Дождь хлестал по плечам тугими холодными струями — настоящий июньский ливень. Как же ты не вовремя, твою мать…

Мы стояли набыченные, сжимая в руках штурмовые лестницы, и угрюмо смотрели на городские стены Меонкура. За дождевой завесой они выглядели расплывчато. В высоту метров пять с парапетом, а перед ними широкий ров, заполненный отхожими стоками этого поганого городишки. Им, сукам, сказали: откройте ворота и ничего не будет. Не открыли.

Ладно, откроем сами.

По словам Вассера, глубина рва должна быть по грудь, дно обильно засеяно «чесноком». Не знаю, кто там это дно прощупывал, может, оно чистое, как пляж на Лазурном берегу, но перед выходом из лагеря я приказал своим подвязать к подошвам толстые дощечки. Чем чёрт не шутит, вдруг Вассер прав, и тогда дерево сбережёт ноги от проколов, да и передвигаться по вязкой и скользкой от дождя земле будет проще. Главное, добраться до стен, установить лестницы и подняться на боевой ход. Защитников много, но в основном это горожане. Банальные, мать их, горожане! Не стану утверждать, что они не знают, с какой стороны браться за копьё, но всё равно — это долбаные косорукие горожане, привыкшие сидеть возле тёплого камина и не привыкшие смотреть в глаза противнику. Справимся. Вопрос: какой ценой?

— Боже, хватит ссать на нас, лучше выплесни пару бочек красного… — сплёвывая воду, прохрипел Буланже.

— Скоро будет тебе красное, — сипло выдавил Хруст.

Из моей роты только Рене Хрустящая корочка и ещё полдюжины бойцов имели опыт штурма крепостных стен, остальные, в том числе и я, сегодня сделаем это впервые. Вчера вечером, когда от дю Валя пришёл приказ, что на рассвете мы пойдём на штурм стены слева от барбакана, я сначала выругался, а потом усадил роту в кружок и заставил Хруста рассказать, что это за хрень такая и как не сдохнуть во время атаки. Он рассказал с подробностями и с унылой улыбочкой, явно намекая, что завтра ничего хорошего нас не ожидает. После такого рассказа половина роты, а может и больше, пожалели, что связали жизнь с наёмничеством. Пришлось рявкнуть на поникшую братву и пообещать лично отыметь каждого, кто пойдёт в бой с расстроенным выражением лица.

Из обоза приволокли четыре лестницы и два больших переносных щита — мантелеты. Вассер указал на них пальцем и глумливо хихикнул: пользуйтесь. Я осмотрел полученный инвентарь на предмет его прочности, и заставил роту сделать тоже самое. Бойцы должны убедиться, что лестницы крепкие и не развалятся под их весом. Убедились. Перешли к мантелетам. На вид обычный осадный щит — деревянный каркас, обвитый ивовыми прутьями, по бокам жердины, позволяющие перетаскивать конструкцию с места на место. Защита откровенно слабая, сработана в спешке, поэтому я велел Щенку и брату Стефану пробежаться по лагерю и добыть несколько бычьих шкур, чтобы прикрыть щиты и сделать их более ударостойкими. Потом занялись учебным процессом. Хватали мантелеты и под их прикрытием продвигались к воображаемому рву. Дальше бойцы в обнимку с лестницами шли на штурм стен, арбалетчики прикрывали. Когда Щенок с братом Стефаном принесли шкуры, я отправил обоих к маркитанту за дополнительным запасом болтов. Деньги выданные дю Валем заканчивались, но арбалетные болты — это тот случай, когда экономить нельзя, иначе деньги вообще не понадобятся.

В процессе тренировки определили, кто где стоит, кто идёт первым, кто замыкает, кто перетаскивает щиты. На каждую лестницу распределили по восемь бойцов. Мало, но куда деваться. Я принял на себя правый фланг и место в передней шеренге, значит, мне устанавливать лестницу перед стеной и мне же подниматься первым. Чучельник ткнул пальцем в себя, потом в лестницу слева. Я показал ему кулак и на щиты. Кто будет командовать арбалетчиками? Прикрытие требуется плотное, такое, чтоб ни одна вражеская физиономия не возникла меж зубцов парапета безнаказанно. Чучельнику моё решение не понравилось, но он понял и послушно кивнул.

Лишние потери ни к чему, поэтому тренировались мы до глубокой ночи уже при свете костров. Весь лагерь хлестал пиво, жрал мясо и ржал над нами! Под ноги летели камни, кости, плевки, едкие словечки. Я приказал не обращать внимания на оскорбления, считая их дополнительным уровнем сложности.

Подъехал дю Валь, несколько минут смотрел на наши потуги, потом развернул коня и скрылся в темноте.

А утром начался дождь. Из лагеря мы вышли мокрые и злые. Выстроились колонной. Впереди мантелеты, за ними арбалетчики, в десяти шагах позади пехота с лестницами. Прогудел рог, взметнулись знамёна. Я перекрестился и кивнул: пошли!

Наступали тремя колоннами. План штурма выглядел просто: две весьма немногочисленные роты наёмников, моя и капитана Эпизона, поднимаются на стены по обе стороны от барбакана и пытаются опустить подъёмный мост. Если получится, тогда центральная колонна из сапёров и баннера[1] дю Валя сносит ворота, врывается в город и начинает зачистку. Позади стояли в резерве три сотни жандармов[2], готовые идти на помощь туда, где обозначиться прорыв.

Нормально. Осталось добраться до стен и сделать всё так, как придумали отцы-командиры.

В мантелеты ударили первые стрелы. Звук неприятный, чпокающий. Кто-то дриснул с натуги, разбавляя свежий утренний воздух унылым запахом страха. Но плевать, пусть боятся. Пусть обдрищутся все, главное, чтоб не останавливались.

Не доходя тридцати шагов до рва, сбавили ход. Проступающие сквозь струи дождя стены выглядели поникшими, как и лица защитников. Это радовало — им тоже было страшно. Да ещё как! Они забрасывали нас стрелами вперемешку с болтами, а мы продолжали упрямо идти вперёд. На каждом пятом шаге я остервенело орал:

— Псы⁈

— Мы идём! — злобным хором отвечала рота в такт своих шагов.

— Псы⁈

— Всех порвём!

В голосах было больше трепета, чем отваги, но собственные вопли хоть как-то нас подбадривали.

Ударили арбалетчики Чучельника, рожи защитников мелькать перестали. Я поймал взгляд Хруста и кивнул. Мы прибавили шаг, обгоняя мантелеты, и бегом бросились ко рву. Окунулись. Мать моя! Вода оказалась не только вонючей, но и холодной, холодней дождя. Буквально, ледяная! Уровень поднялся до пояса, до груди, до подбородка. Клацнули зубы. Под ногами кроме «чеснока» мешались коряги, камни, прочая хрень. Я зацепился за что-то носком сабатона, резко наклонился вперёд. В рот потекла гнилая жижа. Выплюнул, выругался. Боец слева ушёл под воду с головой. Сука, что ж ты маленький какой? Схватил его за ворот, приподнял, одновременно не забывая передвигать ногами. Шаг, два, три! Идём, бойцы, идём! До стены рукой подать. Ещё шаг, ещё. Пробулькал:

— Псы⁈

— Мы идём…

Впиваясь пальцами в оплывающую землю, выбрались на узкий клочок суши. Установили лестницы. Сверху свалилось бревно. Кто-то охнул, я ухватился за перекладину, сдёрнул с пояса клевец и полез, не отводя взгляда от парапета. Господи, сделай так, чтоб эти сверху больше не кидались. Ну пожалуйста, тебе жалко что ли? Чучельник, тварь ты поганая, у тебя болтов как грязи, стреляй!

Меж зубцов высунулась голова в шапели, увидела меня. Глаза выпучились, рот раззявился, издавая булькающий вопль:

— Ползут! Ползут! Кипяток…

Закончить фразу рот не успел. В него как пчела в дупло влетел болт, голова откинулась, разбрасывая жирные капли крови. Но положение это не спасло — сверху вниз ухнул поток кипятка. Жуть! Хотя Господь-таки услышал меня. Защитники не разобрались, куда лить воду и выплеснули её в соседний пролёт. Кого-то всё же зацепило. Заверещали ошпаренные голоса, а я мысленно перекрестился: слава богу не меня…

Однако не уверен, что им повезло больше. На следующем шаге я приподнялся над парапетом и увидел летевшее в лицо острие алебарды.

Млять!

Успел качнуться в сторону, ухватился за древко и используя его как дополнительную опору рывком втянул себя на парапет. Протиснулся меж зубцов, с силой ударил клювом по алебардисту. Удар пришёлся в плечо, пробил стёганку, вонзился в тело — не глубоко, но достаточно, чтоб побледнеть и взвыть от боли. Повернул рукоять, расширяя рану, и рванул клевец на себя. Одновременно пнул в грудь неудачника и спрыгнул на боевой ход. Крутанул головой. Справа-слева рожи горожан. Заорал, пуча глаза:

— Убью!

От меня шарахнулись.

Меж зубцами пролез следующий боец, чуть дальше ещё один. Из башни выходили облачённые в кольчуги люди. Похоже, городская стража. Эти будут покрепче, вытаращенными глазами их не напугать. Я перехватил клевец обеими руками, шагнул навстречу. Принял на рукоять рубящий удар, сделал подсечку и сабатоном припечатал по голове упавшего. Что-то хрустнуло, не уверен, что кость, возможно, смялась шапель, но и этого вполне достаточно для нейтрализации врага. Шагнул к следующему. Не долго раздумывая, сошёлся в плотную, вбил колено в пах. Слушать вопли не стал, столкнул крикуна с боевого хода, и…

…увидел направленный на меня арбалет!

Сука!

Метнулся влево, вправо. Что делать? Прыгать? Удар болта с трёх метров не выдержит ни одна бригантина! Господи, люблю тебя, помоги!

Рука с клевцом сама собой пошла вперёд, вспоминая преподанную Гуго науку. Клевец крутанулся и снизу клювом вонзился стрелку под подбородок. Остриё пробило гортань и вышло из носа. Рана не смертельная, но больнючая и кровавая, юшка полилась не хуже кипятка. Стрелок пошатнулся, выронил арбалет и начал падать. Я едва успел ухватить его за стёганку и выдернул клевец. Крикнул, глядя на тучи:

— Спасибо тебе, старый сержант, пригодились твои уроки!

Обернулся. Половина роты успела подняться на боевой ход, меж зубцов тискались новые. Защитников частью перебили, частью оттеснили к башне. Если снизу не ударят арбалетчики, то, считай, этот кусок стены мы взяли.

— Псы, слушай меня!.. Держим стену, не отступаем! Подбирайте щиты, алебарды! Хруст, возьми троих, прикрывай нам спину, остальные к барбакану!

Я первым бросился ко входу в воротную башню. Тяжёлая дощатая дверь была плотно закрыта, верёвочная ручка втянута внутрь. Присмотрелся к петлям… Да чтоб вас… петли внутри. Значит, только вырубать. Крикнул:

— У кого топоры…

К двери сунулись двое, принялись со всей дури бить топорами по доскам. Хрень полная! Боевой топор не рабочий, слишком уж лёгкий, а доски слишком крепкие, это всё равно что ладошкой по заднице.

— Капитан, тут брёвна!

— Где? Давай сюда!

Брёвна оказались слабоваты, метра два в длину, сантиметров пятнадцать в диаметре, самое то, чтобы взять вдвоём и сбросить вниз на штурмующих. Такими дверь не прошибить. Что делать?

Решение пришло быстро. Связали вместе три бревна, четверо подняли и ударили. Дверь всхлипнула, но устояла. Их бы не на руках, а на верёвках да чтоб замах побольше. Впрочем, на седьмом ударе дверь затрещала, доска по центру лопнула, остальные пошли трещинами. На девятом ударе дверь развалилась, только вертикальный брус остался висеть на покорёженных петлях.

Я первым влетел внутрь башни. Помещение не широкое, но длинное, в дальнем конце лебёдка. То, что нужно! Опустить мост — и работа выполнена. Перед лебёдкой изваянием застыл латник в полной экипировке: бригантина, набедренники, наручи. На голове салад с горжетом, забрало опущено. В руках полэкс.

Пройти мимо такого, не задев, не получится. Я попытался на ходу сообразить, что лучше использовать: меч, клевец? Меч слишком длинный, а места для манёвра ноль. Удобнее всего с алебардой, но отступать и посылать вперёд кого-то из своих алебардистов та ещё ситуация. Скажут потом, капитан-то наш ссыкло. Полез вперёд, дескать, самый смелый, а как столкнулся с реальным пацаном, сразу тыл показал. Так что придётся самому…

Приблизился и хмыкнул, пытаясь смутить противника:

— Хороший прикид. Ты же не против, если я заберу твои доспехи себе?

Три секунды латник переваривал моё заявление, потом запрокинул голову и захохотал. Я не стал ждать, когда он вволю насмеётся и от души с доворотом плеча и корпуса ударил молотом под основание шеи. Звякнул горжет, латника скрючило. Удар фатального ущерба не нанёс, но под горжетом заброневая защита слабее, поэтому боль отозвалась по всему телу. Он присел на колено… Плохой воин. Очень плохой. Кто ж так подставляется? Больно — терпи! Извивайся ужом, скрипи зубами, сделай два шага назад. Но садиться… Раз за разом я начал бить молотом по его плечу. Пальцы разжались, полэкс вывалился, латник запрокинулся на спину.

Я бросился к лебёдке. Сзади крикнули:

— Господин, добить?

— Нет, это пленный. Охрану к нему!

Схватился за рычаги лебёдки, навалился всем телом. На помощь подбежали ещё трое, потянули. Дерево скрипнуло, цепи напряглись и пошли, медленно сматываясь с коловорота. Мост начал плавно опускаться. Снаружи рявкнуло радостное:

— Во имя Лотарингии и Антуана де Водемона! Слава! Слава!

Под эти вопли колонна дю Валя двинулась на штурм.

Я выглянул в узкую бойницу. Впереди колонны толкали таран: толстое дерево на подставке с колёсами. Комлем оно было обращено к воротам, сверху прикрыто хлипкой двускатной крышей. В крыше необходимости не было, стрелков на барбакане мы выбили, а тех, что оставались по правую сторону, отвлекали на себя штурмы Эпизона. Их уже дважды сбрасывали со стены, и Эпизон, тощий как глиста бородатый мужик, матом подбадривал своих наёмников на третью попытку.

Суки, чего они копаются? Если бы капитан городского гарнизона был чуточку умнее, то давно бы сосредоточил все силы против барбакана и вышиб нас ко всем чертям. И время для этого у него ещё есть, ибо Эпизон до сих пор топчется у подножья стены, даже не вся рота через ров переправилась. Единственное, что нас спасает, — проклятый дождь. Он мешает не только нам, но и защитникам.

— Господин, — подал голос Хруст, — что прикажете делать дальше?

Удар тарана по воротам заставил меня вздрогнуть. Затрещало дерево, громыхнуло железо, тонкий почти писклявый голос с надрывом проорал:

— Откатывай!.. Откатывай назад, черти! Ещё!..

Скрип тросов, протяжное: э-э-ух! — и новый удар.

Посыпавшаяся сверху пыль припудрила лица. Я поймал взгляд Хруста:

— Дай знак Чучельнику, чтоб поднимался на стену.

— Да, господин.

Снова удар, на этот раз сильнее. Пол под ногами сдвинулся. То ли таран слишком мощный, то ли башня слишком хлипкая, в любом случае надо валить отсюда быстрее.

— Псы, идём на помощь роте Эпизона.

— А чё ему помогать, — проговорили от двери. — Мы своё сделали. Пускай он сам себе помогает.

— Кто там, мать его, такой говорливый? — я вытянул шею, выглядывая болтуна. — Своё мы сделаем, когда я скажу!

Спорить больше никто не осмелился, поэтому из башни вышли дружно: впереди я, слева Буланже, за спиной, если не ошибаюсь, сопел носом Чучельник. Эту часть стены защищала городская стража, поэтому пришлось давить всей силой. Каждый шаг брали кровью, и не только вражеской. Буланже схлопотал алебардой в ногу, его подхватили подмышки и уволокли в башню. Вставший на его место пёс принял в грудь стрелу. Стёганка частично погасила удар, но остриё всё же дотянулось до мяса. Пёс всхлипнул и повалился на боевой ход. Через него перешагнул Хруст, выставил щит. Я взмахнул клевцом, отбил летевший в голову тесак. Звякнула тетива, болт с хлюпающим звуком пробил лицо стражника.

Впереди на парапете появился наёмник с перекрещенными стрелами на сюрко — знак роты Эпизона. Взмахнул мечом, прыгнул в гущу свалки. За ним появился второй. Стража попятилась, кого-то сбросили на пристроенную к стене торговую лавку. Хлипкая крыша не выдержала упавшего тела, проломилась. Я заорал по привычке:

— Псы⁈

— Мы идём!

Этот клич наверняка станет притчей во языцех у местного населения, и мамы будут пугать им непослушных детей, ну а пока это пугало стражу. Они попятились, кто-то побежал, за ним ринулись остальные. Взобравшийся наконец-то на парапет Эпизон выкрикнул, размахивая мечом:

— Роте Эпизона слава! Мы взяли эту стену!

И плевать ему было, что вокруг стояли только мои бойцы.

Внизу тоже завопили «Славу», потому что ворота рухнули наконец под ударами тарана. В город хлынул поток закованных в железо людей и начал растекаться по узким улочкам.

Вот теперь наша работа закончилась. Я велел собирать трофеи. Щиты, тесаки, гамбезоны, более-менее крепкая обувь, одежда — в глазах обозных маркитантов всё имеет ценность. Лучше бы, конечно, порыскать по закромам городских хозяйств и мастерских ремесленников. Вон их сколько, только успевай двери вскрывать да мешки набивать. Однако дю Валь с утра предупредил, чтобы жителей зря не обижали и тем более не грабили, ибо все они подданные нового герцога Лотарингии Антуана де Водемона, а он обязался их холить и лелеять, ибо с кого как не с них ему собирать налоги. Ну а то, что они не открыли ворота, ещё не делает их преступниками. Им приказали, и тот, кто приказал, обязательно за это ответит.

Снизу крикнули:

— Сенеген!

Я высунулся меж зубцов. Возле тарана стоял Вассер.

— Чего тебе?

Экюйе ткнул пальцем в ворота.

— Охраняй.

— С хера ли баня сгорела? В смысле, почему я?

Он противно хихикнул:

— Кто из нас пёс? — и изобразил собачий лай. — Гав, гав. Вот поэтому и ты.

Спуститься бы да набить ему харю, но если он сказал, значит, это приказ дю Валя, а у меня в контракте чёрным по пергаменту написано, что все приказы выполнять безоговорочно, иначе виселица.

Сука! Охранять ворота задача, конечно, не сложная, но в то время, как все прочие будут хлестать по трактирам вино, мы будем торчать здесь. А ведь это мы опустили мост, и, стало быть, заслужили награду. Где справедливость? Одна радость: дождь кончился, не придётся мокнуть и дрожать от холода.

Я плюнул с досады. Эпизон захохотал:

— Не замёрзни тут, Сенеген.

— Да пошёл ты…

— Уже иду. Эй, ребята, кто первый заметит трактир, тому моя благодарность и целый су в награду! Шевелите ляжками, поспешим отпраздновать победу.

Эпизон ушёл, хорошо хоть не стал претендовать на трофеи с трупов стражников, впрочем, какие могут быть трофеи с десятка голодранцев. Единственная ценная добыча — тот латник из воротной башни. Я велел Хрусту вывести его на свет божий, и осмотрел внимательней. Доспехи на нём неплохие, особенно шлем. Настоящий салад с длинным назатыльником и коротким забралом, правда, без нашейника, из-за чего подбородок оставался открытым. Но, в принципе, нашейник можно заказать у оружейника, который за пару дней подгонит его под шлем. Наручи тоже хорошие, и набедренники, заберу их себе, а вот бригантина узковата в плечах. Я постучал по ней костяшкой пальца.

— Хруст.

— Да, господин?

— Мне кажется, эта штука тебе подойдёт.

— Мне тоже так кажется. Спасибо, господин. Прям как на меня ковали.

— Тогда забирай, остальное передашь брату Стефану. Пусть снесёт маркитантам, а выручку раздаст псам. Они заслужили небольшое поощрение.

Мои слова бойцы встретили радостным гулом, пожалуй, один лишь латник не был доволен приговором.

— Ты кто такой, чтоб распоряжаться мной?

— Моё имя — Вольгаст де Сенеген, и я пёс на службе святой инквизиции. Будешь хорошо себя вести, я, быть может, отпущу тебя за выкуп, а нет — сожгу как еретика и пособника дьявола во славу господа нашего и на потеху пьяной толпе. Как тебе выбор?

Город не походил на захваченный. Не было воплей, плача, трупов на улицах, безутешных вдов, поседевших родителей, осиротевших детей, и дымы пожаров не стелились над крышами. Всё мирно, гладко, даже тела защитников ворот по-тихому свезли куда-то за город, чтоб лишний раз не будоражить население, и прикопали без обрядов и почестей. Моя рота потеряла четырёх человек, двенадцать были ранены. Погибших похоронили вместе с проигравшими, ранеными занялась Сельма. Наши тыловики, брат келарь и Щенок, загрузили добычу в повозку и, погоняя мулов, отправились в войсковой обоз, всё ещё располагавшийся в старом лагере.

На третий день пришла бригада мастеровых, заменила ворота, проверила подъёмный механизм, распилила и порубила на дрова таран. К вечеру явились пятеро в обносках и наглым образом заявили, что они новая городская стража, и что де отныне им доверена почётная обязанность сторожить ворота, а мы можем отправляться в трактир к вину и девкам.

Я не стал размениваться по мелочам, и разом послал их в глубины кромешного ада. Может быть, по улицам и не бегают вооружённые люди, не таскают женщин за волосы, не вспарывают мужикам животы, но военного положения никто не отменял. И пусть припрётся хоть весь городской совет Меонкура или офис прево с бумагой за подписью императора Священной Римской империи — они для меня не указ. Единственный человек, который может освободить роту от постылого и постыдного сидения у ворот, это баннерет Ив дю Валь или его бледная копия экюйе Вассер.

Новая стража настаивать на своих правах не стала и с обиженными мордами удалилась прочь, а мы продолжили несение службы. Она пусть и постыдная, но денежная, ибо в город регулярно въезжали торговые караваны, с которых мы имели небольшую денежку. Брат келарь лично встречал каждого купчину, осматривал корзины, тюки, и в зависимости от ценности товара назначал пошлину. На четвёртый день службы он смотрел на меня победителем; подозреваю, что в его кубышке уже позвякивало серебра на десять-пятнадцать ливров. Если армия не тронется с места ещё недельку, то мы во многом удовлетворим свои меркантильные интересы.

Но счастье не может длиться вечно. На пятый день к воротам прибыл Вассер. Подозреваю, что его приезд был связан с жалобами городского прево, лишившегося львиной доли доходов от пошлин. Не вдаваясь в подробности, экюйе сообщил, что к полудню я должен прибыть в ратушу, и что рота может расслабится в ближайшем кабаке.

Что ж, вот и конец нашим нетрудовым доходам, зато псы получат возможность потратить премиальные и отдохнуть душой и телом, а то кто знает, когда подобный случай предоставится вновь. Доступ в город наёмникам был запрещён, но маркитанты перебрались поближе к стенам. Вино у них было не хуже, девки тоже, а жить в шалашах мы уже привыкли.

Лагерь разбили в буковой роще у подножья длинного холма. По соседству разместилась тяжёлая жандармская кавалерия. В основе своей это были люди не богатые, не титулованные и далеко не все в статусе рыцаря или хотя бы экюйе, но считали себя именно рыцарями, поэтому вели себя нагло. Вместе со слугами, оруженосцами и кутилье их набиралось человек триста. Круглые сутки с той стороны звучали крики, ругань, песни, женский смех. Драные палатки стояли вперемежку с высокими шатрами, тут же на верёвках сохли портки, над кострами кипели жиром свиные туши. Маркитанты цены не задирали, а Ив дю Валь платил кавалерии втрое против нашего, так что праздник там не кончался.

Соседи шумные, но лишь бы к нам не лезли.

Я привёл себя в порядок, переоделся в чистую коту, накинул плащ на плечи, повесил меч на пояс. Щенок подвёл буланого, придержал стремя. Когда я направил коня к воротам, мальчишка ухватился за путлище и пошагал рядом. С каждым днём он всё больше походил на пажа и старался всегда быть со мной. Я понемногу учил его фехтованию, показал пару боксёрских приёмов. Надо бы ещё лошадку ему купить, чтобы окончательно укрепить в новом статусе. Его это воодушевит, да и мне прибавит важности.

В воротах образовалась пробка. Две телеги сошлись на мосту лоб в лоб и не хотели пропускать друг друга. Ситуация банальная до зубовного скрежета. Возчики орали, щёлкали кнутами. Мы подобных ситуаций не допускали, чётко регламентируя правила проезда. Новая стража умела лишь мзду собирать да хихикать, поглядывая на столпотворение.

Люди осторожно пробирались по краю моста. Я взял буланого в повод, влился в этот ручеёк. Следом за мной пристроилась компания мужчин. Я видел, как они выезжали из лагеря, в котором размещалась жандармская кавалерия, значит, наши соседи. Вели они себя шумно, как и обычно, брюзжали, недовольные затором.

— Устроили бордель, ублюдки. Времени нет, а то бы показал этим крестьянским выродкам, как следует вести себя перед благородным господином.

Голос показался знакомым. Я обернулся…

Мартин?

Да, Мартин, сучий выпердышь, дешёвый гамадрил, профурсетка недобитая!

Сколько ярких слов и выражений мгновенно образовалось в моей голове, и все их хотелось выплеснуть на этого недоноска, моего единокровного брата, убившего нашего отца и пытавшегося убить мою маму! Каким нездоровым духом его сюда занесло? Где Реймс и где Меонкур! Понятно я, так уж судьба извернулась, но ему-то что в этих краях делать⁈

Увидев меня, Мартин вытаращился, явно не ожидал встречи, значит, здесь он не по мою душу. Словесный поток его иссяк, он задышал носом, глаза заметались. Я не нашёл ничего лучше, как подмигнуть ему. Он растерялся. Странный жест, наверное, даже глупый. Но я и сам растерялся. Будь он на расстоянии вытянутой руки, я бы ему втащил… Хорошо, что не дотянулся, вроде бы среди дворян не принято бить морды при встрече, тем более родственнику. Хотя Мартин, конечно, заслуживает.

— Господин, — зашептал Щенок, проследив мой взгляд, — это же ваш…

— Я знаю, кто это, — довольно резко оборвал его я, и тут же попытался смягчиться. — Просто не смотри в его сторону. Вообще, делай вид, что не знаешь его.

— Да, господин.

Мы прошли через ворота и главной улицей направились к ратуше. Город жил обычной жизнью: ремесленники ремесленничали, торговцы торговали. Ставни раскрыты, двери тоже, церковные колокола призывали граждан к мессе. Я продолжал вести лошадь в поводу, хотя Мартин и его сопровождение забрались в сёдла и мелкой рысью ускакали вперёд. Напоследок братец ещё раз посмотрел на меня, словно пытался запомнить. Растерянности больше не было, только злоба, как и у меня. Захотелось воскликнуть: мы ещё встретимся, брат, обязательно встретимся!

Через десять минут я входил на городскую площадь. По центру стояли дешёвые экипажи, возле длинной коновязи переминались слуги и лошади. Места, чтоб привязать своего буланого, я не нашёл, пришлось отойти в сторонку и передать поводья Щенку. Неподалёку топтался слуга Эпизона, значит, командир второй роты тоже здесь.

Подбежал мелкий клирик.

— Господин, если вы решили оставить своего коня на площади, тогда с вас причитается плата.

— Чего?

— Один денье, господин, всего один денье, — он протянул глиняный кувшин с крышкой и печатью, в крышке была пропилена прорезь. — Таков закон. Если вы остановились, то обязаны оплатить постой. С лошади один денье, с повозки два, с экипажа четыре.

Совершать каки-либо покупки я не намеревался, поэтому денег при себе у меня не было. Вообще странная ситуация, никак не думал, что в средневековье за парковку тоже платят.

— Понимаешь, дорогой, — я приобнял клирика за плечи, — так получилось, что кошелёк свой я дома оставил. Возвращаться назад, потом обратно сюда — всё это так долго, а меня ждёт в ратуше мой начальник. Ив дю Валь, слышал про такого? Он страсть как не любит, когда опаздывают.

— А, так вы из… — клирик запнулся, пытаясь подобрать определение под мой статус. — Из тех, кто не так давно прибыл в наш город вместе с монсеньором баннеретом?

— Именно.

— Тогда можете не беспокоиться об оплате. Городской совет постановил, что слуги господина дю Валя пошлинами и налогами не облагаются.

«Слуги». Какое неприятное словечко. Становиться слугой дю Валя мне не хотелось совершенно, мне вообще не хотелось становиться чьим-либо слугой, ну разве что короля — это не обидно, ибо все подданные считаются его слугами. Но пусть будет так, раз уж он платит мне зарплату и оберегает от всевозможных поборов.

Я прошёл к ратуше. Возле дверей стояли двое сержантов из личного окружения баннерета. Меня узнали, один приоткрыл дверь и сказал:

— Проходите в зал справа, господин де Сенеген, там уже все собрались.

Насчёт зала сержант преувеличил, не зал, а так, небольшой закуток с высоким потолком и обшарпанными стенами. Посерёдке установили круглый стол, поверх разложили карту. Ни кувшинов с вином, ни блюд с закусками, ни музыкантов. Значит, это не вечеринка для командного состава, а совещание, впрочем, на вечеринку я и не рассчитывал.

Возле окна стоял Эпизон, увидев меня, кивнул. Чуть дальше сбились в кучку командиры копий — рыцари-башелье, всего около двух десятков. Я не удивился, заметив среди них Мартина. Лицо ещё одного копьеносного начальника показалось знакомым. Молодой, длинные светлые волосы, усы, узкая бородка. Имя вертелось на языке, но никак не желало всплывать в памяти. Он меня узнал, поднял вверх большой палец, кажется, это наше университетское приветствие. Ну да, так и есть. Я тоже поднял палец, но подходить не стал. Между наёмниками и жандармскими копьями витал определённый холодок. Нас считали как бы ниже по рангу, эдакими унтерменшами, людьми второго сорта. Вслух это не обсуждалось, ибо могло ударить в голову, однако за руку не здоровались и денег платили меньше.

Я прошёл к столу, взглянул на карту. За спиной фыркнули:

— На ней картинок нет.

Меня провоцировали, вероятно, по предварительной договорённости, но я пропустил издёвку мимо ушей. Карта была интереснее возможной склоки и драки.

Городок, где мы сейчас находились, был обведён кружком, от Армонвиля к нему вела чёрная стрелка. Эту часть пути мы благополучно преодолели и теперь должны были двигаться дальше. Следующая стрелка указывала на Люневиль, это примерно в трёх лье к востоку от Меонкура. Один переход. Судя по отметке в виде башни, здесь располагался замок. От него очередная стрелка отправляла нас к Брен-сюр-Сей, возле которого был нарисован точно такой же знак. То есть, нам предстоит взять ещё два замка. Оба располагались на дорогах, ведущих из Пфальца и Страсбурга в Нанси — резиденцию герцогов Лотарингских. Если я правильно понимаю, мы должны перекрыть логистику и отрезать Лотарингию от северо-восточных границ со Священной Римской империей, лишив тем самым армию Рене Анжуйского поставок продовольствия и оружия из германских княжеств. В то же время, граф Антуан де Водемон с основными силами двигался слева от нас вдоль правого берега Мозеля, нацеливаясь непосредственно на Туль и Нанси.

Что ж, стратегия понятная. Падение Нанси будет равнозначно поражению Рене Анжуйского в войне, и Лотарингия так или иначе перейдёт к графу Антуану, во всяком случае, бо́льшая её часть. Чтобы победить или хотя бы свести результат вничью, Рене должен дать нам сражение. Где находится его армия сейчас и что она из себя представляет, я примерно знал. Разведка мне не докладывалась, но слухи ещё никто не отменял. Они курсировали по лагерю с завидным постоянством и вряд ли сильно отличались от реальной обстановки. Согласно им армия французов, три последних месяца осаждавшая замок Жуанвиль, была отозвана в Бар-ле-Дюк. Пусть осада оказалась неудачной, но сейчас эта армия, не утратившая боеспособность, как Дамоклов меч нависала над левым флангом армии Антуана де Водемона, и пока она нависает, двигаться к Нанси графу приходится с большими предосторожностями. Основные силы Рене находились где-то к северу от столицы Лотарингии, похоже, их подпитывали северогерманские курфюрсты, а значит, наш обходной манёвр имел смысл. Тут, главное, не напороться на ответный манёвр противника, если тот вдруг решит бить нас по частям.

В зал вошёл Ив дю Валь. Из-за левого плеча выглядывал Вассер, справа семенил невысокий мужчина лет сорока с длинным хищным носом и пытливым взглядом. Звали его Жан Дюпон, он заведовал инженерной частью армии; именно под его командованием сапёры долбили тараном городские ворота. Насколько я знал, господин Дюпон был из семьи торговца мукой, а стало быть, являлся простолюдином. Господь ещё до рождения приготовил ему мешок и мельничный жернов, однако ум, проницательность и тяга к знаниям привели его сначала в Парижский университет, где он познакомился с работами немецких мастеров-литейщиков и итальянских алхимиков, а потом ко двору герцога Бургундии, у которого на тот момент был лучший пушечный парк во всей Европе. Несколько лет упорных трудов и опытов превратили его в отменного инженера-артиллериста. Вот только пушек у нас не было, вернее, были, но в той части армии, в которой находился Антуан де Водемон. Отсюда вопрос: на кой нам артиллерист без артиллерии?

Но бог с ним, пусть будет. В конце концов, сапёры под его руководством неплохо расправились с воротами самыми что ни на есть подручными средствами. Когда я впервые увидел таран, то сразу понял, что из их затеи ничего не получится, поэтому воспоминания о глухом звуке падения ворот заставил меня взглянуть на этого не дворянина с долей уважения. Я даже качнул головой, приветствуя его, на что Жан Дюпон почтительно кивнул в ответ.

Ив дю Валь широким жестом пригласил всех к столу.

— Ближе, господа, подходите ближе.

Жандармы распределились по кругу. Стол был не очень большой, места в первом ряду хватило не всем. Меня попытались выпихнуть: пару раз ткнули локтями, задели плечом, отпустили сальную шуточку, наступили на ногу. Я молчал, словно не меня это касалось. Поднимать скандал будет глупо. В лучшем случае, меня с позором изгонят, в худшем, оштрафуют на круглую сумму.

Дю Валь вынул стилет и, используя его вместо указки, указал на башенку Люневиля.

— Это наша следующая цель. Замок небольшой, гарнизон слабый, проблем при штурме не возникнет. Выступаем сегодня вечером. Пять дней отдыха позволили всем нам накопить изрядное количество жира, пришла пора его растрясти. К утру мы должны выйти к городу. Необходимо застигнуть противника врасплох и ворваться в замок на его плечах. Этим займутся жандармы шевалье де Шоссо. Задача непростая, но вполне выполнимая, один рывок — и замок наш. В крайнем случае, постарайтесь связать их боем, пока не подоспеет пехота. Дальше…

— Монсеньор, — прервал баннерета седоголовый мужчина, которого я изначально счёл за простого башелье, слишком уж вид неказистый: длинные сальные волосы, щетина, морщины как шрамы. — Кавалерия замки не штурмует!

Произнёс он это громко и с достоинством, словно королевский герольд, а не какой-то там бедный шевалье из занюханной провинции. Я замер. Дю Валь возражений не терпел, все его приказы должны исполняться немедля и в установленный срок. Ох, схлопочет сейчас этот командира жандармов.

— Ничего, Жорж, спе́шитесь, — спокойно ответил баннерет. — Мы с тобой бок о бок не одну крепость взяли, по лестницам на стены поднимались. И завтра подниметесь, если нужда заставит.

— Так лестниц нет…

— На плечи друг другу встанете, там не высоко. И хватит об этом.

Шевалье кивнул, хотя по виду было ясно, что приказом он недоволен, окружавшие его командиры копий тоже были недовольны. Кто-то прошипел, дескать, на кой нам наёмники, если рыцарей на стены посылают? Но дю Валь постучал лезвием стилета по карте, и проговорил жёстче:

— Довольно разговоров. Мы здесь и без того задержались. Сенеген!

Я вскинул голову, краем глаза отметив, что Мартин тоже дёрнулся. Напрасно, если бы дю Валь обращался к моему братцу, то не забыл бы добавить перед фамилией приставку «де».

— Сенеген, ты выступаешь немедленно. Перекрой все тропы к Люневилю. Если кто-то отслеживает наше движение и попытается сообщить об этом в замок… Ты меня понял? Никто, ни при каких обстоятельствах не должен предупредить гарнизон, что мы идём.

Вот те раз. Честно говоря, сильно сомневаюсь, что мои ребята готовы немедля выступить в путь. Наверняка все они сейчас разбрелись по трактирам, жрут пиво, лапают девок и куда-либо идти просто не в состоянии. К вечеру ещё можно привести их в чувства, но прямо сейчас…

— Мы только сегодня утром сменились с поста, — расстроенным голосом проговорил я. — Люди даже поспать не успели…

Я приготовился к тому, что дю Валь начнёт метать молнии, и уже раздумывал над оправданиями, но вместо воплей баннерет швырнул на стол кошель с серебром.

— Тридцать ливров. Они помогут твоим людям забыть об усталости.

Не хило! Действительно, можно забыть и об усталости, и о многом другом. Но недаром говорят, что аппетит приходит во время еды. Во мне завибрировала предпринимательская жилка, а если точнее — жадность. Я сграбастал кошель и пробурчал с надеждой на добавку:

— Маловато тридцать ливров…

— Достаточно. Прибавь к ним то, что с купцов за право проезда в город снял, и в самый раз будет. По правде разбираться, так это деньги герцога Лотарингского, а ты, получается, украл их.

Я замотал головой:

— Не украл. Это добровольные пожертвования в пользу братьев-проповедников и матери нашей церкви. Мы их на благое дело пустим.

— Вот же пёсий сын, — хмыкнул Эпизон, хитро поглядывая на меня. — Выкрутился.

Ив дю Валь недовольно покачал головой.

— Делишки свои церковью прикрываешь. Сильны вы в этом, инквизиторы. Ох… Да ладно, за это с тебя на небесах спросят, а пока отправляйся, куда послали.

Я не стал дожидаться повторного предложения и поспешил на улицу. Щенок подвёл коня. Поднявшись в седло, сказал:

— Поеду быстро, за мной не гонись. Но и в городе не задерживайся, понял?

— Да, господин Вольгаст. А что случилось?

— В лагере узнаешь.

Лагерь был наполовину пуст, однако проводить аналогию со стаканом я не спешил, ибо оставшаяся половина походила на брёвна — в том смысле, что валялась пьяная вдрабадан. Единственным человеком, кто мог держаться на ногах, был Хруст, да и то вернись я на полчаса позже вряд ли застал его в вертикальном положении.

Меня это взбесило. То, что напились, имели право. Пять дней после штурма сидели на сухом пайке, глотали слюни, глядя на расслабляющихся соседей. Но обязаны были оставить караул! Суки… А вина за это однозначно на Хрусте. Он сержант, он отвечает за службу.

Я подошёл и вбил кулак ему в нос. Его шатнуло, он сделал шаг назад, пытаясь устоять, сделал ещё один и завалился на спину. Уже из лежачего положения всхлипнул обиженно:

— За что, господин?

Из меня попёрла злоба:

— Ты на кой хер мне здесь нужен? Ты сержант или куча дерьма в новой бригантине? Где караул? Кто лагерь охраняет? Ни одного стоячего, все плашмя…

Я задохнулся. Хорошо, что никто больше под руку не попался, а то бы не обошлось без выбитых зубов.

Хруст попытался оправдаться.

— Я стоячий… был… пока не уронили… вы… меня… господин…

Твою мать, он ещё шутит! Злоба попёрла сильнее, но бить лежачего не стал, хотя отвесить пару пинков стоило.

— Глотку ему перережь, — посоветовали со стороны.

Возле повозки привязанный к колесу сидел пленник. Грязный, вонючий и абсолютно трезвый. Ему воды-то не каждый раз наливают, чего уж о вине говорить.

— Я тебе перережу, если выкуп не заплатишь.

Он в этом не сомневался.

— Заплачу́. Дай срок. Слишком много просишь. Триста ливров быстро не соберёшь…

— Ага, ты пожалобись. Детей вспомни, мать-старушку, год неурожайный. Плевать мне на твои проблемы. Если через месяц денег не будет, устрою маленькое аутодафе. Услышал меня?

Пленник криво усмехнулся:

— Кодекс рыцаря требует…

— Я не рыцарь.

Хруст кое-как смог подняться, встряхнул головой.

— Простите, господин, я сейчас всё… сделаю.

Голос его стал более уверенным, хмель выветривался.

— Собирай людей, через час выходим.

— Выходим? Но… Понял, господин. Через час выходим.

Он не стал поднимать тех, кто лежал возле шалашей, а набирающей устойчивость походкой отправился искать отсутствующих. Я отвязал мулов, запряг в повозки, начал собирать пожитки. Не моё это, конечно, дело, но иначе мы и через два часа будем топтаться на месте.

Подбежал Щенок, ни о чём не спрашивая, принялся таскать вещи из шалаша брата Стефана. Ни самого келаря, ни Сельмы поблизости я не видел. Вряд ли загуляли, оба спиртное недолюбливали, значит, ушли к маркитантам за припасами.

К лагерю медленно подходили люди. Я отметил про себя: трезвые. И при оружии.

Один выступил вперёд.

— Господин… Вы капитан псов?

Вообще-то лейтенант, но, действительно, пора становиться капитаном. Не ясно, когда судьба вновь сведёт меня с отцом Томмазо и Клещом, так что время повышать себе в звании.

— Я капитан. Чего тебе?

— Мы бы хотели с вами.

— Чего с нами? Капусту сажать, морковку сеять?

— С вами… в вашу псарню.

У двоих на сюрко перекрещивались стрелы, стало быть, они из роты Эпизона, остальные, похоже, наёмники из того сброда, который составлял баннер дю Валя. Всех вместе одиннадцать. На вид битые-перебитые и войной и миром, мне такие подойдут. Однако переманивать бойцов друг у друга дурной тон, Эпизон имеет полное право разозлиться. Ну да я их не звал, сами пришли.

— Условия мои знаете?

— Слышали.

— Тогда вот вам первое задание. Лежачих видите? Грузите на повозки. Только аккуратно, это раненные.

Собственно, благодаря этому лежачие и не разбрелись по лагерю. Зато умудрились нажраться. Возле кострища валялась пустая бочка. Сельма вернётся, велю, чтоб наградила всех клизмой.

— Как скажете, капитан, — растянул губы в улыбке боец. — А когда нам дадут сюрко с собачьими головами?

Я усмехнулся: торопыга какой.

— Сначала покажите на что способны.

В лагерь начали возвращаться бойцы. Пьяные, недовольные, часто грязные и с разбитыми мордами, но каждый понимал, что раз велели собираться, то лучше не спорить. Вернулись келарь с Сельмой, принесли корзину с мылом и старым тряпьём под бинты. Брат Стефан тут же принялся проверять хозяйство, всё ли взяли, туда ли положили. Повозок у нас было две, в каждую запрягали пару мулов, скарба было достаточно, поэтому раненым пришлось тесниться. Пленного привязали к заднему борту второй повозки. Вроде бы всё, можно трогаться. Ах да, ещё Чучельник.

Арбалетчика привёл Хруст. Вдвоём кое-как усадили его в седло, одному из новоприбывших я велел идти рядом, приглядывать, чтоб не свалился. Теперь всё. Махнул рукой: двинулись. Впереди повозки, за ними нестройная толпа псов, я на буланом замыкающим. Хруст пристроился рядом.

На наш уход, казалось бы, никто не обратил внимания. Армия продолжала развлекаться, хотя уже не так ярко, как в первые дни. Добычу успели пропить, да и вино у маркитантов подходило к концу, требовалось пополнить запасы. На обочине у леса стоял мужичок в одноцветной котте, на шее медная цепь: то ли торгаш, то ли цеховой мастер. Посмотрел на нас прищурившись. Когда проезжали мимо, спросил:

— Собрались куда-то?

— Ага, собрались, — охотно кивнул я.

— Куда?

— А, куда кривая вывезет. Надоело всё, пора другой работы искать.

— Понятненько.

— Договор же у нас с бургундцем… — с ужасом прошептал Хруст, когда мы отъехали подальше в лес. — Повесят…

— Не кипишуй прежде времени. Это приказ дю Валя. Вечером армия выдвигается к Люневилю, попробуют взять замок наскоком. Наша задача перекрыть дороги и не пускать туда никого, кто мог бы предупредить о нашем подходе.

Хруст вдохнул поглубже и свёл брови, обдумывая новость.

— А далеко шагать-то?

— Три лье.

— Далеко… Зато очухаемся, — и перекрестился, попутно рассуждая о чём-то своём. — Господи Исусе Христе… чё за жисть? Даже выпить некогда.

Три лье — это около четырнадцати километров. Расстояние выматывающее, способное отрезвить кого угодно. После первой пятёрки км псы посветлели лицами, после второй начали оглядываться на меня и по сторонам, не понимая, куда и зачем их гонят. Идти приходилось широкими долинами частью распаханными, частью заросших лесом. Солнце припекало, земля после дождей подсохла, над дорогой поднималась пыль, оседала на плечах и на лицах серым налётом.

К Люневилю вышли в сумерках. Остановились на опушке в полукилометре от замка. Псы попадали на обочину, вытирая потные лица ладонями, мы с Чучельником и Хрустом прошли вперёд, и оставаясь за деревьями осмотрели замок.

Дю Валь был прав: укрепления так себе. Стены пусть и каменные, но невысокие, по углам четыре круглых башни, над ними слегка приподнимается крыша донжона. Рва нет, впрочем, его отсутствие компенсируется тем, что замок удобно расположился на холме, тоже невысоком, однако к стенам это плюсовало ещё метра три-четыре. К воротам вела узкая дорога, поднимающаяся по склону наискось, что позволяло стрелкам на башнях и стенах вести по штурмующим постоянную стрельбу. К таким таран не подкатишь, банально, не сможешь затолкать в гору. Были бы бомбарды, на худой конец требушет, тогда да. Но с ними мороки! Ворота располагались не прямо, а под углом, и чтобы попасть надо быть очень метким. В общем, жандармам шевалье де Шоссо придётся поднапрячься и сделать всю работу самостоятельно. Ну а мы будем болеть за них.

— Что дальше, господин? — повернулся ко мне Хруст.

— А дальше надо расставить секреты влево и вправо от дороги примерно через каждые сорок-пятьдесят шагов. В каждый секрет поставь двух бойцов и одного стрелка. И не спать! Если хоть кто-то уснёт, выдеру самолично и лишу трёхмесячной оплаты. Дорогу перекрой повозками. Всё же я думаю, если кто-то и захочет предупредить гарнизон замка, то попытается прорваться по дороге, а не через лес. Там слишком темно, можно заплутать.

— Понял, господин.

Хруст двинулся обратно, я продолжил осмотр. Приближающаяся ночь уже изрядно притушила дневную яркость, и земля начинала сливаться с небом. Впрочем, контуры ещё легко различались. Левее и ближе к нам текла речка, на её берегу расположилась деревня домов на десять, с её стороны ветер доносил запах навоза и хриплое мычание не доенной коровы. По прямой до реки метров триста, и у меня мелькнула мысль, под покровом ночи перебраться в деревеньку, спрятаться, а когда жандармы пойдут на приступ, двинуться следом за ними на помощь. Ив дю Валь говорил что-то об этом. Однако тут же вспомнились презрительные лица де Шоссо и иже с ним, и желание помогать отпало. Пусть сами справляются. А моя задача перекрыть дорогу, вот этим я и займусь.

— Ну что, мой молчаливый товарищ… — вздохнул я, поворачиваясь к Чучельнику. — Как же нравится мне с тобой общаться. Никогда не споришь, не осуждаешь… В темноте стрелять можешь?

Чучельник отрицательно мотнул головой.

— А на звук?

Он хмыкнул, дескать, за кого ты меня принимаешь? Стало быть, может.

— Сегодня нам это пригодится. Сядем с тобой возле повозок, и если услышишь цокот копыт, постарайся попасть не в коня, договорились?

Мы вернулись в лагерь. Хруст расставлял секреты, у дороги остались только раненные. Их уложили на обочину и прикрыли плащами. Сельма хотела приготовить отвар, но я запретил разводить огонь. Ничего, потерпят, своё лекарство они уже приняли, хватит на сегодня. Тех, кто не мог самостоятельно передвигаться, было всего-то двое, остальные больше придуряли. Утром поставлю их в строй наравне со всеми.

Ночной лес отзывчив, любой звук слышен за сотню шагов. Хрустнула ветка, ухнула сова, сорвалась с дерева шишка. Кажется, всё это обращено против тебя, и ты напрягаешься, ожидаешь чего-то непонятного, а то и страшного. Прислушиваешься к стуку сердца, замираешь… У-ах… ха-ха… ух… Я поглядывал на Чучельника. Глаза к темноте привыкли, и я видел его сидящего возле колеса с настороженным арбалетом. Ноги вытянуты и скрещены, голова немного запрокинута, повёрнута к плечу, дыхание шумное. Спить что ли?

Слева зашуршала трава. Я подхватил меч, тенью поднялся над повозкой. Кто там? Слишком мягко ступает, почти невесомо. Узнал о нашем присутствии и теперь крадётся, хочет обойти стороной, меж секретов… Два шага, ещё два. Поднял меч…

— Господин…

Тьфу ты!

— Щенок?

— Да, господин. Можно я с вами… Страшно.

Он вынырнул из кустов и замер передо мной, глядя снизу вверх.

Я опустил меч.

— Страшно ему… А ещё паж. Ладно, забирайся на повозку. Там плащ мой, укройся.

Сквозь листву пробивался блеск звёзд. Они не светили, но от их мерцания становилось спокойнее, а душу обволакивала ностальгия. С Катей мы часто оставались на поле для падармов и смотрели как звёзды перемигиваются. На мне котта и шоссы, на ней облегающее платье с отрезным лифом и пышной юбкой, со шнуровкой на груди. Когда звёзды надоедали, я распускал шнуры и руки, Катя смеялась — и так нам было хорошо… Как она теперь? Как Игорь? Лёжа на соломе и заглядываясь в небо, я часто думал: хочу ли вернуться в своё настоящее? К автомобилям, интернету, QR-коду, конфетам «Мишка на Севере»… Да, это всё очень удобно и вкусно, но… С самого детства я мечтал хоть одним глазком взглянуть на жизнь, где звенят мечи, скачут лошади, гудит боевой рог. Взглянул. Нравится мне? Не знаю, не определился. Хочу ли вернуться? Там привычная жизнь, отец, двухкомнатная хрущовка, Катя, Кураев… А здесь Щенок. Вон он сопит, урытый моим плащом. Здесь Хруст, Чучельник, мама. Её я не видел полгода, и очень скучаю. А ещё здесь Марго. Память о её поцелуе я до сих пор храню на губах. Кто мне дороже? От чего отказаться?

Сухо тренькнула тетива, распрямились дуги арбалета. В темноте раздался всхлип, захрапела лошадь, о землю ударилось тело. Вспыхнул факел, его огонёк затрепыхался, разгораясь, и метнулся к дороге. Возле повозки в полный рост выпрямился Чучельник и неспеша со знанием дела принялся натягивать тетиву.

Твою мать, со своими мыслями и мечтами я едва не стал жертвой действительности. Побежал туда, где замер факел. Огонь освещал лежащего лицом вниз мужчину. Из спины выглядывало жало болта, из-под локтя вытекала кровь, пропитывая дорожную пыль. Снова всхрапнула лошадь, переступила копытами.

— Щенок, уведи коня, — приказал я. — Хруст, ближе огонь.

Сержант поднёс факел к голове мужчины, я присел перед ним, ухватил за плечо и перевернул. Лицо от удара о землю смялось, челюсть вывихнуло, нос явно сломан. Хрен поймёшь, кто такой, единственное, что можно сказать, не старый.

— Хруст, — видел его когда-нибудь?

— Не, никогда… Да и как угадать? Вон его как помяло.

Да уж, неудачно он упал, опознать сложно.

— А вдруг посыльный до нас? — спросили за спиной.

На поясе висела сумка. Я расстегнул клапан, осмотрел содержимое: завёрнутый в тряпицу кусок хлеба, луковица, несколько мелких монет. Больше ничего. Похлопал по груди. Под коттой что-то прощупывалось. Сунул руку за пазуху и извлёк привязанный на бечёвку небольшой пенал. Вскрыл. На ладонь выпала свёрнутая в рулон бумага.

А вот это уже интересно. Развернул, Хруст поднял факел. На бумаге два слова: Veniunt, convenire.

Идут, встречайте.

Если это и посыльный, то не до нас. Это тот, о ком беспокоился Ив дю Валь, и получается, не зря беспокоился.

Сомневаюсь, что Рене Анжуйский создал в Лотарингии обширную шпионскую сеть, и за первым вряд ли появится второй. Шпионаж в средневековье имел узконаправленный характер и распространялся, скорее, на чуждые культуры и религии, чем на соседей, поэтому можно расслабиться.

— Хруст, снимай секреты, оставь только пару караулов, остальным отдыхать.

Я залез на повозку, через минуту ко мне под бок забрался Щенок.

— Коня стреножил?

— Ага. Поставил рядом с вашим.

— Понравился?

— Конь? Красавец. Года три всего, резвый, наверное. Только это кобыла.

— Ну, раз нравится, забирай себе.

— Себе⁈ — Щенок даже привстал. — Господин…

— Паж без коня всё равно что рыцарь без пажа.

Получился каламбур. Щенок заулыбался, сбылась его мечта, а я откинулся на спину и закрыл глаза.

Разбудил меня Чучельник. Ещё не рассвело, с востока над деревьями только-только раскрывалась узкая полоса света, но лес уже наполнился звуками. Не ночными. Чучельник прижимал палец к губам и кивал вдоль дороги. Оттуда доносился топот.

Я вскочил, толкнул дремавшего у колеса Хруста. Совсем загонял его, пора второго сержанта назначать.

— Поднимай людей, отгоняйте повозки на обочину!

Судя по звуку, двигалась жандармы. Наверняка они старались делать это тихо, но такое количество людей и лошадей по лесу тихо не проведёшь. Хорошо хоть замок достаточно далеко, не услышат.

Псы зашевелились, развели повозки, нестройной толпой встали по обочинам. Через несколько минут показалась колонна. Восходящее солнце гнало сумрак прочь, освещало лица. Впереди во главе своего копья ехал Мартин. Я никогда не видел его в доспехах, поэтому пригляделся внимательней. Всё-таки интересно, какой комплект использует старший братец. Комплект неплохой, зависть мгновенно ухватила зубами за душу: бригантина, обтянутая красным сукном и с отцовским гербом на груди, наручи, поножи, кольчужное оплечье, щит-экю, полуторный меч, топор, кинжал. На голове салад, забрало поднято. Вид горделивый, большой начальник, но гордиться, по сути, нечем. Копьё по численности слабенькое, кроме него лишь два оруженосца-кутилье и два лучника. Пять человек. Всего. Это не копьё, а позор, не понятно, зачем его на военный совет позвали. Когда отец уходил по призыву Карла Безумного, он брал с собой девять оруженосцев и четырёх лучников, плюс трое слуг. А Мартин либо жадный, либо обнищал, а скорее всего и то и другое. Дом мой отнять не получилось, решил поправить дела за счёт наёмничества.

Мартин натянул поводья, поднял руку. Колонна остановилась. В начало подъехали дю Валь и де Шоссо. На баннерете был полный латный доспех, на плечах жёлтый плащ. Сзади к седлу приторочен бацинет с конусным забралом, в простонародье именуемый «собачий капюшон». Странно, что он не пользуется саладом, в первой половине пятнадцатого века этот шлем был в приоритете у французского дворянства.

Дю Валь ткнул в мою сторону пальцем и указал на место возле себя. Он бы ещё «аппорт» скомандовал. Но делать нечего, подчинённый из нас я. Подошёл.

— В замок кто-нибудь пытался пройти?

Я молча протянул записку. Дю Валь прочитал, задумчиво посмотрел в небо. Некоторое время обдумывал содержимое, потом кивнул де Шоссо и тронул коня шпорами, направляясь к опушке. Я вынужден был пойти за ним возле стремени. Не выезжая на открытое место, остановился.

Деревня уже проснулась. Несколько человек с мотыгами на плечах стояли возле околицы. Пастух гнал мимо них небольшое стадо коров и коз, скрипел колодезный ворот. В замке прогудел рог. Из ворот выехала телега с бочками и направилась к реке.

Дю Валь указал на телегу.

— Ворота открыли. Вперёд, Жорж! Возьмёшь замок, с меня пятьдесят ливров серебром. Не возьмёшь — с тебя.

— Готовь деньги, — усмехнулся де Шоссо, и сунув два пальца в рот, свистнул.

Подбежавший слуга протянул ему бацинет. Меж деревьев замелькали всадники, выстраиваясь в подобие линии. Впереди лучники, за ними кутилье и сержанты.

— Готовь деньги! — опуская забрало повторился де Шоссо, и ударил коня пятками. — Но пошёл!

Жандармы шагом выехали из леса. Лучники стали сразу забирать вправо, кутилье влево. Де Шоссо взмахнул клевцом, и все три сотни разом перешли на рысь. Я следил за ними как зачарованный. Наблюдать за атакой кавалерии мне ещё не доводилось, и плевать, что атака не полноценная, ибо впереди не вражеский строй, а каменные стены, и сшибки как таковой не предвидится, зрелище всё равно было красивое. Всадники двигались без понуканий, свиста и гиканья сплошной неровной линией. Из-под конских копыт летели комья земли, молодые посевы выворачивало с корнем. Лучники всё больше забирали вправо, между ними и тяжеловооружёнными всадниками наметился разрыв. Кутилье начали перестроение, вставая за спиной де Шоссо широкой колонной. С ходу преодолели реку, вздымая мириады брызг и разгоняя уток. Крестьяне шарахнулись, стадо в ужасе заметалось.

— Сенеген, занимай деревню.

Дю Валь боком подал на меня коня, толкнул. Я встряхнулся. Так хотелось увидеть окончание этой сказочной скачки, но войну пока ещё никто не отменял.

— Хруст, бегом за мной! — не оборачиваясь крикнул я и по рвущимся к небу зелёным росткам пшеницы двинулся к деревне.

Псы догнали меня на полпути к реке. Жандармы к этому времени с рыси перешли в галоп. Из замка их заметили. Снова затрубил боевой рог, наполняя окрестности тревожным рёвом. Но слишком поздно. Лучники уже скакали вдоль стен, на ходу расстреливая защитников. Первые всадники прорвались через ворота во двор. До ушей донеслись крики, ржанье, звон железа.

Всё, замок наш, не пришлось жандармам вставать друг другу на плечи, жаль, я бы посмотрел на это.

А теперь — деревня. Я велел своим разойтись в цепь и охватить хижины полукругом. Сопротивление местных не предвиделось, по полю в сторону холмов бежали бабы с ребятишками, мужики. На единственной улице остались старики да ревущие в ужасе свиньи.

— Осмотреть каждый сарай! — крикнул я. — Людей не трогать.

— Свининки бы, — тут же поступило предложение.

Ещё в Меонкуре дю Валь предупреждал, чтобы местное население не обижали и не грабили. Ну да разве за всем уследишь?

— Свининки можно, — согласился я. — Давно жаренного не ели. Если найдёте пару бочек пива, тоже не забудьте прихватить.

Последнее предложение было встречено громким смехом.

Поесть свининки не удалось. Едва повесили тушу над угольями, из замка примчался Вассер и сказал, что меня ждёт дю Валь. Вот же полководец-трудоголик, когда уже угомонится… Мы со вчерашнего дня на ногах, почти не спали, не ели, а ему всё неймётся.

Щенок оседлал буланого, начал седлать свою лошадку, я покачал головой:

— Оставайся.

— Но, господин…

— Тебе задание… Эй, Хруст! Поучи мальчонку на мечах. И этих, что вчера пришли, тоже глянь.

Между деревенькой и замком разворачивался новый лагерь. Маркитанты выстраивали в ряд свои повозки, сапёры разбили палатки. Баннер дю Валя расположился вдоль реки. Погода стояла жаркая, люди плескались в воде, смывая с себя пот и усталость. Я бы тоже поплескался, но Вассер оглядывался на меня, поторапливал.

— Не спи, Сенеген. Чё унылый какой? После смерти отоспишься.

Он решил, что сказал нечто смешное и хохотнул, а вот мне смеяться совсем не хотелось. Складывалось твёрдое убеждение, что баннерет снова решил отправить меня куда-то в Тьмутаракань на поиски очередных приключений. Понятно, я наёмник, расходный материал, таких не берегут, но даже расходникам время от времени требуется отдых и хорошая еда, чтобы хоть на что-то были способны.

Во дворе было не протолкнуться. Лошади, слуги, повозки. Дымили печи, пахло жареным мясом и пирогами. Может я не прав и меня пригласили на пир, а не ради очередного задания?

Возле конюшни стояли на коленях остатки гарнизона. Семь человек. Побитые, в грязных рваных сюрко. Тут же лежали сваленные в кучу тела — десятка три, а то и больше. Высокая получилась куча, жандармы потрудились на славу. Трое кутилье караулили и живых, и мёртвых, с завистью поглядывая на товарищей, выкатывающих из погреба бочки с вином. Вот у кого скоро будет настоящий праздник.

Конюх принял лошадей, и Вассер повёл меня в донжон. В главном зале шли приготовления: сдвигали столы, расставляли стулья, смывали кровь с пола. Со стен сдирали старые баннеры, развешивали новые. Жандармы группами разместились по залу, пили вино, смеялись. Места было мало, позвали не всех. Ни Эпизона, ни Жана Дюпона, ладно хоть мне честь оказали.

У камина стояла Марго.

Марго⁈

Я не сразу поверил глазам. Марго? Может, просто похожа? Бывает, мелькнёт сходство в очертаниях скул, рта, услышишь знакомые нотки в голосе; тянешься взглядом, сердце замирает радостно, но присмотришься — не та. А здесь…

— Не стой истуканом, бастард, — дыхнули сзади. — Подойди.

— Наина?

— Иди, иди, — подтолкнула меня наперсница.

Я шагнул несмело, всё ещё не веря тому, что вижу. Как вести себя, что сказать? Расстались мы более чем позитивно. Она поцеловала меня. Сама. Значит ли это, что отныне я имею на неё право? И-и-и… господи… уф-ф-ф… За три прошедших месяца я много чего передумал, но так и не решил, как вести себя при новой встрече, если эта встреча вообще состоится. Состоялась. Ну, что дальше?

Одета Марго была по-походному, в мужской костюм, сверху неброский плащ, прикрывающий фигуру от похотливых взглядов. На голове капюшон. Она так и не скинула его, когда я подошёл. Рядом стоял дю Валь. Он смотрел на меня жёстко.

— Сенеген, я разговариваю, жди у дверей!

Марго протянула мне руку:

— Приятно видеть вас, господин де Сенеген, — она премило улыбнулась, демонстрируя свою радость от нашей встречи, но когда я попытался поцеловать руку, отдёрнула её.

— Вы знакомы? — прорычал дю Валь.

По тону было не совсем ясно вопрос это или констатация… Ах, как его коробит! На мгновенье мне даже стало приятно: пусть побесится. Но почти сразу пришло понимание, что Ив дю Валь соперник куда опаснее Бодрикура. Тут и статус, и положение при дворе герцога Филиппа, и благосостояние. По возрасту он, конечно, намного старше, за сорокет точно… Да… Вот только в средневековье это играло не самую важную роль, и значит, мне стоит напрячься.

— Разумеется, — с привычной холодностью ответила ему Марго. — Вы же знаете, кто мой покровитель. А Псы Господни — его слуги. Или вы не видите голову на сюрко?

Новым сюрко я обзавёлся незадолго до начала военных действий, и оттиск пёсьей головы смотрелся на нём как живой. Дю Валь презрительно хмыкнул:

— Псы не настоящие рыцари, госпожа Маргарита. Вам не следует обращать внимание на это отродье, тем более удостаивать разговором.

— С кем мне общаться я решаю сама. И сейчас хочу поговорить с этим человеком. Прошу, оставьте нас.

Дю Валь закусил губу, но отошёл.

— Ревнует, — со злорадством прошептал я.

— Не о том думаешь, — резко оборвала меня Марго. Она вынула из поясной сумочки небольшой свиток. — От отца Томмазо. Прочитай и сожги.

Я сунул свиток за пазуху.

— Прочитаю на досуге. Ты останешься? Кажется, бургундец замышляет пир в честь взятия Люневиля. Намечаются пироги и танцы.

— Посмотрим. Может быть.

— Значит, мы увидимся?

— А с чего ты решил, что тебя пригласят?

— Но я же здесь. К тому же я капитан роты псов. Будешь писать ответ монсеньору, сообщи, что его поручение выполнено.

— Сообщу.

Она собралась уходить, но я придержал её за локоть.

— Марго, погоди…

Я хотел сказать ей многое, например, что сильно соскучился и что до сих пор помню вкус того поцелуя в ночи под дождём, но смог лишь спросить:

— Ты как здесь? Отец Томмазо послал или…

Рассчитывать, что она приехала в Лотарингию ради встречи со мной смешно. Марго не великосветская львица, разъезжающая по окрестным землям в поисках развлечений. Главная её задача — шпионаж в пользу святой инквизиции. И всё же вдруг она скажет, что надеялась на встречу? Чем чёрт не шутит?

— Увидимся на пиру, — взглянула на меня Марго. — Только помойся, от тебя воняет.

— Это запах войны, — с гордостью пояснил я.

— Смой его, иначе сидеть будешь с музыкантами.

Не прощаясь, она через весь зал направилась к лестнице в верхние покои. На полпути к ней присоединилась Наина. Глядя на них, я подумал, что со спины невозможно понять, кто из них кто: одинаковый рост, одинаковые фигуры, одежды. Они как сёстры. Даже в поведении и замашках у них много общего. И вроде бы положение в обществе равное, но мне всегда казалось, что Наина исполняет роль если не служанки, то помощницы и телохранителя. Недаром я назвал её наперсницей.

— Сенеген!

Голос дю Валя заставил меня вздрогнуть. Господи, совсем забыл про него.

— Слушаю, господин капитан.

Дю Валю не нравилось, когда его называли капитаном. Вассер постоянно напоминал, что к баннерету нужно обращаться не иначе как «монсеньор» и при этом слегка склонять голову. Но мой монсеньор сейчас не здесь, а «капитан» вполне приличное звание, и в данном контексте обозначает командующего всех отрядов в Люневиле. Я, конечно, тоже капитан, но капитан всего лишь роты. Не понимаю, чем дю Валь не доволен.

— Иди за мной.

Мы прошли в дальний угол, где прямо на полу лежала уже знакомая мне карта.

— Поднимай свою псарню и двигай сюда.

Он небрежно указал длинным носком пулен на Брен-сюр-Сей. То есть, история взятия Люневиля должна повториться. Хорошо. Подобная тактика захвата замков могла привести к определённой пользе, и в первую очередь к снижению потерь. Это очень важно. За полководцем, который бережёт своих бойцов, люди пойдут куда угодна, хоть в ад.

— Когда выступать?

— Немедленно! У тебя двое суток, чтобы взять замок.

Взять? Да ладно. Шутит? После штурма Меонкура, армия стояла на месте пять дней. С чего вдруг сейчас потребовалась такая спешка? Да и людей у меня мало.

— Не понимаю…

— Чего ты не понимаешь?

— Почему выступать надо немедленно. Мои люди устали. Им необходимо отдохнуть, залечить раны. Кидать их в бой сейчас, по сути, гнать на смерть. К чему такие жертвы? Особенно на фоне всех этих приготовлений, — я обвёл рукой зал. — Получается, все будут пить и гулять, а мои псы умирать?

Дю Валь не стал оригинальничать и выдал изрядно заезженную фразу:

— Ты подписал договор и обязался выполнять мои приказы. Вот и выполняй!

Меня закорёжило. Сука… Это он за Марго мстит? Наверняка. И ведь не придерёшься. Я сам читал договор, там нет никаких особых условий и оговорок, дескать, выполнять исключительно те приказы, которые реально можно выполнить, и если сказали иди и разбей голову о стену, придётся идти и разбивать. Аристократ драный! Он прекрасно понимает, что взять замок Брен-сюр-Сей, каким бы он ни был, у меня ни единого шанса. Все под стенами останемся. Было бы сотни полторы бойцов! Но вместе с новобранцами в роте лишь сорок один человек. Из этого числа надо вычесть Щенка, Сельму, брата келаря и двоих тяжелораненых. То есть, тридцать пять псов…

— Для штурма у меня не хватает людей, — сдерживая гнев, процедил я сквозь зубы. — Отправьте со мной хотя бы Эпизона…

— Эпизон нужен здесь, — резко произнёс дю Валь.

Мы старались говорить не громко, но внимание всё же привлекли. Гости начали оборачиваться. Подошёл де Шоссо, вопросительно поглядывая на меня. Пожилой серв подал баннерету чашу с вином. Дю Валь выпил её залпом и бросил на пол. Полетели осколки, слуги бросились подбирать их.

— Если кто-то захочет пойти с тобой… — он заговорил с шипением, глядя на меня исподлобья. — Можешь набрать в роту ещё людей. Но если через два дня не возьмёшь замок — повешу.

Я молча развернулся и направился к выходу. Растолкал сгрудившихся у дверей жандармов. Кто-то тявкнул, что-то типа: куда прёшь, недомерок? — остальные подхватили. Со всех сторон мне в лицо полетело презрительное гав-гав-гав! Я стерпел и это. Будет совсем смешно, если сейчас я ввяжусь в драку, и мне переломают рёбра. Одно дело умереть с мечом в руке, и совершенно другое оказаться забитым до смерти своими же союзниками. Хотя какие они мне союзники, так, временные попутчики.

Пытаясь заглушить в себе гнев, добрался до буланого. Тот по-прежнему стоял, потряхивая гривой, возле конюшни, и точно так же продолжали стоять на коленях пленные. Охранявшие их кутилье откровенно скучали. Один зевнул, поглядывая на сваленные в кучу тела:

— Маловата кучка-то, а? Добавить в неё что ли кого. А то жарко нынче, пить хочется.

Вся троица дружно уставилась на лотарингцев. Те нервно заводили плечами. Связанные за спиной руки не позволяли ни выпрямиться, ни защититься, а с этих бургундских наймитов станет: перережут глотки, и иди доказывай, что не во время штурма это сделали. Да и некому будет доказывать, все ра́вно в общую кучу лягут.

— Вы о чём, мужики? — хриплым голосом проговорил рябой боец. — Побойтесь бога.

— А чё, хорошая мысль, — не слыша его, проговорил второй. — Давай тогда с самого говорливого начнём. И чё раньше не додумались.

Двое подхватили рябого под мышки, третий схватил за волосы и задрал голову, обнажая горло. Вынул нож.

— Эй, любитель исторической реконструкции, железо от него убери! — выкрикнул я.

Кутилье обернулся.

— А те чё за дело?

Времени на объяснения не было, да и настроение дрянь, поэтому я без лишних слов приложился кулаком по его роже. Кутилье хрюкнул, уткнулся носом в землю, двое других бросили рябого, потянулись за мечами, но слишком медленно. Я выхватил свой полуторник и взмахнул кистевым движением, рассекая воздух со свистом.

— Замерли!

Кутилье застыли истуканами, мечи так и остались в ножнах. Один облизнул пересохшие губы и начал бросать взгляды по сторонам. Наша маленькая компания без внимания не осталась, от погреба подходили люди, впереди шёл высокий мужчина в чёрном сюрко поверх кольчуги. Сержант. Он двигался как волк перед рывком, не сводя с меня хищного взгляда.

— Пёс, ты бы осторожнее мечом махал, заденешь кого ненароком.

Этому я тоже ничего объяснять не стал, просто сделал поворот на пятках и уткнул остриё меча ему в живот. Он не испугался; если бы я хотел убить его, то уже убил бы, да и не из тех он, кто просто берёт и пугается.

— Ладно, ладно давай без крови, — сержант приподнял руки, показывая открытые ладони. — Ты же бастард де Сенеген, верно? Капитан псов. Видел я, как ты на стену Меонкура взбирался. Первым лез, не струхнул. Уважаю таких командиров. За своих ты горой. А вот эти трое мои, и я тоже их в обиду не дам, что бы они там ни сделали. Ну так что, разойдёмся по мирному или резню устроим? Ты меня проткнёшь и пару-тройку ещё кого-нибудь, но остальные тебя на куски порежут. Никому от этого радостнее не станет, разве что брату твоему старшему.

Он говорил спокойно, по-деловому, да и Мартина приплёл вовремя. Судя по тону, не любят братца моего жандармы. Злость ушла, я вернул меч в ножны.

— Этих пленных я забираю.

Сержант кивнул:

— Забирай, нам они не нужны. Можешь и дохлятину прихватить. Только на кой они тебе? Выкуп за них никто не даст. Мелочь безденежная и бесполезная. Кормить их? Сторожить? Да проще прирезать.

— Проще, — согласился я. — Только мне люди нужны, и по приказу дю Валя я могу забрать каждого, кто пожелает служить в роте Псов Господних. Эй, вы ведь желаете служить в моей роте?

Рябой ответил за всех:

— Хотим, господин…

Ну ещё бы. В данной ситуации другого ответа и ждать не приходилось.

— Что ж, раз сами хотят, — сержант усмехнулся понимающе и велел кутилье. — Жуль, снимай верёвки. Забирай их, Сенеген… Если не секрет, куда собрался на этот раз?

— У дю Валя спроси. Сочтёт нужным поставить тебя в известность, значит, скажет, а не сочтёт — извини.

— Куда уж мне. Его милость имя моё заучить не удосужился, чё уж о секретах говорить… Ладно, спасибо за разговор, Сенеген. Не часто дворяне снисходят до простого народа. Удачи тебе.

Я поднялся в седло.

— А как твоё имя?

— Люди Леграном называют.

Легран, значит, большой, и он действительно был большой: широкие скулы, длинные руки, рост. Экипирован неплохо: кольчуга, наручи, набедренники. Всё потёрто, с вмятинами от ударов. Не новичок на войне.

— Запомню.

Дёрнул поводья, направляя буланого к воротам, лотарингцы выстроились за ним цепью. Жандармы на всём пути расступались, и смотрели пусть не дружелюбно, но без злобы и презрения.

Рота встретила меня радостным гулом. Успели где-то раздобыли пива, и собирались праздновать. Свинья уже запеклась, Буланже срезал с неё длинные тонкие куски и выкладывал прямо на протянутые ладони. Хруст первым делом обратил внимание на бредущих за мной лотарингцев.

— Кто это, господин?

— Новые псы, нашёл по дороге, — безразличным тоном проговорил я.

— У них гербы Лотарингии на сюрко.

— Здесь у многих такие гербы.

— Конечно, господин. Но тут я вижу чертополох и коронованного льва.

— И что?

— Вы забыли, господин, я родом из Нанси, а значит, лотарингец, и без труда отличу герб дома де Водемон от королевского герба недавно почившего герцога Карла. Думаю, эти люди из гарнизона Люневиля. Наверняка воспользовались возможностью, чтобы сбежать. Вы либо не знаете этого, либо они вас обманули.

Хруст щёлкнул пальцами, из-за его спины к пленным шагнули сразу несколько псов.

Я перекинул ногу через седло, спрыгнул, бросил поводья Щенку.

— Хвалю за проницательность, сержант. Они действительно из гарнизона Люневиля. Пленные. Стража хотела перерезать им глотки, а я решил, что от живых пользы будет больше, и предложил место в нашей псарне. Выбор очевидный, поэтому они согласились.

— Вы доверяете им? Они лотарингцы.

— Ну, тебе же я доверяю.

Хруст кивнул:

— Спасибо, господин. Я отведу их к брату Стефану для составления договора.

— Отведи, и начинайте собираться. У нас новый приказ от дю Валя, так что отдохнуть сегодня не получится.

— А что со свининой, господин капитан? — развёл руками Буланже.

— На ходу дожуёте.

Эту новость псы восприняли без энтузиазма. Я их понимаю, но куда деваться. Очевидно, что дю Валь решил извести нашу роту. В первую очередь, конечно, меня, остальные попадут под раздачу. Может, распустить ребят? Пусть идут, нечего их впутывать в наши с баннеретом дела. Это он про выходку с мечом забыл, а улыбку и взгляд Марго никогда не забудет. Отныне я для него главное препятствие на пути к сердцу девушки, а он человек властный, сильный, злопамятный, и не успокоится, покуда не добьётся своего. А я…

Я, значит, должен Марго ему отдать? Распустить роту? А может ещё попросить Хруста отрезать мне голову и отнести ему на блюде?

Да пошёл он! Средний палец ему до самой простаты! Пусть наслаждается ощущениями. Отказаться от выполнения приказа я не могу, и уж если нам суждено умереть под стенами Брен-сюр-Сей, то сделать это надо красиво, так, чтобы все узнали, что псы истинные герои, а дю Валь попросту отправил нас на смерть. После такого Марго отвергнет любые его ухаживания, а люди, тот же де Шоссо, будут воспринимать его полководческие таланты с недоверием. Слабое, конечно, утешение. Военачальников, поднимавшихся вверх по трупам своих солдат пруд пруди, дю Валь в этом плане даже не первый, и ничего, живут в почёте и здравии. Но есть надежда, что всё-таки кто-нибудь когда-нибудь отомстит ему за нас, хотя бы просто плюнет в рожу.

Сука!

Я пальцем поманил Щенка.

— Малыш, отправляйся в замок, найди там Марго…

— Госпожа Марго здесь? Какая радость для всех нас, особенно для вас, господин Вольгаст!

— Да, да, она здесь. Радость большая… Найди её и передай, что дю Валь отправил меня на штурм замка Брен-сюр-Сей, и поэтому я не смогу присутствовать на празднике. Всё понял?

— Да, господин.

— И обратно не торопись. Останься с ней.

— Почему? Вы хотите, чтобы я продолжил службу у госпожи Марго?

Если сказать ему, что вряд ли кто-то из нас выживет при штурме, он приклеится ко мне как банный лист — и хрен отдерёшь, а я очень не хочу, чтобы с ним что-то случилось. Он хороший мальчишка. Чересчур доверчивый и наивный, но хороший. Марго о нём позаботится.

— Это ненадолго, через несколько дней мы снова встретимся. Просто… просто я хочу, чтобы ты последил за Марго. Ив дю Валь оказывает ей внимание, понимаешь?

Щенок кивнул.

— Поэтому я хочу, чтобы ты был рядом с госпожой и помогал ей, если потребуется.

Щенку моё задание не понравилось. Он рвался в бой, тем более что теперь у него была своя лошадь. Но паж обязан выполнять приказы рыцаря, и он понуро кивнул:

— Хорошо.

— Молодец. Седлай свою кобылку и езжай.

Пока добрались до королевского тракта промокли насквозь. Выбрали поляну на краю леса, натянули тент меж деревьев, с наветренной стороны поставили повозки и лошадей. Гроза утихла, но ненадолго. Через несколько минут над головой опять загрохотало, брат Стефан начал неистово креститься и бормотать молитвы:

— Господи Исусе Христе сыне божий помилуй мя. Верую в тебя и уповаю. Не оставь милостью своею, не позволь грому небесному и огню адскому исжечи мя…

При каждом ударе грома келарь вздрагивал, сжимался, но продолжал молиться. Делал он это на французском, что удивительно. Вроде бы до первого выступления Мартина Лютера, расколовшего католический мир, ещё лет сто, и молиться следует на латыни, а не на родном языке. Или не всё так просто, как мне до сих пор казалось? Не Мартин Лютер, а вот этот никому неизвестный монах-доминиканец является основоположником протестантизма? Многие псы смотрели на него с надеждой и судорожно повторяли слова молитвы:

— … небесному и… огню адскому… исжечи мя…

В моём мире страх перед громом небесным давно исчез. Громоотводы и теоретические знания как правильно вести себя во время грозы, породили ощущение безопасности. Поэтому я с лёгкой душой закутался в плащ, подтянул ноги к животу и под нескончаемый молитвенный гул заснул…

Выключился мгновенно, словно по щелчку пальцев. В бесконечной пустоте, зависшей перед глазами, увидел Марго. Холодный взгляд, сжатые губы. Одета так же, как в нашу последнюю встречу, полы плаща колыхаются. Её окутывало пламя. Длинные ярко-жёлтые языки с гудением рвались вверх, обжигая и раскаляя воздух, а она продолжала смотреть на меня и оставаться холодной. В какой-то момент рот её исказился и по ушам резанул визг:

— Возьми её!

— Кого?

Я подскочил, завертел головой. Увидел свои руки, они были замотаны бинтами. Откуда на них бинты? Я ранен? Я, получается, ранен?

— Сельма!

Надо мной склонился отец.

— Сынок, всё хорошо, успокойся, это лишь сон…

— Сон? Какой сон?.. Папа?

Действительно, мой отец! Господи…

— Ты узнал меня? Сынок, ты наконец-то узнал меня. А всё из-за грозы, будь она неладна…

— Папа, что случилось? Где я?

Вокруг белые стены, белый потолок, медицинское оборудование, капельница. Отец стоял на фоне прикрытого шторой окна, молитвенно сложив ладони.

— Я верил, что ты очнёшься, сын. Верил, да. Теперь всё будет хорошо. Ты в больнице, не волнуйся. В твой шатёр попала молния. Вы были на турнире, помнишь? Дождь, гроза, молния. Все погибли, и только ты… ты… Ты выжил, слава богу!

— Погибли? Кто погиб? Папа!

— Вся твоя рота.

— Что?

— Да, да, вся твоя рота. Ты же бросил их. Ты вернулся, ты дома, а они там. А кто они без тебя? Мясо! Ты бросил — и они сдохли. Сдохли, сдохли, сдохли!

Лицо отца сменило очертания… Рябой? Он завис надо мной. Губы искажены, глаза горят, в занесённой руке стилет, и скрипучий шёпот давит на мозг: сдохни, сдохни, сдохни!

Раздался очередной удар грома, кто-то обхватил рябого сзади за шею и опрокинул на спину. Мне в лицо устремился сапог. Я увернулся, перекатившись через плечо, рывком поднялся.

Рябого держали Хруст и Буланже. Сержант давил лотарингцу коленом на голову и бил кулаком в живот. Раз, раз, раз! Рябой хрипел, пытался вырваться, но уж если Хруст вцепился в кого-то, то хрен отдерёшь, силы в нём, несмотря на усреднённую комплекцию, на двоих. Рябой подёргался и замер.

Я нервно осмотрелся. Чёрт, что это было: Марго в пламени, отец, теперь вот…

— Что случилось?

— Господин, он хотел убить вас, — перехватывая рябого за волосы, прохрипел Хруст.

В тон ему заговорил Буланже, проснулись псы, загалдели. Я не слушал никого. Сон так глубоко проник в подсознание, что почти слился с реальностью, и я никак не мог выбраться из него. Да и сон ли это? Я так отчётливо видел отца, больничную палату… Я оказался там всего на одно мгновенье, и поверил, что нахожусь в своём привычном родном мире… Господи, такое вообще возможно?

Гроза! Ну конечно! Тогда тоже была гроза. Гром, удар молнии, огонь — и я в чужом теле. Но… но если можно попасть сюда, то почему не попробовать обратно? Любая дорога имеет два конца — тот и этот. Раньше я об этом не задумывался. С самого начала всё так навалилось: старший братец, мастер Батист, Жировик, Робер де Бодрикур, Рене Анжуйский, теперь война за лотарингское наследство. Кровь, смерть, нервы — ничто из этого не позволяло сосредоточиться на осознании действительности. А она здесь, рядом, и выход из неё тоже рядом. Надо только понять, как оно работает. Отец Томмазо должен знать… Погоди, он говорил, что кроме меня встречал ещё каких-то попаданцев. Я не расспрашивал его, а зря. Надо было расспросить…

— Что с ним делать, господин?

— С кем?

— С рябым.

— С рябым?

Ах да, меня пытался убить бывший пленный, как его… лотарингец…

Я отмахнулся:

— Да повесьте. Деревьев что ли мало.

Бездумно, не обращая внимание на то, что творится вокруг, я выбрался из-под тента, прошёл к повозкам. Буланый ткнулся мне в плечо, я обхватил его за голову, прижался щекой к гладкой мягкой морде.

Да, отец Томмазо должен знать, как выбраться из этой передряги или хотя бы… Кстати, письмо! Забыл о нём совершенно!

Я достал свиток, сломал печать. Написано было мелким шрифтом, по-русски:

Во двор влетел всадник на муле, вытаращился на меня и крикнул:

— Идут!

Подробностей не последовало, да они и не были нужны, и без них ясно, что идёт помощь гарнизону замка. Быстро они, солнце ещё до зенита не добралось. Единственное, что я попытался выяснить, сколько их. Боец пожал плечами и ответил уже спокойнее:

— Много.

Вот поэтому я и предпочитаю на подобные задания отправлять Щенка, он как минимум оперирует более точными понятиями, например, дюжина, две дюжины, сотня. Впрочем, скоро всё увижу собственными глазами. Осталось уточнить одну деталь:

— Далеко?

— К монастырю должны подходить.

Значит, минут через сорок будут у рва.

— Хруст, всех на стены! На каждую башню по дозорному, остальных по обе стороны от барбакана. Жак, тащи сюда Чучельника.

Сразу пошло движение. Псы разошлись по боевому ходу, заскрипели ворота. Створки сошлись, в пазы лёг поперечный брус. Скрипнула лебёдка, натянулись цепи, подъёмный мост медленно пополз вверх.

Я поднялся на открытую площадку барбакана, встал на парапет. Высота не большая, но монастырь и королевский тракт просматривались хорошо. Я видел повозки, людей, всадников — всё это двигалось меж пшеничных полей к далёким холмам на востоке или на запад к Нанси. Торговцы, паломники — они меня не интересовали. Я смотрел на виноградник, из-за которого вот-вот должна была появиться колонна солдат. И она появилась. Длинная, длиннее нашей раза в три. И плотнее. Сотни полторы, а то и две. Не пожалел граф д’Оссонвиль людей для подмоги. Впереди двигался небольшой кавалерийский отряд с баннером, дальше четыре телеги с мешками и корзинами, за ними основные силы и ещё один отряд кавалерии. Да уж, опоздай мы слегка, и тогда бы нам точно пришлось валяться во рву с остекленевшим взглядом.

Подошёл Чучельник. Я указал на колонну:

— Сосредоточь своих в одном месте, и когда подойдут шагов на пятьдесят, прореди их ряды частым гребнем. Справишься?

Чучельник выглянул меж зубцов, оценил ситуацию и щёлкнул пальцами. Стрелки стали выстраиваться вдоль барбакана, напряжённо вглядываясь в поля перед собой. Колонна лотарингцев двигалась медленно, поднимая тучу пыли; уже слышны были скрип поклажи, топот копыт. Из виноградника выскочила собака, залаяла, её шугнули, она с визгом нырнула под лозу.

Ветер сменился, поднятую колонной пыль понесло на замок. Я прикрыл рот и нос ладонью, прищурился. Сквозь вздувшиеся серые разводы проступали только контуры всадников и поднятого над их головами баннера, а дальше шевелилась масса чего-то непонятного. Господь, похоже, решил несколько усложнить нашу жизнь: утром он отвалил нам бочку мёда, сейчас добавил ложку дёгтя. С его точки зрения это, наверное, справедливо.

Затрубил рог, требуя опустить мост. Судя по звуку, колонна остановилась метрах в шестидесяти от рва. Пыль начала осаживаться. Вперёд выехал знаменосец, взмахнул баннером.

— Эй, уснули там? Открывай ворота!

Чучельник вскинул арбалет и всадил болт ему в горло. Знаменосца опрокинулся на спину; полотнище захлопало, как ворона крыльями, и упорхнуло в реку. Над парапетом один за другим стали подниматься арбалетчики и садить болты во всё живое. Заржали кони, всадники ринулись врассыпную. За ними повернули телеги, одна опрокинулась, в неё упёрлась вторая. Пехота начала расползаться по полю, рог затрубил тревогу, и вся колонна дружно рванула в сторону монастыря.

Пыль осела. Лотарингцы отбежали метров на пятьсот и остановились. Пехота сбилась в толпу, всадники объезжали их, кричали, пытаясь создать хоть какую-то видимость строя, но не получалось, пехота продолжала изображать из себя овечью отару. Движение на тракте замедлилось, люди смотрели на нас, не понимая, что происходит. А что тут понимать? Война. Если они сейчас же не свалят подальше, то их это тоже коснётся.

Минут двадцать лотарингцы приходили в себя, осознавали реальность. Пехота наконец-то приняла очертания боевого строя, кавалерия встала на левом фланге между трактом и полем. Две уцелевшие телеги отогнали в тыл. Я ждал дальнейших действий противника. Что они предпримут? Вариантов развития событий было два: атака или отступление. И то, и то вполне оправдано обстановкой. Быстрая атака могла вернуть замок под руку Рене Анжуйского, но для этого неплохо бы знать численность гарнизона и его настрой. Отступление сбережёт людей и поможет выстроить новую линию обороны. В округе наверняка есть ещё замки. Нужно успеть укрепить их пополнить личным составом, припасами. Боевые действия набирали оборот. Если ещё неделю назад мы шли в бой как на прогулку, и после Меонкура позволили себе пятидневный отдых, то теперь ситуация менялась. Три дня — два замка долой, и вся логистика с восточными германскими княжествами рухнула. Даже если мы уйдём, восстановление прежних поставок потребует времени.

Ну так что они предпримут?

От группы кавалеристов отделился всадник и рысью направился к нам. Приблизившись на расстояние выстрела, он вытянул руку с белым платком.

Понятно, переговорщик. Что ж, послушаем предложение командиров лотарингцев.

Я оглянулся на псов и проговорил негромко:

— За парапетом не прячемся, мелькаем в проёмах, демонстрируем смелость и презрение к врагу. Пусть думают, что нас много и что мы отмороженные на всю голову.

Подъезжая к мосту, всадник придержал коня и осмотрелся. Картина не из лучших. Возле опрокинутой телеги валялся труп возницы, часть груза рассыпалась по земле: зерно, сушёные овощи. Один мул лежал, запутавшись в постромках, вздыхал по-человечески, второй боязливо косился на него. Чуть дальше ещё несколько тел, одинокая лошадь. Перед самым мостом труп знаменосца. Минут десять назад он хрипел и пытался ползти, на дороге осталась неровная тёмная полоса. Всадник заметил её и это ему не понравилось.

— Могли бы добить, — глухо проговорил он.

— Сам сдох, — облокачиваясь на парапет ответил я.

Он помолчал, обтёр вспотевшее лицо платком.

— Я риттер фон Хорнбах. Ты кто, наёмник?

Я обернулся к Чучельнику.

— Везёт нам сегодня на немцев, брат, — и плюнул, целясь в зацепившийся за кол баннер. — Что тебе нужно, риттер фон Хорнбах?

— Мне нужно… — он замолчал на мгновенье. — Сам назваться не хочешь?

— Зачем?

— Чтобы знать, кто будет ползать передо мной на коленях и умолять добить его.

Я кивнул:

— Смело. Не боишься лечь рядом со своим знаменосцем? Смотри сколько места вокруг пустует.

Над парапетом поднялся Чучельник со взведённым арбалетом. Риттер напрягся.

— Это не по кодексу…

— Какие вы все предсказуемые: наглые, высокомерные, а чуть прижмёт, сразу не по кодексу. Да пошли вы нахер со своими кодексами. Это война, здесь никаких правил быть не может. Кто победил — тот и прав. Давай, брат.

Чучельник надавил скобу, болт вошёл риттеру фон Хорнбаху в лоб. Ещё одним немецким рыцарем стало меньше.

Лотарингцы ответили на выстрел проклятьями, что в принципе было вполне ожидаемо. Парламентёров и пленных убивать не принято, ибо тоже не по кодексу. Однако относилось это лишь ко всякого рода риттерам, рыцарям и прочей дворянской крови, а простых наёмников не касалось, другое, видите ли. Поэтому спустя несколько минут вопли прекратились. Человек сорок встали напротив ворот, изображая заградительный отряд, большая группа пехоты отправилась к лесу, кавалерия выдвинулась к дороге. Вскоре там образовался затор, раздались крики, проклятья, только теперь в адрес лотарингцев, похоже, те занялись конфискатом товаров и услуг. А я предупреждал, чтоб они сваливали.

Спустя час поле перед замком походило на военный лагерь. Из леса принесли колья, вкопали в землю, обозначая периметр, за ними установили несколько шалашей, развели костры. От дороги пригнали группу землекопов, заставили рыть ров. Работа закипела. Глядя на них, Хруст прищурился.

— Думаю, господин, до утра они нападать не станут. Для штурма нужны лестницы, мантелеты. Чтобы их построить, требуется время. Не успеют засветло. А к утру, бог даст, подойдёт дю Валь.

— Вот это и плохо.

— Что?

— Что к утру подойдёт дю Валь. Они тоже это понимают. Поэтому им надо либо отступать, либо брать замок до его подхода. Сейчас перед ними тот же выбор, какой был у нас вчера. А ты что думаешь, Чучельник?

— Ночью.

Я закусил губу и кивнул.

— Согласен, нападут ночью. Прикроются темнотой, надавят одновременно на ворота и ещё в двух-трёх местах. Хреновый расклад… Не удержим мы замок.

— Тогда в донжоне может укрыться? — предложил Хруст.

Я похлопал его по плечу:

— Хороший ты сержант, друг мой. Исполнительный, надёжный. Я тебе жизнь свою доверю не задумываясь. Но мозги — это не твоё. Ты надстройку у донжона видел? Она бревенчатая. Нас там сожгут нахер. Хочешь стать курой гриль?

— Кем?

— Петухом на вертеле.

— Не хочу, господин. Но что-то делать всё равно надо.

— Вот тут ты прав, делать что-то надо. Вопрос: что? — я покачал головой. — Ладно, выставь дозоры, остальным до темноты отдыхать, мы с дядей Чучельником покумекаем, к вечеру, надеюсь, что-нибудь придумаем.

Лагерь напротив ворот становился многолюднее. По дороге от Люневиля подошли ещё люди. Эти уже не для работы. Они расположились справа от шалашей, составив оружие в пирамиду. По виду, копья или что-то из этой серии, возможно, вилы, перекованные косы, цепы, наскоро переделанные в боевые. Лотарингцы, похоже, собирали по округе крестьян. Солдаты из них так себе, разве что для массовости, прикрытие от стрел. Обучение слабое, стойкость нулевая, мотивация отсутствует полностью. Но нам от этого не легче, ибо определённое количество сил и ресурсов они на себя отвлекут. Против них помогли бы лучники, сотни две. Несколько залпов — и до свиданья. Но у нас даже болтов для арбалетов кот наплакал. Первую волну придержать хватит, а дальше только в рукопашную.

В принципе, если организовать оборону вокруг барбакана, сосредоточить здесь всю роту, то до утра продержаться можно.

— В кромешной темноте им тоже несподручно будет, — вслух начал рассуждать я. — А обозначать себя они побояться, нацепить там какие-нибудь тряпки или что-то с факелами придумать. Так, брат? Мы ведь тоже увидим и разберёмся, и стоять в стороне не станем. Я в том смысле, что сможем отличить ху из ху, ну, кто есть кто, ты же понимаешь.

Чучельник по обыкновению хранил спокойствие. Не кивал, не фыркал, не щёлкал пальцами. Для него это привычное состояние. Он во всём доверял мне, и в какой-то степени меня это устраивало. Но не сегодня. Очень хотелось услышать если не совет, то хотя бы мнение. Опыт ведения средневековых войн у меня пока слабоват, особенно в плане обороны крепостей. Всё, что я знал или мог предложить, было основано на художественной литературе попаданческих циклов и голливудских блокбастеров типа «Жанна д’Арк» и «Железный рыцарь». Сомневаюсь, что это подходящий для изучения военного дела материал, но другого, увы, нет…

Чёрт, было бы нас триста, как спартанцев, ну бог с ним, не триста, а сто, этого числа вполне хватит перекрыть все направления возможных атак, и плевать, сколько крестьян соберут лотарингцы. А сейчас… сейчас надо выбрать… Что выбрать? Тактику? Именно. Какую? Если бы я на сто процентов был уверен, что утром Ив дю Валь подойдёт к замку… Если бы он спешил к нам на помощь… Но что-то я сомневаюсь, что он спешит. Слишком уж уверенно ведут себя лотарингцы. У них наверняка разведка работает, и какие-нибудь дозоры кружат неподалёку от Люневиля. Они наверняка знают, где находится армия бургундцев, и если б она приближалась, то вот так открыто здесь не стояли.

Дю Валь, где ты? Идёшь или пироги жрёшь?

Армия бургундцев подходила к замку волнами. Сначала подъехала жандармерия. Всадники разглядывали трупы под стенами, разбитые телеги, остатки лагеря лотарингцев. Мы вышли из ворот и встали возле подъёмного моста — двадцать семь человек включая брата Стефана и Сельму. Грязные, в крови. Для понимания того, что произошло, объяснения не требовались. Де Шоссо поднял руку и проговорил уважительно:

— Слава Псам.

Его поддержали, и секунду спустя над полем летел крик:

— Слава! Слава!

Даже Мартин, этот засохший комочек дерьма, был вынужден поднять руку и шевельнуть губами, имитируя радость.

Следом подошёл баннер дю Валя, и славящие нас крики продолжились. Мы молчали. Честно говоря, эмоции давно закончились, и нам было пофиг на славословия, хотя, конечно, приятно. Но вряд ли ошибусь, если выскажу общую мысль, блуждающую в головах моих псов: дайте лучше денег.

Да, для наёмника деньги лучшая награда, её можно пощупать, ощутить тяжесть на ладони, увидеть отражённым блеском в глазах проститутки. Для того мы и льём кровь, дабы потом каждую пролитую каплю обменять на серебро, а серебро на пиво и любовь продажных женщин.

Ив дю Валь ехал в сопровождении Марго. Я надеялся, что девчонка махнула назад в Вокулёр, для того и отправлял Щенка, дабы узнав о моей судьбе, она насторожилась и вернулась под крыло Бодрикура. Однако рассуждения женщин, как и пути господни, неисповедимы, и теперь она искоса поглядывала на меня. А я смотрел открыто. Я только что чудом избежал гибели, и имел полное право вести себя так, как посчитаю правильным. И я любовался девчонкой, поедая её глазами. Дю Валя это злило. Он кривил губы, сдавливал в кулаках повод, напрасно дёргая и заставляя коня нервно трясти головой. Несколько раз красивый рыжий жеребец сбивался с шага и сворачивал на обочину, и дю Валю снова приходилось дёргать повод, возвращая его на дорогу.

Следом за Марго ехали Наина и Щенок. На мальчишке была новая красно-белая котта, короткий плащ и широкий войлочный берет малинового цвета. Наверняка, его приодела Марго; Щенок держался в седле горделиво, как настоящий паж, того и гляди потребует, чтоб все обращались к нему не иначе как господин Венсан. Увидев меня, этот господин заёрзал, приподнял руку и помахал.

Дю Валь не стал останавливаться возле меня, а проехал прямиком в замок. Марго последовала за ним, Щенок натянул поводья и сполз с седла на землю.

— Господин…

Едва не плача, он подбежал ко мне и прижался к груди. Я ободряюще похлопал его по спине, хотя, наверное, следовало, обнять мальчишку покрепче, показать, что скучал и что рад видеть его живым и здоровым. Но проявлять свои чувства на виду у всех? А я же капитан роты Псов Господних, я выше всей этой сентиментальности. Да и… думать и смотреть сейчас хотелось только на Марго, а она скрылась за воротами Брен-сюр-Сея, за которые мне теперь вход заказан.

Ладно, наше дело захватывать замки, а не жить в них. Я всё-таки обхватил Щенка покрепче, приподнял:

— Ну, чё ты нюни развесил? Ты же пацан. Волю в кулак, слёзы долой и шагом марш в чистое поле, — я оглянулся на псов. — А вы чего? Ждали костей на блюде? Сами добудем. Хруст, ставь шалаши, обустраивайтесь. Занимайте лучшие места, пока их кто-то другой не занял. Брат Стефан, а мы с тобой вещички наши заберём, пока их кто-то из свиты дю Валя к рукам не прибрал. Жак, братья Ле Фер — со мной. Чучельник, ты тоже.

В замке оставались наши пожитки, в том числе мулы и лошади, и их следовало вернуть на родину, а то народец в команде дю Валя действительно ушлый. Ушами прохлопаем — скажут, что это их, и иди потом доказывай, что ты не из средневековья.

Во дворе уже кипела жизнь. Слуги сновали по подвалу, по башням. Из донжона выносили оружие, продовольствие, вещи, вязали в узлы, складывали в кучи. Всё это была добыча, и она подлежала экспроприации в пользу герцога Филиппа, как главного спонсора мероприятия. Что-то, конечно, попадёт в карманы дю Валя и некоторых его приближённых. Простым солдатам, таким, как я и Эпизон, в лучшем случае достанутся крохи, а скорее всего ничего не достанется, скажут, вам и так заплатили, хотя по договору мы имеем право на шестую часть трофеев.

На моего буланого уже наложили лапу. Двое слуг вывели его из конюшни, один, причмокивая, гладил жеребца по холке:

— Ай, красава, красава! Настоящий раунси. Хозяин будет рад такому…

— Руки убрал от красавы!

Я наступал на него разъярённым волкодавом.

— Этот конь отныне принадлежит монсеньору дю…

Рвать его я не стал, хотя имел полное право, просто взял за ворот и отшвырнул. Второй слуга отпрыгнул сам. Ни тот, ни другой спорить и доказывать свою правоту не стали, поклонились и отошли. Братья Ле Фер вывели из конюшни мулов, запрягли в наши повозки, мы с Камышовым Жаком спустили с барбакана последний бочонок вина. Можно было дойти до подвала и взять ещё бочку, но там уже во всю хозяйничали жандармы, а мне не очень хотелось пихаться с ними локтями.

Чучельник оседлал свою лошадку, но садиться в седло не стал, повёл в поводу. Оспаривать наше добро никто больше не пытался, наоборот, Легран, увидев меня, поднял вверх большой палец, потом сказал что-то своему кутилье, и тот догнал нас возле ворот.

— Вот! — бросил он на повозку половину свиной туши.

Камышовый Жак потянулся к ней носом и скривился в добродушной улыбке:

— Копчёная. С перчиком. Будет повкуснее той, что мы у Люневиля запекали, да, капитан? Как же я её проморгал-то? Вроде весь подвал осмотрел.

— Как же, весь, — хихикнул младший Ле Фер. — Как добрался до первой бочки с вином, так возле неё и потерялся.

Братья заржали, Чучельник тоже хмыкнул. Жак пожал плечами:

— Ну уж не совсем потерялся, вышел же потом.

Смех стал громче, но Камышовый Жак на подначки не обижался. Не смотря на внешний облик, добрее его никого в роте не было.

Возле моста нас встретил Буланже и кивнул в сторону реки:

— Лагерь там, капитан.

В указанном направлении уже стояли шалаши, горел костёр, в речке полоскала бельё Сельма, рядом на берегу сидел Погребок и жмурился на солнце.

После боя нас осталось мало — слишком мало, чтоб считаться полноценной ротой. Треть была изранена, остальные едва держались на ногах от усталости, даже пленный выглядел так, словно прошёл с нами через все схватки. Убить его что ли? Имею полное право. Или отпустить? Пусть валит на все четыре стороны. Не факт, что выкуп за него придёт, хотя оговоренные три сотни ливров я уже успел распределить и потратить. Или вообще, продать перекупщикам ливров за пятьдесят. Некоторые маркитанты уже обращались ко мне с этим вопросом.

В средневековье захват пленных с их последующей перепродажей считался нормальной практикой. За её счёт держались бюджеты многих государств, ибо треть выкупа получатель обязан был передать в казну, о чём неоднократно напоминали королевские ордонансы. После битвы при Креси в тысяча триста сорок шестом году англичане выручили за пленных французских рыцарей около трёхсот сорока тысяч ливров. Это пятьдесят шесть с половиной тонн серебра! Я даже представить не смею, сколько подвод понадобилось, чтобы перевести такую кучу денег. А за короля Иоанна II, взятого в плен десятью годами позже в битве при Пуатье, потребовали три миллиона экю, то бишь, девять миллионов ливров — бюджет Англии за двадцать семь лет! Правда, выкуп так и не был выплачен, ибо Иоанн благополучно скончался в Лондоне так и не успев заплатить необходимую сумму.

А я прошу всего-то триста ливров. Этих денег мне сполна хватило бы расплатиться по зарплате, срок которой подходил через неделю, и набрать новых людей, плюс продовольствие, экипировка. Маркитанты драли с наёмников втридорога. Тощая курица, стоившая на рынке в Реймсе два денье, здесь обходилась в пять, а то и в шесть. Брат Стефан пытался закупаться у крестьян напрямую, но получалось не всегда, ибо те же маркитанты перебивали цены. Я знал, конечно, что содержание армии обходится дорого, но никогда не вникал в нюансы, а тут, оказывается, такая канитель, что хочется стать наёмником-одиночкой. Как хорошо было, когда отец Томмазо оставил мне полторы тысячи ливров…

В лагере я первым делом разделся и залез в реку. Вода была чистой, прохладной; я с удовольствием увалился на отмели, щурясь на горячее солнце. Перекатываясь через меня, волны ласково поглаживали кожу, досужие пескари тыкались в ноги. Когда-то в деревне мы ловили их марлей. Брали с Кураевым кусок полтора на полтора и как бредешком черпали по мелкотке, и думать не думали, что станем врагами. В то время нам обоим казалось, что дружба — это навсегда, и никто её порушить не сможет…

— Господин!

Поднимая мириады брызг, ко мне бежал Щенок. Он был радостен, силён и, добежав, плашмя плюхнулся в воду. Поднятой волной меня накрыло с головой. Я задержал дыхание, прикрыл лицо ладонями и попросил, изображая побеждённого:

— Не утопи меня.

— Вас нельзя утопить, господин, — серьёзно ответил Щенок.

— Почему?

— Не знаю, так сказала госпожа Марго.

Я заинтересованно приподнялся на локтях.

— Марго? А что ещё она говорила?

— Только это. На пиру в замке Люневиль господин Ив дю Валь велел слугам поставить на стол большую бочку вина. Шевалье де Шоссо тут же поспорил с капитаном Эпизоном, что способен опустошить эту бочку один. Капитан Эпизон сказал, что тот скорее утонет, чем исполнит сказанное, а господин де Шоссо рассмеялся и заявил, что ни один настоящий мужчина не утонет в бочке с вином, разве что какой-нибудь пёс шелудивый, который не пьёт, а лакает. Это он вас имел в виду, господин Вольгаст.

— Я понял. А при чём здесь Марго?

— Тогда госпожа Марго, она сидела справа от господина дю Валя как почётный гость, сказала, что не встречала ни одного жандарма, который смог бы утопить в вине пса. Все засмеялись, а де Шоссо покраснел. Ему стало обидно. Но требовать объяснений от госпожи Марго он не посмел, да и не нужны были объяснения, потому что все и так поняли, что она тоже говорит о вас. Но смеялись все очень громко, и де Шоссо тоже начал смеяться, чтобы не выглядеть дураком. А когда отсмеялись, госпожа Марго подошла к бочке, зачерпнула из неё кубком и сказала, что хочет выпить за тех, кто в эти минуты не сидит за столом, а штурмует стены замка Брен-сюр-Сей. Видели бы вы лица жандармов! Никто не знал, что дю Валь отправил псов в бой. Де Шоссо первым выкрикнул, что не позволит стае каких-то жалких дворовых шавок забрать себе всю славу победы над лотарингцами, и потребовал отправить его вслед за вами. Остальные тоже начали требовать, кроме Мартина, конечно. Он был бы рад, если вы вдруг умрёте, как и господин дю Валь. Однако господину дю Валю пришлось пойти на уступки своим жандармам и объявить о выступлении.

— И ты был при этом?

— Да, господин. Я прислуживал госпоже Марго за столом, как вы и велели. Она передала мне несколько пирожков с дичью. Такие вкусные! Никогда ничего вкуснее не пробовал. Их готовит личный повар господина дю Валя. Он настоящий мастер своего дела. Родился в Провансе, и у него много разных рецептов, которые…

Слушать про повара и пироги мне было не интересно, я обдумывал рассказ Щенка. Выходит, это Марго я должен благодарить за то, что лежу сейчас в реке и наслаждаюсь водой и солнцем, а не кормлю опарышей в выгребной яме. Что ж, спасибо. Опоздай жандармы хотя бы на пару часов, и никто бы из псов не выжил. Ещё раз спасибо тебе, Марго. Жаль, что не могу сказать этого лично, но как-нибудь в другой раз.

Щенок занялся стиркой моей одежды, я оделся в чистое и вернулся в лагерь. Псы спали прямо на земле, вповалку. Сельма толкла в ступе травы, Хруст стоял, навалившись боком на повозку, и мутным взглядом смотрел перед собой. Типа, караульный. Мне тоже страшно хотело спать, тем более сейчас, когда тело освободилось от грязи и пота, но Хруст заслужил передышку не менее, чем те, кто сейчас валялся у наших ног.

— Иди отдыхать, — похлопал я его по плечу.

— Господин, вы не должны…

— Я знаю, чего должен. И кому.

— Спасибо, господин.

Он лёг тут же под повозкой и через несколько секунд засопел. Я прошёлся по лагерю, посмотрел в сторону тракта. Там стоял заслон, кажется, рота Эпизона. Весь транспорт останавливали и направляли к замку. Возле ворот скопилось несколько десятков телег и повозок. Они стояли в три ряда, и слуги дю Валя уже заводили четвёртый. Между рядами ходил Вассер, осматривал грузы, расспрашивал возчиков. У подъёмного моста в отдельную кучку, как бараны перед продажей, сбились хозяева грузов и, судя по их лицам, ничего хорошего от расспросов и осмотров не ждали. Маркитанты, собравшиеся напротив, потирали ладони, бо́льшая часть конфиската пойдёт им.

Охранявшие торговые караваны наёмники с понурым видом сидели неподалёку на берегу. На лицах растерянность. Работу они потеряли, что делать дальше не знали. Теперь у них два направления: либо назад в Страсбург, либо в Нанси. Уйти в Нанси им не позволят. В самом деле, Вассер не идиот, должен понимать, что в Нанси их возьмёт в оборот граф д’Оссонвиль и на выгодных условиях предложить присоединиться к своим войскам. Судьба наёмника однообразна: не к этим так к этим, и уж тогда лучше к нам, чем к ним. В баннере дю Валя они лишними не станут, да и мне нужны люди. Рота понесла серьёзные потери, требуется пополнение, так почему бы не поискать среди этих безработных?

Я опоясался мечом, прицепил клевец. Хотел накинуть сюрко для солидности, собачья голова часто действует на простолюдинов как магический амулет, но Щенок только что повесил его сохнуть. Ладно, сойдёт и так. Неспеша, словно прогуливаясь, направился к наёмникам. Они приметили меня ещё на подходе. Кто-то поднялся, но большинство так и остались сидеть на травке.

Набирать в роту наёмников намного выгоднее. Они уже знают, что такое строй и как держать оружие, и осознают ответственность за неисполнение приказов. Есть, конечно, и минусы. Когда берёшь сырой материал, какого-нибудь крестьянского мальчишку или не слишком удачливого городского подмастерья, то изначально закладываешь в него все свои хотелки, в результате чего достаточно быстро появляются не только умения, но и понятия о дисциплине. Возникает духовная связь, эмпатия между командиром и подчинённым. Ты доверяешь ему, он тебе, и вы можешь положиться друг на друга не только в бою, но и после. А наёмники изначально, при первой встрече пытаются навязать тебе своё виденье на отношения, на службу, поэтому эмпатию приходится вбивать в них кулаками, а то и верёвочной петлёй на примере тех, кто не поддаётся обучению. Я уже использовал этот способ. Не скажу, что он идеально подходит для воспитания разного рода невоспитанных людей, но на развращённые умы действует отрезвляюще. Так что если кто-то из этих ребят согласится присоединиться ко мне, буду только рад.

Я встал перед ними, широко расставив ноги и убрав руки за спину, и сказал:

— Позвольте представиться: капитан роты Псов Господних Вольгаст де Сенеген. Не буду ходить вокруг да около, сразу поясню: мне нужны люди. Есть желающие пойти на контракт?

Выражение лиц сменилось с растерянного на удивлённое, а потом на заинтересованное. Люди стали подниматься и подходить ближе, охватывая меня полукольцом.

— Молод ты для капитана, — пожёвывая травинку, медленно проговорил угрюмый бородач. — Иди сначала сопли вытри, потом…

— Погоди, Грим, — придержал его сосед, и прищурился недоверчиво. — А что за рота такая? Чёт не слышал о такой никогда.

— Служим братьям-проповедникам и святой инквизиции.

— Святой инквизиции, о как, — снова заговорил бородач. — И что святая инквизиция делает в армии Водемона? Встречал я его, не похож он на святошу.

— Да погоди ты, Грим, — снова одёрнул его сосед. — Сколько платишь, капитан? Тут, понимаешь, всё в цену упирается. А раз говоришь, святая инквизиция, стал быть, и платить должны больше, так? Церковь своих солдат любит.

— Оплата по договору с нанимателем. Две трети отдаю на руки, треть забираю в общий котёл…

— Э, погодь! Как это в общий?

Вокруг загудели.

— Слышь, капитан, в общий не пойдёт. Как это? Я пот проливаю, кровь, стал быть, все деньги мне. А иначе получается — грабёж!

Его поддержали, люди придвинулись ближе. Минуту назад никто из них о новом найме не помышлял, а сейчас верили в то, что я их обокрал, и собирались вернуть украденное назад.

— До конца дослушайте…

— Да чё тя слушать⁈ Люди, он серебро наше себе присвоить хочет, а мы слушать его?

— Поднять его на копья, пусть повисит, проветрится!

— Давай, у кого верёвка?

— Да камень к ногам и в реку!

Я не пытался перекричать их, объяснить что-то, просто ждал, когда этот ералаш закончится. Люди натерпелись, лишились работы, скорее всего, оплату за свои услуги они должны были получить в Нанси, потому и нервничают. Но теперь денег своих они не увидят, так что надо дать им проораться, выплеснуть негатив.

Через несколько минут ор пошёл на убыль. Я дождался, когда последние крикуны успокоятся, и продолжил:

— Треть в общий котёл, и это не обсуждается. Кормёжка из общака, часть снаряжения тоже. Не нравятся условия? Ради бога, нанимателей здесь хватает, может их условия покажутся вам заманчивей. Но если надумаете, то наш лагерь дальше по реке.

Я развернулся и пошёл обратно. Возле повозки меня встретил Щенок. Приложив ладонь ко лбу, он всматривался вдаль, на лице застыла тревога.

— Господин, почему эти люди кричали на вас?

— Они расстроены, малыш. Им много чего пообещали и не выполнили. Теперь они злятся.

— Но это не значит, что они могут повышать на вас голос!

Я погладил его по голове.

— Иногда надо дать людям выговориться. Не дёргать попусту, не угрожать, а позволить выплеснуть обиду, и тогда они начнут испытывать к тебе доверие. А доверие — это очень важно, понимаешь?

Щенок кивнул, но всё равно остался недоволен ответом.

— Они угрожали вам, господин Вольгаст. Что было бы, если б они исполнили свои угрозы?

— Но ты бы меня защитил, верно?

Он сразу закивал и расправил плечи.

— Да, господин, защитил бы!

— Спасибо тебе за это. А теперь я пойду вздремну, а ты оставайся на страже. Если что-то случится, сразу буди меня.

— Хорошо.

Но разбудил меня Хруст.

— Господин, проснитесь. Пришёл Вассер. Хочет видеть вас.

Я сел не открывая глаз, зевнул. Сука… Чего ему опять понадобилось? Если дю Валь снова решил отправить нас к чёрту на рога… пусть сам туда идёт.

Кое-как поднялся, тряхнул головой.

На улице уже стемнело, значит, проспал я долго. Десятки костров горели вдоль реки, в поле, у ворот. Пахло дымом, жаренным мясом, варёной чечевицей. Мои бойцы доедали окорок. На двадцать семь человек не вот как много, но в котле над углями булькала овощная похлёбка. Сельма ворочала в ней кленовой весёлкой, периодически принюхиваясь и пробуя на вкус. Повар она неплохой, но не её это дело, пусть занимается врачеванием. Подвернётся что-либо приличное на роль кашевара, обязательно заменю.

Вассер стоял возле костра. Брат Стефан подал ему чашу с вином. Экюйе прихлёбывал из неё и кривился.

— Какое дерьмо вы лакаете… А, Сенеген, — увидев меня, протянул он. — Где тебя черти носят? В честь какого святого я тебя ждать должен?

Ага, начало разговора не из лучших, посмотрим, что будет дальше.

— Ты, конечно, герой, — продолжил он, — и тебе до сих пор славу кричат. Слышишь?

Из замка доносились пьяные крики и пение. Сомневаюсь, что всё это раздавалось в мою честь, но при определённой доле воображения можно было предположить, что всё-таки в мою. Ну да ладно.

— Но это не значит, — набычился Вассер, — что отныне тебе всё дозволено, — в голосе его появились визгливые нотки. — Отвечай: как ты, шавка безродная, посмел увести коня монсеньора дю Валя?

— Какого коня? — не понял я.

— Какого? Ты спрашиваешь, какого? Вон того, — он ткнул пальцем в моего буланого.

— Погоди… Буланого? Но этот конь мой…

— Пасть захлопни! Этого коня ты вырвал из рук слуги моего господина, да ещё посмел ударить его! Все это видели!

Вассер задышал часто, словно после долгого бега, запрокинул голову и вылил в себя остатки вина из чаши.

— Но тебе повезло. Да, радуйся. Монсеньор сегодня добр, и потому согласился сильно тебя не наказывать. Утром приведёшь коня к донжону, и когда монсеньор выйдет, поклонишься, встанешь на колени и передашь ему поводья. С извинениями! Тебе ясно? Иначе будешь болтаться на воротах.

Он швырнул чашу в огонь и направился к замку.

Пол ночи я пытался понять, почему должен отдать своего буланого дю Валю, да ещё извиняться перед ним стоя на коленях. На колени встают только рабы, на одно колено — вассалы. Я ему ни то, ни другое. Что он о себе возомнил?

Но если не отдать…

В общем, выбор у меня такой: либо отдаю, либо нет. Встав перед баннеретом на колени, я потеряю уважение и доверие не только своих людей, но и окружающих. Никто и никогда не подаст мне руки, а при встрече будут говорить: а, это тот Сенеген, которого дю Валь поставил на колени. Я стану изгоем, и даже статус Пса Господнего не поможет. Скорее всего, после такого позора отец Томмазо отвернётся от меня. Если я не сумел защитить свою честь, то как я буду защищать его интересы?

Ну а если не встану, баннерет обвинит меня в воровстве трофеев и на этом основании… Не повесит, конечно, ибо дворянского звания меня никто не лишал, а чтобы повесить дворянина необходимы более веские причины, но лишить головы имеет полное право, в смысле, мечом так у-у-х-х — и покатилась родимая по травушке-муравушке, и каждый будет иметь право пнуть её. Перспектива тоже не из радужных, но хотя бы казнь не позорная.

Единственный шанс избежать смерти или всеобщего презрения — доказать, что конь мой. Мой! Кого я могу выставить свидетелем? Чучельника, Хруста. Да вся моя рота подтвердит! Но кто к ним прислушается? Для дю Валя они чернь, не имеющая права голоса. Тогда Марго? Идея хорошая, вот только вмешивать женщину в дрязги меж мужчин последнее дело. На это я не пойду никогда. Нет. Уж тогда действительно голову с плеч…

В думах и мыслях я прометался до рассвета, лишь когда на востоке проявилась красная прослойка утренней зари, я провалился в короткий глубокий сон. Не приснилось ничего, и это хорошо. Глаза открыл с настроем взять меч и пойти крушить всех. Выбрался из шалаша. Меня уже ждали. Вся рота. Хруст, Чучельник, Камышовый Жак, братья Ле Фер, Сельма, келарь, Щенок. Выдвинутые дю Валем условия слышали все, и теперь хотели знать, какое решение я принял.

— Хруст, буланого.

Подвели жеребца. Он дышал неглубоко и часто, ударил копытом, ткнулся храпом мне в плечо, словно пытался сказать что-то. Я похлопал его по шее, угостил приготовленным загодя яблоком.

— Ну, ну, что ты, всё хорошо.

Крепко взял под уздцы, повёл к подъёмному мосту.

— Господин, — жалобным голосочком окликнул меня Щенок, — вы забыли.

Он протягивал меч. Ах да… Я опоясался и двинулся дальше. Следом потянулись Хруст, Камышовый Жак и Чучельник. Ну и Щенок, конечно, куда ж без него. Прогонять их я не стал, всё равно не отстанут. Ладно, должна быть и с моей стороны команда поддержки, чтоб было кому потом рассказать правду о случае во дворе замка Брен-сюр-Сей. Какое хоть сегодня число? Июнь тысяча четыреста двадцать девятого. А число… кажется, девятнадцатое. Чем славен этот день в истории?

Насколько я помню, сейчас должна проходить Луарская компания Жанны д’Арк. Вся Франция к северу от Луары был оккупирован англичанами и бургундцами. Орлеан готовился к сдаче, и следующим на очереди становился Бурж, столица дофина Карла. На второстепенное направление выдвигались Блуа и Тур, падение которых ставило под угрозу королевскую резиденцию в Шиноне, и Пуатье — главный оплот французов на юге. Всё это могло поставить крест на Франции как государстве. Войска у дофина ещё оставались, отряды под управлением Жана Орлеанского, Ла Гира, Жиля де Рэ, герцога Алансонского представляли вполне реальную силу, вот только моральная составляющая валялась на спине и подниматься не хотела.

С приходом Жанны всё изменилось. Дофин поверил обычной деревенской девчонке, снабдил её припасами, выделил людей, и эта маленькая рыжая бестия, бесконечно верующая в бога, сумела разгромить лучшую на тот момент армию Европы. Понятно, что все перечисленные выше французские полководцы ей помогали, но дело в общем-то в том, что именно Жана стала тем моторчиком, который завёл французов и заставил поверить в себя.

Двадцать шестого апреля тысяча четыреста двадцать девятого года Жанна вошла в Орлеан, а уже восьмого мая осада с города была снята. После этого началось триумфальное шествие по долине Луары. Англичане последовательно были выбиты из Жаржо, Мен-сюр-Луар, Божанси и в качестве апофеоза — битва при Пате, короткая, но кровавая и победоносная. Дух французов взлетел до небес, после чего состоялся марш на Реймс. От Орлеана вышли на окраины Бургундии, взяли Труа, Шалон и уже шестнадцатого июля стояли под стенами моего родного Реймса. После непродолжительных переговоров город открыл ворота, а семнадцатого июля состоялась коронация дофина Карла в Реймсском соборе, и он стал наконец-то Карлом VII.

Замечательная история, вот только ничего этого не будет, ибо Николай Львович в декабре прошлого года сжёг Жанну д’Арк на рыночной площади Вокулёра.

А сегодня может и меня… Не сожгут, разумеется, а обезглавят, как отец Томмазо обезглавил всё французское сопротивление. Да, именно так. Хотя мне почему-то казалось, что монсеньор целиком на стороне Франции, и дело тут не в должности и не в зелёной печати с тремя лилиями на непонятном свитке, а в приверженности историческим рамкам. Но он эти рамки раздвинул… Чёрт, так на чьей стороне на самом деле стоит великий инквизитор Франции? При первой наше встрече, когда отец Томмазо открылся мне, он говорил о каких-то людях, принимающих решения, дескать, только они имеют право сажать королей на престолы. Я ещё тогда предположил, что он из числа этих людей, и сейчас присматривается к кандидатам: Филипп Добрый, Генрих V, дофин Карл, Рене Анжуйский… А что если я тоже кандидат? Что если и мне предоставили шанс водрузить корону на голову? Не просто же так отец Томмазо дал мне полторы тысячи ливров и велел собирать отряд. Меня проверяют, смотрят, как проявлю себя. Король должен сочетать в себе дар полководца и талант дипломата, дабы лавировать между различными группировками возле трона и держать их в кулаке. Полководец я пока так себе, хотя определённые успехи на лицо. Дипломат… А что значит быть дипломатом? Ну, наверное, заключать выгодные сделки, обманывать, плести интриги, разбираться в людях, уметь настоять на своём, причём выдавать это так, чтобы противная сторона считала, что именно она заключила выгодную сделку.

Если так, то дипломат из меня ещё хуже, чем полководец, и не потому, что поставил себя на грань выбора между жизнью и честью, а потому что не знаю, как выбираться из этой ситуации. Все, кто встречался по пути, смотрели на меня настороженно, почти как на покойника, похоже, об условиях дю Валя знала не только моя рота. Эпизон, вместо того чтобы обвинить меня в переманивании людей, кивнул ободряюще. Другие тоже кивали и, пристраиваясь позади, шли следом, так что к замку явилась целая толпа наёмников.

Мост был опущен, ворота открыты, в проёме стоял Вассер.

— Куда прёте? Кто вас звал? Назад! Назад я сказал! А ты, Сенеген… — он с глумливой ухмылкой осмотрел меня, буланого и кивнул. — Можешь проходить.

Копыта буланого зацокали по настилу моста. Сопровождение застыло, и только Щенок и Хруст продолжили идти.

— У меня чё, голос сегодня тихий? — снова взъярился экюйе и поднял глаза к небу. — Господи, почему меня никто не слышит? Я говорю, а им уши будто воском залили. Прошу, сделай так, чтоб они навсегда оглохли, ибо уши им всё равно не нужны.

Я остановился и сказал твёрдо:

— Они идут со мной.

— Я сказал…

— Мне плевать, что ты сказал. Они идут со мной, или мы все возвращаемся.

Вассер раздул ноздри. Вряд ли у него был чёткий приказ никого со мной не впускать, просто пытался продемонстрировать свою власть. Моя твёрдость немножечко его приземлила.

— Ладно, двоим можно, — снисходительно проговорил он и кивнул. — Следуй за мной.

Во двор набилось достаточно жандармов. В основном это были рыцари, экюйе, лишь несколько сержантов, в том числе Легран. Ну и Мартин, куда ж без него. Для всех места не хватило, многие разместились на боевом ходу и на открытых площадках башен. Очень хотели посмотреть, как будут унижать главного пса.

Возле донжона дюжина кутилье одетых в сюрко с цветами герба дю Валя очертили небольшую площадку, к ней меня и провёл Вассер. Сам он отошёл к дверям, встал привалившись спиной к стене. В окне на втором этаже мелькнуло лицо. Ну всё, жертва явилась, сейчас будет выход особо важной персоны.

Однако ждать выхода пришлось минут двадцать. Дю Валь не торопился, затягивая начало. Как это предсказуемо. Наконец скрипнули петли, дверь открылась. Ив дю Валь вышел первым, за ним Марго и Наина. Обе в узких платьях со шнуровкой на груди и драпировкой на юбках. У Марго синего цвета, у Наины фиолетового. Увидеть их в женских одеждах для меня было маленьким шоком. Они всегда представали либо в мужском костюме, либо в монашеской рясе. А платья — что-то новое в их гардеробе, более того, платья были дорогие, из бархата, на плечи небрежно накинуты пенулы с меховой оторочкой. Стоила эта красота не на много дешевле рыцарского доспеха и носилось с таким же изяществом и лёгкостью. В общем, госпожа и её статс-дама.

Дю Валь вышел вперёд, Марго встала справа, Наина за её спиной. За баннеретом пристроился де Шоссо. Вот все и в сборе, пора начинать спектакль.

Первый акт начался, но главный герой молчал.

— Ты хочешь что-то сказать, Сенеген, — как бы напомнил мне баннерет.

Я продолжал молчать.

— Ты хочешь что-то сказать! — повторил дю Валь громче и настойчивей.

Дальше молчать было уже неправильно и могло быть расценено зрителями как страх.

— Да, хочу сказать, — кивнул я. — Хочу сказать, что этот буланый жеребец принадлежит мне. Не знаю, кто ввёл вас в заблуждение, господин капитан, но тот человек сделал это намеренно. Не верьте ему.

Это было не то, что все хотели услышать. Толпа загудела, Вассер свёл брови, дю Валь закусил губу.

— Вот как? Можешь доказать это?

— Я могу доказать! — воскликнул вдруг Щенок. Его голосок прозвенел как маленький колокольчик и притянул внимание всего двора. — Я знаю, это конь господина Вольгаста, он добыл его в честном бою!

Дю Валь указал на мальчишку небрежным жестом:

— Кто это?

— Я паж… — начал было Щенок, но я поднял руку, останавливая его порыв. Хватить, он уже влез в разговор взрослых без спросу.

— Это мой паж.

— Паж? Но ты не рыцарь.

— Ну, многие из тех, кого опоясали мечом и влепили подзатыльник, рыцарями так и не стали.

Жандармы неодобрительно заворчали, однако дю Валь неожиданно поддержал меня.

— Согласен. Хочу только добавить, что многие из тех, кого до сих пор не опоясали мечом, ведут себя как истинные рыцари.

На этот раз жандармы заворчали одобрительно. Я усмехнулся: молодец. Взял мою фразу, переиначил, и получилось, что я только что оскорбил всех присутствующих, а он похвалил. Молодец. Если до этого момента кто-то и поглядывал на меня с пониманием, то теперь все симпатии целиком перешли на сторону баннерета.

Но как бы там ни было, а вставать на колени я всё равно не собирался. Что он там надумал со мной сделать? Повесить? Не получится. Четвертовать, колесовать, разорвать конями? Но я никого не предавал, на короля не покушался, фальшивую монету не чеканил. Ладно, способ казни не важен. Как бы он меня не убил, а ответ держать придётся. И не абы перед кем, а перед великим инквизитором Франции. История про конокрада не прокатит, о буланом отец Томмазо знает, да и Марго всё видит, не слепая. Бургундца накажут, обязательно, и даже герцог Филипп не спасёт своего любимчика. Жаль только, что я этого не увижу.

— Тебе есть ещё что сказать в свою защиту, Сенеген?

Я развёл руками.

— Только то, что я не виновен.

— Ясно. Вассер, ты знаешь, что делать.

Экюйе ухмыльнулся, дал знак кутилье, и те одновременно шагнули ко мне.

— Не торопитесь, — спокойным голосом проговорила Марго.

Всё это время я намеренно не смотрел на неё. Я уже говорил, что вмешивать женщину в драку двух мужчин поступок не мужской, и менее всего мне хотелось сейчас, чтобы Марго что-либо говорила в мою пользу. Но разве может кто-то запретить женщине говорить?

И Марго сказала:

— Вы трус, дю Валь.

Баннерет побледнел. Сила женщины в её слабости, а культ Прекрасной Дамы защищает лучше любых доспехов, поэтому единственное, на что у него хватило слов, это произнести медленно:

— Маргарита, вы не правы…

— Вы трус, — спокойно повторила Марго. На её лице не дёрнулась ни одна струнка, взгляд оставался холодным. — Вы прекрасно знаете, что этот конь принадлежит Сенегену, ибо неоднократно видели его верхом. И та свора подлецов, что вас окружают, видели тоже. Но молчат. Шевалье, — обратилась она к де Шоссо. — Вы такой же трус, как и ваш хозяин. Не ожидала от вас подобного. Я всегда считала, что вы один из немногих дворян Бургундии, для кого понятие рыцарская честь не является пустым звуком. Видимо, ошиблась. И вы, господа жандармы. Все вы тоже не рыцари, — она снова повернулась к дю Валю. — Вы не только трус, вы полное ничтожество. Вы решили избавится от соперника, обвинив его в краже собственного коня. Вы действительно думаете, что вам это поможет?

Марго подхватила юбку и вернулась в донжон.

Все, кто стоял во дворе, хранили молчание. Выражения лиц такие, будто их кипятком облили, и они теперь стоят обтекают. Молодая женщина — девчонка! — каждого из них сунула мордой в собственные каки. Они пришли показать силу, а показали подлость. Да уж, для всех любителей рыцарского кодекса это плевок в лицо. Одно дело рассуждать о справедливости, и совсем другое её осуществлять.

Не говоря ни слова, я развернулся и двинулся назад к воротам, и никто не посмел меня остановить.

Спустя час вернулся Щенок.

— Господин, знаете, кто это приехали?

Я стоял на берегу реки, смотрел как новобранцы под руководством Хруста тренируются форсировать водное препятствие. Зрелище было занимательное. Выстроившись колонной, бойцы ходили от берега к берегу, вздымая тучи брызг, ругались, плевались, кто-то откровенно боялся. Плавать умели далеко не все, и страх в этом случае имел значение. Хруст отмечал таких, чтобы потом провести с ними отдельные занятия по плаванью.

— Пока не знаю. Но надеюсь, ты меня просветишь.

— Господин, это… — Щенок задохнулся от важности сообщения. — Это сам граф Антуан де Водемон! Представляете? Новый герцог Лотарингии. Уф… Никогда не видел герцогов так близко.

— Если дела и дальше так пойдут, то скоро ты и короля так же близко увидишь.

Он посмотрел на меня как на чудо чудное.

— Короля? Скажете тоже. Кто ж нас к нему пустит?

Ну, про «скоро» я может и загнул, но в перспективе возможно всё, особенно учитывая тот факт, что с членом королевской фамилии я уже встречался, и если ничего не измениться, то встреча вскоре повториться, только уже не за столом, как в замке Вокулёр, а в чистом поле с оружием в руках.

— Не говори «гоп», малыш, не говори «гоп», — похлопал я его по плечу.

— Вам виднее, господин Вольгаст, — послушно кивнул Щенок.

В полдень, когда сделали перерыв на обед, подошёл Вассер. После утренних событий я надеялся не видеть его долго, хотя бы до завтра, однако дю Валю не терпелось осчастливить меня каким-то очередным заданием. Вассер уткнулся в меня мрачным взглядом, качнулся на пятках и проговорил глухо:

— В час вечерней службы в донжоне состоится военный совет, ты обязан на нём быть. Если ты ещё не знаешь, в замок прибыл Антуан де Водемон, герцог Лотарингии, и собирается обсудить с монсеньором дю Валем и прочими капитанами дальнейшее ведение военной компании, — он шагнул назад и уже разворачиваясь добавил. — Не опаздывай.

В принципе, я ожидал чего-то подобного. Если в расположение армии прибыл её главный военачальник, то явно не для того, чтобы чтоб в картишки перекинуться. Будет разговор. Серьёзный. О чём?

С перипетиями войны за лотарингское наследство я знаком не был, скажу больше: я понятия не имел, что такая война происходила. По сути, это внутренний конфликт двух феодалов, я бы даже сказал, могущественного феодала, каковым бесспорно являлся Рене Анжуйский, и его нынешнего вассала графа де Водемона, тоже могущественного, но всё же находящегося на ступеньку ниже по статусу. Однако Антуан де Водемон относился к правящему дому Лотарингии, и не важно, что при этом он являлся представителем его младшей ветви. Согласно древнему закону салических франков, наследование недвижимым имуществом передавалось исключительно по мужской линии. Это позволяло Антуану оспорить права наследования герцогства у Изабеллы, своей родной тётушки, и её мужа Рене Анжуйского, который на данный момент является герцогом-консортом, чем он и воспользовался. Заручившись поддержкой Филиппа Бургундского, мечтавшего включить Лотарингию в число своих союзников, Антуан начал военные действия.

Так уж случилось, что я был вынужден занять в этой войне не ту сторону, и благодаря моим деяниям правое крыло армии де Водемона одерживало одну победу за другой. Мы последовательно отрезали противника от линий снабжения из Священной Римской империи, и теперь пришло время нанести главный удар. Но куда? Несмотря на потерю некоторых городов, армия Рене оставалась вполне боеспособной и, по слухам, превышала нашу примерно на треть. Вряд ли такое преимущество можно считать фатальным, достаточно вспомнить битвы при Обероше, Креси и Азенкуре, в которых французы имея численное превосходство более чем в два и даже три раза, потерпели сокрушительные поражения. Но как бы там ни было, осторожность не повредит. По тем же слухам, император Сигизмунд был очень недоволен действиями де Водемона, отдавая свои симпатии Изабелле и Рене. Это следовало учитывать, ибо расстроенный император мог собрать такие силы, с которыми нам трудно будет тягаться.

Впрочем, об этом не моя голова болеть должна. Меня, конечно, на военный совет позвали, вот только мнением вряд ли поинтересуются. Для больших начальников я статист, призванный обеспечить мероприятию массовость, всё остальное танцы с препятствием.

После обеда я устроил для роты небольшой фехтовальный турнир по олимпийской системе. Надо было посмотреть, что представляют из себя новички. В полуфинал из старого состава вышел только Камышовый Жак, да и то благодаря лишь росту и силе. Из оружия он предпочитал щит и топор, причём топор с утяжелённым обухом, чтоб удар получался крепче. И он получался. Против него вышел тот самый Грим, человек-зло. Поединок между ними получился короткий. Жак попытался сбить противника толчком, используя инерцию и вес. Грим просто шагнул в сторону, пропуская Жака мимо себя, и от души приложился плоской стороной меча по его спине. Хруст засчитал победу Гриму. Жак воспротивился.

— Не справедливо! — прогудел он. — Эй, сержант, давай заново. Хруст, слышь? Давай ещё раз! Он увернулся, так нельзя. Чернобородый, иди сюда, я тебя в узел свяжу!

Грим был не против повторить поединок. Фехтование давалось ему легко, после нескольких поединков он дышал ровно, словно всё это время сидел в тени под кустом. Движения, переход из одной стойки в другую выдавали мастерство. Точно могу сказать, что занимался он много и долго, и у хороших учителей. Но откуда у простого наёмника время и деньги на такие занятия? Или он не простой?

Надо приглядеться к нему повнимательней. А пока я махнул рукой:

— Отставить. Победа за Гримом.

— Капитан, ну вы же видели, он увернулся!

— А кто тебе сказал, что уворачиваться нельзя? Если в бою противник так же увернётся, ты тоже ему скажешь, что это не честно, и попросишь подставить левую щёку?

— Он ничего не сможет сказать, — хмыкнул Грим. — Покойники не разговаривают.

— Мы сейчас посмотрим, кто разговаривать не сможет! — потянулся к нему Жак.

Я удержал его.

— Стоять! Жак, мне сколько раз надо повторить, что поединок завершён?

— Одного раза достаточно, капитан.

— Ну так он закончен, и ты в нём проиграл. Хочешь реванша, дождись следующей тренировки.

Камышовый Жак с пыхтением отступил. В сторону Грима он не смотрел, но не забывал бухтеть под нос, дескать, в следующий раз он задаст этому чернобородому. Однако если кто кому и задаст, то это чернобородый Жаку. Голову даю на отсечение, что Грим не показал и половины своих умений. В финальном поединке, понимая, что я наблюдаю за ним, он намеренно пропустил удар и проиграл. Поймал мой взгляд, усмехнулся и пошёл умываться.

— Хруст, — окликнул я сержанта.

— Да, господин?

— Что скажешь про Грима?

— Что сказать? Не знаю пока, разве что… Неприятный. Посмотрим, что дальше будет.

Точно — неприятный. Эта неприятность сочилась из него как гной, меня от неё подташнивало. Хотелось взять что-то обеззараживающее, хлорку, например, чтоб засыпать его с головой. Пусть продезинфицируется.

Ко времени начала вечерней службы, то бишь к шести часам вечера, я отправился в замок. Разумеется, пешком, и не потому, что идти было недалеко, а дабы не дразнить гусей. Дай бог, дю Валь малость поуспокоился, а если я прибуду верхом на буланом, то топот его копыть по земле прозвучит громче пощёчины.

Перед донжоном стоял Эпизон, скрестив руки на груди и в раздражении поглядывая на закрытую дверь. От жандармов прибыли только де Шоссо и двое рыцарей-башелье. Один из них Мартин — кто бы сомневался — второй тот самый светловолосый мужчина, с которым я учился в университете. Имя его внезапно всплыло в памяти: шевалье де Ламбре. Родом он был из Осера, это где-то в Бургундии, и именно с ним я бегал по Парижу с воплями: «бей французов» и «да здравствует король Генрих Французский»!

Мы обменялись приветственными кивками, но подходить он не стал. Де Шоссо сделал вид, что не заметил моего прихода, и только Эпизон хмыкнул:

— А чё пешком? Копыта стёрлись? — и рассмеялся.

— Сено закончилось.

— Потерпи, скоро полную кормушку навалят.

Дверь открылась, выглянул Вассер, споткнулся об меня взглядом и проговорил глухо:

— Проходим.

Первым зашёл де Шоссо, за ним башелье. Мы с Эпизоном местничать не стали, куда нам с посконным рылом в суконный ряд. Поднялись на второй этаж и скромно встали у входа. Людей собралось не много, заметно меньше, чем на совете в Меонкуре, зато обстановка схожая: стол, камин, свечи в канделябрах. Возле стола дю Валь разговаривал с невысокого роста мужчиной лет тридцати. Судя по богатому костюму и перстням на пальцах это и был граф Антуан де Водемон, сир де Жуанвиль и чего-то там ещё. Лицо пухлое, волосы прямые чёрные. Он не производил впечатление великого воина, но я уже неоднократно убеждался, что внешность обманчива. Взять того же Рене Анжуйского. На вид милый юноша, добрые глаза, открытая улыбка, но в свои двадцать уже взял три приза на турнирах и, говорят, неплохо проявил себя при Монтаржи. Так что неважно, как человек выглядит, важно, на что он способен.

По другую сторону стола стояли два бургундских маршала: сеньор де Тулонжон и Антуан де Вержи. Оба в годах и оба с огромным опытом ведения боевых действий. То, что герцог Бургундии прислал Водемону сразу трёх своих лучших военачальников, красноречивее любых слов говорило, что борьба за лотарингское наследство для Филиппа имела политический подтекст, что в очередной раз подтверждало мою версию о союзе Бургундии и Лотарингии против Франции.

Возле камина горбился наш начальник артиллерии Жан Дюпон. Пожалуй, из всех присутствующих в этом зале ему было неуютнее всего, и, может быть, поэтому он старался выглядеть незаметно. Мы с Эпизоном хоть какие-никакие, но дворяне, нас шпыняют, на нас огрызаются, однако сильно стараются не задевать, ибо имеем право ответить. А он простолюдин, пусть и одет хорошо. Слуга обнёс собрание напитками, а его обошёл стороной.

— Ну-ка постой, — ухватил я слугу за плечо, взял два кубка и подошёл к артиллеристу. — Промочи горло, уважаемый, а то, смотрю, скукожило тебя от отсутствия водного баланса.

В кубках оказалось вино. Я сделал глоток. Хорошее. Хорошее красное вино, очевидно, из личных запасов дю Валя. Видел я в обозе пару телег с бочками, и в честь прибытия графа одну такую бочку вскрыли.

— Спасибо, господин де Сенеген, — вежливо ответил Дюпон.

Я допил вино и поставил кубок на каминную полку.

— Неплохо ты разнёс ворота в Меонкуре. Десять ударов — и только щепки полетели.

— Девять ударов, — поправил меня он. — Но если бы построили таран по всем правилам осадной науки, то хватило бы и семи. Тут главное задать верное направление и найти правильную точку приложения. Мне удалось изучить конструкцию ворот заранее. Так уж сложилось, что я жил в Меонкуре некоторое время, и знал, где эта точка!

Он говорил с едва сдерживаемым воодушевлением и был готов делать это бесконечно. Но в этот момент появилась Марго.

Все мужчины в зале выдохнули. Она вошла как королева в светло-синем платье с глубоким декольте и удлинёнными рукавами, на шее колье из речного жемчуга с кулоном в виде капли из оправленного в золото тёмно-синего камня. Неподвластный разуму, я шагнул к ней, но Эпизон удержал меня за руку.

— Не сто́ит, Сенеген.

Пришлось напрячься: действительно не сто́ит. Заметив моё движение, дю Валь дёрнулся, лицо исказила судорога. Хотя вполне вероятно, это произошло не из-за меня, а потому что граф де Водемон шагнул навстречу Марго и протянул ей руку, которую та охотно приняла.

— Маргарита, рад, что вы приняли моё приглашение и согласились украсить этот скучный вечер своим присутствием.

— А как иначе, дорогой Антуан? Или вы думали, что я как монашка буду сидеть в келье и молиться на звёзды? Нет уж! Господин дю Валь обещал музыку и лучших поэтов Лотарингии, — она обвела зал взглядом. — Только не вижу ни того, ни другого.

Водемон всплеснул руками.

— В поэты он, видимо, записал меня. Хотя какой я поэт, так, карябаю бумагу. Но на прошлой неделе мне прислали из Англии новое рондо герцога Орлеанского[1], и я готов предоставить вам его список и своих музыкантов, которые успели положить слова на музыку. Как вам предложение?

— Потуги Карла Орлеанского меня не воодушевляют, — проговорила Марго голосом недовольного искусствоведа. — Но всё равно готова послушать. Вдруг на этот раз герцогу удастся удивить меня и Францию.

— Это прекрасное рондо, скоро вы убедитесь в этом. А пока музыканты не пришли, позвольте, мы обсудим кое-какие вопросы военного характера.

— Ох уж эта война, — вздохнула Марго. — Что вы находите в ней интересного? Но если это так важно, то конечно, обсуждайте, не стану мешать.

Граф прошёл во главу стола, Вассер разложил уже знакомую мне карту. Новых стрелок на ней не прибавилось, только несколько городков вдоль течения Мозеля, включая Туль, оказались обведены кружками. По тем местам проходила армия Водемона и, очевидно, кружки обозначали захват этих городков. Судя по ним, Нанси находился в плотном кольце, лишь на севере оставался узкий проход к Мецу.

Первым заговорил Тулонжон. Он постучал пальцем по карте и повернулся к Водемону.

— Я не собираюсь менять своего мнения и утверждаю по-прежнему: сейчас, пока армия Рене стоит под Верденом, мы способны захватить столицу Лотарингии без напряжения всех наших сил. Гарнизон растерян, обескровлен и готов к переговорам. Глупо оставлять город у себя за спиной и двигаться дальше на север, не обеспечив крепкую базу и защиту путей подвоза продовольствия. Это тем более важно, что по твоему указу, Антуан, мы вынуждены ограничить сбор провианта и фуража в той местности, где находимся. Мы скованы этим указом как кандалами, и поэтому приходится поставлять всё необходимое из Бургундии и с левого берега Мёза. Это дорого и долго. Чтобы двигаться дальше, нужно либо брать Нанси, либо отменяй свой указ.

Водемон молчал, делая вид, что заинтересован чёрточками на карте. Вместо него слово взял Вержи.

— Согласен, столичный гарнизон понимает слабость своего положения и готов начать переговоры о сдаче. Но это займёт несколько дней. А к армии Рене стекаются отряды немецких рыцарей, связанных с Лотарингским домом вассальными обязательствами и родственными узами. Прибыл епископ Меца Конрад фон Боппард, пфальцграф Гейдельбергский, граф де Зальм, Ульрих Рибопьер, маркграф Баденский. Они привели с собой не менее тысячи жандармов. А ещё дофин Карл направил Рене в качестве помощи отряд Ла Гира. Сколько точно человек в его отряде я не знаю, но разведчики сообщают, что не менее четырёх тысяч пехоты. Соединившись с ним, армия Рене будет превосходить наши силы втрое. Поэтому считаю, что мы не имеем права размениваться на мелочи вроде Нанси и должны незамедлительно двигаться к Вердену. У нас ещё есть время разбить противника до подхода подкреплений из Франции и Германии. Нужен один лишь стремительный удар — и Лотарингия будет наша.

— Чтобы нанести этот удар, — Тулонжон навалился на край стола, — необходимо взять Нанси. Тогда мы сможем действовать, опираясь на город. У нас появится выход на Мец и Бар-ле-Дюк. Мы сможем двигаться в любую сторону, в то время как Рене придётся метаться между владениями, не зная, где ожидать нашего появления. Необходимо заставить его нервничать и развести силы по нескольким направлениям, после чего бить по частям, как и планировали.

— Долго, — покачал головой Вержи. — Это очень долго. Армия Рене растёт. Сигизмунд готов направить ему в помощь свои войска. Герцог Филипп ведёт с императором переговоры, пытается добиться его нейтралитета в этом вопросе. Но у того слишком высокие запросы, он требует присоединения Франш-Конте к Священной Римской империи в качестве лена. Герцог Филипп никогда на это не согласится, а значит, отряды Сигизмунда в любой момент могут появиться на наших границах. Для нас это означает полноценную войну со всей империей, мы должны навязать Рене генеральное сражение до того, как он соберёт свои силы в кулак и сам навяжет сражение нам.

Похоже, это был застарелый спор главных полководцев, предлагавших два разных решения вопроса. Сложная ситуация. Что предпочтёт Водемон: осторожную, но выверенную тактику Тулонжона или стремительный и безбашенный натиск Вержи? Если выбор окажется неверным, виноватым окажется именно Водемон, ему и все шишки за это. Молодцы старички, подстраховались. Однако стремясь избежать возможных обвинений, граф решил прибегнуть к хитрости. Он устроил выездную сессию и собрал в одном месте трёх военачальников, чтобы они между собой договорились и в случае чего сами оказались крайними. Нас, как я и предполагал изначально, позвали для обеспечения массовости мероприятия.

Я покосился на дю Валя. Чью сторону примет он? Графа де Водемона интересовали эти вопросы не меньше моего, да и всех прочих тоже. Пожалуй, только Жану Дюпону и Марго было всё равно.

— Моё мнение… — Ив дю Валь выдержал паузу, чтобы внести интригу в собрание, хотя не факт, что он сделал это намеренно. — Я всегда был сторонником быстрого и решительного удара. Осада — это для… — наверное, он хотел сказать для трусов, но взглянув на Тулонжона поправился. — Не для меня.

Что ж, два-один в пользу Вержи. Вот вопрос и решился, осталось дождаться подтверждения от Водемона и определить направление главного удара. Вержи предлагал идти на Верден, но это не самое удачное место для сражения: сплошь холмы и леса. Найти участок, чтобы развернуть две армии общей численностью около десяти тысяч человек будет достаточно сложно. На мой взгляд, это не устраивает ни одну из сторон. Более удобное место для решения спора двух претендентов на трон Лотарингии можно найти в окрестностях Меца. Там тоже холмы и леса, но ещё есть мост через Мозель, контроль которого бургундцами поставит Рене в невыгодное положение. Но для этого действительно нужно брать Нанси. Так что…

— … может это и к лучшему… — задумчиво проговорил я.

Все обратились ко мне, в том числе и Марго, до этого делавшая вид, что наш разговор она считает скучным.

— Что «к лучшему»? — насторожился Водемон.

Я на секунду растерялся. Цели выдавать свои мысли на-гора у меня не было, они вырвались случайно, в рамках общих рассуждений. Но я тут же взял себя в руки.

— Чтобы Рене сам стремился навязать нам сражение, монсеньор, но только в том месте, где это выгодно нам.

— Великое открытие, — усмехнулся дю Валь.

— Мысль разумная, — кивнул Тулонжон, — только как этого добиться? У Рене хорошие советники, они не позволят ему вступить в бой на наших условиях.

— Надо поставить его перед фактом, — я указал на карту. — Понт-а-Муссон. Здесь находится мост, перекрыв который мы заставим их действовать.

— Чушь, — снова усмехнулся дю Валь. — Рене просто займёт Мец, там такой же мост, по которому он сможет перейти на правый берег тогда, когда это потребуется ему.

Тулонжон кивком указал на баннерета:

— Он прав.

— Так и есть, — согласился я. — Но никто не станет держать большую армию в городе, если этот город — ваш союзник. Начнутся погромы, пьянство. Солдаты передерутся между собой и с жителями. Поэтому Рене будет вынужден перейти на наш берег, а мы окажемся рядом. И ему придётся атаковать нас, не дожидаясь подхода подкреплений из Франции.

— А если Рене не перейдёт на правый берег, а предпочтёт отойти дальше? — спросил Тулонжон.

— Тогда в Мец войдём мы. Мец не Лотарингия, это владения епископа, и у нас нет оснований беречь город и его жителей. Можно устроить блокаду, артиллерийский обстрел, засыпать улицы трупами. Рене понимает это, и поэтому будет вынужден перейти на нашу сторону реки. Ну а мы должны быть готовы к этому.

Тулонжон скрестил руки на груди и переглянулся с Вержи. Тот кивнул, соглашаясь. Водемон отреагировал более импульсивно.

— Дю Валь, кто этот юнец?

— Сенеген, капитан роты Псов Господних, — неохотно проговорил баннерет.

— Инквизитор? Я что-то слышал о нём, — он уткнулся в меня жёстким взглядом. — Это же ты уничтожил гасконцев Ла Випера на дороге в Жуанвиль?

Я передёрнул плечами, и Водемон воскликнул:

— Ага! А потом ещё утёр нос Рене, ускользнув из лап Бодрикура. Кто мне это рассказывал? — он обернулся к Марго. — Кажется вы, дорогая?

— Смешная история, — улыбнулась Марго. — Если б вы только видели, господа, лица Рене и де Бодрикура, когда Сенеген бросил им на стол голову Ла Випера, завёрнутую в окровавленное сюрко. Они решили, что это его голова, и заплатили за неё сорок экю.

Водемон засмеялся, де Шоссо подхватил. Дю Валь нахмурился, Мартин закусил губу.

— Это лучшая рекомендация, что может быть для молодого рыцаря, — проговорил Тулонжон.

— Он не рыцарь, — не удержался от реплики дю Валь.

— Не страшно. Такой поступок не останется без награды, и об этом скоро узнают многие.

— Это не единственный его подвиг, — поспешила сообщить Марго. — Ещё он в одиночку, имея лишь сорок человек, захватил замок, в котором все мы сейчас находимся, а потом всю ночь отбивал атаки лотарингцев.

Щёки Марго раскраснелись, она гордилась мной… Господи, как это приятно, когда тобой гордится любимая женщина. Вот только дю Валь смотрел на меня красными глазами, в которых ничего кроме ненависти не плескалось.

Мы проговорили ещё два часа, но теперь я помалкивал, слушая тех, кто поопытнее. Общая картина вырисовывалась такая: все силы бургундской армии в данный момент были собраны под Нанси. К штурму столицы не приступали, надеялись на переговоры с лотарингцами. Вержи предложил принять условия графа д’Оссонвиля о выходе гарнизона с оружием и знамёнами, это бы заметно ускорило события, тем более сейчас, когда моё предложение в целом одобрили. Его ещё предстояло обдумать и внести коррективы, но это произойдёт уже без моего участия.

Под конец собрания появились музыканты, встали в углу, начали что-то наигрывать. Марго отошла к ним и с выражением скепсиса на лице прислушивалась к извлекаемым звукам. Откуда-то из небытия вынырнула Наина, не менее элегантная и открытая. В платье она выглядела привлекательнее, хотя и дорожно-приключенческий антураж не делал её дурнушкой. Водемону сразу стало не до войны, и он завёл светские разговоры с дамами. Дю Валь следил за ними взглядом ревнивца, сжимая кулаки и краснея. Тулонжон, не обращая внимания на музыку, разъяснял, куда и когда нужно выдвигаться, двигая по карте кончиком стилета словно указкой. Но это больше касалось Вассера и де Шоссо. Мы с Эпизоном люди ведомые, в какую сторону пальцем ткнут, в ту и идём.

Утром так и случилось. Прибежал Вассер, указал в сторону королевского тракта и обрадовал сообщением, что я авангард. Авангард так авангард, хрен с вами. Собрались за десять минут, запрягли мулов в повозки. Не дожидаясь, пока жандармы оседлают своих коней, тронулись в путь. А чё, нам сказали идти, мы пошли. Напрягать буланого своим весом не стал, пристроился к Чучельнику. Нам не привыкать идти впереди колонны и первыми получать пули, пардон, стрелы в грудь. Хотя какие сейчас могут быть стрелы? Больших соединений лотарингцев не по дороге не предвиделось, а маленькие сами на нас не нападут.

Рота моя насчитывала семьдесят два человека: два десятка арбалетчиков, остальные простая пехота и служба тыла в лице брата Стефана, Щенка и Сельмы. Я уже малость выбрался за установки отца Томмазо. Он вроде бы говорил про шестьдесят, но чем лучше я знакомился с военной структурой средневековья, тем больше понимал, что шесть десятков мало. То, что мы взяли замок, не показатель. Просто повезло, обстоятельства сложились удачно. Надеяться, что и дальше они будут складываться в мою пользу, глупо, так что для взятия замков по типу Брен-сюр-Сей нужно не менее двух сотен бойцов, а для чего-то более мощного, например, того же Вокулёра или замка Фалез, от пятисот и выше.

Пятьсот я, конечно, хватанул. Если учитывать, что в месяц один боец сто́ит минимум полтора ливра, то пять сотен обойдутся в семьсот пятьдесят, и это не считая затрат на непредвиденные обстоятельства, без которых не обходится ни одна армия мира. Выживать при таких расходах можно лишь находясь на службе и занимаясь при этом грабежом. Семьдесят два человека содержать проще, но всё равно накладно. Ещё один способ дохода — захват пленных с их последующей перепродажей заинтересованным лицам. Моим единственным пленным не интересовался никто, даже родственники. Может, действительно отпустить? Только хлеб на него переводим. Тем более что через три дня договор с дю Валем заканчивается, новый он подписывать не собирается, и чё сами жрать будем — хрен его знает товарищ майор. Сколько же канители с этой бытовухой. Раньше кино смотришь, книжку читаешь, и нет там никаких вопросов с жалованьем, снаряжением, провизией, только воюешь, грабишь, золото лопатой гребёшь. А как добрался до реалий, так волком выть хочется — самое время последнюю рубаху снимать и нести на рынок. Если б не было брата Стефана, я бы с этими расчётами, бумагами, договорами давно всё бросил и ушёл в монастырь.

Всех, кто сдался, мы сбили в кучу и окружили. С виду ничего особенного, нормального выкупа не потребуешь, если удастся взять с рожи по два-три ливра, буду доволен. Пересчитали по головам — тридцать девять, половина ранены. Командир стоял на ногах. Худощавый, черты лица поникшие. На наёмника не похож, скорее всего, какой-нибудь цеховой мастер. Облачение недорогое — кольчуга поверх дублета и открытый бацинет с оплечьем. Армия его одета не лучше, в основном стёганки с нашитыми кое-где кусками кольчуг, шапели, толстые кожаные перчатки. Я ошибся, причисляя их к наёмникам, это городское ополчение. Но дрались здорово. И, главное, подобрались умело. Если б Буланже не углядел, гореть бургундскому лагерю синим пламенем.

Мёртвых тоже сосчитали — тридцать четыре. Хорошо потрудились. Бо́льшая часть на совести Чучельника, и если бы он не постарался, наши потери были бы куда значительнее. Хруст уже подвёл итоги и предоставил отчёт:

— Один убит, поймал глазом болт. Четверо ранены. Не сильно, так… Сельма зашьёт и можно назад в строй.

Подъехали жандармы, встали вплотную полукругом. Запах конского пота удушливой волной накрыл нас с головой, все прочие звуки вытеснили дробь копыт и хрипы. Первый ряд — сплошь рыцари. Забрала подняты, лица сморщены от недовольства. Хотелось проявить удаль, размазать лотарингцев по полю, а тут какие-то босяки-наёмники дорогу перешли. Кто-то решил наехать на Камышового Жака, придавил конские бока пятками, посылая дестриэ вперёд. Громила выставил алебарду под углом, нацелив острие в грудь жеребца. Жандарм потянулся за топором, двое справа опустили копья. Псы восприняли это как атаку, не дожидаясь приказа сделали поворот, перехватив алебарды наперевес. От предместий подходил Чучельник, по доброму рецепту Клеща мгновенно оценил обстановку и свистом дал команду взвести арбалеты. Ещё секунда и начнётся месиво.

— Эй! — вскинул я руку. — А ну стоп! Дю Валь, успокой своих! Вы с вечера гороху переели?

Баннерет ничего не стал говорить, только скользнул взглядом по жандармам, те послушно отступили. Задние ряды начали поворачивать. Де Шоссо дал знак герольду, тот затрубил отход.

До нас наконец-то добралась бургундская пехота. Протрезветь они так и не сподобились, перегар перебил запах конского пота. Одеты кто во что попало, из железа только шапели, да и то не у всех. Вооружены кто топором, кто щитом, а то и вовсе пивной кружкой. Короче, сборище алконавтов на природе. Один нагнулся, подобрал арбалет с тела убитого лотарингца и довольно хмыкнул:

— А не херово так, братцы, ага? Теперь есть что маркитанту в нос сунуть. Гуляем!

— Положи! — подался к нему Буланже.

Бургундец удивлённо скривился:

— Ты чё там тявкнул, отрыжка козлиная?

Буланже подцепил подтоком его ногу и дёрнул на себя. Бургундец взмахнул руками, отбрасывая арбалет, и рухнул на спину. Пьяная толпа зашевелилась, надвинулась. Хруст крикнул:

— Строй!

Псы встали в ряд, выставив алебарды навстречу бургундцам. Тех это не смутило. Вино заглушало инстинкты, выдвигая на первый план абсолютную безбашенность. Я бы ещё оценил это, будь они вооружены должным образом, но лезть на пики практически с голыми руками — даже для пьяных наёмников это не профессионально.

Сбитый с ног бургундец попытался встать, опираясь локтями о землю.

— Этот… ты… отрыжка…

Всё, что он смог, перевернуться на бок, на большее сил не хватило. Я подошёл к нему. Говорить что-либо было бесполезно, он или не услышит, или не поймёт. Зато его товарищи выглядели адекватнее. По доспехам они признали во мне старшего. Один постучал себя ладонью по груди:

— Это… понятно всё. Не прав он, да и мы… Ваша добыча, чё спорить-то?

Снова затрубил рог, на этот раз более грубо. Бургундцы разошлись, по образовавшемуся коридору ехали всадники. Первым — де Тулонжон. Он осмотрелся, оценил трупы на траве и кивнул утвердительно:

— Ты опять отличился, Сенеген.

— Да, так получилось. Повезло.

— Везёт лишь тем, кто в нужное время оказывается в нужном месте. Ты всегда оказываешься там, где надо. Господь тебя любит.

— Он любит всех одинаково.

— Но помогает не всем. И я рад, что ты на нашей стороне.

— Это ненадолго.

Тулонжон сощурился.

— Решил сменить хозяина?

— Завтра истекает наш договор с дю Валем, так что дальше без меня.

— И куда собираешься?

— Посмотрим, может, под Орлеан. Говорят, там полно нанимателей. С обеих сторон.

— И на чью сторону ты собрался?

— Цены покажут. Наёмнику всё равно на чьей стороне умирать, лишь бы платили в срок и побольше.

— Ты не просто наёмник, ты Пёс Господень. Твой удел служить церкви, защищать её от еретиков и скверны.

Я пожал плечами. Так-то оно так — защищать, оберегать — но мой главный объект защиты сейчас как раз где-то под Орлеаном, и похоже, неплохо справляется без меня. Иногда я задаюсь вопросом: на кой я ему вообще? От всякой шушеры его вполне нормально оберегает Клещ, и какие-то дополнительные охранники ему без надобности. Сначала я думал, что моя рота необходима отцу Томмазо для определённых свершений в будущем, а пока мы просто набираемся опыта, проходим закалку. Однако в последнем послании он ни словом о ней не обмолвился. Написал что-то о деньгах, о том, что я ему нужен. Но если я действительно нужен, почему он не приедет или не вызовет меня к себе?

Вернувшись, я более тщательно осмотрел кулеврины. Псы окружили повозки и под восторженный рассказ Щенка о том, как мы забрали у мастера Лушара стволы, разглядывали непривычное на вид оружие. Многие скептически сморщились, когда Щенок заявил, что стреляет оно на целых триста семьдесят пять шагов. Буланже заявил, что может быть пуля и долетит на такое расстояние, но вряд ли попадёт, а если и попадёт, то никакого урона не причинит. Чтобы доказать свою правоту, он предложил выстрелить по нему.

Идея хорошая. Большинство псов уже имели представление об огнестрельном оружии и даже видели его в действии, но то были либо огромные бомбарды, используемые при осаде городов и замков, либо ручные кулеврины и рибадекины, которые плевались на дистанцию шагов семьдесят и были хороши только при выстреле в упор. То, что я забрал у Лушара, было нечто иным, я бы сказал, новационным, и Буланже зря бахвалился, предлагая себя в качестве мишени. Свинцовая пуля из нашей кулеврины в лёгкую прошибёт ему череп вместе с шапелью насквозь. Нужны лишь порох и хорошая подставка, то бишь, лафет. Ни того, ни другого в наличии пока не имелось. Но это дело наживное. Всё купим, наладим, пристреляем, а потом я предложу Буланже встать к дереву, и посмотрим, как он не обоссытся.

— Сколько же это всё стоит? — почёсывая живот, спросил младший Ле Фер.

— Двести ливров! — не задумываясь выпалил Щенок.

Псы загудели.

— А где деньги взяли, капитан? За счёт нашего жалованья?

В голосах звучала настороженность, ибо наступал день выплат, и пусть никто не голодал и от жажды не загибался, получить положенную долю серебра хотели все, кому она причиталась.

— На них обменял, — кивнул я в сторону пленных. — Что касается жалованья… — я выдержал паузу. — Как только придут деньги от дю Валя, вы получите всё до последнего денье.

Послышался ропот. В то, что дю Валь расплатиться с нами честь по чести, не верил никто, и я в первую очередь. После всех наших разногласий это выглядело чем-то невероятным. Но иных средств в казне не было. Те трофеи, которые удалось добыть после стычки в предместьях Нанси, целиком ушли на снаряжение псов. Теперь они выглядели более защищённо, а количество стрелков удвоилось, правда, не удалось решить проблему с болтами, на местном рынке требовали по четыре денье за штуку. Проще подождать, когда армия уйдёт и цены упадут до приемлемых полтора денье за единицу.

Впрочем, всё это не решало главную проблему: оплату жалованья.

— А как же мы? — крикнул Грим. — Ты обещал шесть денье в день и жрачку! И на что нам теперь надеяться? Что дальше будет? Не проще ли сразу уйти?

Я поднял руку, сдерживая недовольство.

— Если кто-то хочет уйти — не держу…

— В договоре написано, что за преждевременный уход — верёвка на шею.

— Всё верно. Дотянусь до каждого, кто уйдёт, и повешу, ибо вы обещали служить год. Ровно год. А я обещал каждые три месяца выплачивать вам по два ливра десять су. И я выплачу. Как только появятся деньги. Это указано в контракте, маленькая приписочка внизу — выплата жалованья происходит каждый третий месяц при наличии денег в казне. Так?

Про приписочку я придумал только что. Средневековье — время непуганых идиотов, к тому же безграмотных, можно даже мелкий шрифт не использовать… Надо подсказать брату Стефану, чтобы приписал этот пунктик задним числом.

— Разве я подводил вас когда-нибудь? Разве не выплачивал долю в добыче? — я ткнул пальцем в пожилого наёмника. — Густав, ты пришёл ко мне в одних штанах и рваной котте, босой, а теперь у тебя в руках арбалет, на голове шлем, под сюрко новый гамбезон. Это всё дал тебе я, и ты чем-то недоволен? Одноухий, — указал я на его соседа, — ты заявился в мой лагерь с разбитой головой и рваной раной в боку. Сельма две недели корпела над тобой, приводя в человеческий вид. С ложечки кормила! Без неё ты бы давно сдох от голода и болячек, а теперь морщишь нос и чего-то требуешь? Я принял вас такими, какие вы есть, а вы обещали мне веру и преданность. Где твоя вера, Жак? Погребок, где твоя преданность?

Псы молчали. Мне кажется, они изначально не намеревались поднимать бучу. Кто-то один крикнул, другой подхватил, мозги переклинило, вот они и разнервничались. Теперь чувствовали себя неуютно.

— Ладно, капитан, погорячились. К вам вопросов нет, — ответил за всех Камышовый Жак. Он обернулся. — Кто там первый пасть раскрыл? Запомните, твари: Псы на своих не лают, так что кто на капитана ещё раз тявкнет, я того сам повешу.

На этом конфликт разрешился. Я знаком подозвал Хруста:

— Усиль караулы.

— Ждём гостей?

— Возможно.

— Кого?

— Не могу сказать точно, но это люди не простые и жёсткие. Поэтому ко всем чужакам максимум вежливости, а если они с солидной охраной, сразу тревога.

— Понял, господин.

Я беспокоился не зря. Мастер Лушар не стал ждать, когда покупатели явятся к нему за товаром, а сразу после нашего ухода отправил к ним подмастерья с известием о произошедшем. Я видел, как чумазый юноша прошмыгнул мимо нас на улице Ливердена, и быстрее стрелы припустился к воротам. Значит, гостей надо ждать не завтра, а сегодня. Сомневаюсь, что они станут тянуть с решением вопроса. Я увёл у них товар, товар редкий, за который они уже заплатили и который им нужен может быть больше, чем мне. Снова ждать, когда Лушар изготовить новую партию, они не станут, на это потребуется от нескольких недель до нескольких месяцев, поэтому попытаются забрать стволы у меня.

Кто это может быть? Граф д’Оссонвиль? Вряд ли. Заказ предназначался для армии, которой у него больше нет. Значит, он передал право на кулеврины кому-то ещё. Может быть, дю Валю? Если Дюпон слышал, как они разговаривают об этом, то, вполне вероятно, именно рыцарь-баннерет стал новым владельцем стволов, и даже поспешил выплатить залог, чтобы мастер Лушар не продал свой товар кому-то ещё. Только зачем дю Валю пушки? Это для меня война становится профессией, и артиллерия — один из способов решать вопросы на поле боя в свою пользу. К тому же, наёмникам, владеющих огнестрельным оружием, платят больше. Для меня это действительно выгодно. А дю Валь сегодня здесь, завтра на очередном турнире, послезавтра на пиру в Дижоне. Он вассал герцога Филиппа, ему надобности думать о ценах и снаряжении нет. При необходимости ему дадут всё: деньги, пушки, солдат.

А у меня только то, что сам способен добыть. Вот я и добываю. Так что сильно сомневаюсь, что кулеврины я увёл у баннерета, тот, скорее всего, выступил посредником, либо тот разговор между ним и д’Оссонвилем был о чём-то другом, а стволы всплыли в нём вскользь.

Ладно, чего гадать. Приедут покупатели, увидим, кто такие.

— Когда ты сможешь оживить их? — спросил я Дюпона, кивая на стволы.

— Оживить? Какое меткое определение, — поглаживая кулеврину задумчиво проговорил инженер. — Именно оживить, да. Для этого нужны порох и свинец. Потом необходимо проверить диаметр по всей длине, изготовить форму для отливки пуль, ложе, определить вес заряда, прицельную дальность, кучность… Неделя, может быть, две. И ещё мне нужны помощники. Три человека. Но это только начало. Я думаю… — Дюпон сложил руки на груди и обхватил подбородок пальцами, ну прям «Мыслитель» Родена. — Если мастер Лушар не нарушил параметры кокилей, то калибр стволов должен быть равнозначным. Это хорошо. Затрат будет меньше, а урон равный…

Он заговорил о чём-то своём. Слушать мне это было не интересно, я только подумал: затратное, однако, предприятие — собственная артиллерия. Надеюсь, никогда об этом не пожалею.

Я прошёлся по лагерю, заглянул к Сельме. Без работы лекарка не сидела никогда, всё время что-то толкла, смешивала, разливала, собирала по округе травы, драла с деревьев кору. Для себя не просила ничего, лишь иногда брат Стефан покупал у маркитантов специи, масло, ткань. Её лекарства спасли многих, во всяком случае, от заражения крови не умер никто. Отец Томмазо не зря сохранил ей жизнь. Вверять здоровье псов в холёные и недешёвые руки средневековых докторов я остерегался. В памяти сохранились университетские дискуссии будущих врачей. Я присутствовал на них чисто из любознательности, и теперь это отчасти пригодилось. Толкование многих болезней сводилось к нарушению баланса четырёх главных жидкостях в теле человека: чёрной желчи, жёлтой желчи, флегмы и крови, и в зависимости от диагноза какие-то из этих жидкостей надо было удалять из чрева с помощью диеты или кровопускания. Во время лечения больных я не присутствовал и слава богу, потому что из врачебных палат доносились такие крики, что в теле стыли все виды тех самых человеческих жидкостей.

— Господин, гости, — предупредил меня Хруст.

Я ждал каких-то подвижек со стороны Нанси или из лагеря дю Валя, но гости пожаловали из Ливердена. И всего-то двое верховых. Они ехали шагом, демонстрируя спокойствие и полной безразличие к расположившимся вдоль реки наёмникам. Одеты просто, вооружены мечами, у одного цепь цехового мастера на груди, но будь я проклят, если он представитель какого-либо цеха. Цепь нужна ему для прикрытия своих истинных качеств. Пусть люди думают, что он купец или ремесленник, а на самом деле…

— Ты капитан псов? — не сходя с коня спросил обладатель цепи. Он выглядел старше спутника. Из-под серого берета выбивались длинные седые волосы, на лице чёрные с проседью усы, переходящие в узкую бородку; такие в равной мере носят как бюргеры, так и рыцари. Но точно не французы. Да и лёгкий акцент выдавал жителя Священной Римской империи. Так что никаких сомнений не оставалось — немец.

Я пожал плечами:

— Капитан? Хм… С чего ты так решил?

— Молодой, рыжий, наглый.

— А-а-а… Ну тогда я.

Он нарочито медленно огляделся, остановил взгляд на повозках и кивнул в их сторону:

— Это моё.

— Уверен?

Он снова кивнул:

— Уверен.

— Тогда забирай.

Хруст подался ко мне:

— Господин…

Я ткнул его локтем: захлопнись.

Немец принялся накручивать поводья на пальцы, словно это могло помочь ему лучше держаться в седле. Но посадка здесь не причём. Он злился, хотя на лице не дрогнул ни единый мускул, а поводья всего лишь помогали ему сбросить злость и напряжение. Выждав минуту, он проговорил:

— Ты взял не своё…

— Обменял, — уточнил я, и указал на пленных. — Обменял на тридцать девять жизней. Это хорошая сделка, не находишь?

— Мне плевать на эти жизни. Кто они? Жалкие ремесленники, рыночные торговцы. Цена им — гнилое яблоко. А то, что ты… обменял… это намного важнее.

— Д’Оссонвиль с самого начала заказывал стволы для тебя, — догадался я. — А дю Валь… Погоди… Дю Валь тоже хотел купить стволы, а д’Оссонвиль его отговаривал. И, похоже, отговорил. Привёл аргументы, о которых я не знаю.

Немец перестал мотать поводья и посмотрел мне в глаза.

— Ты слишком умный. Слишком. Скажу прямо: верни моё, и я забуду о тебе Вольгаст де Сенеген.

— А если не верну, то будешь помнить, — констатировал я.

— Буду. Но не долго. Если считаешь, что собачья голова на сюрко поможет тебе, то ошибаешься.

— Угрожаешь святой инквизиции?

— Ты не инквизиция, ты бастард из Реймса.

Он слишком много знал обо мне. Имя, допустим, узнать не сложно. Если под рукой есть сообразительный малый вроде Щенка и немножко серебра, то собрать поверхностную информацию не сложно, тем более имея такие яркие приметы, как собачья голова. Но он знает, что я из Реймса, а это уже на поверхности не найти. Тут нужно копать глубоко и долго. А судя по контексту, он копал серьёзно, возможно, докопался до Мартина, а уж тот охотно выложил обо мне всю подноготную.

— Договоримся так, — немец потянул поводья, разворачивая коня. — Утром подъедут мои люди и заберут кулеврины. Я не стану требовать с тебя деньги за издержки и потраченное время. Ты просто оплатишь труд мастера Лушара, можешь даже своими рабами, мне всё равно. И тогда мы больше никогда не встретимся.

Он ударил коня шпорами и галопом помчался обратно к Ливердену. Я смотрел ему в спину и ощущал в груди неприятный осадок, как будто сердце взяли, сжали, подержали и неохотно отпустили. Что-то похожее было, когда Жировик схватил меня у «Раздорки» и сунул нож к горлу. Но этот немец не воровской пахан, он выше. В поведении и словах чувствовалась дворянская спесь. Его воспитывали в замке, а может и при дворе аристократа.

— Жан, — окликнул я Дюпона, — знаешь его?

— Впервые вижу.

— Хруст?

Сержант задумчиво тёр подбородок.

— Не скажу точно, господин, но это кто-то из немецких баронов.

Я понял, что он имел ввиду. «Барон» в данном случае не титул, а профессия. В позднем средневековье так называли немецких риттеров, устанавливавших вдоль дорог незаконные заставы для сбора пошлин, похищавших людей с целью выкупа, грабивших торговые караваны. Не брезговали они и нападениями на небольшие городки и деревни. В период ослабления централизованной власти, во время войн и эпидемий это сходило им с рук. В качестве базы для набегов они использовали родовые замки. Чтобы взять такой приступом, надо собирать армию, а тратить на это время и средства мог только крупный феодал вроде короля или герцога. Но уже наступала эпоха крупных торговых компаний, которые были в состоянии нанять нужное количество людей, дабы уничтожить эти разбойничьи гнёзда. Поэтому для защиты замков требовались новые средства, и кулеврины, которые я забрал у мастера Лушара, для этого подходили как нельзя лучше. Обстрел такими орудиями с высоты сторожевых башен нанесёт противнику максимальный урон на максимальном расстоянии. Понятно теперь для чего этому барону мои стволы.

— Барон, говоришь. И как, сто́ит мне его бояться?

— Сто́ит прислушаться к его словам, — подал голос пленный из Меонкура. — Это Фридрих фон Риден, Чёрный барон Пфальца. Я знаю его. Если он о чём-то просит, то воспринимать это следует как приказ.

Пленный вряд ли врал. Смысл? За информацию ему ничего не обещали, он вообще мог промолчать.

— Что ты ещё знаешь о нём, кроме имени?

Пленный хмыкнул и отвернулся. Ему хотелось попугать меня, дескать, смотри, вот пришёл человек, который способен нарезать из тебя ремни. Но после того, как он сказал «А», я имел полное право заставить его сказать «Б». Огонь, щипцы, верёвка и хорошее дерево, чтобы сделать дыбу, у меня были, и спустя час я узнаю всё, что знает он. Но… То ли день сегодня слишком солнечный, то ли настроение скверное, я сказал:

— Жак, развяжи его.

Камышовый Жак снял верёвки с запястий пленного и вопросительно глянул на меня: что дальше?

— Пусть уходит.

— Уходит? — переспросил пёс. — Куда?

— А куда ему надо, туда пускай и отправляется.

Пленный посмотрел на меня с удивлением.

— Что, так просто отпустишь триста ливров?

Псы недовольно загудели. Три сотни ливров на земле не валяются, для роты это огромное подспорье. Снова начал подниматься ропот по поводу жалованья. Пришлось рыкнуть:

— У нас что, капитан сменился? Или вам заняться нечем? Так я придумаю занятие. Хруст!

— Я, господин!

— Отряди десять человек, чтобы доставили нансийцев к мастеру Лушару. Надо завершить сделку. Договаривались на завтра, но лучше поторопимся. Щенок, проводишь их. Остальным занятия по строевой подготовке. А то расслабились, по два раза в день рычать на меня вздумали.

Недовольных это успокоило, но моего приказа не отменило, и через пятнадцать минут возле повозок остались только я и Чучельник. И ещё пленный. Он стоял, словно одурманенный внезапно свалившейся на него свободой, и смотрел на меня.

— Сенеген, с таким отношением к деньгам, торговлей тебе лучше не заниматься. Прогоришь.

— Так я и не торгую, как видишь. А что мне надо, прихожу и беру.

— Как эти кулеврины? — он погладил натёртые верёвками запястья. — Скажи честно, если бы ты знал, что они принадлежат Чёрному барону, всё равно бы забрал или…

— Я не знаю ваших баронов, и мне нет до них дела.

Пленный покачал головой.

— Зря. Фридрих фон Риден может выставить войско в тысячу бойцов. Бароны Пфальца и Шварцвальда связаны между собой союзным договором, задели одного — поднимутся все. Твоя рота против них не выстоит. Так что совет тебе за триста ливров: верни то, что взял, и живи дальше.

— Хочешь сказать, они попрут против армии герцога Лотарингии?

— Завтра ты уже не будешь частью этой армии, — он развернулся и пошагал к дороге. Крикнул не оборачиваясь. — Верни кулеврины, Сенеген, не испытывай судьбу.

Я повернулся к Чучельнику.

— А ты что думаешь на сей счёт, друг мой?

Чучельник пожал плечами.

— Ах да, прости, забыл, ты же не любишь вступать в дискуссии по мелким поводам. Но если тебе вдруг захочешь высказаться, не стесняйся. Помни, на моём военном совете тебе принадлежит первое слово.

Утром я сидел на повозке и смотрел как мимо по дороге движется армия герцога Лотарингии. Шли пикинёры из Пикардии, лёгкая пехота Брабанта и Намюра, генуэзские арбалетчики, английские лучники, тяжёлая бургундская кавалерия. Разбавляя все прочие звуки противным скрежетом, тащился армейский обоз. Пыль, ругань, хрипы. У переправы через Мёрт образовалась пробка. Телеги сгрудились, пехота устало присела на обочине. Генуэзцы отошли к берегу под ракиты, кавалерия спешилась. Пользуясь моментом, слуги поспешили с кожаными вёдрами за водой, поить лошадей.

Интересная картина, почти что исторический пейзаж, только смотрел я не на него. По дороге от Ливердена, как и вчера, ехали гости. Три телеги. Вокруг дюжина пеших и всадник. На перекрёстке остановились, дождались просвета между колоннами и перебрались на нашу сторону. Всадник спешился, подошёл ко мне.

— Меня прислал Чёрный барон Пфальца.

— Зачем? — болтая ногами, спросил я.

Посланец опешил. В его понимании я обязан был знать цель его прибытия, и мой ответ в виде вопроса выглядел нелогично.

— Вы Сенеген? — уточнил он.

— Де Сенеген! — шагнул к нему Камышовый Жак, делая ударение на приставке. — Капитан роты Псов Господних Вольгаст де Сенеген. Запомни это шваб. Ещё раз обратишься к моему капитану без должного почтения, я отрежу тебе твой длинный свинячий язык и брошу на съедение рыбам.

Немец оказался не из трусливых.

— Кого бросишь, меня или язык?

— Обоих, — не остался в долгу Жак.

Вокруг нас начала собираться рота. Стрелки, не дожидаясь команды, взвели арбалеты, наложили болты. Немец смотрел на это спокойно, словно подобные приготовления его нисколько не касались. Он указал на кулеврины и произнёс ровным голосом:

— Мой господин направил меня к вам, дабы забрать эти орудийные стволы. Насколько мне известно, вчера он приезжал к вам и обо всём договорился. Я не ошибаюсь, капитан де Сенеген?

— Ошибаешься, — продолжая беззаботно болтать ногами, ответил я. — Вчера действительно приезжал какой-то мрачный тип, нёс бред про пушки, дескать, я забрал не своё. Но если я что-то и забираю, то исключительно своё, ибо я человек необыкновенной доброты и на чужое не зарюсь. Так что вали, родной, пока тебе действительно язык не отрезали.

— Я понял вас, капитан де Сенеген. Что мне передать господину барону?

— Передай господину барону мой пламенный пионерский привет, — я вскинул руку в известном жесте. — Будь готов! Всегда готов! И скажи, что его вчерашнее поведение было в высшей мере наглым. Я такое не прощаю, так что отныне твой Фридрих фон Риден мой должник. При следующей встрече я обязательно стребую с него долг.

Немец поклонился:

— Я передам ему ваше послание слово в слово.

— И не забудь про интонацию. Это очень важно. Ступай.

Пробка у реки рассосалась, обоз перешёл на другую сторону, за ним двинулись арбалетчики, к переправе готовилась кавалерия. На дороге показался поезд герцога: несколько крытых повозок, по бокам жандармы, рыцари, баннеры, снова повозки, конные арбалетчики. Над головами плескалось перечёркнутое красной полосой жёлтое знамя Лотарингии, под ним ехал Антуан. Несмотря на жару, герцог предпочёл облачится в железо и ехать верхом. Правильно, пусть все видят нового владельца окрестных земель. По правую руку от него тряслись в сёдлах оба маршала, чуть поотстав — дю Валь, тоже в латном доспехе и с жёлтым шапероном на голове. Слева от герцога на своём сером в яблоках ехала Марго. Я не видел её несколько дней, и сейчас почувствовал, как сердце ёкнуло. Теперь я не увижу её долго, если вообще когда-либо увижу. Она остаётся, я отправляюсь в Орлеан. Увы, судьба наёмника изменчива и не предсказуемая, каждая встреча может оказаться последней, и облик Марго был для меня сейчас подстать иконе. Я смотрел и не мог налюбоваться…

— Сенеген, а ты особого приглашения ждёшь? Почему до сих пор не на переправе?

Ко мне подъезжал маршал Тулонжон. Я спрыгнул с повозки, выпрямился. Подумал приложить руку к голове, да вроде как к пустой не прикладывают.

— Так у меня контракт завершён, монсеньор. Вот, жду…

Чего жду, не сказал. По правде, хотелось бы получить оставшуюся долю жалованья, заветные сто двенадцать с половиной ливров, но, похоже, не дождусь. Дю Валь не соизволил даже покоситься в мою сторону. Зажулил денюжки, падла.

— Поднимай роту и пристраивайся за нами, — махнул рукой Тулонжон. — Будет тебе новый контракт.

— Так вроде и война уже заканчивается, монсеньор. А что касаемо нового контракта, так для начала неплохо бы по старому расплатиться.

— Расплатятся, — пообещал маршал, и хлестнул коня, посылая его вдогонку за поездом.

Я расправил плечи:

— Хруст! Роте подъём. На сборы одна минута.

Собирать было нечего, давно уже всё собрали и погрузили, оставалось запрячь мулов. Брат Стефан пробубнил, что надо бы ещё пару повозок приобрести, слишком уж много вещей поднакопилось. Согласен, надо, одни только кулеврины почти три центнера прибавили, а мул не вол, у него грузоподъёмность ограничена. Как деньги появятся, обязательно купим дополнительные лошадиные силы.

Построились колонной, вышли на дорогу и пошагали к переправе. Щенок сразу обратил моё внимание на группу пешеходов справа у реки.

— Смотрите, господин Вольгаст, — вытянул он руку в их сторону.

На вид вроде бы паломники: длинные плащи, посохи, широкие холщовые сумки с пожитками. Присели отдохнуть в тени под деревом, развели костерок, заварили душицы. Но не слишком ли быстро они устали? День только начался. Исполняя обет или что там задумано, паломники должны понуро брести по дороге, глотая пыль, роняя слёзы и не обращая внимания на тяжесть бытия и прочие невзгоды. А у этих и рожы сытые, и кроме котелка с душицей мясо над углями поджаривается, запах его аж до дороги дотягивается.

— Это не паломники, — вслух озвучил мою мысль Буланже.

— Ага, — поддержал его Хруст, — все бы так по святым местам ходили. Тут быстрее грехов наберёшь, чем святости. Сдаётся мне, это топтуны Чёрного барона приглядывают за нами. Куда мы пошли, чего делаем. Потрясти их, господин?

— А лучше сразу прибить, — предложил Камышовый Жак.

— Ни к чему, — отказался я. — Если это топтуны фон Ридена, они вас близко к себе не подпустят. Сиганут в реку. Ты за ними туда полезешь?

— Можно из арбалетов поздороваться. Толстому Нику сказать, он достанет.

— Ну убьёшь их, а смысл? Барон других пришлёт.

— Так мы и других убьём.

Предложение хорошее и в какой-то мере избавляющее нас от некоторых проблем. Убить сначала этих, потом других. Но каждого мы не вычислим, кто-то наверняка прячется среди маркитантов. За нами следовали десятки повозок, телег, фургонов, там тоже топтунов хватает. Надо привыкать к тому, что отныне слуги фон Ридена будут приглядывать за нами, и убийством всех подозрительных типов мы от них не отделаемся.

— В Лотарингии Чёрный барон от нас не отстанет, — негромко проговорил Хруст, и посмотрел на меня настороженно. — Здесь он хозяин. Может зря, господин, вы не отдали ему кулеврины? Обходились мы раньше без них и дальше бы обошлись.

— Боишься, Хруст?

— И вам следует.

— Мы в своём праве, сержант, и ты должен понимать это. Мы берём то, что нужно, и рвём глотки всем, кто пытается отнять наше. Потому что кто мы?

— Псы! — рявкнул Камышовый Жак.

— Псы! — подхватила рота, заставив лжепаломников у костра вздрогнуть.

Вздрогнули так же листья на ракитах и пыль на дороге. Последние ряды конных арбалетчиков начали оборачиваться, чтобы понять, кто там сзади орёт. Если наёмники дю Валя уже привыкли к нашему лаю, то для бургундцев это было что-то новенькое.

— Пока мы на службе у герцога Лотарингии, фон Риден будет ходить краем и облизываться, но близко не подойдёт, — пояснил я скорее для прислушивающихся ко мне псов, чем для успокоения Хруста. — А ты, сержант, не забывай, что твоя задача заниматься не только муштрой личного состава, но и его моральных духом. Панические разговоры и слухи я не приемлю, и буду за них наказывать. Я тебя уважаю и доверяю, но если ты ещё раз поднимешь тему пораженчества, пойдёшь пехотинцем в первый ряд.

— Если надо встать в первый ряд, господин, я готов, — кивнул Хруст. — Я не боюсь Чёрного барона, но я много слышал о нём, о его делах и знаю, на что он способен. Мы не должны терять бдительность. Если вы не против, с сегодняшнего дня я увеличу число караульных на привалах.

— Увеличивай, — согласился я.

— Ну вот, — с притворной грустью вздохнул Буланже, — теперь мы будем меньше спать.

— Зато спокойнее, — серьёзно ответил Хруст.

Дальнейший путь продолжили в молчании. Жара давила, пыль сушила глотки, тратить силы на бесполезные разговоры никто не хотел. Не останавливаясь, шли до вечера сначала берегом Мёрта, потом вдоль Мозеля мимо небольших деревушек, широких виноградников, желтеющих полей. В полдень остановились минут на двадцать, чтобы напоить лошадей, и двинулись дальше. Несколько раз вдоль колонны проезжали герольды, охрипшими голосами призывая не снижать темпа. Куда торопимся? Вроде бы противник на пятки не давит и позиции впереди не готовит. Если разведка не врёт, то Рене находится где-то в районе Вердена. Оттуда до Меца, конечной точки нашего маршрута, три перехода, а нам не больше двух. С учётом того, что Рене только-только должен узнать о направлении нашего движения, у нас в запасе не меньше суток. Жители Меца успеют и насмотреться на нас, и послушать грохот бомбард, если командиры примут решение начать осаду.

Часам к шести вечера, когда жара начала спадать, а ноги ныли от усталости, увидели по ту сторону реки возвышающийся над долиной холм и замок на вершине. Понт-а-Муссон. Наконец-то. У подножья холма расположился городок с тем же названием. Дома под красной черепицей в свете заходящего солнца смотрелись мило. Пара улочек перекинулись через мост на правый берег и встали вдоль берега стройными рядами.

Не скажу, что нас не ждали. Ждали. На левую сторону бежали жители, гнали скот, тащили тележки с пожитками. У выхода на мост возле сторожевой башни сооружали баррикаду из кольев и телег, эдакое подобие вагенбурга. Для армии Водемона преодолеть подобное препятствие не проблема, просто задачи переходить на противоположный берег не было, наоборот, по эту сторону моста бургундцы принялись воздвигать свою баррикаду.

Главные силы армии свернули вправо к лесу, перед мостом встала сотня наёмников. Застучали топоры, к небу потянулись дымы костров. Мы отошли вслед за поездом герцога к лесной опушке. Наш статус пока что не был определён: подписали контракт, не подписали, если подписали, то на каких условиях? При таком положении вещей лучше вести себя тихо и на глаза особо не лезть. Поставили палатки для Сельмы и брата Стефана. Распрягли мулов, повели на водопой, Толстый Ник и Буланже занялись ужином. Располагались так, словно пришли надолго. Дымов над полем стало больше, голоса людей смешались с конским ржаньем, от моста долетала визгливая перебранка наёмников.

Облачившись в полный доспех, я взял учебный меч. Усталость усталостью, но если хочешь быть в форме тренировки забрасывать нельзя — хотя бы час каждый день должно стать правилом. За отсутствием приличных фехтовальщиков в качестве противника служили сразу трое: Камышовый Жак и братья Ле Фер. Они брали двухметровые палки и пытались меня достать. Я отбивал удары, иногда переходя в контратаку. Крутиться приходилось пропеллером, ибо псы силы не экономили и били со всей дури. Порой прилетало настолько неплохо, что хотелось спросить: чем я вас обидел?

Но я сам велел не жалеть меня, как некогда Гуго. Только в то время я занимался чистым фехтованием, а теперь использовал приёмы железного дровосека. Уже не было необходимости уклонятся от каждого удара, что-то принимал на доспех, а при ударах и уколах чаще использовал тактику Half-sword — полумеча. Это когда одна рука держит рукоять, а вторая клинок. При таком хвате резко повышается контроль и жёсткость клинка, позволяя точнее наносить уколы в сочленения доспехов противника, а также использовать гарду и навершие в ближнем бою. Полуторник мгновенно превращался в некое подобие полэкса, только дистанция оказывается короче, буквально вплотную. Возникают иные ощущения, и действовать приходится на высоких скоростях и нервах, ибо понимаешь, что такая близость с противником чревата достойным ответом в сочленения твоих доспехов. В них тоже есть подмышки, пах, визирные щели.

В общем, грохот стоял такой, словно псы окучивали большую консервную банку. В ответ им прилетали тычки и хлёсткие удары по ногам и телу. Со стороны это не выглядело красиво, как стремятся показать в фильмах, наоборот, походило на кучу-малу, из которой время от времени кто-то выпадал. Одними синяками не отделывались, брызгала и юшка из разбитых носов. Но всё проходило без обид, и ни Жак, ни братья ни разу не отказались от тренировок со мной. Им это тоже было полезно, да и экипировка соответствовала: бригантины, наручи, поножи, шлемы. Эта троица — так уж начало получаться — становилась моими телохранителями. Во всех схватках они стояли или рядом, или за спиной, и мне не надо было искать кого-то в помощь, когда возникала опасная ситуация. Я просто шёл туда, а они шли за мной.

В нашу свалку время от времени пытался забраться Щенок, но слишком он маленький для этого, одного пинка хватало, чтобы отправить его назад к зрителям. Хотя ему тоже полезно, пусть привыкает к боли и запоминает приёмы. Два-три года — и встанет в ряд наравне с прочими. За последнее время его подтянуло, подсушило, плечики расправились. Он уже не походил на забитого жизнью ребёнка, которому приходилось крутиться, чтобы не стать чьей-либо жертвой. Да, он по-прежнему пацан лет десяти-одиннадцати, но смотрит ровно и способен дать отпор. На поясе висели нож и стилет, а Чучельник вручил пацану арбалет и показал, как с ним обращаться. Правда, силёнок натянуть тетиву не хватало, но эта проблема решаема. Я уже сказал отцу Стефану, чтобы приглядел у маркитантов английский ворот.

— Господин! — позвал меня Щенок.

Я поймал кураж, превращая братьев Ле Фер в мешанину из конечностей. Выбраться из схватки в таком состоянии невозможно, тем более что Жак в наглую лупил меня палкой по голове. За такое надо наказывать! Ударом кулака в грудь я отбросил старшего брата, развернул корпус. Палка Жака скользнула по кирасе и уткнулась в землю. Я наступил на неё, дерево треснуло, Жак на мгновенье сместил внимание, а я подобием гарды двинул ему под дых. Удар получился сильный, но броня и гамбезон смягчили болевые ощущения. Жак выдохнул и обломком палки попытался снова дотянуться до моей головы. Я шагнул к нему демонстрируя намерение провести укол в пах, но младший брат схватил меня за лодыжки и рванул на себя. Подлый приём! Всем телом я рухнул на землю, сверху на меня тут же уселись оба брата, а Жак сунул обломок к шее.

— Сдавайся, капитан!

— Не честно, — отпыхиваясь, попытался оправдаться я. — Так нельзя… тем более со своим начальником…

— Ага, — хмыкнул старший, — ты это врагам на поле боя рассказывать будешь.

— Встань с меня!

— Сначала сдайся, а то до утра так сидеть будем.

— Господин, — склонился ко мне Щенок, — сдавайтесь побыстрее, пожалуйста, к вам пришли… приехали…

— Приехали? Кто? — пытаясь приподнять забрало салада, спросил я. — От дю Валя? Деньги привезли?

— Нет, господин, — Щенок склонился ещё ниже. — Госпожа Марго…

Я забил ладонью.

— Всё, черти, победили. Сдаюсь!

— То-то же.

Братья подхватили меня подмышки, помогая встать, Жак стряхнул с нагрудника прилипшие травинки. Я расстегнул ремень, отбросил шлем и закрутил головой.

— Винсент, где…

И увидел. Марго стояла на опушке, поглаживая жеребца по холке, и с улыбкой наблюдала за мной.

Я провёл ладонью по лицу, стирая пот, и быстрым шагом двинулся к ней. Колени подрагивали. На подсознательном уровне я пытался объяснить это усталостью, шутка ли три лба гоняли меня по полю, но, господи, какая усталость? Нервы. Я нервничал. Меня тянет к этой девушке, и я так боюсь этой тяги. С Катей такого не было. Там была животная страсть, жажда секса, я бы сказал — дикая жажда! А здесь трепет. Хотелось взять её руку, прижаться губами к пальцам, к ладони. Её присутствие дарило спокойствие, даже когда она выглядела холодно, а в глазах сгущалось презрение.

Я остановился за три шага до неё, выждал мгновенье, и сделал ещё шаг.

— Марго…

— Здравствуй, Вольгаст.

Серый тряхнул головой и всхрапнул, словно тоже приветствуя меня.

Я сделал ещё шаг, сокращая расстояние между нами до минимума. Теперь нас разделял лишь конь. Я стоял по одну сторону, она по другую.

— Видел тебя утром на дороге… Думал, что больше не увижу.

— Я тоже видела тебя, и даже подмигнула. Заметил?

— Нет. Далеко было.

Она провела кончиками пальцев по моей щеке.

— Ты такой чумазый. Интересно было наблюдать за вашими… состязаниями. Мне показалось, ты проиграл.

— Они использовали нечестный приём, а так бы я…

— На войне всегда используют нечестные приёмы, иначе не победить.

— Как тот ход конём? Ну, когда ты назвала дю Валя не рыцарем.

— Да, как тот ход конём. Но сейчас он готовит другой ход.

— Он опять что-то задумал?

Марго кивнула.

— Он тебя ненавидит. Подошлёт кого-нибудь.

— Подошлёт? Ты знаешь, мне кажется, уже подослал. Появился в роте один… мутный тип.

— Мутный тип?

— Непонятный… Человек, который хочет казаться не тем, кто есть на самом деле.

— А, поняла… Мутный тип, придумают же.

— Это у нас в Реймса так говорят.

— Я часто бываю в Реймсе, но ничего подобного не слышала. А ведь у меня там много знакомых из разных слоёв общества, — она улыбнулась. — И ты об этом знаешь.

— Да, знаю…

Я придвинулся к ней настолько близко, что ощущал её дыхание на своей коже. И глаза полные, как… Сейчас они не казались холодными, наоборот. Господи…

— Ещё и не такое… услышишь…

Осторожно, словно боясь спугнуть, я коснулся губами её губ, и застыл. Марго не отстранялась, но и не бросалась в объятья, и я прошептал:

— Ты как мечта: всегда рядом и всегда недосягаема.

— Я не принадлежу себе.

— А кому?

— Ты узнаешь… Ты всё узнаешь…

— Я скучаю без тебя.

— Я тоже… скучаю.

Мы стояли так минуту, не в силах сблизиться и не в силах разойтись. Наконец Марго сделала шаг назад. Она улыбалась, только непонятно, чем была вызвана эта улыбка. Вроде бы улыбаться-то и нечему.

— До встречи, Вольгаст. Будь осторожен. Пожалуйста.

Движением завзятого кавалериста она вспорхнула в седло, потянула поводья, разворачивая серого, и вдоль опушки рысью двинулась к шатрам герцога Лотарингии.

Я провалялся полночи с открытыми глазами, глядя как звёзды перемигиваются друг с другом. Сначала думал о Марго, потом о дю Вале. Баннерет подослал убийцу. Что ж, этого следовало ожидать. Подстава с конём не прокатила, нужен новый план, и убийца для этого подходил как нельзя лучше. Теперь, после предупреждения Марго, я знал, кого нанял дю Валь. Грима. Взгляд жёсткий, движения настороженные. Он словно натянутый лук вот-вот готов распрямиться. Условия найма в роту ему не понравились, идти под моё начало он не собирался, однако пришёл. Стало быть, дю Валь нанял его ещё в Брен-сюр-Сей. Понятно, что не сам нанял, через Вассера, но это роли не играет. Прошло уже несколько дней, а он ещё никак не проявил себя, видимо, ждёт случая, когда рядом никого не будет, чтобы нанести удар наверняка. Ведь мало убить, надо, чтоб не поймали. А иначе какой смысл? Не альтруист же он, не за идею убивать будет, за деньги. Надо предупредить Хруста…

В груди загорелся азарт: меня собираются убить!

Чёрт с ним, попробую спровоцировать его. Отойду от лагеря, чтоб никого рядом не было, предоставлю шанс. Даже интересно, какое оружие он выберет. Меч, нож, алебарду? Фехтовальщик он явно неплохой, я видел его на тренировках. Он пытается скрыть это, однако получается хреново. Значит, схлестнёмся один на один, решим, кто кого.

С этой мыслью я уснул.

А утром поступил приказ отойти к северу на расстояние полтора лье от Понт-а-Муссона. Зачем — не знаю. Герцог Антуан приглашать меня на свой военный совет не торопился. Моя рота в общей составляющей всей армии превратилась в мелкий винтик, и мнение какого-то там капитана значение не имело. Таких как я здесь десятка три, каждого не переслушаешь.

Баннер дю Валя объединился с жандармами де Шоссо, образовав роту тяжёлой кавалерии под началом того же дю Валя. Я видел их на утреннем построении, дю Валь лично объезжал новое формирование. Строились по принципу всё тех же копий: впереди командир копья — рыцарь или экюйе — за ним оруженосцы, сержанты, кутилье, третий ряд составляли лучники и арбалетчики. Копья были разных размеров от шести-семи всадников до пятнадцати, поэтому глубина строя получилась не однообразной, но, клянусь, при любой его глубине я бы не хотел, чтобы на меня летела подобная масса.

Мне ещё ни разу не доводилось встречать лицом к лицу надвигающуюся рыцарскую кавалерию. Как подумаю — мурашки по коже. Хрусту повезло и увидеть, и остаться в живых. В битве при Марле он стоял на левом фланге, прикрывая дорогу на Лан, а удар пришёлся в центр. Те, кто там стоял, держали строй плотно, выставив перед собой алебарды, но смели их как штормовая волна песочный замок. И уже не разберёшь, почему так получилось. Стена копий должна останавливать кавалерийскую атаку, но в тот раз вроде бы дрогнули. Кто-то оказался чересчур впечатлительным, не выдержал вида приближающейся конной лавины, побежал, по строю пошли трещины. В эти трещины кавалерия и пошла. Как нож в масло.

Для пехотинца одного умения держать копьё недостаточно, надо ещё держать страх внутри себя. Договориться бы с жандармами, чтоб провели пару показательных наездов на моих, дабы привыкли и знали, как это выглядит. Впереди сражение с армией Рене Анжуйского, и шанс принять на себя таранный рыцарский удар велик. Однако дю Валь на подобное никогда не согласится, не станет же он помогать своему врагу, а жаль, потому что мысль про показательный наезд весьма интересная, вот только для начала неплохо бы провести инвентаризацию.

Я велел Хрусту построить роту. В первую линию встали пятнадцать человек, во вторую ещё пятнадцать. Чтобы удержать кавалерию двух линий мало, нужно ещё одну. Хотя бы. Классическое построение той же швейцарской пехоты — тысяча бойцов по сто в ряд в десять рядов. Вообще, и швейцарцы, и ландскнехты, и испанцы предпочитали строиться в плотные прямоугольники, достаточно узкие по фронту, но большой глубины. Это позволяло не только защищаться, но и проводить активные атакующие действия. Главный минус такого построения, отсутствие щитов. Алебардист был практически беспомощен перед стрелками армии противника. Значит, главная задача — обеспечить первые ряды достойной экипировкой. Как минимум, это должны быть нагрудник, поножи и наручи. От стрелы на излёте они защитят, от болта на определённых расстояниях тоже прикроют.

— Хруст, в первый ряд ставь только тех, у кого бригантины и нагрудники, и по возможности кольчуги.

— Понимаю, господин.

Разумеется, он всё понимал, боевой опыт у него немалый. Проблема в том, что снаряжения пока не хватало, значит, для прикрытия пехоты нужно в полной мере использовать арбалетчиков Чучельника. После сражения под стенами Нанси арбалетов у нас прибавилось, и мы смогли вооружить четыре десятка человек. Плюсом к ним пойдёт наша артиллерия. Когда мастер Лушар сказал, что его кулеврины способны бить на триста семьдесят пять шагов, я сразу принял стойку. Для меня это выход. На узком участке фронта я смогу прикрыть своих алебардистов и отогнать стрелков противника на расстояние, с которого они уже не смогут до нас дотянуться. Поэтому я и показал средний палец фон Ридену. Пускай ищет себе другие кулеврины, а за эти я буду драться с самим чёртом, если понадобится.

— Дюпон, что там по артиллерии.

Инженер развернул лист бумаги, показывая мне чертёж.

— Вот здесь, господин Вольгаст, обратите внимание… — он пальцем повёл по линиям. — Я предлагаю установить на двухколёсных станках-лафетах по три ствола. Конструкцию лафетов я разработал. С виду это будет похоже на рибадекин, для перевозки достаточно одного мула и двух человек для обслуживания.

— А наведение?

— При помощи винтовой рукояти. Тут важно рассчитать расстояние до цели и учитывать погодные условия. К сожалению, порох способен намокнуть даже не от дождя, а просто находясь в непосредственной близости от воды. А ещё при перевозке он часто рассыпается на составляющие и становится непригодным к использованию, поэтому не всегда удаётся быстро зарядить орудие и произвести выстрел, приходится заново смешивать компоненты.

— Ну, здесь я, кажется, могу тебе помочь. Есть такой способ — зернение. Плесни в порох вина, перемешай, спрессуй и дай высохнуть. Потом раздроби. Такой порох горит лучше и к влаге более устойчив. Мощь заряда увеличится, так что поосторожнее с пропорциями.

— А сколько нужно добавлять вина?

— Это уж твоя забота. Экспериментируй. Но если хоть один ствол пострадает, я из тебя самого кулеврину сделаю. Хруст, а тебе задача прежняя: продолжай чередовать переход из боевого построения в штурмовую колонну. Я хочу, чтобы каждый пёс знал своё место в строю и знал, что ему делать. Ясно?

— Да, господин.

— Чучельник, тебе тоже установка: настало время переходить на линейную тактику. Стрелков для этого хватает, так что начинай строить их в три линии: первая стреляет, отходит перезаряжаться, далее вторая, потом третья. К этому моменту первая линия уже должна перезарядиться и быть готова выйти на позицию. Всё это надо скорректировать с действиями пехоты, чтобы вы своих же не перестреляли.

Я чертил на земле линии, стрелочки, прямоугольнички, опять линии, показывая, кто где должен стоять, куда отходить. Чучельник пусть и не любитель словесного общения, но не дурак, понимал, чего я от него добиваюсь. Если и придётся второй раз объяснять, то лишь нюансы.

Разобрав тактические вопросы и лишний раз убедившись, что атака рыцарской кавалерии для психологической обработки личного состава роты необходима, я заглянул в палатку к брату Стефану. Келарь сидел за самодельным столиком с головой закопавшись в бумаги. Вид сосредоточенный, пальцы испачканы чернилами. Первое время мне казалось, что все эти записи, циферки и прочее его раздражают, но потом стал замечать, что ему наоборот это нравится.

— Деньги в казне есть? — прямо спросил я. — Сегодня время выплачивать жалованье.

— Завтра, — глядя на меня снизу вверх, ровным голосом сообщил келарь. — Выплата жалованья завтра. А в казне у нас… — он провёл быстрые расчёты в уме. — Четырнадцать ливров, два су, семь денье. И ещё четыре золотых гульдена, изъятые у капитана замка Брен-сюр-Сей. Но этого не хватит. Жалованье полагается выдать на двадцать семь человек из расчёта шесть денье в день за три месяца на человека. Общая сумма составляет двадцать ливров пять су…

— Всё, понял, — вскинул я руки и отпрыгнул от брата Стефана как от прокажённого. Цифры и вся прочая канитель в виде продовольствия, одежды, гвоздей для починки повозок уже настолько изжевали мой мозг, что даже думать об этом не хотелось.

Но думать приходилось. Ещё Пётр I утверждал, что деньги — это кровь войны, и обескровленным на ней делать нечего, ибо долго не проживёшь. А жить хотелось. Поэтому я направился к шатрам герцога Лотарингского. Сутки прошли после того, как маршал Тулонжон обещал новый контракт, но текст договора так и не прислали. Деньги кончаются, и проблема уже не в жалованье, а в пропитании. Маркитанты — будь они прокляты! — блюли свой меркантильный интерес и понижать цены на основные виды продуктов не собирались. Угрожать им бесполезно, попрячут весь товар, и питаться придётся травой плюс тем, что из реки выловим, а ловить для семидесяти человек придётся долго.

В ставке герцога было оживлённо. Вокруг вытоптанной площадки стояли пять шатров: высокие, куполообразный, разноцветные. Тут же колыхались баннеры, тянулась длинная коновязь из свежесрубленных берёзок, отдельно в стороне горели костры, булькало в котлах сытное варево. Нос тянул меня именно к котлам, уж больно вкусно пахло, однако там я точно ни герцога, ни маршалов не найду. Вообще не факт, что я кого-то из них найду. Аристократия она такая, на месте сидит только во время пиров и совещаний, всё остальное время проводит на войне или охоте. Похоже, сейчас охотились, слишком много слуг и почти нет господ. Меня встретил угрюмого вида кастелян, человек лет тридцати или чуть меньше, представился господином Шамбронкуром и спросил, какого беса мне здесь понадобилось.

Отвечать на грубость грубостью я не стал, в конце концов, набить ему морду я всегда успею, а вот контракт после этого вряд ли со мной кто подпишет. Ну согласитесь, кому интересно брать на работу человека, который с порога бьёт рожу начальнику отдела кадров? Поэтому пришлось сдержаться.

— Мне необходимо встретиться с маршалом де Тулонжоном, — сообщил я.

— Маршал не встречается с грязными наёмниками, — фыркнул Шамбронкур.

Я действительно выглядел как грязный наёмник, самому неприятно. Давно пора постираться и помыться, и вообще, пришло время завести специального слугу для постирушек и прочей бытовухи, а то свалил всё на Щенка. Пацанёнок вертится как мельничные крылья во время урагана, стирает, зашивает, чистит, тренируется, выполняет мелкие поручения — пожрать некогда. Вот и возьму для него помощника, пусть помогает, примет на себя часть обязанностей. Хотя звучит несколько гротескно: слуга для слуги.

За спиной послышалась дробь копыт и следом резкий окрик:

— А ты что здесь забыл, пёс?

Я медленно повернулся. Ив дю Валь, ну ещё бы! Кто иной осмелится назвать меня псом? Хотя он уже мне не начальник, так что можно ответить

— За долгами пришёл. Есть тут один лжец, отказывающийся платить по счетам. Под жёлтым баннером с чёрным Андреевским крестом ходит. Не видел такого?

В руках герольда позади дю Валя именно такой баннер и развивался. Кастелян икнул и сделал шаг назад, я, наоборот, шагнул вперёд-вправо, занимая более удобную позицию. Если баннерет решится выхватить меч, то прежде, чем ударить меня, ему придётся развернуть коня, а у меня появится время нанести ему укол снизу. Доспехов на нём не было, так что остриё меча легко вспорет ему брюхо.

Дю Валь оценил моё движение и за мечом тянуться не стал. Возможно, он и не собирался вступать со мной в поединок — велика честь для рыцаря драться с простым дворянином, а возможно, рассчитывал на своего засланца, который рано или поздно должен убить меня. В общем, как бы там ни было, он удовлетворился тем, что проговорил холодно:

— Не заговаривайся, Сенеген. Госпожи Маргариты здесь нет, прикрыть тебя подолом она не сможет.

Я хихикнул: отомстил так отомстил. Значит, задел его тот случай, помнит, не забыл, и до конца жизни не забудет, как бы там дальше всё не сложилось.

— Обиделся что ли? — подмигнул я. — Да ладно тебе, ты сам подставился. Сначала из мухи коня раздул, потом нашей кровью заработанные деньги украл. Как к тебе после этого относиться? Так что обижайся в первую очередь на себя.

Не отрывая от меня взгляда, дю Валь процедил:

— Вассер, сегодня же передай Сенегену сто двенадцать ливров, ясно?

— Да, монсеньор.

— Сто двенадцать с половиной, — уточнил я.

Дю Валь ничего не ответил, дёрнул поводья и направился к лесу. Оттуда уже давно доносились звуки охотничьих рогов, кричали загонщики, вились сороки над деревьями, разбавляя рёв рогов испуганным стрёкотом.

— Так ты Сенеген? — более вежливым тоном спросил кастелян, когда эскорт дю Валя отъехал подальше.

Я вздохнул:

— Послушай, как тебя… Шамбрикун…

— Шамбронкур…

— Да мне похер. Я тебя сегодня увидел, завтра уже не вспомню. Скажи-ка лучше: а по псиной башке на сюрко не понятно, кто я такой? Или кто-то ещё с таким гербом на груди по Лотарингии бродит?

— Я думал… вас же рота целая. Может лейтенант ваш пришёл. Маршал де Тулонжон велел мне подписать с вами контракт, вот я и подумал…

— Ладно, — остановил его я, — где контракт?

— Пойдёмте в мой шатёр.

Он провёл меня в темно-зелёного цвета палатку, которую шатром можно было назвать исключительно из уважения к труду мастеров-ткачей. С виду непримечательный, невысокий, но просторный и чистый. По центру стоял стол, за которым корпели клерки, тут же стопки бумаг, чернильницы, гусиные перья. Слева ещё столик и несколько громоздких сундуков, если я правильно понимаю, с ливрами. Армейская казна. Сколько в ней, интересно, может быть? Тысяч сто, сто двадцать?

Шамбронкур указал на сундук, служивший стулом, и положил на стол бумагу.

— Сами прочитаете или…

— Сам.

Контракт был стандартный, двенадцать денье на человека в сутки с условной долей добычи и обязательным исполнением всех приказов командования несмотря ни на что. Срок — до окончания боевых действий. Три месяца назад я подписал такой не задумываясь, потому что условия действительно стандартные и для непритязательных и часто голодающих наёмников более чем подходящие. Но с тех пор кое-что изменилось. Во-первых, рота заметно прибавила в опыте. Одно только сражение под стенами Нанси говорит о том, что мы не сброд, которым можно заткнуть любую дыру или использовать в качестве мяса, а настоящее спаянное и сплочённое подразделение способное выполнить сложную боевую задачу. Именно ради этих качеств европейские государства нанимали швейцарскую пехоту и платили им значительно больше. А чем мы хуже? Согласен, швейцарцев нанимают сразу тысячами, а нас и сотни не наберётся, но мы на тройную оплату и не претендуем, однако определённых надбавок требовать имеем право.

Во-вторых, мы экипированы значительно лучше. Основная защита состоит из кольчуги поверх гамбезона, у некоторых бригантины, а наручи и толстые защитные перчатки практически у всех. Пехота вооружена алебардами, четыре десятка стрелков с арбалетами. При таком вооружении мы являемся самостоятельной тактической единицей, и как показала практика, способны взять небольшой замок или участвовать в штурме на отдельном направлении. На подобное способны далеко не все. Плюс артиллерия. Пусть она пока не готова к использованию, но как только появятся деньги, сразу появятся и порох, и лафеты, и дополнительные тактические приёмы на поле боя. Какой иной отряд наёмников может таким похвастаться?

Ну и в-третьих, мы стали знамениты, а это вам не по болотам лягушек гонять. Роту Псов Господних знает половина Лотарингии. Одно только наше имя говорит противнику о том, что легко никому не будет. Имею я право поднять за это ценник? Думаю, что да. Поэтому всё вышеперечисленное я поведал Шамбронкуру и посмотрел на него выжидательно.

— И сколько вы хотите, капитан де Сенеген?

— Цифры? Цифры такие: двенадцать денье на пехотинца и шестнадцать на стрелка. Сержанты по двадцать четыре денье, лейтенант и мастер-инженер пять су, капитан — десять.

— У вас есть инженер?

— Жан Дюпон, ты должен его знать. Рыцарь-баннерет Ив дю Валь отказался продлевать с ним контракт, а я взял по доброте душевный. Хороший мужик и, главное, полезный.

— Что ж, я должен обсудить ваши условия с маршалом де Тулонжоном. Сам я не могу решать подобные вопросы. Маршал сейчас на охоте, но как вернётся, я сразу сообщу ему о вашем визите.

Из леса давно доносились звуки охотничьих рогов и крики загонщиков, над деревьями с тревожным клёкотом кружили сороки. Охота была в самом разгаре. Аристократия развлекалась, Марго наверняка там же, а я так надеялся снова увидеть её. Потом будет пирушка, жареный на вертеле кабан, молодое вино, музыка, вот только меня на этот праздник не позовут. Впрочем, я не сильно расстраивался, повод повеселиться у меня намечался и без этого. Если маршал примет мои условия по денежному содержанию, то я буду получать примерно по четыре с половиной ливра в день. Это, конечно, не кабан на вертеле, но на жаренного цыплёнка хватит.

Маршал Тулонжон принял мои условия. На следующий день кастелян не поленился лично прибыть в наш лагерь с контрактом. Слуга поставил у моих ног корзину с серебром. Я приподнял: килограмм восемь. То бишь, примерно сорок семь ливров.

— Это за десять дней, — пояснил кастелян. — Дальше будете получать за каждый день отдельно до полного окончания войны, после этого контракт будет аннулирован. Таков приказ маршала.

— Ясно. А если боевые действия закончатся раньше десяти дней?

— Оставшаяся сумма будет передана вам в качестве особого дара. Так же маршал приказал сообщить, что отныне вы находитесь в его непосредственном подчинении. Никто кроме него не смеет отдавать вам приказы.

Хорошая новость. Получается, с сегодняшнего дня мы личный экскорт маршала Тулонжона, его телохранители и экстраординарии. Нами будут затыкать все дыры во время сражений и прочих непредвиденных ситуаций. Нормально. Всяко лучше, чем в одиночку штурмовать стены замков.

Я подписал контракт и кивнул Хрусту, чтоб забирал деньги.

Полученного серебра хватило, чтобы расплатиться по зарплате и купить две новых повозки и дополнительно семь мулов. Обоз наш разрастался. Это делало нас менее маневренными, но более укомплектованными. Дюпон нанял двух плотников, и они соорудили по его чертежам три лафета. Внешне конструкции получились интересные, посмотреть на них приходили даже канониры из инженерной команды бургундцев. Им понравилось всё, кроме калибров орудий. Наши пули были размером с абрикос и весили около ста шестидесяти грамм, а снаряды бургундской артиллерии начинались от трёх кило и добирались аж до сорока пяти. И это ещё не верх возможного. Дюпон рассказал, что в армии герцога Филиппа есть бомбарды, способные зашвырнуть на четыреста шагов каменные ядра весом в двести с лишним килограммов.

Данное признание меня не поразило. Во-первых, четыреста шагов слишком сомнительно, во-вторых, двести килограмм — это, конечно, много, однако на кой мне подобные махины? Размер ствола бомбарды, способной швыряться такими камешками, должен быть более пяти метров в длину, а вес за пятнадцать тонн. Сколько потребуется мулов, чтобы сдвинуть такую с места, и сколько понадобиться времени дотащить до нужного места? А сколько стоит её обслуживание? Порох, ядра, лошади, возчики, канониры…

Нет, мне такого большого счастья не надо, вполне достаточно кулеврин. Они способны выполнить все необходимые задачи: отогнать стрелков, пробить брешь в строе противника и полевых укреплениях, короче, обычная артиллерийская поддержка на поле боя. При этом на перезарядку требуется совсем немного времени, пять-десять минут, если, конечно, Дюпон рассчитал всё верно. Показательных стрельб мы пока не проводили, и любые расклады не более чем теория… В общем, время покажет, что там да как, но очень надеюсь, что оно будет на нашей стороне.

На следующий день поступил приказ выдвигаться. По уже устоявшейся привычке мы пристроились в хвост поезда герцога, за нами следом двигался артиллерийский обоз. С каждым пройденным километром тот отставал, и я в очередной раз с удовлетворением подумал, что ни бомбарды, ни прочая тяжеловесная канитель нам не нужны. Хотя если построить их в ряд — те же веглеры, курто и серпантины, да побольше — то они способны нанести изрядный урон наступающему противнику. Но вопрос опять же в содержании. Сколько может стоить один залп такого количества орудий?

К полудню движение застопорилось, а потом и вовсе замерло. Несколько передовых отрядов разошлись по сторонам и заняли небольшую деревушку слева. Герцог в сопровождении военачальников и небольшого рыцарского эскорта направился к длинному заросшему кустарником холму. Я вскочил на буланого и рысью двинулся за ними. По условиям контракта мне надлежало находиться возле маршала Тулонжона. Отныне и на оставшиеся девять дней я его вассал, готовый выполнить любой приказ хозяина. Возможно, кто-то воспримет моё новое положение с презрением, но быть чьим-то вассалом в Средневековой Европе не есть что-то оскорбительное. Для европейцев это нормальное подчинительное состояние между старшим по статусу и младшим. Здесь все, кроме короля, чьи-то вассалы.

Спустя десять минут я уже видел впереди себя широкую спину маршала, и придержал буланого, переводя его с рыси на шаг. Тулонжон разговаривал с Вержи, герцог прислушивался к ним, поочередно поглядывая на одного и другого. Дю Валь ехал слева от Водемона, затерявшись среди военачальников рангом пониже. Меня он заметил, прищурился, но говорить ничего не стал, только когда мы поднялись на холм и проехали к его северному склону, Вассер и ещё двое из сопровождения попытались оттеснить меня подальше от герцога. К чему был предпринят сей маневр, не понятно. На благосклонность герцога я не претендовал, а то, что нужно увидеть, я увидел, отъехав чуть дальше в сторону.

С вершины холма очень хорошо просматривались приземистые стены Меца, как золочёной нитью обрамлённые водоотводными городскими каналами. До них оставалось не больше лье. Вдоль берега Мозеля неаккуратными рваными улочками расползался пригород. Справа на заливных лугах пасся скот. Между городом и холмом лежали хлебные поля. Посевы уже набирали восковую спелость и начинали желтеть. Ещё пара недель — и можно собирать урожай. Но, похоже, в этом году собирать будет нечего. Эти поля скоро станут единым полем сражения, ибо над крепостными башнями Меца реяли знамёна Рене Анжуйского и Изабеллы Лотарингской.

Вот почему мы два дня торчали у Понт-а-Муссона: ждали, когда разведка доставит известие о том, что Рене вошёл в Мец.

В городе появление нашей армии заметили. Несколько всадников выехали из ворот и направились по дороге вдоль Мозеля. Навстречу им двинулась брабантская пехота и отряд генуэзских арбалетчиков. Сближаться не стали, остановились, перекрывая дорогу и ощетинившись копьями. Не доезжая до заградотряда метров триста, всадники повернули вправо и галопом прошли вдоль нашего холма. Наперерез выехали два десятка жандармов. Дожидаться их всадники не стали и повернули обратно к городу. По сути, всё, что было нужно, они выяснили. Да, мы не крестьяне из соседних деревень, приехавшие на пятничные торги, мы те, кого они не рассчитывали увидеть, но увидели. Баннеры Бургундии, Лотарингии и Водемона показали всё наглядным образом.

Я выехал немного вперёд и осмотрелся внимательнее. Наши положение мне нравилось. Справа возвышался широкий лесистый холм, проходимый разве что для лёгкой пехоты, но очень подходящий для устройства засады. Слева за холмом, на котором стояли мы, протекала река. Кто-то проговорил название — Сей. Похоже, это та же речушка, прикрывавшая подходы к замку Брен-сюр-Сей, только здесь она уже более полноводна, и с разбегу преодолеть себя не позволит.

Расстояние между холмами не превышало шестисот метров. Если встать в долине и по холму до реки, получится неплохая позиция с защитой по флангам и возможностью диверсионных действий. Маршалы как раз обсуждали этот момент.

— Жандармов поставим меж холмов, — словно рассуждая сам с собой, говорил Тулонжон. — Люди дю Валя для этого как раз подойдут. Ширина долины не позволит Рене использовать превосходство в численности, а устраивать свалку… Что ж, если он пойдёт на это, я только буду рад. Позади жандармов разместим пехоту из Водемона и Намюра, в прикрытие им две сотни англичан с длинными луками, — Тулонжон замолчал, оценивая подходы к холму, и снова заговорил. — Артиллерию установим здесь. Это увеличит дальность стрельбы, а если Рене втянется в долину, то сможем вести продольный огонь.

— Склон слишком пологий, — с сомнением проговорил Вержи. — У Рене достаточно тяжёлой кавалерии, чтобы нанести удар и в долине, и здесь.

— Выкопаем ров и установим колья, это сдержит кавалерию.

— Но не пехоту.

— Пикардийцы и генуэзцы встанут заслоном, а брабантцев и остатки англичан выдвинем к реке. Там тоже надо вбить колья.

— А если Рене не захочет выходить из города? — спросил вдруг герцог Антуан.

— Спровоцируем его, — уверенно ответил Вержи.

— Каким образом?

Возникла пауза. Маршалы переглянулись друг с другом, свита молчала.

— Отправьте им ядро, монсеньор, — предложил я. — Большое каменное ядро.

— Ядро? — обернулся ко мне герцог.

— Ну да. Полагаю, это будет рассмотрено противником как намёк, что если они не выйдут, мы разрушим Мец артиллерией. Ни Рене, ни епископ Меца на такое не согласятся.

Герцог благосклонно кивнул:

— Браво, Сенеген! Ты в очередной раз порадовал меня. Если будешь продолжать в том же духе, я назначу тебя маршалом Лотарингии.

Подобное назначение в мои планы не входило. Мало того, что количество моих врагов увеличится вдвое, так придётся ещё и задержатся здесь. А я должен попасть в Орлеан. Эта мысль всё чаще приходила в голову, как будто кто-то намеренно заталкивал её туда. И если не новый контракт, я бы уже двигался по дороге в долину Луары.

— Благодарю, монсеньор, — склонил я голову. — Но смею предположить, что на это звание есть более достойные кандидаты. А мне вполне достаточно просто служить вам.

— Он ещё и скромняга. Похвально. Я подумаю, как вознаградить тебя за службу, Вольгаст.

Несколько косых взглядов ощупали меня с ног до головы и попытались забраться в душу. Кажется, я всё же заимел дополнительное количество новых врагов. Можно подумать, мне старых не хватало.

Свита герцога вернулась в лагерь. Его разбили позади холма возле той деревушки, мимо которой мы проходили. Удобное местечко, полдюжины хибар и излучина Сеи идеально прикрывали левый фланг от возможного изгона лёгкой кавалерии. Одновременно начали возводить земляные укрепления и позиции для артиллерии на холме. Для этого с окрестных деревень согнали всё население со своими лопатами и кирками, а в лес отправили солдат с пилами и топорами. Каждой роте выделили свой участок строительства. Нас отправили в боевое охранение в долину. По всей вероятности, моя рота входила в понятие «пехота из Водемона» и именно здесь нам предстояло вступить в сражение, если оно состоится, конечно. Далеко не факт, что Рене Анжуйский выйдет из Меца. Чтобы напасть на нас, ему придётся идти почти целый лье по открытому полю, а потом подниматься на холм или втягиваться в узкую горловину долины, и это под постоянным обстрелом. И дело тут не в потерях, а в том, что строй будет ломаться, и командирам придётся постоянно собирать его вновь. Достаточно ли хорошо обучены солдаты Рене, чтобы проводить маневры подобного уровня? Рыцарская кавалерия, при всё моём уважении к ней, особой дисциплиной никогда не отличалась, и в равной степени была подвержена как порывам беспримерного героизма, так и внезапным паническим атакам. А пехота — что пехота? — если её набрали по арьербану, так называемому вторичному сбору вассалов вассалов, то это даже звучит смешно, чего уж говорить о качестве такого войска.

Сейчас меня интересовало, успел ли Ла Гир соединиться с армией Рене Анжуйского. На совещании в Брен-сюр-Сей маршал Вержи говорил, что у Ла Гира может быть четыре тысячи пехотинцев. И вряд ли это новобранцы. Ла Гир, он же Этьен де Виньоль, гасконец, один из самых удачливых полководцев Столетней войны, который не умел ничего кроме как воевать. Грубый, несдержанный, необразованный и наглый. Англичане называли его Гнев Божий. Ещё в тысяча четыреста восемнадцатом году он принёс оммаж дофину Карлу и участвовал почти во всех битвах на стороне Франции. Он взял замок Куси, громил англичан при Боже и Монтаржи. Появление его на поле боя могло принести нам немало проблем.

— Капитан, кто-то едет, — лениво зевнул Камышовый Жак.

Со стороны лагеря приближалась повозка и всадник. Во всаднике я сразу признал Вассера. На повозке лежало нечто достаточно объёмное напоминающее прикрытую холстом корзину. Да ладно! Неужели долг везёт? Наконец-то. Как нам не хватает этих ста двенадцати с половиной ливров. Деньги как вода, текут меж пальцев, не остановишь. Закупили болты, провиант, немного пороха, свинец — и снова сели на мель. Как жить дальше? Впрочем, денег всегда не хватает, тем более во время войны.

Повозка остановилась. Вассер сложил руки на переднюю луку и усмехнулся:

— Что, Сенеген, дождался?

— Чего дождался? — не понял я.

— Идея с ядром твоя?

— Ну.

— Тебе и выполнять.

Он кивнул, и возчик сдёрнул холст. На повозке лежало каменное ядро. Диаметр сантиметров пятьдесят, вес… Сколько такое может весить? Килограмм девяносто, думаю.

— От маршала Тулонжона приказ доставить его к воротам Меца. Выполняй.

Возчик попытался сбросить груз на землю, но силёнок не хватило, попросил гнусаво:

— Забирайте что ли уже, мне назад ехать надо.

Я обошёл повозку, похлопал ладонью по ядру. Наощупь холодное, шершавое. Попробовал толкнуть, едва поддалось. Точно под центнер. На себе тащить такое — то ещё удовольствие. Сколько же сил и времени понадобиться докатить его до адресата?

— Забирайте уже, — снова заканючил возчик.

— Куда забирать? Мы его в руках не дотащим, — пожал я плечами, и заявил решительно. — На повозке повезём. Садись, поехали.

— Мне ещё назад надо…

— Хочешь назад? Иди. Но транспорт твой мы тогда там оставим. Жак, Толстый Ник, Буланже, со мной сопровождающими. Винсент, коня.

Продолжая ныть, возчик всё же щёлкнул вожжами, повозка покатилась к городу. Щенок подвёл буланого, спросил, заглядывая в глаза:

— Господин, это не опасно?

— Ядро довести? С чего ты взял?

— Там же враги.

— И что? Мы же вроде как послы.

Сказал, и вспомнил того немецкого риттера, которому Чучельник вогнал болт в голову. Тот тоже был вроде как послом, однако нас это не остановило. Чёрт, вот она справедливость бумеранга. Как бы не схлопотать ответочку за грехи свои прошлые.

Но делать нечего, надо ехать. Пока тащились по полю, я присматривался к укреплениям. Если с холма они выглядели как единое целое, то вблизи общая целостность пропадала. В некоторых местах стены изрядно обветшали, часть парапета разрушилась, прятаться стрелкам было не за чем. Ров заплыл, башни просели. Здесь давно надо было проводить реконструкцию, но очевидно надеялись на статус города. Мец являлся отдельным территориальным образованием под руководством князя-епископа, как Туль и Верден, и нападение на него означало нападение на церковь. Наш приход под эти стены вряд ли понравится папе Римскому. Но кто в наше время прислушивается к мнению папы, тем более что последствия Великой схизмы до сих пор продолжали довлеть над умами церковных иерархов. К тому же, епископ Конрад фон Боппард открыто принял сторону Рене Анжуйского и, более того, облачился в доспехи, взяв в руку копьё вместо пастырского жезла.

Хочет войны? Будет ему война. Учитывая состояние фортификации, длительного обстрела город не выдержит, пробить несколько брешей в стенах и уронить пару башен труда не составит. Надо ещё будет посоветовать Тулонжону отбомбить улицы ради сокращения личного состава армии Рене, они там сейчас как иваси в банке… если, конечно, мне позволят вернуться обратно живым и здоровым.

А не вернутся возможность существовала. С воротной башни на нас смотрели не по-доброму, более того, одно из лиц я узнал.

Бодрикур. Собственной персоной правитель Вокулёра. Вот так встреча. Надеюсь, он тоже обрадовался.

— Привет, Робер, — взмахнул я рукой, останавливаясь напротив ворот, и сказал своим негромко. — Выгружайте, ребята, и сразу домой, меня не ждите.

Псы поднатужились и сбросили с повозки гостинец. Возчик тут же защёлкал вожжами, поспешно разворачивая мулов.

— Что это? — указывая на плюхнувшееся ядро, спросил Бодрикур.

— А на что похоже?

Повторять вопрос Бодрикур не стал.

— Арбалеты на изготовку!

Над парапетом поднялись трое стрелков и нацелились на меня. Губы пересохли, все мысли в голове обратились в прах. Неприятное это ощущение, когда железный наконечник смотрит тебе в лицо, а человек, от воли которого зависит сорвётся стрела с ложа или нет, не испытывает к тебе никаких тёплых чувств… Сука, он сейчас испытывает меня или реально завалить решил? И укрыться негде…

Мы смотрели друг другу в глаза долгих десять секунд, пока Бодрикур не скомандовал отбой. То ли любопытство в нём пересилило, то ли сработал тот самый кодекс.

— Что за послание такое тайное, Сенеген? — спросил Робер. — Отвечай, а иначе в самом деле велю пустить в тебя стрелы!

— Послание… — я откашлялся. Разговаривать с пересохшим горлом не очень-то удобно. — Послание, да… Слушай сюда, Бодрикур и передай своему господину… — я снова кашлянул. — Таких ядер в нашей армии сотни, и завтра все они обрушаться на город. Чуешь, что с ним станет? Так что передай своим: пусть уходят. Пусть уходят и не возвращаются. Лотарингия — вотчина Антуана де Водемона. А вы… Если Рене Анжуйский так не считает и готов отстаивать права своей жены, то добро пожаловать в поле. Понимаешь, о чём я? Надеюсь, он выберет первый путь.

Бодрикур приподнялся над парапетом и выкрикнул:

— В стане герцога Рене Анжуйского никогда не было трусов. Понял, Сенеген? Никогда! Так и скажи тем, кто тебя послал. А завтра… Встретимся в бою, Сенеген!

— С удовольствием! — с задором ответил я. — Как увидишь голову пса на баннере, знай, я рядом.

И потянул поводья. Чёрт возьми, надо скорее валить отсюда, пока Бодрикур не передумал и не приказал пристрелить меня.

Я ударил буланого пятками и галопом рванул к холму. Быстрее, быстрее! Лишь разменяв первую сотню метров, оглянулся. Бодрикур всё ещё возвышался над парапетом, ухватившись за зубья и, кажется, жалел, что отпустил меня.

Возле расположения роты я заметил отряд жандармов, на сюрко красовался герб: жёлтые и белые волны на красном поле. Герб маршала Тулонжона. Чего ему понадобилось?

Маршал стоял, облокотившись на повозку, и разговаривал с братом Стефаном. Келарь умиротворённо сложил руки на животе и кивал головой в ответ на слова маршала. И даже хихикал. Анекдоты что ли травят?

Когда я подъехал, Тулонжон выпрямился и вздохнул:

— Не думал, что отпустят тебя живым.

Я поклонился и проговорил, стараясь придать тону как можно больше искренности:

— Спасибо, что отправили меня на смерть, маршал. И извините, что не сдох.

Тулонжон хмыкнул:

— Не злись, Сенеген. Таких подарков не любит никто, и через посланцев могут выразить своё отношение к ним. А ты хитрый, раз сумел уцелеть. Ну да не в этом дело. Как стемнеет, отводи роту туда, — он кивком указал на соседний холм, сплошь заросший лесом. — Сиди там и жди, когда анжуйцы втянутся в долину…

— А они втянутся? Может Рене не захочет атаковать.

— Захочет. Твоё ядро его разозлит. Он молод, горяч, захочет ответить. Где наверняка атакует, не скажу, может и не здесь. Но ты смотри. Если полезет в долину, нужно будет в спину ему ударить, хотя бы просто напугать, а там посмотрим, что получится.

— Не маловато нас?

— Не маловато. Эпизона тебе в помощь отправлю. Впереди в первой линии встанет дю Валь, он знает, что ты в лесу будешь. Если анжуйцы ударят, он удар их на себя примет, но вряд ли удержит, начнёт отступать ко второй линии, тут и тебе время появиться. Слышишь меня? А во второй линии дополнительно пехоту поставишь и английских стрелков. Вечером пришлю их к тебе. Всё понял?

Я кивнул:

— Понял. Только грустно ночь в лесу сидеть.

Тулонжон щёлкнул пальцами, и один из жандармов швырнул мне мешок. Глухо звякнул металл. Деньги?

— Шестьдесят ливров, — подтверждая мою мысль, сообщил маршал. — Это чтоб тебе веселее сиделось.

Хорошая прибавка, каждый раз бы такую. Я поднял мешок и положил на повозку, келарь тут же прикрыл его холстом от чужих глаз.

Тулонжон поднялся в седло и понукая жеребца двинулся к лагерю. Я посмотрел ему вслед. Если за просто посидеть в засаде дают десять килограмм серебра, значит намечается что-то важное или кровавое, а скорее всего, и то, и другое. Ох, как бы не обошёлся нам этот мешок большой болью.

— Малыш, — окликнул я Щенка, — раздобудь жердину покрепче и… Возьми старое сюрко у брата Стефана, сооруди баннер.

— У нас теперь будет своё знамя, господин? — восторженно прошептал мальчишка.

— Ага, будет. А тебя я назначаю знаменосцем. Хватит отсиживаться за моей спиной, пора понять, почём нынче солдатская удаль.

— Господин… Спасибо! Вы не пожалеете!

Он рванул с места, едва в ногах не запутался, и я подумал: а не рановато ли ему становится в строй? И вообще, сможет ли он удержать баннер?

Ближе к вечеру подошла пехота Водемона и Намюра, такие же наёмники как мы, только походившие на сброд. Грязные гамбезоны, помятые шапели. Лица сморщенные, небритые, измазанные непонятно чем, словно их только что в дерьмо тыкали. Действительно сброд. Но выучка присутствовала. От лагеря они двигались плотным атакующим строем, а добравшись до места чуть раздвинули ряды, принимая оборонительную позицию.

Следом за ними подошли англичане. Эти выглядели франтами: бригантины, салады, у некоторых даже поножи. За качество металла не скажу, но внешний вид — обзавидуешься.

Ко мне подошли трое, судя по экипировке капитаны. Двое от пехоты, один от лучников. Мужики крепкие, много повидавшие и дворянскими манерами не обременённые. Встали полукругом, тот что постарше спросил?

— Ты Сенеген?

Задрал меня этот вопрос. Каждый так и норовит спросить: ты Сенеген, ты Сенеген? На отсутствие должного обращения как к дворянину я уже давно перестал обращать внимание, сам грешен. Но тон-то смягчить можно? А то шипят, как змеи…

— А если не я?

— Кончай воздух мять, рыжий. Нам сказали, что ты здесь за главного… — он смерил меня презрительным взглядом. — Соплив, конечно, но против маршала не попрёшь.

— Это да, — согласился я, — маршала не перепрыгнешь. Но в чём проблема? Возьми меч, выйди в круг и докажи, что ты лучше.

— Смешной ты, — проговорил второй. — Бросить вызов дворянину? Да ещё инквизитору. Мы не дураки…

— А раз не дураки, — повысил я голос, — то должны понимать: если маршал сказал, что главный я, значит, у него есть на то основания! И вся эта словесная хрень про сопли и прочее — ваш личный понос, который жрите сами. Доступно объяснил?

— Ладно, не рычи, — отмахнулся старший, — у нас к тебе вопросов нет. Слышали мы про тебя, про твои подвиги. Не знали просто, что ты молод так. Поэтому давай дальше без лая. Нам сказали, мы во второй линии встанем. А в первой ты что ли? Так у тебя народу не больше сотни. А у нас пять, да ещё англичане. Чё делать-то?

Чё делать? Хм… Не знал, что Тулонжон назначил меня главным на этом участке. Тут наверняка не обошлось без настоятельной просьбы герцога Антуана. Приятно, конечно, но как-то уж слишком он ко мне благосклонен. Не обманулся бы. Опыт ведения боевых действий в условиях средневековья у меня по большей части теоретический. В крупных полевых сражениях я до сих пор не участвовал, и мало представляю себе их специфику. Присутствуют кое-какие знания от прочтения учебников и лекций в университете, но этого мало. Впрочем…

— С рассветом становитесь в ряд от этого холма к этому. Перед собой колья. Процедура знакомая? Если кольев нет, тогда топор в руки — и вон лес, там нарубите. По краям оставьте проходы. Подойдёт жандармерия, займёт первую линию…

Растолковать пехотным капитанам принципы действия в предстоящем сражении много времени не понадобилось, они и без меня знали их неплохо: стоять на месте, не дёргаться. Договорились о сигналах, вернее, об одном — визуальном. Как увидят мой баннер, пусть начинают движение вперёд, и не важно, будет противник перед ними или нет.

Подошёл Эпизон, подмигнул:

— Ну чё, Сенеген, опять вместе? Говори, куда вставать.

— Сколько у тебя людей?

— Сколько? Ну… Пехоты шестьдесят два и стрелков двенадцать. Маловато, понимаю, но вместе с твоими полторы сотни наберётся. И к тому же, — он потряс пальцем, — ты у меня сколь человек к себе перетянул, а?

— Не перетягивал, не придумывай. А то, что от тебя люди бегут, так это твои проблемы.

— Ладно, ладно, я ж шутю. Так куда мне вставать?

— Со мной пойдёшь.

— Далеко?

— Да нет, не очень, главное, не отставай.

Солнце укатилось за Мозель, позволив темноте спуститься с холмов и накрыть долину. Стало чуть прохладней, комары зазвенели громче. Затрепыхались огоньки костров. Обходя их стороной, мы вошли в лес и поднялись по склону. Неподалёку скрипнуло дерево, высоко в ветвях зашуршала белка. Звуки обыкновенные, лесные, ночные. Я присел на выпирающий из земли камень, рядом расположился Щенок.

— Сделал баннер?

— Да, господин.

— Молодец, до утра отдыхай.

С первыми проблесками рассвета защебетали птицы. Такого разноголосья я на слышал давно, с тех самых пор, как последний раз прогуливался по утренней зорьке в парке на Окском откосе. Люблю угадывать птиц по голосам. Горихвостка, малиновка, чёрный дрозд. Но сегодня не получалось. Едва развиднелось, ворота Меца гостеприимно распахнулись, затрубили трубы, ударили барабаны. Своей какофонией они перебили все прочие звуки и распугали птиц. Под восторженный боевой рёв на поле вышла пехота и начала сбиваться в колонну. Солнце ещё не успело подняться, а колонна уже двинулась к холму.

Бургундский лагерь ожил одновременно с городом. К тому времени, когда пехота анжуйцев добралась до середины поля, в долину тонким ручейком потекли жандармы: беспорядочно, с унылыми лицами. Они обходили уже выстроившуюся вторую линию защиты и вставали впереди в сотне метров. Многие сходили с коней, оправлялись, поправлялись, и вообще, вели себя так, словно готовились не к бою, а к лёгкой утренней прогулке. Может это и нормально, не знаю. Натура человеческая такова, что в минуты надвигающейся опасности она вытворяет совершенно невообразимые и необъяснимый вещи. Но враг был уже на виду, так что надо как-то приходить в себя, гнать прочь беспечность.

Анжуйская пехота приблизились ещё шагов на триста и остановились. Из города начала выходить кавалерия. Я видел густую тёмную массу, слышал шум, крики, продолжающийся бесконечный бой барабанов. Повинуясь ему, масса растекалась по полю, и вскоре стали различимы линии боевого строя. Кавалерия выстраивалась двумя равнозначными монолитными прямоугольниками, которые вставали позади пехоты. Стоило им сформироваться окончательно, как визгливо загудели трубы, и пехота прянула назад, а кавалерия, наоборот, выдвинулась. Прямоугольники растянулись, один неспешно двинулся ко входу в долину, второй встал напротив первого холма.

Мне очень хотелось встать на цыпочки и посмотреть, успели ли занять своё место пикардийцы и генуэзцы, и что там с артиллерией. Почему она молчит? До противника всего-то метров четыреста, с высоты холма этого хватит дотянуться до них… или нет… или… Почему я так нервничаю? Вчера я был спокоен, ночью тоже, даже вздремнул немного, хотя Хруст до утра ходил вдоль по склону, и сквозь сон я слышал его шаги… Я не нервничал так ни перед штурмом Меонкура, ни перед нападением на Брен-сюр-Сей, хотя положение там было не из приятных. А сейчас дрожат руки.

Возможно, это от чувства ответственности. Мне поручили боевой участок, и если я ошибусь, сделаю что-то не так… Хотя что тут можно сделать не так? Войска стоят, задачи поставлены, от меня уже ничего не зависит… Или зависит?

На соседнем холме затрубил рог. Звук получился полоскающийся и зычный, и на душе отлегло: бургундцы заняли позиции. Я не мог видеть всё поле сражения, но представлял кто и где стоит. Исходя из этого представления можно было предположить, что будет делать Рене Анжуйский. По сути, у него два пути. Первый — это удар во фронт, где находилась вся бургундская артиллерия и большая часть пехоты и стрелков. На мой взгляд, это было бы самоубийство. Идти грудью на пушки, на арбалетные болты, да к тому же вверх по холму — безрассудство. Я бы на такое не решился. Хотя для средневековых войн это вполне нормально. Битвы при Креси, при Никополе, при Куртре яркое тому подтверждение. Безрассудство — это вообще конёк французского рыцарства. Стоило им увидеть противника, как забрало само-собой падало на глаза, а кони независимо от воли хозяина рвались вперёд. Итог: девять к одному в пользу англичан. Не знаю, есть ли здесь букмекеры, но эти ребята явно неплохо зарабатывали бы на ставках.

Второй путь — наша долина. Но здесь один минус, ширина не позволяет Рене Анжуйскому использовать численное превосходство. Основа его силы рыцарская кавалерия, по тем слухам, что витают в армии, их у него около шести тысяч. Понятно, что рыцарей среди них четыре-пять сотен не больше, остальные оруженосцы, сержанты, кутилье, но эти ребята экипированы и обучены не хуже, а жажда выслужиться, проявить себя и подняться по статусной лесенке на ступеньку выше крайне сильная. Драка будет жаркая. Однако одной жары мало, нужен маневр, а мы своей навязчивостью лишили анжуйцев этого. Так как поступит Рене?..

Рявкнула бомбарда. Звук получился как взрыв, следом за которым раздался свист и далёкий стук. Словно что-то тяжёлое ударилось о землю. Листья на кустах содрогнулись и пошли мелкой дрожью. Вот, значит, как проявляется выстрел бомбарды. Если на расстоянии километра такие ощущения, то вблизи это должен быть маленький ад. И выстрел был только один, а что случится, когда прозвучит полноценный залп?

В рядах анжуйцев произошло замешательство. Снаряд до них не долетел, но заставил занервничать. Построение смешалось, лошади заржали, и всадникам потребовалось время, чтобы успокоить их; непривычны средневековые кобылки к подобного рода шуму. Пехота снова двинулась вперёд, дошла до подножья холма, арбалетчики прикрылись павезами и открыли стрельбу. Результатов я не видел, но перестрелка велась вяло. Время шло, ни одна из сторон активных действий не предпринимала. Бургундцам не было смысла уходить с выгодных позиций, а Рене Анжуйский идти в убийственную атаку не торопился.

Снова громыхнула бомбарда. Я вздрогнул вместе с листвой и увидел, как ядро прошивает ряды арбалетчиков. Сразу несколько человек словно куклы разлетелись по сторонам. Третий выстрел разворошил землю позади пехотного строя, вызывая очередное волнение среди кавалерии. Бургундские артиллеристы пытались заставить противника действовать. Ну да, правильно, пора уже решиться на что-то. Чёрт возьми, они же рыцари! Так пусть докажут это.

В рядах жандармов поднялось волнение, загудел рог. Я как-то позабыл о них, а здесь, похоже, что-то намечалось. Пока я разглядывал дуэль артиллеристов с арбалетчиками, второй отряд кавалерии анжуйцев подошёл ко входу в долину. Воинственный вид и построение указывали на подготовку к атаке. Дю Валь вызов принял. Строй бургундцев отозвался громкими криками, те, кто ещё стоял на земле, быстро забрались в сёдла.

Наша позиция находилась примерно на полпути между анжуйцами и бургундцами, и я прекрасно видел приготовления обеих сторон. В первых рядах стояли рыцари. Многие в сплошных латных доспехах, лица зашторены забралами, над головами баннеры и личные значки. В гербах я разбираюсь не очень, но кое-какие познания имею. Судя по ним, в одном ряду с дю Валем стояли представители многих бургундских родов, скорее всего, младшие сыновья и дальние родственники: де Ланнуа, д’Юткерк, д’Орн, де Лален. Напротив них гербы были не проще, и среди них я заметил fleur-de-lys на синем фоне. Неужели сам Рене решил поучаствовать в сражении? На него это похоже, ибо он не трус и большой любитель рыцарских турниров. Его баннер развивался в центре построения. Дю Валь тоже рассмотрел золотые лилии, и теперь старался занять место как раз напротив герцога. Что ж, схватка принца крови и мелкого баннерета должна стать тем ещё зрелищем, и я буду наблюдать за ней из первого ряда. Жаль, попкорна нет.

Затрубили рога, и оба строя шагом двинулись навстречу друг другу. Я прижался щекой к тёплому стволу дерева и заводил глазами, пытаясь разом охватить взглядом всю долину. На каждый шаг земля отвечала дрожью. Рога оборвали свой хрип, и в возникшей тишине отчётливо стали слышны конский храп и дребезжание железа. Даже звуки усилившейся артиллерийской пальбы ушли на дальний план. Псы мои, как и я, замерли при виде намечающейся сшибки.

Между противниками оставалось метров триста. Словно по наитию всадники с шага перешли на рысь, расстояние стало сокращаться быстрее: двести метров, сто пятьдесят, сто… Рысь сменилась галопом, кони вытянулись, из-под копыт полетели комья земли. Дружно опустились копья! Пятьдесят метров… Грохот, треск, крик, вздыбившийся жеребец. К небу взлетел сорванный с головы шлем… похоже, вместе с головой… Ряды кавалерии прошли сквозь друг друга, с левого фланга образовался завал, в который сходу врезалось ещё несколько десятков всадников. По центру началась рубка. Я попытался отыскать взглядом баннер дю Валя или лилии Рене, но всё так смешалось, и кто где, кто за кого? Как они в этой давке разбирают, где свой, где чужой?

Двадцать минут не было слышно ничего, кроме, лязга, хрипов и воплей. Потом обозначился надлом. Численное превосходство было за анжуйцами, и они массой своей начали давить бургундцев, отодвигая их вглубь долины. Кто-то спешился, из завала выбрался конь и побежал к лесу. Надрывно загудел рог, призывая помощь…

Горнист трубил не переставая. Я видел его крохотную фигурку на серой кобылке, мечущуюся позади строя. Он махал рукой, привлекая внимание стоявшей за кольями пехоты, но те, памятуя мой приказ, твёрдо держали позицию.

— Господин, нам не пора? — уже в третий или четвёртый раз спрашивал Хруст.

— Не пора, сержант, не пора.

Нам действительно было не пора. Анжуйцы ещё не целиком втянулись в долину. Задние ряды оставались в бездействии, слишком глубокое у них построение. Надо ждать, иначе на выходе из леса рискуем не успеть построиться в защитную линию, разобьёмся на мелкие группы, и тогда нас попросту уничтожат. В рассыпную мы лёгкая добыча для кавалерии, даже для спешенной.

Поэтому я продолжал ждать. Бургундцы уже не пятились, а откатывались волна за волной. Прав оказался маршал Тулонжон, сдержать удар анжуйцев у дю Валя не получилось, ещё немного — и побежит. Анжуйцев это вдохновляло, и они давили сильнее. Некоторые копья выбирались из рубки, на смену им заходили свежие. Это усиливало нажим, а я…

— Эпизон!

— Здесь.

— Становись слева от меня. Главное, не вырывайся и не отставай, понял?

— Да что ж я, первый раз в бою? Держать строй умею.

— Тогда идём.

Мы выбегали из леса и становились в линию. В два ряда. Чуть довернули, выравнивая строй, выставили алебарды и сделали шаг. Остановились, позволяя арбалетчикам занять своё место, и сделали второй шаг. Я вытянул меч.

— Псы⁈

— Мы идём!

И уже уверенно, не спеша двинулись навстречу конной свалке.

Анжуйцы нас не ждали, и заметили лишь когда мы приблизились на расстояние выстрела в упор. Чучельник свистнул, первая шеренга приподняла арбалеты и надавила пусковые скобы. Двадцать болтов дружно отбарабанили по чужим доспехам. Цели расположились удачно, подставляя спины и бока, поэтому рикошетов не было.

Выждав секунду, Чучельник снова свистнул, и следующие двадцать болтов застучали по железу, высекая из него кровь и крики. Анжуйцев это смутило, но не испугало. Несколько десятков всадников развернулись и пошли в атаку. Линия алебардистов выпрямилась, первый ряд выставил алебарды под углом, второй ряд поднял над головами. Налетать на эту стену кавалерия не захотела, остановилась в нескольких метрах и заволновалась. Сражаться было нечем: копья сломаны, мечами не достанешь.

— Пехота, вперёд! — заорал Хруст.

Алебардисты выдохнули и сделали шаг, под их нажимом кони попятились. Арбалетчики Чучельника произвели три залпа подряд. Люди валились из сёдел; кто-то пытался отползать, других добивали. На пленных время не тратили, некому было охранять.

Нападение с тыла заставило анжуйцев перегруппироваться. Первую волну мы осадили, но теперь готовилась вторая. Всадники выстроились клином и атаковали нас на рысях. Удар пришёлся по роте Эпизона. Кони своей массой проломили строй, телами насаживаясь на пики, и выжившие пошли влево-вправо, расширяя брешь. Остановить их было некому. Двенадцать арбалетчиков пытались что-то сделать. Но что они сделают? Лишь сильнее разозлили пчёл.

— Хруст, — заорал я, — разворачивай левый фланг! Встаём под углом!

На тренировках мы такой приём не отрабатывали, но когда смерть наступает на пятки, выполнишь что угодно. Левая часть строя развернулась боком к лесу, прикрывая себя от флангового удара, фронт подался вперёд, образуя развёрнутый к противнику тупой угол. В таком положении мы можем отбивать атаки, но не можем наступать. Для наступления не хватало людей. Даже с остатками роты Эпизона, которые начали просачиваться сквозь ряды алебардистов и выстраиваться в третью линию, людей было мало.

Но сегодня это и не нужно. Мы отвлекли на себя не менее четырёх сотен анжуйцев. Они гарцевали перед нами, пытались вытянуть на себя, чтобы перебить по частям, но Хруст кричал как заведённый:

— Стоять, псы! Стоять! Ни с места!

И рота стояла. Лишь Чучельник и Толстый Ник выискивали цели среди сбившихся в кучу людей. Остальные не стреляли, берегли болты.

Увидев наш баннер, из глубины долины выдвинулась пехота Водемона и Намюра. Жандармы дю Валя, те, кому посчастливилось выжить в рубке, тонкими ручейками растеклись по краям, позволяя английским стрелкам проявить своё мастерство. Стрелы накрыли анжуйцев как саваном. Спасаясь от него, они снова рванули вперёд, но наткнулись на пики наступающей пехоты. В панике бросились обратно. Часть успела протиснуться вдоль холма на равнину, остальным перекрыли путь мы.

Битва как таковая подошла к концу. Анжуйцы были спешены, помяты, многие ранены. Мы обошли их с трёх сторон. Они пытались огрызаться, бросались на алебарды, но с тем же успехом могли попробовать переплыть полный голодных акул океан. Чучельник поднял руку, стрелки взвели арбалеты, но я придержал его.

— Погоди, брат.

Многие анжуйцы на рыцарей не походили — сержанты, кутилье, оруженосцы — хотя облачение на них выглядело достойно. Тех, кого действительно можно было отнести к призовой категории, было по пальцам пересчитать, и все они стояли в центре. Но моё внимание привлёк лишь один. Доспехи его были забрызганы кровью, ремень, удерживающий юбку, перебит, от чего набрюшник съехал в сторону и явно мешал владельцу двигаться. Он стоял скособочившись, вынужденный поддерживать нижнюю часть юбки правой рукой. Наплечники были сегментированными, левый более мощный и заходил краем на кирасу, перекрывая почти половину груди. Это явно не бригантина, как у меня, цена которой в базарный день восемнадцать су. Это миланский доспех — ранний миланский доспех. Я знаю это точно, потому что у меня был такой же, и именно в нём я стоял в последнем поединке против Кураева. Подобные доспехи здесь редкость. Я видел нечто похожее на герцоге Антуане и на маршале де Вержи. У дю Валя доспех проще и вполовину дешевле, а то, что на этом рыцаре, стоит не меньше ста ливров. Значит…

— Погоди, брат, — повторил я, хлопнув Чучельника по плечу.

Протиснулся меж алебардистами и вышел вперёд. Анжуйцы встали передо мной стеной. Один направил на меня меч и проговорил сквозь зубы:

— Ни шагу дальше, пёс.

Я снял салад и вскинул руку:

— Монсеньор, вы же понимаете, что битва проиграна. Хватит, крови пролито достаточно. Отдайте мне свой меч, и никто из ваших людей не пострадает. Клянусь, всех, кто не имеет рыцарского звания, я отпущу без выкупа. А если они пожелают составить вашу свиту, что ж, пусть так и будет.

Тот, к кому я обращался, поднял забрало. Да, никакой ошибки, это был Рене. Вот и снова свиделись. Если он согласиться сдаться мне, моё имя прогремит на всю Францию… Господи… Да что там Франция — по всей Европе!

— Сенеген, капитан роты Псов. Я помню тебя, — кивнул Рене. Он помолчал, глядя на меня обезличенным взглядом. — Что ж, такова судьба. Я отдаю тебе право на мою жизнь и смерть.

Все, кто окружал герцога, опустили оружие и расступились. Рене протянул меч, я принял его и повёл рукой в сторону псов:

— Прошу вас, монсеньор, и всех, кто готов последовать за вами. Кто не готов воспользоваться моей защитой, пусть обратиться за помощью к кому-нибудь другому.

Я рукой указал за их спины. По полю ехал дю Валь, с ним отряд рыцарей. По всей видимости баннерет намеревался сам принять меч у герцога Анжуйского и получить славу победителя. Но вот большую рыжую сову ему на голову — опоздал.

— Монсеньор! — закричал он, слетая с седла. — Я искал вас на поле боя, в гуще сражения, мечтал скрести свой меч с вашим. Но раз уж Господь не позволил случится этому, разрешите предложит вам своё гостеприимство и дружбу.

— Увы, дю Валь, — развёл руками Рене, — гостеприимство и дружбу мне уже предложил Вольгаст де Сенеген, и я их принял.

— Этот? — дю Валь совершенно искренне удивился. — Монсеньор, вы же понимаете… Что он может предложить вам? Солому вместо перины и чечевицу вместо Escargots à la Bourguignonne и Coq au Vin[1]?

— Ничего не поделать, дю Валь, отныне мне придётся спать на соломе и есть чечевицу. Я уже дал слово. А слово рыцаря, ты знаешь, не имеет обратной силы.

Дю Валь поклонился.

— Да, монсеньор, простите, что пытался склонить вас к нарушению данного слова. Это было ненамеренно.

Рене развернулся и прихрамывая направился к расступившимся псам. За ним последовали человек тридцать, остальные сдались дю Валю, видимо, не все готовы есть чечевицу.

Баннерет подошёл ко мне и не говоря ни слова смазал по лицу. Получить удар латной перчаткой то ещё наслаждение. Всё произошло настолько неожиданно, что летящий кулак я заметил слишком поздно, успел лишь опустить подбородок и выставить предплечье. Это смягчило удар, но на ногах я не удержался. Сделал два шага назад, запнулся и рухнул на спину. Камышовый Жак и братья Ле Фер среагировали моментально, направив на дю Валя алебарды. Его тут же прикрыли двое из свиты, а уже на этих двинулась вся моя рота…

— Стоять! — крикнул я. — Стоять, мать вашу!..

Не хватало ещё, чтобы мы на радостях от победы перебили друг друга. Да и вообще, если простолюдин поднимет руку на сеньора, то простой верёвкой не отделается, как бы кол в жопу не загнали. Уж кому-кому, а мне с моими знаниями по юриспруденции средневековья это хорошо известно. Поэтому я крикнул ещё раз:

— Стоять! Все назад… Жак, назад, я сказал. Я всего лишь споткнулся, бывает. Устал сильно. Бой слишком тяжёлый был.

Злобно сопя носом, Камышовый Жак отступил, братья Ле Фер тоже, вместо них появился Хруст.

— Господин, позвольте поддержать вас…

Он взял меня под руку и помог подняться. Я снял перчатку, ощупал лицо. Ничего страшного, только кровь на губах. Дю Валь скривился в ухмылке, возможно, ждал, что я кинусь на него, ударю. Мне не запрещено. Он был уверен, что снова отправит меня на землю. Я не стал проверять, так ли это. Драться он умеет — факт. Но махать кулаками, сейчас? Глупо.

Я приложил руку к груди и слегка поклонился:

— Рад видеть вас, капитан дю Валь. Надеюсь, вы примете моё предложение отужинать в шестом часу вечера у костра нашей роты. Будет много чечевицы и пива.

Дю Валь не ответил. Молча развернулся и направился к коню.

Эпизон погиб. Тело я не видел, но похоронная команда за один ливр обещала найти и предать его земле честь по чести. Я дал два ливра. Брат Стефан чуть не взвыл от такой неслыханной щедрости, но я показал ему кулак и дал могильщикам ещё ливр, чтобы не обошли вниманием погибших псов. К счастью, потери были невелики. Основной удар пришёлся по роте Эпизона, нам достались отголоски. Сегодня мы потеряли четверых бойцов. Пусть земля им будет пухом.

Сколько потеряли анжуйцы не знаю, но их потери были несравнимы с нашими. Полный разгром. Может тысячу, может, две. И ещё те, кто наступал на холм. Я не видел, что происходило там, но со слов участников, это было месиво. Каменные ядра раздирали в куски тела людей и лошадей, а выживших встретили пикардийцы и генуэзцы. В плен попали представители знатнейших семейств Франции и Германии: епископ Меца Конрад фон Боппард с племянником, Ульрих Рибопьерр, Филипп фон Ингельхайм, Жан де Родмак, виконт Ла Невиль ан Бовуар, шевалье де Ла Вёв и целая толпа дамуазо, так называемых сыновей сеньоров, которые рассчитывали проявить себя в битве и получить, наконец, рыцарские шпоры. Однако вместо шпор они получили требования выкупа, и боюсь, родителям это обойдётся не в одну тысячу ливров.

Прямо на поле Рене Анжуйский объявил о перемирии, Мец открыл ворота, и герцог Антуан вошёл в него как победитель под звуки труб, грохот барабанов и радостные крики жителей. Радость была напускная, направленная на ублажение герцога, дабы тот не наказал горожан за оказанное сопротивление. И он не наказал, только потребовал контрибуцию в двести тысяч ливров за недостойное поведение епископа Конрада фон Боппарда, который не смотря на сан поднял руку на ближнего своего и тем нарушил одну из заповедей: не убий!

Нам по устоявшейся традиции вход в город был заказан. Впрочем, мы вполне себе удовольствовались пригородным трактиром на берегу Мозеля. Здание просторное, двухэтажное, с конюшней. Что ещё нужно уставшему человеку, чтобы обрести покой на ближайшие несколько дней? Вино и еда здесь были достаточно дешёвые и на вкус наёмника вполне пригодные. Арендовали пару соседних домов, дабы вся рота смогла наконец-то провести ночь под крышей, выставили караулы на улице и предались отдыху.

Война была выиграна, контракт закончился. Не надо никуда идти, рисковать, напрягаться. Пей, набивай брюхо, наслаждайся женским обществом. Из тех шестидесяти ливров, что вручил мне перед битвой маршал Тулонжон, тридцать я велел отдать псам в качестве премиальных. Молодцы, заслужили. Пусть оторвутся. Брат Стефан вновь заартачился, утверждая, дескать, тридцать слишком много, хватит и пяти, но я настоял на своём. Где-то в глубине души я всё ещё надеялся, что Ив дю Валь выплатит долг, и тогда всем нам будет хорошо. К тому же, должна прийти одна шестая часть трофеев. Обычно мы без зазрения совести обирали трупы, буквально раздевая их донага и обменивая вещи у маркитантов на серебро. В этот раз не получилось. Служба кастеляна герцога Лотарингии взяла ситуацию с трофеями под свой контроль, и господин Шамбронкур лично обещал мне собрать и разделить всё по-честному.

Сильно сомневаюсь, что всё будет по-честному, в лучшем случае нам достанутся окровавленные тряпки и сломанные щиты, но спорить глупо, а тем более пытаться донести до ушей кастеляна свои чаянья и надежды. Чёрт с ними, я и без того умудрился взять джек-пот, пардон, герцога Рене Анжуйского. Этот приз всем призам приз! На такое и надеяться было невозможно. Разобравшись с текучкой, отмыв кровь и переодевшись в чистое, мы сели с ним за отдельный стол друг против друга и подняли кружки с вином. Трактирщик, узнав, кто будет у него столоваться, сначала обомлел, а потом разослал служанок по рынкам и полностью обновил меню. Теперь в нём значились те самые тушёные с грибами куры и всякая прочая снедь, о существовании которой мои отморозки раньше и не подозревали. Правда, цены стали малость кусачие, но на ближайшие дни мои псы могли смело считать себя богачами и ни в чём себя не ограничивать.

В общем, в трактире было шумно, весело, вино и пиво лились рекой, проститутки смеялись как никогда заразительно.

Нам с герцогом отвели стол в дальнем углу, поставили дополнительные свечи, накрыли яствами. За соседним столом разместились братья Ле Фер, Камышовый Жак, Хруст и Чучельник. Пили пиво, тыкали ножами тушёных кур, грызли яблоки.

— Боишься, что сбегу? — кивая в сторону псов, спросил Рене.

— Ну что вы, монсеньор, — пожал я плечами, — даже в мыслях не было подобного. Вашему слову я верю, не сомневайтесь: они здесь для защиты, а не для охраны.

Подплыл трактирщик с красным от усердия и кухонного жара лицом, поставил на стол блюдо с пирогами.

— Вот, отведайте, прошу вас. Это с рыбой и с зайчатиной. Может я и не самый лучший пирожник в наших краях, но поверьте, вам мои пироги понравятся.

Рене взял пирог, разломил и вежливо улыбнулся.

— Спасибо, хозяин, очень вкусно.

Трактирщик низко поклонился и уплыл в сторону кухни.

Рене надкусил пирог и сказал:

— А действительно вкусно, попробуй Сенеген, — он осмотрелся, прислушался к крикам и смеху, зависшим у потолка над нашим шалманом. — Что какой не весёлый? Ты же победил, должен радоваться.

— Да я радуюсь… Только радость какая-то не радостная.

— А что так?

— Да… Хотел Бодрикура встретить, поприветствовать клевцом по лбу, а он куда-то запропастился.

— Он тоже хотел с тобой встретиться. Вчера только об этом и говорил. Встречу, говорит, убью. И с утра возле меня крутился. Но едва нас поприжали, сразу пропал. Думаю, он среди тех, кому удалось прорваться… Но ты не думай, Сенеген, он не трус. Просто расчётлив. Когда понял, что проигрываем, сменил тактику.

— Сменил тактику? — хмыкнул я. — Это и называется трусость.

— Практичность, — доедая пирог и запивая его вином из кружки, сказал Рене. — Это называется практичность.

— Хорошо, пусть будет так. Но зачем он вам сдался такой практичный?

— Ты мыслишь рамками капитана роты, Сенеген. Ты прямой, как полёт арбалетного болта, и если видишь препятствие, то пытаешься его прошибить. А если не удаётся прошибить — расшибаешься. А Робер любое препятствие старается обойти или проковырять в нём дырочку и проскользнуть сквозь неё. Понимаешь аллегорию?

— Он хитрый, я бесхитростный.

— Ну, — Рене сморщился, — можно и так сказать. Но я бы выразился по-другому: вы оба солдаты, только ты бьёшься с врагом лицом к лицу, а он реализует мои интересы за пределами поля боя. Хотя я сомневаюсь, что за этими пределами кровь льётся меньше.

— Интриги, политика, шпионаж.

— Именно, — кивнул Рене.

— Тогда понятно, почему его не смогли сместить с должности капитана замка Вокулёр. Он пользовался вашей поддержкой, — констатировал я.

— Ты всегда был догадлив, Вольгаст.

Это сказал не Рене. Марго. Она скользнула в трактир серой тенью в привычном наряде бегинки, и никто, даже Камышовый Жак и Хруст не посмели её остановить.

Мы оба поспешно встали. Рене слегка склонил голову:

— Маргарита, приятно видеть вас снова.

— Мне так же, милый мой Рене.

Милый мой Рене? Однако, охренеть! Разговаривать так с принцем крови не есть правильно. Я уже понимал, что Марго не из простолюдинок, но не до такой же степени. Но Рене даже ухом не повёл от такой наглости, словно разговаривал с дамой из высшего общества. Впрочем, исключительная вежливость его конёк. Мне кажется, он и с нищенкой будет вести себя подобным образом.

— Присаживайтесь, Маргарита.

Марго села на одну лавку со мной. Тут же появилась служанка, протёрла и без того чистый стол, поставила глиняную чашу с белым вином, блюдо с ягодами и мёдом. Беда со вкусами моих гостей, не расплачусь я с трактирщиком после такого ужина.

— Я правильно поняла, вы говорите о Робере Бодрикуре? — спросила Марго, поглядывая на меня.

— Так и есть.

— Интересная тема для беседы. И к чему вы пришли?

— Ну, моё мнение, он интриган и трус. Монсеньор герцог его защищает, утверждая, что Бодрикур смелый парень, вот только не умеет сражаться лицом к лицу с противником, а действует из-за угла. Я согласен с этим утверждением. С самого начала он казался мне именно таким. Мелким и подлым. И что хотите говорите, но в моём понимании, это и есть трусость.

— Может быть, — поднося к губам крупную землянику, кивнула Марго. — Но это не умоляет его проницательности и умения вести дела. Так ведь, Рене?

— О, — закивал герцог, — только благодаря этой проницательности нам удалось перекрыть пути поставок серебра из Дижона в Реймс.

— Ненадолго, — улыбнулась Марго.

Я насторожился.

— Вы о каком сейчас серебре… О том, которое я сначала нашёл, а потом Бодрикур у меня слямзил? В смысле, украл? Так это с самого начала было ваше серебро?

— Нет, мой доверчивый друг. — Рене весьма уверенно орудовала ножом и вилкой, отправляя в рот большие куски курицы. — Это было ваше серебро. Герцог Филипп чеканил ливры на монетном дворе в Дижоне и через Вокулёр, Верден и Реймс переправлял их англичанам на содержание армии. Это была плата за присоединение Шампани к Бургундии. Каждый месяц в течении двенадцати лет дядюшка Филипп обязался поставлять пять тысяч ливров королю Генриху. Бодрикур раскрыл этот канал поставок, начал перехватывать повозки и отправлять в Бар-ле-Дюк, то есть мне. А я отправлял эти деньги в Шинон, дофину Карлу, и получилось так, что бургундское серебро начало работать на пользу Франции. Герцогу Филиппу это, разумеется, не понравилось, и он поручил отцу Томмазо разобраться с проблемой…

До меня стало что-то доходить.

— То есть… То есть, мы с самого начала ехали в Вокулёр… Это и была цель поездки? Нет, погоди… Сначала мы заехали в Верден. Там узнали, что повозки до него не добирались, и тогда мы направились дальше, в Вокулёр. Уже на месте отец Томмазо выяснил, что к этому причастен торговец по имени Шир, после чего меня направили убить его… Но почему убить? К тому времени мы ещё не нашли серебро, а он знал, где оно может быть. Он перевозил его под видом специй, я нашёл его случайно…

— Тебя направили не убить Шира, а наказать за воровство. Его жена была посвящена в дела мужа и давно призналась в содеянном на таинстве исповеди, о чём нам поведал местный священник, — ответила Марго.

— А как же те, которые напали на нас по дороге? — я обратился к герцогу. — Которые пытались вернуть повозку. Одного мы убили, второго… Не знаю, что с ним случилось дальше…

— С ним всё в порядке. Это был один из моих оруженосцев. Сейчас он находится в Бар-ле-Дюк. Нанесённая тобой рана оказалась слишком тяжёлой, он лишился ноги.

— Рад это слышать, — пробормотал я.

Значит, я всё-таки был не прав… я был не прав, считая, что Николай Львович стоит на стороне Франции. Наоборот, он поддерживает англичан и Бургундию. Гадство! Но почему он сразу не сказал мне об этом? Почему изображал из себя патриота, который выполняет поручения дофина Карла в стане врагов? Впрочем, я его и не спрашивал, у нас вообще никогда не было разговора на эту тему. Всё, что я думал об этом, — мои измышления. Я сам себе внушил, что отец Томмазо представитель средневекового французского Сопротивления…

— Тебя что-то смущает, Сенеген? — спросил Рене.

— Он француз, — ответила вместо меня Марго, — и любит своих соотечественников, хотя во время учёбы в Парижском университете предпочитал общество бургиньонов.

— Это было давно, — нахмурился я.

Если кто-то из нас троих и пытается спасти Францию, то это Рене Анжуйский, а мы с Марго — мы оба на стороне Англии, вернее, я на стороне Англии, а Марго… Я слышал, что она родом из Бургундии, так что любые её действия в пользу англичан оправданы союзом с ними, и она как бы не виновата. Хотя оправдание слабое, ибо Бургундия часть Франции, а Филипп Добрый — глава Бургундской ветви дома Валуа. Настоящий француз, мать его, троюродный дядя дофина Карла. Но все эти родственно-политические дрязги поставили страну на уши и раздробили на несколько частей. Так что Марго имеет право не любить Францию.

А я не люблю Англию. Ну не люблю! Бывает такое, что поделать. Кто-то не любит зиму, кто-то не любит морковную запеканку, а я не люблю Англию. И нелюбовь эта воспитана не только историческими трудами, но и родительскими наказами. Мой отец сеньор Гийом де Сенеген всю жизнь воевал против англосаксов и таки сумел привить мне своё негативное отношение к заморским пройдохам. А теперь получалось, что я помогаю их союзникам, и история с серебром в новом свете стала выглядеть по-новому. Так что может и хорошо, что Бодрикур увёл у меня полторы тысячи ливров, надеюсь, они пойдут на благое дело.

Ладно, я уже говорил, что ввязался в войну за лотарингское наследство не по своей воле — так сложились обстоятельства, и война между Рене Анжуйским и графом де Водемоном не является частью Столетней войны. Банальная феодальная разборка, в которой Водемон выиграл. Что ж, жёлтый флаг ему с алерионами в руки, пусть держит крепко, ибо сдаётся мне, что сегодняшней битвой дело не закончится. Маршал Вержи говорил, что Сигизмунд не приемлет восшествия на престол Лотарингии герцога Антуана, и непременно оспорит это. А его мнение имеет значение, ибо как не кувыркайся, а Лотарингия часть Священной Римской империи, а Сигизмунд её император. Начнётся новая война, но в ней я участвовать не стану, ибо завтра-послезавтра отправляюсь в Орлеан. На дворе конец июля тысяча четыреста двадцать девятого года. Сейчас во всю должна проходить Луарская компания Жанны д’Арк, а под Орлеаном ещё конь не валялся. Новости из тех краёв доходили со скрипом, но то, что доходило, оптимизма не внушало. Так что сутки на отдых — и снова в бой, только в этот раз на правильной стороне.

Я так и сказал:

— Послезавтра отбываем в Нанси, оттуда в Жуанвиль. Монсеньор, надеюсь, вы не откажитесь последовать со мной в это небольшое путешествие.

— Разумеется, — кивнул Рене. — Я твой пленник, Сенеген, и до тех пор, пока не выплачу выкуп, буду вынужден следовать за тобой куда бы не отправился. Только почему в Жуанвиль?

— Потому что он находится по дороге на Орлеан.

— Странный выбор. Что тебе понадобилось в Орлеане?

— Пришло время снять с него осаду, и я хочу принять в этом участие.

Он посмотрел на меня с вниманием преподавателя. Так убелённые сединами профессора смотрят на выбившегося из общего ряда студента. Хотя какой из Рене профессор, мы с ним погодки.

— Странное решение. Но оно твоё, Вольгаст, и я обязан подчиниться. И знаешь… я даже рад этому.

Если он рад, значит Марго должна быть не рада. Но она просто сказал:

— Монсеньор Томмазо вряд ли будет доволен.

И всё. Ни в голосе, ни во взгляде не возникло ни намёка на укор или несогласие, или предложение трижды подумать, прежде чем сказать. Спасибо ей за это. Но монсеньёр Томмазо действительно будет недоволен. Орлеан то место, где мне вряд ли позволят удерживать принца крови в неволе. А герцог Рене Анжуйский не просто пленный, за которого можно получить огромный выкуп — за него можно попросить замок, и не один. А ещё город. Большой. Или потребовать уступку территорий. Для Николая Львовича и людей, которых он представляет, это огромный козырь в игре против дофина Карла. Если я не отдам ему Рене, мы вряд ли останемся друзьями.

У меня есть все шансы стать либо богачом, либо покойником. Что выбрать? И чью сторону в этом вопросе примет Марго? Последнее время мне стало казаться, что мы… я-то точно, а она возможно… что между нами зародились чувства. Вот только меня она знает всего-то несколько месяцев, причём, бо́льшую часть этого времени относилась ко мне враждебно, а с отцом Томмазо они вместе много лет. Не знаю точно, сколько именно; он бережёт её, наставляет, воспитывает, учит. Для Марго он не просто padre, он заменил ей отца. Готова она пойти за мной, а не за ним?

К столу подошёл оруженосец и, склонившись к Рене, негромко сказал:

— Монсеньор, там у дверей дю Валь, просит разрешения поговорить с вами.

Как я и обещал, все, кто последовал за герцогом, смогли составить его свиту. В трактире им делать было нечего, ибо глупо праздновать собственное поражение, поэтому они расположились на улице у костра, заодно исполняя роль караульных. Я распорядился выкатить им бочонок вина и выдать свиную тушу, типа, от нашего стола вашему, но на этом всё. Дальше пусть сами себя кормят. Они люди свободные, содержать их я не намерен.

— Впусти его, — позволил Рене.

Оруженосец ушёл и через минуту вернулся с дю Валем. Тот был в дублете с пуфами и в жёлтой накидке, на голове берет с павлиньим пером. Вид более чем изысканный, и на общем фоне трактира казался неуместным, я бы сказал: смешным. Но вряд ли дю Валь сам считал себя смешным, скорее уж нас.

— Монсеньор, — поклонился он герцогу, — могу я поговорить с вами с глазу на глаз, если позволите…

— Увы, но позволения тебе надо просить у бастарда де Сенегена, — широко улыбнулся Рене. — Он хозяин положения, и только он решает, с кем мне можно встречаться, а с кем нет.

Если бы Рене хотел поговорить с дю Валем наедине, он бы поговорил, и моё разрешение для этого ему не требовалось, поэтому я позволил себе маленькое хамство.

— Да, дю Валь, попроси у меня разрешения, и ты услышишь ответ.

Марго незаметно тронула меня локтем, дескать, будь вежлив.

Дю Валь замялся, понимая, какого ответа может дождаться. У меня нет ни малейших оснований вести себя с ним вежливо, и дело тут не в том, что он съездил мне по роже, в конце концов, одной царапиной больше, одной меньше — не важно. Тут всё в комплексе; накопилось, так сказать, за последнее время, да и ребята мои на него зубы наточили, видимо, по этой причине он и не стал ко мне обращаться. Выждал минуту и снова поклонился.

— Монсеньор, граф д’Оссонвиль нанёс оскорбление шевалье де Шоссо. В связи с этим было принято решение провести бугурт по правилам военного времени, то есть боевым оружием и в боевых доспехах. Я пришёл, чтобы известить вас об этом и определить количество участников.

Глаза Рене заблестели.

— Бугурт? Хоть одна хорошая новость за сегодняшний день. Ты вступаешь зачинщиком, дю Валь?

— Да, монсеньор.

— Что ж, принимаю твой вызов, — Рене поднялся с лавки. — Завтра в полдень мы встретимся здесь же, за этим столом, и обсудим условия, — он постучал пальцами по столешнице. — Это хорошая новость, дю Валь, это очень хорошая новость.

Баннерет развернулся и вышел.

— Чему вы так радуетесь, Рене? — спросила Марго. За всё время разговора дю Валь ни разу не посмотрел на неё, словно её здесь и не было.

— А вы не понимаете, Маргарита?

— Силюсь это сделать, но не получается.

— Всё просто. Дю Валь утверждает, что граф д’Оссонвиль оскорбил де Шоссо. Я готов поверить, что де Шоссо оскорбил д’Оссонвиля, но никак не наоборот. Д’Оссонвиль слишком хорошо воспитан, он просто не обратит внимания на этого оборванца, дружка дю Валя. Так что если оскорбление и прозвучало, то оно было спровоцировано…

— У меня по-прежнему не получается понять ход ваших мыслей, Рене. Вы столь же многословны и сколь и непонятны.

Рене сел на лавку и потянулся за чашей.

— Дю Валь задумал отобрать у Сенегена его ius vitae necisque — право на жизнь и смерть. На мою жизнь и смерть.

— А причём здесь предстоящий бугурт?

— Ему нужно выбить меня из седла. Победить. Если наша компания проиграет, то все проигравшие, и я в том числе, становятся пленниками победителей.

— Тогда повторю свой вопрос: чему вы радуетесь?

— Но я же не собираюсь проигрывать. Наоборот, я собираюсь выиграть, и тогда дю Валь будет вынужден извиниться перед графом д’Оссонвилем за действия своего вассала. Поверьте, дю Валю этого очень не хочется, для него это будет больше, чем оскорбление.

— Дю Валя ещё никому не удавалось выбить из седла, — хмуро проговорил я.

— Но я же буду не один. Ты ведь поможешь мне, Сенеген?

— Прекрасное предложение, монсеньор. Вот только я ни разу в жизни не сражался верхом, даже понятия не имею, как это делается. У меня и коня-то подходящего нет, и доспехов. Моя бригантина для рыцарского копья не более чем бумага — наделают дырок и не заметят.

— Главное, что у тебя есть отвага, остальное решим, — Рене допил вино. — Тяжёлый день был сегодня, пора отдохнуть. Маргарита, я попрошу своего оруженосца проводить вас…

— Спасибо, Рене, я готова доверить это бастарду де Сенегену.

— Тогда доброй ночи. Пойду гляну, что за комнату приготовил мне трактирщик. Надеюсь, что там хотя бы есть тюфяк.

Он ушёл, а я наконец-то остался с Марго один. Хотя как один? Слуги бегали меж столов, разливая вино и меняя пустые блюда на полные. Возле камина музыканты щипали струны, псы гоготали, пытались петь. Толстый Ник отплясывал что-то похожее на тарантеллу под ручку с какой-то толстухой. Грим сидел мрачный и пьяный, или, во всяком случае, хотел казаться мрачным и пьяным. Я никому не сказал, что дю Валь подослал его ко мне с определённой целью, не хотел вовлекать псов в это дело. Они попросту открутят немцу голову, а мне нужно, чтобы он проявил себя, подтверждая, что именно дю Валь его нанял. Есть, конечно, иные способы выпытать у человека нужные сведения, но под пыткой можно оговорить и себя, и кого угодно, а мне нужна правда, как и в наших отношениях с Марго.

— Скажи…

Мы сидели рядом, касаясь плечами друг друга, и от этой близости мне становилось немного не по себе.

— … как я должен поступить… Я не хочу отдавать герцога Рене отцу Томмазо. Мне кажется, это будет неправильно. Я и без того совершил много ошибок, но отдать герцога инквизиции…

— Отец Томмазо не причинит Рене вреда.

— Думаешь?

— Знаю. Он вернёт ему свободу, не требуя никакого выкупа.

— Это было бы странно.

— Ничего странного, Вольгаст. Ты считаешь, что отец Томмазо желает победы Англии, но это не так. Он ни за тех, ни за других, он выше войны, выше интриг…

— Но ведь с его помощью бургундское серебро переправляют англичанам на продолжение войны.

— Верно. Но пойми, если ты видишь отражение в реке, это не значит, что оно твоё.

Я пожал плечами. Что она хочет сказать этим? Что отец Томмазо не тот человек, каковым я его вижу? Может быть. Но есть логика, и согласно ей — он на стороне Англии. Так чему я должен верить, или, точнее, кому не должен верить: своему отражению или этой девчонке, которая убеждает меня в обратном?

— Но ты только что говорила, что отец Томмазо будет недоволен…

— Тому, что ты отправишься в Орлеан.

Ну да, ну да, в Орлеан… В Орлеан мне нельзя, а бегать по Лотарингии и брать замки можно. Вот только беготня закончилась и нужно что-то делать. А отец Томмазо где-то в Пуату или в Турени, или в Блуа…

— Так как мне поступить с Рене? Отпустить или…

— Решай сам, Вольгаст.

Разумеется, я не стал отпускать герцога Анжуйского. Слишком это нерационально. Хотя слова Марго о том, что отец Томмазо отпустил бы его без выкупа, неприятно скребли душу. Всё же — чего тут скрывать — у меня имелись определённые финансовые планы на этого молодого человека. Поиметь с него хотя бы пять-шесть тысяч ливров было бы идеальным решением.

Но меркантильные мечты пришлось оставить на потом, на первый план выходила история с бугуртом.

Бугурт — это не вот тебе турнир, где рыцари в турнирных доспехах сходятся в поединке и ломают друг о друга тупые копья. Травматизм сведён к минимуму, ибо турнирный доспех это нечто похожее на танковую броню. В школе на уроках истории по средневековью нам рассказывали, что рыцари были настолько тяжелы, что их грузили в седло чуть ли не краном, так вот это как раз о турнирах. Краном рыцарей, конечно, не грузили, но вес турнирных доспехов реально достигал веса в сорок-сорок пять килограмм. В таком обмундировании особо не подвигаешься и мечом не помашешь. А прибавьте к этому вес самого рыцаря и сможете представить каково было коню таскать на себе такую тушку. Его максимум хватало на три-четыре коротких пробежки, после чего он стоял весь уставший и ни на что негодный.

А бугурт предусматривает не поединок один на один, а драку толпа на толпу, и доспехи не турнирные, а боевые. Они легче наполовину, риск получить ранение или погибнуть равнозначен риску в реальном сражении. Но такова жизнь. Не сомневаюсь, что соглашаясь на предложение дю Валя, Рене прекрасно осознавал грядущие угрозы, однако тема бугурта настолько его заинтересовала, что он буквально завёлся. С утра разослал слуг и собрал всех, кто принимал участие во вчерашнем сражении на его стороне. Пришло столько человек, что трактир едва вместил всех желающих. О предстоящем бугурте знали все, и от разномастных гербов рябило в глазах. Однако в команду герцога отбирали лишь тех, кто имел серьёзный боевой опыт и не получил ран в предыдущем сражении. Среди кандидатов оказались граф д’Оссонвиль, виконт Ла Невиль ан Бовуар, шевалье де Ла Вёв, Ульрих Рибопьер, Филипп фон Ингельхайм. Если считать Рене и меня, то набралось девятнадцать человека. Много это или мало? В известном бугурте между сторонниками дома Монфор и сторонниками дома Блуа, случившемся без малого восемьдесят лет назад, с каждой стороны участвовало по тридцать бойцов. Тот бугурт так и прозвали: бой тридцати. Выжили не многие, а зрелищность была такой, что об участниках сочинили балладу. Может и о нас когда-нибудь сочинят.

Ближе к полудню явился дю Валь в сопровождении своих рыцарей, среди них я узнал де Шоссо и Мартина. По центру зала установили стол, Рене и дю Валь сели друг против друга, остальные распределились вокруг. Я стоял у окна, прислушиваясь к разговору. Рене попросил меня не мельтешить перед глазами баннерета, не выводить его своим видом из равновесия. И я не мельтешил, стоял себе тихонько и прислушивался к разговору.

— Девятнадцать от нас, девятнадцать от вас, — всё сильнее загораясь азартом, говорил Рене. Его страсть ко всякого рода сражениям и битвам была хорошо известна. Пройдёт тридцать лет, и он напишет свой знаменитый трактат «Traité de la forme et devis d’un tournoi» — Книга турниров. Если, конечно, выживет в предстоящем состязании, ибо в той истории, которую я знаю, предложенного дю Валем бугурта не было.

— Мы готовы собрать больше, — делая широкий жест рукой, сказал дю Валь.

— Конечно, готовы, — с серьёзным видом кивнул д’Оссонвиль, — безродных бездельников в Бургундии всегда хватало, а мы в Лотарингии не привыкли раздавать рыцарские звания всем подряд.

— Прикуси язык, полунемец, — сжал кулаки де Шоссо. — Когда в Бургундии звучит боевой рог, вы у себя в чёртовой Лотарингии бежите штаны менять!

— Посмотрим, кто на бугурте поменяет.

— Да тут и смотреть не надо, я и сейчас твоё имя назвать готов! — де Шоссо подался к д’Оссонвилю.

— Спокойно, Жорж, — придержал его дю Валь. — Монсеньор, зритель требует зрелищ. Вы же читали Ювенала: panem et circenses — хлеба и зрелищ! Хлеба у них и без нас хватает, так давайте устроим зрелище.

— Я бы с радостью, но как справедливо отметил граф д’Оссонвиль, в Лотарингии не привыкли разбрасываться рыцарскими званиями, поэтому мы готовы выставить только девятнадцать человек. Хотите больше? Ради бога, мы примем столько, сколько вы не побоитесь направить против нас. Хоть тридцать. Мы встретим вас.

Это прозвучало достаточно обидно. Свита дю Валя заворчала, но тут же угомонилась, ибо то, что дозволено герцогу, не подлежит осуждению, во всяком случае не теми, кто собрался в трактире.

— Я понял вас, монсеньор, — кивнул дю Валь. — Пусть будет девятнадцать. Теперь давайте решим вопрос по оружию. Предлагаю рыцарское копьё с тупым наконечником…

— Без копий, дю Валь, — отрицательно качнул головой Рене, — и без дестриэ.

— Монсеньор…

— Мы находимся в стеснённых обстоятельствах и не можем собрать сейчас нужное количество боевых коней, поэтому предлагаю провести пеший бугурт. Каждый выйдет в своих доспехах и со своим оружием. Мечи, секиры, булавы, клевцы. Бой проведём завтра на рассвете на поле перед южными воротами. Я попрошу епископа Меца о помощи, и тот направит людей, чтобы они очертили площадку шестьдесят на шестьдесят шагов. Этого будет достаточно.

Предложение герцога дю Валю не понравилось, он закусил губу, но был вынужден согласиться. На мой взгляд переговоры как таковые не требовались, Рене было достаточно составить условия на бумаге и отправить их противной стороне. Непонятно с какой целью он развёл этот шалман.

— Я восторгаюсь вашей проницательностью, монсеньор, — вздохнул дю Валь. — Что ж, осталось решить, кого назначить судьями.

— Это лишнее. Для наблюдения за тем, чтобы не нарушались правила, достаточно герольдов. Думаю, пять от нас и пять от вас будет достаточно. Чтобы понимать кто есть кто, мы повяжем на плечи белые ленты. А вместо судей выберем Королеву бугурта с широкими полномочиями. Если никто не возражает, я бы предложил на эту роль Маргариту…

Меня толкнули, причём, намеренно. Крупный мужчина, ростом и размахом плеч не уступающий Камышовому Жаку, дыхнул в лицо перегаром. Похоже, он искал свары, только не понимаю, почему со мной. Вокруг было человек пятьдесят, толкай не хочу. И это явно не заказ от дю Валя, потому что этого великовозрастного денди я видел в свите герцога Рене.

— Чё встал?

Он смотрел на меня взглядом лидийского боевого быка, хоть сейчас на корриду выставляй. Но я ни разу не тореро, и если решу его убить, то безо всяких выкрутасов.

— Можем выйти во двор и выяснить этот вопрос, — предложил я.

— Что?

— Ну не здесь же мы будем мечами махать. Слишком тесно.

— Смелый? — он ухватил меня за плечо, намеренно защемляя ткань вместе с кожей.

— Оставь его, Ла Гир.

К нам подошёл граф д’Оссонвиль и дружески похлопал здоровяка по спине.

— Ты же не хочешь, чтобы монсеньора Рене обвинили в нарушении слова?

— Чё? А этот здесь с какого боку?

— А с такого, что это тот самый бастард де Сенеген, которому герцог Анжуйский вручил свой меч. Если ты причинишь ему вред, то в этом обвинят монсеньора Рене и, боюсь, ему это не понравится.

Ла Гир фыркнул:

— Больно надо… Вред… Тут дунешь, рассыпется… Чёрт с ним… Эй, трактирщик, вина!

Прихрамывая, он двинулся к стойке. Я глянул ему в спину. Значит, это и есть тот самый знаменитый Ла Гир. Где тогда его солдаты? Вроде бы он должен был привести четыре тысячи пехотинцев. Разведка нас обманула? Или это дофин Карл отправил на помощь Рене одного лишь полководца в надежде, что его имя заставит бургундскую армию испугаться и отступить? Как он вообще тут оказался? Во время боя я его не видел.

Д’Оссонвиль вздохнул:

— Этьен всегда как переберёт становится чересчур раздражителен, и не дай бог на его пути встанет англичанин… — он посмотрел на меня с интересом. — А это, стало быть, ты открыл ворота замка Брен-сюр-Сей моим именем?

— Так получилось, — пожал я плечами.

— Хорошо получилось. Такого никогда прежде не было, ибо не по кодексу. Рыцарь не должен обманывать. Никого и никогда.

— А как же ложь во спасение?

— Pia fraus, благочестивый обман? — вскидывая руку в изящном жесте проговорил д’Оссонвиль. — Ты об этом, инквизитор? Или же псалм тридцать второй, стих семнадцатый: Ложь конь во спасение, во множестве же силы своея не спасётся… Это всё спорно, и опять же не по кодексу.

— Я не рыцарь, мне не обязательно соблюдать кодекс.

Д’Оссонвиль подмигнул:

— Открою тебе секрет, Сенеген: я тоже не всегда его соблюдаю. А уж про Ла Гира и говорить нечего. Если хочешь знать, он и в церковь-то не каждое воскресенье ходит. Сожги его, он этого достоин.

— Я не выношу приговоры, я их исполняю.

— Тогда не жги. Но если всё-таки захочешь сжечь, то предварительно замотай ему рот, иначе столько нового о себе узнаешь… И руки тоже свяжи. Кулаком он быка свалить может, сам видел…

Граф подмигнул мне и отправился к стойке вслед за Ла Гиром. Странная парочка: необразованный гасконец и утончённый лотарингец, и оба приверженцы герцога Рене. По каким принципам тот подбирает себе свиту?

Я вернулся к обсуждению условий предстоящего бугурта. Собственно, обсуждение уже закончилось. Трактирщик, млея от присутствия именитых гостей, выставил на стол несколько кувшинов дорогущего вина. После того, как всё закончится и мы, наконец, свалим отсюда, его трактир долгое время будет пользоваться популярностью у местного населения и приносить неплохой доход. Хозяин наверняка приколотит к стене над стойкой какую-нибудь тряпку, обзовёт её заплаткой от штанов монсеньора Рене, и посетители будут ей поклоняться. Так может мне потребовать с него дивиденды с будущей прибыли?

Впрочем, этим пускай занимается брат Стефан, в таких вещах он разбирается лучше, а моя задача — завтрашнее состязание. Дю Валь ушёл, а мы принялись обсуждать окончательный список участников. В него вошли представители всех известных фамилий, оказавшихся в плену у бургундцев: Ульрих Рибопьерр, Филипп фон Ингельхайм, Жан де Родмак, виконт Ла Невиль ан Бовуар, шевалье де Ла Вёв и конечно же сам Рене Анжуйский. Были и те, кто пленным не считался, а прибыл в Мец неясно каким образом и какими путями: Ла Гир, граф д’Оссонвиль и ещё парочка ребят рыцарских званий. Я всё пытался отыскать среди них Бодрикура и предъявить ему за несдержанное обещание о встрече на поле боя, но Робера среди присутствующих не было. То ли побоялся вернуться, то ли Рене отправил его куда-то с поручением.

Ладно, переживём, тем более что Рене сдержал слово и взял меня в свою команду. Это была честь. Многие из титулованного дворянства хотели попасть в число девятнадцати и не попали. Бугурт наверняка войдёт в историю, о нём будут говорить, писать книги, баллады, поэмы, и в том числе обо мне. Это слава на века, поэтому и ажиотаж вокруг такой.

Я велел Щенку очистить доспехи от грязи и крови, а сам взял меч и отправился к реке. Братья Ле Фер и Камышовый Жак увязались следом. Последнее время они по собственному почину заделались моими телохранителями и не отступали ни на шаг, даже во время боя старались держаться ближе. Надо бы реально назначить их своими телохранителями, а то слишком много завелось у меня недоброжелателей, тот же Грим чересчур часто маячит на горизонте. Я не боюсь его, но подкараулить человека в темноте не так уж и сложно, не успею глазом моргнуть, как получу кинжал под рёбра.

Разделся, забрался в воду и по привычке устроил бой с тенью. Занимался часа три, пока не начали затекать мышцы на руках и ногах. После этого долго лежал на отмели, чувствуя, как течение обволакивает тело, и прислушиваясь к щебетанью птиц и далёкому гулу большого города. Большой, конечно, относительно средневековья. До меня долетали тяжёлые звуки ударов молота по наковальне, скрип колёс, разноголосье рынка. Там сейчас полным ходом шла торговля. Маркитанты скупали по дешёвке трофеи у капитанов рот и баннеров, и тут же сбывали их, но уже по двойной цене.

В трактир вернулся затемно. Было необычайно тихо. Псы сидели снаружи у костров, пили пиво, но ни песен, ни шлюх, словно деньги закончились.

— Герцог Анжуйский попросил не шуметь, — пояснил Хруст. — Завтра вам предстоит трудный день, — он повёл глазами по сторонам, словно боялся быть подслушанным. — Вся рота поставила на вас деньги, господин. На вашу победу.

— Много? — бездумно спросил я.

— Сколько было. Сообща набрали четырнадцать ливров, и ещё келарь выложил остатки казны: сорок три ливра.

— А если проиграю, чё жрать будете?

— Рыбы наловим, господин, — усмехнулся Хруст.

В трактире тоже было тихо, только брат Стефан шёпотом читал Библию. Я прислушался — на латыни. Что-то о спокойствии и грядущем мире. Возле него сидел Ла Гир и внимал едва ли не со слезами на глазах. Вот как проняло. А д’Оссонвиль утверждал, что он едва ли не воинствующий безбожник достойный костра. Сам граф, вытянувшись во весь рост на лавке и подложив под голову свёрнутый плащ, читал книгу. Мне стало интересно какую. Подошёл. На обложке мужчина с лирой, лицо обращено к небу.

— Это поэзия, Сенеген, — заметив моё любопытство проговорил д’Оссонвиль, и продекламировал, глядя в потолок:

Сутки я лежал пластом. Локоть почернел и распух, в горле першило, голова раскалывалась. Сельма боялась, что дю Валь сломал мне кадык, но обошлось, а про локоть сказала, что там лишь небольшое растяжение, наложила тугую повязку и посоветовала не тревожить. Может и так, но болел он всё равно здо́рово.

Я лежал на кровати, у окна на сундуке играли в шахматы Щенок и д’Оссонвиль. Вот уж не думал, что лотарингец такой большой любитель этой игры. Щенок побеждал, граф качал головой, задумчиво тёр подбородок и расставлял фигуры по-новому. Когда по окончании бугурта я увидел его лежащим у ног герцога, то решил, что всё. Однако д’Оссонвиль удивительным образом ожил и, как оказалось, ничего кроме синяков и вывиха лодыжки не заработал. Где-то под Нанси у него была сеньория, он мог уехать туда, провести время среди книг, восстановиться, но вместо этого предпочёл общество Щенка. Пацан задел его своим мастерством игры в шахматы. Переставляя фигуры с клетки на клетку, они негромко переговаривались.

— Ты у Сенегена пажом?

— Угу.

— Ко мне перейти не желаешь? Пять ливров в месяц. И собственного слугу к тебе приставлю, будет сопли тебе вытирать и кормить с ложечки. Согласен?

— Нет. Господин Вольгаст спас мне жизнь. Я от него не уйду, пока он сам меня не прогонит.

— Сенеген, прогони его.

— Я его не держу.

— Он тебя не держит.

— Я с господином Вольгастом не расстанусь. Он мне как брат. Вы бы бросили брата, господин Жерар?

— Такого, как Сенеген? Да.

Зашёл Ла Гир, посмотрел на игроков, фыркнул и сел возле меня.

— Выпьешь?

Я не отказался, он протянул кувшин, я сделал глоток. Спросил, вытирая губы:

— Что с герцогом?

— Хрен его знает. Там твоя старуха командует, гонит всех прочь. Но говорит, что всё обошлось, только несколько порезов и рёбра сломаны. Скоро бегать будет. А ты когда побежишь, бастард?

Я чувствовал себя сносно, просто вставать не хотелось. Но если заикнуться, что могу ходить, Ла Гир тут же потащит меня вниз и напоит до бесчувствия. А мне надо полежать, подумать. Бугурт спутал планы. Мы уже должны пыль глотать по дороге к Жуанвилю, а вместо этого продолжаем сливать серебро трактирщику и местным шлюхам. Через окно долетали пьяные возгласы псов, неспособных мирным образом поделить женщину или кружку пива. Каждые полчаса кто-то вспоминал о нашей победе, и тогда стены содрогались от воплей:

— Слава герцогу Анжуйскому! Слава капитану Сенегену!

Хорошо хоть первым они выкрикивали имя Рене, а не моё, иначе это звучало бы как оскорбление.

— Любят тебя твои наёмники, — пробурчал Ла Гир, поднялся и добавил. — С такими грех не выпить. Пойду.

Дождавшись, когда дверь за ним закроется, я спросил д’Оссонвиля:

— Жерар, вчера ты упоминал какого-то Хорнбаха. Не напомнишь, кто это? Не могу никак вспомнить.

— Это потому, что дю Валь отбил тебе голову булавой… Риттер фон Хорнбах… Так себе человечек, глупый и не образованный, как Ла Гир. Но у Ла Гира хотя бы удар сильный и выпить может бочку, а этот заносчив, высокомерен. Единственное достоинство — племянник второй жены Чёрного барона Пфальца, и тётушка эта, должен признать, чистый демон. Вот кого тебе надо сжечь, Сенеген. Обязательно. Поверь, она уже нашептала барону разных злобных слов, и тот тебя в покое не оставит… Ты убил этого Хорнбаха под стенами Брен-сюр-Сея. Он вроде как отправился к тебе на переговоры, а ты выстрелил в него из арбалета.

Точно, было такое. Мне рожа того рыцаря сразу не понравилась, и заносчивость тоже присутствовала, а когда я расстроился из-за его грубых слов, он побледнел и начал кодексом прикрываться. Но кодекс не доспех, от болта не спасёт.

— Вспомнил. Но это не я стрелял.

— Не важно. Ты был командиром, и ответственность ляжет на тебя.

— Плевать.

— Я тоже так считаю. Больше одного раза всё равно не убьют.

Вечером пришла Марго. Она скользнула в комнату как дуновенье ветра, я не сразу её заметил. Несколько минут она стояла у стены, глядя на меня, а я смотрел в потолок, пытаясь оценить всю глубину его безмолвия. Д’Оссонвиль, слава богу, заставил меня оторваться от этого занятия и вернуться в мир обетованный.

— Маргарита? Рад видеть вас. Венсан, ну-ка пойдём воздухом свежим подышим, а то засиделись в духоте.

Услышав имя, я резко поднялся на локтях. Голова закружилась, меня повело, и я вновь откинулся на подушки. Марго осторожно присела на край постели, положила на мой лоб холодную ладошку.

— Лежи смирно, Вольгаст. Сельма сказала, серьёзных ран нет, надо просто полежать. Завтра тебе станет легче.

С её приходом мне уже стало легче, и я был готов подняться, но так приятно прикосновение её пальцев к лицу. Они как будто охлаждают…

— Наверное, я выгляжу побитой собакой.

— Есть немного, — согласилась Марго. Голос её прозвучал насмешливо, но совсем не обидно, как это бывало раньше. — Вот кровоподтёк, — она коснулась правой щеки, — и здесь, — пальцы сместились к скуле и на шею. Погладили. — Тебе было страшно, Вольгаст?

— Страшно? Нет. Я почти ничего не помню. Всё как во сне. Удары, увороты, верх, низ, слева, справа, снова удары. Хорошо помню только кинжал дю Валя. Одно мгновенье — и он убьёт меня. Но я почему-то был уверен, что не успеет.

— Так и случилось. Ла Гир оказался проворнее.

— Теперь я ему должен.

— Вы все должны друг другу. Ты спас Ла Гира в самом начале, помог Рене, прикрыл д’Оссонвиля, а они прикрывали тебя. Это был красивый бой. И кровавый. Я бывала на бугуртах, без ранений на них не обходится, случалось и погибал кто-то. Один, может, два. Но здесь вы словно намеренно желали смерти сопернику. И вы, и они…

— Много погибших?

— Много… Об этом бое обязательно сложат балладу. Вас будут воспевать в веках.

— А там будет что-нибудь о королеве бугурта?

— Обязательно.

Комната погрузилась во тьму, но сквозь открытое окно долетали отблески костров, и я видел её силуэт, лицо. В глазах отражались красные искорки. Я попытался дотянуться до них, однако стоило протянуть руку, как они отодвинулись. Потом на мои губы легли пальцы, и тихий голос откуда-то со стороны прошептал:

— Ты устал… Ты должен отдохнуть… Спи, рыцарь…

Из угла вдруг выплыл неведомый матовый образ и заколыхался перед глазами. Человек… Я был уверен, что знаю его, только никак не мог вспомнить. Может быть, снова отец? Пришёл сказать что-то. В прошлый раз он то ли пытался обмануть меня, то ли предупредить, а сейчас… Нет, это не отец. Это женский образ — девочка… подросток… но высокая. Волосы всклокочены, черты лица искажены… Она плачет? Нет… Она… кричит. Она пытается докричаться до меня. Мутный странный образ. От него пахнет гарью… Кто ты? Кто ты?

Я выдохнул и… проснулся. Марго лежала рядом, прижимаясь ко мне всем телом, и дышала легко, словно юная фея. Правая рука затекла, но я боялся повернуться, чтобы не потревожить фею…

За окном послышался гром, на Лотарингию в очередной раз надвигалась гроза. Капли забарабанили по черепице, на улице завозились, хлопнула дверь, и от этого хлопка Марго вздрогнула. Она приподняла голову и прошептала:

— Скоро утро, пора идти.

— Я провожу тебя.

— Нет. Внизу ждёт Наина.

— Твоя верная служанка.

— Наперсница.

— Да. Но что она может одна? Я позову кого-нибудь. Камышового Жака и…

Марго поцеловала меня: приникла губами и замерла на целую долгую минуту, а когда оторвалась, спросила:

— Когда ты отправляешься в Орлеан?

— Не знаю, сейчас всё зависит от Сельмы. Как только она позволит герцогу встать, то сразу.

— Хорошо, увидимся.

Она исчезла так же быстро, как и появилась. Остался только запах жасмина и ощущение тяжести в затекшей руке.

Утром к трактиру заявились остатки роты Эпизона. Я встретил их на пороге. Похоже, сейчас их было больше, чем выжило на после боя, не иначе прибились ещё чьи-то остатки, либо местный сброд решил поискать счастья в наёмничестве.

— Господин, ваша рота в пополнении не нуждается? Если чё, так мы готовы.

Говоривший ухмыльнулся. Одет в рубище, из оружия только тесак, из защиты — шапель. Сапог на правой ноге прохудился, являя на свет божий грязный палец с гематомой под ногтем.

— Вот как? И на что же ты готов?

— А что прикажете, капитан, на то и готов.

— Что прикажу, говоришь…

В голове замельтешили недобрые мысли. После таких заявлений можно приказывать, что пожелаешь, и попробуй не исполнить. Говорун это почувствовал и замялся.

— Вынимай тесак.

— Тесак? Зачем?

— Вынимай, — надавил я на него голосом.

Неохотно, но он вынул. Хорошее у него оружие для ближнего боя. Клинок сантиметров шестьдесят с односторонней заточкой и скошенным обухом. Настоящий фальшион. Рубяще-режущие характеристики на грани возможного, а если возникнет необходимость, то и уколоть можно; узкое острие всегда найдёт щёлочку между пластинами доспехов. Именно такими я и стараюсь вооружить псов.

— Бей, — шагнул я к нему навстречу.

— Кого?

— Или я тебя.

После ночной грозы земля ещё не успела просохнуть. По небу скользили белёсые облака, не позволяя солнцу высушить лужи. Я расставил ноги пошире и снял с пояса клевец. Крутанул запястьем. В голове проскочила мысль: убью… Она же, видимо, отразилась на лице, и говорун, поднявший было тесак на уровень плеча, опустил его.

— Нет, господин капитан… Как же так? Я к вам… а вы хотите, чтоб я руку на вас… Нет, так нельзя…

Он отступил, а я хмыкнул и отыскал взглядом Хруста:

— Принимай пополнение, сержант. Объяснишь им правила, условия и всё прочее, что для новичков положено. И… Короче, хватит прятаться за моей спиной, отныне ты лейтенант, по мелочам ко мне больше не суйся, решай вопросы сам. Подбери себе двух сержантов и командуй.

Это решение назрело давно. Хруст боец опытный, тащит на себе всю строевую подготовку и караульную службу, он достоин повышения. Я похлопал его по плечу и направился к реке.

В тени густого вяза стоял Легран. Руки скрещены на груди, лоб нахмурен, губы искривлены. Всё это словно бы говорило: ну чё, пёс, поболтаем? Что ж, можно и поболтать. Новость о том, что меня посвятили в рыцари, облетела и город, и округу, и теперь наш лагерь превратился в место поклонения. Люди подходили постоянно, о чём-то просили, а вернее просились принять их к себе, тем более на фоне того, что герцог Лотарингии распустил часть армии, и безработных наёмников стало в разы больше. Наверняка и Легран пришёл с каким-то предложением.

Я разулся, сел на бережку, сунул ступни в воду. Ах… холодок побежал по ногам к паху, от него к плечам. Погода пусти и не жаркая, небо по-прежнему прикрывали облака, однако духота стояла та ещё, и речная водица принесла облегчение разгорячённому телу.

Легран присел рядом.

— Наниматься пришёл? — не глядя на него, спросил я.

Некоторое время он молчал, бросая в воду мелкие камешки, потом проговорил:

— Интересная вещь — судьба. Я когда маленький был, думал, обязательно сержантом стану. Сопливым был, а уже понимал, что добиться звания рыцаря не получится. Ну, может быть, экюйе, да и то за очень большие заслуги. Дворянам в этом случае легче, вы по праву рождения имеете то, за что нам жизнь зубами грызть приходится. Как считаешь, Вольгаст, это господь нас так разделил или мы сами разделились?

Я зевнул.

— Знаешь… граф д’Оссонвиль ответил бы так: всё в руках Божиих. Ветхий Завет, книга Иова. И потом долго бы объяснял, что это значит и как он сам к этому относится… Тебе действительно важно знать откуда пошло разделение людей на дворян и простолюдинов?

— Не важно. Пока есть серебро в поясной сумке и сила в руках я готов быть тем, кто есть: сержантом, у которого одиннадцать кутилье, готовых пойти в бой за три су в день. Возьмёшь?

Три су в день, это, конечно, перебор, думаю, он и сам это понимает, тем более сейчас, когда боевые действия завершились и биржа труда переполнена безработными.

— За два су…

— По рукам!

— Но есть оговорочка. Оплата начисляется с момента подписания контракта. Пока нового нанимателя не найду, о деньгах на заикайтесь. Но кормить буду.

— Справедливо. Что с трофеями?

— Только я решаю, кто сколько получит, и получит ли.

Легран поднялся.

— Добро, капитан, пойду за своими. Поручения какие будут?

— Подойдёшь к брату Стефану, он у нас на хозяйстве сидит. И переговори с Хрустом и Чучельником, они мои лейтенанты, подскажут, что и как.

На том и расстались.

Река манила своей прохладой и свежестью. Я расстегнул пояс, сбросил котту и вошёл в воду. Окунулся. В несколько сильных гребков выплыл на середину, встряхнул головой и перевернулся на спину. Течение медленно поволокло меня к городскому мосту мимо выстроившихся в ряд мельниц и литейных мастерских. С берега что-то кричали мальчишки, я не слушал их, вода закупорила уши, а может кричали не мне, да и какая разница. Настроение в кои-то веки было радостно-умиротворённое. Где-то там за границей восприятия бродил Чёрный барон Пфальца, хмуро поглядывал Грим, плескался ненавистью дю Валь, а мне было до лампочки. Я стал рыцарем, победил в бугурте и, что самое главное, был твёрдо уверен, что Марго меня любит.

Эту ночь мы провели вместе. Снова была гроза и снова мне что-то привиделось. Так происходит каждую грозу. Почему? Это как-то связано с тем, что я нахожусь не в своём времени? Николай Львович ничего не говорил о всякого рода видениях, а сам я не спрашивал, значит, нужно спросить. Мне кажется, это важно, и поэтому необходимо как можно скорее отправляться в Орлеан. Я должен найти отца Томмазо, поговорить с ним…

Течение прибило меня к берегу. Тонкий девичий голосок проговорил с придыхом:

— Здесь труп кажись…

Я взмахнул руками, подгребая воду под себя, и поднялся, в ответ раздался короткий визг, шорох и удаляющийся топот босых ног. Встряхивая головой, вышел на узкий пляжик и по нему вернулся к оставленной у вяза одежде. В сторонке стояли Камышовый Жак и Толстый Ник, делали вид, что прогуливаются, хотя на самом деле приглядывали за мной. Ну пусть приглядывают.

Справа зашуршали кусты, с ветки вспорхнула напуганная пичуга. Я глянул через руку. Вассер. Вот кому не пропасть. Натянул котту на мокрое тело, подпоясался.

— Чего тебе?

— Господин зовёт тебя…

Голос неуверенный, некомандный, как раньше. Просящий. Понимает, что теперь я и послать могу. Собственно, я это и сделал, только вежливо.

— Надо ему, сам пусть приходит.

Вассер запыхтел. Видно было, как он сдерживается, чтобы не заорать, не обозвать меня как раньше, псом, шелудивой шавкой. Но по мне так пусть называет. Я уже давно привык, что люди зовут нас псами, а роту — псарней, ничего обидного мы в этом не видим. Псы? Ну да, псы, и мы идём! — это наш девиз.

— Послушай, ты… — Вассер капал слюной на сюрко. — Ладно, чё там… имей уважение… Господин дю Валь ни разу не проиграл… ни в бою, ни на турнирах…

— А вчерашний бугурт?

Вассер задвигал плечами.

— Это… это случайно! — он всё-таки повысил голос.

— Случайно или нет — не важно. Он проиграл. И знаешь что… пошёл ты нахер вместе со своим господином.

Экюйе схватился за рукоять меча. Костяшки побелели, но из ножен не выдернул, хватило сил удержать злобу внутри. Зря, лучше бы выплеснул, иначе до инсульта недалеко.

Не глядя больше на него, я направился обратно к трактиру. Народу вокруг прибавилось. Новобранцев стало так много, что приходилось лавировать между ними. Гул голосов, обрывки фраз, смех. Возле конюшни распрягали лошадей кутилье, Легран что-то объяснял Хрусту попеременно указывая на реку и на дорогу. Чучельник сидел на крыльце пьяный, как только сил доставало кружку не ронять, рядом Ле Гран. Оба молчали и смотрели в небо.

Из соседнего дома вышел келарь. Увидев меня, замахал руками, да так отчаянно, что я остановился.

— Случилось что-то, брат Стефан?

— Брат Вольгаст, — монах перекрестился. — Господи, да что ж это… Не иначе Вавилон… у нас теперь… своя конница?

Его лицо и руки были перепачканы чернилами, из широкой холщовой сумки выглядывали свитки.

— Тебя это напрягает?

— Как… Брат капитан… Как их кормить всех? Идут и идут, рука отнимается писать. Нельзя так… Не прокормим. Да и как платить за службу? У нас своих доходов нет.

Я закусил губу. Доходов своих у нас нет, это правда. От доминиканцев мы содержания не дождёмся, от отца Томмазо тоже. Он говорил про шестьдесят человек, а здесь… Я обвёл поляну взглядом… сотни три. Придётся переходить на подножный корм, в смысле, платить зарплату по факту найма: есть наниматель — есть зарплата, нет нанимателя — нет зарплаты. Что-то подобное я пытался объяснить псам, рассказывая про мелкий шрифт, они спорить не стали, так что надо брать это за основу.

— Брат Стефан, отныне записывай только имена, например, Толстый Ник, арбалетчик, или Хруст, лейтенант. Если выбыл — зачёркивай. Плату будем проводить так: треть с подписания контракта, остальное по завершении. Понял? Сделай новый список, начни с меня.

— Как же так? Это сколько бумаги, сколько чернил… А труд какой переписать всё заново!

— Ничего не поделаешь, кто-то в бой ходит, кто-то пишет. Если тебе одному тяжело, найми помощника.

— Брат Вольгаст…

— Всё, отстань от меня.

Я снова посмотрел в сторону трактира. Хотелось вернуться в комнату, завалиться на кровать, отдохнуть, но Чучельник с Ла Гиром по-прежнему сидели у входа. Пройти мимо них не получится, обязательно пристанут, заставят выпить, а мне об этом даже думать не хочется, не то что вливать в себя всякую хрень. Можно, конечно, забраться в конюшню или в один из тех домов, что мы сняли для проживания, но там тоже отдохнуть не дадут. Псы гуляли шумно, словно в последний раз, не жалея денег.

Куда податься бедному капитану… Лучший вариант всё-таки конюшня. Люди Леграна гнали от неё пьяных псов, так что там вроде было потише, а спать в обществе лошадей мне привычно.

Однако отдохнуть не удалось. Едва я подошёл, Легран кивнул в сторону дороги:

— Капитан, смотри.

От города двигался отряд всадников. Кавалькада небольшая, около десятка, но впереди герольд с жёлтым баннером. Я сплюнул: мать вашу… Значит, Вассер передал мой привет дю Валю и тот решил лично навестить меня. Этого следовало ожидать, хотя не думал, что так быстро.

— Могу сказать, что тебе не до них, — предложил Легран.

— Не надо. Раз уж ему так хочется встретиться — встретимся. Я в конюшню, пусть идёт туда. Но один.

— Сделаю.

Ждать пришлось недолго. Я прошёл к дальнему стойлу, где лежали запасы сена, и было достаточно темно и прохладно. Взял вилы, перебросил несколько навильников к задней стене, устраивая себе лежанку. Когда появился дю Валь, я наводил последние штрихи. Заслышав шаги баннерета, обернулся и замер, опираясь на вилы.

— Вот она твоя суть, — усмехнулся дю Валь. — Сено, навоз. Никогда Маргарита твоей не станет, нищеброд.

— Может, и нищеброд, — пожал я плечами. — Но с милым, как говориться, и в шалаше рай…

— Какой шалаш, какой рай? Ты о чём, бастард?

Да, действительно, какой шалаш, он же с русским фольклором незнаком.

— Я о том, что неважно, где жить, важно с кем. Дворец, замок, крестьянская развалюха — без разницы, лишь бы человек был любимый.

— Любимый? Дурак! Ты знаешь, к чему она привыкла? К чему… Кто она, и кто ты! Да тебя размажут…

— Ладно, — я поднял руку. — Ты пришёл слюной на меня брызгать? Ну так меня это не трогает, можешь разворачиваться и валить откуда пришёл.

Дю Валь словно опомнился, встряхнул головой, приосанился. Заводить разговор о Марго он явно не намеревался, просто увидел меня и слетел с катушек, ну или как у них в средневековье обозначают, когда у человека крыша едет.

— Да, я… — он кашлянул, — хотел говорить с тобой о герцоге Анжуйском. Я готов выступить посредником в получении выкупа. Сколько ты хочешь за него?

— Не думал пока. Приходи в следующую пятницу, обговорим цену.

— В следующую пятницу я не могу, через два дня отбываю в Люксембург, оттуда в Эно и Фландрию. Мне предстоит…

И тут до него дошло, что я смеюсь. Попросту издеваюсь. Он заскрипел зубами, подался на меня, я приподнял вилы и уж совсем по-клоунски сгримасничал:

— Тпру-у-у-у…

Он замер. От напряжения пот потёк по вискам. Стало видно, как жилки пульсируют.

— Забываешься, бастард. Я тебе не лошадь.

— А ты держи свои нервы в кулаке, иначе один из нас самостоятельно из этой конюшни не выйдет, — я облизнул губы. — Ладно, выдохнули, теперь давай серьёзно: сколько ты готов выплатить за герцога?

— Шестьдесят тысяч.

Дю Валь вынул из поясной сумки свиток и протянул мне:

— Это обязательство, по которому я выплачу тебе всё до единого денье в течении двух лет. Назови место, куда отправлять серебро, и каждый месяц будешь получать по две с половиной тысячи ливров.

Серьёзная сумма. Реально серьёзная. На какой-то миг сердце взбрыкнуло, а душа размякла. Шестьдесят тысяч ливров! Господи, даже подумать стесняюсь, чего можно натворить на такие деньги. В первую очередь куплю какое-нибудь графство или баронство с замком, подвалом и музыкантами. Возьму вина, девок, свиной окорок, и месяц буду пьянствовать. Потом заберусь на самую высокую башню, вскину руки, крикну: халява, прощай! — и под марш Мендельсона сигану вниз, покуда не протрезвел, ибо когда протрезвею, пойму, что за дурак я был, согласившись на предложение бургундца.

Я выдохнул, душа вернулась в норму.

— Хорошее предложение, дю Валь, удивил так удивил. Только веры тебе всего-то на сто двенадцать с половиной ливров, которые ты до сих пор отдать не можешь, хотя обещал многократно. Что смотришь? Думаешь, я забыл?

— Ты в своём уме, Сенеген? Ты сравниваешь сто ливров и шестьдесят тысяч. Вот обязательство, читай! Печать герцога Филиппа, моя подпись, подпись канцлера Ролена. Чего тебе ещё нужно?

Он почти кричал, и у меня разболелась голова. Сказывались последствия бугурта.

— Я понял всё про печати и подписи, и конечно же верю им, но предложение туфта, шестьдесят тысяч — пыль на дороге, глотай её сам. И всё, уходи, мне отдохнуть надо.

Несколько секунд дю Валь смотрел на меня как на идиота, потом прошептал:

— Сенеген, ты только что заполучил самого могущественного в Европе врага.

Развернулся и ушёл, а я подумал по привычке: одним врагом больше, одним меньше…

Утром я собрал лейтенантов.

— Через час выходим.

— Запас продовольствия у нас на два дня, — тут же высказался брат Стефан. — Один мул захромал, надо сводить его к кузнецу, подкова сбилась. И список. Я не могу составлять список во время езды. Трясёт!

— Продовольствие закупишь по дороге, а список будешь дописывать на привалах. Ещё вопросы есть?

Легран с Хрустом переглянулись и пожали плечами, Чучельник вообще никогда вопросов не задаёт, просто идёт и делает. Дюпон хотел что-то сказать, приложил палец к губам, словно обдумывая фразу, но отрицательно мотнул головой. Хорошо.

— Тогда собирайтесь.

Я вошёл в трактир и поднялся на второй этаж. Возле дверей комнаты Рене сидели двое пажей. Завидев меня встали и поклонились. Я постучал в дверь.

— Монсеньор, позволите?

— Сенеген? Заходи…

Рене стоял у окна, опираясь плечом о стену, и пил из чаши горячий настой. Вид бледный, под глазами круги. Со времени бугурта я не видел его. Сельма говорила, что герцог получил несколько незначительных ран, но, видимо, их было очень много, раз бледность до сих пор не сошла, да и сам он казался вялым. Тем не менее, он выпрямился и произнёс бодро:

— Ещё пара дней, Сенеген, и я смогу отправиться в дорогу.

— В этом нет необходимости, монсеньор. Я зашёл сказать, что мы уходим. Мы уходим, а вы остаётесь. Я освобождаю вас от данного слова. С этой минуты вы свободны в своих действиях.

Рене поджал губы:

— Вот как… Послушай, друг мой, если ты делаешь это из благодарности за то, что я посвятил тебя в рыцари…

— Нет, монсеньор, не в этом дело, — я замялся. — В последнее время у меня появилось слишком много могущественных врагов. Не хочу, чтобы вы пострадали из-за меня.

Я поклонился и вышел. На улице псы готовились к походу. Зрелище жалкое: рожи небриты, помяты, одежда грязная, хотя времени привести себя в порядок после битвы было достаточно. Но это наёмники, на первом месте у них развлечения, и пока есть чем их оплачивать, о внешнем виде никто думать не станет. Ладно, переживём. Нет смысла наезжать и закручивать гайки, если уверен, что эти люди даже в таком виде готовы вступить в бой по первому приказу.

Я прошёлся вдоль выстраивающейся колонны. Наш обоз снова увеличился. Теперь в нем насчитывалось шесть повозок и три лафета, на каждом из которых крепились по три кулеврины. Дюпон набрал команду сапёров и канониров из двенадцати человек и назначил сержантом Погребка. Тот оказался деятельным малым, вился вокруг лафетов, проверял запасы пороха на повозке, покрикивал на подчинённых.

— Ну что, уже можем использовать артиллерию в бою? — спросил я Дюпона.

Инженер состроил задумчивую мину, начал что-то высчитывать в уме и, наконец, ответил:

— Неплохо бы провести пристрелку. Важно определить угол наклона ствола, горизонт площадки, вертикаль…

— Всё-всё, я понял, не дави на меня своими терминами. Скажи просто: к стрельбе готов?

— Теоретически, — он мотнул головой, — да, а на практике… Я ещё не рассчитал необходимый объём зарядов для различных целей и расстояний. Порох, вы оказались правы, господин Вольгаст, после пропитки и сушки стал лучше. И мощнее. Придётся проводить новые расчёты.

Он снова погрузился во внутри умственную деятельность, забыв обо мне и обо всём прочем, кроме математики. Господи, зачем я вообще связался с этой артиллерий? Она у меня уже неделю, а проку никакого.

Захлопали двери трактира, наружу выходила свита герцога. Первым показался Ла Гир, за ним д’Оссонвиль.

— Куда-то собрались? — поинтересовался я.

— Слухами земля полнится, — хмыкнул граф. — Я прослышал, что у тебя появилось много врагов, Сенеген, так? Эй, седлайте моего жеребца!.. Поэтому решил отправиться в путешествие. Служить новому герцогу Лотарингии я не намерен, приносить ему оммаж тоже, так что времени свободного много.

— А я просто люблю врагов. Всех. И своих, и чужих, — зевнул Ла Гир, и погрозил конюху кулаком. — Не вздумай подходить к моему Деймосу, голову оторву. Я сам его оседлаю.

— Деймосу? — вскинул я брови, и фыркнул негромко. — Не знал, что Ла Гир знаком с греческой мифологией.

— Мифологией? — в свою очередь удивился д’Оссонвиль. — Он и слова-то такого не знает. Это я предложил ему назвать лошадь в честь коня бога войны Ареса. Согласись, они чем-то похожи. Я имею ввиду Ла Гира и Ареса.

— Не знаю, я так-то с Аресом не знаком. А сходство разве что в повадках.

— Поверь, — уверенно произнёс граф, — и повадками, и по всем остальным признакам они родные братья, я бы даже сказал — близнецы.

На крыльцо вышел Рене. Посмотрел на солнце, прикрыл ладонью глаза. Позади встали пажи, готовые поддержать герцога, если того вдруг поведёт.

— Погода налаживается, — он повернулся ко мне. — Сенеген… Когда я впервые услышал о тебе, это были не самые лучшие слова, и соответственно, мнение моё о тебе было далеко от идеального. Но теперь вижу, что ошибался.

Он указал в сторону моста через Мозель.

— Сразу за рекой начинаются мои земли.

— Да, герцогство Бар, я знаю.

— Поэтому предлагаю отправиться в мою резиденцию в Бар-ле-Дюк. Это двадцать девять лье, пять дней пути. Оттуда до Орлеана семьдесят три лье, что на треть меньше, если идти через Нанси.

Хорошее предложение. Так мы действительно срежем часть пути.

— Спасибо, монсеньор, это было бы кстати.

— Значит, так и поступим.

Свита герцога начала формировать поезд. За время нашего пребывания в трактире я и не заметил, как лагерь вокруг постепенно разросся и пополнился не только новобранцами, но и разного рода службами обеспечения вроде поваров, прачек, конюхов, охраны. Таковых набралось человек семьдесят-восемьдесят при двух десятках повозок. Всё это влилось в нашу колонну, растянув её и заметно снизив скорость движения. Пришлось переспределять подразделения роты. Вперёд я отправил Леграна с его кутилье, за ним пустил половину пехоты, потом обоз, и в арьергард поставил оставшуюся пехоту и стрелков Чучельника. Сам поехал в середине вместе с герцогом и его ближним кругом.

Когда подъехали к мосту, заметили всадников. Они стояли шагов за триста ниже по течению. В голове мгновенно отразилось древнее пророчество: