— Ку-ка-реку! — раздался звонкий крик петуха, который прыгнул мне на голову.

Непроизвольно смахнув птицу со своих волос, я резко открыла глаза, вмиг проснувшись.

Непонимающе огляделась по сторонам. Окружающая обстановка имела затрапезный вид. Я находилась внутри какого-то деревянного сарая, сбоку навалено сено, а на высокой жерди сидели три белые курицы. Я лежала на чем-то мягком и колючем, пахнущем пряными травами.

На сене?

Нет, не может быть! Что за бред? Какое сено в двадцать первом веке, да ещё в дорогущем отеле?

Наглый петух уже начал клевать моё плечо, и я быстро спихнула его со своей груди. Он громко недовольно крикнул и, взмахнув крыльями, взобрался к курам на жердь. Я довольно кивнула и снова прикрыла глаза.

— Какой дурацкий сон, — пробормотала я сама себе, зевая, и переворачиваясь на бок. — Да, Полина, не надо было на ночь жрать тот вкусный тортик. Теперь какая-то фигня снится…

.

Погрузившись в полудрёму, я чувствовала, что моя голова какая-то мутная, словно пьяная, но крепче кофе я не употребляла напитков. Я уже почти заснула, как вдруг едва не подскочила от громкого крика, раздавшегося совсем рядом.

— Глашка! — послышался рёв какого-то мужика. — Где эта баба гулящая?

Я открыла один глаз, увидела крупного верзилу — мужика.

Он стоял в дверях этого облезлого сарая, и его широкие плечи закрывали дневной свет, который озарял его голову, словно нимб. Лица против света не разглядеть. В простой рубашке-косоворотке и штанах, почему-то в чёрном фартуке. Крепкий, пречистый и русоволосый, с железным очельем на лбу, с короткой густой бородой. Истинно русского такого типажа.

Я даже поежилась от испуга. Не повезло этой Глашке. Если её искал этот разъяренный бугай. Не хотела бы оказаться на её месте.

Я суетливо завозилась, пытаясь сильнее зарыться в стог сена и спрятаться от бешеного мужика. Но моя возня наоборот привлекла его внимание. Он бросил цепкий взор в мою сторону, и через миг уже оказался рядом. Грозный взгляд мужика и косая сажень в плечах, заставили меня занервничать, и я окончательно проснулась.

— Вот ты где, жёнка! — пророкотал он над моим ухом, хватая меня за плечо, и неучтиво вытаскивая из-под сена. — А ну поднимайся. Солнце во всю жарит, а ты до сих пор дрыхнешь!

— Уберите руку, уважаемый, — возмутилась я и шлепнула его ладошкой по руке. — Что вы себе позволяете?

Мужик непонимающе уставился на меня, но руку убрал. Но скорее не оттого, что я ударила, а от моих слов, которые явно показались ему странными. Как-то недовольно зыркнул на меня.

— И почему мне досталась такая ленивая, полоумная баба? За какие грехи? — выдал он удрученно, тяжко вздохнув.

— Я не ваша баба и…

— Кончай пререкаться, жена! Вставай сказал!

Жена? Мои глаза округлились, и я окончательно пришла в себя.

Где я? Что происходит?

Почему я нахожусь в этом хлеву и почему жена? Может в этом эко-отеле такое оригинальное приветствие вновь прибывших? Наверняка.

Но такое себе приветствие. Нет чтоб, хлеб с солью. Да царевич какой красивый на белом коне, например. А не этот громила — мужик со злым взглядом.

Вчера я ехала сюда глубокой ночью. Помню только, что перекусила тортиком в кафе по дороге, а потом… не помню. Задремала на заднем сидении такси. А теперь вот это всё! Не понять ничего.

Из моих суматошных мыслей вывел меня снова этот мужик.

— Глашка, вставай! Никогда мне лясы с тобой точить, у меня дел в кузне невпроворот.

Он что кузнец? Я снова прошлась по нему взглядом. А что очень даже похож. Такой колоритный крепкий мужик, славянин, лет сорока. Вот почему у него кожаный фартук на груди, чтоб искры на тело не попали.

— Надо оглобли сегодня закончить, иначе барин меня прибьёт! — продолжал рычать он на меня.

Барин? Какой ещё барин?

Тут что в отеле делили постояльцев на барей и... кого ещё? Надеюсь, я всё же не крестьянка? Хотя по хлеву, в котором мы находились, стрёмной одежде на мне и по этому мужику, все могло быть.

Он снова попытался поднять меня, неучтиво ухватив за талию. Но я завизжала.

— Не трожь меня!

— Чего вопишь как резанная? — возмутился мужик, нахмурившись. — Домой ступай, там дети некормленые. А ты тут бока пролеживаешь.

Он быстро поднял меня на ноги, да так легко, словно я ничего не весила, чем очень удивил меня. А весила я... короче не пушинка — балерина.

— Откуда фингал-то под глазом? Опять с Анфиской подралась? — спросил мужик, осматривая мое лицо.

— А не ты поставил? — подозрительно спросила я.

Такой точно мог, взгляд уж больно лютый и грозный.

— Я? Ты че белены объелась, Глафира? Я тебя в жизнь пальцем не трогал. А надо бы проучить уже давно, дурная ты баба!

— Хватит меня называть бабой. Мне это не нравится.

— Не нравится ей? Вот ещё! Где ты шаталась всю ночь?

— Не ваше дело. И прекратите орать. Я прекрасно вас слышу.

— А раз слышишь, то исполняй, что муж тебе велит! Домой немедля ступай. Огород не полот, дома не метено, а Васька с голубятни упал, орёт как резанный!

— Какой Васька?

— Дура! Че последние мозги пропила? Сына родного забыла?

— Прекратите меня оскорблять, милейший! — возмутилась я, скидывая его сильную руку со своей талии. — И вообще я вам не жена, что за предъявы про огород какой-то?

— Ну все, Глашка, терпению моему конец. Иди сюда, поганка!

Он грубо схватил меня за талию и поволок меня из этого деревянного амбара наружу, по-свойски прижимая к себе.

— Пустите! Что здесь творится? Я вообще-то на отдых приехала. Где тут администратор?

— Хто? — вспылил мужик. — И какой ещё отдых? Вечером отдохнёшь, когда с делами управишься.

Наше время, 21 век

Деревня Козловка, 19 век

Аленка оказалась умненькой и смышленой девочкой. Она быстро нашла то, что надо, и мы с ней перевязали руку Василию и закрепили перевязку через плечо. Потом я спросила, где живет эта знахарка, и Аленка, как-то странно поглядывая на меня, сказала, что отведет нас.

Я взяла детей, и мы пошли по улице в сторону реки, там жила нужная нам старушка. Вася уже почти не плакал, и я осторожно придерживала его за плечики, и постоянно спрашивала, как рука. Он отвечал, что болит, но уже не сильно. Все-таки верно, что мы зафиксировали его руку. Мои старые навыки оказания первой помощи и участие в санитарной дружине в институте не прошли даром и теперь пригодились.

На удивление, сейчас местные люди не косились на меня, как с утра, когда мы шли со Степаном по деревне. Только здоровались и проходили мимо. А я решила все выведать у девочки, пока было время.

— Аленушка, дочка, скажи, а отец ваш кузнец?

— Кузнец, мамка, — кивнула она. — Ты все же заболела?

— Головой нечаянно ударилась, оттого многое позабыла. Ты должна помочь мне. Хорошо? Я поспрашиваю тебя, а ты отвечай, что знаешь. Ты же поможешь своей маме?

— Хорошо, — согласилась Аленка.

В общем, пока мы шли к знахарке, я выяснила некоторые моменты своей новой жизни.

Звали меня Глафира, и я была замужем за Степаном Осиповым, кузнецом. У нас было четверо детей, и всю жизнь жили мы здесь в деревне.

Точный год, какой шёл теперь, Алёнка не знала, но сказала, что царь Александр Николаевич прошлым летом «на трон сел». Я так поняла — царствовать начал. Историю Российской империи я знала плохо, но смутно помнила, что было три царя Александра. Первый был сыном Павла, второй Николая. И второй вроде правил приблизительно в середине девятнадцатого века. Но время похоже было еще до отмены крепостного права. Алёнка сказала, что мы все, как и вся деревня, крепостные местного помещика Кузякина. И деревня Козловка, в которой мы жили, принадлежит ему.

Наконец мы пришли к знахарке. Нам повезло, и бабка Нюра, как называла её девочка, оказалась дома, хотя обычно по утрам ходила по лесу в поисках трав и кореньев. Мы с детьми вошли в низенькую избу, я предварительно постучалась.

— А Глашка! — заговорила хрипло седая старушка, отходя от печи, где варила что-то. — Приключилось чего?

— Здравствуйте, Нюра, — начала я.

— Чего это ты на «вы» ко мне? Я чай не барыня. Ты заболела что ли, Глашка? — подозрительно спросила старуха, поковыляв к нам.

— Матушка сегодня головой болеет, бабушка, — ответила за меня Алёнка. — Не серчай на неё. Мы Ваську привели. Он с голубятни упал, и руку расшиб.

— Ааа, — протянула старуха. — Садись сюда, постреленок. Давай посмотрю.

— Мы зафиксировали руку, он на кисть жалуется, — объяснила я, подходя.

Старуха как-то странно взглянула на меня, и я поняла, что сказала что-то не так. Может, слово «зафиксировала» её смутило? Оно, наверное, было слишком современное, из моего времени.

— Так, Васька, понятно всё, — закивала старушка после быстрого ощупывания и осмотра. — Кость выпала, надо на место поставить. Будет больно, но надо сделать.

Я поняла, что она говорит о вывихе и что будет вправлять кость на место. Я быстро обняла мальчика и сказала:

— Вася, это быстро будет. Потерпеть надо немного.

— Да, верно мамка говорит, — поддакнула знахарка. — Ты, Глаша, плечи его держи, чтобы не дёрнулся от боли, пока я кость поставлю.

На удивление, старушка сделала всё так быстро и чётко, что не прошло и пары мгновений. Дёрнула с размаху руку и всё. Вася только один раз вскрикнул и сжал губы, чтобы не заверещать.

— Всё, малец.

— Ты молодец, Васенька, — похвалила я мальчика. — Такой храбрый, как отец твой.

Мои слова явно понравилась мальчику, и он даже заулыбался мне.

— Теперь надо обратно перевязать руку, — командовала бабка. — Снова перетяни руку тряпицей, как и было. — Теперь, Глаша, смотри, чтобы дня три-четыре не двигал он рукой. Всё и пройдёт.

.

— Спасибо, бабушка. А может, мазь какую надо? Вон у него как опухло всё.

— Мази нет, а вот настойку дам. Будешь ему примочки по три раза на дню делать на руку, всё и пройдёт. Скажу, как надо.

Мы взяли у старушки настойку и поблагодарили её. Перед уходом я спросила, сколько ей надо заплатить за услуги.

— Ты чего, Глашка, белены объелась? Какие ещё деньги? Пусть как-нибудь Степан с Егором придут, крышу мне починят. Она что-то протекать стала.

Я кивнула, не понимая, что не так с деньгами. Надо было узнать про это подробнее, и, наверное, не у Аленки, а у Степана.

Мы направились домой, и я снова начала расспрашивать милую Аленку о жизни Глаши Осиповой.

Кроме Василия и Аленки, у Глафиры, а теперь, видимо, у меня, было еще двое старших детей: Таня и Егор. Татьяне было семнадцать лет, а Егору — восемнадцать. Сейчас они отрабатывали барщину на поле, что находилось неподалеку, косили рожь. Каждая семья должна была пять раз в неделю отрабатывать барскую повинность, и так как Степан работал постоянно в кузне, а я была почему-то немощна, то в поле работали Таня и Егорка.

— Отчего же я так немощна, что на поле не работаю? — спросила я Аленку.

— Тятя говорит, что у тебя ноги больные и голова, ты все время спишь. И что толку от тебя никакого.

Я вспомнила, что раньше в деревне папу называли «тятя».

— Неужели? — удивилась я, осматривая себя.

Вроде сейчас у меня ничего не болело. И даже отдышки не было, хотя шли мы довольно быстро по деревенской улочке. Мне даже отчего-то казалась что тело мое будто худее было, чем прежнее.

— Да, — вздохнула Аленка. — А все оттого, что ты в трактир любишь захаживать. Это очень не нравится батюшке. Он тебя всё время бранит за это.

Так. В трактир, значит. А что я в трактире забыла? В трактире же пьют и едят, и зачем это мне? Муж у меня, детей четверо.

И тут меня снова осенило...

Я пьяница, что ли? Оттого у меня голова болит все время, и я сплю?

Ужас какой! В жизни не любила спиртного, да и последние лет десять не употребляла его. А тут такое. Теперь понятно, отчего я спала в сарае рядом с трактиром. Похоже, напилась вчера в трактире и захрапела там.

Чем больше я размышляла над всем этим, тем мрачнее становились мои мысли.

Степан, который мой муж, вроде работящий, вон как в кузню рвался. Дети тоже. Одни на поле, а Аленка уже отчиталась, что с утра картошки целый котелок начистила и свиньям помои поесть приготовила.

А я значит, в хлеву валялась с утра, непонятно где. Видимо спала там ночью. Вот я, конечно, «образцовая» мать семейства.

Осознав все это, я вдруг разозлилась. Не на себя, а на эту Глашку, на место которой я попала. Все у нее было: и дом, и семья, и муж, и дети, а она шлялась по трактирам. У меня в моем времени даже призрачной надежды не было на всё это. Да, конечно, Глаша была крестьянкой. Ну и что? Жили же как-то люди и в то время, и в деревне. Ведь почти восемьдесят процентов населения так жило при царях.

Именно в тот миг мне отчего-то захотелось все исправить. Точнее, исправить жизнь этой дурной Глашки, стать другой. Вон Аленка какая чудесная девочка, да и Вася ничего, уже совсем не плакал, и, поджимая губы, терпел и придерживал свою ушибленную руку. Да и в избе знахарки, когда вправляли его руку, вел себя как маленький герой.

А еще было поразительно, что я попала сюда в своем собственном теле, это я точно видела. Но почему все не замечали подмены, что я никакая не Глаша Осипова? А может, она была похожа на меня как две капли воды? И того же возраста? Судя по детям, и словам Аленки, Егору, старшему сыну кузнеца, недавно исполнилось восемнадцать, он вполне мог быть моим сыном. Раньше в деревнях девушек выдавали замуж рано, лет в шестнадцать.

Получается я попала сюда не только в своем теле, но и почти в том же возрасте. Глаше было тридцать семь лет, а мне сорок.

Очень хотелось посмотреть на себя в зеркало, на лицо и фигуру. Но в избе кузнеца не было ни одного.

— Алёнушка, а есть ли у вас зеркало где? Дома или у соседей? — спросила я её, пока мы шли по улице в сторону нашего дома.

— Зеркало? Это в которое как в водице лицо видно? Нет, нету.

Я нахмурилась. Понятно. Глухая русская деревня, девятнадцатый век, одним словом.

— А давай спустимся к реке, — предложила я, отмечая за ближайшими кустарниками и дворами голубую ленту реки. — Ты же знаешь, где тут можно подойти, Алёна?

— Вон там, за той избой причал для лодок есть. А тебе зачем, мамка?

— Отражение своё хочу увидеть. А Вася пока нас здесь подождёт, посидит на пенечке в теньке. Мы быстро.

Итак, мы с Алёной спустились к реке. Там я, встав на четвереньки на деревянном помосте, минут десять разглядывала своё лицо и плечи в неподвижной водной глади заводи. Вроде лицо было моё, но видно плохо. Всё же надо было как-то раздобыть зеркало.

Алёнка стояла около меня и тихо спросила:

— Мамка, а что у тебя с лицом? Вроде не грязное.

— Главное что моё, Алёна.

— Че это ты, Глашка, решила окуней зубами поймать? — вдруг раздался женский голос рядом.

Я невольно обернулась. Две бабы с полными корзинами белья стояли рядом и весело глядели на меня. Пришли стирать белье на реку. А я распласталась на помосте и выглядела, наверное, глупо.

— Ленту в воду уронила, её и поднимала, — ответила я, быстро поднимаясь на ноги. — А вообще не ваше дело. Пошли, Алёна.

Мне не понравились их ехидные замечания и наглые взгляды. Мы с Алёной быстро прошли мимо баб, но одна из них нам вслед желчно выдала:

— Чего это не наше-то? Пока ты тут, Глашка, ленты ловишь, Ульяна твоего мужика пирожками кормит.

Я резко остановилась. Какая ещё Ульяна? И какого ещё мужика?

Степана, что ли, моего мужа? Или кого?

Вряд ли они говорили про Степана. Он мужик верный, степенный, правильный. Сразу видно, что на каких-то там Ульян не будет зарится. Да и когда ему? Он же в кузне целыми днями работает.

Решив, что бабы говорят какую-то ерунду, я взяла Алёнку за руку, и мы поспешили к Василию.

Вернулись мы домой с детьми уже когда солнце стояло в зените.

Осмотрелась по сторонам. Только сейчас заметила, как в избе грязно. Повсюду какие-то струганные опилки на полу, шкурки от лука, на столе пыль и крошки, да и окна грязные, мутные. Ведро с помоями для свиней так и стояло посреди прохода.

— Так, Вася, ты пока здесь садись на лавку, посиди, — обратилась я к мальчику. — Лучше рукой не двигай А мне Алёна покажет, как свиньям еду дать.

Девочка закивала, и я пошла за ней, потащила ведро с помоями. Когда мы вошли в небольшой хлев, где на насесте сидели куры, то в загоне стояла одна упитанная свинья. Она деловито рыла пятачком землю и грязные яблоки, лежащие возле широкого корыта.

— Мамка, Лежебока убежала! Нет её! — завопила испуганно девочка.

— Это кто? Свинья? — спросила я, вспомнив, как видела одну из свиней во дворе.

Ещё удивилась, почему она не в хлеву.

— Да!

— Ну, дальше двора не убежит, там же забор. Где-то здесь бродит.

— Она же умная! Ты и это позабыла, мамка? Она знает, где дырка в заборе! Её же теперь не поймать будет, если она на улицу убегла.

Мы с Аленкой бросились наружу, чтобы немедленно поймать свинью, пока она далеко не сбежала.

Нам повезло, и Лежебока к дыре не побежала, а улеглась на солнышке в лужу с задней стороны дома, там, где стояла баня. Свинья довольно лежала и загорала. Я даже обрадовалась. Что-то совсем не прельщало бегать за свиньёй по деревне. Итак, с утра все поселяне потешались, когда Степан тащит меня домой, словно блудливую корову. А если свинью сейчас начну ловить, так вообще подумают, что я безумная баба.

.

Потому я похвалила Лежебоку за её сознательность, и мы с Алёнкой поволокли животное в хлев. Свинья упиралась, взвизгивала и упиралась копытцами. Явно хотела дальше принимать солнечные ванны в грязи. Но нас с Алёнкой было не переубедить. В общем определив вторую свинью в загон, мы вылили в корыто помои из ведра и закрыли сарай на деревянный засов. Как сказала моя новая дочка: «для надежности».

Уже хотелось есть, потому едва мы вернулись обратно в избу, я спросила у девочки:

— Алёна, помоги мне обед приготовить. Где у нас тут крупа или ещё что?

— Мамка, так я же котелок картошки начистила, давай её сварим.

— Хорошо, а с чем? Мясо у вас есть? Или курица?

— Нет, курицу нельзя, тятя ругаться будет. Ее только по праздникам едим.

— А как же тогда, пустую картошку есть? — спросила я у девочки.

Я правда не знала, как они тут готовят без мяса.

— Мать, ты чего? Грибы же за печкой сушеные, их добавь, — раздался вдруг приятный девичий голос от дверей. — Жарко, мочи нет.

В большую горницу вошла девушка лет семнадцати, с длинной русой косой, в светлой рубахе и тёмной юбке. Быстро подошла к ведру с водой и, зачерпнув ковшом, стала жадно пить.

— Я так понимаю, жрать опять нечего, — заявил молодой человек, входя за девушкой. — Печка даже не топлена.

Парень был высокий, светловолосый, похож на Степана, только худее, но роста того же. Молодой, в светлой рубахе-косоворотке и штанах, подпоясанный синим кушаком. В лаптях, как и девушка.

Я поняла, что это Таня и Егор. Девушка устало плюхнулась на лавку, облокотилась спиной о стену, вытянула уставшие ноги.

— Нам через полчаса обратно на поле идти, мать! Хоть бы хлеба испекла, — проворчал парень, также зачерпнув ковшом холодной воды.

— Мы не успеем сготовить, братец! — затараторила Алёнка. — Давай я вам хлеба отрежу и сметаны достану из-под пола.

— Доставай, — махнул он рукой и уселся рядом с девушкой, облокотившись о деревянную стену.

Прикрыл глаза, видимо, пытался отдохнуть.

Я стояла, поджав губы, и держала в руках котелок с чищеной картошкой. Не знала, что делать. Сейчас точно сварить её было нельзя, да и как варить? Я даже не знала как разжигать печку.

Мне отчего-то стало не по себе.

Что я за мать такая, когда дети пришли с поля уставшие, а в доме даже поесть нечего. Верно Степан говорил, что я непутевая.

Вообще, я была плохая мать, точнее, Глашка эта. А я такая же неумеха: ни печь растопить, ни картошку сварить.

— Алёнушка, достань хлеб, будь добра, — попросила я девочку. — А ты, Егор, не переживай. Я картошку сварю и могу вам в поле принести, чтобы вы поели.

— В поле пойдешь, мать? — парень даже открыл глаза. — Туда почти полверсты топать.

— И что? Алёнка мне покажет. Мы принесём, не проблема.

В этот момент Алёнка достала хлеб и пошла за сметаной, я помогала ей открыть тяжелый люк погреба. Пока лазили с ней внутрь, я тихонько спросила:

— А у нас что и корова есть?

Все же если была сметана, то делалась она из молока.

— Есть, — кивнула Алёнка. — Её Танька с утра доит, а я на ночь.

— Ясно, — кивнула я.

Опять дети доят. А я что делаю? Похоже, только болею после похмелья и бездельничаю.

Даже противно от себя стало нынешней. Конечно я понимала, что раньше на моем месте была Глаша, но это не успокаивало отчего-то. Надо было хоть как-то помочь окружающим людям. Все трудятся, при деле, одна я какая-то бестолковая, не зря меня Степан так называл.

После того как старшие дети ушли на сенокос, мы Аленкой затопили печь и поставили вариться картошку. Грибы, указанные Таней я нашла, чуть замочила, чтобы добавить потом. Девочка указала мне, где у нас всякие травки для готовки, и я по нюху распознала, сушеный чеснок и тмин. Моя новая дочка все мне показывала и рассказывала. Мне даже показалось, что Аленка рада, что я все у нее спрашиваю и мы все делаем вместе.

Пока готовилась картошка, я решила осмотреть дом и остальное хозяйство. Мне было все интересно, ведь я ни разу не была в настоящей деревне. А человеком я была по жизни любопытным и легким на подъем.

Хозяйство кузнеца оказалось небольшим. Добротная изба имела пять комнат, большую горницу, высокую крышу и широкое крыльцо, более походившее на веранду. Во дворе стояли баня, хлев для скотины, и даже небольшая конюшня в два стойла для коней. Жеребец тоже имелся, гнедой, красивый и звали его «Бурый». В большом сарае справа от колодца находилась телега и сельскохозяйственные инструменты, такие как плуг, оглобли, колёса и другие.

Появилась и ещё одна хорошая новость. Мне удалось наконец разглядеть себя как следует. Грязные окна в избе прекрасно отражали дневной свет. Оттого, пододвинув лавку во дворе, я, наверное, четверть часа разглядывала своё отражение. И осталась очень довольна.

Это была точно я: моё лицо, глаза, мимика и тело. Но самое классное было то, что я была, наверное, на два размера меньше, чем прежде. Пятидесятый точно. Наверное, жизнь этой Глашки была не так спокойна и беззаботна, как моя прежняя, поэтому она и была чуть похудее меня. Но всё равно я была пышечкой.

Довольная, я слезла с лавки и решила прибраться в доме, пока готовилась картошка. Моя маленькая дочка Алёнка помогала мне во всём. Васька сидел во дворе и здоровой рукой пытался кидать ножик в бревно, тренируясь. Он больше не плакал, а Алёнка сказала, что его обязанность - носить поросятам и курицам еду, а ещё корове и нашему жеребцу.

Спустя полчаса картошка с грибами приготовилась. Мы с Алёной добавили для вкуса укроп и петрушку, которые я нашла в огороде. Накормив младших детей и поев сама, я хотела отнесли картошку и в кузню Степану, но Аленка сказала, что тятя не обедает, и не доволен, когда его отвлекают от работы.

Завернув горячий котелок в два рушника, я поставила его в корзинку, достала из погреба крынку молока и нарезала оставшийся хлеб. Мы с Алёнкой поспешили в поле. Васю оставили дома за главного.

— Ну, мать, ты даешь! — пробубнил Егор, уминая за обе щеки теплую картошку, и как-то подозрительно поглядывая на меня. — Думал брешешь, что собралась идти сюда.

— Зачем мне врать, Егор? Сегодня я себя хорошо чувствую, потому все и успела.

— А раньше тебе все равно было. Голодные мы или сытые. Посчитай бабка Дуня нас выкормила и вынянчила, пока ты по трактирам гульванила.

Егор явно недолюбливал меня, это было сразу видно. Наверное, осуждал гулящую мать, которая шлялась по кабакам. Но это было неудивительно. Однако заслуживать его любовь я не собиралась. Зачем мне? Он уже взрослый. Как сказал Степан скоро у него появится свои дети и своя семья. Жить с нами не будет.

И тут я задумалась. А надолго ли я здесь? Вдруг завтра я снова вернусь в свое время?

— Спасибо, матушка, накормила нас, — вмешалась Таня, решив сгладить злые слова брата. — Вот если бы ты еще пирогов вечером испекла, то мы бы так обрадовались.

Это новое задание, как прохождение очередного уровня в компьютерной игре, меня немного напрягло. Я умела печь пироги и пирожки, но делала это только из готового теста. Сама ставить опару не умела. Потому на слова девушки я только напряженно кивнула, размышляя где достать в этой деревне тесто?

.

Насытив наших работников, мы с Аленкой поспешили домой. Надо было до конца прибрать в доме, а ещё накормить скотину и куриц.

Провозились мы с делами до вечера. Вымыли лавки, полы и три окна в большой горнице, примыкавшей к кухне, почистили от сажи печку. Остальные комнаты я решила убрать в ближайшие дни. А самое главное я научилась управляться с ухватом и топить печку. Почти полчаса Аленка учила меня, как ставить ухватом в печь чугунок и как его доставать, чтобы не вывалить еду. Освоив это непростое, как оказалось, дело, я как дуреха обрадовалась.

В общем я начала постигать все премудрости деревенского быта.

Я уже умела топить печь, управляться с ухватом, готовить тюрю для свиней и собирать яйца из-под куриц, чтобы они не клюнули. Я все нахваливала свою маленькую помощницу, Аленку, без которой я бы точно не управилась со всем.

.

Не теряясь, я обняла Степана. Поцеловала его в ответ, наслаждаясь его мускулистым сильным телом, чуть прикрыла глаза. Ощущала, что он действует очень умело, не торопясь. Мне нравилось, как его теплые, мозолистые пальцы, даже немного жесткие, гладят, ласкают меня, вызывая горячее желание в моем теле.

Мужчина был настойчив, покрывая поцелуями мою грудь, живот. Быстро стянул с меня рубашку, раздвигая ноги. Далее я оказалась в урагане ласк и жадных поцелуев, и прочих интимных радостей…

Дети с удовольствием съели блины с малиновым вареньем, которые, как сказала Алёнка, дала нам бабушка Дуня, и нахваливали меня.

После мы определили Зорьку в стадо к деревенскому пастушку Ваньке, который гонял всех коров деревни на пастбище, кормиться травой, а вечером возвращал их. Потому я вчера и не видела эту корову, когда мы загоняли Лежебоку в хлев.

Далее я собрала корзинку с блинами и сметаной и отправила Васю в поле, отнести еду старшим детям, а заодно навестить отца в кузне, накормить и его. Мы же с Алёнкой отправились в соседнюю деревню, через речку, к родителям Степана. За готовыми грибами, которые обещала нам дать бабушка Дуня.

День, как и накануне, выдался теплый и солнечный, и было очень жарко. По дороге я спросила Алёнку, не хочет ли она купаться на реке. Она закивала и обещала после обеда, когда мы управимся с делами, показать мне место, где есть бережок и можно подойти к воде.

Увидев эту неприглядную, даже гадкую по своей моральной подоплеке картину, я прищурилась. Крайнее возмущение овладело мной, ибо подобного я явно не ожидала. Ведь сегодня ночью Степан был со мной так ласков, горяч, и ничто не предвещало вот этого самого, что я сейчас увидела.

Захотелось тут же устроить скандал, оттаскать темноволосую лахудру за волосы, а муженьку надеть на голову тот самый обед, что я принесла.

Я даже пару выдохнула, чтобы чуть успокоиться. Я знала, что в любой сложной патовой ситуации надо: первое — успокоиться, второе — постараться действовать разумно, чтобы не наломать дров, о которых я потом могу сожалеть.

Потому тут же я придумала, как себя вести. Не как ревнивая истеричка — жена, а мудро и спокойно.

Я прокашлялась, и наглая парочка тут же отпрянула друг от друга, опасливо обернувшись.

Явно не ожидали, что их застукают, и прекрасно понимали, что творят гнусные вещи. Это уже давало надежду, что совесть у них все же присутствует.

— Глаша, ты чего здесь? — первым выдал Степан, окатив меня горящим взглядом.

— Обед тебе принесла, дорогой муж, — заявила я, проходя в кузню и выделяя слово «муж».

— А, не надо было. Я не голоден.

Он быстро развернулся к наковальне и схватил молот, продолжая работу — стуча молотом по железу, делая вид, что ничего пикантного не было, или мне просто показалось. Я же деловито прошла дальше, поставила корзину на лавку и внимательно посмотрела на темноволосую молодуху. Наверняка это была та самая Ульяна, про которую говорили бабы на реке. По идее, ей следовало уйти, если она не хотела скандала.

— Я, Степан, попозже зайду, — заявила темноволосая, поправляя платок на плечах и недовольно зыркая в мою сторону.

— Хорошо, Ульяна. К вечеру, думаю, закончу твой замок, — кинул Степан ей через плечо, даже не обернувшись.

Вот хитрец, вёл себя так, словно я ничего не видела, и эта Ульянка зашла только за своим заказом.

.

Из кузни я ушла сразу же, даже не стала дожидаться, пока Степан поест. Было слишком противно находиться рядом с ним. Решила позже послать Васю за корзинкой с пустым горшком и крынкой.

Медленно следуя по деревенской улочке домой, я напряженно думала, прокручивала в голове слова Степана. Никак не могла прийти в себя от всего увиденного в кузне.

Значит, у моего мужа была любовница или возлюбленная. Эта Ульяна. И бабы на реке не зря говорили про то. Предупреждали, а я, наивная дурёха, решила, раз муж, то не может на других женщин смотреть. Век-то другой, устои патриархальные тогда были. Ан нет, всё оказалось так примитивно и грязно, как в нашем двадцать первом веке. Где измена была обыденным делом.

«Клубнички» захотелось мужу после двадцати лет брака, это понятно. Да и Глаша была дурной женой, одни походы в трактир чего стоили. Есть с чего Степану загулять с другой. Может желал забыться в объятьях этой темноволосой крали.

На душе было гадко и мрачно. Первым порывом было выгнать этого кобеля из дому. Это я перед ним пыталась оправдать себя, поговорить с ним по душам, понять, насколько важна для него Ульяна. Похоже, важна, раз он мне ее в пример ставил. Потому желание порвать с ним немедленно владело мной какое-то время, пока шла домой.

Но более всего удручало, что целовался он с другой после вчерашней ночи, которую мы провели вместе.

И я чувствовала, что уже почти влюбилась в моего нового мужа. А как не влюбиться? Работящий, красивый, сильный мужик и в постели ого-го, да еще и дети у нас, и хозяйство общее. И меня вроде не тиранит, даже не требует пироги печь. Хороший мужик, но вот эта Ульянка!

Уже подходя к своему двору, решила: Степана этой темноволосой шалаве не отдам! Не для того я сюда приехала, точнее, попала, получила в дар мужа, чтобы отдавать таким, как эта Ульянка.

Однако самолюбие постоянно нашептывало: не стоит добиваться мужика, который считает нормальным блудить с другой бабой. Я себя не на помойке нашла.

В общем я совсем растерялась, не понимая, как поступить в этой непростой ситуации.

Купаться на речку мы не пошли. У меня совсем не было настроения.

Вернувшись домой, я с ожесточением занялась домашними делами: драила окна, мыла полы, даже убирала с Аленкой в хлеву у куриц и свиней. Надо было занять себя физическим трудом, чтобы хоть немного успокоиться и решить, как поступить дальше: или варить мужу борщи и пытаться вернуть в семью, или послать на все четыре стороны.

Однако Степан вроде не собирался уходить, ведь он не сказал об этом ни слова. Может он хотел одаривать своим вниманием и жену, и любовницу сразу? А что удобно.

Ближе к вечеру я поставила готовится в печь гречневую кашу с грибами, а еще немного прополола огород с Аленкой.

Все думала, как вести себя со Степаном. А еще безумно хотелось пойти к Ульяне и поговорить с ней жестко. Потребовать, чтобы она оставила моего мужа в покое.

Около шести с поля пришли Таня и Егор. Уставшие и потные. Я помогла им умыться, подала чистые полотенца. Их я нашла в шкафчике за печкой. Старший сын быстро поглотил миску гречи с салатом и ушел гулять с другими молодыми парнями, а вот Таня осталась дома. Степана еще не вернулся, потому я подсела к старшей дочке, пока она ела и спросила:

— Танюша, скажи, а если мы с твоим отцом жить вместе больше не будем?

Девушка тут же отложила ложку и напряженно спросила:

— Как так? Это из-за Ульяны?

— Ты тоже знаешь? — выпалила я. — В деревне что, все об этом знают, только я ничего?

— Да, — вздохнула удрученно Таня. — Все жалеют тебя, оттого и не говорят.

— Понятно. Я вот думаю, может, отдать отца твоего этой Ульяне. Как говорится, насильно мил не будешь.

— Что ты говоришь, мать? Мы без тяти по миру пойдём. Оброк, три рубля серебром каждый месяц, как отдавать будем? Ты разве забыла, что в поле-то не вся барщина, а только часть её. А барин живыми деньгами за работу тяте платит. Если бы не он у нас ни коровы, ни лошади бы не было. Да и дом у нас лучший в деревне, пол деревянный и печь не по-чёрному. Сам управляющий барина живёт-то хуже.

Я поняла, что Степан зарабатывал хорошо, потому, возможно думал, что жена не будет предъявлять ему за любовницу.

— И что же? Терпеть пока он эту Ульянку обхаживает?

— Так многие бабы терпят, — вздохнула Таня. — Жизнь у нас такая, доля бабья. А тятя, мне кажется, одумается. Я знаю, мамка, он тебя любит.

Дочка говорила так, словно ей было не семнадцать, а все девяносто лет.

.

На утро я проснулась бодрая и полная сил.

Решила показать, что я изменилась, стала хозяйственной, ответственной и красивой. Перво-наперво приготовила вкусный завтрак: наваристую кашу с тертой малиной. Благо, вчера Васятка, так я теперь ласково называла своего младшенького сына, насобирал ягод в лесу. Я очень хвалила его за это, ведь у него все еще болела рука, но не так сильно. Примочки, что я делала ему три раза на дню, точно помогали. Опухоль у мальчика спала, а сын теперь почтительно спрашивал:

— Что тебе помочь, мамка?

Как впрочем, и Аленка.

Мне казалось, что младшие дети явно не видели теплоты от матери, и мое доброе и ласковое отношение им было в диковинку. Когда я гладила их по голове или хвалила, они растерянно улыбались и искренне радовались, явно непривыкшие к такому.

Ещё с утра, как и решила накануне, я начала стряпать пирожки. Как ставить тесто, я не знала, но Танюша подсказала мне рецепт быстрого теста на простокваше. Благо сегодня был выходной от работ в поле, и старшие дети остались дома. Егор отсыпался сначала, а потом пошёл чинить покосившийся сарай.

Я же, под руководством старшей дочери, замесила тесто из простокваши, которая оказалась в погребе. Добавила муки, молока, масла, сахара, яичных белков и соли. Муку положила какую-то специальную из синего холщового мешочка. Как сказала Танюша: «Мука, что поднимает пирожки». Замесила тесто и оставила его всего на полчаса подниматься, пока мы с дочкой готовили начинку.

Решили испечь пироги с яблоком и малиной, другие — с луком и яйцом, а третьи с грибами, которые дала мне свекровь. Чуть позже к нам прибежала Алёнка, которая накормила куриц и помогла нам слепить пироги. Вышло у нас два больших противня, или, как говорили девочки, два «листика». Танюша аккуратно засунула их в печку, и потом я караулила, чтобы пироги не сгорели. Ведь в русской печке пироги я пекла впервые.

К обеду поспел грибной постный суп, который я приготовила на скорую руку. А пирожки с парным молоком были на второе. Мы пообедали, а пока я мыла посуду, Вася сбегал к отцу, отнёс еду.

После полудня мы с детьми отправились на ярмарку.

Один раз в неделю, в выходной, когда крестьяне нашей и соседних деревень были свободны от барщины, устраивалась большая ярмарка на окраине нашего села. Сюда съезжались крестьяне с соседних деревень. Кто-то покупал товары, кто-то продавал.

Деньги на ярмарку я потребовала у Степана поутру. Он дал три рубля, не сказал ни слова. Похоже, чувствовал свою вину, а может пытался заслужить моё прощение. Ведь ночью я заперла дверь в свою спальню на засов. А когда он пришёл около полуночи и тихо постучал, я сделала вид, что сплю и не слышу.

И вообще, я решила мужа больше к своему телу не подпускать. Пусть немного задумается над тем, что он творил.

На ярмарке я прикупила три зеркала: одно в дом, размером с небольшой поднос, и два маленьких — себе и Танюше. Всё же у женщин должно быть карманное зеркальце. Зеркала мне обошлись почти в полтора рубля. Танюша очень обрадовалась подарку, но сказала, что я веду себя как-то странно. Я промолчала в ответ, думая, что и вторая дочка уже на моей стороне. Теперь оставалось заслужить, если уж не любовь, то хотя бы доверие Егора, а это было трудно. Старший сын со мной почти не разговаривал и старался меньше попадаться на глаза. Я чувствовала, что он меня недолюбливал.

Далее мы ходили по ярмарке и выбирали обновки из одежды и обуви. Я купила себе новую блузку и юбку. Тане и Алёнке — по новому сарафану, а парням — по тёплым штанам и валенкам. Что лучше купить советовала мне Танюша. Говорила она со знанием дела и объясняла, почему надо покупать валенки летом, ведь зимой они будут дороже. Когда уже уходили с ярмарки, то на оставшиеся копеечки я купила малышам по сладкому петушку, а старшим — по печатному прянику.

Оказалось, что три рубля в те времена — это довольно хорошие деньги. Мы истратили всё, и я не жалела. Подумала о том, что если эта Ульянка пользуется телом моего мужа, отчего я не могу воспользоваться его кошельком? Накосячил — пусть платит.

Вечером мы даже умудрились посмотреть представление Петрушки за небольшой ширмой. Конечно, примитивное и деревенское развлечение для меня, но Алёнка и Вася с удовольствием хлопали и от души смеялись, когда Петрушка — кукла убегал от кукольного медведя.

Егор с нами не ходил, зато остальные дети радовались и говорили, что никогда так весело они не ходили на ярмарку.

Возвращаясь домой, мы повстречали невысокого коренастого мужика в добротной одежде. Он окликнул нас и сразу же спросил:

— Глашка, чего твой Егор не приходит ко мне? Я же ему сказал, что место это для него придержу. Он парень работящий и толковый, как раз самая ему работа.

— Какое место? — спросила я. — Егор ничего не говорил мне.

— Вы не серчайте, Прохор Лукич, — тут же вмешалась Танюша. — Но братец не сказывал о том мамке.

— Почему?

— Дак не хочет он идти на этот птичник на барский двор.

— Ну и дурак, — ответил Прохор. — Работа не пыльная, за курами смотри, да трёх работников подгоняй, чтобы не зевали. Замечательная служба, и барин по три рубля в месяц платит.

Я тут же смекнула, что работа на этом птичнике точно была лучше и легче, чем в поле. Или за курами смотреть: кормить и убирать, или косой весь день махать. И почему Егор отказался, я не понимала. Но решила, что пока надо застолбить эту работу, пока её не предложили кому другому.

— Прохор Лукич, миленький! — взмолилась я. — Ты погоди. Не предлагай никому другому. Я поговорю с Егором, он согласится.

— Мамка, он не захочет, не будет он слушать тебя, — повторила Таня. — Ты же знаешь, если он упрется, то, как и тятя, не изменит своего решения.

Я нахмурилась. Похоже, Таня очень хорошо знала брата, а так как Егор не жаловал меня как мать, то вполне возможно, мои уговоры не подействуют, но такое место терять не хотелось. Ведь я уже не раз думала, как облегчить жизнь Тани и Егора. Не желала я, чтобы они с зари до вечера батрачили в поле. Тяжелейшая работа, а они так молоды. А тут на тебе предлагают работу полегче, а этот вредный Егор не хочет. Но все же надо было сначала поговорить с ним.

— А если на эту службу кто другой пойдет, вот Таня, например? — спросила я у мужика.

— Как это Танька? — опешил он. — Она же девка. Нет, Глафира, Иван Иванович не разрешит бабу брать. Только мужик нужен.

— Жаль… — заметила я. — Но ты все равно, дорогой Прохор Лукич, подожди, я поговорю с Егором.

— Я-то погожу, Глаша, не вопрос, — заявил Прохор и как-то странно подмигнул мне. — Из всегдашнего расположения к тебе. Но недолго. Дня три погожу, а потом Аникию Петрову предложу.

— За три дня я всё решу, спасибо!

Мужик плотоядно оглядел меня ещё раз и пошёл далее по своим делам. Я же задумалась: такое впечатление, что я была по нраву этому Прохору. А что, мужик он не старый, чуть за сорок, крепкий, только лысый немного, но зато вон как о моём Егоре печётся.

— Танюша, не пойму, отчего Прохор Лукич службы в барской усадьбе раздает? — задала я вопрос, который бы позволил мне узнать больше об этом Прохоре.

— А как же, мамка, — удивилась Таня. — Он же помощник управляющего и староста нашей деревни. Кто же, если не он?

— А-а-а, да, ты правда.

За ужином, когда вся семья сидела за столом, я не удержалась от вопроса:

— Егор, почему ты не хочешь служить на птичнике на барском дворе?

Старший сын недовольно зыркнул на меня и агрессивно ответил:

— Не лезь в это дело, мать.

— Это и моё дело, сын. Прохор Лукич печётся о тебе, как и я, — возразила я, нахмурившись.

Мне не нравилось, как говорил со мной Егор, в его тоне слышалась плохо скрываемая злоба.

— А я просил вас о том? — снова огрызнулся Егор в мою сторону.

Я взглянула на Степана. Он невозмутимо ел свою картошку с печёной рыбой и делал вид, что это его не касается. Мне показалось, что он знает нечто большее про Егора и причину его нежелания служить на птичнике, но молчит. Это мне не понравилось.

— Но пойми, работа на птичке легче и лучше, и барин живые рубли платит, — пыталась убедить я.

— Сказал нет! Мать, меня купец Ермолаев к себе в гильдию берёт, буду рыбой торговать, а не за курями твоими смотреть.

— А если не возьмёт? — спросила я.

— Возьмёт! Он обещал, — ответил Егор. — А ты не учи меня как жить. Большой я уже, мать.

— А ну, цыц! — вдруг вмешался Степан, грохнув кулаком по столу. И грозно посмотрел на старшего сына: — Как с матерью говоришь, пострел?!

— Она спросила, я ответил, — пробубнил недовольно Егор уже совсем другим тоном, более почтительным и неуверенным.

— Ещё одно бранное слово скажешь матери, не посмотрю, что ты большой, вмиг половником огрею!

Егор тут же как-то скис и опустил глаза, нервно затеребил деревянную ложку.

— Прости, тятя, и ты, мамка, прости, — произнес он тихо.

— То-то же! — выдал в его сторону Степан и, обернув взор ко мне, сказал: — Ты, Глашенька, не волнуйся. Ежели не возьмут его в гильдию Еромолаева, так снова ко мне в кузню учиться пойдёт. Дело хоть и грязное, и тяжёлое, зато деньга и почёт всегда будет. Так, Егор?

На слова отца Егор промолчал, а только медленно кивнул. Я же невольно поджала губы. Всё же было жаль терять такую хорошую службу.

Мы с Алёнкой остановились в десяти шагах от них, и я тихо спросила:

— Кто это? Жених Танин?

— Нет у неё жениха, мамка. Я не знаю, кто это.

Видя, что мужик так и пытается навязать свой поцелуй, а Таня бьется в его руках я тут же грохнула корзину с бельём на траву. Схватила первое, что лежало сверху, и ринулась к реке.

— Кончай кобениться, Татьяна! Я же озолочу тебя! — раздался следующий невольный рык мужика.

Он хотел сказать что-то ещё, но не успел. Со всего размаху я хлестнула его мокрым полотенцем по лицу, потом ещё раз по плечам и снова по лицу.

— А ну пусти мою дочь, наглец! — приказала я грозно.

Опешив от моего неожиданного нападения с мокрым полотенцем, мужик отпустил Таню и, чуть попятившись от меня, прикрылся рукой.

— Глафира, ты что, ополоумела? — взъярился он.

— Сейчас еще получишь! — пригрозила я. — Не смей трогать мою дочь!

Я снова замахнулась, собираясь еще пару раз врезать мокрым полотенцем по его наглой, красивой физиономии. Чтобы наверняка понял — так обращаться с моей дочерью не позволю.

— Мамка, не надо! — воскликнула громко Таня, вскакивая на ноги и удерживая мою руку с мокрым полотенцем. — Это же барин наш! Ты что, не признала его?

Оторопев от слов дочери, я замерла. Медленно опустила руку.

Как барин? Какой барин? Вот этот мужик в рубахе на выпуск?

Я невольно снова оглядела мужчину с ног до головы.

Ему было лет за тридцать. Красивый, гладко выбритый, холёный, в чуть расстёгнутой рубахе, не простой, а явно шелковой. Да и сапоги короткие добротные из мягкой кожи. Он явно не походил на обычного мужика. И как не поняла этого сразу?

Но всё равно я не могла спокойно реагировать на эту ситуацию.

— И что? — возмутилась я, сверкая на мужчину глазами. — Если барин, значит всё можно? Не смей Татьяну мою обижать и позорить!

Я прекрасно поняла, зачем этот самый барин пришёл сюда.

Поразвлечься.

Наверняка жаждал навешать лапши на уши невинной девушке и соблазнить. Вряд ли бы он желал жениться на простой крестьянке, оттого мотивы этого барина были более чем ясны. А Танюша была слишком юна и наивна и вполне могла соблазниться на его барское положение и внешность.

— Бешеная! — процедил мужчина мне в лицо. — Больно нужна мне твоя девка!

— А если не нужна, чего руки распускаешь?

Барин зыркнул на меня исподлобья, и я поняла, что врет он отменно. Нужна была ему моя Танюша, иначе бы не стал так вести себя сейчас.

— Дерзишь мне, Глафира? Смотри я и осерчать могу и забуду прошлое то. Велю всыпать тебе плетей за дерзость такую! Тряпкой мокрой по лицу бить меня вздумала!

— Не боюсь я, — огрызнулась я.

— Смотри-ка, какая храбрая!

Стремительно подняв хлыст с песка, мужчина быстро развернулся и широким шагом направился к коню, который жевал траву неподалеку у берез. Умело вскочил в седло. Ударив каурого жеребца по крупу, словно вихрь поскакал прочь, лишь на миг обернувшись и смерив нас злым взором.

Я же внимательно посмотрела на старшую дочь, которая уже надевала на влажную рубашку зеленый сарафан, и спросила:

— Что ему надо было, Таня?

Хотя я знала ответ, но хотела, чтобы девушка озвучила его сама. Вдруг я чего-то не понимаю?

— Хочет, чтобы я его полюбовницей была, и в Париж сейчас звал с ним ехать. Сказал что люба я ему уже давно.

— Нифига себе…, — выдохнула я тихо.

Похоже, этот барин решил взять быка за рога, и методы соблазнения у него были огого! И люблю, и Париж... Какая простая девка устоит? Но только я отчетливо понимала, чем всё это закончится.

— Таня, это ведь только на время. Он никогда не женится на тебе. И Париж этот... Бросит тебя там одну и другую девушку найдёт. Вон какие красивые слова говорит тебе! И что будешь делать в этом Париже потом? На панель пойдёшь?

— На панель?

— Ну... — замялась я, понимая, что слово «панель» для девушки было незнакомо. — Хотела сказать, по рукам пойдёшь. По мужикам, значит.

— Мамка, неужели ты подумала, что я поеду с ним? — удивленно спросила Таня. — Я и не собиралась. Я прекрасно знаю, что женится на мне он и не думает. Я ему для баловства нужна. Побалует со мной и бросит. Все понимаю. Я же не дура. О том ему сейчас и сказала. Он и разозлился.

Услышав разумные слова дочери, я даже облегчённо выдохнула.

— Уфф… Танюша, ты у меня такая умница-разумница.

Моя дочка, как и обычно, поражала своей житейской мудростью.

— Вы купаться пришли? — спросила Таня.

— Да. Аленка давно просится.

— Купайтесь. Я домой пойду, мамка. Хотела до завтра еще старый сарафан зашить.

— Ступай, дочка.

Танюша ушла, а мы с Васей и Аленкой остались у реки.

Искупались. Вода была теплая, хорошая. Я, как и Таня, купалась в нижней рубашке, а Аленка и Вася — голышом. В камышах, где надо было заходить, не видно было, а в реке и подавно.

Солнце уже стало клониться к вечеру, а младшие дети никак не хотели уходить с реки. Они то грелись на солнышке, то бегали и играли в салки с другими детьми, что тоже пришли на бережок, то снова купались. Я терпеливо ждала их, понимала, что дома опять их ждут обязанности и дела, так пусть хоть немного развеяться. Мало у них было радостей в жизни.

Рука Васи уже окончательно прошла и он резвился и бегал, как чумовой.

От нечего делать я решила собрать небольшой букет ромашек, которые росли у берега. Ходила по траве и зашла чуть дальше, вверх по течению реки. Едва вышла из-за раскидистой ивы и тут же замерла.

Увидела своего мужа. В этом месте в реке мой Степан мыл коня. Животное по колено стояло в воде, а муж обтирал его бока сложенным пучком травы. Рядом с ним была Ульяна. Та самая темноволосая вдова, которая клеила моего мужа.

Я быстро дернулась обратно за иву, спряталась в её раскидистых ветвях и зелени. Решила немедленно уйти, но невольно услышала их разговор.

— Любый мой, отчего ты сегодня в обед не пришёл ко мне? — услышала, как ласково проворковала Ульяна.

— Дел было много, Уля. Завтра, может быть, зайду.

Слова мужа показались мне странными, и я осталась стоять, спрятавшись за ивой.

— Когда же завтра, скажи? Я ждать буду.

— Пока не знаю. Может, и не смогу. Ступай. Нечего на людях ко мне липнуть, — отрезал он почти грубо.

— Пойду я, только и так уж все знают про нас, — хитро заявила она.

— Ты что ли языком мелешь, Ульяна? — недовольно спросил он.

— Нет.., — неуверенно ответила вдова. — Но шила в мешке не утаишь, Степушка.

— Ой, врешь, Ульяна. Вижу по глазам, — уже недовольно сказал Степан. Она что-то начала блеять в ответ, но он строго велел: — Иди уже. Мне коня домыть надо, к барину на двор ехать, не с грязным же отправляться.

Ульяна побледнела и отошла от Степана. Быстро подхватила свою котомку и поспешила на другой берег через небольшой мостик. Я же облегченно выдохнула.

Поведение мужа мне показалось странным. Если он так хотел эту Ульяну, почему игнорировал ее призывы и кормил завтраками? Непонятно. Да еще и почти прогнал ее от себя, боялся, что увидят люди. Может, моя тактика «отчуждения» подействовала, и Степан понял, что мое расположение для него важнее, чем соблазнительные речи этой красивой гадюки?

Похоже, эта Ульяна из кожи вон лезла, чтобы соблазнить моего мужа. А он, как бы нехотя принимал ее ласки.

Я задумалась. Со Степаном говорить бесполезно.

А что, если пытаться урезонить эту темноволосую нахалку? Может, поговорить с ней? Немного урезонить. Призвать к совести. Вдруг получится и она решит оставить моего мужа в покое?

А еще надо бы пустить слух по деревне, что это Ульяна блудливая. И что уводит женатых мужчин. Пусть ее каждый встречный — поперечный ругает и стыдит. В деревне слухи быстро распространяются. Вот будет ей наука, как чужих мужиков отбивать!

В общем, как ставить опару на хлеб, я так и не узнала.

Нужно было искать кого-то другого в помощь. Но кто будет меня учить? Я итак пошла к самым близким, к свекрови, и ничего путного из этого не вышло. Свекровь ненавидела меня, с соседками я и так и не помирилась.

Прямо засада какая-то!

И тут меня осенила идея. Я поняла, кто в это селе возможно не откажет мне.

Я быстро пересекла мост, спустившись обратно на наш берег и поспешила в другой конец деревни. Уже через четверть часа была у небольшой избушки бабы Нюры, той самой, которая на прошлой неделе вправляла руку Васе.

Она, на мое счастье, оказалась дома. Старушка приветливо встретила меня, напоив холодным квасом, и я озвучила ей свою просьбу. Про закваску к хлебу, да еще сразу же попросила научить, как делать такой вкусный квас, не сильно сладкий, но терпкий.

На мои слова глаза бабы Нюры округлились, и она спросила удивленно:

— Ты это чего, Глашка, решила хозяйством заняться?

— Да, бабушка. Я уже много чего умею, точнее делаю. И пироги, и варенье научилась. Даже корова наша меня подпускает к себе, чтобы подоить. Теперь вот хлеб решила постряпать, а закваски нет.

— Это ты молодец, девка, что за ум взялась, — закивала старушка. — Только поздно это.

— Почему ты так говоришь, баба Нюра?

— Сама знаешь почему. Степан твой уже на другую смотрит. А та охальница уж больно бойкая да наглая, во что вцепится, не отпустит.

Я прекрасно поняла, что баба Нюра говорила про Ульяну, и видимо прекрасно знала про похождения моего мужа.

— А я его просто так не отдам! Это мой мужик и муж! — заявила я категорично.

— И то верно, девка. Если он уйдет, то тебя же позором и заклеймят люди, что дурная ты жена. Мужику-то больше прощается, а вот баба всегда должна правильно жить. Одной-то тебе с детками ох как несладко будет. Если хочешь, чтобы Степан снова к тебе прикипел, Глаша, научу я тебя, как вести себя с ним. Ну, чтобы дурой не выглядеть, да и чтоб снова только на тебя смотрел.

.

Поняв, что больше Ульяна не желает говорить, я поджала губы и направилась к выходу. Словно в забытьи вышла на улицу. Внутри меня все кипело от возмущения. Неожиданно меня осенила идея, как можно было приструнить эту шалаву. Придумала слова, которые точно бы её проняли.

Я проворно вернулась в избу и войдя в горницу увидела, что Ульяна, подняв деревянную крышку в полу у плиты, спустилась в погреб.

Неожиданно меня накрыло неистовое, дикое желание. Слова, что я сейчас придумала, вмиг вылетели у меня из головы. Когда-то давно я смотрела старый советский фильм, не помню, как называется, но там главный герой закрыл вредную бабку в погребе, чтобы проучить её. Мной овладела такая злость, что захотелось устроить той Ульянке нечто подобное за её бессовестное поведение и наглые речи.

Мысль, что это нехорошо, тут же вытеснилась из моей головы яростным возмущением.

Колебалась я недолго. Сорвалась с места и ринулась к погребу. Дернула деревянный запор, удерживающий тяжелую крышку погреба, и с грохотом захлопнула его. Тут же раздался визг и крики Ульяны, которая начала долбиться в закрытую крышку. Я же проворно пододвинула лавку на крышку и еще сундук, чтобы она точно не выбралась.

Спустя минуту я уселась на сундук сверху и вытерла пот со лба.

— Уфф, посиди маленько в темноте, коза наглая. Остынь. Не видеть тебе Степана.

Я понимала, что оставлять надолго Ульяну там нельзя, еще задохнется или замерзнет, все же там было прохладно. Решила до вечера подержать ее там, а потом открыть. Всего часа три-четыре. Я где-то читала, что погреба делали обязательно с притоком воздуха, чтобы было проветривание, поэтому это время эта нахалка спокойно выдержит. Только попугаю ее немного.

Слыша, как недовольно Ульяна кричит из погреба и колотит кулаками в деревянную крышку, я нахмурилась и отправилась домой.

Присев на кровать, я скрестила руки на груди и грубо ответила:

— Ничего бы с ней не случилось. Да и выпустили мы ее спустя час.

— Зачем заперла её, я спрашиваю?! — недовольно спросил Степан.

— Проучить хотела. Чтобы знала, как чужих мужиков соблазнять.

— Ну, ты и дура. Ульяна-то тут причём?!

— А что, ты сам за ней бегаешь, что ли?

— Ты же сама велела мне другую бабу искать. Сказала, что не любила меня никогда!

От слов Степана я оторопела, недоуменно захлопала глазами.

Что правда? Глашка говорила такое мужу? Она что не в себе была? Может по пьяни ляпнула?

— Не было этого! — тут же возразила я, чувствуя, что надо немедля исправлять ситуацию.

— Было, Глаша, вспомни, — выдохнул Степан как-то обреченно и глухо.

Он уже немного успокоился. Видимо, гневный запал уже сошел на нет, и его голос стал тише.

Степан отошел к распахнутому окну, провел рукой по волосам, чуть взъерошив. Снова зыркнул на меня, опять тяжко вздохнул. Я видела, что его что-то гнетет. Он о чем-то напряженно думал и, словно, не решался сказать.

— Думаешь, не знаю, что до сих пор его любишь? — вдруг сказал муж.

— Что? Кого это я люблю?

— Сама знаешь. Ульяна мне сейчас рассказала, как ты опять на барский двор ходила и говорила с ним. Понимаю, сердцу не прикажешь. Потому отпускаю я тебя.

Я промолчала. Похоже, во всей этой истории был еще кто-то. Опешив от всего услышанного, я пролепетала:

— Куда отпускаешь?

— Не делай вид, что не поняла, о ком я!

Нет, я действительно не понимала, о ком он. Неужели у Глашки был какой-то тайный возлюбленный? Ну, это вообще ни в какие ворота не лезло. Оказывается, я вообще ничего не знала про отношения Степана и Глаши. Каждое новое заявление мужа вызвало у меня неподдельную оторопь. Я была явно не готова к таким откровениям.

— И вообще, давно хотел сказать тебе: ухожу я от тебя, Глаша. Замучила ты меня своими гулянками и ленью. А сейчас еще и творишь непонятно что. Перед людьми совестно.

— А тебе блудить с другой бабой не совестно?

— Ты что, не слышишь меня? Ухожу от тебя, говорю, — мрачно произнес Степан. — Не любишь меня, не надо. Хватит. Довольно терпел, всё надеялся на что-то, дурак. Устал я от тебя, Глаша…

— Степан, послушай, я… — я не знала, что сказать, потому не обладала всей информацией.

Кого это любила Глаша? Неужели не мужа? Отчего Степан так говорил?

— Дом этот тебе оставляю. С детьми здесь живи. Таня и Егор большие уже, всё понимают. А от малых не отказываюсь. Помогать буду деньгами, как и раньше. Вот, вроде всё сказал.

Я трагично смотрела на него, и мне стало отчего-то очень обидно и больно. Неужели он уходил к Ульяне? Оказывается, эта подлая вдова уже отбыла его, и бороться было бесполезно.

— К Ульяне пойдешь? Любишь ее? — спросила я тихо.

Степан молчал и как-то странно смотрел на меня.

— С ней удобно, Глаша, понимаешь? Она приветливая, добрая и кормит вкусно, любит меня. Ведет себя прилично. Да и баба красивая.

Ну, на счет приветливой и доброй я бы поспорила, конечно. Взгляд у нее был не добрый, а заискивающий скорее, а внутри темный огонь. Про таких говорят: мягко стелет, жестко спать.

— Удобно, значит?

— Да.

— А как же я?

— Живи, как и жила. Почти двадцать лет твои выходки терпел, больше не хочу. Тебе гулять и балагурить веселее, чем дома пироги печь.

— Ясно. А если я всё исправлю, Степан? Снова домашней стану. Сегодня я даже корову подоила сама, и хлеб испекла.

— Это ты молодец, Глаша, — перебил он меня, поежившись. — Только устал я и уже ничего не исправить. Завтра соберу пожитки и к Ульяне уйду, она давно уже зовёт. А я всё чего-то медлю.

И тут меня осенило. Не любил он Ульяну! А любил меня. Ведь только любя женщину можно двадцать лет терпеть её выходки, пьянки, лень и грязь в доме. Да еще каких-то тайных возлюбленных. Оттого, он столько медлил и сейчас говорил, как будто нерешительно. Словно не хотел уходить, а кто-то надоумил его сделать это. Наверняка, Ульяна или свекровь моя.

Я вдруг осознала, что у меня, возможно, есть шанс. И решила пойти ва-банк.

— Степан, ты ведь меня любишь. И с Ульяной счастлив не будешь.

Я видела, как он замер и поражённо уставился на меня. Похоже, я была права, и не на сто процентов, а все триста. Потому через миг его взгляд стал трагичным, и он нервно выпалил:

— Не люблю я тебя, Глаша! — взъярился он, мои слова явно задели его за живое. — И всё меж нами кончено. Я ухожу, это моё последнее слово.

Быстро развернувшись, он направился к двери. Но я окликнула его:

— Степан!

Он остановился, но не повернулся.

— Если уйдешь к ней, обратно тебя не приму, — поставила я ультиматум.

Промолчав, Степан дернул плечом, а потом ринулся прочь из моей спальни.

А у меня из глаз брызнули слезы. Отчего было очень обидно от всего этого.

Оставшись одна, я долго не могла прийти в себя после разговора с мужем. Ощущала себя обманутой и словно меня облили чужим дерьмом. Ладно бы я сама была во всем виновата, но тут моя предшественница, видимо, всё сделала, чтобы разрушить свою жизнь. Гуляла по кабакам, ночевала непонятно где, дралась с местными бабами, мужа не любила и «благословляла» его искать другую женщину, дом в грязи. Старшие дети вкалывали в поле, младшие — без присмотра.

Ещё какой-то непонятный мужик всплыл, которого якобы любила Глафира.

И как Глашка могла до такого докатиться? Или всегда так жила? Хотя, Степан еще долго терпел такую жену. А теперь не удивительно, что он уходил к другой. Все закономерно. Что посеешь, то и пожнешь, как говорится.

Конечно, сейчас я наломала дров уже сама. Ведь говорила мне баба Нюра: «не ходи к ней, а если пойдешь, то держи себя в руках и будь спокойной с этой Ульяной».

А я не сдержалась. Вот и обыграла меня соперница. Наверняка, когда Степан наведался к ней сейчас, она в красках описала, мой жуткий дурной поступок. И похоже поставила вопрос ребром: «Или она, или я». Потому-то муж и решился на это.

Короче, Глашка косячила всю жизнь, а я сегодня добавила масла в огонь. Вот и «полыхнуло».

Ну не было у меня опыта общения с соперницами. Никто и никогда в прошлой жизни не отбивал у меня мужчин, да и кого было отбивать? У меня и отношений с мужчиной-то постоянных никогда не было. Возможно, оттого я не сдержалась с этой Ульянкой и устроила ей темную, а зря.

И теперь муж ушел.

А самое поганой была новость о том, что Глаша любила кого-то другого. Неужели это правда? Или же эта Ульяна — злыдня напраслину на меня возвела, чтобы очернить меня в глазах мужа? Что я ходила на барский двор и говорила с кем-то.

Но Степана я тоже понимала. Если Глашка действительно любила кого-то другого, то представляю, как ему было больно осознавать это. Похоже надо было снова где-то искать информацию. Понять, что на самом деле происходило в жизни Глафиры раньше.

Всё оказалось так запутано, что я уже не знала, что и думать, и как поступать дальше. Я упорно копалась в своих воспоминаниях, но ничего не помнила из Глашиного прошлого. Вспоминались только видения про Степана и детей.

Я долго сидела в темной комнате, смотрела на небо, где зажигались звезды, и думала, как жить дальше.

В этом мире я немного уже освоилась, да и дом мне Степан вроде оставлял, даже какие-то деньги, которые раньше давал, обещал. Не так уж все плохо. Конечно, с таким надежным и работящим мужем было бы лучше, но что уж теперь поделать? Не бегать же за ним, не уговаривать вернуться, если он все решил.

Мной завладело тягостное чувство несправедливости. Только у меня появился шанс стать женой, обрести семью, мужа, и все кончилось. Даже не успела я понять, что к чему. Ну да ладно, хоть неделю побыла замужем. Уж лучше так, чем ничего.

Решила ложиться спать. Утро вечера мудренее.

Итак, моя ошибка разрушила всё.

Хотя, если мой единственный поход к сопернице смог убедить Степана бросить вот так просто семью, значит, давно отношения кузнеца с женой прогнили и разрушились.

Степан ушёл поутру, собрав небольшой тюк со своими вещами. Из своей комнаты я слышала, как плакала Алёнка, и как Таня ласково сказала отцу, что мы его любим и ждем обратно.

Я не услышала ответ Степан. Но знала одно.

Обратно я его не приму. Хоть он и был мне по душе и нравился, но себя я всё же ценила и уважала. И терпеть подобные унижения не собиралась. Хочет жить с Ульяной — пусть. Насильно не привяжешь к себе мужика, и бегать я за ним никогда не буду, чтобы вернуть. Я сделала всё от меня зависящее, чтобы показать, что я изменилась. Но это не помогло. И доводы, и молодое тело Ульяны перевесили, даже любовь Степана ко мне и детям.

Так что ж. Значит, такова судьба.

Я была расстроена и раздавлена. Почти два дня ничего не ела и ничего не хотела, лежала в своей спальне, и на всё было наплевать. Впрочем, это была не моя жизнь, а Глашки. Это она до такой степени всё запустила за столько лет, что теперь быстро не разгрести. Я попыталась, но путного ничего не вышло.

На третий день ко мне в комнату пришла Татьяна и сказала:

— Мамка, вставай! Хватит себя жалеть. Слезами горю не поможешь. А отца так не вернуть.

— Не буду я его возвращать, Танюша, — ответила я. — Потому и грустно мне, что всё кончилось, не успев начаться.

— Что начаться? — не поняла она.

Я промолчала. Не стала говорить ей, что я едва попав сюда, я обрадовалась, что у меня есть муж, дети, семья. И не прошло и недели, как муж свалил к любовнице.

— Не важно, — ответила я.

— Не надо показывать, как нам без него плохо, мамка, — проговорила Таня, присев на кровати. — Покажем, что мы и без него хорошо живем.

Старшая дочь, как всегда, говорила очень мудро.

— Ты права, дочка. И без него справимся, — сказала я, вставая. — Пусть потом локти кусает.

Помечтала о хорошем мужике, и будет.

Хотя Степан оказался совсем не тем, каким я его представляла вначале. Блудил, ушел к другой, но в остальном все было в нем ладно. Однако я понимала: не бывает идеальных людей.

После разговора с Таней я поднялась, умылась, помыла полы в доме, а на ужин мы с девочками налепили вкусные вареники с вишней.

В моей голове уже крутились дерзкие, немного шальные мысли.

Я уже знала, что делать. Как устраивать свою жизнь дальше.

Вечером затопили баню. Мы с девочками пошли парится первыми. Тане и Аленке я сказала, что мы будем наводить красоту лица и тела. Они с интересом глядели на меня, не понимая, когда я захватила в баню пару горшочков с масками, что приготовила заранее.

Я же собиралась устроить настоящие косметические процедуры. Я прекрасно разбиралась в разных масках и как они действуют на кожу. Любила натуральную косметику, потому часто для себя в прошлой жизни готовила маски сама.

Сначала мы с девочками, посидели в бане, распарили кожу, похлестали друг друга вениками. Затем облились прохладной водой, смыли грязь, и уже в предбаннике открыли наш «косметический салон». На распаренную кожу я наложила Танюше и Алёне угольную маску. Готовилась она очень просто: уголь растворялся в воде и накладывался на кожу на четверть часа. Танюша потом наложила угольную кашицу и мне на лицо и шею. Эта маска хорошо убирала черные точки и все загрязнения кожи.

Далее мы смыли уголь и опять попарились в бане. В завершение мы сделали питательную маску из земляники, нежирной сметаны и меда. Ее нанесли на лицо и область декольте. Маска питала кожу витаминами и давала ей сияние и мягкое увлажнение. Волосы себе и девочкам я промыла отваром из ромашки с медом.

После бани мы с дочками отправилась пить чай с вкусными ватрушками с творогом, которые мы с Аленкой испекли чуть раньше. Позже к нам присоединились Егор и Вася, которые ходили в баню после нас.

Тему Степана я не поднимала, а старалась быть приветливой и позитивной, какой и была по жизни. Тихо улыбалась своим мыслям, зная, что уже завтра попытаюсь начать новую жизнь.

На барский двор я пришла с четким намерением добиться своего. Мне нужна была эта работа во что бы то ни стало. Я хотела доказать не только Степану, но и себе, что прекрасно справлюсь без него, и не просто справлюсь, а добьюсь большего.

Главного приказчика, Ивана Ивановича, по совместительству управляющего имением, мы нашли у барского дома. Там он распекал садовника, который не так подстриг клумбу у парадного въезда.

Староста угодливо поздоровался с ним, и заявил, что нашел наконец нужного служащего на птичий двор.

— Ну и где твой работник, Прохор? — спросил приказчик строго, покуривая трубку.

— Я тот работник, Иван Иванович, — ответила я твёрдо за старосту. — К сожалению, мой сын отказался. А я готова пойти на службу управляющей птичьим двором.

— Ты чего это мелешь, баба? Умом тронулась, никак? — вспылил приказчик.

— Вам же нужен управляющий над птицами, я готова. Я справлюсь. Только объясните мои обязанности.

— Чего? — гаркнул грозно Иван Иванович. — Шутки шутить вздумала, негодница! А ну, прочь пошла!

Видя, как взбесился приказчик, я поняла, что дело плохо. Ведь не зря предупреждал меня Прохор, что не возьмёт приказчик женщину на работу.

— Так ты не Егора пришла устраивать на службу-то? — недоуменно выпалил мне староста на ухо. — Обманула меня, что ли?

— Сказала неправду, — тихо ответила я Прохору. — Иначе ты бы меня не повёл сюда.

— Ну ты даёшь, Глаша!

Я же обратилась вновь к приказчику. Он недовольно смотрел на меня, явно разгневался. Лет ему было около пятидесяти. Осанистый мужик, сухой, с неприятным лицом. На лысой голове картуз, одет в добротный тёмный сюртук и сапоги.

— Вы испытайте меня, Иван Иванович, — настаивала я. — Поверьте, я не хуже любого мужика могу за птицами барскими смотреть. Если уж в поле могу батрачить, то и тут справлюсь.

— Ушлая ты баба, как я посмотрю. Хитро говоришь. И что хочешь на эту службу? — прищурился приказчик, покуривая трубку и как-то хмуро смотря на меня.

— Хочу. Чем я хуже мужика?

— Да меня во всех деревнях на смех поднимут, Глаша. Какая баба управляющая-то? — не сдавался Иван Иванович.

Надо же! Оказывается, он знал мое имя. И, похоже, еще пять минут назад он считал недостойным называть меня по имени, а после моих настойчивых требований в его взгляде появилась даже заинтересованность.

— А вы всем говорите, что моего мужа или сына наняли, а я им в помощь буду.

— Как это? Не понял.

— Работать буду я, а числиться по бумагам Егор мой. Вот и всё.

— Не положено так! Вот еще выдумала.

— Но, Иван Иванович, войдите в мое положение, мне деньги очень нужны, и, поверьте, я справлюсь.

Я попыталась говорить с ним мягко, давяще, как и со старостой, но приказчика это не проняло. Он раздраженно зыркнул на меня и как отрезал:

— Нет, сказал. И довольно глупости пороть, ступай отседова, Глаша. Пока не осерчал на тебя!

Поджав губы, я поняла, что моя идея оказалась утопической. Не готово было ещё общество девятнадцатого века к женщинам-управленцам. Что уж поделать. Опустив голову и утешая себя мыслью, что по крайней мере попробовала, я уже хотела уходить. Но вдруг раздался звучный голос:

— Иван, возьми ее на службу!

Я обернулась и увидела на широком крыльце барского дома старушку. Древнюю и морщинистую, на вид лет под сто, не меньше. Одетую в темные кружева и шелк, на голове черный чепец. Она опиралась на клюку и смотрела на меня в упор. Ее цепкий взор прошелся по мне пару раз, и она добавила:

— Здравствуй, Глафира.

Она очень походила на барыню. Возможно, мать или бабушка моего хозяина. Точнее барина, владельца имения и нас крепостных, живших в моей деревне.

В первый миг, растерявшись, я сразу же вспомнила книги, написанные Пушкиным и Лермонтовым, и вспомнила, как надо обращаться к ней.

— Доброго здравия вам, барыня, — тут же громко выплатила я.

— Как так, Евлампия Романовна? — непонимающе отозвался в сторону старушки в шелках приказчик. — Взять Глашку на службу? Но она ведь баба...

— Еще будешь пререкаться со мной, Иван? — пророкотала кратко в сторону приказчика барыня, властно зыркнув на него. — Сказала, пусть попробует. Вон как у нее глаза горят.

— Благодарю, барыня, — быстро сказала я, чуть кланяясь, даже не ожидая от нее такой милости.

— Но если увижу, что опять свои шашни затеяла, то выгоню. Поняла меня, Глафира? — тут же добавила старушка.

Какие шашни?

Блин, и отчего я не узнала про мое прошлое? Причем эта старая барыня явно намекала на что-то нехорошее. И как вспомнить всё? Но я тут же решила успокоить старушку, чтобы она не передумала.

— Что вы, барыня, я только на службу. Мне деньги нужны, буду вести себя скромно. Не пожалеете, что взяли меня.

— Ну, добро, Глафира. Служи тогда, — согласилась старушка и направилась внутрь дома.

Приказчик же как-то недовольно проводил старую барыню взглядом, посмотрел на меня и заявил:

— Ладно, Глаша. Возьму тебя, раз хозяйка приказала. Но точно знаю, не справишься ты. Все вы бабы дурные и глупые. И как опрофанишься где, сразу и выгоню тебя вон.

Я нахмурилась.

И почему в эти времена считали, что женщина будет управлять хуже мужика? Я понимала, что тогда общество жило по патриархальным понятиям: что мужчины умнее и женщину бог обделил нужными знаниями. Но я-то знала, что это не так. А ум и организаторские способности зависят не от пола человека. Поэтому я и хотела доказать упертому Ивану Ивановичу, что смогу управлять птичьим двором.

Мне эта работа была нужна позарез. Я не хотела больше зависеть от Степана и его подачек. Даст денег — хорошо, на детей потрачу. Нет — просить не буду. Ведь надо было и налог этот барский платить, оброк, который назывался, и вообще на той же ярмарке что купить.

Утром я встала с петухами. Быстро сделала домашние дела, привела себя в порядок и отправилась на барский двор.

Он находился примерно в двух верстах от нашей деревни, так мне сказал староста.

А ещё когда мы вчера возвращались Прохор недовольство заявил мне, что я его опозорила и обманула. И потому он на меня в обиде и помогать мне больше не будет. Я конечно попыталась смягчить негатив, но староста даже слушать не стал. Махнул на меня рукой и поспешил поскорее уйти.

Потому сейчас я осталась одна. Сама себе на уме.

Было даже забавно. Почти все окружающие мужчины отвернулись от меня и смотрели предвзято. Что Степан, что мой старший сын, что староста. Да и управляющий не верил в мои силы. И теперь на моей стороне была только старая хозяйка имения и две моих дочери. Да ещё знахарка баба Нюра. И именно женщины верили в меня и поддерживали, и я не хотела подвести их.

Расстояние до барской усадьбы я преодолела за полчаса. Боялась опоздать. Иван Иванович велел мне прийти в семи утра и не опаздывать. За то время что я жила в деревне я уже научилась по солнцу и петухам определять примерное время. Ведь часов у меня не было.

Едва завидев меня, управляющий подозрительно оглядел меня и заявил:

— Вижу не передумала. А зря, спуску тебе не дам, Глафира, — на его реплику я промолчала. И он, хмыкнув, проворчал: — Не пугливая. Ну тогда пошли. Покажу тебе твоё хозяйство.

Я последовала за мужчиной, стараясь не отставать, а Иван Иванович уже начал чеканить мои обязанности:

— Значит так. Птичник у нас большой. Куры, утки, гуси. Даже индюки имеются. Правда дохнет каждый второй ещё малым. Барыня любит куриный суп на обед и яйца всмятку по утрам. Так что ты должна следить чтоб каждое утро у кухарки были нужные продукты. Поняла?

— Поняла, — кивнула я.

Я уже немного разбиралась в поведении кур и гусей, у нас они тоже были. Потому внимательно слушала Ивана Ивановича, чтобы ничего не пропустить.

— Барыня ещё очень куропаток хочет завести, но сколько ни покупали цыплят, они все дохнут.

— Ясно.

— По кормежке птиц тебе дед Игнат поможет. Расскажет, что к чему. Он знаток в птичьем деле.

— Дед Игнат?

— Ага, — кивнул управляющий. Мы уже дошли почти до конца усадьбы. — В помощь у тебе будут трое. Дед Игнат. Да Маня с Юркой. Молодые ребята. Так что справитесь. А вот и птичник.

С этими словами мужчина указал рукой на неприглядное небольшие строение у самой ограды. Птичник был невысоким, из дерева, потемневшего от старости. Около него по двору были натянуты дырявые сети. В этом загоне бегали пять куриц которых понял гусь. Сбоку стоял индюк важно мотая головой, а на крыше птичника сидел рыжий петух. Чуть подальше я разглядела небольшую заводь, точнее озерцо. Там плавало несколько уток.

Когда мы подошли, гусь яростно набросился на одну из куриц, пытаясь её укусить. А та била крыльями и пыталась убежать. Но гусь не отступал и постоянно настигал свою жертву.

— Вроде всё сказал, — заявил Иван Иванович. — Дальше сама разбирайся. И смотри чтобы ни одна птица не померла. За каждую будешь отвечать если окочурится.

— Понятно.

— Ты читать то умеешь?

— Да, — кивнула я.

— Тогда после обеда придёшь ко мне во флигель, я тебе список всех птиц дам. По количеству голов.

Управляющий ушёл, а с приблизилась к птичнику. Зашла за «вольер» из дырявой сетки и осмотрелась. Грязные лужи, земля, немного травы сбоку и две поилки, в которых плескались два гуся.

Неожиданно петух, сидящий на крыше подлетел ко мне с оглушающим кукареканьем и хотел сесть мне на плечо. Я вовремя отскочила в сторону. Но птица оказалась агрессивной и бросилась на меня снова, клюнула в ногу. Я попыталась схватить разъяренного петуха, но он не дался — хлопал крыльями и воинственно кричал.

— Хворостиной его прогони! — вдруг раздался сбоку от меня шепелявый голос. — Чтоб знал своё место.

Я быстро обернулась. На небольшой лавке лежал дед. Дряхлый, седой и какой-то странный. Заторможенный, его голос заплетался. Он смотрел, прищурившись в мою сторону и как-то ехидно усмехался в седую бороду.

— Это ты дед Игнат? — догадалась я.

— Ну я… тебе че за дело? — огрызнулся он в ответ.

Дед был сильно пьян, одет в какие-то грязные лохмотья, волосы торчком.

Наглый петух уже отскочил от меня, снова взлетел на крышу курятника.

— Здравствуй, дед. Иван Иванович сказал, что ты объяснишь мне что к чему. Как кормить птиц и другое.

— Зачем это?

— Я новая управляющая птичника.

— Чего? — прохрипел дед.

С его лица слезла ехидная пьяная улыбочка и он пару раз моргнул.

— Ты же баба!

— И что?

— Прочь пошла, дура. — ответил мне злобно дед и повернувшись на другой бок, пробубнил: — Совсем Ивашка головой поехал. Баб в управляющие берёт.

Я поняла, что пьяный дед Игнат не только не хочет мне рассказывать, как обращаться с птицей, но и вообще не собирается признавать меня главной на птичнике.

У меня возникло желание врезать той самой хворостиной именно деду. Но я понимала, что это слабость — гневаться на старого, да еще и пьяного.

Я решила всё же обойти весь птичник и найти двух других работников, может они хоть адекватные и трезвые.

Я прошла по грязному двору, где важно разгуливали уже два индюка, зашла в покосившийся сарай. Мне тут же в нос ударил сильный запах аммиака. Поняла, что это от птичьей мочи. В углу на насесте жались друг к другу четыре облезлые курицы, а под ними важно ходили утки и гуси и громко гоготали.

Вонь стояла несусветная. Затхлость, под ногами мокрое сено, чавкающее водой, сбоку на стене виднелась дыра, через которую туда-сюда пролазили утки. Несколько желтеньких цыплят жалостливо жались в углу, прячась за ведром и несчастно пищали. Рядом с ними ходил важно гусь и пытался их ткнуть носом.

Грязь и сырость в птичьем домике, безумные запахи, сводящие с ума, жухлая трава и какое-то пшено, раскиданное около кормушек, — всё это весьма впечатлило меня. Я быстро вышла наружу и осмотрелась вокруг. Двор тоже был грязный, заваленный всякими мешками и досками. В этот момент один из индюков жевал какую-то верёвку. Я тут же подошла к нему и выдернула её изо рта птицы. Еще подавится и сдохнет. Мне же отвечай!

Чуть далее стоял ещё один небольшой сарай, прямо у небольшого прудика.

— Манька, иди скорее! Вода тёплая! — раздался вдруг молодой голос.

— Сейчас, Юрашка, только сарафан скину.

Я быстро направилась туда и увидела прелестную картину.

В небольшом пруду плавали утки — целый выводок, штук двадцать. А между ними разгребал руками воду паренёк лет пятнадцати. Девушка его ровесница уже в рубашке стояла на берегу, видимо, тоже собираясь войти в воду, а рядом с ней топтались и гоготали гуси.

Ясно. Вот и все работнички. Один, дряхлый дед, храпел в пьяном угаре на лавке, а двое остальных забавлялись водными процедурами.

Неудивительно, что в птичнике был такой беспорядок и хаос.

Оглядев парочку молодых людей укоризненным взглядом, я подошла ближе к прудику, чтобы меня заметили и громко произнесла:

— Хороши работники нечего сказать! Лодыри и бездельники, как я посмотрю.

Юра и Маня тут же обернулись ко мне, и парень крикнул:

— А ты кто такая, чтобы стыдить нас?

На дерзкую фразу парня я кратко заявила, что теперь я над ними главная и зовут меня Глафира Сергеевна. И грозно добавила:

— В курятнике вонь и грязь, а вы прохлаждаетесь. Немедленно за мной ступайте, пока я Ивану Ивановичу не пожаловалась на вас.

После этого Юра испуганно затараторил, проворно вылезая из воды, и натягивая портки:

— Мы только на минуточку залезли, охладиться. Жарко. Вы не серчайте на нас, Глафира Сергеевна.

Девчушка тоже торопливо натянула обратно сарафан и подошла ко мне. И заглядывая с мольбой в глаза, попросила:

— Вы скажите, что надобно делать, Глафира Сергеевна, мы всё исполним. Только не говорите ничего управляющему, а то он прикажет нас выпороть. Или выгонит отсюда.

— И верно сделает. Мои вот дети в поле пашут теперь, а вы.. Смотрю родители вас совсем не приучили к труду.

— Нет у нас родителей. Сироты мы с Маней. Ещё в младенчестве мамка с тятей померли от холеры, так мы сестрой уже двенадцать лет мыкаемся по чужим людям, — заявил Юра, уже облачаясь в свободные штаны и рубаху, подпоясался кушаком. — Барыня пожалела нас, службу тут нам дала, чтобы при деле мы были.

Вот как. Сироты значит.

Я поджала губы, не ожидая такого ответа. Мне стало даже совестно, что я «наехала» на них, наверняка жизнь у них была несладкой. И конечно же я не хотела, чтобы кто-то их порол, просто возмутилась в сердцах.

Снова оглядев парня и девушку, я поняла, что они совсем юные. Лет четырнадцати-пятнадцати, но вроде дурными не выглядели.

— Ладно, ничего говорить про вас не буду. Но с этого дня вы должны помогать мне во всём и слушаться.

— Всё будем делать как скажете, Глафира Сергеевна, — кивнул с готовностью Юра.

Я уже последовала к небольшому сараю у реки, распахнула его. Внутри был свален какой-то хлам: мешки, доски, поленья, даже старая дырявая лодка. Хотя сам сарай был просторным и вроде добротным.

— А чьи это вещи, знаете? — спросила я молодых людей.

— Дак раньше здесь сторож жил. Вон в том домике у леса, сюда всякие доски и вещички бесхозные и складывал. Потом помер.

— Понятно, — кивнула я, закрывая сарай и возвращаясь к курятнику.

В этот момент по двору крупный белый селезень гонял одну из рябых куриц, которая пыталась убежать от него. Дед Игнат так и дрых на скамейке.

Мы снова вошли в курятник, и я поняла, что надо сделать в первую очередь.

— Маня, найди большую корзинку, — велела я девушке. — Посади в неё пока цыплят, а то жирный гусь уже затюкал их, так и лезет к малышам. И поставь корзинку с цыплятами повыше, вон на ту скамью.

— Сейчас сделаю, — закивала Маня и унеслась выполнять моё поручение.

— А ты, Юра, помоги мне заложить вон ту дыру мешками, чтобы гуси и утки не лазали сюда.

— И где ж им быть? Они же здесь тоже живут, — не понял парень.

— Надо птиц разделить, это точно. А то гуси и утки последних кур доканают. Вон цыплята едва живы, а куры даже слезать с насеста бояться.

— Это вы правы, Глафира Сергеевна.

— Здесь с курами пока оставим только индюков, они вроде мирные. А тот сарай, что у прудика надо нам освободить от хлама. И туда пока уток и гусями разместим. И озерцо там рядом, самое то им, водоплавающим, там жить.

— Но в сарае том нет ничего. Ни поилок, ни опила на полу, да и продувается сарай.

— Согласна, Юра. Это пока временно. Чтобы птицы не дрались. Видишь же гуси наглые какие, куриц похоже не переносят и третируют их. Хотя я бы вообще построила новые курятники. Но пока это вряд ли получиться.

Последнюю фразу я сказала сама себе, раздумывая. А что если и правда поговорить с управляющим? Вдруг он поможет построить новые домики для птиц. Ведь что птичник, что сарай у прудика были жуткими и старыми. Как вообще тут птицы еще все не передохли?

— А пока, Юра, помоги мне заделать дыру в стене. Во дворе я видела мешки. С чем они?

— Дак с опилками, Глафира Сергеевна. Это чтобы внизу сыпать. Чтобы курам теплее было, пол то земляной.

— А я думала, чтобы опилки мочу птичью впитывали.

— И для этого тоже, — закивал парень.

— Тогда отчего вы не меняете это опил? Вонь стоит здесь несусветная. Да и вредно это птицам дышать этим всём.

— Опять правы вы. Но там всего пять мешков с опилом осталось. А Иван Иванович сказал, что другого опила до следующего месяца не даст.

— Понятно, — кивнула я. Я понимала, что Иван Иванович слишком крут, чтобы подросткам спорить с ним. — Значит так. Управляющего я беру на себя. А сейчас давай притащим пару мешков, чтобы дыру закрыть.

— А мне пока что делать? — спросила Маня, уже определив цыплят в корзинку. — Покормить птиц?

— Нет. Найди ведро с водой и тряпку. Будем сейчас мыть все насесты и кормушки и поилки. Приберем сначала немного здесь. Нечего птиц из грязных корыт кормить. Ещё заразятся чем.

Мы с молодыми людьми принялись за уборку. С Юрой завалили мешками дыру в стене. Это был временный выход, но пока действенный.

Потом Маня мыла курятник и кормила птиц. А мы с Юрой пошли разгребать сарай у пруда. До ночи надо было устроить уток и гусей там на ночлег.

Уже вечером мы Юрой и Маней вытащили последние поленья из сарайки и поставили две поилки, налили воду для гусей и уток. На землю в сарае у пруда Маня накидала пока свежей травы, потому что опилок было мало. Мы их берегли для куриц.

Когда уже солнце спряталось за лес я уставшая присела на лавку у прудика. Собиралась передохнуть четверть часа и идти домой.

Дел ещё было очень много. Маню и Юру я отпустила отдыхать полчаса назад, в общую большую избу, где они жили в усадьбе. Дед Игнат так и продрых на лавке весь день. Даже не встал ни разу.

И за сегодня я сильно намаялась. Но надежда на то, что, когда мы наведем порядок на птичнике, станет легче — успокаивала меня.

Но ещё одна проблема не давала покоя.

По списку, который выдал мне сегодня управляющий числилось пятьдесят три птицы. А мы, с Юрой и Маней пересчитав всех на три раза нашли только сорок восемь. Не хватало тех куриц и двух гусей. И если цыплят я могла записать как куриц, то где брать недостающих гусей было неведомо.

Я понимала, если недостача откроется, то Иван Иванович осерчает на меня и может даже выгонит с моей новой должности. Потому я напряжённо думала, как решить эту проблему.

Итак, в моем ведении оказалось десяток кур, более два десятка гусей, два петуха, дюжина уток, селезень и пять индюков.

С утра я со своими работниками продолжила наводить порядок в птичнике и сарае у пруда.

Первым делом проверив, что цыплята и курицы чувствуют себя хорошо, а индюки важно выхаживают по двору, я направилась в сарай у пруда. Утки и гуси Слава Богу тоже были в порядке.

Вернулась к птичнику. Решила сегодня разобраться с дырявыми сетями, опоясывающими двор. Даже я, ничего не сведущая в разведении домашней птицы, понимала, что необходим нормальный вольер из досок или какой-то нормальной сетки, а не из дырявых сетей.

Потому решила чуть позже непременно поговорить с управляющим.

В какой-то момент дерзкий петух, который, как и вчера сидел на своём любимом месте на крыше курятника, слетел вниз. Опять накинулся на меня с громким кукареканьем, пытаясь клюнуть.

В этот раз мне удалось схватить петуха, зажав ему крылья. Притиснув к себе воинственного пернатого, я начала ласково говорить с ним, объясняя ему, что я не причиню ему зла. На удивление моя тактика сработала и спустя четверть часа петух успокоился и перестал вести себя агрессивно и недовольно кукарекать.

Я отпустила его. Петух, дважды обойдя меня, важно кукарекнул и отправился в курятник, явно признав меня.

— Верно сделала, дочка! — вдруг раздался скрипучий голос сбоку.

Я повернула голову. Дед Игнат сидел на лавке, за моей спиной. На удивление он был трезв и выглядел сегодня вполне пристойно.

— Петуха только так и можно усмирить, — объяснил дед. — Лаской да словом верным. А если не успокоился бы, то тогда только в суп его.

— В суп, дедушка?

— А то как же. Если птица нападёт постоянно, то она и покалечить может. Клюнет в глаз, и всё. Таких только в расход. А если понимает слово ласковое, то тогда всё в порядке.

— Вы многое знаете о птицах, да? — спросила я, отставляя пока метлу и подходя к делу.

Уже то что дед Игнат решил заговорить со мной показалось мне хорошим знаком.

— Еще бы не знать! Посчитай я сызмальства тута на птичьем дворе служу. Раньше здесь большое хозяйство было при старом барине. Даже лебедей и соколов держали! Барин прежний охотиться с ними любил. Тепереча все не то.

— Отчего же теперь всё в запустении, дедушка?

— Дак новым барям не сильно нужна птица-то. Только яйца на завтрак да гусятина жареная. Потому и не хотят ничего делать здесь. А птице и корм, и условия для жизни хорошие для нужны. Иначе плодиться они не будут.

— Согласна с вами, дедушка.

— А ты я смотрю смекалистая девка. Верно придумала гусей от кур убрать. Я уж о том сто раз Ивану Ивановичу сказывал, а он и слушать не хочет. А из тебя толк выйдет. Если хочешь, Глафира, помогу тебя с птицами. Всё расскажу и покажу как надо с ними управляться.

— Спасибо, — поблагодарила я, даже не ожидая такой милости от вредного деда.

А он оказывается все подмечал, что мы делали.

— До тебя управляющие здесь на птичнике дурные были, не хотели ничего улучшать. А тебе, девка, так и быть помогу советами.

В тот день управляющего я не застала в имении, он уехал в соседний уезд, потому до вечера мы продолжили наведение порядка. Все доски и поленья аккуратно сложили позади сарая, где теперь жили гуси и утки, накрыли их плотной холстиной, чтобы не намокали.

— Ты чего это удумала, Глафира? — возмутился Иван Иванович едва я озвучила свою просьбу о постройке новых домиков для птиц. — Какие такие птичники?! Нет у меня ни материалов, ни средств, чтобы строить что-то!

— Но мы нашли доски в сарае, их даже хватит на летний птичник, потом можно утеплить. Доски хорошие: целые и сухие. Надо только пару мужиков плотников. Юра и дед Игнат будут им в помощь.

— Ты, как я понимаю, уже всё распланировала? И дома тебе новые, и опилки для кур, ещё и мужиков тебе! У меня все мужики в поле и других работах заняты. Нет у меня свободных, поняла?

— Значит, птицы и дальше будут дохнуть, и никакого приплода от них не будет. Это разве хорошо?

— Это уже твоя забота, Глафира, а на меня свои дела нечего перекладывать!

Я нахмурилась. Похоже управляющему совсем не было дела до птичника, как впрочем и говорил дед Игнат. Не желая до конца сдаваться, я спросила:

— Хорошо. Но опилок-то новых мне дашь, Иван Иванович?

— Опилок дам, так и быть. Мешков десять, хватит на неделю?

— Хватит. Спасибо.

— А то ведь ты ночью сама придешь на лесопилку и всё равно сопрешь! По глазам вижу.

По итогу разговор с управляющим оказался совсем непродуктивным. Кроме опилок, которые мы должны были сами привезти на тележке, он не захотел ничего строить для птиц.

Как я и предполагала Танюша кухарке понравилась. Фёкла оставила её в качестве своей второй помощницы на кухне. Мне даже не пришлось идти к старой барыне, чтобы просить за дочь. Я была довольна.

А ещё на следующий день после моего неприятного разговора с управляющим, к нам на птичник пришли два мужика, плотники. Оказалось, что Иван Иванович прислал их помочь нам сколотить новые постройки для птиц. Все же внял суровый и несговорчивый приказчик моим словам. Сначала поворчал, высказал свое недовольство, а потом сделал так как я и просила.

Я обрадовалась. Тут же показала мужикам, где взять доски, чтобы они начали работать. И подробно объяснила, какие нужны домики и где заделать дыру в старом курятнике. Мы с дедом Игнатом все это уже обсудили раньше. Плотники принялись за работу, а я стояла рядом и контролировала, чтобы всё сделали как надо.

Однако понимала, что придется снова говорить с управляющим чуть позже, просить, чтобы домики утеплили к зиме, иначе птицы замерзнут. Так сказал дед Игнат.

Дела на вверенном мне птичнике налаживались, а Танюша вполне прижилась на барской кухне.

Теперь мы со старшей дочерью ходили в барскую усадьбу вместе поутру, и вместе возвращались после службы. Алёнка и Вася управлялись с оставшимися делами дома, и я была рада, что все мои новые детки такие трудолюбивые и хорошие. Один Егор так и продолжал недобро зыркать на меня, но больше не высказывался ехидно в мою сторону. Он всё ждал, когда купец Ермолаев позовет его в свою гильдию, но тот совсем не спешил это делать.

Неделя пролетела как один день, в хлопотах и делах.

В тот день я возвращалась домой одна. Таня чуть задержалась на барской кухне, помогала Фёкле готовить студень и заливное на завтрашний ужин. У старой барыни ожидались завтра гости — соседи по усадьбе. Оттого Таня еще осталась ненадолго в кухне, а я поспешила домой. Надо было проверить младших детей, всех накормить и подоить корову.

Едва я вошла во двор, как меня встретила Аленка.

— Мамка, я каши гречневой наварила, а бабушка Агафья нам кабачков печеных и малосольных огурцов дала. Мы с Васей к ней ходили.

— Умница ты моя! Чтобы я без тебя делала, — похвалила я её, потрепав по голове. Девочка радостно заулыбалась в ответ. Я протянула Алёнке небольшую корзинку с горшочком. — Держи. Это Танюша масло передала. Она чуть попозже придёт, на кухне барской работы полно. Ты в погреб масло убери, дочка, чтобы не прокисло.

Работа Тани оказалась ещё и выгодной тем, что добрая кухарка постоянно передавала нам что-нибудь съестное: то масла, то мясных костей для супа, то ореховой пастилы. То что оставалось от барского стола. Фёкла жалела нас. Говорила, что без мужика в доме трудно нам, вот и помогала.

— Сейчас уберу, мамка, — закивала Алёнка, забирая у меня корзинку. — Ты руки мой и вечерять будем. Мы с Васькой уже стол накрыли. Вас только с Таней ждали.

— Золотые вы мои, помощники, — снова похвалила я дочку, подходя к умывальнику.

Алёнка убежала с маслом в избу, а я быстро вымыла руки и последовала за ней в дом. Прошла сени, на ходу поправив сухие веники для бани, и зашла в просторную светлицу. И тут же остановилась, как вкопанная.

За накрытым столом, кроме Васи и Егора сидел Степан. На своём прежнем месте, во главе стола.

Опешив, я даже на миг потеряла дар речи.

Едва отойдя от первого шока, я прищурилась, оглядела всех. Что Егор, что младшие дети вполне мирно сидели за столом рядом с отцом, словно мы снова все были одна семья.

Но я-то знала, что Степан ушел по своей воле, оттого не собиралась спокойно воспринимать его появление в доме.

— Степан? Зачем ты здесь? — спросила я неучтиво, проходя в горницу, на ходу снимая платок с плеч, положила его на лавку.

— Пришел узнать, как вы тут без меня, — ответил муж. — Может помочь чего надо?

— Вроде управляемся сами. Жаловаться не на что, — холодно ответила я, не глядя на Степана, чувствуя, как горят мои щеки.

Ох, не к добру он пришел. И зачем только?

Я решила сделать вид, что мне все равно на него. Деловито подойдя к печи, я открыла котелок с печеной картошкой. Пахло вкусно. Аленка положила туда и травки, и маслица, и немного ядреного чесночка.

— Я еще денег принес, — добавил Степан. Достал из кармана и положил на стол пять рублей. — Оброк заплати, Глаша, да детям обновки купи.

— За деньги спасибо, — ответила я, поднимая глаза от котелка. Посмотрела на мужа в упор и сложила руки на груди в замок. — А вот картошки на тебя не хватит. Не ждали мы тебя, Степан. Аленка мало наварила.

Услышав это, кузнец поменялся в лице. Стал мрачным, а глаза недобро загорелись.

Тут же отодвинул от себя деревянную тарелку и поджал губы. Верно понял мое мысленное послание, что здесь ему не рады и ужинать я с ним не намерена.

А чего он ожидал? Радушного приема? Нет уж, дорогой. Я себя не на помойке нашла.

Или все же он рассчитывал на совместную трапезу? После того как «вытер об меня ноги» и наплевав на детей, ушел к полюбовнице, он думал, что можно вот так просто прийти и сесть с нами за один стол? Ну уж нет. Я себя слишком уважала, чтобы стерпеть подобное унижение. Когда он после своей Ульянки заходил к нам в дом, как ни в чем не бывало. А может даже хотел жить на две семьи?

— Мамка, я могу не есть картоху, — тут же предложила Алёна. — Мне и кабачков с хлебом хватит.

Я знала, что больше всех ждет возвращения отца младшая дочка. Аленка была у Степана любимицей, и отвечала отцу той же любовью.

— Тебе, дочка, силы нужны, — ответила я девочке. — Ты растешь, потому кушай. А у тяти твоего и другой дом есть, где кормят лучше нашего. Там и щи гуще, и пироги слаще. Заждались его там поди уже, а он у нас тут рассиживается.

Говорила я резко, подбирая побольнее слова, чтобы показать этому блудливому коту, что здесь ему не рады. Я вообще не понимала, зачем он явился? Деньги мог и Аленке оставить, она бы передала. Так нет, надо было усаживаться во главе стола, словно ничего не произошло, и вести себя как примерный семьянин.

Короче, разозлил меня по полной. Хотелось так и двинуть ему половником.

Степан тут же взвился с места, словно ужаленный, и процедил:

— Ладно, пойду я. Не буду мешать вам вечерять.

Быстро схватил свой картуз и устремился к двери. В этот момент в светлицу вошла Таня. Едва не столкнулась с отцом носом.

— Тятя? Ты в гости пришел? — опешив, спросила девушка, тоже не ожидая увидеть Степана у нас в доме.

— Он уже уходит, Танюша, — ответила я за него, прищурившись.

Недовольно зыркнув в мою сторону, кузнец буркнул Тане:

— Бывай, дочка.

Степан стремительно вышел, громко хлопнув дверью. Я же облегченно выдохнула и, подхватив рушником котелок, поставила его на стол. Младшие дети притихли. А Танюша, поставив в угол корзину с которой пришла, достала небольшой кусок вяленого гуся. Видимо кухарка опять «пожаловала» нам съестное.

— Да, мать. Ты бы раньше суетилась: полы мыла, да щи варила. Тогда батя не ушел бы, — вдруг выдал Егор, с грохотом положив ложку на стол.

— Не смей, мать, осуждать, — тут же вступилась за меня Таня. — Не тебе родителей судить.

— Я и не сужу. Только это она во всем виновата!

— Егор, ты всего не знаешь, да и не твое это дело. Ешь, пожалуйста, — заявила я примирительно.

Ссориться еще и со старшим сыном совсем не хотелось. И так настроение испортилось, после неожиданного прихода блудного мужа.

— Спасибо, сыт по горло, — прорычал старший сын, прямо с той же недовольной интонацией, что и до того его отец, уходя сейчас.

Редко встал и вышел из горницы, направляясь в свою комнату на втором этаже.

— Ты верно тятю прогнала, мамка, — шепнула мне на ухо Танюша, когда я села рядом с ней за стол. — Пусть сначала как следует раскается, да прощения попросит. А потом мы еще подумаем, прощать его или нет.

Услышав слова дочери, я даже обомлела. Всё-таки мы с Таней были словно на одной волне, и думали одинаково. Я улыбнулась ей, поцеловала её в щёку и сказала:

— Давай кушать, дочка. Вон Алёнка с Васяткой какие молодцы, столько наготовили, а мы всё никак начнем есть.

Дед Игнат снова выдохнул дым из трубки и тихо произнес:

— Дак, Ольга Алексеевна своих деток рожать начала. Десять лет не рожала, а потом как пошла! Вот ты-то ей и мешать стала. Не дочка же ты ее. Она и выгнала тебя из дому. Велела жить в деревне и на глаза ей не показываться.

— Люто она со мной. Поигралась со мной как с живой куклой, а потом и выгнала.

От осознания того что пережила в юности Глаша, меня даже передернуло. Тяжело ей, наверное, было из барского дома обратно в крестьянки идти.

— Верно говоришь, дочка. Но знаю, что старая барыня велела ей сделать это.

— А Евлампии Романовне я чем помешала? Денег на меня много тратили?

— Да нет. Не в деньгах дело. Денег-то у них немерено. Если б не было — не стали бы тебя, крестьянку, как барыньку растить и воспитывать. В любовях всё дело было.

— Каких любовях?

— Полюбила ты не того, — объяснил дед Игнат. — Да и он тебя не должен был любить. Оттого старая барыня и невестка ейная так и взбесились.

— И кто ж он был?

— Николаем его звали. Николай Александрович, племянник Евлампии Романовны. Наследник главный, после смерти сынка её стал. Ведь что у барыни, что у Ольги Алексеевны только девки рождались. А он, возьми, в тебя и влюбись.

— Ясно.

— А они-то хотели Николая на купчихе богатой женить, чтобы деньга к деньге была. Совместные предприятия с отцом купчики той у Евлампии Романовны были. А Николай Александрович как заявил, что тебя любит и женится, они-то дюже разозлились.

— Вот в чем дело. Ещё бы барыня не осерчала на меня. Родного племянника крепостная девка женить на себе хочет. Я бы тоже возмутилась, — понимающе произнесла я.

Хотя, как сказал дед Игнат меня и рядили в дорогие одежды и всяких гувернеров приглашали, а как я была крепостной, так и осталась ею.

— Племянник-то он Евлампии Романовне не по крови был, — заявил дед.

— Это как так? Не родной, что ли?

— Да. Родной брат Евлампии Романовны женился на вдове уже с ребёночком. И потом усыновил его. Тот малец и был Николаем.

— А, теперь поняла. То есть он как бы родня барыне, но не кровная?

— Ага, — закивал Игнат. — Оттого вы с ним и надеялись, что вам позволят обвенчаться. Даже убежали вместе на пару дней. Поймали вас быстро. Тебя в деревню сослали, а его в столицу, подальше от позора и от тебя отправили.

— Да уж, страсти какие!

— И не говори, девка. Тебя ещё Ольга Алексеевна выпороть хотела, чтобы проучить за дерзость, да Евлампия Романовна не позволила. Пожалела тебя. Так все печально и закончилось. Николай спустя год женился на этой купчихе, а ты тоже замуж вышла. За кузнеца же, вроде?

Я кивнула.

Так вот отчего старуха — барыня намекала на моё непотребное поведение. Видимо, думала, что я всё ещё мечтаю её племянника соблазнить, как в молодости. Но я-то знала, что никого я соблазнять не собираюсь. Потому спросила деда:

— А этот барин Николай Александрович, часто приезжает сюда в имение?

— Не часто. Летом обычно на пару месяцев с женой и детками. Он же главный наследник здесь всего. Последний раз вот недавно уехал, почти два месяца здесь жил с семьей.

Недавно уехал и здесь жил?

Внезапно меня осенила еще одна мысль.

Наверняка это был тот самый тайный Глашин возлюбленный! Который жил здесь в усадьбе, и к которому много лет ревновал Степан! Точно! Все сходилось. Глаша похоже до сего времени так и любила этого Николая, и надеялась на то, что они будут вместе. Потому то она и не дорожила Степаном и пила с горя.

Да уж… печальная жизнь была у Глафиры. Из барыни в крепостные обратно отправили, а вместо любимого барчука еще и за кузнеца выдали замуж.

А Николай этот, интересно, какие чувства теперь испытывал к Глафире? После стольких лет? Наверняка никаких. Тем более у него жена была. Потому ревность моего мужа была беспочвенной. И похоже, эта Ульянка воспользовалась тем, что Николай Александрович приехал в усадьбу, и наплела гадостей Степану про меня и племянника барыни.

Чувствовала я, что так и было. А мой муженек ей и поверил.

И тут я снова задумалась. Вспомнила как молодой барин приставал к моей Танюше на реке.

— А Дмитрий Петрович, он кто Евлампии Романовне? Тоже родственник?

— А как же. Родня. Правда, седьмая вода на киселе. Внучатый племянник ей, по материнской линии. Он второй после Николая Александровича наследник здесь будет. Говорят, что ему третья часть здесь всего положена будет после смерти старой барыни.

Я даже с облегчением выдохнула. Теперь стало все более-менее понятно. Два наследника старой барыни. Один влюбленный в молодости в меня, второй теперь подбивающий клинья к моей старшей дочери. И оба наследники. Хотя лучше бы эти родственнички барыни не смотрели в сторону нашего семейства, так было бы куда спокойнее.

В этот момент пришла Таня. Я поблагодарила деда Игната за ценную информацию, и мы с дочкой отправились домой.

Мы стояли все вместе с детьми в одном пределе. Егор как уже взрослый парень находился в правом пределе, с другими мужчинами. Вася был ещё мал, потому ему дозволялось стоять в церкви рядом с матерью, в женском пределе.

Ещё при входе в церковь я заметила Степана. Он стоял с самого края иконы Божьей матери. С ним встал и Егор. Блудной крали Ульянки я не увидела с церкви, так же, как и свекров.

Дозволялось по причине болезни, но ходить на службу, но для этого местный знахарь должен был зафиксировать этот факт. Короче всё было строго и всё докладывалось старой барыне. Мы с детьми чуть опоздали на службу, потому Степана я видела только издалека.

Наконец служба кончилась, и мы направилась к алтарю целовать крест. Подошли к попу почти последними. Я же быстро поцеловала большой серебряный крест в руке попа и сказала нужную фразу:

— Благословите, батюшка.

За месяц пребывания в этом мире, я уже выучила, что следует говорить.

Поп осенил меня крестным знамением, важно ответил:

— Бог благословит! — и видя, что за мной никого больше нет из деревенских, добавил: — Погодь! И как тебе, Глафира, не стыдно к службе богоугодной опаздывать? Еще и детей тому учишь.

— Дома дел было много поутру. Выходных то мало. А мы со старшими детьми до ночи на работе.

Это была правда. Мы работали почти по двенадцать часов в день. И уже после ужина валились с ног. Егор вчера в одиннадцать вечера колол дрова, а мы в это время с Танюшей варили вишнёвое варенье чтобы ягоды не пропали.

— Ты, Глафира, думай, что болтаешь, — возмутился поп. — Божьи дела важнее мирских.

Ну я думала конечно по-другому. Точнее считала, что на развитие души и душевных качеств человека никак не влияет буду я стоять на церковной службе с самого начала или с середины. Главное было по жизни быть доброй и не делать людям зла. Тогда и Богу это понравится. Но деревенскому попу я об этом говорить не собиралась.

Однако его придирчивые слова задели меня, и я дерзко ответила:

— Ты бы, батюшка, лучше бы за другими следил. А то сам про грехи проповеди читаешь, а в приходе твоём грешники себя вольготно чувствуют.

— Это какие это такие грешники?

— Да вот мужа моего Степана возьми. Почти две недели назад ушёл к Ульяне Рогозиной жить. И семью бросил. А ведь они там точно блудом занимаются. Вот бы и приструнил их обоих.

Поп видимо опешив от моих дерзких слов на миг замолчал, хлопая глазами. А потом недовольно поморщился и заявил:

— Так ты первая, Глафира, и виновата в том. От хорошей бабы мужик не уйдёт. Грешница ты — и жить с тобой наказание ещё то!

— Вот как? То есть Ульяна живёт с чужим мужем и это не грех?

— Ульяна на церковь сегодня три рубля серебром пожертвовала, на оклад Пресвятой Деве. Потому греха за ней я не вижу.

Три рубля? У бедной вдовы откуда такие деньги? Хотя я уже поняла. Степан за интимные услуги поди расплатился.

Да и вообще слова попа вызвали у меня негодование. То есть жертвуй на церковь и тебе всё можно? И даже блудить с чужим мужем открыто. А я опоздала на службу и грешница, а да ещё и виновата в том, что муж от меня сбежал.

Железная логика у попа, нечего сказать. Больше говорить с этим «пастырем» — волком в овечьей шкуре было не о чем. У нас были явно разные представления о грехах, добре и совести.

— Поняла я, — ответила я неучтиво попу и повернулась к детям. — Пойдёмте, милые.

Настроение мое исполнилось после разговора с попом. Однако я пыталась поднять его думая о том, что дома нас ждёт вкусный обед с карасями, а потом поход на речку.

Когда мы спустились с высокого крыльца церкви, я увидела Егора. Он стоял с молодыми парнями и девками и смеялся. Одна из девушек в светлом сарафане по-свойски положила ему руку на плечо и о чем-то говорила с ним. Заметив нас, он крикнул:

— Мать, идите без меня. Я позже приду.

Позже, это значило за полночь. Егора я уже выучила.

Я кивнула, и мы пошли дальше. Парень работал в поле как проклятый, и я понимала, что ему надо и отдохнуть. Уже у ограды мы наткнулись на Степана. Похоже он дожидался нас.

— Здравствуй, Глаша, — сказал он, подхватив на руки Васю.

Чмокнул сына в щеку, потом тоже проделал с Алёнкой. Та радостно засмеялась, сказав, что «тятя щекочет её бородой». Таня сухо поздоровалась с отцом. Я же промолчала, окинула его невольным взором.

И что ему надо? Ишь нарисовался снова.

— Некогда, нам, — буркнула я, взяв за руку Васю и поспешила по улице в сторону дома.

Слова попа о том, что я сама виновата, что муж ушёл к другой, жгли меня, словно калёным железом. И видеть этого изменника не хотелось от слова совсем.

Аленка и Таня поспешили за мной. Но я краем уха услышала, как Степан спросил у младшей дочки, собираемся ли мы на гулянье к реке. Она крикнула отцу, что не знает, и быстро догнала меня, схватив меня за другую руку.

— Мамка, ты сердишься на меня? — выпалила она, виновато заглядывая мне в глаза.

— На что мне сердиться то, Алёнка?

— Что я тятю поцеловала.

— Он ваш отец. Целуй на здоровье, — ответила я.

А про себя добавила: «главное, чтобы он ко мне больше не лез со своими поцелуями». Но надеялась, что этого не будет.

Услышав слова мужа, я на миг растерялась. Отчего же ему было тошно? Он же жаждал уйти от никчемной жены, которая «неудобная», еще и любит не его?

Так отчего же теперь ему тошно?

— Что? — переспросила я, подумав, что ослышалась или не так поняла его.

— Плохо мне, — продолжал глухо Степан. Его глаза в темноте лихорадочно сверкали. — Всё там не так: и подушка жесткая, и щи кислые. Она даже пахнет не по родному.

— Степан, ты это что…

— Глаша, ты прости меня, дурака... Сделал — не подумавши. Нарубил дров сгоряча. Она завела меня, а я, как глупый тетерев, так и взбеленился.

— К чему все эти слова? Не понимаю. Зачем пришел?

Он медленно приблизился ко мне, остановился всего в шаге.

— Виноват я перед тобой, Глаша… очень виноват… Может, вернусь я, а?

— Что?

Я на миг опешила. Вот умел этот мужик меня огорошить, как обухом по голове. Чего-то я не понимала. Все две недели прошло, а он уже нагулялся? Или что это было?

Видя мое недоумение, Степан подошел вплотную, чуть склонился и ласково провел рукой по моему плечу, погладил прядь волос, выпавшую из моей чуть растрепавшейся прически.

— Прости меня. Давай забудем всё, что было, и снова начнем? Я вернусь, и всё будет по-прежнему.

И только тут я опомнилась.

— Ах, вернуться?! — вспылила я в сердцах, немедля пятясь от него. — Ты помнишь, что я сказала тебе на прощание, Степан? Уйдешь — не приму обратно.

— Глаша, послушай.

— Что слушать? Думаешь, будешь туда-сюда шастать? То ко мне, то к Ульяне? Нет уж!

— Я насовсем домой вернусь. Без тебя и детей невмоготу мне. Пойми ты, Глаша! — уже с каким-то надрывом в голосе выпалил он.

Мне на миг стало даже жаль его. Похоже, и правда мужик оступился, натворил всего этого, а сейчас все осознал. Но себя мне было жальче. И я знала, что прощать такое нельзя. Завтра будет какая-нибудь другая баба, и он к ней метнется, когда на меня осерчает.

А мне опять страдать?

Нет уж.

— Довольно! — почти грубо отрезала я. — Мне чужие обноски не нужны. Была у тебя жена, Степан Осипов. А теперь нет. Свободен ты. Живи с кем хочешь, хочешь с Ульянкой, хочешь с другой какой бабой. Мне все равно.

— Да не нужна мне Ульяна! Ты права была. Не могу я с ней. Только на днях понял... Я потому и пришел теперь.

— Не хочу даже слушать, Степан. У тебя был выбор, ты его сделал. Обратно тебя я не приму.

С этими словами я торопливо схватила корзину с бельем и поспешила обратно в избу. Не хотела даже видеть этого кающегося изменника.

Разговор с мужем выбил меня из колеи, я даже расхотела спать.

Пришлось выпить успокаивающего чаю с ромашкой и прямо заставить себя лечь в постель. Дети давно уже спали.

Я же лежала в темноте и смотрела в потолок.

Думала о Степане. О том, что предполагала, что так и будет. Потому еще, когда он уходил, предупреждала его, что обратно не приму. Из курсов психологии, которые я так любила изучать в прошлой жизни, я знала, что, если мужчина действительно любит женщину, уйти легко от нее не получится и забыть ее тоже.

Похоже, так все и вышло со Степаном. Но мне его было не жалко. Жалко было себя и детей, что сейчас вся деревня обсуждает мою ситуацию, и многие винят в уходе мужа к любовнице именно меня. И это было самое противное. И я хотела, чтобы Степан хорошенько прочувствовал свой жуткий поступок и раскаялся как следует, а не по первому «тошно» прибежал обратно. А пока этого не будет, пусть мается с Ульянкой.

Как говориться: «без любви и сладкие пироги горькими будут».

Услышав дерзкие слова Танюши, Дмитрий вмиг схватил её за локоть и дёрнул к себе, склонился над ней.

— Опять издеваешься? Думаешь, я бесконечно твою холодность терпеть буду? — угрожающе прошипел он.

— Я и не заставляю вас терпеть. Вы пришли на кухню, не я!

— Ты права, я сам. Нравишься ты мне, мочи нет.

— А вы мне нет. Говорила сто раз. Что вам ещё от меня надо?

— Сама знаешь что! — уже прорычал он. — Прекращай кобениться, Татьяна. Смотри… Вот бабка помрёт, мне всё здесь достанется, тогда ты у меня запоёшь по-другому.

Выплюнув эту угрозу, Дмитрий легко оттолкнул девушку от себя и стремительно направился вон. Я едва успела отшатнуться в сторону, в тёмный угол, чтобы он не зашиб меня дверью. Не увидев меня, барин прошествовал стремительно прочь, в сторону гостиной.

Я выдохнула с облегчением. На этот раз вроде пронесло, но что будет дальше с моей старшей дочерью, даже боялась предположить.

Таня опять начала месить тесто, так и не видя меня. А я заметила, что она утирает пыльным от муки кулачком слезы. Видимо, до нельзя достал ее этот потаскун. Я ее понимала. И ведь деться некуда, он внук хозяйки, и все тут его.

Я начала лихорадочно размышлять, как помочь Танюше. Понимала одно: надо убрать на время дочку из барского дома, пока этот неугомонный внук старой барыни не уехал. Но надо было спросить разрешение у Евлампии Романовны на это, чтобы она не рассердилась. Ведь Танино «сытое местечко» на кухне так не хотелось терять.

Не знаю, о чем говорила барыня со своим внучатым племянником, но уже на следующий день Дмитрий Петрович со своими столичными друзьями уехал в их имение, находящееся в соседнем уезде. И должен был вернуться не скоро, как я поняла.

Я вздохнула с облегчением. Все же поползновения барина к моей Танюше казались мне гадкими и недостойными. Да, я понимала, что в те времена богатые дворяне считали крепостных девок своей собственностью. Могли и девственность потребовать отдать до того, как девка в постель с мужем ложилась, а могли и забить до смерти за непослушание.

Но все же я хотела оградить от этих варварских обычаев хотя бы свою дочь. Танюша точно не заслуживала быть «грелкой» в постели зарвавшегося барчука.

Когда Дмитрий Петрович с друзьями уезжали, я оказалась около их коляски. Передала корзину со свежими яичками Надежде Алексеевне. Она об этом очень просила. Чтобы не разбились, я переложила яйца плотным слоем сена и травы.

— Спасибо тебе, Глафира, — поблагодарила меня молодая женщина, принимая у меня увесистую корзину с тремя десятками яиц и ставя ее рядом с собой на бархатное сиденье коляски. — Обожаю свежие яички по утрам, и омлет французский тоже. А таких свежих и вкусных, как у вас, не сыскать, даже в столице.

— Неужели? — удивилась я.

— Да. Всё время какую-то тухлятину привозят, я уже изругала свою столичную кухарку за это.

— Ну, тогда приезжайте к нам почаще, яички есть, — пошутила я, понимая, что Петербург более чем в тысяче верстах от нашего имения, и вряд ли молодая барынька будет так заморачиваться.

— Всего хорошего, Глафира, — заявила мне на прощание Надежда, когда коляска уже тронулась.

Я же напряженным взором провожала жилистую, широкоплечую фигуру Дмитрия Петровича в той же коляске и думала о том, что, наконец, у Тани будет передышка от его домогательств.

— А ты отца спросил? — осторожно спросила я сына.

Я ведь не знала кто такая эта Настасья. Хорошая она девушка? А Степан наверняка мог сказать подходит она нашему Егору или нет.

— С тобой сначала хотел поговорить, мать. Тятя без твоего позволения свое согласие не даст.

— Ну тогда, так, сынок. Если Степан одобрит твою невесту, я противиться не буду.

— И даже несмотря на то, что она дочка тетки Анфисы? — недоуменно спросил Егор.

— Нет.

Что еще за тетка Анфиса? Где-то я уже слышала ее имя.

— Ты же всю жизнь с Анфисой Ереминой на ножах была. И всегда говорила, чтобы я держался подальше от её дочки. А сейчас благословляешь?

Егор пораженно смотрел на меня, и явно не мог поверить, что я говорю искренне. Это искренне удивление читалось на его лице и во взгляде.

И тут я вспомнила. В первый день, когда я попала сюда, Степан подозревал, что я с кем-то подралась, и упоминал как раз эту Анфису. Похоже и правда мы с это бабой не переносили друг друга. Точнее Глафира не переносила. Но мне то делить с ней было нечего. Так что препятствовать Егору взять ее дочку в жены тоже не видела смысла.

— Ты любишь её? Настю эту? — спросила я пытливо сына.

— Люблю.

— Тогда это главное. А с Анфисой мы как-нибудь разберёмся.

Невольно прижимая к себе тяжёлую корзинку с тканями, мой старший сын глухо облегченно выдохнул:

— Мамка, не ожидал я от тебя, — и вдруг улыбнулся мне так радостно и счастливо, что я впервые это увидела. Мальчишеская улыбка вмиг преобразила его лицо, сделав красивым, а не хмурым как обычно. — Благодарствую всем сердцем. Ну пойдёмте скорее за вашим самоваром. А то мне еще к тяте в кузню надо, пилу наточить.

Егор быстро зашагал по улочке, а мы с Танюшей поспешили за ним. Старались успеть за его широким шагом.

Я шла и думала о том, что впервые с того дня, как я попала сюда, старший сын назвал меня ласково «мамка», а не холодно «мать». И это говорило о том, что я смогла расположить его теперь к себе. Возможно вскоре я смогу наладить с ним контакт. И это очень воодушевляло меня.

Эту ночь я плохо спала.

Мне все снился Степан. В моем сне он снова и снова повторял свои слова, сказанные накануне вечером, а потом уходил. Я почему-то окликала его, но он не оборачивался, а уходил все дальше, растворяясь в предрассветном тумане. И так несколько раз подряд.

Дождь барабанил за окном до утра, и на заре я едва продрала глаза. Встала совершенно не выспавшаяся. Прошлась до отхожего места, умылась.

На улице было промозгло и прохладно. Осень вступила в свои права.

Подоила корову. Теперь это дело у меня выходило ладно и быстро. Буренка стояла смирно и, похоже, тоже признала во мне хозяйку, даже приветливо мычала мне, когда я появлялась в хлеву. После затопила печку, замесила тесто на оладушки.

Все утро думала о том, что Егор не сын Степана, и что Глаша нагуляла его будучи не замужем. И это было страшно. Я знала, как в те времена относились к девицам, что до свадьбы спали с мужчинами. Но, конечно, осуждать Глафиру я не спешила, я же не знала всех подробностей ее прошлой жизни. Вспомнила, что они с Николаем Александровичем, племянником старой барыни, убегали вдвоем. Может быть, даже хотели обвенчаться тайно. И, возможно, им помешали.

Поэтому все эти вновь открывшиеся обстоятельства немного смягчили мое отношение к Степану. Все же много вытерпел он от жены. И взял ее замуж беременную от другого, и не любила она его, а он воспитывал Егора как своего. Не скажи он мне вчера про это, в жизнь бы не догадалась, что старший сын ему не родной. Мне, наоборот, казалось, что Степан более из всех детей выделяет именно Егора. Он постоянно говорил, что Егор его опора и продолжатель рода.

Но всё же измена Степана перекрывало всё хорошее, что он сделал для Глаши за эти годы. Да, возможно, он изменил от безысходности или от ревности. Неважно. Но факт оставался фактом. Сейчас он жил с этой блудливой вдовой, и все соседки последние две недели делали мне ехидные замечания по этому поводу. И мне было неприятно это слушать.

Удивительно, но почти вся деревня обвиняла именно меня в том, что от меня ушёл муж. Что я была плохой хозяйкой, дурной матерью и гуляла по кабакам. И я понимала, что образ добропорядочной и хорошей матери и приличной бабы мне придётся зарабатывать не один месяц или же даже год. Но я работала в этом направлении. И у меня даже неплохо получалось.

Вскоре встала Танюша, пошла на двор накормить куриц и гусей.

Пока я пекла оладушки и накрывала стол к завтраку, невольно увидела в окно, как через какое-то время к нам во двор прибежал мальчонка. Вроде сынок наших соседей напротив. Таня сорвалась с места и куда-то побежала с ним.

У меня это вызвало недоумение. Что в такую рань приключилось, что Танюша умчалась за мальчиком как угорелая? Может, ему помощь какая нужна была?

Уже встал Егор, отправился на двор. Я же быстро заталкивала и вынимала из печи оладушки. Младших детей, что спали на полатях, я будила уже когда мы с Танюшей уходили на работу в барскую усадьбу.

Накрыла на стол, высматривая в окно, не вернулась ли Таня. Егор уже уминал первые оладьи с вареньем и сметаной.

— Вкусно, мамка, спасибо, — пробубнил он с набитым ртом.

Слово «мамка», которым старший сын называл меня со вчерашнего дня, прямо грело мне душу. Я улыбнулась ему в ответ и сказала:

— На здоровье, кушай. Ты сегодня в поле?

— Нет. Староста велел часть пшеницы, что собрали с северного поля на мельницу везти. Я туда поеду, мешки таскать.

— Хорошо, поняла.

В этот момент дверь в горницу отворилась, и влетела Танюша.

— Мамка, тятя насмерть разбился! — выпалила она с порога.

Ее голос дрожал, а лицо было смертельно бледным.

— Как это? — выдохнула я испуганно, воззрившись на дочь.

— Телега с моста в реку упала, и с лошадью, и он! Ночью еще!

— Ужас… — пролепетала я, присев на лавку.

От этой новости я вся похолодела, а мозг отказывался принимать эту чудовищную информацию.

— Может, ты не так поняла, Танюха? — всполошился Егор, вскочив с места.

— Как не так-то?! — уже всхлипнула Таня. — Его мужики только что выловили из реки. Тело к берегу прибило. Так он там с ночи в камышах лежал. И помер! Он весь в крови! Говорят, он несколько раз о мост ударился, пока падал.

— Где он сейчас? На берегу? — спросил Егор, быстро натягивая на поджарое тело тёмную рубаху и кушак.

— Нет, мужики его к этой ведьме Ульянке в дом понесли. А я сюда к вам побежала, сказать! И тятя совсем не двигался. А мужики сказали, что и не дышит он, и помер!

Дикое чувство вины овладело мной. Я ощутила, что именно я виновата в том, что Степан разбился. Может, он даже намеренно сорвался с лошадью в реку. Мост-то там очень высокий. Я наговорила ему всяких холодных слов вчера, а он, видимо, итак был на грани. А я даже слушать его не стала. И ведь видела, что взгляд у него ненормальный был, дикий. С таким взглядом можно всё что угодно совершить. Вот он и совершил.

Егор уже был у двери, вылетел в сени, Таня побежала за ним. На миг она оглянулась:

— Ты идешь, мамка?

— Я? — недоуменно спросила я, совершенно потерявшись и не зная, что делать.

Жуткое известие о Степане заполонило моё сознание, не давая думать осознанно.

— Мамка, что случилось? Что так кричите? — раздался заспанный голос Васи с полатей.

Алёнка тоже выглянула из-за занавеси.

— Спите пока, из дома не выходите! — велела я детям и поспешила вслед за Таней.

Всё же Степан был моим мужем до сих пор. И мой долг был проводить его в последний путь. Хотя бы искренне простить, перед тем как он уйдёт на небо.

Обстановка у крыльца стала накалённой. Старшего сына точно бесила Ульяна, как, впрочем, и меня.

И что за вредная баба?! Человек при смерти, а она только знает, как злобствовать.

— Улька, не доводи до греха, — огрызнулся Егор, сжав кулак. — Где отец?

— Ты как разговариваешь, сопляк? — возмутилась Ульяна.

— Как того заслуживаешь, подстилка гулящая, — прорычал Егор, уже надвигаясь на молодую бабу.

— Егор! — осекла я сына, предостерегающе зыркнула на него, боялась, что он сейчас кинется на Ульянку.

Я понимала, что эта жуткая ситуация всех нас выбила из колеи и надломила, но говорить подобные гадкие слова всё равно не стоило.

— Вот как ты, Глаша, своего сына воспитала! Дерзит, да зубы скалит!

— Сама ты начала, — оборвала я её. — Степан разбился. А ты как бессердечная грызню устроила? Скажи толком, куда Степана отнесли?

— Надо же, неужто нужен стал? Так поди и забери его с того света!

Ульяна как-то мерзко рассмеялась, что я даже похолодела.

Она что, совсем что ли? Даже Бога не боится такое говорить. Дура какая-то.

— Тётка, Ульяна, скажите, Христа ради, где тятя ваш, знаете? — взмолилась Таня.

— Не знаю, ответила уж! Мне этот неблагодарный потаскун не нужен. Он как вчера свои вещи забрал, так я его видеть больше не хочу.

— Забрал вещи? — удивилась я.

— Ушёл и скатертью дорога! — продолжала злобно вопить Ульяна. — Так ему вечером и сказала, что кобель он мерзкий и видеть его больше не желаю! И вас теперь тоже не хочу. Пошли вон с моего двора!

Это была, конечно, новость ещё хлеще. Степан ушёл вчера от Ульяны? Это после вчерашнего разговора со мной? Или когда?

— Мамка, мужики, наверное, его к бабке Дуне отнесли! Туда пошли! — вдруг заявил Егор, уже направляясь прочь со двора. — Куда тятя ещё мог уйти, больше некуда.

Я поняла, что сын говорил о том, что вчера Степан ушел от Ульяны к родителям жить.

— Наверное, ты прав, сынок, — согласилась я, и мы с Танюшей поспешили за ним.

— Бегите, бегите! Всё равно не успеете, уж помер, поди! — вдогонку крикнула нам Ульяна. — Так ему и надо кобелю!

Я даже поморщилась. И как такой отмороженной быть? Радоваться чужому горю и обзывать человека, что при смерти. Прямо злая мегера воплоти.

Степан чуть сглотнул и хрипло произнес:

— Я и не гневался на тебя, Глаша. Ты права была. Нет мне прощения.

— Прощаю тебя, Степан. Иди с миром.

Он попытался улыбнуться в ответ, но у него вышла только болезненная гримаса. Он чуть прикрыл глаза, ему было совсем плохо. Я же нервно окидывала его взглядом.

Но самое непонятное то, что он не выглядел умирающим. Точнее, корчился и стонал от боли, даже задыхался, но лицо его имело румянец, и даже губы не были белыми.

В мою голову отчего-то полезли мысли о том, что, будь я в прежнем мире, я бы вызвала еще врача к Степану или отвезла бы в какую-нибудь дорогую специализированную клинику для обследования.

В какой-то момент в горнице появилась бабка Дуня, встала у печи, тихо утирая слезы.

Мысль, которая пришла мне в голову, не оставляла меня, а становилась все навязчивей.

— Авдотья Егоровна, а если бабку Нюру приведу? — обернулась я к свекрови. — Пусть она посмотрит Степана. Вдруг сможет помочь ему?

— С того света вернёт, что ли? — недоверчиво буркнула бабка.

— Он ещё на этом… жив. Даже вон мыслит разумно.

— И что за глупость балакаешь? Неужто знахарка какая-то тёмная умнее доктора с дипломами? — недовольно воскликнула свекровь.

— Ну а почему бы не попробовать? Вдруг она сможет помочь? Хуже ведь не будет. — не унималась я.

Конечно, я могла настоять на своём решении — позвать к Степану знахарку, как законная жена, имела право. Но всё же хотела, чтобы и мать его одобрила это.

— Мамка права, бабушка, — вмешался неожиданно Егор. — Бабка Нюра кости умеючи вправляет и зубы рвёт без боли. Пусть посмотрит тятю.

— Внучек, так я и не против. Только это не поможет. Пусть хоть помрет спокойно, — всхлипнула свекровь, говоря уже более миролюбивым тоном. Видимо, слова Егора имели больший вес для неё, чем мои. Хотя это и понятно: я была дурная, блудливая невестка, а Егор — любимый внучок.

— Он ещё жив, Авдотья Егоровна, и если поторопиться, то..., — продолжала гнуть свое я.

— Мамка, я побежал! За бабкой Нюрой! — уже заявил Егор и устремился к двери.

Я же снова наклонилась над Степаном. Он затих, снова потеряв сознание.

Свекровь же, что-то причитая про свою горькую долю, подошла к ведру с водой, намочила полотенце и вернулась к нам.

— Отойди, Глашка. Дай хоть оботру его от крови. Вон весь бок грязный.

— Э, не надо его пока трогать, — заявила я, не подпуская её к Степану.

Вспомнила сборы по гражданской обороне в институте. Знала, что травмированного человека, особенно у которого были повреждены спина и конечности, лучше было не трогать. Можно было навредить. Сильных кровоточащих ран у Степана не было, поэтому перевязывать и мыть его пока не стоило.

— Чего это не надо? Помрёт и грязный.

— Что вы заладили: помрет и помрет! Он жив пока. Мысли материализуются. Так и говорите, что будет жить.

— Чаво? — не поняла бабка.

— Говорю, подождите до знахарки, пока она не осмотрит его. Лучше его не трогать теперь, Авдотья Егоровна.

Знахарка склонилась над Степаном. Он так и был без сознания. Начала снова прощупывать пальцами его шею. Потом ее руки замерли, как я поняла, на нужных местах, и в следующий момент бабка Нюра с силой надавила на позвонки мужчины, потом ещё и ещё. Мне даже послышался скрежет костей, а может, это только показалось. Свекровь и Таня зажмурились, а мы с Егором напряжённо следили за действиями знахарки.

Спустя пять минут знахарка тяжело выдохнула:

— Всё вроде... Теперь помогите мне перевернуть его на спину.

Мы осторожно, вчетвером с Таней и Егором, перевернули Степана. Он был очень тяжёл.

— А теперь что? — спросила нервно свекровь.

— Ждём. Если сейчас придёт в себя, то жив будет... а если нет... это уж как Богу угодно…

Мы напряжённо смотрели на мужчину, но он не двигался и не подавал признаков жизни. Свекровь опять всхлипнула, утирая платком слезы.

— Бедный мой сыночка, точно помрёт. А всё ты виновата, Глашка! Ты! — начала причитать снова бабка Дуня. — В город ему приспичило. Подарок тебе, поганке, купить задумал. Так и поехал в ночь. Говорила ему: «Не езди, дождь стеной», а он: «Нет». А всё ты виновата, Глашка.

— Какой ещё подарок? — невольно спросила я, поднимая глаза на свекровь. — Я вроде ничего у него не простила.

— А мне почем знать? — огрызнулась она. — Только...

Она не договорила, как Степан вдруг открыл глаза и прохрипел:

— Глаша... ушла?

Он обвёл нас всех недоуменным взором, словно не понимал, что происходит. Но было видно, что его дыхание нормализовалось, и он почти не хрипел.

В следующий миг Таня с радостным криком бросилась к нему на грудь и расплакалась.

— Тятя, ты жив!

— Тише, тише, девка! — тут же отстранила её от Степана бабка Нюра. — Не обнимай пока его. Повредишь ещё чего.

Знахарка снова наклонилась над мужчиной, начала рассматривать его глаза, дыхание.

— Как ты, милок? — спросила она. — Дышишь вроде справно?

— Дышу, баба Нюра, даже голова гудеть перестала, — ответил ей Степан.

— Вот и славно, — закивала знахарка в ответ довольно и обернулась ко мне. — А теперь слушай, Глаша, да и ты, Егорка. Надо ему короб справить из доски тонкой или жести твёрдой какой, на поясницу, чтобы позвонки его на спине не двигались.

— А он жить будет, Нюра? Ты мне как на духу скажи! — нервно выдала свекровь, гладя Степана по голове.

— Будет. Сейчас уж точно на этом свете остался, — закивала знахарка и, встав, подошла ко мне и Егору, объясняя, что надо сделать. — Нельзя ему теперь двигаться. А короб — это чтобы он неподвижно лежал. Значит, сделаешь так, Егорка…

Я тоже внимательно слушала и поняла, что говорит она про что-то, напоминающее гипсовый корсет на спину. Который будет изобретен только в двадцатом веке.

— Нюра, помер он что ли снова? — окликнула ее свекровь.

Бабка Нюра тут же склонилась над мужчиной и проверила его, обернулась.

— Да не бреши ты, Дуня. Спит он. Это ему сейчас самое то. Ты ему ромашки и сон-травы завари, чтобы спал лучше сейчас. А я позже других травок еще дам, что боль снимают.

— А мыть-то его можно теперь? — спросила бабка Дуня.

— Мой. Только осторожно. Здесь прямо оботри. С лавки его пока двигать нельзя. И сейчас мой, пока он спит, чтобы ему не больно было.

— Мамка, ты спишь? — тихо спросила Танюша, заглядывая в приоткрытую дверь.

Я открыла глаза. За окном уже давно стемнело, и на улице было очень тихо. Только соседские собаки то и дело лаяли вдалеке. Сегодня был выходной день для крепостных. И Танюша с Егоркой почти допоздна гуляли со своими деревенскими друзьями. Стояли последние погожие деньки, хоть и прохладные, но солнечные. В свои права вступала осень.

— Уснешь тут, входи уж, — поморщилась я, повернувшись на кровати. — А ты чего не спишь? Завтра вставать раным-рано на службу.

Танюша юркнула в мою небольшую спаленку и присела ко мне на кровать.

— Об оброке думаешь? — спросила дочка.

— О нем, злополучном. Да еще кое о чем.

— Дак тятя же дал денег, те, что за печкой.

— Танюша, тех денег только на оброк, а скоро зима. А у Васи и Аленки ни валенок, ни сапожек нет. Нога выросла. Да и тебе новая душегрея нужна. Ходишь в старой, поношенной, как нищенка какая. Стыдно.

— Чего стыдно-то, мамка? Не голые чай, и ладно.

— Нет, не ладно, — помотала головой я, приподнимаясь на постели и оперла голову о локоть. — Есть у меня одна задумка. Завтра в Буинск поеду со старостой, ты не теряй меня. Прохор Лукич на телеге меня отвезет.

— Зачем тебе в город?

— Потом всё расскажу, дочка, если всё получится, — похлопала я Таню по руке.

Танюша недовольно поморщила красивый носик и сказала:

— Мамка, я вот чего пришла-то. Сейчас мне Аринка Кобылина сказала такую вещь, что жуть просто.

— Какую такую жуть?

— Да про тятю нашего.

— А что с ним? — всполошилась я.

Степана за эту неделю я навещала всего два раза. В основном ходили к свекрови помогать с больным мои дети. Бабка Дуня так и не пускала меня на порог. И все два раза приходилось почти с боем пробивать себе дорогу к мужу через свекровушку. Когда же я сидела рядом со Степаном, бабка Дуня крутилась возле и нервировала меня, не умолкая говорила о моей бестолковости и лени. Поэтому находиться долго в ее доме я не могла. Даже ничего сделать для мужа бабка Дуня не давала, говорила, что сама все «справит».

Оттого все новости о здоровье Степана я узнавала от Тани, с Егора и слова было не вытянуть на эту тему.

— Да, вроде хорошо, не волнуйся, — успокоила меня Танюша. — Сегодня первый раз тятя суп поел, как следует. И вроде боли у него уже не такие сильные.

— Это очень хорошо. А что за жуть-то ты хотела рассказать?

.

— Так про Ульяну — бестию, — тихо ответила дочка, оглядываясь на дверь. Боялась похоже, что кто-то услышит. — Так вот… Аринка сказала, а той Ольга, что в ту ночь, когда тятя наш упал с моста, Ульянка к Белине — колдунье ходила.

— К какой еще колдунье? — опешила я, недоуменно уставившись на дочку. Жила в этом времени уже второй месяц, а про какую-то колдунью впервые слышала.

— Мамка, ну Белина, что в лесной чаще живет, и всяких пауков и змей сушит в своем домике. Еще травки горькие бабам продает, чтобы деток не было.

— Да, я вспомнила, — соврала я. — И что эта колдунья…

— Так Ульянка в ту ночь у колдуньи была. Ольга как раз к Белине пришла и с лесу в окошко слышала, как Ульянка, злыдня, велела колдунье на тятю нашего порчу страшную навести, чтобы «сгинул он на веки вечные и живым не был». Так дословно Ольга то и слышала.

— Ужас. А дальше что?

— А потом ливень хлынул, и Ольга то домой побежала, не стала к колдунье заходить. Ей от этих черных заговоров страшно стало.

— Ясно, Танюша.

— Что ясно, мамка?! Это Ульяна с колдуньей на нашего тятю порчу навели, вот он с моста в реку и грохнулся. И ведь конь то жив остался, только бока чуть ободрал, даже оглоблей его не задело, вода смягчила удар. А тятя наш весь переломался. Не иначе как колдовство это темное эти злодейки устроили.

Я нахмурилась. Конечно, ни в какие проклятия и порчи я не верила. Но все же больно складно все выходило. И вполне возможно, что в этом мире порчи имели довольно сильное воздействие, если еще умеючи их устроить. Хотя и в моем прежнем мире было много чего необъяснимого.

Но я знала одно: любому злу можно противостоять любовью и добром, и тогда его сила нивелируется, потому и сказала дочке:

— Танюша, даже если и так, обещай мне, что не будешь вредить Ульянке. Недостойна она этого. А за свои козни ее Бог все равно накажет. Пожалуйста.

— Хорошо, мамка, — кивнула Таня. — Егору-то ты про это не сказывай. Он же бешеный. Точно пойдет и зашибет насмерть эту злыдню Ульянку. А его потом в тюрьму посадят.

— Не буду говорить, дочка, и ты молчи. Мы знаем, и ладно.

На том мы и договорились.

— Чего тебе, баба? — спросил меня строго неприятный секретарь в пенсне, с залысинами и колючим взглядом.

Я выпрямилась и поняла, что сразу надо поставить на место этого зарвавшегося служаку. Всё же я была одета, хоть и бедно, но прилично: в длинную темно-синюю юбку, светлую кофточку и короткий женский зипун, который напоминал пиджак. Волосы собраны в узел на затылке, и никаких платков. Только небольшая простая сумка через руку. Выглядела я, конечно, не как барыня, но по-деловому, и уж точно не как «баба».

— Я Осипова Глафира Сергеевна, пришла к господину Немирову по деловому предложению. И будьте так любезны, пойдите и доложите ему об этом.

— Михаил Александрович заняты, — сухо ответил секретарь, прищурившись. — Вы к нему записаны?

Обращение на «вы» уже было лучше.

— Нет. Но разговор у меня важный и не требует отлагательств.

— Всё равно без записи пустить вас не могу.

— А я настаиваю. Я ехала издалека. Поэтому прошу доложить обо мне. Если надо, я подожду.

Я знала, что в следующий раз, возможно, мне не удастся отпроситься со службы. Управляющего итак пришлось упрашивать вчера почти полчаса. Поэтому этот вопрос надо было решить сегодня.

— Вы глухая? — уже возмутился секретарь недовольно. — Я же вам сказал Михаил Александрович принять вас не может.

— Захарий! Пусти сударыню ко мне, — вдруг раздался голос позади нас.

Я невольно обернулась. На пороге своего кабинета стоял сам Немиров. От него только что вышел его собеседник. А я даже встрепенулась.

— Я и не держу ее. Прошу, сударыня, — колко ответил секретарь, указывая мне рукой, как будто я и сама не знала куда идти.

Прошла за Михаилом Александровичем в его кабинет и прикрыла поплотнее дверь, чтобы нас не услышали.

— Напористая вы дама, как погляжу, — заявил Немиров, усаживаясь в своё кожаное кресло у стола и указывая мне на стул напротив.

Я быстро присела, окинув изучающим взглядом купца. Михаил Александрович был довольно молод, лет тридцати, темноволос и приятен на лицо. Имел крепкую жилистую фигуру, большие живые глаза, высокий лоб и густые коротко подстриженные волосы. Скуластое лицо гладко выбрито, что было редкостью среди купцов. Одет в простую одежду, но из хорошего сукна, и на галстуке какая-то вычурная чёрная брошь.

Мне почему-то подумалось, что он или учился за границей, или же интересовался модой. Уж больно он выглядел холёным и утонченным. Более походил на аристократа, чем на купца второй гильдии.

— По-другому и нельзя в нашем деле, сударь, — ответила я на его слова о моем напоре.

— В нашем деле? Это каком же?

Я быстро представилась, сказала, что служу управляющей небольшого птичника у местных дворян, и закончила свою речь своим деловым предложением, с которым и пришла к купцу.

Михаил Александрович слушал меня внимательно, не перебивал. Сидел, поставив локти на стол и сложив ладони в замок. После того как я замолчала, он внимательно оглядел меня и заявил:

— Во-первых, дел с женщинами я не веду. Во-вторых, чтобы понять, выгодно ли нашей компании ваше предложение, мне нужны расчёты. Подробные, с исчисленной прибылью и затратами. А в-третьих, вы крепостная, Глафира Сергеевна. Вы уж не обессудьте, но без разрешения вашего барина не имеете права вести какие-то переговоры и заключать сделки.

Я даже облегчённо выдохнула, потому что была готова ко всем этим трём каверзным пунктам, что озвучил Немиров.

— Мой муж болен. Он инвалид. Поэтому вести дела не может. Оттого я от его имени пришла. По поводу всех расчётов, вот я подготовила для вас бумаги, — я достала из сумочки три исписанных листа и положила на стол перед купцом.

Немиров явно удивился. Недоуменно уставился на мои расчеты, которые я вчера до ночи писала чернилами в небольшой конторке управляющего. Только там была приличная бумага и чернила. И Иван Иванович, хоть и смотрел на мое действо неодобрительно, но все же позволил поработать за его столом. Даже заявил, присвистнув, когда я сегодня на телеге уезжала со старостой:

— Бойкая ты баба, Глафира. Так и неймется тебе.

Эту фразу управляющего я восприняла как комплимент и напутствие.

И сейчас видела, как Немиров невольно взял листы и начал их изучать. Через пару минут поднял на меня глаза и удивительно спросил:

— Вы обучены грамоте? Вы сами это всё придумали и посчитали?

— Да, всё сама, Михаил Александрович. Барыня моя, Евлампия Романовна, добра была ко мне. Обучала меня в детстве и читать, и писать.

О том, что я вообще жила как барышня в усадьбе до восемнадцати лет, я решила умолчать.

— А расценки где взяли?

— Средние по стране, из «Торгово-промышленной» газеты. Наш управляющий в имении ее выписывает.

Немиров хмыкнул и снова уставился в мою писанину. Там, конечно, были кляксы, но расчётов они не портили. Всё же пером я вчера писала первый раз в жизни. Даже два ценных листа бумаги запорола поначалу.

Через десять минут купец отложил в сторону мои расчёты и чуть откинулся в кресле.

— Довольно интересное предложение, Глафира Сергеевна. И написано всё доходчиво.

— Спасибо.

— Предположим, я соглашусь на эту сделку. Какая мне выгода в этом будет?

— Двадцать процентов от выручки. Согласитесь, Михаил Александрович, довольно выгодное предложение, чем плата за простую аренду.

— Сорок и не меньше.

В общем, через четверть часа мы сторговались на тридцати. Я уже потирала довольно лапки, как купец заявил:

— Всё это хорошо и, может быть, даже будет выгодно. Но всё же я должен иметь дело с вашим барином, Глафира Сергеевна.

— Я справлю доверенность от него, что имею право вести дела от его имени.

— Да, можно, — согласился Немиров. — Но вы же понимаете, что эта доверенность — дело временное и больше чем на месяц не даётся.

— Понимаю, — нахмурилась я. — Но если мы с вами заключим договор, то в ближайшее время я постараюсь решить этот вопрос, с моим социальным статусом. Итак, вы согласны?

— Мне надо всё обдумать, пару дней. Всё же с крепостными я ещё ни разу дел не вел. Надо посоветоваться с моим поверенным и стряпчим.

— Хорошо. Когда мне прийти снова?

— Оставьте ваш адрес, — велел Михаил Александрович. — Когда я приму решение, я вам отпишу. И отпишу в любом случае, даже если не посчитаю нужным принять ваше предложение, Глафира Сергеевна.

Вот что значит деловой человек. В любом случае напишет. Это радовало. И Немиров казался вполне адекватным молодым человеком.

Я написала свой адрес на другом листе, конечно, не обошлось без кляксы, и распрощалась с купцом.

Немиров проводил меня до дверей конторы, и я видела, что он смотрит на меня как на какую-то диковинку.

Похоже, в это время деловых женщин было мало, может, по пальцам пересчитать. А уж крепостных крестьянок и подавно.

Вернувшись из города, также вместе со старостой, я принялась ждать. День, два, три.

Нервничала, переживала. Мне всё казалось, что Немиров не согласится и пошлёт записку о том, что никаких дел с крепостной Глашей иметь не хочет. Конечно, я бы поняла его. Что ему от моих тридцати процентов прибыли? Он богатый, братья его миллионщики, одной торговкой в деле больше, одной меньше. Ему точно от этого ни горячо, ни холодно. А вот для меня это было очень важно. И он, и я это прекрасно понимали.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей загрузила себя работой по самое не хочу.

Сейчас у нас на птичнике было уже около сотни кур. Две недели назад я выпросила у управляющего ещё купить месячных цыплят — будущих курочек и несколько петушков, на последней ярмарке, что проходила в округе. Теперь у нас было три вида кур: хохлатые, белобородые и чёрные. Купленные цыплята оперились, выросли и через два месяца уже должны были давать яички. Благо, что курицы быстро размножались и могли нестись спустя несколько месяцев.

Гуси, утки и индюки тоже не подводили. Каждый день барыню и её приближённых кухарка потчевала мясными разнообразными блюдами. Однако основную ставку я сделала все же на кур, а точнее на яйца. В моих ушах до сих пор стояли слова столичной модницы Надежды, что свежие и качественные яйца днём с огнём не сыщешь.

Ко всему прочему я договорилась с управляющим построить ещё один птичник рядом с прежним, но уже тёплый и просторный. Готовилась к зиме, да и новым курицам было уже тесно.

Ответ от купца я получила только спустя пять дней. Почту в имение из города доставляли только три раза в неделю, потому, видимо, письмо, датированное тремя днями ранее, так запоздало.

Прямо у домика управляющего, где Иван Иванович вручил мне письмо, я распечатала конверт, подписанный аккуратным мужским почерком, и прочла:

Недовольно взглянув на меня, старая барыня снова засунула кусок печеньки в пасть своей собачонке, что лежала у неё на руках. Но я не собиралась так быстро сдаваться и продолжала:

— Всё знаю о том, Евлампия Романовна, и вы правы. Но есть места, где яйца продают по две копейки за штуку.

— Неужто? И где ж?

— В столицах. В Москве и Санкт-Петербурге, барыня. Если их там продавать, наши яйца, мы сможем получить неплохую прибыль.

— Ты что, ополоумела, Глафира? Как ты в Москву яйца доставишь? Их на телеге почти месяц везти, и то все побьются по дороге.

— На торговом судне. Водный путь по Волге и другим по рекам до Москвы чуть больше недели. И если яйца верно упаковать в солому и опилки, не побьётся ничего. Всё в сохранности приедет. Тем более корабль не трясёт так, как телегу по ухабам.

— Это да, по воде быстрее, согласна, — закивала старушка. — Но кто ж наши яйца брать будет в Москве? У них в пригороде свои деревни с курями и яйцами имеются, все ближе, чем мы. В тыщи верст от Москвы.

— У нас будут брать, Евлампия Романовна! В том-то и дело. Поставщики яиц в столицах дорого дерут за свой товар. Почти рубль за пятьдесят яиц, а торговцы еще столько же накидывают. В итоге жители покупают яйца по два рубля за сорок штук на рынках. А если мы продавать будем напрямую, и меньше рубля за полсотни яичек, торговые дома у нас будут брать яйца.

— Погоди, Глафира, — остановила меня жестом барыня. — Ты это чего, собралась в купчихи податься, что ли?

— Если получится и если вы все одобрите, барыня.

— Но как-то не бабье это дело.

— Неужели же нет других женщин, кто занимается торговлей? Наверняка и вы знаете таких, Евлампия Романовна. Тем более я же для вас стараюсь. Если у меня всё получится, то и вам прибыль будет. Неужели не хотите этого?

— Кто ж не хочет-то. Деньги лишними никогда не бывают.

Я довольно закивала, даже не сомневалась в том, что барыня поймёт меня. Она уже даже смотрела на меня как-то по-другому, как-то пораженно и словно видела в первый раз. И для убедительности я привела ещё один довод:

— А ещё я знаю, что в столицу возят некачественный товар, несвежие яйца. А у нас прямо из-под куриц, не более двух недель яичкам будет. Торговые дома в столице только довольны нашим качеством останутся.

— Ну ты и выдумала, Глафира. Неужто сама до всего додумалась?

— Сама, барыня, — ответила я твердо, видя, что барыня уже почти согласилась. Продолжала дальше гнуть свое: — Я уже и с купцом Немировым договорилась. Он согласен предоставить нам судно для перевозки яиц. Тридцать процентов ему обещала я. Он согласился.

— Ну ты и быстра, Глафира. И когда это ты успела?

— Успела, барыня. Только от вас мне нужна доверенность на торговлю и заключение сделок. Я же крепостная, сама не имею права договоры подписывать.

— Это всё хорошо ты придумала, но кто в столицу поедет, да переговоры с этими торговыми домами вести будет? Иван Иванович мне здесь нужен.

— Так и есть, барыня. Недосуг мне ехать куда-то. Да и не силён я в торговом деле, — подал голос управляющий.

— Я сама поеду, с первой поставкой яиц, и буду договариваться в Москве с торговцами.

— Ты Глафира, сама? — подозрительно спросила Евлампия Романовна.

Она, похоже думала, что я не смогу этого. Видимо, оттого, что я женщина, и еще оттого, что я была Глафира. Но прежней Глафиры уже не было, а у меня Полины прямо все горело внутри, как я хотела добиться того, что наметила.

— Да. Я смогу, Евлампия Романовна, не сомневайтесь во мне. Только мне еще торговое свидетельство надо купить, чтобы могла яйца продавать. Оно почти пять рублей стоит. На него я и хотела денег у вас попросить, в счет будущей прибыли.

Старушка долго молчала, сверлила меня взглядом и похоже серьезно обдумывала мои слова, даже свою собачонку согнала с колен.

— И что, Глафира, разумеешь, точно дело это будет прибыльным?

— Барыня, здесь все расчеты. Если мы еще купим курей и птичник новый постоим, быстрее новых кур выведем, то сможем до тысячи яиц в Москву возить в неделю. Вот, почитайте мои расчеты.

Евлампия Романовна взяла от меня исписанные листы и начала изучать их.

— И правда, выгодно. Только если у тебя все выйдет, Глафира. А если яйца не довезешь в целости до Москвы, и торговые дома у тебя их не возьмут?

— Возьмут, Евлампия Романовна. Не беспокойтесь. Ведь купца Немирова я убедила, да и вас уже почти. Так что и других сумею уговорить. Так вы даете свое согласие?

— Хорошо, даю.

— Тогда у меня будет просьба, точнее, условие. Вся прибыль ваша будет. А вот мне...

— Ну, жалование тебе, подниму, Глафира, скажем раза в два? Или в три хочешь?

— Да. Хочу. А еще хочу, чтобы вся моя семья получила вольную.

— Как это?

— Так. Я вам прибыль от яиц, барыня. А вся моя семья, и муж, и дети, и я должны быть свободны.

— Но, если ты станешь свободна, ты больше на меня работать не будешь. Кто этими яйцами торговать-то у меня будет?

— Я и буду. Просто жалованье мне положите, как Ивану Ивановичу и всё.

Барыня опять долгое время молчала и постукивала пальцами по подлокотнику кресла. Смотрела на меня взором инквизитора, словно хотела проникнуть в мои мысли.

— Ладно, Глафира, может, и соглашусь я. Но сначала докажи мне, что сможешь всё это дельце непростое провернуть. Вот съездишь первый раз в столицу, сделки заключишь, с прибылью хорошей приедешь. Тогда и посмотрим, может и подумаю о том, чтобы вольные грамоты твоему семейству выправить.

Слова барыни стали для меня неким стимулом, потому к предстоящей поездке я готовилась тщательно и ответственно.

Уже на следующий день в имение приехал поверенный, который привез готовую доверенность на мое имя, и Евлампия Романовна только подписала ее и вручила мне. Я же на следующий день отправилась снова в Буинск к купцу Немирову.

Михаил Александрович был рад видеть меня, ну или, по крайней мере, сделал вид, что рад. Мы еще раз обговорили с ним детали нашего соглашения, и спустя три часа, после того как его поверенный составил нужные бумаги, я подписала договор с компанией «Немиров и Ко». Тот же Немиров указал мне, где в местной торговой управе можно приобрести торговое свидетельство. Благо что Евлампия Романовна под роспись выделила мне пять рублей для этого.

Вернулась я в тот день в свое село уже ближе к вечеру, довольная и счастливая. Чувствовала, что впереди меня ждет новая чудесная жизнь. И если все получится, то я не только смогу вызволить свое семейство из крепостного ярма, но возможно, я и мои дети «выйдем в люди», так здесь говорили. А еще может быть в ближайшем будущем у меня получится открыть собственное дело, и я даже стану этой самой купчихой, как назвала меня старая барыня.

Накануне отплытия судна в Москву, мы почти до ночи упаковывали яйца, в большие корзины. Я, дед Игнат и мои два юных помощника, Маня и Юра.

Перед этим предварительно протирали яйца влажной тряпкой от грязи и насухо вытирали другой.

Дед Игнат посоветовал прокладывать яйца не только соломой, но и овсом. Овес забирал в себя лишнюю влагу, ведь она была губительна для яиц. Тем более предстоял длинный путь по воде.

Сначала на дно и стенки корзины мы клади опилки, потом сено и овёс, затем аккуратно самые свежие яички. Далее корзины ставили в большую телегу, обязательно привязали их друг к другу и к телеге. Впереди еще предстоял неблизкий путь в Буинск.

Для поездки все нужные бумаги были готовы. Евлампия Романовна дала мне в дорогу с собой целых десять рублей. На съем жилья в Москве, если понадобится и на еду.

С собой я решила взять Танюшу. Присматривать за птичником я оставила молодёжь, под надзором деда Игната.

Звала с собой Егора, но сын заявил, что всякими глупостями заниматься не будет. Что дел у него невпроворот и дома. Потому пришлось взять в Москву старшую дочку. Всё же вдвоём с помощницей было спокойнее и удобнее. Барыня отпустила девушку со мной, выдав ей документ о том, что «крепостная девка Татьяна может свободно перемещаться за пределы губернии».

Алёнку и Васю я оставила под присмотром свекрови.

Пароход, который должен был доставить нас с Таней в Москву с нашим грузом, отплывал в два часа пополудни.

Всю дорогу мы ехали очень осторожно, чтобы не побить яйца. Дорогу после дождя, который лил почти трое суток, развезло. Ухабы, ямы и лужи мешали передвижению и наша телега постоянно вязла в грязи. Нам с Танюшей то и дело приходилось слезать с телеги и толкать её.

Двигались мы медленнее, чем я рассчитывала. Потому хоть и выехали мы с запасом времени и засветло, но приблизились к Буинску только ближе к полудню.

Оставалось всего полверсты до города и еще столько же до пристани. Я начала поторапливать помощника приказчика, чтобы он ехал быстрее. Все же надо было ещё найти Немирова или его управляющего Егорова, чтобы согласовать куда нести наш товар, а ещё все яйца перенести и привязать на судне.

Федот стал стегать лошадь сильнее, понукая её. Я же довольно заулыбалась, понимая, что мы обязательно успеем. Лошадь побежала гораздо быстрее.

Впереди уже показались верстовые столбы, обозначающие окраину города, но вдруг нас сильно тряхнуло на ухабе. Телега сильно накренилась, а потом вдруг начала заваливаться назад.

Федот что-то закричал, натягивая вожжи и проворно пытаясь остановить лошадь. Я же испуганно вскрикнула видя, как с задней оси слетело колесо, прокатилось через грязную лужу и упало у дороги. Танюша резво соскочила с телеги, прыгнув прямо в грязь и попыталась удержать от падения корзины с яйцами, которые были позади.

Телега с грохотом покачнулась и остановилась, пропоров по земле голой осью еще несколько метров.

Я тоже быстро слезла с телеги и бросилась удерживать корзины. Благо Федот хорошо привязал их к телеге и к друг другу и сильно накренились только корзины, стоявшие позади.

Мы с Танюшей пытались как можно быстрее приподнять корзины, чтобы не выпали все яйца. Но некоторые из них уже покатились по телеге вместе с овсом и опилками. Бились и падали с телеги. Хотя корзины были закрыты, но при падении телеги, открылись крышки у нескольких.

— Ну всё, приехали, — проворчал помощник управляющего, слезая с телеги и осматривая лежащее на дороге колесо.

— Что значит приехали? — вспылила я нервно. — Федот, ты сможешь починить колесо? Это долго?

— Ну если вы бабы телегу поднимете, да подержите, может и надену на ось колесо-то. Так быстрее всего будет, — пробурчал мужик, приподнимая колесо и подкатывая его к телеге.

— Ты что совсем, Федот? У нас сил то откуда столько? — возмутилась я.

— Мамка, шутит он, — ответила за мужика Танюша. — Ох, сколько в этой крайней корзине побилось то яичек.

Я уже тоже перебирала другую корзину, где выпало и разбилось только пара яиц.

— Вот напасть то. И как так колесо это слетело? — сокрушалась я.

— Так ты же, бешеная баба… быстрей тебе да быстрей надо было, — ворчал Федот, положив колесо и осматривая ось. — Вот и заехали в яму то. Теперь точно быстро докатим.

Я поняла, что он опять шутит, а точнее, стебётся, как сказали бы в XXI веке. Но мне было не до шуток.

Я едва не плакала. Посмотрела на небосвод. Уже было больше полудня. Оставалось меньше двух часов до отплытия парохода. А мы тут на дороге с яйцами и сломанной телегой.

Снова обернулась к мужику.

— Федот, так что? Сможешь колесо то починить? Долго это? — уже нервно спросила я.

— Ось вроде целая, не погнулась. Теперича в лес схожу, наломаю пару бревнышек. Телегу подпереть, подниму и попробую колесо надеть.

— В лес? Это же долго.

— На да, не пять минут.

— Это долго будет. Мы точно на пароход опоздаем.

— А ты че другое предложить можешь, Глафира? — нахмурился Федот, доставая топор и проверяя пальцами острый он или нет.

— Нет, — вздохнула я, продолжая нервно перебирать яички и не зная, что делать.

— Телега сама не поднимется, — проворчал мужик.

В следующий миг из моих глаз хлынули слезы.

Вот и всё. Вся моя торговля закончилась, не успев начаться. Пароход отплывает через час, а мы тут на дороге с этими яйцами. И я знала, что никто нас ждать не будет. Суда по Волге ходили с большой точностью и на нашем пароходе и другой товар везут, и пассажиры есть. И он отчалит ровно в два часа с четвертью.

Михаил Александрович на встречу мне пошёл, и яйца мои решил взять на пароход. А я такая вся умная и деловая с виду сейчас возьму и не приеду, не привезу яйца.

Что обо мне подумает Немиров? Верно. Что я пустозвонка и доверять мне нельзя. И дел со мной водить не стоит.

— Ну и чего разревелась, как белуга? — спросил Федот. — Я быстро постараюсь, Глафира. Авось успеем. Если Господу угодно будет.

Он проворно зашагал в лес с топором. Я же смотрела в спину мужика и чувствовала, как меня плющит от негодования, несправедливости и бессилия. Надеяться на «авось» меня совсем не устраивало, но что делать, я не знала.

И Федот был прав, только я была виновна во всем. И зачем я велела ему ехать быстрее? Видела же какая жуткая дорога. А еще я не додумалась взять с собой вторую, пустую телегу. На случай как сейчас, если одна вдруг сломается. Сейчас бы так и сделала. Но задним умом все крепки.

— Мамка, не плачь, — произнесла Танюша, поправляя яйца в очередной корзине и закрывая ее крышкой. — Мы что-нибудь придумаем. Надо ангелов попросить, чтобы помогли, управили.

— Проси, дочка, — всхлипнула я, утирая кулаком слезы, понимая, что всё конечно.

Никто больше не поверит мне и ничего не доверит. Ни купец Немиров, ни Евлампия Романовна, ни Иван Иванович. С первого раза всё комом пошло значит не судьба.

Решила обойти телегу, посмотреть, как там яйца в других корзинах. Но едва сделала шаг, как ощутила боль в лодыжке. Адскую, не встать. Видимо, когда я прыгала с телеги, подвернула ногу, да неудачно и теперь она заболела.

— Блин… что-то с ногой у меня, — простонала я, облокотившись на телегу. — Прямо одно к одному.

Танюша была уже около меня.

— И не говори, мамка. Че-то совсем не везёт нам сегодня. Дай посмотрю ногу твою.

Мы наклонились, осматривая и трогая мою лодыжку. Низ ноги прямо на глазах начал опухать.

— Тебе бы не двигать ногой, мамка, — сказала дочка. — Присядь на телегу.

— Только это и осталось, — мрачно ответила я, присаживаясь на краешек телеги и высматривая Федота. — Да сейчас уж что. Пароход без нас уйдёт, дочка, это обидно очень.

— Мамка, может телега какая поедет мимо, и мы попросим нас подвезти.

— У нас пятьдесят корзин яиц, вряд ли на телеге столько места будет, если только повезёт, и телега пустая будет ехать.

— Да уж, — согласились Таня. — Если пустая будет, да если вообще поедет кто в ближайшее время.

— Ладно, дочка, что уж теперь. Будем Федота ждать, — обречённо сказала я.

— Мамка, а может, я с корзинами на пристань пойду? — предложила Танюша. — Две за раз утащу точно. Городские верстовые столбы вон рядом. Значит, полверсты всего идти. Я быстро смогу дойти.

Я снова напряженно смотрела то на дорогу, то в лес, но как назло ни телег, ни Федота было не видно. Даже экипажи и двуколки никакие не проезжали.

— Танюша, две унесешь корзины, а дальше что? Их пятьдесят. Это тебе двадцать пять раз ходить. Да и я со своей ногой тебе не в помощь.

— Ты права, мамка.

— Слушай, а что, если... — у меня вдруг возникла одна мысль.

— Что, мамка?

— Если только ты не пойдёшь сейчас в речной порт и не попросишь задержать пароход. Хотя бы на полчаса-час, пока Федот с этим колесом возится. Хотя, вряд ли выйдет. Немиров сказал, что если опоздаем, то это на нашей совести Ждать нас не будут.

— Мамка, а если я попрошу телегу в порту? Ну чтобы сюда приехала?

— А что, дочка? Ты права, там же постоянно грузы возят. Наверняка там и порожняком которые есть. Это идея. Вот возьми денежку, — я проворно полезла в «кошелёк», спрятанный на груди. — Беги в порт, найди телегу, а ещё, если увидишь управляющего пароходом, попроси, может, задержит? А лучше бы сыскать самого Немирова.

— Да, мамка, я немедля побегу. Как пароход зовётся?

— Надежда.

— Какое красивое название! Прям такое, как нам сейчас и нужно, мамка.

Быстро приблизившись к указанному мужчине в добротной чёрной сибирке и фетровой шляпе, Танюша поздоровалась. Представилась и быстро объяснила зачем она здесь и озвучила свою просьбу.

Капитан «Надежды» Никон Фомич придирчиво оглядел девушку и заявил:

— Всё бывает, сударыня, понимаю. Но задержать пароход никак не могу.

— Даже на полчаса? Вон телега уже почти свободна. Нам только яйца привезти, и всё. Тут недалеко.

— Нет. Моя «Надежда» отчалит ровно в четверть третьего. Ни минутой позже. У вас есть ещё три четверти часа, успевайте.

— Но поймите…

— И понимать не хочу. У нас тут порядки строгие. Меня Немиров со службы снимет, если я не вовремя из порта выйду. А службу я потерять не могу. У меня деток куча, чем кормить-то буду, если службу такую хлебную потеряю.

— Я поняла, — ответила Танюша, вздохнув. — Но тогда, будьте добры, до последнего не убирайте трап. Мы постараемся успеть.

— Это можно, — согласился капитан. — Олёшке скажу, чтобы покараулил вас у трапа. Поможет вам, если что, яйца побыстрее перетащить.

— Ох, вот спасибо вам большое! — воскликнула Танюша и, увидев, что мужик с телеги машет ей, стремительно побежала туда.

Не увидев, вдруг налетела на того самого молодого мужика с соломинкой. Он шёл в направлении причала.

— Ох, прости, — выпалила девушка, когда с разбегу врезалась в его твёрдую грудь.

— Ну как, удачно? — спросил её мужик.

— Нет. Капитан сказал, ждать не будет, — ответила она и побежала дальше.

— Никто и не сомневался в том, — усмехнулся мужчина в короткую, темную бороду, провожая тонкую фигурку Танюши долгим взглядом.

Едва силуэт боевой девушки исчез из виду, мужчина быстро направился к «Надежде». У трапа окликнул одного из боцманов, который уже распорядился матросам убирать первые канаты, что-то громко сказал ему.

Спустя десять минут к капитану «Надежды», что стоял на верхней палубе подошел его помощник и заявил:

— Никон Фомич, приказано пока не отплывать.

— Кем это приказано? — мрачно выдал капитан.

— Первый боцман только прибежал, сказал, что пароход задержать, пока приказа на отплытие не будет.

— Чего? Как это задержать? Мне Немиров голову снимет, если пароход задержу хоть на четверть часа, — возмутился Никон Фомич. — А ну пойдем.

Мужчины спустились на первую палубу судна, и капитан недовольно гаркнул в сторону боцмана:

— Эй, Гришка! Ты чего белены объелся? Чего это тут команды раздаешь — не отплывать! Приказывать мне вздумал? — процедил капитан, приближаясь к деревянному мостику-трапу.

— Так не я это, Никон Фомич, — испуганно ответил боцман.

— А кто же это тогда тут приказы раздает, окромя меня? — грозно осведомился капитан.

— Я приказал! — рявкнул молодой человек в картузе, стоявший у трапа на пристани, в пяти шагах от капитана.

Никон Фомич перевел на него взгляд и прищурился, рассмотрел наконец, кто это говорил. Тут же лицо капитана удивленно вытянулось, а потом он согласно кивнул и произнес:

— Слушаюсь, Михаил Александрович. Я и не узнал вас совсем в этом тряпье-то.

— Так глаза разуй, Угрюмов, — нахмурился Немиров и спокойно добавил: — Приказчика пришлю к тебе, когда тебе плыть. Пока стой и жди груз.

В Москву мы прибыли спустя десять дней, вечером накануне среды. Один приказчик, который плыл с нами на теплоходе и вёз в Москву товар по поручению своего барина, посоветовал нам попробовать торговать на «Болотце». Так назывался самый крупный овощной рынок на Болотной площади.

Во-первых, то место было очень ходовое и бойкое, много покупателей, часто так покупали брали товар оптом. Во-вторых, подвоз товаров на рынок можно было сделать с Обводного канала, который протекал у «Болотца». Что в нашем случае было удобно: только нанять лодку и перевезти яйца с большой пристани, где пришвартовался теплоход.

А ещё цены за аренду торгового места на «Болотце» были самыми низкими по городу.

В общем, я прибилась к этому самому приказчику и во всём спрашивала совета, как и где выгоднее торговать в Москве. Мужик продавал женские платки и шали, которые мастерили крепостные ткачихи и вязальщицы барина, у которого он служил. Он с удовольствием поучал меня, а я довольная «мотала на ус» торговую науку и запоминала все его советы.

От этого же приказчика я узнала, где в порту найти недорого лодку и потом, как купить в местной управе рынка билет на торговлю.

.

— Здравствуй, — ответил Николай Александрович Тане, чуть поклонившись головой и снова обратил свой взор на меня. — Глаша, какими судьбами вы здесь? С дочкой, я так полагаю?

— Да, это моя старшая, Танюша, — кивнула я, наконец придя в себя, и указала на прилавок. — Вот приехали яйцами в Москву торговать. Ваша тётушка разрешение дала.

— Яйцами? Откуда же столько яиц? Это всё из усадьбы? — удивился он.

— Многое изменилось после того, как вы уехали из усадьбы, Николай Александрович, — ответила я, улыбнувшись. Было заметно, что ему интересно, и он хочет узнать, что и как, потому я и отвечала ему. — Теперь я на птичнике работаю, и много у нас куриц и другой птицы. Потому и решила в торговлю пойти. Яйцами торговать.

— Понял я, — ответил он, кивнув. — Это так неожиданно всё же встретить тебя здесь, Глаша, и ещё с этими яйцами. Как тётушка?

— Да, в добром здравии была вроде, когда мы уезжали.

— Это очень замечательно, — протянул как-то задумчиво, не спуская с моего лица цепкого взгляда. — И давно вы здесь торгуете? Давно в Москве?

— Нет, второй день всего. Вчера на Болотной площади торговали, там мало продали, оттого сегодня здесь. Но что-то совсем не идёт у нас торговля. Мало берут яички-то.

— Печально, конечно.

— Боюсь, как бы в убыток не расторговаться. Тогда Евлампия Романовна недовольна будет, а ещё мне за аренду парохода, что нас привёз, заплатить надо, вот так.

— И много вы яиц привезли? — продолжал расспрашивать Николай.

— Сейчас пятьсот осталось. Но, видимо, все не продадим. Послезавтра нам домой уплывать надо. Не знаю, что и делать.

Я не понимала, зачем я всё это рассказываю ему. Совершенно постороннему человеку, которого видела впервые. Наверняка, ему было всё равно на мои проблемы и яйца. Его лицо не выражало никаких эмоций, только глаза как-то заинтересованно блестели, и он то и дело окидывал меня взглядом.

— Глаша, могу я поговорить с тобой наедине? — вдруг предложил он. — Отойдём, быть может?

Я недоуменно посмотрела на него, потом на Таню. Дочка как-то тоже настороженно смотрела на мужчину.

— Хорошо, — согласилась я. — Но только на пару минут, Николай Александрович.

Он последовал в сторону к закрытым складам, я пошла за ним. Прошли всего два десятка шагов, но здесь не было такой толкотни, как у прилавков с продуктами.

— По сколько ты продаёшь яйца, Глаша?

— По две с половиной копейки за штуку, хотелось бы, но приходится сбивать цену, иначе совсем не берут, — вздохнула я. — Первая моя поездка, и так всё неудачно вышло. Не думала, что так трудно это — торговать.

— Теперь мне все понятно, — ответил он, и чуть помолчав, вдруг произнес: — Глаша, давай я куплю все твои яйца. Дам тебе за них двадцать рублей. Пойдет?

— Как это?

Я даже опешила.

— Ну, посчитай сама. За все яйца ты хочешь выручить тринадцать рублей. Я дам тебе с лихвой. Привезёшь тётке Евлампии деньги, да и за аренду парохода рассчитаешься. И всё. Чтобы ты не расстраивалась.

От такого предложения я даже растерялась на миг. Столько денег сразу? И с чего это такая щедрость?

Оказывается, ему было не все равно, что я не могла продать эти яйца. Видимо просто дворянская выдержка. Не показывать свои чувства и эмоции людям.

— Нет, я не возьму, — замотала я тут же головой.

— Почему?

— Нехорошо это. Что люди скажут? Что я деньги просто так у вас возьму.

И вообще, я видела этого господина впервые в жизни. Конечно, он знал Глашу и всё такое, но всё равно, брать деньги вот так, мимоходом на рынке, от какого-то дворянина — это уже было совсем не комильфо.

— Так мы никому ничего и не скажем. Бери, Глаша. Для меня это не сумма, а у тебя мороки меньше.

— Нет.

— Ты никогда ничего не простила. Возьми хоть сейчас.

— Да, не по совести это, Никакой Александрович. Вы мне никто. Возьму деньги — все решат, что я ваша полюбовница. Разве непонятно?

Я быстро придумала предлог, чтобы не брать деньги, хотя это было вполне логично. Богатый дворянин давал деньги крестьянке. За какие такие заслуги? Кто узнает, сплетни обо мне точно нелицеприятные пойдут. Я вообще-то замужем.

— Ты права, — согласился Николай, вздохнув. — Сам что-то не подумал об этом. Хотел просто помочь, ни о чём дурном и не помышлял.

— Простите, но денег не возьму.

— Понимаю. Извини, что предложил. Не хотел тебя обидеть.

— Ничего страшного, — кивнула я и обернулась к Танюше, которая уже высматривала нас среди снующих людей. — Простите, Николай Александрович, не могу с вами дольше говорить. Мне надо к дочке вернуться.

— Да, конечно, ступай. Моей тетке, как приедешь, передавай мое почтение.

— Непременно передам.

Я уже почти отошла от него, но Николай вдруг окликнул меня:

— Глаша, постой, пожалуйста! — он снова приблизился ко мне.

Господи, он даже говорил как-то по-красивому: «пожалуйста», «да извините» и вежливо. Я уже и отвыкла от такой речи, пока жила здесь, в этом времени.

Он снова приблизился и сказал:

— Я тут подумал, Глаша. А если я сведу тебя с нужными людьми? Теми, что у тебя яйца купят, ну и в будущем будут покупать. Ты же, как я понял, постоянно в Москву собралась ездить торговать.

— С нужными людьми?

— Да. Раз денег брать у меня не хочешь, то хоть так помогу. У меня хороший знакомый, торговый дом содержит, всякой снедью торгует, несколько лавок крупных в Москве у него.

— И вы сможете договориться с ним, чтобы он наши яйца в свои лавки брал? — обрадовалась я.

— Думаю, ты сама договоришься. Я только сведу вас вместе, представлю тебя.

От такого предложения я даже растерялась на миг. Но я сразу же представила, как это выгодно. То есть я смогу привозить яйца в Москву и сразу же отдавать их в торговые лавки, а не стоять на улице и торговать. Это было просто прекрасное предложение! И главное, денег у этого барина не возьму. Но если он поможет, сведет меня с этим своим знакомым, почему нет?

Это будет просто классно!

От этой неожиданной возможности, что предложил Николай, у меня даже пробежали радостнее мурашки по всему телу.

— А что, Николай Александрович, я бы, наверное, согласилась, чтобы вы свели меня с вашим знакомым, что торговые лавки содержит. Только вот он, наверняка, захочет подешевке яйца мои брать, не по две копейки, раз сразу много.

— Это ты как договоришься с ним, Глаша. Можно прямо завтра поутру отправиться к нему и поговорить.

— Прямо завтра?

— Да. Ваш же пароход через день уплывет, надо успевать. Что скажешь? Такую помощь ты примешь от меня, Глаша?

Он так призывно улыбнулся, что у меня заалели щеки. И ведь понимала, что он помогает мне теперь не просто так, а явно для какой-то своей выгоды. Но это предложение было так заманчиво и выгодно, что я выдохнула:

— Ох, это все так неожиданно. Ладно, я согласна. Если вы поможете мне, Николай Александрович, я поеду с вами завтра.

— Верное решение, Глаша, — кивнул он. И тут же как-то неуверенно добавил: — Только одежда на тебе не подходящая, чтобы на переговоры ехать. Знаешь, что, я всё же дам тебе двести рублей. Не спорь, это на одежду. Купишь себе дворянское платье, как у барыни. Чтобы выглядеть респектабельно, а то не будет мой знатный купец воспринимать тебя как надо.

Он уже полез за деньгами.

— Но это как-то неудобно…

— Это на одежду, Глаша. Одно приличное платье. Чтобы точно сделка прошла как надо. Представь, что я просто покупаю тебе новую форму, как тётушка одевает всех слуг в своём доме.

Я окончательно засмущалась. Но двести рублей всё же взяла. Понимала, что Николай прав. Ну не будут богатые владельцы магазинов говорить с какой-то крестьянкой. Это Немиров, похоже, исключение, но теперь-то я в Москве, а тут порядки совсем другие. Надо соответствовать.

Конечно, совестно было брать деньги у Николая Александровича. Но если так посчитать, то Глафира, наверное, имела право попользоваться щедростью своего барина. И чистоту ему отдала в юности, и сына родила и не сказала ему, да еще и любила его. И если правда она никогда ничего не просила, как сказал Николай, то двести рублей были небольшой компенсацией за все её страдания.

— Мой кучер отвезёт меня и вернётся сюда, — продолжал Николай Александрович, когда я уже спрятала деньги. — Потом постоит, поторгует с твоей дочкой, чтобы ей на одной быть. А ты пока в магазин сходишь и купишь себе платье на завтра. Хорошо?

Как он всё уже порешал за меня и устроил. Хотелось, конечно, поспорить с ним и всё самой. Но я поняла, что у меня сейчас не то положение, чтобы спорить. Яиц оставалось еще пять сотен, а пароход уплывал послезавтра.

Зачем отказываться от того, что судьба сама даёт тебе в руки?

Опять же, все эти яйца я продавала для его тётки, а потом после её смерти получается и для него буду. Он как бы тоже был заинтересован в успехе моего дела.

Мы заехали в ресторан «Эрмитаж», расположенный на Трубной площади. Тут было уютно, респектабельно и довольно дорого. Николай Александрович заказал для нас отдельный кабинет, чтобы не смущать нас. Ужинали мы жареными куропатками, ботвиньей с белорыбицей и персиками в голландском соусе.

Мне было, конечно, неудобно принимать такие знаки внимания от нашего нового знакомого, но Николай Александрович заявил, что ему приятно будет провести вечер в нашей компании.

Говорили немного, всё же в обществе нашего барина мы с Таней чувствовали себя скованно. Он же, наоборот, пытался разговорить нас и постоянно рассказывал про себя что-то.

В какой-то момент начал говорить о своей семье.

— Евгения Сергеевна, жена моя, сейчас за границей с нашими девочками, — произнёс он задумчиво, — Лечится на водах в Баден-Бадене. У Женечки чахотка. Последняя стадия.

— Печально, что она так больна, — ответила я из вежливости.

— Да, очень печально. Ей осталось несколько месяцев, не больше. На будущей неделе поеду к ним в Европу.

Зачем Николай всё это сказал, я не понимала, но отчего-то так красноречиво смотрел на меня в этот миг, что я подумала: об умирающей жене он заговорил неслучайно.

После ужина Николай Александрович отвез нас на своей двуколке к пароходу, где мы с дочкой ночевали. На пристани, когда он помог спуститься нам из своего экипажа, я от чистого сердца поблагодарила его за все, что он для нас сделал.

Было уже поздно, почти десять вечера, и очень хотелось спать. А еще завтра на рассвете мы уплывали обратно в Буинск.

Когда Таня поднялась по сходням, я чуть замешкалась, прощаясь с Николаем. Он вдруг сжал мою кисть рукой и, заглядывая в глаза, прошептал:

— Глашенька, я ведь все помню. Все, все, что было между нами, да и не забывал никогда.

Я удивленно посмотрела на него. Его взгляд был слишком красноречив, чтобы не понять, о чем он говорит. Я занервничала.

— Мне пора, Николай Александрович. Уже поздно, я устала.

— Прости. Ступай, конечно. До свидания, Глаша, — произнес он как-то очень ласково в ответ.

Я быстро поспешила на пароход, но у меня заалели щеки.

И зачем он так вел себя со мной? И вся эта помощь, и рестораны, и вот эти красноречивые взгляды и намеки?

Неужели он все еще испытывал ко мне какие-то чувства?

Прошло уже столько лет. А что, запретная любовь, она может длиться вечно. И я об этом прекрасно знала. Не дали Глаше и ему быть вместе, оттого он всю жизнь и помнил о своей любви. Неужели и правда повод был у Степана ревновать меня?

На удивление, на пристани стоял сам Немиров Михаил Александрович. Одетый дорого и по моде, как и обычно, походил на дворянина, даже булавка в галстуке золотая с синим камнем. Отчего он был наряжен как простой батрак в прошлый раз, я терялась в догадках.

Когда я подошла к нему, он чуть приподнял цилиндр, в знак приветствия, словно здоровался с барыней какой, и чуть улыбнулся кончиками губ.

— Добрый вечер, Михаил Александрович, — приветливо сказала я, поклонившись ему головой. — Хорошо, что вы здесь. Как раз хотела обсудить с вами мой новый груз в Москву.

— Как все прошло, Глафира Сергеевна? — пытливо спросил он. — Татьяна ваша сказала, что удалось все же продать вам яйца.

Я довольно закивала и кратко рассказала обо всем. Не преминула и его поблагодарить, что задержал ради нас пароход, когда мы отправлялись в Москву.

— Это в виде исключения, как вы понимаете, — ответил Немиров, поморщившись. — Больше таких поблажек вам не будет. Так что…

— Больше я так не опозорюсь, уже поверьте, Михаил Александрович. Ученая уже, — ответила я твердо и улыбнулась. — Думаю, что теперь мы постоянно в Москву плавать будем. Потому и нужна ваша помощь в этом.

— Тогда приезжайте на неделе в мою контору, договоримся.

— Непременно буду у вас, — заверила я купца.

— Мамка! Иди скорее! — услышала я вдруг издалека голос Танюши.

Мы обернулись. Дочка сидела на небольшой лёгкой коляске, ещё с двумя пассажирами, и махала мне. Видимо, ей удалось договориться, чтобы нас подвезли до деревни. Я ей велела больше двадцати копеек не давать за проезд, и похоже, у неё получилось. И наверняка оттого, что коляска была с другими пассажирами.

Из деревни я не просила за нами никого приезжать, потому что не знала вернусь этим ли пароходом или следующим.

— Ладная у вас девка, Глафира Сергеевна, толковая, — вдруг произнес Михаил Александрович, намекая на мою Танюшу. — А главное, глаза на меня не пялит, как остальные.

Я прищурилась. Поняла, что он имеет в виду, что большая часть девок и женщин в его окружении пытались завлечь его и соблазнить. А что. Мужчина он молодой, видный, красивый опять же. Усики только подчёркивали его внушительную мощную челюсть и высокий лоб. И глаза добрые. Ещё и вдовец при больших деньгах. Понятно, что многие слюни на него пускали.

Но, конечно, моя Таня была мудра. Понимала, что такой, как Немиров, мог позвать только на сеновал, для развлечения. А вот жениться вряд ли надумает на простой девушке, ещё и крепостной. Потому и не смотрела на него, видимо, домогательств барчуков ей по горло хватило. Чтобы второго такого, как Дмитрий Петрович около себя привечать.

— Девка у меня скромная и мудрая. Знает своё место, — ответила я Немирову.

— И красота, и ум все при ней, даже придраться не к чему.

— Отчего это вы такой разговор завели, Михаил Александрович? Таня моя девка порядочная, не для баловства.

— Я и не думал о том.

— Ну-ну, так я и поняла. К тому же просватана она уже, — соврала я, чтобы сразу остановить поток флюидов Немирова в сторону дочери.

— Да не нужна мне ваша Татьяна. Вот выдумала, — недовольно буркнул он, прищурившись. — Ещё я на крепостных девок не смотрел.

— И это замечательно, Михаил Александрович, — заявила я и добавила: — Пойду я, домой за светло хочу приехать.

Немиров в ответ только кивнул и снова перевёл взгляд на Татьяну, что сидела с извозчиком на козлах. Я же, поймав его цепкий взор, направленный на дочку, подумала о том, что явно Таня зацепила его чем то. Иначе бы не завёл сейчас этот разговор и так бы резко не ответил мне о том, что она не нравится ему. Явно вызвала Таня у него какие-то эмоции или даже чувства.

Степан Осокин

Весь день я провозилась на птичнике. Проверила, как прижились и выросли новые цыплята и гусята. Теперь под моим просмотром было более пятисот птиц, а на днях Иван Иванович вместе с дедом Игнатом привёз из соседнего уезда новых индюшат и перепелов. Была у меня задумка поставлять в Москву и перепелиные яйца как диковинку. Барское птичье хозяйство росло и умножалось с каждым днем.

За то время, что я была в Москве, мастеровые барыни построили большой тёплый курятник, а второй уже был на подходе. Сейчас мои курочки имели уже два тёплых домика, насесты, чистый опил и полноценное питание. Нам в помощь управляющий выделил еще двух птичниц, расторопных девок из деревни. Они очень старались, я же больше занималась подсчетами, выводками новых птиц, следила чтобы была чистота на птичнике и отбором яиц для продажи.

Иван Иванович окончательно принял мою сторону и теперь беспрекословно одобрял все мои начинания и идеи, а не «вставлял палки в колёса», как раньше. Но, как я поняла, сама Евлампия Романовна велела ему содействовать мне во всём.

Так до вечера поговорить с барыней мне не удалось. Приезжал земский доктор к ней и сказал, что Евлампия Романовна всё так же плоха и речь у неё не восстановилась.

Я же на днях собралась снова наведаться к Немирову. Надо было воспользоваться последними неделями судоходства, чтобы отправить по воде хотя бы еще два вояжа яиц. Ведь скоро наступала зима, и передвижение по Волге закрывалось до весны.

Потому у меня возникла новая проблема: как доставлять яйца в Москву зимой без речного пути. Я знала, что железных дорог по всей Российской империи ещё не было. Функционировали только два железных пути: из Петербурга в Павловск и в Москву. Остальные железные дороги были только в проектах и планах. Оттого надо было снова придумывать, как довезти мои яички в Москву. Выгодные контракты с Филипповым и графом Ртищевым терять не хотелось.

Всю эту напряженную ситуацию спас дед Илья. Он уже сидел за столом и вдруг жахнул по столешнице кулаком.

— Дунька, уймись! — прохрипел он. — Она мужова жена, и детки у них. Не по-божески сына у своей юбки держать. Пусть идет с Глафирой! Я так сказал, и это мое последнее слово! Поняла?

— Благодарю, тятя, — тихо выдохнул Степан, в сторону отца.

На слова деда бабка Дуня обиженно поджала губы и взвилась с места. А я даже обрадовалась тому, что раньше слово последнее было за главой семьи. Если бы не это, бабка Дуня точно бы бой за Степана устроила.

— Да идите вы все к лешему, поганки неблагодарные! — выпилила свекровь зло и быстро поспешила в другую горницу.

Я помогла Степану собраться, а когда вернулся Егор, то перенес отца в телегу, я помогла ему. Все же муж был очень тяжел.

Итак, мы отправились к нам домой, на другую сторону реки.

Я наконец-то закончила с юбкой. Оторвала зубами нитку, засунула иглу в толстый моток ниток, закрыла швейную коробку.

Надо было выпить на ночь отвар, что дала бабка Нюра от тошноты, и ложиться спать. Встала, пошла искать деревянную кружку, чтобы налить его. Ощущала, что Степан так и продолжает следить за каждым моим движением. Мне казалось, что он словно боялся меня потерять из виду, и неотступный взор продолжал нервировать меня.

— Ты знаешь, Глаша, а ведь Ульяна тогда соврала мне про вас, а я и поверил. Да тебя обвинил зазря. Какая-то тьма накрыла меня, наговорил тебе всякого да ушёл к ней.

— Про что она наврала? — спросила я, поворачиваясь к мужу с кружкой.

Быстро выпила отвар.

— Что ты с Николаем Александровичем виделась, когда он приезжал сюда в последний раз.

— Ааа.

— Ульяна на днях приходила ко мне, каялась. Сказала, что совесть её мучает за то. Если б не её ложь тогда, в жизнь бы не бросил вас с детками.

— Что-то не верится, что у этой дурной бабы совесть какая-то есть, — хмыкнула я, поморщившись.

Но тут же у меня у самой проснулась эта самая совесть. И я опустила глаза вниз.

Чтобы сказал Степан, узнай, что я в Москве встречалась с этим самым Николаем Александровичем, к которому он так ревновал? Ведь «тьма накрыла» — это явно он ревность описывал, низменное тёмное чувство.

А я ведь теперь встретилась с Николаем. Да, между нами ничего не было, однако он подарил мне платье. И если Степан о том узнает, то потом пойди докажи мужу, что за красивые глазки подарил мне его барский племянник. Не поверит.

Я занервничала. Поставила кружку на стол, чтобы ещё завтра из неё поутру попить.

И зачем я взяла это платье? Хотя брала-то я его для дела, а сейчас со стороны можно было подумать, что между мной и Николаем что-то было.

Блин, вот засада. Надо было что-то придумать с этим платьем. Но лучше, конечно, сказать правду самой. Всё как есть. Пока кто другой мужу не рассказал.

Ну хоть одно утешало, что всё же Ульяна призналась в своём вранье, и у Степана не возникло подозрений, что ребёнок может быть не от него. Но я знала, что малыш мой от мужа. Ведь по поведению Николая Александровича в столице и по его речам было видно, что мы особо с ним и не общались все эти годы. Последний раз, как сказал Николай, у реки год назад разговаривали. Хотя тогда меня ещё в этом теле не было, но всё и так было понятно.

Не зная, куда деть глаза, и чувствуя, как пытливый взгляд мужа проникал в самое мое нутро, я быстро спросила:

— Тебе что-то еще нужно, Степан? А то я спать хочу, с ног валюсь.

— Нужно, — тихо ответил он, — Подойди.

Я приблизилась к нему, думая, что ему надо поправить постель или помочь с одеждой.

Он протянул ко мне руку.

— Ближе, — попросил он.

Я сделала еще два шага, и тут же теплая ладонь мужа обвила мою талию и с силой потянула к себе. Я не успела опомниться, как оказалась сидящей у Степана на коленях. Он быстро обнял меня, прижав боком к своему крепкому телу. Чуть склонившись, он уткнулся мне в шею лицом.

Не ожидая подобного, я даже замерла, словно пойманная птица. У меня возник мимолетный порыв вырваться из его объятий, но быстро исчез. Как я не хотела этого признавать, но мне нравилась близость мужа. Пахло от него можжевельником, немного дымом и чем-то приятным. Может быть, медом?

Он не делал ничего дурного или дерзкого. Только продолжал крепко прижимать меня к себе, и как будто тоже вдыхал мой аромат. Я чувствовала, как гулко бьется его сердце, а дыхание его стало горячим и прерывистым.

— Хорошо-то как, Глаша. Опять я дома. И ты рядом, голуба моя, — глухо выдохнул он мне на ухо и пытливо посмотрел мне в глаза. — Ты из-за дитя решила простить меня?

— Ну да, но не только.

— А почему? Неужто все же любишь меня?

Этот каверзный вопрос окончательно смутил меня, и я недовольно буркнула:

— И что привязался? Спать давай. Ночь полночь. И пусти меня уже.

— Не пущу, пока мужа не поцелуешь.

— Я не думаю...

Не успела я договорить, как он сильной рукой наклонил мою голову к себе и сам крепко властно поцеловал меня в губы. Отпустил спустя пару мгновений.

— Вот теперь совсем ладно. Помирились, — выдал он, улыбаясь, а в его глазах плясали озорные искорки.

Впервые я видела такого Степана: довольного, добродушного и игривого какого-то. Когда я попала в это тело, то у Глаши с мужем были уже «терки», потом он ушел. Оттого сейчас мне было в диковинку подобное его поведение, теплое и душевное.

И этот Степан мне очень и очень нравился.

Боясь окончательно растрогаться от его поведения, я рванула от мужа. Вскочила с его колен, чуть отошла.

— Не надо так, Степан, — выпалила я, ощутив как мои колени дрожат. — Мне надо время.

— Время?

— Да, чтобы снова привыкнуть к тебе. Не могу я вот так, сразу.

— Я ничего и не прошу, Глашенька. Но ты не переживай так, я подожду. Сколько надо, подожду. Главное, что ты простила меня, и я дома.

Я совсем разволновалась от его слов. Больше не в силах оставаться рядом с мужем, я быстро направилась в свою спальню.

Следующая неделя прошла в хлопотах, заботах и напряжённой работе. Танюша теперь занималась домом, и в усадьбу я её не отпускала от греха подальше, а точнее — чтобы она была подальше от барского племянника.

Дмитрий Петрович жил теперь в усадьбе, и я видела, что он не просыхает от спиртного и постоянно устраивал какие-то нелицеприятные скандалы на людях. Характер у него был, прямо скажем, не сахарный, и только теперь, постоянно работая на птичнике, я видела, да и слышала, как он себя вёл. Как самодур: то приказывал выпороть конюха за то, что ему не вовремя подали лошадь, то затрещину отвешивал лакею за неверно налитое вино за обедом.

Старая барыня, как и прежде, чувствовала себя плохо. Лежала в своей комнате и совсем не вставала и не принимала никого. Правда, доктор, который бывал у неё ежедневно, докладывал Ивану Ивановичу, что ей вроде становится лучше. Я краем уха всё подслушивала и всё ждала, когда же Евлампия Романовна поправится, и я смогу поговорить с ней.

В тот четверг я попросила Егора привезти в усадьбу из кузницы скобы, для того чтобы мужики доделали очередной тёплый птичник уже для уток у озерца. Сын остался ненадолго в усадьбе, помогая со строительством домика двум мужикам. Я же за всем внимательно следила и подсказывала, как лучше.

Я как раз стояла на берегу озерца, боком к барскому дому, когда у леса, где озерцо чуть искривлялось, заметила невысокую фигурку. Девушка была довольно далеко от меня и стояла на берегу. Я не понимала, что она там делает. Но когда она ступила в воду, я напряглась.

Уже была поздняя осень, и погода стояла зябкая и промозглая, а вода ледяная, явно не для купания. Я вперила недоуменный взор в тонкую фигурку девушки, но она упорно заходила все дальше в озерцо, причем в одежде. И шла так странно, упорно и отрешенно, словно ее ничего не трогало, даже то, что вода была ледяная.

И тут меня осенило, что она задумала! От ужаса я похолодела.

— А ну стой, глупая! — закричала я неистово и бросилась к ней, и через плечо крикнула: — Мужики, помогите мне остановить ее!

Сама же, запинаясь о платье бежала к этой девице, видя, что она зашла уже по шею в воду.

В общем, только благодаря моему Егору девицу вытащили, нахлебавшуюся ледяной воды, но живую. Она кашляла, когда Егор выволок ее на берег, а мы с дедом Игнатом и с еще одним мужиком понесли ее ближе к сараям. Уложили на скамейку. Я отправила мокрого Егора к кухарке переодеваться, а девица потеряла сознание. Ее пока решили не трогать, пока она не придет в себя. Только положили на лавку у курятника.

Я хлопала её по щекам, пытаясь привести в чувство. Это была одна из дворовых девушек, я её видела много раз на усадебной мельнице. Вроде бы её отец был крепостным мельником у нашей барыни.

Девка наконец пришла в себя и чуть привстала на лавке. Около нас уже находился Иван Иванович, кто-то уже доложил ему о случившимся происшествии, и он немедленно пришел сюда.

— Олька, очнулась? Ты это чего удумала, дурында этакая? — накинулся на девушку управляющий.

— Одна мне теперь дорога… туда, — тихо прохрипела Оля в ответ, когда я усадила её на лавку.

Манька притащила откуда-то тёплое стеганое одеяло. Я укутала в него мокрую бедняжку, чтобы она не простудилась. Всё же уже был ноябрь и холодно.

— А ну, прекращай этот вздор молоть. Я тебе дам! Ишь, что удумала, — закричал управляющий, размахивая перед её носом кулаком. — Грех это! Ты на мельнице нужна, вот и работай как должно. Ишь, какую глупость придумала! Я не позволю тебе этого.

— Я и спрашивать тебя не буду, Иваныч, — ответила тихо Ольга. — Я всё равно проклята, мне твои указы ни по чём теперь.

— Чего?

— Того, — буркнула девушка, прикрывая глаза и устало облокотилась спиной на деревянный сруб.

— Погоди, Иван Иванович, — велела я. — Дай я сама с ней поговорю, отойди.

— Да говори. Только толку не будет.

Как ни хотел этого, но всё же управляющий отошёл в сторону, а я начала говорить с девушкой. Хотела понять, что приключилось у неё. Надо было выяснить причину её горя, отчего она задумала это чёрное дело. Ведь если не устранить причину, то она снова потом пойдёт и сделает это.

Оленька сначала говорить ничего не хотела, но я настаивала, обещала, что помогу ей. И она, видя моё искреннее участие, тихо вдруг сказала:

— Не поможешь ты, тётка Глаша. Я проклята.

— Кем проклята?

— Людьми и совестью своей. Никогда мне покоя не видать на этом свете. Ибо честь моя девичья навсегда загублена.

— Оленька, не дело это, не говори так, — успокаивала я её, прижимая к себе. Восприняла её как дочку. Лет ей было как моей Танюше. И тут меня осенило, что могло произойти. Я тихо спросила: — Ты скажи, милая, тебя кто обидел, да? Мужик какой? Так?

Девушка вскинула на меня испуганные глаза, видимо, не ожидала, что я всё пойму. И медленно кивнула.

— Так, понятно.

— Он насильно взял… — начала лепетать она. — Я не хотела, сопротивлялась, а он грозил, что убьет меня, если я противиться буду. А теперь я опорочена. И никто замуж меня не возьмет.

— Оленька, погоди, не переживай. А что, если мы этого охальника поймаем и накажем? Ты сможешь успокоиться? — предложила я.

— Я сама во всем виновата.

— Что за глупости? Если он насильно взял, так ни в чем ты не виновата. Никто и не посмеет осудить тебя. Скажи, если накажет его Иван Иванович за мерзость, что он совершил с тобой, ты успокоишься? Не будешь больше вред себе чинить?

— Если бы наказали его… да я бы, наверное, спокойная была.

— Так, хорошо, — довольно закивала я.

Уже был конструктивный разговор. Надо было убедить девушку, чтобы она больше не хотела делать ничего дурного.

— Только вы его не накажете, тетка Глаша, потому грех мой только на мне и останется.

— Почему? Ты имя скажи, и накажем. Я сама с Иваном Ивановичем поговорю.

— Он этому охальнику ничего сделать и не сможет, — всхлипнула Ольга. — Это племянник барыни.

— Кто? Дмитрий Петрович?

— Да. Я вчера поздно с мельницы возвращалась, а он меня во флигель, в темную комнату затащил и… — она снова замолчала. — Сказал, чтобы я молчала обо всем, а опосля денег сунул! А не нужны мне его проклятые деньги!

— Во, дела, — протянул Иван Иванович, который вдруг оказался рядом с нами, а мы с Олей его и не заметили.

— Ох, стыд какой! — всхлипнула Оля и уткнулась заплаканным лицом в мое плечо.

— Отойди, Иван Иванович! — велела я. — Что ты, в самом деле, подслушиваешь!

Он нахмурился, но все же отошел. Я утешала девушку еще какое-то время, а потом велела Маньке отвести Олю в дом, чтобы она согрелась и переоделась.

Я же подошла к управляющему, который говорил в этот момент с дедом Игнатом.

— Что-то надо делать, Иван Иванович, — заявила я мрачно. — Неужели этот молодой поганец и дальше будет гадости делать, и все ему с рук сойдет? Сегодня Ольга, завтра какая другая девка ему приглянется.

— А что я сделаю? — поднял брови управляющий. — Он барский племянник. Ничего я не могу сделать супротив него. Кабы мужик какой из наших, то да. А так…

— То есть ему что все можно? А если в полицию пойти?

— Ну ты ляпнула, Глафира. Полиция таким заниматься не будет. Пристав посмеется токма мне в лицо и все.

Я поняла, что в это время насилие над женщиной еще не являлось преступлением. И явно окружающие люди не думали, что это зло. Один деньги совал, второй будет в лицо смеяться. И никакой управы на этот беспредел, а бедная девушка осталась крайней.

Я нахмурилась и совсем не разделяла пофигистического настроя управляющего.

— Ты зря с себя ответственность снимаешь, Иван Иванович, — произнес вдруг дед Игнат, который стоял тут же. — Вот барыня помрет, как мы жить-то с таким барином будем? Он ведь всех девок перепортит.

— Угу, — мрачно заявил я. — И на конюшне будет сечь кого-то по три раза на дню.

— Твоя правда, Глафира, — поддакнул дед Игнат. — Давно такого у нас в усадьбе не было. Все ж Евлампия Романовна добрая барыня, хоть и строгая, но зазря никого наказывать и увечить не будет.

— Так и есть, дед Игнат, — вздохнула я.

— Нет, а что я должон сделать по-вашему? — возразил управляющий.

— Надо все барыне доложить, пусть уже управу на этого наглеца найдет, — предложила я. — Раз полиция этим заниматься не будет. Не дело оставлять все так.

— И кто это докладать пойдет? — нахмурился Иван Иванович. — Не я уж точно.

— А по должности тебе положено доложить об этом происшествии, — заявила я.

— Ты это, Глафира, говори да не забывайся. Или думаешь, если теперь барыня тебя в чести держит, так тебе можно и мне указы давать? — возмутился управляющий. — Ты вообще-то крепостная баба. Так и знай свое место.

— Я просто думала, что барыня тебя, Иван Иванович, для пригляда за своим имуществом поставила. Вот утонула бы крепостная девка, хозяйке нашей и убыток был бы.

Конечно, я говорила жуткие вещи, сравнивала живых людей с имуществом, но по-другому управляющего было не вразумить.

— Ты права, Глафира. Ущерб бы был, но всё равно докладать о племяннике барыне я не буду. Мне моё место службы ещё не опостылело. Тебе надо — сама и иди.

— И схожу!

— Давай, сходи, — хмыкнул управляющий. — Но коли барыня на тебя осерчает, так сама виновата будешь.

Я только фыркнула. Ну осерчает, и что? Я и так крепостная. Хуже моя жизнь всё равно не будет. Конечно, крепостных могли пороть за неповиновение и дерзкие слова. Но я знала, точнее, чувствовала, что Евлампия Романовна не такая, и просто так за мои слова наказывать меня не будет.

Но одно я знала точно, что завтра вместо Оленьки может и моя Танюша оказаться. Сейчас промолчу и сделаю вид, что так и нормально, а потом этот мерзавец вообще вконец обнаглеет. Все злодейства всегда происходят с молчаливого согласия других. Потому молчать я не собиралась.

Мне повезло. Когда я вошла в барский дом и спросила у лакея, могу ли я поговорить с Евлампией Романовной, он сказал, что сейчас узнает. Ведь барыне стало лучше к вечеру, и она даже спустилась теперь в гостиную, где сейчас пила чай.

Спустя четверть часа меня пригласили в гостиную.

— А, Глафира, заходи-заходи. С чем пожаловала, говори, — велела мне барыня, отставляя чашку.

— Я пришла справедливости снова просить, Евлампия Романовна, — сказала я, останавливаясь в пяти шагах от неё. — Кроме вас, барыня, никто заступиться за нас не может.

— О какой справедливости говоришь, Глафира? И за кого это за вас?

— Крепостных бесправных, которых каждый обидеть может.

— Глафира говори толком, не пойму я ничего.

Я кратко рассказала о том, что произошло у озерца, и о несчастной Оленьке, и кто был виноват в том.

После моего рассказа Евлампия Романовна долго молчала, как-то печально смотрела на меня, а потом тихо велела:

— Присядь, Глафира. Поговорить с тобой хочу.

Я не стала ломаться, а села в указанное хозяйкой кресло. Думала о том, поняла ли меня барыня или нет? И вообще, я хотела напомнить о своей вольной. Просто неприятность Оленьки оказалась сейчас важнее моей свободы.

— Слушаю, Евлампия Романовна.

— Насчёт этого охальника, моего Дмитрия, поговорить с тобой хочу, — вдруг произнесла барыня. — Скажи, Татьяна твоя как к нему? Любит его?

— Дмитрия Петровича? Нет, что вы, барыня. Бегает от него как от чёрта.

— Уразумела я, — закивала Евлампия Романовна. — И мне уже по горло его гнусные выходки и непотребства. Сначала твою Таньку задирал, потом жениться надумал супротив моей воли. А сейчас словно мне мстит, а девку несчастную эту Ольку мучает.

— Верно всё вы говорите, барыня. И Дмитрия Петровича только вы и можете урезонить, ведь девки наши теперь будут бояться по усадьбе ходить, коли он опять кого надумает...

— Поняла я, Глафира, хватит о том, — поморщилась старушка. — А вот скажи мне, если я этого охальника наследства лишу? Как думаешь, справедливо это будет? Да вон из своего поместья выгоню, да запрещу появляться здесь?

— Ох, Евлампия Романовна, как вы круто!

— И поделом ему будет. Ведь из-за него, поганца, я почти две недели хворала, сердце-то у меня не железное, о его придурях узнавать. Ведь до того он приехал еще и в карты проигрался. Долг-то я уплатила, чтобы позору не было. А он мне в благодарность начал кричать, что на крепостной, на твоей Татьяне жениться хочет. Тут я уж не выдержала, и плохо мне стало.

— Это и понятно. Только одни неприятности вам и доставляет племянничек ваш.

— Верно говоришь. Значит, так и сделаю. Отныне единственным наследником будет Николай. А этот бестолковый сегодня же усадьбу мою покинет, так что Ольге передай, что получил по заслугам обидчик, и пусть ничего себе больше дурного не делает. Я на днях с ней сама еще поговорю.

— Передам, барыня, вы очень добры.

— И еще, Глафира. Иван Иванович рассказал мне, что удачно ты съездила в Москву, ну и о контактах новых.

— Да. Только надо до конца подписать всё, и сможем мы торговать выгодно. Всё во благо вам, барыня, — закивала я, довольная, что Евлампия Романовна сама перешла на важный для меня разговор. — Сейчас мы как раз думаем, как возить яйца в Москву по дороге, ведь по реке невозможно будет. Зима идет.

— Думай. Ты девка смышленая, как оказалось. Я рада, что тебе это дело доверила. Велела я Ивану Ивановичу выдать тебе пятьсот рублев на обустройство новых птичников и закуп кормов и птицы нужной, ну чтобы дальше нашу торговлю расширять. Так что сходи к нему, получи обязательно деньги. Двадцать рублей себе оставь. Теперь будешь получать у меня ежемесячно это жалование, за работу свою.

— Ох ты! — я даже опешила от такой милости. — Спасибо за щедрость вашу, Евлампия Романовна.

И отчего управляющий боялся хозяйки, я не понимала. Такой отзывчивой, понимающей и доброй барыни ещё надо было поискать.

— А теперь ступай, Глафира, я что-то устала. Да и вели, чтобы Иван Иванович ко мне не пришёл, надо чтобы он поверенного мне вызвал, чтобы завещание переписать.

— Хорошо, Евлампия Романовна, сейчас позову, — заявила я, вставая.

Конечно, о своей вольной я уже не решилась спрашивать, итак барыня и Дмитрия Петровича наказала, и денег мне дала на развитие «бизнеса» и жалование положила. Наглеть тоже было уже совсем совестно. Подумала, что о «вольной» поговорю с ней в следующий раз.

Поклонившись головой, я уже почти вышла, как старая барыня окликнула меня:

— Глафира, погодь!

— Да, Евлампия Романовна? — я обернулась к ней.

— Самое-то главное позабыла я, дура старая. Посмотри, вон там на столе лежит. Бумаги две.

Подойдя к столу, я увидела два свёртка с печатью.

— Возьми, прочти, что всё верно, — велела Евлампия Романовна.

Я дрожащими руками взяла первую бумагу и развернула ее. Хотя отчетливо подозревала что там, но боялась поверить в то, что моя мечта стала реальностью.

Действительно, это была вольная грамота, что я, «крестьянка Глафира Сергеевна Осипова, крепостная помещицы Р., с сего дня являюсь свободной». Там было написано всё очень умно и верными словами, и я прошлась глазами несколько раз по строкам, не веря в то, что у меня всё же это получилось. Я смогла снять это жуткое крепостное ярмо с себя.

— А вторая для Татьяны твоей. Ей первой после тебя дать решила. Чтобы мой родственничек-охальник уж не мог ей навредить.

Развернув и второй свёрток, я с замиранием сердца прочла и вторую бумагу, то была вольная для Танюши.

— Не забыла я, Глафира, не думай. Я привыкла обещания свои держать, — добавила барыня.

В общем вышла я из барской гостиной со слезами радости на глазах. Прижимала к себе два ценных документа и думала о том, что вот теперь моя жизнь точно повернулась ко мне счастливой, светлой стороной.

Слухи о том, что я и моя Танюша стали свободными, распространились по деревне быстро. Все односельчане почти неделю при виде меня жали мне руку, поздравляли и спрашивали, что я намерена делать дальше. Я видела искреннюю радость на их лицах и отвечала о своих планах с радостью. Но были и те, кто завистливо смотрел мне вслед и молча проходил мимо.

В тот день был выходной, и мы с Танюшей и младшими детьми отправились на рынок. Решили купить обновки. Деньги у меня теперь были, и я разрешила детям выбирать себе что угодно, только не больше трех-четырех вещей.

Танюша и Аленка купили себе по новым зимним ботиночкам, вышитые меховые душегреи и теплые шерстяные юбки. Васе мы приобрели меховую шапку и тулуп, а также валенки. Себе я тоже купила обновки — теплое добротное платье из шерсти, короткую шубку мехом внутрь и с шелковой тканью сверху и красивый пуховый белоснежный платок.

После мы с детьми полакомились горячими блинами с севрюгой и, довольные, смотрели представление скоморохов, которое устраивал бродячий театр на небольшой площади у рынка.

— Смотри-ка, Глашка, вижу барыней себя почувствовала, вырядилась в пух и прах, — вдруг раздался голос рядом.

Я резко повернула голову, прошлась глазами по Ульянке, в ярком цветастом платке и старом меховом тулупе. Она, как и всегда, смотрела зло и прищурившись.

— Чего тебе, Ульяна? Проходи мимо, — произнесла я брезгливо.

— А как была ты простой бабой, так и останешься. Одежда на тебе новая, а смотрится, как на корове седло, — продолжила говорить гадости наглая Ульянка. — Не к лицу тебе она.

— Ты что, ссору затеять вздумала? — огрызнулась я. — Так я не хочу с тобой говорить. Ступай, сказала, мимо!

Но Ульянка явно не желала отходить от меня. Было видно, что ее гложет злость и зависть, и она, похоже не могла смириться с тем, что и муж ко мне вернулся, и что дела у меня в гору, и что барыня вольную мне пожаловала. И я прекрасно понимала её завистливые чувства. Все её козни ни к чему не привели, а как она сидела у разбитого корыта вдовой и с ребёнком, так и осталась у разбитого корыта.

Я знала, что после того как Степан вернулся ко мне и прогнал её, все замужние бабы в деревне возненавидели Ульяну. Ополчились на неё и всячески травили за блудную жизнь. Конечно, они опасались за своих мужей. Вдруг эта Ульянка и на их мужиков начнёт охоту. Поэтому явно Ульяне теперь жилось несладко, ведь почти все деревенские теперь были против неё. Хотя она сама была виновата во всём.

— И чего в тебе такого, что Степан столько лет около тебя околачивается? — продолжала лить свой яд Ульянка, словно прилипла к нам.

— Может, любит меня, нет? — решила добить её я.

— Ага, если бы любил, ко мне под юбку бы не лез.

— Ты сама из юбки той выпрыгивала, грех было не воспользоваться, — хмыкнула я, прекрасно понимая всё.

Теперь меня трудно было смутить этими лживыми речами.

Я была на двести процентов уверена, что муж любит меня. Каждый день наблюдала за его поведением: ласковым, нежным и сердечным. Он жаждал большего, но я пока не давалась ему в руки.

— Ты смотри, Глашка, как бы он снова налево не посмотрел, он всё ж мужик видный.

— Не будет больше этого. Любит он меня и всегда любил, иначе бы не вернулся ко мне. А ты для баловства была, да и только. Так что смирись и уймись, бешеная.

Мои слова окончательно взбесили Ульяну, и её лицо пошло красными пятнами.

— Че правильную и верную из себя строишь, Глашка? — прошипела она.

Я тоже уже была вся на взводе и буркнула:

— Уйди, Христа ради! Надоела ты мне!

— А я ведь знаю, чем ты там в Москве занималась. Подолом мела и с барином нашим по кабакам гуляла. Че, думаешь, не знаю, что он денег тебе дал? И за какие такие услуги?

— Что? — опешила я, понимая, что Ульянка намекает на Николая Александровича.

— Что слышала, стерва, — проворчала Ульянка. — А что, если я расскажу все Степану, как ты блудила с Николаем Александровичем пока тебя дома не было?

— Не было такого, тетка Ульяна! — вмешалась в наш разговор Таня, которая стояла рядом и до того молчала. — Я сама там с мамкой была и все видела!

— А кто знает, было или нет? Платье-то подарил он ей? И наверняка не просто так.

— Замолчи, — прошипела я. — Ты ничего не знаешь.

— Не замолчу.

Я представила, как как эта блудливая дрянь расскажет все моему мужу, и мы опять с ним поссоримся. Наверняка Степан начнет ревновать, и ему будет больно узнать все это. А он и так был болен. И я не хотела, чтобы он снова расстраивался.

— Только попробуй сказать хоть что-то Степану. Я ведь тоже ответку включить могу, — пригрозила я, выражаясь словами своего прежнего мира. — Сама будешь пятый угол искать, гадина!

— И что ты мне сделаешь, Глашка? — с вызовом процедила Ульяна.

— Барыне нашей Евлампии Романовне пожалуюсь, а нет лучше приказчику Ивану Ивановичу про тебя доложу. Скажу, что ты от работы отлыниваешь и в прядильне пряжу воруешь. Вот тогда посмотрим, как скоро тебя на конюшне за воровство твоё высекут.

То, что почти все прядильщицы таскали пряжу из барской прядильни знали все в деревне. Просто было жаль деревенских баб, они и так жили впроголодь, оттого все и молчали. А один моток пряжи, чтобы чулки тёплые или носки деткам связать, не сделали бы погоды в барском хозяйстве. Но уж если эта коза решила пойти войной и угрожала мне, то я тоже могла найти за ней грешки и «настучать» на неё, раз она не хотела по-хорошему отставать от Степана и от меня.

После моих слов, Ульяна стиснула зубы и, как-то зло окинув меня взглядом, отошла наконец от нас. Я выдохнула с облегчением, поняв, что она всё же решила отступить и Степану ничего не говорить.

— Мамка, пошли домой уже, — попросила Танюша. — А то вечереть скоро будет.

— Да, ты права, дочка, — согласилась я. — Только тяте вашему ещё портки тёплые купим и пойдём. Он просил.

Вдруг дверь в мою комнату распахнулась, и раздался крик Тани:

— Мамка, пожар! Вставай!

Ещё не до конца проснувшаяся, я в ужасе соскочила с кровати, сунула ноги в валенки-тапки. Бросилась в распахнутую дверь следом за Таней. По дороге накинула на плечи тёплый платок.

Едва выскочила в смежную горницу, закашлялась. Но тут же вспомнив о ценной вещи, я ринулась назад. Прижимая ко рту платок и стараясь не вдыхать гарь, я наклонялась ниже. Влетела обратно в свою спальню. Сунула руку за икону на стене и вытянула кошель с деньгами. Это было жалование, выплаченное мне барыней.

Я снова устремилась прочь из своей спальни и уже через пару мгновений выбежала в просторную комнату, служившую столовой и гостиной в нашей избе.

Большая светлица была объята сизым дымом, и дышать удавалось с трудом.

Увидела Алёнку и Васю, которые пытались слезть с полатей. Я подбежала к детям, помогая им спуститься, и быстро накинула на их плечи тулупы. Сунула им в руки ботинки и прямо босых вытолкнула в сени, прокричав:

— Не дышите дымом! На улицу живее!

В этот момент в общей светлице появился Егор со Степаном на плечах. Я бросилась к ним, помогая сыну быстрее выволочь отца на улицу. Мы проворно спустились с крыльца. Аленка и Вася стояли посреди двора, зябко прижимались друг к другу.

Танюша в расстёгнутом зипуне, ночной сорочке и валенках бегала по двору, уже таскала вёдра из большой бочки к баньке, которая полыхала. Край дома тоже уже был весь объят языками пламени. Танюша выливала воду и бежала обратно.

Оценив быстро обстановку, я поняла, что пожар начался именно с бани. Но это было очень странно, ведь мы её сегодня не топили.

— Егор, к бочкам посади меня! — приказал Степан. — Я подавать воду вам буду. В шеренгу становитесь!

Мы сразу же поняли, что делать.

Степан с ожесточением кидал ведро в бочку с водой и, стремительно черпая и поднимая воду, передавал ведро Тане, потом мне, а я далее Егору. Старший сын бегом делал пять шагов к постройкам и выливал воду на полыхающую избу и баньку.

— Медленно! Не удержать огонь. Избу точно спалит! — пророкотал Степан, отдавая очередное ведро Тане.

Уже треть избы была объята пламенем, и я понимала, как мы вовремя все вышли. И не угорели в дыму.

Невольно я озираясь на хлев, который располагался с другой стороны горящей избы. Отметила, что едкий дым уже устремился и туда. Степан, словно прочитав мои мысли, вдруг крикнул младшим детям:

— Васька, Аленка, скотину наружу выведите из сарая, а то задохнется от дыма!

— Сейчас, тятя! — крикнул в ответ Вася и устремился к хлеву.

— И привяжите за воротами! — велела я.

— Мамка, а кур как привязать?

— Да наплевать на них, — бросила я младшей дочке. — Коня, корову и свиней привяжите. Куриц и гусей потом поймаем.

В этот момент на наш двор прибежали соседи. Они начали помогать тушить, уже поднимая ведра из колодца, ибо все три большие бочки мы уже вычерпали за это время.

Едва не плача, я складывала в телегу немногие уцелевшие вещи, что мы вынесли из дома, и мрачно думала о том, что недолго я радовалась своей свободе. Ведь я вспомнила о наших с Танюшей вольных только когда дом полыхал. Но было уже поздно. Ценные бумаги остались в доме.

Чтобы не расстраивать дочь и других, я промолчала тогда, когда мы таскали воду. Только вздыхала и поджимала губы.

Ещё хотела накануне убрать их в подпол, в тайник, который был сделан как раз для такого случая, ведь в глубине земли огонь был бы не страшен бумагам. В том тайнике мы хранили несколько бумажных ассигнаций и пожалованную грамоту на дом, что наше семейство может проживать в этом месте деревни. А вот вольные я вчера поленилась убрать в тайник, хотела ещё денёк другой полюбоваться на них. Вот и полюбовалась, дурында. Они сгорели в доме.

Тане я пока решила не говорить об этом, хотела посоветоваться с Иваном Ивановичем, наверняка можно было как-то восстановить эти вольные. Скорее всего, существовала книга записей в местной управе, и там точно были сделаны записи о наших вольных. Но предстояло говорить об этом с барыней, повиниться в своей халатности.

А эта Ульянка теперь была повинна ещё и в том, что мои долгожданные вольные уничтожены. Как мне хотелось самой, вместо Егора, пойти к этой мерзкой бабе и надавать ей пощечин! Но я понимала: этим Ульянку не пронять. То, что у неё не было не только совести, но и жалости ни к кому, я уже поняла. Так что мой наезд только сильнее раздраконит её, и всё. И она всё равно ничего не поймёт. Я же понимала, за что она подожгла мой дом: мстила за Степана, за то, что муж вернулся ко мне, и ещё люто завидовала моему успеху в торговом деле.

Когда я уже привязывала за ноги кричащую курицу к большому коробу, одну из трёх, что удалось поймать Аленке во дворе, ко мне подошла Танюша.

— Мамка, вот возьми. Совсем позабыла тебе отдать в этой суматохе.

Дочка протянула мне некие сложенные бумаги. Я быстро развернула их и ахнула. Это были наши вольные!

— Танюша, ты вытащила их? — пролепетала я, пораженно. — Умница ты моя!

— Я сразу их со стола схватила да за пазуху сунула. Дом то что — новый построим. А эти бумажки больно важные, — объяснила чумазая от копоти Танюша.

Я радостно и благодарно обняла её. Ну что за золото, моя Танюша, прямо слов нет! Находчивая и умная. Да такую красавицу точно отдавать за такого, как этот бабник Дмитрий Петрович, — нельзя! Не заслуживал он такой девки. Даже если свататься придёт — не отдам! Буду моей кралечке старшей достойного мужа искать, не абы кого.

Всё это пронеслось в моих мыслях.

— Мамка, вроде всё собрали! — раздался голос Егора. Степан уже сидел в начале телеги, поправляя вожжи у кобылы. Младшие детки уместились среди тюков и связанных куриц, которые кричали как резаные. — Завтра мы с Васькой сходим, остальную живность по деревне соберём.

— У меня тоже всё, — ответила я, вздохнув, и опять проходясь печальным взглядом по черным догоравшим бревнам, бывшего дома и бани.

Всё же мне нравилась моя добротная изба, одна из лучших в деревне. Спасибо за это Степану. Но теперь уж что поделать. Придётся отстраиваться заново. На днях съездим на рынок, купим брёвен. Может, на барском дворе или у старосты какой сруб найдём.

— Тогда поехали, родимые, — скомандовал Степан.

Он начал понукать коня, тянущего телегу с поклажей и Аленкой с Васей.

Егор пошёл сбоку, таща за собой нашу корову. Мы с Танюшей пошли следом. Шли за телегой пешком, чтобы сильно не нагружать коня, который итак тянул нагруженную телегу с многими вещами, с птицами и Степана с младшими детьми.

— Глаша, в телегу сядь! — велел муж.

— Да дойду пешком, — ответила я.

Но уже у реки мне что-то стало плохо. Кружилась голова и сильно тошнило. А слабость была такая, что я едва не падала. Поэтому все же пришлось сесть в телегу.

Танюша уехала рано поутру на следующий день вместе с Федотом, помощником управляющего, который возил нас в Буинск в первый раз. Вчера я почти час объясняла дочке, о чём договориться с Немировым: о датах и о количестве яиц, которые необходимо будет везти через четыре дня в Москву. Танюша пообещала передать мои слова купцу.

Я же сегодня чувствовала себя более-менее сносно. По крайней мере, начала уже есть кашу, и меня не тошнило. Горло тоже саднило не так сильно, видимо, ожог гортани потихоньку проходил. Единственное, что у меня всё ещё болела голова, но уже не так, как вчера. Потому я явно пошла на поправку.

Обед мы со свекровью готовили вместе. Бабка Дуня ещё с утра начала ворчать, что я ей не помогаю и ещё та бездельница. Потому я заставила себя встать и начала чистить картошку для супа. Едва сидела за столом, откладывая чистые картофелины в миску, сильная слабость ещё владела моим телом. Но по крайней мере, свекровь замолкла хоть на час со своими нравоучениями.

Два часа назад Степан уехал с Егором в Покровское, потому что именно его крестный обещал помочь нам договориться с телегами на перевозку яиц до Москвы. Крестный Степана служил помощником приказчика в купеческой конторе, которая занималась перевозками по губернии.

В избе мы были со свекрами одни. Аленка и Вася убежали искать по деревне последнюю свинью, которую так и не могли найти уже вторые сутки.

— В похлебку-то грибков покласть, Ильюша? — окликнула свекровь деда, лежащего на полатях.

— Положи, Дуня, хуже не будет, — отозвался свекор.

Свекровь загремела кастрюлями, а я принялась чистить морковь. Водрузив тяжелую кастрюлю с водой на печь, бабка Дуня вдруг обернулась ко мне.

— И зачем ты, Глашка, услала детей эту дурную живность искать? — недовольно выдала она мне. — Наверняка эта глупая свинья в лес убегла. А там её волки ужо сожрали.

— С чего вы взяли, Авдотья Егоровна?

— Потому что свиньи эти глупые. Так что не найдут они хрюшку.

— Не найдут так не найдут, — пожала плечами я.

Хотя я вроде раньше где-то слышала, что наоборот, свиньи довольно умные животные. Чего свинья в лесу-то забыла? Там еды точно нет. Но по сравнению со сгоревшим домом свинья была не такой большой потерей.

— А ещё Таньку непонятно куда отправила. Случится ещё чего, — продолжала ворчать свекровь.

— Что случится? Она с Федотом поехала, он мужик надежный. И в город всё-таки, а не в лес какой.

— Вот в этом городе твоём и разбойников полно! Деньги украдут и не заметишь. Ещё и обидит кто. Девка-то она молодая, красивая.

Свекровь явно нагнетала и преувеличивала. И точно пыталась вынести мне мозг, указывала, что я всё делаю неправильно. Но меня это мало задевало. Я знала, что Танюша моя не простая девка, а мудрая и предприимчивая, вся в меня, потому знала, что она себя в обиду не даст.

— Всё будет хорошо, — ответила я.

— Всё у тебя, Глашка, хорошо. Блаженная ты что ли? Мужик — немощный калека, дома нету, дети беспризорниками бегают. А ты и в ус не дуешь. Службу прогуливаешь, денег-то тебе за эти два дня не заплатят. А у тебя всё хорошо.

Я промолчала, понимая, что если отвечу этой вредной бабке, то мы разругаемся. Потому что её несправедливость ко мне была уже поперёк горла.

В тот момент я подумала о том, что завтра же спрошу у Иван Ивановича, может, какой заброшенный дом или изба на окраине есть, чтобы там нам временно пожить. Пока мы свою новую избу не отстроим, и переедем. Только бы больше не видеть и не слышать этих недовольств бабки Дуни.

— Чего молчишь-то? — продолжала свекровь. — Али я не права?

— Мамка, мы свинью так и не нашли. И из деревенских ее никто и не видел, — заявил Вася с порога, забегая в избу.

— А чего говорила? — тут же хмыкнула бабка Дуня. — И не найдёте. А Алёнушка где?

— Она там, у ворот, кошку гладит, — ответил Васька и сел за стол, схватил пирожок из миски.

— Спасибо, сынок, — улыбнулась я сыну.

Вдруг в горницу влетела Алёнка и взволнованно протараторила:

— Мамка, там эта пожаловала! На карете! А с ней ещё два мужика каких-то!

— Кто?

— Дак красивая такая. Барыня вроде!

— Какая барыня? — уже свекровь переспросила удивлённо, подходя к окну и выглядывая.

— Она сюда идёт! Про тебя, мамка, спрашивала.

Алёнка отбежала от двери, а в горницу вошла Евлампия Романовна. В неизменном чёрном одеянии и чепце, тяжело опираясь с дорогую трость.

Увидев её здесь, мы с бабкой Дуней растерялись и недоумённо захлопали глазами. Я невольно поднялась с лавки, не понимая, отчего оказалась здесь старая барыня.

Пройдясь взглядом по небольшой горнице, барыня невольно брезгливо поморщилась.

— Вот ты где, Глафира, устроилась. Бедна изба-то, — заявила барыня.

— Здравствуйте, Евлампия Романовна! — тут же всполошилась я и обернулась к сыну. — Вася, табурет подай!

Евлампия Романовна уселась, а Иван Иванович и второй ее слуга остались стоять в дверях.

— Знаю, что дом твой сгорел, — продолжала важно барыня и чуть покосилась на управляющего, стоящего позади. — Ивану уже наказание дала, чтобы бабу эту буйную, Ульяну к исправнику отвезти. Пусть ее как следует проучат. Будет знать, как мое добро поджигать, поганка.

— Я уж выполнил, хозяйка, — заявил Иван Иванович. — Свез ее в полицию. Правда, кричала она дико. Бешеная баба, одним словом.

— И поделом ей! — буркнула барыня. И снова посмотрела на меня. — Сами-то в пожарище не пострадали, Глафира?

— Нет, Слава Богу, Евлампия Романовна. Только я чуть прихворала. Но завтра я обязательно на службе буду. А сегодня вместо себя дочку Танюшу отправила в Буинск. Так что все хорошо.

Тут же выпалил я, докладывая. Я не помнила, зачем барыня сама приехала к нам, но подумала, что она недовольна, что меня нет два дня на птичнике. Хотя разве барское это дело самой по своим служивым холопам ездить?

— Но будет о том, — отмахнулась Евлампия Романовна. — Я ведь по твою душу приехала, Глафира. Посмотреть, как ты тут живешь. И вот что скажу: не дело это. Так что давай собирай семейство свое и перебирайся ко мне в усадьбу. Будешь жить в доме управляющего. Иван Иванович все равно в филиале обосновался. Дом там небольшой, но каменный. Самое то для тебя и семьи.

— Как? — я даже опешила от такой милости.

— Ну, ты Глафира посчитай, вторая теперь моя управляющая после Ивана Ивановича. Вон какое дело с курями и яйцами организовала! Любо дорого посмотреть. И не дело тебе ютиться в избе этой грязной из милости. Так что давай собирайся и жду тебя в усадьбе с мужем и детьми.

После этих слов Евлампия Романовна встала и направилась к двери. Я же окончательно опешила и только ответила вслед барыне:

— Благодарю вас, Евлампия Романовна, за доброту вашу!

— Будет, Глафира, — отмахнулась от меня барыня и, опираясь на руку Ивана Ивановича, покинула горницу.

Когда мы остались одни в горнице со свекровью и детками, я довольно выдохнула. Чувствовала, что опять в моей жизни появилось что-то радостное. Я даже не ожидала подобного. Все же, видимо, сильно ценила меня барыня.

— Ох, Глашка, — проворчала свекровь, плюхнувшись на лавку и недоумённо мотая головой. — И чем ты такие милости от барыни заслужила? И вольная тебе, и дом каменный.

Я прищурилась и тихо ответила:

— Может, оттого что работаю не покладая рук и пытаюсь чего-то добиться в этой жизни? Да и зла другим людям не желаю и не завидую?

На мои слова свекровь как-то зло прищурилась, поняла, что я намекаю на неё и на Ульянку.

Танюша громко постучалась и вошла в кабинет Немирова, что располагался в главной портовой конторе. Слава Богу, Михаил Александрович был на месте с утра, и ей не пришлось, как в прошлый раз, бегать искать его по всему речному порту.

— Здравствуйте, Михаил Александрович, — вежливо произнесла она, проходя внутрь.

Немиров, сидящий за столом и в этот момент что-то сосредоточенно писавший, поднял глаза на вошедшую девушку и тут же отложил перо.

— Опять ты, бедовая, — хмыкнул он, прищурившись. — Зачем пожаловала? Ты с матерью приехала?

— Нет, — ответила Таня. — Я за мамку приехала. Она захворала. Поэтому наши с вами дела решать буду я.

Брови Немирова поползли удивлённо вверх, и он откинулся на спинку кресла.

— У нас с тобой дела? Занятно, однако, — оскалился он.

— Я не так сказала, — тут же выпалила Таня нервно, немного смутившись от его шутливого говора. И строго добавила: — Мамка мне всё наказала, и я от её имени должна с вами всё обсудить.

— Ох, и важная ты какая! Ну что ж, давай обсудим твои дела.

— Шутить изволите, Михаил Александрович? А мне так не до шуток и некогда. Я ж всё обговорить с вами приехала.

Он указал на стул и велел:

— Присядь, Татьяна Степановна, поговорим.

Танюша кивнула, уселась, а мужчина как-то странно оглядел её, словно хотел что-то сказать, но промолчал. Поэтому девушка начала сама:

— Я вот что сказать должна…

Немиров в этот момент достал золотые карманные часы и взглянул на них.

— Ух ты, сколько времени уже! — воскликнул он. — Татьяна Степановна, извини, но времени у меня в обрез. Ехать к заказчику надо. Немедленно.

— Но я быстро, — засуетилась девушка.

Но Немиров быстро встал, и она поняла, что он намерен ехать сейчас же. Но Танюша не успела с ним ничего обсудить и договориться.

— Извини, покорно. Но я уже опаздываю.

— Как же? Когда я вошла, вы писали и не собирались никуда, — выпалила Таня, нахмурившись.

— Так заработался, время не углядел, что уже много. А как ты пришла, так сразу и спохватился. Извини, это очень срочно.

Он уже взял шляпу, и Танюша тоже поднялась на ноги, кусая губы. «Как всё вышло по-дурному», — думала она.

— Может, тогда я подожду вас? — предложила она. — Здесь, в конторе. Вы вернётесь, и мы...

— Не собирался я возвращаться. Мне еще сегодня в два места заехать надобно, а уже полдень почти.

Таня замолчала, не знала, что делать. Неужели снова завтра приезжать в Буинск, чтобы поговорить с ним?

Но Немиров, стоявший уже у дверей, вдруг обернулся к ней и предложил:

— Если хочешь, можешь со мной сейчас поехать. Пока в дороге можем всё и обсудить. Потом тебя сюда, на пристань и привезу.

Таня просияла лицом и довольно закивала.

— Это было бы замечательно, Михаил Александрович!

— Тогда пошли, — тихо ответил он, и на его губах появилась какая-то хитрая ухмылка.

Он быстро отворил перед девушкой дверь, пропуская Таню. Она замешкалась, совершенно не привыкшая к такому обращению. Проходя мимо мужчины, она чуть запнулась о порог, потому что Немиров в этот момент стоял так близко, что она ощутила его горячее дыхание.

— Осторожнее, Татьяна Степановна, — выдохнул он над ней, придерживая её за локоток от падения.

— Благодарю, — промямлила девушка, окончательно смутившись.

Она инстинктивно чувствовала, что от Немирова исходили какие-то сильные чувственные невидимые волны, направленные именно на неё и будоражившие её существо.

Он быстро убрал руку и пошёл вперёд. Бросил два приказа в сторону секретаря и заявил, что сегодня в контору не вернётся. Направился к входной двери.

Таня с алеющими щеками поспешила за ним, на миг поймав пристальный скользкий взгляд секретаря, который явно подумал о них с Немировым что-то нехорошее. Но ведь они ехали по делам, не более того, — подумала Таня и вышла за Михаилом Александровичем на улицу.

На мощёной булыжниками мостовой стояла открытая коляска Немирова, белая, лаковая, с дорогими кожаными сиденьями, запряжённая породистым скакуном караковой масти. Мужчина подал девушке руку и помог сесть в коляску. Затем быстро забрался рядом на сиденье.

Таня окончательно смутилась.

Соглашаясь на поездку с ним девушка рассчитывала, что они поедут на извозчике, там в экипаже точно было бы места больше. А теперь она оказалась в небольшой двуколке одна с Немировым.

Сейчас Михаил Александрович сидел так близко к ней, что его бедро и сильная нога в светлых брюках и чёрных мягких сапогах полностью касались её бедра и подола юбки.

К тому же его изысканный парфюм и какой-то приятный мужской запах тут же окутал её, вызывая у Танюши дрожь в коленях. Нет, запах его не раздражал её, а скорее нервировал. Он,как и обычно, был одет модно, с иголочки.

Немиров несильно стегнул коня и обернул голову к девушке:

— Всё хорошо? — спросил он, улыбнувшись.

— Да, — ответила Таня.

Но отчего-то в этот миг её внутренний голосок запищал ей о том, что зря она теперь поехала одна с Немировым.

Чтобы не так нервничать от близости мужчины, Таня завела разговор о будущей доставке яиц на пароходе. Немиров постоянно переспрашивал её, словно плохо слышал.

— То есть ты, хитрая девица, решила ещё цену на мою доставку снизить? — спросил Михаил, когда Таня озвучила свои условия.

— Так мы яиц в два раза больше в этот раз везём. Поэтому стоимость перевозки одного яйца должна быть ниже.

— Ох, и бойкая ты, девка. Далеко пойдёшь, — а потом вдруг заявил: — Шум такой вокруг на улице, половину твоих слов не слыхать.

Таня даже удивилась. Она его прекрасно слышала. Ведь его лицо было совсем рядом с её.

— Ты голодна, Татьяна?

— Нет, — замотала она головой, не понимая, зачем он это спрашивает.

— Может, заедем в чайную? Тут недалеко, я ещё не завтракал. Хоть кофе выпить.

— Я не знаю. Вы же вроде опаздывали на встречу.

— Уже опоздал. А Проскуряков ждать меня полчаса точно не будет. Ушёл, наверняка, из своей конторы. Пошлю к нему приказчика вечером с извинениями.

Таня промолчала, не понимая. Как так, они ехали всего полчаса. Если Немиров знал, что опаздывает и ждать его не будут, зачем тогда вообще поехал?

— Значит, заедем в чайную. Там спокойно и поговорим о ваших яйцах, — заявил он безапелляционно, направляя жеребца на центральную улицу.

Противиться девушка не стала, потому что они ещё не договорили, а ещё Немиров говорил тоном, исключающим любое возражение.

Спустя четверть часа они зашли в чистое заведение со скатертями и небольшими столиками. Тут же к ним подбежал половой и проводил их за лучший столик у окна. Зачем-то сказал им, что крепких напитков у них нет, и сунул в руки меню.

Таня поблагодарила полового и раскрыла меню, пробежалась глазами по ценам. Недешево. Один чай стоил рубль, а если заказывать французский омлет, то все три рубля выйдет. Она быстро отложила меню в сторону, дожидаясь, пока Немиров выберет себе завтрак и сделает заказ, и она сможет дальше продолжить с ним разговор.

Вдруг Михаил поднял глаза на девушку и спросил:

— Будешь что-нибудь, Татьяна Степановна?

— Нет, конечно, — ответила она быстро.

— Есть вот баранки с маком или пирожные даже. Я оплачу, не переживай. Закажи что-нибудь.

— Я не голодна.

Отложив меню, Немиров недовольно взглянул на нее исподлобья и процедил:

— Закажи, сказал. Не позорь меня. Что я как сыч какой жадный выгляжу. Привел даму в заведение, а она сидит просто так, не ест.

— Я не дама.

— Татьяна Степановна, не упрямься, а то никаких дел с тобой не буду обсуждать. Поняла?

Долго Таня смотрела на Немирова, потом выдохнула:

— Хорошо, тогда только чай.

Когда же подошёл половой, Немиров заказал себе холодную говядину с грибами, и кофе, а также пирожные и чай. Чуть позже двухярусную фарфоровую этажерку с пирожными он демонстративно поставил перед Танюшей и велел:

— Попробуй. Тебе купил. Поди, такой сласти ещё и не пробовала никогда. Ешь.

— Вам бы только приказывать, Михаил Александрович.

— А ты не ломайся. Люди смотрят. Неудобно.

Поджав губы, Таня всё-таки взяла одно пирожное. Самое красивое, с белым кремом и брусничными ягодами. Запила чаем, и после всё же опять завела разговор о своём деле. Немиров начал есть свой завтрак и так же отвечал девушке.

Когда уже пил свой кофе, он задержал свой горячий взор на груди Танюши и заявил:

— Красивая блузка. Только цветочки сейчас не в моде.

— А какие в моде? — выпалила она с интересом. — Ой, простите.

— Однотонные, голубые и лиловые цвета, — ответил он, улыбнувшись.

Таня промолчала, чувствуя, что их деловой разговор перешёл в какое-то не то русло.

Из чайной Танюша вышла вся пунцовая и тревожная, всё ей было непривычно, что Немиров платил за неё и угощал всякими там пирожными. Но зато они обговорили с Михаилом Александровичем все нюансы будущей перевозки в Москву яиц, и ей всё же удалось снизить цену аренды на пароходе. Хотя мамка ей и не говорила этого, но Таня смогла убедить купца взять с них сумму гораздо меньшую, чем они планировали раньше. Оттого была очень довольна этим. Даже ела эти его пирожные, только бы он согласился! Хотя, надо признать, сладость та была очень и очень вкусной.

Немиров оставил щедрые чаевые в чайной, и Таня поняла, что деньгами он сорить умел. На эти чаевые можно было даже ботиночки новые купить.

Уже на улице Татьяна попыталась распрощаться с Немировым, сказав, что доедет до порта сама на извозчике.

— И зачем тебе деньги тратить? — удивился Михаил. — Я всё равно в ту сторону еду. Довезу тебя.

— Неудобно мне, Михаил Александрович, я и так уже два часа вашего времени заняла.

— Неудобно тебе должно быть постоянно спорить со мной, Татьяна Степановна, — заявил он, недовольно хмыкнув. — Не надоело ещё? Говорю, мне по пути, садись давай, не спорь.

Он давил на неё и взглядом, и словами, и Таня решила согласиться. Не хотелось сердить его. Всё же он партнёр мамки по делам. Вздохнув, она взобралась в его двухколку.

Всю дорогу до порта Немиров молчал и как-то странно поглядывал на девушку, она же глазела по сторонам. Всё же в Буинске она была только второй раз в жизни, и городская, шумная жизнь ей была интересна.

Через какое-то время они свернули на небольшую тихую улочку, и Немиров остановил коня у двухэтажного особняка с большим палисадником и широким крыльцом с колоннами.

Таня непонимающе взглянула на него, и Михаил быстро пояснил:

— Вспомнил об одном деле. Заехать сюда надобно. Это ненадолго, на четверть часа, потом в порт поедем.

Таня промолчала, не зная, как на это реагировать. Ну не скандалить же, в самом деле? Хотя надо было, наверное, ещё у чайной взять извозчика и уехать.

Тут же к ним выбежал какой-то мужичок, похожий на слугу, и ухватил коня Немирова под уздцы.

— Доброго утреца вам, барин! — выпалил он услужливо. — Матушка ваша только к ужину вас ждала. А вы так раненько.

— Дома она, Василий? — спросил Немиров, — никуда не уехала?

— А как же дома, в гостиных сейчас они.

Михаил уже спрыгнул с двуколки на мостовую и, посмотрев на девушку, сказал:

— Я к матушке только зайду, поздороваюсь. Надо кое-что передать ей. Я совсем запамятовал, что она просила. А сейчас вспомнил.

Таня нахмурилась, только поджала губы. Но это всё ей уже не нравилось. Если у Михаила Александровича были дела, зачем он таскал её за собой? То по чайным, то к матушке своей. Она чувствовала, что здесь что-то нечисто.

— Я понимаю. Я подожду вас, — ответила она коротко.

Он же не отошел, а настойчиво предложил:

— Может, со мной зайдешь? Матушке тебя представлю. Что будешь как статуя в коляске сидеть?

— Я посижу лучше, Михаил Александрович. Неудобно. Одета я неподобающе для визитов.

— Нормально ты одета. Просто. А моя матушка любит во всём простоту. Она сама из деревенской семьи.

— И всё же…

— Татьяна, пошли. Зайдём на пять минут, я ей расскажу, что она просила, и поедем.

Скрепя сердце, Таня всё же слезла с коляски, оперевшись на руку мужчины.

В парадной слуга забрал у них верхнюю одежду и пригласил пройти.

Танюша нерешительно последовала за Немировым в палевую гостиную. На широком диванчике у окна сидела женщина лет шестидесяти, в светлом дорогом платье. Она гладила белую собачонку — левретку. Едва молодые люди вошли, дама с высокой причёской, с кудрями и лентами в волосах, встрепенулась.

— Миша? Ты так раненько?

— Матушка, доброго здравия, — заявил с порога Немиров и, подойдя к даме, наклонился и поцеловал ей руку.

Она же поцеловала его в тёмную макушку.

— Здравствуйте, — тихо сказала Танюша.

Ей было совсем неудобно. Она ведь даже не знала имени матери Немирова, а только вспомнила, что у Михаила Александровича есть ещё два старших брата, которые жили в столице.

— Это Осипова, Татьяна Степановна, матушка, — представил Немиров девушку, которая застыла в начале гостиной и нервно теребила пояс на своей простой тёмной юбке. — Я рассказывал тебе о ней давеча. Ее матушка моя деловая партнерша.

Чувствовала Татьяна себя неуютно и неловко в этой дорогой, красивой гостиной с зеркалами и мягкими диванчиками. Словно метла на изысканной клумбе.

— Пройди, милая. Погляжу на тебя, — велела барыня.

Михаил остался стоять рядом с матушкой и взглядом показывал девушке приблизиться. Таня сделала несколько шагов к женщине.

— Пригожая какая, и скромная, как я посмотрю, — заявила барыня, приветливо улыбнувшись девушке.

— Ещё очень умная, матушка, — громко зашептал на ухо матери Немиров, чуть склоняясь.

Они оба рассматривали Таню, словно какую-то диковинку. А Михаил Александрович ещё как-то хитро улыбался при этом.

Таня, ничего не понимая, смутилась.

— Хорошая девушка, Миша. Мне по душе, — произнесла одобрительно женщина.

— Значит, берём её к себе в семью, матушка? — выдал вдруг Немиров, выпрямляясь.

— Тебе с ней жить, Миша. Сам и решай. По мне так вполне приятная девушка, — ответила барыня и чуть улыбнулась Тане. — Присядьте со мной, милая, поговорим.

Девушка же недоуменно переводила глаза то по Немирову, то по его матушке, ничего не понимая. Точнее, понимала, что зачем-то он устроил ей смотрины у своей родительницы. И что это за фразы такие: «берём в семью» и «тебе же с ней жить»?

Таня совсем растерялась.

— Что всё это значит? — пролепетала она.

Барыня тут же округлила глаза и удивлённо посмотрела на сына.

— Ты что же ничего ей не сказал? Зачем сюда привёз. Ох, поганец! Как же так можно, Миша?! — пожурила его женщина и уже приветливо обратилась к девушке: — Вы уж простите его, душенька. Он всегда сдьяволит что-нибудь этакое.

Наконец Таня до конца убедилась, что придумал этот невозможный Немиров. Она вмиг побледнела и обратилась к барыне:

— Извините покорно, сударыня. Но мне пора.

Она ринулась из дорогой гостиной сломя голову. Но не успела даже дойти до парадной, как в чайной, что предваряла гостиную, её нагнал Михаил Александрович бесцеремонно схватил за локоть.

— Татьяна, подожди!

Таня резко обернулась к Немирову и выпалила ему в лицо:

— Вы зачем это устроили? Что за спектакль?

— Не спектакль. Хотел матушке тебя представить. Без её одобрения не могу я.

— Что не можете? — пролепетала Таня, перестав вырывать свой локоть из его широкой ладони.

— Неужто непонятно? — тихо вымолвил Немиров, склоняясь к девушке и говоря уже тише. — Нравишься ты мне, Татьяна. Сильно нравишься.

В следующий миг сильная рука мужчины схватила её предплечье. Михаил дёрнул девушку к себе, и она невольно впечаталась в его твёрдую грудь. Он стремительно склонился над ней, и его горячее дыхание обожгло танины губы. Он поцеловал её. Алчно, жадно, почти делая ей больно. Словно пытался навязать ей свою волю.

Однако Танюша вмиг опомнилась и начала вырываться. Пару раз даже стукнула кулачком по его широкой груди, и ей наконец удалось отвернуть свое лицо от его горячих губ.

— А ну пустите меня! Вы что, совсем уже?!

— Хватит вырываться! — прорычал он над ней, и девушку из рук не выпускал. — Люба ты мне, неужто непонятно?

Его признание еще больше взбесило Татьяну. Она была так возмущена поведением этого несносного типа, что даже забыла все правила приличия.

— Ах ты жук майский! Думаешь, разговорами сладкими меня заговоришь, так я и вольности тебе позволю?!

— Какие вольности, Таня?

Она сквозь зубы выдохнула, поняла, что надо чуть успокоиться, но не могла. Так ей хотелось залепить пощечину этому наглецу, но Танюша понимала, что это еще больше все осложнит. Потому возмущенно процедила:

— Думаете, денег у вас много, так вам все и позволено? Руки распускать да девок позорить?

— Да где я опозорил-то? Я серьезно ведь к тебе.

— Не хочу даже слушать. Сюда хитростью заманили, чтобы матушке своей показать?

— Да, а до того пирожными кормил, — оскалился он довольно. — Если бы ты сразу знала правду, то по своей воле не поехала бы на смотрины к матушке.

— Я ехала дела обсуждать, а не это вот всё! Да пустите уже меня, Михаил Александрович!

Она резко дернулась от него, снова толкнув его в плечо, и он наконец разжал свою ладонь.

— А если я и правда жениться на тебе хочу?

— Так я и поверила. Врёте вы всё! — выпалил возмущённо Танюша, отскочив от Немирова на пару шагов, и оправляя задравшуюся блузку. — Сначала порядочной девушке предложение делают, а уж потом в свой дом везут, а не так нападают, словно сыч алчный, и руки распускают!

— Ну что ты несёшь, глупая?! Я ведь по-хорошему хотел.

— Пойдите прочь от меня! — прокричала Таня, уже выбегая из чайной в парадную.

— Татьяна, да погоди ты! — прорычал Михаил, бросившись за ней, цедя сквозь зубы: — Вот упрямая девка.

— Миша, постой! — вдруг раздался позади строгий голос Немировой. — Оставь её! Ты с ума сошёл!

Михаил остановился, уже в двери, обернулся к матери и выпалил:

— Матушка, не вмешивайтесь, я сам разберусь!

— Я вижу, как ты разбираешься! Устроил в моём доме вертеп какой-то! Отчего не сказал ей нормально всё? Что ты, как дикарь какой-то ведёшь себя?

— Вы что, теперь нотации мне читать будете, матушка?

Через пару мгновений Танюша вылетела из дома матери Немирова, на ходу застегивая свой простенький редингот и держа в руках платок.

Побежала по дорожке между увядшими цветниками по направлению к ажурной ограде. Оглядываясь, видела, что на крыльце дома появился Михаил Александрович. Она же уже выскочила на улицу и, разглядев на другой стороне дороги извозчика, закричала ему:

— Извозчик! Извозчик!

Мужик чуть притормозил пролетку, и Таня быстро запрыгнула в нее.

— Гони к речному порту! И побыстрее!

— Слушаюсь, барышня.

В Москву я отправилась спустя три дня. Со мной поехал Егор. Когда реально замаячила перспектива стать настоящими купцами, наш старший сын очень воспрял духом. И стал относиться к моим яичкам и делу, что я пыталась наладить, совершенно по-другому. Серьезно и деловито.

Танюшу я оставила вместе с дедом Игнатом следить за птичником. Сейчас наше птичье хозяйство так разрослось, что за уходом за птицами барыня выделила ещё пятерых крепостных баб.

Отправились мы в Буинск с нашими яйцами рано-рано на рассвете, ещё даже не пропели первые петухи. Везли почти две тысячи штук, на трёх телегах. Слава Богу, в этот раз мы приехали заблаговременно и погрузились на пароход спокойно.

Егору я всё объясняла и поясняла по дороге, да и в Москве. Мы вместе ходили на переговоры с купцом Филипповым и графом Ртищевым. И заключили договора на поставку яиц на целый год. Только следующий наш «яичный вояж» в Москву должен был отправиться обозом по дорогам. Наступала зима, и судоходство закрывалось до весны.

Довольные заключёнными контрактами, мы с Егором вернулись домой спустя три недели. Сын был очень горд и счастлив, что теперь он сам мог работать на себя и вести торговлю, а в будущем стать купцом, а не просто служить у кого-то наёмным работником. Ведь раньше он очень хотел устроиться на службу к купцу Ермолаеву, но тот так и не взял его к себе.

Отношение Егора ко мне поменялось коренным образом. Если летом, когда я только попала в тело Глафиры, он говорил со мной сквозь зубы, ни во что не ставил и вообще считал меня дурной матерью, то теперь он во всём спрашивал моего совета, по-доброму смотрел мне в глаза и говорил вежливо и ласково, как и подобало любящему сыну. А на обратном пути, когда мы уже подплывали к Буинску и стояли с Егором на палубе, он приобнял меня, поцеловал в щеку и заявил:

— Мамка, ты такая замечательная. Я ведь не верил, что у тебя всё получится с этими яйцами. А теперь вижу, что ты стала другой: какой-то настоящей, хорошей и хозяйственной. О другой мамке даже грех мечтать.

— Сынок, я тоже рада, что ты у меня такой помощник.

— Ты знаешь, я всегда думал, что ты не любишь нас, нисколечко. С детства чувствовал это. А сейчас вижу, как ты для нас всех стараешься и заботишься, и не прав я был. Отныне я тебе в помощь всегда буду.

Я поцеловала сына в ответ в щеку и тихо усмехнулась, промолчала. Если бы Егор знал, как он прав! И прежняя Глаша точно не любила свою семью и жила как говно в проруби. Видимо, страдала всю жизнь по своему Николаю Александровичу. А детей и мужа Степана ни грамма не любила и оттого делала их несчастными. Я же искренне привязалась и полюбила это семейство. Детки у меня в этом мире были замечательные, добрые, работящие. Да и муж хорош. Только немощен, правда, но любил меня искренне и верно. В этом я была уверена теперь.

Я даже вредную свекровь научилась воспринимать спокойно. Просто не отвечала на её нападки, и всё. Она и отставала со своими придирками.

После этого вопроса Михаил Александрович поджал губы, и я поняла теперь, что произошло три недели назад, когда Танюша ездила в Буинск. Мои подозрения подтверждались той перепалкой, которую молодые люди устроили теперь, едва Немиров показался на пороге нашей гостиной. Похоже, ещё тогда Танюша отказала Михаилу.

Немиров упорно молчал, хмуря темные брови и сжал ладонь в кулак. Его ответа и не требовалось. Мы прекрасно все поняли. Если все было полюбовно, то не приехал бы сейчас со своими ассигнациями.

— Ясно, — произнес глухо Степан. — И вот что я скажу вам, Михаил Александрович: дочку я продавать и неволить не буду, и деньги эти не возьму. Я Таню свою слишком люблю, чтобы отдавать замуж за постылого. Извините, но благословение на венчание я вам не дам.

Ответ мужа вмиг вызвал у Михаила Александровича яростный протест, и он процедил:

— Вы что, не хотите зажить как люди? Вольные себе купить, свободу, дом и так далее. Я же вам немалые деньги предлагаю! На них можно и трактир, и какое другое заведение открыть, жить припеваючи!

— Я всё сказал. И моё слово — неизменно. Полюбит вас Таня, сама захочет за вас замуж идти, я с радостью благословлю. Ежели нет — не обессудьте.

Мне отчего-то было жаль Михаила. Я поняла, что ещё в ту пору, когда он выспрашивал про Танюшу на речной пристани, он уже увлекся ею. И его замечания о девушке тогда были не просто так. Но с мужем я была солидарна. Эта гнусная сделка — за деньги продать дочь — была возмутительной. Да, я хотела бы разбогатеть и открыть своё дело, но точно не такой ценой.

— Ладно, понял я, — прорычал Немиров рассерженно, на его скулах заходили желваки.

Видимо, сильно завела его Танюша, раз он так реагировал. Я видела, как он сильно переживал.

Схватив ассигнации со стола, Михаил небрежно сунул их обратно в свой карман.

— Михаил Александрович, — попыталась я сгладить ситуацию, но совершенно не знала, что сказать сейчас.

— Теперь я понимаю, отчего она такая! Правильная и упёртая. В отца своего! Что ж, прощайте! — выпалил он сквозь зубы.

Он поклонился и быстро вышел.

Когда входная дверь в парадной хлопнула, я тяжело выдохнула.

— Ох. Что же теперь будет, — с опаской пробормотала я.

— Нормально всё будет, Глаша. Если не дурак, всё поймёт как надо и успокоится. А ежели мстить начнёт, значит хоть совесть наша чиста будет. Считаешь, что я неверно поступил?

— Верно, Степан, — печально улыбнулась я и, подойдя к мужу, поцеловала его в густую макушку.

— Рад, что согласна со мной, — ответил он, крепко прижав меня к себе и уткнулся лицом в мою грудь. — Не переживай. Вижу, парень он хороший вроде. Вряд ли что плохое замыслит.

— Хорошо бы, если так. Пойду с Танюшей поговорю. Ведь она, козлинка такая, ничего мне даже и не говорила, что Немиров сохнет по ней.

В то утро я хлопотала на птичнике, дел было много.

Пока я была в Москве с Егором, у нас народилось ещё больше полусотни цыплят, а также первый помёт дали индюки. Я старалась побыстрее управиться с делами, ведь вечером к нам должен был пожаловать Немиров.

Танюшу я оставила дома на уборке и готовке, ведь после важного разговора о венчании надо было посидеть за столом вместе с женихом, как того требовали обычаи. Так сказал мне поутру Степан.

С мужем я тоже всё обговорила, и он был не против. Даже спросил у Танюши, хочет ли она замуж за Михаила Александровича.

— Хочу, тятя, — ответила вчера дочка.

— А я думал, не по нраву тебе он, Танюша?

— Раньше да, было такое, а потом поняла, что необычный он. Не такой, как другие. Мало говорит, зато делает, не всегда, конечно, к месту, но мне такие нравятся, — ответила Таня.

— Ну что ж, дочка, коли люб тебе этот купец, противиться не буду, — ответил Степан.

Поэтому вечер должен был стать очень приятным, и я надеялась, что уже сегодня обговорим все детали предстоящего венчания.

В полдень на птичник вдруг прибежал Иван Иванович и, почти отобрав у меня плошку с молоком, которым я пыталась накормить малышей утят, велел:

— Глафира, скорее иди в барский дом. Евлампия Романовна тебя видеть хочет и немедля!

— Она пришла в себя?

Последние три дня, что я вернулась из Москвы, барыня была в беспамятстве. А неделю назад у неё опять был удар, и доктор говорил, что она очень плоха.

Вчера в усадьбу приехала её невестка Ольга Алексеевна, жена покойного сына, со своей дочерью. Видимо, чуяли, что барыня едва держится на этом свете и вот-вот отойдёт в мир иной. Всё об этом говорили, и уже слетались стервятники на её наследство.

И тут меня осенило. У меня же и отчество было Сергеевна! Отчество от имени моего отца! Сергея Владимировича.

— Мать твоя горничной была, холопкой в доме моём, — произнесла тихо Евлампия Романовна. — Сережа больно любил её. Они совсем юные были, лет по шестнадцать им было тогда. Едва я узнала, что тяжела она, то так разгневалась, велела твою мать в деревню дальнюю отправить. Не хватало ещё бастрюков в моём доме плодить. Так я раньше думала, лютовала больно. Нрав тогда у меня крутой был. Без мужа я рано осталась, потому и хозяйством сама занималась.

— Моя матушка была крепостной?

— Да, Миланьей её звали. Пригожая такая девушка, тонкая, ты лицом на неё очень похожа. Так Сергей, пока молодой был ещё, подчинялся мне и не перечил. Только тайком ездил в деревню к матери твоей, после того как она родила. Баловал её, знаю, подарки дарил. И просил меня, чтобы обвенчаться им. Но я и слушать не хотела. Где он, богатый дворянин, и где холопка-невольница? Я даже грамоту ей вольную не давала. Думала, переболеет Сережа любовью этой дурной и успокоится. А он, горемычный, только совершеннолетия ждал, чтобы в наследство отца вступить. Потом я о том узнала, что хотел после этого непременно жениться на матери твоей. Но Миланья не дожила пары недель до этого дня. Померла.

— Какая печальная история, — вздохнула я.

— И не говори, Глаша. Хоть и незаконнорожденная, а все же внучка ты мне. Но долгое время я не могла принять это. Раздражалась только от одного твоего вида. Не могла любить тебя, потому что от девки крепостной ты на свет появилась.

— Я поэтому в вашем доме воспитывалась, Евлампия Романовна?

— Да, милая. Как Миланья умерла, Серёжа как с цепи сорвался. Привез тебя из деревни и потребовал, чтобы ты жила в этом доме как барышня. Очень он убивался по матери твоей, так всю жизнь, похоже, только её и любил, горемычную. Потому-то ты и жила с нами, и одевали тебя дорого, и гувернеры, и няньки у тебя самые лучшие были. Перечить сыну я не могла. Он тут уже всего хозяином стал. Любил он тебя безмерно, баловал. Только в одном уступил мне: никто не знал, что ты его дочь. Всем говорили, что просто воспитанница наша. Все же ему надобно было жениться и официальных наследников завести, и лишний позор был не к месту.

— А я думала, что это Ольга Алексеевна меня взяла для игр с её дочкой Настей.

Я помнила, что это говорил мне дед Игнат.

— Нет. Ольга всегда против тебя была. От одного твоего вида она в гнев крайний приходила. Чувствовала, что Серёжа тебя больше всех любит. А её он и не любил никогда, женился, чтобы наследников народить. Да и к Насте холоден был, хотя она ведь тоже его дочкой была. И Ольга чувствовала всё это, потому и ненавидела тебя люто и меня против тебя настраивала.

— Ясно, — кивнула я.

Вроде всё логично. Редко когда мачехи любили своих падчериц.

— А потом, когда Серёжа при смерти был. Он же служил, пока не женился на Ольге, да на Кавказе его несколько раз ранили. Потому и не прожил долго. Так перед смертью он с меня слово взял, что позабочусь я о тебе. Замуж выдам за хорошего человека, состоятельного и преданного за тобой дам. Я и пообещала. Тебе тогда пятнадцать лет было. Но после его смерти Ольга пуще прежнего на тебя взъелась. И когда вы с Николаем сбежали, тогда такой крик устроила, вопила что позор на всё семейство ляжет, что я и сама испугалась. Послушала её, и потому и прогнала тебя из дому. Думала, так лучше для всех будет. Дальше-то знаешь.

— Знаю.

Дальше меня выдали, беременную за кузнеца Степана Осипова, и всё позабыли, что я старшая дочка Сергея Владимировича.

История жизни Глаши оказалась очень печальной, как, впрочем, и её матери. Я вздохнула.

— А на той неделе он приснился мне. Серёжа. И так смотрел на меня, что поняла я, что виновата перед тобой, внученька, сильно виновата.

Евлампия Романовна закашлялась, видимо, трудно ей было говорить всё это.

Я быстро встала и подала ей напиться воды. Она поблагодарила и снова откинулась на подушку.

— Прости меня, Глаша, если сможешь. Виновата я во всём перед тобой. Так долго тебя в крепостных держала, внучку свою родную. Думала, верно поступаю, ан нет, сердце всю жизнь место себе не находило.

— Сейчас уже что говорить. Дело прошлое. И зла я на вас не держу, Евлампия Романовна.

Я говорила искренне. Может, прежняя Глаша и обижалась бы на старую барыню, но я точно нет. За то время, что я была знакома с ней, я видела от нее только хорошее. Даже в первый день как я появилась в усадьбе полгода назад, она защитила меня от приказчика и дала работу на птичнике. А потом поверила в меня, и денег на обустройство дела дала, и вольные.

— Там на столе вольные, возьми внучка. Для мужа и деток твоих остальных, как я и обещала. Успела я, Слава Богу, выправить их.

— Благодарю.

— А ещё сегодня дам распоряжение поверенному, чтобы птичник и всю живность в нём тебе в наследство оставить. Хоть немного свой грех перед Серёжей искуплю.

— Ох, — я даже опешила.

— Всё же внучка ты моя, Глаша. Да и вижу тепереча, что хорошая ты девка выросла. Толк из тебя будет. Прости меня за всё.

Я не сдержалась и обняла старую барыню. Мы с ней по родному поцеловались и обнялись.

Своему семейству я решила пока ничего не рассказывать: ни о том, что я внучка Евлампии Романовны, ни о том, что, возможно, птичник отойдёт ко мне после смерти барыни. Не хотела их обнадёживать. Вот когда всё случится, тогда и узнают.

Но доктор, которого я повстречала в усадебном доме, сказал, что старая барыня долго не протянет. Не более месяца.

Отдала только вольные. Егор и Степан радовались как дети, благодарили меня и целовали в щёки, приговаривая, что это всё только благодаря мне теперь всё наше семейство было свободным. Мне было приятно.

Вечером, как и планировалось, приехал Немиров. Степан дал своё благословение, а Танюша целый вечер довольно улыбалась и шутила, видимо, радостная оттого, что свадьбу назначили через месяц. Михаил поминутно поглаживал её ладонь под столом, да так, чтобы никто не видел. В эти моменты дочка переводила свои глаза на жениха и тихо вздыхала, алея щеками.

Следующие дни Степан со мной не разговаривал, только недовольно зыркал и поджимал губы, глядя на меня. Обиделся, и видимо сильно. Видимо, так и обвинял меня в том, что я кокетничала с Николаем Александровичем и дала ему повод думать, что у нас с ним может снова что-то сложиться.

Конечно, теперь я понимала, что поступила опрометчиво тогда, в Москве, когда принимала в дар от Николая платье и ходила с ним в ресторан. Если бы я знала, чем всё это мне аукнется, точно бы десять раз подумала, прежде чем отвечать ему согласием на его предложение поужинать. Хотя я никогда не намекала ему ни на что, держалась всегда отстранённо и вежливо. Это он уже всё придумал в меру своей фантазии, что я жажду снова быть с ним. Но это было не так.

Сейчас, когда мы поссорились со Степаном, я очень переживала. Всё же любила его и хотела жить именно с мужем, надёжным, любящим и понятным, а не с каким-то мутным романтиком, который ждал всю жизнь, чтобы завоевать меня, и решился только тогда, когда стал вдовцом. А мог бы и двадцать лет назад пойти наперекор тетке и взять меня в жены, если любил.

Следующие дни я радовалась тому, что муж снова начал ходить. Сначала очень медленно, ведь мышцы на ногах Степана за время болезни атрофировались, и он передвигался с трудом. Но уже к концу третьего дня он начал передвигаться уверенно и твёрдой походкой, как и прежде. Даже нарубил дров на дворе и сам чистил коня в стойле.

У меня же всё навязчивей становилось желание первой подойти к нему, помириться, поцеловать его и сказать, что я люблю только его. Но я всё не решалась.

Неделю спустя