Ситуация перешла в эндшпиль. Судьбы сотен тысяч людей поставлены на карту. Во что бы то ни стало нужно снизить накал предстоящих репрессий и избежать отставания в производстве современных вооружений. А впереди - Испания и Китай...
Авель Софронович аккуратно поставил чашку с недопитым кофе на блюдце. Тонкий звон фарфора в тишине кабинета прозвучал как удар колокола.
— Вы побледнели, Леонид Ильич, — заметил он с той же отеческой мягкостью, с какой минуту назад предлагал мне сахар. — Не стоит. Пока мы беседуем здесь, за закрытыми дверями, вы в безопасности. Пока.
— Вы сказали, моя голова на волоске, — глухо произнес я. — Это метафора?
— Если бы, — вздохнул Енукидзе.— Органы госбезопасности, дорогой мой, не дремлют. Они проверили ваши контакты в Америке. Очень тщательно проверили.
Он выдержал паузу, наблюдая за моей реакцией, словно вивисектор за лягушкой.
— Выяснилось, что вы, товарищ Брежнев, вели весьма… вольные разговоры в научной среде. В частности, с известным физиком, господином Альбертом Эйнштейном.
У меня перехватило дыхание. Нью-Йорк, прием в честь Эйнштейна. Мы говорили о теории поля, о будущем энергетики, об опасности нацизма. И немного — о гуманизме. О том, что наука должна служить миру, а не войне.
Откуда? Кто? Там, конечно, было много народу, но никто особенно не прислушивался к нашей беседе… Или нет?
— Вижу, вы вспомнили, — кивнул Авель Софронович, правильно истолковав мой взгляд. — Так вот, Генрих Григорьевич Ягода получил подробнейший отчет. Там есть любопытные пассажи. О «свободе личности», которую душит тоталитаризм. О том, что милитаризация ведет в тупик. О пацифизме.
— Это вырвано из контекста! — воскликнул я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Мы говорили о философии, о видении будущего! Это была научная дискуссия!
— Для Лубянки нет «философии», Леонид Ильич. Есть 58-я статья. Контрреволюционная агитация. А для товарища Сталина… Вы же знаете, как он реагирует на малейшее проявление инакомыслия. Это я, или такой либеральный человек, как Генрих Григорьевич, может правильно понять ваши мотивы. А Сталин — нет. Для него Эйнштейн — буржуазный пацифист, «гнилой либерал». А советский коммунист, который поддакивает такому человеку — это не просто болтун. Это скрытый враг. Двурушник.
Он подался вперед, и его лицо вдруг потеряло благодушие, став жестким, почти хищным.
— Как только эта бумага ляжет на стол Хозяину — вы обречены. Вас не спасут ни танки, ни самолеты, ни заступничество Ворошилова. Вас сотрут. Превратят в лагерную пыль. Вы это понимаете?
Я опустил глаза, изображая человека, загнанного в угол. Впрочем, изображать особо не приходилось. Если Ягода действительно отправит эту папку в Политбюро, мне конец.
— Что… что мне делать? — прохрипел я.
Енукидзе снова откинулся в кресле, возвращая на лицо маску доброго дядюшки.
— Жить, Леонид Ильич. Жить и работать. Я ведь сказал: бумага
— Зачем? — я поднял на него взгляд. — Спасаете «двурушника»?
— Затем, что вы нам нужны. — Он произнес это просто, без пафоса. — Вы талантливы. Вы современны. Вы — то самое будущее, которое мы хотим построить. Не казарменный социализм с пайкой хлеба, а нормальная, сытая, цивилизованная страна. Мы хотим вернуть Россию на путь нормального развития, в семью прогрессивных народов.
Авель Софронович выдержал театральную паузу, наслаждаясь моментом. Он слышал запах страха, и этот запах ему нравился.
В это время мой мозг работал холодно и четко, как арифмометр «Феликс». Паника была лишь ширмой. Главный вопрос бился в голове набатом:
Пока я перебирал варианты, Енукидзе встал из-за стола. Ковер заглушил его шаги. Я почувствовал тяжелую, теплую ладонь на своем плече.
— Ну полноте, Леонид Ильич. Не надо так убиваться.
Голос «Крестного отца» изменился. Угрожающие нотки исчезли, уступив место мягкому, почти отеческому сочувствию.
— Я ведь не враг вам, голубчик. Эта папка могла лечь на стол Хозяину еще вчера. Но я ее придержал. Сказал Генриху: «Не спеши. Брежнев — наш человек. Он просто запутался».
Я отнял руки от лица и посмотрел на него снизу вверх, стараясь изобразить надежду утопающего, увидевшего соломинку.
— Вы… вы правда можете это остановить?
— Я могу многое, — Енукидзе обошел меня и присел на край стола, нависая сверху. — Я очень сочувствую вам и готов всеми силами помогать. Но и вы должны понимать: один в поле не воин. Сейчас такое время, что выживают только кланы. Стаи. Видите ли… Есть группа товарищей, очень влиятельных, уважаемых в массах, которые считают, что нынешний курс ведет к катастрофе. Мы собираем людей. Людей здравого смысла. Тех, кто понимает: так дальше нельзя.
— Вы предлагаете мне… вступить в оппозицию?
— Я предлагаю вам будущее. — Он улыбнулся, и в этой улыбке сквозило обещание невероятных высот. — Когда ветер переменится — а он переменится скоро, — нам понадобятся новые министры. Наркомтяжпром? Председатель Госплана? Для вас не будет потолка. Вы станете новой аристократией духа и дела. Богатство, почет, власть — настоящая, а не та, что зависит от настроения одного человека с трубкой.
Он замолчал, давая яду проникнуть в кровь.
— Но помните и о другом, — тон Енукидзе снова неуловимо изменился, став жестче. — Будет очень печально, если такой ум, такая энергия сгинут в лагерной пыли. Соловки… Вы знаете, какой там климат? Влажность, холод, цинга. Интеллигентный человек там сгорает за полгода.
Он покачал головой, словно искренне скорбел о моей возможной судьбе.
— Подумайте об этом крепко. Жизнь у нас одна. И прожить ее надо в Москве, в почете и комфорте, а не в ледяной камере с номером на спине. Выбор прост: или Соловки и безымянная могила, как у многих до вас. Или место на Олимпе в обновленной, свободной от тирании стране. Мы своих не бросаем, Леонид Ильич. Мы умеем быть благодарными.
Я судорожно сглотнул, всем видом показывая, что сломлен. Искушение слишком велико, а страх слишком силен.
— Я… я не хочу на Соловки, Авель Софронович. Я хочу строить самолеты. И жить по-человечески.
— Ну вот и славно, — глаза Енукидзе торжествующе блеснули. Рыбка заглотнула наживку. — Я знал, что вы благоразумный человек. Добро пожаловать в… клуб друзей здравого смысла.
Он открыл бювар и достал чистый лист бумаги и золотое перо.
— А чтобы закрепить наш союз не только словом, но и делом… Давайте решим вашу маленькую бытовую проблему. Вы ведь просили за своего помощника? Ну так вот… — перо быстро заскрипело по бумаге. — Конечно, мы обеспечим Дмитрия Федоровича жильем. В Москве с этим трудно, сами знаете, но для своих людей мы всегда что-нибудь придумаем.
Он размашисто расписался, промокнул чернила пресс-папье и протянул листок мне.
— Передайте это Самсонову. Или коменданту Дома на набережной. Скажите, я распорядился. Две комнаты, вид на Кремль. Пусть ваш Устинов живет и работает на благо… нашего общего дела.
Я взял записку дрожащей рукой. Бумага была плотной, дорогой. Ордер на жизнь. Или расписка в продаже души.
— Спасибо… — прошептал я, поднимаясь. Ноги были ватными, и это даже не пришлось играть. — Я не забуду.
— Идите, Леонид Ильич. И помните: мы теперь с вами одной веревочкой связаны. Не порвите ее. Падать будет больно!
Комкая записку в руке, я попятился к двери. Енукидзе провожал меня взглядом доброго пастыря, который только что загнал в свое стадо заблудшую овцу.
Дверь за мной закрылась, оставляя меня в пустом коридоре ЦИК.
В ту же секунду маска страха слетела с моего лица, как шелуха. Сердце все еще колотилось, но мысли были холодными, как лед.
Сунув записку Енукидзе во внутренний карман, я поспешил к выходу. Квартира для Устинова есть. А еще — я, кажется, вляпался по самые помидоры, оказавшись в роли двойного агента. И мне срочно нужно найти выход на Берзина, пока «добрый дядюшка» Авель не решил, что я знаю слишком много.
Выйдя из Спасских ворот, сел в «Студебеккер», хлопнулв дверцей так, что машина качнулась. Шофер из гаража ЦК, присланный Самсоновым, испуганно скосил глаза в зеркало заднего вида.
— На набережную, — бросил я. — И не гони. Мне нужно подумать.
Машина плавно тронулась, шурша шинами по брусчатке. За окном мелькали стены Кремля, красные зубцы, за которыми только что решалась моя судьба.
Адреналин, бурливший в крови во время разговора с Енукидзе, схлынул, оставив после себя ледяную ясность. Эмоции отключились. Включился аналитик.
Закрыв глаза, я начал медитировать, восстанавливая картинку до мельчайших деталей. Много людей, шумно, все разговаривают о том о сем. Я, Эйнштейн, и… Маргарита.
Маргарита Коненкова. Жена великого скульптора, красавица, муза, светская львица. Фланировала между гостями, общалась, смеялась, по-свойски брала Эйнштейна под руку. И она казалась такой далекой от политики, такой… богемной.
Стоп. А почему я вообще решил, что они просто эмигранты?
Коненковы — граждане СССР, но годами живут в Нью-Йорке, в самом сердце капиталистического спрута. Немногим такое позволено! Единицам. Да, Алексей Максимович Горький мог позволить себе жить в Италии, греться на Капри и в Сорренто. Но Горький — это икона, «Буревестник», лично знакомый и любимый Сталиным. И то! Даже ему, небожителю, пришлось принести системе свой кровавый оммаж, заплатить по счетам. Ему пришлось поехать на Соловки и написать тот позорный хвалебный очерк о лагере, чтобы доказать лояльность.
А что пришлось сделать Коненковым? Чем они купили свою свободу? Сергей Тимофеевич — гений, допустим. А Маргарита? Какой присяги потребовало от них ОГПУ в обмен на право жить на Манхэттене и вращаться в высшем свете?
Черт. Я идиот. Просто набитый дурак!
Это же элементарно! Выездная виза в обмен на подписку. Они точно работают на ИНО НКВД. Самого скульптора, может, и не дергали. А вот Маргарита — стопроцентно, кадровый агент или глубоко законспирированный осведомитель. Только меня об этом, разумеется, никто не поставил в известность. Для Лубянки я был не «своим», а таким же объектом разработки, как и сам Эйнштейн…
Так что, донос написала она. Причем, скорее всего, она просто добросовестно пересказала наш разговор о гуманизме, мире, и этом, как его… педоскопе. А уже Ягода, получив шифровку, расставил нужные акценты. «Гуманизм» превратился в «пацифизм», «мир» — в «отрицание классовой борьбы», а мои вежливые кивки — в «согласие с буржуазной идеологией».
Пазл сложился. Ягода использовал Коненкову как источник, а Енукидзе использовал папку Ягоды как дубину.
Открыв глаза, я уставился на серебристые воды Москвы-реки.
Если Енукидзе (Секретарь ЦИК) и Ягода (Нарком внутренних дел) работают в одной упряжке, то дело дрянь. Это уже не просто какая-то там интрига. Тут пахнет заговором. Масштабным, разветвленным, с опорой на силовиков и партаппарат.
Чего они хотят? Енукидзе сказал прямым текстом: «нормализации». Возвращения к НЭПу, дружбы с Западом, комфортной жизни для элиты. По сути — реставрации капитализма, только под красным флагом. «Правый поворот».
И я для них — идеальный попутчик. Технократ, «американец», человек, любящий комфорт. Они думают, что я — один из них.
Но зачем им убивать Кирова?
Мысль о Николаеве, которого «пасут» в Ленинграде, не давала мне покоя. Если они хотят убрать Сталина, то Киров — их главная проблема. Сергей Миронович популярен. Его любят в партии, его обожают рабочие. На XVII съезде многие голосовали против Сталина, но не против Кирова, и все это знают.
Так что расклад для заговорщиков получается аховый: если завтра Сталин «случайно» умрет (от удара, от яда, от пули), Киров автоматически станет первым лицом. Причем уничтожить их одним ударом не выйдет — ведь Сталин в Москве, а Киров — в Ленинграде. Устроить синхронное выступление и там и там — это многократно сложнее, чем путч в Москве. Так что Киров уцелеет, возьмет власть, объединив вокруг себя верных коммунистов, раздавит заговорщиков и продолжит сталинский курс, только с человеческим лицом. Заговорщикам это не нужно. Им нужен хаос. Им нужен вакуум власти.
У меня похолодело внутри. До выстрела в Смольном оставалось совсем немного времени. А я тут катаюсь на казенной машине с ордером на квартиру в кармане.
Нужно связаться с Берзиным. Срочно. Рассказать про вербовку, про Ягоду, про Коненкову.
Но как?
Телефон прослушивается — теперь это факт. Если я позвоню Яну Карловичу, запись ляжет на стол Ягоде через час. Ехать в Разведупр? У входа наверняка дежурит «наружка». Меня срисуют. Любой мой контакт с ГРУ сейчас будет расценен как попытка соскочить с крючка.
Нужен «немой канал». Человек, которого Лубянка не знает. Человек из моей прошлой жизни, который не светился в высоких кабинетах.
Игнат. Бригадир монтажников с Днепростроя. Он сейчас в Москве, работает на строительстве метро, живет в общежитии. Для Ягоды он — никто. Пыль.
Машина остановилась — мы приехали.
— На сегодня — все. Можешь отдыхать, — выходя, скомандовал я водителю.
Дома было тихо. Лида что-то шила у окна, напевая под нос. Увидев меня, она улыбнулась, но улыбка тут же погасла.
— Леня? Ты белый как мел. Что случилось? Опять Сталин ругал?
— Нет, — я заставил себя улыбнуться. — Наоборот. Хвалили. Квартиру дали Устинову.
Не переодеваясь, торопливо подошел к столу, взял лист бумаги, и написал быстро, стандартным канцелярским почерком:
Ни слова о политике. Обычная служебная записка. Но внизу, в уголке, я поставил маленький крестик — условный знак, о котором мы договорились с Яном Карловичем. Знак «Тревога».
И приписал ниже:
Сложив лист в конверт и заклеил его.
— Лида, — я позвал жену. — Мне нужна твоя помощь. Очень.
Она подошла, вытирая руки о передник.
— Что, Леня?
— Послушай меня внимательно… Мне нужно, чтобы ты нашла Игната Новикова. Прямо сейчас. Поезжай в их общежитие.
И протянул ей конверт.
— Передай ему это. Скажи: «От Леонида Ильича. Лично в руки. Срочно». Пусть он отвезет этот пакет в приемную Наркомата Обороны. В секретариат товарища Берзина.
Лида взяла конверт, повертела его в руках. В ее глазах мелькнула тревога. Она была умной женщиной и понимала: наркомы не передают письма через жен и рабочих, если все в порядке.
— Леня… это опасно?
Взяв ее лицо в ладони, я посмотрел прямо в глаза.
— Это работа, Лида. Просто бюрократия. Телефоны не работают, фельдъегеря заняты, а дело горит. Сталь нужна позарез.
Я врал, и она знала, что я вру. Но она всегда помнила, чьей женой является.
— Поняла, — кивнула она, пряча конверт в сумочку. — Игнат все сделает.
— Спасибо, родная. Только… — я замялся, — будь осторожна. Не беги, не оглядывайся. Ты просто едешь навестить старого знакомого. Поняла?
— Я не дура, товарищ Брежнев, — она слабо улыбнулась и пошла одеваться.
Подойдя к окну, провожая взглядом ее фигурку, выходящую из подъезда. Сердце сжалось. Я втянул в эту игру самых близких. Но если Ягода победит — нас всех не станет.
Лида вернулась через два часа. Бледная, с плотно сжатыми губами. Я встретил её в прихожей, не задавая вопросов вслух, только вопросительно поднял бровь.
— Всё в порядке, — выдохнула она, стягивая платок. — Передала. Лично в руки.
Я облегченно прислонился к косяку двери. Камень с плеч свалился, но дышать легче не стало.
— Где нашла?
— В общежитии. Я боялась, что он на смене, думала — придется бежать на «Метрострой», в шахту лезть, искать прораба… А он как раз после ночной был, спал. Разбудила, сунула пакет. Он даже не читал, сразу всё понял по моему лицу. Оделся и побежал на трамвай.
Она прошла на кухню, налила себе воды из графина. Стакан мелко дрожал в её руке, стуча о зубы — сказывался откат после напряжения.
— Леня… — она посмотрела на меня с такой тоской, что у меня сердце защемило. — А будет когда-нибудь… спокойно? Просто спокойно? Без этих пакетов, без шифров, без страха, что за нами придут?
Я подошел, обнял её за плечи, чувствуя, какая она хрупкая под этой шерстяной кофтой. Врать ей не хотелось, а правду говорить было нельзя.
— Покой нам только снится, Лида, — попытался я отшутиться, но вышло криво, с какой-то мрачной, чеховской обреченностью. — В могиле отдохнем. Там и увидим небо в алмазах.
Шутка не удалась. Лида судорожно всхлипнула, резко вырвалась из моих рук и, закрыв лицо ладонью, быстро ушла в детскую, к Гале. Я остался один посреди кухни, проклиная свой длинный язык и это проклятое время.
Вечером я поехал на встречу. Машину, разумеется, вызывать не стал. Помотался туда-сюда по Москве на трамваях, пытаясь определить, не идет ли за мной «хвост».
Сокольники встретили меня шумом и гамом. Играл духовой оркестр — какой-то вальс, кажется, «На сопках Маньчжурии». По аллеям чинно прогуливались парочки, мамы катили коляски, небольшие толпы окружали продавщиц мороженого и сельтерской. зычно зазывали покупателей.
Только я чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Моя правая рука не вылезала из кармана легкого плаща, сжимая рифленую рукоять наградного нагана. Оружие было тяжелым, холодным и единственным, что давало хоть какую-то иллюзию контроля. Если сейчас из-за кустов выйдут люди в одинаковых серых костюмах — я не сдамся. Живым на Лубянку я не поеду.
Медленно стараясь не крутить головой я шел к старой эстраде, фиксируя каждое движение на периферии зрения. Вон тот парень с газетой? Нет, просто ждет девушку. А этот, в кепке, что кормит голубей? Слишком расслаблен.
Вроде чисто. Или «наружка» Ягоды работает так профессионально, что я ее не вижу.
Наконец, я сел на скамейку у края аллеи, выбрав место так, чтобы за спиной было дерево. Часы показывали 17:58.
Ровно в шесть ко мне подсел неприметный мужчина в серой тройке. Лицо — абсолютно незапоминающееся, такое увидишь и через секунду забудешь.
— Простите, товарищ, — тихо произнес он, глядя прямо перед собой. — Вы не подскажете, где здесь продают ноты для скрипки?
Условная фраза резанула по ушам. Скрипка. Ирония судьбы — все началось со скрипки Эйнштейна, ею и продолжается.
— Ноты продают в консерватории, — ответил я отзывом. — А здесь только музыка ветра.
Мужчина кивнул и встал.
— Идемте. Машина в боковом проезде.
Мы шли быстро. Я держал дистанцию в шаг, не вынимая руки из кармана. Черная «Эмка» стояла в тени деревьев, мотор работал на холостых. Я сел на заднее сиденье. Мой провожатый — рядом с водителем.
Машина рванула с места. Я напрягся, следя за маршрутом. Если свернем к центру, к площади Дзержинского — придется стрелять.
Но мы свернули на Садовое, потом нырнули в лабиринт переулков Марьиной Рощи. Район тихий, патриархальный. «Эмка» заехала во двор обычного доходного дома, еще дореволюционной постройки.
— Третий этаж, направо, — бросил провожатый. — Вас ждут.
В конспиративной квартире Разведупра РККА окна были плотно зашторены черной светомаскировкой, хотя войны еще не было. За столом, освещенным единственной лампой под зеленым абажуром, сидел Ян Карлович Берзин.
Начальник Разведупра выглядел постаревшим. Пепельница перед ним была полна окурков, а глаза красные от недосыпа.
— Живой? — спросил он вместо приветствия. — Садись, Леонид Ильич. Наган можешь убрать. Здесь свои.
Я выдохнул и опустился на стул, чувствуя, как дрожат колени — отходняк после напряжения в парке.
— Живой, Ян Карлович. Но Енукидзе меня прижал. У них есть досье. Контакты с Эйнштейном.
— Знаю, — Берзин поморщился. — Мы давно подозревали, что в Принстоне у ОГПУ свой человек, но не думали, что все так серьезно. Значит, они тебя вербуют?
— Уже. Я согласился. Якобы согласился. Квартиру Устинову дали как аванс. Похоже, они готовят «правый поворот», Ян Карлович. Енукидзе открытым текстом говорил о смене курса. О «нормализации».
— Смена курса невозможна без смены капитана, — жестко сказал Берзин. — Они планируют политическое убийство и военный мятеж. И мы знаем, с чего они хотят начать. Пойдем, покажу!
Мы прошли в другую комнату. Ту стоял мой старый знакомый — шоринофон.
— Слушай.
Берзин щелкнул тумблером. Аппарат зашуршал, и сквозь треск пробились голоса.
Один голос был визгливым, срывающимся на фальцет:
— Это Николаев, — пояснил Берзин. — А теперь слушай второго. Это его «друг» Перельмутер, сотрудник ленинградского НКВД.
Второй голос был вкрадчивым, мягким, гипнотическим:
Берзин выключил запись. В комнате повисла звенящая тишина.
— Вы поняли? — тихо спросил Старик. — Они его программируют. Как собаку Павлова. Они не говорят «Убей Кирова». Вместо этого внушают ему: «Спаси страну». И обещают провести его через охрану. Достаточно послушать это полчаса, и все станет очевидно.
— Вы представляете, что случиться, если Кирова убьют? — мрачно спросил я.
— Следующим будет Сталин, — закончил за меня Берзин. — Ягода обвинит в убийстве «белогвардейцев» или «троцкистов», начнет чистки, под шумок уберет верных Сталину людей. А затем устранят и первую фигуру.
— Именно. Они создают вакуум власти, — кивнул я. — Сейчас они готовят превентивный удар. Заранее убирают наследника, чтобы не просто свалить царя, а уничтожить всю династию.
— Видимо, так. И у нас мало времени. Николаев на взводе. Он может выстрелить завтра или через неделю.
— Нужно идти к Сталину, — твердо сказал я. — Не к Ворошилову, не к Молотову. Они испугаются. Только к Хозяину.
— Это риск, — Берзин закурил, пальцы его чуть дрожали. — Если Сталин не поверит… Если решит, что это мы сфабриковали запись, чтобы подсидеть Ягоду… Нас расстреляют в том же подвале.
— А если не пойдем — нас расстреляют чуть позже, когда Енукидзе возьмет власть. Выбор невелик, Ян Карлович.
Берзин глубоко затянулся, выпустил дым в потолок и решительно затушил окурок.
— Твоя правда. Завтра утром я буду в приемной. С аппаратом, пленками и своими оперативниками, которые писали звук. Ты — лицо вхожее, ты должен обеспечить нам вход.
— Прорвемся, — пообещал я. — Теперь у нас есть доказательства. Главное — правильно преподнести его.
Подойдя к двери, Берзин негромко вызвал механиков. Вошедший молодой техник в гимнастерке без знаков различия, не поднимая глаз, перемотал пленку и принялся сворачивать шоринофон, — ловко снял бобину и принялся укладывать её в металлический кофр.
Мы с Яном Карловичем молчали, не желая продолжать разговор в присутствии персонала. Берзин сидел за столом, сцепив пальцы в замок. Очки его блеснули в свете лампы под зеленым абажуром. Он молчал. Мы оба молчали, переваривая услышанное. Голос Николаева — истеричный, надрывный — и вкрадчивый, гипнотический баритон его куратора все еще звучали в ушах. «Барьеров нет… Очистительная жертва…»
Приоткрыв окно, я встал сбоку, так чтобы никто не мог меня увидеть в окне конспиративной квартиры. В комнату врывался свежий воздух ночной июльской Москвы. Где-то далеко, на Божедомке, прозвенел клаксон запоздавшего автомобиля. Снизу донесся смех какой-то парочки и обрывок фразы: «…а он ей и говорит — билеты только в партер!».
Мирная жизнь. Спокойная, ничего не подозревающая Москва. Люди гуляют, едят мороженое, ходят на танцы и в кино. А здесь, на столе, в железной коробке лежит бомба, способная разнести нашу политическую систему в щепки.
Меня знобило. Не от страха — от понимания масштаба того, что мы затеяли.
«Стоп, „Леня“, — одернул я сам себя. — Только без паники. Ты знал, на что шел. Но продумал ли ты последствия? Политические интриги — это тебе не техника. В конструировании, внося какие-то изменения в прототип, можно рассчитывать на предсказуемые последствия. А здесь…. Здесь результат может быть прямо противоположен ожидаемому!»
На память пришло недавнее убийство канцлера Дольфуса. Нацистские путчисты просто вошли в канцелярию и пустили пулю в горло главе государства. А потом еще и требовали от него чего-то там подписать. Возможно ли такое у нас? Запросто! И Сталин наверняка держит этот пример в голове. Он и так подозрителен, а если я сейчас вывалю ему на стол доказательства того, что его обложили красными флажками, что заговор созрел в самом сердце НКВД… Не сорвет ли у него резьбу? Не устроит ли он тридцать седьмой год прямо завтра, с перепугу начав стрелять во все тени подряд?
И еще одно. Ежов. Сейчас он в Вене, лечит нервы и печень сельтерскими водами. Если Ягода рухнет завтра, то по аппаратной логике именно Ежов — куратор органов от ЦК — должен занять его место. Не расчищу ли я своими руками дорогу «Кровавому карлику»? Этот тип многократно хуже Ягоды. Он такого наворотит — фармацевт Генрих Ягода в сравнении с ним покажется безобиднейшим зайкой-поскакайкой.
Но и останавливаться на полпути тоже нельзя. Слишком глубоко я влез в это дело. Либо я рассказываю про заговор сейчас, товарищу Сталину, в его кабинете, либо — несколько позже, в камере, следователю НКВД.
«Ладно, — решил я, глядя на то, как техник опечатывает кофр сургучом. — Ежов — это проблема завтрашнего дня. Надо держать ее в уме, но сначала надо выжить, выутавшись из текущих неприятностей. Придется идти к Сталину. И тут главное — подача. Это не должно выглядеть как идеологический заговор всей партии или, скажем, „Ленинской гвардии“. Это должно выглядеть как бунт зарвавшихся жандармов — группы властолюбцев и ренегатов, предавших Хозяина. Только так мы избежим большой чистки».
Техник, наконец, собрал аппаратуру и вышел.
— Ян Карлович, — произнес я, — допустим, мы убедили Хозяина. Допустим, он поверил пленке. А дальше?
Берзин поднял на меня тяжелый взгляд.
— Что «дальше», Леонид Ильич?
— Кто наденет наручники на Ягоду? — я кивнул на окно. — Лубянка — это крепость. У них дивизия Дзержинского в Балашихе. У них полк охраны Кремля. Да что там — каждый постовой на углу — свой человек. Если мы просто придем с бумажкой об аресте, нас пристрелят в приемной.
Берзин криво усмехнулся, снял очки и начал протирать их платком.
— Вы зрите в корень. Но тут я, к сожалению, не помощник. У Разведупра нет штыков. Мы — мозг армии, ее глаза и уши, но не кулак. У меня в подчинении шифровальщики, аналитики, нелегалы. Но у меня нет ни танковых батальонов, ни пехотных полков. Если я сунусь на Лубянку с одними наганами, Ягода объявит меня немецким шпионом и мятежником раньше, чем я успею открыть рот.
— Значит, — армия, — утвердительно сказал я. — Нужен Ворошилов.
— Климент Ефремович… — Берзин вздохнул, водружая очки обратно на нос. — Он сможет поднять гарнизон. Но только по личному, письменному приказу Сталина. Без приказа он и пальцем не пошевелит — боится обвинений в бонапартизме. Но даже если Ворошилов выведет танки… Танк хорош на площади, чтобы защищать правительственные здания или блокировать казармы ОДОНа. Но танк не въедет в коридоры Кремля или Лубянки.
— Нам нужны еще и те, кто сможет работать внутри, — я подошел к столу. — Надежные люди, готовые на все, способные действовать в самых экстремальных условиях. Те, кто сможет тихо снять охрану в приемной, пока Ягода ничего не понял. У вас есть такие люди?
Берзин помолчал, разглядывая свои руки, потом медленно кивнул.
— Есть. Четвертое управление сейчас курирует создание спецгрупп для действий в тылу врага. Диверсанты. Ими командует Илья Старинов. Базируются в Кусково.
— Старинов? — я вспомнил эту фамилию. В моем времени он был легендой, «дедушкой спецназа ГРУ».
— Да. Мы учим их на совесть. Они умеют взрывать мосты и склады, вскрывать сейфы, снимать часового без шума, незаметно проникать на охраняемые объекты, зачищать здания. Их мало — человек сорок. Но в узком коридоре один такой боец стоит взвода.
— Годится, — быстро сказал я. — Где они сейчас?
— В Кусково. На полигоне.
— Вызывайте, — я посмотрел на часы. — Пусть грузятся в машины. Крытые тенты, никаких знаков различия. Пусть едут в центр и встают где-нибудь в тихом переулке. Скажем… во дворе старого здания Реввоенсовета. И ждут сигнала. У них есть рации?
— Есть. Но план крайне Рискованный, — покачал головой Берзин. — Если патруль НКВД их остановит…
— … . Они скажут, что выполняют задание руководства. Какое — военная тайна. Да и есть ли у нас выбор? Если мы проиграем, Ян Карлович, нас все равно расстреляют. А если выиграем — победителей не судят.
Берзин коротко кивнул технику. Тот подхватил кофр и бесшумно исчез в соседней комнате.
— Теперь главное — как вы попадете к Сталину! — Берзин многозначительно поднял палец — Енукидзе контролирует его график. Если вы заявитесь с темой «госбезопасность», Авель тут же узнает. И Ягода, разумеется, тоже. Вас перехватят еще на подступах.
— Я пойду как хозяйственник, — усмехнулся я, хотя веселья не было и в помине. — У меня есть железобетонный повод. Реорганизация опытных заводов авиапрома. Тема важная, но скучная до зубовного скрежета. Енукидзе в этом ничего не понимает, для него это — текучка. Я там постоянно болтаюсь с подобными вопросами. Пропустят.
— А когда попадете в кабинет?
— А вот когда попаду — тут и расскажу правду. И сразу позвоню вам по вертушке.
— Даже по вертушке нельзя говорить открытым текстом!
— «Привозите чертежи аппарата». Это будет значить: берите пленку, поднимайте группу Старинова — и гоните к Троицким воротам.
— «Чертежи аппарата», — повторил Берзин, словно пробуя слова на вкус. — Хорошо. Вас отвезти к дому? У меня есть конспиративная машина.
— Было бы неплохо. А то мне тут далеко добираться.
Я направился к двери, но задержался на пороге.
— Ян Карлович. Скажите Старинову… Пусть берут весь свой арсенал. И гранаты. На всякий случай.
Берзин молча кивнул. Лицо его в полумраке казалось высеченным из камня.
Я вышел на лестничную клетку, а затем и на улицу. У соседнего подъезда, в тени разросшегося тополя, уже урчал мотором неприметный черный «газик» с брезентовым верхом. Шофер, человек из Разведупра, молча кивнул мне, едва я коснулся ручки дверцы. Лишних вопросов здесь задавать не привыкли.
— К Дому на Набережной, на Серафимовича, — бросил я, садясь на жесткое сиденье. — Но к самому подъезду не подвози. Высадишь на Софийской, у Москворецкого моста. Дальше я сам дойду. Нечего внимание привлекать.
Машина рванула с места, шурша шинами по брусчатке. Москва жила своей жизнью, пахло пылью и цветущей липой. Где-то играл патефон. Люди готовились ко сну, строили планы на завтра, любили, ссорились. Никто из них не знал, что эта ночь может стать поворотной в истории страны.
Заснуть в эту ночь мне не удалось. Мерил шагами кабинет, курил одну папиросу за другой, глядя на зубчатые стены Кремля на том берегу. Раньше этот вид вызывал трепет причастности к великому. Сегодня я смотрел на него и думал, что там, за красными стенами, дремлет вулкан, и я собирался собственноручно разбудить его.
На кухне звякнула посуда. Лида.
Я вышел к ней, стараясь придать лицу беззаботное выражение. Она стояла у плиты, заваривая чай, в простом домашнем халате, такая родная, теплая и уютная.
— Ты совсем не ложился, Леня? — она обернулась, и в ее глазах я увидел тревогу. Женщины чувствуют беду кожей, как звери — землетрясение. — Тебе удалось попасть на эту тайную… — начала она и осеклась, увидев, как исказилось мое лицо.
Быстро подойдя к раковине, я на полную открыл оба крана. Вода, журча, хлынула в чугунную чашу.
— Что-то случилось? — шепотом произнесла Лида, почти в ужасе глядя на меня снизу вверх. В полутьме ее лицо казалось бледным, как снег.
— Все в порядке, Лидуся. Просто… новый проект. Моторы, чертежи. Голова кругом. Давай не будем об этом.
Я подошел, обнял ее, уткнувшись лицом в пахнущие сдобным теплом волосы. Из детской подала голос Галя. Войдя к ней, я подхватил дочку на руки, прижал к себе крепче обычного. Если я сегодня проиграю, если Сталин решит, что я провокатор… Их не пощадят. В лучшем случае — ссылка в казахстанские степи. В худшем… О худшем думать запрещалось.
Наскоро побрившись и приведя себя в порядок, я
Ровно в восемь ноль-ноль я снял трубку телефона в прихожей. Набрал номер приемной ЦК. Гудки были долгими, равнодушными.
— Поскребышев, — раздался в трубке сухой, как шелест пергамента, голос.
— Доброе утро, Александр Николаевич. Брежнев беспокоит. Мне крайне необходимо попасть к товарищу Сталину. Сегодня.
Пауза на том конце провода длилась вечность.
— По какому вопросу, товарищ Брежнев? — в голосе сквозило недовольство. — Товарища Сталина пока нет. Он будет в десять. Дальнейший график расписан по минутам.
— По вопросу реорганизации опытных заводов авиапрома. Я подавал докладную уже давно, но не получил никаких указаний. Александр Николаевич, если мы сегодня не получим визу, сорвем сроки по целому ряду новых проектов, в том числе — перспективного истребителя. Вопрос сугубо технический, но требует личного вмешательства. Время не ждет.
Это был риск. По сути, я жаловался на Сталина секретарю Сталина. Ход дерзкий. Но Хозяин любил, когда люди болеют за дело.
— Ждите, — буркнул Поскребышев.
Через две минуты трубка ожила снова:
— Приезжайте к одиннадцати тридцати. Но учтите — времени у вас пятнадцать минут. Не больше.
Кремль встретил меня какой-то настороженной, гулкой тишиной коридоров. Охрана на Троицких воротах проверяла документы особенно долго, въедливо, словно видела меня впервые. Или мне так казалось? Нервы были натянуты, как струны в рояле — тронь, и лопнут.
В приемной царила обычная деловая атмосфера. Стучала пишущая машинка, бесшумно сновали порученцы с папками. Александр Николаевич Поскребышев сидел за своим столом, похожий на лысого буддийского монаха, погруженного в чтение бумаг. Он поднял на меня взгляд поверх очков — колючий, оценивающий. Видимо, мои сентенции про авиапром не ввели его в заблуждение.
— Проходите, товарищ Брежнев. Только мой вам совет: будьте кратки. У Иосифа Виссарионовича настроение… сложное.
Он понизил голос, хотя в приемной никого лишнего не было:
— Авель Софронович только что вышел. Жаловался на бардак в гараже ЦИК. Расстроил Хозяина.
У меня внутри все похолодело. Енукидзе был здесь. Полчаса назад. «Крестный отец» заговора, секретарь ВЦИК, старый друг Сталина. Неужели он что-то заподозрил? Неужели сыграл на опережение? Нет, вряд ли. Для них я — мелкая сошка, технократ, возящийся с железками. Они не видят во мне угрозы. Пока.
— Спасибо, Александр Николаевич. Я быстро.
Поскребышев кивнул на массивную дубовую дверь. Я глубоко вздохнул, одернул пиджак и толкнул створку.
Кабинет показался мне огромен и пуст. С портретов на стенах строго смотрели Маркс и Ленин. За окном сияло солнце, но здесь царил полумрак. Сталин не сидел за столом. Он медленно ходил вдоль длинного стола для заседаний, набивая трубку табаком, разломав папиросу неизменной «Герцеговины Флор».
Я застыл у порога.
— Товарищ Сталин, разрешите…
Он не обернулся. Чиркнул спичкой, раскуривая трубку. Клубы ароматного дыма поплыли к потолку.
— Вы, товарищ Брежнев, — произнес он глухо, с сильным акцентом, — слишком много на себя берете.
Началось.
Сталин повернулся. Желтые глаза буравили меня насквозь.
— Мне звонил товарищ Маленков. Он крайне удивлен. Вы подаете докладную о реорганизации заводов через голову курирующего отдела ЦК. Вы считаете, что партийная дисциплина писана не для вас? Или вы полагаете, что в Политбюро сидят бездельники, а вы один радеете за авиацию?
Он подошел ближе. Тихий голос бил больнее крика.
— Мы, в Политбюро, цэним вашу энергию. Но самоуправства не потерпим. Если вы не умеете работать в команде, мы найдем вам другое применение. Где-нибудь на лесозаготовках, там инициатива полезна.
Я стоял, вытянувшись в струнку, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Сейчас он выгонит меня. И все рухнет.
Нужно бить. Сейчас или никогда.
— Товарищ Сталин, — я заговорил твердо, глядя ему прямо в глаза. — Разрешите напомнить — я всегда писал вам напрямую. И почти каждый раз мои предложения принимались.
Сталин посмотрел на меня с изумлением.
— Ви писали мне, когда были обычным гражданином СССР. Гражданам это можно — они не знают субординации, и нэ обязаны досконально разбираться, как тут у нас все устроэно. А теперь вы — сотрудник аппарата ЦеКа. И просто обязаны знать порядок прохождэния документов!
Черт. И нашел же он время наводить бюрократию! Эх, была не была…
— Товарищ Сталин. Я нарушил субординацию намеренно. Вопрос об авиации — это лишь предлог.
Сталин замер, не донеся трубки до рта. Брови его поползли вверх.
— Прэдлог? — переспросил он опасно тихим голосом. — Вы тратите мое время на прэдлоги?
— Я не мог доверить истинную причину визита канцелярии. И не мог передать бумагу через фельдъегеря. Потому что канцелярию и секретариат ВЦИК контролирует товарищ Енукидзе.
Сталин медленно вынул трубку изо рта. Лицо его закаменело.
— Авель? — он усмехнулся, но глаза оставались холодными. — При чем тут секретарь ВЦИК? Вы что, Брежнев, пришли мне сплетни пересказывать? Авель — болтун, это верно. Любит языком молоть, бабник, сибарит. Но на кого вы замахиваетесь? Что вы сэбе позволяете? Это старый большевик.
— Это не сплетни, товарищ Сталин. Авель Софронович вел со мной антипартийные разговоры. Он прощупывал меня. Говорил, что «политика зашла в тупик», что «Коба устал», что стране нужны перемены.
— Мало ли что он болтает по пьяни, — отмахнулся Сталин, отворачиваясь к окну. Но я видел, как напряглась его спина. — Вы мнительны, товарищ Брэжнев. Занимайтесь моторами.
— Он был трезв. И в разговоре упомянул Генриха Григорьевича. Уверен, они — заодно!
Сталин не обернулся. Но я буквально почувствовал, как окаменела его спина.
— Если бы только слова, Иосиф Виссарионович, — продолжал я. — Мы с товарищем Берзиным провели технический эксперимент. В Ленинграде. Испытывали новую систему дистанционной акустической записи. Шоринофон. И записали… разговор.
Сталин медленно повернулся. Теперь в его взгляде не было раздражения. Там проснулся хищник.
— Чэй разговор?
— Инструктора Николаева. И его куратора. Из Ленинградского управления НКВД.
— И что там? — голос Сталина упал до шепота.
— Там смертный приговор, товарищ Сталин. Не только товарищу Кирову. Но и вам.
Тяжело вздохнув, я продолжил, четко выговаривая каждое слово:
— На пленке четко слышно, как сотрудник НКВД дает инструкции Николаеву. «Барьеров нет». «Охрана снята». «Это должна быть очистительная жертва». И упоминают Сергея Мироновича. Они готовят убийство Кирова, чтобы взорвать ситуацию в стране и перехватить власть. Ниточки ведут от Ягоды к Енукидзе.
Тишина. В кабинете повисла такая плотная тишина, что было слышно, как муха бьется о стекло огромного окна. Сталин смотрел на меня, не мигая. Его лицо посерело. Он, как никто другой, знал цену предательству. И он знал, что Ягода способен на все.
— Гдэ запись? — спросил он отрывисто.
— У товарища Берзина. Он ждет моего звонка. Пленка, стенограмма, техническое заключение.
Сталин рывком подошел к столу и с силой вдавил кнопку звонка.
Дверь распахнулась мгновенно. На пороге возник встревоженный Поскребышев.
— Соедини товарища Брежнева с Берзиным, — приказал Сталин, не глядя на секретаря. — Прямо отсюда. По вертушке.
Поскребышев быстро набрал нужный номер — он знал их все наизусть. Передал мне тяжелую черную трубку. Пальцы слегка дрожали, и я сжал эбонит покрепче, чтобы этого не было видно.
— Берзин слушает! — донеслось из трубки.
— Ян Карлович? — сказал я в мембрану. — Добрый день. Привозите чертежи аппарата. И образцы. Срочно. Везите все комплекты.
— Понял. Выезжаем.
Я положил трубку. Сталин стоял у карты Советского Союза, заложив руку за френч. Он напоминал сжатую пружину.
— Александр Николаевич! — рявкнул он.
Поскребышев снова возник в дверях.
— Вызывай членов Политбюро. Ворошилова. Молотова. Кагановича. Орджоникидзе. Андреева. Срочно. Пусть бросают все дэла. Совещание особой важности.
— Ягоду вызывать? — деловито спросил Поскребышев. Вопрос был правомерен — во время 17 съезда Ягода был избран кандидатом в члены Политбюро.
Сталин замер. Он медленно повернул голову к секретарю. В его глазах плескалась тьма.
— Нет. Ягоду не надо… А вот Власика позови. Пусть берет своих людей. Встанет у этих дверей. Лично. И с оружием.
Поскребышев побледнел, кивнул и исчез, беззвучно прикрыв дверь. Мы остались одни. Сталин подошел ко мне вплотную. От него пахло табаком и опасностью.
— Если это ошибка, товарищ Брэжнев… Или провокация… — он не договорил, но смысл был ясен.
— Знаю, товарищ Сталин, — ответил я, выдерживая его взгляд. — Я поставил на кон свою голову. Но лучше моя голова, чем судьба партии и государства.
Сталин хмыкнул, отошел к столу и начал набивать новую трубку. Надо отдать ему должное: руки его не дрожали.
Прошло несколько минут. Дверь приоткрылась, но вместо ожидаемых членов Политбюро на пороге возник Николай Власик. Начальник личной охраны выглядел встревоженным — вызов был внеплановым, в обход протокола. Он быстро окинул взглядом меня, сгорбленного над столом, и Сталина, застывшего у окна.
Сталин медленно повернулся.
— Николай, — голос Вождя звучал глухо, с тяжелым акцентом, который всегда усиливался в минуты напряжения. Его грузинский акцент стал сильнее — верный признак волнения — Встань у этой дэвери. Изнутри.
Власик вытянулся.
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
— Никого бэз моего разрэшения нэ выпускать, — Сталин поднял палец, акцентируя каждое слово, — и никого нэ впускать бэз моего личного приказа. Если кто-то попытается войти силой… особенно из людей Ягоды… Стрэлять бэз прэдупрэждения. Понял мэня?
Лицо Власика, обычно простоватое и грубое, мгновенно окаменело.
— Так точно, товарищ Сталин.
Он достал из кобуры вороненый «ТТ», с сухим щелчком дослал патрон в патронник и встал у косяка, превратившись в гранитное изваяние.
В коридоре вновь послышались шаги. Начали собираться вызванные.
Первым вошел Ворошилов. Климент Ефремович шагнул через порог уверенно, по-кавалерийски, но, увидев Власика с пистолетом в опущенной руке, сбился с шага. Его лицо, обычно румяное и живое, нахмурилось. Следом, сухо кивнув присутствующим, проскользнул Молотов, прижимая к боку неизменную папку.
Каганович и Орджоникидзе вошли вместе, оживленно переговариваясь. Серго, увидев меня, расплылся в широкой улыбке.
— О, товарищ Брэжнев! — его голос прогремел на весь кабинет. — Ну что, опять какие-то гениальные идеи? Зачем нас сдернули с коллегии наркомата, генацвале? Неужто мы теперь всем Политбюро будем гайки обсуждать?
Улыбка сползла с его лица, когда он наткнулся на тяжелый взгляд Сталина.
— Гайки тут ни при чем, Серго, — тихо произнес Сталин, не отходя от окна. — Тут мэханизм посложнее заржавел. Государственный. Садись.
В кабинете повисла тишина. Тихий бюрократ Андреев, вошедший последним, осторожно, стараясь не выделяться, занял место в углу.
Поскребышев снова приоткрыл дверь, пропуская Яна Берзина. За начальником Разведупра двое молчаливых техников в штатском вносили тяжелый кофр.
Ворошилов недовольно скривился — армейская верхушка на дух не переносила ГРУ, считая их выскочками, лезущими не в свое дело. Техники быстро, без суеты, водрузили шоринофон на полированный стол заседаний. Грубый металл аппарата, мотки проводов и лампы смотрелись на благородном дубе чужеродно, как осколок снаряда на обеденном столе.
Техник щелкнул тумблером. Лампы мигнули и загорелись ровным оранжевым светом. Берзин выпрямился.
— Готово, товарищ Сталин.
Сталин медленно прошел к главе стола. Он не сел. Оперся кулаками о столешницу, нависая над собравшимися.
— Товарищи, — начал он, и акцент стал еще заметнее. — Мы часто говорим о бдительности. Мы ищем врагов за границей. Срэди троцкистов. Срэди бывших. Но иногда… иногда мы кормим волка, думая, что это овчарка. И этот волк уже приготовился пэрэгрызть нам горло. Прямо здэсь.
Он кивнул Берзину.
— Включай.
Шорох пленки в тишине прозвучал как шум оползня. Затем сквозь треск прорвался голос.
И следом — второй голос. Спокойный, властный, обволакивающий, как удав:
Один из техников Берзина быстро прошел вдоль стола, кладя перед каждым членом Политбюро листки машинописной стенограммы. Молодцы! Ян Карлович подготовился на отлично.
Молотов тут же вцепился в бумагу, водя пальцем по строчкам. Орджоникидзе, глядя то в стенограмму, то на шоринофон, побледнел, рука его непроизвольно потянулась к левой стороне груди. У Орджоникидзе давно было больное сердце.
Я смотрел на Ворошилова. Лицо наркома обороны медленно наливалось кровью, шея побагровела, кулаки сжались. Для него Киров был не просто соратником, он был близким другом. Впрочем, как и для Сталина.
Запись кончилась. Хвостик пленки хлопнул по катушке. Берзин выключил аппарат. Тишина, наступившая после, была страшнее крика.
— Кто… — Сталин обвел тяжелым взглядом присутствующих. — Кто второй участник разговора? Кто этот кукловод?
— Это голос сотрудника секретно-политического отдела Ленинградского УНКВД, — громко и четко произнес я. — Прямого подчиненного Медведя и Запорожца. А значит — человека Ягоды.
Ворошилов вскочил, с грохотом опрокинув тяжелый стул.
— Сволочь! — выкрикнул он, срываясь на хрип. — Сволочь зиновьевская… Это же переворот! Они Мироныча хотят убить, чтобы на его трупе в Смольный въехать!
— Сядь, Клим, — холодно бросил Сталин. — Не в одном Смольном дэло!
— Спокойно, — неожиданно ровно произнес Молотов. Он снял пенсне и начал протирать его, глядя в полированную поверхность стола. — Эмоции сейчас нам не помогут. Давайте рассуждать логически. Если это НКВД… Если нити ведут к Ягоде… То кто охраняет нас сейчас?
Вячеслав Михайлович поднял близорукие глаза на Сталина.
— Охрана за этой дверью — чья она? Наша? Или Ягоды?
Все взгляды, как по команде, скрестились на Власике, застывшем у двери, и на Сталине.
Сталин медленно прошел к столу, взял трубку, повертел ее в пальцах, но раскуривать не стал. С хрустом переломил чубук.
— Мы в кольце, товарищи, — тихо сказал он. — Как в восемнадцатом году в Царицыне. Только тэперь фронт проходит нэ по степи. Он проходит прямо по коридорам Кремля. Мы вырастили бешеного пса, товарищи. И он сорвался с цепи.
Он поднял глаза на Ворошилова.
— Тэперь вы понимаете, зачэм я вас собрал? Нам нужно рэшить, как пристрэлить эту тварь, пока она нас нэ покусала. И сделать это надо тихо. Чтобы не спугнуть всю стаю.
Первый шок прошел. Эмоции, вспыхнувшие было порохом, улеглись, уступив место тяжелому, тщательному анализу. В кабинете повисло напряжение, какое бывает в ставке перед генеральным сражением.
Из угла, где старался быть незаметным Андрей Андреев, раздался тихий, но отчетливый голос:
— Я не понимаю одного, товарищ Сталин. Если это заговор… Если Ягода и Енукидзе хотят власти… Почему Киров? Сергей Миронович — любимец партии, это верно. Но он лишь секретарь Ленинградского обкома. Почему они бьют в него, а не в голову? Почему не в вас, Иосиф Виссарионович?
Сталин медленно повернулся к карте Советского Союза, висевшей на стене. Он молчал, давая возможность высказаться другим.
Я понял, что это мой выход.
— Разрешите, товарищ Сталин? — я сделал шаг вперед. — Я много думал об этом. Логика здесь есть. И она страшная.
Все головы повернулись ко мне.
— Сергей Миронович Киров — второй по популярности человек в партии после товарища Сталина. Это факт. И Ленинградская партийная организация — это сила. Огромная, идеологически спаянная сила.
Подойдя к столу, я положил руку на стенограмму. Говорить такие вещи в лицо Вождю было рискованно, но полуправда сейчас не спасла бы никого.
— Если переворот произойдет в Москве, если они захватят Кремль и арестуют Политбюро, кто поднимет знамя сопротивления? Кто единственный обладает авторитетом, чтобы сказать: «В Москве — изменники!» и двинуть полки на столицу? Только Киров. Только Ленинград.
В кабинете стало очень тихо.
— Убирая Кирова, они обезглавливают единственную силу, способную помешать перевороту, — закончил я. — А это значит одно: в Москве у них уже все готово. В Москве у них «все схвачено». Им не нужно убивать вас, товарищ Сталин, прямо сейчас. Им нужно сначала обеспечить тишину в тылу. А вас они устранят вторым ходом. Во время открытого выступления против Советской власти.
— Устранят… — эхом отозвался Сталин. Он машинально коснулся шеи, словно проверяя, на месте ли голова. — Значит, ты думаешь, что Кремль уже в их руках?
Тут вмешался Ян Берзин. Он снял очки, и его близорукие глаза, обычно скрытые за стеклами, теперь смотрели на Сталина с пугающей прямотой.
— Иосиф Виссарионович. Вы сими знаете, что это так. Леонид Ильич прав. Удар по Кирову — это сигнал к атаке. Но главный нож уже занесен. Прямо здесь. За вашей спиной.
— Кто? — коротко бросил Сталин.
Берзин помолчал секунду.
— Вы понимаете, о ком я, товарищ Сталин. Этот человек ближе всех. Он контролирует вашу еду. Вашу машину. Каждое утро он касается вашего горла лезвием.
Молотов вздрогнул, его пенсне звякнуло о пуговицу френча. Ворошилов побелел.
— Карл Паукер, — мрачно произнес Сталин.
Имя повисло в воздухе, как клуб ядовитого дыма. Члены Политбюро тут же загалдели, обсуждая это имя.
— Точно, он. Дружок Ягоды. Такой же гад, как и он!
— Такой же любитель выпивки и красивой жизни.
— И все под хиханьки да под хаханьки. Шута горохового из себя строит!
Пока техники отключали питание и сматывали ленту, я оказался рядом с Берзиным.
— Ян Карлович, — шепнул я, едва шевеля губами, пока остальные рассаживались. — Кто такой Паукер? Я слышал фамилию, но…
Берзин покосился на Сталина, потом так же тихо, сквозь зубы, ответил:
— Карл Паукер. Начальник оперативного отдела ГУГБ НКВД. Личная охрана всей верхушки Политбюро.
— Насколько он опасен?
— Смертельно, — Берзин поправил очки. — Это не просто охранник. Он друг Ягоды, его глаза и уши здесь, в Кремле. Весельчак, парикмахер, поставщик заграничных пластинок и вин. Между прочим, как говорят — бреет товарища Сталина по утрам. Опасной бритвой. И он же организует поставки вина и еды и в квартиру, и на дачу Иосифа Виссарионовича. Если Ягода даст приказ…
Меня пробрал озноб. Выходит, Сталин жил под прицелом каждый день. Каждое утро, подставляя шею под лезвие. Представляю, что он сейчас чувствует… и как это может отразиться на судьбах тысяч людей.
Невольно я посмотрел на него. Сталин закрыл глаза. На мгновение мне показалось, что он постарел лет на десять. Предательство политическое он мог понять и простить. По крайней мере, Бухарин, как и Зиновьев с Рыковым, пока еще живы. Да и Троцкий тоже. Но предательство личное, предательство человека, которому он доверял свою жизнь в самом бытовом смысле… Это был удар под дых.
Власик, стоящий у двери, сделал шаг вперед. Его лицо выражало мрачное торжество.
— Товарищ Сталин, разрешите? — его бас разорвал оцепенение. — У Паукера пересменка через час. Он будет в караульном помещении, внизу. Я могу спуститься. Тихо. Скажу, что вы вызываете его на ближнюю дачу, а там, в коридоре, мои ребята его спеленают. Никто и не пикнет.
Сталин открыл глаза. В них больше не было растерянности. Только холодная, мертвая ярость.
— Действуй, Николай. Бэри его. Живым бэри, он нам еще пригодится. Но тихо. В мешок — и в подвал. Чтобы ни одна собака не узнала, что он арэстован. Для всех он — на спецзадании.
Власик коротко кивнул и, не отдавая чести, выскользнул за дверь.
Сталин повернулся к Ворошилову.
— Теперь ты, Клим. Если Паукер — это нож, то Ягода — это рука. Нам нужно отрубить руку.
Ворошилов уже раскладывал на столе схему Москвы, набросанную карандашом на листе бумаги.
— Я поднимаю гарнизон, Коба. Под видом внезапных учений.
— Нельзя просто начать перемещения войск, — вмешался я. — Ягода не дурак. Если он увидит, что армия вышла из казарм без его ведома, он поднимет ОДОН. Дивизия Дзержинского стоит в Балашихе и Реутове. Это десять тысяч штыков, броневики, артиллерия. Если они войдут в город — будет гражданская война на улицах Москвы.
— Значит, не войдут, — отрезал Ворошилов. Он ткнул толстым пальцем в карту. — Вот здесь. Шоссе Энтузиастов. Единственный путь из Балашихи. Я брошу туда 5−1 корпус имени Калиновского. У них силы серьезные — сотни Т-26 и Т-28. Они перекроют шоссе, заблокируют мосты. Мышь не проскочит.
— А Лубянка? — спросил Молотов. — Само здание? Там внутри сотни вооруженных чекистов.
— Лубянку окружит «Пролетарка», — продолжил Ворошилов. — Силы Московской Пролетарской дивизии. У них тоже есть танки — батальон Т-26. Выйдут на площадь, наведут пушки на окна. Психологическая атака. Как только они увидят сорокапятки, желание сопротивляться пропадет. Кабинетные крысы танков побоятся.
— Есть еще одна проблема, — тихо сказал Берзин. — Кремль. Школа ВЦИК. Курсанты подчиняются Енукидзе. Они внутри стен, в Арсенале. Если Авель даст команду, мы окажемся в осаде в собственном кабинете.
— Фрунзенцы, — предложил я. — Слушатели Академии Фрунзе. Это не мальчишки, это боевые офицеры, командиры полков. Клим Ефремович, дайте команду. Пусть они займут Арсенал и заблокируют казармы курсантов. Просто запрут их там.
— Добро, — кивнул Ворошилов. — Сделаем.
План выглядел надежно. Танки снаружи, офицеры внутри, спецназ Старинова на подхвате. Но оставался главный вопрос.
— А кто арестует Ягоду? — спросил Каганович. — Армейцам он не сдастся. У него ведь еще есть серьезные силы на охране лагерей. А если он под лозунгом правого переворота вооружит спецконтингент и поведет его на Москву…. Будет очень, очень сложно остановить их!
Услышав это откровение, я мысленно невесело хмыкнул.
Определено, Ягоду надо было нейтрализовать до того, как он поднимет все силы. Сталин тяжело вздохнул.
— Эх, нет Ежова… Нэ вовремя уехал лэчиться! Николай Иванович сейчас бы пригодился. У него хватка бульдога. Он бы Генриха за глотку взял.
Я понял: это момент истины. Нельзя дать Сталину утвердиться в мысли, что Ежов — спаситель.
— Товарищ Сталин, — осторожно начал я. — Ежов в Вене. И по данным, которые поступают…
Я бросил быстрый взгляд на Берзина. Тот едва заметно кивнул, подыгрывая.
— … там он ведет себя крайне неосмотрительно, — подхватил Берзин. — Пьет. Встречается с сомнительными личностями. Есть подозрение, что его плотно «пасут» иностранные разведки. Вена — город шпионов. Не ровен час, вернется он оттуда с «крючком» в губе.
Сталин нахмурился. Тень подозрения легла на его лицо.
— Даже так? Пьет, говоришь… Болтает… Ладно. С Ежовым потом разберемся. В любом случае, он там, а не здэсь. Но кто вместо? Кто здесь? Кто может выманить Ягоду из логова, чтобы скрутить его по-тихому?
Повисло тяжело е молчание. Все понимали — без поддержки внутри НКВД мы сейчас — как без рук. Нужно, чтобы к нему в кабинет вошел чекист. «Свой». И навел на него ствол револьвера.
— Такой человек есть. — вдруг твердо сказал Берзин. — Это Агранов!
— Яков? — удивился Молотов. — Он же первый зам Ягоды. Его правая рука!
— Правая рука, что мечтает задушить голову, — усмехнулся Берзин. — Агранов — карьерист и сволочь, простите за прямоту. Он ненавидит Ягоду, потому что Генрих его задвигает, не дает хода. Агранов спит и видит себя наркомом. Если мы пообещаем ему это кресло… хотя бы временно… он шефа зубами загрызет.
Сталин помолчал, взвешивая. Потом решительно подошел к столу.
— Зови.
Он нажал кнопку вызова.
— Александр Николаевич! — крикнул он Поскребышеву. — Вызывай Агранова. Срочно. Скажи — вопрос жизни и смэрти. Пусть лэтит пулей.
Ворошилов уже снимал трубку ВЧ-связи:
— Соедините с комдивом Пролетарской… Да, по тревоге. Пакет номер один.
Берзин наклонился ко мне и шепнул:
— Звоню Старинову, Леонид Ильич. Его «волкодавы» будут у Спасской башни через пять минут. На случай, если Агранов заупрямится. Или появятся еще какие-то… неожиданности
Кивнув, я посмотрел на большие напольные часы в углу кабинета. Стрелки едва перевалили за полдень, а счет уже шел на минуты.
Дверь приоткрылась, и на пороге возник Поскребышев. Вид у него был озадаченный, даже слегка испуганный.
— Товарищ Сталин, прибыл товарищ из Кусково. Говорят, им приказали.
— Да, это наши люди! — подтвердил Берзин.
— Давай его сюда, — кивнул Сталин.
В кабинет вошел человек, разительно отличавшийся от паркетных шаркунов из наркоматов или лощеных адъютантов. На нем была простая гимнастерка без знаков различия, перетянутая портупеей, но сидела она как влитая. Грубое, простое лицо, жесткий взгляд. Движения были экономными, плавными и тихими — так двигаются крупные хищники.
Это и был Илья Старинов — легенда диверсионного дела.
Старинов коротко кивнул присутствующим, не тратя времени на уставные приветствия, и замер, ожидая приказа.
Ворошилов, оторвавшись от карты, смерил его цепким, тяжелым взглядом наркома обороны.
— Докладывайте, товарищ Старинов, — требовательно произнес он. — С чем пришли? Каким арсеналом располагает группа для действий внутри Кремля?
— Группа в полной боевой, Климент Ефремович, — четко, по-военному отрапортовал Старинов. — Огневой мощи хватит на удержание объекта против батальона пехоты. Четыре ручных пулемета Дегтярева, карабины, полный комплект гранат. Взяли взрывчатку — тол, детонаторы, бикфордов шнур.
Молотов при слове «взрывчатка» нервно поправил пенсне.
— Также имеется особое оборудование — понизил голос Старинов. — У бойцов при себе револьверы системы Наган с приборами «БРАМИТ».
— «БРАМИТ»? — переспросил Сталин, подходя ближе. — Что это такое?
— Прибор «Братьев Митиных», товарищ Сталин, — спокойно пояснил диверсант. — Глушитель расширительного типа. Используем специальные патроны с остроконечной пулей и уменьшенным зарядом пороха. Резиновые обтюраторы запирают газы внутри цилиндра, гася звук.
Конечно, я слышал про это устройство. В моем времени оно считалось примитивным и недолговечным — резиновые пробки быстро выгорали, — но для тридцать четвертого года это было настоящее чудо техники, спецсредство для избранных.
— И насколько тихо получается выстрел? — спросил я.
— Громче, чем хотелось бы, товарищ Брежнев, — усмехнулся Старинов одними уголками глаз. — Но в соседней комнате выстрела не услышат. Только щелчок курка и негромкий хлопок, как от шампанского. Для работы в помещении — идеально. Мы можем зачистить весь Кремль от охраны, и при этом никто не поднимет тревогу!
Сталин, который внимательно слушал, прохаживаясь вдоль стола, одобрительно кивнул.
— Хорошая вэщь, — произнес он. — Тишина нам сейчас нужна. Товарищ Берзин!
Ян Карлович вытянулся.
— Бэри людей Старинова. Пусть готовят эти… «брамиты». И меняй охрану в коридоре и приемной. Тихо. Паукеровских — в подсобку, разоружить и под замок. Чтобы ни одна душа не знала. На посты — своих. И чтобы муха не пролетела без моего ведома.
Берзин кивнул Старинову, и они быстро вышли, забрав оружие.
Пока за дверью происходила безмолвная смена караула, в углу кабинета продолжал греметь голос Ворошилова. Нарком буквально висел на проводе ВЧ-связи, и его голос, привыкший перекрывать шум конницы, теперь командовал танковыми дивизиями.
— Ракитин? Слушай приказ. Выводи твой корпус на шоссе Энтузиастов. Да, весь. С боекомплектом. Перекрыть мосты. Никого не впускать в город со стороны Балашихи. Если спросят — учения. Боевыми не стрелять без моей команды, но пушки расчехлить. Понял? Выполняй!
Он бросил трубку и тут же схватил другую.
— Пролетарская? Комдива мне! Петровский? Поднимай батальон Т-26. Выдвигайся к площади Дзержинского. Оцепить периметр. Ждать сигнала.
Атмосфера в кабинете стремительно накалялась. Все чувствовали себя, как будто мы готовились не к аресту, а к войне.
— Агранов прибыл, — коротко доложил вернувшийся Поскребышев.
— Зови, — Сталин вернулся к столу и встал, опираясь на него костяшками пальцев.
Яков Саулович Агранов, первый заместитель наркома внутренних дел, вошел в кабинет уверенной, пружинистой походкой. Он был в полной форме, с ромбами в петлицах, гладко выбритый, пахнущий дорогим одеколоном. На лице играла легкая полуулыбка — он явно полагал, что вызван для получения нового назначения или, на худой конец, для разгона за какую-то мелочь.
Но уже на пороге кабинета лицо его изменилось.
Власик, стоявший у двери, шагнул ему наперерез. Без слов, жестко и буднично он расстегнул кобуру на поясе Агранова и выдернул оттуда личный маузер.
— Э… товарищ Власик? — Агранов растерянно моргнул, пытаясь сохранить лицо. — Что за шутки?
Власик не ответил, лишь молча указал рукой на центр кабинета.
Агранов прошел вперед и только тут осознал мизансцену. Сталин, мрачный как туча. Политбюро в полном составе, сидящее вдоль стен как трибунал. И все смотрят на него очень недружелюбно.
— Товарищ Сталин, — голос Агранова дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Вызывали? Что-то случилось?
Сталин не предложил ему сесть. Вместо приветствия он взял со стола папку со стенограммой и небрежно бросил ее перед Аграновым. Листы веером разлетелись по полированному дубу.
— Читай, Яков.
Агранов схватил верхний лист. Пробежал глазами. Его лицо начало меняться с калейдоскопической быстротой: недоумение, страх, ужас, паника.
— Это ваши люди в Ленинграде, — голос Сталина звучал тихо, но от этого был еще страшнее. — Запорожец. Медведь. Обрабатывают некоего Николаева. Убалтывают его на убийство Кирова. Ты знал?
Агранов замер. Лист бумаги в его руке мелко затрясся. Он был умен, и мгновенно просчитал цугцванг. Скажет «знал» — расстреляют как соучастника. Скажет «не знал» — расстреляют как идиота, проспавшего заговор у себя под носом.
— Товарищ Сталин… — он облизнул пересохшие губы. — Я… Это провокация… Этого не может быть…
— Не ври! — рявкнул Ворошилов, ударив кулаком по столу. — Там твой Запорожец языком мелет, как баба на базаре! Охрану снять, барьеров нет!
Агранов затравленно оглянулся. Он искал выход, но выхода не было. Власик у двери уже расстегнул кобуру своего ТТ.
Я понял — пора. Сейчас можно сыграть в «доброго полицейского», и перетащить его на нашу сторону.
— Товарищ Агранов, — спокойно произнес я. — Мы знаем, что Ягода отстранил вас от ленинградских дел. И мы знаем почему.
Агранов поднял на меня взгляд. В его глазах плескалась надежда утопающего.
— Вы думаете, Генрих Григорьевич вас задвигал? — продолжил я, вкладывая в голос максимум цинизма. — Ошибаетесь. Ягода просто готовил себе путь отхода. Если бы покушение на Кирова провалилось, виноватым стали бы вы — как куратор Секретно-политического отдела. А если бы удалось, и начался передел власти — он бы убрал вас первым. Как лишнего свидетеля.
Я видел, как мои слова попадают в цель. Агранов был карьеристом до мозга костей, и он прекрасно знал нравы своей «конторы».
— Вы для него — расходный материал, Яков Саулович, — добил я. — Козел отпущения. Он вас боится. Он знает, что вы умнее, жестче и преданнее Партии, чем он сам. Поэтому он держал вас в тени, готовя на заклание.
В кабинете повисла тишина. Слышно было только тяжелое дыхание Агранова. Он переваривал услышанное. Ягода — труп. Это он понял. Сталин дает ему шанс. Это он тоже понял.
— Вы хотите пойти на дно вместе с ним? — тихо спросил я. — Или вы готовы продемонстрировать преданность Партии, и занять место, которого достойны?
Агранов выпрямился. Страх ушел из его глаз, уступив место холодной решимости палача. Он понял правила игры: чтобы выжить, нужно сожрать промахнувшегося вожака.
— Товарищ Сталин, — его голос окреп, приобрел металлические нотки. — Ягода действительно вел двойную игру. Я давно подозревал неладное. Я пытался докладывать, собирал материалы, но он блокировал все мои выходы на ЦК.
— Хорошо поешь, Яков, — буркнул Сталин, но в его глазах мелькнуло удовлетворение. — Значит, ты с нами? Не с ними?
— Я с Партией, товарищ Сталин. Я готов… я готов искупить свою слепоту. Ягода должен быть арестован.
— Вот и займись этим, — тяжело уронил Сталин. — Сейчас мы его вызовэм. Ты его встретишь. Прямо здесь. Вызови своих людей. И помни, Яков: одно лишнее движение, один косой взгляд — и Власик продырявит твою голову раньше, чем ты успеешь моргнуть.
Агранов кивнул. Он был готов, и мысленно уже примерял на себя мундир наркома.
— Подождите, — вдруг подал голос Молотов, до этого протиравший пенсне с таким видом, словно хотел стереть с него саму реальность происходящего. — Мы упускаем главное. Как мы его сюда заманим?
Вячеслав Михайлович водрузил очки на нос и обвел присутствующих холодным взглядом.
— Ягода не мальчик. У него звериное чутье. Если Поскребышев просто позвонит и скажет «приезжай», Генрих может заподозрить неладное. Особенно сейчас, когда в городе маневры, а Авель не отвечает на звонки. Он может запереться на Лубянке, поднять по тревоге дивизию Дзержинского. И что тогда? Штурм в центре Москвы?
В кабинете повисла тяжелая пауза. Молотов был прав. Выковырять наркома из его кабинета, если он решит уйти в глухую оборону, будет непросто. Нужен был повод. Железобетонный, срочный, хозяйственный повод, который не вызовет ни малейшей тревоги, но заставит его бросить все и мчаться в Кремль.
Сталин нахмурился, постукивая трубкой по столу.
— Есть предложения?
Ворошилов пожал плечами. Каганович молчал. Агранов, все еще бледный после вербовки, старался слиться с мебелью.
И тут меня озарило.
— Товарищ Сталин, — я шагнул вперед. — Помните, на одном из совещаний по поводу завершения Беломорканала Ягода хвастался успехами его ведомства? Он очень гордится тем, что НКВД превратился в главную строительную контору страны.
— Ну? — Сталин повернул ко мне голову.
— Норильск. Мы не так давно обсуждали с ним строительство там никелевого комбината. И договорились о переброске туда спецконтингента. Ему проект очень понравился. Он сказал, что готов его всячески поддержать.
Я быстро взглянул на Орджоникидзе.
— Пусть товарищ Серго позвонит ему. И скажет, что Клим Ефремович… — я кивнул на Ворошилова, — … настаивает на передаче строительства военным строителям. Якобы у НКВД не хватит ресурсов и опыта.
Ворошилов удивленно хмыкнул. В глазах Сталина мелькнуло понимание.
— То есть, сыграем на ведомственной ревности? — усмехнулся Берзин.
— Именно, — подтвердил я. — Скажем, что вопрос решается прямо сейчас. Если он не приедет и не защитит свой бюджет и свои штаты — Норильск уйдет армии. Ягода жаден до власти и ресурсов. Он прилетит сюда на крыльях, чтобы не упустить такой кусок. И забудет про всякую осторожность.
Сталин медленно расплылся в улыбке — впервые за это утро.
— На жадности, говоришь… Это верно. Генрих своего не упустит.
Сталин повернулся к секретарю:
— Александр Николаевич, звони Ягоде. Скажи — срочное совещание у Сталина по Норильску. Вопрос по никелю и спецконтингенту. Пусть срочно едет к товарищу Сталину.
Затем он обернулся к Агранову.
— Действуй, Яков. Очисти коридоры. Чтобы ни одного человека Ягоды здесь не осталось через пять минут.
Агранов одернул френч, набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду, и шагнул к двери. Берзин кивнул Старинову, и двое его бойцов, держа наготове свои странные револьверы с глушителями, последовали за Аграновым. За этим типом стоило проследить.
Мы остались ждать. Тишина в кабинете была звенящей. Ворошилов нервно барабанил пальцами по столу. Молотов протирал пенсне, близоруко щурясь на закрытую дверь. Я поймал себя на том, что считаю удары сердца.
Минуты через три дверь распахнулась. Агранов вернулся. Он был бледен, на лбу выступила испарина, но держался он уже увереннее.
— Периметр наш, товарищ Сталин, — доложил он. — Караул сменен. Люди Ягоды отправлены в караульное помещение под арест. В коридоре и приемной — бойцы спецгруппы. Посторонних нет.
— Хорошо, — Сталин повернулся к Поскребышеву. — Теперь зови Карла Паукера. Скажи, есть заказ на заграничный кинофильм.
Поскребышев кивнул и взялся за трубку внутреннего телефона.
Власик, до этого стоявший у косяка, хищно улыбнулся и сместился в сторону, за тяжелую бархатную портьеру у окна, так, чтобы входящий не увидел его сразу. Старинов жестом велел своим людям рассредоточиться по углам, в «слепые зоны».
Сцена трагедии была готова.
Прошло не больше пяти минут, когда дверь отворилась без стука.
В кабинет вплыл Карл Паукер. Начальник охраны выглядел так, словно собрался в оперу: парадный мундир комиссара госбезопасности 2-го ранга сидел безупречно, от него волнами исходил запах дорогого цветочного одеколона. В руках он держал изящный кожаный несессер и стопку белоснежных полотенец.
— Коба, дорогой! — начал он с порога своим привычным, слегка заискивающим тоном придворного шута. — Александр Николаевич сказал, у тебя какой-то заказ? А я принес…
Он осекся на полуслове. Улыбка, приклеенная к лицу, начала медленно сползать, превращаясь в гримасу ужаса. Паукер увидел лица. Лицо Ворошилова, налитое кровью. Лицо Молотова, холодное, как надгробие. Лицо Агранова, который отвел взгляд в сторону.
И лицо Сталина. Вождь стоял у стола, опираясь на него кулаками, и смотрел на своего «верного цирюльника» как на раздавленного таракана.
— Э… Товарищ Сталин? — голос Паукера дал петуха. — Что-то случилось? Это… совещание?
— Совещание, Карл, — глухо произнес Сталин. — Последнее.
В этот момент портьера за спиной Паукера колыхнулась.
Власик шагнул вперед. В его движениях не было ни грамма жалости — только мстительное торжество человека, который годами терпел рядом с собой напомаженного фаворита.
Удар был коротким и жестоким. Власик выбил несессер из рук Паукера. Кожаный чехол шлепнулся на паркет, звякнули ножницы, покатилась позолоченная баночка с кремом. В следующую секунду Власик уже заломил Паукеру руки за спину, рывком нагибая его к полу.
— Коба! Иосиф! — заверещал Паукер, извиваясь ужом. — Это ошибка! Я же свой! За что⁈
Сталин даже не пошевелился. Он брезгливо поморщился, словно от дурного запаха.
— Убэрите эту падаль, — бросил он, отворачиваясь к карте. — В подвал. Тихо.
Дюжие молодцы Старинова подхватили обмякшего Паукера под руки и поволокли к выходу. Ноги бывшего всесильного начальника охраны волочились по паркету, он всхлипывал, размазывая по лицу слезы и сопли.
Власик наклонился, поднял с пола выпавшую опасную бритву с перламутровой ручкой. Щелкнул лезвием, закрывая ее, и сунул себе в карман галифе.
— Чисто, товарищ Сталин, — доложил он, тяжело дыша.
Дверь за Паукером закрылась. Сталин повернулся к Старинову, который все это время стоял неподвижно, как статуя.
— Илья Григорьевич, — сказал Сталин. — Тэперь — Авель.
— Есть, — коротко отозвался диверсант.
— Он у себя, в Кремле. В квартире или в кабинете. Бэрите его.
Старинов сделал шаг вперед, уточняя задачу:
— Связь?
— Связь обрубить, — жестко приказал Сталин. — Взять тихо. Если поднимет крик или позовет курсантов — действовать по обстановке. Но лучше бэз стрельбы. Живым. Он нам еще показания давать будет.
— Понял.
Старинов махнул двум своим бойцам, и они бесшумно покинули кабинет, растворившись в коридорах власти.
Сталин посмотрел на часы.
— Ну что ж, — произнес он, и в его голосе зазвучали металлические нотки. — Пешки убраны. Пора браться за ферзя. Он должен вскоре появиться.
Он остановился, глядя на телефонный аппарат так, словно это была ядовитая змея. Затем повернулся к Агранову, который все это время стоял у стены, бледный, но решительный.
— Яков. Тебе пока здесь светиться нельзя. Уйди в комнату отдыха. Или посиди у Поскребышева в каморке. Как только я нажму кнопку — заходишь. И не один. Бери людей Старинова.
— Понял, товарищ Сталин, — кивнул Агранов.
Он быстро вышел через боковую дверь. Власик занял позицию за портьерой, где только что стоял, поджидая Паукера. Стариновские «волкодавы» снова рассредоточились по «слепым зонам».
Мы остались ждать. Члены Политбюро сидели за длинным столом, стараясь не смотреть друг на друга. Лица их изменились. Из соратников они превратились в судей трибунала.
Ровно через двенадцать минут дверь распахнулась.
На пороге возник Генрих Ягода. Генеральный комиссар госбезопасности выглядел уверенным, даже воинственным. Он быстро прошел к столу, кивнул присутствующим, но в его глазах читалось раздражение занятого человека, которого отвлекли от великих дел ради ведомственной грызни.
— Товарищ Сталин, — начал он с ходу, даже не садясь. — Что за инсинуации? Мне Серго сказал, что товарищ Ворошилов претендует на наши объекты?
Сталин спокойно набивал трубку, не глядя на наркома.
— А у тебя есть силы, Генрих? — спросил он тихо. — Товарищ Брежнев вот сомневается. Говорит, Норильск — проект гигантский. Нужны тысячи рук. А у тебя все на Москве-реке да на Дмитрове. Потянешь?
Ягода самодовольно усмехнулся. Он попался.
— Иосиф Виссарионович, у НКВД резервы неисчерпаемы, — заявил он с гордостью рабовладельца. — Мы только что закончили переброску с Беломорканала. Освободился огромный спецконтингент. Хоть завтра могу отправить эшелоны на север. Люди есть. Опытные, обкатанные.
— Значит, люди есть… — протянул Сталин, поднимая на него тяжелый взгляд. — И на север есть… И на Ленинград, наверное, тоже есть? И на Кремль?
Ягода осекся. Он уловил перемену в тональности. Улыбка сползла с его тонких губ.
— О чем вы, товарищ Сталин? Какой Ленинград?
Сталин с силой вдавил кнопку звонка.
Боковая дверь распахнулась. В кабинет шагнул Яков Агранов. За его спиной стояли двое бойцов с револьверами, на стволах которых чернели глушители «БРАМИТ».
Ягода дернулся, как от удара током. Он перевел взгляд со Сталина на своего заместителя, который должен был сейчас сидеть на Лубянке и подписывать расстрельные списки.
— Яков? — прохрипел он, пятясь. — Что происходит? Почему ты здесь?
Агранов подошел ближе. В его глазах холодный расчет смешивался с жестокостью.
— Генрих, игра окончена, — произнес он четко, чтобы слышали все. — Товарищ Сталин всё знает. И про Кирова. И про заговор.
— Ты… — Ягода побелел. Он понял все мгновенно.
Он понял, что его предал человек, которого он сам готовил на заклание. Он понял, что Паукера нет рядом. Он понял, что Власик, возникший сейчас из-за портьеры с рукой на кобуре, не промахнется.
Плечи всесильного наркома опустились. Из грозного главы тайной полиции он в одну секунду превратился в маленького, испуганного человечка в слишком большом мундире.
— Ваше оружие, гражданин Ягода, — сухо сказал Агранов, протягивая руку.
Ягода дрожащими пальцами расстегнул кобуру и положил маузер на ладонь своего бывшего заместителя.
Капкан захлопнулся намертво.
Когда дверь за сгорбленной спиной Ягоды закрылась, в кабинете повисла тишина. Но это была уже не та наэлектризованная тишина, что звенела в ушах перед штурмом, а тяжелая, ватная духота, какая бывает после грозы.
Ягода ушёл. Всесильный нарком, чьё имя шепотом произносила вся страна, только что вышел отсюда сломленным, уничтоженным человеком, под конвоем собственного заместителя.
Сталин медленно подошел к столу, взял трубку и начал набивать её табаком. Пальцы его не дрожали, но движения были замедленными, усталыми.
— Змей обезглавлен, — произнес он глухо, чиркая спичкой. — Но тело ещё шевелится. Лубянка — это государство в государстве. Там тысячи людей, преданных лично Генриху. Кто будет чистить эти авгиевы конюшни? Агранова нэ предлагать — я ему нэ верю.
Он обвел взглядом присутствующих.
— Так кого поставим наркомом?
— Ежова, — почти одновременно, не сговариваясь, произнесли Молотов и Каганович.
— Николай Иванович — секретарь ЦК, курирует органы, — веско добавил Молотов, поблескивая пенсне. — Он знает кадры. Он жесткий большевик. «Ежовые рукавицы» — это то, что сейчас нужно, чтобы вытрясти из НКВД дух заговора.
Сталин кивнул, выпуская клуб дыма.
— Логично. Николай — наш человек. Преданный.
У меня внутри всё сжалось. Ежов. Кровавый карлик. Если сейчас Сталин утвердит его, то мы просто поменяем одного палача на другого, ещё более безумного. Историческое колесо, которое я с таким трудом пытался повернуть, снова со скрипом катилось в колею тридцать седьмого года. Только теперь он начнется в тридцать четвертом.
Нужно было действовать. Прямо сейчас.
— Разрешите, товарищ Сталин? — я поднял руку, чувствуя на себе тяжелые взгляды членов Политбюро.
— Говори, Брэжнев.
— Товарищ Ежов — кандидатура сильная. Но есть одно «но». Он сейчас в Вене. За границей.
— И что? — нахмурился Каганович. — Вызовем телеграммой. Через несколько дней он будет здесь.
— Во-первых, не факт, Лазарь Моисеевич, — твердо возразил я. — В Австрии до сих пор неспокойно, границы закрыты. Приезд Николая Николаевича может затянуться. Во-вторых — у нас нет даже двух часов. НКВД — это важнейшее из силовых ведомств, только что потерявшее хозяина. Как только весть об аресте Ягоды просочится — а она уже вскоре будет известна, — начнётся паника. Кто-то побежит уничтожать архивы, кто-то попытается скрыться, а кто-то, возможно, решит ударить в спину.
Я повернулся к Сталину.
— Нам нужен командир прямо сейчас. Сию минуту. Человек, который войдет в здание на Лубянке и возьмет управление на себя, пока труп змеи еще дергается. Мы не можем ждать, пока Николай Иванович вернется с курорта и войдет в курс дела. Действовать надо срочно и решительно.
Сталин задумчиво пыхнул трубкой.
— Срочно, говоришь… В этом есть резон. Власть не терпит пустоты. Если мы оставим Лубянку без головы хотя бы на сутки, там начнется хаос.
— Кроме того, — я решил зайти с козырей, — Ежов — куратор органов. Он знает систему, но и система знает его. У него там есть любимчики, есть те, на кого он опирался. Сейчас нужен взгляд со стороны. Нужен человек военный, чужой для чекистской касты. Тот, кто не станет прятать концы в воду, прикрывая «своих».
— И кого ты предлагаешь? — прищурился Сталин.
Я набрал в грудь воздуха.
— Яна Карловича Берзина.
В кабинете повисла пауза. Ворошилов удивленно хмыкнул. Молотов снял пенсне и начал его протирать, что было верным признаком крайнего замешательства.
— Берзина? — переспросил Сталин. — Начальника военной разведки?
— Именно. Разведупр и НКВД всегда конкурировали. Ян Карлович не связан с кланами Ягоды. Он не станет никого покрывать. Для него зачистка Лубянки будет боевой задачей, которую он выполнит с армейской точностью.
— Временно, — быстро добавил я, видя, как хмурится Каганович. — Временно исполняющим обязанности наркома. До наведения полного порядка и возвращения товарища Ежова.
Сталин прошелся по кабинету. Сапоги мягко ступали по ковру.
— Столкнуть лбами военную разведку и чекистов… — пробормотал он себе под нос. — В этом что-то есть. Клин клином вышибают.
Он остановился напротив Берзина, который стоял, вытянувшись в струнку, с непроницаемым лицом.
— Что скажешь, Ян? Потянешь?
— Я солдат, товарищ Сталин, — четко ответил Берзин. — Куда Партия пошлет, там и буду воевать. Если прикажете чистить авгиевы конюшни НКВД — займусь этим со всем пролетарским старанием!
— А специфика? — подал голос Ворошилов. — Разведчик не может знать следственной работы. Кто шпионов ловить будет?
— Для специфики у нас теперь есть Агранов, — вмешался я. — Яков Саулович знает все входы и выходы. Кто с кем дружит и кто за что отвечает. Пусть он останется первым заместителем. Преподнесем ему так, будто бы после проверки лояльности наркомом станет именно он. Агранов. Уверен, он будет землю рыть, чтобы быстрее своими собственными руками провести необходимые чистки. А головой и совестью будет товарищ Берзин. Человек сторонний, не связанный ни с одной группировкой. Под его жестким контролем Агранов не посмеет липачить, укрывать своих и играть в иные аппаратные игры.
Сталин усмехнулся. Ему явно понравилась эта конструкция: предатель Агранов, который роет землю, чтобы выжить, и суровый латыш Берзин с маузером у его затылка.
— Хорошо, — решил Вождь. — Так и запишем. Решение Политбюро. Назначить товарища Берзина временно исполняющим обязанности Наркома внутренних дел. Товарища Агранова утвердить в должности первого заместителя.
Он строго посмотрел на Берзина.
— Твоя задача, Ян — перехватить управление. Заблокировать счета, опечатать архивы, сменить начальников ключевых управлений. И искать, искать, искать нити заговора! Ситуацию с Николаевым и Кировым надо размотать вплоть до иоты. О каждом шаге докладывать лично мне.
— Слушаюсь.
— А с Ежовым… — Сталин на секунду задумался. — С Ежовым разберемся, когда он вернется. Пусть пока лечится. В Вене.
Совещание было окончено. Сталин устало махнул рукой, отпуская нас.
Мы вышли из кабинета последними. В приемной было пусто — караул Старинова работал четко.
Когда мы шли по длинному кремлевскому коридору, гулкому и пустынному, Берзин чуть замедлил шаг.
— Вы понимаете, Леонид Ильич, что вы меня сейчас на электрический стул посадили? — тихо произнес он, не поворачивая головы. — Чекисты мне этого никогда не простят. И Ежов, когда вернется, — тоже.
— Лучше электрический стул, Ян Карлович, чем подвал к Ягоде, — так же тихо ответил я. — Мы выиграли время. Самый ценный ресурс на войне. А с Ежовым… с Ежовым мы еще повоюем.
Мы вышли на крыльцо Арсенала. Дождь кончился, и сквозь тучи пробивалось бледное московское солнце.
Я посмотрел на площадь. Там, лязгая гусеницами по мокрой брусчатке, разворачивали башни легкие танки Т-26 «Пролетарской» дивизии. Стволы их пушек медленно опускались, снимая прицел с окон правительственных зданий.
Москва просыпалась, еще не зная, что этой ночью история сделала крутой поворот. И что мы — пока — живы.
Но с Ежовым придется что-то решать….
Следующие несколько дней слились для меня в одну бесконечную, выматывающую карусель.
Маховик следствия, вырванный из рук Ягоды, раскручивался теперь с пугающей скоростью. Кабинеты на Лубянке и в ленинградском Большом доме на Литейном наполнились новыми, неожиданными подследственными. Следователи из московской спецбригады работали на износ, сутками не выходя из-за столов. Местные чекисты, еще вчера считавшие себя хозяевами жизни, теперь ходили по коридорам с серыми, осунувшимися лицами. Многие понимали: скоро они сами сменят уютные кабинеты на камеры в Крестах. Летели головы высшего руководства ленинградского управления — Медведь, Запорожец и их приближенные уже давали очень интересные показания.
Хоть я и не входил ни в структуры следствия, ни в контролирующие их партийные органы, мне удалось почитать протоколы некоторых допросов. Случилось это, когда я выбил себе короткую командировку в Ленинград по делу, которое считал не менее важным, чем поимка террористов. Мы с Игнатом Новиковым ехали в НИИ Стали. Я пристраивал друга детства на работу, в проектную группу, которая занималась разработкой новых сплавов для танковой брони.
Разумеется, цель поездки была шире, чем просто пристроить сотоварища в престижный НИИ. Надо было проинспектировать, как идет работа по освоению новых марок легированных сталей. А вот по окончании официальной части, оставив Игната в лаборатории, я позвонил в Смольный и через Кирова получил разрешение ознакомиться с материалами следствия.
Когда в Управлении Ленинградского НКВд мне выдали пухлые папки с грифом «Совершенно секретно» и совсем свежие, ещене подшитые протоколы допросов, ятало ясно: накопали много. Следствие уже выбило из арестованных всю, или почти всю правду, и контуры заговора проступили с бесстыдной, как улыбка шлюхи, пугающей ясностью.
Первым делом я открыл показания Леонида Николаева. В общем, там я увидел именно то, что и ожидал: с сухих машинописных страниц на меня смотрел мелкий, тщеславный, обиженный на весь мир неврастеник.
Читать это было противно. Чекисты Медведя месяцами «разогревали» его, как лабораторную мышь. Следили за каждым его шагом, видимо, даже читали его дневники, где он изливал свою желчь. Его обиду искусственно раздували, направляя ее острие на первого секретаря. Из неудачника методично лепили инструмент для убийства.
Умелый психолог может так обработать дурачка, что тот сделает любую глупость по его указанию. Для людей 30-х годов, не знакомых с методами спецслужб, это могло показаться откровением. Но только не для меня. Нечто подобное я уже видел во время СВО, когда всякие идиоты по указанию спецслужб поджигали релейные шкафы на железных дорогах и кидали коктейли Молотова в военкоматы. И всё это — за 5 рублей
А дальше шла реконструкция самого теракта. План, который сработал бы безукоризненно, не успей мы перехватить Николаева.
Акция должна была выглядеть следующим образом:
Смольный. Длинные, гулкие коридоры бывшего института благородных девиц. Николаев, беспрепятственно пропущенный охраной, стоит в мужском туалете на третьем этаже. Там холодно, пахнет хлоркой. Он опирается на подоконник окна, выходящего прямо на подъездную аллею. Ждет. Нервно поглаживает в кармане рукоять готового к бою револьвера. На входе не отнимают оружие! Впрочем, чему удивляться, если даже в Кремле личное оружие забирают только на пороге кабинета Сталина?
Вот к подъезду плавно подкатывает машина Кирова. Николаев видит это. Выходит из туалета в коридор и сливается со стеной. Сергей Миронович поднимается по лестнице, идет по коридору. Николаев пропускает его мимо себя. Делает два быстрых, бесшумных шага следом. Вытягивает руку. И стреляет в затылок в упор. Шансов выжить — ноль.
Но в этом идеальном плане была одна загвоздка. Охрана. За Кировым всегда следовал его личный телохранитель Борисов. Пройти мимо него незамеченным было невозможно.
Как они собирались это решить? Ответ на вопрос нашелся в показаниях сотрудников охраны Смольного.
План был дьявольски прост и столь же циничен. В момент, когда Киров входил бы в здание, к Борисову должен был подойти кто-то из «своих» — оперативник ленинградского управления. Подойти с пустяковым вопросом. Спросить закурить, уточнить действие нового пропуска, передать привет от начальника. Всего десять-пятнадцать секунд заминки. Но за эти секунды Киров ушел бы вперед по коридору, а охранник отстал. Мишень осталась бы один на один с убийцей.
Нестареющая классика.
Ничего не меняется под луной. Всего-то две тысячи лет назад, на ступенях римского Форума, заговорщик Цинна точно так же подошел к здоровяку Трибонию — добровольному охраннику Цезаря, имевшему права присутствовать в Сенате. Непринужденно улыбаясь, отвлек его разговором у входа, не пуская внутрь. И диктатор вошел в зал заседаний совершенно один, прямо на кинжалы заговорщиков Брута и Кассия.
В общем, товарищи Ягода и Медведь готовились разыграть в Ленинграде идеальный римский сценарий. Только тоги сменили на суконные френчи, а кинжалы — на наган. Неоригинально, конечно. Но зачем менять то, что прекрасно работает?
Позже, уже в Москве, я ознакомился и с материалами московского следствия. Оно быстро миновало уровень ленинградских исполнителей и наведалось в кремлевские кабинеты. Теперь на стол ложились другие папки — сводные доклады, которые Берзин и новоиспеченный первый зам Агранов готовили для Политбюро.
Картина, вырисовывавшаяся из этих бумаг, не имела ничего общего с романтикой революционной борьбы. Никаких бомб, никаких баррикад. Это был заговор бюрократов. Так называемый «Клубок».
В те дни эпицентр власти незаметно сместился из Кремля на Ближнюю дачу в Кунцево.
Политбюро то и дело собиралось здесь, в обшитом деревом зале с камином. Обстановка была подчеркнуто домашней: на столе дымился чай, стояло грузинское вино, в камине потрескивали поленья. Но именно здесь, в уютных креслах, под неспешный звон ложечек о стаканы, сейчас перекраивалась политическая карта страны и решались судьбы сотен заговорщиков.
Невольно я оказался завсегдатаем этих ночных бдений, ночуя в Кунцево едва ли не чаще, чем у себя дома. Мой статус изменился: из полезного специалиста я превратился в человека «ближнего круга», доказавшего свою преданность делом. Сюда же приезжали Агранов и Берзин, докладывать о ходе следствия.
Выяснилось, что глава НКВД годами аккумулировал у себя на столе доносы на подпольные группировки троцкистов и бывших оппозиционеров, но не давал им хода. Он прятал эти дела под сукно, сохраняя людей как свой кадровый резерв. Он создал внутри карательного аппарата свое собственное государство, работающее исключительно на его личную власть.
Сценарий переворота поражал своей будничностью. Из показаний арестованного Карла Паукера стала ясна механика захвата Кремля. Никакого штурма не планировалось. В час «Икс» Паукер просто сменил бы караулы на ключевых постах на лично преданных Ягоде людей. Они бы открыли ворота и заперли нужные двери. Тихо, без единого выстрела.
История грехопадения Ягоды оказалась до смешного проста. Он, как и Енукидзе, оказался тот еще любитель «клубнички». На этой почве они и сошлись еще в 20-х. Менялись порнографическими открытками (прям как школьники), затем — и девочками. А среди работниц сексуальной сферы, как ни странно, оказалось очень много дам и «бывших». Прям как в песенке «и девочек наших ведут в кабинет» — среди кокоток времен НЭПа попадались мастерицы, обслуживавшие еще Великих Князей. Затем в бурные времена революции контингент этот пополнился деклассированными дамами всякого рода, вплоть до столбовых дворянок (в самом деле, не на работу же им выходить!). И вот эти-то дамочки между хиханьками и хаханьками то и дело задавали ценителю и эстету Генриху Григорьевичу разные интересные вопросы: а не хотите ли, товарищ замнаркома, по-старорежимному, как графья? Да не только меня, а и вообще все! Ведь как жили-то люди: хорошо жили! Не то что сейчас… Такой мужчина как вы, не должен ломать шапку перед каким-то ЦэКа… Хихихи, да что вы, что вы, вам показалось. Никаких контрреволюционных разговорчиков! Ну накажите меня, товарищ замнаркома, за это… Еще минетик? Ах, в попку? Да вы шалун!
Обычное дело. И в простых преступных сообществах для первого контакта с интересующим серьезных людей фраером часто засылают веселую такую дамочку. Она как бы невзначай делает разные предложения, и если фраер не ведется — сразу технично съезжает с темы. Типа — да я просто дурочка, болтаю чего не попадя, даже внимания не обращайте! Ну а если веется — тут уж приходят совсем другие люди и ведут совсем другие речи. Почему бы и нет, по подготовленному-то?
Так все и началось. Затем уже спевшаяся на «клубничке» сладкая парочка начала подтягивать к себе таких же любителей, «умеющих жить». Без особой системы, из разных сфер. Сначала вино, открытки, девочки. Потом — разные интересные разговоры. Странно что ко мне никого не посылали: видно, решили что владелец вишневого Студебеккера е может быть бессребреником и пламенным коммунистом.
Выяснялись все новые подробности. Однажды на даче Сталина Агранов, бледный, с темными кругами под глазами, зачитал опись имущества, изъятого при обыске на квартирах и даче Ягоды.
Это был длинный, отпечатанный на машинке список, до основания деконструировавший образ сурового большевика-аскета.
— … костюмы заграничного пошива — двадцать два. Рубашки шелковые импортные — около четырехсот. Антикварная посуда, сервизы… Коллекционные вина — свыше тысячи бутылок… — бубнил Агранов.
Обычное бытовое разложение. Жадность дорвавшегося до безграничной власти и бесконтрольных складов чиновника. Но дальше пошли куда более мрачные находки.
— Из потайного сейфа на даче изъяты… пузырьки с неизвестными химическими реагентами, ампулы, порошки.
Агранов оторвался от бумаг и пояснил:
— Товарищ Сталин, Ягода финансировал создание специальной токсикологической лаборатории. В обход всех официальных смет. Эти яды… они разрабатывались для медленного, не оставляющего следов устранения. Симптомы маскировались под сердечную недостаточность или пневмонию.
Сталин, раскуривавший трубку, даже не поднял глаз. Только чуть заметно дернулась щека.
Агранов перевернул страницу. Его голос стал еще тише, почти невыразительным.
— Из запертого шкафа в спальне изъято… Обширная коллекция порнографических карточек и альбомов, привезенных из-за границы. Свыше трех тысяч экземпляров. А также… специфические изделия из резины заграничного производства.
В кабинете повисла мертвая тишина. Я смотрел на лица членов Политбюро. В них не было ярости или страха. Только тяжелое, тягучее омерзение. Как будто мы все разом наступили во что-то грязное.
Сталин медленно выпустил клуб дыма. Он протянул руку, взял у Агранова последний лист описи, пробежал по нему глазами и брезгливо бросил на сукно стола.
— Слизняк. — тихо, с нескрываемым отвращением произнес он.
Берзин, стоявший у окна, кашлянул, нарушая тишину.
— И последнее, товарищ Сталин. Мы вскрыли черную бухгалтерию НКВД. Через подставные счета Ягода переправлял валюту за границу. И не только для оплаты услуг немецких осведомителей. Значительные суммы уходили структурам Троцкого.
Имя прозвучало. Пазл сошелся. Ягода снабжал деньгами своего официального, злейшего политического врага, готовя почву для его возвращения в роли марионеточного фронтмена. Понятно, что открытого перехода обратно к «старым порядкам» население не одобрило бы. Ягода и Енукидзе просто не могли обойтись без политического прикрытия: какой-то знаковой фигуры из оппозиционеров, способной «прикрыть» своим авторитетом возврат к капитализму.
Сталин медленно прошелся по ковру, раскуривая трубку.
— Генрих — интриган, но он не политическая фигура, — негромко произнес Хозяин, глядя на огонь. — Народ не пойдет за начальником полиции. И за генералами не пойдет. Им нужна была ширма. Знакомые лица, которые вышли бы на трибуну после переворота и заявили, что партия очистилась от узурпаторов.
Сталин остановился и тяжело посмотрел на сидящих за столом Берзина и Агранова.
— Следствию нужно копать именно в этом направлении. Ищите связи Ягоды с бывшей оппозицией. Зиновьев, Каменев, Рыков, Бухарин. Трясите их контакты. Переворот без политического знамени — это бандитизм, а Генрих готовил смену власти.
Он затянулся и добавил, чеканя слова:
— И плотнее работайте по военным. Ягода — трус. Без штыков Тухачевского и его командармов он бы из своего кабинета на Лубянке даже носа не высунул. Военные должны были держать столицу в узде. Ищите, через кого шли переговоры. Ищи те связи среди военных!
— Оппозиция раздроблена, товарищ Сталин, — осторожно заметил Молотов, протирая пенсне. — Зиновьев и Каменев — политические банкроты. Кто мог стать связующим звеном между ними всеми?
— А развэ еще не ясно? — Сталин усмехнулся одними усами. — Иуда. Он сидит за океаном, но щупальца его все еще здесь. Троцкий.
Берзин с Аграновым удалились, члены Политбюро принялись яростно спорить, а я, услышав это имя, отстраненно откинулся на спинку кресла, погрузившись в собственные мысли. Слушая гул голосов, обсуждающих Троцкого, я внезапно осознал всю глубину деструктивной роли этого человека в истории страны.
Конечно, я не знал наверняка, был ли Лев Давидович реальным кукловодом этого заговора, или его образ просто удобно ложился в схему. Вполне возможно, что половина этих «право-троцкистских блоков» была липой, которую следователи Ягоды, а затем и их преемники, лепили ради карьеры и наград.
Но в одном я был уверен: кем бы ни выступал Троцкий — реальным вождем подполья, подставной фигурой или просто заокеанским пугалом, — его фигура генерировала тотальную паранойю. Одно его существование давало железобетонный повод для кровавой мясорубки. Людей сажали и расстреливали вполне реально, прикрываясь борьбой с его призраком.
И вот тут холодная, циничная мысль прошила мое сознание.
Тут мои размышления прервал голос Кагановича.
— Аппарат НКВД прогнил насквозь, — горячо говорил Лазарь Моисеевич. — Берзин там сейчас авгиевы конюшни чистит, но это временная мера. Ян Карлович — армеец. Органам нужна твердая партийная рука.
— И чья же? — спросил Ворошилов.
— А ведь Николай предупреждал, — веско вставил Молотов. — Ежов еще полгода назад слал сигналы в ЦК. Писал докладные, что у Ягоды в ведомстве неладно, что Секретно-политический отдел мышей не ловит. У него нюх отличный.
Сталин медленно кивнул, соглашаясь.
— Верно. Николай Иванович проявил партийную бдительность. Правильный чекист, с пролетарской хваткой. Не то, что эти… эстеты.
— Он сейчас в Вене, в клинике, — напомнил Каганович.
— Пусть долечивается и срочно возвращается, — распорядился Сталин. — Будем поручать ему наведение порядка.
У меня внутри все оборвалось. По спине пополз ледяной пот, несмотря на жар от камина.
Этого нельзя было допустить. Ни при каких обстоятельствах. Ежов не должен получить Лубянку. Ему вообще нельзя было доверять управление даже собачьим питомником.
Его нужно было валить. Срочно и грязно.
Следующим утром, свинцовым и дождливым, я ехал на Лубянку. Серое московское небо плотно лежало на крышах, словно придавливая город к земле. Телеграмма в Вену, скорее всего, уже отправлена. Положение там стабилизируется, австрияки со дня на день могут открыть границу, и тогда Ежов немедленно приедет в Москву. У меня оставались считанные дни, прежде чем Николай Ежов ступит на перрон Белорусского вокзала, чтобы принять из рук Сталина ключи от карательной машины. Допустить этого было нельзя.
Яна Карловича Берзина я застал в бывшем кабинете Ягоды. Военный разведчик выглядел так, словно третьи сутки вел непрерывный бой в окружении. Гимнастерка расстегнута на верхней пуговице, под глазами залегли глубокие тени, а на столе громоздились терриконы папок. Берзин, как впрочем, и я, днем с методичностью минера разгребал авгиевы конюшни НКВД, а ночами отчитывался перед Сталиным на кунцевской даче. Такой режим не мог не отразиться на нем.
— Проходите, Леонид Ильич, — глухо поздоровался он, отбрасывая в сторону очередную сводку. — Пейте чай, если найдете чистый стакан. Грязи здесь… на три трибунала хватит. И это мы только верхний слой копнули.
Повинуясь приглашающему жесту, я сел в глубокое кожаное кресло, в котором еще недавно вершил судьбы Генрих Григорьевич.
— Вы делаете важнейшую работу, Ян Карлович. Выжигаете заразу. Но я пришел поговорить о том, что будет дальше. О новом наркоме.
Берзин тяжело вздохнул и потер переносицу.
— Я слышал вчера, что вернее всего, им станет Ежов.
— Да. Ежов, — я подался вперед, понизив голос. — Ян Карлович, мы с вами реалисты. Вы знаете Николай Ивановича. И я знаю. Это человек с комплексом неполноценности, помноженным на садистские наклонности и абсолютную беспринципность. Если он сядет в это кресло, сразу начнет лепить заговоры там, где их нет, просто чтобы доказать свою преданность и полезность. Он зальет страну кровью. Мы получим террор, по сравнению с которым интриги Ягоды покажутся детской игрой.
Берзин долго смотрел на меня немигающим взглядом светлых, льдистых глаз.
— Согласен с вашей оценкой, — наконец произнес он. — Николай Иванович — истеричный и злобный функционер. Ему нельзя доверять даже управление ротой, не то что наркоматом. Но Хозяин видит в нем преданного пса.
— Значит, нужно сделать так, чтобы Хозяин побрезговал взять этого пса во двор, — жестко сказал я.
В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как за окном гудят автомобильные клаксоны.
— Что вы предлагаете? — тон Берзина стал настороженным.
— Сыграть на опережение. Пока он в Вене. Вы — глава военной разведки. У вас там есть резидентура. Нелегалы. Нам нужна провокация. Скомпрометировать его так, чтобы это легло на стол Сталину до того, как Ежов пересечет границу. Моральное разложение, контакты с иностранцами… что угодно. Он должен сломать шею до того, как доберется до этого кабинета.
Произнося эти слова, я видел, как меняется лицо Берзина. Усталость исчезла, уступив место ледяному отчуждению. Армейская кость. Старая гвардия.
Он медленно поднялся из-за стола, заложил руки за спину и подошел к окну.
— Вы понимаете, что вы мне сейчас предлагаете, товарищ Брежнев?
— Да. Спасти страну от маньяка.
— Нет. Вы предлагаете мне сфабриковать компромат на члена ЦК, — отчеканил Берзин, не оборачиваясь. — Устроить грязную ловушку для «своего». Использовать агентурную сеть не против врагов государства, не против шпионов, а для внутрипартийной грызни.
Он резко обернулся, и в его глазах горел гнев.
— Мы — солдаты революции, Леонид Ильич. А не наемные убийцы и не шантажисты. То, что вы просите — это методы Ягоды! Подставы, фальшивки, шантаж. Если мы начнем действовать его методами, то чем мы лучше него? Ради какой бы «высокой» цели это ни делалось, грязь остается грязью.
— Знаете, Ян Карлович, не надо равнять убийцу и хирурга, пусть у обоих в руках ножи. Иногда, чтобы вырезать гангрену, нужно испачкаться в крови, — попытался возразить я. — Белые перчатки здесь не помогут!
— Мой ответ — категорическое «нет», — отрезал Берзин тоном, не терпящим возражений. Он сел обратно за стол, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. — Я не стану в этом мараться. И вам, Леонид Ильич, советую быть осторожнее с такими идеями. Иначе мы и оглянуться не успеем, как сами превратимся в тех, кого сейчас расстреливаем.
Спорить было бесполезно. Берзин был человеком чести, прямым как клинок шашки. А шашкой не делают хирургических операций в гнойниках.
— Простите за беспокойство, Ян Карлович, — сухо бросил я и пошел к двери.
Выйдя в длинный коридор Лубянки, я почувствовал, как колотится сердце. Отказ Берзина не отменил угрозы, он лишь усложнил задачу. Рыцарь революции умыл руки. Что ж, его право.
Но если честный солдат отказался стрелять в спину маньяку, значит, мне нужен другой человек. Тот, кому нечего терять. Тот, для кого провокации, ложь и шантаж — это не грязь, а искусство и единственный способ выживания.
Я развернулся и решительно зашагал по коридору к кабинету Первого заместителя наркома. К Якову Сауловичу Агранову.
Кабинет Агранова разительно отличался от аскетичной кубатуры, в которой забаррикадировался Берзин. Здесь толстые ковры скрадывали любой звук, пахло дорогим табаком и тонким заграничным одеколоном. Первый заместитель наркома был интеллектуалом от сыска, эстетом, предпочитавшим изящные многоходовочки грубому рубилову.
Когда я вошел, Агранов просматривал какие-то бумаги. Он выглядел уставшим, но в каждом его движении сквозила уверенность человека, который только что сорвал банк. Яков Саулович сыграл ключевую роль в разгроме своего бывшего шефа Ягоды, и теперь, несомненно, мысленно уже примерял на свою шинель наркомовские ромбы.
— Проходите, Леонид Ильич, — он радушно указал на кресло. — Чай? Кофе? Рад вас видеть. Дело «Клубка» близится к логическому финалу.
Я сел, отклонив предложение выпить, и дождался, пока секретарь плотно закроет за собой тяжелую дубовую дверь.
— Яков Саулович, — начал я негромко. — Вы проделали колоссальную работу. Без вашей хватки следствие увязло бы в бумагах.
Агранов мягко улыбнулся и благосклонно склонил голову, принимая комплимент.
— Но я пришел поговорить о будущем ведомства, — продолжил я, внимательно глядя ему в глаза. — Я только что с дачи. Слушал разговоры в Политбюро. Судя по всему, Хозяин считает, что аппарату нужна совершенно новая кровь. Вашей кандидатуры на пост наркома там нет.
Агранов аккуратно, кончиками пальцев, положил карандаш на зеленое сукно стола. Его лицо осталось вежливой маской, но в уголках губ пролегла резкая, жесткая складка, а взгляд на мгновение застыл. Он был слишком умен, чтобы тратить время на обиды. Он мгновенно просчитывал последствия.
— Кому же они доверяют? — ровным, почти светским тоном поинтересовался он.
— Николаю Ивановичу Ежову. Именно его планируют поставить во главе НКВД, как только он вернется с лечения из Вены.
В кабинете повисла тишина. Только мерно тикали напольные часы в углу. Агранов смотрел на меня, и я видел, как в глубине его зрачков бъются панические мысли. Николай Ежов, параноидальный и мстительный карлик, ненавидит старую гвардию Ягоды. Если он сядет в кресло наркома, — первым делом зачистит весь руководящий состав. И Агранов, как самый умный и опасный из них, пойдет под расстрел первым.
Иллюзии Якова Сауловича рассыпались в прах. Вопрос стоял уже не о карьере, а о физическом выживании.
— Между тем, — я немного подался вперед, понизив голос до доверительного полушепота, — у меня есть кое-какие сведения о том, что товарищ Ежов по своим моральным и деловым качествам совершенно не приспособлен к управлению чем бы то ни было. А особенно таким серьезным ведомством. Он просто псих. И если он получит власть, то утопит в крови всех. Включая нас с вами.
Агранов медленно откинулся в кресле. Настороженность в его глазах сменилась холодным, оценивающим блеском. Он понял, куда я клоню.
— Понимаю вас, Леонид Ильич, — тихо произнес он. — Так давайте поможем друг другу. И государству, разумеется. Оградим Хозяина от… кадровой ошибки.
Сделка состоялась. Без рукопожатий и клятв — мы просто скрепили наш союз общим врагом и общим риском.
Как только решение было принято, Агранов преобразился. Интеллектуал-чекист оказался в своей родной стихии провокаций и негласных операций.
— Он сейчас в Вене, — Агранов задумчиво потер подбородок. — Город удобный. Клиника, скука, свободное время. Николай Иванович, при всей своей внешней партийной аскетичности, крайне падок на выпивку и женское внимание. Мы организуем классический подход.
— Без лишней сложности, Яков Саулович. Нам нужен железобетонный результат.
— Обижаете. Все будет разыграно как по нотам, — усмехнулся Агранов. — Случайная симпатия. Миловидная горничная из местных. Пара бокалов вина. А затем, в самый пикантный момент — внезапный визит «представителей австрийской криминальной полиции». Или контрразведки. Громкий скандал. Для функционера ЦК за границей это конец карьеры. Ему предложат выход — замять дело в обмен на подпись под одним интересным документом о сотрудничестве.
— Он подпишет?
— Подпишет, — уверенно кивнул Агранов. — Он трус. А через три дня пакет с фотографиями из отеля и копией его расписки ляжет на стол Хозяину. После такого Иосиф Виссарионович ему даже должность управдома не доверит.
— Сколько времени вам нужно? — спросил я, поднимаясь.
— Мои люди в Европе работают быстро. Дайте мне четверо суток.
Я вышел из кабинета, прикрыв за собой тяжелую дверь. В коридоре было по-прежнему сумрачно. Я шел к выходу, чувствуя на губах горький, пепельный привкус. Я только что сделал то, от чего брезгливо отказался Берзин — заказал грязную, подлую провокацию против члена ЦК, используя иностранную агентуру.
Мои руки больше не были чистыми. Я окончательно втянулся в эту безжалостную политическую мясорубку. Но, вспоминая будущие расстрельные полигоны тридцать седьмого года, я твердо знал: если цена за то, чтобы остановить кровавого карлика — моя собственная совесть, я заплачу эту цену не торгуясь.
Николай Иванович Ежов стоял перед высоким, от пола до потолка, зеркалом в тяжелой позолоченной раме. Он был одет в хороший, купленный здесь же, в Вене, костюм, но ткань сидела на его тщедушной фигуре, мягко говоря, мешковато. Ежов хмурился, пытаясь придать лицу суровое, государственное выражение — взгляд будущего вершителя судеб, несгибаемого меча революции. Но из зазеркалья на него по-прежнему смотрел уставший, болезненный человек с колючими, бегающими глазками.
Чтобы заглушить комплекс неполноценности, он подошел к столику и плеснул себе в хрустальный бокал еще французского коньяка. Выпил залпом, не смакуя. По телу разлилось обманчивое тепло. Здесь, за границей, вдали от тяжелого взгляда Хозяина и кремлевских интриг, ему хотелось чувствовать себя всесильным.
В дверь негромко, деликатно постучали.
— Zimmerservice, — раздался приятный женский голос.
Ежов поправил галстук и буркнул: «Herein».
Вошла горничная — миловидная, русокосая австрийка с крахмально-белым передником поверх строгого платья. Она принесла свежие полотенца, но, встретившись взглядом с постояльцем, вдруг робко опустила глаза. В ее движениях сквозило то самое подобострастие, та смесь испуга и восхищения перед «важным иностранным господином», которых Ежову так не хватало в Москве, где каждый норовил указать ему на его место.
Девушка начала протирать пыль с полированного бюро, то и дело бросая на него быстрые, полные наивного любопытства взгляды. Ежов усмехнулся. Коньяк ударил в голову. Он подошел ближе. На ломаном немецком, мешая слова, он спросил, как ее зовут. Она ответила, мило краснея. Он предложил ей бокал вина — просто так, с барского плеча.
Она замялась, испуганно оглянулась на дверь, но бокал взяла. Опустошив его, девушка рассмеялась — искренне, звонко. Она смотрела на него снизу вверх, и в этот момент Ежов действительно почувствовал себя титаном. Он положил руку ей на талию. Она не отстранилась, лишь податливо вздохнула, признавая его силу и власть. Пиджак полетел на кресло, воротник рубашки был расстегнут. Николай Иванович торжествовал, упиваясь своим внезапным триумфом.
Тихий щелчок английского замка прозвучал как выстрел.
Дверь распахнулась. Ежов даже не успел отшатнуться от кровати, как номер озарился ослепительной, безжалостной вспышкой магния. Потом еще одной. И еще.
Горничная пронзительно вскрикнула, закрыла лицо руками и метнулась в угол.
Ежов, ослепленный, тяжело дышащий, судорожно натягивал на плечи рубашку. Прямо перед ним стояли трое. Один из них, невозмутимо меняя фотопластинку в громоздкой камере, сделал шаг в сторону. Вперед вышли двое мужчин в строгих темных пальто. Лица их были высечены из серого камня.
— Herr Yezhov, — произнес старший по-немецки с ледяной вежливостью. — Kriminalpolizei.
Второй мужчина тут же перевел на чистейший русский, без малейшего акцента:
— Господин Ежов. Полиция нравов. Мы вынуждены задержать вас по подозрению в аморальном поведении, применении насилия к местной гражданке и… возможном шпионаже.
Весь хмель, всё раздутое величие слетели с Николая Ивановича в одну секунду. Ноги его подкосились, и он грузно осел на край кровати.
— Вы… вы не имеете права, — прохрипел он побелевшими губами. — Я член ЦК! Я советский дипломат…
— У вас нет дипломатического иммунитета, вы находитесь здесь на лечении, — спокойно парировал человек, говорящий по-русски. Он кивнул на фотографа. — Завтра утром эти снимки, показания фройляйн и официальная нота будут переданы в советское полпредство. И в газеты. Вы знаете, как в вашей стране относятся к подобным… буржуазным разложениям?
Ежов знал. О, он знал это лучше кого бы то ни было!Для сталинского функционера это был не просто конец карьеры. Это был позор, исключение из партии, вполне возможно, подвалы Лубянки и, не исключено, в конечном итоге, — Соловки. Перед глазами поплыли черные круги. От титана не осталось и следа — на кровати сидела загнанная, дрожащая мышь.
— Впрочем, — голос инспектора смягчился, в нем прорезались деловые нотки. — Мы не заинтересованы в международном скандале. Австрийская сторона готова закрыть глаза на этот прискорбный инцидент. Все останется в этом номере, если…
Ежов поднял на него воспаленные, полные животного ужаса и надежды глаза.
— Что… что вам нужно?
Человек в пальто достал из внутреннего кармана сложенный вдвое лист плотной бумаги с отпечатанным немецким текстом и изящную перьевую ручку. Положил их на столик, рядом с недопитым коньяком.
— Сущая формальность. Обязательство о негласном дружеском сотрудничестве. Просто ваша подпись, Николай Иванович.
Рука Ежова, когда он потянулся к ручке, дрожала так сильно, что перо царапнуло бумагу, оставив неровную кляксу. Но он подписал. Страх перед Хозяином был сильнее любой гордости.
Инспектор аккуратно забрал лист, кивнул своим людям, и они бесшумно растворились в коридоре, оставив Ежова одного в роскошном, ставшем вдруг таким тесным номере.
Яков Саулович сидел за своим столом, всё так же идеально выбритый и невозмутимый. Когда я вошел, он молча, кончиками пальцев, пододвинул ко мне плотный конверт.
Открыв клапан, я вытащил содержимое. Несколько очень четких, профессиональных фотографий. Растерянное, полуголое, жалкое существо, в котором едва угадывался грозный партийный функционер. А следом — фотокопия бланка с размашистой, нервной подписью.
Что же. Агентура ИНО НКВД в Австрии сработала как часы. Капкан захлопнулся намертво.
— Все оказалось проще простого, — негромко заметил Агранов, закуривая папиросу. — Он сломался за три минуты.
С чувством несказанного облегчения и убрал документы обратно в конверт и заклеил его. Все. Копец котенку. Ну, то есть ежонку.
— Передайте это Поскребышеву, Яков Саулович. Лично в руки. И скажите, что это материалы перехвата иностранной почты. Хозяин должен увидеть это сегодня же вечером. До того, как поезд из Вены пересечет нашу границу. А я постараюсь быть в Кремле во время первого визита товарища Ежова к товарищу Сталину. Расскажу, как все прошло. В красках!
Результаты венской операции не заставили себя ждать. Когда курьер Агранова доставил плотный пакет с сургучными печатями, я немедленно поспешил в Кремль.
В кабинете Сталина пахло хорошим табаком и полированным деревом. За окнами серело московское небо, а здесь, в царстве зеленого сукна и массивных книжных шкафов, вершилась настоящая политика. Иосиф Виссарионович долго, в тягостном молчании разглядывал глянцевые фотографии растерянного, полуголого функционера. Затем перевел тяжелый взгляд на фотокопию расписки.
— По линии НКВД и со стороны разведки Коминтерна поступил вот такой вот сигнал. — пояснил я. — А поскольку Николай Иванович рассматривался на высший пост в органах безопасности, и я счел необходимым уведомить ЦК.
Изучая документы, Сталин хмурился все больше и больше.
— Помните, Иосиф Виссарионович, мою поездку в Чикаго? — продолжал я. — Американцы точно так же подослали ко мне в номер горничную-польку. И что я сделал? Я вышвырнул ее и в ту же ночь доложил руководству делегации о попытке шантажа. Это нормальная реакция большевика. А что сделал товарищ Ежов? Он сломался за три минуты и подписал согласие работать на иностранную разведку. Как такому человеку можно доверить Лубянку?
Сталин долго смотрел на ровные ряды энциклопедий за стеклом. Гнев в его глазах медленно сменился холодным, расчетливым прищуром.
— Хорошо, — наконец глухо произнес он. — Посмотрим, что он скажет сам. Завтра утром приходит его экспресс.
Ежова не стали брать на перроне Белорусского вокзала. Ему дали доехать до квартиры, принять ванну с дороги, переодеться в свежий френч, а к обеду вызвали в Кремль.
На следующий день я присутствовал при этом разговоре, безмолвной тенью сидя в углу кабинета. Николай Иванович вошел упругим, бодрым шагом. Всем своим видом он излучал неисчерпаемую энергию и готовность немедленно броситься в бой с врагами партии. Он четко отрапортовал о возвращении и о том, что готов приступить к работе.
— Хорошо выглядите, Николай Иванович, — мягко, с легким грузинским акцентом произнес Сталин, неспешно прохаживаясь вдоль длинного стола. — Отдохнули. Европа… Красиво там, наверное. Инцидентов не было? Австрийская полиция, разведка… не беспокоили нашего товарища?
Сталин дал ему шанс. Тот самый спасательный круг. Если бы Ежов сейчас побледнел, опустил голову и выпалил: «Товарищ Сталин, я виноват, я проявил слабость и попал в грязную ловушку Абвера, но я никого не предал и готов искупить кровью!», — всё пошло бы иначе. Сталин простил бы его. Ему нужны были верные, пусть и оступившиеся люди, обязанные ему всем.
Но Ежов был трусом. Он, видно, решил, что австрийцы сдержали слово, и скандал остался навсегда похоронен в венском отеле. Его бегающие глазки на мгновение замерли, кадык нервно дернулся, но голос он постарался сделать твердым: — Никак нет, товарищ Сталин. Всё прошло исключительно спокойно. Никаких провокаций. Враг не дремлет, но мы тоже бдительность не теряем!
Сталин остановился. Лицо его окаменело, превратившись в безжизненную маску. В этой тишине было слышно, как где-то далеко на улице гудят клаксоны автомашин. Затем произошло нечто неслыханное, невероятное. Быстро переложив дымящую трубку в левую руку, Иосиф Виссарионович молча подошел и, коротко замахнувшись, влепил Ежову оплеуху. Тщедушный Николай Иванович пошатнулся, голова его дернулась в сторону. В наступившем молчании Сталин порывисто прошел к столу, сгреб венские фотографии вместе с фотографией расписки и веером бросил их на зеленое сукно прямо перед Ежовым.
Николай Иванович опустил взгляд. И в этот момент его словно выключили из сети.
Психологические качели рухнули в пропасть с такой скоростью, что на это было жалко смотреть. Ноги Ежова подкосились. Он судорожно вцепился короткими пальцами в спинку стула, чтобы не упасть. От былой бравады «железного чекиста» не осталось и следа. Лицо пошло некрасивыми красными пятнами, нижняя губа мелко-мелко задрожала.
— Иосиф Виссарионович… — жалко прохрипел он. — Это… это ошибка… Я…
— Ошибка? — Сталин брезгливо ткнул мундштуком трубки в глянцевый снимок. — Вот это — ошибка?
Ежов вдруг всхлипнул. Из его глаз брызнули настоящие, неприкрытые слезы животной паники.
— Товарищ Сталин! Это провокация! Они угрожали! — он уже не говорил, он буквально лепетал, размазывая слезы по щекам. — Я думал их перехитрить! Подписал бумажку, чтобы вырваться, чтобы приехать и сразу доложить вам! Клянусь! Я верный ленинец, товарищ Сталин! Простите, Иосиф Виссарионович!
Это было отвратительное зрелище. Взрослый, наделенный огромной властью функционер скулил, как побитая собака, путаясь в собственной жалкой лжи. Сталин смотрел на него сверху вниз с таким уничтожающим презрением, словно перед ним на ковре извивался раздавленный червь.
— Трус, — тихо, но так, что слова ударили хлестче пощечины, произнес Вождь. — Двуличный, слабовольный трус. Пошел вон из моего кабинета.
Никакого громкого процесса не было. Сталин не стал дискредитировать Центральный Комитет публичным скандалом и признавать, что на самом верху заседают такие ничтожества. Карьера Николая Ежова закончилась в один день, тихо и буднично, будто отсеченная гильотиной.
Уже на следующий денно Политбюро сняло его со всех постов. Вскоре его вывели из состава партийного руководства и бросили на хозяйственную работу — дали небольшую должность в системе Наркомвода и отправили в карельскую глушь, в управление Беломорканала в Медвежьегорск. Прекрасно зная повадки этого типа, я не сомневался, что там, в Медвежьегорске, в промозглой сырости, лишенный власти и окончательно раздавленный, он благополучно и очень быстро сопьется, перестав быть угрозой для нашей истории.
Страшный призрак тридцать седьмого года только что отодвинулся еще дальше. Теперь надо было добить тему, чтобы он окончательно рассеялся, как дым Герцеговины Флор.
Еще в прошлой своей жизни я уже сто раз замечал: как только наладишь один аспект своей деятельности, другие начинают сыпаться, как карточный домик. Это естественный процесс: ведь пока ты сосредоточен на чем-то одном, другие важные дела не получают внимания и идут, как идут, сами по себе, пока не заходят в тупик. Теперь пришлось убедиться, что в 1934-м году дела обстоят примерно также, как и в 2023-м.
Вышло следующее: пока я с головой был погружен в эти мрачные шпионско-политические интриги, вычищая авгиевы конюшни Ягоды и спасая страну от Ежова, я несколько запустил дела с инициированными мною техническими проектами. Приходилось заниматься ими урывками, читая сводки по ночам или в коротких переездах между Кремлем и Лубянкой.
Поэтому, когда машина привезла меня к проходной конструкторского бюро, я буквально выдохнул.
Здесь был совершенно иной мир. Стоило мне переступить порог цеха, как в нос ударил резкий, ни с чем не сравнимый и пьянящий запах эмалита — авиационного лака, смешанный с ароматами машинного масла, горячей металлической стружки и крепкого, перекипевшего чая. Вместо шепота кремлевских коридоров здесь стоял рабочий гул: визжали фрезы, стучали пневматические клепальники, кто-то яростно спорил у стенда из-за профиля нервюры. Здесь люди не плели заговоры, они строили небо. Я физически чувствовал, как отдыхает моя измотанная душа.
Александр Сергеевич Яковлев встретил меня в чертежной. Он выглядел изможденным: под глазами залегли темные круги, воротник рубашки был расстегнут, а пальцы перепачканы графитом. Но внутри этого молодого конструктора горел настоящий пожар.
Как оказалось, с проектом И-17 дело шло, и шло оно великолепно.
— Смотрите, Леонид Ильич, — Яковлев с горящими глазами потащил меня к кульману, на котором была растянута свежая синька. — Мы вылизали аэродинамику. Убрали все выступающие части. Фонарь кабины закрытый, шасси убирается полностью, заподлицо с центропланом. Никаких расчалок и стоек, как на бипланах. Это не самолет, это снаряд!
Яковлев буквально рыл землю. Он был дьявольски талантлив и столь же амбициозен. Александр Сергеевич прекрасно чувствовал момент: И-17 был его персональным билетом на самый верх. Это был шанс ворваться в элиту, стать в один ряд с непререкаемыми авторитетами — Туполевым и Поликарповым, — превратившись из конструктора легких спортивных авиеток в творца грозных боевых машин. Ради этого он и его инженеры спали по четыре часа в сутки, не уходя домой.
Но когда мы сели за стол, и я спросил о сроках выпуска первой машины в металле, энтузиазм Яковлева мгновенно потух. Он с досадой хлопнул ладонью по стопке чертежей.
— Бумага всё стерпит. А вот железо стоит, — глухо ответил он. — Мы уперлись в стену, Леонид Ильич.
Яковлев быстро и зло обрисовал ситуацию. Изготовление эталонной машины было поручено Авиазаводу № 1. Завод был мощным, с отличными специалистами, но была одна фундаментальная проблема: он подчинялся Главному управлению авиапромышленности.
— У Главка — план по валу. У них горят серийные заказы, — Яковлев нервно закурил. — А мы для них — обуза. Чужаки с опытным образцом, которые лезут под руку и сбивают график. Опытный цех перегружен. Чтобы выточить одну нестандартную деталь для И-17, мне приходится неделями обивать пороги заводского начальства и писать унизительные докладные. Так мы этот самолет и к тридцать седьмому году не поднимем!
Черт. Опять это. Конструкторская мысль в СССР была отделена от производства. Творец не был хозяином на заводе, он был вечным просителем при бюрократической машине. Если какой-нибудь Дуглас вполне мог скомандовать бросить все силы фирмы на выпуск новинки, наши Поликарповы и Туполевы вынуждены были просить директоров изыскать ресурсы и время на выпуск опытных образцов, на что последние шли крайне неохотно: любой нестандартный заказ мешал выполнять плановые показатели.
А у меня времени всего ничего. Скоро ЦК потребует представить летающий образец нового истребителя, на который бросили практически все совокупные силы наших авиаконструкторов. И, чтобы И-17 взлетел вовремя, полумер было недостаточно. Требовалось совершить административную революцию — вырвать целый завод из цепких лап Главка и переподчинить его напрямую конструктору. Только тогда Яковлев сможет диктовать свои условия и отвечать за результат головой.
Я понимал, какой вой поднимется среди производственников и чиновников наркомата. Это было покушение на святое — на плановую иерархию.
Памятуя мнение Сталина о том, что в таких фундаментальных вопросах нельзя прыгать через головы и ломать дрова, я знал, что действовать придется строго по правилам. Сначала нужно было заручиться поддержкой партийного аппарата. Поэтому мне предстояла встреча с всесильным куратором авиапромышленности от ЦК — Георгием Максимилиановичем Маленковым. Благо кабинет его находился буквально на один этаж выше моего.
Коридоры здания ЦК на Старой площади всегда напоминали мне храм. Толстые ковровые дорожки жадно поглощали звук шагов, массивные дубовые двери хранили государственные тайны, а в воздухе висел едва уловимый запах мастики, дорогого табака и абсолютной власти. Но сегодня к этому привычному аромату примешивалось кое-что еще.
Ощущение страха.
Разгром Ягоды и стремительное, бесшумное падение Ежова произвели на партийный аппарат эффект разорвавшейся бомбы. Неприкасаемых больше не было. Номенклатура замерла, боясь сделать лишний вздох, инстинктивно понимая: любая ошибка сейчас может трактоваться не как халатность, а как участие в заговоре.
Георгий Максимилианович Маленков встретил меня в своем просторном кабинете сразу, «без доклада». Внешне он оставался все тем же — грузным, мягким человеком с лицом провинциального счетовода и проницательным, колючим взглядом. Но я видел, как напряжена его шея и как настороженно он следит за каждым моим движением, будто перешел в режим максимального самосохранения.
Мы обменялись дежурными любезностями, взаимно поинтересовавшись здоровьем детей и обменявшись последними новостями. После чего я положил на его стол тонкую папку с докладной запиской.
— Георгий, я по поводу истребителя И-17. Проект уперся в производственный тупик. Нам нужно вывести Авиазавод номер один из подчинения Главка и передать его в единоличное управление конструктора Яковлева. Да и вообще — сделать предприятие опытным, где будут ставить на крыло все новинки авиапрома. С конструкторами я уже это обсуждал — они «за». Товарищ Сталин в целом тоже не против. Но вот послал к тебе. Обсудить.
Маленков даже не открыл папку. Его одутловатое лицо медленно пошло красными пятнами.
— Ты в своем уме, Леонид Ильич? — тихо, с тщательно сдерживаемым гневом произнес он. — Авиазавод номер один — это флагман нашей индустрии! Это тысячи рабочих, серийные заказы! А кому ты предлагаешь его отдать? Яковлеву? Да ему двадцати восьми лет нет! Он мальчишка, конструктор авиеток, у которого за душой ни одного дня серьезного руководящего опыта!
Он тяжело оперся ладонями о стол, подавшись вперед.
— Это анархия, товарищ Брежнев. Подрыв плановой системы. Более того, — Маленков прищурился, и в его голосе зазвучал металл, — вы предлагаете изъять флагманское предприятие из ведения Главка. Из-под контроля ЦК. По сути, вы забираете завод у меня и замыкаете его на себя и своего карманного конструктора.
Он ударил в самую точку. Маленков был слишком умен, чтобы не видеть истинной расстановки сил.
Но так или иначе, надо было его убеждать.
— Ну, во-первых, мы с тобой немногим старше Яковлева. Во-вторых — я не забираю у тебя с завод, Георгий! — я выдержал его взгляд, ни на миллиметр не отступив назад. — Наоборот. Предлагаю идеальное оправдание.
Маленков замер. Слово «оправдание» в эти дни звучало на Старой площади как музыка.
— Поясни, — сухо велел он, опускаясь обратно в кресло.
Я придвинулся ближе и заговорил негромко, размеренно, разя прямо в его главные страхи:
— Смотри, если завод останется в Главке, И-17 завязнет в очередях. Сроки будут сорваны. И когда Хозяин спросит, почему новейший истребитель до сих пор на бумаге, Главк начнет кивать на смежников, смежники на Главк… А крайним, как куратор направления, окажешься ты. Тебя обвинят в бюрократизме и срыве важнейшего оборонного заказа. Это ведь почти вредительство, Георгий. Сам знаешь, как быстро сейчас навешивают такие ярлыки!
Маленков чуть заметно дернул щекой. Тень Лубянки незримо проплыла по кабинету.
— А теперь представь другой расклад, — продолжил я. — Допустим, забрали у тебя завод. Соответственно, плановые показатели тоже сняли! Так что если будет невыполнение плана — будет, на что ссылаться и чем оправдываться. Выйдет, что ты — смелый, дальновидный партиец, поддержавший молодую инициативу в обход замшелых бюрократов. Если у Яковлева все получится — ты в дамках, это твоя же кадровая победа.
— А если этот мальчишка провалит дело? — мрачно спросил Маленков.
— А если провалит, — я позволил себе легкую, холодную усмешку, — то виноват будет только он один. Ему дали ему всю полноту власти — значит, на нем лежит вся полнота ответственности. У нас будет готовый, единоличный виновник срыва, с которого можно будет с чистой совестью снять голову. И твоя репутация останется безупречной. Орел — ты выиграл. Решка — проиграл Яковлев. Как по мне — отличный расклад!
В кабинете повисла тишина. Маленков смотрел на папку. Я видел, как в его глазах борется жажда абсолютного контроля и животный страх за собственную номенклатурную (а возможно, и физическую) жизнь. Уступить завод — значило потерять часть влияния. Но остаться без «козла отпущения» в эпоху чисток — значило подставить свою шею под топор.
Аппаратный инстинкт выживания победил.
Маленков медленно, словно нехотя, открыл папку. Достал из черного мраморного прибора перьевую ручку.
— Играешь с огнем, Леонид Ильич, — негромко произнес он, не поднимая глаз. — Надеюсь, твой конструктор понимает, что в случае неудачи я его не пожалею.
С этими словами он поставил в углу документа свою размашистую визу согласования.
Первый и самый трудный бюрократический бастион был взят. Теперь путь к Хозяину был открыт.
Идя по коридорам власти, я больше не обращал внимания ни на ковровые дорожки, ни на массивные двери. Теперь я смотрел на людей. И то, что я видел, говорило о моем новом статусе красноречивее любых должностей. И, что характерно, все знали, какую роль сыграл в этих событиях я.
Аппаратный вес в этой системе измерялся не ромбами в петлицах, а тем, как с тобой здороваются в кулуарах. Встречные чиновники — обычно надменные, вечно спешащие функционеры — теперь замирали, почтительно кивали первыми и старались незаметно уступить дорогу. В их глазах читалась смесь уважения и страха. Для них я больше не был просто головастым инженером-выскочкой с хорошими идеями. В их системе координат я стал безжалостным хищником, который за пару недель «сожрал» всесильного Генриха Ягоду и играючи свернул шею кремлевскому фавориту Ежову. И теперь, шагая по коридорам ЦК, то и дело ловил на своей скромной персоне не снисходительные, а льстивые, заискивающие взгляды. Я обрел репутацию человека, переходить дорогу которому — смертельно опасно.
Меня начинали бояться.
Это отношение достигло апогея в приемной Хозяина. Александр Николаевич Поскребышев, бессменный сталинский секретарь, славившийся своей грубостью и привычкой мариновать наркомов в приемной часами, при моем появлении тут же поднялся из-за стола.
— Добрый день, Леонид Ильич, — он первым протянул руку, что было знаком высшего расположения. — Чаю с дороги? Иосиф Виссарионович у себя, сейчас доложу.
Никакого ожидания. Через минуту я уже входил в кабинет.
Сталин был в хорошем расположении духа. Я положил на его стол проект постановления о передаче опытного цеха Авиазавода № 1 в подчинение Яковлеву. Вождь взял бумагу, пробежал по ней глазами и, заметив в углу размашистую визу Маленкова, усмехнулся в усы. Он, несомненно, прекрасно понимал,
Внутри меня ликовало чувство победы. Бюрократическая стена была пробита. Яковлев получил свой завод, и теперь И-17 полетит в срок.
— Хорошая работа, товарищ Брежнев, — Сталин отложил подписанный документ в сторону. — А теперь присядьте. И почитайте вот это.
Он достал из другой папки пухлый меморандум и пододвинул ко мне.
— Ваша инициатива на авиационном показе дала неожиданные всходы. Военные прислали. Товарищ Алкснис вот… пишет.
Взяв бумагу, начал читать, ожидая увидеть там восхищенные оды цельнометаллическим монопланам. И с каждой строчкой мне становилось все холоднее.
В этой записке Глава Управления ВВС РККА Алкснис, ссылаясь на результаты недавних смотрин (тех самых, где я имел неосторожность показать им американца Северского SEV-3 в сравнении с нашим И-16)*, категорически потребовал от Политбюро немедленно закупить лицензию на самолет Северского!
Не веря глазам, я впился взглядом в обоснование. Алкснис писал:
Я сидел в кресле, чувствуя, как немеют пальцы, сжимающие эту проклятую бумагу. Триумф от победы над Маленковым стерся в порошок.
Я попал в классический капкан прогресса. Своими же собственными руками, пытаясь подтолкнуть военных к современным технологиям и показав им Северского, я навесил на ВВС концептуальную бомбу. Они влюбились не в моноплан и не в гладкую обшивку. Они влюбились в заднего стрелка!
Я из своего послезнания прекрасно помнил, к чему приводит эта логика. Концепция двухместного одномоторного истребителя была мертворожденной химерой. Лишний вес второй кабины, тяжелой турели, боекомплекта и самого стрелка намертво убивал и маневренность, и скорость. В реальной мясорубке Второй мировой войны такие самолеты — вроде британского «Дефайента» — становились слепой, неповоротливой мишенью. Юркие одноместные «мессершмитты» расстреливали их как куропаток, заходя снизу или сбоку, куда турель не могла довернуться.
Военные, следуя безупречной логике 1934 года, просили у Политбюро билет в братскую могилу для своих пилотов. И виноват в этом был я.
— Вижу, вы озадачены, — голос Сталина вывел меня из ступора. Хозяин внимательно наблюдал за моим побелевшим лицом. — Алкснис убедителен, не так ли?
— Иосиф Виссарионович… — я с трудом сглотнул вставший в горле ком, пытаясь подобрать слова. — Это… Это требует серьезного профессионального обсуждения. Я должен немедленно переговорить с начальником ВВС.
Сталин кивнул, раскуривая трубку. — Идите. Поговорите. Только помните: теоретик у нас — вы, а летать и воевать — им. Убедите их.
Я вышел из кабинета на негнущихся ногах. И-17, Маленков, Яковлев — всё это сейчас казалось мелочью. Какой смысл строить идеальный скоростной истребитель, если армейское руководство собирается воевать на тяжелых летающих гробах с турелями? Мне предстоял тяжелейший концептуальный бой, и я понятия не имел, как доказать военным, что их железная логика ошибочна.
Управление ВВС РККА разительно отличалось от тихих, настороженных коридоров Старой площади. Здесь царила деловая армейская суета, пахло хорошей кожей портупей, табаком и крепким кофе. Сюда не долетали отголоски номенклатурных битв — у этих людей был свой фронт.
Яков Иванович Алкснис встретил меня едва ли не с распростертыми объятиями. Начальник Управления ВВС, обычно суховатый и строгий, буквально лучился энтузиазмом.
— А, товарищ Брежнев! Проходите, дорогой вы наш человек, — он крепко пожал мне руку. — Я как раз читаю сводки из ЦАГИ. Знаете, вы тогда на показе буквально раскрыли нам глаза! Мы мыслили узкими категориями, ковырялись в своих бипланах, а вы показали нам будущее. Двухместный Северский — это же настоящий прорыв! Летающий крейсер!
Слушать это было физически больно.
— Яков Иванович, — я сел за стол, стараясь говорить максимально спокойно и убедительно. — Северский — это тупик. Я пришел поговорить о проекте Яковлева. У нас на выходе И-17. Чистый, скоростной, одноместный моноплан. У него аэродинамика как у пули. А вы просите у Политбюро тяжелую двухместную машину. Лишний вес второй кабины, турели и самого стрелка сожрет всю ту скорость, ради которой мы вообще переходим на гладкую обшивку! Истребитель должен быть легким и стремительным.
Алкснис снисходительно, по-отечески улыбнулся. Это была улыбка профессионала, выслушивающего увлеченного, но наивного дилетанта.
— Леонид Ильич. Теория и аэродинамические трубы — это прекрасно. Но давайте послушаем тех, кто реально воюет в воздухе и испытывает эти машины на прочность.
Он нажал кнопку селектора и попросил зайти товарищей из соседнего кабинета.
Дверь открылась, и вошли двое. Я сразу их узнал. Коренастый, широкоплечий, с тяжелым взглядом исподлобья — Валерий Чкалов. И более сдержанный, интеллигентный, но с такой же стальной армейской выправкой — Степан Супрун.
Этим людям было глубоко плевать на то, что я «сожрал» Ягоду и свернул шею Ежову. Они каждый день играли в рулетку со смертью на высотах, где законы ЦК не имели никакой силы. Единственным непререкаемым авторитетом для них была гравитация.
Алкснис вкратце обрисовал им суть нашего спора.
Я поднялся, подошел к доске и начал быстро, с нажимом излагать свою концепцию: — И-17 будет носиться как артиллерийский снаряд. За счет чистой аэродинамики мы получим преимущество в скорости над любым серийным бипланом километров в сто, а то и больше. Они просто не смогут нас догнать. Зачем нам стрелок на хвосте, если мы неуязвимы?
Чкалов тяжело усмехнулся. Он подошел к столу и выставил перед собой две широкие, мозолистые ладони.
— Красиво звучит, Леонид Ильич. А теперь смотрите, как это выглядит в небе, — его правая ладонь стремительно пошла вперед. — Вот летит ваш идеальный скоростной снаряд. А вот летит, скажем, И-15 или японский биплан. Вы на него пикируете сзади. У вас огромная фора в скорости. И что делает хитромазый японец?
Левая ладонь Чкалова вдруг резко, почти на месте, крутанулась в сторону.
— Он просто закладывает крутой вираж! — жестко закончил Валерий Павлович.
Супрун кивнул и подхватил мысль товарища:
— Скоростной моноплан не сможет повернуть так же резко. У него слишком высокая нагрузка на крыло. Попытаетесь встать в такой же крутой вираж — сорветесь в штопор и разобьетесь. В итоге вы на своей колоссальной скорости просто проскакиваете мимо цели. Вы промахнулись. А юркий биплан крутанулся на месте и тут же зашел вам в хвост. Всё. Вы — труп.
— Скорость не убивает, товарищ Брежнев, — веско добавил Чкалов, глядя на меня в упор. — Убивает маневр. Если истребитель не способен перекрутить врага в горизонте, он в бою бесполезен. Это мишень. И вот тут-то нам и нужен задний стрелок! Вы проскочили мимо японца, он зашел вам в хвост, но ваш радист из турели просто поливает его свинцом! Стрелок компенсирует неповоротливость моноплана. Это же элементарно!
Их логика в реалиях 1934 года была абсолютно безупречной. Они же не знали, что в будущем все сложится по другому!
— Но стрелок — это мертвый вес! — я повысил голос, пытаясь пробить эту стену своим послезнанием. — Вы потеряете динамику разгона! Турель создаст такое аэродинамическое сопротивление, что…
Чкалов тяжело оперся кулаками о стол. Он навис надо мной, и в его глазах читалось непререкаемое профессиональное превосходство.
— Товарищ Брежнев, — оборвал он меня жестко, рубя слова. — Вы — политик. Вы — инженер. Но вы не летчик. И вам этого не понять. В воздухе ваши кремлевские резолюции не работают. Там все решают законы маневренного боя. И пока самолет не может встать в вираж быстрее противника, ему нужен стрелок, прикрывающий задницу. Точка.
В кабинете повисла звенящая тишина. Алкснис примирительно покашлял, но я не обратил на него внимания. Я смотрел на руки Чкалова, всё еще лежащие на столе, и внезапно меня осенило. Словно вспышка магния в темной комнате.
Злиться на пилотов было бессмысленно. Они были абсолютно правы в рамках
Вся авиация мира сейчас мыслила категорией горизонтального боя. Той самой «собачьей свалки» на виражах, оставшейся в наследство от этажерок Первой мировой войны. В горизонтальной карусели скоростной моноплан действительно был обречен перед вертлявым бипланом.
Но И-17, как и будущие «Мессершмитты», «Фокке-Вульфы» и МиГи, создавался не для карусели! Он конструировался для вертикального боя. Упал сверху из-за солнца на безумной скорости, ударил из всех стволов, не ввязываясь в вираж, и на той же накопленной кинетической энергии ушел свечой наверх, снова заняв высоту. «Ударил — убежал». Соколиный удар. Хит энд ран. Бум энд зум.
Моя глобальная ошибка стала пугающе ясной.
Чтобы спасти И-17 и не дать ВВС загнать себя в тупик двухместных гробов, мне мало было построить идеальный самолет. Железо не воюет само по себе. Мне нужно было сломать стереотипы строевых летчиков.
Мне предстояло с нуля создать и внедрить совершенно новую тактику воздушного боя, пока не началась большая война. Нужно было найти молодых, дерзких летчиков-новаторов, способных мыслить в трех измерениях, и создать секретную школу. Иначе технический прогресс, который я так упорно толкал вперед, просто убьет их всех
* — сравнительные испытания действительно имели место в 1938 году. Тогда же рассматривалась идея о закупке самолета Северского для вооружения ВВС РККА.
Служебный «Студебеккер», уже перекрашенный из вызывающего вишневого в невзрачный черный цвет, мягко покачивался на рессорах, увозя меня прочь от здания Управления ВВС. Сидя на заднем сиденье и глядя в окно на мелькающие московские улицы, я размышлял.
Построить быстрый самолет оказалось недостаточно. Железо не воюет в вакууме. Люди, человеческий фактор — вот что сейчас подводит. У них свои представления о воздушном бое, и как их изменить — совершенно непонятно.
Откинувшись на холодную кожу сиденья, я прикрыл глаза. Возможность размышлять о делах в дороге — важное преимущество служебного авто. И теперь в памяти всплывали образы из моей прошлой, бесконечно далекой жизни в двадцать первом веке.
Невольно я вспомнил многополосные скоростные шоссе в 21 веке. Вот ты едешь в левом ряду, на спидометре сотня. И вдруг тебя как стоячего обходит какой-нибудь лихач на спорткаре, идущий под двести. Разница скоростей — восемьдесят, может, сто километров в час. Чужая машина проносится мимо с глухим свистом, сливаясь в размытое пятно. Доли секунды — и она уже далеко впереди.
А теперь мысленный эксперимент: представь, что тебе нужно из охотничьего ружья попасть точно в бензобак этой проносящейся мимо машины. Причем попасть в тот момент, когда она не просто едет по прямой, а резко перестраивается из ряда в ряд, виляя по трассе.
Шансы равны нулю. И эта автомобильная аналогия, как ни странно, идеально ложилась на реалии воздушного боя 30-х годов.
Представим мой красавец И-17. Вот он падает из-за солнца на итальянский или японский биплан. Разница скоростей в горизонтальном полете составит сто пятьдесят, а то и двести километров в час, а на пикировании и того более. Враг замечает угрозу и начинает неистово крутить эволюции — закладывает вираж, делает «бочку», уходит в скольжение. А может быть, даже не замечает ее, а просто ведет маневренный бой между какими-нибудь Капрони или Накадзимами и нашими И-15. И что?
Сколько времени этот итальянский, японский или немецкий истребитель будет находиться в перекрестии прицела? Секунду? Полсекунды? Увы. Скорее, доли секунды.
И что произойдет за эти три мгновения, если на моем самолете будут стоять обычные пулеметы винтовочного калибра — старые добрые ПВ-1 или ДА? Они успеют выплюнуть две-три легкие пульки. Те просто прошьют перкаль обшивки крыла, оставив пару аккуратных дырочек, и враг спокойно будет крутиться дальше. Чтобы гарантированно уничтожить маневрирующую цель из таких «пукалок», пилоту И-17 придется совершить смертельную глупость: сбросить газ, погасить скорость, уравняться с врагом и долго, упорно поливать его свинцом в горизонтальном вираже.
Но, потеряв скорость, И-17 утратит свое единственное преимущество и сам превратится в неповоротливую мишень.
Это был концептуальный тупик. Невольно мне припомнилось, как в «моем» времени на вооружение порой принимали многообещающие беспилотники поверку оказывавшиеся бесполезными игрушками. А всё потому, что конструкторы сделали отличный планер, но «не додумали» все остальное, не сделали систему боевого применения — не повесили нужную оптику, забыли про защищенную связь или интеграцию в войска, не продумали реалий их боевого применения.
Так вот, возвращаясь в текущий 1934 –й. Самолет Яковлева — это пока не истребитель. Просто быстрый самолет. Чтобы реально стать истребителем, машиной для убийства, ему нужна вот эта вот система: пилот, обученный принципиально новой тактике соколиного удара, радиосвязь, новый прицел и сокрушительная, чудовищная огневая мощь. Оружие, способное за долю секунды выпустить в цель целое облако крупнокалиберного металла или фугасных снарядов. Нужна авиационная пушка. Даже не тяжелый пулемет — нет, именно пушка. Очень легкая и скорострельная.
Дойдя до этого пункта, я прямо в машине достал блокнот и начал быстро набрасывать варианты.
Куда ставить тяжелые стволы? В развал цилиндров двигателя, чтобы стрелять через полую втулку винта? Заманчиво. Но двигателисты будут возиться с полым валом для «Испано-Сюизы» еще года два, а самолет мне нужен в серии уже завтра. Так что это вариант на будущее. Эту модификацию сконструируем позже, а пока надо что-то попроще, что можно поставит на вооружение прямо сейчас.
Установить стволы в фюзеляж? Ввести синхронизатор и стрелять через ометаемый диск винта? Тоже нет. Военные сейчас костьми лягут против этого. Они до паники боятся затяжных выстрелов, которые отстреливают собственные лопасти. Если с пулеметами еще как-то мирятся, — пуля винтовочного калибра лишь делает в винте небольшое отверстие — то против синхронных пушек, способных разнести вхлам лопасти, в Управлении ВВС будут яростно возражать. А доводить синхронизатор до ума — это снова терять драгоценное время.
Оставалось только одно: размещение в крыле или подкрыльевом спонсоре. Туда не запихнешь тяжеленную артиллерию. Значит, нужно что-то феноменально компактное, но скорострельное и мощное.
Машина затормозила у подъезда наркомата. Быстро поднялся в свой кабинет, где меня уже ждал Дмитрий Устинов. Мой молодой помощник был собран, энергичен и, как всегда, держал в руках пухлую папку с документами.
Глядя на него, я вдруг вспомнил о нашем недавнем разговоре.
— Дмитрий Федорович, — спросил я, пока он собирал со стола нужные мне сводки. — Как ваш квартирный вопрос? Успели получить ключи?
Устинов замер. Обычно невозмутимый, сейчас он вдруг нервно оглянулся на плотно закрытую дверь и с облегчением выдохнул.
— Успел, Леонид Ильич. В самый последний момент.
— А что так?
— Ну, вы же помните, ордер мне подписывал лично Авель Енукидзе, — Устинов почти до шепота понизил голос. — А его же сняли со всех постов. Я, честно сказать, ночами не спал. Думал, аннулируют бумагу с подписью «врага народа», а меня самого потащат на допросы — выяснять, за какие такие заслуги я от него квартиру получил. Но обошлось. Въехали.
Я понимающе кивнул. В этом коротком диалоге была вся суть нашей эпохи. Жизнь шла своим чередом: строились заводы, проектировались самолеты, люди получали жилье. Но фоном всегда, незримой струной, звенело напряжение, где любая бумажка могла стать роковой.
— Забудьте, Дмитрий Федорович. Вы работаете в аппарате ЦК, причем — на оборону, — жестко отрезал я. — Сейчас поедем в НИИ ВВС. Кто там у нас сейчас командует?
— Товарищ Бажанов.
— Ну вот, к нему и поедем. По дороге введете меня в курс дела.
Мы спустились вниз и сели в машину.
— Выкладывайте, что у нас реально есть из авиационного вооружения, — потребовал я, как только «Паккард» тронулся в сторону Ходынского поля. — Чем мы будем вооружать И-17?
Устинов раскрыл папку. Лицо его стало хмурым.
— Картина безрадостная, Леонид Ильич. Основу у нас составляют пулеметы винтовочного калибра ПВ-1 и спарки ДА. Семь и шестьдесят два миллиметра. На старые деревянные машины их хватает, но против металла — это так… горохострелы.
— А ШКАС? — я вспомнил про знаменитый скорострельный пулемет Шпитального и Комарицкого.
— ШКАС — машина великолепная, скорострельность фантастическая, — согласился Устинов. — Их сейчас начинают ставить на штурмовики и новые бипланы. Но калибр тот же — винтовочный. Выпустить рой легких пуль он может, но пробьют ли они бронеспинку или даже дюралевый лонжерон — большой вопрос.
— Дмитрий Федорович, я же лично подписывал бумаги по крупному калибру. Что с пулеметом ШВАК? Двенадцать и семь миллиметра. Я планировал поставить на И-17 хотя бы две такие системы. Это решило бы половину наших проблем.
Устинов тяжело вздохнул и захлопнул папку.
— Официально 12,7-миллиметровый ШВАК принят на вооружение, Леонид Ильич. Но по факту — это слезы. Промышленность его не тянет. Конструкция, унаследованная от ШКАСа, оказалась невероятно сложной для такого мощного патрона. Заводы захлебываются в браке, технологические цепочки рвутся. Пулемет капризен и выпускается крошечными, штучными партиями. Вооружить им серию новейших истребителей прямо сейчас мы физически не сможем.
Машина свернула на Ленинградский проспект. Впереди уже виднелись огромные ангары Центрального аэродрома имени Фрунзе и строения Научно-исследовательского института ВВС.
Я слушал Устинова, и внутри закипала злость. И-17 рисковал выкатиться из цеха великолепным, стремительным, но абсолютно беззубым инвалидом. Да, можно поставить ему в крылья 4, даже 6 ШКАСов. Но с выбранной тактикой боя это будет сущая ерунда.
«Паккард» затормозил у главного корпуса НИИ ВВС.
— Идемте, Дмитрий Федорович, — я решительно открыл дверцу. — Пойдем потрясем товарища Бажанова. Если в его оружейных закромах нет ничего, способного пробивать металл на скорости в пятьсот километров в час, я разнесу эту богадельню по кирпичику.
Машина миновала КПП и медленно покатилась по территории Научно-исследовательского института ВВС на Ходынском поле.
Начальника института, Николая Николаевича Бажанова, мы с Устиновым нашли в одном из дальних испытательных ангаров.
Бажанову было тридцать пять. В прошлом опытный летчик-испытатель, он сохранил резкие, точные движения человека, привыкшего к штурвалу, хотя фигуру имел скорее нескладную — худощавый, долговязый, он слегка сутулился, словно потолок ангара давил ему на плечи. У него было широкое лицо и большеротая, чуть ироничная улыбка практика, который каждый день видит, как высокие штабные фантазии разбиваются о безжалостные законы механики.
— Леонид Ильич, какими судьбами? — он вытер испачканные в масле руки ветошью и шагнул нам навстречу.
— Приехал за оружием победы, Николай Николаевич, — без долгих предисловий начал я. — У меня на выходе новейший скоростной истребитель. Мне нужно знать, чем мы будем его вооружать, чтобы он не превратился в летающую мишень.
Бажанов перестал улыбаться. Он переглянулся с Устиновым, тяжело вздохнул и кивнул в сторону испытательного стенда, зашитого бронелистами.
— Идемте. Лучше один раз увидеть.
Мы подошли к стенду, где на массивном станке был закреплен пулемет. Бажанов просто нагнулся, зачерпнул с бетонного пола горсть стреляных гильз и высыпал их на металлический стол передо мной.
Присмотревшись, я понял причину недовольства заведующего НИИ ВВС. Отстрелянные гильзы выглядели как искореженный, порванный в клочья латунный мусор. У некоторых были напрочь оторваны донца, другие сплющило и разорвало вдоль.
— Это работа ШКАСа, — глухо произнес Бажанов. — Интересное. многообещающее оружие. Скорострельность такая, что звук сливается в один сплошной вой. Но есть нюанс. Пулемет работает так быстро, что стандартная винтовочная гильза просто не выдерживает чудовищных рывков механизма подачи. И затвор рвет ее на куски!
Он брезгливо отбросил в ведро одну из изуродованных гильз.
— А рваная гильза — это, сами понимаете, клин. В худшем случае — задержка. На полигоне мы можем остановиться и прочистить ствол шомполом. А в небе, на скорости под пятьсот километров в час, заклинивший пулемет — это смерть пилота. Нам нужны специальные, усиленные патроны с толстым донцем, но промышленность гонит вал обычных. Будем работать в этом направлении, но вы сами понимаете, как у нас относятся к расширении номенклатуры боеприпасов…
— А крупный калибр? — я нахмурился, чувствуя, как улетучиваются мои надежды. — Двенадцать и семь десятых? ШВАК?
Бажанов провел нас в соседнее помещение, где на верстаках лежали разобранные узлы более крупного оружия.
— ШВАК — это, по сути, масштабированный ШКАС, — начальник института похлопал по массивному коробу. — И он унаследовал все его детские болезни, умноженные на размер. Автоматика слишком сложна для такого мощного патрона. Допуски микроскопические. Заводы просто захлебываются, пытаясь выдержать чертежные размеры при серийном производстве. Деталей не хватает, процент брака колоссальный. Мы не можем поставить его на крыло прямо сейчас, Леонид Ильич. Это штучный товар.
— Николай Николаевич, — растерянно протянул я, — но ведь Наркомат обороны выделяет на авиационное вооружение колоссальные, сумасшедшие бюджеты! Я сам видел эти сметы. Как так вышло, что у огромной страны сейчас нет ни одной надежной крупнокалиберной пулеметной системы или легкой пушки⁈
Бажанов помрачнел. Ироничная улыбка окончательно исчезла с его лица. Он молча развернулся и пошел в самый темный угол ангара. Мы с Устиновым последовали за ним.
Там, под брезентом, угадывались очертания чего-то громоздкого. Бажанов сдернул чехол.
Передо мной лежал искореженный, закопченный макет самолетного фюзеляжа, из которого торчала несуразная металлическая труба.
— Вот сюда ушли миллионы, товарищ Брежнев, — с нескрываемым сарказмом произнес Бажанов. — Динамореактивные пушки инженера Курчевского. Безоткатки.
Я сжал челюсти. Опять Курчевский! Огромные бюджеты прямо сейчас сжирали проекты его безоткатных пушек. Эти «динамореактивные» трубы лопались на полигонах, сжигали хвосты самолетам, но их упорно тянули в серию, потому что главным покровителем Курчевского был сам маршал Тухачевский. И если в полевой артиллерии мне удалось изменить положение дел, то авиавооружение оказалось вне сферы моего внимания.
Надо срочно перераспределять средства, пустить их на по-настоящему перспективные проекты. Конечно, любви замнаркомвоенмора мне это не доставит. Впрочем, с Тухачевским я и так находился в состоянии холодной аппаратной войны, жестко критикуя его увлечение безоткатками. Терять тут уже нечего.
— На это оружие были огромные надежды, наверх шли рапорты о невиданной огневой мощи, — продолжал Бажанов. — А на деле? Отдачи у них нет, зато есть выхлоп назад. Этот выхлоп сжигает перкаль, корежит дюраль и норовит оторвать самолету хвост! Заряжать их в воздухе — сущее мучение. Но поскольку у инженера Курчевского было высочайшее покровительство маршала Тухачевского, вся отрасль годами работала на эту тупиковую ветвь. Все силы бросили на безоткатные игрушки, а классическую ствольную артиллерию просто забросили на голодный паек! Да что говорить, вы же сами все знаете!
— Хорошо, — жестко сказал я. — С динамореактивным оружием мы еще разберемся. Но вы же умный человек, Бажанов. Не могли же вы сложить все яйца в одну корзину. Должны же быть экспериментальные разработки! Кто сейчас занимается классическим авиавооружением в инициативном порядке? Покажите мне всё, что у вас есть. Даже самое безумное.
Бажанов задумчиво потер подбородок, испачкав его оружейной сажей.
— Кое-что есть, Леонид Ильич, — медленно произнес он. — Проекты Атслега, Кондакова… Но предупреждаю сразу: там всё очень сыро.
— Введите в курс дела, — коротко приказал я.
Из промерзшего, пропахшего пороховой гарью ангара мы вернулись в кабинет начальника института. Вдоль стен громоздились шкафы, доверху забитые пухлыми картонными папками и тубусами с чертежами.
Тяжело опустившись на стул, Бажанов придвинул к себе пепельницу.
— Как вы понимаете, Леонид Ильич, — обстоятельно начал он, — опытные образцы сейчас разбросаны по конструкторским бюро от Ленинграда до Коврова, и потрогать их руками мы не можем. Но у нас оседают эскизы, докладные, отчеты и протоколы испытаний. Если мы не можем щупать металл, давайте смотреть математику. Сейчас посмотрим всё, что есть по ствольной артиллерии за последние два года.
С этими словами Бажанов подошел к сейфу и начал методично выкладывать на стол одну папку за другой. Устинов тут же придвинулся ближе, готовый фиксировать цифры.
— Начнем с двадцати миллиметров, — Бажанов раскрыл первый скоросшиватель. — Проект АП-20. Конструктор Яна Атслега. Идея отличная: за основу взят мощный немецкий патрон от зенитки «Рейнметалл». Баллистика великолепная, снаряд тяжелый, убойное действие по дюралю гарантировано.
Воодушевившись, я потянулся к бумагам.
— И в чем подвох?
Устинов, пробежав глазами по столбцам цифр в протоколе стрельб, помрачнел.
— В темпе, Леонид Ильич. Техническая скорострельность — двести пятьдесят, максимум триста выстрелов в минуту.
Услышав такое, я разочарованно откинулся на спинку стула. Триста выстрелов? Пять в секунду? Для сухопутной зенитки, которая бьет по летящему по прямой бомбардировщику, это еще туда-сюда, хоть и мало. Но в маневренном бою, на сходящихся курсах, цель просто улетит раньше, чем из ствола выйдет третий снаряд. Слишком медленно.
— Что еще?
Бажанов открыл следующую папку, присланную из Коврова.
— ДАК-32. Конструкция Дегтярева и Шпагина. Калибр двенадцать и семь. Крупнокалиберный пулемет.
— Вес? — тут же спросил я.
— Тридцать пять с половиной килограммов, — бесстрастно доложил тот. — И темп стрельбы те же триста выстрелов в минуту.
Я раздраженно качнул головой.
— Это просто переделанный пехотный пулемет. Тяжелый, неповоротливый и медлительный. Мы не можем вешать на скоростной моноплан сухопутные гири. Дальше.
Бажанов, уже без всякого энтузиазма, положил передо мной пухлое дело из ленинградского ОКБ-43.
— Тяжелая артиллерия. АКТ-37, автомат Кондакова и Толочкова. Тридцать семь миллиметров.
С надеждой я всмотрелся в развернутую на столе синьку. Калибр внушал уважение. Один такой фугасный снаряд, попав в самолет, просто разнесет его в щепки. Но чем дольше я вчитывался в схему кинематики и результаты стендовых испытаний, тем отчетливее проступали фатальные изъяны. Орудие пытались сделать универсальным — чтобы оно подходило и для ПВО, и для авиации. А универсальность всегда означает компромисс.
— Николай Николаевич, — я ткнул пальцем в чертеж узла подачи. — Я правильно понимаю эту схему? Питание пушки идет из обоймы?
— Так точно, — вздохнул Бажанов. — Обойма-магазин. На пять патронов.
Не тратя больше времени, я с силой захлопнул папку. Звук удара картона о стол прозвучал как выстрел. Пять патронов! В воздушном бою летчик расстреляет этот запас за секунду неточного прицеливания и останется безоружным! А сумасшедшая отдача такого калибра просто оторвет И-17 крылья.
Итак, мы рассмотрели, кажется, уже все, и стол передо мной был завален забракованными, тупиковыми идеями. Ни одного годного проекта. И, что самое поганое — я сам в этих системах мало что понимаю. Видел, конечно, ГШ-23, но воспроизвести по памяти ее механизм не смогу.
— Есть хоть что-нибудь еще?
Бажанов помялся, подошел к дальнему шкафу и нерешительно потянул на себя нижний ящик.
— Был тут один курьезный патент… Прислали из Коврова, мы его отложили в долгий ящик, потому что комиссиям он показался слишком уж фантастическим.
— Чья работа? — заинтересовался я.
— Инженер Серебряков. Предложил автоматическую двухкаморную пушку. АДКП, — Бажанов ткнул пальцем в центр схемы. — Идея парадоксальная. Он решил проблему отдачи, создав орудие с двумя противоположно направленными каморами. Боевая смотрит вперед, реактивная — назад.
Я всмотрелся в чертеж, пытаясь уловить кинематику.
— И как это работает?
— Одновременный выстрел, — пояснил Бажанов, водя пальцами с зажатой между ними погасшей папиросой по линиям синьки. — В переднюю камору подается боевой патрон, в заднюю — холостой. Отдача от боевого выстрела полностью гасится отдачей от холостого.
Бажанов подошел к дальнему шкафу, с усилием потянул на себя нижний ящик и достал запыленную, пухлую папку.
— Был тут один проект… — пробормотал он, развязывая тесемки. — Прислали из Коврова. Комиссиям он показался слишком уж фантастическим. Инженер Серебряков. У него тут сразу две разработки на базе одной идеи.
Начальник НИИ ВВС развернул передо мной длинную синьку. Чертеж выглядел пугающе сложным: длиннющая труба ствола, посреди которой громоздилось переплетение направляющих и два цилиндрических затвора.
— Вариант первый: автоматическая двухкаморная пушка. АДКП, — Бажанов ткнул чубуком трубки в центр схемы. — Идея парадоксальная. Он решил проблему отдачи, создав орудие с двумя противоположно направленными каморами. Одновременный выстрел: в переднюю камору подается боевой патрон, в заднюю — холостой. Отдача от боевого выстрела полностью гасится отдачей от холостого.
Я быстро прикинул характеристики этого чудища и отрицательно покачал головой.
— В топку, Николай Николаевич. Четырехметровая оглобля с двойным питанием. Перекосит ленту с холостыми — и неоткомпенсированная отдача вырвет пушку вместе с мотором. К тому же реактивный выхлоп назад… Это те же грабли как и у безоткаток Курчевского, только вид сбоку. Сожжем самолету хвост. Что у него второе?
Бажанов убрал первый лист и пододвинул ко мне второй чертеж. Мы с Устиновым с интересом рассматривали изображенные там диковинные криволинейные схемы автоматики.
— Второй вариант того же конструктора: автоматическая двухзатворная пушка. АДЗП. Здесь он отказался от задней каморы и стрельбы холостыми. Отдачу предлагается гасить мощным дульным тормозом. Но посмотрите на механику затворов.
Вчитавшись в проект, я увидел, что в этой схеме не было возвратных пружин. Вместо них два массивных затвора двигались по хитрой закольцованной дуге. Они шли навстречу друг другу, меняясь местами, и кинематически гасили энергию отката.
Такого рода конструкция, я знал, была реализована в ряде послевоенных проектов, когда на вооружение стали принимать двуствольные пушки и пулеметы. Дмитрий понимающе хмыкнул: идея и правда выглядела красиво.
— А вот это уже не курьез, — медленно произнес я, чувствуя, как внутри просыпается надежда. — Выбросить стрельбу назад было абсолютно верным решением. Сама идея связать два затвора, чтобы их массы работали в противофазе без всяких пружин — блестящая. Но исполнение…
Бажанов внимательно слушал мои слова, рассматривая криволинейные пазы на чертеже.
— … исполнение слишком сложное. В лабораторных условиях эти затворы по дуге, может, и пробегут. А в небе? Пыль, нагар, перепад температур — и эту карусель заклинит намертво. Но ведь здесь буквально один шаг до идеала!
Устинов все еще рассматривал чертеж, а я выпрямился и посмотрел на Бажанова, глаза которого внимательно следили за моей реакцией.
— Зачем гонять затворы по кольцу? Достаточно распрямить траекторию и посадить эту встречную механику на простой, надежный кривошипно-шатунный механизм! Это же отличная схема! Этакие качели: один затвор идет назад, через шатун толкает второй вперед…
В моей памяти из будущего яркой вспышкой возникла, без сомнений, та самая гениальная двуствольная пушка ГШ-23 — именно с таким кривошипно-шатунным затвором, выдающая невероятные три тысячи выстрелов в минуту. Работа механизмов получалась мягкой, без ударов, деформирующих гильзы.
Бажанов вдруг замер. Он медленно опустил свою потухшую трубку на стол.
— Постойте-ка, Леонид Ильич, — его голос зазвучал совершенно иначе: куда-то ушла усталость, появилась живая, рабочая хватка. — Вы сказали «на кривошипный механизм»?
— Именно. Это решило бы все проблемы со скорострельностью и надежностью.
— Если вас так интересует именно кривошипная схема… — Бажанов прищурился, словно вспоминая что-то важное. — У меня ведь прямо здесь, в НИИ, работает один инженер. Фамилия — Юрченко.
— И что этот Юрченко? — я мгновенно подобрался.
— Да он уже который месяц возится в опытных мастерских. Конструирует авиационный пулемет как раз с таким кривошипным механизмом перезарядки. Встречное движение, все как вы говорите. Правда, калибр там винтовочный — семь и шестьдесят два миллиметра. Мы на него особого внимания не обращали, потому что ШКАС уже пошел в серию… Но если хотите, можете поглядеть!
Мы с Дмитрием Федоровичем изумленно переглянулись. Внутри меня словно распрямилась тугая, стальная пружина. Отчаяние, накрывшее нас после экскурсии по «кладбищу надежд», бесследно испарилось.
Есть готовая механика! И не просто на бумаге, как у Серебрякова, а в металле, прямо здесь, в соседнем ангаре!
Какая разница, что сейчас у Юрченко винтовочный калибр? Если кинематика его кривошипа работает, не рвет гильзы и выдает нужный темп, масштабировать её — дело техники. Я просто дам этому инженеру зеленый свет, неограниченные ресурсы и прямое указание переделать его пулемет под крупный калибр 12,7 миллиметра. Или даже под пушечный!
— Николай Николаевич, — я решительно застегнул пуговицу пиджака, не в силах скрыть торжествующую улыбку. — Прямо сейчас ведите меня к этому вашему Юрченко. Кажется, мы нашли главное орудие для нашего скоростного моноплана.
Ждать пришлось недолго. Дверь кабинета скрипнула, и на пороге появился Карп Сергеевич Юрченко, служивший инженером в НИИ ВВС РККА.
Я с интересом посмотрел на вошедшего. Это был молодой человек, невысокого роста, с высоким, открытым лбом мыслителя. Прямой нос и зачесанные по моде назад волосы придавали его лицу упрямое, целеустремленное выражение. Перед высоким начальством он держался чуть скованно, но в его глазах читался острый, живой интеллект практика.
Бажанов коротко представил нас друг другу и предложил инженеру сесть.
— Карп Сергеевич, Николай Николаевич обмолвился о вашей разработке, — начал я, не тратя времени на долгие предисловия. — Расскажите мне о вашем пулемете. В каком он сейчас состоянии?
Юрченко заметно оживился. Разговоры о собственном детище мгновенно сняли с него налет робости.
— Товарищ Брежнев, я в числе еще нескольких конструкторов работаю по теме сверхскорострельного пулемета. Тема важная, конкуренция колоссальная. Параллельно со мной проекты ведут товарищ Калинин по схеме с принудительной автоматикой, Шпагин работает над системой с разъёмным патронником, а Шелест вообще проектирует турбинный пулемет.
Голос инженера вдруг дрогнул, и в нем проскользнула нескрываемая горечь.
— Но по решению Артиллерийского управления все наши работы задвинуты, — вздохнул Юрченко. — Изготовление опытных образцов на Тульском оружейном заводе передвинуто на 1935 год. Так что пока мой пулемет существует только на ватмане, и все его характеристики — лишь в теории.
— Бумага стерпит, — кивнул я. — Поясните мне суть вашей работы. В чем главная особенность механики?
Инженер подался вперед, его руки сами собой начали описывать в воздухе невидимые узлы механизмов.
— Видите ли, Леонид Ильич, по моему глубокому убеждению, главная проблема ШКАСа и вообще любого пулемета высокой скорострельности заключается в том, что подвижные части — затвор и механика подачи — движутся слишком быстро и резко. Ударные нагрузки в крайних точках чудовищны. Из-за этого они просто ломают и рвут латунные гильзы. Мое же решение иное. Я применил кривошипно-шатунный механизм.
Он сцепил пальцы, показывая принцип работы.
— Кривошип позволяет сделать движение затвора абсолютно плавным, безударным. Разгон и торможение массы происходят по синусоиде. Гильза не испытывает рывков, а значит, система невероятно перспективна для наращивания темпа огня!
— Блестяще, Карп Сергеевич. Я абсолютно с вами согласен, — веско произнес я. Улыбка на лице инженера стала шире, но я тут же окатил его ледяной водой реальности. — Но калибр семь и шестьдесят два в авиации бесполезен. Это, можно сказать, прошлый век.
Юрченко растерянно моргнул, его руки опустились на стол.
— Ваш калибр слишком мал даже для оборонительного вооружения, не говоря уже о наступательном. Более того, старый русский винтовочный патрон имеет выступающую закраину. Этот рант крайне неудобен для быстрой автоматической стрельбы, патроны цепляются друг за друга в ленте.
Выдержав паузу, давая ему осознать сказанное, я затем выложил свои карты на стол.
— Поэтому я предлагаю вам бросить калибр 7,62. Сосредоточьтесь на более крупных калибрах. Нам нужен пулемет 12,7 миллиметра для оборонительных турелей и мощный автомат 25 миллиметров для неподвижного закрепления в крыле истребителя. У этих патронов нет закраины, они с гладкой выточкой. Это много более перспективное направление. Ваша плавная кривошипная кинематика в сочетании с тяжелым патроном без ранта — это то, что изменит правила войны в воздухе.
В кабинете повисла тишина. Конструктор явно был в замешательстве. Конечно, я понимал — Юрченко тяжело расстаться с разработанной им темой. Бросить вычерченный до последнего винтика проект и шагнуть в неизвестность крупного калибра, где нагрузки на шатун возрастут в десятки раз — это требовало и дальновидности, и мужества.
Наконец, он поднял на меня потяжелевший взгляд.
— Леонид Ильич… — медленно начал он. — Если будет обеспечено наличие должного финансирования, и мне дадут возможность сформировать свое КБ, я готов работать и над 12,7-миллиметровым, и над 25-миллиметровым автоматами.
— Вы получите полное содействие, — твердо пообещал я, протягивая ему руку через стол. — Считайте, что ваше собственное конструкторское бюро уже создается. И первое ваше задание в новом статусе: я жду вас на совещании в ЦАГИ, посвященном вооружению перспективного истребителя И-17.
Юрченко крепко, по-рабочему пожал мою ладонь.
— Там будут присутствовать ведущие авиаконструкторы страны, — добавил я, провожая его к двери. — Так что можно будет сразу, не откладывая в долгий ящик, подумать над сопряжением вашей будущей системы «пушка-самолет». Готовьтесь, Карп Сергеевич. Битва за вес и отдачу предстоит жаркая.
На этом мы расстались, и я, наконец, почувствовал, что мертвая точка пройдена. Жалко, конечно, что тема авиавооружения оказалась вне зоны моего внимания в предыдущие годы. Но, лучше поздно, чем никогда.
Через несколько дней я действительно собрал расширенное совещание. Местом встречи выбрали просторный, светлый зал в ЦАГИ. За большим дубовым столом собрался настоящий цвет нашей инженерной мысли — команда, роли в которой я жестко распределил заранее.
Я окинул взглядом этих людей. За идеальную внешнюю форму и общую аэродинамику отвечал Роберт Бартини. Конструкцию фюзеляжа, оперение и управление взял на себя Александр Яковлев, чей опыт создания легких спортивных машин был нам сейчас жизненно необходим. Разработку легкого, но невероятно прочного крыла с отличной механизацией поручили блистательному трио: Семену Лавочкину, Владимиру Петлякову и Павлу Сухому. Винтомоторной группой занимались молодые и очень перспективные Микоян и Гуревич. За шасси и механизацию отвечал Кочеригин. А кабину и вооружение курировал сам патриарх истребительной авиации Николай Николаевич Поликарпов — никто лучше него не знал, что именно нужно летчику в реальном бою.
И сегодня в этот закрытый клуб небожителей я привел молодого оружейника Карпа Юрченко.
Разговор начался по-деловому сухо. Как только Юрченко разложил свои эскизы кинематики, всем присутствующим сразу стало понятно: очень уж быстро эту пушку он не сделает. Самолет И-17 в значительной степени был уже готов, а вот что касалось нового крупнокалиберного автомата — здесь инженеру предстояло работать практически с нуля.
— Ждать мы не можем, — жестко резюмировал я, прерывая закипающие споры. — На первый выпуск И-17 мы будем ставить четыре пулемета ШКАС калибра 7,62, без вариантов. Ничего другого просто нет. А вот дальше, при модернизации машины, нам необходимо поставить крупный калибр.
Поликарпов одобрительно кивнул.
— В таком случае, ШКАСы решено ставить в фюзеляже. Таким образом при модернизации мы сможем оставить их на месте в качестве дополнительного огневого средства, когда в будущем установим пушки в крыло. Так будет гораздо меньше переделок всей конструкции.
Затем мы перешли к перспективному оружию. Долго и въедливо обсудили габариты пушки, после чего утвердили место установки — стык консоли и центроплана, чтобы стволы находились вне ометаемого диска винта. Кочеригин, поскольку шасси и ствол пушки будут находиться в крыле очень близко, тут же придвинул к себе синьки, прикидывая их взаимную компоновку.
И тут прозвучал вопрос, который перевернул весь ход совещания.
Поликарпов, как главный ответственный за вооружение, сдвинул очки на нос и внимательно посмотрел на Юрченко.
— Карп Сергеевич, — веско спросил он. — А какая расчетная сила отдачи будет у патрона вашей перспективной пушки 25 миллиметров?
Юрченко на секунду замялся, сверился со своими выкладками в блокноте и честно ответил:
— По моим прикидкам, отдача составит не менее четырех тонн. Скорее даже пять тонн.
За столом воцарилась громовая тишина. Все присутствующие были в глубоком шоке. Пять тонн! Это была не просто большая цифра, это был натуральный приговор.
Лавочкин, Петляков и Сухой — конструкторы крыла — переглянулись с нескрываемым ужасом.
— Вы в своем уме, молодой человек? — хрипло выдохнул Лавочкин, бледнея. — Мы рассчитывали силовую схему крыла на пулемет ШВАК-12,7! Там отдача многократно меньше! Удар в пять тонн просто оторвет нашему истребителю консоли прямо в воздухе при первом же залпе!
В зале повисла тяжелая тишина. Крыло истребителя и так-то в полете выдерживает чудовищные фронтальные нагрузки от набегающих потоков воздуха. Если добавить к ним нагрузку от отдачи в 5 тонн, крылья просто оторвет. Более того — даже если их усилить так что они выдержат и не разрушатся — самолет от такой отдачи может просто-напросто остановиться в воздухе, со всеми печальными последствиями от этого явления.
Первым тишину нарушил Александр Яковлев. Как главный конструктор, он всегда бился за каждый грамм веса и идеальную аэродинамику.
— Товарищ Брежнев, это абсурд. Пять тонн разнесут нашу машину в щепки при первом же залпе. Полностью переделывать силовую схему крыла — значит, проектировать новый самолет. — Он решительно отодвинул от себя синьки. — Предлагаю отказаться от идеи с пушкой и поставить два пулемета калибра 12,7 миллиметра. Этого вполне хватит.
Я лишь отрицательно покачал головой. В отличие от него, я прекрасно понимал, что для скоростного боя этого катастрофически мало. — Двенадцать и семь — это хорошо против деревянных бипланов, Александр Сергеевич. Но нам нужно уверенно сбивать цельнометаллические машины. Нужен калибр 20 или 25 миллиметров, чтобы один-два снаряда решали исход дуэли. К сожалению, классическая отдача нам этого сейчас не позволяет.
Все зашумели, пытаясь найти выход из положения. Обхватив голову руками, я склонился над схемами будущего самолета, отсекая от себя шум и собираясь с мыслями. Отдача. Очень сильная отдача. Другого выхода нет — нужна безоткатная артиллерия.
— Значит, нам нужно вернуться к схеме инженера Серебрякова, но кардинально ее изменить! — наконец, произнес я вслух.
Присутствующие удивленно переглянулись.
— Оригинальная схема Серебрякова — это стрельба двумя патронами в разные стороны для гашения импульса, — напомнил я, опираясь руками о стол. — Это откровенная глупость: двойной расход снарядов, двойной вес самой установки и двойной, абсолютно мертвый боезапас. Но мы можем пойти другим путем. Патрон 25×202 миллиметра очень мощный, он достался нам от зенитки, и для легкой авиационной пушки его энергия просто избыточна.
Взяв карандаш, я быстро набросал на пустом листе профиль орудия. — Что, если мы будем забирать примерно 30–40 процентов энергии выстрела и направлять ее в специальное заднее сопло? Мы будем стравливать раскаленные газы прямо из окна газоотводной автоматики. Выброс этой массы с колоссальной скоростью назад даст нам ту самую искомую «противоотдачу».
Яковлев тут же скептически прищурился, просчитывая конструкцию в уме.
— И ваша пушка сразу станет неподъемной гирей! — горячо возразил он. — Ведь вам потребуется длинное сопло, фактически толстостенная труба, которая выведет этот огненный конус выхлопа наружу, далеко за пределы крыла. Иначе струя выхлопа просто оторвет нам закрылки!
— Да, сама пушка станет тяжелее обычного, — парировал я, поворачиваясь к Лавочкину и Сухому. — Но зато нам не придется утяжелять и усиливать само крыло! За счет практически нулевой отдачи, которой больше не надо противостоять лонжеронами, силовой набор крыла останется тот, что мы рассчитывали на пулеметы ШВАК. Мы выиграем не менее сорока килограмм. А обшивку в месте выхлопа защитим местным усилением — стальной жаропрочной накладкой. То на то и выйдет!
По лицам конструкторов было видно, что моя парадоксальная арифметика веса заставила их задуматься.
— К тому же, товарищи, поймите: это лишь временная схема, — примирительно добавил я. — Авиация развивается стремительно. Когда у нас появятся более удачные, доведенные до ума пушки Юрченко или того же Серебрякова, когда мы освоим мотор-пушки в развале цилиндров, мы с радостью вернемся к классическим схемам без всяких сопел. По крайней мере, пушка Серебрякова уже почти что есть. А пулемет ШВАК 12,7 мм еще неизвестно, пойдет ли в производство. С ним, я слышал, большие проблемы. А на будущее — я повернулся к Юрченко — нам нужен новый боеприпас. Патрон 25×202, разработанный для зенитки, чудовищно силен для авиапушки. Снаряд вполне подходит, а вот гильза велика. В ней избыточно много пороха.
Юрченко понимающе кивнул.
— Карп Сергеевич, ваша кривошипная автоматика очень перспективна, но даже она не спасет крыло, если мы оставим зенитный патрон с его отдачей в пять тонн. Ее нужно укоротить. Нам нужен специализированный, чисто авиационный боеприпас — примерно 25×130 или 25×140 миллиметров. Дмитрий Федорович, завтра же сделайте докладную на имя товарищей Алксниса, Бажанова и в Политбюро.
Устинов тут же начал записывать задание.
— Уменьшение длины гильзы и объема порохового заряда кардинально снизит импульс отдачи, — жестко резюмировал я. — Да, начальная скорость снаряда немного упадет, но сам снаряд останется тяжелым, фугасным и смертельно опасным для любого самолета. Зато он будет бить по конструкции нашего истребителя куда слабее. Только под такой, сбалансированный патрон, в сочетании с хорошим дульным тормозом, вы и создадите для нас по-настоящему удачную авиапушку с кривошипным затвором и нормальным, классическим исполнением. А пока вы ее проектируете и испытываете — мы полетаем с «трубой»
Напряжение, висевшее над столом во время споров об отдаче, немного спало. Решение было найдено, роли распределены. Я откинулся на спинку стула и обвел взглядом уставших, но воодушевленных конструкторов.
— Ну что ж, с артиллерией мы концептуально разобрались, — я пододвинул к себе стопку общих компоновочных синек. — Но раз уж мы все здесь собрались, давайте не терять времени и обсудим смежные вопросы. Показывайте, что у нас по планеру и системам.
Александр Яковлев, воспользовавшись паузой, поспешил доложить хорошие новости:
— По силовой установке есть подвижки, Леонид Ильич. КБ Климова практически завершило освоение лицензионного двигателя М-100. На стендовых испытаниях мотор уверенно отработал сто двенадцать моточасов. Этого уже вполне достаточно для официальной передачи двигателя на государственные испытания.
— Отлично, Александр Сергеевич, — кивнул я. — Но рисковать пока не будем. Первый летный экземпляр И-17 мы всё равно будем собирать с оригинальной французской «Испано-Сюизой». Нам нужно облетать планер без сюрпризов от не доведенного до ума советского мотора. А вот на серию уже пойдет М-100.
Яковлев согласно кивнул, а я тем временем углубился в изучение чертежей кабины пилота, за которую отвечал Поликарпов. Мой взгляд скользнул по приборной доске, перешел на козырек и вдруг споткнулся о странную деталь.
Присмотрелся внимательнее и почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Прямо сквозь лобовое стекло, в фонарь кабины был вставлен длинный трубчатый телескопический прицел.
— Николай Николаевич, — я поднял глаза на Поликарпова, стараясь сдержать эмоции. — А это еще что за подзорная труба торчит перед лицом пилота?
Поликарпов удивленно сдвинул брови:
— Оптический прицел ОП-1, Леонид Ильич. Стандартный. Точно такой же мы ставим на бипланы И-5 и И-15. У него отличное приближение…
— Убирайте, — резко оборвал я его, хлопнув ладонью по чертежу. — Немедленно убирайте этот архаизм. Вы понимаете, что вот именно это — те самые прицелы, которые заставляют строевых летчиков сомневаться в самой осуществимости концепции скоростного истребителя!
В зале снова повисла тишина. Конструкторы, только что выдержавшие битву за пушки, удивленно смотрели на меня.
— Скорости растут! — я обвел их всех горящим взглядом. — В маневренном бою на пятистах километрах в час пилоту нужно видеть всё полусферу, крутить головой на триста шестьдесят градусов! А вы предлагаете ему прильнуть одним глазом к этой окулярной трубке? Да у нее катастрофически узкое поле зрения, колоссальные трудности с прицеливанием и абсолютное неудобство в эксплуатации! Вдобавок, при жесткой посадке летчик просто разобьет об эту трубу лицо.
Я глубоко вздохнул, возвращая себе хладнокровие руководителя. Оружие будущего требовало прицелов будущего. Тем более, что никто из присутствующих ни в чем не виноват. Авиаконструкторы пользуются теми прицелами, что им предоставила промышленность.
— Придется, товарищи, решить еще одну задачу: разработать коллиматорный прицел. Светящаяся прицельная сетка должна проецироваться на наклонное стекло. Летчик должен смотреть в прицел обоими открытыми глазами, не теряя периферийного зрения.
Поликарпов задумчиво потер подбородок: — Оптики из Ленинграда уже вели предварительные работы по коллиматорам… Думаю, мы сможем форсировать эту тему для И-17.
— Форсируйте. И это только первый шаг, — добавил я, вспоминая виденное мной в будущем.
Мое послезнание подсказывало, что настоящий прорыв в воздушной стрельбе произойдет, когда на самолетах появятся автоматические гироскопические прицелы. Я прекрасно помнил, что именно они решат самую сложную, самую кровавую математическую задачу воздушного боя — проблему правильного упреждения.
— Параллельно с коллиматором, — медленно произнес я, — я ставлю задачу начать разработку системы корректировки огня на основе гироскопов.
Конструкторы переглянулись. Слово «гироскоп» у них ассоциировалось скорее с авиагоризонтами или автопилотами тяжелых бомбардировщиков, но никак не с прицелами.
— В маневренном бою летчику невероятно сложно на глаз рассчитать, на сколько фигур вперед нужно брать упреждение при стрельбе по идущей на вираж цели, — пояснил я свою идею. — Мы должны создать механический вычислитель. Гироскоп, связанный с прицельной сеткой. Реагируя на угловую скорость разворота нашего истребителя и его перегрузку, гироскопический механизм будет сам, автоматически смещать светящуюся марку на стекле в нужную сторону! Летчику останется только наложить эту смещенную марку на вражеский самолет и нажать гашетку. Всю математику упреждения прицел возьмет на себя.
В глазах Поликарпова мелькнуло неподдельное восхищение. Как человек, создавший не один истребитель, он мгновенно оценил масштаб задумки.
— Интересная мысль! Это сделает каждого нашего среднего пилота снайпером, Леонид Ильич, — с энтузиазмом произнес он. — Но это чертовски сложная задача для прибористов.
— Значит, пусть начинают ломать голову уже сегодня, — жестко отрезал я. — С таким прицелом наш летчик гарантированно перепилит маневрирующего врага первой же очередью.
Свернув чертеж с перечеркнутой «подзорной трубой», я передал его Поликарпову.
— Истребитель — это единый комплекс, товарищи. От правильного патрона, орудия с приемлемой отдачей до гироскопического прицела, который сам считает упреждение. И в этом комплексе не должно быть слабых мест. Формулируйте ТЗ. У нас много работы!
Совещание в ЦАГИ завершилось. Конструкторы, возбужденно переговариваясь и сворачивая синьки чертежей, потянулись к выходу. Я тоже сложил свои записи в папку и собрался уходить, когда ко мне подошел Александр Яковлев.
— Леонид Ильич, задержитесь на пару слов, если можете, — негромко попросил он.
Я кивнул, и мы дождались, пока за последним участником закроется тяжелая дубовая дверь. Оставшись со мной наедине, Яковлев перестал скрывать эмоции. Он выглядел смущенным и явно недовольным, губы его были плотно сжаты.
— Слушаю вас, Александр Сергеевич, — я присел на край стола.
— Леонид Ильич, мы ведь с вами по пути в Америку очень подробно обсуждали концепцию нового тяжелого двухмоторного штурмовика, — вежливо, но с явной, плохо скрываемой обидой начал Яковлев. — Однако сегодня я случайно узнаю, что конструирование этой машины полностью отдано Николаю Поликарпову. Причем он будет делать ровно ту схему, которую мы с вами тогда и выработали — двухбалочный, двухмоторный цельнометаллический самолет!
Он развел руками, искренне недоумевая от такой несправедливости.
— Как же так? Я был абсолютно уверен, что эту машину буду делать я и мое конструкторское бюро!
Глядя на его возмущенное, полное амбиций лицо, я чувствовал, как из «прошлой жизни» всплывали исторические хроники. Конечно, я помнил из истории, что этот талантливый, но невероятно тщеславный и пробивной человек сначала стал личным референтом и любимцем Сталина, получив право входить в кабинет вождя в любое время и открывая дверь едва ли не ногой, а затем — замкнул на себя огромную часть авиапромышленности.
Яковлев, несомненно, гениальный конструктор, но он был еще и опасный аппаратный хищник. Дать ему сейчас в руки еще и штурмовик — значит позволить ему слишком быстро набрать авторитет. Сталин любит выдвигать молодых талантливых и амбициозных, и это совершенно правильный подход. Только вот мне конкуренты на самом верху категорически не нужны. Место главного технического фаворита Сталина я твердо намеревался занять сам. Эту дорогу к трону нужно было перекрыть прямо сейчас.
— Простите, Александр Сергеевич, но вы что-то путаете, — мой голос прозвучал подчеркнуто сухо и жестко. — У вас государственное КБ, а не частная лавочка.
Ледяной тон заставил Яковлева осечься.
— Вам поручен сложнейший перспективный скоростной истребитель. Это машина, которая определит облик нашего неба. С ней еще непочатый край работы! Вам предстоит доводить ее до ума, лечить детские болезни, совершенствовать и модифицировать еще долгие годы.
Произнося все это, я распалялся все больше, постепенно повышая голос.
— Какие еще штурмовики? Это абсолютно выходит за рамки физических сил и возможностей вашего КБ. Вы надорветесь сами и сорвете мне выпуск истребителя. А это сейчас — абсолютнейший приоритет! Поликарпов сейчас практически свободен. Именно поэтому заказ и отдан ему. Конечно, тяжелые машины — это не его профиль. Но и не ваш тоже.
Яковлев попытался было открыть рот для возражения, но я обрубил дискуссию приказным тоном:
— Решение принято окончательно. Сосредоточьтесь на порученном вам партией деле. Занимайтесь своим истребителем. Учитесь. Вам предоставлена блестящая возможность — работать рядом с выдающимися советскими авиаконструкторами. И, пожалуйста, товарищ Яковлев — больше не задавайте мне таких странных вопросов!
Последние слова я прочти прорычал. Конструктор побледнел. Его гордость явно была уязвлена, но спорить с прямым начальством он не решился.
— Извините, Леонид Ильич. Разрешите идти? — сухо, сквозь зубы выдавил он.
— Идите.
Яковлев развернулся и быстро вышел из зала. Глядя ему вслед, я физически чувствовал возникшее между нами тяжелое, мрачное отчуждение. Он ушел недовольным, затаив глубокую обиду. Нда… С ним еще будут проблемы. Самое главное — не позволять ему выйти на Сталина. А то он, пожалуй, наворочает, задвинув талантливых конструкторов и пропихивая свои, не всегда удачные конструкции. Придется его осаживать, в том числе идя на конфликт. Но это, увы, абсолютно неизбежная плата за удержание контроля над авиапромышленностью и за мое собственное политическое будущее.
Прошло несколько дней. Если в авиационных КБ кипела созидательная работа, то в высоких политических кабинетах сгущались грозовые тучи. Следствие по делу о заговоре Ягоды стремительно набирало ход. Политбюро то и дело собиралось на закрытые обсуждения этих дел, и вскоре в кулуарах начался серьезный разговор о масштабной реформе спецслужб.
Дело в том, что Николай Ежов в результате наших с Аграновым интриг оказался выброшен с вершин власти. А ведь именно он до недавнего времени от лица ЦК курировал спецслужбы и кадры! Получалось, что могущественный НКВД, кроме верхушки руководства, внезапно лишился и своего главного партийного куратора. Вся правоохранительная и карательная система оказалась критически разбалансирована — многие начальники управлений в самом НКВД тоже оказались под следствием. На самом верху встал вопрос о том, что всю эту структуру нужно немедленно перетрясти и ввести новую, жесткую систему контроля.
Однажды вечером меня вызвали в Кремль, в кабинет Сталина.
Вождь выглядел хмурым и озабоченным. Он долго, тяжелым, размеренным шагом ходил по кабинету, молча курил свою знаменитую трубку, и лишь затем остановился напротив меня.
— Нам надо установить крепкий контроль за органами, — произнес он, пронзительно глядя мне в глаза. — Вы тот, кто сможет навести там порядок.
Предчувствуя неладное, я внутренне напрягся.
— Есть мнение, что вы должны занять пост секретаря ЦК, стать председателем Комиссии партийного контроля и взять на себя кураторство над органами госбезопасности, — ровным голосом закончил Сталин.
Кровь отхлынула от лица. По сути, Сталин предлагал мне занять место Ежова! Я — инженер, технократ, строитель заводов и самолетов. И совершенно не собирался лезть в эту кровавую мясорубку и становиться главным инквизитором страны. Во-первых, это очень опасные игры. Во-вторых, мне совершенно некогда: технические вопросы, поглощали меня с головой. А если учесть еще и планы вплотную заняться положением дел в РККА…. В общем, некогда мне репрессии разводить.
Нужно было срочно найти веский аргумент, чтобы отвести от себя эту чашу, но так, чтобы не вызвать подозрений в трусости или нежелании выполнять партийный долг.
— Товарищ Сталин… — я искренне удивился, стараясь подобрать слова. — Но ведь КПК сейчас возглавляет Лазарь Моисеевич Каганович. Разве он просил освободить его от этого поста?
Мой осторожный вопрос вызвал совершенно неожиданную реакцию. Сталин вдруг покраснел от гнева.
— Нэт. Нэ просил, — резко, с сильным грузинским акцентом бросил он. — Но разве это дэло, что инженэр разоблачает масштабный заговор, а председатель КПК нэ сном нэ духом про него нэ знает?
Вождь раздраженно махнул рукой, словно отсекая невидимую преграду.
— Это черти что. Лазарь мышей нэ ловит. Гнать его с этого поста!
В кабинете повисла тяжелая пауза. В очередной раз я заметил, что Сталин может очень жестко и безжалостно «приложить» даже самых близких и преданных товарищей. Каганович был и оставался одним из его вернейших соратников, но стоило тому оступиться, проявить некомпетентность, дать слабину — и вождь был готов снести его без малейших колебаний.
Это была особенность его характера — довольно неприятная, пугающая, но, возможно, абсолютно необходимая для удержания власти в нашей гигантской, бурлящей стране.
И сейчас этот безжалостный взгляд требовал ответа от меня.
В кабинете повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Колючий взгляд вождя требовал ответа, и я понимал, что сейчас иду по лезвию бритвы.
Стоя навытяжку, я лихорадочно соображал. В партии не принято отказываться от поручений; действует негласный, но железный принцип: «куда партия пошлет, туда и надо идти». Ответить прямым отказом — значит проявить политическую близорукость или, что еще хуже, трусость. К тому же, я совершенно не хотел лезть в карательную систему и усугублять отношения с Кагановичем. Нужно было отступить виртуозно и тактично.
— Товарищ Сталин, — дипломатичным тоном начал я. — Глубоко признателен за такое высокое доверие. Но прошу вас учесть один факт. Все-таки я инженер, техник. На мне сейчас завязаны критически важные проекты по линии конструирования. Новые скоростные истребители, перевооружение авиации на крупный калибр, бронетехника. Если я сейчас с головой уйду в чистки системы НКВД, а затем и всего партийного аппарата, мы сорвем сроки перевооружения армии. Именно за чертежной доской и в цехах я могу принести наибольшую пользу партии и стране.
Сталин перестал раскуривать трубку. Он слушал внимательно.
— Что же касается контроля над органами… — осторожно продолжил я. — Я считаю, что контроль над такой сложной, важной и опасной машиной должен быть раздробленным. Нельзя отдавать его в одни руки. За НКВД должны присматривать несколько независимых глаз, и Комиссия партийного контроля — лишь одни из них. Но я — технократ. У меня нет должного авторитета в партии, чтобы занять такой пост. Там может быть только один человек.
— Кто? — коротко бросил Сталин.
— Товарищ Киров. Он пользуется огромным уважением народа, партии и военных. Он талантливый организатор и сможет все наладить.
Сталин снова зашагал по кабинету, обдумывая предложенную комбинацию. — Но у Кирова много обязанностей в Ленинграде. Сможет ли он сочетать их с работой в КПК?
— Думаю, да. Если дать ему хорошего, энергичного заместителя.
— Кто это может быть?
— Товарищ Мехлис.
Произнося это имя, я внутренне усмехнулся. Лев Мехлис был известен всей партии как феноменальный крючкотвор и дотошный формалист. Если его настропалить именно на надзор за НКВД, он своей бюрократией свяжет следователей по рукам и ногам. Он будет буквально заставлять их выполнять каждую букву закона, требовать бумажку на каждый чих. А там, где правит параграф, не остается места для выбивания показаний в подвалах — никаких незаконных методов и пыток.
Вождь, однако, не собирался отступать от своей идеи.
— Ладно, — медленно произнес он. — Товарищ Мэхлис, конечно, исполнителен, известен в партии и может быть полэзен на этом посту. Но нэ хотите ли вы быть вторым заместителем?
Вот он, момент истины. Пришло время задвинуть Хозяину мою затаенную идею.
— У меня есть другое предложение, товарищ Сталин, — твердо сказал я. — В следственных делах, связанных с промышленностью, катастрофически не хватает грамотной технической экспертизы. Прокуратура и следователи часто заявляют, что решение инженера было бесхозяйственным, технически неосуществимым или попросту вредительским. А на деле это часто оказывается просто следствием некомпетентности самих проверяющих. Чекисты блестяще выявляют шпионов, но они не хозяйственники и не инженеры! Они не могут отличить преднамеренную диверсию от оправданного технического риска, управленческой или конструкторской ошибки. В результате под одну гребенку попадают и враги, и новаторы. Мы вырубаем не только сорняки, но и здоровый лес.
Сталин мрачно кивнул.
— Да, Сэрго часто жалуется, что его директоров и инженэров трясут зря, мешая работать.
— Именно! Товарищ Орджоникидзе абсолютно прав. Без риска нет технического прогресса. Так вот, товарищ Сталин: я предлагаю, не ослабляя борьбу с вредителями, сделать ее научной и точной. Нам нужен независимый экспертный орган, который будет разбирать спорные случаи и консультировать следствие. Отделять, так сказать, агнцев от козлищ.
Сталин молчал, попыхивая трубкой. По лицу его я видел, что идея ему скорее нравится.
— И, для реализации этой идеи, — вдохновленный, продолжил я — предлагаю создать Специальную Техническую Инспекцию при КПК. Если НКВД берет инженера за срыв выпуска мотора, дело в обязательном порядке должно поступать на нашу экспертизу. И мы будем изучать не выбитые признания, а сопромат, графики и техническую документацию. Был ли это злой умысел, брак металла или конструктивный просчет? И только наше официальное заключение ляжет на ваш стол.
Замолчав, я с замиранием сердца ждал реакции Вождя, понимая, что только что бросил вызов самому страшному ведомству страны. Если Сталин согласится, я получу беспрецедентный инструмент, став непреодолимым фильтром между Лубянкой и всей оборонной промышленностью Союза.
Вождь молчал, не сводя с меня тяжелого, пронзительного взгляда. Его глаза, казалось, сканировали меня насквозь, взвешивая каждое сказанное слово. Он прекрасно понимал мою игру — что я сейчас технично уклоняюсь от роли главного партийного карателя, но при этом требую себе полномочий верховного судьи над умами и судьбами промышленности. Завидная позиция! К главе такой комиссии придут на поклон и Орджоникидзе, и первый прокурор Акулов, и будущий Нарком внутренних дел.
Наконец, Сталин усмехнулся — коротко, одними уголками губ, прячущихся в усах.
— Хитрый ход, товарищ инженер, — негромко произнес он, вновь принимаясь раскуривать трубку. — Вы отказываетесь от партийного меча, но просите дать вам щит. Хотите спасать своих конструкторов от следователей?
— У меня нет «своих» конструкторов. Конструктора у нас только советские — чопорно ответил я. — И если мне удастся оградить тех, кто кует огневую мощь нашей страны, оружие будущей победы, от некомпетентности и перегибов — я буду считать свою задачу выполненной.
Сталин выпустил густое облако дыма и медленно, веско кивнул.
— Хорошо. В этом есть логика. Чекисты — не инжэнеры, тут вы правы. Ми обсудим этот вопрос с члэнами Политбюро. Думаю, ви получите свою инспекцию. Но запомните одну вещь… — голос вождя внезапно опустился до ледяного полушепота. — Если ваш хваленый технический фильтр пропустит настоящего диверсанта или шпиона, если вы попытаетесь выгородить врага народа из ложной цэховой солидарности… отвечать будете своей собственной головой. Вы меня поняли?
— Понял, товарищ Сталин.
— Идите. И готовьтесь к работе.
Сталин свое слово сдержал. Постановление ЦК о создании Специальной Технической Инспекции при КПК было подписано стремительно. Я получил в свои руки мандат с гербовой печатью, который давал мне право беспрепятственного доступа на любой завод и в любое КБ страны, а также право приостанавливать любые работы.
Особое внимание в работе комиссии я решил уделить авиапромышленности. Именно здесь грядущий каток репрессий может нанести самый непоправимый урон, а некомпетентность могла стоить слишком дорого. Нужно было срочно спасать отрасль, переводя стрелки с «вредительства» на технологическую отсталость. И начать я решил с самой вершины — с вотчины непререкаемого патриарха Андрея Николаевича Туполева.
В КОСОС ЦАГИ меня встретили настороженно. Туполев, грузный, уверенный в себе, принял меня в своем просторном кабинете. На столах громоздились чертежи и изящные деревянные продувочные модели его главных детищ — бомбардировщиков СБ и ТБ-7.
— Слушаю вас, Леонид Ильич, — густым басом произнес Андрей Николаевич, всем своим видом показывая, что отрываю его от важных государственных дел. — Решили ознакомиться с нашей новой машиной?
Он гордо указал на макет скоростного бомбардировщика СБ.
Взяв макет в руки, я покрутил его и холодно произнес:
— Я ознакомился с чертежами и расчетами, Андрей Николаевич. В текущем виде ваш СБ никуда не годится.
Туполев нахмурился, его кустистые брови за круглыми стеклами очков поползли вверх.
— Что вы сказали? Никуда не годится⁈ Да это самый быстрый бомбардировщик в мире! Он уйдет от любых истребителей!
— Сегодня — да, — жестко парировал я. — Ожидаемая скорость неплоха для текущего момента. Но авиация не стоит на месте. Очень скоро, буквально через пару лет, у вероятного противника появятся новые цельнометаллические истребители-монопланы, которые будут легко обгонять вашу машину. И вот тогда вашему бомбардировщику настанет, простите, трындец.
Поставив макет на стол, я начал разбирать чертежи.
— Посмотрите на эти схемы. Самолет абсолютно слеп и беззащитен! Огромные мертвые зоны, спаренные пулеметы винтовочного калибра в полуоткрытых турелях. Как только истребители догонят СБ, они расстреляют его, как куропатку. Но это еще полбеды.
Туполев продолжал мрачнеть. Ситуация не нравилась ему все больше и больше.
— Почему ваша огромная, дорогая двухмоторная машина несет так мало смертоносного груза? Грузоподъемность недопустимо мала — всего шестьсот килограмм! Ну, до тонны в перегруз. Несерьезно. Это не бомбардировщик, это курьерский самолет! Почему?
— Потому что чудес не бывает! — рявкнул Туполев, опираясь кулаками о стол. — Скоростная машина и не может быть грузоподъемной.
— Вес планера у вас такой, потому что вы строите самолеты, как портные шьют костюмы на заказ! — перебил я его, повысив голос. — У вас на заводах до сих пор царит индивидуальный пошив! Ручная выколотка деталей киянками, подгонка по месту напильниками, сверление по факту. Каждая деталь обрастает лишним дюралем, усиливающими накладками и килограммами лишних заклепок, чтобы компенсировать брак! У вас нет двух абсолютно одинаковых машин в серии!
Туполев побагровел. Никто и никогда не смел так разговаривать с ним в его собственном КБ.
— Вы, молодой человек, будете учить меня строить самолеты⁈ — прорычал он.
— Нет. Буду учить вас их производить, Андрей Николаевич, — мой голос был тих, но в нем звенел металл. Расстегнув портфель, я выложил на стол красную папку с постановлением ЦК. — Я здесь не как ваш коллега-конструктор, а как председатель Специальной Технической Инспекции. И я ставлю вам категорическое условие.
Я дождался, пока Туполев прочтет мандат за подписью вождя. По мере прочтения спесь с конструктора начала медленно, но верно спадать. Он понял,
— Вы полностью переводите проектирование и производство СБ на плазово-шаблонный метод, — чеканя слова, приказал я. — Чертежи должны переноситься в натуральную величину на жесткие плазы. Никакой подгонки по месту. И второе: массовое внедрение объемной горячей штамповки. Только так мы обеспечим взаимозаменяемость деталей, резко снизим массу планера и сможем гнать эти самолеты тысячными сериями.
Туполев тяжело опустился в кресло. Он был умным человеком и понимал, что эта технологическая революция неизбежна. Просто я заставлял его сделать этот мучительный шаг прямо сейчас, под угрозой остановки всех его проектов.
— Плазы и штампы… Это потребует колоссальной перестройки заводов, — глухо произнес он. — Но даже если мы облегчим планер технологически, этого не хватит, чтобы машина уверенно брала тонну бомб и уходила от истребителей. Физику не обманешь.
— Верно, — я смягчил тон, переходя от кнута к совместной инженерной работе. — Технология производства — это лишь первый шаг. Теперь давайте подумаем, как нам выжать из этой машины максимум. Нам нужно кардинально пересмотреть механизацию крыла и решить проблему взлетной мощности ваших двигателей. У меня есть на этот счет пара нестандартных идей.
Напряжение в кабинете немного спало. Андрей Николаевич Туполев тяжело вздохнул, убрал в сторону злополучное постановление ЦК и, как истинный инженер, отложил уязвленную гордость ради конкретной задачи. Мы снова склонились над синьками СБ.
— Хорошо, Леонид Ильич. Допустим, мы внедрим плазы и штамповку, сбросим вес пустого планера, — рассуждал Андрей Николаевич, водя толстым карандашом по чертежу. — Но мы тут же сожрем этот выигрыш бронеспинками, новыми экранированными турелями для крупного калибра и дополнительным топливом. С тонной бомб эта машина просто не оторвется от короткой грунтовой полосы. Физику не обманешь.
— Физику мы обманывать не будем. Мы заставим ее работать на нас, — я придвинул к себе чертеж крыла. — Первое: механизация. Текущей подъемной силы вам категорически не хватит. Обычные щитки не спасут. Нам нужны мощные щелевые закрылки.
Рассказывая, я быстро набросал профиль на полях.
— При их выпуске между задней кромкой крыла и самим закрылком образуется профилированная щель. Воздух из-под крыла с огромной скоростью вырывается на верхнюю поверхность, сдувает пограничный слой и предотвращает срыв потока. Это даст колоссальный прирост подъемной силы на малых скоростях отрыва.
Туполев прищурился, мгновенно оценив изящество аэродинамического решения.
— Щелевой профиль… Придется повозиться с кинематикой выпуска, но это выполнимо. Даст серьезный плюс к взлетно-посадочным характеристикам. Но вы упомянули топливо. Куда мне его лить? Дополнительные баки — это мертвый вес резины и латуни.
— Выбросьте вставные баки, Андрей Николаевич. Делайте кессон-баки, — безапелляционно заявил я. — Зачем засовывать в крыло отдельную емкость, если само крыло может быть емкостью? Герметизируйте силовой набор — лонжероны и нервюры — специальными герметиками. Межлонжеронное пространство само станет баком. Мы экономим массу на стенках баков и резко увеличиваем заправочный объем.
Туполев хмыкнул, задумчиво потирая подбородок. Идея интегральных баков была революционной.
— Идем дальше. Аэродинамика, — не давая ему опомниться, продолжил я. — Посмотрите на обшивку. Она вся усеяна заклепками с полукруглой головкой. Переходите на потайную клепку. А чтобы выровнять поверхность до идеала, стыки листов и головки заклепок нужно затирать специальными аэродинамическими шпатлевками. Самолет должен быть гладким, как яйцо!
— Гладким… А коррозия? — резонно возразил Туполев. — Так или иначе, самолет надо красить, иначе дюраль корродирует. А краска — это сотни килограммов веса на такую площадь!
— Никакой тяжелой краски. Только плакировка алюминия. На металлургических заводах дюралевые листы нужно прокатывать, покрывая тончайшим слоем чистого алюминия. Он мгновенно окисляется на воздухе, создавая сверхпрочную оксидную пленку. Это решит проблему коррозии и сэкономит нам огромный вес. Все необходимые технологии мы привезли из недавней поездке в САСШ.
Туполев откинулся в кресле. Я видел, как в его глазах загорается настоящий инженерный азарт. От моей критики не осталось и следа — теперь мы говорили на одном языке.
— Кессоны, плакировка, щелевые закрылки… — пробормотал он. — Вы предлагаете перевернуть всю культуру веса. Допустим. Но, Леонид Ильич, даже с идеальной аэродинамикой нам нужны очень мощные двигатели на взлете. Поскольку двигатели Микулина, как я слышал, вы зарубили, остаются только М-100 Климова. Но, даже если мы форсируем их наддувом, чтобы оторвать эту потяжелевшую махину с тоннами бомб, моторы перегреются. Начнется детонация, и они просто заклинят или сгорят прямо над взлетной полосой!
— Не сгорят, — я выложил на стол свой последний козырь. — Если мы применим химический фокус. Надо внедрить систему впрыска водо-метаноловой смеси.
— Чего? Воды в цилиндры? — Туполев недоверчиво свел брови.
— Именно. Обычная смесь дистиллированной воды и спирта, пятьдесят на пятьдесят. Ставим небольшой бак литров на сто и помпу. При взлетном, экстремальном форсаже смесь впрыскивается во всасывающий коллектор. Физика проста: вода при испарении в камере сгорания забирает колоссальное количество теплоты. Это радикально охлаждает цилиндр и полностью убивает детонацию при любом давлении наддува! А спирт не дает воде замерзнуть и добавляет немного энергии.
Туполев заинтересованно слушал.
— Эта хитрость даст моторам прирост мощности процентов на двадцать. Ровно на те три-пять минут, которые нужны, чтобы оторвать перегруженный СБ от раскисшего грунта аэродрома. А дальше переводим двигатель в номинальный режим и летим на кессон-баках к цели.
В кабинете повисла тишина. Туполев, смотрел на чертежи. Идея водо-спиртового форсажа, кажется, произвела впечатление.
— Вода и спирт… Интересно, — тихо произнес он. Затем он резко поднял голову, и его взгляд стал жестким, по-настоящему государственным. — Леонид Ильич. То, что вы сейчас перечислили… Плазы, штамповка, кессон-баки, плакировка, шпатлевки, этот химический впрыск… Это ведь нужно не только моему СБ. Это нужно внедрять на всех самолетах Советского Союза. У Поликарпова, у Яковлева, у Ильюшина.
— Совершенно верно, Андрей Николаевич, — кивнул я.
— Значит, мы не имеем права прятать это в стенах одного ЦАГИ, — Туполев решительно хлопнул ладонью по столу. — Я предлагаю немедленно организовать Всесоюзную конференцию авиаконструкторов и главных технологов авиазаводов. Совместную, под эгидой вашей Технической Инспекции и моего КБ. Мы соберем всех. Запрем их в зале и не выпустим, пока каждый не усвоит эти новые стандарты проектирования. Мы заставим отрасль шагнуть в будущее.
Я улыбнулся. Туполев быстро принял правила игры и сам возглавил революцию. При всей специфичности характера организационными способностями Бог его явно не обделил.
— Замечательно. Готов поддержать эту инициативу всеми полномочиями ЦК, Андрей Николаевич. Готовьте списки делегатов.
Прошло два месяца напряженной, изматывающей работы. И вот теперь, в просторном, гудящем от голосов зале Наркомтяжпрома в Москве, собрался весь цвет советской авиации. На инициированную мной Всесоюзную конференцию съехались главные конструкторы, ведущие инженеры и, что самое важное, — «красные директора» крупнейших серийных авиазаводов со всей страны.
Конференция началась с мощного, очень тонкого хода. На трибуну тяжело поднялся Андрей Николаевич Туполев. За время подготовки мы смогли согласовать с ним позиции, и решили что авторитет Андрея Николаевича в отрасли намного серьезнее моего, а потому ему и карты в руки.
Директора заводов, привыкшие слышать от Туполева вполне традиционные, консервативные речи, были поражены, когда он твердо занял мои позиции. Туполев обрушил на них технологическую революцию. Его голос заполнял зал, не оставляя камня на камне от старых методов.
— Киянка, ножницы по металлу и напильник — это вчерашний день, товарищи! — гремел Туполев, потрясая в воздухе сжатым кулаком. — Мы не ремесленники, мы индустрия! Отныне базой нашего производства становится плазово-шаблонный метод. Чертеж в натуральную величину, жесткий плаз, эталонный шаблон. Только так! Дальше — горячая объемная штамповка, потайная клепка и плакировка дюраля. Мы требуем от заводов стопроцентной взаимозаменяемости деталей. Выколачивать обшивку на коленке я больше не позволю!
В зале повисла шокированная тишина, которая вскоре сменилась тревожным ропотом. Для директоров серийных заводов эти слова звучали как приговор.
Один из них, грузный мужчина с красным, потным лицом, не выдержал и вскочил с места: — Андрей Николаевич! Да если мы сейчас остановим конвейеры, чтобы закупать прессы и размечать ваши плазы, у нас выпуск рухнет до нуля! План по валу сгорит! А его никто не отменял и не отменит! Нас же всех под трибунал отдадут за срыв поставок в РККА!
Ропот в зале превратился в гул одобрения. Директора были напуганы.
Пришло мое время. Я поднялся из президиума и подошел к трибуне. Шум в зале мгновенно стих — все прекрасно знали, что я выступаю не просто как конструктор, а как председатель всесильной Специальной Технической Инспекции ЦК, способной закрыть любой завод, как организатор всех опытно-конструкторских работ в военпроме.
— Товарищи, хочу сразу обозначить сроки внедрения технологий. Никто не собирается ломать отрасль через колено и срывать государственные планы, — спокойно, но твердо произнес я, оглядывая притихший зал. — Переход на новые технологии будет эволюционным. Мы утвердили график: в год на новые рельсы будут переводиться два-три завода, не больше. И процесс этот будет строго параллельным. Вы продолжите гнать серию проверенных старых машин — И-15, Р-5, Р-6, обеспечивая вал для армии. Но одновременно с этим, цех за цехом, вы начнете монтировать новое оборудование. Старое будет уходить постепенно, уступая место машинам нового поколения.
Дождался, пока директора немного расслабятся, и перешел к главному.
— Но чтобы вам было
Я патетически указал рукой на первый ряд, где сидели творцы советской авиации.
— Сейчас конструктор — это бесправный проситель. Николай Николаевич Поликарпов ютится в углу опытного цеха при серийном заводе и неделями умоляет директора выделить ему лишний токарный станок! Потому что директору плевать на опытный истребитель, ему нужно гнать план по старым бипланам! В таких условиях создать скоростную авиацию будущего невозможно! Нужно применить тот же метод, что мы приняли на двигателестроительных производствах: передать конструкторам директорские полномочия. Только там это сделано временно, чтобы рывком преодолеть наше отставание, а в самолетостроении эта мера нужна постоянно. Слишком быстро идет прогресс в авиации, слишком часто приходится разрабатывать новые машины!
Товарищи производственники тревожно прислушивались к моим словам. Все знали, что это правда, и я просто озвучиваю то, о чем все шептались в кулуарах. Но никто не ожидал столь радикального предложения.
— Конструктор должен стать полновластным хозяином своей производственной базы. Завод должен служить конструкторской мысли, а не наоборот. Поэтому я предлагаю создать два мощнейших Центральных конструкторских бюро. ЦКБ-1 — для одномоторных самолетов, истребителей и легких штурмовиков. И ЦКБ-2 — для двухмоторных бомбардировщиков и тяжелых машин.
В напряженном молчании я взял со стола заранее подготовленный документ.
— Для обеспечения их работы мы обязаны изъять из валового производства Наркомата два передовых предприятия. Московский Авиазавод номер один полностью переходит в подчинение ЦКБ-1, а Воронежский авиазавод — в ЦКБ-2.
По залу прокатился вздох изумления. Отнять у Наркомата два гиганта? Это была неслыханная дерзость. Из рядов директоров раздались протестующие возгласы.
Не успел гул утихнуть, как из первого ряда поднялся Сергей Владимирович Ильюшин, главный конструктор завода номер тридцать девять имени Менжинского. Человек основательный, спокойный и вдумчивый, он пользовался в отрасли колоссальным, непререкаемым авторитетом.
— Леонид Ильич, сама идея с центральными конструкторскими бюро — абсолютно здравая, — негромко, но веско начал он, обернувшись к залу. — Однако зачем гнать ЦКБ-2 в Воронеж? Опытная база по двухмоторным машинам требует теснейшей связи с ЦАГИ, с нашими смежниками по моторам и приборному оборудованию. Предлагаю отдать под базу ЦКБ-2 мой завод номер тридцать девять здесь, в Москве.
Я на секунду задумался, встретившись с ним спокойным взглядом. Ильюшин был не только выдающимся инженером, но и дальновидным стратегом. Я прекрасно понял его скрытый мотив: Сергей Владимирович хотел элегантно подмять под себя будущий гигант ЦКБ-2, заодно вытащив свой родной завод из-под гнета серийных планов Наркомата.
Но, с другой стороны, в его предложении крылась своя логика. Сосредоточение лучших конструкторских кадров и опытных баз в Москве, в едином научно-производственном кулаке, действительно давало неоспоримые плюсы в скорости разработки. Да и аэродинамические трубы мы строим рядом, в Подмосковье… Ну а главное — мне была критически нужна подпись и полномасштабная поддержка Ильюшина для проталкивания этой революции на самом верху. Если он будет лично заинтересован в успехе дела — мы свернем горы.
— Принимается, Сергей Владимирович, — я твердо кивнул, признавая его право на эту долю пирога. — Завод имени Менжинского станет базой ЦКБ-2. Концентрация кадров в столице пойдет проекту только на пользу.
Я взял со стола заранее подготовленный документ и прямо на трибуне, чернильной ручкой, внес поправку, вычеркнув Воронеж и вписав завод № 39.
— В таком случае, я выношу на ваше утверждение проект итоговой резолюции-обращения к Центральному Комитету, — я поднял бумагу над головой. — Послушайте формулировку.
Это был идеальный политический щит. Возразить против «выполнения личного указания вождя» не решился бы ни один самоубийца.
Голосование делегатов конференции выявило небольшое преимущество «реформаторов». После закрытия официальной части к столу президиума выстроилась очередь. Под резолюцией с готовностью, чувствуя свой исторический шанс, ставили размашистые подписи все «тяжеловесы»: Туполев, Поликарпов, Ильюшин, Яковлев.
Когда зал опустел, я остался один на один с пухлой красной папкой. Ну что же, это несомненный успех. Большая часть моих технологических предложений была принята к неукоснительному исполнению. С такой бумагой можно было брать штурмом любую бюрократическую крепость. Но я прекрасно понимал: легкая часть работы закончена. Впереди меня ждал самый страшный этап —предстояло войти в кабинет Сталина и убедить его вычеркнуть два авиационных гиганта из списков предприятий валового выпуска.
Красная папка с резолюцией авиаконструкторов жгла мне руки целую неделю. Вопрос с передачей заводов застопорился, едва начавшись.
Следующие две недели были потрачены на подготовку визита к Сталину. Авиаконструкторы — это хорошо, но они — люди заинтересованные. Надо было получить поддержку еще и руководителей промышленности.
Мне удалось заручиться поддержкой Серго Орджоникидзе. Что касается Георгия Маленкова, курирующего в ЦК кадры и промышленность, то здесь все было сложнее. Этот осторожный и умный аппаратчик вник в суть проблемы и согласился, что без опытных баз мы не получим новых самолетов. Мы с ним договорились о совместных действиях. Но даже его веса оказалось недостаточно, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.
Возражали, разумеется, директора авиазаводов, ссылаясь на падение производства. А Сталин маниакально, очень болезненно относился к любому сокращению объемов производства самолетов, особенно истребителей. Изъять два завода из плана означало недосчитаться сотен машин в годовом отчете. Маленков прямо сказал, что в лоб эту стену не пробить — вождь не примет документ, а мы, возможно, лишимся постов.
Наконец, я решил пойти ва-банк. Действовать в лоб было самоубийством, поэтому я подготовил для вождя совершенно другой доклад.
В ближайший день я напросился к Сталину с докладом о положении дел в танковой промышленности. Благо тут было, чем похвалиться: проблемы с гусеницами окончательно ушли в прошлое, был доведен до ума модернизированный вариант танка Т-28. Ну а кроме того, стоило заикнуться и о танках нового поколения.
После той истории с Ягодой Сталин принимал меня практически беспрепятственно. Достаточно было набрать Поскребышева и уточнить, свободен ли Вождь, нет ли у него посетителей. И вот, я явился с папкой о конструировании бронетехники, в которую положил то самое обращение авиаконструкторов.
В кремлевском кабинете стояла привычная рабочая тишина, нарушаемая лишь легким скрипом сапог и тихим потрескиванием табака в трубке. Сталин, по привычке, ходил по кабинету, а я, стоя у стола, докладывал о первых серьезных успехах, бессовестно связывая его организацией Технической Инспекции.
— … Таким образом, товарищ Сталин, вопрос со средними танками сдвинулся с мертвой точки. Вопрос с ресурсом гусениц решен окончательно и бесповоротно. Больше никаких колесно-гусеничных чудищ: будем делать нормальные, классические танки. Нам удалось успешно испытать и наладить выпуск модернизированного Т-28М. Кроме Ленинграда, мы перенесли и налаживаем его производство на Сормовском заводе.
Сталин одобрительно кивнул, неспешно прохаживаясь вдоль длинного стола.
— В чем отличиэ от старой машини? — поинтересовался он.
— Танк стал гораздо технологичнее. Мы укоротили корпус по сравнению с оригиналом и полностью лишили его бесполезных пулеметных башенок. Это сэкономило массу, упростило производство и повысило надежность ходовой части. Войска получат крепкую, рабочую машину.
— Это харошиэ новости, товарищ инженэр, — вождь остановился и чуть заметно улыбнулся. — Танки нам очень нужны. В Сормово — молодцы. Что-то еще?
— Да, товарищ Сталин. Т-28М — это хорошая, крепкая машина, но это день сегодняшний. А нам надо уже срочно искать замену легкому Т-26 и самому Т-28М. То есть, приступать к разработке танков совершенно нового поколения — и легкого, и среднего. Машин с мощным противоснарядным бронированием и принципиально иной ходовой частью.
Сталин задумчиво попыхтел трубкой, обдумывая услышанное. — Харошо. Мысль вэрная. Разработка новой тэхники — дэло нужное. Но ви — инженэр. А воевать на этих танках будут наши командиры. Соберитэ пожелания воэнных. Узнайтэ, как они видят эти машини на полэ боя, какиэ у них трэбования. А потом ужэ садитэсь за чэртэжи.
— Слушаюсь, товарищ Сталин. Обязательно изучу взгляды военных на этот счет.
Закрыв свою рабочую папку, щелкнув замком портфеля, я уже было сделал шаг к выходу, всем своим видом показывая, что доклад по основной повестке окончен. И уже у самых дверей, словно вспомнив о досадной, но не слишком значительной мелочи, обернулся.
— Но, товарищ Сталин, вот еще, по поводу нашего нового скоростного истребителя…
Вождь, уже собиравшийся сесть за бумаги, мгновенно замер. Авиация была его любимым детищем. Он вынул трубку изо рта и тяжело посмотрел на меня.
— Что с истрэбителэм? — переспросил он, и в его голосе отчетливо прорезался грузинский акцент — знак того что Сталин крайне взволнован.
Выдержив паузу, я виновато развел руками.
— Истребитель, товарищ Сталин, катастрофически запаздывает.
Сталин медленно подошел ко мне. Взгляд его колючих глаз не сулил ничего хорошего.
— Почэму запаздываэт? Ви жэ сами докладывали, что проэкт пэрспэктивный! Кто срывает сроки? Врэдитэли?
— Хуже, товарищ Сталин. Система, — я достал из портфеля ту самую красную папку. — Истребитель запаздывает потому, что в прямом подчинении наших авиаконструкторов до сих пор нет нормальной производственной базы. Они ютятся в сараях опытных цехов. Директора серийных заводов не дают им ни станков, ни людей, гонясь за валовым выпуском старых фанерных бипланов.
Я положил на стол обращение конференции конструкторов к ЦК по поводу передачи авиазаводов. Сталин надел очки и углубился в чтение. По мере того как он читал, его лицо мрачнело.
— Ви понимаэтэ, что здэсь написано? — Сталин бросил документ на стол. — Ви проситэ изъять из плана Наркомата Завод номер один и Завод тридцать дэвять! Ви хотитэ оставить армию бэз сотэн самолэтов в этом году!
— Товарищ Сталин, если мы выгоним этот вал, армия получит сотни летающих мишеней. В случае большой войны они сгорят в первую же неделю. Нам нужно качество.
— Из-за вас ми отказались от самолета И-16. Он бы уже шел в серию. А ваш, выходит, «запаздывает»? Ви уверены что это «система», а нэ происки конкретных недоброжелателей? — жестко спросил он.
— Уверен. Я контролирую все этапы и вижу, что происходит. И авиаконструкторы меня поддерживают.
Сталин отвернулся к окну. В кабинете повисла гнетущая тишина. Я понимал, что сейчас в его голове идет тяжелейшая борьба между бюрократом, требующим красивых цифр в отчетах, и государственником, понимающим реалии будущей войны. Это были тяжкие раздумья.
Наконец, вождь развернулся ко мне. Лицо его было уставшим, но решительным.
— Ви хорошо сдэлали, что прэдупредили заранее. Хорошо. У нас есть врэмя все поправить. Нэт смысла дэлать устарэлиэ самолэты, — глухо, словно убеждая самого себя, произнес он. Сталин взял красную ручку и размашисто расписался на документе. — Я утвэрждаю это рэшэние.
Я выдохнул, почувствовав, как по спине скатилась капля холодного пота. Мы победили.
— Заводы будут переданы в ведение созданных вами ЦКБ-1 для одномоторных истрэбитэлэй и ЦКБ-2 для двухмоторных машин. Пусть Ильюшин, Туполэв и Поликарпов работают. Но запомните, — Сталин поднял палец, — с них тэперь двойной спрос.
— Понял, товарищ Сталин. А как быть с тяжелыми бомбардировщиками?
Вождь на секунду задумался. — А вот чэтырэхмоторные ТБ-7 вы должни дэлать на Казанском авиазаводэ. Мы его пока еще нэ достроили, но базу заложим там. Ступайтэ.
Я вышел из кабинета, сжимая в руках подписанную резолюцию. Колоссальный груз упал с моих плеч. Поскольку вопрос с кардинальной реформой авиации был теперь более-менее решен, у меня наконец-то оказались развязаны руки. Теперь я мог вплотную заняться танками. И там меня ждали куда более серьезные концептуальные баталии.
На следующий день после визита в Кремль я, выполняя указание вождя, запросил в Автобронетанковом управлении официальные тактико-технические требования на перспективные машины. Налаженный на Сормовском заводе выпуск Т-28М закрывал текущие потребности, но нам нужно было срочно искать замену устаревающему Т-26 и разрабатывать танки нового поколения — легкий и средний.
С требованиями к среднему танку прорыва, условному А-32, всё было кристально ясно. В моей голове этот проект уже давно сложился в легендарный Т-34, который я и так прекрасно знал по истории. Характеристики вырисовывались сами собой: противоснарядная броня толщиной 30–60 мм, рациональные углы ее наклона, надежный дизель и мощное 76-мм длинноствольное орудие.
Однако я прекрасно помнил «ахиллесову пяту» ранних тридцатьчетверок — чудовищную старую трансмиссию, где передачи приходилось вбивать чуть ли не кувалдой. Нам нужна была совершенно иная, современная трансмиссия: надежные механизмы поворота, планетарные редукторы, а также компактная торсионная подвеска.
Проблема заключалась в том, что в СССР технологий производства подобных автомобильных агрегатов просто не существовало. Добыть технологии в Англии во время нашей поездки в САСШ не удалось. Но было еще одно место, где производство планетарных механизмов поставили на поток — это была Чехословакия. Чтобы наладить их выпуск, нам неизбежно придется вступать в контакт с чехами и закупать их патенты. Причем интересовали меня не столько чешские танки (они еще только разрабатывались), сколько коробки передач их великолепных тяжелых грузовиков марок «Татра» и «Шкода». Это было вполне возможно: дипломатические отношения с Чехословакией (как и с Францией) быстро улучшались. Из Германии приходили сведения о тайном перевооружении, затеянном Гитлером. Наши дипломаты под началом Литвинова активно пользовались этим, пытаясь выстроить «систему коллективной безопасности». Конечно, придется выбивать финансирование — украсть технологии в полном объеме вряд ли получится, а нам надо наладить производство срочно.Я сделал пометку в блокноте: этот вопрос придется обсудить со Сталиным отдельно.
Но настоящий ступор у меня вызвала пухлая папка с требованиями заказчика к легкому танку А-29.
Военные в один голос требовали установить на него 45-мм пушку. По сути, они хотели тот же Т-26, но с более мощным двигателем и броней. Что-то вроде будущего Т-50 или Т-70. Опираясь на свое послезнание опыта Великой Отечественной, я понимал, — ни к чему хорошему это не приведет.
Во второй мировой войне классические легкие танки оказались бесполезными стальными гробами.Средним танкам они проигрывали из-за слабой брони, а знаменитая «сорокапятка», устанавливаемая в них как основное вооружение, объективно говоря, была «ни то ни се». Ее бронебойный снаряд быстро устареет, а фугасный был откровенно слаб. В то же время абсолютное большинство целей на поле боя (блиндажи, расчеты противотанковых орудий, пулеметы, окопанная пехота) требуют именно мощного фугасного воздействия. Зато невероятно востребованной оказалась концепция легкой самоходки с 76-мм пушкой, работающей из-за спин наступающих, вроде будущей СУ-76.
Конечно, какое-то применение легким танкам можно было найти. Но я по опту СВо знал: нам были нужны кардинально другие машины.
Компактный легкий танк на дешевой автомобильной базе (например, на спарке моторов), но с весьма солидным бронированием башни — до 45 мм. А главное — вооруженный не бесполезной «сорокапяткой», а скорострельной автоматической пушкой калибра 25 или 37 мм., и обязательно — с возможностью стрельбы по Идейно это должно было стать чем-то вроде БМП-2, «Брэдли» или даже «Шилки», — разумеется, в эконом-варианте, без десантного отделения или радара, но все же в той же идеологии — не самостоятельный танк, а машина поддержки настоящих танков. Такая машина не пыталась бы пробить толстую броню — она просто заливала бы порядки врага морем свинца и осколков, подавляя пехотный огонь, а возможность вести зенитный огонь по вражеской авиации сделала бы ее просто бесценной.
Увы, военные имели на этот счет свой, абсолютно закостенелый взгляд, и их еще только предстояло убедить. Они смотрели на дело совсем по-другому. В их представлении средний танк типа Т-28 — это оружие прорыва, а Т-26 — танк сопровождения пехоты. Тот факт, что их просто выкосят скорострельные противотанковые пушки, пока еще ни до кого в полной мере не доходил. А когда дойдет — будет поздно.
Нужно было убедить военных, что будущая война будет выглядеть совсем не так, как они себе представляют. И начать стоило с изучения текущей военной теории.
Сняв трубку телефона, я вызвал помощника.
— Дмитрий Федорович, соберите мне все действующие полевые уставы РККА, — приказал я. — И доставьте теоретические труды Свечина, Триандафиллова и Тухачевского. Я хочу понять, как именно наши полководцы собираются проигрывать будущую войну.
— Хорошо, Леонид Ильич! — охотно откликнулся Устинов.
Положив трубку, я задумался. Наверное, мне нужен еще один секретарь или помощник, специально для простых технических заданий. Устинов слишком ценный кадр. Чтобы разменивать его время и внимание на поиск каких-то справок и книг. Придется поискать такого человека.
Несколько недель я изучал существующие военные доктрины.
Вечером, запершись в кабинете, я обложился заказанными из библиотеки Генштаба книгами. Передо мной лежали труды людей, чьи умы прямо сейчас формировали облик будущей войны. Изучая их, я словно заглядывал в фундамент того здания, которое нам предстояло либо перестроить, либо похоронить под его же обломками.
Вся советская военная мысль того времени была жестко поделена между двумя непримиримыми полюсами: доктриной истощения и доктриной сокрушения.
Первым я открыл увесистый, основательный труд Александра Свечина «Стратегия». Бывший царский генерал, а ныне советский военный теоретик, Свечин смотрел на войну пугающе трезво, без революционного романтизма. Его концепция базировалась на «стратегии измора».
Свечин утверждал, что грядущая война не будет молниеносной. Она станет безжалостной мясорубкой экономик, логистики и промышленных потенциалов. По его мнению, победит не тот, кто первым лихим кавалерийским наскоком или танковым клином прорвется к столице врага, а тот, кто сможет дольше снабжать свои армии хлебом, патронами и снарядами, планомерно стачивая силы противника в жесткой стратегической обороне. Читая эти строки, я ловил себя на мысли, что Свечин гениально предсказал изнурительный, кровавый характер Великой Отечественной войны. Но в высоких кабинетах его идеи считались почти пораженческими. Отдавать инициативу врагу и сидеть в обороне? Немыслимо для Красной Армии!
На другом полюсе лежали работы Владимира Триандафиллова и Михаила Тухачевского. Это была господствующая, модная и агрессивная школа — «стратегия сокрушения».
Триандафиллов, трагически погибший в авиакатастрофе несколько лет назад, успел оставить после себя теорию «глубокой операции». Читать его было увлекательно: это был полет чистой, безупречной математики и агрессии. Доктрина сокрушения предполагала, что будущая война должна выигрываться быстро, на чужой территории и малой кровью.
План был грандиозен: сначала артиллерия и авиация парализуют оборону врага на всю её глубину. Затем в прорыв устремляются «эшелоны развития успеха» — огромные массы быстроходных танков (тех самых БТ и Т-26) и моторизованной пехоты. Они перерезают коммуникации, уничтожают штабы, сеют панику и берут противника в гигантские котлы, не давая ему опомниться. Оборона презиралась, наступление возводилось в абсолют.
Тухачевский же довел эту идею до фанатизма. Он требовал десятки тысяч танков, тысячи самолетов. На бумаге, в его штабных играх, стальные клинья РККА неудержимо катились до самого Ла-Манша.
Я закрыл книги и потер уставшие глаза.
С точки зрения чистой теории, глубокая операция Триандафиллова и Тухачевского была передовой для своего времени. Немцы с их «блицкригом» во многом повторят эту логику. Но трагедия заключалась в другом.
Как инженер и инспектор, я прекрасно понимал то, чего не хотели видеть теоретики-кавалеристы в своих кабинетах. Для стратегии сокрушения нужна безупречная, швейцарская точность работы военной машины. Нужна идеальная радиосвязь, чтобы управлять тысячами танков в прорыве. Нужна мощная броня, чтобы эти танки не горели от первых же выстрелов легких пушек. Нужны бронетранспортеры, тягачи и заправщики, способные поспевать за стальными клиньями по осенней распутице.
А у нас этого не было. Наши танки были картонными, вместо радиостанций мы махали флажками, а авиация, как показали недавние учения, не могла найти в чистом небе город.
Тухачевский строил великолепный гоночный автомобиль, но понятия не имел, как это сделать. И если завтра начнется война, эта красивая теория сокрушения разобьется о суровую реальность свечинского истощения, умыв страну кровью.
Моя задача была ясна: вытащить этих фантазеров из мира красивых стрелочек на картах в реальный мир физики, грязных полигонов и безжалостного секундомера.
Случай к этому вскоре представился. К концу 1934 года в Москве прошло одно из первых расширенных заседаний Военного совета при недавно образованном Наркомате обороны СССР.
В просторном зале собрался весь цвет Красной Армии: командующие округами, начальники управлений и высшие теоретики. Во главе длинного стола сидел Нарком обороны Климент Ефремович Ворошилов. По правую руку от него расположился его заместитель — надменный и блестящий Михаил Тухачевский, рядом с которым о чем-то перешептывались Иона Якир и Иероним Уборевич.
Я был приглашен сюда как председатель Специальной Технической Инспекции для доклада о перспективах танкостроения.
С концепцией среднего танка прорыва Т-32 мы разобрались на удивление быстро — военным понравилась идея дизельного мотора, наклонной брони и мощной 76-миллиметровой пушки. Но когда речь зашла о массовом легком танке сопровождения пехоты, получившем рабочее название А-29, в зале разразилась буря.
Я стоял у трибуны и методично разносил спущенные мне техзадания.
— Товарищи командиры, классический легкий танк с, пусть даже с броней 30–45 миллиметров, но вооруженный 45-миллиметровой неавтоматической пушкой, не отвечает реалиям будущей войны, — твердо заявил я. — В бою против танков 45-мм пушка может действовать успешно, но слабая броня такого танка приведет к огромным потерями. А против блиндажей, пулеметных гнезд и иных целей такого рода фугасное действие 45-мм снаряда слишком мало. Практически надо прямое попадание, чтобы добиться какого-то результата. Получается «ни то, ни се». Такая машина и против танков непригодна, и против вражеской пехоты.
А ведь этих машин предполагалось выпускать несколько раз больше, чем средних танков! В текущем техзадании это
— И что вы предлагаете?
— Прежде всего — отказаться от принятой концепции легкого танка поддержки пехоты. Вы опять тащите в войска Т-26, только чуть лучше. Толку от этого не будет никакого — противотанковые пушки выкосят их за раз. У нас есть 45-мм пушка образца 32 года. У противника — многочисленные «бофорсы», «рейнметаллы», «гочкиссы» и Виккерс 2-х фунтовые.Нам нужна принципиально иная машина поддержки. Весом почти со средний танк, с серьезной противоснарядной броней лба и башни, но на более дешевой автомобильной базе. А главное — вместо вашей «сорокапятки» на ней должна стоять спаренная автоматическая пушка калибра 25 или 37 миллиметров, обладающая зенитными возможностями.
Зал возмущенно загудел. Михаил Тухачевский снисходительно усмехнулся, поправил портупею и взял слово.
— Товарищ инженер, вы, видимо, не совсем понимаете природу глубокого боя, — с легкой издевкой произнес маршал. — Ваша зенитная установка не возьмет ни один вражеский ДОТ! Нам нужна именно 45-миллиметровая пушка с фугасным снарядом для непосредственной поддержки пехоты. Пехота пойдет в наступление цепями, прорывая оборону противника, и ваши «зенитные танки» просто не смогут подавить укрепленные огневые точки. Вы предлагаете нам мертворожденную химеру. Вы не военный, Леонид Ильич, и вам этого просто не понять. Занимайтесь техникой, а тактику оставьте нам.
Обведя взглядом зал и с неприятным холодком осознал: эта высокомерная фраза находит полнейшее понимание у всех присутствующих. Закивал Якир, нахмурился Уборевич, и даже нарком Ворошилов, который Тухачевского терпеть не мог, сейчас явно был солидарен с маршалом.
И крыть мне тут было нечем. Они были по-своему правы: у меня, партийного функционера с инженерным образованием, не было ни формального повода, ни авторитета лезть в святая святых — военную доктрину. Для этой когорты в петлицах с ромбами я был всего лишь штатским выскочкой.
Но все же надо их переубеждать.
— Не надо быть военным, — продолжил я, — чтобы понимать что 45-мм пушка также малополезна против окопов и блиндажей, как и 25-ти миллиметровая. И там и там нужно прямое попадание. Но если первая стреляет одиночными, то мелкокалиберный автомат будет засыпать врага снарядами. Толку будет намного больше. Это простая логика.
— Теоретизирование! — усмехнулся Тухачевский.
— Теперь про «теоретизирование». Я, может быть, и не военный стратег, Михаил Николаевич. Зато я инженер, и умею считать, — я повысил голос, перехватывая инициативу, и посмотрел прямо в глаза Тухачевскому. — Вообще-то по всем теориям доты и окопы ровняет с землей артиллерия, а не танки. А здесь у нас очень печальная картина. Я очень внимательно изучил ваши полевые уставы и расчеты. Вы закладываете плотность артиллерии при прорыве в двадцать-тридцать тяжелых орудий на километр фронта…
Тухачевский, еще не понимая, куда я клоню, медленно кивнул.
Так вот, вам со всей ответственностью заявляю: это ничто. Такая артподготовка даже не поцарапает эшелонированную оборону. В Первую мировую войну артподготовка длилась иной раз больше недели, а нам надо все закончить в течение одного –двух часов. Поэтому, чтобы взломать укрепленный фронт, вам понадобятся сотня, а то и две сотни орудий на километр!
Тухачевский побагровел, но я, повысив голос, не дал ему перебить себя.
— А теперь о пехоте. Если вы пошлете людей в атаку густыми цепями, как это делали в Гражданскую войну, они все до единого лягут под кинжальным огнем выживших пулеметов! Будущую оборону невозможно прорвать цепью. Пехоте придется наступать мелкими, разреженными штурмовыми группами по десять-пятнадцать человек. Просачиваться, зачищать окопы, подавлять точки гранатами и огнеметами.
Военные возмущенно переглядывались. Некоторые переговаривались в голос, не обарщая внимания на мои слова.
— И именно для такой тактики нужна моя машина! ДОТы должны разрушать тяжелые гаубицы навесным огнем, а не легкие танки прямой наводкой. Мой танк — это не истребитель ДОТов, это мобильная бронированная мясорубка. Она пойдет сразу за штурмовой группой и сплошным морем свинца из автоматического орудия подавит огонь выживших пехотинцев. Прижмет их к земле, зальет огнем вражеские траншеи, пулеметные гнезда, а если надо — отгонит штурмовую авиацию. Ваш «малый танк поддержки пехоты» сгорит в первые пять минут боя от любой противотанковой пушки, успев сделать лишь несколько выстрелов. Моя тяжелобронированная зенитная установка — подавит врага, обеспечит продвижение и спасет жизни пехотинцев.
В зале царил уже неприкрытый гвалт. Высшие командиры были шокированы неслыханной наглостью штатского инженера, который только что смешал с грязью всю передовую тактику Красной Армии.
— Это возмутительно! — вскочил с места Якир. — Климент Ефремович, я требую отвергнуть этот проект как вредительский! Он подрывает основы наших полевых уставов!
Ворошилов тяжело поднялся из-за стола, останавливая гвалт поднятой рукой. Будучи прагматиком и человеком хитрым, он прекрасно помнил о своих аппаратных трениях с Тухачевским и не упустил случая щелкнуть «гения» по носу. Но и открыто ссориться с генералитетом не стал.
— Разговорами и криками ни ДОТ не пробьешь, ни танк не построишь, — веско произнес Нарком. Он повернулся ко мне. — Сделаем так. Товарищ Брежнев, задача конструирования легкого танка нового поколения поставлена УММ РККА, и ее с вас никто не снимает и не снимет. Делайте легкий танк, он нужен нашим войскам. А уже на основе этой машины никто не мешает вам построить опытную партию ваших… зенитных танков. Проведем сравнение, обкатаем их на войсковых испытаниях. Там, в поле, и посмотрим, чья тактика правильная и чья броня крепче.
Такой вариант меня устраивал. Но Ворошилов тут же спустил меня с небес на землю.
— Но есть одна проблема, товарищ инженер, — Нарком хитро прищурился. — Вы сами в своем докладе писали, что без особых планетарных трансмиссий и редукторов ваши потяжелевшие машины просто не поедут. У нас таких агрегатов не делают. Где вы собираетесь их взять до маневров?
— Технологии есть у чехов, Климент Ефремович. Англичане нам отказали. Заводы «Шкода» и «Татра» делают лучшие в Европе грузовые коробки, основываясь на английских патентах — ответил я. — Но официально они нам военные патенты двойного назначения не продадут. Та же Англия не позволит.
Ворошилов усмехнулся, заложив руки за спину.
— Значит, доставайте неофициально. В Европе пахнет большой войной, немцы уже точат зубы. Я сегодня же переговорю со Сталиным. Готовьте своих людей из Спецотдела Коминтерна, Разведупр тоже окажет вам любую поддержку, но организовать операцию по изъятию этих технологий из Праги придется вам. И если вы провалитесь, — голос Наркома стал ледяным, — за срыв важнейшего оборонного заказа вы ответите перед ЦК.
Поздним вечером я сидел один в своем кабинете на Старой площади, тупо глядя на разложенные по столу стенограммы недавнего расширенного заседания Военного совета.
В ушах до сих пор звенела высокомерная, брошенная с легкой издевкой фраза Тухачевского:
Самым горьким было то, что и формально, и, по сути, замнаркома был абсолютно прав. Я — партийный функционер с инженерным образованием. У меня нет ни повода, ни авторитета, чтобы лезть в святая святых — военную доктрину. Генералитет смотрит на меня как на штатского выскочку от станка, дерзнувшего учить их искусству прорыва фронта.
Откинувшись в кресле, я потер уставшие глаза. Ситуация казалась патовой. Наверное, я лучше всех знал, как будет выглядеть грядущая война. Помнил горький опыт Великой Отечественной, помнил тактику мелких штурмовых групп и работу тяжелых машин поддержки во время СВО. Но как я мог им это доказать? Не мог же я встать посреди Наркомата обороны и заявить: «Товарищи, вы все ошибаетесь, я пришел из будущего и точно знаю, что ваши цепи выкосят пулеметы, а легкие танки — скорострельная артиллерия!». Меня бы в лучшем случае отправили в психиатрическую лечебницу, в худшем — в подвалы Лубянки.
Спорить с военными в плоскости чистой теории было заведомо проигрышным делом. Они мгновенно задавят меня цитатами из трудов Триандафиллова и собственных полевых уставов. А Сталин не сможет меня поддержать — ведь он тоже не сильно разбирается в военных доктринах. Значит, мне нужен был другой инструмент. Но как влиять на развитие вооруженных сил, если ты априори считаешься профаном?
Мой взгляд упал на красную книжечку мандата, лежащую на краю стола. Золотым тиснением на ней было выбито:
Инспекции… Слово резануло по сознанию, словно луч прожектора в темноте.
Я вдруг понял, в чем заключалась моя главная ошибка на том совещании. Я пытался спорить с ними как стратег. А должен был действовать как безжалостный ревизор! Мне вообще не нужно писать для них уставы. Моя задача, как главного технического инспектора страны, — проверять
Военные мыслят абстрактными категориями грядущих побед. Но любая тактика опирается на конкретный кусок металла. И вот здесь начинается моя территория.
Решение лежало на поверхности — «технические проверки». Аудит эффективности применения вооружения. Если подойти к спорам генералов сугубо научно, всё встает на свои места. Возьмем тот же конфликт калибров. Я утверждаю, что в танк надо ставить 25-миллиметровый автомат, и желательно — с зенитными возможностями, а Халепский и Тухачевский кричат, что им нужна 45-миллиметровая пушка.
Как тому же Сталину, не будучи артиллеристом, понять, кто из нас прав? Очень просто! Надо провести натурный эксперимент. В условиях, максимально приближенных к боевым. Построить на полигоне макет эшелонированной обороны с ДОТами, траншеями и мишенями. Выкатить туда прототипы обоих танков. Дать команду «огонь» и просто замерить результаты.
Научный подход — вот что нужно. Отныне моим главным оружием против генеральских лампасов, академических ромбов и теоретических догм станут полигон, рулетка, секундомер и акт независимой технической приемки. С сухой физикой и математикой не поспорит ни один краснолампасник.
Оставалась сущая мелочь. Чтобы этот метод заработал, и чтобы товарищ Сталин в него окончательно поверил, мне нужен был громкий, неоспоримый прецедент. Нужна была «жертва» — какой-нибудь проект, где безумные теоретические требования военных прямо сейчас гробят хорошую инженерную идею.
Словно отвечая на мои мысли, в дверь кабинета робко постучали. На пороге появился мой секретарь.
— Леонид Ильич, извините, что так поздно. К вам просится Николай Николаевич Поликарпов. Говорит, дело не терпит отлагательств.
— Поликарпов? — я удивленно поднял брови. «Король истребителей» редко впадал в панику. — Что у него случилось?
— Говорит, военные окончательно зарубили его новый тяжелый штурмовик.
Я улыбнулся, предчувствуя, что повод для первого полигонного аудита только что сам пришел ко мне в руки.
— Зови, — коротко бросил я. — Пусть заходит.
Минуту спустя передо мною предстал Николай Николаевич Поликарпов. Обычно невозмутимый, подчеркнуто вежливый «Король истребителей» сейчас выглядел измотанным и откровенно злым. Не говоря ни слова, он подошел к моему столу и сбросил на сукно тугой рулон ватмана.
— Полюбуйтесь, Леонид Ильич. Это финал, — глухо произнес он, опускаясь в кресло. — Военная приемка ВВС зарубила проект на этапе эскизов.
Я развернул чертежи. С синьки на меня смотрела кургузая, непривычного вида двухбалочная машина. Ожидаемые тактико-технические характеристики впечатляли: до двух с половиной тонн бомб, прекрасный обзор и из кабины пилота, и с места стрелка-радиста, великолепный радиус обстрела из оборонительного вооружения и в нижней, и верхней задних полусферах. Емкие протектированные баки с системой наддува отработанными газами двигателя обеспечивали боевой радиус в 450 километров. Это был прорывной проект — тяжелый двухмоторный штурмовик, способный сохранить актуальность и на начало Второй Мировой войны.
— В чем дело, Николай Николаевич? Великолепная ведь машина.
— Военные так не считают, — Поликарпов нервно потер переносицу. — Они выкатили мне целый список претензий, одна абсурднее другой. Во-первых, кричат, что цельнометаллический штурмовик — это непозволительно дорого для массовой машины. Во-вторых, два двигателя — это тоже дорого, а главное, по мнению наших небесных кавалеристов, два мотора убивают маневренность над полем боя! Им, видите ли, нужен юркий биплан, чтобы крутиться над траншеями.
Я поморщился. Знакомая песня.
— И это всё? Из-за этого Алкснис рубит проект?
— Если бы! — конструктор горько усмехнулся. — Это только присказка. Главный камень преткновения — ВАПы. Выливные авиационные приборы. Военные пришли в ярость от того, что я не предусмотрел для них места.
Слушая Поликарпова, я откинулся в кресле, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Опять эти чертовы ОВ!
— Химики…
— Именно. Наше доблестное Химическое управление и ВВС свято уверены, что главная задача штурмовика — не расстреливать бронетехнику из пушек, а на бреющем полете поливать вражеские окопы ипритом и люизитом. Леонид Ильич, ну вы же инженер! Вы понимаете, что огромные, громоздкие баки-ВАПы под крыльями напрочь убьют аэродинамику моноплана? Они сожрут всю полезную нагрузку. Из прорывного штурмовика машина превратится в неповоротливую летающую бочку с отравой!
Мое послезнание ясно говорило: во время Второй мировой химическое оружие на поле боя почти не применялось. И не только из-за страха ответного удара, но и потому, что оно оказалось чудовищно непредсказуемым и зависящим от капризов погоды. Но военные опять упирались в чисто теоретическую догму — «газы с самолета это абсолютное оружие» — которая прямо сейчас губила передовую технику.
— Николай Николаевич, успокойтесь, — я поднял руку, останавливая поток его жалоб. — Спорить с химиками в кабинетах бесполезно. Они задавят вас авторитетом и выдержками из своих уставов. Мы поступим иначе.
Поликарпов удивленно посмотрел на меня.
— Как иначе?
— Воспользовавшись полномочиями председателя Инспекции, я предлагаю устроить натурное испытание. Зададимся простым научным вопросом: как
Скатав чертежи в рулон, я протянул конструктору. — Идите и дорабатывайте имеющийся вариант. А мы организуем учения. И если газы покажут свою неэффективность, я своей властью, актом СТИ, навсегда вычеркну ВАПы из вашего техзадания.
Окрыленный Поликарпов пожал мне руку и умчался спасать свой проект. А я остался в кабинете один на один с суровой реальностью.
Легко было сказать «устроим испытания». Но ни у меня, ни у моей Инспекции не было ни собственных авиаполков, ни тонн иприта, ни химических полигонов. Все это находилось в руках военных. А генералитет, мягко говоря, недолюбливал штатского выскочку, который только что пытался учить их тактике глубокого боя. Идти к Ворошилову или Алкснису с такой просьбой было бессмысленно — они просто заблокируют инициативу. Найдут тысячу причин, чтобы не делать, и не сделают. Плавали, знаем.
Мне нужен был союзник внутри военной системы. Человек прагматичный, имеющий в своем распоряжении огромные ресурсы и, желательно, сам сомневающийся во всемогуществе химических догматов.
И такой человек у меня был. Командующий Белорусским военным округом Иероним Петрович Уборевич. С ним мы были знакомы давно, и отношения у нас складывались вполне рабочие. Завтра же с утра я свяжусь с Минском.
На следующее утро я снял трубку аппарата правительственной ВЧ-связи и заказал соединение с Минском — со штабом Белорусского военного округа. Мне нужен был командарм 1-го ранга Иероним Петрович Уборевич.
В отличие от блестящего и высокомерного Тухачевского, витающего в эмпиреях «глубоких операций», Уборевич был суровым прагматиком. Настоящий «пахарь» армии, он безвылазно сидел в войсках, постоянно гонял свои дивизии на маневрах и органически не переваривал кабинетных фантазеров. На почве этой нелюбви к пустым прожектам у нас с ним сложились вполне нормальные, уважительные отношения. Ну а, кроме того, Уборевич отличался вполне развитым чувством справедливости.
— Слушаю вас, Леонид Ильич, — раздался в трубке чуть хрипловатый, спокойный голос командарма. — По какому поводу Инспекция ЦК интересуется нашим округом?
— Здравствуйте, Иероним Петрович. У меня к вам дело сугубо практическое. Можно сказать, по вашей части.
И я вкратце, без лишних подробностей, обрисовал ему ситуацию со штурмовиком Поликарпова. Прямо сказал, что теоретики из ВВС и Химического управления прямо сейчас гробят передовую пушечную машину, требуя любой ценой навесить на нее неподъемные выливные авиационные приборы — ВАПы.
— И чего вы хотите от меня? — деловито осведомился Уборевич. — Я в дела ВВС и ВОХИМУ лезть не могу, у них свое начальство.
— Я хочу провести натурный аудит. Внеплановые, но максимально реалистичные учения с применением боевых отравляющих веществ. Не на бумаге, не для красивого отчета наверх, а с безжалостным замером эффективности. Давайте проверим, как эти ВАПы сработают по окопанной пехоте при реальном ветре и реальном рельефе. Мне нужен ваш полигон, пара эскадрилий Р-5 с химией и инженерное обеспечение.
В трубке повисла долгая пауза. Я знал, о чем сейчас думает командующий БВО. Его округ — это передовой рубеж страны. Случись завтра война, именно его армиям принимать первый удар. И Уборевичу жизненно необходимо было знать: является ли хваленое химическое оружие с воздуха реальным козырем, на который можно полагаться при планировании операций, или это опасная теоретическая иллюзия.
— Идея здравая, — наконец произнес Уборевич. — Знаете, Леонид, я давно уже задавался вопросом — как у нас реально работает химоружие. Не бумажный ли это тигр. И если да — то давно пора разъяснить это дело. А заодно — сбить спесь с этих алхимиков. Сделаем на Борисовском полигоне. Я привлеку инженерные части второго и третьего стрелковых корпусов, они отроют вам линию обороны условного противника по всем правилам полевой фортификации — с профилями, перекрытиями и ходами сообщения. Но на ком проверять будем? Людей я под иприт не поставлю.
— Людей не нужно. У нас же по доктрине штурмовики действуют в основном по колоннам снабжения, не так ли? И травить они должны прежде всего лошадей. Пока погонщики натягивают на них противогазы, они должны успеть надышаться газов. Так что окопов не надо: мы сделаем имитацию походной колонны. Пригоните из кавалерийских частей выбракованных или старых лошадей, закупите небольшую отару овец или коз. Запряжем в повозки, поставим вдоль дороги, имитировав обоз. Физиология у них подходящая, результаты поражения будут наглядными.
— Добро, — согласился командарм. — Овец найдем. Когда планируете начать? Осень, погода все больше нелетная. Да и аэродромы раскисли.
— Как только все будет готово. Но есть одно важнейшее условие, Иероним Петрович.
— Какое же?
— Учения не будут иметь никакого смысла, если на них не будет присутствовать главное заинтересованное лицо. Иначе химики потом попросту объявят результаты сфальсифицированными. Мы должны направить в Москву официальную совместную телефонограмму от БВО и Специальной Технической Инспекции. Вызовем начальника ВОХИМУ комкора Степанова. Пусть лично возглавит комиссию по оценке эффективности своего чудо-оружия.
Уборевич коротко, сухо рассмеялся.
— Жестоко вы с ними, Леонид Ильич. Лицом в их же собственное… То есть, простите, в их же химию. Телефонограмму я обеспечу. Жду вас в Минске.
Положив трубку, я пододвинул к себе кожаный портфель. Аккуратно уложил в него чистые номерные бланки актов Специальной Технической Инспекции с гербовыми печатями. Михаил Иванович Степанов, свято уверенный в мощи своего химического ведомства, несомненно, примет вызов и примчится на полигон доказывать свою правоту.
Вечером того же дня я сел в спецвагон на Белорусском вокзале. Поезд тронулся, увозя меня на запад. Под перестук колес я прокручивал в голове предстоящее противостояние. Сцена для первой показательной технической экзекуции была готова. Войска занимали исходные, самолеты заправлялись ядом.
Оставалось только дождаться летной погоды.
Борисовский полигон встретил нас промозглым осенним утром и резким, порывистым боковым ветром.
Мы стояли на наблюдательном холме — я, командарм Иероним Уборевич и специально прибывший из Москвы начальник Военно-химического управления РККА комкор Михаил Степанов со своей свитой. Все мы были облачены в тяжелые, негнущиеся прорезиненные костюмы химзащиты. Противогазы пока болтались на груди, но даже без них стоять на промозглом осеннем ветру в резиновом мешке было крайне некомфортно.
Я специально настоял на том, чтобы вся комиссия находилась в полной экипировке. Теоретикам в высоких московских кабинетах было очень легко рассуждать о прелестях химической войны, но на практике даже простое наблюдение за ней превращалось в физическую пытку. Впрочем, предосторожность в любом случае была не лишней: и иприт, и люизит — вещества кожно-нарывного действия. Если нас случайно окатят из ВАПов вместо лошадок — страна недосчитается пары крупных военачальников и одного очень талантливого партийного функционера.
От нечего делать мы рассматривали в бинокли расчерченное внизу поле. Инженерные части БВО на совесть подготовили реалистичного вида «обоз условного противника» — повозки, к которым были привязаны живые «мишени» — старые, списанные из кавалерии лошади и несколько десятков овец.
Степанов, несмотря на нелепый вид в резиновом капюшоне, держался надменно и уверенно.
— Смотрите внимательно, товарищи, — глухо, искаженно донеслось через переговорную мембрану его маски. — Через десять минут на этом поле не останется ничего живого. Тяжелый аэрозоль накроет позиции сплошным ковром, затечет в каждую щель и выжжет всё. Вы сами убедитесь, что ВАПы — это абсолютное оружие прорыва!
Уборевич промолчал, лишь скептически хмыкнув. Подняв глаза к серому осеннему небу, я прислушался.
— Кажется, летят!
Действительно, в небе раздалось басовитое гудение. Мы уже приготовили противогазы, но… ничего не происходило.
Командарм Уборевич раздраженно постукивал стеком по голенищу сапога, а главный энтузиаст испытаний — начальник химического управления Степанов — то и дело нервно поглядывал на свои наручные часы, поминутно протирая запотевшие стекла очков.
Время атаки вышло пятнадцать минут назад.
Где-то там, за плотной пеленой низкой серой облачности, надрывно гудели моторы М-17. Звук то нарастал, вселяя надежду в сердце Степанова, то предательски удалялся куда-то в сторону дальних лесных массивов. Невидимая эскадрилья кружила над полигоном, словно слепой котенок, потерявший миску с молоком.
— Товарищ Уборевич а, ваши орлы что, заблудились? — с легкой издевкой поинтересовался я, поправляя лямки тяжелого противогаза.
Командующий БВО вдруг густо покраснел:
— Никак нет, товарищ Инспектор! Облачность… нижний край висит низко, визуальные ориентиры скрыты. Сейчас сориентируются и выйдут на боевой курс!
Прошло еще минут пять. Гул моторов стих почти окончательно — штурмовики явно улетели поливать ипритом соседние клюквенные болота. Уборевич, чье терпение окончательно лопнуло, вполголоса, но очень витиевато выматерился. Ждать у моря погоды, нарядившись в нелепые резиновые костюмы, командарму категорически не нравилось.
— Сигнальщиков ко мне! — рявкнул Уборевич. — Дайте красные ракеты в зенит! Соколы, ***! Может, хоть так нас найдут, курицы, мать их, слепые!
В серое небо одна за другой со свистом ушли три сигнальные ракеты, расчертив облака яркими дымными хвостами.
Слушая, как звук моторов снова начал приближаться, я задумался. Ситуация выглядела комично, но мне было не до смеха. Борисовский полигон — это их домашняя песочница. Они утюжили этот квадрат годами вдоль и поперек. И если наша хваленая авиация не может найти цель на родном полигоне при легкой облачности, то как же они собираются воевать над незнакомой территорией противника? А в дождь? А ночью?
Этот нелепый эпизод с сигнальными ракетами внезапно открыл мне глаза на колоссальную, системную проблему. У нас нет нормальной навигации. Как только летчик теряет землю из виду — он становится слеп и бесполезен. Я мысленно поставил себе жирную галочку: сразу после танковых и химических дел ВВС ждут масштабные, безжалостные проверки. Будем сбивать с них самоуспокоенность и выводить на нормальные показатели боевой работы. А не вот это вот все…
И вот, наконец, когда уже догорали ракеты, запущенные в серое небо в четвертый раз, со стороны бледного солнца с нарастающим ревом вынырнула эскадрилья бипланов Р-5 из состава химического авиаотряда.
Самолеты заходили на цель на бреющем полете. Как только они оказались над линией «обоза», из расположенных под нижними крыльями огромных сигарообразных баков вырвались плотные бурые и желто-зеленые шлейфы.
Летчики сбросили смесь иприта и люизита.
Степанов торжествующе поднял руку в толстой перчатке. Но дальше в идеальные кабинетные расчеты вмешалась суровая физика реальной атмосферы.
Во-первых, пилоты, инстинктивно боясь столкновения с землей и имитируя уход от огня зенитных пулеметов, прошли чуть выше правильной высоты сброса. Во-вторых, аэродинамические завихрения от пропеллеров и крыльев немедленно разбили плотную струю в легкую дисперсную дымку.
А затем свое слово сказал ветер.
Тот самый порывистый боковой ноябрьский ветер мгновенно подхватил ядовитое облако. На глазах изумленной комиссии смертоносный шлейф просто сдуло в сторону от ржущего и блеющего «обоза». Вместо того чтобы тяжелым одеялом осесть на тела условного противника, газы размазало по пустошам и унесло к далекому лесу, стремительно снижая концентрацию до безопасной.
Мы выждали положенное время. Дождавшись рассеивания остатков облака и пропустив вперед солдат химзащиты, которые щедро засыпали проходы хлорной известью, комиссия тяжело спустилась к траншеям.
Картина, представшая нашим глазам, была абсолютно обескураживающей и комичной.
Разумеется, нигде не было никакого смертоносного скопления газов. Овцы, которые по расчетам ВОХИМУ должны были уже лежать в страшных конвульсиях, меланхолично жевали пожелтевшую траву. Списанные лошади всхрапывали, испуганные недавним ревом авиационных моторов, но были абсолютно целы и здоровы. Ни язв, ни удушья. Если капли ВВ и попали на их шкуры, они просто скатились вниз, не причинив заметного ущерба.
Оружие массового поражения оказалось пшиком, фатально зависящим от направления легкого осеннего ветерка.
Я снял противогаз, с наслаждением вдыхая холодный воздух, и посмотрел на онемевшего комкора Степанова.
— Концентрация яда на позициях ничтожна, Михаил Иванович. Никто не умер, — я демонстративно остановил секундомер и достал из портфеля бланк. — Эксперимент окончен. Химическое оружие с воздуха по узким тактическим целям неэффективно. С сегодняшнего дня Специальная Техническая Инспекция официально снимает требование по установке ВАПов на новые штурмовики.
Уборевич снял свою маску и с откровенным удовольствием похлопал Степанова по плечу: — Вот вам и абсолютное оружие, комкор. Воевать, видимо, все-таки придется бомбами, пушками и сталью.
Я аккуратно заполнял акт осмотра, чувствуя, как в радостно стучит сердце. Прецедент создан. Отныне любая штабная догма могла быть разрушена секундомером и полигоном. Вот так и надо действовать! Проверять, экспериментировать. С теми же самыми танками: выкатим Т-26 с сорокапятками и пару прототипов с 25 миллиметровыми автоматами, да и проверим — кто из них быстрее и надежнее подавит десяток пулеметных гнезд. Я, конечно, в результатах не сомневался. Но ведь надо же официальный документ….
Вернувшись с продуваемого всеми ветрами Борисовского полигона в свой кабинет на Старой площади, я первым делом попросил вызвать ко мне Поликарпова.
Вскоре Николай Николаевич уже ждал меня в приемной. Когда он вошел, я молча протянул ему плотный лист бумаги. Это был официальный акт Специальной Технической Инспекции, категорично признающий применение ВАПов по тактическим целям на поле боя неэффективным и нецелесообразным.
— Поздравляю, Николай Николаевич, — я с удовольствием посмотрел на изумленное лицо конструктора. — Химики разбиты наголову. Можете официально выбросить ВАПы из техзадания. Идите и спокойно стройте свой летающий танк.
Поликарпов бережно, словно величайшую драгоценность, свернул документ и с чувством пожал мне руку. Одержав эту маленькую победу, он буквально вылетел из кабинета — творить.
После оглушительного провала химиков на Борисовском полигоне я решил, что останавливаться на достигнутом нельзя. Опыт с испытанием оружия в условиях, максимально приближенных к боевым, оказался невероятно эффективным.
Химическое оружие мы сбросили со счетов, но теперь в полный рост встал другой вопрос: чем именно вооружать перспективные штурмовики?. Пока что все рассуждения военных теоретиков и их пожелания к составу вооружения оставались чисто умозрительными. В кабинетах Наркомата обороны, в Управлении ВВС РККА царил настоящий хаос мнений. Кто-то требовал ставить на самолеты батареи из шести-десяти скорострельных пулеметов ШКАС, кто-то ратовал за тяжелые 37-миллиметровые пушки. Были энтузиасты, говорившие о ракетах, которых в нормальном виде еще толком не существовало, а кто-то настаивал на старых добрых бомбах — причем мнения разбегались от мелких калибров в кассетах до тяжелых фугасок по 50 или 100 килограммов.
Чтобы дать всем наглядное представление о реальной эффективности каждого вида оружия, я решил немедленно устроить новые натурные испытания. Происходило это в том же самом Белорусском военном округе, при полной поддержке командарма Уборевича.
Инженерным частям была поставлена задача отстроить на грунтовом шоссе полигона полномасштабный макет механизированной колонны на марше. За пару дней солдаты сколотили из досок деревянные повозки, расставили макеты грузовых машин, пушек и артиллерийских тягачей, а для имитации бронетехники притащили с баз хранения несколько списанных корпусов старых танков.
Для чистоты эксперимента мы задействовали те же самые бипланы Р-5 и двухмоторные Р-6, вооружив их всем доступным арсеналом.
Чтобы не быть голословным кабинетным критиком, я решил оценить работу авиации не только с земли, но и своими глазами из кабины.
Пробить подобную инициативу оказалось непросто. Пришлось связываться по ВЧ лично с начальником ВВС Алкснисом. Яков Иванович долго и витиевато ругался в трубку, ссылаясь на инструкции и мою номенклатурную должность. Пускать высокопоставленного Инспектора ЦК в «почти боевой» вылет, где другие экипажи будут бросать реальные фугасы и работать из пулеметов боевыми патронами, ему категорически не хотелось. Но в итоге командарм сдался, пробурчав, что ответственность за мою шею он на себя не берет.
— Приезжайте на Люберецкий аэродром, в расположение 57-й авиабригады. Комбриг — Петр Иванович Пумпур..
На полевой аэродром мы приехали еще затемно. Поздняя осень уже окончательно сдала позиции, уступая место зиме. Накануне вечером выпал первый, колкий и сухой снежок, а злой утренний морозец намертво сковал грязные лужи звонким льдом и щедро посеребрил инеем перкалевые плоскости выстроившихся в ряд бипланов.
Петр Иванович Пумпур, невысокий востроносый латыш, встретил меня со сдержанным напряжением. Судя по всему, скандал с химиками в ЗАпВО уже дошел до него, и теперь в авиабригаде ожидали от меня всяких подлянок.
Что, честно говоря, не так уж отличалось от истины.
Техники, кутаясь в промасленные тужурки, и дыша на озябшие руки паром, суетились вокруг машин. Вскоре стоянка наполнилась оглушительным, рваным грохотом — начали прогревать двигатели. Подготовка к вылету оказалась очень небыстрой — даже в этой, подмосковной бригаде, часто участвующей в парадах и считавшееся образцовой, средств механизации аэродромных работ было просто кот наплакал.
Тем не менее техники запускали одну машину за другой. Тяжелые моторы М-17 ревели, сотрясая фюзеляжи мелкой, лихорадочной вибрацией, которая передавалась даже через промерзшую землю. Ледяной поток воздуха, отбрасываемый вращающимися широкими лопастями, гулял по полю, забиваясь под воротник плаща и пробирая до самых костей.
Глядя на абсолютно открытые всем ветрам кабины самолетов, я невольно поежился. «Как же они вообще летают зимой? — мелькнула в голове зябкая, тоскливая мысль. — Тут ведь на высоте останешься без носа и щек!»
Натянув кожаный шлемофон, я забрался в тесное кресло штурмана-наблюдателя в одном из участвующих в налете Р-5ССС. Мотор взревел на полных оборотах, и мы оторвались от земли. Полет на бреющем оказался суровым испытанием. Перкалевая машина вибрировала, ветер бил в лицо, а земля внизу сливалась в сплошное зелено-бурое пятно. Когда наше звено вышло на цель, я с ужасом обратил внимание на крайне примитивную тактику пилотов. Большинство летчиков делали заход «поперек» колонны, а не вдоль дороги. Из-за этого вытянутая мишень находилась в прицеле буквально долю секунды.
Самолеты раз за разом штурмовали колонну. В дело пошли пулеметы ШКАС, а ракетные залпы мы попытались имитировать пусками сигнальных ракет и экспериментальными реактивными снарядами. При пролете на бреющем полете «как положено», точность бомбометания оказалась просто удручающей. Вокруг макетов вставали фонтаны земли, но это были сплошные недолеты и перелеты. К тому же выяснилась огромная проблема с качеством взрывателей — многие бомбы попросту не взрывались, глубоко уходя в мягкий грунт.
Вернувшись на аэродром, я вместе с Уборевичем выехал на полигон для детального исследования — нам нужно было понять, какие именно бомбы работают лучше всего.
Сначала мы осмотрели результаты применения крупных калибров. Мы поставили макеты и отбомбились по ним тяжелыми 100-килограммовыми фугасами (ФАБ-100). Результат разочаровал. Фугасные бомбы, даже сброшенные о средних высот, слишком сильно зарывались в землю до того, как срабатывал взрыватель. Вся чудовищная взрывная волна уходила вертикально вверх, как грязевой гейзер, и совершенно не поражала стоящие рядом повозки и грузовики. При этом точность бомбометания оставалась невысокой: «сотки» сбарсывать с малых высот нельзя: осколки могут повредить собственный самолет, или машины, заходящие на цель следом.
Затем мы обновили макеты (где-то просто пометили краской места попадания осколков) и снова провели бомбометание — на этот раз бомбами калибра 50 килограммов. Картина была схожей — слишком много энергии уходило в грунт, слишком мало осколков — в стороны.
Затем в ход пошла «мелочь». Самолеты атаковали колонну малыми бомбами: 40 кг, 25 кг, а затем и серией мелких осколочных авиабомб — АО-8, АО-10 и АО-20. Вот здесь результат оказался куда страшнее для условного противника. Мелкие осколочные бомбы не успевали глубоко зарыться и давали плотный веер осколков, изрешетивший деревянные грузовики и повозки.
Однако судить о радиусе сплошного поражения было сложно из-за постоянных ошибок прицеливания летчиков. Чтобы нивелировать этот человеческий фактор и получить кристально чистые цифры, мы продублировали данные статическими испытаниями. Мы просто раскладывали авиабомбы разных калибров на земле прямо среди колонны и производили наземный подрыв.
Вечером в штабе мы с комбригом подвели итоги. Цифры говорили сами за себя: по небронированной колонне на марше лучше всего работают именно мелкие осколочные бомбы. Крупный фугас давал огромную воронку, но поражал лишь одну-две машины. Десяток мелких АО-10, накрыв ту же площадь, превращали в решето целый взвод. Проблема заключалась лишь в том, что стандартные самолеты брали их слишком мало — не хватало бомбосбрасывателей, чтобы увесить крылья десятками мелких боеприпасов.
Стало понятно, что нашей авиации критически нужны кассеты. Только сбросив сразу сотню мелких бомбочек из одного контейнера, можно гарантированно накрыть маршевую колонну врага.
Вернувшись в Москву, я еще раз с холодной головой проанализировал результаты белорусских тестов. Математика войны была неумолима: по небронированным целям лучше всего работала «мелочь» — осколочные АО-10 и зажигательные ЗАБ-25.
Но перед глазами упорно вставали кадры кинохроники из моего прошлого-будущего: бесконечные, сытые немецкие моторизованные колонны, нагло ползущие по нашим дорогам летом сорок первого года. Чтобы остановить или хотя бы серьезно проредить такую стальную армаду, пары звеньев устаревших бипланов не хватит. Нужны массированные удары целых авиаполков, эшелонированные налеты, сотни тонн смертоносного груза, сброшенного с ювелирной точностью. В 41-м на колонны Гудериана бросали целые полки дальней авиации, имевшие возможность базироваться на дальних аэродромах — фронтовую авиацию немцы выносили на аэродромах активнее, чем дальнебомбардировочную.
Этому нужно было учиться уже сейчас. Бить и по колоннам, и, что еще важнее — по мостам, железнодорожным станциям, транспортным узлам, складам. Но где? Гонять самолеты над пустой степью, сбрасывая бомбы на фанерные щиты — это самообман. Нам нужна была реальная, масштабная мишень. Железнодорожная станция, каменные здания, перекрестки.
И тут меня осенило. Я вспомнил про грандиозную стройку канала «Москва — Волга» и создание Иваньковского водохранилища. Под воду должно было уйти множество деревень, но главное — под затопление попадал целый город Корчева. Я знал, что подготовка к этому шла уже несколько лет: с 1934 года деревянные дома там разбирали и перевозили, а вот каменные здания саперы планировали просто взрывать до основания.
Это же была невероятная, преступная расточительность! Зачем тратить государственный аммонал и человеко-часы инженерных частей на снос обреченного города? Его нужно отдать на растерзание авиации! Мы получим полигон, которого нет ни у одной армии мира.
С этой идеей я немедленно отправился к Наркому обороны Ворошилову. Разложив перед Климентом Ефремовичем карты, я с энтузиазмом изложил свой план: устроить над Корчевой беспрецедентные маневры в условиях, максимально приближенных к боевым. С разных сторон, имитируя реальную боевую работу, должны были лететь самолеты бомбардировочных полков, отбомбиться боевыми зарядами и вернуться.
Ворошилов слушал меня, и его лицо мрачнело с каждой минутой. Когда я закончил, он тяжело вздохнул и отодвинул карту.
— Вы в своем уме, Леонид Ильич? — Нарком с нескрываемой иронией посмотрел на меня снизу вверх. — Вы предлагаете мне стереть с лица земли советский город силами наших же ВВС?
— Город всё равно исчезнет, Климент Ефремович! Каменные здания пойдут под срыв. Какая разница, заложат туда динамит саперы или их разнесет ФАБ-250 с бомбардировщика? Зато наши летчики научатся работать по реальной инфраструктуре!
Ворошилов тяжело оперся ладонями о стол и смерил меня холодным взглядом, в котором отчетливо читалось нарастающее раздражение.
— Вы забываетесь, Леонид Ильич, — ледяным тоном произнес Нарком обороны. — Кто вам дал право распоряжаться авиационными полками?
— Исключительно интересы будущей войны, Климент Ефремович, — попытался парировать я, но Ворошилов оборвал меня, раздраженно хлопнув ладонью по зеленому сукну.
— Интересы войны в этом кабинете определяю я! А вы, товарищ Председатель СТИ, путаете свои полномочия. Ваша Инспекция имеет право проверять, контролировать, ловить за руку бракоделов на заводах или секундомером замерять скорость на полигоне. Но вы не начальник Генштаба и не командующий ВВС!
Нарком вышел из-за стола и встал напротив меня.
— У вас нет никаких, слышите, абсолютно никаких прав приказывать военным округам проводить маневры такого масштаба. Поднять в воздух армаду, оголить аэродромы, сжечь тысячи тонн дефицитного бензина и направить полки на гражданский объект… Это не ваша епархия, Леонид Ильич. Соблюдайте субординацию.
— Но если этот объект всё равно приговорен к сносу! — не отступал я. — Это же бесплатная, очень реалистичная мишень! При желании мы можем устроить многоплановые учения: организация авианалета, взаимодействие бомбардировщиков и истребителей, бомбардировка реальными боеприпасами, имитация перехватов самолетами ПВО…
— Вы забываете о главном, товарищ Инспектор, — жестко отрезал Нарком. — Люди. Там еще живут люди. Большинство жителей переселят в Конаково, часть — в Кимры и другие населенные пункты. Но этот процесс длительный. Чтобы превратить город в полигон, нужно выселить тысячи людей экстренно, раньше срока. Наркомат обороны не имеет права отдавать приказы гражданским властям и НКВД. Я на себя такую политическую ответственность не возьму. И вам не советую.
Из кабинета Ворошилова я вышел с отчетливым пониманием: это тупик. Я уперся в глухую межведомственную стену. Пробить ее на уровне наркоматов было невозможно. Казалось бы — ну, идеальный вариант: есть пустой город, можно тренировать на нем ВВС. Но никто не хотел брать на себя ответственность за досрочное выселение тысяч людей ради авиационных маневров.
Оставался только один выход. Идти к Сталину. Поэтому, собрав в папку расчеты эффективности люизита из Белоруссии, заметки о сравнительном применении авиабомб на приложил к ним смету на экономию взрывчатки для сноса Корчевы и тяжело вздохнул. Только Вождь мог разрубить этот бюрократический узел одним росчерком пера.
В приемной товарища Сталина я просидел почти шесть часов. Ждать своей очереди пришлось долго: сначала у Вождя шло тяжелое совещание с металлургами, затем докладывал Нарком иностранных дел, а после него за массивными дубовыми дверями долго шло совещание по нефтехимической промышленности. Вся страна жила в изматывающем ночном ритме своего руководителя, и пробиться в этот график было настоящим испытанием на прочность.
Был тут и еще один не очень лестный мне аспект: мои акции у Сталина, очевидно, упали. Иначе меня приняли бы незамедлительно. Вот так вот: три месяца назад я был героем, разоблачившим заговор и утершим нос чекистам, а теперь — чем-то не угодил. У нас это запросто.
К полуночи, когда я уже механически допивал третий стакан крепкого, давно остывшего чая, ко мне неслышно подошел Поскребышев.
— Леонид Ильич, — едва заметно шевельнув губами, шепнул верный секретарь Вождя, наклонившись, чтобы забрать с моего столика пустой стакан. — Будьте предельно осторожны. Климент Ефремович ушел полчаса назад. Он успел доложить о вашей… инициативе с Корчевой.
Тут я, честно говоря, напрягся. Представляю, что он там порассказал!
— И каков был отзыв?
— Крайне негативный, — так же тихо ответил Поскребышев, не глядя на меня. — Нарком назвал вашу затею возмутительным самоуправством и опасной политической авантюрой. Готовьте аргументы.
«Ну вот в чем дело» — удовлетворенно подумал я, едва заметно кивая в знак благодарности. Дело было не только в межведомственной субординации или страхе перед досрочным выселением тысяч людей. Ворошилов, судя по всему, просто боялся.
Нарком обороны прекрасно видел, что я лезу в его епархию. Очевидно, он понимал, что я — крайне опасный соперник. Если я получу «свой» полигон и устрою реальные, а не парадно-картонные маневры, то непременно вытащу на свет божий истинное состояние наших ВВС. Все огрехи, приписки и недоработки в боевой подготовке, которые на поверку наверняка окажутся вопиющими. Вероятно, Климент Ефремович всерьез решил, что я под него копаю, целенаправленно собирая убийственный компромат, чтобы «подсидеть» и выставить его перед Вождем некомпетентным глупцом. А в этих коридорах таких вещей не прощали.
Не успел я додумать эту мысль, как зуммер на столе секретаря коротко и требовательно рыкнул. Поскребышев мгновенно выпрямился, вернув лицу привычное непроницаемое выражение, и кивнул на тяжелую дубовую дверь: — Проходите. Товарищ Сталин вас ждет.
В кремлевском кабинете Вождя стояла тяжелая, плотная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов. Было уже далеко за полночь.
Сталин неторопливо раскуривал трубку, прохаживаясь вдоль длинного стола, застеленного зеленым сукном. Я стоял навытяжку, ожидая, пока он заговорит первым.
— Мне докладывают, товарищ Инспэктор, что вы решили заняться уничтожэнием советских городов, — не повышая голоса, но с пугающей мягкостью произнес Сталин. Он остановился и посмотрел на меня в упор. — И делаете это через голову Наркома обороны. Чем вас так обидел городок Корчева?
— А не предлагаю уничтожать, товарищ Сталин. Я предлагаю утилизировать пропащий, обреченный на затопление объект с максимальной пользой для обороноспособности страны, — твердо ответил я, раскладывая на столе папки с фотографиями и сухими актами испытаний из Белорусского округа. — Климент Ефремович прав, ни у него, ни у меня нет полномочий на такие решения. Поэтому я здесь. Вопрос должен решить ЦК!
Сталин подошел ближе, скользнув взглядом по разложенным документам.
— Докладывайте. Бэз лирики. Только факты.
— Факты горькие, товарищ Сталин. Если завтра механизированный враг перейдет границу, наша авиация его не остановит. На полигоне в Белоруссии мы выяснили, что летчики не умеют бить по колоннам. Прицеливание никудышное, тяжелые фугасы просто уходят глубоко в мягкий грунт, не нанося урона. Тактики массированных ударов не существует. Наши соколы прекрасно летают на парадах, но если им прикажут уничтожить вражескую инфраструктуру, капитальные строения или транспортный узел — они не справятся. Фанерные щиты в голой степи не учат пробивать кирпич и бетон. Нам нужна реальная, сложная цель.
— И вы решили сделать мишенью жилой город, — Вождь выпустил густое облако дыма.
— Город Корчева и так приговорен, — я достал сметную документацию строителей канала «Москва — Волга». — Он попадает в зону затопления Иваньковского водохранилища. Подготовка уже идет: с 1934 года деревянные дома там разбирают, а каменные здания строители планируют просто взорвать до основания.
Я выдержал паузу, позволяя Вождю вникнуть в цифры, и выложил свой главный козырь:
— Товарищ Сталин, прямо сейчас государство собирается потратить драгоценное время саперов и тонны дефицитного аммонала просто на то, чтобы сровнять кирпич с землей. Зачем эта расточительность? Давайте отдадим каменную застройку авиации! Мы сэкономим взрывчатку на земле, а взамен ВВС получат уникальный, беспрецедентный полигон. Настоящие улицы, перекрестки, железнодорожную станцию. Мы на практике узнаем, как рушатся перекрытия от тяжелых ФАБов и как работают зажигательные бомбы в реальном квартале.
Сталин заложил руку за борт френча и снова зашагал по кабинету. Логика цифр и государственной экономии всегда действовала на него безотказно.
— Идея кажэтся разумной, — наконец произнес он, остановившись у окна. — Но есть одно большое «но». Люди. Там все еще живут люди, которых мы планировали переселять постепенно. На носу зима, а их просто нэкуда пэреселять!
— Именно поэтому я пришел к вам, а не в Наркомат обороны. Только вы можете скомандовать ускоренную эвакуацию. Я прошу дать поручение НКВД и Совнаркому форсировать переселение жителей Корчевы в Конаково, Кимры и другие населенные пункты. Дайте мне несколько месяцев на полное отселение города. Война не будет ждать, пока мы достроим канал по графику.
В кабинете снова повисла тишина. Сталин подошел к столу, долго смотрел на сметы саперов, а затем решительно взял в руку толстый красный карандаш.
— Опыт реальных бомбардировок действительно бесценен, — Вождь нажал кнопку вызова секретаря. Дверь тут же бесшумно приоткрылась, и на пороге появился Поскребышев.
— Александр Николаевич, подготовьте проект постановления. Подключить органы внутренних дел к экстренному завершению переселения жителей Корчевы. Срок — два месяца. А товарищу Алкснису передайте приказ: готовить сводные полки тяжелых бомбардировщиков к особым учениям над освобожденной территорией.
Когда Поскребышев исчез за дверью, Сталин тяжело посмотрел на меня. В его желтоватых глазах не было ни капли тепла, только холодный государственный расчет.
— Вы получили свой город-мишень, товарищ инспектор. Бюрократическую стену я вам сломал. Посмотрим, чему вы научите наших летчиков на этих руинах. Но запомните: если мы потратим такие колоссальные ресурсы впустую… вы ответите за это перед ЦК!
Два месяца спустя, за день до начала беспрецедентных стратегических маневров, я приехал в Корчеву. НКВД и партийные органы выполнили приказ Сталина в срок и с безжалостной эффективностью — город был полностью отселен. Мне в этом деле очень помог глава московской парторганизации Бочаров: он предоставил транспорт и помещение двух ДК для временного размещения выселяемых.
И вот я стоя на центральной (и единственной) улице этого крохотного городка, под моими сапогами скрипел январский снег, а вокруг стояла мертвая, неестественная тишина, от которой звенело в ушах. Ее нарушал лишь порывистый ветер, с силой хлопавший незапертыми дверями и скрипящий распахнутыми ставнями. Город был пуст, но он казался еще «теплым». Повсюду виднелись следы поспешных, тревожных сборов: брошенная посреди двора сломанная телега, рассыпанная по снегу крупа, обрывки газет, гонимые сквозняком вдоль заборов.
Свернув в один из переулков, я подошел к крепкому дому из красного кирпича — кажется, до революции он принадлежал купцам Рождественским. Поднявшись на крыльцо, я остановился. На верхней ступеньке лежала забытая кем-то в суматохе переезда детская игрушка — вырезанная из дерева лошадка с облупившейся краской.
Подняв ее, я очистил от снега, сжал в ладони, и на меня внезапно навалилась невыносимая тяжесть осознания. Да, этих людей не убили. Им дали новые дома в Конаково и Кимрах. Да, этот город все равно ушел бы на дно Московского моря через пару лет. Но именно я своей волей вырвал их из родных стен раньше срока. Это я заставил матерей в панике паковать узлы, а отцов — бросать нажитое добро. Казалось, будто это я принес горечь разлуки с домом в сотни семей, превратив их уютный мирок в полигон.
Имею ли я право так играть чужими судьбами?
Я провел пальцем по вытертой деревянной гриве лошадки, и в этот момент перед моим мысленным взором всплыли совсем другие картины. Кадры из моего проклятого послезнания. Лето сорок первого. Черные от копоти остовы печей на месте сожженных белорусских деревень. Бесконечные колонны беженцев на пыльных дорогах, и истошный, сверлящий мозг вой пикирующих «Юнкерсов». Смерть, не разбирающая ни старых, ни малых.
Да. В этом-то все дело. Если сегодня я пожалею этот обреченный город, не дам нашей авиации научиться уничтожать врага, то завтра чужие самолеты безнаказанно сожгут тысячи таких же городов. Но уже вместе с жителями.
Эта мысль выжгла сомнения, вернув мне холодное, прагматичное спокойствие. Это была не жестокость. Это была страшная, горькая, но абсолютно необходимая прививка от будущей катастрофы.
Кивнув своим мыслям, я бережно поставил деревянную лошадку на перила крыльца. Прости, малыш. Твой город послужит великой цели. Спустившись по ступеням, я быстрым шагом направился к оставленной на окраине машине. Больше мне в Корчеве делать было нечего. По крайней мере, пока не придет время оценивать повреждения.
Следующее утро выдалось ясным и по-осеннему стылым. Мы стояли на передовом наблюдательном пункте, оборудованном на высоком лесистом холме в паре километров от Корчевы.
Рядом со мной стоял начальник ВВС РККА командарм Яков Алкснис и группа офицеров штаба. Отсюда открывался великолепный вид на обреченный город. Рядом со мной напряженно вглядывались в пасмурное небо командир тяжелобомбардировочной бригады Яков Вихров и командир 57-й авиабригады Петр Пумпур.
Военные деловито переговаривались, сверяли часы, разворачивали полетные карты и обсуждали сектора прицеливания. Для них раскинувшийся внизу город был просто гигантской, невероятно дорогой и сложной мишенью, огромной песочницей для отработки тактики.
А я смотрел на застывшую Корчеву в бинокль с торжественной и мрачной печалью, как на сакральную жертву, которую мы приносим на алтарь грядущей Победы.
Ровно в назначенное время в морозном воздухе зародился низкий, едва уловимый звук. Он быстро нарастал, превращаясь в плотную, вибрирующую волну, от которой мелкой дрожью отдавало в подошвы сапог. Это был рев сотен тяжелых авиационных моторов.
— Идут, — коротко бросил Алкснис, не отрываясь от бинокля. Командир тяжелой бригады Вихров удовлетворенно кивнул: это его подопечные только что порадовали начальство, своевременно выйдя на цель.
Из-за облаков, со стороны солнца, вынырнули тяжелые силуэты. Бомбардировщики шли плотным, эшелонированным строем, своими широкими крыльями отбрасывая на обреченный город стремительные тени.
Пути назад больше не было. Сейчас советская авиация впервые в своей истории начнет методично стирать с лица земли каменные кварталы, чтобы научиться спасать свою страну.
«Прощай, Корчева», — произнес я про себя.
В ту же секунду от серебристых фюзеляжей оторвались и устремились вниз первые крошечные черные точки.
Вдруг Вихров резко опустил бинокль. Его лицо в одно мгновение стало пепельно-серым. — Твою мать… Куда он заходит⁈ Куда он открывает люки⁈
Пумпур вскинул полевой бинокль и грязно выругался сквозь зубы. Я проследил за их взглядами и похолодел. Створки бомболюков ведущего самолета, а за ним и ведомых, раскрылись задолго до того, как перекрестия их прицелов могли лечь на кварталы Корчевы. Они шли прямо на наш холм.
И от серебристых брюх бомбардировщиков вдруг плавно отделились десятки черных каплевидных точек.
— Ложись! В блиндаж! По нам сейчас прилетит! — истошно заорал Пумпур, первым срываясь с места и бросаясь к спасительному накату из бревен.
Наблюдательный пункт мгновенно превратился в хаос. Офицеры штаба, сбивая друг друга с ног и роняя планшеты, горохом посыпались в глубокую траншею, ведущую в укрытие.
А я остался стоять.
Это было абсолютно глупо, иррационально, самоубийственно, но я физически не мог пошевелиться. Мышцы словно налились свинцом. Стоя на краю бруствера, я завороженно глядел в небо, где черные точки стремительно росли, превращаясь в массивные чушки смерти. Они летели прямо на меня. Морозный воздух вдруг разорвал нарастающий, пронзительный, сводящий с ума вой рассекаемого металла.
Казалось, время остановилось. Я видел, как блестит краска на стабилизаторах падающих фугасов. В голове не было ни страха, ни паники — только странная, холодная пустота и осознание нелепости происходящего. Погибнуть от советской авиабомбы на учебном полигоне…
— В укрытие, мать вашу! — чья-то сильная рука — кажется, это был вернувшийся Пумпур — мертвой хваткой вцепилась в воротник моего кожаного плаща и с невероятной силой рванула назад.
Я кубарем полетел на сырое, пахнущее глиной дно траншеи. И ровно в ту же долю секунды мир над нами раскололся на тысячи грохочущих осколков. Холм встал на дыбы. Чудовищная ударная волна прокатилась над траншеей, швырнув нам на головы центнеры земли, вырванных корней и комьев снега. Земля ходила ходуном, словно живая, вытрясая душу.
В ушах всё ещё стоял противный, тонкий звон. Я с силой отряхнул пыль с рукавов кожаного плаща и, с трудом сдерживая клокочущую ярость, распахнул дощатую дверь командного пункта авиабригады, развернутого в паре километров от Корчевы.
Только чудо — и инстинкт, заставивший меня упасть на дно траншеи за секунду до взрыва — спасло нашу наблюдательную комиссию. Одно из звеньев тяжелых бомбардировщиков умудрилось перепутать ориентиры и сбросить серию фугасок прямо у подножия нашего холма.
— Вы можете мне объяснить, как это понимать⁈ — рявкнул я с порога, глядя на побледневшего комбрига, склонившегося над полетными картами. — В ясную погоду, днем, не имея зенитного противодействия… Как можно было промахнуться мимо целого города⁈
Я ожидал оправданий, ссылок на ветер или неисправность прицелов. Но комбриг, осунувшийся и какой-то вдруг постаревший, лишь тяжело оперся кулаками о стол. В его глазах не было страха перед грозным Инспектором ЦК. Там было глухое, беспросветное отчаяние.
— Если бы дело было только в вашем холме, Леонид Ильич, — хрипло ответил он. — Ошибка звена — это капля в море. Мы вообще провалили задачу.
Мой гнев тут же сменился холодной тревогой.
— Докладывайте.
— Навигация никудышная. Из двух бригад на цель в заданный квадрат смогла выйти едва ли половина машин. Остальные просто заблудились. Ушли мимо. Но самое страшное — истребители.
Комбриг Пумпур ткнул пальцем в карту.
— Полки прикрытия взлетали с других аэродромов. Они должны были встретить бомбардировщики над Волгой и взять их на сопровождение. Но они их не нашли! Мы слепы и глухи в воздухе, товарищ Инспектор. Радиосвязи нет, управление идет покачиванием крыльев. В реальном бою без прикрытия эти заблудившиеся тяжеловозы стали бы легким мясом для вражеских истребителей.
Полчаса спустя, когда гул моторов в небе окончательно стих, мы с комбригом и Алкснисом сели в помятую взрывом «эмку» и поехали в Корчеву.
Конечно, я ожидал увидеть на месте крохотного городка лунный пейзаж. Дымящиеся руины, стертые в пыль кварталы, перепаханную землю — всё то, что должны были оставить после себя сотни тонн смертоносного груза, сброшенные с небес.
Но по мере того, как машина медленно катилась по улицам обреченного города, мое разочарование росло в геометрической прогрессии. Да, разрушения были. Где-то обвалилась крыша, где-то рухнула стена. Но это было совершенно несоизмеримо с колоссальными затратами на подъем целой авиационной армады! Огромная часть бомб вообще легла в пустые поля за окраиной — точность прицеливания с больших высот оказалась просто нулевой.
Но главный шок ждал меня впереди.
— Водитель, тормози! — скомандовал я, заметив нечто, напрочь ломающее законы физики.
Мы вышли из машины посреди широкой мощеной улицы. Прямо перед нами зияла колоссальная, жуткая воронка — след от прямого попадания тяжелой ФАБ-250. Булыжники вывернуло с корнем, земля была разворочена на несколько метров вглубь.
А буквально в пятнадцати шагах от края этой чудовищной ямы стоял добротный двухэтажный купеческий дом из красного кирпича. Я подошел к нему вплотную, не веря своим глазам.
Дом был не просто цел. В окнах его первого этажа
— Как это возможно? — прошептал подошедший следом Алкснис, растерянно глядя то на воронку, то на целехонькие окна. — Четверть тонны взрывчатки… Его должно было сдуть как карточный домик!
— Физика, Яков Иванович, — горько усмехнулся я, проводя рукой по пыльному, но целому стеклу. — Беспощадная физика и наша техническая отсталость. Бомба была сброшена с большой высоты. Она набрала огромную кинетическую энергию. Из-за примитивной конструкции взрывателя она не взорвалась от удара о поверхность. Пробив слой мерзлой земли, она глубоко, на пять метров вглубь ушла в мягкий грунт, прежде чем сработал детонатор. При этом мерзлая корка грунта удержала значительную часть взрывной волны внутри, не дав ей распространяться в стороны.
Объясняя, я указал на края воронки, заваленные толстым слоем почвы.
— Вся чудовищная энергия взрыва ушла по пути наименьшего сопротивления — вертикально вверх. Бомба сработала как подземный экскаватор, выбросив в небо тонны земли, но практически не дав горизонтальной ударной волны. Силу, которая должна была снести этот дом, просто сожрал и погасил грунт!
Мы стояли посреди пустого города, и молчание было красноречивее любых слов. «Армада», которой так гордились на парадах, на деле оказалась слепой, глухой и беззубой.
— Ну что же, товарищи, — жестко, чеканя каждое слово, произнес я. — Итог учений таков. ВВС критически, жизненно необходимы надежные радиостанции на каждый борт. Нам нужны принципиально новые системы авианавигации, радиосвязь, бомбовые прицелы. И главное — немедленно дать задание промышленности на разработку умных чувствительных взрывателей мгновенного действия. Фугас должен взрываться от легкого касания крыши или мостовой, сметая всё вокруг, а не хоронить себя под землей.
Я в последний раз оглянулся на целое стекло купеческого дома.
— У нас слишком мало времени, чтобы учиться на собственных ошибках, когда начнется настоящая война. Будем исправлять всё прямо сейчас. Пойдемте, будем говорить предметно!
Дождавшись аэрофотоснимков Корчевого, мы собрались в том же штабном блиндаже. Командарм Алкснис сидел во главе стола, расстегнув ворот гимнастерки. Его лицо, обычно непреклонное и волевое, сейчас казалось серой маской усталости.
— Наземной ПВО в Корчеве не было, — негромко произнес я, подходя к столу и опираясь на него костяшками пальцев. — Ни зениток, ни прожекторов. Тепличные условия! Идеальный полигон. И что же мы имеем на выходе, Яков Иванович?
Я вытащил из стопки верхний авиаснимок.
— Корчевой бомбила Армия Особого Назначения. Наши летающие дредноуты, стратегическая элита. Две бригады. Итог: навигация не просто плохая, она преступная! Стоило появиться легкой дымке над Волгой и разорванной облачности, как ваши хваленые штурманы ослепли. Армады ТБ-3 банально заблудились над собственной территорией! Четыре десятка тяжелых машин вообще не вышли в квадрат бомбометания. Они блуждали над лесами, пока не обсохли баки, и теперь раскиданы по запасным аэродромам, где их даже заправить нечем.
Один из штабных комбригов попытался вставить слово:
— Товарищ Инспектор, при потере визуального ориентирования ведущего…
— А почему они потеряли ведущего⁈ — рявкнул я, бросая бумагу на стол. — Потому что мы воюем, как в каменном веке! Вот отчеты: радиосвязи на бортах либо нет физически, либо она не работает из-за жутких помех. Ваши командиры эскадрилий управляют сотнями самолетов, покачивая крылышками! Эволюции самолета ведущего — это, конечно, красиво. На параде. Но как только строй влетает в облако, ведомые слепнут. Управление рассыпается мгновенно, перенацелить группу в воздухе невозможно. Мы создали глухонемую авиацию!
Алкснис тяжело вздохнул, не пытаясь спорить. Он понимал правоту каждого моего слова.
— Дальше — больше, — я вытащил папку с желтой полосой. — Истребительное прикрытие. Полки взлетали с соседних аэродромов, чтобы встретить бомбардировщики на маршруте и взять их в «коробочку». Но они их не нашли! Истребители болтались в пустом небе, сжигая горючее, потому что бомбардировщики сместились с курса на тридцать километров, а связаться по радио никто ни с кем не мог. В реальном бою, Яков Иванович, эти заблудившиеся, одинокие тихоходы ТБ-3 были бы безнаказанно расстреляны немецкими истребителями в первые же полчаса. Из них бы сделали решето.
Подняв глаза, я бросил взгляд вдоль стола, глядя в глаза поникшим командирам.
— Но самый страшный враг оказался не в воздухе, а на земле. Снабжение. Аэродромное обслуживание захлебнулось в первые же часы! Горючее таскают ведрами, бомбы подвешивают вручную, надрывая спины. Заправщики вязнут в снегу. Подготовка полка к повторному вылету занимает целую вечность! А попытка управлять рулежкой сотен машин без нормальной связи уже привела к десятку аварий: столкновения на полосе, поломанные шасси, зарубленные винтами плоскости. И это без единого выстрела противника!
В избе повисла тишина, прерываемая лишь треском статики в телефонных трубках.
— У нас огромный количественный парк, товарищи, — уже спокойнее, но с металлом в голосе резюмировал я. — Больше, чем у кого-либо в Европе. Но сегодня Корчева показала нам правду. Технологически и тактически мы строим парадную армаду. Бумажный щит. Базовые основы современной войны — радиофикация каждого борта, приборы слепого полета, штурманская подготовка и наземная логистика — у нас на зачаточном уровне.
Наступила минута молчания. Комбриги подавленно молчали, глядя на разложенную поверх стола аэрофотосхему Корчевы. На ней красным карандашом были отмечены места падения бомб, и картина эта напоминала решето, из которого высыпалась вся крупа.
Закончив разнос, я тяжело опустился на скрипучий табурет, массируя виски. Нужно было отбросить эмоции и перейти к сухой математике. Надо было перейти от критики к решению проблем наших ВВС. А их, как выяснилось, был воз и малая тележка.
— Давайте смотреть правде в глаза, товарищи, — нарушив гнетущую тишину, заговорил я. — Две бригады тяжелых бомбардировщиков должны были стереть в порошок вообще всё, но две трети бомб упало далеко за пределами населенного пункта. Вы вспахали пустые поля и оглушили рыбу в Волге.
Комбриг Пумпур пытался что-то возразить, но я не дал ему перебить себя.
— Те бомбы, что всё-таки попали в город, оказались неэффективны. Но об этом мы поговорим позже. Главная беда, корень проблемы — это ваша чудовищно слабая штурманская выучка и потеря ориентации экипажами. Как нам быть дальше? Летать по компасу, секундомеру и ориентируясь на изгибы рек — это уровень гражданской войны!
В памяти тут же всплыли технические отчеты радиоинженеров, и я вспомнил про радиополукомпас. Система известная, в САСШ ее применяют даже в гражданской авиации.
— Очевидно, что нам надо срочно наладить полноценную систему радионавигации. Чтобы штурман не пялился в облака, высматривая перекресток дорог, а шел по прибору.
Алкснис, до этого хмуро куривший у окна, покачал головой. В его голосе не было вызова — только горькое знание реалий своей армии.
— Это на бумаге все гладко, Леонид Ильич, — вздохнул командарм. — Вы хотите посадить крестьянского парня в кабину и заставить его лететь по лучу радиоприборов. Наши строевые летчики просто не квалифицированы для такого тонкого дела. Более того, они не умеют и банально не доверяют такого рода сложному оборудованию. Для них этот ваш радиополукомпас — шайтан-коробка. Они привыкли верить своим глазам, а не дергающейся стрелке. Начнут перепроверять прибор визуально, запутаются и угробят машины.
Слова Алксниса били в самую точку. Переучить тысячи упрямых пилотов, привыкших летать «по кустам и железкам», за один год было физически невозможно.
Но решение, вполне рабочее и даже изящное в своей простоте, уже формировалось в моей голове.
— Хорошо. Не доверяют — не надо. Мы не будем ставить сложную аппаратуру на каждую машину, — я подошел к столу и быстро набросал на клочке бумаги схему. — Возможно, что сначала этим оборудованием надо оснастить только специально выделенные «лидирующие» самолеты.
Офицеры непонимающе переглянулись.
— Мы отберем самых грамотных, самых технически подкованных штурманов и посадим их в машины-лидеры, — продолжил я, увлекаясь идеей. — На земле будет работать мощная радиостанция. Этот узконаправленный радиолуч должен вести лидирующие самолеты точно на цель, сквозь любую облачность и ночь.
Я посмотрел на комбрига Вихрова: — А вся остальная ваша армада, Яков, просто летит в плотном строю за своим лидером. Им не надо ничего вычислять и пялиться в прицелы. Ведущий поймал луч, вышел на город, открыл створки и сбросил осветительные авиабомбы. Остальные видят цель и наносят удар. А для полностью слепого удара, из-за облаков — ведущий просто дает радиосигнал остальным. И по этому сигналу все остальные просто синхронно сбрасывают свой груз! В наших реалиях это станет действительно эффективным методом навигации.
В штабном блиндаже снова повисла тишина, но теперь она была совершенно другой. в ней зарождалась надежда.
Алкснис подошел к столу, долго смотрел на мой набросок, задумчиво затягиваясь папиросой.
— А ведь это может сработать, Леонид Ильич. Штучных специалистов для машин-лидеров мы наскребем. А ведомых научим просто держать строй.
— Вот и отлично, — я удовлетворенно кивнул. — С навигацией мы концептуально определились. А теперь, товарищи, давайте поговорим о том, почему ваши чугунные чушки, которые всё-таки попали в Корчеву, не нанесли ей почти никакого урона. Мы с вами своими глазами видели воронку от ФАБ-250 на центральной улице. Бомба ушла в мягкий грунт на пять метров, а купеческий дом в пятнадцати шагах стоит с целыми стеклами! Как вы собираетесь разрушать узлы сопротивления такими снарядами?
Комбриг Вихров тяжело вздохнул и развел руками, переглянувшись с Алкснисом. — А чем нам их разрушать, Леонид Ильич? Мы вынуждены брать то, что дает промышленность. Нам поставляют эти универсальные толстостенные болванки и примитивные взрыватели. Мы пишем рапорты, жалуемся, что фугасы работают как землеройные машины, а толку? С заводов и из наркомата боеприпасов один ответ: мы гоним вал по утвержденным чертежам, план по тоннажу перевыполняем, а как оно там у вас взрывается — не наша печаль. Авиация здесь — заложник смежников.
Я обвел взглядом помрачневших командиров. В их словах звучала горькая правда. Требовать от пилота филигранной работы бесполезно, если в его бомболюках висит мертвый груз, спроектированный без понимания физики современного боя. Заводы гнали чугун, отчитываясь перед партией красивыми цифрами, а расплачиваться за это в будущей войне пришлось бы кровью пехоты.
— Хорошо, — я решительно хлопнул ладонью по столу, подводя итог нашему тяжелому совещанию. — Я вас услышал. Я возьму это на себя и лично займусь боеприпасами. Завтра же возвращаюсь в Москву и буду вплотную прорабатывать вопрос полной замены номенклатуры авиабомб. Будем ломать старые стандарты и трясти промышленность. А от вас, товарищи командиры, я жду развернутых докладных записок на эту тему.
Я застегнул портфель. — Напишите мне не то, что вам могут дать заводы сегодня, а то, что вам реально нужно для победы завтра. Под какие цели, с какими параметрами, с какими задержками взрывателей. Думайте не о нормативах, думайте о реальной войне. Итак, жду предложений по авиабоеприпасам!
Вернувшись в Москву, я несколько дней занимался вопросом авиабомб. Конечно, стоило дождаться предложений от авиационных начальников, но на самом деле у меня уже сложилось свое представление о номенклатуре авиабомб. И вот, один из дней я полностью посветил боеприпасам авиации.
Неэффективность наших авиабомб была очевидна. Наши ФАБ-100, 250 и 500 гордо именовались «универсальными», но суровая практика полигона показала: универсальность означает лишь то, что они одинаково плохо работают по любым целям. Они вязли в грунте, выбрасывая тонны земли в воздух, но не давали нужного эффекта. Нам жизненно необходимо было создать новую, специализированную линейку авиабоеприпасов: отдельно для работы по пехоте, по населенным пунктам и по мостам. Решив заняться этим вплотную, я начал набрасывать теоретическую линейку боеприпасов.
Карандаш быстро заскользил по бумаге. Первым делом я решил разделить самый массовый, 100-килограммовый класс, на четыре узкоспециализированные «ветки».
Первым на листе появился эскиз ОФАБ-100 — осколочно-фугасной бомбы, предназначенной выкашивать живую силу и технику на открытой местности. Я рисовал тонкостенную оболочку, под которой плотным слоем укладывались предформированные осколки: рубленая проволока или чугунная рубашка. Чтобы эта смерть не зарывалась в землю, ей требовался носовой мгновенный взрыватель, возможно — даже выдвижной штыревой.
Эх, сделать бы воздушный подрыв… В теории — тоже можно. Если летчики будут сбрасывать их со стандартной высоты, можно обойтись обычным замедлителем подрыва — дистанционной трубкой. А если добавить шрапнельный заряд в виде стреловидных поражающих элементов, на солидном расстоянии сохраняющих поражающую способность — бомба будет прощать ошибки высоты сброса. И все это — реально.
Второй веткой легла ФАБ-120 (или ФАБ-100М) — бомба общего назначения для работы по площадям и укрытиям. Никакого грубого литья, только обтекаемый, аэродинамически чистый сварной корпус средней толщины. За счет тонких стенок массовая доля взрывчатки в ней возрастала почти в два раза — до приличных 45 процентов массы. Эта штука будет разносить врага взрывной волной —
Затем я с нажимом вывел контуры САП-100 — полубронебойной и бетонобойной бомбы (БЕТАБ-100). Это был наш будущий убийца мостов, ДЗОТов и взлетно-посадочных полос. Ей был жизненно необходим утолщенный корпус и тяжелый закаленный наконечник. И никаких подрывов на поверхности — только замедленные взрыватели (0,05–0,2 секунды), чтобы стальная чушка успела глубоко вгрызться в бетон. Особое внимание — качеству взрывателей: тут нужен не только носовой и донный, но и боковой взрыватель на случай рикошета.
И, наконец, четвертая ветка. Оружие, от одной мысли о котором становилось жутко. Кассета РБС-100. Простая раскрывающаяся конструкция в габарите обычной стокилограммовой бомбы. Но внутри она таила тридцать или сорок малых смертоносных боеприпасов АО-2,5 или АО-10. Одной такой кассетой можно было накрыть целую маршевую колонну, расчеты ПВО или стоянку вражеского аэродрома. И не нужен миллион бомбосбрасывателей: крепится это на обычный подкрыльевой крепеж.
Возможно, в будущем в эти кассеты мы будем укладывать и кумулятивные боеприпасы. Собственно, ничего невозможного тут нет. Надо будет выделить время заняться ими вплотную…
Необходимо также делать зажигательные бомбы. Керосин плюс белый фосфор плюс загуститель — скажем, полистирол. Делать РРАБы необходимости нет: это слишком сложное устройство, а необходимости в них нет: мы будем бомбить или линии обороны, или колонны врага на марше — это линейные, а не площадные объекты, и ротационне разбрасывание тут излишне. Простые баки с напалмом, может быть даже без стабилизатора, вероятно — даже не металлические, а фибровые. Дешево и зло. Гудериан оценит.
Но чертежи корпусов были лишь половиной дела. Моим главным козырем должна была стать модульность под профиль вылета.
Тут я живо представил себе промерзший аэродром и усталых техников с окоченевшими пальцами. С удобством аэродромного обслуживания у нас всегда было плохо — что в 20 веке, что в 21-м. Надо это менять, и модульность тут — важнейший шаг вперед. Идея заключалась в том, чтобы у летчиков был один унифицированный парк хвостов и подвесов, а боевую задачу они закрывали бы разными «начинками».
Я набросал три варианта сменных хвостовых устройств: стандартный оперённый хвост для средних и больших высот, «корзина» с дырчатым стабилизатором для горизонтального низковысотного сброса, и так называемый ретардер: простейший матерчатый парашют в стакане хвоста. Он позволит пилоту штурмовать врага с высоты в сто метров и благополучно уйти, не попадая под собственные осколки и взрывную волну.
Интересно, что эти «хвостовики» можно сделать взаимозаменяемыми. Это даст нашей авиации необходимую гибкость: можно по ситуации ставить на одну и ту же чушку то один, то другой хвостовик. А еще можно вспомнить про модуль управляемого вооружения!
Но этого было недостаточно. Модульность, правильные взрыватели, кассеты — всё это было прекрасно. Это была крепкая, надежная база. Но мой разум, отравленный знаниями из будущего, упорно требовал большего.
Я хотел получить абсолютное, хирургически точное оружие. Управляемую авиабомбу.
От одной только мысли о том, что можно безнаказанно выбивать немецкие мосты или топить баржи одним-единственным точным сбросом, захватывало дух. Но тут же вступала в права холодная реальность тридцатых годов. Не зря авиация 21 века опирается на управляемое вооружение — оно многократно эффективнее. Правда, технологии 30-х годов вносили свои коррективы: поскольку телевизионных приемников и кинескопов высокого разрешения сейчас не существовало в природе, наводить такую бомбу можно было только извне. Человек должен был визуально наблюдать ее полет до самой земли.
Сложно? Да. Невозможно? Отнюдь. Спустя десятилетия советские операторы будут играючи загонять ракеты комплекса «Малютка» в башни вражеских танков. А ведь они наводились именно так — «на глазок», по трассеру на хвосте снаряда. И это по небольшим, подвижным, маневрирующим целям!
Мой карандаш снова заскользил по бумаге. Радиоприемник. Сервоприводы. Сухая батарея. И трассер в хвостовой части. Конечно, в идеале нужна была двухкоординатная наводка — и по вертикали, и по горизонтали. Для этого придется сделать полноценную планирующую бомбу с небольшими крыльями и, возможно, простейшим пороховым ускорителем. Надо, чтобы после сброса она пролетела вперед на один-два километра, а штурман-оператор поймал ее в прицел и вел по радиокомандам, управляя по крену и рысканию.
Это был бы наш ответ еще не созданному немецкому «Фриц-Х» и планирующей бомбе «Hs-293». Мы могли опередить Люфтваффе на добрый десяток лет!
Увлекшись, я бысто нарисовал изящный силуэт бомбардировщика, сбрасывающего крылатую смерть на переправу, и вдруг… рука сама собой остановилась.
Увы, у этой красивой теории есть оборотная сторона.
Чтобы оператор мог визуально вести эту чудо-бомбу к цели, самолет-наводчик должен был лететь по той же траектории, в пологом пикировании. Лететь по прямой, без единого маневра, без противозенитных зигзагов всё то бесконечное время, пока бомба падает вниз. Двадцать, может быть, тридцать секунд абсолютной предсказуемости.
Я мысленно перенесся в кабину этого бомбардировщика. Представил, как вокруг расцветают черные, маслянистые шапки разрывов немецких 88-миллиметровых зениток. Прямолетящий, неповоротливый двухмоторник станет для вражеской ПВО легкой, идеальной мишенью. Это будет не боевой вылет, а массовое самоубийство. За уничтожение одного моста мы будем платить горящими самолетами и жизнями элитных экипажей.
С раздражением я перечеркнул силуэт бомбардировщика крест-накрест. Оставим эти игрушки уровня 1943 года для редких, эксклюзивных целей. Конечно, они нужны. Конечно, мы будем над этим работать. Но по состоянию на 1941 год нам нужно будет недорогое массовое оружие. Что-то такое, что сорвет блицкриг.
Выход был только один. Придется пожертвовать точностью по вертикали. Наиболее реалистичным вариантом для нашей промышленности была однокоординатная бомба.
Она будет корректироваться по радиокомандам только вправо и влево по азимуту. Недолет или перелет штурман компенсирует правильной точкой сброса, а вот боковой снос исправит радиоимпульсом. По «длинным» целям — таким как мосты, шоссейные дороги, взлетно-посадочные полосы или вытянувшиеся маршевые колонны вторжения — такое оружие будет работать превосходно.
Вот такую штуку можно делать в огромных количествах. Такая система существовала: это американская управляемая бомба АЗОН, которую они применяли в Корее.
Концепт однокоординатной радиоуправляемой бомбы вскоре сложился в моей голове в ясную, почти осязаемую картину. Навесной хвостовой блок на обычную ФАБ-250. Простой ламповый приемник на три тональных сигнала: «влево», «вправо», «прямо». Парашют-ретардер, чтобы дать штурману лишние шесть-десять секунд на корректировку, и яркий трассер на хвосте для визуального контроля. Такие авиабомбы смогут применять и рядовые летчики с горизонтального полета. Немцам понравится. Но теперь вставал главный, самый интересный вопрос: кто сможет это сделать?
Обычным авиационным или артиллерийским заводам такую задачу не поручишь. Там привыкли гнать план по валу, отливая чугунные болванки и штампуя дюраль. Здесь же требовался тонкий, ювелирный синтез аэродинамики, радиотехники и точной механики. Нужны были люди, которые не падают в обморок от слов «сервопривод», «селектор тонов» и «электромагнитное реле».
Ответ лежал на поверхности. Остехбюро. Особое техническое бюро по военным изобретениям специального назначения. И его бессменный, неутомимый руководитель — Владимир Иванович Бекаури.
Если в Советском Союзе и было место, где будущее уже пытались собирать на верстаках, то это была его вотчина. Бекаури был человеком увлекающимся, пробивным и пользовался колоссальной поддержкой на самом верху. Его инженеры прямо сейчас занимались именно той самой, казавшейся фантастической, телемеханикой.
Во-первых, телетанки. Остехбюро уже вовсю гоняло по полигонам танки Т-26 без экипажей, управляя ими по радио с машины сопровождения. Они умели заставлять многотонную стальную махину поворачивать, переключать передачи и даже стрелять из огнемета по невидимому радиолучу. Если они смогли создать приводы для танковых рычагов, то неужели не справятся с крошечным рулем направления на хвосте бомбы?
Во-вторых, радиоуправляемые торпедные катера. Та же самая технология, только на воде. Сервоприводы, пневмоприводы, дешифраторы команд — всё это у них уже было «в железе», а не в смелых фантазиях Жюля Верна.
И, в-третьих, знаменитые в будущем приборы «БЕМИ» — радиофугасы. Бекаури создал систему, позволяющую подорвать заложенный заряд с расстояния в сотни километров, послав закодированный сигнал с мощной радиостанции. Элементная база для моего лампового приемника на бомбе у них уже фактически существовала.
Остехбюро было идеальным, готовым инструментом. Их только нужно было направить в правильное русло. Бекаури часто заносило в откровенную фантастику, он распылял силы на проекты создания циклопических подводных лодок и летающих танков, что в итоге и стоило ему головы.
В истории этот человек остался бесплодным авантюристом и неудачником. Но заслужен ли такой вердикт? Если дать ему жесткое техзадание: разработать сменный радиоуправляемый хвостовой отсек для серийной авиабомбы — дешевый, надежный, работающий на существующих лампах и батареях — неужели он не справится? С радиофугасами у него все получилось. Да даже с телетанками там все вполне прилично: Бекаури удалось создатьвполне рабочую систему управления. Другое дело, что сама концепция была провальной… Но это не повод ставить на нем крест. Не ошибается тот кто ничего не делает.
Это будет долгий и тяжелый путь. Но когда первая в мире управляемая бомба разнесет в пыль переправу под носом у ошарашенных генералов Вермахта, они поймут, что блицкриг закончился, так и не начавшись.
И, придвинув к себе чистый бланк с гербом Специальной Технической Инспекции, я взял перьевую ручку и быстро, с нажимом написал:
На следующий день дверь моего кабинета распахнулась, и на пороге появился Дмитрий Федорович Устинов. Мы не виделись несколько долгих месяцев, с самого момента его отбытия в сложную заграничную командировку в Чехословакию. Выглядел мой помощник заметно похудевшим, под глазами залегли тени от хронической усталости и недосыпа, но лицо его буквально светилось невероятным довольством.
Увидев его, я с радостью поднялся навстречу. Мы сердечно, по-товарищески обнялись, крепко хлопая друг друга по спинам.
— Задание выполнено, Леонид Ильич, — с ходу доложил он, опускаясь на стул и щелкая замками своего пухлого кожаного портфеля. — Полный комплект технологической документации на производство планетарной коробки передач системы Уилсона приобретен. Чехи торговались до последнего, но мы вырвали у них всё: чертежи, допуски, посадки, спецификации по маркам стали.
Я удовлетворенно кивнул. Получить легально технологии преселекторной коробки передач было критически важно. Причем не только для нашего будущего танкостроения, где механики-водители стонали от чудовищных усилий на рычагах, но и для создания тяжелых скоростных артиллерийских тягачей. Без надежной и удобной трансмиссии мобильность нашей тяжелой армейской артиллерии в будущей маневренной войне стремилась бы к нулю.
Но оказалось, это еще не все. Дмитрий Федорович заговорщицки усмехнулся и бережно выложил на зеленое сукно стола немецкий фотоаппарат «Лейка» — тот самый, что я привез из Америки с фотографиями Кагановича.
— Леонид Ильич, у нас с Павлом Анатольевичем есть для вас еще один небольшой, но крайне ценный сюрприз из Праги, — глаза Устинова хитро блеснули. — Коммерсанты с завода ЧКД решили выжать из визита советской делегации максимум и предложили нам купить их новейший легкий танк. Машина весьма перспективная, сейчас как раз готовят к серии.
— И что ты им ответил? — я с интересом подался вперед.
— Ну, я же помнил ваш наказ перед отъездом, — Устинов пожал плечами. — Вы ясно дали понять: танки мы в любом случае будем делать самостоятельно, нам нужно развивать отечественную школу конструирования, а не скупать чужие готовые игрушки. Да и полномочий на такие траты у меня не было. Но чехи так настойчиво предлагали… В общем, я сделал вид, что их предложение меня крайне заинтересовало. Попросил показать товар лицом, а потом с умным видом взял паузу «на подумать» и якобы для согласования с Москвой.
Он любовно погладил блестящий металлический корпус «Лейки».
— Чехи расслабились и оставили танк в неохраняемом ангаре на окраине завода. А ночью мы с Судоплатовым «пошли на дело». Павел Анатольевич — золотые руки у товарища! — без единого звука вскрыл хитроумный замок на воротах ангара и впустил меня внутрь.
— И ты отснял машину?
— Во всех мельчайших подробностях, Леонид Ильич. Отщелкал несколько пленок при свете карманного фонарика. Причем пушка и броня меня интересовали в последнюю очередь. Удалось заалеть в самое нутро. Мы отсняли их ходовую часть, сфотографировал пневмосистемы управления, преселектор и саму планетарную коробку прямо на штатном месте в корпусе. Танк очень примечательный, причем — новейшей разработки. Нашим конструкторам будет крайне полезно посмотреть, как чехи решали проблемы эргономики и надежности.
Отлично! Трофей был поистине царским. Одно дело — купить сухие чертежи коробки передач, и совсем другое — получить готовую схему интеграции этой сложнейшей пневматики и механики в реальную современную гусеничную машину.
— Молодцы. Оба молодцы, — от души похвалил я. — Пленки немедленно в проявку, сделаем закрытый альбом для нашего технического отдела.
Дмитрий Федорович бережно, словно величайшую драгоценность, спрятал «Лейку» обратно в портфель, защелкнул замки и с удовольствием принял из моих рук стакан горячего, крепкого чая. Сделав большой глоток, он откинулся на спинку стула и с любопытством посмотрел на меня.
— Ну, я о своих заграничных похождениях отчитался, Леонид Ильич. А вы тут чем занимались, пока я по европам мотался? Бумажной пылью в кабинетах еще не обросли?
— Какая там пыль, Дмитрий Федорович, — я усмехнулся и устало потер переносицу. — Воевал с нашими сталинскими соколами на полигоне. Устроил им проверку боем — показательную бомбежку отселенного города Корчева.
— И как успехи?
— Катастрофа, — честно ответил я. — Две бригады тяжелых бомбардировщиков, элита ВВС! А две трети бомб легли в чистом поле. Наши хваленые оптические прицелы на деле оказались никуда не годны. Чуть ветер сменился, чуть пилот дрогнул на курсе, ошибка в высоте на сотню метров — и всё, многотонная смерть улетела «в молоко». Чтобы гарантированно разрушить один мост или железнодорожный узел, нам сейчас придется положить целый авиаполк, прорываясь сквозь зенитки, и тупо засыпать всё вокруг чугуном в надежде на случайное попадание.
Устинов помрачнел, понимая, что в грядущей войне такая статистика обернется реками крови.
— И что делать? Прицелы новые конструировать?
— Прицелы — само собой, — кивнул я. — Но я хочу зайти с другой стороны. Я хочу сделать так, чтобы бомбой можно было управлять уже после сброса.
Устинов поперхнулся чаем. Он удивленно уставился на меня, и в его взгляде отчетливо читалась крайняя степень осторожности и скепсиса. Как инженер-практик, он привык к осязаемым вещам — шестеренкам, броне, снарядам.
— Управлять? Летящей бомбой? — недоверчиво протянул он. — Леонид Ильич, я, конечно, многого не знаю, но звучит это как выдумки из романов Уэллса. Разве такое вообще технически возможно? Я о подобном оружии даже краем уха не слышал.
— А мы будем первыми, — уверенно парировал я, придвигая к нему лист с набросками однокоординатной бомбы. — Никакой фантастики, Дмитрий Федорович. Голая механика и радио. Берем обычную ФАБ-250 или ФАБ-500. На хвост вешаем блок с аэродинамическими рулями. Внутри — простейший ламповый радиоприемник на три тона и пневматический сервопривод. Штурман смотрит в прицел, видит, что бомбу сносит ветром, нажимает кнопку на пульте — и рули подруливают чушку влево или вправо.
Устинов с сомнением рассматривал листок. Такая мега инновационная система явно казалась ему крайне сомнительной.
— Представь, что это даст! Нам не нужно будет посылать на бомбежку целые армады. Один самолет сможет с ювелирной точностью всадить фугас прямо в пролет вражеской переправы.
Устинов долго и внимательно изучал схему. Его первоначальный скепсис на глазах таял. Наконец он поднял голову. Глаза его горели.
— А ведь и правда… Если сервоприводы выдержат перегрузку, а сигнал не прервется и его не заглушат — это же немыслимо мощное оружие получается! Кому поручите разработку автоматики?
— Вчера ночью уже подготовил официальный запрос, — я кивнул на лежащую на краю стола папку. — Направлю бумагу Владимиру Ивановичу Бекаури, в Остехбюро. У них как раз есть отличные наработки по телемеханике, радиофугасам и пневматике.
Услышав эту фамилию, Устинов поморщился, словно откусил лимон.
— Леонид Ильич, послушайте моего совета, — он подался вперед, понизив голос. — С Бекаури лучше говорить лично, с глазу на глаз. Бумажки тут не сработают.
— Почему? Организация солидная, профильная.
— Потому что Владимир Иванович — человек увлекающийся. Слишком увлекающийся, — вздохнул Дмитрий Федорович. — Он, безусловно, талантлив, обласкан Наркоматом обороны, но фантазия у него бьет через край. Вы пошлете ему официальное техзадание на радиоуправляемую авиабомбу, он его творчески интерпретирует, и в итоге, подлец, выкатит вам проект летающей танкетки! И будет с горящими глазами доказывать комиссиям, какая она замечательная. И вы его потом никакими резолюциями не переубедите, он все бюджеты туда сольет.
Помешивая чай, я осмысливал слова помощника. А ведь Устинов был чертовски прав! Казенная бюрократия с такими «творцами» не работала. Бекаури — фигура колоссального веса, привыкшая ворочать миллионами под покровительством Тухачевского. Очередную писульку от Инспекции ЦК этот технический авантюрист просто подошьет в папку или утопит в бесконечных согласованиях.
Такого зубра нужно было брать лично, с наскока, задавив неоспоримым авторитетом и четко дав понять — фокусы не пройдут.
Молча открыв папку, я достал оттуда бланк официального запроса в Остехбюро. На мгновение задержал на нем взгляд, а затем с хрустом скомкал плотную бумагу и не глядя бросил ее в мусорную корзину.
— Ты прав, Дмитрий Федорович, — решительно произнес я, поднимаясь из-за стола. — Никаких писем. Надо пообщаться с ним лично.
Через час, связавшись через секретариат с нужными людьми, я быстро выяснил текущую диспозицию. Оказалось, что Остехбюро сейчас находилось в подвешенном состоянии — шёл масштабный процесс перевода ведомства из Ленинграда в Москву. В Питере и Балаклаве оставались профильные отделы, занимавшиеся морской тематикой, а основная часть сотрудников — инженеры, техники, чертежники, и сам начальник этой конторы — как раз прибыли в столицу занимать выделенные им новые помещения на Садовую-Черногрязской улице, в доме номер шесть.
Спустившись во двор на Старой площади, я велел водителю немедленно заводить служебный «Студебеккер».
Едва машина въехала в просторный двор комплекса зданий, в глаза бросилась откровенная суета грандиозного переезда. Повсюду сновали техники, а суровые грузчики с матом и натужным кряхтением таскали тяжеленные деревянные ящики с ценной аппаратурой. В самом центре этого организованного хаоса обнаружился искомый руководитель, энергично дирижировавший разгрузкой.
Выглядел изобретатель примечательно: абсолютно бритоголовый, стройный, подчеркнуто хорошо и даже щегольски одетый. На кабинетного сухаря-теоретика он не походил совершенно, излучая ауру человека с по-настоящему государственным размахом. Выбравшись из салона автомобиля, я целенаправленно зашагал прямо к нему.
— Владимир Иванович? — подойдя вплотную, я слегка возвысил голос, перекрывая уличный шум и матюги грузчиков. — Брежнев Леонид Ильич, руководитель Специальной Технической Инспекции при ЦК партии.
Услышав упоминание Центрального Комитета, начальник Остехбюро моментально прекратил распекать нерасторопных рабочих. Мы не были лично знакомы, но он явно обо мне уже слышал.
— Приветствую вас, товарищ Брежнев, — крепко пожав протянутую руку, он приветливо указал на входные двери особняка. — Наслышан о вашей бурной деятельности. Давайте пройдем внутрь, здесь чертовски шумно для нормальной беседы.
Миновав коридоры, мы оказались в полупустом кабинете, хранившем явные следы недавнего переезда. Вдоль стен громоздились нераспакованные ящики, в прохладном воздухе густо пахло свежими сосновыми досками, уличной пылью и сургучом. За массивным, девственно-чистым столом нам и предстояло скрестить шпаги.
Устроившись на скрипучем стуле посреди нагромождения деревянных ящиков, я решил не бить сразу в лоб со своими хотелками. Сначала лучше было бы прощупать почву и понять, чем дышит этот неугомонный изобретатель.
— Владимир Иванович, прежде чем мы перейдем к главному вопросу, расскажите вкратце о ваших текущих успехах. Какие передовые проекты сейчас ведет Остехбюро?
Услышав вопрос по существу, Бекаури мгновенно преобразился. Отпечаток усталости, оставленный хлопотами переезда, разом исчез с его лица. Из замотанного администратора он прямо на глазах превратился во вдохновенного, увлеченного своим делом творца.
— О, нам есть чем удивить товарищей из Наркомата обороны! — с горящими глазами начал он, подавшись вперед. — Возьмите, к примеру, наши телетанки. На базе серийных Т-26 мы создали боевые машины, способные действовать абсолютно без экипажа! Оператор сидит в танке управления, нажимает кнопки на специальном пульте, и многотонная стальная махина на расстоянии послушно поворачивает, переключает передачи с помощью сложной пневматики и даже извергает огонь из огнеметов.
— Понятно. Что еще?
Переведя дух, начальник Остехбюро начал рассказывать про волновое управление торпедными катерами.
— Представьте себе эскадру юрких катеров, идущих в самоубийственную атаку на вражеский флот без единого матроса на борту! — активно жестикулируя, вещал он. — Мы управляем их курсом, скоростью и даже моментом сброса торпед исключительно по радио, находясь на безопасном расстоянии, с палубы корабля сопровождения. Никакого риска для личного состава, и при этом — абсолютная неотвратимость удара!
Слушая его, я мысленно усмехался. На бумаге всё это выглядит красиво. А на море — качка, соленые брызги на оптике, туман и кривизна горизонта. Как оператор с палубы корабля увидит свой крошечный катер за три-пять миль среди пенных волн? Никак. Оружие потеряется и ослепнет при первой же реальной атаке. Именно поэтому в моей истории во время Великой Отечественной никаких армад радиокатеров не было. Тупиковая ветвь.
Пока я размышлял, Бекаури все говорил и говорил. Почувствовав, что этот монолог может затянуться до ночи, я мягко произнес:
— Ну хорошо, это понятно. А что еще? Какие еще системы вы реализуете?
Слегка смешавшись, Бекаури переключился на систему «БЕМИ».
— Наши радиофугасы — это же подлинное оружие возмездия! Мы можем заложить заряд огромной мощности и подорвать его кодированным радиосигналом с расстояния в сотни километров!
«А вот про это я слышал — мелькнула у меня мысль. — Реально работающая и архиполезная для будущих диверсантов вещь. Харьков в сорок первом именно ими и будут взрывать», — вспомнил я и мысленно поставил жирный «плюс» в невидимой графе полезности Остехбюро.
— Хорошо. А что у вас с воздушными роботами? — начал я переводить тему разговора на интересующий меня предмет.
— О, телемеханические самолеты — это главное наше детище! Для тяжелого бомбардировщика ТБ-1 создана система «Дедал». Представьте себе: пилот поднимает груженую взрывчаткой машину в воздух, подводит к цели на пару десятков километров и просто выбрасывается с парашютом. Дальше самолет наводится на врага по радиолучу с ведущего борта и переходит в крутое пике! А для гиганта ТБ-3 мы разрабатываем еще более совершенную схему. Пилоту даже не придется прыгать в пустоту. При подходе к цели он пересядет в подвешенный под крылом истребитель и благополучно вернется на базу, оставив четырехмоторного исполина управляться по радиокомандам.
Закончив свою захватывающую лекцию, начальник Остехбюро откинулся на спинку стула, явно ожидая заслуженных восторгов от представителя ЦК. Внешне сохраняя абсолютное спокойствие, лишь едва заметно кивнул.
Безусловно, создание столь сложных сервоприводов и безотказной пневматики в реалиях тридцать пятого года являлось настоящим инженерным подвигом. Однако, мне, обладавшему памятью человека из двадцать первого века, насквозь пропитанного хрониками войн с участием беспилотников, как на ладони было видно всю ущербность этих красивых концептов. Без нормальной обратной связи, без телевизионных камер, непрерывно передающих картинку на монитор оператора, все эти монструозные игрушки оставались абсолютно слепым и бесполезным хламом.
В условиях реального боя с его дымами, сложным рельефом местности и неизбежными радиопомехами от вражеских постановщиков они моментально превратятся в дорогостоящие мишени. Даже в 21 веке, при наличии спутниковой связи, искусственного интеллекта, оптоволокна и цифровых камер высокого разрешения, наземные ударные беспилотники так и не получили по-настоящему массового применения. Поле боя слишком непредсказуемо. Воронки, грязь, окопы, банальные завалы — все это становилось непреодолимым препятствием для наземного робота, тогда как небо оставалось идеальной, чистой средой для управляемого оружия. Не взлетят эти телетанки. Воздушные дроны — да, морские — может быть, а наземные — нет. Ничего не получится! А, судя по тому, что начал Бекаури именно с телетанков, именно на эту технологию он и делал основной упор.
Что же. Пришло время объясниться.
— Знаете, Владимир Иванович, ваши радиофугасы «БЕМИ» — это действительно выдающаяся и полезная работа. Этому направлению Специальная Техническая Инспекция и Центральный Комитет обеспечат зеленую улицу, полную поддержку и бесперебойное финансирование.
Бекаури удовлетворенно кивнул, горделиво расправляя плечи, но мой следующий удар мгновенно сбил с него всю спесь.
— А вот откровенно вредные фантазии вроде ваших «телетанков» мы будем безжалостно закрывать. И немедленно.
— Что значит закрывать⁈ — возмущенно вскинулся изобретатель, стремительно багровея. — Товарищ Брежнев, этот проект одобрен на самом верху! В Наркомате обороны моя работа нашла поддержку, Михаил Николаевич Тухачевский обеими руками поддерживает развитие телемеханики в войсках!
— Оставьте высоких чинов в покое, — жестко оборвав эмоциональную тираду, я подался вперед и уперся тяжелым взглядом в бритоголового собеседника. — Они слушают ваши безответственные обещания и верят им. Только поэтому они и поддерживают ваши разработки. А когда они кончатся крахом — вас же и сделают крайним, и отправят, куда Макар телят не гонял. Вы понимаете, что ходите по краю? Не получится у вас с телетанками, и схлопочете вы обвинения во вредительстве.
Бекаури замолчал, поджав губы. Из моих уст угроза «вредительством» звучала… весомо.
— Вот ответьте мне как практик практику: как оператор будет управлять вашей стальной коробкой, если она заедет за холм или скроется в лесопосадке? А если противник поставит простейшую дымовую завесу? Если поле боя усыпано воронками? Или имеются инженерные заграждения?
— Мы… мы пустим танк управления следом, в пределах визуального контакта, — неуверенно начал Бекаури, явно теряя былой напор под градом прямых вопросов.
— И обе машины немедленно станут отличными групповыми мишенями для немецких артиллеристов, — без тени сомненияприпечатал я, ломая его полигонную логику. — Представьте поле реального боя. Грязь на оптике, дым от разрывов, вражеские радиопомехи. Грохот танкового двигателя, стук пуль и осколков по броне. Да ваш оператор ослепнет в первые же минуты наступления! Я уж не говорю о том, что в тесных Т-26 просто нет места для оператора и аппаратуры!
Начальник Остехбюро побледнел, судорожно сглотнув. Он понял, что у меня есть очень весомые, продуманные аргументы против его проекта. Крыть эти убийственно-практические, справедливые доводы ему оказалось совершенно нечем, и все его полигонные сказки вдребезги разбивались сейчас о суровую реальность предстоящей маневренной войны.
— Без компактных телевизионных камер и надежных экранов — которых сейчас в природе просто не существует — все эти ваши телетанки слепы и беспомощны. Уткнется ваша передовая игрушка стоимостью в три обычных Т-26 в глубокую воронку, заглохнет — и всё, приехали. Т-26 и с хорошим мехводом не отличаются проходимостью. А без него — и подавно! Кроме того, экипаж танка решает множество попутных проблем. Скажем, если от близкого фугасного разрыва слетит гусеница, — кто ее натянет под огнем? Механика-водителя-то внутри нет!
Закончив, я укоризненно уставился на Бекаури. Тот мрачно молчал.
— Хватит играть в Жюля Верна, — непререкаемым тоном подвел я итог нашей дискуссии, на полную мощность используя авторитет административного ресурса ЦК. — Тратить тысячи рабочих часов талантливых инженеров и миллионы народных рублей на слепые игрушки, способные воевать только на ровном поле в ясную погоду — это настоящее преступление перед Советской властью. Тему наземных телетанков закрываем с сегодняшнего дня, точка! Высвобождайте толковых механиков и радиоинженеров, Владимир Иванович. У меня для вашего ведомства есть настоящая, жизненно важная для страны задача
Подавленный крушением своих фантазий, Бекаури тяжело опустился на стул.
— Какую же конкретно задачу ставит перед нами Центральный Комитет? — глухо спросил он, нервно барабаня пальцами по девственно-чистой столешнице.
Вместо долгих объяснений я вытащил из папки чистый лист бумаги и быстрым, уверенным движением карандаша набросал силуэт толстостенной капли.
— Вместо того чтобы гонять по грязи слепые стальные коробки, ваше ведомство создаст унифицированный сменный хвостовой отсек для серийных тяжелых авиабомб, — пояснил я, придвигая рисунок к собеседнику. — Внутри — компактный радиоприемник и ваши хваленые пневматические сервоприводы, управляющие небольшими рулями. Бомбардировщик сбрасывает эту чушку с большой высоты, а штурман-оператор визуально, ориентируясь по яркому трассеру в хвосте, наводит ее точно на цель. Мост, переправа, железнодорожный узел — один точный сброс решает исход боя.
На лице изобретателя вновь начало проступать хорошо мне знакомое азартное выражение.
— Предупреждаю сразу: оружие должно быть массовым, предельно дешевым и технологичным. Никаких штучных шедевров ручной сборки. И самое главное — защита от вражеских радиопомех. Будущий противник не должен иметь ни малейшей возможности перехватить управление или заглушить наш сигнал.
— Прекрасно! — просиял Владимир Иванович. — Моя система вплотную займется этим проектом!
— Стоп-стоп! — оборвал его я. — Есть нюанс. Вопрос крайне важен, поэтому вам надо будет вступить в кооперацию с другими профильными организациями!
Бекаури вновь помрачнел. Но я категорически не собирался класть все яйца в одну корзину. Понимая, что в одиночку Остехбюро такой колоссальный объем разноплановых работ может и не потянуть, я решил создать на этот проект целую схему грядущей межведомственной кооперации.
— Разделение труда будет жестким. Ваша епархия — исключительно системы управления и механика: дешифраторы команд, сервоприводы и система рулей. Разработку помехозащищенных приемо-передающих устройств на базе новейших ламп возьмет на себя профильный радиотехнический институт. Адаптацией самолетов-носителей — для начала возьмем старичков ТБ-3, а в перспективе перейдем на скоростные СБ — озадачим «Первый авиазавод».
И, сделав короткую паузу, я добавил последний, замыкающий элемент мозаики:
— А твердотопливные пороховые ускорители, чтобы бомба могла не просто отвесно падать, но и планировать к цели на приличное расстояние, мы закажем Реактивному научно-исследовательскому институту.
Тем временем Бекаури, окончательно осознав стратегический размах и грандиозность предложенного проекта, энергично поднялся из-за стола. Это уже не выглядело как ущемление его амбиций — наоборот, Остехбюро выходило на совершенно иной, поистине государственный уровень влияния.
— Это в корне меняет дело, товарищ Брежнев. Масштаб работы колоссальный, но мы справимся!
Крепко пожав протянутую руку воспрянувшего духом начальника бюро, заверил его в немедленном решении бюрократических вопросов.
— Завтра же направлю официальную докладную записку в Политбюро. Проекту управляемого оружия будет обеспечен высший приоритет. Работайте, Владимир Иванович.
Возвращался я от Бекаури уже к вечеру. В коридорах СТИ, несмотря на поздний час, всё еще горел свет — аппарат работал, перемалывая тонны отчетов и справок.
Устинов еще не ушел. Увидев меня, Дмитрий Федорович отложил ручку и с нескрываемым любопытством посмотрел на мое лицо, пытаясь угадать исход визита.
— Ну как, Леонид Ильич? — спросил он, поправляя очки. — Удалось обуздать «летающего танкиста»?
Устало опустившись в кресло, я вкратце пересказал суть разговора. Про то, как пришлось «прихлопнуть» проект телетанков, чтобы спасти Бекаури от него самого, и про то, как азартно он ухватился за идею однокоординатной бомбы, едва почувствовал масштаб государственной задачи.
Устинов слушал внимательно, одобрительно кивая. Однако, когда я закончил, он не спешил возвращаться к своим бумагам. На его лице появилось то самое выражение, которое бывает у человека, нащупавшего в памяти важную, но почти забытую деталь.
— Это вы верно придумали, Леонид Ильич. Бекаури — это мотор, его энергия нам пригодится, — медленно проговорил Дмитрий Федорович. — Но вот что я вспомнил… В тридцатом году, когда я еще по ленинградским заводам бегал, гремела история с испытаниями волнового управления катерами. Там ведь не только Остехбюро свои системы выставляло. Был еще один человек — Александр Федорович Шорин со своим КБ.
Я Вот тебе и раз! Оказывается Шорин занимается не только звукозаписью и «шоринофонами»!
— Шорин? Тот, что помог с записью Николаева?
— Он самый, — подтвердил Устинов. — Но он еще и в телемеханике — зубр. Так вот, на тех испытаниях его схема управления катерами выглядела куда более продуманной, чем у Бекаури. Главное отличие было в том, что Шорин изначально предлагал управлять объектом не с другого корабля, а с самолета. Он понимал, что с высоты обзор лучше и дистанция связи больше. Тогда его проект как-то задвинули — Бекаури был в большем фаворе у Тухачевского, да и «напористости» у Владимира Ивановича не занимать. Но идеи Шорина по части авиационной компоненты управления… они ведь сейчас нам в масть, Леонид Ильич!
Новость меня крайне порадовала. Шорин уже показал свои способности. В Ленинграде у Шорина готовое КБ. Если у него имеются готовые наработки по наведению именно с борта самолета, то это именно то «недостающее звено», которое нужно для нашей управляемой бомбы. Дать задание Шорину вести параллельные разработки. И пуст занимается! Конечно, я не любил дублирование и всегда старался его избегать. Но работы по УАБ — это абсолютный приоритет. Тут надо приложить все силы. Тем более что товарищ Бекаури, скажем так, не очень надежен.
— Молодец, Дмитрий Федорович, — я решительно кивнул. — Глаз-алмаз. Нам нельзя зацикливаться на одном Бекаури, иначе мы станем заложниками его фантазий. Шорина надо немедленно привлекать. Найди его координаты, подготовь справку. Завтра же свяжемся с Ленинградом. Дело государственной важности, и дублирование тут — не роскошь, а страховка от провала.
Устинов довольно улыбнулся и пометил что-то в своем блокноте.
— Будет сделано. К утру все данные по Шорину будет у вас на столе.
Только теперь, почувствовав, что последний на сегодня задел на будущее сделан, я поднялся и направился к выходу. Теперь можно было и домой.
Переступив порог нашей квартиры в Доме на Набережной, я сразу почувствовал густой, дразнящий запах настоящего домашнего ужина. Похоже, мама сварила борщ. Лида вышла навстречу в прихожую, на ходу вытирая руки полотенцем. В ее глазах читалась привычная, согревающая забота.
— Устал? Как дела на службе? — тихо спросила она, помогая мне снять тяжелое пальто.
— Все хорошо, обживаюсь потихоньку, — улыбнувшись, привлек жену к себе и поцеловал в теплую макушку. — Сама-то как? Не жалеешь, что так рано из декретного отпуска вышла?
Супруга лишь отмахнулась. Недавно она вновь вернулась к работе в своем радиотехническом институте, оставив годовалую Галю на попечение бабушки, и теперь буквально разрывалась между домом и секретной лабораторией. Меня очень радовало, что Лида хорошо уживалась с мамой.
— Справляюсь. Соскучилась по настоящему делу, если честно.
— Кстати, о деле, — понизив голос, поинтересовался, вешая шляпу на крючок. — Как там продвигаются ваши успехи с радарами и компактными рациями?
Вместо ответа Лида красноречиво повела глазами по сторонам, выразительно посмотрев на глухую стену прихожей. Конечно, я понял намек. Специфика нашего элитного жилья обязывала всегда помнить о том, что у стен могут найтись уши, а прислуга или соседи регулярно снабжают отчетами компетентные органы. Требовалось срочно «предохраниться».
Понимающе улыбнувшись, я мягко кивнул в сторону кухни. Пройдя к столу, я первым делом выкрутил вентиль над мойкой, пуская тугую струю воды бить в эмалированное дно раковины. Следом водрузил на раскаленную конфорку пузатый чайник со свистком. Не просто так самые откровенные разговоры в Союзе происходили на кухне! Здесь, в святая святых домашнего уюта, всегда имелось под рукой средство замаскировать звуки голоса.
Пока плотный шум воды надежно скрывал наш разговор, я с удовольствием уселся за стол, придвинув к себе тарелку с горячим, исходящим паром гуляшом.
— Рассказывай, — кивнул с набитым ртом, чувствуя, как окончательно отпускает накопившееся за день нервное напряжение.
Под прикрытием водяного грохота и начинающего закипать чайника Лида преобразилась, превратившись во вдохновленного специалиста. Она с нескрываемой гордостью сообщила, что после недавнего получения новейших американских «желудевых» радиоламп в стенах института наметился настоящий прорыв.
— Уже собраны первые макеты радиодетектора, — прошептала супруга, присев рядом и подперев щеку рукой. — Они дают отличный, устойчивый сигнал. Работаем сейчас над повышением дальности, над помехозащитой. Но буквально месяца через два можно передавать первую модель в производство!
Удовлетворенно кивнув и проглотив кусок мяса, я коротко обрисовал ей новую техническую задачу — в тесной связке с Остехбюро Бекаури в кратчайшие сроки разработать компактные, надежно защищенные от радиопомех приемо-передающие устройства для авиационных бомб. Выслушав задачу, Лида уверенно кивнула.
— Вполне возможно, Леня. Конечно, эти ваши самолеты — не луче место для радио. Много помех от магнето, от двигателей идет вибрация. И еще какие-то источники помех, с природой которых мы еще не разобрались. Но делать надо. Если ты говоришь, что это нужно — мы сделаем!
Обсудив государственные тайны, мы, наконец закрыли кран. Пронзительно засвистевший чайник был снят с огня, и на столе появились чашки с крепким, ароматным чаем. Напряжение полностью спало, уступив место тихой бытовой усталости.
Размешивая ложечкой сахар, Лида тяжело вздохнула и робко завела разговор о наступающей весне. Жизнь в каменных джунглях зимней Москвы выдалась тяжелой, а давящая атмосфера номенклатурного дома совершенно не добавляла ребенку здоровья.
— Гале категорически не хватает солнца, дочка бледная совсем, ей нужен свежий воздух, — пряча глаза, предложила супруга. — В прошлом году все лето в Москве проторчали, пока ты в Америку ездил, давай хотя бы это лето не упустим! Может быть, нам удастся подыскать и снять на лето какую-нибудь простенькую дачу? Договоримся с частником, найдем тихий угол в Подмосковье… Ведь это нам по карману?
Услышав это робкое предложение, я покачал головой. Снимать чужой угол? Ютиться с семьей в арендованной деревянной халупе? Ну нет. Руководитель Специальной Технической Инспекции при ЦК, человек, лично открывающий двери в кабинет Хозяина, отправляющий на нары наркомов, не должен обивать пороги каких-то хмырей в поисках летней веранды.
— Никакой аренды не будет, — мягко, но предельно твердо оборвал жену, накрыв ее ладонь своей. — Наш нынешний статус, Лида, ко многому обязывает, но и многое позволяет. Семья должна жить в абсолютной безопасности и комфорте. В ближайшие же дни я официально подниму этот вопрос в ЦК и выбью для нас хорошую государственную дачу в закрытом охраняемом поселке. Воздуха там хватит всем!
На следующий день я отправился закрывать «дачный вопрос». Но, спустившись на нужный этаж в Управление делами ЦК — могущественное ведомство, распределявшее блага для всей партийной номенклатуры, сразу почувствовал неладное. В коридорах и просторной приемной царила какая-то гнетущая, нервозная тишина.
Подойдя к столу секретаря, я дежурно поинтересовался: — Тимофей Петрович у себя? Мне нужно к товарищу Самсонову.
Бледная как полотно женщина нервно сглотнула и, опасливо озираясь на массивные двери, едва слышно пролепетала:
— Тимофей Петрович арестован…
Вот тебе и раз! В памяти живо всплыл тот день, когда Самсонов, этот серый кардинал кремлевского быта, невозмутимо выписывал ордер на нашу правительственную квартиру. Тогда мне все казалось в радужном свете. Теперь же местные служащие смотрели на меня с нескрываемым страхом, причину которого несложно угадать. Ведь прежний руководитель Управления был прямым подчиненным и ставленником Авеля Енукидзе! И вот, этот влиятельный завхоз загремел в подвалы Лубянки вслед за своим патроном. А здесь люди вздрагивают от каждого скрипа двери, особенно при виде человека, косвенно способствовавшего аресту их шефа.
— А кто исполняет обязанности Управделами? — уточнил я у секретарши.
— Товарищ Скрынник. Он правда недавно работает и не во все дела вошел, но другого нет, товарищ Брежнев! — извиняющимся тоном произнесла она.
— Хорошо. Скрынник так Скрынник. Вы разрешите?
— Пожалуста-пожалуйста! — жалким голосом ответила женщина. — Иван Георгиевич здесь и свободен!
Исполняющий обязанности Управделами Иван Георгиевич Скрынник оказался невысоким, суетливым и очень худым человеком с жидкой козлиной бородкой и в пенсне. Увидев посетителя, чиновник откровенно оробел и судорожно схватился за край стола, явно ожидая худшего.
— Сидите-сидите, Иван Георгиевич, не суетитесь, — я успокаивающе махнул рукой, подходя к столу. — Я к вам не с проверкой, и не от органов. У меня сугубо хозяйственный вопрос. Личное дело.
Скрынник облегченно выдохнул. Пришли не арестовывать.
— Ч-чем могу служить, Леонид Ильич? — заикаясь, спросил он, доставая из кармана платок и вытирая испарину со лба.
— Требуется хорошая государственная дача для семьи, — с ходу изложил я свою просьбу. — Дочка маленькая, жена настаивает на свежем воздухе. Оформите нам что-нибудь приличное в Подмосковье.
Управделами затравленно посмотрел на меня и виновато развел руками:
— Да я бы рад, но… Вы только поймите правильно, товарищ Брежнев… Свободных дач у нас нет! Вообще нет в природе.
— Совсем ни одной? — я скептически поднял бровь.
— Ни единой! — заблеял Скрынник, нервно протирая пенсне. — Выделение дач — это исключительное ведение ЦК. Строительство новых резиденций только-только начинается. Многие наркомы до сих пор на очереди!
Сердце упало. Черт, неужели и правда придется снимать дачу частным порядком?
— Вот как? И что же, совсем ничего нельзя сделать?
Он воровато оглянулся на дверь и понизил голос:
— Разве что дождаться, чем окончательно разрешится дело с товарищами Енукидзе и Ягодой. Возможно, их дачи передадут в наш фонд. Но, Леонид Ильич, не буду зря обнадеживать! Эти дома наверняка отдадут каким-то более старшим членам Политбюро. Поверьте моему слову, даже товарищ Сталин получил нормальную дачу не так давно!
Покинул я Управление делами в состоянии сильнейшего разочарования. Вот это надо же так: на уровне ЦК — и то не так-то легко решить вопрос жилплощади! Конечно, я все понимаю — сейчас не до дач, многие высокопоставленные сотрудники ЦК буквально ютятся в коммуналках. Но, так или иначе, ждать у моря погоды мне не хотелось. А раз стандартный путь закрыт глухим дефицитом, я решил использовать свой главный козырь.
Прямой доступ к Хозяину.
Спустя пару дней мне удалось попасть в кабинет Сталина. Встречу начал с самого главного — подробно доложил вождю о результатах исследований эффективности авиационного вооружения, об идее УАБ, подключению к этой работе Шорина и Бекаури, и выложил на стол готовый план межведомственной кооперации по созданию радиоуправляемых авиабомб.
Сталин слушал очень внимательно. Задал пару коротких уточняющих вопросов, удовлетворенно кивнул и неспешно раскурил свою знаменитую трубку. Настроение у него было на редкость рабочее и благодушное.
— А почэму вы не испытали реактивные снаряды? — уточнил он — Работы над ними уже давно ведутся!
Тут он, признаться, застал меня врасплох.
— Их нет на вооружении ВВС, товарищ Сталин!
— Возьмите из опытных серий. Для такого важного дела пусть сделают спэциальную партию в институтских мастерских! — с ноткой неудовольствия произнес Иосиф Виссарионович.
Поразмыслив, я признал, что он прав. Конечно, опытные РС могут иметь совсем другие характеристики, нежели серийные, но все равно, испытать их стоило.
Впрочем, Сталин все равно остался доволен.
— Вы делаете очень важное дело, товарищ Брэжнев, — глуховатым, спокойным голосом произнес вождь, выпуская сизый клуб табачного дыма. — Увэрен, у вас все получится. Ви всегда были очень прозорливы. Партия это ценит. Скажите, что вам еще нужно для работы?
Пользуясь столь удачным моментом, я принял скорбный вид и тяжело вздохнул.
— Для работы у меня всё есть, товарищ Сталин. Жаловаться грех. А вот для семьи…
И многозначительно замолчал.
Сталин насторожился.
— Можэт быть, у вас есть какие-то личные просьбы? Не стесняйтесь, говорите.
— Да вот, товарищ Сталин, надвигается лето, а мне некуда семью вывезти.
Хозяин, помедлив, понимающе кивнул.
— Можэт, поедете в Гагры или Пицунду? — сразу предложил он.
— Да нет, в этот раз не выйдет. Дочка слишком мала для такого путешествия. Да и у меня много дел. А вот дача бы не помешала. Воздух в Москве тяжелый, дочка совсем бледная стала. Я сунулся было в Управление делами, чтобы дачу на лето выбить, а там только руками разводят. Говорят, свободных государственных дач попросту нет, и в ближайшее время не предвидится.
Прищурившись, Сталин посмотрел на меня сквозь клубы дыма, и в его усах мелькнула характерная усмешка.
— Странно получаэтся, — с легкой иронией произнес он. — Товарищ Брэжнев целые наркоматы пэретряхивает. Передовое оружие для армии создает. Насквозь видит вредителей в органах ЭнКаВэДе. А нэбольшой лэтний домик для своей семьи выбить никак не может?
После этой шутки Хозяин сразу стал серьезным. Он отложил трубку и утвердительно кивнул:
— Ступайте, Леонид Ильич. Партия о вас позаботится. Я лично поставлю вопрос об обэспечении вашей семьи перед Политбюро.
Памятуя наказ Сталина, только выйдя из его кабинета, я попросил Поскребышева предупредить по правительственной связи руководство РНИИ о моем визите, и сам немедленно отправился туда. Институт, занимавшийся совершенно секретной ракетной тематикой, находился на северной окраине Москвы, в районе, носившем недоброе название Лихоборы.
Едва служебный «Студебеккер» въехал на просторную, обнесенную глухим забором территорию, я с интересом осмотрелся. Повсюду виднелись приземистые кирпичные корпуса лабораторий, ангары и мастерские. Воздух здесь был густо пропитан запахами химикатов, жженой изоляции и нитрокраски. Откуда-то издали доносился глухой, утробный рев — шли огневые испытания на стендах. Во всем чувствовался неистребимый дух технического фанатизма.
У главного корпуса меня уже ждали. Заместитель директора института по научной части Георгий Эрихович Лангемак — высокий, интеллигентный, с внимательным взглядом ученого — вежливо поздоровался и представил своего коллегу. Сергей Павлович Королев, один из ведущих специалистов РНИИ, оказался плотным, коренастым человеком с круглым простоватым лицом. Он совершенно не производил впечатления оторванного от жизни мыслителя, скорее походя на упрямого, пробивного мастерового.
Королев буквально лучился самодовольством и с ходу предложил осмотреть их хозяйство. Мы прошли к испытательным стендам. На массивных стальных рамах крепились камеры сгорания, вокруг суетились механики. Мне продемонстрировали толстые пороховые шашки, готовые к закладке в двигатели, показали сам процесс стендовой прокрутки. Оборудование института впечатляло. Чувствовалось что государство в это дело вложилось по полной.
— Чем занимаетесь? Какие темы реализуете? —
— Товарищ инспектор! У нас колоссальный успех! — с гордостью сообщил Королев, перекрывая гул полигона. — Первая крылатая ракета пошла! Наконец-то добились устойчивого полета.
Новость, признаться, заслуживала внимания. Двигатель и планер от этой их крылатой ракеты — готовая база для будущей управляемой планирующей бомбы. Штука в грядущей войне архиполезная, поставил я галочку в уме. Однако прямо сейчас меня интересовали реактивные снаряды.
— Товарищи, что у вас по РС? Товарищ Сталин сегодня интересовался вашей работой. Как обстоят дела?
Королев и Лангемак тут же провели меня в лабораторию, где работали над РС. Я повертел в руках корпус оперенного 82-мм РС, затем прочитал отчеты по стрельбам неуправляемыми реактивными снарядами, и мое благодушное настроение мгновенно испарилось.
Отчет, представленный Лангемаком, хотелось просто скомкать и швырнуть в корзину. Исключительно низкая кучность и смехотворная бронепробиваемость. По дальности разброс достигал трети от дистанции выстрела!
«Охренеть можно, — мысленно констатировал я, чувствуя, как закипает глухое раздражение. — С такой точностью только по деревенским сортирам мазать, а не колонны техники выбивать. Штурмовику нужно класть заряд точно в крышу дота или на броню танка, а это — просто летящие „куда-то туда“ бревна».
— Послушайте, это никуда не годится. Успех с крылатой ракетой, Сергей Павлович, это замечательно. Дело важное. Но сейчас много важнее другое. Объясните мне, что за чертовщина творится с вашими реактивными снарядами?
— А что не так? — улыбка мигом сползла с круглого лица Королева. — Оружие новое, требует всесторонней доводки…
— Скорее полной переделки! Разброс по дальности — тридцать процентов! Ваши «эр-эсы» летят куда угодно, только не в цель. Почему они дают такое дикое рассеивание?
Я вновь взял в руки тяжелую металлическую сигару опытного реактивного снаряда. Внимательно оглядев хвостовую часть, недовольно нахмурился. Прообразы авиационных ракет на бумаге выглядели идеальным оружием: отдачи при пуске нет, фугасное действие мощное, подвесить под крыло можно солидный арсенал. Но стабилизация у этой конкретной трубы шла исключительно за счет простого жесткого оперения. Никаких косо поставленных сопел, способных придать ракете вращение вокруг продольной оси в полете, не наблюдалось.
«Конечно, присобачили крылышки и рады, — мелькнула ехидная мысль. — А как этой дурой целиться, если гироскопического эффекта нет, их не волнует».
— И как эта штука должна лететь прямо? — покрутив в руках ракету, я повернулся к инженерам. — Вращение вы ей не задаете. Естественно, без закрутки она кувыркается и летит в белый свет как в копеечку!
Лангемак тяжело вздохнул. На его лице читалось тщательно скрываемое снисхождение к явившемуся с проверкой инспектору. — Товарищ Брежнев, эти снаряды проектировались специально под установку на самолеты. Пуск осуществляется с легких рельсовых направляющих. Конструкция рельсы, к сожалению, физически не позволяет задать снаряду начальное вращение при сходе.
— А почему не использовать трубчатые направляющие? — прищурившись, уставился я на них.
— Трубы? — возмущенно вступил Королев. — Трубы под крылом дадут колоссальное аэродинамическое сопротивление! Нас же авиаторы живьем съедят. Самолет потеряет в скорости!
— Мы первоначально, — примирительно добавил Лангемак, — делали РС именно со стабилизацией вращением. Результат, честно говоря, был «не очень». Точность низкая, требования к качеству изготовления турбированного сопла — очень высокие. А главное — направляющие бугельного типа, «кольцами», давали сильнейшее сопротивление потоку. Так что…
Выслушав инженеров, я с трудом сдержал рвущееся наружу раздражение.
— Мыслите узко, товарищи, — бросив снаряд обратно на сукно верстака, жестко отчеканил я. — Вы зациклились на авиации. Но ракеты нужны не только летунам, а еще и сухопутным войскам! Для наземных пусковых установок аэродинамика ваших труб вообще не играет никакой роли. Там нужны именно турбоснаряды, бьющие точно в цель.
Я перевел дух и продолжил: — Что же до авиации, то для бронированного штурмовика, утюжащего окопы и колонны техники на бреющем полете, точность попадания в разы важнее потери двух-трех десятков километров скорости. Штурмовики сопротивление трубчатых направляющих потерпят. Да, для истребителей, где каждый километр в час на вес золота, трубы не годятся. Но эту задачу будем решать отдельно.
Королев с Лангемаком переглянулись, переваривая услышанное.
— Значит так, — не давая им опомниться, рубанул я рукой воздух. — Работу над оперенными ракетами для рельсовых направляющих оставляем. Но параллельно, с сегодняшнего дня, немедленно начинаете разработку второго варианта — вращающихся в полете турбоснарядов и трубчатых пусковых установок к ним.
— Товарищ Брежнев, — перебил меня Лангемак. — Мы делали такие снаряды и отказались от них. Стабильность их в полете не сильно выше оперенных.
Вот это меня искренне удивило.
— Как это возможно? Обычные снаряды и пули прекрасно стабилизируются вращением, а ракеты вдруг — нет? Покажите мне чертежи тех ракет!
Дальнейший разговор выявил суть проблемы. Действительно, в начале тридцатых в конторе Лангемака, находившейся тогда в Ленинграде и называвшейся Газодинамическая лаборатория, изучали турбореактивные системы. Стреляли ими с бугельных, то есть с коротких кольцеобразных направляющих. Конечно, такие направляющие были слишком хлипкими, чтобы обеспечить стабилизацию на старте. А главное — при стрельбе из трубы или кольца реактивный снаряд физически невозможно было оснастить широким хвостовым оперением. До механизма складного оперения у Лангемака, увы, еще не додумались.
Выяснив, где зарыта собака, я взял карандаш и быстрыми штрихами набросал на бумаге схему современного раскладного оперения. Того самого, что в моем времени применялось на ракетах комплекса «Град». Блок изогнутых перьев, свернутых кольцом вокруг сопла, который мгновенно раскрывался пружинами сразу после вылета из трубы. Решение, простое как дверные петли, но очень эффективное, а главное — позволяющее без проблем выпускать оперенные ракеты из трубчатых направляющих, сохраняя вращение.
— Дороговато в производстве получится, — неуверенно заметил Королев, внимательно осматривая мой торопливый набросок.
— Намного дешевле, чем дикий разброс по дальности и сожженный впустую порох, — отрезал я.
— По нашему опыту, тут больше всего влияет нестабильное качество пороховых шашек, — возразил Лангемак, возвращаясь к главной боли химиков-ракетчиков. — Двигатель горит неравномерно, отсюда и скачки тяги.
— А что у вас за порох?
— Сначала пробовали обычный пироксилиновый, теперь перешли на баллиститный, — пояснил Королев. — Но прессовать их сущее мучение.
Услышав ответ, я торжествующе усмехнулся.
— Забудьте про этот баллистит, товарищи. У меня для вас отличные новости: прямо сейчас в СССР, не без активных усилий нашей Инспекции, спешно достраивается первый завод по производству передового дигликолевого пороха.
Ракетчики удивленно вскинули головы.
— Для ваших реактивных двигателей это просто идеальное топливо, — продолжил я. — Немецкая технология. Этот порох горит с гораздо меньшей температурой пламени, а значит, ваши камеры сгорания перестанут прогорать. Он вообще не требует централитовой добавки, не трескается на морозе, и самое главное — его исключительная пластичность позволяет выпрессовывать огромные, идеально плотные и прочные шашки. И проблема с нестабильной тягой будет решена в корне.
Лицо Лангемака просияло. Королев тоже довольно потер руки, моментально взяв эту стратегическую информацию на карандаш. С таким порохом перед РНИИ открывались совершенно иные горизонты.
Сделав небольшую паузу и дав им переварить хорошие новости, я решил добить ракетчиков окончательно, чтобы навсегда выбить из их работы кустарщину.
— И прекращайте этот зоопарк с размерами. Требую выстроить четкую линейку калибров. Мелкие, сорок пять — пятьдесят миллиметров, пойдут как противоавиационные, для работы в воздухе «самолет по самолету». Восемьдесят два миллиметра утверждаем как основную универсальную базу. А ракеты крупных калибров, от ста тридцати двух миллиметров и выше, будем делать сугубо для работы по наземным бронированным целям и капитальным укреплениям. Вопросы есть?
Вопросов у руководства института не нашлось.
— Отлично. Раз с базовыми калибрами и порохом мы определились, перейдем к главному, — я тяжело оперся ладонями о стол, внимательно глядя на ракетчиков. — К тому самому заданию, ради которого я, собственно, к вам и приехал. Мне нужен надежный твердотопливный пороховой ускоритель.
Поникший было Королев подобрался, в глазах мелькнул интерес.
— Для какого изделия, товарищ Брежнев? Дальнобойная ракета?
— Для планирующей управляемой авиабомбы, — отчеканил я. — Схема такая: тяжелый бомбардировщик сбрасывает бомбу с большой высоты, находясь далеко за пределами эффективного радиуса вражеских зениток. Бомба раскрывает оперение и начинает планировать к цели. Но чтобы вывести ее перед самолетом-носителем так, чтобы оператор мог произвести прицеливание по трассеру, на первом участке траектории ей нужен мощный реактивный пинок, а далее — поддержание нужной скорости. Для этого и нужен ваш двигатель.
Лангемак задумчиво потер подбородок, явно прикидывая в уме баллистику и массу заряда.
— Задача нетривиальная, Леонид Ильич. Если бомба тяжелая, скажем, килограммов двести пятьдесят или пятьсот, импульс нужен колоссальный. И тяга должна быть строго по продольной оси, иначе бомбу просто закрутит в воздухе. Но с дигликолевым порохом… да, мы сможем отлить шашку нужного размера и обеспечить ровное горение.
— Именно. И работать вы будете не в вакууме, а в жесткой межведомственной кооперации, — я достал из папки блокнот и написал на отрывном листке контакты Бекаури и Шорина. — Конструированием самой бомбы, аэродинамических рулей, пневматики и сервоприводов уже занимается Остехбюро. Владимир Иванович Бекаури ждет ваших габаритных чертежей. Параллельно с ним будет работать ленинградское КБ Александра Шорина. Ваша задача — органично вписать свой реактивный ускоритель в хвостовой отсек так, чтобы факел вашего двигателя не сжег к чертям их приемные антенны, а вибрация не развалила хрупкие радиолампы.
Я посмотрел на Королева. Тот уже ничего не говорил — он лихорадочно чертил что-то в своем блокноте, полностью уйдя в решение новой, амбициозной инженерной задачи. Такое масштабное объединение усилий лучших умов страны ему явно было по душе.
— Свяжитесь с Бекаури и Шориным сегодня же. Создайте совместную рабочую группу, — подвел я итог встречи, застегивая портфель. — Сроки жесткие. К концу осени я хочу видеть первые полигонные сбросы макетов с вашим ускорителем. До свидания, товарищи. За работу.
Попрощавшись с руководством РНИИ, я вышел на улицу, с наслаждением вдохнув весенний воздух, который даже здесь, среди химических запахов Лихобор, казался свежим. Машина стояла у подъезда лаборатории. Завидев меня, водитель включил мотор, и мой «Студебеккер» довольно заурчал.
Едва машина выехала за ворота института и покатила по ухабистой московской дороге, я откинулся на кожаную спинку сиденья и прикрыл глаза.
Встреча прошла успешно, но на душе скребли кошки. Я еще раз прокрутил в голове разговор, этот их «крылатый ракетный снаряд» и бугельные направляющие. Светлые головы, ничего не скажешь. Королев, Лангемак, Глушко — гении, цвет нации. Но за этим институтом нужен глаз да глаз. Жесткий, почти инквизиторский контроль.
«Уклоняются не туда, — мрачно думал я, глядя на мелькающие за окном деревянные домики окраин. — Дай им волю, ослабь вожжи — и они, со своим неистребимым энтузиазмом, завтра же начнут строить стратосферные ракеты и корабли для полета на Марс. Взять ту же крылатую ракету Королева — какой от нее толк? Вот были у немцев ФАУ-1, и даже ФАУ-2. И что? Нет, ученым доверять нельзя. Они будут годами вылизывать красивую концепцию ракеты, пока армейская пехота будет истекать кровью, ожидая банальной огневой поддержки. Их так и тянет в чистую науку, в космос, в жюль-верновщину».
А стране сейчас нужна была не Луна. Стране нужны были надежные, как кувалда, турбореактивные снаряды. Дешевые установки залпового огня, способные выжигать гектары вражеской обороны. Бронебойные ракеты под крылья штурмовиков, чтобы жечь немецкие танки под Минском и Киевом.
Моя Специнспекция ЦК должна стать для этих мечтателей из РНИИ строгим ошейником и направляющим рельсом одновременно. Только безжалостно обрубая их попытки распылять государственные фонды на фантастические прожекты и насильно заставляя их решать скучные, но жизненно важные армейские задачи, можно было сковать тот самый ракетный щит, который спасет страну в сорок первом.
Придется заняться ими вплотную.
Прошло буквально несколько дней, и в моем кабинете на Старой площади резко зазвонил аппарат правительственной связи. На проводе оказался Александр Николаевич Поскребышев.
Сухим, сугубо деловым тоном личный секретарь вождя сообщил короткую сводку:
— Товарищ Брежнев? Политбюро рассмотрело ваш вопрос. Разрешение на постройку дачи официально получено. Необходимые финансовые средства будут выделены в полном объеме.
Опускаться до хозяйственных мелочей Поскребышев не стал, добавив лишь, что за всеми бумагами и ордерами мне надлежит снова отправиться к товарищу Скрыннику.
Не став тянуть, в тот же день я снова был у Ивана Георгиевича. На этот раз завхоз выглядел куда спокойнее. Видимо, распоряжение от Поскребышева уже поступило по его каналам.
— Политбюро дало добро, Иван Георгиевич, — с ходу сообщил я, по-хозяйски присаживаясь к столу. — Оформляйте участок.
Скрынник часто закивал
— Участок мы выделим, товарищ Брежнев. И деньги по фондам переведем. Но вот с самой постройкой в этом году ничего не выйдет. Никак не сможем.
— Это еще почему? — нахмурился я.
Иван Георгиевич виновато развел руками, всем своим видом выражая глубочайшее сожаление:
— Строить некому! — трагическим шепотом сообщил он. — Наше строительное управление сейчас полностью дезорганизовано. Прежнее руководство-то арестовано… Бригады распущены, техника стоит.
Нда, блин. Вот уж действительно, ирония судьбы. Сам спровоцировал чистки среди кремлевских завхозов, выискивая расхитителей, сам теперь сижу без дачи. Забирать прямо сейчас бумаги на кирпич и доски не имело никакого смысла. Без рабочих и готового участка получится классическая собака на сене — стройматериалы просто сгниют под открытым небом или их растащат.
— Хорошо, — с подавленным вздохом произнес я. — Со строителями вопрос отложим, я его решу сам. Давайте пока с землей определимся. Где сейчас есть свободные участки под нарезку?
Скрынник заметно оживился, обрадовавшись, что инспектор ЦК не стал топать ногами и требовать немедленно родить ему бригаду плотников. Открыв пухлую папку с картами, протянул ее мне. — Выбирайте! У нас есть отличные места на западном направлении. Усово, Успенское, Архангельское… Живописные места, многие товарищи уже живут там!
Рассматривая бумаги, я рассеянно слушал его пояснения. Названия были на слуху, все это — бывшие дворянские усадьбы с вековыми парками. Но что выбрать — непонятно. Кроме Кунцево, я ничего не знал и нигде не был.
— А еще, — добавил завхоз, доверительно понизив голос и указав карандашом на изгиб Москвы-реки, — в этом месяце мы открываем большой правительственный санаторий для членов ЦК возле деревни Барвиха. Там лесной массив роскошный, мы вокруг него тоже нарезаем участки под дачи. Место, доложу я вам, исключительное!
Опа! Слово «Барвиха» сработало как спусковой крючок. Для любого человека из моего родного времени это название означало одно: абсолютный максимум элитной недвижимости. Выше просто некуда. Но вслух я свой восторг выражать не спешил, ожидая аргументов эпохи.
— Чем же оно такое исключительное, Иван Георгиевич? Лес и в Архангельском есть.
— Там, Леонид Ильич, правительственная трасса! — Скрынник многозначительно поднял палец вверх. — Рублево-Успенское шоссе сейчас в идеальный порядок приводят. Охрана на каждом километре, скрытые постовые в лесу. Линия правительственной ВЧ-связи прямо в бронированном кабеле под землей идет, можно будет аппарат прямо на дачу поставить. А главное — рядом, в Кунцево и Усово, находится дача сами-знаете-кого…
Завхоз выразительно посмотрел на потолок, намекая на дачу Сталина.
— Понимаете? Абсолютная безопасность! Чужие там просто не ходят.
Немаловажный момент! Охраняемая трасса и прямая правительственная связь — это не вопрос престижа. Таким образом я всегда буду на связи и смогу управлять своими проектами, буквально не выходя из дома.
— Убедили. Давайте Барвиху. Раз там сдают новый санаторий, значит, и дорогу нормальную проложили. И коммуникации свежие подвели. Опять же, опытные врачи под боком. Дочка у меня маленькая, всякое бывает. Медицина рядом не помешает.
Скрынник сразу повеселел.
— Очень разумный выбор, Леонид Ильич! — он торопливо придвинул к себе чистые бланки и обмакнул перо в чернильницу. — Десятины вам будет достаточно под строительство?
Я едва не поперхнулся, но вовремя взял себя в руках. Гектар земли в элитной Барвихе! В моем времени такой кусок стоил безумных, совершенно немыслимых денег. Не знаю даже сколько — никогда не интересовался. Но явно — сотни миллионов. А этот невзрачный человечек выделял его одним росчерком пера, как будто эта земля не стоила вообще ничего. Впрочем, так оно и было в Советском государстве.
— Вполне, — я медленно поднялся, сохраняя покерфейс. — Достаточно. Выписывайте ордер на землю. И фонды на стройматериалы подготовьте.
— Зачем? — удивился Иван Георгиевич. — Все равно Управление не сможет вам ничего построить в этом году!
— Ну… я что-нибудь придумаю, — туманно ответил я и вышел из кабинета.
Прошло буквально несколько дней, и в моем кабинете на Старой площади резко зазвонил аппарат правительственной связи. На проводе оказался Александр Николаевич Поскребышев.
Сухим, сугубо деловым тоном личный секретарь вождя сообщил короткую сводку:
— Товарищ Брежнев? Политбюро рассмотрело ваш вопрос. Разрешение на постройку дачи официально получено. Необходимые финансовые средства будут выделены в полном объеме.
Опускаться до хозяйственных мелочей Поскребышев не стал, добавив лишь, что за всеми бумагами и ордерами мне надлежит снова отправиться к товарищу Скрыннику.
Не став тянуть, в тот же день я снова был у Ивана Георгиевича. На этот раз завхоз выглядел куда спокойнее. Видимо, распоряжение от Поскребышева уже поступило по его каналам.
— Политбюро дало добро, Иван Георгиевич, — с ходу сообщил я, по-хозяйски присаживаясь к столу. — Оформляйте участок.
Скрынник часто закивал
— Участок мы выделим, товарищ Брежнев. И деньги по фондам переведем. Но вот с самой постройкой в этом году ничего не выйдет. Никак не сможем.
— Это еще почему? — нахмурился я.
Иван Георгиевич виновато развел руками, всем своим видом выражая глубочайшее сожаление:
— Строить некому! — трагическим шепотом сообщил он. — Наше строительное управление сейчас полностью дезорганизовано. Прежнее руководство-то арестовано… Бригады распущены, техника стоит.
Нда, блин. Вот уж действительно, ирония судьбы. Сам спровоцировал чистки среди кремлевских завхозов, выискивая расхитителей, сам теперь сижу без дачи. Забирать прямо сейчас бумаги на кирпич и доски не имело никакого смысла. Без рабочих и готового участка получится классическая собака на сене — стройматериалы просто сгниют под открытым небом или их растащат.
— Хорошо, — с подавленным вздохом произнес я. — Со строителями вопрос отложим, я его решу сам. Давайте пока с землей определимся. Где сейчас есть свободные участки под нарезку?
Скрынник заметно оживился, обрадовавшись, что инспектор ЦК не стал топать ногами и требовать немедленно родить ему бригаду плотников. Открыв пухлую папку с картами, протянул ее мне. — Выбирайте! У нас есть отличные места на западном направлении. Усово, Успенское, Архангельское… Живописные места, многие товарищи уже живут там!
Рассматривая бумаги, я рассеянно слушал его пояснения. Названия были на слуху, все это — бывшие дворянские усадьбы с вековыми парками. Но что выбрать — непонятно. Кроме Кунцево, я ничего не знал и нигде не был.
— А еще, — добавил завхоз, доверительно понизив голос и указав карандашом на изгиб Москвы-реки, — в этом месяце мы открываем большой правительственный санаторий для членов ЦК возле деревни Барвиха. Там лесной массив роскошный, мы вокруг него тоже нарезаем участки под дачи. Место, доложу я вам, исключительное!
Опа! Слово «Барвиха» сработало как спусковой крючок. Для любого человека из моего родного времени это название означало одно: абсолютный максимум элитной недвижимости. Выше просто некуда. Но вслух я свой восторг выражать не спешил, ожидая аргументов эпохи.
— Чем же оно такое исключительное, Иван Георгиевич? Лес и в Архангельском есть.
— Там, Леонид Ильич, правительственная трасса! — Скрынник многозначительно поднял палец вверх. — Рублево-Успенское шоссе сейчас в идеальный порядок приводят. Охрана на каждом километре, скрытые постовые в лесу. Линия правительственной ВЧ-связи прямо в бронированном кабеле под землей идет, можно будет аппарат прямо на дачу поставить. А главное — рядом, в Кунцево и Усово, находится дача сами-знаете-кого…
Завхоз выразительно посмотрел на потолок, намекая на дачу Сталина.
— Понимаете? Абсолютная безопасность! Чужие там просто не ходят.
Немаловажный момент! Охраняемая трасса и прямая правительственная связь — это не вопрос престижа. Таким образом я всегда буду на связи и смогу управлять своими проектами, буквально не выходя из дома.
— Убедили. Давайте Барвиху. Раз там сдают новый санаторий, значит, и дорогу нормальную проложили. И коммуникации свежие подвели. Опять же, опытные врачи под боком. Дочка у меня маленькая, всякое бывает. Медицина рядом не помешает.
Скрынник сразу повеселел.
— Очень разумный выбор, Леонид Ильич! — он торопливо придвинул к себе чистые бланки и обмакнул перо в чернильницу. — Десятины вам будет достаточно под строительство?
Я едва не поперхнулся, но вовремя взял себя в руках. Гектар земли в элитной Барвихе! В моем времени такой кусок стоил безумных, совершенно немыслимых денег. Не знаю даже сколько — никогда не интересовался. Но явно — сотни миллионов. А этот невзрачный человечек выделял его одним росчерком пера, как будто эта земля не стоила вообще ничего. Впрочем, так оно и было в Советском государстве.
— Вполне, — я медленно поднялся, сохраняя покерфейс. — Достаточно. Выписывайте ордер на землю. И фонды на стройматериалы подготовьте.
— Зачем? — удивился Иван Георгиевич. — Все равно Управление не сможет вам ничего построить в этом году!
— Ну… я что-нибудь придумаю, — туманно ответил я и вышел из кабинета.
Следующий день выдался выходным. За завтраком я дождался, пока Лида допьет кофе, и заговорил:
— Собирайся, Лидок. Поедем смотреть место под нашу будущую дачу.
Лида удивленно моргнула, ставя чашку на стол. — Так быстро? А Галю с кем?
— С мамой моей посидит, я уже договорился. За полдня ничего не случится.
Выйдя во двор нашего дома на Набережной, я подошел к служебному «Студебеккеру». Мой водитель сегодня отдыхал, но я и сам любил посидеть за рулем мощной американской машины. Забрав ключи и уточнив про полный бак, я дождался жену, и мы тронулись в путь.
Как только мы свернули на Рублево-Успенское шоссе, я невольно присвистнул.
— Смотри, Лида, какая дорога! Будто и не в Союзе вовсе.
— Действительно, — Лида с интересом прильнула к окну, разглядывая идеально ровное полотно. — Даже в Москве не везде так гладко. Откуда такая роскошь?
— Спецтрасса, — пояснил я, уверенно прибавляя скорость. — Здесь сейчас всё направление под номенклатуру обустраивают. Считай, главная дорога страны после Кремлевской набережной. Охрана, посты через каждые два километра. Ни одной телеги, ни одной коровы. Можно долететь от города за сорок минут.
Вскоре машина въехала в Барвиху, и я притормозил у обочины. Лида вышла из салона и на мгновение замерла, прижав ладони к щекам. — Боже, Леня… Какой воздух! — она жадно вдохнула полной грудью.
Вокруг нас звенела мартовская капель, а над головами высился мощный, вековой сосновый бор. Воздух был настолько густым от запаха хвои и талого снега, что кружилась голова.
— Сосны-то какие, Лидок! Корабельные, — я обвел рукой лесной массив. — Здесь климат совсем другой. Для Галочки — лучше любого лекарства.
Лида сделала несколько шагов по хрустящему насту, но потом обернулась ко мне, и в ее глазах промелькнуло сомнение.
— Всё это чудесно, Леня. Но не слишком ли далеко? Мы же тут как в лесу будем, отрезанные от мира. Ни магазина, ни аптеки, если что случится. Да и соседи… небось одни важные чины из Наркоматов с кислыми лицами?
— А вот тут ты не права, — я подошел и обнял её за плечи. — Смотри вон туда, за просеку. Видишь дорогу Она ведет к новому санаторию ЦК «Барвиха». Его вот-вот сдадут.
— И что это нам дает? Кроме шума стройки? — Лида скептически подняла бровь.
— А то, что раз есть санаторий — значит, здесь лучшие врачи в стране будут в десяти минутах ходьбы. Любая процедура, любой осмотр для ребенка — под боком. Опять же, водопровод и свет сюда тянут по первой категории. Никаких керосинок и колодцев с ледяной водой. Уверен, я смогу договориться — и нам «врезочку» сделают прямо от санаторской магистрали.
— А связь? — Лида всё еще пыталась найти изъяны. — Ты же вечно на работе.
— А связь здесь будет ого-го. Такая, что любой секретарь в Кремле позавидует, — понизил я голос. — Сюда бронированный кабель ВЧ-связи проложили. Могу аппарат прямо в доме поставить, буду всегда на прямой линии с Политбюро. И главное, Лида — безопасность. Здесь в лесу через каждые пятьсот метров — скрытый пост НКВД. Ни один посторонний к забору не подойдет. Можно ребенка на крыльце оставлять и не дергаться.
Лида замолчала, обдумывая мои слова. Она еще раз посмотрела на величественные сосны, потом на блестящий в лучах солнца остов будущего санатория. — Значит, и врачи, и охрана, и дорога отличная? — она наконец улыбнулась. — Мне здесь очень нравится. Место — просто сказочное.
— Вот и отлично, — я крепко сжал ее руку. — Будем строиться именно здесь. И не просто дачу, Лидочка, а настоящий семейный очаг.
Жена радостно скользнула в мои объятия.
— Когда новоселье?
Я невольно вздохнул, вспомнив постную физиономию Скрынника.
— В этом-то и закавыка. По официальным планам стройуправления — не раньше чем через два года.
Лида мгновенно сникла.
— Два года? Леня, это так долго…
— Не дрейфь, — я подмигнул ей, чувствуя, как в голове азартно щелкают шестеренки будущего плана. — Твой муж — инспектор ЦК или где? Мы это дело ускорим. Есть у меня одна задумка с домом. Переедем в этом сезоне, вот увидишь!
Затем нам захотелось посмотреть санаторий ЦК. Мы проехали по извилистой лесной дороге еще немного, и я притормозил.
— Смотри, Лида. Вот он — будущий дворец здоровья.
Мы вышли из машины. Здание строящегося правительственного санатория «Барвиха» действительно впечатляло. Это был настоящий каменный исполин, спроектированный в лучших традициях зарождающегося сталинского ампира. Здание походило на гигантский океанский лайнер, каким-то чудом застрявший посреди соснового бора. Широкие каскадные террасы, массивные балконы, высоченные потолки и огромные, от пола до потолка, окна для солнечных ванн. Роскошь гранита и кирпича.
И всё это монументальное великолепие утопало по колено в непролазной весенней грязи, глубоко перемешенной колесами тяжелых грузовиков. Чуть поодаль от будущего дворца сиротливо жались друг к другу длинные, наспех сколоченные из неструганого горбыля рабочие бараки, из труб которых вился жидкий дымок.
Появление шикарной иностранной машины возле секретного объекта ожидаемо привлекло внимание охраны. К автомобилю решительным шагом подошел бдительный сотрудник НКВД в длинной, не по сезону плотной шинели.
— Гражданин, здесь закрытая зона! — жестко произнес он, положив ладонь на кобуру. — Предъявите документы.
Обошлось без лишних пререканий. Я молча достал из внутреннего кармана красную книжечку Главы Специнспекции ЦК и протянул чекисту. Тот внимательно изучил корочку, мгновенно побледнел и четко взял под козырек.
— Виноват, товарищ Брежнев! — выпалил он, возвращая документ. — Проезжайте.
— Вольно, сержант, — кивнул я. — Мы пешком пройдемся.
Обернувшись к жене, я указал на кромку сухого леса: — Подыши пока свежим воздухом, Лидочка, посмотри места. А я пойду пообщаюсь с пролетариатом.
Осторожно ступая по брошенным в весеннюю жижу доскам, я целенаправленно зашагал к недострою. Руководителя стройки я нашел возле центрального входа, где бригада рабочих с натужным кряхтением монтировала тяжелые дубовые двери. Прораб Матвей Кузьмич оказался мужиком тертым, уставшим, но явно хватким. Он цепким взглядом профессионала быстро оценил мое добротное пальто и блестящий вдалеке «Студебеккер».
Поняв, что перед ним большая фигура из столицы, строитель тут же принял независимый, но почтительный вид.
— Начальство из города? — хрипловато спросил он, вытирая грязные руки о брезентовую куртку. — Отчего же в выходной? Матвей Кузьмич, старший прораб. С проверкой к нам?
— Брежнев Леонид Ильич, Специнспекция ЦК, — я протянул ему руку, не побрезговав строительной грязью. Кузьмич рукопожатие оценил. — Но не с проверкой, Кузьмич. Просто присматриваюсь. С размахом строите!
Прораб тут же приосанился. Гордость за свой объект перевесила настороженность.
— А как же, Леонид Ильич! Правительственный объект, для членов ЦК стараемся. По высшему разряду всё делаем: мрамор, дуб мореный, паркет наборный. На века строим!
— И когда этот дворец сдаете? — поинтересовался я, оглядывая помпезный фасад.
— Практически готов санаторий, — с нескрываемой гордостью доложил прораб. — Сдаем объект уже в конце марта. Остались сущие мелочи: где подкрасить, где проводку дотянуть, да мусор строительный вывезти.
— А дальше что? На новый объект перебросят?
Кузьмич тяжело вздохнул и сплюнул под ноги в глину.
— Если бы… Сдадим — и сядем куковать в бараках. Пока строительный трест новый государственный наряд выпишет, пока фонды наверху утвердят… У нас же быстро ничего не делается! С месяц, а то и полтора точно проторчим без настоящего дела. Мужики у меня крепкие, семейные, работать хотят, копейку зашибать, а придется баклуши бить да штаны просиживать.
Услышав эти конкретные сроки, я мгновенно осознал открывающиеся перспективы. Десятки крепких рабочих с отличным плотницким инструментом окажутся временно без дела в томительном ожидании. А что бы ими не воспользоваться?
Опять же, возводить кирпичный дворец или классический тяжелый сруб — это долго. Земля должна оттаять, фундамент должен выстояться, бревна должны дать усадку. Но если использовать технологию легких каркасных домов, эта скучающая орава мужиков поставит мне коробку за пару недель!
— Матвей Кузьмич, — я доверительно понизил голос, приближаясь к прорабу. — А если я твоим архаровцам работу подкину? Прямо здесь, в Барвихе. Рядом с санаторием. И оплачу по хорошему, щедрому тарифу. Найдется бригада толковых плотников на шабашку?
Глаза прораба масляно заблестели. Он явно уже прикидывал, какая личная выгода может обломиться от этого внезапного знакомства с инспектором ЦК.
— Обижаете, Леонид Ильич, — усмехнулся он в усы. — У меня не плотники, а чистое золото. Топором бревно бреют, как бритвой! Любой сруб поставят. А что строить будем?
— Об этом мы с тобой позже поговорим, когда я ордер на землю получу, — я ободряюще хлопнул прораба по плечу. — А пока давай о насущном. Допустим, мне нужно срочно сложить ленточный фундамент под дачу. Скажем, вон там, на пригорке, рядом с санаторием. Кирпич у меня будет красный, фондовый. Свободные люди у тебя, говоришь, есть. Возьмешься?
Прораб поскреб небритую щеку, посмотрел на свои сапоги, измазанные в глине, сокрушенно покачал головой… и ожидаемо начал набивать цену.
— Ну как, товарищ начальник… — протянул он. — Земля-то еще толком не просохла. Грязища кругом. Фундамент поползти может. Опять же, людей с государственного объекта дергать не положено, мало ли какая комиссия нагрянет…
Конечно, я предвидел подобное развитие событий. У советского хозяйственника всегда найдутся десятки причин для отказа, пока ему не предложат нечто по-настоящему ценное. Деньги для таких людей решали далеко не всё — купить на них зачастую было нечего.
— Кузьмич, давай без этих профсоюзных сказок, — жестко оборвал я его причитания. — Давай так: госрасценка и еще в половину от нее — сверху. А лино тебе, если сделаешь быстро и на совесть — я оформлю на тебя разовый пропуск в кремлевский спецраспределитель. Купишь там себе настоящие заграничные ботинки, жене — отрез хорошего импортного сукна, ну и продуктов дефицитных. Идет?
При упоминании спецраспределителя ЦК суровое лицо прораба дрогнуло и мгновенно растаяло. Возможность заполучить недоступные простому смертному товары сломила любые строительные и партийные преграды.
— По рукам, Леонид Ильич! — радостно выдохнул он, едва ли не шапку срывая. — Как отмашку дашь — так сразу же мои архаровцы траншею копать начнут! Какой периметр закладываем?
— Как только ордер получу, сразу приеду. А пока давай прикинем общую схему.
Пока мы с Кузьмичом прямо на капоте «Студебеккера» чертили разрез будущего ленточного фундамента, Лида вернулась с прогулки, разрумянившаяся и довольная. Преисполненные надежд, мы поехали обратно в пробуждавшуюся от зимы Москву.
На следующий день я получил срочную телефонограмму. От Яковлева поступил сигнал о том, что прототип И-17 наконец готов к летным испытаниям. Этого известия я ждал давно, рассчитывая, что в нашей авиации дела пойдут наконец без привычного скрипа. Испытания должны были начаться завтра на аэродроме в Щелково — единственном в СССР, имевшем бетонную взлетно-посадочную полосу.
Воспользовавшись передышкой, я решил добить вопрос с дачей и вновь отправился к Скрыннику.
— Выбор сделан, Иван Георгиевич, — сообщил я. — Ордер вы мне дали. Что дальше?
Иван Георгиевич нервно поправил пенсне.
— Вот адрес. Берите ордер, с ним поедете в земельную контору. Найдете там землемера, он этот участок отобьет колышками прямо на местности.
Я аккуратно сложил бумагу во внутренний карман пиджака. Пришло время главного вопроса.
— А теперь, Иван Георгиевич, давайте решим самый щекотливый вопрос.
— Какой вопрос? — мгновенно напрягся завхоз.
— Фонды на стройматериалы. Выписывайте наряды на кирпич, цемент, доски и прочий пиломатериал. И оформите это всё на меня. Как на частного застройщика.
Перо в руке Скрынника дрогнуло. На белоснежный бланк упала жирная фиолетовая клякса. И. О. управделами уставился на меня круглыми, как пятаки, глазами.
— На вас? Лично? Как частнику? — недоверчиво, почти по слогам протянул он.
Его глубочайший шок был понятен. Высшие партийные чиновники и члены Политбюро никогда так не делали. Они совершенно не разбирались в тонкостях строительства, гвоздях и цементе, да и были слишком заняты государственными делами, чтобы вникать в хозяйственные мелочи. Элита привыкла въезжать в готовые государственные дворцы с казенной мебелью.
— Именно так, — твердо отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — На мое имя. Ждать ваших мифических государственных строителей я не буду. Я полон решимости отстроить дачу уже в этом сезоне.
Скрынник часто заморгал. Секунду он переваривал услышанное. А затем его худые, вечно напряженные плечи резко опустились. В глазах мелькнуло искреннее, безмерное облегчение. До него наконец дошло: этот сумасшедший инспектор ЦК добровольно взваливает на себя всю грязную работу! Никаких жалоб Хозяину, никаких требований срочно найти бригаду плотников. Проблема решилась сама собой!
— Как скажете, Леонид Ильич! — голос завхоза предательски дрогнул от радости. — Сделаем в лучшем виде! Прямо сейчас все накладные и выпишу!
Получив на руки драгоценные накладные, я немедленно отправился в земельную контору. Однако в прокуренном кабинете землемера — пожилого и усталого человека в потертом вельветовом пиджаке — магия моего удостоверения дала неожиданный сбой.
— Никак не могу, товарищ Брежнев, — развел руками землемер, близоруко щурясь сквозь толстые линзы очков. — Работы по горло. Плановых отводов море, я один разрываюсь. На следующей неделе, может быть, выкрою для вас окошко…
Терять неделю весеннего времени я совершенно не собирался. Пришлось переходить с языка бюрократии на язык простых человеческих отношений.
— А если так? — я закрыл дверь кабинета и доверительно понизил голос. — Вечером я лично заезжаю за вами на машине, отвожу в Барвиху. Дорога хорошая, домчимся с ветерком. Вы забиваете колышки, и я привожу вас обратно. Разумеется, за внеурочную работу я щедро заплачу из своего кармана.
Землемер на секунду задумался, прикидывая выгоду, и, наконец, согласно кивнул.
Доехали мы действительно быстро: никаких пробок на Рублево-Успенском шоссе и в помине не было. Пока землемер занимался своим делом, я вновь разыскал прораба и мы тут же наметили место будущего фундамента.
— А матерьял, матерьял-то когда привезешь? — фамильярно спросил меня Кузьмич. Рабочий день закончился, и прораб был уже немного навеселе.
— Обещали скоро. Сколько цемента и кирпича надо?
Пока мы утрясли все вопросы, землемер отбил границы участка. Окинув его взглядом, я ужаснулся. Вот это простор! Да еще и на берегу Москва-реки! Вековые сосны, живописный берег, уступами поднимавшийся с другой стороны.
Когда участок был надежно отбит деревянными колышками, я повез уставшего землемера с его рейками и теодолитом обратно в Москву. Д Чтобы скоротать время, достал портсигар и предложил попутчику хорошую, дорогую папиросу «Герцеговина Флор».
Густой, ароматный табачный дым быстро расположил пожилого человека ко мне. Разговорились, и землемер, тяжело вздохнув, неожиданно разоткровенничался.
— Эх, товарищ Брежнев… — горько пожаловался он, стряхивая пепел в приоткрытое окно. — Живем вроде в столице, строим светлое будущее… А жизнь-то тяжелая. В магазинах шаром покати. Товаров народного потребления днем с огнем не сыщешь. Продукты нормальные — и те по праздникам или по большому блату. Вот у меня дочка замуж выходит скоро. Так мы ей туфли нормальные, белые, купить не можем! Невеста, а пойдет в ЗАГС в старых стоптанных лодочках…
— Ну, подожди, отец, не кручинься, — привычно ответил я дежурной партийной фразой. — Страна только на ноги встает после разрухи. Через несколько лет наверняка лучше станет. Индустриализацию закончим, трактора сделаем, потом и за легкую промышленность возьмемся…
Я говорил эти правильные, гладкие слова вслух, но про себя прекрасно понимал: лучше вряд ли станет. По крайней мере, не в той исторической колее, из которой я прибыл. Потом будет война. Да и затем не сильно лучше: в памяти всплыли бесконечные очереди позднего СССР, талоны на сахар и пустые, либо заставленные пирамидами рыбных консервов прилавки. Этот постоянный, выматывающий душу дефицит самых элементарных вещей рано или поздно приведет к неизбежной эрозии веры.
Если советский человек годами работает на износ, но не видит в магазинах ни хрена, кроме березового сока в трехлитровых банках и пирамид из банок морской капусты — это демотивирует кого угодно. И никакие громкие лозунги о покорении космоса или перекрытии Енисея не заменят нормальных, красивых туфель для дочери.
«Надо менять и это, — жестко подумал я, сжимая руль. — Строить не только танки и бомбы, но и нормальную жизнь. И это будет, может быть, посложнее войны.»
Но пока на повестке дня стояла именно она.
На следующий день я поехал на долгожданные испытания истребителя. На дворе стоял конец марта тридцать пятого года. Весенняя распутица уже успела превратить подмосковные грунтовые дороги в непролазное грязевое месиво. Увы, дорога до щелково не была похожа на Рублево-Успенское шоссе. Пока служебная машина пробивалась сквозь эту кашу, мне оставалось лишь тихо материться сквозь зубы. Любой обычный строевой аэродром сейчас представлял собой раскисшее болото, где самолеты безнадежно вязли по самые оси. Спасало одно: мы направлялись в Щёлково, на базу Научно-испытательного института ВВС.
Лишь выехав на территорию авиабазы, я почувствовал, как колеса автомобиля мягко зашуршали по твердой поверхности. Передо мной расстилалась колоссальная, единственная на весь Советский Союз бетонная взлетно-посадочная полоса длиной почти в два километра. Взгляд привычно зацепился за циклопическую шестиметровую «стартовую горку», выстроенную в начале полосы специально для перегруженного рекордного АНТ-25. Только здесь, на этом спасительном ровном бетоне, можно было безопасно поднять в воздух скоростную машину ранней весной.
У открытых створок ангара нас поджидал Александр Сергеевич Яковлев. Главный конструктор заметно нервничал, переминаясь с ноги на ногу, но в глазах его читалась нескрываемая гордость. Рядом на стоянке хищно замер готовый прототип И-17. Выглядел истребитель великолепно: зализанный силуэт моноплана, крыло типа «обратная чайка», гладкая потайная клепка. Под капотом скрывался мощный французский мотор «Испано-Сюиза», который в будущем должен был стать отечественным М-100.
Вскоре подтянулся и Валерий Чкалов, приглашенный на эти заводские испытания мною лично. Расчет был простым: если этот харизматичный упрямец и фанатик маневренного боя даст новой машине положительную оценку, Сталин утвердит самолет в серию без малейших проволочек.
Заняв место в кабине, легендарный комбриг запустил двигатель. Взлет прошел безупречно. Истребитель легко оторвался от бетонки и стремительно ушел в весеннее небо. В воздухе машина демонстрировала отличную динамику, делая эффектные, ровные проходы над полосой. Стоявший рядом со мной Яковлев буквально светился от счастья, предвкушая заслуженный триумф.
Спустя полчаса Чкалов виртуозно посадил самолет. Зарулив на стоянку и легко спрыгнув на бетон, летчик сорвал шлемофон, широко и искренне улыбаясь.
— Отличная машина! — прогремел он, крепко пожимая руку конструктору. — Послушна, как ребенок. В управлении легка, а скорость какая замечательная!
Принимая восторги летчика, молча подозвал к себе инженера-хронометражиста с пухлым планшетом. Бегло просмотрев объективные данные контроля, почувствовал, как внутри все обрывается, а от предвкушения успеха не остается и следа.
— Максимальная скорость в горизонтальном полете — четыреста девяносто пять километров в час, — сухо зачитал данные вслух, глядя на стремительно бледнеющего Яковлева.
Какой, к черту, триумф? С такой передовой аэродинамикой и мощным мотором расчеты железно обещали пятьсот сорок, а то и все пятьсот шестьдесят километров! Планка в шестьсот маячила на горизонте сразу после форсирования двигателя до тысячи лошадиных сил. А тут — жалкие четыреста девяносто пять.
Не скрывая крайне мрачного настроя, я решительно зашагал к остывающему планеру. Требовалось немедленно выяснить, обо что именно разбилась наша расчетная скорость.
Подойдя к истребителю, провел голой ладонью по блестящему дюралевому борту. Вместо ожидаемой гладкой, как стекло, аэродинамической поверхности под пальцами отчетливо проступила настоящая стиральная доска. Обшивка фюзеляжа пестрела микроскопическими вмятинами, на стыках панелей чувствовался перепад в 3–4 миллиметра, а на больших поверхностях металл предательски «играл», образуя так называемые хлопуны.
«Кустарщина, — с глухим раздражением констатировал про себя. — Вот где зарыты наши украденные полста километров в час. Сопротивление воздуха на такой терке сжирает всю мощность мотора».
Обернувшись к подошедшему Яковлеву, молча постучал костяшками пальцев по неровному дюралю.
— Александр Сергеевич, это что за порнография? Мы передовой скоростной истребитель строим или ведра в артели лудим? Алюминиевые панели подогнаны отвратительно.
Главный конструктор нервно дернул щекой, болезненно воспринимая резкую критику своего детища.
— Леонид Ильич, так опытный же экземпляр! — горячо возразил он, оправдываясь. — Выколачивали обшивку вручную, деревянными киянками по болванкам. У нас на заводе гидравлических прессов нужной мощности кот наплакал, сложной оснастки для точной штамповки нет. Мастеровые делают все, что в их силах.
Доводы звучали логично, но легче от этого не становилось. Низкая производственная культура авиазаводов безжалостно множила на ноль любые аэродинамические изыски. Тонкий металл обшивки на высоких скоростях неизбежно начинал вибрировать и деформироваться набегающим потоком, создавая колоссальное сопротивление.
В памяти услужливо всплыли конструкции легких беспилотников, во множестве виденных в прошлой жизни. Там проблема сохранения жесткости при минимальном весе решалась изящно и дешево.
— Значит так, — тяжело вздохнув, процедил сквозь зубы. — Мощную штамповку мы вам со временем обеспечим, это вопрос государственный. Но тонкий лист все равно будет прогибаться в потоке. Его необходимо подкреплять изнутри, заполнять пустоты легким материалом, чтобы получить жесткий сэндвич.
Яковлев удивленно вскинул брови, пытаясь осознать задачу:
— Деревом подшивать? Бальзой? Британцы так на некоторых машинах делают, но это лишний вес, да и не напасешься ее на крупную серию…
— Нет, — отрезал категорично. — Никакой древесины. Нам нужен сверхлегкий синтетический пористый наполнитель. Вспененная пластмасса. Пенопласт.
Заметив полное непонимание во взгляде авиаконструктора, раздраженно отмахнулся. Для человека из тридцать пятого года это слово звучало как шаманское заклинание.
— Ладно, не забивайте пока голову, Александр Сергеевич, это вопрос для наших химиков. Подробное техническое задание я им сброшу по своим каналам. Ваша задача сейчас — вылизать этот планер до идеала, выжать из него максимум того, что позволяют текущие технологии. Готовьте машину ко второму этапу. Посмотрим, как она поведет себя на пикировании.
Коротко козырнув, Чкалов снова забрался в тесную кабину. Взревел французский мотор, и серебристая машина, стремительно разбежавшись по гладкому бетону, круто ушла в весеннее небо.
Программа испытаний продолжалась, несмотря на неприятный осадок от недобора скорости в горизонтальном полете. Теперь предстояли вторые испытания — проверка прочности планера на отвесном пикировании. Задрав головы и прищурившись от яркого мартовского солнца, мы с Яковлевым неотрывно следили за тающим в вышине силуэтом. Истребитель уверенно забрался на положенные пять тысяч метров, превратившись в едва различимую блестящую точку.
Сделав плавный разворот, летчик перевалил машину через крыло. Крошечный крестик сорвался вниз, стремительно набирая скорость в крутом, почти вертикальном пике. До земли донесся надрывный, нарастающий с каждой секундой вой рассекаемого воздуха и плотный гул работающего на максимальных оборотах двигателя.
И вдруг звук мотора пропал.
Плотную, звенящую тишину над аэродромом прорезал лишь жуткий свист ветра, обтекающего несущийся к земле металл. Двигатель заглох.
Стоявший рядом Яковлев судорожно выдохнул, побледнев как полотно. С нарастающим ужасом мы смотрели, как лишенный тяги, тяжелый истребитель камнем падает вниз.
«Мертвое пике. Ему просто не хватит рулей, чтобы вытянуть машину без обдува от винта», — резанула ледяная мысль.
Замерев в оцепенении, мы беспомощно наблюдали, как безмолвная машина проваливается все ниже и ниже. Блеснув на солнце дюралевыми плоскостями в последний раз, самолет так и не вышел из рокового пике, беззвучно скрывшись за неровной линией далекого леса.