Эта комната похожа на канализационные стоки — здесь темно, до зябкости влажно и пахнет сыростью. А ещё чем-то, напоминающим металл. Этот запах забивается в нос, проникает в тело и заставляет ежиться сильнее, заставляет забиваться в самый угол. Откуда-то с потолка капает вода. Эта вода склизкая, густая, неправильная.

Её трясёт. Ей страшно. Никогда за свою короткую жизнь ей не было так страшно.

Ей пока что не видно, но слышно, как в другом конце помещения кто-то стонет. Она знает, кто это. Стоны слышатся каждый день — ей кажется, что в одно и то же время, вот только она давно уже теряет его счёт — и заканчиваются только пронзительными криками боли. Ей не кажется, она точно знает, что это крики боли — каждый день он заставляет её смотреть.

Он — чудовище, которое приводит их с мамой в этот подвал. Сначала всё казалось игрой, чьей-то глупой шуткой — оно должно было закончиться так же быстро, как и началось. Никогда ещё она так не ошибалась.

Чудовище подходит к ней: у него темные, непривычно яркие глаза, под которыми залегают глубокие синяки; его одежда и ладони испачканы в крови, он смотрит, словно сорвавшееся с цепи животное. Она подмечает родинку у него под глазом, запоминает его странную прическу — волосы темные и не от грязи, растрепанные и длинные. Длиннее, чем она привыкла видеть.

Она думает, что если он подойдёт чуть ближе, то её стошнит от страха.

— Взгляни, — он что-то протягивает ей, заставляя отпрянуть в сторону — она чувствует, как упирается спиной во влажную стену. — Мы почти закончили с правой стороной. Прекрасно, ты так не считаешь?

На его раскрытой ладони лежат два окровавленных пальца. Она видит кости, она замечает сухожилия и кровь — и на этот раз это точно кровь, она не сомневается — и чувствует, как к горлу подступает тошнота. Её рвёт прямо на это жуткое существо.

— Ты отвратительна, дорогая, — он брезгливо пинает её носком ботинка. — Изволь держать всё это при себе.

Она не знает, как долго всё это продолжается. Она не понимает, чего хочет это чудовище. Она не понимает, почему до сих пор слышит крики. Не понимает, как мама до сих пор держится.

Перед глазами вновь предстаёт жуткая картина филигранно отрезанных конечностей. Её тошнит. Пусть чудовище сделает ей свои уколы — те, от которых изнывает кожа и путаются мысли. Ей нужно отключиться.

Из пересохшего горла вырывается приглушенный крик. Она больше не плачет.

Картина выглядит замечательно — глядя на идеально выстроенную композицию, на без единой ошибки очерченные края раны и дополнительно обработанные напильником, торчащие из раскрытой грудной клетки кости, он улыбается. Уже не истекающее кровью сердце — самый центр композиции — блестит в тусклом свете единственной лампы, и раскрывается точно высеченными лепестками. И тонкие, длинные пальцы, изогнутые, лишенные кожных покровов, превращают это сердце в настоящую лилию — прекрасный и сам по себе ликорис, кое-где названный цветком смерти.

Поодаль, в самом углу узкого коридора — одного из неиспользуемых канализационных стоков — раздаются хрипы и подвывания. О, он знает, что это такое. Никогда он не пытался откусить больший кусок пирога, чем способен проглотить, но эта девчонка стала катализатором при выборе его новой жертвы. Он просто не мог не взять её с собой.

Тогда он был уверен, что она сможет стать достойной частью картины. Каждый художник рано или поздно приходит к мысли о том, что холст становится маловат — хочется замахнуться на огромное полотно и ни в чём себя не ограничивать. И он — не исключение.

Но она до сих пор жива. Скулит в самом углу, поджав под себя ноги, смотрит на него дикими, испуганными глазами и дергается, сдерживая рвотные позывы. Её светлая блузка и длинная синяя юбка перепачканы в крови, на её руках десятки следов от игл, а на спине — на её спине красуются ровно четыре лилии. Он знает — они написаны его рукой.

Он прикрывает глаза от удовольствия, вспоминая о том, как она реагировала на эти прикосновения. В её со временем охрипших, пронзительных криках он слышал не только боль и отчаяние, в них из раза в раз проступал и совсем другой звук — восторг, какого он никогда не слышал в воплях своих жертв. В её широко открытых глазах смешались между собой ужас, паника, отвращение и любопытство. Её зрачки то и дело сужались и расширялись, она дрожала от его хриплого шепота, когда он говорил ей о том, насколько прекрасными ему кажутся её крики.

Медленно, лениво приподнимая веки, он смотрит на неё — и она смотрит на него в ответ. Её губы дрожат, она прижимается израненной спиной к высокой металлической полке, сверху донизу забитой его инструментами, и старается не смотреть. Она готова заглянуть в его глаза, которые проклинала столько раз за прошедшие в этой канализации четыре дня, но не готова рассматривать тот шедевр, в который он превращает её мать.

Зря.

Серые, яркие глаза девчонки напоминают ему собственные — когда-то, много лет назад, он увидел в зеркале точно такие же и понял, что люди просто отвратительно уродливы. Неважно, как они выглядят и чем занимаются — в них нет ни искры, ни красоты, ни изящества. Люди бывают красивы в один единственный момент — в момент своей смерти, когда в их широко раскрытых от ужаса глазах пляшут искры; когда они рассекают тишину своим последним криком; когда их тела трансформируются в шедевр из бесполезного мешка костей и плоти.

Понимает ли она хоть что-нибудь? Поймёт ли когда-нибудь? Она хватается исцарапанными, испачканными в крови руками за металлический каркас и пятится от него, стоит ему только попытаться подойти.

— Тебе некуда бежать, дорогая, — он мрачно улыбается ей. По всему её телу проходит заметная дрожь.

— Чудовище, — бормочет она так тихо, что ему едва удаётся расслышать.

Это слово она повторяет чаще прочих, в страхе открещиваясь ото всех его попыток приобщить её к своему искусству. Он считает, что ей здорово везёт оказаться его первым — и последним — зрителем. Единственным живым существом, способным наблюдать за тем как он работает. И он уверен, что его работа восхитительна в своей изящности, несмотря на то, что девчонку несколько раз выворачивает наизнанку, когда он демонстрирует ей детали.

Слабая. Но где-то там, на дне её глаз он видит потенциал. Желание сломать внешнюю оболочку, докопаться до сути и извратить её личность посещает его не впервые за эти четыре дня. Разрушить глупые, навязанные обществом рамки; выпустить наружу всё то, что живёт глубоко в её душе; позволить её внутренним демонам поглотить то существо, каким она пытается быть.

Ему хочется изменить её до неузнаваемости — создать прекрасного человека, смерть которого сумеет стать самым ярким и запоминающимся представлением. Она часто и испуганно дышит буквально в паре сантиметров от него, трясясь, как лист на осеннем ветру.

Из-за этих своих глаз она даже кажется ему красивой. Какое отвратительное чувство — его хочется задушить в себе в то же мгновение, когда оно рождается.

— Не хочешь посмотреть поближе? — он подхватывает пальцами её длинные волосы и заставляет вновь поднять на него взгляд. Девчонка слишком часто отворачивается. — Сейчас у тебя ещё есть возможность, дорогая. Боюсь, что и единственная. Ты — последний холст, что у меня ещё остался.

Несмело, осторожно, но она всё-таки смотрит в сторону его картины. Ей любопытно. Он видит, как меняется её взгляд, как её начинает трясти ещё пуще прежнего и как дергается в рвотных позывах её тело. Ему удается оттолкнуть её в сторону раньше, чем её рвёт прямо ему под ноги.

Какое же отвратительное животное. И такое интересное. Её глаза, её любопытство, её странные попытки метаться между отвращением, страхом и желанием приобщиться к прекрасному — всё это заставляет его желать оставить её себе.

Превратить её совсем в другую картину.

— Просто… — она запинается, задыхается и её тонкий голос ломается. Его удивляет, что она ещё в состоянии что-то говорить. — Просто хватит… Убей и меня тоже. Я… я больше не хочу…

Девчонка не просит её пощадить или отпустить, изо всех доступных вариантов она выбирает именно смерть. Он сам зовёт это иначе. Подарить другому смерть может каждый, он же дарит им возможность измениться, своего рода минуту славы — главную роль в последнем и самом ярком представлении в их жизни. Свободу.

Улыбается, не обращая внимания даже на то как она пытается вытереть рот рукавом. У неё отвратительные манеры. И всё-таки она может стать великолепным цветком — единственной лилией, какую он вырастит сам, а не извлечет из чужого сердца.

У каждого уважающего себя художника должна быть главная работа всей жизни.

— Раз, — считает он, взявшись за хирургический нож.

Она начинает дрожать даже раньше, чем он грубо разворачивает её к себе спиной, задирает блузку и касается лезвием кожи под ещё свежими ранами. Четыре — идеальное число, но четырёх лилий для неё слишком мало.

С её губ не срывается ни стонов, ни криков — девчонку сотрясает в беззвучных рыданиях. Она вздрагивает с каждой новой линией и пару раз пытается выгнуться в спине. Пытается сама себя обхватить руками в попытках успокоиться.

— Два, — он смазывает её кровь длинными пальцами и ею же очерчивает контур ещё одной лилии на коже.

Он улыбается, почти смеётся и склоняется над ней ниже — рядом с ним эта девица совсем мелкая. От своего роста до хрупкого, тонкого и несуразно худого тела. Его совсем не волнует её внешняя красота, — он сам при желании способен сделать её в сто крат прекраснее — его куда сильнее волнует её внутреннее уродство.

Такое привлекательное. Он желает заполучить его себе, — рьяно и горячо — усугубить.

Лилии одна за другой красными пятнами распускаются на её коже. Яркие, блестящие, в своем совершенстве стекающие вниз по спине каплями крови. Редко когда в своей жизни ему доводится чувствовать столь навязчивое желание оставить кого-то в живых. Поставить эксперимент скорее психологический, нежели физический.

Девчонка хрипло стонет от боли, и в этом стоне вновь слышатся отголоски искаженного, ненормального удовлетворения происходящим. Широкая улыбка на его губах обращается довольной ухмылкой.

— Три, — шепотом произносит он, наклоняясь к её правому плечу. Она вновь дрожит и сейчас он даже слышит как стучат её зубы.

«Ты зря боишься, дорогая, — этих слов он не произносит вслух. Нарушать счёт — моветон, да и знать ей об этом не обязательно. — Потому что тебя ждёт судьба куда более яркая, чем твою мать или десятки людей до неё».

Его белые виниловые перчатки уже давно покраснели от крови, а на светлом воротнике рубашки появились пятна, но сейчас такие мелочи его не беспокоят. Линию, что соединяет между собой несколько лилий, он ведёт от её плеча до самой поясницы.

Она судорожно всхлипывает и пытается что-то сказать, но с её губ срываются лишь короткие, пронзительные крики.

Девчонка достаточно способна, чтобы понять, что он терпеть не может, когда кто-то нарушает его счёт.

— Четыре, — и он заглядывает в её распахнутые, полные слепых страха и мании глаза.

— Пожалуйста… — голос её такой тихий, такой ослабевший.

В полумраке старого канализационного помещения он нависает над ней, подобно огромной летучей мыши, и оставляет на её губах короткий, едва заметный поцелуй. Странный, контрастный жест, от которого она ещё шире распахивает глаза.

Он разбирается в людях достаточно хорошо, чтобы понимать, что та сейчас чувствует. И хочет она того или нет, он навсегда останется самым ярким, самым запоминающимся и самым важным эпизодом её жизни.

Медицинский нож вонзается в её едва-едва приподнятую ладонь, — насквозь — пресекая любые попытки его коснуться. Она кричит. Её крики — отдельный вид удовольствия. Быть может, искусства.

— Ты даже не представляешь, о чём просишь, дорогая.

В зале суда сегодня шумно. Заседание ещё даже не началось, а присяжные уже вовсю переговариваются между собой — им не даёт покоя это дело. Рейнард Гласс не прислушивается к их разговорам, ему не интересно — он и без них способен сказать, что преступник виновен, и никакая болтовня ему для этого не нужна.

Сам он сидит неподалеку от адвоката со стороны обвинения — с их стороны — и своей дочери. Её длинные волосы причесаны кое-как, её глаза всё такие же испуганные, но она неотрывно смотрит в одну точку. В другой конец зала, откуда на неё с ухмылкой смотрит в ответ убийца. Рейнард кривится. Не может понять, что здесь не так — в воздухе будто бы повисает десяток невысказанных слов. Какая недосказанность может остаться между убийцей и его жертвой? Что может сказать взрослый и явно ненормальный человек тринадцатилетней девчонке? Ничего.

— Аманда, — холодно произносит Рейнард, касаясь её плеча. Она вздрагивает, но даже не поднимает на него глаз — продолжает смотреть, нервно перебирая пальцами по длинным рукавам толстовки. — Аманда! Прекрати. Найди себе какое-нибудь нормальное занятие, пожалуйста.

Рейнард Гласс терпеть не может людей психически нестабильных. Видел он их в жизни достаточно — от собственной бабушки, что едва не погубила своего единственного сына шизофреническим бредом, до ненормального Лоуренса Роудса, который с особой жестокостью убил его жену и почти прикончил дочь. Медицинская экспертиза признала того вменяемым, но Рейнард никогда в это не поверит.

Рейнард Гласс терпеть не может людей психически нестабильных, и оттого с подозрением и недовольством смотрит на свою дочь. Ему не внушают доверия её испуганный, но заинтересованный взгляд; её дрожащие руки и терапия длиной в несколько месяцев. Что из неё — такой израненной и покалеченной — вырастет? На мгновение он задумывается о том, что лучше бы ей погибнуть вместе с матерью. Он и по сей день не имеет понятия как ей удалось выбраться из лап убийцы, среди многочисленных жертв которого до этого не было ни единой выжившей.

И это наводит его на мысль о том, что с ней что-то не так.

— Признаете ли вы свою вину, мистер Роудс? — он лениво прислушивается к вопросам адвоката.

Всё это заседание напоминает ему фарс — у них есть свидетель зверств этого животного, к чему формальности? Рейнард уверен, что тот не признается и станет всё отрицать, лишь бы выбить себе возможность остаться на свободе.

Как же он ошибается. Ему не дано понять подобных людей. Больных.

— Мне льстит, что мои работы вызывают вопросы, но я всё-таки предпочитаю, чтобы это были вопросы иного толка, — Лоуренс Роудс широко ухмыляется и напоминает скорее настоящего зверя, нежели человека. Он выглядит расслабленным и довольным собой, словно его не пытаются упрятать за решетку, а то и вынести смертный приговор. — Но раз уж без этого не обойтись — да, конечно.

Адвокат собирается задать ещё несколько вопросов, но не успевает. Оказывается, что убийца сильно разговорчив. Рейнард в очередной раз кривится.

— Жаль, что с тобой так вышло, дорогая, — он обращается напрямую к Аманде, смотрит на неё куда пристальнее, чем на адвоката, и растягивает губы в улыбке. Никогда ещё Рейнарду не доводилось видеть такой неприятной улыбки. — Совершенство требует идеального результата, а ты — живое свидетельство моих ошибок. Когда-нибудь я это исправлю, несмотря на твои глаза.

— Ваша честь, я протестую, высказывания обвиняемого не относятся к делу и запугивают свидетеля, — возмущается адвокат.

— Принято. Мистер Роудс, оставьте подобные комментарии при себе.

Рейнард скрещивает руки на груди и хмурит брови. У него нет больше сил наблюдать за этим человеком — его раздражает уверенность того в себе, убежденность в правильности и допустимости собственных идей. Ненормальный зовёт себя художником и считает приемлемым вскрывать людей наживую, составляя из них то, что сам величает композициями или картинами.

Назвать так свои деяния может лишь поистине больной человек.

Когда Рейнарда вызвали на опознание Эвелин, — его жены и матери Аманды — его едва не вывернуло наизнанку. Грудная клетка той оказалась вскрыта с хирургической аккуратностью, на её руках не хватало нескольких пальцев, а её сердце было извлечено наружу и изувечено настолько, что отдаленно напоминало популярную в Азии паучью лилию. Ликорис. Цветок смерти.

Душевнобольные всегда и во всём ищут какой-то символизм.

Он слышит как его дочь бормочет что-то себе под нос и наконец-то обращает на неё внимание. Её взгляд до сих пор устремлен на Лоуренса Роудса. Аманда, буквально сжавшись на скамье, смотрит на него своими большими серыми глазами и шевелит губами — слов разобрать Рейнард не может, даже сидя неподалеку от неё. И в этот момент она выглядит неприятно похожей на настоящую сумасшедшую. Такую же душевнобольную, как и тот, чьей жертвой она стала.

Рейнарду не хочется иметь ничего общего с таким ребенком.

«У неё частые вспышки гнева, она не может забыть случившегося и простить своего обидчика, — объясняла ему её психиатр. Миссис Браун — почти святая женщина, которая помогла ему избежать многих проблем с покалеченным ребенком. Работать с больными должны врачи, остальных их травмы уже не касаются. — Тем не менее, пробиваются и отголоски восхищения. Понятия не имею, что так на неё повлияло — она отказывается об этом говорить. Я надеюсь, что мы сможем с этим поработать и это не перерастет в настоящий стокгольмский синдром, мистер Гласс. Проследите, пожалуйста, за тем, чтобы ничто дома не напоминало ей о пережитом».

У Рейнарда Гласса нет времени бегать за дочерью и следить за тем, чтобы её не беспокоили какие-то мелочи. Он оплачивает её психиатра, покупает для неё лекарства и обеспечивает ей безбедное существование. Любой подросток может только мечтать о таком отце.

И Рейнард Гласс уверен в своей правоте не меньше, чем Лоуренс Роудс в правильности своих идей.

— Что ты там бормочешь, Аманда? — тихо спрашивает он у дочери, заставляя ту вздрогнуть и едва не удариться локтями о скамью. Она такая неуклюжая.

— Спасибо, — произносит она вслух.

— Кого и за что ты благодаришь?

— Чудовище, — Аманда с силой сжимает пальцами плотную ткань своей толстовки. Её глаза Рейнарду совсем не нравятся. — Если он не получит смертного приговора, то убьёт меня. Или я… Я найду его и убью раньше. Он тоже заслуживает цветов.

Ему претит слышать от неё подобные слова. Сейчас его дочь звучит точно так же, как ненормальные в психиатрических лечебницах, да и выглядит не лучше. С растрепанными длинными волосами, с глубокими синяками под заплаканными глазами, ещё и с ног до головы дрожащая. И её глухой, чуть охрипший голос впечатление лишь усиливает.

Ему претит знать, что такие люди вновь становятся частью его семьи. Он надеется, что со смертью бабушки род Гласс наконец-то станет идеальным — таким, каким и должен быть в его глазах.

Аманда портит всё.

Раз. Она слышит счет, но не понимает, кто считает — в опустившейся на комнату темноте не видно ничего, кроме чьих-то прищуренных глаз. Кроме этого счета здесь не слышно звуков, не ощущается запахов. Ей кажется, что она застревает в бесконечной пустоте наедине с этим взглядом. Пронзительным, проникающим прямо под кожу. Ей кажется, что она даже чувствует покалывание.

Внутри просыпается страх. Короткими сполохами он заполняет собой всё её сознание. Ей хочется сбежать, хочется забиться в самый дальний угол и сделать вид, что её не существует. Запястья прошивает болью — так, словно в один момент их касаются раскаленным металлом.

С её губ не срывается ни звука, хотя горло неприятно саднит от попыток кричать. Во рту противный привкус крови и каких-то лекарств. Всё это кажется таким знакомым и таким чужим одновременно. Она не может вспомнить. Или всё-таки не может забыть?

Два. Хриплый, шелестящий голос продолжает считать. Она не знает, что произойдет, когда счёт подойдёт к концу. Знает, знает, знает.

Боль поднимается выше — правое плечо почти выворачивает наизнанку, и ей хочется согнуться пополам от этих ощущений. Тело не слушается. Ей так хочется выть, но ничего не выходит. Шею неприятно сдавливает — всё сильнее и сильнее, воздуха не хватает.

Привкус крови во рту становится ярче. Чужой взгляд — внимательнее. Он ждёт. Её тошнит — от боли, от отвратительного вкуса и ощущения прикосновения иглы к локтевому сгибу. Её трясёт, да только тело даже не подрагивает. Она чувствует себя такой беспомощной и такой бесполезной.

Она не может ровным счётом ничего. Голос называет её пустым местом. Холстом, он зовёт её холстом. Она пытается сплюнуть кровь. Ничего не выходит.

Три. Тонкое, изящное лезвие — откуда ей знать? — холодным водопадом проходится вдоль её спины. Длинная косая линия изгибается, напоминая зигзаг. На этот раз она чувствует запах крови — перемешанный с отвратительной вонью чего-то химического, он забивается в ноздри и оседает там. Ей кажется, что навсегда.

Кричать всё ещё не выходит. Все её вопли застревают в глотке, но чужой голос шепчет ей о том, что она звучит замечательно. Спина горит — она чувствует, как по пояснице, по ногам стекает теплая, противно-липкая кровь. Она не видит, просто знает, что её много. Откуда-то она знает, что этой кровью заляпан пыльный пол и какие-то покосившиеся стальные полки в дальнем углу помещения.

Ей хочется молить о пощаде, когда она чувствует, как вены неприятно напрягаются от введенного препарата. Под кожей — от кончиков пальцев до основания шеи — жжет огнём. Так будет лучше. Она не знает, откуда берутся в её голове эти мысли, но она уверена — будет лучше.

Она захлёбывается в слезах, но не чувствует их. Не чувствует, но где-то там — в темном, влажном подвале, сидя рядом с истерзанным трупом собственной матери, она действительно плачет. Она — единственный оставшийся холст.

Четыре.

— Ты видела, Гласс? — столпившиеся вокруг парты одноклассники размахивают перед Амандой последним выпуском криминальной хроники. Громкий заголовок на первой странице сообщает о появлении серийного убийцы в соседнем городе, и она не понимает, чего они от неё хотят. — Это не за тобой?

Иногда ей кажется, что её проблемы веселят не только весь класс, но и добрую половину школы. Несколько лет кряду она ловит на себе насмешливые, издевательские взгляды и выслушивает глупые, неуместные шутки. Первое время кто-то пытался ей сочувствовать, выражал соболезнования, — например, преподаватели — а потом всё это надоело и им тоже.

Аманда — всего лишь забавное пугало, не способное сдержать ни внешних, ни внутренних изменений. Её уже два года как серебристые, бесцветные волосы растрепанной копной спадают на плечи, закрывают лицо и прячут её тусклый взгляд от всего окружающего мира. Она старается не смотреть в глаза другим детям и больше не разговаривает вслух.

Не с ними, конечно, — сама с собой или тем хриплым, шелестящим голосом, что живёт в её голове.

— Нет, — без намека на эмоции отвечает она. Прячется за объемным воротником черной толстовки, натягивает рукава до самых кончиков пальцев. Больше всего ей хочется оказаться где-нибудь подальше отсюда, а то и вовсе провалиться под землю, лишь бы никогда больше не появляться ни в школе, ни дома. — Смотрите как бы за вами кто не пришёл.

Время от времени её голову посещают и такие мысли. Когда кто-нибудь пытается сделать ей больно; когда она сплёвывает кровь на кафельный пол в школьном туалете и пытается привести себя в порядок после драки; когда уверенный, всегда такой понимающий голос в голове утверждает, что это правильно. И это даже кажется ей справедливым — нет ничего зазорного в том, чтобы ответить болью на боль. Поэтому Аманда пытается бить в ответ, но никогда толком не справляется.

И лишь глубоко в её смелых фантазиях она медленно, одного за другим заставляет вопить от ужаса всех, кто не даёт ей спокойно жить все эти годы. И даже отец — неспособный ни проявить к ней эмоций, ни просто поговорить с ней — там получает своё.

Кто-то из ребят скидывает лежащие на столе учебники на пол и несколько раз топчется по ним грязными кроссовками. Аманда устало прикрывает глаза. Она не понимает, в чём виноваты книги.

— Поогрызайся ещё, — возмущенно тянет Майкл Милли — главный заводила всего класса в тех самых грязных кроссовках. Её от него подташнивает, но по её безразличному взгляду так и не скажешь. С годами ей просто надоело выражать свои эмоции — и это лишь сильнее раздражает окружающих. — Таким как ты положено знать своё место, Гласс. Сиди себе, не высовывайся и слушай, что говорят тебе нормальные люди — тогда, может, и дотянешь до выпуска целой и невредимой.

Он самодовольно, некрасиво смеётся. Аманда замечает его неровные зубы и герпес на нижней губе, а про себя думает, кто же эти такие как она. Чем она так сильно отличается от ребят вокруг? Да, у неё не получается завести друзей и так и не удаётся вписаться ни в одну из устоявшихся компаний, но в остальном она точно такой же подросток, как и все — со своими проблемами и переживаниями. Ходит в школу, корпеет над домашними заданиями и проводит свободное время у психиатра или в стенах удаленной от города тюрьмы.

Вот здесь-то и начинаются её проблемы, да? Аманда и сама это понимает. О том, сколько лет она ходит к психиатру не знает только ленивый, а благодаря устроенному отцом скандалу большинство в курсе и обо всём остальном. Он терпеть не может, когда она пропадает где-то за городом, смотря на старые, обшарпанные стены «Сан-Квентина» с другого берега или и вовсе ходит на свидания к тому, кого должна всем сердцем ненавидеть. И она ненавидит, но не понимает, для чего было устраивать громкую сцену прямо в школьном дворе.

Никто, кроме этого чудовища — в тюрьме или в её собственной голове — не желает её слушать. Никто, кроме него не смотрит на неё как на человека, а не как на назойливое бельмо на глазу. Ей кажется, что она мешает и отцу, и одноклассникам, и своему психиатру — миссис Браун.

«Не сомневайся, дорогая, мне ты не мешаешь», — знакомый голос отзывается мгновенно. Она и не ждала, что тот будет молчать. Раздражает. Он меняется, становится совсем другим против её воли и она уже не знает, с кем из раза в раз разговаривает.

Знает. Лоуренс Роудс поселился в её голове и чувствует себя там как дома. Ей до сих пор смешно думать о том, что его имя можно сократить до лаконичного и до боли знакомого с детства «Ларри». Аманда усмехается вслух.

— Смешно тебе, да? Посмотрим, как ты потом посмеешься, — она успевает забыть о Майкле, но тот напоминает о себе звучным стуком по парте. Оставляет перед ней газету, словно она станет её читать. Её вовсе не интересуют серийные убийцы.

«Врёшь», — чудовище смеётся по-настоящему, а Аманда недовольно поджимает губы. Она считает, что не врёт.

— Посмотрим, — соглашается она вслух. Наклоняется, чтобы поднять испачканный, истоптанный учебник — тому понадобится другая обложка. — А пока смотреть не на что, можешь катиться к черту. Блевать тянет от ваших тупых шуток.

Аманда уже не помнит, когда начинает ругаться чаще. Привитое матерью воспитание медленно сошло на нет после её смерти, не помогла даже музыкальная школа, полная чинно шествующих по коридорам идеально вышколенных детей и подростков. В одиночестве ей быстро надоело притворяться правильной и хорошей, а неподалеку от школы, где она часто пряталась вместе с пачкой украдкой утащенных у других старшеклассников сигарет, не ругался разве что асфальт.

Говорить иначе её заставляет только чудовище. Издевается над ней и утверждает, будто ей стоит поработать над разнообразием лексикона. Она каждый раз посылает его всё дальше и дальше, запоминает новые, особенно сложные конструкции лишь ради того, чтобы его позлить.

Он единственный, кто обращает внимание на перемены. Чувство неприязни внутри медленно перетекает в липкую, скользкую обиду. Почему только он? Есть ли в её жизни кто-то ещё, кроме чудовищного серийного убийцы, которого она так ненавидит? Умом Аманда понимает, что нет.

— За языком следи, — сквозь зубы цедит Майкл. Краем глаза она видит как тот замахивается, но не успевает ударить — мистер Паркер входит в класс как раз вовремя, чтобы умерить его пыл. — Мы с тобой после уроков разберемся, Гласс, так что не думай, что дерзость сойдёт тебе с рук.

Аманда лениво откидывается на спинку неудобного, жесткого стула. После уроков она готова разобраться с чем угодно, даже с Майклом и его дружками, но не сегодня — сегодня у неё совсем другие планы. День свиданий. Она никогда не пропускает дни свиданий.

В тюрьме «Сан-Квентин» народу меньше обычного. Проходя мимо абсолютно одинаковых деревянных столешниц, огороженных прозрачными перегородками, она не видит даже других заключенных. Значит, кроме неё сегодня никто не пришёл.

Она находит это странным.

— Здравствуй, Аманда, — крупный охранник у стойки здоровается с ней, поправляя пристегнутый к нагрудному карману формы бейдж. За три года её запомнили очень многие. — И как тебе не надоедает к нему ходить?

Она и сама задает себе этот вопрос, только ответа не находит. Каждый месяц она с трепетом поглядывает на календарь и не может объяснить себе, чего именно так ждёт — в её встречах с чудовищем нет ничего особенного. Они всего лишь разговаривают, пытаются задеть друг друга, а потом она весь месяц слышит его голос в своей голове. Видит сны.

Чудовище мучает её, пытает, заставляет с пронзительным криком просыпаться в холодном поту, с сердцем, бьющимся так быстро, словно в любое мгновение оно может выскочить из груди. Но иногда — иногда чудовище откладывает в сторону свои жуткие инструменты и целует её. Совсем не так, как в сохранившихся у неё воспоминаниях. Целует по-настоящему, вызывая волну дрожи по всему телу, прикасается к ней и вынуждает её задыхаться от странного жара. После таких снов сердце тоже грозится пробить грудную клетку, но уже совсем по другим причинам.

И они её пугают.

— Я и сама не знаю, мистер Фокс, — Аманда пожимает плечами и забирает у него простенький бумажный пропуск. Такой же, как и каждый раз. — Привычка, наверное.

Вредная привычка похуже курения и грязной ругани. Уж лучше выкурить сигарет столько, чтобы начало выворачивать наизнанку и тошнить от удушливого дыма, чем из месяца в месяц приходить в эту тюрьму. Может и лучше, но хочется ей совсем не этого.

Он ждёт её — точно так же, как и всегда. Смотрит из-под растрепанных темных волос, сверкает своими глазами и даже в одинаковой для всех заключенных оранжевой робе умудряется выглядеть изящно. Аманда гадает, становятся ли её визиты привычкой и для него тоже.

— Не утруждай себя неизменным приветствием, дорогая, — его голос она слышит даже раньше, чем успевает сама открыть рот, взявшись за трубку. Он ухмыляется. — Я всё ещё не умер.

— Я вижу, чудовище, — она чувствует себя странно, когда ухмыляется в ответ. Некоторые его повадки передаются ей против воли. — Жаль. Ты должен был сгореть в том пожаре.

— Сойдёмся на том, что мне повезло. А тебе, дорогая, не очень — судя по блеску в твоих восхитительных глазах, ты сгораешь вместо меня. Я так сильно тревожу твоё подростковое сознание?

Аманда замирает. Вглядывается в его самодовольное выражение лица и крепко стискивает столешницу свободной рукой. Он знает о том, что творится в её голове? Чувствует, что она иногда видит во сне? К горлу подступает ком отвращения и на мгновение Аманде кажется, что ещё немного и её вырвет. От себя самой.

В её душе живут жгучая, всепоглощающая ненависть и что-то другое. И это «другое» он провоцирует своими взглядами, двусмысленными намеками и своим существованием. Почему он не может просто умереть? Почему не может умереть она?

— Извращенец ненормальный, — вот и всё, что Аманда произносит вслух, хмуря брови.

— Я говорил о твоем желании меня прикончить, — его паскудная ухмылка становится шире. Аманда жалеет, что их разделяет перегородка — желание приложить чудовище головой о ближайшую стену достигает апогея. — Но тебе, конечно, виднее. Тебе хотя бы нравится то, что ты представляешь?

«Нравится», — вторит настоящему Лоуренсу голос в её голове. Живущий внутри неё, он знает, что она представляет его губы горячими, руки — сильными, а пальцы — длинными и ловкими. Тошнота новой волной подкатывает к горлу.

Ненависть. Это ненависть. Всё пройдёт, когда она наконец-то с ним покончит — всадит нож ему в сердце, сломает ему его сильные руки и отсечёт длинные и ловкие пальцы. Тогда всё закончится.

— Да, — она ошибается и тут же чертыхается про себя. Но это ничего не меняет. — Нравится представлять как я разрываю тебя на части собственными руками или заживо сдираю с тебя кожу.

— Мне льстят твои фантазии, дорогая, — чудовище смотрит ей прямо в глаза, и Аманда не может отвести от него взгляда. Она чувствует себя попавшей под гипноз змеей, каких иногда показывают в цирке. — Быть может, когда-нибудь тебе повезёт воплотить их в жизнь.

Ей кажется, они оба прекрасно понимают, о чём на самом деле говорят. Она почти уверена, что он видит её насквозь и легко считывает каждую её мысль, каждое, даже самое мелкое, намерение. Что он такое? А что такое она? Для чего она является сюда каждый месяц и зачем заводит эти беседы ни о чём?

Потому что они ей нравятся. Их разговоры; его жуткие, отвратительные глаза; неприятные намеки и возможность вслух сказать ему о своей ненависти. Аманда убеждает себя в том, что он тоже хочет её убить. Тогда, в суде, он обещал исправить ошибку — а его единственная ошибка лишь в том, что он позволил ей сбежать.

Она и по сей день не понимает, почему. Шрамы на спине и ладони обжигает знакомой фантомной болью.

— Как поживает Ларри?

Своими издевательствами чудовище ломает всё. Аманда отводит взгляд и едва заметно мотает головой в попытках прийти в себя и сбросить непонятный и неприятный ей морок наваждения. Ларри. Проходит целых три года, а ей до сих пор не по себе от того, что тогда, столкнувшись с чудовищем в переулке у дома, она случайно назвала его по имени. Ей интересно, о чём он думал в тот момент, но все эти годы она опасается задать этот вопрос.

Подсознание убеждает её в том, что об этом ей знать не нужно.

— Нет никакого Ларри, — огрызается Аманда. — А если бы и был, тебе я бы об этом говорить не стала, чудовище.

— Теперь ты зовёшь его полным именем, дорогая? — он опирается локтем на стол и наклоняется ближе к перегородке — к ней. Аманда замечает, как он коротко облизывает губы, прежде чем вновь довольно ухмыльнуться.

Проницательность этого человека выходит за границы разумного. Неужели он не врёт, когда утверждает, будто её легко прочесть? Она не верит в то, что может оказаться для кого-то самой настоящей открытой книгой — даже миссис Браун до сих пор не догадывается о некоторых её мыслях. А ведь копаться в головах других — её работа.

Мысль о том, что Лоуренс в её голове ничем не отличается от настоящего уже не кажется такой сумасшедшей.

— Да чтоб ты сдох, ублюдок поганый, — она с грохотом вешает трубку на место, так и не дав ему ответа. Он наверняка знает его и сам.

А ей вовсе не хочется знать, угадывает ли она.

Аманда поднимается с места и возвращается обратно к мистеру Фоксу. Её руки мелко подрагивают, когда она сдаёт тому пропуск. Почему? Почему чудовище занимает так много места в её маленькой жизни?

Выбравшись за пределы тюрьмы и вдыхая солоноватый морской воздух, Аманда задыхается от неприязни к самой себе и задумывается о том, не стоит ли ей попробовать ещё раз. Если и в этот раз монетка ляжет ребром и вселенная не заберёт ни её, ни его жизнь, значит, она попытается смириться со своими тошнотворными ощущениями.

Таблетки она покупает по дороге домой.

В старом парке сегодня ни души. Прохладный ветер колышет кроны деревьев, заставляя отбрасывать на землю причудливые тени. Сейчас, когда на парк опускается ночь, они кажутся по-настоящему опасными — можно последовать за одной такой тенью и затеряться навсегда.

Стоя в тени, прислонившись к массивному стволу дуба, Аманда наблюдает за своим спутником безжизненными серыми глазами. Марк Гордон — её одноклассник — выглядит довольным собой. Наверняка он пригласил её сюда, чтобы в очередной раз поиздеваться. Ему недостаточно того, что он сотворил парой недель ранее. Втёрся в её сломанное, давно уже подбитое доверие и делал вид, что играет на её стороне.

«Мне всё равно, что там произошло в прошлом», — с фальшивой улыбкой заявлял он несколько раз. А потом предал на глазах сотен голодных до подробностей подростков — вытащил на поверхность малейшие детали её отвратительной жизни прямо в школьном холле. Нашёл даже фотографии.

Аманда не верит в любовь, не верит даже в симпатию, но считала разумным поверить хотя бы в дружбу. Очень зря. Тогда она заглянула в серо-голубые глаза Марка и увидела там лишь противное торжество. Наверняка он считал себя невероятно классным, когда бил ей по самому больному месту. Но мог ли он сделать ей больно? Разве что физически. Для того, чтобы задеть Аманду по-настоящему нужно очень постараться.

— Знаешь, Гласс, — он обращается к ней таким похабным тоном, что её невольно передергивает. Глаза его сверкают в полумраке — отвратительно. — Мне показалось, что не стоит просто оставлять тебя наедине со своим горем. Ты уже опытная в таких делах и наверняка не станешь сопротивляться, если на тебя ещё кто-нибудь нападёт. Так ведь? Силёнок не хватит.

— А у самого-то хватит? — она храбрится, когда ухмыляется ему в лицо.

Ей давно уже до тошноты противно слышать от окружающих подобные слова. «Ты не сможешь», «у тебя не хватит сил», «не твоего ума дело», «у тебя нет перспектив» — изо дня в день её преследуют одни и те же слова, будто она прокаженная. Аманда считает, что у неё достаточно сил, раз она до сих пор жива. И больше она не собирается умирать первой.

Перед глазами невольно всплывает чужой насмешливый, но такой довольный взгляд. Не первой.

Марк, видимо, находит её слова смешными и позволяет себе смеяться вслух. Подходит к ней всё ближе и ближе, пока наконец-то не прижимает её к дереву своим телом. От него несёт каким-то удушливым парфюмом и дешевым пивом. Аманда упирается рукой в его грудь и безо всякого сожаления заезжает ему коленом между ног.

— Сука, — сквозь зубы ругается Марк, и на этот раз она замечает в его глазах настоящую злость.

Неужели до этого он был уверен, что она совсем не будет сопротивляться? Сломанная Аманда Гласс — единственная оставшаяся в живых жертва серийного убийцы и себя самой, со шрамами на запястье правой руки и шее — легкая добыча. Он наверняка думал, что взять её будет так же легко, как убедить в наличии у него каких-то чувств полутора месяцами ранее. Нет.

Он наступает на неё вновь, но она ловко ускользает от его цепкой хватки, буквально ныряя ему под локоть. Аманда — худая и не особо-то высокая, она даже может назвать себя ловкой. Передвигается она уж точно куда легче, чем Марк. Но он всё-таки сильнее. Он хватает её за руку выше локтя и с такой силой толкает обратно к дереву, что от удара спиной о ствол у неё вышибает дыхание. Больно.

— Ты убежать, что ли, думаешь? — он почти рычит, стискивая пальцами её шею. Дышать становится сложнее. — Тебя искать никто не станет. Решат, что опять решила с собой покончить. И никуда отсюда ты уже не уйдёшь. Я не просто так терпел тебя почти два месяца, чтобы не поиметь с этого ничего, кроме твоего постного лица. Ты эмоции-то хоть умеешь испытывать какие-нибудь или в том же детстве и разучилась?

Его смех — звонкий, совсем ещё мальчишеский — режет уши. Аманда кашляет от всё плотнее смыкающейся на шее ладони. Она не умрёт первой. Его руки грубо скользят по её телу от бедер до груди под плотной толстовкой, и она пытается от них отбиться, когда чувствует мощный удар в живот. Марку наверняка всё равно, останется ли она сегодня в живых, даже если интересуют его совсем другие вещи.

Аманда жадно глотает ртом воздух. В её безжизненных глазах проглядывает странный блеск. Она думает обо всём, что с ней произошло — о том, сколько раз ей делали больно. О своём жутком чудовище, об отце, о многолетних издевательствах одноклассников, о подобных глупых шутках, — кому-то же пришло в голову, что убедить искалеченную Аманду Гласс в своей любви будет забавно — о намерениях, подобных тем, какие преследует Марк. Ему хочется воспользоваться её телом, потому что он уверен, что ему за это ничего не будет. Аманда догадывается — тот думает, будто сумеет сказать, что она сама его об этом просила. Если, конечно, ей повезёт выжить.

Дрожащей рукой она нащупывает в кармане складной нож. Она носит его с собой уже несколько лет, но до этого дня он ни разу ей не пригодился. Марк расстегивает её одежду и смотрит на неё с таким превосходством, словно считает себя богом. Богов не существует, Аманда знает точно. Когда она со всем отчаянием молилась им в свои тринадцать, ответило на её молитвы только чудовище. А ей сегодня хочется ответить на чужие.

Марк сильнее неё, но сталь сильнее Марка. Лезвие ножа с легкостью входит ему между ребер и он сгибается пополам от боли. Аманда дергает нож обратно на себя и завороженно смотрит на растекающееся по чужой одежде пятно алой крови. Она чувствует запах металла. Она почти убивает человека. Он корчится от боли и зажимает рану руками, словно не в силах поверить, что это происходит именно с ним. Не в силах поверить, что у его действий могут быть последствия.

Аманда улыбается — так странно, так широко. Её очередь делать больно.

— Ты, мать твою, чокнутая! — он орёт, от его крика едва не закладывает уши. Аманда морщится, но всё-таки делает несколько неуверенных шагов в его сторону. — Звони девять-один-один!

— А станет ли кто-нибудь искать тебя? — спрашивает она, прежде чем вновь вонзить лезвие в его плоть.

Ещё, ещё, ещё. Сталь легко входит в бедро, почти задевая кость; без препятствий проходит сквозь предплечье. Аманда знает, куда стоит бить, чтобы Марк прекратил дергаться, кричать и сыпать проклятиями. Ей просто не хочется. В этом богами забытом парке почти не бывает людей даже днём, не говоря уже о ночи. В этом богами забытом парке его криков никто не услышит.

Она уверена, что Марк думал точно так же, когда тащил её сюда.

— Господи, хватит! — воет он, катаясь по земле от боли. Она видит, что ему страшно. Не остаётся и следа от Марка-храбреца, уверенного в своих силах и в том, что её — Аманду безо всяких эмоций — никто не станет искать. Интересно, нравятся ли ему её эмоции сейчас?

Её серые, совсем недавно такие безжизненные глаза горят огнём, а на бледных губах играет улыбка. Она касается его ножом вновь и вновь, и не понимает, почему эти ощущения такие ненормально приятные. Ей хочется разорвать его в клочья за то, что он намеревается с ней сделать и заставить страдать так, как он не страдал ещё никогда в своей никчемной жизни. Футбол? Никогда больше он не будет в него играть. Смешки с девчонками из группы поддержки? Не посмотрят они больше в его сторону. Попытки расправиться с ней? Она позаботится о том, чтобы он не мог об этом даже задуматься.

На этот раз смеётся она — громко, ярко и пугающе холодно. На её руках его кровь, черная толстовка кое-где перепачкана, а на лице застывает выражение настоящего удовлетворения. Аманда не понимает, почему это так приятно — делать больно другим. Почему так приятно чувствовать забивающийся в ноздри запах свежей крови и видеть как кто-то, кто сам хотел избавиться от неё, бьётся в муках и стонет от боли.

Ей страшно, но пока ещё не так сильно, чтобы остановиться. Гнев и ненависть — не только к Марку и всем тем, кто пытался её сломать, но и к самой себе — ещё застилают глаза. Из чистого любопытства, вспоминая о том, что происходит с ней в далекие тринадцать, она касается его шеи.

— Нет! — Марк снова кричит. Дёргается. Как она может оставить что-нибудь осмысленное на его коже, когда он не застывает ни на мгновение? Она бьёт его рукоятью ножа в висок. — Хватит, больная ты сука! Чего ты хочешь?

— Заткнись, пожалуйста, — она улыбается ему — так вежливо. — Мешаешь.

— Что тебе нужно? Деньги? Внимание? Чего тебе, блядь, не хватает⁈ — Марк пытается схватить её за горло, но в этот момент она нажимает лезвием на кожу прямо у него под кадыком. Он замирает. Его трясёт, его глаза наполняются слезами. — Прошу, остановись, пока ещё не поздно. Я обещаю, что никому тебя не сдам… Просто хватит…

Аманда медленно, самым кончиком лезвия выводит на тонкой коже его шеи причудливые линии, — лилии — а он плачет, словно девчонка. На мелкий, блестящий от крови цветок даже смотреть противно.

— Нет! Нет, господи, нет! — в отчаянии, почти истерике вопит он, когда она заносит нож и со всей силы вонзает прямо в ненавистный цветок.

Последние слова Марка — это невнятное бульканье и отвратительный хлипкий звук, с которым нож выходит из его ещё горячей плоти. Аманда переводит взгляд с его безжизненных глаз на окровавленную сталь и обратно, старается понять, что происходит. Смеётся. Она смеётся так громко, что ей кажется, будто сейчас на её смех слетится весь город.

Город от них очень и очень далеко.

Сегодня день свиданий, и он может с точностью до минуты предсказать, когда за ним зайдёт кто-нибудь из офицеров, чтобы проводить на первый этаж. В его камере нет часов и ориентироваться получается лишь на собственное ощущение времени, но он не ошибается.

За последние пару лет — ни разу.

— У тебя сегодня посетители, Роудс, — он слышит низкий, грубоватый голос офицера, но даже не поворачивается в его сторону. — Собирайся.

Собираться ему не нужно — только оторвать взгляд от созерцания посеревшего от времени и пыли потолка, лениво потянуться и поправить воротник наглухо застегнутой робы. Ярко-оранжевая, лишенная всякой индивидуальности и такая безвкусная, она его раздражает. Он закатывает рукава, чтобы придать ей вид более приличный, и поправляет растрепавшиеся волосы.

Длинная челка лезет в глаза.

— Я знаю, — он улыбается, хоть и понимает, что слушать его никто не станет. Его тюремщикам нет никакого дела ни до него, ни до других заключенных.

До первого этажа его конвоируют сразу двое. Будто бы опасаются, что ему придёт в голову сбежать. Все эти годы он ведёт себя куда спокойнее некоторых своих «коллег», несмотря на то, как сильно ему хочется размять руки. Во всей тюрьме — неважно, среди сотрудников или заключенных — он не видел ни единого интересного человека. Их глаза потухшие, пустые, словно лишенные жизни с самого начала.

В этих обшарпанных каменных стенах, со всех сторон окруженных бушующим морем, нет места красоте. В аскетичных, полупустых камерах не получается сосредоточиться на чём-либо, кроме своих мыслей. Здесь нечем занять руки и некогда задумываться о прекрасном. Но он старается.

У него есть стимул.

— Добро пожаловать домой, дорогая, — он улыбается девчонке, когда наконец-то берет в руки трубку. Издевается над ней — такой яркой, такой уязвимой.

Сегодня она выглядит иначе. Длинные волосы растрепаны пуще обычного, губы плотно сжаты — нет привычных недовольства или попыток копировать его манеру говорить. Она нервно теребит пальцами провод, дышит часто и глубоко.

Ему вдруг становится интересно, что же с ней произошло. Что-то невероятно увлекательное, но он не может заглянуть в её сокрытые за спадающими на лицо волосами восхитительные глаза и понять.

В ответ на его слова она лишь нервно посмеивается.

— Ты думаешь, что знаешь обо мне всё, да? — она наклоняется к разделяющей их перегородке так близко, что он видит, как мелко подрагивают её губы. Видит её глаза.

Они неуловимо изменились — теперь они сияют ярче, чем в прошлом месяце. Он видит, как сужаются и расширяются от волнения её зрачки и как она непроизвольно покусывает свои дрожащие губы. Сегодня она выглядит так, словно заявилась к нему после встречи с очередным чудовищем.

Но он знает, что он — единственное в её жизни чудовище. Другого у неё уже не будет.

— Нет, я так не думаю, — ухмыляется. Лениво откидывается на спинку стула и не сводит с неё глаз — и она послушно смотрит в ответ, не в силах разорвать зрительного контакта. — Я знаю.

Отчего дрожь пробивает всё её тело? Он щурится и присматривается к мелким деталям внимательнее. Её пальцы с силой смыкаются на красной пластиковой трубке — их костяшки белеют; её колотит, словно от озноба, а кожа бледнее обычного. Это страх.

Сегодня она приходит к нему до жути напуганной, и даже не им самим. Он разочарован.

— Тогда скажи мне, что я должна сейчас чувствовать, — впервые она не пытается назвать его чудовищем и не начинает их маленький диалог с пожелания скорейшей смерти. Он прекрасно знает, что подсознательно она давно уже желает ему не смерти, но традиции есть традиции. Сегодня что-то не так. — Скажи мне, где мне спрятаться от себя. Где мне спрятаться от тебя?

Пальцами она касается прозрачной перегородки — прижимает к ней свою ладонь в жесте доверительном. Что такого она натворила, что так быстро осознала своё к нему доверие? Взращенное с хирургической точностью, подкрепленное десятками откровенных разговоров. Он не врёт, когда говорит, что знает о ней всё. Наверняка он знает даже больше её психиатра.

Он понимает, что происходит в её голове. Чувствует. Контролирует.

— От себя не спрячешься, дорогая, — на её прикосновение он не отвечает, лишь небрежно проводит по перегородке указательным пальцем левой руки — сверху вниз. Он знает, что ей хватит и этого. — От меня — тем более. Думаешь, я не догадываюсь о том, что ты говоришь со мной не только во время наших свиданий?

Она дергается и ещё сильнее поджимает губы. Конечно же, он угадал. С её внутренним голосом он познакомился ещё четыре года назад, когда она впервые назвала его по имени. В тот самый день, когда её сияющие глаза впервые привлекли его внимание. Забавное совпадение, от которого до сих пор хочется довольно улыбаться.

Ничего о нём не зная, она называла голос внутри своей головы его именем. И пошла дальше, когда начала называть его именем полным. Приятно. Их связь зародилась даже раньше, чем он сам начинал её выстраивать.

— Почему ты не можешь хотя бы раз поговорить со мной нормально? — её голос срывается на хриплый, беспомощный шёпот. Удивительно, но она даже не пытается сквернословить и не просит его заткнуться. — Кроме тебя понять меня некому, поганое чудовище.

Он позволяет себе секундное разочарование. Торопится с выводами. Сегодня — как и всегда — у них есть всего тридцать минут, и за эти тридцать минут ему хочется прочесть её от корки до корки. Понять, с чем она пришла на это свидание. С чем-то по-настоящему особенным. Быть может, прекрасным.

В то, что она так быстро сломалась он не верит.

— Ты сегодня невероятно разговорчива, — тон его голоса вкрадчивый и мягкий, он всё ещё смотрит в её глаза и не позволяет ей отвлечься. Она и не пытается. Молодец. — Так, словно заявилась ко мне прямиком с представления.

Его слова невозможно понять неправильно — и её серые глаза расширяются от испуга. Лишь сейчас он обращает внимание на то, насколько ярче они выглядят в этот день. Обычно бледные, в большинстве случаев теряющиеся на её лице, сегодня они сияют. Для него — сильнее обычного. Так, словно мелкие искры медленно, но верно грозятся обернуться пожаром до самых небес.

Кроваво-красным. Или темно-бордовым, если ей повезёт. Он задумчиво облизывает губы.

— Нет, — она разочаровывает его дважды за несколько минут, но что-то в её жестах, в её дерганной мимике не так. И он начинает понимать, что именно. — Нет-нет-нет. Не смей так даже думать.

Всё-таки сломалась. Поддалась тлеющим внутри желаниям и дала волю своей тяге к искусству. Он наблюдал её в ней годами, подстегивал и провоцировал их зачастую однообразными беседами, и забрался так глубоко в её голову, что она не смогла сопротивляться и дальше.

Он кривит губы в довольной ухмылке. Всего четыре года — и она принадлежит ему.

— Тебе понравилось, правда? — он облокачивается на деревянную столешницу локтями и наклоняется ближе к перегородке — так близко, что та на короткое мгновение запотевает от его горячего дыхания. Почти шепчет. — Даже если ты хочешь доказать себе обратное — тебе понравилось. Этот зуд на самых кончиках пальцев, их удивительные взгляды, бьющий в голову адреналин. Скажи мне, дорогая, подарил ли тебе кто-нибудь цветы?

Они ведут беседу на грани фола — любое неверно сказанное слово будет трактоваться полицейскими как угроза, несмотря на то, что девчонке от силы лет семнадцать. У них ни шанса говорить прямо. Но кто запретит им говорить о представлениях? Возможно, куда более артистичных, чем те, что ставят в именитых театрах.

В таких выступлениях эмоции куда живее. Ярче. Красочнее — во всех возможных оттенках красного. Как жаль, что кровь не может предоставить им другой палитры.

— Нет, — она продолжает отрицать очевидное, придвигается всё ближе и ближе в попытках заглянуть ему в глаза — сквозь этот укрепленный, прозрачный и неприятно блестящий кусок пластика. Её глаза горят. — Мне не понравилось. Я не… не…

Ему кажется, что она вот-вот расплачется, но вместо этого она с силой ударяет кулаком по столешнице. Грохот привлекает внимание стоящего неподалеку офицера — тот хмурится и недовольно поглядывает в их сторону. За эти годы многие из них привыкли к её нестабильному поведению. Сколько раз она кричала на него? Сколько раз пыталась разбить трубку? Он быстро перестал считать. Офицер, очевидно, тоже.

— Не пытайся мне врать, — теперь он действительно шепчет, улыбаясь ей. — У тебя не выйдет. Я знаю обо всём, что творится внутри твоей головы — о каждой твоей восторженной мысли, обо всех постыдных желаниях, что, как птицы в клетке, бьются внутри. Они написаны у тебя на лице.

Вздрагивая в очередной раз, она едва не падает со стула. Страх застилает ей глаза и не даёт мыслить здраво. Её так легко читать, но сегодня она — книга, хаотично перелистывающая собственные страницы. Он уверен, что страшно ей вовсе не от того, что она делает свой первый шаг в мир настоящего искусства. Ей страшно от того, что она представляет себя где-то здесь.

В соседней камере, в ожидании смертной казни. Он смеётся вслух, вспоминая, каким оказывается сегодняшнее приветствие.

«Добро пожаловать домой, дорогая, я ждал тебя целых четыре года», — разве это не прекрасно? У него нет никакого желания видеть за решеткой и её тоже. Того, что он попал сюда, рискнув собственной жизнью, уже достаточно.

Риск оправдал себя полностью. Ей не хватает изящества, знаний и дисциплины, но она — идеальна. И когда-нибудь он сделает её совершенством.

— Не путай меня с собой, чудовище, — кажется, она берёт себя в руки. Сжимает ладони в кулаки — ему интересно, как пластиковая трубка до сих пор не трескается — и поджимает губы. Но её взгляд ни на мгновение не меняется. — Я тебе не твоё отражение и не твоя картина.

— Ты — другая форма искусства, дорогая.

Живая, мыслящая и дышащая работа длиной в несколько лет. Понимающая — даже тогда, когда сама едва это осознает. Восторг медленно, но верно будоражит его сознание. Ему хочется вырваться из этой тюрьмы лишь ради того, чтобы взглянуть, чем это закончится.

Ему хочется вырваться ради самого зрелищного своего представления.

— Но не думай, что из-за этого у тебя получится от меня сбежать, — его пронзительный шёпот заставляет её подняться на ноги — они тоже дрожат. Трубку она так и не вешает. — Ты уже не сможешь остановиться. Я буду ждать, когда придёшь ко мне сама.

— Я приду, — в её голосе — деланная уверенность и предательская дрожь. Стадия отрицания обещает быть короткой. — За тобой, чудовище, а не к тебе. И не думай, что у меня не получится.

— Получится, — довольно соглашается он. — У тебя многообещающий потенциал. До встречи, дорогая.

— Пошёл ты. Мудак.

Она не меняется. Грубит, отпихивает в сторону стул и с привычным грохотом вешает на место трубку. Сутулит плечи, когда идёт по коридору в сторону контрольно-пропускного пункта, запихнув руки в карманы толстовки, и не смотрит по сторонам. Притворяется.

А он добровольно возвращается в свою камеру в сопровождении пары конвоиров. Он почти уверен, что разглядывать до неприличия скучный, серый и покрытый пылью потолок ему осталось недолго.

Ему так хочется размять руки.

В темноте толком не видно дороги и Саманта Джонс петляет между деревьев, стараясь не обращать внимания на боль в явно вывихнутой ноге. Тусклый лунный свет превращает длинные тени в ужасных фантомов. Но есть вещи и ужаснее придуманных подсознанием привидений. Она хромает, морщится и кричит от боли, но понимает, что останавливаться нельзя. Её сердце бьётся так громко и часто, будто готово вырваться из груди в любую секунду. Укороченная куртка порвана, а светлая майка и джинсы испачканы в крови — в её собственной крови.

Позади слышатся чужие шаги, и Саманта испуганно вскрикивает. Нет, она не может позволить себе остановиться и проиграть. Ей страшно — страшно так сильно, как не бывало ещё никогда в её короткой жизни — и до сегодняшнего дня ей и в голову не приходило, что напугать её удастся не кому-нибудь, а одной из старшеклассниц.

Странная девчонка годами терпела пинки ото всех, кому не лень было над ней поиздеваться, и Сэм не стала исключением, когда решила подшутить над ней после исчезновения Марка. Вся школа знала о том, что тот просто смеялся над ней весь тот месяц и не стеснялась смеяться вместе с ним. Даже его исчезновение — не повод, чтобы от неё отстать. Саманта не единожды говорила той, что она буквально притягивает несчастья — говорила, что её проклятие распространяется даже на Марка. Не иначе как она утянула его в ад, где ей самой самое место. Саманта говорила, что той стоило умереть ещё тогда, в прошлом, когда той каким-то чудом удалось сбежать от убийцы. Так же всем будет легче, правда?

Тогда Сэм смеялась, — громко, весело, вместе с кучей стоящих в коридоре старшеклассников — а сейчас она может лишь глотать слёзы и судорожно всхлипывать. Если она остановится, то Аманда её догонит. Споткнувшись о ветку, повалившись на землю, она судорожно поднимается на ноги и оборачивается.

Эти жуткие серые глаза так близко, что она видит, как они блестят. Нет. Нет-нет-нет. Саманта цепляется за ближайшее дерево руками, ломает ветки и пытается петлять, но Аманда оказывается быстрее. Та с такой легкостью перескакивает через поваленное дерево, под которым проскакивает Сэм, словно она — не худая, зачуханная девчонка, а легкоатлетка. Но ведь все эти годы она даже не появлялась на уроках физической культуры!

Сэм стонет от безысходности.

— Куда ты бежишь, Сэм? — она слышит её голос, — спокойный, вкрадчивый — и у неё подкашиваются ноги. — Ты же заблудишься.

— Отстань! Чего ты от меня хочешь? — она кричит, прикрывает голову руками, словно боится удара. Непроизвольно, но отползает назад, упираясь спиной в одно из деревьев.

Страшно. На лице Аманды кровь, — её кровь — и та смотрит на Сэм с таким упоением, словно хочет сожрать. Ей не понять, откуда в этой девчонке столько силы, откуда в ней столько злобы и чего-то странного — таким эмоциям самое место в фильмах ужасов. Что это такое? Жажда крови? Безумие? Желание сыграть в игру, словно они с ней в какой-нибудь «Пиле»? Она могла бы усмехнуться, вот только ей совсем не смешно.

Аманда перетягивает веревкой её запястья, связывает ноги чуть ниже икр, заставляя Саманту кричать от боли. Вывихнутая лодыжка отзывается такими жуткими ощущениями, что ей кажется, будто ту обжигают раскаленным железом. Аманда улыбается. Она привязывает её к дереву и смотрит. Смотрит так пристально и довольно — Сэм видит как раздуваются её ноздри и вздымается грудная клетка от тяжелого дыхания. Ей что, нравится?

От страха у неё зуб на зуб не попадает.

— Язык, — просто говорит Аманда, когда ищет что-то в кармане своей большой толстовки. Саманта не единожды насмехалась над тем, как убого смотрятся на этой девчонке мешковатые вещи, подобранные не по размеру. Кажется, она начинает понимать, для чего та их носит.

— Ч-Что? Я-язык? — с ужасом повторяет она. Заикается. Ей не хватает фантазии вообразить, что та имеет ввиду.

— Да.

Сэм дергается и старается выпутаться из веревок, но ей не хватает сил. Она натирает себе руки и почти задыхается, когда пытается дернуть шеей — здесь веревка натянута хуже всего, но… Как много знает эта ненормальная? Сэм кажется, что всё продумано до мелочей. Веревка неплотно обхватывает шею прямо над её чокером, но стоит дернуться — и ей уже нечем дышать. Да что она такое?

По щекам текут слёзы. Сэм хочется молиться всем существующим богам и просить маму поскорее забрать её отсюда. Соглашаясь на эту поездку, она и подумать не могла, чем та закончится.

Аманда достаёт из кармана нож и зажигалку. Глаза Саманты в ужасе расширяются, когда она наблюдает за тем, как медленно нагревается над пламенем лезвие.

Язык. Господи, она даже не шутит, когда говорит об этом! Саманта дергается яростнее и сильнее, кашляет, задыхаясь. У неё ничего не выходит. Её колотит от страха, паника мешает соображать. Ей начинает казаться, что отсюда она уже не выберется. Отчаяние длинными щупальцами захватывает всё её сознание, она давится собственными слезами. Помогите.

— Пожалуйста… — она стонет, глядя на светящееся во мраке лезвие ножа. — Пожалуйста, не надо…

— Ты наговорила столько жутких вещей, Сэм, — с этими словами Аманда проводит тыльной стороной ладони по её щеке, заставляя испуганно дернуться. Она с ужасом смотрит в её глаза — и не видит в них почти ничего человеческого. — И лучше бы тебе просто не разговаривать. Так всем будет легче, не правда ли?

Саманта вопит во все горло, стоит Аманде схватить её за подбородок. Она тут же плотно смыкает челюсти. Та не сможет ничего ей сделать, если она не позволит ей открыть себе рот. Эта глупая мысль спасает её от окончательного приступа паники, но Аманда оказывается сильнее. Она жутко улыбается и умудряется не только разомкнуть её челюсть, но и впихнуть ей в рот какой-то крупный, грязный камень.

Её мгновенно начинает тошнить от отвратительного привкуса сырой земли и перепревшей травы.

— Попробуешь закрыть рот — сломаешь зубы. Попытаешься проглотить — задохнешься, — голос у Аманды спокойный и мог бы быть успокаивающим в иных обстоятельствах. Саманта не успокаивается. — И, знаешь, нож всегда можно использовать по-другому.

Мысленно Сэм соглашается с ней. У неё ещё есть шанс выбраться и использовать по-другому этот нож. Как только Аманда в очередной раз подносит к ней руку, она пытается выплюнуть этот камень прямо той в лицо. Не выходит — она удерживает его рукой и снова улыбается. Ещё более жутко. Люди так не улыбаются. Сэм чувствует, как внутренности сжимаются от уже почти животного страха.

Все, чего ей хочется — оказаться как можно дальше отсюда.

Аманда болезненно хватает её за язык — впивается в него ногтями, стараясь удержать, и вынуждает мычать от боли. Привкус во рту становится ещё отвратительнее. Она чувствует кровь. В конце концов та хватается за штангу в языке и тянет его на себя.

Сэм трясёт от ужаса. Уже не раскаленная, а едва теплая сталь касается её языка — медленно, тяжело острое лезвие прорезает её плоть. Она вопит так громко, что у неё самой закладывает уши. Горячая кровь забивается в рот, Сэм кашляет и пытается выплюнуть её вместе с поганым камнем, пытается вновь сомкнуть челюсти, но делает только хуже.

Она срывает голос, хрипит, а перед её глазами плывут цветные пятна, постепенно начинает темнеть. Движения Аманды медленные, неаккуратные и от боли Сэм уже ничего не соображает. К горлу наконец-то подступает тошнота, и её выворачивает наизнанку вместе с очередным пронзительным, хриплым криком.

За ними она не слышит мелодии, какую Аманда напевает себе под нос, зато опускает затуманенный взгляд и видит истекающий кровью кусок собственного языка прямо в луже рвоты. Штанга блестит в свете только показавшейся из-за темных туч луны.

— Прекрасно, скажи? — Аманда смеётся. — Ах, прости-прости. Ни слова больше, Сэм.

Саманта теряет сознание от боли и увиденного, но всё-таки успевает подумать о том, что такими и бывают те самые маньяки, о существовании которых она не задумывалась до сегодняшнего дня. Они ходят с ней по одним улицам, учатся в той же школе или живут в соседнем доме и выглядят как самые обычные, незначительные люди. Главное — никогда не смотреть им в глаза.

И она жалеет, что однажды посмотрела.

Аманда рассматривает бездыханное тело Саманты Джонс и обрубок её языка, что так и остался валяться на земле. На её теле — несколько ножевых ранений, нанесенных будто бы беспорядочно. Напевая себе под нос одну из когда-то заученных наизусть симфоний, она наносила свои удары в строгом соответствии со ставшим любимым ритмом — в четыре четверти.

Её тело выглядит куда красивее, истекая кровью. На одежде тут и там распускаются кроваво-красные цветы — пусть и не такие прекрасные, какими они могут быть. Она знает, что могут. Несколько лет назад она видела такие цветы собственными глазами. Чувствовала.

«Ты не сможешь остановиться, — его голос снова звучит в её голове. Они с ним никогда не говорят ни о чём подобном напрямую, но Аманде кажется, что Лоуренс в её голове давно уже учится жить отдельно от настоящего — того чудовища, которое до сих пор отбывает своё наказание в тюрьме. — Музыка их криков и предсмертных хрипов будет преследовать тебя по ночам и не даст спокойно спать. Ты будешь вспоминать о том, как искажаются в ужасе их лица и захочешь сделать их ещё красивее. Повернуть назад уже не получится, дорогая».

— Заткнись, — произносит Аманда вслух, когда развязывает удерживающие погибшую Саманту веревки. — Я — не ты.

«Но я — это ты», — он смеётся над ней. В её же голове.

Со всей злостью Аманда вонзает нож в ствол ближайшего дерева и рычит от бессильной ярости. Она ничего не может сделать с этим отвратительным голосом. Разве что когда-нибудь ублюдок выйдет из тюрьмы и она наконец-то вонзит этот нож прямо ему в грудь. Сразу после того, как покажет ему, какими бывают цветы.

Из двадцати пяти лет прошло всего четыре года, и ждать ей ещё долго. Слишком.

Аманда говорит себе, что у неё впереди много дел, когда тащит тело дальше в лес. Очень и очень много дел.

В том помещении, где он наконец-то открывает глаза, тусклое освещение и пахнет пылью и сыростью. Ему хочется дернуться, но конечности плотно зафиксированы — так, как обычно не делают даже в тюрьмах. Вместе с сознанием возвращается и головная боль, и в первые мгновения он не может даже оглядеться как следует.

Это место напоминает заброшенную станцию метро и он точно знает, где оно находится. Стоит пройти чуть дальше по длинному тоннелю — и можно попасть в один из канализационных стоков Лос-Анджелеса. Он творил там какое-то время, потому что найти более уединенного места не вышло. Сюда же кто-то притаскивает несколько маломощных ламп — скорее всего, на батарейках — и какую-то больничную мебель. Например, этот металлический стол с возможностью закрепить конечности ремнями — определенно больничный, а из остальной мебели он может разглядеть лишь низкий столик.

На нём всё та же безвкусная оранжевая тюремная роба, и он позволяет себе разочарованно выдохнуть. Он догадывается, кто затащил его сюда аж из «Сан-Квентина» и ему не интересно, каким образом она эта провернула. Просто хочется размять руки. Он так устал за эти четыре года. Там красок даже меньше, чем в этом богами забытом месте.

— Я тебя слышу, — произносит он спокойно, словно и не должен в своём положении казаться жертвой. Это даже любопытно — впрочем, у любого любопытства есть предел. Задерживаться в его планы не входит. — Выходи. Я знаю, что это ты — я же говорил, что рано или поздно ты ко мне придёшь.

И он угадал. Девчонка выходит из падающей от одной из каменных колонн тени и смотрит на него своими большими серыми глазами. Длинные, давно уже полностью поседевшие волосы спадают ей на лицо и слегка колышутся у неё за спиной, словно от ветра. Она несуразно худая и бледная, совсем ещё подросток. Сколько ей там? Семнадцать, должно быть? Или восемнадцать? Считать не хочется. Но её глаза — в её восхитительных серых глазах читается неподдельная тяга к прекрасному.

Как же хочется устроить ей настоящее представление. Навсегда запечатлеть её в одном мгновении и исправить допущенную в прошлом ошибку. В своей тонкой руке она сжимает медицинский скальпель — ей, судя по всему, тоже не терпится начать. Он говорит себе, что любопытство — не порок, когда решает за ней понаблюдать.

Он уверен, что она ничего не сумеет сделать. Тяга к прекрасному — это всего лишь начало, а чтобы шагнуть за грань требуется нечто большее. Ей не хватит сил. Чтобы шагнуть за грань нужно переступить через себя и забыть о том, что кровь хоть чем-то отличается от красок.

— Никак не можешь избавиться от своего желания взглянуть на мою смерть? — он улыбается ей, когда она подходит ближе и скользит взглядом по его телу. В отличие от него, она хмурится. — Тебе придётся здорово постараться, дорогая, потому что искусство — это вовсе не те глупости, какие ты представляешь себе в своей больной голове.

— Твоя смерть — не особенная, чудовище, — она буквально выплевывает эти слова ему в лицо. Смотрит на него хмуро и на этот раз он замечает в её взгляде то, на что сначала не обратил внимания. Его смерть не станет особенной хотя бы потому, что она — не первая и даже не вторая в её списке. — Только для меня.

Длинными бледными пальцами она расстегивает пуговицы на робе и присматривается к его грудной клетке. Явно не забывает о его творчестве, и это даже приятно. Она всё ещё понимает. Как далеко она сумеет зайти? Ему не хочется умирать, едва выбравшись из тюрьмы. И гораздо раньше, чем через двадцать пять назначенных ему лет. Если его маленькая поклонница настроена по-настоящему серьёзно, то ему нужно найти способ повлиять на неё. И быстро.

В её серых глазах плещутся ярость, любопытство и нездоровое восхищение. Она смотрит и смотрит на него, пока не делает свой первый надрез аккурат над самым сердцем. Больно. Наверняка останется шрам — прикладывая силу, она берет слишком глубоко. Ей не достаёт ни опыта, ни изящества.

Но работает она с четким ритмом — в четыре четверти. Замечательно.

— Так нравится? — он не позволяет себе даже шипеть от боли. Ухмыляется.

— Нет, — но смотрит она на него так внимательно, словно всё-таки нравится. — Ненавижу тебя. Ты знаешь, сколько пришлось потратить, чтобы притащить тебя сюда? Чтобы сделать вид, что ты всё-таки сдох в очередном пожаре в вашей тюрьме? Вряд ли. Но сейчас никто не станет тебя искать.

Как же ей не хватает понимания этой жизни. Девчонка так легко вскрывает карты, будто и впрямь верит, что он никогда уже отсюда не выберется. Он её старше, крупнее и сильнее, и даже если в ближайшие час-два ему и не хватит сил просто вырвать эти крепления, он будет в состоянии сделать это позже. И тогда центром композиции станет она. Неужели это не приходит ей в голову? Или малышка уверена в своих силах и считает, что ей хватит и часа? Ему хочется на это посмотреть. Жаль, что в таком случае на кону окажется его собственная жизнь.

Он слегка выгибается от нового прикосновения холодного металла к коже. Она вытащила его из тюрьмы с гарантией того, что его уже не станут искать. Для чего? Он прекрасно понимает, что после всего произошедшего за последние четыре года в её голове поселилась далеко не одна ненависть. Он сам привёл её к чувству совсем другому.

Тяжёлая, неконтролируемая привязанность должна занимать в ней куда больше места.

— Ты не сможешь меня убить, — и он глядит на неё так самодовольно, что её руки дрожат, а выражение лица мгновенно меняется. Злится. — Ты хоть готовилась к этому представлению, дорогая?

Знает, что да. Видит. Не только в её глазах, но и в ожесточившихся чертах лица и крепко сомкнутых на рукояти скальпеля пальцах. Он знает, что сам сделал её такой — во время их коротких встреч в тюрьме, во время составления прекрасной композиции из её матери, в мгновение короткого, невесомого запечатления — и это даже немного заводит.

Он не ошибся на её счёт четыре года назад — ни одна из его жертв не смогла бы дойти до того, до чего дошла эта девица с невозможными глазами. Впрочем, из всех его жертв и выжила-то только она.

— Заткнись, — на этот раз она улыбается. Новый порез идёт ниже и даже загибается. Восторг перекрывает болевые ощущения — это должна быть лилия! След, который он оставил в её сознании, оказался глубже, чем он себе представлял. — Я не дам тебе отсюда выбраться. И ты сдохнешь, даже если не превратишься в цветок.

В её словах столько слепой ярости. Ярости и десятков нереализованных желаний. Её руки дрожат и скальпелем она работает неаккуратно — выводит кривоватые линии и допускает ошибки в глубине и частоте порезов. Он стискивает зубы от неприятной жгучей боли, дышит чуть чаще, но не позволяет ей насладиться представлением. В отличие от неё самой в прошлом, он не стонет и не кричит, а всего лишь наблюдает.

Ей определенно нравится. Подросток, в котором бушует жгучая смесь из гормонов, психологических травм и нереализованной тяги к искусству, — самая простая комбинация. Он знает, куда стоит давить. Он знает, что на самом деле скрывается за её ненавистью. Чувство. Желание. Ею будет так просто воспользоваться, а потом — потом превратить её в одну из лучших своих картин.

Если девица сумеет оправдать его ожидания, он готов даже взрастить из неё инструмент. В некоторых аспектах она всё ещё идеальна.

— Ты так сильно ненавидишь меня, что решила мне подражать? — спрашивает он почти шепотом. — Это, дорогая, зовётся иначе. Ты просто займёшь моё место. К тому же, станешь плодить абсолютно бездарные работы. Ты же ещё ничего не умеешь.

Серые глаза на мгновение озаряются неприкрытым интересом. Он бьёт по самым больным местам. Её так легко прочесть. Но этого всё ещё недостаточно — она не выпускает инструмент из своих рук и не теряет бдительности. Ему нужно пробраться глубже.

— Заткнись, — повторяет она. Её губы дрожат.

— Так заткни меня, — его ухмылка наверняка напоминает оскал.

Они молчат добрых несколько секунд, внимательно глядя друг на друга. Зрачки её глаз сужаются и расширяются, ноздри то и дело раздуваются от раздражения. Она даже несколько красива в своей несуразности. Её лицо асимметрично — правый уголок губ выше левого и челюсть с правой стороны кажется чуть крупнее — и это прекрасно.

Ответа от неё он так и не слышит. Ему хочется сломать ту метафорическую стену, за которой она стоит, — точно такую же, сквозь какую годами она наблюдала за ним в тюрьме. Хочется дотянуться до неё и стиснуть пальцы на её тонкой шее. На её изломанном разуме.

— Я же говорил тебе, что тебя легко прочесть, — он старается приподняться, насколько это возможно в его положении. Она наклоняется к нему сама. Смотрит своими горящими глазами и заставляет его ухмыляться вновь и вновь. — Ты знаешь, как называется твоя ненависть?

— Заткнись!

На этот раз она с грохотом отбрасывает скальпель в сторону и отшатывается от стола. Делает несколько широких шагов по помещению, хватается за свои длинные волосы и даже кричит. Какой же прекрасный коктейль из противоречий кипит в её голове.

«Страдай, дорогая, это идёт тебе только на пользу», — думает он, и позволяет себе смеяться вслух.

— Черт возьми, да почему ты не понимаешь слов⁈ — она не может справиться с собственной злостью и возвращается к нему вновь, нависает над ним, руками упираясь в стол по обе стороны от его лица. Почти. — Не можешь просто сдохнуть, не можешь просто заткнуться⁈

Какие же забавные у неё крики. Она совсем ещё ребенок и не осознает, что вести себя так с жертвами не стоит. Но он и не жертва вовсе, он — творец в паре шагов от создания очередного шедевра.

— Потому что нужно тебе вовсе не это, — тянет он шепотом. — Я — единственный, кто тебя понимает. И ты настолько привязалась ко мне за эти годы, что хочешь меня не убить. Ты меня просто хочешь.

Она рычит, словно встревоженное животное, и хватает его за изрядно отросшие за последние годы волосы. Её взгляд такой возмущенный, такой затуманенный, что он понимает — он даже не ошибается. Она ненавидит его так сильно и так же сильно боготворит. Ею легко управлять.

Её яростный поцелуй ужасно неумелый. Она кусается и неловко двигает языком у него во рту, сильнее и сильнее стискивая его волосы пальцами. Не успокаивается даже тогда, когда он всё-таки ей отвечает. Словно старается доказать ему, что он не прав, но при этом делает только хуже.

— Ублюдок, — бросает она с отвращением. — Ненавижу тебя.

Не иначе как эти слова — её мантра, с которой она начинает каждое своё утро и которой заканчивает каждый свой день. Ему смешно.

— Ты сможешь ненавидеть меня чаще, если расстегнешь эти ремни, — он издевается над ней. Она снова рычит от собственного бессилия.

Он наблюдает за тем, как она забивается в самый угол комнаты и вновь запускает пальцы в свои поседевшие волосы. Знает, что замки его креплений рано или поздно щелкнут — гораздо раньше, чем она соберётся его убить. И сейчас ему кажется, что она сумеет стать не только картиной или инструментом — рано или поздно она станет шедевром.

Но ей никогда не вырваться из его хватки.

Её руки дрожат — от ужаса, от осознания собственных бессилия и никчемности. Она запускает их в свои длинные волосы — стискивает пальцами, царапает ногтями кожу и кричит в попытках заткнуть такой навязчивый голос. Чужой.

Сегодня он звучит не в её голове. Он звучит в нескольких шагах от неё — низкий, шелестящий и хриплый голос. Она не может сказать, какие чувства тот у неё вызывает. Под кожу забираются одновременно желание уничтожить — себя, его и всё вокруг — и необъяснимая дрожь, странный зуд. Ей хочется и заставить его замолчать навсегда, и слушать его вечно.

Ей страшно от того, сколько правильных вещей он произносит.

Во рту до сих пор стоит навязчивый привкус крови и седативных, какими она сама же и напичкала его несколько часов назад. Она не может поверить в то, что прикоснулась к нему так. Поцеловала, почувствовав своим языком его, ощутив его вкус и услышав его запах. Зачем? Она кривит губы и плюет прямо на пол, стараясь избавиться от отвратительного привкуса во рту.

Отвратительно приятного.

«Ты не сможешь остановиться», — а этот голос звучит лишь в её сознании. И он прав. Она знает, что не сможет остановиться, даже если ей захочется. Желания — извращенные, ненормальные, неправильные — забираются так глубоко в её сознание, что она от них уже не избавится. Ей вновь захочется услышать их голоса, почувствовать свою власть и взглянуть на то, как искажаются в гримасе боли их такие уродливые в других обстоятельствах лица. Ей захочется вновь сделать их прекрасными.

А ещё, — она уверена — ей вновь захочется ощутить это непонятное чувство. Покалывание на самых кончиках пальцев, приятное жжение от прилившей к паху крови, головокружение. Захочется стать настоящим художником и распускать цветы. Вовсе не такие, какие она рисует на стенах своей комнаты собственной кровью, смешанной с акриловой краской.

Она снова заходится криком и вскакивает на ноги, едва не сносит небольшой стол с инструментами в порыве своей злости. Она так его ненавидит. Нет, не стол — ненавидит это поганое чудовище, которое с такой легкостью её читает. Видит её насквозь, предсказывает её желания и считает себя лучше и умнее.

Её пальцы дрожат, когда она крепко сжимает в них нож. На этот раз она не станет церемониться.

— Не сдаёшься? — отчего-то он улыбается, и эта улыбка, напоминающая оскал готового к прыжку хищника, вызывает дрожь сразу во всём её теле.

Она не понимает, что это такое и что с этим делать. Хмурится и покусывает нижнюю губу, словно в попытках задушить в себе остатки сомнений. Не для того она вытащила эту тварь из тюрьмы и притащила сюда, чтобы позволить себе дать слабину. Он умрёт здесь и сейчас — неважно, один или с ней вместе.

У него нет права остаться в живых. Так ведь? В её глазах сверкает всё та же ненависть, помноженная на нервное — и не только — возбуждение, но уверенность здорово пошатывается. Чудовище из её детства, из её ночных кошмаров — это вовсе не Марк и не Саманта. Их жизни, их глаза для неё вовсе ничего не значили. Они никогда её даже не понимали.

Он — это совсем другое дело. Он понимает её даже сейчас.

— Чего ты ждёшь, дорогая? Ты же так сильно меня ненавидишь, — и от этого его паскудного шепота хочется сквозь землю провалиться. Но она всего лишь поджимает губы. Отчего-то ей кажется, что он прекрасно знает, что делает и зачем. — Вонзи нож в моё черное сердце, заставь меня чувствовать то же, что я заставил почувствовать тебя. Или ты всё-таки опираешься совсем на другие чувства?

И то, как он произносит слово «чувства» окончательно выбивает её из колеи. Она ненавидит эти неправильные желания, что он вызывает в её голове, в её теле — ненавидит, когда сама себе не подчиняется. И ненавидеть у неё получается лучше всего. Она уверена, что даже если она не способна больше ни на что, с этим она уж точно справится.

Аманда целится прямо в сердце, но попадает в левую ладонь. Её рука дрожит в самый последний момент. И жуткое чудовище в ответ не произносит ни слова, всего лишь кривится и шипит от боли. Она заглядывает ему в глаза и понимает, что ошибается. В его горящем взгляде читаются превосходство и что-то ненормальное — оно напоминает ей смесь восхищения, желания и гнева.

Понимает, что это её последний шанс с ним справиться она даже раньше, чем он стискивает окровавленной рукой её горло. Пальцы болезненно впиваются в кожу, она кашляет, задыхаясь.

Когда он успел освободиться? Неужели она не в состоянии справиться даже с такими мелочами? Нож выскальзывает из ослабевших пальцев и с грохотом ударяется о бетонный пол.

— Мне ничего не стоит закончить начатое, — его голос закрадывается прямиком в её сознание, когда он с легкостью поднимает её чуть выше, продолжая держать за горло. У неё темнеет перед глазами, но она всё равно не может отвести от него взгляда. Её воротит от его поганой улыбки. Или от недостатка кислорода. — Но это кощунство — разбрасываться таким потенциалом. Я не могу позволить ему пропасть, дорогая.

Ногтями она впивается в его запястье и чувствует, как под них забивается что-то теплое. Кровь? Кожа? Аманда не может понять, насколько успешны её попытки отбиться. Она старается.

И не понимает, о чём он говорит.

В нос бьёт запах крови, и ей кажется, что она сходит с ума, чувствуя всё это одновременно: ускользающее буквально сквозь пальцы сознание, этот назойливый запах, звук его голоса — ей кажется, что он гипнотизирует её, потому что контролировать себя она уже не в состоянии.

— П… — она пытается произнести эти слова, но её хватает лишь на пару глухих звуков. Голос хрипит.

— Я сделаю вид, что это «пожалуйста», — он ухмыляется, его отвратительно яркие глаза к ней слишком близко.

Перед глазами темнеет и она почти уверена, что потеряет сознание в следующие несколько мгновений. Теперь ей и впрямь хочется сказать «пожалуйста». Пожалуйста, ещё.

Чудовище ослабляет свою хватку. Она задыхается и кашляет вновь — на этот раз от ворвавшегося в легкие кислорода — и почти забывает о тех жутких мыслях, что преследуют её в последние несколько мгновений. Вместо «пожалуйста» ей хочется произнести «пошёл ты», и, даже кашляя, она пытается вырваться из его хватки.

Он намного сильнее.

— Пожалуйста, дорогая, — он смеётся над ней — она слышит это в его голосе, читает во взгляде.

Смеётся и делает с ней ровно то же самое, что она сделала десять или пятнадцать минут назад. Целует. Прикосновение его сухих губ грубое и настойчивое — и ей хочется укусить его за язык, а не позволять ему снова и снова сталкиваться им с её собственным. Отчего-то Аманда позволяет ему всё. У неё дрожат колени.

Почему, почему эта тварь вызывает у неё столько самых противоречивых чувств? Её ведёт от запаха его крови и ей хочется сделать ему ещё больнее, а вместо этого она хватает его за длинные темные волосы и пытается поцеловать глубже.

Пожалуйста.

— Как поживает твоя ненависть? — его шепот над ухом заставляет её дышать чаще. Она задыхается, но на этот раз кислород не имеет к её состоянию никакого отношения. Чувствует как он скользит по её шее раненной ладонью и ещё сильнее пачкает её в крови. Он не позволяет ей отстраниться от него даже на миллиметр. — Я хочу видеть всё, что ты так неумело прячешь за своими восхитительными глазами.

— Пошёл ты, — наконец-то выдыхает Аманда. Ухмыляется.

— В твоём «пожалуйста» сплошные ошибки, — он берёт её за подбородок и кровь пачкает ей губы. От солоноватого металлического привкуса её ведёт ещё сильнее, чем от запаха. — Но, поверь, дорогая, ты быстро научишься играть по правилам.

Ублюдок с процентами возвращает ей её ухмылку и до крови кусает за нижнюю губу. Аманда не понимает, почему резкая боль вызывает в ней такой шквал ощущений. Она не вскрикивает, а сдавленно стонет, чувствуя как вместо неприязни и страха боль провоцирует какое-то извращенное удовольствие.

Мир медленно сужается до его отвратительных глаз и навязчивого привкуса крови во рту. Она уже не может сказать, чьей именно.

— Пожалуйста, — на этот раз она шепчет сама, не отрывая от него взгляда. Ей даже кажется, что она видит на мгновение скользнувшее в его взгляде удовлетворение. Тем лучше. — Пожалуйста, сдохни, тварь.

Аманда не знает, кто из них сегодня умрёт, — и умрёт ли вовсе — но знает, что уже не сможет повернуть назад. Она совершает одну ошибку за другой и теряется сама в себе, не в силах понять, что с ней происходит.

Пожалуйста, сдохни. Пожалуйста, убей. Пожалуйста, не останавливайся.

— На колени, — хриплый, шелестящий голос заползает в сознание и не даёт сосредоточиться. Он говорит почти шепотом, — он всегда так говорит — но для неё его слова звучат как раскаты грома.

Она смотрит в его карие глаза и не может рассмотреть в них ничего, кроме насмешливого спокойствия. Ему всё это кажется нормальным — её туго связанные руки, подсохшая кровь на её губах, это дрянное помещение. Здесь до сих пор горят лишь тусклые лампы на батарейках, какие она когда-то сюда притащила. И в свете этих ламп она стоит перед ним со связанными руками, в вечернем платье с открытой спиной — том платье, какое он заставил её надеть. Её длинные волосы перекинуты через плечо, открывая вид на подведенный её же кровью шрам в виде десятков паучьих лилий.

Аманда не слушается. Внутри неё клокочет сразу десяток самых разных чувств, — от странного предвкушения до желания плюнуть ему в лицо — но она не поддается ни одному из них. Смотрит уверенно и облизывает губы. Она ненавидит его до дрожи в коленях и так же сильно желает. Его поганый взгляд сводит её с ума. И эти дурацкие противоречия — тоже.

На его груди должен распуститься цветок.

— На колени, дорогая, — его голос звучит у неё прямо над ухом, когда он с силой давит на её плечи. Она сопротивляется. — Ты знаешь, что будет, если ты снова ослушаешься.

Его зубы касаются её тонкой кожи — и укус этот настолько болезненный, что она непроизвольно вскрикивает. Чувствует, как горячая кровь стекает по шее вниз и разочарованно закусывает губу. Терпеть не может реагировать. Каждый раз, когда она показывает ему свои слабости, он ухмыляется. Довольно, самоуверенно, словно знает обо всём, что творится у неё в голове.

Тварь.

Но она действительно знает, что будет. На её теле ещё много места для его проклятых цветов. И всё равно не слушается, пока он наконец-то не берётся за нож тонкий и длинный. Улыбается ей — от его улыбки вниз по её позвоночнику пробегают мурашки — и рисует на её руке прямо поверх старых шрамов. Кожа от запястья и до самого локтя горит огнём, она дышит часто и рвано и всё-таки стонет.

Ей так нравится эта боль. Удовольствие от неё зудит где-то под кожей, пробирается выше и спазмом стягивает низ её живота. Почему, почему она становится такой отвратительной самой себе? У неё нет ответа на этот вопрос, но когда он давит на её плечи ещё раз, она почти послушно опускается на колени.

По рукам вниз стекает кровь, пропитывая собой грубые тканевые веревки, тонкая красная линия пересекает её шею и скрывается где-то под ключицами, прячась под тканью черного платья. У неё взгляд загнанного животного — такой же агрессивный и жестокий, а у него — взгляд загнавшего свою добычу охотника. Яркий, уверенный и голодный. Она не может перестать смотреть.

Длинные темные волосы спадают ему на плечи, а за челкой почти не видно карих глаз. На его шее красуются мелкие царапины, а родинка под правым глазом раздражает так же сильно, как и много лет назад. Ей так хочется потянуться и стереть её. Срезать её. Вместо этого она лишь смотрит, не замечая, что начинает дышать через рот и приоткрывает губы.

— Тебе не хватает дисциплины и терпения, — он ведёт рукой по её волосам и резко сжимает их в своей ладони, тянет её обратно наверх, заставляя подняться на ноги. Когда он сам наклоняется к ней, их лица оказываются почти на одном уровне. Он усмехается ей прямо в губы. — Учись. Ты должна быть не просто хороша, дорогая, ты должна быть совершенством.

— Пошёл ты, — она усмехается в ответ и наступает ему на ногу. Едва ли он чувствует. Он выше, тяжелее и сильнее неё. — Чудовище.

— У меня есть имя, — шепчет он ей на ухо, и его хватка становится крепче. Болевые ощущения настолько яркие, что у неё перед глазами плывут белые пятна. И ей хочется ещё. — И не только. Но если все они тебе не по душе, то ты можешь звать меня мастером.

Она готова назвать его сотней самых разных имён, — и среди них не будет ни одного приличного, потому что все они будут оскорблениями — но он не позволяет ей произнести ни слова. Его поцелуй грубый и властный, он не спрашивает разрешения и раздвигает её губы языком, проникая внутрь, заставляя дрожать от этих странных, непонятных ощущений. Ей уже целых семнадцать лет, но до него она никогда не сближается с мужчинами — особенно с теми, что почти в два раза её старше. Её тошнит от одной только мысли о том, что даже здесь он оказывается первым.

В её жизни этот кошмар занимает слишком много места.

У неё не выходит не стонать сквозь поцелуй, когда он начинает кусаться.

— Ну я же просил, — он разочарован, и в его глазах сверкает жестокость, когда он отрывается от неё. — Терпение.

Её наказание — это всегда цветы. Он вынуждает её поднять ногу и задрать подол длинного платья, чтобы ещё несколько лилий распустились на внутренней стороне её бедра. Кожа саднит так приятно, что это сводит её с ума.

Несколько долгих мгновений он смотрит на неё снизу вверх.

Ещё, ещё, ещё. Голос в собственной голове точно принадлежит не ей.

— Стол, — он едва заметно кивает в сторону того, и она прекрасно понимает, что ему нужно.

Или всё-таки ей. В отличие от неё, он кажется таким уверенным и спокойным. В отличие от неё, у него целый вагон терпения. Ублюдок.

Этот стол — самый простой стальной операционный стол — достаточно высок, и забираться на него со связанными руками и в сковывающем движения платье оказывается неудобно. У неё получается. Взмахивая правой ногой, она бросает в его сторону одну из неудобных туфель на высоком каблуке. Не понимает, зачем он заставляет её это носить. Зачем каждый раз говорит, что она всегда должна выглядеть готовой к представлению.

Он мрачно поджимает губы и улыбается, — скалится — глядя на неё. Низ её живота беспощадно сводит от возбуждения. Как же он ей отвратителен, но как же ненормально при этом хорош. Она почти уверена, что невозможно испытывать к кому-то — или чему-то — такие противоречивые чувства.

— С твоими манерами тоже нужно что-то делать, — его тон такой снисходительный, когда он склоняется над ней. Её спина касается холодного металла и все кровавые следы на её спине окончательно смазываются. — Это никуда не годится. И это уже третий раз подряд.

Своими длинными пальцами он загоняет иглы ей под кожу в районе открытых ключиц. Неглубоко, но она всё равно чувствует боль — выгибает спину и плотно сжимает губы, лишь бы не кричать. Ей не хочется доставлять ему удовольствие, но… Ей так хорошо, что она не может держаться. Не знает, что это за наваждение и какими препаратами он напичкал её парой часов ранее. Уверена, что какими-то ненормальными.

Вместо криков с её губ срываются стоны. Пусть эта тварь утыкает иглами хоть всё её тело.

— Четвертый должен быть особенным, — прикосновение, которым он смахивает капли крови с её кожи, кажется ей каким-то мягким. Она ошибается. Он всего лишь небрежно задевает одну из игл, заставляя её содрогнуться от боли. От удовольствия. — И тебе даже понравится.

Он скользит ладонями по её ногам, задирает длинное платье и бесцеремонно проникает пальцами внутрь неё — сразу тремя, не позволяя привыкнуть к этим ощущениям. Его движения резкие, грубоватые и слишком глубокие. Он смотрит ей в глаза и будто бы ждёт от неё чего-то ещё, кроме затуманенного возбуждением взгляда и приоткрытых губ. Чего? Желание плюнуть ему в лицо окончательно уступает желанию неумело двигать бедрами навстречу его пальцам, и она поддаётся.

Ей и правда нравится.

— Скажи мне, дорогая, — она не понимает, о чём он говорит с этой противной ухмылкой, когда склоняется над ней ещё ниже и за бедра тянет её поближе к самому краю стола. — Сколько раз ты представляла, что я буду у тебя первым?

У неё связаны руки и она бьёт его ногой — с такой силой, какую только может приложить из своего положения. Его взгляд меняется, становится тяжелее, но вместо того, чтобы в очередной раз наказать её, он лишь ухмыляется шире и расстегивает свою одежду.

«Четвертый должен быть особенным», — она понимает смысл этих слов в ту же секунду, когда он прекращает издеваться над ней своими пальцами и одним толчком заполняет её собой. Его движения слишком размашистые, резкие и непозволительно глубокие. Ей кажется, что её распирает изнутри — не столько от него, сколько от противной, режущей боли — и кажется, что эти напор и ритм её просто разорвут.

Больно. Ещё. Ещё больнее.

— Ты привыкнешь, — наконец-то его дыхание сбивается и голос звучит уже не так ровно, как раньше. — Но не сегодня.

Он опирается руками на стол по обе стороны от её лица и следит за её эмоциями. Ей интересно, что сейчас отражается в её глазах, потому что она уверена — отражается в них именно то, что он хочет там видеть. Желание. Покорность. Он впивается зубами в её шею под ухом и она не может не стонать от боли.

Он едва слышно отсчитывает ритм собственных движений — от одного до четырёх — и не позволяет себе с него сбиться. Она так завидует его умению держать себя в руках. Под пристальным взглядом его карих глаз она постепенно тает и ломается, чувствуя, как её сносит волной такой разной боли. Весь низ живота ноет, руки и внутренняя сторона бедра всё горят огнём от оставленных на них порезов. Она не может даже двинуть шеей — стоит только дернуться и какая-нибудь из оставленных им игл войдет слишком глубоко.

— Ты…

— Заткнись, дорогая, — он перебивает её, прежде чем она успевает выдохнуть несколько слов между своими болезненными стонами. Его голос звучит с ещё большим надрывом, чем раньше. — Не порти кульминацию.

Новый поцелуй такой же грубый, как и предыдущий. Яростный и развязный. Ритм его движений сбивается, и он коротко, хрипло стонет ей в рот.

В этой твари всё-таки есть что-то человеческое. Она чувствует себя так странно, когда понимает, что не хочет эту тварь отпускать. Она хочет ненавидеть его до смерти, она хочет чувствовать его в себе вместе со всей этой бесконечной болью. Она хочет научиться распускать восхитительные цветы и в один прекрасный день превратить его в один из таких.

Ради этого она не против даже постоять на коленях.

Отражение в зеркале в массивной, резной деревянной раме, что стоит в углу комнаты, ей будто бы и не принадлежит. Она смотрит на свои острые выпирающие ключицы, на бледную полоску шрама, выступающую со спины на плечо, на небольшую грудь и узковатые бедра. Она похожа на привидение. Несуразное бледное привидение.

Взглядом цепляется за бретельку черного белья. Украшенное кружевом и мелкими металлическими аксессуарами, оно разительно отличается от того, к какому она привыкла. В нём — и в этом жутком поясе для чулок — она выглядит иначе. Как другой человек.

Аманда нервно сглатывает и не решается ни продолжить смотреть в зеркало, ни обернуться. Ей не хочется утонуть ни в царящем в комнате полумраке, ни в кошмарных глазах стоящего позади чудовища. Она не чувствует, но слышит его размеренное дыхание и шорох одежды. Другой одежды.

Почему она согласилась? Он не тащил её сюда силой, не заставлял надевать это на себя, не он принудил её поддаться его… желаниям. Аманда сделала это всё по собственной воле, и теперь не может понять, откуда в ней самой подобные стремления. Она говорит себе, что ей не нравится.

Прикосновение мягкой, гладкой ткани к шее заставляет её вздрогнуть — чудовище ведет ладонью вверх по коже и касается пальцами губ. Перчатки. Она чувствует горько-сладкий привкус уже знакомых таблеток. Их хочется выплюнуть, но вместо этого она пытается укусить его за руку. Безуспешно.

— Дорогая, прекрати строить из себя дикое животное, — его голос тихий и спокойный, он словно и не замечает её слабых попыток показать характер. — Мы оба знаем, что это всего лишь ложь. Маленькая игра, за которой ты пытаешься спрятать свои ощущения.

Его спокойствие выводит из себя. У неё так не получается. Она стоит перед ним, — обнаженная морально и физически — и знает, что он догадывается о каждой её мысли. Даже о тех, в каких она боится признаться самой себе.

Аманда делает короткий шаг назад, стоит только чудовищу обойти её вокруг и заслонить собой зеркало. Она удивленно приоткрывает губы, когда он опускается перед ней на колени и касается её лодыжки. Не понимает.

— Ты что, фетишист? — спрашивает, подрагивая всем телом. Даже сейчас, надевая на неё чулки, он смотрит ей в глаза. Гипнотизирует.

Только спустя пару коротких мгновений она понимает, что забыла выругаться. У неё не осталось слов — ни ругательств, ни каких-либо других.

— Я эстет, — ухмыляется он, когда пристегивает тонкую ткань к поясу. — А ты всегда должна быть готовой к представлению. Ты не можешь творить в чём попало.

Какая разница, в чём она станет убивать людей? Аманда не может представить себя в том лесу, где погиб Марк, в красивом вечернем платье наподобие того, что лежит на соседнем стуле. Черное, с пышной юбкой оно тут и там украшено мелким кружевом и небольшими металлическими пряжками — точно такими же, как на белье. В таком можно помереть раньше жертвы.

Чувствуя, как отвратительное чудовище скользит руками по её бедрам, она закусывает губу. Что за мысли? Она не станет больше убивать людей. Глаза Марка и Саманты до сих пор приходят к ней во снах, она помнит как они сияли, но всё ещё говорит себе, что сумеет остановиться. Этот урод всё ещё жив, его она не убила, — он отделался точно таким же шрамом на левой ладони, какой сам когда-то ей оставил, — а это значит, что у неё ещё есть шанс. Правда?

Принятые стимуляторы дают о себе знать. Аманде становится жарко, она чувствует, как туман медленно заволакивает сознание и думать об одноклассниках уже вовсе не хочется. Хочется вдохнуть поглубже и заглянуть в горящие карие глаза чудовища.

Не стоит.

— Какая тебе разница, в чём я хожу? — её сопротивление напоминает глупый, дешевый спектакль, поставленный разве что ради неё самой. Что она пытается доказать? И кому? — Я всё равно сниму это всё, как только окажусь от тебя подальше.

Он поднимается на ноги, смотрит на неё с явной насмешкой. Не верит. Аманда уже не удивляется — в какой-то момент она сама перестала себе верить. Её мысли судорожно мечутся от одного к другому, она не может сосредоточиться и четко осознает лишь одно: она тонет. В собственных мыслях, в его отвратительных глазах.

Своей закованной в белую тканевую — это атлас? — перчатку ладонью он берет её за подбородок и склоняется к ней. Она замечает покрывающие радужку мелкие точки в его глазах, замечает яркий блеск. Не может у обычного человека быть таких глаз, она уверена, что её чудовище — не человек.

Её. Аманду коробит.

— Ты слишком дурного о себе мнения, дорогая, — у неё нет ни шанса отвести от него взгляд, нет ни шанса прекратить вслушиваться в его хриплый, шелестящий голос. — Ты меня не ослушаешься. И уж тем более не окажешься где-нибудь от меня подальше. Ты ведь знаешь, чем заканчивается твоё непослушание? Настоящее — вовсе не тем, что так тебе нравится.

— Мне не нравится! — она повышает голос и пытается вырваться. Ей правда не нравится — не нравится собственная реакция на боль и на то, как ведёт себя с ней эта поганая тварь.

Реагирует он намного быстрее. Смещает ладонь на шею и едва не поднимает Аманду над полом, заставляя задыхаться от нехватки воздуха и боли. Она кашляет и чувствует, как её накрывает чувство дежавю. Она уверена, будто знает, что будет дальше.

Грош цена её уверенности и знаниям. Чудовище играет только по своим правилам, и рывком прижимает её к стене — ударом из легких вышибает остатки воздуха. Перед глазами медленно темнеет, она хрипит в попытках вдохнуть, но не может. Кажется, что на этот раз она точно задохнется.

Он отпускает её лишь в последний момент. Жадно хватая ртом воздух, Аманда едва не стонет. От режущей легкие боли, от прилива адреналина. А ещё ей хочется стонать от разочарования. Чувствуя нарастающее напряжение в нижней части живота, она понимает, что проигрывает.

Снова и снова.

— Нравится, — шепчет он ей на ухо. — Я не сделал ровным счётом ничего, но тебе уже нравится.

От его тяжелого — издевательского — смеха хочется спрятаться, но ей некуда. Она может лишь поджимать губы и смотреть. Смотреть за ним, смотреть за тем, как меняется её жизнь и пытаться понять, действительно ли ей это нравится.

Нет. Да. Да. Да . Неважно, придется ли ради этого носить платья.

Оказывается, что в платье она смотрится не так и плохо. Аманда несколько раз крутится перед зеркалом под пристальным взглядом чудовища и думает, что сумеет с этим смириться. Ей нравится как туго затянутый корсет сдавливает грудную клетку, нравится чувствовать легкий недостаток кислорода. Очень похожий на тот, который совсем недавно провоцирует вовсе не платье.

Она всё-таки стонет от разочарования. Этот урод ошибается, когда говорит, что она строит из себя дикое животное. Нет, она животное и есть. Только животные бездумно поддаются инстинктам.

— Надевай, — он пододвигает к ней пару туфель на высоком каблуке.

На них Аманда смотрит с неподдельным возмущением. Такие же черные, громоздкие, они наверняка будут ощущаться на ногах как два булыжника, тянущих её на самое дно.

Если только она уже не на дне.

— Сам надевай, если тебе так надо, — она пинает одну из туфель ногой. — Я на таких ходить не умею.

— Так научись, — на этот раз его слова звучат как приказ — уверенный и беспрекословный. Отзываются дрожью вдоль позвоночника и лизнувшим спину холодом.

И она понимает, что научится. У неё нет выбора — она и не хочет его делать.

Кое-как застегнув тяжелые пряжки на ремешках, Аманда выпрямляется и чувствует себя не в своей тарелке. Окружающий мир словно смещается, и она не знает, заслуга это туфель или принятых таблеток. Всё вокруг вдруг кажется ярче, и даже темно-бордовый пиджак чудовища смотрится иначе.

Ей хочется к нему прикоснуться.

— Черт, — она ругается, когда понимает, что на каждый её неустойчивый шаг вперёд чудовище делает шаг назад. — Тебе что, нравится над людьми издеваться, ублюдок?

— Придержи язык, дорогая, — от его улыбки у неё сводит зубы. Точно нравится. — С такими манерами тебя не спасёт никакое платье.

Убийца, садист и фетишист, да ещё и чудовище к тому же. Аманда не понимает, отчего её так тянет к этому существу. Ей хочется ненавидеть его всем своим естеством, хочется разбить зеркало и вонзить в его сердце один из осколков. Хочется разорвать его на части. И одновременно с этим ей хочется, чтобы он вновь взглянул на неё с пониманием, прочитал её разномастные мысли, заставил её дрожать от своих прикосновений.

Он уже пятый год затмевает собой весь остальной мир. И дело тут вовсе не в стимуляторах, не в его паскудном характере. Дело в ней самой.

Под конец ноги её всё-таки подводят — подкашиваются. И на колени она падает безо всяких изящности и манерности, о каких всегда так заботится чудовище.

— Ценю твои стремления, но ты торопишь события, — он ставит её обратно на ноги — болезненно хватает за волосы и тянет на себя.

Её дыхание предательски тяжелеет, сбивается. Аманде дорогого стоит заткнуться и не позволить себе стонать. Он не должен слышать, как она реагирует. Ей не хочется доставлять ему удовольствие.

Хочется.

— Ты ещё не готова.

— Да что тебе ещё надо? Станцевать тебе в этом, что ли? — мрачно усмехаясь, она и не думает, что может угадать. Почти.

— Позже, дорогая, — он улыбается в ответ. В его руках сверкает помада в блестящем серебристом флаконе. — В своём состоянии ты едва ли способна научиться танцевать.

Его невозможно понять. В один момент он грубо тянет её за волосы, а в следующий с осторожностью наносит ярко-красную помаду на искалеченные губы. Прикосновения контрастно мягкие, и Аманда не может позволить себе даже дышать.

Жуткие карие глаза к ней непозволительно близко. Это напоминает ей о совсем другом контрасте — она всё ещё помнит, как причудливо сочетаются между собой панический страх, жуткая боль и легкий, ненормальный — неправильный — поцелуй.

Она сама подаётся вперёд и целует его — неаккуратно, глубоко, едва не ударяясь своими зубами о его. Совсем не так, как во всплывающих в голове воспоминаниях. Запускает пальцы в его волосы, пачкает его в красной помаде и тянет за себя за лацкан пиджака.

И теперь поцелуй кажется правильным.

— Так тебе нравится? — она не может смотреть ему в глаза, когда он смеётся над ней, стирая помаду с лица.

И даже та его вида не портит. Его не портят четыре года в тюрьме, не портит скверный характер, не портят убийства людей — она же знает, что он убил десятки, если не больше. И четыре года назад, стоя посреди канализационных стоков неподалеку отсюда, мрачный и с яркими синяками под глазами, он тоже выглядел как едва сошедший со сцены актер.

Аманда помнит. Аманда начинает понимать.

— Нет, — упрямо говорит она.

— Ложь, — его улыбка становится гадкой. — Ты не можешь мне лгать, дорогая. Считай это правилом.

— Поглубже куда-нибудь свои правила засунь, — вспоминая, что её лицо тоже перепачкано помадой, она пытается стереть ту ладонью. — Чудовище.

— Только если ты хорошо попросишь.

Смысл сказанного Аманда улавливает не сразу. Ей кажется, что она слегка краснеет — чувствует, как горят её щеки, но не знает, не таблетки ли тому виной. Кривится. Ей некуда бежать, некуда спрятаться — он будет преследовать её повсюду, словно охотник свою жертву. Загонит в самый темный, самый дальний угол и уничтожит.

Аманда понимает, что это богом забытое, мрачное место и есть тот самый угол. Она стоит перед ним в пышном черном платье, на тяжелых и неудобных каблуках, а по её лицу размазана красная помада — и всё потому, что он уже несколько месяцев как её сюда загнал.

Выхода нет. И хотя бы к этому представлению она должна быть готова.

— Пожалуйста, — негромко произносит она, заглядывая ему в глаза. Он ждёт от неё правильного ответа. — Заставь меня запомнить твои правила.

Чудовище намного сильнее неё. Старше, ярче и опытнее. Аманда знает, что рано или поздно он переломит её окончательно, и ей хочется сломаться самой.

На её губах химический привкус помады. Или нет. Её взгляд окончательно затуманивается, она перестает понимать, где заканчиваются границы реальности.

Пожалуйста.

— Что же ты всегда так угрюм, Лоуренс, дорогой? — мать обращается к нему мягко, с ощутимой заботой, но ему отчего-то хочется сделать несколько шагов назад. Не хочется находиться рядом ни с ней, ни с парой своих младших братьев, следующих за ней по пятам. — Невозможно всегда ходить с таким серьёзным лицом. Расслабься хоть на пару часов, ты же не в школе.

Сегодня она ведёт троих своих сыновей в парк — не аттракционов, а в самый обычный городской парк, где и без них полно детей, их родителей и громко гавкающих собак — и делает это в своей привычной манере. Иногда он смотрит на неё и думает, что та живёт в каком-то собственном мире. Её бледно-серые глаза заволакивает едва заметная пелена, она часто смотрит куда-то сквозь — сквозь окружающих людей, сквозь выстроенные другими стены, сквозь чужие настроения. Видит что-то своё, чего он сам увидеть не в состоянии.

Они не ладят. Он шагает в стороне от матери и от братьев, цепляющихся за её ладони, переплетающих с её длинными изящными пальцами свои. Как один светловолосые, втроем те обсуждают яркость сегодняшнего солнца, приятную синеву неба и зелень травы, куда невзначай чуть не свалился один из них. Он всего этого не видит. Небеса для него затянуты серыми облаками, сквозь которые едва-едва пробиваются солнечные лучи, а трава отдаёт желтизной. На ней следы чужой обуви, она вытоптана и испачкана в грязи.

Зато он видит разные глаза окружающих людей, замечает самые мелкие их эмоции и видит краски там, куда многие не смотрят. В открытых ссадинах ревущего под деревом мальчишки, в красочной ссоре двух подростков у самых ворот, в едва заметном холме в тени раскидистого дуба. Там стоят цветы, и он подозревает, что это могила какого-нибудь домашнего питомца или парковой белки.

Ему хочется отгородиться от родственников. Они — все трое — так легко отпускают контроль, когда он сам не может расслабиться. Оглядываясь вокруг, никак не может понять, что же не так. Закрываясь от мира непробиваемой стеной собственных взглядов, заглянуть сквозь которую не может даже мать, он точно так же закрывается и физически. Его одежда застегнута наглухо, свои длинные и изящные, как у матери, пальцы он скрывает за парой простых тканевых перчаток.

В парке те смотрятся неуместно. Он весь смотрится здесь неуместно — от своих растрепанных, спадающих на лицо волос до потертого черного пиджака от школьной формы. На фоне восторженных, повисших на руках матери братьев он напоминает статную, но такую угрюмую тень.

Когда они со смехом валятся на траву, он не позволяет себе даже сутулиться и молча проходит мимо, поджав тонкие губы. Не понимает. За свои шестнадцать лет он не наблюдает в окружающим мире ничего интересного. Смотрит внимательно, с долей любопытства, и рассматривает пристально — словно под лупой, но в основном замечает лишь отвратительную по своей природе серость.

В этот мир хочется добавить искр. Точно таких же, какие он умеет высекать из бездомных кошек и собак. Чья-то собака как раз проносится мимо, сжимая в зубах красную летающую тарелку. Он помнит, что собачьи внутренности тоже красного цвета — совсем другого, темнее, но вместе с тем красивее. Но на этом вся прелесть заканчивается.

Точно так же, как и картины, нарисованные им в художественной школе, их искры не настоящие. Мир не становится ярче, не меняется, и слова матери не подтверждаются. Год за годом она твердила ему о незамеченной им красоте, о необходимости отпустить, расслабиться и поддаться течению, но ничего так и не произошло.

Она лжёт.

— Какая разница? — спрашивает он наконец. Лениво поворачивает голову в сторону родственников, но тут же отворачивается обратно. Ему не интересно. — В школе или нет, нужно быть готовым.

— К чему? — писклявый голос брата режет уши.

— К приключениям, дорогой, — говорит мать и треплет того по волосам. — Лоуренс, а тебе стоит понять, что ты не можешь всё контролировать. Дай себе передышку, иначе добром это не кончится.

Он может. Знает, что может — учится контролировать себя, окружающих и даже мир вокруг, когда наблюдает за людьми. За тем, как родители кричат друг на друга от недостатка дисциплины; за избалованностью и вседозволенностью младших братьев; за мелочными интересами большинства своих одноклассников. Он умеет смотреть сквозь точно так же, как делает это мать — чувствует слабые места людей, учится на них давить и побуждает других делать то, что нужно ему.

Если он отпустит контроль, станет только хуже.

— Перчатки-то тебе зачем? — брат тыкает в него пальцем, и он одергивает руку. Прикосновения раздражают.

— Чтобы не трогать таких, как ты, — его ухмылка наверняка противная, потому что брат — самый младший из них — возмущенно кривит лицо.

— Мама, Ларри опять дразнится!

— Да, он постоянно так делает! Зачем мы вообще его с собой берём? Он с нами даже не общается!

Ларри — до ужаса простое, неблагозвучное имя, и он терпеть не может, когда его так называют. В противовес тому, полное имя отлично ложится на язык, звучит благородно и куда лучше сочетается с тем образом, какой он сам себе создал.

Он устало вздыхает. Болтающаяся через плечо сумка бьёт его по левому бедру в такт шагам. Он соглашается прогуляться с ними по парку по одной единственной причине — сквозь этот парк пролегает путь в музыкальную школу.

— Он — творческая личность и видит мир иначе, — голос матери почти мечтательный. Она никогда не замечает, что её сыновья не ладят между собой. Для него загадка, замечает ли она что-нибудь вообще. Та и впрямь видит мир иначе. — К тому же, это мы с вами гуляем, а у него через полчаса начало занятий. Когда у тебя экзамен по скрипке, дорогой?

— Я сдал его на прошлой неделе.

Его не удивляет, что она забыла об этом. Такие мелочи для неё так же несущественны, как для него — её бесконечная любовь к лилиям. Дома не продохнуть от их удушливого запаха, но с годами все они привыкли. Несколько раз он ловил себя на мысли, что находит лилии в какой-то мере привлекательными.

Лилии принято ассоциировать со смертью и приносить на похороны, но мать снова и снова говорит ему о том, что лилии — цветы жизни. Так ли велика разница между двумя этими явлениями?

— У него сегодня пианино!

— Фортепиано, — поправляет он. Закатывает глаза. Ошибки — удел слабых, он ошибаться не любит, и ещё сильнее не любит, когда ошибаются другие.

— Зануда!

— Прости, дорогой, я совсем забыла. Уверена, что ты справишься и с ним. Не забудь, что вечером к нам на ужин обещали зайти Симмонсы, так что не исчезай, как ты это обычно делаешь.

— Куда ты вообще ходишь? — тут же встревают младшие. — Постоянно вечерами где-то шастаешь! У соседей собаки пропадают, а иногда говорят, что и дети.

— А если ты тоже пропадешь, Ларри?

— Тебя украдут маньяки за то, что у тебя такая рожа мрачная всегда!

— И ты их доведешь своим занудством!

Они смеются, а ему вовсе не смешно. Он смотрит на них из-под отросшей темной челки, и запоминает их глупые, бессмысленные эмоции. Запоминает выражение пустых и неинтересных глаз. Мелких, красиво переливающихся искр от матери они не унаследовали — такие он замечал лишь у неё, у себя и у некоторых людей на улице.

Их глаза сияют. Глаза его братьев — никогда.

— Так, ребята, довольно ссор, — мать хватает мальчишек за руки и уводит их в сторону. — Ещё и слухи такие разносите — ну просто жуть. Собаки убегают из дома, такое бывает. Потом они обязательно найдутся.

Не найдутся. Он знает.

— А никаких маньяков на нашей улице не живёт. Кто вам вообще такое сказал? Папа?

К их беседам он уже не прислушивается, да и ответа матери так и не даёт. Она и без того догадывается, что на ужин он не придёт — и наверняка не расстраивается. Он ускоряет шаг и поворачивает на одну из протоптанных дорожек, выходит из парка и лавирует среди спешащих по своим делам людей.

Из головы никак не идёт мысль о лилиях. Насколько велика разница между жизнью и смертью? Может ли человек в свои последние мгновения стать куда ярче, прекраснее, чем оказывается при жизни? Он точно знает, что это работает с животными. Незначительно, но они трансформируются, меняются — их глаза перед смертью выглядят иначе.

Люди — тоже животные.

Собственные желания не дают ему покоя. Зуд нетерпения бродит по всему телу, — от макушки до кончиков пальцев — и едва не подводит его на экзамене. Он справляется. Контролирует свои действия, чувства и желания, но избавиться от нервного возбуждения окончательно всё-таки не выходит.

Если люди — тоже животные, то ему нужно узнать, прячут ли они искры глубоко на дне своих глаз. Сегодня он точно не придёт на семейный ужин. Он почти уверен, что не придёт домой и завтра — на этот раз его даже хватятся. Братья раздуют из этого настоящее событие.

«Ларри всё-таки забрали!», — он почти слышит их голоса, и по привычке кривится от этого отвратительного сокращения.

Поворачивает вовсе не в сторону дома, когда выходит из здания музыкальной школы. В этом городе есть места, где люди исчезают постоянно. Ему не страшно, когда он задумывается о том, что может исчезнуть там и сам. Если вдруг его мысль верна, то он готов рискнуть — возможность узнать, где прячутся самые яркие краски этого мира стоит дорого.

На его губах застывает удовлетворенная ухмылка. Быть может, он наконец-то перестанет быть таким угрюмым.

— Как ты себя чувствуешь, Аманда?

Миссис Браун смотрит на неё с той же теплой улыбкой, что и всегда — смотрит и наверняка надеется, что их сеансы психотерапии подходят к концу. В последний раз они виделись полгода назад и уже тогда та утверждала, что они достигли потрясающих результатов. Аманда сомневается. Полгода назад она смотрела в глаза умоляющей её остановиться Саманты Джонс и улыбалась, отсекая той язык. Ей понравилось.

Она пыталась скрыться от этих мыслей, старалась сделать вид, что с ней всё в порядке, но ей действительно понравилось. Ощущение собственной власти над чужой жизнью, возможность заставить их произносить те слова, что действительно крутятся у них на языке — сказать правду, потому что никто не станет врать ей, опасаясь за собственную жизнь. Ей понравилось наблюдать за тем, как менялось их к ней отношение. Их отвратительное снисхождение, их неприязнь и насмешки превращались в животный страх, почти в восхищение.

Аманда чувствовала себя актрисой, стоящей на освещенной софитами сцене, когда отнимала чужие жизни. И их кровь — алая, словно туман, что заволакивал её сознание, — её овации и брошенные к её ногам букеты цветов.

— Нормально, — спокойно отвечает она, глядя в глаза миссис Браун. Внутри неё ещё зудит желание рассказать той обо всём, что происходит в голове, но повернуть назад уже невозможно. — Гораздо лучше, чем раньше.

Взгляд психиатра внимательный и цепкий, та словно ищет в её бледно-серых глазах подтверждение сказанных слов. Аманда гадает, замечает ли та как меняются её глаза? Видит ли хоть кто-нибудь — кроме него — этот странный блеск, метаморфозу из незаметного, несуществующего серого в ярко-серый, подобный серебру или ртути? Она почти уверена, что миссис Браун не сумеет упустить из виду настолько очевидный факт.

Все эти годы к ней на прием приходила совсем другая Аманда.

— Тебе стало лучше после его смерти? — как и всегда, та не произносит его имени. Считает, что не стоит лишний раз провоцировать болезненные воспоминания.

Аманде с трудом удаётся сохранить бесстрастное выражение лица. Она вспоминает утонувшее в полумраке помещение старой, давно уже заброшенной, недостроенной станции метро. Она буквально видит перед собой его отвратительные глаза, сверкающие в свете тусклых ламп. Вспоминает щелчки нескольких замков и абсолютное отсутствие страха перед тем, кто легко может её убить. Тогда её пожирала одна лишь ненависть. А ещё — чувство совсем другое.

Его «смерть» стала началом её жизни.

— Да, — уверенно кивает Аманда, выдержав солидную паузу.

— У тебя получилось его отпустить? Не преследуют ли тебя воспоминания?

Миссис Браун лучше не знать, какие воспоминания преследуют её теперь. Аманда покрепче сжимает сцепленные в замок руки и шумно выдыхает. Старые кошмары уже несколько месяцев как не приходят к ней по ночам, зато в её сознании селятся новые — живые, способные сделать ей больно, вывернуть её наизнанку и превратить в нечто, о чём она сама никогда даже не задумывается. Даже такие твари способны создать нечто прекрасное.

«Мне ничего не стоит закончить начатое, — она буквально слышит его голос, когда вспоминает, как он сжимал пальцы на её шее. В тот момент она поддалась эмоциям и ей оказалось нечем защититься — она сама отбросила в сторону инструмент. Тогда она едва не задохнулась, в кровь расцарапывая кожу на его руках. — Но это кощунство — разбрасываться таким потенциалом».

Она чувствует короткую, едва заметную дрожь.

«Тебе нужно забыть о нём», — в своей голове Аманда слышит главное наставление миссис Браун, когда вспоминает о своем яростном, ненормальном первом настоящем поцелуе. Противный, от отчаяния и собственного бессилия вновь подаренный тогда ещё скованному чудовищу.

У него привкус крови и седативных.

« Выбросить из головы. Вот, попробуй записать все свои чувства к нему на бумаге, а потом мы с тобой её уничтожим — вместе с этими чувствами», — все эти советы, вся глупая терапия обращается ничем, потому что чувства Аманды к этой твари превращаются в нечто жуткое. Она помнит, как легко он потянул её за волосы на себя, принуждая смотреть в его карие глаза. И тогда она ощутила не только слепую ненависть, но и точно такие же возбуждение и восторг, как и сейчас.

В его самодовольном взгляде — превосходство и любопытство.

«Всё это осталось в прошлом. Он уже ничего не сможет тебе сделать», — когда-то миссис Браун улыбалась, произнося эти слова. Аманда вспоминает, как он заставлял её метаться под ним от отвратительно приятной боли. Ещё. Нет, лучше умри — умри прямо сейчас, тварь. Ещё, да, ещё .

Его запах — кровь, чернила и нечто животное, чего она не может даже описать. Запах парфюма она не запомнила.

— Возможно, — произносит Аманда вслух, когда её дыхание приходит в норму. — Мне больше не снятся кошмары.

Снятся. Просто совсем не такие, как раньше.

— Ты уверена, что ты в порядке? — психиатр смотрит на неё поверх своих прямоугольных очков. Наверняка что-то замечает. — Ты выглядишь встревоженной.

Это называется иначе.

— Просто задумалась о другом, — Аманда улыбается и поправляет длинные рукава своего платья. Эти рукава прикрывают десятки едва заживших ран, как и высокий воротник. — Знаете, миссис Браун, впервые за последние годы у меня появились интересы.

— И чем же ты заинтересовалась? — деловито уточняет та с ответной улыбкой, почти материнской. Но такой снисходительной. Отвратительной.

— Рисованием.

— Творчество — замечательный способ не только самовыразиться, но и избавиться от оставшихся у тебя переживаний, — кажется, миссис Браун остаётся довольна. Аманда не уточняет, что и как именно она предпочитает рисовать. — Думаю, ты и впрямь идёшь на поправку. Как насчёт контрольного сеанса через три месяца?

— Хорошо, — она поднимается на ноги, отряхивает длинную юбку и кивает, прежде чем выйти из кабинета. — Увидимся через три месяца.

Никогда до этого Аманда не носила платья.

В большом зале, где сегодня собрались ученики сразу двух старших школ, шумно и душно. Громкая музыка перебивает бесконечный гул разговоров, вспышки смеха и едва различимый в этой какофонии звон бокалов. За отблесками разноцветного освещения и прогуливающимися мимо одноклассниками — и ребятами, которых она видит впервые в жизни, — Аманда наблюдает будто бы со стороны.

Она сидит на одной из длинных скамеек, расставленных вдоль стены, и здесь, в тени, её почти не видно. Она не может не появиться на этом выпускном, потому что отец вкладывает слишком много денег в его организацию и говорит ей, что она должна вести себя по-человечески. Говорит, что ей нужно вливаться обратно в общество, раз уж миссис Браун сказала, будто ей стало лучше. Аманда решила, что тот и не заметил бы её отсутствия, но всё-таки пришла. И сделала это правильно.

В черном платье в пол с длинным рукавом, высоким воротником и открытой спиной и собранными в простую, но изящную прическу волосами она выглядит почти как леди. Каждый раз, глядя на себя в зеркало, она видит накрашенные алой помадой губы и слегка подведенные глаза. Там точно есть что-то ещё, потому что у визажиста сегодня Аманда провела добрую пару часов, но в тонкостях макияжа она разбирается скверно. Сегодня ей даже нравится собственное отражение.

— Ты это видел? — она слышит голоса проходящих мимо мальчишек.

— Сам в шоке. Даже на человека похожа!

К их смешкам за прошедшие четыре года она привыкла. В этом году смеялись над ней куда реже — смотрели волком, насмехались за её спиной, но уже не спешили над ней издеваться. Исчезновение сначала Марка, а потом и Саманты из параллельного класса заставило их думать, что нелюдимая Аманда Гласс не иначе как ведьма, насылающая проклятия на своих обидчиков.

Аманда едва слышно смеётся. Представляет, какие страх и ужас могут поселиться в их глазах, если они узнают правду. Не узнают. Она поправляет длинные, полупрозрачные рукава платья. Ни они, ни кто-либо другой никогда не узнают, что случилось с теми, кто издевался над ней в этом году. Никогда не узнают, что случилось с ней самой и почему тихая и спокойная, всегда такая флегматичная и незаметная Аманда медленно превращается в совсем другого человека.

В начале учебного года она и не думала о том, чтобы появляться на выпускном. Обо всём остальном — думала, просто не верила. Не верит до сих пор, хотя и понимает, что пути назад у неё уже нет. Пусть её не загрызет собственная совесть, что не откликается уже несколько месяцев, но жуткое, отвратительное и столь ненавистное ей чудовище — вот оно загрызет. Разорвёт, уничтожит.

Аманда знает, что загоняет себя в ловушку, выхода из которой нет и не будет. И ей даже нравится.

— Что, Гласс, никто тебя так и не пригласил? — чужой голос отвлекает её от собственных мыслей.

Джейсон — один из членов школьной футбольной команды, вроде бы даже капитан, но уверенности в этом у Аманды нет. Они с ним никогда толком не общались, но тот наверняка многое узнавал от Марка. И это делает его таким же отвратительным, как и его погибший друг. Глядя на него, она улыбается. Ей интересно, станет ли он столь же трусливым и сговорчивым в свои последние мгновения, каким был Марк.

— Ничего удивительного, — в отличие от остальных, Джейсон продолжает смеяться над ней, будто это доставляет ему какое-то особенное удовольствие. — Неважно, какое платье ты наденешь и сколько денег у твоего отца — никто в здравом уме не появится с тобой на людях.

Одна из песен на фоне постепенно затухает, чтобы смениться новой. Аманда собирается ответить Джейсону и послать того куда подальше, но так и замирает с едва приоткрытыми губами. Фигура, что возвышается прямо за его спиной, знакома ей слишком хорошо. От небрежно — и явно умышленно — растрепанных длинных волос и надменного взгляда до манеры держаться. Нет. Кто угодно, но не он — его здесь быть не должно.

Сама того не замечая, она пытается отодвинуться дальше по скамье, но лишь упирается спиной в стену. Словно вторя её мыслям, очередная песня оказывается куда тяжелее предыдущей.

— Какая драма, — чудовище произносит это спокойно, с явной иронией, но ей всё равно становится не по себе. Играющая на его губах ухмылка не предвещает ничего хорошего. — Стоит только немного опоздать, а ты уже пытаешься найти утешения в чужой компании, дорогая.

Аманда с такой силой стискивает пальцами собственные колени, что ногти болезненно впиваются в кожу сквозь тонкую ткань платья. Она смотрит на него с привычной неприязнью, буквально сверлит его взглядом и не может понять — что ему нужно и как он сюда попал. Её чудовище не походит на старшеклассника, и в своём темном удлиненном пиджаке с бутоньеркой из красной лилии в петлице, в наглухо застегнутой рубашке с высоким воротником он напоминает скорее забредшего на выпускной преподавателя.

Он выглядит красивым. Её тошнит от этой мысли.

— К тому же, ты кое-что забыла, — он не спрашивает разрешения и просто берет её за руку, чтобы надеть на запястье корсаж из тех же красных лилий — вовсе не паучьих, а каких-то мелких. Аманда видит такие впервые.

— Э? — единственный звук срывается с губ наблюдающего за ними Джейсона. Кажется, он ожидает чего угодно, но не этого. — А вы вообще кто?

Чудовище не обращает на того никакого внимания и лишь тянет её за собой с этой скамьи. Глубже в зал, в самую гущу событий — туда, где уже обжимается с десяток самых разных парочек. Она не понимает.

— Что ты здесь делаешь? — мрачно интересуется Аманда, когда он заставляет её танцевать этот неудобный вальс на четыре шага. Она знает его наизусть.

— Демонстрирую тебе, что представления бывают разными, дорогая, — он почти шепчет ей на ухо, крепче прижимая её к себе. Со стороны их танец должен смотреться до предела неправильно — слишком близко. Ей же до сих пор семнадцать. — Даже если ты против.

Всё её тело пробивает дрожь. Раздражает. Пусть он прекратит. Но вслух она об этом так и не говорит.

Аманда не смотрит по сторонам — и вовсе не из-за того, что не хочет столкнуться взглядом с кем-то из одноклассников или того хуже — с отцом. Она не смотрит по сторонам только из-за того, что у неё нет сил не смотреть ему в глаза. Его взгляд тяжелый, в нём легко заметить насмешку и нечто странное. Ей кажется, будто что-то не так.

Только спустя несколько мгновений она понимает, что не замечает родинки под его правым глазом. Она уверена, что это — такая же часть игры, как и его фокусы с бутоньеркой и корсажем. Как его новое — чужое — имя, которого она не запомнила.

Их движения меняются, им приходится подстраиваться под такт и ритм выбранной диджеем музыки, и теперь в вальс на четыре шага вплетаются элементы совсем других бальных танцев. Аманда удивляется своей способности так изящно двигаться на каблуках — в тот момент, когда они в очередной раз меняют темп и делают шаг в сторону друг от друга, чтобы спустя мгновение сойтись снова, она уверена, что упадёт. Но она даже не пошатывается.

Он заставляет её заниматься танцами весь последний месяц, и теперь она понимает, зачем.

Они слишком сильно выделяются из толпы.

— Твой отец сегодня тоже здесь? — он заставляет её отклониться и тянет обратно на себя. Дыхание сбивается.

— Какая разница? — Аманда хмурится и пытается отвести взгляд. Не выходит. У неё мелко, едва заметно подрагивают руки и всё-таки поддаётся. Ей нравится.

— Когда я задаю вопрос, я хочу слышать ответ, — тон его шелестящего голоса властный и уверенный, она чувствует, как он касается губами её уха и оттого дрожит ещё сильнее. Отвратительно. Замечательно. Нет, всё-таки отвратительно. Ей хочется дать самой себе пощечину, чтобы успокоиться.

Аманда уверена, что на них смотрят. Кожей ощущает эти взгляды и кажется, что даже слышит шепотки. Как это выглядит со стороны? Наверняка кто-нибудь из старшеклассников должен сделать им замечание или пожаловаться преподавателям. Или родителям. Она пытается представить, что скажет её отец.

Её отец, который ненавидит чудовище ничуть не меньше неё самой с самого дня суда. Ничуть не меньше, но совсем по-другому.

— Да, — неохотно отвечает Аманда. Её попытка сменить ритм и начать вести не увенчивается успехом. Чудовище крепко держит её в своих руках и улыбается так противно, что хочется заехать ему кулаком в лицо. — Тебе нельзя так себя вести.

— И кто мне запретит? Ты? — усмехается он.

— Закон.

Никогда ещё она не слышала как он смеётся. Не надменно, не издевательски, а вот так просто — весело, прикрыв свои жуткие глаза. Ей и самой-то смешно от того, как звучат её слова. Он убивает людей. Легко, безо всякого сожаления уничтожает их собственными руками и получает от этого удовольствие. Настоящее. И она тоже. В её сознании ещё живы воспоминания о том, какими прекрасными были лица молящих о пощаде людей. Каким красивым казалось выражение неподдельного ужаса в их глазах.

Его не напугаешь законом. Единственные законы этой отвратительной твари — он сам и его желания. Она гадает, становится ли такой же. Идёт ли по той же дороге и начинает ли ставить свои желания выше любых других.

Аманда закусывает нижнюю губу, вспоминая о некоторых своих желаниях, и тут же сбрасывает это наваждение, тряхнув головой. Раздражает.

— Я же не пытаюсь трахнуть тебя прямо в зале, дорогая, — ей кажется, что от его голоса у неё подкашиваются колени. Она оступается и удерживается лишь благодаря его хватке. В глазах чудовища на мгновение проскальзывает разочарование. — И не стану, даже если ты будешь молить меня об этом, стоя на коленях.

— Ну ты и урод, — холодно цедит она. Он способен обернуть против неё любое слово, любое движение — пусть и случайное.

— И ты в восторге, — он скользит пальцами по её открытой спине, повторяет узор старого шрама. Её трясёт. И без того короткое расстояние между ними окончательно сокращается, и их танец начинает походить на объятие — тесное, непозволительно близкое и развязное. Нельзя. — В таком, что ты уже не замечаешь никого, кроме меня.

От его проницательности злость берет. Аманда возмущенно дышит — через рот — и хочет найти в себе силы сделать шаг назад, но не может. Не понимает, как он это делает. Сегодня нет никаких препаратов, нет никаких уловок — есть только этот дурацкий танец, но она всё равно не может справиться со своими ощущениями. Тело её не слушается, в её голове туман. Она действительно не замечает никого и ничего вокруг, кроме его темных, глубоких и таких ярких глаз.

Когда она становится такой… странной? Когда её начинают заводить такие вещи? Что она делает не так? Вопросы вспыхивают в голове бесконечным потоком, но единственным на них ответом оказывается скопившееся где-то внизу живота возбуждение.

Аманда уже даже не знает, кого ненавидит сильнее — чудовище или саму себя.

Они друг к другу так близко, что она чувствует его дыхание на своих губах, но поцелуем это так и не становится.

— Аманда, — холодный, явно недовольный голос отца врывается в её сознание и остатки наваждения окончательно спадают. Она думает о том, какой же он всё-таки ублюдок — и думает вовсе не об отце. — Позволь узнать, что ты себе позволяешь?

— Танец, — флегматично отзывается она. Тот всё равно не поймёт.

— Танец, — вторит ей Рейнард, и она замечает презрение в его взгляде. А потом он наконец-то внимательнее смотрит на её жуткое чудовище и презрение оборачивается откровенной злобой. — Надо думать, при выборе партнера ты опиралась исключительно на рекомендации миссис Браун?

Несмотря на его злость, Аманде хочется смеяться. В отличие от неё, её отец ничего не знает о том, кто перед ним стоит. Для него это всего лишь до боли похожий на погибшего Лоуренса человек. Похожий. Она и впрямь смеётся, не обращая внимания на устремленные на неё взгляды.

Она не понимает, как его можно не узнать. Как можно верить так глубоко. Смеётся всё громче и громче, пока её — и всех остальных в этом зале, включая музыку, — не перебивают оглушительный грохот взрыва на соседней улице и гул сигнализаций ближайших машин.

Кто-то испуганно вскрикивает.

Сквозь высокие окна зала видно, как из выбитых окон здания напротив поднимается дым — темный, почти черный, вперемешку с какими-то красными сполохами. Это не языки пламени и не искры — Аманде кажется, будто это умышленно вложенные во взрывное устройство или ещё куда-нибудь частицы чего-то. Присмотревшись, она понимает, что ей не кажется.

Цветы. Такие легкие, каким-то чудом оставшиеся целыми, они поднимаются наверх и медленно опадают вниз, подобно странному дождю. Несколько секунд — и они осыпаются пеплом, потому что меж клубами дыма прорывается пламя.

Ей нравится смотреть на огонь, но на цветы — на цветы всё же нравится больше.

Люди вокруг отходят от первичного шока и начинают переговариваться, что-то обсуждают, её отец первым достаёт телефон, чтобы вызвать службу спасения, бросив на неё лишь короткий взгляд, — судя по всему, продолжать разговор они будут уже дома. Так она думает.

Пытается думать, но чувствует, как чудовище тянет её обратно к себе, сжимает пальцами её плечи.

— Представления бывают разными, — она стоит к нему спиной и не видит выражения его лица, но знает, что он ухмыляется, сверкая своими горящими глазами, когда шепчет ей эти слова. — И ты должна научиться наслаждаться всеми.

Её выпускной — тоже своего рода представление.

Аманда и Рейнард Гласс сидят на просторной кухне, мрачно поглядывая друг на друга. Висящие над столом часы отвратительно тикают, рассекая висящую в комнате, почти осязаемую тишину. Аманда ждёт, что что-то произойдёт — отец наконец-то взорвётся криком и выпустит наружу ту злость, которая плещется в его серых глазах; какой-нибудь из бокалов, стоящих в шкафу, с оглушительным звоном лопнет или где-то за окном прогремит такой же взрыв, за каким они наблюдали во время её выпускного.

Но ничего не происходит.

— Аманда, я жду объяснений, — в его голосе не слышно злости, звучит он скорее разочарованно. Выдыхает.

И она выдыхает вслед за ним. Будет куда легче, если он всё-таки научится демонстрировать эмоции — быть может, тогда она наконец-то его поймёт. Собственный отец выглядит для неё безразличной, увлеченной одной лишь работой загадкой. И она — в этом Аманда уверена — представляется ему ходячей проблемой. Самой крупной в его жизни.

С детства отец уверен, что единственная тяжесть в жизни его дочери — недостаточное количество визитов к психиатру. Она подавляет улыбку. Столько времени, столько денег и попыток заглушить этот ужасный голос внутри, столько стараний миссис Браун, которые раз за разом перечеркивает сам отец. Игнорируя её, стигматизируя её травмы и не обращая внимания на её попытки с ним общаться, он сам из года в год толкает её в объятия человека, которого они оба так по-разному ненавидят.

Ей просто нужно немного понимания. Он это понимает? Вряд ли.

— Каких? — она устало подпирает голову рукой и поудобнее устраивается на стуле. Достаёт телефон и лениво перелистывает список загруженных в память песен. Слушать музыку сейчас будет куда приятнее, чем отца.

— Кто это был? — спрашивает он, скрестив руки на груди. Смотрит на неё так, словно она в чём-то виновата. И ему лучше не знать, в чём. — Откуда? Возрастная категория уж явно не твоя — не представляю, где старшеклассница может познакомиться с таким взрослым мужчиной. И почему, черт побери, он как две капли воды похож на Роудса?

Такие странные вопросы. Аманда смотрит на него и не осознает, как может он не понимать таких очевидных вещей. Она не ждёт, будто отец догадается обо всем, что она натворила — о том, куда исчезло просто невероятное количество денег с наследных счетов; о том, где она пропадает ночами, а иногда и днями; о том, чем она занимается и почему у неё уже несколько месяцев как не такой потухший взгляд. Для ответов на эти вопросы отец должен её понимать. Но догадаться о чем-нибудь он ведь мог.

Аманда представляет, как могла бы сложиться её жизнь без всего этого и понимает, что рано или поздно нашла бы того, кто был бы отвратительно похож на её чудовище и выплеснула бы на этого человека все свои жуткие, ненормальные эмоции. Её отец и не догадывается, насколько глубокий след оставил в её душе и сознании Лоуренс Роудс. Тогда, в её тринадцать, во время её визитов в тюрьму. Да он продолжает оставлять свои следы и по сей день.

Ни одна песня не подходит под её настроение. Бросая взгляд куда-то сквозь отца, она вспоминает о красных сполохах живых цветов внутри клубов дыма и гари.

— Парень, — в её ответах нет никакой конкретики.

Она не сможет объяснить, даже если и захочет. «Серийный убийца, которого я вытащила из тюрьмы на твои же деньги, чтобы убить», — так она ему скажет? Нет, конечно же нет. Ему — никому — не нужно об этом знать. Аманда смеётся, не в силах совладать со внутренними противоречиями.

— Люди иногда знакомятся друг с другом, начинают… встречаться, — глупые смешки срываются с её губ между произнесенными словами. Встречаться. Они не начинают встречаться, их отношения не имеют ничего общего с романтическими. Аманда не может даже сказать, как называется происходящее между ними. Болезнью. — Или ты ждал, что меня пригласит кто-нибудь из школы? Да мы же друг друга терпеть не можем ещё с тех времен, когда меня там регулярно избивали и запихивали в шкафчик. Но тебе-то откуда об этом знать, ага? Неоткуда.

В её голосе сквозит детская обида. Аманда помнит очень многое из того, что стоит забыть, и грехи отца запомнились ей почти так же ярко, как запах крови и чернил, жутковатый хриплый счет до четырёх и изувеченное сердце матери. Так много боли, простить которую она не сможет. Никогда.

«Сделай мне больно. Ещё больнее», — её забавляет, что иногда она просит об этом сама. К счастью, вовсе не отца.

— Не говори глупостей, — и он снова наступает на те же грабли, отмахивается от неё. Не верит в какие-то там школьные проблемы — наверняка считает, что подобное происходит только в её больной голове. Он даже не догадывается, что в ней происходит. — Сколько ему лет? Тридцать? Тебе всего семнадцать, Аманда, очнись. Спустись с небес на землю и прекрати искать отражение своих травм в других людях.

В других людях! Ей так смешно, что она не может держаться и смеётся в голос, запрокидывая голову. Остановиться не получается. Они с отцом живут в таких разных мирах. Успокаивается Аманда так же резко, как и начинает.

— Тридцать два, — зачем-то она поправляет его.

— Не верю, что миссис Браун могла посчитать это улучшением, — а теперь она слышит в его голосе отвращение. Его тошнит от неё точно так же, как и от чудовища. А она сама — она сама уже чудовище? В сознание вихрем врываются предсмертные хрипы Марка и Саманты. Да. — И запрещаю тебе, как ты выразилась, встречаться с этим человеком. Не доросла ты до таких отношений. Ещё как минимум две недели это будет нарушением законав штате Калифорния законодательно запрещены сексуальные отношения с или даже между лицами, не достигшими возраста согласия — восемнадцати лет.

Запреты отца веселят её, но она больше не смеётся. Он не обращает внимания на то, сколько раз и когда она уходит из дома, — ему всё равно — но мгновенно меняется и пытается играть в озабоченного её жизнью родителя, когда дело касается его репутации. Подумать только, Аманда ведь позволяет себе творить такое на людях! Портить его репутацию танцами. Она закатывает глаза.

«И не стану, даже если ты будешь молить меня об этом, стоя на коленях», — слова Лоуренса она вспоминает внезапно. Ей хочется вернуться в прошлое и сделать это просто назло своему отцу. Жаль, что не получится.

Он ничего не может ей запретить.

— Каких — таких? — интересуясь, она лениво растягивает слова. Улыбается дурно и неприятно. — И что ты собрался мне запрещать, если это моё последнее лето дома? Документы уже давно приняты, и лучше я буду жить в кампусе с кучей других студентов, чем в твоём поганом доме.

Именно в его доме. Даже собственная комната здесь едва ли принадлежит Аманде — отец неустанно напоминает ей об этом каждый раз, когда она покрывает её стены изображениями прекрасных в своей отвратительности ликорисов. Эти цветы уже много лет сводят её с ума. Отец может сколько угодно сопротивляться, плеваться от её желания рисовать, но она уже поступила в университет — и будет писать картины столько, сколько ей вздумается.

— Мне всё равно, Аманда, — неспособный на настоящие эмоции, отец не грохочет ладонью по столу, а всего лишь постукивает по его поверхности пальцами. Её подташнивает от его пресности. Ему так не хватает искры. — Ты можешь учиться где хочешь, покуда не собираешься претендовать на участие в семейном бизнесе. Мне там такие как ты даром не нужны. Но вести себя прилично изволь — тебя, в конце концов, ещё замуж потом выдавать.

— Ох, жду не дождусь этого представления, — и на этот раз на её губах играет уже не улыбка — ухмылка настолько неприятная, что от неё можно покрыться мурашками.

Отец не понимает её слов и даже не меняется в лице. Аманда разочарованно выдыхает и поднимается из-за стола, прихватывая с собой телефон.

— И не вздумай всё испортить, Аманда.

Если и есть что-то в чём она, по мнению отца, хороша, так это в том, чтобы всё портить. И она уверена, что оправдает самые худшие его ожидания. Он такой скучный и предсказуемый.

Он наблюдает за людьми повсюду. Заглядывает в их глаза, — удивительно яркие, потухшие, безразличные к окружающему миру, жестокие или озлобленные — но редко находит в них что-то красивое. Он уверен, что всю человеческую суть можно прочесть во взгляде — ни один человек не способен контролировать сокращение зрачков, не в состоянии спрятать своих истинных эмоций. Их легко заметить — нужно лишь знать, куда смотреть.

И он знает.

В его небольшом потрепанном блокноте в кожаном переплете хранятся десятки набросков. Короткими, небрежными штрихами он рисует тех, кто так или иначе привлекает его внимание. Черты лица остаются смазанными, неясными, — они его не интересуют — ярким пятном в каждом наброске выступают лишь глаза. Прорисованные до мельчайших деталей, неизменно блестящие и полные ярких, словно сияющие на небесах звезды, искр.

Однажды кто-то из однокурсников в колледже обратил внимание на его рисунки и спросил, отчего все написанные его рукой люди смотрят на мир с таким ужасом. Вопрос этот настолько бестактный и грубый, что он даже не потрудился ответить. Большинство окружающих его людей невежественны и не желают разбираться в искусстве, не хотят заглянуть за установленные миром рамки и рассмотреть его красоту.

Он от них устаёт. Смотрит из-под отрастающей темной челки, сквозь темные стекла солнцезащитных очков и недовольно кривит губы. Их бледные, уставшие глаза напоминают помутневшие глаза мёртвых рыб — бесполезные, из которых уже не высечь искры. Ему скучно даже поглядывать в их сторону.

Привлекают его люди совсем другие. Чаще всего ими оказываются женщины — светловолосые, с яркими, эмоциональными взглядами, все они мимолетно напоминают ему собственную мать. Они улыбаются и смотрят на мир вокруг так, словно что-то в нём понимают, а потом раз за разом разочаровывают его.

— Зачем ты меня сюда притащил? — с ужасом спрашивает одна из них. Её стянутые плотной веревкой руки дрожат, она пытается отползти в сторону и упирается спиной в липкую от влаги бетонную стену. Он видит в её глазах эмоции — совсем не те.

— Мне хочется сделать тебя красивее, — он ей не улыбается, всего лишь смотрит на неё с высоты своего роста и разочарованно выдыхает.

Он не знает имени этой женщины, но её длинные светлые волосы растрепаны и кое-где измазаны в грязи. Ему так хочется заставить её замолчать, не позволить ей произносить глупые, бессмысленные слова. Он наизусть знает их вопросы: отчаянно цепляющиеся за свою жизнь, они снова и снова проходят сквозь неприятие и медленно переходят к попыткам молить его о пощаде.

Что в их жизнях такого ценного, если они не могут раскрыться? Запертые внутри своих коконов, — внутри тел — они проживают скучную, лишенную красок жизнь. Для чего? Он готов подарить им вечную, неувядающую красоту и запечатлеть их глаза по-настоящему прекрасными в одном единственном моменте. Они отвергают его. Жаль.

Её пронзительные крики его почти оглушают. Ему хочется перебить их музыкой, — чем-нибудь из классики — настолько они кажутся противными и неуместными. Он предпочитает крики иного толка. Его холстам полагается кричать от восторга, — или от ужаса — вовсе не от отчаяния.

В его представлениях нет места отчаянию.

— Почему бы тебе просто не заткнуться? — устало спрашивает он, примеряясь к её грудной клетке ножом. Сегодня ему хочется попробовать кое-что новое. Сегодня ему хочется показать миру, какими бывают настоящие цветы.

Где-то позади, на усыпанной пылью и опилками скамье, лежит букет уже увядающих паучьих лилий. Невероятно красивый цветок — кроваво-красный символ осеннего равноденствия, смерти и связи с миром мертвых. Он кажется ему таким же завораживающим, каким совершенным кажется число четыре.

Четыре — идеал. В году четыре сезона, в месяце четыре недели, каждый четвертый год — високосный. В некоторых культурах четыре принято считать числом смерти. Число, обозначающее одно из самых красивых, удивительных человеческих состояний не может не быть совершенством.

И сегодня четвертое число. Он уверен, что его сегодняшнему холсту выпала честь стать участником по-настоящему грандиозного представления. Никогда до этого дня он не пробовал распускать цветы прямо на чьей-то груди.

Она больше не пытается говорить, её пронзительные крики сменяются паническими, полными ужаса воплями, и он наконец-то улыбается. Кровь чертит узоры на её бледной коже, когда она теряет сознание. Выступают из-под мышечных тканей бледно-розовые, блестящие кости. Он пробирается глубже и глубже, игнорируя назойливые запахи металла и чернил — те разлились под скамьей с лилиями минут двадцать назад. Вдохновение накрывает его с головой.

Ещё живая, она непроизвольно дергается и едва не сводит на нет всю его работу. В такие моменты ему хочется найти средство, способное держать холсты в узде — закреплять их в идеальном для работы положении, словно натянутую на подрамник ткань. Он не слишком аккуратен, в его движениях сегодня недостает изящества и её грудная клетка напоминает скорее побоище, нежели идеально подготовленную поверхность.

Её сердце бьётся — медленно, едва заметно. Касаясь его пальцами, он задерживает дыхание. Одна из самых красивых частей человеческого тела, она до последнего остаётся сокрыта от посторонних глаз. Какая драма.

Ему так хочется это исправить.

Извлечь сердце из грудной клетки оказывается сложнее, чем представлялось в теории. Несколько неверных движений, ошибка — и мягкие ткани уже повреждены, а брызги крови неприглядными пятнами остаются на его светлой рубашке. Он тяжело выдыхает. Ещё теплый, будто бы до сих пор живой орган поддается легко — меняет форму под короткими, осторожными взмахами небольшого хирургического ножа.

И форма его отвратительна. Он смотрит на результат с таким глубоким разочарованием, словно этот дебют — его первый и последний. Уродливым гомункулом застывшее на вершине её грудной клетки сердце лишь отдаленно напоминает ликорис.

Он наклоняет голову, обходит холст вокруг, но никак не может понять, что же сделал не так. Форме не хватает четкости линий, — для этого ему нужен другой инструмент — в остальном… Когда он кладет рядом несколько полностью распустившихся цветов, то понимает, чего недостает сегодняшней картине.

В её стекленеющих глазах застывает ужасающее восхищение, её губы приоткрыты в беззвучном крике, какой никогда с них уже не сорвётся, а кисти рук напоминают распластавшихся по полу бледных пауков. Её длинные пальцы подойдут просто отлично.

О женщине, на имя которой он не обращает внимания, пишут в газетах уже на следующий день. Он всматривается в её фотографию при жизни — и видит лишь едва заметный проблеск искры. После смерти она становится намного красивее. Ярче. Прекраснее. Он дарит ей настоящую свободу.

Улыбается. На фотографии её сердце — цветок — уже не блестит от свежей крови, а линии лепестков становятся четче, подсыхая. Её длинные пальцы — тонкие, темно-бордовые под собственноручно содранной им кожей — отлично смотрятся в роли тычинок. Созданный им ликорис выглядит хорошо.

Но он должен быть не просто хорош в своем деле. Этого недостаточно. Он должен быть совершенством.

— Что ты там разглядываешь, Лоуренс? — его отец без спроса выдергивает газету у него из рук. У того нет ни малейшего чувства такта. Впрочем, как и чувства прекрасного. — Криминальные хроники, господи! Тебе заняться, что ли, нечем? Тебе ж двадцать — иди за девками лучше ухлестывай или в колледже картинки свои рисуй.

Они с отцом абсолютно разные люди, и он ощущает себя лишним в этой семье. В глазах покойной матери он видел зачатки мелких искр, — их хотелось раскрыть, их хотелось исследовать — но после её смерти его здесь ничего не держит. Глаза отца напоминают ему два близко посаженных грязных пруда.

Никогда в жизни он не пожелает притронуться к подобному холсту.

— Я учусь на психолога, — спокойно отвечает он и забирает газету назад. Ему хочется изучить детали. Ему хочется понять, каким видят его окружающие люди. — Картины — это хобби.

Те картины, о которых говорит отец. Картины другие — его призвание.

— Ой, разницы-то. Один чёрт всё лучше, чем такие газетенки читать.

Он уже не обращает на него внимания. Его не интересуют пустые люди. Под фотографиями с места преступления размещена небольшая статья — он с жадностью вчитывается в написанное.

«… чудовищное преступление — грудная клетка и конечности погибшей изуродованы. Её тело обнаружено на окраине города в вечернем платье, в руки вновь вложен цветок лилии. Не в первый раз за последний год жертвами преступника становятся молодые женщины, но впервые мы сталкиваемся со столь отвратительным способом убийства».

Разочарованный, он бросает газету на заставленный стаканами журнальный столик. Никто не способен оценить его работы. Не способен их прочувствовать.

Иногда он ощущает себя лишним не только в семье.

— И цветы эти убери! — кричит отец из коридора. Слышится звон битого стекла.

Устало прикрывая глаза, он говорит себе, что ему нужно переехать.

— Громче, — произнесенное его хриплым голосом слово звучит как приказ.

Аманда не может громче. Она прогибается в спине, стонет и без того высоко и непозволительно шумно для этой огромной квартиры, где каждый звук отзывается эхом. Ей приходится прихватить зубами подушку, в которую она утыкается лицом, чтобы хоть немного успокоиться.

Новыми толчками — резкими, ритмичными, частыми — из её головы выбивает всякие мысли. Ей кажется, что её целиком и полностью поглощает обжигающее, неутолимое желание. Уже всё равно, сколько раз за сегодняшний день она говорила о ненависти к этому поганому мудаку; всё равно, что она извивается и выгибается под ним на широкой двуспальной кровати отца; всё равно, что могут подумать соседи, слыша её охрипшие, протяжные стоны.

Ей просто нужно больше. Ещё больше.

— Каждый… — его прерывистый шепот раздается у неё прямо над ухом, и ей жаль, что она не может видеть перед собой его жадных, горящих глаз. — Каждый должен знать, как сильно ты ненавидишь меня, дорогая.

Аманда может лишь захлебываться стонами и скулить. Она чувствует, как он хватает её за длинные, давно уже распущенные волосы и тянет их на себя, заставляя запрокинуть голову и потянуться к нему. А боли — боли почти не чувствует, даже когда он наматывает их на кулак и тянет ещё сильнее.

Мало. Так мало, что хочется просить.

С в удовольствии приоткрытых, искусанных губ срываются только глухие хрипы и изрядно отяжелевшее дыхание. Аманда пытается собраться с силами, но вновь сдаётся, когда он зубами впивается в основание её шеи у затылка. Как самое настоящее животное.

Кровь мелкими каплями падает вниз, пачкает дорогое покрывало. Заведенные за спину руки постепенно затекают. Она давно уже потеряла счёт времени и не может сказать, прошло всего несколько секунд или минут двадцать.

— Громче, — на этот раз приказ звучит настойчивей и сопровождается новым болезненным укусом.

Больше, пожалуйста, ещё больше. Она ни слова не произносит вслух, и голос её хрипит всё сильнее. Громче точно не получится. На мгновение в её воспаленном сознании проскальзывает мысль о том, что он её накажет.

И от неё одной Аманда закатывает глаза. Да. Пожалуйста, да.

Она слышит его приглушенный смех, кожей чувствует его тяжелое, горячее, но размеренное дыхание.

— Ты… — с трудом выдыхает она, когда понимает, что он больше не собирается двигаться. Замирает, не позволяя ей почувствовать ничего из того, чего она так хочет. — Ч… Черт…

Не такое наказание она себе представляла.

Ей хочется выплеснуть на него поток самых грязных ругательств, да только не выходит. Хочется уткнуться лицом в подушку и заскулить от несправедливости и зудящего под кожей желания, от такого близкого и такого далекого одновременно оргазма, но от хватки чудовища некуда деться. Он так и не отпускает её волос.

— Проси, — произносит он коротко, держит себя в руках куда лучше, чем она. Аманда не представляет, как это у него получается. Чудовище — не человек. — Покажи мне всю свою… ненависть.

Издевается. Ей бы скрипеть зубами и злиться, а выходит лишь дышать и бессильно дергаться, двигать бедрами в надежде уловить хоть толику тех жутких ощущений, что так ей нужны. Теперь Аманда тоже чувствует себя животным.

Голодным, потерявшим всякие человеческие ориентиры.

— Пожалуйста… — на выдохе, с трудом произносит она. Так сложно, так тяжело. — Продолжай. Ещё. Сделай мне больно… Что угодно. Я…

— Что? — даже в таком состоянии она распознает ухмылку в его голосе и почти воет от отчаяния в ответ. Ублюдок.

Всего одно короткое движение заставляет Аманду выгнуться дугой и зайтись не в стоне — в крике. Он с силой заламывает её руки, и боль острыми иглами пронзает плечи. Почему это так приятно? Так правильно? Она чувствует себя больной.

И снова говорит себе, что всё дело в тех препаратах, какие он скармливает ей каждый раз. Она не может быть такой сама по себе, правда? Может.

— Ещё, — она с надрывом шепчет, не в силах больше держаться. — Не останавливайся. Я так…

—…так? — он издевается, но она слышит, что и его терпение на исходе. Голос дрожит уже дважды, дыхание тяжелеет и учащается.

— Хочу тебя, — Аманда не выдерживает. — Просто… просто сделай что-нибудь. Мне не до твоих… м-м-м… игр.

— Это должно звучать как «возьми меня, мастер», дорогая, — его смех хриплый и сбивчивый. Шепот — горячий. — Но ты делаешь успехи.

Ей хватает всего нескольких новых толчков, чтобы мир перед глазами на мгновение расплылся в отвратительном белесом мареве под аккомпанемент её поскуливания. Тело дрожит и отказывается подчиняться, отказывается шевелиться, несмотря на то, что она до сих пор чувствует в себе его частые, теряющие привычный ритм движения.

Он тянет её за волосы сильнее. Животное.

Сейчас ей не стыдно за своё поведение, не стыдно за то, что чудовище заявилось к ней домой и не оставило её в покое даже здесь. Ей хочется без сил свалиться на кровать и забыть о том, что в мире существует что-то ещё, кроме навязчивых желаний собственного тела. Неважно, что эта кровать ей не принадлежит.

И за то, что она не слышит грохота входной двери в другом конце квартиры ей тоже не стыдно.

Когда Рейнард Гласс открывает дверь своей квартиры, он не задумывается о том, что та какофония звуков, какую он услышал ещё стоя на лестничной клетке, доносится именно отсюда. Он ставит на соседей, зная, что этажом выше часто чего только не происходит — там живёт какой-то режиссер, который то и дело снимает фильмы непосредственно в своей квартире и называет это современным искусством.

Судя по всему, современное искусство сегодня творится прямо в его доме — он отчетливо слышит женский стон. Рейнард невольно останавливается и мрачно хмурится, глядя в самый конец коридора. На дверь своей комнаты.

У него в голове не укладывается, что Аманда могла позволить себе нечто подобное.

В несколько широких шагов он преодолевает расстояние от прихожей до двери своей спальни, но та оказывается заперта. Он слышит ещё один стон, но на этот раз короткий и мужской. Его передергивает.

В жизни этой девчонки всего одна задача, одна цель — получить какое-никакое образование и удачно выйти замуж, а она ведёт себя хуже заправской проститутки, едва окончив школу. Ей и восемнадцать-то исполнилось всего две недели назад. Он надеется, что на этот раз та хотя бы выбрала себе достойного партнера.

У него под боком растет настоящее чудовище.

— У тебя есть пять минут, чтобы выйти и всё мне объяснить, Аманда, — с долей недовольства произносит он, прислонившись к дверному косяку.

И спустя минут десять она всё-таки открывает дверь. До неприличия растрепанная, в помятом и испачканном черт знает чем платье, с выглядывающими из-под высокого воротника синяками и даже кровоподтеками. Но её внешний вид и безумные, блестящие, словно у наркоманки глаза волнуют его в последнюю очередь.

Рейнард Гласс с отвращением смотрит на мужчину, который выходит из его комнаты вместе с ней. Почти на полторы головы выше дочери, темноволосый и кареглазый, тот застегивает верхнюю пуговицу на своей рубашке и смотрит на него с неприятной ухмылкой. Они уже виделись однажды, — на выпускном Аманды — и тот до сих пор выглядит в точности как когда-то упрятанный в тюрьму и больше полугода назад погибший Лоуренс Роудс.

От одной лишь мысли о том, что его дочери хватило ума лечь под кого-то в два раза её старше только потому, что тот напоминает ей сумасшедшего убийцу, у него дергается глаз.

— Приятно познакомиться, Рейнард.

По выражениям их лиц и не скажешь, что кому-то знакомство может показаться приятным. Как у него наглости-то хватает. И откуда тому известно его имя? Наверняка Аманда излишне много болтает.

— Не могу сказать, что это взаимно, — буквально выплевывает он с откровенной неприязнью. — В вашем возрасте надо думать о собственных детях, а не…

У него нет слов.

— Обо мне она задумывается куда чаще, чем я о ней, — самодовольную ухмылку с лица этого человека хочется стереть чем-нибудь тяжелым.

— Аманда, — Рейнард решает просто не обращать на него внимания и наконец-то обращается к дочери. — Я могу смириться с тем, что у тебя в голове полно выдуманных проблем; я могу стерпеть твоё хулиганское поведение в школе и даже эти злосчастные лилии. Но строить из себя лолиту для взрослого мужчины — это уже слишком. По-моему, в прошлый раз я вполне понятно объяснил тебе, что ваши «встречи» должны прекратиться — расскажи мне, где в этой фразе ты умудрилась услышать призыв запрыгнуть к нему в постель.

Он не стесняется в выражениях и не считается с тем, что легко может задеть если не чувства дочери, то хотя бы достоинство её ухажера. Если того, конечно, можно так назвать. Рейнард Гласс считает себя выше их обоих. Он считает себя правым и не собирается отступаться от своих слов.

К его удивлению, Аманда снова смеётся. Запрокидывает голову — точно так же, как в прошлый раз — и демонстрирует то ли синяки, то ли укусы на своей шее, заходясь почти в истерике. Она выглядит едва ли не сумасшедшей, и этот её вид заставляет его кривиться от отвращения.

Её наглый спутник только усмехается. Рейнард даже не может сказать, умеет тот держать лицо или просто оказывается адекватнее его дочери.

— Знаешь что, отец? — Аманда смотрит на него странно блестящими глазами, наконец прекратив смеяться. — Пошёл ты.

Не этого от неё ждёт. Он хочет высказать ей всё, что думает о её поведении и том, насколько она отбивается от рук, но Аманда оказывается быстрее. Разворачивается на каблуках и выходит сначала в прихожую, а потом и из квартиры. Хлопает дверью — и с потолка едва не осыпается штукатурка.

— Справедливости ради, это всё-таки была твоя постель, Рейнард, — с издевательски широкой улыбкой произносит похожий на серийного убийцу поганец, прежде чем выйти из квартиры вслед за Амандой.

Больше всего Рейнарду Глассу хочется налить себе виски и позвонить миссис Браун, чтобы назначить дочери внеплановый прием, но вместо этого он глубоко вздыхает и набирает совсем другой номер.

Он уверен, что Аманду нужно просто поставить на место — и она сразу же выбросит из головы все эти глупости. Пусть и дальше рисует свои лилии, но не отбрасывает при этом тень на всю их семью.

На улице давно уже ночь — среди облаков и темных туч не видно ни луны, ни звезд и всё вокруг освещают фонари и бесконечное множество ярких неоновых вывесок. Но здесь, на старой и заброшенной станции метро, нет ни окон, ни дверей, и понять, сколько сейчас времени или узнать, ночь снаружи или день, не выйдет.

Аманда тянется к телефону и смотрит на время: всего лишь половина третьего, а ей кажется, что сейчас должно быть как минимум утро. Она сидит в этом углу уже час и просто ждёт. Не знает, зачем слушается и почему просто не поднимется на ноги, не посмотрит, чем за единственной в помещении дверью занимается этот урод.

Она слышит чей-то стон, — протяжный, болезненный — а затем и пронзительный крик. Судя по всему, кто-то наконец приходит в себя. Ей интересно, кто это и для чего. Не просто так чудовище позвал её сюда именно сегодня, не просто так заставил целый час просидеть в пустой, если не считать пары тусклых лампочек, комнате.

Впрочем, это и комнатой-то назвать сложно. Каморка какая-то, которая предназначалась то ли для персонала, то ли для инвентаря — так она думает. Наверняка уже и не узнает никогда, станцию-то достраивать никто не будет.

— Твой выход, дорогая, — из-за дверей наконец-то доносится его голос, и в нём ей слышится нетерпение. Он не любит, когда она опаздывает.

А она не любит, когда он указывает ей. Или любит? Аманда слушается его так часто, что перестает понимать, действительно ли ей так это не нравится. Однажды она даже назвала его… Нет, об этом ей даже думать не хочется. Не станет она так его называть. Никогда больше.

В основном зале куда просторнее и светлее — ламп здесь на порядок больше. На полу, между парой столов, — высоким и пониже, на котором аккуратными рядами лежат инструменты — она замечает скрюченного от боли мужчину. У него светлые волосы, на вид тот не старше двадцати. Он не связан, но Аманда знает, что это и не нужно — чудовище всегда пользуется препаратами. Когда-то она и сама прошла через это — все тело парализовано, не получается пошевелить даже глазами, но чувствуется каждое прикосновение, словно чувствительность выкручивают на максимум.

Сейчас она уже не вздрагивает от этих воспоминаний. Достаточно и того, что их создатель стоит с ней рядом как живое напоминание о пережитом. О пережитом и о том, что она переживает сейчас. Нечто совершенно иное, такое неправильное, отвратительное и такое… прекрасное. От подобранного термина её до сих пор подташнивает. Нет в этом ничего прекрасного. Это она — она сама — извратила свою шкалу ценностей, перевернув ту с ног на голову.

Стала таким же чудовищем.

— Ты просила научить тебя правильно обращаться с холстами, — настоящее чудовище наклоняется к ней и вкладывает в её ладонь длинный и тонкий нож. И она догадывается, что это лишь один из множества инструментов сегодняшней ночи. — Вперед, покажи мне, что ты умеешь сама.

Ничего. Аманда понимает, что не умеет ничего — все её умения основываются на воспоминаниях и коротких ударах ножом, которыми она обрывает жизни пары старшеклассников.

Она бросает на него взгляд и поджимает губы. Он выглядит так, словно является не на бойню, а в театр — в идеально выглаженной и наглухо застегнутой белой рубашке, с изящно завязанным и закрепленным несколькими зажимами красным платком вместо галстука и в таком же красном пиджаке. И его глаза, блестящие из-под художественно растрепанной челки сверкают будто бы тоже красным. Ей просто кажется.

Родинка сегодня на своём законном месте.

Человек на полу смотрит на неё с ужасом, когда она склоняется к нему. Он в состоянии двигать глазами, пытается что-то говорить, но не оказывает никакого сопротивления — позволяет ей коснуться его грудной клетки, примериться к сердцу. Аманде становится немного страшно, когда она понимает, что не чувствует ничего. Ей всё равно, кто этот человек и откуда Лоуренс его сюда притащил, ждёт ли его где-то там семья.

Он — холст, и эта мысль оседает незыблемой истиной в её голове.

Сначала — аккуратно дойти до ребер. Она делает набросок и вздрагивает, прислушиваясь к чужому крику. Так громко, так высоко. Нож легко расправляется с тонким слоем кожи, столь же легко проходит сквозь плотные грудные мышцы и почти упирается в кость. Она останавливается вовремя.

Кровь заливает руки, пачкает надетые заранее черные виниловые перчатки и Аманда отстраняется как раз вовремя, чтобы не залить кровью платье. Она не может позволить себе выглядеть плохо во время представления.

Хмурится. Когда эта установка становится её собственной мыслью? Ей страшно.

На несколько секунд она замирает, вглядываясь в лицо сегодняшней жертвы. Действие препаратов постепенно сходит на нет, и его искажают эмоции. Ужас, страх, презрение, мольба — все смешивается в коктейль, который хочется выпить залпом. Навязчивый запах свежей крови подстегивает ощущения, заставляет потянуться окровавленными пальцами к лицу.

Попробовать.

— Рано, — тон чудовища приказной и властный. Он перехватывает её руки своими. В отличие от неё, он носит белые перчатки. — Сегодня ты не животное, дорогая, ты — почти художник. Берись за пилу и вскрывай.

Аманда слушается и тянется за тонкой и длинной медицинской пилой. В её сознании медленно стелется туман. Никогда в своей жизни она не заходила так далеко. Всё её тело мелко дрожит, а дыхание такое частое, словно несколько минут назад она пробежала кросс. Это всегда так приятно? Всегда так заводит?

Кости едва слышно хрустят и крошатся под аккомпанемент чужих нечеловеческих криков. Она действует неаккуратно и топорно — слышит, как тварь цокает языком где-то у неё за спиной, почти чувствует на себе его прожигающий взгляд. Чего он от неё ждёт? Идеального результата с первого раза? Ей даже не нужно отвечать себе на эти вопросы. Она и так знает, что да.

Он ждёт, что она будет совершенством, потому что всё остальное для него — пустой звук.

Аманда чувствует, как бьётся под её пальцами чужое горячее сердце даже тогда, когда человек теряет сознание. Её работа топорная — часть осколков проваливается внутрь, искажая и без того своеобразный вид. Она завороженно смотрит на движение внутреннего органа, на спиленные кости и кровь. Это совсем не то же самое, что лишать языка говорливую Саманту Джонс. Совсем не то, что вонзать нож в шею зарвавшегося Марка Гордона.

Ощущения другие, и ей хочется коснуться сердца — попробовать… Она пытается представить себе как делает то же самое, что когда-то сотворило чудовище, и ей вдруг становится дурно. Чем тогда они будут отличаться друг от друга? Чем отличаются уже сейчас? Она заходит непозволительно далеко и без него.

Она обречена. Она не бежит из этого тоннеля в ужасе, не пытается наброситься на Лоуренса — хотя ей очень хочется — и, что самое страшное, не чувствует угрызений совести. Просто холст. Пока ещё живой человек, со своими проблемами и эмоциями — просто холст.

Кто тогда она?

— И что ты чувствуешь? — его голос — голос дьявола — раздается у неё прямо над ухом. Чудовище обжигает её своим дыханием.

— Восторг, — Аманда не врёт. Она чувствует восторг, возбуждение и желание зайти как можно дальше. Любопытство. Ей хочется смеяться и говорить о том, что настала её очередь превратиться из жертвы в охотника.

Даже тогда, когда настоящий охотник стоит у неё за спиной.

— Прекрасно, — шепчет он, вкладывая в её окровавленные ладони скальпель. — Удиви меня, дорогая.

Аманда оборачивается к нему резко, сама того не ожидая. Смотрит в его блестящие то ли от восторга, то ли от такого же, как у неё возбуждения глаза и крепче сжимает в руке скальпель. Как велик соблазн вонзить тот ему в горло. Посмотреть как из пробитой артерии фонтаном брызнет кровь, как потухнет его взгляд и как сотрётся это надменное выражение с его лица.

Посмотреть как он наконец-то сдохнет.

Чудовище с легкостью останавливает её руку. Ухмыляется.

— Ты меня не убьёшь, — и тон у него такой, будто он лучше всех всё знает. Холодный, пронзительный и уверенный. Аманда понимает, что и правда знает. Он знает о ней даже больше неё самой. — Но если попробуешь удивить меня таким образом ещё раз — я буду разочарован. Очень. Глубоко. Разочарован.

Слова бьют по ней сильнее хлыста, каким он может её отхлестать. Пронзают глубже любой иглы, какую он может в неё вонзить. Где-то там, глубоко в душе ей вовсе не хочется его разочаровывать.

— Как скажешь, — она усмехается и заканчивает фразу неожиданно даже для самой себя, — мастер.

Чужое сердце больше не бьётся. Извлеченное из грудной клетки оно выглядит безжизненно и… одиноко. Аманда смотрит на него и понимает, что смотреть на человеческое сердце — настоящее — вовсе не противно. Ему просто не хватает деталей.

Ей хочется видеть его другим, хочется нанести несколько узоров скальпелем, добавить тычинки — точно такие же, как у настоящих паучьих лилий. В её памяти ещё живо воспоминание о том, что их он обычно творил из конечностей. Из пальцев. Она понимает, что своими руками может лишь пустить орган на лоскуты.

Ей не хватает знаний. И опыта.

— Молодец, дорогая, — он ухмыляется и заставляет её подняться на ноги.

Аманда понятия не имеет, что делает его ухмылку такой довольной — результат или её случайная оговорка. Ей никогда не хотелось звать его так. Она уверена, что просто ошиблась и вместо очередного оскорбления произнесла… это.

— А теперь будь хорошей девочкой, останься рядом и просто посмотри, — он хватает её за надетую на шею цепочку и тянет на себя. У них ощутимая разница в росте, несмотря на то, что он заставляет её носить туфли на каблуке, и это движение выглядит почти угрожающе. Его шепот звучит и того хуже. — Терпеть не могу, когда меня отвлекают от работы.

И она смотрит. Завороженно наблюдает за тем, как он, стоя перед высоким операционным столом, орудует скальпелем, подобно настоящему художнику. Его движения изящные и отточенные — Аманда начинает думать, что её невероятная тварь занималась этим так часто, что все линии, все взмахи давно доведены до автоматизма. Какая тварь? Ей приходится тряхнуть головой и растрепать собранные в простенькую прическу волосы, чтобы отогнать в сторону эту мысль.

Просто тварь.

Её удивляет, что даже спустя четыре года, проведенные в тюрьме, он не потерял навык. Его руки, его пальцы — длинные пальцы художника — двигаются так быстро и так легко. Она видит, какой выходит изувеченная плоть из-под его руки — идеальные линии, читаемые формы и никаких лишних деталей. Она выходит совершенством.

У Аманды перехватывает дыхание. Стоя поодаль, она делает короткие шаги в его сторону, пытается заглянуть ему через плечо и громко, тяжело и часто дышит. Ей нужно прикосновение этих пальцев. Нужен взгляд его темных, сверкающих в полутьме глаз.

Запахи сырой плоти и крови заставляют её дрожать. Её не смущает даже примешивающийся к ним запах человека — её уже добрых полгода совсем не волнуют смерти.

Она смущает себя сама.

— Тебя это так заводит? — чудовище оборачивается к ней резко, смотрит на неё с насмешкой и явно издевается. На его лице блестят редкие капли крови, а на губах застывает паскудная — самая его отвратительная — ухмылка. — Знаешь, иногда даже я задаюсь вопросом о том, что же творится в твоей голове.

Аманда для него — открытая книга. Она смотрит за тем, как он стягивает свои перепачканные в крови белые перчатки и не может отвести глаз от его пальцев. Никогда до этого дня она не обращала на них столько внимания.

Они могут стать частью прекрасной композиции. Они могут свести её с ума. Её мысли судорожно перескакивают с одного на другое.

— Нет, дорогая, — он останавливает её коротким движением руки, когда она тянется к нему, и нажимает ладонями на её плечи. И по одному только тону его голоса она может сказать, что ей придется играть по его правилам. — На колени. Ты не получишь ничего из того, чего тебе так хочется, пока не научишься терпеть.

И Аманда слушается. Ей некогда сопротивляться, она не желает тратить время на бессмысленную борьбу, в которой так или иначе проиграет. Ей нужно хоть что-то или в конце концов её откажется слушаться собственное тело. Или рассудок.

Пусть это жуткое существо даст ей хоть что-нибудь, если не свои невероятные пальцы.

— Моё терпение тоже не бесконечное, — она чувствует его пальцы в своих волосах и понимает, что от её прически скоро не останется и следа, а на платье проступят следы крови. И за это он тоже её накажет. Плевать.

Подрагивающими руками она расстегивает его темные брюки и покусывает свои и без того искусанные губы. В жизни она сталкивается очень со многим, но никогда не делает ничего подобного — не чувствует во рту солоноватого привкуса чужой плоти и не задыхается от размашистых, глубоких движений.

Он никогда её не жалеет. Аманда об этом и не просит. Кашляя, она едва не закатывает глаза от странного, такого неправильного удовольствия. Ей больно. И ему, когда она случайно задевает его зубами, наверняка тоже — она чувствует, с какой силой он стискивает её волосы у самого затылка каждый раз, когда это происходит. Ей не должно быть приятно. Она должна чувствовать себя униженной.

Аманда же чувствует себя блаженной. Чувствует себя так, словно так и должно быть. Даже тогда, когда всё-таки давится под напором его движений, когда у неё дерёт от жгучей боли горло. И даже тогда, когда окровавленной рукой вытирает с лица остатки его поганого семени, делая лишь хуже.

— Тебе идёт, — он ухмыляется. Тошнотворно.

— Иди к чёрту, — она замолкает на мгновение. Только на мгновение. — Мастер.

— Рейнард, не вздумай сразу же ставить на ней крест, — тяжело вздыхает Эвелин Гласс, глядя на своего мужа. Его брови недовольно сведены на переносице, губы поджаты — ещё немного и сомкнутся в едва заметную на лице бледную линию. Она видит, что он злится.

Сегодня они с их тринадцатилетней дочерью впервые посетили психотерапевта. В глазах Эвелин повод незначительный и глупый — девочка, как и многие дети, общается с воображаемыми друзьями. Детская непосредственность, буйная фантазия, совсем иные взгляды на мир, нежели у взрослых и сформировавшихся личностей, — всё это позволяет детям придумывать себе не только друзей, но и целые миры. Пусть и в тринадцать лет.

К сожалению, Рейнард оказался с ней не согласен. Аманда без задней мысли рассказала ему о своем друге по имени Ларри, с которым общается едва ли не каждый день, и даже поделилась их любимыми темами для разговора. Эвелин жалеет, что упустила этот момент из виду — зная об отношении своего мужа к любым психическим отклонениям, она вполне могла остановить дочь — и не успела сгладить ситуацию. Психотерапевт, к которому они привели Аманду, занял его сторону.

— Ты в своем уме, Эвелин? — раздраженно бросает Рейнард в ответ. Кажется, что ещё мгновение и он закатит глаза и стукнет ладонью по столу, за которым сидит, но ничего так и не происходит. Он лишь тяжело выдыхает и поглядывает в сторону гостиной, где остаётся сидеть Аманда. Вместе со своим воображаемым другом. — Врач утверждает, что это психотические фантазмы — один из симптомов, какой при отсутствии должных наблюдения и терапии может рано или поздно перерасти в шизофрению. Я не потерплю ещё одного ненормального в своём доме, даже если это моя дочь.

— Может перерасти, а может и не перерасти, — она улыбается ему и старается успокоить. Рейнард излишне категоричен и не понимает, что рубит сплеча, опираясь лишь на свои эмоции и негативный опыт.

С его бабушкой до её смерти они никогда не виделись. Она может судить лишь по тому, что Рейнад рассказывал ей сам — её муж не единожды говорил о том, что та, поддаваясь голосам в своей голове, пыталась убить собственного сына и в один момент подняла руку и на внука. Вот только между его бабушкой и их дочерью Амандой — огромная пропасть, о которой сказал им даже психотерапевт. Да, склонность к заболеванию может быть наследственной; да, её фантазии выходят — совсем немного! — за грань разумного, но она никому не причиняет вреда.

И не причинит. В этом Эвелин точно уверена. Аманда — спокойный и светлый ребенок, она и мухи не обидит.

— Ты же слышал доктора Салливана — с такими состояниями у детей легко справиться, а значит она будет точно таким же ребенком, как и все остальные. Да, тринадцать лет — это немного поздновато для воображаемых друзей, но случается и такое. Честное слово, Рейнард, будто ты не знаешь, как это работает. К тому же, что ты собрался делать, если не обеспечить ей достойное лечение? Отказаться от дочери? Знай, что этого я тебе не прощу.

Он смотрит на неё, щурит свои льдисто-серые глаза и на мгновение ей кажется, что уж сейчас-то он повысит голос. Накричит на неё, а то и применит силу. За тринадцать лет семейной жизни она видела Рейнарда в ярости всего дважды, однако этого оказалось достаточно. Время от времени тот просто не в состоянии себя контролировать — принимает импульсивные, необдуманные и чаще всего ошибочные решения. И однажды он её всё-таки ударил. Эвелин помнит об этом до сих пор и ждёт удара в каждой новой их перепалке.

Её муж всего лишь недовольно кривит губы и даже не поднимается из-за стола.

— И ты думаешь, что это меня остановило бы? То, что ты мне этого не простишь? Не будь наивной, Эвелин, — он отмахивается от неё, словно от назойливой мухи. — Если это лечится — я готов обеспечить ей любое лечение, потому что у меня нет ни времени, ни желания вкладываться в ещё одного наследника. Но если лечение не даст никакого эффекта, мне придётся прибегнуть к другим методам.

Они говорят об этом не впервые. Все эти тринадцать лет её здорово раздражало отношение Рейнарда к ребенку. Аманда для него будто бы и не дочь вовсе, а одна из удачных инвестиций, какая должна рано или поздно окупиться, — тогда-то он её и продаст подороже. И сколько она ни пыталась привить ему другие ценности, ничего у неё так и не вышло.

Рейнард Гласс — бизнесмен до мозга костей, и простые семейные радости ему чужды. Оттого-то ему и нужна идеальная, прекрасно воспитанная и здоровая дочь. Кому и как он сумеет её продать, если она и в сознательном возрасте продолжит общаться с несуществующими друзьями? Никому, конечно же.

Эвелин тяжело вздыхает и массирует переносицу пальцами правой руки.

— Скажи мне, дорогой, зачем тебе вообще семья? — устало спрашивает она. Разговор грозится зайти в тупик и прийти к тому, чем обычно заканчивается каждый их спор. — Ты ни в грош не ставишь нашу дочь, а уж о себе я вообще молчу. Когда ты в последний раз спрашивал как у неё или у меня дела? Когда в последний раз проводил с нами время? Едва ли у тебя получится вспомнить. Ты так любишь требовать что-то от других, но сам никогда не даёшь ничего взамен. И ты считаешь это нормальным, Рейнард? Семья — это не один из твоих контрактов; а я или Аманда — не твои деловые партнеры, о которых можно забыть, получив желаемое.

— Вы обеспечены всем, — абсолютно всем — чего тебе ещё не хватает? Многие могут лишь мечтать о такой жизни, — он пожимает плечами. Ей кажется, что её слова его не задевают. Ему наплевать.

— Не всё в этой жизни решается деньгами, — теперь губы поджимает она. Повышает голос. — Ты можешь сколько угодно пытаться откупиться ими от меня или своих любовниц, но от Аманды — от Аманды откупаться деньгами не смей. Это твоя дочь, и если ты так хочешь вырастить из неё «отличную партию» — будь добр ею заниматься. Попробуй с ней пообщаться, может, после этого у неё и в воображаемых друзьях отпадёт необходимость.

Снова и снова всё сводится к одному. Они с Рейнардом не понимают друг друга, и сейчас, спустя столько лет брака, Эвелин уже не может сказать, что когда-то нашла в этом черством, расчетливом и эгоистичном мужчине. Его ухаживания в те годы казались красивыми, отношение — трепетным. Она до сих пор вспоминает о том, что при знакомстве с его родителями смотрела на то, как трогательно относится отец Рейнарда к своей жене и наивно полагала, что её собственный муж в будущем станет таким же.

Он оказался человеком совсем другим, а его отец всего лишь прикрывался ширмой участливости и учтивости на людях. Они с сыном почти не отличались друг от друга.

— В её возрасте стоит общаться со сверстниками, но она и этого не может, — и сейчас он не в состоянии замолчать, лишь продолжает сыпать упреками. — Ты сама слышала, что она сказала на приеме — ей это не интересно. Мне, как ты понимаешь, тоже.

— Хоть раз подумай о ком-то, кроме самого себя, боже мой! Аманда — единственное, что ещё как-то склеивает нашу семью. Ей нужен отец, иначе я бы уже давно подала на развод.

— Ещё один повод подумать о том, что с ней делать, если терапия не даст никакого эффекта.

Эвелин понимает, что больше не выдержит. Иногда ей хочется отвесить своему мужу пощечину — такую, чтобы у него в ушах звенело — и уйти из этого дома. Желательно навсегда. Но она может позволить себе лишь кричать. Нет, не кричать — пытаться до него докричаться.

Аманда зажимает уши руками и пытается закрыться от мира своими длинными пшеничного цвета волосами — те спадают на лицо, когда она опускается на колени. Ей не хочется слушать, как родители в очередной раз ругаются, но ладонями их не приглушить.

Она широко распахивает глаза, слыша короткий вскрик матери. Становится не по себе.

— Как ты думаешь, когда они закончат? — спрашивает она вслух.

Единственный её друг — тот, кто прислушивается к ней и никогда не оставляет — слышит её и тогда, когда она не произносит ни слова, но Аманде куда проще говорить с ним вслух. Собственный голос успокаивает не хуже чужого.

«Не знаю, — он всегда отвечает ей в голове. Его голос серьёзный, глубокий и совсем не похож на детский — другие мальчишки звучат выше и будто бы как-то ломко. Ей так не нравится. — Пойдём отсюда? На улице потише».

— Ага, — Аманда поднимается на ноги и отряхивает длинную синюю юбку. — Только возьму кое-что.

На полке в её комнате лежит небольшой швейный набор. У неё так и не получилось научиться шить, но часто она находит ему совсем другое применение — в какой-то момент Аманда поняла, что с помощью иголок можно изучить что угодно. Собственную боль или внутренности насекомых и животных покрупнее, вроде лягушек. А ещё иголками можно отогнать назойливых детей во дворе.

Вниз по лестнице она сбегает быстро и неосторожно — едва не спотыкается и не валится с ног. Дверь открывает ещё быстрее. Дома оставаться не хочется, а здесь, внизу, родителей уже не слышно. Здесь ярко светит солнце и гудят поодаль машины, слышатся редкие голоса прохожих.

Аманда ни на кого из них не смотрит. Ей хочется дойти до своего секретного места — до небольшого закутка между домами, куда никто обычно не ходит. Там она прячет все свои маленькие тайны. Саму себя, свой дневник, своего друга и свои эксперименты со швейными иглами.

Ей до сих пор стыдно делиться этим с кем-то, кроме Ларри. И когда доктор сегодня спрашивал её о том, делала ли она когда-нибудь больно другим, она уверенно ответила, что нет.

— Хотя врать нехорошо, конечно, — рассуждает Аманда вслух.

«Но это ложь во благо, — отвечает ей Ларри. Мысленно она соглашается. — Иначе твой отец разозлился бы ещё сильнее. И мы делаем это из чистого любопытства — мы никому не желаем зла».

— Или ещё хуже — разозлилась бы мама, — она даже вздрагивает. — Ты прав.

Забывшись в их короткой беседе, Аманда не замечает как налетает на кого-то из прохожих и едва не падает на асфальт. Она с трудом удерживает равновесие и поднимает взгляд — у мужчины перед ней длинные темные волосы, спадающие на лицо и почти скрывающие собой яркие карие глаза, и мягкая, но какая-то противоестественная улыбка. Странная. На улице лето, а он носит перчатки — белые, они сильно выделяются на фоне рукавов его длинного черного пиджака. Не только улыбка, он весь кажется каким-то странным.

— Простите, — невнятно бормочет Аманда и пропускает этого человека вперёд.

— Ничего страшного, — его голос низкий, глубокий и шелестящий — он чем-то напоминает Ларри. Своими руками в перчатках этот мужчина протягивает ей небольшой набор иголок. — Твоё?

Она не заметила, как тот выпал у неё из кармана.

— Да, — она хватается за небольшую пластиковую коробочку и прижимает её к груди, словно главную свою драгоценность.

— Обращаться с инструментами нужно аккуратно.

— Я знаю, спасибо, мистер, — Аманда кивает мужчине и проходит вперёд, раз уж ему не захотелось идти самому, когда она уступала ему дорогу. Ей не по себе и она старается успокоиться, обратившись к единственному, кто понимает её всегда. — Пойдём, Ларри, мы и так опаздываем. Если сильно задержимся, то мама попытается нас найти.

Ларри ей не отвечает, а она спешит вперёд и, поворачивая за угол, не замечает, как странный мужчина ухмыляется и с долей удивления оборачивается ей вслед.

Она ещё не догадывается, что скрывается за этим взглядом. Тринадцатый день рождения грозится стать самым страшным и значимым в жизни Аманды.

Люди здесь мало чем отличаются от других — с той лишь разницей, что заглянуть им в глаза ему куда легче, чем десяткам таких же людей в переполненном метро или посреди многолюдной площади. Никто здесь не прячет от него глаз, никто не пытается скрыть своих мотивов. Они охотно раскрывают перед ним свои секреты, хватаются за плечи и подрагивают в надежде избавиться от тягот. Размотать тот клубок спутанных, зачастую непримечательных мыслей, в каком застревают.

И он вовсе не против помочь. Откликается на их бесконечный поток слов мягкой, до идеала вышколенной улыбкой, и задает наводящие вопросы. Вскрывает их, подобно консервным банкам, даже не пачкая руки. Большинство этих людей его не интересует, он работает здесь лишь по одной причине — ему хочется посмотреть. Посмотреть, насколько глаза покалеченных — и неважно, кем и почему — отличаются от других. Есть ли в них те искры, за которыми он отчаянно гоняется годами; сверкают ли они тогда, когда они выворачивают свою душу наизнанку; могут ли они удовлетворить его тягу к прекрасному хоть на десятую долю так же сильно, как это делает написание картин.

Лоуренс Роудс — психолог, консультант по ментальному здоровью, и в этом медицинском центре он работает уже почти год. Среди его пациентов десятки людей, одержимых своими зависимостями, — подобно спичке выгорающие ещё при жизни или медленно тлеющие до самой смерти; добровольно утопающие в пожирающих их аддикциях или изо всех сил хватающиеся за последнюю протянутую жизнью соломинку. Он видит самых разных людей, но большинству из них даже здесь недостает красок.

Как и он сам, они тянутся к яркости этого мира, стремятся к прекрасному, но пути выбирают иные. Он уверен, что нет никакого смысла топить себя в красках искусственных, — созданных алкоголем, наркотиками и десятками других психотропных стимуляторов, — потому что те не передают настоящих эмоций. Они могут подчеркнуть яркость человеческого взгляда, могут придать ему необходимую форму на один или несколько часов, могут стать сиюминутным развлечением, но передать настоящую красоту — не могут и не смогут никогда.

Он тоже пользуется наркотиками. Наркотиками и тяжелыми транквилизаторами, что заставляют холсты надолго застывать в нужной позе. Тщательно выверенные дозы, идеальная смесь нескольких препаратов — они никогда не портят их глаз.

Глаза же его пациентов зачастую испорчены окончательно.

— Я никогда не хотел даже пробовать, — голос одного из них глухой, говорит он почти шепотом, но в тишине кабинета тот звучит поразительно громко. Эхом отскакивает от светлых стен, от поверхности массивного деревянного стола, легко долетает от одного мягкого кресла до другого. — Это всё… Знаете, я не знаю, как это получилось. Будто раз — и я уже ширнулся, как дёрнуло. А потом и не остановиться. Столько всего потерял… И ради чего?..

Скотт Мэлоун — наркоман с многолетним стажем, несколько раз был в завязке, но каждый раз возвращался к своим пагубным привычкам. Человек неспособный себя контролировать, склонный сваливать на других вину за свои поступки и находить себе оправдания. В прошлом месяце наконец-то дал жене развод и остался один — та забрала с собой детей.

Зацепиться в этой истории не за что. В глазах Скотта много лет как не отражается ничего — зияющая пустота, готовая поглотить собой всё, что ещё осталось у него внутри. Тонет ли под гнётом наркотиков его душа? Кажется ли красивой хоть когда-то? Лоуренс делает пометки в блокноте и говорит себе, что скорее всего нет. По-настоящему красивые глаза потухнуть не могут.

— Наверняка было что-то, что подтолкнуло вас к этому решению, мистер Мэлоун, — когда он заглядывает в глаза Скотта, тот мелко вздрагивает. Он знает, как выглядят его глаза — видит их в зеркале ежедневно — и понимает, что таким пустым людям, как Скотт, выдержать его взгляд сложно. Они видят в нём то, чего лишены сами. Их душит свобода. Сила. Им хочется контроля. — Попытайтесь вспомнить. Мы ведь оба знаем, что ничего не происходит просто так. Может быть, вам всё-таки хотелось попробовать?

Хотелось. Он знает, понимает и видит это. Едва заметно улыбается и вновь заставляет мистера Мэлоуна дрожать. Тому придётся признаться, хочется ему или нет. Без признания ему не покинуть кабинета, не выбраться из расставленной ловушки.

Его глаза испорчены окончательно, пусты и неинтересны. Его разум — прямая линия без единой загадки, копаться в которой не хочется. Но этот сеанс — личный сорт развлечений Лоуренса на вечер. И он заставит этого человека балансировать на краю пропасти, позволит ему упасть и в последний момент зацепиться пальцами за самый край. Вынудит его зависнуть между всепоглощающим чувством вины и надеждой на лучшее.

Сегодня он будет тем, кто контролирует его лишенную красок жизнь.

— Н-нет, — Скотт Мэлоун отводит взгляд и разглядывает свои сложенные на коленях подрагивающие руки. Яркие переплетения выступающих вен сильно выделяются на бледной коже, выше, у самого локтя, виднеются сходящие на нет желтоватые синяки. Дрожь усиливается. — Я не мог сам!

Срывается. Его повышенный тон — вовсе не крик — заставляет Лоуренса улыбнуться шире.

— В этом нет ничего дурного, мистер Мэлоун, — он не придаёт значения именам, но знает, насколько они важны для людей. Обращается к своему пациенту по имени и не позволяет улыбке сойти с лица. Давит. — Признание — первый шаг к выздоровлению. Или вы хотите сказать, что когда-то вас принудили принять эти препараты?

— Я… — Скотт замолкает и обмякает в кресле, словно теряет ещё оставшиеся в его истерзанном организме силы. Подчиняется. — Да, когда-то я сделал это сам. Мне было интересно, казалось, я в любой момент смогу слезть. Вы не представляете, каким ярким становится всё вокруг. Настоящим! Стоит только прийти в себя, и ничто в этой жизни уже не привлекает. Она такая серая…

Он представляет — быть может, куда лучше, чем может предположить бедняга Скотт Мэлоун, — и сам делает мир ярче. Короткими росчерками своих инструментов, — кистей — всеми оттенками красного, удивительно красивыми цветами и продуманными до мелочей композициями.

И от серости собственной жизни Скотту Мэлоуну никогда уже не сбежать. Ни с помощью психотропных препаратов, ни как-либо иначе — он заперт внутри своего скучного, до противного серого сознания. В нём нет искры.

— Вот видите, не так это было и сложно, — Лоуренс кивает ему, но больше не улыбается. Его взгляд холодный и уверенный, когда он вновь делает пометки в блокноте. На полях, справа от мелких, идеально ровных букв, тут и там встречаются зарисованные карандашом бутоны паучьих лилий. — У вас есть возможность переступить через свою зависимость, мистер Мэлоун, — вы делали это уже не единожды. Но хотите ли вы этого на самом деле?

В глазах пациента отражается страх — страх потерять такую привлекательную «яркость», лишиться своего стимулятора и окончательно превратиться в бессмысленную серую массу; страх потерять связь реальностью. В нём бьются две противоположности, совладать с которыми он не в силах. Ему хочется верить, что он в состоянии совместить их в себе, лавировать между двумя такими разными реальностями.

Наивно.

— Нет, — он нервно качает головой из стороны в сторону, запускает пальцы в волосы и ерошит их. Его глаза блестят ничуть не хуже, чем у настоящего сумасшедшего — только это их не спасает. — Не хочу. Не хочу, понимаете? Меня в этом поганом мире ничто больше не держит, это единственная моя отдушина…

Лечиться ему нужно вовсе не у психолога, и Лоуренс это понимает. Ровно как и то, что на следующий прием к нему Скотт Мэлоун уже не явится. Этот небольшой спектакль, поставленным им для него, — последний в театральном сезоне.

Он надеется, что среди его пациентов найдётся хоть один настоящий. Живой. Способный потянуться к той свободе, какую он так желает им подарить.

— Тогда зачем вы приходите? — Лоуренс откидывается на спинку кресла и сводит вместе пальцы обеих рук. Смотрит на слабого, лишенного воли к жизни и сопротивлению Скотта, и своим взглядом его душит. У того не остаётся шанса выбраться из уже захлопнувшейся ловушки. — У вас теперь есть ответы на все вопросы, мистер Мэлоун. Вы свой выбор сделали. И если вам и нужна помощь, то точно не моя.

Тот лишь нервно посмеивается в ответ. Он не ждёт согласия, он надеется, что его до последнего будут держать на плаву — точно так же, как и несколько раз до этого. Взъерошенный, поддавшийся своей зависимости, тот выглядит в какой-то мере счастливым.

Скотт Мэлоун получил от него именно то, чего ему хотелось больше всего и теперь не знает, что с этим делать. Свобода ему чужда — даже искусственная.

— Вы правы, — он вскакивает с кресла и на мгновение замирает, будто не может решить, стоит ему делать что-то ещё или же нет. Жмурится, качает головой и шагает в сторону двери. — Думаю, я справлюсь.

— Вы справитесь, — ухмыляется Лоуренс. Не оставляет ему выбора. — Обязательно.

Тонкая полоска из черной кожи, блестящее металлическое — ей кажется, что серебряное — кольцо и длинная цепь из мелких звеньев. Она несколько дней подряд сдирала это украшение со своей шеи, но то снова и снова оказывалось на своём законном месте. Так он ей говорил. Она убеждает себя, что не верит в такие глупости, а подсознание подсказывает ей обратное.

Это не глупости — это правила.

Установленные чудовищем правила нарушать нельзя. Он записал их на подкорке её мозга, вбил ей в голову бесчисленным количеством наказаний, — далеко не всегда приятных, вынуждающих её задыхаться от извращенного удовольствия, — заставил запомнить. Чудовищу нельзя лгать. Перед ним нельзя грязно ругаться. Во время представления нельзя выглядеть, словно вышедший на работу мусорщик.

Рядом с чудовищем нельзя прятать свои эмоции.

Одно из правил Аманда запомнилп лучше прочих: чудовище нужно называть мастером. Унизительный по своей природе титул подходит ему как нельзя лучше. Он периодически срывается у неё с языка против воли уже вот почти месяц, только она до сих пор не может в это поверить. У него так много значений.

Мастер своего дела — он всегда доводит свои творения до совершенства. Мастер настоящего искусства — он знает, как, когда и почему должно состояться представление, чтобы задеть сердца как можно большего количества зрителей. Мастер — хозяин её маленькой, сузившейся до одной единственной точки жизни.

Он и есть эта точка.

Аманда понимает, что всего лишь лжёт себе. Лжёт каждый день, когда смотрит в зеркало и утверждает, будто ничего вовсе не меняется. Жизнь идёт своим чередом, правда? Нет никаких холстов, нет шелестящего над ухом голоса мастера, — чудовища! — как нет и его кошмарных прикосновений. Нет её несдержанных попыток стать к нему ближе, воплотить в жизнь те десятки, если не сотни снов, что приходят к ней по ночам несколько лет кряду. Как нет и неправильной, извращенной, ненормальной любви к боли.

Она задыхалась от удовольствия под ударами розг, какими он её наказывал; хныкала от желания под бесконечными прикосновениями скальпелей и небольших ножей, какими он рисовал на ней свои проклятые цветы; стонала от своей неспособности терпеть, когда он заламывал ей конечности или вовсе связывал. Она не сопротивлялась — она поддавалась. Потому что ей всё это нравится, и она об этом знает.

И мастер знает об этом даже лучше неё. Обо всём.

Её мелко потряхивает от возмущения, от поселившихся в душе противоречий. Цепляясь пальцами за столь неприятный ей ошейник, она снова сдергивает его со своей шеи. Резко, болезненно, едва не порвав кожу в районе небольшой металлической застежки. Унизительно. Она не животное и не питомец, чтобы позволять ему играть с ней в подобные игры.

Да? Она крутит украшение в руках, смотрит на него то с одной, то с другой стороны и понимает, что не может дать себе ответ. Кольцо и цепочка переливаются в свете яркой потолочной лампы.

«Ты не питомец, дорогая, — его голос звучит у неё в голове, а тон его точно такой же насмешливый и уверенный, какой она слышала в реальности буквально вчера. — Ты мой инструмент, а на любом инструменте рано или поздно появляются метки его хозяина».

Разве не достаточно на ней меток? Он — хозяин поганый — оставил на ней десятки самых разных, и какие-то не сотрутся уже никогда.

Хозяин. Это слово вызывает у неё двойственные ощущения. Ей страшно представить, что её жизнь находится в чужих руках — даже тогда, когда это давно стало реальностью. Мастер — чудовище, черт возьми! — может покончить с ней в любой момент, когда сам этого захочет. Она даже сопротивляться не станет. Может, совсем немного, пока желание подчиняться не возьмёт верх над всеми остальными. В глубине её души слово «хозяин» вызывает странный, почти благоговейный трепет. Её чудовище. Её хозяин. Её мастер.

В какой-то момент это становится для неё истиной. Как мысль о том, что люди — всего лишь холсты. Какие-то лучше, какие-то хуже, а на каких-то не хочется и смотреть. Аманда не понимает, когда все его мысли — она точно знает, что те ей не принадлежат — превратились в её собственные.

Она становится его сомнительного качества копией, протеже. Хочется ли ему создать из неё свое подобие? От одной мысли об этом её трясёт. Никогда ей не стать такой же, как мастер.

Чудовище! В порыве злости Аманда вскакивает на ноги и отбрасывает ошейник в сторону. Цепочка звенит, ударяясь о стену и серебристой змеей валится на пол у самой входной двери. Дыхание учащается и теряет свой привычный ритм.

У неё не выходит звать его чудовищем. Больше нет. Её к нему ненависть трансформируется во что-то уродливое, болезненное и странное.

«Ты никогда не ненавидела меня по-настоящему, — его шепот ничем не отличается от настоящего. Хватит. Хватит! — Тебе с самого начала хотелось быть рядом. Не пора ли самой себе в этом признаться?»

— Заткнись! — она отвечает ему вслух, когда её терпение наконец лопается. Хватается за голову, запускает пальцы в волосы и покусывает губы.

Этого не может быть. Она не становится его послушной игрушкой, правда? Она всё ещё терпеть его не может, просто их интересы совпадают. Ей просто нравится быть рядом. Нравится видеть как в глазах погибающих людей проскальзывает непередаваемо прекрасное сияние. Нравится учиться. Нравится подчиняться.

Звучит ещё хуже. Аманда с силой пинает ножку кровати. Она сама себя раздражает — своей привязанностью к этому проклятому ублюдку, неважно, чудовищем она его зовёт или мастером. Как он это делает? Чем её так привлекает? В нём нет ничего особенного, кроме…

Кроме него самого. Он весь — особенный, и ей никогда не найти другого такого человека. Никто не станет исполнять её желания раньше, чем она о них заикнётся. Никто не догадается о том, что это её собственные желания даже раньше неё самой.

Аманда оседает на пол, прижимается спиной к стене. Рядом с ней сиротливо блестит цепочка от ошейника, и она невольно тянется к нему, вновь берет в руки. Он правда считает, что она заслуживает его носить?

Ей неприятно так думать. Она говорит себе, что заслуживает его не носить.

Стук в дверь выдергивает её из плена собственных мыслей. Ровно четыре удара — коротких, быстрых, напоминающих звук биения сердца. Аманда знает, кто стоит за дверью и не может не открыть.

Они смотрят друг на друга молча. Она замечает, как он скользит взглядом по её взъерошенным волосам, по размазанной вокруг глаз туши и по открытой шее. Щурится.

— Опять? — с его губ срывается одно единственное слово, он всего лишь ухмыляется, а Аманда, только-только поднявшись на ноги, уже чувствует дрожь в коленях.

— Хочешь надеть на кого-то ошейник — заведи собаку, — она кривит губы, ей хочется выругаться, но вместо этого она произносит слово совсем другое, — мастер.

К ней в общежитие тот заходит как к себе домой. Захлопывает за собой дверь и поворачивает ключ. Оказывается рядом с ней всего в пару коротких шагов — её личных границ для него давно уже не существует.

Её границы превращаются в его собственные.

— Ты полна противоречий, дорогая, — он не спрашивает, когда забирает ошейник у неё из рук. Она не сопротивляется. — Если тебе так противно принадлежать мне, отчего ты зовёшь меня своим мастером?

Тело не слушается. Аманде хочется встрепенуться, взмахнуть руками и отобрать у него украшение, хорошо бы ещё и по морде ему им ударить, а вместо этого она замирает, словно попавший в лапы лисицы кролик.

Она чувствует, как он касается её шеи, как застегивает металлическую пряжку. Она вновь оказывается в плену. Цепочка спадает вниз вдоль её грудной клетки, напоминая о том, что выбраться не получится.

Он найдёт её где угодно — с ошейником или без него.

— Потому что так и есть, — слова рвутся изнутри сами собой, Аманде начинает казаться, что она себя не контролирует. — Ты запустил свои поганые щупальца в каждый уголок моей жизни. Я не знаю, куда мне спрятаться, чтобы тебя там не было. Меня преследуют твои слова, твои жуткие уроки. От правил тошнит уже. Я даже в одиночестве не могу побыть — ты живёшь у меня в голове!

— Ты ведь этого и хотела, когда вытаскивала меня из тюрьмы, — его дыхание обжигает шею. Её пробивает дрожь. — Сделать меня неотъемлемой частью своей жизни. Научиться тому, чему может научить лишь настоящий мастер.

— Да.

Признаться ему оказывается гораздо проще, чем самой себе. Аманда на мгновение замирает, удивленно глядя в его яркие, до неприличия довольные глаза. Она снова проигрывает.

Тошнотворно.

— Но ошейник свой, — он цепляется за украшение пальцами и вновь пытается сорвать, — себе оставь.

Все происходит слишком быстро. Она видит, как он делает шаг назад и чувствует, как он резко, одним рывком натягивает цепь — наматывает её себе на запястье. Аманду тянет вперёд, удержать равновесие не получается, как она ни старается.

Стоять перед ним на коленях, глядя на его надменное выражение лица снизу вверх даже унизительнее, чем носить ошейник. Его карие глаза горят десятками, если не сотнями самых разных чувств, но она в состоянии различить лишь несколько — превосходство и желание.

— Ты знаешь, кому ты принадлежишь, дорогая? — он ухмыляется, но тон его холоден. Аманда догадывается, что ошибок он не простит.

— Тебе, — её голос дрожит вместе с телом. Его взгляд — такой кошмарный и многогранный — сводит с ума.

Он натягивает цепь ещё сильнее, заставляя её упереться щекой в его колено. Она понимает.

— Тебе, мастер, — послушно исправляется Аманда, хватаясь за края его пиджака.

— Ты знаешь, что должна делать, когда я отдаю тебе приказы?

— Подчиняться.

Ей нравится смотреть на него снизу вверх. В таком положении всё вдруг встаёт на свои места. Так и должно быть.

Но она ошибается, и мастер снова тянет её цепь. Он её почти душит.

— Подчиняться, мастер.

Её дрожь — дрожь возбуждения, а в её душе поселяется пока несмелый, но уже ощутимый восторг. Ещё.

— И если я задам тебе вопрос, дорогая, чего ты делать никогда не станешь?

— Лгать, мастер, — на этот раз она справляется с первого раза. Ждёт похвалы. Какое странное, отвратительное ощущение.

Пожалуйста, мастер, не будь так жесток.

— Молодец, — он улыбается и лишь слегка ослабляет хватку, а у Аманды всё внутри переворачивается. — Ты делаешь успехи.

Делает успехи она далеко не впервые, однажды она уже слышала от него эти слова. Тогда они не вызвали такого внутреннего трепета, такого удивительного подъема. Во что она превращается? Чем становится?

Аманде всё равно. Ей нравится.

— Спасибо, мастер, — теперь его титул срывается с языка легко. Так он и должен звучать. Она чувствует, как он со смехом треплет её по волосам. — Сделай так ещё раз. Мне нравится, когда ты пытаешься меня сломать.

Признание — это первый шаг к выздоровлению, но Аманда знает, что поправиться уже не сможет. Не захочет. Она упивается своей болезнью.

Тонкая полоска кожи с металлическим кольцом и длинной цепочкой из мелких звеньев действительно на своём законном месте. И больше она её не снимет.

У Майкла Милли сегодня много дел. Расправившись с учебой, — а учится он не абы где, а в Калифорнийском институте искусств — он поспешил сообщить своим друзьям о том, что не успевает на сегодняшнюю репетицию. Сегодня у него свидание. И пусть выбранная им девушка его товарищам пришлась не по душе, он-то знает, что она — нечто особенное.

Окрыленный предвкушением и собственными мыслями, Майкл не замечает скользнувшую за ним в один из мрачных переулков тень. Он чувствует пронзительную боль в районе затылка и теряет сознание, не успев сообразить, что произошло. Майкл не успевает даже пожалеть о том, что на свидание теперь уже не попадёт.

Так он думает.

В помещении, где он приходит в себя, мрачно и пахнет смесью каких-то лекарств, чернил и чего-то сладкого. Ему мерещится легкий, едва заметный запах металла, но в своих ощущениях Майкл не уверен. Голова раскалывается, а пошевелить ни одной частью тела не выходит. Он чувствует, что его конечности плотно связаны, а сам он лежит на холодном полу — судя по всему, бетонному и влажному. Кажется, на нём ещё и одежды не хватает.

Это подвал? С трудом открыв глаза, он пытается рассмотреть хоть что-то в царящем здесь полумраке. Поодаль виднеются ножки какой-то металлической, словно больничной мебели, а буквально в нескольких сантиметрах от него находится и источник удушливо-сладкого аромата — огромная охапка свежих ярко-красных паучьих лилий. Он не видит поблизости ни людей, ни…

Взгляд Майкла падает на стоящий чуть поодаль низкий столик. Чем-то тот напоминает хирургический — и на первый взгляд кажется таким же стерильным. Но волнует Майкла не это. На нижнем ярусе столика он замечает с десяток, если не больше, самых разных инструментов — скальпелей, лезвий, каких-то ножей, может быть даже и кухонных, цепочки и аккуратными рядами сложенные кисти. И он уверен, что сейчас он не в больнице и не в квартире какого-нибудь художника, какой решил писать с натуры, не спрашивая разрешения натурщика.

Страх липкой пеленой заволакивает сознание. Майкл пытается пошевелиться, пробует приподняться или хотя бы проползти в сторону единственной двери, какую замечает в этом мрачном помещении, но тело не слушается. Он будто бы парализован — не может пошевелить ни одним мускулом и лишь беспомощно двигает зрачками. Ему страшно представить, что творится за его спиной. Быть может, эта комната на самом деле огромна и где-то там спрятаны вещи пострашнее тех, лежащих на столике.

Такое паническое чувство страха он ощущает впервые в своей жизни. Неважно, кто затащил его сюда и напичкал какими-то препаратами, от которых он не может и пальцем двинуть, — важно, что здесь его едва ли кто-то найдет. Майкл даже закричать не в состоянии, чтобы привлечь внимание. Да он и не уверен, что это поможет. Станет ли кто-то искать его так скоро? Даже девушка, с которой он собирался на свидание, наверняка просто разочаруется в его пунктуальности и отправит ему пару сообщений, полных недовольства и разочарования. Ни ей, ни кому-то из его друзей не придёт в голову, что он попадал… куда? К какому-то маньяку? К похитителям? Да кому он нужен-то? У него денег хватает только на оплату учебы и жизнь, а его родители — простые пекари.

Хочется стонать, но с пересохших губ срывается лишь хриплый, едва слышный выдох.

Хлопает дверь. Он слышит шаги и видит чьи-то тяжелые ботинки, — поднять взгляд выше он не способен — в которые заправлены темные брюки. Судя по размеру обуви и фасону брюк, это женщина. Майклу становится чуть-чуть легче. Отчего-то он думает, что женщины — это не так и опасно. Отчего-то он думает, что она ничего не сможет ему сделать, даже такому беспомощному, лежащему на холодном бетонном полу.

— Ты проснулся раньше, чем стоило бы, — когда она говорит с ним, её хрипловатый, глубокий голос кажется знакомым. Он уверен, что слышал его не единожды, но не может вспомнить, где и когда. Мозг отказывается работать. — Но это твои проблемы.

До ушей доносятся металлические грохот и лязг, а в нос окончательно забивается запах цветов. А судя по тому, что тот ужасно чешется — ещё и пыльца. Майкл может сказать, что терпеть не может лилии, особенно вот эти, похожие то ли на настоящих пауков, то ли на маленькие взрывы на стеблях, но сейчас ему не до этого. Он пытается вспомнить, где слышал голос этой женщины раньше.

Что-то громко щелкает, отвлекая его. Страх накатывает новой волной. Женщина или нет, а той кучей инструментов она может сделать ему больно. Может его покалечить, оставить инвалидом. Может даже убить. Но не станет же, правда? Женщины же не такие! Они мягкие, сочувствующие, да и вообще… Эти мысли кажутся ему следствием собственного панического бреда.

Он видит, как она ходит туда-сюда и в один момент бросает близ того низкого столика туфли — черные кожаные туфли на устойчивом высоком каблуке и платформе. Он не разбирается в названиях женской обуви, но помнит, что подобные массивные туфли с закрытым носом и ремешками любит носить Аманда.

Аманда! Наконец-то он вспоминает, чей это голос. И тут же говорит себе, что такого просто не может быть. Аманда — своеобразная девушка из его университета, с художественного направления, которая отлично играет на фортепиано, танцует и постоянно ходит в неуместно вычурных для учебы платьях. Своеобразная, но не настолько. Майкл не в состоянии представить её в подобных обстоятельствах. Он точно ошибается.

Но когда она опускается рядом с ним на колени и придирчиво осматривает его обнаженный торс, он узнает её лицо. Эти большие серые глаза, острые и кое-где даже грубоватые черты лица, пухловатые губы. Узнает даже светлые — седые — волосы, на этот раз собранные в хвост. Он не ошибается.

— Разве ты не хотел свидания, Майкл? — Аманда улыбается и берёт его за руку, перебирая пальцы так, словно хочет выбрать какой-то один. Он боится, что так оно и есть. Уверенность в правильности собственных суждений и ощущений тает быстрее, чем кусок льда на раскаленной сковороде.

Она смотрит и смотрит, примеряется, пока наконец-то не останавливается на указательном пальце. Майкл не может произнести ни слова, не может даже скривиться, когда её улыбка превращается в какой-то жуткий оскал. В её обычно таких светлых, вдохновленных глазах, плещутся жестокость и то, что он не может описать лишь словом «безумие». Или одержимость.

Когда Аманда вытягивает его руку и широко расставляет пальцы, он слышит классическую музыку. Она доносится откуда-то из-за двери. Зачем? Его начинает потряхивать от ужаса. Майкл вдруг понимает, что это девятая симфония Бетховена, будто ему есть до этого дело. Наверняка так мозг пытается отвлечь его. Он видит, как она заносит над ладонью один из тех ножей со столика и хочет зажмуриться. Не может.

Его пронзительный крик заглушает собой музыку и какие-то её слова. Боль застилает глаза, яркой вспышкой перед глазами стирает границы этой подвальной комнаты и перебивает даже силу тех препаратов, которыми его тут обкололи или опоили. Он чувствует запах крови. Ему не хочется переводить взгляд направо — он и так чувствует, что эта жуткая женщина только что одним движением отсекла ему палец. Как же больно. Хочется провалиться обратно во тьму — туда, где он будет ничего чувствовать, где не будет ничего видеть.

«Да брось, Майк, неужели и правда хочешь её позвать? Она ж не от мира сего», — он не знает, почему вспоминает слова своего лучшего друга именно сейчас. Ему даже немного смешно. Аманда-то и впрямь оказалась не от мира сего.

— Два, — он замечает выражение блаженства на её лице, когда слышит это слово. Она вновь поднимает свой инструмент — на этот раз с цепочкой. Майкл готов молиться всем богам, чтобы это прекратить, но боги на его молитвы не отвечают.

Мышцы начинают медленно приходить в движение и вот он может дергаться и даже двигать глазами, только уже слишком поздно. Он кричит и стонет от боли, подергивается и откровенно вопит. Ему не слышно, что там говорит Аманда, зато отлично слышно музыку — та будто бы становится громче и накрывает собой всё подвальное помещение.

«Пожалуйста, пусть это прекратится», — думает он, будучи не в состоянии произнести ни слова. Он лишился уже четырёх пальцев — указательного и безымянного на обеих руках. Почему он не теряет сознание от болевого шока? Мир перед глазами расплывается и тонет в красноватой дымке. Это его кровь или те жуткие, похожие на пауков лилии?

Ему хочется наконец-то отключиться, когда он видит, как Аманда склоняется над его грудной клеткой. Её темные виниловые перчатки испачканы в крови, на плотной черной толстовке тоже виднеются пятна, но она выглядит такой спокойной и уверенной, словно издевается над людьми каждый день. Так, словно и убийство для неё ничего не значит.

Он почти уверен, что она собирается его убить.

— Не переживай, Майкл, — говорит ему она. — Ты запомнишь это представление на всю жизнь. Разве тебе никогда не хотелось стать частью чего-то грандиозного? Поверь мне, так тебя хотя бы запомнят — и ты станешь знаменитым, как и хотел. Я сделаю тебя частью настоящего искусства.

Майкл мечтает играть в рок-группе и срывать овации на концертах. Мечтал. Сейчас-то он понимает, что его мечте едва ли суждено сбыться.

Своей тонкой, бледной рукой Аманда нажимает на скальпель с какой-то ненормальной для её телосложения силой. И он снова кричит. Задыхается и захлебывается слезами. Пусть всё это наконец-то кончится. Пусть она остановится или пусть творит, что хочет, только позволит ему отключиться. Но она всего лишь делает четыре поперечных, не самых глубоких надреза в районе его сердца и поднимается с пола.

— А теперь отдохни. Ты ещё не готов.

— Нет, — хрипит Майкл. Пожалуйста, пусть она закончит.

— Да, — Аманда улыбается. — К представлению надо подготовиться. Не переживай, ты не умрёшь. Не сразу.

Она отходит от него и расстегивает толстовку. Теперь он понимает, почему та казалась такой объемной — под ней Аманда прячет платье. Она отбрасывает кофту в сторону и стягивает свои тяжелые ботинки, а следом за ним и брюки. В длинном черном платье, украшенном какими-то пышными красными аксессуарами в районе декольте и своих тяжелых туфлях Аманда вдруг становится похожа на одну из тех лилий, что лежат рядом с ним.

Майкл окончательно перестает понимать, что происходит. Он и не хочет.

Дверь хлопает снова. На этот раз он с трудом, но всё-таки смотрит на совершенно незнакомого ему мужчину — он явно их с Амандой старше, но его темные волосы отбрасывают тень на лицо, не позволяя разглядеть глаза, а на губах играет слишком уж довольная улыбка. Майклу хочется попросить его о помощи, но все его надежды тают даже раньше, чем он успевает открыть рот. Его пробивает очередная волна дрожи, когда он наблюдает за тем, как этот человек сам распускает собранные в хвост волосы Аманды и не обращает ни малейшего внимания на него, лежащего в луже собственной крови.

— Замечательно, — говорит мужчина. Его шелестящий с хрипотцой голос сам по себе пугает, не говоря уже о тоне. Майкл окончательно убеждается в том, что он обречен. — А теперь, дорогая, время уступить сцену настоящему мастеру.

Он теряет сознание раньше, чем успевает почувствовать на себе новые прикосновения.

Сегодня в Калифорнийском университете искусств шумно — ребята с музыкального направления, а вместе с ними и все остальные, то и дело обсуждают, что один из их студентов стал новой жертвой серийного убийцы. Подражателя, который, по слухам, продолжает дело погибшего в тюремном пожаре Художника — преступника по имени Лоуренс Роудс, почерком которого считалось превращение жертв в произведения искусства. Так говорил он сам, на деле же у всех его жертв были изуродованы грудные клетки — вскрыты и вместе со внутренними органами превращены в кошмарную цветочную композицию.

В коридоре уже буквально яблоку негде упасть, но Аманда сидит на широком подоконнике первого этажа, подмяв под себя длинную юбку пышного платья, и рисует. На листе перед ней раскрывается бесконечная цветочная поляна, короткими штрихами она пытается нарисовать даже ветер, но тот выходит из рук вон плохо.

Что ж, она попробует в следующий раз. Когда она поднимается с подоконника и отряхивает платье, то улыбается себе под нос. Ей ни капли не жаль, что Майкл Милли исчез — в своей смерти он впервые стал красивым. Прекрасным. Ей ни капли не жаль, что человек, который изо дня в день избивал её в средней школе, не запомнил её и в конце концов превратился в прекрасный цветок. Даже такие люди заслуживают толику красоты.

Аманда никому не подражает. Аманда — кисть, которой художнику должно творить на холстах.

В её комнате в общежитии темно. Не горит свет, не пробиваются его отблески с улицы сквозь плотно задернутые шторы — единственным источником света остается назойливый светодиод пожарной сигнализации, мигающий у входной двери. Высокий шкаф, изголовье кровати, висящий на крючке плащ и даже настольная лампа — всё это сейчас выглядит как множество искаженных в темноте силуэтов, едва различимых привыкшими к освещению глазами.

Аманда легко шагает в сторону ванной, чуть не спотыкается об оставленный на полу ещё вчера этюдник и грязно ругается сквозь зубы. Шепотом — ей вовсе не хочется разбудить дремлющее на её кровати чудовище. Когда он получил право находиться к ней так близко? Когда она перестала думать о том, чтобы во сне перерезать ему глотку и навсегда забыть об этом кошмаре? Она упустила этот момент и теперь не осознает, когда из чудовища Лоуренс окончательно превратился в мастера.

Своего дела, искусства, её жизни.

Включать свет она не собирается даже в ванной. Освещает это небольшое, прилегающее к её комнате помещение тускнеющим дисплеем мобильного телефона и придирчиво рассматривает себя в зеркале. Серые глаза выделяются на лице ярким пятном — буквально сияют, составляя жуткий контраст с теми бледными сероватыми, какие она видела в зеркале лет с четырнадцати и до семнадцати. Искусанные, кое-где покрытые корками засохшей крови губы изгибаются в легкой ухмылке, а длинные, растрепанные светлые волосы спадают на лицо, прикрывают темнеющие на шее, ключицах и груди синяки, ссадины и порезы. Кое-где кожа белеет от уже заживших шрамов — их у неё не меньше нескольких десятков, она давно уже перестала считать.

Мастер всегда оставляет на ней метки. Аманда удивляется, что на ней до сих пор нет какого-нибудь клейма. Понимает, что он просто предпочитает другие методы, а предпочитай такие — ходить ей даже не с одним, а с несколькими, оставленными в самых разных местах. Она усмехается собственным мыслям, понимая, что вовсе не против.

Аманда разительно отличается от тех версий себя, какие она оставила в прошлом. От маленькой девочки, что пряталась в ближайшем переулке у дома и издевалась над мелкими животными, прислушиваясь к назойливому голосу в своей голове. От убитого горем и обделенного вниманием подростка, сходившего с ума уже совсем от другого голоса. От поглощенной яростью и желанием девушки, готовой пойти на всё, чтобы расквитаться с чудовищем из своих ночных кошмаров — даже на убийство. Сейчас ей уже не кажется, что в этом есть хоть что-то особенное. Она не вспоминает ни о своих бывших одноклассниках, ни обо всех тех людях, — холстах — каких касались её руки. Помнит лишь об ощущениях.

Их боль, их утекающая с каплями крови жизнь делают её такой яркой и живой. Их взгляды, их страх и отчаянные крики приносят ей такое же удовольствие, какое может принести дорогой алкоголь, несколько разом выпитых таблеток или хорошая, качественно смешанная краска. Такое же, какое может принести секс. Аманда чувствует себя зависимой от всего этого разом, но не собирается отказываться от собственного удовольствия.

Она наслаждается — убийствами, желаниями, собой. И не может сказать себе, когда всё это началось. По-настоящему. Не знает, когда она превратилась в то жуткое и в то же время прекрасное существо, каким видит себя в зеркале сейчас. Ей нравится.

Тусклый синеватый свет выхватывает из тьмы совсем ещё свежие порезы, темнеющие на левом плече, и заляпанную кровью раковину. Сегодня всё здесь и произошло. Мастер снова заглянул к ней под неодобрительные взгляды живущего в соседнем помещении студента и всё пошло не так. Аманда не умеет терпеть, не желает контролировать себя с ним рядом и никак не может стать тем самым совершенством, какое он хочет в ней видеть. Или может — просто не хочет. Терпеть его наказания ей нравится тоже. До встречи с ним — настоящей — она и не представляет, насколько приятной бывает боль.

Не сдерживайся, мастер. Не дай этим крикам себя обмануть. Да.

К лицу приливает кровь и Аманда чувствует, как горят щеки. Ей вдруг становится интересно, что думает об этом её сосед. В первый раз он даже вызывал полицию, и ей, завернутой в одну только простынь, с искусанными в кровь губами и ярко-красными следами на запястьях, шее и лодыжках пришлось говорить с офицером о том, что её сексуальные предпочтения не имеют ничего общего с домашним насилием.

Но очень много — с насилием самым обычным. Мастер никогда не спрашивает её согласия. Зачем? Своего лица в такие моменты Аманда не видит, но она готова спорить, что согласие на нем буквально написано. Согласие, желание, опьянение — всё это прожигает её изнутри и безо всяких стимуляторов вроде таблеток и алкоголя, стоит ей лишь заглянуть в его жуткие карие глаза. Такие отвратительные. Такие привлекательные.

Наверняка сосед просто ненавидит её каждую ночь, что они с мастером проводят в этой комнате. Аманда довольно ухмыляется.

Стоит только поднять телефон чуть выше и крепление на ошейнике блестит в его тусклом свете. Цепочка от него осталась где-то около кровати. Сколько она его уже носит? Два месяца? Три? И на это она тоже согласилась сама — брыкалась лишь в первые несколько дней и даже пыталась сопротивляться, ругаться со своим тогда ещё чудовищем. А потом он одним рывком потянул цепь на себя, заставляя её упасть на колени, и посмотрел на неё сверху вниз. Его взгляд был таким надменным, жадным и горячим. Тогда Аманда поняла, что сходит с ума.

Что угодно, мастер. Когда угодно. Где угодно.

Теперь кровь приливает не только к лицу. Тяжело выдыхая, Аманда прикрывает глаза и старается успокоиться. Не помогает даже холодная вода — она умывается, но не чувствует облегчения. Воспоминания, спровоцированные ими желания, мысли — они не дают ей покоя. Это влечение? Похоть? Восхищение? Любовь? У неё нет ответа на этот вопрос. Происходящее между ними и по сей день напоминает ей болезнь. Длительную, вялотекущую и извращенную по своей природе болезнь.

Мастер — самое жуткое её чудовище — преследует её во снах с самого детства, его голос годами звучит у неё в голове, и даже когда он коротал свои дни за решеткой она сама оказалась не в состоянии представить свою жизнь без него. Четыре года подряд она каждый месяц появлялась в стенах тюрьмы «Сан-Квентин» с одной лишь целью — заглянуть в его глаза и доказать себе, что она сильнее. О, именно это она себе и доказала. Каждый раз, когда вздрагивала от звука его хриплого, шелестящего голоса. Каждый раз, когда вспоминала о мимолетном, странном поцелуе из прошлого и кусала нижнюю губу. Каждый раз, когда месяцами напролет слушала его шепот, звучащий в её сознании.

И тогда, когда у неё не получилось вонзить нож ему в сердце она наконец-то поняла, что на самом деле пыталась доказать себе все те годы — чудовище поселилось так глубоко внутри, что избавиться от него получится только вместе с ней. Поэтому чудовище стало мастером, а она — она стала чудовищем.

Аманда точно знает, что восхищается им. Ненавидит. Нет. Она недовольно морщится, понимая, что в очередной раз пытается врать самой себе. Ненависть отошла на второй план в то же мгновение, когда она по собственной воле начала носить неудобные платья, разрешила ему наносить помаду на её искалеченные губы, прекратила звать его чудовищем и перестала думать о том, что может прикончить его во сне. Но что тогда осталось на первом плане?

«Там осталась любовь, дорогая», — отвечает до тошноты знакомый голос в голове.

Теперь она морщится ещё сильнее. Ей не верится в такие сильные чувства. Не у неё и не к нему.

На первом плане остаются влечение, понимание и уважение. Так говорит себе Аманда, вновь поднимая взгляд на отражение в зеркале и вздрагивая от неожиданности.

— Любуешься своими метками, дорогая? — она слышит его голос, сквозь зеркало замечает, как он ухмыляется, черной тенью возвышаясь у неё за спиной. Тело пробивает мелкая дрожь.

— Шёл бы обратно спать, мастер, — Аманда криво усмехается в ответ и не решается повернуться к нему. Мысли не дают ей покоя. — Мне через пару часов на занятия и я не выдержу, если ты решишь поставить мне пару новых.

Он смеётся над её попытками указывать ему и ладонью убирает свои спадающие на лицо темные волосы. Они кажутся всё длиннее с каждым месяцем, словно ему и в голову не приходит их подстричь.

— Выдержишь, — он подцепляет её ошейник пальцами и тянет на себя. Урод. — И будешь умолять меня продолжить. Но я не какое-нибудь ненасытное животное, чтобы так над тобой издеваться.

Беседа не имеет никакого смысла. Прислонившись спиной к его груди, Аманда думает о том, зачем он сюда пришёл и чего от неё хочет. Ничто не мешало ему остаться в комнате, вальяжно развалившись на её непозволительно узкой для них двоих и жестковатой кровати. Она уверена, что он преследует какую-то цель.

Ей кажется, что мастер никогда и ничего не делает, не поставив себе цели.

— Ты ещё хуже, мастер, — обращение слетает с языка само по себе. Аманде нравится как оно звучит. Это становится почти что рефлексом. — Ты отвратительный самовлюбленный мудак.

— Тебе стоит поработать над своим лексиконом, — он тянет за ошейник сильнее и наклоняется ближе к её шее. Шепчет. — И прекратить врать. Кого ты пытаешься обмануть, дорогая? Твоё отвращение ничем не отличается от той ненависти, которой ты пытаешься прикрываться. Напомнить тебе, как она называется?

Аманда знает, как она называется — ей просто не хочется в этом признаваться. Ни себе, ни ему. Плевать, если он догадывается об этом и сам, способный с легкостью читать все её состояния и эмоции.

Никогда она ему об этом не скажет.

— Заткнись, — она наконец-то разворачивается к нему лицом и заглядывает в глаза. Зря. — Я и без тебя знаю как это называется.

— Удиви меня.

Отвратительный самовлюбленный мудак — такой он и есть. Она молча поджимает губы. Пусть говорит что хочет, но ответа он от неё не дождётся. Молчание затягивается, и Аманда понимает, что ни к чему хорошему оно не приведёт.

— Представь, дорогая, — он касается пальцами её подбородка и склоняется ниже к губам. — Что сказала бы твоя мать, узнай она о том, что ты сгораешь от любви к её убийце.

Она дергается, — резко, недовольно — но его хватка не ослабевает, а издевательский взгляд ни капли не меняется. Ей хочется его ударить и она заносит руку, поддаваясь порыву эмоций. Он с легкостью перехватывает её за запястье.

И всё-таки Аманда представляет. В глазах матери застывают осуждение и глубокое разочарование, подобные тем, какие она видит в глазах отца. Отвращение. В её голове родители почти не отличаются друг от друга, несмотря на то, что при жизни мать относится к ней лучше отца.

До краев полный удовлетворения, любопытства и восхищения взгляд мастера в реальности разительно от них отличается. Неважно, насколько паскудно он себя ведёт, он — единственный, кто принимает её со всеми её демонами. Он позволяет ей быть собой, открывает в ней такие черты, о каких она до встречи с ним даже не задумывается. Иногда она думает, что он по кусочкам извлекает откуда-то изнутри настоящую Аманду. Ту, какую она с самого детства прячет очень глубоко.

И она — такой же отвратительный человек, как и он.

— Надо было прикончить тебя, пока ты спал, — она не озвучивает ни единой мысли, смотрит на него с напускной мрачностью.

— Не смеши меня, дорогая — он ухмыляется и их губы почти соприкасаются. — У тебя было столько возможностей это сделать, но ни одной ты так и не воспользовалась. Я — это всё, чего ты на самом деле хочешь.

Её давно уже не страшит его правота. Давно не волнует, что могла бы сказать мать — или кто угодно другой — об этих странных отношениях, останься она в живых. Ей давно наплевать на многое из того, что должно волновать её в такой ситуации, включая десятки загубленных жизней.

Лоуренс — чудовищный хозяин её жизни — это всё, чего Аманда на самом деле хочет.

Он следит за этой девушкой уже несколько месяцев и никак не может понять, что же с ней всё-таки не так.

Студентка второго курса Калифорнийского института искусств с самыми разносторонними интересами — он замечал её на художественной кафедре, видел среди институтских музыкальных коллективов и однажды столкнулся с ней на занятиях танцами. Именно тогда, когда преподаватель поставил их партнерами, он заглянул в её серые, словно расплавленное серебро глаза и понял — что-то не так.

В её глазах плескался океан самых разных эмоций и ощущений — в них легко можно было заметить то же вдохновение, что преследует других студентов института, яркую искру веселья или ноты самодовольства. Но он заметил и кое-что ещё. Плохо скрываемую одержимость, проскальзывающие время от времени злость и кровожадность.

Такие глаза он часто видел у людей на работе: у подозреваемых, у склонных к жестокости малолетних детей, каких приводили в участок родители или школьные учителя. И только потому он не попытался заговорить с ней, не стал навязывать своё общество, лишь наблюдая со стороны.

Ему хочется узнать, верны ли его догадки.

Он следил за тем, как она писала свои картины неподалеку от кампуса. Преимущественно это пейзажи или портреты — ровно то же самое, что писали и её сокурсники. Но иногда среди её работ встречались совсем другие картины. Он видел бескрайние поля популярных в азиатских странах ликорисов — прочно ассоциирующихся со смертью цветов; видел изображения человеческих сердец, достойные места в анатомическом атласе; видел изувеченные, изуродованные гуманоидные фигуры и не мог понять, должно ли всё это восприниматься как её художественное самовыражение или как один из тревожных звоночков.

И живёт она тоже в кампусе. Общается с однокурсниками, шутит и часто пропадает где-то ночами. Иногда она возвращается в свою комнату не одна. Не единожды он замечал эту девушку в компании одного и того же мужчины. Тот показался ему смутно знакомым, но он явно не студент, — в самом институте он его никогда не замечал — и как-то классифицировать его с ней отношения у него не вышло.

Скорее всего, романтические, пусть и откровенно странные.

— Мастер! — однажды он услышал, как она обращалась к тому мужчине. Улыбалась и едва не вешалась тому на шею.

— Сколько раз нужно тебя наказать, чтобы наконец-то привить тебе манеры, дорогая? — мужчина в тот день улыбнулся ей в ответ, но со стороны эта улыбка напоминала оскал вышедшего на охоту хищника. Он протянул ей руку и она послушно её приняла, словно и не пыталась мгновением ранее его обнять. — Пойдём, сегодня у нас непозволительно много дел и чертовски мало времени.

Тогда и у него самого не было времени за ними следить, и теперь остаётся лишь гадать, не скрывалось ли в глазах этого человека тех же злости и кровожадности, что и в её. Впрочем, он не может назвать себя объективным в этом вопросе.

Ему претят такого рода отношения, он не может понять, что люди находят в возможности подчиняться или доминировать, чем их увлекают унижения или боль. К тому же, эта девушка, что бы ни скрывалось на дне её серебристо-серых глаз, вызывает у него своего рода симпатию.

Терри следит за Амандой вовсе не из профессионального интереса — из личного, а всё остальное от лукавого. Сколько раз он говорил себе, что ему всего лишь хочется узнать о ней побольше или выяснить, чем она занимается, исчезая из кампуса на несколько дней, а иногда даже и недель; что ему всего лишь хочется проверить свои наблюдательность и интуицию? Столько же раз, сколько выяснялось, что всё это он делает из ревности.

И даже имени своего соперника не знает. Спрашивал как-то у её знакомых, известно ли тем о нём хоть что-нибудь, но всегда натыкался на глухую стену непонимания: те пожимали плечами и отвечали, что Аманда никогда не зовёт его по имени. Точно так же, как и сам Терри, они лишь периодически видели их вместе.

И он сильно сомневается, что этого человека и в самом деле зовут «мастер».

Но сегодня Аманда одна. Он следует за ней от самого здания института, старается держаться в тени. У неё легкая, какая-то веселая походка, — в который раз он удивляется тому, что она целыми днями ходит на каблуках, — и ему кажется, что она напевает себе под нос, хотя отсюда толком и не слышно.

Несколько раз она оборачивается, заставляет его прятаться за углами домов, за припаркованными близ домов машинами, словно вора. Ему страшно показываться ей на глаза. Терри уверен, что Аманда сочтет его ненормальным или сумасшедшим, если узнает, что он следил за ней.

А уж если узнает, что продолжается это уже несколько месяцев — и подавно. Любой на его месте просто подошёл бы к ней и начал общаться, а то и напрямую спросил бы, не хочет ли она… Да что там, Терри и так знает, что не хочет.

Так и оставшись стоять за углом одного из зданий, — кажется, это какая-то давно остановленная стройка, — он обреченно выдыхает.

— Что, устал за мной идти? — весело спрашивает Аманда, заставляя его буквально подскочить от неожиданности.

Когда? Когда она его замечает, когда успевает развернуться и дойти до его импровизированного убежища? Терри нервно сглатывает. Не так он представлял себе тот день, когда наконец-то с ней заговорит.

Глаза Аманды блестят, словно у пьяной, юбка длинного черного платья и распущенные светлые волосы едва заметно колышутся под напором прохладного осеннего ветра. Несколько мгновений он просто на неё смотрит, не в силах отвести взгляд.

И всё-таки что-то не так.

— И давно ты заметила? — спрашивает он и нервно ерошит волосы у себя на затылке. Как же так вышло? Он уверен, что всегда действовал аккуратно, не давал повода.

— Пару недель назад, — Аманда облизывает губы и улыбается вновь.

Терри не может понять, должно это выглядеть соблазнительно или пугающе. Язык её тела — от позы до её привычки покусывать нижнюю губу — кричит о том, что она проявляет к нему симпатию. А здравый рассудок твердит о том, что всё это обман.

Он видел, какими глазами она смотрела на того мужчину, имени которого никто не смог ему назвать. Он знает, что на него внимания она никогда не обратит.

Ему вдруг начинает казаться, что ей просто хочется наказать его за эти две недели. Он позволяет себе короткий смешок, когда представляет лицо Аманды, узнай она, что он следит за ней уже далеко не две недели и даже не один месяц.

— И зачем это тебе? — она слегка наклоняет голову, будто её и впрямь волнует ответ на вопрос. Терри не успевает даже понять, когда она оказывается к нему так близко и едва не обнимает. — Неужели так интересно смотреть со стороны?

От неё пахнет парфюмом — сладковатым, скорее даже приторным — и красками. Слышится Терри и ещё какой-то запах, только он не может разобрать, какой. Что-то солоноватое, с примесью металла. Все его мысли в один момент оказываются заняты их странной близостью.

Он заглядывает в её глаза и не понимает, что ей от него нужно. Аманда безумно красиво улыбается. Или просто безумно, потому что в это же мгновение он чувствует жгучую боль где-то под лопаткой.

— Что ты?.. — он пытается задать вопрос, но чувствует, как начинает заплетаться язык.

Затянутое тучами ночное небо, яркая улыбка Аманды, освещающие дорогу фонари и недостроенное здание — всё расплывается перед глазами, Терри уже не может сосредоточиться и понять, что происходит. У него кружится голова.

— Спокойной ночи, милый.

Он успевает услышать, как она смеётся над ним, прежде чем потерять сознание.

Всё тело ноет от боли, когда он приходит в себя. Терри пытается подняться, но оказывается связан по рукам и ногам — не чем-нибудь, а длинной, плотной и острой леской. Каждое движение грозится обернуться порезами, а то и чем похуже. Он и сейчас чувствует несколько на руках, под ребрами и на лице. Раны противно ноют и жгутся так, словно каждую из них натирают солью.

Он стонет и оглядывается вокруг. Голый бетонный каркас, в оконных проемах можно разглядеть всё то же ночное небо, а значит времени прошло не так и много. Неужели Аманда его сюда притащила? Неужели это она перетянула его тело жуткой леской? Когда он говорил себе о том, что с её взглядом что-то не так, то размышлял лишь о мелких шалостях. О таких как её отношения или о том, что она вечерами мучает лягушек на заднем дворе кампуса. Но людей? Нет, об этом он не думал никогда. Даже тогда, когда смотрел на её картины.

Но даже если сделала это Аманда, сейчас её здесь нет. Терри кажется, что он совершенно один на этаже — и явно не на первом. Вокруг не видно и не слышно ни души, расслышать получается лишь завывания ветра где-то под потолком и мерное тиканье часов.

«Часов⁈» — ошарашенный собственной мыслью, Терри внимательнее оглядывается вокруг и действительно замечает стоящие неподалеку часы. Обычный старомодный будильник со звонками — такие часто показывают в старых фильмах, в то время как люди вокруг давно уже перешли на электронные. Его мерное тиканье раздражает. Он не понимает, что делает будильник на старой стройке.

Он не понимает, что сам здесь делает.

Медленно, осторожно пытается передвинуться в сторону одного из оконных проемов. Шипит от боли, но не останавливается, несмотря на новые и новые порезы. Прямо сквозь одежду, сквозь плотную кофту. Вязка выглядит так, словно и делали её далеко не в первый раз.

— Куда ты так торопишься? — он слышит знакомый голос, и его худшие опасения оправдываются. Сюда его действительно притащила Аманда. — Убежать всё равно уже не получится.

В её голосе до сих пор слышится веселье. Для неё это будто бы забавный аттракцион — тот, где она одновременно управляет американскими горками и катается на них, прислушиваясь к голосам жертв. Терри потряхивает от возмущения. Бояться пока что не получается.

— Так зачем ты следил за мной всё это время? — она склоняется к нему и улыбается. Отвратительно, пугающе улыбается. — Далеко не две недели, Терри. Несколько месяцев — так долго, что я успела узнать, где ты живёшь и учишься, кем работаешь и как часто ходишь за мной по вечерам.

Терри её не слушает. Собравшись с силами, он делает выпад вперёд и пытается ударить её в лицо. Вывести соперника из игры — первый шаг, с остальным разберётся уже после.

Но Аманда уклоняется, и все его усилия пропадают даром. Леска погружается в плоть глубже, порезы становятся ощутимо болезненнее и он со стоном валится обратно на бетонный пол. Чувствует запах крови и видит, как ею пропитывается одежда.

Ошибается.

— Зачем ты это делаешь? — хрипит он. На вторую попытку его уже не хватит.

— Отвечать вопросом на вопрос неприлично, — Аманда театрально вздыхает и отворачивается от него, ищет что-то в своей сумке.

И Терри уже не ставит на телефон. Так и есть — из сумки она достает коробочку с инструментами, какие он видел у многих студентов института искусств. С такими они ходили на занятия по фигурной лепке. И он знает, что при должном желании стек для лепки можно заточить так остро, что он станет ничуть не хуже ножа.

Смеётся. Это нервное.

Лезвие блестит в её руках, освещенное еле-еле пробивающимся в помещение лунным светом. Картина почти романтическая, но Терри уже не до глупых мечтаний. Он знает, — чувствует — что Аманда сильно отличается от тех, с кем он сталкивался на работе. Большинство преступников, с которыми он встречался, совершали преступления по необходимости, иногда в состоянии аффекта, она же выглядит так, будто получает от происходящего удовольствие. Да и убийц или садистов среди тех, с кем ему приходилось работать, не было.

Он ошибся, когда заглянул в её глаза.

— Но если тебе так интересно, — она касается стеком его щеки. — То таким ты мне просто не нравишься. Не переживай, я уверена, что сумею сделать тебя красивее. Может, у тебя даже появится шанс.

Аманда смеётся, а Терри уже совсем не смешно. Когда он говорил себе, что замечает в её глазах безумие, то имел в виду безумие иное — такое, о каком принято рассуждать среди подростков или поклонников субкультур. Метафорическое. Безумие Аманды настоящее.

Настоящим вдруг оказывается всё вокруг, и Терри перестаёт храбриться. Его жизнь в руках этой безумной девицы. Вся, — от начала и до конца — и если он сейчас же не придумает способ выбраться, одолеть её, то конец наступит куда раньше, чем ему самому хочется.

Заточенное лезвие вонзается в левое плечо. Терри глохнет от собственного сдавленного крика. Аманда давит сильнее, ведёт стек дальше и улыбается. Улыбается глядя на то, как искажается от страданий его лицо.

Ещё раз. На этот раз в правое. Он невольно дергается, пытается как-то унять боль, и леска натягивается сильнее. Отвратительный запах крови заполняет собой всё вокруг точно так же, как страх заволакивает сознание. Терри работает в полицейском участке на полставки, — проходит практику — но работает секретарем и никогда не думал, что наяву столкнётся с чем-то по-настоящему опасным. По-настоящему жутким.

Он пытается кричать громче в надежде на то, что его вопли услышит кто-нибудь снаружи. Пусть вызовут полицию. Пусть хоть кто-нибудь остановит этот кошмар и спасёт его.

Никто не приходит. Здесь лишь он сам и Аманда, чьё бледное лицо забрызгано каплями крови. Только сейчас он замечает, что она уже не в платье — в каком-то темном бесформенном балахоне, джинсах и виниловых перчатках.

Она… готовилась? Его выворачивает наизнанку, и он не понимает, от боли ли или от ужаса.

— Зачем?.. — хрипло повторяет он и вновь пытается двинуться, уклониться от очередного удара лезвием.

Аманда целится в суставы, старается лишить его возможности шевелить конечностями, и ему вовсе не хочется знать, зачем. Она могла бы просто его прикончить — одним ударом, без лишних прелюдий, но она этого не делает.

— Потому что я хочу, — почти шепчет она ему на ухо, усмехаясь. — Хочу видеть, как бьётся в конвульсиях твоё тело. Хочу слышать, как ты будешь молить о пощаде или звать на помощь. Хочу посмотреть, как ты наконец-то станешь красивым. Может быть, из тебя даже получится картина, Терри, если тебе очень повезёт. У меня рука ещё не набита.

Терри уверен, что таким же голосом говорят религиозные фанатики. Ярким, полным восторга и уверенности в праведности, истинности собственных идей. На него уже не действуют ни шепот, ни факт её близости.

Он знает, какого рода восторг испытывает Аманда и делить его с ней не хочет. Ему уже не хочется иметь с ней ничего общего — хочется сбежать отсюда на самый край света и забыть, что девушка по имени Аманда Гласс, за которой он в один момент решает следить, существует.

Следующие удары приходятся ровно по коленным суставам, и Терри видит, как осколок одного из них показывается из-под поврежденных мышц и сухожилий. От боли не выходит даже дышать, он задыхается и кашляет, а мир перед глазами вновь плывёт, словно его второй раз за день накачивают какой-то дрянью.

Но дрянь здесь только одна — Аманда.

— Подожди здесь немного, милый, — она небрежно заталкивает ему в рот грязную тряпку и перетягивает её скотчем. Ухмыляется. — Тебе нужно дойти до кондиции.

Он сгибается от боли и падает на пол. Леска натягивается и впивается ему в грудную клетку, перетягивает плечи и бедра. Сил терпеть почти не остаётся, но Терри никак не может потерять сознание.

Он валяется в луже собственных рвоты и крови, не в состоянии держаться и дальше. Что гораздо хуже — он снова слышит голос Аманды.

— Мастер, — он поднимает на неё взгляд. Она определенно говорит по телефону. — Мне нужна помощь.

Терри хрипло смеётся. Да, пожалуй, этой сумасшедшей действительно нужна помощь. Но он уверен, что речь идёт не о той помощи. Он видит, как она покусывает губы и нетерпеливо наматывает на палец прядь своих длинных волос, стянув испачканные в крови перчатки.

Голоса её собеседника не слышно.

— Нет, — она продолжает. Не слушать у Терри не получается. — Ничего не могу с собой поделать — это заводит. Да не могу я терпеть. У меня руки трясутся.

Заводит? Ему кажется, что сейчас его в очередной раз стошнит. Терри стонет от боли, невольно двинувшись.

— Пожалуйста, — Аманда переходит на шепот и в этом шепоте слышится откровенное желание. Господи, неужели она действительно?.. — Пожалуйста, хотя бы один раз.

Терри воротит от происходящего, но где-то на грани медленно ускользающего сознания ему даже любопытно, что ей отвечают. И действительно ли этот разговор настолько извращен и безнадежен, насколько ему кажется.

Он замечает, как плотно Аманда сводит ноги и понимает — да, настолько и даже больше.

— Это жестоко, мастер, — она почти стонет и до крови — до крови! — закусывает нижнюю губу.

Скользит рукой за пояс своих джинс и прикрывает глаза. На её лице отражаются все желания — он замечает, как удовольствие искажает обычно острые черты и как безумная улыбка трансформируется в похотливую.

Терри от неё тошнит. Жаль, что не буквально.

— Да, — меняется даже её голос — хрипит, становится таким… послушным. Другого слова подобрать он не может. — И не подумаю. Ты не…

На этот раз она действительно стонет — громко, с придыханием — и прогибается в спине, прислонившись к ближайшей стене.

— Ты такой ублюдок, мастер, — шепчет в трубку Аманда. Терри кажется, что он слышит смех на другом конце провода. — Умоляю, только не затыкайся сейчас.

Её тело дрожит то ли от возбуждения, то ли от удовольствия. Он видит движения её руки и прекрасно понимает, что та касается себя под плотной джинсовой тканью.

Терри дрожит и сам — совсем по другим причинам.

— Повтори, — и снова стон. — Пожа-алуйста, мастер.

Это жуткое слово — прозвище или титул — врезается в его сознание и оседает там. Сказанное уверенно, произнесенное на выдохе, слетевшее с её окровавленных губ полным вожделения стоном на грани оргазма.

На этот раз Терри действительно тошнит — он едва не давится подступающей к горлу рвотой, будучи не в состоянии даже рта открыть. Мир перед глазами расплывается всё сильнее.

— Спасибо, мастер, — её сбивчивый шепот и прерывистое дыхание становятся окончанием представления. Терри слышит короткий сигнал и понимает, что Аманда вешает трубку.

Он уже не может дёргаться или пытаться выпутаться из жесткой, острой и плотной лески. Постанывает от боли и смеётся, — нервно — понимая, как это звучит сейчас. Ему хочется зайтись громким истеричным смехом, когда он понимает, что всё это время следит не за приглянувшейся ему девушкой, а за жутким, отвратительным по своей природе монстром.

Монстром, способным делать людям больно, смеяться, пачкая ладони в их крови и получать от чужих страданий сексуальное удовлетворение. Что она такое? Почему она до сих пор живёт рядом с людьми, ходит с ними по одной земле? Таких нужно прятать за стенами лечебниц или тюрем строгого режима.

Прятать там, где им в глаза никогда не заглянет ни один нормальный человек.

Стоящий рядом и противно тикающий старый будильник оглушает Терри своим звоном. Он морщится.

— Что ж, пора, — Аманда пинает его ногой, заставляя перевернуться на спину. На её губах играет довольная улыбка, на руках снова черные виниловые перчатки и лишь блестящие от удовольствия глаза напоминают о том, что происходило всего минуту назад.

Терри не хочет знать, что значит «пора», но понимает, что ничего хорошего его не ждёт. В руках у Аманды тонкий и длинный нож, а рядом с ним — небольшая узкая пила. Что она собирается делать?

Смесь страха и отвращения поднимается в нём с новой силой, сознание медленно ускользает и мир утопает в темной дымке. Терри хочется сказать вселенной спасибо. Он не желает узнать ответ на свой вопрос. Пусть эта сумасшедшая творит что хочет, только уже без него.

Когда всё вокруг окончательно погружается во тьму, он вдруг вспоминает о том, что в городе уже почти год как орудует серийный убийца — подражатель известного несколько лет назад Художника. Работает в том же стиле, хотя методы кажутся куда более грязными и временами даже неумелыми. Он не единожды слышал, как это дело обсуждали на работе.

«У меня рука не набита», — слышит он слова Аманды в собственной голове.

Вот почему тот мужчина казался ему знакомым. Вот кого он ему напоминал. Насколько же далеко Аманда может зайти в своём желании занять чужое место? Терри никогда уже не найдет ответа.

Спустя несколько дней весь кампус Калифорнийского института искусств снова гудит от громких заголовков в газетах. Это уже третье резонансное убийство, произошедшее в окрестностях Лос-Анджелеса за последний год.

— Аманда, ты видела? — Элисса — одна из девушек с потока, с которой они чаще всего видятся на развесках и лекциях — подлетает к ней с развернутой газетой в руках. — Этот парень постоянно про тебя болтал! Тебе не страшно вообще? Я знаю, неприлично такое спрашивать, но ты же когда-то уже… ну…

Элиссе явно стыдно говорить о том, что когда-то Аманда уже была жертвой серийного убийцы. Того самого, кого все сейчас называют «настоящим» или в крайнем случае «первым».

Она его жертвой и осталась.

Самой Аманде вовсе не стыдно. Она флегматично разглядывает опубликованные в статье снимки и пожимает плечами. Ей хочется широко ухмыляться и смеяться в лицо людям, не допускающим даже мысли о том, что ей не просто не страшно — ей нужно ещё.

Перед смертью Терри смотрел на неё полными понимания и ужаса глазами. После смерти — пустыми и остекленевшими. В отличие от многих других, он даже не просил его пощадить. Лишь хрипел о том, насколько она ему отвратительна.

— Немного, — произносит она вслух и подносит к губам стакан с ещё горячим кофе, перехваченным по дороге из кафетерия. — Но даже если что и случится — второй раз не так страшно.

— Да ты что, господи! — Элисса бьёт её по голове газетой. — Даже не говори так. Надеюсь, его быстро поймают, кто бы там ни пытался в подражатели записаться. А паренька-то жалко. Вроде в полиции работал, я была уверена, что за тобой хотел приударить. Столько раз про парня твоего спрашивал… Вот ревновал, точно говорю.

«Смотри мне в глаза, дорогая, — его голос снова звучит у неё в голове. — И помни, что твои принадлежат мне».

Их отношения находятся за гранью нормальных, и у Аманды язык не повернётся назвать его «парнем». Её мастер всегда будет мастером. Она улыбается.

— Не зря он мне никогда не нравился, — с мрачной иронией хмыкает Аманда. — Земля ему пухом.

Элисса жалуется на её глупые шутки и тянет её за собой в сторону аудитории. Она даже не догадывается о том, с кем на самом деле общается уже второй год.

Сегодня Джерард Блейк должен заключить одну из самых необычных сделок в своей жизни. Привыкший подписывать контракты в душных, аккуратных кабинетах в компании множества бизнесменов, он с интересом поглядывает на присланный Рейнардом брачный контракт, сидя в просторной гостиной своего собственного дома.

Рейнард Гласс — один из его старых друзей, они общаются чуть ли не со школьной скамьи, и Джерарда здорово удивляет, что тот готов выдать за него свою единственную дочь. Он прекрасно понимает важность такого шага с точки зрения бизнеса: наверняка тому просто хочется получить ещё один рычаг давления на семью Блейк и их дело. Но с точки зрения личных ценностей, морали, отцовства, в конце концов? Нет, здесь он Рейнарда понять не может.

Аманде всего девятнадцать, у неё за плечами лишь школьное образование и пара курсов института. Джерарду кажется, что в таком возрасте девушкам хочется искать себя, чувствовать свободу и, что уж греха таить, интересоваться молодыми людьми их возраста и круга общения. Насколько ему известно, она увлекается рисованием — это всё, о чём рассказал ему Рейнард, с которым та не общается уже второй год.

Всё, за исключением пары других, более любопытных деталей. Рейнард утверждал, что у Аманды — с самого детства проблемной — с возрастом наблюдаются все более глубокие проявления травмы. Рассказывал о том, что та ищет утешения в объятиях похожих на серийного убийцу из её детства мужчин; рассуждал о необходимости занять её хоть чем-нибудь, пока увлечения не стали пагубными и считал, что замужество — лучшее решение. Если верить его словам, Аманда склонна к бунтам, распутству, употреблению наркотиков, да ещё и не желает мириться с точкой зрения отца к тому же.

— Избавь меня от необходимости решать этот вопрос иначе, Джерард, — сказал ему Рейнард, когда они обсуждали тему их брака в прошлом месяце. — Мы оба от этого только выиграем.

Представленный им контракт исключает всякое влияние дочери на бизнес-процессы. Вчитываясь в него внимательнее, Джерард понимает, что тот исключает почти всякое участие Аманды в жизни — не только отца, но даже и её собственной жизни. У него создаётся впечатление, что Рейнард воспринимает свою дочь исключительно как предмет торга.

Он тяжело выдыхает. Последовать его примеру у него не получится. Как ему ни хочется наконец-то жениться, — в конце концов, в сорок у многих уже есть взрослые дети, не то что жены, — считать живого человека разменной монетой у него не выйдет. Джерард даже не уверен, что та явится на назначенную встречу, а даже если и явится, то никогда не даст своего согласия.

К счастью, они давно уже не живут во времена, где все решения за своих детей принимают родители.

Когда Джерард складывает бумаги на небольшой журнальный столик перед темным кожаным диваном, в дверь заглядывает его дворецкий — совсем ещё молодой человек, которому в этом году исполнилось двадцать восемь. Мысль о том, что даже он подошёл бы дочери Рейнарда больше, чем он сам, проскальзывает в голове Джерарда спонтанно.

Не о том он думает, не о том.

— Мистер Блейк, мисс Гласс всё-таки приехала, — вежливо, бесстрастно сообщает дворецкий. — Пригласить её к вам? Или проводить в зал?

— Спасибо, Джонатан. Пригласи её сюда, пожалуйста.

Тот кивает и широко открывает дверь, пропуская Аманду Гласс внутрь.

В атмосферу его светлой гостиной она не вписывается. Черное платье с множеством мелких деталей вроде ремней и кружева, тяжелые туфли на устойчивом каблуке и небрежно распущенные волосы только подчеркивают мрачность взгляда её серых глаз. Они знакомы уже много лет, но Джерарду кажется, что теперь та его презирает. Он обращает внимание на обхватывающее её шею кожаное украшение с небольшим металлическим кольцом и удивленно вскидывает брови. Ему не так и много известно о молодежной моде, но отчего-то ему кажется, что ошейники — а ничего другого украшение ему не напоминает — входят в неё едва ли.

— Здравствуй, Аманда, — он старается быть дружелюбным и улыбается ей, жестом приглашает сесть — не рядом с ним, а на стоящий напротив диван. — Присаживайся, пожалуйста.

Аманда его приглашение не принимает. Ощетинившись, как и любой подросток — особенно бунтарь — в такой ситуации, она прислоняется плечом к дверному косяку и скрещивает руки на груди. Смотрит на него так, словно больше всего ей хочется высказать всё, что она думает о своём отце, о нём самом и об их безумной идее. Что ж, Джерард не может сказать, что не понимает её.

— Обойдусь. Вы же понимаете, что у меня нет никакого желания перед вами распинаться? — она вскидывает брови. Её взгляд кажется тяжелым и подозрительно блестит. Джерард начинает думать, что Рейнард не ошибся, когда говорил, будто его дочь увлеклась запрещенными препаратами. — Не знаю, что наговорил вам отец, но мой ответ на любые ваши вопросы и предложения — нет.

Категорично. До её прихода он ещё думал о том, чтобы обсудить с ней её жизнь и выяснить, отчего Рейнард уже второй год не находит себе места, а сейчас понимает, что сделать это будет куда сложнее, чем ему представлялось. Аманда такой же тяжелый человек, как и её отец.

— Понимаю, конечно. И все же присядь, пожалуйста, — он ещё раз кивает в сторону дивана и ловит себя на мысли, что относится к ней как к собственной дочери. Рейнард переоценил его потенциал, когда настаивал на этом браке. — Я не собираюсь принуждать тебя исполнять волю Рейнарда, тем более, что ты уже состоишь в каких-то отношениях.

Она недоверчиво щурится, но всё-таки проходит в гостиную и садится на диван — буквально падает на него, разрушая образ мрачной леди, созданный одеждой. Аманда не закидывает ногу на ногу, не пытается держать спину ровно — она просто облокачивается на спинку дивана, слегка сутулится и кривит губы в ухмылке.

— Дайте угадаю, отец сказал вам о том, что у меня болезненная привязанность не только к мужчинам постарше, но и к мужчинам, похожим на Лоуренса Роудса? — Аманда вдруг смеётся, но быстро замолкает, сводя брови. — И решил, что брак с тем, кто мне в отцы годится, станет для меня спасением и путем к свету? Ставлю десятку, что именно такими словами он и пользовался. Наверняка ещё не забыл упомянуть, что в общежитии университета я принимаю что-то запрещенное, устраиваю оргии и рисую картины в наркотическом угаре. Спасибо, что до упоминания рисования картин прямо во время оргий он додуматься не в состоянии.

Её слова ставят Джерарда в тупик. В последний раз они с Амандой виделись, когда той едва исполнилось четырнадцать и тогда она казалась ему кроткой, спокойной девочкой — разговаривала редко и приглушенно, а уж о том, чтобы ругаться и речи не шло. Сейчас Аманда не стесняется в выражениях и говорит с ним так, словно он — один из её однокурсников и сидят они не в гостиной его дома, а где-нибудь в институтском кафетерии.

Он не понимает многого не только в молодежной моде.

— Можно и так сказать, — Джерард тяжело выдыхает. — Но пойми и его, Аманда, он просто переживает за тебя. Отношения с людьми постарше — это всегда риск, особенно когда они начинаются так рано.

— Поэтому он пытается выдать меня замуж за кого-то ещё старше? Я бы сказала, что это хорошая шутка, но с чувством юмора у него проблемы. Да и ни его, ни вас не должны волновать мои отношения — даже в том случае, если бы мне приспичило упасть в объятия самого Лоуренса, будь он жив.

Несколько мгновений она смотрит на него серьёзно, а потом вдруг громко и весело смеётся. Джерард не может понять, что в сказанном смешного, зато обращает внимание на выглядывающие из-под сместившегося ворота платья синяки. Аманда успокаивается и поправляет одежду — под длинными рукавами, на запястьях виднеются красноватые отметины, скорее всего от веревок.

Что же у неё за отношения, если на теле остаются такие следы? Или дело не в них, а в образе жизни? Опасения Рейнарда становятся всё понятнее. Аманда для Джерарда почти как дочь, и ему тоже не хочется видеть, как та губит свою жизнь, вписавшись в дурную компанию или связавшись с жестоким человеком.

— О себе он переживает, ага, — продолжает Аманда. — О том, что на него кто-нибудь не так посмотрит или о том, что у меня ещё сильнее поедет крыша и я опозорю его святой род. Вы же много лет с ним общаетесь, неужели ещё не поняли, что он за человек?

— В том-то и дело, что он не такой ужасный, каким ты его себе представляешь, — Джерард снова вздыхает. Он уверен, что она ему не поверит. — У него тяжелый характер и много предрассудков, но он всё-таки твой отец и я уверен, что он тебя по-своему любит.

— Как инвестицию? Спасибо, но я предпочитаю другие виды любви.

Разговор с ней напоминает попытку убедить в чём-то кирпичную стену. Любые слова отскакивают от неё и рикошетят обратно в него самого. Он понимает, что едва ли найдет аргументы, способные убедить Аманду в неоднозначности ситуации. Точно так же, как не нашёл аргументов и в разговоре с Рейнардом — тот так и не отказался от идеи организовать этот изначально обреченный на провал брак.

Гласс — семья уверенных в своей правоте упрямцев.

— Твоё право, — Джерард на мгновение прикрывает глаза и вновь пытается поймать её взгляд. Аманда смело смотрит на него в ответ — в её глазах всё тот же странный блеск. — Но так как я всё-таки не твой отец, скажи мне, Аманда, в твоей жизни точно всё в порядке? Все эти синяки и ссадины не появляются просто так, и я не уверен, что в институте искусств можно заработать такие отметины.

Её взгляд меняется. Кажется, становится острее, жестче и серьёзнее. Аманда словно оценивает его — решает, можно ли что-то ему рассказать. Впервые за эту встречу он замечает в её взгляде какую-то озлобленность.

А потом она вновь ухмыляется. Гадко. Джерард помнит её совсем другим человеком.

— Вы действительно не мой отец, — медленно, размеренно говорит она. Так, словно он может не понимать каких-то очевидных вещей. — И если моя жизнь никак не касается родного отца, то вас и подавно не должна. Не буду спрашивать, зачем вы пытались заглянуть мне под платье — оно глухое и я несколько раз проверяла, не видно ли чего-нибудь из-под воротника. Вы извращенец?

— Это не шутки, Аманда, — Джерард поджимает губы.

— Так я с вами и не шучу. Если у меня будут какие-то проблемы — я обращусь в полицию или позвоню своему психиатру. С отцом или даже с вами по душам я стану говорить в последнюю очередь.

В гостиной устанавливается мертвая тишина. Джерард никак не может понять, правильно ли он воспринял её слова. Да, Аманда огрызалась и просила не лезть в её жизнь, но её глаза… Что-то в них поменялось за эти годы, и он уверен, что ей нужна помощь. Возможно, выбранные Рейнардом методы излишне грубы и радикальны, — он не в состоянии понять свою дочь точно так же, как та не в состоянии понять его — но он может оказаться прав.

Внутренний голос буквально кричит о том, что в жизни Аманды происходит что-то ужасное.

Предложить ей помощь он не успевает — тишину в гостиной нарушает звонок мобильного телефона. Джерард ожидает услышать что-то современное, возможно даже тяжелое, а слышит классическую, сыгранную на скрипке симфонию с идеально выдержанным размером в четыре четверти. Ему прекрасно знакома мелодия, но с подобным исполнением он сталкивается впервые.

— Слушаю.

Аманда отвечает на звонок и даже не извиняется за своё поведение. Джерард ждёт от неё хотя бы короткого жеста — приличия ради. Их разговор всё-таки ещё не окончен.

— Но я занята, — она нервно перебирает кружева на пышной юбке своего платья. — Иди ты к черту с такими предположениями. За кого ты меня держишь?

Аманда на мгновение замолкает и прихватывает зубами нижнюю губу.

— Как скажешь, мастер, — произносит она совсем другим голосом.

Джерард наблюдает за тем, как быстро сменяют друг друга отражающиеся в её глазах эмоции, вновь обращает внимание на забавное украшение на её шее и начинает понимать, в какого рода отношениях состоит Аманда. Думает, что начинает.

Неужели упомянутый Рейнардом человек запугивает её? Возможно, применяет силу без её на то согласия или давит на неё совсем другими методами — например, какими-нибудь наркотиками, от которых у неё и блестят глаза. От одной только мысли о том, что кто-то может пользоваться совсем ещё молодой девушкой его коробит.

Ещё и прозвища эти. У Джерарда не выходит представить человека, способного потребовать называть себя подобным образом.

— Аманда, если у тебя проблемы, но ты не можешь о них сказать — хотя бы знак подай, я пойму, — говорит он ей, когда она наконец вешает трубку.

— Вы совсем дурак? — весело хмыкает Аманда и поднимается с дивана. — Не пытайтесь совать нос не в своё дело, ладушки? Говорят, такое ничем хорошим не заканчивается. А теперь извините, мне пора. Отцу привет передавайте, когда будете перемывать мне кости и обсуждать мою жуткую жизнь.

— Подожди, Аманда, — он срывается с места и догоняет её уже у дверей. — Я понимаю, что…

— Ничего вы не понимаете, — на этот раз в её глазах сверкает злость и она поднимает руки будто бы в попытке отгородиться от него или предупредить любые прикосновения, хотя ему и в голову не приходит к ней тянуться. Насколько же она запугана? — Оставьте свои глупые догадки при себе.

— Почему ты его так называешь, Аманда?

— Почитайте об этом в интернете на досуге, — она разве что пальцем у виска не крутит в ответ на его вопрос. — Всего хорошего.

— Я провожу вас, мисс Гласс, — Джерард слышит голос Джонатана, когда дверь гостиной захлопывается у него прямо перед носом.

Он не верит ни единому её слову и хочет лучше лично убедиться в том, что в её жизни — в том числе и личной — всё в порядке. Да, он не готов пойти на поводу у своего друга и сломать Аманде жизнь неравным браком, но вполне способен нанять частного детектива и узнать, не оказалась ли та жертвой бытового насилия или чего-то худшего.

И информация в интернете, с которой она посоветовала ознакомиться, лишь убеждает его в собственной правоте.

— Я всё понять не могу, почему ты не хочешь замечать красоту этого мира, — он до сих пор помнит этот звонкий, надоедливый голос. Излишне оптимистичный, правильный и всегда такой жизнерадостный, будто она и впрямь знала что-то об истинной красоте этого мира. — Оглянись вокруг, каждый человек по-своему прекрасен, Лоуренс.

В тот день у его светловолосой матери в руках красовался букет ярко-красных лилий — и это единственное, что он запомнил. Все остальные события смешались и всплывают в памяти нечеткими, размытыми пятнами. Он помнит, что в те годы начал увлекаться рисованием как единственным способом запечатлеть окружающий мир таким, каким он видел его сам.

Помнит, что рисование его не удовлетворяло и вслед за ним пришли попытки подарить красоту — ту, которую отказывались видеть другие — живым существам. Мелким животным, например соседской кошке, что закончила свою жизнь в подвале их дома. Её нашли лишь спустя несколько долгих недель и никакой красоты к тому моменту в ней не осталось. Тогда он впервые понял, что картины хороши лишь в первые дни после написания.

Одно увлечение сменилось другими — попыткой найти удовлетворение в том изяществе, какое всё-таки умудрились создать люди за свою тысячелетнюю историю. Он пытался найти себя в игре на скрипке и фортепиано, в истории живописи, в театральных постановках и актерском мастерстве, однако чего-то всегда не хватало. Казалось, в большинстве произведений не доставало искры — яркой, способной разбудить сокрытые глубоко внутри эмоции, затронуть струны самой души и вывернуть зрителя наизнанку.

И когда он впервые собственными руками вывернул наизнанку одного из зрителей, то осознал, где пряталась искра. Эта искра — человеческая жизнь, способная превратить любое произведение, даже самое скучное, в увлекательное и красочное представление. И ему жаль, что кровь не способна предоставить ему больше цветов, чем несколько оттенков красного.

Нормы морали, сочувствие, сопереживание — он отбросил всё это в сторону во имя настоящего искусства. Обременял ли он себя ими хоть когда-то? Сейчас ему кажется, что нет. С самого детства он учился играть по установленным в обществе правилам, но никогда не видел в них смысла. Он умеет демонстрировать людям эмоции, какие они так хотят видеть, и когда-то научился считывать и распознавать чужие — и с тех пор никто и не задумывается о том, насколько безразличны ему все эти переживания на самом деле.

В какой-то момент он перестал видеть в людях людей. Все они — уродливые и обезличенные холсты. Какие-то привлекают внимание и требуют написать на них картину, требуют заметить их и устроить им самую запоминающуюся в жизни выставку. Другие же настолько серы, скучны и посредственны, что за них даже не цепляется глаз. Он смотрит на них изо дня в день, приглядываясь, рассматривая и выискивая нечто особенное.

Он заглядывает в полные жизни — или совершенно её лишенные — глаза этих холстов и не видит в них ничего из того, что ему хочется увидеть. Толику понимания, искру творца точно такую же, какую изо дня в день замечает в своих глазах, глядя в зеркало.

Годами его творчество оставалось недооцененным, непонятым обывателями, которые разглядывали его картины и хватались за сердце. Несколько раз он замечал, как людей выворачивало наизнанку от предстающих их глазам картин, вот только совсем не в том смысле. Люди скучны и не в состоянии понять его гения — их всего лишь тошнило.

— Каждый человек прекрасен по-своему, — сказал он матери в день своего совершеннолетия.

Тогда он взглянул в её серые глаза и извлек длинный, вытянутый нож из внутреннего кармана пиджака. Чувство стиля было присуще ему даже в юности.

Он ждал, что её реакция будет иной. Ждал, что его ратующая за красоту этого мира мать не станет кричать и звать на помощь, подобно всем остальным. Постигшее его в тот момент разочарование он помнит до сих пор. Её кровь ничем не отличалась от чужой, её взгляд оказался таким же загнанным и полным ужаса, а в её словах, в её голосе не было слышно и десятой доли того, о чём она твердила ему на протяжение почти двадцати лет.

— И сегодня ты особенно прекрасна, — он улыбался, когда она захлебывалась собственной кровью. На её груди красовалось несколько рваных ран, на её шее — пара пока ещё уродливых, неумелых разрезов. Запах крови заполнял собой всё подвальное помещение. — Наверное, мама, ты прекрасна впервые за всю свою жизнь. Не хочешь ли ты сказать, что этот мир красив как никогда? В отличие от тебя, я научился видеть его настоящую красоту.

Ответом ему стал хрип. В те годы ему не хватало опыта, и он повредил трахею раньше, чем ему самому того хотелось. И по сей день он не знает, оценила ли мать его старания и поняла ли, какова истинная красота в его глазах, но все остальные — все остальные так и остались для него скучными невеждами.

Её тело нашли на следующий день. Израненное, с тогда ещё целой грудной клеткой, но с десятками расцветающих на коже лилий. Срезанные им ткани не срослись, раны не зажили и запекшаяся, подсохшая кровь создала его любимый — темно-бордовый — оттенок красного. Эти лилии напоминали ему о букетах, какие мать постоянно таскала домой.

Тогда его впервые назвали убийцей, пусть и за глаза.

В тот день его мать оказалась действительно прекрасна, даже если сама того не поняла. С того самого дня он ждёт того, кто всё-таки поймёт.

— Когда ты снова будешь рисовать, мастер? — голос девчонки вырывает его из плена собственных мыслей, заставляет лениво приоткрыть глаза и взглянуть на неё. Она рисует сама — делает обычные наброски карандашом, сидя на кровати.

Рисовать она умеет и иначе — инструментами на чужих телах, пытаясь превратить их в настоящие шедевры. Ей идёт блеск в глазах и покрытые кровью перчатки, ей подходит роль целиком и полностью отдающегося своему произведению творца. В такие моменты она даже кажется ему по-настоящему красивой.

Он ещё помнит её совсем другой — маленькой испуганной девочкой, которую одновременно повергало в ужас и завораживало его творчество. Оказавшейся в его руках жертвой — запасным холстом — с теми самыми глазами, которые он искал на протяжение всей своей карьеры. Искрящимися, наполненными пониманием глазами. Тогда ему хотелось проникнуть глубже в её сознание, вытащить наружу опутывающие её душу корни и сломать её.

Ему хотелось создать из неё живую, способную продолжать своё существование картину и он едва не подставил под удар собственную жизнь в погоне за глупым, сиюминутным желанием. Двадцать пять лет тюремного заключения всё же лучше смертного приговора. Ему просто повезло, что план сработал, и девчонка вытащила его из тюрьмы, став постарше.

Он наблюдает за тем, как она сосредоточенно выводит одну линию за другой, пока она не поднимает на него взгляд. В её ярко-серых глазах пляшут десятки и сотни искр, она смотрит на него с неприкрытым восторгом и улыбается так, как не улыбался никто, кому когда-либо приходилось видеть его работы.

Она понимает.

— У меня нет подходящего холста, дорогая, — он ухмыляется в ответ на вопрос и тянет девчонку на себя за прикрепленную к украшению на шее цепочку. — Если только ты сама не хочешь им стать.

Хочет. И это читается в её движениях — в попытке прильнуть к нему тогда, когда он умышленно держит пусть короткую, но дистанцию; в приоткрытых в предвкушении губах — и её позе. Её совсем не смущает тот факт, что теперь ей приходится стоять на коленях перед его креслом.

Мгновенно позабытый скетчбук остаётся лежать на кровати.

— Не терпится от меня избавиться? — она язвит и кладет голову ему на колени. Её длинные светлые волосы спадают вниз и закрывают собой почти всё её лицо — он замечает только блестящие в их тени глаза. — Это не так просто, мастер. Но если тебе очень захочется — я буду сопротивляться.

Из маленькой напуганной, ощетинившейся в своей к нему ненависти девочки она превратилась в глубоко увлеченную искусством девушку. Со всё теми же дурными манерами, но зато — с отличным художественным вкусом. И такой он сделал её сам. Воспитывал и ломал её годами: он стал самым ярким впечатлением в её жизни; четыре года подряд вкладывал в её голову нужные мысли, когда она заявлялась к нему в тюрьму в поисках понимания; провоцировал её тогда, когда она стояла на самом краю и толкал в пропасть, выбраться из которой уже не получится.

Создал из неё свою самую сложную, совершенную картину. И у него, как и у всякого гениального художника, получилось замечательно.

— На твоём месте я не стал бы рисковать, дорогая, — он наклоняется к ней и говорит гораздо тише. Знает, насколько ей нравится его шепот и как сильно ей хочется заглянуть ему в глаза. — Сопротивление до добра не доводит, тебе ли об этом не знать.

Внутренние демоны давно уже сожрали её изнутри. Уничтожили когда-то воспитанную другими личность, разорвали её на части и собрали заново, превратив в ту, кого он знает как свои пять пальцев. Грубую, неспособную без его подсказок одеться со вкусом, яркую и подобную неудержимой буре девицу. Как и любая его картина, она умеет поражать людей своей неординарностью и жутким шармом, жестокостью, присущим лишь настоящим произведениям искусства.

Она не считает его своим создателем — она считает его своим учителем, своим любовником и своим богом. Она готова попытаться бросить мир к его ногам, если он посчитает нужным попросить её об этом. Не говоря уже о том, насколько послушной она бывает в других вопросах.

Иногда её покорность заводит, иногда — выводит из себя, но удовольствия тела задевают его далеко не так сильно, как удовольствия совсем другие. Она понимает — и это вызывает у него восторг. Чувство отвратительное в своей выразительности. И ему даже немного жаль думать о том, что рано или поздно это всё-таки закончится.

— На меня твои угрозы не подействуют, — её ухмылка ничем не отличается от его собственной. Она тянется к нему и едва не касается губ. Пытается казаться спокойной, но дыхание выдаёт её с потрохами — частое и прерывистое. — Хочешь, я попрошу тебя сама? Разорви меня на части, мастер, уничтожь и собери заново, преврати меня в самую красивую свою картину.

Она шепчет эти слова ему прямо в губы и даже не шутит. Он видит решимость в её глазах и буквально чувствует её желание. В ней не остаётся ни капли страха, ни единого зерна неприязни к его — их — творчеству. Она действительно понимает. Это сводит его с ума.

— Ты уверена, что знаешь, о чём ты просишь? — он вновь тянет её за цепочку и усмехается. У него дежавю. — Однажды ты уже попросила, и только взгляни, куда это тебя привело.

— Какой же ты… — она кривит губы, не в силах подобрать слов. Он и так догадывается, что она хочет сказать — ругаться у неё получается даже лучше и чаще, чем рисовать. Когда-нибудь он окончательно привьет ей манеры. Когда-нибудь. — К черту.

Её дыхание учащается. Она целует его — глубоко, мокро и нетерпеливо. Терпение — не её сильная сторона. Но даже эти нетерпение и умение целоваться — результат его с ней работы. И она, — созданная им практически с нуля вместе со своими восхитительными глазами — принадлежит ему.

Сегодня он натягивает её цепь куда сильнее и чаще обычного.

На этих фотографиях запечатлено слишком многое. Кажется, что при одном только взгляде на любую из них можно забраться так глубоко в чужую жизнь, как не стоит забираться никогда и никому. Он пересматривает их и буквально кожей чувствует странное, липкое отвращение, что ложится на него, словно тягучая нить паутины. Он — частный детектив, и лезть в чужую жизнь — его работа, он не помнит за собой привычки поддаваться эмоциям и давать оценку клиентам или тем, за кем приходится следить.

Когда Джерард Блейк объяснял ему, что наблюдать придётся за девятнадцатилетней студенткой, он говорил себе, что это будет плевое дело. Девушки в таком возрасте обычно либо с головой уходят в учебу и посвящают остатки времени спокойным хобби, работают, либо уходят в отрыв — зависают на вечеринках, пропадают на концертах или в ночных клубах и время от времени появляются на работе да на занятиях. Бывают, конечно, и какие-то усредненные варианты, но сколько ему ни приходилось наблюдать за студентами — все жили примерно одним и тем же, разве что в разных пропорциях.

В этот раз всё иначе. Девушка много времени посвящает учебе, часто гуляет и рисует в самых разных локациях, к тому же, ещё и успевает время от времени подрабатывать в небольшой пиццерии близ Калифорнийского института искусств. Вот только её хобби далеки от спокойных. Далеки ото всех, с какими ему до этого приходилось сталкиваться.

На одной из фотографий у светловолосой девушки все руки перепачканы в крови. Ярко-красные пятна тут и там покрывают её белое вечернее платье, а из-под глубокого декольте торчат длинные, плотные, блестящие и туго натянутые нити — он помнит, что в момент съемки думал, будто те походят на леску. Они тянутся куда-то наверх и наверняка доходят до самого потолка комнаты, которого он в тот день так и не увидел. Тогда он не решился сделать больше одного снимка, потому что не ожидал застать подобную картину, заглядывая в окно комнаты студентки в общежитии.

Ему не особо-то хочется знать, чем вызваны подобные пристрастия в таком возрасте. Откладывая фотографию в сторону, он тянется за стоящим неподалеку стаканом виски. Прошло целых две недели, а у него перед глазами до сих пор стоят её полные восторга и какого-то извращенного удовольствия глаза и приоткрытые губы. И ему просто повезло, что сквозь закрытое окно не было слышно произносимых ею слов. Он уверен, что те могли бы преследовать его неделями, если не месяцами. Виски приятно обжигает горло.

На другой фотографии эта девушка уже не одна. От улыбки сидящего с ней рядом мужчины веет хищной опасностью даже сейчас, и его невольно передергивает. Когда он делал этот снимок, то в первые несколько мгновений думал, будто в происходящем нет ничего особенного — они просто сидят на кровати. Думал, пока мужчина не натянул пристегнутую к украшению на шее девушки цепь. И только сейчас он обращает внимание на то, что в её ладони зажат блестящий металлический инструмент — такие точно используются для лепки.

Он не разбирается в искусстве, но отчего-то уверен, что эти двое лепкой заниматься не собирались. Большая часть их фотографий отдаёт любовью к небезопасным сексуальным практикам и нездоровой атмосферой. Следя за ними на протяжение этих недель, он не единожды убеждался в явной зависимости девушки от этого мужчины. И от каких-то таблеток, какие она часто закидывает в рот даже на сделанных фотографиях. Интересно, что рассчитывал увидеть Джерард Блейк, когда обратился к нему? Уж точно не это.

А вот другой снимок выглядит даже прилично. Тогда он сфотографировал девушку у дверей какого-то старого, давно заброшенного здания. Среди осыпающихся бетонных конструкций она смотрится инородно — её изящное пышное платье выделяется на фоне серости и грязи, а в собранные в замысловатую прическу волосы забивается пыль. В тот день он несколько часов ждал, что она всё-таки выйдет оттуда, но так её больше и не увидел. Не понял, как у него получилось упустить её из виду, но с наступлением темноты всё же ушёл.

Выдыхая, он устало поглядывает на оставшиеся материалы. Сколько же он сделал снимков за эти две недели? Многовато. Виски в бутылке заканчивается быстрее, чем ему того хочется.

За окном слышатся короткие шорохи. Он считает, что виной всему соседские дети.

— Мистер Блейк? — он набирает номер не только ради того, чтобы договориться о встрече, но и ради того, чтобы немного отвлечься. Пересматривать фотографии оказывается тяжело. — У меня всё готово. Думаю, вы будете несколько удивлены результатом.

— Вы что-то выяснили, детектив?

— Не особо, но вам будет интересно посмотреть на увлечения вашей… — по привычке ему хочется сказать про жену или любовницу, но он вовремя одергивает себя. Блейк никогда не говорил, кем приходится ему девушка по имени Аманда Гласс. — Аманды. По правде говоря, я и не подумал бы, что у студентки найдётся такое хобби.

— Пришлите цифровые копии мне на почту, пожалуйста. Оригиналы мне не интересны, можете делать с ними, что посчитаете нужным.

— Хорошо, мистер Блейк, — он улыбается. Одной головной болью меньше. — Дайте мне час, и всё будет готово. Приятно было с вами сотрудничать.

Врёт. Приятного во всём этом маловато.

Короткий сигнал, щелчок — и он бросает телефон обратно на стол. Небрежным жестом сгребает десятки фотографий в охапку, ни капли не заботясь о сохранности снимков. Если оригиналы не нужны заказчику, то ему и подавно.

Та фотография, что оказывается сверху, невольно привлекает его внимание. Он не помнит ни изображенного на ней темного помещения, ни… К горлу подступает тяжелый, неприятный ком, стоит ему только осознать, что изображено на снимке. Сперва ему кажется, что это всего лишь игра света и тени, но на блестящем в полумраке стальном столе действительно темным пятном выделяется нечто бордовое, напоминающее кусок мяса.

Он берёт снимок в руки, крутит его так и эдак, но лучше не становится. Он видит лишь бесформенный темный, кое-где блестящий то ли от воды, то ли от крови кусок плоти. Что это? На кухню явно не похоже. Размер снимка не совпадает с его собственными, да и не бывал он никогда в изображенном на нём помещении. И уж тем более никогда не снимал кого-либо, кроме людей.

«Когда ворон принесет вам цветок — настанет ваш черед, мистер детектив», — он читает выведенные на обороте фотографии слова. Чей-то изящный, аккуратный почерк ему совсем не знаком и смысла написанного он не понимает.

Вниз по позвоночнику спускается волна липкого холода. Мгновение он чувствует себя героем фильма ужасов. Ровно мгновение ему кажется, что напряжение в его собственной комнате достигло предела и что-то должно произойти. Но ничего так и не происходит — не врывается в дверь или окно сумасшедший убийца с ножом; не скребётся в подвале жуткий монстр; не звонит телефон.

Наваждение проходит так же быстро, как и накатило. Он выдыхает и выбрасывает фотографии в стоящую под столом корзину для бумаг. Чего только не придёт в голову, надо же. Ему стоит смотреть поменьше триллеров.

Спустя добрых минут сорок он отправляет Джерарду Блейку цифровые копии сделанных снимков и спускается на первый этаж.

Частный детектив по имени Адам Эванс чувствует себя в безопасности, когда наливает себе кофе и не замечает, как в одно из окон всё-таки скребётся ворон. К одной из лап птицы тонкой леской прикреплен небольшой бутон красной паучьей лилии.

Аманда сосредоточенно перебирает пальцами по клавишам синтезатора — звук эхом отскакивает от стен просторного помещения, теряется где-то под сводами высокого потолка. Сливается с отзвуками стучащих по полу капель, заглушает собой мерное и хриплое дыхание застывшего в соседнем конце помещения человека.

Девятую симфонию Бетховена она знает наизусть и может сыграть даже с закрытыми глазами, но сегодня ей кажется, что в той что-то не так. Любовь к девятой симфонии достается ей от мастера и спорить с его вкусами вовсе не хочется, только… Только сегодня ей хочется найти что-то своё. Она держит ладони уверенно, меняет положение пальцев и вспоминает мелодию совсем другую.

«Марш Тореадора» — когда-то Аманда выбрала его в качестве основного произведения для своего выступления в музыкальной школе. Он звучит мягче, тише девятой симфонии, но отлично перекликается с её настроением и выбранным для сегодняшнего представления нарядом. С её объемной юбкой с красной подкладкой, с её светлой блузкой и блестящими от теней веками, с кроваво-красной помадой на губах.

Аманда улыбается. До Кармен она всё-таки не дотягивает. Идеальную гармонию музыкальной композиции разрывает громкий, протяжный стон из дальнего конца залы. Она терпеть не может поднимать занавес раньше времени, но контролировать время пробуждения жертвы так же виртуозно, как делает это мастер, у неё не получается до сих пор.

Проходит почти три года — и не получается. Аманду это раздражает так же сильно, как и тот факт, что она до сих пор не находит себя. Остаётся продолжением руки настоящего художника, становится его кистью, но так и не может создать своего произведения. Что есть кисть без художника? Ничто. Но ей очень хочется доказать себе обратное.

Она встает из-за инструмента и натягивает перчатки, глядя на пристегнутого к металлическому столу частого детектива. Мистер Алан Эванс — Аманда догадалась, кто его нанял и зачем и даже не замечала того первое время. Тот успел сделать десятки фотографий, прежде чем она подарила ему свою. Ей интересно, обратил ли он внимание на птицу. Ей дорогого стоило поймать эту ворону и прикрепить к её лапе цветок. Будет обидно, если все усилия пойдут коту под хвост.

— Доброе утро, мистер детектив, — она улыбается ему и обходит стол вокруг.

На нижней полке блестят лезвия, цепочки и медицинские пилы, есть даже принесенные когда-то кисти, но ни один из этих инструментов её сегодня не интересует. Она вспоминает о красочном представлении во время своего выпускного несколько лет назад — о том, насколько завораживающим был огонь, каким великолепным мгновением казался момент взрыва и взлетающие на воздух, за секунды сгорающие лепестки цветов. Ей понравилось.

Пальцами она проводит по обнаженной груди своего сегодняшнего полотна и размышляет, может ли взрыв быть искусством. Может ли огонь стать частью картины — точно такой же, какой становятся цветы?

— Что?.. Где я?.. — у него заплетается язык, он слабо, но испуганно дергается и пытается оглядеться вокруг. Мистеру детективу страшно, и Аманда прекрасно его понимает — в прошлом ей тоже бывало страшно. И она знает, что этот страх проходит. — Ты⁈ Как и зачем ты меня сюда притащила⁈

— Я прислала вам приглашение, — Аманда недовольно поджимает накрашенные губы в ответ на его крики. Ей по душе совсем другие. — Вы на него не ответили, а молчание, как известно, знак согласия.

— Какое ещё приглашение? — он её совсем не понимает и дергается активнее, только сил в его организме маловато. Она часто просчитывается со временем, но с дозировкой — никогда. Мистер детектив ещё долго не отойдёт от воздействия введенных ему препаратов. — Я не собираюсь участвовать в ваших играх! Выпусти меня отсюда, девочка.

Девочка. От этого слова её невольно передергивает, словно оно пробуждает в ней давно забытые, отвратительные воспоминания. Аманда не может вспомнить, какие, но всё равно кривится. Холст даже не понимает, куда и почему попадает. Картина мира в его голове замыкнулась на том, что он успел увидеть — на её и мастера способах заниматься любовью.

От мысли о том, что между ними может вклиниться кто-то третий коробит пуще прежнего. Она недовольно крутит головой, заставляя длинные волосы растрепаться, и отгоняет от себя глупые мысли. Кусает губу, потому что вслед за глупыми приходят мысли иного толка.

Рано, пока ещё непозволительно рано об этом думать. Кровь приливает к паху против её воли. Аманда глубоко вздыхает.

— Вы думаете о себе слишком хорошо, — она тянется за ножом и присматривается к его грудной клетке. Знает, что сначала всё равно придётся резать. — В тех играх, за какими вы подсматривали, вы участвовать точно не будете. Но я обещаю подарить вам удивительное представление. Не расстраивайтесь только, если получится не так красочно, как у других. С этой программой я только дебютирую.

Конечно же, он её не слушает. С непониманием и страхом смотрит на зажатый в руке нож и инстинктивно пытается отодвинуться, пусть и не может. У мистера детектива нет ни малейшего представления — ей так нравится этот каламбур, что она весело смеется себе под нос, — о том, что она собирается с ним сделать.

— Так, давай-ка без этих глупых шуточек. Убери нож.

Аманда не отвечает. С ним так скучно говорить — в отличие от других жертв, этого она выбирает лишь по остаточному принципу. Ей нужно на ком-то тренироваться, нужно проверить свои способности и методы, а мистер детектив буквально сам идёт к ней в руки. И даже то, что он не понимает её изящных намеков её не расстраивает.

Ей нужно понять, способна ли она на настоящее искусство. Достойна ли она стать тем, что хочет видеть в ней мастер. Совершенством.

Она отмечает четыре точки — ровно вокруг сердца — и делает глубокие надрезы. Рассекает кожу, чувствует, как поддается мышечная ткань и останавливается у самой кости. Аманда давно уже не ошибается.

Мистер детектив кричит, стол под ним едва не ходит ходуном. Такие крики нравятся ей гораздо больше. Его мрачное, самодовольное лицо искажает гримаса страха и боли, перед плотно зажмуренными глазами наверняка пляшут цветные искры. Ей хочется заставить его распахнуть их, заглянуть в них и проверить, что он чувствует теперь.

Какие игры ему больше по душе? Аманда смеётся. Сегодня ей приятны собственные шутки.

Интересно, что скажет мастер, когда узнает, чем она занимается без него в ставшей почти родной заброшенной подземке. Этим утром он говорил ей, что будет занят на работе до самого вечера, а она так и не уточнила, что сегодня ночью не зайдёт к нему домой.

Он будет недоволен. Сверкнёт своими жуткими карими глазами и потянет её за цепь, а потом опять заставит пользоваться струнами не по назначению. Ей приходится отогнать всплывающие в памяти образы, когда она тянется за лежащей под столом коробкой с не так давно купленной пиротехникой. Сейчас ей вовсе не до навязчивых эротических фантазий.

Но мастер так хорош в своём гневе… Аманде приходится залепить пощечину самой себе, лишь бы перестать об этом думать. Боль отрезвляет. Почти.

— Тебе это с рук не сойдёт, — охрипший после криков Алан наконец-то смотрит на неё — злобно, презрительно, с нотками отвращения. Она уверена, что похожий взгляд время от времени бросал на неё её собственный отец. — Ты вообще соображаешь, что делаешь⁈ Я тебе не дружок твой ненормальный и не подопытный кролик! Полиции интересно будет узнать, чем ты тут занимаешься.

— Вы — просто холст, мистер детектив, — со спокойной улыбкой отвечает Аманда. Она достает из коробки несколько небольших петард и думает, что этого будет недостаточно. Наверняка выйдет грязно и некрасиво. — И я хочу посмотреть, какая картина из вас получится.

Велик соблазн отклониться от плана и действовать по накатанной, — срезать остатки кожи, отодвинуть мышцы, пропилить кости и извлечь сердце — но ей не хочется сдаваться. На соседнем столе лежат едва-едва распустившиеся лилии и она думает, каким образом можно включить их в сегодняшнее представление.

Один неверный шаг и вся его грудная клетка превратится в неприглядное месиво, жутко некрасивое и не несущее в себе никакой ценности. Её разочаровывают собственные идеи.

Или это всё-таки не её идеи? Впервые взрыв устроил мастер. Ярко, красиво и далеко не для одного человека. Получится ли у неё хоть когда-нибудь достичь его уровня? Она расстраивается.

— Ты в своём уме? А фотография и та птица с цветами, что чуть не залетела ко мне в окно, — это тоже твоих рук дело?

Птица. В сознании всплывает вовсе не пойманная сегодня ворона, а иллюстрация в одной из прочитанных ею когда-то книг. «Всемирная история пыток» увлекла её вовсе не своей жестокостью, а запечатленными на страницах глазами жертв — большую часть из них написали художники, но им всё-таки удалось передать всю ту красоту, какую скрывают в себе люди до своих самых последних секунд. Кровавый орёл — самая жуткая птица.

Аманда игнорирует сказанное детективом, оставляет того наедине с несколькими глубокими порезами и бросается обратно к синтезатору. Копается на полке неподалеку и вновь смешивает препарат. Она видит некий символизм в том, что приходит ей в голову.

Мастер работает с внешней стороной грудной клетки и превращает сердца людей в удивительные цветы. Она может работать со стороной обратной и дарить людям крылья.

Её серые глаза блестят в предвкушении.

— Приятно было познакомиться, мистер детектив, — тихо говорит Аманда. — Спокойной ночи.

Перевернуть взрослого мужчину и вновь закрепить все ремни оказывается вовсе не так сложно, как дождаться действия препарата. Нетерпеливая, поглощенная идеей Аманда не может найти себе места, пока наконец-то не дорывается до холста. И теперь она знает, что будет на нём писать.

Никогда в своей жизни она не работала с такой аккуратностью. Нежно касается кожи над лопатками и ведёт скальпель вниз. Очерчивает контур, проникает глубже. Её руки трясутся от возбуждения, у неё подрагивают губы. Ей страшно даже подумать, что будет, если у неё всё-таки получится.

Светлые сухожилия выглядывают из-под раскуроченных тканей — с ними работать сложнее всего. Они не поддаются, не ложатся под скальпель как следует и вынуждают Аманду браться за пилу раньше времени. Мышцы, сухожилия, стекающая вниз по столу и пачкающая её туфли кровь — всё это мелочи по сравнению с ребрами. Кожа раскрывается перед ней, словно уже сейчас становится лепестками замысловатого цветка, и под своими пальцами даже сквозь перчатки Аманда ощущает плотность и жесткость человеческих костей.

От удовольствия она закусывает нижнюю губу.

С потолка продолжает медленно капать вода. Кажется, где-то на улице сейчас сильный ливень. Распиливая кости одну за другой, Аманда об этом даже не задумывается. Движения её тяжелые, осторожные — она так боится ошибиться и испортить свою первую сольную программу. У неё нет на это права.

Красные от крови, но всё равно выделяющиеся на фоне изуродованной спины, ребра выглядывают из-под филигранно разрезанной плоти. Скальпелем Аманда поддевает кожу и пробует снять. Поддаётся.

Раздвинуть ребра так, как это описывается в книгах у неё не выходит. Картина на спине мистера детектива напоминает вовсе не крылья, а скорее шкатулку. Шкатулку для настоящего цветка, сделать который сегодня она себе не позволит. Она тянется за лилиями и заводит их между ребер. Живые цветы покрываются каплями крови.

Сердце мистера детектива до сих пор бьётся. Редко, на грани, но бьётся — Аманда чувствует его движение, когда поправляет одну из ярко-красных лилий меж костей. Улыбается. Он живучий. Жаль, что картина из него вышла такая топорная и уродливая.

Глядя на него со стороны, смешивая очередную порцию препарата, она обещает себе стать лучше. Найти себя или позволить себе окончательно раствориться в мастере.

Что ещё может кисть, кроме как подчиняться воле художника?

Если у кого и есть опыт общения с по-настоящему трудными детьми, так это у Рейнарда Гласса. С самого детства, несмотря на заверения жены, он замечал в своей дочери Аманде нечто странное. В то время как другие дети предпочитали играть друг с другом или в крайнем случае смотреть мультики, она часами сидела во дворе и всматривалась в одну точку — так, словно видела нечто, заметное лишь ей одной. Когда её сверстники начали общаться и уделять время обучению в начальной школе, она пропускала большую часть слов учителей мимо ушей и говорила сама с собой. Несколько раз её отправляли к школьному психологу, а иногда даже звонили ему — рассказать о том, что с девочкой нужно много работать и если ситуация усугубится, то и отвести её к психотерапевту.

И ситуация усугубилась так сильно, что в один момент ему хотелось выставить её вон из дома. В свои тринадцать Аманда стала похожа на бледное привидение — молчала большую часть времени, изредка что-то бормотала себе под нос и пыталась с ним общаться. Что он мог сказать этому ребенку? Ему противно было даже смотреть в её тусклые, безжизненные глаза — изо дня в день они напоминали ему обо всём худшем разом. О много лет назад почившей бабушке, о погибшей жене, о глазах погубившего её убийцы. В те годы ему хотелось избавиться от неё, однако чутье подсказывало, что она ещё может на что-то сгодиться.

Это единственный раз, когда чутьё так его подвело.

В шестнадцать лет Аманда превратилась в неуправляемый ураган. Звонки из школы поступали едва ли не ежедневно — преподаватели сообщали, что его дочь дралась с одноклассниками, пропускала занятия и прятала сигареты в своей школьной сумке. А по слухам ещё и курила под лестницей. Она — неприглядное черное пятно на репутации его семьи.

— Отъебись, — она только скривилась, когда он высказал всё, что думает о её поведении. Она сидела на кровати в своей комнате, под нарисованными прямо на стене красными лилиями и поглядывала на него с раздражением и неприязнью. И откуда только набралась таких слов? — Продолжай делать вид, что меня не существует — нас обоих это более чем устраивает.

— Не смей так вести себя на людях, — в тот день он прищурился, а Аманда пожала плечами и достала из кармана толстовки зажигалку и пачку сигарет. Демонстративно закурила, глядя ему в глаза. Отвратительная девка. — И курить дома — тоже.

Ему всё равно, что она собралась делать со своей жизнью. Пусть курит, пьёт, пытается покончить с собой — это её дело. Но Рейнард не готов был позволить ей разрушить всё то, что он годами строил. Имя их семьи ассоциируется у большинства с благородством, с властью, с силой и недюжинным упорством — со всем тем, чем его дочь оказалась обделена.

Он мечтал о том дне, когда та наконец-то выйдет замуж и станет частью какой-нибудь другой семьи. Станет чужой головной болью.

Рейнард уверен, что ошибся, когда взял в жены Эвелин. Уверен, что та скрывала от него какие-то недостатки, — генетические — другого объяснения тому, что у него родилось подобное чудовище он не видел. И когда дочери исполнилось семнадцать, он готов был сдать её куда угодно, лишь бы больше не слышать её голоса, не видеть её так похожего на его собственное лица, но Джерард каждый раз говорил ему, что у подростков такое бывает. Мол, это пройдёт и с годами она успокоится.

И Джерард тоже подвёл его — ошибся ещё сильнее, чем пресловутое чутье.

Они с Джерардом Блейком сидят в просторной гостиной его двухэтажного дома и мрачно поглядывают друг на друга. Пару дней назад тот прислал Рейнарду фотографии, сделанные каким-то частным детективом, и отвращение вновь накрыло его с головой.

Аманда уже два года как не появляется дома, — живёт отдельно, обеспечивает себя сама — но всё ещё носит имя его семьи. Ему стоит забыть о ней, выкинуть из головы и сделать вид, что они всего лишь однофамильцы. Он не может. Рейнард пытался выдать её замуж за своего же лучшего друга, но тот отказался. Подумать только, по доброте душевной — он так переживает за эту маленькую тварь, что не хочет рушить её жизнь неравным браком. Словно она сама не разрушает свою жизнь изо дня в день.

Что это за увлечения такие? Он смотрит на её заляпанную кровью одежду и нездорово блестящие глаза; разглядывает её так похожего на серийного убийцу «партнера» и с трудом подавляет рвотные позывы. А это что? Ошейник. Она носит ошейник, словно собака. Впрочем, ничего другого он от неё и не ждал. Аманда в его глазах выглядит ничуть не лучше подзаборной шавки, неспособной состояться в жизни. Рейнард гадает, платит ли ей этот мужчина. Наверняка.

— Я понимаю, что это только её дело, но мне кажется, что она может быть в опасности, — озабоченно говорит Джерард. Сидит в кресле и перелистывает фотографии в галерее телефона. — Мы пытались поговорить, когда она приходила обсудить твою идею, но ты же знаешь, что разговорить её — то же самое, что пытаться выудить пару слов из тебя самого.

— Не сравнивай нас, — холодно произносит Рейнард. Ему противна мысль о том, что они с Амандой в чём-то похожи. — И если бы ты послушал меня и заставил её выйти за тебя, всё это сразу закончилось бы. Но я понимаю, что не каждому захочется принимать в семью такого человека как Аманда. Подумать только, продаться какому-то извращенцу. Отвратительно.

Джерард смотрит на него с явным осуждением. Моралист, он словно пытается оправдать её поведение хотя бы в собственных глазах. Рейнард методично удаляет фотографии из памяти телефона. Ему они точно не нужны.

— Мне показалось, что она делает это добровольно, — мягко отмечает Блейк. В отличие от него самого, тот ещё верит в лучшее. — Возможно, не понимает, чем это для неё может обернуться, но всё-таки. Ты не хочешь с ней поговорить?

— С ума сошёл? Все, чего мне хочется — вычеркнуть её не только из завещания, но и из собственной жизни. Думаю, из семейного дерева уже вполне можно. Ты можешь сколько угодно считать её заблудившейся овечкой, связавшейся с дурной компанией, но я-то знаю, что дурная компания — это она и есть. Нормальный человек не станет годами навещать убийцу матери в тюрьме и уж тем более заводить отношения с кем-то, кто так на него похож. Браун уверяла меня, будто её терапия окончена и всё с ней должно быть в порядке, да видимо ошиблась. Или же такое попросту не лечится.

Их взгляды на жизнь сильно расходятся. Добросердечный и мягкий Джерард, знающий Аманду с детства, не способен увидеть в ней кого-то, кроме когда-то тихого, незаметного ребенка. Но он её совсем не знает, не видит самых темных её сторон и прогрессирующего с годами безумия. Другого слова подобрать не выходит. Аманда в его глазах навсегда останется такой же нестабильной, как и бабка. Душевнобольных людей нужно держать подальше от нормального общества. И его дочь с остервенением доказывает это ему каждый год.

— Ты слишком категоричен, Рейнард, — его друг качает головой точно так же, как делала много лет назад Эвелин. И её наивность не привела ни к чему хорошему. — Она ещё совсем молодая и просто не нашла себя. Все проходит — и это тоже пройдет. Не дай эмоциям взять верх и подумай, что вы можете сделать, чтобы хоть как-то сохранить семью. У вас ведь не осталось никого, кроме друг друга.

От сладости его речей Рейнарду хочется удавиться. Он привыкает действовать совсем другими методами и понимает, что больные, засохшие побеги стоит отсекать от здорового дерева сразу же. Тяжело выдыхает.

— Сколько лет это уже проходит, Джерард? С годами ей становится только хуже, — он тянется за стоящей на журнальном столике чашкой кофе. Слишком горячий. — И она не остановится. Ты же в курсе, что Аманда умудрилась обчистить свой наследный счет ещё до того, как я вычеркнул её из завещания? Понятия не имею, куда ушли эти деньги и как предъявить ей обвинение, но я более чем уверен, что это её рук дело. И когда я найду доказательства, то без промедления подам в суд. Это не дочь, а дьявол во плоти. И партнера она нашла себе под стать — спасибо, что не самого Роудса, а то с неё бы сталось.

Рейнард медленно потягивает горький, донельзя крепкий кофе. Иногда ему кажется подозрительным, что Лоуренс Роудс погиб в тот же период, когда со счетов Аманды пропали деньги, а в её жизни появился этот странный мужчина. Он не единожды наводил о нём справки, но не нашёл ничего подозрительного — некто по имени Флориан Хемлокбуквальное значение имени — цветок болиголова, свободный художник и скрипач по образованию, в последние два года работает в одном из известных цветочных бутиков флористом. Странными выглядят лишь его имя и вкусы.

В те несколько раз, что они встречались, да и на сделанных по просьбе Джерарда фотографиях, он не замечал характерной родинки под правым глазом этого человека, но все остальные черты лица — они словно списаны с Роудса. Похожие разрез глаз, скулы, линия челюсти. Он уверяет себя в том, что ему лишь кажется. Помнит он этого человека смутно, — да и помнить не хочет — а его смерть подтверждена сотрудниками тюрьмы «Сан-Квентин» и полицией. В жизнь после смерти и прочие глупости Рейнард не верит.

У его дочери просто талант находить самых жутких людей в городе. Сейчас, спустя годы после смерти Эвелин, он уверен в том, что и внимание самого Роудса привлекла именно Аманда. Похожее тянется к похожему, и тот наверняка почуял в тогда ещё совсем юной девочке родственную душу. Может, и отпустил её только поэтому.

Его в очередной раз передергивает от этой мысли.

— Ты же сам говорил, что её психиатр предупреждала о развитии стокгольмского синдрома, — а Джерард всё ещё пытается найти ей оправдания. Рейнард устало закатывает глаза — ему порядком надоел этот затянувшийся спектакль. — Возможно, это и есть его проявление. Она не выздоровела окончательно и теперь, когда убийца мертв, неосознанно ищет его черты в других людях. Ей всего лишь нужно ещё несколько терапевтических сеансов и всё пройдёт. А может быть, она и вовсе счастлива в этих… отношениях. Какими бы они там были.

— То есть ты уже готов назвать это нормальным? — недоверчиво усмехается Рейнард. Да насколько же сильна вера Джерарда в эту дрянную девчонку? — Моя дочь играет в послушную собачку какого-то ненормального фетишиста, разгуливает по городу в синяках и ссадинах и бог знает в чём ещё, а ты говоришь, что всё в порядке, если она счастлива в этих «отношениях»? Я многое могу понять, но мне кажется, что ты перегибаешь палку, друг мой. Но мне, честно говоря, уже наплевать. Пусть творит со своей жизнью что хочет — пусть даже замуж за своего флориста выходит, если тот согласится сделать из неё нечто большее, чем послушную проститутку, но имя семьи я ей позорить не позволю.

Он поднимается с дивана, на котором сидит всё это время, и поправляет воротник своей рубашки.

— И давай на этом закончим. Я знаю, что во мнении мы никогда не сойдёмся. Хочешь — поговори с ней сам, но я от своих слов не отказываюсь. Не хочу, чтобы Аманда имела хоть какое-то отношение к семье Гласс. А моё предложение насчёт корпорации ещё в силе — я не найду партнера лучше тебя. Может быть, ты даже сумеешь жениться и завести детей раньше, чем это успею сделать я — делу нужен и более молодой наследник.

Их семья десятилетиями владеет крупной фармакологической корпорацией, и когда-то Рейнард думал передать дело их жизни Аманде. Тогда он ещё не подозревал, какой монстр из неё вырастет. Сейчас же он не видит другого выхода, кроме стратегического партнерства с единственным, кому ещё доверяет.

Среди всех его любовниц — неважно, в прошлом или настоящем — не нашлось ни одной достойной женщины, способной подарить ему нового наследника. После допущенной по молодости ошибки он присматривается к ним особенно внимательно.

— Я попрошу Джонатана тебя проводить, — он слышит в голосе Джерарда разочарование. Наверняка тот ждал иных выводов.

— Не стоит его гонять, я сам в состоянии найти дверь, — хмыкает Рейнард. — До пятницы, Джерард.

Улица встречает его ослепительным солнечным светом и удушливой летней жарой. По дороге домой Рейнард никак не может отпустить мысль о том, что, кроме внешности, может связывать серийного убийцу Лоуренса Роудса и флориста Флориана Хемлока. Его имя слишком говорящее, чтобы быть настоящим.

Скрываясь за солнечными очками, он надеется, что это всего лишь паранойя. Надеется, что Аманда не может оказаться настолько сумасшедшей.

— Иногда ты такой эгоист, Рейнард.

Он слышит голос своей покойной жены, но не видит её. Вокруг смыкается плотная темнота — он тянется к ней рукой и ему кажется, что она отзывается липкими, словно густое желе, ощущениями. Пытается вдохнуть и чувствует, как задыхается, от ужаса сжимая ладонями горло. Страх сковывает его изнутри, не даёт вздохнуть и заставляет сгибаться пополам, падая на колени.

— Ты ничем не отличаешься от своего поганого папаши, — вслед за голосом Эвелин слышится голос бабушки. Озлобленный, скрипучий.

Не она ли его душит? Мысль видится ему такой логичной, такой правильной — никому, кроме этой сумасшедшей женщины не пришло бы в голову пытаться его убить. Разум требует расслабиться и принять свою судьбу. Воздух вокруг становится всё плотнее, Рейнарда будто укачивает на волнах, и недостаток кислорода вдруг сменяется забившейся в лёгкие жидкостью. Горькой, густой и вонючей. Он кашляет и кашляет, пытается выпустить это жуткое месиво наружу и видит, как вниз, на его ладони, стекает черная, напоминающая смолу жижа.

Несколько раз его выворачивает наизнанку. Он понимает, что никто не пытается его задушить, но помимо этого — помимо этого он не может понять ничего. Разглядеть удается лишь свои бледные ладони и заляпанные черной жижей светлые брюки. Где он? Почему? Как? В голове туман, вспомнить не выходит ни единой детали — ни того, где он находился перед своим здесь появлением; ни того, почему всё кажется таким знакомым.

Он будто бывал здесь когда-то в прошлом. Это всё глупости, он знает. Он не из тех, кто мог бы очутиться в таком месте. Не из тех, кто предается пагубным иллюзиям. Он — не такой.

— Если бы не твоё ублюдское эго, всё сложилось бы иначе, — а это голос его дочери. Грубоватый, охрипший после нескольких выкуренных подряд сигарет и недовольный.

Даже здесь — где? — Аманда пытается обвинить его во всех своих грехах. Нечто черное вновь рвётся из него наружу, но и в такой момент он думает, что ей это место подходит куда сильнее. Так он представляет себе внутренний мир этой девицы каждый раз, когда та открывает рот или вытворяет нечто из ряда вон выходящее. Внутренний мир того, кто выбирает ежемесячные визиты в тюрьму вместо нормальной жизни; того, кто не выбрасывает травматическое событие из головы, а год за годом окружает себя этими жуткими цветами; того, кто не может простить мир за свои же ошибки.

Скопившаяся у него под ладонями черная лужа приходит в движение, склизкими, тугими щупальцами опутывает его ладони и тянется выше. Не даёт ему двигаться, сковывает и пробирается глубже. Чернота закрывает ему глаза, забивается в рот. Вокруг стоит тошнотворный запах — напоминает смесь сладковатого аромата лилий, металлического и соленого запаха крови и навязчивого, густого запаха больницы. Сочетание не из приятных.

Когда Рейнарду снова становится нечем дышать, он наконец вспоминает. Они с Амандой встретились в неприметном парке на окраине города — она поразительно легко согласилась отказаться от семейного имени, довольно улыбалась и постоянно перебирала в руках прикрепленную к украшению на её шее цепочку. Его тошнило от её внешнего вида, от её новых привычек и блестящих — наверняка от какой-нибудь дряни — глаз, но тогда он был уверен, что это их последняя встреча.

Но как он оказался здесь?

Он вспоминает, что вместо подписанных её рукой бумаг получил болезненный удар в висок. Помнит короткое, словно укус комара, прикосновение к шее — в тот момент тело тоже прошибла жгучая боль, уже совсем не такая, как от удара.

Никакого «здесь» не существует.

Рейнард Гласс пытается открыть глаза. Мышцы слушаются с трудом, каждое — даже короткое — движение отдаётся болью едва ли не во всём теле, а веки будто наливаются свинцом. Он чувствует, что здесь пахнет лилиями, кровью и препаратами.

Под высокими сводами потолка заметны толстые провода, кабели, обломки каких-то конструкций и скопившаяся там за долгие годы пыль. Освещение тусклое. Повернув голову в сторону, он понимает, что создано оно всего лишь несколькими настольными лампами, установленными на верхние полки металлических шкафов. Присмотревшись внимательнее, он вдруг понимает, что шкафы заполнены не только ярко-красными цветами ликорисов, но и медицинскими инструментами. На одной из полок, прямо под лампой, стоит крупная стеклянная банка с…

На этот раз его тошнит по-настоящему. Нет никакой черной жижи — его выворачивает желчью. В банке на железной полке плавает изуродованное и забальзамированное человеческое сердце.

Впервые за свою длинную жизнь Рейнард оказался в подобной ситуации. Он не знает, где он находится и как сюда попал; в его голове туман, — соображать выходит с трудом, ему будто вкололи лошадиную дозу седативных, — а руки крепко связаны грубой веревкой в районе запястий. В этом помещении всего одна дверь — из-за неё слышится приглушенная фортепианная музыка — и сбежать через неё наверняка не получится.

В такой ситуации больше всего хочется позвонить в полицию или хотя бы Джерарду, вот только телефона нет. Чувствовала ли Эвелин то же самое, когда попала в лапы Лоуренса Роудса? Эта мысль возникает в голове сама по себе. Ему кажется, что он попал в ту же ловушку.

«Полиция несколько лет пытается отследить подражателя знаменитого серийного убийцы, но всё ещё безуспешно. Расследованию неизвестно, по какому принципу преступник выбирает своих жертв, но способ убийства остаётся неизменным — грудные клетки вскрыты, внутренние органы изуродованы до неузнаваемости. Иногда на месте преступления находят цветки ликориса», — когда-то в прошлом, листая телевизионные каналы от скуки, он наткнулся на это интервью. В тот момент он не понял, кому и для чего могло понадобиться подражать погибшему убийце. Это казалось ему глупым.

Рейнард содрогается всем телом. Нет, он просто не мог попасть в руки преступника. Уж точно не он, и уж точно не к какому-то сумасшедшему. Всю свою жизнь он посвятил себя тому, чтобы стать идеальным — встать выше обычных людей, сколотить безупречную репутацию, откреститься от всего, что могло бы отбросить на него тень. Чем он мог его заинтересовать? Он не слабая характером Эвелин, что наверняка просто отправилась за дочерью в тот день, и уж тем более не с детства поддающаяся медленно тлеющему безумию Аманда. Он нормальный человек. Он особенный.

С такими как он не происходит подобных казусов.

Паника накрывает Рейнарда с головой. Несмотря на то, что конечности слушаются его с трудом, он бродит по явно подвальному помещению, пытается освободить руки и несколько раз останавливается около единственной двери. Музыки оттуда больше не слышно, зато можно различить шаги — звонкие, словно кто-то ходит на каблуках, и глухие, тяжелые. В голове проскальзывает безумная идея ворваться в соседнее помещение и сбить преступников — или всё-таки преступника? — с толку, застать врасплох и попытаться бежать. Куда? Он понятия не имеет, найдет ли выход за этой металлической дверью.

В душе селится отчаяние.

Рейнард думает, будто достаточно богат, чтобы просто откупиться. Он уверен, что у него получится — всё в этом мире можно купить, в том числе и собственную жизнь. А если денег не хватит, то он обладает должным влиянием, чтобы обеспечить похитившей его твари не только безбедную, но и спокойную жизнь.

Деньги решают всё. Он почти успокаивается — знает, что это напускное, стрессовое спокойствие — и прислоняется спиной к ближайшей пыльной стене, когда дверь наконец-то открывается.

— И как тебе в студии, отец? — Аманда широко ему улыбается. В её глазах нет и тени страха или беспокойства.

Сейчас она очень напоминает ему саму себя лет в шестнадцать — всему виной длинная, мешковатая толстовка и явно видавшие виды джинсы, заправленные в тяжелые ботинки. Одна лишь улыбка наталкивает Рейнарда на мысль о том, что Аманда тогда и Аманда сейчас — это совершенно разные люди.

Удивительно, как он не замечал этого раньше. Но если это всего лишь его дочь, то бояться нечего. Рейнард и по сей день уверен, будто та ни на что не способна, даже если и связана со всеми этими убийствами. За ними должен стоять Хемлок — впрочем, теперь он знает: правильнее звать его «Роудс».

Сама мысль о том, что Аманда бросается в объятия убийцы собственной матери вызывает у Рейнарда отвращение. Он презрительно кривит губы. Сумасшедшая, извращенная девка.

— Что ты здесь делаешь, Аманда? — его голос звучит строго, словно он собирается отчитать её за дурное поведение. Пожалуй, это его последняя попытка найти в ней что-то хорошее. Может быть, он ошибается.

— Ты не можешь быть таким идиотом, — она с улыбкой вышагивает вокруг него, постукивая подошвами ботинок по каменному полу. В её ладонях блестит нож. — Уверена, что ты всё понимаешь. Это студия — я здесь творю. И сегодня холстом должен стать ты. Тебе нравится идея?

От её смеха мороз по коже. Самозабвенный, громкий и эхом отражающийся от стен и высокого потолка, тот его почти оглушает. Надежда, что ещё теплилась где-то глубоко в его душе, угасает окончательно. Его дочь безнадежна.

Нет. Этот монстр — это чудовище — просто не может быть его дочерью.

— Я не вижу рядом твоего хозяина, так что можешь не запугивать меня почём зря. Никогда не поверю, что у тебя хватит сил что-то со мной сделать.

Аманда замирает на месте и смотрит на него, вскинув брови. Он слышит теперь уже тихие смешки и не понимает, отчего та продолжает улыбаться. Её словно веселит сложившаяся ситуация. Неужели она не понимает, что он сильнее неё? Он способен справиться с ней, даже будучи связанным.

— Ты не достоин руки мастера, — спокойно говорит она. — Только моей.

Для такой как она многовато чести. Рейнард бросается вперёд и пытается сбить дочь с ног, но та уклоняется — уходит от него легким, почти танцевальным шагом. Или это он сам двигается медленно и неуклюже? Тело до сих пор слушается через раз, отзывается ноющей болью. Черт побери.

— Нельзя же быть таким самоуверенным ублюдком, — её голос звучит иначе — холодно, с явной злостью. Он слышит, как она подходит к нему со спины и, не церемонясь, загоняет лезвие ножа в правое плечо. Боль оглушает. — Ты у меня в гостях всё-таки. Тебе никогда не хватало времени на игры со мной в детстве, отец, и мне хочется наверстать упущенное, так что веди себя прилично, пока мне не надоело с тобой играть.

Инстинктивно Рейнард пытается схватиться за кровоточащую рану, но не может. Он стонет от боли, стоит ему лишь почувствовать, как Аманда рывком вырывает нож обратно, и падает на колени — точно так же, как в своём жутком сне.

Пусть всё это тоже окажется сном.

— Я хочу, чтобы ты почувствовал всё то, что приходилось чувствовать мне, — она наклоняется к нему, берет за подбородок и заставляет смотреть ей в глаза. Блестящие глаза настоящего безумца. — Твои безразличие, твою ненависть и твоё отвращение — я превращу всё это в твою боль. Я заставлю тебя почувствовать себя самым бесполезным, отвратительным существом на планете. Ты этого заслуживаешь.

Аманда толкает его на пол, наступает своей тяжелой обувью ему на спину, крепче прижимая к полу. У него связаны лишь руки, но он чувствует себя таким слабым и беспомощным. Что она с ним сделала? И что собирается сделать?

Рейнард не считает себя виноватым — понятия не имеет, о каком безразличии идёт речь и что такого чувствует его дочь всё это время. Он уверен, что свою ненависть она должна обратить совсем в другую сторону. К несчастью, Лоуренсу Роудсу достаются чувства иные. Наверняка он оказывал на неё дурное влияние ещё тогда, когда она раз за разом навещала его в тюрьме — настраивал против собственного отца, против общества. Пытался вырастить из неё свою же копию.

Поганец сломал их семью.

— Любовник твой этого заслуживает, — хрипит Рейнард и пытается подняться. Безуспешно. — Ты получала всё, чего хотела. Где был бы твой «мастер», если бы не украденные тобой деньги? Мои деньги. Сгнил бы в тюрьме. Что такого он тебе наговорил, что ты решила отвернуться от семьи, Аманда?

Он наступает ей на больную мозоль. Она с силой лупит его ногами — он чувствует, как прошивает болью грудную клетку, как начинают ныть бока и как перехватывает дыхание. Соображать становится сложнее.

— Догадался, да, спустя почти четыре года? Ты никогда не обращал внимания на по-настоящему важные вещи, — медленно, с расстановкой произносит Аманда. Рейнард не понимает, откуда в ней столько силы, но она рывком переворачивает его на спину и вновь хватается за испачканный в крови нож. — И семьи у нас тоже никогда не было. Ты жил в каком-то другом мире — там, где существовали твоя исключительность, успешный бизнес и вереница любовниц. Я в него не вписывалась. Я должна была жить в мире, где существует только миссис Браун и необходимость поскорее выйти замуж и съехать от тебя, ага? Ты не хотел возиться со мной. Я была для тебя обузой — или дерьмом, прилипшим к твоему сверкающему ботинку.

Он истошно кричит, — до боли в горле — когда она вонзает нож ему в правую ладонь. Перед глазами мелькает яркая белая вспышка, и он уже не замечает, как меняется взгляд дочери, не слышит, как довольно она смеётся. За первым ударом следует второй, а за ним — третий.

Один из них приходится в кость, Рейнард едва не теряет сознание от болевого шока.

— И никто, кроме мастера, никогда не хотел меня слушать, — с выражением мрачного удовлетворения на забрызганном кровью лице она рассекает его сухожилия. Он едва может расслышать сказанные ею слова. — Никто не хотел меня понимать. Только мастер видел во мне человека. Хоть сейчас-то ты осознаешь? Убийца понимал меня лучше собственного отца.

— Потому что ты такой же монстр, как и Роудс, — с отвращением хрипит он. — Ты только потому и ушла от него живой, что у него рука не поднялась убивать себе подобную.

— Думаешь, что-то в этом понимаешь, отец? — Аманда глупо усмехается, ведёт нож дальше. Рука горит жгучей болью от кончиков пальцев и до самого локтя. — Ты ничего не понимаешь. И никогда не поймёшь.

На глаза непроизвольно наворачиваются слёзы. Рейнард задыхается от своих ужасных ощущений и уже не слышит, что ещё пытается сказать ему дочь. Ему нужно выбираться отсюда — вырваться из лап этой ненормальной, пока она здесь одна.

Сматывающая его запястья веревка спадает на пол под натиском беспорядочных ударов Аманды, и он пытается перехватить её руки. Выгибается, рывком поднимается на ноги и тут же валится обратно. У него нет сил. Сегодня он — Рейнард Гласс — слабее своей бесполезной, не состоявшейся в жизни дочери. Слабее безвольной марионетки сумасшедшего серийного убийцы.

Его мутит — и не только от боли.

— Не выйдет, — она улыбается. — Я всадила тебе достаточное количество транквилизаторов, чтобы ты мог всего лишь пытаться сопротивляться. И ещё немного наркоты, чтобы тебе было чуть веселее. Нравится? Уверена, ты разочарован. Ах, Аманда оказалась сильнее меня, быть такого не может. Меня от тебя блевать тянет.

Аманда пытается пародировать его манеру говорить, хватает его за волосы, тащит в сторону и с силой толкает в сторону одного из шкафов. Откуда-то сверху на него валятся ярко-красные цветы — осыпают своими лепестками, пачкают пыльцой.

В её руках блестит похожий на щипцы инструмент. Ему не хочется думать, для чего она за него хватается.

— Постой, Аманда… — голос его тихий, и кажется, что ещё немного и он тоже перестанет его слушаться. — Разве этого ты хочешь?

Слабость накатывает волнами, бледной пеленой накрывает сознание — думать становится тяжелее. Мысли о том, что дочь побеждает его нечестным путем смешиваются с желанием выжить, и Рейнарда уже совсем не волнует, что придётся для этого сделать. Он готов ползать перед ней на коленях, остаться инвалидом, но расстаться с жизнью — нет, ни за что.

Он не может умереть так просто. Не может умереть от её руки.

— Ты даже не представляешь насколько, — шепчет она ему на ухо. Её голос дрожит от удовольствия.

— Но…

Договорить он не успевает. Одно движение, — он его даже не замечает — и этот пыльный подвал расплывается перед глазами. Медленно, один за другим Аманда дергает его ногти щипцами. Улыбается, будто от всей души наслаждается происходящим, и смотрит ему в глаза.

Он понятия не имеет, кричит ли. Глотку дерет от боли, он слышит какие-то хрипы, но уже не может сказать, принадлежат они ему или это всего лишь голос дочери. Почему он не отключается? Чем она его накачала?

— Хватит… — едва слышно стонет Рейнард. — Ты ведь можешь получить, что хочешь, Аманда… Деньги, влияние…

Нужны ли монстрам деньги и влияние? Он не понимает. Сознание ускользает от него, картина перед глазами плывёт всё сильнее. Замечает испачканные в крови щипцы и черные перчатки, в одно мгновение видит несколько ногтей. Окровавленные, кое-где вырванные вместе с мясом, они сиротливо валяются на грязном полу.

Рейнарда рвёт.

— Ты отвратителен, отец, — Аманда брезгливо пинает его носком ботинка. — Изволь держать всё это при себе. К тому же…

Он не знает, какой это по счёту ноготь. У него нет сил взглянуть на свои же руки — он боится опустить взгляд и заметить изуродованные обрубки. Чем он заслужил всё это?

Перед глазами темнеет.

— Ты со своей философией так жалок, — она даёт ему пощёчину, не позволяет провалиться в забытье. — Не всё в этой жизни можно купить. Но мне так нравится, когда ты молишь о пощаде. Попробуй ещё раз, м?

Рейнард готов поддаться, послушаться и исполнить практически любой приказ, но на ещё один раз его не хватает. От накатившего страха, от испытанного ужаса и нестерпимой боли он всё-таки теряет сознание.

Он не верит, что его — его! — жизнь может так легко оборваться.

Когда Аманду вызывают на опознание тела отца, она умышленно надевает траур. Её платье простое, — на нём сегодня нет ни кружева, ни аксессуаров — и его воротник прикрывает собой тонкий кожаный ошейник, а под рукавами не видно синяков и оставленных чужими ногтями царапин. Длинные волосы перетянуты черной лентой в нескольких местах, а место массивных туфель на высоком устойчивом каблуке сегодня занимают простые черные лодочки. Она выглядит почти невинно.

Тело Рейнарда Гласса обнаружили в лесополосе неподалеку от Лос-Анджелеса через пару дней после его исчезновения. Его бледная кожа к тому моменту уже пошла трупными пятнами, а пустые ногтевые ложа потемнели, покрылись некрасивыми корками. По словам офицеров полиции, у него недоставало нескольких зубов, а его сердце так и не нашли — грудная клетка была вскрыта точно так же, как и у многих других жертв, но внутри находился лишь пышный букет паучьих лилий. Они сказали, что сердце могли утащить какие-нибудь животные.

Но Аманда знает, что его сердце навсегда осталось в недрах заброшенной когда-то станции метро. Её отец, в отличие от многих других, не был достоин стать прекрасным цветком.

Стоя в холодном помещении морга, она смотрит на его прикрытые глаза и пересчитывает не сокрытые простынью порезы и ссадины. Помнит, что оставила их не меньше сорока четырёх — считала специально, потому что не могла остановиться. Не могла забыть. Его когда-то идеальное, омраченное лишь выражением крайнего самодовольства лицо сейчас напоминает восковую маску. Припухшее, потемневшее и изуродованное десятками игл, какие она загоняла ему под кожу.

Ей дорогого стоит не улыбаться. Хочется смеяться, стоя над его бездыханным телом и возводить руки к небу — он всё-таки оказался слабее. Проиграл так позорно, не в силах осуществить ни единого своего плана. Уверенный в себе, склонный не замечать ничего, кроме себя самого мистер Гласс.

— Аманда, если тебе тяжело, не заставляй себя, — мягко, с явным сочувствием говорит приехавший вместе с ней Джерард Блейк и кладёт ладонь ей на плечо. Ей совсем не нравится, когда её касаются другие люди, но она терпит — сегодняшний образ требует жертв. — Сначала потерять мать, а теперь ещё и отца… А я ведь говорил Рейнарду, что вам нужно поговорить и помириться наконец.

Его голос сходит на нет. Судорожно выдыхая, Аманда прикрывает рот рукой — она выглядит так, словно вот-вот расплачется. Отвернувшись от трупа, она позволяет себе уткнуться в плечо Джерарда и спрятать в этом неуклюжем, почти родительском объятии свою яркую, довольную улыбку.

У неё нет сил держаться так долго.

— Да, это он, — произносит за неё Джерард. Ей остается лишь шумно дышать и всхлипывать, пытаясь воспроизвести нужное выражение лица.

Когда она поворачивается к стоящему неподалеку офицеру полиции, в её серых глазах стоят слезы, а тушь слегка смазана.

— Когда-нибудь он придёт и за мной, — Аманда запинается, мелко подрагивает и прижимает к груди только-только вытащенный из небольшой сумочки платок. Она не может видеть себя со стороны, но надеется, что не переигрывает. Ей прекрасно известно, как выглядит страх перед настоящим чудовищем — за ней он пришёл много лет назад. — Так ведь? Сначала мама, потом ребята из института, теперь ещё и отец… Я не знаю, кто это делает и зачем, но он наверняка…

Пауза достойна шекспировских постановок. Аманда крепче стискивает пальцами черный платок.

— Наверняка захочет исправить ошибку чудовища. Рано или поздно он доберётся и до меня.

Джерард вновь касается её плеча в попытках успокоить и унять бьющую её дрожь. Ей становится любопытно, как могла бы сложиться её жизнь, окажись этот человек её биологическим отцом? В отличие от того, кто оказался им на самом деле, тот способен сочувствовать и обращать внимание на чужие беды.

Аманде совсем не хочется другой жизни. Она знает, что стоило ей получить чуть больше внимания в детстве, найти в отце опору и того, кто хоть немного её понимал бы, — и в её жизни не появился бы мастер. Жизнь без него представляется ей пустой, неполноценной.

Она уверена, что без него не сумела бы стать собой. Аманду — такую, какая она есть — создал именно он. Яркими, небрежными мазками, шаг за шагом, он с каждым годом открывал в ней новые и новые грани, пока она наконец-то не стала совершенством.

Шедевром.

— Не переживайте, мисс Гласс, — с серьёзным видом кивает ей офицер. В его взгляде она не замечает недоверия — сочувствие, да и только. Ей верят. — Полиция не сидит сложа руки. Я уверен, что ещё немного и мы схватим мерзавца.

— Мистер?..

— Смит.

— Мистер Смит, пусть его поймают побыстрее. Я готова дать показания или что там ещё от меня требуется.

— Думаю, с вами ещё захотят поговорить, мисс Гласс, — судя по его голосу, офицер Смит пытается проявить добродушие. — Так что держите телефон под рукой — вас вызовут.

На улицу Аманда выходит всё в том же подавленном настроении. Слёзно прощается с наивным Джерардом Блейком и уверяет его в том, что ей вовсе не нужна помощь. Она давно уже взрослая девочка и сама справится со своей травмой. Ей приходится напомнить ему, что телефон миссис Браун всегда у неё под рукой и что живёт она не всегда одна — тоже. И он ей верит.

Никто не подозревает, что скрывается на дне её ярко-серых, словно расплавленная ртуть, глаз. Аманда для них всего лишь своенравная, грубоватая девушка с тяжелым прошлым. Жертва серийного убийцы, запуганная чередой новых преступлений. За эти годы полиция связывалась с ней не единожды, но каждый раз спотыкалась о её прошлое — травмированная, нервно дрожащая при упоминании подробностей чужих смертей, Аманда просто не могла быть как-то связана с этими убийствами.

По улицам она передвигается почти летящей походкой. Чувствует себя счастливой. Ей кажется, что теперь, когда Рейнард Гласс больше не топчет эту землю, дышится легче. Она улыбается.

Таких уродливых, грязных холстов в её жизни уже не будет.

В сумочке назойливо вибрирует телефон.

— Доброе утро, мастер, — едва не мурлычет в трубку она. Её одолевает странный прилив благодарности — никогда ей не справиться с отцом, если бы не мастер и его дисциплина.

— Развлекаешься, дорогая? — его голос звучит спокойно, но она знает, что этот тон — размеренный, тягучий — ни к чему хорошему обычно не приводит. Дышится тяжелее. — Не люблю портить веселье, но ты нарушила правила.

У мастера правил так много, что о них можно написать несколько книг, однако Аманда не может вспомнить ни единого, нарушенного ею сегодня или в последние несколько дней. Хмурится.

— Какие? Те, которые ты только что придумал? — она усмехается и останавливается у ближайшего к моргу кафе — оно располагается ровно напротив. Идти дальше, болтая по телефону, оказывается не особо удобно. — Если так, то изволь пройти вместе с ними к чёрту или ещё куда подальше. О правилах, мастер, нужно предупреждать заранее.

На том конце провода слышатся приглушенный грохот и шорох одежды. Аманде кажется, что она слышит шаги, но спросить об этом не успевает. Мастер вешает трубку, так и не ответив на вопрос.

Дверь кафе со звоном и грохотом хлопает. Там наверняка висит колокольчик.

— Мразь, — говорит она уже сама себе.

— Следи за языком, дорогая.

Разворачивается она резко. Не знает, почему он оказывается здесь и как давно за ней наблюдает. Его глаз сегодня не видно, — он скрывает их за круглыми солнцезащитными очками — а его ухмылка может означать сразу с десяток самых разных вещей. Невольно Аманда скользит взглядом по его длинным растрепанным волосам и наглухо застегнутому удлиненному пиджаку с высоким воротником. Он до странного хорошо сочетается с её платьем.

— Сегодня у тебя было всего два правила, — мастер наклоняется к ней и касается пальцами волос. Его шелестящий голос звучит не хуже, чем у змея-искусителя, но Аманда прекрасно знает — искушать он не пытается. Таким голосом он говорит с ней только тогда, когда собирается наказать. — Ничем себя не выдать и не прикасаться к другим людям. Как ты думаешь, с каким из них ты не справилась?

Он распускает ленту в её волосах, а она дрожит, вспоминая лишнее, ненужное объятие, подаренное ей Джерардом Блейком у самых ворот морга. Нервно сглатывает. Тот не спрашивал её разрешения, наверное, считал этот жест проявлением доброты и сочувствия, почти отеческой заботы. Ей нужно было уклониться от этих объятий, но она вжилась в роль убитой горем дочери слишком уж глубоко.

Мурашки волной пробегают вдоль позвоночника, когда Аманда чувствует прикосновение к ошейнику — мастер касается его, забираясь пальцами под ворот её платья.

Она ошиблась. Он никогда не прощает ошибок.

— Прости, мастер, — её шепот едва слышен за уличным гомоном.

— Ты же знаешь, пустых слов недостаточно, дорогая, — его шепот звучит у неё над ухом подобно грому.

Аманда хочет сделать шаг вперёд, но у неё не получается — мастер держит её за ошейник.

— Я терпеть не могу, когда кто-то касается моих инструментов без разрешения, — никогда ещё она не слышит у него таких интонаций. Дрожь усиливается, но ей совсем не страшно — она готова принять любое наказание. Ей хочется искупить свою вину. — Пойдём, иначе кто-нибудь поймёт нас с тобой превратно.

И она идёт за ним всё той же летящей походкой, чувствуя себя счастливой. Она — самый ценный, самый верный инструмент своего мастера.

В прилегающую к основному помещению комнату она влетает ураганом. Сверкает горящими серыми глазами и на ходу скидывает испачканную в крови черную толстовку. Он терпеть не может, когда она пренебрегает манерами. Годами он учил её оставаться спокойной, отдавать представлению все свои эмоции и душу, но она до сих пор не может держать себя в руках.

Он недовольно цокает языком, наблюдая за тем, как вслед за толстовкой она стягивает с себя потрепанные брюки и откидывает в сторону тяжелые, грязные ботинки. Остается в одном только коротком красном платье и, не надевая туфли, шагает в его сторону.

Сейчас она напоминает ему не столько творца, сколько дикое животное, наконец-то дорвавшееся до желанной добычи. Он слышал, как она говорила с Рейнардом, слышал его крики и жалкие потуги оправдаться, как-то спасти свою жизнь. Сам он терпеть такие холсты не может. Зачастую в их глазах не проскакивает искра даже перед смертью — таких он обходит стороной и никогда не пытается распустить их цветы. Он почти уверен, что у подобных существ попросту нет души, а значит ничего прекрасного из них никогда не получится.

— И как ты себя чувствуешь, дорогая? — с усмешкой спрашивает он, хотя и так знает ответ. У неё на лице написано, что она чувствует себя счастливой — глаза горят от удовольствия и пожирающего её изнутри возбуждения, руки мелко подрагивают, а от волос до сих пор пахнет кровью.

Кое-где они покрыты неприглядными красными пятнами. Она работает неаккуратно и часто поддается эмоциям. Он разочарованно поджимает губы.

— Заткнись, мастер, просто заткнись, — едва заметно качает головой она и буквально запрыгивает к нему на колени, чтобы в следующее мгновение впиться в губы поцелуем. Несдержанным, грубым и глубоким.

Его забавляет её привычка ему указывать. Она делает это так уверенно, с таким апломбом, словно он когда-то к ней прислушивался. Его ухмылку она наверняка чувствует и сквозь поцелуй.

Он тянет её за волосы назад и заставляет отвлечься. Её недовольство читается легко — она сразу же тянется к нему обратно и хмурит брови. Ещё немного и начнёт сыпать ругательствами. Он знает её наизусть, как любую из симфоний Бетховена, одну из которых сегодня успел сыграть не меньше четырех раз, создавая идеальный фон для последних мгновений жизни Рейнарда.

Тот едва ли это заслужил.

— Сколько раз я просил тебя научиться терпению, — он заглядывает в её глаза и с трудом сдерживает довольную улыбку. Несмотря на её возмущение, он вряд ли сумеет увидеть в чьих-то ещё глазах столько ничем не прикрытого восторга. Он сам готов начать дышать чуть чаще, глядя в эти глаза. Но он, к счастью, научился терпению много лет назад. — И что ты делаешь вместо этого? Набрасываешься на меня, едва покончив со своим отцом.

— Не хочу терпеть, — пытаясь вырваться из его хватки, она делает себе только больнее. И он знает, что ей это нравится. — Я хочу тебя, мастер, прямо сейчас. И ты меня не остановишь.

— Да что ты говоришь, дорогая? — он опускает руку чуть ниже и тянет её назад за ошейник. Она почти задыхается, когда тот — тонкий и плотный — перетягивает её шею. — Ты сама остановишься, если я захочу.

Она пытается хватать ртом воздух, хрипит, но не сдаётся. Иногда ему даже по душе её упрямство — они оба прекрасно знают, что она не станет с ним спорить. Ему стоит произнести всего пару слов, отдать один короткий приказ, и она сделает всё, о чём он попросит. Противоречивый, взбалмошный характер как нельзя лучше подходит к её восхитительным глазам.

Он уверен, что чуть больше покладистости, чуть меньше противоречий — и из неё уже не вышло бы такого идеального инструмента. Всё в её жизни вело к этой точке — от их короткой встречи до её вспыхнувшей на фоне нанесенной им же травмы любви. Тяжелой, болезненной, удушающей.

В отличие от неё, он точно знает, что испытывает она именно любовь. Он сам её к этому привёл.

Когда он ослабляет хватку, она смотрит на него волком. Дышит часто и прерывисто, а спустя мгновение вновь подаётся вперёд, чтобы поцеловать. И на этот раз он целует её в ответ. До крови кусает губы, задевает языком нёбо и крепко удерживает тонкую цепь от ошейника.

Она подчиняется.

— Ты такой восхитительный урод, мастер, — в голосе звучит восторженное придыхание, когда она произносит эти слова и облизывает свои окровавленные губы. Она ерзает у него на коленях, касается губами шеи, оставляя на ней влажные следы от частых поцелуев. Короткое платье задирается неприлично высоко. — Как это у тебя вообще получается?

Он не отвечает. На эти вопросы она давно ответила сама — тогда, когда с восхищением взглянула ему в глаза; когда перестала бояться погибнуть от его руки; тогда, когда начала слышать в своей голове его — а не иного Ларри — голос. Тогда, когда стала совершенством.

К настоящим произведениям искусства он питает непозволительную слабость. И от этой слабости ему становится не по себе.

Он не снимает своих тканевых перчаток, когда касается её бедер и лишь усмехается, замечая, с каким удивлением она реагирует на такие прикосновения. Вздрагивает, приподнимаясь и невольно дергая цепь.

— Сними, — шепчет она ему на ухо, прихватывая его зубами. — Когда ты в перчатках, мне кажется, что это не твои руки.

— Так сделай так, чтобы тебе так не казалось, — он ведёт пальцами по внутренней стороне бедра и с лёгкостью проникает ими внутрь. — Иначе, дорогая, мне придётся сломать твои.

От таких простых прикосновений, от его медленных и терпеливых движений она дрожит всем телом. Скулит, утыкаясь носом в его длинные волосы, и двигает бедрами ему навстречу. Даже не сдерживается, демонстрируя все свои желания разом.

А ему совсем не нравится её мысль о руках. Инструмент, однажды побывавший в чужих руках, уже не сможет творить так же, как и раньше. Картина, написанная другим художником, уже не будет обладать тем же шармом.

Ему хочется сделать ей больно, — довести её до нездорового блаженства — но вместо этого он вновь заглядывает в её глаза. Она может говорить что угодно, прикрываться какими угодно словами, но её восхитительные глаза всегда выдают её с потрохами.

Даже если руки на самом деле окажутся чужими, она никогда не сможет представить кого-то, кроме него. Рейнард был близок к истине, когда утверждал, будто у него не поднялась рука её убить — похожее тянется к похожему. И под его чутким руководством она распустилась по-настоящему прекрасным цветком.

Перчатки намокают слишком быстро.

— Если тебя так ведёт от чужих рук, то одним переломом дело не ограничится, — он всего лишь играет с ней, но в её глазах мгновенно отражается готовность протянуть ему обе руки. Это заводит.

— Сломай меня целиком, мастер, — её голос хрипит, она почти касается его губ своими и пальцами тянется к молнии на его брюках. — Пожа-алуйста…

Сегодня он не исполняет её желаний. Ей хочется быть его жертвой, — и это он знает наверняка — утонуть в океане боли и стать настоящей картиной. И когда-нибудь они дойдут и до этого. Но сегодня он снимает и отбрасывает в сторону перчатки и позволяет ей познакомиться с совсем другими ощущениями.

— Такую привилегию нужно заслужить, дорогая, — произносит он ей прямо в губы. — А ты сегодня совсем не стараешься.

Он видит, что ей хочется возразить — она уже приоткрывает рот, когда он затыкает её грубым, требовательным поцелуем. Крепко держит за бедра и сам направляет, задавая нужный темп движений. На четыре счета, до смешного медленный, тягучий — почти мучительный.

Своими стонами она разрывает поцелуй сразу же. Пытается возражать и вырываться из его цепкой хватки, но у неё не хватает сил — ни физических, ни моральных. Он видит, как расширяются её зрачки, вытесняя радужку подобно тому, как желание вытесняет все остальные эмоции. Ей давно уже не нужны никакие стимуляторы — рядом с ним она сходит с ума и без них, теряет контроль, которым и без того похвастаться не может.

Впервые за очень долгое время он позволяет ей держать с ним зрительный контакт, когда они занимаются сексом. Позволяет вглядываться в отражающиеся в его глазах эмоции и видеть, как искажаются от удовольствия черты его лица.

Он не позволяет темпу их движений измениться даже тогда, когда терпеть становится почти невыносимо. Желая получить ещё больше, она нетерпеливо бьётся в его руках и не оставляет попыток ускориться.

Наивная.

— Ма-астер, — хнычет она, хотя слетевший с её губ титул всё равно напоминает стон.

Ему хочется усмехнуться в ответ. Не получается — получается утробно рычать.

— Попробуй ещё раз, — его дыхание сбивается, — дорогая.

— Чтоб… тебя, — на этот раз её стон настоящий, полноценный, и в нём с трудом различаются слова. — Мастер.

Вслед за дыханием сбивается и ритм. Он позволяет ей контролировать его самостоятельно, и движения её бедер становятся хаотичными, нескоординированными. Она запускает обе руки в его волосы, путает их, до боли стискивает пальцами и кусает его губы в попытках поцеловать.

Их поцелуи не длятся дольше нескольких секунд — дыхание не позволяет.

Его единственный — короткий — стон совпадает с волной накатившим оргазмом. На её бледных, исполосованных шрамами бедрах остаются синяки от его крепкой хватки; её губы кровоточат от болезненных, частых укусов. Потянувшись пальцами к своим губам, он медленно стирает с них кровь — её кровь.

— Почему совсем без боли, мастер? — она утыкается ему в плечо, тяжело дыша, и едва-едва складывает буквы в слова. — Мне нравится, когда ты делаешь мне больно.

— Учись наслаждаться не только тем, к чему привыкла. Можешь считать сегодняшний урок подарком, — и он почти не врёт, когда говорит об этом. — За твою самую яркую картину.

— Он не заслуживает называться картиной, — он слышит в её голосе мрачное удовлетворение — и вовсе не физической разрядкой. — Он — просто скетч.

У неё забавные термины. Ему самому не пришло бы в голову назвать скетчем ни одну из своих работ, за исключением тех, какие он писал когда-то на бумаге. Он ухмыляется.

— Если твой отец — всего лишь скетч, то какую ты преследуешь цель?

— Я хочу стать твоим шедевром, мастер.

Его взгляд продолжительный и долгий. Он не сомневается, что именно этого ей хочется больше всего в своей жизни — это его собственное желание, вложенное в её голову и взращенное там, подобно удивительному цветку. Желание красивое.

Он исполнит его, когда придет время. Ей никогда уже не вырваться из его смертельно крепкой хватки — даже если когда-нибудь ей этого захочется.

В её глазах он находит отражение своих собственных. Таких же ярких, сияющих в серости этого мира. Искры в них не гаснут ни на мгновение — они сверкают и взрываются, подобно заточенным на самом дне сверхновым. Может ли творец мечтать о чём-то большем, чем с точностью выраженное в работе отражение его личности? Его взглядов, его мира — такого, каким он видел его годами. Нет.

Он довольно — искренне — улыбается и проводит пальцами вдоль её ключиц, отмеряет расстояние до грудной клетки. Сегодня он не надевает перчатки. Его лучшая работа стоит того, чтобы почувствовать её кожей; она стоит того, чтобы позволить ей ощутить на себе его самые выверенные и точные прикосновения.

Сегодня она пришла сама — без единого напоминания. Шлейф длинного красного платья тащился за ней по полу, собирал на себя пыль и осыпавшиеся на пол лепестки цветов, когда она появилась в их импровизированной студии. Пышный ворот не скрывал черного, в тусклом свете поблескивающего кольцом ошейника. Она выглядела идеально для самого главного представления в своей жизни.

Сегодня, спустя четыре года, четыре месяца и четыре дня после его выхода из тюрьмы, она смотрит на него своими восхитительными, до краев наполненными яркими искрами глазами, и понимает.

Понимает без слов.

В отличие от других своих холстов, её он не фиксирует. Она вольна выражать свои ощущения в самых смелых оттенках — ему хочется видеть, что ещё она способна ему показать, прежде чем стать настоящим шедевром. Венцом его творения.

Совершенством.

Но она замирает сама. Подрагивает под его легкими касаниями, прикрывает глаза и дышит коротко, прерывисто. Он ловит себя на том, что ритм их дыхания совпадает. Никогда уже ему не найти такого идеального инструмента. Идеального полотна. Идеального зрителя.

Его инструмент сегодня — остро заточенный стек из числа тех, какие она однажды принесла ему сама. Он медленно ведет лезвием по её бледной коже и алые капли крови срываются вниз, исчезают в складках расстегнутого платья. Она выбрала красное, потому что понимала — шедевр можно нарисовать лишь в этой палитре.

Он прикрывает глаза. Веки подрагивают от удовольствия, от предвкушения, а дыхание всё-таки сбивается. Впервые за тридцать шесть лет он оказывается не в состоянии себя контролировать.

— Мастер, — она приподнимается на локтях, едва заметно улыбается в ответ на пока ещё такие легкие болевые ощущения. — Ты мной доволен, мастер?

В этот день ей позволено практически всё, и она этим пользуется. Касается горячими ладонями его щек, заглядывает в глаза и улыбается — её улыбка блаженна, словно у сумасшедшей, и искренна. Она ищет поддержки и похвалы. Он знает, что ей хочется от него услышать.

Произнести этих слов он не может. Он этого не чувствует. Он видит мир иначе, но она наверняка поймёт и это. Она единственная способна взглянуть на этот мир его глазами.

— Ты совершенна, дорогая, — шепчет он ей на ухо, когда она тянет его на себя. Его пиджак пропитывается кровью.

— Я достойна стать твоим шедевром? — она дрожит — не от страха.

— Ты, дорогая, — главная работа всей моей жизни, — он разрывает их странное объятие и встречается с ней взглядом. — И ты станешь настоящим шедевром.

Ему кажется, что в один момент в её глазах застывают слёзы. Он не успевает рассмотреть, замечает лишь короткую улыбку и то, как подрагивают губы, когда она тянется к нему обратно и целует.

Поцелуй этот медленный и тягучий, до странного несвойственный такому нетерпеливому и резкому человеку, как она. Но он позволяет ей и его. Она — первая и последняя его работа, способная диктовать свои правила.

— Я так люблю тебя, мастер, — она судорожно обхватывает его за плечи и шепчет — прерывисто, сбивчиво. Нервничает.

— Я знаю, — одним движением он заставляет её принять прежнее положение. Несколько коротких порезов над сердцем до сих пор кровоточат. — Ты не могла меня не полюбить.

Его работа с ней — тщательная и продуманная до мелочей. Он знал, когда и что стоило сказать, чтобы заставить её медленно сходить с ума, терять рассудок от зародившихся много лет назад чувств. На струнах её души играть было ничуть не сложнее, чем на скрипке, и он прекрасно справился.

Короткие, неглубокие порезы складываются в узор из новой паучьей лилии. В студии стоит их удушливый запах. Отчего-то ему хочется подарить ей несколько приятных прикосновений, прежде чем перейти к созданию композиции. И ей нравится — её стоны не имеют ничего общего с болезненными.

Цветы распускаются на бледной коже один за другим — под сердцем, под правой ключицей, под ребрами. Она извивается под прикосновениями, выгибается, царапает короткими ногтями о металлическую поверхность стола. Старается сдерживаться.

Понимает.

— После этого… — выдыхает она, хватая его за запястье. — Ты забудешь обо мне после этого?

— Произведения искусства создаются для того, чтобы их запомнили, — ему приходится зафиксировать её руки креплениями, а следом за ними застегнуть те ещё и на лодыжках. — Навсегда.

Ещё немного и она уже не сможет себя контролировать. Поддастся инстинктам, начнёт непроизвольно брыкаться и попытается смазать его идеальные линии. Сегодня он не может позволить себе ошибиться.

Однажды он уже ошибся.

Стек в его руках сменяется длинным остроконечным скальпелем. Один надрез за другим — лезвие разрезает плоть легче, чем нож разрезает масло. До кости остается всего пара миллиметров, в нос бьёт резкий солоноватый запах крови.

В отличие от остальных холстов, она — совершенная — заслуживает прочувствовать на себе каждый из составляющих картину мазков. Она прогибается в спине, кричит — и её крики его едва не оглушают. Громче. Ему хочется слышать малейшие оттенки эмоций, чувствовать, как ими она дополняет его работу. Ещё громче. Дерганные движения её тела напоминают о судороге, но они прекрасны в своей беспомощности.

Когда-то он работал с холстами безо всяких препаратов — тогда их неловкие движения хотелось прервать одним ударом; их голоса хотелось заглушить музыкой; от их полных постыдного отчаяния глаз хотелось отвернуться, пока те наконец-то не станут красивее. Сегодня его музыка — её пронзительный крик; его красота — её уже сейчас полные восторга глаза. Ей не нужны никакие препараты.

Платье пропитывается кровью насквозь, та стекает со стола и пачкает рукава его рубашки, брызгами и потеками покрывает кисти рук. Её тело продолжает подрагивать под напором инструментов, а крики постепенно сменяются надрывными хрипами. Она ещё держится и дышит.

Он видит и чувствует, как бьётся под ребрами её сердце. Самая красивая, спрятанная глубоко внутри часть человеческого тела. Из её сердца должен получиться один из самых прекрасных цветов — иначе быть не может.

Восторг в её восхитительных глазах так и не уступает места иным чувствам. Становится отчетливее, ярче и он едва не тонет в нём, подняв на неё взгляд.

— М… — он знает, что она хочет произнести. У неё не остаётся сил, и с её губ срывается лишь короткий, едва различимый звук. Но он понимает её.

— Я вижу, дорогая, — он отвлекается лишь на мгновение, чтобы склониться к её лицу и прошептать эти слова ей прямо в губы. — Ты в таком же восторге, как и я.

Она ещё жива, и её губы всё такие же горячие, когда он целует её — несдержанно и нетерпеливо, как обычно делала она. Его подстегивает запах крови, толкает вперёд восхищение в её сияющих всё ярче глазах. Это последний поцелуй, который он может ей подарить.

Искренний. И это она наверняка тоже понимает.

Когда он берется за тонкую медицинскую пилу, она почти теряет сознание. Её веки дрожат, она из последних сил старается держать глаза открытыми и глухо, едва слышно скулит от боли. Ей не хочется так рано уходить со сцены, а ему не хочется её отпускать. Он работает медленно, наслаждаясь каждым ударом её обнаженного сердца.

Совершенного.

Ребра с хрустом поддаются, но к тому моменту сердце уже почти не бьётся. Он касается его пальцами — ощущения без перчаток совсем другие — и завороженно наблюдает за последними ударами. Её восхитительные глаза уже несколько минут как закрыты, а он никак не может забыть их выражения. Ему кажется, что те искры, за какими он наблюдал в течение этих четырёх лет; те, какие он видел восемь лет назад, не идут ни в какое сравнение с этими.

И ему даже жаль, что оценить этого она уже не сможет.

Её сердце легко превращается в удивительно красивый цветок паучьей лилии. Он высекает лепестки с ювелирной точностью, вкладывает в них всю свою любовь к настоящему искусству и составляет превосходную композицию. Вкладывает в её грудную клетку живые цветы, вплетает их в её светлые — бесцветные — волосы. Они сочетаются с алым, испачканным в крови платьем.

Она — его совершенная, сорок четвертая по счету картина. Его первый и единственный, собственными руками созданный с нуля, настоящий шедевр.

Он не может согнать с лица эту странную, влюблённую улыбку.

Тело Аманды Гласс обнаружили на следующее утро. Очередная жертва серийного убийцы — подражателя, как до сих пор пишут в газетах, — найдена прямо в центральном парке города. Новость мгновенно стала сенсацией, и разлетелась не только среди взволнованных нападениями студентов Калифорнийского института искусств, но и среди многих жителей Лос-Анджелеса.

Большинство из них тревожит страх — и вовсе не перед искусством.

Джерард Блейк, — единственный, кого вызвали на опознание тела Аманды — не мог держать себя в руках, когда оказался в морге. От одного только вида к горлу подступила тошнота. Он не представлял, у кого рука поднялась сотворить подобное с молодой девушкой. Для чего?

Этим вопросом он задавался ещё несколько дней. В течение последних восьми лет один за другим погибла вся семья Гласс — сначала жертвой серийного убийцы стала Эвелин, потом Рейнард, а теперь и Аманда. Ему интересно, что и как их к этому привело, но ответа он так и не нашёл.

Похороны посетить Джерард не успел, и теперь, приехав навестить её, а заодно и её отца могилы, он обнаружил там того самого человека с десятков сделанных частным детективом фотографий. Его волосы с тех пор отросли ещё сильнее, и сейчас, в застегнутом наглухо плаще и солнцезащитных очках он едва узнаётся.

Наверное, их отношения были не такими и безнадежными, если он заявился к ней даже после смерти.

— Соболезную, — они не знакомы лично, но Джерард всё равно проявляет уважение. От выбранной для надгробия фотографии у него по позвоночнику пробегают мурашки — на ней глаза Аманды нездорово блестят, а её ухмылка напоминает животный оскал. — Я знаю, что вы с Амандой были близки.

Тот к нему даже не поворачивается, всё так же пристально разглядывает могилу. Со дня её смерти прошло больше недели, и Джерарду становится интересно, часто ли тот сюда приходит. Он видит на её могиле свежие, будто только-только срезанные лилии. Точно такие же лилии, с какими нашли в центральном парке её тело.

Ему становится не по себе.

— Не стоит, — наконец-то откликается тот и поворачивается к нему. Его глаз не видно за темными линзами, но он уверен — взгляд у того мрачный и холодный.

— Я думал, что она была вам дорога, несмотря на… особенности ваших с ней отношений.

Джерард слышит, как он ухмыляется, но ответа от него так и не дожидается. Кажется, того вовсе не интересует диалог. Он словно погружен в собственные мысли и пришёл сюда скорее подумать, нежели поскорбеть. Или же он не настроен говорить с незнакомцами. Это Джерард заочно знает его, но тому ничего неизвестно о таком человеке как Джерард Блейк.

Он даже не уверен, что Аманда стала бы упоминать о нём. Он всего лишь давний друг их семьи. Несуществующей уже семьи.

— Как вы думаете, что его в них привлекает? Или их. Уж не знаю, сколько на самом деле этих убийц.

— Глаза, — мужчина улыбается. — В ней меня привлекают глаза.

Наверняка он неверно расслышал его вопрос. Погруженный в собственные мысли, убитый горем, он ответил вовсе не на него. Так говорит себе Джерард Блейк, стараясь выбросить из головы непрошеные выводы.

Такого просто не может быть.

— Я же не о вас, — Джерард позволяет себе добродушно улыбнуться в ответ. У него сердце не на месте, однако он себе не изменяет — ему хочется видеть в людях лучшее. — С вами и так всё ясно, вы наверняка тяжело переживаете потерю. Аманда всё-таки была замечательной девушкой.

— Вы не представляете, насколько.

И всё же от его улыбки у него мороз по коже. Есть в ней нечто странное, будто бы и не человеческое даже. Точно такое же ощущение сложилось у него в прошлый раз, когда он просматривал фотографии, но тогда его подчеркивали ещё и глаза. Холодные, жестокие глаза.

— При всем уважении, мы с ней были знакомы куда дольше.

— Вы уверены, что именно с ней? — ухмылка у того ещё более неприятная.

— Послушайте… — он на мгновение запинается, вспоминает, какой разной казалась Аманда в четырнадцать и в семнадцать лет. Быть может, тот и прав, утверждая, что знаком он был совсем с другой Амандой. Джерард поджимает губы. — Простите, не стоит заводить такие разговоры на кладбище. Я совсем не помню вашего имени, мистер…

— Роудс. Лоуренс Роудс.

Джерард Блейк на мгновение замирает, пораженный ответом. Нет, это и звучит-то глупо. Они могут быть сколь угодно между собой похожи, но Лоуренс Роудс погиб в тюрьме «Сан-Квентин» больше четырёх лет назад.

Ему вспоминаются все те моменты, когда Аманда громко и заливисто, на грани настоящей истерики смеялась.

«Даже в том случае, если бы мне приспичило упасть в объятия самого Лоуренса, будь он жив», — тогда она говорила об этом с такими легкостью и весельем, словно знала куда больше, чем он сам и её отец вместе взятые. Неужели?..

Он резко поднимает взгляд и собирается высказаться, но рядом с могилой Аманды никого нет. У надгробия так и лежит пышный букет паучьих лилий, перетянутый красной лентой, на влажной после дождя земле видны следы обуви, однако вокруг одни лишь деревья и никакого мужчины в плаще.

Джерард удивленно моргает и даже мотает головой. Всю последнюю неделю он спал в лучшем случае по паре часов. Мог ли этот мужчина оказаться его галлюцинацией? Ему так хочется узнать, кто же одного за другим убивает всех членов семьи Гласс, что мозг ищет самое простое, очевидное оправдание.

Легко свалить всю вину на того, кто давно уже умер. Он качает головой, оставляет свой собственный букет — из белых ромашек — на могиле Аманды и направляется прочь с кладбища.

Лоуренс Роудс наблюдает за своим шедевром из-под раскинувшегося неподалеку от могил семейства Гласс деревом. Его, закутанного в длинный черный плащ, почти не видно в тени огромного дуба.

Она совершенна даже сейчас. И, запечатленная в одном прекрасном моменте, наконец-то по-настоящему свободна.

Она единственная его не отвергла.