизни, которая только-только стала обретать смысл?

Я в очередной раз говорю себе о том, что Ника того не стоит, и ненавижу себя одновременно за нерешительность и за то, что не могу и не хочу относиться к ней, как к другим. За то, что держу ее на расстоянии по одной причине (хоть в голове их крутятся сотни). Но правда состоит в том, что я боюсь. Боюсь обжечься и остаться ни с чем.

Всю жизнь меня не интересовали отношения. Подцепляя очередную девчонку, я знал, что это ненадолго, и меня устраивало такое положение вещей. Идеальный вариант – Дина: беспроблемная, готовая на все и сексуальная. С ней не нужно думать о том, что дальше. Это и так понятно – секс.

И ведь Ника, положа руку на сердце, скорее всего, такая же. Она не скрывает свой интерес и желание, она не просто так просила выключить телефоны. Время, пока молчит телефон, – вот срок нашего романа. Может, чуть больше. То время, которое мы проведем в этом доме, где рядом нет никого. Зачем отказываться?

Я медленно поднимаюсь по лестнице, замираю на площадке второго этажа перед ее комнатой и упираюсь лбом в дверь. Нужно просто зайти так, как любила заходить она. Без стука, без извинений. И будь что будет.

От мысли о сонной обнаженной Нике под простынями становится жарко. Кровь приливает к паху, и дыхание перехватывает. А потом я слышу приглушенные рыдания и уже без раздумий открываю дверь.

Ника сидит на полу, сжавшись в маленький беззащитный комочек, закрыв лицо руками, и плачет.

– Эй… – Присаживаюсь рядом с ней. – Что произошло?

– Ничего, – всхлипывает она и пытается отвернуться, видимо, не желая демонстрировать слезы.

– Это я? Из-за меня? – мелькает неприятное подозрение.

– Нет. – Она качает головой и инстинктивно тянется ближе, позволяя себя обнять. Прижимается дрожащим телом и утыкается мокрым лицом в плечо.

– Раз уж ты пришел, можно я тебя попрошу? – шепчет тихо, не поворачиваясь и пряча взгляд.

Прикрываю глаза, понимая, что этой несчастной маленькой и зареванной Нике я готов позволить все что угодно, выполнить любой каприз. Она невероятно нежная и трогательная и совсем не похожа на стерву, которую я знал совсем недавно.

– Чего ты хочешь?

– Забери меня к себе. Пожалуйста!

Желание, жгучее и неконтролируемое, вспыхивает в душе. Сжимаю зубы, так как член стал каменным в ответ на ее просьбу, высказанную хриплым от слез голосом. Она хоть понимает, что творит?

Судя по вздрагивающим плечам и мокрым щекам, которыми она прислоняется к моей груди, – нет. Как раз сейчас Ника меньше всего думает о сексе. Ей просто плохо.

– Ник… – шепчу, пытаясь убрать волосы с ее лица.

– Марк, просто забери. Я не прошу ничего. Я все поняла и не буду навязываться. – Она невесело хмыкает. – О’кей, я понимаю, когда меня посылают. Я тебе не нравлюсь… просто забери.

«Не нравлюсь»… Будь это так, все было бы проще. «И все же она тоже думает о сексе». Эта мысль рождает в душе какое-то болезненное удовлетворение.

– Я не могу находиться тут. Просто не могу! Я не усну в этом месте.

– Хочешь, поменяемся комнатами? Я могу поспать тут или внизу? – предлагаю я скорее из вежливости, потому что утащить ее к себе в берлогу сейчас кажется единственно верным решением.

– Мне кажется, это не имеет значения. Я просто не усну одна.

– Почему ты не любишь этот дом?

– Я люблю, – снова всхлипывает Ника. – Просто тут умирала мама. Она долго болела, папа работал, и мы с ней проводили много времени в этом доме. Она угасала у меня на глазах, превращаясь в тень себя прежней. А однажды ее не стало.

– Ты была с ней здесь одна?

– Да. Папа, конечно, сразу приехал, но эти воспоминания… они все же стали для меня слишком тяжелыми. Я думала, что справлюсь, но зашла сюда, осталась одна и поняла, что не могу. Забери меня, а?

– Поэтому ты не хотела сюда ехать?

– Да. Правда, я не придуриваюсь, просто не хочу оставаться одна. Обещаю, что буду вести себя хорошо.

Сижу рядом с ней на полу, прижимая к себе хрупкое и такое нежное тело. Майка на груди намокла от ее слез, и я понимаю, что не могу отказать в этой просьбе. Поэтому просто поднимаюсь, подхватываю девушку на руки и несу к себе.

Эта ночь не будет простой. И, может быть, я законченный мудак, но и для нее тоже. Я не такой зверь, чтобы приставать к сонной испуганной и зареванной девчонке, хотя очень хочется. Но если она рассчитывает, что будет спать, а я сидеть рядом в креслице – хрена с два. Ее слезы, ее беззащитность что-то сломали у меня внутри.

Возможно, сейчас Ника не выглядит расчетливой охотницей, и поэтому теперь хочется поохотиться мне. Хотя бы совсем чуть-чуть. О том, что будет, если я ее все же поймаю, я думать не хочу.

Ника

Он все же пришел ко мне. Я мечтала об этом в глубине души, и когда просила забрать к себе, не верила, что он пойдет навстречу. И вот я уже могу цепляться за его шею и прижиматься к сильной груди. Это настолько невероятно и волшебно, что по телу разливается тепло, а слезы отступают.

Я не играла, а сидела и рыдала в углу комнаты не потому, что надеялась на то, что он придет. Так получилось само. Но едва он взял меня на руки, паника отступила. Я тону в нем. В невероятных ощущениях, которые дарят его объятия.

Марк такой теплый и пахнет солнцем, соленым воздухом и немного дымом. Я держусь за него, как за спасательный круг, и понимаю, что слезы на глазах совсем высохли.

Он несет меня, словно пушинку, и совсем не чувствует моего веса. И от этого я ощущаю себя сказочной принцессой. Хочется прижаться ближе и поцеловать в сильную шею, мышцы которые у меня прямо перед губами, но я сдерживаюсь. Боюсь спугнуть и не хочу, чтобы он меня прогнал.

Мне страшно, что он подумает, будто я все это подстроила. Тогда он снова от меня отдалится, и я опять стану для него взбалмошной и капризной дочкой начальника, которую нужно защищать, а не любить.

Марк сгружает меня на кровать и отступает, а я сворачиваюсь у него на подушке калачиком, словно кошка, и сразу же чувствую себя снова бесконечно одинокой.

– Я в душ, – сообщает он. – Ты сможешь посидеть одна?

Хочу сказать: «А если нет, возьмешь меня с собой?» но вместо этого неуверенно киваю и прошу:

– Мне тоже потом надо будет в душ. Ты дашь мне свою майку?

– Нет. – Он качает головой и, опершись на косяк, смотрит на меня с кривой ухмылкой, от которой пересыхает во рту.

Я не могу понять, почему он заводит меня так сильно.

– Тебе жалко, что ли? – уточняю обиженно. Пожадничать дать майку – это даже для Марка перебор.

– Просто у меня их с собой три. Одна эта, другая грязная. И третья, которую ты хочешь забрать. В чем я буду ходить завтра?

«Ты и без майки хорош», – вертится на языке, но я обещала себе вести цивилизованный разговор.

– А почему ты взял три, а не пять?

– Ника, потому что я не планировал в одной валяться в грязи, а вторую отдавать тебе. Логично?

– Логично, – соглашаюсь я. – Тогда ты принесешь мою сумку? Или… я могу сходить сама…

Я правда могу, но не хочу возвращаться в комнату.

Марк закатывает глаза и идет сам. Через секунду он отдает мне сумку и отправляется в душ.

Щеки горят, а в голове сплошной сумбур. Еще пять минут назад я рыдала, а сейчас неловко, страшно и волнительно. Я слушаю звук льющейся воды и представляю его. Рельефные мускулы, четкий разворот плеч, подтянутые ягодицы и струйки воды, которые стекают по поджарому телу…

Дыхание сбивается, и меня заливает жар. Я хочу оказаться рядом с ним там, под обжигающими струями воды. Прижаться губами к его мускулам, провести ладонями по влажному животу и спуститься ниже. Почувствовать, что он мой и хочет меня, как бы ни боролся с собственными желаниями.

Интересно, а у него давно был секс? Как он справляется с напряжением, которое вызываю я? Дышать трудно, и я закусываю губу, чтобы не застонать. Что он творит со мной? Почему у меня такая сильная реакция на него и что будет, если преграды, которые Марк так тщательно выстраивает между нами, все же рухнут?

Я ловлю себя на том, что кусаю губу, наблюдая за дверью в ванную. Я жду его появления. И хоть понимаю, что не стоит так откровенно пялиться, ничего не могу с собой поделать. Я хочу его видеть и гадаю, рискнет ли он выйти из душа без майки, со стекающими по плечам и груди дорожками воды.

Когда Марк появляется как ни в чем не бывало, в одном полотенце, во рту пересыхает. «Он все же не надел майку», – проносится в голове бешеным галопом.

Я слишком хорошо помню нашу прошлую встречу и то, что за ней последовало. Его возбужденный член, который я почти попробовала на вкус, его злой взгляд после, когда он прижимал меня к стене, и его обещание.

Интересно, он сам помнит про него? Потому что я помню очень хорошо. И его глаза, и злые поцелуи, и ту страсть, которая вспыхивает между нами, едва мы оказываемся рядом друг с другом. Сколько еще он будет это игнорировать? И что буду делать я, когда ему это надоест? Я хочу и боюсь его, пожалуй, одинаково сильно. Хорошо делать первый шаг, когда понимаешь, что второго не будет. Только вот чем дальше, тем меньше я уверена в чем-либо.

Меня настолько сильно волнует Марк, что я сбега´ю в душ, пулей проскользнув мимо парня, и щелкаю защелкой. Зачем я пришла в его комнату? Технически он принес меня сам, но суть вопроса не в этом. Может, сбежать к себе? С другой стороны, я прекрасно понимаю: только эмоциональные качели и близость Марка держат меня на плаву. Лишь поэтому я не начинаю снова рыдать. Одни сильные эмоции вытесняют другие, и только благодаря им я еще как-то держусь.

Когда я выхожу из душа, Марк лежит на кровати, закинув руки за голову. Сильные мышцы плеч и «крылья» смотрятся в такой позе особенно выигрышно. Я вижу все кубики пресса на его подтянутом животе и сглатываю, скользнув взглядом по косым мышцам живота, которые сходятся треугольником где-то под тонкой простыней, прикрывающей лишь нижнюю часть его тела.

Заметив меня, парень криво улыбается.

– Знаешь… – говорит он, окинув меня долгим, изучающим взглядом, под которым вспыхивают щеки. – Наверное, лучше бы я дал тебе свою майку…

– Наверное, – соглашаюсь я, понимая, что моя нежно-розовая короткая сорочка с кружевом смотрится слишком провокационно.

Интересно, насколько ему нравится то, что он видит? Сердце стучит как проклятое, дыхание перехватило, а соски предательски затвердели, и я понимаю, что Марк прекрасно все это видит. А мы собираемся спать в одной кровати. Я должна подойти и лечь с ним рядом, а ноги будто приросли к полу, и сделать шаг невероятно сложно.

Взгляд Марка обжигает.

– Помнишь, что я сказал тебе, когда в прошлый раз ты пришла ко мне? – хрипло произносит он, и в его голосе слышится желание.

– Помню. – Я сглатываю, но понимаю, что не могу сделать шаг ему навстречу.

– Ты все еще можешь уйти, – предлагает он и смотрит внимательно, пытаясь найти ответ в моих глазах.

Но его там нет, я сама не понимаю, чего хочу. Все так сложно, и все так смешалось у меня в голове. Страх, желания, доводы разума.

– Могу, – соглашаюсь я. – Но там мне страшно.

– А тут? – уточняет он и смотрит на меня голодным и немного злым взглядом.

И тут тоже. Он, безусловно, прав. Поэтому я делаю то, чего не ожидаю ни я сама, ни Марк. Позорно сбегаю из его комнаты и с головой заныриваю под одеяло в своей. Сердце колотится. Между ног предательски горячо, и я не могу поверить, что весь день мечтала о том, чтобы он сделал первый шаг, а потом, когда он решился, позорно сбежала и прячусь тут, словно маленькая глупая девочка.

Прекрасно знаю, что завтра ничего этого не повторится. Нужно понимать, свой шанс на секс с Марком я бездарно профукала. Идиотка. Наивно думать, что он сейчас встанет и придет ко мне. Это не в его духе! Два посещения моей комнаты за один вечер? Это нечто фантастическое.

Я уже жалею, что ушла, и безумно жажду увидеть его в дверях своей комнаты. Услышать, что он меня хочет.

Наивные детские мечты, дальше которых моя фантазия не работает. Марк, который смотрит на меня с откровенным мужским желанием, с ленивой полуулыбкой готовый идти до конца, меня панически пугает. Что вчера за клубом, что сейчас. Не знаю, чего боюсь сильнее. Его, своих чувств или того, что за этим последует.

С перепугу у меня даже получается уснуть на короткое время.

Ночью я просыпаюсь, и меня опять накрывают паника и дурные мысли. Какое-то время я вытесняю их из головы образом Марка, который лежит в кровати и с ленивым взглядом хищника смотрит на меня. Желание в глазах отрезвляет лишь на миг, потому что я не чувствую опасности и адреналина и снова погружаюсь в пучину паники, дурных воспоминания и слез.

Сдаюсь минут через пятнадцать и сбегаю. Заношу руку, чтобы постучать, но потом просто толкаю дверь и пробираюсь к нему в комнату, словно вор. Зачем же менять традицию? Я всегда вхожу без стука.

Сначала хочу прилечь рядом, чтобы избежать неловких разговоров, не видеть его глаз и вообще не говорить ни о чем, но Марк спит слишком чутко. Едва я подхожу к кровати, как он резко поворачивается и смотрит на меня. Настороженно и немного зло.

– Прости, – пищу я, готовая снова сбежать.

Сейчас все между нами стало настолько реальным и живым, что я не преследую никаких целей. Всего лишь ищу защиты и надеюсь, что он меня поймет и не оттолкнет.

– Я не могу уснуть. Правда. Я не хочу тебя провоцировать, не хочу приставать. Можно я просто полежу рядом?

Осознав, что это я, парень расслабляется, выдыхает и со стоном откидывает одеяло. А я замираю и сглатываю. Луна слишком хорошо освещает комнату, и не заметить, что спит Марк обнаженным, я не могу.

Нет, я не вижу ничего особенно пикантного, но мне и не нужно. Я отлично помню, как он выглядит. Каждый миллиметр его кожи, каждая рельефная мышца, каждый рваный шрам. К щекам приливает кровь, а сердце начинает биться быстрее. Почему он такой невероятный? Кажется, я задавала себе этот вопрос сотни раз.

– Ты знаешь, что сводишь меня с ума? – уточняет Марк, когда я, старательно игнорируя его наготу, аккуратно сворачиваюсь в клубочек рядом с ним, стараясь держаться максимально близко к краю, чтобы не потревожить. Ну и не свихнуться самой.

– Я не специально, – защищаюсь я.

– Хотелось бы верить.

Марк накрывает нас одеялом и притягивает меня к себе, обнимая.

Дыхание перехватывает от восторга и волнения. Он не вжимается в меня своим телом, видимо, не желая пугать или шокировать, но я чувствую его сильные горячие руки на своей талии и терзаюсь противоречивыми мыслями.

С одной стороны, мне хочется откинуться назад и потереться ягодицами о его пах. Интересно, он уже возбужден из-за того, что я лежу с ним в одной постели?

Но в то же время я боюсь возможных последствий, поэтому просто лежу, наслаждаясь моментом. Он больше ничего не говорит, не пытается напомнить о нашем разговоре, лишь обнимает, вселяя в меня ощущение защищенности и тепла. Рядом с ним хорошо и спокойно, поэтому я засыпаю. Знаю, что мне не грозит ничего.

Марк

Она действительно хочет свести меня с ума. Стройное тело в этой сорочке, от которой встанет даже у последнего импотента, со мной в кровати. Такая беззащитная и нежная, доверчиво льнущая. Не знаю, как обнять ее так, чтобы член не тыкался девушке в бедро или в задницу. Как убедить себя, что лежащую рядом, такую близкую Нику не стоит трахать прямо сейчас? Да и вообще не стоит.

Но это другой вопрос.

Ника засыпает сразу же. Значит, действительно напугана, а не играет в одной ей понятные игры. А я еще долго лежу и изучаю ее мягкие светлые волосы, которые серебрятся в лунном свете, точеные скулы, вздернутый носик.

Сейчас Ника особенно красива, и даже темнота не мешает это разглядеть. Она спит на моей руке, и плечо уже затекло, но пошевелиться – значит разбудить ее. Поэтому я терплю, наслаждаясь и одновременно пугаясь ситуации.

Мог ли я подумать хотя бы неделю назад, что эта девушка будет доверчиво ко мне прижиматься, словно бездомный котенок? Очутится в моей кровати, в моих объятиях, в такой близости, что секс с ней не кажется чем-то нереальным? Можно просто прижать ее чуть сильнее к себе, откинуть в сторону волосы и поцеловать в нежный изгиб шеи.

Она не будет сопротивляться, такая сонная, нежная и податливая.

Соблазн велик, но я приказываю себе закрыть глаза и отключаюсь, чтобы проснуться с лучами рассвета и обнаружить Нику в своих объятиях. Она прижимается ко мне грудью в розовом кружеве, а длинная загорелая нога лежит у меня на животе. От этой картины утренний стояк чувствуется особенно отчетливо. Единственный шанс не совершить глупость прямо сейчас – уйти.

Осторожно отодвигаюсь в сторону и позорно сбегаю. Хватаю шорты и выхожу из дома на безлюдную сонную улицу, чтобы пробежаться до моря и искупаться на пустом, почти диком пляже. Выветрить из головы ночные волнующие фантазии.

Вода и пробежка помогают. Возвращаясь домой, я способен думать не только о соблазнительной Нике, но и о других, более приземленных вещах. Например, о завтраке, которого у нас нет, и выключенном телефоне.

С завтраком проблем нет. По дороге я покупаю два огромных стакана ароматного кофе и местную выпечку, надеясь, что Ника не на диете. Впрочем, пожевать траву ей никто не мешает. В саду вон много всякого разного растет. А я буду поглощать ароматные горячие хачапури и рогалики. И с удовольствием съем не только свои, но и те, которые купил для Ники.

Ну а дома я делаю неизбежное: включаю телефон, чтобы обнаружить там десяток пропущенных от отца Ники. Звонок раздается сразу же, видимо, как только Валерий Иванович получает эсэмэс о том, что телефон находится в зоне действия сети.

Вздыхаю, закуриваю на веранде и отвечаю.

– Какого хрена… – несется в трубку, и я послушно, как учила Ника, вру.

Телефон сел, электричество выключили. Да, и у Ники тоже сел. Да, она пока спит.

Ложь забирается под кожу чернильной липкой грязью. Неприятно чувствовать себя предателем, что ли… И ведь не было ничего такого, за что мне должно быть стыдно. Чудом, но не было. Так почему же так гадко на душе?

– Хорошо. Мне нужно, чтобы ты задержал ее еще хотя бы на день. Все очень серьезно. Убили Дашу…

– Это которая Дина? – уточняю я, чувствуя, как в желудке свивается холодный неприятный клубок.

– Да упаси боже! Дина – это мелкая побля… прости, нехорошо так о подругах дочери. Дашка – школьная подруга Ники. Сейчас они общаются реже. – Самбурский на миг замолкает. – Общались реже, – поправляется он. – Но для Ники это будет шок. Похороны завтра. Конечно, я не зверь, она захочет приехать. Но ей нельзя появляться раньше. Я правда за нее переживаю. Если сможешь не дать ей включить телефон хотя бы до вечера, не давай. Хорошо? А там я сам позвоню. Или ты скажи, что позвонил мне. Хорошо? А пока выключи телефон и сделай вид, будто забыл его зарядить.

– Как скажете, Валерий Иванович, – говорю я и послушно выключаю телефон.

А сам смотрю на абрикосовые деревья. Курю и признаю правоту Ники. Пока не было связи с внешним миром, было лучше. Сейчас же очередные проблемы и снова вынужденная ложь, на сей раз Нике.

Ника

Проснуться в кровати Марка и не обнаружить его рядом – обидно. Хотя и ожидаемо. Даже со мной в одной постели у него получилось соблюдать дистанцию. Интересно, вчера, когда я сбежала, он знал, что я струшу? Или на короткий миг был готов идти до конца? Жаль, время упущено, и я не смогу это проверить.

Солнышко светит в окна. Наверное, пора вставать. Умыться, переодеться и отправиться на поиски кофе и еды. А потом утащить Марка на пляж и любоваться его кубиками, бицепсами и капельками пота на разгоряченной коже.

Но сначала – завтрак. И почему мы не догадались вчера сходить в магазин? Ладно я, балованная девица, но Марк-то, по идее, должен был знать, что еда самостоятельно не заводится в холодильнике. Как и кофе в шкафчике на кухне.

Спустившись на первый этаж, там тоже не обнаруживаю Марка. Как-то фигово он меня сегодня охраняет. Зато на столе стоит закрытый стаканчик с еще горячим кофе и лежит пакет с ароматной выпечкой. Я кладу на тарелку мягкий рогалик, беру кофе, выхожу в сад и устраиваюсь на качелях. Воздух тут плотный, насыщенный запахами цветов, спелых фруктов и моря. Его можно есть ложками, и от него даже кружится голова. Я и забыла, что близость моря за городом ощущается совсем иначе.

Здесь, в тени деревьев, солнце печет не так сильно, и я балдею. Интересно, где Марк?

Он появляется, когда я почти допиваю кофе. Мрачный, с решительным выражением лица и пакетом. Мне не нравится суровая складка между его бровями. Он что, злится? На меня? Думает, что ночью я его провоцировала? Столько вопросов и страх, что ответ на них я не получу.

Внимательно изучаю его пакет, и тут меня осеняет догадкой.

– Эй, – с подозрением уточняю я. – У тебя там что, бухлишко, да?

Марк бурчит что-то неразборчивое и проходит мимо меня в дом. Я заинтригованно двигаюсь следом и вижу бутылку виски, которую он убирает в холодильник.

– И все же?

– И тебе доброе утро, Ника, – улыбается он, напрочь игнорируя вопрос.

Но я вижу, насколько напряженная эта улыбка. Да что, черт возьми, произошло? Только вот я вряд ли добьюсь от него ответа. Вижу по плотно сомкнутым губам, по напряженной челюсти. Он снова от меня отгородился.

– Какие планы? – уточняет он, заставляя меня сменить тему.

Я пожимаю плечами и предлагаю:

– Море?

Мое предложение Марк воспринимает хорошо, даже улыбается, соглашаясь.

– И ты даже будешь со мной загорать? – уточняю я, все еще не в силах поверить, что такое возможно.

– Я даже намажу тебя маслом для загара, – говорит он низким и хриплым голосом, от которого у меня буквально подкашиваются колени.

Я очень редко слышу у Марка такой, и он мне безумно нравится. Заводит. Мне хочется сбежать, но вместо этого я игриво уточняю:

– А себя намазать дашь? – И только после этой фразы, не дожидаясь ответа, убегаю на второй этаж за купальником, стараясь игнорировать то, как сильно и лихорадочно бьется мое сердце.

Пока я переодеваюсь и собираю пляжную сумку, думаю о том, как странно ведет себя Марк. Откровенный намек и хмурый взгляд. Сегодня он заставляет меня нервничать больше, чем всегда.

Когда я спускаюсь вниз, Марк стоит на веранде, курит и смотрит куда-то в глубину нашего сада. Увидеть там можно только изрядно переспевший персик на дереве, но взгляд у парня задумчивый и внимательный. Сразу видно, Марк размышляет о чем-то своем.

У него красивый профиль. Я никогда не обращала на это внимания. Если убрать по-военному короткую стрижку, хищный злой взгляд и шрамы – Марк красив. Прямой нос, волевой подбородок. Губы, которые складываются в резкую тонкую линию, когда он делает глубокую затяжку, и глаза цвета бутылочного стекла – нереально зеленые, яркие.

Ловлю себя на том, что пялюсь на него достаточно долго, а он даже голову в мою сторону не повернул, хотя обычно буквально угадывает появление. Приходится его позвать.

Он кивает, и мы вместе выходим за ворота. И все же, что произошло сегодня ночью? Что заставляет сохранять дистанцию? Единственное, что его терзало, – это отношение ко мне. Желание и контроль, которые боролись весь день.

Сегодня это другое. Он свободнее держится со мной, мимолетно обнимает за талию, защитив от толпы пацанов на велосипедах, которую я не заметила и вполне могла шагнуть под колеса. Улыбается открыто и загадочно, выпускает сигаретный дым, когда я демонстрирую ему тюбик с маслом для загара.

Ей-богу, если бы я не знала Марка и его позицию относительно меня, то решила бы, что он со мной флиртует. Но при этом в глазах лед. Он где-то глубоко внутри, и я чувствую: не я тому причина. Проблема, которая гложет Марка, не наши отношения, а что-то другое.

Сегодня, как и вчера, на пляже немного народа. Я расстилаю покрывало. В таких местах нет шезлонгов и баров, где можно купить коктейль, зато здесь тихо и уединенно. Сейчас мне это нравится. Я выбираю место у самой воды, возле большого валуна, который отделяет нас от всего пляжа и скрывает от любопытных глаз.

На лице Марка мелькает и тут же исчезает довольная улыбка. Интересно, ему нравится то, что за нами не будут подглядывать, или это он из-за своих шрамов? Надеюсь, первое. Потому что его шрамы – это одно из самых сексуальных зрелищ. Интересно, у меня когда-нибудь хватит смелости сказать ему об этом?

Марк скидывает майку и шорты и с разбега влетает в воду, а я в это время успеваю только взяться за край сарафана. «Сразу видно, что бывший военный», – думаю я, оставшись в одном бикини, и медленно двигаюсь в сторону воды.

Захожу неторопливо, наслаждаясь лучами солнца на коже и взглядом Марка с глубины. Парень достаточно далеко от меня, но я чувствую, он смотрит. Именно его взгляд заставляет меня двигаться неторопливо, позволяя ему в очередной раз как следует меня разглядеть.

Сейчас я отчетливо понимаю, как сильно хочу почувствовать его язык и губы на своей коже. Наверное, это со мной творит людное место. Мой страх тут не просыпается, остается одно желание, и это желание заставляет голову кружиться. Хочется, чтобы Марк подошел ближе и поцеловал, как вчера.

Но я почему-то уверена, что повторения вчерашнего не будет. Хотя, когда я приближаюсь к нему, в его глазах желание и на губах улыбка. Но вместо того чтобы сжать меня в объятиях, Марк уходит под воду и оставляет меня одну. А потом делает немыслимое: подкрадывается под водой и утаскивает меня за ноги на глубину. Абсолютно детское, несвойственное ему поведение, к которому я не готова.

Я ору, хлебаю воду, а когда выныриваю, готова его убить! Потому что вся мокрая и наглоталась соленой воды. А он плавает на расстоянии и ржет.

– Ты совсем, что ли? – возмущаюсь я. – Я тебя пришибу!

– Догони сначала, – усмехается он и снова скрывается под водой. А я понимаю, что это совсем новый, не знакомый мне Марк.

Догнать его у меня, конечно, не получается, но я послушно стараюсь это сделать. Очень странно, но дурачиться с ним в воде оказывается не менее захватывающе, чем целоваться. Особенно когда он ловит меня сзади и на короткий миг прислоняется своим сильным телом.

У меня перехватывает дух. Я чувствую каждую мышцу, чувствую его возбуждение, и становится сложно дышать. Но прежде чем я успеваю развернуться у него в руках и прильнуть грудью к груди, этот нахал снова выкидывает меня в воду.

Я выныриваю, отплевываясь, и кричу ему в спину, а он уже уплывает к горизонту уверенными широкими гребками. Пожалуй, это утро вполне может стоять в очереди на звание «лучшее утро в моей жизни».

Я устала, наплавалась и набесилась, поэтому выхожу на берег, достаю из сумки полотенце и вытираю волосы. Вода на теле высохнет сама, а вот когда с длинных волос течет на спину и задницу, мне совсем не нравится.

Хочется дразнить Марка, поэтому я ложусь на живот, развязываю лямки лифчика и откидываю в сторону мокрую тряпку. Все равно за этим валуном меня не видно. А если и видно, я же на животе, все нормы приличия соблюдены. Искренне надеюсь, Марк не будет плавать очень долго и я не успею обгореть до того, как он намажет меня маслом.

Марк выбирается через пять минут и, кажется, нарочно капает на меня водой.

Я отмахиваюсь и командую:

– Масло для загара там, – указываю в сторону пляжной сумки.

На миг думаю, что Марк меня пошлет, потому что он не отвечает, но слышу щелчок колпачка, а через секунду на мои плечи ложатся сильные руки.

В ту же секунду понимаю сейчас все иначе. Если в прошлый раз, когда я просила Марка намазать меня маслом, я ощущала лишь исходящее от него раздражение и желание побыстрее от меня избавиться, то сейчас что-то изменилось. Черт! Да сейчас изменилось все.

Сильные ладони скользят уверенно и нежно, разминая спину плавными неторопливыми движениями, размазывая масло по лопаткам, вдоль позвоночника и ниже, к ягодицам, почти не скрытым маленьким треугольником трусиков. Крепкие сильные пальцы на миг сжимают мою задницу, и я прикусываю свою руку, чтобы не застонать. А ладони Марка перемещаются ниже. Медленно, поддразнивая, ведут по напряженным бедрам до колена и возвращаются назад, словно невзначай задевая тонкий крохотный клочок ярко-желтой ткани у меня между ног.

От этого небрежного мимолетного касания у меня сносит крышу. Тело будто простреливает молния, и я снова закусываю руку, чтобы не застонать от наслаждения. А его руки скользят дальше. Возвращаясь к ягодицам, медленно массируют, чуть оттягивают и снова задевают возбужденную плоть. Наверное, стоит его остановить, но я не могу. Наоборот, развожу ноги чуть шире, открывая больше доступа, и чувствую первое более сильное нажатие. Всего лишь краткий миг, а потом скользкие от масла ладони плавно двигаются дальше.

Я лежу, затаив дыхание и изнемогая от желания, мечтая об этих почти случайных прикосновениях, которые сводят меня с ума, но боюсь кончить от его пальцев прямо на пляже. Поэтому, когда Марк словно невзначай отводит в сторону мои трусики и мягким скользящим движением проводит по влажным складкам, я понимаю, что обязана прекратить сладкую пытку.

– Все, – тихо отзываюсь я, не узнавая свой хриплый голос, и поворачиваюсь. – Теперь моя очередь.

– И что, даже лифчик не наденешь? – усмехается он, словно ничего не произошло. И тут же демонстративно облизывает палец, который только сейчас был во мне.

От этого действия меня буквально простреливает наслаждение. Что он со мной творит?

– А надо? – уточняю я, опираясь на локоть, и смотрю ему в глаза. Тут нас не видно. Конечно, есть опасность, что кому-то приспичит искупаться за нашим камнем, но сейчас никого нет.

– Мне не нравится, когда на тебя смотрят другие, – признается Марк, и зеленые глаза темнеют.

А я почему-то послушно тянусь за верхом от бикини, хотя совершенно не стесняюсь голой груди. Да хоть полпляжа пусть обсмотрятся. Мне не жалко. Но почему-то для него завязываю лямки на шее и капаю на ладони теплое масло. А Марк заводит руки за голову и откидывается на покрывало рядом со мной.

Я не верю, что он так близко, как не верила сегодня ночью. Я не верю, что он со мной и такой открытый, что мы лежим на одном пледе и общаемся, как обычные люди. Не верю, что куда-то делось разделяющее нас пространство, и, кажется, поменялись роли. Сейчас неловко в его обществе чувствую себя я.

Откуда у него взялась эта ленивая уверенность? И почему у меня дрожат руки, когда я касаюсь его обнаженной накачанной груди?

Он такой невероятный под моими пальцами. Я скольжу ладонями по крепким мышцам, по шрамам, по плоскому прессу и светлой полоске волос, которая устремляется под низко сидящие на бедрах плавки.

Марк закрывает глаза и с шумом выдыхает сквозь сжатые зубы. Ему нравится, что делают с его телом мои ладони, а меня заводит его возбуждение. Марк совершенен, и мне хочется большего. Но я не знаю, как проделать тот фокус, который он проделал со мной. Очень хочется открыто сжать ладони на его возбужденном члене, который совершенно не скрывают плавки.

Марк лежит расслабленно, с закрытыми глазами, и тот факт, что я понимаю, насколько он меня хочет, его, похоже, вообще не смущает. А я не знаю, что делать дальше, поэтому сижу рядом на коленях и распределяю масло по его рукам и сильному животу, когда мне приходит в голову одна занимательная идея.

Я нагибаюсь вперед, чтобы нанести масло на стройные бедра, склоняюсь ниже и тянусь дальше ладонями по ногам, скользнув грудью по возбужденному члену. А потом так же возвращаюсь обратно. И снова проделываю тот же путь, касаясь сосками его члена через плавки, чувствуя, как напрягаются его мышцы, и упиваясь своей властью.

– Хватит… – звучит тихий хриплый голос.

Я со смехом падаю рядом, положив голову ему на сгиб руки, и блаженно жмурюсь. Не хочется ему перечить, спорить, да и вообще говорить. Но мысль о том, что ему понравилось мое маленькое представление, заводит. Я невыносимо хочу продолжения, но опасаюсь перегнуть палку и увидеть, что он снова отдаляется от меня.

Пожалуй, то, что творится между нами сейчас, даже лучше, чем секс. Это не болезненная дикая страсть, от которой рвет все внутри. Это предвкушение, неизбежность, когда двоим становится совершенно ясно, что близость непременно будет, а все, что сейчас… это прелюдия. Долгая, иногда мучительная, но все равно завораживающе прекрасная.

Хочется верить, что так считаю не только я. Предполагать, что творится в голове Марка, я вообще не берусь.

Мы валяемся под солнышком, потом купаемся, старательно пытаясь держаться друг от друга на расстоянии, и даже ни разу не целуемся. Все прикосновения, все взгляды – будто невзначай и в то же время обдуманы до мелочей. Но сейчас нам легко и, похоже, обоим нравится играть в эти случайности, от которых сносит крышу. А еще мне нравится быть с ним на одной волне и не воевать. Оказывается, это клево.

Ближе к обеду мы собираем вещи и лениво бредем по раскаленной набережной, чтобы перекусить в одной из кафешек.

Сегодня я не пью. Кажется, я и так пьяна морем, солнцем и Марком. Зато Марк берет себе пиво и лениво тянет большой бокал, пока мы ждем заказ.

В этот раз мы не ругаемся. Болтаем ни о чем, и Марк даже умудряется быть милым. И мне не хочется говорить ему гадости, и провоцировать его не хочется. Внезапно я совершенно свободно получаю то, чего пыталась добиться вчера весь день. До него так долго доходит, или это я вчера отвратительно озвучила свои мысли?

Гадать об этом не хочется, а спрашивать глупо, потому что все вопросы приведут к скандалу – я это чувствую.

После обеда мы заходим в магазин, где покупаем кофе и сыр, а потом у местных на улице – два пакета ароматных фруктов. И только после этого отправляемся домой, медленно прогуливаясь по тенистой улице под абрикосовыми деревьями.

Кажется, сегодня впервые в этом году я прочувствовала лето до кончиков пальцев.

Я не помню такого лета с детства – лишенного цивилизации, но наполненного запахом фруктов, солнцем и морем. Это позже в моей жизни появились яхты, вечеринки на городском пляже и машины. Но счастливой я была именно здесь. И я благодарна Марку за то, что он вернул мне ощущение счастья. Сейчас мне хорошо.

Марк

Дурацкое утро, безумно счастливое, с улыбкой на губах. Утро, когда Ника стала ближе, когда я почти смог ее понять, но дамокловым мечом над головой висит трагедия, о которой она не знает. Скрывать смерть подруги от нее подло, но об этом просил Валерий Иванович. Как только Ника обо всем узнает, химия между нами разрушится. Ника снова превратится в стерву, а я – в охранника, цель которого – не отпускать ее домой хотя бы до завтра.

Но сейчас девушка болтает без умолку о каких-то мелочах, а я снова и снова ловлю себя на том, что теряю нить разговора, потому что не люблю врать, а между нами с Никой есть ложь. Отвратительным черным пятном расползающаяся на хрупкой симпатии.

На подходе к дому я решаю, что расскажу правду, потому что молчать еще более подло. Подло позволять ей смеяться тогда, когда я знаю тайну, которая заставит ее плакать.

Я уже готов все рассказать, но Ника зевает в холле и спрашивает:

– Можно я посплю? Ты не будешь против? Я после моря всегда дико хочу спать.

– Конечно, – улыбаюсь как можно мягче и беззаботнее. – Это же твой дом.

– Посплю в твоей комнате, – уточняет она, и член в штанах начинает медленно подниматься. Ему нравится Ника в кровати.

– Спи, конечно.

– А что будешь делать ты? – уточняет она.

Это не приглашение, это действительно просто интерес.

– Иногда самое приятное времяпровождение – безделье.

– Да, я тоже такое люблю, – признается она. – Если будет скучно… – Ника лукаво улыбается. – Приходи меня будить…

Я лишь с усмешкой качаю головой, не показывая, насколько соблазнительно ее предложение. Сегодня я бы воспользовался им. Сегодня нет сомнений, но есть ложь. Мерзкая ложь. Нельзя сначала трахнуть девушку, а потом сообщить о том, что очередную ее подругу убили. Поэтому я ограничиваюсь улыбкой, а Ника скрывается наверху.

Я выдыхаю, чувствуя, как жаркое возбуждение бьется в висках. Как пульсирует кровь в затвердевшем члене. Матерюсь и достаю из холодильника виски. И наплевать на то, какой температуры должен быть напиток. Я не эстет. Алкоголь должен быть холодным – и точка. Особенно в жару, особенно если пожар в душе.

Нахожу в шкафчике подходящий бокал и, плеснув себе на два пальца алкоголя, выхожу на террасу, где висит гамак. Заваливаюсь туда с бокалом и закуриваю. Это мог быть лучший день, если бы с утра я не сделал глупость и не включил долбаный телефон. Тогда, возможно, сейчас бы со мной в этом гамаке валялась Ника. Такая податливая, разомлевшая на солнышке.

Впрочем, если бы я не включил телефон, скорее всего, тут бы был Самбурский в истерике. То есть закончиться хорошо у этого дня нет ни единого шанса.

Ника

Не знаю, зачем вообще включила этот долбаный телефон, когда проснулась. Могла бы ведь этого не делать, могла бы закинуть его дальше на тумбочку и спуститься вниз, но дурацкая зависимость от соцсетей заставила меня нажать чертову кнопку.

Одно нажатие – и я оказалась погружена в кошмар. Сотни слезных постов и черных ленточек поверх фотографии Дашки. Моей Дашки. Пока я целовалась с Марком в воде, пока грезила о нем ночью, пока позволяла мазать себя маслом, моя Дашка уже была мертва. А я даже об этом не знала.

Именно поэтому она не ответила на мой звонок вчера, когда я хотела попросить ключи от дачи. Она не дрыхла после вечеринки, она уже умерла и лежала где-то с розой, как и Лиза.

Ее нашли вчера вечером, пока я заставляла Марка пить коньяк, а похороны будут только завтра, во второй половине дня. Я жила, влюблялась и мечтала о первом сексе, пока моя подруга лежала где-то в темноте, убитая долбаным отморозком. Он увел ее, пока я кончала в руках Марка у стены клуба. Какая же я долбаная дура.

Внезапно все становится на свои места. Задумчивая мрачность Марка, его тяжелый тревожный взгляд вместе с подкупающе мягким поведением. Он что, отвлекал меня? Был не настолько сволочью, чтобы трахнуть, но достаточно мил, чтобы я не вспомнила про телефон до пяти вечера. А папа? Неужели не мог позвонить мне? Ведь Марку же сказал. Или это я надумываю? И причина мрачности моего охранника в чем-то другом?

Устав гадать, набираю папин номер, и после длинной череды гудков он берет трубку.

– Как ты мог?.. – шепчу я, захлебываясь слезами. – Как ты мог мне не сказать?

– Ника, – вздыхает он и долго просит прощения. Объясняет, почему не хочет, чтобы я возвращалась, по крайней мере, сегодня. Рассказывает о том, что защищает меня.

Но я не хочу слушать, меня душат слезы отчаяния. Из-за того, что папа сказал не мне, а Марку, и велел соврать; из-за того, что Марк послушался и играл моими чувствами. Из-за того, что Дашки больше нет, а в нашу последнюю встречу я так и не нашла время просто с ней поговорить.

Мне так плохо, и я так зла, что сбегаю с рыданиями в холл, объединенный с кухней, и буквально кидаюсь на Марка с кулаками.

– Как ты мог улыбаться все утро, зная, что Дашка мертва?! – кричу я и со всей силы луплю его в грудь.

А он стоит, словно нерушимая скала, молчит и не мешает вымещать на себе злость. Я ударяю его сильнее. А когда замахиваюсь, чтобы влепить пощечину рукой с немного согнутыми пальцами (намереваясь оставить на нем еще парочку шрамов), Марк делает то, чего я подсознательно жду с самого начала: перехватывает мои руки и медленно и плавно, невзирая на вопли, двигает меня к стене. Останавливается, только когда я врезаюсь в нее лопатками.

– А что бы изменилось? – уточняет он, поднимает мои руки над головой и прижимает к стене, не выпуская из захвата.

Голос тихий, ровный. Он действует на меня, как ушат холодной воды.

– А? – Я вздрагиваю.

– Я спрашиваю, что бы изменилось, если бы я сказал с утра? Ты же знаешь, домой нам сегодня нельзя. Твой отец не хочет разговора с полицией. По крайней мере, пока. Мы вернемся завтра, к похоронам. По крайней мере, у тебя было нормальное утро. Ты хотела лишить себя и этого?

– Я ненавижу тебя! – кричу я, пытаясь вырваться из его стальной хватки.

Но это бесполезно. Не в силах освободить руки, я начинаю пинаться, а он просто делает шаг вперед и вдавливает меня в стену своим торсом. Я стою неудобно, и, чтобы удержать равновесие, приходится закинуть ногу ему на бедро. А еще это моя маленькая извращенная месть. Я с удовольствием вижу, как дергается кадык Марка от судорожного сглатывания, а зеленые глаза темнеют. В такой позе я чувствую его всего, и горячее возбуждение в том числе.

– Ненавижу, – всхлипываю я. – Сегодня утром… ты просто отвлекал меня. Так ведь? Поэтому ты…

– Что я? – спрашивает он, все так же удерживая мои руки и прижимая к стене всем своим телом. – Что я опять сделал не так, Ника?

– Ты врал, ты играл моими чувствами…

– Твоими чувствами? – нехорошо усмехается он и смотрит мне прямо в глаза. – Мне кажется, играешь только ты.

– Ненавижу! – снова кричу я, жалея, что не могу стереть с его лица эту холодную усмешку.

– Ты врешь, – припечатывает он и жадно целует, оборвав меня на полуслове.

Я думала, так бывает только в кино. Дрожащие колени, глухо бухающее в ушах сердце и желание на грани отчаяния. Когда душат слезы, и в поцелуй ныряешь, как в спасательный круг. Когда чужие губы могут заставить хотя бы на секунду вырваться из горькой, утягивающей в пропасть лавины отчаяния.

Я ловлю каждый его вдох. Марк прикусывает мою нижнюю губу, заставляя прогнуться в спине в попытке быть ближе, а когда чувствует, что я сдалась, отпускает мои руки и подхватывает под ягодицы.

Наверное, я могу впиться ногтями ему в шею, сделать больно, чтобы унять собственную боль, отчаяние и разочарование, но тогда все закончится. Он опять отступит и оставит меня в одиночестве и на грани падения в бездну.

Поэтому я обнимаю его и целую в ответ, переплетаясь языком с металлическим шариком с его. Нежно скольжу у него во рту теплым металлом и ловлю хриплый стон, который предназначен мне.

Мы снова сплетаемся языками, сильнее и жестче, и не прекращаем жадный поцелуй, даже когда в легких заканчивается воздух. Мои соски настолько болезненно чувствительные, что я готова стонать только оттого, как они через тонкую ткань двух маек трутся по его груди.

Горячие ладони Марка, которые я чувствую у себя на бедрах, под кромкой слишком коротких шорт, кажется, прожгут дыру в коже. Я не хочу, чтобы этот миг закончился, не могу позволить Марку отстраниться, потому что знаю: тогда меня опять накроет отчаяние.

Наш поцелуй пахнет солнцем и, удивительно, виски. Он что, пил?

Целую глубже, пробую на вкус, а он поддразнивает меня в ответ, проводит горячим языком по верхней губе и шепчет: «Просто охренительная».

Одна эта фраза сносит крышу, и я плавлюсь в его руках.

Его губы такие сладкие и терпкие. Как бы я ни пыталась перехватить инициативу в этом поцелуе, ведет неизменно он: подавляет, заставляет выгибаться, стонать и послушно позволять ласкать себя языком. И отстраняется первым именно он, чтобы оставить меня, раздавленную и опустошенную, у стены.

Кажется, меня снова бросили. Предали. И этот поцелуй лишь для того, чтобы меня заткнуть, чтобы прекратить истерику. А сейчас Марк снова отдалился, и мне опять одиноко. Он даже с поцелуями словно просто делает свою работу – дает то, что сейчас нужно мне, чтобы выжить. Не больше.

Я не могу шевелиться, не могу отойти от стены, вообще двинуться с места. По лицу текут слезы, и я наблюдаю за тем, как Марк подходит к холодильнику, достает початую бутылку виски, из которой отпито совсем немного, и наливает янтарную жидкость в два бокала. Один протягивает мне:

– Держи.

Ни слова, ни жеста, ни намека на то, что буквально секунду назад мы сгорали в объятиях друг друга.

– Думала, ты не пьешь, – срывающимся от слез голосом говорю я.

– Не пью просто так.

– А сегодня не просто так?

– Нет. Пей, Ника, – велит он.

– Не боишься потерять контроль? – хмыкаю я, но получаю ответ, от которого по мне снова разливается жар:

– Сегодня нет.

Марк отступает в сторону и садится в кресло, стоящее возле журнального столика в центре холла. Я на негнущихся ногах подхожу к нему и присаживаюсь на диванчик рядом.

– Я хотел тебе сказать, Ника, – признается он после долгой паузы. – Не люблю врать.

– Почему не сказал?

– С утра позвонил твой отец, мне нужно было подумать. Его просьба против моего личного мнения…

– А потом?

– А потом было море… Планировал рассказать, когда вернемся домой, но ты пошла спать. Скажи, ты бы уснула, если бы узнала?

– Нет. – Я мотаю головой и залпом допиваю виски.

Марк отставляет свой бокал и идет за бутылкой. По дороге прихватывает фрукты. Все это сгружает на журнальный столик. И снова наполняет бокалы и себе, и мне.

– Мы сегодня напьемся?

– Сомневаюсь, – отвечает он. – Я взял всего одну бутылку. Ни тебе, ни мне не хватит, чтобы напиться в хлам.

– Жаль… – вздыхаю и тут же уточняю, не поднимая на Марка глаз: – А чтобы потерять контроль?

– Чтобы потерять контроль, иногда достаточно просто тебя. Никакой алкоголь не нужен, – признается Марк.

Я усмехаюсь.

– Почему же до этого момента ты его не терял? Ни разу.

– С каждым днем мне это удается все сложнее и сложнее.

– Это хорошо. – Я разглядываю Марка из-под опущенных ресниц и, медленно поднявшись с дивана, опускаюсь к нему на колени. Обнимаю бедра бедрами и усаживаюсь сверху, лицом к лицу. – Не прогоняй меня, – прошу тихо в винные губы. – Только не сегодня.

– Не прогоню, – отвечает он и глотает из широкого бокала, прежде чем положить тяжелую руку мне на затылок и прижать к себе, целуя на этот раз медленно и со вкусом. Тягуче-нежно и безумно сладко. С терпким ароматом виски и сигаретного дыма.

Я отдаюсь во власть этого порочного касания губ, пахнущего алкоголем языка и наслаждаюсь каждым мигом, неторопливым и тягучим. Я знаю, сегодня он не оставит меня одну и не сможет сказать «нет». Я знаю, что еще порыдаю вдоволь по подруге, которой в последнее время уделяла слишком мало внимания. Я еще порыдаю над ней. Но сегодня мне так больно, что я не могу дышать, если мне не помогают его поцелуи.

Сильнее сжимаю бедра и мягко трусь о солидную выпуклость на его шортах, Марк хрипло стонет мне в рот, прикусывает губы, а его рука сильнее сжимает мой затылок; я прижимаюсь к нему плотнее и радуюсь, что не надела лифчик под майку, грудь тяжелая и соски окаменели.

Когда он отбирает у меня бокал и отставляет куда-то в сторону, я не сопротивляюсь. Я уже пьяна. От его губ, сильных рук и предвкушения. Он не оттолкнет меня сегодня, не посмеет, и я не позволю. Он просто не может быть таким жестоким.

– Ты просто не представляешь, насколько красива, – шепчет он, обнимает меня за бедра и притягивает чуть выше, чтобы обхватить горячими губами мой затвердевший сосок через ткань майки.

Это изысканная пытка. Влажный, горячий язык обрисовывает ореол соска. Марк слегка посасывает, заставляя меня изогнуться и качнуть сильнее бедрами. Руки поглаживают мои ягодицы, очерчивая кромку коротких шорт.

Я просто не могу терпеть. Провожу руками по его груди, комкаю майку, испытывая желание дотронуться до его кожи, и злюсь, потому что делать это неудобно.

Немного отталкиваю Марка от себя и ловлю полыхающий взгляд, в котором на миг мелькает разочарование и боль. Ты думаешь, я тебя пошлю? Э нет, сегодня ты мой. Весь целиком и полностью. Пока он не опомнился, стаскиваю через голову свою майку, оставшись в одних коротких джинсовых шортах, и берусь за край его футболки, показывая, чего хочу.

Он освобождается от нее одним рывком, и я, блаженно щурясь, прижимаюсь к теплому гладкому торсу. Трусь об него сосками и прикусываю пахнущую морским ветром кожу у основания шеи. Хочется оставить отпечаток своих зубов, как клеймо – ты мой. Но тогда Марк снова напялит свою дурацкую водолазку.

Я не хочу этого, поэтому прикусываю нежно и тут же провожу языком с теплым металлическим шариком. Мужская рука собирает в горсть мои волосы и тянет назад, заставляя выгнуть шею и запрокинуть голову для поцелуя.

Чувствую губы на ключицах и вверх по бьющейся вене, трусь сосками о светлые волоски на его груди. Кажется, градус желания вырос до такой степени, что я готова кончить только оттого, как нежно и настойчиво он оттягивает мои волосы назад.

Между ног пожар, и я все сильнее трусь о его выпирающую ширинку. Зажмуриваясь от подкатывающих волн наслаждения.

– Меня бесят твои шорты, – признается он, в очередной раз дернув за джинсу.

Я усмехаюсь и соскальзываю с его колен, чтобы повернуться спиной и, медленно дразня, снять шорты. Под ними на мне белые кружевные стринги. Микроскопические и провокационные.

Слышу за спиной хриплый выдох и хочу развернуться, но Марк не дает. Притягивает меня к себе спиной и усаживает сверху. Теперь я почти обнаженная в его руках.

– Невероятная, – говорит он и накрывает одной рукой мою грудь, а другой медленно ведет по животу к кружеву трусиков.

Дыхание такое сильное, что с хрипом вырывается из легких. Я суматошно еложу бедрами, мечтая о том, чтобы его пальцы наконец-то дотронулись до средоточия желания. Но он медленно и нежно целует в шею, перекатывает между пальцами сосок, рождая болезненно-сладостные ощущения, а потом неторопливо проводит по кружеву вниз и задерживает там пальцы.

– Ты уже такая мокрая, – шепчет мне в ухо, заставляя вспыхнуть. – Невероятно мокрая, – повторяет он, надавливая на клитор через кружево.

Я выгибаюсь под его пальцами, предвкушая скорую разрядку. Марк, кажется, все понимает и тихо смеется мне в шею, убирая на секунду руку и позволяя мне перевести дух.

А потом пытка возобновляется. Только на сей раз он убирает кружево в сторону и разводит пальцами мои влажные складки. Скользит медленно, большим пальцем выписывая круги вокруг клитора, заставляя меня вздрагивать всем телом и шептать его имя.

Я сдерживаюсь изо всех сил, шарю руками по его бедрам и сильнее вжимаюсь ягодицами в горячий пульсирующий член. Но Марк удерживает меня. Одной рукой массирует сосок, а другой медленно скользит по клитору вверх-вниз. Чуть наращивает темп и, когда мое дыхание срывается, жарко шепчет на ухо:

– Давай, Ника, полетай со мной.

Это как спусковой крючок для накрывшего меня оргазма. Я выгибаюсь в его руках и, кажется, кричу, содрогаясь всем телом. Мир разлетается на осколки. Тепло расползается между ног все выше к животу, а движения его пальцев становятся более резкими, смелыми. Он словно подталкивает меня к краю, за которым находится бездна, куда я улетаю, выкрикивая его имя, а потом обмякаю в объятиях, сумев только прошептать:

– Если ты меня сегодня опять продинамишь, я тебя урою.

– Нет, Ника, – шепчет он проникновенно, и в его голосе я слышу рычащие, собственнические нотки. – Сегодня хорошо будет не только тебе.

– Обещаешь? – спрашиваю я, повернувшись, а вместо ответа получаю глубокий поцелуй.

Марк переворачивает дрожащую меня и прижимает к себе. Медленно ведет горячими руками по спине и не перестает целовать. Усаживает сверху и, подхватив под ягодицы, поднимается.

– Куда мы идем? – спрашиваю я, устроив голову у него на плече.

– В кровать, конечно, – усмехается он и уверенно направляется в сторону второго этажа.

Марк

Ника, кончающая в моих руках, – это сказка. В паху ощущается болезненное желание, а в голове бьется одна мысль: взять ее прямо тут. Мягкую, податливую, еще не отошедшую после оргазма.

Но я усилием воли беру себя в руки и несу ее наверх, а Ника цепляется за меня ногами и льнет всем телом. Такая нежная, красивая, желанная.

Мягко опускаю ее на кровать и отступаю на шаг, чтобы полюбоваться затуманенным от желания взглядом, торчащими розовыми сосками и бесконечными ногами.

Ника закусывает губу и чуть подается вперед, приподнявшись на руках, когда я расстегиваю пуговицу на шортах и тяну их вниз вместе с трусами. Щеки Ники вспыхивают, но она жадно наблюдает за моим приближением. Чуть отодвигается назад и разводит ноги, когда я ставлю одно колено на кровать.

– Просто вау… – произносит Ника и облизывается, глядя на член. – По-моему, я об этом как-то говорила.

Она не кажется смущенной, хотя румянец говорит об обратном, и мне нравится, как смело она тянется руками к члену и обхватывает его у основания, а потом осторожно ведет вверх.

Из горла вырывается рык. Я чуть склоняюсь, стаскиваю ее мокрые насквозь трусики, опираюсь на руку и нежно скольжу пальцами у Ники между ног, где горячо и влажно. Она уже готова принять меня, выгибается в нетерпении, а движения ладоней на члене увеличивают темп, заставляя сжимать зубы в попытках сдержаться.

Но я все равно не спешу. Нагибаюсь и накрываю ее губы своими, а пальцы в это время скользят у входа. Она такая гладкая и влажная, что сносит крышу. Ее неумелые нежные пальцы поглаживают член и размазывают каплю влаги по головке, заставляя терять остатки контроля.

Медленно ввожу в девушку один палец, начиная движение вперед-назад, а когда чувствую, что Ника готова и ее судорожное дыхание срывается, добавляю второй. Девушка всхлипывает, выгибается и подается ближе, но я не даю ей насаживаться на мои пальцы и медленно, под протестующие стоны убираю их.

Отвожу ее руку от члена и укладываю над головой, прижимая к покрывалу. Перехватываю вторую и кладу туда же, практически обездвиживая Нику. Осторожно притрагиваюсь к ее влажному входу головкой и замираю.

– Не тормози, – шипит Ника и начинает елозить бедрами так, что у меня рвет крышу.

– Тихо, кошка, – смеюсь в распахнутые губы. – Не спеши, а то будет больно.

– Насрать, – выдыхает она и снова двигает бедрами вверх, потираясь своими влажными складками о дрожащий от напряжения член.

Придерживаю ее бедро рукой и осторожно подаюсь вперед, пытаясь не позволить Нике творить самодеятельность, но ей мало. Она старается стать ближе и ругается.

– Если ты не сделаешь это сейчас, я тебя убью, правда!

Эта фраза становится спусковым крючком. Тормоза больше не держат, и я медленно и плавно толкаюсь вперед, погружаясь в тугое, жаркое нутро. Она такая офигительно узкая, что кровь начинает стучать в висках. Я чувствую легкое сопротивление и медленно продвигаюсь через ее тихий всхлип – до пронизывающего удовольствия и чуть глубже. Ника на миг замирает и вцепляется в мои плечи острыми коготками, видимо, пытаясь отомстить за боль. Я останавливаюсь, позволяя почувствовать наполненность и привыкнуть.

– Не тормози, я же просила! – умоляет она.

Я медленно выхожу почти целиком, чтобы потом вбиться еще раз. Чуть смелее, глубже, резче.

– Зашибенно, – выдыхаю. Наклоняюсь и нежно целую в губы, не прекращая движений.

Ника послушно выгибается подо мной, елозит бедрами и трется клитором, продлевая удовольствие.

Искры в глазах и хрупкое тело в объятиях, которое двигается в унисон, и каждое скользящее движение приближает к разрядке. Ника что-то шепчет в приоткрытые губы, а я поцелуем снимаю слова и ударяюсь снова, до фейерверка перед глазами, до низкого тихого рыка, вместе с которым поджимаются яйца и поясницу простреливает волной удовольствия.

В этот же момент тихо вскрикивает Ника, вцепившись руками мне в плечи; успеваю выйти из нее за секунду до того, как кончу. Горячая белая струя изливается ей на живот.

– Почему ты не трахнул меня раньше? – спрашивает Ника, притягивая меня к себе.

В ее глазах – туман и желание. Она настолько нереально выглядит после секса – с растрепанными волосами, горящими щеками и зацелованными губами, – что желание просыпается снова и хочется без остановки зайти на второй раунд. Но я понимаю: для первого раза это будет слишком.

– Потому что идиот, – отдышавшись, отвечаю на вопрос, повисший в воздухе, и закрываю ее рот поцелуем.

Отголоски наслаждения до сих пор шумят в ушах. Удовольствие настолько сильное, что нет сил ни говорить, ни двигаться. Вырубает буквально в тот же миг.

Ника еще возится в объятиях, заикаясь про душ, но тоже засыпает, доверчиво уткнувшись носом мне в шею.

Ника

У меня нет ни разочарования, ни стыда, ни сожалений. Мне хорошо, когда я просыпаюсь в объятиях Марка и нехотя вылезаю из-под его руки, чтобы пойти в душ. Тело приятно ноет, даже крови почти нет. Так – пара капель на простыне, которую нужно отправить в стиралку. Я чувствую себя как после хорошей тренировки: та же вялость в мышцах и полный расслабон в голове. Впрочем, нет, гораздо лучше, чем после тренировки. Даже жаль, что секс не вошел в мою жизнь раньше. А может, и не жаль, потому что раньше – это был бы секс не с Марком.

Единственное, что меня гложет, пока я принимаю душ, – это вопрос, почему Марк отталкивал меня раньше, а сейчас вдруг решился? В тот момент, когда я находилась на грани нервного срыва. Чтобы успокоить?

Эта мысль отравляет мне настроение, и когда я возвращаюсь в комнату к Марку, который лениво изучает меня с кровати, задаю вопрос сразу же:

– Ты спал со мной, просто чтобы я перестала истерить? Да?

На его лице – удивление. Видимо, это не то, что он хочет услышать наутро после секса. Но Марк все же отвечает, предварительно поманив меня к себе на кровать.

Я сначала медлю, но потом сдаюсь и присаживаюсь рядом.

– Нет. – Он качает головой, притягивает меня к себе в объятия и убирает прядь волос с моей щеки. – Совсем не так. Просто… – Марк закусывает губу, подбирая слова. – Когда с утра позвонил твой отец и сказал о случившемся, я понял, что мир, где солнце, песок и ты – нестабилен. Я и раньше об этом знал. – Он усмехается. – Но почему-то забыл о том, что некоторые вещи – те, которых реально хочется, – нельзя откладывать на завтра. Только после его звонка я понял суть твоих слов про телефоны. Прости, что пока все было хорошо, я не услышал тебя. Вокруг столько дерьма, что глупо отказываться от чего-то хорошего.

– Так я – хорошее? – усмехаюсь сквозь слезы.

– Лучшее, – признается он и добавляет совсем тихо: – И это меня пугает.

От нежности сердце сжимается в груди, но я не успеваю ответить. Звонит папа и говорит, что похороны перенесли на двенадцать, а значит, нам нужно поспешить, чтобы успеть на церемонию. Ведь нужно еще заскочить домой и переодеться.

Поэтому мы второпях собираемся и выезжаем. Всю дорогу до города молчим. Отчасти потому, что самое важное уже сказано, отчасти – из-за неизвестности и страха.

Меня не оставляет мысль, что когда мы приедем в город, все вернется на круги своя. Я получу Марка в водолазке, который ни словом, ни жестом не покажет, что помнит, как ночью занимался со мной любовью. Впрочем, нужно называть вещи своими именами: как трахал меня ночью. Меня бесит, что я думаю о сексе, вместо того чтобы страдать из-за смерти подруги.

Самые положительные эмоции заглушили горе, а сейчас, в машине, меня разом накрыло всем. Терзает непонимание, что ждет нас с Марком даже не завтра, а уже сегодня. Как мне вести себя с ним? Как он будет вести себя со мной? Захочет ли повторить или сделает вид, будто секс мне приснился?

Тут же наваливаются мысли о Дашке, о необходимости снова переносить этот кошмар под названием «похороны», а потом – званый обед. Как-то общаться с друзьями, не врезать Паше, который явно будет пытаться задеть Марка.

Я просто хочу вернуться во вчерашнюю ночь, закутаться в нее, как в покрывало, и остаться навечно в домике у моря, потому что мое сердце осталось там.

Мы молчим, и это молчание очень меня тяготит – сильнее, чем раньше. Понятно, что причина – два сумасшедших, наполненных солнцем дня.

Домой мы приезжаем впритык. Я даже не успеваю сделать прическу. Просто заплетаю волосы в строгую косу, надеваю черное длинное платье, шпильки и выхожу на улицу, где меня уже ждет Марк. Чужой, в костюме и с наглухо закрытой шеей.

Я не люблю его таким.

Отец на работе, это и к лучшему. Не уверена, что хочу сейчас хоть какого-то общения. На мне ни грамма макияжа, поэтому на нос цепляю солнечные очки. Они делают образ более утонченным и стильным.

Марк открывает дверь и помогает сесть в машину. Он снова отстраненный и чужой, не мой Марк, который целовал и шептал «охренительная». Черная водолазка, темно-графитовый костюм и безукоризненная вежливость, за которую хочется убить.

И опять тишина, повисшая между нами, как вязкое облако. Я боюсь задать ему вопрос, боюсь спросить о нас просто потому, что для этого слишком мало времени в машине, а на похоронах, наверное, все же стоит думать о покойной, а не о своем разбитом сердце. Пока не поставлены точки над «ё» можно делать вид, будто у нас есть хоть какое-то будущее. Сохранять в душе надежду. И именно надежда помогает мне продержаться несколько следующих тяжелых часов.

Я не хочу сегодня пить, слишком хорошо помню, чем закончился прошлый раз. Поэтому стою в стороне от всех на поминальной службе, цепляюсь за рукав Марка, и это ни у кого не вызывает вопросов.

Дина тут тоже с Георгием, и он поддерживает ее под локоть. Паша сам держится поодаль, видимо, папа все же принял какие-то меры.

Это радует. Сегодня я не выдержу еще и скандал. Да и Марк напряжен как струна. Теперь я его знаю лучше, и есть основания считать, что лимит терпения на Пашу у него почти иссяк. Если парень опять выпендрится, то получит в рожу, и снова придется подключать папино влияние.

В ресторан заезжаем всего на час, и я, в очередной раз выразив соболезнования, убегаю домой. Душат слезы. Пожалуй, сегодня мне тяжелее, чем на похоронах Лизы. По многим причинам. Если Лиза нарывалась сама, и где-то на задворках сознания мелькала мысль о том, что рано или поздно ее жизнь может оборваться именно так, то Даша… Даша всегда была неизменно хорошей девочкой, которая имела лишь одну слабость: мужиков, годящихся ей в отцы.

Но и их она выбирала с умом. В ней не было безбашенности Лизы. И ее смерть нельзя списать на случайность. Поэтому сейчас у меня в душе все переворачивается, и по дороге обратно я реву.

У дома нас встречают. Папа ждет на дорожке, и едва я вылезаю из машины, тут же обнимает за плечи, что делает крайне редко. А потом увлекает в дом, подальше от Марка.

Я бросаю на него один мимолетный взгляд. Парень даже не смотрит в мою сторону. Просто стоит и курит у машины. Наверное, это и есть ответ на вопрос о нашем будущем.

– Пойдем, поешь со мной, – говорит папа.

– Не хочу, мы же только из ресторана, – отмахиваюсь я устало.

– Тогда выпьешь кофе.

Кофе я тоже не хочу, но не спорю. Просто киваю и послушно иду в столовую на негнущихся ногах. В голове пустота, в сердце – болезненная тяжесть.

– Ник, – говорит папа, когда мы усаживаемся в гостиной с чашками ароматного кофе в руках. – Я хочу тебя попросить – будь очень осторожна. В идеале снова уехать на дачу, но через пару дней.

– Почему через пару? – безжизненно спрашиваю я.

– Потому что все равно придется дать пояснения в полиции. Рассказать, где ты была вечером, когда в последний раз видела Дашу. Но в этот раз я не оставлю тебя одну, обязательно будут адвокаты. Возможно, даже смогу вырваться сам и отвезу тебя лично. Я больше не повторю ошибку и не оставлю тебя без защиты. Хорошо хоть Марк сориентировался и вмешался.

– Это было бы хорошо, – киваю я. – С тобой мне спокойнее. Они тебя боятся.

– Не то, чем стоит гордиться, – усмехается отец. – Но что есть, то есть. А как только все немного устаканится, ты уедешь или на дачу, или, может быть, куда-нибудь подальше. Там решим.

– Куда? – настороженно уточняю я.

– Ну не знаю… На Бали, во Францию… Мало, что ли, мест?

– Все равно придется вернуться.

– Да, но я надеюсь, к этому времени мудака уже найдут. Верю, мы его найдем. На ментов надежды нет.

– Кто это, папа?

– Не знаю. Но подозреваю, он хорошо знает, кто я. Это какой-то «привет» из моего прошлого. Не только моего, конечно. Из нашего общего прошлого.

– Но ты ведь почти не общался ни с папой Лизы, ни с родителями Даши.

– Ник, ну как не общался? Мы все росли вместе. Как и вы с девочками, мы учились в одной школе, на ноги вставали вместе. Да, друзьями не были, да, жизнь развела, как и тебя развела бы с теми, с кем ты сейчас вместе отдыхаешь…

– Уже развела, – вздыхаю я и поднимаюсь. – Голова раскалывается. Пожалуй, пойду к себе. День был длинный и отвратительный. Хочу следующий.

– Иди, конечно, – кивает он. – Я сейчас уеду и не уверен, что вернусь.

– Кто она? – спрашиваю я и вижу, как папа напрягается.

– Неважно.

– Да я так, – отмахиваюсь от него. – Мне неинтересны твои козочки, и я далека от мысли учить тебя жизни. Ты взрослый дядя. Единственное: если ты подаришь мне братика или сестренку, пусть это будет твое желание, а не чей-то коварный план. Хорошо?

– Ты говоришь хрень. – Папа морщится, а я невольно улыбаюсь от взгляда на его кислую физиономию и целую в щеку.

А потом иду к себе.

Марк

Дурацкий день. Как после любого опьянения, когда на душе эйфория, неизбежно настигает похмелье. Это закон. И неважно, от чего наступает опьянение: от вина или от сладких губ красивой и недоступной девочки. Она вчера таяла в моих руках, была податливая, как пластилин, и, кажется, полностью на сто процентов моя. А сейчас в ее глазах лед.

Мы обмолвились едва ли парой слов за весь день. Она снова превратилась в ледышку, к которой страшно подойти. В девушку не моего круга. И это задевает. Сильнее, чем я собираюсь себе признаваться.

Я несколько раз хотел заговорить, но натыкался на полный боли и отчаяния взгляд. Пустой, равнодушный. И не мог выдавить из себя ни слова. Наверное, трахаться у нас получается лучше, чем общаться. Стоит себе в этом признаться.

У дома Нику забрал Самбурский. Наверное, можно считать, что день закончен, но я на взводе и поэтому отправляюсь в зал, где до горящих легких бью грушу, пытаясь снять напряжение. Наверное, я провел бы в зале еще больше времени, если бы не позвонила мать. До этого момента разговора с ней получалось избегать. Хватало мессенджеров. Но сегодня, видимо, звезды сошлись.

Разговаривать не хочется. Мне не нравится быть сыном-неудачником. Не нравится жалость, не нравится вызывать волнение. И не хочется отвечать на вопросы «все ли хорошо?». Нет. Не хорошо и не будет хорошо. Только вот что можно изменить? И зачем говорить и слушать ложь? Она не поверит, что я доволен, я не скажу, что готов тупо выть на луну от осознания собственной никчемности. И к чему этот разговор?

Самбурский платит лучше, чем кто-либо заплатит вояке в отставке. Другие перспективы – это охранное агентство, стоять в «Пятерочке». Или, опять же, охранять балованную стерву или ее папочку.

Других вариантов нет. И все эти варианты – херовые. Но нельзя вываливать это на мать. Она не виновата и искренне волнуется. Но и врать о том, что все хорошо, жизнь налаживается, еще чуть-чуть – и будет свадьба и детишки с кем-нибудь, тоже не хочется. Потому что единственная, о ком я могу думать, – это Ника.

Мать явно будет спрашивать, есть ли кто на примете. Есть. Дочь Самбурского. Интересно, что мама на это скажет? Я подозреваю, много, и ничего хорошего. Нельзя трахать работу.

Именно эта мысль клокочет в голове, пока я разговариваю и пытаюсь изобразить, что у меня все просто замечательно. А убрав трубку от уха, я обнаруживаю себя возле спальни Ники. Вот че за дрянь?!

Долго изучаю дверь, матерюсь, но все же смиряюсь и дергаю ручку.

Ника

Вздрагиваю, когда хлопает дверь в ванную, и медленно поворачиваюсь, инстинктивно пытаясь прикрыться руками. Хотя что он там не видел? Мысли о том, что без стука ко мне вломился кто-то другой, у меня даже не возникает.

Марк замирает в дверях. Он полностью одет. Снова эта дурацкая водолазка и рваные джинсы. Парень смотрит на меня с голодной тоской во взгляде.

– Прогонишь… – Это даже не вопрос, а утверждение, но я отрицательно мотаю головой и одними губами говорю:

– Нет. Я скучала.

Больше никаких рассуждений. Мимолетная улыбка на губах, и Марк медленно начинает раздеваться, прежде всего освобождаясь от ненавистной водолазки.

Наблюдаю за ним не таясь, повернувшись вполоборота. Марк, уже полностью обнаженный, шагает ко мне в душевую кабину, прижимается сзади всем телом и кладет подбородок мне на плечо.

Впервые за этот день я выдыхаю и расслабляюсь. Кажется, и он тоже. Тепло его рук и тела обволакивает и дарит чувство покоя и защищенности. И только потом сытой домашней кошкой начинает разворачиваться желание.

Чувствую бедрами его возбуждение, его тяжелое дыхание у уха и закрываю глаза. Слова не нужны. Нам просто хорошо вместе.

Он отбирает у меня из рук мочалку и откидывает ее в угол, выдавливает гель прямо на руки и начинает массирующими движениями наносить его на мою кожу. При этом отступить хотя бы на шаг он не может, мы будто приклеились друг к другу. Впадинка к впадинке. Изгиб к изгибу.

Я запрокидываю голову, и теперь мой затылок покоится у него на плече. Марк медленно и нежно целует меня в шею, проводит языком по влажной коже, пока ладони поглаживают мой живот. Руки легко скользят по скользкому от геля для душа телу. Струи воды падают на нас сверху, стекают по соскам, которые напряглись, и я молюсь, чтобы Марк наконец-то к ним прикоснулся.

Но он не спешит. Его руки сильные, уверенные, и он неторопливо исследует ими мое тело. Беззвучно, без хриплого волнующего шепота. Мы замерли в тишине, которую не хочется нарушать.

Ладони накрывают мою грудь, и пальцы синхронно сжимают соски, заставляя меня заерзать, ощущая ягодицами напряженный член. Я закусываю губы и закидываю руки вверх, чтобы обнять Марка за шею, изогнуться и попытаться поймать губами губы, хотя это очень неудобно в такой позе.

У него потрясающие губы: уверенные, грубые, дерзкие. Их прикосновения заставляют меня чувствовать себя оголенным нервом. Соски отзываются даже на нежнейшие прикосновения, а между ног разгорается пожар.

Я нетерпеливо ерзаю, когда Марк медленно ведет ладонью вниз, очерчивает указательным пальцем лунку пупка и опускается к влажным, уже набухшим складкам.

Принимаю его пальцы с тихим вздохом губы в губы, чувствую, как он раздвигает мои складочки, ноги подкашиваются от прострелившего желания. Получается устоять лишь потому, что я цепляюсь за шею Марка и буквально вишу на нем, пока он скользит вверх-вниз по моей промежности, размазывая мои соки, воду и гель для душа.

Его пальцы двигаются легко и лишь немного нажимают на клитор. Марк заставляет меня развести бедра чуть шире и проникает вглубь указательным пальцем, а я всхлипываю. Большой палец в это время мягко и по кругу массирует набухший клитор.

Мне так хорошо, что я почти отключаюсь от влажных, неторопливых движений. Он снова, в который раз, трахает меня пальцами, и я, тоже в который раз, готова кончить только от этого.

Его пальцы – мой фетиш. Я начинаю дышать сильнее, перед закрытыми глазами мелькают разноцветные круги. Марк чуть отстраняется и легонько толкает меня грудью на кафельную плитку. Послушно прислоняюсь к ней, чуть выгибаясь в спине и выпячиваю задницу. Плавно повожу бедрами и слышу сзади хриплый выдох через зубы, когда Марк приближается и упирается рукой в стену у меня над головой.

Он наклоняется к моему уху и тихо шепчет:

– Я сейчас возьму тебя, Ника. Это не будет так нежно, как вчера. У меня такой стояк, что просто сносит крышу.

Это первые слова между нами, и от них я буквально кончаю.

Одной рукой парень упирается в стену, а другой скользит по моему животу. Опускается к моим влажным складкам и начинает медленно поглаживать клитор, а сам входит в меня сзади, резко и сразу на полную длину.

Я снова чувствую его внутри себя так глубоко, что захватывает дух. Он хрипло выдыхает мне в ухо и выходит, чтобы снова вбиться с порочным чмокающим звуком.

Полностью покоряюсь его движениям, глубоким, ритмичным. Он входит в меня до самого основания, и я чувствую шлепки мошонки по своим ягодицам. Марк ускоряет темп и уже почти не выходит из меня, вколачиваясь глубже и массируя большим пальцем мой набухший пульсирующий клитор.

– Еще, – молю я, едва он немного отстраняется, и тут же испускаю долгий стон, когда он снова вбивается в меня сильнее и сильнее.

Я уже не соображаю, что происходит. Только его движения во мне, резкие и ни фига не нежные. Он входит в меня еще глубже, я уже почти кричу в голос потому, что перед глазами звезды, а удовольствие, зарождающееся где-то между нами, теплой волной поднимается выше. Меня накрывает невероятно сильный оргазм, как удар током, отголоски которого я буду чувствовать еще долго. Я готова стечь прямо по кафелю, и удерживает меня лишь Марк. Он еще раз судорожно толкается в меня бедрами и резко выходит, чтобы кончить с глухим рыком мне на ягодицы.

Мы еще долго стоим под теплыми струями воды. Я поворачиваюсь и утыкаюсь лбом ему в лоб. Слова не нужны, точнее, нужны, но не сегодня. Сегодня хочется просто быть рядом еще одну ночь.

Впрочем, на ночь я, конечно, раскатала губу. Марк относит меня на кровать, целует и отступает.

– Не останешься? – тихо спрашиваю я в темноту.

– И ты даже знаешь почему, – отвечает он и оставляет меня наедине с мыслями и переживаниями.

Нужно что-то делать. С нами, иначе я так не смогу. Нельзя зависнуть между отношениями. Или можно? Скрываться в темноте. Украдкой целоваться и быть при этом счастливыми?

А потом, когда папа найдет виновных? Если отправит меня в теплые края? Неделя расставания убьет «нас» или укрепит желание быть вместе? И что в нашем случае означает «быть вместе»?

Я так и не нашла ответа, провалившись в беспокойный сон.

Марк

Утро начинается поздно, с дурацких мыслей и наблюдений за Никой у бассейна. От вида ее стройного тела почти без одежды начинается стояк. Хочется присоединиться к ней… но Самбурский дома, и поэтому держусь в стороне. Боюсь, если покажусь рядом с Никой, ее отец сразу же все поймет, даже если я буду вести себя тихо. Удержаться от взглядов, случайных прикосновений, понимающих улыбок – не получится, хоть убейся. Приходится делать вид, что нечаянный выходной пришелся как нельзя кстати.

– Марк, поговорить нужно, – зовет Валерий Иванович за собой в кабинет, когда я наливаю себе уже третью чашку кофе, чтобы выпить ее на веранде. – Как дела с Никой?

– Все нормально. – Пожимаю плечами, хотя где-то в душе вспыхивает волнение.

– Она успокоилась? Больше не доставляет проблем? Я ведь знаю, какой несносной занозой она может быть.

От души отлегает. Никаких подозрений, просто дежурный разговор. Это хорошо, к нему я готов.

– Мне кажется, смерть Даши ее потрясла, – осторожно замечаю я. – А когда Ника потрясенная и никуда не срывается, работать с ней одно удовольствие.

– Да, ты прав. – Самбурский бросает взгляд в окно на девушку, дремлющую на шезлонге. – Нужно, чтобы вот так она проводила ближайшее время.

– Это не в моих силах.

– Ну и не в моих, – вздыхает ее отец и задумчиво хмурится. – Завтра с утра мы с ней поедем в полицию. На этот раз я не оставлю ее одну, возьму своих ребят и адвоката. Поэтому до обеда можешь быть свободен. Мать, что ли, навести? Скучает ведь, поди.

В голосе Самбурского нежные нотки, и это удивляет. Даже больше, чем удивляет, но от ненужных вопросов я удерживаюсь и замечаю:

– У нее есть Игорь.

– Ну, Игорь – Игорем, сам-то ты у нее не появлялся с того момента, как работаешь у меня. Да и Игорь постоянно в командировках. Хотя… – Самбурский морщится. – Татьяна… она привыкла. Все мужики оставляют ее одну. Муж всегда пропадал на службе, пока эта служба его и не забрала. Ты такой же, и Игорь тоже.

– Это судьба близких военных.

– Да знаю я, но ты-то сейчас штатский. Все. Можно, наверное, появляться у нее чаще? Ведь одна она живет…Короче, съезди к матери, навести.

Это приказ, и у меня создается впечатление, что сам Самбурский гораздо больше в курсе, как дела и по кому скучает мать, нежели я сам. Интересно. Хочется задать вопрос, но Валерий Иванович продолжает:

– Ну а дальше – по обстоятельствам. Два варианта. Первый. Если Ника будет тут не нужна, я отправлю ее на недельку из города куда-нибудь подальше дачи, чтобы разобраться с текущими проблемами. Потому что эта гнида, убивающая девчонок, где-то очень близко. Около меня притаился, мерзавец. Второй. Возможно, отправить ее не получится, потому что менты сам знаешь какие сволочи. Тогда ты будешь ее беречь, как себя. Но как станет возможно, я ее отсюда отошлю на время. Пока не разберусь с мразью.

Киваю, соглашаясь. Мне все ясно. После того как Ника уедет, я стану не нужен. Потому что к ее возвращению проблема будет решена. Но работа – это последнее, о чем я хочу сейчас говорить. Нужно дождаться завтрашнего дня, и тогда будет понятно, у нас с Никой только сегодняшняя ночь или все же чуть больше.

– Ну так я пойду?

– Да, конечно, – отмахивается Самбурский. – И не забудь съездить завтра к матери.

– Не забуду, ведь она моя мать. – На последнем слове делаю акцент.

– Именно.

Ближе к вечеру Самбурский уезжает, а Ника приносит шикарную новость: в гости собирается Дина. Вот какой черт сюда несет эту шалаву?

– Ну не злись. – Ника расценивает взгляд по-своему и, удостоверившись в том, что никого из охраны нет на горизонте, прислоняется к моему плечу щекой. – Будем верить, что она свалит быстро. Ей скучно без тусни. Всего часик посидит, а потом я вся твоя… до утра.

От ее хриплого шепота по венам расплавленной лавой течет желание, но Дина – это опасно. Очень опасно. Ее визит может все разрушить, поэтому я напряжен.

– Я нужен? – спрашиваю я.

– Мне будет приятно, если ты будешь рядом; мы расположимся на веранде, посидишь с нами. Поздороваешься с Георгием. Он, конечно, почти папин ровесник, но мужик крутой. Он тоже где-то служил.

– Твоя подружка приедет одна или будут еще друзья? – Стараюсь, чтобы голос звучал ровно.

– Переживаешь, что она снова будет покушаться на тебя? – собственнически улыбается Ника. – Хрен ей по всей морде.

– Ты умеешь быть тактична.

– А еще я умею быть сукой и никогда не позволю обижать тех, кто мне дорог, – серьезно замечает она.

– Думаешь, я сам не могу за себя постоять?

– Ты стоять будешь за меня. – Она пожимает плечами и украдкой целует в уголок губы. – А от разных хищниц тебя защищать буду я.

Приезд Дины портит все. Признаться, я волнуюсь. Этот эпизод своей жизни я предпочел бы забыть. Ошибка, которую я совершил сгоряча и которая может выплыть наружу в любой момент. А я не могу ничего с этим поделать. Разве что переодеться в водолазку. Еще не хватает ощущать на себе жадные взгляды Дины.

Она приезжает к ужину и с визгом несется обниматься с Никой. Следом за ней вылезает охранник. Он действительно немолод, но взгляд цепкий, а рукопожатие крепкое. На запястье под белоснежной манжетой рубашки мелькает татуировка волка, старая, размытая. Видимо, ошибка юности, так как Георгий тут же одергивает рукав.

Я успеваю обменяться с ним парой слов, но Ника зовет меня за собой. Георгий морщится и остается в машине. Я его понимаю, я бы тоже на хрен спрятался где-нибудь. Хотя и это не спасет от Дины. Непонятно, чем в первую очередь она решит поделиться с Никой.

Но на веранде все спокойно. Курю в кресле в стороне, а девчонки пьют мартини за низким столиком. Иногда рыдают и вспоминают подругу. Выдыхаю, когда понимаю, что прошло почти два часа, а девичьи посиделки не омрачаются разговором обо мне. И тут Дина начинает собираться домой.

– Марк, не проводишь меня до машины? – хитро улыбается она. – А то темно, а Георгий сюда не пошел. Мне страшно.

– Нет.

– А почему? – очень искренне обижается она.

– Дина, отстань, он не пойдет с тобой. Тебе что, мужиков мало? – лениво отмахивается Ника.

– Ну, может, я хочу этого конкретного мужика… Ты же ему не даешь, Ника…

Сжимаю зубы, понимая, на какой тонкий лед ступил. Дина внимательно смотрит на нас, и на ее полных губах мелькает понимающая улыбка.

– Или…

– Дин, это не твое дело, – пытается увести разговор Ника, но напрасно.

– Как интересно…

Дина подходит ко мне и, не стесняясь подруги, устраивается у меня на коленях со словами:

– Тогда, может, тройничок? Я не против стать даже одной третью твоего секса.

– Уйди, ты противна, – тихо отвечаю я, настойчиво ссаживая девицу с рук.

– Да ладно, – ухмыляется она. – То-то ты так быстро кончил, когда имел меня в туалете. Но я не в обиде. Ты ведь тогда думал не обо мне, верно? Ой? – Она ловит потрясенный взгляд Ники, которая стала белее мела. – Прости, подружка, он тебе не рассказал, что отымел меня в клубе? Несмотря на то что все прошло в спринтерском режиме – это был один из самых ярких моих оргазмом. И я хочу его повторить.

– Этого не будет, – говорю я.

– Не зарекайся, – отвечает Дина и, напевая под нос, идет к выходу. Ей совершенно насрать на то, что она только что все разрушила к чертям.

– Ник… – Поворачиваюсь к девушке и вижу на ее щеках слезы. Лицо застыло и похоже на восковую маску.

– Я думал, ее тогда послала ты…

– И это достаточный повод, чтобы сначала отыметь пальцами меня, а потом трахнуть мою подругу?

– Прости… – Это даже не просьба, просто слова вежливости. Не нужно гадать, чтобы понять: некоторые вещи не прощаются. Но я все равно должен попытаться объяснить. – Я был дико зол, обижен, унижен… возбужден. Дина просто попалась под руку.

– Да не под руку, – вздыхает Ника и говорит: – Я хочу, чтобы ты ушел. И не просто сейчас к себе. Я хочу, чтобы тебя уже завтра не было в моей жизни.

– Ник…

– Не говори ни слова, пожалуйста! – останавливает она, даже руку вперед выставляет, чтобы я, не дай бог, не приблизился. – Или ты сам придумываешь внятную причину и говоришь отцу, что не вернешься, или причину очевидную озвучиваю ему я. Все ясно?

– Да.

Выкидываю сигарету и ухожу с веранды, пытаясь убедить себя в том, что все должно было закончиться. Не сейчас, так позже. Лучше так, потому что потом было бы еще больнее. А на входе в дом, на повороте меня ловит Дина. Она прижимается грудью и толкает меня к стене, а ее ловкие пальцы хватаются за пряжку ремня.

– Она тебя послала куда подальше? Ника гордая, – шепчет блондинка, пытаясь расстегнуть мне ширинку. – Но не переживай, я не ревнивая.

– Пошла ты! – отшвыриваю ее я и стремительно ухожу в дом, слыша за спиной смех.

– Зря отказываешься. Я тебе еще позвоню.

– Не утруждайся.

Ника

Самое мерзкое в этой ситуации заключается в том, что Дина даже не понимает, в чем проблема. Она позвонит завтра и будет трещать в трубку как заведенная, и рассказывать о том, в какой позе она трахалась с Марком, и почему хочет повторить. Это ее натура. Ну и как Лиза, она… рассматривает телохранителей, официантов, водителей как красивую игрушку из секс-шопа. Она ведь сразу запала на Марка. И это неудивительно. Но он! Как он мог поступить со мной подобным образом? Душат слезы.

Да, тогда мы еще не были вместе. Но, черт его побери, как он мог сначала целовать меня, заставить кончить от своих пальцев и потом как ни в чем не бывало всадить Дине? А вечером я пришла делать ему минет?

К горлу подступает тошнота. Он тогда меня послал потому, что уже сбросил напряжение с Диной? Ведь так? Господи, как противно обо всем этом думать, и как больно душе.

Неужели я умудрилась совершить величайшую глупость и влюбиться в Марка? Как у меня вообще подобное вышло? Только вот забыть Дину я ему не могу. Мы и так с ним обречены, а то хорошее, что могло бы случиться между нами, он перечеркнул сам. И с кем?!

Я рыдаю в подушку, когда открывается дверь и входит он. Небрежная поза и сожаление в глазах.

– Зачем ты пришел? – Я поднимаюсь и смотрю с ненавистью. – Я же сказала тебе убираться!

– Я не могу уехать ночью. Не могу уехать, не поговорив с твоим отцом. Так что до утра я остаюсь тут.

– И поэтому ты пришел ко мне? Зачем, Марк? Ты просто даже не представляешь, что я сейчас чувствую! Я ненавижу тебя! Убирайся из моей комнаты!

– За что ты меня ненавидишь? – тихо уточняет он, и я вижу в его глазах боль. Ну не смотри на меня так, черт! – Мы тогда даже не были вместе. Да, трахаться с Диной – не лучшее решение, но… я бы никогда не сделал это сейчас.

– Я бегала за тобой с того гребаного дня, как случайно увидела в полотенце, – признаюсь со всхлипом. – Я всегда делала шаг навстречу. Ты мог бы переспать со мной даже на улице за клубом, но нет… ты выбрал ее.

– Это не так. – Марк качает головой. – И близко не так. Ты – не Дина. И даже не пытайся сравнивать.

– Именно поэтому ты отымел меня пальцами и бросил, а ее трахнул по-настоящему? Браво, Марк! Поступок, достойный настоящего рыцаря.

– Ты злишься на меня за то, что я не стал поступать с тобой, как с Диной? – удивляется он. – Серьезно? Так это легко исправить.

Марк делает решительный шаг и дергает меня за ногу на край кровати.

– Нет! – шиплю я, пытаясь вырваться, пока его рука ползет по внутренней поверхности бедра. Под короткий халатик.

– А может быть, «да»? – хрипло уточняет он, и зеленые глаза темнеют. Из них уходит боль, и ее сменяет желание.

– Нет! – вырываюсь, хотя его пальцы уже достигли моих трусиков. – Я тебя ненавижу!

– А тебе не нужно меня любить, нужно просто получать удовольствие.

Он одним движением оказывается рядом и срывает тонкую полоску материала, разорвав по шву. Дергает за кушак халата и распахивает полы, жадно уставившись на мою грудь.

Наклоняется и болезненно прикусывает сосок, а когда я вскрикиваю и выгибаюсь, нежно проводит по нему языком. В это время его рука у меня между ног. Сегодня в движениях нет нежности, пальцы двигаются резко. Наверное, мне было бы больно, если бы я не была такая влажная.

– Ты ведь уже готова для меня.

– Не хочу этого, – из последних сил сопротивляюсь я, но он непреклонен.

– Только твое тело говорит об обратном. Повернись спиной, – командует он, расстегивая ширинку.

Я смотрю, как завороженная. Сглатываю и, словно марионетка, выполняю требования, устроившись на четвереньках на краю кровати.

– Я не буду с тобой нежным, – припечатывает он. – Ты же этого хочешь? – Горячее дыхание опаляет кожу, когда Марк оставляет укус на моей шее. Наверное, будет синяк, метка. Последняя метка.

Он скользит пальцами по талии, его рука опускается между ног и надавливает на клитор. Я всхлипываю, так как прикосновение подушечки пальца к самому нежному месту заставляет меня забыть о том, как я его ненавижу.

Марк резко входит сзади и заполняет меня целиком. Наматывает на кулак волосы и тянет голову назад, заставляя прогнуться в пояснице и застонать. Он двигается уверенно, не давая мне ни секунды, чтобы выдохнуть, наполняя меня до отказа и совсем не заботясь о моих чувствах. Сейчас он забирает свое, а я ощущаю, как пожар охватывает меня с головой. Это новое удовольствие, порочное. От него на глазах выступают слезы, потому что я не чувствую Марка эмоционально.

Оргазм близок. Марк медленно выходит и резко вбивается до порочного хлопка яиц по промежности. Я выгибаюсь сильнее, а он наращивает ритм, грубее вцепляясь в мои волосы.

Его движения отрывистые, я чувствую, что он скоро кончит, понимаю, что не успеваю за ним, но в этот момент чувствую пальцы на своих влажных складках. Марку требуется всего несколько движений для того, чтобы меня захлестнуло лавинообразное, болезненное удовольствие.

Я содрогаюсь от оргазма, а он не прекращает движений внутри. И тут меня накрывает вторая, даже более сильная волна. Ноги не держат, я вообще, кажется, едва жива, а Марк все еще двигается во мне, заставляя уноситься на все новые и новые вершины блаженства. Потом резко выходит и кончает мне на ягодицы горячей струей.

Я падаю на кровать и прикрываю глаза. Меня душат слезы. Умопомрачительно, порочно, грязно и вместе с тем сладко.

Он наклоняется и на ухо говорит:

– Вот так было с Диной. Не сравнивай разовый секс и занятия любовью. Очень большая разница.

Сказав это, он отступает, а я даже голову не могу повернуть. Просто лежу и тихо рыдаю в подушку. Но Марку не нужны слова, он уходит, закрыв за собой дверь. Нет смысла уточнять, я знаю, что он уходит навсегда, разбив мое сердце и вывернув наизнанку душу.

«И отымев напоследок», – довершает противный внутренний голос.

И что самое мерзкое, и этот секс мне понравился, и его я бы повторила еще раз. И даже после этого я завидую Дине и ненавижу ее и его. Одно хорошо: теперь я точно знаю: он не целовал ее в губы и не смотрел ей в лицо.

Я реву почти всю ночь, а с утра долго пытаюсь хоть как-то скрыть следы. Через час выезжать, давать показания, а я выгляжу и чувствую себя так, словно бухала всю ночь. Счастье, что мой запас косметики практически бесконечен. Все эти хайлайтеры, тональники, консиллеры способны скрыть следы страданий и бессонных ночей. Ну кроме красных глаз, конечно. Но вниз я спускаюсь вполне похожая на человека. Правда, в душе все переворачивается.

В холле меня уже ждет злой как сто чертей отец. Он-то и цедит сквозь зубы, что Марк больше не работает.

Я пожимаю плечами.

– Я же говорила сразу – это хреновая идея.

– Пошли, – бросает он, видимо, не собираясь продолжать разговор. Но смотрит на меня с подозрением. Пыхтит, а потом спрашивает, точнее, говорит с утверждением: – Ты ревела.

– Папа, – объясняю как можно более доходчиво, – у меня подруга умерла. Вторая за десять дней. Конечно, я ревела.

Кажется, этот ответ его удовлетворяет, и мы идем к выходу. К черному «Лендкрузеру», который удивительно шел Марку, но сейчас за рулем Андрей.

Я залезаю на заднее сиденье и смотрю в окно. Папа злится, и мне сложно понять – на кого. У меня так и не хватает духу спросить его, как Марк объяснил свой уход. Наверное, потому, что я боюсь, что он сказал правду. Это вполне в его духе.

Но я не хочу ни о чем думать. Нацепляю на нос солнечные очки и пытаюсь игнорировать текущие по щекам слезы.

Марк

Заезжаю в ближайший супермаркет и без изысков покупаю водки. К маме не еду, а отправляюсь в свою квартиру. Новую, безликую, но уже порядком загаженную квартирантами. После них уже убрали, но ремонт еще не сделали.

Квартира – это единственное, что досталось от государства. Я тут не жил. Полгода, пока лежал в больнице и пытался восстановиться, мать сдавала, а когда выписался, почти сразу переехал к Самбурскому. Это чужое, нелюбимое жилье с видом в никуда. Квартира годится только для того, чтобы тут спать и бухать. Но больше сейчас я ни на что не способен. Слишком ненавижу себя за все.

За то, что дважды подвел Самбурского – когда не сдержал обещание и когда уехал, отказавшись и от денег, и от положенной двухнедельной отработки.

На Дину – за то, как поступил вчера с Никой. До сих пор во рту горечь. Я ведь никогда не был скотом. Откуда же вчера появилось желание сделать ей больно, с одной стороны, и заставить запомнить – с другой? Нужно ли, чтобы она помнила обо мне именно это?

Мысли отравляют и без того паршивое существование, и единственное, о чем я думаю, – после водки должно стать лучше. Потому что если не получится, то вообще непонятно, что делать.

В подъезде меня останавливают вездесущие бабки и пытаются сказать, что посторонним тут ходить нельзя. Я с удовольствием скалюсь, пугая старушек своими шрамами. Я принципиально надел майку с короткими рукавами, не закрывающими плечи, – задолбало прятаться. И в ответ на глупое кудахтанье припечатываю, что я тут живу.

– Нужно Татьяне сказать, что такие квартиранты нам не нужны, – возмущается одна.

– Не получится, – нагло ухмыляюсь я.

– Это квартира не Татьяны.

– Да, это ее сына – ветерана, между прочим. – Самая бойкая проявляет удивительную осведомленность.

«Не какого-то бомжа вроде тебя», – читается между строк.

Тем приятнее припечатать глухим:

– А я и есть тот самый ветеран.

– Да ты не ветеран. Ты бандит, вон рожа какая.

– А такую рожу, бабушка, дарит война вместе с квартирой. А теперь простите, но я хочу домой.

Хочу я утопиться, а не домой, но об этом никому говорить не стану.

Вполне себе русский запой, в который влетаю с азартом в первый раз в жизни, прерывается на третий день. Мать приезжает сама. Видимо, скупые и изрядно корявые сообщения в «вайбере» наталкивают ее на мысли о том, что дела идут не самым лучшим образом. А может, Самбурский настучал. Такой вариант я тоже не исключаю.

Она замирает на пороге однушки и укоризненно взирает на меня.

– Марк… ну вот от тебя я такого не ожидала.

Она смотрится чужеродно в этой квартире. Высокая, подтянутая, с идеально – волосок к волоску – уложенными светлыми волосами. В свои сорок семь мать выглядит лет на десять моложе.

– Ну прости, не оправдал твоих ожиданий.

– Валера сказал, ты ушел. То, что он сказал об этом матом, заставило меня задуматься. Что у тебя произошло?

– Валера-а-а, Валера-а-а-а, – пьяно передразниваю я и отворачиваюсь к окну.

Спиртное не лезет. С другой стороны, жизнь тоже не лезет, а что делать? Идти вешаться? Мне кажется, мать не оценит совсем.

– Расскажешь? – просит она усталым голосом.

И то ли он, то ли выпитая водка заставляют откровенничать.

– Я влюбился… – признание вырывается случайно.

– И, судя по всему, что-то пошло не так. – Мать вздыхает. Она даже не садится. Так и стоит в центре комнаты.

Я ее прекрасно понимаю, трезвый я бы тоже тут сидеть не стал.

– Она не ответила взаимностью?

– Это дочь Самбурского…

В глазах матери – вся гамма чувств. Я уже видел нечто похожее у Самбурского, который не дал мне по роже только потому, что не сомневался: ему прилетит в ответ. Ну и из-за матери, возможно.

– Богатая девочка… богатого папочки…

– Так это он тебя выгнал и запретил общаться? – хмурится мать, и я понимаю: если сейчас кивну, то «Вале-ера-а» получит люлей. Приятно, но нечестно.

– Мама. – Я закатываю глаза. – Поверь, я облажался сам. Но и это не играет никакой роли. Ничего не играет. Кто она, а кто я?

– Ты ее любишь.

– Она об этом не знает.

– Так скажи. В чем проблема? Я думала, в армии тебя научили быть смелым.

– Не буду. Я обещал Самбурскому, что не трону его дочь. Наврал. Признался, ушел. Конец истории.

– А о ее чувствах ты подумал?

– Да. Уйти попросила меня она.

– И наладить нет никакой возможности?

– Вишь. – Я трясу почти пустой бутылкой водки. – Налаживаю.

– Короче… – Губы мамы сжимаются в тонкую полоску. – Сейчас ты приходишь в себя. Убираешь все это говно. – Она обводит рукой комнату. – И завтра приезжаешь ко мне. Понятно?

– Понятно. – Я киваю, поднимаю глаза и прошу: – Пообещай мне.

– Что?

– Я не знаю, что тебя связывает с Самбурским. Старая дружба, новая дружба…

Мать вспыхивает и слишком быстро отвечает:

– Ничего.

– Я вообще не об этом. Не говори с ним обо мне, о Нике. Вообще не говори.

– Марк…

– Не говори. Если ты думаешь, что это сказка про красавицу, чудовище и отца, который мешает трепетному счастью молодых, ты ошибаешься. Это просто сказка про богатую красавицу и чудовище, которое спало с ее подругой. И про подругу, если что, Самбурский, в отличие от Ники, не знает. Пусть все так и останется. Иначе у тебя будет не только пьяный сын-неудачник без работы, у тебя будет пьяный кастрированный сын-неудачник без работы.

– Марк…

– Мам, это и так больше, чем я когда-либо говорил о своих отношениях. Скажи спасибо тому, что я пьян до поросячьего визга. Все кончено. Более того, ничего не начиналось. Самбурский хочет, чтобы я держался от Ники подальше, Ника хочет, чтобы я держался от нее подальше. Я хочу держаться от нее подальше, а то, что мне сейчас херово… Ну это все пройдет.

– Я жду тебя завтра, – говорит она и уходит.

Ника

Эти три дня без него я провожу как в бреду. Слишком сложно, слишком больно. Мир стал пустым. Отец, кажется, все понял, но молчит. Какой молодец, несвойственная ему тактичность. Видимо, чувствует, что, если вдруг заведет шарманку про «так будет лучше», «хорошо, что закончилось все сейчас», или, не дай бог, «я бы все равно не позволил», я взорвусь, как долбаная петарда, и мы поругаемся в хлам.

В итоге все здесь живущие ходят по струночке и не мешают мне страдать. А я недоумеваю: как может опустеть мир, когда из него исчезла единственная составляющая, которая и пробыла-то в нем всего ничего?

За эти три дня я даю очередные показания в полиции. На сей раз на меня даже не пытаются давить. А все остальное время сижу дома, спрятавшись ото всех. Мне названивает и написывает в соцсетях Дина, но я не могу взять трубку, а просьба в ВК дать телефон Марка вызывает самый настоящий рвотный спазм. На это сообщение я тоже не отвечаю. И, наконец, сегодня, на четвертый день, телефон молчит.

Вчера заезжал Пашка, но я отказалась к нему выходить и велела не пускать на территорию, сославшись на дурное самочувствие. Очень надеюсь, он поймет, что видеть я его не хочу. Все это время я думаю о Марке. О том, за что он так со мной поступил и можно ли секс с Диной считать изменой.

На душе настолько погано, что хочется постоянно рыдать. У нас такие сложные отношения, что я не вижу ничего странного в его поступке: он злился. А на тот момент мы даже друзьями не были. Просто двое, старающиеся сделать друг другу побольнее.

Только вот простить не могу все равно. Мне больно, что меня заменили ею. Если бы я согласилась уехать с ним домой, ничего бы не случилось. С другой стороны… попытка оправдать чужой поступок своими действиями – это путь в никуда.

А еще голову терзает понимание: нас с Марком связывала только болезненная страсть, которая тяжело давалась обоим. Но кто сказал, что позже, когда мы сдались, на месте страсти выросло хоть что-то другое? Я стала относиться к нему иначе, лучше, нежнее, а он ко мне? В этом я не уверена. Также не уверена в том, что, окажись на моем месте Дина, он не предпочел бы ее снова вместо болезненных отношений со мной.

Все это не дает мне забыть о нем. Не дает спокойно спать и отключиться. Я просто страдаю в лучших традициях женской депрессии. Лопаю мороженое и совершаю недостойное: пытаюсь найти его профили в соцсетях.

Это непросто. Марк – не любитель зависать в сети. После многочисленных попыток натыкаюсь только на страницу в соцсети. Она довольна старая – ей лет восемь, и первое фото меня поражает. На нем Марк совсем юный, худощавый и длинноволосый. Точнее, длинные волосы только на макушке. Они собраны в хвост, а виски выбриты.

На этой фотке парень позирует в профиль на фоне заката. У него совсем юное и очень симпатичное лицо. Ему тут лет семнадцать, не больше.

На следующем он стоит на руках на фоне моря.

А потом тишина, затянувшаяся почти на год. Снова пара фоток, уже в военной форме и с короткой стрижкой. Несколько – без рубашки, где-то в пыли. Последняя фотография опубликована прошлой весной. Уже серьезный и задумчивый взгляд не парня, а молодого мужчины. Едва заметная ухмылка в уголках губ и абсолютно гладкое лицо. Рельефные плечи без шрамов и крепкие мышцы груди.

На фото он в борцовке на фоне спортивного зала. На лбу капельки пота, на заднем фоне – груша и кусочек ринга. Видимо, он после тренировки.

А дальше – опять тишина. И от этой тишины становится грустно.

Мне нравится Марк на последней фотографии, но я даже сохранять ее не хочу. Я не знала его таким – уверенно-безмятежным. В его душе еще не поселилась боль. Он с уверенностью смотрит в будущее и не знает, что ждет его в ближайшее время.

Я закрываю страницу, которая не дала мне ничего, и прижимаю к груди подушку. Кажется, я почти готова его простить и попытаться понять. Только вот нужно ли это самому Марку?

От мыслей меня отвлекает стук в дверь. Я вздрагиваю и с удивлением смотрю на встревоженное папино лицо.

– Что-нибудь случилось? – спрашиваю я, понимая, что даже не помню, когда папа последний раз поднимался ко мне в комнату.

Он внимательно смотрит на меня, кивает и каким-то потерянным голосом говорит:

– Да.

– Что-то с Марком? – подрываюсь я, чувствуя, что сердце в груди замерло, но в папиных глазах недоумение.

– А он-то тут при чем? Пойдем хоть кофе выпьем, и я тебе скажу.

Я киваю, мысленно вспыхнув. Вот какого черта я его сейчас вспомнила при папе? Теперь чувствую себя идиоткой.

Марк

Единственное, что я вынес из детства, – это простую истину о том, что маму лучше не бесить. К счастью, бесилась она нечасто, и делать это было нетрудно. Поэтому, едва она уходит, я выливаю в раковину остатки спиртного и иду в душ. В холодный. Потом до тошноты убираюсь, разгребая завалы, и заваливаюсь спать. А когда просыпаюсь – уже относительно адекватный, – повторяю весь круг снова.

В итоге к вечеру следующего дня могу даже сесть за руль.

Могу, но пока не уверен, что хочу. Старая косуха висит в шкафу, и в нее даже получается влезть. А в том году не вышло. За время болезни я похудел до того размера, которого был в доармейские времена.

Также в шкафу лежат джинсы и стопка маек. Это все я приготовил выкинуть и ругался, когда мать упрямо притащила ненужные шмотки в квартиру. Я не собирался их носить, но что-то изменилось. Наверное, Ника отчасти меня излечила. Шрамов я теперь точно стесняться не намерен.

Идя в расположенный неподалеку гараж, размышляю, заведется ли агрегат. Но неновый, покрывшийся пылью байк начинает довольно урчать, едва я заливаю в него бензин и завожу. Это лучше, чем автобус.

До матери добираться минут двадцать, поэтому я успеваю как раз к ужину.

– Ну смотри-ка, – довольно хмыкает она, пропуская в дом. – Не рассчитывала тебя тут увидеть.

Пожимаю плечами и захожу.

– Я всегда был послушным сыном.

– И то верно, – соглашается мама. – У меня сломался кран, – заявляет она с порога. – И еще – ручка на двери. И надо немного подклеить обои.

Вздыхаю, но радуюсь, что ближайшие несколько дней мне точно не придется терзаться различными мыслями.

Так и есть. На следующее же утро меня ждут строительные магазины и увлекательный квест под названием «Купи маме обои, такие как вот эти, но по цене тех и расцветки – как вон та клееночка».

Весь вечер разбираю гостиную. Таскаю мебель, передвигаю шкафы и матерюсь. Мог бы догадаться, что мама ждет меня не на чай с плюшками. Нет, плюшки тоже были, но после того как я передвинул почти всю мебель. При этом сама мама вечером упорхнула и вернулась к полуночи. Я даже не стал спрашивать, где она была. Меньше знаешь – крепче спишь.

А на следующее утро, разбирая один из шкафов, я натыкаюсь на альбом с фотографиями. Натыкаюсь, повинуясь ностальгии, потому что выпала одна фотокарточка с отцом. Ему там, наверное, меньше, чем мне сейчас.

Раскрываю альбом и начинаю перебирать снимки. На многих вижу отца Ники. Он, мать и отец, похоже, много времени проводили вместе. Одна фотка заставляет замереть. На ней много народа на заднем фоне, сразу видно, сделана она случайно. А на переднем плане папе жмет руку молодой долговязый парень. Я не придал бы этому значения, если бы не татуировка в виде головы волка на запястье.

– Мам! – ору я.

– Что случилось?

– А это кто?

– Да я уж почти не помню… – отзывается она, разглядывая фотографию. – Один из друзей… да нет, скорее, приятелей отца. С ним больше Валера общался. Там история нехорошая.

– Что за история?

– Я точно не знаю. – Мать присаживается на диван и бросает задумчивый взгляд в окно. – Когда твой отец только начинал служить, многие пытались мутить бизнес. Леньков, Самбурский и вот Гриша… не помню. Фамилия простая. То ли Иванов, то ли Петров. Но эти-то были поумнее, пожестче, а у Гриши что-то пошло не так. То ли денег кому задолжал, то ли прогорел. Угрожали ему. Короче, закончилось тем, что он попал в аварию. Кто-то говорил – подстроили, кто-то – сел за руль пьяным. На нем ни царапины, а вот Светка (это его девушка) погибла. Ей тогда было всего девятнадцать. Они жениться летом хотели. Гриша после этого исчез и в городе не появлялся. Ты куда? – удивляется мама, так как я срываюсь в сторону двери, на ходу натягивая косуху.

– Мне нужно срочно уйти!

– А хлам? А ремонт? Марк!

– Потом, – отзываюсь уже из двора и вскакиваю на мотоцикл.

У дома Самбурского, естественно, меня пускать не хотят. Я искренне надеюсь, что после того, как схлопотал по роже, Андрей не будет сильно злиться. В любом случае хотелось это сделать, потому что он смотрел на Нику… Короче, не нравилось мне, как смотрел.

– Самбурский! – ору еще от бассейна, зная, что охранники зовут подмогу и меня скоро скрутят. – Самбурский!

– Ты дебил? – интересуется отец Ники, появившись на лестнице второго этажа, когда я врываюсь в холл. – Ты че орешь и какого хрена сюда явился? Мы же все обсудили. Тебя вышвырнут на хер.

– Я знаю, кто убивает девушек.

– Что? – удивляется Самбурский и торопливо спускается. У него цепкий и деловой взгляд. – Откуда?

К счастью, здравый смысл побеждает злость. Я машу фоткой, которую до сих пор сжимаю в руке, и передаю Валерию Ивановичу.

– И что?

– Это кто?

– Гришка…

– Это телохранитель Дины, – припечатываю уверенно, для наглядности тыкая пальцем в изображение.

– Да ну… – Самбурский бледнеет, но пока еще отказывается верить. – Они не похожи, и фамилии у них разные.

– Зато татуировки одинаковые, – говорю я. – Я заметил, когда руку ему жал. А сегодня у матери нашел эту фотографию… Валерий Иванович, это он. Поверьте моим глазам и моему чутью.

– Твою ж мать… – потрясенно произносит Самбурский, и я замечаю, что его руки дрожат, когда он пытается набрать номер на телефоне. Слышу про абонента, который находится не в сети. – Твою ж мать, – повторяет Самбурский и шепчет: – Ника.

– Да что, черт возьми, произошло?

– Ты много пропустил, – отрывисто сообщает он и набирает другой номер. Пока идут гудки, жестами дает команду примчавшемуся Андрею собираться.

– Дина тоже убита, – поясняет он для меня, не отрываясь от разговора по телефону. В трубку тоже указания – быть наготове.

– Бля…

– Это еще не «бля». – Он поворачивается ко мне и безжизненно сообщает: – Георгий охраняет Нику. Они сейчас уехали на похороны Дины.

– Твою ж мать, – повторяю и чувствую, как останавливается сердце. – Я с вами.

– Нах?

– Я с вами.

Самбурский не спорит, раздраженно отмахивается, и все.

Ника

Когда папа сообщает о смерти Дины, я не чувствую ничего. Уже ничего. Лишь отстраненно думаю о двух вещах. Первое: так вот почему она больше не звонит. И второе: Георгий – не худший вариант на должность телохранителя. Уж точно лучше, чем Андрей, который ведет себя безукоризненно, но смотрит так… так… Как смотрел Марк, короче.

Только вот чувства этот взгляд рождает совсем другие. Мне не нравится жадность в его глазах. И, хотя я доверяю Андрею, его небезразличие утомляет, а еще – напоминает о том времени, когда рядом со мной был Марк.

На похороны я собираюсь на автомате. Черное платье, очки, туфли на металлической шпильке. Такими убивать можно. Меня даже не трясет, я прекрасно знаю, как все будет. Все, вплоть до меню поминального обеда. Слез нет. Просто я все выплакала. Зато есть нехорошее чувство – я следующая. И глупая злость на Марка и себя. Он бы защитил. А вот Георгий? Дину не смог.

Он говорит, что Дина отправила его спать и сама сбежала из дома к парню. Вполне в ее стиле. Я сбегать не буду. Только вот что-то подсказывает, мне это не поможет.

Георгий ведет машину уверенно и плавно, почти как Марк. Если закрыть глаза, можно представить, что за рулем он. А заодно и слезы появятся, ведь слезы уместны на похоронах. Родители Дины не виноваты, что их дочь – третья моя подруга за две недели. Третья! Я не могу больше рыдать, вместо сердца – ледышка.

Когда мы выходим из машины, Георгий напоминает:

– Вероника Валерьевна, телефон лучше выключить.

Я киваю, вырубаю одной кнопкой и передаю охраннику. У меня в руках только платок, даже сумочку оставляю в машине.

Георгий кивает и прячет телефон во внутренний карман пиджака, а потом подает мне локоть, чтобы я могла опереться по дороге к церкви.

Я думаю обо всем сразу. О себе, о жизни, о Марке. Эти мысли не покидают ни во время отпевания в церкви, ни на кладбище, на котором я в последнее время появляюсь очень уж часто.

А когда сажусь обратно в свою машину и скрываюсь за тонированными стеклами, внезапно понимаю: я его простила. Простила Марка за желание сделать мне назло, а Дину – за то, что привыкла брать от жизни все. Не так уж она и неправа. Иногда эта самая жизнь слишком быстро заканчивается.

Решение позвонить рождается спонтанно. Я понимаю, что он нужен мне. Вот прямо сейчас я хочу, чтобы сегодня вечером он появился на пороге моей комнаты и обнял, не давая улететь в бездну отчаяния. И наплевать на всех. На друзей, на папу, разницу между нами. Находясь на краю, я могу думать только о нем. Несмотря ни на что, ему единственному я доверяю.

Хлопаю по сиденью, ищу телефон и вспоминаю, что отдала его охраннику.

– Георгий, телефон передайте, пожалуйста, – прошу я, но в ответ слышу лишь тишину. – Что такое? – спрашиваю я, и в зеркале заднего вида вижу холодные, прозрачные глаза. Я никогда не видела у него такого взгляда – расчетливого, жестокого.

Смотрю за окно и понимаю, что мы едем куда угодно, но не в ресторан.

– Что это значит? – дрожащим голосом уточняю я. – Куда мы едем?

– К морю, – наконец отзывается он. – Ты ведь любишь море, Вероника? Твоя мать любила.

– Откуда вы знаете мою мать?

Георгий молчит, а меня накрывает паника. Я в машине, телефона нет, и совсем непонятно, что будет дальше. Точнее, я просто боюсь признаться в том, о чем догадываюсь.

– Телефон верните, пожалуйста… – прошу я дрожащим, жалким голосом.

– Он тебе больше не понадобится, – отвечает Георгий и дает по газам.

Я понимаю, что нужно что-то делать. Не знаю что, но и сидеть просто так, смирившись с неизбежным, нельзя. В голове туман и страх. Я истерично дергаю ручки двери, пытаясь выйти на ходу, и наплевать, что «крузак» несется на предельной скорости, но не могу. Все замки заблокированы.

– Не дергайся, Вероника, скоро все закончится. Не стоит так паниковать. Почему вы все всегда паникуете? Некоторые вещи нельзя изменить. С ними можно только смириться.

– Нет! – всхлипываю я. – Я не хочу, чтобы все закончилось! Не хочу, отпусти, пожалуйста! Что тебе надо? Деньги? У моего отца есть деньги, он даст тебе столько, сколько захочешь!

– У вас у всех были деньги. Но согласись, перед лицом смерти они совсем неважны.

Марк

У паранойи есть свои плюсы, в этом я убеждаюсь, когда запрыгиваю на заднее сиденье внедорожника. Найти Нику не проблема, потому что «крузак» оснащен новой противоугонной системой и его передвижения отображаются на спутнике. Сейчас он едет с кладбища, но совсем не в сторону ресторана, а за город. К морю.

Самбурский вызвал ментов, позвонил старым друзьям-военным, но времени нет, поэтому внедорожник со мной и двумя охранниками срывается из двора, даже не пытаясь дождаться помощи.

Андрей гонит как сумасшедший, но мне кажется, что машина просто ползет едва-едва. Расстояние между точкой на экране телефона, которая означает машину Ники, и нами почти не сокращается. Хочется выгнать Андрея из-за руля к чертям. Наверное, нужно было ехать на своем мотоцикле. Так бы вышло быстрее. Но сейчас единственное, что я могу делать, – это сидеть и молиться, чтобы с Никой все было хорошо. И верить, что мы успеем.

На каменистый берег моря внедорожник влетает почти сразу за «крузаком». Георгий вытаскивает Нику к прибою, когда распахиваются двери другого автомобиля. Теперь к маньяку несутся Андрей и Николай со стволами, а следом за ними – Самбурский и я.

Ника – умная девочка, она вырывается. Испуганная, потерянная, но все равно не сдается. У Георгия только нож, но ему и не нужно больше. Я прекрасно понимаю: он успеет чиркнуть по горлу девушки, прежде чем кто-то среагирует и выпустит пулю.

Это понимает и Самбурский.

Он орет:

– Не стрелять, придурки!

Захожу со стороны. Я собран, напряжен и готов к прыжку. Слишком далеко. Очень далеко. Отсюда невозможно что-то сделать, как-то ей помочь.

Георгий смотрит на Самбурского и вооруженных охранников, а вот Ника не сводит взгляда с меня.

Делаю еще несколько осторожных шагов в сторону девушки, пользуясь тем, что Георгий смотрит немного вправо, туда, где бо´льшая опасность. В глазах Ники – безумная надежда, и я жалею, что не могу проникнуть ей под кожу, в голову, в разум и внушить, что сейчас только она способна себя спасти. Она рядом с Георгием, может ударить локтем, может припечатать ногу своей нереальной шпилькой…

И это даст шанс. Всем даст шанс.

Но она, вероятнее всего, растеряна. Глупо ждать от нее решительных действий – это просто юная светлая девочка, которой угрожает мужик с ножом. И это мы должны ее спасти. Я, который бросил ее тогда, когда ей угрожала опасность, и ее отец. Его идиоты-охранники, у которых есть пушки, но нет мозгов.

Пытаюсь говорить с ней глазами, пока Георгий орет:

– Пошли все отсюда, иначе я ее убью!

Будто если они уйдут, он сделает что-то другое. Уходить никто не спешит.

– Гриш, отпусти, – просит Самбурский. – Ну хочешь, я на колени перед тобой встану? Хочешь? Хочешь, фирму на тебя перепишу, будешь жить припеваючи где-нибудь на Ибице? Я все устрою. Отпусти ее, она ни в чем не виновата.

– А Света была виновата? – орет тот.

Я наблюдаю за его руками. Та, которая сжимает нож, дрожит, другая, которой он держит Нику, тоже заметно ослабела. Георгий слишком увлечен перепалкой с Самбурским. Воспоминания выбивают его из колеи, делают слабее. Самбурский – молодец мужик – прекрасно это понимает и продолжает его забалтывать.

А я снова смотрю на Нику. В ее глазах – немой вопрос. И тогда я весь подбираюсь и закрываю на миг глаза, молясь, чтобы она правильно поняла сигнал.

Ника умная, она реагирует молниеносно и всаживает каблук в ботинок Георгию, выворачивается и кидается ко мне. Я готов и одним прыжком бросаюсь навстречу, ловлю ее в объятия. Громыхает выстрел – то ли Андрей, то ли Николай… Краем глаза замечаю, что, прежде чем упасть, Георгий метнул нож. Единственное, что успеваю сделать, – тесно прижать Нику к себе и развернуться вместе с ней в прыжке, закрывая девушку собой, подставляя спину под холодное лезвие.

Нож глубоко входит куда-то под ребра. Боль сбивает с ног, и я заваливаюсь на Нику, которая не может меня удержать. Мы вместе падаем на берег. Пытаюсь смягчить удар руками, но они подгибаются и слабеют, а я безвольно впечатываю в камни хрупкое тело девушки.

За спиной крики, визг шин, мат. Торопливые шаги по гравию и вопли.

– Ника! – кричит Самбурский, но он пока далеко.

Этот миг, возможно, последний, принадлежит только нам двоим.

– Марк… – испуганно шепчет Ника, глядя на меня огромными испуганными глазами. – Марк!

Кровь выступает на губах, сознание путается, но я улыбаюсь и шепчу:

– Ты же знаешь, как я люблю, когда ты подо мной…

– Марк! – вопит Ника, обнимая лицо руками, а капли крови падают ей на губы. – Посмотри на меня!

Но я не могу. Уже нет. Наверное, надо с нее слезть, но и это не получается. Сознание медленно уплывает, пока не меркнет окончательно.

Уже не чувствую, как аккуратно, стараясь не потревожить, из-под меня выбирается Ника. Как она орет, чтобы не смели меня трогать, и стоит на коленях рядом до приезда «Скорой». Самбурский обнимает ее за плечи и что-то шепчет на ухо, уговаривает уехать и провериться самой, но Ника отказывается и сдается, только когда меня грузят в машину «Скорой», а ее не пускают.

– Поехали домой, – просит Самбурский. – Пожалуйста. Сейчас ты ничем ему не поможешь.

Марк

Голова болит. Точнее, болит все, особенно ребра, куда попал нож, но головная боль особенно выматывает. Она и слабость. Сегодня меня перевели из интенсивной терапии в обычную палату.

Ну как – обычную? Палату, которую оплатил Самбурский. Одиночную, с вежливыми медсестрами, которые так и норовят залезть ко мне под одеяло. Будто мне есть дело до их коротких халатиков и расстегнутых верхних пуговиц.

Раньше – может быть. А сейчас в голове одна Ника, которую все же удалось прикрыть собой. Надеюсь, она не пострадала. Не должна была.

С сегодняшнего дня пускают посетителей, и с утра у моей кровати уже рыдала мать. Говорила, что хотел приехать брат, но ему не так-то просто вырваться. Я это прекрасно знаю, поэтому и в мыслях нет обижаться. А больше я никого не жду. Поэтому, когда открывается дверь, дергаюсь от неожиданности. «Ника», – мелькает в воспаленном сознании.

Но это не она. Самбурский.

– Смотри-ка, очнулся, спящая красавица, – довольно говорит он и по-хозяйски опускается на свободный стул. – Я пришел тебя поблагодарить.

– Не стоит.

– Ты рисковал ради нее жизнью.

– Это единственное, что я умею действительно хорошо. Рисковать своей жизнью, чтобы спасти других. Не самое ценное качество.

– Ну как сказать… – задумчиво произносит Самбурский, вздыхает и добавляет: – Но сегодня мы не будем с тобой о работе. Ты слаб, восстанавливайся.

– А о чем будем? – напрягаюсь я, но Самбурский удивляет.

– Я посчитал, тебе интересно узнать всю историю от начала и до конца.

– Про Георгия?

– Именно про него. Но если не хочешь, то сделаем вид, что я просто пришел сказать спасибо. И поверь, я выражу его не только вербально. Ты получишь всю сумму, указанную в контракте, со всеми форс-мажорами. Неважно, что мы его разорвали. Ты вернулся. И именно ты ее спас.

– Не стоит.

– Не отказывайся никогда от денег, особенно если честно их заслужил. А сейчас слушай и не раздражай меня упрямством.

Откидываюсь на подушки и прикрываю глаза, делая вид, будто устал, но, превозмогая слабость, готов слушать. На самом же деле меня волнует всего один вопрос.

– Как дела у Ники?

– У нее все хорошо, – сухо отзывается Самбурский, явно не желая продолжать тему.

– Она не пострадала?

– Нет. Ну так что, слушать будешь? – В голосе Самбурского раздражение, и я киваю, потому что и правда интересно.

– Ты оказался полностью прав. Ты единственный, кто его раскусил. Может, мы были не очень внимательными к мелочам, а его досье такое, что не прикопаешься. Может, он действительно так умен. Я сам его почти не знал. Ну учились в параллельных классах. Да, бизнес начали мутить в одно время, он прогорел и пропал, а я выплыл и пошел дальше, как дальше пошел Леньков, как пошел дальше Ширшов – отец Дашки. А Гриша… Гриша стерся из памяти. Про него и не вспоминали.

– Только ведь он не прогорел… он попал в аварию.

– Да никто не знает, что произошло, – отмахивается Валерий Иванович. – Он набрал долгов – это факт. Он сел за руль нетрезвым – это тоже факт. А было ли что-то еще, я не знаю. Я ему не помогал тогда разбиться, если ты об этом. Леньков – мог. Он старше меня лет на пять. У меня тогда у самого были, прости, хрен да кеды. У Ленькова было больше, но сейчас никто не скажет, как там все было на самом деле. Тогда, двадцать пять лет назад, в машине находилась его невеста. Девушка погибла, и он чуть умом не тронулся. Бросил учиться и загремел в армию. Она-то его и спасла. Он держался, грел в душе планы мести, но отслужил нормально. Так и не женился, вышел на военную пенсию. И вот тут начались проблемы. Ребята копнули – за ним целый шлейф из убийств девчонок. Может быть, он и в армии убивал себе тихонько, но не поймали его ни разу, и следов нет. А вот после… Работал в Волгограде полгода – три убийства. Потом исчез на год и появился уже с другой внешностью. Еще один город – еще три… И тогда он понял, что не сможет утолить эту жажду, пока не отомстит обидчикам. Ну и приехал сюда. Устроился телохранителем к Дине и начал убивать. Дочка Ленькова была первой. Может, случайно, может – нет. Ему казалось, что рано или поздно получится заглушить эту жажду убийства.

– Но если его невеста погибла, почему он стремился убить девушек? Ну нелогично же. Да еще так… с изыском. Нож и роза.

– А вот это ты спроси у его психиатра. Говорят, толковый мужик.

– Что будет с ним?

– С психиатром-то?

– Что будет с Георгием?

– Его будут судить. Если доживет до суда-то, – флегматично отзывается Самбурский. – Он уже немолод, а условия в тюрьме не сахарные, вся хронь обостряется. Он ранен. Жалко, Андрюха – стрелок херовый, с нескольких метров задел по касательной. Вот ты бы не промазал, – с тоской говорит Самбурский.

Я киваю. Точно бы не промазал. Там вообще непонятно, как можно промахнуться.

Но Самбурский продолжает:

– Добивать его, конечно, не стали. Ребята у меня молодые в охране, трепетные… А потом менты приехали, ты тут кровью истекал. Короче, не до этого. Но… Гриша – он ведь уважаемых людей обидел. Они не забудут.

– То есть уберут его все-таки?

– Осуждаешь?

– Да почему? – Я пожимаю плечами и тут же морщусь. – Он не должен выйти на свободу никогда. Иначе обязательно постарается закончить начатое.

– Вот и я о том, – крякает Самбурский. – Вот и я.

Прикрываю глаза и слушаю шаги Самбурского. У дверей тот замирает и говорит:

– Я отослал Нику на неделю в Париж. Почти силой. Она рвалась к тебе. Я соврал про реанимацию и про то, что к тебе не пускают. Обещал держать в курсе и обещал, что ты не сдохнешь. Она поверила. Моя дочь до сих пор считает, что я – господь бог и способен решить, кому жить на этом свете, а кому умирать.

– Спасибо. – Сглатываю, но понимаю, что благодарность искренняя. Я не хотел бы, чтобы Ника была со мной из жалости или из-за чувства долга.

– За что? – удивляется Самбурский.

– За то, что уговорили уехать. И за то, что не пустили ко мне.

– Я не знаю, что происходит между вами с Никой, но я не хочу видеть тебя рядом с ней. Прости за откровенность.

– Знакомые чувства, – слабо усмехаюсь я и снова смотрю на Валерия Ивановича. – А самое главное, такие близкие. Я тоже не хочу видеть вас рядом с матерью.

Самбурский, кажется, даже немного бледнеет.

– Вы думали, это такая тайна, а я полный дебил и не догадаюсь? Так что мы с вами в очень похожей ситуации. Только вот я не приближусь больше к Нике. Я действительно исчезну и не буду с ней встречаться, потому что так правильно. Потому что не могу дать ей ничего. Ей будет лучше. А вот вы сделаете так же?

– А я могу дать, – отвечает Самбурский. – И, ко всему прочему, хочу.

– Деньги? – хмыкаю я.

– И их тоже. Но они не главное.

– А почему же вы против меня, раз деньги не главное?

– Потому, что Ника слишком много из-за тебя плачет. Ты когда-нибудь видел, чтобы твоя мать плакала из-за меня?

Вопрос риторический. Не видел. Она, наоборот, будто светится изнутри.

Самбурскому ответ не нужен, он разворачивается и направляется к выходу.

К чертям все. Я в любом случае все решил. Безусловно, деньги не главное, если про них не нужно думать нон-стопом каждый день. Вряд ли Ника хочет именно этого.

– Валерий Иванович, – тихо зову я, когда Самбурский практически закрывает дверь.

– Ну что?

– Ремонт.

– Что ремонт?

– Я не успел доделать матери ремонт и теперь не знаю, когда закончу. Пошлите, что ли, Андрея с Колей, все равно ни на что другое не годятся. А так, может, хоть обои не крест-накрест наклеят и мебель на место поставят.

– Уже.

– Что уже?

– Уже с ремонтом все решил.

– Спасибо.

– Да не благодари, не для тебя ж. Она и сама способна сказать спасибо.

Через два дня Самбурский звонит и предлагает работу в его фирме. Это выглядит, как попытка наладить отношения. Типа если моя дочь к тебе все же вернется, то пусть ей хотя бы будет что жрать. Хороший оклад, несложные обязанности. Ответственность большая, но она скорее моральная.

Я отказываюсь. Хочу просто поставить точку. Я не буду искать Нику. Как и она меня, когда вернется из своей Франции и как следует обдумает случившееся. Зависеть от кого-то сложно, и я не хочу вступать на этот скользкий путь.

Самбурский матерится, а на следующий день прямо перед выпиской в больницу заглядывает Андрей, который просто передает визитку. Сначала я хочу ее выкинуть, но потом, подумав, все же сую в карман. Пусть и понимая, что не буду ее использовать.

Ника

Я прилетаю из Парижа ночью, врываюсь домой и, едва переодевшись, мчусь в больницу. У приемного покоя я уже в восемь утра, даже чуть раньше. Знаю, что в такое время в палату не пускают, часы посещения начинаются позже. Но готова заплатить сколько угодно, лишь бы увидеть его.

Я не знаю, как у отца это получилось. Как он убедил меня в том, что я могу – даже более того, должна! – уехать, чтобы восстановиться. Я опомниться не успела, как оказалась в салоне самолета, еще не в силах переварить случившееся, и летела в спа-отель, где мне должны были помочь прийти в себя.

Почему ни отец, ни эти врачи не понимали: чтобы прийти в себя, мне нужно одно – Марк. Знать, что с ним все хорошо. Знать, что он жив и все еще хочет меня. Я написала ему тысячу эсэмэс, пыталась дозвониться, но так и не смогла.

– Ну, милая, – говорит папа по телефону. – В реанимации ты лежишь голый под простынкой, чтобы в случае чего было удобнее ехать в морг. Там не до телефонов и соцсетей. Переведут в обычную палату, и все будет хорошо.

Я ему верила, верила даже по дороге в больницу. Поэтому, когда в приемном покое перепроверяют списки больных несколько раз и говорят: «А он еще вчера выписался», пол уходит у меня из-под ног.

Выписался – это, конечно, не умер. Но блин! Почему мне врали?! Почему врал папа, почему не брал трубку Марк? Да что с ними такое?!

Я настолько зла, что гоню как сумасшедшая. Я готова разнести все к чертям. Знаю, что папы дома нет, поэтому еду к нему в офис. Устраиваю безобразный скандал в приемной и врываюсь прямо посередине совещания. Такого я себе никогда не позволяла, но и он перешел все границы.

– Ника… – удивляется он. – Я думал, ты спишь?

– Дай. Его. Адрес! – чеканю я, наплевав на десяток солидных мужиков, которые ошалело смотрят на меня.

– Я освобожусь через полчаса, мы выпьем кофе и поговорим. Хорошо? – Папа пытается перевести разговор в цивилизованное русло и сделать вид, будто все идет по плану.

Но я уже завелась, и остановить меня может только еще один Георгий с ножом. И то не факт.

– Нет. Я не хочу говорить! Дай мне адрес, или я разнесу тут все к чертям!

– Дам. Полчаса. Хорошо? Дай мне полчаса.

– У тебя была неделя! – выплевываю я, но послушно выхожу в приемную, где плюхаюсь на диван и закрываю лицо руками.

На миг становится страшно, что Марк совсем от меня сбежал и найти его не выйдет, но потом я успокаиваю себя. Как бы хорошо он ни прятался, после моей истерики папа мне найдет все что угодно. Даже если найти нереально.

Папа в кои-то веки пунктуален. Он выходит ровно через полчаса и манит меня за собой в кабинет. Понимает, что скандалить со мной на глазах у всех сотрудников чревато.

– Зачем ты мне врал?! – возмущаюсь я.

– Чтобы ты успокоилась и пришла в себя, – спокойно и, кажется, не испытывая угрызений совести, отвечает он.

– Не понимаю.

– Он тебя спас, эмоции, адреналин. Понятно, что ты хотела выразить благодарность…

– Хрень! – припечатываю я. – Он мне нужен, дай мне его адрес. И совершенно неважно, спас он меня или нет. Пока я ехала в этой долбаной машине с похорон Дины, когда еще не подозревала ничего, хотела позвонить ему. Потому что мне без него плохо! Но не успела, телефон был уже у этого…

– Ник… – Папа сглатывает. Видимо, вспоминает произошедшее и начинает мучиться угрызениями совести.

Нечасто такое с ним бывает, но мне не жалко. Он поступает, как последняя скотина.

– Что ты мне хочешь сказать? То, что он мне неровня? – кричу я, наплевав на то, что нас могут слышать. – То, что не сможет меня обеспечить?

– Мне насрать, – отзывается Самбурский. – Я что, вас не прокормлю, что ли? Деньги есть, работы вагон. Кто мешает-то? Посильный вклад в работу предприятия – и все. Это неважно.

– Что?

– Мне насрать, сможет Марк тебя обеспечить или нет, лишь бы любил.

– Не понимаю…

– Ник, ему не насрать, – признается Самбурский. – Это он просил не пускать тебя и не говорить… Точнее, я действительно считал, что тебе лучше уехать и прийти в себя, пока его тут латают. За это время ты подумаешь, что к чему. Он тоже…

– И получается… – Злость вспыхивает с новой силой, но уже не на отца. – Я надумала приехать, я помнила о нем каждый миг, а он вырубил телефон и попросил тебя мне врать?

Папа неопределенно дергает плечом.

– Да вы охренели оба! – потрясенно отзываюсь я. – Дай мне его адрес.

– Ник…

– Дай! – упираюсь я. – Мне наплевать, что он там себе возомнил. Мне все равно на тараканов в его башке…

– Это сейчас. Ему сложно будет жить и понимать, что содержит тебя не он.

– Папа, взгляни на меня! Ты мне всегда что говорил?

Сначала он смотрит на меня недоуменно, а потом кивает и послушно повторяет слова из детства. Мне сейчас важно их услышать и хотя бы немного в них поверить, иначе я просто рассыплюсь на кусочки, которые будет невозможно собрать воедино.

– Ты достанешь мертвого, Ника, и всегда добиваешься своего, так или иначе.

– Вот именно, папа. Не забывай это. Дай его адрес, а уж дальше я как-нибудь разберусь сама. Я переезжаю к Марку.

– Тебе там не понравится.

– Он живет с мамой?

– Нет. – Отец морщится.

– Значит, понравится.

– А если он тебя прогонит?

– Ты сам себе веришь? – фыркаю я.

Когда он качает головой и пишет на листочке адрес, я триумфально улыбаюсь и ухожу.

Марк

– Ты даже не пригласишь меня войти? – Она стоит за порогом, такая потерянная и в то же время желанная. Неуместная в обычном подъезде обычной многоэтажки. На ней легкий сарафан, под которым явно нет лифчика, и шпильки, которые к нему совсем не подходят, но заводят с полоборота.

Прогонять ее не хочется. Вот просто не хочется. Не тогда, когда она пришла сама. А Ника, кажется, ждет именно этого и боится. Отчетливо вижу в ее небесно-голубых глазах страх и надежду, поэтому закусываю губу и кивком приглашаю войти.

Отворачиваюсь и иду в комнату, стараясь не думать о том, следует ли за мной Ника. Отвлекает тихий шорох. Поворачиваюсь и замираю с открытым ртом. Потому что хищные шпильки были совсем не к воздушному сарафану, а к микроскопическим трусикам. И кроме них и туфель, на Нике ничего нет.

– Ты думаешь, я пришла поговорить? – усмехается она, поймав мой ошалевший взгляд. – Не-а, я пришла, чтобы остаться. И мне наплевать на твои аргументы.

– У тебя нет ничего, кроме трусов… – хрипло выдыхаю я, не в силах отвести взгляд от гибкого загорелого тела, от коричневых сосков и бесконечных ног.

– Ошибаешься. – Она делает шаг навстречу и заставляет отступить к стене. – У меня в машине чемодан с одеждой.

– Ник… – начинаю я. – Это не лучшая…

Хочу сказать, что это глупо, что она не сможет жить со мной тут, в таких условиях, но девушка подносит палец к моим губам и говорит:

– Тс-с-с.

А в это время другая рука уже тянет вниз резинку домашних спортивных штанов. Сразу вместе с трусами. Охренеть! Это единственная связная мысль в голове, потому что желание вспыхивает мгновенно, и оно такое сильное, что мозг отказывается функционировать. После Ники у меня никого не было. А это просто охренеть как долго.

Вид почти обнаженной блондинки на каблуках, которая опускается передо мной на колени, просто сносит крышу.

Я слишком хорошо помню, что прогнал ее в прошлый раз, и понимаю, что не готов повторить этот подвиг снова. Она пришла ко мне сама, а выгнать ее сейчас нет сил. И говорить тоже. Не тогда, когда ее ладони ложатся на член, а голубые глаза смотрят с восторгом и надеждой.

– Ты ведь понимаешь, что не можешь меня выставить? – шепчет она и скользит ладонями вверх по стволу, чтобы сжать пальцами под головкой.

– Не могу… – Смотрю на нее, на ее медленно двигающиеся руки, и понимаю, что не в состоянии это контролировать.

– Это хорошо. – Она торжествующе улыбается. – Потому что ты мой.

Ника наклоняется, медленно проводит языком по уздечке, и снова смотрит. А когда через мои сжатые зубы вырывается мат, смеется и говорит:

– Я тоже очень скучала, но… – Острый ноготок легонько проводит по всей длине члена. – Я девочка неопытная, ты ведь подскажешь мне, как надо? – шепчет она и смотрит на член с таким восторгом, который я видел только в ее глазах.

От одной интонации, только от этих слов хочется кончить.

– Бля, Ника… – выдыхаю я и кладу руку ей на затылок, запутываясь пальцами в длинных шелковистых волосах.

Давление получается непроизвольным, как и толчок бедер в сторону ее рта. Это так же естественно, как дышать. Ника послушно наклоняет голову ниже, до тех пор, пока ее дыхание не начинает щекотать головку члена.

– Чего ты хочешь, Марк? – шепчет она, касаясь мягкими губами напряженного, готового взорваться ствола.

И я хрипло выдыхаю:

– Господи, да возьми же его, наконец, в рот, а то я сдохну!

В ответ раздается тихий смех, и пухлые губы медленно обхватывают головку члена и двигаются вниз. Я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не надавить на затылок сильнее, сжимаю зубы и шумно выдыхаю, когда Ника влажно ведет губами вверх и на секунду отпускает член изо рта, чтобы отдышаться и повторить движение снова. Уже смелее, глубже и увереннее.

– Твою ж мать…

Бормочу что-то бессвязное, стараясь не стискивать волосы на ее затылке, когда Ника облизывает меня, как эскимо на палочке. Проводит языком по вздувшимся венам и скользит по влажному члену руками следом за губами, сжимает у головки, вдыхает и погружается снова. А потом начинает сосать. Так горячо, плотно и влажно… создавая долбаный вакуум… заставляя буквально хрипеть от неконтролируемого желания и двигаться бедрами ей навстречу. Рот Ники – врата рая. Горячие, тугие и влажные. В них хочется погружаться все сильнее и глубже, настойчивее толкаться бедрами.

Не в силах сдерживаться, давлю на затылок, притягивая к себе ее голову.

Тормоза отказывают совсем, и я погружаюсь глубже, до судорожного глотательного движения. И даже мысль о том, что, может быть, стоит дать ей отдышаться, неспособна заставить думать.

– Еще, – вырывается стон, когда Нике удается немного отстраниться и глотнуть воздуха.

И она послушно снова насаживается на член, творя языком нечто невообразимое.

Перед глазами фейерверки, и я сдавленно прошу:

– Тише… замри…

Но это служит сигналом, после которого горячие губы смыкаются под головкой и, напряженно сжимаясь, скользят вниз. Руками Ника ласкает поджимающиеся яйца, и становится понятно, что остановиться точно не выйдет. Не сейчас, когда она такая восхитительная.

Она работает ртом все быстрее, издавая такие восхитительно влажные звуки, что остатки контроля развеиваются. Я глубже толкаюсь в ее рот и хрипло шепчу: «Ника…» – пока кончаю тугими струями в ее рот. Она послушно сглатывает до последней капли и только потом с довольной улыбкой отстраняется. Я же могу только тяжело дышать, опираясь спиной на стену.

– А вот теперь можно и поговорить, – довольно заявляет она.

Но я делаю шаг вперед, подтягиваю штаны и подхватываю ее на руки.

– Куда ты меня несешь? – уточняет Ника, нахмурив брови.

– Моя очередь, – говорю я и наслаждаюсь тем, как потемнели ее глаза и моментально напряглись соски.

Ника

– Моя очередь, – говорит он, и я вспыхиваю как свечка.

Секунду назад, когда стояла перед ним на коленях, не испытывала ни малейшего смущения. А когда он укладывает меня на диван прямо в туфлях и плавно разводит ноги в стороны, готова умереть со стыда.

Я до сих пор не верю, что решилась к нему прийти. И в то, что он меня не прогнал, ну и, по всей вероятности, не прогонит. Об этом говорит его хищная улыбка, когда он одним движением срывает с меня трусики. Лучше ему не знать, сколько я на них потратила.

– Я скучал, – признается Марк и нежно сверху вниз проводит большим пальцем по моим влажным складочкам.

Я выгибаюсь и тихо шепчу сквозь стон:

– Я тоже.

Он не спешит, медленно массирует подушечкой пальца клитор, а я не могу даже связно мыслить, потому что это просто взрыв, фейерверк перед глазами. Кажется, я давно стала зависимой от его пальцев. Я так думаю, пока не ощущаю в себе его язык.

Марк нежно втягивает губами клитор, и меня буквально подкидывает на диване от наслаждения. Но ему этого мало, и он вводит в меня палец. Это так умопомрачительно сладко, что происходящее кажется сном. Его язык вырисовывает восьмерки, а палец двигается во мне в своем ритме, заставляя взлетать на новые вершины блаженства. Это так упоительно хорошо, что я невольно притягиваю его голову ближе, чувствую на себе его язык, его губы и пальцы и перестаю вообще понимать, где нахожусь.

Меня штормит и качает от влажного ощущения языка между моих ног. Он то ударяет сильнее, то ускоряет, то замедляет темп, а я не могу соображать. Дрожу всем телом и чувствую, что улетаю в какой-то долбаный космос. Мне на секунду жаль, что я летаю без него. А потом становится все равно, так как меня сметает наслаждение – такое яркое и сильное, что кружится голова.

– Марк… – шепчу я, выгибаюсь и содрогаюсь снова, потому что его губы все еще на мне, потому что мне так хорошо, что не хочется, чтобы это состояние заканчивалось.

Когда я расслабленно замираю в его объятиях, он еще раз нежно проводит языком снизу вверх, заставив меня вздрогнуть, и поднимается выше, стискивая в объятиях.

– А вот теперь можем поговорить, – предлагает Марк и получает недовольный взгляд.

– Нет. Не хочу говорить. У тебя есть бухло? Впрочем… – Я морщу нос. – К черту твое бухло, у меня есть свое в машине. Принеси, а? Ключи в сумочке. И захвати мой чемодан.

Марк смотрит долго. Закусив губу, жду его ответа, стараясь демонстрировать уверенность, которой нет. Но потом он поднимается, берет с пола спортивные штаны, и я вижу: он сдался.

– Ты ведь потом пожалеешь, Ника.

– Может быть. – Зачем спорить с человеком, уверенным в своей правоте. – Только вот сейчас я жалею о потерянном времени. Каждый день, проведенный без тебя, я жалела об этом. Скажи, неужели ты не вспоминал меня?

– Всегда… – Он сглатывает, и на сердце разливается тепло.

– Так давай будем вместе, пока мы оба хотим этого до звезд перед глазами.

– А если это путь в никуда?

– Понимаешь… не знаю, как ты… но я уже нигде. Если тебя нет рядом, я не живу, просто существую. Я люблю тебя, Марк, очень сильно.

– И я люблю тебя, Ника, – с тихим выдохом признается он. – Но мне будет чертовски сложно сделать тебя счастливой.

– Ну две минуты назад получилось же.

Он улыбается и качает головой, показывая, что имел в виду совсем не это. Но, к счастью, молчит и идет в машину за шампанским и вещами. А я лежу и глупо улыбаюсь, потому что все и всегда бывает так, как хочу я.

И Марк еще не в курсе, что я прекрасно знаю, как сделать нас счастливыми. Даже если он какое-то время будет сопротивляться.

– И кстати… – Я прикусываю губу и потягиваюсь, разглядывая вернувшегося Марка. Он уже кинул вещи в прихожей и теперь возится с шампанским. – Помнишь тот наш секс, когда ты ушел? Я должна тебе кое-что сказать.

– Ник… – Марк сжимает зубы и качает головой.

– Тс-с… – одергиваю его, пока не начал оправдываться. – Я хочу повторить… – признаюсь и ловлю в глазах жадный блеск.

– Ни-ик, – тянет он не то потрясенно, не то восхищенно.

– Ну а что? Мне понравилось.

Марк.

Неделю спустя

– Марк, какого хрена-то? – возмущается Самбурский, раздраженно разглядывая меня.

Я занимаю всю прихожую и не даю работникам совершить акт вандализма, а именно – втащить новый кухонный гарнитур.

– Ты, сука, у нас гордый, и тебе не нужны мои деньги. Ника – отважная жена декабриста, и ей не нужны мои деньги. А я всю жизнь ради них вкалывал. Твоей матери тоже не нужны мои деньги, видимо из семейной солидарности. Мне-то они нахера? Я один, как дебил, слоняюсь в своем особняке. Я зарываюсь на работе, потому что вокруг меня идиоты. А единственный человек, которого я хочу видеть начальником охраны (потому что тупо доверяю и знаю, что он не воткнет мне нож в спину), не идет на эту должность, ибо у него гордость. Он живет с моей дочерью в старой хрущевке с мебелью, которую покупали еще мы с твоим отцом, и не дает мне поставить тут долбаный кухонный гарнитур. Вот скажи, кому от этого хорошо? Нике, что ли?

– Я могу ее отпустить.

– Ты – дебил, – снова начинает Самбурский, и на лестничной площадке уже собираются местные, крайне любопытные бабульки. – Оттолкнешь Нику – будет плохо ей, будет плохо тебе, будет плохо мне, ибо страдающая дочь – это пипец как тяжело. Сейчас ситуация тоже не огонь. Марк, ну вот засунь в жопу свою гордость. И подумай головой. Я наработался за свою жизнь и устал. Мне все равно придется отойти от дел. Хорошо – не сейчас, не через год или два, а через десять лет. Я, блядь, пожить хочу. С внуками ездить отдыхать в Италию или Грецию. При этом хочу знать, что мой бизнес в надежных руках. А Ника не примет, потому что у вас совместная гордость. Я не против вас. Я не против ваших отношений, блин, я даже гордость уважаю! Но не тогда, когда она вредит всем. Не хотите жить со мной – ок, я уеду в квартиру. Мне этот дом в хер не встучался. Не хотите жить в особняке – я его продам. А деньги? Куда я деньги дену? Положу на счет? И когда сдохну, может быть, вы ими воспользуетесь, а до этого будете жить в нищете и благородстве? Зачем?

– Не знаю.

Я прислоняюсь к стене и прикрываю глаза.

– Пойми, это не подачка тебе и ей. Это разумное распределение ролей. Да, я работал на бабло, а ты служил. Да, мне сорок семь, а тебе двадцать пять. Тебе не поздно начать зарабатывать. Можно, конечно, с нуля… Но, блин, зачем?

Ответа на этот вопрос у меня нет, но есть мерзкое ощущение, что в борьбе с потенциальным тестем я проиграл.

– Я подумаю…

– Ну а гарнитур? – тут же наступает Самбурский. – Мы его тут поставим. Хорошо?

Качаю головой, вздыхаю и ухожу, понимая, что сопротивление бесполезно. Я проиграл. Хотя бы потому, что, спускаясь вниз, сажусь в машину Ники. Точнее, в ту машину, на которой я ездил, пока охранял Нику. Ту, которую Самбурский купил для меня, когда я только устроился на работу.

Сегодня с утра я отвез Нику на практику или защиту чего-то за чем-то, короче, в университет. Я не вникал. В любом случае – машина Самбурского.

Сама Ника доехала на ней исключительно досюда, сказала, что неудобно, и решила пригнать свою. Точнее, попросила Андрея. Эту, естественно, назад отгонять никто не стал. Сегодня Ника попросила отвезти ее в универ, так как с утра шел дождик и плохая видимость.

Мне не жалко. Все равно я пока на больничном. И сейчас я еду забирать ее на машине, которая стоит, как два моих годовых заработка. Хорошо, не тех, которые оплатил Самбурский с учетом ранения, но все же.

В салоне «крузака» визитки, в том числе и от Самбурского. С работой надо будет решать в ближайшее время. Самое отвратительное, что и тут, если подходить с холодной головой и здравым рассудком, становится ясно: самое выгодное предложение – у Самбурского. Не только по оплате, но и по характеру работы.

Но об этом можно подумать не сейчас. Две недели законного отдыха у меня осталось.

Паркуюсь возле университета и, созвонившись с Никой, иду ко входу. Немного раздражают взгляды – шрамы по-прежнему привлекают слишком много внимания. Но мне наплевать. Почти наплевать. Особенно когда с лестницы в мои объятия летит счастливая, пахнущая персиками Ника.

Ловлю ее за талию, целую и до сих пор не верю, что в нашей сказке о красавице и чудовище счастливый конец.

– Ника, ты что, совсем? Ты лижешься со своим охранником? – раздается презрительный вопль.

Напрягаюсь, так как узнаю голос. С головой накрывает бешенство, и я отстраняю девушку от себя. Ника растеряна, а вот Паша в окружении парочки друзей чувствует себя уверенно и поэтому ведет себя нагло.

Только вот не учитывает один момент.

Я больше не охранник, и у меня нет никаких инструкций по поводу того, как я должен себя вести. Поэтому нехорошо криво улыбаюсь, немного отодвигаю Нику и делаю кошачий плавный шаг вперед.

– Ну и что? – нагло смотрит Пашка. – Ты не можешь меня ударить. Иначе я тебя посажу.

– Уверен?

– Тебе не выдадут лицензию. Или что там вам дают, чтобы вы могли нас охранять?

– Представления не имею, – пожимаю плечами. – У меня ничего нет. И я не на работе.

Удар получается четкий и короткий. Пашка сразу же летит на землю. Его друзья кидаются на помощь, но добегает только один, так как второй трусливо отскакивает в сторону, а оставшийся тоже получает по роже. Смелым быть не всегда выгодно, иногда лучше просто умным.

– Ника, я твоему папочке все расскажу, он тебя уроет! – вопит Пашка тонким противным голосом.

– Ее папочка все знает, – припечатываю я и снова бью. На секунду отворачиваюсь и уточняю у ползающего тут же дружка: – Тебе добавить?

Тот мычит и пытается убраться с линии удара. Я в азарте весь подбираюсь, понимая, что впервые за долгое время действительно получаю удовольствие от происходящего.

От Пашиной машины, неловко путаясь в костюмах, бегут два охранника. По ним видно: время, проведенное в зале, не пошло на пользу. Мышцы надулись, и мужики напоминают человека-зефира из старого фильма.

Первого я вырубаю ударом в солнечное сплетение, а со вторым хочу покрасоваться перед Никой. Да и народу собралось немало. Поэтому прыгаю «вертушку». Ударяю сначала одной ногой в подбородок, догоняю другой и под оглушительный свист толпы приземляюсь прямо рядом с Пашкой, который так и не отскреб себя от асфальта.

Наклоняюсь к нему и говорю так, чтобы услышала и толпа любопытных:

– Знаешь, ты настолько жалок, что я даже готов с тобой поработать. А… прости, ты же вместе с твоим папочкой ничего из себя не представляешь. Прежде чем нанимать себе в охрану эскортников (потому что ни на что другое твои ребята просто не годятся), отправляй их ко мне на тест-драйв.

Я разгибаюсь, кидаю на живот парня свою визитку и, приобняв сияющую Нику за талию, увлекаю ее за собой к машине. За спиной – потрясенное молчание. Даже Пашкины охранники не спешат кидаться за нами следом. Только запоздало бегут люди в форме со стороны университета.

Но они самое интересное уже пропустили, поэтому мы с Никой садимся в машину и уезжаем.

– Я хочу есть, – страдальчески заявляет она и надувает губы. Про драку молчит, но ее глаза сияют. Сразу понятно: зрелище ей понравилось.

– У меня есть предложение получше, – улыбаюсь я.

– Какое?

– Поехали к морю…

– На городской пляж не хочу, – тут же говорит она. – Там много народа, грязь и шум.

– А я не про городской пляж. Не хочешь повторить наш отдых на краю света?

– Хочу! – Ее глаза зажигаются. – Только надо заехать к папе за ключами, «Хайлюксом» и купальником.

– А без папы нельзя? – страдальчески уточняю я.

– Можно, конечно. – Ника философски пожимает плечами. – Ты и на этой машине проедешь. А в дом влезем через окно…

В целом меня устраивает и то и другое, но потом Ника припечатывает:

– Ну а купаться я могу и голышом. А что? – возмущается она, поймав мой злой взгляд. – Сам посуди: народа мало, я не отличаюсь скромностью, фигура у меня красивая…

– Я против.

– Ну вот я и говорю, заедем к папе. Чайку попьем, опять же. А потом сразу на дачу. У тебя ведь эта неделя свободна?

– У меня свободных две недели.

– Вот и прекрасно! – счастливо улыбается она. – Это будет наш медовый… – Ника хмурится и напрягается, а потом поворачивается и беззаботно, так что теплеет на душе, спрашивает: – Марк, а ты возьмешь меня замуж?

– А ты пойдешь? – спрашиваю я слишком серьезно. Я не решался задать этот вопрос. Звать ее замуж кажется не совсем честным.

– Конечно, – не сомневаясь, отзывается Ника. Ее саму, похоже, вообще ничего не волнует.

– Только папе ничего не скажем, хорошо?

– Нельзя не сказать папе, что я вышла замуж.

– Мы скажем, что вышла уже… Я не переживу свадьбу, если ее будет организовывать твой папа. Я кухонный гарнитур-то, который он притащил сегодня, еле пережил.

– О, у нас новая кухня? – как-то слишком радостно отзывается Ника, но, поймав мой взгляд, делает строгое лицо и меняет тему: – Такую свадьбу, пожалуй, даже я не переживу. Решено! Приедем с дачи, подадим заявление и распишемся в шортах.

– А ты будешь довольна? Прическа, платье и прочее? Разве не об этом мечтают все девчонки?

– Марк, посмотри на меня. У меня что, платьев не было или причесок? Мне нужен ты – и все. Я люблю тебя.

– И я тоже люблю…

Я уже год работаю на Самбурского. По одной простой причине: есть люди, которым проще дать, чем объяснить, почему нет. После новой кухни, ремонта в квартире, нового внедорожника, который «ну возьмите, все равно же не нужен» появился в нашей с Никой жизни дом. Та самая дача, потому что «вы там бываете чаще, а у меня все равно воспоминания не очень». «Заберите или продам».

Такой шантаж стал частым.

И в определенный момент я понял, что, если хотя бы буду работать под руководством отца Ники, все эти подарки, от которых невозможно спрятаться, будут восприниматься проще. К тому же, начав работать, я реально понял то, что нужен. Я нужен Самбурскому. Действительно, неразумно ставить чужого человека прикрывать свою жопу и жопу семьи.

Наверное, несмотря на сложность ситуации и периодами болезненно просыпающуюся гордость, за этот год я начал понимать, как много значит семья. Начал осознавать, что некоторые должности действительно должны доставаться именно так – своим. Иначе нельзя, иначе очень опасно.

Я так и не привык к тому, что меня содержит отец жены. Но Самбурский не зря заработал свои миллионы. Он обладает не поддающейся описанию хитрожопостью и упрямством носорога.

А еще год назад мы поняли, что Ника ждет ребенка. Конечно, от Самбурского это скрывали до последнего, но после того как он узнал, наша жизнь превратилась в заваленный розовой фигней ад. Тогда будущий счастливый дедушка начал тратить деньги под предлогом «ну это ж внученьке». А то, что на момент покупки очередного внедорожника внученьке сидеть у мамы в животе было еще три месяца, волновало, похоже, только меня.

Сейчас я стою на веранде трехэтажного коттеджа, который Самбурский купил «нет-нет, не вам, вы самостоятельные, но внученьке…», а счастливый дедушка с розовой коляской нарезает третий круг между посаженными в кадушках пальмами.

Наблюдаю за этим и размышляю: вот как так-то? Мало того что тесть не дает спокойно жить, так еще сегодня приезжает мать. Я предпочитаю не думать о том, что они вместе и, похоже, счастливы. И тут старый хрен влез и все испохабил.

– Злишься? – Ника подходит ко мне и обнимает сзади за плечи. Она умудряется чувствовать мое настроение моментально.

– Думаю, как докатился до жизни такой?

– А что жизнь? – удивляется она и подлезает под руку. – Плохая, что ли? У тебя есть я, дочка…

– Папо… – бурчу себе под нос.

– Ну-у, папо и мамо – это бонус к нашему счастью.

– Ты же знаешь, что мне не нравится чувствовать себя…

– Ой, да перестань! Ты открыл свою охранную фирму, и она скоро начнет приносить доход. А папе ты просто помогаешь.

– Ага, – хмыкаю я. – И этот дом он подарил внучке.

– Да. – Ника серьезно кивает. – А у тебя есть я, и больше тебе ничего не нужно.

– Ну почему же? – Я хитро улыбаюсь и привлекаю ее к себе. – Нужно. Сына.

– Че, прямо сейчас? – удивляется Ника.

– А почему бы и нет? – довольно щурюсь я, закидываю ее на плечо и тащу в спальню.