«Тебя никто не пощадит!» — сказала сестра, стоя по другую сторону решетки.

С усмешкой вспоминаю ее слова, прикрыв глаза.

Я поняла это еще в тот день, когда они убили моего ребенка. Моего бедного мальчика, рожденного с изъянами, которые никак не подходили первенцу наследного принца.

Ветер на городской площади сегодня был особенно холодным. Он забирался под ярко-красное платье, вызывающе пылавшее на сером фоне помоста и толпы, кусал кожу, но я почти не чувствовала этого.

Холод снаружи был ничем по сравнению с ледяной пустошью, что царила у меня внутри.

Это платье… Его рано утром принесла мне Мардин. Моя «сводная» сестра, чье происхождение вызывало сомнения с самого начала.

Сказала, что это подарок, чтобы я «выглядела достойно» на своей казни.

На самом деле она хотела, чтобы я выглядела, как шлюха. Чтобы даже в последние минуты жизни я не вызывала жалости, а только презрение. Ярко-красный шелк, слишком глубокий вырез, ткань, которая льнет к телу.

И я надела его. Мне было все равно. Пусть они видят то, что Мардин хотела им показать. Это не имело значения.

Я стояла на коленях на шершавом помосте. Ярко-красный шелк моего платья казался пятном крови на фоне темного дерева. Прямо передо мной стояла деревянная плаха. Я смотрела на нее равнодушно рассматривая глубокие зарубки от топора. Скоро там появится еще одна. Моя.

Усмехнулась.

Глашатай выкрикивал слова приговора. Громко, торжественно, растягивая гласные. Предательница, убийца... Слова пролетали мимо меня, не задевая разума. Они говорили о ком-то другом. Не обо мне.

Та Элея, которую они судили, умерла задолго до этого дня. Вся моя жизнь… она была сплошным, нескончаемым уроком страдания.

Сначала тихая ненависть отца и мачехи, потом издевательства сестры. У меня отобрали род. Содрали, словно старую кожу, гордость. У меня отобрали право любить деда, заставив поверить в его равнодушие. У меня отобрали лицо, оставив уродливые шрамы. И наконец, у меня отобрали моего ребенка. Убили, как ненужного котенка.

Они выжгли меня изнутри. Оставили лишь пустую оболочку, которую теперь так торжественно собирались уничтожить.

В памяти смутно, словно сквозь грязное стекло, всплыли глаза Дэйрона. Последний взгляд черного дракона. Удивление, боль и… бесконечное сострадание. И ощущение рукояти кинжала, до боли впившейся в мою ладонь. И его голос, который точно так же пронзил мое сердце.

«Уходи, Лея…»

Я не хотела этого делать. Мой разум кричал, умолял остановиться, но тело не слушалось, повинуясь чужой воле. Я убила его. Убила того, кто, возможно, единственный во всем этом проклятом мире смотрел на меня без отвращения.

Я заслужила эту плаху. Не за предательство империи, которого не совершала, а за то, что позволила им сделать себя оружием, инструментом и ступенькой к трону. За то, что Дэйрон мертв, а империя в руках негодяев.

Мне действительно уже все равно, как закончится моя жизнь. Пусть уже поскорее.

Но все равно мне было до той секунды, пока этот безликий шум толпы не прорезал отчаянный, надрывный детский крик.

— Лея! Элея! Нет!

Мое сердце, казалось, остановилось, а потом сжалось в судорожном, болезненном спазме. Этот голос я узнала бы из тысячи.

Я испуганно, резко обернулась, забыв о палаче и приговоре. Не понимая. Не веря. Зачем его пустили сюда? Кто посмел привести ребенка на казнь его сестры?

В первых рядах толпы, прямо у самого эшафота, рвался из рук стражников Роэлз. Мой младший брат. Его лицо было мокрым от слез и красным от крика, одежда в беспорядке. Он тянул ко мне свои худые руки, и в его глазах было столько первобытного ужаса, что у меня перехватило дыхание.

— Роэлз… — прохрипела я.

Глэй крепко держал его за плечи. Мой отец. Он хмуро смотрел на меня, и в его взгляде не было ни капли жалости — лишь брезгливость и раздражение. Он словно хотел сказать: «Даже умирая, ты умудряешься позорить наш род».

А рядом с ним стояли Виллария и Мардин. Мать и дочь. Мачеха и сестра.

На их лицах не было слез. На меня смотрели две женщины в роскошных платьях, с безупречными прическами и… с улыбками абсолютного, сияющего торжества на губах.

И я стояла перед ними в этом красном платье…

Я знала, что Мардин выйдет замуж за нового императора.

Моего мужа.

Того, кто взошел на престол по трупам своего отца и его Тени. Мардин сама, захлебываясь от восторга, рассказывала мне об этом в темнице всего пару часов назад.

«Он всегда любил только меня, Элея, — шептала она тогда, разглядывая меня через решетку. — А ты была лишь ступенькой. Уродливой, грязной ступенькой к нашей власти».

Тогда я слушала ее отупело, погруженная в свое горе. Но сейчас, глядя на то, где она стоит — рядом с моим отцом, братом и мачехой, на почетном месте, в окружении гвардейцев, — пелена с моих глаз спала.

Будь она простой любовницей, пустили бы ее ко мне в темницу? Позволили бы сейчас стоять так близко к эшафоту? Нет. Двор уже безмолвно признал ее. Глэй продал меня наследному принцу, но тот предпочел Мардин, и отец с радостью согласился на эту замену, как только я стала не нужна. Теперь я знала, что с самого начала был заговор.

В моем сердце было так много горя, что я думала, места для других чувств там больше нет. Но я ошиблась. Только сейчас, глядя в торжествующие глаза сестры и мачехи, в равнодушные глаза отца, удерживающего моего рыдающего брата, я поняла, что ненавижу их.

Ненавижу всей той пустотой, что осталась во мне. Взрывной, испепеляющей ненавистью, которая оказалась сильнее страха смерти.

Глашатай умолк. Наступила тишина, прерываемая всхлипами Роэлза.

С другой стороны помоста раздался голос. Ледяной, властный, до боли знакомый голос нового императора.

— Приговор утвержден. Смерть убийце!

Толпа взревела в едином порыве, поддерживая своего правителя. Этот рев заглушил последний, отчаянный вой Роэлза, которого Глэй силой удерживал на месте.

Мое сердце сжалось так сильно, что мне стало физически больно. Я не хотела, чтобы он это видел. Я не хотела, чтобы это стало его последним воспоминанием о единственном человеке, который его любил.

Тяжелая рука палача легла мне на шею. Грубо, бесцеремонно он толкнул меня вперед, заставляя уложить голову на плаху. Яркий шелк, в котором меня выставили на посмешище, прижался к шершавому дереву. Холодный ветер затих, сменившись запахом крови.

Я закрыла глаза, изо всех сил стараясь отгородиться от рева толпы, прислушиваясь к рыданиям младшего брата. И по моим испещренным шрамами щекам покатились слезы.

Горячие. Злые. Слезы ненависти и бессильного сожаления.

Я услышала вдох палача перед тем, как он поднял топор.

И последней мыслью, прежде чем мир взорвался болью, была не молитва о прощении, а яростный, безмолвный крик:

«Будь у меня вторая попытка… хотя бы один шанс всё исправить… богом клянусь, вы все пожалели бы, что вообще родились на этот свет!»

Треск позвонков, удар головой о пол… и мой угасающий взгляд направлен на высокого светловолосого мужчину, равнодушно взирающего на то, что от меня осталось.

Будь ты проклят, Лифас!

Тьма разорвалась на части от моего собственного судорожного, отчаянного вдоха.

Я резко села, хватая ртом воздух, словно утопающая, которую только что выбросило на берег. Руки инстинктивно вцепились в горло, ожидая нащупать рваную рану, липкую горячую кровь или что там может нащепать мертвец после отсечения головы. Но под дрожащими пальцами оказалась лишь гладкая кожа.

Громкий, безумный стук собственного сердца отдавался в ушах. Я лихорадочным взглядом уставилась перед собой.

Знакомые очертания комнаты выплывали из утреннего полумрака: тяжёлый балдахин над кроватью, дубовый шкаф, потемневший от времени, узкое стрельчатое окно, сквозь которое сочился серый рассвет. На подоконнике — забытый букетик засушенной лаванды, рядом лежал оплывший огарок свечи в медном подсвечнике. У стены, на сундуке, обитом потёртой кожей, лежало сложенное покрывало, вышитое мелкими незабудками — мамина работа, которую я помнила с детства. Пахло воском, сухим деревом и чуть-чуть розмарином из пучка трав, подвешенного у притолоки.

Моя старая спальня в поместье отца.

Этого не могло быть.

Я медленно, боясь поверить собственным ощущениям, опустила взгляд на свои руки. Обескураженная, я переворачивала ладони то вверх, то вниз. Чистые. Бледные, с аккуратными ногтями. На них не было ни въевшейся грязи тюремной камеры, ни кровавых мозолей, ни тонких шрамов от кандалов. Это были руки аристократки, не знавшей настоящих лишений.

Откинув тяжелое одеяло, я спустила босые ноги на пушистый ковер. Меня шатнуло, но я устояла. Шаг. Еще один.

Я подошла к высокому напольному зеркалу, стоявшему в углу, и замерла. Оттуда на меня смотрела девушка. Прежняя я. Светлые, почти белые, волосы разметались по плечам, кожа светилась юностью, а на щеках играл легкий румянец после сна. Я потянулась к лицу, кончиками пальцев ощупывая скулы, лоб, подбородок. Никаких уродливых, багровых борозд. Никаких шрамов, превративших меня в чудовище на потеху двору.

Значит, «несчастный случай», подстроенный Мардин, еще не произошел. Я вернулась. Вернулась в то время, когда даже разговоры о моей помолвке с принцем были лишь отцовскими грезами.

Мне отчаянно хотелось поверить, что всё случившееся было лишь кошмарным сном. Иллюзией больного разума.

Я потерла шею, и меня передернуло от фантомного ужаса. Я помнила обжигающий холод тяжелого металла на коже. Помнила омерзительный хруст собственных позвонков за долю секунды до того, как вспышка невыносимой боли погасила сознание. Я помнила лицо Лифаса.

Мой муж.

В тот миг, когда моя голова катилась по эшафоту, Лифас смотрел на меня сверху вниз со скучающим презрением, словно я была не человеком, а надоедливым насекомым, которое наконец-то прихлопнули.

Я сжала челюсти так крепко, что зубы скрипнули, и резко, прерывисто выдохнула.

Щелчок дверного замка заставил меня вздрогнуть. Дверь открылась без стука — привычная наглость, которую в этом доме позволяли только одному человеку из прислуги.

В спальню, тяжело ступая, вошла Азура. В руках она несла таз с водой для умывания. Грузная, с вечно недовольным лицом и тяжелым, колючим взглядом. Моя личная служанка, а на деле — цепная собака и надзирательница, приставленная Вилларией.

— Вы уже на ногах, леди Элея, — глухо произнесла она, со стуком опустив медный таз на столик.

И произнесла она это тоном, в котором не было ни грамма уважения.

Раньше я съеживалась от ее присутствия. Азура была молчаливой, но замечала каждую мелочь, каждый мой вздох или брошенный в окно взгляд, чтобы потом в точности доложить об этом мачехе.

Я ненавидела ее. Несколько раз я умоляла отца и Вилларию заменить прислугу, но мачеха всегда лишь снисходительно отмахивалась, попивая чай: «Не выдумывай, Элея. Азура очень хорошая, исполнительная женщина. У меня сейчас совершенно нет времени и возможностей искать тебе другую».

В прошлой жизни я терпела. Отводила взгляд, старалась быть незаметной в собственной комнате.

Но сейчас, глядя на ее широкую спину, я не чувствовала привычной робости.

Азура повернулась ко мне, собираясь небрежно бросить полотенце, но вдруг замерла. Она встретилась со мной взглядом — и полотенце медленно выскользнуло из ее толстых пальцев, упав на пол.

Она не знала, что видит перед собой мертвеца. Женщину, которая прошла через темницы, предательство, потерю ребенка и собственную казнь. Но она, как животное, почувствовала это. Наверное, а моих глазах больше не было испуганной, забитой девочки, за которой ей поручили шпионить.

Мне кажется, теперь там поселилась пустота.

Я не отвела взгляд. Не произнесла ни слова. Просто смотрела на нее в зеркало, чувствуя, как внутри разгорается черное, спокойное пламя.

Они поплатятся. Все до единого. За каждую слезинку Роэлза. За кровь Дэйрона. За мою сломанную жизнь. Глэй, Виллария, Мардин, Лифас… В этой жизни я не буду жертвой. Я стану их персональным палачом.

Азура попятилась, не выдержав моего взгляда. Она молча подняла с пола полотенце, положила его на край столика и поспешно вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Оставшись одна, я прикрыла глаза и медленно, протяжно выдохнула, стараясь унять дрожь в руках.

Комната пахла остывшей за ночь печной золой и щелочным мылом из таза. Утренний свет падал из окна прямой, четкой прямоугольной полосой, разрезая доски пола пополам и высвечивая кружащуюся в воздухе пыль.

Я заставила свой разум работать. Ярость — плохой советчик. Если я прямо сейчас спущусь вниз и брошу им в лицо обвинения, меня просто сочтут сумасшедшей. Глэй запрет меня в комнате, а Виллария не упустит случая применить свое внушение, чтобы сделать меня покорной марионеткой еще раньше, чем в прошлой жизни. Если я хочу, чтобы всё шло по моему плану, если я хочу уничтожить их наверняка, мне нужно следовать событиям прошлого. Вмешиваться аккуратно, незаметно, пока это возможно.

Я должна снова стать той забитой, кроткой девочкой, которой они привыкли меня видеть. Стать их удобной тенью. До поры до времени.

Я подошла к тазу, зачерпнула ледяную воду ладонями и плеснула в лицо. Холод окончательно прояснил мысли. Быстро умывшись, я надела простое, закрытое платье из темной шерсти, тщательно расчесала волосы и направилась вниз.

Столовая встретила меня теплом и запахами жареного мяса, свежего хлеба и травяного чая. Яркий утренний свет заливал длинный стол через высокие окна, падая прямо на хрустальные кубки и столовое серебро.

Они уже были там. Все четверо.

Во главе стола сидел Глэй. Его рыжие, начавшие редеть волосы блестели от помады, а на жестком лице застыло привычное выражение недовольства. По правую руку от него располагалась Виллария. Светловолосая, с идеальной, гладкой прической, она выглядела воплощением аристократичного спокойствия. Напротив нее сидела Мардин — такая же огненно-рыжая, как и Глэй. В прошлой жизни я была слишком слепа, чтобы понять, о чем кричит это сходство. И, наконец, на самом краю стола, тихо ковыряясь вилкой в тарелке, сидел Роэлз. Его рыжая макушка едва виднелась из-за высокой спинки стула.

Увидев брата, я забыла о своих планах быть незаметной тенью. Горло сдавило судорогой.

Я не пошла к своему месту. Быстрым шагом я приблизилась к Роэлзу, опустилась рядом с ним на колени и просто схватила его в охапку. Я обняла его так крепко, что зажмурилась до красных кругов перед глазами. Он пах теплым молоком и чистой шерстью. Он дышал. Он был живой.

Роэлз замер от неожиданности, а потом его маленькие руки неуверенно легли мне на спину, и он радостно засопел мне в шею.

— Что за неподобающее поведение с утра?! — тут же раздался возмущенный, резкий голос Глэя. Звон брошенной на тарелку вилки резанул по ушам.

— Элея, отпусти брата. Ты помнешь ему воротник и испачкаешь свое платье, — холодно сделала замечание Виллария, даже не повернув головы в мою сторону.

Со стороны Мардин послышалось тихое, довольное хихиканье. Она отпила чай, наслаждаясь тем, что утро началось с моей выволочки. Всё было как всегда.

Я сделала глубокий вдох, заталкивая свои настоящие чувства глубоко внутрь. Отстранилась от улыбающегося Роэлза, ласково растрепала его рыжую макушку и послушно поднялась.

— Доброе утро, отец. Доброе утро, Виллария. Мардин, — я опустила взгляд в пол, напуская на себя привычный, виноватый вид, и тихо села на свое место рядом с братом.

— Что на тебя нашло? — Виллария смерила меня долгим, подозрительным взглядом своих светлых глаз.

— Простите, — мой голос дрогнул, и на этот раз мне даже не пришлось притворяться. — Мне приснился очень дурной сон.

Виллария презрительно поджала губы, теряя ко мне всякий интерес. Чужие страхи ее не волновали. Она плавно повернулась к мужу.

— Глэй, дорогой, на следующей неделе в столицу прибывают торговцы с новыми тканями, — ее голос стал мягким и воркующим. — Я хочу отправить прислугу с поручением, чтобы она закупила лучшие шелка. Нам нужно начать шить платье для Мардин. Ее совершеннолетие должно пройти безупречно.

Совершеннолетие.

Я замерла, уставившись в свою пустую тарелку.

Моя память услужливо подбросила мне картинку из прошлого. Огромный зал нашего поместья. Мардин стоит в центре в пышном, невероятно дорогом платье, расшитом золотой нитью, и выглядит как настоящая принцесса.

А затем эта картинка смазалась, сменившись другим воспоминанием. Мутным, тяжелым, словно я смотрела на мир сквозь толщу воды. Голова кружилась от чужого внушения. Я вспомнила, как стояла перед гостями. Вспомнила свой собственный, но чужой голос: «В знак сестринской любви, я передаю это моей дорогой Мардин…». И пухлая папка с документами, ложащаяся в жадные руки мачехи.

Несколько крупных аптечных лавок в столице и элитный салон парфюма. Приданное моей матери. Активы Клэйборнов, приносившие огромный доход, которые в тот день были законно переписаны на Мардин, оставив меня абсолютно нищей.

— Кстати, отец. Мне уже исполнилось восемнадцать, — сказала я ровным тоном, подняла вилку и наколола на нее кусочек мясного рулета, чтобы переложить себе на тарелку. А затем подняла глаза, — но я до сих пор не видела бумаг на торговые лавки моей матери.

Над столом повисла тяжелая, густая тишина. Роэлз перестал болтать ногами и испуганно вжал голову в плечи.

По шее Глэя снизу вверх быстро поползли некрасивые багровые пятна. Он с силой оперся ладонями о край стола, подавшись вперед.

— Что ты сейчас сказала? — прорычал отец, и в его голосе зазвучала с трудом сдерживаемая ярость. — Бумаги? Сама ты с этим не справишься, Элея! Лавки требуют жесткого контроля, а не девичьих фантазий. Я управляю и буду управлять приданным твоей матери, пока не найду тебе достойного мужа!

В прошлой жизни от такого тона я бы съежилась и пробормотала извинения, испугавшись его гнева. Но сейчас я смотрела на него абсолютно спокойно, не отводя взгляда.

— Ни один достойный муж не оценит жену, которая совершенно не имеет навыков управления, отец, — ровным, лишенным эмоций голосом ответила я. — Разве я не права? В высшем обществе принято, что дочерей обучают ведению счетов и управлению имуществом с самой юности. У меня же таких уроков никогда не было. Это выглядит... странно.

Лицо Глэя потемнело еще сильнее. Он открыл рот, чтобы сорваться на крик, но его опередил звонкий, насмешливый голос Мардин.

— О каком управлении ты вообще говоришь, Лея? — сестра фыркнула, откинувшись на спинку стула. — Ты же спускаешь все свои карманные деньги на ленты, побрякушки и сладости. Дай тебе в руки лавки, и ты разоришь их за месяц ради нового кружева!

Я медленно перевела взгляд на сестру. Она ухмылялась, довольная своей удачной колкостью.

В чем-то она была права. В той жизни я действительно тратила всё до последней монеты на магазины, платья и украшения. Но чья это была вина? Я всегда с отчаянным теплом относилась к Мардин, стараясь заслужить любовь хоть кого-то в этом доме. А она с превеликим удовольствием этим пользовалась. Именно Мардин часами убалтывала меня купить ей вон то дорогое колье или оплатить счет у лучшей портнихи столицы, капризно надувая губы. Я покупала их ей. А она потом выставляла меня перед отцом легкомысленной транжирой.

— Элея, милая, — мягко, но настойчиво вмешалась Виллария, перебивая готового взорваться мужа.

Она грациозно промокнула губы салфеткой. Ее светлые глаза смотрели на меня с холодной расчетливостью. Она понимала, что крик Глэя может спровоцировать меня на дальнейший бунт, и решила действовать тоньше.

— Твой отец прав, а ты просто не понимаешь своей выгоды. У тебя действительно нет к этому ни малейшего таланта, — воркующим тоном произнесла мачеха. — Ты рассеянна и не любишь цифры. Поэтому мы с отцом и не обременяли тебя скучными уроками. Да и зачем тебе это? Ты — единственная внучка Диваля Клэйборна. С таким происхождением ты была бы самой желанной невестой в Империи, даже не имея своей прекрасной внешности. Тебе не нужно ничего доказывать цифрами.

В тишине столовой отчетливо раздался противный скрежет.

Это Мардин скрипнула зубами. Я краем глаза заметила, как ее пальцы до побеления вцепились в края чайной чашки.

Рыжая, с россыпью бледных веснушек на носу, она всегда до одури завидовала мне. Она сама с насмешкой призналась мне в этом в сырой темнице перед моей казнью. Завидовала тому, что я пошла породой не в отца, а в мать.

Мои гладкие, почти белые волосы, алебастровая кожа, которая никогда не загорала на солнце, и холодные, прозрачно-голубые глаза считались в столице редкой, пугающей диковинкой. И во всем была виновата почившая жена моего деда — Селия Клэйборн. В девичестве она носила фамилию Драглар. Этот древний и закрытый род вел свою кровь от белых драконов, канувших влету. Бабушка передала эту нечеловеческую, холодную красоту своей дочери Элвери, а от нее она досталась мне.

Виллария ударила в самую больную точку своей же родной дочери, даже не заметив этого.

Я отвернулась к окну. Солнечный свет скользнул по моей руке, осветив тонкую кожу.

Мачеха была права. Я действительно была самой завидной невестой. Идеальная родословная Клэйборнов, гарантирующая поддержку военной элиты. Кровь белых драконов Драглар, дающая редкую, статусную красоту. И, как бонус, полное отсутствие воли и навыков управления, что делало меня удобной, послушной куклой.

Именно поэтому я и пострадала в кровавых дрязгах Лифаса. Ему не нужна была жена. Ему нужен был племенной сосуд с древней кровью и ключ к армии моего деда. А когда Мардин изуродовала мое лицо, Лифас лишь обрадовался — это сделало меня еще более жалкой и зависимой в его глазах, добавив ему ореол мученика в глазах народа.

Я посмотрела на свои лежащие на коленях руки и позволила себе слабую, покорную улыбку.

— Вы правы, мама, — тихо ответила я, возвращая себе маску кроткой дурочки. — Я, наверное, просто наслушалась вчерашних сплетен служанок о приданом соседских дочерей. Не берите в голову. Отец, конечно, лучше знает, как распорядиться лавками.

Глэй шумно выдохнул, краска начала сходить с его шеи. Он самодовольно хмыкнул, уверенный, что снова легко поставил меня на место.

Виллария победно улыбнулась и потянулась к кофейнику. Мардин расслабила пальцы, торжествующе глядя на мое «поражение».

— Милый, пока еще не было новостей об удочерении Мардин? Я бы хотела, чтобы это произошло до ее совершеннолетия, иначе у нее будет мало шансов удачно выйти замуж с фамилией покойного Волгри.

Точно. Я совсем забыла про эту пощечину от родного отца.

Удочерение означало, что Мардин официально получит фамилию Дэбрандэ.

Глэй собирался на бумаге уравнять дочь безвестного Волгри со мной — единственной законной наследницей крови Клэйборн и Драглар.

Это давало ей статус, равные права в нашем доме и навсегда стирало клеймо приживалки. Для высшего света такой поступок был бы открытым плевком на могилу моей матери. А для самой Мардин этот статус становился идеальным юридическим плацдармом, чтобы на законных основаниях принять в дар мое приданное.

Я молча отпила остывший чай, пряча за опущенными ресницами ледяную ярость.

Завтрак тянулся ещё минут двадцать. Глэй допил чай, промокнул усы салфеткой и поднялся первым, бросив Вилларии что-то про объезд южных угодий и управляющего, которого давно пора выгнать.

Хлопнула входная дверь, во дворе заржала лошадь, и стук копыт быстро растворился.

Виллария тут же переключилась на Роэлза. Цепко взяла его за руку, а он даже сжаться толком не успел, и повела в комнату для занятий, на ходу выговаривая ему за то, что он опять ковырял еду вместо того, чтобы есть. Его рыжая макушка мелькнула в дверном проёме, и я заставила себя отвернуться.

Мардин поднялась последней, лениво потянувшись, как кошка после сытного обеда. Окинула меня скользящим, оценивающим взглядом, будто прикидывала, стоит ли сказать ещё какую-нибудь гадость, решила, что силы тратить незачем, и ушла к себе, покачивая бёдрами по пустому коридору.

Я тоже поднялась к себе. Шла медленно, по привычке опустив голову. На лестнице разминулась с Азурой, та окатила меня привычным тяжёлым взглядом, я в ответ чуть ссутулилась и прибавила шаг, как делала это тысячу раз.

Дождавшись, пока шаги Азуры стихнут за поворотом коридора, я заперла дверь на щеколду и привалилась к ней спиной.

Итак. Деньги.

Без них я ровно то же, чем была в прошлой жизни, послушная кукла с родословной вместо позвоночника. А мне нужны верная служанка и юрист, которые умеют держать язык за зубами.

Карманных денег у меня осталось… Я отыскала свой кошель на туалетном столике и пересчитала. Семь серебряных империалов и горсть медяков. На эту сумму мало что можно сделать, и точно не нанять нужных людей.

В прошлой жизни я спустила целое состояние на кружева, ленты и шелка, которые Мардин с таким удовольствием помогала мне выбирать. «Ой, Лея, ну посмотри, какая прелесть, тебе же так идёт!» И я покупала. Себе, ей, снова себе. А потом отец качал головой за ужином, цедя сквозь зубы что-то про мотовство и дурную кровь, хотя отродясь не видела, чтобы мама проматывала его деньги.

Красивая схема, если подумать. Мардин тратила мои деньги моими же руками, а я даже благодарила за компанию.

Я отлепилась от двери и подошла к туалетному столику. Верхний ящик поддался со знакомым скрипом. Внутри лежала шкатулка тёмного дерева, обитая потёртым бархатом, мамина. Я помнила её с тех времён, когда едва доставала макушкой до края стола, и мать, смеясь, поднимала меня на руки, чтобы я могла заглянуть внутрь.

Открыла.

На дне сиротливо лежали серебряная цепочка с крошечной подвеской в форме ландыша и пара серёг с мутноватыми аваинами, цвета лазурного озера Эстеваль. Всё остальное, кольца с сапфирами, жемчужное колье, золотой браслет с гравировкой, я подарила Мардин. Сама. По доброй воле. Потому что она так мило просила, а я так отчаянно хотела, чтобы хоть кто-то в этом доме смотрел на меня с теплотой.

Идиотка.

Я сжала цепочку в кулаке и закрыла глаза. Металл быстро нагрелся от ладони. Мама носила этот ландыш каждый день. Я помнила, как он покачивался у неё на груди, когда она наклонялась надо мной перед сном.

Продать его было бы… правильно. Разумно. Мёртвым всё равно, а живым нужны деньги.

Я разжала пальцы и посмотрела на подвеску. Крошечный серебряный цветок с тремя колокольчиками, каждый размером с рисовое зерно. Ювелирная работа тонкая, но серебро есть серебро. За него дадут от силы полтора империала.

Серьги лучше. Аваины, огранка старомодная, но камень есть камень. Империалов десять, если настоять на цене.

Двенадцать империалов. На юриста хватит. На остальные задумки нужно найти еще…

Я опустилась на колени перед кроватью и, вытянув руку, нащупала под матрасом тайник, о котором вспомнила. В девять лет я выпорола шов на нижней стороне матраса и спрятала туда записку от…

«Уходи, Лея…»

Сердце споткнулась, я зажмурилась и втянула в легкие воздух сквозь сжатые зубы.

Я ведь совсем забыла об этом.

Пальцы нащупали клочок бумаги, я достала его, но он раскрошился у меня в руке. Я уже даже не помню, что там было написано.

Поднялась на ноги и с тяжелым сердцем снова осмотрела комнату. Сундук с вышитым покрывалом, мамина работа. Трогать его я отказывалась даже мысленно. Медный подсвечник на подоконнике, копейки. Засушенная лаванда, ценность исключительно сентиментальная.

Зато в шкафу, за стопкой зимних платьев, обнаружилась вещь, о которой я забыла напрочь: небольшая брошь в виде стрекозы. Золото, эмаль, два крохотных изумруда вместо глаз. Бабушкина. Я спрятала её туда лет в пятнадцать, когда Мардин начала всё чаще «заглядывать» в мою шкатулку с комплиментами на языке и загребущими руками наготове.

Тогда я подумала, что прячу для нее подарок на какой-нибудь особый случай. Сейчас я подумала, что пятнадцатилетняя я была одновременно круглой дурой и неосознанным гением.

Стрекоза стоила дорого. Золото, камни, работа старого мастера. Империалов сорок, если торговаться. Пятьдесят, если скупщик разбирается в антиквариате и у него хватит совести заплатить честно. Хотя, совестливый скупщик в нижнем квартале — звучит как плохой анекдот. Но теперь я умею торговаться. Ведь каждый день во дворце был своего рода торгом с Лифасом.

Я завернула брошь и серьги в носовой платок, спрятала свёрток в тайник под матрасом. Цепочку с ландышем повертела в пальцах, потом медленно застегнула на шее. Холодное серебро легло точно в ямку между ключиц.

Её я оставлю себе.

Теперь вопрос, как выбраться из поместья. Азура следит за каждым моим шагом. В город меня одну отпускают, только если Виллария в настроении, а она в настроении примерно так же часто, как идёт снег в середине лета.

Но через три дня, если моя память о прошлой жизни верна, Мардин потащит меня на ярмарку в нижнем квартале. В той жизни она вытянула из меня деньги на развлечения. В этой она сама станет моим прикрытием.

Я села на край кровати, сложила руки на коленях и позволила себе улыбнуться. Губы слушались с трудом, будто мышцы отвыкли от этого движения.

Шестьдесят империалов. Примерно столько будет у меня через неделю, если всё пойдёт по плану. Смешная сумма для дочери рода Дэбрандэ. Смешная, но достаточная, чтобы начать менять свою жизнь к лучшему.

Снизу донёсся голос Мардин, она звала прислугу тем капризным, гнусавым тоном, от которого у горничных дёргался глаз.

Я убрала улыбку, расправила складки на платье и выпрямила спину. В зеркале напротив отражалась бледная, тихая девушка с опущенными плечами и кроткими глазами.

Прекрасно. Именно так и должно быть.

Потом я вспомнила про Астру.

Мамин подарок на моё десятилетие — серая в яблоках кобыла с привычкой искать в карманах сухари. Последний подарок.

В прошлой жизни Астру зарезали накануне совершеннолетия Мардин. Сестре взбрело в голову покататься на ней, она сунулась в денник с хлыстом, и кобыла закономерно цапнула её за руку. Рана была пустяковой, но Мардин визжала так, будто ей откусили руку по локоть. К вечеру Виллария отдала приказ. Я рыдала двое суток, пока отец не велел мне «заткнуться и вести себя достойно».

А сейчас Астра жива. И от этой мысли у меня снова перехватило дыхание.

Я быстро сменила платье на старую юбку для верховой езды и льняную блузу, волосы стянула в тугой узел. В коридоре было пусто — Азура ещё не вернулась. Выскользнув через боковую дверь, я привычным маршрутом побежала через яблоневый сад.

Конюшня встретила меня густым, лучшим на свете запахом сена и лошадиного пота. Старый конюх Бертам, дремавший у входа на перевёрнутом ведре, вскинулся:

— Леди Элея?

— Я хочу проехаться на Астре. Сама оседлаю, отдыхай. Если спросят — скажи, что поехала вдоль ручья.

Спорить с хозяйской дочерью он не стал и с облегчением осел обратно.

Астра стояла в крайнем деннике. Увидев меня, она подняла голову и потянулась тёплым бархатным носом к моей ладони. Я уткнулась лбом в её шею, вдыхая сладковатый запах шерсти, и закрыла глаза. Под щекой ровно билась жилка.

— Ты жива, моя хорошая. Жива.

Она фыркнула мне в волосы. Я тихо, хрипло рассмеялась.

Руки сами накинули уздечку и затянули подпругу, хотя я не седлала лошадь уже долгие годы.

За воротами я пустила её рысью, а скрывшись за холмом, перешла на галоп. Ветер ударил в лицо, выбивая слёзы. Мир сузился до стука копыт и мерного дыхания подо мной. Впервые за две жизни мне стало просто физически хорошо. Хотелось орать в пустое небо от пьянящего чувства свободы.

Ручей, разделявший наши земли и угодья виконта Морвана, показался через четверть часа. Мутный от весенних дождей, он бурлил в ложбине, где на нашем берегу до сих пор торчали остатки детского шалаша. Три кривые жерди, привязанные к старой иве. Наша с Кассией «суверенная территория».

Кассия Морван. Моя бывшая лучшая подруга. Человек, которого я вычеркнула из своей жизни из-за чужих интриг и собственной трусости. В груди заворочался тяжелый стыд. В детстве Виллария заставляла меня писать пустые, холодные ответы на её полные участия письма. Наша дружба умерла тихо, нас просто развело в стороны.

Я натянула поводья, заставляя Астру перейти на шаг. Взгляд скользнул по прибрежной траве и зацепился за что-то необычное.

Прямо у кромки воды, среди привычного бурьяна, росли цветы, которых я раньше здесь никогда не видела. Плотные, мясистые стебли, усыпанные мелкими, мертвенно-бледными соцветиями, похожими на крошечные колокольчики. Странно. Я знала этот ручей вдоль и поперёк, и эти бледные пятна определенно были новинкой. Хотя, когда я была здесь в последний раз? Лет в пятнадцать?

Я подняла глаза и посмотрела на ту сторону, земли Морванов. Там, на залитом солнцем лугу, этих цветов было гораздо больше — они тянулись сплошной, едва заметной сероватой полосой вдоль берега.

Любопытство пересилило. Я соскочила с седла, бросив поводья на траву, и подошла к воде. Сорвала одно соцветие. Растение оказалось удивительно сочным, стебель легко переломился, брызнув прозрачным соком. Я поднесла цветок к лицу.

Аромат оказался удивительно нежным и тонким. Едва уловимый, обволакивающий, по-настоящему женственный, с легкой, свежей ноткой прохлады и чистой весенней сладости. Он совершенно не был похож на тяжелые, душные запахи столичных оранжерей. В ботанике я не разбиралась, поэтому имя этого крошечного пришельца осталось для меня загадкой.

Просто отметив про себя его необычное, завораживающее благоухание, я поддалась глупому порыву из прошлой, мирной жизни и заложила бледный колокольчик за ухо. Тонкий аромат тут же окутал меня невидимой вуалью.

Вернувшись к Астре, я погладила её по мокрой от пота шее.

— Домой, девочка. У нас ещё много дел.

Я села в седло и развернула кобылу.

Обратный путь занял меньше времени. Ветер стих, и теперь тонкий, сладковатый аромат цветка сопровождал меня всю дорогу, странным образом успокаивая расшатанные нервы.

Поместье Дэбрандэ выросло на горизонте серым каменным пятном. Раньше оно казалось мне тюрьмой, а теперь полем боя.

Бертам ждал во дворе, переминаясь с ноги на ногу. Он принял у меня поводья, бросив удивленный взгляд на растрепанные волосы и бледный колокольчик за ухом.

— Отличная поездка, леди Элея? — пробормотал он.

— Бертам, послушай меня внимательно, — я стянула перчатки и посмотрела старому конюху прямо в глаза, понизив голос. — Астра сегодня нервная. Кажется, съела что-то не то на выпасе.

Конюх нахмурился, потянувшись к морде лошади:

— Захворала? Да вроде не мылится, ноздри чистые...

— Я сказала, она не в себе, — с нажимом повторила я, чеканя каждое слово. — Встает на дыбы и кусается. Если кто-то, кто угодно — особенно леди Мардин — решит подойти к её деннику, ты скажешь, что лошадь опасна. Что она может покалечить. Понял меня? Если с головы моей сестры упадет хоть волос по вине моей кобылы, отец спустит с тебя шкуру, а леди Виллария убьет Астру.

Бертам сглотнул и торопливо закивал. Угроза гнева Глэя работала на прислугу безотказно, а страх за подопечную только усиливал эффект.

— Не пущу, леди Элея. Скажу, что кобыла сдурела, близко не подпущу.

— Вот и славно.

Я развернулась и пошла к дому. Идеально. Прямо запретить сестре трогать мои вещи я пока не могла, но теперь Бертам сам ляжет костьми у дверей конюшни, спасая свою шею и защищая мою кобылу.

В холле было прохладно и тихо. Я почти добралась до лестницы, когда из малой гостиной выплыла Мардин.

Она уже успела переодеться в домашнее платье небесно-голубого цвета, которое невероятно шло к её рыжим волосам. В руках она крутила шелковую ленту.

— Лея? — Мардин брезгливо сморщила нос, оглядывая мои заляпанные грязью сапоги и растрепанную прическу. — Ты пахнешь конюшней. И что это за бледный сорняк у тебя в волосах?

Я заставила свои плечи привычно поникнуть и виновато опустила глаза.

— Прости, Мардин. Я ездила к ручью. Просто захотелось подышать воздухом.

Она фыркнула, подходя ближе.

— Могла бы подышать им в саду. Знаешь, я как раз думала тоже проехаться. Моя лошадь захромала, так что я возьму твою серую.

Я судорожно вздохнула, изображая неподдельный испуг.

— Ох, Мардин, лучше не стоит! — я округлила глаза и подалась вперед. — Астра сегодня совершенно неуправляемая. Она чуть не сбросила меня у ручья, а потом пыталась укусить конюха. Бертам говорит, у нее весеннее бешенство. Я так испугалась! Представь, если она взбрыкнет и ты упадешь? Твое прекрасное лицо... а ведь до твоего совершеннолетия всего ничего.

Она инстинктивно поднесла руку к щеке, её глаза сузились. Для Мардин её внешность была религией. Рисковать лицом ради мимолетного каприза, когда на кону стояли балы и внимание кавалеров, она бы ни за что не стала.

— Бесполезная тварь, — зло выплюнула сестра, теряя к затее всякий интерес. — Скажи отцу, пусть продаст эту клячу мясникам. Только сено переводит.

— Обязательно скажу, — кротко согласилась я, пряча за опущенными ресницами холодную усмешку. — Пойду переоденусь.

Я обогнула её и стала подниматься по ступеням, физически ощущая, как тонкий аромат цветка перебивает тяжелый запах мачехиных духов, шлейфом тянущийся за сестрой.

Оставшееся до обеда время я посвятила своему гардеробу. Заперла дверь, осторожно положила бледный цветок между страниц толстой книги на столе и открыла шкаф.

Я вытаскивала платья одно за другим и безжалостно бросала их на кровать. Рюши, многослойные оборки, нелепые банты, кричащие, режущие глаз цвета. Гардероб послушной идиотки. Я перебирала эти дорогие тряпки, которые Мардин так заботливо помогала мне выбирать, и кривилась. Из всего этого вороха я отложила в сторону лишь несколько самых простых, темных и закрытых нарядов. Остальное можно было смело пускать на половые тряпки. Мне нужна будет новая одежда. Удобная. Практичная. Такая, в которой можно ездить верхом и ходить по грязным улицам, не привлекая внимания.

Когда снизу раздался звон колокольчика, созывающего к обеду, я переоделась в строгое темно-серое платье и вышла из комнаты.

Но до столовой я так и не дошла. Снизу донеслись крики и грохот опрокинутой медной подставки для зонтов.

В парадном холле двое наших самых крепких лакеев пытались выкрутить руки высокому, страшно худому мужчине в грязной, рваной одежде. От него разило дешевым кислым пойлом так, что запах поднимался на второй этаж, но сопротивлялся он с неистовой силой.

— Пустите! Руки убери, щенок! — хрипел мужчина, отчаянно упираясь сбитыми сапогами в мраморный пол. — Зови хозяина! Пусть спустится и посмотрит мне в глаза!

— Пошел вон, пьянь, — пыхтел один из лакеев, толкая его к выходу. — Барон велел гнать тебя в шею, если еще раз появишься.

— Барон?! Ваш барон — вор и лжец! — мужчина дернулся так резко, что едва не сбил лакея с ног. В его сорванном голосе звенело чистое, ничем не замутненное отчаяние. — Глэй! Ты слышишь меня, ублюдок?! Ты пятнадцать лет моей безупречной службы в грязь втоптал! Ты свои растраты на меня повесил! Моя жена… из-за тебя она на улице! Будь ты проклят, Глэй! Ты подавишься этим золотом! Дай мне только…

Тяжелый кулак второго лакея ударил его под дых, обрывая фразу. Мужчина согнулся пополам, захлебываясь кашлем.

Я остановилась на лестнице, скрытая полутенью колонны. Неподалеку у стены жались друг к другу две горничные, с любопытством и страхом наблюдая за сценой.

— Опять господин Риган явился, — ахнула одна из них, прикрывая рот ладонью. — Совсем умом тронулся от пьянства.

— Тише ты! — шикнула на нее вторая. — Услышат. И всё равно не верю я, что он у хозяина деньги крал. Он же честнейший человек был, каждую медную монету в дом нес. Если бы и правда проворовался, давно бы сбежал из столицы с деньгами. Разве стал бы он сюда заявляться в таких лохмотьях, рискуя каторгой?

Риган.

Я всмотрелась в лицо пьяницы, искаженное гневом и болью. Из-под слоя уличной грязи, глубоких морщин и спутанной седой бороды проступили знакомые черты. В глубоком детстве господин Риган казался мне самым добрым человеком в этом доме, не считая мамы. Он всегда приносил мне мятные леденцы, когда приходил с отчетами к отцу, и у него были такие же лучистые, теплые морщинки в уголках глаз, как у моего деда Диваля.

Лакеям наконец удалось подхватить обмякшего Ригана под руки и вышвырнуть его на крыльцо. Тяжелые дубовые двери с грохотом захлопнулись, отрезая его глухие стоны. В холле повисла тишина. Горничные тут же прыснули в разные стороны, делая вид, что усердно протирают пыль с перил.

Я смотрела на закрытую дверь, и внутреннего отторжения или брезгливости к пьянице не было. Только холодное, кристально ясное понимание.

Передо мной стоял не вор. Передо мной стоял человек, которого мой отец сначала использовал, чтобы наладить свои дела, а потом выкинул на улицу, повесив на него свои собственные финансовые махинации. Риган досконально знал все грязные секреты моего отца и теперь ненавидел Глэя всем сердцем. Талантливый финансист, оказавшийся на самом дне.

Я сделала в голове аккуратную мысленную пометку. Как там говорят? Враг моего врага — мой друг. А несправедливо обвиненный, отчаявшийся и доведенный до края враг моего врага — это идеальное оружие.

Обед прошел в душной атмосфере.

Глэй сидел во главе стола, хмуро и с остервенением разрезая стейк, словно это был его личный враг. Виллария, как всегда безупречная, элегантно промокала губы салфеткой, попутно делая тихие, но жалящие замечания Роэлзу.

— Выпрями спину, Роэлз. Наследник рода Дэбрандэ не должен горбиться над тарелкой, как сын простолюдина, — холодным тоном отчитывала она восьмилетнего мальчика, который тут же испуганно вытянулся в струнку, едва не подавившись.

К Мардин отношение было совершенно иным. Мачеха пододвинула к ней вазочку с лучшими засахаренными фруктами, ласково воркуя о том, как этот цвет гармонирует с ее глазами. Глэй, услышав это, отвлекся от мяса и тоже одобрительно хмыкнул, бросив на падчерицу взгляд, полный собственнической гордости. Я же для них была просто пустым местом.

Идеальный момент, чтобы бросить камень в это тихое болото и разбрызгать грязь вокруг.

Я дождалась, когда Глэй поднесет к губам стакан с водой, и, напустив на себя самое невинное и задумчивое выражение лица, тихо произнесла:

— Отец, а почему господин Риган так ужасно выглядит?

Глэй поперхнулся. Вода плеснула через край стакана. Он закашлялся, багровея на глазах. Виллария замерла, её светлые глаза опасно сузились.

— Что ты сказала? — прохрипел Глэй, вытирая подбородок. — Где ты видела эту мразь?

— В холле, перед обедом, — я невинно похлопала ресницами, старательно изображая глупую сентиментальность. — Его прогоняли лакеи. Он так кричал... Мне даже стало его жаль. Помню, в детстве он был таким опрятным, всегда приносил мне мятные леденцы, когда вы работали в кабинете. Разве он не уехал в столицу к родственникам?

Лицо отца пошло уродливыми красными пятнами, что и за завтраком. Он швырнул салфетку на стол с такой силой, что зазвенели приборы.

— Жаль?! Тебе жаль этого вора?! — взревел он, брызгая слюной. Роэлз вжал голову в плечи. — Этот человек обокрал нашу семью, Элея! Он подделывал счета и клал мое золото себе в карман! Если ты еще раз, хотя бы словом, упомянешь в этом доме имя этого пьяного ублюдка, я запру тебя в комнате на неделю! Ты меня поняла?!

— Д-да, отец. Простите, — я сутулилась, пряча лицо и позволяя голосу жалко дрогнуть. — Я просто не знала...

— Твоя наивность переходит всякие границы, Элея, — процедила Виллария, сверля меня взглядом. — Поменьше слушай, что кричат пьяницы на пороге, и побольше думай о своих манерах.

Мардин презрительно фыркнула, отправляя в рот засахаренную вишню.

А я смотрела в свою тарелку и едва сдерживала улыбку. Реакция Глэя была слишком бурной. Искренне обворованный человек злится иначе. Глэй же кричал от страха и уязвленного самолюбия — страха, что его махинации всплывут наружу.

Обед был безнадежно испорчен, аппетит отца улетучился, и он, рявкнув на слуг, умчался в свой кабинет. Я была полностью удовлетворена.

Сразу после этого тягостного застолья я перехватила Роэлза в коридоре.

— Ну что, сбежим? — шепнула я ему на ухо.

В глазах братишки тут же вспыхнул радостный, озорной огонек.

Мы выскользнули через заднюю дверь и побежали в яблоневый сад, подальше от тяжелых взглядов и строгих правил. Ветер к полудню усилился, и это было нам на руку. В руках Роэлз сжимал свою главную драгоценность — большого бумажного змея с длинным хвостом из разноцветных лоскутков, которого мы клеили вместе еще прошлой осенью.

— Лея, держи катушку! Сильнее! — звонко смеялся брат, путаясь в высокой траве. Его рыжие волосы разметались, щеки горели румянцем. Сейчас он выглядела как счастливый мальчишка, каким и должен быть любой ребенок.

В сердце кольнуло, когда я вспомнила, как прижимала своего искалеченного ядами кроху. Стряхнула эти воспоминания и отогнала прочь. Я все исправлю. Все. И мой сын будет самым счастливым ребенком на свете.

Я отбежала на несколько шагов, отпуская нить, и змей, подхваченный порывом ветра, рванул в небо.

— Выше, Роэлз! Смотри, он сейчас до облаков достанет! — крикнула я, чувствуя, как искренняя, теплая улыбка сама собой растягивает губы.

— Я держу! Я сильный! — пыхтел Роэлз, вцепившись в дергающуюся катушку обеими руками. Он запрокинул голову, зачарованно глядя на трепещущий в небе ромб.

Мы бегали по саду, пока не выбились из сил. Роэлз, хохоча, споткнулся и повалился в траву. Я упала рядом с ним, тяжело дыша. Небо над нами было пронзительно синим, по нему плыли ленивые белые облака.

Брат перекатился на бок и прижался ко мне, уткнувшись носом в мое плечо. Я обняла его, перебирая пальцами жесткие рыжие вихры.

— Лея... — тихо протянул он, шмыгнув носом.

— М-м?

— А почему отец так кричал за обедом? Этот Риган правда плохой?

Я вздохнула, прижимая его к себе чуть крепче.

— Знаешь, Роэлз... Взрослые часто кричат потому, что сами боятся.

Он поднял голову и серьезно посмотрел на меня своими большими глазами.

— Я не хочу быть таким взрослым. И матушка сегодня опять ругалась... Говорит, я должен быть каменным, чтобы все меня слушались. А я не хочу быть каменным.

От его слов у меня заныло сердце. Виллария методично убивала в нем всё живое, лепя из родного сына бездушного управленца, который будет ее гарантом стабильного будущего.

— И не будь, — твердо сказала я, целуя его в макушку. — Будь живым. Смейся, когда смешно, и плачь, если больно. А если кто-то захочет сделать тебя каменным, прячься за меня. Договорились?

Роэлз просиял. Его детская непосредственность тут же взяла верх над грустными мыслями. Он поерзал, устраиваясь поудобнее, и вдруг забавно сморщил веснушчатый нос, принюхиваясь к моим волосам.

— Ого. А от тебя сегодня не пахнет, как обычно!

— Да? И чем же от меня пахнет? — усмехнулась я.

— Обычно от тебя пахнет... ну, грустью, — по-детски прямолинейно выдал он, даже не понимая, насколько точно описал мою прошлую жизнь. — И старыми книгами. А сейчас ты пахнешь как... как что-то очень-очень сладкое. И взгляд у тебя сегодня другой. Боевой!

Он рассмеялся и снова обнял меня, не требуя объяснений. Ему просто было хорошо рядом со мной.

Я смотрела в синее небо над яблонями, слушая мерное дыхание брата. Мой маленький Роэлз. В той жизни они использовали мою любовь к тебе, чтобы сковать меня по рукам и ногам. В этой жизни моя любовь к тебе станет броней, которую они не смогут пробить. Я сохраню твой смех, чего бы мне это ни стоило. Не позволю больше так горько плакать из-за меня.

Три дня тянулись медленно, но я заполнила каждый из них до краёв.

Утром первого дня я нашла в библиотеке отца старый свод имперских торговых уложений, пыльный, с надорванным корешком, явно открывавшийся в последний раз ещё при маме.

Читала его у себя в комнате, спрятав между страницами дамского романа на случай, если Азура сунет нос.

Язык оказался чудовищным, каждое предложение длиной в полстраницы, но к вечеру я худо-бедно разобралась в том, как устроены права наследования имущества по материнской линии.

Если коротко: Глэй распоряжался лавками матери на правах опекуна, но с момента моего совершеннолетия это право утрачивало силу. Он просто рассчитывал, что я об этом никогда не узнаю. И в прошлой жизни он успешно обвел меня вокруг пальца.

Днём я сидела над вышивкой в гостиной, потому что Виллария считала это единственным достойным занятием для незамужней девушки, и ковыряла иглой цветочный узор.

Вышивать я ненавидела с детства, но монотонная работа руками освобождала голову, и я часами прокручивала в памяти хронологию прошлой жизни, выстраивая события по порядку. Помолвка, переезд в столицу, первый приём при дворе, лицо Лифаса, в первую брачную ночь. Скрипела зубами от ненависти, но каждую деталь мысленно укладывала на место, как фишки на игровой доске.

На второй день я перехватила в коридоре горничную Мирту, ту самую, что шептала подруге про Ригана. Мирта оказалась болтливой, стоило лишь спросить с правильной интонацией.

Я столкнулась с ней у кладовой, будто случайно, и участливо поинтересовалась, правда ли, что тот бедный мужчина раньше служил у отца. Мирта, польщённая вниманием хозяйской дочери, выложила всё за пять минут. Что Риган был управляющим финансами Глэя почти двадцать лет. Что его жена, больная женщина, торгует теперь травами на рынке, чтобы прокормиться. Что живут они в каморке у старой мельницы на южной окраине. Что Риган каждую неделю приходит к поместью и каждую неделю его вышвыривают.

Я поблагодарила Мирту серебряным империалом и попросила её никому об этом разговоре не рассказывать, объяснив, что просто волнуюсь за отца. Мирта растроганно закивала. Прислуга любила, когда хозяева снисходили до человеческого обращения, потому что случалось это в нашем доме примерно так же часто, как солнечное затмение.

Вечерами я забирала Роэлза, и мы уходили в сад. Запускали змея, если ветер позволял, или просто сидели под старой яблоней, и он рассказывал мне про жуков, которых нашёл в саду, про то, как Виллария заставляет его по три часа переписывать одну и ту же страницу каллиграфии, и про мальчишку из деревни, с которым ему запрещено играть. Я слушала, и от его голоса, звонкого и доверчивого, внутри отпускало что-то, сжатое в тугой узел.

На третий день я вшила в подкладку юбки потайной карман из обрезка ткани. Работала вечером, при свече, проверяя каждый стежок на прочность. Перед сном достала из тайника свёрток с брошью и серьгами, пересчитала монеты в кошельке, сложила всё обратно и заправила шов.

На четвёртое утро Мардин влетела в мою комнату без стука, как влетала всегда, с порога, будто весь дом был её личной собственностью.

— Лея, одевайся. Мы едем на ярмарку.

Она уже была при полном параде: новое платье цвета спелого персика, волосы уложены в сложную причёску с лентами, на щеках лёгкий румянец.

Перед самым выездом Виллария выдала нам по одному золотому империалу на личные траты. Свою тяжелую монету сестра моментально опустила на самое дно расшитого бисером ридикюля, оберегая драгоценный кругляш пуще девичьей чести. Зато мой кошелек по первому ее вздоху должен распахиваться настежь.

Ярмарочная суета всегда превращала Мардин в алчного полководца на смотре войск. Она вышагивала между пестрыми рядами с гордо поднятой головой, хищным взглядом выхватывая каждую блестящую безделушку и каждого торговца, готового расстаться с товаром за мой счет.

В прошлой жизни я покорно семенила следом в роли исключительно удобного казначея. Мой единственный золотой разлетался звонкой россыпью на приторные леденцы, метры шелковых лент и броские серьги из дешевого сплава.

Сестрица украшала себя этими побрякушками ровно на один вечер ради мимолетной забавы, а наутро благополучно хоронила их в дальнем ящике комода. К закату в моем бархатном мешочке гулял одинокий ветер. А Мардин, разомлевшая от сладостей и обвешанная покупками, одаривала меня поистине королевской улыбкой и снисходительно благодарила за чудесно проведенное время.

— Я почти готова, — ответила я, натягивая тёмно-серое платье и убирая волосы под простой чепец. Мардин окинула меня взглядом, в котором смешались снисхождение и лёгкая брезгливость.

— Ты выглядишь, как вдова на третий день траура. Хотя бы ленту повяжи.

— У меня нет подходящей.

— Конечно, нет, — она закатила глаза и вышла, бросив через плечо: — Жду внизу через пять минут.

Я дождалась, пока её шаги стихнут, достала свёрток из-под матраса и спрятала его в потайной карман юбки. Руки чуть подрагивали. Брошь и серьги ощущались через слой шерсти маленьким, твёрдым комком у бедра.

Экипаж ждал у парадного крыльца. Виллария вышла проводить нас, стоя на верхней ступени с видом генерала, отправляющего полк на учения.

— Мардин, милая, выбери ткани для нового корсажа. Вот деньги, — она протянула дочери увесистый кошель. Потом её взгляд скользнул по мне, задержавшись ровно на секунду. — Элея, присмотри за сестрой. И постарайся вести себя прилично.

Присмотри за сестрой. Мне восемнадцать, ей семнадцать, но в глазах Вилларии я существовала исключительно в роли бесплатной няньки при её драгоценной Мардин.

— Конечно, маменька, — кивнула я, забираясь в экипаж следом за сестрой.

Дорога до города заняла четверть часа. Мардин болтала всю дорогу, в основном о себе, о предстоящем совершеннолетии, о платье, которое должно затмить всех присутствующих, о том, кого из молодых дворян следует пригласить, а кого можно и обидеть отказом. Я кивала в нужных местах, вставляла «да, конечно» и «ты абсолютно права», и Мардин, привыкшая к моей покорной роли слушательницы, даже порозовела от удовольствия.

Ярмарка в нижнем квартале занимала три улицы вдоль канала. Разноцветные навесы, крики торговцев, запах жареного мяса, пряностей и дублёной кожи, плотная толпа горожан, через которую приходилось протискиваться боком. Мардин сразу взяла курс на ряды с тканями, и я покорно плелась за ней, пока она щупала шелка, морщила нос на лён и торговалась с таким азартом, будто от этого зависела её жизнь.

А потом, минут через сорок, случилось именно то, чего я ждала.

— Лея, — Мардин вдруг схватила меня за локоть и оттянула в сторону, за палатку с пряностями. Её глаза блестели, щёки пылали, а на губах играла заговорщическая улыбка. — Мне нужно отойти. На час. Может, на два.

— Куда? — спросила я с тщательно отмеренным количеством тревоги в голосе.

— Таира и Лиссет ждут меня в чайной у моста. Мы договорились ещё на прошлой неделе. Только, — она стиснула мой локоть крепче, и улыбка сменилась жёстким, предупреждающим взглядом, — если ты хоть слово скажешь матери, я устрою тебе такую жизнь, что ты пожалеешь, что родилась. Ты меня знаешь.

Знаю. Ещё как знаю.

— Я ничего ей не скажу, Мардин, — тихо ответила я, опустив глаза. — Обещаю. Просто… будь осторожна, ладно?

Она фыркнула, уже теряя ко мне интерес, сунула мне в руки свёрток с купленными тканями и растворилась в толпе, мелькнув персиковым подолом за углом.

Я стояла у палатки с пряностями, прижимая к груди чужой свёрток, и считала до двадцати. Потом до тридцати, на всякий случай.

Убедившись, что рыжая макушка Мардин окончательно исчезла, я развернулась и пошла в противоположную сторону, к той части ярмарки, куда приличные барышни обычно заглядывали разве что по ошибке.

Ряд скупщиков и ростовщиков ютился в узком проулке за мясными лавками, там, где мостовая превращалась в жидкую грязь, а запах прогорклого жира забивал всё остальное. Три лавки подряд, с мутными окнами и тяжёлыми дверями. Над каждой висела потемневшая от времени вывеска с весами.

Я выбрала среднюю, потому что в крайних было слишком людно. Колокольчик над дверью звякнул, когда я вошла.

Внутри было тесно и сумрачно. Прилавок из тёмного дерева, заваленный мелким товаром, весы с медными чашками, полки со всяким хламом до потолка. За прилавком сидел сам хозяин, сухой старик с жёлтыми от табака пальцами и маленькими, цепкими глазами, которые ощупали меня с головы до ног за те две секунды, пока я закрывала дверь.

Он сразу понял, что я здесь впервые. По шляпке, по ткани платья, по тому, как я неуверенно оглядывалась. Молодая дворянка в лавке скупщика, классическая жертва. Я видела, как в его глазах мелькнул тот особый, сытый интерес, будто кот смотрит на мышь, сунувшую нос из норы.

— Чем могу служить, миледи? — голос был сладким и скрипучим, как несмазанная петля.

Я молча достала из кармана носовой платок, развернула его на прилавке. Стрекоза блеснула золотом и зелёными искрами изумрудов в тусклом свете лавки.

Старик потянулся к ней, но я накрыла брошь ладонью.

— Сначала цена.

Он поднял на меня глаза. Что-то в моём голосе, видимо, слегка его озадачило, потому что сладость из его тона чуть схлынула.

— Позвольте хотя бы осмотреть.

Я убрала руку. Он взял брошь, поднёс к глазам, повертел, поскрёб ногтем эмаль, попробовал золото на зуб. Достал откуда-то из-под прилавка увеличительное стекло и долго рассматривал изумруды, покачивая головой с видом человека, которому принесли дохлую кошку и просят за неё цену породистого скакуна.

— Работа грубоватая, — произнёс он наконец, откладывая стекло. — Золото низкой пробы. Камни мелкие, с включениями. Двадцать империалов.

Двадцать.

У меня свело челюсть. Бабушкина брошь, работа столичного мастера, золото и настоящие изумруды. Двадцать. Этот жук занизил цену вдвое, а то и втрое.

— Сорок пять, — сказала я ровным голосом. — Золото высокой пробы, камни чистые. Вы это прекрасно видите.

Старик покачал головой с деланным сочувствием.

— Милая барышня. Я в этом деле сорок лет. Эмаль потрескавшаяся, крепление расшатано, камни, уж простите, на рынке такие по десятке за горсть. Двадцать пять, и я делаю вам огромное одолжение.

Я знала, что он врёт. Он знал, что я знаю. Но у него были деньги, а у меня была нужда, и в этом уравнении побеждал всегда тот, кто мог позволить себе ждать. Я себе такой роскоши позволить категорически не могла.

— Тридцать пять. Это справедливая цена, и вы останетесь в хорошей прибыли, когда перепродадите.

Он вздохнул, поджал губы, побарабанил жёлтыми пальцами по прилавку. Потом полез куда-то под стойку, загремел чем-то, и перед мной легла стопка монет.

— Тридцать. Последнее слово.

Тридцать империалов. Вместе с серьгами, которые я решила пока придержать, и остатками карманных денег, у меня будет чуть больше сорока. Небольшая сумма. Но спорить дальше означало тянуть время, которого у меня оставалось всё меньше. Мардин могла вернуться раньше, а мне ещё нужно было добраться обратно к тканевым рядам.

— Тридцать, — согласилась я.

Старик сгрёб брошь с прилавка так быстро, будто боялся, что я передумаю. Монеты перекочевали в мою ладонь. Я пересчитала, каждую. Он выдержал мой взгляд с профессиональным терпением человека, которого подозревают в обмане совершенно заслуженно.

Тридцать монет. Я ссыпала их в потайной карман юбки, где они легли тяжёлым, надёжным грузом у бедра.

Колокольчик звякнул снова, когда я вышла. Проулок вонял так же, как пять минут назад. Грязь хлюпала под подошвами. Мимо протащили тележку с рыбой, обдав меня волной такого густого запаха, что я на секунду зажмурилась.

Тридцать империалов. С карманными деньгами и тем, что выручу за серьги позже, когда найду покупателя поумнее этого жука, будет сорок. Я планировала шестьдесят, и от этого расхождения между планом и реальностью во рту стоял кислый, неприятный привкус.

Но сорок империалов в кармане лучше, чем шестьдесят в мечтах. На юриста хватит. На первый взнос верной служанке хватит. А остальное я добуду, потому что выбора у меня, строго говоря, всё равно нет.

Я двинулась обратно к тканевым рядам, петляя через толпу, и уже почти дошла до знакомого прилавка с лентами, когда услышала голос.

— Да погодите вы, я же говорю, он был здесь, прямо здесь, в кармане…

Голос был женский, низковатый, с отчётливой хрипотцой раздражения. И абсолютно узнаваемый.

Я остановилась.

У прилавка с кожаными перчатками стояла Кассия Морван. Каштановые волосы собраны в небрежный хвост, на плечах простой дорожный плащ, лицо пылает румянцем. Перед ней на прилавке лежали две пары перчаток, уже завёрнутые в бумагу, а напротив стоял торговец, широкоплечий мужик с бычьей шеей, и его терпение на глазах подходило к той отметке, за которой начинается рык.

— Сударыня, я вам сочувствую, — цедил он, скрестив руки на груди. — Но товар упакован, время потрачено, а деньги у вас, как я понимаю, испарились.

Кассия лихорадочно шарила по карманам плаща, потом по поясу, потом снова по карманам, и с каждой секундой её лицо мрачнело всё сильнее.

— Срезали, — выдохнула она наконец, оборвав поиски. Произнесла это так, будто выплюнула что-то горькое. — Кошель срезали. В толпе у мясных рядов.

— Бывает, — равнодушно отозвался торговец и потянулся за свёртком, чтобы убрать его обратно.

Кассия стиснула зубы. По скулам прошла волна, и я увидела, как её пальцы сжались в кулаки у бёдер. Она стояла перед этим мужиком, красная от унижения, и для человека с её гордостью это было, пожалуй, хуже, чем сам факт потери денег.

Я подошла, прежде чем успела подумать, правильно ли это.

— Сколько за перчатки? — спросила я торговца.

Он повернулся ко мне, мгновенно оценил платье, шляпку, осанку и переключился с раздражённой клиентки на новую, платёжеспособную.

— Четыре империала за пару, сударыня. Восемь за обе. Отличная телячья кожа, мягчайшая выделка.

Кассия, стоявшая в полушаге, резко обернулась. Узнавание мелькнуло в её глазах и тут же утонуло в злости. Похоже, она решила, что я собиралась утянуть выбранный ею товар у нее из-под носа.

Её взгляд потемнел, скулы затвердели, и она уже открыла рот, чтобы сказать что-то, от чего нам обеим стало бы неловко.

Я положила монеты на прилавок. Торговец сгрёб их, довольно крякнул и пододвинул свёрток ко мне.

Я взяла его и протянула Кассии.

Её рот так и остался приоткрытым. Заготовленная колкость, какой бы она ни была, застряла где-то на полпути. Кассия перевела взгляд с моего лица на свёрток, потом обратно, и в её глазах, секунду назад полных откровенной враждебности, проступила растерянность. Чистая, ничем не прикрытая, детская почти.

— Элея, — произнесла она. Голос стал ровным и осторожным, будто она ступала по тонкому льду.

— Кассия, — кивнула я в ответ.

Кассия выглядела почти так, как я запомнила её. Обветренные руки без перчаток, прямой упрямый взгляд, привычка чуть выставлять вперёд левое плечо, будто готовясь к удару. Виконт Морван воспитал дочь, которая встречала мир лицом к лицу, и это было так мучительно непохоже на всё, к чему я привыкла в собственном доме.

— Спасибо, — сказала Кассия. Слово далось ей с видимым усилием, как будто благодарность была тяжёлым камнем, который приходилось выталкивать из горла. — Я пришлю служанку с деньгами. Сегодня же.

— Пустяки.

Пауза. Кассия взяла свёрток, сунула его под мышку. Уже разворачивалась, чтобы уйти, и я понимала: если она сейчас уйдёт, то следующий раз мы увидимся через полгода на каком-нибудь балу и снова обменяемся пустыми кивками, как два чужих человека. И снова ничего между нами не изменится.

— Кассия, — окликнула я, и она обернулась через плечо. — Может быть… мы могли бы как-нибудь встретиться. Выпить чаю. Или проехаться верхом вдоль ручья, как раньше.

Я произнесла это и тут же пожалела, потому что «как раньше» было наглой ложью, и мы обе это знали. Раньше было много лет назад, когда мы строили шалаш и клялись в вечной дружбе, а потом я годами отвечала ей мёртвыми, вежливыми записками, каждое слово в которых диктовала мачеха. Для Кассии между «раньше» и «сейчас» лежало предательство, и ей было совершенно всё равно, что предательство совершала Виллария, а я лишь послушно водила пером.

Кассия посмотрела на меня. Долго, внимательно, без улыбки. Её карие глаза были тёплыми, но на этой теплоте висел тяжелый амбарный замок. Она промолчала. Коротко кивнула, развернулась и ушла, быстро и уверенно растворившись в толпе.

Я осталась стоять.

Она ничего мне ответила. Ожидаемо, заслуженно и вполне справедливо.

Ладно. Это был первый шаг. Кривой, неуклюжий, но первый.

Я одёрнула юбку и пошла к прилавку с лентами. Мардин должна была вернуться с минуты на минуту, и к её приходу мне полагалось выглядеть так, будто последний час моей жизни был посвящён исключительно разглядыванию атласных бантов.

Она появилась минут через десять, раскрасневшаяся, с блестящими глазами и подозрительно растрёпанной причёской. Я смирно стояла у прилавка, перебирая ленты с рассеянным видом.

— Ну что, ничего интересного? — бросила Мардин, забирая свой свёрток с тканями.

— Ничего. Просто смотрела ленты.

— Ленты, — она закатила глаза. — Лея, ты безнадёжна. Ладно, пойдём, я ещё хочу посмотреть ряд с украшениями. Кстати, ты ведь слышала про приём у баронессы Вальт на следующей неделе?

Я слышала. Точнее, помнила. В прошлой жизни Мардин устроила мне целое представление накануне. Перебрала весь мой гардероб, каждое платье, и вынесла приговор с убийственной заботой: «Лея, ну ты же сама понимаешь, что в этом тебе появляться среди людей просто стыдно. Ты хочешь опозорить отца?» Я проревела весь вечер, а потом осталась дома, пока Мардин блистала на приёме в платье, которое Виллария сшила ей на заказ задолго до события.

— Слышала, — ответила я ровно.

— И что наденешь? — Мардин покосилась на меня с ухмылкой, которую я теперь читала, как открытую книгу. Она уже предвкушала. Уже мысленно репетировала, как будет забраковывать мои наряды один за другим.

— Я, пожалуй, останусь дома. У меня голова в последние дни побаливает.

Мардин моргнула. Потом пожала плечами, явно разочарованная тем, что лишилась привычного развлечения.

— Как хочешь. Больше места для тех, кому есть что показать.

Мы двинулись по рядам. Мардин сразу взяла курс на украшения и через минуту уже держала в руках нитку речного жемчуга, любуясь ею на свет.

— Прелесть, правда? — она повернулась ко мне, и в её голосе появился тот мурлыкающий тон, который я знала наизусть. — Смотри, как переливается. К моему новому платью подошло бы идеально.

Пауза. Выжидательный взгляд. Лёгкий наклон головы.

В прошлой жизни это был сигнал, на который я реагировала, как дрессированная собачка. Мардин восхищалась, я покупала. Схема работала годами.

— Красивая, — согласилась я и прошла мимо.

Через три прилавка я остановилась у старухи, торговавшей кожаными мелочами. Перебрала несколько поясных сумок, нашла одну с крепкой медной застёжкой и удобным ремешком, из тёмной, мягкой кожи, ничего лишнего. Серебряный империал, сущие копейки. Отдала монетку и повесила сумку на пояс, ощутив приятную тяжесть хорошо сшитой вещи. Деньги из потайного кармана я пересыплю в неё позже, когда Мардин отвернётся.

Сестра догнала меня, всё ещё с жемчугом в руках.

— Лея, ты серьёзно? Поясная сумка? Ты собираешься ходить с ней, как торговка с рынка?

— Удобная вещь, — ответила я, похлопав ладонью по застёжке. — Карманы на юбках вечно рвутся.

Мардин открыла рот, закрыла. Посмотрела на жемчуг в своей руке, потом на меня. Я видела, как в её голове со скрипом проворачивается механизм: Элея только что потратила деньги на себя. На себя, а ей ничего даже не предложила. Такого никогда не было.

Она положила жемчуг в ридикюль, вероятно сама уже расплатилась, и зашагала вперёд, стуча каблуками.

Дальше я купила себе пару шерстяных чулок, простых, плотных, без дурацких кружевных подвязок, которые всегда мешали при ходьбе. Потом кусок хорошего мыла с розмарином у травницы, потому что от щелочного мыла, которым снабжала меня Азура, кожа на руках трескалась чуть ли не до крови. Потом, на совсем уже непозволительную роскошь, три мятных леденца у кондитера. Два для Роэлза, один себе.

С каждой покупкой Мардин мрачнела заметнее. Она шла рядом, цепляя взглядом мои приобретения, и её нижняя губа постепенно выпячивалась в ту самую капризную складку, которую Виллария находила очаровательной, а прислуга за глаза называла «бульдожьей».

— Лея, — наконец процедила она, когда я убрала леденцы в новую поясную сумку, — ты сегодня странная.

— Странная?

— Ты тратишь деньги на какую-то ерунду. Чулки, мыло, леденцы.

Я посмотрела на неё с невинным выражением, которое отрабатывала перед зеркалом три дня подряд.

— Мардин, это мои карманные деньги. Я просто решила купить себе нужные вещи. Разве это плохо?

Она поджала губы и отвернулась. Её злость была почти осязаемой, густой, как запах пряностей вокруг нас, но выплеснуть её было не на что. Я ведь ничего дурного ей не сказала. Просто впервые за всю нашу совместную жизнь потратила свои деньги на себя, а этого оказалось достаточно, чтобы Мардин весь оставшийся путь до экипажа молчала, стуча каблуками по мостовой с такой силой, будто та была лично виновата в её испорченном настроении.

В экипаже она наконец заговорила, но уже другим тоном, сухим и деловитым, пересказывая сплетни от подружек. Кто за кого выходит, чей отец проигрался, какой-то молодой барон с красивыми руками. Я кивала в нужных местах, а сама думала.

До совершеннолетия Мардин оставалось меньше трех недель. Вскоре начнётся подготовка к балу, потом удочерение, потом мои лавки перепишут на неё, а потом, если ничего менять, появятся первые письма от Лифаса. И дальше по накатанной, прямо к эшафоту.

Я прислонилась виском к стенке экипажа и прикрыла глаза. За окном тянулись поля, расчерченные межами. Мардин бубнила про барона.

Я же успею? Не могу не успеть.

Экипаж въехал во двор поместья, и кучер ещё натягивал поводья, когда я увидела у крыльца незнакомую девушку.

Невысокая, крепко сбитая, в простом, но чистом платье с вышитым гербом на переднике. Герб Морванов, лиса с колосом в зубах. Она стояла, выпрямившись, сложив руки перед собой, и терпеливо ждала, судя по загорелому лицу и спокойной позе, уже давно.

Мардин заметила её первой и тут же прищурилась, как кошка, учуявшая мышь.

— Это ещё кто?

Я вышла из экипажа, и девушка шагнула мне навстречу, коротко присев в реверансе.

— Леди Элея Дэбрандэ? Меня зовут Нора. Леди Кассия Морван просила передать вам это, — она протянула мне запечатанный конверт и небольшой кошель, в котором при движении ее руки глухо звякнули монеты. — И просила дождаться ответа.

Я взяла конверт. Плотная бумага, аккуратная сургучная печать с тем же лисьим гербом. Сломала печать, развернула.

Почерк у Кассии был таким, каким я его запомнила: крупным, решительным, с резким нажимом на согласных, будто перо продавливало бумагу от избытка характера. Ни завитушек, ни украшений. Три строчки.

«Возвращаю долг с благодарностью за помощь. Буду у ручья на закате. Если хочешь, приезжай. К.»

Ни «дорогая Элея», ни «с наилучшими пожеланиями». Сухо, коротко, по делу. И всё же она написала. Написала, хотя на ярмарке промолчала и ушла, и я была уверена, что общение с ней не восстановить.

— Лея, что там? — Мардин уже стояла у меня за плечом, привстав на цыпочки и вытянув шею. Её глаза жадно бегали по строчкам, и я сложила записку пополам, прежде чем она успела дочитать.

— Личная переписка, Мардин.

— С кем это ты переписываешься? С Морванами? — в её голосе зазвенело подозрение. Мардин терпеть не могла, когда у кого-то, а особенно у меня, появлялось что-то, к чему она не имела доступа. Чужие секреты раздражали её, как закрытая дверь раздражает ребёнка, привыкшего ходить по дому без спроса.

— С Кассией Морван, да, — ответила я спокойно, убирая записку в поясную сумку. — Мы столкнулись на ярмарке.

— И что ей нужно?

Я повернулась к сестре. Медленно, без спешки. Посмотрела ей в глаза и улыбнулась кроткой улыбкой, которую она привыкла видеть на моём лице.

— Мардин, разве Виллария учила тебя читать чужие письма? Мне казалось, воспитанная девушка из хорошего дома просто не может себе позволить такого поведения.

Мардин вспыхнула. Румянец пополз от шеи к скулам, и на секунду в её глазах мелькнула злость, которую она обычно прятала за ухмылками и колкостями. Я попала в больное место. Виллария из кожи вон лезла, чтобы Мардин воспринимали в обществе как равную, а любой намёк на дурные манеры бил по самому фундаменту этой хрупкой конструкции.

— Я просто спросила, — процедила она, дёрнув подбородком.

— Конечно, — мягко согласилась я и повернулась к Норе. — Передай леди Кассии, что я буду. Благодарю.

Нора кивнула, снова присела в реверансе и быстро зашагала по дорожке к воротам. Я проводила её взглядом, потом сжала кошель, который она передала вместе с запиской.

Мардин уже поднималась по ступеням крыльца, демонстративно прямая, зло стуча каблуками. У самой двери она обернулась.

— Мать, кстати, запретила тебе общаться с Морванами. Ты забыла?

— Мне было тринадцать, Мардин. С тех пор много воды утекло.

Она фыркнула, скрылась в доме, и дверь за ней закрылась с хлопком.

Я осталась стоять на крыльце, сжимая в руке кошель с монетами. Солнце уже клонилось к западу, бросая длинные тени от яблонь через двор. До заката оставалось часа три.

Три часа, чтобы переодеться, оседлать Астру и доехать до ручья. Три часа, чтобы придумать, что сказать человеку, перед которым я виновата так глубоко, что никакие монеты этого не исправят.

За ужином Виллария взялась за Роэлза с первой же перемены блюд.

Началось с того, что брат неправильно держал нож. Вернее, держал он его так, как держат ножи почти все восьмилетние мальчишки на свете, в кулаке, потому что маленькая ладонь ещё физически не может обхватить тяжёлую серебряную рукоять тем изящным захватом, который Виллария считала единственно допустимым.

— Роэлз, сколько раз я должна повторять? — голос мачехи резал воздух, как нож с зубцами. Со скрипом. — Указательный палец вдоль обуха. Мизинец на ребре рукояти. Ты держишь столовый прибор, как крестьянин лопату.

Роэлз покраснел и попытался перехватить нож. Его короткие пальцы разъехались по серебру, и нож со звоном упал на тарелку, забрызгав скатерть подливкой. Брат вжал голову в плечи, и на его глазах мгновенно выступили слёзы.

— Боже мой, — процедила Виллария, откинувшись на спинку стула. — Это просто позор. Тебе восемь лет, Роэлз. Через два года ты начнёшь сопровождать отца на официальных обедах. Через четыре, на приёмах. И ты будешь сидеть за столом с людьми, которые по одной манере держать приборы определят, стоит ли иметь с тобой дело. Или ты хочешь, чтобы вся столица знала, что наследник Дэбрандэ ест, как свинопас?

Роэлз молчал. По его щеке покатилась слеза, которую он отчаянно пытался смахнуть, пока мать смотрела в другую сторону. У него дрожал подбородок.

— Мать права, — буркнул Глэй, ковыряя мясо. — Возьми нож нормально, Роэлз. Хватит реветь.

Я смотрела на брата и чувствовала, как внутри натягивается что-то и без того звенящее на пределе. Ему всего восемь. У него руки ещё растут, пальцы ещё складываются по-детски, ему бы в солдатиков играть, а его тычут носом в этикет, как котёнка в лужу, и требуют, чтобы он вёл себя, как тридцатилетний дипломат.

— У него маленькая ладонь, мама, — сказала я. — Этот нож весит больше, чем его кулак. Закажите для него приборы попроще, и через месяц он будет держать их безупречно.

Виллария медленно повернула голову в мою сторону. Её светлые глаза сузились.

— Элея, я воспитываю своего сына так, как считаю нужным.

— Элея, — рявкнул Глэй, бросив вилку на стол, — ты лезешь туда, куда тебя совершенно точно не звали. Виллария его мать. Если она говорит, что мальчик должен учиться, значит, он должен учиться. Закрой рот и ешь.

Натянутое внутри звенело. Я посмотрела на Роэлза, на его мокрое, красное лицо, на скрюченные пальцы, судорожно сжимавшие край скатерти, и что-то внутри меня тихо, отчётливо щёлкнуло.

— Отец, — произнесла я ровно, глядя Глэю прямо в глаза, — Роэлз, ваш единственный сын и наследник, за последний месяц похудел. Он плохо спит, я слышу, как он ворочается через стену. Он ест через силу, потому что каждый приём пищи в этом доме превращается в экзамен, который он пока ещё не готов сдать. Вы хотите, чтобы он научился держать нож? Прекрасно. Дайте ему нож, который помещается в его руку. Вы хотите, чтобы он представлял род Дэбрандэ на приёмах? Замечательно. До этих приёмов ещё четыре года. Четыре года, за которые из ребёнка, которого хвалят и поддерживают, можно вырастить блестящего наследника. А из ребёнка, которого унижают за ужином, вырастает только взрослый, который ненавидит собственную семью.

На столовую опустилась тишина. Мардин замерла с ложкой на полпути ко рту. Виллария побелела. Глэй смотрел на меня, и я видела, как по его лицу проходит странная, незнакомая мне волна. Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Его багровые пятна на шее, обычные предвестники рыка, проступили и тут же сошли, будто что-то в моих словах выбило из-под его ярости опору.

Потому что я была права. И он это знал. И самое страшное для него было то, что это знали все, кто сидел за столом.

Я отложила салфетку, встала из-за стола, обошла его и протянула Роэлзу руку.

— Пойдём, — тихо сказала я.

Его горячая ладошка вцепилась в мою, и я повела его к двери. За спиной стояла такая тишина, что я слышала, как потрескивают свечи в канделябре.

У лестницы Роэлз наконец разревелся по-настоящему, уткнувшись лицом мне в бок. Он был невысоким ребенком и весил от силы килограмм двадцать, поэтому я не без усилия подняла его на руки и понесла к себе наверх.

В комнате я усадила его на кровать, вытерла ему лицо полотенцем и достала из поясной сумки леденцы. Два мятных кругляша в бумажной обёртке.

Роэлз шмыгнул носом и уставился на них так, будто я предложила ему корону.

— Это мне?

— Тебе. Оба.

Он сунул леденец за щёку и притих, всё ещё вздрагивая от затихающих всхлипов. Я села рядом с ним, подтянув ноги на кровать, и обняла его за плечи.

— Роэлз, послушай. Я хочу, чтобы ты кое-чему научился.

— Чему? — прогундосил он, гоняя леденец за щекой.

— Возражать. Правильно, спокойно и так, чтобы тебя услышали.

Он поднял на меня круглые, ещё влажные глаза.

— Матушке? — в его голосе прозвучал такой искренний ужас, будто я предложила ему прыгнуть с крыши.

— И матушке, и отцу, и вообще кому угодно, кто требует от тебя невозможного. Смотри. Когда Виллария говорит, что ты держишь нож, как крестьянин, у тебя есть два пути. Первый, расплакаться. И тогда она решит, что ты слабый, и будет давить сильнее. Второй, посмотреть ей в глаза и сказать: «Матушка, вы правы, мне нужно учиться. Но мне было бы гораздо легче, если бы нож подходил мне по размеру. Можно ли мне попросить другие приборы?»

Роэлз моргнул.

— И она послушает?

— Может быть, послушает. Может быть, нет. Но ты произнесёшь это спокойно, вежливо и по существу, а значит, ей будет гораздо сложнее на тебя кричать. Людям всегда сложнее кричать на того, кто говорит тихо и разумно. Запомни это.

Он задумался, катая леденец языком. Потом кивнул с серьёзностью, на которую способны только дети, решившие, что им доверили великую тайну.

— А если она всё равно будет кричать?

— Тогда ты придёшь ко мне, и мы вместе придумаем, что сказать в следующий раз. Договорились?

— Договорились, — он прижался ко мне, засовывая второй леденец в рот, и его тёплое, шумное дыхание защекотало мне шею.

Я дотянулась до книжной полки над кроватью и достала единственную книгу, которую Роэлз мог бы назвать интересной: толстый, потрёпанный атлас с картами далёких земель и гравюрами кораблей, морских чудовищ и крепостей.

Мама подарила мне его когда-то, и на форзаце ещё сохранилась её надпись, выцветшая, но читаемая:

«Моей маленькой путешественнице. С любовью, мама».

Мы листали атлас вместе, лёжа поперёк кровати на животах. Роэлз тыкал пальцем в гравюры и задавал бесконечные вопросы. Правда ли, что за рассветным морем живут люди с синей кожей? Нет, не правда. Просто выдумка автора. А виверны там летают? Да, летают. А почему этот остров нарисован в форме черепахи, он правда похож на черепаху?

Я отвечала, старалась честно, и от его вопросов, таких глупых и восторженных, мне становилось так тепло внутри, что хотелось зажмуриться и остаться в этом моменте навсегда.

Он уснул незаметно, на середине рассказа о ледяных островах за северным мысом. Просто замолчал, и его дыхание стало ровным и глубоким. Рыжая макушка лежала у меня на плече, рот был чуть приоткрыт, и в уголке губ поблёскивала слюна.

Я осторожно высвободилась, стараясь его не потревожить. Подтянула одеяло ему до подбородка, убрала атлас на полку. Постояла над ним, слушая его ровное сопение.

В ванной я быстро переоделась в юбку для верховой езды и тёмную блузу. Стянула волосы, проверила поясную сумку. Записка Кассии лежала внутри, сложенная вдвое.

Из комнаты я выскользнула бесшумно, прикрыв дверь так, чтобы замок щёлкнул едва слышно. Коридор был тёмным и пустым. Снизу доносились приглушённые голоса, Виллария и Глэй о чём-то разговаривали в кабинете, и по интонации мачехи я понимала, что разговор шёл обо мне. Плевать. Пусть обсуждают.

Через заднюю дверь, через сад, по знакомой тропинке к конюшне. Сумерки уже загустели, яблони стояли тёмными силуэтами на фоне оранжевого запада, и воздух пах скошенной травой и остывающей землёй.

Бертам сидел на своём ведре, но уже дремал. Я прошла мимо него, стараясь ступать мягко. Астра встретила меня тихим фырканьем и привычным тычком носа в ладонь. Оседлала её за пять минут, вывела через боковые ворота и пустила шагом по тропе, пока поместье не осталось позади.

А потом дала ей волю.

Ветер ударил в лицо, тёплый и густой, пахнущий полевыми цветами и близкой водой. Астра шла ровным галопом, уверенно выбирая дорогу в сгущавшихся сумерках, и я доверилась ей, опустив поводья и вцепившись пальцами в гриву.

Ручей я услышала раньше, чем увидела. Плеск, бормотание воды по камням, шуршание ольховых ветвей. Придержала Астру, перевела на шаг. На нашем берегу, у старой ивы с остатками шалаша, горел маленький фонарь, подвешенный на нижнюю ветку.

Кассия стояла рядом, привалившись плечом к стволу. Её гнедая кобыла паслась чуть поодаль, хрустя травой.

Кассия была в тех же дорожных штанах и высоких сапогах, что и на ярмарке, плащ наброшен на плечи, руки скрещены на груди. Она смотрела на меня, пока я спешивалась, и её лицо в свете фонаря было замкнутым и настороженным.

— Ты пришла, — констатировала она без радости.

— Пришла.

Пауза. Ручей шумел. Астра и гнедая Кассии обнюхали друг друга и мирно встали рядом, опустив головы к траве. Лошади оказались разумнее своих хозяек.

— Кассия, — начала я, и голос против воли дрогнул. Я прокашлялась. — Я хочу кое-что сказать. И я хочу, чтобы ты дослушала, прежде чем решишь, стоит ли оставаться.

Она чуть наклонила голову, молча давая мне продолжить.

— Наша дружба закончилась по моей вине. Я знаю, что ты писала мне. Знаю, что мои ответы были холодными и пустыми. Я могла бы найти способ объяснить, почему так вышло. Могла бы рассказать тебе долгую, жалкую историю с оправданиями. Но это было бы нечестно. Факт остаётся фактом: ты протягивала мне руку, а я её оттолкнула. И мне за это стыдно.

Кассия молчала. Её лицо ничего не выражало, словно непроницаемая стена.

— Я хотела бы всё исправить, — тихо закончила я. — Если ты мне позволишь.

Ещё секунда тишины. Потом Кассия разжала руки, опустила их вдоль тела и негромко произнесла:

— Ладно.

Одно слово. Без упреков и объятий. Но и без «нет», а для Кассии Морван, которая умела отказывать, «ладно» значило многое.

Мы пошли вдоль ручья. Молча поначалу, просто рядом, привыкая к присутствию друг друга. Фонарь остался у ивы, и мы шли в густых сумерках, ориентируясь по блеску воды и шуму течения. Трава была высокой, мокрой от вечерней росы, и подол юбки быстро потяжелел.

У излучины я заметила знакомые бледные пятна в траве. Наклонилась, сорвала один стебель. Мясистый, прохладный, с мелкими колокольчиками, источавшими тот самый тонкий, чуть сладковатый аромат, который я помнила с первой прогулки. Заправила цветок за ухо и выпрямилась.

— Что это за растение? — спросила я, повернувшись к Кассии. — Раньше здесь такого точно не было.

Кассия бросила взгляд на цветок в моих волосах.

— Сильфий. Мы засеяли им большое поле за восточным лесом в прошлом году. Видимо, семена разнесло ветром до ручья.

— Сильфий, — повторила я, пробуя слово на вкус. — Никогда о таком не слышала.

— Его мало кто знает в наших краях под этим названием. Отец привёз семена из южных провинций. Над землёй ничего особенного, просто цветки с приятным запахом. А вот под землёй у него корнеплод, бледный такой, похожий на репу. Из него получают специю под названием «Люз», которая на столичных рынках будет стоить безумных денег. Через неделю у нас начнётся сбор и сушка, как раз первый урожай.

Люз? Точно, после моего замужества эта специя стала настолько популярной, что ее добавляли практически во все блюда даже во дворце. Мне и самой нравилась эта пряность.

Она говорила о деле с тем спокойным, деловым увлечением, с каким люди говорят о вещах, в которых по-настоящему разбираются. Виконт Морван с юности приучал её к управлению поместьем, и результат был налицо: Кассия рассуждала о севообороте и рыночных ценах, как иные девушки нашего круга рассуждали о фасонах платьев.

Мы прошли ещё немного, и разговор постепенно стал легче, будто размокла корка, покрывавшая его с самого начала.

— А у тебя как дела? — спросила Кассия, искоса глянув на меня. — Замуж ещё не собираешься?

— Пока точно нет.

— Ну и правильно, — она фыркнула с такой убеждённостью, что я невольно усмехнулась. — И почему же? В нашем возрасте все мечтают замуж выскочить.

— У меня… более насущные вопросы. Мне нужен юрист, которому можно доверять. И личная служанка. Такая, которая будет служить только мне.

Я сказала «мне» с таким нажимом, что Кассия остановилась и посмотрела на меня внимательнее. Она была умной девушкой. Ей хватило одного ударения, чтобы понять: в доме Дэбрандэ у Элеи прислуга служит кому угодно, только не ей самой.

— Юрист, — повторила она задумчиво. — Есть один. Господин Тальвер, контора на улице Медников в столице. Он вёл несколько дел для нас с отцом по наследственным вопросам. Дотошный, честный и, что важнее, купить его стоит дороже, чем большинство может себе позволить. Скажи, что от Морванов, он примет без очереди и сделает скидку.

— Тальвер, — я повторила имя, запечатывая его в памяти. — Спасибо.

— А служанка… — Кассия потёрла подбородок. — Знаешь, у моей тётки Берниль на прошлой неделе произошли перемены. Она выдала дочь замуж, домашнее хозяйство сократилось, и она отпустила нескольких девушек. Среди них были очень толковые. Я могу узнать, кто из них ещё свободен.

— Буду тебе очень обязана.

Кассия махнула рукой, отметая благодарность, как муху.

— Пустяки. Хорошая прислуга, это практический вопрос, а практические вопросы я люблю.

Мы дошли до излучины, где ручей делал широкую петлю, и повернули обратно. Фонарь у ивы светился далёким, тёплым пятном в темноте. Лошади стояли рядом, тёмными силуэтами на фоне последней полоски заката.

— Элея, — сказала Кассия, когда мы подошли к лошадям. Она взяла свою гнедую под уздцы и обернулась. — Приезжай ко мне через три дня. На чай. Я покажу тебе поле с сильфием, если интересно. И к тому времени узнаю насчёт девушек от тётки.

— Приеду, — ответила я.

Она кивнула, поднялась в седло и тронула лошадь. Я смотрела, как она переправляется через ручей в мелком месте, поднимая брызги, и скрывается в темноте на той стороне. Стук копыт быстро затих.

Я погладила Астру по шее и убрала фонарь с ветки.

Обратная дорога прошла быстро. Астра сама выбрала путь, уверенно ступая в темноте, а я сидела в седле и крутила в голове: Тальвер, юрист на улице Медников.

Поместье встретило меня тёмными окнами. Почти все, кроме одного: в кабинете Глэя на втором этаже горел свет. Я обогнула дом, завела Астру через боковые ворота, расседлала, задала ей корму и тихо выскользнула из конюшни.

В доме было тихо. Я скинула сапоги в прихожей, взяла их в руку и босиком пошла к лестнице, ступая по холодному камню.

На третьей ступеньке из темноты проступила Виллария.

Она стояла в коридоре, в халате поверх ночной рубашки, со свечой в руке. Пламя освещало её лицо снизу, отбрасывая резкие тени под скулами, и от этого она выглядела старше и злее, чем при дневном свете.

— Элея, — произнесла она ледяным тоном, от которого хотелось поморщиться. — Где ты была?

— Каталась верхом. Мне было нужно подышать воздухом.

— Подышать воздухом, — повторила она, и каждый слог прозвучал насмешливо. — У ручья. На границе с землями Морванов.

Мардин. Ну, разумеется. Сдала при первой же возможности. Я мысленно усмехнулась.

— Я, кажется, ясно дала понять много лет назад, — продолжала Виллария, подходя на шаг ближе, — что общение с семьёй Морван для тебя закрыто. Виконт Морван оскорбил нашу семью. Его жена публично унизила меня. Я запретила тебе с ними видеться, и этот запрет до сих пор в силе.

Свеча в её руке горела ровно, пламя застыло, будто заколдованное. Виллария ждала того, чего ждала всегда: опущенных глаз, дрожащего «простите», покорного кивка.

— Я слышу вас, матушка, — ответила я тихо. — Спокойной ночи.

Обошла её и поднялась по лестнице, чувствуя спиной её тяжелый взгляд. Она ничего больше не сказала, но я знала, что это молчание дорогого ей стоило. Виллария запоминала. Виллария считала. Виллария планировала.

Ну и пусть планирует. В этот раз я тоже умею.

В комнате Роэлз спал, свернувшись клубком поверх одеяла, которое я на него набросила перед уходом. Рыжие вихры торчали во все стороны, рот был приоткрыт, а на подушке рядом с его щекой лежала скомканная обёртка от второго леденца. Похоже, он проснулся, но не захотел идти к себе.

Я тихо прикрыла дверь, села на край кровати и вытащила из-за уха бледный колокольчик. Повертела в пальцах. Сильфий. Даже имя у него было красивое.

Я положила цветок между страниц книги на столе, рядом с первым, уже подсушенным. Потом легла рядом с братом, подтянула одеяло и закрыла глаза. Роэлз во сне подкатился ко мне и ткнулся лбом мне в плечо. От него пахло мятой и летним солнцем.

Завтра будет длинный день. Но сейчас, в эту минуту, мне было спокойно.

Утро началось с очередного завтрака, на котором Виллария делала вид, что вчерашнего ужина никогда не было. Она намазывала масло на хлеб с безмятежным видом.

Глэй жевал молча, уставившись в тарелку. Мардин бросала на меня быстрые, настороженные взгляды, пытаясь понять, что изменилось.

Роэлз сидел рядом со мной и сосредоточено ел, держа нож так же, как вчера, в кулаке. Виллария посмотрела на его руку, и я увидела, как её губы дрогнули, готовые произнести замечание. Но она промолчала. Я чуть сжала колено Роэлза под столом, и он, скосив на меня глаза, едва заметно улыбнулся.

Маленькая победа. Но теперь они считаются с ним. Особенно после того, как утром переполошились, не найдя Роэлза в его спальне, потому что братик сладко спал в моей кровати. И, к слову, даже не ворочался ночью.

Виллария попыталась закатить скандал, говоря, что это неприлично. Я же ей ответила, что неприлично не заботится о собственном сыне и думать вские непотребства.

Ее закипающее от возмущения лицо доставило мне истинное удовольствие.

Я дождалась, пока прислуга унесёт последнюю перемену, и произнесла ровным тоном, обращаясь к столу в целом, будто сидела в зале суда:

— Мне нужен экипаж после завтрака. Я еду в город.

Вилка Глэя замерла на полпути к тарелке. Виллария медленно повернула голову.

— Зачем тебе в город? — спросила мачеха тем мягким, участливым голосом, который я научилась распознавать как предвестник отказа.

— У меня дела.

— Какие дела могут быть у молодой девушки в городе без сопровождения?

— Личные. Я вернусь через пару часов.

Виллария промокнула губы салфеткой. Движение было медленным, отточенным, давно превратившимся в ритуал, за которым она прятала раздражение. Я знала эту повадку: когда мачеха начинала двигаться подчёркнуто плавно, внутри у неё всё кипело.

— Элея, милая, я боюсь, это невозможно. Экипаж нужен Мардин к полудню, она едет к модистке на примерку. Ты же помнишь, совершеннолетие совсем скоро, и платье до сих пор требует доработки.

Мардин тут же приосанилась с видом человека, чьи интересы только что получили официальную государственную поддержку.

— Я понимаю, — кивнула я. — Меня в городе ждут утром, а к модистке Мардин сможет поехать, когда я вернусь.

— Элея, — Виллария чуть повысила голос, и в нём зазвенела сталь, — я уже сказала, что экипаж нужен Мардин.

Я спокойно посмотрела ей в глаза. Просто посмотрела, намереваясь продемонстрировать, что в этом доме у меня тоже есть права.

— Матушка, мне восемнадцать лет. Я совершеннолетняя и имею такое же право пользоваться семейным экипажем, как и любой другой член этой семьи. Вы можете считать, что мои дела менее важны, чем примерка платья. Но вы точно знаете, что запирать совершеннолетнюю дочь в поместье, запрещая ей выехать в город, было бы… неприлично. Особенно если об этом узнают соседи.

Последнее слово я произнесла мягко, почти ласково. Но Виллария услышала его так, как я и рассчитывала. Соседи. Слуги. Сплетни. Виконтесса Морван, которая и без того при каждом удобном случае высказывалась о порядках в доме Дэбрандэ. Виллария потратила годы, выстраивая репутацию образцовой жены и матери, и даже крошечная трещина в этом фасаде будет стоить ей дороже проклятого экипажа.

Её губы сжались в тонкую белую линию. Пальцы, лежавшие на салфетке, чуть побелели от напряжения. Но голос, когда она наконец заговорила, был ровным.

— Хорошо. Возьми экипаж. Но будь добра вернуться к полудню.

— Разумеется, — я поднялась из-за стола, кивнула отцу, который за всё время разговора промычал лишь что-то невнятное в тарелку, и вышла из столовой.

На лестнице меня догнала Мардин. Она схватила меня за локоть, и в её зелёных глазах плескалась чистая, незамутнённая злость.

— Ты что творишь? — прошипела она. — Мне нужно к модистке к полудню, у Жанетты после обеда другие клиенты!

— Тогда тебе стоило встать пораньше и поехать до завтрака, — ответила я, осторожно высвободив локоть. — Я верну экипаж через два часа, Мардин. Успеешь.

Она стояла на ступеньке выше, раздувая ноздри, и я видела, как её кулаки сжимаются и разжимаются у бёдер. Хотела сказать что-то ещё, что-то злое и обидное, но я уже спускалась к выходу, и ей оставалось только смотреть мне в спину.

Экипаж ждал у парадного крыльца. Кучер Бергам, почти тёзка конюха, немолодой мужчина с обветренным лицом и привычкой молча выполнять приказы, уже запряг пару гнедых.

— Улица Медников, — сказала я, забираясь внутрь.

Бергам кивнул, щёлкнул поводьями, и экипаж тронулся. Я откинулась на спинку сиденья и позволила себе выдохнуть. Руки мелко дрожали, и я сцепила пальцы на коленях, чтобы унять эту дрожь. Уже совсем скоро мне предстоит жесточайшая битва за приданное матери.

Дорога заняла четверть часа. Экипаж трясся по разбитой просёлочной дороге, потом выехал на мощёный тракт, и езда стала ровнее. Я смотрела в окно на проплывающие мимо поля, перелески и редкие деревеньки, и прокручивала в голове то, что собиралась сказать юристу. Формулировки, факты, даты. Мне нужно было звучать как женщина, которая знает свои права, а я по-прежнему ощущала себя девочкой, играющей во взрослую.

— Куда конкретно, госпожа? — спросил кучер.

— Контора юриста Тальвера, — ответила спокойно.

Улица Медников оказалась узкой, но респектабельной. Двухэтажные каменные дома с коваными балконами, чисто выметенная мостовая, латунные таблички у дверей. Контора Тальвера располагалась в доме номер четырнадцать, между нотариальной конторой и лавкой аптекаря. Скромная вывеска: «А. Тальвер. Юридические услуги. Наследственное и торговое право».

Бергам остановил экипаж, и я выбралась на мостовую, расправляя складки тёмного платья. Поправила шляпку, проверила поясную сумку. Кошель с монетами, записная книжка, огрызок карандаша. Всё на месте.

Поднялась по трём каменным ступеням к двери, взялась за латунную ручку, потянула на себя.

И замерла.

Из двери, навстречу мне, шагнул мужчина. Высокий, на голову выше меня, широкоплечий, в тёмном дорожном камзоле без украшений, если не считать украшением серебряную застёжку в виде драконьего когтя на воротнике.

Чёрные волосы коротко стрижены, лицо с резкими, чёткими чертами, будто кто-то рисовал его жёсткими, уверенными штрихами, без единой лишней линии.

Тёмные глаза, глубоко посаженные, с тяжёлым, внимательным взглядом, который ощущался физически, как давление ладони на грудную клетку.

Дэйрон Драгмор. Тень императора. Его единокровный внебрачный брат.

И бессмертный дракон… которого я убила.

Мир вокруг меня замер. Звуки улицы отодвинулись, будто кто-то накрыл их толстым одеялом. Я стояла на ступенях, сжимая латунную ручку двери, и смотрела на человека, которого убила собственными руками.

Перед глазами вспыхнуло: его тело на каменном полу дворцовой залы. Тёмная лужа, расползающаяся от его груди. Удивление в его глазах, мучительное, ничем незамутнённое удивление, потому что он до последнего верил, что я пришла за помощью, а я всадила ему кинжал в сердце. И его голос: «Уходи, Лея…»

Сердце споткнулось и встало. Секунда, может, две. Потом ударило снова, больно, гулко, загоняя кровь в виски с такой силой, что зашумело в ушах.

Дэйрон Драгмор смотрел на меня сверху вниз. Его лицо оставалось совершенно неподвижным, ни тени эмоции, ни проблеска узнавания. Тёмные глаза зафиксировали моё лицо, как нечто совершенно обычное.

Конечно, он меня не узнал. Мы виделись в последний раз, когда мне было десять, а ему, наверное, тринадцать. В доме моего деда Диваля, куда Дэйрон приезжал на военные занятия. С тех пор прошло столько лет. Я изменилась.

Я заставила свои онемевшие ноги двигаться. Чуть отступила, опустила глаза и присела в глубоком, безукоризненном реверансе, как полагалось перед братом императора, пусть даже рождённым вне брака.

— Лорд Драгмор, — произнесла я, и собственный голос показался мне чужим, пришедшим откуда-то издалека.

Он чуть склонил голову, ровно настолько, насколько требовал этикет по отношению к дочери провинциального барона.

— Леди…?

— Элея Дэбрандэ. Внучка Диваля Клэйборна.

Тень чего-то мелькнула в его глазах. Узнавание? Интерес? Или мне просто мерещилось от бешено колотящегося сердца. Он обвёл взглядом вывеску конторы за моей спиной, потом снова посмотрел на меня.

— У юриста Тальвера? — в его голосе прозвучала ровная, ничем особо не окрашенная вопросительная нота.

— У меня возникли некоторые вопросы по наследственным делам, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Требуется консультация.

Дэйрон чуть сощурился. Я видела, как за этим неподвижным лицом работает быстрый, цепкий ум, просчитывающий, что может понадобиться восемнадцатилетней аристократке у наследственного юриста на улице Медников. Но он ничего по этому поводу не произнёс, и я была ему за это благодарна так, как только можно быть благодарной человеку, которого ты довольно скоро зарежешь заклятым на смерть дракона кинжалом.

Кстати, об этом. Я говорила, что дракона нельзя убить?..

— Рад был видеть вас, леди Дэбрандэ, — сказал он, коротко кивнув. — Передавайте привет вашему деду.

Он сошёл по ступеням, и я проводила его взглядом, прижавшись спиной к дверному косяку. Его походка была ровной, пружинистой, с той скупой, экономной грацией, которую дают годы военной подготовки. У ограды стоял вороной конь, и Дэйрон поднялся в седло одним слитным движением, без стремени, легко, будто весил вдвое меньше. Тронул повод и через секунду скрылся за поворотом.

Я стояла у двери и пыталась вспомнить, как дышать.

Дэйрон. Живой.

Ладони были мокрыми. Я вытерла их о юбку, глубоко вдохнула и толкнула дверь конторы.

Внутри оказалось тихо, прохладно и пахло чернилами, старой бумагой и чуть-чуть полиролью для мебели. Небольшая приёмная с двумя стульями, конторка секретаря, за которой сидел молодой человек в очках, и дверь в кабинет, обитая потёртой кожей.

— Леди Элея Дэбрандэ, — сказала я секретарю. — К господину Тальверу. По рекомендации семьи Морван.

Фамилия Морван сработала, как ключ от всех дверей. Молодой человек мгновенно поднялся, кивнул и скрылся за кожаной дверью. Через минуту он вернулся и жестом пригласил меня войти.

Кабинет Тальвера оказался маленьким, но обжитым. Книжные полки от пола до потолка, массивный дубовый стол, заваленный бумагами, и сам Тальвер, мужчина лет пятидесяти, сухощавый, с аккуратной седой бородкой и внимательными серыми глазами за стёклами круглых очков. Он поднялся мне навстречу, пожал руку с неожиданной крепкой хваткой и жестом указал на кресло напротив стола.

— Леди Дэбрандэ. Рад. Кассия Морван предупредила меня о вашем визите. Чем могу быть полезен?

Предупредила? Когда успела?

Я села, сложила руки на коленях и посмотрела ему прямо в глаза.

— Господин Тальвер, прежде всего я хочу, чтобы вы понимали: вопрос деликатный. Я обращаюсь к вам как частное лицо, и всё, что будет сказано в этом кабинете, должно остаться строго между нами. Если это условие для вас неприемлемо, я встану и уйду прямо сейчас.

Тальвер чуть приподнял брови, но кивнул без колебания.

— Конфиденциальность, леди Дэбрандэ, это фундамент моей практики. Всё, что вы скажете, останется в этих стенах. Слушаю вас.

Я набрала воздуха и начала. Рассказала кратко, по существу, как учила себя все эти дни: моя мать, Элвери Клэйборн, скончалась, когда мне было десять. Она оставила мне в качестве приданого несколько крупных аптечных лавок в столице и элитный парфюмерный салон. Управление перешло к моему отцу, барону Глэю Дэбрандэ, в качестве опекуна. Мне исполнилось восемнадцать три месяца назад. Отец до сих пор отказывается передать мне документы на собственность. Когда я поднимаю этот вопрос, он либо кричит, либо заявляет, что я слишком глупа для управления делами.

Тальвер слушал молча, изредка делая пометки в блокноте аккуратным, мелким почерком. Когда я закончила, он снял очки, протёр их платком и водрузил обратно на нос.

— Леди Дэбрандэ, — произнёс он спокойно, — с юридической точки зрения ваша ситуация значительно проще, чем вам, вероятно, кажется.

— Слушаю.

— Согласно имперскому уложению о наследовании, права опекуна на управление имуществом несовершеннолетнего наследника прекращаются автоматически с момента достижения оным совершеннолетия. Ваш отец, как бы это выразить помягче… занимает стул, из-под которого давно вынули ножки. Юридически он уже три месяца управляет вашей собственностью без единого на то основания.

Я ждала продолжения.

— Первый путь, самый прямой: мы подаём заявление в канцелярию опекунского надзора. Это имперский орган, который следит за соблюдением прав наследников. Они проведут проверку, установят, что ваш отец удерживает имущество незаконно, и вынесут предписание о передаче документов. При необходимости привлекут к расследованию фискального инспектора.

— Это означает публичное разбирательство? — спросила я.

— Формально нет, дела канцелярии рассматриваются в закрытом порядке. Но на практике любое обращение в имперский орган порождает бумагу, бумага порождает чиновников, а чиновники порождают разговоры. Ваш отец узнает задолго до вынесения решения, и к этому моменту вся округа тоже будет в курсе.

Именно этого я хотела избежать. Шум привлечёт внимание Вилларии, а та, почуяв угрозу, способна на… многое. Мне нужно было действовать тихо.

— Есть второй путь?

Тальвер позволил себе едва заметную улыбку, улыбку человека, которому задали правильный вопрос.

— Есть. Значительно тише и, как правило, быстрее. Мы составляем письмо-претензию. В нём излагаются факты: перечень имущества, правовые основания вашего владения, ссылки на статьи уложения и чётко сформулированное требование передать документы в установленный срок. Я заверяю письмо своей печатью и подписью, как поверенный, что придаёт ему официальный вес. Вы получаете оригинал и копию. Оригинал вручаете отцу. Копия остаётся у меня.

— А если он откажется?

— Тогда копия уходит в канцелярию опекунского надзора, и мы возвращаемся к первому пути, но уже с документальным подтверждением того, что вы предпринимали попытку решить дело мирно. Это существенно ускоряет процедуру и, — он чуть понизил голос, — существенно ухудшает положение вашего отца.

Я помолчала, переваривая. Схема была элегантной. Письмо само по себе ни к чему не принуждало. Но для человека вроде Глэя, который больше всего на свете боялся потерять контроль и репутацию, оно значило: либо ты отдаёшь мне мои лавки тихо и мирно, либо о твоих махинациях узнает вся столица.

— Составим письмо, — сказала я.

Работа заняла около часа. Тальвер оказался именно тем, кем его описала Кассия: дотошным, въедливым и абсолютно спокойным. Он задавал вопросы, уточнял детали, записывал, перечитывал, правил. Текст письма получился сухим, точным и безжалостным в своей канцелярской вежливости. Каждая строчка была вежливой, каждая ссылка на закон звучала как удар кувалды, обёрнутой в бархат.

Когда он протянул мне готовый документ, заверенный печатью и подписью, я перечитала его дважды. Потом аккуратно сложила оригинал, убрала в поясную сумку и встала.

— Сколько я вам должна?

— Два золотых империала за консультацию и составление документа. Если дело дойдёт до канцелярии, обсудим гонорар отдельно.

Два империала. Я отсчитала монеты и положила на стол. Тальвер убрал их в ящик с профессиональным безразличием человека, для которого деньги были средством, а ремесло было целью.

— Леди Дэбрандэ, — сказал он, когда я уже стояла у двери. — Один совет. Когда будете вручать письмо отцу, сделайте это наедине. Без свидетелей. Мужчины вроде барона Дэбрандэ… они легче принимают неизбежное, когда никто за ними не наблюдает.

— Благодарю, господин Тальвер. Я учту.

Он кивнул, и я вышла из кабинета, чувствуя, как тяжесть сложенного письма в поясной сумке перевешивает все тридцать с лишним монет, которые лежали там ещё вчера.

На улице Медников пахло свежим хлебом из пекарни на углу и нагретым камнем. Полуденное солнце било в мостовую, и прохожие жались к теневой стороне. Экипаж ждал у ограды, Бергам дремал на козлах, надвинув шляпу на глаза.

Я уже взялась за дверцу экипажа, когда мой взгляд зацепился за фигуру на другой стороне улицы.

Высокий, болезненно худой мужчина сидел на каменной скамье у стены антикварной лавки. Грязная, заношенная одежда, спутанная седая борода, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Он сидел, уставившись перед собой, и от его сгорбленной позы веяло такой глухой, застарелой усталостью, что прохожие инстинктивно обходили его стороной.

Риган.

Я отпустила дверцу экипажа.

— Бергам, подожди, — бросила я кучеру и, перейдя улицу, остановилась перед скамьёй.

Он поднял голову. Глаза, мутные, воспалённые, с красноватыми прожилками, сфокусировались на мне с усилием. Узнавания в них не было.

— Господин Риган? — спросила я тихо.

Он моргнул. Вгляделся в моё лицо, и что-то в его взгляде медленно сдвинулось, как замёрзший механизм, который наконец провернулся.

— Вы… — он облизнул потрескавшиеся губы. — Вы ведь… маленькая Элея? Дочка барона?

— Она самая. Вы позволите мне угостить вас обедом? Я хотела бы с вами поговорить.

Он смотрел на меня снизу вверх, и на его лице боролись настороженность, гордость и голод. Голод победил. Он тяжело поднялся, пошатнувшись, и кивнул.

Трактир нашёлся через два дома, маленький, тихий, с низким потолком и чистыми столами. Я выбрала угловой, подальше от окна. Заказала мясную похлёбку, хлеб, варёные яйца и кувшин сбитня. Когда перед Риганом поставили тарелку, он несколько секунд просто смотрел на неё, а потом начал есть с торопливостью человека, который давно перестал считать, сколько дней прошло с последнего нормального обеда.

Я ждала. Пила сбитень и ждала.

Когда он доел, утёр бороду тыльной стороной ладони и откинулся на спинку стула, в его глазах появилось что-то вроде осмысленности.

— Благодарю, леди Элея, — голос у него был хриплым, севшим, но под слоем хрипоты угадывался прежний тембр. Ровный, грамотный. Голос образованного человека. — Зачем вы здесь?

— Я видела, как вас выбросили из нашего поместья. Хочу услышать вашу версию того, что произошло.

Он резко выпрямился. Настороженность вернулась, обострив черты лица.

— Мою версию? — в его голосе зазвенела горечь. — Зачем она вам? Ваш отец давно всё решил. Риган, вор и пьяница. Дело закрыто.

— Господин Риган, — я наклонилась к нему через стол и понизила голос, — если бы я верила моему отцу, я бы сейчас сидела дома и вышивала салфетки. Но я здесь. И прошу вас рассказать мне правду.

Он смотрел на меня долго. Его пальцы, длинные и костлявые, нервно постукивали по столу.

— Я работал на вашего отца почти двадцать лет, — заговорил он наконец, медленно, будто каждое слово давалось ему с усилием. — Начинал ещё при вашей матери, упокой создатель её душу. Вёл все финансы поместья. Все до единого. Расходы, доходы, торговые договоры, налоговые отчёты.

Он замолчал и потёр переносицу.

— Но я занимался также и её лавками, леди Элея. Аптечные лавки вашей матери, парфюмерный салон. После её смерти барон взял управление на себя, но бухгалтерию по-прежнему вёл я. И я видел, куда уходят деньги.

— Куда? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— В карман вашего отца. Сначала понемногу. Списания на ремонт, которого и в помине не было. Завышенные закупочные цены у поставщиков, с которыми барон имел личные договорённости. Потом масштабнее. Целые партии товара, которые по документам уходили в убыток, а на деле перепродавались через подставных торговцев. Я пытался указать ему на это. Дважды. После второго раза он вызвал меня в кабинет, посмотрел мне в глаза и сказал, что если я произнесу хоть слово, он обвинит меня в хищении. Его слово против моего. Барон против бывшего бухгалтера. Как думаете, кому поверят?

Его руки сжались в кулаки на столе. Костяшки побелели.

— А потом он всё равно это сделал. Через полгода вызвал констебля, предъявил подделанные документы с моей подписью и обвинил меня в систематическом хищении. Меня вышвырнули на улицу в тот же день. Жену уволили из поместья следом. Ни одна контора в округе не возьмёт на работу человека с такой репутацией. Мы живём в каморке у старой мельницы, жена торгует травами на рынке, а я… — он осёкся и отвёл взгляд.

— А вы ходите к нашему поместью в надежде, что отец вас выслушает.

— Глупо, да? — он криво усмехнулся. — Я сам это понимаю. Но у меня… у меня больше ничего нет. Ни доказательств, ни денег на юриста, ни имени, которое хоть чего-то стоило бы в суде.

Я молчала, давая ему отговорить, отдышаться. Потом сказала:

— Господин Риган, через некоторое время лавки и салон моей матери перейдут ко мне. По закону. Это вопрос ближайших дней.

Он вскинул голову, в глазах вспыхнуло что-то яркое и острое.

— Когда это произойдёт, мне понадобится грамотный управляющий. Человек, который знает эти лавки изнутри. Который вёл их бухгалтерию и понимает, как они работают. Такого человека на стороне я буду искать месяцами. А вы сидите передо мной.

Риган смотрел на меня, и я видела, как по его лицу, потрёпанному, постаревшему, с запавшими щеками и красными глазами, проходит борьба. Надежда и страх, что это окажется очередной жестокой шуткой.

— Леди Элея… — начал он хрипло.

— Я ничего вам пока не обещаю, — мягко перебила я. — Обещания стоят дёшево. Я предлагаю вам работу, как только буду в состоянии её предложить официально. До тех пор я прошу вас об одном: приведите себя в порядок. Перестаньте ходить к поместью, это вам только вредит.

Он сглотнул. Его адамово яблоко дёрнулось, и он быстро отвёл глаза, но я успела заметить, как блеснула влага.

— Мне нужен ваш адрес, — сказала я. — Чтобы прислать за вами, когда придёт время.

— Каморка при старой мельнице, — глухо произнёс он. — На южной окраине, за рыночной площадью. Мельника зовут Гарст, любой покажет.

— Старая мельница, мельник Гарст, — повторила я, запоминая. — Хорошо.

Я положила на стол монету, больше, чем стоил обед, и поднялась.

— Господин Риган. Последнее. Этот разговор состоялся только между нами. Если мой отец узнает, что мы виделись, это навредит нам обоим.

— Я понимаю, — он кивнул, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало что-то, отдалённо похожее на твёрдость. — Я умею держать язык за зубами, леди Элея. Двадцать лет в этом деле научили хотя бы этому.

Я кивнула и вышла из трактира.

На улице было жарко и шумно. Мостовая слепила глаза, прохожие толкались, где-то звонил колокол, отбивая полдень. Я дошла до экипажа, забралась внутрь и захлопнула дверцу.

— Домой, Бергам.

Экипаж тронулся. Я откинулась на сиденье и прикрыла глаза.

В поясной сумке лежало заверенное письмо-претензия с печатью юриста Тальвера. В голове лежал адрес Ригана: старая мельница, южная окраина, мельник Гарст.

А перед глазами стояло лицо Дэйрона Драгмора. Живое, молодое, с тёмными пронзительными глазами.

Я разжала пальцы, которые, оказывается, всю дорогу до побеления сжимали край сиденья, и медленно выдохнула.

Экипаж качался на ухабах. За окном плыли поля. До дома оставалось четверть часа, и за это время мне нужно было придумать, как и когда вручить отцу документ, который лишит его контроля над моим наследством. Тальвер советовал наедине. Без свидетелей.

Я потрогала кончиками пальцев сложенное письмо через ткань сумки. Плотная бумага, чёткие строчки, сургучная печать. Маленький листок, весивший тяжелее всех монет, которые у меня когда-либо были.

Скоро, отец. Совсем скоро.

Глэй уехал засветло, ещё до завтрака. Бертам сказал, что барон велел запрячь верховую и умчался в сторону южных угодий, бросив прислуге что-то про арендаторов и долги. Когда он вернётся, никто сказать толком не мог.

Весь день я носила письмо Тальвера в поясной сумке, ощущая его через ткань, и ждала. Ждать оказалось мучительнее, чем я предполагала.

Зато Виллария бездействовать и ждать явно не собиралась.

Началось с мелочей. Утром, едва я спустилась к завтраку, Азура уже сидела на стуле у лестницы, будто случайно, сложив руки на коленях и провожая меня тяжёлым, немигающим взглядом. За завтраком Виллария трижды, между прочим, спросила, чем я собираюсь заняться сегодня. К полудню Азура дважды заходила в мою комнату без стука, один раз якобы забрать полотенца, второй раз принести свежую воду для умывания, хотя таз был полон.

Я выдержала оба визита с безмятежным лицом, но после второго заперла дверь на щеколду. Тайник под матрасом был цел. Деньги, серьги и записная книжка лежали на месте.

После обеда я оседлала Астру и выехала на обычную прогулку вдоль границы угодий. Воздух был тёплым, ветер гнал по полю золотистые волны, и я позволила себе на полчаса просто дышать, просто ехать, ни о чём не думая. Астра шла мерным шагом, изредка фыркая и мотая головой от слепней.

Когда я вернулась и поднялась к себе, дверь моей комнаты была распахнута настежь.

Внутри стояли три человека. Виллария, прямая и бледная, в дневном платье с высоким воротником. Азура, на коленях перед раскрытым сундуком, перебирая мои вещи толстыми пальцами. И ещё одна горничная, молоденькая, испуганная, которая зачем-то держала в руках мою ночную сорочку и, судя по всему, только что вывернула карманы зимнего пальто на кровать.

Содержимое шкафа было вывалено на постель. Ящики туалетного столика выдвинуты. Шкатулка матери стояла открытой. Мои книги лежали стопками на полу, некоторые раскрытые, будто кто-то встряхивал их за корешки в поисках спрятанных записок.

Я замерла в дверях. Посмотрела на Вилларию. Посмотрела на ворох своих вещей на кровати. Снова на Вилларию.

— Что здесь происходит? — спросила я, и мой голос прозвучал тише и ровнее, чем я ожидала от себя самой.

Виллария встретила мой взгляд без тени смущения. Она стояла у окна, скрестив руки, и смотрела на меня с холодным спокойствием, которое означало, что она заранее подготовила объяснение и сейчас произнесёт его так, будто оказывает мне великую услугу.

— Элея, мне стало известно, что ты ведёшь тайную переписку, — произнесла она размеренно. — Ездишь куда-то без сопровождения. Возвращаешься растрёпанная. Я, как твоя мать, обязана убедиться, что ты не вовлечена в связь с каким-нибудь неблагородным юношей. Если ты скомпрометирована, это позор для всей семьи, и я имею полное право…

— Матушка, — перебила я, и от этого единственного слова Азура перестала копаться в сундуке, а горничная вжала голову в плечи. — Вы только что, в моём присутствии, обвинили меня в тайной связи. При двух свидетельницах. Без единого доказательства.

Виллария чуть приподняла подбородок.

— Я мать и имею право…

— Вы мачеха, — поправила я мягко, — и вы только что произнесли клевету, которую слышали ваша прислуга. Если кто-нибудь из них повторит эти слова за пределами этого дома, я буду вынуждена обратиться в палату сословной чести. Обвинение благородной девушки в распутстве без доказательств карается по статье восемнадцатой уложения о чести рода. Вы ведь знакомы с этой статьёй, Виллария?

Я понятия толком имела, существовала ли статья с таким номером. Но я произнесла это с такой спокойной уверенностью, что Виллария на мгновение растерялась. Её светлые глаза чуть расширились, а пальцы, скрещённые на груди, сжались крепче.

Потом она взяла себя в руки. Её лицо побелело от злости, и она шагнула ко мне, понизив голос до шёпота, который слышали только мы двое.

— Если ты попробуешь опозорить наш род, обратившись в суд, — каждое слово падало, как ледяная капля, — я найду на тебя управу страшнее любого суда. Ты меня понимаешь, Элея?

Я понимала. Лучше, чем она могла себе представить. В прошлой жизни именно эта угроза, туманная, всеобъемлющая, обещавшая что-то настолько страшное, что и называть было необязательно, держала меня в повиновении годами. Я боялась Вилларию так, как боятся темноты, не самого ощущения, а конкретной опасности.

Сейчас я смотрела в её светлые, бешеные глаза и чувствовала только усталость.

— Прикажите прислуге убрать мою комнату, — сказала я ровно. — И впредь я прошу вас воздержаться от подобных визитов.

Развернулась и ушла к Роэлзу. За спиной послышался резкий, приглушённый голос Вилларии, отчитывающей горничных, и торопливый шорох складываемых обратно вещей.

Уже в комнате брата, сидя на полу и помогая ему строить крепость из деревянных кубиков, я мысленно проверила: тайник под матрасом. Его могли найти, только если бы перевернули матрас. Азура ковырялась в сундуке, горничная трясла одежду. До матраса, судя по всему, они добраться просто физически ещё успели.

Повезло. Глупое, незаслуженное везение, на которое полагаться второй раз я не собиралась. Сегодня же вечером деньги и серьги переедут в другое место. Какое именно, я ещё придумаю.

На следующее утро, когда я спустилась к завтраку, у парадного крыльца стояла незнакомая девушка.

Невысокая, русоволосая, с широким, открытым лицом и спокойными серыми глазами. Одета просто, но чисто: тёмная юбка, белая блуза, передник без единого пятна. В руках она держала небольшой узелок с вещами и запечатанное письмо. Увидев меня, она присела в аккуратном реверансе.

— Леди Элея Дэбрандэ? Меня зовут Лирра. Леди Кассия Морван прислала меня к вам. Вот рекомендательное письмо от госпожи Берниль.

Я взяла письмо, сломала печать. Короткий, деловой текст. Лирра Эйнс, двадцать лет. Служила горничной в доме госпожи Берниль, старшей сестры виконта Морвана, на протяжении четырёх лет. Честная, исполнительная, грамотная. Уволена по сокращению домашнего хозяйства в связи с замужеством дочери. Рекомендована без оговорок.

Я подняла глаза на Лирру. Она стояла спокойно, без заискивания и без страха, и ждала.

— Пойдём, — сказала я. — Поговорим у меня.

Мы поднялись ко мне в комнату. Я закрыла дверь, усадила Лирру на стул, а сама села на кровать напротив.

— Лирра, я буду с тобой откровенна. Мне нужна личная служанка, которая будет служить мне и только мне. В этом доме есть люди, которые будут пытаться тебя подкупить, запугать или переманить на свою сторону. Если ты согласишься работать у меня, я буду платить тебе хорошо и обращаться справедливо. Взамен я прошу одно: преданность.

Лирра слушала, чуть наклонив голову, и я видела, что она принимает мои слова всерьёз.

— Я понимаю, леди Элея, — ответила она ровно. — Госпожа Берниль предупредила меня, что в вашем доме… непростая обстановка. Я согласна на ваши условия.

— Тогда первое и самое важное. Любые напитки, которые предназначены для меня, ты готовишь лично. Сама. Чай, воду, отвары, что угодно. Из своих рук в мои. Еду мою ты получаешь только от кухарки и приносишь мне сама. Если кто-то, и я имею в виду кого угодно, от служанки до хозяйки дома, попросит тебя передать мне блюдо или питьё, от которого ты на секунду отвернулась, ты его выливаешь и готовишь заново. Ясно?

Лирра на секунду замерла. По её лицу прошла тень, быстрая, как облако по полю, и я поняла, что она сообразила. Девушка была далека от глупости. Она кивнула.

— Ясно, леди Элея. Я поняла вас.

— Хорошо, — я протянула ей руку. — Добро пожаловать.

Она пожала мою руку крепко, по-деловому, и в этом рукопожатии было больше честности, чем во всех словах, которые Виллария произносила за обеденным столом на протяжении шести лет.

Лирра ещё распаковывала свои вещи в каморке рядом с моей спальней, которую я отвоевала у кладовки, когда внизу хлопнула дверь.

Через десять минут в мою комнату без стука вошла Виллария. Увидела Лирру, которая вешала своё запасное платье на крючок у двери, и остановилась.

— Это что? — спросила мачеха, и каждая буква этого короткого вопроса была заточена до остроты.

— Это Лирра, моя новая личная служанка, — ответила я, продолжая сидеть на кровати с книгой на коленях.

— Твоя личная… — Виллария перевела взгляд с Лирры на меня, и в её глазах сверкнуло понимание. — Откуда у тебя деньги на найм прислуги, Элея?

Я подняла глаза от книги и улыбнулась. Мягко, спокойно, чуть загадочно. Просто улыбка, за которой мачеха могла прочитать всё, что хотела, и ничего конкретного.

— Это мои личные средства, матушка.

— Какие личные средства? У тебя карманных денег едва хватает на ленты!

Я продолжала улыбаться. Молча. И от этого молчания и этой улыбки Виллария побагровела так, как я прежде видела только у Глэя.

— Мардин сказала, что эту девушку прислала Кассия Морван, — процедила мачеха, понизив голос до опасного полушёпота. — Я запретила тебе общение с этой семьёй, Элея.

Так вот откуда ветер. Мардин. Служанка приехала на экипаже с гербом Морванов, и сестра, разумеется, засекла его в окно. Предсказуемость Мардин в какой-то момент перестала раздражать и начала забавлять. Она доносила на меня с энтузиазмом почтового голубя, который вообразил, что его за это покормят.

— Матушка, я наняла служанку на собственные деньги через рекомендацию знакомых, — ответила я, закрывая книгу. — Это моё право. Если вы считаете иначе, мы можем обсудить это с отцом, когда он вернётся.

Упоминание Глэя сработало. Виллария знала, что муж после сцены за ужином находился в том хмуром, неопределённом состоянии, когда он мог принять любую сторону, и она предпочитала не рисковать.

Она постояла ещё секунду, буравя Лирру взглядом, будто пыталась силой воли выжечь на ней клеймо, потом развернулась и вышла.

Лирра выждала несколько секунд и повернулась ко мне. На её широком лице читался один-единственный вопрос.

— Да, — сказала я. — Здесь всегда так. Привыкнешь.

— Привыкну, леди Элея, — ответила Лирра с такой будничной интонацией, будто речь шла о сквозняке из окна, а не о хозяйке дома, которая только что смотрела на неё с откровенной ненавистью.

Мне она определённо нравилась.

Глэй вернулся к ужину. Тяжело сошёл с лошади, отдал поводья конюху и прошёл в дом, бросив на ходу, чтобы ему принесли еду в кабинет. Выглядел он усталым и злым, и прислуга шарахалась от него, как от грозовой тучи.

Ужин прошёл без него, в непривычной тишине. Виллария ела молча, бросая на меня короткие, острые взгляды. Мардин, почуяв, что расстановка сил за столом снова сместилась, тоже притихла. Роэлз ковырял кашу ложкой и украдкой улыбался мне.

Я дождалась, пока все разойдутся. Виллария увела Мардин в малую гостиную, Роэлз ушёл к себе, и дом постепенно затих, только в кабинете Глэя горел свет и доносился приглушённый звон посуды.

Я постучала в дверь кабинета.

— Войди, — буркнул отец.

Отец сидел за массивным столом, перед ним стояла тарелка с остатками ужина и стакан воды. Он поднял на меня хмурый, недовольный взгляд.

— Чего тебе, Элея?

— Мне нужно с вами поговорить, отец. Наедине.

Он откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. Его рыжие, поредевшие волосы были растрёпаны, на лбу блестела испарина.

— Виллария мне уже всё рассказала, — буркнул он. — Служанку наняла. Деньги непонятно откуда. С Морванами якшаешься, хотя тебе запретили. И вот ещё что, — он наклонился вперёд, — она говорит, ты угрожала ей судом. Это правда?

— Я сказала, что обвинения в распутстве без доказательств, произнесённые при свидетелях, подпадают под уложение о чести рода. Это факт, а не угроза.

Глэй поморщился.

— Откуда у тебя деньги на служанку?

— Я продала одно из старых украшений, — ответила я равнодушно. — Бабушкину брошь. Она всё равно лежала в шкафу без дела.

Отец побагровел.

— Ты продала фамильные…

— Мои, отец. Бабушка подарила их маме, мама оставила их мне. Это моя собственность.

Он открыл рот, закрыл. Я видела, как слова «фамильная ценность» и «твоя собственность» столкнулись в его голове и застряли, потому что оба утверждения были правдой, и второе перевешивало первое.

Я достала из поясной сумки сложенное письмо и положила его на стол перед ним.

— Прочитайте. Пожалуйста.

Глэй уставился на бумагу, потом на меня, потом снова на бумагу. Сломал печать с видимой неохотой, развернул лист и начал читать.

Я стояла и смотрела, как меняется его лицо. Краска, залившая шею и скулы, медленно отступала. Кожа бледнела, как бледнеет воск, когда из-под него убирают огонь. К середине письма его пальцы, сжимавшие край листа, слегка дрожали. К концу он побелел так, что веснушки на переносице проступили яркими, отчётливыми пятнами.

Он дочитал. Положил письмо на стол. Медленно поднял на меня глаза.

Его взгляд потемнел, как небо перед грозой. В нём бурлило столько всего, ярость, страх, обида, унижение, что я на секунду ощутила почти физический напор, будто стояла на ветру. Но крика я ждала напрасно. Глэй молчал. Долго, тяжело, перемалывая что-то внутри.

— Тальвер, — произнёс он наконец, и имя юриста прозвучало, как ругательство.

— Тальвер, — подтвердила я.

— Канцелярия опекунского надзора, — он ткнул пальцем в строчку письма. — Ты мне угрожаешь.

— Я уведомляю вас о своих правах. Согласно уложению о наследовании, вы утратили право на управление моим имуществом три месяца назад. Это факт, отец. Я ничего не выдумываю.

— Когда ты стала такой? — спросил он глухо, и в его голосе прозвучало что-то, чего я прежде от него слышала. Почти растерянность.

Я посмотрела на человека, который продал меня в политический брак, годами воровал моё наследство, и сейчас сидел передо мной побелевший от гнева. Мой отец. Я так долго ненавидела его, что ненависть стёрлась до тупой, ноющей усталости.

— Я такой была всегда, отец. Просто у любого терпения есть предел прочности. Моё лопнуло.

Глэй молчал. Его пальцы лежали на письме, тяжёлые, неподвижные.

— Вы можете передать мне документы добровольно, — продолжила я тем же ровным тоном. — Тихо, без огласки. Я знаю, что в бухгалтерии лавок есть… расхождения. Я готова принять документы как есть. Мне скандалы ни к чему, отец. Вам, полагаю, тоже.

В его взгляде мелькнуло понимание того, что я только что сказала. Я знаю, что ты воровал. И я даю тебе возможность выйти из этого с достоинством. Или с тем, что от него осталось.

— Мне нужно время, — выдавил он.

— Три дня, — ответила я. — Больше ждать мне сложно.

Я повернулась к двери.

— Элея, — окликнул он, и я остановилась, положив руку на ручку. — Если ты думаешь, что лавки принесут тебе свободу…

— Спокойной ночи, отец.

Я вышла и закрыла за собой дверь. В коридоре перевела дыхание. Руки тряслись, и я сцепила пальцы в замок, пока добиралась до лестницы. Ноги были ватными.

Но я это сделала.

На следующее утро я велела Лирре готовиться к поездке. Мы ехали к Кассии, и впервые за всё это время рядом со мной в экипаже сидел человек, который был на моей стороне.

Лирра оказалась наблюдательной. Стоило нам отъехать от поместья, она заговорила, негромко, глядя в окно, будто просто думала вслух.

— Леди Элея, вы позволите мне кое-что сказать?

— Говори.

— Прислуга в вашем доме… они о вас много говорят. Я вчера ужинала на кухне с горничными.

Я повернулась к ней.

— И что они говорят?

— Жалеют вас, — просто ответила Лирра. — Мирта, та, что постарше, сказала, что вы единственная в семье, кто с ними здоровается по утрам. Кухарка Дорис вчера положила мне двойную порцию каши и шепнула: «Хорошо, что у нашей леди наконец появился свой человек. Давно пора. Семейка та ещё».

Я молчала.

— А Азура, — продолжила Лирра, — её боятся все. Мирта говорит, что Азура каждый вечер докладывает леди Вилларии обо всём, что происходит в доме. Кто с кем разговаривал, кто куда ходил, кто что ел. Горничные при ней стараются рта лишний раз не открывать.

— Это я знала, — кивнула я. — Спасибо, Лирра. Продолжай слушать. Только осторожно. Азуре про наши разговоры знать совсем ни к чему.

— Разумеется, леди Элея.

Экипаж свернул с тракта на просёлочную дорогу, ведущую к поместью Морванов. Земли виконта начинались за каменным мостом через тот самый ручей, и уже по мосту было видно, что хозяйство здесь велось иначе. Дорога ровная, канавы прочищены, ограды целые. Поля по обе стороны аккуратно расчерчены, и среди обычных посевов мелькали те самые бледные полосы сильфия, уже знакомые мне по берегу ручья.

Кассия ждала у ворот. Сегодня она выглядела иначе: вместо дорожных штанов надела простое льняное платье, волосы убрала в косу, и от этого казалась моложе и мягче. Её взгляд сразу перескочил с меня на Лирру, и в уголках губ мелькнуло что-то, похожее на довольную усмешку.

— Ну? — спросила она вместо приветствия. — Как она тебе?

— Идеально, — ответила я. — Спасибо, Кассия. Серьёзно.

— Благодари тётку Берниль, она её четыре года муштровала, — Кассия кивнула Лирре, как старой знакомой. — Лирра, тебя там ещё кормят? Или эта семейка уже посадила на хлеб и воду?

— Кормят, леди Кассия, — Лирра позволила себе едва заметную улыбку. — Пока что.

— «Пока что», — повторила Кассия и повела нас в дом.

Поместье Морванов было просторнее и светлее нашего, но без вычурности. Каменные стены, дубовые полы, большие окна, пропускавшие потоки солнечного света. Мебель добротная, выбранная для удобства, а не для показухи. На стенах вместо фамильных портретов висели карты угодий и охотничьи трофеи.

Чай нам подали в малой гостиной, выходящей окнами в сад. Кассия разлила сама, привычным, уверенным движением, и мы сели у окна, с чашками в руках.

Разговор пошёл легче, чем в прошлый раз. Гораздо легче. Будто тот первый, тяжёлый вечер у ручья пробил ледяную корку, и под ней обнаружилось то, что было у нас всегда, общий язык, похожее чувство юмора и память о времени, когда мир был простым.

— Помнишь, как мы решили запрудить ручей? — вдруг спросила Кассия, и в уголках её глаз собрались морщинки от сдержанной улыбки.

— Помню. Мы натаскали камней, я промочила ботинки, а ты провалилась по пояс и потеряла в грязи левый чулок.

— Правый, — поправила она. — Левый я потеряла, когда мы лезли через ограду у вашего сада, чтобы украсть яблоки.

— Мы крали яблоки из собственного сада, Кассия.

— Зато как крали, — она фыркнула и отхлебнула чай.

Я смеялась. Тихо, непривычно, но смеялась, и от этого ощущения, забытого и странного, у меня щипало в носу.

После чая Кассия накинула плащ и повела меня через сад к полям за восточным лесом. Лирра осталась в доме, Кассия устроила её на кухне с кухаркой Морванов, дородной весёлой женщиной, которая тут же принялась закармливать мою служанку пирогами.

Поле с сильфием открылось за опушкой. Обширное, ровное, засеянное аккуратными рядами. Бледные цветы покачивались на ветру сплошным, серебристым ковром, и их тонкий, сладковатый аромат ощущался задолго до того, как мы вышли к краю поля. Среди рядов работали несколько крестьян, подвязывая стебли к колышкам.

— Кто всем этим занимается? — спросила я, оглядывая поле.

Кассия сунула руки в карманы плаща и чуть пожала плечами.

— Я. Отцу эта затея была интересна ровно до того момента, пока он не привёз семена. Потом он увлёкся новой породой лошадей, и сильфий достался мне. Я изучила, как его выращивать, нашла работников, составила график посева и сбора. Через неделю начинаем копать корнеплоды, сушить и молоть. Если первая партия люза пойдёт по той цене, которую я рассчитала, к осени мы окупим все вложения.

Она говорила об этом без хвастовства, просто излагала факты. Но за этими фактами стояли месяцы работы, расчётов, переговоров с крестьянами и торговцами. Кассия Морван вела собственное дело в семнадцать лет, и вела его так, как мне только предстояло научиться.

Я наклонилась, сорвала цветок и поднесла к лицу. Тот же запах: тонкий, обволакивающий, с прохладной свежестью и лёгкой сладостью. Я вдохнула глубже, и что-то внутри откликнулось на этот аромат, как откликается на мелодию, услышанную в детстве.

— Кассия, — сказала я, выпрямившись. — Ты когда-нибудь думала о том, чтобы продавать цветы отдельно от корнеплода?

— Цветы? — она удивлённо посмотрела на меня. — А зачем? Вся ценность в корне. Цветы мы просто срезаем и выбрасываем перед сбором.

— Выбрасываете, — повторила я, и у меня перехватило дыхание от осознания того, какая возможность лежала прямо у моих ног.

Мама обожала свою парфюмерную лавку. В детстве она часами рассказывала мне о маслах, эссенциях и экстрактах, о том, как из груды невзрачных лепестков рождается аромат, который потом продаётся на вес золота. Я запоминала всё, как запоминают сказки, ради голоса матери, ради её смеющихся глаз и тёплых рук, пахнущих розовой водой. Я и думать тогда не могла, что эти знания когда-нибудь мне пригодятся.

— Из этих цветов можно получить эфирное масло, — сказала я. — Аромат редкий, тонкий, ничего подобного в столице сейчас на рынке просто нет. Для парфюмерии это золотая жила. Мне нужна была бы партия срезов, свежих, со стеблями, чтобы мои парфюмеры могли попробовать дистилляцию.

Кассия смотрела на меня с тем выражением, которое я уже начала узнавать: спокойный интерес, быстрый расчёт за неподвижным лицом.

— Твои парфюмеры? — уточнила она.

— На днях я получу в управление мамины лавки. Среди них есть парфюмерный салон на Лиловой улице. Там работают мастера, которые занимаются дистилляцией и компаундированием с тех пор, как мама основала дело. Они справятся.

Кассия помолчала. Потом кивнула.

— Забирай срезы. Когда начнём сбор, я отложу для тебя столько цветов, сколько увезёшь. Мне они всё равно без надобности, а если из этого выйдет что-то стоящее, обсудим условия. Как деловые партнёры.

— Как деловые партнёры, — повторила я, и от этих слов, произнесённых ровным голосом Кассии на краю серебристого поля, у меня зазвенело внутри что-то, похожее на радость.

— Могу я еще попросить тебя об одолжении?

— О каком?

— Подержи у себя Астру. Боюсь, ей вскоре могут навредить.

— Конечно. Приводи утром к ручью. Я как раз буду делать объезд полей.

Мы возвращались к поместью через лес. Косые лучи солнца пробивались сквозь кроны, ложились на тропинку полосами света и тени. Я шла рядом с Кассией и чувствовала себя легче, чем за все эти дни.

— Спасибо, Кассия.

— За что?

— За всё. За Лирру, за Тальвера, за Астру и за цветы. За то, что ты согласилась со мной разговаривать после всего, что было.

Она покосилась на меня и ничего не ответила. Только плечом слегка толкнула, как делала в детстве, когда хотела сказать «ладно, проехали, хватит». Я толкнула в ответ, и мы обе усмехнулись, глядя себе под ноги.

Обратная дорога прошла быстро. Лирра сидела напротив, сытая и довольная после кухни Морванов, и я рассказывала ей о лавках, которые скоро перейдут ко мне, и о том, что ей предстоит узнать о травах, маслах и рыночных ценах.

Поместье Дэбрандэ встретило нас привычной серой громадой. Но впервые при виде этих стен у меня ёкнуло сердце, потому что где-то там, в кабинете за тяжёлой дубовой дверью, лежало письмо, которое должно было изменить всё.

Вечером, после ужина, Глэй прислал за мной горничную.

— Барон просит вас в кабинет, леди Элея.

Я поднялась, одёрнула платье и спустилась вниз.

В кабинете горели свечи. Глэй сидел за столом, перед ним лежала толстая папка, перевязанная бечёвкой. Рядом стоял стакан воды, к которому он явно так и не прикоснулся.

В углу, в кресле у камина, сидела Виллария. Она сложила руки на коленях и смотрела на меня. Её светлые глаза были абсолютно неподвижны, и в их глубине горело что-то ровное, холодное, терпеливое, как пламя за стеклом лампы.

— Сядь, — сказал Глэй.

Я села.

Он молча развязал бечёвку, раскрыл папку и пододвинул её ко мне. Внутри лежали документы. Много документов. Свидетельства о праве собственности на три аптечные лавки и парфюмерный салон. Торговые лицензии. Договоры аренды помещений. Бухгалтерские книги, три толстых тетради в кожаных переплётах. Печати, доверенности, ключи.

Всё. Всё наследство моей матери, которое Глэй восемь лет держал в своих руках.

Я перебирала бумаги молча, проверяя каждый документ. Числа, подписи, печати. Всё выглядело подлинным. Бухгалтерские книги я изучу позже, с Риганом, который знает их содержимое лучше, чем кто-либо.

— Благодарю, отец, — сказала я, закрывая папку.

Глэй ничего ответил. Он сидел, подперев голову рукой, и смотрел мимо меня в стену.

Я встала, прижала папку к груди и повернулась к двери. На полпути задержалась у кресла Вилларии.

Мачеха смотрела на меня снизу вверх. Её лицо было спокойным, почти безмятежным. Но в глазах, в этих светлых, холодных глазах, медленно ворочалось что-то тяжёлое и опасное. Она улыбнулась мне. Тонко, едва заметно, уголками губ.

Эта улыбка ничего хорошего не обещала.

Я кивнула ей и вышла.

В коридоре перевела дыхание. Прижала папку крепче и пошла к лестнице, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Лавки были моими. Официально, на бумаге, с печатями и подписями.

На верхней ступеньке меня ждала Лирра с чашкой свежезаваренного чая. Я взяла чашку, отпила и почувствовала мятный привкус.

— Спасибо, Лирра, — сказала я.

— Спокойной ночи, леди Элея.

Я вошла к себе, закрыла дверь, положила папку на стол и села на кровать. Провела ладонью по корешкам бухгалтерских тетрадей.

За окном светила луна, и в её свете бледный колокольчик сильфия, засушенный между страниц книги, лежащей на столе, казался почти белым.

Я легла, подтянула одеяло и закрыла глаза.

Уже завтра начнется совсем другая жизнь.

Утренний туман лежал над ручьём плотным, молочным слоем, скрывая воду и превращая ольховые кусты в размытые серые пятна.

Я спешилась на нашем берегу, у старой ивы, и привязала обеих лошадей к ветке. Астру и каурую кобылку из отцовской конюшни, безымянную, смирную, взятую специально для обратной дороги.

Астра фыркнула, обеспокоенная непривычно ранним выездом и соседством чужой лошади, и ткнулась носом мне в карман, по привычке выискивая сухарь.

Я достала из поясной сумки последний, специально припасённый, и положила на ладонь. Астра захрустела, роняя крошки на траву, а я стояла, уткнувшись лбом в её тёплую шею, и слушала, как она жуёт. Ровно, мерно, с тем спокойным, бездумным удовольствием, на которое способны только лошади и маленькие дети.

Стук копыт с той стороны ручья. Кассия вынырнула из тумана верхом на своей гнедой, в рабочей одежде и высоких сапогах, забрызганных росой.

— Привела? — спросила она, спешиваясь.

— Привела.

Кассия подошла к Астре, осмотрела её быстро и цепко, как осматривают лошадей люди, которые разбираются в них с детства. Провела ладонью по крупу, проверила копыта, заглянула в зубы. Астра терпеливо стояла, только ушами повела, привыкая к чужим рукам.

— Хорошая кобыла, — констатировала Кассия. — Ухоженная. Бертам своё дело знает.

— Кассия, — я сглотнула, и горло предательски сжалось. — Береги её. Пожалуйста.

Она посмотрела на меня, и в её карих глазах на секунду мелькнуло что-то мягкое, быстро спрятанное за привычной деловитостью.

— Поставлю в дальний денник, рядом со своей. Конюх Торвис с жеребятами обращается, как с собственными детьми, так что твоя серая будет в полном порядке. Если кто-нибудь из твоих домашних спросит, скажу, что купила кобылу на ярмарке.

Я кивнула. Отвязала Астру от ветки и протянула поводья Кассии. Наши пальцы соприкнулись на кожаном ремешке, и Кассия чуть сжала мою руку.

Астра, почуяв, что её куда-то ведут, обернулась и посмотрела на меня. Большие, влажные глаза с длинными ресницами, спокойный, доверчивый взгляд. Она ведь совершенно ничего в происходящем не понимала. Просто шла за новой рукой, потому что рука пахла сеном и была уверенной.

Кассия перевела её через ручей в мелком месте, вода захлестнула сапоги, но она даже бровью не повела. На том берегу обернулась.

— Элея. Она будет ждать тебя.

Я стояла на своём берегу и смотрела, как два силуэта, гнедая и серая в яблоках, медленно растворяются в утреннем тумане. Когда стук копыт затих, я ещё несколько минут слушала тишину, прежде чем отвязать каурую и подняться в седло.

Обратная дорога на чужой лошади ощущалась иначе. Каурая шла ровно, послушно, но в её шаге было что-то деревянное, механическое. Я гладила её по шее из вежливости и думала об Астре.

К полудню я уже сидела в тесной каморке на втором этаже трактира «Три ступени», на южной окраине города, за два квартала от старой мельницы. Лирра стояла у двери, скрестив руки на груди, и молча наблюдала за тем, как я раскладывала бухгалтерские тетради на шатком столе.

За Риганом я послала ещё утром, отправив записку через мальчишку с рынка. Короткую, без подписи: «Три ступени. Второй этаж. Комната у лестницы. Полдень».

Он пришёл вовремя. Я едва узнала его. Борода была коротко подстрижена, волосы вымыты и собраны в хвост, а вместо лохмотьев на нём была простая, но чистая рубашка и потёртый, но целый сюртук. Глаза по-прежнему красные, руки по-прежнему дрожали, но в его осанке появилось что-то, чего я раньше не замечала.

— Леди Элея, — он коротко поклонился, окинул взглядом комнату, Лирру, тетради на столе, и в его глазах вспыхнуло понимание. — Вы получили документы.

— Получила. Садитесь, господин Риган. Времени мало, а мне нужны ваши глаза и ваша память.

Он сел напротив меня, пододвинул к себе первую тетрадь, раскрыл и замер. Его длинные пальцы легли на страницу, как ложатся руки музыканта на клавиши после долгого перерыва, с жадностью и нежностью одновременно.

— Это… мой почерк, — произнёс он тихо, проводя кончиком пальца по ровным столбцам цифр. — Первые три года записей. Потом здесь другая рука. Барон, видимо, нанял кого-то после моего ухода.

— Мне нужно знать одно: в каком реальном состоянии находятся аптеки и салон. Что с ними сделал мой отец за шесть лет.

Риган кивнул и погрузился в цифры. Следующие два часа я наблюдала, как работает профессионал. Он листал страницы с такой скоростью, что я едва успевала следить за его пальцами. Иногда останавливался, хмурился, возвращался на несколько страниц назад, сверял, бормотал что-то себе под нос. Делал пометки на листке бумаги, который я ему предоставила, мелким, убористым почерком.

Лирра принесла нам чай из трактирной кухни и сбитень с мёдом для Ригана. Он выпил, обжигаясь, и продолжил, даже отвлёкшись.

Наконец откинулся на стуле и посмотрел на меня. Его лицо было серым.

— Леди Элея, я скажу вам прямо, потому что вы, очевидно, предпочитаете правду.

— Предпочитаю.

— Три аптечные лавки формально работают. Но их состояние… — он потёр переносицу. — Начнём с главного. При вашей матери годовой доход всех трёх лавок составлял около восьмисот золотых империалов. Это был хороший, устойчивый бизнес. Сейчас, судя по последним записям в этих тетрадях, совокупный доход упал до трёхсот. Меньше половины от того, что было.

— Куда ушли деньги?

— Частично, барон выкачал их через завышенные закупки и фиктивные расходы на ремонт. Здесь, — он ткнул пальцем в строчку, — списание на ремонт крыши лавки на Гончарной улице. Четыреста империалов. Я бывал в этой лавке три месяца назад, крыша течёт точно так же, как текла при мне. Ремонта никакого.

— А частично?

— Частично, просто бесхозяйственность. Кто-то вёл дела после меня, но этот кто-то, судя по записям, путал дебет с кредитом и, вероятно, был назначен вашим отцом за лояльность, а не за компетенцию. Поставщики сменились на более дорогих, но менее качественных. Ассортимент сузился. Постоянные покупатели ушли.

Он замолчал, собираясь с мыслями.

— Парфюмерный салон, — продолжил он, открыв последнюю тетрадь. — Здесь ситуация странная. Салон до сих пор приносит хороший доход, почти двести империалов в год. Но только потому, что мастера, которых наняла ещё ваша мать, продолжают работать по инерции. Они держатся на собственном профессионализме и на репутации, которую когда-то создала леди Элвери. Но запасы сырья истощаются, новых поставщиков никто не искал, а оборудование для дистилляции последний раз обновляли, — он заглянул в тетрадь, — четыре года назад. Если ничего не менять, через год-два салон начнёт угасать.

Я слушала молча. Каждая цифра, которую произносил Риган, ложилась мне на плечи ровным, ощутимым весом. Мамино дело, которое она строила с такой любовью, медленно умирало от жадности одного человека и безразличия другого.

— Итого, — сказала я, когда он закончил. — Лавки в упадке, но живы. Салон ещё держится, но на последнем дыхании. Это можно исправить?

Риган посмотрел на меня. В его красных, воспалённых глазах впервые за весь разговор проступило что-то, отдалённо похожее на азарт.

— Можно. При грамотном управлении, при замене поставщиков и при вложении порядка ста пятидесяти империалов на первичное восстановление. Через полгода лавки вернутся к прежнему обороту. Через год превысят его.

— Сто пятьдесят, — повторила я. Таких денег у меня не было. Но это вопрос времени. Салон приносит двести в год, значит, через первые пару месяцев можно начать реинвестировать.

— Господин Риган, — я посмотрела ему в глаза. — Когда вы будете готовы приступить к работе?

Его руки перестали дрожать. Впервые за весь разговор.

— Хоть завтра, леди Элея.

— Тогда завтра, — я протянула ему руку через стол. — Жалование обсудим по дороге, потому что сегодня мы едем на Лиловую улицу. Мне нужно увидеть салон своими глазами.

Он пожал мою руку. Его ладонь была сухой и шершавой, хватка крепкой.

Парфюмерный салон на Лиловой улице занимал первый этаж старого трёхэтажного дома с каменным фасадом и узкими окнами в кованых рамах. Вывеска «Цветок Элвери» была выполнена золотыми буквами по тёмно-синему фону, и буквы местами облупились, но само название ещё читалось. Мама придумала его сама, и от вида этих потускневших букв у меня на секунду перехватило горло.

Я вошла первой. Лирра и Риган, который успел переодеться в приличный сюртук, купленный на мои деньги в лавке старьёвщика по дороге, следовали за мной.

Воздух внутри встретил меня плотной стеной концентрированной сладости и терпкого мускуса. Аромат густым сиропом оседал прямо на корне языка: сложный, многослойный аромат, в котором переплетались роза, лаванда, сандал и что-то цитрусовое. Под этим основным запахом пряталась лёгкая нота пыли и застоявшегося воздуха. Салон явно проветривали только когда приходили клиенты.

За прилавком стояла женщина лет сорока, сухощавая, с аккуратно уложенными тёмными волосами и настороженными глазами. Она подняла голову, когда мы вошли, и её взгляд метнулся от моего лица к Ригану, к Лирре, потом обратно ко мне. В её глазах мелькнуло узнавание, быстрое и пугливое.

— Господи… — прошептала она, и её рука, державшая тряпку для протирки флаконов, замерла. — Леди Элвери?

Я мысленно вздрогнула. Конечно. Я была копией матери. Те же белые волосы, та же кожа, те же глаза. Для женщины, которая работала на мою мать, увидеть меня в дверном проёме было всё равно что увидеть призрак.

— Элея, — поправила я мягко. — Элея Дэбрандэ. Дочь леди Элвери. Вы, должно быть, Марга?

Имя всплыло из глубин памяти. Мама упоминала Маргу, свою главную мастерицу, как одну из лучших парфюмеров в городе. Маленькая я однажды сидела на этом самом прилавке и смотрела, как Марга смешивала масла, склонившись над рядом крошечных флаконов.

— Марга Тённ, леди Элея, — женщина наконец отложила тряпку и вышла из-за прилавка. Она смотрела на меня, и в её глазах блестело что-то, что она отчаянно пыталась сдержать. — Я… простите. Вы так похожи на неё. Я работаю здесь с тех пор, как ваша матушка открыла это место. Двадцать два года.

— Я знаю, Марга. Мама рассказывала мне о вас. Она говорила, что у вас лучший нос в столице.

Марга быстро отвернулась, промокнув глаза краем фартука. Потом выпрямилась, взяла себя в руки и посмотрела на меня уже иначе, с осторожной надеждой.

— Вы приехали…

— Я приехала как хозяйка, — сказала я ровно. — Документы на салон переданы мне. Барон Дэбрандэ больше здесь ничем не управляет. Это, — я указала на Ригана, — мой новый управляющий, господин Риган, вы должны его помнить. А это Лирра, моя личная помощница.

Марга перевела взгляд на Ригана, и на её лице отразилось второе узнавание за минуту.

— Господин Риган? Ох. Я слышала, что вас… что барон…

— Обвинил в воровстве и выбросил на улицу, — докончил Риган ровным тоном. — Всё верно. Леди Элея вернула меня на работу.

Марга посмотрела на меня, потом на Ригана, потом снова на меня. На её лице медленно проступало выражение, которое я видела сегодня уже дважды, у Ригана утром и у Кассии на берегу ручья. Вера в то, что что-то может измениться к лучшему.

— Марга, мне нужен честный разговор, — сказала я, присаживаясь на стул у прилавка. — Без прикрас. Расскажите, как обстоят дела.

И она рассказала. Подтвердив, в сущности, всё, что уже сказал Риган, но добавив деталей, которых цифры передать были просто не способны. Что клиенты уходят, потому что качество масел падает. Что поставщик розового абсолюта сменился на дешёвого, и его товар воняет прогорклым салом. Что дистилляционный аппарат протекает, а чинить его за свой счёт она позволить себе просто не может. Что две её помощницы ушли в прошлом году, потому что жалование задерживали месяцами, и теперь она работает одна.

— Но клиентура ещё есть, — добавила она, и в её голосе прозвучала та же упрямая гордость, которую я слышала у Кассии, когда та говорила о своём сильфии. — Старые покупательницы, которые помнят вашу мать. Они приходят ко мне, потому что знают: Марга мешает так, как учила леди Элвери. Если бы у меня было хорошее сырьё и один толковый подмастерье, я бы вернула этот салон к прежней славе за полгода.

— Сырьё будет, — сказала я. — И кое-что новое, чего в столице пока просто нет.

Марга вопросительно подняла брови. Я достала из поясной сумки засушенный колокольчик сильфия, который намеренно взяла с собой.

— Понюхайте.

Марга взяла цветок двумя пальцами, поднесла к носу и втянула воздух. Её глаза расширились. Она понюхала ещё раз, медленнее, закрыв глаза и чуть наклонив голову, как делают все парфюмеры, когда ловят ускользающую ноту.

— Что это? — спросила она, и в её голосе зазвенел профессиональный интерес. — Я такого раньше не встречала. Сладкая нота, но без тяжести. Прохлада, как у мяты, но мягче. И что-то цветочное, очень чистое, без пудровости…

— Сильфий. Растение из южных провинций. Его выращивают здесь, недалеко от города, и цветы до сих пор выбрасывали как отходы. Через неделю я получу первую партию свежих срезов. Можно попробовать дистилляцию.

Марга смотрела на сухой колокольчик в своих пальцах так, как скульптор смотрит на глыбу мрамора, в которой уже видит статую.

— Если свежий цветок пахнет хотя бы вполовину так, как этот засушенный, — произнесла она медленно, — масло будет стоить безумных денег. Такой ноты в столице сейчас ни у кого нет. Ни у Дома Леваль, ни у Грэмов, ни у кого.

— Именно, — кивнула я.

Мы проговорили ещё полчаса. Я осмотрела мастерскую за салоном, маленькое, тесное помещение с дистилляционным аппаратом из потемневшей меди, рядами флаконов на полках и рабочим столом, заваленным пробирками и мерными стаканчиками. Всё было старым, но чистым. Марга содержала своё рабочее место в порядке, какой бы бардак ни творился с финансами.

Риган тем временем засел в кладовке с книгой учёта товаров и инвентарной описью, сверяя записи с тем, что фактически стояло на полках. По его мрачнеющему лицу я понимала, что расхождения там были существенные.

Я вернулась в зал и стояла у витрины, разглядывая ряды парфюмерных флаконов, каждый с аккуратной этикеткой, написанной красивым почерком, когда колокольчик над дверью звякнул.

Я обернулась.

В дверном проёме стоял Дэйрон Драгмор.

Тот же тёмный камзол, та же застёжка с драконьим когтём на воротнике. Чёрные волосы чуть растрёпаны ветром, на скуле свежая царапина, будто он только что с ристалища или утренней тренировки. Он шагнул через порог, и салон, и без того небольшой, мгновенно стал теснее. Присутствие Дэйрона ощущалось физически, словно он принес с собой тяжесть целой армии. Он подчинял себе крошечное помещение абсолютно тихо и полностью, с привычкой властного человека, отдающего приказы одним лишь поворотом головы.

Он заметил меня сразу. Коротко кивнул, я присела в реверансе. Никаких слов, и слава богу, потому что в этот раз у меня их просто не было.

Дэйрон прошёл к витрине с флаконами. Остановился перед рядом парфюмов и стал изучать этикетки, чуть склонив голову.

— Мне нужен подарок, — сказал он, то ли мне, то ли Марге, которая уже стояла за прилавком, выпрямившись, с выражением лёгкого благоговения на лице. Тень императора в её салоне. Такого клиента она могла себе представить, наверное, только в сладких снах.

— Для кого, если позволите? — спросила Марга, мгновенно переключившись в рабочий режим. — Леди? Возраст, характер, предпочтения?

Подарок. Для женщины. Почему-то от этих слов у меня где-то под рёбрами шевельнулось что-то мелкое, колючее и абсолютно неуместное. Я стиснула зубы и отвернулась к витрине, делая вид, что рассматриваю этикетки.

— Женщина, — ответил Дэйрон. — Сдержанная. Практичная. Цветочные ароматы, скорее всего, отвергнет.

Марга кивнула и принялась снимать с полки флаконы, выстраивая их на прилавке. Она открывала пробки, подносила к полоскам бумаги, протягивала Дэйрону. Он нюхал каждую с тем же непроницаемым лицом, отклоняя одну за другой коротким покачиванием головы.

Я стояла у витрины и смотрела в стекло, в котором отражался его силуэт: широкие плечи, прямая спина, склонённая к очередному флакону тёмная голова. Сдержанная. Практичная. Кто-то конкретный. Кто-то, чьи вкусы он знал достаточно хорошо, чтобы описать их тремя словами.

Какое мне, собственно, дело?

Никакого. Абсолютно никакого. Я убила этого человека кинжалом в сердце, и единственное чувство, которое я имела право к нему испытывать, была вина. Всё остальное было роскошью, которую я позволить себе никак не могла.

— Вот это, — сказал Дэйрон, задержав бумажную полоску у лица чуть дольше обычного. — Подойдёт.

Марга завернула флакон, назвала цену, и я краем глаза увидела, как тяжёлая золотая монета легла на прилавок. Дэйрон убрал свёрток во внутренний карман камзола и повернулся к выходу.

У двери он остановился и посмотрел на меня. Я стояла у витрины, сложив руки перед собой, и ответила на его взгляд ровно.

— Удачи с вашим наследством, леди Дэбрандэ, — сказал он. — Салон вашей матери заслуживает хорошей хозяйки.

— Благодарю, лорд Драгмор.

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась. Через витринное стекло я видела, как он садится на вороного коня, и в руке у него свёрток с духами для какой-то сдержанной, практичной женщины, которая, вероятно, терпеть не могла цветочные ароматы.

Я отвернулась от витрины. Марга смотрела на меня с едва скрываемым любопытством.

— Тень императора, — прошептала она, кивая на дверь. — В нашем салоне. Ваша матушка была бы в восторге.

— Да, — согласилась я. — Наверное.

Потом занялась делом. Потому что дело было единственным, что имело значение, а всё остальное, колючее и неуместное, я запихнула обратно под рёбра, где ему самое место.

Обратная дорога прошла в тишине. Лирра дремала напротив, утомлённая долгим днём. Риган остался в салоне, сверять остатки инвентаря с Маргой. Они, кажется, поладили мгновенно, объединённые общей ненавистью к бардаку, который устроил мой отец.

Я сидела, прижавшись виском к стенке экипажа, и перебирала в голове события дня. Астра в безопасности у Кассии. Риган на работе. Салон живой, запущенный, но живой. Сильфий через неделю. Аптеки нужно будет объехать отдельно, на это уйдёт ещё пара дней.

И Дэйрон. Уже дважды. Совпадение, конечно. Столица велика, но деловые кварталы тесны, а улица Медников и Лиловая находятся в паре кварталов друг от друга. Ничего странного.

Сдержанная. Практичная.

Я прикрыла глаза. Хватит. Есть вещи поважнее. Аптеки, поставщики, Виллария, совершеннолетие Мардин, удочерение, помолвка, Лифас. Целый список из пунктов, каждый из которых может уничтожить меня, если я отвлекусь хоть на секунду.

Экипаж въехал в ворота поместья. Лирра проснулась, моментально собралась и выскочила первой, чтобы открыть мне дверцу. В доме было тихо, Виллария и Мардин ужинали в малой столовой, и я прошла мимо, поднявшись к себе.

В комнате я села за стол, открыла записную книжку и начала писать. Список поставщиков, которых нужно сменить. Список расходов на ближайший месяц. Имена мастеров, которых Марга рекомендовала нанять. Сроки поставки сильфия. Всё, что нужно было сделать, прежде чем мир, который я по кускам отвоёвывала у собственной семьи, снова попытается развалиться.

На полях записной книжки, между цифрами и именами, моя рука сама собой вывела слово. Я посмотрела на него, нахмурилась и зачеркнула.

Потом зачеркнула ещё раз, жирнее, чтобы точно было не прочитать.

Лирра постучала и вошла с чашкой чая. Мятный, как всегда.

— Спокойной ночи, леди Элея.

— Спокойной ночи, Лирра.

Я отпила чай и вернулась к списку. За окном темнело. До совершеннолетия Мардин оставалось чуть больше двух недель.

А зачёркнутое слово в записной книжке всё равно читалось сквозь чернила.

Виллария пришла ко мне после завтрака.

Я сидела у стола, разбирая записи, когда дверь открылась без стука. Мачеха вошла мягко, почти бесшумно, и прикрыла дверь за собой. Она была одета в домашнее платье цвета топлёного молока, волосы убраны в безупречный узел, на лице выражение мягкой, почти материнской заботы. Это выражение я помнила с детства, и ничего хорошего оно мне раньше никогда не приносило.

— Элея, милая, — она села на край кровати, сложила руки на коленях и посмотрела на меня с лёгкой, тёплой улыбкой. — Как ты себя чувствуешь? Я заметила, что ты в последнее время очень бледная. Плохо спишь?

— Всё хорошо, матушка. Спасибо, что спросили.

— Ты столько времени проводишь вне дома, — продолжила она, и её голос стал ещё мягче, обволакивающий, как тёплое одеяло. — Эти поездки тебя утомляют. Тебе нужен отдых, Элея. Тебе нужно побыть дома, в тишине, заняться чем-нибудь спокойным. Вышивкой, например. Помнишь, как ты любила вышивать?

Я смотрела на неё и молчала. Что-то в её интонации было странным, неуловимо фальшивым, будто она произносила заученный текст и одновременно вкладывала в каждое слово что-то ещё, какой-то дополнительный вес, который должен был придавить, пригнуть, заставить кивнуть и согласиться.

— Тебе совершенно незачем ездить в город, — произнесла Виллария, и её светлые глаза чуть сузились, сфокусировавшись на мне с давящей концентрацией, от которой у меня в детстве мутнело в голове. — Ты устала, Элея. Тебе лучше остаться дома. Тебе лучше слушать меня.

И тогда я поняла.

Она пыталась воздействовать на меня. Тем самым способом, который в прошлой жизни превращал меня в безвольную куклу, послушно подписывающую документы на передачу собственности.

Внушение. Слабый дар, который Виллария компенсировала терпением, хитростью и отварами, притупляющими волю жертвы. Я вспомнила, как в прошлой жизни перед каждым важным разговором мне становилось странно легко в голове, будто мысли замедлялись и покрывались ватной плёнкой. Как я соглашалась с вещами, которые в здравом рассудке никогда бы не приняла. Как после таких разговоров часами сидела в прострации, силясь вспомнить, что именно сказала и почему.

Только отвар. Без него её дар был слишком слаб для взрослого человека.

Я усмехнулась. Коротко, одним уголком рта.

— Да, матушка, я, пожалуй, займусь вышивкой, — произнесла я ровным, совершенно спокойным тоном. — Но чуть позже. Сегодня у меня дела в городе.

Виллария замерла. Её улыбка застыла на лице, как маска, под которой что-то тяжело и медленно ворочалось. Она ждала другой реакции. Остекленевшего взгляда, вялого кивка, послушного «да, матушка, конечно». А получила ясные глаза и усмешку.

— Элея, — повторила она, и нажим в её голосе стал отчётливее, грубее, будто она увеличивала давление на заевший рычаг. — Ты меня слышишь? Тебе лучше остаться дома.

— Я вас прекрасно слышу, — ответила я и вернулась к записям. — Дверь, пожалуйста, прикройте за собой.

Секунда тишины. Две. Потом Виллария поднялась с кровати. Движение было резким, лишённым её обычной плавности, и когда она выходила из комнаты, я заметила, что её лицо побелело до синевы, будто вся кровь разом ушла куда-то внутрь.

За дверью послышался её голос, сдавленный, яростный, обращённый к кому-то в коридоре.

— Она выпила чай?

Голос Азуры, глухой и бесцветный:

— Должна была, госпожа. Я всё сделала, как вы…

— Значит, плохо сделала! — Виллария прошипела это так, что слова просочились сквозь дверь, как яд сквозь щели. Потом её шаги быстро удалились по коридору.

Я сидела за столом и смотрела на свои руки.

Значит, в чае что-то было. Отвар. Тот самый, без которого слабый дар Вилларии бесполезен.

Через минуту я вызвала Лирру.

— Приготовь мне дорожное платье. Мы едем к моему деду.

В экипаже, когда поместье скрылось за холмом, Лирра заговорила. Негромко, глядя в окно, будто просто думала вслух.

— Леди Элея, мне нужно вам кое-что рассказать. Про сегодняшнее утро.

— Слушаю.

— Когда я готовила ваш чай на кухне, Азура подошла ко мне. Спросила, где кухарка держит мёд. Я повернулась показать, и на секунду отвернулась от чашки. Всего на секунду. Но когда обернулась, Азура уже стояла в другом конце кухни, будто там и была всё время.

Лирра повернулась ко мне.

— Мне это показалось странным. Я вылила тот чай и заварила новый. Из своих рук, как вы просили.

Всё сошлось. Азура подмешала отвар в чай, но Лирра вылила. Виллария пришла ко мне, рассчитывая, что зелье уже действует и её внушение сработает как обычно. А вместо этого получила усмешку и от ворот поворот.

— Лирра, — сказала я тихо. — Ты, возможно, только что спасла мне голову. В прямом смысле этого слова.

Лирра молча кивнула. На её широком, спокойном лице ничего не отразилось, но я заметила, как её плечи чуть расправились.

Дальше мы ехали молча, и я смотрела на проплывающие за окном поля, прокручивая в голове то, что предстояло.

Деда я последний раз видела восемь лет назад. Мне было десять. Мама только что умерла, и Виллария отрезала от меня всех, кто мог хоть немного поддержать.

Письма от деда перехватывались. Мои ответы диктовались мачехой. Постепенно, по капле, мне внушили, что Диваль Клэйборн, легендарный генерал, герой трёх войн, потомок великого графского рода, мой дед, просто обо мне забыл. Что я ему безразлична. Что он устал от обязательств и предпочёл покой на своих угодьях общению с нелюбимой внучкой.

И я поверила. Потому что мне было десять, потому что мама умерла, и потому что Виллария умела быть убедительной, особенно когда её слова проникали в голову, приправленные силой внушения.

Сейчас мне восемнадцать, и я знала правду. Но от этого знания легче почему-то совершенно не становилось. Потому что знание означало, что восемь лет молчания лежали целиком на моей совести.

Дед, возможно, писал мне. Ждал. Искал встречи. А я отвечала ему холодными записками, и с каждым годом расстояние между нами росло, пока однажды он, наверное, просто не перестал пытаться.

— Леди Элея, — тихо позвала Лирра. — Мы подъезжаем.

Я выглянула в окно. Поместье Клэйборнов открылось за поворотом: большой каменный дом с широким фасадом, увитым плющом, ухоженные сады, конюшни, плац для тренировок. Всё было точно таким, каким я помнила, только плющ стал гуще, а каменная ограда потемнела от времени.

У ворот экипаж встретил пожилой слуга в строгой ливрее. Он оглядел меня, и по его лицу пробежала тень узнавания.

— Леди…

— Элея Дэбрандэ. Внучка генерала Клэйборна. Я хотела бы видеть деда, если он принимает.

Слуга помедлил. Бросил быстрый взгляд на экипаж с гербом Дэбрандэ, на Лирру за моей спиной, потом снова на меня. Кивнул и ушёл в дом. Через несколько минут вернулся.

— Генерал примет вас в гостиной, леди Элея. Прошу.

Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. Ладони были мокрыми, и я вытерла их о юбку, прежде чем переступить порог.

Гостиная оказалась просторной, но обжитой, без вычурности. Тяжёлая мебель тёмного дерева, камин с потрескивающими поленьями, на стенах военные карты в рамках и несколько портретов. Бабушка Селия смотрела на меня с одного из них, молодая, с теми же белыми волосами и голубыми глазами, которые я видела в зеркале каждое утро.

Дед стоял у камина. Спиной ко мне, опираясь рукой о каминную полку.

Диваль Клэйборн. Даже со спины он выглядел так, как я его помнила: высокий, широкоплечий, с военной выправкой, которую ни возраст, ни отставка выбить просто были не способны. Седые, коротко стриженные волосы, мощная шея, прямая спина. Ему было за шестьдесят, но он всё ещё казался человеком, способным согнуть подкову голыми руками.

Он повернулся.

Его лицо было загорелым, обветренным, изборождённым глубокими морщинами, в которых угадывались годы степного солнца и военных походов. Тяжёлая, квадратная челюсть. Густые седые брови, из-под которых смотрели серо-голубые глаза, холодные, настороженные и абсолютно непроницаемые.

Он рассматривал меня молча. Долго. Будто я была незнакомкой, пришедшей без приглашения. Словно прикидывая, чего от меня ждать. На его лице не отразилось ни радости, ни тепла, ни даже раздражения.

— Элея, — произнёс он наконец. Его голос был глубоким и хрипловатым. — Давно ты здесь не появлялась.

— Давно, — ответила я, и мой голос предательски дрогнул на последнем слове.

— Восемь лет, — сказал он ровно. — Садись.

Я села в кресло напротив камина. Он остался стоять, скрестив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз. Между нами лежали два метра ковра и восемь лет молчания, и ни то, ни другое преодолеть было просто невозможно.

Я открыла рот, чтобы начать заранее подготовленную речь, спокойную, взвешенную, с правильными словами в правильном порядке. Про Вилларию. Про перехваченные письма. Про то, как мне внушали, что он обо мне забыл.

Вместо этого у меня задрожали губы.

Подготовленные слова рассыпались, как карточный домик, и из-под них полезло то, что я прятала так глубоко, что сама забыла, где оно лежит. Я прикусила нижнюю губу, зажмурилась, и горячая, злая слеза скатилась по щеке.

Дед шагнул вперёд. Одно мгновение его лицо было каменным, в следующее оно изменилось. Будто кто-то провернул ключ в замке, и за тяжёлой, запертой дверью обнаружилось то, что он прятал, вероятно, все эти восемь лет. Тревога, живая и острая, мгновенно состарившая его ещё на пять лет.

— Что случилось? — спросил он, и его голос изменился, стал жёстче, требовательнее, голос командира, привыкшего получать ответы быстро и чётко.

— Ничего, — я сглотнула и подняла на него мокрые глаза. — Ничего плохого. Просто… я очень давно хотела вас увидеть. Но всё время боялась, что вы откажете.

— Откажу? — он повторил это слово так, будто оно было на чужом языке и он пытался разобрать его значение.

— Мне говорили, что я вам… что вам всё равно. Что вы устали от обязательств и…

Я не договорила.

Дед сделал два шага, наклонился и обхватил меня руками. Его объятие было совершенно непохоже на всё, к чему я привыкла. Грубое, сильное, неловкое, объятие человека, который делает это крайне редко и оттого вкладывает в каждый раз слишком много. Его широкие ладони легли мне на спину, и от него пахло дымом, лошадиным потом и сухой кожей, запахом поместья, в котором прошло моё раннее детство.

— Внученька моя, — произнёс он хрипло, и его голос, только что бывший жёстким и требовательным, вдруг треснул на последнем слоге.

Я вцепилась в его сюртук и уткнулась лицом ему в грудь. Стиснула зубы, давя рвущийся наружу всхлип. Он прижимал меня к себе так крепко, что было трудно дышать, и от этого становилось легче, как бы нелепо это ни звучало.

Минуту мы стояли молча. Потом он отстранился, держа меня за плечи на расстоянии вытянутых рук, и посмотрел мне в лицо. Его серо-голубые глаза были сухими, но покрасневшими по краям, и морщины вокруг них сжались так, будто каждая линия причиняла ему физическую боль.

— Кто тебе это говорил? — спросил он тихо. — Кто сказал, что мне всё равно?

— Это сейчас неважно, дедушка.

— Важно, — отрезал он. — Но ладно. Потом.

Он усадил меня обратно в кресло, налил воды из графина и протянул стакан. Потом сел напротив. Некоторое время мы просто сидели, привыкая друг к другу. Он смотрел на меня, и я видела, как его глаза снова и снова возвращаются к моим волосам, к моему лицу, к моим рукам, будто он сверял меня с той десятилетней девочкой, которую видел в последний раз, и находил, и терял, и снова находил.

— Ты так похожа на Элвери, — произнёс он наконец, и его голос смягчился на имени дочери. — Когда ты вошла, я подумал…

Он осёкся, махнул рукой, будто отгоняя мысль.

— Расскажи мне, — сказал он просто. — Расскажи, как ты живёшь.

И я рассказала, осторожно подбирая слова обо всем, что сама считала важным. Конечно, многое я от него утаила, но только для того, чтобы он не волновался лишний раз.

Дед слушал молча, явно оценивая оперативную обстановку. Его лицо мрачнело с каждой минутой, но он ни разу меня не перебил.

— До меня доходили слухи, — произнёс он, когда я замолчала. — Обрывочные. Прислуга болтает, соседи перешёптываются. Я слышал, что с тобой обходятся… скверно.

— Это правда лишь отчасти.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела то, чего ожидала увидеть меньше всего: вину.

— Я получал от тебя письма, в которых ты писала, что всё хорошо. Что ты счастлива. Что у тебя прекрасные отношения с семьёй и ты благодарна мачехе за заботу. Я перечитывал их и говорил себе: значит, слухи преувеличены. Значит, девочка сама так решила. Значит, она выросла и ей больше нет дела до старика.

Да, я помню, как писала это.

— Я… я просто писала, как было велено. Мне было десять, потом двенадцать, потом четырнадцать, и каждый год я всё больше верила, что вам действительно всё равно. Простите.

Он тяжело выдохнул, запустив пальцы в коротко стриженные седые волосы.

— Мне прощать тебя не за что. Это я… Я позволил какой-то бабе отрезать меня от собственной внучки парой выдуманных писем.

Мы замолчали из-за чего стало слышно, как потрескивают поленья в камине и тикают напольные часы в углу.

— Есть ещё кое-что, — сказала я. — Отец собирается удочерить Мардин.

Дед поднял голову.

— Повтори.

— Он хочет дать Мардин фамилию Дэбрандэ. Официально. До её совершеннолетия, которое состоится через две недели.

Лицо Диваля Клэйборна окаменело. Я видела, как его челюсть сжалась, как побелели костяшки пальцев на подлокотниках кресла, как кожа на скулах натянулась так, что проступила сетка мелких сосудов.

— Мардин, — произнёс он сцепив зубы. — Дочь Волгри. Безродная приживалка, которую Виллария притащила в дом моей дочери. Глэй хочет уравнять её с тобой. С наследницей крови Клэйборнов и Драгларов.

— Именно так.

Дед медленно поднялся из кресла, словно старый медведь, которого разбудили, когда будить категорически не следовало. Он подошёл к камину и упёрся ладонями в каминную полку. Его широкая спина была напряжена так, что сюртук натянулся на лопатках.

— В прошлой… — я осеклась и поправилась: — Если это произойдёт, Мардин получит статус, равные со мной права, и юридическое основание претендовать на любое имущество семьи.

Дед молчал. Его пальцы сжимали каминную полку с такой силой, что я слышала тихий скрип дерева.

— Глэй знает, что удочерение Мардин для высшего света равнозначно плевку на могилу моей дочери? — спросил он, развернувшись.

— Конечно, знает, дедушка. Ему всё равно. Наверное, он так их любит, что на все готов.

— А ты, значит, стала ненужной.

— Я только что отвоевала приданное мамы. Сам как думаешь?

Дед посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом решительно кивнул.

— Пусть удочеряет, — произнёс он, и в его голосе зазвучала каленая сталь. — Это его род. Его право. Хочет набить свой курятник приживалками, ради бога.

Он замолчал. Долго стоял у камина, глядя в огонь, и я видела, как его губы шевелятся, будто он разговаривал сам с собой. Наконец развернулся и посмотрел на меня.

— Раз Глэй так хочет сделать Мардин Дэбрандэ, — произнёс он медленно, отчеканивая каждое слово, — я хочу, чтобы ты стала Клэйборн.

Я уставилась на него. Слова дошли до сознания с запозданием, будто я услышала их через толщу воды, и несколько секунд просто сидела, пытаясь уложить в голове то, что он только что сказал.

— Но дедушка… Я могу просто уйти и…

— Ты совершеннолетняя и вольна распоряжаться своим капиталом, Элея, но принадлежность к семье — это политика, — произнёс Диваль, и в его голосе зазвучал металл. — Если ты просто уйдёшь, Глэй поднимет вой о непочтительной дочери, опозорившей его. Но я приму тебя обратно в свой род. Юридически это оформляется как возвращение в родовую линию по крови матери. Я, как глава рода, подам прошение самому Императору о признании тебя моей прямой наследницей. И против моего слова Глэй не посмеет пискнуть. Ты станешь Элеей Клэйборн. И пусть Дэбрандэ хоть десять Мардин удочеряет, оскорбление сильнее, чем получит, он нанести уже не сможет.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Мои глаза, наверное, были размером с чайные блюдца. Дедушка позволил себе мрачную, короткую усмешку.

— Что, внученька, тебе нечего сказать?

— Я… я этого не ожидала, — честно призналась я.

— А я этого давно желал.

Я опустила глаза на свои руки. Элея Клэйборн. Фамилия матери. Единственная наследница графства Клэйборн. Фамилия, которая в империи значила больше, чем любой баронский титул. Это был ответ на всё, что отец пытался у меня отнять, и одновременно это был плевок ему в лицо, такой же публичный и оглушительный, как его удочерение Мардин.

Но радость, вспыхнувшая внутри, тут же наткнулась на острый, холодный край.

— Роэлз, — сказала я.

— Что Роэлз?

— Мой брат. Ему восемь лет. Виллария ломает его каждый день, дедушка. Он худеет, плохо спит, боится собственной матери. Если я уйду из дома Дэбрандэ, он останется с ними один. Я его бросить просто не могу.

Дед опустился в кресло напротив и потёр подбородок.

— Роэлз, сын Глэя и Вилларии, — произнёс он задумчиво. — Рыжий мальчишка. Я видел его пару месяцев назад на городской площади, когда Виллария водила его по лавкам. Худой, бледный, шёл за ней как тень и вздрагивал каждый раз, когда она открывала рот.

— Они держат его на коротком поводке. И когда я пытаюсь за него вступиться, Виллария угрожает, что отдаст его на военное воспитание генералу Лафалю.

Я, конечно, забежала вперед, сказав это, но эта угроза действительно прозвучит, когда я откажусь от помолвки. Просто так деду станет понятнее, что происходит в семье.

Он поднял голову. Его глаза сузились.

— Лафалю? — переспросил он, и в этом единственном слове зазвучало столько яда, что воздух в комнате, казалось, загустел.

Генерал Рэйнар Лафаль. Даже я, проведшая большую часть жизни вдали от военных кругов, знала это имя. Командир северных крепостных гарнизонов, известный своей методой воспитания, которую в армии называли «закалкой».

Суть её сводилась к простому: сломать волю воспитанника и собрать заново по нужному лекалу. Мальчиков, попадавших к Лафалю, возвращали через три-четыре года молчаливыми, послушными, с пустыми глазами и привычкой вздрагивать от резких звуков. Некоторых вовсе не возвращали.

— Они используют Лафаля, как пугало, — сказала я. — Пока это только угрозы. Но если я уйду…

— Тогда сделай вот что, — перебил дед, и его голос стал жёстким. — Когда в следующий раз они пригрозят тебе Лафалем, согласись.

Я вскинула голову.

— Согласиться?

— Скажи: «Вы правы, может быть, мальчику действительно нужна военная дисциплина». Пусть они подадут прошение императору.

— Дед, я его Лафалю отправлять…

— Роэлз до Лафаля добраться просто не успеет, — произнёс дед, и в его голосе прозвучала спокойная уверенность, которая, вероятно, когда-то заставляла целые армии разворачиваться по одному его слову. — Я перехвачу мальчика через императора. У меня есть право, как действующий генерал в отставке с сохранением звания, подать прошение о взятии несовершеннолетнего дворянина на военное обучение. Прецедент есть. И поверь мне, Элея, если встанет вопрос, кому доверить мальчика из рода Дэбрандэ, Клэйборну или Лафалю, император выберет Клэйборна, потому что от моих воспитанников люди возвращаются.

Я смотрела на деда, и в моей груди что-то медленно, со скрипом разжималось, как пружина, которую слишком долго держали сжатой.

— Вы возьмёте его к себе? Как взяли когда-то Дэйрона?

— Возьму.

Я сглотнула. Зажмурилась. Открыла глаза.

— Спасибо, дедушка.

— Перестань меня благодарить, — проворчал он, поднимаясь и отдавая распоряжение Лирре. — Скажи на кухне, чтобы накрыли на двоих. И передай кучеру, что вы вернетесь поздно. Мне нужно задать внучке ещё много вопросов.

Лирра, стоявшая у двери с невозмутимостью мебели, кивнула и вышла, прежде чем я успела открыть рот.

Мы остались вдвоём. Дед стоял у камина, я сидела в кресле. Огонь потрескивал. Часы тикали.

— Расскажи мне всё, — сказал он, повернувшись ко мне. — С самого начала. Всё, что эта женщина с тобой сделала.

И я рассказала. Всё, что могла рассказать. Оставила за зубами только то, что рассказать было просто невозможно: другую жизнь, казнь, кинжал в сердце чёрного дракона и вторую попытку, которую кто-то или что-то дало мне по причинам, которых я до сих пор понять была не способна.

За окном темнело. Мы просидели до глубокой ночи. И впервые за две жизни я знала, что за моей спиной стоит человек, которого мне не нужно бояться. Которого нужно бояться им.

Дом Дэбрандэ превратился в муравейник.

Портнихи приезжали каждое утро, по две, по три, нагруженные коробками с тканями, лентами и кружевом. Они оккупировали малую гостиную, развернув там целую мастерскую: манекены, катушки ниток, обрезки шёлка на полу, булавки, которые Роэлз находил потом в самых неожиданных местах, включая собственную подушку.

Виллария командовала этим хаосом с азартом полководца, развернувшего штаб перед решающим сражением. Она стояла посреди комнаты, указывая пальцем то на один рулон, то на другой, и портнихи метались вокруг неё, как испуганные воробьи.

Мардин расцветала. С каждым днём, приближавшим её совершеннолетие, она становилась громче, увереннее, капризнее. Примерки превращались в спектакль. Сестра крутилась перед зеркалом, задрав подбородок, и Виллария стояла за её спиной, сияя от гордости, поправляя складку здесь, подгибая шов там, воркуя что-то про «совершенство» и «все будут у твоих ног».

Я проходила мимо этих сцен, как мимо уличного представления, бросив равнодушный взгляд и ускорив шаг. У меня были дела поважнее.

Неделя ушла на аптеки.

Три лавки, три разных бедствия. Первую, на Гончарной улице, я обнаружила в состоянии, от которого Риган побледнел, хотя, казалось бы, бледнеть ему уже было некуда.

Половина полок пустовала. Оставшийся товар покрывала пыль такого слоя, что я прочертила на ней пальцем букву «Э» и буква осталась. Продавец, вялый мужчина с масляными глазами, при виде Ригана вжал голову в плечи и начал бормотать что-то про «тяжёлые времена» и «непростой рынок».

Риган молча сел за его конторку, открыл книгу учёта и через двадцать минут обнаружил, что треть товара, числившегося в наличии, физически в лавке отсутствовала. Продавец побледнел ещё сильнее и заявил, что, вероятно, произошла ошибка при инвентаризации.

— Ошибка, — повторил Риган мёртвым тоном. — Разумеется. Мы разберёмся с ошибкой в ближайшие дни, любезный.

Вторая лавка, на площади Трёх фонтанов, оказалась в лучшем состоянии, но лишь потому, что ею управляла пожилая женщина по имени Тельда, которая помнила ещё мою мать и держала дело на собственном упрямстве. Увидев меня, она всплеснула руками, прижала к своей обширной груди и минут пять говорить ничего не могла, только качала головой и повторяла «Элвери, Элвери, как же похожа».

Третья лавка, в торговом квартале, была самой прибыльной и самой запущенной одновременно. Хорошее расположение, высокий поток покупателей и абсолютно бездарный ассортимент, составленный, судя по всему, человеком, который полагал, что лечебные травы и крысиный яд можно хранить на одной полке.

К концу недели у меня был полный список того, что нужно починить, заменить, выбросить и закупить. Риган составил план реинвестиций, расписав каждый империал с точностью до медяка. Первые деньги пошли на самое необходимое: новые запасы сырья для салона, ремонт протекающего аппарата Марги и жалование для двух помощниц, которых она наконец смогла нанять обратно.

А потом из мастерской Марги пришло масло.

Лирра привезла его в маленьком стеклянном флаконе, запечатанном воском. Я открыла пробку у себя в комнате, и комната мгновенно наполнилась тем самым ароматом: тонким, сладковатым, с прохладной свежестью и чистой, звенящей цветочной нотой. Только теперь, после дистилляции, запах стал глубже, концентрированнее, и к основной ноте прибавилась лёгкая, едва уловимая горчинка, которая делала аромат объёмным и живым.

На следующий день я приехала в салон. Марга ждала меня в мастерской, склонившись над рядом пробирок с выражением алхимика, нашедшего магический источник.

— Леди Элея, — выдохнула она, едва я переступила порог. — Это лучшее сырьё, с которым я работала за двадцать лет. Масло выходит чистейшее. Выход, правда, маленький, на флакон концентрата уходит два полных мешка цветов, но результат…

Она протянула мне бумажную полоску. Я поднесла к носу.

Аромат ударил мягко, но точно. Сладость, прохлада, цветочная чистота. Прекрасно. Но чего-то ему ещё недоставало.

— Марга, — сказала я, покрутив полоску в пальцах. — Аромат красивый, но слишком… прямой. Ему нужна теплота. Что-то сливочное, обволакивающее, чтобы сладость звучала мягче.

Марга уставилась на меня. На её лице читалось уважение пополам с профессиональным удивлением.

— Вы хотите добавить молочную ноту?

— Именно. Мама рассказывала мне, что ирисовый конкрет даёт такой эффект. Или бобы донга, если ирис слишком дорог.

— У меня есть немного ирисового масла, — Марга уже копалась на полке, доставая флаконы. — Осталось от старых запасов. И бинкел для фиксации. Дайте мне два дня, леди Элея. Я сделаю пробную смесь.

— Два дня, — кивнула я. — И Марга. Если получится то, что я думаю, мы назовём этот аромат «Нежная леди Клэйборн». Мама бы одобрила.

Марга посмотрела на меня, и в её глазах блеснуло что-то, что она быстро спрятала, отвернувшись к полке.

За пять дней до совершеннолетия Мардин в дом прибыл курьер в ливрее с императорским гербом.

Я была наверху, когда услышала суету в холле. Спустилась и увидела Вилларию, стоявшую у парадного стола с распечатанным конвертом в руках. Её лицо выражало такое торжество, что, казалось, она сейчас начнёт светиться.

— Глэй! — крикнула она в сторону кабинета. — Глэй, иди сюда! Приглашение на осенний бал!

Ежегодный осенний бал при дворе. Одно из главных светских событий года, на которое приглашались все семьи определённого ранга. Виллария и Мардин готовились к нему загодя, за месяцы, ведь для Мардин, вступающей в совершеннолетие, это был первый по-настоящему взрослый выход в свет.

Глэй вышел из кабинета, пробежал глазами приглашение и удовлетворённо хмыкнул. Мардин слетела по лестнице, едва переступая через ступеньки, и повисла у матери на шее.

— Мы едем! Мы едем! — визжала она, и её рыжие волосы разлетались во все стороны. — Мама, мне нужно другое ожерелье! То, что мы выбрали, слишком простое для дворца!

В приглашении значилось: «Барону Глэю Дэбрандэ с семьёй». С семьёй. Это включало и меня.

Моё платье для бала было заказано ещё до того, как я очнулась в своей старой спальне с памятью о другой жизни. Виллария позаботилась об этом заранее, вероятно, потому, что присутствие дочери Клэйборнов при дворе повышало статус всей семьи. Платье висело в моём шкафу, тёмно-синее, строгое, красивое, выбранное, конечно, без моего участия, но вполне достойное.

Я стояла на лестнице, смотрела на ликующую Мардин и чувствовала, как внутри медленно поднимается холодная, тяжёлая волна.

Осенний бал. Именно там, в прошлой жизни, я впервые увидела Лифаса. Он стоял у колонны в белом мундире с золотым шитьём, и его светлые, почти прозрачные глаза скользнули по мне с ленивым интересом. Через неделю после бала пришло первое письмо. Затем трагедия и мое изуродованное лицо. А через месяц состоялась помолвка. Ну а дальше…

Я сжала пальцы на перилах и медленно выдохнула.

В этот раз у меня был план. Чёткий, продуманный, выверенный до мелочей. Я знала, когда Лифас появится, как он будет себя вести, что скажет. Я знала, что после бала Мардин, обезумевшая от зависти к моему успеху, подстроит «несчастный случай», который оставит на моём лице шрамы навсегда. В прошлой жизни это сломало меня окончательно. В этой я просто собиралась этого избежать.

Просто. Легко сказать.

Дни полетели быстрее, чем мне хотелось. Каждое утро я просыпалась с ощущением песочных часов, в которых песка оставалось всё меньше. Работала, ездила в город, проверяла лавки, встречалась с Риганом и Маргой, запускала змея с Роэлзом, читала ему перед сном. Со стороны всё выглядело нормально. Внутри колотился обратный отсчёт.

Через Лирру я держала руку на пульсе домашних разговоров. Прислуга шепталась о бале, о платье Мардин, которое, по слухам, стоило целое состояние, о том, что Виллария заказала для дочери украшения у лучшего ювелира столицы. Мне было всё равно. Пусть наряжается. Пусть сияет. Мой бой будет совсем другим.

За день до совершеннолетия Мардин случилось то, чего я уже не ждала.

Я сидела в своей комнате, перечитывая записи о поставщиках, когда снизу донёсся крик. Визгливый, пронзительный, набирающий обороты. Голос Мардин.

— Где она?! Где эта проклятая кляча?!

Я отложила записи и спустилась вниз. В холле уже собрались Виллария, Глэй и трое слуг, включая Бертама, который стоял у стены, мял в руках шапку и смотрел в пол с видом человека, ожидающего казни.

Мардин стояла в центре, в перепачканных грязью сапогах, с соломой в волосах, и её лицо пылало такой яростью, что я на секунду увидела в ней Глэя, один в один, та же краска на шее, те же раздувающиеся ноздри.

— Конюшня пустая! — выплюнула она, ткнув пальцем в сторону Бертама. — Этот идиот говорит, что серая кобыла пропала! Я хотела покататься перед завтрашним балом, а денник пустой!

Все головы повернулись ко мне. Виллария сузила глаза. Глэй нахмурился.

— Элея, — произнёс отец тяжёлым голосом. — Где твоя лошадь?

Я стояла на нижней ступеньке лестницы, сложив руки перед собой, и смотрела на сестру с выражением спокойной, чуть виноватой озабоченности.

— Астра заболела, — сказала я ровно. — Две недели назад у неё начались колики, потом пошла пена из ноздрей. Бертам сказал, что это может быть заразно и лучше изолировать её от остальных лошадей.

Бертам, услышав своё имя, закивал так энергично, что чуть шапку не выронил, хотя я знатно приукрасила симптомы.

— Истинная правда, господин барон. Кобыла совсем плоха была, я ж вам говорил…

— Я отвезла её к коновалу Штерну, за южную заставу, — продолжила я, обращаясь к отцу и старательно игнорируя бешеный взгляд Мардин. — У него лучшая конюшня для больных лошадей в округе. Он держит их отдельно, чтобы зараза на здоровых животных не перекинулась. Лечение займёт ещё несколько недель.

— Несколько недель! — взвизгнула Мардин. — Мне плевать на твою больную клячу! Почему ты мне ничего не сказала?!

— Я говорила, Мардин, — мягко возразила я. — Ещё тогда, когда ты хотела на ней кататься. Помнишь? Я предупреждала, что Астра больна и опасна.

Мардин открыла рот, закрыла. Она помнила. Тот разговор в холле, когда я наплела ей про весеннее бешенство. Её собственное решение обходить денник стороной.

— Это правда, — подал голос Бертам, ухватившись за спасательный круг. — Леди Элея ещё тогда беспокоилась. Кобыла кусалась, на дыбы вставала. Я сам боялся к ней подходить.

Виллария молчала. Её светлые глаза перебегали с меня на Бертама, с Бертама на Мардин. Она просчитывала. Искала ложь. Но история была гладкой, Бертам её подтверждал, а проверить, стоит ли кобыла у некоего коновала за южной заставой, прямо сейчас было физически невозможно.

— Хватит, — буркнул Глэй, которому вся сцена была явно неприятна. — Лошадь больна, лошадь у коновала. Мардин, если хочешь кататься, возьми каурую из моей конюшни. И хватит визжать перед балом, у меня от твоего голоса голова раскалывается.

Мардин стиснула кулаки. Её нижняя губа дрогнула, предвещая либо слёзы, либо ещё один взрыв. Виллария мягко взяла дочь за локоть и увела в гостиную, что-то тихо нашёптывая ей на ухо. Вероятно, что-то вроде «потом, милая, потом».

Я проводила их взглядом и повернулась к Бертаму. Он стоял, вытирая пот со лба, и смотрел на меня с выражением человека, только что выбравшегося из-под обвала.

— Спасибо, Бертам, — сказала я одними губами.

Он кивнул и поспешил обратно в конюшню, подальше от хозяйского дома и его обитателей.

Я поднялась к себе. Закрыла дверь. Прижалась спиной к створке и медленно выдохнула.

Астра в безопасности у Кассии. Мардин ничего сделать ей просто не способна. Одной проблемой меньше.

Но завтра бал. И на этом балу будет Лифас.

Я подошла к шкафу и открыла дверцу. Тёмно-синее платье висело на вешалке, строгое, элегантное, с высоким воротом и длинными рукавами. Виллария выбирала его с расчётом: достаточно красивое, чтобы Элея выглядела прилично, и достаточно скромное, чтобы рядом с ослепительной Мардин казалась серой мышью.

В прошлой жизни именно так и было. Мардин сияла, а я жалась к стене и мечтала провалиться сквозь пол.

Я провела пальцами по ткани. Хороший шёлк, плотный, с лёгким отливом. Глубокий, тёмный синий цвет, который на моей бледной коже и белых волосах будет выглядеть совсем иначе, чем рассчитывала Виллария. Мачеха думала о мыши, а получит зимнюю ночь.

Но платье было последним, что меня волновало.

Я села на кровать, достала записную книжку и в сотый раз перечитала свой план. Каждый пункт, каждый шаг, каждое «если». Что делать, когда Лифас подойдёт. Что сказать. Как держаться. И главное, как пережить следующий день, когда Мардин, ослеплённая завистью, решит, что единственный способ победить сестру, это уничтожить её лицо.

В прошлой жизни я этого не ожидала. В этой я знала час, место и способ. И я знала, что именно нужно сделать, чтобы удар пришёлся не по мне.

Лирра постучала. Вошла с чашкой мятного чая и маленьким стеклянным флаконом.

— От госпожи Марги, леди Элея. Она просила передать, что пробная смесь готова.

Я открыла пробку. Аромат наполнил комнату: сильфий, обогащённый сливочной мягкостью ириса. Сладость без приторности. Что-то абсолютно новое, ни на что прежде созданное непохожее.

Нежная леди Клэйборн.

Пожалуй, именно такой была моя мама.

Я нанесла каплю на запястье. Аромат раскрылся на коже, стал теплее, ближе, интимнее.

Завтра я надену это на бал. Вместе с тёмно-синим платьем и мамиными серебряным ландышем на шее.

Вечером в дверь деликатно постучали. Я сразу поняла, что нагрянула Виллария.

Я сидела на кровати с книгой на коленях и записной книжкой под подушкой. Лирра ушла на кухню десять минут назад, и мачеха, разумеется, выждала именно этот момент.

— Войдите, — сказала я.

Виллария вошла с подносом. Чайник, одна чашка, блюдце с медовыми печеньями. Она улыбалась той тёплой, заботливой улыбкой, которую надевала, как перчатку, всякий раз, когда собиралась сделать что-то особенно мерзкое.

— Элея, милая, — произнесла она, ставя поднос на столик у кровати. — Ты сегодня весь день была на ногах. Подумала, что тебе нужно согреться перед сном. Завтра длинный день, праздник Мардин, потом бал… Тебе нужны силы.

Она сама налила чай с демонстративной заботой. Пар поднимался от чашки тонкой, ленивой спиралью. Я смотрела на этот пар и думала о том, что Виллария пошла в открытую.

Последний вечер перед совершеннолетием дочери, а внушение до сих пор не сделано. Завтра Мардин должна получить в подарок моё приданое, точно так же, как в прошлой жизни, с той же пухлой папкой документов.

Только документов больше нет, лавки уже мои, и Виллария это знает. Но она всё равно пришла. Потому что отчаявшийся человек хватается за любую соломинку, даже за сломанную.

— Спасибо, матушка. Как заботливо с вашей стороны, — я взяла чашку, поднесла к губам и сделала вид, что пью. Чуть запрокинула голову, прикрыла глаза. Горячий пар коснулся губ, но ни одна капля в рот не попала. Старый трюк, которому я научилась во дворце Лифаса, где доверять тому, что наливают в твою чашку, было равнозначно самоубийству.

Поставила чашку обратно на блюдце. Облизнула губы, будто смакуя вкус.

— Вкусный. Мята?

— Мята и ромашка, — подтвердила Виллария, внимательно наблюдая за мной. — Элея, я хотела поговорить с тобой о завтрашнем дне.

— Слушаю, матушка.

— Совершеннолетие Мардин очень важно для нашей семьи, — начала она, и её голос стал мягче, обволакивающе, каждое слово падало с продуманной тяжестью. — Ты ведь любишь сестру, Элея. Вы выросли вместе. Она всегда была рядом с тобой.

Рядом. Интересное слово. Как паразит рядом с хозяином. Как клещ рядом с собакой.

— Конечно, матушка, — кивнула я, снова поднеся чашку к губам и снова притворившись, что пью.

Виллария подалась вперёд. Её голос опустился на полтона, стал вкрадчивым, густым.

— Было бы прекрасно, если бы ты показала свою любовь к сестре. Публично. Перед гостями. Мардин заслуживает… знака поддержки от старшей сестры. Ты ведь понимаешь, о чём я?

— Я понимаю, — ответила я, глядя ей прямо в глаза с выражением послушной, чуть рассеянной доброжелательности.

Виллария ждала. Вглядывалась в мои зрачки, искала признаки действия отвара. Ничего этого, разумеется, не было, потому что чай стоял в чашке ровно в том же объёме, в каком был налит.

Секунды текли. Мачеха сжала губы и попробовала снова, с удвоенным нажимом.

— Элея, посмотри на меня. Ты хочешь сделать сестре подарок. Ты хочешь показать всем, что наша семья едина. Ты знаешь, что это правильно.

Я смотрела на неё. Молча. С послушным, пустоватым выражением. Внутри у меня что-то тихо, злорадно веселилось, наблюдая, как Виллария бьётся головой о стену, искренне убеждённая, что за стеной есть дверь.

— Да, матушка, — произнесла я ровно. — Я обязательно подумаю, что подарить Мардин.

Виллария застыла в растерянности. Реакция оказалась совсем не той, на которую она надеялась. Она ожидала безэмоционального согласия и кивка, но в ответ прозвучала лишь учтивая фраза, не несущая в себе никаких гарантий — такая же пустая, как и мой желудок, в котором не было ни капли чая.

Она попробовала ещё раз. Голос стал жёстче, нажим откровеннее, и я уже видела, как под маской заботливой матери проступает загнанная в угол хищница.

— Элея, ты меня слышишь? Я говорю тебе…

— Матушка, — перебила я мягко, с улыбкой. — Я вас прекрасно слышу. И я благодарна за чай. Но я очень устала, и мне нужно выспаться перед завтрашним днём. Вы сами сказали, что день будет длинным.

Тишина. Виллария смотрела на меня. Я смотрела на Вилларию. Между нами стоял поднос с чаем, к которому я не притронулась, и обе мы знали, что происходит на самом деле, только одна из нас была в этом уверена, а вторая начинала подозревать.

— Доброй ночи, Элея, — произнесла мачеха наконец. Голос ровный. Лицо спокойное. Только пальцы, подбирая поднос со стола, чуть подрагивали.

— Доброй ночи, матушка.

Она вышла. Дверь закрылась беззвучно. Я досчитала до десяти, потом встала, подошла к двери и повернула щеколду. Прислонилась лбом к дереву и позволила себе тихо, почти беззвучно рассмеяться.

Утро дня рождения Мардин началось с грохота, криков и запаха горелого сахара с кухни.

Дом превратился в поле боя. Прислуга носилась по коридорам, сталкиваясь на поворотах. Виллария отдавала распоряжения с такой скоростью и так громко, будто ожидался визит императорской четы с полным двором, а в действительности приглашено было человек сорок, из которых половина, как я прекрасно помнила, скажется больными, занятыми или внезапно уехавшими. Никто из дворян выше графского титула ножкой порог поместья Дэбрандэ переступать не собирался, и Виллария, при всей своей амбициозности, прекрасно это понимала. Но злилась она от этого только сильнее.

— Где цветы?! Я заказывала белые лилии, а это что?! Это полевые ромашки! Кто посмел?!

— Госпожа, лавка прислала то, что было…

— Отправьте обратно! Немедленно! И скажите этому бездарному флористу, что если через два часа здесь не будут лилий, я лично прослежу, чтобы он лишился патента!

Я позавтракала в своей комнате. Лирра принесла кашу и чай. Пока ела, прислушивалась к доносившемуся снизу хаосу и мысленно перебирала план на вечер.

После завтрака я достала из ящика стола маленький флакон с «Нежной леди Клэйборн», положила его в поясную сумку и спустилась к чёрному выходу.

Каурая кобыла стояла в деннике, тихая и покладистая. Я оседлала её без помощи Бертама и выехала через боковые ворота. Никто меня не окликнул. В доме, охваченном предпраздничной лихорадкой, моё отсутствие заметили бы ещё нескоро.

Утренний воздух был прохладным, пахло скошенным сеном и яблоками. Поля вдоль дороги уже тронула первая позолота осени.

Кассия ждала на нашем берегу, верхом, в рабочих штанах и сапогах, перепачканных землёй. Сезон сбора сильфия был в разгаре, и по Кассии это было видно: загорелое лицо, обветренные руки, тёмные круги под глазами от ранних подъёмов. Но глаза горели тем живым, деятельным блеском, который появляется у людей, занятых делом, которое их по-настоящему увлекает.

— Доброе утро, — сказала она, приподнимая бровь. — Ты рановато. Я думала, у тебя сегодня грандиозный праздник.

— У Мардин грандиозный праздник. У меня грандиозная головная боль, — ответила я, спешиваясь. — Кассия, у меня для тебя кое-что.

Я достала из сумки флакон и протянула ей. Кассия взяла его двумя пальцами, повертела, прочитала надпись на аккуратной этикетке, выведенную рукой Марги: «Нежная леди Клэйборн. Парфюмерный дом Элвери».

— Красивое название, — сказала Кассия. — Это из наших цветов?

— Из ваших цветов. Попробуй.

Кассия откупорила пробку и поднесла к носу. Несколько секунд молчала, прикрыв глаза, и я видела, как её брови чуть приподнимаются, а губы складываются в одобрительной улыбке.

— Хорошо, — произнесла она наконец. — По-настоящему хорошо. Мягкий, тёплый, и эта сладость из сильфия… она здесь совсем по-другому звучит, чем в чистом виде.

— Мы добавили ирисовый конкрет.

Кассия аккуратно закупорила флакон и убрала во внутренний карман.

— Сколько цветов ушло?

— Два мешка на один флакон концентрата.

Кассия присвистнула.

— Два мешка. При нашем урожае это… — она прикинула в уме, — около тридцати флаконов концентрата за сезон, если отдавать все срезы. Маловато.

— Для масла, да. Но я собираюсь продавать готовый парфюм, Кассия. Одного флакона концентрата Марге хватает на пятьдесят флаконов парфюма. Тридцать концентратов за сезон, это полторы тысячи флаконов готового продукта.

Кассия подняла бровь.

— Полторы тысячи. И сколько за флакон?

— Десять золотых империалов. Пока это новинка и эксклюзив парфюмерного дома, цену можно ставить высокую. Столица любит платить за то, чего больше ни у кого нет.

В карих глазах Кассии отразился деловой интерес.

— Полторы тысячи флаконов по десять империалов, — произнесла она медленно. — Пятнадцать тысяч за сезон. Минус себестоимость, работа Марги, флаконы, упаковка. Скажем, чистыми тысяч десять. Из цветов, которые мы раньше выбрасывали.

— Из цветов, которые вы раньше выбрасывали, — подтвердила я.

Кассия помолчала. Потом усмехнулась, коротко, одним уголком рта.

— Ладно, Клэйборн, — сказала она. — Ты меня убедила. Обсудим условия на этой неделе. А сейчас пойдём, твоя серая скучает.

Мы перешли ручей вброд и поднялись к конюшням Морванов. Астра стояла в просторном деннике, чистая, сытая, с блестящей шерстью. Увидев меня, она подняла голову и тихо заржала, ткнувшись носом мне в ладонь.

— Привет, девочка, — прошептала я, прижавшись щекой к её тёплой шее. — Скучала?

Она фыркнула мне в волосы, как делала всегда, и от этого привычного жеста что-то внутри наконец отпустило, хотя бы ненадолго.

— Её Торвис балует, — сообщила Кассия, привалившись к стенке денника. — Двойная порция овса каждый вечер. По-моему, она тут располнела.

Я рассмеялась. Погладила Астру по крупу, проверила копыта, убедилась, что с ней всё в порядке. Потом обернулась к Кассии.

— Спасибо.

— Хватит меня благодарить, — привычно отмахнулась она. — Лучше скажи, готова ты к сегодняшнему вечеру?

— Готова. Настолько, насколько можно быть готовой к собственному кошмару.

Бал начался в восемь вечера.

Большой зал поместья Дэбрандэ, обычно полутёмный и пахнущий сыростью, сегодня горел сотнями огней. Виллария расщедрилась на магические кристаллы и расставила их повсюду: в канделябрах, в настенных бра, в напольных подсвечниках. Свет заливал зал тёплым, золотистым потоком, маскируя потёртые гобелены и выщербленный паркет. Цветы всё-таки привезли, белые лилии, и они стояли в высоких вазах вдоль стен, наполняя воздух тяжёлым, приторным ароматом.

Гости прибывали неспешно. Местное дворянство: пара баронов с жёнами, виконт Тарнесс с семьёй, престарелая графиня Дольм, которая приезжала на каждое мероприятие в округе исключительно ради сплетни. Человек тридцать, может, чуть больше. Зал, рассчитанный на сотню, выглядел полупустым, и я видела, как Виллария стискивает веер с такой силой, что костяные пластины трещат.

В прошлой жизни она тоже злилась. Рассылала приглашения по всей провинции, а приезжала треть. Для семьи Дэбрандэ, с их скромным баронским титулом и мутной репутацией, это было потолком. Но Виллария мечтала о большем, всегда мечтала, и каждое пустое кресло в зале было для неё личным оскорблением.

Мардин стояла в центре зала и выглядела так, как хотела выглядеть: ослепительно. Платье цвета расплавленного золота, расшитое мелким жемчугом, облегало её фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Рыжие волосы уложены в высокую, сложную причёску, скреплённую шпильками с крошечными рубинами. На шее сверкало ожерелье, которое Виллария заказала у лучшего ювелира. Мардин сияла, улыбалась, принимала комплименты и выглядела абсолютно, безоговорочно счастливой.

Я стояла у стены, в своём тёмно-синем платье, с серебряным ландышем на шее и каплей «Нежной леди Клэйборн» на запястьях. Наблюдала.

В прошлой жизни я бы сейчас мучилась от зависти и чувства собственной неполноценности. Стояла бы в углу, сутулясь, пряча глаза, мечтая быть хоть чуточку такой же яркой, как Мардин. Считала бы ресницы на своих туфлях и ненавидела себя за то, что родилась такой бледной, такой тихой, такой незаметной.

Какой же я была внушаемой дурой.

Ближе к девяти Глэй поднялся с бокалом в руке и постучал по нему ложечкой. Гул голосов стих. Виллария встала рядом с мужем, положив руку ему на локоть. Мардин стояла чуть впереди, сложив руки перед собой, с выражением скромного достоинства, которое она, вероятно, репетировала перед зеркалом всю неделю.

— Дорогие гости, — произнёс Глэй, и его голос, обычно грубый и рявкающий, сегодня звучал торжественно, почти мягко. — Благодарю вас за то, что разделяете с нами этот радостный день. Моя… — он запнулся на секунду, — моя дочь Мардин сегодня вступает в совершеннолетие. И в честь этого знаменательного события я хочу сделать объявление.

Он откашлялся и расправил плечи.

— С сегодняшнего дня я официально признаю Мардин своей законной дочерью и даю ей право носить фамилию Дэбрандэ.

По залу пронёсся шёпот. Тихий, осторожный, как шелест сухих листьев. Я стояла у стены и смотрела на лица гостей. Удивление, у некоторых плохо скрываемое. Быстрые, косые взгляды в мою сторону, тут же отведённые. Графиня Дольм подняла лорнет и уставилась на Мардин с выражением, которое лучше всего описывалось словом «любопытство», хотя, учитывая её возраст и характер, «злорадство» подошло бы точнее.

Баронесса Вальт наклонилась к мужу и прошептала что-то, после чего оба синхронно посмотрели на меня с одинаковым выражением сочувственного ужаса. Виконт Тарнесс сделал глоток из своего кубка, и его брови поднялись так высоко, что почти исчезли под париком.

Мардин стояла рядом с Глэем, и на её лице сияла улыбка такой ослепительной, торжествующей радости, что от неё можно было зажечь ещё сотню свечей. Она дождалась. Она получила то, ради чего Виллария годами плела интриги и строила планы. Фамилия Дэбрандэ, законный статус, официальное признание.

Виллария стояла позади мужа с идеально спокойным лицом, и только я, знавшая её достаточно хорошо, могла заметить крошечную, победную искру в её светлых глазах.

А я стояла у стены. С каменным лицом. С ландышем матери на шее. И вспоминала.

В прошлой жизни я стояла на этом же месте, в этом же зале, и улыбалась. Я улыбалась, потому что думала, что это нормально. Что семья так и устроена. Что Мардин заслуживает этого. Что отец знает лучше. Что мачеха хочет как лучше.

Какой же я была бесконечной дурой.

Мардин относилась ко мне «хорошо» через раз. Могла обнять утром и подставить подножку вечером. Могла часами болтать со мной по душам, а назавтра высмеять перед гостями. И я каждый раз прощала, потому что «ну она же моя сестра», потому что «у неё просто такой характер».

Я стояла у стены, смотрела на ликующую Мардин Дэбрандэ и ощущала внутри только гладкую, прохладную тишину. Моё наследство было при мне. Лавки мои. Салон мой. Аромат, который я создала из выброшенных цветов, стоил дороже, чем всё ожерелье на шее сестры. А фамилия Дэбрандэ, которую Глэй с таким пафосом только что вручил Мардин, через считаные дни перестанет иметь ко мне какое-либо отношение.

Гости поглядывали на меня с жалостью. Бедная Элея, думали они. Отец предпочёл приживалку родной дочери. Какой позор для крови Клэйборнов.

Пусть жалеют. Скоро у них будет повод жалеть совсем о другом.

Музыканты заиграли. Мардин открыла танец с Глэем, и гости, оправившись от удивления, потянулись к паркету. Виллария стояла у стены напротив меня и смотрела на дочь с таким выражением, будто наблюдала восход солнца.

Я отпила воды из кубка, который сама наполнила из графина на глазах у Лирры, и посмотрела на довольного собой отца. В голове крутился только один вопрос. Почему к нам с Роэлзом он такой любви не питает?

Две недели после совершеннолетия Мардин я провела в городе.

Уезжала засветло, возвращалась затемно. Иногда оставалась ночевать в комнатке над салоном, которую Марга отвела мне, застелив узкую кушетку чистым бельём и поставив на подоконник горшок с мятой, чтобы перебить въевшийся запах эфирных масел. Лирра ездила со мной повсюду и первое время причитала, что молодой леди не стоило бы так работать, да еще и ночевать вне дома, но мне было все равно.

С репутацией был порядок, потому что в моем окружении молодых мужчин не было, да и всегда был кто-то рядом.

Первую неделю я потратила на аптеки. Продавца с Гончарной уволила на второй день, когда Риган закончил полную инвентаризацию и обнаружил, что «ошибка при инвентаризации» тянула на восемьдесят империалов украденного товара.

Мужчина побледнел, попытался торговаться, потом угрожать, потом умолять. Я молча показала ему на дверь. На его место Риган поставил молодого парня из аптекарского квартала, рекомендованного Тельдой, пожилой женщиной со второй лавки, которая работала при матери. Тельда за людей ручалась редко, но крепко, и её рекомендация много значила.

Вторую неделю я разделила между салоном и поставщиками. Марга работала как одержимая, совершенствуя формулу «Нежной леди Клэйборн». Первая пробная партия, двадцать флаконов в простых, но элегантных стеклянных пузырьках с сургучной печатью и рукописной этикеткой, стояла на полке в мастерской, и каждый раз, когда я входила, Марга поворачивалась ко мне с таким выражением, будто охраняла государственную казну.

Чтобы перестать зависеть от отцовского экипажа и его кучера, который докладывал Вилларии о каждом моём шаге, я стала брать наёмные экипажи. Дороже, зато свободнее. Я садилась на углу Торговой и Южной, называла адрес и ехала, куда мне было нужно.

Мачеха бесилась. Я видела это по мелочам, которые Лирра приносила с кухни: Виллария трижды за неделю устроила скандал прислуге, разбила чайник об стену, а Азуре влепила пощёчину прямо в коридоре, за то, что та «недостаточно бдительна». Мардин, опьянённая новой фамилией, ходила по дому с видом королевы, но даже она старалась лишний раз матери на глаза не попадаться. Виллария теряла контроль надо мной, и это выводило её из себя.

Я знала, что она что-нибудь предпримет. Вопрос был только когда и как.

Ответ пришёл на исходе второй недели.

Вечер выдался промозглым. Осенний туман наполз на город ещё до заката, плотный, сырой, пахнущий речной тиной и остывшим камнем. Фонари вдоль мостовой горели мутными, расплывчатыми пятнами, и прохожие проступали из белёсой мглы, как призраки, чтобы тут же раствориться обратно.

Я задержалась в салоне дольше обычного. Марга показывала мне обновлённый дистилляционный аппарат, починенный наконец за счёт первых доходов, и мы обсуждали расширение ассортимента: к «Нежной леди» нужна была мужская линейка и более доступная цветочная вода для среднего сегмента. Риган сидел в кладовке с бухгалтерскими книгами, бормоча цифры, и когда я наконец выглянула в окно, на улице было уже совсем темно.

— Пора, — сказала я Лирре. — Вызови экипаж.

Лирра вышла и через десять минут вернулась с наёмной каретой, маленькой, крытой, с кучером, закутанным в плащ по самые брови. Я забралась внутрь, Лирра села рядом, и мы тронулись.

Обычная дорога до поместья шла по Лиловой улице, потом через мост и дальше по тракту. Но на мосту стояли повозки, перегородившие проезд, то ли кто-то сломал колесо, то ли повздорили извозчики. Кучер чертыхнулся и свернул в объезд, через узкие переулки за складскими дворами.

Переулок был тёмным. Фонари здесь давно потушили, а может, их здесь просто отродясь не было. Копыта лошади гулко стучали по мокрой мостовой, и стук отражался от каменных стен, множась эхом.

Я почувствовала неладное за секунду до того, как экипаж дёрнулся и встал.

— Что такое? — крикнула я кучеру.

Вместо ответа снаружи раздался глухой удар, вскрик и тяжёлый звук падающего тела. Потом вязкая тишина, в которой было слышно только, как капает вода с карнизов.

Дверца экипажа распахнулась.

В проёме стояли двое. Крупные, в тёмных плащах с надвинутыми капюшонами. Лиц я разглядеть толком не могла, только блеск глаз в темноте и широкие, тяжёлые силуэты, загородившие собой весь выход.

— Вылезай, красавица, — произнёс один, и его голос был хриплым, с тягучим акцентом городских трущоб. — Тихо вылезай, и никто тебя калечить не станет.

Лирра среагировала быстрее, чем я успела вдохнуть. Она метнулась к двери и ударила первого ногой в колено, резко, снизу вверх. Мужчина охнул и покачнулся, но устоял, а его напарник схватил Лирру за руку и рванул из экипажа. Она вцепилась в дверную раму, но он был вдвое тяжелее, и её пальцы разжались.

— Лирра! — я кинулась следом, но третий, которого я заметила, вырос из темноты сбоку и схватил меня за плечо. Его рука была грубой и жёсткой, пальцы впились в ткань платья. Он потянул меня наружу, и я вывалилась из экипажа на мокрую мостовую, ударившись коленями о камень.

Их было трое. Кучер лежал у колеса, скрюченный, прижимая руки к животу. Лирра билась в руках второго, но он держал её за обе руки, задрав их за спину.

Первый присел передо мной на корточки. От него пахло чесноком и потом. Он равнодушно разглядывал мое лицо.

— Ну вот, — сказал он. — Без глупостей. Красотка, твоя карета въехала на нашу улицу, изволь заплатить. Натурой будет в самый раз. С тебя и с подружки возьмем.

Он осёкся, потому что из темноты за его спиной вышел человек. Бесшумная мрачная тень. Один шаг, другой, и он уже стоял в двух метрах от бандита, широкоплечий, прямой, с лицом, которое в тусклом свете единственного дальнего фонаря казалось хищным.

Дэйрон Драгмор.

Первый бандит увидел его последним. Он начал оборачиваться, и в этот момент Дэйрон двинулся. Его кулак ударил бандита в челюсть с сухим хрустом ломающейся ветки. Мужчина отлетел в сторону и ударился спиной о стену, сползая по ней на мостовую.

Второй отпустил Лирру и бросился на Дэйрона, что было ошибкой. Драгмор шагнул ему навстречу, ушёл от размашистого удара и коротко, жёстко ткнул локтем в солнечное сплетение. Бандит согнулся пополам, хватая ртом воздух, и Дэйрон, продолжая движение, перехватил его за воротник и швырнул лицом в мостовую. Мокрый камень чавкнул под тяжестью тела.

Третий побежал. Сделал три шага и остановился, потому что из тумана выступили ещё двое, в тёмных мундирах с серебряными нашивками. Один из них молча взял беглеца за шиворот и толкнул к стене. Второй уже вязал руки первому, лежавшему под стеной с разбитой челюстью.

Всё заняло секунд пятнадцать. Может, двадцать. Я стояла на коленях на мокрой мостовой, с содранной кожей на ладонях и грязью на подоле, и смотрела, как Дэйрон Драгмор спокойно, без единого лишнего движения, одёргивает рукав мундира, на котором осталось тёмное пятно от чужого плаща.

Он повернулся ко мне. Его лицо было абсолютно спокойным, дыхание ровным, будто он прогулялся по парку, а не раскидал троих мужчин в тёмном переулке.

— Вы целы?

Я поднялась на ноги. Колени горели. Ладони саднили. Платье было порвано на плече, и сырой ночной воздух кусал обнажённую кожу. Но я стояла, и голова была ясной.

— Цела, — ответила я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Лирра?

— Я в порядке, леди Элея, — Лирра уже стояла рядом, растирая запястья. На её скуле наливался синяк, но глаза были острыми и злыми.

Дэйрон окинул взглядом переулок, лежащих на земле бандитов, скрюченного кучера.

— Государственные дела, — сказал он, отвечая на вопрос, который я ещё не задала. — Мы были через два дома отсюда, когда услышали шум.

— Благодарю вас, лорд Драгмор, — произнесла я. — Если бы вы появились на минуту позже…

— Вам следует нанять охрану, — перебил он, и его тёмные глаза впились в мое лицо. — Молодая женщина в наёмном экипаже, ночью, в складском квартале. Это безрассудство.

— Я учту.

Пауза. Туман клубился вокруг нас, и в свете дальнего фонаря его лицо было наполовину скрыто тенью, резкие черты, тёмные глаза. Дэйрон чуть склонил голову, и его ноздри едва заметно дрогнули.

— У вас необычный аромат, — произнёс он. Ровно, будто констатируя факт. — Приятный.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. Между нами было расстояние всего в один шаг на этом мокром переулке с тремя связанными бандитами, и целая жизнь, о которой он ничего не знал.

— Это… новый парфюм, — сказала я. — Моего собственного производства.

— Вкусно, — только и сказал в ответ.

А затем повернулся к своим людям и коротко распорядился:

— Сопроводите леди Дэбрандэ до поместья. Арестованных в караулку, допрос утром. Кучера к лекарю.

Один из стражников кивнул. Дэйрон бросил на меня последний, короткий взгляд, развернулся и ушёл в туман, как из него и вышел.

Я стояла и смотрела ему вслед, пока его силуэт окончательно растворился в белёсой мгле. Потом выдохнула.

Лирра тронула меня за локоть.

— Леди Элея. Экипаж цел. Лошадь цела. Поедем.

— Поедем.

Стражник Дэйрона сел на козлы вместо пострадавшего кучера. Второй ехал верхом рядом. До поместья мы добрались в молчании. Лирра прижимала к скуле мокрый платок. Я сидела, вцепившись в край сиденья, и думала только о темных глазах Драгмора, а в груди расползалось давным-давно забытое чувство. Чувство из детства.

Поместье встретило нас распахнутыми дверями и светом во всех окнах. Странно, для позднего часа. Обычно в это время дом уже спал.

Я вышла из экипажа, поблагодарила стражников и вошла в холл. И тут же поняла, почему горел свет.

Виллария стояла у лестницы в ночном халате, со свечой в руке, с лицом, на котором было написано такое материнское отчаяние, такая искренняя, щемящая тревога, что на секунду я почти поверила. Почти.

— Элея! — вскрикнула она, бросаясь ко мне. — Боже мой, что случилось?! На тебе лица нет! Платье порвано, ты вся в грязи! Где ты была?!

Она схватила меня за руки, ощупывая, оглядывая, и её светлые глаза бегали по моему лицу с такой убедительной паникой, что любой посторонний наблюдатель проникся бы сочувствием к бедной, измученной мачехе.

— На меня напали, — сказала я. — В переулке за складами. Трое.

— Напали! — Виллария прижала ладонь ко рту, и её глаза заблестели от навернувшихся слёз. — О боже, бедная моя девочка! Я же говорила тебе, что город опасен! Я столько раз просила тебя оставаться дома! Пойдём, пойдём скорее, тебе нужно согреться.

Она потянула меня за руку в гостиную. Там, на столике у камина, уже стояла чашка. Фарфоровая, с золотым ободком, из парадного сервиза. Горячий пар поднимался от неё ленивой спиралью.

— Вот, выпей, — Виллария подхватила чашку и протянула мне обеими руками. — Травяной отвар с мёдом. Успокаивающий. Тебе нужно прийти в себя, милая, ты вся дрожишь.

Я смотрела на чашку. На тонкий, ленивый пар. На пальцы Вилларии, бережно обхватившие фарфор. На её лицо, сочувственное, заботливое, материнское.

Всё было ради этой чашки. Головорезы, тёмный переулок, порванное платье, страх. Всё, чтобы я пришла домой рыдая, трясясь, и потянулась к протянутой кружке, как тянется к руке помощи тонущий человек. Один глоток. Одного было бы достаточно.

Я взяла чашку. Виллария расслабилась, едва уловимо, одними плечами, и в её глазах мелькнула искра, которую я видела уже столько раз. Она думала, что я попалась.

Я посмотрела в чашку, потом подняла глаза и посмотрела в лицо Вилларии. Прямо в её светлые, лживые, сочувствующие глаза. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, и я видела, как торжество в её зрачках медленно сменяется непониманием, а потом, по мере того как пауза затягивалась, ползучей тревогой.

Я поставила чашку на стол. Аккуратно, без звука. Отвернулась и пошла к лестнице.

— Элея, — позвала Виллария, и в её голосе лопнула струна. — Элея, ты куда? Тебе нужно…

Я поднималась по ступеням, слушая, как мамин ландыш тихо покачивается на цепочке с каждым шагом.

В комнате Лирра уже ждала с тазом тёплой воды и чистым полотенцем. Я села на кровать, и она молча принялась промывать мне ободранные ладони. Саднило, но терпимо.

— Леди Элея, — сказала Лирра, выжимая полотенце. — Этот человек. Тень императора. Он ведь появился там не случайно?

— Случайно, — ответила я.

Лирра промолчала. По её лицу было видно, что она думает о совпадениях примерно то же, что думаю я.

— А чашка внизу? — спросила она тихо.

— Думаю, нападение было спланировано ради этой чашки. Мы бы в любом случае отделались легким испугом

Лирра перестала выжимать полотенце. Посмотрела на меня. Её серые глаза были спокойными, но в их глубине горел упрямый огонь, который я впервые увидела в день ее приезда сюда.

— Я найду, что она так усердно заваривает и выброшу, — сказала Лирра.

— Выброси, — я равнодушно пожала плечами. — А можешь не заморачиваться. В любом случае, все это скоро закончится.

Она кивнула и вышла. Я легла, подтянула одеяло и уставилась в потолок.

Виллария проиграла снова. Но с каждым разом её методы грубели. Сначала отвар через Азуру. Потом личный визит с чаем. Теперь головорезы в переулке. Что будет дальше?

Но сколько бы я не старалась спрогнозировать и представить, в голову упрямо лезло другое. Голос Дэйрона в темноте. «У вас необычный аромат. Приятный.» И его темные глаза, смотрящие прямо в душу.

Я перевернулась на бок и зажмурилась.

Хватит. Спать. Завтра этот проклятый бал.

С утра я была в салоне.

Три линейки стояли на витрине, каждая на своей полке, каждая с собственной этикеткой, выписанной рукой Марги. «Нежная леди Клэйборн», женский парфюм в изящных флаконах из матового стекла с сургучной печатью. «Притягательная светлая», более лёгкая цветочная вода, доступнее по цене, для тех, кому «Нежная леди» была пока слишком дорога. И «Благородный тёмный», мужская линейка с нотами сандала, кожи и всё того же сильфия, только темнее, гуще, со смолистым низом.

Первую неделю продаж я провела в салоне, наблюдая, как покупательницы реагируют на новинки. «Притягательная светлая» расходилась бойко, по три-четыре флакона в день, ровно как я рассчитывала для среднего сегмента.

«Благородный тёмный» покупали реже, но женщины, которые всё-таки решались взять в подарок, вскоре возвращались за вторым флаконом, и это был лучший знак из возможных.

А «Нежная леди Клэйборн» стояла на верхней полке, в единственном экземпляре для пробы, и стоила десять золотых империалов. За две недели ушло четыре флакона. Всего четыре. Но каждая покупательница, выходя из салона, прижимала свёрток к груди с таким выражением, будто уносила государственную тайну.

Марга говорила, что одна из них, жена столичного банкира, вернулась на следующий день и спрашивала, можно ли заказать эксклюзивный аромат на основе сильфия. Персональный. За любые деньги.

Четыре флакона были только началом. Я это знала.

Но сегодня парфюм был нужен мне самой.

Из потайного кармана в сумке я достала маленький флакон, отложенный специально для этого вечера, и убрала его в бархатный мешочек. Потом развернула свёрток, который Лирра забрала от модистки вчера.

Платье. Бледно-серебристое, цвета лунного сильфия, с лёгким перламутровым отливом, который менялся при каждом движении. Модистка мадам Элле, к которой меня отправила Кассия, оказалась тихой, внимательной женщиной с цепкими глазами и привычкой задавать вопросы. Я пришла к ней со свежим цветком сильфия и сказала: «Вот этот цвет. Вот этот силуэт. Ничего лишнего». Она поняла с полуслова.

Лиф был простым и строгим, с закрытым горлом и длинными, узкими рукавами, но ткань облегала фигуру точно, без единой лишней складки. Юбка падала мягкими, текучими линиями, без рюшей, без оборок, без единого банта. По нижнему краю рукавов и подолу шла тончайшая вышивка серебряной нитью, еле заметная при обычном свете, но вспыхивавшая холодным мерцанием при огнях. Мадам Элле вышила мелкие колокольчики сильфия, повторяющие форму настоящих цветов с такой точностью, что хотелось потрогать.

Идеально. С моими белыми волосами и бледной кожей это платье превращало меня в ппрекрасного призрака зимней ночи, явившийся посреди осеннего бала.

Я убрала платье обратно в свёрток и поехала домой.

Поместье встретило меня привычным хаосом. Виллария металась по дому, отдавая распоряжения. Мардин визжала из своей комнаты, требуя горничную, потому что шпилька выскочила из причёски и «всё пропало, абсолютно всё». Глэй сидел в кабинете с закрытой дверью, вероятно, прячась от женской истерики, которая в день бала достигала масштабов стихийного бедствия.

Я поднялась к себе, закрыла дверь и начала переодеваться. Лирра помогла с платьем, застегнула крючки на спине, расправила подол. Волосы я уложила просто: гладко зачёсанные назад, собранные в низкий узел на затылке, без единого украшения, кроме маминого серебряного ландыша на шее. Нанесла каплю «Нежной леди Клэйборн» на запястья и за уши.

Посмотрела в зеркало. Бледное серебро платья, белые волосы, голубые глаза, тонкая серебряная цепочка с крошечным цветком на груди. Просто. Холодно. Непохоже на всё, что обычно носили девушки моего возраста.

Именно так и нужно.

Я расправляла складки на платье, когда дверь распахнулась. Без стука, разумеется. Виллария влетела в комнату, как вихрь, с красными пятнами на скулах и бешеными глазами.

— Элея! — выпалила она, остановившись посреди комнаты. — До меня дошли слухи, что ты ведешь себя, как распутница! Мне рассказали, что тебя видели с каким-то оборванцем в трактире, вдвоём, за закрытой дверью! Это правда?!

Риган. Трактир «Три ступени». Кто-то видел, кто-то рассказал, кто-то передал. Или Виллария выдумала повод из воздуха, надеясь, что я испугаюсь и начну оправдываться.

Я посмотрела на неё в зеркало, поправляя ландыш на цепочке.

— У этих слухов доказательств быть просто не может, матушка, — ответила я ровно, — потому что ничего подобного не случалось. Мне жаль, что кто-то тратит ваше время на пустые сплетни.

Виллария стояла, стиснув кулаки, и я видела, как её грудь вздымается от тяжёлого, сдерживаемого дыхания. Она хотела скандала. Хотела загнать меня в угол перед балом, чтобы я приехала во дворец с красными глазами и опущенными плечами, покорная и сломленная.

Я повернулась к ней.

— Мне нужно закончить сборы, матушка. Мы ведь выезжаем через час?

Её губы побелели. Несколько секунд она стояла неподвижно, буравя меня взглядом, потом развернулась и вышла, хлопнув дверью с такой силой, что задребезжало зеркало на стене.

Лирра, пережидавшая визит за шкафом, вышла и молча продолжила поправлять на мне платье.

Перед самым выездом я зашла к Роэлзу.

Он лежал в кровати, укутанный одеялом по подбородок, с видом глубоко больного человека. На тумбочке стоял стакан воды и тарелка с надкусанным печеньем. Увидев меня, он подмигнул, быстро и воровато, убедившись, что няня, сидевшая в углу с вязанием, смотрит в другую сторону.

— Как здоровье, Роэлз? — спросила я громко, для няни.

— Плохо, — простонал он с таким трагизмом, что я едва сдержала улыбку. — Голова болит. И живот. И ноги.

— Бедный мой. Отдыхай. Я привезу тебе что-нибудь вкусное.

Он снова подмигнул. Я наклонилась и поцеловала его в лоб, горячий от одеяла, а вовсе не от температуры.

В прошлой жизни Роэлз поехал на бал. Мардин отчитала его перед гостями за то, что он наступил ей на подол во время танца. Он убежал в сад и просидел там час на холоде, пока его не нашёл лакей. А когда вернулся, Виллария влепила ему пощёчину в коридоре, за то, что «опозорил семью».

В этой жизни он лежал в тёплой кровати с печеньем и планировал, судя по хитрым глазам, дочитать атлас с картами далёких земель, пока взрослые будут заняты.

В экипаж мы сели вчетвером. Глэй, хмурый и потный в парадном сюртуке, от которого у него, судя по красным ушам, чесалась шея. Виллария, безупречная, в тёмно-бордовом платье с закрытым лифом и рубиновыми серьгами, с лицом, которое она умела делать спокойным и величественным даже после часа истерики. Мардин, сияющая в золотом платье с совершеннолетия, которое модистка подогнала для бала, добавив более длинный шлейф и новый корсаж. И я, серебристая, тихая, прижавшаяся к стенке экипажа.

Мардин бросила на меня один взгляд, когда я садилась, и её глаза сузились. Она ожидала увидеть серую мышь в тёмно-синем платье, а увидела что-то, что ей сразу категорически не понравилось, хотя она сама, вероятно, ещё не могла объяснить почему.

Дорога до дворца заняла чуть больше часа. Мардин болтала. Виллария давала ей последние инструкции: с кем здороваться, кого избегать, как отвечать на комплименты. Я молчала и смотрела в окно, на проплывающие огни столицы, и мысленно перебирала каждый шаг сегодняшнего вечера.

Императорский дворец горел тысячами огней.

Фасад из белого мрамора, подсвеченный факелами, казался раскалённым изнутри. Широкая лестница, покрытая красной ковровой дорожкой, вела к парадным дверям, распахнутым настежь. У входа стояли гвардейцы в парадных мундирах с золотым шитьём, неподвижные, как статуи. Экипажи выстроились в длинную очередь, и лакеи открывали дверцы, помогая дамам спуститься на мостовую.

Бальный зал был огромным. Высокие сводчатые потолки, расписанные фресками, хрустальные люстры, отбрасывающие радужные блики на мраморный пол. Колонны из тёмного камня обвиты гирляндами из живых цветов. Оркестр на галерее настраивал инструменты, и лёгкие, прозрачные звуки скрипок плыли над головами гостей.

Людей было много. Сотни. Парадные мундиры, шёлковые платья, блеск драгоценностей, шорох вееров, гул голосов. Столичная знать во всей красе: графы, виконты, бароны, генералы, чиновники высших рангов, их жёны, дочери, вдовы. Воздух пах дорогими духами, свечным воском и тем особым, густым ароматом власти, который состоит из равных частей уверенности, тщеславия и страха.

Император Эстен появился на возвышении в дальнем конце зала ровно в восемь. Высокий, сухощавый, со светлыми, начинающими седеть волосами и лицом, которое могло бы быть красивым, если бы улыбалось хоть раз в десятилетие. Он произнёс короткую приветственную речь, сухую и формальную, которую выслушали стоя и в молчании.

За его правым плечом стоял Дэйрон. Тень императора. В чёрном мундире без единого украшения, кроме серебряной застёжки с драконьим когтём. Его тёмные глаза медленно обводили зал, и от этого тяжелого цепкого взгляда, казалось, что температура в помещении упала на градус.

А по левую руку от императора стоял Лифас.

Мир вокруг меня замедлился.

Наследный принц. Высокий, стройный, с длинными, почти белыми волосами, свободно падающими на плечи белого парадного мундира с золотым шитьём. Голубые глаза, светлые до прозрачности, как осколки зимнего неба. Черты лица тонкие, правильные, унаследованные от отца, но мягче, моложе, и от этой мягкости они казались ещё опаснее, потому что за ними пряталась жестокость, которую я испытала на себе.

Он стоял, чуть откинув голову, с лёгкой, рассеянной полуулыбкой, и его глаза скользили по залу с ленивым интересом.

Мои пальцы сжались в кулаки. Ногти впились в ладони так глубоко, что я почувствовала тупую боль. Внутри поднялась волна, горячая, чёрная, густая, от которой зашумело в ушах и сжало горло.

Вот он. Человек, который взял меня в жёны, как племенную кобылу ради крови и родословной. Который унижал, ломал, использовал. Который отравил моего ребенка. Который стоял на помосте и смотрел сверху вниз, пока топор опускался на мою шею.

Будь ты проклят, Лифас!

Я стиснула зубы и заставила себя разжать кулаки. Медленно, палец за пальцем. Расправила плечи. Выровняла дыхание.

Он меня ещё не знал. Я была для него одним из сотен лиц в этом зале. Пока.

После приветственной речи начался ужин. Длинные столы, уставленные серебром и хрусталём, фарфоровая посуда с императорским гербом, блюда, которые выносили вышколенные лакеи в белых перчатках. Я сидела между Глэем и каким-то пожилым бароном, имя которого забыла сразу после того, как он его назвал, и делала вид, что ем.

Лифас сидел за главным столом, на возвышении, по правую руку от императора. Он ел мало, пил ещё меньше и большую часть ужина провёл, переговариваясь с отцом и какими-то придворными. Но несколько раз, краем глаза, я ловила его взгляд. Он смотрел на меня.

В прошлой жизни от этого взгляда у меня потели ладони и заливались краской щёки. Я чувствовала себя бабочкой, приколотой к стеклу, и одновременно безумно, отчаянно польщённой тем, что сам принц обратил на меня внимание.

Сейчас я ела жареную перепёлку и думала о закупочных ценах на розовый абсолют.

После ужина начались танцы.

Оркестр заиграл, пары вышли на паркет, и зал наполнился шорохом шёлка и мягким стуком каблуков. Глэй, раскрасневшийся от еды, поднялся из-за стола и тронул меня за локоть.

— Пойдём, — буркнул он. — Хочу поздороваться с виконтом Тарнессом.

Я знала, зачем он тащит меня за собой. Виконт Тарнесс был связан с несколькими влиятельными семьями, а в его компании всегда крутились молодые холостяки из хороших родов. Глэй намеревался показать товар лицом, выгуливая меня мимо потенциальных женихов, как заводчик выгуливает породистую суку мимо покупателей. Метафора была грубой, но точной.

Мы подошли к группе, стоявшей у дальней колонны. Виконт Тарнесс, грузный мужчина с пышными бакенбардами и добродушным лицом. Его жена, тихая женщина в зелёном платье. Граф Дольм с супругой. И рядом с ними, чуть в стороне, со стаканом воды в руке, Дэйрон Драгмор.

Мы вернулись в зал через ту же боковую дверь. Музыка ударила в уши, людской жар дохнул в лицо, и на секунду мне показалось, что я шагнула в раскалённую печь, где вместо углей тлели сотни придворных улыбок.

Дед шёл впереди, раздвигая толпу одним своим присутствием. Дэйрон отделился от нас ещё на пороге и через мгновение его чёрный мундир растворился среди мундиров гвардейцев у дальней колонны.

Я сделала три шага к стене, и тут же почувствовала знакомое давление чужого взгляда на затылке.

— Элея.

Виллария стояла в двух шагах, стиснув веер так, что костяшки побелели. Её улыбка была безупречной, приклеенной, но в глазах бушевало что-то совсем уж злое.

— Где ты была? — спросила она сквозь зубы, продолжая улыбаться проходящей мимо баронессе. — Я искала тебя полчаса. Ты уходишь без предупреждения. Ты хоть понимаешь, как это выглядит?

— Я была с дедушкой на террасе, матушка. Он сам попросил.

— С дедушкой, — повторила она, и слово прозвучало так, будто я сказала непристойность. — Я просила тебя держаться рядом с семьёй. Ты слышала? Или тебе нужно...

Она осеклась. Её взгляд метнулся куда-то за моё плечо, и лицо мгновенно изменилось, расплылось в широкой приветливой улыбке, будто кто-то дёрнул за ниточки.

Я обернулась.

Император Эстен шёл прямо к нам.

Он двигался неспешно, с ленивой уверенностью. Двое гвардейцев следовали в трёх шагах позади, но их присутствие казалось излишним. Вокруг императора и без того образовался коридор из расступившихся гостей.

Виллария присела в глубоком реверансе. Я повторила за ней, чуть медленнее, чувствуя, как сердце ускоряет ход.

— Генерал Клэйборн хвалил свою внучку, — сказал Эстен, остановившись передо мной. Его голос был суховатым. — Леди Дэбрандэ, если память мне верна?

— Ваше величество. Элея Дэбрандэ, — ответила я, выпрямляясь.

Он протянул руку. Я подала свою, и он коснулся губами тыльной стороны моей ладони.

Поверх его склонённой головы, в десяти шагах за его спиной, я увидела Дэйрона. Он стоял у колонны, сложив руки за спиной, и смотрел на нас. Его лицо было абсолютно ровным, ничего лишнего, но что-то в его взгляде потемнело, сгустилось, стало тяжелее, как небо перед грозой, когда тучи ещё далеко, но воздух уже другой.

Император выпрямился и, проследив за направлением моих глаз, обернулся. Увидев Дэйрона, он добродушно усмехнулся, коротко и тепло, и снова повернулся ко мне.

— Любопытно, — сказал он, разглядывая моё платье. Его серые глаза скользнули по ткани, задержались на вышивке по рукавам, на серебряном ландыше у горла. — Скромно. Но со вкусом. Среди всего этого золота и бордо ваше платье единственное, на котором глаза отдыхают.

— Благодарю, ваше величество.

Он чуть наклонил голову, принюхиваясь, и его брови едва заметно приподнялись.

— Что за аромат?

У меня внутри что-то подобралось. Это какой-то допрос?

— «Нежная леди Клэйборн», ваше величество. Мой собственный парфюм. Основная нота, сильфий.

— Сильфий, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Редкий цветок. Я помню его по саду моей матери. Она выращивала несколько растений в южном крыле.

Он помолчал. Тень воспоминания промелькнула по его лицу, быстрая, едва уловимая.

— Хорош, — сказал он коротко. — Завтра я пришлю к вам кого-нибудь из своей свиты. Подберите аромат лично для меня. Что-нибудь сдержанное.

— Будет исполнено, ваше величество.

Я склонила голову, и в этот момент он стоял совсем близко, и я уловила его собственный запах. Он парфюмом совсем точно пользовался мало, если пользовался вообще. Пахло от него жёстко и просто: выделанная кожа, тёплый кедр и что-то железистое, минеральное, как нагретый камень. Запах человека, который проводит утро на лошади и день за письменным столом.

Он кивнул мне, бросил короткий кивок Вилларии, стоявшей рядом с выражением полного благоговения, и пошёл дальше к группе генералов у стола.

Три секунды тишины.

Потом мир вокруг меня сдвинулся.

— Леди Дэбрандэ? — раздался голос справа. Женщина средних лет, в тёмно-зелёном бархатном платье, с крупным изумрудом на шее, смотрела на меня с жадным, плохо скрытым любопытством. — Графиня Марсо. Скажите, где можно приобрести ваш парфюм? Император, я заметила, был весьма впечатлён.

Я открыла рот, чтобы ответить, но слева уже подступала ещё одна, моложе, с пышной причёской и бриллиантовыми серьгами.

— Простите, что вмешиваюсь. Баронесса Лёвиль. Вы сказали, сильфий? Я впервые слышу об этих цветах, где его выращивают?

— Я...

— Леди Дэбрандэ, — третий голос, из-за плеча, — виконтесса Тарнесс. Мой муж упоминал вашу лавку. Вы принимаете частные заказы?

Их стало четверо, потом пятеро. Они обступали меня тесным кольцом, все с одинаковой жадностью в глазах, все с одинаково приклеенными улыбками, и каждая задавала вопрос раньше, чем я успевала ответить на предыдущий.

Через головы дам я увидела Мардин.

Она стояла в пяти шагах, у края колонны, и кусала нижнюю губу так, что та побелела. Её зелёные глаза перебегали с меня на толпу вокруг, с толпы обратно на меня, и от этого взгляда у неё мелко подрагивали ноздри.

Я улыбнулась графине Марсо и назвала адрес салона.

Обратно мы ехали в молчании.

Экипаж покачивался на мостовой. Фонари за окном проплывали медленно, бросая на лица полосы жёлтого света. Отец сидел, откинувшись к стенке, и сопел, расстегнув верхнюю пуговицу сюртука. Виллария смотрела в окно, сцепив руки на коленях. Мардин вжалась в угол напротив и молчала, но её молчание было таким густым, таким осязаемым, что, казалось, занимало в экипаже отдельное место.

— Элея, — подал голос отец, когда мы проезжали мост через канал. Он прочистил горло. — Император... ты ведь понимаешь, что это значит? Он попросил тебя лично.

— Я понимаю.

— Завтра нужно быть готовой. Подбери что-нибудь достойное. В смысле... — он пошевелил пальцами в воздухе, подбирая слова, — ну, ты в этом разбираешься. Ароматы, духи, всё это. Главное, лицом в грязь перед двором... ну, ты понимаешь.

— Справлюсь, отец, — ответила я коротко.

Глэй замолчал, будто споткнулся о тон моего голоса. Тишина вернулась, ещё плотнее, ещё тяжелее.

За окном тянулись спящие улицы. Мардин поджимала губы и сверкала глазами каждый раз, когда свет очередного фонаря скользил по её лицу. Виллария так и просидела до самого дома, повернув голову к окну. Ни слова.

Утром следующего дня, когда я собиралась в салон, в ворота поместья влетел всадник в императорской ливрее.

Я наблюдала из окна своей комнаты, как он спешился, бросив поводья конюху, и быстрым шагом направился к парадной двери. В руке у него был тубус из тёмной кожи с золотой застёжкой.

Через десять минут из кабинета Глэя раздался грохот ладони по столу. И вопль, который можно было бы назвать криком радости, если бы он принадлежал кому-то менее сдержанному.

— Виллария! — заорал он на весь дом. — Виллария, иди сюда! Немедленно!

Я стояла у окна и слушала суету внизу. Торопливые шаги Вилларии по коридору, снова крик отца, его голос, захлёбывающийся от возбуждения, срывающийся на фальцет. Потом тишина. Потом что-то похожее на сдавленный визг Вилларии, короткий и тут же задушенный, будто она зажала себе рот.

Через четверть часа отец ворвался ко мне.

Без стука. Его лицо было красным, потным, с таким выражением, будто ему только что сообщили, что все долги семьи Дэбрандэ чудесным образом списаны.

— Элея, — выдохнул он, и его глаза блестели какой-то лихорадочной, почти пугающей радостью. — Элея, сядь.

— Я постою, отец.

— Тогда держись за что-нибудь. — Он поднял тубус обеими руками, торжественно, как храмовник поднимает реликвию. — Наследный принц Лифас Астэнд прислал официальное письмо. С просьбой о твоей руке.

Он сказал это так, будто произнёс имя бога. Буквально задохнулся на последнем слове, и ему пришлось хватануть воздуха ртом, прежде чем продолжить.

— Понимаешь? Лифас. Наследный принц. Просит руки моей дочери. Моей!

Он потряс тубусом в воздухе, потом опомнился и прижал его к груди, будто боялся, что я вырву и порву.

Я молчала. Считала удары собственного сердца. Один, два, три.

— Письмо составлено по форме, — продолжил Глэй, уже чуть тише, деловым тоном. — Формулировки безупречные. Канцелярия принца, всё как положено. Он просит ответа в течение недели, но я, разумеется, отвечу сегодня. Согласием.

— Нет.

Слово вышло из меня легко. Как острый камешек, который долго держишь в зажатом кулаке и наконец разжимаешь пальцы.

Глэй моргнул. Потом моргнул ещё раз. Его улыбка медленно сползла с лица, оставив после себя растерянное выражение.

— Что?

— Я отказываюсь, отец. Я благодарна за оказанную честь, но выходить замуж за принца Лифаса я не готова.

Тишина. Отец стоял с тубусом в руках и смотрел на меня так, будто я заговорила на чужом языке.

Как бы странно это не выглядело, но в отличии от Мардин, насильно выдать замуж он меня не мог, даже если бы мою руку просил сам император.

По крайней мере, без масштабного скандала, ведь за моей спиной стоит Диваль Клэйборн, который может не то, что против наследного принца, а против императора армию поднять.

В прошлой моей жизни все сложилось так, что я сама дала согласие.

— Ты... — начал он и осёкся. Потом повторил, уже громче: — Ты отказываешься?

— Да.

— От наследного принца?

— Да, отец.

Он медленно опустил тубус. Положил его на комод. Очень аккуратно, почти нежно. Потом повернулся ко мне, и его лицо изменилось. Краснота, вызванная радостью, никуда с него так и не ушла, но теперь она означала совсем другое.

— Ты понимаешь, что ты сейчас сказала? — Его голос стал тихим. — Ты понимаешь, что ты делаешь с этой семьёй?

— Я понимаю, что делаю, отец.

— Понимаешь? — Он шагнул ко мне. Ещё шаг. Я стояла у окна и отступать было некуда. — Ты понимаешь, что наследный принц просит руки дочери барона Дэбрандэ, а дочь барона Дэбрандэ заявляет, что ей это... что?.. Она, видите ли, «Не готова»?!

На последних словах его голос сорвался на крик. Жилы на шее вздулись. Лицо из красного стало багровым.

— Я приму любое наказание, которое вы сочтёте нужным, отец. Мой ответ останется прежним.

— Любое наказание? — он оскалился. — Любое? Хорошо, будет тебе наказание. Роэлз. Я отправлю мальчишку к Лафалю. Завтра. Подам прошение через имперскую канцелярию, и через неделю твой драгоценный братец будет стоять в строю на северной крепости, и поверь мне, Элея, Лафаль вышибет из него всю дурь в первый же месяц.

У меня внутри всё сжалось. Тугой, холодный узел в животе, от которого перехватило дыхание. Дедовский голос зазвучал в памяти.

«Когда пригрозят Лафалем, согласись».

— Может быть, вы правы, — сказала я.

Отец замер.

— Что?

— Может быть, мальчику действительно нужна военная дисциплина. Здесь его... — я сглотнула, заставив себя произнести это ровно, без дрожи, — здесь его балуют. А у Лафаля хотя бы порядок. Возможно, ему там будет лучше, чем здесь.

Я смотрела Глэю прямо в глаза. Каждое слово давалось мне с усилием, будто я выталкивала их из горла по одному, и каждое оставляло после себя привкус желчи.

Глэй молчал. Его лицо медленно менялось, проходя стадии: от ярости к недоумению, от недоумения к чему-то похожему на злобную, растерянную обиду. Он ждал, что я прогнусь. Что брошусь ему в ноги, зарыдаю, буду умолять, лишь бы Роэлз остался. В прошлой жизни именно так и было.

Но я стояла ровно и смотрела на него, и он видел, что я говорю серьёзно. Или, по крайней мере, верил, что вижу.

— Так тому и быть, — процедил он сквозь зубы.

Развернулся и вышел. Дверь грохнула так, что с полки посыпались флаконы.

Я стояла ещё несколько секунд, совершенно неподвижно, слушая, как его шаги удаляются по коридору. Потом мои колени подогнулись, и я вцепилась в подоконник. Из меня словно все силы вытянуло.

Зажмурилась, пытаясь выровнять дыхание. Перед глазами стояло лицо Роэлза, его рыжая макушка, его тёплые ладони, его привычка прижиматься щекой к моему плечу, когда ему страшно. И рядом, как на гравюре из плохого сна, холодный плац северной крепости, строй мальчишек с пустыми глазами, и генерал Лафаль, от одного имени которого у деда сжимались кулаки.

Я убрала волосы со лба, медленно выпрямила спину и открыла глаза.

Всё идёт как надо. Всё идёт по плану. Отказ от помолвки даст деду повод подать встречное прошение. Роэлз окажется у Клэйборна, а Глэй потеряет последний рычаг давления на меня. Я должна была довериться дедушке.

А тошнота, подступавшая к горлу при мысли о Лифасе, пусть останется при мне. Сейчас были дела поважнее.

Я встала и пошла одеваться. Откладывать парфюм для императора было чревато, а значит, нужно было срочно вытрясти сандаловое масло из поставщика, который безбожно срывал сроки.

Посланник Эстена оказался молодым подтянутым адъютантом с безупречными манерами и полным отсутствием собственного мнения о запахах. Я провела с ним два часа в салоне, составляя композицию на основе «Благородного тёмного» с усиленной базой кедра и ветивера, приглушив сильфий до едва уловимого шлейфа. Адъютант увёз флакон в бархатной коробке.

Отец написал отказ принцу, сухой и формальный. Я узнала об этом от Лирры, которая слышала, как он диктовал секретарю, чеканя каждое слово так, будто заколачивал гвозди в крышку гроба.

Виллария после отказа ходила по дому с лицом, на котором сменяли друг друга облегчение и ярость, причём ярость выигрывала с перевесом. Она потеряла невестку-принцессу, но приобрела повод ненавидеть меня ещё сильнее, а это, судя по всему, оказалось почти равноценной заменой.

Мардин, узнав об отказе, вышла из своей комнаты впервые за два дня и за ужином улыбалась так широко, что было видно задние зубы.

А я ждала. Каждое утро я ждала известий от деда. Каждый вечер проверяла почту. И каждую ночь просыпалась с колотящимся сердцем, прислушиваясь к звукам в коридоре, потому что Глэй пообещал отправить Роэлза к Лафалю, и я точно знала, что он способен сделать это молча, без предупреждения, просто усадив мальчика в экипаж ранним утром, пока все спят.

На второй день пришла записка от деда, короткая, в одну строку: «Прошение подано. Жди».

Я спрятала записку в шкатулку с маминым ландышем и впервые за двое суток выдохнула так, что расправились плечи.

На третье утро я проснулась с ощущением грядущей бури, ведь в этот день приезжают родственники Вилларии.

Я помнила этот день до мельчайших подробностей. В прошлой жизни он начался с визга и закончился моим изуродованным лицом.

В этой жизни мотивы у окружающих были другими, перекроенными моим отказом от помолвки, но ненависть Мардин, подогретая завистью, никуда не делась.

Лифас получил отказ, Мардин получила надежду, а я получила враждебность всей семьи разом. Для того, что Мардин задумала, ей хватило бы и меньшего повода.

К семи утра я была одета, причёсана и складывала в сумку записи по закупкам. План был прост: уехать до появления гостей, вернуться, когда они уберутся.

Я застёгивала сумку, когда дверь открылась.

Виллария стояла на пороге в утреннем платье, с ещё влажными после умывания висками и очень спокойным лицом. Слишком спокойным.

— Ты собираешься куда-то, — сказала она ровно.

— В лавки, матушка. Поставки, встречи с поставщиками, новая партия трав...

— Сегодня приезжает моя сестра с дочерями. Ты остаёшься дома.

— Матушка, у меня правда срочные...

— Элея. — Она шагнула в комнату, прикрыв за собой дверь, и её голос стал тише. — Ты остаёшься. Это гости семьи. Твоё отсутствие будет выглядеть, как пощёчина моей сестре. После всего, что ты устроила с помолвкой, нам хотя бы перед родственниками нужно выглядеть нормальной семьёй.

— Поставщики ждали меня неделю. Я могу вернуться к обеду...

— Роэлз тоже остаётся дома.

Она сказала это мягко, почти между делом, и посмотрела мне прямо в глаза.

Я поняла. Если я уеду, Роэлз останется один среди гостей Вилларии, без меня. С племянницами, которые таскали его за волосы, прятали книги и однажды заперли в чулане на два часа, потому что «смешно».

Я медленно расстегнула сумку и положила её на стол.

— Хорошо, матушка. Остаюсь.

Виллария кивнула, развернулась и вышла. Дверь закрылась бесшумно.

Я опустилась на кровать и сжала руки. Пальцы заныли. Ладно. Я знала, что будет дальше. В прошлой жизни я тоже осталась, тоже сидела за столом, тоже терпела. И заплатила за это лицом.

Гости приехали к полудню.

Сестра Вилларии, Ренита, оказалась точно такой, какой я её помнила: крупная, громкоголосая женщина с привычкой хохотать после каждой собственной фразы, будто сама себя находила невероятно остроумной.

С ней приехали две дочери, Иветта и Лоренна, обе чуть младше Мардин. У обеих были одинаковые мелкие цепкие глаза и одинаковая манера оглядывать комнату, оценивая стоимость каждого предмета.

Ренита обняла Вилларию на пороге, звонко расцеловала в обе щёки и тут же, обернувшись ко мне, окинула взглядом от причёски до туфель.

— Так вот она! Которая принцу отказала! — протянула она, растягивая слова. — Ну-ну. Хорошенькая. Бледненькая только, будто месяц на солнце не выходила. Ты, душечка, понимаешь, от чего отказалась?

— Элея много работает в помещении, — вставила Мардин, спускаясь по лестнице. Её голос звучал мягко, сочувственно, что означало ровно обратное. — В своей лавке. Она ведь торгует парфюмами.

— Торгует? — Иветта приподняла бровь. — В смысле, прямо сама? За прилавком?

— Да что ты, за прилавком у неё служанка, — Мардин покачала головой. — Элея руководит. Из подсобки.

Лоренна фыркнула. Ренита хохотнула.

Я улыбнулась, кивнула гостьям и предложила пройти в столовую.

За обедом я сидела между Роэлзом и отцом. Напротив устроились гостьи, по обе стороны от Мардин, и втроём они образовали маленький, плотный кружок, из которого то и дело доносился сдавленный смех.

— А правда, — Иветта понизила голос, но ровно настолько, чтобы я слышала каждое слово, — что Элею видели одну в трактире? С каким-то мужчиной? — Она сделала паузу и положила вилку. — Ну, она ведь ездит повсюду без сопровождения. Вот люди и подумали всякое.

— В каком трактире? — спросила Лоренна с горящими глазами.

— Да я точно знаю, в каком-то на окраине, — Иветта пожала плечами. — Мардин рассказывала, что ей рассказали...

— Иветта, — я подняла голову и посмотрела ей в глаза. Она осеклась.

— Я езжу по делам, потому что мои дела требуют моего присутствия, — сказала я ровным тоном. — А что касается слухов: содержанки обычно носят чужие украшения. Я ношу фамильное серебро и зарабатываю сама. Возможно, людям, которые распускают эти истории, просто скучно жить.

За столом стало тихо. Иветта моргнула.

— Я... просто спросила.

— А я просто ответила.

Лоренна уставилась на меня с приоткрытым ртом. Мардин перестала жевать. Ренита шумно поставила стакан на стол.

— Элея, — стальной голос Вилларии прорезал тишину. — Следи за тоном. Наши гости проделали длинный путь, и мне бы хотелось, чтобы обед прошёл в приятной атмосфере.

— Конечно, матушка. Прошу прощения.

Я вернулась к супу. Роэлз под столом осторожно сжал мою руку.

После обеда Виллария предложила чай на террасе, выходившей в сад. Погода стояла тёплая, безветренная, и слуги вынесли стол, стулья, фарфоровый сервиз с позолоченным краем.

Я села, расправив юбку, и первым делом повернулась к Роэлзу, который примостился рядом с видом загнанного зверька.

— Роэлз, — сказала я, понизив голос. — Помнишь, ты рассказывал про ужей? Что хотел найти гнездо для атласа?

Он посмотрел на меня настороженно.

— Ну... да.

— Садовник утром говорил, что видел крупного ужа у дальней стены оранжереи. Под старыми досками, у компостного ящика. Может быть, там кладка. Ты же хотел зарисовать яйца?

Его глаза загорелись мгновенно.

— Правда? У оранжереи?

— У дальней стены. Возьми блокнот, карандаш. Руками яйца трогать нельзя, мать бросит гнездо. Зарисуй, как лежат, сколько штук, какого цвета скорлупа.

— Лея! — он вскочил так быстро, что чуть опрокинул чашку, схватил со скамейки свой блокнот и рванул по лестнице в сад, стуча ботинками по каменным ступеням.

— Роэлз! — крикнула Виллария ему вслед. — Куда...

— Пусть идёт, матушка, — сказала я спокойно. — Мальчику скучно за взрослым столом. Он будет в саду, у оранжереи, под присмотром садовника.

Виллария посмотрела на меня долгим оценивающим взглядом, но промолчала.

Хорошо. Роэлз далеко и в безопасности.

Теперь остальное.

Гостьи расселись вокруг стола. Мардин устроилась напротив меня, потом, будто передумав, поднялась и пересела ближе, на соседний стул, так что между нами оставалось меньше локтя. Иветта и Лоренна по другую сторону. Виллария с Ренитой чуть поодаль, занятые собственным разговором. Отец, разумеется, сбежал в кабинет при первой возможности.

Я знала, зачем Мардин пересела. Она выбрала это место и в прошлой жизни, по той же причине: ей нужен был обзор.

Слуги разлили чай. Разговор потёк, привычный, бессмысленный. Лоренна живо рассуждала про отказ:

— Так ты правда отказала принцу? — спросила она, подавшись вперёд с горящими глазами. — Лифасу? Наследному? Ты в своём уме?

— Я в своём уме, Лоренна.

— Говорят, он безумно красив, — Лоренна покачала головой. — Я его ни разу живьём не видела, только на портретах. А ты с ним танцевала и отказала. Это... это вообще как?

— Одного танец вполне достаточно, чтобы составить впечатление, — сказала я и отпила чай.

— Один танец, он просит руки, а она отказывает, — хмыкнула Иветта. — Знаешь, Элея, есть разница между гордостью и глупостью. По-моему, ты их путаешь.

Мардин рядом со мной молчала. Пила чай мелкими судорожными глотками, но в отличие от племянниц её лицо было расслабленным, почти благостным. Она получила то, что хотела: Лифас снова свободен. Она за весь разговор ни разу не взглянула на меня, и именно это довольное спокойствие выдавало её с головой.

Дверь на террасу открылась. Вышла служанка с подносом.

Кора. Худая, жилистая девица. Служанка Иветты.

Она обошла Лоренну. Прошла за спиной Иветты. Я следила за ней краем глаза, продолжая помешивать чай. Серебряная ложечка мягко позвякивала о фарфор.

Три шага. Два. Один.

Кора поравнялась с моим стулом, а я поставила чашку и тут же потянулась вниз, подбирая подол юбки, который «зацепился» за ножку.

Нога Коры начала движение к краю ковра.

Я встала одним плавным, ленивым движением, будто просто решила расправить складку.

В этот момент Кора споткнулась. Поднос качнулся. Чайник поехал по гладкому серебру.

Кипяток выплеснулся ровной тяжёлой волной туда, где секунду назад сидела я.

Туда, где сидела Мардин, специально пересевшая поближе, чтобы всё разглядеть.

Вода ударила ей в лицо. В шею. В открытый вырез платья.

Секунда тишины.

Потом Мардин закричала.

Пронзительный крик ввинтился в воздух. Она вскочила, опрокидывая стул, прижимая руки к лицу, и между пальцами проступали красные пятна. Кожа на левой щеке и виске стремительно вздувалась, покрывалась белёсыми пятнами. По шее, от уха до ключицы, расползалось багровое пятно.

Левая щека. Висок. Шея. Ключица. Те же самые места. До последнего сантиметра.

Кора стояла на коленях с пустым подносом, белая, как полотно. Иветта визжала. Лоренна опрокинула чашку. Ренита вскочила, расплёскивая чай. Виллария, побледневшая до зелени, рванулась к дочери.

— Воды! — кричала она, срывая голос. — Холодной воды! Лекаря! Кто-нибудь, лекаря сюда!

Мардин рыдала, запрокинув голову, и её всхлипы переходили в мокрый, булькающий вой.

Я аккуратно расправила юбку. Опустила подол. Вернулась на своё место и села.

— Что стоишь?! — рявкнула Виллария на Кору. — Беги за водой! Холодной! Живо!

Кора вскочила и бросилась в дом. Её руки тряслись.

Ренита причитала. Иветта хлопала глазами. Лоренна застыла с чашкой в руке, забыв поставить.

Я пила чай.

Лекарь приедет минимум через час. Может, через два. Дорога из города длинная. Шрамы останутся. Я знала наверняка, потому что мои шрамы от того же самого кипятка, на тех же самых местах, остались на всю мою недолгую жизнь.

Ни один лекарь, ни одна мазь. Кипяток, выплеснутый в лицо с близкого расстояния, прожигает кожу до мяса, особенно когда первая помощь опаздывает.

Я сделала ещё один глоток и посмотрела на Кору, вернувшуюся с ведром воды. Наши глаза встретились. В её взгляде был ужас. Чистый, первобытный ужас человека, который попал ровно туда, куда метил, но поразил совершенно другую цель.

Я отвела глаза. Поставила чашку на блюдце.

Со стороны сада, от оранжереи, долетел далёкий счастливый крик Роэлза, нашедшего, судя по всему, змеиное гнездо.

Лекарь приехал через полтора часа.

К этому моменту Мардин перенесли в её комнату, уложили на кровать и накрыли мокрыми полотенцами, которые меняли каждые десять минут.

Виллария сидела рядом с дочерью, и её лицо, обычно безупречно контролируемое, превратилось в маску, которую я видела впервые. Глаза на мокром месте, подбородок дрожит, пальцы, судорожно перебирают край простыни. Она выглядела постаревшей на десять лет.

Когда это случилось со мной, она даже в комнату не входила.

Лекарь, сухой человек с аккуратной бородкой и потёртым чемоданом долго осматривал ожоги, трогая кожу специальным инструментом, похожим на тонкую лопатку. Мардин стонала сквозь зубы при каждом прикосновении, и Виллария, стоявшая за его плечом, вздрагивала каждый раз синхронно, будто боль передавалась ей по воздуху.

Я стояла у двери. Меня позвала Виллария, точнее, крикнула прислуге, чтобы «все были здесь», и я послушно пришла, встала у косяка и молчала.

— Ожоги второй и третьей степени, — сказал лекарь, выпрямляясь. Его голос был ровным, профессиональным, без эмоций. — Левая щека, височная область, шея до ключицы. Самые глубокие повреждения здесь, — он указал на участок под скулой, — и здесь, на шее. Кипяток попал с близкого расстояния, обширная площадь, и первая помощь запоздала. Кожа прогорела до нижних слоев.

— Что это значит? — спросила Виллария. Её голос был хриплым, чужим.

Лекарь помолчал. Снял очки, протёр их, надел обратно.

— Я наложу повязки с лечебной мазью. Это уменьшит воспаление. Менять дважды в день. Через неделю станет понятнее, как заживает. — Он сделал паузу. — Рубцы останутся. На щеке и шее точно. Глубина повреждений слишком серьёзная.

Виллария зажала рот ладонью.

— Вы... вы уверены?

— Я уверен, леди Дэбрандэ. Мне жаль.

Мардин лежала с закрытыми глазами. По её здоровой правой щеке медленно текла слеза, крупная, прозрачная, и впитывалась в подушку.

Лекарь наложил повязки, оставил мази и инструкции, получил плату и уехал. Виллария проводила его до дверей, потом вернулась в комнату дочери и закрыла дверь.

Через несколько минут, стоя в коридоре, я услышала её резкий голос:

— Найдите мне эту служанку. Я хочу видеть её через пять минут.

Ренита, Иветта и Лоренна уехали в тот же вечер, раньше, чем планировали. Иветта шла к экипажу белая, как бумага, и ни разу за весь путь от террасы до ворот на меня так и не посмотрела. Кора ехала с ними, но я видела, как Виллария перехватила Рениту у экипажа и что-то быстро, яростно прошептала ей на ухо, после чего Ренита побледнела, кивнула и практически затолкала дочерей в карету.

Вечером, после ужина, на который никто толком и не пришёл, Виллария нашла меня в коридоре.

Я шла к своей комнате. Она стояла у стены, в полутьме, будто поджидала. Её глаза были красными, опухшими, и в них горело что-то такое, от чего я на секунду пожалела, что за моей спиной нет Лирры.

— Ты, — сказала она тихо.

— Матушка?

— Ты сидела рядом с ней. Ты встала за секунду до того, как... — Она осеклась. Её ноздри раздувались. — Тебе повезло, Элея. Тебе очень повезло, что ты встала именно в тот момент.

— Мне повезло, — согласилась я. — У меня зацепился подол.

— Подол.

— Да, матушка. За ножку стула.

Мы стояли друг напротив друга. Коридор был пуст. Свеча в настенном подсвечнике потрескивала, и тени ползали по стенам, как живые.

— Это Кора, — сказала Виллария, и её голос стал глуше, будто она говорила сама с собой. — Эта бестолковая девица споткнулась. Такую прислугу держать при себе...

Она замолчала. Посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом.

— Иди спать, Элея, — сказала она наконец. Тихо, почти мягко. И ушла, шурша юбкой.

Я стояла в коридоре ещё минуту, слушая, как стихают её шаги. Потом вошла к себе, закрыла дверь, села на кровать и выдохнула.

На следующий день, ближе к полудню, во двор поместья въехал экипаж с императорским гербом.

Я была в своей комнате, когда Лирра влетела без стука, чего с ней обычно просто не случалось, и выпалила:

— Леди Элея, внизу принц Лифас.

Я подошла к окну. Белый экипаж с золотой отделкой стоял у крыльца. Два гвардейца в парадных мундирах застыли по бокам распахнутой дверцы. И Лифас, высокий, в светлом дорожном костюме, с волосами, собранными на затылке серебряной заколкой, уже поднимался по ступеням.

Внизу началась паника. Я слышала голос Вилларии, срывающийся на шёпот, потом голос отца, хриплый и растерянный, потом топот прислуги, звон посуды, стук дверей. Они метались по дому, пытаясь за три минуты навести порядок, который наводят за три дня.

В прошлой жизни Лифас тоже приезжал. После того, как кипяток изуродовал мне лицо. Он вошёл в гостиную, увидел мои бинты, мои красные заплаканные глаза, мою съёжившуюся фигуру в углу дивана. И сказал, спокойно, с этой своей обволакивающей улыбкой: «Это совершенно ничего не значит, леди Дэбрандэ. Красота увядает. Верность остаётся».

Тогда я расплакалась от благодарности. Тогда мне казалось, что он видит меня настоящую за шрамами и бинтами.

Сейчас я понимала, что ему действительно было всё равно. Ему было всё равно, как выглядит инструмент, лишь бы он выполнял свою функцию.

Он женился на мне ради крови Клэйборнов, ради связей деда, ради приданого. Моё лицо, целое или изуродованное, в его расчётах занимало ровно столько же места, сколько цвет обивки в карете. Лишь приятная мелочь, от отсутствия которой ничего принципиально не менялось.

Я переоделась. Выбрала простое дневное платье, тёмно-серое, с закрытым горлом. Убрала волосы. Спустилась вниз.

Гостиная была наскоро прибрана. Глэй стоял у камина, багровый, потный, в наспех застёгнутом сюртуке, и его руки мелко тряслись, то ли от волнения, то ли от злости, то ли от дикой смеси того и другого. Виллария сидела в кресле, прямая, как палка бледная и с улыбкой, приклеенной к лицу так надёжно, что, казалось, её можно было бы содрать только вместе с кожей.

Мардин внизу просто не было.

Лифас стоял посреди гостиной.

Вблизи, при дневном свете, он выглядел ещё красивее, чем на балу, и от этой красоты хотелось ослепнуть. Светлые, почти белые волосы блестели. Голубые глаза были прозрачными, спокойными. Он улыбался, и эта улыбка была безупречно-мягкой, располагающей, такой, от которой у большинства женщин подкашиваются колени.

Сейчас меня от неё подкатывала тошнота.

— Леди Дэбрандэ, — произнёс он, делая шаг навстречу. — Я рад видеть вас. Прошу прощения за незапланированный визит. Я хотел поговорить лично, потому что письма, к сожалению, передают слова, но совершенно бессильны передать намерения.

Его слова лились изящно и гладко. Приятный тембр, богатство интонаций и точно рассчитанные паузы. Всё это напоминало игру актёра, до блеска заучившего свою роль. А у него за спиной стоял Глэй, который непрерывно кивал с радостной улыбкой, словно находясь на грани обморока от переполняющего его блаженства.

— Ваше высочество, — я присела в реверансе. — Мне лестно ваше внимание.

— Я получил ваш ответ, — сказал он, чуть склонив голову. — И, признаюсь, был удивлён. Барон Дэбрандэ был так любезен, что объяснил ваше решение... некоторыми обстоятельствами. — Он бросил короткий взгляд на отца, который закивал ещё энергичнее. — Но я хотел бы услышать от вас лично. Потому что мне кажется, что между тем, что передают письма, и тем, что вы думаете на самом деле, могут быть несоответствия.

Умно. Он давал мне возможность сказать, что отказ был ошибкой, что отец поторопился, что на самом деле я польщена и готова пересмотреть решение. Отец за его спиной смотрел на меня с таким выражением, будто мысленно зашивал мне рот и вкладывал в него нужные слова.

— Ваше высочество, — сказала я, — мой ответ принадлежит мне. Отец передал его верно. Я благодарна за оказанную честь, но принять ваше предложение я не готова.

От этой секундной заминки у меня свело скулы. Лифас продолжал внимательно сканировать мое лицо, сохраняя на губах свою мягкую улыбку.

Его взгляд изменился кардинально. Голубые радужки резко потемнели, зрачки стянулись в крошечные точки, обдавая меня колким холодом.

Глубоко за этим идеальным фасадом заворочалась глухая, мастерски сдерживаемая ярость. Именно так бесится привыкший к абсолютному послушанию человек, впервые в жизни получивший жесткий отпор.

Причем дважды подряд.

— Понимаю, — произнёс он ровно. — Что ж. Я уважаю ваше решение, леди Дэбрандэ. Хотя искренне надеюсь, что однажды вы позволите мне изменить ваше мнение.

Лифас исполнил заученный светский поклон, бросив Глэю пару дежурных фраз и коротко кивнув Вилларии. Затем его взгляд выжидающе пополз по ступеням вверх, цепляясь за темный пролет второго этажа. Там наверху стояла Мардин, но как только она поняла, что замечена, она юркнула к себе в комнату.

Принц пошел к выходу. Следом за хозяином на улицу потянулась вся его вышколенная гвардия. Скрипнули рессоры тронувшегося экипажа, белые колеса с хрустом перемололи гравий, окончательно стихая за захлопнувшимися створками ворот.

Гостиную затопила липкая тишина. Нас словно накрыли толстым мокрым пледом, блокируя доступ к воздуху.

Отец медленно повернулся ко мне, сводя челюсти до отчетливого мышечного спазма. В его потемневших глазах стояла абсолютно чистая, концентрированная ярость. Я инстинктивно подалась назад, больно впечатавшись лопатками в стену.

— Ты, — начал он, но Виллария положила руку ему на плечо.

— Позже, — сказала она тихо. — Прислуга слышит.

Он стиснул зубы так, что заходили желваки, резко развернулся и ушёл в кабинет. Дверь хлопнула. Виллария посмотрела на меня, и в её глазах была такая усталая, выжженная ненависть, что я на секунду почувствовала себя почти виноватой.

Почти.

Я поднялась к себе и закрыла дверь.

Прошло ровно семь дней. Каждые сутки тянулись издевательски долго, напоминая прилипшую к подошвам густую смолу.

Мардин все это время находилась в своей спальне. Сквозь закрытую деревянную дверь наружу просачивались сдавленные всхлипы, регулярно уступающие место тяжелым паузам гнетущей тишины. Периодически там звучал ровный голос Вилларии, пытающейся заговорить чужую панику монотонным успокаивающим бормотанием.

Пропитанные мазью и выделениями бинты выносили в коридор строго дважды за сутки.

Приходящий лекарь появлялся в доме через день. Завершив очередной осмотр, он укладывал инструменты обратно в сумку абсолютно молча, до побеления сжимал челюсти и упорно прятал глаза от присутствующих. Его тяжелое молчание каждый раз било по нервам, ощущаясь как заранее вынесенный приговор.

Глэй цедил слова сквозь зубы исключительно по делу, одаривая меня тяжелыми взглядами надзирателя. От сквозящей в его интонациях абсолютной враждебности у меня мучительно сводило скулы.

Мои дни превратились в тягучую череду изматывающего ожидания утренней почты, сменяющуюся привычными поездками в салон и работой над новыми композициями бок о бок с Маргой.

Ранним утром девятого дня после отъезда Лифаса тишину двора нарушил хруст гравия.

К воротам поместья подкатил строгий казенный экипаж, отмеченный крошечным имперским орлом на лакированной дверце. На землю уверенно ступили подтянутый офицер с идеальной армейской выправкой и сопровождающий его юнец, судорожно прижимающий к ребрам пухлый кожаный портфель.

Глэй увел прибывших в свой кабинет, плотно закрыв за собой дверь. Явно рассчитывал уладить формальности в полной тишине.

Я осталась стоять в коридоре, добела сжимая кулаки и жадно ловя каждое просачивающееся сквозь толстое дерево слово.

Мужчины деловито обсуждали официальное распоряжение канцелярии и полностью удовлетворенное прошение барона Дэбрандэ.

За мальчиком приехали прямо сегодня.

Генеральный штаб требовал передать ребенка властям для прохождения отбора в программу военного воспитания.

Через двадцать минут отец поднялся наверх и вошёл в комнату Роэлза.

Я стояла в коридоре и слышала каждое слово.

— Роэлз, одевайся. Ты уезжаешь.

— Куда?

— Ты будешь проходить отбор для военного обучения. Это честь, мальчик. Собирайся быстро.

Тишина. Потом тонкий, растерянный голос Роэлза:

— Лея знает?

— Элея знает. Это из-за неё ты туда едешь. Собирайся, у тебя десять минут.

Я вошла в его комнату, когда Глэй вышел. После этой сцены называть его отцом даже мысленно я больше не хотела. Надеялась, что он одумается, но нет.

Роэлз стоял босой и растрепанный посреди комнаты, с блокнотом в руках, и его лицо было белым, а глаза огромными.

— Лея, — прошептал он. — Я еду к Лафалю?

— Ты едешь, — сказала я, опускаясь перед ним на колени. Взяла его за руки. Они были ледяными. — Послушай меня. Внимательно. Ты садишься в экипаж, ведёшь себя спокойно. Ты будешь храбрым, потому что ты мой брат и ты храбрый. Я обещаю тебе, слышишь? Обещаю, что всё будет хорошо. Мы будем вместе. Очень скоро.

— Откуда ты знаешь? — Его подбородок задрожал. — Откуда ты знаешь, что будет хорошо?

— Потому что я всё устроила. Ты мне веришь?

Рыжая макушка резко дернулась. Роэлз вскинул голову, встречая мой взгляд блестящими от влаги глазами.

Восьмилетний ребенок судорожно прижимал к груди свой пухлый блокнот. Я успела хорошо изучить эти потертые страницы, пестрящие старательными карандашными зарисовками всякой живностью вроде мохнатых пауков и змеиных кладок.

Он усердно кусал дрожащую нижнюю губу. Изо всех сил цеплялся за остатки самообладания.

А спустя долгую секунду решительно кивнул.

— Верю.

— Тогда одевайся. Я помогу собрать вещи.

Мы собрали его сумку за пять минут. Две смены одежды, тёплый свитер, блокнот с карандашами, атлас с картами далёких земель. Я застегнула пуговицы на его куртке, поправила воротник, пригладила вихор на макушке.

— Возьми, — я сняла с шеи мамин серебряный ландыш и застегнула цепочку на его шее. — Пусть будет у тебя. Ненадолго.

Он прижал ландыш к груди обеими руками.

Мы спустились вниз. В холле у парадной двери стояли офицер и писарь. Глэй рядом, руки за спиной, лицо каменное. Виллария чуть поодаль, бледная, с поджатыми губами. На лестнице, на половине пролёта, стояла Мардин.

Она покинула свою комнату впервые за семь долгих дней. Плотная бинтовая повязка наглухо скрывала левую половину её лица, оставляя на виду лишь уродливый край багрового рубца. Воспаленная бугристая кожа уходила из-под ткани прямо на шею.

Единственный открытый глаз мазнул по Роэлзу абсолютно равнодушно. Взгляд оставался совершенно пустым, словно прислуга протаскивала мимо старую пыльную мебель.

Спустя мгновение этот взор уперся прямо в меня. Мои легкие болезненно сжались от чужой жгучей злобы, перекрывая дыхание. Я ощутила этот обжигающий порыв всеми нервными окончаниями, словно рядом распахнули дверцу раскаленной печи.

Офицер прервал затянувшуюся паузу тяжелым чеканным шагом. Он подошел вплотную к Глэю.

— Барон Дэбрандэ, от лица имперской военной канцелярии я выражаю вам огромную благодарность, — четко произнес мужчина. — Ваше решение передать сына на государственное воспитание служит эталоном преданности. Это поистине серьезный и достойный вклад в будущее империи. Генеральный штаб высоко ценит подобную готовность среди дворянских семей.

Глэй кивнул, принимая благодарность.

Роэлз судорожно стиснул мою руку, до боли сдавливая костяшки. Его горячие, скользкие от пота пальцы глубоко впечатались в раскрытую ладонь.

Я присела перед ним на корточки. Взяла его лицо в ладони. Посмотрела ему в глаза.

— Езжай спокойно, — прошептала я. — Я обещаю. Мы будем вместе. Совсем скоро.

Он всхлипнул. Один раз, тихо, сдавленно. Потом выпрямился, вытер нос рукавом и шагнул к офицеру, который ждал у двери. Его маленькая фигура в куртке, чуть великоватой в плечах, прошла мимо Глэя, мимо Вилларии, мимо Мардин на лестнице, и ни на кого из них Роэлз так и не взглянул.

Писарь подхватил сумку. Офицер распахнул парадные створки, пропуская нас на свежий утренний воздух. У ступеней ждал глухой казенный экипаж с имперским орлом на лакированной дверце. Лошади переступали копытами, тихо позвякивая упряжью, пока конюх услужливо держал ручку.

Глэй спустился первым, заложив руки за спину. Виллария замерла на верхней ступени, крепко обхватив плечи, словно спасалась от лютого холода. Мардин застыла в дверном проеме, уставившись на происходящее единственным глазом, весьма напоминая жутковатую фарфоровую куклу. Лирра держалась поодаль у перил.

Роэлз обернулся у самой подножки. Встретился со мной взглядом. Я растянула губы в улыбке, сжимая челюсти до острой боли в скулах. Брат ответил серьезным, совершенно взрослым кивком и шагнул внутрь. Писарь подсобил ему забраться, дверца захлопнулась.

Кучер щелкнул кнутом. Экипаж покатился по гравию к воротам, и этот резкий хруст камней под колесами эхом отдавался прямо у меня в ребрах.

Глэй развернулся ко мне. Его лицо исказила густая, откровенная гримаса чистого злорадства.

— Вот так.

Он произнес эти слова с интонацией абсолютного победителя в затянувшемся споре.

— Смотри, Элея. Внимательно смотри. Согласись ты на помолвку, мальчик ехал бы на летний бал. Теперь он отправляется к Лафалю. Исключительно твоими стараниями.

Виллария лишь плотнее сжала дрогнувшие губы, поспешно отводя взгляд в сторону.

Я застыла на крыльце, провожая глазами проезжающий ворота экипаж. Черная коробка выворачивала на дорогу, стремительно уменьшаясь в размерах.

Утреннюю тишину внезапно разорвал совершенно иной звук.

Ритмичный стук копыт угрожающе нарастал. Всадник мчался со стороны города по главной дороге прямо навстречу нашему экипажу.

Глэй тоже уловил этот шум. Резко обернулся.

Из-за поворота вылетел всадник на взмыленном жеребце. Темно-синий мундир имперской канцелярии сверкал серебряными пуговицами. На плече покачивалась кожаная перевязь с массивной гербовой застежкой. Наездник осадил коня у самых ворот, высекая подковами искры из булыжника, ловко спрыгнул на землю и быстрым шагом направился к крыльцу, на ходу вытягивая свернутый пергамент.

Нашивка на рукаве выдавала в прибывшем мужчине имперского герольда из канцелярии государственных актов.

— Барон Глэй Дэбрандэ?

Мужчина чеканил слова, взлетая по ступеням.

— Да, — Глэй шагнул вперед, машинально одергивая полы сюртука. — Это я.

Герольд замер на середине лестницы, развернул пергамент и заговорил громко, предельно четко, с выученной казенной торжественностью, превращающей любые обыденные фразы в историческое событие.

— Указ его императорского величества Эстена Астенда. Оглашается публично, вступает в силу с момента оглашения.

Посланник набрал полную грудь воздуха.

— Элея, дочь барона Глэя Дэбрандэ, урожденная по материнской линии из рода Клэйборн, настоящим указом возвращается в родовую линию Клэйборн и признается прямой наследницей генерала Диваля Клэйборна. Генерал Диваль Клэйборн назначается ее законным опекуном и главой рода. Все права и обязательства опекунства барона Дэбрандэ в отношении вышеназванной настоящим аннулируются.

Поставленный баритон разнесся по двору, звонко отскочил от каменных стен поместья и растаял в воздухе.

Двор погрузился в абсолютную тишину.

Глэй окаменел на ступенях, уставившись на посланника пустым взглядом. За пять секунд его лицо сменило три оттенка, пройдя путь от багрового до мертвенно-серого. Нижняя челюсть отвисла, превращая еще недавно властного барона в выброшенную на берег рыбу.

— Что...

Он с трудом протолкнул слова через пересохшее горло.

— Что это все значит?

Герольд ловко скрутил пергамент, протягивая его прямо мне.

— Леди Клэйборн, ваш экземпляр. Вторая копия направлена генералу Дивалю Клэйборну. Третья остается в архивах канцелярии.

Мужчина отвесил короткий учтивый поклон.

— Примите мои искренние поздравления, леди.

Мои пальцы сомкнулись на плотной бумаге. Подушечки ощутили шероховатость водяных знаков, выпуклость золотого оттиска имперского орла, рельеф размашистой подписи монарха.

Элея Клэйборн. В смысле, полноправная наследница великого рода, что звучало как крайне приятный статус.

Я подняла голову, встречаясь взглядом с Глэем. Он стоял на ступень ниже. Впервые за все прожитые годы я смотрела на этого человека сверху вниз. Его зрачки лихорадочно метались от меня к герольду, затем к пергаменту и обратно. Густое, тяжелое осознание катастрофы медленно затапливало его расширенные глаза.

— Подстроила.

Слова выходили из его рта сухим хрипом.

— Сговорилась с Дивалем. За моей спиной. Ты...

— Я ухожу, отец.

Мой голос звучал абсолютно ровно.

— Премного благодарна за опеку.

Лицо Вилларии приобрело землистый оттенок, словно кожа вмиг лишилась всей крови. Мардин мертвой хваткой вцепилась здоровой кистью в дверной косяк, таращась на меня единственным широко распахнутым глазом.

Герольд отвесил финальный кивок, сбежал по ступеням, взлетел в седло и пустил коня в галоп. Он действовал предельно деловито, точно курьер с десятком адресов до обеда.

Я повернулась к Лирре. Служанка застыла у перил, а на ее вечно спокойном лице промелькнула тень настоящей улыбки, похожая на быстрый солнечный луч сквозь плотные тучи.

— Лирра, собирай вещи. Мы едем домой.

На последнем слове мои губы сами собой растянулись в улыбке. Как же приятно это было произносить!

Пять дней в доме деда, и я до сих пор просыпалась с ощущением, что всё это мне снится.

Особняк Клэйборнов стоял на холме за городом, в окружении старых лип, и пах совсем иначе, чем поместье Дэбрандэ. Дивным ароматом сухого кедра, сухими травами из гербариев на стенах, которые делала бабушка до конца своей жизни и легкой ното смолы.

Моя комната была просторной, с двумя окнами в сад, с тяжёлой кроватью под льняным пологом и письменным столом, за которым, по словам деда, когда-то сидела моя мать.

Я ждала.

Каждое утро спускалась к завтраку, садилась напротив деда, ела кашу с мёдом, пила травяной отвар и спрашивала одно и то же:

— Есть новости?

И каждое утро дед качал головой.

— Отбор идёт, Элея. Канцелярия перенаправляет мальчиков по спискам. Это занимает время.

— Сколько?

— Столько, сколько нужно. Ешь.

Я ела, ждала, работала. Ездила в салон, проверяла поставки, обсуждала с Маргой новую партию сильфия. Возвращалась, ложилась спать и просыпалась с мыслью о Роэлзе, о его рыжей макушке и мамином ландыше на его шее, и ждала снова.

На пятый вечер, после ужина, дед отложил газету и посмотрел на меня поверх очков.

— Завтра мы едем к виконту Тарнессу. Обед с его семьёй. Я обещал ему показать внучку и воспитанника.

— Воспитанника?

— Роэлза. Когда он приедет.

— Дедушка, он же ещё...

— Он приедет, Элея, — сказал дед тем тоном, которым, вероятно, говорил своим полковникам «позиция будет удержана». — Доверься мне и выспись. Завтра длинный день.

Я кивнула.

На шестое утро, ближе к полудню, во дворе раздался стук копыт.

Я сидела в библиотеке, перечитывая записи по составу нового аромата, когда звук донёсся через открытое окно. Одна лошадь, ровный размеренный шаг. Потом мужской голос, тихий, и голос конюха в ответ.

Я встала. Руки вдруг стали холодными.

Вышла из библиотеки в коридор, столкнулась с дедом, который шёл от кабинета, уже в сапогах и накинутом на плечи мундире.

— Пойдём, — сказал он коротко.

Мы вышли на крыльцо.

По гравиевой дорожке от ворот к дому шёл Дэйрон Драгмор. Лицо усталое, будто он провёл в седле несколько часов.

А за руку он вёл Роэлза.

Мой брат. В той же куртке, в которой я его отправила, только чуть помятой и пыльной от дороги. На шее серебряная цепочка с маминым ландышем. Его рыжая макушка едва доставала Дэйрону до локтя.

Роэлз увидел меня и рванулся.

— Лея!

Он бежал по гравию, спотыкаясь, и я сбежала по ступеням ему навстречу, подхватила его, и он врезался в меня с такой силой, что я отступила на шаг. Его горячие руки обвились вокруг моей шеи, он прижался щекой к моему плечу и засопел, глотая слёзы.

— Лея, — бормотал он в моё плечо. — Лея, я так скучал.

Я держала его, зажмурившись, и у меня самой горло сжималось так, что говорить было физически больно. Просто стояла и держала, чувствуя, как бьётся его сердце.

— Я здесь, — прошептала я. — Я здесь. Всё. Ты дома.

Дэйрон остановился в пяти шагах и молча ждал. Дед спустился по ступеням и подошёл к нему.

— Генерал, — сказал Дэйрон. — Мальчик из списка на отбор в северный гарнизон. Я лично провожу отбор воспитанников. Когда увидел на нём кулон, — он кивнул в сторону Роэлза, — узнал его. Решил, что правильнее будет доставить мальчика вам самому, а формальности мы уладим через канцелярию.

Дед кивнул. Его лицо было спокойным, но в уголках глаз собрались морщины, и я знала, что это его версия широкой улыбки.

— Благодарю, Дэйрон. Ты проделал длинный путь. Зайди, выпей чаю.

— Благодарю, генерал.

Дед повернулся к нам. Роэлз по-прежнему вцепился в меня и отпускать явно собирался ещё очень нескоро.

— Роэлз, — сказал он, и его голос стал мягче. — Иди-ка сюда. Дай посмотреть на тебя.

Роэлз чуть отстранился от меня, посмотрел на деда снизу вверх. Диваль Клэйборн, крупный, прямой, с генеральской выправкой, для восьмилетнего мальчика казался, вероятно, горой в мундире.

— Ты похож на отца, — сказал дед. — Ну, это мы переживём. Пойдём в дом. Экономка сварила сливовый компот, и если мы его с тобой сейчас выпьем, пока Элея разговаривает с гостем, нам никто слова не скажет.

Он протянул Роэлзу руку, огромную, жилистую. Роэлз посмотрел на неё, потом на деда, потом на меня. Я кивнула. Он осторожно вложил ладонь, и они пошли к дому, медленно, подстраиваясь друг под друга.

На крыльце дедушка обернулся, бросил на меня взгляд, и в нём мелькнула хитринка, быстрая, как блик на клинке. Потом дверь за ними закрылась.

Мы с Дэйроном остались одни.

Двор был пуст. Его лошадь стояла у коновязи, фыркая и мотая хвостом. Солнце грело камни крыльца. Где-то за домом методично стучал дятел.

Я молчала. Стояла на нижней ступени, Дэйрон в двух шагах от меня, на гравии.

— Спасибо, — сказала я наконец. — За Роэлза. Вы могли отправить его с обычным конвоем.

— Мог, — согласился он.

Пауза. Он стоял, сложив руки за спиной, и смотрел на меня тяжёлым внимательным взглядом.

Потом шагнул. Протянул руку, и его теплые пальцы осторожно обхватили мою ладонь. Он поднёс её к губам и поцеловал.

Медленно.

Его губы были горячими, и от прикосновения по моей руке, вверх по запястью, по предплечью, до самого плеча прошла горячая волна, от которой у меня перехватило дыхание.

Он задержал мою руку у своих губ на секунду дольше, чем требовал этикет.

На две. На три. Потом поднял глаза.

— Похоже, — сказал он тихо. — С той поры, когда я мальчишкой отдал вам записку, ничего не изменилось.

У меня зашумело в ушах. Сердце колотилось так, что его наверняка было слышно, и я подумала, что вот сейчас, прямо сейчас, происходит то, чего я не ожидала от своей второй жизни.

— Дэйрон, я...

Меня оборвал стук копыт со стороны дороги.

Мы оба обернулись. Дэйрон мягко отпустил мою руку.

Через ворота въехал всадник в штатском. Мужчина лет сорока, широкоплечий, с тёмными волосами, тронутыми сединой на висках, и лицом, которое могло бы быть приятным, если бы глаза были чуть теплее. Он легко спешился, привязал лошадь рядом с лошадью Дэйрона.

— Драгмор, — произнёс он ровным дружелюбным голосом, но что-то в интонации скребнуло по моим нервам. — Какая встреча. Я к генералу, по делу о реформе. Ты здесь какими судьбами?

— Арвин, — ответил Дэйрон. — Привёз воспитанника генерала.

— А, — мужчина кивнул и перевёл взгляд на меня. — Леди Клэйборн, верно? Арвин Грэнт, советник при военной канцелярии. Рад знакомству.

Он широко улыбнулся и вежливо поклонился. Всё безупречно и жест, и слово, и тон. Но мне что-то в нём сразу не понравилось.

— Рада знакомству, лорд Грэнт, — ответила я.

Он снова посмотрел на Дэйрона, и тогда я увидела. Взгляд задержался на секунду дольше, чем нужно. Оценивающий, цепкий и осторожный. Так смотрят на зверя, которого уважают, но которому не доверяют.

При дворе на Дэйрона так смотрели люди, которые улыбались ему в лицо, а сами точили ножи за спиной.

— Я доложу генералу о вашем визите, — сказала я и пошла в дом, оставив их во дворе.

На крыльце я обернулась. Дэйрон стоял, скрестив руки на груди, слушая Грэнта. Лица обоих были спокойны. Но между ними висело напряжение.

На следующий день, ближе к полудню, я была в салоне с Кассией.

Мы сидели в мастерской за длинным столом, заваленным пробирками, бумажными полосками и образцами масел. Кассия, загорелая после нескольких дней на своих полях, листала мою тетрадь с расчётами, покусывая кончик карандаша.

— Следующая партия цветов будет через три недели, — говорила она. — Сильфий дозревает медленнее, чем в прошлом году. Тёплых дней мало, дожди затянулись. Мои работники говорят, что урожай выйдет скромнее.

— Сколько цветов сможешь поставить?

— Четыре мешка. Может, четыре с половиной, если месяц будет сухим. Корнеплоды отдельно, как обычно, но тебя ведь корни совершенно не интересуют.

— Мало. Мне нужно минимум шесть мешков цветов, чтобы закрыть заказы на «Нежную леди Клэйборн» и оставить запас на «Притягательную светлую». — Я потёрла переносицу. — Четыре мешка... Ладно. Тогда всё пущу на «Нежную», она дороже, маржа выше. «Притягательную» переведу на старый запас, растяну остатки до следующего урожая.

— Могу поговорить с работниками, — предложила Кассия. — Может, удастся выжать ещё полмешка, если подгадать со сбором. Но сильфий капризный, ты сама знаешь. Он делает, что хочет, и в собственном темпе.

— Прямо как я, — пробормотала Марга, проходя мимо с подносом флаконов.

— Как мы все, — усмехнулась Кассия.

Дверь мастерской открылась. На пороге стояла Лирра с чем-то маленьким в руках, завёрнутым в тёмную ткань.

— Леди Элея. Посылка. Привёз посыльный в чёрной форме. Без имени отправителя, только записка.

Я взяла свёрток. Развернула ткань.

Внутри лежал флакон. Крошечный, размером с мизинец, из тёмного стекла, с притёртой пробкой и этикеткой, название на котором меня несколько обескуражило.

Я вынула пробку и поднесла к носу.

И замерла.

Аромат был такой, что у меня чуть поехала земля под ногами. Густой, смолистый, с мощной базой, в которой угадывались тёплый янтарь, сандал, сухая древесина и что-то жгучее, тёмное, ни на что не похожее.

— Здесь написано, что это масло драконьего дерева, — сказала я. — Его добывают за океаном, на островах Саррэ. Одна капля стоит больше, чем весь наш месячный оборот. Я видела описание в старых каталогах мамы, но вживую... — Я осторожно закрыла пробку. — Вживую ни разу.

— И кто прислал? — спросила Кассия, подавшись вперёд.

Я развернула записку. Почерк чёткий, буквы ровные.

«Конфискат. Подумал, вы найдёте этому лучшее применение. Такому редкому ингредиенту совсем не место на пыльных полках казны».

Подписи не было. Но посыльный был в чёрной форме, и почерк я узнала, потому что однажды, много лет назад, такой же рукой была написана записка, которую мальчик сунул мне в ладонь на пороге гостевой спальни.

Я молчала, уставившись на бумагу, и чувствовала, как щёки медленно заливает тепло.

— Элея, — Кассия наклонила голову, и в её глазах заплескалось веселье. — Ты краснеешь.

— Я размышляю.

— Ты краснеешь и размышляешь. Одновременно. Это, знаешь ли, симптом.

— Симптом чего?

— Масло драконьего дерева, — встряла Марга, проходя мимо с тем же подносом, который явно служил ей поводом кружить рядом. — Из-за океана. Стоимостью в месячный оборот. С запиской без подписи. От человека в чёрной форме. — Она остановилась и посмотрела на меня поверх очков. — Леди Элея, я парфюмер, а вовсе не физиогномист, но даже я вижу, что у вас сейчас лицо девушки, которой прислали букет, а вовсе склянку с маслом.

Кассия расхохоталась. Я попыталась сохранить серьёзное выражение, и мне это почти удалось, если бы Марга вдруг сама не прыснула, чего я от неё ожидала примерно так же, как снегопада в июле.

— Хватит, — сказала я, пряча флакон в карман. — Мы обсуждали поставки сильфия.

— Конечно, леди Элея, — Кассия утёрла глаза. — Поставки. Сильфий. Четыре мешка. Всё безумно серьёзно.

Марга хмыкнула и ушла к себе. Кассия ещё минуту хихикала в кулак, потом вернулась к тетради.

Я смотрела на записку и улыбалась, как дура.

Вечером мы ехали к виконту Тарнессу.

Дедов экипаж был тяжёлым, тёмно-зелёным, с гербом Клэйборнов на дверце. Дед сидел напротив, прямой, в парадном мундире, и выглядел так, будто ехал принимать парад.

Роэлз сидел рядом со мной, прижавшись плечом, и смотрел в окно. За день он успел обследовать библиотеку, съесть три порции яблочного пирога с корицей и подружиться с дедовой борзой, которая ходила за ним по пятам.

— Роэлз, — сказал дед, когда экипаж выехал за ворота. — Запомни одну вещь. Когда входишь в чужой дом, первым делом смотри на хозяина. Если встречает стоя, значит, уважает. Если сидя, значит, либо болен, либо считает себя выше. А если идёт навстречу, значит, ему от тебя что-то нужно, и вот тут смотри в оба.

— А если он стоит и идёт одновременно?

Дед хмыкнул.

— Тогда он виконт Тарнесс, и у него подагра.

Роэлз фыркнул. Я закусила губу.

— Дедушка, а лорд Тарнесс добрый?

— Тарнесс любопытный, — ответил дед. — А любопытные люди обычно добрые, потому что им слишком интересно жить, чтобы тратить время на злость. Запомни это тоже.

Роэлз кивнул серьёзно и снова уставился в окно. Его рука лежала на моей, такая тёплая и родная.

Особняк виконта горел огнями. Нас встретили у крыльца. Тарнесс, грузный, с пышными бакенбардами, действительно хромал на левую ногу, но встретил стоя, шагнув навстречу, и пожал деду руку так, что я услышала хруст.

— Диваль! Наконец-то. И это та самая внучка? Клэйборн до мозга костей, по лицу видно. А мальчишка чей?

— Мой воспитанник, — сказал дед. — Роэлз. Познакомишься за обедом.

Гостей было человек двадцать. Нас усадили за главный стол, и первые полчаса прошли в привычном ритме светского обеда: разговоры, тосты, лёгкие шутки.

Потом, на середине основного блюда, в гостиную вошли опоздавшие гости.

Глэй и Виллария.

Глэй в парадном сюртуке, красный, потный, с ссадиной на подбородке от торопливого бритья. Виллария рядом, безупречная, в тёмном платье с кружевным воротником. Мардин с ними не было.

Они вошли, поздоровались с хозяином, Тарнесс указал им на свободные места за дальним концом стола. Глэй сел, поправил салфетку, поднял глаза.

И увидел меня.

Его лицо прошло через три выражения за секунду: удивление, узнавание, бешенство. Потом его взгляд сместился правее и нашёл Роэлза, сидевшего рядом со мной в аккуратном костюме, с ландышем на шее и стаканом компота в руке.

Глэй побелел.

Виллария проследила за его взглядом. Её лицо менялось медленнее: спокойствие, недоумение, понимание, и потом, как трещина по льду, расползлось нечто похожее на ужас.

Рядом за столом загудели голоса.

«Клэйборн... внучка... мальчик Дэбрандэ... указ императора...»

Я продолжала есть. Роэлз рядом рассказывал деду про ужиные яйца, которые нарисовал в блокноте. Он слушал с видом человека, которому докладывают о результатах рекогносцировки.

И тогда Виллария встала.

Резко, с грохотом отодвинув стул. Несколько голов обернулись. Маска, которую она носила годами, фарфоровая, безупречная, пошла трещинами. Лицо перекосило от ярости.

— Неблагодарные! — выкрикнула она, и её голос, высокий, срывающийся, разнёсся по всей гостиной. — Мы растили её, кормили, одевали, дали ей всё! А она забрала моего сына! Обманом! За нашей спиной!

Мёртвая тишина. Двадцать пар глаз уставились на Вилларию, которая стояла посреди чужой гостиной, задыхаясь, с красными пятнами на скулах и трясущимися руками.

Глэй вцепился в её локоть и шипел, пытаясь усадить обратно. Виллария стряхнула его руку.

— Вы все здесь сидите и молчите, а эта... эта девчонка... с этим стариком...

— Виллария, — произнёс дед. Тихо. Просто сказал её имя, и она осеклась, будто наткнулась на стену. — Сядь.

Она стояла ещё секунду, потом Глэй дёрнул её за руку, и она рухнула на стул. Глаза мокрые. Руки трясутся.

Виконт Тарнесс покашлял, промокнул салфеткой усы.

— Что ж. Десерт, надеюсь, будет спокойнее. Мой повар делает превосходное суфле, и я был бы признателен, если бы мы дали ему шанс.

Несколько человек нервно рассмеялись. Разговоры осторожно возобновились. За дальним концом стола Глэй поднялся, тяжело, взял Вилларию под руку и повёл к выходу. Они ушли молча, без прощания.

Дедушка проводил их взглядом, потом повернулся к Роэлзу, который сидел с широко распахнутыми глазами.

— Вот, — сказал он. — Поэтому в чужих домах нужно вести себя сдержанно. Дети бывают благодарны, когда их любят. А когда ими торгуют, они вырастают и уходят.

Роэлз кивнул.

Вечер продолжился. Суфле действительно было превосходным.

Домой мы вернулись поздно. Роэлз уснул в экипаже, привалившись ко мне, и дед осторожно нёс его в дом на руках.

Я уложила брата, сняла ботинки, накрыла одеялом. Он пробормотал что-то во сне, перевернулся на бок и затих.

Я сидела на краю его кровати и думала. Роэлз в безопасности. Дедушка рядом. Имя Клэйборн возвращено. Салон работает. Мардин лежит дома с рубцами, которые предназначались мне. Лифас получил отказ дважды. Виллария собственными руками похоронила свою репутацию на глазах у двадцати столичных гостей.

Всё шло так, как я хотела. Каждый шаг.

Я легла, потушила свечу, закрыла глаза. В темноте мелькнуло лицо Дэйрона, его тёмные глаза, его губы на моей руке, его тихий голос:

«Ничего с тех пор не изменилось».

Впервые за две жизни я засыпала с улыбкой.

Следующий день прошёл в аптекарских лавках.

Аптекарь Тальвер, скрупулёзный человек с привычкой протирать очки перед каждой фразой, показал мне новый крем. Лёгкий, на основе пчелиного воска и миндального масла, тающий на коже и впитывающийся за секунды.

— Формула готова, — сказал он, протирая очки. — База стабильна, консистенция ровная, хранение три месяца в прохладном месте. Осталось решить вопрос отдушки.

— Что пробовали?

— Лаванду. Резко. Жасмин. Слишком сладко. Бергамот. Слишком цитрусово для крема, который будут наносить на лицо.

Я взяла пробник, растёрла каплю на запястье.

— Роза. Классическая дамасская роза. Привычный, мягкий аромат, которому женщины доверяют. Для крема, который будет стоять на туалетном столике и использоваться каждый день, экзотика скорее оттолкнёт. А роза ляжет, как родная.

Тальвер протёр очки.

— Роза, — повторил он. — Пожалуй. Розовый абсолют у меня есть, партия из Далриана. Приготовлю образец к завтрашнему дню.

— Если одобрю, запускаем партию из двадцати банок для пробы.

— Хорошо, леди Клэйборн.

Тальвер проводил меня до двери, и Лирра, ждавшая в приёмной, поднялась навстречу.

На улице было темно. Фонари горели через один, осенний ветер гнал по мостовой сухие листья. Мы вышли из аптеки, Лирра придержала дверь.

Экипаж стоял в десяти шагах, у края мостовой. Кучер дремал на козлах.

Я сделала пять шагов по тротуару, и мир сломался.

Вспышка. Белая, ослепительная, как удар молнии в трёх шагах от лица. Я зажмурилась и отшатнулась, закрыв глаза рукой, и в ту же секунду из переулка справа метнулись фигуры. Тёмные и быстрые, как тени. Их было четверо или пятеро.

— Лирра! — крикнула я, но голос утонул в грохоте. Что-то хлопнуло, будто разбилось стекло, и воздух вокруг загудел, наэлектризованный, как перед грозой.

Первый нападавший подлетел ко мне и протянул руку, чтобы схватить за плечо. Его пальцы были в двух дюймах от моей кожи.

И тогда его отбросило.

Волна прошла через воздух, тёмная, плотная, но видимая, как чернильная вода, хлынувшая из ниоткуда. Она ударила его в грудь и швырнула в стену противоположного дома с такой силой, что штукатурка посыпалась ему на голову. Второго отбросило следом, третьего крутануло в воздухе и приложило о фонарный столб.

Я стояла, вцепившись в стену аптеки, и чувствовала, как вокруг меня пульсирует что-то тёплое, будто невидимая ладонь накрыла меня сверху.

Четвёртый нападавший, здоровый мужик в тёмном капюшоне, поднялся с мостовой, сплюнул кровь и заорал:

— Он что, повесил на девчонку все свои охранные печати?! Да он покои императора бережёт вдвое слабее!

Охранные печати?

Дэйрон. Кто ещё мог такое сделать. Когда? На балу? Или когда целовал мне руку?

Пятый, стоявший поодаль, достал из-за пазухи что-то блеснувшее в свете фонаря. Чёрный гладкий камень размером с кулак, пульсирующий тусклым мертвенным сиянием, от которого у меня заломило виски.

Я узнала его.

Кристалл пустоты. Лифас показывал мне такой в императорской сокровищнице, в прошлой жизни, уже после помолвки. Водил пальцем по витрине и лениво рассказывал, что таких камней в мире осталось три штуки и каждый способен погасить любую магию в радиусе двадцати шагов.

«Забавная безделушка, — говорил он тогда. — Если бы кто-нибудь когда-нибудь решил убить дракона, он бы начал именно с этого».

Мужик с кристаллом шагнул вперёд. Камень в его руках загудел, мертвенное сияние стало ярче, и защитный контур вокруг меня дрогнул. Тёмная стена, державшая нападавших на расстоянии, пошла рябью, как водная гладь, в которую швырнули булыжник.

Кристалл плавился. Буквально. Чёрная поверхность пузырилась и текла между пальцев, и мужик рычал от боли, но держал, давил, продавливал.

Контур треснул.

Я почувствовала, будто лопнула сталь и воздух вокруг стал обычным.

Они бросились все разом. Кто-то схватил меня за руку, кто-то набросил на голову грубую мешковину. Лирра где-то кричала, и её крик оборвался коротким глухим ударом. Меня подхватили, понесли, и я билась, пыталась кричать, но мешковина забивала рот, а руки, сжимавшие меня, были грубыми.

Грохот. Скрип дерева. Меня швырнули на что-то твёрдое, пахнущее сеном и лошадиным потом. Повозка. Хлопнул борт. Щёлкнули поводья.

Повозка рванула с места, и стук копыт по мостовой стал единственным звуком, который я слышала, лёжа в темноте с мешковиной на голове и одной мыслью, бьющейся в висках, как набат.

Кристалл пустоты. Из императорской сокровищницы. Лифас говорил, что их осталось три.

И я совершенно точно знала, что два из них давно были утеряны.

Будь ты проклят, Лифас!

Кабинет брата тонул в густых вечерних сумерках. Эстен не любил яркого света, предпочитая работать при пламени нескольких свечей, расставленных на массивном дубовом столе.

Я стоял у окна, заложив руки за спину, и слушал его мерный, суховатый голос.

— Донесения с южных границ меня не беспокоят, Дэйрон, — произнёс император, со вздохом отбрасывая в сторону очередной свиток. — Это обычная возня местных лордов. Меня беспокоят слухи, которые расползаются здесь, в столице. Шепотки о том, что гвардия недовольна жалованьем, что старая аристократия жаждет перемен. Заговоры рождаются именно в такой тишине. У тебя есть подтверждения?

— Пока только пыль, — ответил я оборачиваясь. — Ни одного факта, за который можно было бы зацепиться. Кто-то очень умело баламутит воду, не оставляя следов. Я приказал своим людям усилить наблюдение за гарнизонами.

Эстен откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на меня. В полумраке кабинета его серые глаза казались почти прозрачными. На его губах вдруг мелькнула та самая редкая, понимающая полуулыбка, которую я видел на балу.

— Ты, вроде, здесь, в моём кабинете, — неспешно проговорил брат, чуть склонив голову. — Но твои мысли бродят где-то очень далеко от дворца. Рискну предположить, что они сейчас обитают в районе парфюмерного салона на Лиловой улице.

Моё лицо осталось непроницаемым. За годы службы я научился контролировать каждую мышцу, скрывая любые эмоции за глухой стеной, даже от него.

— Мои мысли всегда сосредоточены на твоей безопасности и безопасности Империи, Эстен, — сухо ответил я, игнорируя его выпад. — Если позволишь вернуться к делу: я бы рекомендовал сменить начальника караула в восточном крыле. Он слишком часто видится с людьми виконта…

Слова застряли у меня в горле.

Удар. Это было похоже на раскалённый железный шип, который с размаху вбили мне прямо в основание черепа.

Я пошатнулся, инстинктивно хватаясь рукой за край подоконника. Дерево под моими пальцами жалобно хрустнуло. Моя магия. Охранный контур высшего порядка, который я в обход всех приличий набросил на Элею, взвыл от боли. Кто-то не просто пытался его пробить — кто-то буквально сжигал его, вливая в разрушение колоссальную, неестественную силу.

— Дэйрон? — голос Эстена резко изменился, ироничная мягкость слетела, уступив место тревоге и лязгнувшей стали. — Что случилось?

Вторая волна боли прокатилась по венам. Щит трещал. Я чувствовал, как Элея задыхается от ужаса на другом конце города.

— Прости, — хрипло бросил я.

Я не стал ничего объяснять. Я совершил немыслимое нарушение протокола — развернулся и рванул к балконным дверям, выбивая их плечом. Ночной ветер ударил в лицо. Я прыгнул в темноту с высоты третьего этажа, на лету сбрасывая человеческую форму. Тьма клубилась вокруг меня, кости затрещали, перестраиваясь, и мощные кожистые крылья с оглушительным хлопком разорвали воздух, поднимая меня над дворцовым парком.

Город внизу слился в смазанную полосу огней. Я летел, ориентируясь на слабеющую, тающую нить своей магии.

Держись, Лея.

Нить оборвалась с глухим хрустом, когда я был над крышами торгового квартала.

Я рухнул в узкий переулок возле аптекарских лавок, приземляясь уже на две ноги в человеческом обличье. Каменная кладка под моими сапогами пошла трещинами от силы удара. Воздух здесь был густым, как кисель. Он вонял озоном, жжёной магией и… палёным мясом.

— Леди Элея! — раздался хриплый, полный отчаяния стон.

Я метнулся к стене. На мостовой, зажимая кровоточащую рану на голове, сидела служанка Элеи — Лирра.

— Где она?

— Увезли… — Лирра подняла на меня мутный взгляд. — На повозке. Четверо. Они ударили её магией…

Мой взгляд метнулся к центру улицы. Вплавленный прямо в брусчатку, ещё дымился кусок чёрного, пузырящегося шлака.

Я подошёл и опустился на одно колено. От остатков артефакта тянуло мертвенным холодом пустоты. В империи был только один камень, способный сожрать драконью магию высшего порядка. Кристалл пустоты.

Обычные уличные наёмники не могли достать такую вещь. Артефакт подобного уровня стоил больше, чем целый город, и хранился в императорской сокровищнице за десятком замков. Мозг, очищенный от паники ледяной драконьей яростью, начал работать с пугающей скоростью.

Зачем похитителям тратить бесценный, невосполнимый имперский артефакт на обычную девушку?

Они знали.

Они сожгли его, потому что им нужно было пробить мою защиту. Меня ударило осознанием, от которого кровь застыла в жилах.

Они знали, что Тень императора, не знающий слабостей, сорвётся с места и бросится её спасать, забыв обо всём на свете. Забыв о долге. Забыв о защите самого императора.

Это был заговор. Тот самый, следы которого я безуспешно искал последние недели. И цель этого заговора — не Элея. Цель — я. Убрать меня с доски, чтобы оставить Эстена беззащитным.

— Сиди здесь. Мои люди скоро прибудут за тобой, — бросил я Лирре, и принимая форму дракона, взмыл ввысь.

Через пять минут я уже шагал по гулким, секретным коридорам под дворцом. Стражники у сокровищницы даже не успели открыть рты, когда я отшвырнул их в стороны потоком воздуха и выбил кованые двери.

Внутри, среди золота и древних реликвий, стоял постамент из белого мрамора. Стекло над ним было аккуратно поднято. Защитные руны погашены. Кристалла пустоты не было.

Взломать сокровищницу снаружи было невозможно. Снять руны мог только человек, чья кровь принадлежала к императорскому роду. Сам Эстен, я или его единственный наследник.

Я развернулся и вышел в коридор, где уже суетились перепуганные стражи.

— Где принц Лифас? — рявкнул я так, что каменные своды содрогнулись.

Начальник караула побледнел и вытянулся по стойке смирно. — Его высочество покинул дворец, милорд Драгмор. Сказал, что направляется в загородную резиденцию на охоту. Взял с собой усиленный личный конвой.

Охота. Вот, значит, как.

Я вытащил из-за пояса сигнальный амулет и сжал его. В ту же секунду из теней вокруг меня начали выступать фигуры в чёрных мундирах — мои личные тени, элита дворцовой стражи, подчиняющаяся только мне.

— Слушать внимательно, — мой голос был тихим, но в нём клокотала первобытная ярость. — Во дворце измена. Немедленно удвоить охрану покоев императора. Никого не впускать, никого не выпускать. Даже членов малого совета.

— Милорд, а если принц Лифас вернётся? — осторожно спросил мой лейтенант.

— Если Лифас приблизится к покоям отца — арестовать. Будет сопротивляться — ломайте ноги, но живым возьмите. Я беру на себя всю ответственность.

— Слушаюсь. А вы, милорд?

Я посмотрел во тьму коридора, чувствуя, как внутри меня разгорается тёмное, безжалостное пламя. Мой дракон требовал крови. Они думали, что, похитив Элею, сделали меня уязвимым. Лифас совершил самую фатальную ошибку в своей жалкой жизни — он разбудил чудовище, которое я годами держал на цепи ради блага империи.

— Я иду на охоту, — процедил я сквозь зубы.

Жидкость полилась в горло, горькая, тёплая, с тягучим травяным привкусом, который я узнала раньше, чем открыла глаза.

Отвар Вилларии. Та самая дрянь, которую она поила меня в прошлой жизни перед каждым сеансом внушения. Вкус въелся в память так глубоко, что мой желудок сжался мгновенно, ещё до того, как мозг успел обработать происходящее.

Я закашлялась. Жидкость потекла по подбородку, по шее, пропитывая ворот платья.

— Побольше заливайте! — раздался голос. Злой, отрывистый, знакомый до судороги в скулах. — Эта мразь должна мне поддаться, иначе Лифас со всех нас шкуру сдерёт.

Виллария.

Я открыла глаза.

Комната. Тёмная, маленькая, с низким потолком и единственным окном, заколоченным досками. Пахло сыростью, пылью и старой штукатуркой. Я сидела на стуле, руки свободны, ноги тоже. Рядом стояли двое мужчин в тёмных капюшонах, те, что меня похтили.

Моя мачеха выглядела так, будто за последние сутки состарилась на десять лет. Волосы выбились из причёски, под глазами залегли тёмные тени, пальцы дрожали. Но взгляд был ясным, сфокусированным и крайне злым.

Она держала в руке глиняную чашку с остатками отвара. Рядом, на грязном столе, стоял целый кувшин.

— Она очнулась, — сказал один из мужчин.

— Вижу, — отрезала Виллария. Шагнула ко мне, наклонилась, и её лицо оказалось совсем близко. — Пей ещё.

Она прижала край чашки к моим губам. Я попыталась отвернуться, но мужчина за моей спиной схватил меня за волосы, запрокинул голову и зажал нос. Жидкость хлынула в рот и мне пришлось глотать, чтобы не захлебнуться.

Виллария отступила на шаг. Её глаза, светлые, холодные, впились в мои, и я почувствовала это. Давление. Знакомое, тошнотворное ощущение чужой воли, вползающей в мою голову, как густая жидкость, заливающая трещины в стене. Внушение, от которого в прошлой жизни я становилась послушной куклой, от которого мои собственные мысли отодвигались в угол, сжимались, глохли, а на их место приходили чужие приказы, звучавшие моим собственным голосом.

Отвар усиливал её дар. Без него Виллария была пустышкой.

— Слушай меня, Элея, — сказала Виллария. — Ты будешь сидеть на этом стуле и ждать. Ты будешь спокойна. Ты будешь улыбаться. Когда Дэйрон Драгмор войдёт в эту комнату, чтобы забрать тебя, ты подойдёшь к нему. А когда он отвлечется, не будет ожидать, ты вонзишь ему клинок в сердце.

Каждое слово ложилось в мою голову, как камень на дно колодца.

Я пыталась сопротивляться. Цеплялась за собственные мысли, как утопающий за обломки, но они выскальзывали, расплывались, таяли, и на их месте оставался только голос Вилларии.

— Повтори, — приказала она.

И мой рот, мой собственный рот, открылся и произнёс чужим, ровным голосом:

— Сидеть. Ждать. Когда придет, когда не будет ожидать, ударить в сердце.

Виллария кивнула. Обернулась к одному из мужчин, и тот протянул ей что-то, завёрнутое в тряпку. Она развернула ткань.

Кинжал. Узкое лезвие из тёмной стали с матовым отливом. Рукоять из чёрной кости, без украшений, обмотанная кожаным шнуром. В прошлой жизни именно этот кинжал лежал в моей ладони, когда я стояла перед Дэйроном в дворцовой зале, и именно это лезвие вошло ему между рёбер, когда мое тело, послушное чужой воле, сделало то, от чего мой разум выл, как раненое животное.

Виллария вложила кинжал мне в руку. Мои пальцы сомкнулись на рукояти сами, привычно, как будто помнили.

— Спрячь в складках платья, — сказала Виллария.

Мои руки послушно опустили кинжал вдоль бедра, пристроив лезвие в складках ткани. Я чувствовала холод стали через тонкий слой материи.

Виллария выпрямилась. Посмотрела на меня, долго, оценивающе, как смотрят на капкан, убедившись, что он взведён и готов.

— Пойдёмте, — бросила она мужчинам. — Дело сделано. Дальше она справится сама.

Они вышли. Дверь закрылась. Щёлкнул засов.

Тишина.

Я сидела на стуле посреди пустой комнаты с кинжалом в руке и смотрела на заколоченное окно. За досками сочился тусклый свет, серый, предрассветный. Пылинки кружились в воздухе.

«Встань», сказала я себе. Мысленно, с усилием, проталкивая слово сквозь вязкую, тяжёлую тишину в голове. «Встань со стула. Подойди к двери. Выйди».

Тело молчало. Мои ноги, мои руки, мои мышцы принадлежали кому-то другому. Я могла думать. Могла видеть, слышать, чувствовать запах плесени и сырости. Но между мыслью и движением стояла стена, прозрачная, абсолютная, и каждый раз, когда я пыталась пробить её, чужой голос внутри моей головы говорил: «Сиди. Жди. Когда войдёт, ударь».

Я попробовала разжать пальцы. Выпустить кинжал. Просто расслабить ладонь, позволить клинку упасть на пол.

Пальцы стиснули рукоять крепче.

Паника подступила медленно, снизу, от живота, густая, удушливая. Слёзы потекли по щекам. Я сидела, выпрямившись, со спокойным лицом и кинжалом в руке, и слёзы катились сами, потому что плакать мне никто не запрещал.

Время шло. Свет за досками окна стал ярче. Потом снова потускнел. Час. Может, больше.

Потом снаружи раздался звук, от которого у меня перехватило горло.

Быстрые тяжелые шаги, а затем удар, такой, будто в дверь врезался таран. Дерево треснуло, петли вылетели из косяка, и дверь обрушилась внутрь комнаты целиком, подняв облако пыли и штукатурки.

В проёме стоял Дэйрон.

Чёрный мундир, расстёгнутый у горла. Волосы растрёпаны. На скуле свежая ссадина, тонкая полоска запёкшейся крови. Глаза бешеные, тёмные, горящие такой яростью, что от неё, казалось, воздух в комнате стал горячее.

Он ворвался внутрь, развернулся, осматривая углы, тени, пол, потолок. Корпус напружинен, готов к удару с любой стороны.

Пусто. Комната пуста. Только я, сидящая на стуле посреди этой дыры, с кинжалом, спрятанным в складках платья.

Он увидел меня, и его лицо изменилось. Ярость осталась, но челюсть чуть разжалась и плечи опустились.

— Ты цела?

Я открыла рот. Голос Вилларии внутри моей головы разрывал мозг.

«Убей!».

— Цела, — ответила я спокойно, а внутри просто визжала от ужаса.

Дэйрон шагнул ко мне. Его глаза скользнули по моему лицу, по рукам, по платью. Он искал раны, следы побоев, кровь.

— Тебя не ранили? — Он присел передо мной на корточки, заглядывая мне в лицо. Его рука потянулась к моей щеке, осторожно, кончиками пальцев.

— Со мной всё хорошо.

Он выпрямился. Выдохнул. Протянул руку, потянул меня к себе.

Я встала. Мои ноги подчинились мгновенно, легко. Шагнула к нему. Одним движением, плавным, мягким, будто меня тянуло магнитом. Его руки обхватили мои плечи, притянули, и он прижал меня к себе, крепко, тесно, так что я чувствовала его сердцебиение через ткань мундира.

«В сердце», прозвучал голос Вилларии. «Одним ударом».

Моя правая рука медленно скользнула вдоль бедра. Пальцы стиснули рукоять кинжала, рука поднялась. Предплечье напряглось, разворачивая лезвие рукояткой вперёд, острием к его спине, к точке между лопаток.

Нет! Нет, пожалуйста, нет!!!

«Моё сердце бьётся рядом с тобой».

И я его уже однажды остановила.

Острие замерло в сантиметре от его спины. Моя рука мелко дрожала, будто два приказа, чужой и мой собственный, столкнулись в мышцах и заклинили механизм. Тело требовало ударить. Разум выл.

Я зажмурилась. Стиснула зубы так, что, казалось, они сейчас раскрошатся. И выдавила, хрипло, сквозь горло, которое внушение сдавливало:

— Уходи... Я... могу...

Дэйрон замер. Его руки, обнимавшие меня, напряглись. Секунда. Он чуть отстранился и увидел кинжал в моей руке.

Его глаза метнулись обратно к моим. Я ждала, что он перехватит мою руку и сломает запястье, как сделал бы любой человек, обнаруживший нож у себя между лопаток.

Он сжал зубы. Взгляд потемнел от бешенства, а шея напряглась.

Его правая рука скользнула по моему предплечью, нашла запястье и сомкнулась на нём, жёстко, до боли. Кинжал замер. Рука больше двинуться просто не могла, зажатая в его хватке.

Он смотрел мне в глаза. Я смотрела в его. Слёзы текли по моим щекам, и я ничего с ними поделать не могла.

Потом он выдохнул. Медленно, будто отпустил что-то, что держал внутри очень долго.

Наклонился.

И поцеловал меня.

Его губы были сухими, жёсткими и горячими, и от этого прикосновения мир внутри моей головы взорвался. Тишина, в которой безраздельно хозяйничал голос Вилларии, треснула, как лёд под кулаком, и сквозь трещины хлынуло что-то моё, горячее, живое, яростное. Голос мачехи захлебнулся, стал тише, тоньше, и ещё тише, и ещё, пока наконец от него осталось лишь далёкое, бессильное эхо, растаявшее в пустоте.

Кинжал выскользнул из моих пальцев. Лезвие ударилось о каменный пол с коротким звоном, отскочило и замерло у стены.

Мои руки, мои собственные руки, свободные, послушные, вцепились в его мундир на груди, сминая ткань. Жар раскатился по телу, от губ вниз, до самых рёбер, и поцелуй стал горячее, жаднее, отчаяннее, будто мы оба пытались доказать друг другу, что любим. Что это происходит на самом деле. Что на этот раз всё иначе.

Дэйрон оторвался от меня первым. Медленно, неохотно. Его лоб прижался к моему, и я чувствовала его рваное горячее дыхание на своих губах.

— Они оказались правы, — сказал он тихо. — Ты единственная, кто может меня убить.

Я выдохнула. Прикрыла глаза. Его руки по-прежнему держали меня, одна за запястье, другая на спине, и я чувствовала его тепло, его силу, его сердцебиение.

— Я знаю, — сказала я. — Я всегда это знала.

Он помолчал. Потом отпустил моё запястье, осторожно, будто выпускал птицу, и обхватил меня обеими руками, подхватывая под колени.

— Дэйрон...

— Молчи, — сказал он.

Он поднял меня, как ребёнка, легко, без усилия, и понёс к выходу, через выбитую дверь, по тёмному коридору, пахнущему гнилью и старой известью, мимо пустых комнат с облупившимися стенами.

Заброшенный дом на окраине города. Я узнала улицу, когда он вынес меня на крыльцо. Кривые крыши складов, тусклые фонари, узкая мостовая, уходящая в темноту. Городская окраина, район, куда порядочные люди заходили разве что по ошибке.

Дэйрон остановился посреди пустого двора, заросшего бурьяном. Опустил меня на ноги, аккуратно, придерживая, пока я обретала равновесие. Потом отступил на шаг.

И изменился.

Воздух вокруг него сгустился, потяжелел, задрожал, как марево над раскалённым камнем. Его силуэт поплыл, размываясь по краям, и я увидела, как тёмная, живая волна прошла по его телу, от ног до макушки, стирая человеческие очертания. Чёрный мундир, широкие плечи, тёмные волосы, всё это на мгновение превратилось в сплошной сгусток тени, подвижный, пульсирующий, и из этой тени начало проступать другое.

Огромное.

Чешуя, чёрная, с матовым отливом, как мокрый обсидиан. Длинная шея, гибкая, увенчанная головой с узкой мордой и глазами, в которых горел тёмный огонь. Крылья, сложенные вдоль тела, каждое длиной с фасад дома, перепончатые, иссиня-чёрные. Хвост, обвивший двор, тяжёлый, заканчивающийся костяным шипом.

Дракон.

Я смотрела на него снизу вверх, и у меня перехватило дыхание, потому что это было одновременно самым прекрасным и самым страшным, что я видела за обе свои жизни. Он был огромным, он заполнил собой весь двор, его дыхание обдавало меня волнами тепла, и в его глазах, тёмных, бездонных, я видела того же человека, который минуту назад целовал меня в тёмной комнате с кинжалом на полу.

Он опустил голову. Гигантская чешуйчатая морда оказалась на уровне моего лица, и из горла дракона вышел звук, низкий, вибрирующий, от которого задрожали стены заброшенного дома.

Я протянула руку и коснулась его морды. Чешуя была тёплой.

— Ладно, — сказала я, и мой голос почти звучал ровно. — Полетели.

Он подставил лапу. Я забралась ему на спину, вцепившись в гребень между лопаток. Чешуя под моими пальцами была горячей, подрагивающей, и я чувствовала, как перекатываются под ней мышцы, огромные, мощные, готовящиеся к рывку.

Крылья раскрылись. Удар воздуха был таким, что с крыши заброшенного дома сорвало несколько черепиц, и они разлетелись по двору, звеня и раскалываясь.

Второй взмах, и земля ушла из-под нас.

Город внизу стремительно уменьшался: крыши, фонари, узкие улицы, всё это превращалось в россыпь огоньков, как будто кто-то швырнул пригоршню углей на тёмное полотно. Ветер бил в лицо, и я прижалась к его шее, и чувствовала под собой живую, тяжёлую силу, несущую нас вверх, в черноту неба, усыпанную звёздами.

Я держалась крепко, и слёзы снова катились по щекам, но теперь они были другими. Они были от ветра. И от того, что я была жива.

И он был жив.

В день, когда Вилларию казнили, я была в салоне.

Сидела за столом в мастерской, проверяла накладные на новую партию розового абсолюта, и Марга молча поставила передо мной чашку травяного чая, который я так и не тронула. За окном стояло обычное осеннее утро, мокрое, ветреное, с жёлтыми листьями, прилипшими к стеклу. Где-то через полгорода, на той самой площади, на том самом помосте, толпа смотрела, как палач поднимает топор.

Я туда идти отказалась. Дэйрон предложил. Дед спросил. Лирра молча положила мне на стол тёмный плащ с капюшоном. Я покачала головой.

В прошлой жизни я стояла на коленях на том помосте, в красном платье, которое Мардин принесла мне в камеру, чтобы я на собственной казни выглядела, как шлюха. Я помнила шершавые доски под коленями, холод ветра на шее, и рёв толпы, и крик Роэлза, и равнодушные глаза Лифаса.

Возвращаться туда, пусть даже зрительницей, мне было незачем. Я знала, чем кончается этот помост. Видеть это снова, пусть с другой стороны, я просто не хотела.

О том, что всё закончилось, мне сообщила Лирра. Вошла в мастерскую ближе к полудню, коротко кивнула. Я кивнула в ответ. Марга молча забрала остывший чай и принесла свежий. Мы продолжили работать.

Два дня назад император Эстен объявил приговор в тронном зале.

Вот там я была. Пришла с удовольствием. Стояла рядом с дедом, в третьем ряду, и смотрела, как Эстен, сухой, прямой, постаревший за последние недели, зачитывал указ голосом, в котором было больше усталости, чем гнева.

Лифас стоял перед отцом на коленях. Белые волосы, которые он когда-то носил с такой ленивой грацией, были коротко острижены. Парадный мундир сменился серой солдатской рубахой. Его руки были скованы, и он смотрел в пол, ни разу за всю процедуру не подняв глаз.

— Лифас Астэнд, — холодно произнёс император. — За организацию покушения на Тень императора, за сговор с целью захвата власти, за хищение имперских артефактов из государственной сокровищницы. Ты лишаешься статуса наследного принца. Ты лишаешься имени Астэнд. Ты лишаешься всех титулов, привилегий и прав, связанных с императорским родом. Ты направляешься рядовым солдатом в северный гарнизон крепости Таргал, под начало генерала Рэйнара Лафаля, сроком до конца жизни.

По залу прошёл шёпот. Лафаль. Тот самый Лафаль, которым Глэй пугал Роэлза. Тот самый, чьих воспитанников возвращали через три-четыре года молчаливыми, послушными, с пустыми глазами и привычкой вздрагивать от резких звуков. Некоторых вовсе не возвращали.

Лифас, привыкший к шёлковым простыням, горячим ваннам и обожанию придворных дам, будет стоять в строю на ледяном плацу, таскать камни, месить грязь и засыпать в казарме, где зимой изо рта идёт пар. И Лафаль, равнодушный ко всему, кроме дисциплины, сломает его в первый же месяц, как дикую лошадь.

Ирония была такой точной, такой симметричной, что я могла бы рассмеяться, если бы рядом со мной не стоял дед, от одного имени Лафаля сжимавший кулаки.

Но я промолчала. Лифас получил ровно то, что заслужил, и моего смеха он стоил ещё меньше, чем моих слёз.

Род Дэбрандэ был уничтожен.

Указ Эстена конфисковал у Глэя всё: титул барона, земли, поместье, счета. Обвинение в измене, через Вилларию и сближение с мятежным принцем, оказалось достаточным, чтобы содрать с него имя, как старую кожу, и оставить голым посреди столицы.

Поместье и земли были переданы роду Клэйборн в качестве компенсации за моральный ущерб.

Когда дед показал мне указ, я прочитала его дважды и подняла голову:

— Что ты собираешься с этим делать?

— Оставлю для Роэлза, — ответил дед, складывая бумагу. — Когда мальчишка вырастет и добьётся чего-нибудь в военном деле, пусть получит обратно землю, на которой родился. Только уже под фамилией Клэйборн, а не Дэбрандэ.

— А пока?

— Пока пусть стоит. Управляющий присмотрит. Земля терпеливая, подождёт.

Глэй остался ни с чем. Без имени, без денег, без крыши. Я узнала от Лирры, что через две недели после конфискации он выдал Мардин замуж. За Хорста Бёлля, старого торговца кожей из пригорода, вдовца с тремя взрослыми сыновьями и привычкой торговаться из-за каждого медяка. Мардин, с забинтованной половиной лица и фамилией, от которой теперь шарахались, как от чумы, выбирать было особо и из чего.

Хорст Бёлль. Прошлая жизнь готовила Мардин трон. Эта готовила прилавок с кожаными ремнями и запах дублёной шкуры.

Я думала, что почувствую торжество. Или хотя бы удовлетворение. Но когда Лирра рассказала мне подробности, стоя у окна с подносом утреннего чая, я поймала себя на том, что испытываю что-то ближе к усталости. Тяжёлой, ноющей усталости человека, который долго тащил груз в гору и вот наконец поставил его на ровное место. И плечи ноют, и спина гудит, но дело сделано.

Сделано.

Салон процветал.

Через месяц после суда над Лифасом курьер из дворца привёз мне свёрток в бархатной упаковке. Внутри лежал бронзовый медальон с оттиском имперского герба и короткая записка от канцелярии:

«Его Императорское Величество Эстен жалует парфюмерному дому "Цветок Клэйборн" право на использование Императорского герба как знака высшего качества».

Марга, увидев медальон, села на стул и просидела так минут пять, молча, прижимая бронзовую пластинку к груди.

— Марга, ты в порядке? — спросила я.

— Леди Элея, — сказала она, и её голос дрогнул, впервые на моей памяти. — Я тридцать лет стояла за этим прилавком. Тридцать лет. И мне всегда казалось, что этот салон... что он уже никогда... — Она сняла очки, протёрла их, надела обратно. — Ваша мать бы гордилась.

Я присела рядом и положила руку ей на плечо. Мы молчали. Через витрину салона было видно, как по улице идут люди, и солнце светит на вывеску, на которой завтра повесят бронзовый медальон с орлом.

Мы повесили его на следующее утро. К обеду перед салоном стояла очередь.

Аристократки записывались на месяцы вперёд. «Нежная леди Клэйборн» стала чем-то большим, чем парфюм: она стала символом, легендой, которую пересказывали в гостиных полушёпотом, потому что за этим ароматом стояла судьба девушки, которая из тени отцовского поместья восстановила «Цветок Клэйборн», заслуживший одобрение самого императора.

Марга стала главным парфюмером. Я назначила ей жалованье, от которого она сначала отказалась, потом покраснела, потом спросила, серьёзно ли я, потом села на тот же стул и снова молча просидела пять минут.

Кассия озолотилась на поставках сильфия. Цветы шли мне на парфюм, а люз стал самой ходовой специей в империи. Повара, кондитеры, даже аптекари заказывали его мешками, и Кассия едва успевала обрабатывать заказы. Её поля расширились вдвое, потом втрое. Она купила соседние земли, что когда-то принадлежали Глэю, и засеяла их новыми сортами. При нашей последней встрече она сидела в моём салоне, загорелая, в пыльных сапогах, и считала прибыль за квартал от продажи цветов в мой салон, покусывая кончик карандаша.

— Элея, — сказала она, подняв голову от тетради. — Ты помнишь, как мы в детстве строили шалаш у ручья? Из кривых жердей?

— Помню.

— Мы тогда спорили, кто будет королевой, а кто министром. Я хотела быть королевой, а ты сказала, что министром быть выгоднее, потому что у министра есть зарплата.

Я рассмеялась.

— Ты была права, — Кассия улыбнулась. — Зарплата лучше.

Тальвер возглавил сеть аптек. Его крем с розовой отдушкой пошёл в массовое производство. Двадцать банок превратились в двести, потом в две тысячи. Он протирал очки с той же привычной скрупулёзностью, но теперь за его спиной стояли три мастерские и штат из двенадцати помощников.

Лирра осталась. Как и всегда, рядом, на полшага позади, с невозмутимым лицом и острым умом. Я назначила её управляющей всеми делами дома Клэйборн, и она приняла это с коротким кивком, будто я предложила ей чашку чая, а вовсе не должность, которой добивались годами.

— Лирра, — сказала я ей однажды. — Спасибо.

— За что, леди Элея?

— За всё. За то, что осталась. За то, что на той улице, когда на нас напали, ты кричала, вместо того чтобы бежать.

Она помолчала. Потом сказала:

— Я кричала, потому что один из них наступил мне на ногу.

Свадьба была тихой.

Мы с Дэйроном оба хотели одного и того же, чтобы без лишних глаз и шума. Дед согласился мгновенно. Эстен, когда Дэйрон пришёл к нему с просьбой, долго молчал, потом кивнул и сказал:

«Я сам благословлю».

Храм стоял на окраине столицы, старый, каменный, с узкими стрельчатыми окнами, через которые сочился мягкий вечерний свет. Внутри пахло воском, тёплым камнем и сильфием, потому что я попросила Маргу составить специальную смесь для свечей, и она расплакалась прямо над пробирками, а потом сделала лучшие свечи в своей жизни, которые я так же планирую включить в продажу, потому что аромат от них стоит просто божественный.

Гостей было пятеро.

Дед стоял у первой колонны, прямой, в парадном мундире, с серебряными эполетами. Его лицо было спокойным, и только глаза блестели, и один раз, когда я оглянулась на него перед тем, как произнести клятву, он быстро провёл ладонью по щеке, коротким, резким жестом, растирая слезу.

Роэлз стоял рядом с дедом, серьёзный, в новом костюме, с мамином ландышем на шее. Он держал бархатную подушечку с кольцами обеими руками, осторожно, торжественно, и его рыжая макушка, освещённая свечами, казалась маленьким солнцем в полумраке храма.

Кассия стояла справа от меня, в зелёном платье, с блестящими глазами и улыбкой, которую она даже пыталась сдержать. Лирра, чуть позади, невозмутимая, как всегда, но я заметила, что её пальцы сцеплены так крепко, что побелели костяшки.

А у алтаря ждал Эстен.

Без короны. Без тяжёлых регалий. Без гвардейцев. В простом тёмном камзоле, с седыми, аккуратно зачёсанными волосами, он выглядел тем, кем решил быть сегодня — старшим братом. Его лицо стало мягче, и когда он посмотрел на Дэйрона, подходившего к алтарю.

Дэйрон стоял перед алтарём в чёрном. Как всегда. Без украшений, без золота, без орденов. Его тёмные волосы были зачёсаны назад, лицо спокойное, и только когда я подошла к нему и встала рядом, я увидела, как чуть дрогнули его пальцы, прежде чем он взял мою руку.

— Готова? — спросил он тихо.

— Давно.

Его губы тронула улыбка. Первая, которую я видела на его лице при свидетелях.

Эстен заговорил. Его голос был негромким, ровным, без казённой торжественности, без заученных формул. Он говорил, как человек, который знает, что слова для этого момента найти трудно, и поэтому выбирает самые простые.

— Дэйрон, — сказал он. — Ты мой брат. Ты был моей тенью, моим щитом и моей совестью. Сегодня я отпускаю тебя, чтобы ты стал её светом. — Он повернулся ко мне. — Элея. Вы прошли через то, что сломало бы десятерых. И выстояли. Берегите друг друга. Это всё, что я хотел вам сказать.

Он отступил.

Дэйрон посмотрел на меня. Я посмотрела на него. В его тёмных глазах горел огонь, который я видела в драконьих глазах, когда он нёс меня над ночным городом, и одновременно в них было то, чего я искала две жизни и нашла только в этой.

— Моё сердце бьётся рядом с тобой, — сказал он. Теми же словами, которые мальчишкой написал на клочке бумаги.

У меня защипало в глазах. Я сглотнула.

— И моё, — ответила я. — Теперь точно с тобой.

Роэлз подошёл с подушечкой. Дэйрон взял тонкое кольцо и надел мне на палец. Я взяла второе и надела ему. Его рука была тёплой, родной.

Эстен произнёс последние формальные слова. Потом посмотрел на нас обоих, кивнул и впервые за вечер улыбнулся. Настоящей, тёплой, человеческой улыбкой, от которой его сухое лицо стало вдруг похожим на лицо Дэйрона.

— Именем императора, объявляю вас мужем и женой.

Экипаж остановился у ворот дедова особняка, и кучер спрыгнул с козел, чтобы открыть дверцу.

Дэйрон вышел первым, подал мне руку. Я ступила на гравий, придерживая подол платья, и вдохнула утренний воздух, прохладный, пахнущий мокрой листвой и дымом из кухни.

— У тебя тут, — я потянулась и сняла с его плеча нитку от обивки экипажа. Он перехватил мою руку, поцеловал пальцы и отпустил, но только чтобы накрыть горячей ладонью мой округлившийся живот.

— Идём. Опаздываем.

— Мы всегда опаздываем, — сказала, перехватывая его руку.

— Потому что ты каждый раз перед выездом возвращаешься проверить, закрыла ли форточку в оранжерее.

— Потому что в прошлый раз ты забыл её закрыть, и ветер сорвал мне три рамы.

Он промолчал, но уголок его губ дрогнул.

Мы прошли через ворота и двинулись по дорожке к дому. Утро было прохладным, осенним, с низким солнцем, которое освещало фасад дедова особняка косыми золотыми полосами.

Мы услышали знакомый звук.

Сталь о сталь.

На тренировочной площадке за домом, на утоптанном пятачке между яблоней и колодцем, дед гонял Роэлза на мечах.

Я остановилась на крыльце, прислонившись к перилам. Дэйрон встал рядом.

Роэлз вытянулся за эти годы так, что я иногда забывала, что ему всего четырнадцать. Широкоплечий, на полголовы выше меня, с жилистыми руками и упрямым подбородком, который достался ему от Глэя. Рыжие волосы коротко стрижены, по-военному. На шее серебряный ландыш, который он так ни разу за все эти годы и не снял.

Он двигался быстро, хлёстко, атакуя деда короткими сериями, и каждый удар звенел по площадке. Дед парировал спокойно, почти лениво, гася энергию Роэлза одним точным движением запястья, и после каждого обмена бросал:

— Левое плечо открыл. Закрой.

Роэлз закрывал, атаковал снова, и снова:

— Ноги. Шире стойку. Ты дерёшься, как цапля на одной лапе.

— Я пытаюсь быть быстрее!

— Быстрота без устойчивости — это падение, только с разгону. Шире.

Роэлз выдохнул, расставил ноги, ударил. На этот раз дед чуть отступил, и я заметила, как он хмыкнул, одобрительно, себе под нос.

Дверь за моей спиной скрипнула. Служанка вышла на крыльцо с подносом, на котором стояла чашка чая. Поставила на перила рядом со мной, коротко кивнула и ушла обратно.

Я обхватила чашку обеими руками, вдохнула пар. Травяной сбор с тимьяном и мёдом. Отпила. Тепло разлилось по ладоням, по рукам, по всему телу.

Дэйрон рядом расстёгивал тяжёлый дорожный плащ. Снял, перекинул через перила. Закатал рукава рубашки до локтей. Посмотрел на площадку, где Роэлз отбивал очередную серию, и его губы тронула ухмылка.

Он спустился по ступеням.

— Генерал, — сказал он, подходя. — Позвольте мне. Посмотрим, чему вы научили Клэйборна-младшего.

Дедушка обернулся. Окинул Дэйрона взглядом, задержался на закатанных рукавах, хмыкнул.

— Бери, — протянул тренировочный клинок рукоятью вперёд. — Только мальчишку целым верни. Он мне ещё на утренней пробежке нужен.

— Дэйрон! — Роэлз расплылся в мальчишеской улыбке. — Наконец-то. Дед меня третий час гоняет.

— Полтора, — поправил дед. — Ты засчитываешь перерыв на воду.

— Перерыв на воду тоже считается!

Дэйрон перехватил клинок, крутанул в руке, проверяя баланс. Встал напротив Роэлза. Плечи расслаблены, центр тяжести низко, кончик клинка смотрит в землю. Ленивая, обманчиво открытая стойка, в которой, я знала, пряталась скорость, способная закончить поединок за одно движение.

— Ну, — сказал он. — Покажи.

Роэлз атаковал. Быстро, с замахом, которому учил дед, и Дэйрон принял удар на клинок, мягко, как принимают мяч, отвёл в сторону. Роэлз развернулся, ударил снова, и Дэйрон шагнул вбок, пропустил лезвие мимо и ответил коротким точным касанием клинка к плечу.

— Мёртв, — сказал он ровно.

— Нечестно!

— В бою честно всё, что оставляет тебя живым. Ещё раз.

Роэлз стиснул зубы, перехватил рукоять и атаковал снова. Осторожнее, хитрее, обходя Дэйрона сбоку, прощупывая оборону. Дэйрон двигался лениво, экономно, будто вполсилы, и каждый раз, когда Роэлз находил брешь, клинок Дэйрона уже ждал. Но с каждым обменом Роэлз подстраивался, и на пятой атаке его лезвие прошло так близко к рёбрам Дэйрона, что тот приподнял бровь.

— Лучше, — сказал он. — Финт грамотный. Дед научил?

— Дед, — подтвердил Роэлз, запыхавшийся и ужасно довольный.

Дед стоял у яблони, скрестив руки на груди, и смотрел с тем выражением, которое я за эти годы научилась читать безошибочно — абсолютная, безоговорочная гордость, спрятанная за ворчливым прищуром.

Я пила чай на крыльце и смотрела на них. На мужа, который двигался по площадке с грацией хищника, обучающего детёныша охотиться. На брата, который рос, крепчал, смеялся и совершенно точно больше не вздрагивал от резких звуков. На деда, который стоял под яблоней и смотрел на них обоих так, будто всю жизнь ждал именно этого утра.

Солнце поднималось. Клинки звенели. Роэлз смеялся. Дэйрон ухмылялся. Дед ворчал.

Я допила чай и поставила чашку на перила. Тихая служанка, шепнула, что столовая накрыта.

— Завтрак через десять минут! — крикнула я с крыльца.

— Ещё раунд! — крикнул Роэлз.

— Пять минут, — скорректировал Дэйрон.

— Три, — отрезал дед. — И руки мыть.

Дэйрон и Роэлз переглянулись, как два заговорщика, и снова скрестили клинки.

Я смотрела на них, привалившись к перилам, и чувствовала, как внутри, в самом центре грудной клетки, на том месте, где когда-то была выжженная пустошь, разрослось что-то живое, тёплое, от чего хотелось дышать глубже.

Завтракали в большой столовой с распахнутыми окнами в сад. Дед во главе стола, Роэлз по правую руку, мы с Дэйроном напротив. Слуги принесли кашу, яйца, свежий хлеб, мёд и кувшин тёплого молока. Роэлз ел за троих, что было неудивительно. Парень рос, мужал и крепчал на глазах.

— Дэйрон, — сказал он, прожевав кусок хлеба с мёдом. — А правда, что ты последний дракон в империи?

Дэйрон поставил чашку.

— Правда.

— Совсем последний? Больше вообще никого?

— Никого. Мой род был последним. Многих истребили, многие выродились.

Роэлз замолчал, обдумывая. Потом спросил, тише:

— А когда ты... ну... когда-нибудь... тогда вообще ни одного дракона в мире не останется?

Дэйрон посмотрел на него. Потом на меня. Его лицо было спокойным, он обхватил и сжал мою ладонь.

— Да.

Дед кашлянул.

Я подняла глаза. Он сидел во главе стола с чашкой в руке и смотрел на меня. Его взгляд, серо-голубой, спокойный, медленно опустился с моего лица чуть ниже на округлившийся живот, задержался на секунду и вернулся обратно.

Потом он отпил из чашки и произнёс, негромко, ни к кому конкретно вроде бы не обращаясь:

— Вообще-то, её бабка, Селия Клэйборн, в девичестве Драглар, была из рода белых драконов.

Конец