Часов в шесть утра я потихоньку встаю с постели, выхожу на крыльцо и усаживаюсь на порожке, жмурясь от лучей свежего солнца, которое каждое утро умывает меня.

Встаю в такую рань, чтобы видеть, как наш сосед Виталий Александрович гоняет голубей. Мама и отец спят. Бабушка и сестра спят. И хозяйка, у которой мы живем на квартире, еще не шумит своим громадным примусом. Так что можно пробежать в сад и не только собрать падалицы, но и сорвать спелое яблоко или грушу, чего хозяйка не разрешает делать. Всякий раз она, если видит, как я пробираюсь из сада с яблоком, проверяет хвостик: сорвал или подобрал на земле. Хозяйка хватает одной рукой меня за руку, другой подносит к своему длинному носу яблоко и зорко оглядывает его со всех сторон, подозрительно подолгу смотрит мне в глаза, а я даю подробный отчет: где и под каким деревом лежало яблоко. Хозяйка из своих яблок варит варенье. В чулане стоит много больших стеклянных бочек с этим вареньем, и я никак не могу понять, когда она все это съест.

Дом, в котором мы живем, стоит в глубине широкого, длинного двора. У самых ворот находится еще дом. Он жактовский, в нем много семей. Почему-то ни в одной из этих семей нет маленьких детей. Это меня огорчает, я давно мечтаю иметь надежного союзника в драках с мальчишками соседних улиц.

Между этим домом и нашим, спрятавшись в акациях и сирени, сидит еще маленький домик. Он похож на хатку, которая нарисована на картине у мамы над кроватью.

В маленьком домике две уютные чистенькие комнатки. Принадлежит он старой и сердитой женщине. Эта женщина живет где-то в Ямской у сестры. А домик она сдает жильцам. Каждый месяц хозяйка приезжает на трамвае, приходит во двор и, пряча худое, длинное лицо в черный платок, поспешно скрывается в домике и там собирает деньги с жильцов.

Бабушка говорит, будто в прошлом эта старушка была монашкой.

Я всегда дожидаюсь выхода монашки из домика. Жду, пока она уйдет со двора, а потом бегу к калитке и смотрю ей вслед.

Сколько я помню, в домике этой черной старушки живут три девушки.

Все они молодые, но, конечно, намного старше меня. Семьи их находятся в деревне, а они учатся у нас в Курске. Где и чему они учатся, я не знаю.

Эти девушки очень ласковые и добрые. Из жильцов нашего двора их я больше всех люблю и уважаю. Особенно нравится мне самая младшая, по имени Таня. Черноглазая, с тонкими длинными бровями и румяная, она дома и по двору ходит босиком в широком легком сарафане. Всегда веселая, часто зазывает меня в домик, усаживает на табуретку и спрашивает:

— Хочешь помидорки?

— Хочу, — отвечаю я.

И такими вкусными кажутся помидоры из ее рук, что готов съесть их сколько угодно, хотя дома у нас полно своих.

Таня всегда жалеет меня, если дома достается ремня или еще какая беда случается со мной…

Где работает мой отец, я не знаю. Каждое утро он и мама уходят и возвращаются вечером.

Я спросил однажды:

— Пап, а что на работе делают?

— Яблоки едят, — ответил он мне.

Я долго размышлял над его ответом.

Мама работает синоптиком, она предсказывает, будет ли завтра дождь или не будет его.

Отец мой — молчаливый человек. Он редко меня замечает. Вернувшись с работы, моется над тазом во дворе, обедает, выходит на крыльцо и сидит, слушает разговоры соседей. Если отец не на крыльце, то в комнате читает газеты, свои и бабушкины книги. Каково содержание этих книг — не знаю. Только с одной я знаком. Она толстая, старая, в черном переплете и тяжелая. Я ее почти самостоятельно прочитал. Называется она «Борьба за огонь». Про первобытных людей.

В остальных книгах я пересмотрел картинки и потому знаю только, кто такие буржуи и как они выглядят.

Со слов мамы понимаю: отец моим воспитанием не занимается. Правда, порой бренчит пряжкой ремня и хлещет по моим ягодичкам. Это он считает основной частью воспитания. Но и этой частью он не увлекается. Как-то лениво, с неохотой хватает меня и лупит.

К тому же стегает не по своей воле. Получается так: вначале бабушка или сестра доносят маме о моих грехах. Если грех считается большим, мама приступает пилить отца. Тот терпит, и когда у него лопается терпение — никуда не денешься, хоть в сад беги, хоть на улицу, все равно поймает.

Например, два дня назад я получил взбучку. В жактовском доме живет женщина, по имени Анна. В сарайчике Анна держит козу, которая часто бродит по двору. Я уже один раз катался на этой козе. Тогда сама Анна этого не видела, заметила моя бабушка, и потому я отделался обычным выговором. Я даже и не прокатился хорошенько: коза нагнула голову, расставила передние ноги и ни шагу не шагнула, пока я не услышал голос бабушки и не соскочил с острой спины. В этот же раз коза пронесла меня к самым воротам, где я и налетел на Анну, вернувшуюся с базара.

Крику было много, и вечером я поспешил скорей забраться под одеяло.

В другой комнате громко разговаривали:

— Ну что я сделаю? Что ты хочешь от меня? — говорил отец.

— Как что? Следить должен за сыном. Он совсем распустился.

— Ну что он там сегодня натворил?

— Ах, господи! Да сколько тебе говорить! Опять на Анниной козе катался. Что соседи скажут!

— Где он? Позови сюда.

Я уткнулся в подушку и не дышал: теперь-то лупцовки не миновать.

Но мама не шла за мной. Было очень тихо. В кухне, где что-то варилось на примусе, бабушка и Дина читали по очереди вслух.

— Борька, иди сюда! — крикнул отец.

Я появился перед ним.

Он смотрел хмуро, на белках глаз виднелись красные жилки.

— Катался на козе?

— Катался.

Я всегда сразу признаюсь. Во-первых, кончается все скорей, да к тому же моментальное признание ставит отца в тупик. Видимо, если бы я запирался, ему легче было бы приступить к наказанию.

— Как ты катался?

— Она подошла к забору… я думал, в сад пойдет деревья обгрызать… Взял за рога и сел.

— Я спрашиваю, как ты смел садиться? Тебе кто разрешал?

Я не мог ответить на последний вопрос и стоял молча. Тут уж он решился. Снял ремень и отстегал меня.

Я обычно не реву. И это его тоже удивляет. Когда он кончает свое мерзкое занятие, я убегаю или в подполье, или к Тане. Только там я плачу.

Плачу не из-за боли, а потому, что я такой плохой и лучше стать никак не могу.

В моем убежище, куда я попадаю через узенькую дырку под крыльцом, темно, и никто не видит моих слез, тем более сестра. Тут я плачу и, наплакавшись, засыпаю.

Если появляюсь со слезами у Тани, она гладит меня по голове и шепчет:

— Ну не плачь, Боря, все пройдет, ну не плачь. Ты же любишь меня?

— Люблю, — тяну я.

— И я тебя люблю.

При ней слезы быстро высыхают. Дней десять назад она одна сидела в комнатке и что-то писала, я вошел и остановился у стола, разглядывая стены.

— Таня, можно тебя поцеловать за все, за все! — сказал я.

Она наклонила голову и сказала:

— Поцелуй.

Я поцеловал в щеку и тотчас убежал. Считал, что этот поцелуй будет моей очередной тайной. Вечером снова заглянул в домик. Все девушки обступили меня и принялись со смехом спрашивать, почему я Таню хочу целовать, а других нет.

Я вырвался и исчез в саду. Я никак не ожидал предательства Тани. Целых три дня в домик к ней не заходил и на улицу пробирался через соседний двор, чтобы не попасть на глаза девушкам. Наконец Таня сама поймала меня на крыльце и затащила к себе.

— Ты рассердился на меня? Да? — спрашивала она.

— А что же ты рассказываешь все, — обиженно ныл я, — так ты и любую тайну всем расскажешь. И про подполье тоже.

— Я не знала, что нельзя рассказывать. Больше никогда не расскажу ничего никому. На вот, еще поцелуй, и мы никому не скажем.

Поцелуй состоялся. А Тане был сообщен новый секрет: в огороде, под бузиной, стоит стеклянная банка, которую я стащил у хозяйки. В банке сидит живой уж, принесенный мне с кладбища Ванькой Пекарем за четыре пустые бутылки. Бутылки я опять же стащил у хозяйки в сарае из ящика.

— Разве можно чужое брать? — сказала мне Таня.

— Хозяйка не узнает, — успокоил я ее, — там столько этих бутылок, а хозяйка все бережет и бережет.

Таня очень хорошая.

Я уже большой. Этой осенью пойду во второй класс. Сестра Дина годом старше меня. Я уверен, что со временем перегоню ее и сделаюсь старше. К тому же я очень способный. Об этом говорят многие. Говорит дочка тети Зины Олечка, она учится в институте на доктора. И тетя Зина и Олечка бывают у нас в гостях. Мне очень нравится, когда у нас гости. Что бы я ни натворил днем — к вечеру забывается. Мама в этот день все время веселая. Возится с бабушкой на кухне, куда и я то и дело забегаю, чтобы получить что-нибудь вкусное. Но вот подходит вечер, и гости в сборе. Вначале они бродят по саду, затем собираются в комнату к столу. Пока на столе никакой еды нету и все только разговаривают, мы с Диной должны где-нибудь заниматься своим делом. Когда же мама и бабушка накроют стол, нас приглашают.

После ужина мы с Диной поем дуэтом песенки и читаем по очереди стихи. Мне приходится читать больше, чем Дине. Как только мама говорит: «Дети, пора спать», Дина уходит. Я же не хочу уходить.

— Боря! — говорит мама и смотрит на меня вопросительно.

— Еще чаю хочу, — говорю я.

— Господи, ты лопнешь! — отвечает мама и наливает чаю.

Пить мне не хочется, хочется посидеть, послушать, о чем говорят. Пью маленькими глотками и слушаю. Наконец вызываюсь сам прочитать стихотворение — самое смешное. Когда я читаю, Олечка смеется и кричит маме:

— Катя! С каким видом! С каким видом читает!

А я снова завожу:

Меня все-таки укладывают в постель. Долго лежу с закрытыми глазами, много думаю и незаметно засыпаю…

Мысль о том, что осенью нужно будет ходить в школу, все чаще и чаще копошится у меня в голове. И я, как никогда, сожалею, что у меня нет брата. Пусть хотя бы во дворе друг был, с которым я ходил бы в один класс.

Я прекрасно понимаю, что будет снова твориться по дороге к школе, тем более что я решил не по Дзержинской ходить, а напрямик, через скверик, мимо парашютной вышки и Пастуховской улицы, где живут самые драчливые мои враги.

И вот как-то утром сижу на порожке крыльца и особенно остро чувствую одиночество.

Парикмахер почему-то не гоняет голубей. Их даже не видно на голубятне. Смотрю на сарай, на голубое, чистое небо. Собираюсь бежать в сад, как вдруг вижу: из дверей жактовского дома вышли во двор мальчик и девочка.

На голове у девочки большой бант из белой ленты, одета она в чистенькое белое платьице. Мальчик кажется мне тоже излишне чистым. Девочка стала прыгать через скакалку, а мальчик принялся обследовать двор.

Я сбегаю по ступенькам и направляюсь к новичкам. Не доходя до них шагов пять, останавливаюсь и задумываюсь: кто они и к кому приехали?

Стою долго. Во всяком случае достаточно времени, чтобы оба неизвестных заинтересовались мной. Девочка мельком посмотрела в мою сторону и продолжает прыгать, качая бантом. Мальчик залез под крыльцо и копается в мусоре. Я начинаю сердиться. Когда неизвестный выбирается на четвереньках из-под крыльца, держа в руках кусок ржавой проволоки, я говорю строго:

— Не клал туда — и нечего брать!

Новичок стоит на коленях и рассматривает находку, меня для него не существует. Я подхожу и выхватываю из его рук проволоку, совершенно мне ненужную и о существовании которой я даже не подозревал.

— Ты ведь не в этом доме живешь, мальчик, — говорит мне девочка, прекратив наконец прыгать, — а мы сюда переехали и живем теперь в этом доме.

— Тогда так, — говорю я, — эта будет ваша половина двора, та моя. И чтоб на чужую половину не ходить.

Сказав это, я провожу огрызком проволоки черту поперек, двора от угла дома до уборной и становлюсь на своей стороне.

— Ступнешь сюда — получишь, — угрожаю я новичку.

Он выше меня ростом, но это меня ничуть не смущает. Он кажется слишком худеньким. К тому же терпит общество девчонки. Я же упражняюсь в драках с мальчишками почти ежедневно, и чистенький мальчик кажется мне робким и слабым противником.

— Ну что, боишься переступить? — спрашиваю я.

Он делает шаг и переступает границу.

— А ну двумя, — подсказываю я.

Он переступает и второй ногой.

Подхожу вплотную к нему и спрашиваю:

— Ты что? Хочешь драться? Да?

— Я не хочу драться, но двор ведь не твой?

— Как будем драться? На кулаках или в схватку?

— Я маме скажу, — грозит девочка. Хотя с места не двигается.

Я небрежно лягнул противника ногой. Он сразу отвечает тем же. Я размахиваюсь и ударяю его по щеке. Он бьет меня. Мы схватываемся и тузим друг друга. Падаем на землю, катаемся, и ни один из нас одолеть не может.

То ли девочка закричала, то ли наши повизгивания донеслись в дом, только вдруг чьи-то руки разнимают нас. Над нами наклонилась молодая, красивая женщина. Она держит за руку новичка и спрашивает:

— Вы за что? Вы что не поделили, Игорь?

Новичок молчит, шмыгает припухшим носом. Девочка спокойно объясняет:

— Этот мальчик сказал, что нам нельзя ходить по всему двору.

— Вот это нехорошо, — говорит мне женщина, — двор большой, общий, и вы должны жить мирно… А ты иди умойся и сегодня никуда из комнаты не пойдешь, — добавляет она сыну и уводит его за руку в дом.

Скачу на одной ноге к своему крыльцу. То, что не удалось быстро одолеть новичка, удивляет меня. Надеюсь, мы с ним еще померяемся силами где-нибудь подальше от глаз и ушей взрослых.

Размышляю: почему женщина на меня не кричала? Чувствую маленькую неловкость за учиненную драку и отправляюсь домой.

На табуретке в коридоре гудит хозяйкин примус. Хозяйка месит что-то в кастрюле ложкой. Когда прохожу мимо, она косится на мои руки в карманах.

Бабушка в мягком коричневом капоте сбивает на кухне тесто в макитре. Мама и отец за столом, завтракают. Молча сажусь на свое место. Беру хлеб.

— Где уже был? — спрашивает отец.

— В саду.

— Мать? Как вел Борька себя вчера? — кричит он бабушке.

— Ничего… вчера ничего…

— А когда же чего?

— Да нет… Последнее время баловства не случалось, — спасает меня бабушка.

Я сразу решаю: воду бабушке носить и конфеты не таскать из стола.

— Вы, мать, смотрите, ежели он что натворит, скрывать нечего…

Бабушка что-то бормочет непонятное.

Мама время от времени поглядывает на отца. Она всегда во время еды вопросительно поглядывает на него.

Иногда отец скажет ей:

— Лучше… лучше… сегодня вроде лучше.

У него в животе что-то неладно. Бывает, целыми неделями отец ничего не ест за обедом, кроме кипяченого молока или кислого. Бабушка ежедневно варит ему жидкий бульон из курятины, но отец и бульон не пьет, только глотает плоские широкие пилюли, которые стоят очень дорого.

Завтрак кончается. Мама уходит на кухню, моет руки. Забирает свою сумочку. Отец надевает пиджак, и они уходят. Я облегченно вздыхаю.

Соображаю, куда сейчас отправиться. Полазить по соседним садам? Пропутешествовать на кладбище, куда давно собирался? Сходить к Виталию Александровичу — посмотреть голубей? Побежать к сыну пекаря Ваньке? Или забраться к Гапону, куда еще не ступала нога ни одного мальчишки с нашей улицы?

Дел много, и сразу решить, чем заняться, трудно. Заглядываю за дверь, где стоит кровать Дины. Сестра спит. Некоторое время смотрю на нее, пальцем надавливаю на закрытый глаз. Дина поворачивается с боку на спину и, широко раскрыв большие голубые глаза, смотрит спокойно на меня.

— Вставай, засоня, — говорю я.

— Не мешай… отстань, Борька, — шепчут ее губы.

Дина закрывает глаза, поворачивается к стене и опять спит.

Я прохожу к отцовской кровати. Над ней на стене висят две вещи, до которых я могу только дотрагиваться. Это шашка в черных исцарапанных ножнах и охотничье ружье. С полгода назад я однажды снял ружье со стены и весь день бродил с ним в саду. До возвращения отца с работы я успел повесить ружье на место, но он каким-то образом узнал, что я брал ружье.

— Ты снимал сегодня ружье? — спросил он меня.

— Да, снимал. Я. И не стрелял. Я только прицеливался.

У всех домашних лица выразили ужас.

— Чтобы ты запомнил этот случай, я тебя поучу маленько, — сказал отец и сильно меня отстегал…

Стою перед кроватью. Вспоминаю рассказ отца о том, как они гнали по степи белых.

Представляю себе эту картину. Забираюсь на кровать и, держась за рукоять шашки, прыгаю на месте, скачу на коне. Потом выхожу на крыльцо и сбегаю по ступенькам. Сажусь на чурбан, на котором всегда рубят дрова и отсекают курам голову, смотрю на место недавней драки, на закрытое ветками сирени окно, за которым мучается наказанный новичок. Мне становится жалко его: весь день просидеть в комнате!

Хуже этого наказания ни один родитель придумать не сможет, пусть сто лет думает.

У новичка, наверное, тоже есть грехи… Как сделать, чтобы их не было никогда? Чтоб не бояться, что могут прийти в дом соседи и пожаловаться? Зачем во двор Анна выпускает козу из сарая? Если б не выпускала, я никогда не залез бы на нее. Сегодня никуда со двора не пойду и буду хорошим…

Бреду вдоль забора, заглядываю в Танино окно, в комнате никого нет. Кровать застелена серым одеялом. Две подушки лежат на кровати. На столе в маленьком кувшине ветки сирени. На тумбочке книги. Над кроватью серый коврик в цветах.

Направляюсь к калитке и через щелку смотрю. Прошел незнакомый мужчина в коричневых блестящих сапогах, в высокой фуражке, и больше никого нет.

Возвращаюсь на кухню. Бабушка моет тряпкой стол. Останавливаюсь перед нею и говорю:

— Бабушка, дай топор, я тебе щепок наколю для таганка.

— Ой, грех ты, чего вздумал! Ногу отрубить затеял? Мало — весь избитый? Посиди вон, почитай книжку.

Я иду следом за бабушкой в кухню и говорю:

— Бабушка, я не разрублю ногу, я потихоньку…

— Ох грех-то, ох грех-то!.. Ну нет моей моченьки, — причитает бабушка. Берет из-за сундука топор, уносит его в другую комнату и, став на стул, кладет топор на шкаф, куда мне не дотянуться даже со стула. Там всегда хранятся самые вкусные и интересные вещи.

Сестра встала. Она умывается, наливает молоко котенку, с которым, кажется, спала, и садится пить чай.

Я подхожу и даю ей легкий щелчок по затылку.

— Дурак, — говорит Дина и подкладывает в чашку сахару. Попив чаю, она примется с бабушкой убирать в комнате.

Через минуту я в саду, пробираюсь в самое глухое место. А что, если с новеньким поговорить, чтобы мы с ним стали как братья! От этой мысли верчусь волчком на пятке. Но как помириться с ним? Как доказать, что я смелый, что умею хранить тайны, ничего не боюсь и вовсе не злой?

Вдруг приседаю. Прячу шею в плечи и вглядываюсь в куст бузины. Вот так пограничник Короцупа высматривает шпионов. Вспоминаю, что в бузине стоит банка с ужом, и это возвращает к действительности.

План примирения с новичком возникает моментально: нужно залезть в сад Гапона, нарвать больших груш — я давно любуюсь на них через щелку в заборе — и при Ваньке Пекаре и при новичке рассказать, как лазил и что видел там.

Гапон живет через двор от нас. Утром и вечером с громадным толстым портфелем ходит мимо нашей калитки. Ходит он медленно, высоко держа подбородок. Он, кажется, ни на кого из встречных не обращает внимания. Высокого роста, тонконогий, с худым длинным лицом и красными губами. Живот Гапона выдается далеко вперед и не похож на животы прочих людей. Например, у Ванькиного отца живот круглый, мягкий, кажется, если ткнуть чем-либо острым, из дырочки непременно потечет тесто. Я уверен, пекарь на работе целыми днями ест сырое сладкое тесто, из которого пекут пирожные. С отцом своим я хожу в баню, у него живот не свисает, а вдавлен внутрь.

У Гапона живот выпирает клином, и мы с Ванькой Пекарем твердо знаем, что у него под пиджаком запрятан сундучок с золотом. Известна и та истина, что Гапон буржуй, оставшийся втихомолку после революции. Чтобы никто не видел, чем он занимается во дворе и дома, Гапон огородил свой двор и сад высоким забором и обил поверху колючей проволокой. За этим забором носится черный злой кобель, величиной с теленка, с маленькими острыми ушами и обрубленным хвостом. Хвост, видимо, отрубил как-то со злости сам Гапон. Когда он прогуливается по улице, держа на ремешке своего страшного пса, я только через щелку в калитке могу смотреть на него.

Однажды я сообщил дома, что у Гапона под рубахой сундучок с золотом.

Мама посмотрела на отца и сказала:

— Ох, Митя, ну что с ним делать? С чего ты взял такое?

— Про это все знают, — сказал я.

— Он учитель и никогда буржуем не был, — объяснила мама. — Вот вырастешь, он тебя учить будет. И почему вы его так зовете?

Что творится за крепким гапоновским забором — полная тайна… И вот я подкрадываюсь. Недолго сижу, прислонив ухо к доскам, покрытым мелким зеленым мохом. Тихо. Карабкаюсь. Переношу ноги через проволоку и падаю. Кажется, летел в воздухе очень долго. Вскакиваю и понимаю, что стою в крапиве, ноги и руки горят от ее укусов. Да еще попал в какую-то неглубокую яму. Выбираюсь из нее и крадусь к заветному дереву. Ветки его низко прогнулись от тяжелых желтых груш.

Быстро срываю все до одной, и пазуха полна. Когда, чуть дыша, подбегаю обратно к забору, чтобы поскорей выбраться из страшного сада, сразу убеждаюсь, что через забор мне не перелезть. Со стороны сада, вдоль всего забора, тянется канава, заросшая крапивой. Если удалось с той стороны добраться доверху, то с этой я ни за что не смогу. Бегу по дну канавы. Хоть бы деревцо росло близко от забора! Но деревца нет.

Ухожу в темный угол. От крапивных ожогов тело горит, со страху дрожу. Потом становлюсь на колени, прячу горящие руки и лицо в траву и затихаю.

Когда поднимаю голову, вижу перед собой большие сапоги. Носки у них загнуты и запачканы известкой. В тот же момент кто-то очень сильный хватает меня рукой за пояс штанишек, и я повисаю в воздухе. Рука трясет меня, как кошелек, груши падают из-под рубашки и из карманов.

У самого глаза, слева, черное и твердое, обо что я задеваю ухом, — живот Гапона.

Стволы деревьев и кусты прыгают перед глазами. Сейчас Гапон размахнется и что есть силы швырнет меня о землю, точно так же как парикмахер однажды бил щенят у себя в огороде. Я закрываю глаза. Сердце останавливается.

Едва последняя груша летит на землю, рука ставит меня в нормальное положение.

Я качаюсь, мелко переступаю и стараюсь не упасть. Чувствую что-то лишнее в трусах.

— Ну, теперь беги… выбирайся, как и соизволил забраться сюда, — рычит хриплый, страшный голос у самого уха.

Чудится, будто тучи затянули небо и стало разом темно, как ночью.

Гапон повел носом, наклонился ко мне и фыркнул.

Стою не двигаясь.

— Ну что же? Или ты забыл, как сюда попал?! Фу! Негодный мальчишка!

Громадная рука тянется ко мне снова. Белые длинные пальцы с выпуклыми ногтями хватают мое ухо. Я подскакиваю от неожиданности. В голове что-то хрустит, я иду боком, спотыкаясь и не смея вырваться.

Протащив за ухо через весь сад и двор, где черный кобель, облизываясь, проводил меня жадными глазами, рука выталкивает меня за калитку. Сообразив, что свобода — вот она, я мчусь к своему двору. Через минуту сижу под полом в тайном убежище. Снимаю штаны, трусы, утираю ими ноги, все прочее. Трусы зарываю в рыхлую землю, одеваюсь и ощупываю ухо. Оно, должно быть, оторвано, но крови на пальцах не нахожу. Может, не сразу оно отвалиться должно? Может быть, ухо точно так же, как цветок на клумбе: нечаянно его вырвешь из земли, обратно сунешь туда, и он стоит день как живой, а наутро вянет? Принимаю решение: просижу тут сто дней, пока не умру, но отцу и маме не покажусь.

Над головой ходят, стучат чем-то. Что со мной будет? Конечно, беспощадный Гапон выждет, когда отец вернется с работы, и все ему расскажет. Прикидываю, какое может быть наказание. Перво-наперво отец меня отстегает. Если бы я не ходил в школу, он наверняка вернул бы меня в детский сад, где кормят несносной манной кашей. Из-за этой каши была целая война, даже две. Одна — там, в детском саду, где манную кашу я выбрасывал под стол, выкладывал из тарелки в феску, чтобы потом незаметно вытряхнуть в траву, набивал кашей рот и, задыхаясь, выбегал из-за стола и выплевывал ее. Нянечки наказывали меня и смотрели как на преступника. Наконец я прекратил ходить в детский сад и неделю пропадал на Тускаре. Питались мы с Ванькой Пекарем рыбешками, раками и лягушками, которых жарили на костре. Ванька Пекарь съедал несколько лягушек подряд и жевал их с удовольствием, не морщась. Я больше двух не мог проглотить: я глотал лягушатину и едва-едва сдерживался, чтобы не вырвало. Но глотать надо было. Ванька говорил, что, когда мы сбежим от взрослых и будем жить на кладбище в склепе, первое время придется питаться одними лягушками. За эти дни я очень исхудал, и мама пошла в детский сад узнать, чем там кормят детей. Началась вторая, новая война, длившаяся дней шесть. Я, как заяц, прятался в саду, в подполье. Отец в конце концов сдался, и я избавился от манной каши.

Ну ладно, в детский сад я бы сейчас пошел, хотя этого не может быть. А что, как отец возьмет и сведет к беспризорникам, в милицию или к цыганам?

Когда дыра, через которую я пролез в подполье, превратилась из серой в темную, слышу тихий и осторожный шепот:

— Борь, Боря, ты здесь?

Это моя любимая и добрая Таня.

Я на четвереньках ползу к отверстию.

— Ты зачем тут сидишь? — спрашивает она шепотом, стоя на коленях и глядя в темноту подполья.

— Папа не ищет меня?

— Нет. Мама искала — ужинать пора.

— А Гапон не приходил?

— Нет.

— И ничего, ничего?!

— Ничего… поздно уже…

Вылезаю и рассказываю Тане все. Она тут же под крыльцом, сидя на корточках, выслушивает мой торопливый шепот, целует в макушку и советует:

— Сейчас иди в дом. Если и будет выговор, только за то, что долго не показывался.

Пробираюсь в комнату, глотаю ужин прямо на кухне и крадусь к своей кровати-спасительнице.

Дина укладывает спать кукол, напевает песенку. Она поворачивает голову и следит за мной.

Стягиваю рубашку. Отец и мама в другой комнате о чем-то разговаривают. Дина на секунду отворачивается, и я в штанах ложусь под одеяло. Накрываюсь с головой и прислушиваюсь, широко раскрыв глаза.

Сестра прекращает петь песенку. Тихо.

— Боря, а ты ноги помыл? — говорит она.

Высовываю голову и киваю: да, помыл.

— А ты почему в штанах лег?

Хочется запустить в нее чем-нибудь. Торопливо стягиваю штаны и вешаю их на спинку кровати.

Засыпая, слышу, как бабушка сказала маме, что я поужинал. Еще понимаю из разговора, что отец уезжает завтра в командировку. Уснул я с легким чувством на душе, свободно вздохнув перед сном, и ночью ничего страшного мне не снилось.

На другой день с самого утра я и Таня ожидаем Гапона. Дина ушла в гости к тете Зине, дома одна бабушка. Я натаскал ей маленьким ведерком три больших ведра воды, наполнил до краев макитру, цинковый таз, в котором когда-то меня и сестру купали, а теперь только замачивают белье. Насобирал и принес в кухню щепок и верчусь в коридоре, предупреждая каждое желание бабушки, лишь бы она не выходила во двор.

Таня чистит ножи и вилки в ящике с песком. Она стоит у нашего крыльца рядом с бочкой, в которую во время дождя с крыши льется вода по трубе.

Я то и дело подбегаю к Тане, смотрю, как она чистит, бегу на крыльцо и стою там.

Вот солнце выбралось из-за крыши нашего сарая. Тень от сарая уползла к самым дверям. Входная калитка заскрипела, и во дворе очутился он. Он аккуратно прикрыл калитку, огляделся и, выбрасывая в такт шагу свою толстую палку, не спеша шагает к нашему крыльцу. Кажется, что даже окна всех трех домов поворачиваются вслед Гапону. Шмыгаю за дверь, щелкая задвижкой, и смотрю в замочную скважину. Гапон поравнялся с Таней. Она поднимается с корточек и, держа в левой руке вилку, а в правой тряпку, загораживает ему дорогу.

Гапон свирепо осмотрел ее, помял губами и произнес:

— Э-э… Девушка, скажите мне, пожалуйста, э-э-э… вы в этом доме живете?

— Да, в этом, — ответила Таня.

— Э-э-э… По некоторым данным я знаю, что в этом доме живет мальчик, по имени Боря… Я, кажется, не ошибся?

— Нет, вы не ошиблись — он тут живет.

— А скажите, могу я видеть кого-либо из его родных?

— Мама на работе, отец в командировке. Я одна дома.

— Э-э… вы кем ему приходитесь?

— Я сестра.

— Прекрасно. Меня это вполне устраивает. Я попрошу вас довести до сведения родителей, что их сын вчера забрался в мой сад и оборвал опытную грушу, плоды которой я ожидал пять лет. Как ни тяжела для меня утрата, я воздерживаюсь на первый раз от обращения в милицию. Я надеюсь, что ваш брат больше не будет лазить в мой сад. Что вы мне скажете в утешение?

— Он никогда больше в ваш сад не полезет, никогда, я в этом ручаюсь!

— Прекрасно. Я больше ничего не имею вам сказать. Прощайте.

Гапон повернулся и торжественно пошагал со двора. Если бы он рычал, кричал и ругался, все было бы понятно, но вежливый голос его напугал меня.

Выскакиваю из-за двери и спрашиваю у Тани:

— Таня, что теперь будет?!

Она усаживает меня на порожке, садится сама и требует от меня клятву, что я больше никогда не загляну в Гапонов сад. Я даю клятву. Таня обещает держать происшедшее в секрете:

— Никому, никому не скажу!

Гроза пронеслась над головой. Мне так приятно и легко, так я люблю в этот момент Таню, что хочется попросить разрешения поцеловать ее в щеку. Но мне стыдно. Поэтому не прошу. Захватываю свои щеки ладонями и говорю, качая головой:

— Ах, Таня, если б у меня был брат! У меня же нет брата! Одному скучно, а если пойду к ребятам, обязательно баловаться буду…

Она смотрит на меня и чему-то улыбается.

Я продолжаю:

— Знаешь, Таня, я вовсе не хочу делать плохого. Ведь я очень, очень хороший! Ты же сама говоришь, верно?

— Верно, только не всегда.

— Но как быть всегда, Таня?!

Мы молчим.

Хозяйка вынесла на крыльцо примус, поставила на него кастрюлю и скрылась. Таня о чем-то думает. Я смотрю на чурбак.

— А новенький хороший? — неожиданно спрашиваю я.

— Хороший. И сестра у него хорошая. Вот вы и познакомьтесь.

Приходится рассказать о драке.

— Ну, это не страшно. Сегодня приходи к нам, и я вас помирю.

Под вечер я познакомился с Игорем. Когда ощупали друг у друга мускулы и выяснили, что́ у кого в карманах, я увел его в сад. Там он поклялся держать все в тайне, ни под каким предлогом взрослым ничего не рассказывать.

Я показал ему штаб в малине, где хранились сабли из обручей от бочек, показал, как красные рубили белых: взмахивал отточенным обручем и, подпрыгивая, рассекал на части большую толстенную тыкву, останки которой мы перекидали через забор к соседям, подальше от глаз строгой хозяйки…

Теперь у меня есть во дворе друг. Его мама сказала, что мы в школу будем ходить вместе, в один класс. Это очень хорошо. В комнате я почти не бываю днем. Даже когда приходит время обедать и все сидят за столом спокойно, я стараюсь поскорей выскочить во двор. Видя, как я ерзаю на стуле, как не могу усидеть на месте, мама все чаще настораживается. Ей кажется, что проказ у меня с каждым днем прибавляется больше и больше.

— Где ты сегодня был, Боря? — ласково спрашивает она.

— У Игоря.

— Что вы делали с ним?

— Мы… мы играли.

— Во что?

— Играли в войну… потом читали книжку…

— О чем же в книжке написано?

— Один мальчик попал ночью в лес. Он был совсем один. У него ничего не было, и, чтобы не умереть с голоду, он ел лягушек.

— Господи, что ты несешь?

Дина кладет ложку и возмущенно смотрит на меня. Аппетит у нее пропадает.

— Да, — говорю я, — так и написано. Он, конечно, не сырыми их ел, жарил на костре. Потом у него в животе завелись головастики. Они росли, росли и превратились в лягушек, живот у мальчика сделался очень большой, и воды он пил много. По целому ведру в день выпивал.

— Перестань болтать! Этого не может быть, ты опять все выдумываешь! Откуда у него такое берется в голове? — Мама смотрит на отца.

Тот поглядывает на меня, ничего не говорит. Сестра пересиливает себя и продолжает есть суп.

— Я не выдумываю, — продолжаю я. — Однажды мальчик заснул под кустом, и к нему через рот залез в живот уж. Этот уж поглотал лягушек и стал жить в животе.

— Ну, довольно болтать, ешь!

— Хорошо. Я принесу вам книжку, — обиженно говорю я и ем суп.

— Жевать надо хорошенько, не глотать, как утка. Вот смотри — Дина ест нормально. Успеешь еще набегаться.

Гляжу в тарелку и думаю: что же в дальнейшем могло быть с мальчиком? Вспоминаю про глистов, которых выгоняли из меня год назад, и судьба ужа, поселившегося в животе мальчика, проясняется. Когда встаем из-за стола, я сестре рассказываю про это.

— Мама, — говорит Дина, — мама, Борька что рассказывает!

Я даю ей щелчка и убегаю во двор.

В садах уже снимают ранние яблоки. Хозяйке не под силу управляться со своим садом. Мама, отец и Дина по вечерам помогают ей. Яблоки лежат в плетеных корзинах, ссыпаны кучей во дворе у сарая. Когда стемнеет, я тайком набираю из корзины самых лучших яблок, подхожу к раскрытому окну Тани и потихоньку раскладываю яблоки на подоконнике. По вечерам девушек часто не бывает дома. Они наряжаются и уезжают в город. На следующее утро, увидев, что яблок нет на подоконнике, сажусь на порожке, обхватываю щеки ладонями и сижу не шевелясь. Осторожно оглядываюсь, будто вот-вот что-то должно произойти, не то очень страшное, не то очень хорошее. Дрожь бегает по спине. Когда девушки дома, мне не хочется, чтобы мой новый друг ходил к ним в домик, чтобы Таня и его гладила по голове. Но я не говорю про это. Когда Таня гладит его, я забиваюсь в угол под фикус и сижу там, молчу.

— Что с тобой, Боря? — спрашивает в такие минуты Таня.

— Ничего, — отвечаю я и продолжаю молчать.

Мы с Игорем получили от Виталия Александровича пару совершенно черных голубей. Собственно, мы их заработали: когда нужно, мы свистим, подбрасываем вверх свои фески, бегаем для парикмахера за папиросами в магазин, носим голубям воду. Одним словом, добровольно выполняем массу дел. И вот однажды он сказал:

— Ну что? Хотите, дам вам парочку галочек?

Мы переглянулись, не веря своим ушам. Он не шутил.

— Вы уже знаете, как за ними ухаживать, и я вам охотно подарю голубя и голубку.

Мы спрятали птиц за пазуху и унесли в сарай.

— Нужно только, чтоб отец не узнал, — предупредил я Игоря.

Отец терпеть не может голубей. Он говорит, что голубятники — это бездельники и лентяи. Игорь притащил ящик из дому. Мы сверху обили его сеткой и поселили в нем птиц. По очереди мы воруем дома зерно и кормим голубей. Подолгу сидим над ящиком и любуемся своим сокровищем.

Виталий Александрович говорит, что вскоре голубка должна сесть на яйца. Мы каждый день проверяем, не появилось ли под голубкой яичко. Его пока нет.

Ужа мы из банки выпустили. Он ничего не ел. Вначале был тугой, как веревка, а сделался плоским, как сплюснутая металлическая трубка. Игорь сказал, что он в неволе не будет есть и умрет. Я взял ужа и положил на траву. Потом мы стояли над ним, уж никуда не уползал. Бабушка позвала нас, мы принесли ей воды, и, когда вернулись к тому месту, ужа не оказалось — он уполз. Весной он выведет много ужат, и мы сестер обязательно затащим в то место, где они будут жить.

Вчера мы до вечера пробыли на Тускаре и наловили силявок. Сегодня днем, по пути к Игорю, я заглянул в домик Тани и обнаружил, что там никого нет. Кровати без матрацев. Стены голые. На полу валяется книжка и увядший букет сирени. Я походил по комнатам, размышляя, куда могли деться девушки. Сбегал домой, спросил у бабушки, знает ли она, куда они подевались. Бабушка сказала, что девушки уехали. То, что Таня и не попрощалась со мной, очень опечалило меня. К Игорю не пошел и остаток дня бродил грустный…

На другой день узнаю, что началась война. Об этом мне сообщил Игорь, когда мы сошлись у ящика с голубями. Эта новость не произвела на меня особого впечатления. Я уже знаю одну войну — финскую. Она была зимой. По Красноармейской улице двигались колонны бойцов, одетых в шинели, на головах у них были каски. Лошади тянули пушки. Мы на коньках катались по тротуару и смотрели на пушки, на лошадей и на винтовки. Однажды я решил проехаться совсем близко от пушки. Как-то неудачно вывернул с тротуара и попал на дорогу. Что-то ударило меня в спину, я упал, и когда раскрыл глаза, увидел над собой громадное копыто с блестящей подковой, забитое снегом. Копыто повисло надо мной и слегка дрожало. Какой-то военный схватил меня, сказал строго: «Куда тебя несет, чертенка!» — и дал пинка. Я отлетел в сугроб. Ко мне подбежали прохожие. Я вскочил и умчался домой. Помню, что тогда появились очереди за хлебом и за картошкой. Мы с бабушкой стояли в очередях и мерзли. Теперь лето и тепло.

— Немцы неожиданно напали, — говорит мне Игорь, — мы уедем к отцу в Архангельск. Он там служит.

— Он командир, да?

— Командир.

— А зачем вы поедете?

— Мама говорит, сейчас мы должны по возможности жить вместе. Я смотрю на голубей. Теперь я останусь опять один.

— Боря! Боря! — зовет меня мама.

Что такое? Бегу к ней.

— Ты дома, мальчик, — говорит она и смотрит как-то странно. Потом идет в дом и там ходит по комнатам, то и дело берется руками за голову и повторяет: — Что же теперь, господи, ну как же это?

Сестра кормит песочными пирожками кукол. Мама садится у репродуктора. По радио говорят несколько раз одно и то же — началась война. Немцы напали. Мужской голос говорит очень долго. Я ухожу во двор.

На следующий день Игорь уезжает. У ворот стоит грузовая машина. Двое мужчин помогают матери Игоря погрузить вещи. Я простился со своим другом. Они отправились к поезду, который отходил в седьмом часу.

Мама идет по тротуару, отец, держа вожжи, шагает рядом с телегой. Мы с Диной сидим на узлах. Дина смотрит прямо перед собой, я верчу головой по сторонам. На улице — никого. Проезжаем мимо Ванькиного дома. В окно глядит его мать. Ваньки нет. Неужели он скрылся на кладбище? Но когда заворачиваем за угол около магазина, из ворот выскакивает Ванька. Волосы у него, как всегда, торчат. Штаны не доходят до щиколоток, и рубашка выпущена. Возок сворачивает за угол. Длинная, худая фигура Ваньки исчезает. В магазине двери раскрыты. Из них выбегает женщина с мешком за плечами. Потом вторая, третья. Последним выбежал мужик. Он кричал что-то женщинам. Кажется, сердито. Взмахивал руками. Из дома напротив появился парень, перебежал дорогу, и они с мужиком скрылись в магазине.

Мама продолжает идти по тротуару. Она в черном платье, в кофте. На ногах сандалии. Отец в сапогах, в серых брюках, в сером пиджаке, и на голове у него коричневая фуражка. Вот там на груди, под пиджаком, у него, должно быть, пистолет.

— Пап! — зову я.

Он оглядывается.

— А шашку ты куда дел?

Мне кажется, он слегка улыбнулся.

— Спрятал.

На улице жарко, но мама надела на нас побольше. Дина в зимней шапке и в пальто.

Я снимаю курточку и остаюсь в рубашке. Проезжаем Дзержинскую, катимся мимо Покровского базара. Сейчас мы заедем к тете Зине проститься. На перекрестке человек шестьдесят бойцов колонной переходят нам дорогу. Только подъезжаем к дому тети Зины, как она и бабушка выбегают. Они с мамой плачут. Тетя Зина очень полная. Она чем-то болеет.

— Ну, кончайте, кончайте голосить! — говорит отец, и мы трогаемся.

Через час мы на окраине. Пустынные улицы мне надоели, и я ищу чего-нибудь живого. Вот куры ходят. Вон женщина стоит и смотрит на нас. Разрывов нигде не слышно. Странная тишина. Вдруг мама что-то шепчет отцу. Не торопясь, он поворачивает налево голову и смотрит в сторону огородов, где видны кусты сирени. Смотрю туда. Там стоит человек, он держит в обеих руках по яблоку и молча следит за нами.

— Ага, сволочи, повылазили из щелей, — ворчит отец.

Мама испуганно оглядывается на нас и шепчет:

— Митя, скорей, скорей гони.

Отец сует руки в карман брюк. Домики кончились. Я оглядываюсь назад и вижу человека с яблоками. Он садится на лошадь. Сел. Поехал в сторону от нас.

Слева впереди дубовый лес, по правую руку поле, за ним далекий выгон. Там всегда располагались летом палатки цыган. Курск со своими садами остался на горе. Еще видны улицы, поднимающиеся в гору, дома, особенно белые. Но вот все это закрывается деревьями.

— Тпрр! — произносит отец.

— Ну, путешественники, с чем едете?

Впереди такой же воз, как наш. На возу две девочки. Женщина сидит рядом с возом и плачет. Мужчина в военной форме, без петлиц, хотя и со звездочкой на пилотке, держит жеребца нашего за уздечку. Мужчина высокий, с черными бровями и худой.

— В чем дело? — спрашивает отец.

Из лесу выезжает человек, у которого были яблоки. Откуда он взялся?

— А, Картавин! Дмитрий Никитич! Куда это ты отправился? — улыбаясь, спрашивает подъехавший. Морда его коня почти у головы отца. — Не узнаешь, комиссар?

Чернобровый спокойно осматривает наши узлы. Раздается выстрел. Конь верхового шарахается. Сам верховой, раскрыв рот, откидывается назад. У него выстрелом сносит часть лба. Отец отбегает и стреляет.

Тишина.

Незнакомая женщина говорит:

— Они у меня деньги забрали и хотели лошадей угнать.

Отец стоит молча, оглядывается. Лес молчит. Оседланный жеребец рысью отскакал в сторону и остановился. Отец вынимает у чернобрового документы, просматривает их и кладет в карман. Идет от дороги, наклоняется к упавшему верховому. Забирает у него наган и возвращается.

— Вы далеко едете? — спрашивает он у женщины.

— Да нет. Я до Беседино. Я договорилась там с хозяйкой. Далеко не поеду. Меня и тут никто не знает.

Женщина с мамой идут вперед. Отец вскидывает обратно на воз мешки женщины.

Возы движутся. Взрослые у первого воза. Я обдумываю все, что произошло. Смотрим с Диной назад. Чернобровый лежит на спине, раскинув ноги…

К вечеру я засыпаю и просыпаюсь от холода. Темно. Мы чем-то накрыты. Высовываю голову. Идет дождь. Мама сидит позади нас, накрывшись клеенкой, отец в плаще. Телега то и дело накреняется, скрипит. Кони шлепают по грязи.

— Ну, теперь кончилась мощеная дорога, — говорит отец, — ты привяжи их. А то угодим в яму, и свалится кто-нибудь во сне.

Мама привязывает спящую Дину шарфом к веревке, которой окручен воз.

— Мне не надо. Я не сплю.

— Боря, привяжись, — мама сует мне короткий ремешок. Я зажимаю конец его в кулаке…

В мыслях до сих пор чернобровый и человек, у которого в секунду отлетел кусок черепа. Мне нужно понять: кто они? Отец ничего не скажет. Я выбираюсь из-под брезента и подсовываюсь к маме. Она прикрывает меня клеенкой.

— Мама, кто эти были?

Она мне объясняет. Остается в голове одно: тот, который на коне, — белогвардеец, давнишний враг отца. Он где-то скрывался. Чернобровый, может быть, просто дезертир.

— А их много?

— Кого?

— Дезертиров.

Молчание. Мне нужен ответ.

— Много, мама?

— Не знаю, Боря. Должно быть, мало.

Пролетело подряд несколько самолетов. Позади на горизонте появилось зарево. Далекое уханье опять началось, и опять мне кажется, что оно, это уханье, очень быстро приближается. В стороне проплывают деревья. За ними где-то близко гремит выстрел. Отец поворачивает голову и смотрит туда. Телега сильно накреняется на правые колеса. Мы цепляемся за мешки.

— Но! Но! Но!

Лошади дергают, вырывают телегу из ямы и останавливаются. Отец погоняет их, они ни с места.

«Как хорошо, что я не убежал», — думаю я и говорю об этом маме. Она кивает мне. Отец топчется около лошадей, ведет жеребца под уздцы, потом забирается к нам.

— Сто-о-ой!

От леса подходят двое. Фонарик мельком обегает нас, задерживается на отце и гаснет.

— Документы.

Фонарик снова светит.

— Прямо не езжайте — все разбито. Сворачивайте сюда в лес.

Отец слезает. Телега приподнимается, потом катится по траве. И справа и слева слышны голоса. Курят. Кто-то стонет.

— А что там? — голос отца.

— Этот участок дороги бомбят. Здесь три санчасти собрались. А вообще-то ни черта не разберешь: пустую дорогу долбит, а нас не трогает. Вы давно из Курска?

— Сутки.

— Курить есть?

— Я не курю.

Вспоминаю пять пачек папирос. Сейчас бы сказал: «Возьмите целую пачку».

Отец уходит и приносит котелок горячей каши с мясом. Я страшно голоден. Мама организует стол на возу. Мы едим.

Через полчаса трогаемся. Ползем лесом. Дальше — вдоль дороги, которая действительно вся в ямах. Выезжаем на дорогу. Светает.

— Что такое, никого нет? — какой раз говорит отец.

Мы молчим. Чуть послышится гул самолета, мама охает и смотрит в небо. Я всегда говорю: «Наш». Мне так хочется, чтобы наш пролетел.

— Это наши самолеты? — спрашиваю я отца.

Он смотрит на меня и ничего не отвечает. Вспоминаю кино, как там летали самолеты, вспоминаю картинки в газетах…

…Я уже не знаю, сколько мы едем. Я засыпаю, когда светло, а проснусь — ночь. Как-то сквозь сон слышу, отец говорит:

— Остановимся здесь. Лошадей покормим, они отдохнут, и тогда тронем, иначе пристанут.

Поднимаю голову. Темно. По обе стороны от нас ползут темные хаты. Подъезжаем к воротам. Отец стучит черенком кнута по оконной раме. Никто не отвечает. Подождали. Отец стучит еще.

У соседней хаты та же история.

— Черти, — ворчит отец, — как вымерли все равно.

Наконец в одной хате брякнула щеколда на дверях. Вышел мужик. В руках у него винтовка.

— Кто тут?

Отец говорит, что нужно переночевать, что промокли и лошади устали.

— А ты с кем?

— Семья.

Хозяин подошел к возу, оглядел нас и сказал:

— Ну, заезжай. С бабой и детишками заезжай.

— Что у вас, вымерла деревня? — спрашивает отец.

— А, вымерла не вымерла — боятся. Вчера вот так попросились тут, а в доме одни бабы. Ну и устроили им шутку…

Хозяин помогает отцу управиться с лошадьми. А мы отправляемся в хату. В хате под столом в ведре горит каганец. Пол земляной. В углу теленочек на сене лежит. Под печкой поросенок хрюкает. Воздух спертый. Хозяйка приносит соломы и стелет на полу. Наливает миску борща, и мы садимся есть. Хозяйка смотрит на нас и вздыхает.

— Чай, из Курска?

— Из Курска, бабушка.

— Господи, — хозяйка крестится.

Мама просит немножко кипяченого молока. Хозяйка достает из печки кувшин и наливает в отцову кружку. Отец пьет, морщится. Его тошнит.

— Ничего, ничего, — говорит отец, сам наливает еще и снова выпивает. Теперь благополучно.

Мы ложимся спать. Мои ботинки хоть и в галошах — насквозь мокры. У Дины тоже. Хозяйка кладет все мокрое в печь.

Утром я просыпаюсь рано. Мама, Дина и отец спят. Босиком подхожу к дверям.

Хозяйка, опершись на рогач, смотрит в горящую печь. Худое морщинистое лицо ее кого-то напоминает мне, я не знаю кого. В глазах хозяйки отсвечивает пламя горящих дров.

— Бабушка, дайте попить, — прошу я.

— Уже встал? А ну иди чай попей. Есть не хочешь?

— Нет.

Сажусь за стол. На столе самовар. Хозяйка наливает мне целую кружку кипятку и добавляет заварки. Кладет рядом маленький кусочек сахару.

— У нас есть сахар, — говорю я и лезу в узел, достаю сахар. — Давайте вместе пить.

Хозяйка отвечает, что она пила.

Чай горячий. Подхожу к теленку и осматриваю его. Он лезет мордочкой ко мне, хватает борт куртки губами и жует.

— Геть, ты! — кричит на него хозяйка.

Выпив кружку чаю, я чувствую, как обмяк весь. Глаза закрываются, голова клонится к столу. Осторожно копошусь в соломе рядом с мамой, прячу лицо под ее руку и сразу засыпаю.

Когда мы сидим за столом, хозяйка рассказывает, что ночью двигались через деревню войска на Тим. Ходят слухи, немцы где-то поблизости высадили десант. Отец дожидается, пока остынет кипяченое молоко, пьет, глотает широкие таблетки и уходит запрягать.

Мы опять в пути. Деревня долго тянется. Она очень большая.

— Как называется деревня? — спрашиваю я.

— Становое, — говорит мама.

За деревней встречаем обоз. Тут и гражданские и военные. Зеленые телеги военных иногда съезжают с дороги, обгоняют гражданские, снова вливаются в поток. На возу перед нами сидят молодые женщины, девочка, похожая на Дину, и парень лет шестнадцати. Он и управляет.

Отец отдает мне держать вожжи, сам уходит. Разрывы теперь доносятся не только сзади, но и справа.

— Сколько народу, — вздыхает мама, — и зачем разом едут… Немножко б разбились по партиям.

Она смотрит назад, в небо. Высоко-высоко пролетают самолеты.

— Это, наверно, наши, — говорю я.

Вдруг несколько телег сворачивают и мчатся в поле.

— Во-оздух! — проносится над обозом.

Не сзади, а спереди вижу громадных плоских птиц. Слышен давящий свист, перемешанный с клокотанием. Мама дергает вожжу, сбоку взлетает столб земли, меня подхватывает волной, и я лечу. Плюхаюсь в грязь и стараюсь выпрямить подвернувшуюся ногу. Больно. Метрах в двадцати снова взлетает земля, вместе с узлами, мешками. Я ничего не слышу. Не слышу ни воя самолетов, ни взрывов. Немая картина. Рядом падает что-то, грязь бьет в лицо. Протираю глаза и вижу: это колесо от телеги. Но почему я ничего не слышу? Становлюсь на четвереньки и снова падаю на живот. Мимо проносятся телеги. Я откатываюсь от дороги, чтоб не раздавили. По спине бьют куски земли. Нагибаю голову, закрываю ее руками и лежу. Дикая и бессознательная сила просыпается вдруг во мне. Страх поднимает меня. Я бегу по дороге и кричу. Обгоняю телегу. Она стоит — лошадей нет. Спотыкаюсь и, продолжая кричать, ползу на четвереньках. Руки тонут в грязи. Неожиданно упираюсь лицом во что-то красное, перемешанное с грязью. Вижу голову с длинными волосами. Она лежит около ног, обутых в сапоги. Из мяса торчит белая-белая кость. Почему-то хочется тронуть ее. Я вскакиваю и бегу уже без крика. Земля не взлетает вокруг.

«Где же наш воз, где же мама?» — бьется мысль. Продолжаю бежать. С обеих сторон к дороге сходятся люди и ползут телеги. Несколько телег не возвращаются, уезжают прочь — решили, видно, покинуть большую дорогу.

Вот на узлах лежит клеенка. Это наша телега. Никого нет. Одна лошадь стоит на трех ногах. Четвертую держит на весу. Оглядываюсь. Следом за мной подбегают мама, отец и Дина. Мама без платка. Подол платья разорван. Дина вся в крови. Мама что-то кричит, ее руки трогают меня. Я ничего не слышу.

Отец снимает с Дины пальто, утирает ей подкладкой лицо. Ран на Дине не видно.

Подбегает военный и говорит что-то отцу. Отец вытаскивает из передка лопату и уходит. Мама о чем-то спрашивает меня, я не отвечаю. Она поворачивает меня за плечо и смотрит в глаза. Показываю пальцем на уши. Мама молчит. Отец с военными начинает рыть невдалеке от дороги яму. К ним подходит боец, забирает лопату у отца, отец садится на землю и сидит. Проезжают подводы с беженцами. На одной кто-то лежит, прикрытый серой скатертью с длинной бахромой. Скатерть в том месте, где должна быть грудь прикрытого, пропитана кровью. Почти вся колонна телег с военными уже скрылась из глаз, только две телеги остались. Бойцы сносят к яме мертвых. Оттуда, где я упал, несут кого-то в пальто. Похоже, не человека несут, а большой ком мяса, облепленный тряпками. Когда подходят ко мне, замечаю голову с длинными волосами. Боец, как ведра с водой, проносит сапоги, из которых торчат оторванные выше колен ноги. Боец подходит к яме, не глядя бросает ношу вниз и уходит прочь…

Возвращается отец. Он осматривает ногу нашей раненой лошади. Выпрягает ее, хомут, уздечку и шлею снимает, бросает на воз. Лошадь отводит в сторону и приставляет к ее виску пистолет. Лошадь падает на передние ноги, держится так секунду и валится на бок. Ничего не слышу. И поэтому все действия вокруг меня кажутся особенно жуткими.

Мы трогаемся. За нами недолго едут три телеги с беженцами и сворачивают к леску. Потом мы останавливаемся. Видим в поле возы со снопами. Я забываю, что оглох, спрашиваю о них маму. Она шевелит губами — и только.

Через час на дороге появляются верховые. Я вытягиваю шею и смотрю на них. Подъезжаем. Отец показывает документы. Я давно не видел таких людей: лица выбриты, кубанки новые, сапоги блестят. За плечами карабины. Я поглядываю на родителей. Отец о чем-то спрашивает всадника. Тот отвечает. Лошади под всадниками хоть и в грязи по брюхо, но на месте не стоят, приседают и перебирают ногами. Двое отпускают повода и скачут в сторону от дороги. Там я вижу целую колонну всадников.

— Мама! — кричу я. — Смотри — наши.

Мама смотрит.

У всадников точно такие шашки, как у отца висела над кроватью. За дорогу я первый раз вижу, как отец говорит что-то с улыбкой. Всадник смеется, поднимает руку, в кулаке у него зажата плетка. Конь приседает и мчится прочь. Остальные всадники скачут за ним. Отец провожает их взглядом. На губах у него улыбка. Всадники догоняют колонну и сливаются с ней.

Мы сворачиваем с дороги. Одной лошади становится тяжело. Она часто останавливается, и отец не бьет ее. Лопатой и черенком кнута он то и дело очищает колеса от налипшего чернозема, перемешанного с соломой и травой. Если не очищать, колеса превращаются в толстые земляные круги, и лошадь совершенно не в силах нас тащить. Кое-как едем. Теперь ветер дует нам в лицо. Он сырой. Мы кутаемся, отворачиваемся от ветра. Отец и мама посматривают по сторонам. Отец вдруг натягивает вожжи. Вдалеке — редкий березовый лесок и никого нет. Но вот над одной березой появилось белое облачко. Тотчас рядом — высокий столб дыма и земли. Останавливаемся. Торопимся завести телегу в пологий овраг у дороги. Отец оставляет нас и поднимается наверх. Там ложится и смотрит туда, где было белое облачко.

Сползаю с телеги на землю, помогаю то же сделать Дине и иду вслед за отцом. Ложусь рядом. Он отстраняет меня рукой немного назад. Я по-прежнему ничего не слышу, да еще начинает звенеть в ушах. Звон увеличивается, увеличивается и становится нестерпимым. Зажимаю ладонями уши — звон уменьшился. Смотрю на березовую рощу, там над макушками серое облако дыма. От этого облака постепенно отрываются большие и маленькие клочья, поднимаются выше и исчезают. Из-за деревьев выбегает человек. За ним второй, третий, четвертый. Выбежавшие оглядываются. Мне кажется, что они обязательно бросятся сюда, к нам.

— Пап, кто это? — спрашиваю я.

По губам понимаю: «немцы».

Немцы исчезают в лесу. В это время совсем близко от нас раздается редко: та-та-та. Бьет пулемет. Отец надавливает рукой мне голову, и я пригибаюсь к земле. Он ныряет за куст. Да, я слышал отчетливо: та-та-та, но больше опять ничего не слышу. Поднимаю голову. Далеко за дорогой, гораздо дальше, чем роща, появляется темная полоса. Мне кажется, что это гонят прямо на меня стадо. Оно быстро приближается. Я различаю — это всадники. Пересекают дорогу и мчатся к роще. Из рощи снова выскакивают немцы и не возвращаются обратно, а бегут сюда. Первые всадники доскакали до них. Один немец стреляет, и всадник вместе с лошадью врезается в деревья. Другой всадник опускает шашку на немца. И вот уже видны только макушки деревьев: вся роща закрыта лошадьми и людьми.

Я сбегаю на дно оврага и бегу туда, где стучал пулемет. Взбираюсь по склону наверх и застываю. Выбросив руки вперед, вниз лицом лежит немец. Дальше, поперек склона, второй. На самом верху отец. Из-под руки у него торчит что-то темное. Подбираюсь к нему. Темное — это приклад пулемета. Лежим неподвижно. Бой впереди постепенно утихает. Всадники собираются на опушке. Мы с отцом отправляемся назад к телеге…

До самого Тима едем метрах в ста от дороги.

В Тиму грязь непролазная. Колеи изрыты; видно, что проехало много телег. Кое-где мелькают фигурки людей. На нас не обращают внимания.

У двухэтажного дома останавливаемся. В нем, наверно, помещалось какое-то учреждение. Въезжаем во двор. Отец распрягает лошадь и задает ей овса. Входим. Я пробегаю по комнатам. На полу бумажки валяются, натоптано, окурки набросаны. В одной комнате плита есть и в углу стол с перебитой ножкой. Здесь мы располагаемся. Я стараюсь по губам определять, о чем говорят взрослые, но не могу. Отец разыскал сена и принес в комнату. Мы с ним оторвали от забора доски, раскололи их и растопили плиту. Свечку не зажигаем, и освещается комната только пламенем горящих дров. Отец что-то говорит маме и уходит.

На дворе совсем стемнело. Дина сидит на соломе, обхватив колени, и молча смотрит в топку. Глядя на нее, вспоминаю Нелю. Вот так же и Неля сидела на оглобле, когда я подошел к ней. Мама возится с кастрюлями у плиты. Я сижу у самой дверцы и слежу за огнем. Неожиданно в правом ухе что-то щелкает, сразу же такой звук раздается в левом, и я слышу какой-то шум и звон. Вот и звон проходит, а шум продолжается. Смотрю на маму.

— Что такое? — спрашивает она.

— Что это шумит?

— Где?

Я не знаю, где именно, и удивляюсь: слышу ее голос. Мама заглядывает мне в уши и вздыхает.

— Я слышу, — говорю тихо.

Закрываю уши ладонями, снова открываю. Получается так, будто гудит самолет. Постепенно шум разделяется на отдельные звуки. Я разбираю: это гудит огонь в плите, а это шипит жир на сковородке. Мама звякнула крышкой кастрюли.

Дина говорит:

— Мама, а мы долго еще будем ехать или останемся в этом доме?

Мама смотрит на нее, вздыхает и говорит:

— Посмотрим, доченька, скоро папа придет.

— Я все слышу, мама!

Она наклоняется и целует меня.

Приходит отец и с ним человек. Отец поставил бидон около плиты и садится на солому. Пришедший усаживается рядом.

Мама подает нам с Диной миску вареной картошки. Отец и его товарищ дуют в кружки и пьют молоко.

— Это Николаев — я тебе говорил, — сообщает отец маме.

— Я вас немного помню, — говорит мама.

— Немцы Курск взяли.

Мама вздыхает.

— Так что все подались на Брянщину, — говорит тихо Николаев. — Емельянов позавчера ушел с тремя. Ты знаешь, этот Майкин Василь Василич… Я думал, он забьется куда-нибудь в щель или, чего хуже, продастся немцам. А ведь он сам четырех человек привел.

— Бухгалтер, что ли?

— Ну да.

— Оружия нет никакого. Как соберемся с духом, может, вернемся сюда скоро.

Отец выпил молока и молчит.

— Я только тебя и ждал.

Отец вынимает из карманов пачку документов и передает Николаеву.

— Кочубеева и его напарника. Могут вам пригодиться. А остальные я собрал с убитых. Переправьте. Пусть хоть родным сообщат. А может, не нужно этого?

— Во всяком случае, перешлем.

— Может, оставить их в деревне, а я с тобой? — говорит отец.

— Только этого не делай. Ты и пяти дней не протянешь там.

Мама наливает в кружки молоко и говорит:

— Дети, ложитесь спать.

Мы разуваемся. Устраиваем себе подушки из сена. Мама застилает их простыней. Засыпаю под тихий неторопливый разговор и глухой гул далекой канонады…

На следующий день Николаева нету. Отец возится с лошадью и подмазывает колеса телеги дегтем. Из соседнего дома все время выглядывает в окно женщина и смотрит на наш воз. Я выхожу на улицу и осматриваюсь. Женщина, обутая в большие сапоги, проносит мимо ободранного барана. На голове его и на кончиках ног видна шерсть. Где она взяла барана? Вон через улицу проходят трое. Один из них, кажется, вчерашний Николаев. Он смотрит сюда и указывает рукой. Да, это он. Рядом с ним высокий парень с винтовкой на плече и девушка. Она тоже с винтовкой, в тужурке и в пилотке. Она поворачивается, и я раскрываю рот — это моя Таня. Все трое скрываются за углом. Как она сюда попала? Нет, это не Таня. Да нет же — Таня! На тротуаре и на дороге грязь и лужи. Я бегу не разбираясь. Далеко они не могли уйти. Заворачиваю за угол — никого нет. Калитка первого двора открыта, и мне кажется, что она еще качается. Вбегаю во двор. Тихо и пусто. Дверь на веранду приоткрыта. Заглядываю туда и поднимаюсь по ступенькам. На веранде опять никого. Подхожу к двери в комнату и только берусь за медную ручку, как дверь открывается и выходит усатый худой старик в очках и в фуражке. Он смотрит на меня удивленно.

— Ты зачем здесь?

Торопливо объясняю, что мне нужна Таня.

Когда упоминаю винтовку на ее плече, старик вздрагивает. Подозрительно смотрит сквозь стекла веранды во двор, оглядывает стены, где на гвоздях висят пилочки, топор и еще что-то.

— Иди, иди, — подталкивает он меня к выходу, — твои кто родные?

Ничего не отвечаю и выбегаю.

На углу вижу пожилую женщину, она несет ведра с водой на коромысле. Ребята моих лет играют на сухом месте в пристенки.

Отправляюсь обратно.

Мама стирает что-то в бочке под трубой.

— Ты где пропадаешь?

Рассказываю.

Она говорит, что Тани здесь быть не может, что я обознался, показывает на ноги, они у меня по щиколотку в грязи и, конечно, мокрые.

— Иди в комнату.

В комнате разуваюсь, ложусь на сено и думаю о Тане.

Под вечер мимо нас по улице прошел отряд бойцов, и за ними проехали телеги с вещевыми мешками. Попозже прошло вразброд несколько бойцов. Отец разговаривал с ними. Как стемнело, мы выехали из Тима. По дороге отец вдруг сует вожжи мне, сам ложится. Мама дает ему пилюлю и говорит:

— Осталось пять штук.

Дорога идет под гору, и лошадь везет легко. Потом начинается подъем. Раскаты взрывов гремят и справа, и впереди, и сзади. Почти по всему горизонту видно зарево пожаров. За ночь раза четыре останавливаемся, чистим колеса. К утру показывается деревня. Она вытянулась вдоль большого оврага с пологими склонами. На склонах сады и огороды. А на самом дне — мелкая узенькая речка. Переезжаем мост.

— Митя, мы останавливаемся, — говорит мама.

Отец кивает.

Деревенская улица тянется от нас и по правую руку и по левую.

— Куда сворачивать, мам?

Молчание.

— Заворачивай налево.

Мама слезает на землю и пробирается по грязи к хатам — там суше. Из окон, мимо которых мы проезжаем, на нас смотрят как на чудо. Мама не знает, в какую хату войти. У плетня пожилая женщина. Она босая. В руках держит большую шапку подсолнуха и смотрит на воз.

— Скажите, где можно остановиться на время? — спрашивает мама.

Женщина, ни слова не говоря, поворачивается и уходит.

Мама бредет дальше.

В следующую хату мама зашла и вскоре вернулась.

— Что, мама?

— Семья большая.

От реки поднимается с коромыслом на плечах высокая женщина. У нее маленькие глаза, крупные скулы. Юбка подвернута. Остановившись, она дожидается нас.

— Вы квартиру ищете?

— Да, остановиться нужно, с детьми вот не пускают.

— А это покойник, что ли?

— Да нет. Это мой муж. Он простудился в дороге.

Женщина смотрит куда-то между хатами и говорит:

— Ну, поезжайте за мной. Останавливайтесь у меня. Все веселей будет. У меня только одна девка маленькая.

— Боря, мы больше не поедем? — спрашивает сестра.

Я по голосу чувствую, что ей не хочется больше ехать.

— Вот подожди, немцы нагрянут — тогда узнаешь, — строго говорю я и тут же жалею Дину.

Она стала очень худенькая. После бомбежки на дороге, когда я увидел ее всю в крови, она первый раз обратилась ко мне. Тогда волной от разрыва бомбы ее бросило в разорванный живот лошади, откуда вытащила ее мама. Дина теперь почти не ест. Мама силком заставляет ее глотать картошку.

Подъезжаем к хате. Помогаю отцу слезть с воза. Распрягаю лошадь.

Через маленькое окошко видна деревенская улица. Она истоптана скотиной и людьми. В круглых и продолговатых лужицах по углам появляется ледок. Хата стоит на возвышении. И потому, если голову приложить к самому краю окна, видны не только хаты, плетни, но и дорога, и мост через речонку. За мостом дорога поднимается в гору и обрезается рамой окна. На улицу мне нельзя выходить — не в чем. Ботинки окончательно разбились, галоши порвались.

Отец лежит за печкой. В этом месте, между печкой и стеной, обращенной к огороду, есть пространство шириной в метр. Мама устроила там постель, и когда отец лежит, его не видно. Он редко поднимается. Делает это только в случае, если нужно сходить по нужде. Перед тем как идти, он зовет:

— Боря.

Я помогаю ему встать и провожаю.

Хозяйка говорит, что болезнь отца можно вылечить, у них вот так же страдал один мужик, и его вылечили. Хозяйка в кипяченое молоко прибавляет коричневого настоя на сушеной траве с мелкими листками полыни. Я попробовал однажды этого настоя и ходил полдня плевался — очень горький. С этим настоем отца ни разу не стошнило.

— Погоди, Катерина Васильевна, — говорит хозяйка, — вылечим твоего старика. Дохтора, голубушка, сами по себе, а мы тоже знаем средствия.

Колхозники возят с полей к себе во дворы хлебные снопы. Около избы время от времени появляется председатель колхоза Илья Матвеич. У него вместо левой ноги толстая деревяшка, похожая на большую бутыль, перевернутую горлышком вниз. На деревяшке прибит кружок резины. Этим кружком председатель всегда оставляет на земляном полу следы. Он забегает к нам в хату:

— Авдотья, почему хлеб не свозишь?

— А куда мне его? Целую скирду навозила! Хоть бы это обмолотить.

— Смотри, поздно будет!

За деревней тянется степь. Слева большую площадь занимает поле подсолнухов. Это поле похоже на низенький, ровно подстриженный лес. Вправо от подсолнухов там и тут стоят скирды с хлебом. Хозяйка говорит, что у скирд приготовили керосину. Когда народ запасется хлебом и увидит, что немцев не миновать, — скирды подожгут.

В первые посещения председатель разговаривал только с хозяйкой, нас он будто не замечал. Потом поговорил с отцом и теперь, как проходит мимо хаты, заглядывает к нам. Берет табуретку и присаживается в ногах у отца.

В колхозе лошадей угнали, а с коровами беда случилась, рассказывает председатель, ходят они медленно и за Трофимовкой попали под бомбежку. Местные сказали, что Касторное уже в руках немцев. Погонщики и вернулись обратно, пригнав половину стада. Вначале хотели по дворам раздать, чтоб сохранили скотину до освобождения. А теперь решили зарезать: все равно отберут немцы. Вот как ему быть? Уходить или остаться? С одной стороны, он инвалид, с другой — партийный.

— Предатели будут на деревне? — спрашивает отец.

Председатель задумывается.

— Видишь ли, Дмитрий Никитич, супонь крепка, да и та рвется. А другой человек со страху черт знает чего наделает.

— С личной злобой есть кто?

— Вроде нету.

Председатель говорит, что мы в окружении. Немецкие танки прорвались далеко.

Поговорив, они молчат. Председатель поднимается и уходит.

Хозяйкину дочку звать Маней. В первый день, как мы только поселились, она боялась нас. Станет у стенки и смотрит. Пройдет к лавке, сядет и сидит — опять же смотрит. Теперь они с Диной носят в цибарках со двора зерно.

Я сижу на печи, принимаю от них цибарки, высыпаю на печь, нагребаю высушенного, подаю им, они уносят в кладовую и там ссыпают в яму. Мама и хозяйка молотят цепами снопы. У хозяйки в руках цеп кажется легким кнутом. Она в полтора раза выше мамы, и, когда нагибается, видны сильные и толстые ноги. Колотят, колотят по колосьям, хозяйка разогнется и скажет:

— Посиди-ка, Екатерина Васильевна, отдохни, тебе непривычно.

Мама еще несколько раз ударяет цепом и садится. Пальцы у нее дрожат, дышит она часто. Хозяйка же как машина заводная: телом почти не нагибается, а одними руками быстро-быстро взмахивает цепом.

— Сразу-то не войдешь в это дело, — говорит хозяйка, когда возвращается в хату, — мной-то намолочено вон сколько!

О немцах мало кто говорит. По грохоту понимаем, что действительно мы в каком-то кольце. Куда ни глянь вечером — всюду зарево, будто сама земля горит, и гул отовсюду. Наших войск не видно. Вечером Дина и Маня что-то шьют, сидя на лавке или в углу на расстеленной овчине. Мама и хозяйка чинят одежду. В комнате горит лампа, окна завешены.

— И вот глядит старик, на темном небе огненными буквами написано: «Через двадцать семь недель придет конец». А чему конец — не понять. Чему вот? — Хозяйка смотрит на маму.

Мама не верит ни в бога, ни в огненные буквы. Смотрит на большую икону в углу над столом, на сухое скуластое лицо хозяйки и на маленькие глаза, глубоко сидящие в глазницах. Эти глаза смотрят ожидающе.

— Видимо, конец всей войне, — говорит мама.

— Господи, да какой же конец?

— Погонят немцев… Соберутся с силами и погонят.

Хозяйка вздыхает точно так же, как мама.

Отложив работу, хозяйка достает из-за иконы конверты и кладет их на стол. Это письма от ее мужа. Сама Авдотья плохо читает. Ей почему-то нравится, когда письма читает мама вслух.

В избу к нам приходит соседский мальчик Гришка. Он похож на Ваньку Пекаря, только ростом ниже. В первый раз он вынырнул из двери и сел на лавку. Мы обедали за столом.

— Гришка, что, дед скоро лапти кончит? — спросила хозяйка.

Гришка поморгал и сказал:

— Не знаю.

Хозяйка заказала для меня пеньковые лапти его деду.

Поев, кладу ложку, подхожу к Гришке и сажусь рядом.

— Тебе сколько лет? — спрашиваю его.

— Одиннадцать. Скоро будет двенадцать. Ты еврей?

— Нет. Я русский. У тебя есть что-нибудь?

Гришка достает из кармана винтовочные патроны и тайком показывает.

— Где ты взял?

— Я знаю, где их много.

— Где?

— А ты чего в хате сидишь и никуда не ходишь? Боишься?

— Мне обуться не во что, на улице грязь.

— Пойдем к нам. У нас один дед дома.

Смотрю на маму, она в чугуне моет миски, спрашиваю у нее:

— Мам, я к Грише схожу. По сухому у завалины пройду, и все.

— Ну, иди.

Надеваю разбитые ботинки, у которых подметки привязаны проволокой, и выбегаем с Гришкой во двор. У них такая в точности изба, как и наша. Так же лавки у стен, под окном стол, в углу икона, напротив стола сундук. Сбоку проем без дверей. Там кровати. Большая русская печь занимает треть избы. На лавке сидит дед и плетет лапоть, надетый на ступу.

Забираемся на печь.

— Я тебе сейчас свои лапти дам, — говорит Гришка, — у меня двое. К реке пойдем.

Он приносит пару маленьких лаптей и шерстяные онучи.

— Как надевать?

— Не знаешь? Эх ты, акиня-якиня, давай покажу.

Он обматывает мне ногу онучей. Онуча длинная и широкая, заматывает ступню и всю ногу до колен.

— Суй в лапоть. Не давит?

— Нет. Второй я сам надену.

Гришка слезает с печи и шарит палкой под сундуком.

Когда я слезаю на пол, он сидит на лавке и, отвернув ворот рубашки, нанизывает вшей на иголку, высунув язык.

— Гляди, сколько окаянных, — показывает он мне.

Нанизанные на иголку, вши беспрерывно шевелят лапками.

— Жирные, черти. Хочешь на зуб?

Я сплевываю на пол.

Гришка смеется. Спускает вшей пальцем на ладонь и бросает их в горящую печь. Надевает куртку, и мы убегаем на улицу. Бежим по саду, который растет на склоне оврага. Вот и речка. Она шириной метров десять и совсем неглубокая. По берегу растут кусты ивняка. Гришка у самой воды останавливается:

— Вот смотри.

На дне видны рассыпанные патроны. Я засучиваю рукав и собираю их.

Тут же попадаются длинные желтые трубочки, заделанные с обоих концов.

— Это запалы для гранат, — поясняет Гришка.

— А где гранаты?

Гришка оглядывается и глазами зовет меня за собой.

Под кустом он разгребает кучку увядшей осоки. В осоке лежит несколько зеленых гранат с ручками, пачки патронов и желтые запалы.

— Это я за день насобирал, — сообщает Гришка.

— А не взорвутся?

— Нет! Что ты, Борька! Их хоть камнем бей — ничего не будет. Вот как всунешь в гранату запал и если бросишь далеко, тогда она взорвется.

— Давай?

Смотрим друг на друга.

Беру гранату. Отодвигаю крышечку и потихоньку сую в нее запал тонким концом. Он входит свободно. Когда остается совсем немножко, чтобы запал весь скрылся, он дальше не лезет. Тихонько нажимаю. Не идет.

— Засорилось, наверно…

— Давай почистим.

— А куда будем бросать?

— В воду.

Вынимаем запал и чистим палочкой. Мусора никакого нет. Снова вставляю и надавливаю. Кажется, что чей-то голос шепчет мне: «Нельзя».

Вздрагиваю. Быстро выхватываю запал и бросаю в воду.

Бежим между деревьями к хатам и расстаемся.

Вбегаю в избу. Мама видит гранату в руке, охает и хватается за голову.

— Мам, она не взорвется! Ну иди посмотри!

Бегу на крыльцо и швыряю гранату через дорогу. Граната ударяется о ствол яблони и падает на землю. Через минуту сижу на лавке босой и в одной рубашке. Лапти и пальто заперты в сундуке.

— И никуда ни шагу! — повторяет мама.

Вечером заглядывает Гришка. На печи сообщаю ему, что я раздет и разут. Он не унывает.

— Нехай отобрали. Дед новые сплел, а фуфайка у нас есть. Что я тебе скажу!

Гришка зажмуривает глаза, широко раскрывает их и шепчет:

— Твоя Авдотья сегодня была у нас. Говорит, ходила белье полоскать, видела винтовку в ручье.

— Настоящую?

— Самую настоящую. Утром прибегай к нам.

Мы шепчемся долго. Гришка уходит. Пока не ложатся в хате спать, несколько раз слезаю с печи и опять забираюсь. Мама усаживает меня крутить ручную мельницу. Пришли несколько женщин. Хозяйка и еще одна женщина распустили волосы, положили головы двум другим в колени, а те вычесывают их большими деревянными гребешками.

— Говорят-то, людей режут…

— Правда, говорят.

— И девок, слышь ли, насилуют.

— Коммунистов и евреев вешают.

— Господи, может, и обойдется… пронесет нелегкая… За что же это такое?..

Одна рассказывает, как опять видели люди в полночь на небе огненные буквы, которые обозначали: «Терпите, люди, предстоит много горя вынести, но будет горю конец, — обороняйтесь от пришедших».

— Как же обороняться?

— Бог знает…

Когда глаза слипаются и разговоры женщин, и стук мельницы, и далекий гул начинают сливаться в один общий шум, лезу на печь. Мама сидит в ногах отца. О чем-то тихо говорят. Я свешиваюсь с печи и смотрю на заросшее, костяное лицо отца. Он подмигивает мне. Мама говорит:

— Понимаешь, Митя, может быть, кто-то действительно понимающий крестьянскую душу распространяет слухи об этих огненных буквах. «Обороняйтесь от пришедших». «Оставьте самую малость от голодной смерти. Хороните в земле хлеб свой, а скирды предавайте огню». — Мама достает из кармана скомканную бумажку, которую хозяйка нашла сегодня на крыльце. — Для людей, которые веками молились богу, у которых сейчас в каждой избе образа и которых жизнь совсем недавно, только-только разбудила, в такой момент, когда над ними висит насилие и смерть, торопливая речь иного оратора мало что значит…

Я засыпаю.

На другой день не хватает терпения дождаться Гришки. Босиком, в одной рубашке выскакиваю за дверь и бегу вдоль завалинки по промерзшей земле. В хате дед и Гришка. Дед длинными сучковатыми пальцами переплетает пеньковые веревочки. Гришка сбрасывает с печи старую фуфайку и большую мохнатую шапку без уха. Одеваемся и бежим к ручью.

— Авдотья говорила, как раз напротив вашей хаты, — говорит Гришка, ковыряя палкой в траве под водой.

Прохожу чуть дальше и замираю. Ясно вижу брезентовый ремень, курок и затвор.

— Нашел! — шепчу я.

Оглядываемся, вытаскиваем винтовку и садимся в кустах.

Гришка уверенно щелкает затвором, заглядывает в ствол.

— Не заряжена. В дуле грязь.

Выламываю лозину и стараюсь прочистить. Грязь плотно сбилась, и лозина не проходит.

— Если стрельнуть — всю гадость выбьет оттуда, — говорит Гришка.

— Давай стрельнем.

— А куда?

— В небо.

Достаю из кармана патрон и вставляю в ствол. Затвор до конца не закрывается. Гришка упирает винтовку в землю стволом, я бью пяткой по рукоятке затвора.

— Готов.

— Кто будет стрелять первым?

— Я!

Гришка садится за куст. Прижимаю приклад к плечу. Страшно. Если б не было Гришки, положил бы винтовку и убежал, но Гришка здесь, сидит и ждет. Давлю на курок, закрываю глаза. От сильного удара в плечо падаю. Винтовку бросаю. В ушах звон. Плечо болит. Из ствола выползает змейкой серая гладкая струйка дыма. Смотрим по сторонам. Никто не бежит. У самой мушки ствол раздулся и видна трещина. Обсуждаем с Гришкой, куда делась пуля.

— Если бы ты стрелял прямо, прямо вверх, — поясняет Гришка, — пуля улетела бы и на землю не вернулась. А так вот она может до Тима долететь.

Вдруг Гришка вытягивает руку.

— Смотри, что это?

Далеко на бугре только-только ничего не было, полоска горизонта была гладкая. Теперь там темная точка, похожая на куст.

Та-та-та-та!.. — доносится до нас.

Я бросаю винтовку и бегу к хатам.

— Немцы! — вскрикивает Гришка за моей спиной.

Фюйть, фьюйть, фюйть! — слышится над нами, и под ноги падают ветки. Бросаемся на землю.

— Не шевелись, — говорю я Гришке, — это по нас стреляют.

Долго лежать нет сил — страшно. Татаканье затихает. Поднимаемся и бежим дальше.

У нашей хаты Гришка перегоняет меня, прыгает через плетень. Я влетаю в комнату.

— Ты где был?

— Где лапти взял?

— У Гришки.

Раздеваюсь и узнаю: действительно, со стороны Тима по деревне стрелял пулеметчик. Пуля попала в окно, выбила шибку и застряла в стене. Я выковыриваю сплющенную пулю и прячу в карман.

Немцы не показывались. Вечером явился председатель. Хозяйка взяла таз, и они ушли резать поросенка. Когда совсем стемнело, поднялся шум по деревне. Думали, это немцы, но вбежала хозяйка и крикнула:

— Наши, наши!

В хату вошли четверо военных. Трое бойцов и лейтенант с кубиками на петлицах.

— Хозяечка, что есть, что есть, то и давайте?

— Да мы быстро сготовим!

Мама и хозяйка суетятся у печи, меня гонят из-под ног. Бойцы ставят винтовки в угол, раздеваются. Один просит горячей воды, бреется.

— Перед смертью рожу поскоблить надо, — смеется он.

За окнами крики, понукание лошадей. В комнате пахнет чем-то незнакомым и приятным. Мама вдруг оставляет кочергу, закрывает лицо и плачет, прислонившись к стене. Отнимает руки, виновато улыбается лейтенанту и опять закрывает лицо. Мне хочется подойти к бойцу, который бреется, и подержаться за него.

— Боишься немцев? — спрашивает лейтенант.

— Нет!

— Молодец!

— Боря! — зовет отец.

Я помогаю ему выбраться из-за печки и усаживаю на лавку. Хозяйка приносит солому, застилает ею пол. Поев, бойцы валятся на солому и моментально засыпают. Увожу отца за печку. Мама смотрит на него.

— Это не фронт, — говорит отец.

Утром я стою на улице и смотрю. Через хату от нас, на краю оврага, расположилась пушка. Возле нее бойцы. Дальше еще пушки, еще. Насчитываю пять штук.

В воздухе слышится какой-то переливчатый звук. Он постепенно приближается, нарастает, и вдруг прямо на дороге сверкает ком пламени. Меня бьет в лицо воздухом, громом, и я падаю. Сразу вскакиваю и с криком бегу в хату.

Вместе со мной ворвался в хату боец и крикнул:

— Лейтенант, с Тима немцы!

Лейтенант спокойно застегнул ремень, поднял меня с пола, положил на кровать и вышел.

В деревне рвались снаряды и стреляли наши пушки. Пушку, которая стояла ближе к нашей хате, разбило быстро. Машина с немцами, появившаяся на бугре перед мостом, была взорвана прямым попаданием. Ехавшая за ней метрах в пятидесяти вторая машина с солдатами свернула с дороги и остановилась. Солдаты прыгали из кузова. Снаряд ударил под колеса, и машина опрокинулась.

Немецкие пушки стреляли откуда-то издалека. Над деревней воздух смешался с дымом, пылью, и в этом мраке не разрывы были слышны, а казалось, всюду выворачивается наизнанку земля, из нее вырывается огонь, гром и все это крутится вихрем. Хаты, крытые соломой, горели. Неожиданно грохот прекратился. Наши пушки молчали. У огородов послышались автоматные очереди.

Немцы заняли деревню.

— Это как?

— Кадушка.

— Что, что?

— Ка-душ-ка.

— Это что?

— Полотенце.

— Полётенце?

— Полотенце.

— А что такое рушник?

— Тоже полотенце.

Очкастый немец пожимает плечами, бормочет что-то и пишет карандашом в блокноте. Вопросов больше не следует, и я задом пячусь в другую комнату, где мама и хозяйка крутят ручные мельницы, а Дина и Маня моют посуду в чугуне. У нас в хате живут три немецких солдата. Один — среднего роста, лысый и в очках. Я его прозвал Очкастый. Второй — высокий, с длинными руками и очень большим, удивительно красным носом. Его я прозвал Красный Нос. Третий — Фриц. Я его так и называю — Фрицем. Конечно, к ним я ни с чем не обращаюсь, но своим передаю замечания по поводу немцев, называя каждого этими прозвищами.

— Мама, Красный Нос в сарай пошел!

— Тетя Авдотья, Очкастый за иконой роется.

И мама, и хозяйка, и девочки так же называют их.

Страх перед немцами уменьшился. Но первый миг встречи с ними был ужасен. Я спрятался под лавкой в той позе, которую принимаю всегда, когда очень страшно. Стоял на коленях, пригнув голову к самой земле и обхватив лицо руками. Дверь распахнулась.

— Рус сольдат есть?!

Ответом было молчание.

Два грязных сапога направляются за перегородку. Там Дина и Маня сидят под кроватью, а мама и Авдотья на полу, прикрывая их.

— Рус сольдат есть?!

В шаге от меня качается белый плоский штык. Он как будто ждет: шелохнусь я или нет? Не шевелюсь. Солдат, ушедший за перегородку, заглянул на печь, под кровать, сдергивает с отца одеяло, секунду стоит над ним и убегает. Штык не дождался, пока я шевельнусь, и тоже исчезает.

Немцы хлопают дверью кладовки, топчутся на чердаке. В хате тихо. С улицы доносятся лающие крики, редкие выстрелы и звуки машин.

Вечером в хате шумно. В горнице размещается шайка, состоящая из пяти голодных дикарей. Они вооружены автоматами. Одеты в короткие серо-зеленые шинели, такого же цвета штаны, куртки, и обуты в сапоги с короткими широкими голенищами и подбитые шипами и подковами.

Один немец осмотрел нас и что-то сказал другим. Они закивали. Убить нас они решили, видно, потом, а пока устраиваются на ночлег. Притащили соломы со двора и стелют на полу. В головы кладут ранцы и автоматы.

Солдат, который осмотрел нас, знаками велит Авдотье затопить печь. Тут же, потерев ладонь о ладонь, он присаживается на корточки и разбрасывает дрова перед печью. Потом становится на колени, прикладывает ухо к земле, вскакивает, цокает языком и что-то весело кричит своим. Авдотью заставляют достать из-под печки кур. Немцы ножами быстро отсекают им головы и приказывают немедленно сварить. Авдотья молча садится щипать. Двое солдат помогают ей и все время смеются. От бульона немцы отказываются. Повытаскивали из чугуна кур и съели, запивая из фляжек. Поев, они покурили и завалились спать.

Когда в хате наступает тишина, мама разливает бульон по мискам, и мы едим молча.

Так наступает время, когда мы почти не разговариваем. Все прислушиваются и присматриваются.

Далекая канонада доносится день и ночь со всех сторон, мы к ней привыкли и слушаем: приближается она или нет? Когда канонада на время затихает, становится страшно. Что случилось? Почему тихо?

На всякий случай мама выдает мне пальто, лапти и шапку. Забираю все это и уношу на печь. Через уцелевшие шибки в окне, которое выходит на огород, проникает зарево пожара. Это горят скирды сена в поле и хаты.

Утром Авдотья сбегала по воду и шепотом сообщает:

— По всей деревне немцы. Убитых бойцов оттаскивают в овраг. Из деревенских сгорела только одна старуха, не пожелавшая забираться в погреб. Остальные отсиделись в земле.

Немцы проснулись, сбегали к речке и там умылись. Возвратившись, требуют от хозяйки яиц и молока.

— Матка, яйко, млеко неси сюда, — говорит Авдотье тот, который высмотрел кур.

— Еще не доила корову, а яиц нету, — говорит Авдотья.

— Но! Но! Но! — солдат машет у нее перед глазами пальцем.

— Нету, так где и взять?

— Корошо! Я сам буду найти, — говорит немец.

Заглядывает в стол, уходит в сени, забирается в кладовку и, порывшись среди кадушек, мешков и в соломе, приносит лукошко с яйцами.

— Матка! Будет плёхо, — грозит он Авдотье, — погреб прятать — будет пук! пук!

Авдотья поражена осведомленностью немца. Солдат сует ей в руку цибарку, и она уходит доить корову. Яйца солдаты съели сырыми, молоко не успели выпить. Когда Авдотья вошла и у нее забрали цибарку, вбежал в хату офицер, что-то крикнул, немцы вскочили, оделись и убежали. Загудели машины, и немцы оставили деревню.

Около часа и у нас в хате, и на деревне тихо. Одеваюсь, говорю, что иду к Гришке, и выхожу на улицу. На месте сгоревших хат стоят печи, лежат кучи глины и углей. Огня уже нет, кое-где дымятся головешки. У дороги трупы бойцов. Разбитые пушки валяются в овраге. Их, видимо, немцы скатили туда. За мостом, на бугре, тоже видны убитые бойцы. Отсюда похоже, что они просто лежат и спят. Один лицом вниз, другой на спине, раскинув руки. Женщины несут воду от речки. Бегу к Гришке. Его нет. Дед топором обрубает конец бревна. Доски в потолке обрушились, их концы попали на лавку, и она сломалась.

— Дед Макар, где Гришка?

Он указывает на лавку и говорит, что, когда рухнули доски, Гришка лежал под лавкой и его придавило.

— Совсем?

— Нет.

— А где он?

Оказывается, мать отнесла его чуть живого на другой конец деревни к тетке, работавшей прежде сестрой в городской больнице.

Я выхожу из хаты, вижу женщин, которые роются в кучах углей, пугаюсь чего-то и бегу домой.

По деревне пошел председатель. Он собрал женщин с лопатами. Решили похоронить убитых. Мама и Авдотья берут лопаты и уходят. Там, где стояла вторая пушка, женщины разделились на партии. Одни принялись носить трупы, другие раскидали кучу соломы между яблонями и стали рыть могилу.

Неожиданно пошел снег. Вначале он падает не густо, большими, мягкими хлопьями. Но вот повалил сильно, и я уже не вижу ни моста, ни хат, ни роющих землю людей. Иду на улицу и вдруг слышу, как со стороны Тима доносится шум моторов. Бегу к женщинам, сквозь снег вижу Авдотью, маму, копающих землю, и сворачиваю под яблоню.

На минуту женщины прекращают работать. Но председатель говорит что-то, и они продолжают свое дело. По шуму моторов определяю: часть машин свернула на тот конец деревни, часть двигается к нам. Первая машина проползла мимо и не остановилась. В крытом кузове сидят солдаты. Вторая машина остановилась, из кабины вылез офицер в шинели с меховым воротником. Из кузова выпрыгнули солдаты. Офицер помахал рукой, что-то крикнул. Женщины начали расходиться. Когда Авдотья и мама поравнялись со мной, я выскочил из-за яблони и побрел за ними.

Немцы на этот раз привезли с собой походные кухни. Никого не тронули, переночевали и уехали.

С неделю так и повторялось: одни уезжали, другие приезжали. Но однажды наехали со стороны фронта. И теперь в деревне постоянно живут немцы. Я никак не пойму: это одни и те же или они незаметно меняются? Кроме тех, которые остановились у нас, все они похожи друг на друга.

Фриц вначале ходил с перевязанной рукой, теперь снял повязку. Очкастый и Красный Нос целы полностью. Когда Очкастый, Красный Нос и Фриц сидят за столом, у меня хватает смелости выйти за перегородку, стать к стене и смотреть на них.

Наискось комнаты, от дверей перегородки до порога, протянулась граница. Ее никто, кроме меня, не видит. По одну сторону этой границы — немцы. Их постели, винтовки, каски, ранцы и прочее. По другую сторону — мы.

Несколько раз в день я прохаживаюсь вдоль границы по своей территории.

Мама скажет: «Боря, иди сюда!» — вздрагиваю и убегаю за перегородку.

Фриц и Красный Нос много курят. Дым от сигарет собирается в облако. Вначале это облако висит над столом, потом плывет над их постелями; опустившись еще ниже, ползет к границе.

«Не пропущу», — решаю я. Дую. Облако разрывается, часть его несется вихрем прочь, часть еще быстрее стремится к границе. Хватаю воздуху и короткими сильными выдохами — «снарядами» — разгоняю противника. «Вот так и вас погонят», — говорю про себя.

Когда кто-либо пройдет по комнате или хлопнет дверью, моментально в папиросном дыму образуется прорыв. Бегу вдоль границы и уничтожаю этот прорыв.

— Боря!

Замираю на месте. Очкастый и Фриц наблюдают за мной.

— Боря! — повторяет мама, и я шмыгаю за перегородку.

Мама знаками показывает немцам, что у меня в голове не все нормально. Они кивают.

Мама похожа на старую деревенскую женщину. Носит она длинную черную юбку и серую кофту. Кофта в латках и маме велика. Голова у нее повязана рваным серым платком. Все это дала Авдотья. Дина тоже одета как Маня, и я иногда смотрю на нее: она это или не она?

Дина совсем стала худенькой. Мне замечаний никаких не делает. Подолгу сидит в ногах у отца и смотрит в одну точку.

— Давай просеивать, — скажет ей Маня.

— Давай.

Берут волосяное сито и просеивают муку, которую мы получаем из зерна при помощи ручной мельницы. Эту мельницу крутим целыми днями. Крутит или Авдотья, или мама, или я.

Отцу становится немного лучше. Он иногда садится. По нужде снова ходит во двор, хотя при моей помощи. Авдотьин горький настой он продолжает пить. Изредка я подсаживаюсь к отцу и рассказываю, что творится на улице.

Когда немцы в комнате, слышен только их разговор. Мы живем молча. Объясняемся большей частью кивками, глазами, движением рук или разговариваем шепотом.

— Боря, вынеси ведро во двор.

— Дети, идите сюда.

— Где же наши?.. Как тянется время…

— Господи, дай ты им силу, милосердный наш…

К молчанию так привыкли, что, даже когда немцы уходят в овраг стрелять из пистолета по каскам, подвешенным к ветвям яблонь, все равно говорим тихо.

Нас заедают вши, и мама ничего не может с ними поделать. Кипятит белье, но вши откуда-то берутся. Мне кажется, что они вылезают из-под кожи. Днем пересмотришь и рубашку, и штаны, и трусы, кажется, всех перебьешь, а потом они снова кусаются. И я чешусь и чешусь. Очень подолгу лежу на печке. Подопру голову руками и думаю о разном. Представляю, как ночью загремят выстрелы и ворвутся в хату наши. Часто вспоминаю Таню. Почему-то кажется, что она где-то здесь поблизости, но где она может быть и почему так кажется — понятия не имею. Порой возникает картина: немцы наконец решились и ведут нас расстреливать. Картина до того страшная, что заползаю в угол и шепчу:

— Нет, не убьют никого: ни отца, ни маму, ни меня, ни Авдотью, ни девочек.

Перебираю всех, кого знаю, кого помню. Даю клятвы самому себе, что, как только наши вернутся, буду самым хорошим и послушным. Иногда клятвы получаются очень длинными, я путаюсь и засыпаю.

До войны мне нравилось приглядываться к взрослым. Если человек был незнаком, я интересовался вначале его внешностью, затем всем остальным. Я хотел узнать от взрослых что-то интересное или найти это интересное в них самих. Теперь у меня отношение к взрослым совсем другое. Я только слежу за ними. За их движениями, взглядами, ожидаю какого-то действия, происшествия. Скажем, мама приходит со двора. Как-то быстро подходит к отцу, едва заметно кивает и раздевается. Закусываю губу и думаю: что бы это значило? Что может случиться? Авдотья принесла воду и поставила ведра не на лавку, как всегда, а прямо на пол, и даже так, что немного воды расплескалось. Что такое? Наблюдаю и прислушиваюсь: в Луневке половину коров угнали в город. А вот Авдотья торопливо крестится и вздыхает. На другом конце деревни изнасиловали двух девок. Минут пять спустя я спрашиваю:

— Мам, их повесили?

— Кого?

— А вот изнасиловали.

— Их сильно побили, — поясняет мама.

Из солдат за нами следит больше всех Очкастый. Он, видимо, хочет разгадать по лицам, о чем мы на самом деле думаем. Часто переходит границу и, облокотившись о перегородку, наблюдает. Наблюдает, как мама кормит отца, как Авдотья зашивает тужурку, месит тесто или вяжет носки. Я тоже слежу за ним, пока он не посмотрит на меня. Тогда быстро отворачиваюсь, а если лежу на печи, то прячу голову. За стеклами очков глаза немца большие и злые. Но он только смотрит и ничего нам не делает. Постоит, уйдет к столу и пишет. Первый раз, когда он прокричал «Ком, ком!» и поманил пальцем, я перетрусил — и все-таки подошел к столу.

— Что это? — спросил он.

— Нога, — ответил я.

— Это, это!

— Лапоть.

— Лапоть? Русский лапоть?!

После этого случая он часто призывает меня к столу и спрашивает.

Однажды он пересек границу, остановился над отцом и начал рисовать в блокноте. Я забрался на сундук и из-за плеча проследил, как на бумаге появился отец. Окончив рисовать, немец поставил дату под ногой отца и ушел к себе.

…Утро. Я лежу на печи и, прищурив левый глаз, делаю вид, что стреляю из пулемета по колонне немцев, которые идут в наступление от окна к печке. Когда большая часть врагов перебита и я уже стреляю по убегающим, с пола появляется стриженая голова Гришки.

Я вытаращил глаза.

— Ты цел, Гришка?!

Он забирается ко мне, садится и засучивает штанину.

— Смотри.

Нога очень тонкая. Просто одна кость, обтянутая желтой кожей.

— Высохла, — поясняет он, — меня придавило. И сейчас уже не болит.

— С костылем ходишь?

— Нет. Только быстро бегать не могу. Ваши немцы очень злые?

— Очень. Но еще нас не били. Ты где сейчас живешь?

— Мать у тетки осталась, я к деду пришел.

— Про наших не слыхать?

— Говорят, город бомбили. Тетка говорит, будто из подсолнухов появлялись люди в белых халатах, а кто они — неизвестно. Еще говорит, в городе расстреляли много людей. Евреев ловят. Тетка говорит, будто твой отец еврей.

Смотрю на Гришку:

— Не. Он не еврей.

Решаем, что Гришка будет жить у нас. Выносим это решение на обсуждение маме и Авдотье.

— У тетки-то хлеб есть? — спрашивает Авдотья, выслушав меня, глядя на сморщенное лицо Гришки. Она правой рукой держит нитку, левой поправляет пучок шерсти в рогульке веретена.

— Есть.

Просят показать ногу. Гришка показывает. Мама вздыхает. Неожиданно мелькает мысль: «Мама это или не мама?» Но я знаю — это она. Вот только губы и лицо не мамины. Это лицо принадлежит не маме, а какой-то худой, испуганной женщине, большие глаза которой постоянно следят и за мной, и за отцом, и за Диной.

— Мам, мы сходим во двор.

— И больше никуда ни шагу.

— Никуда.

Одеваемся. Уходим.

…Через день пригнали в деревню наших пленных. Их разместили в пустой конюшне. Сразу к конюшне потянулись бабы с узелками. Авдотья слазила в погреб, откопала бочонок с салом, отрезала кусок и, завернув круглый хлеб и сало в тряпку, понесла пленным. Баб собралось человек двадцать. Солдат, охранявший пленных, не подпустил их близко.

— Да чего тебе, идол! — кричала какая-то баба. — Люди же там! Антихрист!

Солдат выругался и продолжал ходить туда-сюда.

Из маленьких окон конюшни выглядывали обросшие, серые лица. Я долго смотрел на одно. Никак не мог понять: отчего оно дергается? Потом мне вдруг приходит мысль, о которой я сразу шепчу Гришке на ухо. Он озирается. Забираем у Авдотьи узел и бежим к хатам. За нами несколько ребят. Мы крадемся огородом и обходим конюшню с другой стороны. Гришка сует в окно хлеб, я сало, и бежим прочь. Ребята проделывают то же самое.

Бабы не уходили. Наконец появились еще солдаты и офицер. Солдаты приняли узелки, просмотрели их и побросали в окно конюшни. Ночью двое пленных пытались бежать через крышу. Одного пристрелили на снегу, другого — когда он наполовину вылез из соломы. Днем я смотрел на него, и казалось, что он просто застрял и силится выбраться, да не может. Пленных угнали на следующий день под вечер к городу.

Ударил сильный мороз. Снег из мягкого и теплого превратился в сухой, хрупкий и холодный. Ветки деревьев в овраге покрылись толстым слоем инея, на иней нападало снега, и похоже, что это не сад, а громадный сугроб снега. Речка замерзла. Теперь на улицу бегаем с Гришкой мало. Стоит выбежать, замерзают колени, руки, спина и даже живот. Сруб колодца в овраге покрылся толстым белым льдом. Раньше Авдотья топила соломой, кизяками, и было ночью тепло. Теперь к утру такая холодина в хате, что одно спасение на печке.

Красный Нос и Фриц требуют, чтобы мы топили получше.

— Нечем, пан, — разводит руками Авдотья. — Чем же я буду топить?

Немцы ломают колхозные конюшни, коровники и растаскивают их на дрова. Телегу нашу они изрубили. Три амбара, оставшиеся от пожара, начали разбирать. Красный Нос и Фриц ругают и Россию, и морозы. Когда кто-нибудь из них возвращается с дежурства, сразу раздевается, разувается и бегает по хате. Красный Нос отморозил кончик носа и большой палец на ноге. Меня это очень обрадовало, я даже представил, как немцы выходят стоять на часах и, постояв, падают кочерыжками.

Однажды в очень морозный день на деревне поднялся переполох. Началось с того, что Авдотья прибежала в избу, упала на колени перед маленькой иконой в углу нашей комнаты и стала креститься.

— Господи, спаси нас! Господи, помилуй нас! — чуть ли не кричала она.

— Что? Что такое, Авдотья?! — перепугалась мама.

— Да как же, Катерина Васильевна! Феденька, да где же ты сейчас, мой родный, на каком поле лежишь?

— Да в чем дело?

Оказывается, в деревне появился Хомуток и с ним трое русских полицейских. Хомутковым принадлежали две хаты. Одна из них — крыта железом, в ней до немцев находился сельсовет. Хомутковых было две семьи. Старый Хомуток жил в хате, крытой железом. Там и пол был не земляной, как у всех, а дощатый. К тому же Хомуток имел двухэтажный дом в городе. За восемь лет до войны приехала с обыском городская милиция к старому Хомутку. Обнаружили под дощатым полом большой подвал и целый день вытаскивали из подвала дорогие материи, хром, костюмы и золотые вещи. Колхоз тогда только-только организовали, и Федя, муж Авдотьи, был первым председателем. Старший ее брат Николай работал в милиции. Ему-то и удалось выловить Хомутковых. Средний Хомуток с небольшой компанией занимался грабежом по городам и награбленное прятал у отца. Старшего и среднего Хомутковых схватили и осудили, младший сбежал. В тот день, когда Авдотьин брат возвращался ночью на телеге из города, куда возил найденное у Хомутковых добро, младший Хомуток, по имени Илья, напал на него, всадил нож в спину и сам исчез. Так с ножом в спине и довезла Николая лошадь до хаты. Николай только успел прошептать: «Илья Хомутков» — и помер.

— Успокойся, Авдотья, — сказала мама, выслушав ее, — может, и обойдется.

— Он хитер, как змея проклятущая, — сказала Авдотья.

Прошел слух, будто у Хомутка имеется список семей, где есть партийные.

И вот я стою на крыльце и соображаю, можно ли пробежать к речке и посмотреть, цела ли винтовка, как вдруг вижу: из нашего сарая выходит человек в сапогах, в шапке и коротком полушубке. Я моментально бегу в хату и сообщаю новость.

Авдотья смотрит в окно.

— Хомуток!

Дверь открылась, и он вошел.

— Здравствуй, Авдотья, — сказал Хомуток.

— Здравствуй, Илья.

Хомуток прошел к столу ни на кого не глядя.

— Где же твои постояльцы? — спросил он, присаживаясь.

— Ушли куда-то.

— Так… думала, помер я, а? А видишь ли — жив. Чего это ты перепугалась? Я ведь не покойник.

Авдотья сунула кочергу в печь и начала сгребать угли.

— А чего мне пугаться? — сказала она.

— Вот я и говорю… Думаю, дай зайду, посмотрю, как жена председателя бывшего живет, чего нажила, чего накопила.

Маня и Дина залезли на печь. Мама, нагнув голову, так что за платком не видно лица, крутит мельницу.

— А это что у тебя за прибавление в семействе? — спросил Хомуток, кивнув на маму.

— Погорельцы из Луневки.

— Вот видишь, у тебя корова, лошадь появилась… Сена три стога наметала в огороде. Хлеба скирду заготовила. Что ж, это до пожара навезла снопов или из огня вытащила?

— Помаленьку навозила.

Авдотья сгребла уголья и вынесла в коридор. Вернувшись, стала у стены, сложила на груди руки.

— А кто хлеб поджигал?

— Не знаю, Илья. Я в погребе сидела.

— И то… А может, слыхала?

— Нет, не слыхала…

— Да… Ну что ж…

За окном проскрипели сапоги немцев. Хомуток поднялся и вышел.

А на следующий день деревню заполнили машины. На каждой приехало по два-три человека. Мы не поняли, кто они такие. Немцы на них покрикивали. Разговаривали они не по-русски, одеты были в старые желто-зеленые шинели, ботинки и пилотки. Одна машина остановилась около нас. Шофер срубил топором плетень и загнал машину во двор. Сидевшие в ней взяли вилы и начали грузить сено. Выскочила Авдотья, но немец махнул плеткой, и она скрылась за дверью. Прибежала Гришкина мать и сообщила, что председатель со своей семьей исчез ночью и в его избе немцы устроили каталажку. Сейчас там сидит неизвестный мужик, которого поймали за деревней. Грабеж длился три дня. На скирдах хлеба, которые не вывезли, полицейские повесили таблички: «Не трогать». Каждый двор должен был сделать по десяти мешков пшеницы или по семь мешков жита.

Хомуток водил по хатам странных людей, разговаривавших не по-русски, не по-немецки, и указывал, где копать землю. Он точно определял, где искать хлеб. На третью ночь его убили. Убили, когда Хомуток шел к своему дому. Утром полицейские нашли его в овраге. На нем был мешок. И когда стянули мешок, лица нельзя было разобрать. Всю голову чем-то разбили. В кулаке левой руки обнаружили небольшой пучок длинных волос. Немцы после этого прямо у хаты председателя расстреляли сидевшего в каталажке мужика, а полицейские укатили с последней партией машин, увозивших хлеб.

— Господи, хоть корову-то не тронули, — крестилась Авдотья.

Авдотья подсчитала, что, если мы все вместе будем съедать в день по половине круглого хлеба, его хватит месяца на три, не больше. Мама молчала. Она не хотела стеснять Авдотью и уже променяла на деревне почти все, что было у нас в узлах. Но с нами пока полбеды, а со скотиной плохо. Сено осталось только на чердаке хаты и в сарае. Я догадываюсь, что наша лошадь стала лишней. Авдотья спросила у немцев, можно ли будет ходить за деревню, туда, где ток был, и брать там полову для скотины.

Она долго им толковала. Первым понял, чего хочет Авдотья, Красный Нос.

Он помахал пальцем:

— Нельзяйт, матка, офицер пух! пух!

У Гришки коровы нет. Ее убило при обстреле осколком. Мать и дед перебрались на другой конец деревни. Он остался у нас. Нам с Гришкой жалко нашу лошадь. Совещаемся втихомолку и приходим к выводу: нужно носить с тока полову.

Днем заготовляем мешки — берем их в кладовой и прячем в снегу у сарая.

Когда темнеет, одеваемся и выходим во двор. Луна то появляется из невидимых туч, то опять скрывается. За плетнем проходим огород, за огородом ныряем в овраг. Снег глубокий. Проваливаюсь по пояс, лезу. Вдалеке чернеет полоса подсолнухов.

— Доползем до них и тогда поднимемся, — шепчет Гришка.

Под руки попадает что-то твердое.

— Это мертвые, — шепчет Гришка, — их тут много.

Сажусь на снег. В деревне ни огонька. Где-то далеко-далеко за Тимом чуть виднеется зарево пожара. Оттуда же доносится канонада. Слышно, как шуршат сухие листья подсолнухов.

Неожиданно говорю:

— Давай документы соберем!

Молчание.

— Давай.

Стоя на коленях, разгребаем снег. Вот ремень. Убитый боец без шапки и сапог. Ноги в портянках — кто-то разул. Выскользнула на миг луна, осветила синее лицо с глазами, забитыми снегом, и плотно сжатыми губами. Шея от крови черная. Два комочка юркнули от головы под шинель — мыши. Ноздри и уши у бойца обгрызены. Гришка лезет в карман гимнастерки, достает бумаги и сует за пазуху. Трогаю пальцем лицо убитого, оно твердое, как дерево.

Поблизости еще холмик. Дальше видна торчащая из снега босая нога пяткой кверху. Гришка задерживается у холмика, я ползу к ноге. Боец лежит на животе, и мне никак ни перевернуть его, ни подсунуть руки — он примерз. Берусь за плечо, упираюсь и вздрагиваю. Зубы стучат. Страх схватил мне руки, голову, и я не могу шевельнуться. Кто-то прошуршал в подсолнухах и подкрадывается сзади, часто дышит у самого уха. Я слабо вскрикиваю и падаю ничком. Гришка трясет меня.

— Борька, Борька!

Прихожу в себя.

— Кто тут был?

— Никого.

— По-по-пойдем домой…

— Чего там!

Поднимаемся на ноги и, согнувшись, спешим вдоль подсолнечного поля.

У большой снежной горы копошатся люди.

— Это наши бабы, — говорит Гришка весело.

Набиваем мешки половой и возвращаемся обратно через Гришкин двор. Забравшись на печь, чувствую, как свело подбородок, щеки. Пальцы рук ноют от мороза. Гришка тоже корчится от боли, сосет пальцы, дышит на них…

На улице потеплело. Снег падает большими хлопьями. Когда голова откинута назад и рот раскрыт, снежинки проскакивают между губ.

Я выздоровел.

Еще вчера за огородами, в саду и за мостом на бугре виднелись холмики свежей земли, сегодня этих холмиков не видно. Землю завалило снегом, и тот, кто не знает, что это могилы бойцов, не догадается об этом. Уехавшие бойцы сказали, чтобы пока не ставили крестов на могилы.

Наши войска прошли к Тиму, куда дальше пойдут — никому не известно. Известно одно: это не широкое наступление по всему фронту, а прорыв на маленьком участке. Таня опять была у нас. Я лежал на печи и не знал, что она вместе с бойцами в хате. Потом я услышал:

— Екатерина Васильевна, где же Борька?

— На печке, — сказала мама, — он болеет.

Таня подошла к печке, стала на лавку и улыбнулась.

— Ты что это вздумал болеть? — сказала она.

— Я, Таня, и сам не знаю, — сказал я, — ты теперь с нами будешь?

Она засмеялась:

— А ты хотел бы?

— Очень хотел бы, Таня, — сказал я, — я тебя не забываю и всегда помню.

— Ой, какой ты смешной! — воскликнула она, наклонилась и поцеловала меня в щеку.

Хотелось что-то сказать, но она ушла в другую половину.

Последний раз я видел Таню, когда она уезжала. Двое парней в коричневых полушубках и она сели в сани и умчались за деревню. Зачем и куда поехали — не спрашиваю, потому что все равно правду не скажут ни мама, ни отец.

Председатель колхоза возвратился в деревню. Они с отцом мастерят у нас прямо в хате сани: прокипятили концы полозьев в чугуне, загнули их и стянули веревками. На новых санях мы уедем из деревни. Отец очень спешит.

Свою винтовку, которую бросили у ручья, мы с Гришкой разыскали в снегу.

Осмотрели ее, вычистили из ствола снег, но стрелять не стреляли, отнесли в Гришкин сарай и спрятали. В огороде нашли еще винтовку и на всякий случай припрятали там же в сарае. Добывать патроны сейчас трудно: снег глубокий. Пороешься в нем совсем недолго, промокнешь — и нужно бежать греться.

Мама выменяла на свое пальто четыре серых тонких одеяла. Из них она шьет мне штаны и куртку. Отцу она сшила штаны.

— Куда вы поедете? — часто интересуется Гришка.

— Далеко. Туда немцы не пройдут.

— А сюда пройдут?

— Не знаю.

Гришкин дед зарыл в снег лошадиные шкуры. На морозе они не пропадут. Когда война кончится и в магазинах будут продавать соль, старик выделает шкуры и пошьет сапоги. Да и многие из деревенских запаслись шкурами. Позавчера ночью на деревню устроил набег целый табун одичалых лошадей-калек. У них побиты ноги, раны на шеях, на спине, на животе. Как они собрались вместе — понятия не имею. Налетели на деревню они умно: не со стороны улицы, где их могли заметить, а с огородов. До утра лошади потрошили те немногие стога сена и хлебные скирды, которые немцы не вывезли. У Авдотьи съели и истоптали остатки снопов, лежавших у сарая.

Часть табуна и теперь бродит на бугре за мостом. Лошади подолгу стоят тесной кучей, прижавшись друг к другу. Людей к себе не подпускают. Заметят приближающегося человека, разом отбегают подальше и снова останавливаются. Мне жалко лошадей, но что поделаешь?

Людей и то убивают очень просто.

Чтобы не голодать в недалеком будущем самим и кормить скотину, женщины и ребята таскают с поля подсолнухи, полову и снопы. Мама заканчивает шить мне костюм и стеганки на ноги. Через день сборы в дорогу. Авдотья испекла нам шесть больших хлебин. Мама складывает их в мешок, и мы с ней уносим хлеб во двор, на сани. Если в день будем съедать по половине хлебины, нам хватит хлеба на двенадцать дней. Мама одевает Дину. Когда сестра садится в сани, мама укутывает ее одеялом и перевязывает полотенцем. Дина похожа на куклу с большими голубыми глазами. Эти глаза смотрят на меня спокойно и ресницами не мигают.

— У тебя ничего не болит? — спрашиваю я.

Голова сестры качается:

— Нет. Ничего.

Мама и отец прощаются с Авдотьей.

— Господь вас сохрани, — говорит Авдотья, выслушав слова благодарности за приют, — коли живы будем, так весточку дайте о себе. Может, когда-нибудь придется гостевать друг у друга.

Прибежал Гришка. Постоял молча у завалинки под окном, пока мы собирались. Когда сани тронулись, он подбежал и сел к нам. У меня в кармане пять заряженных патронов и два гранатных капсуля. Все это нужно на всякий случай. Хочется подарить Гришке что-нибудь на прощание, но у меня ничего нет. Тайком от глаз мамы достаю капсули, патроны и даю ему.

— На, Гришка, тебе они, может, больше пригодятся.

Он прячет патроны за пазуху.

Проезжаем мимо подсолнечного поля. Вот оно кончилось. Впереди низина, там вон лесок. Гришка соскочил с саней, сунул одну руку за пазуху, другую в карман и смотрит нам вслед. Когда лошадь стала сворачивать к леску, Гришка вынул руку из-за пазухи и помахал. Отвечаю тем же. Гришка исчезает за снежным сугробом. Я смотрю, смотрю на этот сугроб, и мне становится очень грустно.

Теперь мы едем гораздо быстрее, чем тогда, осенью. Мы даже не едем — мчимся. Когда сани идут вразнос, кажется, что мы просто летим. Если закрыть глаза, ощущение такое, будто сани летят не прочь от деревни, а назад к ней.

— Не холодно, Дина? — спрашивает мама.

— Нет. Не холодно.

Изредка выглядываю из-за спины отца. Смотреть вперед не могу — холодный ветер бьет в лицо и на глазах проступают слезы. Через наши головы летят из-под копыт куски снега. Мелькают кусты у дороги. Медленно уходят назад кусты, которые растут в поле.

Мчимся.

— Трр! — произносит отец. Останавливаемся.

Впереди на дороге темнеет большое пятно. Похоже, будто откуда-то упал громадный пузырь с грязью, разбился и грязь разлетелась брызгами и замерла.

Из сугробов у дороги торчит лошадиная голова и видны подкованные копыта.

— Кто-то на мину наскочил, — говорит отец. Вылезает из саней и, проваливаясь по колено, проходит метров десять по снегу, тыкая перед собой кнутовищем.

Объезжаем это место. Через минуту опять задержка: на дороге натыкано несколько вешек, на концы вешек привязаны пучки соломы. Оставляем дорогу по левую руку. Оглядываюсь по сторонам. Нигде ни души. Хат не видно поблизости. Только ветер метет поземку. Местами вздрагивают сухие макушки наполовину занесенных кустов бурьяна. Сворачиваем на дорогу. Вешки с соломенными головами побежали торопливо назад. Немножко приподнимаюсь: справа сгоревшая деревня. Хаты сгорели все до одной. Людей нигде не видно. Кучи угля и глины притрушены снегом. Только печи видны. Одни из них без труб, другие с трубами.

Морозный ветер поет в ушах какую-то страшную и тоскливую песню. От этой песни сжимаюсь, испуганно оглядываюсь вокруг. Если сейчас я усну неожиданно и вдруг незаметно для мамы вывалюсь во сне из саней? Потом вскочу на ноги, побегу следом за санями, буду кричать, но меня так и не услышат. Наступит темная ночь. Я буду сидеть на дороге и замерзать. Со стороны поля подкрадется стая худых, голодных волков, и глаза у них будут светиться огнем… Дальше не могу думать.

От этих мыслей вокруг все темнеет, дыхание останавливается. Подсовываюсь ближе к маме.

— Ноги замерзли? — спрашивает она.

— Нет. Это я так. Мы же никуда не денемся друг от друга?

— Ты о чем?

Снимаю рукавицу, нащупываю пальцами мамину руку и ложусь на бок, стараясь щекой попасть между маминой рукавицей и рукавом. Приложившись к теплой руке, почему-то вспоминаю бабушку, Таню. Подумав о них, вспоминаю Гришку.

Сани летят быстрей — спускаемся в лощину.

— Дубовый лес, — тихо говорит мама.

Вырвавшись из леса, в течение часа проезжаем несколько деревень. Они расположены близко друг от друга, и кажется, что это тянется одна деревня.

— Лошадь бы надо покормить, — вздыхает отец, — да некогда. Нужно выскочить из этой петли.

— Где конец петли? — спрашиваю у мамы.

— Скоро будет, — говорит она.

Несмотря на мороз и ветер, спина у лошади мокрая. Только когда сани движутся тише и отец не подгоняет лошадь вожжами, кончики шерсти на ее спине покрываются инеем.

Неожиданно темнеет. Проезжаем лесом и попадаем в новую деревню. Сворачиваем к плетню. Останавливаемся. Окна в хате забиты досками, но из трубы идет дым. Ветер гонит дым по соломенной крыше и швыряет его прямо в нас. Дым пахнет чем-то вкусным. Отец закрутил вожжи на передке, прошагал к крыльцу и скрылся в хате. Вскоре он появляется и машет рукой.

Мама развязывает Дину и ведет ее. В хате мы поели борща из миски, и, поев, я неожиданно заснул тут же на лавке.

Просыпаюсь ночью. Дина спит на соломе. Я разут и раздет. Мама и отец сидят за столом и разговаривают с хозяйкой.

Проснулась Дина. Отец оделся и ушел на улицу. Вернувшись, говорит:

— Ну, поехали. Собирайтесь. Спасибо, хозяйка.

— Ох, да что там спасибо! — всхлипывает она.

Хозяйка плачет. У нее, должно быть, убили кого-нибудь здесь, или она вспомнила про своего мужа, который, конечно, на фронте.

Сидим в санях и едем, а мне все хочется спать.

— Мама, вы спали?

— Спали, спали.

Остаток ночи и следующий день не останавливаемся. Когда снова темнеет, слышится непонятный гул. Никак не могу понять, что может так гудеть.

Лица родителей спокойны. Слушаю, как повизгивает снег под полозьями, как бьют копыта. Гул то становится тише, то громче. В темноте проносятся мимо редкие деревья. Ветки на некоторых из них почему-то без снега, и кажется, что такие деревья я рисовал когда-то в своем альбоме. Вот проскочило дерево, похожее на большого человека. Приподнимаю голову и смотрю вслед ему. В уши врывается сильный и резкий гул моторов. Будто где-то близко открыли двери гаража и завели моторы сотни машин.

Становлюсь на колени. Мы у большой дороги. По ней движется темная, густая толпа. Резкий гул моторов пронесся и затихает где-то справа, куда движется толпа. Слышен разговор людей, мелькают огоньки папирос. Медленно ползут машины, телеги. Кажется, что они связаны между собой и никто не может ни отстать, ни вырваться вперед.

Рядом с большой дорогой тоже едут. Здесь едут, как и мы, на санях. Только не гражданские, а военные.

Отец пропускает несколько саней и пристраивается за ними.

Сзади снова доносится рокот. Не рокот, а рев. Моментально вспоминаю бомбежку под Курском. Всматриваюсь.

— Смотрите — танки! Мама, танки! — кричу я.

Танкам уступают дорогу задолго до их появления, и они проносятся, будто вот-вот кого-то должны догнать и раздавить.

Мы едем быстрее военных на большой дороге. К утру и те сани, что впереди нас, отстают. Мне ничего не страшно. Если здесь наши танки, немцам несдобровать…

— Скоро Старый Оскол, скоро уже, — говорит отец.

И вот мы катимся по улицам города. На тротуарах военные, много гражданских и мальчишек. Мальчишки катаются на настоящих коньках и на деревянных. Около магазина стоят четыре танка. Люки на башнях открыты. Танкисты толпятся кучкой около головной машины и о чем-то разговаривают. Среди танкистов вьются мальчишки. Один из них на коньках. Увидев наши сани, он догнал нас, прицепился железным крюком и прокатился, пока не повстречалась нам машина. Мальчишка перекинул крюк на ее борт и умчался обратно.

В Старом Осколе мы не задерживаемся. Едем дальше, делаем в деревнях три остановки и наконец въезжаем в новый город. Оставляем позади длинную улицу с одноэтажными домами, огибаем маленький городской сквер, огороженный забором из металлических прутьев. Минуем еще улицу, сворачиваем за угол. С одной стороны дома, с другой ограда, за оградой — старая церковь. Ограда кончилась. Перед нами кирпичный дом с кирпичным забором.

— Вот здесь, Митя, — говорит мама, — это же тети Вари дом. Ты забыл?

Отец натягивает вожжи, и через открытые ворота мы въезжаем во двор. Останавливаемся у крыльца. Во дворе стоят грузовые машины и что-то сложено большой горой. Гора покрыта брезентом, около нее ходит часовой в длинной шубе, в валенках и с винтовкой за плечами. Отец привязывает лошадь к крыльцу, и мы отправляемся в дом.

Бабушка Варя странная. Она ничем не похожа на нашу бабушку, которая осталась в Курске. Та вечно суетилась, и я никогда не видел, чтобы она сидела просто так. Она и стирала, и убирала в комнате, и варила, и следила за мной. Эта сидит целыми днями у плиты на табуретке, положенной на бок и застеленной старым пальто с облезлым черным воротником.

Бабушка Варя худая. Лицо у нее широкое, приплюснутое, и нос перебит. Живем мы у нее третий месяц. В первый день я спросил у мамы шепотом:

— Ма, отчего у нее нос такой?

Мама сказала, что, когда бабушка была девушкой, жеребенок ударил копытом ей в лицо. Меня заинтересовало, как ударил жеребенок? Почему ударил? Подсев к бабушке, я попросил ее внести ясность. Она смотрела на меня маленькими глазками, похожими на голубые пузырьки, легонько улыбалась и шевелила нижней большой губой.

— Вы дразнили его или хотели покататься?

— Боря, иди сюда! — позвала мама. И когда я подошел, сказала: — Как тебе не стыдно с такими вопросами приставать к старому человеку!

— Хорошо, не буду, — пожал я плечами. Потом я узнал, что бабушка Варя ни разу не была замужем. Сестры ее повыходили замуж, разъехались кто куда; родители померли, и она осталась хозяйкой в доме. Она оставила себе одну комнату, остальные сдала жильцам.

Когда первый раз мы зашли к бабушке с мороза, мне показалось, что тут никто не живет давным-давно. В комнате было полутемно. С потолка свисала длинными серыми нитками паутина. У плиты виднелось что-то черное, похожее на мешок с тыквами. Мама подошла к этому мешку, наклонилась и сказала, кто мы такие. Тотчас я понял, что это бабушка, покрытая с головы до ног большим черным платком. Когда мама еще раз назвала себя, послышался звук поцелуя и бабушка вскочила на ноги. Она размахивала руками под платком и, казалось, хотела взлететь.

Мама усадила ее на прежнее место. Бабушка все равно изредка вскакивала, взмахивала руками, улыбалась, произносила что-то непонятное и садилась снова. Говорит она всегда торопливо, и я почти не понимаю смысла ее слов.

До нас город бомбили. Бомба упала за огородом, и стекол в окнах бабушкиной комнаты не было. Окна были забиты фанерками и заткнуты тряпками. Отец принес стекло, нарезал его по размерам, и теперь окна наполовину застеклены. Комната большая. У плиты, спинкой к ней, стоит бабушкина кровать. У другой стены две кровати. На них спим мы. У окна стол. Ножки у него тонкие и кривые, покрашен стол коричневой краской, она местами стерта от времени. У двери кухонный стол, в углу лежат наши узлы и стоит сундучок с бабушкиным добром.

Первые дни в этом городе мама не работала. Стирала целыми днями, шила, чинила одежду и варила поесть. Отец сразу пошел в военкомат и стал там работать. Военкомат в белом одноэтажном доме через три улицы от нас. Я бывал там. Во дворе толпилось много мобилизованных. Пройдя внутрь здания, я хотел повидать отца. Он встретил меня в коридоре и сказал:

— Ты чего здесь?

— Я к тебе посидеть.

— Сейчас же беги домой, и чтобы тут не болтался, — сказал мне отец.

С тех пор я к нему не хожу.

Когда он возвращался с работы, мама все спрашивала:

— Ну что, Митя, ничего не известно?

— Нет… погоди, приедут на днях.

Однажды отец сказал:

— Начальство приехало. Школу переоборудуют под госпиталь. Я говорил о тебе. Завтра сходи.

На другой день мама ушла с отцом и после этого стала ходить на работу. Теперь она возвращается домой намного позже отца, иногда и вовсе дома не ночует. Вернувшись с работы, садится не раздеваясь на стул, упирает локти в стол, обхватывает голову руками, сидит так и потом раздевается. От нее пахнет больницей.

В школе, где устроили госпиталь, мама когда-то училась.

— В нашем последнем, девятом классе, — говорит она отцу, — лежит сорок человек. Десять из них без ног. Один все время смеется… Даже во сне смеется… Как они мучаются…

Или:

— Что было! Что было! Привезли на машинах, а их класть некуда. Можно бы было принять, а их направили в Белгород!

Мама часто плачет.

— Тебе в детском саду работать, не в госпитале, — говорит отец, глядя на маму.

Она ничего не отвечает. Мама иногда приносит домой целые вороха бинтов в крови и в желтых пятнах. Подолгу кипятит их, потом развешивает над крыльцом. Когда бинты высохнут, она собирает их в кучу, заворачивает в простыню и уносит.

По одну сторону от нашего дома стоит деревянный дом, по другую — кирпичный. Пока мама не работала, из деревянного дома часто приходила к нам пожилая женщина, школьная учительница. Зовут ее Верой Александровной. Она-то и подсказала маме, что сейчас нет смысла отдавать нас с Диной в школу.

— В тот класс, который он окончил, — говорила учительница, кивая на меня, — сажать его опасно, ему будет неинтересно, и он просто потеряет вкус к учебе. А в следующий поздно. Как-никак полугодие прошло.

Я доволен, что в школу не нужно ходить, а Дина просилась в школу, но мама сказала:

— На следующий год пойдешь, доченька.

Теперь Вера Александровна бывает у нас редко. А если увидит маму во дворе, подолгу беседует с ней у забора. Сын Веры Александровны на фронте, и она очень боится, что его убьют.

— Анатолий у меня горячий, — говорит она. — Как я боюсь за него, как боюсь!

К бабушке приходит старушка из кирпичного дома. Посидит, посмотрит на нас, пошепчется с бабушкой, попьет чаю и уйдет. Она была попадьей. Поп ее служил в церкви, которая по соседству. Больше никто не появляется у нас в комнате. Правда, на днях отец привел с собой военного в высокой фуражке и молодого парня в гражданском. У парня кисть руки была обмотана серой тряпкой.

— Перевяжи ему руку, — хмуро сказал отец маме, небрежно кивнув на парня.

Пока мама делала перевязку, отец и военный молча сидели у стола. Когда мама перевязала руку, все трое сразу ушли. Вечером отец рассказал, что этот парень явился с простреленной рукой по повестке и заявил, что руку прострелили ему, когда ловили шпиона у них в селе. Из военкомата позвонили в сельсовет и спросили о шпионе и об этом парне. Оттуда ответили, что никаких шпионов у них не замечалось и что этот парень вчера по повестке выбыл в район.

— Что же с ним будете делать? — спросила мама.

— А черт его знает, что с ним делать! Расстреливать жалко этого дурака… Решили подержать здесь при военкомате, а там на передовую отошлем. Выучат!

Теперь провожу все свободное время с Витькой. Козырь и Лягва учатся. Набегавшись с Витькой по двору и промерзнув так, что пальцем невозможно пошевелить, приходим к нему в комнату, раздеваемся и забираемся на плиту, которая днем всегда теплая. Если она еще горячая, стелем под себя старую фуфайку, и ничего.

Часовые, живущие у Витьки, пожилые. Один, с рыжими усами и сам весь рыжий, молчаливый. Звать его дядя Ваня. Как только сменят его и он приходит в комнату, медленно раздевается, разувается до носков и садится пить чай. Пьет чаю дядя Ваня много и хвастал перед нами, что один может выпить целый самовар, и даже без сахару. Второй часовой — дядя Федя — высокий и худой. Он веселый. Любит с нами разговаривать. Иногда дает нам с Витькой сахару. Если он что-нибудь рассказывает, Зоя, Витькина сестра, всегда громко смеется. С дядей Федей мы часто пьем чай.

— А ну, вояки, к столу! — грозно говорит дядя Федя.

Мы тотчас забираемся на стулья.

— Чего натворили сегодня? — спрашивает он. — Выкладывайте. Ты же знаешь, я матери твоей ничего не рассказываю, — добавляет он Витьке.

Мы кое-что ему рассказываем.

Третий часовой — маленький и говорливый. Кто бы ни был в комнате, он с тем и разговаривает. Зовут его дядей Пашей. Но большинство разговоров, которые ведут часовые, неинтересны. Про войну они совсем почти не говорят, хотя все трое побывали на фронте и были ранены.

— Я в прошлом годе в это время навоз возил на поле, — скажет дядя Ваня, наливая чаю в большую железную кружку, зачем-то прищуривая левый глаз и глядя на сидящего перед ним маленького дядю Пашу.

— Да-а, — тянет дядя Паша, — черт бы их подрал, этих немцев… Я вот тоже, помню, числа так пятнадцатого февраля, отправился к своей теще за сорок километров…

Отворачиваюсь от них и смотрю в угол, где стоят винтовки. Дотрагиваться до них строго запрещено. Бойцы говорят, что винтовка раз в году сама стреляет. Я сказал Витьке, что это вранье.

Насмотревшись на винтовки, гляжу прямо перед собой. Руки отогрелись, ноги тоже. Витька лежит рядом и о чем-то думает.

— Давай спрашивать? — неожиданно предлагает он.

— Давай. Ты первый.

Витька закрывает глаза и шевелит губами — это он перебирает про себя вопросы, которые задавал мне. Видимо, придумать сразу нового не может и говорит:

— Кто сильней всего на свете?

— Лев, — моментально отвечаю я.

— А еще?

— Слон.

Витька подпирает голову руками.

— А что глубже всего на свете? — этот вопрос возник у него неожиданно, ответа он сам не знает и потому как-то с испугом смотрит на меня.

— Не знаю, — говорю я.

— Ну теперь ты спрашивай.

— Что… что… что самое тонкое?

Молчание и ответ:

— Пузырь.

— Какой пузырь?

— Бычий, когда он надут.

— Нет, — отвечаю я, — самое тонкое — это мыльный пузырь. А кто на свете самый злой?

— Водолей, — отвечает Витька решительно.

— Нет, не из человеков.

— Тогда тигр.

Витька кладет голову на руки и затихает. Это он думает о Водолее.

Водолей живет на нашей улице в угловом доме напротив почты. Он работает милиционером. Когда Водолей подходит к нашему двору, а мы с Витькой стоим у ворот, то по мере того как он приближается, мы пятимся назад. И когда Водолей проходит мимо, мы уже на крыльце и следим, как он, подавшись вперед грузным телом, спешит, будто догоняет кого-то по следам. Витька столько наговорил про него, что мне кажется, будто Водолей так и смотрит, кого бы ухватить и потащить в милицию. Когда Витька только родился на белый свет, Водолей существовал давно, и едва Витька стал делать первые шаги, как его запугали Водолеем. Попозже он являлся к Витьке и во сне, и в темноте, если Витька не мог уснуть. Являлся Водолей мохнатым и злым чудовищем, Витька поднимал рев. А однажды на улице кто-то сказал: «Вот он, Водолей!» — и Витька как стоял, так и сел на землю, онемев.

Черная громадная тень пронеслась над ним, а Витька на четвереньках, не дыша, убежал за калитку.

Мы лежим на плите. Я вспоминаю, как однажды меня чуть не сцапал Водолей. В доме рядом с Витькой живет одинокая женщина, видом своим похожая на старушку, хотя ходит она очень быстро. Одевается она во все черное и, несмотря на мороз, носит черную шляпку с вуалью, из-под которой видно серое, худое лицо. Эта женщина не любит, когда ее называют бабушкой. И если она выходит из калитки своего дома с сумкой в руках и шагает торопливо к базару, а мы все четверо видим это, то происходит следующее: Козырь перебегает на другую сторону и мчится до угла, где останавливается и, нахлобучив на глаза шапку, стоит съежившись, будто ему очень холодно. Следом за Козырем бегут Лягва и Витька. Витька идет навстречу женщине и, поравнявшись с ней, говорит:

— Здравствуйте, бабушка!

Она останавливается и строго смотрит вслед Витьке. Тот не оборачивается и шагает как ни в чем не бывало. Только сделает она несколько шагов, навстречу ей движется фигурка.

— Бабушка, здравствуйте!

Женщина проходит задрав голову и не поворачиваясь. Но на углу она опять слышит:

— Бабушка, какая это улица?

Черная шляпка нагибается, и острые глаза внимательно смотрят из-под вуали. Козырь не выдерживает и прыскает смехом.

— Оборванцы! Хулиганы! — кричит женщина вслед уносящемуся Козырю.

Иногда она бегает за нами, стараясь поймать кого-нибудь из нас, но у нее ничего не получается.

Однажды мы с Витькой шли от военкомата, и у дома Козыря встретилась нам эта странная женщина.

— Бабушка, здравствуйте! — громко сказал я.

Она взмахнула сумкой и бросилась за нами. Витька кинулся в подворотню, а я побежал по тротуару в обратную сторону и вот тут-то натолкнулся на Водолея. Я шарахнулся в сторону, и его скрюченные пальцы сжались в кулак почти у самого моего уха. Еще бы чуть-чуть — и он поймал бы меня.

Козырь говорит про «бабушку», что она была буржуйкой. Поэтому замуж ее никто не взял, и она все ждет, что вот-вот появится жених. А чтобы не постареть лицом к появлению жениха, она умывается без мыла: когда встретит жениха, помоется с мылом и будет молодой. Мне кажется, что жениха ей так и не найти никогда.

Эта женщина несколько раз приходила с жалобами к Витькиной матери. Клавдия Ильинична выслушивала ее спокойно, говорила, что накажет Витьку, и в самом деле просила его не приставать к пожилому человеку. Мы сами часто решаем, что не будем дразнить ее, но как встретимся с ней, так и подмывает крикнуть: «Здравствуйте, бабушка!»

Когда мы с Витькой долежимся на плите до прихода Клавдии Ильиничны, она говорит:

— А ну слазьте, растоплять буду… Ишь коты, попригрелись…

Мы слезаем с плиты, берем на этажерке толстую книгу. Она совершенно неинтересная. Мы читаем ее, потому что тогда Клавдия Ильинична Витьку ни за что не бранит. Сама Клавдия Ильинична умеет только расписываться. Сестра Витькина, Зоя, редко бывает дома. Она вечно пропадает у своей подруги. Зоя ростом с мою Таню, но не такая красивая и добрая. К ней приходит молодой лейтенант — дядя Вася. Он очень веселый, много смеется, дает нам сахару или конфет и даже разрешает подержать в руках пистолет. Обычно приходит дядя Вася, когда нет дома Клавдии Ильиничны. При его появлении часовые одеваются и уходят по делам. Нам хочется поговорить с дядей Васей, а Зоя прогоняет нас вон:

— Идите погуляйте! Идите погуляйте! — твердит она, хотя мы только-только пришли и еще не согрелись как следует.

— Никуда мы не пойдем, — говорит Витька насупившись, — иди сама и гуляй!

Зоя силой одевает Витьку и, если он упирается, пинками выталкивает за дверь. Очутившись на морозе, Витька бормочет:

— Не нацелуется никак! Все ей мало!

Стоим в коридоре. За дверью, ведущей к жильцам, у которых живут шоферы и старшина хозяйственной роты, слышится смех и звон гитары. Мы не ходим к этим жильцам. Бежим к нам.

У Витьки бывать хорошо еще потому, что у них хлеба едят вдоволь. Когда бы мы ни прибежали, можно открыть стол, отрезать хлеба, какой хочешь кусок, и съесть. С той поры как мы уехали из деревни, мне постоянно хочется есть. Кажется, ел бы и ел и никогда не наелся. У нас к обеду, к ужину и завтраку мама каждому отрезает порцию и больше этой порции не дает — хлеба нет.

— Кусай, Боря, понемножку, — говорит она мне, — тогда хватит на весь суп.

У Дины получается, ей хватает, у меня нет. Терплю, терплю, потом возьму и съем разом.

Ровно десять дней назад, после обеда, когда родители ушли на работу, а Дина была на крыльце и в комнате оставалась одна бабушка, я запустил руку в стол, достал полхлебины, которая предназначалась на ужин и на завтра, и отрезал от нее тоненький ломтик. Съел я его тут же очень торопливо. За ужином мама дала нам всем одинаковые порции. Поужинав, я поскорей улегся спать. На следующий день попросил у Витьки кусок хлеба, принес домой, положил в стол и свободно вздохнул.

Позже мама сказала:

— Откуда здесь хлеб? Кто положил хлеб, ребята?

Я на ухо все рассказал ей.

— Отнеси хлеб обратно Вите, — строго сказала мама.

Я стоял молча.

— Слышишь меня?

— Не понесу, — сказал я, — он мне дал.

— А может, ты сам взял, откуда я знаю?

— Мама, я не сам взял! Он мне дал! Я попросил, и он дал! Я больше не буду без спроса брать…

Я заплакал.

Мама сказала:

— Ну, ладно, не плачь… иди ко мне… не плачь. Мы про это забудем, а хлеб, что принес, можешь съесть.

Мама не разрешает далеко уходить от дома. Но мы с Витькой бродим по всему городу. Когда хотим идти куда-нибудь, так, выйдя со двора, метров пятнадцать шагаем с поднятой правой рукой. Это знак ребятам с противоположной стороны, что мы не воевать идем, а по делам. Когда поднята рука, никто не имеет права бросить снежок или кусок льда.

Витька спрашивает:

— Куда пойдем?

— Пошли через базар.

На углу магазинчик с зелеными дверьми. В этом магазине продают гвозди, лампы, керосин, всевозможные щетки. За прилавком стоит толстый маленький продавец с лысой головой, по прозвищу Яша Жареные Гвозди. За глаза и взрослые его так называют. Прозвище он получил потому, что по воскресным дням до войны он расставлял перед магазином полукругом столы, накладывал на них свой товар и, прохаживаясь, выкрикивал:

— Граждане, ведра! Есть ведра! Граждане! Есть гвозди! Гвозди жареные! Жареные гвозди! Кому гвозди!

Не доходя десяти шагов до зеленых дверей, мы как-то сжимаемся. Длинная шея Витьки делается в два раза короче. Вот дверь. Подбегаем, открываем ее и просовываем головы.

— Яша Жареные Гвозди. Жареные Гвозди!

— Жар… — Витька не договаривает. Отпрыгиваем. В дверь глухо ударяет что-то с той стороны. Мы мчимся прочь.

Продавец терпеть не может своего прозвища и мальчишек. От двери до его прилавка метров шесть. Выбраться из-за прилавка не просто. И пока он подбежит к двери, дразнившие бывают далеко. Мальчишек много. Некоторые специально путешествуют с другого конца города, чтобы просунуть голову за зеленую дверь и крикнуть. Яша держит наготове стопку мочальных щеток, он ловко приспособился швырять их в ребячьи головы.

Проходим через площадь, оставляем позади памятник бойцам, погибшим в годы гражданской войны, и шагаем к базару. Он весь огорожен решетчатым заборчиком. Вытоптанная площадка усыпана скорлупой семечек.

Торгуют только семечками и махоркой. Народу сегодня мало, и никаких происшествий не намечается. Встречаем хромого человека с толстым железным костылем. Он подходит по очереди к торговкам, изредка распахивает полу шинели, под которой мелькает буханка хлеба, и говорит:

— Сто рублей! Сто рублей! Кому хлеб? Сто рублей!

За базаром ряд закрытых ларьков. Главная улица — Ленинская. Мы идем по ней.

Вдруг я замираю на месте. Оглядываюсь. Витька смотрит на меня и потом под ноги. На снегу лежит папиросный окурок. Тоненькая струйка дыма тянется от него. Делаю прыжок, хватаю окурок и, оглянувшись, вбегаю в чей-то двор. Тут никого. Торопливо сосу окурок. Дым лезет в глаза. Кашляю.

— Дай потянуть, — Витька выпячивает посиневшие губы.

В глубине двора дом. Загремели ведра, на порог вышла женщина. Вылетаем со двора.

Город маленький. Мы можем его за час обежать весь. Но сегодня холодно, и мы решаем, посмотрев афишу кино, отправиться домой. У дверей кинотеатра стоит Водолей. Руки заложены за спину, нос поворачивается медленно в разные стороны: кого бы ухватить? Заметив нас, он отворачивается и смотрит на бойцов, направляющихся к скверику. Но нас не проведешь. Мы делаем крюк и дворами выходим на Гражданскую улицу. Вдоль нее движется колонна бойцов. Где начало, где конец колонны — не видать. Бойцы с винтовками. Лица у них задумчивые и хмурые. Пристраиваемся рядом с колонной и шагаем в ногу с бойцами. У нашего угла отбегаем от колонны, и, когда последние ряды проходят, я вдруг сжимаюсь и смотрю, куда бы скрыться? Напротив меня стоит парень в кепке набекрень, в тужурке и начищенных сапогах. Это Васька Хромов, или просто Васюра. Он живет по соседству с Лягвой. Мать его торгует на базаре.

— А ну, сюда, сюда! — грозно приглашает Васюра.

Скрыться некуда. К дому путь отрезан, просто убегать нет смысла — поймает. Васюра держит в страхе всех мальчишек нашей улицы. По его приказанию воруют дома табак, папиросы, деньги и приносят ему. Если кто не принесет, Васюра колотит или дает щелчков. Средний палец у него длинный, ноготь толстый и выпучен. После пяти щелчков в голове звенит. Однажды он поймал меня и потребовал, чтобы я украл у отца пачку папирос.

— Он не курит, Васюра, — сказал я.

— А мы сейчас посмотрим, — проговорил он и, сдвинув мою шапку на затылок, влепил в лоб оглушительный щелчок.

— Дурак! Негодяй! — вырывался я.

Но после десятого щелчка, когда в голове стоял сплошной звон, я пролепетал, что принесу папирос.

Между тем рука Васюры уже крепко держит меня за воротник куртки.

— Где папиросы, а? — колючие зоркие глаза смотрят в упор, тонкие губы насмешливо искривляются.

Молчу. Шапка слетает с головы на снег. Витька подхватывает ее. И я, и Витька оглядываемся по сторонам в ожидании хоть какого-нибудь взрослого человека. Как назло, улицы пусты. Толстый палец Васюры сгибается в кольцо.

— Думаешь, я тебя не поймаю?

Приседаю. Из глаз летят искры.

— Ой-е… Васюра, больно! Ну нет папирос! Как только появятся, я тебе принесут.

— Ага, нету!

Кажется, что он не пальцем бьет, а железякой.

— Ой, Васюра, ой, больно!

— А ты думал, сладко…

— Васюра, на папирос, — говорит Витька.

На секунду пальцы, держащие воротник, ослабевают. Я дергаюсь, воротник трещит, я бросаюсь к дому. Витька скачет впереди. Забегаем к себе во двор. Витька говорит:

— Здорово я его обманул! Ну-ка, дай пощупаю.

Он трогает пальцами шишки на моей голове.

Морщусь и потираю голову. Уходим к Витьке и садимся пришивать воротник.

«Никогда больше не пойду на улицу. Буду сидеть во дворе», — думаю я.

Но проходит день-два, и мы снова отправляемся в путешествие. На улице много нового, интересного и страшного. Улица и гадкая и хорошая, веселая и печальная, противная и сердитая — и все-таки очень заманчивая. Побывали мы за городом на мосту через речку и за мостом. Побегали по льду. За рекой большое снежное поле, и за полем лес на горе. Гора полукругом опоясывает со стороны реки город.

— Летом в реке будем рыбу ловить и раков драть, — сообщает мне Витька, — сходим в лес. Там пещеры есть, в них жили в гражданскую войну бандиты.

Неожиданно путешествия мои по городу прекращаются: пришла весна. С крыш капает, у ворот стоит лужа, перед домом еще лужа, и повсюду, куда ни пойди, вода. А мне обуть нечего. Походив несколько дней с мокрыми ногами, тщательно скрывая это от мамы и говоря ей, что хожу по сухому, я начал кашлять. Теперь отобраны у меня и куртка, и шапка. Целыми днями слоняюсь по комнате и стою у окна. Какое на улице веселье! Ой, ой!

Когда мама дома — сижу за столом и смотрю в книгу. Учительница принесла нам учебников, и мы с Диной самостоятельно занимаемся. Через день-два Вера Александровна заходит к нам, проверяет уроки и задает новые.

Дина готова целыми днями писать и читать, а я не могу так жить. Весеннее солнышко не дает мне покоя. Как можно сидеть подолгу на одном месте или лежать?

Изредка заходит Витька. У него на ногах большие ботинки, подаренные ему дядей Пашей. Эти ботинки велики Витьке, и он наматывает на каждую ногу много портянок. Зато Витька свободно ходит где угодно, и даже по мелким лужам. Случается, скажу:

— Витька, дай я пробегусь?

Он садится на пол и разувается. Обувшись, выскакиваю за ворота. Глаза жадные: куда пойти? Вон у калитки стоит Генька, что живет на той стороне улицы. Хватаю комок тяжелого снега, кричу «Ура!» и бегу в наступление. В меня летят комья снега. Один угодил прямо в лицо. «Ур-а-а!» — кричу я, швыряю снежок. Вдруг появляются Козырь и Лягва. Они бросают портфели и спешат на помощь. После короткого сражения прихожу домой мокрый, красный, вспотевший, с подбитым глазом и очень довольный.

— Ух, как я влепил Геньке! — говорю я, стягивая ботинки.

Дина строго наблюдает за мной.

— Дина, — говорю я, — что ты хочешь, чтобы я для тебя сделал?

— Ничего мне не нужно. А если урок не приготовишь — расскажу маме.

— Хочешь, я тебе принесу чистую тетрадку?

Она недоверчиво смотрит.

— Да, совсем чистую!

Сестра колеблется. Получить чистую настоящую тетрадь ей очень хочется. Но если она примет тетрадь, ей нельзя будет рассказать маме, как я заявился мокрый. Громадные голубые глаза с минуту смотрят на меня, ресницы мигают, и голова Дины опускается над книгой.

— Ничего мне не надо от тебя. Ты непослушный. И вот опять заболеешь.

— Ну, не хочешь — как хочешь, — говорю я равнодушно, — может, книгу тебе интересную принести? Очень интересная книга. Хочешь?

— Ничего мне от тебя не нужно.

Витька убегает узнать, чем кончилось сражение.

— Ура-а! — несется с улицы.

К окну не подхожу. Бабушка сидит на своем месте и смотрит, как всегда, перед собой в стену. Губы ее шевелятся — это она рассуждает о чем-то сама с собой. Иногда она поет какую-то песню без слов. Тонким-тонким голоском завоет потихоньку, а слов не разобрать. Иду к ней.

— Бабушка, давайте споем какую-нибудь песню?

— Маме скажу, — тихо предупреждает меня сестра.

— А что же мы споем? — откликается бабушка.

— А какую-нибудь вашу песню.

— Борька!

Бабушка поправляет платок. Слезливые глаза оживляются, и она затягивает дребезжащим голосом «Не слышно шуму городского». Отворачиваю лицо, стискиваю зубы и, не выдержав, бегу в коридор, падаю в угол и катаюсь от смеха. Когда смех проходит, сижу на полу и слушаю бабушкину песню.

…Весна здесь короткая. На улицах подсыхает, у заборов, у завалинок появляется зеленая травка. Соседи копают огороды. Я снова на свободе. Если бы не очень хотелось есть и мама не ходила в госпиталь, я бы совсем позабыл, что где-то идет война, рвутся бомбы. Самолеты над городом редко летают. Бойцов на улицах почти не видно. Из нашего двора увезли соль, и нет теперь ни машин, ни часовых. Пропадаю целыми днями на реке или в лесу. Когда нас собирается с нескольких улиц человек пятнадцать, разделяемся на две партии и воюем.

Однажды, вернувшись из лесу, вижу: мама сидит за столом, положив голову на руки, и плачет. Дина гладит маму по волосам.

— Что такое? — прошептал я, обращаясь к сестре.

— Папу увезли в больницу, — сказала она, — а немцы опять наступают.

Ни минуты не задерживаясь, бегу в больницу. В проходной не пускают. Рассказываю, к кому мне. Худой старик в старой шинели и полная женщина подробно расспрашивают меня и говорят, что отцу легче.

— А повидать, повидать-то? — шепчу я.

— Нельзя. Никак нельзя. Завтра.

На следующий день мама на работу не пошла.

— Ты не работаешь, мам?

— Нет.

Оказывается, госпиталь эвакуировали из города. Мы отправляемся к отцу. Он сидит на кровати, подложив под спину подушку. Мы здороваемся и пристраиваемся с Диной на край постели. Отец осматривает нас.

— Дня через два отсюда убегу, — говорит он маме, — никто у нас не появлялся?

— Нет.

Мы с Диной молчим.

— Пап, немцы наступают, — сообщаю я.

— А ты что? Боишься?

— Я не боюсь, но у нас нет оружия…

Сосед отца по койке с перевязанной головой засмеялся:

— Это твой?

— Мой.

Нам нужно уходить.

— Ему сейчас лет шесть бы прибавить, — говорит отец, когда мы уже за дверью.

На улице мама неожиданно обращается ко мне:

— Ну, Боря, теперь беги покупайся в речке.

Что такое? Мама — и говорит так! Сама посылает на реку!

— Я скоро, мам!

— Хорошо.

Они с Диной быстро идут к дому.

Солнце печет. Листья деревьев поникли. На улицах песку по самую щиколотку, ногам горячо. На берегу Лягва, Козырь и Витька лежат у самой воды. В стороне от них Васюра и какой-то черный парень ростом с Васюру. Колька с Гражданской улицы чешет пятки Васюре. Мы по очереди должны чесать ему пятки, когда Васюра этого хочет. Он посылает нас воровать в огородах огурцы. За папиросы Васюра уже не притесняет меня, а за огурцами гоняет часто. И никуда не денешься.

Бросаю трусики на песок, разбегаюсь, прыгаю с обрыва в воду, плаваю, потом ложусь рядом с товарищами. Они ведут разговор про отцов.

— А моего отца, наверно, убили, — вздыхает Витька, — как получили письмо зимой, так больше ничего нету. Мать только и делает, что плачет.

Козырь рассказал, что его отец не знает: увозить их с матерью из города, если немцы подойдут, или не увозить?

Отец Козыря похож на Гапона. И высокий такой же, и живот у него большой.

— Он у меня партийный, — говорит Козырь, — немцы нас могут расстрелять.

Отец Лягвы не прислал домой ни одного письма. Он молча слушает нас.

Я был у Лягвы. Когда пришел в комнату, его мать кормила грудью маленького ребеночка.

— Лягва, чей это ребеночек? — спросил я потом.

— Наш, — сказал он, — это она прижила от дяди Пети. Он жил у нас…

Я говорю друзьям, что нужно где-то достать настоящее оружие.

— Это очень трудно, — говорит Козырь и прыгает в воду. Следом за ним и мы ныряем.

На другом берегу Лягва и Козырь рассказывают, что сосед Васюрин — настоящий вор. Вчера Водолей гонялся за ним по базару. Звать его Жора. Пока мы беседуем, Васюра и этот Жора уходят в город.

За трубами кирпичного завода несется вихрь. Видно, как высокий столб пыли мчится к городу. Этот столб крутится. В воздухе летают бумажки. Вихрь проходит огородами. Куры разбегаются. Небо делается почти коричневым, и солнце тускнеет. Прыгаем в воду. Вихрь проносится над нами. Вылезаем на берег и бредем по домам. У почты Витька отстает, прикладывает ладонь ко лбу и смотрит на небо в сторону леса.

— Смотрите — шесть штук! — говорит он.

От леса ползут самолеты. Три впереди и три немного поодаль.

— Это наши, — говорит Козырь.

Прислушиваюсь к гулу.

— Нет. Это немцы.

— А может, наши!

Репродуктор на столбе захрипел: «Граждане, воздушная тревога. Граждане, воздушная тревога». Голос диктора спокойный и резкий. Страх подхватывает нас, и мы мчим по улице. Та-та-та — стучат босые пятки. Козырь и Лягва проносятся мимо наших ворот дальше. Влетаю во двор. Самолеты гудят надо мной. Ноги подкашиваются, и я падаю в траву. Гудит над головой. Переворачиваюсь на спину и смотрю. Ударили зенитки. Вдалеке от самолетов появились облачка разрывов. Первый самолет наклонился вперед, отделился от остальных, и вдруг из самолета посыпались маленькие черные груши. «Бомбы — и прямо на меня!» Слышится нарастающий свист. Закрываю лицо руками. Вот-вот сейчас бомба упадет на меня. Сердце не бьется, и я не дышу. Земля вздрагивает слабо. Взрыв доносится со стороны вокзала. Свист бомб и разрывы не прекращаются. Я вскакиваю и бегу к погребу. Дверь открыта.

— Боря, иди сюда! — голос мамы.

— Мама, они вокзал бомбят!

— Иди сюда!

Сбегаю по ступенькам. Вдруг земля меня подбрасывает. Падаю на маму. Потолок рушится. Страшный грохот с пылью врывается в погреб. Темно. Мама ощупывает меня. Кто-то стонет. Поднимаю голову, но ничего не вижу. Задыхаюсь. Во рту полно земли. От входа проникает слабый свет. Он становится ясней и ясней. Пыль рассеивается. За моей спиной стонет женщина. Гул самолетов стихает. Зенитки замолчали. Встаю на ноги. Какие-то двое военных выводят из погреба учительницу Веру Александровну, держа ее под руки. По ноге у нее течет кровь.

— Кто еще ранен?

— Раненые есть?

— Остальные целы, — говорит неизвестный военный. Он отряхивается и смеется: — Чуть-чуть, сволочь, не угодил сюда. Всегда я говорил, нужно подальше уходить от погребов.

Выбираюсь на воздух. Женщины в военной форме перевязывают Веру Александровну.

— Это не осколок, а кусок какой-то проволоки, — говорит одна женщина.

На том месте, где зимой лежала соль в мешках, — глубокая яма. Обхожу ее. Над комками земли курится дымок.

— Тонная, — говорит смеявшийся военный и машет рукой — приехала санитарная машина. Из нее выскочили Водолей и санитар в белом халате. Веру Александровну положили на носилки, снесли в машину, и машина укатила.

— Где Витя? Витя! Витя! — Клавдия Ильинична прибежала с работы. — Где Витя?! Витя! — Не видали моего? — хватается она за мамину руку.

— Нет, его не было в погребе.

Крыша над Витькиной комнатой сдернута. Стена проломлена, и бревна местами распороты осколками.

Бегу к воротам. Где же Витька? Его нигде нет. Клавдия Ильинична голосит у себя в комнате:

— Ой, Витя! Где же ты?

Выбегает на крыльцо, охватывает лицо руками и стонет во весь двор.

У нашего крыльца под толстыми глыбами обвалившейся штукатурки что-то зашевелилось. Отворачиваю глыбу — Витька! Беру его за руку и помогаю подняться.

— Где болит, Витя?

Он качает головой и переступает с ноги на ногу, чтоб не упасть. Худая и черная от загара спина запудрена штукатуркой. На шее замечаю тоненькую полоску крови, пробивающуюся из-под слоя известковой пыли. Провожу пальцем по этой полоске — просто царапина.

— Никуда не попало? — говорю я.

Витька хватает ртом воздух, дергается и, наконец продохнув, направляется, шатаясь, к своему крыльцу. Я поддерживаю его.

— Витя! — стонет Клавдия Ильинична.

— Ранения нету, тетя Клава, — говорю я, — придавило, и все.

Укладываем Витьку на кровать. Он смотрит на нас и шепчет:

— Я спать хочу. Мам, дай попить, и я посплю.

Вскоре Витька уснул.

— Ох, — вздыхает Клавдия Ильинична, — слава богу-то, что цел, — смотрит на проломленную стену: — Куда-то перебираться надо…

Ухожу во двор. У вокзала небо черное от дыма. Нужно сбегать посмотреть, что на вокзале творится, но я замечаю, как к нам в комнату пошли какие-то военные. Иду, приоткрываю дверь. Мама подкладывает дров в плиту. Женщина в гимнастерке стоит спиной ко мне и стучит ножом по столу. Вторая расставляет на большом столе стаканы и тарелки. Бабушка сидит не на табуретке, а на кровати. Военные в одних майках.

Двое из них на корточках, а тот, который смеялся у погреба, на коленях. Перед ними карта.

— Ну вот мы и опять встретились! — говорит, поворачиваясь, женщина, рубившая ножом на столе. Она смотрит на меня.

Делаю шаг назад.

— Ты что, не узнаешь меня? — говорит женщина.

— Таня… это ты? — говорю я. — Как ты непохожа!

Она грустно улыбнулась:

— Очень непохожа?

— Нет, не очень. — Я забираюсь на стул с ногами. — Ты, наверное, голодала?

— Я похудела?

— Еще как, Таня!

— Ну, сошлись, — смеется мама, — он-то тебе все расскажет.

— Я страшная? — спрашивает Таня.

— Нет, Таня. Ты ранена была?

— Я болела. Расскажи мне, как вы добирались сюда… Ты такой же… — Она легонько ударяет меня по носу кончиком ножа.

— Я все время такой же, Таня, — говорю я. — Ты где болела: на фронте или в тылу?

— В тылу, — вздохнула она, — ну, рассказывай…

Наша беседа длится долго. Прерывают ее далекие-далекие взрывы, от которых слегка позванивают стекла. По улице проехала от вокзала санитарная машина. Таня кончает рубить лук, режет редиску. Все садятся к большому столу. Мама накладывает нам с Диной по тарелке картошки, редиски и усаживает за кухонный стол. Как ни прислушиваюсь, из разговора военных ничего важного не могу уяснить. Тот, что смеялся, весело рассказывает, разливая по стаканам водку, как он достал у какого-то шофера эту водку. Подруга Танина сидит, не сняв черного берета.

— Вторую неделю не снимаю, — говорит она, — хоть бы челка скорей отросла.

Оказывается, она острижена, как мальчишка.

— Лиза, сыграй что-нибудь, — предложила ей Таня.

За плитой лежит гитара. Лиза взяла ее, перебрала струны и запела густым голосом: «Перебиты, поломаны крылья…»

Когда все выходят на крыльцо, из разговора удается наконец понять: немцы близко и теперь до самого Дона их остановить не сумеют.

За Доном наших войск много, и дальше немцев не пустят.

Стою позади взрослых, делаю вид, что смотрю на сараи, а сам слушаю.

— Страшно опять ехать, — говорит мама, — но в этом городе оставаться нельзя: здесь нашу семью хорошо знают.

— Ничего страшного нет. За Дон увезет вас Дмитрий… Вернется не сюда, так в Ольховатку.

— Еще у нас есть время, — сказала Лиза, — может, на реку сходим?

Мама возвращается в дом. Компания прямо через дворы направляется к реке. В городе странная тишина. Как перед сильным дождем. Ветер нигде не шевелится. Иду в комнату.

— Мам, что-нибудь… Витьке надо снести.

— Возьми на столе.

Она садится на кровать и сидит молча.

Забираю банку консервов, в тарелку накладываю картошки, редиски и несу Витьке. Он один. Лежит и смотрит молча. Отодвигаю подушку, ставлю ему еду и подаю ложку.

— Ничего не болит?

Он качает головой:

— Нет, не болит. Мать и Зойка пошли искать новую квартиру. Мы переедем отсюда.

— Мы совсем уезжаем, — сообщаю печально. — И Козырь, наверное, уедет. У него отец партийный.

Витька ест молча.

— А ты не езжай. Давай вместе сбежим?

— В лес?

— В лес. Там пещер полно. Лягву подговорим.

Молчу.

— Нет, Витька, — говорю я. — От взрослых сейчас нельзя убегать. У них и так горе, а тут мы еще. Я раз убегал, теперь не хочу… Поедем лучше с нами. За Дон переберемся, там наших войск полным-полно. А как подрастем, тогда вместе со взрослыми будем драться.

Послышался гул самолета. Выглядываю через пролом в стене. Маленькая железная птичка сделала круг над городом и улетела. По улице прошла колонна бойцов.

— Нет, — говорит Витька, — мать сказала, что никуда мы не поедем. Куда нам ехать?

— Ты немцев не бойся, — говорю я, — в случае чего убегайте в лес.

Пришли Клавдия Ильинична и Зоя. Они забрали с плиты узлы и ушли, не сказав нам ни слова.

Военные с реки возвращаются поздно. Вместе с ними появляется и отец. Ночь спим спокойно. Утром военные уходят к мосту. Там они будут закладывать мины. Среди дня приезжает отец на лошадях. Мама выносит узлы и кладет в телегу. Пришла с костылем в руке Вера Александровна. Хромает она не сильно.

— Мы с тетей Варей опять вдвоем остаемся, — сказала она, присаживаясь на порожке.

До вечера они беседовали с мамой. Приходили Таня и Лиза. Они переоделись в гражданское и, простившись с нами, ушли.

— До свиданья! — крикнул я еще раз, выбежав за ворота.

— До свиданья! — Таня помахала рукой.

С Витькой я не попрощался: когда забежал к нему в комнату, там никого не было.

Выехали поздно вечером. Казалось, мы одни будем ехать, но у кирпичного завода встречаем десятка два подвод с женщинами. Пристраиваемся к ним и с полчаса стоим. На одной подводе я вижу Козыря. Он сидит верхом на длинном узком мешке и спокойно жует коржик. Забираюсь к нему.

— А Лягва не поехал?

— Нет.

Мать Козыря высокая, полная и красивая. Когда я заходил к ним домой, она особенно была красивая, теперь не такая. Волосы у нее растрепаны, кое-как собраны под платок, она взволнована.

— Нужно ехать! Нужно ехать! — твердит она. — Александр! Александр! Ну что такое?

Отец Козыря стоит у конторы завода, разговаривает с мужчинами.

— Александр!

Он отмахнулся рукой.

Беженцы суетливо бегают от воза к возу.

— Шура, сколько это ехать?

— Ой, да не знаю!

— Может, подождем с отъездом?

— Надо ехать. Ехать надо!

Возы полны мешков, узлов. У некоторых прихвачены и матрацы.

— Чего не едут? — спросил я Козыря.

— Ждут сообщения.

— Какого?

— Не знаю.

Из конторы выскочил низенький, сухой человек в высокой фуражке, что-то сказал, и люди побежали к телегам.

К нам подходит отец Козыря, и мой отец говорит ему, кивнув на узлы:

— А что гору навалил? Все равно побросаешь. Зря лошадей заморишь.

— А это во́т, — кивнул отец Козыря на жену.

Еду вначале с Козырем, потом перебираюсь к себе: лошадям Козыревых везти действительно тяжело.

Город остается позади. В низине темнеет только купол церкви. Постепенно проваливаются под землю обе трубы кирпичного завода, и наконец, куда ни посмотришь, степь.

Стемнело окончательно. Всю ночь мы едем без происшествий. Я засыпал и просыпался. В стороне от нас за бугром что-то горит. Там, где зарево, гудит канонада. Гудит странно: разрывы начинаются слева, потом как будто бегут по горизонту вправо, пока на время не стихнут, чтобы тотчас опять греметь. Близко в степи нет никаких звуков — степь выгорела.

На рассвете стало прохладно. Надеваю курточку и ложусь на бок. Кажется, спал совсем-совсем немного, как вдруг вскакиваю на колени от какого-то рева. Дина спокойно спит. Отец отпускает чересседельник в упряжи. Подводы беженцев стоят, как и наша, невдалеке от дороги.

В предрассветном сумраке вижу какую-то рябую массу. Она-то и ревет. Доносятся щелканье кнутов и крики.

Мимо пробегают две высокие деревенские женщины. Одна в сапогах, в брюках, другая в коротком плаще.

— Гражданочки! Помогите справиться со скотыной! Вже второй день не доена. Вымя трошки не лопнэ! И вы, мужики, идите! Идите все!

Мама отвязывает от телеги ведро.

— Да не трэба цибарки, гражданочки!

— Куда же доить?

— Да на зэмлю! Пропадае скотына, молоко горит!

Бегу к телеге Козыря, и с ним крадемся к стаду. Коровы стоят опустив головы и ревут. У некоторых из сосков капает молоко, даже течет.

Несколько подростков с плетками в руках ездят на лошадях и хлещут скотину, не давая ей разбегаться. Мама сдоила одну корову и подсела под вторую.

Корова черная, с провалившимися боками, стоит спокойно, расставив задние ноги и нагнув к земле голову, дышит тяжело. Молоко тонкими сильными струйками бьет в сухую землю. Втягиваю носом запах, идущий от стада. Вспоминаю Гришку, Авдотью, и хочется к ним, полежать на печке.

— Боря, принеси ведро, — просит мама.

Бегу за ведром.

— А я никогда не доила! — слышится голос Козыревой.

— Да чего же уметь?! Ось, вот так, во! И все!

Приношу маме ведро, теперь она доит не на землю. В сторонке и отец сидит под коровой. Рядом — женщина в вышитой грязной кофточке, которая местами разорвалась.

У женщины лицо крупное, от загара темное, только белки глаз и зубы белеют, как молоко на земле.

Сдоив корову, отец топчется на месте и трясет кистями рук, будто к пальцам прилипло что-то нехорошее.

— Сичас пройдэ, пройдэ, — говорит ему женщина, — это с непривычки, — вон ту белобокую слей, дядька… Ишь, бедняга, замаялась… Стой! — кричит она на корову. — Стой, бисова дитына!

Отец присаживается у белобокой.

Хочется подоить. Подхожу к рыжей рогатой корове. Она косится на меня. Захожу сзади, тянусь рукой к вымени. Рога поворачиваются в мою сторону. Отскакиваю.

— Хлопче, не боись! Сидай пид нее!

Стискиваю зубы, подсаживаюсь. Тяну соски, молока нет, хотя вымя раздуто.

— Помочи титьку! — кричит тот же голос.

Слюнявлю пальцы. Теперь получается. Сильные струйки секут землю. Изредка подставляю под струю ладонь, торопливо смачиваю ее и дою. Пальцы скоро устают и немеют. Работаю сразу всей пятерней.

Козырь тоже садится доить. Когда у моей коровы молока мало, а на земле его целая лужа, разгибаюсь, трясу кистями. И без всякой боязни подхожу к рогам. Глажу теплую голову. Кажется, что корова очень благодарна мне.

Угоняют стадо, когда солнце высоко. У беженцев ведра полны молока.

— Пей еще, пей еще, — твердит Дине мама.

Дина хлопает длинными ресницами, пьет через силу. Оторвавшись от кружки, утирает губы кулачком и говорит:

— Больше не могу, мама.

Деревня появляется неожиданно: она в низине. Хат штук двадцать. Они окружены садами. Во дворах видны яркие пятна подсолнухов. На улице нет ни кур, ни собак, ни мальчишек. Кажется, что в деревне умерли все или сбежали куда-то. Остановившись у первой хаты, проходим с отцом за плетень. Дверь закрыта. Отец стучит черенком кнута. Молчание. Из-за сарая выходит женщина в белой кофточке с черными, как у цыганки, волосами. Большие черные и продолговатые глаза ее под густыми сросшимися бровями щурятся.

— Попить воды можно у вас? — спрашивает отец.

Женщина молчит.

— Нам ненадолго, — подошла мама с Диной, — можем уехать, когда захотите.

Ресницы у женщины дрогнули.

— Можно, можно… чего же нельзя…

Она постучала в дверь:

— Надька! Надька!

За дверью прошлепали босые ноги. Щелкнула задвижка. На пороге показалась девочка ростом с Дину, как и Дина, худенькая, только черноволосая и румяная. Мы вошли.

В хате прохладно. Земляной пол посыпан свежим клевером. Девочка села в угол и принялась перебирать горох. Хозяйка готовит поесть. Отец перевязывает маме руку.

Наконец садимся к столу. Хочется есть, и борща хозяйка налила вкусного, а в горло ничего не идет.

— Боря, почему ты не ешь? — спрашивает мама.

Отец ест борщ. Но, проглотив несколько ложек, выходит торопливо за дверь и вскоре возвращается, утирая губы рукавом. Пьет молоко и, сняв рубашку, ложится на клевере у стены. Весь правый бок у него синий, на плече ссадина.

Хозяйка молча сидит на лавке.

— Так вы у моста были? — спрашивает она.

— Да. У моста.

— Господи! Уж там гудело! Так гудело! Говорят, всех побило…

После обеда мама и хозяйка разговорились. Хозяйка сказала, что хутор их казачий, что казаки все на войне.

— Вы-то можете с детьми пожить, — заканчивает она, глядя на маму, — а тебе, дядька… — казачка не договаривает. — Все тут знают, что мужиков в роду у нас больше нету…

— Я сегодня ночью уйду, — успокаивает отец.

Казачка убирает со стола. Вдруг не доносит тарелки до кухни, ставит их на лавку и присаживается к маме.

— Послушайте, гражданочка, — зашептала она, — вы люди городские, может, знаете, как поступить, что делать…

Казачка шепчет торопливо, испуганно поглядывая на окно, на меня, на дверь.

Третий день за ее садом у болотца лежит раненый. Приполз он, видимо, от Кизиловки, где был бой. В первый день поел борща, а последние два дня в рот ничего не берет. Лежит без сознания.

— Куда он ранен?

— В руку. Рука у него распухла, надулась. И на ноге рана, на ноге заживает, а с рукой плохо! И парень-то молодой! Помочь не знаю как. Мой дед еще жив. Он когда-то лекарил. Сходил посмотрел и сказал: антонов огонь у него…

Я как ни в чем не бывало выхожу на порог. Бегу через сад. Вот кусты. Небольшое болотце, покрытое зеленой ряской и листьями кувшинок. У самой воды ивы и шалаш из веток. Высунувшись из шалаша по пояс, лежит человек в черной косоворотке. Под боком у него валяется смятая простыня. Правого рукава у рубашки нет. А рука похожа на толстое обгорелое бревно, обмотанное тряпкой. Я присаживаюсь и разгоняю мух, облепивших руку. Пальцы почерневшей руки распухли так, что ногтей не видно. На их месте просто дырки. Кожа кое-где лопнула, разошлась, и из трещин выступила прозрачная жидкость.

Послышались шаги. Пришли мама, отец и казачка.

— Ох! Этот уже здесь! — говорит мама.

Осмотр длится недолго.

— Руку нужно отнимать, — говорит мама, — обязательно отнимать, и скорей. Только это может его спасти, Митя. Еще день-два — опухоль перейдет в плечо и наступит полное заражение.

— Вы его у себя спрячете? — отец смотрит на казачку.

— Да! И никто не узнает.

— Пойдемте.

Шагаю за взрослыми. В кустах отстаю и возвращаюсь к раненому. Раздевшись, лезу в воду. Не успеваю окунуться, как выбегаю на берег. На дне болотца полно черных пиявок. Боец не зашевелился. Я присаживаюсь на корточки. Боец что-то пробормотал и поднял голову. Глаз его вначале не вижу. Они где-то подо лбом. Среди черной густой щетины синие, потрескавшиеся губы. За ними два ряда белых зубов. Замечаю глаза. Они смотрят на меня, левая рука бойца лезет под рубаху. Пугаюсь чего-то.

— Дядя, я не немец, — говорю я, — я ваш мальчик!

— Где немцы? — шепотом спрашивают синие губы.

— Их нету. В деревне их нет.

Раненый подается чуть-чуть вперед, левой рукой приподнимает правую и сталкивает ее в воду.

Хочется сказать ему что-нибудь хорошее.

— Вас осмотрели и обязательно помогут. А хозяйка вас спрячет.

Он не слушает. Бегу к хате. Вижу, на лавке лежат топоры. Отец просматривает их. Взяв один, садится и точит его бруском. В печи горит огонь. Хозяйка разрывает на полосы простыню. Когда вода в чугуне закипела, отец сунул в чугун топор, подержал его там и, вынув, завернул в полотенце.

— Место приготовили? — спрашивает он.

— Господи! — казачка заметалась по комнате.

Мне жалко ее, она дрожит.

— Борька, пошли.

У сарая выбираем в поленнице плаху. Кладу ее на плечо, и отправляемся к болотцу. Пояснений мне никаких не нужно. Я все понимаю.

Раненый лежит в том положении, в каком я его покинул. Став над ним, отец за поясницу оттягивает его от воды, пока больная рука раненого не оказывается на земле. В распухшие пальцы впились пиявки. Одна — очень толстая и торчит, как палка. Прутиком хочу оторвать ее, но она присосалась слишком крепко.

— Не трогай, не трогай, — ворчит отец, подкладывая под руку у самого плеча плаху. Боец не приходит в себя.

— Держи здесь. Да не бойся. Прижми!

Берусь за пухлые пальцы. Оказывается, они не мягкие, наоборот, очень твердые. Прижимаю руку к плахе. Голова моя отстраняется как можно дальше, и я отворачиваюсь. Точно так же мы с отцом рубили до войны головы гусям, с которыми бабушка не могла справиться. Тихо. Не смотрю, но хорошо знаю, что происходит: вот отец коснулся острием топора руки. Подержав топор, приподнимает его. Снова приставляет к руке, сильно размахивается: тук! И еще раз слабее: тук!

Обернувшись, вижу кружок кровавого мяса. Отец стягивает жгутом руку раненого. Мама стоит на коленях…

Вечером перенесли раненого к казачке. У нее в сарае погреб, там она устроила постель. Пока несли раненого и укладывали, сознание к нему не возвращалось. Но дышал он ровно.

Ночью отец ушел. Мы с мамой проводили его за сад. Придя в хату, легли и долго не могли уснуть. Потом я уснул, а когда проснулся, увидел, что глаза у мамы открыты. Она, должно быть, совсем не спала.

Днем мама не находила себе места. Спускалась к раненому, сменила повязку. Боец очнулся, и они поговорили. На самом деле он пробрался сюда из Кизиловки, где немцы окружили их, тридцать шесть человек, и где они дрались почти целые сутки.

В хате мама ходит от стены к стене. Прикладывает руку ко лбу и по нескольку шагов делает с закрытыми глазами. Глядя на маму, Дина плачет.

Мама просит у хозяйки бумаги и карандаш. Хозяйка подаёт. Мама пишет на бумаге, как и когда перевязывать раненого. Потом они с казачкой спускаются в погреб.

Вылезая из погреба, мама говорит:

— Боря, запрягай лошадь.

— Мы поедем?

— Да, мы поедем, сынок. Мы обязательно поедем.

Казачка упрашивает пожить у нее недельку:

— Екатерина Васильевна, ну хоть до субботы.

— Нет, нет, Люба. Мы едем. Сейчас едем.

Казачка наливает нам в бидон молока, дает несколько буханок белого хлеба, большой кусок сала и огурцов. Все это укладывается на телеге. Я еще не видел маму такой взволнованной: она целует казачку, ее девочку, бежит к телеге, и, когда садится на нее, ей кажется, мы что-то забыли. Снова убегает в хату и возвращается с пустыми руками. Только за деревней мама успокаивается и засыпает. Дина было захныкала.

— Молчи, — говорю я ей, — молчи, Динка! Мама не спала всю ночь.

По совету казачки едем не на большую дорогу, где обязательно наскочим на немцев, а по узкому, нехоженому проселку. Он должен привести к старому ветряку. Когда солнце поднялось над степью на человеческий рост, оставляем позади ветряк. Он старый. Крылья перебиты, и на них болтаются оторванные доски. Едем по пшеничному полю к лесу. Лес дубовый. Над дорогой ветки толстых дубов так переплелись, что лучи солнца к земле не проникают. Попадаются лужи с чистой водой. Лошадь останавливается и пьет. Мама проснулась. С минуту улыбаясь, смотрит по сторонам. Потом улыбка у нее исчезает.

— Боря, — говорит она, — что ты скажешь, если спросят про отца?

Чмокаю губами, встряхиваю вожжи. Говорю:

— Мы подъехали к какой-то речке. Народу было много. Налетели самолеты и начали бомбить. После бомбежки мы искали отца и не нашли.

— Почему мы уехали из города?

— Мы боялись.

— Чего мы боялись?

— Что нас убьют.

— За что же нас могут убить?

— Город могли бомбить, и нас просто могло убить. Поэтому мы уехали в деревню.

Отвечаю маме коротко. Но если меня будут допрашивать немцы, им я наговорю!

Выезжаем из лесу и снова попадаем в хлебное поле. Слева, далеко за полем, виднеются хаты. Некоторые из них без крыш, некоторые даже без окон и с обгорелыми стенами. Рожь вокруг измята. Кое-где неглубокие воронки. Прямо у дороги раздувшийся труп лошади. Он так сильно раздут, что растопыренные ноги и закинутая назад голова с оскаленными желтыми зубами кажутся очень маленькими. В воздухе воняет. «Тьфу, тьфу, тьфу три раза — не моя зараза, — шепчу я, — не мамина, не отцова, не Динина, не всех бойцов». Пошептав, спокойней оглядываюсь по сторонам. Из ржи взлетает стая ворон. Они делают круг и садятся. Три черных ворона, не спеша, вперевалку шагают перед нами. Лениво взлетают и метрах в десяти от дороги падают в хлеб. Там, где они скрылись, поднимается серое облако мух. Мухи кружатся. И вдруг раздается звук, похожий на выстрел из пистолета, только какой-то протяжный. Вороны взлетают, машут крыльями. А я думаю о том, что в такое время живется хорошо только воронам и мухам.

Слева раздается затяжной выстрел и моментально совсем рядом еще. Здесь лежит корова с распухшими боками. Мама и Дина закрыли носы концами платков. Я только морщусь и сплевываю. Человеческих трупов не видно. Дорога огибает глубокий и длинный овраг. На дне его замечаю опрокинутую телегу. Мертвая лошадь не распряжена. Около нее лежит маленький жеребенок. Увидев нас, жеребенок вскакивает, бегает по оврагу, смотрит нам вслед и ржет. Мне жалко его…

Утром отправляюсь навестить товарищей. Чтобы не видеть немцев, пробираюсь на свою улицу огородами. Прежде всего решил сходить к — Лягве. Где живет Витька, я не знаю. Не знаю также, приехал Козырь или нет. Калитка у Лягвы оказалась запертой, а обычно блестящее кольцо щеколды покрыто пятнышками ржавчины. Повертев кольцо и не открыв калитку, я кое-как под воротами протискиваюсь во двор. В живот впилась острая щепка, и я ее вытащил. Окна в комнате Лягвы открыты, завешены черной материей. Оглядываю двор. У сарая топится летняя печка, на ней стоит кастрюля. Лягва сидит спиной ко мне и что-то ест. Подкравшись к нему, зажимаю ладонями глаза. Лягва вскакивает:

— Козырь?

Молчу.

— Витька?

Молчу.

Лягва резко приседает и отпрыгивает. Едва заметные брови его поднимаются над глазами, в которых удивление и радость.

— Карта, это ты? Вернулся? Вот здорово!

Где-нибудь на улице, да еще издалека, я не узнал бы Лягву. Красные щеки исчезли. Заострился нос, и глаза теперь чуть-чуть навыкате.

— Вчера вернулись. На Дону мост разбомбили. Отец пропал, а мы вернулись.

Лягва садится, подсовывает мне свою кепку, полную молодых огурцов и смородины.

— Ешь, Борька. Это мы в тюремном саду нарвали с Витькой. Тюрьма пустая, и огород и сад никто не сторожит.

— Козырь, значит, тоже вернулся?

— Угу. И у него отца убило бомбой.

Неожиданно Лягва прекращает жевать, настораживается. Из комнаты через окно слышен не то стон, не то крик.

— Опять, — Лягва встает и недовольно морщится, — не пойду, вот и все! — Он даже топает ногой. Садится, но снова встает. Берет в сарае кружку, черпает в ведре воды.

— Ей нельзя много воды пить, а она пьет и пьет!

— Кто там, Лягва?

— Мать — кто же! Она болеет… Как маленькая — воды и воды, а самой нельзя.

Он уходит в дом. Я заглядываю в кастрюлю. В ней варится картошка. Лягва долго не возвращается. Отправляюсь в дом. Открываю дверь и останавливаюсь. В комнате темно и очень воняет. Там, где стоит кровать, слышится хриплое дыхание и шепот:

— Тебе же нельзя столько пить!

— Еще принеси, Петя.

— Лучше поешь чего-нибудь.

— Воды еще принеси…

— Надежда Николаевна сказала, что тебе нельзя!

— Ох! Ой-ой!.. Она приходила?

— Приходила…

Глаза привыкают к темноте. На кровати лежит сверхъестественно толстая женщина, непохожая на мать Лягвы. Ноги и руки у женщины не прикрыты, и похоже, что они слеплены из глины или в них накачали воздуху. Живот поднимается над одеялом горкой. Среди разбросанных на подушке волос белеет маленькое лицо. Это только кажется, что оно маленькое: едва Лягва отходит от кровати, женщина поднимает голову, и я вижу круглое опухшее лицо с большим отвисшим подбородком.

Лягва дергает меня за руку:

— Пошли скорей.

Во дворе я часто дышу.

— Кто это, Лягва?

— Да мать же! Вначале просто лежала и болела. Потом начала пухнуть. Приходила врачиха Надежда Николаевна. Посмотрела… Ногу резала, выпускала воду из-под кожи. Теперь почти не ходит. Соседке нашей сказала — умрет.

Подойдя к окну, Лягва прислушивается затаив дыхание. За занавеской послышался стон, кряхтение, проскрипела кровать и наступила тишина.

— Все — утихомирилась. Теперь до вечера не шевельнется.

Картошка сварилась. Сливаем воду и садимся у сарая есть. Картошка молодая, и глотаем ее прямо с кожурой.

— Ты ел вчера? — спрашивает Лягва.

— Ел. А ты?

— Я не. Весь день проловил рыбу, ничего не поймал, пришел поздно, а в темноте печку топить нельзя. Вы не привезли из деревни хлеба?

— Нет.

— У нас хлеба нету. Зимой, наверное, помрем… Если бы не мать, я бы принес зерна. Все тут таскали с мельницы.

Лягва рассказал, как за день до прихода немцев неожиданно заговорило радио и женский голос сказал, чтобы жители запасались со складов мельницы хлебом. Срок давался до десяти вечера. В десять часов на складах не должно было быть ни одного человека, склады взорвут. Лягва с матерью тоже пошли за зерном. Он нес мешок, а мать нагребла себе немного. Ей было тяжело. У церкви она оступилась и упала. Лягва еле-еле довел ее до дому, и с тех пор мать не встает.

— Я теперь в доме и не сплю, — сказал Лягва, — страшно. Боюсь ее. Три дня назад она встала ночью с постели, споткнулась и упала на меня. Чуть-чуть не задохнулся… А есть она ничего не ест и только пьет…

Кастрюля опустела.

Лягва достает из кармана клочок бумаги. Из другого несколько сигаретных окурков. Шелушит их и крутит цигарку.

— Куда сходим? — спрашивает он.

— К Козырю.

— Нет, к нему не пойдем. У него мать стала злой-презлой. Козыря никуда не пускает и нас гонит почем зря. Меня два раза прогнала.

— За что?

— Отца их убило, вот она всего и боится теперь.

— Немцев много?

— Не. В городском парке стоит двадцать одна машина. Солдат человек сорок. В доме Водолея живет офицер с денщиком.

Решаем навестить Витьку.

Часть пути проходим огородами, часть улицей.

Около дома Витьки сад и огород. Из-за кустов крыжовника просматриваем двор и шагаем к крыльцу. Витька, Клавдия Ильинична и Зоя сидят за столом и едят винегрет.

Поздоровавшись, садимся на полу у стены и ждем.

Клавдия Ильинична расспрашивает про семью. Говорю, что у мамы рана на руке.

— А твоя мать как? — обращается она к Лягве.

— Лежит. Все лежит и пьет. Я уже и давать не хотел, а она просит.

Витька запихивает в рот подряд несколько ложек винегрета, хватает кусок хлеба и бежит вон из комнаты.

— Витя, далеко не ходи!

В кустах крыжовника мы присели. Витька очень рад моему возвращению.

— Теперь опять нас четверо, — бормочет он, прожевывая винегрет, — что-нибудь придумаем.

Со стороны городского парка доносится пистолетный выстрел.

— Опять по каскам стрелять начали, — объяснил Витька, — каждый день пуляют. Айда понаблюдаем?

Пока пробираемся огородами, выстрелы учащаются. Порой кажется, что стреляют из автомата. Присаживаемся за кустами сирени и наблюдаем. Парк спускается к реке по пологому склону. Внизу на тропинке стоят солдаты и без всякой команды стреляют в каски, надетые на колья.

Рядом со мной зашелестели листья: кто-то быстро пробегает в кустах. И вдруг перед нами появляется громадная пасть овчарки. Собака немного пятится. Шерсть у нее на спине поднимается.

— Гав! Гав! — припадает собака к земле.

Мы затаили дыхание. Вот эти громадные белые клыки сейчас вопьются в шею — и конец.

Из-под одной машины вылез немец. Не поворачивая головы, слежу за ним.

— Не шевелитесь, — шепчет Витька.

— Гав! Гав! — наступает на него собака.

«Не врать, не обманывать, не предавать», — шепчу про себя.

— Во-во-во-о! — немец в комбинезоне присаживается на корточки. Собака по очереди обнюхивает нас.

— Что делять тут? — палец, испачканный в мазуте, тычет в землю. — Какой занятий?

Витька уже знает, как вести себя.

— Хлеб, пан, хлеб надо! Матка ой! ой! — глаза у Витьки закатились, шея вытягивается.

Можно подумать, что он ничего не ел неделю. Немец поднялся. Чмокает губами. Собака бежит следом за ним. Раз немец не прогнал — мы и не уходим.

Витька что-то шепчет Лягве. Я смотрю на стреляющих солдат. Может, это не люди? Нет. Я их близко видел в деревне. Конечно, это люди. Но только они не такие, как мы. Зачем им нужно убивать других? Зачем они пришли вот сюда, в наш город? Интересно, есть ли у них мамы, бабушки, маленькие дети? Высказываюсь об этом вслух.

— Нет, — отвечает Витька, — нет, — качает решительно головой, — у них никого нету. У них собаки есть. Большие собаки, вот как эта.

Лягва не согласен:

— А откуда же они сами берутся? Родить-то их родили? Человеки всегда рождаются и больше ниоткуда не берутся.

— А ты откуда знаешь?

— Знаю.

О немцах забываем. Лягва рассказывает, как и почему появляются дети. При этом он ссылается на свою мать, и потому мы верим ему.

— И сейчас, как начал у нее живот расти, я думал, что опять будет ребеночек, хотя и не было у нас никого. А она просто больная.

Витька ковыряет ногтем пятку, вздыхает.

— Ну тогда их матери все очень страшные, — говорит он, — иначе бы немцы не ушли от них. И еще говорят, что всем им в Германии тесно… У нас вон какая степь и лесов много, а у них все окружено колючей проволокой, и речек у них нет.

Молчим. Немцы кончили стрелять и направились к реке. Лягва предлагает сбегать в тюремный огород.

— Ой, что тебе покажем! — обещает Витька.

Обходим парк. Впереди прямо от берега реки тянется сад. Правее стоит белое трехэтажное здание с темными окнами, заделанными решетками. Даже поблизости от тюрьмы бомбы не падали, и она стоит неповрежденная. В тюремном огороде действительно морковка большая. Наевшись ее прямо тут же, напихиваем в карманы. Недели через три яблоки можно будет рвать. По узенькой дорожке Лягва ведет к тюремной стене. Она высокая и поверху обнесена колючей проволокой. Сторожевые вышки по углам забора пустые. В стене маленькая калитка. Она открыта настежь. Входим. Двор вымощен булыжником. У стен валяются рваные грязные носки, остатки рубах, штанов. За основным зданием длинный одноэтажный домик с плоской крышей. На ней лежит лицом вниз маленький босой человек в серых штанах и такой же рубахе. Если б не голова, кисти рук и серые подошвы ног, я подумал бы, что под одеждой ничего нету. Витька по трубе забирается на крышу, сбоку заглядывает в лицо человеку.

— Совсем высох, — сообщает он, — и глаз совсем нету.

Витька слезает на землю.

— Он давно тут сохнет, — говорит он мне, — скоро голова у него превратится в череп.

Железные входные ворота окрашены красной краской. В воротах калитка. Она открыта. Значит, в случае чего можно удирать в две стороны. Я в тюрьме до этого никогда не был, о ней редко думал. И сейчас мне делается страшновато. Но друзья ведут себя спокойно, и я прогоняю страх. В здание проходим через узкую дверь. В коридоре холодно. Пахнет кислой капустой и погребом. Что-то прошумело вверху на лестнице.

— Это галки, — шепчет Лягва.

Сворачиваем направо, спешим по коридору. По обе стороны раскрытые двери. Останавливаемся у самой последней комнаты, Витька толкает ногой дверь. В комнате головой к порогу лежит немецкий солдат. Он в каске и без сапог. Карманы куртки и штанов вывернуты. В кулаке правой руки зажат пучок длинных волос. Лягва оглядывает углы, смотрит на дверь и удивленно разводит руками:

— А второго нету, Витька!

Переглядываемся и бежим прочь. На улице послышался треск мотоцикла и голоса. Выбегаем на воздух и застываем на месте. Ворота настежь открыты. Спиной к нам стоит офицер в высокой фуражке с плеткой в руках. За воротами видна колонна пленных наших бойцов. У большинства из них бинты на головах, на руках. Солдаты принесли из домика стол, табуретку и поставили рядом с офицером.

— Бежим в огород!

Шмыгаем за угол и налетаем на немцев. Пальцы хватают меня за шею. Что делать? Визжать? Орать или плакать? Витька уже на земле. Высунув язык, он что-то кричит и машет ногами. Лягву держат за руку. Глаза его под опущенными ресницами бегают. Солдаты что-то лопочут и подводят нас к офицеру. Он хмурится. Плетка щелкает по блестящему голенищу. Офицер что-то резко говорит солдатам.

Пальцы отпускают меня. Срываюсь с места, и только кончик плетки больно обжигает правую ногу. Вылетаем из ворот, пробегаем площадь перед тюрьмой и, очутившись около домов, садимся на траву у тротуара. Лягве досталось больше всех; поперек спины у него красная полоса от плетки. Он потирает кожу около полосы, морщится.

Витьке тоже досталось, но у него на плече едва заметный след.

— Сволочи! — охает Лягва, вытирая кулаками слезы.

От угла Суворовской улицы показался немецкий солдат с автоматом на груди. За ним человек шесть наших бойцов. За бойцами две женщины и четверо мужчин в гражданском. Отца среди них нету. Позади пленных солдаты с автоматами. Пленных проводят во двор тюрьмы, и ворота за ними закрываются. По дороге проехали подводы. На них не немцы, а какие-то другие солдаты. Они в желто-зеленых брюках, кителях. Пилотки у них похожи на испанки.

— Это мадьяры, — шепчет Лягва, — они не такие злые, как немцы. Я на базаре их видел.

Проехала в город машина, за ней другая, третья. Забегаем в чей-то двор и огородами расходимся по домам.

Во второй половине дня город заполняют солдаты. На тех улицах, откуда выгнали гражданское население, поселились немцы и мадьяры. К нам тоже приходили. Вначале немец. Он молча осмотрел комнаты, поморщился, что-то пробормотал и вышел. Следом за ним явились мадьяры. Они полопотали, пытались что-то разузнать у мамы. Она стояла у стены, держа здоровой рукой больную, и молча слушала их. Потом сказала:

— Не понимаю.

Солдаты хотели, видимо, остановиться у нас, но пришел их офицер, и они убрались восвояси. Офицер ничего не сказал, а вечером привел с собой солдат. В передней комнате они заколотили вторую дверь к нам, принесли откуда-то большие ящики, громадный чемодан и раскладушку. Когда солдаты ушли, офицер долго возился за дверью, сморкался, кашлял и потом затих…

Я стараюсь не встречаться с офицером в коридоре. А когда встречусь, становлюсь у стенки и жду, пока он пройдет. Он появлялся на кухне, заглядывал в кастрюли, кривил губы и что-то шептал. Потом я заметил, что к нему часто ходит один солдат. Этот солдат высокий, волосы у него черные, как у большинства мадьяр, а нос горбатый. Ботинки он носит громадные, с толстыми подметками. У офицера ящики набиты сигаретами, сахаром. Солдат всегда набирает в большую кожаную сумку, похожую на школьный ранец, сигарет, сахару и уносит. Вечером снова появляется и сидит. Они с офицером считают деньги и пьют красное вино. Лягва сообщил мне, что видал этого солдата на базаре, когда тот продавал сигареты…

В городе уже имеется комендатура. Она размещается там, где прежде была милиция. Вблизи базара в белом кирпичном доме устроили полицию. Полицейских много. Одних ни я, ни Лягва, ни Витька в лицо никогда не видели. А других знаем.

Васюра сделался предателем и служит в полиции. На груди у него приколот белый жетон. На ногах мадьярские ботинки, и куртка у него тоже мадьярская. В прошлую среду Васюра явился к нам под вечер. Усевшись на табуретке, он спросил:

— Где ваш муж?

Мама сказала, как мы условились.

Почему-то Васюра больше ничего не спросил, хотя просидел долго. Меня он не видел, я спрятался за дверью. Постояв там, я вылез через окно на улицу. Во дворе противоположного дома мадьяры обдирали козу, подвесив ее к толстой ветке липы, растущей у самого забора. Я загляделся на них и не заметил, как очутился рядом Васюра. Ухмыльнувшись своими противными губами, он ухватил меня за волосы и спросил:

— Ну что? Где твой отец?

— Больно, Васюра!

— Ага, так ты не забыл меня? Это хорошо. Где отец?

— Он у Дона пропал после бомбежки. Его, наверное, убило… Больно, Васюра!

Из глаз вылетают искры. Клацаю в воздухе зубами. Васюра шагает прочь.

— Предатель, предатель, — повторяю я не очень громко, как раз так, чтобы Васюра не услышал, — подожди, наши придут!

Главный в полиции Кучеренко. Он ходит в серых широких брюках и в таком же пиджаке. Рубашка у него всегда белая, чистая. И лицо тоже белое, большое. Откуда он появился — неизвестно. Мы узнали, что Кучеренко привез с собой жену и сына ростом с меня. Сын с матерью свободно ходит по Ленинской улице. Ходит в коротеньких штанишках на ремешке, в длинных носках до колен и в ботинках. Поселился Кучеренко в доме Икриных, у которых большой сад и во дворе было много клумб с цветами. Сами Икрины — старушка мать, дочь ее и две девочки — остались в маленькой комнатке, куда Кучеренко велел сделать отдельный ход. Сына Кучеренко зовут Валеркой. Когда он встречается нам где-нибудь на дороге со своей матерью, мы смотрим ему вслед: как бы его одного поймать? Родителей наших он не знает, где мы живем — тоже не знает. Так что поговорить с ним можно по-настоящему.

Такой случай представляется нам на Ленинской улице, которую теперь назвали Солдатской. Здесь обычно много окурков. Прибежав, чтобы раньше других собрать вечерние окурки, мы видим, как из подъезда вышел Валерка. На улице пусто. Окружаем его. Он оглядывается назад. Позади никого нет.

— Ну что, предатель? — спрашивает Витька, доставая рогатку. Пулю от патрона от вкладывает в кожеток медленно, чтобы Валерка видел, чем заряжена рогатка. Чистенький предатель ежится. Все три рогатки заряжены пулями. Резинки натягиваются.

— Как только пикнешь, так глаза выбьем, — предупреждает Лягва и ругается, — а без глаз ты уж не укажешь на нас.

Валерке страшно. У него подгибаются ноги, губы дрожат.

— Я не предатель, — шепчет он.

Лягва скалит зубы и сильней натягивает резинку.

Нужно что-то требовать от предателя, но я не знаю, с чего начать. Приближаются два немца.

— Только шевельнись, — шепчет Витька, пряча рогатку за спину. Немцы проходят мимо.

— Я не предатель, — бормочет Валерка.

— Пошли с нами.

Он оглядывается на подъезд.

— Куда?

— Пошли. Там увидишь.

Вчетвером семеним по тротуару. Ныряем в первую открытую калитку. В этой части города все огороды и сады нами исхожены. Везде имеются наши тропинки. Через полчаса сидим в наиболее безопасном из ближайших мест — в саду одинокой старушки. Сад зарос травой, между яблонь грядок нет. Сколько мы ни ходили в этот сад, старушка нас ни разу не гоняла. Она в дальние углы сада не ходит. Наш пленник явно испуган, хотя рогатки мы сунули в карман. Гляжу на причесанные влажные волосы, на длинные чулки. В коричневых новых туфлях красные шнурки.

— Ты русский или немец? — сам по себе выскакивает из меня вопрос.

— Русский.

— Откуда вы приехали?

— Где вы жили? — вставляет Лягва.

— В Смоленске.

— Чего же вы предателями стали?

Молчание.

— Мы не предатели…

— А кто же вы?

— Большевиков разбили, и теперь немцы установят свою власть.

— Твой отец старый буржуй?

Пленник качает головой.

— Мы приехали сюда, потому что здесь наших три дома. Этот, в котором живем, наш. Икрины знают про это. И на Ленинской большой дом тоже наш.

Беседа длится долго. Выясняем, что отец Валерки переехал сюда из Смоленска ради домов, которые у его отца отобрали после революции.

— Значит, он буржуй, — говорит Лягва, — а ты кем хочешь быть? Буржуем или советским?

— Не знаю. Меня отец будет бить.

— А тебе сколько лет?

— Десять. Скоро одиннадцать будет.

— Для начала мы тебя запрем в ящике, — говорю я, — просидишь там ночь…

Что дальше делать с ним — не знаю. Об этом нужно подумать.

— Кричать лучше не кричи — толку мало… Родителей у нас нету, и мы никого не боимся.

Пленник оглядывается в испуге.

— Лучше я вам что-нибудь принесу, — просит он, — могу и хлеба, и конфет… И сегодня нельзя будет ходить ночью. Как стемнеет, всех будут ловить на улицах… и евреев…

— А ты откуда знаешь?

— Да. Будут, — говорит он как будто сам себе, глядя в землю, — и коммунистов сегодня переловят.

Я встаю. Нужно что-то предпринимать. Нужно бежать домой и сказать маме.

Витька требует, чтобы Валерка поклялся ничего не рассказывать про нас отцу и ровно через три дня утром пришел к базарной площади.

Валерка не знает нашей клятвы. Витька учит его:

— Говори со мной: честное ленинское и коммунистическое всех вождей… повторяй.

Валерка, запинаясь, повторяет.

— …что я предателем не буду…

— …что я предателем не буду…

— …что о вас не скажу никому ни слова…

— …что о вас не скажу никому ни слова…

— …и что если я проговорюсь дома, то выбейте мне глаза из рогатки.

Молчание.

— Повторяй!

Пленник повторяет. Исчезаем в кустах.

Мама выслушивает меня внимательно.

— Откуда узнал, Боря?

Вру:

— Подслушал около полиции. Полицейские разговаривали, а я подслушал.

Мама торопливо накидывает большой черный платок и уходит. Возвращается через час.

— Боренька, сегодня больше никуда не бегай.

— Хорошо. Только на веранду.

Дина из дому почти никуда не ходит. Она где-то раздобыла толстую книгу и читает ее.

— Про что в книге, Дин?

Голубые глаза смотрят на меня не мигая.

— Про болезни.

Должно быть, она решила дразнить меня. Отбираю книгу, просматриваю — действительно про разные болезни, и с картинками.

— Где ты взяла?

— На чердаке.

За окнами кто-то тяжело пробежал. Ставни закрыты, и потому ничего не могу подсмотреть. Проехала машина. Совсем близко прогремел выстрел.

— Началось…

Мама ложится у стены на полу. Дина садится рядом с ней. Офицера дома нет.

Выбегаю на веранду. Отсюда видна только набережная улица, за ней река, взорванный мост, луг, а за лугом лес и левее роща. Солнце садится. По набережной проехала машина и остановилась около дома Гвоздевых.

— Мама! — кто-то кричит на улице.

Слышны оханья, крики. Не выдерживаю и скатываюсь по порожкам во двор.

Васюра и полицейские втаскивают в кузов машины какую-то худую женщину с растрепанными волосами.

— Ой, мама! — кричит женщина из кузова.

Полицейский бьет ее кулаком. Васюра бежит в дом и выводит оттуда седую старушку в синем капоте. Ее я знаю — это старуха Пупкиных. Они евреи. У них есть совсем маленький мальчик и девочка немного постарше. Немец из кабины крикнул что-то Васюре. Тот оставляет старуху и бежит в дом. «Ах, подлец! Ах, негодяй!» — шепчу я, и дальше с языка срываются сами собой такие ругательства, которые я выучил от Лягвы, но произносить их всегда боялся. Васюра появляется у машины, разводит руками и лезет в кузов. Машина уезжает.

Этой ночью от реки доносятся выстрелы. Вначале слышны залпы. После каждого залпа гремят одиночные выстрелы.

К нам никто не пришел. Офицер явился под утро пьяным. Потоптавшись на кухне, он останавливается в наших дверях и что-то долго говорит. Глаза у него то широко раскрываются, то щурятся, и голова трясется. Потом он кричит, машет кулаком. Если он бросится нас бить, я убью его. Пальцы в кармане давно вспотели, сжимая длинный острый осколок от бомбы, похожий на маленький кинжал. Можно и отсюда его убить. Пулей из рогатки попасть в висок — и он свалится. Пусть сделает шаг, только один шаг. Из рогатки даже лучше. Главное — не промахнуться. На таком расстоянии не промахнусь. Для верности заложу в кожеток маленькую пулю от пистолета. Рука вытаскивает рогатку. Страх исчезает. Офицер снял фуражку и машет ею. Это хорошо, теперь вся голова открыта. Если б еще и Лягва сидел рядом! Он тоже метко стреляет. На улице слышатся шаги. Какая-то возня. Кто-то хрипит. Шаги удаляются. Офицер закурил сигарету и, пошатываясь, уходит к себе. Тихо…

Прошло несколько дней. В городе похватали евреев. На заборе около горсовета расклеено множество объявлений. Козыря стали отпускать из дому, и теперь мы все четверо топчемся около каждого объявления. Козырь выше всех. Он читает вслух. В одном объявлении говорится, чтобы жители явились в полицию и зарегистрировались. Сроку дается три дня. Кто не зарегистрируется, будет расстрелян. В этом же объявлении сказано, чтобы евреи тоже явились на регистрацию. Это непонятно: ночью похватали их, а теперь приказывают регистрироваться. Рядом с этим объявлением плакат, на нем изображено лицо худого человека с маленьким чубчиком. Глаза у человека выпуклые и смотрят на букеты цветов, которые бросают в воздух женщины, стоящие на тротуаре.

— Это Гитлер, — шепчет Козырь.

Лягва отходит от забора, оглядывается. Делает прыжок, срывает плакат и сует за пазуху. Ноги уносят нас прочь. На берегу реки Гитлера сжигаем…

Наступает такое время, что днем совсем не вижу своих товарищей: наша новая соседка тетя Аня, я, мама, Дина и Вера Александровна ходим собирать колоски в поле. Первое время ходим собирать к лесу. Позже немцы запретили ходить туда: под кустами орешника на опушке обнаружили трех убитых солдат. Теперь ходим за кирпичный завод в степь. Там даже кустов нету. В полдень, когда солнце сильно печет, спрятаться некуда. Стерня колючая. Ходить нагнувшись утомительно. А ползать на коленках — колени болят от твердых сухих комков земли.

Если попадается не кошенный клочок ржи или пшеницы, забегаю в желтую сухую солому и быстро «выполняю норму». С поля приходим к закату солнца. Немного отдыхаем. Потом колоски складываем в один мешок. Завязываем мешок и колотим его палками. Намолотив зерна и просеяв его, мы парим зерно в кастрюле или мелем на ручной мельнице. Из муки мама варит колобки, которые с постным маслом кажутся вкусными.

Кончаются походы за колосками совершенно неожиданно. В этот день мы пошли далеко за кирпичный завод. Было жарко. Я часто пил воду из бидона, который носил с собой. После обеда я отделился от женщин и за оврагом увидел целую кучу необмолоченных снопов. Примостившись на коленях, принялся торопливо целыми пучками обрезать колоски. Послышались крики. Я оглянулся и никого не увидел. Крики снова повторились. Прострочила автоматная очередь. Далеко-далеко, где виден блестящий изгиб реки, показались фигуры людей. Я сразу заметил телеги, которые направлялись прочь от реки. Послышались одиночные выстрелы. Люди догнали телеги, и телеги понеслись. Вскоре они пропали за холмом. Мама покричала на меня, и мы поспешили домой. А вечером Васюра объявил по всей улице, что за город никто не должен выходить даже днем.

— Кто пойдет — сразу же пристрелят, — сказал он, собрав женщин у нас во дворе.

Мне очень хотелось стрельнуть из рогатки в висок Васюре. Но мне жалко маму — расстреляют и меня и ее.

Окна в комнате Лягвы раскрыты, темных занавесок нет. Сам Лягва ходит туда-обратно от окон до крыльца. Губы у него шевелятся. Я вышел из-за сарая минут пять назад. Хотел напугать его, но, увидев, как он мечется, сразу раздумал. Вчера вечером Лягва был у меня. Принес трусы, сшитые из чертовой кожи. Так называется очень прочная материя черного цвета. Лягва говорит, что даже если зацепиться этими трусами за сук и повиснуть, то они не порвутся. Сшила нам всем трусы мать Козыря. С Лягвой мы договорились сегодня утром надшить карманы, чтобы в них входило много всего, и я чуть свет прибежал к нему.

Остановившись под окном, Лягва берется за подоконник, заглядывает в комнату и сразу отпрыгивает. Подхожу.

— Лягва, ты чего?

Он вздрагивает. Увидев меня, садится на землю.

— Мать померла.

— Когда?

— Ночью. Сейчас зашел, а она лежит на полу.

— А может, не померла?

Он смотрит на меня.

— Померла. Вон где солнце, а она молчит, и не слышно, как дышит. Может, ты зайдешь в комнату?

То, что Лягва боится зайти сам, удивляет меня. Он ничего не боится. Стою молча.

— А ты сам не ходил?

— Нет… — Лягва утирает кулаками глаза и размазывает по лицу грязь. Он плачет.

— Ты только постой у двери, Борька, — просит он. — К ней не ходи, только послушай: дышит или нет.

Вхожу на крыльцо. Открываю дверь. На середине комнаты останавливаюсь.

Стараюсь не смотреть на серое вздутое тело с черным лицом, слушаю. Тихо.

Тик-тик-тик-тик — стучат на стене ходики. Прислушиваюсь к их тиканью, часы неожиданно останавливаются. Стараюсь не дышать. Голова начинает кружиться. Выбегаю вон.

— Не дышит, Лягва.

Он уже не плачет.

— Как будем хоронить? И где?

Что сказать — не знаю.

— Сходим к соседке?

Он кивает.

Соседка выслушивает нас и кричит в другую комнату:

— Николай, Варвара померла! Петька пришел.

Из комнаты вышел маленький старичок в длинном пиджаке и совсем лысый.

— Нонче, что ль, померла, Петька? — спрашивает он.

— Ночью. Я спал в сарае и не знал, как она померла.

Соседка сходила к Лягве. Вернувшись, достала из-под лавки большой таз, взяла ведро с водой.

— Ты, Николай, сходи до Бухвостова, возьми конячку… Варвара-то расплывается. Гляди и до кладбища не довезем… А вы идите, идите, погуляйте…

Уходим в огород и ложимся под кустом смородины. Во двор проехал на телеге старичок. Николай и с ним старик, обутый в сапоги и одетый в рваную тужурку. Когда стали выносить труп, завернутый в одеяло, Лягва вскочил, посмотрел на приседающих от тяжести стариков и убежал подальше в огород. Там он упал в траву.

— Петя! Петя! — зовет соседка.

— Молчи, — шепчет Лягва, — я не пойду на кладбище.

Мы долго лежим в огороде, ни о чем не говорим. Я вспоминаю, что маленький ребеночек, которого я раньше видел в доме у Лягвы, тоже умер и Лягва с матерью хоронили его. Потом мы встаем и отправляемся к Витьке.

— Расписаться надо. Вот здесь, — Васюра тычет пальцем в тетрадку.

Мама расписывается.

— И никаких отговорок. Чьи дети не явятся в школу — тех сначала оштрафуют, а затем… — Мерзкие губы Васюры кривятся, пальцы щелкают в воздухе.

Вошел Жора. Он уже обшарил наш чулан, комнаты. Как и Васюра, Жора с винтовкой. Полицейские уходят. Мама смотрит в окно, вздыхает. Дина стоит рядом, держа чистый бинт. Мама садится. Дина осторожно разматывает бинт. Рана у мамы почти зажила. Пальцы приросли, только не сгибаются и торчат, как костяные. Мы с Лягвой на постели. О чем говорил Васюра — слышали. Отбрасываем одеяло и молча лежим. Какая школа? И чему там будут учить? Кто будет учить?

— Мам, — говорю громко, — мам, я в школу не пойду…

Она не отвечает. До чего же противный этот Васюра. Мама называет его негодяем. По-моему, такое название не подходит. Но мама не умеет ругаться. И слов всяких она, конечно, не знает. Обзываю про себя Васюру по-всякому.

— Ты чего шепчешь? — спрашивает Лягва.

— Просто так. Как ты думаешь, отчего Васюра стал предателем?

Лягва молчит. Он о чем-то думает.

— А что, если попадемся, — говорит он шепотом, — бить будут! — Сбрасывает одеяло и садится. — Главное — чем будут бить. Ремнями ничего, а плетками больно.

Дело в том, что в одну из ближайших ночей мы собираемся устроить вылазку. За комендатурой, в доме, где была начальная школа, немцы устроили склад. Что на складе — неизвестно. В школьном дворе стоит маленький домик. Лягва говорит, в нем жили школьные уборщицы. Там, в этом доме, немцы хранят посылки. Узнали об этом не мы, а ребята с Гражданской улицы. От них узнал Лягва. Натаскать посылок — единственное средство запастись продуктами для жизни в лесу. Говорят, в посылках много шоколада. А с шоколадом даже во льдах живут на севере. И хлеба не нужно.

Несколько вечеров мы потратили на наблюдение за домиком. Подъезжают к нему машины только днем. Вечером и ночью на двери висит замок. Часовой, охраняющий большой склад, за домиком почти не смотрит. Не доходя до него метров двадцать, он обычно поворачивается и шагает через двор к тротуару. Когда идет по тротуару, сапоги громко стучат по кирпичам. Сменяются часовые в двенадцать часов ночи. Плохо только, что домик с посылками на открытом месте и от школьного сада его отделяет гладкая площадка шириной шагов в пятнадцать. Как раз со стороны сада в домике имеется маленькое квадратное окошко без стекла. Большие окна немцы забили толстыми досками, а маленькое оставили, видимо, для света. Лягва говорит, что Колька Пузырь с Гражданской улицы пролезает через окошко. Пузыря я знаю: он такой же, как и я, и даже ростом повыше.

Отправиться за посылками собираемся вчетвером: я, Лягва, Козырь и Витька. Витька пятый день как освободился из погреба. Офицер уехал, на место его пришли два новых, и о пистолете они ничего не знают. Витька стащил у них зажигалку и десять штук патронов для пистолета. Офицеры пропажу не обнаружили. Козырь теперь чаще с нами бывает. Его мать неожиданно подобрела. Нас не гонит со двора и даже кормит.

Немцев в городе мало. Днем их не видно на улицах. А если появляются, то ходят в трусах и сапогах. Купаются они справа от взорванного моста. Здесь до леса самое большое расстояние, и потому им тут не так страшно, хотя и на реку они ходят с пистолетами и автоматами. Мы купаемся слева от моста, за греблей. Там роща подступает к самому берегу реки, и можно в случае чего спрятаться. Каждый раз мы ждем, что сюда забредет какой-нибудь солдат или офицер и разденется в кустах. Тут уж мы бы стащили оружие. У нас на трусах надшиты карманы, и мы по очереди носим с собой пистолет, который украл Витька.

На реке пропадаем каждый день. Наплаваемся и лежим на песке. Ветра нет. Солнце печет. Оно своими лучами так прижигает порой, что приходится то и дело переворачиваться со спины на живот и обратно. Мы худые и от загара черные. Все время хочется есть. Особенно плохое состояние наступает, когда долго смотришь, как едят немцы. В животе начинает колоть. Из-под языка течет слюна, и мы выпускаем ее тонкой струйкой между зубов. Проснешься ночью — хочется есть. Задумаешься о чем-либо, решив не думать о еде, но, как назло, мысли так и вертятся — чего бы съесть?

Днем питаемся зелеными яблоками, огурцами. Еще едим лопухи, заячью капусту, лошадиный щавель. У лопухов едим не листья, а сердцевину ствола. Она прохладная и сочная. От всего этого у нас начался понос. У меня, у Витьки и у Лягвы с кровью. Что при поносе зелень есть нельзя — мы знаем, и сами не хотим ее есть. Но стерпеть не можем. Лежим, лежим на песке, разговариваем о чем-нибудь. Вдруг кто-нибудь скажет:

— Слазим к Марусихе за огурцами? Съедим только-только по огурчику, по морковке, и все…

— Давайте.

Марусиха живет в доме, самом ближнем к соснам. Там же живет лысый старик, рассказавший полицейским про двух кавалеристов, заехавших к нему ночью. Сейчас этот старик носит черное короткое пальто с узким воротником и черную шляпу. Несколько раз я видел, как он выходил из полиции. Марусиха моложе его. Она и до немцев торговала на базаре огурцами, морковкой, луком. И сейчас торгует. Так как их дом ближний к лесу, первое нападение мы, перебравшись в лес, собираемся совершить на них. Когда Марусиха дома, она зорко следит за своим большим огородом. И если увидит, что в огород забрался кто-нибудь, поднимет страшный крик. Но когда к этой отвратительной женщине зайдет в огород немец, она улыбается и сама выискивает в ботве зеленые и длинные огурцы.

Первое время Марусихе удавалось замечать нас, теперь мы поумнели. Выследим, как она побежит на базар, и заберемся в огород. Возвратившись с добычей к реке, зарываем огурцы в сырой песок. Съедаем по одному и лежим молча. Чаще всех не выдерживает Лягва.

— Давайте еще по огурчику? — предлагает он.

— Давайте.

А немного погодя я говорю:

— Последний раз наедимся, и все. Последний раз.

Раскладываем огурцы на четыре равные кучки и съедаем. Животы у нас раздуваются. Мы стучим по ним кулаками, сравниваем, у кого живот больше, у кого меньше. Почему-то больше всех раздувается живот у Лягвы. Это, должно быть, оттого, что он ест все что ни попадется. Например, никто из нас не ест ракушки и жареных лягушек. Я как-то рассказал, как мы с Ванькой Пекарем в Курске ели лягушек. Лягва сказал:

— И я буду их есть.

И теперь ест изредка лягушек.

Хлопая себя по животу, Лягва наигрывает губами походный марш. Хлопает, хлопает, вдруг губы у него кривятся, левый глаз прищуривается. Прижав рукой живот, он отбегает в сторону и присаживается. За Лягвой бежим Витька и я. И вскоре все четверо сидим гуськом один за другим.

Накупавшись в реке, отправляемся в лес к пещере, в которой понемногу устраиваем свой штаб. Добираться до этой пещеры нужно часа полтора. Можно б, конечно, и побыстрей в нее попасть по прямой дороге, но мы выбрали кружной путь, чтобы даже с собаками нас не могли выследить. Сначала идем по мели в реке. Как только показывается первая хата деревни Кнутовки, сворачиваем в рощу. Через рощу пробираемся по узенькому ручью. Роща отделяется от леса шоссейной дорогой, у дороги маленькое болотце, из него вытекает ручей. Перебежав дорогу, лесом поднимаемся на гору и большую часть пути шагаем по узкой тропинке, связывающей город с деревней Козелки. По этой тропинке часто ходят на базар, и потому следы наши затаптываются. Дойдя до толстого низкого дуба, направляемся в лес и идем в сторону города. Проходим запущенный старый сад, а там и наш Никитин овраг. Пещера в самом дальнем конце его. Вход в нее порос колючими кустами терна и боярышника, под ними нужно лазить на животе. Пролезешь метров пять — вход расширяется, расширяется, потом превращается в круглую комнату из черного камня, который называется кремень. Если взять кусок рашпиля, обгорелый фитиль, приложить фитиль к куску этого камня и ударить по камню рашпилем, фитиль загорается от искр…

Забравшись в пещеру, мы осматриваем: так ли все лежит, как оставляли в прошлый раз? Потом сидим молча и слушаем. В эти минуты я всегда думаю об отце, о Тане, о Николаеве. Может, они где-то близко? В пещере прохладно, мы зябнем и торопимся на воздух. Залезаем на деревья и ведем наблюдения за городом. Отсюда он виден как на ладони. Город похож на круглый белокаменный остров, на котором выделяются тюрьма и церковь. Эту церковь начали ремонтировать. Откуда-то появился настоящий поп. Ходит он в длинном черном платье. Волосы у попа тоже длинные, а на животе болтается большой белый крест. Старушки при встрече с попом кланяются. Хотя церковь не отремонтировали, по субботам звонят. Напротив входа в церковь устроили помост и рядом перекладину на двух столбах. На этой перекладине подвесили шесть колоколов разных размеров. Звонарем работает Антон-дурак. Он на самом деле дурак: ходит босиком зимой и летом и только в сильные морозы обматывает ступни тряпками. Антон на базаре и по дворам собирает милостыню…

Понаблюдав за городом, слезаем на землю и стреляем из пистолета. Стреляем, конечно, понарошку, только щелкаем курком, так как патронов у нас мало, да и опасно: немцы могут услышать и устроить облаву. Они устраивают облавы на базаре в воскресные дни. Со стороны Суворовской и с Ленинской врываются машины с солдатами. Полицейские и немцы окружают базар, и начинается проверка документов. Каждый раз увозят в тюрьму пять-шесть человек…

Из леса возвращаемся тем же путем и всю дорогу ведем себя осторожно. Попав в город, держимся свободнее: испуганно не оглядываемся, если на улице попадаются немцы или мадьяры, не разбегаемся, чтобы они не заподозрили чего-нибудь. Когда у меня пистолет, я при виде врагов прячу глаза. Мне кажется, что по глазам они все-таки могут узнать, что он у меня в кармане. В подворотню стараемся юркнуть, если встречаются эсэсовцы или мадьярские жандармы. Жандармы ходят по двое, по трое. Сапоги у них блестящие, в пилотках торчат большие синие перья, которые они, должно быть, вырывают из петушиных хвостов.

Ходят жандармы с плетками. Мне один раз досталось такой плетки. На Суворовской улице в белом доме с зеленой крышей живет офицер. У этого офицера есть денщик. Он маленький и пузатый. Этот денщик совсем не злой и на речку ходит в голубых женских трусах. Когда он попадается нам на улице и мы никуда не спешим, то бежим за ним следом и кричим:

— Мадьяр-баба! Мадьяр-баба!

Он ругается, швыряет в нас камнями, но мы провожаем его да самой реки. Однажды мы бежали за ним и дразнили. Около почты наскочили неожиданно на жандарма. Я растерялся. Плетка свистнула в воздухе и так обожгла мне спину, что я присел. Жандарм стегнул меня еще раз, и тогда я метнулся прочь. Сейчас на спине два больших шрама. Они со временем должны исчезнуть.

Днем перед вылазкой за посылками решаем не ходить в лес. Нужно будет наведаться в школьный двор и проследить, нет ли каких изменений. Вчетвером забираемся в наш чулан.

— Яша Жареные Гвозди открыл магазин, — сообщает Козырь.

— Пусть… пускай, — говорит Лягва, — придет время — доберемся до него.

Витька шепчет:

— Когда пойдем — все из карманов выложим и кепки одевать не будем. А то потеряет кто-нибудь, и разузнают.

Витька рассказывает, что рано утром в тюрьму провели человек тридцать наших пленных. Вывесили приказ: в сад птицесовхоза запрещается ходить. Приехал помещик Оболенский, которому до революции принадлежал этот сад. В пригороде поймали двух человек. Кто они — неизвестно.

Мы подробно обсуждаем план своего набега и выходим на улицу.

День тянется очень долго. Побывали на базаре. Там даже Лягве не удалось ничего стащить у торговок. Понаблюдали из огорода за Лягвиным домом. Мы давно следим за ним. Тетка Лягвы уходит рано на базар и возвращается часов в двенадцать. Дядька появляется во дворе часов в девять-десять. Сонный бродит по двору, запрягает лошадь и уезжает. Он ездит по деревням, покупает всевозможные продукты, привозит их, а тетка перепродает. Возвращается дядька из поездок в разное время, и мы еще не решили, когда удобней поджечь дом. Ночью поджигать — они могут проснуться. Днем — заметят дым соседи. Если бы достать где-нибудь бензину или керосину, огонь разом охватил бы дом — и конец ему. Козырь предлагает поджечь с чердака. Принести на чердак соломы и поджечь. Как поступим — еще не знаем. Вообще, мы много мечтаем на эту тему: поджечь бы Кучеренко, Яшу Жареные Гвозди, лысого старика; застрелить Васюру, Жору…

Вечер застал нас в сарае. Здесь мы оставили майки, кепки. Выложили все из карманов. План наш таков: Козырь с пистолетом заляжет под самым крайним кустом в стороне от домика. Часовой не доходит до этого куста шагов пять. Если часовой заметит нас или ему взбредет в голову подойти к домику, он должен пройти как раз у самого куста. И тут уж Козырь никак не промахнется. Стрелять будет прямо в грудь. Я полезу в окошко. Лягва останется под окном и будет принимать от меня посылки. Витька забирает их у Лягвы и уносит в кусты. В случае если кого-нибудь поймают, говорить, что один был.

— Ребя, только не бояться, — говорит Лягва, — испугаешься — ничего не выйдет.

Расходимся по домам засветло и ложимся спать.

Под одеялом Лягва шепчет мне:

— Лучше, если б светлая ночь была, теней много. В них можно прятаться, и видно хорошо.

Мне кажется, что лучше бы луна не появлялась.

— Посмотрим, — говорю тихо.

…Мама и Дина дышат ровно — спят. Потихоньку вылезаем через окошко. Небо усыпано звездами. Скоро взойдет луна. Перебегаем улицу, Витьку и Козыря застаем на месте. Козырь сует нам с Лягвой по лепешке.

— Со смородиной. Мать сегодня пекла.

— Тихо?

— Тихо. Сегодня на часах опять рыжий.

Это, пожалуй, хорошо: рыжий солдат не доходит до домика шагов сорок. Смотрит обычно в землю, и кажется, что он постоянно думает о чем-то далеком.

Достаю пистолет из кармана.

— Держи, Козырь.

— Заряжен?

— Заряжен.

Взошла из-за леса луна. Она круглая и сегодня особенно яркая. Лицо Лягвы рядом с моим. Оно от света луны кажется желтым и худым. Губы у Лягвы крепко сжаты.

— Подождем, пока луна перекатится на ту сторону неба, — шепчет Лягва, — тень от дома ляжет сюда, и не видно будет, как полезем.

Ждем. Шаги часового стучат равнодушно и спокойно. Солдат высокий, а сейчас он еще выше. Наконец тень от крыши закрыла стену, переходит на землю. Зажмуриваю глаза, считаю шаги часового. Так время летит быстрей.

Мне почему-то не страшно. Страх набегал днем. Сердце сжималось, когда пробирались сюда, а теперь я спокоен.

— Триста сорок шесть, — отсчитываю количество шагов солдата и боюсь, что смогу задремать.

— Пора, — Лягва толкает меня в бок.

Часовой повернулся к нам спиной. Мелькает тень Козыря, и он уже под кустом. Только бы не испугался и не промахнулся, если придется стрелять. Нет, он не промахнется. Перебегаем с Лягвой к стене. Витька молчит, значит, все в порядке. Шаги часового приближаются, сердце прыгает. На секунду шаги затихают и снова слышны — они удаляются. Лягва нагнулся, уперся руками в завалинку.

— Лезь, Борька.

Становлюсь Лягве на плечи, хватаюсь за переплет окна и просовываю голову. В домике пахнет чем-то вкусным. Просовываю плечи. Руки мои шарят в темноте. Спускаюсь ниже, головой вперед. Под правую руку попадает что-то твердое. Это ящик. Когда и левой рукой упираюсь в него, он шатается. Тело медленно сползает вниз. Вдруг ящик проваливается из-под рук, они ищут какой-нибудь опоры, но не находят. Я падаю. В глазах сверкает огонь. Больно. Вцепившись зубами в руку, лежу на полу. Мне чудится, что шум я поднял страшный. Трогаю лоб рукой и размазываю по лицу что-то теплое и липкое — кровь. Часовой, конечно, уже бежит сюда. Жду пистолетного выстрела. Едва он хлопнет — сразу полезу обратно. Но выстрела нет. Почему Козырь не стреляет? Неужели испугался? Проходит как будто сто часов. В темно-синем квадратике окошка появляется голова Лягвы.

— Борька, ну чего ты? — шепчет он.

Вскочив на ноги, нащупываю под брезентом ящики. Значит, часовой не услышал. Значит, не услышал, повторяю я. Что такое? Как же взять ящик? Резать брезент, чем? А это что? Веревка. Может, здесь неприкрытые есть? Да, вот они. Этот большой. Какой-то длинный и тяжелый. Вот маленький. Он и легкий. Совсем легкий и перевязан шпагатом. Интересно, что в нем может быть? Подаю ящик в окно. Молодец Лягва: он моментально хватает ящик. Выстрела нет. Значит, все хорошо. Только бы не влипнуть; больше не полезем сюда… Опять тяжелый ящик. Маленький и тяжелый. Не пуль же туда наложили. Выстрела нет. Рыжий солдат дурак. Интересно: сколько я подал посылок? Какие они все стали тяжелые. Зато наедимся. Скоро уйдем в лес. Под ногами что-то хрустит.

— Борька, Борька! Хватит! Слышишь?

Фух, какой тяжелый ящик попался. Оставляю его на месте, все равно не подниму его до окна. Что это Лягва шепчет?

— Борька, да вылезай же! И так гору наносил!

Секунду стою неподвижно. Надо вылезать. Пальцы цепляются за переплет, хочу подтянуться, но не могу. Как же быть? Голова кружится. А что, если сейчас упаду? Нет, надо выбираться. Сейчас подпрыгну. Вот так. Только бы ноги не поползли по стене. Какой я тяжелый стал! Голова и плечи на уровне окна. Теперь выберусь. Надо бы лезть вперед ногами. Выставляю ноги вперед. Падаю. Лягва хватает меня, коленки больно стукаются о завалинку.

Перебегаем светлую полосу. Трава мягкая и прохладная. Полежать бы подольше. Значит, не попались. Лицо Витьки у самых глаз. Оно не то улыбается, не то сильно испугано.

— Борька, а он и не заметил! Куда ж столько девать будем?

Козырь рядом.

До зари нужно перетаскать ящики за реку. Иначе с собаками найдут.

Расходимся по домам, когда начинает светать. Четырнадцать ящиков сложили за рекой в кустах. Собаки могут довести солдат только до берега и дальше не сунутся. Под окнами выкручиваем трусы. Забравшись под одеяло, я вытягиваюсь. Что-то хочу шепнуть Лягве, слова путаются. Засыпаю.

— Ребя, а это чего такое? — Лягва держит перед собой круглый розовый шар величиной с большой помидор. Живот у Лягвы раздут от печенья, шоколада, каких-то вкусных пирожков и еще чего-то вкусного, чего мы никогда не видели. Две посылки раскрыты. Козырь сломанным штыком отдирает фанерку в третьей. Витька держит в руках кольцо копченой колбасы и грызет ее.

— Ай вкусно! Ай как вкусно! — приговаривает он.

Забираю у Лягвы розовый шар, осматриваю. В одном месте замечаю кнопочку. Надавливаю на нее — половина шара отделяется. Внутри красная роза. Она не настоящая, а из материи. Под розой фотография совсем маленького мальчика, который улыбается. Маленькая записочка на немецком языке.

Захлопываю шарик и швыряю в реку. Туда же выброшены разорванные на клочки письма, которые есть в каждой посылке. На траве лежит стопка шерстяных носков, рукавиц, носовые платки.

— Гляди-ка! — Козырь держит в руках бутылку с каким-то вином.

— Ну-ка, дай! — Лягва берет бутылку и раскупоривает.

— Они там думают — к фрицам попало, а все это у нас!

Козырь бросает ко мне на ноги охапку каких-то свертков с пряниками. Один тяжелый и больно бьет по щиколотке. Разворачиваю. Под материей в прозрачной желтой бумаге маленький пистолет.

Витька шепчет:

— Игрушечный?

— Ух ты!..

Отвожу курок. Видны маленькие желтенькие патроны.

— Настоящий!

В других свертках обнаруживаем патроны.

— Чей будет?

— Мой, — отвечаю твердо.

— Общий!

— Ну, пусть общий. А носить буду я. Вы носите большой.

В глубине рощи послышались голоса. Пустые ящики выбрасываем в реку. Часть продуктов рассовываем по карманам, часть зарываем в песок. Эту часть позже отправим в пещеру, где сложены остальные десять ящиков. Домой принесем каждый по кольцу колбасы и по две плитки шоколада. Сразу много нельзя нести: родители пристанут — где взяли? А так я скажу, что у Витьки немцы съехали и оставили. Витька скажет то же самое своей матери про нашего офицера. Перед уходом забираемся в воду и обмываем лица, измазанные шоколадом и вареньем. Лягва немного глотнул из бутылки, и его слегка покачивает.

— Ура! Ура! — кричит Козырь, выбегая на берег.

Несемся по мели…

Перед нашим домом Лягва тянет меня за руку. Через соседний двор проходим к колодцу, присаживаемся в лопухах; около нашего крыльца столпились соседи. Они о чем-то тихо переговариваются. На веранде послышались шаги. В окне мелькнула серо-зеленая фуражка и рыжий чуб Васюры. Офицер вышел на крыльцо, отряхнул с рукава пыль и, не глядя на людей, шагает к калитке. Что могло случиться? Прячу в лопухах пистолет, шоколад. Из нижнего этажа вышли трое полицейских. Следом за ними Нижниха. Она что-то поясняет полицейским, удивленно разводит руками.

Подхожу к толпе.

— Борька, беги к нам! — это шепчет соседка. — Беги от греха, посиди у нас.

— Что такое, тетя Аня?

Выходит Васюра. Торопливо пробирается через толпу к воротам. Заметив меня, он останавливается.

— Ага, и ты появился… а ну, иди сюда. — Он облизывает нижнюю губу.

Отпрыгиваю и влетаю по ступенькам на веранду. В чулане дверь раскрыта. На полу валяются всякие железяки. Мама стоит в комнате у окна, сложив руки на груди. Дина рядом с ней. Постели наши разбросаны. Неужели посылки искали? Но как могли узнать?

— Мама, что они искали?

— Не знаю, Боря. — Лицо мамы оживляется, брови хмурятся. Оглядываюсь. Хочу бежать к окну, но Васюра уже схватил за руку.

— Куда вы его? Куда вы его?! — кричит мама.

Я вырываюсь, падаю, Васюра волочит меня. Прицеливаюсь укусить зубами Васюру за пальцы. Он замечает это, дает пинка. На улице Лягва бредет следом за нами.

— Ну иди, иди и ты сюда! — приказывает Васюра.

Лягва исподлобья смотрит на него. Нагибается и поднимает кусок булыжника.

— Васюра, отпусти Борьку, — тихо и твердо просит он, — отпусти, Васюра, хуже будет.

— Брось камень! — говорит Васюра. Он оглядывается — боится, что Лягва ударит по затылку.

— Васюра, у меня родителей нет, мне нечего бояться, — продолжает Лягва, — отпусти Борьку.

— Плеток захотел? — спрашивает Васюра.

— Отпусти…

— Брось камень!

— Хуже будет…

— Беги к тетке!

— Гад! Предатель! Паскуда!.. — Лягва размахивается. Камень пролетает над моей головой. Лягва исчезает в калитке. Подходят Жора и полицейские.

— Ну-ка, отведите, — бросает им Васюра, — это Картавина сын, — а я тут одного проучу.

Когда в полиции меня впихивают за дверь маленькой комнаты, удивленно вскрикиваю:

— Козырь!

— Карта, и тебя схватили?

Рассказываем друг другу, как и кто схватил. Оказывается, у Козыревых тоже сделали обыск. Ничего, конечно, не нашли.

— Мать не забрали?

— Нет.

— И мою не тронули.

Кроме нас в комнате четверо мальчишек. Одного я знаю — это Колька Росинский. У него есть красивая сестра Аля, а сам он часто бывает на базаре, где, как и мы, ворует у торговок что-нибудь поесть. Еще один мальчишка — очень длинный и худой, его лицо мне знакомо. Но кто его родные — не знаю.

— За что ж это нас? — говорит Росинский.

Длинный говорит, это из-за отцов, будут допрашивать про них.

— Вчера под Стеблем мост железнодорожный взорвали. Кто-то мины подложил. И вот ищут коммунистов.

На душе делается легче. Сажусь на пол. Козырь толкает локтем в бок и садится рядом.

— Значит, не узнали.

— Не узнали.

Допрашивают по одному в большой пустой комнате, посередине которой стоит стол. За столом два немецких офицера. Один худой, с громадным носом и безгубый. Пока рассказываю выученную назубок историю исчезновения отца, второй офицер обходит вокруг меня и внимательно рассматривает. Вошел Васюра. Кладет перед безгубым лист исписанной бумаги. Прочитав, безгубый морщится:

— Одно и то же отвечают. — Оказывается, он чисто говорит по-русски.

Ходивший вокруг меня немец делает знак Васюре. Тот ведет меня не в ту комнату, где Козырь, а в другую. Здесь сидит на низеньком стульчике немец в белом халате. Пахнет больницей. Мягкие толстые пальцы сжимают мои щеки, и рот раскрывается. У немца глаза за очками большие, выпуклые.

— Бур, бур, бур, — ворчит он, тыкая в рот мне блестящую ложечку. Осматривает голову. Заставляет снять трусы и просматривает меня спереди и сзади.

— Гут, гут! — хлопает он меня по плечу. — Фамилей как?

Молчу.

— Картавин, — отвечает Васюра.

Немец ставит крестик в большой тетради.

Натянув трусы, пячусь к двери. Вот и дверь. Васюра листает блокнотик. Похоже, что он забыл про меня. В коридоре никого нет. У подъезда на лавочках сидят полицейские. Выскакиваю за дверь. Бегу. Завернул за угол, резко набираю скорость. Пробегая базаром, хватаю у торговки большое яблоко. Торговка визжит. У колодца приседаю в лопухах. Пистолет, шоколад и колбаса на месте.

— Где ты взял? — встречает мама меня, глядя на колбасу.

Захлебываясь, вру о том, как побежал из полиции к Витьке, как нашли в углу сверток и в нем вот это.

— Уехали и забыли, — говорю я весело, — мы с Витькой съели по шоколадине.

Мама спрашивает, что было в полиции.

— Ох, Боря, надо бы тебя в деревню куда-нибудь…

Ночью заснуть не могу долго: Лягвы нету, и я жду его. Козыря, как и меня, допросили, осмотрели. Против его фамилии поставил очкастый немец тоже крестик. Зачем нас осматривали? Ладно, это не имеет значения. На днях мы убежим в лес. Но что с Лягвой? Может, Васюра его сильно избил? А может, со злости совсем пристукнул? Никто ж Лягву искать не будет. Кое-как засыпаю и, только начинает сниться какая-то гадость, вскакиваю на ноги. Мама торопливо одевает Дину.

— Вниз бежим, Боря, бежим вниз!

За окнами вспыхивает и гаснет яркий свет. Дом вздрагивает от взрывов.

Ту-ту-ту — стучат крупнокалиберные зенитные пулеметы. Сбегаем во двор. По улице мечутся мадьяры. Где-то в небе урчит самолет. По гулу понимаю — это самая обыкновенная «пряха» или «кукурузник». Со всех концов города несутся в небо вереницы трассирующих пуль.

— Боря, иди сюда! — зовет мама.

Задрав голову, стою неподвижно. Наш! Наш самолет! Ищу глазами то место, где должны меркнуть за его крыльями звезды, но не нахожу. Кажется, что самолет летает совсем низко. Вот он сейчас где-то над мостом. Разворачивается.

Та-та-та!

Ту-ту-ту!

Па-ах! Па-ах!

Небо изрезано цепочками несущихся вверх горящих пуль. Вот шум моторов затих. Неужели сбили? Неужели? Совсем, совсем близко надо мной что-то клокочет и хлопает. Разом взвывает мотор. Может, он садится? Около уборной вспыхивает костер огня и горячим воздухом бьет в лицо. С шипом проносятся осколки и стучат в стену. Кто-то пробегает мимо, толкает меня, и я падаю. Это сбежал вниз офицер. Вскакиваю, бегу на улицу. Там суматоха. Кто-то плачет, стонет. Приглядываюсь. Мадьярский солдат, подхватив ноги под коленями, катается по земле. Рядом другой солдат. Он стоит на коленях и молится. Вдоль улицы, прямо на дороге, вспыхивают костры. После взрывов слышно, как звенят стекла. Вспоминаю о маме. Нахожу ее.

— Мама, наш самолет, — шепчу ей. — Как они забегали!

— Лежи, лежи. Помолчи, — шепчет мама.

Разом стрельба прекращается. Самолет улетел. Какой-то дурак пускает несколько очередей светящихся пуль в воздух, и все затихает.

Утром я, Козырь и Витька бродим по улице. Воронки от бомб маленькие. Около углового дома воронка прямо у самого окна полуподвального этажа. Через проём видны нары, шинели. Там из-под обломков вытаскивают убитых. Мы переглядываемся. Но улыбнуться нельзя — могут заметить. Еще вчера, когда я лежал и думал о Лягве, казалось, что наши очень, очень далеко, а они вот. Вчера был здесь наш самолет.

— Сбить не смогли, — шепчет Витька, — а такую стрельбу подняли!

— Летчик настоящий сидел, — говорю я, — вот и не сбили. Он то быстрей, то медленней, то опускается ниже, то выше поднимается. В такого не попасть.

Представляю себе лицо этого летчика. Оно похоже на лицо бойца, оставшегося в погребе у казачки.

Рассказываю друзьям о Лягве.

— В полицию, может, Васюра оттащил его? — спрашивает Витька.

— Нет. Мы там были долго. Васюра без Лягвы пришел.

Козырь предлагает проследить за Лягвиным домом.

— Отвел, может, Васюра его к тетке. Она же ходила в полицию — просила, чтоб поймали Лягву.

Поиски начинаем с Лягвиного дома. Пролежали в кустах за сараем час, а может, и больше, но никаких признаков присутствия Лягвы не обнаружили.

— Может, его увезли куда-нибудь?

— Зачем?

— А может, в деревню от нас. Они же знают, что мы просто так не бросим Лягву.

— Из деревни он бы уже прибежал.

Тетка Лягвина вынесла из дому большие корзины, покрытые марлей. Взяла коромысло, нацепила на концы коромысла корзины и ушла за калитку — понесла яблоки на базар. Потом вышел во двор черный дядька. Рубаха не убрана, ноги босые. Постояв, глядя на небо, дядька зевнул и скрылся в доме.

— У них погреб есть? — спрашиваю у Витьки.

— Нету. Был, но сейчас в нем стены обрушены.

Около сарая на телеге лежит мешок с чем-то. Козырь ползет вдоль стены сарая к телеге.

Возвращается с мешком. В нем обнаруживаем пустые мешки и скорлупу от вареных яиц. Мешки нам пригодятся. Козырь говорит, что нужно узнать настоящую фамилию дядьки и место, где он жил раньше.

— Узна́ем. Лягва-то, наверное, знает. — Витька уперся локтями в землю и задумчиво смотрит на окна. — А что, если сейчас его пристрелить? — не поворачивая головы, предлагает он. — Зайдем — трах! И бежать.

— Днем нельзя. Соседи увидят, — говорю я.

— Ночью или рано утром… Смотри, — Козырь вытягивает шею.

Дядька вынес из дому какую-то миску. Приставляет к стене лестницу и лезет по ней к чердачному окну. Открыв его, дядька смотрит в темноту чердака, будто прислушивается. Он что-то говорит, но что — нельзя понять. Дядька боком протиснулся в окно и прикрыл за собой дверку. Тихо. Послышался крик: «Пусти! Пусти меня!» Это кричит Лягва. На чердаке завозились, что-то шлепнуло там. Показалась голова дядьки. Он запирает дверь на щеколду, вставляет в нее большой кованый гвоздь и слезает. Витька поджался так, что коленки у самого подбородка.

— На чердаке держат и бьют его. Лезем?

— Подождем.

Дядька запряг лошадь. Осматривает телегу, заглядывает под нее. Долго возится в сарае. Должно быть, ищет мешки. Наконец уезжает, что-то бурча себе под нос. Ждем немного. Витька бежит к калитке — нужно стоять на шухаре. Мы с Козырем лезем на чердак. Вытаскиваю из пробоя гвоздь и распахиваю дверцы.

— Лягва? Лягва!

Он появляется. Нижняя губа у него вспухла. На щеке размазана кровь. На лбу ссадина.

— Выбирайся!

Лягва торопливо закрывает за собой дверь. Спустившись на землю, он не спешит.

— Убежать успеем. Дядька в Грачевку уехал. А я им сейчас покажу… — у него на глазах выступают слезы.

Под ступенькой крыльца Лягва нашаривает ключ и отмыкает замок. Дом открыт. Из чулана вытаскиваем большую серую бутыль в плетеной корзине.

— Я им покажу, я им покажу, — шепчет Лягва.

Он весь дрожит. Бутыль полна керосину. Поливаем на пол, затем обливаем кровати, стол, шкаф. Когда в бутыли не остается ни капли, выбегаем во двор. Лягва вешает на двери замок, запирает его. Поджигаем скомканное полотенце, смоченное в керосине, бросаем через окно в комнату, закрываем створки и мчимся в огороды.

— Только б соседи попозже прибежали, — говорит, стуча зубами, Лягва.

Дым вначале потянулся из трубы прозрачной черной струйкой. Эта струйка сделалась толще, толще и наконец стала похожа на паровозный дым. На окнах загорелись занавески. Дым полез по крыльцу из-под двери.

— Теперь все, — говорю я.

Бежим к нам во двор и, забравшись на крышу, наблюдаем за пожаром. Толстые и длинные языки время от времени как будто испуганно высовываются из окон, облизнут стену и пропадут. Но вот они смелеют, вместе с дымом вырываются на свободу, и даже крыши не видно. Сбежались люди. Немецкие солдаты, проходившие по другой стороне улицы, остановились, постояли и пошли своей дорогой. Потом рухнула крыша. Облако дыма будто от взрыва бомбы поднялось вверх.

— Все. Теперь все — не затушат, — шепчет Лягва. Он как зачарованный смотрит на свой дом, в котором родился, жил, в котором болела и умерла мать.

— Если отец где-нибудь живой, — продолжает он, не отводя глаз от горящего дома, — придет на нашу улицу, а дома нет…

Лягва чешет пятку, макушку, протирает глаза.

— А если б ночью подожгли — тетка бы не выбралась.

В лес уходим все четверо в один день. Каждый провел этот день дома. Только Лягва с утра отправился в лес. Я сбегал на речку и принес Дине шоколаду. В нем завелись муравьи. Обертка отсырела, и мне поверили, что нашел шоколад в роще под кустом. Несколько раз за день я садился перед Диной, смотрел на нее и начинал с ней разговаривать.

— Что бы ты хотела сейчас, Дина? — спрашиваю ее.

Она удивленно смотрит на меня.

— Ну что бы ты хотела? — продолжаю я. — Может, ты хочешь пирожных или варенья?

Она качает головой.

— Мама плачет, Борька, а ты все бегаешь. Ты сиди дома, и она меньше будет плакать.

А куда она сейчас пошла?

— Она пошла к Вере Александровне. Она почти каждый день к ней ходит.

Представляю себе, что поднимется дома, когда мама прочитает мою записку, которую я оставлю на припечке. Ах, ну как сделать, чтобы мама не волновалась? На веранде, примостившись у подоконника, пишу письмо:

«Мама, ты ушла к Вере Александровне, и я не могу прямо тебе сообщить то, что пишу сейчас на бумаге. Скоро немцы будут гонять нас в свою школу. Нас зачем-то осматривал немецкий доктор. Нас могут куда-нибудь увезти. Поэтому мы уходим в деревню к одному человеку, где будем в безопасности. Скажи Васюре, что мы пропали куда-то, что приходили какие-то полицейские и нас забрали. Ты даже поплачь в полиции, но не по-настоящему, а только для вида. Милая мама, ты дома не плачь и не беспокойся. Через несколько дней я дам о себе знать. Я очень люблю тебя и Дину. Записку кладу на припечке. Ты только ее не сожги. Вначале прочитай, а потом сожги».

Сворачиваю бумажку, и вскоре она лежит на припечке под ножкой таганка. Обхожу комнаты, заглядываю к офицеру. Его нет. На столе бутылка, стаканы. У стены несколько чемоданов. Хожу туда-сюда по комнатам. Дина чистит над тазом картошку и подозрительно поглядывает на меня. Она может догадаться. Ложусь на матрац.

— Голова что-то болит.

— А ты поспи, — советует сестра.

Что я делаю? Ведь Дина может увидеть записку! Да и мама может вернуться. Пора уходить. Спустившись во двор, не спеша прохожу к колодцу. В лопухах забираю пистолет, сую его в карман и вперевалку плетусь через огороды к реке…

Лягва, Козырь и Витька дожидаются меня у гребли. Пока проходим через рощу, лесом, солнце еще светит, но едва добираемся до пещеры — темнеет. Прежде всего поели колбасы. Когда совсем сделалось темно, загадали, кому идти стоять на часах. Выпадает Витьке. Он осматривает пистолет, зачем-то долго вытирает дуло штаниной. Сменять его буду я.

— Борька, — шепчет он, — когда ты меня сменишь?

— В двенадцать часов.

Тут же соображаю, что часов-то у нас нет. Забыли. И не подумали о них.

— Как спать захочешь очень, приходи за мной, — говорю я.

— У нас три будильника, — говорит Козырь. — И как я не вспомнил о них! Без часов плохо.

Витька говорит, что, может быть, ночью будет холодно, и надевает пиджачок. При этом глаза его косятся на круглое и серое отверстие входа.

— Ребя, там кто-то стоит, — наконец шепчет он.

— Эх ты, испугался! — Козырь лезет из пещеры.

Вынимаю свой пистолет и тоже лезу. В овраге тихо. Поднявшись по склону оврага, прислушиваемся.

— Никого нет…

— На всякий случай забирайся на дуб и сиди на ветке, — советую я, — вот на нижней ветке. Чуть что — беги в пещеру.

Витька карабкается на толстую ветку, садится свесив ноги.

— Ну, идите.

Хоть мы и подстелили под себя курточки, фуфайки и укрылись одеялами, лежать твердо и холодно. Хочется огня. Лягва предлагает разжечь небольшой костер. Притаскиваем с ним сухую ветку, которую я заметил днем у входа. Вход закрываем чем попало. Сухие тонкие палочки загораются сразу. Они весело потрескивают, и нам делается веселее. Садимся около костерка.

— Сразу б надо было развести, — говорит Козырь.

— И никто не увидит даже в бинокль.

— Съедим чего-нибудь.

— Завтра же вылазку сделаем.

— Сначала понаблюдаем.

— Может, на дороге кого из них подстережем.

— Если б один он был.

— Мадьяры ездят за дровами. И в Никитовку ездят за мясом и яблоками.

— Ты чего написал матери?

— Написал, что ухожу в лес.

— А я — в деревню. Напрасно — что в лес…

Я начинаю думать про отца. Козырь тоже, должно быть, думает про своего отца. Лягва жует колбасу, крутит головой, разглядывая стены и прислушиваясь. Мне кажется, что у него уши шевелятся, как у собаки. Неожиданно я чихаю. Тотчас чихает Козырь и трет глаза.

Синего дыму набралась целая пещера. Ложимся и дышим над самым полом. Дым постепенно настигает нас, и дышать нечем.

— Трубу мы не сделали, — замечает Лягва.

Никто ему не отвечает. Молчим. Терпеть нет мочи. В носу режет, в горле режет. Мы кашляем. Голова начинает кружиться.

— Надо потушить костер.

— Давайте.

Лягва становится на колени, спускает трусы. Ветки шипят. Разбираем вход и вылезаем на воздух. Отдышавшись, выгоняем дым из пещеры. Он не выходит, и в конце концов ложимся, укутавшись в одеяла, под открытым небом. Здесь, пожалуй, теплее, чем в пещере.

Мне немного страшновато. Почему так — не знаю. Раньше, когда мы сюда прибегали ненадолго и когда оставались дотемна, мне не было страшно. Наоборот, казалось, что безопаснее этого места нет. А сейчас жутко. Кто-то постоянно шевелится в кустах. Вон там, где растет дикая яблоня. Вспоминается, как на базаре рыжий бородатый старик, продававший крупные помидоры, говорил, что война перегнала откуда-то в наши леса диких кабанов. Кабан наскочил в лесу около деревни на бабу, которая шла с сенокоса, сбил ее с ног и потоптал. Потом еще говорили там же на базаре, что появились дикие козы и кто-то видел медведя. Рука сама лезет в карман, пальцы сжимают пистолетик. Запихиваю руку с ним за пазуху. Если медведь нападет, нужно не растеряться — стрелять в упор. А куда в кабана стрелять? Где у него сердце?

— Борька? — голос Лягвы.

— Чего?

— Ты спишь?

— Нет.

— Пистолет заряжен у тебя?

— Заряжен.

— Вроде кто-то ходит, — говорит Козырь.

На затылке у меня зашевелились волосы. Спине холодно. Сажусь и, выставив вперед пистолет, держу его двумя руками. Совсем рядом, выше пещеры, трещат кусты и слышны шаги. Кто-то смело продирается через терновник. Нет, там, выше, растет орешник. Что-то падает тяжело на землю. Слышно сопение, и вроде кто-то откашлялся.

— Где ты, Вася? — хрипит настоящий человеческий голос.

— Сюда, сюда, Матвей, — отвечает еще голос.

Шаги удаляются. Тихо.

Мне не хочется показать, что испугался, и я говорю:

— Интересно, кто бы это мог быть?

— Может, партизаны?

— А может, бандиты или полицейские с немцами?

Прижимаемся друг к другу. Снова укладываемся. Только начинаю дремать, как подползает Витька. Он ложится рядом.

— Борька, пойдем вдвоем посидим, а потом я уйду, — шепчет он, — там страшно. Кто-то прополз подо мной… Много ползли.

Чувствую телом, Витька весь дрожит. Если б он не дрожал, я бы согласился стоять вдвоем, но сейчас хочу показать, что мне не страшно.

— Ладно, Витька, ты ложись, а я пойду… Надо привыкать…

Забравшись на дуб, думаю о том, что на ветке сидеть не так опасно, как на земле, и начинаю считать до тысячи. Где-то далеко-далеко прокатился гром. Гроза это или взрывы? Вверху на ветках что-то затрепыхалось. Должно быть, птица. Наверное, горлица. А может, кукушка. Но что это постоянно шевелится и тонко-тонко попискивает вокруг меня? Должно быть, кузнечики, букашки. Может, змеи или земляные жабы? Они по ночам ловят комаров. Змеи в наших лесах по деревьям не лазают. Это в джунглях, жарких странах они ползают по веткам, а у нас — по земле. Медянки лежат, свернувшись в несколько колечек, на пеньках или прямо на дорожках. Они любят светлые места. А вот черные змеи — эти водятся там, где густая трава, где кучи хвороста. Они любят сырость. В заброшенном саду около первого оврага много змей. Как они тогда нас не покусали? Я шел первым. И прямо из-под ног в разные стороны будто поплыли в траве, изгибаясь, черные толстые полосы. Я тогда закричал не своим голосом, бросился бежать, натолкнулся на Лягву, и мы оба чуть не упали. А от нас в обе стороны ползли толстые змеи. Что было бы, если б мы упали? Одна змея подняла острую плоскую голову, и я видел, как у нее дрожит высунутый двойной язычок. Лягва говорит, что это жало. Когда змея укусит, место, в которое она укусила, распухает. Нужно как можно скорее высосать яд и бежать в больницу… Сейчас больниц нету. Значит, надо долго сосать. До скольких я досчитал? До трехсот? Ладно, начну сначала. Раз, два, три, четыре… Может, это партизаны проходили. Скорей всего, они. Немцы побоятся ночью ходить здесь, даже и с полицейскими… А Васюру надо убить. И Яшу Жареные Гвозди поймать бы. Но он дальше своего магазина не ходит. Интересно: зачем он стал предателем? Может, он захотел сделаться буржуем? Так он не долго побудет им. И Кучеренко предатель, а Валерка не предатель. Предателями могут быть только взрослые. Надо быть взрослым, чтобы стать предателем, а Валерка еще мальчишка. Его отец, наверное, колотит. И мы его отколотим, он обманул нас, не пришел тогда. Заставим тащить штук сорок колов… Что сейчас мама делает? Она, конечно, прочитала мою записку… Ах, мама, миленькая, как я тебя люблю. Ты, пожалуйста, не плачь обо мне. Не нужно плакать. Дня через три я ночью прилезу через окошко. Или нет, завтра я брошу в комнату записочку тебе. Напишу, что я жив и здоров. И еще я брошу несколько плиток шоколада. Только вы сразу же съешьте его, а обертку выбросьте в уборную… Когда придут наши войска, мы с отцом вернемся домой. Я его найду все равно. Завтра или послезавтра отправимся в разведку к Поповским болотам… Интересно, в какой стороне брянские леса. И почему они брянские?.. Что это там шевелится? Нет, это просто ветерок шевелит веткой. Главное, не нужно думать, что вот там кто-то есть. Там нет никого. И дремать не надо. Ну а что, если я увижу сейчас кого-нибудь, что же буду делать? Что я должен делать? Бежать к пещере? Да, нужно потихоньку бежать к ребятам и будить их. Мы сможем спрятаться, а врасплох нас не застанут… Сейчас бы заснуть рядом с мамой. Дина спит, конечно. Нет, спать нельзя: можно свалиться на землю… Козырь и Лягва спят. И Витька, наверное, заснул… Интересно: будет ли мама против того, чтобы Лягва стал моим братом? Конечно, она его не рожала, но это не так и важно. Бабушка говорила как-то, что рожать очень тяжело. Но откуда она это знает? Жениха-то так и не дождалась… Почему самолет наш больше не прилетает? Может, в другом месте бомбят… Прилетело б сто самолетов. Нет, двести. И летчики знали бы, где живут немцы, а где мирные люди… Кажется, светает? Да, уже посветлело. Ой, овраг весь наполнен туманом. Он похож на дым от сырых веток. И над рекой туман. Интересно: тот кавалерист, который ночью подъехал к нам у реки, перебрался через Дон? Пожалуй, что перебрался. Конечно, он умеет плавать, и ему ничего не стоило переплыть реку… Что-то холодно стало. И ветерок дует. Пора будить Козыря…

Спрыгиваю на землю, ныряю в овраг. Козырь, Лягва и Витька лежат скорчившись, прижавшись друг к другу. Все укрыты с головой, и похоже, что это не люди спят, а просто лежит одеяло, а под ним сложено что-то неживое. Приподняв краешек одеяла, нахожу черные волосы Козыря и дергаю его за ухо.

— Козырь, Козырь, вставай!

Он трется щекой о Витькину руку, держащую пистолет под мышкой, и ни звука. Может, сейчас и не стоит будить? В такое время никто здесь не пойдет. Только нужно показать, что я всю ночь не спал, иначе не поверят. Трясу Козыря за плечо, он в испуге таращит на меня глаза. Говорю, что, пожалуй, сейчас можно спать всем. Он не понимает меня. Садится, по-сумасшедшему оглядывается по сторонам, будто его укололи иголкой.

— Борька, ты чего здесь?.. Где мы?

Смотрю на него молча.

Козырь сводит брови, они взлетают высоко на лоб.

— Фух ты! — вздыхает он. — Напугался. Мне снилось, что мать будит меня завтракать.

— Спи, — говорю я, — до утра спи, и я лягу.

— Ты не спал?

— Нет.

Ложусь под одеяло рядом с Лягвой, прижимаюсь к нему. Потихоньку натягиваю на себя одеяло, чтобы хватило подоткнуть под бок, подтыкаю и, чувствуя ухом и щекой теплое дыхание Лягвы, закрываю глаза.

Время то быстро пробегает, то тянется медленно. И когда оно тянется медленно — очень плохо на душе.

Живем мы в пещере, трубу нам не удалось устроить, и костер больше не разводим. Проснувшись, слушаем: не ходит ли кто поблизости? Убираем от входа колючие ветки терновника, выползаем на воздух и опять, затаив дыхание, слушаем. За все дни, сколько мы прожили в лесу, по утрам ничего не случается поблизости, и потому часовых не выставляем в это время. Дежурим так: с вечера стоят на часах двое с пистолетами и ночью двое. Мне чаще всего выпадает стоять на часах с Лягвой. Мы объявили Козырю и Витьке, что мы теперь братья, и, когда загадываем, кто с кем пойдет дежурить, и выпадает Лягве и Витьке или мне с Козырем, просто меняемся. Первые минуты дежурства проводим порознь: Лягва на той стороне оврага, я на этой. Лягве наскучит одному — он и приползает ко мне. Усядемся на ветке и ведем разговор. Сначала я ему рассказывал про Курск, про наш дом. Рассказывал про Таню. Конечно, не все говорил о ней. Не рассказывал я, что целовал Таню и что мы друг друга любим. Лягва терпеть не может девчонок. Он говорит, что с ними водиться не стоит: они страшные ябеды.

— Сестра же твоя все расскажет матери, если что узнает? — наступает он, когда я пытаюсь защищать девчонок.

— Расскажет. Но ей можно все и не говорить. Если девчонки так устроены, что им сидеть дома, пусть себе сидят. Мы живем по-своему, они по-своему. Они даже драться не умеют.

— Они умеют только целоваться и обниматься, — говорит Лягва, — а потом они, как вырастают, плачут и рожают детей, чтобы потом на них кричать и колотить их.

— Меня мать не колотила, а отец стегал.

Лягва вздыхает:

— А у меня наоборот: отец никогда меня не трогал. Всегда носил конфет и баловался со мной. Если что обещал, покупал. А мать била. Потом, как отца не стало, она из дому меня выпроваживала. Как придет к ней мужик, так меня и прогоняет. Она у меня мужиков любила, а меня нет…

Лягва рассказывает, как он хотел пойти в милицию и сказать, что его колотит мать. До революции родители имели право бить своих детей, теперь это запрещено.

Он ни разу не ходил с жалобой. Мать могли посадить в тюрьму. Лягве было ее жалко.

— И потом, знаешь, Борька, — медленно продолжает он, — иногда отколотит меня, сама усядется на кровать и плачет. Тихо плачет, а потом как заревет!..

— Твой отец коммунистом был?

— Не знаю.

— Мой коммунист… Ты, Лягва, только об этом сейчас нигде не говори. Он же теперь и твоим отцом будет.

Я Лягве рассказал, что отец не пропал и что он где-то здесь. Должно быть, у партизан.

— А если он не захочет?

— Чего не захочет?

— Чтоб я был твоим братом. Мать-то твоя ничего! Вон сколько я прожил у вас, она ни разу меня не оделила, когда ели. Значит, она ничего не скажет.

— Что ты, Лягва! Вот посмотришь, как хорошо будет!

— А водку он пьет?

— Нет. Водку не пьет.

— И пьяным не бывает?

— Я ни разу не видел его пьяным.

Лягва прицеливается в темноте пистолетом, щелкает языком и, зевнув, говорит:

— Пьяные мужики лучше, чем непьяные. Что ни попроси — дадут, если есть. А трезвые — они хмурые, и никак не понять, чего они хотят.

Над городом взлетает ракета. Она вырисовывает в темноте громадный рыболовный крючок и рассыпается. Это у городского парка немецкие часовые освещают берег реки, саму реку и луг за ней. Они боятся неожиданного нападения партизан.

Разговор о родителях заставляет почему-то вспомнить вечера довоенные, когда у нас бывали гости. Было тепло и на столе полно всякой еды.

— Лягва, а кем бы ты хотел стать, когда вырастешь? — спрашиваю я.

— Я стану летчиком или танкистом. А ты?

Я точно не решил, кем стану.

— Не знаю, Лягва. Понимаешь, разные у меня желания. Если нас не убьют и мы дождемся наших, привяжемся к шоферам. Сразу же танкистом не сделаешься. Поездим на машинах.

Несколько ракет летят почти горизонтально. Одна падает на землю, и отсюда видно, как она подпрыгнула и рассыпалась. Лягва смотрит на город и молчит. Мне кажется, что с того самого дня, как мы поселились в лесу, Лягва переменился. Он стал более молчалив. Да и все мы переменились.

У самой реки, где сосны, сверкают огоньки и доносятся выстрелы — это расстреливают наших людей. Немцы виселиц не строят и расстреливают по ночам. Мы еще как-то подползали и смотрели, как расстреливают. Военных в этот раз не было. Были одни гражданские. Были женщины и маленькие дети. На другой день на базаре Лягва узнал, что расстреливали евреев. В нашем районе тюрьма только у нас в городе. И потому привозят коммунистов, евреев и пленных к нам. Когда я думаю о расстрелянных, просто не знаю, что и делать.

— Если бы не предатели, немцы ничего бы не сделали! Они не нашли бы ни одного партизана! — говорю Лягве. — Эх, Васюру бы поймать!

О немцах мы не говорим между собой. То, что они убивают людей, нас не удивляет. Мы принимаем это как обязательное. Они захотят — и весь город сожгут, а жителей убьют. Что им стоит? Они же захватчики и фашисты. А когда мы говорим об убийствах, то вспоминаем предателей. Если бы сделаться невидимкой, я бы в первую очередь уничтожил всех до одного предателей.

Неожиданно у нас появляется пятый товарищ. Он очень странный и ни на кого из нас не похож. Знакомимся с ним в один из тех дней, когда никуда не пошли далеко. Только сбегали искупались и лежим в кустах у дороги. Прилетел большой зеленый кузнечик и падает передо мной в траву. Прихлопываю его ладонью.

— Смотрите! Смотрите! — шепчет Лягва.

Слева от нас идет по обочине маленький человечек, ростом с меня, даже меньше. На голове у него картуз. Из-под картуза вылезают желтые волосы. Они длинные и закрывают уши. Одет человечек в длинную куртку, подпоясанную веревочкой. На ногах у него маленькие лапти, а на плече палка с котомкой.

Мы переглядываемся.

— Старичок какой-то…

— Это карлик.

— Допросим его, ребя!

Человек поравнялся с нами.

— Стой! Ни с места! — Козырь выбегает первым.

Окружаем незнакомца. Вижу маленькое, как у Витьки, личико. Только оно все в морщинках, худенькое, и кажется, что кожа на нем очень тоненькая. Из-под белых широких бровей быстро осматривают нас голубые глазки.

— Кто такой?

— Куда идешь?

Путешественник молчит.

— Пойдем с нами! — приказывает Козырь и вытаскивает пистолет. Я делаю то же. Глазки незнакомца забегали. Он что-то бормочет и садится на землю.

— Ишь ты! Ишь ты! — ворчит Лягва. — Ну, вставай!

Подхватываем пленника под руки и тащим в лес. Он молча нацеливается ухватить белыми острыми зубками Лягву за руку.

— Но, но! — Козырь тычет дулом пистолета. — Смотри, а то так укушу, что забудешь все на свете.

В лесу кладем пленника на землю и стоим, не зная, что дальше делать. Нужно, конечно, вести себя так (мысленно мы это много раз себе представляли), будто захватили фашиста и допрашиваем его. Но у немца мы бы спросили, сколько у них в армии танков, пушек, самолетов. А что у этого спрашивать?

— Отвечай всю правду, — требует наконец Козырь, — как твоя фамилия, как звать, где ты живешь и зачем бродишь по этой местности?

— Это, наверное, предатель, — замечает Витька, опускаясь на колени. — Ну, отвечай!

Пленник садится, берет котомку, развязывает ее.

— Не шевелись! Обыскать его! — командует Козырь, вспомнив, что прежде всего пленных и предателей обыскивают.

В сумке находим полбуханки круглого хлеба, несколько луковиц, огурцы, соль в тряпочке и в большой медной кружке вареные картофелины. В карманах обнаруживаем складной ножик, кисет с махоркой, кремень, кресало, фитиль в пустой гильзе и несколько тонких пачек папиросной бумаги. Пока мы потрошили сумку, пленник следил за нашими руками. Меня удивляет, что ни в глазах, ни на лице у него нет ни капли испуга. Изредка он только морщит тонкий нос, и кажется, вот-вот заплачет. И все его предметы, и вид его так действуют на нас, что делается жалко карлика.

— Почему ты молчишь? — спрашиваю я.

Он взглянул на меня и уставился на свою опустевшую котомку.

У нас окончательно пропадает охота допрашивать пленника, как фашиста.

— Ты мальчик или старичок? — спрашивает Витька.

Ответа нет. Может, он немой?

— Покажи язык.

Между тонких бесцветных губ мелькает красный язычок и пропадает.

— Тебя как звать?

Пленник вместо ответа берет хлеб, отрезает ломоть, придавливает мякиш на хлебине узкой грязной ладошкой, чтобы не сыпались крошки, и кусает хлеб. Прожевав, он чистит луковицу и, потолкав ее в соль, грызет.

Я обхожу вокруг него и опять присаживаюсь.

— Ты умеешь разговаривать? — спрашивает с нетерпением Козырь.

— А вы что со мной хотите сделать? — быстро произносит пленник. Голос хоть и хрипловатый, но все-таки мальчишеский, не стариковский.

— Смотря кто ты есть. Если ты не предатель, мы тебя не тронем. Откуда ты идешь?

— Я жил в деревне Горлицыно.

— А куда идешь?

— К тетке.

— А как звать?

— Дмитрий.

— А фамилия?

— Воробьев.

— А родители где?

— Они сгорели.

— Как сгорели?

— В хате мать сгорела. И дед сгорел… — молчание, вздох, — и брат меньший сгорел… У нас вся деревня сгорела зимой.

Это самая длинная фраза пленника. Дальше следуют вопросы и короткие ответы:

— Немцы попадались по дороге?

— Попадались.

— Долго шел?

— Долго.

— Сколько?

Широкие брови сходятся. Лоб покрывается множеством тонких морщинок.

— Зимой шел и вот сейчас иду.

— А куда?

— К тетке.

— А где живет?

— Не знаю.

— Ну, а где же ты ее найдешь?

— В деревне.

— В какой?

— В какой-нибудь… По дороге много деревень. В какой-нибудь она и живет. У нее в хате пол дощатый и амбар на выносе за дорогой.

Пистолеты мы давно сунули в карманы и лежим на животах, подперев головы руками, разглядываем пропыленные лапти, онучи, серое лицо, заношенный стариковский картуз. Пленник отвечает моментально, почти не задумываясь, и вопросы сыплются один за другим. Вскоре прошлое пленника нам вполне ясно. Когда загорелась хата, он спал у своей бабки по соседству. Как сгорели родные — не видел. Потом и бабкина хата сгорела от снаряда. Он еле-еле выбрался из-под обломков и побежал по дороге. Вся деревня сгорела. В соседнем хуторе его одели, с месяц он жил у одной женщины. У этой женщины кончился хлеб, и Дмитрий отправился собирать милостыню. Первое время на ночь просился в хаты, и его пускали. Но в одной хате его поколотила хозяйка. У нее куда-то исчезли сапоги. Хозяйка набросилась на Дмитрия и требовала, чтобы он вернул ей сапоги. Дмитрий сказал, что видел их под лавкой и брать не брал. Хозяйка отколотила его и держала три дня и три ночи в кладовой, надеясь, что он сознается. Дмитрий на самом деле не трогал сапог и, конечно, не мог сказать, где они. Не добившись ничего, хозяйка на прощание обругала его, оттаскала за волосы и выгнала. С тех пор он в хаты не просился ночевать. Спал по сараям, ригам, в стогах сена. А к хатам подходил только за милостыней. Первое время по ночам он сильно замерзал, потом потеплело. И сейчас ему ночью уже не холодно. В последние дни Дмитрий днем нигде не останавливается, до холодов мечтает разыскать тетку. Она у него хорошая. Дмитрий, когда был маленьким, ездил к ней с матерью на праздник. Тетка кормила его пирогами, подарила новые штаны, рубашку. И у тетки большой сад, в котором она разрешала ему рвать что угодно.

Расспросив пленника, мы молчим.

— Не найти тебе тетку, — говорит Козырь, — деревень много. Так просто не найдешь.

— Да и деревня ее, может, сгорела… — говорит Лягва. Отходит в сторону и зовет нас. Он предлагает принять Дмитрия в отряд.

— С нами он не пропадет, а так куда ему идти? — говорит Лягва. — Клятву даст, и все.

Мне тоже жалко Дмитрия. Решаем принять.

Тем временем пленник собрал свои пожитки и, свернув цигарку, прикуривает от фитиля.

Витька садится рядом с ним, рассказывает, кто мы такие, где сейчас живем и чем занимаемся.

— Хочешь с нами остаться? Мы тебя примем в отряд. Только чтобы клятву выполнял. Изменникам — расстрел.

— А где вы спите в лесу? — интересуется новичок.

— Это покажем. Хочешь или нет? Вон у Лягвы тоже нет никого из родителей.

— А наганы у вас игрушечные?

Показываем ему оружие и патроны.

У Дмитрия глаза делаются большими. Он просит у Козыря пистолет, оглядывает его.

— Вот это да! С ним в лесу и не страшно!

Уходим в лес. Лягва и Козырь знакомят Дмитрия с клятвой и заставляют повторить ее. Новичок сразу запоминает ее и повторяет без запинки…

Очутившись в пещере, Дмитрий оглядел стены, потолок.

— Смак. Здесь и зимой можно жить!

Угощаем его шоколадом, конфетами. Рассказываем, как и где добыли все это. Услышав про склад посылок, Дмитрий настораживается:

— А там еще есть?

— Есть. Там полно!

Лягва предложил вина. Дмитрий прямо из бутылки отпивает несколько глотков, совсем не морщится, наоборот, довольный, утирает ладонью губы.

— Хорошая вещь. Самогон — тот противный.

От вина у него розовеют щеки. Он развязывает веревку и снимает куртку. Меня передергивает: на груди Дмитрия у самой шеи серое пятно вшей. Я знаю, вши такие, что, стоит завестись одной, и потом от них не избавиться. Выползаем на воздух и заставляем Дмитрия раздеться. Берем мыло, нож и отправляемся на реку. Всю одежду сжигаем на костре. Волосы обрезаем ножом. Когда Дмитрий вымылся, одеваем его в трофейную одежду: в шелковые зеленые трусы и майку. Серая рубашка ему велика, обрезаем рукава, подол… Остаток дня знакомим Дмитрия с тропинками. Учим обращаться с пистолетом. За ужином мы все выпили вина и заснули с туго набитыми животами.

Ночью просыпаюсь от какого-то шороха. У входа в пещеру кто-то возится. Слышны шаги, мелькнул и пропал огонек. Не дыша, сжимаю в руке пистолет и ногой толкаю Лягву.

— Тссс! Тише, — шепчу Лягве на ухо, когда он поднимает голову.

Лягва моментально отряхивается от сна и будит остальных. Вспоминаю, что часового забыли поставить сегодня. Ветки, которыми загорожен вход, зашевелились.

— Здесь… Вот здесь, — доносится шепот.

Продирающийся тихо ругается, — наверное, уколол палец. За спиной тихонько щелкает. Это Козырь взвел курок. Тот, кто лезет, должен разобрать ветки и отодвинуть большой камень. Через ветки и щели между камнем и стеной пробиваются слабые лучи и пропадают — это зажигают спички.

— Как камень отодвинет — так стреляй, — шепчет Козырь.

Я и сам это знаю. Почти каждый вечер, когда ложились спать, фантазия рисовала лезущего к нам врага. Раз сто я поднимал пистолет, представлял, как камень отодвинется, появится голова Васюры или какого-нибудь полицейского. Но то все было игрой. Теперь лезет настоящий, живой враг. Если нас сцапают, найдут посылки, найдут оружие. Приведут в город и, конечно, узнают, чьи мы. Что будет с мамой? Нужно стрелять. В нас попасть трудно. Могут убить только гранатой. Гранатой пусть убивают — тогда и не узнают, кто мы такие… Вот уже откидывают ветки. Сколько их? Один или много? Слышно дыхание. Сейчас камень должен опрокинуться, только бы не промахнуться.

— Давай вместе, — шепчу Козырю.

Соображаю, что от вспышки могу ослепнуть на секунду, закрываю глаза и нажимаю курок. Сразу у самого уха гремит еще выстрел. Кто-то визжит. Слышен топот ног. Возня. Где-то глубоко под нами глухо охает эхо. Тишина. В той стороне, где дорога, прогремели выстрелы. В моем пистолете курок сам взводится. У Козыря нет. Он взводит его и дышит мне в плечо. Ни единого шороха. Но выползать опасно. Враги так просто не убегут. Они оправятся от испуга и вернутся. Неужели мы не попали?

Забиваемся в самый конец пещеры и лежим до рассвета. Постепенно светлеет. Никого не видим. Козырь ползет к выходу. Я не отстаю от него. Высунув головы наружу, осматриваемся. На тропинке, вьющейся под кустами терновника, следы каблуков. На ветке висит клочок серой материи. Прислушиваемся, ползем дальше. За каждым бугорком, камнем, кустом чудятся глаза врага. Но доползаем до ручья — никого нет…

Заваливаем вход камнями и ныряем в кусты: теперь мы со стороны будем наблюдать. Конечно, враги вернутся. Их, должно быть, было мало. Позовут подкрепление и нападут. Рассаживаемся на ветках деревьев.

— А где же Дмитрий? — говорю я.

Удивленно оглядываемся. Наконец замечаю у ручья согнувшуюся фигурку новичка. Он что-то ищет на песке.

— Митька, беги сюда! — зовет Лягва.

Дмитрий юркает в кусты, быстро взбегает по склону оврага и ловко, как обезьяна, влезает на дерево.

— Ну что там?

Он молча оглядывает нас.

— Тут были не взрослые люди.

— А кто же?

— Мальчишки. Следы маленькие. Это мальчишки были. А больших следов нет ни одного.

Земля в этом месте мягкая. Лопата входит в нее свободно. Выбрасываю через плечо подряд несколько лопат земли, утираю пот со лба и оглядываюсь. Яма мне по плечо. Козырь, Лягва, Витька и Дмитрий заглядывают в яму.

— Пожалуй, хватит? — спрашиваю я.

— Хватит, — бросает Витька.

Подчищаю дно и выбираюсь наверх. В пяти шагах от вырытой ямы лежит, завернутый в две трофейные рубашки, мальчишка, который в полиции сказал нам, что кто-то взорвал железнодорожный мост. Его зовут Генька Остапенко. Мать его до немцев работала в магазине продавцом, сестра продавала воду около кинотеатра. Отец сейчас где-то на фронте. А Генька лежит мертвый, закутан в рубашки и перевязан шпагатом, которым были перевязаны немецкие посылки. Лягва и Козырь берутся за шпагат у головы Геньки, я и Витька поднимаем труп за ноги. Подносим к могиле. Дмитрий прыгает в нее и принимает тело на руки. Лягва и Козырь опускаются на колени и осторожно опускают мертвого.

Яма вырыта как раз по росту, и макушка убитого чиркает по стенке. Приносим заготовленные ветки, прикрываем ими труп и засыпаем могилу землей. Все это делаем молча, медленно. Когда могила засыпана и над ней вырос маленький холмик, бросаю лопату в кусты. Мне хочется убежать куда-то. Убежать, убежать и убежать. Разговаривать не хочется, и видеть никого не хочется. Вспоминаю, что как раз на этом месте еще до немцев мы играли в войну. Играло мальчишек пятнадцать. Среди них был и Генька. Он еще тогда кричал на Козыря, что увидел его первым, а Козырь не хотел падать и говорил, что Генька не мог его первым увидеть. Теперь Генька похоронен здесь же…

В тот день, после страшной ночи, мы просидели на деревьях до полудня, и никто не показался. Потом мы перетащили вещи в другую пещеру, выше на горе́. Там ручья нет, но мы все-таки решили перебраться. Пообедав, отправились по одному в город. Было воскресенье. Народу на базаре полно, и мы не очень боялись. Сошлись вместе и ходили, прислушиваясь к разговорам.

— Карта! — кто-то окликнул меня.

Это был Колька Росинский. Он сидел под забором около будки, где прежде работал сапожник. Мы подошли и присели на землю. У Росини пазуха набита спелыми яблоками. Он угостил нас и спросил.

— Ребя, вы не встречали Геньку Остапенко?

— Нет, — покачали мы головами.

Росиня вздохнул, потер глаза и еще раз вздохнул:

— Он пропал…

— Забрали? — спросил я.

— Нет, не забрали… В лесу пропал. Вчера с вечера они с Крысой собирались убежать в пещеры. Меня звали, я не пошел. Они ушли. Крыса вернулся сегодня днем, а Геньки нету. Мать его прибегала к нам, потом в полицию бегала — нигде нет его…

У меня закрылись глаза, а когда открылись, я оглядел товарищей.

— А в какую пещеру они собирались? — спросил Козырь.

— А в ту, которая в Никитином овраге… Я был у Крысы сегодня. — Росиня замолчал и посмотрел на нас. — Только матери его ничего не говорите. Крыса сказал, что они ночью попали в лесу в две засады и в них стреляли… Сначала их пропустили к пещере и прямо из пещеры стреляли. Они бросились бежать и около дороги наскочили еще на засаду. Крыса слышал, как Генька закричал, обогнал его и пропал в кустах. Куда побежал Генька — он так и не знает.

— Полиция! — проговорил Росиня быстро и вскочил.

От управы шагали Васюра и полицейские. Мы перелезли через забор и, не сговариваясь, побежали к дому Крысы. Там он рассказал всю правду. Рассказал, как собирались, как вечером ушли в лес. Хотели в первую пещеру забраться, но там оказалась вода, и они решили уйти в Никитин овраг. Ночью добрались до оврага. Первым полез в пещеру он, Крыса. В пещере кто-то сидел и выстрелил в них. Крыса закричал с испугу, и они побежали. На дороге увидели солдат. Крыса свернул сразу в кусты. Сверкнул огонь, грянул выстрел. Генька взвизгнул и бежал совсем рядом, но отстал. Крыса бежал до тех пор, пока не очутился у речки. Долго ждал Геньку — и не дождался.

Мы ничего не сказали Крысе и ушли. Часа три бродили по лесу, кричали: «Генька! Генька!» Никто не отзывался. Потом Дмитрий нашел Геньку по следам. Генька сидел за дорогой, забившись под куст терновника, обхватив руками плечо. Рубашка на нем была порвана, и вся правая половина тела залита кровью.

— Генька! Генька! — зашептали мы.

Но он был мертв…

Ах, если б можно было возвратить прошлое! Ведь мне хотелось тогда ночью пойти в город. И Лягва про это говорил. Мы не сидели б в пещере, и Генька бы с Крысой залезли туда, и ничего бы не случилось. Почему так получается?.. А врагам мы отомстим за Геньку. Обязательно отомстим… Матери Генькиной ничего сейчас не скажем. Она может сойти с ума от горя. Мы дали клятву молчать. Генька мне часто снится. И всегда он кричит: «Не надо убивать! Не надо! Борька, спасите меня!» — «Где ты?! Где ты?! — кричу я. — Генька! Мы за тебя отомстим!»

Мне давно не снились убитые и разорванные, которых я видел. А теперь снова снятся. Являются и утопленники, и безногие лошади с разбитыми головами. Но чаще всего снится распухшая человеческая голова с синим лицом, с громадными потрескавшимися губами, к которым присосались черные пиявки. Глаза у этой головы огромные. Они сердито вращаются, и чей-то голос кричит: «Ага! Ага-а! Мерзавец, попался!» Во сне я катаюсь по земле, охаю и, если проснусь, вскакиваю, хочу бежать, но сил нет, и я падаю…

Я у партизан. Я раньше думал, что они не так живут. Думал, партизаны понастроили блиндажей, нарыли окопов. Сами обвешаны гранатами, расположились в одном месте, в центре которого находится штаб. Вокруг штаба опять окопы, пулеметы, и, чтобы пройти к командиру, нужно раз двадцать сказать пароль и показывать документы. На самом деле все не так. Правда, землянки есть, но их очень мало — восемь штук. Никаких окопов, блиндажей нет. В стороне от землянок, под тремя толстыми ветвистыми дубами, устроены обыкновенные летние печки, какие в городе встречаешь почти в каждом дворе. Над печками сделаны из жердей навесы. Когда печка топится ночью, дым собирается облаком над навесом и постепенно уползает в небо. Навесы нужны для того, чтобы с самолетов не увидели огня…

В тот день, когда меня нашли около пещеры двое неизвестных, они прямо на одеяле меня и несли. Сколько несли, не помню. Помню, я очнулся раз, показалось, будто меня подкинули вверх. Это один из моих провожатых взял меня на спину и зашагал прямо по воде через какие-то заросли. Что-то кольнуло в животе, и я вскрикнул.

— Ты только молчи, молчи! — сказал мне тот, кто нес. — Скоро придем, и тебя доктор осмотрит.

Хлюпала вода. Изредка позади зажигался на мгновение фонарик, светил под ноги и снова потухал. В воздухе было прохладно, а шея у человека, который меня нес, пахла дымом и потом. Не знаю, сколько мы пробирались по воде. Только помню, что в темноте я увидел деревья совсем близко и землю.

— Вон там сухо, — прошептал я.

— Помолчи, помолчи, — ответили мне.

Я приложил щеку к теплой шее несшего меня человека и забылся. А когда раскрыл глаза и поднял голову, мы были у партизан. Я лежал на сухом сене. Дымились печки, вокруг них сидели люди. У самой ближней печки сидели человек восемь. Кто-то потихоньку играл на гитаре. Потом играющий запел, и я понял, что это женщина.

Она пела:

Лица женщины я не видел, она сидела ко мне спиной. Голова ее была покрыта черным платком. Да и лиц прочих людей я не мог различить. Когда кто-нибудь вставал и, присев на корточки, раскрывал на короткое время дверцу, чтобы подложить дров, лица освещались слабо, поблескивало оружие. Лица казались мне большими и костлявыми. Мотив песни был грустный и плавный, и все молча слушали.

Женщина продолжала:

Слабый ветерок подул на меня и принес запах дыма и чего-то вкусного, чего я давно не ел. Это варился борщ. У одной из печек поднялся с земли человек. Он о чем-то поговорил с соседом и пошагал в мою сторону. Остановившись рядом, он наклонился и, увидев, что я не сплю, сказал:

— Ага! Уже мы сидим? Это хорошо. Как чувствуете себя?

— Я у партизан? — сказал я.

— О! Да ты догадливый парень! — воскликнул он. — Ну-ка, мы проверим температуру. Ты хоть фамилию свою знаешь? — проговорил он нехотя, и холодный градусник вполз мне под мышку.

— Знаю.

— Какая же она?

— А вам зачем? — насторожился я.

— Ну вот видишь… С матерью пришел в лес, она тебя оставила на одеяле… — Он закряхтел, полез в карман и достал кисет.

— С какой матерью? — сказал я. — Я не с матерью убежал в лес…

— А с кем же?

Я вздохнул и ничего не ответил.

— Ну вот видишь, — продолжал этот человек, — вчера весь день ничего не говорил. Сегодня весь день молчал, и опять слова от тебя не добьешься.

— А сколько я здесь?

— Два дня.

— Вы доктор?

— Доктор.

Спросил я — доктор или нет — и сам не знаю зачем. Просто так. Я подумал о Лягве и об остальных ребятах. Что они делают? Наверное, ищут меня. Доктор посидел, посмотрел градусник и, проговорив: «Ну, как хочешь — можешь молчать еще сутки», ушел к печке. А женщина пела другую песню. Более грустную, и голос ее казался грубым и хрипловатым:

Окончив петь, женщина передала соседу гитару. Поднялась, заглянула в большую кастрюлю, и сразу к ней потянулись руки с котелками. Доктор и мне принес вкусного борща в крышке от котелка.

— Пусть остынет, — сказал он сердито, — а то язык сваришь. У тебя язык-то есть?

— Моя фамилия Картавин, — сказал я. — Зовут Борисом. Мать у меня в городе, отец в партизанах, — на глазах у меня выступили слезы, — и мы у предателей дом подожгли.

Доктор нагнулся. Я близко увидел острую бородку, маленькие стеклышки очков. Нос у доктора маленький, уши торчат по сторонам. Он внимательно посмотрел мне в лицо и торопливо ушел.

После ужина партизаны разбились на небольшие группы. Слышалось отовсюду:

— Крылов!

— Я!

— Веди на пятую!

— Дудников, на шестую!

— Васильев!

— Я!

— Все готовы?

— Готовы!

— На первую!

Группами по четыре-пять человек партизаны разошлись, и стало тихо. Я закрыл глаза и уснул. Просыпаюсь от голоса:

— Вот он, молчальник. Кажется, решил опять весь день проспать.

Открываю глаза. С лошади спрыгивает вчерашний доктор.

— Ага, проснулись! — смеется он.

— Борька!

В плечи впиваются чьи-то сильные пальцы, и появляется лицо отца.

— Папа! — я подпрыгиваю, но ложусь снова и молча смотрю на отцово лицо. Оно с такой же бородкой, как и у доктора.

— Ты как попал в лес, Борька? Как ты сюда попал?!

Продолжаю смотреть. Хочется заплакать от радости. Но понимаю, что здесь не место для слез, и пытаюсь все-таки что-то сказать.

— Мы Лягвин дом подожгли, — сообщаю я. — Ребята в лесу. Я болел. У нас еда есть: шоколад и конфеты. Колбасы уже нет…

В короткое время выкладываю все, что эти дни держал в тайне. У отца на глазах как будто появляются слезы. Подъехал всадник с пистолетами по бокам.

— Дмитрий Никитич, Ершов возвращается. Взяли двоих!

Отец встает.

— Ну, Борька, лежи… Что у него может быть? — обращается он к доктору.

— Малярия и общее потрясение. Психика не выдержала нагрузки. Это пройдет. В таком возрасте это проходит почти без следов.

Отец легонько потрепал меня по голове.

— Лежи, Борька.

Он прошел быстрыми шагами за печки и скрылся в землянке, которую вчера я не заметил. Доктор порылся в сумке седла, что-то поискал, поворчал и, забравшись в седло, уехал прямо в лес.

Послышались голоса… Кто-то засмеялся. Из-за деревьев показались партизаны с автоматами. Вскакиваю на ноги и смотрю: за партизанами шагают два человека со связанными руками. Один из них Васюра. Он без немецкого кителя. Белая рубашка на груди разорвана. Пленных подвели к землянке, в которой скрылся отец. Партизан, одетый в немецкую форму, скрывается в землянке, появляется, машет рукой. Дверь из жердей закрывается за предателями.

Нужно пойти рассказать, кто такой Васюра. Стоящие у входа в землянку партизаны не пускают меня.

— Подожди, сейчас туда нельзя, — говорит один из них, небрежно отстраняя меня рукой.

Объясняю ему, кто я такой и зачем мне нужно зайти.

— Без тебя обойдутся, — небрежно отвечает партизан.

Другой начинает расспрашивать, как я убегал в лес. Не испугался ли ночью? Много ли плакал без мамы?

Какое зазнайство! Сам-то, пожалуй, лет на пять всего и старше. Хочется сказать про пистолет, про то, как я умею стрелять. Насмешливые большие глаза и торчащий уголком чубчик злят меня. Отхожу прочь и направляюсь к другой землянке за кустом орешника. Оглянувшись, открываю дверь. Слева и справа нары, на нарах сидят люди, тесно прижавшись друг к другу. Пахнет портянками. Прямо против двери на широких нарах лежит женщина.

«Может, это Таня?» — мелькает мысль.

Заглядываю в лицо. Нет, это не Таня.

Выхожу на воздух, вижу у куста отца и еще партизана. Он намного выше отца, грузный. Плечи распирают гимнастерку, на боку большой наган с длинным стволом.

— Расстрелять сейчас же! — чуть ли не кричит отец. — Никаких искуплений! Искупить можно провинность, трусость, слабость. Но в этом случае, — отец разводит руками, — не знаю, Иван Андреич, по-моему, этому мерзавцу давно надо пулю в лоб, а не искупление.

— Пусть будет так, — грузный кивает и, не поднимая головы, спускается в землянку.

Партизан, охранявших землянку, нет. Протискиваюсь в дверь следом за отцом. Справа от порога висят шинели. Встаю около них. На нарах сидит настоящий боец в пилотке со звездочкой. На коленях у него раскрытая банка консервов. Боец достает ложкой консервы и спокойно жует, разглядывая меня. Васюра и другой предатель стоят перед столом, за которым сидят грузный и отец. Больше никого нет.

— Значит, тебя силой заставили пойти в полицию? — говорит грузный басом, не поднимая головы.

Ой-ой! Что отвечает Васюра! Как он говорит! Посмотрел бы сейчас на него Лягва! Или мама бы посмотрела! Этот мерзкий человек говорит, что его били немцы шомполами и грозили расстрелом. И он пошел в полицию. Он никого не трогал пальцем. Он готов сделать сейчас что угодно, лишь бы ему простили.

— Дмитрий Никитич, в вашей семье меня знают, спросите у них, разве…

— Довольно, — отец хлопает ладонью по столу. — Довольно болтать! Егоров, уведи его!

Боец со звездочкой неторопливо поставил банку на нары и посмотрел вопросительно на грузного. Тот молча кивнул. Выбежав следом за бойцом, я проследил, как он повел Васюру за дубы. Вел Васюру боец долго, до самого берега озера.

— Куда мы идем? Куда мы идем? — спрашивал Васюра.

У воды боец сказал:

— Ну-ка, постой.

Васюра оглянулся, и боец выстрелил ему в грудь. Васюра упал. Увидев меня, боец положил ладонь мне на голову:

— А ты чего прибежал? Не видел подобного?

— Я еще и не такое видел, — говорю я.

— Ну, пошли обратно…

По пути к землянкам я громко рассказываю о том, что видел.

— О-о! Да ты повидал виды! — боец хлопает меня по спине. — Значит, это ты два дня молчал?

— Я.

Направляемся к землянке. Из нее выходит отец. Осматривает седло.

— Егоров, поехали! — кричит он.

Подхожу к отцу.

— Пап, ты уезжаешь?

Он обеими руками поворачивает мою голову туда-сюда.

— Скоро вернусь. Смотри — не балуй. Я скоро приеду сюда… Василий тебя покормит.

— Возьми меня, пап.

— Нельзя. Я скоро приеду, а ты не бегай никуда.

Боец забирается на лошадь, и они с отцом скрываются за дубами.

Вокруг ни души. Заглядываю в землянку. Грузный в одной майке. Навалился туловищем на стол и водит карандашом по расстеленной карте. На макушке у него светлый пятак лысины, как у отца. В соседней землянке никого нет. Обхожу остальные землянки — пусто. Из лесу по тропинке пришел высокий парень в белой чистой вышитой рубашке. Все, кого я повидал здесь, стриженые, а у этого длинные белые волосы кольцами падают на лоб. Парень бросает около крайней печки рюкзак и начинает разводить огонь. Подхожу к нему.

— Тебя как звать? — спрашиваю парня. — Ты и есть Василий?

Он поджигает щепочку и сует в печку.

— Я-то? Да, я Василий. А ты что, разве не знал?

— Я тебя нигде раньше не видел, — говорю я, присматриваясь к его веселым глазам.

— Не видал?.. Ну так это невелика беда. Теперь насмотришься. Дня три буду сидеть в этом гнезде.

— Ты повар?

— Нет, я, брат, не повар… Сходи-ка воды принеси от ручья, — подает он два котелка.

Приношу воды. В рюкзаке у Василия большой сом, картошка и лук.

— Ты чисть лук и картошку, а я рыбу, — говорит Василий, — сейчас такой обед закатим. Ты есть хочешь?

— Хочу.

— Ну вот и чудесно.

Обрезая картофельную кожуру, расспрашиваю Василия:

— Послушай, Василий, куда все партизаны подевались? А если немцы наступать начнут? Нас же трое: ты, грузный и я.

— Грузный, говоришь? Это командир наш.

— Он всеми командует?

— Всеми.

— И моим отцом Картавиным?

— Они оба командиры.

— А кто главный?

— Иван Андреич, или, как ты говоришь, грузный.

— Намного?

— Нет. На чуть-чуть.

Вздыхаю. Долго работаем молча. Ставим варить уху и ложимся на травке. Интересуюсь снова: куда же могли уйти партизаны?

— Дела, Борька… У всех, брат, свои дела…

Василий часто уклоняется от прямого ответа. Вначале я думал, он не доверяет мне, но идут дни, а на самые интересные вопросы Василий не отвечает, отделывается шуточками вроде: «Проехали с грушами, а мы и не покушали. Надо было спешить, Борька, и спросить раньше, теперь командир ушел, куда — неизвестно».

И я не сержусь: я ведь не числюсь в отряде.

Когда в кастрюле закипит, Василий поднимает крышку, нюхает пар, тычет в картошку вилкой.

— Пожрем, Борька, пожрем и спать.

— Ты опять ночь не спал, Василий?

Он вздыхает:

— Не удалось.

Захочется спросить, где он побывал ночью. Но не спрашиваю, давно зарубил себе на носу: гораздо больше можно узнать, если не спрашивать, делать вид, что тебя ничто не интересует, а самому прислушиваться и присматриваться.

Когда суп разлит по котелкам и немножко остыл, Василий зовет командира:

— Иван Андреич, ресторан открыт!

Командир неторопливо выбирается из землянки. Закидывает голову назад, жмурится от света и, оглядев небо, поляну, присаживается.

Я думаю о ночном похождении Василия, смотрю на его чистую рубаху с красными петухами.

— Ты женат, Василий? — неожиданно выскакивает вопрос.

Командир косится на меня. Василий смеется:

— Нет, не женат.

— А мать твоя где?

— Далеко, Борька, очень далеко.

Значит, он ночью не к родным в город ходил и сам родом не отсюда. Пристраиваю котелок, чтоб не обжигал кожу, и ем.

Командир смотрит на рубаху Василия.

— Опять, что ли, к Гальке забегал? — спрашивает он, хмурясь.

— Опять, Иван Андреич. Я и не скрываю.

— Прихлопнет тебя Кучеренко!

— Хлопалка не выросла!

— Смотри, Васька!

Вдвоем они разговаривают не как командир с простым партизаном, а как отец с сыном. Это потому, что до войны Василий работал шофером и возил Ивана Андреича на машине.

— Хлеб да соль!

Вздрагиваю. Совсем бесшумно подошел к нам высокий бородатый старик в лаптях. Одет он в фуфайку, в стеганые брюки, на голове старая зимняя шапка. Это Ермолай. Он приходит к землянке командира раз или два в неделю. Живет он в пригороде Петровска около кирпичного завода. Сын Ермолая Андрей в нашем партизанском отряде. И Ермолай, должно быть, числится в отряде, но живет у себя дома. Работал прежде Ермолай пастухом. Всю округу хорошо знает и ходит быстро.

— Спасибо, Ермолай, — говорит командир, — садись с нами, поешь супу.

Дед присаживается, кладет рядом котомку, молчит, от еды отказывается.

— Как дорога, Ермолай?

— Дорога гладкая… Гладкая дорога, — не спеша произносит он, — да только ноги спотыкаются. Вороны добычу чуют — кружат по степу.

Командир прекращает жевать и кладет ложку.

— Что случилось?

— Андрюши моего нет до сих пор… Считай-ка — шестые сутки пошли… должен вернуться.

Ермолай сует руку за пазуху, достает сверток и подает.

— От Афанасьева принесли, а от Андрюши ничего нет… шестые сутки.

— Ничего, Ермолай, вернется Андрей, — успокаивает Василий. — До самого Курска ходил и то вернулся.

— Анаприенковых взяли — всю семью! Отца, мать, меньшего сынишку и дочку их Надьку. Она и прачкой пошла к ним — не помогло.

— Когда?

— Нонче утром…

Командир поднимается.

— Сволочи… Кто забрал: полицейские или немцы?

— В полиции сидят. Свели в полицию.

Слышится рокот самолета. Летит немецкий однокрылый разведчик.

— Опять, гад, ползет, — ворчит Василий, ложась на спину, и сквозь листву всматривается в небо.

Разведчик летит всегда низко, почти над самыми макушками деревьев. Как заметит что-нибудь живое, сразу обстреливает из пулемета. Но чаще стреляет наугад. Слышно редкое чихание, сиплый свист: немец выключил мотор, проносится над нами. Ясно видны кресты, головы летчиков в шлемах и в очках. Они, не поворачиваясь, смотрят вниз. Сейчас самолет легко сбить даже из винтовки. И Василий ведет стволом за самолетом, но не стреляет. Выругавшись, опускает винтовку: мы не имеем права выдавать себя.

«Пу-пу-пу-пу!» — доносится с неба. Похоже, будто там кто-то быстро колотит палкой по развешанному одеялу.

— Заметил кого? — спрашиваю у Василия.

Он прислушивается.

— Нет, прощупывает.

— Двое на сарае у меня живут, — сообщает Ермолай, — заплутались в окружении. Хотел провести сюда, да от Нечаевки до самой реки все подходы к лесу охраняют.

— Ничего ребята?

— Ничего.

— Раненые есть?

— Нету… Видно, хорошие ребята, только они родились в тайге и в нашем степу пугливы.

— Первый проход сегодня очистят. Ночью проведи их. Там смешанная охрана?

Старик кивает:

— Полиция и немцы — по двое тех и тех.

— Плотниковых, Андреевых забрали… Теперь и до Анаприенки дошли, — медленно говорит командир. Смотрит на меня. Глаза у него маленькие, черные и прикрыты припухшими веками. — Анаприенку взял Колобов. Его работа. Ты, Василий, будешь в городе — загляни к нему. Живьем не возьмешь — прихлопни.

Командир садится и ест.

— Оттуда ничего не слышно? — спрашивает Ермолай.

— Пока ничего.

Дед сидит и потом, не прощаясь, бредет в лес. Мы с Василием моем котелки в ручье. Он снимает сапоги, развешивает портянки, уходит в землянку. Я ложусь на свое одеяло. Солнце подвигается к сухой толстой ветке. Значит, скоро два часа, и меня начнет трясти малярия. Страшного мне уже ночью не снится, зато каждый день в два часа дня меня тошнит. Голова кружится. Хочется пить, и я пью. Когда совсем вырвет, я тужусь, и изо рта выливается горькая зеленая вода…

На поляне показался всадник на вороной лошади. Не останавливая ее, он соскакивает на землю и бежит в землянку. В небе плавают белые ниточки паутины. Высоко-высоко носятся птицы. Должно быть, стрижи. Из лесу вышли пять партизан. Четверо садятся на землю, закуривают и тихо переговариваются. Один идет к командиру. Проходят мимо еще с винтовками наготове. За ними два полицейских и два немца. Руки у пленных связаны. Шагаю следом.

Появляется командир. На голове у него фуражка со звездочкой.

Пленных выстраивают. Командир осмотрел их. Останавливается около горбоносого полицейского.

— Василий Кочетов? — произносит командир.

Полицейский молчит.

— Значит, встретились?

Командир смотрит в глаза полицейскому. Делает шаг назад и машет рукой, будто отгоняет от ноги собаку.

— Этого к озеру! Остальных отправить на «Сборный»!

— Иван Андреич…

Горбоносый хочет что-то сказать, но командир направляется в землянку. Партизаны ведут горбоносого. Немцы переглядываются между собой, испуганно озираются…

От озера доносится короткая автоматная очередь.

Пленных немцев уводят в лес. Хочется отправиться за ними, и я делаю несколько шагов, но останавливаюсь, опускаюсь на колени и прихлопываю ладошкой большого зеленого кузнечика. На «Сборный» идти нет смысла. До него отсюда километра четыре, а как придешь, тебя оттуда прогонят. Землянки там расположены в глубоком овраге с обрывистыми меловыми стенами. Землянок три. В одной живет отец, очкастый доктор (хоть мне кажется, что он не доктор) и два молодых партизана, по имени Миша и Коля. В других землянках держат пленных. Попасть в овраг трудно. Вход в него один, между меловых скал, из-под которых вытекает широкий и совсем мелкий ручей. Там всегда стоят часовые, и мне ни разу не удалось пробраться к отцу.

Невозможно убежать из отряда и в сторону города. А мне давно уже хочется привести сюда ребят. Вчера я весь день никуда не ходил, лежал на одеяле и жаловался на боли в животе, хотя у меня ничего не болит. Сегодня рано утром выглянул из землянки. Никого. Василий не вернулся. Командир спит, и тут же спят незнакомые партизаны, появившиеся ночью. Сую в карман кусок хлеба, спокойно пересекаю поляну и скрываюсь за деревьями. В этот раз, пятый по счету, я выбрал тропинку, на которой меня однажды ловили. Там, где тропинка выходит к озеру, сворачиваю в лесную чащу и продираюсь через нее, хочу обогнуть озеро. Просматриваю каждый куст. Главное, мне не очень страшно, убить-то меня не убьют, только поймают и вернут. Но я осторожен. Вот полянка, где меня прошлый раз бородатый партизан с зелеными глазами ухватил за руку и грубо крикнул: «А ну, куда! Куда это?!» Обползаю поляну. Пронесло. В узеньком ручье пью воду, отламываю кусочек хлеба и на ходу жую его. Оставляю позади расколотый молнией толстый дуб с длинными ветками. Вон за той полянкой, по-моему, уже нет часовых. Переползаю ее. А что, как примут меня за шпиона и пристрелят? Нет, так не получится — они же смотрят.

За полянкой много кустарников. Теперь я выбрался. Главное, дорогу нужно заметить, чтобы обратно не заблудиться. Справа что-то щелкает, слева тоже щелкает.

— Стой!

Ложусь на землю. Бежать нельзя — убьют.

— A-а! Это опять пацан!

Партизаны подходят и наклоняются.

— Поднимайся!

Встаю.

— Пропустите, — прошу их, — я скоро вернусь!

— Вертай, вертай, хлопец. Да лучше не бегай, пристрелят невзначай. Приказ дан: как мальчишку увидим, гнать обратно в шею. Ступай.

Это я знаю. Но одно лицо кажется мне добрым. Рассказываю о ребятах. Видимо, оттого, что скучно стоять в лесу, партизан выслушивает меня, задает вопросы: кто ребята? где их матери? Выслушав меня, партизан вздыхает, цокает языком и говорит товарищу, что сейчас бы добраться до этой пещеры и палкой разогнать всю компанию.

— Бабам и так тошно, хоть в петлю лезь, а тут эти сорванцы.

Получаю подзатыльник и плетусь обратно.

Отец слушать не хочет о ребятах. Василий по его просьбе пытался узнать, где именно расположена пещера, я не говорю. Они пошлют туда партизан и разгонят отряд. А если пойдут ночью, кого-нибудь из партизан могут убить.

Сегодня солнце уже за сухой веткой, а меня почему-то не тошнит. Нужно рассказать в госпитале, что малярия кончается. Куда теперь денут меня?

По тому, как отец, командир и очкастый посматривают и относятся ко мне, понимаю: они сплавят меня из отряда, чуть я поправлюсь. Но куда сплавят? Домой? Это хорошо. Я мигом соберу ребят, и придем сюда. Пусть попробуют прогнать — мы с оружием…

Однажды просыпаюсь в землянке командира не от разговоров, а от грохота. С потолка сыплется струйками серая земля. Темно. С улицы доносятся крики. Их заглушают взрывы. Обстрел. Совсем рядом падает снаряд. Стена трещит. Я сажусь, хочу бежать, руки упираются во что-то деревянное. Стена съезжает и меня давит. Тянусь кверху и лезу. В углу кто-то стонет. Чья-то рука шарит по плечу.

— Кто тут? — ору я.

— Борька, где вход? Где дверь, Борька?

Это Василий. Он хватается за мои трусы и не отпускает. Что с ним? Выползаем за дверь, над землей голов не поднимаем.

— Отец был в землянке?

— Нет, — отвечает он, — я только был.

— Что с тобой?

— Глаза…

Василию засыпало песком глаза и немного придавило ногу.

— Это пройдет, — шепчет он сам себе, — пройдет…

За дубом на поляне мелькнул костер белого огня, рвануло, прошипели осколки. При вспышке взрыва замечаю, как Василий подолом рубашки чистит под веками. Через нас перепрыгивает человек, с разбегу падает к двери. Это отец.

— Папа!

— Ты здесь? А Василий? Ну, быстро за мной!

Он выбегает. За деревьями сверкает огонь.

Туп! Туп! — впиваются осколки в стволы. Кажется, бежим к госпиталю. Вот пень. Ни впереди, ни по бокам уже нет взрывов.

— Скорей, скорей, — торопит отец, — через пять минут перенесут огонь правее. Нужно выскочить.

— Где командир?

— Там. Вы что, спали?

— Спали.

В госпитале заглядываем в землянки — никого.

— Ушли, — говорит отец. — Живее!

На бегу различаю далекие выстрелы. Где-то за озером раскатывается гром, и некоторое время спустя гулко разносится по лесу взрыв.

Тропка идет под гору, бежать легче, но в висках стучит сильнее, и чувствую, что ноги подкашиваются. Останавливаться нельзя. Я знаю: наступил такой момент, когда нужно пробежать еще немного, и станет легче. Так и получается. Нагоняю отца и семеню за ним. Слышу, как он тяжело дышит, на бегу плюется. Лес кончился. Стоят лошади, за ними темные фигуры. Это партизаны. Отец сразу лезет в седло.

— Где командир?

— Впереди, — отвечает кто-то.

— Где Картавин? — из темноты выныривает Миша.

Василий спрашивает: что именно произошло?

Оказывается, час назад прибежала из Голубова девушка Лидка. Задержавшему ее партизану сообщила, что намечается обстрел лагеря, к деревне подвезли минометы и пушки, стоявшие у Нечаевки, — будут стрелять сюда. Ей это сказал Ермолай.

Партизаны топчутся на месте, лица у всех повернуты в сторону взрывов.

— Разбиться на четыре отряда!

— На четыре отряда!

— Соловьев, выводи своих первым!

— Репников?

— Я!

— Вторым.

Фигуры задвигались. Поляна остается позади. Входим в лес. К утру нужно попасть на какой-то остров, заросший соснами. Вначале иду пешком, как и все партизаны. Ноги устают, хотя я ничего не несу. Когда спускаемся где-нибудь под гору, обгоняю партизан и сажусь, отдыхаю под кустом. Едва последний партизан проходит мимо, пристраиваюсь за ним. Вокруг темно. Началась грязь. Ноги проваливаются по колено. Вытаскивать их трудно, будто они приклеиваются к грязи. Слышны чавканье и тихая ругань. Прямо передо мной появляется из темноты лошадиный зад.

— Борька, лезь-ка сюда, — голос отца.

Отец подхватывает меня под руку. Карабкаюсь на теплую спину лошади. Она мелко-мелко дрожит.

— Ты что такой грязный?

— Не знаю, пап. Скоро приедем?

— Скоро.

Позади седла сидеть хоть и мягко, но можно сорваться. Поэтому крепко держусь за седло. Догоняем всадника. Это Валя.

— Не спишь? — шепчет она.

— Нет.

— Головы, — доносится спереди.

Отец и Валя нагибаются. Над нами проплывает толстая ветка.

— Еще километров пятнадцать, — говорит отец.

Впереди замешкались. Что-то поднимается над головами партизан и опускается. Это передают носилки с ранеными. Чтобы люди не уставали, меняются часто.

Взрывы слились в сплошной гул, и он уже не так отчетливо слышен.

Лес кончается. Едем по опушке и сворачиваем прочь от леса. Снова под ногами хлюпает. Опять деревья по бокам. Спина и бока лошади теплые. Наклоняюсь вперед и почти ложусь, крепко держась за седло. В ушах монотонный шум. Порой из этого шума выделяются звуки какой-то песни. Припоминаю песню и про себя пою ее. Дремлю… Вздрогнув, раскрываю глаза.

Василий трясет меня.

— Не спи, Борька, — говорит он, — не спи — свалишься.

Знаю, что во сне не только могу свалиться, но если почудится что-либо страшное, могу и закричать. А этого делать нельзя.

Валя что-то говорит отцу.

— Ничего, ничего, — отвечает он, — будем на месте — и перевяжешь основательно. Сейчас остановки не будем делать.

На небе звезды. Я почему-то их не замечал. Закидываю голову назад и считаю. Может ли кто-нибудь сосчитать звезды? Пусть не со всего неба, а с половины или хотя бы с кусочка. Наверное, есть такие люди, которые могут. Есть всякие умные и ученые люди. Когда кончится война, я буду умным, потом сделаюсь ученым. Но звезды я считать не буду. Конечно, если скажут мне: «Сосчитай все звезды на небе, и тогда войны никогда не будет, все будут жить мирно, хлеба и всего вкусного станет много», — тогда я сосчитаю. А так нет. Я стану шофером или летчиком. Пожалуй, лучше шофером, шофер может легко стать танкистом. Что сейчас делает мама? Конечно, спит. И Дина спит. А ребята? Сейчас бы хорошо поспать с ними. Лягва имеет привычку дышать во сне на мое плечо и на ухо. Хорошо, что мы с ним братья. Если нас в отряд не возьмут, сами организуем отряд и жить будем где-нибудь поблизости от партизан. А когда сделаем что-нибудь очень смелое и важное, они сами будут звать нас к себе, а мы сразу не пойдем…

Светлеет. Справа за деревьями вода. Течения незаметно. Оно или слабое, или его совсем нет. Впереди вьется цепочка людей. Вон рядом с носилками всадник — это Валя. Ищу глазами Зину, отсюда не узнать ее.

Видно, как кто-то замешкался, несколько человек нагнулись. По цепочке прокатился тихий смех.

— Что такое? — спросил отец у шагающего рядом партизана.

— Да Абрам, должно быть, опять чего-нибудь уронил. Он все забрал с собой! — весело ответил партизан.

Отец подгоняет лошадь. Иваныч и командир едут метрах в двадцати впереди нас.

— Пора начинать, — говорит Иваныч, когда подъезжаем.

— Пять человек — в воду! — машет рукой командир.

Не разуваясь, первые заходят в воду по колено и шагают вдоль берега. Цепочка, не останавливаясь, движется. Некоторое время спустя командир молча машет рукой и еще пять человек бредут по воде. Иваныч исчезает за деревьями. Вскоре все партизаны по колено в воде шагают вдоль берега. Наша лошадь побаивается воды, часто приседает, фыркает, и вода от копыт сильно брызгает. Иваныч самый первый. Он голый совсем, одежду придерживает на плече левой рукой. В правой у него длинный тонкий шест, которым он тычет в глубину. Медленно тянется время. Разрывы теперь доносятся не сплошным гулом. Рванет раз-два и затихнет. Затем снова. Противоположный берег темнеет черной ровной полосой. До него, пожалуй, далеко.

— Пап, это озеро или болото?

— Озеро и болото, — говорит отец, не отрывая глаз от Иваныча. — Хорошо, хоть вода не холодная, — бормочет он сам себе.

Противоположный берег неожиданно приблизился настолько, что видна полоска травы между соснами и водой и толстые длинные стволы густо растущих сосен.

Иваныч отходит от берега, проваливается с головой, выбирается на мель. Сделав несколько шагов назад, долго шарит шестом в воде, и наконец шест скрывается всего лишь метра на полтора.

Партизаны сворачивают в этом месте и, как в сказке, провалившись по грудь, идут к берегу. Некоторым вода доходит до шеи, и одни головы да узлы на вытянутых руках медленно ползут по воде. Наша лошадь подходит к повороту. Осторожно нащупывает передними ногами дно, вскидывает голову и быстро шагает по невидимой дорожке, будто опасаясь, что она может исчезнуть. Желтые сосны приближаются.

Вот и берег. Партизаны бесшумно расходятся. Группами устраиваются спать. Мне тоже хочется уснуть. Отец, командир и доктор стоят в стороне и беседуют. Бреду между людьми. Земля здесь — песок, покрытый слоем сосновых иголок. Местами иголки лежат холмиками — это муравьиные кучи.

— Боря, иди сюда! — зовут Валя и Зина. У них два больших куска брезента. Валя приминает полу шинели. Ложусь на бок.

— Кителей шесть, две шинели, десять гимнастерок, — доносится торопливый шепот. Абрам Львович карандашиком чиркает в блокнотике.

Партизаны ему что-то говорят, он не отвечает. Поджимаю колени. Наталкиваюсь на что-то твердое. Пробую пальцами. Это Валина деревянная нога. Валя не сняла ее, только отпустила узлы, и потому нога так вывернулась. Засыпаю.

…Солнце перевалило зенит. Почти все спят. Одинокая фигура часового бродит между спящими. Глаза у меня еще не совсем проснулись и хотят снова закрыться. Припоминаю прошедшую ночь. Далеких разрывов не слыхать. Хоть земля и сухая и спал я на брезенте, а все-таки чувствую под боком сырость. Встаю. Партизаны зашевелились. Достают картошку, хлеб, лук. К берегу запрещено выходить, и потому воду приносит один партизан с противоположного конца острова. Отец, командир и Василий завтракают, я поглядываю в их сторону и остаюсь с женщинами. С той стороны, откуда мы пришли, появляется партизан. Колени и живот у него в грязи.

— Полицейские и жандармы! — сообщает он.

Известие облетает всех.

— Сколько?

— Неизвестно.

Командир поднимает руку. Это значит — ни единого звука. Он, отец, Василий ползут к воде. Скрывшись за соснами, наблюдают. Я пытаюсь подобраться к ним.

— Марш назад! — шепчет мне отец.

Отползаю немного и прячусь. Трое партизан ползут к командиру.

— Раненых на тот конец острова, — приносит один из них команду. — Где Иваныч?

— Здесь я.

— Лодки покажешь.

Общая тревога охватывает и меня, хотя мне ни капли не страшно. Среди стольких вооруженных партизан мне не страшно.

Другой конец острова зарос камышом, и камышом этим покрыта вода у берега. Иваныч показывает, где стоят спрятанные лодки. Их четыре штуки. От командира несут приказ: задержаться на месте восьми партизанам. Остальным без малейшего шума перебраться на другой конец. По воде разнесся выстрел. Где-то высоко надо мной пропела пуля. На противоположном берегу раздаются голоса. Похоже, будто ищут кого-то. Видны мелькающие между деревьев фигуры людей. Одни в желто-зеленой форме, другие в серой. Первые — мадьяры, вторые — полицейские. К воде подъехал верхом жандарм с перьями в пилотке. Загоняет лошадь в воду. Она топчется. Подъехало еще несколько жандармов. И с ними полицейский.

Полицейский вскидывает руку вверх и стреляет из пистолета.

— Денисов! Выходи! Эй, Денисов! — орет он, помахивая пистолетом и левой рукой сдерживая лошадь. — Перестреляем как собак! Лучше сдавайся!

Василий прикладывается к винтовке и лежит не шевелясь.

Подползают шесть партизан во главе с Мишей. Прячутся за деревьями и спокойно наблюдают.

— Раненые переправлены?

— Переправлены. Дотемна все переедут. Только бы самолет не прислали, — шепчет Миша.

Да, самолет сейчас самое страшное. Если отсюда враги не могут заметить, как партизаны переправляются на лодках, то сверху все видно. Жандармы и полицейские скрываются в лесу. Захлопали выстрелы. Полицейские почему-то не выходят из-за деревьев.

— Держаться будем до темноты, — говорит командир, — ночью сами уйдем. Только ночью.

Поют пули. Падают веточки, куски коры, иголочки и щепки. Несколько пуль проносятся совсем близко. Вслед каждой из них голова моментально поворачивается. Партизан, лежащий рядом с Мишей, вздрагивает, хватается обеими руками за лоб и лежит, уткнувшись лицом в песок.

— Федор! Федор! — трясет его Миша.

Ни звука. Миша поднимает соседу голову. На лбу у него маленькая дырочка.

— Опустить головы! — шипит Миша.

У самого берега взлетает столб воды. Это бьют, должно быть, из минометов. Грохот разрывов заглушает выстрелы. Сую голову в корни сосны, хочется зарыться в землю. Позади и где-то справа совсем близко рвет воздух. Меня присыпает песком. Пусть песок будет на мне. Лишь бы не задохнуться. Потянуло горькой гарью. Шепчу какие-то заклинания. Неожиданно разрывы прекращаются. Вон отец, командир, Василий. Вот Миша — плечами сбрасывает с себя песок.

Василий указывает рукой в сторону. Там по воде движется к острову что-то черное и большое. Это баржа. На таких баржах у нас возят арбузы и яблоки. Тихо. На корме стоит, высунувшись по пояс, человек. Он отталкивается шестом и, похоже, даже не смотрит сюда. Больше никого не видно. Прямо перед нами просмоленные доски баржи. Между ними торчит местами пакля. Отбойные бревна истрепаны. Человек сильно налегает на шест и ныряет на дно баржи. Она, медленно покачиваясь, ползет к берегу. Не доплывая до него, останавливается на мели. Слышно, как зашелестели маленькие волны по бортам. Тишина. Только стучит сердце. У кормы из-за борта появляется голова, плечи, руки с автоматом. Это полицейский. Он внимательно всматривается в берег. Следом за ним появляются еще и еще полицейские. Увидев следы на берегу, переговариваются. Один прыгает в воду, Глядя прямо на меня, идет по грудь в воде. Задерживается. Он натолкнулся на скрытую дорожку под водой.

— Бей! — шепчет командир.

Спина Василия вздрагивает. Полицейский падает. Но брод заметили. Из-за деревьев бегут к воде солдаты. С баржи полицейские прыгают в воду, откуда-то застрочил пулемет. Позади меня взлетает и рушится земля. Из-за пыли ничего не вижу. Мимо кто-то ползет. Это Василий. Он приостанавливается и стреляет.

Пшш! — шипит в воздухе мина. Она взрывается за кустом. Трясу головой — в уши что-то набилось, больно. Лезу в уши пальцами — ничего нет. Василий отползает назад. Нужно не отставать. Пальцы у меня почему-то сжаты, руки проваливаются в песок, и трудно ползти. Разгибаю пальцы. Воздухом и землей переворачивает меня. Цепляюсь за траву, она ускользает. Обхватываю руками тонкое деревцо. Не пойму — где наши? В какой стороне?

Наверное, они позади. Вот совсем близко строчит автомат. Вот за деревом. Вижу желтую куртку и пилотку. Это мадьяр. Ползу прочь. Хочется уткнуться в землю и лежать тихо. У меня нигде ничего не болит, — значит, цел. Кто-то вскидывается за деревом, отбегает, падает. Это Василий. Он мельком смотрит на меня и поднимает голову. Автомат уже не строчит, и выстрелы отошли дальше. Вдруг глаза мои прищуриваются, и я не дышу. Около дерева проходит на цыпочках высокий жандарм. Поворачивается спиной к нам, закуривает сигарету.

— Эй, ты! — кричит Василий.

Жандарм оглядывается. Гремит выстрел. Жандарм прилипает к стволу и опускается на землю. Василий забирает у него винтовку. Снимает пояс с пистолетом и с сумочками, в которых гранаты.

— Где наши, Василий?

— Там, — он кивает головой.

Бежим прямо через воронки. Наталкиваемся на Мишу. Он без куртки. Спрятав пулемет между сосен, стоит на коленях и изредка посылает очередь. Падаем. Василий швыряет гранату. Она рвется за кустом с таким звуком, будто стрельнули из пушки.

— Миша, где отец?

— Уходите к лодкам. Они там.

— Борька, ползи к воде, — говорит Василий.

Молчу.

— Ползи, тебе говорят!

Мне делается страшно! Я ни за что не отстану от них. Враги затихли. Выстрелов не слышно. Должно быть, враги присматриваются. Лежим долго. Темнеет. Далеко впереди взлетают ракеты. Отползаем. За маленьким бугорком остановка. Слушаем — нигде ни звука. Поднимаемся и бесшумно спешим к зарослям.

Василий тихонько свистит. Ответа нет.

— Подождем. Наверно, не вернулись.

— Пятерых наших уложили.

— Будем ждать утра. Их немного было.

— Утром подойдут.

— Лишь бы сейчас не сунулись.

— Не сунутся. Они думают, что весь отряд здесь.

Зашелестел камыш. Василий свистнул. Ему отвечают. Лезем по грязи. Через минуту мы в лодке. Иваныч сидит на веслах.

— Иван Андреич помер, — сообщает он. — И не заметил никто, что у него рана. Как залез в лодку, так и упал.

Молчание.

Хлопают весла. Позади опять взлетели в небо ракеты. Лодка стукается о берег. Появляется человек.

— Мальчишка с вами?

— Тут.

Вылезаю на берег. Совсем темно. Кто-то подает руку.

— Сегодня сходи один, — говорит Василий, — мне, Борька, некогда. Только далеко не бегай.

— Дай мне твой нож.

— Возьми.

— Одному же трудно, Василий. Сбегаем быстренько.

— Нет, Борька, некогда.

Вздыхаю.

— Ну, я пошел.

— Только скорей возвращайся.

Мы уже вернулись на старое место. Недалеко от пещеры под толстым дубом похоронили командира. Доктора тогда разорвало миной, четверых партизан убило, и они остались на острове. Когда мы вернулись в лагерь, обнаружили, что разбиты только две землянки. Снаряды и мины падали ближе к озеру. Там теперь всюду воронки. Земля перемешана с ветками, корнями деревьев. Трава обгорела, а стволы деревьев обуглились у подножия. Со всеми вопросами партизаны обращаются теперь к отцу и к Мише. Они поселились вместе в землянке Ивана Андреича.

В первый день по возвращении на старое место Василий заметил козьи следы на взрыхленной снарядами земле. Мы с ним ходили по следам и видели трех диких коз, которых загнала сюда война из чужих лесов. Две козы еле ходили и за собой оставляли кровавый след. Одну удалось пристукнуть палкой, вторая где-то поблизости спряталась в чаще, третья ускакала. Запрятавшуюся мы с Василием искали в следующие дни, но не нашли. А сегодня Василию некогда, и я сам отправился на поиски козы. Мясо козье очень вкусное, отец с удовольствием пьет козий бульон и говорит, что такого бульона он в жизни не пробовал.

Проходя мимо госпиталя, заглядываю к врачихам:

— Валя, я за козой!

— Хвостик нам принеси!

— Хорошо!

Засыпать можно не только потому, что хочется спать. Можно уснуть и от страха. Думаешь, думаешь, мысли носятся в голове, закрываешь глаза и разом ничего не слышишь и не чувствуешь… Прихожу в себя оттого, что меня кто-то дергает. Человек в розовой майке держит меня за плечи, а вокруг полураздетые мужчины. Еще окончательно не проснувшись, думая, что нахожусь среди партизан, я улыбаюсь. Вдруг вспоминаю, где я, и пячусь назад.

Немцы вокруг загалдели. Один просматривает содержимое моей сумки, пожимает плечами и бросает сумку на пол.

— Что делать здесь? Зачем лезть сюда?

Говорю, что я жил в этом доме, и ходил в деревню за хлебом и вот вернулся.

— Мама, мама, — говорю я, — и сестра маленькая. Вот такая.

Немец догадывается. Высунувшись в окно, кричит что-то по-немецки солдату.

Прибежала мама.

— Боренька, Боренька! — шепчет она. — Как ты попал сюда? Пойдем, пойдем, мы здесь не живем. Мы у тети Ани.

Оказывается, немцы их выселили, и они перебрались к соседке.

Сидя за столом, рассказываю про отца. Маме нужно знать, во что он одет, что ест. Я как раз этого не знаю. Вру, что отец каждый день пьет козий бульон, ходит во всем кожаном и его не тошнит. Дина смотрит на меня, будто я вылез из могилы. Тетя Аня качает головой и поглядывает в окно.

— Ну, иди теперь своего брата разбуди, — говорит мама, когда выведывает от меня все, — он в сарае спит… Господи, мальчик совсем в дикаря превратился.

— Мама, Петьки опять сегодня ночью не было, — сообщает сестра, — я ходила смотреть.

— А ты все ябедничаешь? — спрашиваю я.

Не дожидаюсь ответа и бегу в сарай. Лягва лежит скорчившись на матраце, закутанный с головой в одеяло.

— Лягва! Лягва! — трясу его. — Лягва, проснись!

Лягве, наверно, снится что-то страшное. Вскочив, он шарахается, испуганно смотрит на меня.

— Карта! — шепчет он радостно. — Ты за нами пришел?

Выкладываю начистоту все: от меня партизаны отделались, и они нас знать не хотят, считают нас ни на что не годными.

Лягва не унывает:

— И не беда. Главное, дорогу к ним теперь знаем. Ты не забыл дорогу?

— Не забыл. Но они могут уйти на Брянщину.

— А это где?

Думаю и говорю:

— Наверное, далеко, и там куда ни пойди — одни леса.

— Это ничего. По следам их найдем. Дмитрий найдет. Он хоть какой след разберет.

— Где ребята сейчас?

— По домам. Дмитрий у Витьки живет. Витькину Зойку в Германию увезли…

— А из лесу чего ушли?

Лягва говорит, что ночью накануне того дня, когда я бесследно исчез, они решили забраться за посылками. Роли распределили, как в прошлый раз. Только вместо меня полез в окошко Дмитрий… Часовой не доходил до домика шагов двадцать. Дмитрий совершенно бесшумно подал первый ящик, и Лягва снес его в кусты. Но тут часовой что-то заметил и направился к домику. Козырь не стрелял, часовой остановился около двери и загремел замком. Козырь решил, что он будет открывать замок, выполз из-за кустов, тихонько подкрался и выстрелил часовому в левую лопатку. С одним ящиком ребята добежали до речки. Бросили посылку в воду и скрылись в лесу. До утра в городе делали облавы, а на следующий день немцы устроили обстрел леса. И Лягва, и Витька, и Козырь, и Дмитрий сидели в пещере. Две липы упали прямо в овраг, и пещеру чуть не завалило. Как только взрывы прекратились, ребята через рощу пробрались в город. А в лес наехали мадьяры и по всей горе за четыре дня вырубили лес. И даже когда мадьяры работали в лесу, ребята ходили меня искать, но не нашли. Маме моей ничего не говорили, потом Лягва врал ей, что я в деревне и что живу хорошо. Однажды мама пришла в сарай утром, разбудила Лягву и сказала:

— Петя, в какой деревне Борька?

— А вот в той, что за рощей, — ответил он.

— Зачем ты мне врешь? — сказала мама. — Расскажи правду.

Лягва ей все выложил. Она не испугалась, не охала и спокойно ушла. Потом Лягва однажды подслушал, как мама разговаривала с пастухом Ермолаем.

— Ваш хлопец здоров, — говорил Ермолай, — живет с командиром, вы не болейте за него. Он в надежном месте.

Так ребята узнали, что я у партизан, и каждый день ждали, что я за ними приду.

— В десятилетке немцы устроили госпиталь, — сообщает Лягва новости. — Валерка Кучеренко все-таки стал предателем… Появились дети помещика Оболенского. Живут они рядом с Кучеренко, выгнали из дома жильцов. Два мальчишки Оболенских повыше Козыря, и Валерка теперь с ними… Просили у него соли, обозвал нас бандитами. Так с Оболенским и ходит.

— Не били их еще?

— Нет. Бить что! Мы в плен их захватим!

— А потом? Потом что?

— Потом посмотрим! Колов сорок вытянут и несколько ночей отсидят в лесу. Убивать не будем. Они же дети.

Лягва выглядывает из сарая.

— Айда, поедим — и к Витьке надо. У него сегодня все собираются.

В комнате съедаем по нескольку картофелин.

— Ма, мы сбегаем искупаемся, — говорю маме, вставая.

— Вода холодная, Боря.

— А мы посмотрим…

Вечером шагаем обратно к городу. Валерку в яму не посадили. Он дважды повторил клятву с добавлением, что если он расскажет что-нибудь дома о нас и не будет нам помогать — «пусть он умрет живым в закрытой яме от голода».

Переходим речку. Валерке надо сворачивать влево.

— Завтра в полдень у гребли, — говорит Козырь.

— Обязательно. Я и соли принесу.

Бежим к городу. У нашего дома присаживаемся под стенкой. Козырь уходит домой. Он дал обещание матери показываться ей на глаза три раза в день. Дмитрий закручивает цигарку. Только он прикуривает, как из-за угла пулей вылетает Козырь.

— Ребя! Полиция! — кричит он, проносясь мимо.

За ним бегут полицейские. Мы вскакиваем. Ничего не понимаем, но мчимся прочь.

На противоположном конце улицы останавливается крытая машина. Из нее вылазят полицейские и бросаются нам навстречу. Мы растеряны. В одну секунду проносится тысяча предположений — за что? Сзади слышен топот. Нас как ветром сметает с дороги. Влетаем в чей-то двор. Огород. Забор. Он высокий. Мечемся, как загнанные собаки. Кто-то визжит позади. Это Витька. Полицейский схватил его и тащит. Сую руку в карман, выхватываю пистолет и бросаю в траву.

— Карта, пригнись, — Лягва часто дышит в лицо.

Пригибаюсь. Он вскакивает на плечи и садится на забор.

— Давай руки, — Лягва тянется ко мне.

Цепляюсь за его пальцы. Подтягиваюсь. В ушах звон. Кто-то кричит. Кажется, Козырь. Закидываю ногу на забор. Цепкие пальцы хватают за штанину, я срываюсь и падаю. Жесткая волосатая рука держит меня за кисть…

Нас повели. Я шагаю как можно ближе к полицейскому. Надо показать, что не собираюсь бежать, и, как только сжимающие меня пальцы ослабнут, рвануться что есть силы. Тайком поглядываю на лицо полицейского. Оно вспотело и покраснело. Козыря и Витьку ведут следом за мной. Витька падает, его волокут по земле. Он орет и, получив пинка, вскакивает на ноги. Соседки сбежались к воротам.

— За что? Чего они натворили? — спрашивают друг у друга женщины.

Нас ведут к машине. До нее остается четыре дома, три, два, один. Пальцы продолжают сжимать меня крепко.

Подходим к машине, и полицейский стучит по дверке крутого кузова. Она открывается. Что есть силы дергаюсь, но напрасно.

— Ах ты гаденыш! — рычит полицейский, подхватывает меня и толкает в дверку.

Вот так в Курске до войны ловили собак и сажали в клетки. Только собак ловили железными крюками, а нас руками.

Следом за мной впихивают Козыря и Витьку. Дверца хлопает. Полицейский, сидящий около дверцы, замыкает ее. Машина зафырчала.

Едем. Все трое сбиваемся в угол. Рукой нащупываю чьи-то тела. Приглядываюсь. Здесь еще двое мальчишек. Лиц не разобрать.

— За что вас? — спрашиваю я.

— Мы не знаем, — шепчет тихий голос, — схватили на Ленинской.

Козырь подсовывается поближе ко мне. Едем. Кузов подбрасывает. Остановка. Машина подъезжает к чему-то задом. Отовсюду слышны крики, плач.

— Галечка! Доченька, маленькая ты моя! — стонет женский голос совсем близко.

Коротко прогудел паровоз. Мы на вокзале.

В дверку постучали.

— Открывай, Подгорный!

Полицейский открыл дверцу и толкает нас из машины.

Другие люди хватают нас. На мгновение в глаза бьет солнечный свет, и снова темнота. Осторожно вытягиваю руки, чтоб не споткнуться. В спину мне упирается Козырь. За ним появляются остальные ребята. Мы в вагоне. Садимся на пол. Здесь очень воняет уборной.

— Новенькие, — слышится из темноты.

— Эй вы, пожрать есть что-нибудь? — спрашивает кто-то.

Осматриваемся. В вагоне, поджав под себя ноги, сидит человек пятнадцать мальчишек. В полумраке их лица кажутся худыми, как у скелетов. Дверь заскрипела. Съехала на сторону черная тяжелая занавесь перед дверью. Стало светло.

Входят полицейский и толстый немец в очках, он осматривал нас когда-то в полиции.

— Вот этот, этот, этот, — показывает полицейский на нас.

Немец у каждого трогает волосы, заглядывает в рот. Еще один немец приносит чемодан. Там пробирки и пузырьки. Толстый делает нам уколы под лопатку. Дверь снова визжит. Наступает тишина. Все произошло так быстро, что мы не успели еще опомниться. Разговаривать не можем, прижимаемся друг к другу и сидим молча, соображаем. Привезенных вместе с нами мальчишек я не знаю. Они жмутся к нам и молчат. Кто-то лезет из угла.

— Карта, и вас поймали? — шепчет знакомый голос.

Присматриваюсь. Большие глазницы, горбатый нос.

— Я Росиня, — шепчет голос, — меня давно уже затолкнули.

Это действительно Росинский. Он рассказывает, что шел с сестрой по улице, на них наскочили полицейские. Сестру не тронули, а его схватили.

— Повезут в Германию, — говорит Росиня, — весь эшелон с людьми. Везде взрослые, а в соседнем и в нашем — мальчишки.

Что-то забулькало позади. Завоняло сильней.

— Отчего воняет так, Росиня?

— С этой стороны уборная.

— Филимон! А ну, сюда! — раздается грубый голос из темноты. По вагону юркает маленькая тень.

— Чеши здесь, — приказывает грубый голос. — Куда лезешь! Вот тут!

— Проснулся, — шепчет Росиня.

— Кто это?

— Коляка… Полицейские его посадили, чтоб следил за нами.

Вагон вздрогнул. Стенки заскрипели. Стукнули буфера. Около вагона заголосили громче.

— Разойдись! Разойдись!

По стенке вагона чиркнуло чем-то. Катимся. Куда? Зачем? Что с нами будут делать? Подумав о маме, холодею весь. Как она закричит, когда узнает, где я. Может, и не закричит. Молча сядет и заплачет. Лягва, конечно, ей все расскажет… И Дмитрий сбежал. Что стоило свернуть в другой двор без забора! Ах, как нелепо это произошло! Только-только мы были на воле и вот сидим взаперти… Козырь и Витька думают о том, о чем и я.

Глаза привыкают к темноте. Кое-где через узенькие щели пробиваются тоненькие струйки света. Справа ясно различаю фигурки мальчишек. У многих из них одежда разорвана. Одни лежат на животах, другие сидят. Слева четверо мальчишек и Коляка. Над ним скорчился маленький мальчишка и быстро-быстро чешет ему спину.

Сколько времени проходит — неизвестно. Струйки света постепенно исчезают. Наверное, на дворе ночь. Холодно. Прижавшись друг к другу, мы спим и не спим. И все молчим. Считаю удары сердца Козыря. Но вот снова в вагоне светлеет. Визжат колеса. Остановка. Кто-то пробегает у вагона. Дверь полезла в сторону.

— Колька, выходи! — сказали снаружи бодро. — Скорей, деревня!

Коляка поднимается с соломы, лезет под занавеску. На миг мелькает солнце.

— Как у тебя? — спрашивают Коляку.

— Спокойно.

— Много новеньких?

— Четверо.

В вагон проникает прохладный свежий воздух. Я подползаю к занавеске, поднимаю уголок ее. Высовываю голову и получаю удар кулаком между глаз. Брызжут искры. Отпрыгиваю. Из носа капает кровь. Там, где лежат четверо, один захихикал:

— Посмотрел! Больше не полезет!

Росиня просыпается и шепчет, что выглядывать нельзя, могут за это плеткой отходить.

— И кричать нельзя, и громко разговаривать нельзя.

Витька в рубашке. Он отрывает от подола клочок материи и подает мне:

— Заткни ноздри, кровь вытечет. И ляг на спину.

У меня сжимаются кулаки, от злости и от боли наворачиваются слезы.

Коляка вернулся. Что-то жует. Карманы у него раздуты. Он быстро выбрасывает содержимое карманов на сено, просовывает голову за занавеску и стоит. У вагона какая-то возня. На мгновение чей-то тонкий голос вскрикивает и смолкает. Похоже, душат кого-то. Коляка нетерпеливо переступает с ноги на ногу. Нагибается и тянет что-то. Лезут полицейские. Проносят в угол мешок. Из мешка показываются босые ноги. Поезд трогается. Снова темнота.

— Снимай, снимай! — хрипит голос.

— Она не дышит…

Молчание.

— Жива… Сейчас очухается…

Потом я вижу юбку, белую кофточку, белое тело. Отворачиваюсь и стараюсь ничего не слушать…

Следующий раз останавливаемся ночью. Девушка, которую затащили в наш вагон, высокая, и коса у нее длинная, чуть ли не до колен. Пошатываясь, она бредет к открытой двери, прыгает из вагона. И сразу истошно кричит.

— О-о-о! — разносится в тишине. Крик постепенно удаляется и затихает…

Проходят ночь, день, еще ночь, еще день. Не знаю точно, сколько дней и ночей, и все они длинные, как зима…

Животы у нас приросли к спине. Во рту сухо и горько. Через большие промежутки времени в вагон кидают прямо с ботвой сахарную свеклу. Мы расхватываем ее. После свеклы Коляка приносит в сумке хлеб и бросает всем по куску. Бросает, как собакам. Некоторых заставляет становиться на колени, кланяться и после этого дает. Я повидал разных плохих людей, но такого гадкого и мерзкого человека вижу впервые. И зачем-то допрашивает каждого из нас. Где жили? Что ели за обедом? Кто родители? И меня призывает на допрос. Я смотрю на широкое лицо с толстым носом, на прищуренные глаза, которые то ехидно усмехаются, то разом выкатываются и зло глядят.

— Ну, что жрали у вас за обедом? — Коляка раздвигает губы и циркает на меня слюной, пропуская ее между верхними зубами. — Кто твой отец?

Я молчу. Хочется броситься на него или просто ударить по щеке. Но не делаю этого: он очень сильный. Плечи у него большие, грязные и кулаки большие.

— Пошел вон! — Нога в мадьярском ботинке больно бьет меня.

Я отхожу и сажусь возле Козыря. Ничего, наступит момент, можно будет расправиться с Колякой и сбежать. Сейчас нет смысла это делать — приведут нового. Да еще излупят или под колесо кинут. Поэтому когда Коляка дает нам затрещины — мы терпим. Терпим и тогда, когда он, остановившись посередине вагона, расстегивает штаны и писает на головы, на плечи, на руки. Я думаю о том, что, если бы мы все набросились на Коляку, непременно бы одолели его. Но многие из ребят худые, слабые. Этот мерзавец их так запугал, что они пикнуть не смеют. Я, Козырь, Витька и Росиня держимся вместе и никогда не деремся друг с другом из-за еды. Коляке это не нравится, и он больше всех пристает к нам. Дольше всех дразнит хлебом. Один из четверых Колякиных приближенных — худой и стриженый, одетый в сапоги и фуфайку — хихикает, глядя на нас. Он и остальные приближенные сами не издеваются над нами, а делают это только по приказанию Коляки.

— Две «буханки» этому! — командует Коляка, развалившись на сене. — Пышных и хрустящих две!

Тому мальчишке, на которого указал Коляка, кто-то из приближенных проводит ладонью по голове, по спине. Мальчишка сжимается и закрывает глаза.

— Пли! — кричит Коляка.

Пальцы хватают кожу, оттягивают ее, и Колякин приближенный сечет по ней ладонью. Когда он сечет, кажется, что он обрезает кожу. У меня на боку три синих с кровью пятна от этих «буханок».

Приближенные чешут Коляке пятки, тело, ловят в его одежде вшей.

Раньше мне приходилось голодать, это было не очень страшно, а сейчас такой голод, что, кажется, съел бы и лягушек, и земляных жаб. Зубы стучат. Когда стискиваю их, не так хочется есть. А Коляка чавкает и ночью. В темноте хочется подползти к нему и наброситься. Но я сдерживаюсь. Козырь тоже сдерживается.

И вот однажды терпение все-таки лопается. Вагон замедлил ход. Коляка, не дождавшись остановки, расстегивает штаны и, улыбаясь, поливает стену. Вдруг он круто поворачивается — и теплая струя бьет мне в ухо, в глаза, в губы. Я холодею, шея вытягивается. Взвизгиваю, испускаю страшный вопль, от которого разом прибавляется сил, и прыгаю на негодяя. Он не ожидал толчка и оседает на пол. Впиваюсь пальцами в горло и тычу лбом перед собой. Чувствую мягкое тело и кусаю зубами. Подлетаю в воздухе, грохаюсь на пол. Вскакиваю. Из глаз — искры. Темно. Падаю. Удары сыплются на голову, в бока. Сейчас умру, сейчас конец. Воздуха нет.

— Гаденыш! Гаденыш! — хрипит голос надо мной.

Удары внезапно прекращаются. На шее у Коляки висит Козырь. Витька кидается под ноги врагу, и тот падает. Поднимаюсь. Корчась от боли, шагаю и валюсь на широкую Колякину спину. Хватаю зубами за ухо, кулаками бью под бока.

— А-а! — орет Коляка.

Мы молчим и уже не бьем Коляку, только стараемся прижать его к полу. Но он сильный. Сейчас поднимется, расшвыряет нас. Пальцы левой руки у меня совсем обессилели. Царапаю щеку Коляки, а ухватить не могу.

— Росиня! Росиня! — вырывается из меня стон. — Помоги, Росиня!

Он стоит, прижавшись к стене, и молчит в испуге.

— Росиня!

Наконец Росиня нагибается, мелькает ведро из-под воды. Бум! Бум!

— Еще, еще! — прошу я.

Колякина спина подо мной слабеет.

Вагон остановился, и дверь открылась. В глаза бьет яркий дневной свет. Зажмуриваюсь и опускаюсь на пол. Меня отшвыривают в сторону. Куда-то тянут за ноги. Лечу, машинально выставляю вперед руки и шлепаюсь на землю. Рядом падает Козырь. Витька падает на меня. Ой, как больно! Козырь дрожит. Лицо у него в крови, зубы оскалены. Ищу, во что бы вцепиться зубами. Мы — три маленьких окровавленных зверька, у которых еще колотится сердце. Перед глазами что-то белое. Это рука. Хватаю зубами палец. Чем-то бьют в ухо, в плечо, по голове. Пусть бьют, пусть убивают. Разжимать зубы нельзя. Меня трясет. Чувствую во рту теплое и чуть соленое. Чтоб не захлебнуться, глотаю. Ничего не слышу. Лечу в какую-то темную, звенящую пропасть…

Раскрываю глаза. Лежу на полу. Вагон подрагивает. Темно. Равномерно постукивают колеса. Соображаю, что веки у меня слиплись и не раздвигаются. Протираю глаза. Запекшаяся кровь осыпается шелухой. Козырь лежит рядом. Витька и Росиня сидят около нас. Витька сует кусок хлеба.

— Борька, на, ешь, — шепчет он.

— Где Коляка?

— Его нет. Он в другом вагоне. Тут теперь полицейский. Больно?

О-ох! Не шевельнуться. Все болит. Закрываю глаза. Сую в рот хлеб. Жевать больно. Нижние передние зубы качаются. Проглотив хлеб, вздыхаю. Меня плавно несет по какой-то реке. На берег смотреть нельзя — голову не повернуть, и я плыву, удивляюсь, почему это я не машу руками и не тону…

Когда снова прихожу в себя, мы стоим. Дверь отодвинута, и занавесь поднята. Видно поле, за ним сосновый лес. Правее несколько хат, крытых соломой. Около хаты женщина стоит. Приложив ладонь ко лбу, смотрит в нашу сторону. Козырь сидит. Появляется Витькино лицо.

— Жив?

В вагон забрался полицейский. Ему подают ведра с водой. Ни слова не говоря, он поливает нам на головы.

— Мойтесь, — бросает он коротко.

Мы не понимаем.

— Ну! Мойте головы! — приказывает он.

Забрался в вагон еще полицейский. У него на рукаве красная широкая повязка.

— Эти, что ли, дрались?

— Только вот — четверо.

Спросивший оглядывает нас и спрыгивает на землю.

— Обмой их, чтоб крови не было, — говорит он оставшемуся полицейскому, — а то черт знает, как посмотрят…

Заглянул к нам немец. Понюхал воздух, посмотрел на меня, что-то гавкнул и скрылся.

— Может, этих выпустить — у колодца помоются? — спрашивает полицейский того, который с повязкой.

— Разбегутся, потом лови их… Здесь вымоются.

После мытья пол мокрый, и мы не садимся. Приносят морковки. Полицейский дает всем по куску хлеба. Хлеб ем, морковку не могу — болят зубы. Плююсь кровью. Витька советует не выплевывать ее, а глотать.

— Она своя же, и польза будет, — объясняет он.

— Куда нас завезли?

— Неизвестно.

Оглядываем друг друга.

У Козыря ссадины на лбу, на скуле, на носу. У Витьки синяк под глазом и глаз весь красный. Витька не унывает.

— Здорово мы! — говорит он. — Коляку отправили в другой вагон. Испугались.

Гудит паровоз. Полицейский закрывает двери и ложится на место Коляки.

— Эй, вы! — кричит он. — Смотрите мне! Чтоб ни звука. Иначе я быстро под колесо брошу.

Витька шепчет ругательства.

Едем.

Наконец останавливаемся и долго стоим. За стенками вагона беготня. Доносится какой-то шум. Различаю фырчание автомобилей, людские голоса. Заиграла музыка. Это радио. Дверь раскрылась.

— Вылезайте по одному!

Полицейский и немецкие офицеры оглядывают нас. Прыгаю на землю. С непривычки покачивает. Голова закружилась. Нас выстраивают по два и велят взяться за руки. Паровоза уже нет, и стоят здесь лишь два вагона. Из второго вагона тоже выпустили ребят и строят. За вагонами дома. Впечатление такое, что мы на городской окраине. Из нашего вагона все мальчишки ростом не больше меня. В другом есть повыше. Им, наверное, лет тринадцать-четырнадцать. Коляка топчется около полицейских. Ухо у него разодрано, на лице царапины, встречается со мной глазами и грозит кулаком. Я тоже показываю ему кулак.

Строят нас по росту. Козырь с Росиней оказываются на два ряда впереди нас с Витькой. Подъехала легковая машина черного цвета. Из-за длинного сарая вышли строем человек двадцать солдат. Сопровождавшие нас полицейские забираются в вагон. Солдаты молча становятся по обе стороны нашей колонны. Один выходит вперед.

— Шагом марш! — командует он по-русски.

Черная машина следует за нами. Ведут не в город, а в противоположном направлении. Оставляем позади несколько домов. Впереди метрах в сорока сад. Дорога тянется вдоль него. Сад кажется густым и непроходимым. У всех нас головы повернуты в сторону кустов. Может, за ними спасение. Какой-то мальчишка не выдерживает. Быстро работая локтями, сильно наклонившись вперед, мчится к саду. Он думает, что будут стрелять, и потому виляет. Солдаты даже головы не поворачивают. Только один срывается с места и догоняет беглеца. Хватает за руку и молча ведет его рядом с колонной.

— Сейчас не убежишь, — шепчет Витька, — надо ночью.

Хочется спросить Витьку: куда нас ведут? Но он ведь тоже ничего не знает.

Город скрылся совсем. Сад кончился. Переходим по гладкой дорожке через широкую площадку и останавливаемся у ворот. Влево и вправо тянется забор из колючей проволоки. За воротами поле. Посередине поля длинные серые сараи, белый дом с черными окнами. И еще видны выступающие из-под земли каменные низенькие стены с дверьми. Это, наверное, погреба. Ворота открывают и ведут нас к одному из таких погребов. Передний солдат в дверях рукой приглашает ребят идти за собой. Они мнутся, пятятся. Не говоря ни слова, солдаты вталкивают их на спускающиеся вниз ступеньки. Там еще дверь, за ней ярко освещенный узкий коридор, как в тюрьме, и комнаты по бокам. В большой комнате с вешалками на стенах нам приказывают раздеваться. Появились доктора в белых халатах. Начался осмотр. Спрашивают фамилию и имя.

Мы, конечно, врем.

После осмотра пятерых мальчишек отделяют. Они стоят голышом у противоположной стены, в испуге озираются. Все пятеро страшно худы, похожи на скелеты, и у двух на руках и на шее какая-то короста.

Снова нас выводят в коридор. Потом на воздух. Значит, не убьют сразу. Через большую калитку нас ведут в длинный барак, окруженный колючей проволокой. В бараке у стен нары. На нарах люди. Тут и женщины, и мужчины. Ребят не видно.

Через минуту мы четверо сидим на нарах. Мальчишки расположились в углу барака. Напротив нас лежат две полные женщины с распущенными волосами, в хороших платьях и в туфлях. С ними тонкая красивая девушка в красной кофточке. За ней рыжий худой мужчина. Дальше опять мужчины. Над нами и перед нами разговаривают, но понять ничего нельзя — говорят не по-русски.

Рыжий что-то сказал девушке. Она посмотрела на меня и кивнула.

— Пула бера иен? — произнес рыжий, глядя мне в лицо. И кажется, улыбнулся. Он машет рукой.

Сползаю на пол и подхожу. Рыжий что-то говорит. Девушка тоже что-то сказала и тычет в меня пальцем. На плече кофточка у нее разорвана. Под ухом большое синее пятно.

— Не понимаю, — говорю я.

Рыжий объясняет что-то.

— Я — русский, — говорю я.

— Рус?

— Русский.

— Вся, вся русский? — рыжий обводит нары с мальчишками.

— Все русские.

Рыжий заговорил с девушкой. Она качает головой. Отхожу к ребятам.

Нам хочется узнать, где мы. Для этого надо пройти вдоль нар. Может быть, услышим русские слова. Отправляемся вместе: иначе Коляка нападет. Он на нарах рядом и, когда мы встаем, только взглядывает на нас и отворачивается.

Идем по бараку, приглядываясь к лицам, прислушиваясь. Везде говорят не по-нашему. Один мужчина лежит на животе. Он в сапогах, в фуфайке, какие носят у нас. Подходим к нему.

— Может, русский, — шепчет Витька.

— Давай спросим?

— Давай.

Легонько трясу мужчину за плечо.

— Дядя, дядя!

Человек зашевелился и приподнимает голову. Обросшее узкое лицо. Толстые черные брови, над ними красный шрам от виска до виска. Провалившиеся красные глаза смотрят удивленно.

— Дядя, вы русский? — спрашиваю шепотом.

— Мы русские, а вы? Вы русский? — говорит Витька.

Мужчина качает головой:

— Найн, найн.

Немецкое слово отпугивает. Уходим.

Наступает ночь. Утром солдаты всех поднимают. Женщины напротив встают, оправляют платья, но идти отказываются. Солдаты выталкивают их из барака. Мальчишек не строят и вместе со всеми выгоняют на воздух. Солдаты кричат, ругаются. Отсчитывают человек пятьдесят и ведут к белому дому. Я, Витька, Козырь и Росиня попадаем в эту партию. Втискиваемся в середину. Движемся.

В первой комнате домика у стен лавки, над ними вешалки.

Люди медленно и молча раздеваются. Похоже, что делают это они не в первый раз. Солдаты стоят у двери в другую комнату и наблюдают.

— Бер, бер, бер! — солдат взмахивает на Козыря плеткой.

Мягкая рука ложится мне на плечо. Это девушка, которая в бараке была с рыжим. Она голая. Знаками показывает, чтобы я раздевался, иначе будут бить. Раздеваюсь. У девушки белая грудь, на животе шрам. Рыжий рядом с ней, и тоже голый.

— Бер, бер! — кричит немец и открывает двери.

Какая-то женщина не хочет идти. Она садится на лавку, закрывает глаза руками и кричит что-то. Другие поднимают ее. У женщины большой живот, ноги и руки толстые.

В соседней комнате на стенах краны и на полу, покрытом плотной деревянной решеткой, круглые тазы, как у нас в банях. Голых людей столько, что очень тесно. Дверь захлопнулась. Наступила тишина. Жмемся к стене. Передо мной кран. Открываю его, воды нет. Все чего-то ждут. Рыжий спокойно говорит что-то всем, поворачивая большой горбатый нос по сторонам.

— Боже мой! Боже мой! — раздается по-русски в другом конце толпы женский голос. — Я сегодня не выдержу. Лучше б убили!

Нам нужно увидеть эту женщину, но такая теснота, что не пробиться.

Из-под пола потянуло теплым воздухом. Он становится горячей и горячей. Переступаем с ноги на ногу. Потираем ладонями грудь. И вот делается так, что невозможно терпеть. Козырь подпрыгивает. Рыжий останавливает его. Вытягивает руки по швам, показывает: стоять и не шевелиться. Голова тяжелеет, распухает. Глаза тоже, кажется, распухают. Что такое? Что это такое? Ой! Я прыгаю на месте. Рот раскрыт. Комната заполняется туманом — это пар. Над головой хрипят. Кто-то застонал. Дышать нечем. Прикладываю щеку к стене. Она немного прохладней, но это не помогает. Хватаю воздух ртом. От него жжет в горле. Чешу голову, руки. Нужно бежать отсюда. Сейчас умру. Сердце колотится так, что вот-вот лопнет. Руки натыкаются на скользкие чужие тела. Я куда-то лезу, меня толкают обратно.

У Витьки глаза расширились, налились кровью. Он царапает ногтями голову, корежится.

— A-а! А-а! — стонет он.

Опускаюсь на колени. Передо мной чьи-то толстые белые ноги. Из кожи выступают крупные капли пота и стекают на пол. Да что же это такое?!

И почему все молчат? Почему не ломают дверь! Смерть, смерть. Страшная тишина.

— А-а-а! — разносится крик.

На полу женская голова с длинными волосами. Глаза закрыты. Изо рта по подбородку течет кровь. Чьи-то руки поднимают голову. К виску прикладывается ухо, слушает, и голову опускают на пол. Кто-то бьет в дверь. Сплошная масса голых тел заколыхалась. Кто-то продирается мимо меня. Люди хрипят. Стоны, оханья. Меня клонит набок. Витька проводит по моей спине пальцами и падает. Козырь подхватывает его. Вдруг из крана прямо мне в живот ударила струя холодной воды. Она обжигает. Вскрикиваю. Все нагибаются. Толкотня. Мокрые и скользкие тела притирают меня к стене. Сейчас задушат. Выставляю локти, хватаю таз. Чьи-то руки держат его. Я дергаю таз. Держу его и бросаю.

— Помоги, помоги, — плачет Козырь.

Помогаю приподнять Витьку. Суем его голову к воде. Витька раскрывает глаза. Вода разом исчезает. Дверь распахивается, и люди бросаются вон из комнаты. Кого-то выносят. На полу остаются две толстые женщины и мужчина. Он лежит скорчившись у стенки, и под головой у него лужа крови.

Мы пытаемся высосать из кранов капли воды и задерживаемся. Солдат выгоняет нас. Многие, не одевшись, бегут на улицу и падают на землю. Здесь, на воздухе, двое мужчин хватаются за грудь и медленно опускаются. Умирают…

В бараке ложимся на нары и моментально засыпаем. Потом всех мальчишек ведут и сажают за столы. В руках у меня железная ложка. В алюминиевой тарелке суп. Хлебаю. Он с фасолью. Хватаю кусок хлеба. Ем. Потом мы спим. Спим долго.

На следующий день снова баня. На полу остаются четыре женщины и двое мальчишек.

Мучают нас несколько дней подряд. Каждый раз мы думаем, что помрем, но остаемся живы. Обе женщины, лежавшие против нас на нарах, исчезли, — значит, умерли. Рыжий и девушка живы. Он дважды выносил ее из бани на руках. Наконец эти мучения прекращаются. Утром мальчишек выстраивают и ведут в большую комнату, где мы были в первый день. Снова осматривают и ослушивают. Козыря, меня и Росиню ослушивают мало. Витьку немец долго крутит перед собой, заставляет приседать. Но вот и Витька с нами. Шестерых ребят отделяют и уводят. Все шестеро еле двигают ногами. У одного глаз распух настолько, что, кажется, вот-вот вывалится. Кто-то за спиной прошептал, что их убьют, потому что они не совсем здоровы. Молча смотрим вслед уходящим. Жутко.

После осмотра нас сажают в машины с крытыми кузовами и везут. В нашей машине у заднего борта стоят немцы и выглядывать не разрешают. Едем недолго. Остановка. Высаживаемся. И ворота, и забор такие же, как и там, где нас мучили. Видны такие же бараки и белый домик. По огороженному полю бродят мальчишки. Когда ведут нас, многие из них, остановившись, смотрят в нашу сторону.

В бараке нас выстроили в проходе между нарами по росту. Высокий немец с блокнотиком в руке прохаживается вдоль шеренги.

— Иванов Петя! — выкрикивает он по-русски.

Мальчишка, стоящий от меня через три человека, делает шаг вперед. Немец спрашивает его:

— Сколько годов?

— Двенадцать.

— Иди туда, — немец указывает направо, где стоят несколько мальчишек.

— Егоров Васья!

Тишина.

Немец кривится.

— Егоров Васья! — повторяет он громче.

Витька толкает меня в бок. Я шагаю.

— Егоров Васья? — фашист уставился на меня.

— Да.

— Сколько годов?

— Одиннадцать.

— Иди тоже сюда.

Козырь, Витька и Росиня говорят, что им одиннадцать, и оказываются вместе со мной. Слева от нас выстраиваются тринадцатилетние.

На месте остаются Коляка и какой-то белобрысый мальчишка. Он очень худой, ростом с Коляку. Немножко подаюсь вперед и присматриваюсь. Что-то очень знакомое в лице белобрысого. Где я видел это лицо? Он тоже смотрит на меня и, кажется, вздрагивает. Ну да: где-то я видел его! Но где?

Пришли шестеро солдат. Разбирают нас на партии по пятнадцать человек и размещают по нарам. Мы вчетвером располагаемся поближе к дверям: Козырь, потом я, Витька и Росиня…

О чем бы сейчас думать, чтобы мысли не путались, и хоть полчасика полежать и помечтать? Тогда время пройдет быстрее. Помню, когда лежал на печке у Авдотьи, находились же немцы в хате, а я мог целыми часами лежать и мечтать. Ждал наших, со мной были и мама, и отец. Да и деревня была наша, русская… Даже то время теперь кажется хорошим. Наверно, всегда так: если человеку сегодня плохо живется, ему кажется, что вчера было лучше. И мысли скачут у меня в голове, потому что не на что надеяться. Когда мы сидели в пещере, то знали, что можно при какой-нибудь опасности сбегать домой к маме, к людям. Можно отправиться в лес и искать партизан. Да и еще кое-что предпринять. Но как быть сейчас, когда мы здесь совсем одни и вокруг нас заборы колючей проволоки?.. Приподнимаюсь на локтях, кулаками подпираю голову. Вон он, колючий забор. Второй забор, ворота и вышки с часовыми отсюда не видны… «Попробую вспомнить день, когда в хату Авдотьи набились наши бойцы и я смотрел на них», — думаю я.

Только начинаю припоминать тот счастливый день, как другая мысль отгоняет память прочь: «Да, туда пришли бойцы. Они знали, что в деревне русские люди. А сюда они придут? Здесь и страна-то, может быть, не наша, а совсем другая».

Сзади кто-то лезет на нары. Это Витька.

— На, держи, — шепчет он, протягивая кусок хлеба.

— У кого? — спрашиваю я.

— У этого, — показывает Витька глазами на кровать, стоящую в разрыве между нарами, — в тумбочке лежал. Там и колбаса есть, но колбасу я не взял.

Жую хлеб. В нашем бараке нары разбиты на участки, и между участками пространство шириной шагов в пять. Здесь стоят кровати, на которых спят ночью солдаты. Их шесть человек, и каждый следит за своими пленниками. Часто мальчишки по ночам вскакивают, начинают кричать, визжать или карабкаться на стену. Тогда все просыпаются, в темноте сбиваются в кучу и всем нам хочется куда-нибудь спрятаться. Однажды какой-то мальчишка забился в угол под нары, и утром его вытащили мертвого. Теперь, как только поднимается суматоха, солдаты зажигают большие фонари и разгоняют мальчишек по местам. Наш надзиратель с усами, пожилой — и плеткой хлещет сильно.

Прожевав хлеб, решаю: буду думать о маме. Глаза закрываются, но хорошего о маме ничего не вспоминаю, вижу, как она плачет обо мне, и только. Вскакиваю на колени, слезаю на пол и, походив немного, возвращаюсь на место. Ну как же быть? Как удрать отсюда?

— Кто дальше? — предлагает Витька.

Ложусь рядом с ним. Плечи пристраиваем на одном уровне. Взбиваю языком слюни во рту, пускаю их длинной струей вдоль прохода. Витька плюет дальше.

— Витька, мертвецов нету сегодня? — спрашиваю я.

— Нету… Может, к вечеру будут… Да и толку что, хоть и поубивают. Мальчишек все равно не привозят, и нас заметят.

Может, и не заметят. Вчера в потемках увозили…

В той стороне лагеря, где живут немцы, колючий забор не охраняется, потому что дальше еще лагерь, и в нем держат взрослых. Там за баней глубокий и широкий ров, одна стена у него крутая. Во рву расстреливают людей, которых привозят на машинах. Привозят и пленных и гражданских. Бывают партии женщин и девушек. Как их привозят и как расстреливают, мы видим. Облепим колючий забор и молча смотрим. Все, кого расстреливают, худые, грязные и оборванные. Только женщины попадаются полные. После расстрела солдаты подходят к трупам, разрывают одежду и смотрят, куда попала пуля. Потом трупы увозят на машинах. И это навело нас на мысль, что можно выбраться из лагеря, представившись убитым. В одном месте земля под заборами рыхлая. Мы ее еще специально по очереди ковыряли щепками. Можно было бы в темноте пролезть под проволокой, раздеться, одежду спрятать и лечь рядом с мертвыми. А чтобы кровь была, нам ничего не стоит порезать друг другу животы и измазаться кровью. Но беда в том, что расстреливают только взрослых.

Подходит Росиня, за ним Козырь.

— Пекаря опять поймали, — сообщает Росиня, — десять плеток дали.

— Еще раз бежать хотел?

Козырь кивает.

— Из-за тумана, думал, не увидят, а с вышки все видать. Собаку спустили на него.

— Порвала?

— Нет. Он упал и не двигался. А до кустов чуть-чуть не добежал.

Пекарь — мой курский товарищ Ванька Пекарь. Когда нас везли в эшелоне, он ехал в соседнем вагоне. Видел, как на остановке меня выбрасывали, как я вцепился зубами в руку немецкого офицера. Но тогда он не узнал меня, что, конечно, и не удивительно: времени прошло много, и мы оба изменились. А когда он стоял с Колякой и я внимательно смотрел на него, Ванька признал меня. В тот же день он подсел к нам и спросил, как зовут меня.

— Васькой, — сказал я, приподнявшись и подозрительно осматривая белобрысого мальчишку, лицо которого было мне очень знакомо.

— Ты жил в Курске? — спросил он.

Я промолчал. Потом сказал:

— Да, жил.

Тут он улыбнулся, и я узнал его.

— Ванька? — сказал я удивленно. — Ты Ванька Пекарь?

— Да! А ты чего другим именем зовешься?

Я прошептал ему, что мы четверо поступили так на всякий случай.

Разговаривали мы с ним до тех пор, пока надзиратель не прогнал его на свое место.

— Если уж изменил фамилию, смотри не проговорись, — шепнул Ванька, уходя, — а то попадет.

А на другой день наш обман узнали хитростью, о которой мы и не подозревали. Утром пришел в барак совсем русский человек: в сапогах, в галифе и в черной косоворотке.

— Доброе утро, ребята! — сказал он громко и весело. — Как поспали на новом месте?

Мы молча смотрели на бритое круглое, улыбающееся лицо. А он сказал:

— Вам, конечно, хотелось бы повидать своих мам и пап. И скоро, если будете послушными, вы съездите к ним. Когда бы вы хотели ехать, зимой или летом?

Он открыто глядел на нас, а мы стояли и молчали.

— Конечно, лучше съездить летом. И как только пройдут осень и зима, вы поедете. Но уже сейчас вы можете написать домой письма. Сегодня летит самолет в ваши места, и он доставит письма. Только скорей надо, иначе самолет улетит — и ждать следующего придется долго.

Написать маме, что я жив! И она не будет сильно переживать! Надо написать. Солдат принес большой портфель, мы по очереди подходили к незнакомому человеку, и он давал каждому конверт с листком чистой бумаги и коротенький карандаш.

— Ребята, адреса пишите разборчивей, — повторял совсем русский улыбающийся человек, прохаживаясь вдоль нар, — иначе могут не разобрать на почте, и письмо вернется обратно.

Мы все, кто лежа на животе, кто сидя, торопливо писали.

Когда я вывел на белом конверте жирными большими буквами адрес, имя и фамилию мамы, с минуту смотрел как-то недоверчиво на конверт. Но вокруг меня черкали карандаши, все так усердно писали, что я вложил письмо в конверт, лизнул языком по клейкой полоске и, запечатав, отдал этому человеку. Он прочитал адрес, сказал:

— Хорошо. Так разберут. Вот так напишите, — проговорил он, поднимая мой конверт и показывая всем мое проклятое письмо.

Я вышел из барака довольный и долго бродил вдоль колючей проволоки, думая о маме. А вечером мы четверо и еще шесть ребят сидели на холодном полу в темной комнате погреба, не понимая, за что нас заперли сюда. Потом пришли эсэсовцы с черепами на рукавах. Они потребовали, чтобы мы сказали наши настоящие имена и отчества. Мы отпирались, говорили, что не врали. Нам грозили плеткой. Затем принесли наши письма, и я понял, как нас крепко надули.

— Говорите правду! — кричал эсэсовец.

Мы наклонили головы и молчали.

Тогда начали хлестать плетками.

Трое ребят сразу после первой порки сказали правду. Остальные молчали. И я тоже промолчал, хотя секли больно. Ночь мы провели в темной комнате. Утром всех снова отстегали. На этот раз били больнее, потому что метили по вчерашним рубцам. Эсэсовцы ничего не добились, и один офицер с большой стриженой головой и длинными руками сказал нам, что будут бить нас дважды в день, пока не сознаемся. Через день мы сознались во всем. Может, это очень плохо, но, в конце концов, пусть знают правильные имена. Если останемся живыми, непременно сбежим, а так могут до смерти застегать.

Ванька Пекарь старше нас, и поэтому он спит на нарах в другом конце барака вместе с мальчишками, которые больше ростом. За ними наблюдает громадный солдат, молчаливый и злой. Он не подпускает нас к Пекарю, когда мы в бараке, но на воздухе мы можем с ним встречаться и разговаривать сколько угодно. Больше всего разговариваем о том, что с нами хотят делать и что сделают. Точно никто ничего не знает о нашей судьбе, но Ванька говорит, что нас могут увезти в соседний лагерь, туда, где расстреливают людей…

В этих местах часто случаются густые туманы. Когда туман опускается на землю и мы стоим у проволоки и смотрим в направлении рва, то ничего не видно, только порой слышны крики и оханья. Когда же отойдешь от забора, кажется, ты в мутной реке и вокруг тебя плавают темные маленькие тени — это мальчишки бродят в тумане. Есть слухи, что нас в соседнем лагере будут разрезать и смотреть, как устроены наши внутренности.

Почти каждую ночь мне снится, будто я сижу в большой помойной яме. Вот-вот люди должны принести помои и вылить мне на голову. Смотрю вверх, жду, когда появится ведро, чтобы успеть крикнуть, что я здесь… Спуталось представление о днях. Сколько прошло дней с приезда? Двадцать? Сорок? А может, сто? Замечаю, что мальчишки делаются как-то тише, угрюмее. Вначале случались драки, теперь никто и не дерется.

Козырь мало разговаривает. Если не бродит на воздухе и не мечтает вслух о еде, то лежит и молчит. Витька и Росиня все совещались между собой, сейчас не совещаются, да и мне говорить ничего не хочется. Только Пекарь не унывает, хотя, как и мы, ходит голодным. И это хорошо, что не унывает: нам есть на кого чуточку надеяться. Вдруг он что-нибудь придумает? Мы давно ждем от него чего-нибудь.

— Ванька, ну как? — спрошу его.

Он пожимает плечами. Это значит — никаких новостей. Если бы на расстрел возили мальчишек, мы бы сумели удрать, но их не возят.

Мама поднесла к моему лицу лампу, что-то шепчет ласково. Я открываю глаза и в испуге просыпаюсь: кто-то светит в лицо фонариком. Выставляю вперед ладони, соображаю, что никого нет: в крыше дырка, через нее пробился луч солнца, попал мне в глаза. Сажусь. Тихо. Над головой тинькает синичка. Вот Ванька Пекарь, Витька, Козырь. Где Росиня? Он зарылся с головой в сено, видны лишь подошвы башмаков.

…Вчера мы удрали из лагеря. Мчались по дороге, свернули в лес, продирались через кусты. Потом попали на тропинку, летели что есть духу. Наскочили на этот сарай, забрались на чердак. Ждали погони, незаметно уснули.

Ребята спят, и я еще подремлю, закрываю глаза и вижу Петровск. На улицах немцев не видно. Что такое?.. Мама и Дина шагают по тротуару. Улыбаются. Еще идут люди, и тоже веселые. Вон Дмитрий, все такой же маленький и шустрый. Где он теперь живет? У него же нет родных. Вижу толпу вооруженных людей. Это партизаны. Среди них отец. Значит, они отбили город! Но это ж мне снится, думаю я, это просто кажется. Открыть глаза и очнуться! Нет. Я снова забываюсь и сквозь дрему вижу наш курский дом и во дворе маленький домик, похожий на хатку, в ней жила до войны Таня…

Я окончательно просыпаюсь и бужу товарищей.

По солнцу видно, что скоро полдень. Сарай наш стоит на поляне. Рядом домик, крытый черепицей. Еще сарай, перед ним телега, под ней копошатся куры. Мирно, спокойно вокруг. Собаки нигде нет, и конуры нет. Появился старик с вязанкой сена за спиной. Бросил сено на телегу, достал из кармана трубку. Исчезает за сараем.

Росиня меньше всех ростом и самый худой. Он идет на разведку.

— Если что, беги прямо на солнце, — провожает его Ванька.

Опасения наши напрасны. Оказалось, что земля здесь польская, а в домике живут поляки: старик и две женщины. Одна пожилая и седая, вторая беловолосая, похожа на девчонку. Но у нее есть маленький ребеночек. По-русски хорошо говорят.

Беловолосая просит нас не выходить из сарая и подпирает дверь палкой. «А вдруг попались?» — мелькает мысль. Молча ждем. Девушка приносит в тазу вареных картошек, яблок, хлеба. И кусок сала. Говорит, что граница наша близко, часа три ходьбы. Границей служит узенькая речонка, через нее брод. Часовых здесь нет. Они километрах в десяти ниже по течению. Там железнодорожный переезд. Мы должны как можно скорей уйти: сюда могут заглянуть полицейские.

Пришла пожилая женщина. Молча положила у дверей холщовую сумку. Что-то говорит девушке на своем языке.

— Это вам на дорогу. — Девушка подает сумку Ваньке. — Я вас провожу.

Возле оврага она останавливается.

— Держитесь вот так, — указывает она на солнце, — немножко оно чтобы было слева. Если кто встретит, не говорите, что были у нас. Не, не! — машет она пальчиком.

За оврагом лес густой. Листья почти все желтые, но не падают, потому что ветра нет. Порой они так густы, что солнца не видно. Ванька останавливается, отыскивает его глазами, и шагаем дальше. Ванька впереди, за ним, шагах в двадцати, — Козырь. Потом я, Росиня и Витька. При таком движении нас сразу всех не поймают.

Вот и речка. Берега пологие. Перебегаем через нее, и мы на своей земле! Некоторое время бежим бегом и падаем в кусты орешника.

— Теперь и с собаками не найдут!

— Пусть ищут! — радуется Витька. Надувает живот, хлопает по нему ладошками.

Девушка говорила, что километрах в пяти от границы должна быть железная дорога. Она ведет прямо к Москве. Мы пойдем вдоль дороги, хоронясь за кустами, деревьями. И с пути не собьемся.

Шагаем, шагаем; стало вечереть; лес поредел. Часто встречаются поляны с прошлогодними стожками сена. Деревню искать мы не будем. Надо уйти подальше от границы.

Уже звезды появились на небе, со всех сторон наползает туман, потянуло холодком. Железной дороги нет. В потемках идти опасно. Возвращаемся немного назад. Разворотили стожок сена. Зарываемся в него. Засыпаем моментально.

Кажется, спали совсем мало, но когда вскакиваем от какого-то грохота, уже рассвет. Метрах в ста проносится поезд, вагоны такие же, в каких нас везли сюда. Двери открыты, видно, что вагоны пустые.

— Зачем пустые везут, Ванька?

— За добром. А может, за людьми…

— В такой бы вагончик забраться, — мигом бы умчались от границы! — вздыхает Витька.

Идем вдоль дороги. В ту сторону, куда пропал поезд.

— Ложись! — кричит вдруг Ванька и падает на траву.

Навстречу нам почти беззвучно скользит по рельсам дрезина, на ней солдат и офицер. В ногах у солдата овчарка. Офицер внимательно смотрит по сторонам. Пронесло…

Вначале казалось, очутимся на своей земле, там уже не пропадем. Но минули вторые сутки — и ни станции, ни жилья. Днем тепло. В полдень солнце даже припекает. И красиво вокруг: на деревьях листья и желтые, и красные, и фиолетовые. Издали кусты и деревья напоминают огромные букеты цветов. Ночью же, особенно под утро, холодно. Руки, ноги окоченеют так, что с трудом разминаем их. Туман уж не тонким одеялом стелется по земле, а закрывает все толстым слоем. Хоть разгребай его руками. Одежда, волосы делаются влажными. А тут Росиня вдруг ослаб. Сядет на землю и сидит.

— Вставай, Росиня, скоро станция!

Смотрит в землю, ничего не отвечает.

— У тебя болит где-нибудь?

— Ничего не болит, — шепчет он синими губами.

— Вставай!

Молчание. Берем его за руки, за ноги и несем.

Пробовали запугать его:

— Не встанешь? Ну и сиди здесь, а мы пойдем. Пусть фрицы тебя подберут. Они знают, куда тебя отвезти!

Мы отошли немного, спрятались в кустах. Росиня посидел, потрогал голову ладонями. Огляделся и лег на бок. Мы вернулись, он лежал скорчившись. Мне показалось, что он умер. Но он спал.

Совещаемся. Надо передохнуть в лесу. Построим шалаш. Росиня будет лежать в нем, мы постараемся найти деревню. Еда кончается. Запасемся едой, двинем дальше.

Покуда несем Росиню и строим шалаш возле ручейка, бегущего в глубину леса, Росиня спит. В шалаше вырыли ямку, вход закрыли ветками. Разводим в ямке костерок. И когда сухие веточки разгорелись, Росиня очнулся.

— Где мы, ребя? — шепчет он.

— В лагере, — отвечает Витька, — фрицы сейчас каши принесут.

— Болит где, Росиня? — спросил я.

— Фух! — вздыхает он. — Я думал, что помер. Мне снилось, что я помер. — Он даже улыбается. — Не болит у меня ничего, Карта. Ноги отнимаются! Иду, иду — и ничего. А потом вот здесь, под коленками, схватит — и не разогнуть ногу.

— А сейчас?

Он согнул и разогнул ноги.

— Сейчас ничего.

Ванька говорит, что это, может, и не болезнь, а просто так, от усталости бывает.

— Проживем здесь немного дней, отдохнешь, и все пройдет.

Росиня теперь лежит в шалаше. Изредка бродит поблизости. Витька проводит время с ним. Козырь, Ванька и я ищем деревню. За два дня обшарили местность вокруг — никаких следов. Собираем ягоды, грибы, печем их в углях.

Решили ходить только по ручью. Он непременно приведет к озеру либо к реке. А там уж будет деревня. На третий день ручей привел нас к лесной дороге. Она заброшена, заросла травой. За дорогой овраг. В нем обнаруживаем опрокинутую телегу, рядом с телегой в траве находим две винтовки, несколько вещевых мешков с военной одеждой, сухарями. Топор и три котелка. Перебираемся в овраг, строим новый шалаш.

— Теперь и зима не страшна, — говорит Козырь.

А Ванька говорит, что зиму нам не прожить в лесу. Помрем с голоду.

— Как думаешь, Карта? — обращается он ко мне.

Я представил зиму. Лес завален снегом. Мороз. А может, поблизости деревни и нету?

— Давайте поищем партизан, — говорю я, — если не найдем ни их, ни деревню, придется идти.

Где-то далеко простучал поезд. Шум его нагнал тоску.

— Кажется, мы уйдем отсюда, — глядя на огонь, говорит Росиня.

Он потихоньку выздоравливает, бродит с нами.

Так оно и вышло. Еще два дня рыщем по лесу. Безрезультатно. Даже прошлогодних стожков сена не видели. А ручей кончается в овраге: возле большого камня он превращается в озерцо с черным дном. Здесь вода уходит под землю. Может, вообще в этих местах люди никогда не жили и местность дикая? Вечером тронулись в путь. Шли всю ночь. Утром увидели станцию: никаких строений нет, от них остались одни развалины. На месте вокзала груда кирпичей и одна стена. За стеной торчат печные трубы. Уцелела водокачка с хоботом, через который наливают воду в паровозы. В стороне торчит над деревьями макушка водонапорной башни. Возле водокачки две палатки. Одна закрыта. На лавочке сидит немец, играет на губной гармошке. Винтовка стоит рядом. Мы лежим на пригорке за кустиком.

— Сейчас бы его трах — и готов, — шепчет Ванька, щуря глаз. — Он не один. В палатке, наверное, спят другие.

Мы хотим обогнуть это место лесом. Ванька вдруг приподнимается на руках.

— Тише… поезд…

Да, слышен стук поезда.

— Если остановится и есть пустые вагоны — залезаем?

— Согласны.

— Насыпь не очень высокая, — говорит Ванька. — Действуем так: первым залезает в вагон Козырь. Потом подсаживаем Росиню и Витьку. Ты, Карта, сам вскочишь. Последним я. Только смелей. Не бояться.

Показался паровоз. Ползет он медленно. Останавливается. Человек в кепке, в засаленной куртке спрыгивает на землю. Смотрит под колеса, кричит что-то солдату, выглянувшему из паровоза. Опять забирается в него.

Из палатки показались два немца. Подходят к насыпи, смотрят на паровоз.

— Ребя, сзади пустые! За мной! — Ванька бежит, согнувшись, к хвосту поезда.

Вот вагон-телятник. Дверь открыта. Внутри вагона что-то белое на полу.

Козырь вскакивает в вагон, протягивает руки. Я хочу подсадить Росиню, Витька помогает.

— Э-е-е-е-е! — кричит голос.

Оглядываюсь. Из тамбура соседнего вагона высунулся усатый солдат в каске. Страшно таращит глаза, вскидывает винтовку. Шарахаемся под откос. Я падаю и смотрю, как солдат ведет винтовкой за Витькой.

— Ложись, Витька!

Выстрела нет. Витька летит через меня и замирает. Выстрела нет. Усатый солдат закуривает спокойно сигарету, грозит винтовкой в нашу сторону. Вагоны дергаются, по составу пробежал стук. Кричать нельзя. Почему Козырь не выпрыгивает? Что ж будет? Закричать? Поезд набирает скорость. Последний вагон с солдатом в тамбуре исчезает за поворотом. Козыря нет.

— На следующей станции он подождет нас, — говорит Ванька…

Следующая станция оказалась близко, километрах в пяти. Вокзал цел. Возле него легковая машина черного цвета. Человек двадцать солдат сидят на разбросанных бревнах. За вокзалом площадь и начинаются улицы. То ли это деревня, то ли маленький городок. Мы спрятали мешки в кустах, ходим по улицам. Возле колодца с воротом мальчишка наших лет.

— Вы здешние?

— Здешние.

Спрашиваем, не встречали ли они мальчишку в такой же одежде, как мы. Нет, чужого пацана они не видели. До вечера бродим по улицам, возле вокзала…

Деревни чаще встречаются. Все они маленькие, не такие, как на курской земле. Там иной раз идешь, идешь и не знаешь, когда деревне конец. И полустанки встречаются чаще. Мы осмелели. Можем вскочить на подножки вагонов и проехать до следующей станции. Прогонит солдат — что ж, отойдем да еще и огрызнемся на него. Нагоним баб на телеге, попросим подвезти нас, они подвезут. Всем говорим одно и то же: мы погорельцы, родители наши погибли. Пробираемся к родственникам в деревню Ивановку или Клиновку. Или еще в какую-нибудь. Сколько прошло дней, как мы в пути, понятия не имеем. Одно знаем — приближаются холода. Листья с деревьев опали, лес глубоко просматривается. Даже в кустах мгновенно нельзя спрятаться. Хорошо, когда попадаем на станцию, где выгружали уголь из топок паровозов. Иногда такого угля целые горы. Сверху он холодный, немного копни — он теплый. А еще глубже он горячий, почти раскаленный. Можно испечь картошек. И спать тепло. Хотя спать здесь опасно. Ночные бродяги из местных мальчишек считают себя вправе обшаривать карманы пришельцев.

Спать ложимся не вместе, поодаль друг от друга. Пристанут к одному, например к Витьке, мы неожиданно налетаем в темноте разом со всех сторон. Деремся отчаянно, жестоко. Рычим, визжим, ругаемся. Даже обух топора и лопатку пускаем в ход. Темнота, неожиданность и ругань всегда выручают нас.

На днях, еще засветло, одолели здоровенного взрослого парня. Станция называлась Заглинск-Южный. Приходим туда что-то около трех дня. Здание вокзала большое, рядом с ним буфет, выкрашенный свежей зеленой краской. Толкаемся возле буфета, никаких объедков нет. Менять на еду нам уже нечего, все променяли. Сходили в поселок, надергали в огородах морковки. Вымыли ее под колонкой. Сидим на куче шлака, грызем. По платформе протопали два жандарма с перьями на пилотках. Просеменила в буфет женщина с подносом, покрытым полотенцем. Где-то заиграл патефон. Из буфета появился этот парень, он в хромовых сапогах, в мадьярской куртке. На руке никакой повязки. Кто он?

Бросил огрызок яблока, закурил. Никого не таясь, шагает через пути. Ванька сидит ближе всех к нему. Отрезает ножом кусочки морковки, отправляет их в рот. Нож мы добыли в драке. Лезвие длинное, чуть изогнутое. Парень видит нож, останавливается.

— А ну, покажи, — говорит он, протягивая руку.

Силы явно неравны. Убегать поздно.

Жандармы скрылись за вокзалом, вокруг ни души.

— Катись ты к чертям собачьим! — говорит Ванька, спокойно ложится на живот, прячет под собой нож, зажатый в руке.

Парень оторопел. Пнув Ваньку ногой, нагибается, хочет вывернуть ему руку. Этого мы и ждали. Витька неслышно подбегает сзади, не вынимая топор из сумки, коротко взмахивает им. Через минуту оглушенный и связанный здоровяк лежит за кучей шлака с тряпкой во рту, изумленно таращит глаза.

— И не таких видели, — ворчит Ванька, вытаскивая у него из-за голенища финку с наборной ручкой. — Не шевелись! Иначе… — Ванька цокает языком.

В карманах находим сигареты, зажигалку, сорок рублей наших денег и шесть немецких марок. В заднем кармане брюк обнаруживаем удостоверение из полиции.

— A-а, гад, вот ты кто? — говорит Витька. — Что с ним сделаем? Прикончим?

Озираемся.

— Уходить надо.

— Пусть лежит. Ну его. Еще погоню устроят.

— Завтра партизаны придут сюда, — говорит парню зачем-то Ванька, — они тебя здесь прихлопнут.

Ночь пришлось провести далеко от станции, на старом току, в гнилой полове.

Потом двое суток едем в пустом вагоне. Чем дальше продвигаемся на восток, все меньше и меньше боимся немцев.

Встречается колонна автомашин. Солдаты собрались у головной машины. Офицер с двумя пистолетами на поясе что-то толкует им. На изгибе дороги кусты подступают вплотную к крытому грузовику. Что в нем? Мы с Росиней присаживаемся, наблюдаем за солдатами. Ванька и Витька скрылись в кустах. Не успеваем мы закурить, как мимо проносится Ванька с рюкзаком в руках. Витька волочит какой-то узкий, длинный мешок зеленого цвета. Помогаю ему.

— Не заметили?

— Нет.

В ранце находим три банки с консервами, фляжку с ромом. В мешке бинты, пачки с ватой, какие-то тонкие пузыречки в коробочках. Бросаем это и спешим дальше.

Случается, клянчим у солдат хлеб, сигареты. Иногда дадут, иногда нет. Однажды заметили неподалеку от дороги походную кухню. Солдаты с котелками тянутся к ней один за одним. По эту сторону дороги ряд изб. Даже стекла в окнах целы, а жителей нет.

Прошли по дворам — ни души. Только несколько кошек метнулись от нас на чердак. Куда делись люди? Увезли их? В лес убежали? Рассаживаемся на завалинке избы как раз против кухни. Если б и не голодны были, все равно не упустили б такой момент. Вдруг выгорит удача?

Повар в белом колпаке — раз, фартук тоже белый и чистый — два. Наливая в котелки, что-то говорит солдатам и улыбается — три. И солдаты не толкаются в очереди, не ругаются и не спешат — четыре.

— Остатки будут, — уверенно говорит Витька, снимая с ремня котелок.

— Да, должны быть, — говорю я и снимаю свой. — Смотрите, гуси.

Высоко-высоко плывут они клином. Птицы давно уж пролетели на юг. А эти запоздали. От машин стреляют в гусей. Скоро вечер. Где они опустятся переночевать? Может, и ночью лететь будут. Последний солдат отходит от кухни. Повар заглядывает в котел, кричит что-то солдатам. Ванька остается сидеть, мы переходим дорогу цепочкой. Несмотря на все невзгоды, Ванька очень вырос. Стал длинным, издали похож на взрослого. И потому он никогда не просит. Стащить что-нибудь — пожалуйста, ловчей его никто из нас не стащит, а просить он не хочет.

Шагах в двадцати от кухни останавливаемся, готовые дать стрекача в любую секунду.

— Па-ан, дай покушать! — жалобно поет Витька, протягивая руку с котелком.

— Па-ан, дай покушать! — поем мы все разом.

Сегодня повезло. Повар сводит брови, делая вид, будто не видит нас, закуривает. Вытирает тряпкой крышку котла.

— Па-ан, дай покушать! — жалобно звучит в воздухе.

— Ком, ком! — резко кричит он и машет пальцем. Указывает на канистры, лежащие возле колеса.

— Вода, вода нести сюда. Вон там брать. Кто быстро работать, тот будет кушать.

Приносим из колодца воды. Вскоре сидим за столом в пустой избе. Перед каждым по полному котелку вареной фасоли, вкусно пахнущей мясом. Запах его выгоняет из печки кошку. Она грязная, худая. С припечки жадно сверкают желтые глаза ее. Я даю ей фасоли, она быстро съедает ее по-собачьи, не жуя. После этого спрыгивает на пол, трется возле наших ног, мурлыкает. Даем ей еще. Животы у нас раздулись, мы вспотели. Чешемся. У меня посоловели глаза, и вставать не хочется. А на улице уже вечереет.

— Ночуем?

— Конечно!

Приносим соломы, дров, растопляем печь. Закрываем дверь на засов. Покуда окончательно не стемнело, сидим не раздеваясь. Вдруг придут и прогонят? Но никто не идет. Забираемся на печку. Покуривая, рассуждаем, куда могли деться деревенские люди, где сейчас Козырь. Жив ли он?

— Конечно, жив, — говорит Витька, — может, он уже давно дома.

Мы мало верим в это, но хочется, чтоб так было. Мы чешемся. Кошка трется о мои ноги, мурлыкает.

…Завернули холода. По утрам земля покрыта изморозью, лужи затянуты льдом. Воздух чист, небо поднялось выше. И даже в полдень солнце ничуть не греет. Мы с Витькой начали кашлять. Витька, когда кашляет, идти не может. Прижмет руки к животу, дуется, хрипит. Лицо его еще больше синеет, а глаза закатываются. Надо где-то перезимовать, иначе помрем. Но где?..

Деревня Рябинка в лесу километрах в десяти от большой дороги. Привозит нас сюда бородатый старик Саввич. Старик добрый. Несмотря на то что идет война и кругом немцы, он веселый и пьяный. Семьи у него нет. Живет в школе. У него есть лошадь, и он разъезжает в санях, возит женщинам сено, дрова, его кормят за это и поят. Нам очень повезло, что встретили старика на дороге. Мы шли долго вдоль нее. А по дороге ползли машины с солдатами, тянулись немецкие подводы. Мы шли, смотрели на лошадей, на машины. Возле огромной сосны, наклонившейся прочь от дороги, едва приметили колесные колеи, ведущие в лес. Между ними росла трава. Мы постояли, глядя на лес, и присели на камнях.

— Может, свернем? — сказал Ванька, не обращаясь ни к кому, равнодушно и как бы от нечего делать.

Промчались с треском мотоциклы. За ними две легковые машины. Мы молча сидели и не заметили, как сзади подъехала телега. Лошадка маленькая и пузатая. На грядке сидит старик в рваном малахае, в таком же полушубке. И дымит цигаркой. У сосны лошадка остановилась и вздохнула.

— Но, но! — наставляет ее старик. — Дорогу забыла! Вертай!

Лошадка свернула к лесу.

— Дед, ты куда едешь? — спросил Ванька.

Старик придержал лошадь.

— В Рябинку, а вам чево?

— Подвези нас!

— Садитесь! — крикнул он весело.

Мы быстренько забрались в телегу. Старик рассказал, что возил сено в какие-то Садовичи. Там живет его сестра. У нее выпил самогонки. Хорошей хлебной самогонки. Садовичи, сказал он, как и Рябинку, бог миловал — до сих пор ни один солдат не побывал в деревне. Все мимо едут.

— И в Рябинке их нет?

— Нету! Нету их, ребятки!

— А полицейские?

— И этих нету! — крикнул дед. — В Садовичах староста посажен, а у нас и старосты нету. В Минском есть и полицаи и староста, а у нас никого. Наезжают. А вы к кому собрались? — наконец поинтересовался он.

Ванька рассказал о нашей беде. И старик умолк. Когда въехали в деревню, он сказал:

— Попытайте у Рябинихи. Есть тут такая, ребятки. Она одна живет, дочку недавно схоронила. Вон перед колодцем ее изба, из трубы дым идет. Не пустит — приходите ко мне в школу, места хватит всем.

Дверь в избе Рябинихи была не закрыта. Входим. Темно. Перед горящей печью стоит старушка в черном платке. Оперлась руками на рогач, смотрит в огонь. Лицо у нее худое, все в морщинах.

— Здравствуйте! — громко говорим.

Она не шелохнулась. Вдруг ставит рогач к стене, быстро пробегает в сени. Возвращается оттуда с дровами, бросает их шумно на пол и снова смотрит в огонь.

— Бабушка, мы к вам, — сказал Ванька.

— Сенцы-то заперли? — спрашивает она.

— Закрыли.

Опять молчание.

— Работай, ребя. — Ванька подмигивает, берет с лавки ведро, посылает меня за водой. Сам идет во двор искать солому. Ребята устраивают постель. Старушка только поглядывает на нас и ничего не говорит. Может, она тронутая? Шепчу об этом Ваньке.

— Еще лучше, коли так, — смеется он.

Лишь когда уселись за стол и едим горячую картошку с квашеной капустой, хозяйка внимательно осматривает наши лица и спрашивает:

— Чьи вы?

— Мы погорельцы из Минского, — неожиданно говорю я.

— Минского? — Она даже вздрагивает.

— Да. Староста прислал помогать вам. Будем жить у вас и все делать в хозяйстве.

Она смотрит в угол, крестится. Уходит в другую комнату, становится на колени, шепчет молитвы. В избе тепло, на печку залезать нет нужды. Мы не дожидаемся, когда она перестанет молиться, и разваливаемся на соломе.

И утром она больше ни о чем не спросила нас. Когда пилили дрова, соседские ребята Федька и Колька подтвердили мое предположение. Да, Рябиниха чокнутая. Чокнулась она из-за своей дочери Любки. Любка гуляла с каким-то Яшкой из Минского, тот обещал жениться на ней. А когда у нее начал расти живот, Яшка бросил ее. Любка напилась бензину и померла. После похорон Рябиниха рехнулась.

Хозяйка наша добрая и сердитая одновременно. Вдруг остановится в дверях, взмахнет худыми руками и кричит:

— Ну, откедова вы взялись на мою шею. Что я вам, родня какая! Скоро самой с голоду околевать! А тут вы еще!

Стоит и кричит, а мы не обращаем на нее внимания. Играем в ножичек, в карты, найденные в ящике стола. Если в это время кто-то ведет рассказ, умолкнет. Выстукиваем ногтями на зубах какую-нибудь мелодию, покуда старуха не угомонится. Мы не считаем себя нахлебниками. Возим из лесу дрова, пилим, колем их. Чистим в хлеву. Носим воду и для скотины и для себя. Возим сено с дальних полян, куда деревенские боятся ходить. Приезжали полицаи, предупредили: кто в лес далеко пойдет, того убьют. А мы пробираемся с соседским Федькой даже к Тихому полю, оно километрах в пяти от деревни. Там картошку не убрали. Снегу навалило много до сильных морозов, и картошка не успела померзнуть. Несмотря на все эти дела, свободного времени у нас уйма. Работой заняты часов до трех дня. Потом отдыхаем. Большей частью играем в карты. Пообедаем и садимся на соломе в кружок.

К хозяйке приходят соседки. По их словам, дочка хозяйки умерла не от бензина. Яшкина мать из Минского напустила на нее порчу. Помогла ей в этом какая-то колдунья Суслиха. Любка умерла, и порча перешла к хозяйке. Ей надо пить какой-то настой из трав. Нас женщины уважают, говорят, что бог нас послал Рябинихе, чтобы сохранить хозяйство.

— А Саввич не простой, ох не простой, бабоньки! — говорит наша соседка Софья. — Все он мотается, все он ездит. Больно горазд людям зубы заговаривать. А надысь старик Прохор видел его в лесу с чужим человеком. Говорит, человек тот весь в шерсти, в шапке бараньей был. Требовал чего-то от Саввича, за грудки его тряс.

— Кто же это был?

— Да бог знает. Можа, леший какой.

— В Минском, говорят, опять страсть сколько солдат! И все едут, едут, говорят, до Сибири они уж добрались.

— Господи! К Николаевым приходила странница Аннушка. Говорила, вся напасть эта из-за городских людей вышла. Разгульничали там, церкви поразломали, бог и выпустил антихриста.

— В Минском церковь порушили, и там теперь солдатский постой. Девок всех перепортили!

— Господи, помилуй нас, господи, отведи от нас…

И тут уж они все начинают креститься, шептать молитвы.

Странное отношение у них к городским людям. Даже наши новые друзья Федька и Колька считают городских богачами. В городе, говорят они, жулик сидит на жулике. Стоит деревенскому попасть в город, его непременно обкрадут, обманут. Колька чем-то похож на петровского Дмитрия. Такой же худенький, подвижный и всегда серьезный. Когда я смотрю на Кольку, вспоминаю облаву в Петровске. Дмитрий тоже был с нами, но он такой шустрый, что я и не заметил, как он выскользнул из рук немцев… И Лягва выскочил из облавы, успел перемахнуть через забор. Живы ли они? Конечно, живы…

Федька толстый, курносый. Щеки у него красные. Он любит рассказывать сказки. При этом называет нас ребятками, братцами. Голосок у него тонкий, певучий.

— И вот, братцы мои, пошла эта Суслиха в лес. Пошла она, ребятки, ровно в полночь, когда вся нечисть лесная спать улеглась. И видит, возле Ольхового болота огонек на пеньке мерцает…

Я знаю, что никаких ведьм нет на свете. Все это выдумки. Но Федькин голосок не говорит, а поет, поет. В лаптях, в онучах, в маленьком полушубке, он похож на какого-то старичка из сказки, и я могу слушать его сколько угодно.

Мы играем. Ванькино лицо изменилось. Маленькие глазки превратились в щелки. Весь он напрягся, сердито косится на нас. Он толковый, умный. Если б не он, мы бы давно пропали. Но в карты он скверно играет. Почти всегда остается дураком. А он командир и потому переживает. Я стараюсь подыгрывать ему, Витька тоже, а Росиня, всегда тихий Росиня, насмехается над Ванькой.

Я сбросил карты. Витька закусил губу, хитро поглядывает на меня, значит, у него тоже порядок. У Росини в руках три карты. У Ваньки чуть ли не вся колода. Губы его плотно сжаты.

— Валет! — взмахивает рукой Росиня.

— Мы его королем, — говорит Ванька.

— А мы короля дадим.

— А мы тузом покроем.

— Валет козырный! — взвизгивает Росиня, падает на спину, задирает ноги. Закатывается ехидным хохотом, хотя, как мне кажется, ему вовсе не смешно.

— Сдавай, сдавай! — кричит он. — Дураки всегда сдают!

Ванька ругается, дрожащими пальцами собирает карты. Если б не дали клятву, что драться между собой не будем, Ванька давно бы отколотил его.

— Зачем ты дразнишь его? — говорю я Росине.

Он усмехается, ничего не отвечает. Странно. Когда подстерегает нас опасность, мы все заодно, никто никого не подначивает. Теперь в тепле живем, сытно, смерть не грозит на каждом шагу, и мы ведем себя по-разному.

Спать ложимся рано. Спим спокойно. Разговариваем во сне, кричим. Витька даже ходит ночью по избе, а утром не сознается в этом.

— Ты опять ходил сегодня, — скажу ему.

— Не ври. Зачем вы врете? — смотрит он на меня с испугом.

— Честное ленинское и коммунистическое всех вождей!

Он моргает растерянно, пожимает плечами. Может, он на самом деле не помнит.

Я часто просыпаюсь от одного и того же сна. Приснится, будто руки, ноги мои начинают на глазах расти, расти. Я делаюсь огромным, в избе не помещаюсь. Ногами упираюсь в стену, они продавливают ее, вылезают наружу. Люди сбегаются со всех сторон, начинают торопливо отпиливать ноги. От страшной боли я ору не своим голосом и просыпаюсь. Успокоившись, пью воду. Закуриваю. Чтоб на душе стало веселее, думаю о том, что вот, мол, на улице жуткий мороз, а в избе тепло, покойно.

Мы не голодные. Если сейчас захотелось бы есть, я могу взять хлеба и пожевать. Скоро наступит веснами мы тронемся в путь. Доберемся до Петровска, и я объявлюсь неожиданно дома. Нет, неожиданно нельзя. Мама испугается. Мама и Дина, конечно, живы. Они живы, и ничего с ними не случилось. С голоду они умереть не могут: мама сходит в деревню Голубково к Илье Афанасьевичу, он даст хлеба, картошек.

Я думаю об отце. Я уверен, что он жив. И почему-то мне кажется, он вместе с партизанами вернулся из Брянских лесов в наши. Может, на самом деле они вернулись? И Козырь, наверно, дома. Он бойкий, здоровый. Раньше нас добрался.

Витька застонал во сне. Садится. Не понять, открыты, нет ли его глаза. Встает, идет к двери, шарит руками по стене. Постояв и чихнув несколько раз, возвращается на место.

— Ты не спишь, Витька?

Он вздрагивает.

— Карта? — шепчет он.

— Тебе снилось что? — говорю я.

— Не пойму. Вроде снилось что-то. Дай бумажки.

Он закуривает, и мы беседуем.

— А то бы найти самолет на поляне в лесу, — говорю я, — и кто-нибудь из нас умел бы водить его. Завели б, и прямо в Петровск.

— Зенитками могут сбить, — замечает Витька.

— Мы бы ночью летали.

— А где сядем дома?

— За лесом. Знаешь, где поповские луга. Там место ровное и лес вокруг. Никто не заметит. Заглушим мотор и тихо-тихо спланируем…

Заканчиваем разговор реальным предположением: отряд партизан заблудится в лесу, люди проголодаются, зайдут в деревню, тут уж мы не отстанем от них.

Но, сколько я помню, в жизни все происходит не так, как мечтаешь. Совсем иначе.

В этот день мы не ждали партизан. Ярко светит солнце. Снег блестит на поляне за дорогой. Ветра нет совершенно. И хотя потрескивают от мороза стволы деревьев, стены изб, людям на улице не холодно. В сторону Минского проехали на санях два полицейских с собакой. Мы притащили на санках сухую березу. Распиливаем ее на чурбаки.

Толстый Федька забрался по навозной куче на сарай, приставил к глазам кулаки, будто в бинокль осматривает местность.

— Смотрите, смотрите! — вдруг кричит он и показывает рукой за поляну, где широкая просека врезается в лес. Через нее перебегают фигурки людей. Одна, две, три… Насчитываю тридцать человек. Они мелькают за деревьями. Разом исчезают…

Подставляю к избе лестницу, забираюсь до верхней ступеньки. Всматриваюсь. Никого не видно.

— Хлопец! Хлопец!

Вздрагиваю. Лестница ползет в сторону.

Человек в белом полушубке, в шапке, в валенках. На груди автомат. Прыгаю в сугроб.

— Немцы есть в деревне?

Лицо у него худое, обросшее, глаза провалились. Крови на нем не видно, но он еле стоит на ногах. Держится рукой за стенку.

— Есть немцы?

— Нету!

— А полицейские? Староста?

— Никого нету, они в другой деревне, далеко отсюда!

Это партизан. Он достает из кармана платок, машет им. От леса бегут люди. Некоторые падают, их поднимают, и они бегут снова.

— Помоги мне зайти в избу…

— Вы ранены, дядя?

Он не отвечает. В избе садится на солому, указывает на валенки. Стягиваю их. Они мокрые, от воды разбухли и тяжелые. Портянки и носки мокрые.

— Посуши.

Он расстегивает ремень, ничего не просит больше. Откидывается на солому и засыпает. Входят еще четверо в полушубках. Через минуту и они спят. Мы выгребаем из печки угли, засовываем туда валенки, портянки.

Деревня замерла. Даже собаки не лают.

— А часовых поставили? — первым очнулся Ванька.

Пробегаем по деревне — часового нет! Полицаи могут нагрянуть каждую минуту!

Вызываем Федьку, Кольку. По очереди дежурим на обоих концах деревни.

Партизаны проспали остаток дня, вечер и ночь. Под утро вскочили, ничего не поели, не сказали ни слова, торопливо обулись и ушли через огороды в лес.

А спустя три дня случилось несчастье. Ночью я просыпаюсь, прохожу к помойному ведру, стою над ним. В избе как-то необычно светло.

Поблескивают желтыми искрами морозные узоры на окне. С улицы донесся какой-то гул, кто-то закричал. Открываю дверь в сени и отпрыгиваю: в лицо бьет гарью и дымом.

— Пожар! Пожар! Ребя, пожар! — кричу я, бросаясь к одежде. — Бабушка, пожар!

Хозяйка завыла. Выбегаем во двор. Крыша избы и сарай горят. Соседние избы в огне. Весь порядок изб горит.

— Ратуйте! — кричит женский голос.

Бросаемся в избу. Хозяйка вцепилась руками в сундук, хочет вытащить его. Помогаем, но он будто прирос. Ванька сбивает топором замок. Бросает мне узел.

— Неси! За дорогу в снег несите!

Хозяйка ползает на коленях, стонет. Над головой гудит огонь.

— А-а-а! — кричит хозяйка.

Ванька тащит ее из избы. За дорогой толкает в сугроб.

— Коровушку спасите! — кричит она.

Из сарая доносится рев. Открываю дверь, и корова чуть не сбивает меня. Вся в огне, огромными прыжками уносится в огород. Над головой мелькают какие-то большие птицы. Одна падает рядом — это курица. Сундук уже пуст. Ванька выбрасывает в окно всякую утварь. Росиня тащит хозяйкину постель. Крыша обвалилась. Ванька выпрыгивает из окна.

— Всё тут?

— Всё.

И у соседей крыша рухнула. Трещит, разваливается изба. Женщина пробегает мимо, останавливается. Кто-то, весь в огне, катается в снегу.

Крики, рев скотины, гул огня. Летают куры. Жутко.

К утру огонь стих. Кучи угля, обгорелые бревна. Печи с трубами. Из строений уцелела одна школа и баньки возле ручья за огородами. Корову хозяйкину нашли в овраге. Она лежала на боку, выпячив глаза, тяжело дышала. Старик Саввич прирезал ее.

Люди поселились в погребах. У кого они плохие, перебрались в школу. У нас погреб просторный, сухой, стены бревенчатые. И с вытяжной трубой. В баньке хозяйка хранила не выделанные до конца овечьи шкуры. Она застелила ими пол. От шкур воняет кислятиной.

— Зато блох не будет, — говорит хозяйка.

Почему случился пожар? Самолеты не летали, стрельбы не было. Старухи твердят одно: бог покарал за грехи. У них всё бог. Случится плохое — бог наказал, хорошее — бог дал. Старики уверены, что подожгли полицаи. Те давно грозили: если в деревне приютят незнакомых людей, плохо будет! Но как они могли узнать про партизан? Никто из деревни не уходил никуда! И поджигателей было много — один-два человека не могли поджечь разом все избы. И главное, сразу после пожара не явился ни один полицай, хотя, когда осенью загорелась банька у нашего соседа, полицаи сразу примчались узнать, отчего огонь. Это их рук дело!

Мы смастерили во дворе печку, устроили над ней навес. Деревня обживается. Женщины перестали голосить. Люди такие — хоть что с ними сделай, а лишь бы земля была, и они не пропадут. Будут жить. С еще большим нетерпением все ждут весну. Мы сжились с деревенскими, как и они, обсуждаем хозяйские дела. Толкуем о том, как вскопан весной огород. Поможем хозяйке и тогда тронемся в путь.

Но судьба опять готовит нам нечто иное.

Днем никто не сидит в погребе. Если нет работы и холодно, все равно время проводим на воздухе. Сегодня день пасмурный. С неба опускаются на землю пухлые снежинки. Мы вымылись в баньке и, несмотря на это, катаемся с горки. Женщины толпятся возле печек, носят на руках детишек. Старухи собрались у школы, что-то обсуждают. Они хотят построить общими силами помещение для уцелевшей скотины.

Из леса показывается верхом на белой лошади полицейский. За ним тянутся три возка. Лошади гнедые, высокие, с длинными шеями, таких я видел у мадьяр. На передних санях сидят два человека в шубах с огромными воротниками. У одного на голове мохнатая шапка. Второй тоже в шапке и еще укутан белым платком. Это женщина. На двух других возах кучеров нет, лошади идут на привязи. Кто такие?

Полицай подъезжает, легко спрыгивает на землю. Оглядывается, ударяя плеткой по белым валенкам.

— Здорово, бабоньки! — весело кричит он. — Куда избы свои подевали?

Молчание.

— Позовите-ка кого из мужиков! — говорит он.

— Где ж их взять?

— Вот те на! Мужиков нет! А кто там стоит? — указывает на стариков. — Эй, там! Живо сюда!

Подъехали возки. Человек в шапке слезает на землю. Шуба у него до пят. Лицо темное, длинное. «Темнолицый» — сразу рождается прозвище. Он помогает сойти женщине. Смотрит внимательно на полицая.

— Ну?

— Сейчас… Видите. Месяца полтора назад был я здесь, деревня стояла. А теперь… Место спокойное, но и тут что-то случилось. Как сгорела деревня, бабы?

Никто не ответил. Появились старики…

— Вот что, деды. Кто хочет отлично заработать? Этому господину нужны два кучера. Ехать в сторону Орла. Что требуется? В дороге ухаживать за лошадьми, следить за поклажей. И все. Кормить кучеров будет хозяин. Домой вернетесь на этих же лошадях, господин подарит их вместе с санями. И еще денег даст. Лошади, как видите, отличные. Кто желает?

Полицай закуривает. Темнолицый что-то говорит ему.

— У этого господина были кучера, — продолжает полицай, — но они оказались негодяями: обокрали его и сбежали. Их уже поймали. И они свое получили. Ну, кто идет? Вот ты, дед? — ткнул он плеткой в сторону Саввича.

Саввич сделал шаг назад.

— Мы не можем, — сказал он.

— Почему?

— Детишек полна яма. Куда ж от них? С одними бабами они пропадут. Мы никак не можем.

— А ты?

Сосед Саввича с длинной бородой кашлянул.

— Не можем тоже, мы болеем. Спину не разогнуть, а то б с удовольствием. А так — какой из меня возница? Из ямы старуха вытаскивает…

Старики оживляются, достают кисеты. Заговорил Темнолицый. Он подарит лошадей. И сейчас даст семье того, кто поедет, настоящих немецких марок и бумагу, которая оградит семью от притеснений со стороны властей.

— Куда нас притеснять теперь? — сказал кто-то.

В толпе заплакали. Закричал ребенок. Женщины стали расходиться.

— Ну так что?

— Не можем, не можем! — заговорили старики. — Куда уж нам. Детишки пропадут. Поезжайте до Минского, там народу много.

Я продолжаю смотреть на лошадей, на румяное лицо женщины. У нее красивые глаза и тонкие брови. Кто они? Зачем едут в Орел? Ванька вдруг выступает вперед.

— А не обманете?..

Он говорит, что нас четверо, что по одному на возу ехать страшно. А вчетвером мы поедем.

Ну и Ванька!

— Только бабушке оставьте денег и продуктов, — твердо говорит он, — иначе не поедем. А с лошадьми управимся не хуже мужиков!

Через минуту несем хозяйке пять магазинных хлебин, две пачки сахару, пачку соли.

Старушка не соображает, что происходит, откуда такое богатство. Пробует соль на язык.

— Господи, гляди-ка — соль! — удивляется она.

Ванька сует ей пачечку маленьких марок, треплет ее по плечу.

— Может, пригодятся, бабушка!

— Где вы там, эй! — орет полицай.

Прощаемся. Прихватываем топорик на всякий случай.

Когда выехали на большую дорогу, Темнолицый дал денег полицаю. Пожимает ему руку.

— Смотрите мне, — грозит нам полицай, — натворите что, три шкуры спущу!

Он скачет назад.

— Если веревки ослабнут, немедля кричите! — наставляет Темнолицый.

— Хорошо, дядя!

Я дома. С ног до головы я вымыт. Мама три раза намыливала меня, три раза меняла воду в корыте. Теперь я чист. Такое чувство владеет мной, будто меня нет. То есть кожи нет, рук и ног тоже нет. То и дело поднимаю ноги, смотрю на них. В комнате тепло, двери плотно закрыты. Изредка за ними слышатся осторожные шаги. Это ходят сестра и мама. Кто-то постучал по входной двери. Слышу шепот, слабое постукивание по полу. Значит, пришла учительница Вера Александровна. Она теперь стучит так своим костыльком. Она еще больше поседела, у нее выпало много зубов. Сильно шепелявит. И ее трудно понимать.

Учительница каждый день приходит к нам, часто ночует. Вещи свои она променяла на продукты, есть ей теперь нечего. Она ест у нас. Как я и предполагал, Илья Афанасьевич не забыл нашу семью. Привозит картошек, муки, луку. Это он привез всех нас в город.

Получилось так. В Голубково добрались с мужиками, когда уже стемнело. В пути я говорил ребятам про Илью Афанасьевича. Рассказал, что он был связан с партизанами. Отлично знает моего отца. Когда партизаны спровадили меня из леса, я один день прожил у старика. Он добрый. Оставлял меня жить у него, но я ушел тогда в город. Попадем к нему, говорил я, тогда уж бояться нам нечего.

Когда зашли в хату, старик сидел у окна, стучал молотком по каблуку сапога, надетого на железную ступку. Мы стояли молча, смотрели на него. Он поднялся, поглядел на нас исподлобья и крикнул:

— Мать, вынеси хлеба ребятам!

Из второй комнаты появилась старушка. Подала нам хлеб. Я машинально взял. На глазах у меня выступили слезы. Но я крепился вовсю.

— Илья Афанасич, — сказал я, — это я, Боря Картавин.

Старик резко поднялся, глянул в окно, поднял на лоб очки.

— Какой Картавин? — сказал он строго. — Что еще за выдумки?

Тут я не выдержал, кинулся к старику, стал говорить об отце, о партизане Василии. Старик снял с меня шапку. Рассматривал меня, качал головой. Наконец узнал. Мы переночевали у него, и утром он повез нас в город.

Росиня должен был подготовить Клавдию Ильиничну. И они с Витькой возле горсада слезли. Мы приехали к нам во двор. Я сел на крыльце, Илья Афанасьевич отправился в дом. Я сидел, старался ни о чем не думать. Из соседнего двора пришла Дина в своей белой шапке и в сером пальто. С ней какая-то девочка. Я встал и молчал. Сестра подозрительно посмотрела на меня.

— Пойдем к нам, Оля, — сказала она, — а то я замерзла.

И они поднялись на веранду. Даже Динка не узнала меня, испугался я. И тут уж не выдержал. Взбежал на веранду, в коридор, осторожно открыл дверь. Илья Афанасьевич сидел, не сняв полушубка, на стуле, спиной ко мне. Мама стояла у стола, раскатывала тесто. Я смотрел на нее.

— Зачем вы об этом заговорили сегодня? — тихо сказала мама. — Чудес не бывает, Илья Афанасьевич. Хоть бы жив был. Потом разыщем его.

— Да ведь всяко же бывает, — спокойно ответил старик, — слыхал я, будто какие-то ребята объявились тут у вас, в городе, их тоже увозили.

— Какие? — сказала мама, подняв голову, и увидела меня.

Я вскрикнул. Она тоже вскрикнула, что-то упало на пол. И вот тогда мне вдруг свело шею, я не мог продохнуть, дрожал весь. Ничего не говорил и ничего уж не видел от слез… Теперь все прошло, я спокойно разговариваю. Думали, что я буду заикаться, но я не заикаюсь. И мама теперь совсем спокойна. Не плачет то и дело, глядя на меня. Я не больной. Просто я почему-то ослаб. Скоро окрепну, пойду на улицу.

И Росиня не подготовил Клавдию Ильиничну. Едва они подошли к дому, Витька бросился к двери. У нас мало выдержки. Ее надо развивать. Вот окрепну, вернется отец, я буду учиться у него выдержке.

Лягва жив. Ночует сейчас у Витьки. Покуда нас не было в городе, с ним ничего особенного не случилось. Днем большую часть времени проводил на базаре. Изредка приходил к маме, она кормила его. А спал он у Клавдии Ильиничны. Дмитрий куда-то исчез из Петровска. И Лягва не знает, то ли Дмитрий снова ушел в деревню искать свою тетку, то ли он попался за что-то в руки полиции и его куда-нибудь увезли. Я звал Лягву жить у нас, но он не хочет. Родственники Клавдии Ильиничны еще до немцев напрятали в землю много зерна и дали ей два мешка. А у нас хлеба мало, и Витька уговорил Лягву жить у него. Немножко обидно, но ничего не поделаешь.

Витька, так же как и я, никуда не ходит из дому. Лягва же носится по городу. Раза два на день навещает меня. Тихо выскользнет из-за двери, плотно прикроет ее. Угостит моченым яблоком, скажет, что три штуки стянул на базаре, и садится на пол у стены. Достает из кармана железную коробочку, шелушит в нее сигаретные окурки.

— Сегодня одну бабу в полицию свели.

— За что?

— Собачиной торговала. Бабы ее всю заплевали. Полицай увел, а то б не так досталось! От собачины, говорят, болеют.

— Чем?

— Не знаю. Глисты вроде съедают человека.

— Дмитрия не встречал?

— Нет. Нигде не видно. Видел мать Козыря.

— Ну? — Я даже приподнимаюсь на локтях.

Мы решили не говорить ей о нашем возвращении. Вдруг спросит про Козыря, что мы можем ей сказать? Немного подождем, может, он объявится.

— Я ничего про вас не сказал ей, — говорит Лягва. — У Крысы мать померла. Он теперь на Гражданской у бабки живет. Но с гражданскими не водится. Сюда ходит. Его в полиции били.

— Почему?

— Стащил что-то у немца. Айда на базар? — неожиданно предлагает он.

— Не хочется, Лягва.

На лице его появляется презрительная гримаса.

— Мать не пускает?

— Да нет же, Петька! Она ничего не скажет! Холодно там, а я больной.

— Больной. Ха-ха!

— Витька что делает?

— Да ничего! Лежит целыми днями, как и ты. Эх, вы!

Он присаживается к двери, подпирает ее спиной, чтоб мама неожиданно не вошла. Закуривает.

— Дай потянуть, Лягва.

Я затягиваюсь, голова начинает кружиться, веки разом слабеют. Даже разговаривать не хочется.

— Я побежал. Завтра загляну.

Он бесшумно исчезает. И если в это время его не встретят ни Дина, ни мама, они не узнают, что он побывал у меня.

Когда я окреп настолько, что могу ходить и меня не качает, мороз вдруг усиливается. Дверь на улицу и с внутренней стороны покрыта инеем. Откроешь ее — мимо ног врываются в коридор клубы пара. За наружную ручку голой рукой не возьмешься — мигом прилипает. Если сразу не отдернешь руку, кожа от пальцев останется на ней. Провода, ветки деревьев тоже обросли инеем. Речка покрыта льдом. У гребли есть полыньи. Там стоит густой туман, похожий на облако дыма. Из своего сарая тетя Аня выбросила двух замерзших галок. Они думали, в сарае есть скотина, тепло. Залетели на ночь и замерзли.

На улице первое время дышишь через рукавицу. Иначе мороз обжигает горло. Солдаты по улицам не ходят, а бегают. Шеи и головы обматывают шарфами поверх пилоток. У многих ватные наушники. По сторонам не смотрят, каждый норовит поскорей пробежать по своему делу. «Жик, жик, жик» — резко хрустит снег под ногами. И, кроме этого да нескольких случайных слов, целый день ни единого звука на улице.

Эсэсовцев в городе нет, они бывают проездом. Можно бродить где угодно. И мама не запрещает мне уходить из дому, лишь бы сказал, куда иду.

Она говорила Вере Александровне:

— Милая вы моя, ничего-ничего я не могу запрещать! Я должна вести его, — возраст такой! Но запретом ничего не сделаешь. Вы послушайте, как и о чем они рассуждают. Мой еще ладно, у него есть я. А послушайте Петю, по-ихнему Лягву. Настоящий мужик!

Куда меня мама должна вести и почему не может, я не понимаю.

Мне самому никуда не хочется идти. У меня есть обязанности. Каждое утро у плиты должны лежать дрова и щепки для растопки. Выварка и ведра налиты водой. Площадка у крыльца и дорожка к уборной должны быть расчищены. Тетя Аня старенькая, и я у нее во дворе тоже расчищаю дорожки. Ношу бабушке Варе завтрак, обед и ужин. Она стала совсем странной. Уж не рехнулась ли она наподобие Рябинихи?

За ночь дверь в бабушкину комнату примерзает. Открываю ее при помощи ломика. Зайдешь с улицы в кухоньку, первые минуты ничего не видишь. Темно, тихо и жутко холодно, как в сарае. Пахнет сажей. Может, она умерла?

— Здравствуйте! — говорю настороженно.

На плите что-то темное шевелится. Значит, жива.

— Здравствуй, сынок! — дребезжит голос бабушки.

— Вы спали?

— Нет уж… Какое нонче спанье. Я прилегла только.

Вторая дверь ведет в пустые, заснеженные комнаты. Эту дверь я вчера забил, обложил с той стороны сеном, соломой, досками.

— Вы опять открывали дверь, ходили по комнатам? — раздраженно говорю я.

— Как же… Я проверила…

Ставлю корзину на столик, начинается ежедневная история.

— Холодина у вас жуткая! — говорю я. — Как вы только терпите! Замерзнуть можно!

— Где там холодина, какая там холодина, — ворчит бабушка, садясь к столу, — это ничего. Скоро весна. Будет тепло, тогда отогреемся.

Лица ее не вижу, но знаю, глаза бабушки зорко следят за мной. В сарае у нее полно дров. За лето она натаскала целый погреб щепок, досок, сухого бурьяна. Пространство под кроватью забито дровами. Но она все бережет их. Готова сутками сидеть в холоде, но не бросит лишнее полено в плиту. И еще: половину хлеба, который приношу с едой, она старается непременно запрятать под матрац в сумочку. При этом страшно боится, что мама узнает о таких проделках, хлеба не будет давать. И передо мной две задачи: хорошенько протопить плиту и проследить, чтобы бабушка съела весь хлеб.

Спички у нее есть. Когда успела запастись, не знаю. Зажигаю коптюшку. Под кровать за дровами и не лезу. Приношу из сарая. Бабушка оставляет еду, закрывает собой дверцу топки.

— Погоди, погоди, — выставляет она руки, — пока и так поживем, изводить дрова не к чему! Чего затеял? Не надо…

Я не слушаю ее. Уговоры не действуют. Даже мама не может убедить ее.

Некоторое время стараемся оттеснить друг друга от плиты. Но не могу же я толкнуть ее как следует!

— Господи, да что это ты? Господи, да ты что это? — твердит бабушка.

По-хорошему опять не получается. Прибегаю к испытанному средству.

— Господи! Господи! — кричу ей в лицо. — Нет вашего господи! Бога нет! Нету, нету! Ясно? И вы замерзнете здесь! Нету бога!

— Батюшки! — хватается она за голову. Забывает о дровах. Как-то разом делается еще меньше.

— Что говоришь-то?! — крестит она меня. — Что говоришь? Опомнись!

Она обращается к иконке, висящей в углу, шепчет молитву, крестится. Просит бога простить меня, неразумного, заблудшего. И наставить на путь истинный. Я запихиваю в плиту дрова. Растопляю. Закуриваю и сижу на дровах перед открытой дверцей. О том, что курить ребятам моего возраста рано, бабушка не знает. Маме не доносит, и я не стесняюсь ее.

— И хлеб вы должны весь съесть, — говорю я строго, когда она, сдавшись, садится к столу.

— А куда ж я его дену? — пугается она.

— Никуда. Я наблюдаю за вами, имейте это в виду. Если не съедите, еще не такое буду говорить про бога! Ясно?

Она крестится. Наконец в комнате жарко. Единственная шибка в окне отпотела. Стало светлей. Собирая грязную посуду, упрашиваю бабушку жить у нас. Никто не тронет ее дом! Я буду следить. Нет, она отсюда никуда не тронется…

Город отбили части башкирской дивизии. Боец, которого я привел в дом, оказался лейтенантом. Он, политрук и два маленьких бойца-башкира у нас переночевали. Они притащили баранью тушу, ящик сливочного масла, какие-то бутылки, мешок колбас, консервов. На кухне все было заставлено провизией. Бойцы проворно возились у плиты, как-то по-особенному жарили баранину. Мама помогала им.

На огородах то и дело стучали пулеметы. Трассирующие пули летели через реку. И оттуда несколько раз ответили очередями. Сунутся ли немцы утром или нет? — вот что волновало лейтенанта и политрука.

— Скорей всего, что не сунутся, — сказал лейтенант, — на берегу укрепиться негде. Да и легко уж отдали этот городишко. Короча, Белгород — там будет жарко.

— Ладно, посмотрим, — сказал политрук.

— А хорошо вышло! — продолжал лейтенант, потягиваясь и улыбаясь. — Потерь почти нет. Я этому Соранкову теперь нос утру!

— Утерли уже, просто повезло. Целый час ждали его машины!.. Салават, скоро там? — крикнул политрук.

— Скоро, скоро, — ответил боец.

Я хожу по комнатам. Из всех продуктов почему-то выбираю сливочное масло. Оно твердое. Отрезаю кусками и ем. Когда уселись за стол и я увидел жареное мясо, меня затошнило. Мама испугалась.

— Ты что ел? — спросил лейтенант.

— Масло, — сказал я.

— А-а! — он усмехнулся. — Это мне знакомо, везде одно и то же. И чего вас на масло тянет? Сейчас я его вылечу, — обратился он к маме. — После войны стану лекарем.

Лейтенант налил в стакан из бутылки и подал мне.

— Пей. До дна пей, пройдет.

Я с трудом выпил то ли водку, то ли еще что-то. Посидел немного. Тошнота исчезла. Я ел и смеялся. Все разом говорили и тоже смеялись. Потом лейтенант спросил:

— А что, гуляли здесь девки с немцами?

— Гуляли, — сказал я, к удивлению мамы.

— Ты знаешь таких?

— Знаю.

— Завтра пойдем вместе, покажешь, где они живут. — У лейтенанта дернулась щека, зубы заскрипели.

— Ты опять за свое? — спросил его политрук.

— Я за свое! — ответил лейтенант и положил на стол кулак.

— Брось, — сказал политрук. — Развезло тебя. Ложись спать. Вторые сутки не спишь.

Лейтенант смотрел молча в стену, вытягивал неприятно губы. Зубы его скрипели. Мама взяла Дину за руку, увела спать. Я сидел на стуле, смотрел на лейтенанта. Он говорил что-то. И политрук говорил. Я ничего не мог разобрать, а только старался удержать голову, чтоб не уснуть.

Утром немцы не прилетели бомбить. Приехали наши танки. Постояли недолго у моста, с ревом умчались за речку. Бойцы ушли за ними.

Началась новая жизнь.

Казалось, вернутся наши, наступит чудесное время. Бояться некого. Все будут веселиться, и никакого горя знать мы не будем. Получается не так. Проходит неделя, и мы опять превращаемся в заговорщиков. Особенно плохо, что боимся не врагов, а своих. От веселья первых дней освобождения не остается и следа.

Дня четыре через город ехали бойцы, и все эти дни Лягва упрашивал их взять его с собой. Клялся, божился, что он сирота: отец где-то на фронте, писем от него он никогда не получал. Мать умерла здесь во время оккупации. Бойцы не верили, а может, просто делали вид, что не верят. И не брали Лягву. Наконец он пустился на хитрость. Сказал, будто он родом из Нечаевки, попросил бойцов подвезти его туда. Бойцы-минометчики взяли его. Покуда ехали до Нечаевки, он пытался понравиться им, показать, какой он храбрый. В Нечаевке сознался. Бойцы отругали его, нашли в деревне старика, согласившегося доставить Лягву обратно. И прогнали. Лягва один пешком вернулся в город, два дня никуда не показывался. Лежал у Витьки на кровати и даже плакал ночью. Витька сам видел это. На третий день Лягва нагрянул ко мне, изложил план дальнейшей нашей жизни.

Мы закрылись в чулане, и Лягва сказал:

— Давайте дадим клятву.

Мы поднялись и поклялись. Потом сели, закурили.

— Вот что, — сказал Лягва, — зима скоро кончится, наступит весна, а потом лето. Немцы опять будут наступать, а наши отступать. А что ж нам делать?

Мы молчали.

— Надо насобирать оружия, боеприпасов. Будем тренироваться тайком в стрельбе. Научимся хорошо бросать гранаты. Да и в лесу еще бродят немцы. Говорят, на днях они напали на деревню Козелки. Вполне возможно, что и на город налетят…

Он говорит долго, мы молча слушаем. Воображение мое рисует картину предстоящей жизни… Вдруг на самом деле наши отступят? Немцы займут город. Они думают, что защитить его некому. И тут-то начнется!.. Когда снова вернутся бойцы, они увидят на улицах сотни вражеских трупов. Кто защитил город? Кто? Даже дух захватывает… Жаль, что нас мало. Козырь не вернулся, а Росиня теперь водится с ребятами своей улицы.

В этот же день берем под охрану подвал прокуратуры. Там штабеля ящиков с мадьярскими гранатами. Винтовки, патроны, ракетницы, похожие на пиратские пистолеты. И еще полно всякого добра. На дверях была надпись: «Мин нет». Стираем ее, пишем: «Осторожно — мины!» Рисуем череп и две кости. Вдоль ящиков у входа протягиваем провод так, чтоб не очень был заметен, но все-таки виден. Рыхлим землю у порога. Никто не посмеет зайти в подвал. Потопчутся у дверей и уйдут. А мы там хозяйничаем. За горсадом в кустах нашли ручной пулемет с тремя дисками. Ночью уносим его на чердак сарая бабушки Вари. Здесь основной склад. Под полом вырыли яму, сложили туда ящики с гранатами, толовые шашки, детонаторы, мотки бикфордова шнура. В больничном дворе обнаружили маленький миномет и мины.

Миномет устанавливаем в саду Веры Александровны, строим над ним шалашик и засыпаем снегом. Из миномета можно стрелять через дома. Только надо пристреляться. Это как-нибудь потом.

В городе есть комендатура. Организовали истребительный батальон из взрослых ребят. Они собирают по дворам трофеи. Идешь куда-нибудь по улице — следят за тобой. И они, и все женщины. Кругом опасность. Покоя нет ни минутки. Замечаю, что и мама как-то подозрительно поглядывает на меня. Придумывает массу работы. Я быстро делаю и заявляю:

— Все, ма. Я пойду к Витьке.

— И никуда больше.

— Никуда.

Не спеша выхожу на улицу. Закусываю губу, несусь что есть духу к складам райпотребсоюза. Здесь много окопов и блиндажей. В одном из них нахожу друзей.

— Гляди! — Лягва разгребает солому. Под ней немецкий автомат с длинным диском.

— Я возле сосен нашел, — шепчет Витька, — в снегу лежал. Мы стреляли уже.

— Здесь?

— Да. Гляди.

Автомат дергается. Пули впиваются в дощатую стенку.

— Дай я.

Зарываем автомат в солому, притрушиваем землей. В углу блиндажа, за досками, лежат приготовленные со вчерашнего вечера гранаты. Немецкие лимонки с голубыми колпачками. Мадьярские гранаты, напоминающие игрушечные бочоночки, выкрашенные черными и красными полосами. Рассовываем их по карманам.

— Сначала какие?

— Лимонки.

— Куда пойдем?

— За детдомовский сад, — говорит Лягва.

Он хоть и слабей меня, но он за командира теперь: он же придумал план.

За садом снегу по колено. Перед нами речка, позади деревья. Домов отсюда не видно, и нас никто не заметит. На взрыв могут не прибежать, потому что члены истребительного батальона, да и сами бойцы тренируются в лесу, за городом.

— Приготовились! — командует Лягва.

Отвинчиваю голубенький колпачок. Внутрь гранаты уходит шелковая ниточка. Надо выдернуть ее и бросить гранату. Сложного ничего нет. Я весь напряжен. Враги уже выбежали из леса. Пересекают луг, бегут по реке. Их много. Думают, что город беззащитен. Вот их лица. Лимонка в руке отпотела.

— По врагам Родины огонь! — кричит Лягва.

Лимонки взрываются не сразу. Считаю до двадцати. Три столба снега взлетают вверх.

Идем дальше от города к повороту реки. В этом месте бросаем мадьярские гранаты. Они опаснее немецких. Немецкую хоть как брось, она взорвется. У мадьярской надо выдернуть за кожеток железную вилку из черной шляпки. И кинуть как можно дальше: шляпка крепится к внутренности гранаты буравчиком. Покуда она летит, буравчик вывинчивается. Граната ударится о землю, шляпка отлетает. И граната моментально взрывается. Но далеко мы кинуть не можем, как взрослые. Буравчик выкрутиться не успевает. Граната упадет и лежит. И нужно камнями отбить шляпку, чтоб взорвалась. А с крутого берега граната летит далеко. К тому же лед на реке голый, снег сдувает ветром. Граната долго катится и обязательно взорвется. Бросаем по две гранаты. Спешим к гребле. Там в снегу зарыты винтовки. На той стороне реки на палки насажены каски. Стрельнем в них по разочку и расходимся.

Научились разряжать мадьярские гранаты. Кожуха от них годятся под табакерки. За такую табакерку на базаре можно получить фонарик, ножик. Еще что-либо.

Разряжать — дело нехитрое. Главное, бояться не нужно. Научились мы так. На Гражданской улице один мальчишка нечаянно застрелил из винтовки своего брата. Мы отправились узнать, правда ли это. Возле десятилетки, в которой опять госпиталь, мы увидели Ваньку Пупка. Стоит он себе, привалившись к столбу, смотрит, как из машины выгружают раненых. Пупок этот маленький, слабый, но у него есть старший брат, и потому Пупок жутко заедливый. Когда проходишь мимо его дома, он непременно кричит что-нибудь вслед. Пустит в тебя кирпич, снежок. Ребята его часто колотят, но он не унимается. А когда идет со своим братом, тут уж не попадайся им на глаза.

Теперь Пупок увлечен наблюдением, не замечает нас. Окружаем. Лягва сбивает с него шапку.

— Ну, когда кончишь дразниться?

Глаза Пупка бегают по сторонам. Машина уезжает. На улице ни души.

— А вам что надо? — вдруг заявляет он нагло.

Я лягнул его для начала.

Он сует руку за пазуху, выхватывает гранату.

— Разойдись! — пищит он, тараща глаза. — Всех подорву!

— Дурак, что ты делаешь?

— A-а! Вот я вас! — и он выдергивает вилку, ударяет гранатой о землю. — Разойдись!

Мы падаем. Он хватается за живот и хохочет:

— Что? Испугались? Ха-ха! То-то! Кого хочешь напугаю!

Граната пустая. Тащим Пупка за школьный сарай. Изучаем кожух.

Вечером, после ужина, собрались в подвале с оружием. Зажигаем свечки, садимся друг перед другом между ящиками. Тихо. Тени наши колышутся на стенах. Мне кажется, будто кто-то лишний есть в подвале. Кто-то прячется за ящиками. Жутко.

— Ребя, кто-то здесь есть…

Со свечками в руках обшарили подвал. Никого.

— Тебе показалось.

— Садитесь… Только разом крутим. Если вернутся — все погибнем, отвечать некому будет.

— Давайте покурим, — прошептал я.

Мне вдруг стало страшно. А если рванет? Что с мамой тогда станет? У Витьки пальцы немного дрожат. Были б мы с ним вдвоем, наверняка бросили бы эту затею. Но Лягва… Он не уйдет. И потом задразнит. Разряжать вроде просто: отвинтить нижнюю часть кожуха, отделить нижнюю половинку заряда, в котором, по нашему предположению, находится детонатор. В верхней части останется один боек. И граната не страшна тогда.

Лягва бросил окурок.

— Взялись, взялись! Крутим. Раз!

Сжимаю гранату пальцами. Крутится.

— А у тебя?

— Да.

— У меня тоже.

Тишина. Я вспотел.

— Еще — раз!

У каждого в правой руке нижняя половинка кожуха. Заряд легко отделяется. В нем белеет детонатор. Мы вскакиваем, пляшем на месте.

— Здорово!

— Теперь никто нас не поймает! Как погонится, бросим пустышку — мигом отстанет!

Весь следующий день сидим в подвале. К вечеру перед нами куча пустых гранат. Завтра отнесем на базар.

— А что потом делаем, ребя?

— Когда?

— После базара?

— Пойдем стрелять. Или нет: унесем в лес пару винтовок.

— Давайте.

Но завтра мне не удается стрельнуть ни разу.

После завтрака я разрубил на дрова длинную доску, оторванную тогда миной от потолка веранды. Наносил воды. Ночью была пурга, а сейчас спокойно. Все покрыто мягким свежим снегом. Потеплело. И с крыши капает. Пахнет весной. По улице прошел высокий человек в милицейской форме. Я внимательно проследил за ним: да, это милиционер Водолей.

Значит, и милицию организовали в городе, и Водолей откуда-то приехал. Где он был? Прежде у него свисал живот и ходил он вразвалку, подавшись вперед. Теперь живота нет, ходит прямо. По Красноармейской маршируют строем истрбатовцы.

— Боря, Дина дома?

Это Оля.

— Дома.

Следом за Олей является пожилая женщина с нашей улицы, Валентина Трофимовна. Она и мама состоят в уличном комитете. Я слышал краем уха, что они ходят по дворам, готовят списки нуждающихся в еде людей. По спискам будут выдавать хлеб. Еще что-то они с мамой делают. Пальцы на правой руке у мамы не сгибаются после ранения. Писать она не может. Она диктует, а Валентина Трофимовна пишет. Сейчас они будут что-нибудь писать.

Иду в дом. Подсаживаюсь к девочкам. Надо делать вид, будто ты не ждешь ребят и никуда не собираешься, тогда мама успокоится. Девочки играют в госпиталь. Поясняю им, какие ранения опасны для жизни, какие нет. Болтать с девчонками надоедает. Когда ж мама уйдет? Беру книгу, сижу с ней на полу.

— Осипова Татьяна Николаевна, — диктует мама, — муж и два сына на фронте…

Признаться, на душе у меня скверно. Вот уже несколько дней подряд, едва отойду от ребят, меня захватывает не страх, а странное чувство отчужденности от людей. У дома я постепенно замедляю шаги. Мне страшно показаться домой, — вдруг мама узнала о моих проделках? Ей донес кто-то из соседей, случайно увидевший меня с винтовкой? Какой-нибудь враг из мальчишек, например, тот же Пупок? Ему доставляет удовольствие ябедничать. Я войду в комнату, а мама сидит и плачет. Что тогда делать? Если б она била меня, ну хотя бы ругала, как ругает постоянно Клавдия Ильинична Витьку. Та и за ухо дерет его, и за волосы. Отпустит затрещину. И Витьке легче. Он огрызнется и не обращает на мать внимания. Клавдия Ильинична называет его мучителем, разбойником. Меня мама считает слишком хорошим. И вот это мучает меня. Во мне уже образовались два человека. Один добрый, нежный. Второй дерзкий, совершенно непослушный. Для него истрбатовцы, милиционеры — враги. Он вечно настороже. И ему на все наплевать, лишь бы делать свое дело. И когда эти два человека начинают бороться друг с другом, тут уж хоть ложись да помирай. Хорошо Лягве. У него никого нет. Он сам по себе. При немцах я меньше боялся, чем теперь. Вернее, я боялся тогда, но никаких мучений не чувствовал. Как же быть? Я бросаю книгу, хожу по комнате.

— У тебя голова болит, сынок? — Мама стоит в дверях. Она в пальто, на голове платок.

— Нет, ничего, ма.

— Я скоро вернусь, — говорит мама. — Ты воды наносил?

— Да.

— Не забудь нарубить дров Вере Александровне.

— Хорошо.

Мама и Валентина Трофимовна уходят, я вздыхаю облегченно. Некоторое время брожу по комнатам. Засунув руки в карманы, стою рядом с девчонками, бессмысленно, с самодовольным и презрительным видом смотрю на их игру. Первый человек постепенно исчезает куда-то из меня. Второй заполняет все мое существо. Со двора доносится слабый свист. Так свистит Лягва. Сейчас пойдем стрелять. «А, никто ничего не узнает, — думаю я, — все ребята так делают». Быстро одеваюсь. Лягва и Витька ждут меня за сараем тети Ани.

— Козыря мать была сегодня у нас, — сообщает Витька, — к вам не приходила?

— Нет. И что ж?

— Рассказали ей все. Как она плакала!

На горке толпятся ребята. Их человек десять. Вон Крыса, братья Суворовы с Перекопской. Ребята не катаются. По их движениям, лицам заметно: они что-то замышляют.

— Айда, посмотрим?

— Пошли.

Крыса замечает нас, зовет рукой. Ребята притащили ящик мадьярских гранат. Достали где-то ракеты. Насаживают их на ствол винтовки, стреляют, и ракета в воздухе загорается.

— Прямо здесь и бросать? — говорю я.

— Да. Бояться нечего, — сказал один из братьев Суворовых, — истрбатовцы в лес ушли. Милиционеры тоже. Баб бояться, что ли?..

Каждый по разу стреляет из винтовки. Несколько ракет не загорелись, видимо отсырели. Беремся за гранаты. Лягва и тут командует: прочерчивает носком ботинка линию в снегу, выстраивает ребят вдоль нее.

— Огонь! — кричит он.

Я размахиваюсь, левая нога подворачивается. Чувствую, бросок получился слабым и граната полетела не туда. Падаю. Тотчас вскакиваю. Убегаем за дом, стоим как ни в чем не бывало, будто и взрыва не слышали. Никого из взрослых нет. Возвращаемся. На снегу под горкой ряд черных воронок.

— Смотрите, одна не взорвалась! Вон у самой дорожки. Чья это? Кто бросил туда?

Возле тропинки, протоптанной женщинами на речку к проруби, лежит граната. Это моя граната. Вечером кто-нибудь пойдет, заденет ее и… Сознаться мне стыдно. Сколько я их бросал!

— Чья она — неважно, — говорю я, — надо взорвать.

Кидаем в гранату льдинками, кирпичами. Большой кирпич с горки не докинуть до нее. Несколько маленьких угодили в гранату. Она откатилась немного и не взорвалась.

— Кто же бросил туда?

Я не сознаюсь.

— На таком расстоянии в нее не попасть, — говорю я, — и стараться нечего.

Нахожу под снегом целый кирпич. Сделаю просто: подбегу поближе, брошу кирпич, мигом отвернусь и упаду.

— Карта, постой! — кричит Лягва. — Можно стрельнуть в нее!

Но я решился. Ничто не остановит меня.

— Ура! — кричу я.

Сбегаю под горку, шагах в пяти от гранаты задерживаюсь. Размахиваюсь и не успеваю отвернуться: клуб огня вспыхивает на снегу. В лицо бьет гарью. Хватаюсь за глаза и лечу, лечу куда-то в темноту. Что такое?.. Трясу головой. Я ничего не слышу. Втягиваю в себя воздух, трясу головой. Я не лечу, а лежу на снегу. Вскакиваю на ноги. Ничего не вижу. Что-то красное застилает глаза. Тру их пальцами. Правый глаз раздувается, лезет из головы. Сейчас вывалится. Ладонью вдавливаю его обратно. Левый глаз видит немного. Ориентируюсь им на ближайший домик…

— Дайте тряпку! — кричу я, вбегая в дом.

— Боже мой. Боря, что с тобой? Чем тебя? — спрашивает испуганный женский голос.

— Дайте тряпку. Маме не говорите!

Полотенце перетягивает мои глаза.

— Только маме не говорите! — твержу я. — Только маме не говорите! Не скажете?

— Не скажу, не скажу.

Меня усаживают на что-то.

— Господи, и рука в крови!

— Только не говорите маме! — Я начинаю весь дрожать, в боку колет.

— Здесь, дядя, здесь! В этом доме! — Это голос Лягвы.

Чьи-то сильные руки поднимают меня, несут. Фырчит мотор машины.

— Николаев, держи, — приказывает грубый голос, — гони прямо в госпиталь. За Измайловым потом заедешь.

— Только маме не говорите, только не говорите маме, — шепчут мои губы.

Начинаю куда-то проваливаться. Хочу ухватиться за что-нибудь, но вокруг пустота. Темное, густое и теплое облако окутывает меня. Проваливаюсь куда-то…

Палата маленькая. В ней, кроме меня, еще трое раненых. У одного бойца нога в гипсе, толсто обмотана бинтами и подвешена к спинке кровати. Это Николай Христофоров. Он молодой, голова его в рыжей щетине. Лицо худое, глаза насмешливые. Он постоянно шутит. Говорит, что ранило его по глупости. Ходили они в разведку, выполнили задание. На обратном пути захватили на дороге штабную машину. В багажнике обнаружили шнапс, консервы. Взять было не во что. Он сложил добро в маскировочный халат. Когда ползли по ничейной земле, их, вернее его, заметили. Открыли огонь из пулемета. И пуля перебила ему ногу ниже колена. Товарищи скрыли от командира, что он полз без халата. И ему дали орден. У Николая три ордена и пять медалей. За время войны он побывал и сапером и связистом. Потом уже разведчиком. Говорит, что разведчиком лучше всего.

— Хоть и опасное дело, но интересное, — рассуждает он, — многое зависит от тебя самого. Из разведки никуда не уйду…

Второй боец пожилой. Голова у него маленькая, лицо коричневое и морщинистое. Все время молчит, глядя в потолок. Звать его Иваном Петровичем. Осколок мины выбил у него три ребра, потревожил желудок, который теперь плохо переваривает пищу. Сестра Галя говорит, как только желудок наладит работу, Иван Петрович моментально выздоровеет. Он постоянно лежит на спине, и кажется, прислушивается: начинает ли желудок работать?

Фамилия третьего бойца Аниченко. Лицо и голова его обмотаны бинтами. Правую руку не вынимает из-под одеяла. Когда что-нибудь нужно ему, он левой рукой берет колокольчик, сделанный из орудийной гильзы, и звонит. Сестра приходит, наклоняется к нему. Он что-то шепчет ей.

У меня перевязано колено правой ноги. Правая рука от кости до локтя. Грудь тоже стянута бинтом. И правый глаз. Все дело в нем. Рука, нога и бок — заживут. Но будет ли видеть глаз? Если какой-то нерв потревожен, то капут ему. Недели через полторы снимут повязку, и все прояснится.

Самое страшное прошло: мама побывала в палате. Когда я очнулся и понял, где нахожусь, я осторожно пошевелил ногами, руками. Хотел сесть, но боль в коленке не позволила. Я приподнял над левым глазом бинт. Увидел лицо Христофорова. Он улыбался.

— Чем это тебя? — спросил он.

— Гранатой, — сказал я и тотчас придумал: — Граната лежала возле дороги. Я нечаянно задел ее палкой… А когда меня привезли?..

— Вторые сутки лежишь, — ответил Христофоров.

И я отвернулся к стене, закрыл глаза. Теперь-то уж мама все знает! Сходила к Витьке, ей рассказали. О-о! Что я наделал! Ну почему мы не пошли сразу к гребле стрелять, а свернули к ребятам! Я гадкий, гадкий! Лучше б умереть. Я умру здесь, тогда некому будет мучить маму.

Изничтожив себя мысленно, приняв решение умереть, я немного успокоился.

— А мама приходила сюда? — прошептал я.

Христофоров хохотнул.

— Ишь ты, маму вспомнил! Попал сюда — маму не вспоминай!

— Приходила?

— Нет, не приходила, — сказал он.

В это время дверь скрипнула, появилась сестра в белом халате.

— Заговорил уже, Галенька, — сказал ей Христофоров.

И я увидел яркие губы, темные брови, длинные ресницы.

— Ну как? — сказала сестра.

— Ничего, — сказал я.

— Где болит?

— Нигде.

— И чудесно.

Она вышла, что-то сказала в коридоре. Я услышал знакомые шаги. Глаз мой закрылся. Сердце дернулось, остановилось. Опять вздрогнуло и отчаянно заколотилось. Мама присела рядом. Я так напрягся весь, что казалось, вот-вот во мне что-то лопнет.

Лицо налилось кровью. Ах, умереть бы сейчас, но только не открывать глаз!

— Боренька, смотри, что́ я тебе принесла…

Открываю глаз, из него льются слезы. Ничего не вижу. Утираю их рукой… Что такое?

Мама улыбается! Ее бледное, просто белое лицо улыбается!

— Успокойся, — говорит она, — смотри, настоящее яблоко. Тетя Аня тебе дала.

— Мам, я нечаянно! Я не хотел, мам! Я больше никогда не буду!

— Хорошо, хорошо. Тебе больно?

— Совсем не больно! У меня все цело. И глаз цел. Я видел им. И доктора сказали, что он цел.

— Ты правда видел им?

— Конечно!

Лицо мамы продолжает улыбаться. Вдруг из белого делается серым. Губы белеют. Она хватается рукой за спинку кровати. Сестра поддерживает маму.

— Лежи, Боря, лежи, — шепчет она.

Сестра помогла ей подняться, и они вышли…

Раны у меня зажили окончательно. Осколок из руки не вышел, остался в ней. Я его не чувствую совершенно. Опять я могу быстро бегать. Так что — полный порядок. И мы с Витькой заделались пастухами. Началось с меня. Вера Александровна выменяла в пригороде на комод козу. Коза рыжая и пузатая. Она должна скоро окотиться. В городе есть только коровье стадо. Пастух Ермолай коз не принимает в него. И жители, имеющие коз, перебиваются с ними кто как может. Вера Александровна попросила меня попасти на лугу ее козу до окота. За это она даст нам козленка. Коза должна окотить двух или трех. Так уж у них водится. Я согласился. В первый же вечер, когда гоню козу домой, на Красноармейской улице меня останавливает незнакомая женщина. Спрашивает, чей я. Я говорю.

— А ты не возьмешься стеречь моих коз? — спрашивает она. — У меня их три. Они спокойные. За это будешь получать каждый вечер литр молока.

Я смотрю на нее.

— Или с мамой прежде поговорить? — говорит она.

— Зачем же с мамой, — отвечаю я, — я ведь буду стеречь. Я согласен.

Но она все-таки появляется вечером. Долго беседует с мамой о разных разностях. Говорит, что коз держать выгодно. В еде они крайне неприхотливы. И она сама, хоть уже пожилая, за лето успевает припасти на зиму для коз бурьяна, листьев, сена.

Через несколько дней еще две женщины обратились ко мне с такой же просьбой. Потом еще. Я предложил Витьке пасти. Он согласился. И каждый вечер мы носим домой по бидончику молока. Козье молоко лучше коровьего. До осени мы попасем. Кроме Веры Александровны, еще одна женщина даст мне козленка. За зиму они вырастут, потом окотятся. И у нас будет свое молоко. Хотелось бы, чтоб и Лягва с нами пас. Втроем веселее. Но он не желает.

— Ха-ха! — встретил он мое предложение хохотом. — Козопасы нашлись. Фью!

Мы сидели втроем возле дома бабушки Вари. Уже стемнело. Мимо нас то и дело проходили парочки. Одни в обнимку, другие держась за руки.

— Чего ты смеешься? — сказал я Лягве.

— У меня дел и так по горло, — сказал он.

— Каких?

— А вот. — Он достал из кармана трусов пачку денег. — И еще больше заработаю!

— Да что ты делаешь? — сказал Витька.

— Это секрет.

Такого мы не ожидали.

— От нас секрет? — спросил я. — От меня и от Витьки? — Я поднялся. — Ты что это, Лягва?

— Да не от вас, ребя, — испугался он, — вовсе не от вас. Просто я должен держать язык за зубами, иначе мне несдобровать.

Мы молчали.

— Больше ничего не скажешь? — сказал я.

— Понимаете, — Лягва огляделся, — я как бы связным у них…

— У кого?

— Ну, понимаете…

На базаре его встретил как-то один из бывших знакомых его матери, дядя Коля. Дядя Коля этот побеседовал с ним. Познакомил с несколькими торговками. Еще с двумя мужиками, живущими за переездом. Работу он никакую не делает. Просто из одного дома носит в другой корзины с чем-нибудь. Передает торговкам разные сумки.

— В Донбасс поеду скоро с дядей Колей, — шепчет он, — там соли тьма! Она нипочем там, а здесь дорогая. Без меня мужикам трудно. Я ловкий, быстрый, а они нет. Велосипед куплю себе! — заявляет он. — Съездим, и куплю! Только никому ни слова!

В воздухе совсем темно. Мы черные от загара. Трусы на нас тоже черные. Мы невидимы. Парочка останавливается прямо перед нами. Целуются.

— Эй, полегче, — басом говорит Лягва.

Девушка вскрикивает. Опять никого.

— Это спекулянты, Лягва, — говорю я, — отвяжись ты от них.

— Вот куплю велосипед, тогда и отвяжусь, — сказал он. — Ты не хотел бы велосипед?

Я даже не мечтаю о такой вещи.

— Конечно, хотел бы, — сказал я.

— Ну вот. Вместе кататься будем.

Мы поднялись. Лягва простился, убежал ночевать к дяде Коле.

У Лягвы появился сундучок, в котором он хранит свое добро. А под добром складывает деньги. Часто пересчитывает их. Каждый раз сообщает нам, сколько еще не хватает до тысячи. За тысячу рублей можно купить не новый велосипед.

Объявился наш Дмитрий. Узнаем об этом от Лягвы. В городе начала работать бойня. Лягва должен был прийти туда ровно к двенадцати часам, получить там от кого-то сумку с мясом, отнести ее по адресу. Сумку эту и вынес ему Дмитрий. История его такая. Когда нас схватили полицаи и увезли в лагерь, Дмитрий послонялся несколько дней в городе; кроме нас, он никого не знал. Ушел опять искать свою тетку по деревням. Понятно, тетку не нашел, потому что он и названия ее деревни не помнил. В Нечаевке его приютила у себя одинокая женщина. Потом к ней пришел из города ее брат, уже старик, Иван Иваныч, работавший прежде на бойне. Теперь Иван Иваныч вернулся в город, работает бойцом на бойне. Дмитрий помогает ему на работе. Даже зарплату получает как подсобник. Живут они вдвоем в комнате полуподвального помещения, в бывшей мельничной конторе.

Дмитрий через Лягву пригласил нас к себе. В тот же день, вечером, отправляемся. Коридор у них длинный и темный. Вдоль одной стены клетки с кроликами. От клеток воняет. Мы нащупали дверь и вошли. Горела лампа. Дмитрий сидел и ел что-то из миски. У порога грязные сапоги. На стене висит коричневый от засохшей крови фартук. Дмитрий быстро подошел к нам, пожал каждому руку (до этого мы за руку не здоровались).

— Садитесь, — сказал он. — Хотите есть?

— Нет, — покачали мы головами.

— Врете, — сказал он, — теперь все хотят. У меня есть еда. Сейчас приготовлю.

Плита топилась. Он поставил на нее большую сковородку, накрошил сала. Потом взял с окна огромную бутыль с чем-то темным.

— Это кровь, — пояснил он, — свежая. Бычья.

Дмитрий налил целую сковородку крови, помешал ее ложкой. Еще подлил. Мы молчали.

— Вы пили кровь? — спросил он, садясь к столу.

— Нет, — покачал я головой.

— Я пробовал, — сказал Лягва. Хотя, я уверен, он не пробовал ее никогда.

— Ого! — произнес Дмитрий. — Я пью каждый день. Когда она теплая, то очень вкусная. Я привык к ней. Я теперь ничем не заболею.

Я смотрел на Дмитрия, думал о том, что он ни капельки не изменился. Только морщинок на лице прибавилось. Мы ели жареную кровь, вспоминали недавнее прошлое.

— Я и забыл, — сказал вдруг Дмитрий, — надо выпить за встречу. С устатку оно ничего. У нас самогон есть.

Он сунул руку в стол и достал бутылку.

— У нас и это добро есть, — сказал он. — Иван Иваныч каждый вечер гонит.

— Сам?

— Да. Вон его машина стоит.

В углу я увидел большой самовар.

— В самоваре? — сказал я.

— В самоваре. Я еще года полтора буду в подсобниках ходить. — говорил Дмитрий, — потом меня зачислят бойцом мелкого рогатого скота. И телят буду резать. Я и сейчас могу. Я пробовал. Но сейчас не разрешают. Получу паспорт, тогда разрешат. И женюсь тогда.

— Что?! — спросил я.

— Я женюсь тогда, — сказал он просто, и даже Лягва уставился на него. — Мне будет шестнадцать лет, я получу паспорт и женюсь.

— Тебе шестнадцать будет скоро? — удивился я.

— Не совсем шестнадцать, но около этого. Я маленький и худой — вот что плохо. Но Иван Иваныч скажет, что мне шестнадцать.

— А зачем?

— Чтоб оформили на работу бойцом. И жениться надо.

— Да зачем жениться-то? Шутишь, что ли?

— Надо, — сказал он.

Вздохнул и налил в стаканы еще.

— Иван Иваныч мой долго не протянет, это как пить дать. Он запойный человек. И вот-вот умрет. А я тогда куда? В детдом могут забрать. А женатого и с паспортом не заберут. Из комнаты никуда не выселят. Ведь и дети могут появиться, — закончил он.

— Дети?

— Конечно. А уж тогда никто не страшен. Я из деревни жену приведу. Там есть девушка бездомная. Хозяйственная. Я говорил с ней, Иван Иваныч беседовал. Она согласна.

Я не знал, что́ сказать на это. И Витька только моргал. Дверь открылась, вошел высокий старик. Снял с себя фартук, халат. Вымыл руки под рукомойником. Вытирая их полотенцем, подозрительно смотрел на нас.

— Это свои ребята, — сказал Дмитрий, — помнишь, я тебе про них говорил? Разводи свой завод, не бойся. Это Борис, это Витька. А это Петька, который Силкову мясо носил.

— Силкову? Ты знаешь Силкова? — спросил Иван Иваныч.

— Да, знаю, — сказал Лягва, — я обедал сегодня у него.

— Женщина приехала к нему? — спросил Иван Иваныч.

— Вчера вечером приехала.

— Так, так…

Иван Иваныч раздул сапогом самовар. Вскоре в нем загудело, забурлило. Иван Иваныч взял из угла деревянное корыто, поставил его возле самовара. Налил в корыто воды. Из-под кровати извлек согнутую в кольца трубку. Один конец ее насадил на кран самовара так, что кольца оказались в воде, а второй конец — за бортом корыта. Под него Иван Иваныч подставил кастрюлю. Постоял молча, достал из стола бутылку и посмотрел через нее на свет. Мы пересели к плите и беседовали. А он сидел, молча пил. Когда мы уходили, Иван Иваныч запел песню:

У пригорка на лужке Сидят девки во кружке И венки плетут.

Домой я добрался поздно. Мама и Дина лежали в постели. Не подходя к ним, рассказал про Дмитрия, о том, что ел жареную кровь. И лег спать. Долго не мог уснуть. Думал о Дмитрии, перебирал в памяти весь разговор с ним. Он живет совсем как взрослый. Удивительный он человек.

Утром мама с трудом разбудила меня. Я опять говорил ей о Дмитрии и о его предстоящей женитьбе.

— Что ты болтаешь? — сказала мама, когда я поведал о намерениях Дмитрия.

— Он так говорит, — пожал я плечами.

Мама засмеялась, подала мне сумку. Я побежал к углу Красноармейской и Воро́вской, куда женщины сгоняют утром коз.

В этот день приходится рано распустить их. С утра небо чистое и ветра нет. Часов около двенадцати подул ветер из-за леса. Потом над ним появляется край темной тучи. Она надвигается, надвигается. Вот уже полнеба закрыто ею. Ветер дует сильный, гонит по лугу пыль, листья, травинки. Разом стемнело, и ветер вдруг стих. Козы насторожились. Над макушками деревьев блеснула молния. И над головой грохнуло, гром покатился по небу куда-то в рощу. Снова молния осветила землю белым светом, громыхнуло еще сильней, и хлынул дождь. Козы заблеяли, заметались. Быстренько загоняем их под мост. Река пенится, будто кипит. И дождь так густ, что не видно ни города, ни другого берега.

— Теперь травы будет много! — говорю я, поеживаясь. — Верно, Витька?

— Верно. И огороды поливать не надо. Побегаем?

— Айда.

Фуфайки и сумки оставляем под мостом. Выбегаем на дорогу. Прыгаем по ней. Дождь теплый.

— Нырнем? — кричит Витька.

Разбегаемся и прыгаем с обрыва в воду. Обычно, если дождь с грозой, он быстро проходит. Но этот льет около часа, не кончается. Только утих немного, гоним коз по дворам.

После обеда туча унеслась за горизонт. Опять светит солнце.

Картофельные кусты вытянулись вверх, напряглись. Мама стоит у раскрытого окна, то и дело повторяет:

— Боже мой, какая прелесть! Как чудесно! Какая красота!

Я пообедал. Несу бабушке Варе обед. Она теперь в своей кухоньке только спит. Целыми днями бродит по комнатам, в огороде, где мы посадили картошку и лук. Покуда бабушки нет, я ворошу разбросанную по двору траву, которую приношу каждый день в мешке. Во двор вошел высокий человек в гимнастерке, в галифе. Вместо правой ноги у него деревянная ступка. Волосы черные и курчавые, а лицо цыганское.

— Иди-ка сюда, — зовет он.

Подхожу. Где я видел это лицо? Нет, нигде не видел.

— Тебя как звать? — говорит он.

— Борисом.

— А фамилия?

— Картавин.

— Так. — Он сел на свой костыль. — Ты Петьку Лягвина знаешь?

Делаю шаг назад. Я готов в любую секунду дать стрекача. Может, Петька натворил чего-нибудь?

— А что? — сказал я.

Где же я видел эти глаза?

— Ну и ну, — качает он головой, — и здесь, прежде чем ответить, задают вопрос. Ты скажи, он жив?

— Жив.

Незнакомец разом обмяк, плечи у него опустились. Он делает шаг ко мне, и я не стараюсь отбежать.

Я вдруг догадываюсь, кто это может быть. Я знаю, кто это, хотя никогда не видел этого человека.

Длинные пальцы теребят мою голову, глаза ласково смотрят на меня. Другая рука достает из кармана горсть конфет.

— Держи. Где он может быть сейчас?

— Вы отец его? — прошептал я.

— Да.

— Пойдемте, пойдемте! — кричу я, хватая его за руку.

И мы шагаем к Витькиному дому. Лягвы, конечно, нет, Витька тоже удрал куда-то. Ильинична дома. Убегаю искать Лягву. По дороге сообщаю новость маме. Дома Лягва и Витька сидят на полу у стены, ждут меня.

— Петька, что я тебе скажу? — говорю я, останавливаясь перед ним.

— Что?

— Что я тебе скажу, ну? — кричу я.

Все смотрят на меня.

— Отец твой приехал — вот что! Понял? Он ждет тебя у Клавдии Ильиничны.

— Врешь!

— Честное ленинское!

Лягва растерян. Хочет что-то сказать, но не говорит. Убегает.

Вечером он и отец его, Леонид Николаевич, приходят к нам. Мы пьем чай с конфетами и печеньем. Леонид Николаевич принес и масла. Сам он пьет водку, все время смеется. Почему-то удивляется, что мама водку не пьет и никогда не пила.

До сих пор я никак не могу следить за разговором взрослых. Стоит задуматься над каким-нибудь словом, сообразить, что оно обозначает, а взрослые говорят уже о другом. Перебивать их неудобно. Но все-таки основное я уяснил. По специальности Леонид Николаевич юрист. Служил он в каком-то северном порту, плавал на пароходах в другие страны за разными товарами. Однажды на пароход налетели немецкие самолеты. Разрывная пуля попала Леониду Николаевичу в ногу. Что-то горело на пароходе, ему обожгло спину. Когда он поправился, несколько месяцев жил в Москве у своих хороших знакомых.

— Скорее бы война кончилась, — говорит он, — а пока что буду выздоравливать. Есть тут интересные люди, Екатерина Васильевна?

Мама пожала плечами.

— Люди везде интересны, — сказала она.

— Это верно, — сказал Леонид Николаевич, — но скучища здесь жуткая.

— Делом надо заняться, — сказала мама.

— Тоже правильно, — согласился он, — я осмотрюсь и, пожалуй, начну строить дом.

— Дом? — спросила мама.

— Да. Из юриста превращусь в домовладельца. Петька, построим дом?

— Давай, — согласился Лягва.

Несколько дней Леонид Николаевич и Лягва живут у нас, потом они сняли две комнаты у бывшего соседа, похоронившего Лягвину мать. На кладбище Леонид Николаевич отыскал ее могилу, нанял двух стариков из пригорода, те устроили вокруг могилы оградку, покрасили ее.

Лягва разом изменился. На базар не бегает. При нас он рассказал отцу про своих базарных знакомых.

— Ты покажи хоть одного из них, — сказал Леонид Николаевич.

— Хорошо. Потом, — согласился Лягва.

Но мне после сказал, что не покажет: если отец начнет следить за ними, они могут убить его ночью.

— Им ничего не стоит это сделать, — сказал Лягва, — к ним приезжают всякие люди. Они с ножами…

Лягва проводит время с отцом, беседует с ним.

И я бы с удовольствием беседовал подолгу со своим отцом. Но его же нет, и мы не знаем, где он. Я, наоборот, стараюсь думать о нем мало: мне кажется, если часто думать об отце, с ним обязательно случится что-то плохое. Должно быть, и мама так думает. Потому что, когда кто-нибудь заговорит об отце, она только вздыхает. Умолкнет. И потом долго ни о чем не разговаривает.

По вечерам мы большей частью сидим у Лягвы. Леонид Николаевич интересный. Может, так кажется потому, что я не знаю близко других взрослых мужиков? Водолей ловит жуликов и наводит порядок в очередях. Начальник милиции Дубровский сидит в милиции, допрашивает пойманных. Толстый начальник тюрьмы Бабченко следит, чтоб из тюрьмы никто не сбежал. Каждый вечер купает в реке свою лошадь и купается сам. Мы только издали наблюдаем за этим важным человеком. Знаю в лицо прокурора Игушина. Он тоже полный. Говорят, страшно злой. И в суде его все боятся. В лицо знаю еще многих, но они просто люди. Живут себе и живут.

Можно сказать, что мы знаем близко Ивана Иваныча, с которым живет Дмитрий. Но Иван Иваныч не замечает нас. Едва вернется с работы, разводит свой самовар, садится пить самогон, приготовленный накануне. Напившись, поет тихо деревенские песни. Иногда плачет. Дмитрий ухаживает за ним, как за больным. Уложит его в кровать, стащит с ног сапоги, укроет одеялом. Поставит на табуретку кувшин с холодной водой, чтоб Иван Иваныч ночью мог напиться. Скоро он умрет, и Дмитрий приведет себе жену. Пусть бы скорей умирал, и мы посмотрим, как это Дмитрий, наш товарищ, будет жить с женой.

Когда приходим к Лягве и Леонид Николаевич дома, встречает он нас приветливо.

— А-а! — поет он басом, удивляясь глазами. — Маленькие бродяги, будущие строители общества! Заходите, прошу вас! Петька, принимай гостей, будь хлебосольным!

Он поднимается со стула, пожимает нам руки как большим. Усаживает к столу и прежде всего поит чаем. Сам выпивает водку. Беседует с нами. Читает вслух газеты. А мы слушаем. Разложит географические карты на столе, вооружится карандашом, линейкой. Поясняя нам, выправляет линию фронта.

— Гонят, гонят фрицев, — ворчит он и нажимает карандашом так, что стержень ломается, отлетает в сторону, — научились наши обормоты, слава богу. А то шапками хотели закидать… А-га… Вот оно что… вот куда мы гнем. Эх, и дадут же здесь фрицам жару!

Он подрисовывает стрелки, скобочки. Что-то подсчитывает на бумаге. Примется объяснять нам, ругается на нашу непонятливость.

В один из таких вечеров, кончив рисовать стрелки на карте, сложив их в папку, Леонид Николаевич долго смотрел в одну точку на стене. Задумчиво походил по комнате. Я и Лягва пили чай.

— А что, Петька? — сказал Леонид Николаевич. — Худо нам одним с тобой.

Лягва удивился.

— Почему же, па?.. С чего ты взял?

— М-да… — произнес Леонид Николаевич и сел к столу, глядя в глаза сыну, — нам с тобой нужна мать.

— Какая мать?

— Женщина. Мне она будет женой, а тебе заменит мать. Понимаешь? Без женщины худо в доме.

— Чем же худо? — сказал Лягва.

— Есть, Петька, на свете одна девушка, — сказал Леонид Николаевич, видимо не слыша вопроса сына, — живет она в Москве. Очень хорошая девушка. Меня она знает и любит, и я ее люблю. О тебе она тоже знает. Я писал ей. Так вот она согласна жить с нами. И скоро приедет сюда. Ты не против?..

Лягва не ожидал этого.

— А зачем она, па?

— Нужна, брат. Ты же сам видишь: в городе в каждом доме есть женщина. Так?

— И у нас будет дом, а женщины не будет. Как же так?

Лягва молчит. Смотрит на меня. Леонид Николаевич говорит, что ему придется часто уезжать по делам. Он, Петька, будет ходить в школу. А кто приглядит за домом? Кто обед приготовит? Кто на базар сходит, постирает белье? Говорит он долго, убедительно, и даже мне начинает казаться, если у них не появится женщина, то будущий дом непременно развалится. Или сгорит. А Лягва и Леонид Николаевич будут скверно жить.

— Ну? — Леонид Николаевич смотрит на сына.

— А если она драться станет?

— Этого не будет, Петька, она славная. Жить вы будете мирно. Значит, договорились. Вот и чудесно. Ты у меня молодчина. Ну, я схожу на почту.

И Леонид Николаевич, весело посвистывая, словно окончив какую-то трудную работу, вышел. Мы молчали.

— Это значит, у меня будет мачеха, — сказал Лягва.

— Но он сказал, что она молодая, — успокоил я Лягву, — а мачехи только старые бывают злыми.

— Ты откуда знаешь? — спросил он.

— Читал где-то, — соврал я.

Лягва до приезда мачехи ежедневно бывает у нас. Если меня нет дома, сидит, разговаривает с мамой. Он ее уважает. Да и все говорят, что мама моя — чудесный человек. Лягва всегда слушался ее. Должно быть, он присматривается к ней, чтобы взять поведение ее за образец для сравнения. Имя будущей мачехи его — Мария. Имя будущей жены Дмитрия — Маня. Но это по-деревенски: Маня или Маруся, а по-городскому Мария.

До приезда мачехи Лягва по утрам пасет с нами коз. Мне кажется, он на отца немного обиделся. То хвастался отцом, а теперь о нем ни слова. После дождя луг стал опять зеленым. Гонять коз далеко нет нужды. Через мост перегоним их, разведем костер. Надерем раков, наловим пескарей. Испечем. Потом купаемся. Правда, приходится бегать из воды за какой-нибудь козой, поворачивать ее. Козы страшно глупые и норовистые. Теперь понимаю, почему Ермолай не берет их в стадо. Взбредет козе выйти на дорогу, мчится по ней куда глаза глядят. Закричишь на нее не своим голосом, она еще быстрей. Гонишься, гонишься и покуда не окажешься впереди, ни за что не остановится…

Сегодня Лягва не пришел к нам. Мы с Витькой надрали раков. Я собирал возле моста щепки для костра. И возвращаясь, вижу рядом с Витькой какого-то нарядно одетого мальчишку. Он стоит ко мне спиной, на нем новые белые брючки, матроска. На ногах блестящие ботинки. Еще новость, думаю я, какой-то маменькин сынок явился. Проходя мимо, небрежно задеваю локтем. Он оборачивается — это Лягва!

— Петька?! — Я оторопел.

Он не улыбается, лицо его очень серьезно.

— Ребя, я к вам по делу.

— Что такое?

— Витька, ты постереги один, а Карта со мной сходит.

— Куда?

— К нам домой. Понимаете, сейчас мачеха должна приехать. Отец встречать пошел. Я сказал, что у меня живот болит. Пойдем, Карта?

— Зачем я там?

— Пойдем. Там пироги у нас есть. И Витьке принесешь… Посмотрим на нее вдвоем…

Когда с кем-нибудь что-нибудь случится, я всегда представляю, будто подобное случилось и со мной. И делаю выводы. Я уже пытался представить: мама умерла, вместо нее приезжает мачеха. Пугаясь, гнал такие мысли прочь. Я понимаю состояние Лягвы.

— Что ж, идите, — говорит Витька.

— Во сколько она приезжает, Петька?

— В три часа.

— Тогда бежим.

В комнатах у них прибрано. Стол накрыт, на нем кувшин с ромашками. В другой комнате появилась кровать. За окошком стучат топоры плотников. Бревна привезли для дома, и плотники работают с утра до вечера. Лягва ходит по комнатам. То и дело потирает левое плечо подбородком. Так он делает всегда перед дракой. Хлопнула калитка. Это они.

— Сюда, Маша. Вот, вот сюда, — говорит голос Леонида Николаевича.

Прежде всего я хочу увидеть ее, но меня вначале поражает вид Леонида Николаевича. Я не знал еще, что существуют протезы. Он совершенно не хромает! На нем черный костюм. Всегда взлохмаченные волосы подстрижены, аккуратно причесаны и поблескивают. Он кажется выше, худее и стройнее. Он ли это? Он. Рядом с ним девчонка в блестящих сапожках, в серой юбочке. И в какой-то белой, будто мужской рубашке без рукавов. Над рубашкой огромные синие глаза, гладкий лоб. Голова девчонки едва заметно качнулась, из-за плеча на грудь упала толстая длинная коса. Выглядываю за дверь, — может, мачеха отстала? Больше никого нет.

Улыбаясь, девчонка поцеловала Лягву в лоб.

— А это его закадычный друг, — улыбается Леонид Николаевич, указывая на меня. — Познакомьтесь.

Она протягивает мне руку. Опять делает движение головой. Коса улетает за спину. Такую мачеху и Лягва не ожидал. Он подмигивает мне, ехидно ухмыляется: мол, с ней-то справиться можно!

Леонид Николаевич показал комнаты.

— Крыша не течет, — смеется он совсем не так, как обычно это делает, — сухо, тепло. Хозяева отличные. Идем, умоешься с дороги. Закусим — и на речку. Эй вы, марш руки мыть! — кричит он нам.

За столом Мария рассказывает, постоянно улыбаясь, как ехала. В вагоне было полно мешочников. Несколько раз у пассажиров проверяли документы. Поезд часто останавливался. Около Тулы угодили под бомбежку. Но в поезд ни одна бомба не попала.

— А что это у вас на площади и на улицах песок? — удивляется она. — Как в деревне!

— Вовсе в деревне не так, — поправил я ее, — там по-другому.

— Да? — удивилась она.

Рассказываю, чем отличается деревня от города.

— Слушай, слушай, — говорит Леонид Николаевич, наклоняется к ней и целует в щеку.

Мы с Лягвой переглянулись. Отворачиваемся. Мне страшно смешно. С трудом сдерживаю смех. Лягва тоже.

— А где же ваш Виктор? — спрашивает Леонид Николаевич.

— На лугу.

— Хороши друзья! Отнесите-ка ему гостинцев.

Выбежав за калитку, мы с Лягвой не выдерживаем, падаем на траву и катаемся от хохота.

— Поцелова-а-ал! — стонет Лягва.

Вечером я рассказал маме о Петькиной мачехе.

— Значит, понравилась ему?

— Да. Она совсем, совсем как девчонка. Чего ж бояться ее! — сказал я.

Потом мы спустились посидеть перед сном на крылечке. Пришла тетя Аня в белом платке, женщины из соседнего дома. Когда вечер хороший, во всем городе люди сидят на лавочках. Некоторые расстилают во дворах на траве одеяло. Где-нибудь, всегда далеко, женские голоса поют протяжные песни. Небо темное, усыпано яркими звездами. Над нами Млечный Путь. Он тоже яркий, но воздух не освещает.

Минут десять назад виден был сарай тети Ани. Но вот и его не видно. Кто-то тихо засмеялся на улице. В двух шагах не увидишь человека. В такое время воздух неодинаков по своей температуре. Хожу медленно по двору, расставив руки. Вот оно: правой рукой ощущаю теплый воздух, а левой прохладный. «Фють! фють!» — доносится свист с улицы. Кто может меня звать? За калиткой белеет рубашка. Лицо никак не могу разглядеть.

— Лягва, ты? — шепчу я.

— Нет, это я, — голос Дмитрия, — ты с кем там, Карта?

— Там женщины. Случилось что?

— Иди, присядем.

Садимся под тополем. Мы с ним считаемся друзьями. Я знаю, что Дмитрий, кроме нас, ни с какими ребятами не водится. Но дружба наша странная. Без дела, просто так, мы не встречаемся. Он к нам домой почти не ходит. Если заявится, то обязательно что-нибудь принесет. Ко мне домой он приходил трижды, и всякий раз приносил коровью печенку, отдавал маме.

— Зачем это, Дмитрий? — сказала она.

— У вас же нет, — ответил он.

Дмитрий поговорил некоторое время с мамой. Со мной не разговаривал. И ушел… По улицам он не бегает. Бойня и жилье — вот где можно его всегда найти. Вечно занят с кроликами. Возле бойни вскопал себе огород, посадил картошку. С Дмитрием я чувствую себя неловко, большей частью молчу или задаю вопросы.

— Иван Иваныч мой заболел, — сообщает он тихо, — увезли в больницу. Сказали, что умрет. В воскресенье я приведу Маньку из деревни. Вы приходите ко мне вечером.

— Зачем?

— Ну как же… У меня никого нет из родни. А надо посидеть. В деревне у нас посиделки всегда справляли.

Я не знаю, что спросить.

— Она женой твоей станет?

— Да.

— А паспорт?

— Паспорт потом будет. Ты только молчи, матери не говори. Я всем скажу, что она моя сестра… Понимаешь, одному мне никак нельзя. В этом доме на этажах хотят школу устроить. Меня могут выгнать. В детдом отдадут. А у меня хозяйство, — вздыхает он.

— Она большая уже? — говорю я.

— Кто?

— Маня.

— Ростом больше меня. Это еще и лучше. Хозяйка она хорошая.

— А с работы не прогонят теперь, когда ты без Иван Иваныча?

— Нет! Я был у директора. Он зарплату мне увеличит теперь. Выдаст сапоги и одежду. Я хорошо работаю. Так придете?

— Обязательно, Дмитрий.

Он встал.

— Ну, я побежал. А то дома никого нет.

— До свиданья, — сказал я.

— До свиданья…

Для школы мама сшила мне брюки из немецкого кителя. Есть у меня большие мадьярские ботинки с толстыми подметками, подбитые шипами. Их я нашел в сарае райпотребсоюза.

Я сказал маме, что у Дмитрия день рождения. Лягва и Витька сказали родителям то же самое. Мачеха Лягвина, отчество ее Игнатьевна, оказалась доброй. Она привезла Лягве из Москвы всякой одежды. Сама сказала, хотя ни разу не видела Дмитрия в глаза:

— А что ж вы ему подарите?

Мы пожали плечами.

Она достала из комода новенькую клетчатую рубашку, завернула и отдала нам. Это нас очень обрадовало.

Едва начало темнеть, без всякого стеснения отправляемся к Дмитрию. Окно его, как обычно, завешено. В коридоре уже не только кролики, но и куры в клетках. Я нашарил дверь, постучал. Открывает нам высокая девушка в длинной юбке, полная. Лицо у нее широкое и круглое. Волосы стянуты к затылку и свиты в пучок.

— Заходите.

В комнате чисто. На стенах висят дубовые веточки пучками. Пахнет яблоками. Стол накрыт.

— А где Дмитрий? — сказал я.

— Он пошел по воду, — говорит она певучим голосом, — скоро придет. Сидайте к столу, — спокойно приглашает она, будто живет здесь сто лет. — Митя сказал, чтоб я вас сразу угостила. Сидайте.

Она наливает из бутылки в стаканы. Мы помолчали. Молчать долго неловко.

— Вы когда из деревни? — спросил я.

— Вчерась вечером. Через лес шли. Страсть как напугалась я! Вы бывали в нашей деревне?

— Нет, не приходилось, — сказал я.

— Выпейте, — сказала девушка.

— А вы?

— Мы потом, — она присела на стул, — вот грибы. Они вкусные. А мы Митю подождем. Тут у вас далеко колодец?

— Нет, недалеко, — сказал Лягва, — возле базара.

— Далековато, — покачала она головой, — у нас в деревне колодец подле избы. Выбежал и набрал воды. Правда это, что у вас из колодца вода выливается сама и днем и ночью?

— Правда.

— А если она кончится?

— Она не кончится, — уверенно сказал Лягва, — сколько лет льется и все не кончается. У нас артезианский колодец, — добавил он и посмотрел на меня. Должно быть, отец объяснил ему это.

В коридоре что-то стукнуло, вошел Дмитрий. Ставит ведро на лавку, весело здоровается с нами, зажигает вторую лампу. Он и Маня усаживаются рядом.

Сидим за столом часа два. Взрослых никого нет, мы сами, как настоящие взрослые, в настоящем доме, за настоящим столом. И можем говорить о чем угодно. Дмитрий совсем самостоятельный. И мне, и Лягве, и Витьке завидно. Нам хочется хвастаться чем-то, и так получается, что мы начинаем безбожно врать. Лягва вдруг сообщает, будто отец его не только плавал на пароходах, но и летал на самолете, спускался в тыл врагов на парашюте. И ему дали восемь орденов.

— Он сто раз прыгал на парашюте из самолетов! — заявляет Лягва и берет из миски картофелину.

Я вдруг зачем-то говорю, что мой отец тоже жив… Вчера прислал письмо: ему дали десять орденов. Скоро он вернется домой и будет работать начальником всего города. Даже милиция, и военный комендант, и прокурор станут ему подчиняться…

Если б девушки не было, мы, пожалуй, и не врали так. Но она слушает, качает головой. И мне кажется, она на Лягву больше внимания обращает, чем на меня, потому что он в новенькой и красивой матроске.

Наконец мы заврались так, что делается неловко.

— Надо домой идти, — говорю я, — завтра рано вставать.

Дмитрий провожает нас.

Утром первого сентября мама разбудила нас с Диной пораньше. Я надел приготовленные с вечера брючки, белую рубашку и красный галстук. Накануне я подстригся, парикмахер оставил мне чубчик. Смотрюсь в зеркало. Вижу себя каким-то новым, интересным. Темное от загара лицо, белая рубашка, красный галстук мне нравятся. Сажусь пить чай. Сестра в коричневом платье и в черном переднике. Мама впервые заплела ей косички с голубыми ленточками. То ли я не присматривался к сестре раньше, то ли она изменилась за одну ночь? Она какая-то незнакомая: шея вроде длинней и тоньше, глаза большие. И кожа на шее какая-то прозрачная. Видны синие жилки, прежде я их не замечал.

— Тебе хочется в школу, Дин?

— Да. Очень… А тебе?

— И мне хочется, — говорю громко, чтобы слышала мама.

Она стоит у плиты, через открытую дверь любуется нами.

— Ты не балуйся, Борька, — говорит сестра, — а то сразу маме скажу.

— Ты сама учись хорошенько, — отвечаю я.

Допиваю чай, встаю, беру свою полевую офицерскую сумку. Мама, не скрывая восхищения, осматривает меня еще раз со всех сторон. Целует.

— Будь умницей, сынок!

Динкина школа возле больницы. Моя у базара в одноэтажном бревенчатом доме.

Мама поведет Динку, а я сам иду. Лягва и Витька ожидают меня возле памятника революционерам. У Витьки карманы набиты яблоками. Несколько штук отдает мне. Молча шагает рядом. Вот и школа. Вокруг нее носятся мальчишки. На крыльце учительницы с повязками на рукавах. Кучками стоят девчонки. Одна плачет, подруги утешают ее. За школой сараи «Заготзерно», тупичок между забором и стенкой сарая. Здесь уже толпятся мальчишки, тайком курят. Лягву кто-то зовет. Вдруг сзади чьи-то руки хватаются за мои карманы.

— Ага, что-то есть! — говорит незнакомый голос.

Резко оборачиваюсь. Мальчишка моего роста. Толстый нос, маленькие глазки.

— Проверочка документов, — ехидно говорит незнакомец. — Что у вас? Яблочки? Гоните сюда!

Он лезет в карман. Отбиваю его руку.

— А по соплям! — говорит он.

Отбрасываю Витьке сумку, ударяю незнакомца по носу.

— Ах, так, — глаза мальчишки бегают по сторонам, — ты с кем?

— Один на один хочешь? — говорю я.

Нас окружают.

— Мишка, дай ему!

— А кто это?

— Карта с Речной улицы. Он раньше на Песочной жил.

Замечаю лицо Лягвы. Значит, если приятели этого налетят, не страшно.

— Получай! — кричит незнакомец. Он скалит зубы и визжит. Колотим друг друга.

Ругань и визг противника не пугают меня — я знаю, что́ такое психическая атака. У меня нос крепкий. Сколько дрался, ни разу не шла кровь. У противника нос толстый и лоснится. Такие носы слабые. Ударяю еще раз по носу.

— Что, съел? — кричу я. — А-га! Может, хватит?

Он прыгает на меня, мы схватываемся. Катаемся по земле. Звонок и крики ребят разнимают нас.

— Учительница! Училка!

Лезем через забор. Рубашка моя порвана, в пыли, в кровавых пятнах. Нижняя губа распухла, из нее сочится кровь. Возле колонки снимаю рубашку, осматриваю.

— Ух, гад! — Я топочу ногами от негодования. Как я пойду в школу?

— Умывайся, — говорит Лягва, — здорово ты ему поддал! Не полезет больше. Рубашку я тебе принесу сейчас, у меня дома есть. Слушай: если предложит двое надвое драться, соглашайся. Я буду драться. Зададим им!

Он убегает. Умываюсь. Витька утирает мне шею и спину рубашкой и выбрасывает ее.

В класс попадаем только на третий урок.

Так начался учебный год. И протекает он не лучше. Фамилия моего противника Мерцалов, звать его Мишкой. Живет он в пригороде. У него есть старшие братья, и Мишка привык верховодить в своем краю. Силы у нас равные, дерется он отлично. Схватываемся с ним почти ежедневно, и даже в классе на переменках. Потом маячим по разным углам в канцелярии. «Что вы не поделили?» — пристают учительница и директор. «Мы больше не будем», — говорим мы. А после уроков опять деремся.

Городские ребята испокон веков враждуют с ровесниками из пригорода. Почему так — я не знаю. И война наша переросла во всеклассную. Ребята из пригорода объединились в одну группу, городские в другую.

Учителя призвали на помощь родителей. Но чем они помогут? Я даю слово маме, что не буду драться. Я не хочу драться. Но как быть, если среди урока тебе влепят в щеку из резиночки? Не отомстить? Нет уж…

И опять, возвращаясь домой из школы, чувствую себя скверно. Свернув на свою улицу, постепенно замедляю шаги. Возле калитки останавливаюсь. Вдруг маме донесли о драке? «О, проклятье!» — произношу я фразу, которую часто повторяет Леонид Николаевич, когда сильно сердится. Хоть бы сестра вышла во двор, я бы узнал, какая дома атмосфера. «А, была не была!» — наконец решаю я. Поднимаюсь на веранду, открываю дверь. Хмуря брови, глядя в пол, вхожу в комнату, раздеваюсь. Сажусь сразу за стол, смотрю в учебник.

Мне только голос мамин услышать, и я угадаю ее настроение. Тихо. Может, никого дома нет? Входная дверь хлопнула. Слышится мамин голос. Она смеется.

— Я же говорила вам, Вера Александровна! Говорила? — восклицает она весело.

Откидываюсь на спинку стула, облегченно вздыхаю. Как хочется есть!

— Боря, ты дома? — глаза мамы смеются. — Уже учишь? Идем обедать, сынок. Идем, мой хороший. У Веры Александровны сегодня счастливый день: она получила целую пачку писем от сына!

Учительница сидит за столом, перед ней письма. Дрожащими пальцами она перебирает конверты. Глаза ее странно блестят, будто они стеклянные. И голова ее мелко трясется. Она перечитывает письма. После обеда сажусь за уроки: хоть этим надо искупить свои грехи.

Каждый прошедший день я отмечаю карандашом на двери. Проведу черточку и смотрю на нее. Может, завтрашнюю проставить? Как медленно тянется время! Я буду хорошо учиться. Много буду читать. Стану развитым, необычайно умным. О чем ни заговорят взрослые, я буду знать. И когда кончу третий класс, сразу пойду в пятый. Обгоню в учебе сестру, и все будут удивляться, глядя на меня. Из пятого класса перейду в седьмой. Там большие ребята, а я маленький. Но я буду круглым отличником. Директор школы скажет отцу: «Ваш сын — замечательный ученик! Спасибо вам, что вырастили его таким!» Отец будет доволен, и я запросто смогу ходить к нему на работу, сидеть там сколько захочу. И домой возвращаться с работы будем вместе.

Теперь, когда получены от отца письма, когда мы знаем точно, что он жив, я задумался: ведь его могло убить! И даже прикидываю в уме, как и где могло бы такое случиться. Представляю, какое бы это было горе. «Но он жив!» — успокаиваю тут же себя, и настроение резко повышается. Такие переходы от грусти к веселью веселят меня. Если вдруг станет скучно, начинаю придумывать всякие опасности, которые могут свалиться на меня, на нашу семью, на город. Опасности, конечно, смертельные. Но до смерти дело не доходит. Каким-то образом опасность уничтожается. Веселье и радость торжествуют. В это время я чаще и чаще думаю, каким хорошим я могу стать в будущем.

Вечером, ложась спать, представляю возвращение отца. На нашу улицу вернулись с фронта несколько человек. Много дней подряд в домах вернувшихся веселились. Играли на гармошках, пели песни. Один из гостей у Камышиных, какой-то бородатый старик, умер за столом, выпив много водки. Мне кажется, вернется отец и у нас произойдет нечто необыкновенное. Соберутся гости. Целую неделю будут петь песни и плясать. Я в школу дня три не покажусь. Никто за это не упрекнет.

Случилось же вовсе не так. Я пришел из школы, толкнул коленом дверь на веранду. Она не открывается. Что такое? Запереть ее можно только с внутренней стороны задвижкой. Значит, мама дома. Зачем она закрылась? Стучу ногой. Мама открывает. Она в сером платье, которое не надевала давным-давно. Волосы растрепаны. Вся она какая-то странная. Сегодня я не грешил в школе. Смело смотрю на нее.

— Что случилось, ма?

— Идем, идем, — говорит она и таинственно оглядывается, старается не улыбаться.

На кровати лежит человек в гимнастерке, в кожаных галифе. С остренькой бородкой на худом, сером лице. Я стою в дверях. Отец открыл глаза, улыбаясь, протягивает руку.

— Ну, иди сюда. Иди, поздороваемся. Вот ты каким стал! Вот и я вернулся. Ждал меня?

Я кивнул.

Мама садится на кровать. И меня прорывает. Я подпрыгиваю, бросаю сумку, лезу на отца верхом. И все мы втроем начинаем спрашивать друг друга.

Мы смеемся. Потом мама ведет нас за руки к столу. Посидев минут двадцать, я не выдерживаю, убегаю к ребятам сообщить замечательную новость.

Шумного веселья не было. Гостей не было, водку не пили, на гармошке не играли. Оказалось, что отец уже оформлен военным штабом на работу. В городе имеются здания, принадлежащие военным. В лесу есть их делянки. Отцу пришлют бойцов. И они должны содержать в порядке дома, заготовлять дрова, сено. Не только для тех, военных, которые в городе, но и для других, живущих где-то далеко, куда дрова и сено надо отправлять по железной дороге, на машинах и лошадях.

Вечером отец ведет себя уже так, будто никогда не расставался с нами. Занял одну комнату для своих дел. К нему пришли военные. Раскладывают на столе папки, бумаги. Считают на счетах и пишут, пишут. Несколько вечеров подряд приходят и пишут. Если я загляну к ним, отец выпроваживает меня вон.

— Иди, Боря, иди, займись своим делом.

Они часто спорят, чуть ли не ругаются.

— Этого я не приму и подписывать не стану! — вдруг закричит отец. — Пусть за этих лошадей отвечает тот, кто списал их без акта.

— Да где ж мы найдем теперь Багрянского? — говорят ему.

— Не мое дело. Он транжирил, пусть отвечает.

Военные приносили водку. Отец не пьет ее. Они выпили все сами. Но то, что отец не пьет, огорчило их.

Один раз я закрывал за ними двери. Военные стояли у крыльца, крутили цигарки.

— Что же будем делать? — сказал один. — Этак Багрянский под трибунал угодит.

— А черт знает, что теперь, — сердито сказал второй, — где выкопали этого Картавина?

— Говорят, он местный, но прислан из штаба. В госпитале лежал. Глухов говорил, что он не притворяется, а на самом деле не пьет.

— Глухов, Глухов! — сердился второй. — Глухову хорошо, он в стороне остался. А Багрянскому теперь хана. Впрочем, надо Арбекова предупредить. Выкрутятся!

И военные ушли. Я запер дверь, передал отцу подслушанный разговор. Он удивленно посмотрел на меня.

— Не суй нос не в свое дело, — строго сказал он и крикнул: — Мать, что это у нас в семье творится?

— Что? — сказала мама, появляясь в дверях. — Ты о чем?

— Когда это Борька у тебя шпионить научился? Образованные! — сказал он презрительно.

Я не ожидал, что рассержу отца. Торопливо объяснил маме, в чем дело. Она вздохнула.

— Ну, ты уж слишком, Митя, — сказала она, — он не специально подслушивал. Ведь верно?

— Да, — кивнул я и поплелся в другую комнату, где Дина сидела за столом, писала в тетради.

Взял книгу и долго смотрел в нее, не читая, обдумывая, почему рассердился отец.

Я его люблю. Но кое в чем он не нравится мне. Например, Леонид Николаевич говорит при Лягве обо всем. И если мы с Витькой заявимся, а он с Марией Игнатьевной обсуждает какие-то московские дела, то поприветствует нас и продолжает разговор. К отцу придут военные, рабочие, он не любит, чтобы я был тут же. «Займись своим делом» — и все. Гостей он никогда не приглашает. Леонид Николаевич наведывался к нам вечером, разговаривал с отцом. И они не подружились.

— A-а московский философ! — сказал маме отец. — Они рассуждать мастера. Мне нужен десятник на шестой участок в лес. Пусть поработает, тогда поговорим.

— Митя, зачем ты так? — сказала мама. — Ты же знаешь, что он инвалид.

— Я ничего не хочу знать, — ответил отец, — он здоров, ничего сейчас не делает. Пусть поработает.

— Ты все тот же, — вздохнула мама.

Со временем замечаю странную черту в характере отца: если он устанет, или заболеет, или не занят работой, тогда он ласковый. Шутит с нами. Рассказывает смешные истории. Про ленивого Афоньку, который не вычищал навоз из конюшен и однажды утром увидел, что голова лошади торчит над крышей.