Центральное плоскогорье Бразилии спускается на южное побережье строгими, высокими и обрывистыми склонами. Оно величаво возвышается над морем; а от Риу-Гранди до Минас-Жерайса оно делится на сравнительно небольшие плато, стоящие вровень с приморскими горными цепями. Но к северу его высота постепенно снижается, и на восточное побережье оно опадает ярусами, или многочисленными террасами, которые отнимают у него былое величие, а его само отталкивают значительно дальше на материк.

Таким образом, человек, огибающий его, направляясь к северу, наблюдает примечательные изменения рельефа: поначалу непрерывная черта высоких гор, утесами нависающая над береговой линией; затем, на участке побережья между Рио-де-Жанейро и Эспириту-Санту, неровный береговой рельеф из изломанных горных хребтов, усеянных острыми зубьями, и подточенный бухтами, и разрываемый заливами, и дробящийся на острова, и рассыпающийся голыми рифами, словно следы давнего сражения, которое ведут между собою море и земля; после, за 15-й параллелью, все неровности рельефа сглаживаются: горные хребты округляются, становятся плавнее контуры их уклонов, разбитых теперь на холмы, чьи склоны едва виднеются на расширившемся горизонте; и вот, наконец, посреди береговой линии штата Баия взор, свободный от горных шор, которые ограничивали перед этим поле зрения, привольно устремляется к западу, ныряя в просторы бескрайней земли, что неспешно раскрывается в далекой ряби плоскогорий…

Подобный географический облик – краткое изложение морфогении* огромного континентального массива.

Это доказывает более углубленное рассмотрение разреза по любому меридиану в районе бассейна реки Сан-Франсиску.

Действительно, видно, что три различные геогностические* формации неопределенного возраста сменяют друг друга или чередуются в непохожих стратификациях, так что форма различных черт земного лика определяется исключительным доминированием одних или сочетанием всех трех.

Сначала появляются могучие гранито-гнейсовые* массы, которые уже на крайнем юге закручиваются в огромный амфитеатр, открываясь великолепными пейзажами, которые в такое восхищение и восторг приводят неопытный взгляд чужака. До са́мого конца (до побережья Сан-Паулу) они идут вдоль моря непрерывной горной цепью, не расходясь по сторонам, словно огромная стена, подпирающая осадочные континентальные формации. Земля смотрит на океан с высоты своих утесов; тому, кто поднимется на них, словно на рампу великолепно убранной сцены, простятся все описательные преувеличения – от гонгоризма* Роши Питы* до гениальной экстравагантности Бокля*; согласно таким описаниям, это уникальный край, где находится самая впечатляющая мастерская природы.

И правда, ни одна другая область не является столь же пригодной для существования и процветания жизни с трех точек зрения: астрономической, топографической и геологической.

Перейдя горы и оказавшись в сверкающей зоне тропиков, мы увидим уходящие на запад и на север широкие плато, чьи горизонтальные слои глинистого песчаника, испещренные выходами на поверхность известняков, или цепи вулканических скал объясняют и несравненное изобилие, и широкие плоские равнины. Земля притягивает человека, и он бессилен ей сопротивляться, она сама толкает его к стремительным рекам, которые – от Игуасу до Тьете́ – сплетаются в оригинальнейшую гидрографическую сеть, бегут от побережья к сертанам*, как будто, рождаясь в морях, они несут его вечную энергию к далеким богатым лесам. Их полноводные русла легко прорезают эти слои и дарят землям за Парано́й широкие, бескрайние волнистые равнины.

А вот к северу природа уже другая.

Она обретает грубые очертания жестких плит обнаженного гнейса*; а уклон плоскогорий ломает террасы Мантике́йры, чтобы впустить в себя Параибу, или взрывается холмами, которые, указав на высокие вершины, возглавляемые Итатиа́йей, ведут высокогорный ландшафт побережья в глубину Минас-Жерайса. Но по мере продвижения в глубину этого штата всё заметнее, несмотря на многочисленные горные хребты, становится то, что к северу они медленно спускаются. Как на высоких плоскогорьях Сан-Паулу и Параны, все реки свидетельствуют об этом неуловимом стремлении: их русла начинают извиваться, пока они, рассерженные, пытаются преодолеть бесконечные трудности гор. Риу-Гранди живою волной пробивает себе путь через Серра-да-Кана́стру; и, ведомые меридианом, открываются впереди глубокие эрозионные долины Риу-дас-Ве́льяса и Сан-Франсиску. В то же время, стоит нам перейти возвышенности, что идут от Барбасе́ны к Оуру-Прету, как примитивные формации пропадают даже на крупных холмах, скрытые под сложным слоем метаморфических сланцев с богатыми вкраплениями – как часто бывает в легендарных золотоносных краях.

Структурные изменения порождают еще более внушительные картины, чем на берегу моря. Это всё продолжение горного края. Природа скал, наблюдаемая у подножия кварцитовых холмов или в нагромождениях итаколумита на горных вершинах, оживляет все элементы рельефа, начиная с массивов, что тянутся от Оуру-Бранку к Сабара́, до края алмазных приисков, расширяясь к северо-востоку на плоскогорьях, идущих вровень с вершинами горного хребта Эспиньясу; тот, несмотря на говорящее название[3], данное ему Эшвеге*, почти неотличим среди величественных вершин. Оттуда к востоку катятся, прыгая водопадами или подскакивая на порогах, все реки от Жекитиньо́ньи до Риу-До́си – они несутся к нижним ярусам плоскогорья, что прижались к горному хребту Айморе́с; там направляют успокоившиеся воды к западу те из них, что спешат к бассейну реки Сан-Франсиску. В ее долине, за лежащими к югу любопытными, испещренными озерами известняковыми формациями Риу-дас-Вельяса, где полно воронок и подземных рек, где открываются пещеры доисторического человека Лунна*, выделяются другие переходы в поверхностном строении почвы.

Действительно, предыдущие слои, которые, как мы видим, покрывают гранитные скалы, исчезают под другим, более современным, толстым песчаниковым слоем.

Новый геологический горизонт являет нам свои оригинальные и любопытные черты. Он пока мало изучен; ему свойственно значительное орографическое* значение, так как владычествующие на юге горные цепи доходят сюда погребенными под мощными недавними слоями. Рельеф тем не менее всё еще приподнят, он расстилается широкими равнинами или набухает ложными денудационными* горами, склоны которых круты, но хребет плосок и горизонтален – лишь на востоке виднеются вершины далеких прибрежных отрогов.

Таким образом, налицо тенденция к уплощению.

Ибо в этом сочетании континентальной возвышенности и низменности архейских формаций горная область постепенно, без резких скачков переходит к широкой зоне северных плоскогорий.

Касающийся окраин Баии хребет Гран-Мого́л – первый пример этих великолепных плоскогорий, которые своим подражанием горным цепям вводят в заблуждение невнимательных географов; и его соседи, Серра-ду-Кабра́л, что поближе, и Мата-да-Ко́рда, что тянется к Гойясу, имеют точно такое же строение. Бороздящие их полости, вызванные эрозией, представляют собою выразительные геологические разрезы. Начиная от основания, они показывают те же породы, которые, как мы видели, сменяют друг друга на долгом пути к поверхности: внизу гранитные высыпания, громоздящиеся на дне долин редкими холмиками; посередине более молодые наклонные сланцы; а сверху на них давят или окружают их в моноклинальных длинах простыни песчаника, которые здесь царят, позволяя метеорологическим факторам ваять из своей податливой поверхности самые причудливые фигуры. Лишенные вершин крупные горные хребты – всего лишь высокие равнины, широкие плато, внезапно прерванные резкими обрывами: это бурный климат наотмашь бьет своим резцом подвижную, пористую землю. Многие века тому назад сюда устремились мощные потоки; сначала они работали как дренажные каналы, постепенно эти каналы превратились в глубокие лощины, а лощины – в каньоны, и так появились наклонные долины, над которыми нависли крутые склоны и скалистые обрывы. Их вид отвечает степени стойкости перемалываемых стихией материалов: здесь упрямо встают над ровной поверхностью последние фрагменты погребенных пород, разворачиваясь высокими утесами, – древние «бразильские Гималаи», непрерывно рассыпающиеся на протяжении веков; впереди более капризные неровные шеренги и круги колоссальных менгиров*, напоминающих расположением громадных, взваленных друг на друга булыжников цепи разрушенных стен циклопических колизеев в руинах или видом величаво нависающих над равнинами уклонов – обломки сводчатых арок, остатки чудовищного купола древней горной цепи…

А в некоторых точках они исчезают совершенно.

Тогда тянутся бескрайние равнины. Взбираясь на сотни метров по приподнимающим их уклонам, которые делают их похожими на подвешенные плато, встречаются друг с другом обширные территории, окруженные бесконечными морями. Это прекрасный край полей на волнистых плато – огромные горные равнины, где живет простой народ скотоводов…

Давайте же пересечем его из конца в конец.

Дальше, начиная с Монти-Алту, эти естественные формации разделяются: прямо к северу песчаниковая порода идет до песчаного плато Асуруа́ вместе с известняком, оживляющим берег большой реки, привязывая его к линии изрезанных холмов – выразительный пример этому мы видим в фантастическом профиле Бон-Жезус-да-Ла́пы. А к северо-востоку, благодаря сильному понижению (поскольку Серра-Жера́л проходит там щитом перед пассатами, которые конденсируются и выпадают ливнями, что несут потоп), восстают, вновь обнажившись, древние формации.

Горы выходят из-под земли.

Вновь уже в Баии появляются рельефы, свойственные краю алмазных россыпей – точно такие же, как и в Минасе, как будто это их разделение или, скорее, продолжение, поскольку всё та же формация, наконец процарапав песчаниковое одеяло, вырастает теми же неровными горными очертаниями столбов Серра-да-Тро́мбы или, к северу, покрывается сыпью гуронских сланцев параллельной горной цепи Синкора́.

Однако, начиная отсюда, ось Серра-Жерала становится прерывистой. Хребет рассыпается. Горная цепь ощетинивается контрфорсами и зубьями, откуда на восток уходят истоки реки Парагуасу, и лабиринт изломанных гор – невысоких, но бесчисленных – вторгается на равнины, покрывает их все. Меняется топографический характер местности, который теперь отражает бессильную тысячелетнюю борьбу стихий, бьющихся меж разрушенных гор; и плоскогорья, прежде опускавшиеся плавно и постепенно, теперь устремляются вниз скачками. Открывает их Сан-Франсиску, что живо вьется к востоку, указывая собою общее преображение земли.

Здесь она более низкая и неровная.

Она опускается к низшим ярусам посреди беспорядочно разбросанных холмов. Последний отрог основной горной цепи – Итиу́бы – дает ей еще несколько неуверенных ответвлений, смыкаясь на севере с Фурной, Кока́йсом и Синкора. На миг она возвышается, чтобы сразу начать клониться во всех направлениях: к северу четырехсоткилометровой равниной вдоль реки Собради́нью; к югу рассеянными осколками, докатывающимися до Мо́нти-Са́нту; и к востоку, ныряя под плато Жеремоа́бу, чтобы проявить себя величественным водопадом Па́улу-Афо́нсу[4].

И наблюдатель, который, пройдя по этому пути, оставил позади себя прекраснейший контраст бескрайних равнин и суровых горных гряд, замирает в изумлении…

Он находится на северном возвышении континентального массива.

С одной стороны в двух секторах его ограничивает полукругом река Сан-Франсиску; с другой – изгибается к юго-востоку петляющая река Итапикуру́-Асу́. Вдоль медианы, почти параллельно бегущей между ними, виднеется так же явно стремящееся к атлантическому побережью русло другой реки – Ваза-Баррис, которую индейцы тапуйя* называли Ирапира́нгой; участок ее течения от Жеремоабу к верховьям – мечта картографа. В самом деле: на поразительном наклонном участке, где к морю или к водопаду Паулу-Афонсу спускаются изрезанные оврагами рампы плоскогорья, нет условий для нормальной гидрографической сети. Там потоки иссякают хаотическим образом, что придает этому уголку Баии ее исключительный дикий облик.

Нужно понимать, что до сих пор у нас имеется чрезвычайно мало точных и детальных сведений об этом огромном участке земли, размерами почти равном Голландии (9º11´–10º20´ широты и 4º–3º долготы). Лучшие из наших карт дают скудную информацию, и описываемая область представляет собой белое пятно – Terra ignota, куда устремляется непостоянная река и где заплутала тень горной цепи.

Ибо те поселенцы, что продвинулись дальше всего, в южной части интересующего нас края переправились через Итапикуру́, осели в миниатюрных поселениях – таких как Масакара́, Ку́мби или Бон-Консе́лью, на фоне которых пришедший в упадок Монти-Санту кажется большим городом; на юго-востоке преодолели хребет Итиуба и разошлись у его подножия по поселкам на берегу пересыхающих ручьев, окружив себя редкими скотоводческими фазендами, сходящимися к безвестной деревушке – Уауа́; а на севере и востоке остановились на берегах Сан-Франсиску, от Капин-Гро́ссу до Са́нту-Анто́ниу-да-Гло́рии.

Только на последнем направлении имеется старинный городок – Жеремоабу, памятник самого далекого проникновения в эти края, которые оставались за пределами движения волн переселенцев, шедших вглубь континента с побережья Баии.

Те волны, что доходили досюда в поисках короткого пути, откатывались, не оставляя никаких следов.

Никто здесь не задерживался – потому что не мог. Чу́дной территории менее чем в сорока лигах от старой метрополии[6] было суждено полное забвение на всём протяжении нашей четырехсотлетней истории[7]. Ибо, когда бандейранты* с юга оказывались на ее краю и взирали на нее потом со склонов Итиубы, чтобы устремиться в сторону Пернамбуку и Пиауи, а потом и Мараньяна, экспедиции с востока отступали перед неприступной преградой – водопадом Паулу-Афонсу – к Парагуасу́ и другим рекам к югу, чтобы там найти более легкий путь. Эти земли остались непроницаемыми, недоступными, непознанными.

Дело в том, что даже тех путников, что шли по последнему, кратчайшему маршруту, приводил в изумление необычный облик полной неожиданностей земли.

Оставив побережье и устремившись прямиком на запад, они через несколько лиг теряли запал, присущий отважным «энтра́дам»*, а мираж изобильного края исчезал. Начиная от Камассари́, древние формации покрываются скудными пятнами третичного периода, чередующимися с маленькими меловыми бассейнами, осыпанными песком Алагои́ньяса, которые еле скрепляют на востоке известняковые высыпания Иньямбупи. Окружающая растительность меняется, как будто под кальку копируя эти геологические изменения. Леса редеют или оскудевают, чтобы наконец, осыпав горные хребты последними редкими деревьями, совсем исчезнуть; но и эти леса, встречающиеся на пути всё реже и реже, сбиваются в кучки или спасаются на возвышенностях посреди голых полей, где характерная флора – гибкие кустарники вперемешку с алыми бромелиями – занимает собою обширные территории, не желая уступать мощной растительности Пожу́ки на плодородной почве разрушенных слоев мелового периода.

Начиная отсюда, вновь проявляются бесплодные третичные породы, покрывая собою более древние участки, которые всё еще превалируют в центральной части Серриньи. Холмы Ло́песа и Лаже́ду гордо возвышаются бесформенными пирамидами из округлых и гладких валунов; и далее возвышенности, огибающие с обеих сторон подножия Серра-да-Сауди и Итиубы вплоть до Вила-Нова-да-Раиньи и Жуазе́йру, имеют те же самые очертания потрескавшихся склонов, обнажающих изломанный горный скелет.

Возникает впечатление, что мы обходим неприветливый обрыв высокого плоскогорья.

Действительно, мы идем по дороге трехвековой давности, исторической тропе, по которой суровые покорители сертана шли вглубь континента.

Дорога осталась какой была.

И цивилизация позже не изменила ее, проложив вдоль следов, оставленных бандейрантом, рельсы железной дороги.

Ибо дорога из Баии к Жуазейру в сто лиг длиною, от которой к западу и к югу отходят бесчисленные ответвления, никогда не имела достойной альтернативы к востоку и к северу.

Поселенцы, шедшие по ней к Пиауи, Пернамбуку, Мараньяну и Пара, разделялись соответственно своей цели в Серринье. И продолжая путь к Жуазейру, и сворачивая направо по королевской дороге к Бон-Конселью, которая с XVII века приводила их к Санту-Антониу-да-Глории и к Пернамбуку, и те и другие неизменно обходили стороной неуютные и пустынные земли, избавляя себя от мучительного путешествия.

Таким образом, две эти дороги, пересекающие Сан-Франсиску в отдаленных друг от друга пунктах – в Жуазейру и в Санту-Антониу-да-Глории, с тех времен являлись границами пустыни.

Тем не менее путник, который решится пересечь ее, отправившись из Кеймадаса к северо-востоку, поначалу не будет удивлен. Петляющая Итапикуру питает состоящий из многолетников растительный покров, а скалистые овраги Жакуриси укрыты небольшими рощами. Песчаная почва и плоский рельеф дают возможность беспечного и быстрого продвижения. По обе стороны дороги расстилаются невысокие плоскогорья. Камни, выходящие на поверхность горизонтальными плитами, не двигают почву, царапая легкое одеяло покрывающих ее песков.

Однако затем пейзаж постепенно становится всё более засушливым.

Выйдя из узкой полосы идущих вдоль последней реки серраду*, мы попадаем в зону «агре́сти»* или, как говорят местные жители, в самый жар: нас встречают кустики, едва стоящие на окаменевшей земле в окружении скудной растительности, над которой одиноко вырастают жесткие гиганты-цереусы*, делая ландшафт похожим на окраину пустыни. Так, медленно и внушительно, перед нами предстает облик этого негостеприимного сертана…

Поднимемся на любую возвышенность – и увидим его или различим вдалеке, на печальном фоне монотонного горизонта, покрытого неизменным обожженно-бурым пятном каатинги*, – и никаких более оттенков…

По дороге еще встречаются более плодородные места, и на тех отрезках, где имело место разрушение гранита, приводящее к появлению песчаниковых пятен, видны зеленые кроны оурикури*, стоящие на берегах ипуэйр*, – краткие исключения из всеобщей сухости. Такие мертвые озера, согласно образной этимологии наших коренных народов, говорят путешественнику о необходимости сделать остановку. Как колодцы и «калде́йры», где земля проваливается, они – единственные места передышки на полном тягот пути. Это настоящие оазисы, но вместе с тем они нередко имеют мрачный вид: прячутся в низменностях между голых холмов, охраняемые грустными и голыми цереусами, точно призраками деревьев; или в лощинах между плато, заметно выделяясь на пыльно-бурой земле зелено-черной пленкой одноклеточных водорослей.

Некоторые из них свидетельствуют об усилиях сыновей сертана. Их окружают, словно плотины, сухие кладки топорных стен, которые напоминают древний памятник. Как правило, они – общее достояние тех, кто преодолевает тяготы свирепого климата, – были созданы в далеком прошлом. Их построили люди, что впервые отважились углубиться в эти края. И они стоят нерушимо, так как житель сертанов, даже идя налегке, всегда имеет с собой камень, чтобы укрепить хрупкую постройку.

Но стоит покинуть эти места – несовершенную копию римских акведуков, останки которых еще стоят в Тунисе, – и мы идем по иссушенным землям. И как бы быстро ни шел путник, особенно по отрезкам, где друг друга сменяют невысокие гряды одинаковой формы и одинакового расположения, ему будет казаться, что он стоит на месте. Перед ним предстают одни и те же картины, один и тот же неизменный горизонт, отдаляющийся по мере продвижения. Изредка, как, например, в маленьком поселке Кансанса́н, встречаются крупные участки плодородной земли, покрытые зеленой растительностью.

Тут и там разбросаны бедные жилища; некоторые из них заброшены, так как их оставили из-за засухи; другие представляют собой руины; все они своим жалким видом усугубляют меланхолию пейзажа…

Однако вблизи Киринкинкуа́ почва приходит в движение. Воздвигнутое там небольшое поселение уже возвышается на просторной гранитной поверхности, а если посмотреть на север, мы различим совершенно другую область – вздымающуюся долинами и горными хребтами, чьи зубья уходят далеко-далеко. Впереди встает дыбом хребет Монти-Санту, полная противоположность округлым очертаниям, которые изобразил знаменитый Марциус*: могучая вершина из бело-голубоватого кварцита возвышается над массой гнейса, образующей поверхность почвы. Его огромный уклон, испещренный обнаженными воздушной эрозией линиями пород, напоминает монументальную куртину. Хребет венчает высокая вершина, застывшая в направлении 13-й параллели к северо-востоку прямо над городком, что притулился у его подножия. Она находится прямо посередине горизонта. Тогда можно заметить, что сглаженный к югу и востоку рельеф продолжает вздыматься неровностями к северу.

Поселение Калдейра́н, что в трех лигах впереди, стоит на краю этой метаморфической возвышенности; и, пройдя по ней и преодолев ее, мы, наконец, погружаемся в душный сертан…

Его вид впечатляет.

Там структурные данные почвы вкупе с сильнейшей жестокостью внешних факторов создают фантастический рельеф. Сезоны бурных наводнений, внезапно сменяющие в этом чрезмерном климатическом режиме затяжные периоды солнечного нагрева, издавна воздействовали на самые древние залежи последних гор и разрушали утесы, вымывая из них все жизненные силы (все кристаллические образования, все жесткие кварциты и известняки, которые встречаются теперь повсюду, еле прикрываемые скупой флорой) и создавая столь истерзанный облик пейзажа.

Ибо то, о чем они говорят – сбитою землею, почти обнаженными холмами, судорогами сухих русел эфемерных рек, узкими ущельями и конвульсиями бедной иссушенной флоры, – есть в некотором роде мученичество земли, которую жестоко избивают изменчивые стихии, перебирающие все климатические вариации. С одной стороны, летом крайняя сухость воздуха заставляет голые скалы в одно мгновение отдать весь накопленный за день жар, вызывая внезапные скачки температуры; отсюда и беспрестанные расширения и сжатия, что разрывают их по линии наименьшего сопротивления. С другой стороны, дожди, которые без предупреждения кладут конец знойным циклам засух, ускоряют эти медленные реакции.

Воздействующие на землю силы вгрызаются в ее внутренности и поверхность, непрерывно разрушая их, пока с неумолимой регулярностью чередуются два единственных здесь времени года.

Обжигающим летом они раздирают ее; бурною зимою подтачивают. От идущего исподволь расшатывания молекула за молекулой они переходят к могучей динамике бурь. Они соединяются, дополняют друг друга. И в зависимости от того, какая из этих сил превалирует – а может быть, они обе действуют одновременно, – меняется облик природы. Те же россыпи гнейса, имеющие причудливую, почти геометрическую форму обтесанных камней и возникающие тут и там в огромном количестве, так что порой кажется, что посреди пустыни стоят руины величественных замков, – встречаются с беспорядочно разбросанными валунами, что едва держатся на узком основании, накренившись, готовые упасть и покатиться, словно качающиеся каменные ящики или гигантские обрушенные дольмены*; а далее они исчезают под нагромождением каменных плит, являя собою прекрасный пример «каменных морей», столь свойственных местам, где царят экстремальные климатические условия. По подножиям сгрудившихся вокруг холмов – что представляют собой останки старых изъеденных плато – рассыпаются то ровными линиями, словно путь схода древних ледников, то как попало широкие полосы булыжников и разбитых плит, свидетельствуя о такой же самой жестокости. Грани обломков, где в кварце еще видны вкрапления кристаллов полевого шпата, вновь свидетельствуют об этом физическом и механическом воздействии, которое, поставив себе на службу химические действующие вещества, что работают в зависимости от нормальных метеорологических условий, разрушает скалы, не трогая их основополагающего строения.

Таким образом, на каждом шагу, повсюду мы видим наглядные черты крайней грубости. Ее отчасти сглаживают расположившиеся в низменностях равнины, чаши древних озер, от которых сегодня остались заболоченные ипуэйры – точный признак пастушьего жилища. Но и их пересекают, словно открытые гробы, русла, как правило, сухих ручьев, наполняющихся водой только в короткий сезон дождей. Большинство из них перегорожено запрудами из тяжелых валунов, между которыми, если нет внезапного паводка, течет тоненькая струйка воды; они – точное повторение уэдов* на краю Сахары. Как правило, края этих оврагов открывают слой темно-синих тальковых сланцев, полированная поверхность которых отражает солнечный свет металлическим блеском, – а над ними находятся покрывающие обширные площади менее стойкие слои красной глины с вкраплениями кварцевых жил, что вторгаются в ее границы. Эти последние образования, может быть относящиеся к силуру, по мере продвижения на северо-восток начинают покрывать собою все остальные, обретая более правильные контуры. Они проясняют генезис невысоких плоскогорий, которые расстилаются, покрытые стойкими манговыми деревьями, до Жеремоабу.

Однако к северу слои становятся всё более наклонными. Одна за другой идут голые горки с крутыми утесами, падающие в прорезываемые периодическими ливнями лощины; а на их вершинах видны те же лезвия кварцевых вкраплений, обнаженных разрушением сланцевой породы.

В жестоком свете сертанов эти жесткие холмы ослепительно-изумительно сверкают, распространяя горячие лучи.

Однако постоянная эрозия нарушает цепочку таких слоев, которые к тому же в других местах исчезают под известняковыми формациями. Но общий вид почти не меняется. Руиноподобный облик хорошо сочетается с другими элементами рельефа. А на отрезках, где эти формации расстилаются по земле, беззащитные перед едкой кислотностью проливных дождей, они изрешечены круглыми впадинами и глубокими расселинами – маленькими, но многочисленными, с острыми краями, усеянными жесткими камешками и рогульками, что не дают по ним идти.

Таким образом, по какой тропе мы ни пойдем, везде нас ждут невысокие, но крутые возвышенности, по которым петляют дороги, когда не идут лига за лигой вдоль пустых русел иссякших ручьев. И даже у неопытного наблюдателя, который оставил за собою, к югу, величественные виды, променяв их на страдальческую картину этой мучимой природы, возникает настойчивое впечатление, что он идет по вдруг обнажившемуся дну высохшего моря, которое еще хранит след бурных волн и водоворотов…

Это внушительное сравнение.

Оно вполне в духе несколько романтического натуралиста[8], воображающего, что в третичном периоде здесь долгое время бушевали волны и спорили меж собою течения.

Ибо, несмотря на нехватку данных, позволивших бы сделать такое ретроспективное пророчество – по остроумному выражению Гексли*, – чтобы обрисовать вид этой области в отдаленные эпохи, все доступные нам составляющие подкрепляют подобное смелое предположение.

В его пользу также свидетельствуют: странное обнажение земли; примечательные линии расколотых пород, рассыпанных по склонам гор; плоскогорья, кончающиеся высоким уклоном, напоминающим отвесные уступы на морском побережье; и, до некоторой степени, останки фауны плиоцена, благодаря которым лощины превращаются в огромные кладбища мастодонтов, усеянные осколками скелетов, как будто жизнь здесь подверглась внезапному и смертоносному действию бурной энергии какого-то катаклизма.

Есть и непосредственные данные, которые говорят об этом. Исследования Фредерика Хартта*, действительно, показали явное наличие меловых залежей неподалеку от Паулу-Афонсу; а поскольку составляющие их ископаемые останки идентичны найденным в Перу и в Мексике, а также современны обнаруженным в Панаме Агассисом*, все эти данные ведут к одному выводу: на пограничье обеих Америк существовал океан, соединявший Атлантический с Тихим. Этот океан покрывал большую часть северных бразильских штатов, омывая высшие террасы столовых гор, где богатые осадочные породы свидетельствуют о еще более древней эре – среднем палеозое.

Итак, самые высокие вершины наших гор возвышались над большими островами, указывая на север, в бескрайнее одиночество вод…

Не было Анд: Амазонка, огромный канал между нагорьями Гвианы и континентом, делил их на острова. К югу вырастал массив Гойяса – древнейший в мире, согласно выводам Гербера, массив Минас-Жерайса и часть плоскогорья Сан-Паулу, где в неутомимых трудах сверкал вулкан Калдас; это было ядро будущего континента…

Ибо всё в мире медленно вырастало: гранитные массы возвышались к северу, заставляя общий массив земли неспешно вращаться вокруг оси, которая, по предположению Эмманюэля Лиэ*, располагалась между нагорьями Барбасены и Боливией. Одновременно с началом третичного периода чудесным образом восстают Анды; из вод вырастают новые земли: амазонский канал с одной стороны упирается в стену, превращаясь в самую крупную реку; растут рассеянные архипелаги и сплетаются перешейками, и сливаются; округляются укрупняющиеся очертания береговых линий; и медленно складывается Америка.

Тогда земли крайнего севера Баии, до этого представлявшие собой разделенные водою кварцитовые островки Монти-Санту и атоллы Итиубы, принялись неустанно расти. В этом неспешном возвышении, пока самые высокие покинувшие море участки полнились озерами, вся средняя часть уклона оставалась под водой. Ее огибало мощное течение, о котором сегодня напоминают очертания нашей береговой линии. Оставшаяся часть страны уже успела сформироваться на юге, а течение всё било этот уклон, и точило его, и дробило, относя к западу все вымытые материалы, – оно ваяло этот уголок Баии, пока тот, наконец, не вышел на поверхность, следуя общему движению земли, словно бесформенная куча разрушенных гор.

Тогда там установился пустынный климат, резко противоречащий географическим условиям: сертан раскинулся на уклоне, где ничто не напоминает классические пустыни с плоскими низменностями.

Считается, что этот регион только готовится к Жизни: лишайник еще нападает на камень, оплодотворяя землю. И, упрямо сражаясь с бичующим ее климатом, обладающая редкостной стойкостью флора плетет там свою сеть корней, частично препятствуя вымыванию из почвы всех растворенных элементов – понемногу накапливая их по мере завоевания пустынных мест, чьи очертания она смягчает, – не препятствуя тем не менее безжалостному летнему зною и диким зимним водам опустошать ее.

С этим и связано болезненное впечатление, охватывающее нас по мере перехода через этот неизведанный участок сертана – почти пустыню, – независимо от того, прижимаемся мы к складкам голых гор или монотонно шагаем по обширным пустошам…

Если смотреть с высоты хребта Монти-Санту на расстилающийся на пятнадцать лиг регион, можно разглядеть, как на рельефной карте, ее орографические характеристики. Мы увидим, что горные цепи, вместо того чтобы уходить на восток между руслами Ваза-Барриса и Итапикуру, являясь их водоразделом, – продолжают свой путь к северу.

Это показывают хребты Серра-Гра́нди и Атана́зиу, которые, поначалу отдельно друг от друга, бегут первый на северо-запад, а второй на север, чтобы соединиться в хребте Акару, откуда сочатся пересыхающие источники Бендего́ и его сезонных притоков. Вместе они примыкают к горе Караи́бас и к хребту Серра-ду-Ло́пес, чтобы вновь набухнуть массивом Камба́йю, от которого отходят маленькие гряды Кошомонго́ и Калумби, а к северо-западу – башни высот Кайпа́на. Вслед за ними гряда Аракати, устремляясь на северо-запад, к утесам Жеремоабу, продолжает прерывистое движение в том же направлении, а после того как в Кокоробо ее прорезает река Ваза-Баррис, поворачивает на запад, разделившись на продолжающие ее Канабра́ву и По́су-ди-Симу. Итак, все эти горы рисуют эллиптическую кривую, с юга закрытую холмом Фаве́ла*, в окружении широкой волнистой равнины, где было возведено поселение Канудус, – чтобы к северу снова опасть и распасться на высокие плато у берегов Сан-Франсиску.

Таким образом, восходя к северу, в направлении точимого Парнаибой нагорья, эта цепь плоскогорий как будто встряхивается, сотрясая весь бассейн Сан-Франсиску ниже слияния с Патамуте́ – всю эту сеть бесчисленных потоков, которые и приблизительно подсчитать не получится, – заставляя Ваза-Баррис принять извилистый вид, от которого он избавится у Жеремоабу, когда повернет к побережью.

Это река без отходящих притоков. Она не отвечает земному наклону. Впадающие в нее маленькие притоки, Бендего и Караибас, катят воды (когда они есть) по своим кое-как вырытым руслам, игнорируя рисунок рельефа. Они эфемерны – существуют только в сезон дождей. Скорее, это дренажные каналы, случайно открытые паводками, – или быстрые потоки, которые, находясь в окружении ближайших элементов рельефа, нередко забывают об общих орографических правилах. Эти реки поднимаются. Они внезапно наполняются; выходят из берегов; русло их становится глубоким, и вода преодолевает препятствие в виде естественного уклона поверхности; несколько дней они текут к основной реке; и исчезают, вновь оборачиваясь извилистыми, каменистыми и сухими долинами.

Сам Ваза-Баррис, река без истоков, на дне которого зеленеет трава и пасутся стада, не петлял бы так, если бы постоянная водность непрерывно и долго выравнивала его. Его роль в качестве геологической силы огромна. Чаще всего он прерывист, разорван на стагнирующие запруды или сух; но приняв в себя пролитые небом дикие воды, он на несколько недель становится мутной и стремительной рекой, чтобы внезапно полностью вылиться, протечь – как говорит его португальское название[9], успешно сменившее старое индейское. Он – волна, падающая с вершин Итиубы, умножающая энергию потока в узких ущельях и стремительно несущаяся по оврагам и между гор к Жеремоабу.

Мы видели, как окружающая природа подражает брутальному климату, превращая ландшафт в сухую поверхность, лишенную богатства горных хребтов, столовых гор и плоскогорий, – делая из него нечто среднее, беспорядочную смесь из различных природных условий: равнины, которые при ближайшем рассмотрении оказываются грядой испещренных гротами горок; холмики, которые окружены настолько глубокими долинами, что кажутся высокими горами, находясь в нескольких десятках метров над поверхностью земли; нагорья, которые при переходе через них обнаруживают хаотические провалы острых ущелий. Нет больше красивого эффекта медленной денудации – изящных уступов, ровных горизонтов и широчайших полей, что придают природным картинам изумительное величие перспективы, в которых небо и земля сливаются в далекой и удивительной диффузии цветов…

Между тем неожиданное зрелище ожидает путника, который, пройдя по этой дороге, усыпанной обломками землетрясений, поднимается по взгорьям близ Канудуса.

Он восходит на вершину Фавелы. Обводит взглядом пространство, чтобы сразу охватить весь земной простор. И не видит ничего, что было бы ему знакомо. Перед ним – противоположность того, что он видел. Те же самые элементы рельефа, та же самая вздыбившаяся земля, одетая в лохмотья валунов и монотонных каатинг… Но сочетание этих неправильных, жестких черт: кривые морщины ущелий, узлы утесов, гроты перевалов – создает совершенно новый вид. Он почти понимает теперь, почему доверчивые жители сертанов с наивным воображением верили, что «там будет небо»…

Внизу впереди на той же неровной почве возвышался Канудус. Но при наблюдении с этой точки, через призму расстояния, которое сглаживает очертания и затупляет углы, все бесчисленные горки и скалы отходили на второй план, создавая иллюзию большой волнистой равнины.

А вокруг – величественный эллипс горных цепей…

На северо-востоке простой и мешковатый профиль Канабравы; чуть ближе и выше более неприступная Посу-ди-Сима; на востоке седловины и контрфорсы Кокоробо; на юге прямые гребни Кайпана; к западу убегают отроги Камбайю; а к северу беспокойная гряда Кайпана – все они соединяются, постепенно разворачиваясь громадной кривой.

Видя вдалеке, почти на том же уровне, эти заслоняющие горизонт величавые хребты, наблюдатель испытывает воодушевление, как будто бы он стоит на высоко поднятом плато, на несравненном па́рамо*, что лежит посреди гор.

Внизу, на морщинистой равнине, неразличимые маленькие петляющие ручейки…

Наблюдатель различает только один из них – Ваза-Баррис. Он переходит его извивающееся русло. И видит в одном из изгибов спрятавшуюся в холмах низменность шире прочих. Она вся усеяна бесчисленными крышами, огромным скопищем лачуг…

Из таковых наблюдений следует, что необычайный характер тамошней местности определяется в равной степени геологическими и топографическими свойствами вкупе с прочими физическими факторами, причем из всех из них не представляется возможным выделить наиважнейший.

С одной стороны, топография испытывает сильное влияние заданных изначально условий; с другой, она же приводит к их дальнейшему усугублению; таким образом, они постоянно взаимно влияют друг на друга. Этот замкнутый круг вечного противостояния и определяет мезологическое* величие ландшафта. Всех его аспектов нам еще не под силу описать: слишком мало имеется наблюдений, и мы вынуждены собирать сведения по крохам.

Бывавшие в этой удаленной местности ученые мужи и первооткрыватели не рисковали еще задержаться здесь достаточно, чтобы составить ее описание. Марциус наведался сюда исследовать метеорит из Бендего́*; факт, известный европейским академиям с 1810 года благодаря стараниям Ф. Морнея* и Волластона*. Тем не менее, пробиваясь через дикую местность, названную им desertus australis[10], он едва обратил внимание на удивительную флору, которой дал тревожное латинское название sylva horrida[11]. Те, кто заходил сюда до него и после, спасались, измученные зноем, одними и теми же быстрыми путями бегства. Весьма вероятно, что подобный сертан, до сих пор избегаемый и неизведанный, останется таковым еще долгое время.

Изложим ниже скромные наблюдения. Наш путь через эту местность пришелся на начало жаркого лета, и по этой причине мы наблюдали ее в самую жестокую пору. Наши записки суть не более чем отдельные впечатления, и на их научную достоверность негативно повлияли условия наблюдений, не способствовавшие ясности мышления, которое и без того было сковано вызванными войной[12] эмоциями. Более того, показания единственных имевшихся у нас в распоряжении измерительных приборов, термометра и анероида[13], неспособны дать даже скромное представление о климате, который резко меняется при малейшем изменении ландшафта, из-за чего два пограничных района могут быть совершенно не похожи между собой. Например, климат в Монти-Санту, который выше Кеймадаса, казалось бы, должен (из-за своего промежуточного положения) проявлять характеристики климата двух мест, с которыми он граничит на севере, совершенно отличен от них. Близость горных массивов обеспечивает ему постоянство, как будто создавая посреди континента островок морского климата: тут незначительные колебания температуры, совершенно прозрачное и неизменно чистое небо, удивительно стабильная смена ветров – юго-восточный зимою и северо-восточный летом. Но эта местность невелика; путник покинет ее за сутки независимо от направления пути. Если он направится на север, там ожидает его разительная перемена: температура резко возрастает; синева неба становится плотнее; воздух наливается тяжестью; ветра дуют со всех направлений; а взгляду открываются бескрайние пустынные земли, тянущиеся до самого горизонта. При этом климат здесь крайне капризен: уже в октябре дают о себе знать сильнейшие перепады температуры – от 35º днем в тени до ночных холодов.

С началом лета такие «качели» лишь усиливаются. Одновременно растут и максимумы, и минимумы температур, пока, наконец, разгар засушливого сезона не станет мучительной чередой знойных дней и холодных ночей.

Обнаженная земля, на которой без устали сражаются между собой испаряющая и поглощающая функции составляющих ее материалов, одновременно и накапливает солнечный жар, и избавляется от него, успевая за сутки и накалиться, и заледенеть. Она поглощает ранящие ее лучи солнца, умножает их, и отражает, и искажает; вершины холмов и усеянные оврагами долины создают резонансную камеру, доводя до белого каления искорки песчаника; у самой поверхности земли воздух становится горячим маревом, в котором можно различить все цвета спектра; нестерпимо яркий день ослепляет безмолвную природу, неспособную поддержать жизнь в неподвижной, агонизирующей, утратившей всю листву флоре.

Внезапно, без закатной прелюдии, наступает ночь: тьма как будто одним скачком явилась сюда, перепрыгнув через узкую каемку заката. И весь зной растворяется в пространстве, температура стремительно, головокружительно падает…

Бывает и более бурный вариант. Северо-восточный ветер в вечернюю пору пригоняет пухлые кучевые облака, парящие над обжигающим песком. Солнце пропадает с неба, а ртутный столб стоит неподвижно или – что случается чаще – растет. Ночь наполняется огнем; земля излучает жар, подобно черному солнцу; тело болезненно ощущает невидимые искры; но все эти испарения возвращаются обратно, отраженные щитом туч. Давление падает, как перед бурей; в такие бесконечные ночи, когда весь извергнутый землею жар застывает над ее поверхностью, становится почти невыносимо дышать.

По объяснимой причине, таких ночей не бывает во время пароксизмов летней засухи, когда палящие дни сменяются холодными ночами, делая еще невыносимее жизнь бедных жителей сертана.

Подражая капризным силам, месящим землю, ветра здесь порывистые, непослушные, бунтующие. В те месяцы, в которые сила их нарастает, везде видны приметы того, что они дуют с северо-востока.

Затем ветра оставляют местность в покое на долгие месяцы; воцаряется тяжелый штиль, когда воздух неподвижным спудом давит на ослепительный покой раскаленных дней. В это время восходящие потоки горячего пара незаметно иссушают землю, лишая ее остатков влаги; пока продолжается эта печальная прелюдия засухи, уровень сухости атмосферы достигает необыкновенных показателей.

Мы не измеряли ее классическим образом – ее показывали нам необычайные и удивительные гигрометры.

Однажды поздним сентябрем[14], спасаясь на окраине Канудуса от мерной канонады, состоявшей из отделенных промежутками глухих выстрелов, мы взошли на склон, с которого увидели амфитеатр холмов, неровными рядами спускавшихся к долине. Холмы были усеяны густозелеными скоплениями маленьких кустов ико́*, в листве которых то и дело виднелись пушистые яркие цветки; всё это придавало местности вид заброшенного старого сада. Среди них расположилось одинокое дерево – высокая киша́ба*, спутник скудной растительности.

Заходящее солнце раскатывало по земле свою длинную тень, в которой, раскинув руки и обратив лик в небеса, отдыхал солдат.

Его отдых… длился три месяца.

Он погиб 18 июля в бою. Разбитый приклад «манлихера», сбитые на бок ремень и фуражка, разодранная униформа свидетельствовали о том, что он пал в рукопашном сражении с сильным противником. Несомненно, он был повергнут на землю жестоким ударом, оставившим черную гематому на лбу. А когда через несколько дней пришли хоронить погибших, его никто не заметил. Поэтому он избежал братской могилы глубиною меньше локтя, куда бросали павших на поле битвы солдат, чтобы они в последний раз встали в строй. Судьба, забравшая его от домашнего очага, лишив того защиты, сделала ему последний подарок, освободив от непристойного лежания вповалку в отвратительной могиле; три месяца назад она оставила его на этом месте лежать с широко раскинутыми руками и лицом, обращенным в небеса – к горячему солнцу, к ясному месяцу, к мерцающим звездам…

Разложение не коснулось его. Он только увял. На его мумифицированном теле сохранились черты лица, так что, глядя на него, сложно было не видеть уставшего бойца, набирающегося сил от спокойного сна в тени благодатного дерева. Черви – наигнуснейшие преобразователи материи, что раскладывают ее на составляющие, – не нарушили целостности его тканей. Он возвращался в круговорот жизни, не подвергнувшись отвратительному разложению, он просто незаметно иссыхал. Вот он – прибор, беспристрастно, но наглядно демонстрирующий сухость здешнего климата.

Кони, погибшие в тот день, казались чучелами из музейной коллекции: удлиненная тонкая шея, усохшие ноги и жесткие кости на сморщившемся остове.

Один из них, на подходе к канудусскому лагерю, был особенно примечательным. Его седоком был смельчак, алфе́рес* Вандерлей; конь разделил судьбу со своим всадником. Но прежде чем погибнуть, уже раненный конь с предсмертным ржанием карабкался по крутому утесу, пока не застыл, зажатый между скалами. Он даже не успел пасть: его передние ноги прочно задержались на каменной плите… Так он и остался стоять – фантастическое животное, взбирающееся по скалистой лестнице и согнутое в последнем усилии донести парализованную ношу, совсем как живое, особенно под шквальными порывами северо-восточного ветра, который колышет длинную волнистую гриву…

Когда эти внезапные порывы соединялись с восходящими потоками воздуха, образуя бурные вихри и миниатюрные циклоны, еще сильнее ощущалась крайняя сухость обжигающего воздуха: каждая песчинка раскаленной и жесткой почвы излучала во все стороны жар земли, как натопленная печь.

Кроме этого, продолжительные затишья приносили с собою необычайные оптические обманы.

Если в палящий полдень, когда застывшая атмосфера обездвиживала всю природу, встать на вершине Фавелы и смотреть на далекие склоны, то земли не было видно.

Завороженный взгляд терялся в пелене неравно нагретых слоев воздуха, как будто на его пути стояла огромная глухая призма, и оторванные от земли горы казались парящими в воздухе. Тогда к северу от Канабравы, где раскинулась громадная гладь широких равнин, можно было увидеть головокружительное марево, необыкновенное движение далеких волн – удивительный мираж, иллюзию далекого, бескрайнего, расцвеченного радужными бликами моря, на которое падает, то отражаясь, то вновь возвращаясь, ослепительно яркий свет…

Канудусский сертан – эталон физиографии сертанов нашего севера. В нем отражены все прочие сертаны с их основными усредненными показателями. Канудус – своего рода общий центр всех сертанов.

Действительно, из-за изгиба полуострова, увенчанного мысом Сан-Роки, соседями «через сертан» оказываются шесть штатов: Сержипи, Алагоас, Пернамбуку, Параиба, Сеара и Пиауи или соприкасаются с сертаном, или недалеко от него отстоят.

Таким образом, вполне естественно, что царящий в них климат проявляется в Канудусе с тою же силой, особенно в самом резком своем проявлении: одно его название уже приводит в священный ужас самых стойких местных жителей – «засуха».

Мы не будем пространно рассуждать об этом феномене – пусть над его происхождением ломают свои головы ученые мужи, перебирая бесчисленные сложные и трудноуловимые факторы. Тем не менее, приведем некоторые неумолимые данные, которые скажут об этом жестоком биче севера.

Действительно, циклы засухи – а со строго формальной точки зрения засуха циклична – следуют столь четкому ритму, что кажутся следствием некоего еще не открытого закона природы.

Впервые это обнаружил сенатор Томас Помпеу[15]. Он наглядно показал, что поры начала засухи в прошлом веке и в нынешнем[16] так удивительно совпадают друг с другом, что легкие расхождения говорят скорее о неточности наблюдений или об их искажении в устной традиции.

Так или иначе, простого наблюдения вполне хватит, чтобы разглядеть совпадение, частота повторений которого исключает любую случайность.

Возьмем лишь наиболее заметные кризисы: засухи XVIII века, 1710–1711, 1723–1727, 1736–1737, 1744–1745, 1777–1778 годов совпадают с засухами века текущего, 1808–1809, 1824–1825, 1835–1837, 1844–1845, 1877–1879.

Это неизменное повторение, будто перенесенное на кальку, подчеркивается также совпадением продолжительных спокойных периодов, хранящих землю от разрушения.

Действительно, если в прошлом веке крупнейший подобный промежуток наблюдался с 1745 по 1777 год, составив 32 года, в нашем веке повторился такой же период, причем, что особенно примечательно, с полным совпадением дат: 1845–1877.

При дальнейшем пристальном изучении этого явления мы обнаружим новые четкие данные, позволяющие приоткрыть завесу над загадкой природы. Таким образом, мы наблюдаем редко нарушаемый ритм прихода бедствия, причем интервалы почти всегда составляют девять или двенадцать лет; это дает возможность делать надежные прогнозы.

Тем не менее, несмотря на удивительную простоту непосредственных наблюдений, проблема, которую можно свести к несложной арифметической формуле, остается нерешенной.

Впечатлившись столь редко прерываемой закономерностью, несколько насильно втиснутой им в период из одиннадцати лет, один натуралист, барон ди Капане́ма*, задумал искать ее далекий источник в сферах небесных, славящихся неизменностью своих циклов. В итоге он нашел полное соответствие земной засухе в регулярном появлении и исчезновении пятен на солнечной фотосфере.

Действительно, интенсивность этих точек, порою превосходящих размерами Землю, темнеющих в окружении ярких солнечных факелов и медленно движущихся в соответствии с вектором вращения Солнца, периодична, и от максимума до минимума интенсивности проходит от девяти до двенадцати лет. А поскольку гений Гершеля* открыл их значительную роль в дозировке посылаемого к Земле тепла, эта корреляция сразу подтверждается геометрическими и физическими данными, складывающимися в единый эффект.

Оставалось доказать, что минимальная интенсивность пятен – щитов, защищающих маленькую планету от излучения великой звезды, – совпадает с периодами засухи, тем самым уравняв периодичность первой и второй.

Это доказательство барону не удалось: несмотря на всю привлекательность его теории, даты летних пароксизмов на нашем севере редко совпадают с пароксизмами Солнца.

Такая неудача тем не менее говорит не о неверности подхода, вызванного столь явными обстоятельствами, но, скорее, об ограниченности выбранной цели. Ведь подобный вопрос со всей сложностью, присущей конкретным фактам, связан в основном с вторичными факторами, более близкими нам и более мощными; а они, будучи неразрывно связанными с природой почвы и ее географическим расположением, будут окончательно систематизированы лишь тогда, когда многочисленные наблюдения позволят определить ключевые факторы климата в зоне сертанов.

Как бы то ни было, тяжелый климат северных штатов есть результат воздействия неупорядоченных и изменчивых внешних сил, а на те влияют как пертурбации местного масштаба (связанные с конкретной местностью), так и более общие факторы, продиктованные географическими характеристиками. От этого зависят и воздушные потоки, делающие этот климат неравномерным и переменчивым.

Во многом – возможно, в основном – его определяет северо-восточный муссон, порожденный сильными аспирационными потоками внутренних плоскогорий, идущих вплоть до Мату-Гроссу, где, как известно, летом давление падает очень низко. Вызываемый ими могучий северо-восточный ветер с декабря по март[17] спускается сюда с северных склонов. Ландшафт особенно благоволит ему: голые вершины, над которыми он мчится, испаряют влагу, повышая его точку насыщения и лишая себя дождей. Возвышенности гонят его дальше, чтобы он нес всю воду, собранную по дороге от моря, в нетронутые глубины континента, к истокам великих рек.

Действительно, орографическое расположение сертанов, за редкими исключениями, благоприятствует такому маршруту. Горные цепи, выстроенные к северо-востоку, согласно превалирующему муссону, создают коридор и не препятствуют ветру, подставляя ему холмы, преграды, высоты, на которых он бы охладился и излил свою конденсировавшуюся влагу в дождях.

Итак, одна из причин засухи заключается в топографии.

Несчастным северным землям не хватает высокого горного хребта, который, идя наперерез этому ветру, производил бы эффект dynamic colding[18].

Такую гипотезу поясняет другое природное явление более высокого порядка.

Так, засуха всегда длится с 12 декабря по 19 марта, что давно известно каждому жителю сертана. Нет ни одного случая, чтобы засуха закончилась вне этого периода: если даты пройдены, она будет длиться весь год, вплоть до начала нового цикла. Памятуя же о том, что именно в такой временной интервал протяженная зона штилей, медленно перемещающаяся у экватора, оказывается в зените этих штатов, расширяясь до окраин Баии, не считать ли подобную зону идеальной горой, что расположена с востока на запад и на миг изменяет неблагоприятное орографическое расположение, препятствуя муссону и заставляя его остановиться, вобрать восходящие потоки влажного воздуха с последующим охлаждением и немедленным образованием конденсата и выпадением осадков, которые в это время потопом выливаются на сертаны?

Описанный феномен показывает нам, сколь далекие друг от друга факторы могут оказывать влияние на вопрос, который интересует нас по двум причинам: во-первых, из-за большой научной значимости, во-вторых, из-за его глубочайшего влияния на судьбу нашей обширной страны. Это обстоятельство отодвигает на второй план значение переоцененных на сегодняшний день пассатов; кроме того, оно косвенно подтверждается и интуицией самих жителей сертана, для которых северо-восточный ветер – они выразительно называют его ветром засухи – равнозначен жесточайшему бедствию.

Благоприятный период приходит внезапно.

За два-три года – например, 1877–1879, – пока солнце нещадно жарит обнаженные вершины, интенсивность его излучения неизбежно приводит к последствиям. Везде значительно падает атмосферное давление. Становится более четкой граница между восходящими потоками сухого воздуха и воздушными массами, идущими с побережья. Столкновение этих областей вызывает жестокие тайфуны, гром и молнии, весь небосвод мгновенно затягивает тучами, и вскоре над раскаленными пустынями проливаются неудержимые дожди.

Так заявляет о себе граница восходящих потоков, на которую наталкивается стремительный бег северо-восточного ветра.

Многочисленные свидетели утверждают, что первые дождевые струи с неба не успевают коснуться земли. Они испаряются в восходящих слоях горячего воздуха и возвращаются обратно в облака, чтобы там вновь превратиться в конденсат, пролиться на землю и снова вернуться; так происходит до первого контакта с почвой, которая еще не поддается увлажнению, отсылая капли обратно в небо с еще бо́льшей скоростью, как если бы вода попала на раскаленный металл; так продолжается еще какое-то время этот непрерывный и скорый обмен; только теперь, наконец, струи воды примутся стекать по камням, первые потоки потекут по склонам, заполняя овраги, образуя быстрые ручьи и беспорядочные бешеные реки – в их водах мелькают кроны вырванных с корнем деревьев, их волны угрожающе и могуче шумят, их перекаты стремительны и темны…

Если за внезапной атакой последуют обычные дожди, сертаны изменяются, оживают. Нередко дожди проходят быстро, с циклонами. Быстрый естественный водоотвод и испарение влаги, только-только украсившей землю, снова приводят сертан в заброшенный и иссушенный вид. А ветры, проходя через горячий воздух, удваивают силу испарения – и так постепенно, день за днем из земли уходит скудная влага, и неизменный цикл засух повторяется вновь…

Тогда идти по тропам сертана становится еще невыносимее, чем по голой степи.

В степи путешественник, по крайней мере, может утешаться видом широкого горизонта и бескрайних равнин.

А каатинга на него давит; застит ему глаза; ранит его и туманит; нанизывает его на острые камни и ошеломляет; отталкивает его колючими листьями, шипами, пиками веток; показывает ему на лиги и лиги вперед один и тот же печальный пейзаж: деревья без листьев, с иссушенными и изломанными ветвями, изогнутыми, согбенными, сухо указующими в пространство или судорожно хватающимися за землю. Агонизирующая флора напоминает пыточную камеру…

Хотя здесь отсутствуют унылые пустынные виды – кривые мимозы или колючий молочай на увядшей траве – и хотя вроде бы тут полно разнообразных растений, деревья, если смотреть на них в целом, кажутся представителями одного немногочисленного семейства, если не одного только вида; различаются между собой они только размером, вид имеют одинаково умирающий, ствол практически отсутствует, побеги топорщатся. Дело в том, что по вполне объяснимой причине – адаптация к неблагоприятным условиям – деревья, которые бывают так друг на друга не похожи в лесу, здесь следуют одной и той же неизменной моде. Они меняются и в своей неспешной метаморфозе стремятся к очень ограниченному количеству типов, наиболее способных к сопротивлению.

А отчаянное сопротивление здесь необходимо.

Борьба за жизнь, которая в лесах выглядит как упрямое стремление к свету, заставляющее опутанные гибкими и сильными лианами кустарники бежать от тени и вытягиваться вверх, чтобы заполучить больше солнечных лучей, здесь выглядит совершенно иначе, оригинальнее и внушительнее. Солнце – враг, которого нужно избежать, обмануть или покорить. В этих попытках умирающая флора, как мы покажем ниже, прячет свои стебли в землю. А земля и сама тверда, как камень, ее не только спалило солнце, но и иссушили атмосферные перепады, низшие пласты высосали из нее все соки. И, находясь между двух огней – между раскаленным воздухом и иссушенной землей, более стойкие представители флоры имеют здесь самый ненормальный облик, покрытый шрамами от этой тихой войны.

Бобовые, которые в иных местах вымахивают ввысь, тут напоминают карликов. При этом у них больше листьев – таким образом они расширяют область соприкосновения с воздухом, чтобы взять из него как можно больше нужных элементов. Стержневой корень у них почти не развит, чтобы не биться о каменную почву; вместо этого у них есть развитая сеть придаточных корешков, имеющих клубнеподобные уплотнения, где хранится сок. Листья у них меньше размером. Прочные, как резак, они надежно закреплены на оконечности ветки, чтобы уменьшить площадь испарения. Свои плоды, порою жесткие, как стробилы*, они покрывают защитным покровом. Когда стручок открывается вдоль идеального шва, плод выскакивает, как вытолкнутый стальной пружиной. Удивительный механизм распространения семян методом разбрасывания! И легкий аромат цветов[19] всех этих растений без единого исключения содержит в себе неуловимые вещества, которые холодными ночами обволакивают их невидимым чудесным покрывалом, спасая от перепадов температуры.

Так дерево защищается от жесткого климата.

Над сертанами поднимается марево сухого зноя; горячие ветры несут бесплодие; раскаленная почва каменеет и покрывается трещинами; в жаркой пустыне беснуется северо-восточный ветер; и каатинга покрывает землю колючими ветвями, словно вретищем… Но растение пребывает в спячке, оно живет, хотя его метаболизм замедлен, оно питается запасами, которое хранит в своих тайниках; и так оно переживает зной, чтобы преобразиться с приходом весенней погоды[20].

Некоторые растения, что живут на более благоприятных землях, научились еще лучше обманывать непогоду.

В капа́нах* – «лесных островках» – можно заметить скопления кустиков высотой около метра; такие же кустики встречаются поодиночке в зарослях травы. У них широкие и толстые, блестящие листья; они разбавляют общее уныние ноткой радостного цветения. Это карликовый кешью – типичный Аnacardium humilis засушливых холмов, который наши коренные народы называют кажу. Если эти странные растения подкопать, обнаружится их удивительно глубокая корневая система. Выкорчевать их не получится, как ни старайся. Чем глубже, тем корень прочнее. В какой-то момент он расходится на две ветви, чтобы после, под землей, соединиться в один прочный корень.

Но это не корни – это ветви. А маленькие кустики, то рассыпанные по траве, то собравшиеся в одну кучку, которая порою бывает весьма немаленькой, суть крона громадного дерева, ствол которого целиком находится под землей.

Таким образом растение как будто прячется от палящей жары, свирепого солнца, едких дождей, пыток ветра, скрываясь в земле, как в панцире, поднимая над ней только самые высокие побеги своей величественной кроны.

Не все растения умеют так; им приходится справляться по-своему.

Бромелия удерживает в своем околоцветнике воду из бурных потоков, несущихся по оврагам или водопадом спускающихся между сланцевых скал. В разгар лета куст бромелии – источник кристально чистой воды для мучимого жаждой крестьянина. Этому методу, идеально подходящему для бесплодных земель, подражают светло-зеленые кароа́* с высокими триумфальными цветами, гравата́* и дикие ананасы[21], образующие непроницаемую живую изгородь. Их гладкие и блестящие мечевидные листья, как у большинства растений сертана, конденсируют приносимую ветром ценную влагу, спасая растение от смертельной опасности, связанной с сильным испарением и истощением.

Есть и другие способы, отличные от описанных и связанные с использованием других приспособлений, но столь же эффективные.

Произрастающие повсюду нопале́и* и кактусы относятся, по Сент-Илеру*, к категории растительных источников. Это классические представители пустынной флоры, они обладают бо́льшей сопротивляемостью чем прочие растения, и когда вокруг них не остается ни одного дерева, они продолжают жить как ни в чем не бывало – а может быть, даже лучше. Они приспособились к варварским условиям; они ненавидят умеренный климат, в котором чахнут и засыхают. А раскаленная атмосфера как будто способствует круговороту живительного сока в их пухлых кладодиях*.

Фаве́лы*, пока еще не получившие научного названия[22], неизвестные ученым мужам, знакомые одним лишь местным жителям, вполне могут быть в будущем отнесены к роду Cauterium[23]. Их мохнатые листья – прекрасный инструмент конденсации, впитывания и защиты. С одной стороны, ночью температура их эпидермы* опускается ниже температуры окружающего воздуха, выжимая из его сухости скудную росу; с другой стороны, прикасающаяся к нему рука чувствует невыносимый жар.

Но не все виды достаточно хорошо вооружены, чтобы обеспечить себе победу над климатом. Такие растения выходят из положения интереснее всего: они объединяются в крепком объятии, становясь «социальными» растениями. Раз нельзя защищаться поодиночке, они создают единый строй, сливаются, действуют сообща. Так поступают все цезальпиниевые и все типичные представители флоры каатинги, что в совокупности составляют шестьдесят процентов ее растительности. так делают горный розмарин и сенна двуплодная, пустотелые кустарниковые гелиотропы с разноцветными и белыми колосками, которым суждено получить имя самого легендарного поселения этих мест[24]…

Гумбольдт* не включил их в перечень бразильских социальных растений; возможно, что в других климатических условиях они растут раздельно. Здесь они растут сообща. И в солидарности со своими корнями, в подземелье, в тесноте, они удерживают воду, удерживают рассыпающуюся землю, чтобы тяжелейшим усилием образовать рыхлую почву, в которой они будут рождать потомство, побеждая запутанной капиллярной сетью множества корешков ненасытное сосание почвы и песка. И они живут. Именно живут – их подвиг говорит о том, что их жизнь есть нечто бо́льшее, чем пассивное растительное существование…

Таким же образом ведет себя и жуазе́йру*. Это растение редко расстается со своими ярко-зелеными листьями, умеющими устоять перед убийственными потоками света. Идут друг за другом жаркие месяцы и годы, иссушенная земля становится совершенно беспомощной. Но в эти жестокие времена, когда солнце печет невыносимо, а сильные ветры раздувают пожары, в которых сгорают сухие и ослабевшие ветви, пеплом осыпаясь на унылый пейзаж, жуазейру раскидывает свои сочные листья, цветет в любое время года, усеивая пустыню радостно-золотыми цветами, улыбаясь на фоне всеобщего бурого опустошения, подобно зеленому оазису.

А стихия всё пытается раздеть его догола. Уже давно высохли до дна все овраги и ямы, а затвердевшее русло ливневых ручейков обнажило сургучную печать старых бычьих следов. Сертан стал совершенно непригоден для жизни.

Тогда лишь тонкие молчаливые цере́усы горделиво взирают на мертвую природу, приподнимаясь на круглых стволах, разделенных на равновысокие многогранные колонны: идеальная симметрия громадных канделябров. А когда на пустынные края падает стремительный закат, они демонстрируют свои большие красные плоды, становясь в вечернем полумраке похожими на гигантские зажженные свечи, вертикально воткнутые прямо в холмы…

Вот она – причудливая флора самого разгара засушливого периода.

Мандакару́* (Сereus jaramacaru) достигают удивительной высоты. Они часто растут поодиночке, тут и там выглядывая над хаотической растительностью. Они горделиво взирают на чахнущую флору, необыкновенным ростом притягивая взгляд неопытного путника. Прямые, правильные стебли приносят отдых взгляду, измученному видом усталых, иссушенных ветвей и листьев. Но через какое-то время они становятся давящим наваждением, оставляя на всём отпечаток неизбывной тоски – вездесущие, неизменные, неразличимые между собой, равновысокие, равноудаленные друг от друга, равноупорядоченные по всей пустыне.

Перуанский цереус, или ши́ки-ши́ки (Сactus peruvianus[25]) меньше размером, а его тело разделено на усеянные колючками, извивающиеся по земле ветви, увенчанные белоснежными цветами. Эти растения любят сухой и жаркий климат, они главные обитатели обжигающих песчаных пустынь, их ложе – раскаленные солнцем гранитные плиты.

Их извечные соседи по этим местам, которых избегают даже орхидеи[26], – уродливые и чудовищные мелокактусы, называемые «головою монаха»[27]. Его толстые зеленые дольки, сшитые между собою глубокими швами, сходятся на макушке в единственный алый цветок. Необъяснимо их возникновение прямо на голых камнях; а видом, формой, размерами и расположением они поистине схожи с окровавленными отрезанными головами, разбросанными тут и там в трагическом беспорядке. Дело в том, что крошечная трещинка в скалистой породе открыла дорогу их длинным корням, которые капиллярным путем несут остатки влаги в подземную кладовую, куда не достанет страшное испарение.

Далее члены обширного семейства постепенно уменьшаются в размерах: вот скромные кипа́*, укрытые колючим щитом и прижимающиеся к земле, как травяной ковер; гибкие и юркие рипса́лисы, чьи ветви извиваются зеленой змеей; хрупкие и бледные эпифитные* кактусы, по стволу пальмы оурикури́ убегающие от негостеприимной почвы в спасительную тень кроны.

Куда ни посмотришь, повсюду новые и новые разновидности. Вот «адская пальматория» – опунция с миниатюрными ладонями, ощетинившаяся дьявольскими шипами, усеянная пасущимися на ней алыми жучками-кошенилями и бешено-яркими цветами, которые оттеняют торжественную тоску окружающего ландшафта…

Ничто другое не отвлекает путника, в ясный день пересекающего эти унылые места, где у деревьев нет ни листвы, ни цветов. Вся флора как будто опрокинулась и смешалась в нераздельную смесь. Вот она, катанду́ва[28] – «больной лес» на местном наречии, – что падает на жестокое ложе из шипов!

На какой ярус ни взобраться, куда ни направить взоры – везде, повсюду один и тот же унылый пейзаж, состоящий из агонизирующей, больной и бесформенной, истощенной растительности…

Вот что Марциус называл sylva oestu aphylla, sylva horrida[29]: голая пустота, зияющая на лоне тропической природы.

Тогда начинаешь понимать, как был прав в своем парадоксальном суждении Огюстен де Сент-Илер*: «Там вся меланхолия мировых зим непрерывно сосуществует с палящим солнцем и летним зноем!»

Безжалостный свет длинных дней пылает над неподвижною землей, не приводя ее в чувство. Мерцают, как льдины, рассыпанные по беспорядочно лежащим известняковым скалам вкрапления кварца; белесые тилла́ндсии раскачиваются на сухих кончиках ветвей застывших деревьев, как растерзанные хлопья снега; от всего этого спящая растительность напоминает ледяную пустыню…

А мартовскими вечерами, когда ночь торопится прогнать закат, на небе впервые начинают живо переговариваться звезды.

Небо до самого горизонта затягивают черные горы туч.

Неспешно они поднимаются и пухнут, по их высокому брюху бродят огромные ленивые вихри; тем временем ветры носятся по равнинам, сотрясая деревья и склоняя их к земле.

Небосвод хмурится, и вот уже он мечет одну за одной стремительные молнии, рассекая острыми порезами черную ткань грозы. Не смолкает раскатистый громовой рык. На поверхность земли падают первые размеренные тяжелые капли, превращаясь в беспощадный потоп…

И путник, возвращающийся обратно тем же путем, изумлен: куда же делась пустыня?

Плотный ковер из амари́ллисов* знаменует триумфальное возвращение тропической флоры.

Круглые мулунгу́* окружают сверкающие канавы; высокие караи́бы* и барау́ны* укрывают тенью берега полноводных ручьев; над зелеными тропами раскинули свои ветви могучие маризе́йру*; в уютных гротах расположились мелколистные киша́бы*, чьи плоды напоминают поделки из оникса; ико́* еще ярче, еще сочнее зеленеют на склонах, а над ними беспечно шелестят оурикури; весело перекатываются по всему пейзажу, поднимаясь из долин на холмы, с холмов спускаясь в долины, гривастые кусты горного розмарина*; амбура́ны* очищают богатой листвою воздух и наполняют его ароматом; а во всём этом всеобщем возрождении солирует невысокий, но грациозный момби́н*, чьи многочисленные ветви расходятся лучами по кругу в двух метрах над землей.

Это священное дерево сертана, верный спутник кратких и быстротечных счастливых пастушеских часов и долгих горьких дней. Он – самый поразительный пример адаптации во всей местной флоре. Когда-то оно было высоким и могучим, но чередование летнего зноя и зимних гроз заставило его уменьшиться в размерах, чтобы выживать, бросая вызов длительным засухам, и существовать в неблагоприятную пору года, удерживая в себе жизненную энергию, что в изобилии копилась в корнях, пока была такая возможность.

Этими запасами оно делится с человеком. Если бы не момбин, бесплодный сертан, в котором даже карнау́бы* днем с огнем не сыщешь (в сертане по соседству со штатом Сеара они уже встречаются тут и там), был необитаем. Плоды момбина для несчастных обитателей этих мест – то же самое, что для населяющих льяносы гараунов* плоды маврикиевой пальмы*.

Момбин утоляет их голод и жажду. Он приветливо распахивает перед ними дружескую сень, а его сплетенные ветви как будто специально созданы, чтобы вешать удобный гамак. С наступлением счастливых времен он дает плоды, чей изысканный вкус как нельзя лучше подходит для приготовления традиционной умбуза́ды*.

Даже в дни, когда пастбища покрыты свежей травой, домашний скот любит лакомиться кисловатым соком его листьев. Тогда он выпрямляется, расправив круглую крону параллельно земле, щегольски подбоченясь, как будто с ним только что поработали лучшие садовники. Крона его тогда напоминает идеальную полусферу; до нее могут добраться только самые высокие быки. Момбин властвует над флорой сертана в счастливое время, подобно тому как меланхоличный цереус выделяется во время летних волн засухи.

Юре́ма* – излюбленное растение местных жителей-кабоклу*. Они делают из нее бесценный упоительный напиток, восстанавливающий силы после долгих переходов, моментально снимая усталость. Мелкие листики юремы сплетаются в волшебное ограждение вокруг редких маризейру – таинственные деревья, предсказывающие дожди, долгожданные «зеленые времена» и «худую пору»[30], – защищая их, когда в разгар жестокой засухи на иссушенном стволе появляются капельки воды; зеленеют анжи́ку*; распускаются кусты жуа́, и цветут барауны, и аратику́ны украшают берега ручьев… Но среди этого великолепия и на вершинах, и на склонах холмов только момбины со своими расположившимися в листьях белоснежными цветами, переливающимися от бледно-зеленого до нежно-розового, более всего привлекают взгляд и составляют самый яркий акцент сияющего пейзажа.

Сертан становится раем…

Тогда же возвращается к жизни и стойкая фауна каатинги. Мчатся по влажным склонам юркие пе́кари*-кайтиту́; степенно проходят по жнивам белобородые пе́кари-кейша́да, шумно работая челюстями; по высоким холмам несутся, подгоняя себя взмахами крыльев, стремительные нанду́*; в заболоченных низинах поют свои песни жалостливые кариа́мы* и звонкие лесные пастушки; к ним на водопой подходят тапиры*, на мгновение задерживая свой тяжелый бег напролом через деревья каатинги; и даже пумы, от которых шустрые моко́* устремляются в свои норки между скалами, радостно скачут по сочной луговой траве, прежде чем устроить засаду на неосторожных оленей или неопытных бычков…

Начинается череда необыкновенных рассветов, когда восходящее солнце оттеняет пурпур эритрин* и, увенчав амбураны* коралловой короной, делает еще выразительнее разноцветные фестончики бигноний*. В воздухе затрепетали, зашуршали быстрые крылья; полились удивительные ноты. Небо расчерчено маршрутами стай возвращающихся домой диких голубей, чуть ниже резвятся шумные попугаи-марита́ка… а среди всего этого великолепия счастливый и забывший о тяготах человек гонит перед собой сытое стадо, напевая любимую песню…

Так проходит день за днем.

Минует месяц, другой, шесть благодатных месяцев проходят друг за другом, и вот внезапно, незаметно, постепенно отрываются и опадают листья, и засуха снова ползет по мертвым ветвям деревьев…

Пора резюмировать, обобщить эти скудные заметки.

Гегель выделил три основополагающие географические среды, в совокупности с другими факторами определяющие этнические различия между людьми. Это унылые степи или засушливые равнины; обильно орошаемые плодородные долины; наконец, побережья и острова.

Венесуэльские льяносы, саванны, простирающиеся в долине реки Миссисипи, широкие пампасы и великая пустыня Атакама, простирающаяся от самого подножия Анд, – громадная равнина с волнистыми дюнами – относятся строго к первой категории. Несмотря на долгое лето, бесконечный песок и непредсказуемые потопы, они не препятствуют жизни.

Но не привязывают человека к земле.

Их примитивная флора, состоящая из травянистых и осоковых растений, щедро зеленеющая в дождливые сезоны, поощряет к пастушеской жизни, к кочевому быту скотоводов, который проходит в постоянном разбивании и собирании шатров и бесконечной миграции в поисках благоприятных мест, которые то появляются, то вновь исчезают с первым засушливым дыханием лета.

Они не влекут к себе. Здесь взгляду предстает один и тот же монотонный и гнетущий вид, где нет разнообразия цветов. Это неподвижный океан, лишенный волн и пляжей.

Они оказывают такое же центробежное влияние, как пустыни; они отталкивают, разъединяют, рассеивают. Они неспособны сочетаться с человечеством, связав себя, как брачным обещанием, бороздой плуга. Они изолируют народы друг от друга, как горные цепи и моря, как монгольские степи, исхоженные вдоль и поперек шумными толпами кочующих татар.

Казалось бы, сертаны нашего севера тоже относятся к этой категории; и тем не менее они заслуживают отдельного места в перечне, составленном немецким мыслителем.

Проходя по ним летом, думаешь, что это прекрасный пример первой категории; проходя по ним зимой, относишь их уже ко второй.

Ужасающая бесплодность – и необыкновенное изобилие…

В разгар засухи это определенно пустыня. Но если засуха не доходит до той степени, когда становится необходимым горестное бегство, человек борется, как деревья, выживая за счет запасов, собранных в дни изобилия; в этой жестокой, безвестной и скрытой от глаз борьбе природа не оставляет одинокого человека, затерянного среди холмов. Она помогает ему даже в самые тяжелые дни, когда вода совсем ушла со дна всех ручьев.

С приходом дождей земля, как мы видели, преображается фантастическим образом, являя собою противоположность былому унынию. Сухие долины становятся реками. Некогда лысые холмики становятся зелеными островами. Растительность покрывается пышными цветами, и уже не видно острых скал в оврагах, а неровные камни и булыжники превращаются в аккуратные холмы, покрытые растительностью; они плавно переходят в высокие плоскогорья. Падает температура. Солнце перестает нещадно палить, и ненормальная сухость воздуха пропадает. В пейзаже появляются новые оттенки: прозрачный воздух являет взору более плавные линии, разнообразие форм и цветов.

Горизонт перестает давить на землю. Лишившись насыщенной пустынной синевы, небосвод становится выше, взирая на возрождение природы.

Сертан становится плодородной долиной, бескрайним садом, у которого нет хозяина.

А потом всё кончается. Возвращаются мучительные дни, воздух становится удушающим, почва каменеет, флора обнажается; а если лето идет за летом, не перемежаясь сезонами дождей, то наступает ужасающий спазм засухи.

Природа играет в противоречия. Исходя из них, мы должны добавить в список рассматриваемых категорий еще одну, самую интересную и выразительную – переходную между благодатными, плодородными долинами и засушливыми степями.

Оставим на потом значение этого фактора для формирования этнического разнообразия и рассмотрим его роль в землепользовании.

Природа не создает пустыни. Она борется с ними, они ей противны. Это необъяснимые лакуны в астрономических расчетах, указывающих на максимально благоприятные для жизни зоны[31]. Классические примеры, такие как Сахара – это общее название неплодородной области, простирающейся между Атлантическим и Индийским океанами, заходящей на территорию Египта и Сирии и охватывающей всевозможные виды ландшафта, от огромной африканской низменности до жаркого аравийского плато Неджд, доходящей до персидских песчаных беджабанов, – так нелогичны, что величайший из натуралистов счел, что своим появлением эта область обязана крупному катаклизму, извержению в глубинах Атлантического океана, которое должно было вызвать громадные волны, залившие Северную Африку, совершенно ее обнажив.

Это предположение Гумбольдта не более чем блестящая гипотеза; и тем не менее она крайне ценна.

Если вынести за скобки зону наиболее высоких температур, а климат каждого региона от крайнего севера до крайнего юга привести к средним значениям, у нас получится следующая картина: от необитаемых полюсов к экваториальной линии растительность развивается по восходящей. Под экватором находятся самые изобильные области, где былые кустарники сменяются высокими деревьями, а климат, представленный лишь двумя сезонами, в равной степени благоприятствует развитию простых организмов, непосредственно откликающихся на изменения среды. Астрономическая неизбежность в виде наклона эклиптики, из-за которого Земля оказалась в менее благоприятных биологических условиях, чем другие планеты, остается практически незаметной в местах, где в пределах одной-единственной горы представлены все климаты мира, идущие от ее подножия до самых вершин.

По ним же проходит, идеально разделяя полушария, линия термического экватора*. Это линия ломаная; сильнее всего ее искривление в тех местах, где нет условий для жизни; она идет от пустынь к лесам, от Сахары, толкающей ее на север, к изобильнейшей Индии, коснувшись прежде южной оконечности несчастной Аравии[32]; одним прямым росчерком проносится над Тихим океаном, минуя ожерелье пустынных и лишенных растительности островов, чтобы, медленно склоняясь к югу, достичь великой амазонской гилеи*.

От крайней засушливости к величайшему изобилию…

Морфология земной поверхности нарушает всеобщие законы разделения на климатические зоны. Но всегда, когда ландшафту не удается взять верх над климатом, природа приходит в действие. Внимательный наблюдатель заметит, как в глухой, но напряженной борьбе – ее последствия выходят за рамки исторических циклов, а сама она может ослабевать под действием разнонаправленных сил, но при этом оставаться упорной, непрекращающейся и поступательно развивающейся – Земля, как организм, преображается путем внутренних подвижек, независимо от стихий, бушующих на ее поверхности.

Таким образом, обширные низменности, такие как Австралия, обреченные оставаться бесплодными, отменяют собой, в определенном смысле, пустыни.

Сама по себе высокая температура порождает в них минимальное давление, привлекая дожди; а исцарапанные ветрами зыбучие пески, которые когда-то не давали даже самым скромным растениям пустить корни, постепенно приходят в неподвижность, пока трава скрепляет их пластырем своих корней; незаметное действие лишайников разлагает бесплодную почву и стерильные скалы, готовя место для своих еще слабых и уязвимых потомков; и, наконец, возникают покрытые скудной растительностью плато, льяносы и пампасы, саванны и самые древние степи Центральной Азии, отражая собою последовательность невероятных превращений.

Пусть сертаны нашего севера не так уж бесплодны, но они являют собою уникальный пример регрессивной эволюции.

Мы только что нарисовали в своем воображении не вполне научную, но упрощенную картину, представив себе, как сертаны в своем современном геологическом виде поднимаются из глубин громадного моря третичного периода.

В этой шаткой гипотезе есть один достоверный факт: постоянные в своей сложности климатические условия и исключительно жизнестойкая флора вызваны здесь совокупностью обстоятельств.

Некоторые из них мы уже рассмотрели.

До сих пор мы забывали об одном важном геологическом факторе – человеке.

А ведь он нередко оказывает на землю разрушительное действие; на протяжении всей своей истории он особенно отличился в роли создателя пустынь.

Первый пример этому мы находим в разрушительном наследии наших индейцев.

Основным сельскохозяйственным орудием жителей первобытных лесов был огонь.

Срубали деревья острыми диоритовыми топорами; затем складывали высушенные ветви; терли друг о друга прутья кайсары, пока не подует ветер и не повалит черный дым. Потом обожженные дочерна кайсары расставляли вокруг участка, где когда-то рос могучий лес. На этом участке занимались земледелием. Процесс повторялся вновь и вновь, пока истощенный участок не приходил в негодность, становясь бесполезной отметиной, пятном на поверхности земли, заброшенной каапуэрой, вымершим лесом, как метко называет его язык тупи; этот участок более никогда не станет благодатным, поскольку – и это весьма примечательно – растения, занимающие впоследствии обожженную землю, всегда представляли собой низкие кустарники, совсем не похожие на изначальный лес. Индейцы углублялись, расчищали новые участки, снова вырубали лес, снова сжигали его, создавая всё новые и новые каапуэры, которые всё ширились и ширились, давая приют лишь хлипкой, согбенной растительности, неспособной совладать с внешней стихией, и по мере своей поступи усугубляя тяготы климата, который уже был их бичом. Поросшие кермесовым дубом и сорной травой, они являли собою болезненный и суровый вид неплодородных земель и яростные конвульсии белесой каатинги.

Потом пришли колонизаторы и переняли этот манер. Более того, они еще и усугубили положение, занявшись в центре страны, вдалеке от узкой полосы прибрежной растительности, исключительно скотоводством.

На заре XVII века в сертанах, насильственно и незаконно поделенных на многочисленные сесмарии*, были разбиты громаднейшие поля с совместными пастбищами, уходившие далеко на склоны холмов.

Разбивали их точно так же: открытым огнем, не ограниченным просеками и опушками, разносимым могучими порывами северо-восточного ветра. С этими разбойниками сотрудничали и жители сертана – алчность и злоба толкали их охотиться на лесных жителей[33] и выискивать золото. Поскольку великолепная флора не давала им достаточно обзора и делала их легкой добычей прячущихся в засаде индейцев-тапуйя* и ужасных пантер, они расправились с нею огнем, прорубив окно к горизонту, чтобы хорошенько разглядеть вдали, за очищенными просторами, далекие горы, к которым уверенной поступью направились бандейранты*.

Они изнасиловали землю; обесплодили ее промыванием песка и породы; ранили ее ударами мотыги; разъели ее плоть вновь открытыми дикими потоками; и, наконец, оставили ее навсегда бесплодной, покрасневшей от перемешанной глины, в которой не сможет расти самая неприхотливая травка, покрытой струпьями обширных, пустых и унылых приисков, напоминающих огромные мертвые, разрушенные города…

Подобные дикости происходили на всём протяжении нашей истории. Даже в середине текущего века: старожилы поселений, расположенных на берегу реки Сан-Франсиску, сообщают, что в 1830 году искатели, перебравшись на ее левый берег и собрав в кожаные мехи необходимые запасы воды, освещали и прокладывали себе путь с помощью того же самого страшного орудия – лесного пожара. Месяцами ночной мрак озарялся багровым маревом горящего леса.

Вообразите себе последствия подобного процесса, который неизменно повторяется веками…

Даже колониальное правительство обратило на него свое внимание. Начиная с 1713 года появлялись один за другим ограничительные декреты. А когда закончилась легендарная засуха 1791–1792 годов, «великая засуха», как до сих пор называют ее старожилы сертана, засуха, едва не уничтожившая весь север от Баии до Сеара, власти метрополии наконец сообразили, чем она была вызвана; тогда оно полностью воспретило вырубку лесов.

Власти долгое время переживали за леса. Это показывают королевские ордонансы – от 17 марта 1796 года, в котором говорится о назначении судьи по надзору за лесами, и от 11 июня 1799 года, в котором «воспрещаются беспорядочные и бездумные поступки жителей (Баии и Пернамбуку), железом и огнем изничтожившие драгоценные леса… имевшиеся некогда в огромном изобилии, а сегодня отстоящие друг от друга на большие расстояния».

Это бесценные упоминания о регионе, который мы столь скромно описали.

Есть и другие, не менее красноречивые.

Изучая старинные записи и маршруты исследователей северных сертанов – бесстрашных каатингейру[34], спутников пришедших с юга бандейрантов, – легко заметить постоянные упоминания негостеприимной местности, которую им пришлось пересечь в поисках «серебряных залежей», о которых мечтал Мелшиор Морейя*. Все они проходили через высокие холмы и почти все заходили на территорию Канудусского сертана, останавливаясь на ночлег в Монти-Санту – тогда еще Пикуараса́, как называли его тапуйя. В их рассказах упоминаются «холодные поля» (несомненно, они охлаждались ночью, когда голая земля испарила всю влагу), изрезывающие раскинувшуюся на многие лиги каатингу, где нет ни воды, ни сочной бромелии, а восполнить силы в тяжелом пути помогают только корни момбина и мандакару[35].

Как мы видим, уже в те времена растения, столь ценимые современными нашими жителями сертанов, были невероятно важны.

Ведь эта беда старинная. Став помощником природных стихий, северо-восточного ветра, вытягивания влаги из слоев почвы, зноя, эрозии, непредсказуемых гроз, человек стал неприглядной составляющей местного разрушительного климата. Не он его создал, но он изменил, усугубил его. У жестокой бури появился помощник – топор каатингейру; солнечный жар был усилен горячкой пожаров.

Да, можно сказать, человек создал пустыню. Но он еще может исправить прошлое и уничтожить ее. Эта задача тяжелая, но не невозможная: история знает пример успеха.

Путник, идущий по высоким равнинам Туниса, лежащим между Беджой и Бизертой, поблизости от Сахары, видит у входа в долины останки древних римских построек, горделиво, как ни в чем не бывало, пересекающих капризные изгибы уэдов. Старая, местами разрушенная каменная кладка, тут и там покрытая шрамами от двадцативековой давности водных потоков, – это наследие великих колонизаторов напоминает, как разумны были их поступки и как варварски невежественны были пришедшие им на смену арабы.

Справившись с разрушением Карфагена, римляне принялись за несравнимо более тяжелую задачу – покорение могучей природы. Это – удивительный след их исторической поступи.

Они, несомненно, поняли, что главною причиной бесплодия этих земель было не отсутствие дождей, а неудачный рельеф местности. Они поправили его. Местный режим осадков, весьма обильных в определенные поры года, был не только бесполезен – он был вреден. Осадки падали на незащищенную землю, вымывая с корнем растения, едва успевшие закрепиться на каменистой почве; несколько недель стихия играла с пляшущими потоками, затапливавшими равнины; а потом влага исчезала, стекая по наклону к северу и к востоку в Средиземное море, еще сильнее обнажая почву после краткого оживления. Пустыня неуклонно наступала с юга, захватывая всё на своем пути, покоряя последние препятствия, с которыми не справился самум*.

Римляне заставили пустыню отступить. Они заковали потоки, перекрыли сильные течения, и жестокий климат, покоренный с большим упрямством, уступил и сдался, опутанный сетью плотин и запруд. Упорядочив систематические потопы, римляне добились того, чтобы вода задерживалась на земле на более длительное время. Запутанные клубки оврагов разделили плотины – стены долин, а уэды врезались в холмы, надежно удерживая в себе большие объемы влаги, которые ранее были бы безвозвратно потеряны, или переправляли ее через боковые каналы на нижние уровни, где она шла по многочисленным оросительным каналам и левадам, служившим увлажнению почвы. Таким образом, эта система плотин среди прочих своих свойств также помогала и общему орошению. Кроме того, все подобные многочисленные отдельные водоемы (в отличие от совмещенных в одной величественно-бесполезной запруде, какую мы видим в озере Кишада́*) представляли собой значительную площадь испарения, что наилучшим образом влияло на климат. В конце концов Тунис, где когда-то высадились лучшие сыновья финикийского народа, но затем захваченный торгашами и нумидийскими кочевниками, чьи кривые шатры белели над песками, как севшие на мель суда, превратился в классический пример древнего земледелия. Он был италийскою житницей и основным поставщиком зерна для римлян.

Сегодня им во многом подражают французы; однако нет более нужды в величественных и затратных постройках. Они находят наиболее подходящие уэды и запруживают их при помощи свай, на которых зиждятся стены из сухого камня и земли; по этим стенам во все стороны бегут акведуки, разнося воду по всей местности.

И дикие воды успокаиваются; прирученные, они теряют силу жестокого потопа и, смиренные, проходят через тысячи запоров и ответвлений. И исторические места, освободившиеся от апатичности инертного мусульманина, вновь обретают свой античный лик. Франция спасает остатки богатого наследия римской цивилизации после многовекового упадка.

Гипсометрическая карта* сертанов нашего севера показала бы, что и у нас возможна такая попытка с не менее надежным результатом.

Идея не нова. Уже достаточно давно ее предлагал на собраниях Политехнического института Рио-де-Жанейро советник Борепер-Роган*; его светлый ум, возможно, был вдохновлен вышеприведенным примером.

Она была единственной практически возможной и по-настоящему полезной идеей из всех, что обсуждали лучшие ученые того времени – от многоопытного Капанемы* до въедливого Андре Ребоусаса*.

А обсуждали тогда необычайные каменные цистерны, мириады артезианских колодцев, пронизывающих склоны холмов, колоссальные, безмерные хранилища запасов воды, громадные плотины, подобные искусственным морям, и, наконец, вершина инженерного мотовства на фоне проблемы исключительного значения – гигантские перегонные кубы для дистилляции вод Атлантического океана!..

Однако самое скромное предложение, опирающееся на элементарный пример, превосходит их все, поскольку оно не только практично, но и логичнее всех остальных.

Из всех определяющих факторов засухи две силы сообща оказывают значительное влияние на структуру и состав почвы. Какими бы вескими ни были отдаленные сложные причины, о которых мы недавно вели речь, действие этих двух сил становится очевидным, если мы вспомним, что абсорбирующее и испаряющее свойства земли, наклон проходящих через нее пластов и резкость рельефа усугубляют летний зной и разрушительный эффект бурь. Таким образом, земля, из продолжительного нагрева попадающая в стремительные паводки, едва защищенная скудной растительностью, которую первый сжигает, а вторые вымывают, вынуждена постепенно становиться пустыней.

Заливая тлеющий пожар засухи и способствуя всеобщему возрождению, сильнейшие грозы готовят эти места к еще бо́льшим мучениям. Они нещадно раздевают землю, срывая с нее последние лохмотья, которые могли бы защитить ее от нового лета; они подчеркивают ее горестный вид, избивают и лишают изобилия, а исчезая, оставляют ее совсем обнаженной под жарким бичом солнца. Погодный режим представляет собой череду печальных событий, замкнутый круг катастроф[36].

Таким образом, единственный способ справиться с этим положением должен заключаться в исправлении естественных условий местности. Если отставить в стороны определяющие факторы сего бедствия, происходящие из неотвратимости астрономических и географических законов, повлиять на которые человек не в силах, оказываются возможными только такие изменения.

Процесс, который мы рассмотрели в этом кратком историческом экскурсе, столь прост, что технические подробности будут излишни.

Франция сегодня пошла тем самым путем, восстанавливая старинные сооружения.

Установка плотин в тщательно выбранных долинах с достаточною частотой и на всём протяжении сертана приведет к трем неизбежным последствиям: значительному смягчению сильнейшего осушения почвы и его печальных последствий; формированию на окраине сертана, благодаря оросительной сети, плодородных областей, пригодных для земледелия; и уравновешиванию нестабильного климата. Многочисленные небольшие плотины, равнораспределенные таким образом, чтобы создать обширную площадь испарения, естественным образом с ходом времени станут играть регулирующую и крайне важную роль внутреннего моря.

Бесполезно искать другое решение этого вопроса. Цистерны, артезианские колодцы и редкие или широкие озера наподобие Кишада́ имеют сугубо локальное значение. Их задача – смягчить одно из последствий засухи, коим является жажда; в северных сертанах стоит другая задача – бороться с пустыней и ослабить ее.

В тех краях муки человека суть отражение более сильных, более широких мучений, проходящих через всё существо Жизни.

Они порождены вековыми муками земли…

Будучи подчиненным неравномерному влиянию трех этнических составляющих, генезис бразильских смешанных рас является проблемой, которая еще долгое время будет будоражить лучшие умы.

На текущий момент она только намечена.

А меж тем в бразильских антропологических изысканиях отличились проницательнейшие представители нашей интеллигенции. Исследования о доисторическом быте туземных народов представляют собою образец наблюдательности и острого ума, благодаря которым совершенно доказана – в пику недовольным строителям «алеутского моста»* – самобытность американских народов.

К этому благородному направлению, опирающемуся на глубокие палеонтологические изыскания Вильхельма Лунна*, относятся Мортон*, гениальный Фредерик Харт*, ученый муж Мейер*, трезвая голова Тражану ди Мора* и многие другие, которые, вслед за Ноттом* и Глиддоном*, в общих, но всеобъемлющих чертах определили Америку как центр возникновения человека, никак не связанный с великим питомником Центральной Азии. Homo americanus гордо идет среди других рас – равный среди равных.

Так выглядит известная сторона вопроса. Будь они потомками смешанного брака «человека из Лагоа-Санта»[37] с доколумбовым жителем самбаки*, происходи они от некоей расы, пришедшей с севера, которая считается прародителем тупи, столь многочисленных на момент великого открытия[38], то наших лесных жителей с их антропологическими особенностями можно считать исчезающими представителями древних рас, искони населявших наши земли.

После того как было таким образом установлено происхождение коренных жителей этих земель, ученые направили свое внимание на изучение их психологических особенностей; были сделаны достоверные выводы.

Излагать их теперь не к месту: не будучи знатоками данного вопроса, мы бы далеко удалились от поставленной цели.

Два других – внешних – основных фактора пока что не были исследованы с таким тщанием. Негр-банту, или кафр, в своих многочисленных ипостасях до сих пор остается нашим основным безмолвствующим действующим лицом. Лишь недавно один внимательный исследователь, Нина Родригес*, прилежно изучил его оригинальную и интересную религиозную жизнь. Тем не менее, какой бы ни была пересаженная в наши края африканская ветвь, с нею к нам пришли и господствующие черты Homo afer, сына засушливых и диких мест, где инструментами естественного отбора являются жестокость и сила.

Что до аристократического фактора нашей gens[39] – португальского, через который мы соединяемся с порывами души и разумом кельтов[40], то он, в свою очередь, явно заметен, несмотря на то что все названные элементы перемешаны в горячем тигле.

Таким образом, мы узнали три основных элемента формирования здешнего населения и – пусть несовершенно, но всеобъемлюще – физические условия; а также благоприятные и неблагоприятные исторические условия, которые ему довелось пережить. Однако, окинув мысленным взглядом всевозможные альтернативы и промежуточные этапы этого переплетения антропологических типов со столь различным уровнем физического и психического развития под влиянием переменчивой среды, в которой бывают разные климаты, где ландшафт и условия жизни могут изменяться до неузнаваемости, – можно утверждать, что от этого знания мы не много выиграли. Мы записали все переменные сложной формулы, но не нашли все неизвестные.

И действительно: в нашем случае недостаточно просто поставить в ряд негра-банту, индейца тупи-гуарани́ и белого и применить к ним всем антропологический закон Брока*. Он слишком абстрактен и негибок. Он не подсказывает нам, что именно способно смягчить влияние более многочисленной или более сильной расы, не указывает на причины вымирания или захиревания, поскольку подразумевает сравнение двух факторов, а факторов у нас три, и каждый связан с особенностями истории и климата.

Этим правилом следует пользоваться лишь для определения пути к правде. Как все законы, он корректируется в зависимости от объективных данных. А если бы по какой-то удивительной неаккуратности в построении умозаключений мы попытались применить его, опустив указанное влияние, проблему бы это не упростило.

Это можно легко доказать.

Абстрагируемся от многочисленных сторонних факторов и рассмотрим три основные составляющие нашей расы[41] как таковые, с сохранением свойств, присущих каждой из них.

Мы сразу же увидим, что даже в рамках этой удобной гипотезы сочетание трех факторов не дает единый продукт, как это бывает при бинарном сочетании, когда мгновенное слияние порождает единый промежуточный тип. В самом простом случае тройное сочетание дает три двойных. Первичные элементы не унифицируются, а расходятся, порождая равное количество субформаций и образуя сложную систему метисации, наиболее яркими элементами которой являются мулат, мамелюк*, курибо́ка* и кафуз*. Начальные пункты сдвигаются в силу реакций не сокращения, но раздвоения. Изучение этих субкатегорий затрудняет изучение основных рас, поскольку считается, что их имеется бесчисленное множество – в зависимости от пропорций, в которых смешивается разная кровь.

Бразилец – абстрактный тип, который мы пытаемся найти, – может возникнуть только в результате достаточно сложного скрещения.

В теории он должен быть па́рду (бурым): именно это является общим для мулата, курибоки и кафуза.

Тем не менее, учитывая исторические обстоятельства, разнившиеся на разных территориях; разнообразие привычных климатов, в связи с которым каждая из основных рас иначе реагирует на погоду; большее или меньшее количество смешанных браков в разных частях страны; и, наконец, проникновение других народов – в виде вооруженных вторжений в колониальную эпоху и в виде иммиграции в наши дни (более того, и оно тоже никогда не было равномерным), хорошо видно, что правдоподобие такого пути формирования современного бразильца в высшей степени сомнительно, если не абсурдно.

Как бы то ни было, эти краткие соображения поясняют разнообразие взглядов в среде наших антропологов. Сосредоточившись на тяжкой задаче подчинения своих усилий столь сложным условиям, они посвятили себя изучению этнических особенностей отдельных народов. Между тем, при всей их важности, которую мы ни в коем случае не отрицаем, их у нас довели до крайности, создав полунауку, живущую фантазиями не только смелыми, но и бесплодными. У тех, кто в последнее время столь дерзко и своевольно размышляет о столь важных вопросах, наблюдается чрезмерный субъективизм. Они начинают отвергать очевидные факторы мезологического и исторического характера.

Одни из них делают сомнительного качества заявления о вторичной роли физической среды и заранее предсказывают почти полное вымирание лесных жителей и упадок влияния африканского начала после отмены работорговли; предвидят победу более многочисленных и сильных белых, распространяя эту тенденцию и на мулата, в котором всё сильнее растворяется негр, и на кабоклу, в котором всё быстрее пропадают характерные черты индейцев.

Другие просто мечтают. Они превозносят значение индейца и строят фантазии, не выдерживающие легчайшего прикосновения критики. Их мечтания обильно сдобрены рифмами и поэтической метрикой: они затапливают науку ритмическими колебаниями стихов Гонсалвеса Диаса*.

Третьи, не мудрствуя лукаво, преувеличивают влияние африканца, который, действительно, способен долгое время сопротивляться поглощению высшей расой. Возникает мулат, которого они провозглашают самым характерным типом нашей этнической подкатегории.

Итак, исследование вопроса идет одновременно в различных направлениях.

На наш взгляд, причина этого в том, что основной фокус подобных исследований сократился до изучения единственного этнического типа, когда таких типов, несомненно, множество.

У нас нет единой расы.

Может быть, ее никогда не будет.

Мы готовимся к тому, что в отдаленном будущем историческая раса сформируется, если этому поспособствует продолжительный период самостоятельной жизни нации. В этом плане мы перевернули естественный порядок вещей. Наша биологическая эволюция требует гарантии эволюции социальной.

Мы обречены на цивилизацию.

Нас ждет или прогресс, или исчезновение.

Возможен только утвердительный ответ.

На него указывает не только разнообразие предков, но и другой, не менее веский аргумент: обширная и изменчивая физическая среда в сочетании с разнообразием исторических ситуаций, развивавшихся в ее рамках.

Нелишне будет порассуждать немного на эту тему.

Бразилия дает стойкий отпор тем, кто пытается уместить жаркие страны в границы 30 градусов широты. Эта граница преувеличена и с астрономической, и с географической точки зрения.

Бразилия не только не соответствует этому общепринятому ограничению, но в ней нет естественных элементов ландшафта, которые бы ослабляли или усиливали действие метеорологических факторов, создавая экваториальный климат в высоких широтах и области умеренного климата в тропиках. Вся климатология, соответствуя в широком смысле общим космологическим законам, везде зависит прежде всего от ближайших, непосредственных естественных причин. Климат – это физиологическая производная географического положения. Понимая климат таким образом, мы приходим к выводу, что наша страна по самой своей структуре не может являться однородной климатической областью.

Это показывают новейшие метеорологические изыскания, единственно достойные доверия. Они делят нашу страну на три ясно различимые области: явно тропическую, простирающуюся от северных штатов до юга Баии, со средней температурой 26 градусов; умеренную – от Сан-Паулу до Риу-Гранди через Парану и Санта-Катарину, где изотерма варьируется между 15 и 20 градусами; и переходную область, субтропическую, раскинувшуюся от центра до севера ряда штатов, от Минас-Жерайс до Параны.

Вот они, четкие границы трех разных областей.

Тем не менее даже эти более или менее четкие линии иногда смещаются, еще более увеличивая климатическое разнообразие.

Давайте вкратце обрисуем их.

Бразильский орографический ландшафт – могучие, поднятые над уровнем моря массы, вытянувшиеся вдоль побережья перпендикулярно направлению юго-восточного ветра, – обусловливают различия областей в направлении востока, что приводит к заметной климатической аномалии.

Действительно, климат, в тех местах полностью подчиненный рельефу местности, нарушает основополагающие законы. От тропиков к экватору астрономически верная зависимость климата от широты уступает вторичным факторам, и теперь климат распределяется по долготе.

Это известный факт. На длинном участке побережья от Баии до Параибы за переменой климата легче наблюдать вдоль параллелей, от востока к западу, чем вдоль меридианов, от юга к северу. Если следовать по второму направлению, разница в климатическом режиме и погодных условиях практически незаметна; зато вдоль первого направления не заметить ее невозможно. До самых далеких северных окраин блистательная природа неизменно цветет доходящими до побережья зелеными лесами, даря прибывающему морем иностранцу предвкушение пребывания в прекрасном и благодатнейшем регионе. А начиная с 13-й параллели, за лесами скрываются обширные бесплодные территории, голые земли, беззащитные перед жестокостью климата, в котором показатели температуры и влажности находятся в обратной зависимости, и это расхождение приобретает невероятные размеры.

Достаточно из любой точки на побережье пройти немного на запад. Пленительная иллюзия разрушена. Природа стала нищей, ее более не укрывают огромные леса, нет больше гор, она стала глубокой пустыней, оборачиваясь иссушенными и жестокими сертанами, где бегут эфемерные реки, запертые между голых холмов, что уходят в бескрайнюю даль – подальше от опаленных засухой мест.

Контраст разительный.

Области, отстоящие друг от друга менее чем на пятьдесят лиг, имеют совершенно противоположный вид и противоположные условия жизни.

Начинается внезапная пустыня.

И, конечно, человеческие волны на своем пути к западу, вглубь материка, встречали в первые два века освоения Бразилии препятствия более серьезные, чем бурные волны и крутые горы: дорога переселенцев шла через скупые и неприветливые каатинги. Наглядным примером тому служит неудача, постигшая первооткрывателей, которые двигались из Баии, – а ведь экспедиции вглубь страны начались там раньше, чем в Сан-Паулу.

К югу же от тропиков наблюдается совсем другое.

Там геологическая ткань земли, источник ее любопытной морфогении, остается неизменной, и в глубину материка простираются обширные территории с одинаковыми благоприятными условиями, с одинаковой флорой, с тем же улучшенным долготою климатом, с тем же жизнерадостным обликом природы.

Широкая стена гранитных гор, грудью бросаясь к морю, в глубине страны плавно превращается в широкие и ровные равнины, внезапным склоном резко обрывая плоскогорья.

На склонах этих, где более не властвует чрезмерно горный климат, пейзаж богат и радостен. Земля позволяет ту manageability of nature[42], о которой говорит Бокль*, а умеренно-теплый климат сравним в своей благодатности с великолепным климатическим режимом Южной Европы. Юго-восточный ветер более не царит здесь. Во всей широчайшей области от высот Ми́наса и Рио до самой Параны, захватывая Сан-Паулу, доминирует вальяжно спускающийся с высоких холмов северо-западный ветер.

И вот эти-то едва намеченные нами обширные области уже показывают основополагающее различие между югом и севером, совершенно непохожими друг на друга метеорологическим режимом, свойствами земли и переходом от сертана к побережью.

Пристальное рассмотрение позволит нам обнаружить более мелкие детали.

Возьмем самые выразительные случаи, чтобы не вдаваться в чрезмерные разъяснения.

На предыдущих страницах мы видели, что юго-восточный ветер, главный распорядитель климата на восточном побережье, в южных штатах передает вахту северо-западному, а на крайнем севере Бразилии – северо-восточному. Последний теряется на долгих плоскогорьях, уступая юго-западному ветру, который своими мощными порывами задувает весь Мату-Гроссу, порождая необычайные температурные колебания, усугубляя нестабильность континентального климата и подвергая центр страны насилию иного рода, нежели мы описали выше.

И правда, природа Мату-Гроссу уравновешивает крайности Бокля. Она удивительна, она уникальна. Нет ей равных. Вся могучая дикость, всё вообразимое плодородие в совокупности с крайне жестокой стихией, которую великий мыслитель, поспешив, распространил на всю Бразилию, здесь искренни, неприкрыты. Наблюдая ее – даже через суховато-сдержанные записки не склонных к ярким описаниям натуралистов, – замечаешь, что этот аномальный климатический режим представляет собою самую характерную черту нашего разнообразия в мезологии.

В противоречивости ей нет равных. Сначала она представляется идеалом благодати, землей, созданной для счастливой жизни: плодородная природа восседает в триумфальном апофеозе спокойных солнечных дней; почва укрыта невероятной растительностью, орошаема реками, идущими со всех четырех сторон света. Но парадоксальным образом в этом сытом спокойствии пробивается росток катаклизмов, которые в ненарушимом ритме всегда возникают летом, выслав вперед себя верных вестников, чтобы с непреклонностью высшего закона обрушиться на землю.

Описать их не получится. Но давайте их хотя бы обрисуем.

Сначала несколько дней подряд дует порывами теплый и влажный северо-восточный ветер; затем воздух на некоторое время застывает. Тогда «природа как будто замирает в страшном экстазе; даже верхушки деревьев не качаются; лес своей неподвижностью внушает страх и кажется застывшим. Птицы прячутся в гнездах и перестают летать»[43].

Но посмотрим в небо: ни облачка! Чистейший небосвод освещен затемненным, затменным Солнцем. Тем временем давление стремительно и неуклонно падает, неся удушье. Время от времени на горизонте с южной стороны темнеет небольшое кучевое облако с темно-бронзовой каемкой. Оттуда начинает дуть нежный ветерок, быстро набирая скорость до шквальных порывов. Температура понижается с каждой минутой; вскоре по земле принимаются плясать вихри. Успевшее совершенно потемнеть небо сотрясает гром и рассекают молнии; проливной ливень падает на бескрайние земли, стирая неуверенную линию водораздела, погребая под собою истоки всех рек и превращая их русла в одно огромное затопленное пространство…

Это нападение без предупреждения. Катаклизм врывается сюда, заброшенный мощной пращой циклона. Ветер срывает соломенные крыши и гнет стены; скрипят от напряжения вековые пальмы-каранда́; холмы становятся островами, долины – озерами…

А час спустя солнце уже триумфально светит в чистейшем небе! Беспокойные пернатые разводят свои трели среди падающих с листьев капель; легкий ветерок дарит покой – а человек, покинув временное убежище, созерцает разрушение на фоне всеобщего расцвета жизни. Лежат стволы и ветви, срезанные молнией, растерзанные ветрами; стоят рассыпающиеся хижины, склонившись за сбитыми соломенными крышами; бурлят последние волны полноводных потоков; трава на полях истоптана, как будто по ней пробежалось стадо буйволов; и над всем этим ни следа только что бушевавшей бури…

Пройдет несколько дней, и ветра снова подуют к востоку, и температура снова будет расти, а давление постепенно подниматься, и дышать станет всё невыносимее; и вот, наконец, порывистый юго-восточный ветер пронзит неподвижный воздух, и восстанет разрушительная рычащая гроза, сея вокруг себя мрак. Так повторяется один и тот же цикл – замкнутый круг катастрофы.

А если переместиться еще севернее, то мы встретим необыкновенно яркий и контрастный климат Пара. Бразильцам, живущим в других широтах, он непонятен, и даже ясные наблюдения Бейтса* не делают его понятнее. Теплый рассвет, когда 23 градуса по Цельсию ласкают тело, приходит нежданным вслед за ночным ливнем; день является в ослепительном апофеозе, открывая взору внезапные изменения в природе: деревья, накануне не имевшие на себе ни листика, вдруг оказываются усеяны кокетливыми цветами, сухие кусты стали цветущей рощей. За двадцать четыре часа происходит полное преображение: безмолвные леса, ветви, едва покрытые сухими или увядшими листьями, пустой, молчаливый воздух, только что раскрывшиеся, но уже одинокие цветки теряют мертвые лепестки, которые падают на землю, придавленную безумным спазмом духоты – 35 градусов в тени. «На следующее утро в безоблачном небе появляется солнце, и таким образом повторяется цикл: весна, лето и осень, всё вместе в один тропический день»[44].

Из-за такого постоянства незамеченными проходят времена года. Вместо того чтобы образовывать собою год, они с необычайной скоростью мелькают в течение дня, час за часом, не позволяя температуре в течение целого года колебаться более чем на один или полтора градуса. Так жизнь обретает нерушимое равновесие.

А тем временем в другой стороне, на западе, в верховьях Амазонки, уже иные условия составляют новый климат. И нельзя отрицать, что даже сынам соседних областей весьма непросто к нему привыкнуть.

Там, посреди жаркого лета, когда последние вздохи восточного ветра умирают в остановившемся воздухе, термометр становится бесполезным: его место занимает гигрометр. Всё живое вынуждено приспосабливаться то к паводкам, то к обмелению больших рек. Смена этого состояния наступает почти мгновенно. Не в силах удержать себя в русле, Амазонка выплескивается наружу, в считаные дни поднимая уровень воды до 17 метров, затапливает огромные территории, заливая овраги, образуя сложную сеть рукавов реки (игарапе́), что создает настоящее внутреннее море с запутанной системой навигации и сильных течений, меж которыми тут и там возникают зеленеющие островки затопленного леса – игапо́.

В паводок жизнь останавливается. Опутанный сетью естественных каналов, человек с удивительным стоицизмом ждет окончания этого неумолимого климатического явления, завершения парадоксальной жаркой зимы. Когда вода спадает, наступает лето. И жители этих мест с новой силой принимаются за свои повседневные дела – в том единственном ритме, который сочетается с природой, которую то и дело бросает из крайности в крайность, из-за чего любые усилия оказываются бесполезными.

Такой погодный режим приводит к паразитизму. Человек пьет молоко жизни из щедрых сосцов сифоний*…

Но в этом необыкновенном и одновременно типичном для данного региона климате имеются свои аномалии, еще более его усугубляющие. Как будто мало ритмического – наподобие сокращения сердечной мышцы – в колебаниях крупнейшей артерии Земли, чередованиях половодья и мелководья. Есть и другие свойства, которые сделают бесполезной любую попытку чужака по-настоящему здесь закрепиться.

Очень часто бывает так, что в апреле–мае, в разгар половодья, когда спокойно длится ясный день, горячая атмосфера Амазонки содрогается от ледяных порывов с юга[45].

Как будто с самого полюса подуло…

Тогда температура внезапно и резко опускается. На несколько дней воцаряется невыносимый холод.

Нахальные торговцы, которых пригнала сюда жажда наживы, и даже лесные индейцы стягиваются, стуча зубами и дрожа, к хижинам-тежупа́, окружая себя кострами. Прекращается вся работа: настал новый вынужденный перерыв. Одинокие затопленные островки пустеют, замерзают насмерть рыбы в реках, птицы замерзают в безмолвных лесах или улетают, пустеют гнезда, и даже грозные хищники прячутся в самые глубокие норы; великолепная природа экватора, некогда залитая жарким солнцем, являет собою негостеприимный вид тоскливой полярной пустоты. Это время называют здесь «холодами».

Однако прервем наши зарисовки на скорую руку.

Как мы уже видели, сертаны нашего севера имеют каждый свой климат и свои биологические условия. В разных сертанах одна и та же смена времен года происходит по-разному.

А если учесть, что это климатическое разнообразие не исключение, что всё это – от бурь в Мату-Гроссу до циклических засух на севере – возникает с периодичностью, присущей строжайшим законам природы, то мы придем к выводу, что в нашей физической среде присутствует полнейшее разнообразие.

Отсюда и берутся ошибки сторонников обобщения, которые, изучая нашу физиологию, сводят ее исключительно к тропическому климату. Конечно, его влияние своеобразной патологией охватывает почти всё северное побережье и бо́льшую часть соответствующих штатов вплоть до Мату-Гроссу. Влажная жара амазонских равнин, например, подавляет разум и истощает тело, заставляет человека организовывать свою жизнь по искаженной модели, когда любые занятия находятся в зависимости от постоянного неравенства между импульсивной энергией находящихся в состоянии крайнего возбуждения периферических функций и апатией центральных функций: упадок умственных способностей, усыпленных шумом страстей; недостаточная нервная проводимость, не соответствующая остроте чувств, из-за мало насыщенной кислородом крови…

Отсюда происходят все нетипичные реакции на раздражители, коль скоро и физиология нетипична: легкое, чья работа угнетена, уменьшается, а его функцию вывода углекислого газа начинает выполнять печень[46], на которую тяжким грузом ложится бремя жизнеобеспечения. На эту организацию влияют постоянные чередования импульсивного возбуждения и апатии нервной системы, когда отсутствует энергичный мышечный тонус, свойственный индивидам с темпераментом сангвиников. В такой среде естественный отбор происходит за счет серьезного перераспределения центральных функций мозга и нервной системы, когда между интеллектуальным и физическим развитием устанавливается вреднейшая обратная пропорциональность; это, конечно, приводит к победе инстинктов ради наилучшей адаптации к среде. Единственный итог этой победы – рост органической энергии при сокращении нравственной стойкости. Акклиматизация оборачивается обратной эволюцией. Род постоянно пребывает в этом состоянии, что неумолимо приближает его к упадку вплоть до полного вымирания. Как англичанин на Барбадосе, в Тасмании или Австралии, так и португалец на Амазонке прибегает к смешению, чтобы через несколько поколений обрести совершенно новый физический и нравственный облик – от медного оттенка кожи (под действием солнца и неполного выделения кожей углекислого газа) до темперамента, который ослабевает, будучи лишен своих исходных качеств. Европейца одолевает низшая раса, неотесанный дикарь: вступив в союз с окружающей средой, он побеждает его, топчет, уничтожает его при активном содействии малярии, желтой лихорадки, других изматывающих болезней, испепеляющего зноя и кишащих инфекциями затопленных ям.

На большинстве территорий Центральной Бразилии и нигде на юге этого не происходит.

Даже в большинстве северных сертанов сухой жар, разбавленный сильными воздушными течениями с восточного направления, и то создает более жизнеутверждающие условия и оказывает более благоприятное воздействие.

Если посмотреть на юг, на земли, что раскинулись с севера Минаса до юго-востока в направлении Риу-Гранди, то здесь наблюдаются условия несравненно более приятные: средняя годовая температура в диапазоне 17–20ºС; более плавная смена времен года; более четкий распорядок сезона дождей, которые, без устали поливая летом, осенью и весной выпадают в количествах, благоприятствующих посадкам. Когда приходит зима, климат напоминает европейский: холодный юго-западный ветер роняет кратковременные моросящие дождики; оконные стекла засыпает снег; замерзают болота, а на полях тут и там видны замерзшие участки…

Эти мезологические особенности находят отражение в нашей истории.

Если рассматривать ее в общем, забыв на время о выбивающихся из основной канвы частных деталях, то уже в колониальный период мы видим противоположности.

Когда земли были поделены между счастливыми владельцами на феодальные уделы[47] и когда началось заселение страны при неизменном безразличии метрополии, которая всё не могла оторваться от последних миражей «удивительной Индии»[48], началось резкое расхождение между Севером и Югом.

Не будем вспоминать основные события в истории этих регионов. Это две разные истории, чьи течения направлены в противоположные стороны. Это два формирующихся общества, ведомых различными целями; ни одному из них нет дела до другого, хоть оба развиваются под властью единого управляющего центра. На Юге возникали новые устремления, совершенствовалось разделение труда, народ, вобравший самых разных представителей людского рода, воспитывал в себе бо́льшую стойкость духа, духа живого, практического и смелого, – иными словами, на Юге крепло широкое движение к прогрессу. Это сильно контрастировало с Севером, где порою начинания были ярче, но результат скуднее; где рассыпанные, не связанные меж собою, рыхлые и застывшие в неподвижности капитанства* подчинялись одному и тому же распорядку в строгом соответствии с постановлениями далекого королевского двора.

Там история была более зрелищной, но менее красноречивой.

Появляются герои, но их величие проявляется в большей мере за счет несоответствия среде; яркие эпизоды обрываются, не получая продолжения, потому что нет единой цели, к которой совместно шли бы три формирующие Бразилию и при этом во всём различные между собой расы[49].

Даже в кульминационный период – во время борьбы с голландцами[50] – в своих полевых шатрах восседают, отнюдь не смешиваясь между собой, негры Энрики Диаса*, индейцы Камарона* и португальцы Виейры*. Не слишком объединившись для войны, они и после наступления мира держались друг от друга наособицу. Драма Палмареса*, набеги лесных жителей, столкновения на окраине сертанов разрушили то мимолетное единение, что возникло в борьбе с батавами[51].

Будучи зажатыми на побережье между неприступным сертаном и морем, старые колониальные поселения пытались дожить до наших времен в неизменном виде, застыв в глупой централизации и являя собою аномалию – перенос на новые земли нравственного облика старого общества.

К счастью, сюда докатилась мощная волна с Юга.

Здесь ускоренная акклиматизация к менее жестокой среде дала чужакам силы. После первых контактов с местными племенами появились дети покорения сертанов – бесстрашные мамелюки. «Паулист» – исторически так называли сыновей Рио-де-Жанейро, Минас-Жерайса, Сан-Паулу и южных регионов – воспрял как самостоятельный, смелый, свободный тип завоевателя; он сбросил с себя оковы послушания далеким опекунам и, удалившись от моря и от галеонов метрополии[52], бросился в незнакомые сертаны, начав невероятную эпопею «бандейрантов»…

Это удивительное движение отвечает влиянию мезологических условий. Сами по себе колонизаторы – с какой бы стороны они ни прибывали – совсем не различались между собою. Среди них – и тех и других – преобладал один и тот же элемент, на который так жаловался губернатор Дуарти Коэлью*: «Они в этих краях хуже чумы…»

Но на Юге живая сила характера тех, кто только что покорил неподвижное море, не страшилась трудностей; ее питала сила самой земли, ее не ждала тяжелая адаптация. И она крепла. Человек чувствовал прилив сил. Сменив декорации великих свершений, он возвращался в негостеприимный сертан с той же смелостью, которая руководила им в африканских походах[53].

Помимо того – подчеркнем это, рискуя вызвать недовольство наших доморощенных историографов, – орографическое расположение освобождало человека от забот, связанных с обороной побережья, где подстерегало коварство иностранцев.

Серра-ду-Мар заметно отличилась в нашей истории. Она нависает над Атлантическим океаном, как огромная крепость. Ее склоны смутили воинственность Кавендишей* и Фентонов*. Наверху, откуда видно все вершины, колонист чувствовал себя в безопасности: за зубчатыми стенами горного замка он был равноудален и от захватчиков, и от метрополии. Горы, каменной лентой заграждающие континент, являлись этническим и историческим изолятором. Здесь не нужно было держаться за побережье, как на севере: прибрежные районы сократились до узкой полоски мангровых зарослей и небольших прибрежных лесов-рестинг, освобождающих дух от бремени алчности; а за ними, скрытые густыми лесами, манили собой величественные и таинственные горы…

Более того, их особенный рельеф действует как первоклассный конденсатор океанических осадков.

Море можно называть истоком рек, что спускаются по склонам местных гор. Воды таких рек бегут от берега, погружаясь в материк, чтобы широко разлиться в сертанах. Они вселяют в сердце колониста непреодолимое желание совершить «энтраду»*.

Земля манит человека, зовет его на свою благодатную грудь, чарует его своими красотами, уносит его потоками рек.

Отсюда и красноречивый пример рисунка русла реки Тьете́, основной движущей силы здешнего земледелия. Чтобы попасть в глубину страны по Сан-Франсиску, Параибе, Амазонке и всем другим рекам, текущим на восток, нужно упорно сопротивляться течению и миновать шумящие водопады. А Тьете несла покорителей сертана без единого взмаха веслом к Риу-Гранди, откуда уже рукой подать до Параны и Паранаибы. Она была точкой входа в Минас, Гояс, Санта-Катарину, Риу-Гранди-ду-Сул, Мату-Гроссу; да что там – во всю Бразилию. На этом пути наименьшего сопротивления, четче всего показывающего маршруты колонизации, бандейрантам не преграждали, как на севере, путь бесплодные земли – непроходимая полоса сухих пустырей.

Итак, легко доказать, что это отличие физического порядка поясняет аномалии и контрасты между событиями на двух полюсах страны, особенно в непростые времена колониального кризиса XVII века.

Пока осевшие в Пернамбуку голландцы действовали по всему восточному побережью от Баии до Мараньяна, а наши три основополагающие расы в едином порыве вели великие сражения против этого общего врага, жители Юга, совершенно далекие от такого оживления и не желающие подчиняться декретам метрополии, выказывали полное равнодушие к делу этих борцов за самостоятельность. Они чуть ли не представляли собой столь же опасного врага, что и батавы. Странный народец метисов-бунтарей, стремящийся в другом направлении, влекомый другими чаяниями, в своем требовании самости топчущий буллы и королевские распоряжения[54], пошел в открытый бой против португальского двора, особенный гнев направив на иезуитов[55]. Те, забыв о голландцах, устремились вслед за Руем Монтойей* и Диасом Таньо* в Мадрид и Рим, не преминув пожаловаться на этого самого злейшего врага.

Неспроста: пока войска ван Шкоппе готовили Пернамбуку к приходу администрации Нассау[56], в Сан-Паулу разворачивалась мрачная драма Гуаи́ры*. И когда восстановление независимости Португалии после периода подчинения Испании оживило дух сопротивления захватчику, вновь собрав утомленных воителей, жители юга только усугубили это расхождение путей, воспользовавшись общим замешательством для установления мимолетной автономии Амадора Буэну*.

Не найти в нашей истории большего контраста. В нем заключается наше настоящее национальное свойство. Его практически не видно в пышных дворах баиянских губернаторов[57], где властвовали иезуиты со своей привилегией на завоевание душ – казуистический эвфемизм, за которым скрывалась монополия на индейскую рабочую силу[58].

С расцветом XVII века контраст усиливается.

Южане распространяются по всей стране, доходят до самого экватора. До последней четверти XVIII века заселение Бразилии следовало маршруту, проложенному бандейрантами. Друг за другом неустанно тянулись – неотвратимые, как природный закон, ведь они наглядно демонстрировали собой высвобождение энергии в условиях разности потенциалов, – длинные вооруженные караваны, человеческие волны, что нахлынули со всех сторон, вторгаясь на свои собственные земли, терзая ее, открывая заново, иссушая тяжелые недра.

Вдали от побережья, где давали о себе знать упадок метрополии и все недостатки неуклонно клонящейся к закату португальской нации, покорители сертанов, пробивавшие путь через негостеприимные земли Пернамбуку и Амазонас, казались какой-то другой, бесстрашной и неунывающей расой.

Когда Баии, Пернамбуку или Параибе угрожали набеги варваров, когда в лесах стали появляться кило́мбу* – последние оплоты восставших африканцев, приходил южанин и побеждал все эти опасности. Вспомним великую эпопею Палмареса: гекатомба – излюбленный метод южан.

Дело в том, что среда, в которой жили северяне, не снабдила их столь же мощной энергией. Если бы так было, то экспедиции бандейрантов отправлялись бы и с востока, и с севера, не оставив от коренного населения и следа. Но колонист-северянин, выдвигаясь на запад или на юг в коротких «энтрадах», слишком быстро встречался с силою природы, которая заставляла его бежать к побережью, где не было ни бесстрашия покорителей, жаждущих дружелюбных земель, ни дерзости, которая в середине XVI века помогла Себастьяну Торинью* пройти по Риу-Доси, Бастьяну Алваресу* – по Сан-Франсиску, а Габриэлу Суаресу* – через север Баии дойти до истоков Парагуасу. На этом фоне энергия Белшиора Диаса на серебряных копях кажется бледным отраженьем подвигов Аньянгуэры* или Паскуала ди Араужу*.

Зажатые между прибрежными зарослями и сертаном, между морем и пустыней, гнетомые климатом, они растеряли всю свою смелость и утратили бунтарский дух, который написал всю историю Юга.

Этот контраст, конечно, обусловлен не только основными этническими причинами.

Рассмотрев таким образом влияние мезологии на нашу историю, перейдем к ее роли в формировании нашего этнического состава.

Вернемся к исходной точке.

Пускай среда не является основополагающим фактором формирования расы, в нашем конкретном случае она слишком сильно варьировалась в разных частях страны, влияя на пропорции смешения трех основных элементов. Она подготовила почву для подрас, различающихся между собою способностью к адаптации. Помимо того (это неоспоримый факт), внешние условия оказывают серьезное влияние на сформировавшиеся общества, которые пускаются в вековые миграции, располагая ресурсами высшей культуры. Если это верно в отношении полностью изученных рас, обитающих в других климатах, под сенью цивилизации, что пронизывает, подобно плазме крови, все ткани этих великих коллективных организмов, – то почему наше положение должно сильно разниться? В данном случае, очевидно, наложение характеров совпадает с глубинным изменением тенденций развития, а длительность соответствующей этому процессу трансформации порождает в смешивающихся расах вре́менную слабость, отчего воздействие природной среды усиливается. Среда как будто бы крепче впечатывается в тело, переживающее процесс трансформации, и определяет его характерные черты. Не будет чрезмерной смелостью провести параллель с химическими реакциями преобразования материи, утверждая, что в этих сложных уже биологических реакциях участвуют более энергичные реагенты.

К теплу и свету, которые выделяются и в тех и в других, прибавляются особенности ландшафта, разновидности климата и действие несравненной и таинственной каталитической силы, которая проявляется в природе в разных формах.

В наших условиях, как мы видели, разница в их интенсивности далека от заявленного единообразия. В историческом же контексте описываемые различия в проявлениях столь же разнообразно распределились среди наших этнических слоев, что и породило неравномерное смешение элементов.

Не существует никакого бразильского антропологического типа.

Тем не менее давайте попробуем найти в этой сложной мешанине мимолетный образ подрасы, быть может даже эфемерной. Не желая поразить в правах наши собственные нарождающиеся расы, не станем отклоняться от цели повествования и наскоро обрисуем исторические предпосылки появления типа жагунсу*.

Как мы уже видели, образование бразильского народа на Севере весьма отлично от этого процесса на Юге. Исторические обстоятельства, во многом вызванные обстоятельствами физическими, повели формирование рас различными дорогами, что продолжается и по сей день.

Эти различия хорошо прослеживаются в том, как шло заселение от Мараньяна к Баии. Процесс происходил медленно. Португальцам, первым освоителям северного побережья, не помогала энергия концентрированной миграции и вторжения многочисленных отрядов переселенцев, хоть и отколовшихся от родимой земли, но всё же способных за счет количества сохранить все качества, приобретенные в ходе долгой исторической практики[59]. Они прибывали маленькими группами ссыльных и невольных колонистов, без того порыва, что двигал мужественными испанскими конкистадорами.

Они еще преклонялись перед Востоком.

Бразилия была землею изгнания, огромной тюрьмой, которой страшились еретики, опальные дворяне и все, кто только рисковал услышать в свой адрес беспощадные слова тогдашних судей: «Умрешь за это». Посему в первое время небольшое количество поселенцев заметно контрастировало с просторами страны и многочисленностью обитавших на них местных жителей. Весьма красноречивы указания, полученные в 1615 году капитаном Фрагозу ди Албукерки касательно переговоров с испанским послом во Франции о перемирии с Ла Равардьером*: в них говорится, что «земли Бразилии не являются необитаемыми, поскольку на них проживает более трех тысяч португальцев».

И это в целой Бразилии сто лет спустя после открытия!..

По замечанию Айреша ди Казала*, «население росло так медленно, что на момент поражения короля Себастьяна (1580 год) за пределами острова Итамарака́ еще не было поселения, где проживало бы с двести душ и где было бы три сахарных завода-энженью*»[60].

Некоторое время спустя население Бразилии увеличилось, но расхождение в численности европейского элемента и двух других сохранялось не в пользу первого. Наблюдалась идеальная арифметическая прогрессия: по сведениям Фернана Кардина*, в стране проживало две тысячи белых, четыре тысячи негров и шесть тысяч индейцев. Доминирование коренного элемента продолжалось на протяжении многих лет. Поэтому следует ожидать, что оно оказало значительное влияние на первые смешанные браки.

Приплывшие в эти края колонисты были более чем расположены заключать такие союзы. Были то привыкшие к бивакам и походам бездомные вояки или ссыльные и нечистые помыслами искатели приключений; всех их, по словам Барле*, путеводною звездой вел афоризм: ultra equinotialem non peccavi[61]. Сожительство с женщинами-кабоклу распространилось настолько, что не обошло и священство. Отец Но́брега дал точную характеристику этому положению дел в своем знаменитом письме к королю от 1549 года, где, живописуя разложение нравов колонистов, он пишет, что глубинные регионы страны заселены детьми христиан, которые заводят себе жен согласно местным обычаям. Нобрега просил отправлять к нему сирот и женщин, «сбившихся с пути: земля наша велика и широка, и мужа себе они найдут». Итак, первое и весьма интенсивное смешение произошло между европейцами и индейцами еще на ранних этапах колонизации. «Очень рано, – сообщает Казал, – добрый народ тупиникинов принял крещение и породнился с европейцами; не счесть белых, родившихся в этих краях с тупиникинскими чертами».

Африканцы же, несмотря на свою многочисленность, в первый век колонизации играли менее заметную роль. Кое-где их почти не было. Упомянутый нами хронист сообщает, что их было мало и в Риу-Гранди-ду-Норти, «где численность индейцев уже давно сократилась, несмотря на их свирепость и на то, что отпрыски союзов европейцев с африканками повысили количество белых и парду».

Эти выдержки говорят сами за себя.

Безо всякой задней мысли можно утверждать, что снижение численности коренного населения на нашем севере являлось в большем мере, как полагает Варньяжен*, следствием последовательного смешения рас, чем специального искоренения.

Известно также, что капитаны-донатарии* были озабочены закреплением их за собой, а для этого нужны были наследники. Это отвечало чаяниям метрополии. Об этом нам говорят королевские ордонансы, выходившие с 1570 по 1758 год, которые, «представляя собою непрерывную череду сомнений и противоречий»[62], ограничили алчность колонистов в отношении порабощения коренных жителей. В некоторых указах – как, например, в ордонансе от 1680 года – забота о местном населении доходила до требований передать ему земли, «даже уже отданные другим владельцам», поскольку индейцы, «естественные хозяева земли», должны иметь предпочтительное право.

Большой вклад в дело включения индейцев в жизнь колонии внес орден иезуитов: будучи вынужденным на юге терпеть вооруженные набеги на свои миссии*, на севере он властвовал безраздельно. Несмотря на некоторые отдельные заслуживающие порицания намерения, иезуиты сделали хорошее дело. Они, по крайней мере, противостояли алчным колонистам. В бессмысленной схватке между извращением и варварством эти вечные изгнанники[63] наконец нашли себе достойное занятие. И потрудились они на славу. В ту эпоху они были единственным организованным и дисциплинированным сообществом. Пусть попытка заставить разум туземца воспарить в абстрактных высотах монотеизма казалась химерой, но ценность ее заключалось в том, что она на долгое время, вплоть до вмешательства Помбала[64], сделала коренных жителей частью нашей истории.

Маршрут, по которому продвигались миссии на севере, от Мараньяна до Баии, показывает, какие усилия были приложены для движения через сердце сертанов от склонов Ибиапабы к склонам Итиубы; это своего рода логическое завершение лихорадочно-бурных походов бандейрантов. Они разносили кровь трех рас по всем вновь открытым просторам, что вело к общему смешению, несмотря на различные сложности и помехи; поселения, центры притяжения апостольской миссии[65], превращали индейские поселения из общинных домов в деревни, унифицировали кланы, вовлекали в общую со всеми жизнь племена. Проникая всё глубже в сертаны благодаря многовековым усилиям, миссионеры во многом спасли это индейское начало, поучаствовавшее в складывании наших рас. Некоторые историки, находясь под впечатлением от огромного наплыва африканцев (с конца XVI века по наше столетие, а точнее по 1850 год[66]) и считая африканца главной опорой португальца в рамках колониального режима, приписывают ему, как правило, чрезмерное влияние в деле формирования типа жителя северных сертанов. Тем не менее, несмотря на нашествие этих побежденных и несчастных, на их удивительную плодовитость и способность к адаптации – наследие жаркой Африки, тот факт, что они зашли далеко вглубь сертанов, достаточно спорен.

Конечно, афро-лузитанский союз имеет старинные корни, он начался еще до открытия Бразилии. Союз сей существует с XV века, когда Жил Эанеш* и Антан Гонсалвеш* установили отношения с берберами Северо-Восточной Африки и западноафриканским народом волоф. В 1530 году по улицам Лиссабона ходило более десяти тысяч африканцев, то же самое наблюдалось в других местах. В Эворе африканцев было больше, чем белых.

Документальное подтверждение мы находим в стихах современника, Гарсии де Резенде*:

Итак, мулат впервые появился за пределами нашей страны. Первое смешение кровей с африканской расой произошло в метрополии. В Бразилии естественным образом оно возросло. При этом способности к развитию у этой подчиненной расы, в силу ее социального положения, были практически полностью отбиты. На плечи африканца, обладавшего крепким телосложением (и подвергнутого крайнему закабалению) – при этом не устраивавшего, подобно индейцам, бунтов, вскоре опустилось всё бремя поддержания колониальной жизни. Он стал рабочим скотом, обязанным неустанно работать. Старые ордонансы относительно того, «как избавляться от рабов и животных из-за болезни или увечий», красноречиво говорят о царившей в те времена жестокости. Кроме того – и здесь не может быть никаких разногласий, – многочисленные партии рабов скапливались на побережье. Вдоль океанского берега от Баии до Мараньяна тянулась черная полоса, но мало кто из африканцев проникал вглубь страны. Даже открыто бунтуя, скромный негр, превратившийся в обитателя мокамбу* – бесстрашного киломбо́лу, не рисковал удаляться к сердцу континента. Палмарес* со своими 30 тысячами жителей располагался в считаных лигах от побережья.

Плодородная почва побережья удерживала при себе сразу два элемента, освобождая тем самым коренное население[68]. Экстенсивное возделывание завезенного с Мадейры сахарного тростника обрекло сертаны на забвение. Еще до вторжения голландцев[69] от Риу-Гранди-ду-Норти до Баии имелось 160 сахарных заводов-энженью. На протяжении многих лет это производство неуклонно росло.

Африканский элемент оказался в некотором роде изолирован в пределах прибрежной полосы и «прикован» к земле, так что характер смешения рас в этом регионе совершенно отличался от того, что происходило в других капитанствах. Там свободно кочевали индейцы, неспособные к труду, всегда готовые взбунтоваться и не слишком жестко опекаемые в поселениях, что были воздвигнуты упорством миссионеров. Рабство африканцев, став побочным результатом эгоизма колонистов, предопределило то, что колонисты здесь, на Севере, оказались больше, чем на Юге, подвержены влиянию проповедников. Даже у бандейрантов-покорителей сертана, которых тяжелая дорога привела в те края, готовность к сражению улетучивалась.

Некоторые из таких бандейрантов, как Домингус Сертан*, отказывались от полной превратностей походной жизни ради прибылей от устройства скотоводческих хозяйств на землях обширных латифундий.

Так что смешение рас в сертане и на побережье происходило совершенно по-разному.

Действительно, если в обоих случаях общим был белый элемент, то на побережье смешение дало мулата, а в сертане – курибоку.

Тот факт, что формирование населения сертанов (не столько севера, сколько, скажем так, субтропической Бразилии) весьма самобытно, можно убедительно доказать.

Обрисуем эту самобытность; а чтобы не задерживаться слишком долго, покинем пока что сцену, на которой разыгралась историческая драма Канудуса, и совершим быструю прогулку по реке Сан-Франсиску – «великой дороге бразильской цивилизации», как метко назвал ее один историк[70].

Мы уже показали на предыдущих страницах, что Сан-Франсиску пересекает непохожие друг на друга регионы. Он широк у самых истоков, и его обширный бассейн сетью многочисленных притоков опутывает половину Минаса – в лесистом и горном краю. Затем русло сужается, и срединная часть реки проходит через прекрасный пейзаж центральных серраду. Ниже по течению, за Жуазейру, она попадает в тиски высоких скал, которые изгибают ее течение в направлении моря; здесь она теряет своих питателей, а те, что остались, невесомы и эфемерны. Отсюда она по коридору длиною много сотен километров движется к Паулу Афонсу, врезаясь в негостеприимные каатинги.

А ведь эта тройственность представляет собой диаграмму хода нашей истории, отражая ее переменные состояния.

Сан-Франсиску уравновешивает влияние Тьете.

Если направление течения реки Тьете делало ее несравненно более полезной для продвижения колонизации, так что покорители сертанов отдавали ей предпочтение в погоне за индейцами, которых они захватывали в рабство, то Сан-Франсиску у своих истоков на возвышенностях был основным центром горнодобычи, в низовьях – средоточием миссионерской деятельности, а в среднем течении представлял наилучшие угодья для скотоводства, единственно подходящего для экономического и социального положения колонии.

Его берега исхожены в равной степени и бандейрантом, и иезуитом, и пастухом.

Возможно, спустя какое-то время обнаруженные документы, помогая восстановить историю колониальной жизни с XVII по конец XVIII века, вернут последнему, ныне совсем позабытому, свое заслуженное место в памяти нашего народа. Смелый и бесстрашный, как первый[71], скромный и упрямый, как второй, он обладал еще одним качеством, которого им не хватало, – закреплением на земле.

Бандейранты в обеих своих ипостасях – героической или приводящей в смущение[72], берущих приступом окружающее пространство или населяющих его людей, ищущих золота или рабов, – открывали бескрайние просторы, не только не заселяя их, но, может быть, даже сокращая число их коренных жителей, стремительно атакуя индейские общинные дома и вгрызаясь в недра в поисках драгоценных камней и металлов.

История бандейрантов, порою такая же загадочная, как намеренно туманные указания на маршруты их экспедиций, отражает чередование и переплетение двух манивших их стимулов[73], то отвечавших духу бродяг-авантюристов, то сообщавших более или менее практический характер задуманным предприятиям. В этом постоянном колебании между двумя целями действительная польза подобных экспедиций – открытие неведомого – появлялась как вынужденная случайность, неизбежное последствие, до которого бандейрантам не было дела.

С той поры как экспедиция Глиммера* (1601) разрушила обманчивый миф об Изумрудных горах, который с середины XVI века заманил на отроги хребта Эспиньясу, несмотря на предшествующие неудачи, одного за другим Брусу Спиносу*, Себастьяна Торинью, Диаса Адорно* и Мартина Карвалью*; когда на севере исчезла зачарованная страна, еще более идеализированная романтическим воображением Габриэла Суареса, – на протяжении большей части XVII века превалировали мрачные легенды о бандейрантах как об охотниках за рабами, что воплотились в жестоком и героическом образе Антониу Рапозу*. Почти одновременно померкли и миражи загадочных никем не покоренных гор Сабарабусу́ и Минас-ди-Прата. Но затем вылазки вглубь сертанов начались с новой силой: Пайс Леми* предпринял свои спорные поиски[74], после почти векового забвения шагая по следам Глиммера; Арзан* в 1693 году пошел за золотом по тропам, проложенным Торинью и Адорну; наконец, начинания Бартоломеу Буэну* в Итаберабе и Мигела Гарсии* в Рибейране-ду-Карму способствовали тому, что экспедиции вглубь сертанов вышли за свои первоначальные пределы и стали распространяться из региона Оуру-Прету по всему краю.

Между тем в этот период, когда, казалось бы, из важных событий можно было отметить только борьбу с голландскими захватчиками на побережье да накатывающие волнами и наводящие страх вылазки бандейрантов в самом сердце плоскогорья, в области, что раскинулась в среднем течении реки Сан-Франсиску, возникло некое примечательное поселение, результаты чего проявились только потом.

Эта роль формировалась исподволь. Сначала ее определяли экспедиции в поисках залежей драгоценных металлов, что описал Морейя*; эти экспедиции, пусть анонимные и малопримечательные, продолжались, вероятно, до начала правления генерал-губернатора Жуана де Ленкастри и оставляли по дороге к горам Макаубас, что за Парамирином, всё новые смены поселенцев[75]. Поскольку кратчайшая дорога от побережья проходила через неприступные горы или непроходимые леса, проводником служил Сан-Франсиску. Открываясь исследователям только в двух местах – у истока и у устья, великая река несла южан навстречу северянам, с самого начала становясь этническим уравнителем, лентой, связывающей два незнакомых друг с другом общества. Ведь колонисты – сан-паульцы из отрядов Домингуса Сертана, баиянцы Гарсии д´Авилы, пернамбукцы Франсиску Калдаса* со своими маленькими армиями союзных индейцев-табажа́ра, да и португальцы под руководством Мануэла Нунеса Вианы, который оттуда, со своей фазенды «Эскуру», что в Кариньянье, отправился командовать эмбоабами* на реку Смерти, Риу-дас-Мортис, – дойдя до сертана, обычно в нем и оставались.

Доступная и пышущая изобилием земля заменяла им разбитые миражи столь желанных рудников. Ее оригинальное геологическое строение создало такие топографические формации, где из разрозненных элементов сложилось единое и взаимосвязанное целое: тут и горы – последние контрфорсы приморской цепи, что смягчены бескрайними равнинами; тут и разнообразная сложная флора, где более компактные и менее непроходимые, чем на побережье, леса перемежаются с «нежными» равнинами и «суровыми» холмами, внезапно уступая место обширным редколесным участкам каатинги; тут и гидрографическое строение притоков, почти симметрично отходящих к востоку и к западу, что связывало местность с одной стороны с побережьем, с другой стороны – с плоскогорьями. Эти связи были необходимы для соединения. А подходящий для скотоводства климат стал главным из привлекательных качеств.

Помимо редкостного плодородия усеянной естественными пастбищами земли, не было недостатка и в другом необходимом элементе – соли, совершенно бесплатно доступной в соляных пещерах[76].

Так сформировался обширный скотоводческий регион, который уже на заре XVIII века простирался от северных границ Минаса на запад и север до Гояса, до Пиауи, до окраин Мараньяна и Сеара, а на восток – до баиянских плантаций. Он прирастал населением и самостоятельно развивался, хотя хронисты той эпохи не обращали на него внимания, и оказался совершенно забытым не столько даже далекой метрополией, сколько нашими собственными губернаторами и вице-королями. Он не давал налогов и не приносил прибыль, чтобы заинтересовать собой себялюбивую корону[77]. При этом он – в противоположность неспокойному побережью и эпопее горнодобычи – отражал «почти единственный мирный аспект нашей культуры»[78]. Кроме редких поселенцев из Пернамбуку и Баии, большинство появившихся здесь богатых скотоводов прибыло с юга и состояло из того же энергичного и прорывного народа бандейрантов.

Согласно ценнейшим сведениям Педру Такеса[80], немало было сан-паульских семей, которые в постоянных переездах осели в этих далеких местах; и считается – согласно мысли вдумчивого историка, – что «долина Сан-Франсиску, достаточно густо заселенная сан-паульцами и их потомками начиная с XVII века, стала почти их собственной колонией»[81]. Поэтому Бартоломеу Буэну был изумлен, увидев на территории только что открытого им Гояса следы предшественников – безымянных пионеров, которые, конечно, пришли сюда с востока, перебравшись через горы Паранан. И поэтому, когда в 1697 году начался самый значимый этап поисков золота, среди беспокойных и шумных волн мигрантов, мчавшихся с восточных склонов гор Эспиньясу к тальвегу* Риу-дас-Вельяс, паулисты особенно выделялись своей стремительностью, которая, возможно, помогла им первыми достичь рудников Каэте́ и начать их освоение. В обратном направлении, как идущий с севера отлив, двигались отряды «баиянцев». Этот термин, подобно термину «паулисты», стал общим названием северных поселенцев[82].

К тому времени в долинах среднего течения великой реки уже сформировалась смешанная раса, бесстрашием равная мамелюкам, сынам Сан-Паулу. И не будет слишком смелой гипотезой предполагать, что этот удивительный тип паулистов, воспрявший, а затем пришедший в упадок на юге, придя к своему вырождению в том самом краю, что дала ему имя, возродился именно здесь, где и сохранился в неприкосновенности, вдали от опасностей миграции и смешения кровей, сумев сберечь, вплоть до наших дней, мужественность и храбрость своих дедов.

Они действительно остались в тех краях, полностью отстранившись от остальной части Бразилии и мира, хранимые с востока высокими горами Серра-Жерал, а с запада защищаемые широкими полями, тянущимися в сторону Пиауи; до сих пор жители сертана считают их бескрайними.

Среда привлекала и хранила их.

Экспедиции и военно-исследовательские вылазки, предпринимавшиеся с обеих сторон меридиана[83], не способствовали рассеянию населения, но облегчали связи двух противоположных концов страны. Они соединяли их в пространстве и во времени. Это простое и суровое общество, непонятое и забытое – сама мужественная сущность нашей нации – обеспечило во внутренних районах постоянное присутствие колонистов на земле (когда на побережье оно не всегда наличествовало) и возникло в пространстве между землями северян, что боролись за независимость зарождающейся родины, и краем южан, что расширяли ее границы. Сами же жители сертанов в равной мере обеспечивали и тех и других тучными стадами скота, которые поднимались к долине Риу-дас-Вельяс или спускались к истокам Парнаибы.

Первопроходцы сертанов, создавшие это общество, отовсюду вытеснили индейский элемент – после того как взяли верх над индейцами и поработили их. Однако они позаимствовали у индейцев качества, которые им пригодились в их новом занятии.

За этим не могло не последовать смешение рас. И тогда появились чистые курибоки, в которых почти не было примеси африканской крови, сегодня столь заметной в нормальном типе жителей сертана. Эта раса возникла из свирепого объятия победителей и побежденных. Все они взросли в бунтующем и неспокойном обществе, живущем на благодатной земле; они прошли суровую школы силы и смелости, сумев развить унаследованные от предков качества на тех бескрайних просторах, где и сегодня рычит непобедимый ягуар[84] и где бродит стремительный нанду, – или в горах, чьи склоны исцарапаны поверхностными разработками, когда позднее баиянские сахарные заводы дали им возможность сменить тяжелый скотоводческий труд.

Развитие их характера – тема, требующая долгого изложения. В них перемешаны присущий колонисту авантюризм и импульсивность индейца; а поддержание собственной замкнутой среды позволило сохранить качества и обычаи предков, которых лишь слегка коснулись новые законы жизни. Они и до сих пор носят свои старинные одежды и дедовские облачения, с невиданным тщанием соблюдают самые древние обычаи, набожность их доходит до фанатизма, у них преувеличенное чувство чести и красивейший трехвековой стихотворный фольклор…

Сильная и древняя раса, сыны которой проявляют упрямый и несгибаемый характер в самых непростых ситуациях – тогда кожаная одежда скотовода становится гибкой броней жагунсу, – берущая свое начало из самых разных элементов, но всё же отличная от всех остальных рас, что населяют нашу страну, она, несомненно, является выразительным примером того, насколько важным становится влияние среды. Распространившись по сертанам, которые граничат или расположены поблизости от Гояса, Пиауи, Мараньяна, Сеара и Пернамбуку, эта раса даже в созданных ею самой основах демонстрирует оригинальность. Все поселения, деревни и города, располагающиеся сегодня на этих территориях, имеют одинаковое происхождение, заметно отличное от остальных, свойственных северу и югу.

Если там они вырастали вблизи шахт и вокруг приисков, а на крайнем севере расстилались вдоль границы между Итиубой и Ибиапабой, на месте старых миссионерских деревень, то здесь все они возникли на месте скотоводческих угодий.

Просим читателя извинить нас за обилие примеров. Тот, кто внимательно рассмотрит поселения вдоль Сан-Франсиску, от истоков до устья, увидит последовательность этих трех видов. Такой наблюдатель спустится с высокогорий и оставит позади себя города, вознесшиеся над хребтами, что служат памятниками бесстрашию энтрад; затем он пересечет бескрайние равнины, ставшие ареной для свершений простых и суровых скотоводов – этого свободолюбивого и сильного племени; наконец, он достигнет негостеприимных и угнетаемых засухой краев, по которым, преодолевая трудности, прошли медленной поступью миссионеры…

Именно об этом – в дополнение наших описаний – и свидетельствует расположение иезуитских поселений на тех землях, что мы только что обрисовали.

Действительно, там нынешние поселки в сертанах (будучи изначально совершенно различными) сформировались на месте старых индейских поселений, организованных иезуитами; в 1758 году суровая политика Помбала[85] лишила миссионеров их паствы… Наблюдая за поселками, что сохранились сегодня вокруг того места, где пять лет назад стояла глинобитная Троя[86] жагунсу, мы – даже на столь ограниченной территории – видим лучшие примеры.

Действительно, на всех этих землях, которые в ходе неправомерного и полного злоупотреблений наделения сесмариями оказались сосредоточены в руках одной семьи, Гарсиа д´Авила («Дом с Башней»), встречаются весьма старинные поселения. Миссионеры основывали их в ходе своего долгого и медленного движения от Итапикуру-ди-Сима до Жеремоабу, а оттуда по течению Сан-Франсиску до сертанов Роделас и Кабробо́; это продолжалось с XVII века и по сей день.

У таких миссионеров не было историка.

Это беспримерное предприятие сегодня сохранилось только в скупых документах, слишком малочисленных, чтобы дать полное представление обо всей его полноте. Тем не менее имеющихся сведений вполне достаточно для нашей задачи. Они однозначно сообщают нам, что, пока чернокожие трудились в поте лица своего на побережье, индейцев собирали в деревнях[87], которые должны были стать городами. Расчетливая заботливость иезуита и удивительное самоотречение капуцинов и францисканцев позволили включить индейские племена в историю нашей нации; и когда на заре XVIII века паулисты ворвались в Памбу и в Жакобину, они с удивлением обнаружили приходы с многочисленными прихожанами. Первое из таких мест, находящееся в 22 лигах вверх по течению от Паулу Афонсу, уже в 1682 году стало подчиняться колониальной администрации. Им управлял капуцин, успешно разрешавший племенные споры и кротостью руководивший усмиренными вождями. В другом поселении массово преобладали индейцы из старой миссии Саи́.

Жеремоабу уже в 1698 году упоминается как судебный округ, а это позволяет предположить, что поселение возникло гораздо раньше. Здесь коренной элемент слегка смешан с африканским – каньембора с киломболой[88]. В те времена это скромное местечко было куда оживленнее, чем сегодня, а потому неудивительно, что Жуан ди Ленкастри, генерал-губернатор Бразилии, посматривал на него, когда усиливалось соперничество индейских вождей, получавших, в полном соответствии с законом, патенты и права на землю от капитанов-донатариев. В 1702 году те края успокоила первая францисканская миссия, показав бо́льшую эффективность, чем угрозы колониальной администрации. Деревни помирились, а количество лесных жителей, обратившихся к церкви, было таким, что викарий Итапикуру в один день окрестил 3700 индейцев[89].

Неподалеку воздвигалась другая старая миссия – Масакара́. Здесь в 1687 году могущественный Гарсиа д´Авила* разместил один из своих полков[90]. Дальше на юг один за другим росли другие поселения: Натуба, тоже достаточно старая деревня, основанная иезуитами; Иньямбупи, где постройка приходской церкви вызвала серьезные споры между священством и тем же упомянутым богатым владельцем сесмарии (Гарсией д´Авила); основанная францисканцами Итапикуру (1639).

Еще дальше на север процесс заселения территории (с теми же элементами) продолжился и стал более интенсивным к началу XVIII века: сказывалось деятельное поощрение со стороны метрополии.

Во второй половине XVII века в сертане Роделас появился форпост южан-бандейрантов. Собраду, фазенда Домингуса Сертана, стала оживленным центром местной жизни. Инициативы, предпринятые этим суровым покорителем сертана, пока еще не получили подобающей им оценки. Находясь почти на границе северных капитанств и вместе с тем совсем недалеко от Пиауи, Сеара, Пернамбуку и Баии, колониальный лендлорд применил беспокойную натуру курибока для работы на 50 скотоводческих фазендах. Бахвалясь, подобно другим покорителям земель, грубой властью феодала – доходило до того, что скромных арендаторов он делал своими вассалами, а покоренных индейцев-тапуйя рабами, – бандейрант, оказавшийся на этих землях и достигнувший своего идеала богатства и власти, поневоле помогал в деле сплавления разных народов своему упрямому и скромному противнику – священнику. Всё потому, что метрополия здесь, на Севере, безоговорочно становилась на сторону последнего. Уже давно действовал принцип: пусть индейца побеждает индеец; иными словами, каждое поселение новообращенных индейцев было укреплением от набегов непокоренных дикарей.

На исходе XVII века Ленкастри вместе с крещеными индейцами основал лагерь Барра, чтобы противостоять набегам племен акароазов и мокоазов. Из этой точки вдоль Сан-Франсиску стали распространяться поселения и миссии – в Носса-Сеньора-ду-Пилар, Соробабе́, Памбу, Аракапа́, Понта́ле, Пажеу и т. д. Итак, очевидно, что именно тот участок баиянских сертанов, который был наиболее связан с сертанами других северных штатов – то есть вокруг Канудусского сертана, – на самой заре нашей истории подвергся активному заселению, причем движущей силой здесь был индейский элемент, сплавляющийся с европейским и африканским и сохраняющий преобладающее влияние.

Поселения, возникшие после изгнания иезуитов, создавались по тому же методу. С конца XVIII века до наших дней сильные духом миссионеры – приведем в пример удивительного Аполониу ди Тоди* – продолжают свое многотрудное апостольское дело в Помба́ле, Кумбе́, Бон-Конселью и Монти-Санту.

Тем временем всё это население, затерянное в глубине сертанов, живет там и по сей день, увеличиваясь в числе без участия чуждых элементов, как будто бы находясь на необитаемом острове и тем самым являя максимальную степень единообразного смешения рас, способного создать хорошо определенный и полноценный тип метиса.

Пока на охваченном иммиграцией и войной побережье созданию метиса препятствовали тысячи преград, пока в других центральных частях страны бандейранты сталкивались с другими преградами, здесь – в союзе с редкими беглыми рабами, белыми беглецами, скрывающимися от правосудия, и искателями приключений – продолжало преобладать индейское население.

Не будем искажать историю. Изоляция и сохранение коренных жителей были предопределены весьма энергичными мерами, которые будут описаны ниже.

Во-первых, это была активная раздача сесмарий, определивших длительность существования нашего доморощенного феодализма[91].

Землевладельцы, образчиком которых являются наследники Антониу Гедеса ди Бриту*, не хотели делиться своими безграничными латифундиями. Они едва сносили даже вмешательство метрополии. Сооружение в их владениях часовен и приходских церквей всегда приводило к конфликтам между ними и священниками; последние, даже выиграв спор, оказывались, в определенном отношении, в зависимости от власть имущих. Те препятствовали приезду новых поселенцев и конкурентов, а скотоводческие фазенды, рассыпанные по вновь созданным приходам, становились крупными центрами притяжения для возникшей здесь же смешанной расы.

Такая раса развивалась вдали от влияния других начал. Погрузившись в пастушескую жизнь (к чему у них обнаружилась склонность)[92], курибоки и смуглые кафузы, прямые предки современных погонщиков-вакейру, полностью удаленные от южан и от активной колонизации побережья, развивались, приобретая собственный уникальный облик – как будто росли в совсем другой стране.

Королевский ордонанс от 7 февраля 1701 года усугубил эту изоляцию. В нем под страхом жестокой кары жителям тех сертанов, о которых мы говорим, запрещалось поддерживать какие-либо контакты с югом, с краем сан-паульских шахт[93]. Не допускались даже торговые сношения, даже простой обмен продуктами.

Можно указать еще одну причину, повлиявшую на генезис жителя северных сертанов: это физическая среда на всей огромной территории от русла Ваза-Баррис до реки Парнаибы на западе.

Мы видели истинное лицо этого края: агрессивная флора, беспощадный климат, периодические засухи, бесплодная почва, застеленная голыми горами, огороженная величественными араша́[94] центральных плоскогорий и громадными лесами, подобно одежде укрывающими склоны. Эти негостеприимные земли, название которых на языке тупи – по́ра-по́ра-эйма[95] – еще как эхо отдается в одной из горных гряд, что нависает над ними с востока (Борборе́ма), были убежищем тапуйя. Спасаясь одновременно от португальцев, чернокожих и тупи, непокоренные индейцы другой народности – карири – нашли необыкновенную защиту в этой неласковой местности, сотрясаемой бурями, усеянной жесткими камнями, иссушенной зноем, кишащей колючими кустарниками и покрытой каатингами. Здесь, спустившись с холмов в пустоту, где ничто не намекало на столь долгожданные залежи руд, отряды бандейрантов растеряли всю свою прыть. Таинственная тапуи-рета́ма[96] стала памятником стойкости других первопроходцев – миссионеров. Ее бесконечные нехоженые тропы – след долгого, мучительного и болезненного апостольского шествия. Достигшие этого края бандейранты немедленно становились лагерем, чтобы как можно скорее пойти дальше, прочь от этих мест.

Земля страшила их; здесь предстояло вести великую и безмолвную борьбу за души индейцев. Бандейранты бросали ее, не собираясь возвращаться, и не трогали местных.

Отсюда и обстоятельство, которое может заметить внимательный наблюдатель: до наших дней среди географических наименований тех мест преобладают слова, происходящие из языка тапуйя, не тронутые влиянием португальского и тупи, как в других точках страны. Не задерживаясь более, чем нужно, ограничимся землями, окружающими Канудус, чтобы показать этот замечательный лингвистический факт, так хорошо отражающий пути истории.

Естественно поэтому, что в формировании многочисленных групп населения описываемых нами сертанов (подобно тому, что происходило в среднем течении Сан-Франсиску) играла роль значительная примесь крови тапуйя. Там обитатели сертанов и оставались на протяжении трех веков, вплоть до нашего времени существуя в ограниченном кругу, всеми забытые, свято храня старинные обычаи. И поэтому путник, проходящий сегодня по тем местам, наблюдает удивительную схожесть их жителей: черты лица и стать незначительно варьируются в пределах одного типа, создавая впечатление антропологического инварианта, о котором с первого же взгляда можно сказать, что он не похож на то, что существует на побережье (там встречаются метисы самых разных обличий). Ведь если у тех метисов можно найти все переходы и оттенки цвета кожи, которые зависят от того, какие именно признаки будут преобладать при смешении кровей (и оттого для метиса с побережья невозможно установить один-единственный тип внешнего облика), то жители сертана кажутся скроенными по одному и тому же лекалу, у них почти не различаются физические данные и оттенок кожи – от загорелого мамелюка до смуглого кафуза; у них длинные и жесткие или слегка волнистые волосы; всегда атлетическое телосложение и одинаковые нравственные правила, ведущие к одинаковым как предрассудкам и недостаткам, так и положительным качествам.

Единообразие во всех этих аспектах впечатляет. Житель северных сертанов – несомненно, полноценная, уже сформировавшаяся этническая подъединица.

Откроем скобки…

Смешивание слишком разных рас в большинстве случаев вредно. Согласно положениям эволюционизма[98], даже если продукт смешения испытывает преобладающее влияние высшей расы, в нем так или иначе живо проявляются недостатки расы низшей. Крайняя метисация есть шаг назад. Индоевропеец, чернокожий и бразильский тупи-гуарани или тапуйя находятся на различных стадиях эволюции, и их смешение, сгладив наиболее полезные качества первого, стимулирует усиление примитивных свойств остальных. Таким образом, метис – соединительное звено между расами, краткий миг отдельной жизни, в которую слились многовековые усилия, – почти всегда будет неуравновешенным. Фовиль сравнивает метисов в целом с истериками; только в этом случае нервная неуравновешенность неизлечима: нет такой терапии, которая справилась бы с этим столкновением противонаправленных стремлений, внезапно сблизившихся и слившихся в единый отдельный организм рас. Не может быть так, чтобы, расходясь в разных направлениях в течение долгого времени, на фоне которого история покажется мигом, два или три народа внезапно сольются, чтобы сформировать новую умственную конституцию и за короткое время отменить черты, приобретенные в результате длительного процесса отбора. Как в алгебраических уравнениях, качества находящихся по разные стороны элементов не накапливаются, а вычитаются или уничтожаются в соответствии с имеющимися положительными и отрицательными значениями. И метис – мулат, мамелюк или кафуз – есть не только переходное звено, но звено упадочное, лишенное физической энергии своих диких предков и интеллектуальной высоты предков высших. Обладая, быть может, высокой плодовитостью, он – будто по контрасту – демонстрирует впечатляющий набор противоположных моральных качеств: его дух – то яркий и стремительный, то порой, хрупкий, беспокойный, непостоянный, то воспаряющий ввысь, то быстро угасающий; он уязвлен неумолимостью биологических законов и низвергнут до уровня занимающей менее привилегированное положение расы. Будучи неспособным полноценно примкнуть к материнской или отцовской расе, что столь различны между собой, он отражает их те или иные преобладающие качества в постоянной комбинации противоречий. А когда – так бывает нередко – он становится способен к большим обобщениям и сложнейшим абстракциям, вся эта умственная конструкция (за исключением редких случаев, только подтверждающих правило) опирается на рудиментарную нравственность, в которой угадывается импульсивный автоматизм низших рас.

Дело в том, что метис без подобающих оснований оказался на удивительном соревновании народов, когда все они ведут непрекращающуюся войну, а отбор определяет, какие качества перейдут потомкам. Он не сражался; он не прилагал усилий; он представляет собой нечто рассеянное и растворенное; он появился внезапно, без собственных отличительных черт, колеблясь между противоборствующими влияниями. Его неустойчивость определена стремлением вернуться к расам-родительницам – инстинктивным стремлением к равновесию. Законы природы сами по себе, кажется, постепенно уничтожают то, что их нарушает, и пресекают такое явление у его истоков. Поэтому мулат презирает негра и со страшным упорством стремится к таким смешениям, которые сотрут с его потомков позорный черный цвет кожи; мамелюк становится беспощадным бандейрантом, свирепо бросающимся на испуганные деревни…

Эта тенденция весьма выразительна. В каком-то роде она восстанавливает нарушенный метисацией непрерывный ход эволюции. Высшая раса становится далекою целью угнетенных метисов, на пути к которой они подчиняются инстинкту самосохранения и защиты. Ведь законы развития видов нерушимы; если даже вся изощренность миссионеров оказалась неспособной сообщить дикарю хотя бы начатки более высокого уровня умственного развития, если никакими усилиями лучших учителей невозможно довести африканца до среднего умственного уровня индоевропейца – так как человек прежде всего есть совокупность усилий своей расы, его мозг есть их наследие, – как же тогда нужно понимать нормальность возникшего антропологического типа, произвольно сочетающего в себе столь непохожие черты?

Однако же при внимательном наблюдении за жителями северных сертанов мы обнаруживаем, что это противоборство наклонностей у них сглажено, а физиологические черты нового антропологического типа демонстрируют устойчивость.

Сей факт, казалось бы противоречащий вышеизложенному, является его убедительным доказательством от противного.

Действительно, нельзя отрицать, что на отклонение от нормы у метисов значительно различающихся меж собою рас заметно влияет тот этнический элемент, что находится на более высоком уровне и имеет более высокие условия жизни, что вызывает у таких метисов болезненную и сложную адаптацию. И как только они начинают клониться под превосходящим их силы умственным и нравственным бременем цивилизации, утрата равновесия неизбежна.

Противоречивый, неуравновешенный и бунтарский характер метиса как будто говорит о том, что в нем есть глубокое и сильнейшее желание избавиться от свойств, мешающих ему жить в более сложной среде. Это отражает в миниатюре беззвучный и жестокий бой, что есть битва расы за жизнь, вечная и волнующая борьба, прекрасно охарактеризованная Гумпловичем как движущая сила Истории. Великий профессор из Граца не рассматривал ее в этом ключе. Тем не менее, если любой сильный этнический элемент «стремится подчинить своей судьбе более слабый элемент, с которым имеет дело», то метисация оказывается непростым случаем. Непреодолимое расширение такого явления и вовлечение в него окружающих элементов, которые начинают развиваться совместно, лишь замедляется, но не исчезает. Борьба меняет курс, становится ожесточеннее. Это уже не военный поход с целью истребления низшей расы, но медленное уничтожение, неспешное поглощение, растворение путем смешения. И в ходе этого процесса, что ведет к сокращению и упрощению, появляющиеся разнообразные метисы со всем своим различием оттенков цвета кожи, форм и характеров, с неопределенными чертами, без силы духа, а порою и негодные к жизни, в конце концов суть не более чем неизбежные калеки в конфликте, который незаметно сопровождает нас с ходом веков.

Дело в том, что в этом случае сильная раса не уничтожает слабую оружием, но затаптывает ее цивилизацией.

Наши же грубоватые и неотесанные соотечественники из северных сертанов были от нее свободны. Изоляция, в которой они находились долгое время, пошла им на пользу, освободив их от мук адаптации к высшему уровню социального развития и вместе с тем не дала им впасть в извращение и порок более продвинутой среды.

Их переплавление между собой произошло в обстоятельствах, которые лучше подходили для элементов низшего порядка. Превалирующий этнический фактор передал жителям сертанов устремления к просвещенности и культурности, но не навязал цивилизацию.

Этот факт фундаментальным образом различает метисацию в сертанах и на побережье. Речь идет об отдельных образованиях, разнящихся не только набором исходных элементов, но и условиями среды. Разница заметна при простейшем сравнении. Житель сертана, восприняв – в значительной мере – от индейца приспособленность к физической среде, которая, вместо того чтобы угнетать, напротив, укрепляет его могучий организм, отражает в своем характере и обычаях только те признаки сформировавших его рас, которые наиболее подходят присущей ему начальной стадии социального развития.

Он устремлен вспять; но он не дегенерат. Те самые превратности истории, что освободили его от непомерных требований заимствованной культуры на раннем, очень уязвимом этапе его формирования, ныне готовят его к тому, чтобы однажды этой культурой овладеть.

Каким бы замедленным и отсталым ни казалось его психическое развитие, оно сейчас имеет то преимущество, что опирается на физически сформировавшийся и сильный тип. Его смешанная раса уже самостоятельна и даже оригинальна тем, в каких сочетаниях преображает все унаследованные качества, так что, уйдя наконец от дикого существования, он может дойти до цивилизованной жизни – по той именно причине, что не достиг ее сразу.

Это вполне логично.

В отличие от странного порядка, где всё наоборот, что наблюдается в прибрежных городах – там сложнейшие функции возложены на плохо сформированные органы, заставляя их сокращаться и атрофироваться до того, как они смогли окончательно развиться, – метис сертанов отличается полноценной и крепкой органичностью, свободной от лишних примесей; он способен развиваться, заявлять о себе, соответствовать новым и более возвышенным стремлениям, поскольку имеет хорошую физическую основу для последующего нравственного развития.

Однако пора окончить эти затянувшиеся рассуждения.

Продолжим непосредственно рассматривать наших самобытных, хоть и несколько остановившихся во времени соотечественников – без претензий на научную методологию, без тяжеловесных этнологических неологизмов.

На нашем пути нам не хватило времени и умения для погружения в психогеометрические фантазии, которые сегодня чрезмерно распространились, подобно какому-то философскому материализму; мы не мерили лицевые углы жагунсу и не чертили их свод черепа.

Если бы даже мы и обратились к воображаемым линиям подобной психической топографии, которая в последнее время пользуется столь неестественным вниманием, то не смогли бы лучше понять наших жагунсу. Будем же копировать с натуры: будем воспроизводить все – и достоверные, и иллюзорные – впечатления, полученные нами в ходе сурового военного похода, в котором мы столкнулись лицом к лицу с этими неведомыми людьми, которые живут там, всеми забытые, вот уже три века.

Житель сертанов – это прежде всего человек сильный. Он не отмечен изнуряющим рахитом, как метисы-неврастеники с побережья.

И всё же его внешний вид говорит об обратном – ему не хватает безупречной пластики, горделивой осанки, идеального телосложения атлета.

Он не отличается изяществом, расхлябан, искривлен. Он Геркулес-Квазимодо; его облик наводит на мысли об особой некрасивости, присущей слабым. В его поступи нет твердости и ровности, он движется вразвалку, как будто его члены развинчены. Дополняет картину всегда согбенная спина, как будто он вечно недоволен или чувствует себя униженным. Когда он идет пешком и останавливается, то непременно опирается на ближайшую стену или дверь. Если он едет верхом и захотел побеседовать со знакомым, то всем телом опускается на одно стремя, сползая на бок. Идя куда-то, даже быстрым шагом, он никогда не движется по прямой линии, но отклоняется то туда, то сюда, и это присущее ему шатание, похоже, повторяет геометрический рисунок изгибов дорог сертана. А если по дороге он вдруг решит остановиться, например чтобы свернуть самокрутку, высечь искру огнивом или поговорить с другом, он просто падает – да, именно падает – на корточки и в таком неустойчивом положении проводит продолжительное время, пока тело его удерживается большими пальцами ног, а вес его давит на пятки; при этом его простой вид вызывает одновременно смех и умиление.

Он постоянно утомлен. Его усталость – непобедимая лень, вечная атония мышц. Она заметна во всём: в неспешной речи, в неловких движениях, в неверном шаге, в протяжном ритме песен, в постоянном стремлении к неподвижности и покою.

Однако этот усталый вид не более чем иллюзия. Поразительно, как она мгновенно улетучивается. В этом хилом теле за считаные секунды происходит полное перевоплощение. Сущего пустяка достаточно, чтобы высвободить спящие силы. Человек преображается: выпрямляется, гордо играя рельефами тела и щеголяя уверенностью движений; голова поднимается высоко над могучими плечами, взор ясен и незамутнен; некогда расслабленные органы напрягаются под действием мгновенного нервного разряда; и ни на что не годный простолюдин-табареу неожиданно превращается в загорелого и сильного титана в удивительном порыве необыкновенной силы и ловкости.

Чтобы обнаружить этот контраст, не нужно долго искать. Он проявляется во всех мелочах жизни в сертанах, а его главная черта – впечатляющее чередование резкой импульсивности и продолжительной апатии.

Невозможно представить себе более мешковатого и неизящного всадника: неровная поза, ноги как будто приклеены к седлу, наклоненный вперед корпус покачивается в такт шагу маленьких лошадок из сертана – неподкованных и неухоженных, но необычайно выносливых и быстрых. Таким беспечным шагом гоня быков с холмов, ленивый пастух почти напоминает селянина, две трети своей жизни проводящего в расслабляющем гамаке.

Но стоит быку перепутать дорогу и направиться в колючую каатингу или подвернуть себе ногу, и погонщик уже преображается, вонзает острые шпоры коню в бока и стрелою мчится сквозь нежную юрему.

Мы наблюдали эти варварские скачки с препятствиями. Полет всадника неудержим. Его не остановят ни острые скалы, ни камни, ни пожоги, ни колючие кусты, ни глубокие овраги – ничто не помешает преследовать блудного вола, ведь «где прошел бык, там пройдут и пастух с конем».

Припав на спину коня, сливаясь с ним в одно целое, сжимая его бока силою мощных коленей, наездник воплощает собою удивительный образ страшного кентавра. Вот он проносится по лугам, бросается в высокую траву, скачет через пропасти и ручейки, взбирается на высокие холмы, спешно пробирается сквозь колючие кустарники, во весь опор несется по плоскогорью…

В этот момент со всей силой проявляется его мощная комплекция. Теперь он – могучий всадник, дающий силу своему маленькому и хрупкому коню, которого держит в самодельной узде из волокна кароа́ и погоняет шпорами; поджав ноги в коротких стременах, так что колени прижимаются к подбородку, а спина выгнута луком. Он «раскорячившись в седле, летит по следу» беглого бычка, то ловко уворачиваясь от острых веток, уже царапающих седло, то, как акробат, быстро спрыгивая с коня, чтобы избежать столкновения с не замеченным ранее деревом, но держась за его гриву, чтобы потом в один миг вернуться в седло; он галопом преодолевает все препятствия, не забывая через правое плечо посматривать на свое тянущееся вереницей стадо, не давая ему заблудиться в непроходимых зарослях. А ведь в других руках оно само могло бы стать серьезным препятствием на чьем-то пути…

А когда опасная погоня закончена и беглец вернулся в стадо, наш пастух снова спокойно себе развалился в седле, качаясь в такт неспешным шагам своего коня, и снова принимает грустный вид усталого инвалида.

Южанин-гаушу, увидя его в такой момент, исполнился бы сожаления.

Северянин-вакейру* – его противоположность. Осанкой, движениями, манерой речи и образом жизни разнятся они совершенно. Первый – сын бескрайних равнин, привыкший к привольным пампасам и ласковой природе, несомненно, имеет более статный и привлекательный вид. Ему не приходится бороться за жизнь с таким остервенением, как в сертанах; ему незнакомы ужасы засухи и жестокие сражения с иссушенной, пустой землей; его не тревожат повторяющиеся сцены разрушения и бедности, безотрадные картины изжаренной земли, полной нищеты, опаленной неумолимым солнцем экватора; его не терзают в счастливые минуты отдыха заботы о будущем, которое всегда несет в себе угрозу, и это делает счастье мимолетным. Он просыпается, чтобы любить окружающую его прекрасную природу, и идет по жизни легко, радостно, смело, открыто и беззаботно; труды его – развлечение: он мчится наперегонки, пересекая зеленые пастбища, пока на его плечах развевается по ветру ярким вымпелом неизменное пончо.

Его облачение, даже пастушеские одежды, – праздничный наряд. Широкие штаны, подвернутые, чтобы легче было мчаться собранным галопом или выделывать бешеные скачки́, не зацепляются за колючие шипы каатинги. Никогда коварные изгибы ветвей не сдернут с него нарядное пончо. Вот он скачет на еще диковатом, почти не объезженном жеребце, блеща своими сапогами с серебряными шпорами; на шее у него пурпурный шелковый платок; на голове – шляпа с огромными мягкими полями; широкий пояс-гуайяка надежно удерживает пистолет и нож – вот он, сильный, молодой победитель. Его конь, обязательный спутник этой несколько романической жизни, почти предмет роскоши: взгляните на искусно сделанную сложную упряжь. Гаушу в лохмотьях на богато убранном коне выглядит так, как надо. Он может без стеснения показаться на сельском празднике.

Но нашего пастуха-вакейру воспитали другие условия, он рос в ритме редко нарушаемой смены счастливых и страшных годин, тучности и худобы, и над головою его всегда вечной угрозой стояло солнце, неся с собою, по мере смены времен года, периоды разрушения и несчастья.

Его юность прошла под знаком череды катастроф. Он стал мужчиной, почти не успев побыть ребенком: страшное пугало засухи отравляло беспечную пору детства. Он рано познал тяготы жизни. Он до самого конца приговорен к такому существованию. Его судьба – война без перемирий, война, требующая полной самоотдачи.

Он стал сильным, ловким, смиренным и изощренным. С раннего возраста он посвятил себя борьбе.

Его облик на первый взгляд отдаленно напоминает древнего воина, отдыхающего после битвы. Одежды его – броня. На нем рубашка из дубленой бычьей кожи, поверх нее такой же кожаный жилет; а на ногах штаны из того же материала, узкие, сшитые точно по ноге, идущие до паха, а на коленях имеющие прочные нашивки; ступни и ладони защищены накладками из бычьей шкуры и кожаными перчатками. Так в наши времена мог бы выглядеть средневековый воитель.

Однако эта красно-бурая, как бронза, броня не блестит на солнце. Она тускла и покрыта пылью, вызывая в воображении того, кто сражался, но не одержал победу…

Седло себе вакейру делал сам. Оно напоминает седло гаушу, только короткое и вогнутое; нет никаких изысков и украшений. Лишь попона из прочной козлиной шкуры прикрывает круп коня, подперсье защищает грудь и наколенники берегут суставы.

Такая экипировка человека и коня обусловлена характером местности. Будь они одеты по-другому, им не под силу было бы продраться через каатинги и груды камней.

Нет ничего более монотонного и некрасивого, чем это одноцветное одеяние, для которого, кроме красно-бурой дубленой кожи, не имеется иных вариантов и оттенков. Лишь время от времени, во время редких гуляний, когда под бойкую гитару люди забывают о заботах, появляется новый наряд – нарядная накидка из шкуры лесного кота или пумы пятнистой стороной наружу, яркая алая бромелия на верхушке кожаной шляпы.

Такое бывает редко и длится недолго.

Потеха заканчивается, и от жителя сертана уходит его беспечный разгул – а ведь как он лихо отплясывал, когда стук его башмаков бывал заглушен звоном шпор и ударами бубнов, которым вторил плач гитар! – и вот он снова принимает привычную позу и сидит корявый, скрюченный и угловатый, в странном проявлении крайнего нервного истощения и усталости.

А ведь этот постоянный контраст между крайними проявлениями силы и ловкости и длительными периодами апатии легко объясним.

Житель сертана – образец того, как физическое влияние среды перешло в моральное измерение. Он привык к невзгодам; он рано научился быстро узнавать их и тут же на них реагировать.

Его жизнь – это засады, внезапные вызовы необъяснимой природы, не дающие ни минуты отдыха. Он – вечно усталый и истощенный, вечно смелый и сильный боец; он всегда готов к битве, из которой не выйдет победителем, но и проигравшим тоже; от крайней расслабленности он мигом переходит к крайнему оживлению; из удобного гамака он резво прыгает в жесткое седло и молнией мчится по узким тропинкам вслед за заблудшим стадом. В этом непостоянном облике отражается сама окружающая природа, пассивно наблюдающая за игрою стихий и резко, без видимого перехода, меняющаяся из одного состояния в другое, из благодатного цветения в смертельно раскаленную беспощадными небесами пустыню.

Он, как она, непостоянен. Это естественно. Жить – это значит приспосабливаться. Природа вытесала его по своему подобию – варварским, стремительным, резким…

Гаушу, бесстрашный забияка, конечно, неподражаем в бою: под резкие звуки горнов мчится он через пампасы, крепко держа направленное на врага копье; смело он идет в гущу боя, с победным кличем исчезая в безумном водовороте из мечей и искр; направив своего коня, как снаряд и как щит, он поражает противника, пробивая насквозь его броню, или сам падает на поле боя, куда ворвался, жизни своей не жалея.

У жагунсу нет этого театрального героизма. Он упрямее, выносливее, опаснее, сильнее, тверже.

Он редко входит в роль романтического и славного рыцаря. Противник нужен ему с одной лишь целью – уничтожить во что бы то ни стало.

Он привык к непримечательным, но долгим боям без героических порывов. Вся его жизнь – тяжелое завоевание и постоянный труд. И жизнь свою он бережет как великую ценность. Он и пальцем не шевельнет, если не уверен в исходе. Бой врукопашную он тщательно продумывает. Орудуя ножом, ни разу не промахнется. Если в руках у него длинное ружье или тяжелый дробовик – даже не подумает торопиться во время прицеливания…

Если неожиданный маневр не удался, и соперник не устрашился и не упал с коня, побежденный или отброшенный назад гаушу в такой неверной ситуации оказывается беспомощен.

Но жагунсу не таков. Он отходит, и его отход еще страшнее – это коварство демона. С этого момента на противника из дула ружья где-то в укрытии смотрит неугасимая ненависть…

Эта разница характеров становится еще заметнее в обычное время.

Каждый житель сертана – пастух или скотовод. Помимо примитивного земледелия на берегах обмелевших рек, чтобы обеспечить себя самыми необходимыми зерновыми культурами, именно скотоводство в тех краях наименее обременительно и для человека, и для земли.

Зато на северных фазендах не увидишь разгульных празднеств южных краев.

«Родео» – ежедневный праздник гаушу, и дело не только в красочных ска́чках. В непроходимых зарослях или в чистом поле они гонятся за отбившимися от стада быками, заплутавшими в затопленных низинах или в промоинах ручьев; мастера лассо, надзиратели и пеоны накидывают петлю на раздраженного жеребца или валят вставшего на дыбы быка, набросив ему на ноги тяжелые звенящие шары[99]; пускаются взапуски, как на старинных рыцарских турнирах, – так выглядит эта шумная и яркая забава. Когда приходит время заниматься более спокойным трудом – клеймить скот, лечить раны, отбирать особей на убой, формировать группу молодых бычков и выбирать жеребцов, обреченных на колючие шпоры берейтора, – тот же самый огонь, что раскаляет клеймо, теперь дарит угли, на которых обжаривается мясо с кожей для простой дружеской трапезы или на которых закипает вода для горького мате.

И так проходит разнообразная и изобильная жизнь.

На севере этого нет. В отличие от владельцев скотоводческих хозяйств на юге Бразилии, собственники фазенд в сертанах живут на побережье, далеко от своих владений, а некоторые туда даже не наведываются. Они впадают в старинный исторический грех, полученный ими в наследство. Подобно богатым владельцам сесмарий в колониальное время, они паразитируют на доходах со своих земель. Пастухи для них подневольные работники, находящиеся чуть ли не в кабале.

Договор дает им право на некоторую долю от результата своих трудов – и они оседают на этой земле, чтобы в безвестности рождаться, жить и умирать, не выходя за ее пределы, затерянные среди узких тропок и мокамбу, и чтобы всю жизнь верно пасти чужие стада.

Тот, кому на самом деле принадлежат эти стада, знает беспримерную верность своих пастухов. Он сюда не заезжает, не устраивает проверок; в лучшем случае он знает их по именам.

Итак, облачившись в свой традиционный кожаный панцирь, жители сертанов возводят себе наскоро поблизости у импровизированных водоемов хижины из палок, лиан и глины – будто разбивают палатку – и, не заботясь дальше о быте, добровольно погружают себя в неволю, которой даже не осознают.

Первое, что они делают, – постигают необходимые азы того искусства, в котором они искушены, а именно изучают клейма своего хозяйства и хозяйств по соседству. Клеймами они называют отметки всевозможных видов: буквы, рисунки, вензеля, нанесенные раскаленным железом на бока животного, а также зарубки на ушах. Клейменого быка не потеряешь. Он может проломить ограду и заплутать, но на нем всегда остается знак принадлежности к его изначальному пастбищу[100]. Местным пастухам мало знать свои клейма, они знают и соседские. У некоторых память настолько сильна, что они умеют перечислить не только весь свой скот поголовно и поименно, но и соседский, не забыв упомянуть о родословной и о возрасте. Поэтому, обнаружив на своих пастбищах чужого бычка, они поспешат вернуть его владельцу, если, конечно, опознают клеймо. А если не опознают, то заблудшее животное останется у них; но его не поведут на ежегодную ярмарку и не будут утруждать его работой. Чужой бык спокойно умрет от старости.

Если к стаду прибилась стельная корова, то и теленка житель сертана заклеймит той же неизвестной меткой, которая будет им воспроизведена с поразительной точностью. Такое же клеймо будет проставлено и на всём дальнейшем потомстве этой коровы. Только из каждых таких четырех телят он оставит одного себе: это его доля. Он заключает с незнакомым хозяином такое же неписаное и негласное соглашение, в котором находится со своим. Выполнять то и другое он будет строго, и не нужны никакие судьи и свидетели.

Проходит много лет, и клеймо распознано – и тогда счастливый владелец получает не одну потерявшуюся корову, о которой давно успел забыть, но почти всё ее потомство.

Звучит как сказка, но в сертанах всё так и делается.

Это, несомненно, свидетельствует о кристальной честности этих простаков. Крупные землевладельцы и скотоводы о ней осведомлены, и все они ведут себя с пастухами в соответствии с таким негласным договором. Они условились, что платою за работу будет четверть произведенного, – и знают, что пастух не покусится на большее.

Расчет производится в конце зимы; в нем, как правило, самая заинтересованная сторона не участвует, полагая свое присутствие ненужной формальностью. Пастух скрупулезно отделяет от множества новых голов для передачи владельцу (ставя на них клеймо фазенды) несколько – четверть – для себя. На них он ставит свое собственное клеймо; теперь он волен оставить их или продать. Для хозяина он передает подробную опись[101] и тщательный, не упускающий ни одной мелочи, отчет о делах на фазенде; после этого возвращается к непрерывным трудам.

Труды эти утомительные и самые примитивные. Скотоводство на севере не поставлено на поток[102], а ведется дедовским способом. Скот живет и размножается как хочет. В июне его клеймят, и молодые волы уходят в каатингу вместе с остальным стадом. Там стадо прорежают частые эпидемии, особенно «хромучка» и «грустная болезнь»[103]. Бороться с ними пастухи даже не пытаются, а сводят свою деятельность лишь к ска́чкам по тем тропам, что выбило копытами стадо. Если же за коров с быками взялись мухи, оставляющие личинки в теле животных, то житель сертана бросает ртуть и прибегает к сильнейшему средству – молитве. Не нужно даже видеть больное животное: пастух встает лицом в его направлении и молится, рисуя на земле загадочные знаки. Иногда лечение бывает даже более мистическим – всего лишь прикоснуться к следу.

В таком бесплодном волнении проходят дни. Лишь изредка в однообразной жизни случаются происшествия с оттенком радости и веселья.

Среди местных жителей царит безусловная солидарность. Если у пастуха сбежал бык, он тут же схватится за правило[104], вскочит на коня и помчится по дорогам, вырезанным в каатинге. Но если вернуть беглеца не выходит, он «просит подмоги» – характерное выражение в среде этой сельской кавалерии, – и вот уже десять, двадцать быстрых и шумных друзей скачут через ручьи и проносятся сквозь каатинги, пока несчастный не утомится от бега по пересеченной местности или пока его, бедного, не схватят за рога могучие руки и не повалят на землю.

Лучший пример подобной солидарности наблюдается в вакежаде. Так называется работа, когда скот, принадлежащий разным хозяйствам по соседству, сгоняется в одно место, чтобы потом каждое стадо вернулось к себе домой. Ведь в сертане нет границ и заборов, на этих огромных просторах живут в единении.

Вакежада проходит в июне и июле. Для нее выбирается более или менее ровное место – чаще всего это бывает чистая и ровная долина. Это место называют «родеадо́р», то есть «круглое место». Собираются люди, начинается распределение обязанностей: каждому участнику этого мероприятия будет доверена ответственная работа.

Когда всё решено, глухим топотом подков оглушаются окрестные каатинги – как будто здесь шумным походом прошли дикие татары[105]. Пастухи в считаные минуты исчезают в окружающих зарослях. Круг на время пустеет…

Но вдруг слышится громкий топот копыт, хруст ломающихся веток, грохот бьющихся друг о друга рогов; по земле стелются клубы пыли; на круг врываются первые быки, а за ним на разгоряченном коне, стоя в стременах, несется пастух…

Это лишь незначительная часть стада. Пастух передает ее товарищам, что стоят «на карауле», и вновь резвым галопом скачет на дальнейшие поиски. Снуют пастухи туда и обратно, сменяя друг друга, появляясь со всех сторон. Шум стоит оглушительный, как при землетрясении: быки дерутся, бьют копытом землю, кони бегут во всех направлениях. Кто-то из пастухов еще бьется в каатинге с особо упрямыми особями. Как правило, это здоровые быки или заблудившиеся телята. Бык убегает в каатингу. Пастух бросается в погоню, преследуя его по всем оврагам, по всем чащам. Он идет за ним неотвратимо, пока наконец не догонит его; тогда он спрыгивает с седла, только одною ногой держась за стремя, а одною рукой – за гриву своего коня; второй рукой он хватает стремительного быка за хвост. Сильный рывок – и бык грузно повалился на землю… Сойдя с коня, пастух стреноживает беглеца или надевает на него кожаные шоры, чтобы в таком виде привести его на круг.

Там его шумно встречают товарищи. Он рассказывает им о своем подвиге, другие пастухи рассказывают о своих, обмениваясь героическими прозвищами по нарастающей – от простого «молодец» до выговариваемого с хриплым придыханием «ну и лих же ты».

Теперь, на исходе дня, остается последняя задача – сосчитать скот. Затем животных разделяют, и пастухи гонят каждый свое стадо домой. А над опустевшей землей слышны тоскливые абойяду[106]…

Но даже после такой тяжелой работы пастуху еще предстоят не меньшие трудности.

Неспешно возвращается стадо в такт ленивой и печальной мелодии. Некрасиво сгорбившись в седле, пастух высчитывает в уме прибыль от новых голов: сколько достанется хозяину, сколько ему. Размышляет, кого взять на ярмарку: вон тот старый бык с ним уже десять лет, а на ярмарке никогда не был – как старого друга продавать? Неподалеку хромает теленок-замухрышка, из его бока торчит острый шип, который нужно будет осторожно вытащить; высоко держа голову, выступает бойкий молодой бычок, которого пастух недавно изловил посреди каатинги, – из-за шор он ничего не видит, и поэтому его не надо погонять, он двигается вместе со стадом; там вольготно, привольно идет широкошеий, мощный, как буйвол, могучий бык, перед которым расступаются его товарищи по стаду, – зависть всей округи, крепкими и короткими своими рогами напоминая о страшных битвах с соперниками; всех их, всё свое стадо пастух знает как свои пять пальцев и помнит все их приключения и похождения.

И так движется эта медленная процессия в меланхолическом ритме ласковой песни, чей монотонный припев убаюкивающим эхом отражается в безмолвных равнинах: «Иди, бычок, крутой бочок».

Но вот по сотням блестящих хребтов прокатилась нежданная волна. Стадо встало как вкопанное. Быки толкают друг друга боками, ногами, головой, наставляют вперед рога. Вся земля дрожит: стадо запаниковало[107]…

Стадо понеслось, не разбирая дороги.

Такие происшествия, приводящие пастухов в отчаяние, довольно часты, и, казалось бы, их ничем нельзя объяснить. Махнет крылом древесная курица-чачалака, бросится под ноги маленькая скальная свинка-моко́… Один бык испугается, и его страх резким нервным потрясением пронесется по всему стаду, которое станет ходячей бурей, бешено поскачет куда глаза глядят, придавая ускорение массивным телам, обычно таким медленным и неповоротливым. Их теперь не догнать, не остановить. Перед ними расступается каатинга, их путь устлан снесенными, растерзанными на щепу деревьями, и вот уже у подножия холмов расстелилось шумное море рогов; стучат копыта, глухо катятся сбитые ими тяжелые камни, раскатисто звучит над плоскогорьем протяжный и наводящий трепет далекий гром…

Вмиг истоптаны поля, возделываемые тяжелым трудом; забаламучены грязным илом мелкие озерца; сбиты набок хлипкие хижины, из которых испуганные обитатели разбегаются во все стороны, лишь бы не оказаться на прямом, как стрела, пути взбешенного стада – тысяч тел, соединившихся в одно бесформенное, неописуемое, огромное тело фантастического животного, несущегося в полоумной скачке. А над всем этим безумием носится пастух – объезжает или врывается с тыла, преодолевая оставленные стадом следы разрушения, мчится через овраги, долины, холмы, заросли, нацелив погоняло и крепко держа узду, поджав ноги, распластавшись на конском хребте, прижавшись к гриве!

Он уже не один: с ним его товарищи, услышавшие издалека гром бычьего бунта. И вновь начинается бой: новые погони, новые подвиги, новые опасности и препятствия, которые будут преодолены, чтобы животные совершенно успокоились уже не стараниями людей, что бьют их по бокам, но из-за простой усталости.

Стадо вновь встает на путь к дому, и снова над безлюдными просторами слышны печальные песни.

Вернувшись домой, пастух ложится в гамак и в самом буквальном смысле убивает время, рассказывая о подвигах дня или о том, как прошла ярмарка, утоляя жажду ароматной умбузадой или вкушая несравненное яство – тыкву с молоком.

В хороший сезон, когда посадки быстро растут, на пастбищах зеленеет сочная трава и ничто не предвещает скорой засухи, жители сертанов отдаются блаженной лени. Они идут в город, чтобы принять участие в конных соревнованиях и моурамах – допотопных развлечениях, которые в здешних поселениях сохранились в том же виде, какой имели три века назад. Среди этих развлечений особенно примечательна экзотическая «энкамизада»[108], рубашечный хоровод, являющая собою наиболее любопытный образчик старинных традиций. Это старое подражание еще более отдаленным ночным набегам жителей Пиренейского полуострова на арабские за́мки совсем позабыто на родине[109], где сам смысл такого танца стал вышедшим из употребления архаизмом. Тем не менее это яркое и любопытное шествие с лампами и факелами, где длинные шеренги мужчин, одетых в белое или на манер мусульман, с одной стороны и колонны всадников на необычно украшенных конях с другой изображают борьбу – самое большое развлечение отдыхающих жителей сертана.

Но не все могут его себе позволить. Тем, кому не на что задерживаться на шумном празднике дальше, обращаются к привычным развлечениям. Облачившись в обычное свое одеяние из кожи, они идут танцевать самбу и шумный катерете́ – холостяки залихватски подпрыгивают, чтобы позвякивали в ритме «шорадинью» или «баяна» длинные ножи, а женатые приводят на такие танцы весь свой «груз ответственности» – семьи. Каждого, кто придет в хижину, встречают хриплыми радостными возгласами, а поскольку, как правило, на всех места не хватает, снаружи расчищают участок пространства, где можно разместиться на бревнах, пнях и редких табуретах, где светят звезды и луна. Вот и танцевальный зал! Можно «провожать день» долгими глотками местной тростниковой водки-каша́сы – «страшенной»[110] – и оглушительным перестуком каблуков.

Бойкий молодчик умело извлекает из гитары громкую мелодию. Красивые девушки-кабоклу танцуют, неслышно переступая ногами. Парень весь раскраснелся.

В промежутках идут состязания.

Друг напротив друга встают два певца. Они в карман за словом не полезут, рифмы сами собой складываются в строфы.

Соперник отвечает, повторяя последние слова:

Так начинается поединок, который закончится лишь тогда, когда один из бардов споткнется на трудной рифме и начнет запинаться, нервно потрясывая ножом под аккомпанемент хохочущей публики. Быстро проходит ночь во всеобщем веселье, пока не забрезжит рассвет и первые птахи – лесные пастушки – не запоют в ипуэйрах отбой для уставших гуляк.

Когда праздники закончатся, пастухи вернутся к трудовой жизни или к отдыху в гамаке.

Некоторые из них из года в год уходят в далекие края. Перейдя реку, они ныряют в бескрайние холмы зеленого запада, где Сан-Франсиску, встречаясь с Токантинсом, образует большие заводи, откуда на восток и на запад отходит множество рек; оттуда они следуют в Гояс или идут на север, к хребтам Пиауи.

Их цель – покупка скота. В далеких, бедных, богом забытых поселениях вдали от Порту-Насьонал единственным развлечением жителей являются такие торжища, где продается скот либо для перегона на север, либо, наоборот, пригнанный с севера. Наши пастухи из сертанов – аристократы ярмарки. В кожаной броне верхом на могучем коне въезжают они в города, позвякивая амуницией, как счастливые триумфаторы. А вернувшись домой – если не заблудятся навсегда на опасном «перегоне» однообразных равнин, – снова начинают примитивную и монотонную жизнь.

Но вот звучит трагическая нота: приближается засуха.

Житель сертана угадывает ее по своеобразному ритму изменений в природе.

Но он пока не бежит, не бросает землю, которую постепенно заливает несущаяся из Сеара волна жара.

Бокль сделал замечательное наблюдение: человек никогда не сможет привыкнуть и привязаться к окружающим его стихийным бедствиям. Нет народа, который боялся бы землетрясений больше перуанцев; а ведь толчки неспокойной земли качают их уже в колыбели.

Но наш житель сертана – исключение из правил. Он не боится засухи, она – дополнение к его бурной жизни, она воспитала в нем выносливость. Он относится к ней стоически. Как будто не было в прошлом ужасов и тягот, он изо всех сил лелеет надежду на невозможное противостояние.

Он изучает это зло, чтобы познать его, пережить и покорить. Наукой ему служат собственные наблюдения и память старших. В совершенной ясности духа он готовится к битве. За два-три месяца до летнего солнцестояния он укрепляет стены запруд, чистит пруды, вспахивает и разрыхляет пахотную почву на берегу ручьев – иными словами, готовится к легким посадкам с приходом первых дождей.

После этого он принимается гадать. Подняв голову в небо, он долго всматривается в горизонт, разыскивая малейшие изменения природы.

Тогда его окружают предвестники несчастья, один за другим появляясь в строгой последовательности печального цикла. В октябре проносятся первые легкие дожди[112], увлажняя горячий воздух, но не оставляя следов на земле; каатинги покрываются сыпью: тут и там, повсюду, куда ни бросишь взгляд, бурые точки засохших деревьев – их всё больше и больше, они уже напоминают громадные пепелища костров; и иссыхает почва, и неспешно опускается уровень воды в прудах… Тем временем дни с самого рассвета нагреваются до невыносимости, а ночи становятся всё холоднее и холоднее. Атмосфера жадной губкой стирает пастуху пот с лица, а его кожаная броня теряет гибкость и затвердевает на плечах бронзовым панцирем. А когда всё стремительнее проносятся вечера без сумерек, житель сертанов с грустью смотрит за первыми стаями перелетных птиц, что отправляются на поиски лучшего климата.

Так начинается беда.

Всё идет по нарастающей до декабря. Житель сертанов готовится; внимательным взглядом он прочесывает склоны и пробегает по далеким горизонтам. На взгорках, что с каждым днем становятся всё бесплодней, он ищет клочки пастбища, еще способного прокормить скот. Остается со смирением ждать тринадцатого числа: еще деды верили, что в этот день можно спросить Провидение о его намерениях.

Так выглядит традиционное гадание в канун Дня святой Лусии. Ночью 12 декабря в ночную сырость выставляют шесть кусков соли – они означают, справа налево, грядущие шесть месяцев с января по июнь. 13 декабря на рассвете их проверяют. Если все они сохранили форму, будет засуха; если только первый растаял, превратившись в блестящую лужицу значит, дождь будет в январе; если растаял второй – в феврале; если растаяло несколько кусков или вся соль – значит, зима будет ласковой[113].

Это удивительный опыт. Несмотря на суеверия, в нем есть рациональное зерно, и нельзя полностью отрицать его пользу, поскольку он показывает, сколько примерно в воздухе содержится водяного пара, а уже из этого можно сделать вывод о возможном снижении атмосферного давления, которое повлечет за собой дожди.

И тем не менее житель сертанов не теряет надежды и не падает духом, даже если святая Лусия предсказала беду. Он терпеливо ждет весеннего равноденствия, чтобы попытать счастья в последний раз. Проходит три месяца, и в День святого Иосифа, 19 марта, он снова устраивает гадание.

Этот день вмещает в себя будущие месяцы; в свои двенадцать часов он пересказывает всё, что будет происходить с климатом. Если в этот день идет дождь – значит, дождливой будет и зима; если же, напротив, жгучее солнце проходит через ясный небосвод, то плакали все надежды – жди засухи.

Тогда житель сертанов преображается. Это уже не закоренелый лентяй и не импульсивный храбрец, которому дай только на коне поскакать. Он возвышается духом над своим незавидным положением. Упрямый фаталист, он с непоколебимостью сильного человека встречает неумолимое лицом к лицу и отвечает действием. Героизм в сертанах связан с ужасными трагедиями, которые и пересказать нельзя, с борьбой, которую никто еще не описал, – с восстанием земли против человека. Сначала он молится, вперив очи в небо. Вера – его первое прибежище. Схватив в охапку статуи святых чудотворцев, подняв кресты, водрузив на плечи резные изображения и размахивая хоругвями, целые семьи ходят по округе – не только сильные и здоровые, но и дряхлые старики, и хромые больные, – взвалив на плечи и голову дорожную ношу, перенося святых из одного места в другое. Целыми днями над тропами, по которым движутся эти медленные искупительные шествия, несется монотонная, грустная литания. А долгие ночи озарены яркими покаянными свечами… Но небеса свирепо ясны; солнце бьет своим бичом землю, застывшую в ужасном спазме засухи. Житель сертанов смотрит на испуганное потомство, с грустью созерцает истощенных быков, толпою собравшихся на дне ипуэйры или стоящих вдалеке и тоскливо «вынюхивающих воду»… Но он не теряет веры и продолжает полагаться на Провидение, как бы оно ни было жестоко; с привычной молитвой на устах приступает он к делу. Острой мотыгой он вгрызается в землю в поисках воды, сбежавшей с поверхности к глубоким слоям почвы. Иногда он находит ее; иногда после тяжелых трудов натыкается на каменную плиту, что отнимает всю надежду; но чаще всего бывает так, что перед ним возникает тонкая струя подземной влаги, чтобы через два дня испариться или быть впитанной почвой. А он упрямо вгрызается в землю всё глубже и глубже, стремясь достать беглое сокровище. Наконец, как восставший мертвец, он вылезает из вновь созданной пещеры. Но поскольку уникальная выносливость позволяет ему несколько дней кряду обходиться несколькими горстями пасоки*, он не падает духом.

Вокруг него – скупые кладовые каатинги. Грех не воспользоваться этими запасами. Он режет на кусочки утоляющие жажду мандакуру, срезает зеленые ветви жуазейру, чтобы исхудавшие быки могли утолить голод; рубит оурикури, очищает ствол и варит его сердцевину, из которой делает малопитательный хлеб бро, которым можно набивать живот и заморить голод; добывает пальмовые орешки; вырывает вздутые корни момбина[114], чтобы дети не страдали от жажды, – сам он будет пить вяжущий сок побегов мохнатого цереуса шики-шики, от которого хрипнет или пропадает голос; и, сильный и нежный, неустанно занимается многими другими трудами, чтобы защититься самому и передать свою нечеловеческую энергию напуганному потомству и вверенному стаду.

Однако усилия его уходят втуне.

Не только пустыней природа борется с человеком. Стремительные кариамы и яркие жанда́йя уже покинули ее: одни ушли на другие плоскогорья, вторые полетели в сторону побережья; остались враждебные или вредоносные создания. Тяготы засушливой жизни усугубляют мириады летучих мышей, что вгрызаются в хребты и уничтожают скот[115]. Шуршат в обожженной траве погремушки бессчетных гремучих змей, число которых прибывает с жарой.

А по ночам воровка-пума кружится вокруг бедного лагеря, высматривая себе теленочка или молодого бычка. Вот еще один враг, которому нужно противостоять. Житель сертанов прогоняет ее, бегая вокруг лагеря с факелом. А если пума не уходит, он нападает. Но без огнестрельного оружия, потому что стоит промахнуться или не убить зверя первой пулей, и «пума перепрыгнет дымок от выстрела», а тогда ее уже не победить. К тому же драка с пумой врукопашную лучше смотрится. Вооружившись рогаткой и ножом, пастух дразнит зверя, вызывает на бой, провоцирует его на прыжок, чтобы мгновенно поразить хищника в воздухе.

Однако такие подвиги возможны не всегда. К прочим несчастьям жителя сертана добавляется еще одно – гемералопия. Эта ложная слепота парадоксально связана со светом: ее вызывают ясные и жаркие дни, блистающее небо, живое марево раскаленного воздуха над голою землей. Она – побочный эффект напряженного зрения[116]. Стоит солнцу скрыться на закате, и человек слепнет и уже не видит ничего. Ночь обволакивает его раньше, чем землю. Но наутро зрение возрождается вновь, и уже различимы первые лучи с востока; вечером взоры снова померкнут.

Вместе со зрением возрождаются и силы. Житель сертанов еще не считает себя побежденным. Есть еще что есть и что пить: сердцевина пальмы, стебли диких бромелий. Он обманывает голод этими дикарскими «деликатесами».

Теперь он ходит пешком: на коня уже и смотреть больно, а на пастбища и подавно. Фазенда пришла в упадок, от быков осталась лишь тень, они вообще непонятно, как еще живы. Вот они лежат под мертвыми деревьями, едва умея взвалить худое тело на иссохшие ноги, чтобы идти неверным, медленным шагом; вот быки, павшие несколько дней назад, от которых отказываются даже грифы: клюв не пробивает загрубевшей кожи; грустные быки кружатся вокруг места, где был их любимый водопой; но что хуже всего, что сильнее всего ранит сердце пастуха – те быки, в которых еще остались какие-то силы, сами идут к нему и доверчиво окружают его, испуская печальное протяжное мычание, что похоже на плач.

А в округе уже ни одного цереуса не осталось, ни одной зеленой ветви жуазейру…

Но недалеко растут непроходимые заросли разрезной бромелии – макамбиры. Она сослужит службу. Пастух поджигает их, стряхивая с огнива искру на высохшие листья, чтобы сжечь шипы. А когда клубы дыма рассеиваются в прозрачном воздухе, к кустам приближается торжественная процессия голодных быков – они идут на свое последнее пастбище.

Но вот не осталось больше ничего, а дождей и за горами не видно. Кора маризейру* не покрывается росой, что было бы их предвестником. Северо-восточный ветер упрямо мчится по холмам, с жутким воем проносится по каатингам; а солнце всё маячит в ясном небе, разливая по земле жаркий зной. Жизнь становится невыносимой, и житель сертанов сдается.

Однажды мимо его дома проходит первая группа «перелетников». Он изумленно провожает ее взглядом: бедные люди, исчезающие в облаке дыма за изгибом дороги… На следующий день уходит новая группа. А потом еще и еще. И сертан обезлюдел.

Больше терпеть невыносимо. Он присоединяется к одной из групп, что покидают усеянные костями родные места, и следует с нею по тяжелому пути к побережью, к далеким горам, туда, где его не убьет то, что дарит жизнь.

Он дошел: он спасен.

Проходят месяцы. Жара окончена. Человек возвращается домой. Он тосковал по сертану. Он счастлив, радостен и полон сил, он поет; он забыл о всех невзгодах, он снова будет ловить всё те же мимолетные часы радости, впадать во всё те же долгие часы отупения и проживать всё те же долгие дни лишений.

И вот так живя затворником в своей собственной стране, что его совсем не знает[117], и проводя дни свои в постоянной борьбе с природой, которая отпечатала на его характере и темпераменте свою невероятную суровость, оставаясь кочевником или не слишком привязываясь к земле, житель сертанов не имеет органической способности вести более возвышенное существование.

Узкий круг его занятий препятствует психическому совершенствованию. В религиозном отношении он находится на этапе непонятого монотеизма, окутанного причудливым мистицизмом и пропитанного фетишизмом индейца и африканца. Это человек первобытный: он смел и силен, но вместе с тем крайне доверчив. Он верит в самые нелепые суеверия, анализ которых показал бы смешение различных стадий эмоционального развития.

Его религия, как и он, – полукровка.

От произведших его рас он взял не только физические и физиологические свойства, но также и нравственные качества. Он – краткое содержание истории трех народов. Это буйное слияние различных наклонностей проявляется в его своеобразных верованиях. Не будем их сейчас здесь описывать. Леденящие кровь в жилах легенды о коварном и зловредном каапоре, что при лунном свете передвигается по пустынным холмам верхом на юрком пекари; дьявольские саси в красной шапочке, поджидающие запоздалого путника в недобрую пятничную ночь; оборотни и безголовые кобылы; искушения и наваждения от лукавого, от черта – мрачного вестника раздражения небес; молитвы почитаемому кое-где святому Кампейру[118], помогающему в поисках потерянного имущества; каббалистические методы лечения животных, «заговоры» на болезни и «переклады»; всевозможные фантастические явления, забубенные пророчества безумных мессий; искупительные шествия; миссии; покаяния… Все эти исчерпывающие проявления неопределенной религиозности имеют свое объяснение.

Очень просто увидеть в ней смешение верований. Ясно различимы антропизм[119] дикаря, анимизм[120] африканца и – самое главное – эмоциональность высшей расы, какой она была в эпоху географических открытий и колонизации Бразилии.

Этот последний феномен – любопытнейший пример исторического атавизма.

Говоря о религиозной жизни сертана, о проповедниках и странных бродячих мессиях-аскетах, что умерщвляют плоть и окружены многочисленными последователями (те фанатично пресмыкаются, подчиняются, сходят с ума), – мы не можем не вспомнить самый критический период, который пережила в своем развитии португальская душа. Это время с конца XVI века, когда, оказавшись на некоторое время в центре истории[121], самый любопытный из народов внезапно пришел в быстрый упадок, который не смог скрыть даже ориентальный двор короля Мануэла*[122].

Активное заселение Бразилии происходило в правление Жуана III* в то самое время, когда царило полнейшее нравственное шатание, когда, по словам Оливейры Мартинша*, «пиренейское католичество воплотило в себе все ужасы Средневековья».

Великое наследие бурного прошлого, что в прибрежных областях оказалось побеждено влиянием других верований и рас, в сертане осталось нетронутым. Его принесли с собою впечатлительные люди, прибывшие сюда после того, как на Востоке разбилась чудесная мечта об Индии[123]. Люди, которые пришли сюда, были исполнены свирепого мистицизма, их пылкие сердца горели священным огнем, в котором отражались отблески озарявших Пиренейский полуостров костров инквизиции.

То были те же самые люди, которые в Лиссабоне, алкая чудес и оказываясь во власти внезапных галлюцинаций, видели пророческие знаки над королевским замком – зловещие гробы, языки загадочного пламени, торжественные процессии полчищ мавров в белых бурнусах, сражения паладинов… Это те же люди, которые после Алкасер-Кибира*, пребывая в состоянии «крайнего национального истощения», по меткому выражению Оливейры Мартинша, искали своего единственного спасения в наивысшем проявлении мессианизма.

Действительно, когда мы взираем на сегодняшние беспорядки в сертанах и на безумных мессий, которые их начинают[124], на память тут же приходят прежние пророки с Пиренейского полуострова: король Пенамакора[125], король Эрисейры[126], – что блуждали по горам, искали себе славы мучеников и увлекали за собой, к своим идеалам, к своему безумию, к своей болезненной мечте, доверчивые толпы.

Предметы этого исторического сравнения разделяют три века. Но сходство точное, полное. В сельском обществе сертана время никуда не идет, сюда не проникла человеческая эволюция, воздух здесь пропитан идеями, которыми зажигали сердца людей Мигелинью или Бандарра*. Сходство полное: есть даже политическая мистика себастьянизма*. Пусть его больше нет в Португалии, но в сертанах нашего севера он сохранился целиком и полностью.

Но не будем забегать вперед.

Эти пережитки прошлого оказались – уже на нашей почве – созвучными особенностям местной среды, что определило особую психологию.

Человек сертана, как мы отмечали, в большей степени, чем кто-либо другой, подвержен немедленному действию земли. Он – переменная, определяемая волею стихий. Осознание собственной слабости перед природой усиливает постоянную тягу к чудесному, ощущение себя безвольным подопечным некоего божества. В более пригодных для жизни краях потребность в сверхъестественном покровителе не была бы столь сильна. Однако здесь личные склонности как будто увязываются с превратностями внешней среды, а из этого переплетения рождается фаталистическое безразличие к будущему вкупе с религиозной экзальтацией – в полном соответствии с описанным нами контрастом между импульсивным возбуждением и крайней апатией в повседневной деятельности. Учение миссионеров не могло не смешаться у жителей сертанов с ведущими идеями того времени. Поэтому несовершенное сознание местного населения в момент оживления активности – подобно старинной рукописи, начертанной поверх уже исписанного ранее пергамена, – проявляет на прекрасных идеалах непонятого католицизма все характерные черты низшей стадии развития.

Ведь и в спокойное время их религия имеет неопределенные, разнообразные черты. Подобно тому как чернокожие хауса переделали ритуал йоруба под католическую литургию и в столице Баии отправляют церковные таинства согласно порядку, установленному для своих фетишей[127], точно так же и жители сертанов, несчастные наследники вековых грехов, с мессы отправляются на дикие пиры африканских кандомбле* или индейских порасе́*. Нечего удивляться, стало быть, что в этой неопределенной религиозности возникают удивительные противоречия.

Умилителен вид семьи из сертанов, которая поздним вечером перед простым алтарем или образком святого молится в тусклом свете масляных ламп за души покойных или просит облегчения земных тягостей.

Культ мертвых впечатляет. Их хоронят в отдалении от поселений, на краю дороги, чтобы о них не забыли, чтобы о них всегда помолился идущий путник и оставил на перекладине креста цветок, ветку – мимолетное воспоминание, которое тем не менее всегда будет повторяться и возобновляться. И пастух, молнией несущийся на своем коне, непременно осадит его перед скромным крестом, воздвигнутым среди камней; сняв шляпу, он медленно проедет перед ним и помолится за спасение души человека, которого никогда не видел и который, быть может, был ему врагом.

Земля – несносная ссылка, мертвые всегда блаженны.

Смерть ребенка – праздничный день. В хижине бедных родителей царят вперемешку слезы и радость; звенят гитары; топает шумная самба; отовсюду слышны крики состязающихся певцов; а на фоне всего этого ангелочек с венчиком из цветов застыл между двумя свечками из воска карнаубы, своею улыбой отражая высшее блаженство возвращения на небо, к вечному счастью. К нему единственному стремятся эти наивные и примитивные души.

Однако в этой любопытнейшей религиозности есть и отвратительные черты, которые пятнают ее ужасными извращениями.

Историки еще не добрались до волнений, сотрясавших сертаны от Мараньяна до Баии. Мы тоже не будем их описывать. Возьмем для примера только один первый попавшийся под руку факт.

В пернамбукском регионе Пажеу возвышаются последние гранитные скалы прибрежной формации. Утесы Серра-Тальяды причудливыми и величественными формами нависают над землею широким амфитеатром, попасть в который можно только через узкий проход между отвесными скалами. Посреди него, как огромный пюпитр, высится одинокий монумент – Педра-Бонита, Красивый камень.

В 1837 году здесь разыгрались события, напоминающие мрачные религиозные церемонии ашанти[128]. Один «просветленный» мамелюк или кафуз собрал жителей всех окрестных поселений и, взобравшись на камень, провозглашал грядущее пришествие зачарованного царства короля Себастьяна. Когда скала будет разбита – не молотом, а жертвенной кровью невинных детей, – великий король должен был появиться из нее в сопровождении своего блистающего воинства, чтобы безжалостно наказать неблагодарных и осыпать своими дарами тех, кто способствовал снятию чар.

Смертельный холод прокатился по сертану…

Безумец сумел заразить людей своим бредом. Вокруг чудовищного жертвенника столпились матери, протягивая младенцев, сражаясь за право своего ребенка стать первой жертвой… Кровь полилась на скалу ручьями, озером скапливалась вокруг него. Газеты того времени сообщали, что крови было столько, что по завершении ужасающего спектакля там невозможно было находиться.

С другой стороны, на другой чаше весов находятся не менее впечатляющие факты. Душа простака безвольна и инертна перед внешними влияниями. Руководимый ими, он способен перейти от крайней жестокости к крайней набожности.

Мы только что видели эту душу, совращенную фанатизмом. Посмотрим, как может преобразить ее вера.

Монти-Санту – легендарное место.

Когда в XVII веке открытие месторождений драгоценных металлов в глубине страны сделало внутренние районы более притягательными, чем побережье, в них надолго задержались искатели приключений, заходившие в сертаны с севера и отправлявшиеся к хребту Жакобина; их влекли миражи серебряных рудников, так что двигались они загадочными тропами Белшиора Диаса. Путеводной звездой в их скитаниях служила им маячившая на горизонте одинокая горная цепь, известная как Пикуараса́.

Сама она их тоже манила.

Всё дело в том, что на одном из ее склонов были выложены огромные каменные буквы – A, L и S – и рядом с ними нарисован крест. Конечно, это было знак: здесь, не к западу и не к югу, лежит вожделенный край богатств.

Безуспешно подбирались к ней посланники хитрого Мурибеки[129]; в конце концов усмиренным потигуарам и вооруженным мушкетами колонистам[130] пришлось податься в другие края…

И гора снова исчезла за холмами.

Но в конце прошлого века[131] ее заново открыл миссионер Аполониу ди Тоди*. Этот величайший апостол севера прибыл из миссии Масакара́ и был так поражен видом горы, которая «напоминает иерусалимскую Голгофу», что решил построить здесь часовню. Это должен был быть самый простой и самый внушительный храм католической веры.

Священник подробно рассказывает о подготовке работ и их ходе, а также об искренней поддержке и помощи, которую оказывали строителям жители соседних поселений. Он красочно описывает торжественную процессию, медленно поднимающуюся вверх, когда поднявшийся с равнин жестокий вихрь задул факелы; и, наконец, покаянную проповедь, в которой он призывал народ «в священные дни посещать святые места, поскольку здесь так не хватает духовного».

«И здесь, – так завершает он свой рассказ, – я, не в силах думать более ни о чем, сказал, что с этих пор гора больше не будет называться Пикуараса, но Монти-Санту – Священная гора».

Так силами природы и веры был воздвигнут удивительный храм, возвышающийся над всеми соборами земли.

Жители сертанов довели предприятие миссионера до конца.

Поднимаясь сегодня по трехкилометровому крестному пути, минуя одну за другой двадцать пять кирпичных часовенок, отмечающих этапы Христова пути, можно оценить постоянство и усердие местных жителей.

Стены имеют каменную облицовку; дорога местами вымощена камнем, а местами в кварцитовой скале вырезаны ровные ступени или сделано гладкое полотно, по которому сто лет назад двигались великопостные шествия[132] и поднимались толпы кающихся; это чудо смелой сельской инженерии. Первые шаги делаешь с большим усилием: подъем составляет около двадцати градусов. На уровне четвертой или пятой часовенки дорога поворачивает влево и становится более пологой. У главной часовни – это любопытная церковь стоит на скале, возвышаясь над пропастью, – дорога поворачивает направо, наклон уменьшается. Некоторое время дорога идет полого вниз, а затем внезапно поднимается высокой лестницей, прямо к острой вершине Голгофы!

По мере восхождения, переводя дух на «остановках»[133], посетитель видит всё более и более величественную перспективу: сначала контуры холмов и очертания широких равнин; затем далекие горные цепи, окружающие со всех сторон землю; наконец, достигнув вершины и глядя на горы как равный – неопределенное пространство, странное ощущение огромной высоты, усиливаемое видом маленького города, едва различимого в хаотичном рисунке кровель.

А когда на Страстную неделю здесь собираются семьи со всей округи и верующие идут теми же тропами, которыми когда-то, подстегиваемые жаждой сокровищ, шли честолюбивые первопроходцы, становится понятно, что Аполониу ди Тоди был находчивее Мурибеки: он разгадал тайну огромных букв, за которыми скрывался вожделенный край богатств, клад с несметными сокровищами посреди пустыни…

К сожалению, у апостола не оказалось последователей. За редчайшим исключением, современные миссионеры в основном вредят, усугубляя неуравновешенность эмоционального склада местных жителей. Поскольку у них нет высокого духа предшественников, они оказывают отрицательное влияние, они уничтожают, подавляют и извращают всё хорошее, что оставили в душе жителя сертанов учения первых миссионеров; у них нет их таланта удивительного преображения души. Как правило, современные священники действуют по обратному принципу: вместо утешения и совета пугают и проклинают, вместо молитвы кричат с пеной у рта. Они полны ярости и коварства. Из складок своего черного одеяния они выпрыгивают, как из вооруженной засады, атакуя безусловную доверчивость слушателей. Восходя на амвон, они не рисуют перед очами паствы восхитительный образ небес, но малюют страшную геенну огненную, сопровождая эту картину безумными жестами и гримасами паяцев.

Это нелепое и страшное действо напоминает мелодраматическую буффонаду. Их уста извергают бессмысленные трагические слова.

Они не показывают простому народу высшие добродетели жизни – потому что сами их не знают. Вместо этого они на разные лады ругают грехи, пошло изображают адские муки, забрасывают публику лавиной покаяния, не умолкая, не утишая громоподобного голоса, нюхают табак и насылают бедствия, открывая попеременно то шкатулку с табаком, то ящик Пандоры…

Так они дурачат доверчивого жителя сертанов – дурачат, угнетают, совращают.

Приведем последний пример.

В 1850 году по сертанам Карири бродили страшные «Ночные скитальцы», учинявшие немалый разбой.

Под этим названием скрывались «братства кающихся грешников»; по ночам они собирались на перекрестках, среди таинственных крестов, подвергая себя мучениям, надевая на себя острые вериги, хлеща себя колючими ветвями и подвергая себя прочим видам болезненного умерщвления плоти. Однажды одна такая группа кающихся вышла из церкви Крату в расстроенных чувствах – женщины рыдали, мужчины имели скорбный вид, дети дрожали от страха. Они шли подвергать себя бесчестию во искупление грехов. В церкви недавно прибывшие миссионеры напророчили им грядущий конец света. Воля Божья была ясно выражена на ломаном португальском, на ломаном итальянском, на ломаной латыни: Бог устал от беспорядков на земле…

И тогда они пошли скитаться по сертанам, плакать, молиться и просить милостыню, впав в какой-то ступор. А поскольку возможностей существовавшей в тот момент официальной благотворительности не хватало, они принялись за грабеж.

Ситуация была фатальная. Виновники в конце концов отправились смущать души верующих в других краях, а стражам правопорядка с трудом удалось подавить начинающийся бандитизм[134].

Естественно, что из этих глубоких пластов сознания поднялась удивительная антиклиналь* по имени Антониу Консельейру.

Это не просто метафора.

Как геолог, который воссоздает облик ныне не существующей горы, изучая профиль наклона и направление излома пластов старых формаций, так и историк не может оценить величие этого человека, который сам по себе был никем, без психологической оценки создавшего его общества. Рассматриваемый отдельно, он теряется в толпе обыкновенных невротиков, пораженных различными видами прогрессирующего психоза. Но в контексте среды он представляет собой изумительный феномен. Он и свидетельство уже имеющейся предрасположенности к патологии, и концентрированная сущность таких отклонений. Отдельные этапы его жизни, быть может, не являются фазами развития серьезного расстройства, но совершенно точно предопределяют превалирующие черты тяжелейшего общественного недуга. Поэтому несчастный, которому нужно было внимание врачей, под влиянием какой-то непреодолимой силы пошел на столкновение с цивилизацией, чтобы войти в историю, а мог бы просто попасть в дом для душевнобольных. Для историка он не просто неуравновешенная личность. Он возник в итоге слияния различных свойств – смутных, нечетких, едва различимых, пока они рассеяны в толпе, но энергичных и определенных, когда они являют себя в одном человеке.

Его свирепый, необыкновенный мистицизм вобрал в себя все наивные верования – от варварского фетишизма до католических извращений, все свойственные низшим расам импульсивные склонности, ничем не стесняемые в сертане. Он был одновременно активным и пассивным участником породивших его волнений и беспорядков. Его впечатлительная натура впитывала в себя окружающие верования – поначалу пребывая в болезненной пассивности мучимого постоянными невзгодами духа, – и эти верования, пройдя через его бредящий разум, с удвоенной силой обратились на ту среду, из которой сами произошли.

В этом феномене сложно разделить личные склонности и общественные тенденции: жизнь человека – это краткая глава жизни общества, в котором он живет… Изучить первую – значит быстро ознакомиться с содержанием второй; изучить их вместе – значит наблюдать взаимные влияния во всей их полноте.

Если смотреть на него с такой точки зрения, перед нами предстанет лжеапостол, которого избыточный субъективизм подтолкнул к восстанию против естественного порядка вещей: такова формула бреда. Он не был непонят. Толпа провозгласила его истинным выразителем своих самых дерзких устремлений. Поэтому он не пошел дальше по пути безумия, не потерял рассудок. Сама среда подхватила кривую линию его жизни, стремящуюся к своему минимуму, к полному затмению разума; она выровняла ее, заставив привести в нерушимую закономерность самые преувеличенные идеи, внести порядок в хаос, связать все поступки строгой логикой, а страсти – редкой в таких случаях жесткой дисциплиной. И поэтому аскет, исходивший вдоль и поперек весь волнующийся сертан, своим видом, словами и жестами выражал спокойствие, величие и поистине апостольское смирение.

Его тяжкую болезнь можно классифицировать только как паранойю, согласно критериям Танци* и Ривы*.

В его безумных проповедях постоянно слышалась, согласно одному меткому определению, этническая нота. Он был редким свидетельством атавизма.

Болезненная конституция, в силу которой он прихотливо трактовал объективные условия и из-за которой его связи с внешним миром оказались весьма искажены, в конечном итоге являлась возвратом к этапу психического развития предков нашего рода.

Без ненужного медицинского вмешательства антрополог увидел бы в нем нормального человека, логически соответствующего определенному типу человеческой психики на отдаленном этапе развития. В том, что врач счел бы явным случаем систематического бреда в состоянии мании преследования или величия, антрополог усмотрел бы несочетаемость с высшими требованиями цивилизации – вопиющий анахронизм, возрождение устаревших психических свойств. Наиболее типичные черты его странного мистицизма, для нас совершенно естественного, уже были в нашу эру свойственны простонародной религии. Дело даже не во влиянии низших рас: мы рассмотрели такие проявления выше на примере тревожного периода португальской истории[135].

Эти черты можно экстраполировать на более широкий масштаб. Достаточно вернуться во времена зарождения христианской церкви, когда повсеместный гностицизм* являл собою обязательный переходный этап между язычеством и христианством, – в последние дни римского мира, когда, еще до нашествия варваров, западнолатинская литература внезапно пришла в упадок, а на ее место пришли софисты и изощренные в силлогизмах византийские мыслители.

Действительно, фригийские монтанисты, отрицающие стыд адамиты, змеепоклонники-офиты, манихеи, разрывающиеся между молодым христианством и древним буддизмом, последователи Маркиона, воздержники-энкратиты, умерщвлявшие плоть, все эти секты[136], из которых состояла зарождающаяся христианская религия, с их истерическими предводителями и преувеличенными до крайности толкованиями, сегодня были бы сочтены вопиющим безумием. А ведь они были нормальными. Они вполне соответствовали всем течениям того времени, когда Александр Пафлагонец баламутил Рим при императоре-философе Марке Аврелии с его фантастическими процессиями, мистериями и щедрыми жертвоприношениями, во время которых живых львов бросали в Дунай[137]…

История повторяется.

Антониу Консельейру был неотесанным гностиком. Рассмотрим внимательнее эти сходства.

Безразличный ко всему параноик – пожалуй, не самая исчерпывающая его характеристика. Демонстрируемое им обращение к более ранним формам мышления и темперамент, выдающий помешательство, – несомненно, яркий пример умственной отсталости; но они не изолировали непонятого, неуравновешенного бунтаря-ретрограда от среды.

Напротив: эта среда его укрепила. Он был пророком, просветленным посланником небес, но тем не менее человеком со всеми его ограничениями, несвободным от страдания и смерти. Единственной его задачей было наставление грешников на путь спасения. Эта роль посланника небес его устраивала, ничего больше было не нужно. Он был простой раб, влачивший тяжелое ярмо своей миссии. Поэтому он и ходил по угрюмым сертанам, и его иссушенное тело было движимо одной только навязчивой идеей; впрочем, все его поступки в определенном отношении были проникнуты ясностью трезвого ума. Он поражал своей непоколебимостью и упорством в достижении конкретной цели.

Его хрупкий разум колебался вокруг этого среднего вектора – идеальной линии, которую Модсли* так и не смог прочертить между здравомыслием и безумием.

Там он и остался – на нечеткой грани умопомешательства, в той психической области, где уже неясно, где геройство, а где преступление, где блестящие натуры неотличимы от посредственностей, где гений и ничтожество выглядывают друг из-за друга. Эту грань он не пересек. Будь он отвергнут строгой дисциплиной просвещенного общества, его невроз взорвался бы восстанием, а разум не выдержал бы напора подавленного мистицизма. Но невроз отвечал чаяниям среды, а мистицизмом были проникнуты все вокруг; и силы уравнялись.

Социологический фактор, благоприятствовавший мистическому психозу отдельно взятой личности, соразмерно его ограничил, но не сжал, как пружину. И дух, склонный к открытому восстанию против естественного порядка вещей, поступил так, как ему только и оставалось поступить: выкристаллизовался в среде, потворствовавшей ошибкам и повсеместно распространенным суевериям.

В биографии Антониу Консельейру отражается в миниатюре история общества сертанов; она поясняет причины и условия развития его болезни. Давайте их рассмотрим.

Так начинает внимательный рассказчик[138] краткий очерк генеалогии Антониу Консельейру. Упомянутые им преступные деяния – лишь один из эпизодов многочисленных, почти постоянных набегов и грабежей. Они похожи на тысячу других, а причина у них, конечно, одна и та же: необузданный произвол местных князьков и использование ими в нечестивых целях инстинктивной резкости жителей сертанов. Распря двух семей – лишь одна из разновидностей бесконечных войн, что вспыхивают в сертане, обрекая внуков на искупление дедовских грехов, создавая почти идеальную физиологическую предрасположенность к наследованию злобы и жажды мести.

Всё началось с маленького инцидента – Араужу обвинили Масиэлов в краже.

Обвинение казалось беспочвенным: Масиэлы пользовались во всей округе завидной репутацией и славились как «люди дружелюбные, обходительные, честные и услужливые».

Однако Араужу да Коста и его родственнику Силвестри Родригесу Верасу не понравилось, что бедная семья, не владевшая крупными латифундиями и тучными стадами, отнимает у них влияние. Могущественные скотоводы, мастера веревки и ножа, постановили, что сами будут вершить правосудие и накажут преступников как полагается, в назидание остальным. А поскольку последние были известны своим бесстрашием, то Араужу заручились поддержкой местной преторианской гвардии – наемников.

В таком сопровождении, вооруженные до зубов, они отправились на черное дело в Кишерамобин.

Вернулись они раньше, чем их ждали, – с поражением. Масиэлы собрали всю родню, и кучку наемников встретила толпа решительных и бесстрашных парней. Их растоптали, оттеснили, обратили в бегство.

Дело было в 1833 году.

После такого унизительного провала собственной ликующей глупости разбитые магнаты, не успев оправиться от разочарования и гнева, принялись искать более энергичной поддержки. Как и в наши дни, тогда не было недостатка в бандитах, за вознаграждение готовых поделиться своею храбростью. Араужу нашли двух самых лучших. Одним из них был Жозе Жуакин ди Менезес, страшный пернамбуканец, прославившийся кровавыми стычками с Моуранами; вторым – ужасный кангасе́йру*[139] из Аракатиасу, Висенти Лопес. Силвестри согнал сыновей и зятьев, и шумная компания отправилась на преступление.

Однако вблизи жилища Масиэлов головорезы, несмотря на количественное превосходство, испугались сопротивления. Они предложили Масиэлам сдаться, дав слово сохранить им жизнь. Те, справедливо полагая, что не смогут долго выдерживать осаду, согласились и сдались. Но грош цена слову бандита. В первый же день пути к тюрьме в поселении Собра́л задержанных, скованных наручниками, убили. Среди погибших были глава семейства Антониу Масиэл и дед Антониу Консельейру[140].

Его дяде, Мигелу Карлусу, каким-то чудом удалось сбежать. Учитывая, что ему связали ноги под брюхом коня, на котором его везли, побег действительно необъясним; тем не менее сей факт подтверждается честным хронистом[141].

Итак, Араужу позволили сбежать своему злейшему врагу. Они устроили погоню. Гремя оружием, оглашая окрестности топотом копыт, они гнались за ним бешеным галопом, как будто летели по следам свирепой пумы. Однако беглец, знаток лесных троп, был не лыком шит; вместе с сестрой ему удалось на некоторое время запутать преследователей, руководимых Педру Мартинсом Верасом; наконец, он, истощенный, спрятался в закрытой ветвями ойтисики* заброшенной хижине в местечке Пасса́жен, неподалеку от Кишерамобина.

Вскоре преследователи выследили его. Было девять часов утра. Ужасен был неравный бой. Бесстрашный Мигел Карлус, несмотря на усталость и вывихнутую ногу, храбро вышел навстречу нападающим и сразу же подстрелил некоего Теото́ниу, молодого нахала, решившего побахвалиться перед товарищами. Однако он свалился на порог, не давая закрыть дверь. Сестра Мигела Карлуса попыталась оттащить тело и была убита самим Педру Верасом; тот сразу же поплатился за свое деяние: брат убитой выстрелил в него в упор. Смерть главаря заставила агрессоров на миг ретироваться – этого хватило, чтобы осажденный быстро закрыл дверь.

Хижина превратилась в крепость. По стенам время от времени стучали выстрелы. Бандиты больше не отважились атаковать в открытую; но трусость их была свирепой. Они подожгли листья на крыше.

Коварство возымело результат. Поскольку дышать в горящем убежище уже нечем, Мигел Карлус счел за лучшее покинуть его. Он выплеснул воду из чугунка на стену хижины и, переступив через труп сестры, по еще не успевшим снова загореться уголькам ринулся с ружьем под мышкой и ножом в руке прямо на нападавших. Прорвав их круг, он скрылся в каатинге…

Через некоторое время один из Араужу собирался жениться на дочери богатого скотовода из Тапаяры; в день свадьбы, когда молодые уже приближались к церкви, жених пал, пораженный пулей. Раздались крики гостей и плач несчастной невесты.

Месть жителя сертана дождалась своего часа…

У Мигела Карлуса теперь была новая помощница в праведном глубоком гневе. Это была другая сестра, Элена Масиэл, «Немезида семейства», как выразился цитированный нами хронист. Его жизнь проходила в череде опасных предприятий, многие из которых выдуманы плодовитым воображением местных жителей. Однако бесспорно то, что он насадил на свой нож не одного ничего не подозревавшего шпиона, что следил за ним в Кишерамобине.

Вернемся к повествованию хрониста:

Говорят, что ночью в дом Инасиу Мендеса Геррейру, почтового служащего и члена семьи Араужу, наведались убийцы под предлогом ареста Масиэлов; те были убиты.

Несчастье не остановило Элену. Немезида принесла врага в жертву духу брата. Много лет спустя она призналась, что самолично велела устроить избиение Андре Жасинту ди Соузу Пиментела, влиятельного в поселке юношу и родственника Араужу, поскольку считала, что это он сообщал в Боа-Виажен о приездах Мигела Карлуса. От этого избиения у Андре Жасинту случился ушиб сердца, и несчастный – действительный виновник последнего нападения Араужу – умер в ужасных муках.

Тот факт, что избиение совершили солдаты под началом алфереса* Франсиску Грегориу Пинту, человека наглого, необразованного и вдобавок низкого происхождения, к тому же враждебно относившегося к Пиментелу, многих убедил, что преступление задумал именно он. Элена благоразумно хранила молчание.

Эта война в сертанах принесла множество безымянных жертв, при этом изрядно проредила ряды обеих семей. Последний из Масиэлов, Антониу Масиэл, брат Мигела Карлуса, был убит в Боа-Виажен. Храбрость Мигела Карлуса стала легендарной, и современники уважали его и его родственников – всю эту семью, из которой вышло столько отважных людей, способных бороться с сильными мира сего, такими, как в Боа-Виажен и Тамбориле[142].

О роли в этой войне Висенти Мендеса Масиэла, отца Антониу Висенти Мендеса Масиэла (Консельейру), достоверных известий нет. Современники характеризуют его как «вспыльчивого, но доброго характером человека, в чем-то мечтательного, в чем-то мнительного, но настолько способного, что, даже будучи неграмотным, он превосходно вел дела на фазенде, все расчеты держал в уме с необыкновенной точностью и даже обходился без расписок от должников».

Сын, благодаря дисциплине своего отца, человека кристально честного и строгого, получил образование, которое в некотором роде спасло его от бурной истории семьи. Знакомые, некоторые из которых еще живы, говорят о нем как о юноше спокойном и скромном, не отличавшемся воодушевлением молодости; он мало шутил и редко покидал место работы отца в Кишерамобине, полностью посвятив себя мастерству эконома, не замечая, как мимо, ничем не наполненные, проходят его двадцать лет. Он часто слушал истории, точнее, как водится среди жителей сертанов, преувеличенные легенды, героями которых были его родственники, так что он с юных лет знал об их извечной и редкостной отваге. Тем не менее красноречие этих рассказов энергично умерялось рассудительностью старика Мендеса Масиэла, и, таким образом, они не бередили души мальчика. Быть может, сила этих историй оставалась в латентном состоянии, готовая вспыхнуть в более подходящих обстоятельствах. Так или иначе, после смерти отца в 1855 году, двадцать лет спустя после описанных нами трагических событий, Антониу Масиэл продолжал вести ту же спокойную и праведную жизнь.

Он самоотверженно воспитывал трех сестер; лишь выдав их замуж, он начал искать своего счастья; но тот союз, который он себе нашел, не пошел ему на благо.

Так зарождалась его драма. Когда к тяжелой ноше наследственности прибавилась женщина, это создало избыточную нагрузку, и жизнь, начинавшаяся в лучших возможных условиях, потеряла равновесие.

С 1858 года все его поступки свидетельствуют об изменении характера. Он больше не привязан к родным местам. Несовместимость характеров с супругой или, что более вероятно, ее дурной характер нарушают размеренное течение его жизни.

За считаные годы он сменил несколько поселков и деревень, занимался различным трудом.

И всё же в этих шатаниях прослеживается стойкий к невзгодам характер. Не располагая доставшимся в наследство состоянием и несмотря на домашние конфликты, частые в эту подготовительную пору его жизни, Антониу Масиэл, прибыв на любое новое место, первым делом находит работу, чтобы честно зарабатывать на жизнь. В 1859 году он служит приказчиком в Собрале. Не задержавшись там надолго, он перебирается в Кампу-Гранди, где скромно трудится писарем мирового судьи. Оттуда он вскоре переезжает в Ипу, где занимает место помощника судьи.

Из этого изложения уже ясно, что Антониу Масиэл выбирал менее трудоемкие профессии, каждый раз требовавшие всё меньше постоянных упорных усилий и позволявшие последовательно избавляться от гнета изначально привитой ему дисциплины. Всё вместе это свидетельствует о переходе к более оживленной, но при этом и более бесплодной деятельности, о постепенном развитии праздношатания. В то же время домашние передряги отнимали у него былое спокойствие.

Пока что им еще движут благородные устремления. Вокруг него шла постоянная партийная борьба, открывавшая головокружительные карьерные перспективы. Он мог с головой окунуться в нее, как многие другие, вести себя подобно другим удачливым кандидатам на местных выборах[143], укрепляя традиционный престиж семьи. Но он всегда избегал политических сражений. Наблюдая за его постепенным соскальзыванием вниз, мы видим человека, у которого из-под ног медленно уходит почва, на что он реагирует болезненно.

И вдруг приходит беда. Наклонная плоскость обрывается отвесным утесом. В Ипу жена Антониу Масиэла оставляет его: ее умыкает местный полицейский. Это был конец. Не находя себе места от стыда, несчастный удаляется в сертаны, в затерянные места, где никто его не знает. Он стремится укрыться в полной безвестности.

Он направился к югу Сеара.

Остановившись по дороге к Крату в Паус-Бранкус, он ночью, как одержимый, нападает с ножом на приютившего его родственника. Его допрашивает полиция, но жертва настаивает на его невиновности. Избежав тюрьмы, Антониу снова шагает на юг, в сторону Крату. А потом пропадает…

Прошло десять лет. Уже все забыли о бедном мальчике из Кишерамобина. Лишь время от времени его имя всплывает в разговоре о старом скандале, героем которого был местный ловелас, сержант полиции.

Благодаря этому инциденту в родных пенатах Масиэла осталась тень воспоминания о его существовании.

В остальном можно сказать, что он умер.

…А потом в Баии появился мрачный анахорет, носивший волосы до плеч и неопрятную длинную бороду, с исхудавшим лицом и гневным взглядом, укрытый синей накидкой из грубой американской ткани, вечно опирающийся на непременный посох пилигримов…

О том, как он жил все эти годы, известно мало. Один старый кабоклу, взятый в плен в Канудусе в последние дни кампании, сообщил мне кое-что, но туманно, без дат и характерных деталей. Он познакомился с проповедником в сертанах Пернамбуку через год или два после того, как тот покинул Крату. Со слов этого свидетеля я заключил, что Антониу Масиэл уже в молодости поражал воображение жителей сертанов. Он бродил бесцельно и ничего не рассказывал о своем прошлом. Его речь состояла из коротких фраз и односложных слов. Он ходил от дома к дому, безразличный к жизни и ее опасностям; питался он редко и кое-как, а спал на обочине дороги. Так проходили годы скитаний, будто бы определенных им себе в наказание…

Вскоре он стал для простого народа чем-то фантастическим, наподобие призрака или привидения. Когда этот удивительный старичок тридцати лет от роду приближался к жилищам погонщиков скота и пастухов, немедленно смолкали беспечные разговоры и веселые гитары.

И было от чего. Истощенный и иссушенный пришелец в свисающем с плеч одеянии без складок появлялся тихо, как тень населенных призраками холмов…

Он переходил от очага к очагу, сея тревогу в суеверных жителях сертанов. Сам того не желая, он уже повелевал ими.

Примитивное общество, которое, по своему этническому происхождению и в силу губительного влияния миссионеров, привыкло познавать жизнь через непознаваемые чудеса, окружило его таинственное существование неподдельным уважением, что, возможно, усугубило его наклонность к помешательству. Постепенно вся власть, которую он без всякого расчета источал вокруг себя, как будто обернулась на него самого. Все легенды и суеверия, которые тут же вокруг него возникли, породили благоприятную среду для укоренения в нем его собственного безумия. Оно отразилось в таком окружении. Об этом говорят удивительное восхищение и непререкаемое уважение, за короткое время сделавшие его безусловным судьей по всем спорам и ссорам, первым советником по всем делам. Толпа не мучила его расспросами о его эмоциональном состоянии, которые лишь усугубляют бред и безумие пораженного мозга. Она перекраивала его по своему образу и подобию. Она создавала его; растягивая его жизнь и наполняя ее заблуждениями предыдущих двух тысяч лет.

Ей нужен был кто-то, в ком воплотится неопределенный идеал, кто-то, кто поведет ее загадочными тропами в небо…

И появился миссионер – чудовищный, но при этом бездушный, как автомат.

Повелитель был марионеткой. Он действовал безвольно, как тень. Но в этой тени было сосредоточено невежество трех рас.

В конце концов она выросла до таких размеров, что вошла в историю…

Из пернамбуканских сертанов он ушел в сертаны Сержипи. В 1874 году он объявился в городе Итабаяне.

Как во всех других местах, никто здесь не знал странного путника, одетого в синюю рубаху без пояса, носившего на голове ветхую широкополую шляпу, а на ногах сандалии. На спине кожаная пастушья сумка, а в ней – бумага, чернила, перо, пособие для странствующего проповедника[144] и сборник текстов Малой службы Пресвятой Девы Марии[145].

Он жил на подаяние, причем не брал ничего лишнего, довольствуясь лишь самым необходимым. Для ночлега он подыскивал стоящие на отшибе дома. От постели отказывался, спал на голой доске, а если доски не было, то на жестком полу.

Так он бродил долгое время, пока не забрел в сертаны на севере Баии. Его престиж всё рос. Он ходил уже не в одиночку: вокруг него собирались первые сторонники. Он их не звал, они сами к нему прибивались, чтобы вместе проходить через испытания и нищету.

В основном это был подозрительный и низкий народец, не желающий работать, – армия обиженных на жизнь людей, привыкших к лени и хищничеству.

Один из адептов носил повсюду единственный храм зарождающейся в миниатюре религии – грубо вырезанный из кедра переносной алтарь с образом Христа.

Во время привалов на пути его вешали на дерево и молились, преклонив колени. Когда входили в деревни и поселки, этот переносной алтарь несли поднятым высоко вверх и пели песнопения.

Так в 1876 году Консельейру, уже обладая большим авторитетом, появился в поселке Итапикуру-ди-Сима.

Об этом сообщает документ, опубликованный в том же году в столице Империи, городе Рио-де-Жанейро:

Эти слова из ежегодника, напечатанного за сотни лиг от места, где находился Консельейру, верно отражают славу, которую он уже на тот момент снискал.

Примечательно, что именно в Итапикуру завершился его удивительный путь. В том же 1876 году он, к великому изумлению паствы, был арестован. Обвинение было ложным, но опиралось на известные факты: странный образ жизни пастыря и его старинные семейные скандалы. Его обвинили в убийстве супруги и собственной матери.

Легенда была страшная. Утверждали, что мать ненавидела невестку и хотела от нее избавиться; поэтому она сообщила сыну, что жена изменяет ему. Тот потребовал доказательств, и она посоветовала ему уехать из города под предлогом какой-нибудь служебной поездки, оставаясь где-то поблизости, чтобы увидеть, как под покровом ночи в его дом врывается соблазнитель, который порушит его честь. Несчастный принял совет, сел на коня и удалился на полторы лиги, после чего дернул за поводья и повернул на нехоженые тропы, чтобы устроить засаду.

Там он и сидел долгие часы, пока темною ночью действительно не увидел фигуру, приближавшуюся к его дому. Фигура осторожно подошла к окну и стала его открывать. Но войти чужак не успел: Антониу Масиэл застрелил его.

Убив незваного гостя, он проник в дом и другим выстрелом убил неверную супругу, мирно спящую в своей постели.

Затем он вернулся обратно, чтобы опознать любовника жены… и с ужасом понял, что это была его мать, специально переодевшаяся, чтобы устроить этот сатанинский спектакль.

В ту же минуту Антониу бежал, окончательно потеряв рассудок, бросив всё, – и скрылся в сертанах…

Как видно, бурное воображение народа принялось облекать его жизнь в роман, уснащая ее трагической оригинальностью.

Может быть, так и было, а может быть, и нет; так или иначе, в 1870 году правосудие настигло его, когда он уже вступил в последнюю фазу своего духовного развития и погрузился в сон, от которого никогда не проснется. Аскет всем своим видом являл последствия пятнадцати лет возложенного им самим на себя наказания, со всею полнотой восприняв мученичество, которое так проповедуют отцы церкви. Он пережил смертельный голод, жажду, тяготы жизни, ужасные тревоги и глубокую нищету. Нет страдания, которое бы он не познал. Складки сухой кожи были рваным панцирем на мертвой плоти. Болью он спасался от боли, терзая и умерщвляя плоть острыми веригами и жесткими одеждами, стирая ее до крови об острые камни, иссушая в печи засух, морозя ночными холодами, усыпляя на кратких привалах на колючем ложе каатинги…

Много раз он оказывался на краю смерти из-за затянувшегося поста, а его аскетизму подивился бы Тертуллиан*, мрачный пропагандист медленного уничтожения материи, «избавления от крови – тяжелого груза, тянущего к земле душу, что торопится отлететь»…[148]

Человеку, вся жизнь которого была чередой горестей, тюремное заключение навредить не могло. Он равнодушно отнесся к приговору и запретил своим последователям защищать себя. Он сдался властям. Его отвезли в столицу Баии. Там всех поразили его странная физиономия: мертвое лицо, похожее на маску, лишенное взгляда и тени улыбки; запавшие веки, как будто провалившиеся в глубокие глазницы; и удивительное облачение; и его внушающий отвращение вид – вылитый покойник, выбравшийся из гроба, в длинном одеянии, похожем на черный саван; и спадавшие на плечи пыльные волосы; и жесткая неухоженная борода до пояса.

Пока его вели по улицам, его последователи кричали, обращаясь к нему, а испуганные верующие и боязливые женщины-богомолки шептали молитвы и безудержно крестились.

Ошеломленные судьи обвиняли его в старых преступлениях, совершенных в родных краях. Он выдержал допрос и выслушал обвинения, не проронив ни слова, как мраморный истукан.

Впоследствии стало известно, что доставившие его стражи по дороге трусливо избили пленника. Он ни словом не обмолвился об этом, пребывая всё время в состоянии стоического спокойного равнодушия.

Только раз он заговорил: в день отправки в Сеара он попросил у властей – и от него такого можно было ожидать! – избавить его от всеобщего любопытства. Только это ему мешало.

По прибытии в родные места было установлено отсутствие состава преступления, и пленник был освобожден. В том же году он воссоединился со своими учениками в Баии – они всё это время его ждали.

Его возвращение – которое, как утверждают, он предсказал в момент ареста с точностью до дня – было воспринято как чудо. Влияние пастыря утроилось.

Он вновь стал ходить по сертанам Кураса́, сделав своей базой (1877) Шоррошо́, местечко на несколько сот жителей; местная ярмарка являлась центром притяжения обитателей этой части бассейна реки Сан-Франсиску. Еще сохранилась изящная часовня, у которой он ночевал. Но еще более знаменито небольшое деревце, растущее у входа в поселок, которое некогда было предметом всеобщего поклонения. Его тень давала отдых путнику; то было священное древо. Люди верили, что его тень лечит болезни, а его листья считались панацеей.

Народ уже затевал великие чудеса, о которых наш несчастный герой, наверное, и не подозревал…

С 1877 по 1887 год он блуждает по сертанам во всех направлениях, а в 1887 году доходит даже до прибрежного городка Вила-ду-Ко́нди.

Во всей округе, пожалуй, не было города и поселка, куда бы не заходил проповедник. Алагоиньяс, Иньямбупи, Бон-Конселью, Жеремоабу, Кумби, Мукамбу, Масакара, Помбал, Монти-Санту, Тука́ну и другие принимали его с процессией сподвижников. И везде они оставляли следы своего пребывания: тут вокруг разрушенного кладбища появилась ограда, там возникла восстановленная церковь или новая изящная часовня.

Явление Консельейру в окружении молчаливой паствы, держащей в руках изображения святых, кресты и церковные знамена, являло собою торжественное и впечатляющее зрелище. Люди оставляли свои дела, бросали инструменты и огороды; толпа стекалась на улицы, где уже царило ярмарочное оживление; и на несколько дней нищий бродячий аскет брал всю власть в свои руки.

На площади устанавливали украшенные листьями помосты, где по вечерам пели молитвы; а когда певцам уже не хватало места, рядом с ярмарочным шатром, по центру площади, сооружалась сцена, с которой пророк мог нести свое слово во все пределы, поучая верующих.

Пророк поднимался на сцену и проповедовал. Живущие ныне свидетели говорят, что это было удивительное зрелище. Склеенная из фрагментов Малой службы Пресвятой Девы Марии варварская, жуткая оратория была нескладной, тяжеловесной, усугубляемой время от времени дерзостью латинских изречений, поделенной на рваные фразы; в ней смешались в кучу догматы, расхожие нормы христианской морали и невразумительные пророчества…

Нелепая и страшная проповедь – как если бы цирковой паяц оказался огорошен грядущим апокалипсисом…

Он почти не жестикулировал, а лишь говорил, вперив очи в землю, не глядя на придавленную всей этой тарабарщиной толпу, которая покачивалась в ритме его речей, вопреки здравому смыслу, в долгом и утомительном декламировании нараспев.

При всём этом он, судя по всему, заботился об эффекте от наиболее сильных речений. Произнеся фразу, он замолкал, поднимая голову и широко открывая необычайно черные, живые глаза, горевшие ослепительным блеском… Никто не смел посмотреть на него. Теперь уже пораженная толпа опускала очи долу, загипнотизированная этим страшным безумием.

В этот миг великий несчастливец творил свое единственное чудо – не выглядеть нелепо…

Из этих проповедей – их автор мог бы посоперничать с бродячими капуцинами из прежних миссий – вырисовывалась нескладная, смутная религиозная система. Но тот, кто их слышал, глух к красноречивым историческим аналогиям. Перечитывая памятное сочинение Ренана*[149], где он силой своего великолепного стиля оживляет[150] обезумевших главарей сект первых веков новой эры, можно заметить в описываемом нами случае полное повторение давно вымерших извращений. Нет более точного воспроизведения той системы, тех образов и преувеличенных формул почти в тех же самых выражениях. Это прекрасный пример того, как разные народы идут по одному и тому же пути эволюции. Ретроград из сертанов являет собою облик древних мистиков. Какая удивительная перспектива проходит сквозь века…

Она не из нашего времени. Она вся от этих отсталых людей, которых Фулье* метко сравнивает с «бегунами на поле цивилизации, отстающими всё больше и больше»[151].

В своем несогласии Антониу Консельейру пошел по следам Темисона[152]. Он восстает против римской церкви и ругает ее теми же словами, что тот: она, дескать, утратила свою славу и служит теперь сатане. Его мораль – та же самая, что у Монтана: преувеличенное целомудрие, вплоть до крайнего отвращения к женщине, при полнейшей свободе любви, ведущей чуть ли не к исчезновению института брака.

Монтан проповедует целомудрие под влиянием тени былых супружеских обид; Консельейру делает это, вероятно, по той же причине. И тот и другой строго запрещают девушкам украшать себя, бранят их за красивые платья, с особенным рвением восстают против роскошных головных уборов и, что поразительно, оба в один голос сулят жестокое наказание за такое прегрешение: демон волос покарает бездельниц раздирающими всё в клочья колючими щетками.

Красота была для них диавольской прелестью. Консельейру боялся ее неимоверно. Он на женщин и смотреть не желал, так что разговаривал с ними, повернувшись к ним спиной, даже если то были набожные старухи, способные соблазнить разве что сатира.

Личность и абсурдные идеи умопомешанного «апостола сертанов» обретает еще более внушительные очертания в сравнении с идеями прошлого. Как и монтанисты, он появился, когда Земля будто бы вступала в заключительную фазу своего существования… То же причудливое представление о тысячелетнем царстве праведных после Второго пришествия Христа, тот же ужас перед антихристом, заявляющим о себе во всеобщем упадке; близится конец света.

Верные, оставьте имущество свое, ибо оно пятнает суетою. Всё материальное будет уничтожено, и хранить его – бесполезное упрямство.

Оставьте свои мимолетные порывы и сделайте уже сейчас свою жизнь чистилищем. Не смейте оскорбить его даже тенью улыбки, ибо грядет Страшный суд.

Но сначала будут годы несчастий[153]:

Как и его древние предшественники, этот помазанник божий явился по воле Отца мира. Сам Иисус предсказал его появление: «В девятом часу, когда сидел Он на горе Елеонской, то приступили к Нему ученики наедине и спросили: скажи нам, когда это будет? и какой признак Твоего пришествия и кончины века? Иисус сказал им в ответ: явятся знамения небесные: на луну смотрите, на солнце и звезды. И явится Ангел с трубою громогласною, и соберет народ в пустыне, и возведет церкви и часовни, и будет учить вас…»

И во всех этих болезненных измышлениях религиозный мессианизм уступал мессианизму национальному, что в совокупности приводило Консельейру к восстанию против Республики[155]:

Как можно заметить, пророчества, извергавшиеся устами Консельейру, весьма походили на те, что из Фригии некогда распространились на запад. Точно так же он провозглашал суд Божий, падение власть имущих, конец мирского, тысячелетнее царство праведников с его наслаждениями.

Нет ли в этом значительного следа иудаизма?

Конечно, есть. Более того, это возвращение к золотому веку апостолов и сивиллистов*, возрождение устаревших иллюзий совсем не ново. Христианство постоянно откатывалось назад, к своей иудейской колыбели. Монтан вновь и вновь возрождается на протяжении всей истории, более или менее изменяя свой облик в зависимости от характера народов, среди которых он возникает, но в том же восстании против церковной иерархии, в том же апеллировании к сверхъестественному и страстном желании спасения одновременно с тревогой за такую возможность, проявляя изначальные мечтательные черты старой религии, еще не искаженные на вселенских соборах софистами, что в дальнейшем будут канонизированы.

Как и его предшественники иных веков, Антониу Консельейру был мистиком, озабоченным вопросами благочестия и личными религиозными переживаниями; он стремился и одновременно страшился не достичь царства Божия, обетованного, но постоянно отодвигаемого на будущее и в результате совершенно забытого ортодоксальной церковью II века[156].

Он лишь кружил вокруг ложно понятого католицизма.

В полном соответствии с возложенной им самим на себя миссией, после таких проповедей Консельейру налагал епитимью, как правило весьма полезную для приютивших его поселений. Восстанавливались разрушенные храмы, обновлялись заброшенные кладбища, возводились новые изящные постройки. Каменщики и столяры работали бесплатно; состоятельные жители давали необходимые материалы; простой люд носил камни. День за днем проходили в изнурительных благочестивых трудах, вознаграждение за которые ожидало на небесах.

А по окончании трудов избранник Божий отправлялся – куда? Куда глаза глядят, выбрав первую же тропинку, сквозь сертаны, через холмы, даже не оборачиваясь на следующую за ним по пятам паству.

Он не боялся могущественного соперника – официального священника. Если верить ценному свидетелю[157], местное священство поощряло труды бродячего пастыря или, по крайней мере, не мешало совершать действия, которые не приносили ему никакой личной выгоды, но способствовали проведению всех тех обрядов, что обеспечивают доход церкви: крещение, разрешение от обетов, проведение праздников и чтение молитв по девять дней подряд[158].

Викарии благосклонно смотрели на проделки окаянного святого – ведь он, по крайней мере, помогал увеличить сократившиеся отчисления верующих на приходские нужды. В 1882 году на это обратил внимание архиепископ Баии: в письме, адресованном всем настоятелям местных храмов, он призывал положить конец такой снисходительности, если не сказать плохо скрываемой протекции:

Вмешательство церкви ни к чему не привело.

Антониу Консельейру свободно продолжал свой путь бродячего апостола, скитаясь по сертанам. И, как будто желая всегда помнить о первом преследовании, он часто возвращается в Итапикуру, где полиция, наконец, обратилась к местным властям. В своем обращении полицейские вкратце изложили послужной список этого возмутителя спокойствия и среди прочего добавили:

Затем говорится о последних устроенных фанатиками беспорядках:

Судя по всему, это предупреждение, составленное в столь озабоченном тоне, осталось без ответа. Власти не предпринимали никаких действий вплоть до середины 1887 года, когда церковные власти Баии снова вмешались. Архиепископ просил главу провинции принять меры по сдерживанию «человека именем Антониу Висенти Мендес Масиэл, который, проповедуя подрывное учение, вредит религии и государству, отвлекает народ от своих обязанностей и увлекает его за собой, выдавая себя за Святого Духа»…

В ответ на эту просьбу глава провинции обратился к министру империи с просьбой поместить безумца в дом для душевнобольных в Рио-де-Жанейро. Министр привел главе провинции веский аргумент: в доме для душевнобольных не было свободных мест; тогда глава провинции доложил прелату об этом ответственном решении правительства.

Так началась и закончилась великолепная череда мер, предпринятых официальными властями во времена империи[162].

Консельейру уверенно продолжал свою смущающую души деятельность, а народное воображение творило его образ.

Появились первые легенды. Не будем перечислять их все.

Консельейру основал поселение Бон-Жезус; люди с придыханием сообщают, что однажды во время строительства тамошней красивой церкви десять рабочих никак не могли поднять тяжелую сваю; тогда избранник Божий взобрался на нее и велел, чтобы его подняли два человека; и то, что не удалось десятерым, двое сделали быстро и безо всякого усилия…

В другой раз – эту историю рассказали мне люди, которые не позволили обратить себя в фанатиков! – проповедник пришел в Монти-Санту и повелел организовать покаянную процессию и пойти в гору, к последней часовне. Церемония началась вечером. Толпа медленно шагала по крутому склону, запевая гимны и останавливаясь перевести дух на «остановках». Впереди шел он – величественный и мрачный, с непокрытой головой, позволяя сильному ветру развевать длинную шевелюру, опираясь на вечный свой посох. Наступила ночь. Кающиеся зажгли факелы, и процессия яркою лентой протянулась вдоль горного хребта…

Дойдя до креста, что на самой вершине, Антониу Консельейру сел на первой ступени каменной лестницы и замер, вперив взор в небеса, как будто пробивая им завесу звезд.

Тогда первые верующие столпились в тесной часовне, а те, кому не хватило места, стояли на коленях на жестких камнях.

И вот созерцатель встал. Почтительные сподвижники расступаются, и он, усталый, входит в часовню, смиренно склонив голову, тяжело дыша.

Но вот, подойдя к алтарю, он поднимает бледное лицо, что обрамляют растрепанные волосы. И толпа затрепетала… По чистейшему лику Пресвятой Девы медленно покатились две кровавые слезинки…

Конечно, эта и другие легенды до сих пор распространены в сертане. Великий и ужасный человек Антониу Консельейру объединял в своем болезненном мистицизме все ошибки и суеверия, которые умаляют нашу нацию. Он увлекал за собой жителей сертанов не тем, что подчинял их себе, а тем, что народ оказался под влиянием извращений самого Консельейру. Этому благоприятствовала среда, и он, как мы уже видели, парадоксальным образом иногда просто был полезным. Он подчинялся непреодолимому влиянию импульсов, идущих от предков, и, если оценивать его в этом отношении, всеми своими поступками являл несравненного в своей мягкости евангелиста.

И правда: благодаря неврозу он был исключительно мягок.

В один прекрасный день в дом викария в каком-нибудь поселении в сертанах стучится исхудавший, истощенный человек. Его волосы беспорядочно падают на плечи, грудь закрыта длинной бородою, а сам он, похоже, паломник: вот и крест, вот и подвешенные к поясу четки, вот пыльная изношенная накидка, и фляга с водою, и длинный посох…

Священник дает ему пищу – тот берет лишь кусок хлеба. Священник дает ему постель – тот ложится на голую доску не раздеваясь, даже не развязав сандалий.

На другой день удивительный гость, до этого почти не открывший рта, просит святого отца позволить ему произнести проповедь по случаю церковного праздника.

– Брат мой, ты не был рукоположен. Церковь этого не допускает.

– Позволь мне тогда вести крестный ход.

– И этого я не могу тебе позволить. Я сам поведу его, – вновь возражает священнослужитель.

Тогда паломник долго смотрит на него, а затем достает из-за пазухи кусок ткани. Смахнув им пыль с сандалий, он уходит прочь…

Так же выглядел классический мирный и безобидный апостольский протест…

Тем не менее подобные реакции стали всё больше портить его характер. Привыкший повелевать, он начал приходить в раздражение от малейших неприятностей.

Однажды он объявился в Натубе, когда местный викарий был в отъезде, и повелел собирать камни для ремонта церкви. Вскоре вернулся священник – с ним Консельейру был не в ладах. Увидев вторжение на священную территорию, священник рассердился и постановил положить конец беспорядкам.

Он был человек практичный и апеллировал к человеческому эгоизму. Поскольку незадолго до этого городские власти обязали домовладельцев замостить подъезды к своим владениям, викарий передал собранные камни жителям.

В этот раз Консельейру не ограничился стряхиванием пыли с сандалий. Его уста впервые извергли проклятие в адрес неблагодарного города; и он ушел прочь.

Через некоторое время один местный политический деятель по просьбе того же самого викария пригласил его в город. Храм давно превратился в руины, всё кладбище поросло лесом, приход обеднел. Положение мог исправить лишь тот, кто так умело повелевал доверчивым населением. Апостол отклонил приглашение, не преминув с высокомерием, едва ли сочетавшимся с былою мягкостью, напомнить о нанесенной обиде.

В нем копилась злоба.

Он плохо относился к Республике и проповедовал неповиновение новым законам. Начиная с 1893 года его борьба приобрела совершенно новое измерение.

Всё началось с малозначимого события.

После того как провозгласили городское самоуправление, власти поселений штата Баия по прежнему обычаю вешали на деревянных досках – местных газетах – сообщения о сборе налогов и прочие объявления.

Когда было принято это нововведение, Антониу Консельейру находился в Бон-Конселью. Известие привело его в ярость, и он задумал немедленно нанести ответный удар. В один рыночный день он собрал народ и под подстрекательские выкрики и потешные огни повелел разжечь на площади костер и спалить в нем доски. Безвольные власти не отреагировали на его речи об «аутодафе», и он открыто проповедовал восстание против законов.

Вскоре он осознал тяжесть такого покушения на режим и ушел из города на север по дороге, ведущей к Монти-Санту.

О происшествии узнали в столице, откуда вскоре выдвинулся многочисленный отряд полиции с поручением захватить подстрекателя и разогнать его приспешников. Тех тогда было не более двухсот. Войска настигли их в Масете́, на пустыре между Тука́ну и Кумби, неподалеку от горной гряды Ово́. Тридцать хорошо вооруженных солдат напали на кучку нищих кающихся, в полной уверенности, что рассеют их первым же выстрелом. Но навстречу им вышли бесстрашные жагунсу. Отряд немедленно обратился в бегство, последовав примеру своего командира.

За этим маленьким сражением, увы, последовало множество более крупных.

После этого подвига верующие вновь примкнули к своему пророку, что продолжал собственную хиджру. Им более не нужны были города – они шли в сертаны.

Разгром правительственных войск грозил им более суровыми преследованиями; они же были уверены, что дикая природа станет им укрытием и они смогут рассчитывать на победу, карауля новых противников в каатинге. Те же, действительно, не теряя времени выдвинулись из Баии в числе восьмидесяти солдат. В сертан, однако, они идти побоялись и развернулись, достигнув Серриньи. Но Антониу Консельейру не питал ложных надежд в связи с необъяснимым отходом врага, что его спасло. Он собрал верную группу сторонников, которая день ото дня прирастала десятками новых членов, стекавшихся к нему через сертаны.

Он знал сертан как свои пять пальцев. За двадцать лет он обошел его целиком. Ему были известны укрытия, где никто его не найдет: он отмечал их для себя, должно быть предвидя будущие испытания.

Он шел, никуда не сворачивая, на север.

Верные спутники шли за ним, не задавая вопросов. Через неприступные горы, пустынные плоскогорья и невысокие холмы, день за днем, медленно, в ритме молитвенных песнопений и мерной поступи пророка…

Канудус, старая скотоводческая фазенда на берегу реки Ваза-Баррис, в 1890 году состояла примерно из 50 ветхих лачуг из веток и глины.

По свидетельству одного из священников, которые в 1876 году навестили с пастырским визитом местное население, а именно викария Кумби, уже в то время процветающую еще фазенду населяли люди подозрительные и праздные, «вооруженные до зубов», «почти всё свое время проводившие в компании крепкого спиртного и беспрестанно курившие необычной формы глиняные трубки с мундштуками с метр длиною»[163]. Мундштуки эти делались из растений рода пасленовых – сенны двуплодной (называемой у нас канудус-ди-питу), что в большом изобилии росли на берегу реки.

Таким образом, еще до появления Консельейру в этом отдаленном месте – название его имеет вполне понятное происхождение, – как и в большинстве малоизвестных населенных пунктов, что разбросаны по нашим сертанам, имелось множество ростков беспорядков и преступности. Тем не менее, когда Консельейру пришел сюда в 1893 году, поселение уже находилось в полнейшем упадке: заброшенные сараи, опустевшее жилье, а на холме Фаве́ла* – руины старого господского дома, от которого остались только стены…

В тот год местечко начало оживать и стремительно расти. Умирающей деревне бездельников, центром которой была старенькая церковь, вскоре суждено было преобразиться и вырасти в глинобитную Трою жагунсу.

Горы хранили это святое место вне досягаемости нечестивого республиканского правительства. А благодаря любопытной топографии простой народ видел в нем первую – широкую и крутую – ступень лестницы в небо…

Неудивительно, что сюда съезжались всё новые и новые поселенцы со всех сторон света, даже из самых далеких городов и селений.

Сообщает свидетель[164]: «Кое-какие поселения в округе и даже в штате Сержипи совершенно опустели – отовсюду люди стекались в Канудус, поскольку именно это место Антониу Консельейру выбрал своим плацдармом. Смотреть было больно, как целые семьи распродают на рынках огромное количество скота: коней, быков, коз и т. п., да и имущество: дома, земли – и всё за бесценок. Все хотели продать что угодно и подзаработать денег, чтобы отдать их святому Консельейру».

Так переезжали на новое место целые домохозяйства.

То и дело прибывали люди из Иньямбупи, Тукану, Кумби, Итапикуру, Бон-Конселью, Натубы, Масакара, Монти-Санту, Жеремоабу, Уауа; других соседних поселений: Энтри-Риоса, Мунду-Нову, Жакобины, Итабаяны; и даже из более отдаленных населенных пунктов. Редкие путешественники, оказавшиеся в том сертане, встречали на своем пути следующие одни за другими группы верующих, нагруженных тюками, самодельной мебелью, сундуками и домашними алтарями. Сначала они шли отдельно друг от друга, но по дороге сливались в одну большую процессию и в таком уже виде входили в Канудус.

Поселок рос, с головокружительной скоростью покрывая собою холмы.

Примитивные методы строительства позволяли толпе бездомных возводить до двенадцати домов в день; по мере того как рос этот колоссальный муравейник, казалось, что он отражает в себе нравственный облик собравшегося здесь люда. То было наглядное воплощение охватившего всех безумия, бесспорное свидетельство общественно опасного деяния, совершаемого хаотично действующими группами.

Всё это делалось абы как, без какого-либо руководства.

Чудовищная глинобитная urbs вполне соответствовала разношерстной civitas. Поселение, возникшие за считаные недели, с рождения превращалось в старую развалину. Усыпавшее холмы и заполнившее долины, втиснувшееся в ущелья, свисающее с утесов, распространившееся на громадную территорию, оно напоминало город, настигнутый жестоким землетрясением.

Улиц в нем не было – их заменяли внушающие отвращение узкие подворотни, едва разделявшие друг от друга хаотически нагроможденные домишки с кривою кровлей и неровными стенами, как будто построенные за одну ночь толпой безумцев в горячечном припадке…

Эти лачуги из веток, соломы и глины состояли из трех маленьких помещений, являя собою пародию на жилище древних римлян: крошечный «вестибюль», атриум, который в то же время служил кухней, столовой и гостиной, и боковая комнатка-спальня – темная дыра, еле угадываемая за узкой и низкой дверью. Покрытые густым двадцатисантиметровым слоем глины, скрепляющей ветки кустарника ико́, они напоминали хижины галлов, о которых говорит Цезарь: переходное состояние между первобытной пещерой и домом. Если развитие строительства говорит о развитии человечества, то эти домики жагунсу с глиняным потолком можно сравнить разве что с вигвамами краснокожих. То же неудобство, но главное, та же отвратительная бедность, отражающая не нищету человека, а, скорее, разложение расы.

Привыкнув к общему полумраку убогих жилищ, взгляд задерживался на странных, грубых чертах: угловатой лавке, двух-трех сидениях, видом напоминающих подставку для ног, стольких же кедровых сундуках, устроенном под потолком настиле из жердей-жира́у и гамаках. Вот и вся мебель. Ни кровати, ни стола. По углам развешаны мелкие приспособления: бого́, или борра́ша, – кожаное ведро для воды, парные касуа́ (корзины из лиан) и айо́ – охотничья сумка, сплетенная из волокна кароа́. В глубине единственной комнаты находится самодельный алтарь, полностью повторяющий убогие черты дома: угловатые образы, на которых грубо вырезанные святые распространенной здесь смешанной религии как будто подражают топорным африканским идолам: первобытные африканизированные святые Антонии с воинственным видом, уродливые, как мегеры, Пресвятые Девы…

И, наконец, оружие, также свойственное давно пройденному этапу эволюции: нож-жакаре́ c широким лезвием; еще один здоровенный нож из арсенала кангасейру, длинный, как меч: трехметровой длины бычье погоняло, что называют жалом, изяществом вовсе не походящее на копье, а напоминающее, скорее, старинную пику; тяжелые, как гири, полые дубинки, наполовину залитые изнутри свинцом; арбалеты и ружья.

Последние были здесь в великом разнообразии – от заряжаемых дробью короткоствольных ружей до «настоящей Браги», в которую всыпали дробь покрупнее, от страшного трабуку – дробовика, своим действием напоминающего ручную кулеврину, способную прострелить камни и бычьи рога, до легкой лазарины или мушкетона с широким дулом.

И всё. Местное население ни в чем больше не нуждалось. Канудус представлял собою нечто среднее между военным лагерем и огромным африканским краалем. Отсутствие улиц, площади, которые – за исключением церковных – были общей частью двора, соединенные меж собою кривые дома делали его похожим на одно громадное жилище, раскинувшееся по холмам, в котором на недолгое время беспокойному клану Антониу Консельейру суждено было найти пристанище.

Поселение, лишенное белизны оштукатуренных стен и кровель, было заметно лишь с определенного расстояния. Оно сливалось с землею, чтобы уже вблизи внезапно возникнуть в излучине Ваза-Барриса, что обходит его с востока на юг.

Обрамляла его мертвая природа: унылые пейзажи, лысые, неотличимые друг от друга холмы, уходящие к далеким горным грядам, ни разу не встречаясь с лесом, расцарапанные высыпаниями тальковых сланцев, изредка прикрытых бромелиями или одинокими тонкими кактусами. У подножия Фавелы, которая нависла над южной частью поселения, росли кишабейры – дикий сад, расположенный напротив площади. С середины склона на всё это взирал одинокий, давно разрушенный господский дом прежней фазенды…

Недалеко отсюда, в стороне контрфорсом укрепился холм Пела́дус, резко падая в овраг над рекою, когда та, делая сильный изгиб, обнимает поселение глубоким рвом. Эрозия будет создавать там ущелья, зимою пропускающие через себя сезонные притоки, которые ошибочно именуют реками: Мукуин, Умбура́нас и еще один, который в честь памятных событий скоро назовут Рекой Провидения.

Канудус, таким образом почти полностью окруженный Ваза-Баррисом, с юга натыкался на Фавелу, а с запада его удерживали более высокие склоны, долины которых эта река питала во время разливов и которые уходили далеко на восток. Далекие горы смыкались кольцом, образовывая почти непрерывный растянутый эллипс. Как бойницы в огромной крепости, открывались узкие просветы дорог: на Уауа – между утесами Каипана, на Жеремоабу – по извилистым тропам Кокоробо, на Камба́йю – в гору, через Калумби, и на Роза́риу.

А по этим тропинкам, связывающим рождающийся поселок с глубинами сертанов Пиауи, Сеара, Пернамбуку и Сержипи, шли и шли караваны верующих. Они прибывали со всех сторон, неся с собою всё имущество, чтобы в конце своего пути, увидев скромную колокольню старой часовни, пасть на колени. Они пришли к своей цели, спаслись от ужасной гибели, которую прочил им проповедник. Теперь они достигли земли обетованной, священного Ханаана, который добрый Иисус отделил от остального мира лентой горных цепей…

Измученные долгою дорогой, они были счастливы. Разместившись кое-как на холмах, усталые путники разжигали костры. Яркая цепь этих огней окружала весь Канудус, а голоса кающейся толпы разносились по временным стоянкам для странников и жилищам, сливаясь в единую жалобную песнь.

Едва забрезжит свет, принимались за суматошное строительство. Поселок начинался вокруг старой церкви, спускаясь к самой реке; а теперь дома уже возникли на удалении, заполняя собой морщины земли.

Легкие сооружения, отстоящие от основного компактного скопления домов[165], возводились как будто согласно оборонительному плану. Они поднимались друг за другом уступами над дорогами. Дома подходили вплотную к дороге на Жеремоабу; возникали на обоих берегах Ваза-Барриса и шли вниз по его течению в направлении Трабубу́ и Макамбиры; вытягивались в сторону Розариу, оказываясь на другой стороне реки и окружая Фавелу; россыпью появлялись на бесконечных холмах, что вытянулись в направлении Уауа. Окружив себя неприступной изгородью из колючих зарослей гравата́, посаженных вдоль рвов, каждый из них был одновременно и домом, и оборонительным сооружением, а все вместе они формировали неровную линию укреплений.

Весь этот дикий город с самого начала его стремительного строительства окружала внушительная сеть траншей, устроенных по всем склонам и пересекавшим все тропинки, все участки, где расчищалась горная порода; эти траншеи расходились во все стороны. Их скрывали густые заросли макамбиры* или осколки камней, так что издалека они оставались незаметными. Путник, подходящий к ним с востока, различив скромные хижины на вершине холмов, принял бы их за маленький поселок безобидных погонщиков и пастухов; а внезапно оказавшись посреди нагромождения жилищ, он почувствовал бы себя как в ловушке.

Однако если идти с юга, из Розариу или из Калумби, то путь лежит через вершину Фавелы или через склоны над рекой Сарже́нту; тогда раскинувшееся ниже скопление домов становится явственно различимо уже с расстояния километра, и оттуда уже можно на глаз оценить обороноспособность Канудуса.

А она выглядела плачевной. Поселок, казалось, был беспомощен перед стремительным напором, если бы его устремили с высоты отвесных склонов. Врагу не нужно было никуда карабкаться, он обстрелял бы его насквозь, и город был бы в одночасье совершенно разгромлен одной лишь артиллерийской батареей.

И всё же он обладал необычайным тактическим преимуществом – его, должно быть, осознал какой-то доморощенный Вобан*.

С юга поселок закрывал холм, спускающийся к реке извилистыми путями, а с запада – стена и ров. Действительно, в этом месте Ваза-Баррис, зажатый между последними домами и крутыми склонами окрестных холмов, поворачивал к северу, и его русло напоминало глубокий каньон. Излучина огибала низменность, в которой находилось поселение; с востока ее ограничивали холмы; с запада и севера всё увеличивающиеся возвышенности, которые в дальнейшем будут смыкаются с отрогами Камбайю и Каипану; а с юга – гора.

Канудус – поселок, расположившийся в расщелине. Церковная площадь на берегу реки – самая нижняя его часть. Оттуда к северу он постепенно поднимался высокою стеною. Всю низменность заполонили дома, и дома россыпью лежали на восточных склонах, превращаясь, наконец, в редкие нищие хижины, что мелькают на испещренных траншеями холмах. Так что мятежная паства разместилась не на возвышении, с которого просматривались все окрестности и которое находилось поверх всех подступов для штурма, а, наоборот, забилась в логово. В красивейшем краю, где линии горных вершин повторяются в рельефе высоких плоскогорий, жители Канудуса выбрали участок, напоминавший большую братскую могилу…

Местный порядок сразу же был установлен в соответствии с набожностью необычайного апостола.

Подчиненное его авторитету население демонстрировало – в усиленном виде – черты низшей стадии социального развития. В отсутствие кровных уз духовное братство превратило его в точное подобие клана, в котором законом была воля главаря, а правосудием служили его бесповоротные решения. Канудус являл собою угрюмое повторение первых варварских общин.

Оказавшись здесь, простой житель сертана превращался в бесстрашного и жестокого фанатика. Его охватывал коллективный психоз, и в конце концов он сам называл себя именем ярмарочных задир, провокаторов во время предвыборных кампаний, грабителей, разоряющих города, – жагунсу.

И так население, состоявшее из совершенно разных элементов – от пылкого верующего, отвергающего возможность жить со всеми удобствами в других местах, до беглого бандита, что с карабином наперевес заявился сюда в поисках новых приключений, – соединилось в однородное общество, в бессознательную грубую массу, рост которой не сопровождался развитием, лишенную органов и особых функций, образованную простым механическим сочетанием свойств: колония человеческих полипов. Неудивительно, что она не задумываясь вобрала в себя все устремления удивительного человека, сама способность которого принимать любые обличья – святого в изгнании, фетиша из плоти и крови, блудного божка – была будто специально создана для того, чтобы оживить упадочные наклонности всех трех рас.

Слепо соглашаясь со всеми его учениями, погруженная в глубокий религиозный сон, живущая лишь болезненной заботой о жизни вечной, она не видела ничего за окружавшими ее горами. Ей были безразличны любые мирские институты. Они ей были не нужны: Канудус был для нее космосом.

Да и этот космос оставался лишь кратким переходом, последней остановкой в скитаниях по пустыне земной жизни, которую они, конечно, немедленно покинут. Бродячие жагунсу в последний раз разбивали свои шатры на чудесном пути к небесам…

От жизни сей они не ждали ничего. Поэтому и понятие собственности приобрело у них крайний вид племенного коллективизма, свойственного бедуинам: оно распространялось только на мебель и на дома, а земля, пастбища, стада и скудные дары земли находились полностью в общем владении, так что возделыватели получали лишь малую часть, а остальное передавали «общине». Вновь пришедшие отдавали Консельейру девяносто девять процентов принесенного имущества – в том числе и образа святых, которые становились частью общего святилища. Они почитали себя счастливыми и оставшимися крохами; им их было достаточно с избытком. Пророк учил, что даже кратковременное благополучие есть смертный грех. Добровольно избрав нищету и страдания, они радовались тем более, чем больше лишений им довелось претерпеть. Они носили свои лохмотья как парадную одежду. Доведенное до крайности нестяжательство отнимало у них те достойные нравственные качества, что долго воспитывало в них патриархальное общество сертанов. Для Антониу Консельейру – и здесь он снова подражает примерам из древней истории – добродетель была высшим отражением тщеславия, почти грехом. Попытка облагородить земное существование требовала определенного безразличия к грядущей сверхъестественной благодати, забвения желанной загробной жизни.

Его искаженное нравственное чувство допускало возможность спасения только в претерпевании тягот жизни земной.

Из всего христианского учения он запомнил только эти слова: «Блаженны страждущие»…

Боль, доведенная до последней крайности, была для него последним причастием, а продолжительное страдание – полным помилованием и надежным противоядием от самых ужасных грехов.

Разгульное или добродетельное поведение паствы – это было неважно[166]. Антониу Консельейру с легкостью дозволял, чтобы его последователи грешили – главное, чтобы все нечистоты и грязь неправедной жизни были по капле смыты чистыми слезами.

Однажды, узнав, что один член его общины в порыве похоти обесчестил девицу, он произнес жестокие в своем цинизме слова, которые жители сертанов затем долго вспоминали, не понимая их несуразности: «Ее путь – доля женщины: она прошла под деревом добра и зла!»

Неудивительно, что вскоре в Канудусе пышным цветом расцвел безудержный разврат. Внебрачные дети не носили на челе своем несмываемого пятна происхождения, позорной отметки bänkling, как у древних германцев. Имя им было легион.

А всё потому, что предводитель если не поощрял свободную любовь, то не препятствовал ей. В своих ежедневных речах он ни разу не упоминал о браке, не поучал неопытных пар. Логично: ведь если дни мира сочтены, то незачем тратить их на пустые предписания, не за горами уже последняя катастрофа, которая разобьет все союзы, опустошит дома и смешает в едином вихре все благодетели и все грехи. Необходимо было одно: предупредить эту катастрофу испытаниями и мученичеством. Поэтому Консельейру проповедовал продолжительный пост, голодные судороги, медленное избавление от жизни. Он давал верующим пример, сообщая – устами своих самых приближенных последователей, – что днями напролет поддерживал силы одним блюдечком муки. Рассказывают, что однажды его посетил состоятельный верующий из одного из окрестных поселений. Проповедник разделил с ним скудное угощение, и тот – о чудо из чудес, о котором заговорил весь Канудус! – покинул скромную трапезу наевшийся до отвала, как будто побывал на богатом пиру.

Это суровое постничество имело двойной эффект: самой вызываемой им слабостью оно подстегивало болезненную нервность верующих и готовило их к наступлению осадного положения – быть может, с прицелом на будущее. Возможно, то было потаенным намерением Консельейру. Никак иначе нельзя объяснить, почему он дозволял жить в поселении лицам, чья жизнь не вполне соответствовала его собственной скромности и мягкости.

Канудус был убежищем кровожадных головорезов. Вместе с доверчивыми крестьянами и суеверными пастухами сюда стекались мрачные бандиты. Именно они стали любимчиками этого уникального человека, его главными помощниками, обеспечивавшими ему непререкаемую власть. В силу естественного контраста они же были его лучшими учениками. Так, представителями извращенной секты – случай нравственного симбиоза, когда благой христианский идеал окружен чудовищным ореолом фетишистских извращений, – были свирепые крестители, умудрявшиеся носить четки на смертоносных мушкетонах…

Благодаря таким сподручным Антониу Консельейру руководил общиной и исправлял сбившихся с пути. Люди, совершившие незначительный проступок, коим было убийство, ежедневно бросали в «пыльник» – парадоксальным образом возникшую здесь тюрьму – людей, виновных в ужасном преступлении: неявке на молитву.

В этом клане головорезов правосудие – жестокое к малейшим провинностям и слепое к великим злодеяниям, – как и всё остальное, состояло из крайностей. Оно относилось только к специфическим проступкам, что полностью извращало понятие преступления. Самые ничтожные нарушения нередко наказывались с крайней строгостью.

Например, употребление крепкого алкоголя считалось серьезным проступком. Увы неисправимому запойному пьянице, посмевшему нарушить сей запрет!

Однажды, рассказывают местные, некие несведущие погонщики скота из Жуазейру, уверенные в быстрой выгоде, привезли в Канудус несколько бочек запретной влаги – вечной спутницы праздных людей. Однако, когда они разгрузили на площади свой ценный груз, их ждал неприятный сюрприз. Бочки немедленно были разбиты топорами, и святотатственная контрабанда вся разлилась. Погонщикам пришлось уйти несолоно хлебавши, а их руки горели, согретые не барышом, но несколькими дюжинами ударов плетью, которыми попотчевали их неблагодарные жители.

Этот случай весьма красноречив. Солидный жизненный опыт подсказал Консельейру, какую опасность несет в себе этот национальный дурман[167], и запрет был нужен во избежание не столько греха, сколько беспорядков. Тем не менее за пределами поселения беспорядкам никто не препятствовал. Шумные банды держали в страхе все окрестности. Всё, что служило благополучию общины, было дозволено. В 1894 году вооруженные налеты под руководством известных смельчаков достигли тревожных масштабов, а их хищнический и разрушительный характер вызвали опасение государственных властей и даже жаркую, но бесплодную дискуссию в законодательном собрании штата Баия.

На немалом расстоянии вокруг своего опорного пункта жители Канудуса разрушали фазенды, разоряли деревни, завоевывали города! Толпа молодчиков ворвалась в Бон-Конселью, предварительно его осадив, разогнала местные власти, начиная с судьи, и между делом долго пытала писаря: тот лихорадочно отбивался, лишь бы не дать улюлюкающей толпе в насмешку выбрить себе на голове тонзуру и принудить его выполнять священные обязанности викария[168].

Погромщики возвращались в поселение, нагруженные добычей, и никто не требовал от них отчета в их противоправных действиях.

Свидетели из числа жителей сертанов сообщают, что причины этих вылазок были разными. Некоторые состоятельные члены паствы питали политические амбиции. Надвигался предвыборный период. Следуя примеру тысяч своих товарищей со всей страны, великие завоеватели урн вооружились фантазией о всеобщем избирательном праве[169] и размахивали ею, как палицей Геркулеса, агитируя за Консельейру.

Так Канудус на некоторое время стал штаб-квартирой преторианской гвардии молодчиков из сертанов, устраивавших вылазки, целью которых было укрепление дубиной и пистолетом народного суверенитета, что выражался в триумфальной тупости местного князька; в наплевательстве по отношению к государственным актам; в устройстве предусмотренных законом периодических беспорядков, называемых «выборами» – этот эвфемизм есть самое смелое изобретение нашего языка. Наша цивилизация напрокат, как всегда, поставила себе на службу бандитизм из сертанов.

Эти вылазки были полезным уроком, учениями, необходимой подготовкой к более жестокой схватке. Так, должно быть, понимал их Консельейру, не препятствуя им. Однако на территории общины он требовал строжайшего порядка – используем это слово за неимением термина, более соответствующего дисциплинированному хаосу. Здесь находились безвредные (ибо беспомощные) люди, составлявшие лучшую часть его паствы: женщины, дети, потерявшие силы старики, ни к чему не пригодные больные. Их начальник, их святой покровитель позволял им паразитировать на своей благости, и они двадцать с лишним лет тому назад уже возносили ему гимны:

Эти куплеты, не забытые и по сей день, напоминали несчастным о первых днях христианства и лелеяли их тщеславие возможностью вести великое сражение рядом со святым чудотворцем.

Сам же чудотворец действительно отворял для нищих амбары, полные милостыни и плодов всеобщего труда. Он понимал, что именно на такой как будто бесполезной массе держится вся мощь общины. Из этого круга выходили избранные, счастливые тем, что носят на плечах грязные лохмотья и позорные балахоны в знак покаяния, которое было всей их жизнью; блаженные, ибо их спотыкающаяся поступь, замедленная костылями и неподвижностью суставов, почиталась ими самым стремительным продвижением к вечному счастью.

На этом пути их ждала последняя епитимья – строительство храма.

Старой часовни уже было мало – слишком она была маленькой и хрупкой, недостаточно выделялась на фоне величественных холмов. Ее скромный вид слишком явно отражал чистоту древней веры.

Вместо нее община нуждалась в монструозной цитадели, которая бы выразила в архитектуре характер воинственной секты.

Так началось строительство новой церкви. Еще перед рассветом, пока одни занимались посевами и огородами, другие выводили овец на пастбище, третьи отправлялись «наполнять мешки» в соседние города, а четвертые шли стеречь поселение на его рубежах, жестоко расправляясь с непрошеными гостями, остальное население в поте лица своего трудилось ради святого дела.

Новый храм возводился напротив старого, на другой оконечности площади. Он был прямоуголен, широк и тяжел. Толстые несущие стены напоминали крепостные стены. Это сходство сохранялось в течение довольно долгого времени, пока наконец над сооружением не вознеслись, наподобие грубой и несовершенной готики, две высокие башни, что преобразило его облик.

Удивительный собор жагунсу обладал тем молчаливым красноречием архитектуры, о котором говорит Боссюэ*…

Так и должно было быть. Крепкий, внушительный и брутальный собор должен был возникнуть из крайней человеческой немощи, силою истощенных старческих мышц, слабых рук женщин и детей. Ему суждено было стать святилищем и пещерой, крепостью и храмом, сочетая под своим сводом, вскоре наполнившимся гулом песнопений и выстрелов, высшее благочестие и высший гнев…

Так задумал сам Консельейру. Новый храм был венцом его карьеры архитектора. Это он воздвиг обращенный на восток удивительный фасад, не соответствовавший никаким пропорциям, не соблюдавший никаких правил, являвший собою смешение стилей, маскарад грубых фризов и вычурных волют, безумный клубок неверных линий, нагромождение ужасающих стрельчатых арок, усеянный бойницами, напоминающий макушку подземного сооружения – как будто архитектор пытался в камне увековечить блуждания своего собственного больного разума.

Храм был его шедевром. Здесь, на высоких помостах и непрочных мостках, он проводил дни напролет. Люди, сновавшие внизу со строительными материалами, нередко приходили в ужас, наблюдая, как он медленно и уверенно, без единого содрогания на неподвижном забронзовевшем лице, ступает по гнущимся доскам, как блуждающая кариатида по фасаду чудовищного здания.

Нехватки рабочих рук не было. В общину посреди пустыни постоянно стекались новые силы. Добрая половина населения Тукану и Итапикуру переместилась сюда. Подкрепление шло потоком из Алагоиньяса, Фейра-ди-Сантаны и Санта-Лузии. Жеремоабу, Бон-Конселью и Симон-Диас поставляли скот.

Вновь пришедших не пугала перспектива тяжелых трудов – они полагали это обязательным испытанием нерушимой веры.

Бесхитростные сказки из сертанов уже давно внушили им, что прямые и удобные дороги ведут прямиком в ад. Поэтому Канудус – грязные сени рая, убогое преддверие небес – должен был быть именно таким: отвратительным, ужасающим, мерзким…

И сюда шли многие, питая удивительные надежды. «Прозелиты секты всячески пытаются убедить народ в том, что для спасения нужно только прийти в Канудус, поскольку все остальные места заражены ересью Республики и обречены на гибель. А в Канудусе не нужно даже работать, ведь это земля обетованная, где течет молочная река, а овраги сложены из рассыпчатой кукурузной каши»[171].

И люди шли.

И видели сухой, «сытый» Ваза-Баррис, заполнявшийся водою лишь во время паводков, и видели лысые, жесткие склоны холмов… Счастливый мираж исчезал; но прискорбная мистическая страсть никуда не девалась…

Наступает вечер, и колокол призывает жителей на молитву. Прекращаются все труды. Народ собирается под навесом, размещается на площади, преклоняет колени. Звучит первая молитва.

Сменяя свойственные сертанам стремительные и краткие сумерки, опускается ночь. Зажигаются костры, которые было заведено раскладывать по периметру площади. Их трепетный свет обрамляет происходящее, что наполовину погружено в сумрак.

Согласно древней традиции, а точнее капризу Антониу Консельейру, толпа разделяется: мужчины и женщины образуют отдельные группы, каждая из которых являет собою огромный набор контрастов…

Вот стоят испещренные следами старых грехов и запоздалого раскаяния престарелые богомолки, достойные соперницы кумушек из обычных церквей; они носят черные накидки, что напоминают мрачные процессии инквизиторов; бесстыжие «свободницы» – сей термин имеет в сертане худшее из возможных значений, означая женщину, «свободно» предающуюся всяческим связям; скромные «благородные девицы», или «дамы»; честные матери семейств – все они равны перед молитвой.

Увядшие черты старух, некогда отличавшихся крутым нравом, а теперь иссохших: в их устах и молитва станет смертным грехом; торжественные физиономии матрон; невинные личики доверчивых девочек смешались в странном союзе.

Женщины всех возрастов, всех типов, всех цветов кожи…

Спутанные космы смуглых креолок; длинные и жесткие волосы девушек-кабоклу; буйные шевелюры африканок; каштановые и русые пряди белых женщин беспорядочно смешиваются, не имея на себе ни ленты, ни шпильки, ни цветка, ни самой простой повязки или чепца. Все одеты в простые хлопковые или ситцевые платья без намека на нарядность: ни шерстяной шали, ни цветной мантильи или косынки, оттеняющей монотонность застиранной одежды, которая почти полностью сводится к залатанной юбке и сорочке, что открывает взору шею и грудь, покрытую четками, образками, крестиками, фигами[172], амулетами, зубами животных, полотняными реликвариями и мешочками с текстами молитв – единственными украшениями, допустимыми строгой аскезой проповедника.

Тут и там в этой одетой в лохмотья толпе появляется прелестное лицо, удивительным образом контрастирующее с убогостью и мрачностью всех прочих, являющее бессмертную красоту дщерей народа иудейского. Рядом с фуриями – Мадонны с прекрасными глубокими глазами, чья чернота насквозь проходит через окружающий их мистический бред, чье восхитительное чело не в состоянии скрыть растрепанные волосы; их присутствие здесь было жестокой насмешкой в этом бесстыдном соседстве, источавшим одновременно острый смрад немытых телес и неторопливые псалмы, унылые, как долгие заутрени…[173]

Костры едва теплятся, извергая тучи дыма, оживают под дуновением легкого ночного ветра, озаряют толпу. Вот они осветили группу мужчин; в ней всё тот же контраст: грубые и сильные пастухи, сменившие могучий кожаный панцирь на обыкновенную униформу из американской грубой ткани; некогда богатые скотоводы, счастливые оставить заботу о стаде и семейный очаг; и менее многочисленные, но более заметные проходимцы и преступники всех мастей.

Мягкий свет тлеющих углей освещает их любопытные и разнообразные профили. Некоторые уже обрели известность благодаря рискованным авантюрам, столь милым народному воображению, что перелагает их в сказания и приукрашает. Наместники скромного диктатора, они стоят с оружием напротив общего собрания. Но теперь ни их облик, ни их жесты не выдают кичливой развязности неисправимых бандитов.

Пока они стоят, преклонив колени и скрестив руки на груди, их взоры из лукавых и злобных становятся созерцательными и спокойными…

Жозе Вена́нсиу, гроза Во́лта-Гра́нди, отбивает земной поклон, как будто он не убивал восемнадцать человек, как будто за его голову не объявлена награда.

Рядом с ним бесстрашный Пажеу́, чье смуглое лицо усеяно буграми и шишками, а мощная грудь выпирает колесом. Он выпрямился и сидит теперь неподвижно, сложив руки и уставившись в небо, как пума в лунную ночь. Около него верный помощник Лала́у с таким же благостным видом склоняет колени над заряженным дробовиком. Братья Шикинью и Жуан да Мо́та, которым поручено руководить постами на входах в общину со стороны Кокоробо и Уауа, кажутся единым целым и благочестиво перебирают пальцами одни и те же четки. Педра́н, коренастый и мощный кафуз, который с тридцатью отборными людьми охранял подходы к Канабраве, едва различим в глубине толпы – он способен помериться с другими лихостью своих вылазок. Вот Эсте́ван, страж Камбайю, могучий негр, чье тело исполосовано пулями и ножом, чудом вышедший живым из сотен схваток.

Жуакин Стренога – еще один образчик могучего воина; он нес дозор при Анжику. Рядом с ним прозванный «Майором» Сарие́ма, более субтильного телосложения, бесстрашный, но беспокойный боец без определенного места службы; он будто создан для внезапных смелых вылазок. Перед ним стоит трагикомического вида Раймунду Косоротый из Итапикуру – шут-головорез, вечно щерящий зубы в зверином оскале. Ловкий Шику Нанду, которому будет поручено командовать летучим отрядом лазутчиков, маячит рядом с одним из главных военачальников общины, Норбе́рту, которому суждено руководить Канудусом в его последние дни.

Кинки́н ди Койки́, самоотверженный последователь Консельейру, который одержит первую победу над регулярными войсками Республики; Антониу Фогете́йру из Па́у-Фе́рру, неутомимый агитатор; Жозе́ Га́му; Фабрисиу ди Кокобоко́…

Остальные собравшиеся беспрестанно бросают на них в перерыве между «Господи, помилуй» (произносимым самым невообразимым способом[174]) исполненные надежды нежные взгляды.

«Слабосердечный» старый Макамби́ра в солдаты не годился, но зато сооружал с поистине дьявольским хитроумием ловушки и засады. Этот местный дряхлый Иманус[175], только еще более опасный, падает ниц рядом с сыном Жуакином, еще мальчиком, но уже ничего не боящимся смельчаком, которого скоро ждут героические подвиги.

Чуждый общему религиозному порыву хитроумный лазутчик Вила-Но́ва изображает пылкую молитву, а сам повторяет шифровки. Стоящий впереди всех предводитель собравшихся на площади, «народоначальник», хитроумный Жуан Аба́ди окидывает властным взглядом коленопреклоненный люд.

Среди этих трагических персонажей обнаруживается нелепая фигура Антониу Беа́ту – «Блаженного». Этот высокий и худющий, кожа да кости от непрерывного поста, мулат – наперсник Консельейру. Наполовину церковный служка, наполовину солдат, проповедник с мушкетом, он шастает по всей общине, наблюдает, сует нос в каждый дом, втирается в доверие и обо всём доносит начальнику, который редко выходит из церкви. Рядом, словно продолжение первого, Жозе́ Фе́ликс, «Жернов», которому тоже до всего есть дело; он церковный сторож, ключник и мажордом Консельейру, под его началом все «блаженные» женщины в синих платьях с льняными поясами, которые должны заботиться об одежде и пище пророка и ежедневно перед молитвою разжигать костры.

И, наконец, еще один примечательный персонаж, озирающий происходящее с благородным безразличием. Это Мануэл Куадра́ду, целитель, то есть лекарь. Итак, среди этой толпы у природы был свой поклонник, чуждый хаосу и занятый вечным исследованием первобытных лесных аптек.

Молитвы продолжались. После того как закончились все литургии, все молитвы по четкам, все славословия, оставалась финальная часть богослужения, обязательный венец церемонии – «целование образов».

Этот фетишистский обряд ввел лично Консельейру, закрепив им перерождение природы непонятого христианства.

Алтарник Антониу Беатинью брал в руки распятие, долго смотрел на него, как факир в экстазе, прижимал его к груди в низком поклоне и прикладывался к нему в долгом поцелуе; затем плавным движением передавал распятие ближе всех стоящему, который совершал те же самые операции с такой же блаженной физиономией. Затем алтарник поднимал изображение Пресвятой Девы и повторял те же действия с ним; затем – Иисуса. То же самое повторялось со всеми святыми, и со всеми их синодиками, и с образками, и с крестами: все эти предметы переходили из рук в руки, проходя через толпу, через все ее рты и груди. Причмокивание смешивалось с неразборчивым глухим гулом произносимых вполголоса проповедей, бития себя в грудь особо кающимися грешниками и первыми, еще приглушенными просьбами соблюдать благочиние и торжественность.

Но мистицизм каждого постепенно оборачивался всеобщим неврозом. Волнение всё росло и росло, собрание как будто было проникнуто беспокойством, которое с ходом священных реликвий всё больше и больше корежило заранее установленный распорядок. Наконец, когда алтарник доставал последние реликвии, а первые из них уже доходили до последних рядов, эти простые души приходили в состояние крайнего мистического опьянения. Отдельные эмоции выплескивались через край, смешивались, возбухали, порождали цепную реакцию и пылали неудержимым жаром одной лихорадки; и толпа взрывалась в неудержимом экстазе, как будто сверхъестественные силы, которыми наивное магическое мышление наделило образа, вдруг проникли внутрь разума, расшатав его, как старую лачугу. Слышались самые разные возгласы, от благочестивых до истерических; «просветленная» толпа приходила в неконтролируемое движение; раздавались пронзительные крики, начинались обмороки. Прижимая к груди мокрые от слюны образа, женщины бились в истерике, испуганные дети плакали, а воинственные мужчины, которых настигло то же самое безумие, посреди этого визга, крика и бряцания оружием тоже оказывались охвачены приступом крайнего мистического исступления…

И внезапно всё прекращалось.

Тяжело дыша, все вперяли очи в церковную дверь, которая теперь была открыта и из которой возникала удивительная фигура Антониу Консельейру.

Он подходил к небольшому столику и проповедовал…

Конечно, его проповеди были направлены против Республики. Противостояние было неизбежно, оно было производной от мистического возбуждения и усиленной версией религиозного бреда.

Тем не менее оно не несло в себе ни малейшей политической окраски: жагунсу неспособен осознать идею ни республики, ни конституционной монархии. И та и другая для него слишком абстрактны. Он еще находится на том этапе развития, когда человек понимает только безраздельную власть духовного или военного лидера.

Мы утверждаем: война в Канудусе была в контексте нашей истории шагом назад. Несомненно, мы имели дело с восставшим против нас с оружием в руках старым, мертвым обществом, которое ожило стараниями безумца. Мы не знали его и не могли узнать. Тем не менее авантюристы из XVII века могли бы счесть его своим, как средневековые иллюминаты чувствовали бы себя как рыба в воде среди одержимых из Вердзениса[176] или русских штундистов[177]. Подобные эпидемии психоза бывают во все времена и во всех странах, этот явный анахронизм проявляется в силу неизбежной разницы в развитии народов, особенно если широкий поток, движущийся к цивилизации, выносит такие анахронизмы на поверхность.

В результате из триумфального индустриализма Северной Америки выходят гипертрофированные «перфекционисты»[178], а мрачная «буря»[179], необъяснимым образом вызванная гением Клопштока, возникает в тех же краях, что стали колыбелью германского возрождения…

У нас процесс был, пожалуй, более объясним.

Через четыреста лет жизни на огромном побережье, где бледнеют все отблески цивилизованной жизни[180], мы нежданно-негаданно получили себе республику, как внезапно свалившееся на голову наследство. Вдруг мощное устремление современных идеалов возвысило нас над вековою тьмой, в которой – во глубине нашей страны – осталась треть нашего населения. Прельщенные цивилизацией напрокат, бездумно копируя, как ремесленники, всё лучшее, что записано в конституциях других народов, мы самым революционным образом еще более усугубили – не пожелав хоть немного прислушаться к потребностям нашего собственного национального характера – различие между нашим образом жизни и образом жизни наших простоватых соотечественников, бо́льших иностранцев для нас, чем европейские переселенцы. Ведь нас от них отделяет не море – нас от них отделяют три века истории…

А когда мы в силу величайшей непредусмотрительности позволили сформироваться в их среде кружку маньяков, то не разглядели главного свойства сего события. Не заметив движения духа, мы приняли всё – в узком смысле – за партийные устремления. Страшно перепугавшись этой чудовищности, мы с упорством, достойным лучшего применения, бросились на них со штыками, тоже повторяя на свой манер прошлое, совершая позорную «энтраду», следуя по забытым тропам бандейрантов…

В возмутителе спокойствия из сертанов, политическое восстание которого было отражением личного бунта против естественного порядка вещей, мы увидели бесстрашного защитника и поборника ушедшего режима[181], способного уничтожить зарождающиеся институты республиканского строя.

Канудус был нашей Вандеей…

Когда в последние дни кампании[182] командование разрешило заходить в разрушенные лачуги, дух победителей был омрачен горьким разочарованием. Победа, доставшаяся большой ценой, дала право грабить дома; ничто не устояло перед ненасытным любопытством.

Так вот: в самом скудном разграблении, какое знала История, где самой ценной добычей были изорванные образа и кокосовые четки, основной интерес победителей привлекали письма, всякого рода записки и, главным образом, неуклюжие стихи. Рваные бумажки, на коих варварская орфография и корявый почерк составляли достойную пару с абсурднейшими идеями, казались верным снимком терзаемого демонами мышления, сконцентрированным выражением психологии той войны. Они были бесценны, потому что ничего не стоили. На них были записаны проповеди Антониу Консельейру; читая их, понимаешь, насколько они были безобидными и отражали порывы взбаламученного ума одного конкретного несчастного безумца. В каждой строке трепещет смутная, нелогичная набожность, почти не имевшая политического значения, что и позволило ей раствориться в мессианских настроениях. Мятежник восставал против установленного порядка, стремясь к обетованному царствию наслаждений. Республика провозглашалась смертным грехом народа, величайшей ересью, свидетельствующей о кратковременной победе антихриста. Безыскусные поэты перелагали эти бредовые измышления Консельейру в бесцветные четверостишия, лишенные той живой спонтанности, что свойственна стихотворным импровизациям в сертанах. Всё же эти безвкусные строфы представляют собою прекрасный документ в стихах (хотя и весьма вздорных). Мы воспроизводим некоторые из них, поскольку согласны с Ренаном в том, что народный лепет есть вторая Библия рода человеческого:

Республика была олицетворением безбожия и нечестивости:

Но безбожное правительство недолго протянет:

Собачий закон… В этом определении содержится вся идеологическая программа секты. Комментарии излишни.

Как же бессильны были эти бедные повстанцы… Не такой они хотели реакции, не к такому сражению их готовили… А мы отправили к ним переговорщиком «законодателя Комблена»[187] и обратились к ним с единственным, наивысшим и поучительным аргументом – пулями.

Но прежде была предпринята более благородная и практическая попытка.

Одним майским утром 1895 года на одном из склонов Фавелы выросла фигура монаха-капуцина в окружении двух спутников.

Несколько секунд он всматривался в раскинувшееся внизу огромное поселение, а затем начал не торопясь спускаться.

Даниил спускается в ров со львами…

Последуем за ним.

Брат Жуан Эванжелиста ди Монти Марсиану в сопровождении брата Каэтану ди Сан-Леу и викария Кумби переправляется через реку и подходит к первым лачугам. Когда он достиг площади, на которой столпилось «с тысячу мужчин, вооруженных мушкетонами, пистолетами, ножами и т. п.», ему почудилось, что он внезапно оказался в лагере бедуинов. Но апостольское спокойствие и сила духа не оставляют его. Как ни в чем не бывало, он спокойно двигается мимо часовни, в дверях которой происходит особенное столпотворение, и попадает в тесный и кривой переулок. Пока он идет по нему вместе с товарищами, из убогих жилищ высыпают удивленные жители – у них «встревоженный вид и взгляд одновременно вопросительный и угрожающий, говорящий о нечистой совести и враждебных намерениях».

Наконец он доходит до старого дома викария Кумби, куда никто не наведывался более года – во всё время отсутствия владельца, который не рисковал возвращаться сюда, раздосадованный непочтительным к себе отношением, – и валится с ног после тяжелого перехода. Он поражен видом только что встреченных вооруженных до зубов несчастных людей и зрелищем сей бурной Фиваиды[188].

Вскоре неприятных впечатлений прибавится.

Через некоторое время мимо дверей дома в сторону кладбища за старой церковью проносят восемь трупов без всякого подобия религиозной процессии. Тела на носилках из волокон кароа́ несут тяжело дышащие мужчины, торопящиеся избавиться от своего груза, как если бы покойник был в этом суровом городе дезертиром, сбежавшим от испытаний и недостойным малейшего внимания.

Тем временем распространяется известие о визите. Консельейру, занятый наблюдениями за строительством храма, так и не соблаговолил поприветствовать посланников церкви. Поэтому священники решили пойти к нему сами.

Выйдя из дома, они снова идут по извилистой улочке. Пока они пересекают площадь, в их адрес не звучит ни одной враждебной реплики; когда они подходят к месту строительства, «полчища людей выстраиваются в ряд у дверей часовни».

Из жуткой толпы звучит воодушевляющее мирное приветствие: «Благословен Бог наш Иисус Христос», ответ на которое неизменен:

– Вовеки благословен!

Они входят в маленький храм и оказываются лицом к лицу с Антониу Консельейру. Он принимает их радушно и со свойственной себе мягкостью снова обращает к ним то же миролюбивое приветствие.

«Он носил тунику из грубой синей ткани, голову имел непокрытую, а в руке всегда держал посох. Неухоженные и нестриженые, спадающие на плечи волосы; длинная седая, почти белая борода; глубокие глаза, почти никогда не смотрящие на собеседника; удлиненное лицо, бледное, как у трупа; суровая осанка и общий вид кающегося старца» произвели сильное впечатление на посетителей.

К тому же оказанный им прием можно было назвать радушным. Консельейру как будто обманул их ожидания и обрадовался визиту, нарушив привычное упрямое молчание. Он рассказывает о ходе работ, приглашает посмотреть на них и предлагает провести экскурсию по строящейся церкви. Гости принимают приглашение и медленно идут за одиноким старцем, которому на тот момент было около шестидесяти лет; он не спеша шагает, опираясь на посох, то и дело содрогаясь в приступах кашля…

Лучшего начала миссии и придумать нельзя было. Такой успех, казалось, обещал победу; но брата Монти Марсиану ждало горькое разочарование. Когда дошли до хоров и несколько отдалились от основной массы верующих, сопровождавших группу на некотором расстоянии, миссионер решил, что настало время сделать решающий шаг.

Поспешность эта не только не принесла результата, но и свела на нет все былые успехи. Настало неминуемое поражение.

Эта несдержанность, эта едва скрываемая нетерпеливость, начавшаяся с дипломатической тонкости, а закончившаяся постановкой вопроса ребром, несомненно, не понравилась бы и святому Григорию, некогда оскорбившемуся варварскими обычаями англосаксов. Она была неосторожно брошенным вызовом.

«Не успел я докончить свои слова, как часовня и хоры заполнились людьми, восклицавшими в один голос:

– Мы хотим быть с нашим Консельейру!»

Толпа вот-вот стала бы неконтролируемой; но всеобщий порыв был сдержан удивительным спокойствием, кротостью – поистине христианской! – Антониу Консельейру. Дадим слово миссионеру:

«Тот призвал их замолчать и сказал, повернувшись ко мне:

– Эти вооруженные люди составляют мою охрану. Да будет Вашему преподобию известно, что в местечке Масете́ меня едва не убила полиция; там были жертвы с обеих сторон. При монархии я сдался в плен, поскольку признавал правительство; сегодня я не сдамся, поскольку не признаю республику»[189].

Это объяснение, предоставленное четко и с уважением, не удовлетворило капуцина, обладавшего смелостью верующего, но не исключительным тактом апостола. В ответ он перефразировал Первое послание святого Петра:

«Сеньор, если вы католик, то должны помнить, что церковь осуждает восстание и учит покоряться высшим властям[190], ибо существующие власти от Бога установлены».

То была, практически без изменений, фраза святого Павла, произнесенная в разгар правления императора Нерона…[191] Затем капуцин продолжил:

«Так теперь повсюду: Франция, одна из главных стран Европы, на протяжении многих веков была монархией, но уже более двадцати лет является республикой[192], и весь тамошний народ, включая монархистов, подчиняется властям и действующим законам».

Брат Монти Марсиану, повторяя совершенно не подходящие к делу политические аргументы и не осознавая истинных масштабов волнения в сертанах, сам навлек на себя поражение. В конце концов он, вопреки своему сану, показал себя настоящим пропагандистом – ему только не хватало достать из складок сутаны ружье, как падре Санта-Крус[193]:

– И здесь, в Бразилии, мы, от епископа до последнего католика, признаем действующее правительство. Как, и только вы не желаете подчиниться? Это вредные мысли, а ваше учение ложно!

Эти слова застыли в воздухе. Из толпы раздался резкий возглас:

– Ваше преподобие, это ваше учение – ложное, а не нашего Консельейру!

И на сей раз напряженная толпа не взорвалась, успокоенная рукою Консельейру. Тот, вновь повернувшись к миссионеру, сказал:

– Мои люди не сложат оружие, но и вам мешать не будут.

Проповеднические труды брата Монти Марсиану и его спутников не задались с самого начала. Тем не менее миссионеры мирно трудились в поселении до четвертого дня, в полном соответствии с соглашением, пока за ними внимательно наблюдало примерно пять тысяч человек, в том числе всё боеспособное мужское население Канудуса, «все с мушкетонами, пистолетами, ружьями и ножами, опоясанные патронташами, в фуражках, как будто собрались в поход».

Наблюдал за трудами миссионеров и Консельейру. Он стоял у алтаря, внимательный и неподвижный, как суровый надзиратель, «время от времени делая недовольные жесты, вызывавшие у старших членов общины бурное одобрение».

Однако, по всей видимости, опасности они не представляли. Лишь порою юродивые, нарушая древний запрет, позволяли себе вставлять то тут, то там реплики по ходу богослужения.

Так, когда священнослужители говорили в церкви о посте ради умерщвления материи и усмирения страстей, а также и для поддержания умеренности, что не требует чрезмерных жертв, ибо «порой можно поститься, употребляя на ужин мясо, а утром выпивая чашку кофе», проповедь была прервана полным дерзости и иронии возгласом:

– Да ведь это не пост, а набивание живота!

Положение резко ухудшилось на четвертый день, когда капуцин вновь затронул острые политические вопросы. Начался громкий ропот против «священника-масона, протестанта и республиканца», «ставленника и шпиона правительства, которое хочет ввести войска, чтобы внезапно захватить Консельейру и всех убить».

Миссионер не убоялся восстания и продолжил бесстрашные речи. Темой одной из проповедей он выбрал грех убийства; не страшась возможной опасности, он принялся говорить о веревке в доме повешенного и позволил себе безрассудные аллюзии, о чем мы не можем не сообщить.

Реакция была немедленной; протест возглавил Жуан Абади, громким свистом собравший на площади всю общину. Это произошло на седьмой день миссии, 20 мая. Собравшиеся шумной галдящей толпою, под выкрики со славословиями Иисусу и Святому Духу отправились к дому, где поселились гости, ясно давая им понять, что для вечного спасения их услуги не требовались.

Тем миссия и закончилась. За исключением «55 бракосочетаний лиц, живших во грехе, 102 крещений и более 400 исповедей», ее итог был ничтожный, а точнее отрицательный.

Миссионер, «как некогда апостолы, покидая отвергнувшие их города, отряхнул пыль с сандалий», напомнил о гневе Божием… и сбежал по узким переулкам, сопровождаемый товарищами.

Вот он идет по извилистой дороге, петляющей по склону Фавелы.

Достигнув вершины, он на миг замирает…

В последний раз он окидывает взором лежащее у его ног поселение…

Охваченный внезапною печалью, он напоминает себе «великого Учителя у врат Иерусалима».

Но уста его уже извергли проклятие…

Когда необходимость усмирения канудусского сертана более нельзя было игнорировать, правительство Баии уже занималось другими восстаниями. На город Ленсо́йс напала банда головорезов, совершавших дерзкие вылазки в регионе Лаврас-Диамантинас; поселок Бриту-Ме́ндес пал под напором других буйных элементов; а Жекье стал столицей разнообразнейших бесчинств.

Это было давнее зло.

Участок земли, где хребты Синкора́ спускаются к берегам Сан-Франсиску, задолго до описываемых событий стал местом лихих вылазок беспокойного народа сертанов.

Эти места изобилуют превосходными залежами драгоценных ископаемых; собственное изобилие стало для них проклятием. На протяжении двухсот лет сюда стремятся авантюристы, которых острой шпорой колет, подгоняя, жажда несметных сокровищ; неугомонно перекапывая склоны гор и истоки рек, они не просто обескровили землю, покрыв ее оспинами и струпьями золотых и алмазных приисков: они оставили в наследство своему блуждающему потомству, а заодно и последовавшим за ними простецам-погонщикам такую же беспечную и бесполезную жизнь, что беспрепятственно распространилась по богатому краю, где многие годы золотой песок и неограненные алмазы заменяли деньги.

Таким образом, не чувствуя нужды в пробуждении возделыванием энергии земли, на которой они не собирались задерживаться и по которой они беспорядочно метались в старательской лихорадке, они сохранили в своей бурной праздности приключенческий дух своих дедов-опустынивателей. А поскольку постепенно золотоносной и алмазоносной породы становилось всё меньше, а жилы уходили всё глубже, то они перешли на неприкрытый бандитизм – прямое следствие беспутной жизни.

На смену гаримпейру («черному старателю»), опустошителю земли, пришел жагунсу – опустошитель городов. Политический начальник заменил потерявшего былой блеск капанге́йру (скупщика алмазов у старателей).

Это и переход, и, прежде всего, прекрасный пример мезологической реакции.

Давайте вкратце ее рассмотрим.

Мы видели, как в тех краях сформировались смелые и проворные мамелюки, столь удачно занявшие место – в рамках колониального режима – между вихрем экспедиций бандейрантов и неспешным течением миссионерской деятельности, являя собою как бы тот консервативный элемент, который образует суть нашей зарождающейся нации и создает равновесие между беспорядочностью поисков драгоценных металлов и камней и романтическими утопиями апостольской миссии. Однако эти люди, занявшись, пожалуй, единственно полезной в те времена деятельностью, уже с начала XVIII века – когда между Риу-ди-Контас и Жакобиной были открыты алмазные залежи – оказались подвержены опасному воздействию, которое если не лишило их полностью мужественной природы, то повело к плачевной судьбе. Действительно, общение с алчными покорителями сертанов – бандейрантами – изменило их. Бандейранты шли с востока, огнем и мечом приводя в ужас дикарей и основывая населенные пункты, которые, в отличие от тех, что уже существовали в тех краях, представляли собой не зародыш будущего скотоводческого хозяйства, а руины индейских общинных поселений. Они блуждали в изнеможении по всему региону, долго простояв перед стеною гор, что идут из Каэтите́ на север; а когда иссякающие рудники потребовали от них необходимого для интенсивной разработки оборудования, они бросили их и, влекомые перспективой сокровищ, сокрытых в недрах земли, наметили себе новые потенциально богатые участки среди лесистых краев, что лежат между Макаубас и Асуруа.

Так они шли, пока перед ними не появилась новая преграда – река Сан-Франсиску. Они перешли реку. Теперь перед их взором предстала далеко-далеко открывавшаяся среди холмов великолепная равнина Кобыльей реки – Риу-дас-Эгуас, столь золотоносной, что глава судебного округа в Жакобине в письме к королеве Португалии Марии II (1794 год) сообщал: «…богаче здешних залежей никогда еще ничего не находили во всех владениях Вашего Величества».

Они стояли у границы Гойяса.

Дальше они не пошли. Свершилось достойное сожалений дело. По пастбищам тут и там, будто узлы гигантской сети, громоздились кучи красной глины, вывороченной наружу из поверхностных разработок, а из мускулистого удалого погонщика появился буйный воинственный жагунсу. В нашей истории, и без того предстающей в ложном свете из-за шалых героев, появился один из самых мрачных персонажей. Прежнее положение кардинально изменилось: наравне с крепким и спокойным обществом скотоводов возникло другое общество, характерные черты которого – отчаянное кочевничество, беспокойная воинственность и особенная праздность, сдобренная лихими вылазками за добычей.

Представьте себе, как внутри погонщика с его подобной титанам статью взрывается несравненный в своей неуемности беспокойный темперамент бандейранта. Это и будет жагунсу.

Это примечательный исторический продукт. Плод позднего смешения двух производных элементов от разных рас, уже успевших разойтись в нашей физической среде, он объединяет в себе основные черты и того и другого. Это сегодня заметно в его двунаправленной деятельности – от изнурительной работы погонщика до разбойничьих наездов. А земля, эта несравненная земля, которая, даже охваченная засухами, оголенная и истощенная, дает его стадам пищу во влажных низменных угодьях и там, где выходят на поверхность солончаки, поддерживает его и в тяготах боевой жизни, безвозмездно снабжая его селитрой для пороха; а пули, блестящие снаряды из свинца и серебра, ждут его – только приди! – в залежах сереброносных пород в Асуруа[194].

Неудивительно поэтому, что с начала прошлого века драматическая история поселений на Сан-Франсиску стала свидетельствовать о сложившейся тревожной обстановке[195]. И хотя все яркие повествования о происходившем сводятся к описанию соперничества приверженцев разных кланов вкупе с безнаказанностью местных власть имущих, все беспорядки, неизменно возникающие в местах, где сильнее всего проявлялась искательская лихорадка, свидетельствуют о давности происхождения процессов, о которых мы сейчас рассуждаем.

Приведем пример. Вся долина Риу-дас-Эгуас и, севернее, долина Риу-Прету представляют собою родину самых храбрых и самых бесполезных людей нашей земли[196]. Оттуда совершаются отчаянные вылазки на соседние территории, кульминацией которых всегда являются пожары и опустошение городов и деревень по всей долине большой реки. Поднимаясь против течения, лихие люди уже в 1879 году дошли до горнодобывающего города Жануа́рии, по взятии которого вернулись в Кариньянью с добычей. Отсюда к северу насилие проявляется всё ярче – вплоть до Шики-Шики, легенды избирательных кампаний времен империи.

Всего не опишешь на полудюжине страниц. Даже у самого захудалого из поселений в тех краях есть своя страшная история.

Но одно из них, пожалуй, знаменито не этим. Бон-Жезус-да-Лапа – мекка всех жителей сертанов. Его своеобразное расположение на величественных вершинах холмов, где эхо отдается, как колокольный звон; скрытый среди холмов причудливый грот, напоминающий едва освещенный церковный неф; огромные канделябры свисающих в нем с потолка сталактитов; узкие коридоры c многочисленными устроенными в них старинными хранилищами костей (оссуариями); трогательная легенда о монахе, который жил в этой пещере вместе с ягуаром – всё это делает его главною целью набожных пилигримов, что стекаются сюда из самых отдаленных мест, из Сержипи, Пиауи и Гойяса.

Меж тем среди многочисленных подношений по обету, которыми усеян пол и стены этого необычайного храма, посетитель увидит не только образы и реликвии, но и мрачный признак особого местного религиозного чувства – ножи и ружья.

Вот входит исполненный трепета мужчина с мушкетоном и с непокрытой головой. Кожаную шляпу он держит в руке, а оружие на перевязи. Вот он падает на колени, касаясь лбом влажного известнякового пола… Он молится. Долго он бьет себя в грудь, вспоминая старые грехи. А затем он торжественно исполняет обет, данный ради успеха в последнем сражении: он отдает Иисусу Милосердному[197] знаменитый дробовик, на прикладе которого перочинным ножиком сделаны засечки, означающие количество причиненных им смертей. Он выходит, свободный от угрызений совести, счастливый принесенной жертвой. Он возвращается в банду. Снова начинается разбойничья жизнь.

Пила́н-Арка́ду, некогда цветущий, а ныне пустынный, находящийся на последнем этапе начавшегося в 1856 году упадка[198]; Шики-Шики, где десятилетиями боролись между собою либералы и консерваторы; Макаубас, Монти-Алегри и другие города и селения, и все фазенды, что относятся к ним, своими разрушенными, изрешеченными пулями жилищами свидетельствуют о старых разгульных порядках.

В этих местах нормой стал беспорядок, поддерживаемый дисциплинированным бандитизмом.

Это определение парадоксальным образом точно.

И действительно, среди жагунсу царит удивительный порядок. Гордые своею ролью бравых наемников, верно служа своему хозяину, они ограничивают беспорядки миниатюрными баталиями, к которым готовятся по-военному.

Для них разорение захваченных ими городов происходит по праву войны, и в этом отношении вся мировая история их в таком деле оправдывает.

Кроме того, здесь очень редки кражи. Красть для жагунсу позорно. Самый слабый из «гражданских», безоружный и беззащитный, может спокойно отправиться к побережью через леса и поля с сумками, набитыми алмазами и золотым песком. Ни один камешек, ни одна крупинка золота не пропадет из его багажа. Чужаку, не связанному с партийной борьбой, также ничто не грозит.

Нередко проходящий теми краями бродячий торговец с навьюченными драгоценным товаром лошадьми в ужасе останавливается как вкопанный, видя перед собою группу жагунсу на привале…

Но его настроение вскоре меняется. К нему подходит главарь с ружьем на плече, привечает его улыбкой и добрым словом; и в веселой компании ужас вмиг пропадает. Потом главарь требует у торговца налог – самокрутку. Зажигает ее, высекая искру одним ударом огнива, – и отпускает путника дальше без всякого риска для жизни и имущества.

Подобные случаи, говорящие об удивительном благородстве этих отчаянных смельчаков, весьма многочисленны.

В восьми-десяти лигах от Шики-Шики находится их столица – поселок Санту-Ина́сиу. Он находится среди гор, и полиция до сих пор не может к нему подобраться.

Как правило, полиции удается успокоить бушующие конфликты, действуя в роли нейтральных посредников между враждующими сторонами. Это подобно дипломатическим переговорам между великими державами. Вооруженное правосудие ведет переговоры с преступниками, взвешивает выдвигаемые сторонами условия, обсуждает их, предотвращает заявление ультиматумов и в конечном итоге ратифицирует настоящие мирные договоры, санкционируя тем самым верховенство безнаказанных разбойников.

Так наследственные пороки смешанного населения закрепились терпимостью закона.

Неудивительно, что они разрослись; сначала они процветали в долине Сан-Франсиску, затем выплеснулись еще севернее.

Ведь кангасейру Параибы и Пернамбуку, по сути, то же самое, только называются иначе. Их единственное, пожалуй, отличие от жагунсу состоит в выборе основного оружия. Традиционный мушкетон с широким дулом здесь заменяет нож-парнаиба с длинным прочным лезвием. Эти два родственных общества надолго потеряли контакт меж собою и развивались изолированно. Кангасейру в своих вылазках на юг и жагунсу в своих вылазках на север оказывались друг перед другом, но никогда не лицом к лицу – их разделяли отвесные утесы Па́улу-Афо́нсу.

Связать их должно было восстание в Монти-Санту.

Канудусская кампания спонтанным образом перебросила мостик между всеми этими затерянными в сертанах беспорядочными силами.

К восстанию привел пустячный инцидент.

Антониу Консельейру приобрел в Жуазейру некоторое количество древесины, недоступной в нищих каатингах Канудуса. Он заключил сделку с одним из представителей городских властей. Но вот прошел условленный срок передачи материала, предназначенного для отделки новой церкви, а поставка задерживалась. Всё говорит о том, что нарушение сделки было подстроено специально, чтобы город мог наконец порвать отношения с поселенцами из Канудуса.

Главный представитель судебной власти Жуазейру давно имел зуб на возмутителя спокойствия из сертанов – еще с тех времен, когда он, будучи судьей в Бон-Конселью, был вынужден поспешно бежать оттуда из-за нападения приспешников Консельейру.

Поэтому сделка как нельзя кстати подходила для того, чтобы отыграться. Судья знал, что его противник не оставит безнаказанной малейшую провокацию. Действительно: в ответ на нарушение условий сделки тот пригрозил напасть на Жуазейру и забрать оттуда древесину силой.

Дело было в октябре 1896 года.

Проследим эту историю по официальным документам:

Уму непостижимо, что такие незначительные причины привели к столь тяжелым последствиям. И тем не менее приведенный фрагмент совершенно ясно говорит о том, что правительство Баии пренебрегло уже имевшимися в прошлом тревожными звоночками и не придало должного значения данному вопросу.

Еще с 1874 года, вот уже двадцать два года, Антониу Консельейру был знаменит на всю северную глубинку и даже в городах на побережье, куда доходили обросшие преувеличениями и легендами рассказы о самых примечательных эпизодах его достойной романа жизни; о том, как день за днем ширилась его власть над народом сертанов; о его несравненном, в четверть века длиною паломничестве по всем закоулкам сертанов, где он оставлял громадный след, веху своего пути – башни десятков построенных им церквей[202]; он основал поселение Бон-Жезус, почти что город; от Шоррошо до Вила-ду-Конди, от Итапикуру до Жеремоабу не было ни одного городка, ни одного поселка, в котором бы он не имел пламенных сторонников, не восстановил кладбище, не построил церковь или не соорудил плотину; он давным-давно смело восстал против нового политического порядка, он безнаказанно топтал пепел указов, изданных властями взятых им городов; в 1893 году он полностью разбил в Масете́ многочисленный отряд полиции, а другой отряд, состоящий из восьмидесяти линейных солдат, вынудил к отступлению к Серринье; в 1894 году он оказался в центре жаркой дискуссии на заседании законодательного собрания штата Баия, когда на предложение одного депутата обратить внимание властей на «часть сертанов, в которой наблюдаются волнения, подстегиваемые неким Антониу Консельейру», прочие народные избранники, среди которых был один священник, представили последнего святым угодником, советы которого соответствовали самым бесспорным правилам христианского учения; в 1895 году он сделал так, что подготовленная архиепископом Баии апостольская миссия вернулась с неутешительными результатами, причем тогда брат Жуан Эванжелиста составил внушающий тревогу отчет, в котором подтвердил, что в Канудусе, за исключением женщин, детей, стариков и больных, имеется тысяча мужчин, крепких и бесстрашных мужчин, «вооруженных до зубов»; наконец, известно было, что он властвовал на обширной территории, что затрудняло доступ к крепости, в которой он окопался, поскольку верность его приспешников была непоколебимой, а за пределами окружавшей его верной паствы царило заговорщицкое молчание тех, кто боялся… А правительство решило, что сотни солдат было достаточно, чтобы справиться с таким размахом дел.

Дадим слово генералу Фредерику Солону, командующему 3-м военным округом:

В Жуазейру, куда эта горстка солдат прибыла утром 7 ноября, их встретили с изумлением.

Солдаты не удержали большую часть населения от бегства перед неминуемым нападением. Напротив, бегство стало активнее. Знавшие положение дел местные жители сразу поняли, что такой миниатюрный контингент, скорее, привлек бы орду захватчиков.

Они предвидели неизбежное поражение. Пока сторонники Консельейру, которых везде было достаточно, радовались в предвкушении, некоторые честные люди просили командира отряда отказаться от продолжения пути.

Трудности в приобретении необходимых для похода припасов задержали отряд до 12-го числа. Отряд выдвинулся на закате того дня – когда, конечно, до Канудуса уже дошла весть об этом марше[203]. У участников экспедиции не было ресурсов, необходимых для пути длиною в двести километров по иссохшим и безлюдным землям в сопровождении двух нанятых в Жуазейру проводников.

К счастью, командир в самом начале сообразил принять меры по экономии сил. С одной стороны, даже до начала лета после десяти часов утра человеку невозможно ходить по сертану в амуниции, обвешанному ранцами и флягами. Холмы расстилаются под палящим дневным солнцем, не давая совершенно никакой тени; а голая земля отражает жаркий зной, умножая его; ввиду высочайшей температуры жизненные функции резко ускоряются, вызывая внезапные приступы утомления. С другой стороны, идти в ночное или предрассветное время не всегда возможно; поэтому приходится продвигаться вперед, к колодцам на привалах погонщиков скота, несмотря на сильнейшую жару.

Кроме того, как мы видели, те края входят в число наименее исследованных уголков нашей страны. Мало кто сможет вынести противостояние с суровой долиной Ваза-Барриса, что неприветливо, безлюдно простирается от восточных склонов Итиубы до Жеремоабу, являя по пути отстоящие друг от друга на многие лиги крохотные жилища. Этот район Баии сильнее всего страдает от засух.

В силу объяснимого орографией контраста его окружают благословенные края: с севера к нему подходит великолепный сертан Кураса́, к востоку, на Санту-Антониу-да-Глория, идут по правому берегу Сан-Франсиску изобильнейшие земли; к западу лежат плодородные земли Вила-Нова-да-Раиньи. Но то, что между ними, – пустыня. Ее, подобно длинному извилистому уэду, пересекает почти всегда сухой Ваза-Баррис.

А пейзаж, что хуже чащи, в которой способны заблудиться порою и самые смышленые путники, потерявшись посреди неопределенной монотонности равнин, всё длится и длится – одинаковый, меланхоличный, демонстрирующий свои самые дикие стороны, усугубляемые кошмарной флорой.

Сама каатинга меняет свой облик. Она лучше всего выражает суть флоры сертанов, меняющей свой вид в силу разнообразных факторов и оттого по-разному называющейся; точнее всего она соответствует классическому представлению о катандуве – мертвом лесе, что простирается широко и далеко на север и на юг, вплоть до Монти-Санту.

Маленький отряд вошел в него на второй день своего марша, когда, снявшись с привала в двух лигах от Жуазейру, он был вынужден прошагать сорок километров по пустынной дороге до малюсенькой ипуэйры – Бычьей лужи, где еще оставалось немного воды. Оттуда маршрут лежал по безлюдной местности с остановками в Караибиньясе, Мари, Мукамбу, Раншарии и других отдаленных привалах или на фазендах. Некоторые из них были совершенно пусты – ожидалась летняя засуха.

Редкие жители, то ли желая избежать ее, то ли встревоженные новостями, ушли на север, погоняя стада коз – единственных животных, способных выдержать местный климат и местную почву.

19-го числа после тяжелейшей дороги измученный отряд добрался до Уауа́.

Этот поселок – две улицы, сливающиеся в неправильной формы площадь, – самое оживленное место в той части сертана. Как и большинство помпезно обозначенных на наших картах населенных пунктов, он представляет собой нечто среднее между индейским общинным домом на полдеревни и устроенным иезуитами поселением – около сотни кое-как сделанных домов и бедных хижин являет печальный и угнетающий вид.

В поселке сходятся четыре дороги: из Жеремоабу через Канудус, из Монти-Санту, из Жуазейру и из Патамуте́ сюда на субботний рынок стекаются местные жители, которым не хватает денег на поездку в более процветающие места. На праздники сюда приходят, как в великолепную столицу «больших земель»[204], надевают лучшую одежду или обновляют старую кожаную; восхищаются товарами двух-трех лавок и подолгу рассматривают в ярмарочном шатре продукты бедного ремесла, ценнейшими образчиками которого являются кнуты из дубленой кожи и гамаки из волокон бромелии. В остальные дни Уауа становится заброшенным городом: площадь пустеет, открыты только одна-две лавки. И как раз в один из таких дней собравшихся здесь жителей, ожидавших, когда пройдут наиболее знойные часы, внезапно разбудил зов горна.

Это было войско.

Отряд вошел в город по улице, продолжавшей дорогу, и остановился на площади. Успех! То с любопытством, то с робостью народ внимательно приглядывался к солдатам: пыльные, на ногах едва держатся, на спине винтовки с поблескивающими штыками – они казались им блистающим воинством.

Поставив ружья в козлы, солдаты разбили лагерь.

Вокруг него организовали охрану – поставили часовых на выходе с четырех дорог, назначили солдат в караулы.

Впрочем, даже будучи превращенным в плацдарм, захудалый городишко должен был стать всего лишь временным привалом. Отряд намеревался немного отдохнуть и немедленно, на рассвете следующего дня – 20-го числа, выдвинуться в направлении Канудуса. Но не выдвинулся. Слухи и обрывки информации то и дело менялись, вынести верное суждение о положении вещей было непросто.

Весь тот день был потрачен на пустые обсуждения, и продолжение экспедиции было отложено. Но промедление помешало ему. Когда настала ночь, случилось нечто, объяснение чему нашлось только наутро – население почти в полном составе покинуло город. Люди выходили из жилищ, незаметно, маленькими группами проскальзывали между часовыми. Бежали и больные, и целые семьи, в ужасе, куда глаза глядят, сквозь темную ночь по бездорожью.

Всё это должно было служить предупреждением. Уауа, как все соседние поселения, находился под контролем Канудуса. Городок населяли преданные адепты Антониу Консельейру, и как только отряд появился на площади, они помчались в его столицу, на которую готовилось нападение, чтобы ночью на 20-й день месяца сообщить тревожную весть…

Массовое бегство населения свидетельствует о том, что эмиссары успели вернуться и предупредить жителей о задуманной Канудусом контратаке. Таким образом, поле битвы было полностью предоставлено сражающимся сторонам.

Экспедиционный отряд, однако, не придал этому событию большой важности. Солдаты не отказались от намерения продолжить свой путь на следующее утро и, не ведая о тяжести своего положения, спокойно отдыхали в своем лагере.

Их разбудил противник, которого они собирались застать врасплох.

Ранним утром 21-го числа на горизонте возник отряд жагунсу…

Глухое молчание еще спящей земли нарушилось далекими отзвуками могучего хора. Воинственная толпа двигалась в сторону Уауа, распевая протяжные молитвы «Господи, помилуй». Они напоминали процессию кающихся, какие давным-давно устраивали верующие простые люди в попытке умилостивить небеса, когда продолжительный летний зной порождал засуху.

Всё было невероятно, но при этом в точности так. Жители сертанов не воспользовались преимуществом ночного нападения, они пришли с началом дня и уже издали объявили о своем приходе. Они будили соперника к битве.

Но на первый взгляд они не казались воинственными. Впереди себя они несли символы мира: хоругвь Христову и огромный деревянный крест, высокий, как алтарное распятие, что в своих руках держал здоровый детина. Мужчины, вооруженные старыми ружьями, палками погонщиков, косами и дубинами, почти терялись на фоне безоружных верующих, что высоко возносили фигурки и образы святых да забранные с алтарей иссохшие пальмовые ветви[205]. Некоторые, как будто это было священное паломничество, шли, склонив голову к земле и перебирая кокосовые четки. Явление солдат было для них одним из периодических здесь природных бедствий. Они шли на бой с молитвой и песнопением, как будто готовясь подвергнуть решающему испытанию свою набожную душу.

Их было много. Три тысячи – утверждали потом информаторы, скорее всего, троекратно преувеличивая. Но они наступали беспорядочно. Крохотный взвод пехоты, поджидающий их в окрестных каатингах, разметал бы их в считаные минуты.

Но в городке не показывались караульные. Он спал.

По всей видимости, войско дошло прямо до постов часовых. И разбудило их тоже оно. Ошеломленные аванпосты начали беспорядочную стрельбу из карабинов, а затем стремительно отступили к площади, в арьергард, оставив на растерзание агрессорам одного товарища, которого те исполосовали ножами. Только тогда забили тревогу – застигнутые врасплох солдаты бегали по площади и по улицам, полуголые выскакивали из окон и дверей, одеваясь на ходу, налетая друг на друга… Ни о каком боевом построении и речи не было. Один сержант едва успел построить неровную шеренгу стрелков. Ведь жагунсу уже были здесь вместе с беглецами. И на плохо укрепленной линии обороны началась брутальная рукопашная схватка, смешались в кучу противники, выстрелы из пистолетов и револьверов, удары дубиной и прикладом, звон ножей и сабель. Линия обороны была быстро смята. И толпа фанатиков, восхваляя Иисуса и Консельейру, свистя в свирельки из такуары, под развевающейся хоругвью Христовой, подняв в небо святых и оружие, следуя за храбрым рослым курибокой, что нес крест, как таран, наперевес, стремительно ворвалась на площадь…

Всё это произошло почти моментально, и только этот маневр запомнили непосредственные свидетели. То, что имело место после, мы знаем не со слов участников. Это было беспорядочное ярмарочное побоище.

Солдаты, в большинстве своем спрятавшиеся в домах, стреляя через бойницы продырявленных стен, перешли в чистую оборону.

Это их и спасло. Жагунсу, собравшиеся на площади вокруг священных символов, подверглись массовому расстрелу. Один за одним они падали на землю; несмотря на численное превосходство, сражение стало неравным не в их пользу. Им противостояло самозарядное оружие, и на один выстрел из мушкета приходилось сто выстрелов из винтовки Комблена. Пока солдаты щедро осыпали их пулями, жагунсу копались в своих полотняных сумках, по очереди вынимая порох, пыж и пули; затем они приступали к долгому снаряжению своего допотопного оружия: вставляли шомпол в длинный ствол мушкета, медленно наполняли его порохом, работая шомполом, как ступкой, затем досылали патрон, взводили курок и, наконец, производили выстрел; то был акт неподвижного двухминутного героизма в оглушительном опьянении перестрелки…

Поэтому через некоторое время они отказались от невыполнимой операции и набросились на противника с обнаженными ножами, занесенными острыми погонялами и блистающими на солнце серпами.

Но и эта безумная атака не принесла им успеха. Их ряды всё редели под выстрелами противника, стреляющего из надежного укрытия или внезапно возникающего в окнах, взрывающихся всполохами выстрелов. Один невовремя разбуженный и оттого почти голый алферес долго так сражался, наставляя карабин в грудь нападавшим и стреляя в упор; он ни разу не промахнулся, пока сам не повалился убитым на постель, в которой недавно спал и из которой у него так и не было времени выбраться.

Жестокая схватка продолжалась таким образом около четырех часов без единого достойного особого внимания эпизода и без единого тактического хода: каждый сражался сам за себя, действуя соответственно обстоятельствам. Командир отряда взял на себя единственно возможную в наступившем хаосе миссию: с крыльца дома, в котором успел расположиться, он перебрасывал через забор патроны, в лихорадочной спешке извлекавшиеся из вскрытых топором ящиков с боеприпасами.

Жагунсу, всё так же держась вокруг хоругви Христовой, испещренной пулевыми отверстиями и красной, как военное знамя, бежали улицами, окружая поселок, возвращались на площадь в поспешной и беспорядочной круговерти, выкрикивая гимны и молитвы. Мало-помалу это наматывание кругов превратилось в бегство – нападающие признали бесполезность предпринятых усилий, а может быть, надеялись выманить противника на открытую местность.

Как бы то ни было, они постепенно покинули поле битвы. Вскоре они исчезли вдалеке вместе с развевающейся над каатингами священной хоругвью, которая возвращалась в Канудус.

Изможденные солдаты не стали их преследовать.

Уауа представляла собою печальное зрелище. Тут и там дымились пожары. На залитых кровью деревянных полах и балконах, в дверных проемах, на улицах и на томящейся под знойным солнцем площади корчились раненые и лежали мертвые.

Среди них были десятки жагунсу. Сто пятьдесят, согласно официальным данным, – число, едва ли сравнимое с десятью погибшими (алферес, сержант, шесть солдат и оба проводника) и шестнадцатью ранеными со стороны экспедиционного отряда. Несмотря на это, командир, у которого оставалось семьдесят мужчин, способных сражаться, отказался продолжать предприятие. Нападение привело его в изумление. Он своими глазами увидел дерзкую ярость жителей сертанов. Он устрашился собственной победы – если исход битвы можно так назвать. Последствия схватки обескураживали. Полевой врач обезумел – вид бойни свел его с ума. Он остался стоять, ничего не предпринимая, перед ранеными, некоторые из которых получили тяжелые увечья…

А посему отходить нужно было незамедлительно, до наступления ночи – или до новой стычки, сама мысль о которой приводила триумфаторов в ужас. Решение было принято немедленно. Едва похоронив погибших товарищей в часовне Уауа, отряд покинул город под палящим солнцем.

Марш напоминал бегство.

До Жуазейру дошли форсированным маршем в четыре дня. Вошедшие в город солдаты в изорванной форме, раненые, побитые, истощенные, являли собою картину поражения. Казалось, будто жагунсу следуют за ними по пятам. Возобновился исход встревоженного населения. Все локомотивы оставались на железнодорожной станции с горящими огнями. Образовалось ополчение из всех жителей города, способных держать в руках оружие. А по телеграфным линиям на всю страну мчались известия о начале войны в сертанах…

Неудача в Уауа требовала мощного ответа.

Однако во время подготовки этого ответа весьма некстати обнаружилось расхождение во взглядах между командующим федеральными войсками Баии и губернатором штата. Если первый оптимистично сводил волнения в сертанах к обычным беспорядкам, которые вполне по силам полиции, то второй считал их более серьезными и способными вызвать необходимость настоящих военных операций.

Таким образом, вторая экспедиция организовывалась без четкого плана и без четкого разделения ответственности; единственным критерием были взаимные разъяснения двух независимых ветвей власти. Отряд состоял из сотни солдат и восьми офицеров армии и ста солдат и трех офицеров сил штата.

В таком составе 25 ноября отряд, вверенный командованию майора Фебро́ниу ди Бриту из 9-го пехотного батальона, отправился в направлении Кеймадас.

Одновременно командующий округа отправил федеральному правительству прошение о предоставлении четырех картечниц[206] Норденфельда, двух полевых пушек Круппа и 250 солдат: ста из 26-го батальона Аракажу и ста пятидесяти из 33-го батальона Алагоас.

Приготовления были оправданными. Поступающие день за днем тревожные сведения свидетельствовали о тяжести положения. Даже если закрыть глаза на имевшиеся в них преувеличения, из этих сообщений можно было представить себе великую численность повстанцев и серьезные препятствия, с которыми придется столкнуться в занятом ими регионе.

И всё же эти новости терялись в бесчисленном количестве противоречивых версий, усугубляемых неисповедимыми интересами лживой политики, от обсуждения которой мы воздержимся.

Мы не будем их даже упоминать, хотя бесплодная ажитация бессмысленно принятых мер привела к огромной потере времени, пока телеграфные линии гремели на всю Бразилию новостями из сертанов, а в Кеймадасе командир нового экспедиционного отряда со своими 243 солдатами ждал указаний свыше.

Преодолевая нехватку ресурсов и всевозможные тяготы, пытаясь найти ориентир в потоке несовпадающих сведений, то с печальной уверенностью в неуспехе предприятия, то окрыленный нежданной надеждой на достижение цели, он лишь в декабре отправился в сторону Монти-Санту; а в это время из Баии шло новое подкрепление в размере сотни солдат.

Этот марш уже следовал некоему плану.

Командующий округом верно понял положение. Он планировал атаковать повстанцев с двух углов, направив на единственную цель не одну, а две колонны под общим командованием полковника 9-го пехотного батальона Педру Нунеса Тамаринду. План соответствовал условиям кампании: прежде всего предполагалось расставить широкое окружение, затем разбить повстанцев по частям, окружить их и зажать в угол действиями малых маневренных групп.

Действительно, освободившись от свойственной массам неповоротливости, такие группы были бы лучше приспособлены к действию на пересеченной местности, тем самым уменьшив все возможные причины неуспеха. Однако какой бы оригинальной ни была тактика стремительного бегства, делавшая жителей сертанов неуловимыми в бою, всё происходило бы в пределах этой единой линии окружения. Линия никуда не сдвигается, что позволяет задать разрозненным группам общую заранее определенную цель: атаковать, зажать в отдельных точках и победить.

На это наши соотечественники обратили внимание сто лет назад. Знающие на практике все особенности сражений в сертанах, они соответствующим образом организовывали свои ряды[207], систематически образуя так называемые «нерегулярные войска», которые вне жестких рамок неизменных тактических единиц и построений имели полную свободу действий среди густых лесов и на неровностях почвы, помогая, подкрепляя и точечно усиливая действия регулярных войск.

Так совершались подвиги, которыми полнится наша история XVII и XVIII веков, – миниатюрные армии «лесных командиров» подавляли бесчисленные восстания и разгоняли бесчисленные киломбу при помощи жесточайших, но оставшихся безымянными сражений. Подражая африканцам и индейцам, бандейранты одерживали над ними верх благодаря одному и тому же парадоксальному правилу: разделяя, укрепляй.

И мы тоже должны были ему следовать. Это, несомненно, было бы неизбежным откатом к «примитивной» войне. Но не только хитроумный и дерзкий жагунсу диктовал это правило, а и защищавшая его необычайная природа.

Давайте на это посмотрим.

Изощренные знатоки в искусстве убивать, которые сегодня в Европе совершают дерзкие вылазки в науку, нарушая ее тишину нахальным звоном шпор, формулируя законы военного дела и сводя сражения к уравнениям, верно определили роль лесов как ценного тактического ресурса, будь то для атаки или для обороны. Но как бы рассмеялись мудрые фельдмаршалы – воины, променявшие героическую франциску* на расчетливый карандаш, – если бы кто-то им сказал, что бесплодная каатинга имеет гораздо более определенное и серьезное значение, нежели великие девственные леса.

Ведь последние, несмотря на великую свою важность для защиты территории – они окружают границы, сдерживают натиск нападающих, мешая их быстрому продвижению и делая невозможным перемещение артиллерии, – в ходе кампании в определенном смысле обретают нейтралитет. Они помогают обеим враждующим сторонам, предоставляя и той и другой удобные засады, ставя естественные препятствия; обе стороны могут использовать лес для реализации своей стратегии. Эта переменная в жестокой задаче войны способна принимать совершенно противоположные значения.

А вот каатинги – преданный помощник восставшего жителя сертанов. Они тоже по-своему принимают участие в сражении. Они готовятся к бою и нападают. Они непроходимой чащей стелятся перед чужаком, а перед тем, кто здесь родился и вырос, открываются бесчисленными тропами.

И жагунсу становится неуловимым воином-тхугом[208]…

Каатинги не просто дают ему укрытие, они принимают его в себя.

Увидев их летом, военный отряд не придает особого значения и беспечно идет по извилистым тропинкам. Солдаты, озирая лес без листьев, о враге и думать не думают. Обливаясь потом от жары, сбивая строй, что естественно при переходах, они углубляются в чащу, погруженные в беседы о том о сем, в которые вплетаются звон оружия и веселый смех.

Ведь здесь бояться нечего. Действительно, если неблагоразумный противник решит выйти им навстречу, его сразу же разобьют. Эти побеги разлетятся на щепки от одного удара меча, а тонкие молочаи едва ли смогут сдержать стремительный маневр. И идут себе спокойные герои дальше…

Внезапно совсем рядом с ними раздается громкий выстрел…

Пуля просвистела совсем рядом или, может быть, повалила наземь одного из солдат. За ней следуют другие, с протяжным свистом осыпая отряд. Сто, двести, тысяча зорких глаз с нетерпением смотрит по сторонам. Ничего не видно.

Вот и первая неожиданность. По рядам прокатывается волна изумления.

А редкие, но настойчивые и мерные выстрелы всё продолжаются – слева, справа, а теперь еще и спереди, отовсюду.

Тогда самых бывалых смельчаков охватывает странная тревога перед противником, который видит их, сам оставаясь невидимым. Из батальонов, зажатых на узкой тропинке, быстро и кое-как образуется отряд стрелков. Стрелки становятся почти вплотную к деревьям. Раздается команда, и лавина пуль с грохотом отправляется сквозь ветви…

Но снаряды невидимых стрелков продолжают свистеть и бить по солдатам с такими же неизменными длинными интервалами.

Положение стремительно ухудшается, требуя энергичных решений. Формируются новые боевые единицы, расставляемые по всей длине тропинки и готовые выполнять приказ; и вот командир решает атаковать неизвестных нападающих. Он бросается на армию духов. С помощью штыков он продирается сквозь чащу, расширяя круг нападения. Продвижение идет быстро; кажется, что противник только отступает. И здесь начинается удивительное противоборство каатинги.

Бойцы стремительно приближаются к местам, откуда были слышны выстрелы, и натыкаются на гибкий, но непроходимый барьер из юрем, обвитых лианами, которые опутывают и их, вырывая из рук оружие. Преодолеть это препятствие невозможно, и преследователи обходят его со стороны. Это выглядит как огромный запальный шнур – дорожка из штыков, пронизывающая сухие молочаи. Она поблескивает в лучах солнца, что рассеивают ветви безлистных деревьев, и уходит вперед, искрясь, между рядами ощерившихся шипами шики-шики – те встают в каре и образуют непроходимые фаланги.

Солдаты в смятении обходят их. Вынужденные разделиться, они бегут в лабиринте ветвей, потеряв направление; падают, споткнувшись о стелющиеся побеги кипа́; застревают, удерживаемые могучими щупальцами; отчаянно сражаются, пытаясь выбраться, пока не изорвут свои мундиры в клочья кошачьими когтями изогнутых шипов макамбиры…

Отданный наконец невнятный приказ изготовиться к бою еще больше нагнетает суматоху. Стрельба идет хаотичная, без прицеливания, так что пули попадают в товарищей. Приходит подкрепление, и ситуация повторяется, и увеличивается беспорядок и замешательство, пока со всех сторон солдат осыпают ритмично посылаемые, пылающие, неотвратимые, ужасные, точно направленные снаряды противника.

И вдруг обстрел прекращается. Враг, которого никто не видел, исчезает.

После бесплодных поисков по зарослям стрелки возвращаются в колонну. Кажется, они только что дрались врукопашную с дикарями – одежды свисают лохмотьями, оружие вышло из строя или вовсе потеряно, всё лицо в глубоких порезах, ноги вывихнуты, руки в ожогах от ядовитых листьев и в царапинах от шипов…

Отряд перестраивается и продолжает путь. Колонна, выстроенная по парам, идет по тропинкам, передвигаясь по серому пейзажу яркой лентой из синей униформы с красными лампасами и блестящими высокими штыками. Она тянется, удаляется – и исчезает.

Проходит несколько минут. На месте сражения из-за редких кустов встают пять, десять, самое большее двадцать человек. Они быстро, в тишине, скользят между сухих зарослей…

Выйдя на дорогу, они собираются в группу. Несколько мгновений они смотрят на удаляющийся отряд солдат. Затем, не выпуская из рук еще горячих ружей, они поспешно устремляются к только им известным местам сбора.

Отряд теперь движется осторожнее.

Бойцы шагают в тишине, их дух подавлен страхом перед неуловимым врагом и мучительным ожиданием внезапного нападения. Командир принял самые тщательные меры для их защиты: вдоль флангов двигаются небольшие патрули; в двухстах метрах впереди, за линией авангарда, идет эскадрон лучших солдат.

Однако при спуске с дикого холма возникает глубокая яма, которую нужно перейти. К счастью, овраги, с которых всё смыло бурными потоками, чисты – лишь небольшие остатки травянистой растительности покрывают склоны, редкие тонкие кактусы выглядывают между скал, да мертвые ветви момбина корчатся в знойном мареве…

Эскадрон спускается первым, за ним следуют батальоны. Солдаты не спеша сходят по дикому склону. Внизу в узкой долине извивается змеею авангард в полном составе; блестят дула его орудий, раненные солнцем, словно лучистый темный поток.

Внезапно некая дрожь, резкий неудержимый толчок заставляет солдат застыть на месте.

Засвистела пуля.

На этот раз неспешные выстрелы исходят из одной точки наверху, как будто стрелок только один.

Дисциплина еще сдерживает ряды, усмиряя возникающую панику; как раньше, часть отряда отделяется и устремляется вверх по склону, в направлении выстрелов. Однако многочисленные отзвуки эха делают его неопределимым; и выстрелы, источник которых сохраняется в тайне, поскольку в раскаленном воздухе не задерживается дым, продолжают свой мерный, страшный и точный счет.

И вот они смолкают. Солдаты, рассыпанные по склонам, тщетно разыскивают стрелявшего.

Они возвращаются в изнеможении. Звучат горны. Поредевший отряд продолжает свой путь. И, когда вдали, за изгибом холма исчезают последние штыки, от пыльных валунов отделяется, словно жуткая кариатида в циклопических руинах, какая-то фигура – возникает загорелое и суровое лицо, а за ним атлетический торс, закованный в грубый кожаный панцирь; стремительно преодолев крутой склон, суровый охотник на солдат в один миг исчезает…

А солдаты совсем нос повесили. Старые вояки начинают, как дети, бояться всего вокруг. На каждом повороте, при каждом скрипе сухой ветки отряд вздрагивает. Войско чувствует в собственной силе собственную слабость.

Неповоротливо оно движется сквозь непрерывную монотонность безмолвной местности, мучимое нападениями из засады, постепенно обескровливаемое противником, который появляется из ниоткуда, чтобы исчезнуть в никуда.

Это неравная битва. Военные силы тают и тают, побеждаемые человеком и землею. А когда сертан исполнен жара нескончаемого лета, то нетрудно определить, за кем останется победа. Пока бессильный могучий минотавр, безоружный при всех своих стальных доспехах и острых штыках, чувствует, как глотка его пересохла от жажды, а при первых признаках голода отступает в арьергард, спасаясь от угрожающей бесплодной пустыни, та же самая агрессивная флора дает жителю сертана ласковый приют.

Тогда – в неопределенные сезоны между «засухой» и «зеленью», когда в илистых ипуэйрах еще можно найти последние остатки воды, ветви бараун покрывают последние пожелтевшие листья, а чужак в страхе бежит перед неминуемой напастью, житель сертана беспечно отправляется в далекий путь по бездорожью оврагов: он знает все закоулки огромного дома родного без крыши как свои пять пальцев. И пусть день становится длиннее, и пусть жилища становятся всё более редкими, и пусть вода убегает вглубь земли, и пусть в долинах всё меньше остается времянок, где спасаются от солнца усталые погонщики скота.

Он знает здесь всё и вся. Все эти деревья – его старые друзья. Он все до одного их может перечесть. Они вместе родились, они росли, как братья, они преодолевали те же самые тяготы, боролись с теми же самыми напастями, вместе проводили часы благословенного отдыха.

Момбин утоляет его жажду и дарит тень под остатками своих листьев; аратикун, зеленые оурикури, изящные плоды мари, маленькие ягоды кишабы способны накормить его до отвала; пальмы, быстрым опаливанием очищенные от многочисленных шипов, раскромсанные ножом цереусы и листья жуазейру служат пищей его коню; жуазейру также дает крышу для его временного жилища; волокнистые кароа превращаются в гибкие и прочные веревки… А если его путь идет через темную ночь, когда ослепленный темнотою взгляд едва различает голубоватое сияние кунана́*, что свисают фантастическими гирляндами, то достаточно сорвать и поджечь зеленую ветку «огненного цветка» – кустарника кандомба́* – и водить им перед собою, разгоняя смятенных пум этим сияющим факелом…

Вся природа защищает собою жителя сертана. Это она создала из него непобедимого Антея. Он – загорелый титан, способный поколебать поступь регулярных войск.

Это вскоре и показала готовившаяся кампания – расширенная версия тех, что и раньше проводились по всему северу; они могли научить заранее предвидеть такого рода трудности.

Ввиду этого меры, принятые генералом Солоном, говорили о том, что он точно предугадал вероятность подобного в выходящей за все рамки войне, для которой никакой Жомини* не придумал правил, поскольку она переворачивала привычные представления о военном искусстве.

Несмотря на все допущенные просчеты, Канудус стал нашей Вандеей. Жагунсу чувствовали себя в каатингах так же, как шуаны в пустошах. Такой же мистицизм, такие же зародыши политических стремлений, такое же дерзновение, на службу которому поставлены такие же коварные уловки, такая же враждебная природа – всё это позволяет вспомнить тот легендарный уголок Бретани, где восстание, обратившее в бегство войско, которому суждено было в дальнейшем пройти через всю Европу, как если бы то была легкая прогулка, сдалось только под напором летучих отрядов еще не прославившегося генерала – «адских колонн» генерала Тюрро*: немногочисленные, но стремительные, они не уступали мятежникам Вандеи в неуловимости и, наконец, зажали их в кольцо шестнадцати изрытых траншеями полей.

Однако исторические уроки не были приняты во внимание. Неизбежная победа над незначительным восстанием в сертанах казалась непререкаемым фактом.

Правительство Баии заявило, что «мер, принятых для подавления и искоренения группы фанатиков, более чем достаточно и в усилении федеральных войск за счет подкрепления нет никакой необходимости, так что меры, принятые командующим округа, свидетельствуют скорее о предосторожности, чем о страхе»; и добавляло, что «группа Антониу Консельейру не такая уж и большая, в ней насчитывается немногим более пятисот человек»…

В этом оно противоречило военному командованию, которое считало задачей новой кампании месть за прежние неудачи с отправкой полицейских сил – теперь нужно было не задержать преступников, а «изничтожить саму причину нравственного разложения, наблюдавшегося в поселении Канудус и выражавшегося в открытом неуважении властей и государственных институтов»; действия федеральных войск должны были быть достаточно энергичными, чтобы не допустить «вредных и постыдных отступлений». Однако власти штата, действуя в рамках допускающей разные трактовки статьи 6 Конституции 1891 года[209], сняли это противоречие, вооружившись пугалом покушения на суверенитет штата и отказавшись от масштабного вмешательства, которое означало бы, что они неспособны поддерживать порядок на своих территориях. Кто бы вспомнил, что в открытом документе те же самые власти признавали себя безоружными перед повстанцами и просили о помощи федеральное правительство, так что такое вмешательство естественным образом им казалось оправданным.

Разговор о том, что безнаказанные повстанцы попирают суверенитет штата, был начат совершенно некстати. К тому же никто не строил себе иллюзий относительно положения в сертанах. Речь шла не столько об отдельном неуравновешенном руководителе, сколько о целом обществе ретроградов. Нравственная среда сертанов способствовала заражению неврозом и его распространению. А локальные беспорядки могли стать центром мятежа всех внутренних областей на севере. Таким образом, федеральное вмешательство отражало высшее значение самих федеративных принципов: сотрудничество штатов по разрешению вопроса, который затрагивал уже не только Баию, но всю страну.

Так и произошло. Участие приняла вся страна. Но над знаменами, что прибыли со всех ее сторон, с крайнего севера по крайний юг, от Риу-Гранди до Амазонас, парил всё тот же лозунг защиты суверенитета штата, за который так ратовали хитроумные толкователи Конституции 1891 года…

Для пущего его сохранения из Баии был отозван командующий вооруженными силами, который строго следовал букве закона. Лишь после этого колонна майора Феброниу, что покамест слонялась между Монти-Санту и Кеймадасом, двигаясь то туда, то сюда в такт колебаниям правительства, получила подкрепление в виде полицейского батальона и четкие инструкции от правительства Баии.

Время было потеряно впустую, и противник воспользовался этим для энергичных действий. Окрестности в радиусе трех лиг от Канудуса были превращены в пустыню. Со всех сторон, по всем дорогам, повсюду множились обугленные останки фазенд и жилищ, изолируя поселение широким защитным кольцом руин. Сцена для поразительной драмы нашей истории была готова.

§ 4 если это необходимо для исполнения федеральных законов и приговоров». – Примеч. пер.

29 декабря экспедиционный корпус вошел в Монти-Санту.

Отныне поселку, в котором жил брат Аполониу ди Тоди, предстояло прославиться как месту, откуда исходили все действия против Канудуса. Это затерянное в сертанах местечко находилось ближе всего к цели кампании и к тому же давало возможность более быстрого сообщения с побережьем – через железнодорожную станцию Кеймадас.

Имелись и другие преимущества. Их возникновение мы уже рассмотрели на предыдущих страницах.

Тем не менее мы не упомянули, что стоический северный Аншьета[210] очень верно оценил все преимущества данного расположения.

Действительно, поселение, воздвигнутое у подножия горы, где находится единственный во всей округе постоянный источник воды, заметно контрастирует с бесплодностью окружающего ландшафта. Такое положение вызвано топографическими условиями. Скалистые откосы, возвышающиеся вокруг города с севера и с востока, служат щитом, защищающим от постоянных ветров, что идут с этих направлений, и прекрасно конденсируют те редкие испарения, которые еще сюда доходят, благодаря охлаждению: причиной его является резкий перепад высот окрестных холмов. Конденсат превращается в достаточно регулярные дожди, порождая более благоприятный климатический режим – и это в двух шагах от бесплодных сертанов, где за перевалом гуляют сухие ветры.

Таким образом, пока вокруг Монти-Санту расстилаются безжизненные равнины, район в радиусе нескольких километров непосредственно вокруг поселения представляет собою несравненно более жизнеобильные земли. Их прорезывают небольшие ручейки, стойко переносящие засуху. Там, где холмы спускаются в долины, встречаются зачатки лесов, где каатинги преображаются в зеленые рощи; а река Кариака́ со своими миниатюрными притоками, хотя и такая же эфемерная, как все остальные речушки в окрестностях, не оскудевает полностью даже при сильнейшей засухе. Она тогда кроит себя на едва заметные между камнями ручейки, и всё же эти ручейки не дают жителям вокруг умереть от жажды.

Поэтому совершенно естественно, что Монти-Санту с давних пор был благословенным пристанищем для путников, отважившихся отправиться в тот жестокий сертан. Так было не впервые. Задолго до нынешних солдат сюда устремлялись другие экспедиции – более бесстрашные и, несомненно, более привлекательные, ведомые иными устремлениями. Но как для бандейрантов XVII века, так и для солдат нашего времени это место стало лишь кратким перевалочным пунктом, роль которого теряется среди событий бо́льшего масштаба. Тем не менее это не преуменьшает его исторического значения для покорителей сертана, которых разделяют противоположные намерения и три столетия и для которых – как мы увидим – будут схожими тяготы и бурные вылазки.

Здесь останавливался отец Робе́риу Диаса, Белшиор Морейя, на своем дерзновенном пути «от Риу-Реал к горам Жакобины, вверх по реке Итапикуру, в поисках сертанов Масакара». После этой энтрады продолжались другие, в неясных маршрутах которых[211] четко читается старинное название этого горного хребта – Пикуараса, означавшее благословенный уголок в жестоких краях.

Поэтому в каком-то роде основным устремлением здесь сделались поиски легендарных «серебряных рудников» – от бесплодных исканий Мурибеки, который дошел досюда и не ступил ни шагу дальше, чьи «малые усилия принесли малые плоды», до упрямого Педру Барбозы Леала, который прошел следами Морейи и многие дни провел на горе, где едва различимые приметы указывали, что этот путь уже был пройден не менее дерзкими предшественниками.

Однако время шло, и таинственная гора, скрывавшая, по мнению многих, желанные сокровища, затерялась посреди сертана – пока Аполониу ди Тоди не превратил ее, как мы видели в предыдущих главах, в простой и величественный храм.

И сегодня путник, идущий по дороге из Кеймадаса среди кактусов и камней, в трепете останавливается в окрестностях Киринкинкуа́, завидя ее в двух лигах перед собою. Изумленный взор устремляется к востоку, наблюдая за тем, как марево горячего воздуха преломляет свет, создавая между ясным небосводом и широко раскинувшимися холмами удивительный огромный мираж.

Гора, состоящая из кварцитовой массы, из которой земля так любит строить свою монументальную архитектуру, высится вдалеке, еще приподнимаясь за счет окружающих ее низменностей. Ее вершины складываются в прямую линию. Восточный склон круто опускается вниз, к городку, напоминая крепостную стену; городок же опирается на нее, скромно встав на возвышение, малость которого несравнима с величием горы.

И именно по этому склону до самой вершины идет берущая начало на площади самая красивая из городских улиц – своеобразная «Священная дорога»[212] сертанов, мощенная белоснежным кварцитом, по которой за столетие прошли бесчисленные толпы паломников. Искреннейшая набожность местных жителей вырезала на ее изгибах тысячи белых ступеней из кремнезема, как если бы эта дорога длиною более двух километров была дорогой в небеса.

Издали эта иллюзия производит огромное впечатление.

Белые часовенки усыпают дорогу равномерными вехами, сначала поднимаясь по высокому наклону, затем отклоняясь в стороны согласно рисунку утесов, но идя всё выше и выше, возвышаясь над отвесными стенами, теряясь в вышине, постепенно уменьшаясь в чистейшей синеве неба, вплоть до самой последней, что стоит на вершине…

И путник, идущий дорогой из Кеймадаса по краю, который учится быть пустыней, что полнится агонизирующей флорой сухих растений – кустами, чьи ветки скорчились в спазмах, чертополохом, удушающими щупальцами обхватывающим камни, бромелиями, взрывающимися кровавым цветением, – ускоряет шаг, влекомый волнующим видением.

Достигнув его, он не испытывает горького разочарования.

Дорога ведет на прямоугольную площадь с легким уклоном, вымощенную той породой, которую принесли с собой бурные потоки. Посреди площади расположились неизменные рыночные палатки, рядом с ними стоит церквушка, а напротив расположилось единственное украшение города – столетний тамаринд. Вокруг старые маленькие дома, над которыми возвышается единственное двухэтажное здание – оно вскоре будет штаб-квартирой правительственных войск.

В этой небольшой площади сконцентрирован весь Монти-Санту. Здесь сходятся улочки, что спускаются к широкому заболоченному пруду, выходят на равнины или тупиком упираются в бок горы.

А гора при ближайшем рассмотрении частично теряет очарование. Она как будто уменьшается в размерах. Теперь она уже не кажется правильной формы, как было издалека; ее склоны усеяны необъяснимо живучей флорой, что селится на камнях, лезет из щелей и живет лишь благодаря чудесным реакциям света. Часовенки, что издали казались белыми-белыми, теперь выглядят непримечательными и неприбранными. А циклопическая кривая каменная дорога, стены которой, идя по-над обрывом, то и дело осыпаются, а исхоженные ступени рассыпаются, напоминает руины огромной парадной лестницы. Та же самая заброшенность наблюдается и в печальном, пришедшем в упадок городке – следы так ничем себя и не проявившей расы, погибающей среди глинобитных стен. Здесь не найдешь классического очарования деревни. Прижавшиеся один к другому низкие домики, построенные по образу и подобию ландшафта, все похожи друг на друга: пологая крыша на четырех глиняных стенах, тот же брутальный и плоский стиль, свойственный первым колонизаторам. Некоторым из них, наверное, больше ста лет; новые, усердно подражая их угрюмым контурам, рождаются старыми.

Таким образом, Монти-Санту неуклюжим нагромождением возникает посреди негостеприимного сертана, хотя природа позаботилась создать непосредственно вокруг него приятное и радостное окружение.

Начинавшаяся кампания усугубила его облик. Из мрачного поселка она превратила его в огромный плацдарм с казармами.

В городе была расквартирована вся первая регулярная экспедиция в Канудус: 543 солдата, 14 боевых офицеров и 3 врача. Состав был неоднородным: часть трех батальонов – 9, 26 и 33-го, а также свыше двухсот солдат из полицейских отрядов и небольшое артиллерийское подкрепление: две пушки Круппа 7½ и две картечницы Норденфельда.

Еще не бригада, но уже не батальон.

Тем не менее власти, окрыленные официальным оптимизмом, встретили бойцов как победителей еще до начала сражения. Бедный городишко приосанился, нарядился во флаги и цветочные венки, щеголял новенькими мундирами и блистал вооружением.

Начался праздник, с которым не могла сравниться ни набравшая самую многочисленную аудиторию проповедь, ни самый оживленный ярмарочный день. В город пришла поразительная новизна. Погонщики, возвращаясь после тяжелых трудов и в изумлении глядя, как по улицам города прогуливаются солдаты, привязывали своего коня на площади в тени тамаринда и долго-долго рассматривали «штуки», о которых столько всего слышали, но которых живьем никогда не видели, способные разворотить гору и одним выстрелом, мощным, как тысяча «каменок»[213], перелететь через весь сертан. И вот эти титаны, продубленные немилосердным климатом, содрогались в своих кожаных доспехах при взгляде на диковинное оружие, что несла с собой цивилизация.

Затем многие из них садились в седла и, трясясь от испуга, неслись в каатингу. Некоторые что есть мочи, никем не замеченные, мчались на север, в сторону Канудуса. Посреди шумного праздника никто не обращал внимания на хитроумных эмиссаров Антониу Консельейру, которые следили, наблюдали, задавали вопросы, считали количество солдат, оценивали снаряжение и после исчезали, чтобы немедленно отправиться в священное поселение с новостями.

Другие оставались, ничем не выдавая себя и наблюдая с кровожадной иронией за шутовским началом жестокой драмы. Пророк не мог ошибаться – победа будет за ним.

Он сказал: тот, кто отправится на нас с мечом, не успеет разглядеть колоколен святых церквей.

Зажигались свечи на потаенных алтарях. И смех солдат, топот сапог по мостовым, песня горнов, бурные виваты впитывались в стены, проникали в трещины домов и нарушали глухие молитвы коленопреклоненных соратников Консельейру…

А в это время на организованном в лучшем доме города банкете звучали самые простые и самые воодушевленные оратории – военное красноречие, удивительное красноречие солдата чем грубее, тем выразительнее: оно состоит из звучащих как команды отрывистых коротких фраз, из повторяемых на разные лады волшебных слов: Отечество, Слава и Свобода. Из них потом уже будут строиться тяжеловесные периоды. Повстанцы будут уничтожены огнем и мечом… Подобно колесницам Шивы, колеса пушек Круппа, что покатятся по широким холмам, что покатятся по высоким горам, что покатятся по бескрайним плоскогорьям, оставят за собою кровавые борозды. Нужно подать великий пример, нужно преподать урок. Непослушным разбойникам, отсталым преступникам, совершившим тяжелейший грех глупого следования древнейшим традициям, нужна была энергичная порка. Нужно, чтобы они наконец вылезли из варварского состояния, которым они позорят наше время, нужно дубиной поскорее загнать их поглубже в цивилизацию.

Пример будет подан: таково было всеобщее убеждение. Об этом говорили беспечность и блаженное упоение всего населения, и шумная, беззаботная радость офицеров и солдат, и весь этот праздник накануне сражений, там, в двух шагах от усеянного засадами сертана…

К вечеру площадь заполнялась шумными группами людей. Они гуляли по улицам, выходили за город. Кто-то, соблазнившись возможностью полюбоваться новым редким видом, забирался на гору по извилистой дороге, усеянной белыми часовенками.

Те останавливались на «стоянках», чтобы набраться сил перед дальнейшим восхождением; с любопытством осматривали висящие на стенах дары и простоватые алтари; и шли дальше. На «вершине Святого Креста», осыпаемые ударами северо-восточного ветра, они созерцали открывающиеся виды.

Вот и сертан – прямо напротив…

Самые пугливые ощущали мгновенное беспокойство; впрочем, оно быстро проходило. Можно было спокойно спуститься в город, где уже наступала ночь и зажигались первые огни…

Кампания, решительно, начиналась под доброй звездой.

Монти-Санту заранее подарил солдатам славу победителей.

Это было плохо.

Вид военных приготовлений в ожидании выступления в поход внушил жителям преждевременную мысль о триумфе; а войско, заразившись этой спонтанной верой, разделило их надежды.

Фанатикам заранее уготовили поражение.

При этом мысль о возможном поражении является парадоксальной составляющей военных успехов. Именно она – лучший стимул победителей. Вся военная история состоит из удивительных контрастов. Кроме того, война – дело чудовищное и совершенно лишенное логики. В своем текущем виде это высшая техническая организация, которая тем не менее несет на себе все родовые пятна и отметины лежащего в основе всего бандитизма. Стратегическая строгость, тактические ходы, надежность страшных машин, высокий дух мрачного искусства, которое облекает в холодную математическую формулу взрыв шрапнели и впрягает в прочные параболы неудержимый полет пули, – всё это никак не смягчает первобытную человеческую тягу к насилию. Именно она является движущей силой бойцов.

Уверенность в опасности стимулирует. Уверенность в победе расхолаживает.

Тем временем весь народ был совершенно уверен, что экспедиционные войска ждет победа. Осознавай они опасность, они быстро бы пришли в движение и застали бы противника врасплох. Уверенность в успехе задержала их в Монти-Санту на две недели.

Рассмотрим этот случай. Командир экспедиционного корпуса оставил в Кеймадасе значительное количество боеприпасов, чтобы не задерживать поход еще больше и не дать врагу и дальше укрепиться. Таким образом, он намеревался стремительно атаковать. Рассерженный тяготами пути, в числе которых было почти полное отсутствие транспорта, он собирался как можно скорее отправиться в логово повстанцев, даже если для этого нужно будет взять боеприпасов столько, сколько солдаты смогут нести на себе. Однако этого не произошло: чем быстрее покидаешь один населенный пункт, тем больше неосознанно медлишь в другом. Долгая стоянка могла быть оправданна лишь в том случае, если бы командир, лучше отдавая себе отчет в серьезности происходящего, воспользовался этим для укрепления своего войска и послал бы в Кеймадас за оставшимися боеприпасами и снаряжением. В этом случае задержка была бы компенсирована полученным преимуществом: потеря в скорости была бы уравновешена прибавлением в силе. Бесстрашный план, сводившийся к стремительному нападению и штурму, был бы заменен более медленной и более надежной операцией. Командир так не поступил, а сделал с точностью до наоборот: после долгого безделья в Монти-Санту корпус выступил с еще меньшим количеством снаряжения, чем две недели назад, когда он в него вступал; таким образом, и без того скупые запасы уменьшились еще раз. Тем временем беспрестанно поступали сведения о количестве и ресурсах фанатиков, что противоречило оптимизму пропагандистов легкой победы. А в разбросе мнений – одни утверждали, что фанатиков не более пятисот, другие умножали это число десятикратно, до пяти тысяч, если не больше, – нужно было найти какую-то разумную середину. Кроме того, в череде осторожных слухов и разносимых злыми языками сплетен всё отчетливей стало проступать предположение об измене. Под подозрение попали влиятельные местные заправилы, давно поддерживавшие отношения с Консельейру, что давало вескую причину подозревать их в его тайной поддержке в виде поставки ресурсов и предоставления сведений обо всех передвижениях нападающих. Кроме того, было известно, что даже в обстановке полной секретности принимаемых решений отряд на марше будут сопровождать спереди и по бокам умелые вражеские шпионы, многие из которых, как впоследствии выяснилось, следили за солдатами уже в городе. После стольких потерянных дней и в таких обстоятельствах внезапная атака была недопустима. В Канудусе узнали бы о направлении, выбранном для нападения, достаточно загодя, чтобы укрепить самые труднодоступные подходы, так что, как при столкновении при Уауа, добираться до поселения неизбежно пришлось бы с боями уже по пути. Поэтому уход с плацдарма в том виде, в котором он произошел, был ошибкой. Корпус направлялся к месту сражения так, как если бы возвращался из боя. Снова оставив часть снаряжения, он шел вперед так, как будто, потратив часть запасов в Кеймадасе и почти лишившись их в Монти-Санту, он теперь планирует пополнить их – в Канудусе… Корпус разоружался по мере приближения к противнику. Он оказывался лицом к лицу с неизвестностью, полагаясь исключительно на авось и на ту непрочную основу, что заключена в нашей импульсивной храбрости.

Поражение было неизбежно, потому что промахи всё скапливались и скапливались, свидетельствуя о полном незнании военного дела.

Об этом говорит распределение атакующих сил.

В кратком распоряжении – как если бы речь шла о заурядной расстановке сил и средств – не было и следа упоминания о развертывании, перестроениях и маневрах воинских подразделений в случае легко предвидимых стычек. Не было ни слова о неизбежных внезапных нападениях. Ни слова о распределении воинских подразделений в соответствии с особыми характеристиками противника и со спецификой местности. Следуя рудиментам прусской тактики, перенесенным в наш воинский регламент, командующий экспедиционным корпусом, как будто ведя небольшой отряд по открытой бельгийской равнине, разделил его на три колонны, словно заранее предвидел столкновения, в которых необходимо иметь передовой отряд стрелков, усиление и подкрепление. Больше ничего – кроме вышеописанного подчинения некоторым строгим требованиям из классических учебников военного дела.

А ведь они к этому случаю совершенно не подходили.

По точному представлению фон дер Гольца*, любая военная организация должна отражать черты национального темперамента. Где-то в диапазоне между несокрушимой прусской тактикой, где всё сводится к механической силе снаряда, и нервной латинской тактикой, где всё сводится к кавалерийскому наскоку с мечом, существовал и наш собственный вариант: рискованное фехтование с неуловимыми воинами, чья сила состояла в их собственной слабости, в систематическом обращении в бегство, в безумной смене нападений и отступлений, в неожиданных вылазках – и всё это среди покровительствующей им природы. Никакие снаряды и выстрелы здесь не помогут. С такими противниками и на такой местности не имеет смысла думать о какой-либо передовой. Да и сам бой в техническом смысле этого слова невозможен. Сражению, или, если говорить точнее, охоте на людей, жестокой бойне, в районе Канудуса суждено было свестись к свирепым атакам, хитроумному выжиданию, внезапным стычкам, мгновенным столкновениям, о которых и предположить нельзя, чтобы они вышли из своей первой фазы, чтобы между двумя сериями жестоких обстрелов настал безумный эпилог штыковой атаки. Ввиду особенностей человека и ландшафта эту войну должен был вести революционный стратег-новатор. В ней предстояло внезапно и одновременно сойтись – переплетаясь, сливаясь в одно целое, проникая одна в другую – всем обычно отделенным друг от друга ситуациям, в которых оказывается любое войско в ходе своей непосредственной деятельности. Речь идет о периодах отдыха, о переходах и о сражении. Армия на марше, готовая встретить врага за любым поворотом или даже оказаться застигнутой врасплох его внезапным нападением на свои центральные части, должна отдыхать между сражениями.

Никакого решения относительно действий в столь насущных ситуациях принято не было. Командир ограничился тем, что сформировал три колонны и отправился с ними вперед, противопоставив хитроумной изобретательности жагунсу медлительную мощь трех компактных фаланг, состоящих из беспомощных людей с мощным оружием. А ведь военачальник должен быть немного психологом. Как бы ни был солдат низведен до положения винтика в механизме посредством дисциплины, как бы ни был он близок к жуткому идеалу гомункула, состоящего из мышц, натянутых на кости, как бы его бессознательная энергия ни подавлялась жесткими рычагами, каким бы лишенным нервов, темперамента, свободы мысли, подобно автомату реагирующим на звуки горна он ни был – эмоции войны преображают его. А марш через сертаны пробуждает эти эмоции каждую минуту. Блуждая по неизвестным тропинкам, окруженный дикой и скудной природой, наш солдат, храбрый в присутствии врага, трусит и дрожит каждый раз, когда враг невидим, неуловим, не показывается на глаза, но заявляет о себе из засады. Таким образом, если перестрелка авангарда обычно служит полезным предупреждением для остальных бойцов, в тех аномальных условиях она представляет опасность. Все прочие части отряда почти всегда смешиваются в кучу и, движимые одним и тем же страхом, инстинктивно бегут в арьергард.

Конечно, эти неизбежные обстоятельства следовало учесть. Для смягчения их последствий боевые единицы должны были двигаться на большом расстоянии друг от друга, хотя бы поначалу им пришлось бы действовать совершенно изолированно друг от друга. Это не только подняло бы их боевой дух за счет уверенности в том, что в случае внезапного нападения на помощь придут товарищи, находящиеся за пределами досягаемости врага, что давало им силы на атаку, но и помогло бы избежать всеобщей паники, позволяя спокойно перестроиться. Пусть одному командиру было бы невозможно следить за передвижениями всего корпуса – эффективнее было бы назначить командиров маленьких отрядов, позволив им действовать самостоятельно согласно обстоятельствам; это настоятельно требовало разделения трех колон на небольшие группы. Таким образом корпус подражал бы военным приемам противника, более четко следуя им и обращая против врага ту же тактику – рассеяние, которое только и может смягчить причины неудачи, свести на нет последствия внезапных нападений из засады, создать более оптимальные возможности для боевого реагирования и в конце концов достичь победы единственным возможным путем – путем получения суммы через сложение последовательных отдельных атак.

Итак, войско, рассредоточенное в походе (с момента выхода со своего опорного пункта), должно было постепенно, шаг за шагом наступать на фанатиков, чтобы стянуть все силы в Канудусе.

Всё было совсем наоборот. Войско вышло безо всякого разделения, колоннами, да еще и сохраняя тяжеловесную структуру бригад. Так, скучившись, оно шло по сертанам, пока, наконец, внезапно не рассеялось – в Канудусе…

В таком невыигрышном виде они выдвинулись 12 января 1897 года.

Они пошли по дороге, что идет через Камбайю.

Это самая короткая и самая неровная дорога. В начале ее по долине Кариака приветственно расстилается в тени холмов полоса плодородных земель, давая предвкушение настоящих лесов.

Однако через несколько километров ландшафт начинает меняться, ломаясь каменистыми тропинками и становясь всё более и более непроходимым по мере приближения к вершине хребта Акару. Оттуда дорога поворачивает к востоку, поднимаясь по трем следующим друг за другом склонам вплоть до места под названием Лажен-ди-Дентру, что находится в трехстах метрах над долиной.

Два дня занял путь до этого места. Артиллерия тормозила движение всего войска. Солдаты с трудом затягивали на вершины пушки Круппа, пока саперы чинили дорогу, делая ее пригодной для проезда, или обустраивали маршруты объезда, чтобы избежать сильных уклонов. Так войско, обладавшее преимуществом мобильности, было обездвижено металлической массой.

После преодоления Лажен-ди-Дентру и перехода через Итапикуру и Ваза-Баррис дорога спускается вниз. Однако переход становится еще труднее, поскольку ландшафт изрыт отрогами, с которых стекают сезонные притоки Бендего. Бассейн этой реки, таким образом, связывает между собой подножия трех гор, которые образуют огромную кривую, – Акару, Серра-Гранди и Атана́зиу. Войско спустилось в эту глубокую, как грот, долину, выйдя к местечку Ипуэйрас, где был сделан привал. Это был бесстрашный поступок: лагерь, со всех сторон окруженный скальными глыбами, представлял бы отличную цель для вражеского огня, если бы неприятель появился на вершине холмов. К счастью, жагунсу туда не дошли. И на рассвете следующего дня войско отправилось строго на север, к Пене́ду, покинув опасную позицию.

Половина пути была за спиной. Дорога становилась всё хуже, ее исполосовали тропинки, она петляла между холмами, то поднимаясь крутым подъемом, то спускаясь в долины; на ней не было ни укрытия, ни малейшей тени…

До Мулунгу, что в двух лигах от Пенеду, саперы расчищали дорогу для пушек, и путь удлинялся, согласуясь с медленным шагом приставленных к артиллерии солдат.

А тем временем необходима была стремительность. Местность начинала становиться подозрительной: остатки костров на обочине дороги и сожженные дома говорили о присутствии врага. Ночью в Мулунгу эти признаки стали явными. Лагерь встревожился, различив невдалеке фигуры рыскающих в округе шпионов. Солдаты спали с оружием в руках. И на рассвете 17-го числа войско, застрявшее в горах далеко от цели похода, которой можно было достичь за три дня пути, начало испытывать мучения.

Кончилась провизия. Забили двух последних быков на пятьсот с лишним бойцов. Сражение можно было считать проигранным. Перспектива кампании ухудшалась по мере пути, а ведь не было сделано еще ни одного выстрела. Лежавший в нескольких лигах отсюда Канудус казался почти спасением – битвой за жизнь.

В довершение ко всему ночью пропали почти все носильщики, которых наняли в Монти-Санту. А уполномоченный из этого городка куда-то бежал под предлогом поиска провизии – и не вернулся.

Но нашелся человек, который спас честь жителей сертанов, – проводник Домингус Жезуину. Он повел войска к фазенде Пе́драс, где был разбит лагерь.

До Канудуса оставалось две лиги.

Ночной наблюдатель, отойдя немного на север от лагеря, мог бы различить вдалеке редкие мерцающие, то загорающиеся, то гаснущие огни, высокие, как алые звезды в тумане. Это были вражеские позиции.

На рассвете они торжественно открылись взору.

Впереди вырастал массив Камбайю, причудливо сочетающий в себе то глубоко изрезанные, словно рвами, длинные петляющие ущелья, то возвышающиеся гигантские ступени, что напоминают огромные стены разрушенной крепости титанов.

Это вполне точное сравнение. В тех краях сертанов такие пейзажи не редкость. Легенды о «заколдованных городах» в Баии, которые побудили ученых мужей дополнить своими изысканиями[214] фантазии местных жителей, порождены именно таким ландшафтом.

Не стоит полагать, что только воображение простого народа преувеличивает действительность: это оказалось свойственно и серьезным наблюдателям, ведомым по тем краям пылким устремлением ученых обществ и институтов, в которых обсуждается этот любопытный феномен. Сдержанные исследователи, пересекавшие необыкновенную долину Ваза-Барриса, замирали, увидев «каменные хребты, из которых сама природа построила неприступные крепости и редуты с таким совершенством, что они кажутся произведениями искусства»[215].

Иллюзия порой становится еще сильнее.

Возникают бескрайние некрополи. Холмы, рассыпающиеся остроконечными навершиями, ритмично чередующимися валунами, причудливо разбросанными рядами утесов, и вправду напоминают огромные мертвые города, которые местный житель стремится проехать как можно скорее, не отрывая шпор от боков спешащего коня, как будто они населены безмолвными и трагическими душами иного мира…[216]

К такому же типу относятся «домики», которые можно увидеть за Аракати, недалеко от дороги из Жеремоабу в Бон-Конселью; они разбросаны там повсюду, придавая меланхолическому пейзажу удивительный оттенок таинственности.

Хребет Камбайю – один из таких суровых монументов.

Конечно, в нем не разглядеть правильных линий куртин и парапетов с расположенными под углом друг к другу укреплениями (реданами) в окружении рвов. Те варварские редуты страшнее. Они воздвигались в том виде, что соответствовал характеру тех, кто устраивал там свои заставы. А вдалеке, где становятся неразличимыми очертания скал и разглаживаются складки оврагов, массив хребта действительно заставляет наблюдателя внезапно увидеть облепившие его подножие, поднимающиеся вверх парапет за парапетом, уходящие вдаль по склонам барбаканы старинных замков, на которые, должно быть, некогда обрушивались приступы за приступами, разрушая и подтачивая их, превращая в груду беспорядочно разбросанных булыжников, спускающихся огромными амфитеатрами и сменяющихся рядами пьедесталов, башен, рассеченных пилястров, еще дальше являя собою красочный вид руин огромных колоннад…

Ибо Камбайю – это гора, лежащая в руинах. Она воздвигается перед путником бесформенной, периодически подтачиваемой чередованием внезапных бурь и палящего солнца, разъединенной и разорванной, в медленном вековом распаде.

Дорога на Канудус не обходит ее. Она не сворачивая карабкается по ее бокам, поднимаясь по крутому склону, зажатая между уступами, чтобы наконец, как в туннель, нырнуть в узкое ущелье. Туда и направилось войско…

В тот утренний час гора блистала. Ударяясь об острые грани осколков каменных плит, солнечные лучи интенсивно отражались, распространяясь по вершинам, создавая таким дрожащим маревом впечатление лихорадочных передвижений, яркого блеска сверкающего оружия, как будто стоящее вдалеке многочисленное войско совершало быстрые маневры, готовясь к бою. Однако бинокли тщетно прочесывали пустынные склоны. Враг слился с угрожающим ландшафтом. Он скрывался по углам. Лежа на земле, вжавшись в складки местности, забившись в трещины – разделившиеся, неподвижные, выжидающие, – жители сертанов, не спуская пальцев со спускового крючка мушкетонов, в полной тишине наводили прицел, пристально вглядываясь в далекие еще колонны, что там внизу двигались вслед за разведчиками, а те тщательно изучали окрестности.

Войско двигалось неторопливо. Вот оно вышло на первые ступенчатые площадки, вырезанные посреди склона. Продвигались медленно, без спешки, повинуясь скорости перемещения пушек, которые заталкивали, сменяя друг друга, тяжело дышащие солдаты, взявшиеся пособить мулам: те были не в силах волочить пушки по такому подъему.

В этом положении их и застал врасплох враг.

Из щелей, из засад, из редких кустов, нависающих на вершине неприступных стен, из усеивавших хребет утесов – вместе с внезапным дождем выстрелов возникли жагунсу.

Весь экспедиционный корпус от первых до последних рядов упал на землю и залег в траншеях Камбайю.

Столкновение началось с громкого крика, в котором привычные восхваления «Иисуса милосердного» и «нашего Консельейру» сопровождались непристойными, бесстыжими возгласами, нахальными замечаниями, а также, среди прочего, дерзким вызовом, который в продолжение кампании не раз возникал в одном и том же неизменном виде, как острое словцо:

«Вперед! Правительственная слабость!»[218]

Всё войско пришло в смущение. Авангард замер и начал было отступать. Однако повелительный голос сдержал отступление. Майор Феброниу прорвался вперед сквозь встревоженные ряды и возглавил сопротивление – стремительный и достойный восхищения ответ врагу, если учесть то, в каких неблагоприятных условиях он был дан. Быстро наведенные пушки обстреляли жителей сертанов с ближнего расстояния, так что те, впервые увидев столь могущественное вооружение, поражающий эффект которого десятикратно усиливался разлетающимися камнями, пришли в изумление и мгновенно отошли с позиций. Воспользовавшись этим замешательством, сотня с лишним солдат 33-го пехотного батальона немедленно начала наступление. Спотыкаясь, скользя по каменным плитам, обходя их или перепрыгивая, устремляясь по изгибам скал, стреляя не прицеливаясь перед собой, они ринулись на крутой подъем; и вот уже выстроилась волнистая, неровная шеренга нападающих, поддерживаемая справа 9-м батальоном, а слева 16-м батальоном и полицией штата Баия.

В считаные минуты всё смешалось, и, как и следовало ожидать, их ряды рассыпались, когда на пути оказались естественные препятствия. Наступление было беспорядочным. Двигаясь порознь, с трудом карабкаясь на скалы, держа карабины зубами за ленту или шаря ими перед собой, как палками, бойцы бросились вперед очертя голову – без малейшего намека на построение, не различая батальонов и полков: словно человеческие волны накатывались на холмы, рокочущим валом тел осыпая их брызгами выстрелов, мерцая блистающей сталью, взрываясь грохотом и треском, над которыми пронзительно звал в атаку горн.

Внизу, где оставалась артиллерия, вьючные животные и носильщики, напуганные выстрелами, бросали упряжь, роняли корзины и вьюки и галопом неслись прочь или падали с крутых обрывов. Вместе с ними бежали остальные участники экспедиции, не реагируя на нацеленные на них револьверы и усугубляя суматоху.

Вверху, вдалеке, на зубцах хребта, вновь появились жители сертанов. Они, казалось, представляли собой два вида бойцов: одни стремительно перемещались между рядами, то пропадая, то вновь возникая, другие не сходили с занятой на возвышении позиции. Оставаясь над полем боя, они хитроумно скрывали нехватку ружей и медленный процесс их перезаряжения. Для этого они собирались группами по три-четыре человека, окружая одного стрелка: тот по очереди брал оружие, заряженное сидящими на дне траншеи невидимыми товарищами. Таким образом, когда пуля поражала стрелка, его сменял один из них. Солдаты видели, как после падения незамедлительно восстает вновь неразличимая среди дыма фигура, направляя на них ружье. Солдаты вновь целились в стрелка. Они снова видели, что он упал навзничь, пораженный пулей. И вновь на их глазах очередной раз встает, точно ужасный призрак, неуязвимый, падающий и поднимающийся фантастический стрелок.

Эту хитрость вскоре раскрыли малочисленные группы солдат, которые добрались до самых высоких бойниц. Они дошли туда рассредоточившись. Скорость, с которой враг был способен исчезать, и характер местности сами по себе диктовали нападавшим верное тактическое распределение, что вкупе с малой дальностью стрельбы у жагунсу позволило практически полностью избежать потерь. Неровности почвы были единственным препятствием при подъеме. Горные склоны смягчили звуки шагов. Жагунсу их не ожидали. Уверенные в недостаточности своего простого оружия, они, казалось, просто надеялись, что большинство пуль, предназначенных для Канудуса, останутся там, где они находились. И они подделывали честный бой. Среди них выделялся, держа в руках короткий мушкетон, крепкий и ловкий негр. Это был главарь, Большой Жуан. Он руководил маневрами, бравируя хитростью головореза, знающего сертан как свои пять пальцев… Его движениям, беготне, прыжкам, диким жестам подражали мятежные жители сертанов – в непрерывной смене отступлений и нападений, то рассредоточиваясь, то собираясь в группы, то рядами следуя друг за другом, то совершенно разделяясь до уровня рассеянных на значительном пространстве одиночек, бешено гоняясь с утеса на утес, поднимаясь, спускаясь, нападая, убегая, падая после того, как получили пулю в сердце; многие из тяжелораненых скатывались по склонам к ногам солдат, которые добивали их прикладами своих ружей.

А иногда жагунсу совсем пропадали.

Снаряды «манлихеров» тщетно царапали жесткий скелет хребта. Однако самые быстрые отряды авангарда поднимались по ущельям, захватывая поле боя, пока враг снова внезапно не преграждал им путь или не врезался в них сбоку. Тогда некоторые останавливались. Какие-то отряды, охваченные страхом, отступали, не поощряемые струсившими офицерами, имена которых пощадили официальные документы, но не язвительные комментарии товарищей. Большинство шло вперед. Солдаты стреляли по фанатикам почти в упор, стремительно уменьшая их число и заставляя их бежать по холмам.

В конце концов, судя по всему, суровый главарь подготовил их к решающему бою врукопашную. Его внушительный профиль гориллы виднелся перед спешно собранной бандой. Удивительным героическим движением он бросился на артиллерию. Однако его наступление было прервано взрывом картечного снаряда, который разорвал в клочья его и тех, кто стоял к нему ближе всех, пока остальные его приспешники, видя продвижение вперед правительственных войск, бросились бежать к своим первоначальным позициям. Смешанный контингент из всех подразделений бросился теперь в последние траншеи справа, потеряв офицера, который привел их туда, – Венсеслау Леала.

Гора была взята через три часа противостояния. Однако победа была достигнута слепой отвагой и совершенно недисциплинированной стрельбой – само собой разумеется, что позднее в рапорте о произошедшем будет особо выделена выдающаяся роль простых солдат. Их военачальники были младшими чинами. За спасающимися бегством жагунсу мчалась беспорядочная погоня: группы солдат толпой без командования впустую тратили патроны, оглашая всё вокруг громкими криками и шумом, как при охоте облавой на кабана.

Жагунсу бежали впереди них. Они их догоняли.

Внизу подталкиваемая руками артиллерия стала с большим трудом съезжать со своих позиций.

Переход был завершен; не считая растраченных боеприпасов, потери были небольшими: четверо павших и двадцать с чем-то раненых. Со стороны жагунсу, по тщательным подсчетам, было 115 трупов.

Это было настоящее побоище. Кульминацией его стал трагический эпизод. Завершение бешеной вылазки было достойно театральной пьесы.

Это случилось за последними остриями хребта…

Там, над диким оврагом, испещренным рубцами гротов, возвышалась поверженным дольменом зажатая между двух валунов огромная наклонная каменная плита, едва касавшаяся земли. Вход в это крытое убежище стерег гладкокаменный барбакан – часть скалы. В укрытии спряталось множество жагунсу – по сообщению очевидца[219], их было около сорока; вероятно, в их мушкетах оставались последние заряды.

Защитница-земля дарила побежденным последнее укрепление.

И им воспользовались. По преследователям открыли короткий огонь, заставив их на миг остановиться, из-за чего вдалеке остановилась и артиллерия, чтобы спешно атаковать бесстрашную группку.

Обстрел ограничился одним выстрелом. Снаряд несколько отклонился от цели и разорвался у одной из опор, на которых покоилась скала. Опора была уничтожена. Она дала трещину по всей своей высоте.

И плита, потерявшая опору, с глухим звуком тяжело опустилась на несчастных, погребая их под собою…

Марш экспедиционного корпуса возобновился. Впереди во всё большем и большем истощении, о чем говорила поредевшая стрельба, последние защитники Камбайю двигались в сторону Канудуса, пока наконец не исчезли.

К вечеру колонны вошли в Табулейриньюс, что почти на границе оплота жагунсу; на большее силы стремительной погони не хватило. Ослабев от сражения и ничего не ев со вчерашнего дня, они лишь утолили жажду в нечистых водах малюсенького озерца Сипо́ и разбили лагерь. Однако сделано это было с небрежностью накопленной усталости и, быть может, с обманчивой иллюзией недавнего триумфа. Поэтому они не заметили снующих вокруг них жагунсу. Ведь беглецы принесли в Канудус весть о нападении, и оттуда вышли многочисленные бойцы, чтобы сломить напор наглого захватчика. Незаметные, тропами каатинг они подошли к лагерю.

Ночью они окружили его. Отряд заснул под ужасной охраной врага…

Однако на рассвете ничто не разбудило их, и после раннего построения колонны приготовились к последнему рывку на Канудус через четверть часа марша по местности, которая здесь открытая и ровная.

Но прежде чем они ринулись в путь, случилась небольшая неприятность. В дуле одной из пушек обнаружился застрявший шрапнельный снаряд; все попытки вытащить его ни к чему не приводили. Тогда было принято лучшее из возможных решений: сделать выстрел из пушки Круппа в том направлении, где, вероятно, находился Канудус.

Это было бы всё равно что постучать в ворота поселения, громко предупреждая его о визите непрошеного и опасного гостя.

И выстрел прозвучал… И тогда на войско напали со всех сторон! Повторилась ситуация в Уауа. Сменив ненадежные ружья на палки, на оглобли телег, на серпы, на вилы, на острые погоняла и длинные ножи, жители сертанов кинулись на солдат, одновременно поднявшись со страшным криком, как если бы только и ждали пушечного выстрела, чтобы начать атаку.

К счастью, экспедиционный корпус, построенный к маршу, держал оружие наготове, чтобы отразить нападение, – сразу же послышались частые рокочущие выстрелы.

Но жагунсу не отступали. В пылу атаки они ворвались в ряды солдат, которые теперь впервые увидели вблизи себя загорелые лица своих противников, ранее прятавшихся и скрывавшихся в стремительном бегстве по горам…

Первой жертвой был командир 9-го батальона. Он погиб, убивая.

Его штыком был пронзен жагунсу, поразивший его острием своего погоняла.

Волна нападавших прокатилась через оба трупа.

Вперед вышел могучий мамелюк – бронза лица покрыта патиной веснушек, – ста́тью напоминавший гладиатора, что возглавлял восстание. История не сохранила имени этого наводящего страх воина. Но запомнился насмешкой и проклятием его возглас, выделявшийся на фоне криков и выстрелов, когда он прыгнул на пушку, обхватив ее мускулистыми руками, как будто душил чудовище:

«Видели, канальи, что такое отвага?!»

Пушечный расчет в ужасе отступил, а пушка катилась, толкаемая руками.

Катастрофа была неизбежна.

Это понял командир экспедиционного корпуса, который, судя по всему, был лучшим солдатом своей экспедиции. Он отважно подбадривал изумленных товарищей; подавая им пример, он бросился на нападающих. И началась жестокая рукопашная схватка – кулачный бой без оружия, почти немой – клубок переплетенных тел, откуда доносился хрип сдавленной гортани, сопение задыхающейся груди, глухой стук свирепого падения…

Отвоеванная пушка вернулась на исходную позицию. Но положения это не спасло. Стоило только отразить атаку жагунсу, как те, едва отойдя назад, что было не отступлением, а опасной хитростью, замелькали в редких кустарниках: быстрые, неуловимые, неразличимые фигуры то появлялись, то исчезали в просветах между ветвями. Снова рассредоточившись и став недосягаемыми, они с шумом забрасывали противника простейшими метательными снарядами – обломками рогов, камнями, гвоздями – из старинной машины смерти, которой давным-давно никто не пользовался[220]. Они снова применили тактику боя на расстоянии, противопоставив кремниевые ружья и мушкетоны с широким дулом молниеносным «манлихерам». Они возвращались к привычной системе ведения войны, которая заключалась в постоянном растягивании событий, из-за чего сражение становилось серьезнее, чем предыдущая яростная атака: оно тонуло в свирепой монотонности без примечательных событий, вплоть до полного истощения врага, который, относительно неповрежденный, в конечном итоге устанет биться и упадет на землю, поверженный тягостью микроскопических побед, в изнеможении палача, обессилевшего от убийства; его кулаки бы разжались и опустились от количества нанесенных ударов, а силы иссякли бы от безумных выпадов в пустоту.

Положение стало безвыходным.

В данных обстоятельствах у солдат оставалось еще одно отчаянное решение: стремительно наступать, оставив поле боя, и ворваться в поселок Канудус, будучи одновременно и нападающими, и теми, на кого нападают; в этой ситуации противник оставался бы у солдат по флангам и, предположительно, при входе в поселение их встретили бы вышедшие вперед подкрепления. Но в этой битве во время трехкилометрового перехода боеприпасы, без счета растраченные для совершения вредного подвига в Камбайю, могли совсем закончиться; а самое крайнее средство – завершить операцию переходом на штыковую атаку – было невозможно ввиду мышечного перенапряжения голодных и усталых солдат, среди которых насчитывалось около семидесяти раненых, сновавших туда-сюда в общем беспорядке, но совершенно бесполезных.

Кроме того, предварительный пушечный обстрел также был невозможен: снарядов оставалось только на двадцать выстрелов.

Отступление стало неизбежной необходимостью. В разгар сражения командир собрал всех офицеров, обозначил им положение и предложил выбрать один из двух вариантов решения дилеммы: продолжать сражение до полной гибели или немедленно прекратить его. Было принято последнее под обязательным условием не оставлять ни одной единицы оружия, ни одного раненого и ни одного непогребенного тела.

Тем не менее это отступление совершенно не соответствовало прямым итогам боя. Как и накануне, потери сторон не поддавались никакому сравнению. У экспедиционного корпуса они составили всего четыре человека, за исключением тридцати с лишним раненых, а у противника, изначальная численность которого была неизвестна, они отличались на порядок.

Один из врачей[221] быстро насчитал более тридцати трупов. Грязные воды озерца Сипо окрасились багровым, и солнце, падая на его гладь, жестоко выделяло его на буром фоне обожженной земли огромным пятном крови…

Отступление было спасением. Но неудержимое вторжение в мятежный поселок, сметающее всё на своем пути, быть может, стало бы победой.

Раскроем детали – сложив сведения единогласных свидетелей – одного из обычных происшествий кампании. Спустя некоторое время после битвы при Табулейриньюсе жители Канудуса, впечатленные интенсивностью перестрелок, встревожились. Предвидя последствия, которые бы неизбежно наступили, если бы солдаты внезапно ворвались в поселение, натолкнувшись там на пугливых блаженных и юродивых, Жуан Абади собрал остатки боеспособных мужчин – примерно шестьсот человек – и отправил их на помощь товарищам. Однако в середине пути его колонну застигли врасплох пули. Стреляя по первым встретившимся нападавшим, солдаты почти не целились, так что выстрелы, совершенные по высокой траектории, достигали максимальной дальности стрельбы. При этом все эти случайные снаряды, пролетев над головами сражавшихся, попадали в людей Жуана Абади. Изумленные жагунсу смотрели, как, будто пораженные молнией, падали их товарищи; они слышали легкий свист пуль, но не могли разглядеть врага. Окружавшие их одиноко стоящие редкие кустики исключали возможность засады; ближайшие холмы были голы и пустынны. А пули неустанно падали то тут, то там, поражая фланги, первые ряды, центр застигнутого врасплох легиона, испещряя его погибшими – словно безмолвный дождь из молний… На самых энергичных лицах вскоре появилась тень суеверного ужаса. В смятении они поднимали взор к невыносимо яркому небосводу, исчерченному опадающими ветвями невидимых парабол; и некому было их удержать. Обескураженные, они помчались в Канудус, где их возвращение вызвало жуткую тревогу.

Это не могло быть иллюзией: враг, располагающий подобными средствами, скоро будет здесь, незамедлительно придя по следам последних защитников поселения. Чары Консельейру испарились. Придя в бессильный ужас, наивный народ в считаные секунды растерял убеждения, которые им некогда завладели. Группы беглецов, зажав в руках кое-как собранные узелки, устремились прочь, в каатинги, быстро пересекая площадь и переулки, не давая сдержать себя самым популярным предводителям; а женщины с растрепанными волосами, с криком, с плачем, с воплями, в суматохе, среди которой нельзя было ничего расслышать, но всё еще находясь в ослеплении, подняв реликварии и молясь, собирались у дверей храма, умоляя проповедника выйти к ним.

Но Антониу Консельейру, который даже в обычные дни избегал встречи с ними, в те тяжелые минуты совершенно отстранился. Взяв с собой полдюжины верных последователей, он поднялся на высокие стены новой церкви и отбросил лестницу.

Беспокойное собрание осталось внизу, умоляя, плача, молясь. Неприступный апостол даже не взглянул на него, безучастно шагая по скрипящим и гнущимся доскам. Он окинул взглядом мятежное поселение, которое в толкотне и давке покидали дезертиры веры, и приготовился к неизбежному мученичеству…

В этих обстоятельствах пришла весть об отступлении военных.

Это было чудо. Беспорядки обернулись благодатью.

Действительно, началось отступление.

Когда больше нет никакой надежды на успех, неудачливым армиям остается одно лишь спасение от резких колебаний между поражением и триумфом – когда кампания проходит без побед, но при этом побежденный побеждает с каждым шагом вперед и попирает, непокоренный, территорию врага, оружием прокладывая себе путь.

Так, отступление майора Феброниу, даже если ограниченность театра военных действий, на котором оно происходило, не позволяет сравнить его с прочими памятными событиями, уже в силу сопутствовавших ему обстоятельств является одним из наиболее значительных эпизодов нашей военной истории. Солдаты – без единой крошки во рту – бились почти два дня кряду, между которыми обманчивым перемирием встала ночь, полная тревог; наличие примерно семидесяти раненых ослабляло ряды; многие из тех, что получили увечья, едва могли держать в руках оружие; самые крепкие оставляли передовую, чтобы толкать пушки, или сгибались под тяжестью целой охапки ружей, или на носилках переносили тяжелораненых и агонизирующих; а перед этой беспокойной толпою расстилалось сто километров дороги по пустому, усеянному засадами сертану…

Заметив движение, жагунсу устроили погоню.

Их теперь возглавлял метис непревзойденной храбрости и редкой свирепости, Пажеу. То был настоящий кафуз, в импульсивном темпераменте которого смешались все наклонности сформировавших его низших рас. Он представлял собой законченный тип первобытного борца – наивный, свирепый и бесстрашный; простой и злой, брутальный и инфантильный, инстинктивно отважный, несознательно героический – прекрасный пример возрождения атавизма, отсталый мускулистый троглодит, являющий сейчас себя миру с той же удалью, с какой в древние времена он размахивал каменным топором у входа в пещеру…

Этот хитроумный варвар отправил своих товарищей через каатинги окружать колонны.

Те шли и сражались. Давая последний бой, разрывая круг нападения, экспедиционные войска начали движение по боковым тропинкам, и в ходе этого маневра, самого серьезного на войне, в их рядах не просматривалось даже намека на соблюдение тактических правил, которые требуют классического построения по эшелонам, чтобы при оказании сопротивления боевые части могли сменять друг друга.

Дело в том, что экспедиционный корпус совершенно растерял свою военную структуру, офицеры и солдаты оказались уравнены друг с другом тяжестью одного и того же жертвенного усилия. Пока командир, чей дух оставался непоколебимым, стремился закрыть самые уязвимые места; пока капитаны и младшие по званию, смешавшись с простой пехотой, спешили выполнять задачи безо всякого приказа, авангардом вопреки всем обычаям руководил один сержант.

Таким порядком они снова вошли в ущелья Камбайю. Снова тот же страшный переход, сужающийся ущельями, восходящий по склону, по-над пропастью; петляющий между откосов; открытый со всех сторон на вершине хребта; изрезанный на всём своем протяжении расщелинами и траншеями. С одним лишь отличием: или ничком, или навзничь на скалах лежали разбросанные по склонам, над пастью пещер убитые накануне жагунсу.

Теперь меж них проходили их выжившие товарищи, напоминая полчища демонов, несущие месть среди павшего воинства призраков…

Они более не неслись беспорядочной толпою на экспедиционный корпус, бросаясь на последние гранаты; они обходили его, устремившись по вершинам, предоставляя почти целиком действовать своему непревзойденному оружию – само́й местности. Ее им хватало. Разбив в пылу погони лазарину или потеряв погоняло, курибока осматривался – и гора была его арсеналом. На ней одиноко или в неустойчивых грудах лежали булыжники, готовые стремительно скатиться по склону. Он толкал их, действуя пришедшим в негодность ружьем как рычагом; и поверженные монолиты шатались, и падали, и катились сначала без особого направления по неровной поверхности, а затем набирая скорость по линии наибольшего наклона, чтобы в конце концов сорваться в ужасном прыжке с головокружительной высоты; и ударялись о другие камни, и разбивали их в мельчайшую пыль, чудовищными ядрами проносясь над устрашенным войском.

То внизу спасалось тем, что его собственный путь по склону холма, под градом камней и комьев земли, оказался под защитой откосов и вне досягаемости этой лавины. Тяготы пути давили на войско больше врага. Палящее солнце вошло в зенит, и резкий свет тропического дня, падая на голую скалистую землю, распространялся в пространстве жаром расползавшихся по горам огромных ожогов.

Вся природа оставалась неподвижной в этом сиянии, в спазме зноя. Даже выстрелы едва нарушали тишину: в разреженном, непригодном для дыхания воздухе не было эха. Взрывы отдавались сухими хлопками, не повторяясь; и жестокие человеческие выходки глухо отдавались в пространстве, где всё сохраняло свой вселенский покой…

Переход через расщелины был медленным.

Тем временем жагунсу, по правде говоря, не нападали.

Они, казалось, превратили всё это в болезненное развлечение и в побиение камнями, действуя подобно взбудораженной стае обезьян. Буйными и шумными толпами они носились по вершинам. Внизу бойцы напоминали незадачливых актеров в эпилоге плохо сыгранной драмы. Все треволнения двух дней боев и испытаний внезапно завершались унизительной беспорядочной свалкой. Горше выстрелов были раздражающие глумливые возгласы под долгий свист и заливающийся гогот, как будто их преследовала шумная стая неисправимых мальчишек.

Так через три часа пути они дошли до Бендего-ди-Байшу. Их спасло превосходное расположение этого места – узкое плоскогорье, на котором дорога становится ровной, давая возможность более эффективной обороны.

Там и произошло последнее столкновение – перед началом ночи, в полумраке недолгих сумерек, свойственных сертанам.

Оно было кратким, но страшным. Жагунсу сделали последний залп артиллерийскими орудиями, похваляясь тем, что отбили их у корпуса. Однако выстрелы из пулеметов, установленных на возвышенности, заставили их отступить; и, сметенные пулями, оставив двадцать погибших, жители сертанов откатились к долинам, исчезнув в ночи…

Часы невзгод подошли к концу.

Успех был дополнен случайным происшествием. В лагерь вторглось стадо диких коз, скорее всего испуганных пулями; это почти совпало с отступлением отогнанных жагунсу. Развлечение пришлось как нельзя к месту. Совершенно изможденные мужчины бешено гонялись за стремительными животными; всё войско сновало вокруг, обезумев от радости и предвкушения великого пира после двух дней вынужденного поста; а час спустя на корточках вокруг костров, раздирая зубами едва прожаренное мясо, – истерзанные, грязные, отвратительные – сгрудились, освещаемые головешками костров, несчастные герои, как банда голодных каннибалов на варварской трапезе…

На следующий день рано утром корпус отправился в Монти-Санту.

Не оставалось ни одного боеспособного солдата. Даже те, кто нес пораженных товарищей, спотыкались на каждом шагу, их исцарапанные шипами и изрезанные камнями ноги сочились кровью. В грубо сработанных соломенных шляпах, в изорванных мундирах, некоторые трагически и нелепо прикрывая наготу драными плащами, еле соблюдая подобие построения, они вошли в городок, словно толпа «перелетников»[223], изнуренных беспощадным солнцем и убегающих от разорения и нищеты.

Население встретило их молчанием.

Вечером того же самого дня склоны Камбайю оживились снова. Однако пыл сражений сменился теперь разноголосицей меланхоличных литаний. В Канудус медленно двигалась через горный хребет огромная процессия. Верующие сменили бойцов; они возвращались в поселок, таща на своих плечах в примитивных носилках из перевязанных лианами гнутых веток трупы мучеников веры.

День был проведен в мрачных изысканиях, участие в которых принимало всё население. Прочесаны были все до единой вмятины и утолщения горного скелета, все потайные впадинки между камнями, все глубокие пещеры, все узкие щели…

Многие из бойцов, упав на склонах, покатились и свалились в овраги и гроты; другие висели над пропастью, едва удерживаемые острыми выступами скал, что проткнули их одежду; и спускаясь в глубокие гроты и поднимаясь на вершины крутых утесов, забирали их сочувствующие товарищи.

К вечеру миссия милосердия подошла к концу.

Ненайденными оставались немногие – те, кого экспедиционный корпус сжег артиллерийским огнем.

Мрачный кортеж теперь двигался к Канудусу…

Далеко внизу, на горизонте, солнце медленно садилось, задевая слепящим диском края далеких гор, и последний его отсвет поверх теней, что уже сгущались в долинах, падал на хребет горы… Несколько мгновений там было ясно. Солнце мимолетно осветило шествие, движущееся в ритме молитв. Оно незаметно поднималось по мере медленного восхождения теней, до самого верха, где его последние лучи сверкнули на величавых пиках. Те еще несколько мгновений мерцали, словно огромные свечи, которые быстро зажглись и тут же погасли, мигнув в полумраке сумерек.

Зажглись первые звезды. Сиявший в вышине яркий крест Ориона возвышался над сертанами…

Новая неудача правительственных войск, оказавшаяся неожиданной для всех, совпала с критическим этапом нашей истории.

Еще не оправившись от плачевных последствий кровавой гражданской войны, заключившей в себе бесконечные мятежи и восстания, что начались с первых дней установления Республики, бразильское общество в 1897 году неспособно было противостоять проникновению всевозможных революционных и диверсионных элементов. И когда в будущем кто-нибудь вознамерится в свете красноречивых документов определить его любопытную психологию в тот период, то покажет неспособность народа адаптироваться к верховному законодательству только что установленной политической системы[224], как если бы новый строй, чрезмерно опередив ход неспешной эволюции, имел своим основным итогом распространение по стране, погрязшей в монархическом маразме, сильнейшего бунтарского духа, который толкал Республику в пропасть, где катастрофы неустанно сменялись неурядицами и наоборот.

Гражданское правительство, пришедшее к власти в 1894 году[225], не имело ключевой опоры в виде организованного общественного мнения. Оно приняло страну, поделенную на победителей и проигравших. И оно было бессильно исправить положение, которое, не являясь открыто революционным, но и нормальным не являясь, в равной степени не поддавалось что использованию силы как высшего аргумента, что спокойному действию законов. Власть столкнулась с обществом, которое, скачкообразно переходя от крайней расслабленности к крайнему ригоризму, от бесконечных заговоров к повторяющимся осадным положениям, как будто отражало глубокий контраст между своей несовершенной интеллектуальной организацией и непонятными принципами республиканского устройства.

Таким образом, поскольку власти было нечем заменить медленную работу эволюции, чтобы поднять первую до уровня второго, она позволила произойти обратному: высший смысл демократических принципов пропадал – растворяясь в софистике, искажаясь, делаясь ничтожным.

Воспрепятствовать этому процессу было нечем. Предыдущее правительство, возглавляемое маршалом Флориану Пейшоту, в силу сложившихся в тот момент особых обстоятельств действовало наступательно и сокрушительно. Однако, борясь с нарастающим неповиновением в ходе череды мятежей, оно усугубило нестабильность в обществе и в определенном роде усилило болезнь, которую собиралось излечить; правительство Флориану Пейшоту открыто нарушало конституционный порядок. Так, триумфально придя к власти в ответ на государственный переворот, нарушающий конституционные гарантии[226], Флориану Пейшоту создал процесс приостановки гарантий; упрямо держась Конституции, он душил ее; подняв Законность на знамя всех своих устремлений, он действовал так, что это слово, которым оправдывались все преступления, стало обозначать обратное – царство беззакония.

Таким образом, несгибаемый Железный маршал[227] – может быть, невольно, поскольку его истинная сущность всё еще представляет собою неразгаданную загадку, – обнулил миссию, которой сам себя посвятил. Неосознанно прибегая при возникновении превышавших его силы кризисов ко всем мерам, ко всем средствам и ко всем сторонникам, откуда бы они ни происходили, он действовал совершенно за пределами общественного мнения страны, заключив себя в круг страстей и интересов партии, которая за весьма редкими исключениями состояла из всех амбициозных посредственностей: движимые естественным защитным инстинктом, они избегают суровых требований более образованной части общества. А подавив в последние дни своего правления Сентябрьское восстание*, объединившее все разнообразные восстания и бунты предшествовавших лет, он заронил семена более опасных мятежей – те пока пребывали в латентном состоянии, но могли в любой момент проявиться.

Уничтожая бунтарей, он создавал новых. С беспорядками он боролся беспорядком. Уйдя от власти, он не взял с собой всех, кто сопровождал его в тяжелейших перипетиях руководства страной. Осталось множество агитаторов, закаленных в бесконечных схватках; этим агитаторам подражали на более низких уровнях, куда естественным образом скатывалась борьба. Они демонстрировали – и противостоять такому было нелегко – возможности легкой и даже головокружительной карьеры с нуля; это стало возможно в новых внутриполитических условиях.

Тогда проявилось самое что ни на есть обыкновенное свойство коллективной психологии: застигнутое врасплох большинство населения инертной и абсолютно нейтральной страны стало способствовать воспроизведению всех наиболее достойных осуждения тенденций, которые каждый гражданин, взятый в отдельности, считал негодными и порицал. Согласно инстинктивному процессу, который в социальном плане напоминает наследие очень древней биологической предрасположенности, столь хорошо отраженной в психическом «миметизме», о котором нам говорит Сципион Сигеле*, сознательное, но скромное большинство отчасти перенимает моральные свойства вставших над ним дерзких посредственностей. Тогда на трибунах, в печати и на улицах – особенно на улицах – появились личности, которые в нормальных обстоятельствах не выдержали бы собственной нелепости. Без идеалов, без благородных целей, крутясь в узком кругу идей, в которых подозрительный энтузиазм по отношению к Республике сочетался с перенятым из прошлых эпох нативизмом[228] и с грубой пародией на нелицеприятное якобинство, те агитаторы начали предосудительным образом эксплуатировать наследие прежних лидеров и, фигурально говоря, гальванизировать труп. Гроб маршала Флориану Пейшоту был превращен в ковчег завета безнаказанного бунта, и имя великого человека стало лозунгом беспорядка.

Преступное самоустранение мыслящего большинства позволяло любые эксцессы; и на фоне общего безразличия всем легковозбудимым посредственностям удалось оставить в той эпохе, к счастью мимолетной и краткой, живейший след. Им было мало существовавших расколов, их не страшило отчаянное экономическое положение: они жаждали расширить первые и довести последнее до состояния безвыходности. А поскольку от аболиционистского движения* до провозглашения Республики армия, вопреки логике, становилась ключевым выразителем народных волнений[229], они обхаживали ее, добивались ее симпатий, привлекали шумно и неблагоразумно.

Тем временем из всей армии один полковник пехоты, Анто́ниу Море́йра Се́зар, унаследовал, казалось, редкое упрямство великого подавителя восстаний[230].

Политический фетишизм требовал божков в мундире.

Его выбрали новым идолом.

И в свете катастрофы, осознав всю серьезность войны в сертанах, правительство не нашло никого, кто лучше него смог бы справиться с тяжелейшими трудностями, – и выбрало его руководителем экспедиции мстителей.

Избранника окружала легенда о доблести.

Только что вернувшийся из штата Санта-Катарина, где он сыграл решающую роль в эпилоге так называемой Федералистской революции* в Риу-Гранди, Морейра Сезар обладал исключительной репутацией, где нашлось место как восторженным восхвалениям, так и едким насмешкам – вполне в духе непоследовательных и склонных к крайностям суждений эпохи, в которой живо было воспоминание о мельчайших инцидентах гражданской войны, перекинувшейся из Рио-де-Жанейро с его восстанием на флоте до юга Бразилии[231].

Общественное мнение колебалось между двух крайностей, от пыла Гумерсинду Сарайвы* до самоотверженности Гомеса Карнейру*, отражая совершенно противоположные оценки победителей и побежденных; среди этой изменчивости, этого сумбура, этого бурного проявления нашей подозрительной сентиментальности – что действительно являло себя во всех возможных ипостасях – была карикатура на героизм. Герои, чье бессмертие не превышало четверти часа и чьим высшим предназначением было увековечение на уличной табличке на перекрестке, врывались в историю неожиданно для самих себя, в обстановке потрясений и столкновений, оказываясь не на своем месте и обманываясь в своих ожиданиях, так что непонятно было, бандиты они или святые, в ореоле панегириков и ругани, возникая среди горячих дифирамбов, иронических замечаний и безжалостной брани, после кровопролития в Иньяндуи, резни в Кампу-Озориу, памятной осады Лапы, высот пика Дьявола или платонической идеи военных действий в Итараре́[232].

Их было не счесть. Имя им легион. Все они прославляемы; и все они проклинаемы.

Но фигура полковника Морейры Сезара выделялась среди них.

Ему удивились и поклонники, и противники. Его облик не соответствовал его славе и даже умалял ее. Миниатюрного сложения – худосочный торс и ноги колесом, – он был органически не приспособлен для того, чтобы преуспеть на выбранном воинском поприще.

У него не было той мощи и того внутреннего настроя, которые являются физической основой солдатской отваги.

Он туго затягивался в мундир (который редко снимал), и китель, сшитый по мерке хрупкого подростка, придавал ему выправку.

Лишенная выражения болезненная физиономия дополняла его некрасивый и лишенный значительности облик. В этом лице человека, оправляющегося от тяжелой болезни, без единой оригинальной и точной линии – бледном, удлиняемом лысиной, в которую переходил округлый лоб, с едва озаренным мертвенным, затемненным постоянной печалью взглядом – ничто абсолютно не выдавало удивительной энергии и редкого бесстрашия, которые он проявил.

Это лицо было неподвижным, как восковая маска; его непроницаемость была вызвана мышечной атонией. Мощные пароксизмы гнева и самая сильная радость нивелировались расслабленностью тканей и внешне не проявлялись, оставляя это лицо всегда неподвижно непроницаемым и застывшим.

Те, кто видел его впервые, с трудом признавали в этом человеке медленного и холодного темперамента и куртуазных, несколько робких манер идеал блестящего воина или свирепого демона. Он не обладал характерными чертами ни первого, ни второго. Возможно, потому что он был одновременно ими обоими.

Правы оказались те, кто ему рукоплескал, и те, кто его ругал. В этой уникальной личности сталкивались противоположные чудовищные наклонности и высшие качества, причем и те и другие были доведены до максимальной интенсивности. Он был упрям, терпелив, самоотвержен, верен, бесстрашен, жесток, мстителен, амбициозен. Его душа принимала все возможные обличья, но оставалась втиснутой в хрупкое тело.

Однако эти свойства систематически и предусмотрительно скрывались. Был только один человек, который смог их верно угадать или разгадать, – маршал Флориану Пейшоту. В этом ему послужило сходство таких же наклонностей. Он воспользовался им для подходящего случая, подобно тому как Людовик XII мог бы воспользоваться Байярдом*, если бы мог привить к романтической доблести этого рыцаря без страха и упрека изворотливость Фра-Дьяволо*.

Морейре Сезару было далеко до величия первого и еще дальше – до нравственного упадка последнего. Тем не менее не было бы непростительным преувеличением считать его умеренной смесью обоих. Что-то было в нем от неполноты величия, как если бы необычайное развитие избранника остановилось, не дойдя до окончательного выбора редких качеств, которыми его наградила судьба, именно в той критической фазе, в которой он мог бы стать героем или преступником. Иными словами, в нем не было равновесия. В его душе высочайшая преданность перетекала в крайнюю ненависть, величавое спокойствие – во внезапные бури, а рыцарская доблесть – в отвратительное варварство.

Он обладал неуравновешенным и бурным темпераментом старого эпилептика, который скрывает нервную неустойчивость больного за обманчивой мирностью.

Тем не менее его невозмутимость давала трещину под напором импульсивных приступов недуга, который лишь много позже, из-за сильного нервного расстройства, полностью раскрылся в физических припадках. И если бы мы могли проследить его жизнь, то увидели бы непрерывное поступательное развитие болезни, оставившее на нем, как и на других его товарищах по несчастью, оригинальный и любопытный знак: то была чрезвычайно красноречивая последовательность действий, которая, разделяясь всё уменьшающимися периодами покоя, представляет собой определяющие точки на неумолимой кривой, по которой увлекал его биологический фатум.

Действительно, среди его товарищей по оружию были часты жестокие припадки, которые время от времени с неумолимой периодичностью вторгались в его на редкость правильную военную карьеру.

На воспоминания о них ушло бы много времени, а кроме того, мы рисковали бы воспроизвести преувеличенные или ложные версии.

Однако, отвергнув все сомнительные случаи, всегда отличающиеся необычайно бурными проявлениями эмоций – то сопровождающееся избиением оскорбление военного врача, то нож, занесенный и, к счастью, вовремя остановленный над аргентинским офицером из-за неправильно понятого слова, – мы вкратце упомянем о наиболее из них известных.

Один из них дает особенное представление о дикой энергии этого человека.

Дело было в 1884 году в Рио-де-Жанейро. Один журналист или, точнее говоря, безумец, пользуясь полнейшей свободой из-за слабости репрессивных законов, постоянно устраивал скандал, печатая неприемлемые оскорбления в адрес двора бывшей империи; а когда его нелицеприятные аллюзии, которые в равной степени касались всех классов, от последнего гражданина до монарха, частично коснулись армии, несколько офицеров предложили применить к нему в качестве последнего средства молниеносное и отчаянное правосудие и устроить ему линчевание[233].

Так и было сделано. И среди младших по званию, которым было поручено привести приговор в исполнение – посреди улицы, средь бела дня, на виду у вооруженных винтовками Комблена стражей правосудия, у вооруженной полиции, – сильнее прочих выделялся капитан Морейра Сезар, еще совсем молодой, около тридцати лет, имевший в своем послужном списке заслуженные похвалы за примерное исполнение всяческих поручений. Он был самым отчаянным, самым бесстрашным, может быть, даже первым, кто ударил жертву ножом в спину точно в тот момент, когда она, сидя в карете рядом с высокопоставленным офицером той самой армии, предала себя под непосредственную власть закона…

За преступление его перевели в Мату-Гроссу, и из этой знойной Сибири нашей армии[234] он вернулся лишь после провозглашения республики.

В эту эпоху мы его и увидели.

Он был еще капитаном, и хотя ему пока не доводилось вынимать меч из ножен в бою, он напоминал триумфатора. В первые дни еще непрочного нового режима правительство, должно быть, желало иметь при себе такую надежную опору – человека для разрешения опасных кризисов и для лихих эскапад. Когда его мальчишеская фигура перемещалась по казармам и по улицам, вокруг лились одобрительные и подобострастные голоса, лестно отзывавшиеся о его жизненных достижениях, в отношении которых тем не менее господствовала молчаливая вера в то, что он займет безобидную и скромную бюрократическую должность, снискав похвалу в исполнении мирных заданий.

По выразительному контрасту, именно в свидетельствах о деятельности Морейры Сезара в качестве военного как раз и можно было обнаружить своеобразие его способностей к умиротворению – в неровной, бурной и мятежной жизни, в которой нередко сверкал нож бок о бок с совершенно девственным мечом.

Тот был вынут из ножен в последние годы жизни своего владельца. В 1893 году, уже будучи полковником (он стремительно продвинулся на три звания за два года), Морейра Сезар получил особые полномочия от маршала Флориану Пейшоту: когда вспыхнуло восстание на флоте, полковника направили в Санта-Катарину для воспрепятствования возрождению заговора на юге, что угрожал соседним штатам. Морейра Сезар принял поручение, и некие области ощутили на себе, в какие крепкие и удушающие рукавицы чрезвычайных мер их взяли.

Об этом исчерпывающе говорят приведенные там в исполнение расстрелы, печально отмеченные непростительной злобой. Они настолько потрясли общественное мнение, что после окончания восстания недавно пришедшее к власти гражданское правительство[235] обратилось к главному ответственному за эти события за разъяснениями. Телеграфный ответ пришел немедленно. Простое, сухое, дерзкое, резкое «нет», язвительной колкостью пригвождающее неблагоразумное любопытство федеральных властей, без обиняков, без проволочек, без малейшего пояснения своих действий.

Через несколько месяцев его вызвали в Рио-де-Жанейро.

Вместе со своим 7-м батальоном он сел на торговый корабль; и, к удивлению своих же сослуживцев, в открытом море взял в плен капитана. Он – без всякого на то повода – подозревал его в измене, в отклонении от курса, он уже готов арестовать и его, и солдат. Этот поступок был бы совершенно необъясним, если бы мы не охарактеризовали его как частное проявление снедавшего его психического расстройства.

Тем не менее это не повлияло на его престиж. Он полновластно заправлял в своем батальоне; он сделал его списочный состав значительно бо́льшим, чем то предусматривал регламент, а среди солдат – в явное нарушение закона – были десятки детей, не умевших даже держать в руках оружие; и, не приемля никаких ограничений своей власти, он организовал лучший корпус во всей армии, потому что в продолжительные периоды ясности духа он демонстрировал выдающиеся и редкие качества умного и умеющего установить дисциплину руководителя, контрастировавшие с пароксизмами периодически охватывавшей его экзальтации.

Такие приступы в конце концов стали более заметными и частыми – они неумолимо шли по нарастающей.

После того как Морейра Сезар был назначен руководителем экспедиции в Канудус, он продемонстрировал их в череде безумств, которые в конце концов увенчались катастрофой.

Мы их вскоре увидим: они в полной мере проявили себя в двух импульсивных порывах: во внезапном самовольном выходе из Монти-Санту, который напугал даже генеральный штаб, ровно накануне назначенного дня и вопреки детальному плану маршрута; и тремя днями позже – в штурме Канудуса корпусом в тысячу с лишним человек, изможденных долгими лигами пути, ровно накануне дня, назначенного для атаки.

Эти последние факты – их сходство выявляет наличие невроза – следовали в прерывистом ритме припадков.

Они стали откровением.

Все отдельные происшествия его сумбурной жизни в конце концов оказались знаками, свидетельствующими об одном точном диагнозе…

В самом деле, эпилепсия питается страстями; она расширяется в бурном проявлении внезапных и сильных эмоций; но когда, еще находясь в бессимптомном состоянии или проявляя себя пока лишь аффективным расстройством, она уже подспудно ведет в глубинах сознания свою разрушительную работу, то в свободном проявлении этих эмоций как будто видится спасительная отдушина, смягчающая последствия болезни. Таким образом, можно без преувеличения сказать, что зачастую преступление или редкостный героический подвиг представляют собой автоматический эквивалент приступа. Если убийственная длань будет остановлена или герой в знаменательном порыве будет внезапно обездвижен, ex abrupto[236] может возникнуть больной и человек забьется в припадке. Отсюда эти неожиданные, необъяснимые и брутальные поступки, которыми жертва инстинктивно пытается обыграть собственную болезнь, зачастую находя в преступлении выход для безумия.

В течение продолжительного времени осознавая наполовину свое состояние, в череде кратких и мимолетных приступов бреда, никем и даже самим собою порой не замечаемых, человек чувствует, как его жизнь становится всё более и более неустойчивой. И упрямо борется. Промежутки ясного сознания становятся для него точкой опоры сознания, которое колеблется в поиске сдерживающих факторов при всё более затрудненной оценке нормальных окружающих условий. Такие сдерживающие факторы при этом постепенно ослабевают. Наконец, поверженный разум едва ли способен подчиниться внешним условиям и соотносить факты; в постепенном упадке он смешивает их, нарушает, искажает, деформирует. Тогда больной впадает, по весьма удачному выражению, в сумеречное состояние, и в его мозгу концентрируется – словно сумма всех предыдущих бредов, неустойчивый, готовый выплеснуться наружу бурными поступками, способными повести его к преступлению или (непреднамеренно) к славе, – потенциал безумия.

Лишь обществу в этот момент решать, надеть ли на него смирительную рубашку или пурпурное облачение триумфатора, ведь общий принцип относительности действует и в отношении коллективных страстей. Если великий человек может властвовать над великим народом благодаря блистательному гению, опасные дегенераты точно так же очаровывают тупые толпы.

В то время у нас царило состояние общественного caput mortuum[237]. Тут и там возникали эфемерные уникальные личности; полковник Сезар мощно выделялся на их фоне, как будто безнадежность его прошлого лучше всего подчеркивала усилившуюся в последнее время свирепую энергию.

Еще рано определять его относительную величину и упадок среды, в которой он возник. При оценке фактов для фокусировки изображения нужно не пространство, а время; историк должен взять паузу после непосредственного наблюдения событий.

Закроем эту опасную страницу.

Приняв сделанное ему предложение, полковник Морейра Сезар 3 февраля выдвинулся в Баию, забрав с собой свой 7-й пехотный батальон, вверенный майору Рафаэлу Аугусту да Кунье Ма́тусу; батарею 2-го артиллерийского полка под командованием капитана Жозе Агостинью Салома́на да Ро́ши; и эскадрон 9-го кавалерийского полка капитана Педре́йры Фра́нку.

Таким было ядро бригады из трех родов войск, которая собралась со всей требовавшейся в данных обстоятельствах быстротою; к ней присоединили еще три корпуса, все не в полном составе: 16-й, находившийся в Сан-Жуан-д`Эл-Рее, откуда примчался во главе с полковником Соузой Менезесом, в составе 28 офицеров и 290 пехотинцев, примерно 140 солдат 33-го батальона и 9-й пехотный батальон полковника Педру Нунеса Тамаринду с небольшим контингентом сил штата Баия.

Командир экспедиционного корпуса в Баии не задержался. Собрав все имевшиеся силы, он немедленно выдвинулся к Кеймадасу, где через пять дней после отъезда из Рио-де-Жанейро, 8 февраля, собралась экспедиция в полном составе – почти 1300 хорошо вооруженных бойцов с 15 миллионами патронов и 70 артиллерийскими боекомплектами.

Как видно, мобилизация была чудом скорости. Скоро она и продолжилась. Оставив в Кеймадасе, «первой оперативной базе», чисто умозрительный гарнизон из 80 больных и 70 детей, которым не под силу было тащить тяжелые ранцы (гарнизоном командовал лейтенант), костяк отряда отправился ко «второй оперативной базе», Монти-Санту, где 20-го числа всё было готово к походу.

Ему, однако, предшествовали недобрые знамения. За день до него болезненная нервозность командира нашла себе выход в конвульсии, схожей с эпилептической, прямо посреди дороги, на подступах к Киринкуинкуа; приступ был такой, что все пять полевых медиков предвидели повторение ситуации с плачевными последствиями. Однако военачальники основных подразделений, зная о диагнозе, который серьезно ограничивал меру стойкости и ответственности верховного командования в суровых условиях кампании, осмотрительно и боязливо уклонялись от каких-либо решений в данном отношении.

Полковник Морейра Сезар подходил к цели похода, приговоренный своими же врачами.

Естественно, что план действий не был составлен с надлежащей ясностью и что его с самого начала похода загваздали ошибки, страннейшая халатность и необъяснимое несоблюдение первейших правил – всё то, что было жестоким образом исправлено или со всею наглядностью продемонстрировано в предыдущих катастрофах. Не было принято никаких решений, сообразных особым обстоятельствам данного предприятия. Все решения были подчинены единственному плану, плану энергичного полицейского начальника – отправить ускоренным маршем в Канудус тысячу с лишним штыков.

Да еще в кратчайшее время. При́данным бригаде военным инженерам Домингусу Áлвесу Ле́йти и Алфреду ду Насименту, лейтенантам генерального штаба первого класса, дали неделю на разведку незнакомых и негостеприимных земель. В столь краткие сроки у них не было никакой возможности выбрать стратегические пункты для обеспечения последовательности необходимых действий. Даже головокружительный ритм военно-инженерных обследований местности не поспевал за этой молниеносной миссией, принужденной довольствоваться весьма вольной триангуляцией[238]: замеры делаются на глаз, взоры скользят по едва различимым верхушкам горных хребтов, не зная, что искать, расстояния определяются острием подометров, привязанных к сапогам спешащих операторов[239]. Те расспрашивали редкое население встреченных на своем пути местечек: так собирались сведения о расстояниях (здесь оперировали длинами, рассчитанными в коварных единицах – лигах, чье среднее значение преувеличено самолюбием местного жителя, привыкшего к долгой ходьбе); информация об отчаянно перепутанных направлениях или линиях пристреливания орудий, где отклонение на пять градусов могло быть сочтено точнейшим попаданием; сообщения о рельефе, составе почвы и источниках воды, чье существование в реальности было весьма сомнительным.

Составленное таким образом инженерное и геодезическое изыскание передали командиру. Оно было принято без лишней проверки.

Согласно ему был проложен новый маршрут. Он проходил восточнее пути через Камбайю и был на девять-десять лиг длиннее; его преимуществом было то, что он (как казалось на плане) шел в обход гор. Выйдя из Монти-Санту, отряд направился бы к поселку Кумби установленным курсом на востоко-юго-восток, а затем из него повернул бы строго на север, обходя хребет Аракати вдоль его подножия, постепенно поворачивая на северо-северо-запад, чтобы в населенном пункте Розариу достичь старой дороги на Масакара. При выборе этого маршрута никто не подумал, чтобы сделать из него операционную линию[240], выбрав на нем два-три опорных пункта с резервом, который, каким бы малым он ни был, мог оказать сопротивление в случае неуспеха, тактического отхода или полного отступления.

Никто и думать не думал о возможности неудачи. Проведенные изыскания едва ли были нужны, когда имелись старые стратегические трюки: одного проницательного взгляда проводника, капитана Жезуину, было достаточно, чтобы выяснить, куда идти.

Тем не менее было известно, что длинные участки маршрута шли через каатинги, требуя прокладывания себе дороги, и через широкий сорокакилометровый участок, где в ту пору, в разгар лета, не бывает таких походов, чтобы бойцы не сгибались под тяжестью переносимых на себе запасов воды, подобно римским легионам в Тунисе. Чтобы устранить это препятствие, экспедиционный корпус взял с собой насос для артезианской скважины, как будто можно знать глубинные слои земли, не зная даже поверхности, и как будто в его рядах имелись проницательные рабдоманты*, способные своим загадочным жезлом точно указать место, под которым скрывается живительная влага. Что из этого вышло, мы расскажем позже.

А ведь войско отправлялось в поход по неизвестной местности, по нехоженым тропам, поскольку все маршруты в тех краях сходятся в участке вековой дороги из Бон-Конселью в Жеремоабу, обходя с востока идущие на север негостеприимные плоскогорья, и неощутимо для путника спускаются к Ваза-Баррису, образуя на небольшом divortium aquarum[241] между последним и Итапикуру огромные пространства без единой лужицы, которые, подобно губке, впитывают самые бесконечные ливни.

Путь предстоял долгий и полный тягот: 150 километров, не менее 25 лиг, а ввиду необитаемости и сухости земли это расстояние можно было считать десятикратно бо́льшим. Естественно было бы обеспечить хотя бы оперативную базу, чтобы совершенно не изолировать экспедиционный корпус в пустыне. Помимо этого, Монти-Санту со своими скверными оборонительными условиями, зажатый под горой, с которой полдюжины врагов могут обстрелять его весь, оставался бы под охраной полковника Менезеса, командовавшего едва ли достаточным гарнизоном из нескольких десятков солдат. Таким образом, жагунсу не стоило бы большого труда взять городок, пока весь остальной корпус следует в Канудус. Они этого не сделали. Но следовало предположить, что в дальнейшем они так поступят, поскольку уже появлялись известия, из которых однозначно следовало, что жители сертанов крепко готовятся к сражению.

Известия были правдивы.

За три недели Канудус разросся чрезвычайно. Весть о недавней победе над экспедицией Феброниу, раздутая теми, кто ее распространял, и уже обросшая в пересказе многочисленными эпизодами, развеяла последние сомнения верующих, которые еще опасались присоединяться к утопической коммуне Антониу Консельейру.

Как в самом начале, во время основания поселения, по вершинам холмов потекли к легендарному уголку группы паломников – они тащили с собою всё свое имущество; многие несли в гамаках больных родичей, умирающих и желающих заснуть последним сном на той священной земле, или слепых, парализованных и прокаженных, готовых узреть чудо, немедленно исцелиться по легкому мановению почитаемого чудотворца. Как всегда, здесь собрался самый разнообразный народ: мелкие скотоводы, доверчивые и могучие погонщики шли вместе, в одной разношерстной компании, что отражало всю вольницу в сертанах; честные матери семейств шли, будто сестры, с неисправимыми и лукавыми продажными девками. В хвосте этих процессий неизбежно обнаруживались не принимавшие участия в громких литаниях, идущие по отдельности, будто охраняя процессию верующих, одиночные бандиты – вольные разбойники, ищущие, где бы проявить свой авантюризм и импульсивную храбрость. В течение дня по дорогам из Калумби, из Масакара, из Жеремоабу и из Уауа, со всех сторон, сновали отряды со всевозможною провизией, посланные прямо в Канудус его сторонниками: те снабжали поселение издалека, из Вила-Нова-да-Раиньи, из Алагоиньяс, изо всех местечек. И было изобилие и большой энтузиазм.

Едва брезжил рассвет, в Канудусе начинали распределять работу. В рабочей силе недостатка не было; ее было даже с избытком. Выставлялись пикеты по двадцать человек на каждый, под руководством надежного главаря, на подходах к городу с разных сторон – в Кокоробо, у притока Макамбиры, на склоне в направлении Умбуранас и на вершине Фавелы; их задачей было нести дозор, сменяя караульных. Те, кто уже поработал накануне на общее благо, отправлялись на маленькие плантации, протянувшиеся по обоим берегам реки. Другие направлялись на строительство церкви; прочие – самые хитрые и бойкие – мчались дальше, к Монти-Санту, к Кумби, к Кеймадасу, чтобы незаметно выведать подробности нового вторжения, связаться с местными сторонниками, которые, вопреки бдительности властей, приобретали вооружение, организовывали маршруты контрабанды, что, в конце концов, было нетрудно, и следили, следили за всем, осторожно разведывая обстановку.

Уходили с радостью. По всем окрестным дорогам шли маленькие шумные группы, несущие оружие или рабочие инструменты; они пели песни. Былые невзгоды были забыты. У многих снова затеплился огонек надежды на то, что им наконец позволят вести спокойную и простую жизнь в сертанах.

Однако предводители были далеки от иллюзий. Из предосторожности они сосредоточились на срочной организации обороны. Жарким днем можно было увидеть, как на вершине холмов и на обочине дорог жители сертанов катят, перемещают или ставят друг на друга камни, орудуют мотыгой и лопатой, снуют в неустанных трудах. Они строили траншеи.

Общее устройство – по скорости возведения – было идеалом временного укрепления: открытое углубление круглой или эллиптической формы, внутри которого стрелок мог оставаться незамеченным, имея полную свободу передвижения, окружалось небольшими брустверами из поставленных друг на друга камней с промежутками, чтобы просунуть в них дуло ружья. Использование талькового сланца, который легко было добыть и придать блокам любую нужную форму, облегчало задачу. Это объясняет огромное количество подобных впечатляющих ловушек, которые, равномерно расходясь во все стороны и испещрив всю землю вокруг Канудуса, казались бесчисленными бойницами чудовищной крепости без стен. Они были размещены таким образом, чтобы вести из них перекрестный огонь по тропинкам, что, особенно на длинных участках, где те пролегают по сухому руслу речушек, значительно затрудняет путь даже для самого крепкого и легкоходного отряда. А так как строители предвидели, что отряд, пытаясь уйти с этих опасных дорог, повернется по сторонам, захватывая окрестные траншеи, то поверх склонов оврагов соорудили другие укрепления, подальше, но расположенные таким же образом: сюда могли отступить стрелки из занятых траншей и продолжить бой. Таким образом, хотя бы противник шел по дорогам или избегал их, он всегда будет пойман в сеть и окажется под перекрестным огнем.

Повстанцам совсем не нужно было специально учиться таким приготовлениям. Земля сама по себе была отличным примером: скалы складывались в редуты, реки зарывались крытыми анфиладами и рвами; а между ними повсюду естественными засеками ложились каатинги. Выбирали самые высокие и ветвистые кусты. С них умело срезали нижние ветви, не повреждая кроны, таким образом, чтобы устроить на высоте двух метров над землею маленькую подвешенную площадку, способную с легкостью выдержать одного-двух невидимых стрелков, закрываемых листвой. Эти уникальные наблюдательные пункты знали еще их деды, охотившиеся так на диких ягуаров. У индейцев тоже были подобные «вышки», которые схожим образом соединялись друг с другом; это дополняло ряд траншей. Были и более серьезные укрепления. Находили холм с россыпями огромных круглых валунов. Расчищали пространство между ними, отверстия и широкие щели, где зеленели бромелии и другие колючие растения; устраивали в них узкие двери, замаскированные плотными рядами гравата; затем делали внутри отсеки; и, наконец, свободно передвигались по коридорам монструозного блокгауза, что возвышался над долинами и дорогами, позволяя без какого-либо риска поражать самые отдаленные цели.

Этим приготовления не ограничивались. Ремонтировалось и оружие. В Канудусе в такт взмахам молотков и молотов громко ревел оркестр наковален – выпрямлялись и затачивались погнутые серпы; укреплялись и заострялись притупленные стрекала; закалялись широкие лезвия скобелей, длинные, как мечи; натягивались луки, являвшие собою нечто среднее между оружием индейцев и старинным арбалетом с воротом; чинились заевшие механизмы старых ружей и пистолетов. А из охваченных жаром шатров доносилось металлическое позвякивание готового к работе арсенала.

Пороха, приобретенного в соседних населенных пунктах, было недостаточно, и его делали на месте: был и уголь, была и селитра, которую собирали на поверхности земли к северу, у Сан-Франсиску, были и давнишние запасы серы. Материал получался превосходный, надежной дозировки, ничуть не хуже используемого для охоты.

Пули были в достатке. Широкая глотка мушкетонов принимала всё: плоскую гальку, кусочки гвоздей, фрагменты рогов, осколки бутылок, обломки камней.

С лихвой имелось, наконец, знаменитых бойцов, о чьих удивительных приключениях знал весь сертан.

Ибо всеобщая набожность, объединившись с инстинктом беспорядка, собрала здесь не только баиянцев, но и сыновей всех соседних штатов. Рядом с жагунсу с берегов Сан-Франсиску и кангасейру из земель индейцев карири стояли все местные удальцы, типичные для этих сертанов герои, различавшиеся только именем, полученным в отдельных восстаниях: «кала́нгру», «бала́йю», «каба́ну»[242].

По сертанам пронесся боевой клич…

День за днем в поселение прибывали примечательного вида никому неизвестные новички. Они шли «под ярмом»[243]: набитая патронами сумка и полная пороховница; за пояс, где висит вечный нож-парнаиба, засунут двухствольный пистолет; на плече ремень мушкетона с широким дулом. Вот и всё их имущество. Когда они выходили на площадь, никто не спрашивал, откуда они пришли, словно то были старые знакомые. Их встречал хитроумный Жуан Абади, который, не уступая им в боевых качествах, выказывал редкую внимательность и признаки умственного превосходства благодаря, вероятно, опыту обучения в лицее в одной из северных столиц, откуда он сбежал после убийства невесты – своего первого преступления. С уверенностью можно сказать, что он строил и дисциплинировал новоприбывших. «Уличный командир» – титул, необъяснимый в этом лабиринте тупиков и подворотен, – не покидая поселения, пользовался в нем абсолютной властью: она распространялась и на округу в радиусе пяти лиг, которую патрулировали летучие отряды.

Ему подчинялись беспрекословно. В этом вихре многочисленных и разнообразных занятий и обязанностей, где сравнялись друг с другом легковерный крестьянин и отъявленный головорез, установилась редкая взаимопомощь и совершенное единение взоров, устремленных к единственной цели – дать отпор неминуемому вторжению.

И всё же, как сообщали некоторые из захваченных во время похода в плен, бурные военные приготовления внезапно прекратились и мятежная паства застыла во внезапном ступоре, вот-вот готовая быстро разойтись; это произошло, когда возвращавшиеся отовсюду эмиссары, которые ранее ходили на разведку, сообщили вместе с надежными сведениями относительно количества солдат и их вооружения известия о том, какая слава идет о новом командующем экспедиционным корпусом.

Чрезвычайное изумление, смешанное с ужасом, сковало на мгновение лихорадочную деятельность жагунсу. Устрашающая репутация этого человека была еще больше раздута чрезмерной фантазией. То был антихрист, явившийся, чтобы подвергнуть несчастных грешников последнему испытанию. Они видели в нем победителя бесчисленных сражений – четырнадцати, как позже уточнил один простой поэт из сертанов в посвященной походу песне; они уже видели разрушенные жилища, дни неописуемых мучений и жесточайших унижений. Канудус будет разметен на части пулей, огнем, мечом…

Ему дали мрачное прозвище – Головорез.

Как стало известно потом, ни одну экспедицию не ждали с такой тревогой. Имело место даже дезертирство, разрежавшее в основном те отряды, которые должны были стать особенно сильными – опасных авантюристов, которых сюда не вера влекла, а жажда произвола и драки манила. Дозоры возвращались с патрулирования окрестностей, уменьшившись на несколько таких ненадежных товарищей.

Но этот приступ страха произвел эффект отбора. Он очистил поселение от маловерных и малодушных. Подавляющее большинство истинно верующих не отклонилось от пути.

Народ, в некоторой степени обескураженный, снова обращался к последнему прибежищу – религиозной вере. И нередко тогда, отбросив ненужные ружья, целое поселение выходило на долгие покаянные процессии по окрестным пустырям.

Резко прекратились посещения паломников. Прекратились лихорадочные военные приготовления. Дозоры, которые каждый день, едва забрезжит свет, отправлялись в различные места, больше не ходили по тропам, громко запевая веселые песни, но осторожно прятались в кустах, лежа долгими часами в молчаливом наблюдении.

В этом прискорбном положении в действие вступил – вселяя облегчение в самых впечатлительных из крепких бойцов – хилый и слабый легион многочисленных блаженных. К ночи, когда были зажжены костры, коленопреклоненная толпа всё молилась и молилась под навесом из листьев и веток.

Его образовывали переплетенные ароматические побеги касатинги, и вел он к дверям церкви, где стоял маленький сосновый стол, покрытый белоснежным покрывалом.

К концу чтения очередной порции молитв над ним нависала странная фигура.

Облачившись в длинную рубаху из грубой синей ткани, которая, неподпоясанная, неряшливо спадала вниз по его изнуренному телу, с согбенной спиной и склоненным челом, опустив очи долу, появлялся Антониу Консельейру. Он долго стоял, неподвижный и немой, пред молчащей замершей толпою. Медленно поднималось изможденное лицо, внезапно озаренное пристальным горящим взором. И он молился.

Наступала совершенная ночь, и поселение вверяло себя скромнейшему и изумительнейшему евангелисту.

Войска должны были покинуть город 22 февраля. И, согласно обычаю, накануне вечером они выстроились походным строем для смотра и оценки экипировки и вооружения.

Марш должен был начаться строго на следующий день. Это было установлено в соответствующем распоряжении.

Исходя из такой диспозиции, батальоны выстроились в каре, заняв собою почти полностью площадь Монти-Санту.

На смотр вышли: 7-й батальон, численностью выше обычной, под временным командованием майора Рафаэла Аугусту да Куньи Матуса; 9-й, уже в третий раз отправлявшийся в поход на Канудус, слегка поредевший, под командованием полковника Педру Нунеса Тамаринду; части 33-го и 16-го батальонов, руководимые капитаном Жуакином Кирину Виларином; батарея из четырех пушек Круппа 2-го полка под командованием капитана Жозе Саломана Агостинью да Роши; эскадрон из пятидесяти всадников 9-го кавалерийского полка под началом капитана Перейры Франку; подразделения полиции штата Баия, медицинская часть под руководством д-ра Феррейры Нины и при́данные экспедиционному корпусу военные инженеры. Отсутствовали семьдесят солдат 16-го батальона, которые остались с полковником Соузой Мендесом охранять город.

Итак, всего 1281 человек – у каждого в патронташах и седельных сумках по 220 патронов, не считая запаса в 60 тысяч патронов в общем обозе.

Смотр завершился. Но, вопреки всеобщим ожиданиям, вместо приказа опустить оружие и разойтись со стороны главнокомандующего раздался звук горна, давая сигнал встать в походную колонну.

Вслед за этим полковник Морейра Сезар галопом поскакал с места, которое перед тем занимал, и встал впереди построенного войска.

Так перед самым наступлением ночи начинался поход на Канудус.

Этого не ожидал никто. Но по рядам не пронеслось и шепота. Удивление, отражавшееся во всех глазах, не нарушило четкости выполнения команды. В авангарде забили барабаны; отряды шагали по узкой дороге один за другим колонной по двое; двинулась артиллерия; поехали обозы…

Через четверть часа жители Монти-Санту смотрели, как вдалеке, за последним изгибом дороги, скрывается из вида третья экспедиция против Канудуса.

Через три дня в Кумби прибыл только авангард: основные силы отстали на несколько часов – командующего задержал на близлежащей фазенде новый приступ эпилепсии.

А на рассвете 26-го числа, достигнув накануне местечка Кажазе́йрас, отстоящего от Кумби на две с половиной лиги, войско повернуло прямо на север, к Серра-Бранке, что возвышалась в трех лигах оттуда.

Эта часть сертана, лежащая у подножия плоскогорий, что простираются до Жеремоабу, сильно отличается от того, что мы на скорую руку описали выше. Земля здесь менее неровная и более сухая. Между огромными плоскогорьями стоят редкие холмы с отвесными склонами. Меньшая неровность поверхности тем не менее представляет собой, пожалуй, даже более серьезные препятствия. Плоская песчаная почва, лишенная низменностей, в которых жарким летом могли бы сохранять воду спасительные колодцы, совершенно бесплодна. А поскольку даже сильнейшие дожди, падающие с большими перерывами, едва ли питают ее, мгновенно поглощаясь песками, она покрыта еще более редкой флорой, так что каатинги превращаются в катандувы[244].

В разгар лета, с ноября по март, здесь царит полное опустошение. Человеку, оказавшемуся в этих краях, кажется, что он прорывается сквозь огромные заросли переплетенных меж собою сухих веток, где искры огнива достаточно, чтобы внезапно возник пожар, если огонь уже не начал спонтанно распространяться в момент апогея засухи, в сухом и жарком полуденном воздухе, когда северо-западный ветер трет ветви друг о друга. Это довершает иссушающее действие климата, и таким образом в той части сертана – где совсем нет поселений и где редкие путники быстро шагают по дороге из Жеремоабу в Бон-Конселью, – заключенной в огромную неровную окружность, основными точками которой являются окрестные поселения, от Кумби на юге до Са́нту-Анто́ниу-да-Гло́рия на севере, от Жеремоабу на востоке до Монти-Санту на западе, медленно идет формирование пустыни.

Деревьев становится всё меньше и меньше. Растительность здесь почти полностью, а кое-где и исключительно состоит из маленьких кустиков мангабе́йры – единственного растения, которое сравнительно неплохо себя здесь чувствует, выживая благодаря защитному млечному соку, позволяющему ему после палящего зноя и пожаров покрывать обожженный ствол листвой и цветами, как только вернется подходящий для этого сезон.

Но экспедиция устремилась сюда в самое неблагоприятное время. Идти приходилось без остановок при высочайшей температуре, от которой солдаты приходили в истощение; а солнечного удара не наступало лишь благодаря крайней сухости воздуха – до того заранее намеченного места, где наличие колодца позволило бы устроить привал.

Переход был полон тягот. Непрочная, зыбкая почва уходила у путников из-под ног; замедляла ход техники, чьи колеса погружались в песок почти до середины; расставляла внезапные барьеры из гибких колючих растений, через которые нужно было с трудом прорубаться; интенсивным отражением солнечных лучей от поверхности удваивала душный зной. Таким образом, дойдя к вечеру до Серра-Бранки, войско было истощено. Люди устали и изнывали от жажды. Они шли восемь часов без остановки под безжалостно палящим летним солнцем.

Но для утоления ужасной жажды, вызванной тем, что вся жидкость вышла через поры в виде пота, на дне выкопанной ямы нашлось лишь несколько литров воды.

Подобный риск, как мы отмечали выше, был предусмотрен. Попытались пробурить артезианскую скважину и поставить насос. Тем не менее данная операция, результатов которой люди ожидали с нетерпением, оказалась безуспешной. Задача была невыполнимой. Вместо того чтобы взять с собою копер для облегчения бурения, они взяли инструмент совершенно противоположного назначения – домкрат для поднятия грузов.

Перед лицом такой невиданной неудачи ничего другого не оставалось, как, несмотря на уже пройденное расстояние, отправиться к местечку Роза́риу в шести лигах.

Вечером изможденное войско снова выступило в поход.

Ночь застигла их на марше, когда в свете звезд они продвигались по усеянным колючками тропам…

Можно себе представить, на что был похож этот беспривальный поход на восемь или десять лиг. Тысяча с лишним человек, почти волочащих ноги, мучимых жаждой, сгибающихся под весом оружия, шагает по вражеской территории. Тяжелая поступь колонн, грохот лафетов и телег, стук оружия нарушали тишину пустынных мест, и внутри этого островка шума неразличимы были шорохи в кустах.

Экспедиционный корпус окружали – ползком по обочине дорог – шпионы жагунсу. Никто не заботился, были они там или нет. Истощенные бесконечным дневным походом солдаты, забыв о войне, не думали ни о чем, кроме столь желанного отдыха. Они беспечно шли вперед, вверив себя чутью проводников и положившись на их верность.

Наконец, не сходя с дороги, они остановились: кто-то, совсем устав, плелся сзади; даже самые крепкие едва передвигались. Это был краткий привал, призрачный отдых: солдаты вповалку лежали на дороге, а офицеры (по крайней мере, те из них, кто прикорнул) спали, намотав на кулак вожжи. А когда на рассвете следующего дня марш возобновился, они поняли, что находятся на опасной территории. Куда ни ступи, обнаруживались костры, некоторые из которых еще тлели; остатки трапезы из великолепных яств – жареной угольной черепахи и разрубленной на четвертинки туши козленка; свежие следы на песке, путано уходившие в каатинги, – всё это говорило о том, что здесь ночью побывали жители сертанов, осторожно и незаметно окружив войско.

В Порте́йра-Ве́лье авангард даже спугнул их. У костра остался пистолет с двумя дулами и стрекало.

В Розариу прибыли перед полуднем, когда шел короткий, но неистовый ливень, какие часты в ту пору в сертанах. Местечко это, которому суждено было стать знаменитым в ходе кампании, ничем не отличалось от остальных подобных в окрестностях: один-два маленьких домика с крышей из пустотелой черепицы и без пола, рядом с которыми в кружок сложены поленья или хворост; напротив – утоптанная площадка, по краям ее несколько тоненьких деревьев; в некотором отдалении – колодец или временный водоем-ипуэйра, определявшие выбор этого места.

Здесь был разбит лагерь. Экспедиция находилась в самом сердце вражеских владений; и, судя по всему, ее впервые накрыли опасения и мнительность в отношении неприятеля.

Об этом свидетельствует примечательный инцидент.

Первого марта, когда лишенное укрытия войско поливал новый мимолетный сильный дождь, прозвучал сигнал тревоги. Должно быть, самоуверенный враг воспользовался случаем и попытался застать солдат врасплох, примкнув к стихии, чтобы появиться неожиданно из ливня, чтобы выстрелы вторили небесному грому…

Мчась и падая, барахтаясь в неверном и скользком песке, натыкаясь друг на друга под хлещущими струями, офицеры и солдаты тщетно пытались создать подобие строя, одеваясь на ходу, спешно поправляя пояса и столь же спешно вооружаясь; не слыша противоречивых команд; сбиваясь в беспорядочные, случайные группы и подобия отрядов. И из этих нестройных рядов со скоростью молнии вырвался один кавалерист без сопровождающего звена, галопом несясь между ошеломленных солдат, чтобы пуститься по дороге в вероятном направлении врага; за ним едва поспевал военный инженер Домингус Лейти.

Это был полковник Морейра Сезар.

К счастью, воображаемый противник, навстречу которому он тщетно несся, оказался обозом с провизией, отправленным дружественным владельцем соседней фазенды[245].

Не считая этого инцидента, день миновал в полном спокойствии; к вечеру из Монти-Санту пришла почта и лошади для эскадрона, который до этого ехал на ни к чему не пригодных мулах.

А ранним утром 2-го числа батальоны выдвинулись к Анжику, куда добрались к 11 часам утра и разбили лагерь на территории огромного заброшенного загона.

Окончательный маршрут был задуман так, чтобы сократить изнурительный эффект от полных тягот предыдущих форсированных маршей: проведя весь остаток дня на ферме Вига́риу, 3-го числа корпус должен был отправиться в Анжику, путь куда занимал только восемь километров, чтобы там заночевать. Четвёртого числа корпус сразу бы начал наступление на Канудус – чуть более полутора лиг марша. Поскольку экспедиция находилась на полностью контролируемой врагом территории, были приняты меры для обеспечения безопасности лагеря, который окружили пикетами и патрулями.

Полковник Сезар удалился в каатингу, где велел разбить свою палатку. Там он сообщил командирам отрядов, что совершенно уверен в победе. Они представили ему свои соображения относительно мер предосторожности во время наступления; в частности, командир 7-го батальона настаивал на изменении построения. Он предложил разделить колонну, которая до этого была цельной, на две: одна была бы усиленным авангардом для разведки и первого боя; вторая колонна пришла бы на помощь как подкрепление. Таким образом, если какие-либо обстоятельства покажут превосходство сил противника, можно будет, не нарушая строя, отступить в Монти-Санту, чтобы там перестроиться и усилить корпус.

Вопреки ожиданиям, командующий экспедиционным корпусом не отверг предложение. Решено было выдвинуться на рассвете 3-го числа, согласно ясному и трезвому плану.

Тем не менее во время марша на Анжику строй сохранялся тот же, что после выхода из Кумби: впереди шел отряд конной разведки; опытный и отважный проводник Мануэл Розе́нду с инженерным звеном; стрелковый отряд 7-го батальона под командованием лейтенанта Фиге́йры; правое крыло 7-го батальона с майором Куньей Ма́тусом шло по флангу, в середине колонны двигался транспорт с боеприпасами; 1-й дивизион 2-го полка под непосредственным руководством Саломана да Роши; левое крыло 7-го батальона под руководством капитана Алберта Гавиа́на Пере́йры Пинту; 2-й артиллерийский дивизион первого лейтенанта Ма́ркуса Праде́ла ди Азамбужи; правое крыло 9-го батальона, вверенное полковнику Тамаринду, шло отдельно от левого, руководимого капитаном Филипи Симо́инсом; между последними двигался обоз с предназначенными для этих двух подразделений боеприпасами.

В тылу шло медицинское звено; контингенты 16-го батальона капитана Кирину Виларина; и общий обоз с боеприпасами и провизией под охраной полицейских сил штата Баия.

Замыкала ряды кавалерия. Полковник Сезар шел в авангарде со стрелковым отрядом и правым крылом 7-го батальона.

Вышли в пять часов утра. Дошли до мест с характерным для окрестностей Канудуса ландшафтом: гористая местность была здесь покрыта рахитичной растительностью – колючками и бромелиями – и изрыта петляющими ручейками; складки и перепады рельефа проявлялись здесь всё сильней и сильней, поскольку недавно начавшиеся дожди еще не набросили на скалы и овраги скрывающее их, но при этом недолговечное покрывало растительности, которая возвращалась к жизни.

Прошедшие накануне дождики, как это бывает в разгар лета, не оставили после себя и следа. Обожженная почва впитала их, а затем испарила, оставаясь иссушенной и негостеприимной. Вокруг, куда ни кинь взгляд, на округлых холмах, на уходящих далеко-далеко плоскогорьях, на окружавших их долинах, на острых склонах горных хребтов, повсюду – один и тот же настрой в пейзаже, который одновременно и впечатляет, и остается монотонным: неподвижная природа, охваченная громадным спазмом, ни цветка на голых ветвях, ни птички в тихом, молчаливом воздухе…

Марширующая колонна, растянувшись на три километра, выглядела на фоне этого пейзажа пересекавшим его длинным и ломаным черным росчерком.

Впереди, совсем близко, к северу, виднелись последние окружающие Канудус горы, но этот вид приближающейся цели военного похода не смущал солдат.

Они спокойно шли уверенным строевым шагом.

Длинную бригаду окружал гул тысяч негромких голосов, время от времени взрываясь веселым смехом. В этом удивительном ликовании при приближении к врагу проявлялось главенствующее свойство наших солдат. Мужчинами всех цветов кожи, что являют собою амальгаму различных рас, при наступлении опасности и при наплыве сильнейших эмоций как будто бы полностью овладевают, согласно некоему закону коллективной психологии, воинственные инстинкты, дикарская беспечность, неразумение опасности, забвение собственной жизни и фаталистическая тяга к смерти.

Они идут в бой как на какой-то буйный праздник. Оставаясь невыносимыми в мирное время, которое их размягчает и делает вялыми и расслабленными; ничем не выделяясь на улицах, по которым они ходят без выправки и молодцеватости, сутулясь под весом винтовки, на войне они проходят лучшую школу, а враг им – лучший учитель, он в считаные дни преображает их, дисциплинирует, укрепляет, придавая им за короткое время – через изнурительные упражнения в маршах и в сражениях – то, чего у них никогда не было в праздных столицах: величавую осанку, верность шага, точность стрельбы, стремительность атак. Они не сдаются перед испытаниями. Никто не сравнится с ними в шагании день за днем по самым суровым дорогам. Каким бы тяжелым ни было их положение, ни слова упрека не вырвется из их уст; и нет равных им в том, как они переносят голод, долгие дни «ветерком заедая», согласно выражению из их красочного лексикона. После самых страшных опасностей исхудалые смельчаки смеются над испытаниями и шутят над невзгодами.

Конечно, никто не способен так завязать бой и выйти из него, как пруссак с закрепленным на сапоге подометром: наш солдат буйный, дерзкий, отчаянный, это ужасный и героический мальчишка, что посылает в сторону врага вслед за пулей и штыком насмешливое, острое словцо. Поэтому он плохо подходит для развертывания действий в огромных многолюдных соединениях, как в классических кампаниях. Правильный строй связывает его по рукам и ногам. Механизм сложных маневров приводит его в ступор. Необходимость сражаться согласно ритму горна для него мучительна; он по доброй воле подчиняется долгу стратегических перестроений и невозмутимо отправляется на самые сложные участки, но в тот момент, когда враг подходит к нему на расстояние сабельного клинка, наш солдат хочет воевать по-своему. Тогда он сражается без злобы и ненависти, но стремительно, беспечно, резвясь под штыками и пулями, безумно рискуя, бравируя своей храбростью. При этом, однако, он не спускает глаз со своих военачальников, как будто те одни питают его энергию. Так что малейшее колебание тех немедленно гасит все его дерзновения, и он тут же впадает в безвыходное подавленное состояние.

Но в тот момент всё прочило экспедиционному корпусу победу. С таким командиром никакие невзгоды не страшны. И солдаты устремлялись вперед, нетерпеливо ожидая встречи с противником, что всё не давался в руки. Они упрямо делили шкуру неубитого медведя. Заранее предвкушали подвиги и то, что потом приведет доверчивых и скромных слушателей в потрясение; смешные и страшные одновременно сцены, которые произойдут там, в чудовищной деревне, когда они расчистят ее выстрелами. Строили необычайные планы, несбыточные прожекты, все из которых начинались одною и тою же наивною формулой: «Когда я вернусь, то…»

Время от времени кто-то озвучивал нечто совсем уж из ряда вон выходящее, и тогда по колонне проносилась волна едва сдерживаемого смеха…

Кроме того, их приветствовало блистательное утро. Над землей раскинулся прекрасный купол неба сертанов – многоцветный, с нежными переливами от синего зенита к пурпурной ряби на востоке.

К тому же противник освободил перед ними дорогу, побрезговав наиболее удобными возможностями пуститься солдатам наперерез, так что они боялись лишь одного – найти логово мятежников пустым.

Их страшило это возможное разочарование; превращение кампании в полную тягот военную прогулку; бесславное возвращение без единого потраченного патрона.

В этом превосходном расположении духа вошли в Пито́мбас.

Небольшой ручеек, что там протекает, глубоко врезаясь в землю, то идет вдоль дороги, то пересекает ее, петляя серпантином. Наконец, он оставляет ее в покое недалеко от названного в честь себя местечка, огибая его широкой аркой, напоминающей почти правильную полуокружность, хордой которой является дорога.

Туда войско и направилось. А когда авангард достиг середины этой хорды, раздался залп полдюжины ружей.

Враг наконец показался.

Один из сторожевых отрядов жагунсу, следивших за экспедицией или поджидавший ее здесь, воспользовался благоприятным ландшафтом для мгновенной атаки, напав на нее с фланга и затем отступив в надежное укрытие по тропам, скрытым крутыми берегами реки.

Выстрелы достигли цели: смертельное ранение получил один из нижних чинов стрелкового звена, алферес Поли, а также шесть или семь солдат. Совершив выстрел, атакующие ретировались, не дожидаясь немедленного ответа.

Дивизион Саломана навел пушки, и в низкорослой роще разорвалась картечь. Кусты склонились к самой земле, как будто под ударом жестокого ветра. И следа не осталось.

Затем, пока в воздухе еще не утих грохот, правое крыло 7-го батальона, отделившись от основной колонны и превратившись в стрелков авангарда, в триумфе атаки устремилось в направлении врага, быстрым шагом врываясь в заросли и нанося по ним удары штыками.

Это было быстрое и славное развлечение.

Враг ушел от столкновения. Через несколько минут крыло в полном составе вернулось в колонну под громкий перезвон, некогда бывший сигналом к молитве, а теперь игравшийся как гимн победы. В порыве искренней радости главнокомандующий обнял сияющего от радости офицера, который так отважно отразил нападение противника; встреча была сочтена добрым знаком. Было почти жаль, что такое количество военных приготовлений, сбор такого количества людей, такой роскошный военный марш должны были закончиться полудюжиной выстрелов.

Вооружены жагунсу были нелепо. Солдаты нашли брошенное ими в овраге кремниевое ружье, легкое и тонкоствольное. Ружье было заряжено. Полковник Сезар выстрелил из него, не сходя с коня. Ничего примечательного, из такого только по птичкам стрелять.

– Эти люди безоружны… – сказал он спокойно.

И поход продолжился; шли уже быстрее, скорым шагом, оставив в Питомбасе врачей и раненых под защитой полицейского контингента и остатка кавалерии. Основная часть бойцов вскоре исчезла вдали, быстро удаляясь. Наваждение врага вмиг рассеялось. Стрелки и разведчики в авангарде осматривали дорогу и ныряли в каатинги, разыскивая шпионов, прочесывая все вероятные места засады, пытаясь нагнать направлявшихся к Канудусу беглецов.

Столкновение стало гальваническим разрядом. Войско двигалось теперь быстрым маршем, объятое неудержимой жаждой боя, этим опаснейшим опьянением разума, которое одуряет солдата, мощь которого возрастает вдвое благодаря уверенности в собственной силе и полнейшей дозволенности самой крайней жестокости.

Ведь преследующим войском движет тот же импульсивный автоматизм, что и войском отступающим. Паника и безумная храбрость, крайний страх и крайняя же смелость проявляются схожим образом. Та же неразбериха и то же самое беспорядочное метание между встающими на пути препятствиями, и то же головокружение, и тот же мучительный невроз, что сотрясает ряды, и та же болезненная тревога – стимулируют и заражают с одинаковою силою человека, который бежит от смерти, и человека, который хочет убивать. Ведь армия – это прежде всего толпа, «множество неоднородных элементов, в котором одной искорки страсти достаточно, чтобы вызвать внезапную метаморфозу, своего рода спонтанный эффект, в силу которого тысячи разных людей становятся одним животным, безымянным чудовищным зверем, неумолимо направляющимся к поставленной цели». Только крепость духа военачальника может воспрепятствовать этому печальному преображению, снисходя на войcко ясной и непоколебимой решимостью, заставляя подчиниться приказу, который заключает бурный вихрь в жесткие рамки. Великие стратеги инстинктивно понимали, что первая победа в любой войне состоит в ослаблении этой заразительной силы бурных эмоций и переменчивых чувств, которые с равной интенсивностью заставляют бойца бросаться и навстречу опасности, и в бегство. Военный план, размеченный циркулем по карте, требует инертных душ – настоящих машин для убийства, ни на йоту не отступающих от установленной планом линии.

Но солдаты полковника Морейры Сезара были далеки от этого страшного идеала; а он, вместо того чтобы сдержать ажитацию, вот-вот собирался ее усилить. Неврозу суждено было развиваться по нарастающей и проявиться резким всплеском.

Впрочем, еще существовала возможность нормализовать положение.

Вошли в Анжику – пункт последнего привала. Здесь, согласно исходному плану, войско должно было расположиться на отдых. Поход должен был продолжиться на следующее утро, чтобы через два часа пути войти в Канудус. Однако пыл, объявший солдат, в некотором роде совпал с порывистостью командующего. Того обуревало желание как можно скорее дать противнику бой.

Постой в Анжику занял полчаса – ровно столько, сколько требовалось на то, чтобы отдать приказ послать за офицерами, собрать их на небольшом холмике, перед которым выстроились запыхавшиеся батальоны, и представить им, забыв об аксиоме: с уставшими солдатами войско бессильно, план двинуться на мятежное поселение без остановки:

– Товарищи! Вы знаете, что я серьезно болен. Вот уже много дней я ничего не ел; но Канудус уже совсем рядом… Возьмем его!

План был принят.

– В Канудусе и пообедаем! – воскликнул он.

Солдаты ответили ему рукоплесканием.

Войско пошло в дальнейший путь. Было одиннадцать часов утра.

Впереди стрелковый отряд, рассредоточившись, прочесывал заросли кустарников, в которых гремели далекие редкие выстрелы убегавших противников, как будто их единственной целью было привлечь стрелков и остальное войско; это была хитроумная стратегия, задачей которой было завлечь экспедицию в Канудус в неподходящих условиях – утомленную и истощенную шестичасовым походом.

Об этом безумном рывке, лишившем солдат передышки перед боем, непредвзято свидетельствует следующий факт: чтобы не задерживать наступление пехоты, солдатам разрешили скинуть ранцы, фляги и сумки с провизией, а также всю экипировку за исключением патронов и вооружения – всё это по мере своего продвижения подбирала двигавшаяся в тылу кавалерия.

Так, налегке, взобрались на небольшое плоскогорье над Умбуранасом. Канудус должен быть совсем рядом, в зоне артиллерийского поражения. Войско остановилось…

Проводник Жезуину с уверенностью указал направление поселка. Морейра Сезар приказал вступить в дело дивизиону Прадела и, когда навели прицел на три километра, распорядился дать два выстрела в данном направлении.

– Отправим Консельейру две визитных карточки… – сказал он, почти ликуя, с юмором того, кто заведомо сильнее.

Эти слова были встречены с воодушевлением. Послышались одобрительные возгласы. Горячечное наступление возобновилось снова.

Солнце в зените нещадно палило. Преодолевая последние мощные складки ландшафта, батальоны ринулись вперед в тяжелом и горячем облаке пыли.

Вдруг перед ними открылся вид на Канудус.

Они находились на вершине Фавелы.

Вот наконец и огромная деревня, до которой не удалось дойти предыдущим экспедициям.

Она возникла внезапно вся целиком, утопленная в самой широкой низменности неровной равнины. В первую секунду, пока взор еще не различал эту гору хижин, сплетенных в запутанную нить узеньких улочек, некоторые из которых спускались к большой площади с двумя глядящими друг на друга церквями, наблюдателю казалось, что это огромный город неожиданно возник перед ним. Словно огромный вырытый ров, слева, у подножия самых высоких холмов, его обнимал Ваза-Баррис, поворачивая затем прямо на восток и медленно неся в себе первые воды паводка. Компактное скопление окружавших площадь домов постепенно расширялось и рассеивалось, усыпая собою холмы к востоку и к северу вплоть до последних жилищ, одиноко стоящих вдалеке, как дозорные башенки, – и ни одна белая стена или покрытая известью крыша не нарушала монотонности этого чудовищного собрания пяти тысяч домишек, втиснутых в расщелину. На его фоне отчетливо выделялись две церкви. Новая, которую наблюдатель видел слева, – еще недостроенная, со строительными лесами и помостами, окружающими высокие и толстые несущие стены, замаскированная деревянными балками, перекладинами и поручнями, перед которыми возвышались прочные ноги козловых кранов с качающимися блоками; горделиво смотревшая сверху вниз на остальные постройки и на широкую равнину; широкая, прямоугольная, крепко стоявшая на земле, хвастаясь своими стенами, сделанными из идеально уложенных каменных блоков, – она и впрямь напоминала неприступную крепость. Напротив нее стояла старая церковь, поскромнее, выполненная по образцу обычных часовен в сертанах. А еще дальше направо, за грубо выполненным ограждением, усеянное маленькими, неумело сделанными крестами, без надгробий, без малейшего кустика, без цветов, – находилось кладбище с голыми могилами, печальная тибикуэра*. Напротив него, по ту сторону реки, небольшая плоская равнина контрастировала с волнами безжизненных холмов; несколько одиноких деревьев, рощицы блистательных пальм и ярко-зеленые ветви шести кишабейр придавали ей вид дикого сада. Туда спускался один из склонов холма Фавелы, устремляясь прямо к реке, над которой холм завершался отвесным обрывом. Эти последние бугры гор своей обнаженной поверхностью заслужили меткое название Пела́дус[246]. Дальше по склону, изрезанному глубокими расщелинами, на полпути до города стоял разрушенный дом – Старая фазенда. Над нею нависал высокий утес – вершина Мариу.

А на вершине горы стоял экспедиционный корпус.

Первыми прибыли авангард 7-го батальона и артиллерийский отряд, отразив жестокую атаку с правого фланга; остальная часть пехоты еще покоряла последние склоны. Нападение было стремительным. Пока подходили, едва держась на ногах и тяжело дыша, первые звенья, пушки встали в ряд – и начался навесной обстрел[247], причем орудия давали каждый залп одновременно.

Промахнуться было невозможно. Эффект от первых выстрелов не замедлил показать себя в разных местах: снаряды взрывались внутри домов, разрушая их и подминая под себя; взлетали в воздух глиняные крыши и деревянная щепа балок; глинобитные стены рассыпались в прах; загорались первые пожары…

Вскоре над пораженными жилищами заклубилось компактное и густое облако пыли и дыма, совершенно закрывая собою поселение.

Остальные бойцы не успели его увидеть. Грохотал торжественный артиллерийский гром; его протяжный гул долго звучал среди безжизненных холмов оглушительным горным эхом…

Но через считаные минуты сквозь рокот взрывов начали пробиваться торопливые звенящие голоса. Это бил внизу церковный колокол – он звал верных на бой.

Бой еще не был дан.

За исключением незначительного нападения с фланга на артиллерию, жители сертанов не оказали до тех пор никакого сопротивления. Их отряды расположились вдоль стены склона, и ни один выстрел не нарушил маневра; и началась оглушительная интенсивная бесприцельная стрельба. Из восьми сотен ружей велся настильный огонь[248] с вершины холма…

В клубах дыма мелькало поселение. Оно было теперь встревоженным ульем: бесчисленные группы людей сновали по площади, по оврагам у реки, направлялись к церквям, вылетали из закоулков с оружием в руках, прыгали по крышам…

Некоторые как будто убегали, исчезая в каатингах за холмами. Другие демонстрировали невероятное спокойствие, медленно пересекая площадь, чуждые сумятице и дождю пуль с холма.

Целая рота 7-го батальона несколько минут стреляла по одному жагунсу, который шел по дороге из Уауа. Он не торопился. Иногда он останавливался, чтобы невозмутимо взглянуть на войско и оценить его численность, а затем спокойно идти дальше. Эта дерзость раздражала. Удивленные солдаты нервно стреляли по необычайному человеку, который как будто гордился, что в него целится целая армия. В какой-то момент он сел на краю дороги и, кажется, ударил огнивом, чтобы зажечь трубку. Солдаты рассмеялись. Человек встал и медленно, без всякой спешки скрылся между домов.

Оттуда не раздалось ни выстрела. Волнение на площади утихло. По ней проходили последние опоздавшие. К молельному навесу бежали, держа детей на руках или таща их за руку, последние женщины, ища убежища за широкими стенами новой церкви.

Наконец звон затих.

Войско начало спускаться, растянувшись по пологим склонам и оказавшись напротив крутых откосов. Оно блистало сотнями штыков. Взглянув на это зрелище, командующий экспедицией сказал командиру одного из отрядов 7-го батальона, который оказался рядом:

– Возьмем поселение, не тратя более снарядов, а на одних штыках!

Был час пополудни.

Спустившись, пехота частично рассредоточилась по кишабейровой долине: с правого фланга встал 7-й батальон, вытянувшийся согласно изгибам Ваза-Барриса, а слева 9-й и 16-й, которым трудно было развернуться на сложной местности. По центру, по последнему хребту холмов, возвышавшемуся над рекой, прямо напротив верхушки новой церкви, шла артиллерия, став осью этих клещей, готовых сомкнуться, зажав собою поселок.

Это было самое рудиментарное из всех боевых построений: простая линейная тактика, пригодная в исключительных случаях полевых сражений, где численное превосходство и отвага, исключавшие более сложные маневры, позволяют в условиях однородной местности синхронизовать действия всех боевых единиц.

В Канудусе же она была неприменима. Имея своим центром возвышение, на котором находились пушки, с флангов авангард нападения был окружен противоположными по характеру топографическими элементами: справа – небольшой ровный участок, позволяющий быстрое нападение, потому что в том месте берега реки не только отлогие, но и низкие; слева земля неровная, поверхность ее усеяна крутыми откосами, а от поселка ее отделяет глубокий ров. Однако самого поверхностного наблюдения достаточно, чтобы заметить, что эти условия по краю левого фланга, крайне неблагоприятные для бойцов, которые должны быстро пересечь такую местность, чтобы пойти в атаку, являлись первоклассным тактическим ресурсом для размещения резерва в состоянии боевой готовности, готового совершить небольшой обманный маневр для отвлечения внимания врага или при наступлении подходящего момента вмешаться в сражение, в зависимости от хода схватки. Таким образом, общий рельеф сам собою подсказывал применение косого строя[249] (простого или, возможно, с усилением одного из крыльев), а вместо единовременной атаки – частичную атаку правым флангом под надежным прикрытием артиллерии, которая, стреляя по врагу с расстояния чуть более ста метров, принесла бы поразительный результат.

Других сюрпризов в этой кампании не было, и в случае внезапного применения противником непредвиденных оборонительных ресурсов боевой резерв, действуя вне непосредственного сражения, имел бы бо́льшую свободу передвижения, совершая соответственно возникшим обстоятельствам решительные маневры и поражая точные цели. Однако полковник Морейра Сезар презрел эту необходимость и, бросая в бой всех своих людей, полагался даже не на храбрость солдат и компетентность верного присяге офицерского состава, а на сомнительную гипотезу: изумление и ужас обращенных в бегство жителей сертанов, которых сотни штыков захватят врасплох. Он, конечно, сообщил об этом не имеющем оправдания решении, говорящем о незнании основных принципов военного искусства вкупе с забвением недавних событий; он довел свой промах до конца, спланировав самое катастрофическое построение для атаки.

Действительно, мчась вперед одновременно с двух сторон, батальоны, стремившиеся к одной и той же цели, вскоре оказались друг напротив друга, осыпая один другого пулями, предназначенными для жагунсу. В то же время у артиллерии, которая вначале еще могла обстреливать церкви и центральную часть поселка, по мере продвижения пехоты пространство действия постепенно ограничивалось, пока не исчезло совсем: это заставило ее замолчать в острой фазе сражения, дабы не поразить случайно своих собственных товарищей, неотличимых от врага внутри нагромождения хлипких домов.

А ведь не было нужды в орлином взоре выдающегося стратега, чтобы предусмотреть эти неудобства. Они были ясно видны в первые минуты боя.

Бой начался героически, всё войско двинулось вперед под звуки горнов для каждого из родов войск; вновь запел колокол старой церкви, и со стен и крыш ближайших к реке жилищ зазвучали выстрелы, и одновременным залпом отозвались мушкетоны скопившихся в новой церкви стрелков.

Пользуясь благоприятными условиями местности, 7-й батальон шел быстрым шагом под градом свинца и камешков[250] к берегу реки. Вскоре на склоне противоположного берега подошли ко входу на площадь первые группы солдат, совершенно забыв о боевом построении. Некоторые упали прямо там или покатились в воду, окрашивая кровью уносившие их воды. Большинству удалось пройти вперед, несмотря на перекрестный обстрел. Далеко на левом фланге одно крыло 9-го батальона, преодолевая тяготы марша по пересеченной местности, заняло позицию позади новой церкви, пока 16-й батальон и правое крыло 7-го заходили с центра. Тогда начался полномасштабный бой, который свелся к одному лишь этому бесстрашному наступлению. После него не было никакого даже простейшего перестроения или комбинированного маневра, которое выдавало бы наличие военачальника.

Бой начал делиться на опасные и бессмысленные стычки, в которых бесславно растрачивалась отвага. Иначе и быть не могло. Канудус, представлявший собой клубок закоулков меньше двух метров шириною, что пересекались под разнообразными углами, казался, со своими глинобитными стенами, весьма уязвимым, но то была иллюзия. Это было хуже многоугольной крепости, защищенной прочными казематами. Полностью открывая себя агрессору, которым ничего не стоило уничтожить его силою оружия, руками разбить стены и сломать глиняные крыши, раздавить его, он обладал неустойчивостью и предательской гибкостью громадной сети. Напасть на него, разбить его, покорить, снести, сравнять с землей было легко; овладеть им было гораздо труднее. Выступая как дополнение к опасной тактике жителя сертанов, он был ужасен тем, что не сопротивлялся. Он не противопоставлял плотность кирпича ударной силе и поражающей способности снарядов, которые увязали в строениях и не разрывались, а лишь продырявливали какой-нибудь десяток крыш. Он не приводил в замешательство даже самые немногочисленные звенья нападающих, где бы они ни находились после перехода через реку. Он манил к себе атаки, неудержимо манил могучие наступления, потому что натиск противника, в опьянении близкой победы рассыпающегося по петляющим улочкам, был необыкновенным ресурсом его удивительной обороны.

Неприметная деревушка должна была войти в мрачную историю поверженных городов благодаря своей трагической оригинальности.

Будучи целой, она была максимально уязвимой; превращенная в развалины, она становилась могучей.

Она сдавалась, чтобы победить, неожиданно возникая из праха перед изумленным захватчиком, непобедимая, в руинах.

Потому что железные силы армии, которые поразили ее и разрушили, раздавив, превратив ее в бесформенную массу черепков и бревен, ощущали себя связанными по рукам и ногам, зажатыми между глинобитными блоками и лианами, как неопытный ягуар, что свирепо и беспомощно мечется внутри крепкой ловушки.

Быть может, это охотничьи обычаи жагунсу подсказали им создание внушающей изумление «крепости-ловушки».

И отряды полковника Морейры Сезара сами привели ее в действие.

Поначалу, когда перешли Ваза-Баррис, успех, несмотря на незначительные потери, казался неизбежным. Одно звено, ведомое отважными младшими офицерами, смело наступало на новую церковь; его пыл не принес результата, звено потеряло двух офицеров и несколько солдат. Однако другие группы, обходя этот центр сопротивления, бросились в сторону первых домов на берегу реки. Они вошли в них и подожгли; занимавшие их люди бежали в поиске нового убежища. За ними погнались. И в этой стремительной погоне, случившейся в самые первые минуты боя, уже дала о себе знать единственная и серьезнейшая опасность описанного нами чудовищного редута: взводы рассредоточивались. Они вбегали по двое в маленькие узенькие улочки. Поворачивали десятки раз, лавируя между углами домов, следовали беспорядочно, кто опустив оружие, кто наугад стреляя перед собой; и постепенно разделялись на группы, отдалявшиеся друг от друга по всему городу; те, в свою очередь, делились на еще более мелкие группы, становившиеся всё более и более рассредоточенными и редкими, распадаясь, наконец, на отдельных бойцов…

Издалека странно выглядело это зрелище батальонов, которые будто бы проваливались вглубь скопища построек, внезапно погружаясь в неразличимую массу домов, на глиняных крышах которых тлел дым первых пожаров.

Таким образом, с самого начала атака совершенно утратила свой военный характер. Она превратилась в совокупность разрозненных столкновений в подворотнях, в дверях домов и внутри них.

Дома шумно брали приступом. Это было легко. От удара прикладом вылетала дверь или ломалась стена, давая возможность свободно пройти. Многие дома пустовали. В других захватчиков встречали приставленным к груди дулом ружья или выстрелом в упор, так что они падали, ломая своим телом еще стоявшие стены. Находившиеся поблизости товарищи спешили на помощь. Начиналась жестокая кулачная драка, пока более многочисленная группа солдат не входила в узкий проход. Там спрятавшийся в темном углу владелец дома стрелял в них в последний раз и бежал. Или встречал их лицом к лицу, упрямо защищая нищее жилище. И отчаянно сражался – в одиночку – с победоносной вражеской шайкой, неутомимо и изобретательно, прибегая ко всем видам оружия: отражал нападение ножом и ружьем; наносил удары серпом; колол стрекалом; бросал в агрессоров свои пожитки; наконец, сам бросался на них, безоружный, остервенелый, тяжело дыша, готовый задушить первого, кто попадется ему под горячую руку. Вокруг заходились плачем и катались по полу безутешные женщины, пока прошитый штыком, измолоченный ударами приклада бесстрашный воин не валился бессильно на пол, где его пинали подбитыми железом сапогами.

Таких сцен было множество.

Почти всегда после взятия дома с боем голодного солдата не покидало желание наконец-то пообедать в Канудусе. Он начинал рыться на устроенных наверху настилах из жердей, что служили кроватями. Там было вяленое мясо; полные плошки пасо́ки* – военной муки[251] жителя сертанов; плетеные сумки, набитые ароматными плодами оурикури. В углу запотевшие кожаные фляги с кристально чистой, свежей водой. Как тут устоять! Неудержимая трапеза длилась не дольше минуты. Завершал ее долгий глоток воды. Иногда, однако, был и горький, жестокий десерт – порция свинца…

В дверях уже ждали жагунсу. И актеры менялись ролями, и столкновение повторялось вновь, пока не валился на пол – прошитый ножом, измолоченный ударами дубины, попранный жесткой кожаной обувью – неосторожный боец.

Многие бродили, заблудившись в запутанном клубке закоулков. Преследуя по пятам убегающих жагунсу, они внезапно, повернув за угол, натыкались на плотный ряд врагов. Как вкопанные останавливались, чтобы кое-как прицелиться и выстрелить; после отступали, заходя в дома, иногда попадая в новую засаду; или отважно рвались вперед, рассеивая скопление противника и сами рассеиваясь – повторяя раз за разом одно и то же; все были ведомы иллюзией головокружительно скорой победы, на которую им недвусмысленно указывал весь этот беспорядок, всё это изумление, весь этот вой и весь этот страх перевороченного и несчастного поселка – приведенного в смятение, подобно загону скота, куда вторглись озлобленные и голодные ягуары.

Действительно, на пути их стремительного наступления не было непреодолимых препятствий. Бесстрашные смельчаки, встающие тут и там на защиту своих жилищ, были обременены струсившим женским полом, гонимым из домов ударами, пулями и огнем, убегавшим без оглядки под вопли и молитвы; и легионом костылей – едва державшихся на ногах стариков, всевозможных калек и увечных.

Таким образом, в этой бесцельной беготне, в пылу головокружительной погони, многие слепо блуждали в лабиринте улочек; а пытаясь вернуться к своим товарищам, удалялись друг от друга всё дальше и дальше – крошась, потеряв направление, о тысячу углов и поворотов, чтобы наконец совсем потеряться в огромном, содрогавшемся в конвульсиях поселении.

Из своего штаба на правом берегу реки командующий экспедицией наблюдал за ходом атаки, о которой, конечно, не мог составить какого-то определенного мнения. Вся армия растворилась в тысяче подворотен Канудуса. Там внутри шумно распространялось волнение – в дополняющем друг друга грохоте и треске ударов, в проклятиях, пронзительных криках, выделявшихся на фоне глухого топота наступления. Рассеянные группки и нестройные звенья солдат, небольшие скопления жагунсу иногда мелькали в просвете площади, чтобы тут же, только их и видели, исчезнуть в дыму, сойдясь врукопашную…

Ничего более. Теперь положение внушало тревогу.

Ничто не предвещало падения духа у жителей сертанов.

Стрелки в новой церкви не оставляли своих позиций, обстреливая почти безнаказанно всё подряд, поскольку артиллерия в конце концов не рисковала атаковать ее, опасаясь отклонения траектории выстрела и попадания в своих собственных невидимых товарищей; и в грохоте сражения во всю силу, превосходя его громкостью, бил колокол старой церкви.

Помимо того, военные действия происходили только в половине поселения.

Вторая половина, справа, где заканчивалась дорога из Жеремоабу, оставалась нетронутой.

Меньшая компактность делала ее менее уязвимой. Она раскинулась на обширном склоне, так что обороняющиеся оказывались выше наступающих, принуждая последних к тяготам восхождения. Таким образом, даже после взятия части поселения, подвергнувшейся непосредственному нападению, покорение этой части оставалось бы гораздо более трудным.

Действительно, даже без запутанного клубка закоулков одиноко стоящие дома, своим расположением напоминавшие шахматную доску, давали необычайную возможность вести перекрестный огонь, позволяя одному лишь стрелку обстреливать разные направления, не покидая своего угла. Взгляд на ту часть поселения прояснял ситуацию. Она была тяжелейшей. Даже если атака на остальную часть Канудуса была бы успешной, ликующие, но изможденные солдаты тщетно ринулись бы на утес, отделенный от площади естественным рвом глубокой расщелины. Полковник Морейра Сезар это понимал. И когда подтянулся арьергард всего экспедиционного корпуса (отряды полиции и кавалерийский эскадрон), он велел первой направляться на край правого фланга, чтобы атаковать еще не тронутый район Канудуса и дополнить военные действия, сосредоточившиеся только в левой части. Кавалерии был дан приказ прикрывать полицию и атаковать по центру, между церквями.

Кавалерийская атака в Канудусе…

Это было невероятно. Конница – эта классическая ударная сила на плоских равнинах, преимущество которой состоит в стремительном столкновении, во внезапном возникновении перед врагом, в быстрых выпадах, здесь, зажатая между стенами, была принуждена идти в атаку, разворачиваясь внутри коридоров…

Эскадрон – измученные лошади, спотыкавшиеся на усталых ногах, – поскакал тропо́той[252] к берегу реки, чьи воды пузырились от выстрелов; дальше он не продвинулся. Испуганные животные не слушались. Полосуемые шпорами, битые плашмя мечами, они едва добрели до середины потока, вставая на дыбы, вскидывая задом, закусив удила, совершая скачки́, сбрасывая всадников из седла, и в беспорядке вернулись на исходную позицию. В свою очередь, полиция после перехода реки, по колено в воде, заколебалась, завидя перед собой опасный проем рва, что в той точке идет с севера на юг, отделяя от основной части поселения пригород, который она должна была атаковать.

Таким образом, движение дополнительных сил захлебнулось уже с первых шагов. Тогда командующий экспедицией покинул свой наблюдательный пункт на середине склона Пеладуса между расположением артиллерии и кишабейровой долиной:

– Пойду-ка подбодрю их всех…

Он стал спускаться. Однако на полпути остановил коня и склонился на переднюю луку седла, выпустив поводья из рук. Он получил пулю в живот.

Его тут же окружил штаб.

– Ничего страшного, легкое ранение, – сказал он, успокаивая преданных товарищей. Командующий был смертельно ранен.

Он не сошел с коня. Лейтенант Áвила повел его обратно, на оставленную им позицию, и на этом пути его поразила еще одна пуля. Командующий был выведен из строя.

Его должен был заменить полковник Тамаринду, которому немедленно донесли об ужасном происшествии. Но новый командир был не в силах отдавать никаких приказов, поскольку отчаянно пытался спасти свой собственный батальон на другом берегу реки.

Он был человек простой, добрый и жизнерадостный, совершенно не склонный к сумасбродным подвигам. Он дожил до шестидесяти лет, уже готовясь к спокойной отставке. К тому же в этом предприятии он участвовал против своей воли. И даже если бы он обладал достаточной мощью, чтобы что-то сделать ввиду этого кризиса, ситуацию уже ничто бы не спасло.

Атакующая полиция в конце концов переняла тактику прочих нападающих – принялась опустошать дома и устраивать пожары.

В беспорядке нельзя было различить ни малейшего следа тактического маневра; быть может, его нельзя было даже себе представить.

Это была не атака. Это была отчаянная драка с чудовищной баррикадой в качестве противника: она становилась всё более неприступной, по мере того как ее разрушали и поджигали, так как под устилавшими улицы обломками, под обрушенными крышами и между дымившихся балок оборонявшиеся жители сертанов находили более удобное пространство для безопасного передвижения и более неуязвимые укрытия.

Кроме того, недалеко маячило несравненно более серьезное препятствие – ночь, готовая совершенно поглотить бойцов, измученных пятичасовой схваткой.

Но до ее прихода началось отступление. На кромку левого берега вышли первые разрозненные, беспорядочно бегущие, отброшенные назад отряды. Вскоре к ним в таком же смятении присоединились другие, выныривая из-за углов обеих церквей и окраинных домов. Смешались в кучу рядовые и офицеры: обожженные и в пыли, в порванных мундирах, они неслись, беспорядочно стреляя, вопя – переполошенные, ошеломленные, дрожащие, обращенные в бегство…

Отступление, начавшись на левом фланге, распространилось на крайний правый. Таким образом, вся линия фронта, которую отодвинули к исходным позициям, оказалась изломанной и разнесенной в клочья выстрелами снизу, от реки.

В отсутствие командования каждый бился по-своему. Небольшие группки еще поджигали ближайшие дома и вступали в короткие перестрелки. Другие, безоружные и раненые, начали переходить реку в обратном направлении.

Таким был финал.

Внезапно, оставив уже и эти последние позиции, группки бойцов, смешавшись, в совершенной неразберихе, охваченные паникой, бросились бежать по воде!

Спотыкаясь друг о друга; топча падающих тяжелораненых; сшибая изможденных бегом товарищей; сталкивая их в воду, которой те захлебывались, первые отряды уперлись в правый берег. Там, стремясь поскорее на него забраться, цепляясь за редкие травинки, хватаясь за оружие, сжимая ноги счастливцев, которым удалось выбраться, они снова устроили шумную свалку. Кипело варево тел: оттуда доносились пронзительные, и неровные, и протяжные вопли, как будто то был внезапный паводок и наполнившийся Ваза-Баррис неожиданно выходил из своих берегов, бурлящий, рокочущий, ревущий…

В тот миг церковный звонарь перестал бить в набат.

Наступала ночь. В мертвой ясности сумерек зазвучала гармония первых нот «Аве Марии».

Выйдя из укрытий, побросав на землю кожаные шляпы и шапки из грубой синей ткани, шепча привычную молитву, жагунсу дали последний выстрел…

Перейдя реку, солдаты скопились рядом с артиллерией. Это была смятенная толпа, ничем не напоминавшая военные силы, – они рассыпались на мельчайшие элементы, на растерянных и непригодных к бою мужчин, и теперь их единственною заботой было избежать неприятеля, встречи с которым они так отчаянно искали.

Холм, на котором они находились, был слишком близок к врагу, который вполне мог совершить ночное нападение. Необходимо было его покинуть. Не соблюдая строя, солдаты выдвинулись, таща за собой пушки, в направлении холма Алту-ду-Мариу в четырехстах метрах оттуда. Там было устроено импровизированное каре неправильной формы из нестройных, едва стоявших на ногах рядов, внутри которого находился офицерский состав, раненые, полевой госпиталь, артиллерийский обоз и транспорт с амуницией и припасами. В центре каре находилась разрушенная лачуга – Старая фазенда; внутри нее лежал умирающий главнокомандующий…

Теперь экспедиция представляла собой некое подобие слоеного пирога: люди, лошади, мундиры, ружья, и всё это заполняло собой складку горы…

Спустилась ночь – одна из тех, самых что ни на есть обычных в сертане, жарких ночей, когда каждая звезда непрерывно, без мерцания, светит подобно концентрированному источнику тепла, а безоблачный горизонт озаряется каждую минуту, как будто сверкая молниями далеких гроз…

Поселения не было видно. Лишь немногие дотлевавшие деревянные балки на глиняных стенах и крышах домов выдавали его расположение там, внизу, а редкие отсветы тусклых факелов, что дрожали, медленно продираясь через тень, будто делая зловещий обход, указывали на то, что враг не дремлет. Однако выстрелы прекратились, и голосов снизу не было слышно. Лишь внушительные силуэты церквей нечетко проступали в свете звезд. Скопление домов, окружающие холмы, далекие горы исчезали в ночном мраке.

Наскоро разбитый лагерь контрастировал с окружающим покоем. Зажатые между товарищами, сто с лишним раненых и увечных солдат не находили себе места, мучимые болью и жаждой, умудряясь не быть затоптанными лошадьми, которые в страхе ржали, переступая с ноги на ногу среди нагромождения телег и вьюков. В темноте не было никакой возможности заняться их лечением, так как даже зажечь спичку было бы невиданной храбростью. Кроме того, на всех не хватало и без того немногочисленных врачей, один из которых – погибший, заблудившийся или взятый в плен – безвозвратно пропал накануне[253].

К тому же не хватало и уверенного командира. Новому военачальнику не под силу были новые обязательства, они его угнетали. Быть может, он проклинал про себя непредсказуемую судьбу, сделавшую его невольным наследником катастрофы. Он не отдавал приказов. Одному офицеру, который настойчиво требовал его распоряжений относительно произошедшего разгрома, он ответил с грустным юмором рифмованной поговоркой нашего севера: «Поспел муриси́* – сам себя и спаси».

Это был его единственный приказ за весь день. Сидя на барабане, посасывая длинную трубку и не пытаясь перебороть собственный упадок духа, полковник Тамаринду на все вопросы и обращения отвечал или так, или односложными репликами. Он совершенно отрекался от высокой миссии по перестроению распадающегося войска и отказывался совершать чудо, выделяя новые боевые единицы.

Там были, конечно, бравые солдаты и готовые пожертвовать собой офицеры. Но старый командир интуитивно понял, что в таких условиях боевое соединение не равняется сумме отдельно взятых сил, и взвесил все факторы, которые в охваченном бурными эмоциями коллективе всегда снижают даже самые блистательные личные качества. Невозмутимый, чуждый всеобщему возбуждению, он, по сути, передавал командование всем своим людям. И неутомимые офицеры самостоятельно отдавали самые срочные распоряжения: выправляли строй в том подобии каре, в котором беспорядочно смешались рядовые из всех подразделений; организовывали передвижную медицинскую помощь и передавали носилки; сами поднимали подавленный дух солдат. Многие оживились желанием ответного удара, новой атаки, чтобы, едва забрезжит свет, всем войском обрушиться на фанатиков, предварительно разбомбив их еще сильней, чем до этого. Ибо победа должна быть достигнута ценою любых жертв. Они думали, что на четырех сторонах их ломаного каре держится судьба Республики. Нужна была одна победа. Им было противно, отвратительно, унизительно это нелепое и тяжелое положение, когда они, при наличии современных пушек, держа в руках отменное оружие, сидя на полных ящиках патронов – оказались в безвыходном положении из-за кучки буйных деревенщин…

Большинство, однако, трезво смотрело на вещи и не питало иллюзий. Быстрое сравнение того войска, что пришло сюда несколько часов назад, полное энтузиазма и уверенности в своей победе, и того, что теперь сидело здесь, побежденное, делало возможным только одно решение – отступление.

Ни какое-либо другое решение, ни промедление в этом было невозможным.

В одиннадцать часов офицеры, собравшись вместе, приняли его единогласно. Одному пехотному капитану было поручено уведомить о резолюции полковника Морейру Сезара. Тот, будучи застигнут подобным решением врасплох, оказался болезненно им уязвлен и немедленно его отверг; сначала он спокойно представил незыблемые доводы воинского долга и показал, что еще есть ресурсы для новой попытки – более двух третей войска готовы к бою, боеприпасов достаточно; затем с нарастающим гневом и горечью он заговорил о том, что в таком случае его имя будет навсегда запятнано. Наконец он взорвался: пусть не смеют делать его жертвой такой беспримерной трусости…

Несмотря на это, резолюция оставалась в силе.

Это сделало агонию несчастного храбреца невыносимой. Обуреваемый гневом, он отдал свой последний приказ: составить соответственный акт, упомянув в нем о его, командира, протесте, с отметкой об оставлении воинской службы.

Тем не менее суровый разнос военачальника, раненного двумя пулями, не тронул остававшихся в полном здравии офицеров.

Их окружали еще совершенно пригодные к бою сотни солдат, где-то около восьмисот человек; у них оставалось две трети от общего количества боеприпасов; они занимали господствующую высоту, что давало преимущество над врагом…

Но кампания в сертанах той ночью начала принимать загадочные очертания, которые сохранит до самого конца. Солдаты, в большинстве своем метисы, точно такие же выходцы из глубинки, пришедшие в подавленное состояние из-за необъяснимого удара, который сразил их считавшегося непобедимым военачальника, оставались во власти волшебных чар; их обуревал сверхъестественный ужас, а экстравагантные замечания только его усугубляли.

Брутальный и могучий жагунсу растворялся неуловимым призраком. Как правило, бойцы, даже раненные во время недавней атаки, не видели ни одного; другие, участвовавшие в предыдущей экспедиции, свято верили, смятенные и сраженные удивительным чудом, что видели двух-трех оживших главарей, которые, твердили они, были убиты в Камбайю; и всем, даже самым недоверчивым, стало мерещиться что-то анормальное в почти невидимых воинах-призраках, перед которыми они бессильно бежали, едва успев их различить – рассеянных, немногочисленных, бесстрашно разбивающих неприятеля среди руин и без ущерба для себя шагающих по углям объятых пламенем домов.

Дело в том, что большая часть солдат была родом с севера и с детства они слышали легенды об одном и том же герое – Антониу Консельейру. Его необычайная история, его чудеса, его подвиги несравненного волшебника казались им – теперь – правдоподобными; неопровержимым и ужасающим подтверждением тому была нынешняя катастрофа.

Посреди ночи тревога разрослась неимоверно. Часовые клевали носом в хлипких рядах каре, внезапно вздрагивали, спросонья едва сдерживаясь, чтобы не забить тревогу.

Неопределенный гул прогнал царившую вокруг тишину, поднимаясь по склонам. Но то не был глухой марш атаки. Хуже. Внизу, в невидимом поселении, враг – молился.

И этот удивительный покой – грустные литании, раздававшиеся с поля боя, что лежало в руинах, и в которых преобладали не мужские возгласы, а женские голоса, – в тот час внушал трепет. Он действовал по контрасту. Отрывистые и исполненные боли призывы «Господи, помилуй» вторгались в бормотание изумленных солдат страшнее энергичного нападения. Они красноречиво говорили, что противника, настолько преображенного верой, не победить.

Отступление было необходимым.

На рассвете новая страшная весть сделала эту необходимость срочной. Полковник Морейра Сезар скончался.

Это был последний толчок к общему смятению. Тогда в неописуемой суматохе начались спешные приготовления к отходу. И когда к первым лучам рассвета войско, в котором смешались солдаты из всех батальонов и подразделений всех родов войск, устремилось прочь, составляя авангард, за которым по пятам следовали повозки полевого госпиталя, транспорт с тюками и амуницией, раненые и носилки, на которых в том числе лежало тело неудачливого командира, ничто уже не напоминало о серьезной военной операции, которая должна была тут совершиться.

Отступление было бегством. Двигаясь по склону холма в направлении Фавелы и оттуда сворачивая вслед за дорогой по линии хребта, экспедиция растянулась по склонам длинной линией, беспорядочно рассеявшись и не соблюдая никакого строя.

Повернувшись спиной к неприятелю, который внизу не спал, но еще не тревожил ее, она полагалась, казалось, только на скорость своего побега к свободе. Не было никакого эшелонирования войск[254], характерного для организации наступления и обороны, этих критических моментов войны. Экспедиция стремглав мчалась по дороге. Она не отступала, она бежала с поля боя. Только дивизион из двух пушек Круппа под командованием отважного младшего офицера и при́данный отряд пехоты некоторое время оставались стоять на вершине Алту-ду-Мариу, точно заграждение, выставленное перед неизбежной погоней.

Наконец выдвинувшись, это самоотверженное подразделение подверглось жестокому нападению. Враг был охвачен пылом атаки и уверенностью, что внушает ужас. Он шумно, под полные энтузиазма виваты, напал со всех сторон, сжав отряд в тиски. Внизу заголосил колокол; новая церковь разрывалась выстрелами, а всё население Канудуса – кто сгрудился на площади, кто бежал вверх по холмам – созерцало эту сцену, сопровождая этот яростный порыв разудалой и раздражающей мелодией пронзительного, долгого, беспощадного свиста…

И снова ужасная драма войны в сертанах завершалась мрачной насмешкой и оглушительным фиаско.

Всё закончилось быстро. Последний артиллерийский дивизион несколько мгновений отвечал, а потом и сам медленно двинулся в отступление вверх по крутому склону.

Было поздно. Впереди, куда только достигал взор, экспедиция, рассредоточенная, вытянувшаяся вдоль дорог, от начала до самого хвоста была окружена жагунсу…

Это было бегство без оглядки.

Восемьсот мужчин бросились в бегство, забыв о ружьях; плюхнув на землю носилки, на которых корчились раненые; отбрасывая прочь предметы экипировки; оставляя оружие; расстегнув пояса, чтобы бежать было легче; и бежали, бежали куда глаза глядят, бежали группами, беспорядочными компаниями, бежали по дорогам и по пересекавшим их тропинкам, бежали в спасительные каатинги, смятенные, устрашенные, без начальства…

Среди тюков, разбросанных по обочине дороги, едва началась паника, остался лежать – о печальная подробность! – труп командующего. Никто его не защищал. Даже подобия отпора не было оказано врагам, которые ничего не видели и атаковали наугад посреди пронзительных дерзких возгласов и залпов отрывистой и редкой стрельбы, как во время охоты. Батальоны растворились при первых выстрелах.

Только артиллерия медленно и собранно двигалась в самом хвосте почти торжественным шагом, как на смотре, время от времени останавливаясь, чтобы осыпать выстрелами предательское редколесье; и шла дальше, медленно катясь, неприступная, ужасная…

Рассредоточение войска остановила сталь этих пушек, чьи крошечные расчеты отличались удивительным бесстрашием и были наэлектризованы моральною силой одного отважного человека.

Поэтому через некоторое время вокруг этого расчета скопились многочисленные преследователи.

Остаток экспедиции мог без опасений спасаться бегством дальше. Орудийная батарея давала ей свободу. Столкнувшись с четырьмя «Круппами» Саломана да Роши, как с плотиной, ударялась, и замирала, и вздымалась горой, и отступала, и рассыпалась ревущая волна жагунсу.

В этой зловещей сутолоке, где свирепость и трусость сталкивались друг с другом, неразличимые под одною и той же отвратительной личиной, внезапно произошел эпический эпизод.

Поначалу удерживаемые на расстоянии, жители сертанов постепенно сужали круг атаки вокруг двух орудийных расчетов, что бросали им вызов, то передвигаясь неспешно, то вдруг выстраиваясь в боевое построение и взрываясь залпами, поражая их на месте…

Снаряды, разрываясь в скошенных предыдущими выстрелами сухих кустарниках, зажигали их; из зарослей, охваченных пожаром без пламени – его поглощал ослепительный утренний свет, – доносились возгласы гнева и боли; ослепленные дымом, из пылающих укрытий каатинги прямо на дорогу выпрыгивали смятенные жагунсу, и кричали, и бежали, и стреляли из мушкетонов и пистолетов – изумленные этим необъяснимым сопротивлением, боящиеся идти с дротиками и ножами на группку непокоримых смельчаков.

Они тем временем с трудом продолжали путь. Число их уменьшилось. Один за другим падали солдаты стоических орудийных расчетов. Тягловые мулы, раненые или испуганные, замирали как вкопанные; отходили с маршрута; делали продвижение невозможным.

Наконец, батарея остановилась. Тяжелые пушки застыли на изгибе дороги…

Полковник Тамаринду, который вернулся в тыл и теперь бесстрашно и неутомимо носился между беглецами, в час беды героическими действиями проявляя раскаяние за прежнее равнодушие, тщетно пытался, узрев столь изумительную картину, прийти на помощь единственным солдатам, которые дошли до Канудуса. С этой целью он велел несколько раз затрубить «Кругом, стой!» Отрывистые ноты, изданные уставшими горнистами, не возымели эффекта. Или, точнее, – ускорили бегство. В этой сумятице был возможен лишь один приказ: «Разойтись!»

Тщетно некоторые разгневанные офицеры целились из револьверов в грудь беглецам. Их было не удержать. Они уходили; бежали; бежали как ужаленные; бежали от офицеров; бежали от жагунсу; а завидя, как первые, в которых в основном и целились последние, падают замертво, не проявляли никакого сострадания. Капитан Виларин отважно бился почти в одиночестве, а когда он повалился мертвый на землю, среди всех тех, кем он командовал, не нашлось ни одного, кто удержал бы его тело. Даже и раненые, и получившие увечья уходили, хромая, с трудом волоча ноги, моля о помощи более ловких товарищей…

Звуки горнов дрожали над этим смятением никем не замечаемые, никому не нужные…

Наконец они прекратились. Больше некого было звать. Пехота пропала…

Вдоль обочины дороги оставались валяться лишь разрозненные предметы экипировки, ранцы и ружья, пояса и сабли, брошенные куда попало за ненадобностью.

В полном одиночестве, безо всяких адъютантов, полковник Тамаринду отчаянно бросился галопом по дороге – уже опустевшей, – как будто еще надеясь лично удержать авангард. И артиллерия оказалась наконец совершенно брошенной, не дойдя до Анжику.

Тогда на нее набросились жагунсу.

Это был конец. С капитаном Саломаном осталось всего лишь полдюжины верных бойцов. На него посыпались удары; и он пал, иссеченный серпами, не оставив своих пушек.

Совершилась катастрофа…

Вскоре после этого, пересекая галопом ручеек Анжику, полковник Тамаринду был сбит пулей с коня. Военный инженер Алфреду ду Насименту застал его еще живым. Лежавший на камнях старый командир прошептал нашедшему его товарищу свой последний приказ:

– Найди Кунью Матуса…

Выполнить этот приказ было сложно.

Третья экспедиция исчезла, уничтоженная, разбитая. А поскольку беглецы в большинстве своем избегали дороги, они рассыпались и тщетно бродили по пустыне, в которой многие, в том числе и раненые, заблудились навсегда, агонизируя и умирая в полнейшем одиночестве. Некоторым сбившимся с пути повезло очутиться в Кумби и в других, более отдаленных, местах. Оставшиеся на следующий день достигли Монти-Санту. Полковник Соуза Мендес, командир гарнизона, не ожидал их. Узнав о несчастье, он живо помчался к Кеймадасу, куда докатилось это беспорядочное бегство.

Пока всё это происходило, жители сертанов собирали трофеи. На дороге и рядом с ней валялось оружие с боеприпасами вперемешку с элементами обмундирования, короткими куртками и штанами с алыми лампасами, чья опасная яркость на фоне бурой каатинги делала их непригодными в случае побега. Выходит, бо́льшая часть войска не только разоружилась перед противником. Она разделась…

Таким образом, на отрезке, что соединяет Розариу с Канудусом, имелся беспорядочный арсенал под открытым небом, и жагунсу было где вдоволь восполнить запасы. Казалось, единственною целью экспедиции Морейры Сезара было отдать им всё это, подарить им все эти современные вооружения и щедро снабдить боеприпасами.

Они забрали в поселение четыре пушки; бойцы передовой сменили старые, требовавшие долгого снаряжения ружья на скорострельные манлихеры и комблены; а поскольку мундиры, пояса и фуражки – всё, что прикасалось к проклятому телу солдат, – запятнало бы кожу священных воинов, для них нашли жестокое и мрачное применение.

Предыдущие успехи довели до крайности их мистицизм и грубость. Престиж солдата рассыпался в прах, и самохвальство нахальных главарей раздували мехи мельчайших происшествий. Правительственные силы теперь уже окончательно стали правительственными «слабаками»[255]; этому ироничному наименованию суждено было сохраниться на всём протяжении кампании. Они видели их явление – внушительных и ужасных, оснащенных оружием, по сравнению с которым простенькие мушкетоны казались детскими игрушками; видели, как они насели на Канудус, и их насилие, и вторжение, и поджоги, что волной прокатились по поселению из края в край; а после этого устрашающего начала наблюдали отступление, и поспешный отход, и повальное бегство, и оставление на дорогах оружия и экипировки.

Несомненно, то было чудо. Все происшествия, вместе взятые, приводившие жагунсу в замешательство, могли иметь лишь одно объяснение: за ними, конечно, стояла высшая – божественная – сила.

И верование, укрепленное жестокостью сражений и всё более возраставшее, оживило все их варварские инстинкты и озлобило их.

Об этом свидетельствует странный факт, своего рода жуткое развлечение, напоминающее мрачные религиозные практики ашанти: оно увенчало описываемые события.

Когда поиски в окрестностях были закончены, а оружие и боеприпасы подобраны, жагунсу сложили вместе все трупы, до того разбросанные по разным местам. Их обезглавили. Тела сожгли. Затем по краям дороги разместили на равном расстоянии друг от друга головы так, чтобы они смотрели друг на друга, лицом на дорогу. Сверху, на самых высоких кустах, развесили остатки обмундирования, штаны и разноцветные мундиры, седла, пояса, фуражки с алыми околышами, плащи, попоны, фляги и ранцы…

Скудная и голая каатинга внезапно расцвела необычайными красками: то были ярко-красные эмблемы, блекло-синие мундиры, жизнерадостно поблескивающие пряжки портупей и сверкающие стремена…

Эту жестокую сцену дополняла мучительная деталь: с одной стороны над дорогой нависало нанизанное на сухую ветку дерева анжику* тело полковника Тамаринду.

Страшная картина… Как жуткий манекен, обмякший труп со свисающими руками и ногами, колыхаемый ветром на согнувшейся под его тяжестью ветке, казался демоническим видением, парящим над пустынной землею.

Висел он там долго…

Когда три месяца спустя в сторону Канудуса шел новый экспедиционный корпус, солдаты видели всё ту же картину: шеренги черепов, белеющих по обочинам дороги в окружении старых лохмотьев, подвешенных на ветви кустов, и с одной стороны – немой герой скорбной драмы – призрак старого командира…

Весть об этой неудаче стала еще большей катастрофой.

Четвертая экспедиция была организована под влиянием охватившего всю страну великого смятения, которое выразилось в действиях, противоположных по своему значению всей серьезности фактов. Сначала было изумление; затем общий разброс мнений; бурление и кипение всякого рода домыслов, стремящихся объяснить невообразимость произошедшего или найти хоть какую-нибудь логическую причину поражению многочисленного и хорошо оснащенного войска под командованием военачальника такой величины. На фоне полного смятения духа скоро вышла на первый план – сначала проглядывая в разрозненных замечаниях, а затем преобразовавшись в несокрушимое убеждение – мысль о том, что мятежные дикари действовали не в одиночестве. Они представляли собой авангард невежественных фаланг, готовых, пока они еще существуют, повсюду восстать против нового режима. А поскольку в столицах – и федеральной, и штатов – уже давно горстка идеалистов, этаких созерцательных и безобидных революционеров, безо всякого эффекта занимались пропагандой возрождения монархии, данное обстоятельство стало отправной точкой для самой контрпродуктивной из реакций.

Столь важные события нуждались хоть в каком-то объяснении. И его нашли: беспорядки в сертанах выступали предвестниками обширнейшего заговора против недавно созданных институтов. Канудус был Кобленцем[256] из лачуг. За гуттаперчевыми ужимками Пажеу угадывался аристократический профиль какого-нибудь герцога Брауншвейгского[257]. Остававшиеся представители династии Браганса наконец нашли своего генерала Монка[258] – Жуана Абади. А Антониу Консельейру – ярмарочный мессия – держал в своих дрожащих и слабых ладонях судьбы целого народа…

Республика в опасности; Республику надо спасать. Этот крик поднялся над общей сумятицей…

Преувеличение?

Полистаем любую газету тех дней.

Они внушали: «Тем, что в одночасье ударило по престижу законной власти и нанесло ущерб образу нашей отчизны – во всём его величии, славе, традиции и силе, – было вооруженное движение, которое, прикрываясь религиозным фанатизмом, пошло в стремительную атаку на самую суть наших институций, так что никто более не вправе заблуждаться относительно борьбы, которую дерзко начали те, кто не скрывает своей тоски по империи; ныне они открыто вооружились».

Они делали вывод: «В этот час не осталось никого, кто бы не понимал, что революционный монархизм хочет уничтожить вместе с Республикой и единство Бразилии»[259].

Они объясняли: «Трагедия 3 марта, когда вместе с Морейрой Сезаром потеряли жизнь доблестный полковник Тамаринду и многие другие блистательнейшие офицеры нашей армии, подтверждает, насколько монархическая партия, пользуясь терпимостью государственной власти и благодаря своим даже невольным союзникам, увеличила свою дерзость и силу»[260].

Они утверждали: «Говорят о реставрации; ведется заговор; собирается имперская армия. Зло огромно; пусть же лекарство будет недугу под стать. Монархия вооружается? Пусть президент призовет республиканцев к оружию»[261].

И так далее. Таким образом общественное мнение набирало вес в печати. В печати и на улицах.

Некоторые активные граждане собирали в столице Республики народ и выражали от его имени патриотическое беспокойство в повелительном заявлении:

«Население Рио-де-Жанейро, собравшееся на митинге в связи с прискорбным поражением в сертанах Баии государственного оружия, захваченного местными главарями-прихвостнями монархии, выражает свою поддержку правительству, рукоплещет всем проявлениям гражданской энергичности, которыми оно ответит на оскорбление армии и отчизны, а также остается в нетерпеливом ожидании подавления восстания».

Повсюду одна и та же молва. Повсюду навязчивая идея о пугале монархии, преобразившемся в легион повстанцев – в некое таинственное воинство, неслышно шагающее во мраке безвестности; а за этим наваждением – горстка ретроградов, идеалистов и упрямцев.

Президент республики, в свою очередь, изменил привычному для себя безмятежному настрою:

«Мы знаем, что за спиной фанатиков Канудуса действует политика. Но мы готовы, у нас есть все средства для победы, какой бы ни была борьба и против кого бы ни пришлось сражаться».

Наконец, вмешалась толпа.

Цитируем: «Было уже поздно, и народное возбуждение увеличивалось пропорционально его растущей массе; во всеобщем возмущении кто-то вспомнил про монархические газеты, и все как один в яростном порыве двинулись к редакциям и типографиям газет Gazeta da Tarde, Liberdade и Apóstolo, и даже несмотря на то, что полиция спешно отправилась на место, дабы избежать нападения на эти газеты, она прибыла слишком поздно, так как толпа под крики „Да здравствует Республика“ и „За Флориану Пейшоту“ вторглась в сии учреждения и разрушила их совершенно, всё спалив.

Тогда принялись ломать и приводить в негодность всё, что попадалось под руку, и выбрасывали предметы, книги, документы, картины, мебель, инструменты, печатные матрицы, шрифты и т. п., на улицу, откуда они затем забирались на площадь Сан-Франсиску-ди-Паула, где соорудили огромный костер, тогда как другие костры устроили прямо на той же улице Оувидор»[262].

Однако оставим это выуживание мелочей на обломках минувшего. Вот опять при изложении событий, о которых мы собрались поведать, мы слишком погрузились в пространный анализ того, что не заслуживает войти в историю. Предыдущие строки преследуют единственную цель: кратко обозначить явления, схожие в своем дикарстве. Произошедшее на улице Оувидор оказалось под стать событиям в каатинге. Набег наподобие того, что происходил в сертанах, обрушился на сосредоточение цивилизации. И, по правде говоря, война в Канудусе была лишь симптомом. Недуг был обширнее. Он не был сосредоточен в одном из уголков Баии. Он распространялся. Проникал в столицы прибрежных штатов. Человек сертана, неотесанный чурбан в кожаных одеждах, имел гораздо более опасных союзников.

Имеет ли смысл перечислять их?

Могущественная сила наследственности здесь, как и повсюду, как и всегда, протаскивает в самую передовую среду совершеннейших троглодитов – только теперь они носят перчатки и их пещерность прикрыта тонким налетом культуры. Если нормальный ход развития цивилизации их сдерживает, подчиняет, связывает, обезвреживает, постепенно уничтожает, вытесняя в полумрак бесполезного существования (откуда их иногда извлекает на свет любопытство экстравагантных социологов или изыскания психиатров), то всякий раз, когда грандиозные потрясения затрагивают совокупность законов, они выходят на волю и безобразно вторгаются в Историю. Они – неизбежная оборотная сторона происходящего, светотень, без которой не будут заметны более значительные события.

Кроме этого, у них нет ни функции, ни ценности; и анализировать их незачем. Созерцая их, более сильные и здравомыслящие натуры остаются безучастными и инертными, подобно линзе из флинтгласа[264], что восхитительным образом отражает в увеличенном виде блистательные изображения и оказывается совершенно бесполезной, если направить ее на тьму.

Оставим их и продолжим.

Однако прежде сделаем всё же одно важное замечание: попытка каким-то политическим заговором объяснить кризис в сертанах свидетельствовала о совершенном незнании естественных качеств нашей расы.

Случай, как мы уже видели, был сложнее и интереснее. Он затрагивал такие явления, по сравнению с которыми блуждающие сомнамбулы, погруженные в сон и в мечты об имперской реставрации, не заслуживали ни малейшего внимания. И это незнание вызвало катастрофу гораздо большую, чем все разбитые экспедиции. Оно показало, что мы мало превосходили своих отсталых и диких соотечественников. Те хотя бы действовали логически. Будучи изолированным в пространстве и во времени, жагунсу, этот этнический анахронизм, мог поступить только так, как поступил, – биться страшным боем против нации, которая сначала три столетия его отвергала, а теперь захотела повести его к блистательным достижениям нашего века, выстроившись в ощетинившееся штыками каре и являя ему сияние цивилизации всполохами артиллерийских выстрелов.

Он отреагировал. Это была естественная реакция. Удивляет то, что это вызвало удивление. Канудус был нищей деревушкой, затерянной в пустыне, его даже на картах не было, он казался затертой, неразборчивой, непронумерованной страницей в летописи наших традиций. Трактовать это явление возможно было лишь в одном смысле: подобно тому как геологические слои, которые нередко приходят в движение и меняются местами, так что более новая формация оказывается под более старой, так и уровни нравственного развития в обществе тоже перемешиваются и меняются местами, и идут волнами, и вздымаются складками, и раскрываются разломами, откуда показываются старые, давно пройденные этапы.

Если смотреть под этим углом, он был прежде всего уроком, способным пробудить большое любопытство. Любопытство, с каким археолог находит сваи деревни на берегу озера недалеко от промышленного города где-нибудь в Швейцарии…

У нас же он пробудил, в общем и целом, тревогу. Мы не увидели высшего значения тех событий. То оригинальнейшее явление прошлого, обнажившее все пороки нашего развития, было отличным поводом к их изучению, исправлению или уничтожению. Мы не поняли наглядного урока.

В главном городе Республики, Рио-де-Жанейро, патриоты удовольствовались показательным наказанием неугодных газет, а правительство начало действовать. Действовать – означало собирать батальоны.

Первые новости о катастрофе много дней удерживали страну в беспокойном состоянии. Часть, в которой рассказывалось о бое майора Куньи Матуса, более чем скупая, едва передававшая ключевые этапы похода, отмеченного многочисленными и необычайными недочетами, обладала лишь красноречием того сумбура, в котором она была изложена. Она внушала читателю впечатление гекатомбы, что в дальнейшем было подкреплено прочими сведениями. Эти сведения, нечеткие, неуклонно нагнетавшие общественное волнение и любопытство, обильно нашпигованные противоречившими друг другу утверждениями, усилиями беспокойных умов, строивших бесконечные домыслы, еще больше сбивали с толку.

В разнобое мнений нельзя было составить какое-либо представление о случившемся. Изображаемые события наделялись всеми признаками правдоподобия и жадно поглощались, пока их не сменяла совсем другая версия, отнимая внимание на день или на час, чтобы, в свою очередь, померкнуть в свете новых мимолетных историй. Так, в растущей тревоге – от слухов, которые шепотом сообщали друг другу члены семьи, до несусветной лжи, что с грохотом неслась по улицам, – раздувались в объеме и опасения, и меры предосторожности. То была постоянная пытка мучительных сомнений. Точной информации не было вовсе. Даже участники поражения ничего не могли сказать. В атмосфере не имевших под собой основания слухов один и тот же факт обретал совершенно непохожие очертания.

С одной стороны, утверждали, что полковник Тамаринду не убит, что он отважно спас себя и горстку верных товарищей и теперь находится на пути к Кеймадасу. С другой стороны, возражали: он выжил, но, тяжело раненный, сидит в Масакара, куда добрался на исходе сил.

Наконец, приходило мрачное заявление: несчастный офицер действительно убит. И так далее.

Возникали внушавшие тревогу идеи: жители сертанов – не просто «кучка фанатиков с тонзурой», у них есть «тренированная и дисциплинированная армия», отменно вооруженная карабинами Маузера и оснащенная артиллерией, с которой они мастерски управляются. А некоторых из наших, в том числе капитана Виларина, разорвало снарядами…

Посреди этой смуты правда иногда появлялась в героическом ореоле. Трагическая смерть Саломана да Роши тешила национальное самолюбие. Ей вскоре стала вторить, заставляя трепетать народную душу, еще более трогательная легенда о рядовом Ро́ки. Простой солдат, преображенный порывом редкой отваги, проявил себя в кульминационный момент битвы. Когда войско было разбито, а труп Морейры Сезара остался лежать на краю дороги, верный адъютант и боец остался подле него, на защите покинутой армией священной реликвии. Упав на колени над телом командира, он бился до последнего патрона, пока наконец не пал, жертвуя собою ради мертвеца…

И чудесная сцена, раскрашенная народным воображением, почти затмила собой огромное поражение. Открылись патриотические подписки; готовились гражданские и торжественные панихиды; возносимый триумфальным хором блистательных статей и пылких од безвестный солдат уже входил в историю, пока не променял бессмертия на жизнь, обнаружившись в Кеймадасе с последними выжившими остатками отступившего экспедиционного корпуса; тут-то он впал в немилость, коль скоро так и не пал смертью храбрых.

За этим разочарованием последовали другие; ситуация прояснялась. Постепенно катастрофа сокращалась в размерах с одной стороны, чтобы усугубиться с другой. Восставали из мертвых триста с лишним павших из официальных сводок. Три дня спустя после сражения – всего три дня – в Кеймадасе, в двухстах километрах от Канудуса, уже собралась бо́льшая часть экспедиции. Через неделю там имелось 74 офицера. Через две недели, 19 марта, там находились – живые и невредимые – бойцы в количестве 1081 человека.

Мы видели, сколько пошло в бой. Мы никого не вычли. Вот они, эти неумолимые цифры. Своим отчаянно негативным значением они не преуменьшили пыла энтузиастов.

Губернаторы штатов, законодательные собрания, городские власти всё еще были объяты неутолимой жаждой мести. И во всех воззваниях, написанных словно под одну диктовку и без конца воспроизводящих одни и те же трескучие и многословные периоды, единственным стремлением провозглашалось изничтожение врагов Республики, руководимых местными главарями – прихвостнями монархии. Как и в Рио-де-Жанейро, в остальных городах жители также постановили действовать сообразно тяжелейшему положению и поддержать все акты гражданской энергичности, которыми правительство ответит на оскорбление армии и (этот соединительный союз был красноречивее сотни страниц) отчизны. Был объявлен всеобщий траур. Протоколы заседаний руководства самых удаленных населенных пунктов были проникнуты выражениями скорби. Во всех церквях молились за упокой души погибших. И, будто бы дополнительно санкционируя от лица религии всеобщую скорбь, архиепископы велели всему духовенству читать на службах молитву Pro pace[265]. Активные граждане собирали повсюду ополчение. Ветераны, нюхнувшие пороху во время предыдущих волнений (восстания на флоте[266]), снова образовывали батальоны имени Тирадентиса, Бенжамена Констана, «Академический»[267], имени Фрея Канеки[268]; а патриоты всех мастей группировались в свои – имени маршала Деодору, Силвы Жардина[269], Морейры Сезара… И всё было мало.

В генеральном штабе армии открылась запись добровольцев для заполнения вакансий в различных родах войск. Президент Республики объявил, что, если дойдет до крайности, призовет к оружию депутатов федерального Конгресса, а вице-президент в пылу патриотического лиризма направил в Военный клуб предложение самому отважно взяться за саблю для отмщения. Строились гениальные планы, кипели редкие и несравненные идеи. Выдающиеся инженеры представили проект чуда техники – железной дороги из Вила-Новы в Монти-Санту через Итиубу, которая может быть построена в тридцать дней, чтобы по ней немедленно с триумфальным ревом понеслись в неприютный сертан пышущие жаром локомотивы.

Ведь в Канудусе решалась судьба Республики…

Об этом твердили удивительные известия: это не просто логово кровожадных бандитов. Там были люди редкой доблести – среди них перечислялись имена известных офицеров армии и флота, находившиеся в бегах после Сентябрьского восстания; Консельейру призвал их в свои ряды.

Утверждалось, что один из главарей в этом осином гнезде был способнейший итальянский инженер, набравшийся мастерства, что ли, на суровых полигонах Абиссинии[270]. Сообщались исключительные подробности: в мятежном поселении было столько людей, что, после того как около семисот из них сбежало, их отсутствие обнаружили лишь много дней спустя. И многие другие безжалостные новые известия скапливались тяжелым гнетом тревоги, давившим на охваченное волнением население. Так, жагунсу уже подчинили себе Монти-Санту, Кумби, Масакара и, наверное, Жеремоабу. Захватив и разграбив эти города, полчища захватчиков соединились громадною ордой на юге, перестроившись в Тукану, откуда, включив в свои ряды новое подкрепление, направились к побережью, наступая на столицу Баии…

Обезумевший народ уже слышал глухой топот варваров…

Батальоны Морейры Сезара были легионами Вара*… За ними по пятам шли полчища врага.

Жагунсу были не одни. В Жуазейру, что в штате Сеара, сумрачный ересиарх, отец Сисеру, собрал на помощь Консельейру толпы новых раскольников. В Пернамбуку один одержимый по имени Жозе Ге́дес изумил власти стоическим высокомерием пророка на допросе. В Минас-Жерайс распоясавшийся грабитель Жуан Бранда́н раскидал сопровождавший его конвой, после чего скрылся в сертанах Сан-Франсиску вместе с нагруженным ружьями транспортом.

Атмосфера безумия дышала и в южных краях: здесь в эти времена, где история и сумасшедший дом вдруг оказались опасно близки, объявился монах из Параны*.

И всё это, как утверждалось, было проделками заговорщиков, которые давным-давно вознамерились избавиться от государственных институтов. Монархическая реакция наконец становилась воинственной, отправляя в первые стычки, уже увенчанные значительными успехами, авангард ретроградов и маньяков.

Правительству пора было действовать.

Были переброшены батальоны из всех штатов: 12-й, 25-й, 30-й, 31-й, 32-й из Риу-Гранди-ду-Сул; 27-й из Параибы; 34-й из Риу-Гранди-ду-Норти; 33-й и 35-й из Пиауи; 5-й из Мараньяна; 4-й из Пара́; 26-й из Сержипи; 14-й и 5-й из Пернамбуку; 2-й из Сеара; 5-й и частично 9-й кавалерийский батальон из Рио-де-Жанейро и артиллерийский полк оттуда же; 7-й, 9-й и 16-й батальоны из Баии.

Командующий 2-м военным округом, генерал Артур Оскар ди Андради Гимараинс, принял предложение возглавить борьбу; ранее в телеграфном воззвании он выразил свое мнение: «У всех великих идей есть свои мученики; мы предназначены судьбой к жертве и не уклоняемся от этого жребия, чтобы оставить грядущему поколению прославленную, неколебимую и внушающую к себе почтение Республику».

Один и тот же мотив во всём: Республику надо спасать…

Местом сбора выбрали Баию. Батальоны стекались в эту столицу штата и незамедлительно следовали в Кеймадас. Данная мера не только соответствовала необходимости быстрого развертывания сил в этом городе, назначенном быть опорным пунктом при соединении всех резервов; она была продиктована другою, не менее важной, причиной.

Дело в том, что в головах участников новой экспедиции живо было вызванное ложными слухами странное и сумасбродное подозрение относительно монархических идей в Баии. Там они якобы прорывались на поверхность и властно являли себя с высокомерием триумфаторов в завоеванном городе. Солдаты были загодя уверены, что это большой Канудус. Старая столица[271] – с ее старинным колониальным обликом вознесшаяся на гору, о подножие которой так долго разбивались набеги «морского сброда» – батавов и нормандов[272]; вопреки течению времени сохранявшая традиционные очертания старой столицы на океанском побережье; возведенная для обороны, со своими рассыпающимися и рассыпанными по утесам старыми фортами, с разобранными акрополями, с выходящими на море бойницами; со своими высокими лестницами, что криво карабкаются по горе, следуя вдоль глиняных траншей Томе́ ди Соузы*; с узкими и запутанными улочками, гуляя по которым сегодня Ферна́н Кардин* или Габриэл Суа́реш* не обнаружили бы значительных изменений, – казалась им многократно увеличенным мятежным поселением из сертанов. Баия их не умиляла, а раздражала. Они были казаками на улицах Варшавы. В общественных местах жители города с удивлением слышали их язвительные реплики, звучавшие в потоке постоянной бравады, которую подчеркивал тонкий звон шпор и мечей. И увеличивавшееся с каждым днем отвращение в конце концов перерастало в беспорядки и бесчинства.

Приведем лишь один случай: офицеры 30-го батальона довели приверженность Республике до апофеоза иконоборчества. Средь бела дня они пытались молотком разбить установленный на воротах старой таможни щит с изображением имперского герба. Имея перед собой такой пример, солдаты развлекали себя нападениями и мелкими стычками.

Патриотическая страсть в таком извращенном виде доходила до безумия. Наконец, печать и молодежь севера[273] стали протестовать, и повсеместно заговорило готовое взорваться общественное недовольство, более красноречивое, чем воззвания, делавшиеся доселе.

Так, для предотвращения беспорядков прибывавшие батальоны высаживались, затем грузились в вагоны Центральной железной дороги и отправлялись в Кеймадас. Таким образом через короткое время там находились подразделения всех родов войск, которым предстояло идти в Монти-Санту; и главнокомандующий в своем распоряжении от 5 апреля дал приказ организовать экспедицию:

Экспедиция была собрана.

В установочном приказе ничего не было сказано о ходе операции – вероятно, потому что он был хорошо известен и почти не отходил от предыдущего маршрута. Инструктаж сводился к вышеупомянутому разделению на колонны. Вместо осады на расстоянии, для чего достаточно было разместить те шестнадцать подразделений в стратегических пунктах, откуда они постепенно сужали бы круг у поселения, планировалось нападение на фанатиков с двух пунктов: одна из колонн должна была первой пойти через Монти-Санту, вторая должна была собраться в Аракажу, а затем пересечь штат Сержипи и добраться к Жеремоабу.

Из этих городков колонны должны были двинуться на Канудус.

В свете нашего рассказа о предыдущих экспедициях бессмысленно было говорить о степени продуманности подобного плана – он копировал в увеличенном масштабе прошлые ошибки с одним лишь различием: теперь не одна, а две компактные массы солдат должны были одновременно и в полном составе погибнуть в ловушках войны в сертанах. И даже если бы – при самом благоприятном развитии событий – этого не произошло, совсем несложно было убедиться в том, что неукоснительное соблюдение заранее намеченного пути движения делало успех кампании проблематичным. Достаточно было взглянуть на карту, чтобы увидеть, что, если бы колонны встретились друг с другом, это соединение не гарантировало бы подавление мятежа даже за счет тяжелого и болезненного сражения.

Выбранные дороги – на Розариу и на Жеремоабу – соединяются за пределами Канудуса, в самом широком месте из всех окрестностей поселения, поэтому негодны для осады. Потерпев поражение на одном только юго-восточном направлении, жагунсу, если бы они оказались застигнуты врасплох, свободно могли уйти на запад и на север по дорогам на Камбайю, Уауа и Ва́рзея-да-Эму; перед ними лежал весь бескрайний сертан реки Сан-Франсиску, неприступное убежище, куда они добрались бы целыми и невредимыми, чтобы оттуда готовиться к ответу. Но и это массовое бегство из Канудуса было в высшей степени оптимистичным допущением. Жители сертанов станут сопротивляться, как уже сопротивлялись, и пока они будут отвечать на нападение с одного лишь фланга, для них продолжат оставаться открытыми, как это уже было раньше, тысячи дверей для сообщения с округой и спокойного пополнения ресурсов.

Эти обстоятельства легко было предусмотреть. И поэтому они естественным образом требовали единственной поправки – организации третьей колонны, которая должна была отправиться из Жуазейру или Вилы-Новы, чтобы, преодолев расстояние, сравнимое с расстоянием, лежавшим перед другими колоннами, соединиться с ними, постепенно перекрывая эти дороги вплоть до полной блокады.

Однако об этой необходимой дополнительной боевой единице никто не подумал. На это не было времени. Вся страна ждала отмщения за оскорбление армии и отчизны…

Нужно было отправляться в победный поход. Генерал Саважет немедленно, в первых числах апреля, отбыл в Аракажу; а главнокомандующий приготовился к походу из Кеймадаса.

Но поход начнется лишь спустя два месяца, в конце июня. Бойцы – солдаты и патриоты – прибывали на безвестную железнодорожную станцию Сан-Франсиску и ожидали, совершенно не готовые к отправке.

Великое мартовское ополчение оказалось иллюзией. У нас не было армии в строгом смысле этого слова – армии, в которой, помимо нескольких тысяч мужчин и ружей, имеется нечто еще более ценное: административное, техническое и тактическое руководство, осуществляемое генеральным штабом, который заботится обо всём, от транспорта до основных стратегических хитростей; именно генеральный штаб должен был быть главным органом подготовки военных операций.

Была нехватка всего. Отсутствовало организованное снабжение, так что на базе для развертывания резерва, имевшей железнодорожное сообщение с побережьем, нельзя было устроить склад провизии. Отсутствовал транспорт, необходимый для перевозки почти ста тонн боеприпасов.

Наконец, отсутствовали солдаты: те, кто прибывал якобы с оружием в руках, не имели опыта стрельб на полигоне и маневров. Батальоны, порой неполные, меньше роты, привозили негодное оружие и не имели совершенно никакого представления о тактике боя. Их необходимо было доукомплектовать, вооружить, одеть, снабдить амуницией и боеприпасами, провести строевую и боевую подготовку.

Кеймадас превратился в общежитие новобранцев и тренировочный лагерь. Дни начали превращаться в монотонную череду разного рода маневров или огневой подготовки, где импровизированной линией огня служила открытая поляна в близлежащей каатинге. И военный энтузиазм первых дней ослабевал, его подтачивал горький вкус муштры в этой Капуе наоборот[274], где сотни храбрецов зевали и потягивались, маршируя строем перед врагом…

Оттуда они батальон за батальоном отправились в Монти-Санту, компенсируя переброской челночным способом нехватку средств передвижения. В Монти-Санту положение не поменялось. До середины июня продолжились те же упражнения и то же неопределенное существование трех тысяч вооруженных мужчин, готовых к бою, но неспособных к походу и – это примечательнейшее обстоятельство стоит отметить – живущих за счет бедного городка, уже опустошенного предыдущими экспедициями.

Комиссия военных инженеров под руководством лейтенант-полковника Сике́йры ди Мене́зеса с трудом завершила сооружение телеграфной линии Кеймадаса. Это было единственное ценное достижение за всё потерянное время. Главнокомандующий, не имея ни транспорта для боеприпасов, ни самых основных ресурсов, не отдавал никаких приказов своему голодающему лагерю, который едва могли прокормить худые и голодные быки, что паслись в сухих зарослях равнин. Уполномоченный главного квартирмейстера даже не смог организовать регулярного пополнения из Кеймадаса базы для развертывания резервов, чтобы войско имело запас пропитания на восемь дней. Так что, когда наступил июль и вторая колонна подступала к Жеремоабу, двигаясь через Сержипи, на складах в Монти-Санту не оставалось даже мешка муки. Тяготы и призрак будущего голода приковали к месту то соединение, в котором находился главнокомандующий кампанией.

Эта стагнация снижала боевой дух солдат и тревожила страну. Чтобы отвлечь внимание или, может быть, чтобы на несколько дней вывести из Монти-Санту тысячу с лишним претендентов на скудные ресурсы, две бригады отправились в бессмысленную разведку в Кумби и Масакара. Это было единственное передвижение войск за всё время, и его было недостаточно, чтобы утолить нетерпение участников экспедиции.

Одна из бригад, 3-я пехотная, – недавно сформированная за счет 5-го и 9-го артиллерийских батальонов, поскольку к ней приписали стрелковую батарею и перевели 7-й батальон из первой бригады, – находилась под командованием непревзойденного в бою, но неусидчивого офицера, чей беспокойный темперамент не мог вынести этой апатии. По дороге в Масакара он взял в плен группу людей, которые везли запасы в мятежное поселение; вместо того чтобы вернуться на базу, он чуть-чуть не повел солдат на бой по дороге из Розариу. Планируя этот бесстрашный и не отвечающей дисциплине маневр, полковник То́мпсон Фло́рес, которого едва сумели удержать другие офицеры, оправдывался настроениями своих бойцов (пусть даже и сильно преувеличенными его нервозным темпераментом). Бездействие, пригасившее боевой пыл первых дней, было противно всем.

Многие содрогались, представив, что вот-вот получат весть о взятии Канудуса генералом Саважетом. Воображали себе результат этого промедления и реакцию жаждущего развязки общественного мнения; и рассуждали, как противник, окрыленный тремя победами, воспользуется этим трехмесячным перемирием.

Эти последние соображения имели решающее значение.

Генерал Артур Оскар решил действовать и 19 июня составил порядок наступления, «оставляя оправдание сего промедления беспристрастному суду истории». Отказавшись от свойственной подобным документам лаконичности, генерал, первым делом провозгласив неминуемую победу над людьми Антониу Консельейру, «врага Республики», представил войску опасности, подстерегавшие их у границ сертана, где «враг нападет на него с тыла и с флангов», пока оно будет продвигаться через «проклятые леса», испещренные «препятствиями на дорогах, траншеями, всевозможными неожиданностями и всем наипротивнейшим, что только бывает на войне». Несмотря на нагнетающие тревогу литературные обороты, данные были правдивы. В изысканиях инженерной комиссии еще живее сообщалось о негостеприимности края, чья топография обусловливала успех кампании сочетанием трех факторов: хорошего снабжения, исключавшего необходимость пополнять ресурсы в бедных местечках; максимальной мобильности; и пластичности, чтобы хорошо адаптироваться к изгибам неровного и капризного ландшафта.

Эти три основополагающих условия должны были выполняться вместе. Но ни одно из них выполнено не было. Солдаты покинули свою базу с половинным пайком. По пути им пришлось толкать многотонную осадную пушку. Продвигались бригадами, батальоны в которых шли колоннами по четыре, дистанция между ними составляла всего несколько метров.

Кампания во что бы то ни стало должна была отвечать классическим правилам. Об этом говорят инструкции, несколькими днями ранее переданные командирам. То был набор старых правил, о которых каждый из нас, непосвященных в военное дело, может прочесть у Виа́ля*; в этом документе бросается в глаза упрямство, с которым хитроумных партизанов-жагунсу втискивают в узкие рамки схем и чертежей.

Командующий экспедиции сосредоточился исключительно на формировании подразделений. Он не озаботился основным аспектом кампании, которая сводилась лишь к тактике, – и потому в ходе военных действий необходимо было уметь воспользоваться особенностями местности и обладать способностью к молниеносному передвижению. Ведь его плохо продуманное в структурном отношении войско направлялось в неизвестность, не имея операционной линии, а полагаясь лишь на данные разведки, проведенной на скорую руку, или сведения, которые успели собрать предыдущие экспедиции; что же касается обеспечения безопасности авангарда и флангов, то в розданных инструкциях не было никаких практических указаний на этот счет. Зато командующий чрезмерно заботился о линейной тактике: в ходе сражения подразделениям надлежало развернуться, соблюдая предписанную дистанцию, таким образом, чтобы каждая бригада в чистом поле могла бы сформировать из себя передовую линию стрелков, линию прикрытия и подкрепления, а также запасные части, и рассредоточиться подобно геометрическим фигурам, действуя с той механической надежностью, которую завещали светочи военного дела. Командующий экспедицией даже процитировал генерала Тер-Брена. Он не хотел нововведений. Он и представить себе не мог, чтобы этот упомянутый хладнокровный стратег, гений, который в обстановке северо-востока Бразилии был бессилен перед хитростями лесных командиров, отказался бы от своих бесконечных идеалистичных предписаний, столкнувшись с войнами в сертанах – войнами разнузданными, не имеющими четкой программы и постоянных правил, представляющими собой тысячи отдельных стычек, внезапных столкновений за каждым поворотом дороги и нападений из разбросанных повсюду засад.

Он следовал инструкциям, которые никуда не годились, потому что были слишком точными. Он хотел расчертить непредсказуемое. Битве, для которой нужен был лишь сильный командующий и полдюжины отважных и сообразительных сержантов, с самого начала суждено было погрязнуть в запутанной иерархической сети – несколько массивных батальонов протискивались по извилистым и узким тропинкам навстречу неуловимым и жестоким противникам. Кроме того, он прицепил к ним сбоку стальную громадину 32-фунтовой пушки Уитворта[275] весом 1700 килограммов! Величественная махина, созданная для стационарного размещения в прибрежных крепостях, – здесь она была пробкой, затыкающей дороги, снижавшей скорость похода, мешавшей проезду транспорта, колодой, препятствующей молниеносным маневрам. Однако нужно было постращать сертаны чудовищным стальным пугалом, даже если по-настоящему необходимые меры при этом не принимались.

Вот пример: колонны отправились со своей базы при абсолютно невообразимом раскладе – с половинным пайком. Построение, в котором они шли, как мы вскоре увидим, не спасало их от нападения. Наконец, у них не было ни эффективного авангарда, ни флангового прикрытия, способного уберечь от сюрпризов.

Имевшееся же прикрытие никуда не годилось. Оно было вынуждено сопровождать основную массу войска, двигаясь через каатинги, а они значительно затрудняли шаг. Солдаты, облаченные в мундиры из ткани, ломились через колючие кустарники и заросли бромелий: им с трудом удавалось там пробираться, оставляя на ветвях лоскуты разодранной в клочья одежды.

Между тем они могли бы заблаговременно подготовиться к этим неудобствам. Достаточно было правильно одеться. Одежды погонщиков тут служат примером. Отряды прикрытия должны были продвигаться через каатинги, облачившись в кожаные доспехи жителей сертанов: защитив ноги сандалиями на толстой подошве, по́ножами и наколенниками (их не пронзят стилеты шики-шики), грудь – кожаными жилетами и фартуками, а голову – кожаными шляпами, крепко закрепленными на подбородке, чтобы идти беспрепятственно. Один-два таким образом снаряженных и обученных отряда в конце концов переняли бы головокружительные маневры жагунсу, особенно если учесть, что во всех батальонах шагали дети севера, которым примерять варварский мундир было бы не впервой.

Это не было бы чрезмерной оригинальностью. Европейское обмундирование с яркими лампасами и сверкающими пуговицами среди бромелий неверной каатинги выглядит куда более экстравагантно. Кроме того, как это подтверждается примером наших достойных восхищения соотечественников из сертанов, их невиданные одежды как будто повышают стойкость и выносливость. Это первоклассный регулятор погодных условий. Летом они смягчают зной, зимою смягчают холод; гасят самые резкие перепады температуры; нормализуют расход сил и способствуют атлетизму. Они подходят для самых суровых военных тягот. Они не изнашиваются и не рвутся. После затяжного боя мундир как нетронутый, и изможденный боец может спокойно отдохнуть на усеянной шипами растительности. Стоит внезапно зазвучать тревоге, и он тут же становится в строй, а на его гибком панцире ни складочки. Маршируя под жестоким дождем, он не стучит зубами от холодной сырости; завидя перед собою чащу горящих кустов, он проходит через нее, не чувствуя жара; когда на его пути возникает бурная река, он легко форсирует ее в своем непромокаемом костюме.

Но это было бы весьма экстравагантным нововведением. Страшно было приставить к солдатскому эпидермису сыромятную кожу жагунсу. Экспедиции полагалось быть безукоризненно правильной. Максимально правильной и неимоверно уязвимой.

Первой, 14-го числа, отправилась инженерная комиссия под защитой одной бригады. Перед нею лежала тяжелая задача – приспособить тропинки в сертане к переходу войск; выпрямить их, расширить, нивелировать или соединить их легкими мостками, чтобы по этим тропинкам, усеянным ямами и петляющим по холмам, могла пройти столь неподходящая к характеру местности артиллерия – батареи «Круппов», несколько скорострельных пушек и ужасная «Тридцать два», которая сама требовала гладкой и прочной дороги.

Эта дорога была сооружена. Инженерная комиссия с достойными восхищения усилиями и редким упорством довела ее до вершины Фавелы – на расстояние пятнадцати лиг.

У этого примечательного достижения был руководитель – лейтенант-полковник Сикейра ди Менезес.

До тех пор никто не понимал с такой ясностью характер кампании – точнее, не был так хорошо к нему приспособлен. Солидное теоретическое образование и наблюдательность делали его главным проводником для тысяч человек, вдруг оказавшихся в незнакомом и варварском регионе. Он прошел его вдоль и поперек почти в одиночестве, сопровождаемый одним или двумя помощниками. Он познал все его секреты; неутомимый, ничего не боящийся, этот воитель, не посещавший военных школ, приводил в изумление самых суровых вояк. Он носился по широким плоскогорьям, бесследно пропадал в набитой засадами пустыне и всё время наблюдал, изучал и часто сражался. Верхом на выбивающемся из сил коне, неспособном даже на простенький полугалоп, он спускался в гроты и углублялся в них; он взбирался на отвесные утесы, чтобы вести опасную разведку; он возникал то в Кайпа́не, то в Калумби, то в Камбайю – повсюду, больше заботясь о своей записной книжке и легких набросках[276], чем о собственной жизни.

Его привлекала эта оригинальная природа. Ее необыкновенная флора, ее топография со следами бурного геологического прошлого, ее еще не изученная геогностическая структура представали перед ним во всей своей грандиозности, раскрываясь окрест на помятой странице земли, которую пока никто не прочел. И отчаянный солдат нередко превращался в задумчивого мыслителя. Осколок скалы, чашечка цветка, рисунок ландшафта отвлекали его от военных переживаний, унося в блаженные сферы науки.

Его знали местные дружественные погонщики и даже сами жагунсу. Они были поражены этим мужчиной хрупкого сложения с торчащей во все стороны бородой и усами, который, то и дело появляясь с карабином на ремне и подометром на сапоге, превосходил их в хитрости, не дрожал перед засадой и безошибочно определял направление по компасу под грохот выстрелов.

Его доблесть отметил, в свою очередь, и главнокомандующий. Лейтенант-полковник Менезес был глазами экспедиции. Выходец из сертанов севера, имевший связи, в том числе достаточно тесные, с фанатиками, одновременно бесстрашный и предусмотрительный жагунсу, человек субтильного телосложения, при этом физически и нравственно отполированный современной культурой, он был лучшим ручательством надежного маршрута. И придуманный им маршрут удивил самих жителей сертанов.

Из дорог, что вели к Канудусу, две – из Камбайю и из Масакара – были выбраны предыдущими экспедициями. Оставалась дорога из Калумби, покороче и в некоторых местах не такая непроходимая: на ней не было горных ущелий первого и обширных бесплодных равнин второго. Казалось бы, она неизбежно и будет выбрана. Поэтому жители сертанов укрепили ее таким образом, что экспедицию здесь ждала бы полная катастрофа еще вдали от цели.

План, составленный инженерной комиссией, позволил этого избежать: маршрут был проложен к востоку от дороги, неподалеку от контрфорсов Аракати.

Туда и направились по очереди бригады.

Артиллерийская, оставившая Монти-Санту 17-го числа, с первых шагов столкнулась с серьезными трудностями. Пока легкие орудия проехали десять километров и дошли до Риу-Пеке́ну, неповоротливая пушка «Тридцать два» застряла в целой лиге от них. На скользкой и топкой дороге едва плелись двадцать бычьих упряжек, что ее тащили, управляемые неопытными возничими; и те и другие были малопригодны к такой грузоперевозке, совершенно новой и то и дело, каждую минуту, на каждом повороте сталкивавшейся с очередными трудностями – на резких изгибах дороги, при переходе через кое-как перекинутые мостки и на внезапных откосах, где застревала тяжелая махина.

Только к вечеру 19-го числа, потратив три дня на три лиги, отстающая пушка прибыла в Калдейра́н-Гра́нди. Тогда смогла переорганизоваться артиллерийская бригада, которая вместе со 2-й пехотной и 25-м батальоном лейтенант-полковника Дантаса Баррету в авангарде на следующее утро должна была отправиться в Житира́ну, в восьми километрах, совершив такой же утомительный и медленный переход.

В тот же день из Монти-Санту выступил главнокомандующий с основной колонной, составленной из 1-й и 3-й бригад и насчитывавшей 1933 солдата.

Теперь вся экспедиция – около трех тысяч бойцов – двигалась к Аракати, что в 46 километрах от Монти-Санту. Шли одинаково: крупные подразделения продвигались отдельно друг от друга или собирались вместе и тут же расходились, иногда чрезмерно отдаляясь, так что проворство авангарда всегда контрастировало с тяжелой поступью артиллерии.

Еще в большем отдалении, в хвосте всего войска, шел огромный общий обоз с боеприпасами и прочим снабжением под прямым руководством уполномоченного главного квартирмейстера, полковника Кампе́лу Фра́нсы, и 432 солдата 5-го корпуса полиции штата Баия – единственное подразделение из всех, отвечающее требованиям кампании. Оно было недавно собрано из жителей сертанов, что примыкали к бассейну Сан-Франсиску. Но это не был стрелковый батальон, как не был он и полицейским. Эти отважные и бесстрашные, жизнерадостные и бравые кабоклу, которые впоследствии, в тяжкие дни осады Канудуса, под звон ножей и под грохот выстрелов будут горланить веселые песенки, были батальоном жагунсу. Среди регулярных войск различных видов они несли на себе первозданную печать старинной храбрости, одновременно романтической и жестокой, дикой и героической, рыцарской и беспощадной, храбрости первых метисов, разведчиков в отрядах бандейрантов. В них дышал изначальный темперамент расы, сохраненный в нетронутом виде в тени холмов, за пределами доступа других элементов и теперь внезапно возникающий со всею своею оригинальностью; любопытная смесь противоречащих логике качеств, в которых умилительная наивность, и верность, возвышающаяся до жертвенности, и героизм, доходящий до варварства, перемешиваются и сменяют друг друга, мало различаясь между собой. Мы это еще увидим.

Когда 5-й корпус и обоз наконец выступили из Монти-Санту, они оказались в совершенной изоляции в тылу экспедиции, хотя должны были находиться в ее центре. То же самое происходило со всеми батальонами. Несмотря на заранее спланированное построение, вскоре оказалось, что войско никак не сможет быстро сосредоточиться для боя. Весь артиллерийский обоз полностью зависел от работы саперов и иногда далеко отставал от остальной колонны, серьезно препятствуя сообщению авангарда с основными силами. Так что, если бы жагунсу решили дерзко их атаковать на тщательно выверенных участках маршрута, авангард, помчавшись на помощь, протискивался бы через батареи, которые застряли на узких тропинках.

Об этом свидетельствует подробное описание маршрута. Пока основная часть колонны на рассвете 21-го числа снималась с лагеря в Риу-Пекену, чуть больше лиги от Монти-Санту, и к девяти часам утра подходила, пройдя две лиги, к Калдейрану-Гранди, уже на этом этапе далеко позади была оставлена в артиллерийском тылу вверенная защите бригады Медейруса «Тридцать вторая» пушка. В этих же условиях, но продвинувшись дальше, бригада Гоувейи приближалась вечером к Житиране, где уже находились инженерная комиссия и генерал Артур Оскар – тот добрался сюда в сопровождении дозорного отряда из 20 кавалеристов и солдат 9-го пехотного батальона. Учитывая, что обоз под руководством Кампелу Франсы и охраной 5-го корпуса полиции оставался в тылу, видно было, что войско растянулось почти на четыре лиги, полностью нарушая все заранее утвержденные директивы.

На рассвете 22-го числа генерал Барбоза, который остаток предыдущего дня провел в Калдейране, снимался с лагеря, чтобы направиться к Житиране, оттуда выдвигался главнокомандующий с первой бригадой, 9-м батальоном третьей бригады и 25-м батальоном второй, кавалерийским отрядом майора Ка́рлоса ди Аленка́ра и артиллерией, сохраняя предписанное построение: впереди идут 14-й и 30-й батальоны, по центру кавалерия и артиллерия, а за ними 9-й и 25-й батальоны. Однако, пока главнокомандующий в тот день быстро передвигался и вскоре пришел вместе с авангардом в Жуа (чуть более 7,5 километра от Житираны), артиллерия была вынуждена остановиться в последнем пункте и ждать, пока инженерная комиссия завершит прокладывание дороги и саперные работы; а поскольку основные силы еще шли по дороге к Калдейрану, они вынуждены были разделиться снова, так что неблагоприятные условия в случае атаки сохранялись. Войска не были готовы к столь большому рассредоточению; его же следовало предусмотреть заранее и таким образом, чтобы оно было не ущербом для передвижения, а необходимым тактическим приемом.

Наконец, бригады собрались вечером того дня в Жуа. К шести часам, вскоре после артиллерии, туда добралась оставшаяся часть колонны, состоявшая из 5, 7, 15, 16 и 27-го пехотных подразделений. Обоз задержался на каком-то из отрезков дороги.

Оттуда генералы утром 23-го числа отправились на Аракати, что в 12,8 километрах; в авангарде шли батальоны полковника Гоувейи. Но артиллерия, находившаяся под защитой батальонов полковника Медейруса, смогла выдвинуться только в полдень, когда инженеры при поддержке бригады Флореса завершили тяжелые работы по починке дорог.

Мы столь подробно рассказываем об этом походе, вдаваясь в мельчайшие подробности, поскольку они раскрывают исключительность сопутствующих ему условий.

Когда вышли из Жуа и достигли старой, превращенной в руины фазенды По́су, произошел инцидент, который показывает, насколько изученной была местность, по которой двигалось войско.

Вместо того чтобы пойти, согласно маршруту, направо – в сторону фазенды Ситиу, принадлежавшей одному дружественному нам жителю сертанов, Тома́су Вила-Но́ве, который полностью поддерживал экспедицию, – саперы пошли налево, в обход. Через несколько часов работы, когда они уже значительно отдалились, лейтенант-полковник Сикейра ди Менезес признал, что подготовить дорогу с необходимою быстротой никак не получится – «настолько огромным был объем земляных работ, которые нужно было провести, настолько густыми – чащи каатинги, настолько тяжелыми – камни, которые нужно было переместить, не говоря уже о неровностях ландшафта, по которым предстояло спускаться и подниматься нашему транспорту». Тогда он бросил всю сделанную работу и отправился к Вила-Нове. Тот подсказал ему новую дорогу, за обустройство которой Сикейра ди Менезес принялся к вечеру. Дорога была длиннее, но удобнее для похода. Артиллерия выдвинулась по ней только поздним вечером; шли через фазенду Пере́йрасов. В полночь разбили лагерь у озера Ла́жи, не дойдя двух километров до Аракати, где уже давно находилась вся остальная колонна. Еще дальше в тылу, на крутом берегу ручья Перейрасов, оставалась медлительная «Тридцать вторая» пушка с третьей бригадой: наступление ночи не дало им форсировать эту преграду.

Тем временем экспедиция вступала на опасную территорию. В тот день у озера Лажи передовой отряд генерального командования под руководством одного алфереса застал группу мятежников за разбором кровли стоявшего там дома. Столкновение не длилось долго. Жители сертанов, застигнутые атакой врасплох, бежали, не дав отпора. Остался только один. Спустившись с черепичной кровли, он обнаружил себя в окружении солдат. Даже раненый, он пытался биться. Он сцепился с тем, кто стоял ближе, то был анспеса́да*: разоружив его и вырвав ружье из рук, он несколько раз ударил его прикладом; после этого он вжался в стену лачуги и противостоял солдатам, вращая своим оружием над головой. Однако он не мог справиться с целым отрядом и, наконец, пал, измученный и истерзанный. Его убили. Это был первый подвиг – чрезмерно малый для такого количества людей.

За ним в дальнейшем последуют другие.

24-го числа условия похода усугубились. Колонна, покинувшая Аракати в полдень ввиду необходимости дожидаться вчерашних отстающих, в полном составе направилась к Жуэте́ (13,2 км) – чтобы там разделиться снова.

Дороги становились всё хуже и хуже.

Оказалось, что здесь требуются не одни только саперные работы: нужно было на целую лигу прорубить путь сквозь свирепую каатингу, которая на том отрезке пути вполне отвечает индейскому названию данной местности[277].

Дадим слово руководителю этих достославных трудов[278]:

В это время в Жуэте вошел и устроился там на ночлег генерал Оскар со штабом и передовым кавалерийским отрядом. А генерал Барбоза с первой и третьей бригадами направлялся к фазенде Розариу (4,7 км).

Туда он добрался на рассвете, вслед за главнокомандующим, а чуть позже подтянулся и остаток дивизии, поскольку оказалось, что необходимо сгладить берега реки Розариу для прохода артиллерии.

Враг снова дал о себе знать. Теперь он был быстрее и неуловимее. На войско напал небольшой отряд. Отрядом руководил Пажеу. На первый взгляд, знаменитый разбойник планировал разведку. Но на самом деле, как показали дальнейшие события, он преследовал более хитроумную цель: вернуть безумие атак и сумасшедший темп движения, которые так навредили предыдущей экспедиции. Он ужалил экспедицию быстрой стрельбой с фланга, неуловимо следуя за ней через каатинги. Затем он исчез, чтобы чуть позже зайти спереди. Он стремительно и споро атаковал авангард, который в тот день состоял из 9-го пехотного батальона. Стремглав он промчался перед ним в сопровождении небольшого количества стрелков. Их и различить было нельзя. После короткой перестрелки они исчезли. В плен был взят раненый мальчишка лет двенадцати-четырнадцати; его допрашивали, но он ничего не сказал.

Других происшествий не было, и войско разбило лагерь в Розариу.

Собрались все бойцы за исключением третьей бригады, которая успела уйти на 6 километров дальше, в Ба́йшас.

Командующий экспедицией отправил к генералу Саважету посланника с напоминанием о том, что 27-го, как было условлено, колонны должны встретиться в окрестностях Канудуса.

С лагеря снялись 26-го числа и отправились к фазенде Вига́риу, что в 18 километрах; в Байшасе сделали небольшой привал.

Они находились приблизительно в 80 километрах от Монти-Санту. На опасной территории. Случившаяся накануне короткая перестрелка говорила о возможности столкновений. Быть может, после успешной разведки жагунсу готовят более серьезные нападения. На их присутствие, как всегда, косвенно указывал лик земли, ландшафт, который до Байшаса вздымался плоскими холмами со срезанными вершинами, давая начало высокому горному хребту Розариу, чьи утесы покрыты редкой растительностью.

Солдатам предстояло взбираться на это подобие окружавшей Канудус крепостной стены с юга. Продвигались осторожно. Никаких более труб и горнов. Батальоны после утреннего построения устремились к подножию хребта. Взошли на него. Спускались потом по ущелью, отделяющему гору от фазенды Вигариу.

Вся колонна еще больше разделилась и оказалась сильно растянутой; когда к вечеру авангард подходил к месту ночлега, легкая артиллерия, оставившая неповоротливую 32-фунтовку инженерам, начинала спуск, а пушка тем временем взбиралась неспешно, в ритме саперных работ, что расчищали ей дорогу, и еще не перевалила через хребет. На экспедицию пала ночь, а вместе с нею проливной дождь со шквальным ветром, так что бойцы противника, давнишние знатоки этих краев, с легкостью могли разбить их. Но они этого не сделали. Как мы увидим, они готовили другую позицию. Не трогали они и обоз, затерявшийся в тылу, на дороге из Жуэте. Тягловые животные устали, и весь груз, размещенный на 53 телегах и семи больших повозках на бычьей тяге, остался за спиной смелых сыновей сертанов из 5-го полицейского батальона Баии.

Ночь прошла тем временем спокойно. На следующий день, 27-го числа, в день, назначенный для блистательной встречи двух колонн – которым будут рукоплескать на развалинах покоренного поселения, – начались приготовления к последнему этапу похода. И в необыкновенном оживлении, исполненном всяческим беспокойством, волнением и энергичным энтузиазмом, как всегда накануне битвы, никто и не вспомнил об отставших товарищах.

Бригады устремились в путь, бросив позади напрочь забытый обоз с провиантом, который остался совсем беззащитным, поскольку сопровождавшие его солдаты, то согнувшись под тяжкой ношей, то подталкивая редких мулов, едва способных тащить свой груз, находились в самых неблагоприятных условиях для самой легкой стычки.

Бригады шли: впереди бригада полковника Гоувейи с двумя артиллерийскими орудиями; по центру бригада полковника Олимпиу да Силвейры и кавалерия; затем друг за другом бригады полковников Томпсона Флореса и Медейруса. По двум легким мосткам пересекли ручеек в Анжику. Медленно шагая, колонны растянулись на десять километров по дороге.

Замыкал поход 25-й батальон, который с флангов сопровождали два взвода подкрепления, еле-еле прорубавшие себе ножами путь сквозь ветви.

Поэтому жагунсу напали на них внезапно, перед Анжику, куда экспедиционные силы вошли в полдень. Эта атака была серьезнее, хотя ее нельзя назвать боем, как это сделали потом. Пажеу собрал все дозорные отряды, что были выставлены от того пункта до Канудуса, и напал на войско с фланга. Войско стояло на открытом склоне и не могло укрыться от огня жителей сертанов, который они вели под углом к горизонту вверх, оставаясь едва заметными внизу, на краю леса; но оно дало мощный отпор, потеряв только двух солдат – одного погибшего и одного раненого. И поход продолжился с сохранением строя и в обычном темпе вплоть до памятного местечка Питомбас, где Морейра Сезар впервые встретил фанатиков.

Место это было угрюмое.

Повсюду возникали жестокие воспоминания: на кончиках сухих ветвей развевались выцветшие клочья мундиров; по земле разбросаны старые седла и превратившиеся в тряпье попоны и плащи, лежавшие вперемешку с костями. На обочине слева от дороги повисло водруженное на ствол дерева – словно вешалка, на которую повесили старый мундир, – обезглавленное тело полковника Тамаринду с висящими руками и обнажившимися костями ладоней, на которые еще надеты черные перчатки…

У его ног лежали череп и сапоги.

А пространство от края дороги до глубоких зарослей было усыпано останками прочих товарищей по несчастью: скелеты, одетые в пыльные и изорванные мундиры, лежали навзничь, образуя мрачный строй, или были кое-как подвешены к колышащимся кустам, так что при порывах ветра скелеты двигались подобно призракам. То была задуманная жагунсу демоническая инсценировка. У мертвецов ничего не взяли, за исключением боеприпасов и оружия. Один солдат из 25-го батальона нашел в тряпье, укрывавшем открытую берцовую кость одного из них, пачку банкнот на четыре конту* – противник побрезговал деньгами, как и всеми прочими ценными вещами, которые не имели для него значения.

У изумленных бойцов не было времени обратить на это внимание, потому что враг продолжал жалить войско со всех сторон. Оттесненный в ходе предыдущего столкновения, когда его справа обошла одна из рот 25-го батальона под командованием капитана Трожилиу ди Оливейры, он теперь отступал, неустанно атакуя.

25-й, а затем и 27-й батальон майора Энрики Северину да Силвы оттесняли его всё дальше и дальше, вплоть до Анжику.

Был полдень. Бой казался неизбежным. В нескольких местах по флангам и спереди слышались отдельные выстрелы. Командующий экспедицией принял наиболее подходящие меры для ответа врагу, который по всем признакам должен был вот-вот появиться, и его окружения. Кавалерийский отряд под руководством штабного алфереса Маркеса да Роши был отправлен на разведку в рощу; он всю ее перевернул, но никого не нашел. Поход шел дальше.

Два часа спустя, когда генерал перешел через очередной холм, внезапно началась более серьезная атака. Было сделано несколько выстрелов из пушки Круппа. Один сержант кавалерии с несколькими солдатами бесстрашно помчались в каатингу и прочесали ее всю. Поход возобновился. Впереди шел 25-й батальон с авангардом разведчиков, за которым двигались 27-й и 16-й батальоны; 25-й отвечал на редкую стрельбу и задавал ускоренный темп наступлению.

Надвигалась ночь. Авангард что было мочи взлетел по последним крутым отрогам, что еще оставались на пути в Умбуранасе, не задерживаясь и не колеблясь. Там он вновь отразил серьезную атаку с фланга.

Гора была покорена.

С последним шагом по пути наверх авангард увидел расстилающийся перед ним пологий склон, заключенный между двух возвышенностей, спереди запертый цепью голых холмов.

Это была вершина холма Фавела.

Здесь этот легендарный холм больше напоминает долину. Когда поднимешься на него, то внезапно кажется, что находишься в низменности.

Как будто вы и не поднимались вовсе, а спускались. Все труды тяжелого восхождения оборачиваются у изможденного путника горьким разочарованием. Взгляд то и дело упирается во всевозможные впадины и возвышения. В отличие от цепи вершин, в продолжение дороги из Розариу начинается тальвег*, долгое ущелье, своего рода огромная отмель, перекрываемая отстоящей на 300 метров плотиной высокого холма.

Если дойти до него, мы увидим, что бока его исполосованы глубокими царапинами оврагов, образованных бурными потоками в сезон дождей; по ним с горы уходит вода. По одному из них, правому, петляет дорога, зажатая крутыми и даже отвесными стенками (это напоминает остатки старинных туннелей); она спускается вниз с резкими перепадами высот. Слева – еще одна низменность упирается в пологий склон холма (Алту-ду-Мариу), растянувшись с севера на юг; с севера она закрыта другим холмом, что скрывает Канудус, а с юга резко переходит в глубокое ущелье вплоть до русла Умбуранаса. Спереди, чуть пониже, находится Старая фазенда. Дальше маленький горный хребет Пеладус спускается вниз к Ваза-Баррису. И куда ни кинь взгляд: на восток, к долине Макамбиры, к вершинам Кокоробо и пересекающей долину дороге из Жеремоабу; на север, к бескрайней волнистой равнине; на запад, к руслам малых рек – Умбуранаса и Мукуина, что у конца дороги из Камбайю, – повсюду земля являет один и тот же лик, который ей сообщают идущие одна за другой небольшие возвышенности, то и дело надувающиеся пузырями многочисленных вершин и обрывов. Как будто это гора на самом деле рассыпется, подточенная грозами, потечет по оврагам, от года к году углубляемым проливными дождями, не имея защиты в растительности, которая смягчила бы для нее летний зной и эрозию от бурных потоков.

Всё это потому, что холм Фавела, как все остальные холмы в этой части сертанов, лишен даже варварских лохмотьев каатинги. Он гол и бесприютен. Редкие кусты, иссушенные, лишенные листьев, редчайшие цереусы и одинокие бромелии растут здесь, пробивая твердую землю и пролезая в щели сланцевых пород, что сталкиваются друг с другом и открывают взору отчетливо различимую внутреннюю структуру породы, которую не прикрывает даже самый тонкий поверхностный слой. При этом, несмотря на полную открытость, путник, поднимающийся на вершину холма с юга, не видит сразу Канудуса на севере. Как мы видели, ему нужно спуститься по пологому склону широкой складки рельефа, где вздымающаяся гора с двумя своими скатами зажата между параллельными гребнями.

Туда на закате направилась головная часть колонны и пушечная батарея «Круппов», за ними последовали остаток второй и третьей бригад; первая бригада и основная масса войска задерживались в тылу. Но далеко не продвинулись. Слабая стрельба, сопровождавшая экспедиционный корпус, по мере восхождения всё росла и росла, пока в конце концов не превратилась на вершине в яростный обстрел.

И началась необычайная и кровожадная схватка.

Врага не было видно – он забился во все складки поверхности, нырнул в спасительные траншеи, что усеивали боковые склоны, его прятали первые ночные тени.

Обе роты 25-го батальона отважно перенесли столкновение. Превратившись в стрелков авангарда, они пошли вперед, стреляя без оглядки, – а шедшие впереди них две бригады расступились, чтобы дать пройти батарее. Ту усиленно тянули вперед, но приводилась она в движение в большей степени усилиями солдат, чем изможденными и испуганными мулами; батарея шумно проехала между бригадами ускоренным темпом. Затем она поднялась на возвышенность. На ее вершине она встала в боевое построение. Водрузила государственный флаг, который стал развеваться в воздухе. Залп из 21 выстрела, будто орудийный салют, загрохотал над Канудусом…

Генерал Артур Оскар, верхом подле пушек, впервые увидел таинственный город сертанов, выхваченный из темноты ослепительной вспышкой; то был самый недолговечный из триумфов на обстреливаемом ураганным огнем уступе, где он так бесстрашно открыл себя.

Ибо положение было отчаянным. Его войско, находящееся под огнем со всех сторон и атакуемое врагом, который располагался выше него, вытянулось узким рядом, исключавшим маневрирование.

Если бы оно всё целиком находилось в одном месте, был бы выход: идти дальше, преодолеть опасный перевал и соединиться с генералом Саважетом, который после прерывавшегося сражениями похода остановился в трех километрах. Однако еще не пришла первая бригада, оберегавшая батарею скорострельных орудий и 32-фунтовку, а еще более медлительный обоз с провиантом стоял в Анжику, в двух лигах отсюда.

План кампании привел к единственно возможному результату. Однородная экспедиция, которая, согласно первоначальному замыслу, не могла распасться на части, поскольку шла одним и тем же маршрутом и обеспечивалась одним и тем же конвоем, разделилась аккурат у самой цели похода. Таким образом, лихое наступление на Канудус, закончившееся орудийными и ружейными залпами, являлось самой контрпродуктивной победой. Командующий экспедицией впоследствии охарактеризовал случившееся как блистательный боевой успех, благодаря которому противник бежал, оставляя отвоеванную позицию. Однако всё, что произошло потом, говорит о неудержимом желании войска отступить с этой позиции и об упорном стремлении жагунсу не допустить его отступления.

То была особенно хитроумная ловушка. Те, кто впоследствии побывал на склонах Фавелы, имели возможность оценить ее устройство. Склоны были изрыты подкопами. На каждом шагу круглая голая яма, защищенная самодельным каменным бруствером, – то была траншея. Им несть было числа; а так как все из них были обращены к дороге и обстреливали ее почти от самой земли, то всё говорит о том, что они нарочно были так расположены для обеспечения перекрестного огня практически у поверхности.

Тем самым объясняются легкие атаки по пути из Анжику и настойчивость, с которой жагунсу устраивали не наносящие урона перестрелки, во время которых они, нападая и отбегая, явно пытались увлечь за собой экспедицию, не дав ей избрать ни одной из имевшихся там дорог к мятежному поселению.

И хитрость обеспечила триумф. Экспедиционное войско, подгоняемое азартом погони за отступающим противником, что рассеялся впереди, неблагоразумно устремилось на неизведанную территорию без предварительной разведки, направляемое, само того не осознавая, хитроумным и ужасным проводником, которого оно не брало в расчет, – Пажеу.

И попало в ловушку – как триумфаторы, уверенные в своем превосходстве. Вскоре эта уверенность испарилась, когда ряды наступавших оказались перекручены и в ответ на доносившийся с одной стороны грохот пушечного обстрела по склонам прокатился, поджигая их, град ужасных и смертоносных выстрелов из сотен траншей, что взрывались, будто фугасы под землею[280].

Это был массовый расстрел…

Батальоны, застигнутые врасплох, стали смятенной, изумленной и беспокойной толпой: сотни мужчин метались, не зная, куда деться, спотыкались о товарищей, что валились на землю, пораженные громом выстрелов, ослепленные вспышками, не в силах и шагу ступить в укрытом ночной тьмою незнакомом краю.

Ответный обстрел склонов в качестве контратаки был безуспешным. Жагунсу стреляли из безопасного положения, сидя на корточках или лежа в глубине своих рвов, высовывая над их краем дуло ружья; не было никакой возможности ни выгнать их оттуда штыками, отчаянно бросившись на холмы, ни идти вперед, подвергая себя еще большей опасности и бросая тыл; поэтому бойцам не оставалось ничего другого, кроме как укрепиться на этой опасной позиции и дожидаться рассвета.

Этому единственному решению противник не препятствовал. Через час атака приутихла, а потом наконец внезапно прекратилась совсем. Бригады стали лагерем, но заняли место в соответствии с боевым построением. Вторая бригада расположилась рядами спереди колонны, от центра к правому крылу; в арьергарде осталась первая бригада; артиллерия выстроилась рядом, на стоящем напротив холме, поддерживаемая справа батареей скорострельных орудий c 32-фунтовкой Уитворта в центре: всех их охранял 30-й батальон лейтенант-полковника Тупи Ка́лдаса. Ныне генерал, будучи полковником, он лично выставил свой батальон на эту опасную позицию:

«Вверяю артиллерию чести 30-го батальона со спокойной душой».

Остаток 5-го полка майора Барбе́ду встал слева, рядом с кавалерийским отрядом майора Карлуса Аленкара. У низменности, неподалеку от Алту-ду-Мариу – уязвимого места во всей диспозиции, которое из-за грядущих событий будет названо Долиной смерти, теснились батальоны полковника Флореса. В наименее обстреливаемом логе был развернут полевой госпиталь. Туда перенесли 55 раненых, которые вкупе с двадцатью погибшими, что остались лежать на холмах, потому что некому было их оттуда забрать, увеличивали число потерь чуть более чем за один час боя до 75 человек.

Вокруг лагеря были расставлены часовые; и войско – командиры и рядовые лежали вповалку на земле в самом уравнительном беспорядке – мирно отошло ко сну.

Необычное затишье со стороны врага создало у него иллюзию победы. Ее заранее праздновали музыканты третьей бригады, допоздна играя нескончаемые военные марши; на спящие батальоны пролился волшебный лунный свет…

Но покой был обманчив. Жители сертанов достигли цели своей хитрости. Они выманили экспедицию до этой точки, и теперь перед ними в тылу оставался совершенно беззащитный обоз с боеприпасами и продовольствием. На следующий день они нападут одновременно в двух местах – на Фавеле и в Анжику, и если войско, победив на холме, бросится на мятежное поселение, то достигнет его, оставшись без боеприпасов, то есть безоружным.

Однако это обстоятельство не тревожило тех, кто столь стремительно приблизился к центральному пункту операции.

Когда забрезжил рассвет 28-го числа, офицеры и рядовые, собравшись на господствующей высоте, занятой артиллерией, созерцали, наконец, «пещеру бандитов», по яркому выражению из распоряжений командующего экспедицией.

Канудус еще более разросся, но его первоначальный вид по сути не изменился, просто всё теперь увеличилось в размерах: та же краснота лачуг с глиняной крышей, редевших по мере приближения к вершинам холмов, окружавших компактное ядро поселения в излучине реки. Скопление домов, огибаемое рекой с юго-запада и северо-запада и укрываемое на севере и на востоке неровной линией холмов, постепенно представало в ясном сиянии утреннего часа и принимало совершенный вид неприступной крепости. Было видно, что, попав в лабиринт оврагов, образующих складки на окрестных территориях, воинское подразделение было бы вынуждено идти как будто узкими галереями колоссального плацдарма[281]. Нельзя было разглядеть ни одного доступного подхода.

Дорога из Жеремоабу, что в двухстах метрах впереди входила в поселение через сухое русло Ваза-Барриса, была с каждой стороны окружена траншеями, замаскированными непрерывными живыми изгородями из колючих бромелий. «Священная» дорога на Масакара – куда отправлялся в свои южные паломничества Консельейру – спускалась по холмам, между которых притулился Умбуранас; она также была совершенно непригодна. Дороги на Уауа и Варзея-да-Эму, на севере, были свободны, но чтобы добраться до них, требовался долгий и опасный путь в обход.

Почти достроенная новая церковь горделиво возносилась над скромным поселением двумя высокими башнями, венчая собою оборонную систему. Перед нею открыты были все дороги, вершины всех холмов и дно всех долин лежали перед ней как на ладони. У ружья стрелка, взгромоздившегося на ее прочные стены (им не хватало только пушечных амбразур или зубчатых бойниц), не было никаких недосягаемых зон.

Как мы видели, местность, которая напротив Фавелы, к северу, неровными уступами спускается к реке, слева выходит на широкую низменность, открывая доступ к Алту-ду-Мариу и цепи холмов, которые по ниспадающей линии выстроились по направлению к Старой фазенде.

Там с раннего утра, построившись в колонны, находилась третья бригада.

Справа нависала артиллерия. За ней – вторая и первая бригады. Войско встретило день в боевом построении. Однако, учитывая тактическое преимущество позиции, начать наступление должна была артиллерия (и ею же в значительной степени всё должно было ограничиться). Артиллерия, ведя по мятежному поселению навесной огонь с расстояния в 1200 метров, должна была в короткое время обеспечить самую полную победу.

Поэтому все надежды поначалу были сосредоточены на батареях полковника Олимпиу да Силвейры.

Эти надежды были так велики, что еще до первого выстрела, в шесть часов утра, собравшиеся вокруг пушек многочисленные бойцы других подразделений были нейтральными зрителями, с нетерпением ожидая увидеть ужасную в своем драматизме картину – Канудус, горящий под обстрелом, который окутает его подобием tunica molesta![282] Целое население будет заживо погребено в руинах пяти тысяч лачуг!

Еще одна иллюзия, которая будет жестоко разбита…

Первый выстрел вырвался из «Круппа» на крайнем правом фланге. Он, по сути, предопределил дальнейшие впечатляющие и опасные события.

Жагунсу ночевали подле войска, не покидая испещренных своими укрытиями склонов; не выходя наружу, они окружили его, чтобы осыпать пулями.

Впоследствии, рассказывая об этом событии, командующий экспедицией признавался, что у него нет слов, чтобы описать сильнейший «дождь из пуль, падавших с холмов и поднимавшихся с равнин с ужасной свистящею (и оглушительной) музыкой». В свою очередь, командир первой колонны в своем рапорте сообщил, что за пять лет Парагвайской войны* ни разу не видел ничего подобного.

Действительно, жители сертанов показали удивительное упорство в стрельбе. Частые выстрелы жестоко грохотали, вспыхивали на склонах, как будто бы от единого запального шнура; сначала под обстрелом находилось лишенное укрытия войско, затем он всей мощью обрушился на артиллерию. Потери были огромны. Погибли десятки солдат и половина офицеров. Однако поредевшие артиллерийские расчеты остались стоять на раздавленном в считаные минуты холме, а среди них носился между батареями, невозмутимый, как на учебном стрельбище, старый солдат, спокойный и непоколебимый – не теряющий головы отважный полковник Олимпиу да Силвейра. Он принес спасение. В таких обстоятельствах оставить пушки равнялось бы разгрому…

По всем корпусам пронеслась волна тревоги. Инстинктивно, не целясь и не ожидая приказа, три тысячи ружей одновременно выстрелили по холмам. Всё это произошло в считаные минуты, и в считаные минуты на вытянутом участке, по которому бесцельно металась экспедиция, воцарилась самая плачевная суматоха.

Никто не отдавал приказов. Все действовали. Наугад, в смятении, без пространства для атаки или даже простейшего маневра, взводы, смешавшиеся вместе, стреляли не целясь поверх голов, чтобы не поубивать друг друга, а попасть в загадочного врага, что окружал их, неуловимый, появлявшийся повсюду и повсюду невидимый. В этом сумбуре 3-я бригада, что стояла на левом фланге, разделившись на колонны по батальонам с 7-м батальоном в авангарде, начала наступление, спускаясь в направлении Старой фазенды, откуда доносились самые громкие звуки выстрелов. Этот батальон, который четырьмя месяцами ранее взбирался на этот же холм в смятенном отступлении, бросив на дороге труп полковника Морейры Сезара, искупал вину за свое тогдашнее бегство. Вскоре к нему присоединился в этом искупительном порыве товарищ по несчастью – 9-й батальон. Авангардом руководил майор Кунья Матус.

Побежденные в ходе предыдущей экспедиции твердо вознамерились отплатить за обиду; их начальник, полковник Томпсон Флорес, во многом походил на несчастного командира, что пал там ранее. Боец он был первоклассный. Пусть он не обладал важнейшими качествами командира, и в особенности тем спокойствием духа, которое позволяет холодною головой задумывать маневры в разгар пылкого боя, – у него с достатком было отваги и почти презрения к самому страшному и сильному противнику, что делало его непревзойденным в бою. Это показала совершенная им бесстрашная атака. Он действовал самостоятельно, вопреки всей дисциплине, без приказа от начальства, с одною непоколебимой целью – довести в непрерывном наступлении до церковной площади с победой тех же солдат, которые четыре месяца назад бежали оттуда побежденными, наутек. Его бригада ринулась вперед, целиком оказавшись под прямым огнем скрывавшегося в траншеях неприятеля; и отойдя почти на сто метров от изначальной позиции, авангард превратился в стрелковый отряд. Полковник Флорес, возглавлявший его верхом на лошади, спешился, чтобы лично выстроить линию огня. По какому-то безудержному и ненужному велению храбрости он не сорвал с рукавов мундира блестящие манжеты из галунов, что делало его прекрасной мишенью жагунсу. Вскоре, когда наступление продолжилось, он пал замертво, пораженный выстрелом в грудь.

Его место занял майор Кунья Матус, достойно продолжив неблагоразумно спланированное наступление, ведь 7-й батальон был единственным среди всех подразделений, который не мог отступать на данном участке. Однако его командование не продолжилось долго. Вскоре он был выведен из строя меткой вражеской пулей и передал командование майору Карлусу Фредерику ди Меските. Тот, в свою очередь, вскоре был ранен пулей, и бригаду возглавил капитан, Перейра Пинту. Удивительно и страшно: за полчаса 7-й батальон потерял 114 солдат и 9 офицеров.

Он сократился на треть. Пули рассеивали его. В других точках потери были не меньшими. Ранг командиров понижался очень быстро, в неумолимом ритме, каждую минуту. 14-й пехотный, ринувшись на помощь правому флангу, уже через несколько метров потерял своего командира, майора Перейру ди Ме́лу.

Его заменил капитан Мартиниа́ну ди Оливейра, но вскоре в него попала пуля, и он покинул бой. Сменивший его капитан Соуза Кампус сделал несколько шагов и упал замертво. 14-й батальон продолжил наступление под командованием лейтенанта.

Потери, таким образом, шли по всему фронту; в довершение всего через два часа боя, который велся без какой-либо тактической схемы, выяснилось, что заканчиваются боеприпасы. Артиллерия, совсем поредевшая на той высоте, которую она отважно удерживала, сделала последний выстрел, и канонада замолкла. Артиллерия потеряла половину своих офицеров, в том числе штабс-капитана 5-го полка Не́стора Вила́ра Барре́ту Коутинью.

В штаб экспедиции начали поступать настойчивые требования снабдить батальоны боеприпасами.

Тогда в тыл был послан капитан Коста-и-Силва, помощник уполномоченного главного квартирмейстера, с тем чтобы ускорить прибытие обоза. Слишком поздно. Двое адъютантов, посланных вдогонку за ним, натянули поводья, едва проехав один километр. Они не могли прорваться через обстрел с обеих сторон дороги. Тыл был отрезан. И если бы внезапно прекратилась суматоха, грохот оружия, глухие возгласы и настойчивые выстрелы, сотрясавшие воздух вокруг бойцов на холме Фавела, то они бы услышали, как вдали, на расстоянии двух лиг, 5-й полицейский батальон отчаянно перестреливается с вплотную подошедшими жагунсу.

Вся первая колонна оказалась в плену. Каким бы странным это ни показалось, у триумфаторов не было никакой возможности сойти со взятой позиции. Это признает и командующий экспедицией[283]:

«Поскольку подвергся нападению обоз, а ни один солдат, как показали известные случаи, не мог к нему пройти, я был вынужден отправить отряд кавалерии к генералу Клаудиу ду Амаралу Саважету, с тем чтобы получить у него необходимые боеприпасы, но и здесь мое решение оказалось невыполнимым, поскольку этот верховой отряд не смог пересечь линию огня противника, который вел обстрел на правом фланге».

Таким образом, обстреливаемая на правом фланге, откуда вернулся оттесненный кавалерийский отряд; обстреливаемая в тылу, куда не смогли прорваться два адъютанта; обстреливаемая на левом фланге, где полегла и застряла третья бригада; обстреливаемая спереди, где поредевшая артиллерия потеряла почти всех своих офицеров и замолчала, экспедиция была полностью подавлена врагом.

У нее оставался один крайне проблематичный и рискованнейший выход: выскочить из этой жуткой долины Фавелы, как из огромной братской могилы, орудуя штыками и саблями.

Однако была предпринята последняя попытка. Один посланник помчался, скрываясь и петляя в каатингах, на поиски второй колонны, что стояла менее чем в одной лиге к северу…

Колонна генерала Клаудиу ду Амарала Саважета вышла из Аракажу. Она остановилась неподалеку от Канудуса, прошагав 70 лиг. Войско шло через Сержипи, разделившись на бригады, до Жерембоабу, где 8 июня вновь соединилось, чтобы 16 июня в полном составе выступить в направлении конечной цели похода.

Колонна состояла из 2350 человек, включая орудийные расчеты, обслуживавшие две легкие пушки Круппа; благодаря грамотному построению, соответствующему обстоятельствам, она продвигалась легким и уверенным шагом.

Этот генерал, не забирая себе полную и беспрекословную власть, что было бы контрпродуктивно, разделил ее, не нарушая военной дисциплины, с тремя своими непосредственными помощниками: полковником Карлусом Марией да Силвой Те́лесом, Жулиа́ном Аугусту да Се́ррой Мартинсом и Донасиа́ну ди Араужу Панто́жей, командовавшими соответственно 4, 5 и 6-й бригадами. Они совершили такой переход (вплоть до первых домов мятежного поселения), который разительно отличался от остальных.

Не было никаких заранее утвержденных предписаний. Командиры не старались перенести на суровую сцену театра военных действий геометричность построений и жесткость заранее подготовленных планов. Они поняли кампанию так, как до́лжно – как непригодную для расцветающих пышным цветом военных теорий, которые полагалось воплотить со всем возможным формализмом, но как основанную на непосредственной и «неокультуренной» тактике, которая состояла из решений, отвечающих каждому конкретному моменту.

Впервые у бойцов были необходимые условия, чтобы соответствующим образом применить эту тактику: они были разделены на независимые друг от друга бригады, чтобы не рассеяться по дороге, и были достаточно мобильны, чтобы приспособиться к предельной скорости маневров; всё это, за исключением совсем уж внезапных сюрпризов, готовило к единственному, что могло ожидать их на войне своевольной, без правил, – к неожиданностям. Все три бригады, подвижные, гибкие и стойкие, снабженные собственными обозами, не задерживавшими их передвижение, – готовые к быстрому перестроению в зависимости от того, что именно потребует от них гимнастика партизанской войны или неровности рельефа, – при распределении общей массы дивизии предпочли численному преимуществу преимущество скорости и точности осуществления маневров в самых ограниченных пространствах, где бы ни произошло сражение, без неповоротливой, как Пирровы слоны[284], могучей, но непригодной артиллерии.

Впереди шла 4-я бригада, состоявшая из 12-го и 31-го батальонов под командованием лейтенант-полковника Сукупиры ди Аленка́ра Арарипи и майора Жуана Паше́ку ди Ассиза.

Возглавлял бригаду полковник Карлус Телес, и то было самое эффективное воинское подразделение, какое наша армия имела в последнее время.

Прекрасный образец этих непревзойденных бойцов из Риу-Гранди – храбрых, жизнерадостных и сильных, он, как и они, был подобием Андра́ди Не́виса, командира и солдата: дерзкий и рассудительный, бесстрашный и благоразумный, исполненный пыла отваги и спокойной смелости; он не брезговал драться плечом к плечу с рядовым солдатом в самом жарком бою, но лишь после того, как хладнокровно продумал весь маневр.

Благодаря участию в федералистской кампании на юге его окружал завидный ореол. Его образ воителя – статный и величавый вид титана, верный и незатуманенный взгляд – венчал самый героический эпизод – осада Баже́[285].

Канудусской кампании предстояло принести ему еще бо́льшую славу.

Он понимал эту кампанию, как мало кто другой. Им руководила военная интуиция гаушу*.

Возглавив свою бригаду, он помчался с нею к Сима́н-Диасу, куда прибыл 4 мая. Там он превратил ее в такое армейское подразделение, которое было приспособлено к условиям войны в данных обстоятельствах.

Он облегчил свою бригаду и вымуштровал; а поскольку изменить практическую выучку солдат, прошедших через суровое боевое испытание в полях Риу-Гранди, было невозможно[286], он постарался хотя бы частично, несмотря на неблагоприятный рельеф, дать своему войску ту же стремительность похода, ту же головокружительную скорость атаки. Из рот 31-го батальона он отобрал 60 человек, умелых всадников, прежних «королей кучильясов»*, не умевших медленно вышагивать с пехотными полками. Он составил из них эскадрон копьеносцев, а командование им вверил алфересу. Это было нововведение; оно казалось ошибкой. «Холодное и тихое» оружие Драгомирова[287], созданное для нападений и столкновений в степях и пампасах, на первый взгляд совершенно не подходило для неровного и покрытого колючими кустарниками рельефа.

Тем не менее позднее эта мера оказалась полезной.

Импровизированный эскадрон копьеносцев хорошо научился перепрыгивать через «бычьи рытвины»[288] в степях нашего юга.

Точно так же они покоряли и неровности сертана. Они приносили из разведки бесценные сведения. А впоследствии, когда колонны собрались на неуютной Фавеле, они использовали копье как стрекало, погоняя им рассыпавшееся по округе стадо коров – единственный источник пропитания изнуренной экспедиции.

Такое «двойное применение» копьеносцев доказало свою исключительную ценность, особенно в отношении их разведывательных функций, сразу же после выдвижения дивизии генерала Саважета из Жеремоабу к Канудусу. Благодаря им поход не сбивался с пути.

Несколькими днями ранее 20 солдат этого эскадрона рыскали по окрестностям вплоть до прилегающих к Канудусу областей, и проведенная ими разведка показала, что дорога не затруднена вплоть до Серра-Верме́льи, где начинаются первые возвышенности Кокоробо.

Колонна продвигалась по две лиги в день вдоль Ваза-Барриса, минуя по очереди маленькие населенные пункты: Пасса́жен, Канабра́ва, Брежинью, Мауари, Канше́, Эстрада-Ве́лья и Серра-Вермелья. До этого последнего пункта дошли 25 июня, готовые к встрече с врагом.

Впервые отправленная в сертаны военная экспедиция не позволила застать себя врасплох.

Кокоробо – это название относится не к одному горному хребту, а к несметному их количеству – напоминает остатки древнейших каньонов, эрозионных долин и русел мелководных ручьев, прорезанных Ваза-Баррисом в далекие эпохи, когда, быть может, он, многократно более полноводный, вытекал из огромного озера, покрывавшего холмистую равнину Канудуса. Масса воды, сдерживаемая наиболее крупными возвышенностями – они поднимались от Фавелы до Кайпана в юго-западном и северо-западном направлениях, уходя потом на северо-восток, – и огражденная горными хребтами По́су-ди-Сима и Канабрава, утекала на восток, прорывая собой узкие каналы.

Это геологическое пояснение продиктовано пространственной структурой Корокобо. Действительно, изрезанные ущельями горные хребты, дробясь на возвышенности с отвесными склонами, представляют собою руины затопленной, разбитой наводнениями плотины. Они горделиво высятся между долинами, как будто размечают плоскость равнин; и, несмотря на неправильные очертания, позволяют различить свой изначальный образ. Они – гора, сохранившая в себе отпечатки прежних геологических эпох. Ядро земли, характеризуемое теми силурийскими слоями, которые мы упомянули ранее, здесь проявляется на поверхности по мере того, как размывание пород бурными потоками счищает более современные осадочные породы. Так восстает, эксгумируя сама себя, изначальная гора, дерзостью гипсометрических кривых* отражая могучую силу стихии, что сражается с ней на протяжении веков. Как и на Фавеле, живучая каатинга умирает у ее подножия, избегает ее, обнажает ее склоны. Они же – то вспучившись валунами, то отвесно падая, словно крепостная стена, в чьих трещинах едва находят себе пристанище крохотные орхидеи, то нагромождаясь утесами, резкими пиками, шипами взбирающиеся всё выше и выше, словно зубья пилы, – представляют собой контраст с окружающими плоскими равнинами не только формою, но и определяющей структурой.

Перед путником, идущим из Канудуса в Жеремоабу, открыта одна лишь дорога – глубокая трещина, в которую устремляется Ваза-Баррис в своем пути на восток. Другого пути нет, река – единственная дорога, пройти можно только по ее пустому руслу; когда путник пройдет несколько метров, ему покажется, что он прошел через узкую калитку. Ущелье пройдено. Живо расступаются его отвесные стены, образуя впереди арки и изгибы, контрастируя с впадинами, образуя громадный амфитеатр. Однако рельеф всё еще неровный; впереди встают новые, более низкие холмы; и изначальный проход разделяется надвое: Ваза-Баррис делает изгиб и уходит направо. Эти два ущелья, ширина которых в определенных местах уменьшается до 20 метров, ведут дальше, постепенно искривляясь в соответствии с линией двух отрогов одного хребта; продолжаясь подобным образом, они затем сходятся обратно и – после исходного разделения – снова становятся единым целым, образуя единственный проход к дороге на Жеремоабу. По краям обоих ущелий до этого перекрестка встают уклоны центральных холмов и двух боковых хребтов, величественные и гордые, усеянные разбросанными валунами и сложенными скалами, делясь на ярусы, словно галереи чудовищного Колизея.

Ущелье, или проход, Кокоробо с формальной точки зрения есть участок земли, оба входа в который обладают воронкообразной формой и с обеих сторон подразделяются на два других, еще более неудобных. Дорога разделяется надвое ложным перекрестком двух русел, которые Ваза-Баррис одинаково наполняет во время паводков, делая центральные возвышенности островом, – а затем, вновь соединившись в одно целое, выходит на простирающуюся к востоку бескрайнюю и широкую равнину; дорога на Жерембоабу пересекает ее прямо посередине.

Таким образом, путник, следующий в противоположном направлении, идя из этого городка на запад, точно так же натыкается на перекресток. Выбрав одну из тропинок, правую или левую, он идет по ней, пока не находит единственный выход с другой стороны. Но, выйдя из запутанного ущелья, он не видит перед собою плоской равнины, как та, которую он оставил за собой. Рельеф всё еще остается неровным, хотя и в меньшей степени. Закладывая крутые повороты, Ваза-Баррис лавирует между холмами. Дорога, что следует его руслу, натыкается на препятствия и искривляется, огибая бесчисленные уклоны, отступая от утесов; она идет к долине крохотного ручейка, названного в честь одного из местных предводителей, который жил в тех краях, – Макамбиры.

Оттуда она уходит по обеим сторонам реки к Канудусу, что находится менее чем в двух лигах.

Авангард колонны Саважета, шедшей в этом направлении, остановился приблизительно в 500 метрах перед этой преградой. Это было 25 июня незадолго до полудня.

Копьеносцы обнаружили врага. Приблизившись на полном скаку к примитивным траншеям, они успели их заметить. Встреченные огнем, они что было мочи помчались обратно, потеряв двух солдат ранеными. Сразу после их возвращения в начало колонны, к 5-й бригаде, один из батальонов последней, 40-й, под командованием майора Нона́ту ди Се́йшаса, был преобразован в стрелковый, а два других, 34-й и 35-й, обеспечивали подкрепление. Генерал Саважет, которому доложили о встрече с врагом, пошел вперед с 4-й бригадой. Он остановился в 400 метрах от авангарда, чтобы подождать 6-ю бригаду, артиллерийскую дивизию и обозы, что шли в тылу, приблизительно в трех километрах. В это время передние подразделения – более 800 мужчин под командованием полковника Серры Мартинса – начинали атаку с интенсивной стрельбою, в которой неравномерный огонь стрелковой линии смешивался с дружными залпами взводов, что помогали ей с более близких позиций, энергично отвечая на выстрелы противника. Те отважно перенесли столкновение. «Смелые и упрямые, – говорится в отчете генерального командования об этом бое, – к тому же эти качества были как будто усилены превосходными позициями, которые занимал неприятель: те были размещены на всей ширине равнины и на значительном отрезке дороги. Противник не отступил, а, напротив, принял и выдержал бой, проявив твердость и энергию и осыпая наших бойцов выстрелами, так что мы начали нести некоторые потери погибшими и ранеными».

Как видно, это было точное повторение эпизодов на перевале Камбайю и на вершине Фавелы.

Жители сертанов заново (но в прежних условиях) проживали повторение одной и той же страшной и монотонной драмы, в которой они были невидимыми протагонистами. Чуть большее военное усилие не пошатнуло их системы – несомненно, потому что она была настолько совершенной, что не требовала исправлений и добавлений. Укрываясь за разбросанными повсюду брустверами и находясь при этом на высоте, они без промаха вели стрельбу по войску, которое представляло собою прекрасную цель, поскольку находилось внизу на голой, открытой равнине. И пули жагунсу начали прорежать самые близкие ряды, поражая стрелков, затем стали попадать в ряды подкрепления и дальше, двигаясь по высоким траекториям, накрывали последние шеренги тыла; со своей господствующей высоты они охватывали всю экспедицию.

При этом жагунсу не вели чрезмерно кучного огня. Жители сертанов брали не количеством, а точностью. Было видно, что выстрелы совершались бойцами, алчно считавшими все до одного патроны, не желавшими ни одного из них потратить зря, посылавшими их в тщательно выбранную цель. Таким образом, через некоторое время расчетливый огонь, на фоне которого ужасно грохотали 800 «манлихеров», начал становиться смертельным.

5-я бригада показала достойную восхищения дисциплинированность: она сдерживала его в течение двух часов, не сходя со своей позиции на берегу Ваза-Барриса, прячась среди покрывающих его редких кустов. За всё это время она не продвинулась ни на шаг. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять рискованность наступления по двум ущельям, что находились напротив: атакующее войско тогда было бы вынуждено продвигаться маленькими отрядами, теряя мощь как раз на самом решительном этапе. С другой стороны, и обойти их нельзя было никак. Справа и слева возвышались неровные, острые горы, и какой-либо маршрут между ними подразумевал бы обход, возможно, с промедлением – и под наблюдением врага. Это только уменьшило бы шансы на успех.

Генерал Саважет верно оценил тяжелейшее положение.

У него было восемь превосходно вооруженных батальонов – и всё же бой был неравным. После уверенного похода, когда солдаты шли с легким сердцем, окрыленные полезными сведениями разведки, точно предопределившими день и место столкновения, вот они теперь уже два часа стоят, скованные, теряющие людей и неспособные к действию под безнаказанным обстрелом сборища разбойников.

Положение требовало конкретных, непосредственных решений, немедленной стратегической импровизации, тут же претворяемой в жизнь. Однако в силу вышеописанной дилеммы и контраста между занимаемыми сторонами позициями никакого выхода не обнаруживалось. Общее мнение в сложившейся обстановке сводилось к необходимости ответить – невзирая ни на что – на варварский обстрел. Авангарду было послано подкрепление. Прибыла артиллерия, и одна из пушек была двинута к передовой.

Гору подвергли обстрелу. Гранаты и снаряды летели в нее, поражая со всего размаха ее склоны либо же отскакивая рикошетом; пули и осколки натыкались в своем полете на покрытые трещинами боковые поверхности горы; взрываясь между скалами, подрывая их, толкая, заставляя их с грохотом катиться вниз по утесам, как будто это рушились куртины крепости, они, казалось, полностью обнажают позиции противника. Но обстрел дал противоположный эффект. Он вызвал жесточайший, удивительный, необъяснимый ответ, еще сильнее, еще живее рвавшийся из-под засыпанных траншей. Стрелки едва могли сдержать его. Их ряды редели. Два батальона подкрепления отчаянно бились, но их жертва была тщетной, а количество потерь неумолимо росло. Остаток экспедиции, растянувшейся колоннами на два километра в сторону тыла, стоял на месте.

Это было почти поражение.

Через три часа перестрелки атакующие не продвинулись ни на пядь. Стоя в 500 метрах от противников, они – вперив тысячи глаз в обнаженные холмы – не увидели ни одного. Нельзя было оценить их количество. Самые высокие холмы, нависавшие над долиною, казались безлюдными. Их палило жестокое, горячее солнце; все морщины и складки рельефа были на них видны; можно было пересчитать по порядку огромные каменные блоки, беспорядочно разбросанные на их поверхности, одни еле стоящие на тонком основании, готовые упасть, другие сложенные во внушительные курганы; различимы были перемежавшие или покрывавшие их заросли неприхотливых бромелий, кароа и макамбиры с блестящим, прямым и длинным прицветником, словно меч отражающим солнечный свет; в меньшем количестве видны были одинокие тонкие кактусы; а вдали в беспорядочном нагромождении виднелись другие, точно так же безлюдные вершины.

И из этой пустоты, из этого абсолютного, впечатляющего одиночества вырывалась, лавиною спускаясь по склонам, «кучная и непрерывная стрельба, как будто там находилась целая дивизия пехоты»![289]

Жагунсу могло быть и двести человек, и две тысячи. Их точное число никогда не стало известно. Кампания вновь приняла тот странный оборот, которому, казалось, суждено было навсегда остаться непостижимым. Поскольку идти им было некуда, оставались только крайние решения: или, медленно и не переставая сражаться, отступать, пока батальоны не окажутся недосягаемыми для пуль, или обойти неприступный участок, пустившись на поиски более доступного пути по флангам, что привело бы к неизбежному разброду; или помчаться лобовой атакою на утесы, чтобы их захватить. Последний вариант был самым героическим и самым простым. Он был предложен полковником Карлусом Телесом и принят генералом Саважетом. Как он признается в официальном документе, с достойным сожаления недовольством характеризуя врага, который заставил его остановиться, он не мог допустить, «чтобы две-три сотни бандитов столь длительное время сдерживали поход второй колонны». А поскольку он задействовал чуть более трети своего войска, это его спасло, дав возможность провести быстрый маневр, что, несомненно, было бы невозможно, если бы все батальоны с самого начала заткнули собою оба входа в ущелье.

Маневр был спланирован: «5-я бригада, которая сначала стояла на позициях среди каатинги, должна была выступить с левого фланга вдоль русла реки, чтобы вытеснить противника с находящихся с этой стороны центральных холмов и утесов, а 4-я бригада должна была двигаться с правого фланга, заранее – при выходе с дороги в долину – выстроившись в колонну».

Эскадрон копьеносцев находился между ними; он должен был атаковать центральное направление. 6-я бригада не должна была принимать участия в бою и оставалась в качестве подкрепления в тылу, охраняя обозы.

Так, пять батальонов, принимавших участие в наступлении, расположились перпендикулярно с усилением левого фланга, где стояли колоннами передовые роты полковника Серры Мартинса, а в 400 метрах позади и чуть правее выстроилась шеренгою бригада Телеса, имея на своем левом фланге эскадрон копьеносцев.

Это построение рисовало на поверхности равнины точные очертания огромного молота.

И последовавшая за этим атака – кульминационный эпизод сражения – стала ударом такого молота, единовременным натиском 1600 штыков, направленным на гору.

Нападающие продвигались в одном ритме: передние взводы ударили по склонам и устремились по левому ущелью, а 4-я бригада бегом, держа оружие в руках и не стреляя, быстро сокращала расстояние до неприятеля. Возглавлял ее полковник Карлус Телес. Этот выдающийся офицер – напоминавший статью Озориу*, а кавалерийской доблестью Тюренна* – прошел, не вынимая меча из ножен по привычке, которой не изменял за всё время кампании, весь этот отрезок пути вместе со своими людьми под градом пуль.

У подножия горного хребта, слева, открывалось правое ущелье, куда отважно и стремительно двинулся кавалерийский эскадрон. Однако 4-я бригада за ним не пошла. Она начала наступление на холмы. Жагунсу не рассчитывали на такой бесстрашный маневр, нацеленный непосредственно на занимаемые ими позиции, несмотря на препятствия и трудное восхождение. Впервые жагунсу оказались застигнуты врасплох неожиданной тактической комбинацией, что сбивала их с толку и заставляла перемещать в другие точки бойцов, которые должны были запереть оба узких прохода, куда, как они полагали, устремится всё войско. 4-я бригада, совершая самую оригинальную штыковую атаку с восхождением по крутому и усеянному ямами склону, взяла на себя решающую роль.

Это был удивительный маневр. Поначалу он шел как надо. Солдаты приблизились сверкающей шеренгой в сотни метров длиною. Окружили основание холмов. Приготовились и начали подъем. Затем шеренга в нескольких местах стала изогнутой, после этого – искривилась из-за рельефа холмов и наконец совсем потеряла свою связность и распалась. Жители сертанов, прятавшиеся в засадах над ними, наносили по ней удары; а неровный рельеф, со своей стороны, способствовал рассеянию. Прорванная во всех местах линия атаки, распавшись на отдельные, потерявшие связь друг с другом, взводы, рассыпалась по склонам утесов…

Полковник Телес, направляя линию атаки с правого фланга 31-го пехотного батальона, потерял здесь лошадь: пуля попала в нее прямо по нижней линии седла. Сменив коня, он собрал рассыпанные отряды бойцов, в которых уже смешались солдаты из обоих находящихся под его командованием подразделений. Он приободрил их и отважно повел на ближайшие траншеи. Они были пусты, но на дне каждой лежали десятки стреляных гильз, еще сохранявших тепло. Согласно своей привычной тактике, жагунсу ускользали у войска перед носом, отступая, петляя, пользуясь всеми элементами рельефа, переводя сражение в другое место, навязывая противнику изнурительную и бесполезную погоню. Однако вскоре, когда были взяты первые позиции, с вершин, нависающих в том месте над ущельем, стало видно карабкающуюся по ним 4-ю бригаду. Падали мертвые и раненые, некоторые из них скатывались на самое дно ущелья, вниз, куда вошли 60 человек из эскадрона копьеносцев и артиллерийский отряд; и те и другие не удержали строя при встрече с укрепленными траншеями по обе стороны реки в том месте, где разделяются оба ущелья, – траншеи здесь оказались настоящей плотиной. На склонах левого фланга 5-я бригада, точно так же утратив свое исходное построение, сражалась таким же беспорядочным образом.

Картина стала отчаянной. Пять батальонов сражались между холмов, не в силах добиться какого-либо преимущества даже после четырех часов боя. Значительно увеличилось число раненых, выброшенных из водоворота атак, шатавшихся, падавших или опиравшихся на ружья, как на костыль; они бродили по склонам, спускаясь по ним среди беспорядочно лежавших там погибших.

Внизу, в узкой долине, ржали, охваченные страхом, потеряв наездника и носясь во всех направлениях, кони эскадрона копьеносцев, который дерзко понесся на огромную траншею у реки…

В этом огромном смешении всего и вся некоторые взводы 31-го пехотного батальона наконец в несравненном пылу отваги взобрались к самым высоко расположенным траншеям правого ответвления хребта. Оказавшись таким образом отрезанными, стрелки из траншей, последовательно расположенных на некотором расстоянии друг от друга по линии горных пиков, неожиданно оставили их. То не было привычное коварное отступление; то было бегство. Вот они, противники, в первый раз они предстали, хоть и мимолетно, перед солдатами: они бежали врассыпную по холмам, зажав в руках оружие, скатываясь и скользя по склонам, чтобы совсем исчезнуть. Солдаты преследовали их по пятам; и наступление, повсеместно усиленное, в едином порыве продвинулось вперед, распространяясь до самого края левого фланга. Это была победа. Через несколько минут обе бригады, смешав свои двигавшиеся ускоренным маршем батальоны, сгрудились в последнем и единственном проходе через ущелье.

Жагунсу, однако, пребывая в беспорядочном состоянии после первого отступления, вновь начали оказывать то же необъяснимое сопротивление. Оставив свои позиции и освободив опасный переход, они издали встречали триумфаторов выстрелами, повторявшимися с большими интервалами.

Генерал Саважет был задет пулей и сбит с коня; то же произошло с адъютантом и частью сопровождавшего его кавалерийского отряда на входе в правое ущелье, куда генерал входил в тылу колонны, когда вдалеке были уж слышны победные возгласы бойцов авангарда. Как всегда, жители сертанов урезали военный успех, необъяснимо возникая среди поля проигранного боя. Даже разбитые, они не давали себя раздавить. Оттесненные со всех позиций, они находили для себя новые убежища, побежденные и грозные, отступающие и убивающие, как парфяне.

Тем не менее они понесли серьезное поражение; об этом красноречиво говорит название, данное ими впоследствии колонне, которая его нанесла: «талантливый батальон». Ибо бой при Кокоробо, начинавшийся неуверенно и нерешительно, со сдобренного безрезультатною стрельбой трехчасового промедления, но закончившийся смертоносной штыковой атакой, был действительно редким случаем дерзкой отваги, оправданной лишь готовностью проводивших ее отрядов, их особой природой. В рядах войска преобладали солдаты из Риу-Гранди. А бесстрашные гаушу, с большим трудом переносящие медлительные тяготы войны, не имеют себе равных во внезапных бесстрашных вылазках.

Пехота южан – это ударная сила. Другие войска, быть может, превосходят ее в точности, огневой дисциплине и сложной игре маневров. Но когда доходит до холодного оружия, эти спешившиеся кентавры налетают на неприятеля, подобно мчащимся по пампе скакунам. И им улыбнулась удача провести блистательную операцию с непревзойденным успехом.

Вечером, когда войско расположилось лагерем за ущельем, были подсчитаны понесенные потери: 178 человек, из них 27 погибших. Из офицерского состава было двое погибших и десять раненых.

6-й бригаде, не принимавшей участия в бою, было поручено хоронить погибших; она разбила лагерь в тылу двух остальных, занимавших обширную высоту над дорогой.

Оставшийся поход был непрекращающимся боем. Продвигались медленно. Весь день 26-го числа потратили на короткую дорогу до слияния с Макамбирой в нескольких километрах от Кокоробо.

Тогда генерал Саважет сообщил войску, что на следующий день, 27-го числа, согласно решению общего командования экспедицией, они должны находиться в окрестностях Канудуса, где все шесть бригад соединятся и вместе ударят по поселению. До него было недалеко. На высоких вершинах уже были различимы редкие хижины, расставленные согласно описанному ранее плану: стоявшие между траншеями и замаскированными бромелиями рвами – и жилища, и укрепления разом.

В тот день – уже на исходе всего марш-броска – вторая колонна, ведомая 6-й бригадой во главе с 33-м пехотным батальоном, вторгалась в пригороды громадной цитадели. И едва пройдя два километра, когда основная масса бойцов еще не покинула лагеря, батальоны полковника Пантожи, попав под обстрел со всех сторон, оказались вовлечены в серьезное сражение.

Было немедленно принято решение, которое произвело столь действенный эффект накануне. 26, 33 и 39-й батальоны, выстроившись в шеренгу, обнажили штыки и стремительно бросились вверх по холмам. Вскарабкавшись по ним толпою, они обнаружили себя в окружении других бесчисленных холмов, что простирались во все стороны, усеивая изрезанную неровностями землю на многие километры вокруг…

Со всех них велся огонь, сходившийся в одной точке; стрельба шла из лачуг, покрывавших вершины холмов. Поле боя, теперь уже бескрайнее, как нельзя более благоприятствовало противнику: стоило завладеть любой из возвышенностей, и перед солдатами вставали сотни других. Стоило спуститься с холма, и солдаты попадали в лабиринт расщелин. Наступление представляло бы собой утомительное петляние по неровным склонам. В нескольких километрах впереди можно было еще нечетко различить Канудус с его унылым видом огромного заброшенного раскопа…

Битва велась уже в окрестностях поселения и была жесточайшей.

Очень скоро все три передовых батальона обнаружили, что неспособны выдержать ее: из набитых бойцами хижин, изо всех рассыпанных по холмам траншей в одну и ту же цель били меткие выстрелы, выкашивая ряды солдат.

Одна рота 39-го батальона уже в самом начале боя была буквально раздавлена при попытке взятия одного из этих диких редутов. Она взобралась на скалу, застряв на ее вершине, на краю широкого рва, пока из лачуги за ним, изо всех щелей в ее стенах, велась, поражая солдат почти в упор, яростная пальба. Рота быстро потеряла командира и сразу после него двух сменивших его младших по званию; позиция была взята под руководством сержанта, когда ряды атакующих значительно поредели.

Ввиду такого неожиданного сопротивления к этой бригаде, неспособной вести бой на столь огромном поле боя, пришли на помощь две остальные. Один за другим 12, 31, 35 и 40-й батальоны наступали, посланные в подкрепление. Больше тысячи штыков – почти вся колонна – участвовали в столкновении. Тогда жагунсу отступили; отступали медленно, с холма на холм, оставляли одну позицию, чтобы показаться на другой, заставляя неприятеля всё время то спускаться, то подниматься, как будто хотели завлечь его в Канудус, изможденного и измученного обстрелом. Они вернулись к своей неизменной тактике. Поле боя начало уходить из-под ног наступающей армии. И штыковой штурм уже не был так блистателен, как при Кокоробо. Атака выдыхалась по мере такого прерывистого, состоящего из множества элементов, отступления. Взводы брали высоту, не встретив на своем пути ни одного врага. Сразу же попав в промежуточной позиции под перекрестный огонь с ближайших вершин, они стремительно спускались небольшими группами в поисках безопасного участка в ложбинах – чтобы затем повторить тот же изнурительный подъем и таким же опасным образом подставиться под пули.

Кроме огромного количества простых солдат, начали терять и старших офицеров. Командир 12-го батальона, лейтенант-полковник Триста́н Сукупира, получил смертельную рану, спеша на помощь авангарду. Командир 33-го батальона, лейтенант-полковник Виржилиу Наполеон Ра́мус, тоже получил ранение и был выведен из строя, как и штабс-капитан того же подразделения Жуакин ди Агиа́р. Многие и многие другие пали жертвой этого смертельного боя при Макамбире (так называлось близлежащее местечко), поскольку рельеф исключал возможность противопоставить головокружительным маневрам врага какие-либо тактические комбинации и любой успех зависел исключительно от личной храбрости. Некоторые из офицеров, как, например, капитан-адъютант 32-го батальона, оставались в бою, несмотря на множественные тяжелые ранения, глухие к приказам своих командиров оставить бой и покинуть линию огня. А она вытянулась на три километра: очерчивала собою утесы, дрожала и мерцала в ложбинах и уходила к Канудусу…

Остановила их ночь. Экспедиция находилась в четверти лиги от мятежного поселения. Вдали, прямые и высокие, белели в буром полумраке сумерек башни новой церкви…

Цель похода через Жеремоабу была наконец достигнута. Но вторая колонна заплатила за это высокую цену: в тот день потери составили 148 человек, из них 40 погибшими; среди офицеров было шесть погибших и восемь раненых. Общие потери за время похода составили 327 человек – такова была цена перехода из Кокоробо длиною меньше трех лиг.

Но всё говорило об успехе, который это окупал. Предусмотренный график движения по маршруту был выдержан со всей возможной пунктуальностью: расположившись лагерем, войско генерала Саважета через несколько минут услышало, как на левом фланге тишину ночей сертана прорывает долгим рокотом с контрфорсов Фавелы канонада, начатая в тот час авангардом первой колонны.

28-го числа, снявшись с лагеря рано утром и заняв позицию на небольшом плато в двух километрах от поселения, колонна генерала Саважета сама приступила к артиллерийскому обстрелу, пока два батальона бригады Карлуса Телеса отважились выдвинуться еще ближе, наскоро изучая окрестности. Один кавалерийский отряд, руководимый отважным бойцом, которому суждена была героическая смерть (алфересом Вандерлеем), вел разведку на левом фланге до Фавелы, где в то время – в восемь утра – не смолкала интенсивная канонада.

Вторая колонна, находясь в двух шагах от экспедиционного командования, была готова к атаке. Она дошла до цели, завершив поход на 70 лиг боем длиною в три дня.

Она заставила врага с собой считаться; она оказалась готова к исключительному характеру кампании; а неудержимое наступление, начатое в Кокоробо и без перерыва доведенное до занимаемой теперь позиции, могло триумфально вынести ее в центр Канудуса, на саму церковную площадь. Несмотря на понесенные потери, она шла вперед, полная надежд и крепости духа. Инструкция на 26-е число, в которой командир колонны сообщает о будущей атаке совместно с товарищами из первой колонны, говорит сама за себя.

Она была дана в Трабубу, на переходе через ущелья. Ее лаконичность красноречива. Весть, принятая со всеобщим энтузиазмом, была облечена в несколько учтивых и искренних слов:

Тем не менее долгожданное соединение путем совместной атаки произойдет не в центральной части театра военных действий.

Ко всеобщему удивлению бойцов второй колонны, которые, не сводя глаз с Фавелы, всё ожидали, когда батальоны первой колонны начнут спускаться с северных вершин, в лагерь явился некий местный житель с сообщением от командующего о ее тяжелом положении и с просьбой о помощи. Известие было невероятным, и его приняли сперва за коварную ловушку врага. Вестника держали в лагере до прихода еще одного эмиссара, который бы подтвердил сообщение. Этот второй посланец, доблестный алферес, участник инженерного отряда, не заставил себя ждать. Командир экспедиции просил вторую колонну о незамедлительном подкреплении. Ввиду этого повторения просьбы и подробностей, ее поясняющих, генерал Саважет, который сначала собирался отправить только одну бригаду с боеприпасами, оставив остальную часть войска удерживать занятую позицию, устремился на левый фланг со всеми своими людьми. К одиннадцати часам он прибыл на Фавелу – как раз вовремя, чтобы освободить осажденную армию.

Но весь план кампании оказался перевернут, и тщетными оказались все усилия, потраченные на походы через Розариу и Жеремоабу.

Объединение колонн позволило отправить воинский контингент, чтобы отбить обратно стоявший в тылу обоз. Это задание было поручено полковнику Серре Мартинсу, который немедленно отправился в тыл разъединенной экспедиции, ведя 5-ю бригаду – в опасный пересменок между сражениями – к Умбуранасу, где успел спасти от растерзания 5-й полицейский батальон и спасти часть груза с тех 180 повозок, которые, рассыпавшись по дорогам, оказались серьезно пощипаны жагунсу.

Однако этот успешный маневр почти не улучшил условий, в которых находилось войско. Оно всё еще пребывало в ступоре. Стало очевидным, что отныне ему предстоит существовать в безотрадной обстановке всевозможных лишений.

В рапорте о событиях 28 июня они охарактеризованы как «страница, испещренная ужасами, но овеянная славой».

Но провал был явный.

Историю не обманули фанфары побежденных. Армия победителей – согласно яркому эвфемизму официального командования, намеренного скрыть тот провал, – вечером того дня положительно являла собою сборище скитальцев. Триумфаторы, шагу не могущие сделать с завоеванной позиции, потерпели неудачу в критический момент войны – выдохшись в бесплодных стычках и сомнительных, равных поражению, победах. По мере того как у них схожим образом убывали как физические силы, так и сила духа, они чувствовали себя разъединенными; в определенном смысле единственным, что их связывало, было внешнее давление того самого противника, которого они рассчитывали легко принудить к отступлению. Теперь они обязаны были стать героями. Отвага, храбрость, исполненная волнений и потрясений, полная готовность к ужасам. Такие чувства охватили самых необычных побежденных – и чувства эти были безжалостными, со всех сторон увлекавшими их в трясину смутной, неопределенной осады; подобно неподкупному арбитру, они отсекали все лазейки для дезертирства. Таким образом, наши солдаты, даже оставаясь исполненными отваги, были вынуждены подчиниться суровейшим обстоятельствам, что не делали разницы между героями и трусами.

Военная история, сплетение драматических обстоятельств и смешение самых невероятных противоположностей, полна примеров того, как страх привел к славе. Неуемная персидская военная страсть создала героическое отчаяние «Бессмертных»[290]; брутальная казачья ярость обессмертила маршала Нея[291]…

В эту летопись нам предстояло вписать еще одну яркую главу – схожую если не масштабом событий, то таким же контрастом, – потому что свирепое упрямство жагунсу преобразило изнуренные батальоны генерала Артура Оскара. Они остались здесь объединенными, ибо их стягивал каменный пояс траншей, неустрашимыми, ибо им некуда было отступить; героическими в силу сложившихся обстоятельств; загнанными в безвыходное положение; пулями пришпиленными к клочку земли…

Внутри скопления бригад не было и намека на разбитый по правилам лагерь. Не ставились палатки, чтобы не занимать и без того узкое пространство. Боевые соединения не выстраивались и не разделялись на роты и отряды. Войско – 5000 солдат, более 900 раненых и погибших, тысяча с лишним верховых и тягловых животных, сотни повозок – ни флангов, ни тыла, ни авангарда – пребывало в совершенно расстроенном состоянии. В тот день первая колонна потеряла 524 человека; вместе с 75 солдатами предыдущего дня потери составили 599 человек. Вторая колонна оказалась в схожем с первой положении, поредев на 327 бойцов. Итого: 926 жертв. А еще было бесчисленное количество изможденных, изнуренных дорогой, бесчисленное количество голодных и подавляющее большинство тех, кто пал духом как после недавних жестоких смертей, так и при виде непогребенных товарищей, что еще утром были исполнены пыла и отваги:

– Томпсон Флорес, погибший во время трагически-безрассудного командования 7-м пехотным батальоном; Тристан ди Аленкар Сукупира, прибывший со второй колонной уже в агонии; Нестор Вила́р, штабс-капитан 2-го полка, в котором пало более двух третей офицеров от артиллерии; почетный офицер Гутье́ррес, художник, пошедший в поход ради мрачной эстетики сражений; Соуза Кампус, всего минуту командовавший 14-м батальоном… и другие солдаты и офицеры всех чинов и званий лежали, разбросанные повсюду.

Глубоко в глотку ущелья уходила длинная трещина, образованная бурными потоками. Там восемьсот с лишним раненых усугубляли всеобщее смятение ранящим душу зрелищем неизбывного страдания. Эта трещина в земле, где был устроен полевой госпиталь, являла собою наглядное свидетельство удара, что настиг экспедицию, сломав ее пополам. Ее вид заставлял дрожать сильнейших. Ибо, в конце концов, эти потери были тщетны и ничто не объясняло подобного исхода столь тщательно составленного плана. Сомкнувшись в триумфальном порыве, обе колонны бессильно уперлись в действительность. Меркли блистательные слова рапортов и боевых инструкций. Войска находились в центре военных действий – и не могли сделать ни шагу вперед, ни, что еще хуже, ни шагу назад. Они выпустили в воздух более миллиона пуль; отразив неприятеля в каждом столкновении, они теперь чувствовали, что он грозит им извне, берет их в кольцо, отрезает путь к отступлению, после того как они перекрыли ему путь к наступлению.

Действительно, всё говорило о полной осаде. По дороге к тылу 5-я бригада потеряла 14 бойцов. 5-й полицейский батальон – 45. На обратном пути их сопровождал неустанный огонь из траншей.

В самом центре мятежной территории экспедиция, не имея ни малейшей стратегической линии, соединяющей ее с Монти-Санту – если не считать усеянной траншеями опасной дороги на Розариу, – оказалась совершенно отрезанной. А поскольку отвоеванный обоз уменьшился более чем вполовину – оставшееся отошло жителям сертанов или пришло в негодность, – то войско потеряло крайне важный для чрезвычайных обстоятельств запас боеприпасов, оставив противнику 450 000 патронов, чего было достаточно для продолжения сопротивления в течение неопределенного времени. Эта экспедиция снабдила врага боеприпасами – в дополнение к предыдущей, окончившейся весьма своеобразным образом и подарившей ему ружья. Те еще грохотали над лагерем. Таким образом, побежденные, устраивая явные и грубые провокации, возвращали обратно пули ошеломленным победителям, которые не могли дать им ответ.

Спустившаяся ночь не принесла передышки; не было даже короткого перемирия, так что войско не могло перестроиться. Мерцающий лунный свет открывал его прицелам жагунсу, которые, ведя расчетливый огонь с длинными паузами, демонстрировали, что по очереди несут свою страшную вахту.

Время от времени какой-нибудь солдат в нарушение дисциплины разражался беспорядочными ответными выстрелами. Остальные, слишком утомленные, повалившись на хаотично разбросанное обмундирование, лежали на жесткой земле, обнимая свои ружья: бойцы оказались бесполезными…

Ночью 28 июня началось затяжное сражение.

С того момента до самого конца кампании войско жило в состоянии постоянной тревоги.

Настало печальное время лишений, тревог и страданий. На рассвете 29-го числа обнаружилась нехватка провианта для полноценного питания солдат первой колонны, которые и без того неделю держались на сокращенном пайке.

Вторая колонна имела бо́льшие запасы, но, поделившись ими с первой, не могла обеспечить пропитание на три дня. Таким образом, в самом начале этого исключительного этапа кампании стали истощаться последние ресурсы: в тот же день были забиты быки, которые до этого катили тяжелую 32-фунтовку. В то же время перед войском стояла тяжелейшая задача: создать из этого скопления людей и грузов армию; вновь построить рассредоточившиеся батальоны; вновь собрать бригады; вылечить сотни раненых; похоронить погибших и расчистить узкую позицию от грузов и транспорта, что занимали собой слишком много места. Однако эти необходимые работы проводились без какого-либо порядка, в спешке, не будучи направляемыми чьей-то одной твердой волей. Требуемое участие командиров соединений и непосредственно младших офицеров было спонтанным и сводилось к предложению бесчисленных срочных мер. Таким образом, усилия всех этих людей, что наталкивались друг на друга в суматохе; копали импровизированные траншеи; беспорядочно толпились в подобии строя; перетаскивали грузы и трупы; отводили в сторону мулов, чьи подковы представляли постоянную опасность для ползком передвигавшихся практически у них под ногами раненых, оставались несогласованными и не приносили общей пользы.

Тем не менее отчаяние еще не овладело ими полностью.

Рассвет вернул им силы; и, несмотря на уже немало выразительных примеров, они еще не поняли свирепого упрямства жителей сертанов. Так что солдаты вновь принялись лелеять утешительную мысль о скорой развязке, которую должен был принести мощный артиллерийский обстрел с выгодной позиции непосредственно над поселением. Казалось очевидным, что деревня в сертане не сможет выдержать многочасовую навесную стрельбу снарядами, летящими из девятнадцати современных пушек.

Но первый выстрел по Канудусу произвел такой же эффект, как камешек, брошенный в улей. На лагерь, который до этого момента был оставлен в относительном покое, снова, как накануне, внезапно посыпались выстрелы; и, как накануне, бойцы поняли, что ответный огонь по расходящимся траекториям оказывался почти невозможен, поскольку круг атаки был слишком широк. Кроме того, наше войско было зажато под холмом, стрелять бы пришлось вверх и без прицеливания, что сделало бы стрельбу – помимо ее безобидности для противника – еще и пустой тратой и без того ограниченного количества боеприпасов. С другой стороны, эффект от артиллерийского обстрела был совершенно ничтожным. Взрываясь внутри домов, снаряды делали отверстия в их стенах и крышах, а непрочная глина, подобно экранам, как будто амортизировала их, и радиус поражения был минимальным, а многие гранаты не разрывались вовсе, поскольку запал не срабатывал. По этой причине в качестве основной цели снова была выбрана новая церковь, внушительной крепостью возвышавшаяся над скоплением лачуг. Там выстраивались шеренги жагунсу – они стояли за карнизами несущих стен, толпились на башнях, ниже высовывались из открытых стрельчатых окон, а совсем внизу, у основания, стояли на уровне цоколя, изрезанного узкими, как ружейные бойницы, вентиляционными отверстиями.

На нее была наведена 32-фунтовка Уитворта, специально прибывшая сюда, чтобы снести ее стены. Однако в тот день ее рык пронесся над церковью, не задев ее: снаряды свистели поверх нее и терялись в нагромождении лачуг. Один только снаряд упал на церковном дворе, повредив штукатурку фасада. Остальные ушли в никуда. Этот провальный первый выход колосса был вызван прежде всего поспешностью тех, кто его науськивал.

То было отчаянное и навязчивое исступление. Огромное орудие – крупнейший из легавых псов этого охотничьего отряда – стало чудовищным фетишем, что пробуждало древние, первобытные химеры. Его окружали пыхтящие, нетерпеливые, кое-как исправляющие неверную траекторию выстрелов бойцы всех мастей.

Даже один из медиков, Алфре́ду Га́ма, не смог удержаться от желания навести его. Он пал на месте. Прорыв пороховых газов через зазор между снарядом и каналом ствола в начале выстрела воспламенил стоявшую неподалеку бочку с порохом, так что взрывом убило и испепелило его, 2-го лейтенанта Одило́на Кориолану и несколько солдат.

Этот инцидент показывает, как велось сражение…

Естественно, что бой был бесплоден, ведь бомбардировка, грохочущая и не наносящая вреда, оказывалась лишь внушительной овацией отваге местных жителей.

К наступлению ночи никаких успехов достигнуто не было. Дуэль на расстоянии доказала свою контрпродуктивность, в то время как те выстрелы, которые раздавались вокруг войска, безошибочно указывали всем бойцам на то, что их окружают. Это была классическая осада, хоть и скрывавшаяся за разреженностью вражеских шеренг, которые – еще не сомкнутые, но уже многочисленные – растянулись по склонам холма. Бригада, батальон, даже рота могли стереть их или сломать в штыковой атаке; но стоило бы им прервать движение, как они снова ощутили бы себя в окружении, снова на них посыпались бы выстрелы с флангов, снова, как из-под земли, вокруг них выросли бы неумолимые противники, подрезая им сухожилия. Неизменная тактика жагунсу показывала всю свою мощь в этом состоящем из отступлений сопротивлении, что использовало каждый изгиб рельефа, которые давала им защитница-земля. То был бой гибкой анаконды с могучим быком. Змея обвивает свою добычу и ослабляет хватку, чтобы та могла вдоволь набегаться и утомиться; затем она сокращает свое тело и тянет добычу назад; сжимает кольца, чтобы снова ослабить их, позволяя быку изнурить себя, бодая землю рогами, а затем снова сжать, не давая ему и пошевелиться, – и так до полнейшего изнеможения…

Стороны поменялись ролями. Люди, оснащенные военной техникой, которую произвела современная промышленность, в материальном отношении были сильны и брутальны; они поливали тоннами стали из пушек мятежников, которые встречали их отменным и хитроумным фехтованием. Они щедро дарили противнику обманчивое удовлетворение от бесполезных побед, но когда те, усеяв пулями поверхность каатинг, водружали свои флаги и наполняли тихие и безлюдные края звуками горнов, играющих утреннюю зарю, жители сертанов, не обремененные этим благом цивилизации, аккомпанировали их победным гимнам свистящими пулями дробовиков…

Артиллерийский обстрел 29 июня не смутил их и не рассеял. На рассвете 30-го числа весь лагерь подвергся нападению. Как всегда, это был шок, стремительный наскок, вечное повторение одних и тех же событий. Была одержана очередная победа. Враги, подходившие со всех направлений, были оттеснены во всех направлениях. С тем лишь, чтобы через несколько часов вернуться и снова быть оттесненными; а через короткое время снова вернуться и снова быть оттесненными – прерывисто, ритмично, подобно волне, что монотонно, то ударяя, то отступая, бьет по склону горы. Артиллерия, как и накануне, запустила несколько снарядов по крышам внизу. А на войско, как и накануне, сыпались не слишком частые ружейные пули с тех же самых крыш и с ближайших холмов, без каких-либо перемен…

Положение окончательно стало совершенно невыносимым. Стояние на Фавеле было крайне неудобным, поскольку не только увеличивало количество каждодневных потерь без какого-либо результата, но и с каждым днем понижало боевой дух экспедиции, порочило ее репутацию и вскоре стало бы совсем бессмысленным из-за полного отсутствия боеприпасов. Сойти с позиции означало сохранить определенную вероятность осадного положения – более опасного, чем открытый бой. Некоторые из высших офицеров предложили тогда единственную меру – вынужденную и срочную: немедленную атаку на поселение.

«Однако, как бы то ни было, 30 июня войска занимали выгодную позицию; артиллерия могла еще несколько часов продолжать обстрел Канудуса; а затем было возможным предпринять атаку на цитадель. Этому в высшей степени благоприятствовала готовность командиров колонн, бригад и соединений, младших офицеров и солдат, чьим главным стремлением было достичь Ваза-Барриса, что означало для них простор, которого они были лишены в зажатом положении, втиснутые во всевозможные щели, где и двум тысячам человек не хватает места, не то что шести»[292].

Тем не менее командующий экспедицией отказался от этого решения, «полагая, что вскоре из Монти-Санту придет подкрепление с провизией, как ему обещал уполномоченный главного квартирмейстера, и только тогда, через три дня полноценного питания, будет атака на укрепления Канудуса».

Но этого подкрепления не было. Тридцатого числа ему навстречу была выслана бригада полковника Медейруса, чтобы встретить его в Байшасе и сопроводить до лагеря; никого не встретив в данном месте, Медейрус проследовал к Монти-Санту, где тоже не было никакого подкрепления. И армия, которая уже на момент его ухода начинала чувствовать голод, вступила в период неописуемых испытаний и лишений.

Выживали как повезет, подстраиваясь под обстоятельства. Самостоятельно, без ненужных формальностей и разрешений, солдаты начали организовывать – поодиночке или маленькими звеньями – опасные вылазки за кукурузой и маниоком, что росли на разбросанных по округе редких полях; охотились на полудиких коз, что паслись в беспорядке, забытые с начала войны; загоняли к себе крупный рогатый скот. Никто не мог ни воспрепятствовать, ни запретить им так делать. Это была крайняя мера. Начиная со 2 июня пропитание – мука и соль, больше ничего – выдавалось только больным. Так что охота, несмотря на высочайшую опасность, становилась обязательной, и те, кто в ней участвовал – влезая в шкуру жагунсу, перенимая его хитроумие и осторожность передвижений и укрываясь во всех складках рельефа, – пускались в крайней степени отважное предприятие.

Невозможно описать каждый отдельный эпизод этого мрачного и страшного этапа кампании. Голодный солдат, набив патронташ, исчезал на холмах, предпринимая такие предосторожности, как будто уходил охотиться на львов. Его накрывали колючие заросли… Он ломал искривленные ветви, обходил кусачие бромелии. И – напрягая глаза и уши, чтобы различить мельчайшие очертания и малейшие шорохи, – долгие часы проводил в изнурительных поисках…

Иногда его усердия оказывались тщетными. Тогда вечером он возвращался в лагерь подавленный и с пустыми руками. Другим везло меньше – они не возвращались, заблудившись в пустыне или погибнув в свирепой схватке, о которой никто никогда не узнает. Ведь жагунсу начали устраивать засады на неумелых охотников, которые, не обладая должным хитроумием, не могли их избежать.

Нередко бывало так, что, потратив многие часы на бесплодные усилия, голодный смельчак заслышит, наконец, звон колокольчика – знак долгожданной добычи, поскольку на коз в сертанах часто вешали колокольчики; этот звук вселял в него надежду.

Усталость вмиг проходила. Солдат шагал осторожно, чтобы не спугнуть животное, уходил с тропы в чащу. Шел медленно, петляя, следуя за звуками колокольчика, что заливистым звоном то и дело нарушали горную тишину. Вот они уже совсем рядом… он счастлив, пусть колокольчик снова удалился, стал едва различимым, едва звеня в глухом бездорожье. Солдат зачастую не представлял, в какой опасности находится: совсем рядом по зарослям каатинги не одичавшее животное ходит – это его ищет опасный и коварный жагунсу. Прижавшись к земле, слившись в одно с ружьем, идет неслышно, неразличимый среди зарослей, с каждым шагом приближаясь к простодушному охотнику, который сам затягивал себе петлю на шее; так на месте козы оказывался свирепый пастух. Добыча охотилась на охотника. Тот, неопытный, сразу падал, пораженный метким выстрелом, если, конечно, сперва не успевал выстрелить по замеченной в последний момент тени.

А иногда перед группой изголодавшихся мужчин возникал закрытый загон, внутри которого стояли быки. То была искусно сделанная ловушка; ее ограждение было огромным силком. Но никто не осматривался по сторонам, обнаружив такую неожиданную находку. Один прыжок – и они внутри загона; и вот они бросаются на быков, убивают их выстрелами или закалывают… и, смятенные, изумленные, сами падают под градом выстрелов из засад, заранее устроенных вокруг ловушки…

До лагеря часто доносились отзвуки частой и продолжительной стрельбы, подобно отзвукам сражений.

В конце концов эти приключения стали регламентировать. Вечером оглашался приказ: каким батальонам идти на следующий день на охоту. То были настоящие вылазки из собственного плацдарма, оказавшегося в затруднительном положении. Но вылазки эти были бесславны. Угрюмое продвижение по бесприютной земле, без флагов и горнов. Впереди маячили вражеские шеренги – неуловимые, невидимые, предательские. Охотничьи отряды просачивались между отрядами врага. Они долго бродили по земле, которая своей увядающей флорой указывала на начало засухи. И получали свою порцию выстрелов от бестелесного противника.

Возвращались подавленные и изможденные.

Некоторый успех имел только эскадрон копьеносцев. Они ежедневно отправлялись в длительные разъезды по окрестностям. На истощенных и хромающих под шпорами конях гаушу со своими арканами совершали подвиги. Они пускались в странствия по незнакомой местности, не считаясь с расстояниями и опасностями; а когда им удавалось нагнать отставших от стада быков, они к вечеру сгоняли их вместе в самодельный загон подле лагеря. В погоню вмешивался враг. Гаушу собирали пугливых животных в стадо и заботились, чтобы оно не разбежалось при внезапной атаке. И в этих быстрых и жестоких схватках, когда нужно было одновременно удержать перепуганных быков, готовых рвануться во все стороны, и стрелять из мушкетов по ловушкам, откуда их жалили выстрелы; и когда они попадали в засаду после перехода через русло реки, где по ним начиналась стрельба откуда-то сверху; и если нужно было ни за что не бросать беспокойную добычу; и объезжать ее вокруг, и подталкивать ее вперед, и сдерживать ее с флангов, – во всех таких ситуациях они показывали чудеса верховой езды и храбрости.

Количество скота, получаемого за день – восемь-десять голов – было, однако, малоэффективным паллиативным средством для минотавра о шести тысячах желудков. Кроме того, мясо, варенное без соли и без каких-либо других приправ в солоноватой и мутной воде или разорванное на куски и так жаренное, едва ли было съедобным. Такая пища отвращала от себя не меньше, чем собственно голод.

Маленькие поля кукурузы, бобов и маниока, которые поначалу оттеняли безвкусие этого достойного хищников провианта, вскоре опустели. Нужны были новые ресурсы.

Подобно несчастным «перелетникам», солдаты обратились к спасительной флоре. Выкапывали момбины, вырывая их сочные утолщения на корнях, в которых те запасали воду; срывали орешки оурикури; срезали мягкие стебли цереуса, питаясь кактусами, чтобы на время обмануть голод и жажду. Но этого было мало, а для наименее опытных это было опасно. Некоторые умирали от отравления диким маниоком[293] и другими неизвестными им корнеплодами.

Наконец, не хватало даже воды – получить ее было непростой задачей. Не один солдат, которого жажда склонила ко дну высохшего ручейка в долине Умбуранаса, так и оставался лежать там, пронзенный выстрелом.

Тяготы усиливались с каждым днем. 7 июня перестали раздавать питание больным.

И несчастные, искалеченные, изможденные, бившиеся в ознобе, начали просить милостыню у своих собственных товарищей…

По мере усугубления этих тягот возникали другие, ими вызванные и не менее серьезные. Ослабевала дисциплина; пехота теряла боевой дух. Дерзкий ропот протеста оставался неудержимым; в такт ему урчали пустые животы, а офицерский состав, неспособный его утихомирить, притворялся глухим.

На таком фоне раздражающим контрастом выглядело то, что побежденный во всех боях противник, судя по всему, не испытывал недостатка в снабжении – до такой степени, что из захваченных обозов он забрал только боеприпасы. В одну из вылазок к Байшасу 5-я бригада нашла в его окрестностях, вдоль дороги на Анжику, обгоревшие ящики с вяленым мясом, горы муки, кофе и сахара вперемешку с золою пожравших их костров. То было проявление дикарского высокомерия, с которым жагунсу рвались в бой, – ведь у них, в конце концов, не было изобилия, которое оправдывало эти действия. Однако привыкшие к беспримерной умеренности в пище суровые воины, которые в благоприятный сезон обходились тремя горстями пасоки и глотком воды в день, в военное время довели дисциплину воздержания до предела, гордо демонстрируя несравненную выносливость. У наших солдат такой выносливости не было. Им неоткуда было ее взять. Сначала реагировали грамотно. Весело подшучивали над голодом. Развлекались опасною охотой и разграблением заброшенных полей. При звуках тревоги мчались на линию огня, не позволяя голоду взять верх над боевым пылом. А потом ослабели. На истощенные физически тела ложилась болезненная неуверенность в завтрашнем дне. Солдаты полностью зависели от 1-й бригады, которая отправилась на поиски обоза с подкреплением и еще не дала о себе знать. С каждым днем, прошедшим без вестей о ней, уныние усугублялось всё больше и больше. Кроме того, неумолимые и неустанные атаки становились невыносимыми. Не было ни минуты покоя. Внезапные нападения происходили по ночам, по утрам, в течение дня – всегда непредсказуемые, неверные и изменчивые, они обрушивались то на артиллерию, то на один из флангов, то на всё войско в целом. Горны пронзительно трубили; всё войско вставало в неровные ряды, где едва можно было различить хоть какие-то тактические соединения, и исступленно сражалось какое-то время. Нападающих отбивали. Вдруг наступало резкое спокойствие. Но враг оставался на своем месте, в двух шагах, страшный, не спускающий глаз с победителей. Он прекращал атаку. Но каждую минуту батальонам доставалась неумолимо точная пуля. Всякий раз направление выстрелов слегка изменялось; они неспешно и постепенно осыпали все ряды обоих флангов в долгом, мучительном обходе, то тут, то там, медленно замыкая страшный круг, – как будто это один-единственный стрелок, сидя на каком-нибудь холме, решил стать палачом целой армии. И стал им. Отважные солдаты, не успев отдышаться после сражения, в которое они вступили не дрогнув, начинали трепетать под свистом этих отдельных снарядов, выпущенных наугад по громадной цели, чтобы из тысяч человек выбрать себе жертву…

И так, в череде сменявших друг друга яростных и быстрых стычек и долгих периодов покоя, отмеченных пунктирной линией выстрелов, шел день за днем…

Иногда атаки, несмотря на все ожидания, вскорости не прекращались. В рядах нарастало волнение, они уже готовились к битве. Во время одной из таких атак, 1 июля, жагунсу проникли в лагерь и вплотную подошли к артиллерийским батареям. На этот невероятный подвиг их подтолкнула страшная ненависть к пушкам, которые с каждым днем разрушали их храмы; теперь они намеревались захватить или уничтожить самую крупную из них – 32-фунтовку Уитворта, или, как они ее называли, «убивалку». Однако на этот шаг решились немногие. Их было всего одиннадцать, а руководил ими Жуакин Макамбира, сын старого главаря, носившего то же имя. Но перед маленькой группой выросли целые батальоны. По зову горнов началась штыковая атака, как будто им противостоял целый легион; она продолжалась, пока не пали все жагунсу, кроме одного, которому чудесным образом удалось спастись, бежав сквозь взбаламученные ряды солдат.

Войско снискало очередные лавры едва ли достойной победы и стало еще сильнее уважать противника за бесстрашие.

А оно росло день за днем. Вскоре обнаружились ряды траншей, что медленно сужали круг: на левом фланге они отрезали путь к Старой фазенде; на правом угрожали участку, где свежевались туши и разделывалось мясо, а также урезали площадь маленького пастбища для тягловых и верховых животных; с тыла они приближались по дороге на Розариу. Соединения, которым было поручено занять эти траншеи и уничтожить их, занимали их и уничтожали с легкостью. Потери несли минимальные или вовсе не несли. А на следующий день их ждало то же самое задание: грозные траншеи за ночь отстраивались заново и подходили всё ближе и ближе.

Таковы были дневные занятия; ночами хоронили погибших, что было занятием не только мрачным, но и опасным: нередко могильщик сам падал среди трупов в братскую могилу, которую ранее выкопал своими же руками.

Естественно, что через неделю после занятия холма уныние стало повсеместным. Подавленность ощущалась по всему фронту. Даже артиллерия, увидев неэффективность обстрела и необходимость беречь кончавшиеся боеприпасы, в некоторые дни производила только два-три выстрела, выпуская их с длинными интервалами…

Все ждали спасительную бригаду. Если бы враг захотел, он мог бы устроить на нее налет в окрестностях Розариу или Анжику; тогда экспедиция оказалась бы обречена. Таким было всеобщее убеждение. Войско могло позволить себе какую-никакую оборону занимаемой позиции, но держать ее более восьми дней у него бы не хватило сил. От полного разброда спасал только престиж отдельных командиров. В некоторых бригадах начинавшееся неподчинение сдерживалось личным уважением к командованию.

Генерал Артур Оскар, который вначале упрямо настаивал на необходимости стоять на месте в ожидании призрачного подкрепления, теперь находил себе оправдание в полной невозможности сдвинуться с места.

Тогда он показал свое единственное примечательное военное качество – тенденцию врастать в занятые позиции. Это свойство контрастирует с его личными качествами противоположной природы. Беспокойный и шумно несдержанный; предпочитавший в военном деле его рыцарскую, стремительную сторону; с почти фанфаронскою бравадой повествовавший об изумительных подвигах; несравненный в своей способности вообразить невероятнейшие сражения; всегда находивший в самом тяжелом положении такие слова ободрения, которые придавали подобным обстоятельствам ноту героического жизнелюбия, причем облекалось это подбадривание в хлесткие фразочки на красноречивом, остром и ярком военном жаргоне; всегда неустанно демонстрировавший все признаки нервного и сильного темперамента со всеми соответствующими поползновениями и нетерпением; этот генерал, находясь в походе, где как нельзя кстати пришлись бы эти примечательные свойства, преображается и, к изумлению знающих его людей, следует одной лишь тактике – тактике неподвижности.

Он сопротивляется; и не отдает приказаний.

Непоколебимо неподвижный перед лицом врага, он не тревожит его хорошо спланированными набегами и стремительными атаками; он противопоставляет ему тормозящую силу инерции.

Он не сражается с ним – он его выматывает. Он не побеждает его – изнуряет.

Руководя экспедицией, он полностью перенесся в конец сражения; с самого начала похода он был поглощен последним этапом кампании, абстрагируясь от всех промежуточных обстоятельств; и, проводя необычное наступление – без баз и без операционных линий, он не предусмотрел возможность неуспеха, вероятную необходимость отступления.

У него был один план – идти в Канудус. Всё прочее было второстепенно. Привести шесть тысяч штыков на берега Ваза-Барриса и выиграть сражение любой ценой, во что бы то ни стало. Он не отступит. Изменив одно слово в классическом изречении римского полководца, он пустился в путь.

Пришел, увидел – и застрял.

Если 28-го числа он не мог идти в наступление, поскольку только что с опозданием исправил ошибку, допущенную при оставлении обоза, то 30-го числа, по свидетельству его лучших помощников, это следовало сделать. Но сделано не было. Тем временем обе колонны сомкнулись, а мятежное поселение находилось на расстоянии выстрела из «манлихера». Таким образом, первая ошибка была дополнена второй, и генерал поставил себя в неудобное положение; ситуация могла оказаться безвыходной, если бы не своевольный ход событий.

Однако он не унывал. Он разделил общую судьбу со стоическим смирением, непоколебимый и неподвижный…

«Не бывать такому, чтобы у меня затряслись поджилки!» – это была его любимая фраза, которой он, как саблей, резко перерубал цепь самых унылых замечаний или комментировал обескураживающие обстоятельства.

Но войско, удерживаемое в силках необычайной осады, чьи эластичные кольца то разжимались на время атак, то вновь восстанавливались, после того как их прорывали; уставшее вечно отгонять противника, никогда не разбивая его окончательно; ощущавшее серьезность своего бедственного положения, – не выдержало бы долго. Оно ослабевало, и у него начинали трястись поджилки. Уже звучали сдержанные упреки в адрес воображаемых виновников несчастья. Уполномоченный главного квартирмейстера был – и тогда, и после – всеобщим козлом отпущения. «Это он во всём виноват», – твердила всеобщая нелюбовь. Никто не задумывался, что это нелогичное обвинение полностью относилось к верховному командованию: оправдывать его в такой ситуации означало бы признать его величайшую провинность – тот факт, что он забыл о своей безусловной независимости в качестве верховного руководителя.

Действительно, судя по тому, что уполномоченный главного квартирмейстера оставался при своей должности, этот чиновник пользовался полным доверием командования. Судорожно сжимая расчетливый карандаш, которым он постоянно возбуждал всеобщее нетерпение, он бесполезно просиживал на Фавеле; совершал операции сложения, вычитания, умножения и деления; вводил в уравнение переменную голода; рассуждал о превосходных решениях с фантастическими подводами; рассчитывал дифференциал всё возрастающих лишений; сооружал удивительно абстрактные формулы с мешками муки и ящиками вяленого мяса; воображал несуществующие обозы…

Вот и все его усилия. От 1-й бригады не было вестей. Батальоны, что каждый день высылались к Байшасу, возвращались, не обнаружив и следа ее на пустых дорогах. Один из них, 15-й, находившийся под командованием капитана Гомеса Карнейру, вернулся 10-го числа из своего бесплодного патрулирования, ведя с собою, как будто судьба смеялась над ними, быка, одного-единственного быка – исхудалого, изголодавшегося, едва передвигавшегося на иссушенных ногах – всего одна арроба мяса на шесть тысяч голодающих…

И над этим всем царила понурая монотонность. Неизменная череда одних и тех же картин, возникающих в один и тот же час в одном и том же виде на одной и той же бедно обставленной сцене, вызывала у усталых бойцов смутное ощущение, как будто время остановилось.

Вечером или в течение дня, в те редкие моменты, когда выстрелы на время прекращались, некоторые из солдат развлекались, рассматривая неприступное поселение. Тогда они осторожно, вдоль склонов, держа увеличенную дистанцию, шли в укрытие, из которого могли безопасно наблюдать. И в глазах начинало рябить от запутанной сети рассыпанных внизу домов. Они считали: один, два, три, четыре тысячи, пять тысяч домов! Пять тысяч домов – а может, даже больше! Может, там шесть тысяч домов! Пятнадцать, двадцать тысяч душ – сокрыты в этой вавилонских масштабов деревне… И все невидимые. Время от времени на узкой улочке на миг возникал силуэт: кто-то быстро бежал или устремлялся к большой пустынной площади, чтобы затем снова исчезнуть. И больше ничего. Вокруг – загадочные руины библейского пейзажа: бесконечная печаль голых, безлюдных холмов без деревьев. Огибавшая их река без воды превратилась в длинную пыльную дорогу; дальше, куда ни кинуть взор, – извилистый пояс горных хребтов, точно так же пустынных, отчетливо пропечатывающихся на фоне ясного горизонта, точно огромная рама всей этой странной картины.

Здесь оживало прошлое. Как будто земля на определенных своих участках переживает одни и те же драмы, здесь, что ни говори, всё напоминало уголок Идумеи[294], ту легендарную территорию, что идет вдоль южного берега Асфальтового моря[295]; тот край, который неустанные проклятия пророков и жаркие ветра с йеменских равнин сделали бесплодным до скончания веков…

Поселок – «слитый в одно», как евангельские города[296], – венчал видение.

С наступлением ночи оттуда поднимался, долгим отзвуком прокатываясь по бесприютным холмам и разносясь среди покоя скалистой земли, пока не превратится в неразличимое эхо, что отражается в далеких горах, звон «Аве Марии»…

Разбуженные этими спокойными голосами, пушки Фавелы принимались рычать. Траектории снарядов скрещивались над скромною колокольней. Над нею и вокруг нее разрывалась шрапнель. Но медленные, звучавшие с полуминутными интервалами, нежные голоса без усилий возносились над какофонией атаки. Невозмутимый звонарь ни на секунду не отступал от священного интервала. Он не терял ни единой ноты.

Однако по завершении религиозной миссии, не успело еще утихнуть эхо последнего звона, как тот же колокол начинал ходить ходуном в пронзительном набате. По верхушкам церквей проносилась волна воодушевления. Словно зажженный фитиль, она распространялась по поселению. Устремившись через площадь, она уносилась к подножию холмов; достигала их – и на войско обрушивался мощный и жестокий ответ, заставляя пушки замолчать. На оба лагеря опускалась мертвенная тишина. И тогда солдаты слышали, как в массивных стенах храма, наполовину обращенного в руины, смутно и загадочно звучит меланхоличная мелодия молитв…

Эта удивительная стойкость впечатляла и пленяла их; а поскольку в их собственных душах еще живы были те же самые суеверия и та же самая наивная набожность, они наконец стали трепетать перед врагом, взявшим себе в союзники само Провидение.

Они воображали, что он обладает неслыханными ресурсами. Сами пули, которые он в них посылал, производили необыкновенное действие. Они разрывали воздух сухим громким треском, как будто взрывались бесчисленными осколками. Тогда возникла легенда – позднее ее стали активно продвигать, – что жагунсу стреляют разрывными пулями. Всё указывало именно на это. Даже если принять гипотезу о происхождении звука из-за разности коэффициента расширения металлов, из которых состоит снаряд, так что свинцовый сердечник расширяется быстрее стальной оболочки пули, необыкновенная природа ранений говорила сама за себя: пуля, проникнув в тело через едва заметную круглую дырочку, на выходе оставляла широкий очаг разорванных тканей и разбитых костей. Эти факты вызывали у солдатской массы, неспособной понять объяснение происходящего согласно законам физики, убеждение в том, что враг имеет ужасающее оснащение и готовится устроить им безжалостное избиение.

Начались побеги. Побеги героические, почти необъяснимые, когда солдат подвергал себя высочайшей опасности, находясь под бдительным наблюдением неприятеля. 9-го числа 20 рядовых 33-го батальона оставили товарищей и углубились в пустыню. И один за одним другие взводы брали с них пример, предпочитая этой медленной агонии получить coup de grâce[297] от жагунсу.

Решительно все горели желанием оставить наконец эту страшную стоянку на Фавеле.

Батальоны, что уносились в различных направлениях для выполнения поручений, вызывали зависть у тех, кто оставался. Их ждали опасности, засады, бои. У них была хотя бы надежда поймать какую-то добычу. Они на какое-то время покидали плачевную обстановку, царившую в лагере.

Как в черные дни легендарных осадных положений, что отмечены в старых хрониках, самая низкая пища обретала фантастическую ценность: корень момбина или кусок жженого сахара считались роскошными яствами. Наспех свернутая самокрутка была эпикурейским идеалом.

Иногда поговаривали об отступлении. Приглушенные слухи, которые страшным шепотом какой-нибудь безымянный отчаявшийся боец сообщал своим товарищам, разнеслись среди батальонов, пробуждая то гневные протестующие возгласы, то подозрительную вызывающую тишину. Но отступать было невозможно. Легкая бригада еще могла безболезненно сделать вылазку по окрестностям, пострелять и вернуться. Армия так не могла. Если бы она попробовала это сделать, со всей медлительностью, которой требовали артиллерия, подводы с полевым госпиталем и груз в тысячу с лишним раненых, – случилась бы катастрофа.

Единственно возможным выходом было стоять несмотря ни на что.

Задержись 1-я бригада еще на восемь дней – не помогло бы и это. В очередной атаке жагунсу бы перешли линию огня, поддерживаемую совершенно изможденными солдатами…

Однако вечером 11 июля в лагерь неожиданно явился погонщик быков в сопровождении трех рядовых кавалеристов. Он нес послание от полковника Медейруса с сообщением о его скором прибытии и просьбой об отправке соединения для защиты сопровождаемого им большого обоза.

Это известие произвело на поверженную экспедицию эффект гальванического разряда.

Радость была неописуемой. Благая весть прокатилась по всем флангам, и вот уже просветлели лица, выпрямились согбенные спины, а бойцы принялись беспорядочно сновать в счастливом возбуждении, которое выражалось в объятиях, криках, громких возгласах. Зареяли флаги. Запели горны, трубя побудку. Все соединения построились в правильные ряды. Зазвучали гимны…

Суровый, одетый в кожаные одежды погонщик, который сидел верхом на взмыленном и тяжело дышащем коне и держал в руках, как копье, длинное погоняло, с удивлением взирал на эту сцену. Его атлетически сложенное тело контрастировало с окружавшими его истощенными телами. Он напоминал статного гладиатора среди беспокойных бушменов.

Шумный поток радостных возгласов докатился до долины, в которой стоял полевой госпиталь. Больные и умирающие перестали стонать – стоны превратились в виваты…

Жесткие порывы северо-восточного ветра развевали знамена – и доносили до поселения перемешанную металлическую дробь военных маршей и тысяч триумфальных возгласов…

Опускалась ночь. Из Канудуса поднимался, долгим отзвуком прокатываясь по бесприютным холмам и разносясь среди покоя скалистой земли, пока не превратится в неразличимое эхо, что отражается в далеких горах, звон «Аве Марии»…

Конвой с обозом прибыл на Фавелу 13 июля; а на следующий день бригадные командиры собрались в палатке генерала Саважета, который еще не оправился от полученного при Кокоробо ранения, чтобы там обсудить атаку. День был как раз подходящий – государственный праздник[298]. В его честь ранним утром был дан салют из 21 выстрела. Суровых дикарей осыпали пулями с утра пораньше – застигнув врасплох, так что они ошеломленно выскакивали из гамаков и примитивных коек, – потому что чуть менее сотни лет назад группа мечтателей заговорила о правах человека и боролась за чудесную утопию о всеобщем братстве…

Медлить с атакой было нельзя.

После своего возвращения командир 1-й бригады сообщил, что там, где должна была находиться оперативная база, не было ничего. На базе была нехватка всего, и большого труда стоило собрать тот обоз с подкреплением, который он привел на Фавелу. Его не хватит надолго, и тогда вернется прежнее критическое положение.

Стали говорить. Имелись разногласия относительно мелких деталей, но все единодушно приняли решение атаковать большою массой с одного фланга. Командиры 3, 4 и 5-й бригад высказались за то, чтобы сначала перейти с Фавелы на другую позицию, ближе к месту боя, чтобы оттуда пойти в наступление. Остальные при поддержке трех генералов возражали: на Фавеле должны были остаться полевой госпиталь, артиллерия и две бригады для их охраны.

Этот замысел, мало отличавшийся от первого, одержал верх. Вновь повторялась ошибка. Снова перед стремительно передвигающимся врагом вырастет неповоротливая мощь бригад. Как видно, большинство офицеров не собиралось действовать в соответствии с насущным требованием этой кампании с самого начала похода – разделить боевые соединения на меньшие. Самого беглого взгляда на театр военных действий хватало, чтобы понять: единственный – интуитивно понятный и напрашивающийся – план действий состоял в том, чтобы нападать с двух флангов, по дороге на Жеремоабу и с крайнего левого крыла, спускаясь с контрфорсов Старой фазенды, пока артиллерия, не оставляя позиции, будет обстреливать центр. Но никто и не подумал окинуть взглядом театр военных действий.

Принятый план был проще. Обе колонны отправятся почти на два километра направо от лагеря – заранее предполагалось, что враг не воспрепятствует этому походу, – чтобы повернуть налево, спускаясь к Ваза-Баррису. Оттуда, двигаясь всё еще в левую сторону, они полностью перейдут в наступление вплоть до церковной площади. Обходной маневр в конце концов устремится по прямой траектории; а если его будет ждать успех, то у жагунсу даже в случае их полного разгрома останутся три направления для безопасного отступления. Они смогут спокойно перейти на неприступные позиции при Кайпане или в любое другое место, чтобы оттуда возобновить сопротивление.

Сопротивление было неизбежным и совершенно ожидаемым.

О нем говорили последние события. Две недели артиллерийского обстрела и увеличение количества снарядов у врага не обескуражили жителей сертанов. Они повысили их боевой дух. 15 июля была устроена дерзкая пародия на недавнее прибытие подкрепления для экспедиционных сил: большие группы жителей сертанов, в том числе женщины и дети, шли справа от лагеря, гоня в поселение многочисленный скот. Посланный за ними в атаку 25-й батальон не смог их догнать. В тот же день солдатам, сытым и вновь окрыленным надеждой на скорую победу, запрещалось свободно передвигаться по занимаемой ими позиции. Поход из одного барака[299] в другой равнялся смерти. Пули сразили сержант-адъютанта 9-го батальона и несколько рядовых. Подверглось нападению пастбище в двух шагах от второй колонны, были захвачены несколько верховых и тягловых животных, которых не удалось отбить 30-му пехотному, что был немедленно послан вдогонку. 16 июля дерзкое заигрывание с получившим подкрепление врагом продолжилось. Атаковали по всем соединениям. Инженерная комиссия отправилась в небольшую разведку, которую пришлось вести боем при внушительном сопровождении двух батальонов – 7-го и 5-го. Это поведение говорило о том, что жители сертанов готовы дать решительный отпор; а поскольку экспедиции было неизвестно, сколько у них запасов, при планировании атаки следовало соблюсти важнейшее условие: ни в коем случае не задействовать целое войско, так как для этого непригодно само место сражения. Действительно, с высоты Фавелы оно казалось более чем доступным. И всё же почва, испещренная трещинами и усеянная пригорками, препятствовала быстрому развертыванию колонн; она сама показывала, что массированное наступление обречено застрять, и сама собою говорила, что единственным способом обойти эти особые условия было максимальное рассредоточение боевых порядков. Но последнее было возможно лишь в одном случае: если совершенно исключить идею о массированном наступлении взводов, которые устремятся к холмам, и если до начала боя одна-единственная бригада пойдет в показательное наступление или в энергичную разведку, действуя с полною свободой от стесняющей привычки к скученным и бесполезным рядам. По мере продвижения этого боевого авангарда, сметающего устроенные на всех высотах и на всех склонах траншеи, постепенно бы следовали другие, оказывая ему поддержку в наиболее удобных точках, пока наконец в результате естественного отступления противника все не сосредоточатся внутри поселения.

План же предусматривал обратное. Командующего экспедицией бросало из одной крайности в другую. От полной неподвижности он переходил к прыжку; от абсолютной инерции к импульсивному движению. Он оставил нерешительность и заторможенность, которые владели им на вершине Фавелы, и перешел к бредовой одержимости атаками. В боевых распоряжениях, отданных им 16 июля, они являются лейтмотивом. Все меры по обеспечению успешного исхода боя отошли на второй план, и таким образом в приказе отразилась всепоглощающая зацикленность на сокрушительных мощных ударах: три с лишним тысячи штыков рекой сияющего всполохами железа несутся по руслу Ваза-Барриса…

«После сигнала к атаке никому не пытаться уйти от вражеского огня. Двигаться вперед не раздумывая, со всей решительностью. После каждой атаки каждому солдату вернуться в свою роту, каждой роте в свой батальон и так далее».

Эти указания отвечали всеобщим ожиданиям. Солдат не устраивали долгие рассуждения о конкретике боя, выстроенные с учетом исключительных условий местности и противника. Долго копившаяся обида за прежние неудачи требовала молниеносного ответного удара. Нужно было заставить отступить зазевавшихся бандитов и единым разом, задав им трепку, силой оружия загнать их обратно в дыру Канудуса.

Приказ от 17 июля, в котором говорилось о немедленной – 18-го числа – атаке, был принят с безумным воодушевлением. Избрав себе опорой прежние подвиги, командующий экспедицией дерзновенно перевернул страницу будущего, поманив бойцов миражом победы.

«Храбрые офицеры и солдаты экспедиционного корпуса штата Баия!

От Кокоробо до сего места враг не умел сопротивляться вашей храбрости. Это подтвердилось в сражениях при Кокоробо, Трабубу, Макамбире, Анжику, в двух боях на вершине Фавелы и в двух предпринятых врагом нападениях на нашу артиллерию.

Завтра мы будем бить его в его же цитадели – Канудусе. Отчизна пристально смотрит на вас и ждет вашей храбрости. Коварный враг, не выходящий перед нами лицом к лицу и дерущийся с нами, не показывая себя, тем не менее понес серьезные потери. Он деморализован, и поэтому, если…

[Запомним это обстоятельство условия. Ввиду него приказ, зачитанный под всеобщие овации 17-го числа, станет недействительным с наступлением ночи 18 июля.]

…если вы будете стойкими, если еще раз покажете свою извечную храбрость, Канудус будет завтра в ваших руках; мы отдохнем, и Отчизна отблагодарит вас за вашу жертву».

Канудус падет на следующий день. Это глас судьбы. Даже враг, казалось, знает о героическом решении: он прекратил надоедливую стрельбу. Он притаился, боязливый и неподвижный, загодя побежденный. Лагерь не был взбудоражен. С вечера до наступления ночи над войском благозвучно и слаженно звучали фанфары.

Разметили и выстроили атаку. На Фавеле осталось приблизительно 1500 человек под общим командованием генерала Саважета для обороны позиции: 2-я и 7-я бригады под командованием полковников соответственно Ина́сиу Энрики ди Гоувейи и Антонину Не́ри; последняя бригада была создана недавно, как и артиллерийская, которая должна была поддерживать атаку уверенным огнем.

Генерал Барбоза поведет в бой первую колонну; за ней по пятам двинется кавалерия и артиллерийский взвод с двумя пушками Круппа калибра 7½. Замыкать атаку будет вторая колонна.

В бой шли 3349 человек, поделенных на пять бригад. 1-я бригада под командованием полковника Жуакина Мануэла ди Медейруса состояла всего из двух батальонов – 14-го и 30-го, ими командовали, соответственно, капитан Жуан Антунес Лейти и лейтенант-полковник Анто́ниу Тупи Ферре́йра Ка́лдас. 3-я бригада, ведомая лейтенант-полковником Эмидиу Да́нтасом Барре́ту, включала в себя 5, 7, 9 и 25-й батальоны, их командиры были в чине капитанов: Антониу Нунес ди Са́лес, Алберту Гавиа́н Пере́йра Пинту, Карлус Аугусту ди Соуза и Жозе́ Шавье́р дус Áнжус. 4-й бригадой командовал полковник Карлус Мария да Силва Те́лес; ее составляли 12-й и 31-й батальоны, которыми командовали капитаны Жозе́ Луис Буше́лли и Жозе Лауриа́ну да Ко́ста. 5-я бригада полковника Жулиа́на Аугусту да Се́рры Мартинса, который сменил генерала Саважета во главе второй колонны, находилась под командованием майора Нона́ту Се́йшаса и состояла из 35-го и 40-го батальонов, которыми командовали майор Олега́риу Сампа́йю и капитан Ж. Вилар Коутинью. Наконец, 6-ю бригаду полковника Донасиану ди Араужу Пантожи составляли 26-й и 32-й батальоны под командованием капитана М. Косты и майора Колатину Го́йса. 5-й батальон полиции штата Баия, которым командовал капитан армии Салвадо́р Пирес ди Карва́лью Арага́н, шел отдельно, сопровождая вторую колонну.

Лейтенант-полковник Сикейра ди Менезес с ограниченным контингентом должен был устроить небольшой отвлекающий маневр на правом фланге, на контрфорсах Старой фазенды, пока основная масса экспедиции идет в атаку.

Перечислив бойцов, мы видим, что для некоторых из них канудусский сертан был слишком тесен.

Карлус Телес – само величие, закованное в вериги мундира, – помнил великолепный эпизод осады Баже; Тупи Калдас – нервный, беспокойный и шумный, с завидной репутацией храбреца, пережившего смертельную битву с южными федералистами при Иньяндуи; Олимпиу да Силвейра, начальник артиллерии, с ликом статуи – загорелое лицо c неподвижными чертами, – являл собою редкий образ скромного воителя, одинаково невозмутимо воспринимающего славу и взирающего на врага, прямо идущего по жизни сквозь вихрь сражений, послушный неумолимому року.

Среди младших по званию – молодые офицеры, алчущие славы, жаждущие опасностей, буйные, жизнерадостные, бесстрашные: Салвадор Пирес, командир 5-го полицейского батальона, который он сам собрал из крепких парней из поселений вдоль Сан-Франсиску; Вандерлей, которому суждено было пасть героической смертью в последний момент стремительной атаки; Вие́йра Паше́ку, неустрашимый гаушу, возглавлявший эскадрон копьеносцев; Фрутуо́зу Ме́ндес и Дуки Эстра́да, которые по камням разобрали стену новой церкви; Карлус ди Аленкар, переставший командовать кавалерийским соединением только после гибели всех своих рядовых; и другие…

Все эти люди с нетерпением ждали боя. Потому что бой был решающей победой. По старому обычаю, бойцы напоминают остающимся на Фавеле, чтобы те приготовили обед ко времени их возвращения из утомительного похода…

Колонны ринулись 18 июля ранним утром. Двинулись контрмаршем[300] направо от лагеря, прямо на восток, спускаясь в сторону дороги на Жеремоабу. Через некоторое время повернули налево, продолжая спускаться к лежавшему внизу Ваза-Баррису. Шли обычным, спокойным шагом, враг никак не заявлял о себе, как будто его удивило это движение в обход. Марш замедляли только пушки Круппа, порою застревавшие на неровной тропе. Однако препятствия быстро преодолевались, а заминки были короткими. Наступление катилось глухо, грозно, непрерывно…

Просыпалась грустная земля. Птицы в страхе оставили здешнее поднебесье: месяц назад их прогнали пули. Вставало ослепительное и немое утро. Постепенно взору открывалась молчаливая и пустынная местность: голые холмики и небольшие плато; тощие каатинги, уже в июле изрисованные крупными темно-бурыми пятнами, что сообщали о неспешно тянущейся засухе. Холмистая равнина, расширяющаяся на северо-восток вплоть до подножия едва различимой к северу Канабравы, а к югу граничащая с Фавелой, вздымалась к западу всё более и более высокими массивами на пути к далеким пикам Камбайю. Ваза-Баррис, во многих местах широко разливающийся после прохождения теснин, течет по этой равнине, причудливо изгибаясь. В одном таком месте он прекращает свой прямой бег на запад, чтобы резко повернуть на юг, а затем, через несколько сот метров, развернуться к востоку, совершенно меняя направление своего движения и образуя неправильной формы полуостров, на оконечности которого находится Канудус. Так, его защитникам было достаточно выстроиться в шеренгу, соединяя два его недалеко отстоящих друг от друга, параллельных и ближе всего находящихся к реке «отростка» ветви по хорде этого широчайшего круга, чтобы отрезать всю атаку. Ведь ее направление шло подобно стрелке огромного полукруга: после долины Трабубу нападающие перейдут, не замочив ног, Ваза-Баррис и еще раз, последний, повернут налево, чтобы ринуться к площади.

Однако враг сковал их движения еще до этой смены направления. Было семь часов утра.

Первопроходцы стали мишенью для первых выстрелов, когда взбирались по левому берегу реки. Земля перед ними вздымалась холмом, который снизу доверху покрывали неровные каменные траншеи, что напоминало полуразрушенные стены из камней без связующего раствора. Поселение, находившееся в 1500 метрах впереди, исчезало в более глубокой низменности, и только над вершинами холмов едва виднелись макушки двух церковных башен. Два грозных высоких креста четко проступали в рождающихся утренних лучах…

Подвергнувшийся нападению передовой отряд 30-го батальона неутомимо отстреливался на ходу и ускорял шаг, пока основная часть 1-й бригады и четыре батальона 3-й кучно подходили к руслу реки и переходили его.

Воссоединившись, первая колонна в полном составе выходила на арену боевых действий.

Короткие промедления при перетаскивании пушек оказались кстати: они удержали замыкающие батальоны в тылу. Таким образом, генералу Барбозе удалось частично компенсировать серьезный недостаток – скопление скученных батальонов – и начерно изобразить линию боестолкновения: 1-я бригада вытягивается на правый фланг и действует как стрелки́ авангарда; 3-я тем же строем уходит на левый фланг; тем временем кавалерийский взвод во весь опор мчится на правый фланг, препятствуя окружению.

Но, как и следовало ожидать, этот общий маневр войска был проведен неверно. Чтобы вестись на глазах у врага, он должен был разворачиваться на местности другого рода. Для успеха тактики не было необходимых физических условий. Задуманному фронту, образованному быстрым развертыванием бригад на протяжении двух километров, предстояло оказаться разорванным по вертикали (из-за высот холмов и низменности долин); а поскольку он не мог развернуться с такой скоростью, которая минимизировала бы то невыгодное положение, в которое вынужденно попали все участвовавшие в бою соединения (пока они не заняли новую позицию, им нужно было рассредоточиться и повернуться к врагу боком), он был бесполезен.

Бесполезен и крайне опасен. Об этом говорили все очевидные, конкретные условия – от окружавшего рельефа до чрезвычайной отваги, внезапно проявленной неприятелем, который с первых минут встретил наступление непроницаемым заслоном из пуль. Это же покажут первые итоги операции. Солдаты – ряды штыков, устремившиеся в холмы, – поднимались по боковым склонам; обходили их, с трудом их покоряли в головокружительном лабиринте вражеских стрелковых позиций. Но всё это делалось без той уверенности и скорости, которых требовала подобная тактика. А кроме того, что воплотить ее в жизнь должным образом не получилось, солдаты по ходу дела меняли ее по мелочи, и эти, казалось бы, незначительные отклонения начинали расстраивать боевые порядки. Нарушая приказ, 3-я бригада начала сражение с правого фланга 30-го батальона, относившегося к 1-й бригаде. Находившийся на краю левого фланга 9-й батальон вышел к долине Ваза-Барриса, наступая из него под градом пуль с обоих берегов; тем временем 25, 5 и правый фланг 7-го батальона не справлялись со своей функцией центрального звена.

В подобном месте невозможно было растянуть строй, находясь под обстрелом. Смещаясь вправо – в единственную сторону, где возможно было построение, – взводы, роты, батальоны оказывались в лабиринте из глубоких трещин и промоин, где очень быстро начинали чувствовать себя потерянными, дезориентированными, заблудившимися, не видя своих товарищей и даже не различая нестройных звуков горна. Иногда они отступали, считая, что наступают; нередко в такие моменты они неожиданно сталкивались с другими взводами, другими ротами и другими батальонами, спешившими в обратном направлении…

Они запутывались. Сам генерал, бросивший их в это Кавдинское ущелье[301], позднее, в рапорте о сражении, не смог найти в нашем богатом языке наивернейшего термина, который передавал бы беспорядочность этого боя, и прибегнул к варварскому диалектизму южных краев: войска «занаперепутались»…

Таким образом, когда через полчаса прибыла вторая колонна, потери уже были ощутимыми. Пришли еще две бригады – 4-я и 5-я; в резерве же (и в стороне) осталась только одна, 6-я, под непосредственным руководством командующего всей экспедицией. Вновь пришедшим снова пришлось вытянуться вправо, что было единственно возможным в тех обстоятельствах; это, помимо разворачивания всего фронта лицом к врагу, чтобы не дать тому обойти войско, облегчило бы в дальнейшем нанесение заключительного удара в состоянии постоянной концентрации сил; к этому располагало само поле боя – обширнейший сектор, образованный лучами, которые сходились на церковной площади. Но этот – рудиментарный, к слову сказать, – тактический замысел так и не был реализован. Бригады подкрепления, встретив оглушительную стрельбу и увидев суматоху, больше не могли следовать никаким планам – ни прийти на помощь к своим товарищам, ни укрепить их слабые места, ни дополнить их маневры; ни даже расширить их, присоединившись с флангов, чтобы поставить перед диким противником могучий и грозный железный заслон.

Полковник Карлус Телес позднее в собственном рапорте – никем не опровергнутом – открыто заявил: по своем прибытии заметил, что силы, участвовавшие в бою, не находились в предписанных им соединениях.

«Тем не менее единственным долгом было наступать и атаковать…»

Они наступали и атаковали.

Было восемь часов утра. Прекрасное жаркое утро в сертане, которое в тех краях всегда окутано красивейшим сиянием, что искорками отражается от обнаженной кварцевой земли… Таким образом, если бы войско, согласно плану, добавило к россыпи этих бликов металлический блеск трех тысяч штыков, картина стала бы несравненно более величественной.

Но она была мрачной. Десять батальонов перемешались между собой и кубарем скатились с холмов вниз. Они заполонили собой все долины. Потом карабкались по окружавшим их склонам. Покоряли вершины холмов; и спускались с них снова, шумно, толпою, чтобы штурмовать тем же порядком очередные высоты, бесконечно сменявшие друг друга по всему этому направлению, – словно человеческие волны, бурные, бушующие, гремучие, бьющие в склоны, пеною растекающиеся по невеликим равнинам, бурунами бесящиеся у утесов, запруживая собой лощины…

Окружавшие их жагунсу рассеивались повсюду, подобно лучам, невидимые, быть может отступая, быть может сосредоточиваясь по бокам, быть может окружая их…

Ничего нельзя было придумать. Конечно, солдаты быстро начали храбро занимать территорию. Брали высоту за высотой. Время от времени оказывались на краю траншей, в глубине которых стреляные, теплые гильзы сообщали им о недавнем бегстве врага. Но через какое-то время они уже не знали, в каком направлении на самом деле ведут атаку. Противник, в свою очередь, вел огонь со всех сторон, как будто нарочно, чтобы их запутать. Только посередине атаки вражеский ответ стал различимее и четче на краю правого фланга, где вполне логично было ожидать такого постоянства; это наводило на мысль о решительном ударе с фланга, в результате которого, если бы он был достаточно энергичным, жители сертанов неизбежно ворвались бы с триумфом в расстроенные ряды батальонов. Однако оказалось, что это просто бравада, что они упускают возможность серьезного нападения. Это доказала разведка, бесстрашно проведенная эскадроном копьеносцев. Он стремительно помчался в том направлении и внезапно, спускаясь по склону, наткнулся на группу из приблизительно 80 жагунсу. Они находились внутри загона, из которого наискось стреляли по войску. Копьеносцы яростно атаковали их и рассеяли врага ударами копий и копытами своих коней. Потом галопом помчались вверх по холму в погоне за оставшимися по менее крутому склону, пока не вышли на расширяющееся к северо-востоку плато. И внезапно их взору открылся Канудус, находившийся менее чем в 300 метрах перед ними…

В эти минуты сюда, в свою очередь, стремительно подходили несколько взводов пехоты.

Положение было кульминационным.

От края первых домов, рассыпанных вдоль горного гребня на расстоянии 300 метров от церквей, перед бойцами открывалось свободное и плоское пространство. Но солдаты подходили беспорядочными группами, почти забыв о распределении бригад: 5-я шагала на правом фланге, 3-я и 4-я – по центру, а 6-я, последней начавшая сражение, – слева, вдоль реки.

Это был острый момент боя.

Находясь на этой высоте, войско, особенно та его часть, что занимала пространство от центра к правому флангу, было совершенно открыто, над ним возвышались церкви, а на его уровне к северу возвышалась верхняя часть поселения. И с той точки до пределов площади на западе – охватив весь сектор с радиусом не меньше двух километров длиною – на войско обрушилась страшная стрельба. Бригады еще продолжали наступление. Но непоследовательно, бесплодно тратя отвагу и пули, не имея ни четкого плана, ни единообразия в продвижении. В вихре движения рядов внезапно то тут, то там возникал ступор. Каждый из солдат имел в патронташе всего 150 патронов и все их израсходовал. Таким образом, целые батальоны были вынуждены остановиться – в разгар боя и на обстреливаемой со всех сторон высоте, – чтобы топорами вскрыть ящики с боеприпасами и раздать патроны.

Кроме того, в довершение к интенсивному огню, исходящему из поселения, каждая стена которого пестрела трещинами бойниц, дерзкие бойцы подбирались прямо к атакующим, целясь в них в упор, и разрозненные выстрелы проделывали в тех страшные отверстия. Такой огонь велся на правом фланге. Редкость выстрелов говорила, что на том фланге мало снайперов. Но даже в этом небольшом количестве они точностью стрельбы преграждали путь целым взводам.

Это наглядно демонстрирует один эпизод.

Это произошло во время последнего рывка. Войско, получившее подкрепление в виде 4-й бригады во главе с полковником Карлусом Телесом, чей штаб пал почти в полном составе, ринулось на последний горный склон, когда крайние фланговые соединения под непрекращающимся огнем быстро отходили вправо, оттесняя противника, невидимого на обнаженной и плоской равнине, которая при этом лежала перед ними как на ладони. На авось, без особого плана устремились в направлении еще зеленевшего момбина. Это было единственное дерево, что росло на том участке. Быстрые и непрерывные, как будто стрелял один человек, выстрелы обрушились на них спереди. Обстрел сметал солдат, рассеивал их ряды, бойцы падали один за одним. Многие из них остановились, не в силах понять, откуда на этой голой равнине ведется стрельба, ведь неуловимому противнику негде было на ней спрятаться. Другие же отважно бросились к одиноко стоящему дереву. И в нескольких шагах от него наконец увидели загорелое и грубое лицо, едва выдающееся над краем круглой пещерки на уровне земли. Тут жагунсу, не выпуская оружия из рук, стремглав выскочил из укрытия и, скользнув по склону, исчез внизу, среди скопления гротов. Триста с лишним стреляных гильз на дне траншеи говорили о том, что свирепый охотник уже долго находился в этой хитроумно подготовленной засаде. Всё пространство вокруг нее было изрыто расположенными по кругу точно такими же траншеями. Дно всех них было усеяно такими же остатками боеприпасов, свидетельствовавшими о недавнем пребывании в них стрелка. Как будто опасные фугасные заряды были разложены повсюду. Земля взрывалась под ногами пехоты. Вытесненные из укрытий, жители сертанов отступали в другие, и вот уже новые траншеи полыхали частыми выстрелами, пока их снова не бросали, – и так жагунсу постепенно сосредоточивались в поселении, к чьим первым домам наконец подступили к десяти часам утра.

В восточном направлении дома Канудуса располагались на обширном склоне, чье направление примерно соответствовало меридиану; западная часть склона полого спускалась к церковной площади. Войско заняло эту господствующую высоту, растянувшись по ней прерывистой и перекрученной линией, уходившей налево, к Ваза-Баррису. Некоторые солдаты тогда стали использовать завоеванные лачуги как укрытие. Но большинство, подгоняемое офицерами, которые показали себя способными на более великие дела, еще наступало, осыпаемое молниями выстрелов, к задам старой церкви. 6-я бригада и 5-й полицейский батальон прорвались через сухое речное русло, завершая это наступление, которое оказалось последним броском.

Больше войско не продвинулось ни на шаг. Оно заняло незначительную часть предместья варварского города и было не в силах довести дело до конца. Засыпанный телами раненых и погибших тыл являл собою впечатляющую картину поражения. Тем не менее между ними еще проехали две подталкиваемые вручную пушки. Вскоре их ввели в дело, установив над церквями, и оба орудия начали мерный обстрел – пока на окутанной дымом вершине Фавеле ревели, словно укрытые мглою бури, батареи полковника Олимпиу да Силвейры. Но под ударами падающих на него сверху снарядов и под обстрелом по всему восточному периметру поселение лишь усилило ответный огонь. Выпущенные оттуда бесчисленные пули прорезали глинобитные стены домов, в которых прятались нападающие, убивая их на месте. Новая церковь с берега реки несла смерть 6-й бригаде. 5-й полицейский батальон спасло от массового расстрела то, что он укрылся в узком и извилистом гроте.

Палящее солнце усугубило тяжелейшее и сложное положение. Битва, начатая в двух километрах отсюда, продолжалась с особой жестокостью у подступа к домам.

Тогда командиры 3-й и 4-й бригад, успевшие добраться до кладбища у старой церкви, потребовали встречи с генералом Артуром Оскаром. Тот явился, дойдя до места пешком (редкие дома на гребне горы оставались неважным прикрытием); это был пример несравненной отваги. Его встретили полковник Карлус Телес, командир 5-го линейного батальона, и капитан Антониу Салес; все они получили, уже находясь в укрытии, тяжелые ранения. Быстрое совещание прошло в жалкой лачужке. Вокруг царил беспорядок: грохот выстрелов, топот безумной беготни, пронзительный трубный глас, отрывистые команды, гневные возгласы, крики боли, мольбы и стоны. Разброд.

Батальоны расстроились, и каждый дрался сам за себя. На фоне боевых соединений, случайным образом сбитых из рядовых всех полков, – они скапливались за непрочными глинобитными стенами, укрывались за углами и отчаянно дрались, – храбрецы стали естественным образом заметнее прочих. Все надежды угасли; и, как обычно происходит под конец сражений, животный инстинкт самосохранения под видом героизма беззастенчиво являл себя в самой примитивной форме смелости. Безучастные к судьбе своих товарищей, боевые группки вели бой за свою жизнь в узком пространстве домов, в чьих стенах, подобно жагунсу, они проделывали бойницы, прятались по углам, разбегались по просветам улочек, едва не столкнувшись с врагом, сражались почти врукопашную, действовали наугад, самостоятельно. Голодные и мучимые ужасной жаждой, солдаты проникали в скромные жилища, не видя поначалу ни зги в этих узких ящиках без окон, и забывали о жильцах. Наощупь искали в них кувшин с водой, корзину с мукой. И нередко падали, сраженные выстрелом в упор. Могучие солдаты, тяжело дыша после четырехчасового боя, находили здесь свою смерть, и многие из них были убиты хрупкими женщинами. Некоторые оказывались под стать мужчинам. Старые смуглые мегеры со сморщенным лицом, сыпящим искрами взглядом, неприбранными космами бросались на оккупантов, как фурии. А когда те хватали их за горло, почти придушив мощными руками, таскали за волосы, бросали на пол и пинали сапогами – старухи не сдавались. Умирая в звериной ярости, они призывали на головы нападавших ужаснейшие проклятия…

Оказавшись в самой гуще этой губительной путаницы и смятения, командующий экспедицией решил оборонять занятую позицию. Иного решения и быть не могло. Вновь под конец яростной атаки войско было вынуждено остановиться, застряв в безвыходном положении. И наступление, и отступление были в равной степени невозможны.

К вечеру войско встало на узкой полосе на краю поселения – заняв примерно пятую его часть, восточную, – на широком отроге, который раскинулся с севера на юг и спускался к площади. Здесь дома были недавней постройки, они стояли не так кучно. Необычайно разросшийся Канудус выплеснулся за пределы низменности, на которой зародился, и распространился по хребтам окрестных холмов.

Один из таких пригородов и заняло войско. К само́й цитадели с ее оригинальным и варварским обличьем, строго говоря, не подошли. Она была совсем рядом, угрожающе стояла напротив – без стен, но непобедимая, выставившая на пути нашествия тысячи дверей, тысячи входов в спутанную сеть извилистых переулков.

Но сделать больше того, что уже было совершено, оказалось невозможно. Линия передовых отрядов, далеко проникших вперед, окончательно оформилась. В глубоком гроте, спускавшемся по склону Фавелы, на краю левого фланга, окопался 5-й полицейский батальон, рассредоточившись вплоть до правого берега Ваза-Барриса и там соединяясь с 26-м пехотным. Тот, в свою очередь, разделялся на две части, чтобы примкнуть к 5-му линейному, который стоял у кладбища. Затем шли один за другим: 25-й батальон у задов старой церкви; 7-й батальон параллельно восточному краю площади; за ними к северу, теряясь в лабиринте домов, шли 25, 40 и 30-й. С этой точки и в направлении тыла передовая линия – здесь были развернуты отряды 12, 31 и 38-го батальонов – изгибалась, отдаляясь от домов и замыкая правый фланг лагеря, в котором, на противоположном гребне, находился штаб экспедиции, обороняемый 14, 32, 33 и 34-м батальонами и кавалерийским отрядом.

Остаток дня и бо́льшую часть ночи употребили на устройство траншей, укрепление стен домов плитами и камнями и поиск редких мест, куда бы не долетали пули. Эти работы требовали высочайшей осторожности. Солдаты сгрудились у самого поселения, и безжалостный враг наблюдал за ними. Он стал меньше стрелять, но потому лишь, что вернулся к своим засадам: в каждой щели, в каждой стене мерещилось дуло ружья и пытливый взгляд. Выходя за угол, солдат обрекал себя на смерть.

Начали понимать, что положение было более неудобным, чем стояние на Фавеле. Там, по крайней мере, была надежда на атаку и победу; еще можно было презирать врага, отвечающего издалека, из укрытий. Теперь не осталось и этой иллюзии. Вот он, жагунсу – непокоримый, – готовый к рукопашной схватке. Он не устрашился близости захватчиков, профессиональных военных, посланных к нему с «большой земли». Те находились теперь в двух шагах, бок о бок, укрытые теми же глинобитными крышами, в считаные минуты увеличив население священного поселения на три тысячи душ. Но совсем не нарушили его исходный распорядок. На закате дня колокол на старой церкви спокойно бил «Аве Марию»; а потом из обширных недр новой церкви донеслись меланхоличные молитвы…

Все дневные волнения казались обычным и ожидаемым происшествием.

Тем временем экспедиция переживала жесточайший кризис. Почти тысяча бойцов – 947 – были ранены или убиты, и эти потери, вкупе с потерями в предыдущих сражениях, значительно уменьшили ее численность. Кроме того, непосредственный итог атаки был впечатляющим. Трое командующих бригадами – Карлус Телес, Серра Мартинс и Антониу Нери, пришедший вечером с 7-й бригадой, не могли более участвовать в бою. Потери среди офицеров нижних чинов и рядовых увеличивались в арифметической прогрессии. Алфересы и лейтенанты с необыкновенным отчаянием сражались и почти напрасно погибали по всей линии фронта. Подвиги некоторых из них потом вспоминали с придыханием: Кунья Лима, курсант военного училища Порту-Алегри, участвуя в атаке копьеносцев, получил ранение в грудь, но успел вложить последние силы в бросок копья, которое попало в скопление врагов; Вандерлей, галопом взбираясь по крутому склону последнего холма, был убит вместе с конем, едва добравшись до вершины, и покатился с нее вниз, словно поверженный титан; и другие, все те, кто отважно пал – под звучные виваты в адрес Республики, – все они придали этой схватке необыкновенные черты древнего героизма, воплотив болезненное исступление мистических воителей Средневековья. Это точнейшее сравнение.

В разных обществах встречаются примечательные атавизмы; у нас бурные дни становления Республики оставили – особенно среди военной молодежи – отпечаток патриотического лиризма, распалив ее эмоционально и заставляя ее грезить и предаваться восторгам просветленных идеалистов. Борьба за Республику и против ее воображаемых врагов была крестовым походом. Пусть современные тамплиеры не носили под облачением доспехи и не устраивали из меча знак распятия, но сражались с тою же непоколебимою верой. Все без исключения, кто пал таким образом на подступах к Канудусу, носили слева на груди бронзовые медали с образом маршала Флориану Пейшоту, а умирая, благословляли его память – с тем же безумным энтузиазмом, с тем же неудержимым рвением и с тою же фанатическою ослепленностью, с которой жагунсу восхваляли милостивого и совершающего чудеса Иисуса…

Однако этот горячечный энтузиазм, при всех его катастрофических последствиях, 18 июля оказался спасением…

Чрезмерно дисциплинированное войско, дезорганизованное таким образом, было бы обречено. Но неотесанные солдаты, чей ослабевший дух охватили разочарование и неуверенность, остановились и замерли, загипнотизированные личною отвагой своих командиров или исполненные уважения к офицерам, которые, несмотря на тяжелые ранения, едва держа в руках меч, хромали к линии огня – умирая, бросали вызов смерти.

В некотором роде солдаты были под двойной осадой – их и жагунсу.

Вопреки всеобщим опасениям, ночь 18 июля прошла относительно спокойно. Теперь уже жители сертанов казались ослабленными. Командующий экспедицией боялся ночного нападения, которое было бы никак не отбить. Даже если слабые линии обороны не будут прорваны, враг мог окружить их; подвергнувшись перекрестному огню и имея перед собой неприступное поселение, они были бы быстро уничтожены. Но инертность противника спасла положение. На следующий день линия красных флажков, сделанных из одеял, показывала миниатюрный сегмент осажденной территории: пятую часть огромной периферии поселения. Он был едва закрыт с востока. И даже здесь был открыт крайний правый фланг – точно так же, как и левый, между гребнями Фавелы, и первые лощины ручья Провидения, где залег полицейский батальон, – здесь зияло большое незанятое пространство. Для полного замыкания линии осады нужно было прочертить линию, которая сначала уходила бы направо, на север, чтобы потом повернуть к западу, прошла вдоль по реке и повернула вместе с нею к югу, взбираясь на крупнейшие высоты хребтов Калумби и Камбайю, а затем наконец вернулась бы к востоку по контрфорсу Пеладуса. Это приблизительно шесть километров. Но экспедиция, чья численность сократилась до трех с лишним тысяч полностью годных человек, из которых сотни отошли оборонять Фавелу, не могла обеспечить такой широкой линии осады, даже если бы это позволил враг. Поэтому неизбежным было временное прекращение боевых действий и сосредоточение на обороне занятой позиции до прибытия подкрепления.

Тогда генерал Артур Оскар смог точно оценить ситуацию. Он запросил подкрепление в количестве 5000 человек и принял меры, чтобы сохранить войско, победившее так, что это граничило с поражением. Одержав еще одну победу, он оказался в мучительном положении: нельзя было сделать ни шагу вперед и ни шагу назад. Официально ежедневные приказы говорили о начале осады. Но на самом деле, как это всегда происходило с 27 июня, под осадой находилась экспедиция. С запада она упиралась в поселение. Вершины Фавелы на юге были для нее закрыты – там всё было занято ранеными и больными. К северу и к востоку лежала непроходимая пустыня. Поле действий для экспедиционных сил как будто увеличилось. Два отдельных лагеря как будто говорили о большей подвижности, свободной от препятствий из-за повсеместных траншей. Однако эта иллюзия рассеялась в первый же день атаки. Холмы, за несколько часов до этого зачищенные штыками, были снова заполнены стрелками в траншеях. Таким образом, сообщение с Фавелой стало крайне проблематичным. Ковылявшие туда раненые снова падали под пулями; а один медик, д-р Толентину, спускаясь оттуда вечером после сражения, пал, получив тяжелое ранение, на берегу реки. Пересечь завоеванную территорию стало для завоевателей настоящей проблемой. С другой стороны, те, кто занял небольшой кусочек поселения, в точности подражали подсмотренной у жагунсу скрытности. Как те, они забивались в горячие, как печки, лачуги, нагретые душным полуденным солнцем, и лежали там часами, уставившись в щели в стенах, бесстыдным образом переняв тот же партизанский и засадный принцип ведения войны, обшаривая взглядом ряды домов и стреляя одновременно из ружей – сто, двести, триста выстрелов! – по любой фигуре, по какой-нибудь тряпке, которые, нечеткие и неуловимые, показались вдалеке, в водовороте закоулков.

Раздали последний паек – меньше килограмма муки на семерых солдат и один бык на батальон – остатки спасительного подкрепления; но приготовить скудную пищу было непросто. Дымок, белеющий над хижиной, был магнитом для пуль! Ночью зажженная спичка порождала целые всполохи из выстрелов.

Жагунсу знали, что могут поразить захватчиков внутри домов – за хрупкими глиняными стенами. Полковник Антонину Нери был как раз ранен, когда, перейдя со своей бригадой опасную открытую зону, спрятался в таком домике. Тогда из домов стали делать казематы. Укрепили их изнутри каменными стенами или подперли плитами. И, обезопасив себя таким образом, проводя бо́льшую часть дня лежа ничком на нарах, вглядываясь в щели, держа палец на спусковом крючке, испуганные победители поджидали в ловушке тех, кто проиграл…

На противоположном гребне, над штабом, в центре которого стояла палатка командующего экспедицией, пули пролетали, не нанося вреда: от них спасал мертвый угол холма. Всю ночь после полного трудов дня над палаткой звучал треск происходившей на другой стороне перестрелки у передовых линий. Командиры стоявших там отрядов, лейтенант-полковники Тупи Калдас и Дантас Баррету, оба бесстрашные солдаты, еще чувствовали грозящее им несчастье, понимая, что «один шаг в сторону тыла в любой точке передовой означал бы полную гибель»[302]. Потому что никто не скрывал этого беспокойства из-за скорой и неизбежной катастрофы. К ней вела вся последовательность предыдущих событий. Беспокойство росло, за столько дней оно охватило все умы.

«Привыкший к регулярному бою враг, который сумел бы воспользоваться нашим бедственным тактическим положением, конечно, не упустил бы такого момента, когда отмщение и жажда расплаты привели бы к самой чудовищной дикости».

Но жагунсу не привык к регулярному бою. Более того, его и врагом-то назвать тяжело: не к месту здесь этот термин, странным эвфемизмом заменяющий «кровожадного бандита» из издаваемых ежедневно приказов. Житель сертанов защищал свой дом от захватчиков, вот и всё. Пока те находились далеко, он преграждал им путь ловушками. Но когда наконец они принялись стучать в его двери, когда выбивали их ударами прикладов, ему ничего больше не оставалось, кроме отчаянного сопротивления лицом к лицу ради высокой цели обороны и благородного стремления к мести. Канудус мог быть завоеван только дом за домом. Всей экспедиции понадобилось бы три месяца на продвижение на сто метров, отделявших ее от апсиды новой церкви. А в последний день невероятного сопротивления, примеров которого мало есть в истории, его последние защитники – трое-четверо безвестных, трое-четверо голодных и исхудалых, одетых в лохмотья титанов – выпустят последние пули по шеститысячному войску!

Это страшное упрямство началось 18 июля и ни разу не ослабло. Атака закончилась, но сражение продолжалось – бесконечное, монотонное, грозное, точно так же чередуясь, как на Фавеле: то мерные выстрелы раз в минуту прошивают пространство, то жестокая перестрелка охватывает все ряды, то идут внезапные нападения длиною в четверть часа, иссякающие так же неожиданно, как и начинающиеся, пока не смолкнет трубный глас набата. Эти внезапные атаки, перемежаемые долгими часами относительного покоя, всегда означали смену ролей. Как правило, нападающими были те, на кого напали. Скрывающийся враг диктовал войску, когда наступят исполненные тревоги сражения, а они всегда начинались неожиданно.

Глубокой ночью минутное перемирие, которым солдаты передовой линии пользовались, чтобы создать себе иллюзию отдыха, и клевали носом, обняв карабины, нарушало сухое шипение зажигательного снаряда, прочерчивающего темный небосвод. В его отсветах виднелись верхушки церквей, опоясанных черной дрожащей лентой. Бой тянулся во мраке, рассыпаясь чередой сверкающих вспышек выстрелов.

А иногда, вопреки всем ожиданиям, жагунсу атаковали на рассвете, великолепным и жарким утром.

Один подробно описывающий первые дни осады дневник говорит о необычайно варварском ее характере. Передадим вкратце его содержание вплоть до 24 июля, чтобы обозначить одно обстоятельство, которое с того момента больше не изменилось.

19 июля: Вражеский огонь начался в пять часов утра. Продолжается весь день. Не прекращается и ночью. Командир первой колонны запросил из тыла для усиления ответного удара еще две пушки Круппа, чтобы навести их ночью. В 12:30 в своем лагере, в домике, ранен командир 7-й бригады: он отдыхал в гамаке. В два часа пополудни, после наведения правой пушки и выстрела из нее по одной из башен новой церкви, пулей убит лейтенант Тома́с Бра́га. Вечером с Фавелы с трудом доставлены быки для пропитания войска. Быки разбежались, испугавшись выстрелов при переходе через Ваза-Баррис; собрать удалось не сразу, несколько голов потеряли. После отбоя напали жагунсу, вели атаку до 21:30, потом продолжали с меньшей силой. Итог: ранен командир высшего ранга; убит младший офицер; десять-двенадцать рядовых выведены из строя.

20 июля: На лагерь совершено внезапное нападение, когда горнисты всех соединений трубили побудку. Весь день стрельба. Из двух вновь доставленных пушек навести получилось только одну. Потери те же, что вчера: убит один солдат.

21 июля: Утро спокойное. Днем атаковали мало. Пушки с Фавелы ведут обстрел до наступления ночи. День относительно спокойный. Потерь мало.

22 июля: Не дожидаясь врага, артиллерия начала обстрел в пять часов утра – немедленно последовал бурный ответ со стороны стрелков, прячущихся в стенах церквей. Последних раненых с трудом доставляют с поля боя в лагерь на Фавеле. Лейтенант-полковник Сикейра ди Менезес идет в разведку по окрестностям. Вернувшись, сообщает, что враг силен, что мы занимаем очень малое количество домов Канудуса по сравнению с их общим количеством. Только ночью получилось раздать крохотные пайки солдатам на передовой: днем этому мешали противники. В 9 часов вечера жестокое нападение с обоих флангов. Итог: 25 человек выведено из строя.

23 июля: Побудка спокойная. Вдруг час спустя, в шесть утра, жагунсу, совершив незаметный обходной маневр, ударили в тыл нашего расположения на поле боя. Их отбросили 34-й и полицейский батальоны, оставив 15 убитых и взяв пленную кабоклу и мешок муки. Ночью кучная стрельба. Из трех пушек сделано только девять выстрелов: не хватает снарядов.

24 июля: Бомбардировка началась с рассветом. Вопреки ожиданиям, реакции из поселения не последовало. Шрапнель с Фавелы разрывается в нем, как будто в опустевшей деревне. Долгое время пушки осыпают его снарядами; ответа нет. Но в восемь часов слышны редкие выстрелы на правом фланге; и стоящие там пушки сразу же подвергаются нападению. Начинается схватка врукопашную, с карабинами, наставленными в грудь; стычка разрастается стремительно. Десятки горнов трубят по всему лагерю. Всё войско становится в боевое построение. Атакующие намеревались отрезать тыл от фронта. Страшный маневр. Отрезав тыл, они бы обрушились на штаб, и осаждающие оказались бы между двух огней. Это спланировал Пажеу, который сместил остальных главарей и взял на себя командование боем. Атака длилась полчаса. Но оттесненные жагунсу тем не менее через несколько минут снова напали, устроив более мощную атаку на правый фланг. Атаку отбили с трудом, жагунсу отошли в первые не занятые нами дома, откуда возобновили кучную, постоянную стрельбу. Убиты командир 33-го батальона Антониу Нунес Салес и много офицеров и солдат. В полдень волнение прекращается.

На оба лагеря опускается внезапная тишина. Через час – новая атака, еще более напористая. Все батальоны становятся в боевое построение. Это напоминало раскачивающийся таран. Новый удар упорно наносится по рядам правого фланга. Неудержимый Пажеу падает, смертельно раненный. С нашей стороны падает много бойцов, в том числе: лейтенант Фигейра из Таубате – убит; командир 33-го батальона капитан Жуакин Перейра Лобу и многие офицеры – ранены. Командующий экспедицией, чтобы отвлечь врага, приказывает открыть огонь на левом фланге, который еще не подвергся нападению. Всё войско палит по поселку. Вслед за этим в усиленном темпе вступает пулемет, помогая правому флангу.

На вершине холма грохочут все батареи Фавелы…

Атака врага отбита. Ночью постоянная стрельба до самого утра.

25 июля… В этот день, как и в другие дни, те же самые сцены с минимальными вариациями, усиливающие болезненную монотонность кампании. Во время перерывов между боями сооружались осадные траншеи; только ночью голодным солдатам смогли выдать недостаточный паек; а некоторые из них, обвешанные флягами и бутылями, отправлялись в рискованный поход длиною в несколько шагов к колодцам Ваза-Барриса, в поисках воды, чтобы утолить ставшую невыносимой жажду. Так шел день за днем…

Эти сведения дошли до Рио-де-Жанейро и до столиц штатов совершенно искаженными.

Из вышесказанного вполне естественно заключить, что это было неизбежно.

Если уж сами бойцы едва ли могли составить из нестройности и разноголосицы происшествий какое-то представление об истинном положении вещей, естественно, что те, кто издалека взирал на драму, разворачивающуюся в самой глубине сертанов, строили не просто шаткие, а ложные предположения. Сначала говорили о победе. Переход через Кокоробо, о котором стало известно ранее, предсказывал, что армия уже одним махом побила мятежников. Скудные вести с поля боя и отрывистые телеграммы прочили кампании успех в три дня.

Однако, когда их прошло пятнадцать, оказалось, что усилия победных фантазеров пропали почем зря. Стало ясно, что жагунсу снова прорвали круговую линию штыков. Так что, пока экспедиция стояла на далекой пустынной Фавеле и готовилась погибнуть, обескровленная огромными потерями, на окраине Канудуса, – общественное мнение в печати бушевало, разбрасываясь самыми невероятными версиями, что еще выскакивали из печатных станков.

Пугало монархической реставрации снова чернело на грозно нахмурившемся политическом горизонте. Вопреки кричавшим о победе рапортам, жители сертанов выглядели как шуаны после битвы при Фонтене[303].

Произошедшее воспринималось превратным образом: неотесанный Пажеу обретал импозантный вид Жака Кателино́*, Жуан Абади был Шареттом* в кожаной шляпе.

После 18 июля всеобщее волнение усилилось. Известие о происшествии, как и о предшествовавших ему, сначала вызывало победные возгласы, а потом, постепенно, понемногу стало порождать гложущие сомнения – вплоть до уверенности в поражении. А из зоны боевых действий всё приходили парадоксальные и жалко экстравагантные телеграммы:

«Сомнений в грядущей победе нет!»

«Через два дня цитадель Канудуса будет в наших руках!»

«Фанатики в бедственном положении!»

Но начиная с 27 июля к побережью, в сторону столицы Баии, начали двигаться более достоверные вести и их носители – живые документы катастрофы…

Выводить в Монти-Санту больных и раненых необходимо было немедленно.

Поэтому туда выдвинулись первые группы под охраной пехотинцев, которые сопровождали их до крайней южной точки всей опасной зоны – Жуа.

Так по дорогам, вызывая жалость своим видом, начался откат экспедиции в обратную сторону. Эти волны изрыгал из себя холм Фавела. Ежедневно одна за другой в путь отправлялись бесчисленные группы изможденных и бесполезных в бою – тяжелобольных несли на носилках, сплетенных из волокон кароа или сооруженных из жердей и прутьев, другие с трудом громоздились на изнуренных спотыкающихся конях или ехали в набитых и неповоротливых телегах. Подавляющее большинство шло пешком.

Уходили почти без провизии, изможденные, истерзанные лишениями, смирившиеся со своей участью, погребая себя в краю, опустошенном войной.

Начиналось лето. Сертан уже начинал демонстрировать свой меланхоличный лик пустыни. Высосанные солнцем деревья кривили иссушенные ветви, с каждым днем теряя листву и цветы; темно-бурые останки увядшей травы, распластавшейся на поверхности почвы, уже свидетельствовали о подспудном действии скрытого пожара засухи. Жестокий яркий свет ослепительных и обжигающих дней опускался, сверкающий и неумолимый, с небес, в которых не было ни облачка, ни живительных порывов ветра, ни утренней зари, ни вечерних сумерек, безо всякого спасительного перехода вырываясь вдруг позолоченными рассветами и внезапно угасая ночью, обжигая всё время землю. Уровень воды в колодцах падал. Сезонные ручейки иссякали, обнажая усеянные камнями русла, где незаметно, как в африканских уэдах, едва текли тонкие струйки воды; а в палящей атмосфере, в полопавшейся пыльной почве ощущалось периодическое вторжение пустынного климата в эти несчастные края.

Колебания температуры доходили до крайности – после обжигающе жарких дней наступали холодные ночи.

Передвигаться можно было только в первые часы утра и после наступления вечера. Стоило солнцу дойти до зенита, поход нужно было останавливать: его зной, казалось, полностью заливал, не меняя его, чистейший воздух, а отразившись от едва защищенной редкою растительностью почвы, становился лишь сильнее. В то же время его рассеянные по пространству лучи, отражающиеся от всех складок рельефа, ослепительно сияли на горных вершинах; они проходили через горячий, обжигающий легкие воздух, словно отсветы бушующих на плоскогорьях обширных пожаров. Поэтому начиная с десяти часов утра караваны вставали на привал в местах, наименее непригодных для отдыха, – на берегу ручьев, что пузырились мелкими заводями, где остатки влажности еще питали листву ко́рдий и высоких бараун; у еще полных прудов неподалеку от заброшенных фазенд; а в отсутствие таких мест – на краю обмелевших водоемов-ипуэйр, что усеивали маленькие равнины и укрывались тенью зеленых ико.

Разбивали лагерь.

Вечером того же самого дня, еле восстановив силы, продолжали путь безо всякого порядка, по мере возможностей каждого. С Фавелы уходили вместе, а потом постепенно растягивались по дорогам, разбивались на небольшие группы, которые наконец превращались в цепочку одиноких путников.

Те, кто был сильнее или кому повезло с транспортом, шли быстро, забыв об отстающих товарищах, и вскоре приходили с вестями в Монти-Санту. К ним вскоре присоединялись раненые офицеры, которых на своих плечах несли в носилках имевшие на это силы солдаты. Подавляющее большинство за ними не успевало; медлительная толпа рассыпалась по тропам и дорогам. Кто-то, пока остальные снимались с недолговременного постоя, не находили сил встать и оставались, побежденные усталостью, лежать в тени увядших кустарников – а в это время другие, борясь с жаждою, которую не могли утолить нечистые воды небольших ям в сертанах, где скапливались осадки, гонимые голодом, меняли маршрут, устремляясь по бесконечно расходящимся тропам каатинги в поисках спасительной местной флоры, изобилующей плодами и шипами, – и сбивались с пути, увлеченные вырыванием корешков момбина, высасыванием сочных кладодиев колючих кактусов, срыванием последних плодов с утративших листву деревьев.

Про врага забывали совсем. Свирепость жагунсу уравновешивалась дикостью земли.

В считаные дни извилистая дорога на Розариу наводнилась беглецами. Месяц назад они уже прошли ее, бесстрашно ожидая встречи с неуловимым противником, окрыленные сиянием четырех тысяч штыков и перспективой наставить их на врага в жаркой схватке. Теперь дорога казалась им суровой и непроходимой – петляющей бесконечными изгибами, уходящей вниз по неровным горным склонам, взбирающейся на холмы, серпантином обходящей скалы, вынужденно протискивающейся между горами.

Они вновь увидели памятные места на ней.

Дом в окрестностях Умбуранаса, где жители сертанов из засады отбили большой обоз экспедиции Артура Оскара; за Байшасом, на краю дороги, белеющие черепа, расставленные в жестокой инсценировке, напоминая о мартовском смертоубийстве; место на повороте перед Анжику, где Саломан да Роша бесконечные минуты держал стальную оборону своим артиллерийским соединением, поставив заслон перед ревущей волной, что неслась на колонну Морейры Сезара; чуть поодаль сухой ручей, на крутом берегу которого тяжело рухнул с коня убитый полковник Тамаринду; руины хижин рядом с Аракати и Жуэте с обугленными от пожаров стойками и балками, разломанными, поросшими лесом заборами, старые заброшенные поля; нестираемый след предыдущих экспедиций…

Неподалеку от фазенды Вигариу, по мрачной иронии, жагунсу украсили скудную и однообразную флору фантастическими цветами: с кривых ветвей анжику свисали остатки красных эмблем, изорванные сине-белые мундиры, лоскуты багровых и черных штанин, клочья алых попон – как будто мертвые ветви все разродились кровавыми цветами…

Вокруг всего этого одна и та же варварская, печальноликая природа. Осыпающиеся холмы, в которые превратились умирающие горы, изъеденные сильными внезапными ливнями, а по бокам торчащие острые зубья земного скелета или увечья расколотых плит, несущих на себе печать катаклизмов; голые и плоские равнины, словно бескрайние льяносы; и повсюду – страдающая от недостатка питательных веществ на дне влажных лощин, агонизирующая, рахитичная растительность со спутанными, заломанными ветвями – что стелется по земле, а над ее поверхностью извивается в корчах, будто бы под пыткой…

Время от времени на пути встречались бедные хижины с распахнутыми дверями, выходящими на дорогу, – еще не разрушенные, но пустые, брошенные испуганными войной погонщиками или отправившимися в Канудус фанатиками.

Сразу же после того как их оставляли предыдущие хозяева, они подвергались вторжению: то были юркие и пугливые лисы, что спрыгивали из окон и пустот в кровле – горящие глаза, шерсть дыбом, – чтобы скачками скрыться в зарослях; и сотни летучих мышей, чей неясный писк был слышен по темным углам.

На несколько часов опустевшее жилище оживлялось. Бредущие в Монти-Санту раненые вешали гамаки и устраивали постели в тесных помещениях, в общей комнатке на голом полу и снаружи дома, на деревьях; привязывали мулов к крестообразным стойкам заброшенного загона; развешивали по заборам изорванные плащи, одеяла и старые мундиры. Блуждающие любопытные группки прочесывали забытый сад, весь заросший яркими цветами; почти веселый звон голосов на миг возвращал счастливые времена, когда местные жители проводили здесь всю жизнь в спокойствии сертанов. Самые сильные спешили к колодцу, где, забыв об отстающих и тех, кто придет сюда позже, кто еще долгие недели и месяцы будет вынужден делать здесь остановку, мылись сами, купали коней, что были все в мыле и пыли, промывали свои раны влагой, которая обновляется только раз в год за счет недолгих дождей. Возвращались, жадно зажав под мышкой полные фляги и котелки.

Нередко несколько быков – остатки больших стад, которые разогнала война, – стремительно мчались туда, разглядев издали суматоху в дорогих им местах – на той спокойной фазенде, где им поставили первое клеймо. Бежали с громким и радостным мычаньем. Они думали, что это их добрый старый погонщик снова поведет их на любимые пастбища, где вдоволь травы и свежей воды, под знакомые песни.

Они трусцой вбегали на площадку перед хижиной…

И получали жестокий прием. Голодная толпа окружала их с резкими отрывистыми криками. Грохотали ружья. Все измученные вдруг оживали и бросались в безумную охоту на застигнутых врасплох животных, которые в смятении отступали обратно, в заросли кустарников. Намучившись долгой погоней, вновь разбередив шипами открытые раны и усугубив жажду, убивали наконец одного, двух, максимум трех быков в оживленной и напоминающей бой перестрелке. Принимались за свежевание. И после этих поистине посланных провидением милостей ложились спать в ожидании рассвета, чтобы возобновить свой исход…

Тогда, в эти короткие минуты покоя, их обуревала страшная мысль – а вдруг придут жагунсу! Они были бессильны, жалки, истерзаны, почти отвратительны, мертвенно-бледны от голода, выброшены в пустыню, как ненужная рухлядь, – и боялись, как дети. Противник, который управился с опытными солдатами и довел свои безумные наскоки до того, чтобы толкать пушки руками, поубивает их в считаные минуты. И опускалась ночь, полная угроз…

Закаленные в жарких боях смельчаки тряслись от ужаса перед самыми обычными шорохами и, несмотря на усталость, вслушивались в неясные отголоски с далеких плоскогорий.

Их мучили жестокие галлюцинации. Стручки фасоли в каатинге, раскрываясь с сильным сухим хлопком, звучали для них как щелчок спускового крючка или потрескивание запала, как будто это враг внезапно напал на них ночью; а фосфоресцирующие гирлянды куманы сверкали вдалеке приглушенным светом, как непогашенные костры, вокруг которых застыли в ожидании попрятавшиеся по засадам враги…

Утро несло свободу. Беглецы покидали жилище призраков. А иногда в нем оставались окоченевшие, лежащие по углам товарищи, которых освободила смерть. Их не хоронили. Не было времени. Мотыги разбились бы о жесткую, обожженную, почти каменную почву. Некоторые не могли сделать нескольких шагов – сразу уставали. Их, изможденных, бросали на изгибах дорог. Никому они не были нужны. Они пропадали, навсегда забытые, агонизируя в абсолютном одиночестве. И умирали. И днями, неделями и месяцами проходившие по этой дороге путники видели, как они лежат в одном и том же положении: растянувшись в дырявой тени сухих ветвей, прикрывая правой рукой лицо, как будто защищаясь от солнца – точь-в-точь отдыхающие усталые солдаты. Их тела не разлагались. Иссушенный и горячий воздух сохранял их. Они лишь увядали, кожа их морщинилась; и так они долгое время лежали на краю дорог – ужасные мумии, одетые в лохмотья…

В конце концов они никого уже не впечатляли. Тот, кто жарким летом решится пересечь из края в край северные сертаны, привыкает к необычайным картинам. Земля, избавившись от всей своей влаги – в результате череды жарких дней и почти ледяных ночей, – на своем пути к сезону засухи как будто начинает жить скрытой, неявной жизнью, обездвиживая, но не меняя сущности своих обитателей. Она в крупном масштабе демонстрирует физиологический феномен незаметного, глухого и при этом способного к воплощению существования: скованные энергии всего лишь спят, готовые внезапно взорваться, как только вернутся внешние благоприятные условия, давая начало неожиданному и удивительному воскрешению. Подобно опаленным голым деревьям, которые с приходом первых дождей покрываются все цветами, не дожидаясь листьев, за несколько дней превращая пустыни в цветущие рощи; подобно птицам, что падают замертво с замерших в безмолвии небес; подобно стойкой фауне каатинг, что наконец гибнет и долго лежит не тронутая червями; подобно человеку, что сдается перед смертоносным солнцем, – все как будто ждут возвращения благодатных месяцев. Порою можно встретить удивительные картины жизни: пумы – не сумевшие преодолеть раскаленный круг засухи в поисках нового места, в судорогах впившиеся когтями в землю, будто застывшие в прыжке; а на берегу высохших колодцев – вытянувшие шеи в поисках влаги, которой нет, – тощие быки, погибшие три с лишним месяца назад, пав на иссушенные ноги целым неподвижным стадом…

Первые ливни тут же смывают эти страшные пугала. Разложение происходит стремительно, как будто тела пожирает ненасытное пламя. Это изголодавшаяся земля сосет их соки, жадно отнимая у них все первичные элементы ради триумфального возрождения флоры.

Беглецы продвигались дальше, краем глаза посматривая на эти мрачные образы. Их разум полностью занимала мысль о том, чтобы как можно скорее оставить суровый и неуютный сертан. Ужас и собственное жалкое состояние были сильнее мышечного перенапряжения. Эти чувства подстегивали их подобно гальваническому разряду, заставляя отчаянно устремляться дальше по бесконечной дороге…

Они шли, ни минуты не думая о каком-либо подобии военной организации. Адаптируясь к окружающей среде, они переняли привычки жителей сертанов, и теперь их нельзя было отличить даже по разорванным в клочья мундирам. На ногах они носили жесткие сандалии; на теле – хлопковые рубахи; фуражки сменили на кожаные шляпы; и напоминали, таким образом, семьи «перелетников», что быстро идут в сторону побережья, гонимые засухой.

Эту иллюзию дополняли немногочисленные женщины, солдатские любовницы, ведьмы-маркитантки со старыми, покрытыми оспинами лицами.

Когда мимо этих групп проезжали ранеными или больными выдающиеся офицеры, генерал Саважет, полковники Телес и Нери и другие, их встречало болезненное равнодушие. Им не отдавали честь. Они были просто товарищами, которым не повезло меньше, и только. Они проезжали, стремительно исчезая впереди в клубах дыма. Спину им буравили косые угрожающие взгляды, полные упреков и зависти за легконогих коней.

Те, кому повезло больше всех, наконец, через четыре дня пути, достигали точки, в которой сходятся три дороги – на Розариу, на Монти-Санту и на Калумби, – местечка Жуа, где на склоне холма, с которого в сторону бесконечных плоскогорий спускается роща высоких жуазейру, стоит еще один глинобитный домик. Они считали, что спасены. Еще один день пути, и они будут в Калдейран-Гранди, на крупнейшей фазенде в окрестностях, в почти что благородном жилище, возведенном на вершине большого холма, у подножия которого воды ручья собраны в изобильное водохранилище. Оттуда еще несколько километров – и природа совсем иная. Она преображается, вздымается небольшими горными хребтами, опоясанными более живой растительностью; и путникам на несколько часов удавалось убежать от удручающей одержимости бесплодных равнин и разрушенных гор.

Они находились в двух шагах от места, чье название звучало так: «оперативная база» кампании.

На следующий день отправлялись к Монти-Санту. И через два часа пути их взоры радовал вид маленького городка, который виднелся на расстоянии лиги. Он весело улыбался на фоне волнистой линии широких плато – домики, рассыпавшиеся по слегка наклонной плите к основанию отвесной горы, на вершине которой четко виднелась устремленная вверх белая часовня, пронзающая голубой небосвод, как будто отправляя им издалека нежный дружеский привет.

Стоило, однако, дойти до нее, как возвращалось отчаяние. Пустыня еще не закончилась. Мертвый, пустой, не имеющий никаких запасов городок еле мог дать им один день отдыха. Население бросило его – «прыгнуло в каатингу», по местному выражению, – в страхе убегая и от жагунсу, и от солдат. Скромный гарнизон занял жалкую площадь и бесцельно ходил по ней целыми днями, страдая от безделья больше, чем от походов и битв. В низком и темном домишке устроили подобие военного госпиталя. Он, однако, стал для всех раненых и больных ужасом и высшей мерой наказания. Таким образом, городок с его извилистыми улочками, носящими громкие имена – улица Морейры Сезара! улица Капитана Саломана! – только усугублял неуютность тех мест; то была пустыня, зажатая стенами и лабиринтом грязных улиц, заполненных отходами и отвратительными пожитками разместившихся на них батальонов, более удручающая, чем открытая пустыня, очищенная солнцем и продуваемая ветрами.

Прибывшие путники отказывались от неудобного соседства с занимавшими заброшенные дома летучими мышами, размещались на единственной площади города, прямоугольной и широкой, спорили за место в тени большого тамаринда у ярмарочных палаток. На следующий день каждый сам по себе отправлялся к Кеймадасу, вновь пускаясь в дорогу. Еще шестнадцать изнурительных лиг, еще шесть или восемь дней горьких тягот под палящим, обжигающим зноем, с обязательными остановками у колодцев, через Киринкинка – две печальные постройки в окружении молчащих цереусов, возведенные на большом гранитном горбе; через маленькое местечко Кансансан – дюжина пыльных домов; через радостно глядящую Серра-Бранку, напоминающую поселок погонщиков, где оурикури, с листьями как вымпелы, дарят тень; через Жакуриси; через все озера с мутными зеленоватыми водами…

И эти места, тогда еще заселенные, опустели. Оголтелые банды врывались в них, сея разрушение, как будто остатки каравана хромых варваров. Больные и раненые, сбиваясь в устрашающие группы и издавая вопли, ругательства и ужасные слова неудержимого страха и злобы, подходили к лачугам, взывая к безусловной гостеприимности местных жителей. Сначала слышались истерические просьбы, которые раздражали сильнее угроз. Потом нападали не стесняясь. Мирный вид бедного жилища, где спокойно живут люди, будоражил их разум, возмущал их противоречием с их собственной бурной жизнью. И они опустошали его – импульсивно, в неумолимой мании разрушения, – вышибая прикладами двери, пока жившая в доме семья в ужасе убегала в заросли.

Затем – нужно же какое-то, пусть и по-глупому драматическое развлечение, чтобы отвлечься хоть на миг от агонии! – брали горящие лучины и подносили их к крышам из сухой травы. Моментально вспыхивало пламя. Резкое дыхание северо-восточного ветра разбрасывало искорки по сухой каатинге. Вскоре – подгоняемые быстрым ветром, окруженные клубами дыма, которые облизывали языки пламени, скатываясь в лощины и поднимаясь по склонам, добираясь до самой верхушки холмов, как будто один за другим зажигаемые кратеры, – уже трещали негасимые пожары, распространяясь на многие лиги вокруг.

Беглецы, теперь находившиеся в безопасности, проводили последние этапы тяжелейшего исхода, отдаваясь набегам, расширяя пространство военных разрушений на своем отчаянном пути к побережью, – одновременно и несчастные, и негодяи, вызывающие и жалость, и ненависть, – жертвы грубого насилия и брутальные насильники. Прибывали в Кеймадас маленькими изможденными группами, некоторые полумертвые. Набивались в поезда и по железной дороге ехали в Баию.

Их встретило живое любопытство.

Наконец приедут первые жертвы кампании, за которой следит вся страна. Толпа, едва помещавшаяся на последней станции железной дороги, Калса́да, и уходившая по ближайшим улицам к самому форту Жекита́йя, ежедневно созерцала шествие несчастных и неудачливых героев. Она и представить себе не могла, что это может принять столь драматичный вид.

Ее сотрясали незнакомые доселе эмоции.

Раненые прибывали в жалком состоянии. По городским улицам катилась бесконечная неприятная волна тряпья и остовов тел; ее нес по долинам сертана отвратительный обратный ток кампании.

Это был жестокий парад. Офицеры и солдаты, уравненные страданием, шли неразличимые, укрытые одной и той же неопределимой униформой: лохмотья мундиров на плечах; лохмотья изорванных плащей едва ли прикрывают истощенный торс, придавая общей картине черты невыразимых лишений. Хромая, с трудом передвигаясь, опираясь на костыли, припадая на ногу, обессиленные, они несли на себе – и в морщинах лиц, и в сгорбленности осанки – тяжелую печать кампании. Кампании, которая впервые явила свой истинный облик в этих изможденных телах: их пронзали пули и шипы, на них сыпались удары. Каждый день раненых были сотни: 6 августа – 216 рядовых и 26 офицеров; 8 августа – 150; 11 августа – 400; 12 августа – 260; 14 августа – 270; 18 августа – 53; и так далее.

Столичное население приняло их с состраданием. Как всегда бывает, коллективное чувство усилило индивидуальные впечатления. Большое число людей, испытывающих одну и ту же эмоцию, стали выразителями чувств каждого, и поскольку все души звучали в унисон, охваченные одним и тем же порывом, видевшие одни и те же вызывающие волнение картины, все отдельные личности растворились в такой благородной безымянности сострадающей толпы, какая редко появляется в Истории. Огромный город стал одним большим домом. Повсюду собирались патриотические комиссии для сбора средств: спонтанным образом пожертвования стали прибывать в большом количестве и на постоянной основе. В Военном арсенале, на медицинском факультете, в городских больницах, даже в монастырях были устроены госпитали для славных калек; таким заведениям давали названия в честь каких-нибудь знаменитых деятелей. Эсмарх, Клод Бернар, Дюпле, Пастер не знали еще такой волны посвящений себе.

Опережая действия властей, народ сам стал опекуном для больных, давал им безусловное утешение, открывал им двери домов, окружал их, ободрял, помогал им не споткнуться на улице. В дни посещений массово наводнял госпитали, соблюдая тишину – религиозную. Посетители подходили к койкам, как будто на них лежали их старые знакомые; с менее тяжело больными говорили о пережитых тяготах и опасностях; а оставив эти живые памятники войны, состоящие из ужасных травм и увечий, наконец обретали ясное суждение о самой жестокой войне нашего времени. И при этом по какому-то необъяснимому контрасту над этим всеобщим глубоким состраданием парило пылкое воодушевление. Мученикам аплодировали, как триумфаторам. Овации появлялись вдруг, незапланированно, быстро, спонтанно; воодушевленно длились не дольше четверти часа, следуя чередованию импульсивных движений. Дни проходили один за другим в шумном гомоне толпы, что беспорядочно занимала улицы и площади, в приправленном немалой толикой жалоб и плачей необычайном оживлении – таким было мрачное восславление героизма. Да, раненые были крайне неприятным откровением, но в некоторой степени и успокаивающим. В этом зверстве отражалась энергия расы. Эти люди, вырвавшиеся из когтей жагунсу и растерзанные шипами земли, являли собою отвагу народа, которому пришлось пройти испытание железом, испытание огнем и испытание голодом. Нация, взбаламученная военным катаклизмом, явила в лице этих самоотверженных стоических титанов свои глубинные, коренные черты, затмившие всё поверхностное и наносное. А надо всем этим другая мысль, никем не высказанная вслух, но такая же повсеместная, подспудно проникшая в коллективное сознание: восхищение смелостью необразованных жителей сертанов, людей той же расы, столкновение с которыми способно было разметать целые батальоны…

И души трепетали в некончавшемся воодушевлении. Совершались паломничества в Па́лму, где в штабе лежал раненый полковник Карлус Телес; в Жекитайю, где выздоравливал генерал Саважет; а когда последний смог сделать несколько шагов по улице, в нижней части города прекратилась вся торговая суматоха, сменившаяся внезапными оглушительными овациями; народ окружил героического командира второй колонны и превратил обычный рабочий день в национальный праздник.

На фоне всего этого оживления ежедневно узнавались не слишком приятные детали. Наконец-то с арифметической точностью стал известен масштаб катастрофы. Он был неожиданным.

С 25 июня, когда экспедиция провела первую перестрелку с врагом, до 10 августа ее потери составили 2049 человек.

Их подробно расписали в официальных сводках кампании.

Первая колонна потеряла 1171 человек, вторая – 878. Вот эти цифры c разбивкой по подразделениям:

Гекатомба увеличивалась примерно на восемь человек в день. С другой стороны, казалось, что противник обладает удивительными ресурсами.

Помимо того, его облик чрезмерно раздувался перевозбужденным воображением народа. Примером послужило прозвучавшее в тот момент требование федерального Сената – докуда тоже докатилась волна всеобщего сочувствия – объяснить отправку из Буэнос-Айреса в порты Сантуса и Баии оружия, которые, со всею очевидностью, предназначались для «консельейристов»: этот инцидент, в котором слились все фантазии, обрел, усиленный всеобщим неврозом, черты реальности.

Его дополняли, оправдывая и одновременно отражая образ мыслей американских республик, известия, сообщаемые самыми их серьезными органами печати. Один из них, пожалуй из числа наиболее влиятельных в Южной Америке[304], снабдил заметки о любопытных происшествиях в ходе кампании подробностями, исполненными дивным и страшным символизмом. «Речь идет о двух письмах, которые мы с промежутком в два дня получили от Sección Buenos Aires de la unión internacional de los amigos del Imperio del Brasil[305]: в них по приказу исполнительного комитета в Нью-Йорке сообщается о том, что данное общество имеет резерв численностью свыше 15 тысяч человек – и это только в штате Баия – для подкрепления, в случае необходимости, армии фанатиков. Кроме того, в различных штатах бразильского севера имеется более 100 тысяч человек резерва, а в некоторых других точках Соединенных Штатов Северной Америки – 67 тысяч. Все они готовы в любой момент отправиться к берегам бывшей Империи, все они хорошо вооружены и готовы к войне. „Также у нас есть, – говорится в письмах, – оружие самых современных систем, вдоволь боеприпасов и денег“.

Эти загадочные послания, написанные прекрасным почерком, с безупречной грамотностью и правописанием, предваряются одною и тою же надписью, выполненной чернилами, цвет которых напоминает лиловую бледность мертвецов, а заглавные буквы выделены красным – красным цветом крови.

Взирая на эту внушительную картину с бойцами и оружием, которую таинственным образом рисуют для нас не менее таинственные друзья Империи, мы и не знаем, с чем имеем дело: с одним из тех ужасных объединений, что замышляют во мраке свои разрушительные планы, или с какими-то господами, что не могут устоять перед мистификацией ближнего своего.

Меж тем, что бы за всем этим ни стояло, мы расписываемся в получении этих повторяющихся посланий».

Во всё это верили. Четвертая экспедиция оказалась совершенно изолирована на объятой пламенем территории, стояла на краю катастрофы. Об этом свидетельствовали достоверные донесения. Только из поселения Итапикуру, утверждалось, ушло в Канудус 3000 фанатиков, последовавших за священником, который отошел от канонических установлений и отправился присягнуть загадочным глупостям раскольника. Через Барро́ку в том же направлении проходили сотни вооруженных бандитов. Передавались имена новых главарей. То были эксцентрические прозвища, как у шуанов: Педру Невидимка, Жозе Косуля, Золотой Черепок и другие.

Усугублялись эти слухи правдивыми новостями. Жители сертанов учиняли по всему краю дерзкие вылазки: под руководством Антониу Фогете́йру напали на местечко Миранде́ла; вторгнувшись в городок Санта́на-ду-Бре́жу, захватили его и разграбили; повсюду вершили разбой. Они расширили театр военных действий, демонстрируя даже наличие у себя основ несомненной стратегии. Кроме мятежного поселения, были оборудованы две новые первоклассные позиции со всей необходимой обороной: хаотические гребни Кайпана и цепь холмов, окружающая Ва́рзея-да-Эму. Восстание выходило за пределы Канудуса, распространяясь таким образом по сторонам громадного треугольника, в контуре которого могли бы разместиться 50 000 штыков. Восстание расширялось.

Обозы с подкреплением, что отправлялись из Монти-Санту под охраной уже не батальонов, но бригад, продвигались тяжело, подвергаясь постоянным нападениям. Дойдя до Аракати, они были вынуждены звать на помощь из Канудуса два-три батальона для сопровождения. Страшный отрезок дороги между фазендой Вигариу и Байшасом внушал ужас самым испытанным смельчакам. Здесь всегда разбегались быки и носильщики: испуганные оживленной перестрелкой, они пускались наутек, сбивая с ног целые взводы.

И в ходе этих непрерывных столкновений, преследовавших цель воспрепятствовать проходу войск, наконец начала выделяться особая разновидность жагунсу, движимого другими мотивами, но помогавшего мятежникам. Сквозь поредевшие ветви можно было различить – в стремительном движении и в молниеносных наскоках, свойственных партизанской тактике, – отблески пуговиц на мундире, алые лампасы на малинового цвета штанах…

Голодные дезертиры атаковали своих бывших товарищей.

Это был плачевный симптом, придававший новые черты кампании, в которой с каждым днем череда самых тривиальных происшествий всё больше и больше доходила до крайности.

Больные солдаты, постоянно взаимодействовавшие с простым народом, который вел с ними беседы, стали к тому же доморощенными летописцами тех событий и укрепились в таком качестве благодаря воображению, диктовавшему им рассказы об этих событиях, достоверные по сути, но искаженные преувеличениями. Возникали чудные рассказы. Жагунсу начал представляться особой сущностью, уродливой и чудовищно-фантастической, получеловеком-полудемоном; он нарушал законы биологии своим немыслимым сопротивлением; он бросался на противника, невидимый и неуловимый; он незаметно, как змея, скользил по каатинге; он катился и падал с высоких обрывов, пропадая, словно привидение; он был легче ружья, с которым никогда не расставался; он был худой, сухой, фантастический, растворяющийся в воздухе, весивший меньше ребенка, его загорелая кожа была приклеена к костям, иссохшая, как у мумии…

Народное воображение с той поры всё сильнее упивалось опьяняющим бредом невероятных происшествий, приправленных вымыслом.

Некоторые из таких случаев были краткими и молниеносными, что отражало неукротимую энергию этих охотников на регулярную армию.

Во время боя, последовавшего за одним из множества нападений, в плен был взят юнец-курибока, который на все вопросы автоматически, с высокомерным равнодушием отвечал:

– Не знаю!

Наконец, его спросили, как он хочет умереть.

– От пули!

– Ну, значит, от ножа умрешь! – сделал ужасный вывод один из солдат.

Сказано – сделано. И, пока лезвие вгрызалось в хрящи его гортани, забурлила первая волна крови, давая последнему крику вырваться из окровавленного рта:

– Слава Христу Милосердному!

Были и прямо-таки эпические случаи.

1 июля старший сын Жуакина Макамбиры, восемнадцатилетний паренек, пришел к неутомимому главарю:

– Отец! Я хочу пообломать «убивалку»!

Хитроумный партизан, грубое подобие Имануса[306] с бронзовым лицом и хриплым голосом, бросил на него невозмутимый взгляд:

– Спросись у Консельейру – и в путь.

Смельчак помчался пулей с одиннадцатью товарищами. Они перешли изрытое колодцами русло Ваза-Барриса. Поднялись по широкому извилистому склону Фавелы. Словно гибкие змеи, бесшумно скользили по сухой каатинге.

Была середина дня. Солнце висело прямо над землей, изливая свои отвесные палящие лучи на землю без тени, на самое дно самых глубоких гротов…

В тех краях полдень тише и мрачнее полуночи. Проходя меж выступающих скал, отражаясь от голых плато, отбрасываемый опаленной сухой почвой, весь выпущенный на землю жар устремляется, многократно усиленный, ввысь, поднимаясь вместе с горячим, обжигающим воздухом. Природа замирает, застыв в состоянии абсолютного покоя. Нет ни ветерка. Птицы не бьют крылами в воздухе, чья прозрачность у самой поверхности земли искажается быстрым, кипящим маревом. Фауна каатинги прячется в укрытии. Увядшие ветви беззащитных деревьев безвольно висят.

Измученная зноем армия отдыхала на вершине горы. Рядовые лежали где попало, прикрыв лицо фуражкой для защиты от солнца, дремали или думали о далеком доме, пользовались короткой передышкой, чтобы восстановить силы для бурного сражения. Впереди, выплеснувшийся на склоны холмов – маленькие, беспорядочно разбросанные домики без улиц и площадей, как скопище лачуг, – стоял Канудус, пустой и немой, как древняя деревня.

Вся армия отдыхала…

И вот по краю спутанных колючих зарослей, среди сухих кустов осторожно появляются двенадцать беспокойных лиц и по-кошачьи зорко и быстро осматривают всё вокруг. Всего двенадцать лиц мужчин, которые пока еще лежат плашмя в зарослях бромелий. Медленно встают. Никто не видит их; никто не может их видеть. Двадцать спокойных батальонов с величавым равнодушием повернулись к ним спиной. Перед собою они видят желанную добычу. Словно фантастическое животное, готовое к внезапному скачку, пушка Уитворта, «убивалка», возвышается на прочном лафете. Ее кровожадная рычащая пасть, что столько снарядов выпустила по священным церквям, обращена к Белу-Монти. На ее блестящую черную спину падают лучи солнца, заставляя ее сверкать. Некоторое время фанатики смотрят на нее. Потом поднимаются на ноги в просвете в зарослях. Бросаются на чудовище. Нападают на него, вцепляются в него, укрощают его. У одного из них в руках прочный лом. Он заносит его быстрым и грозным движением…

И раздается пронзительный и громкий, звонкий удар…

И крик тревоги нарушает всеобщую немоту; умножается в лощинах; заполняет собой всё пространство; и детонирует эхом, которое, грохоча по долинам, прокатывается по холмам с триумфальным рокотом, от которого встрепенулся целый лагерь…

Быстро строятся отряды. В одну секунду на нападающих наставлены ружья и сабли, их осыпает град ударов и выстрелов. Спасся лишь один – обожженный, избитый – бегом, скачками, перекатываясь всем телом, ускользнул он, не дав схватить себя оглушенным солдатам, просочившись сквозь сети пуль, преодолев заграждения штыков, нырнув в заросли, стремительно через них пронесясь и спустившись, наконец свободный, с нависающих над пропастью отвесных утесов…

Эти и другие рассказы – преувеличенное романтизирование самых тривиальных происшествий – придавало кампании внушительные, легендарные черты, будоража общественное мнение в старой столице[307], а за нею и во всей стране…

Было необходимо более решительное вмешательство правительства. Его требовали в равной степени растущее беспокойство, последние перипетии кампании и само незнание того, что на самом деле происходит на поле боя. Мнения, как всегда, были в высшей степени противоречивы. Большинство считало, что у мятежников есть значительные ресурсы. Это было очевидно. Никто не понимал, почему они, поверженные во всех составленных в героическом тоне рапортах, имея возможность бежать в сертаны Сан-Франсиску, где их было бы не найти, упрямо оставались в поселении, ожидая, пока осада превратится в обложение, отрезав им последний выход. Напрашивались логичные неутешительные выводы. Помимо гипотезы о сверхъестественном благочестии, толкавшем их на массовую гибель под обломками священных храмов, были предположения о том, что они наделены удивительными военными качествами, многократно превосходящими регулярную стратегию. Число оставшихся в Канудусе, несмотря ни на что – считалось, что их немного, – было, конечно, приманкой в расчете на то, что неосмотрительное войско войдет в поселение и погрязнет в бесплодных боях, пока в других местах собираются могучие силы, чтобы нанести последний, по всему фронту, удар по осаждающим, так чтобы те оказались между двух огней.

Но были и более оптимистичные суждения. Полковник Карлус Телес в опубликованном в печати открытом письме заявил совершенно ясно, что жагунсу весьма немногочисленны – двести обороноспособных человек, скорее всего совершенно без ресурсов, провиант и боеприпасы которых ограничены исключительно тем, что они отобрали у предыдущих экспедиций. Этот оптимизм – действительно, крайне преувеличенный – тем не менее угас в атмосфере общего недоверия. Ему противоречили все факты, а в особенности ежедневное прибытие новых эшелонов с ранеными, что нагнетало градус эмоций в общенациональном масштабе.

Новые факты были столь же катастрофичны. В ответ на первые просьбы генерала Артура Оскара правительство быстро отправило вспомогательную бригаду, которая, в отличие от остальных, не имела в своем названии сухой и невыразительной цифры. Согласно обычаю, достойному похвалы, но у нас редкому, когда на тех, кем командуют, распространяется слава командира, она носила имя: бригада Жирарда.

Ей командовал генерал Мигел Мария Жирард, а состояла она из трех подразделений, покинувших казармы федеральной столицы: 22-го под руководством полковника Бе́нту Тома́са Гонса́лвеса, 24-го под руководством лейтенанта Рафаэла Тобиаса и 38-го под руководством полковника Филоме́ну Жозе́ да Куньи. Ее численность составляла 1042 рядовых и 68 офицеров, прекрасно вооруженных и везущих для ненасытной утробы кампании роскошное угощение в виде 850 000 патронов для винтовок Маузера[308].

Но в силу ряда обстоятельств, перечислять которые было бы слишком долго, это войско, вместо того чтобы стать подкреплением, само оказалось слабым. Оно отправилось из Рио-де-Жанейро под командованием офицера, чье имя носило, и дошло с ним до Кеймадаса, где собралось 31 июля. Из Кеймадаса оно выступило 3 августа к Монти-Санту под командованием полковника. Из Монти-Санту оно отошло к Канудусу 10 августа под командованием майора. В Баии оставили одного полковника и несколько офицеров – больными. В Кеймадасе оставили генерала, лейтенант-полковника и еще несколько офицеров – больными. В Монти-Санту оставили полковника и еще несколько офицеров – больными…

Бригада Жирарда рассыпалась на ходу. Ее разрывали изнутри прошения об отставке, вызывавшие бо́льшую тревогу, чем уничтожение врагом. Ее поразила исключительная вспышка бери-бери[309], которая требовала уже не тщательного медицинского осмотра, а наблюдения опытных психиатров. Ибо, в конце концов, страх нашел среди них своих величайших героев, которые имели удивительную отвагу признаться всей стране в своей трусости.

На отрезке пути от Кеймадаса к сертану это войско встретилось с первыми волнами раненых и изумилось поразительному облику войны. Через его лагерь в Конте́ндасе прошли генерал Саважет, полковник Нери, майор Кунья Матос, капитан Шаша́ Пере́йра и другие офицеры. Их встречали пока еще с энтузиазмом: офицеры и рядовые выстроились по краям дороги и отдавали им честь. Но потом пыл угас. Всего через три дня пути начались тяготы, стал кончаться провиант, которым делились с неиссякающими потоками раненых; в Монти-Санту дошли измученные и утомленные.

К Канудусу, где его так долго ждали, войско выступило 10 августа, совершенно лишившись внушительного командного состава, которым оно отличалось при своем появлении. Им руководил штабс-капитан 24-го батальона Энрики ди Магальяинс, а соединениями командовали майор Лидиу По́рту и капитаны Афо́нсу ди Оливейра и Титу Эскоба́р. Поход был тяжелым и медлительным. Начиная от Кеймадаса испытывали серьезные сложности с транспортом. Носильщики, негодные старые и усталые животные, мулы, которых в Баии сняли с перевозок, и импровизированные погонщики – все они тормозили, спотыкались, останавливая батальоны и замедляя продвижение.

Так дошли до Аракати, где бригаде был вверен обоз, который она должна была сопровождать к Канудусу.

Батальоны косила оспа. Каждый день из их рядов двоих-троих больных отправляли обратно в госпиталь в Монти-Санту. Другие, утомленные этой внезапной сменой столичных мостовых на разбитые каменистые тропинки, отставали, терялись в тылу бригады, смешивались с ранеными, что шли в обратную сторону.

А когда 14 августа добрались до Жуэте, произошла знаменательная встреча с возвращавшимся из Канудуса 15-м пехотным батальоном, уже закаленным в боях. Потому что на следующий день, снявшись с лагеря в Байшасе, где накануне был сделан привал, чтобы дождаться огромного количества отставших рядовых, бригада подверглась жестокому нападению на фазенде Вигариу. Жагунсу ударили по войску с правого фланга, с вершины соседнего холма, и почти спереди, из траншеи на обочине дороги. Выстрелили единым залпом. В авангарде был убит один рядовой 24-го батальона, а в задней части тыла – рядовой 38-го. Несколько солдат попадало в остальных рядах. Несколько взводов пришло в изумленное смятение, не в силах что-либо противопоставить свирепому неприятелю. Большинство отчаянно стреляли. Раздались звуки горнов, дрожащих, громких, отрывистых, разрозненных голосов, подававших команды. Носильщики в ужасе помчались прочь. Быки разбежались, скрывшись в каатинге…

15-й батальон пошел в авангард, ведя за собой неуверенных бойцов. Враг не был отброшен. Тыл, проходя мимо того же самого места, подвергся точно такому же нападению.

После этого поражения – ибо это было поражение: из 102 быков осталось только одиннадцать – бригада вновь подверглась нападению в Анжику. Солдаты изобразили в ответ штыковой бой, не потеряв ни одного человека, и наконец вошли в Канудус, где находившиеся там огрубевшие воители, привыкшие к дисциплинирующей тирании длившихся целыми днями обстрелов, окрестили бригаду «Неженкой». Это название, впрочем, благодаря бравым офицерам вскоре стерлось, подобно первому.

Новость об этой атаке дошла до Баии раздутая до масштабов проигранного сражения, добавив очередной встряски к общему разброду и породив еще дюжину слухов и предположений; и правительство начало действовать с необходимым рвением. Признав недостаточность отправленного подкрепления, оно озаботилось формированием новой дивизии из последних батальонов всех штатов, способных к быстрой мобилизации. А чтобы держать руку на пульсе критической ситуации, оно решило отправить на оперативную базу одного из своих членов – государственного секретаря по военным делам, маршала Карлуса Маша́ду ди Биттенкура.

Тот отправился в Баию в августе, когда со всех уголков страны туда мчались новые бойцы. Вооруженное движение внезапно обретало вес, напоминая массовое восстание.

Полки стекались с крайнего севера и крайнего юга, прирастая на пути полицейскими батальонами штатов Сан-Паулу, Пара и Амазонас. В этом устремлении к центру прежней колониальной Бразилии паулист, дальний потомок отважного бандейранта; бравый наездник из Риу-Гранди; и северный курибока, выносливый как никто, – люди разной судьбы, противоположных климатов, непохожих обычаев и различного этнического происхождения – от темного метиса до загорелого кабоклу и белого – шли вместе, объединенные одним порывом. Старая столица давала им кров в тени своих древних укреплений, окружала их одною и тою же нежной пылкостью, как блудных сыновей, бросивших ее три столетия назад. После долгой жизни врозь различные составляющие нашей расы вдруг вернулись в исходную точку, готовые к прекрасному воссоединению. Баия принарядилась, чтобы встретить их. Ее преобразил ход кампании – прибывавшие мученики и уходившие бойцы, – и, отвергнув привычную апатию, она, как прежде, по-военному приосанилась. Уже потерявшие свое значение крепости, разбросанные по городу и уступившие в важности буржуазным домам, которые расположились вдоль улиц, были отремонтированы; из щелей старинных стен убрали деревья, и форты вновь стали видны, напоминая о временах, когда в зубчатых башнях ревели длинные бронзовые кулеврины.

В крепостях были расквартированы вновь пришедшие войска: 1-й полицейский батальон Сан-Паулу под командованием лейтенант-полковника Жуакина Элесба́на дус Ре́йса, числом 458 рядовых и 21 офицер; 29, 39, 37, 28 и 4-й батальоны, которыми командовали соответственно полковник Жуан Се́зар ди Сампа́йю, лейтенант-полковник Жозе да Круз, Фирмину Ло́пес Ре́гу и Антониу Бернарду ди Фигейре́ду, а также майор Фредерику Ма́йя, числом соответственно 240 рядовых и 27 офицеров, 250 рядовых и 40 офицеров, 332 рядовых и 51 офицер, 250 рядовых и 11 офицеров, плюс 36 алфересов; в 4-м батальоне было 219 рядовых и 11 алфересов, составлявших весь офицерский состав, без капитанов и лейтенантов. Наконец, назовем еще два соединения: полицейский батальон штата Пара числом 640 бойцов под командованием полковника Жозе Соте́ру ди Мене́зеса и полк полиции штата Амазонас с 328 солдатами под командованием лейтенанта Ка́ндиду Жозе Мариа́ну.

Это подкрепление общей численностью 2914 солдат, включая почти 300 офицеров, было разделено на две бригады – военную, вверенную полковнику Сампайю, и полицейскую, порученную бригадному генералу Карлусу Эуже́ниу ди Андра́ди Гимараинсу. Сан-паульская полиция не входила в бригады и пошла перед ними одна под командованием полковнику Сотеру.

Весь август был потрачен на мобилизацию. Прибывали отдельными подразделениями в Баию; вооружались и отправлялись в Кеймадас, а оттуда в Монти-Санту, чтобы там собраться вместе в первых числах сентября.

Военные батальоны были не только, как показывают приведенные выше цифры, малочисленными, чуть больше двух рот, но и не имели никаких ресурсов, удовлетворяющих даже простейшие военные надобности, – за исключением старых винтовок и изношенного обмундирования, которое помнило последнюю южную федералистскую кампанию.

Маршал Карлус Машаду ди Биттенкур, главный человек, от которого в тот момент всё зависело, стал действовать весьма примечательным образом.

Он отвечал всем требованиям момента.

Это был хладнокровный человек, исполненный спокойного и безобидного скептицизма. Его плебейская простота прекрасно смягчала все бурные порывы духа. Военный до мозга костей, он был способен – и позднее доказал это своей трагическою смертью – пойти на самые крупные риски. Но с холодной головой, взвешенно всё обставив, следуя строгим предписаниям долга. Он не был бравым воякой, но и малодушным трусом тоже не был.

Невозможно было представить, что он бросается в отчаянный героический подвиг. Невозможно было вообразить, что он ищет путей отступления из опасного положения. Не воплощая собой на сто процентов военную организацию, он всё же питал склонность к типичным и автоматическим реакциям таких машин из мускулов и нервов, созданных для того, чтобы механически действовать под несгибаемой властью закона.

Но это было следствием не внушенной основательным воспитанием дисциплины, а, скорее, инертного, пассивного, лавирующего согласно течению в сложном архипелаге постановлений и регламентов темперамента. Без них он был ничтожен. Письменные предписания были для него фетишем. Он не интерпретировал их, не критиковал – выполнял. Правильные, вредные, абсурдные, экстравагантные, анахронические, глупые, полезные, плодотворные, благородные и достойные – он позволял им лепить себя, он отражал их собой: добрый или достойный презрения, экстравагантный или благородный и достойный. Написано – значит, написано. Поэтому всегда, когда политические конфликты приводили к изменению предписаний, он благоразумно уходил в тень.

Маршал Флориану Пейшоту – глубокий знаток людей своего времени – в критические периоды правления, когда играла роль личность его сторонников или противников, последовательно раз за разом оставлял его в покое. Он не призвал его, не отправил в отставку и не посадил в тюрьму. Биттенкур был для него равно бесполезен и как противник, и как сторонник. Он знал, что человек, чья карьера идет по прямой, сухой, невыразительной и несгибаемой линии, в случае осадного положения не поспешит занять ни одну, ни другую сторону.

Республика застала его на закате жизни врасплох.

Он никогда ее не любил. Об этом знают все его сослуживцы. Она всегда была для него раздражающей диковинкой – не потому что изменила судьбу целого народа, а потому что поменяла несколько приказов и декретов, а также формулировок из старых предписаний, которые он помнил наизусть и мог цитировать с любого места.

В Баии он заставлял померкнуть энтузиазм. Тот, кто подходил к нему, чтобы проникнуться верной интуицией или духом мужества в волнующее и тяжелое время, что призвало маршала в этот край, с удивлением обнаруживал выхолощенность тривиальных идей, длинные, вызывавшие жестокую скуку тирады о сборе и разводе войск, бесконечные подробности о раздаче провианта и ремонте лошадей, как будто весь мир – это один сплошной арсенал, а История – разновидность той прозаической отчетности, которая возложена на сержантов.

Он очутился в столице Баии, когда патриотический пыл всех слоев общества был в самом разгаре, – и в какой-то степени пригасил его. Шумные манифестации, пламенные стихи, пылкие ораторы проходили перед ним чередой, грохотали декламациями, взрывались над ухом громкими овациями. Слушая их, он оставался безразличен и сердит. Он не умел на них ответить. Его речь была отрывиста и бедна. Кроме того, всё то, что выходило за привычные рамки, не трогало его, а отвлекало и сердило.

Вернувшиеся с боя солдаты, прося о переводе или отпуске, не получали ничего, если хотели обойтись без формальности – медицинской справки – и просто показывали ему рану от выстрела из мушкетона, кровавый шрам на лице или обтянутое кожей лицо, как у трупа – следствие малярии. Это всё банальности, служба есть служба.

Однажды эта плачевная бесчувственность произвела сильное впечатление. Маршал посетил один из госпиталей.

Обширная зала являла впечатляющую картину…

Представьте себе два длинных ряда белесых кроватей, а на них – во всех положениях: неподвижно застыв под одеялом, обернутым как подобие савана; ничком, упершись лбом в подушку в немом пароксизме боли; или сидя, или полулежа, или корчась в болезненных стонах – четыреста раненых! Головы обмотаны кровавыми бинтами; сломанные руки покоятся на перевязи; ноги окованы жестким гипсом; бесформенно распухшие, пронзенные шипами ступни; груди, пробитые пулями или взрезанные ножом; все виды увечий и все виды страдания…

Свита, следующая за министром по пятам, – власти штата, военные чины, журналисты, представители всех слоев общества – вошла тихо, в изумлении.

Начался мрачный обход. Маршал ходил от кровати к кровати, машинально читал висящую у изголовья бумажку и шел дальше.

Но в какой-то момент он был вынужден остановиться. Перед ним появилось из-под одеял усталое старческое лицо командира эскадрона, ветерана с 35-летним боевым стажем. Всю жизнь он прошагал с ружьем, от парагвайских болот до канудусской каатинги… И на худощавом лице страдальца расцвела молодая и сильная, прекрасная улыбка. Он узнал министра, у которого в удалое молодое время служил адъютантом, не отходил от него и в бою, и в лагере, и во время долгих и утомительных походов. Он вспоминал всё это, взволнованный, неровным и хриплым голосом, объятый болезненной радостью, обрушив на слушателя поток несвязных и искренних фраз, – а глаза его сверкали от счастья и от жара, пока он пытался приподняться на кровати, удержать истощенное тело тонкими и трясущимися руками; а незастегнутая хлопковая рубаха открывала ключицу, на которой виднелся застарелый шрам…

Сцена была в высшей степени трогательной. Из груди всех присутствующих вырвался давно сдерживаемый выдох. Они обменялись взглядами, многие плакали… и маршал Биттенкур спокойно пошел дальше, продолжая машинально читать надписи на бумажках.

Ибо всё это: сильные эмоции и душераздирающие зрелища – не было предусмотрено. Отвлекаться он не привык.

Это действительно был человек, созданный для такого случая. Правительству было бы сложно найти другого человека, которому сподручнее было бы передать командование без видимого ущерба для него самого и который мог бы устремиться, не уклоняясь от цели, в самую гущу событий.

В этой самоотверженности, отказе от всех соответствующих своему положению регалий, маршал Биттенкур превратил себя – в буквальном смысле слова – в главного квартирмейстера кампании, передав верховное командование ею тому, кто был ниже его по рангу.

Дело в том, что хорошо развитый здравый смысл, укрепленный бронею хладнокровия, спасавшей его от каких-либо волнений, заставил его моментально усвоить настоящие требования кампании. Из них – он быстро понял это – наименее важным было, конечно, стремление сосредоточить в зоне конфликта как можно больше личного состава. Бойцы, оказавшись на опасной территории, только усугубили бы настроение своих товарищей, которым были посланы в подкрепление, если бы должны были вытерпеть те же самые испытания и тратить их скудные ресурсы, переживая те же самые тяготы. То, с чем нужно было бороться – и что нужно было побороть во что бы то ни стало, – была пустыня, а не жагунсу. Итак, необходимо было дать кампании то, чего у нее до сих пор не было: операционную линию и базу. Пришли к тому, с чего надо было начинать. И это предприятие министр начал успешно. Отвлекаемый всё время своего пребывания в Баии бесконечными текущими задачами – снаряжением прибывающих батальонов и размещением нескончаемых раненых, его дух всегда ставил превыше всего эту главную цель, обязательное и, быть может, единственное условие решения серьезной проблемы. И в результате он решил ее, упрямо уничтожив многочисленные трудности.

Наконец, в конце августа было организовано регулярное движение конвоев со снабжением, которые курсировали без остановки и обеспечивали эффективное, с промежутком в несколько дней, сообщение воюющей армии с Монти-Санту.

Этот результат предвосхитил скорый исход кампании. Ведь с самого начала, и это доказывают предыдущие экспедиции, неуспех в большой степени был вызван изоляцией, в которую слепо погружались блуждавшие по бесплодным землям армии, отрезая себя перед лицом врага в ярких полицейских операциях, в которых не проглядывало ни малейших признаков стратегии.

Заслуга маршала Биттенкура состоит хотя бы в этом: он превратил огромный конфликт в регулярную кампанию. Кампанию, которая до того пестрила примерами бесполезной храбрости, но на которую не влияли героизм и даже самое редкое самоотречение. Это наиболее отчетливо выразилось в не дававшей никакого эффекта сомнительной осаде, прерываемой бесполезной стрельбой, участники которой благородно и глупо рисковали жизнью. Так продолжалось бы неопределенное время, пока страшное поселение не поглотило бы по одному тех, кто посмел на него напасть. В таком случае простая замена павших – а их было по восемь-десять в день – другими солдатами представляла бы собой жестокий замкнутый круг. Кроме того, многочисленность нападающих усугубляла положение. Они могли окружить всё поселение, перекрыть все выходы, но через считаные дни они бы обнаружили себя в другой осаде, неуловимой и неумолимой, – осаде раскаленной пустыни и каатинги, что подвергло бы их растущим и неизбежным тяготам голода.

Маршал Биттенкур предусмотрел это.

Гениальный стратег, увлеченный возвышенной и технической стороной вопроса, чертил бы великолепные тактические ходы – и не смог бы реализовать их. Блистательный воин задумывал бы новые стремительные атаки, которые должны смести мятежников, – и устал бы, набегавшись по каатингам до бессилия. Маршала Биттенкура ничто из этого не интересовало – и, невозмутимый на фоне всеобщего беспокойства, он организовывал конвои и покупал мулов…

Действительно, в этой жестокой и поистине драматической кампании был только один выход из положения, притом поразительно юмористический.

В отчаянной ситуации тысяча домашних ослов стоила десяти тысяч героев. Вся война с тянущимся за ней шлейфом кровавых сражений скатывалась, плачевно прозаическая, к непритязательному плану.

Он отвергал героизм, презирал военный гений, исключал бригадные наступления; ему были нужны погонщики и вьючные животные. Это была болезненная пощечина патриотическому лиризму, злорадная насмешка Истории, но другого выхода не было. Не слишком льстящее самолюбию участие этих помощников в нашей судьбе было необходимо. Самому оклеветанному животному предстояло триумфально наступить копытом на хребет кризиса и переломить его…

Кроме того, только они могли придать операциям скорость, которой требовали обстоятельства. Ведь война могла продолжаться еще не более двух месяцев. Ее удлинение на три месяца было бы – и здесь никак не обойти неоспоримый вывод – поражением, оставлением всего, что было достигнуто, вынужденной парализацией.

В ноябре в тех краях установится сезон паводков, который приведет к непоправимым последствиям.

По ранее сухим руслам ручьев помчатся бурные грязные воды, а Ваза-Баррис, внезапно наполнившись, превратится в громадный и протяженный поток, покатится полноводно, не даст себя свободно пересечь и воспрепятствует любому сообщению.

Потом, когда русла стремительно иссякнут – так как водяной вихрь, устремившись к Сан-Франсиску и к морю, исчезает так же быстро, как и возникает, – появятся более серьезные проблемы. В зное раскаленных дней каждая заводь, каждое эфемерное озерцо, каждая лужа в скалах, каждый колодец станет адской лабораторией по разведению лихорадки, ибо возбудители малярии в неисчислимых количествах рассеяны в воздухе и множатся до бесконечности везде, куда только попадают солнечные лучи; эти возбудители поразят организм солдат, которых усталость сделает крайне восприимчивыми к болезни[310].

Необходимо было положить конец промедлениям и подвешенному состоянию до наступления этого опасного сезона и приготовить всё для настоящей серьезной осады, заставляющей противника немедленно сдаться. А победив врага, которого можно одолеть, решительно отступить перед непобедимым и вечным врагом – опустошенной и бесплодной землей. Но для этого нужно было обеспечить армию, численность которой с учетом последних подкреплений составляет около 8000 человек…

У военного министра это получилось.

Таким образом, когда он двинулся в начале сентября к Кеймадасу, были готовы все составляющие скорейшей развязки: в Монти-Санту его ждали бригады вспомогательной дивизии, к Канудусу отправлялись, пусть пока нечасто, первые регулярные конвои.

Эти подкрепления придут в Канудус как раз вовремя, чтобы реанимировать экспедицию: она уже успела пережить, оказавшись зажатой на краю поселения, сорок с лишним дней опасной и бесполезной ажитации. Мы описали ее в кратких дневниковых заметках, которые не будем продолжать, дабы избежать болезненного повтора одинаковых эпизодов без достойных внимания отклонений от общей канвы.

Те же самые внезапные, бурные, мгновенные перестрелки без предупреждения; те же обманчивые перемирия; та же апатия, перемежаемая подъемом в ружье по тревоге; то же странное, подавляющее спокойствие, внезапно нарушаемое выстрелами…

Ежедневные сражения – то смертоносные, прорежающие ряды и лишающие войско ценных офицеров, то шумные и длинные, более похожие на стычки средневековых наемников, осыпающих друг друга пулями, которые никого не ранят и даже царапины не оставляют. Наконец, неясное существование на треть пайка (когда он вообще есть), по быку на батальон и менее чем по килограмму муки на эскадрон; и, как в черные дни Фавелы, ежедневная отправка отрядов для поимки разбежавшегося скота.

Конвои с подкреплением были редки и ненадежны. Прибывали почти без припасов, часть груза теряли по дороге. Самой главной опасностью, превосходящей прочие, для экспедиции вновь стал голод.

Спрятавшись в лачугах, или укрывшись в палатках за холмами, или вжавшись в крутые откосы траншей, солдаты почти не боялись жагунсу. Опасность составляли только охотничьи набеги на тех, кто неосторожно оставил укрытие. Башни новой церкви величаво возвышались над расположением армии, как охотничьи укрытия в ветвях дерева. Ничто не ускользало от меткой пули тех, кто нес на них караул, не оставляя их даже в минуты самого страшного пушечного рева. Поэтому поход к Фавеле оставался рискованным предприятием, и оттого на краю реки была выставлена стража, чтобы не пускать туда неосмотрительных солдат. Тогда получили свое боевое крещение батальоны подкрепления: бригада Жирарда, в которой осталось 892 рядовых и 56 офицеров, – 15 августа; батальон паулистов с 424 рядовыми и 21 офицером – 23 августа; 37-й пехотный, пришедший до вспомогательной дивизии, с 205 рядовыми и 16 офицерами под командованием лейтенант-полковника Фирмину Лопеса Регу. Суровый противник позволял им спокойно спускаться к подножию горы, чтобы, как только они ступят по высохшему руслу реки, устроить им театрально-звучный прием, овацию выстрелов, прерываемую резким и ужасающе ироническим свистом.

Дело в том, что жагунсу не боялись новых противников. Они сохраняли ту же самую несокрушимую дерзость. И казалось, у них появилась дисциплина. По всему поселению была налажена коммуникация при помощи последовательности ружейных выстрелов. Нападения становились более упорядоченными и мощными. К ним тоже поступали подкрепления – через Варзея-да-Эму; нападающая армия не пыталась их перехватить, чтобы не отдавать занятых позиций или, что было более серьезным соображением, чтобы избежать опасных засад. Ведь в окрестностях ходили, незаметные на северных холмах и дальше, к Канабраве и Кокоробо, вдали от батальонов, быстрые летучие колонны жагунсу; и они безошибочно давали о себе знать. Нередко неопытный солдат, приподнявшись над поверхностью холма, падал, пронзенный пулей, прилетевшей не из Канудуса, а со стороны тех неосязаемых неуловимых сил, которые сами осаждали армию. Верховые и тягловые животные зачастую пускались врассыпную, испугавшись выстрелов на пастбищах по обоим берегам реки; а в один августовский день враг захватил 20 артиллерийских мулов, которых охранял закаленный в боях 5-й линейный батальон.

Эти инциденты свидетельствуют о редком оживлении среди мятежников.

Однако нападающие не давали им передышки. Три пушки Круппа, что начиная с 19 июля стояли на склоне холма, на котором чуть ниже располагался авангард 25-го батальона (тот, в свою очередь, находился над площадью), работали ночью и днем, зажигая едва гасимые пожары и полностью разрушив старую церковь – у нее уже совершенно обнажилась деревянная конструкция наполовину снесенной крыши; и никто не мог понять, каким образом по вечерам на ее колокольню неизменно взбирается неустрашимый звонарь, чтобы отбивать священные ноты «Аве Марии».

Как будто артиллерийского обстрела в упор было мало, 23 августа с вершины Фавелы спустили «Уитворта». В тот день был ранен при осмотре центральной батареи, стоявшей неподалеку от штаба первой колонны, генерал Барбоза. Поэтому прибытие чудовищной пушки создавало возможность немедленного ответа. Ответ был дан на рассвете следующего дня. И он был действительно сокрушительным. Вся махина содрогнулась при выстреле: огромный снаряд шрапнели с грохотом разорвался, ударившись о стены церкви, продырявив ее крышу, снеся остатки колокольни и подняв в воздух с оглушительным звоном, как будто звуки набата застыли в воздухе, старый колокол, который по вечерам призывал бойцов к молитве…

Но, за исключением этого инцидента, бой был проигран: с обтюратором пушки что-то случилось, и она замолкла навечно. На линии огня погибло восемь солдат, и началась непрерывная, неимоверная, несравненная стрельба, продолжавшаяся всю ночь до самого рассвета. Днем, после небольшого перемирия, перестрелка возобновилась, и погибло еще четверо солдат; до этого шестеро из 26-го батальона под шумок сбежали, и число понесенных за день потерь выросло до десяти человек. 26 августа стрельба продолжилась, и пятеро солдат погибли; 27 августа погибло четверо; 28 августа – четверо; 29 августа – четверо солдат и один офицер; и так далее, в неизменном ритме, изнуряющем войско.

Потери, ежедневная численность которых была почти одинаковой, а также пустые места во всех батальонах, возникшие после предыдущих боев, уже в середине августа потребовали реорганизации редеющих войск. Сокращение количества бригад с семи до пяти и замещение должностей командиров всё более младшими по званию офицерами говорило об ослаблении экспедиции, несмотря на прибывшее подкрепление[311].

Из двадцати пехотных батальонов – за исключением 5-го артиллерийского полка и 5-го полицейского батальона штата Баия, батареи скорострельной артиллерии и кавалерийского эскадрона – пятнадцатью командовали капитаны, двумя бригадами командовали лейтенант-полковники, а ранг командиров роты не опускался до сержанта только потому, что алфересов было больше.

Однако вскоре ситуация изменится. Канудус окружит – в строгом численном измерении – тридцать батальонов, не считая боевых соединений других родов войск[312].

По дорогам шла спасительная дивизия.

Кеймадас, городок, возникший в начале XIX века, но уже пришедший в полнейший упадок, превратился в шумный военный лагерь. Скопище бедных лачуг, беспорядочно теснящихся по сторонам неправильной формы площади, глубоко изрытой бурными потоками в сезон дождей, – просвет посреди окружающих его диких зарослей – и монотонность раскинувшихся вокруг плато и голых холмов дают ему печальный облик, дополняя общий вид мертвого поселка, неумолимо превращающегося в руины.

Кроме того, живы связанные с ним болезненные воспоминания. Здесь останавливались все подразделения, ранее принимавшие участие в кампании – на этой же удлиненной площади, что выходит в каатингу (ее белесо-бурые оттенки сожженных солнцем листьев дали городу его название[313]). Отвратительные кучи лохмотьев и клочьев ткани; разноцветные грязные тряпки старых мундиров; стоптанные башмаки и сапоги; кепи и фуражки; раздавленные фляги; всевозможные виды казарменного хлама, разбросанного по огромному пространству, на котором белели пепелища костров, напоминали о бойцах, которые проходили здесь и разбивали палатки, начиная с экспедиции Феброниу. На этой земле, утоптанной десятью тысячами человек, бушевали под нестройный хор бивачных голосов вихри страстей, страхов, надежд и неописуемого отчаяния.

Если преодолеть пологий пригорок, за густой линией кустов можно было разглядеть большой прямоугольный, расчищенный от растительности участок с мишенью в одном конце – это был тир, где тренировалась экспедиция Артура Оскара. Неподалеку – низенькая часовенка, похожая на палатку с каменными стенами. На этих стенах – корявый почерк непричесанных солдатских посланий. Все батальоны приложили руку к одним и тем же страницам, выцарапывая на них саблями или чертя углем свои впечатления. Эти священные стены были демоническими страницами: короткие, отрывистые, страшные фразы; ужасающее богохульство; и мольбы, и крики, и горячие виваты иссекали их вдоль и поперек, профанируя, маскируя черными буквами, насаженными на вертел восклицательных знаков, длинных, как копье.

Оттуда спускается с малозаметным уклоном узкая и печальная тропа – дорога на Монти-Санту, по которой друг за другом устремлялись с надеждою три экспедиции и по которой теперь друг за другом возвращались несчастные группки беглецов. Дорога спускалась к броду через мутное мелководье Жакуриси и затем петляла по плато, поначалу сопровождаемая недавно сооруженной телеграфной линией.

С противоположной стороны бежит железная дорога. Однако эта путеводная нить прогресса проходит по тем местам совершенно бесцельно, никак не меняя истинно деревенский характер поселка. Выпрыгнешь с поезда, пройдешь несколько сотен метров между угрюмыми домами – и на краю площади упрешься в сертан…

Вы в точке, где соединяются два совершенно чуждых друг другу общества. Из каатинги возникает погонщик в кожаной броне, мчится меж лачуг и останавливает своего конягу у рельсов, по которым стремительно проносятся его соотечественники с побережья, совсем с ним не знакомые.

Новая экспедиционная армия сразу по прибытии заметила эту резкую перемену. Абсолютная и радикальная несхожесть между прибрежными городами и хижинами глубинки, которая так сильно нарушает ритм нашей эволюции и препятствует национальному единству. Солдатам казалось, что они в другой стране. Другие обычаи. Другие картины. Другие люди. Даже язык другой – оригинальный, красочный говор. Солдат объяло ощущение, будто они направляются на войну с внешним противником. Им казалось, что они не в Бразилии. Полная социальная чуждость увеличивала географическое расстояние, вызывала ностальгию по далекой отчизне.

Кроме того, миссия, которая привела их сюда, только усугубляла противостояние. Враг был со всех сторон, поджидал их на востоке и на севере, следя за ними с бесчисленных гор, далеко за которыми разворачивалась страшная драма…

Все сходились во мнении относительно этого ужасающего парадокса: отчизна, сыны которой познавали ее, вооружившись до зубов, под военные возгласы, выворачивая друг другу внутренности выстрелами пушек Круппа, совершенно ее не зная и никогда ее не видав, удивляясь даже ее безжизненным, неровным, брутальным землям, изобилующим колючими кустарниками, засыпанным валунами, вздымающимся разрушенными и испещренными пещерами горами, поднимающимся сухими плато, расстилающимся голыми пространствами степей…

Экспедиция готовилась к тому, что уже предпринимали все предыдущие армии – к вторжению на чужую территорию. Всё то было географической фикцией. Здесь же начиналась реальность, ощутимая, подтверждаемая событиями и простыми наблюдениями. Новые воители чувствовали ее превосходство. А поскольку здешний неизвестный народ каждый день возвращал им убитыми и изувеченными товарищей, которые несколькими месяцами ранее отправились туда крепкими и высокомерными, не было храбрецов, чтобы невозмутимо войти в таинственный и суровый сертан…

К счастью, по прибытии экспедиция получила воодушевляющие известия с поля битвы.

Новых катастроф не было. Занятые позиции оставались у нападавших, несмотря на ежедневные обстрелы. Бригада Жирарда и батальон паулистов вовремя закрыли прорехи в кольце осады. С прибытием этого подкрепления появились первые признаки падения духа со стороны повстанцев: уже не бил триумфально-чистым гласом колокол старой церкви (тот самый, который затем упал); уже не было слышно меланхолических литаний в перерыве между стрельбою; прекращались дерзкие нападения на военных; а ночью поселение молча погружалось во мрак и самый слабый свет не прорезал его. Снова поползли слухи, что Консельейру был схвачен своими собственными приспешниками по подозрению в готовности сдаться, чтобы принять мученический венец.

Сыпались подробности, которые единодушно указывали на стремительное ослабление заговора.

Новые бойцы еще до прибытия в Канудус были уверены, что заговор распался. Всё об этом говорило. В конечном счете, на это указывал вид прибывавших пленных – первых пленных за многие месяцы войны. Примечательно и необъяснимо было то, что среди них не было ни одного крепкого мужчины. Побежденных вели в мужественном окружении солдат, но они были слабы: горстка женщин со скукоженными, как эмбрионы, детьми на руках, за ними старшие дети от шести до десяти лет. Они проходили по поселению, провожаемые любопытными компаниями, в которых можно было различить мундиры всех родов войск и всех званий. Печальное зрелище.

Несчастные, одетые в изорванные рубахи (под ними рыскали ненасытные взгляды зевак), входили в городок через площадь, таща за собою маленьких детей.

Они были словно диковинные звери на ярмарочном представлении.

Вокруг них раздавались всевозможные комментарии, гул голосов, взрывавшийся междометиями живого изумления. Жалкие пленницы на некоторое время стали развлечением, облегчившим скуку лагеря.

И они же подогрели всеобщее любопытство, не смягчив ничьих сердец.

Голову одного из детей, хромающего и слабого, полностью – до плеч – скрывало подобранное по пути старое кепи. Кепи было слишком широким и большим, оно гротескно качалось с каждым шагом над исхудалым туловищем, которое закрывало на треть. И некоторые из зрителей имели странную смелость засмеяться. Ребенок поднял лицо, чтобы увидеть их. Смех прекратился – рот мальчика был одной большой раной от пули, разворотившей лицо от края до края!

Женщины были в основном отвратительны. Грубые мужеподобные физиономии, злой взгляд косых глаз.

Однако одна выделялась среди них. Нищета избороздила ее лицо, но пощадила молодость. Олимпийская красота наполняла строгие черты иудейского профиля, а безупречность его очертаний нарушалась только костями, выступающими на похудевшем и бледном лице с черными озерами больших глаз, полных великой и глубокой скорби.

Она удовлетворила томительное любопытство простою историей. Полдюжины слов достаточно для описания трагедии. Строго говоря, это тривиальная драма с неизменным эпилогом в виде пули или взрыва гранаты.

Несчастных разместили на земляном полу тесной лачуги неподалеку от площади. Вокруг них сразу собрались любопытные, осыпая бесконечными вопросами.

Наконец, они перешли к детям за детской наивной честностью.

Однако один из них, девяти лет, фигурою напоминавший будущего атлета, с загоревшим лицом и живыми темными глазами, удивил их ранней дерзкой хитростью. Разговаривая, он выпускал клубы дыма, посасывая самокрутку с довольным видом заядлого курильщика. И одно за другим выкладывались сведения, ложные сведения опытного хитреца. Допрашивающие принимали их с религиозным трепетом. Ведь говорил ребенок. Однако в какой-то момент, когда в дом вошел солдат, державший в руках винтовку Комблена, мальчик прервал поток слов. Он, ко всеобщему изумлению, со знанием дела заметил, что «кумбле́» никуда не годится. Это ружье-пустышка, «пукалка», она только и может, что «хрипеть, как свинья», а вреда от нее ноль. Взяв винтовку в руки, мальчик осмотрел ее, как опытный солдат; а затем заявил, что ему больше нравится «маньлишь», «всем ружьям ружье». Тогда ему дали винтовку Манлихера. Он умело снял ее с предохранителя, как будто это была его любимая игрушка.

Его спросили, стрелял ли он в Канудусе из такого оружия.

Его лицо озарила триумфальная улыбка:

– А как же! А то же там старичье одно! Мне что, башку подставлять, как быку рогатому, взаперти сидеть, пока наши солдатню на лопатки кладут?!

Несомненно, этот мальчик представлял собой уродливую аномалию. Но его пример был поучителен. Настоящий бандит, он шел на бой, а на его узких плечах уже лежал тяжелейший груз ошибок. Девять лет жизни сконцентрировали в себе три века варварства.

Было решительно недопустимо, чтобы высшей целью Канудусской кампании была бесславная глупость – уничтожение поселка в сертанах. Враг был куда серьезнее, а войну с ним следовало вести осмотрительнее и достойнее. Вся та кампания была бы бесполезным и варварским преступлением, если бы не были использованы пути, пусть и проложенные пушечными выстрелами, для упорной, постоянной и настойчивой пропаганды, нацеленной на то, чтобы вернуть наших отсталых соотечественников в наше время, включить их в нашу жизнь.

Но ввиду сложностей, которые требовали немедленного верного ответа, возможности так далеко заглядывать в будущее не было. Военный министр четыре дня в Кеймадасе устранял последние препятствия на пути мобилизации, после чего отбыл в Монти-Санту.

Он отправился в сопровождении только штабов – своего и генерала Карлуса Эужениу – к оперативной базе, пересекая наводненную ранеными область; передвигаясь со своей хорошо обеспеченной и лошадьми, и продовольствием свитой по проезжим дорогам и даже при этом сталкиваясь с трудностями, он в полной мере оценил мучения путников, пешком проходивших по неровным каменистым тропинкам сертана.

На своем облегченном, по сравнению с другими, пути, который занял у него три дня, министр на каждом изгибе сертанской тропы видел мрачные следы войны, которые с каждым шагом становились всё мрачнее и мрачнее – как и увеличивающаяся сухость изжаренной, бесплодной земли. Первая остановка, Танкинью, была похожа на все прочие. Она была лучше других и при этом была невыносимой: полуразрушенная фазенда, два заброшенных дома, покрытых тонкими стеблями горного розмарина, меж которыми вырастали стройные и меланхоличные цереусы. Водоем, в честь которого названа фазенда[314], представляет собой подходящий к поверхности земли гранитный массив, который образует небольшой по площади водоупорный слой: он удерживает стагнирующие воды, до которых не может добраться, чтобы немедленно их в себя втянуть, окружающая песчаная почва. На его берегу, как на берегу всех водоемов по краям дороги, отдыхали десятки раненых и стояли части конвоя. Но не было свойственной лагерям шумной суматохи, всё было тихо, незаметно – удручающий вид исхудалых людей, расположившихся неподвижными группами и обессиленных полным истощением.

Особенно ночью, когда огонь костров отражался от темного зеркала вод, они – кто сидя на корточках у костра, сотрясаемый малярией, кто медленно хромая и отбрасывая на зеркало водоема бесформенные тени – являли собою трагическую и впечатляющую картину. Измученные жаждой офицеры, идя к заболоченной луже, сталкивались с едва ходящими привидениями, которые пытались отдать им честь, а потом печально брели обратно. И так далее, и так повсюду: те же самые «перелетники» по всем дорогам, а на берегу черно-зеленых, поросших водорослями болот те же несчастные группы людей.

Время от времени на фоне этой удручающей монотонности звучала воодушевляющая, дающая силы нота: ее приносили спокойные и безобидные люди, сновавшие между караванами побежденных солдат. Порою из-за изгиба дороги возникал погонщик, друг и союзник, предлагавший свои услуги по перевозке. Он ехал верхом, на нем был кожаный панцирь, широкая шляпа, задорно открывающая смуглое и честное лицо; на поясе висел длинный нож жакаре́; в правой реке он держал, как копье, стрекало; он останавливал коня на обочине дороги, давая пройти кавалерии, провожая ее с уважением и достоинством дисциплинированного смельчака, очень прямо державшегося в красно-бурых, словно бронзовых, доспехах, подобно могучему воителю, еще не отряхнувшему с себя пыль сражений.

Отряд с министром и его свитой проезжал и сразу же забывал вид могучего жителя сертанов, его взоры всё время привлекали нескончаемые группы беглецов: медленно волочащие ноги солдаты, опирающиеся на ружья, как на посох; офицеры, которых несут в гамаках и носилках, с надвинутыми на глаза шляпами, глухие к топоту грохочущей рядом конницы, неподвижные, окоченевшие, как трупы; и повсюду, тут и там в каатинге большие черные узлы, темные пепелища с редкими останками спаленных домов, что чертили своими руинами ужасно нелепую картину войны.

В Кансансане эти жестокие впечатления поутихли. Отряд получил два часа утешительного покоя. Это клановое поселение, оно принадлежит одной семье. Ее глава, настоящий патриарх, собрал детей, внуков и правнуков, заставив их рукоплескать маршалу, которого с убеждением называл «монархом», восклицая со здоровой и простой радостью, пока сам утомленными восьмидесятилетним трудом руками сжимал в объятии, отрывая от земли, удивленного министра.

Эта остановка была определяющей. Кансансан был оазисом радости в пустыне отчаяния. И руководивший им крепкий старик, который со здоровым удовольствием встретил незнакомцев, представил им своего седовласого сына и начинавших седеть внуков, сам по себе был удивительным открытием. Словно антитеза юного головореза из Кеймадаса, он воодушевлял своей чудесной крепостью духа и тела, органически присущим благородством и чистейшей душою, которая так свойственна жителям глубинки, когда в них не поселились фанатизм и тяга к преступлению.

Поэтому это маленькое поселеньице, дюжина домов, расставленных вдоль улицы почти без подворотен, было единственным местом постоя, которое не вызывало у участников кампании болезненных воспоминаний. Оно было единственным спокойным местом во всей неразберихе. Маленькая больница, которой заведовали два францисканца, принимала шедших к Кеймадасу обессиленных паломников.

Оставив его, путники возвращались к горестям пыльной дороги, отчаянно корчащейся в нескончаемых судорогах, ветвящейся, окруженной разрушенными хижинами и исхоженной сменяющими друг друга толпами беглецов.

Начиная от Контендаса, каждая белая стена каждого более или менее приметного жилища, какие редко встречались среди глинобитных лачуг, представляла собой страницу адских воплей. Каждый раненый солдат, проходивший мимо, оставлял на них угольный росчерк грызущих его горестей в совершенно свободной форме, хранимый всеобщей анонимностью. Железная рука армии разжала здесь свой кулак, чтобы передать размашистыми буквами масштабы трагедии, запечатлеть на этих громадных пластинах точную фотографию страшного лика войны – лапидарными надписями, неровным почерком, который тут же дает понять, что чувствовал пишущий.

Не заботясь о форме, не питая фантазий, те простые хронисты оставили неудаляемое свидетельство крупнейшего безобразия нашей истории, но брутально, свирепо, в виде невероятных и грубых пасквилей, в которых отвратительнейшая порнография сочетается с глубоким отчаянием и в которых нет ни одного выражения, достойного мужчины. Заливавшая дороги грязная волна злобы и ненависти проникала в эти дома, запачкав собою все стены снизу доверху…

Когда отряд отдыхал в этих домах, вокруг беззвучно гремел хор вульгарностей и проклятий. Разудалые стихи, рассеченные пошлой рифмовкой, где невероятное косноязычие рисует гнуснейшие картины; призывы, несущиеся по углам в фантастической тряске и содрогании безумных букв, что прерывались резкими восклицаньями, точно ударами сабли: живи! умри! – в отношении знаменитых имен, которые они клеймят и бесчестят; зверские каламбуры; разудалые оскорбления; дерзкие аллюзии; казарменные сальности…

И всё предприятие вдруг утратило свой героический блеск и возвышенный характер. Будущие рассказчики тщетно будут скрывать это под описаниями славных битв. На каждой странице будут упрямо торчать подобные оскорбительные палимпсесты.

Дойдя до Монти-Санту, новые бойцы потеряли какое-либо желание вынимать мечи из ножен. Они утратили боевой дух. Но он был восстановлен, когда они дошли до оперативной базы.

Город в считаные дни избавился от облика характерных для сертана поселков, укорененных на одном месте и скученных, где сто лет как не строилось новых домов; он расширился, его теперь окружал новый район, крупнее всего старого города целиком – две тысячи белых бараков, уставленных в длинные проспекты, отчетливо и крепко возвышающихся над чистой и ровной дорогой, разделенные на шесть блоков, над каждым из которых развевались знамена и откуда то и дело доносились металлические ноты горнов и стук барабанов.

Внезапно его заполнила толпа поселившегося здесь пришлого люда; он то приходил со стороны площади, то спешил по улицам; площадь представляла собою разнородное сборище всех групп и сословий. Офицеры всех званий и родов войск; погонщики, не успевшие отряхнуть дорожную пыль; солдаты, сгибающиеся под тяжестью своей амуниции; хромающие раненые и выздоравливающие; женщины в лохмотьях; усталые разносчики; веселые группы студентов; и жадные до новостей журналисты со своими неиссякаемыми вопросами создавали впечатление, что это площадь в день военного парада. Маршал Биттенкур ввел жесткие правила и принял все строгие и необходимые меры, которых требовало сложное положение. Военный госпиталь из фикции стал реальностью, получил полное оснащение, им заведовали хирурги, которым бескорыстно помогало несколько студентов университета штата Баия. Во всём этом созрела строгая дисциплина. Наконец, основной вопрос, для решения которого прибыл маршал – организация транспорта, – был решен окончательно. Конвои отбывали в Канудус и прибывали из него почти ежедневно.

Результаты этих усилий не заставили себя ждать. Об этом говорили новости, поступавшие с поля боя, свидетельствовавшие о росте боевого духа осаждающих, которые даже предприняли решительные тактические действия.

Дело в том, что этот невосторженный человек, который, даже находясь на оперативной базе, не снимал альпаковое пальто, в котором по-буржуазному принимал честь у военных отрядов, благодаря редкому тщанию и отсутствию прямого контакта с врагом, стал лучшим полководцем. Находясь в шестнадцати лигах от места боя, он руководил им умело, без бахвальства, без стратегической акробатики, проводя целые дни в Монти-Санту и запросто общаясь с погонщиками, нередко поспешно возникая среди них с часами в руке и приказывая отправиться в путь.

Ибо каждый отправленный конвой стоил нескольких батальонов. Каждый конвой – выигранный бой. Он вселял в бойцов дух надежды и постепенно, понемногу уничтожал парализовавшую осаждающих стагнацию. Это следовало из последних вестей.

Действительно, сентябрь начался с надежды.

В начале месяца, 4-го числа, выпущенная из карабина пуля убила в поселении важного командира. Он упал у церквей; и стремительность, с которой жители бросились к телу, чтобы забрать его, говорила о его большой роли.

6 сентября произошло событие еще более значимое: одна за другой рухнули башни новой церкви. Это произошло через шесть часов непрерывного артиллерийского обстрела – притом совершенно неожиданно.

Более того, к этому привело неприятное обстоятельство: по ошибке вместо разрывных снарядов по поселению в пушки Круппа зарядили обычные, малоэффективные при обстреле, поэтому решено было выпустить их все по церквям, пока не закончатся.

У этого решения был удивительный итог, упомянутый в двух полных энтузиазма рапортах. Армия наконец освободилась от высоких бойниц, с которых ее обстреливали осажденные, так как две башни, нависавшие над линией осады, резко сокращали мертвую зону для обстрела из всех траншей в округе.

Начиная с 18 июля на ее колокольнях сменяли друг друга опытные стрелки, от чьих острых глаз было не спрятаться никому; они поражали каждую цель, движущуюся вне прикрытия домов.

Оттуда по прибывавшим конвоям, стоило им перейти реку и сделать первый шаг на берегу в сторону лагеря, открывался жестокий огонь.

Свежее подкрепление – вспомогательная бригада, батальон паулистов и 37-й пехотный – как мы видели, получило первое свирепое приветствие врага как раз с этой каменной высоты.

Итак, они наконец упали. И, наблюдая за тем, как башни рушатся одна за другой, увлекая за собой широкие стены, дробясь на крупные плиты, в которые вцепились падавшие вместе с ними дерзкие стрелки, и тяжело ударяясь о поверхность площади, поднимая клубы пыли разлетающейся штукатуркой, – целая армия прекратила стрельбу и сотрясла воздух громкими воплями.

Командир первой колонны хорошо отразил это настроение в соответствующем рапорте:

«…и по этому случаю тыл и стоящие в лагере резервные силы устроили в отношении жагунсу энергичное и жестокое освистание»[315].

Вот чем была эта кампания. С начала и до конца она была мрачной свистопляской. «Энергичным освистанием…»

Так или иначе, враг утратил свои чары. Огромное поселение внезапно съежилось, и распалось, и еще сильнее вжалось в дно занимаемой им низменности, лишившись двух белых башен, что указывали в небеса, – высоких и стройных, устремленных к синему небу, белевших звездными ночами, загадочно исчезавших в вышине, отражавших наивный мистицизм и несущих к небу моления неотесанных и простодушных жителей сертанов…

Кроме того, это же событие стало роковым. На следующий день произошло еще большее несчастье. Десятки партизан-жагунсу, давно окопавшихся на Старой фазенде, смеялись над пушками полковника Олимпиу, что стояли на уступе Фавелы. Находясь в двух шагах от артиллерии и от усиливавших ее вспомогательных частей, они более двух месяцев кряду прорывали кольцо осады, несмотря на грохочущие над ними выстрелы. Они занимали выгодное положение на господствующей высоте над основной частью армии на окраине Канудуса и поэтому простреливали это пространство из конца в конец, увеличивая – вместе со стрелками из башен – число ежедневных потерь, поражая самые тщательно подобранные укрытия. Но 7 сентября в 10 часов вечера эти жагунсу из траншей вокруг Старой фазенды внезапно оказались вытесненными со своих позиций. Воодушевленный вчерашними успехами полковник Олимпиу, подчиняясь полученному от командования первой колонной приказу, устремился туда с отрядом, составленным из солдат 27-го батальона во главе с капитаном Титу Эскобаром, взводом 4-й батареи 2-го полка, взводом 5-го полка и одним артиллерийским орудием. Спереди и сзади отряд сопровождали выпускники военных училищ. Оставшуюся часть своего скромного войска полковник Олимпиу назначил стрелками и разместил их по флангам. Отряд осторожно спустился по первым откосам. А затем покатился вниз по склону грохочущей лавиной. Застигнутые врасплох тремя сотнями штыков, несущихся на них с боков, и осыпаемые свинцом из пулемета с близкого расстояния, жагунсу не могли сопротивляться и вскоре были изгнаны из каменных траншей, окружавших убогое жилище Старой фазенды.

Бой длился пять минут.

Авангард продолжал погоню за разогнанными противниками до холма Пеладус; оттуда жагунсу прыгнули в реку, перешли ее и оказались в Канудусе.

Отряд потерял всего двух рядовых.

После того как позиция – широкий уступ на гребне холма между Ваза-Баррисом и уже занятым ранее Алту-ду-Мариу – была завоевана, полковник разбил свою палатку на том же месте, где шестью месяцами ранее скончался командующий третьей экспедицией. Весь остаток ночи был потрачен на сооружение из камней, собранных из вражеских траншей, мощного редута высотою примерно в один метр и идущего по периметру всего уступа. А на другой день «траншея Седьмого сентября» уже возвышалась над поселением. Периметр осадного кольца расширился приблизительно на 500 метров влево, к югу, полностью закрывая два восточных сектора.

Вечером того же самого дня он расширится еще больше, заворачивая от занятой позиции к западу вплоть до дороги на Камбайю, неподалеку от того места, где в Ваза-Баррис впадает Мукуин, – и закрыта будет вся западная сторона.

Был произведен и другой, более важный маневр; возможно, он носил действительно стратегический характер для всей кампании. Его задумал, подготовил и выполнил лейтенант-полковник Сикейра ди Менезес. Воспользовавшись сведениями, полученными от местных дружественно настроенных пастухов, этот офицер узнал о доселе неизвестной войску дороге на Калумби, что расположена между дорогами на Розариу и на Камбайю и к тому же короче их, а значит, она позволяет быстрое сообщение с Монти-Санту почти по прямой, строго с севера на юг. Сикейра ди Менезес предложил исследовать ее, подвергая себя самым серьезным опасностям.

На это ушло три дня. 4 сентября он вышел из Канудуса во главе 500 солдат (это были объединенные 22, 9 и 34-й батальоны) под непосредственным командованием майора Лидиу Порту. Этот отряд отбыл по новой дороге и 7 сентября резво, радостно и смело вернулся по дороге на Камбайю с необычайными известиями, которые повлияют на исход войны.

Действительно, новая дорога, открытая для армии и конвоев и закрытая для жагунсу, которые обычно по ней совершали свои вылазки на юг, сокращала время похода в Монти-Санту на целый день. Эта дорога давала наиболее благоприятные условия для того, чтобы отбивать нападения. Она начиналась в Жуа, где отходила влево от дороги на Розариу, прямо на север, а затем долгие километры шла то вдоль ручья Караибас, то пересекая его извилистое русло. Не меняя направления, она через небольшие фазенды вела к другому существующему только несколько месяцев в году ручейку – Кашомонго́. Там она становилась дорогой несравненного стратегического значения.

Тянущийся к юго-востоку хребет Калумби окаймляет дорогу справа, менее чем в 300 метрах; это происходит на значительном отрезке дороги. При переходе через Калумби армия подставила бы засевшему на склонах врагу весь правый фланг. А выйдя из этого тяжелейшего положения, она попала бы в положение еще худшее, поскольку дорога, взобравшись на этот гребень, резко сужается и становится дном узкого ущелья. Ничто не выдает его существования, поскольку он замаскирован искривленными ветвями стоящих рядом момбинов. Это стена из силикатного мрамора, возвышающаяся над поверхностью подобно варварскому барбакану и расколотая трещиною пополам, словно узкой бойницей. Там не было траншей. В них не было нужды. Обстрел из винтовок, скрытых этим естественным щитом, мог бы косить колонну за колонной. А если бы армии и удалось преодолеть этот перевал – удивительный успех против противника, так безнаказанно громившего ее, то, сделав несколько шагов, солдаты обнаружили бы себя на совершенно непроходимой территории.

На смену описанным возвышенностям следом приходят иные геологические формации, обычные для северных сертанов; они создают не меньшие затруднения. Так, стоит преодолеть перевал, и дорога катится вниз по направлению к фазенде Ва́рзея. Путь кажется легким, но для солдат, ведущих бой, он крайне тяжел. Там простирается широкий пласт песчаника, значительно эродированный под влиянием осадков и других атмосферных явлений. Усеянная бесконечными впадинами с острыми краями; исчерченная глубокими лощинами с тонкими и острыми, словно лезвие ножа, гранями; топорщащаяся заостренными выступами; испещренная складками; изрытая внезапно появляющимися широкими и гладкими кальдерами, земля там являет собою внушительный след многовекового действия могучих сил. Те силы изъели ее, и издырявили ее, и подточили ее кислотными дождями бурь, что приходят на смену затяжным засухам. В своей изъеденности и неподвижности она отражает жестокие завихрения воздушных потоков.

Никакие самые крепкие сапоги не выдержат соприкосновения с целыми участками таких заостренных камней, похожих на заградительную полосу из колючек, и нет там спасения от опаснейших падений. Там совершенно невозможно было бы вести бой, только спокойный путник пройдет до конца по тропе, ведущей к Варзее, что лежит внизу, – широкий бассейн с россыпью кремния, опоясанный непроницаемыми каатингами. Таким образом, в том месте вторгнувшиеся захватчики были бы немедленно окружены ружейным огнем. А если бы им удалось продвинуться, то в километре впереди их ждало бы неизбежное уничтожение. Дорога исчезает – ныряет в реку Сарженту, чье глубокое русло петляет по сертану, а берега блистают темно-синими тальковыми сланцами, прорезанными белыми жилами кварца, порою идущими горизонтально и почти соединяя берега, словно мы внутри огромного разрушенного водоотводного канала, где местами сохранились фрагменты древней конструкции. Этот огромный ров, который, как большинство ему подобных в тех краях, является не рекой, но дренажной канавой, которая периодически несет сточные воды к Ваза-Баррису, заменяет дорогу на протяжении половины лиги. По берегам с каждой стороны видны расположенные на небольшом расстоянии друг от друга траншеи жагунсу, так что армия оказалась бы под перекрестным огнем с верхней точки на любом изгибе русла.

Колонна Артура Оскара численностью 3000 человек не имела здесь шансов. Поход через Розариу был спасением. Предыдущие экспедиции, шедшие сначала через Уауа, потом через Камбайю, Масакара и Розариу, каждый раз меняя маршрут по сравнению с предыдущим, заставили жителей сертанов поверить, что последняя экспедиция продолжит последовательность и пойдет по еще не хоженной дороге на Калумби. А если бы так было, то ни один солдат не дошел бы до Канудуса. Кампания потерпела бы еще одну катастрофу. Совершенно случайно и не подозревая об этих страшных обстоятельствах, армия избежала серьезных трудностей.

Лейтенант-полковник Сикейра ди Менезес имел на этой дороге преимущество, поскольку отступающие к Канудусу жагунсу уже оставили эти позиции; по пути он укреплял основные точки вплоть до Жуа. Оттуда он повернул на Камбайю. В брошенных траншеях он разместил крыло 22-го батальона. Прошел через лагуну Сипо, где белели кости – останки несчастной экспедиции Феброниу. Там он застал врасплох несколько вражеских летучих отрядов и взял в плен 13 погонщиков. Оттуда он отправился к тому месту, где в Ваза-Баррис впадает Мукуин, заняв по дороге две вражеские траншеи (он застиг их защитников врасплох).

Осада крепла. Была открыта быстрая и безопасная дорога для подкрепления. Ее основной участок от реки Сарженту до фазенды Сусуара́на, идущий через Варзею и Кашомонго, теперь охраняли 33, 16 и 28-й батальоны 2-й бригады и крыло батальона паулистов.

Теперь Канудус с севера до юга – Старой фазенды – и на запад, у дороги на Камбайю, очутился в громадном полукруге осады.

Для жагунсу пока еще оставались открытыми дороги на Уауа и Варзея-да-Эму в северо-восточном секторе.

Конец кампании был не за горами.

Новые экспедиционные войска, устремившиеся к Монти-Санту по только что открытой дороге, были охвачены удивительным страхом – гложущим страхом не встретить на своем пути ни одного жагунсу. Когда они дойдут до поля боя, враг, конечно, будет уже повержен; от этого им было тяжело на душе.

Первой отправилась 13 сентября бригада, составленная из полицейских соединений нашего севера; этот порядок, продиктованный исключительно административными соображениями, в глубине души немало уязвил передовую бригаду, которую лишь два дня спустя должен был повести за собой генерал Карлус Эужениу.

Дело в том, что с каждым днем повстанцы так слабели, терпя поражение за поражением, оставляя лучшие позиции, зажатые сужающимся кольцом осады, что для запоздавшего героизма каждый лишний час казался резким снижением возможности разделить славу победителей.

Северная бригада поэтому наступала стремительно – она бросалась в путь с первыми лучами рассвета, а останавливалась, лишь когда солдат совершенно донимало палящее солнце. Передовая бригада двигалась с такою же скоростью и спешкой, ее кололо точно такое же стрекало отчаянного желания хоть в мимолетном бою помериться силами с несчастным врагом.

И устремились по дорогам воители – сытые, крепкие и здоровые – к глиняной цитадели, которую уже три месяца утюжили артиллерийские обстрелы, разрушали боевые вылазки, пожирали пожары, а защищал один только отряд.

Оказавшись на фазенде Сусуарана, в шести лигах от Канудуса, они воспряли духом. Туда доносился глухой гул канонады. В Кашомонго при благоприятном ветре можно было различить даже торопливый треск стрельбы…

Тем не менее этот воинственный восторг всё же нарушался внезапными встрясками. Война в сертанах не утратила полностью своей загадочности, она сохранила это качество до конца. Углубляясь в сертан и чувствуя себя всё дальше и дальше среди голых холмов, нетерпеливые воины проходили по печальным и разрушенным местам среди пустыни; а в их рядах закаленных бойцов время от времени слышался неудержимый вопль изумления. Я был свидетелем одной подобной сцены.

На третий день похода, 15 сентября, бригада полковника Соте́ру пришла в Кашомонго, где начиналась опасная зона. Путника, идущего из Боа-Эспера́нсы, которая лежит на широкой равнине в окружении красивых гор, или из Сусуараны, что стоит на берегу изобильной ипуэйры, эта остановка поражает бесплодностью и мрачностью. Почва, состоящая из жесткого красного песчаника, пласты которого имеют наклон 45º и, в силу этого, немедленно поглощают редкие дожди, усугубляет неприветливость каатинги.

Довольно жалкая фазенда эта появляется на берегу реки, которая представляет собою лощину с отвесными стенами трехметровой высоты, заваленную камнями разного размера, полностью сухую, исчезающую за невысокими и голыми холмами.

Войско пришло туда в разгар утра. То были два соединения из штата Пара, вымуштрованные получше некоторых передовых соединений, и одно – из штата Амазонас, с характерной экипировкой, которая использовалась с момента выхода из Баии: на голове у всех, и офицеров, и солдат, огромные шляпы из волокон карнаубы с широкими полями, словно это была многочисленная банда разбойников.

Несмотря на ранний час, солдаты, обнаружив в колодце, что находился поблизости – глубоком и черном, как вход в шахту, – достаточное количество воды, разбили лагерь. Это была последняя остановка. На следующий день будут у цели. Тогда мертвая местность внезапно вернулась к жизни, наполнилась палатками и шатрами, пирамидами из ружей, шумным оживлением 968 бойцов. На берегах реки росли высокие ингара́ны*, чьи еще покрытые листьями ветви скрещивались друг с другом над руслом. Там, на этих гибких ветвях, словно качели, повесили десятки гамаков.

И день шел себе спокойно.

Бояться было нечего.

Спустилась ночь. Далеко-далеко на севере слышались в тишине глухие раскаты бомбящей Канудус артиллерии…

Зажатый в нем враг более не мог устраивать энергичных нападений на дорогах. Ночь, как и день, пройдет в полнейшем спокойствии. А если жагунсу и придут, то исполнят этим пока еще не удовлетворенное желание новоприбывших наконец-то сразиться.

И всё войско мирно и рано легло спать… чтобы вскочить ото сна в 10 часов вечера.

На левом фланге прозвучал выстрел. Один из часовых, расставленных вокруг палаток, увидел или подумал, что видит движущуюся в темноте подозрительную тень, и выстрелил по ней. Конечно, это был долгожданный враг. Он надвигался на них, как на другие экспедиции, неожиданно, в порыве дерзкой, внезапной и быстрой атаки.

Тогда над солдатами, которые так хотели помериться с ним силами, пролетело загадочное видение кампании. Они увидели его перед собою. Батальоны охватило неописуемое изумление; затрубили горны, раздались сигналы тревоги, команды, нетерпеливые вопросы; из гамаков попрыгали, падая на берег, захваченные врасплох офицеры, и разбегались, и падали, и сталкивались друг с другом – меч готов рубить, револьвер в руке, – и носились между рядами, что выстраивались под длительный треск примыкаемых штыков. И началась неразбериха. Как попало строились взводы и роты; на скорую руку выстраивались каре, как будто войско готовилось встретить вражескую конницу; звенья с оружием наперевес собрались наступать в пустоту; а между звеньями, и взводами, и ротами бегали одинокие солдаты, ища свое соединение…

Прошли долгие минуты, и бойцы, охваченные необычайным чувством, ждали атаки. Бригада в спокойной волне величавого лунного света, проливающегося на тихую и спящую природу, превратилась в длинную, неровную и сверкающую ленту.

А тревога была ложной…

На рассвете все страхи испарились. Вновь вернулось героическое нетерпение. Продвигались быстро. Не дрогнув, прошли по извилистому ущелью с руслом реки Сарженту, которое вдруг налилось паводком мундиров. Затем взошли на голый холм, противоположный склон которого отвесно спускается в долину Умбуранаса. И, к своему удивлению, увидели впереди и внизу отстоящий на два километра Канудус…

Свершилось. Вот они, две разрушенные церкви, стоящие на легендарной площади друг напротив друга: новая без башен, только изрешеченные сверху донизу стены возвышаются над поселением, а всё вокруг усеяно осколками; старая вся в руинах, почерневшая, лишенная фасада, тянется в небо обрубком разрушенной колокольни, откуда фантастический звонарь столько раз призывал верных к молитве и к бою. Вокруг – скопище домов. Они пришли вовремя. Теперь-то они получат свой половинный паек долгожданной славы. В лагере их встретили овацией, как кандидатов в герои Истории, готовящихся к легкой и кровавой битве.

Лагерь изменился; он утратил беспокойный вид своих первых дней. Теперь он напоминал еще одно поселение, выросшее на краю Канудуса. Пересекая пустое русло Ваза-Барриса, вновь пришедшие бойцы шли по обширной извилистой трещине; пройдя по ней половину пути, они видели справа вжавшийся в пространство под широким уступом огромный навес под кожаным покрывалом – полевой госпиталь; вскоре они оказались у палатки командующего экспедиционными силами.

Этот участок пути представлял собою новый поселок.

Завоеванный район Канудуса был отстроен заново. По обеим сторонам дороги взбирались на холмы, кучно рассыпались по склонам маленьких долин, расцвечивая собою бурые тона бараков и палаток, многочисленные домики оригинального и праздничного вида – все они были построены из листьев и ветвей жуазейру, их зеленые крыши и стены совершенно не сочетались с тем, кто именно в них живет. Но это были единственные применимые материалы. Эту первобытную, буколическую архитектуру породил палящий зной, превращающий солдатские палатки в раскаленные печи.

Ничто, на первый взгляд, не говорило о присутствии здесь армии. Создавалось впечатление, что это сомнительная деревушка в сертанах. Первые же встреченные жители – мужчины в неряшливой крестьянской одежде, волочащие мечи и держащие в руках ружья, с кожаной шляпой на завязках на голове, босые или обутые в сандалии; а еще время от времени женщины в рваных одеждах, занимающиеся шитьем на порогах домов или сгорбившиеся под грузом дров, подкрепляли иллюзию. Казалось, что войско ошиблось, сбилось с пути и очутилось прямо в логове жагунсу; но вот чуть подальше стоит палатка генерала. Взобравшись на холм, на вершине которого она находилась, мы приходим к месту базирования инженерной комиссии – чудом уцелевшей лачуге; посмотрев через остатки укрепленных булыжниками стен, совсем рядом, в сотне метров, можно было увидеть церковную площадь. Мы находимся теперь на склоне, у основания которого стоят частоколы и укрепления из кольев и свай самого опасного участка – по его центру 25-й батальон – это «черная линия», граница, до которой дошли самые передовые отряды во время наступления 18 июля.

Отойдем теперь левее: здесь, под защитой прерывистой линии рассыпанных по местности хижин, в нескольких шагах находится штаб первой колонны. Спустившись по южному склону, мы оказываемся на извилистой тропинке, ведущей нас к еще одной лачуге на полпути вниз – это штаб второй колонны. Внизу, на песчаной равнине, заливаемой во время паводков Ваза-Баррисом, находились расположение главного квартирмейстера и лагерь батальона паулистов. Продолжив путь, пересечем русло реки под защитой каменного бруствера, который охраняет 26-й батальон; мы оказываемся у последнего осадного укрепления в виде частокола, после которого стоит еще 5-й полицейский батальон штата Баия, растянутый по глубокому руслу реки Провидения. В двухстах метрах оттуда и чуть левее висячим бастионом выдается вперед и опоясывает Старую фазенду траншея Седьмого сентября.

Проходя таким образом вдоль траншей, новые экспедиционные войска ясно представили себе положение дел, и это ощущение заставило их оптимизм частично испариться. Данный участок, на котором велась осада, был слишком мал, если сравнить его с масштабами поселения. Это было удивительно. Солдаты, привыкшие к маленьким размерам городов в сертанах – словно вырезанным миниатюрам, – с изумлением смотрели на этот Вавилон из карабкающихся по холмам домов.

На тот момент в Канудусе было – их все потом пересчитали – 5200 жилищ; а поскольку у них всех крыши были из красной глины, то даже там, где эти дома стояли по отдельности, их с трудом можно было отличить от земли; и взгляд, успевший привыкнуть к лачугам, что слились в одно у площади, давал ошибочное – преувеличенное – представление о размерах поселения. Вид был впечатляющий. Его еще более усугубляла таинственность этого места. Никак нельзя было поверить, что там, внизу, столько людей. Самое тщательное наблюдение во время недолговечных и шатких перемирий не позволяло различить ни тени человека; и не было слышно ни шепота. Канудус напоминал древний некрополь; или, если смотреть на одинаково разрушенные потолки и стены, – огромный брошенный прииск, изъеденный эрозией, зияющий оврагами и испещренный выработками.

Но пусть наблюдатель не поднимается слишком высоко над бруствером: затаившиеся жители немедленно дадут ему о себе знать пулями, что полетят снизу. Стоит одному выстрелу в любое время дня и ночи прогреметь с высоты холма – и оттуда будет получен неизбежный и немедленный ответ. Ибо пусть у жагунсу и отобрали инициативу в наступлении, отвечали они с тою же силой. Истощение не отнимало у них гордости, и они умело скрывали все симптомы ослабления. Однако все понимали, что ослабление было полным. Об этом свидетельствовали сами руины, в которых они прятались. Кроме того, там, внизу, стояло не только ополчение неисправимых смельчаков. Женщины и дети три месяца подряд делили с ними испытания и часто вплетали в звонкий грохот сражений трогательную нотку причитаний.

Несколькими днями ранее брошенный с Фавелы шрапнельный снаряд, пролетев над верхушкой новой церкви, разорвался внутри дома у молельного навеса. Сразу же оттуда донесся ужасный ответ, и артиллеристы полковника Олимпиу остановились: долгий и неразборчивый плач, болезненный ассонанс стенаний заставил командира отдать строгим и растроганным голосом приказ прекратить обстрел…

Итак, повстанцы, попавшие под двойную осаду – осаду тысяч солдат и тысяч женщин, осаду жалостливых стонов и криков ярости, слез и пуль, должны сдаться с минуты на минуту. Как же иначе? Уверенность в этом уже толкала солдат на бесстрашные поступки. Один сержант 5-го артиллерийского батальона однажды ночью два раза пересек всю площадь, вошел в разрушенный храм и бросил в него две связки динамита; ни одна не разорвалась. Через несколько дней один алферес 25-го пехотного батальона пошел по его стопам и поджег останки старой церкви; она сгорела целиком.

Таким образом, бойцы, только что оказавшиеся в неравном положении, вернулись к своему первоначальному желанию: оставить уже находящемуся при смерти врагу возможность показать свое бесстрашие и силу. Новым бригадам с их железными мускулами не терпелось помериться силами с агонизирующим восстанием. Тем же, кто провел здесь столько месяцев, было предостаточно уже имеющейся славы. Сытые по горло не дающими отдышаться победами, они теперь принимали ежедневные конвои с гарантированным снабжением и не желали тратить новые жизни ради ускорения сдачи города. Они впали в состояние раздражающей апатии.

В свободные от нападений часы, которых становилось теперь всё больше, лагерь своим спокойствием напоминал небольшой поселок c весьма просвещенным населением. Ничто не говорило о свирепой военной кампании. В штабе инженерной комиссии генерал Артур Оскар, неотразимый благодаря открытому и радостному темпераменту, вел долгие беседы. Обсуждали вопросы, совершенно не связанные с войной: истории славных добрых времен, искрометные байки; или же вели горячие общеполитические дискуссии. Тем временем усердные наблюдатели, демонстрируя завидную привязанность к науке, час за часом отмечали давление и температуру; ставили неизменный нуль напротив слов «облачность»; и с серьезным видом смотрели на гигрометр. В военной аптеке отправленные в вынужденный отпуск студенты шумно смеялись и декламировали стихи; а из-за дырявых стен всех зеленеющих лачужек (из-за яркой листвы жуазейру с увядающими цветами) неслись голоса и смех людей, у которых нет страха, которых ждут легкие и спокойные часы. Редко пролетающие по высокой навесной траектории пули попадали в гребень холмов и не наносили никакого вреда. Их никто уже не замечал. Ритмическая точность, с которой они вырывались из дул и мчались по воздуху, говорила о том, что они были выпущены меткими стрелками, запомнившими расположение осаждающих. Но они последних не впечатляли, хотя некоторые пули, летевшие по низкой настильной траектории, с резким щелчком ударяли по ткани палаток; не впечатляли осаждавших и сильные обстрелы, всё еще внезапно происходившие по ночам.

Эти ненормальные условия стали жизненной нормой. Бывали экстравагантные приключения. Солдаты, стоявшие на «черной линии», на переднем краю осады, иногда поздней ночью вели долгие беседы с жагунсу. Собеседник с нашей стороны приподнимался над краем траншеи и, повернувшись лицом к площади, подавал случайную реплику – например, называл первое пришедшее в голову имя; говорил он дружеским и ровным голосом, как будто звал старого товарища; и неизменно из лабиринта домов или ближе, из церковных развалин, ему отвечали мягким, убийственно ироническим тоном. Посреди ночного мрака завязывалась оригинальная беседа, в ходе которой обменивались сведениями обо всём на свете – от имени, данного при крещении, о том, где кто родился, до семьи и жизненных подробностей. Нередко этот удивительный разговор скатывался к скабрезностям, и по темноте прокатывался грохот хохота. Диалог продолжался до первого расхождения во мнениях. Тогда сыпались грубые и энергичные оскорбления. А затем жирная точка – пуля…

Солдаты 5-го полицейского, несмотря на иллюзорную защиту прикрывающих их земляных насыпей, всё время пели песни о родных местах на берегу Сан-Франсиску. Когда стрельба усиливалась, они вскакивали на огневые позиции; бились как демоны, ужасно, свирепо, делая из карабинов выстрел за выстрелом; и при этом ни на миг не прекращая звонко и мерно напевать старинные куплеты. Некоторые и умирали с песней на устах; а после боя они возвращались к своему расслабленному времяпрепровождению в сертанах под медлительно-затяжные тираны*, размахивая мачете, как будто это огромная фазенда, где отдыхают счастливые скотоводы.

С положением освоились все. Ежедневное зрелище смерти дало им возможность не переживать за жизнь. Старые бойцы день-деньской передвигались по всему лагерю из одного конца в другой, не предпринимая ни малейших предосторожностей. Взойдя на открытые вершины, они почти не ускоряли шаг, чтобы уйти от снарядов, которые осыпали их, глухо ударяясь о поверхность. Они смеялись над вновь пришедшими, неопытными, которых била дрожь, когда они перебегали через обстреливаемые места, присев почти на корточки, являя собою страшный и комический вид; или которые не скрывали дрожи, когда рядом легко просвистит пуля со своим жутко-ласковым смертоносным «сью»; или которые не могли сдержать невольно вырвавшегося восклицания при самых обычных инцидентах – двое, трое, четверо умирающих, которых каждый день забирали с передовых позиций.

Некоторые демонстрировали шарлатанскую отвагу, мрачный снобизм. В полном обмундировании – сверкающие на солнце галуны, блестящие пуговицы мундира – они останавливались как вкопанные на обстреливаемой местности или вставали во весь рост на вершине холма в двух километрах от поселения, чтобы проверить точность стрельбы жагунсу на максимальном удалении. Война сделала их толстокожими. Они рассказывали новым товарищам о пережитых испытаниях, налегая на драматические подробности. О мрачных эпизодах Фавелы со страшной чередой боев и тягот. О долгих днях лишений, погубивших даже офицеров: один алферес, например, насмерть подавился мукой после трех дней голодания. Об отчаянных охотничьих походах на отбившихся от стада коз, о вылазках за плодами, что висят на мертвых кустах. Обо всех инцидентах. Обо всех мельчайших деталях. Рассказчик приходил к выводу, что дело за малым – несколько взмахов серпа на кровавом, убранном войной жнивье, ведь ослабевший и обессиленный противник уже начинает агонизировать. Теперь осталась шумная забава, и больше ничего.

Однако вспомогательная дивизия не могла согласиться с этой второстепенной ролью. Пройти 30 лиг по сертану, только чтобы узреть – в роли безобидного наблюдателя, при этом вооруженного до зубов, – как поселение понемногу гибнет, уступая под напором подобного медленного удушения без лихорадочной и конвульсивной горячки боя…

Но блокада, неполная и оставившая на севере широкую прореху, не свела противника к существованию из последних сил и на последние запасы. Дороги на Варзея-да-Эму и на Уауа были открыты, они шли многочисленными ответвлениями по холмам прямо к широкой полосе Сан-Франсиску, пересекая на своем пути совершенно незнакомые места, чтобы прийти к незначительным местечкам на берегу этой реки, от Шоррошо до Санту-Антониу-да-Глории. Оттуда в небольшом количестве поступало снабжение, оттуда же могли свободно приходить новые волны бойцов. Ведь они вели как раз в самом благоприятном направлении, пересекая широкую территорию – ядро, в котором соединяются друг с другом и сливаются сертаны шести штатов, от Баии до Пиауи.

Это для жителей сертанов был лучший путь к отступлению, он вел их к местам, где зародились все основные элементы восстания. В худшем случае он мог стать дорогой к спасению: здесь за населением никто не будет гнаться первые несколько лиг. Его примет пустыня – непроходимая и бескрайняя.

Однако население этого не сделало, хотя и чувствовало возрастание силы противника, совпавшее с ослаблением собственных сил. Погибли главные военачальники: в последних июльских боях погиб Пажеу; в августе – страшный Жуан Абади; недавно – хитроумный Макамбира; Жозе Венансиу и другие. Главарями теперь были Педра́н, ужасный защитник Кокоробо, и Жуакин Норбе́рту, назначенный командиром за неимением лучшей кандидатуры. С другой стороны, заканчивалась провизия и с каждым днем всё заметнее становилось расхождение между постоянно сокращающимся количеством мужчин, способных держать оружие в руках, и постоянно растущим количеством женщин, детей, стариков, калек и больных. Это непригодное к действию большинство сокращало первым пространство для маневра и отнимало ресурсы. Вторые могли бежать, постепенно рассеяться на маленькие группки на пути отступления, оставив мужчин совершать последний жертвенный подвиг. Но не захотели. Все эти хрупкие и несчастные создания, уверенные в собственной никчемности, добровольно и сознательно приговаривали себя к суровейшему посту ради своих защитников. Оставить их они не могли.

Тогда жизнь в поселении стала ужасной. Это потом показали нищета, полное истощение и страшная худоба 600 пленниц. Повернувшись спиной к последним открытым дверям, ведущим к свободе и жизни, они выдержали дни неописуемых мучений. Этот секрет так бы и остался неразгаданным, если бы те, кто всё-таки воспользовался этими дверями, не раскрыли сами причину этой необычайной стойкости. Она проста.

22 августа скончался Антониу Консельейру.

Увидев, как падают церкви, как рушится святыня, как святые разлетаются на осколки, как падают алтари, как на стенах качаются реликвии, как – о ужасное виденье! – Иисус Милосердный вдруг скатывается с главного алтаря и с жутким звуком падает на пол, раздробленный гранатой, его несчастный организм сдался под действием бурных эмоций. Он начал умирать. Свое привычное воздержание он довел до полного отказа от пищи. А однажды он остался лежать неподвижно ничком, смотря в пол, внутри разрушенного храма.

Там его нашел однажды утром Антониу Беатинью.

Он уже окоченел, на его холодной груди покоился серебряный крест.

И это событие – ключевой момент в истории кампании, который, казалось бы, должен был немедленно положить ей конец, – вопреки всем ожиданиям подогрело восстание. То ли какой-то хитроумный военачальник предвидел страшные последствия от сообщения новости, то ли, что не менее правдоподобно, возникло некое коллективное помешательство, когда впечатлительная толпа блаженных заметила долгое отсутствие апостола, хотя он в последнее время и так редко появлялся, – так или иначе, в Канудусе спонтанно появилась и затем распространилась удивительная весть.

Ее потом бесхитростно поведали побежденные.

Антониу Консельейру отправился на небо. Видя смерть своих главных помощников и наблюдая увеличение числа солдат, он решил обратиться напрямую к Провидению. В то время удивительный посол находился пред Богом. Он обо всём позаботился. Так, солдаты, даже если они попали в самые стесненные обстоятельства, не могут покинуть этих мест. Уйти восвояси, как в прошлые разы, они тоже не могут. Они прикованы к траншеям. Там они и должны остаться до самого последнего дня – на месте своего преступления. Ибо скоро вернется пророк в сонме архангелов, спускаясь на землю – словно сверкающие в вышине огненные мечи – с олимпийских высот прямо на осаждающих; он поразит их молниями, и с этого начнется Страшный суд…

На душе у всех стало легче; верующие затянули потуже пояса, готовясь к тяготам во спасение; и никто из них не заметил, что вскоре несколько потерявших веру, и вместе с ними Вила-Нова, под разными предлогами бесследно покинули поселение.

Это было сделано вовремя. После них никто сбежать не успел, так как 24 сентября ситуация изменилась.

На рассвете, пока левый фланг и пушки Фавелы начинали мощную атаку, чтобы отвлечь противника на себя, лейтенант-полковник Сикейра ди Менезес повел 24, 38 и 32-й линейные батальоны (их командиры: майор Энрики ди Магальяинс, капитан Афонсу Пинту ди Оливейра и лейтенант Жуакин Потенжи), батальон из Амазонаса, правое крыло батальона паулистов (им командовал майор Жозе Педру ди Оливейра) и кавалерийский отряд алфереса Пиреса ди Алмейды прямиком на участок местности, который еще не подвергся осаде; они напали на небольшие группы защитников города прямо в их домах, рассыпанных там по склону.

Жагунсу совершенно не ожидали нападения с этой стороны. Эта точка Канудуса находилась с противоположной стороны от Старой фазенды и дальше всего отстояла от изначальной линии фронта.

Это были «Красные дома», новый пригород, возведенный после гибели третьей экспедиции. Его составляли более приличные постройки, некоторые из них даже имели черепичную кровлю. Оборона там была слабая. Не было траншей-укрытий, столь многочисленных на прочих участках, и – что для повстанцев в этих обстоятельствах было катастрофическим – все жилища, будучи самыми отдаленными, были заняты женщинами и детьми.

Войско, выставив в авангард 24-й батальон, который пошел по сухому руслу реки, обрушилось на них и в считаные минуты смело. Как всегда, силы осажденных оказались скованы переполохом, который подняли испуганные женщины. Тем не менее жагунсу не сдали своих позиций без боя и отступали, одновременно оказывая сопротивление, так что устремившиеся за ними солдаты углубились в лабиринт улиц.

Нападение повлекло за собой повторение неизбежных происшествий. Солдаты просовывали ружья через щели в глинобитных стенах и стреляли наугад, потом прикладами разбивали стены и бросали зажженные спички на кучу тряпья и жалкой мебели. Бушующие пожары прокладывали им путь. Впереди, выбираясь из всех потайных закутков, отступали жители. Тут и там некоторые из них отчаянно сопротивлялись, дорого отдавая свою жизнь. Один из них в тот миг, когда вылетела сломанная дверь хижины, вырвался из объятий жены и дочери, одним прыжком метнулся к порогу и нанес сокрушительный удар первому из нападавших – алфересу 24-го батальона Педру Симоинсу Пинту. Его окружили солдаты, забившие его штыками. Умирая, он мрачно произнес: «Хотя бы одного я убил…»

Другой случай развлек солдат. Комическая и страшная сцена: в углу комнатушки лежал полуголый, одетый в лохмотья старик-курибока; не в силах даже сесть, он пытался выстрелить из старой лазарины. Зарядить ее он не мог; с трудом даже держал ее в руках. В конце концов он выронил ружье из слабых рук, сморщив костлявое лицо в гримасе отчаянного и бессильного гнева. В один миг его окружили насмешливые солдаты, и началась шумная потеха.

Но это безумное сопротивление, в котором принимали участие даже умирающие, преградило солдатам путь. За короткое время они понесли потери в 13 человек. К тому же противник хоть и отступал, но не бежал с поля боя. Он оставался впереди, в двух шагах, в том же доме, в ближайшем закутке, скрываемый глинобитной стеной толщиною в несколько сантиметров. Наступление остановилось. Чтобы не потерять занятых позиций, они забаррикадировали всю линию фронта мебелью и руинами построек: привычная и обязательная процедура.

Нейтральной полосы не было. Жагунсу – неукротимые – оставались, как приклеенные, у противоположного уклона террасы, наблюдали, целились.

Эхо этого происходившего к северу сражения доносилось до встревоженного лагеря. Все домики у штаба инженерной комиссии наполнились любопытными, словно огромный зрительный зал в театре, где показывают драму. Бинокли уткнулись в щели стен. Хлопали в ладоши. Топали ногами. Кричали «браво». Картина – реальная, четкая, настоящая – представала взорам, словно удивительная художественная выдумка, реализуемая на этой неровной сцене под жуткими софитами пылающих пожаров. Дыхание северо-восточного ветра увлекало их за собой, стелило желтый дым, завивало его широкими воронками вихрей, в которых сверкали и растворялись языки пламени. Они затеняли картину, покрывая ее полностью и иногда совсем скрывая под собою, словно занавес, опускающийся в конце трагедии.

В такие мгновения поселение пропадало. Дома исчезали совсем. Перед зрителями расстилалась ровная, гладкая и буроватая пелена дыма. На ней проступала матовым багрянцем круглая пластина мерцающего солнца, как если бы то было затмение. Но вот вдруг занавес вспарывался сверху донизу, раздирался надвое, и за ним оказывался заметен клочок поселения, где толпы женщин и детей в смятении бежали к югу, едва различимые за сухой листвою молельного навеса. Артиллерия с Фавелы била прямо по ним. Оказавшись между двух огней, несчастные беглецы, с одной стороны обстреливаемые из ружей, а с другой – из пушек, наконец исчезали внутри храма, спрятавшись за обломками. Или же их вновь скрывали кучные клубы дыма, которые медленное и негасимое горение посылало гулять по крышам, по земле; эти клубы то вздымались вверх, словно неторопливые и молчаливые огромные волны, то сгущались на одном месте, то успокаивались по велению ветров; затем упирались в печальный фасад новой церкви, поднимаясь по изрешеченной поверхности стен; и рассеивались над пустынным руслом реки, чтобы унестись дальше, скользя по вершинам холмов…

Те, кто не мог принять участие в бою, поскольку находился далеко, не отводили любопытных взоров от этой туманной завесы. А когда она становилась непроницаемой, все ряды громадного амфитеатра взрывались возгласами разочарования нетерпеливого зрителя, который размахивает бесполезным биноклем, пытаясь разглядеть хоть что-то на внезапно занавешенной сцене.

Ибо действие затягивалось, и это было ненормальным – без перерывов в стрельбе, перемежавшейся паузами; велась оживленная и кучная стрельба под пронзительные вопли, доносящиеся из горящих зарослей. Иногда у встревоженного слушателя даже возникала мысль о том, что, быть может, жителям сертанов удалось прорвать кольцо блокады и совершить удачную вылазку через разломанные частоколы и укрепления из кольев на севере. Эхо выстрелов со всех сторон, отражаемых склонами холмов, в густом тумане усиливалось и вводило в заблуждение. Оно гремело совсем рядом, на правом фланге и в тылу, создавая иллюзию того, что врагу удалось уйти и теперь его полчища собираются нанести сокрушительный ответный удар. Послышались отрывистые приказы. Построились резервные соединения. Посыпались тревожные вопросы…

Но вот издалека донесся хор триумфальных возгласов. Все бегом вернулись к зрительным местам, устроенным у щелей оборонительных сооружений. Вновь схватились за бинокли. По ткани занавеса опять прошел широкий разрыв, она разошлась надвое, и сцена вновь открылась.

На ней царила сумятица. Слышались крики и аплодисменты. Жагунсу отступали.

Наконец, стала видна идущая до самой дороги на Камбайю полоса красных флажков.

Канудус был взят в кольцо.

Весть вскоре дошла до лагеря, откуда немедленно помчались гонцы к Монти-Санту, чтобы оттуда телеграф разнес ее по всей стране.

Теперь по всему периметру поселения шла непрерывная линия укреплений, между которыми не смог бы пройти никто: к востоку, за «черной линией», где стояла 3-я бригада, располагался центр лагеря; к северу находились только что взятые позиции, которые охраняли соответственно 31-й батальон, левое крыло 24-го, 38-й, правое крыло батальона паулистов и 32-й пехотный; дороги на Уауа и на Варзея-да-Эму были перекрыты; во всём северо-восточном секторе, по краям от артиллерийского редана у начала дороги на Камбайю, были размещены отряды; к югу – Фавела и высокое укрепление траншеи Седьмого сентября.

Кольцо настоящей, эффективной осады было наконец замкнуто, пусть и пунктирной линией.

Восстание погибло.

После того как командирам артиллерии был сегодня отдан приказ обстреливать башни новой церкви, выбранные врагом для более эффективного обстрела нас, отчего мы понесли много потерь убитыми и ранеными, а также для укрытия от нашего собственного огня, я с большим удовлетворением констатировал, что спустя шесть часов обе башни рухнули благодаря точным выстрелам, совершенным лейтенантами второго ранга Мануэлом Феликсом ди Менезесом, Фрутуозу Мендесом и алфересом Энрики Дуки-Эстрадой Маседу Соаресом, притом что первый числился больным. Поэтому я хвалю этих отважных офицеров, которые в очередной раз доказали свое мастерство в управлении пушками; кроме того, необходимо указать, что лейтенант второго ранга Мануэл Феликс присоединился к ним, несмотря на болезнь, воодушевленный эффектом, оказанным не только на него, но и на всю армию, которая с интересом наблюдала за работой артиллерии, и по этому случаю тыл и стоящие в лагере резервные силы устроили в отношении жагунсу энергичное и жестокое освистание, и что именно этот офицер начал артиллерийский обстрел и совершил последний выстрел по правой башне, а алферес Дуки-Эстрада совершил последний и решающий выстрел по левой…» – Примеч. авт.

Тогда произошло нечто совершенно экстраординарное и неожиданное.

Разбитый противник вдруг ожил с невероятной силой. Бойцы, которые с самого начала наблюдали за ним, не узнали его. До сих пор они видели его хитроумие, его коварные атаки из бесчисленных засад, его неукротимые ответы на самые мощные наступления, его несравненную неуловимость, с которой он уходил от самых непредсказуемых атак. Теперь они увидели его героем.

Сужающееся кольцо многотысячных штыков подтолкнуло его, укрепило – и снова передало ему инициативу в бою. Начиная с 23 сентября его атаки были как никогда настойчивыми, они били по всем точкам осады, он пришел в огромное, оглушительное движение и траншея за траншеей бился в осадное кольцо по всей его окружности.

Как будто волна при отливе закрутилась бешеным водоворотом. Отброшенная от передовых восточных укреплений, она откатывалась сверкающей дорожкой выстрелов в направлении Камбайю; наталкивалась на склоны, что спускаются оттуда утесами к реке; принимала сверху и спереди ответный удар и катилась уже на север, бешено несясь по дну Ваза-Барриса, чтобы разбиться о плотину частоколов; стремительно возвращалась на юг; бойцы видели, как она беспокойно перекатывается по всему поселению, чтобы зареветь, расплескиваясь звонкими брызгами выстрелов, у подножия первых гребней Фавелы; снова перескакивала к востоку, неровная, смятенная, ревущая, – и ударялась о левый фланг 5-го полицейского батальона, и отражалась; бросалась на преграду 26-го батальона и отражалась; уходила оттуда на середину площади, покрытая быстрой рябью, и через минуту накидывалась на «черную линию»; едва различимая в свете выстрелов, бежала вновь на север, чтобы ударить в те же самые точки, и быть отброшенной, и вновь напасть, несомая неудержимым ритмом циклона… Останавливалась. Яростный вихрь сменялся внезапным штилем. На оба лагеря опускалась полная тишина. Осаждающие распускали боевое построение.

Но передышка продолжалась лишь несколько минут.

В новой церкви грохотал выстрел, и на обрубки башен, балансируя на неустойчивых камнях, выходили фигуры, и сталкивались друг с другом, едва держась на обломках, и бежали, передвигаясь в подобии бешеного хоровода. Вскоре на них со всех сторон, изо всех орудий и ружей, начинали сыпаться гранаты, снаряды и пули. Не в силах противостоять, они спускались прямо по стене, словно гибкие обезьяны. Терялись в ближайших лачугах. И неожиданно возникали у какого-нибудь укрепления. Наносили удар – их отбрасывали назад; нападали на соседние траншеи – их отбрасывали назад; бросались на следующие укрепления; и так далее по кругу, и продолжался бушующий водоворот атак.

Те, кто еще вчера презирал врага, прятавшегося в глинобитных жилищах, пришли в изумление. К ним вернулся страх былых черных дней, только еще сильнее.

Безрассудства прекратились. Горны снова замолчали. Играть можно было только тревогу – а ее и так красноречиво играл противник.

Холмы обезлюдели. Прекратилась бравада напрашивающихся на выстрел смельчаков. Отважные вояки предпринимали все возможные меры предосторожности и обходили холмы, пригнувшись и преодолевая узкие места бегом. Сообщение снова чрезвычайно затруднилось. Конвои подвергались нападению, как только появлялись на юге, поднявшись по дороге на Калумби; кто-то получал ранение на самом последнем этапе, уже войдя в лагерь.

Положение внезапно стало невыносимым.

Никто не мог понять, откуда у жагунсу после стольких месяцев борьбы еще столько боеприпасов, которых они не жалели. Иногда грохочущая над палатками стрельба не уступала затяжным порывам сильнейшего ветра.

Снаряды всех видов, тонкий свист «манлихеров» и маузеровских винтовок, полнозвучный гул «комбленов», громкое чихание дробовиков, жесткое, как грохот револьверных пушек, неслись отовсюду и повсюду: над линией фронта; над палатками у штабов; над всеми холмами вплоть до защищенной впадины на вершине Фавелы, где отдыхали конвойные и раненые; над всеми тропинками; над длинным и извилистым руслом реки и над самыми незаметными лощинами; с грохотом ударялись о кожаный полог полевого госпиталя, отчего спящие больные вскакивали в ужасе; разбивали стекла близстоящей военной аптеки; поливали, необъяснимо сменив траекторию, хижины из ветвей и листьев, пролетая в считаных миллиметрах от гамаков, откуда спешно выбирались застигнутые врасплох уставшие бойцы; осыпали, словно камни, толстые стены штабов инженерной комиссии и первой колонны; щелкали, словно хлысты, по ткани палаток; и неслись между бараками, домиками, шатрами, палатками, визжа, рикошетя, отпрыгивая, рассеиваясь по склонам холмов, по сланцевым пластам, разбивая их на осколки, кроша их в пыль – в несравненной непрерывности и интенсивности обстрела…

Кампания судорожно приближалась к исходу, к решающему сражению, которое положит ей конец. Но этот чрезвычайный пароксизм наводил на победителей страх.

24 сентября взяли первых пленников.

Возвращаясь с триумфом, солдаты, которые сначала захватили горстку встретившихся по пути, дрожащих от страха детей возрастом от четырех до восьми лет, тщательнее проверили завоеванные лачуги и нашли в них несколько женщин и несколько раненых бойцов.

Последних было немного, и все они были в плачевном состоянии: хромали, волочили ноги, были измождены.

Одного несли на себе двое солдат, он был в полуобморочном состоянии, голую грудь по диагонали пересекал глубокий шрам от сабли. Другой, обессиленный старик-курибока, который не мог выстрелить по солдатам из карабина, казался вытащенным из могилы хромым мертвецом. Несколько месяцев назад он был ранен осколками гранаты – на его животе были два отверстия с зарубцевавшимися красными краями, из них вылезали кишки. Он еле мог говорить, его горло издавало глухое хрипение. Допрашивать его не стали. Его оставили в тени на дне оврага, отдав агонии, которая длилась, быть может, уже три месяца.

Некоторые женщины сообщали значимую информацию: Вила-Нова накануне отправился в Варзея-да-Эму. В поселении давным-давно бушевал голод, почти вся провизия доставалась бойцам; а самым серьезным было то, что Консельейру уже давно не появлялся.

Когда же перекрыли все дороги, всех обитателей Канудуса начала всё сильнее мучить жажда.

Больше сведений не было. Сообщавшие их были настолько истощены, что оказывались не в силах отвечать на какие-либо вопросы. Лишь один пленник не был отмечен признаками пережитых всеми тягот. Сильный, среднего роста, коренастый – безупречный пример силача с ярмарок в сертанах, с железными костями и бугрящимися шишками мощных суставов, – он, несомненно, был первоклассным бойцом, быть может, одним из тех акробатов, что ловко висели на снесенных зубьях новой церкви. Когда-то он был белым, а его веснушчатое лицо полностью загорело. На поясе у него болтались, ударяя ниже колена, пустые ножны боевого ножа. Он был взят в разгар сражения. В дерзкой атаке ему удалось повалить трех или четырех солдат; уйти ему помешала пуля, попавшая по касательной в левый глаз. Его ввели в палатку командира первой колонны, как поверженного зверя. В палатке его отпустили. Внезапная передышка сняла всю боевую усталость. Он поднял голову, и присутствующие поразились необычайному взору его глаз – одного сверкающего, другого окровавленного. Он неразборчиво пробормотал несколько фраз. Затем он снял широкополую кожаную шляпу и, как ни в чем не бывало, приготовился сесть.

О неслыханная бандитская дерзость!

Его жестоко скрутили, и он выкатился в противоположную дверь, осыпаемый тумаками.

Снаружи его опутали грубо сплетенными веревками. Он не оказал сопротивления, пока его вели, подталкивая, на правый фланг лагеря, где несчастный затерялся среди товарищей, некогда окружавших его на таинственных просторах каатинги.

В первой же лощине можно было наблюдать гнусное зрелище. Солдаты требовали от жертвы сказать: «Да здравствует Республика»; требование удовлетворялось редко. Это был пролог одной и той же жестокой сцены. Жертву хватали за волосы, отводили голову назад, обнажая шею, и тогда обезглавливали. Нередко брезгливость убийцы отвращала его от этих мрачных приготовлений. Тогда процесс завершался быстрее – в дело шел нож.

Один удар в нижнюю часть живота. Быстрое вспарывание…

Некоторых из наших смельчаков привлекали эти отвратительные акты трусости, явно и неявно дозволенные военным командованием. Несмотря на трехсотлетнее отставание в развитии, жители сертанов не опередили их в таком варварстве.

Безжалостно раскроем факты таких варварских жестокостей.

Дадим свои собственные показания.

Явление было повсеместным. Оно стало незначительной деталью происходившего.

Оно началось от раздражения после первых неудач, а стало хладнокровным, простым, продиктованным военным положением повседневным делом. Когда в плен попадал здоровый жагунсу, способный держать в руках оружие, нельзя было ни секунды терять на ненужные обсуждения. Отрезать голову; вспороть живот. Командиры выразительно махали рукой. Эта монотонность приводила в изумление.

Привыкший к делу солдат ее не замечал.

А дело было, как мы видели, весьма простым. Завязать на шее жертвы кожаную ленту, конскую сбрую или кнут; толкать ее перед собой; идти с ней между палаток, не ловя на себе удивленных взглядов и не боясь, что жертва убежит, поскольку при малейших признаках сопротивления или попытки побега достаточно потянуть поводок назад, чтобы петля опередила нож и человек был задушен, а не обезглавлен. Спуститься в первую глубокую лощину – чистая формальность; а спустившись, зарезать. То, что происходило дальше, зависело от настроения палачей. Всем было известно, что житель сертанов больше всего боится умереть от кованого железа; боится не самой смерти, а ее последствий, поскольку холодное оружие не даст душе спастись.

Солдаты пользовались этим наивным суеверием. Нередко жертве обещали милостивый выстрел – в обмен на информацию. Редкие пленники соглашались. Большинство хранило стоическое и нерушимое молчание – готовые вечно мучиться в геенне. От них требовали сказать: «Да здравствует Республика». Или вовсе заменяли эту мрачную насмешку откровенными и оскорбительными жестокими намеками, с хохотом разражаясь потоком грубых шуток. И обезглавливали их или пронзали ножами. И всё. Над местом безымянной, забытой трагедии, что произошла в бедном и печальном окружении ощерившихся кактусами и камнями склонов, разносился раскат дикого смеха, и мясники возвращались в лагерь. Никто не спрашивал их о произошедшем. Прискорбное явление скатилось к полнейшей пошлости. Сами взятые в плен жагунсу тоже знали, какая их ждет судьба. В Канудусе все знали об этом явлении – именно оно по большому счету привело к их отчаянному сопротивлению. Конечно, другому противнику, который не вел бы против них такую разрушительную и одиозную кампанию, они бы сдались. Но с теми, кто теперь стоял перед ними, они будут биться насмерть.

А когда их наконец вели на суд к военным командирам, они смирялись с печальной судьбой. Бойцы столь разного происхождения и темперамента, всевозможные метисы с разной историей и цветом кожи необъяснимо принимали один и тот же странный и спокойный вид.

Некоторые, стоявшие на нижней, последней ступени нашей расы, демонстрировали необычайную горделивость. Приведем несколько примеров.

В конце сентября к командиру первой колонны, генералу Жуану да Силве Барбозе, привели негра – одного из редких чистокровных негров в Канудусе. Он тяжело дышал, утомленный долгими перебежками и боем, во время которого его схватили. Худой и поджарый, он всем своим видом говорил о тяготах голода и сражения. Худоба удлиняла его слегка сгорбленное туловище. Разросшаяся шевелюра покрывала его узкий лоб; а лицо с сильно выступающей вперед нижней челюстью и почти без подбородка исчезало в густой бороде, словно морщинистая и грязная маска. Он волочил одну ногу. Хромающий, неверный шаг, мохнатая голова, узкое лицо, приплюснутый нос над толстыми губами, вечно раскрытыми из-за косых и неровных зубов, маленькие глаза, живо сверкающие в своих глубоких орбитах, длинные и голые подрагивающие руки делали его похожим на могучего волосатого орангутана.

Он не пересек порога.

Он был животным. Его и допрашивать не стоило.

Бригадный генерал Жуан да Силва Барбоза из гамака, в котором он лежал, восстанавливаясь после недавно полученного ранения, сделал жест. Один капрал, член инженерной комиссии и опытный участник подобных свершений, угадал его значение. Он взял в руки петлю. Тем не менее он был слишком малого роста, чтобы завязать ее на шее приговоренного. Тот, однако, спокойно помог ему: опустил себе на шею веревку и собственными руками ее завязал, отдавая себя в его руки…

За этой сценой наблюдали штабной лейтенант первого ранга и студент-медик.

Они видели, как несчастный преобразился, шагая к месту своей казни. Отвратительный черный торс, который едва держали длинные больные ноги, внезапно преобразился, явив чудесные черты – необычайную скульптурность и поразительную пластичность.

Скульптурный шедевр из грязи.

Поверженный негр вдруг выпрямился, приняв удивительно величавый и красивый вид. Его голова поднялась над плечами, которые развернулись, давая простор груди, выставленной вперед в благородном вызове, а вспыхнувший мужественным огнем взгляд озарил всё его лицо. Он шел твердой, спокойной походкой, с неподвижным лицом, с рельефно выделяющимися, натруженными мышцами, безупречно, как статуя – старинная статуя титана, что четыре века назад была закопана, чтобы теперь, почерневшей и изувеченной, подняться на поверхность среди руин Канудуса. Актеры поменялись ролями. Постыдная антиномия.

И это никого не впечатляло…

Одну уступку сделали роду человеческому: женщин и детей не убивали. Тем не менее следовало убедиться, что они не представляют опасности. Так случилось с одной женщиной-метиской лет сорока, которую однажды привели в палатку командующего экспедицией. Генерал был болен и вел допрос с полевой койки в окружении большого количества офицеров. Допрос сводился к обычным вопросам: о количестве бойцов, об их состоянии, о наличии ресурсов и прочая. Как правило, ответом на эти вопросы было решительное «Не знаю!» или неопределенно-неуверенное «А я знаю?». Однако эта открытая, энергичная, раздражительная женщина разразилась необдуманными мыслями. «Что это еще у вас за вопросы… Спрашиваете – значит, знаете, что вас ждет поражение. У вас не осада, у вас тюрьма. Вы не вернетесь домой, как другие, вас ждет куда горшая судьба: вы все ослепнете и будете на ощупь бродить по холмам…» И жестикулировала она неправильно, слишком открыто, свободно.

Она раздражала. Она была опасная бой-баба. Она не заслуживала милости победителей. На выходе из палатки ее схватили алферес и несколько рядовых.

Эта женщина, этот демон в юбке, эта ведьма, своими предсказаниями бросающая тень на скорую победу, была обезглавлена…

Не трогали скромных и смиренных, которых, как правило, считали обузой лагерю, – они, будто бесполезные и уродливые старухи, ходили по нему взад и вперед.

Такой была одна женщина, поселившаяся с двумя десятилетними внуками у гребня холма, где расположился кавалерийский отряд. Дети, совершенно исхудавшие, перестали передвигаться на двух ногах и ходили на четвереньках. Они беспомощно плакали от голода. И обезумевшая бабушка собирала по палаткам остатки пищи со дна котелков, и бежала к ним обратно, чтобы согреть, обмотать лохмотьями их тела, и снова неутомимо бегала туда-сюда, то за старой курткой, то за куском хлеба, что выпал у солдата из ранца, то за водою; сгорбленная под тяжестью мучений и возраста, она семенила туда и обратно, хромая и постоянно содрогаясь от страшного чахоточного кашля; этот вид трогал даже самые грубые сердца. Она сама по себе была наказанием; она ходила по лагерю, как настойчивая, неотступная тень упрека…

Все открыто говорили, что гораздо практичнее было бы отрезать ей голову. То была не кампания, то была резня. То не было применение сурового закона, то была месть. Зуб за зуб. В воздухе еще не развеялся прах сожженного тела Морейры Сезара; значит, нужно жечь. Впереди висел обезглавленный труп Тамаринду; значит, нужно резать головы. У подавления восстания было два полюса: пожар и нож.

Военные оправдывались: полковник Карлус Телес однажды пощадил пленного жителя сертанов. Свирепость головорезов расступилась перед геройской щедростью…

Но полковник заплатил за свою непростительную доброту. Спасенному жагунсу удалось бежать, и он совершил выстрел, который вывел полковника из боя. В такие вещи верили. Их придумывали. Находили себе оправдание. Или расчетливо преувеличивали: мученичество убитых друзей, попавших в коварную засаду, трупы которых поставили потом по краям дороги, как пугала… Безжалостная дикость прикрывалась скорбью по погибшим товарищам. Она надевала китайский траурный пурпур[316] и, облившись слезами, умывалась кровью.

К тому же нечего было бояться Страшного суда будущего. История до такого бы и не дошла.

Она привыкла к страшному облику народов на фоне величественных руин огромных городов, высокомерного величия циклопических колизеев, прославленных боен классических битв и эпической дикости великих вторжений. В этой резне не было ничего нового.

В сертане всё дозволено. Увидевший, проходя по нему, на краю дороги крест над могилой убитого, не спрашивает, кто и зачем убил. Он снимает шляпу и идет дальше.

И, конечно, туда не доберется взыскание со стороны законных властей. Злодеяние было общеизвестным. О нем знал и умолчал главный представитель правительства в Монти-Санту, оправдав его своим преступным безразличием. Таким образом, осознание безнаказанности, укрепленное анонимностью вины и молчаливым согласием единственных людей, которые могли пресечь его, слилось со всею накопленной злостью; обуреваемая этими чувствами, преступная и готовая на убийство толпа, вооруженная до зубов, набросилась на жалкое общество в сертанах.

Очень удобно, что Канудус окружала ограда из гор. Он был за скобками; он зиял провалом. Он был пустотою. Его не было. Стоит пересечь горный кордон – и никто больше не грешит[317].

Здесь чудесным образом происходило перемещение во времени; тут с грохотом скатывались на несколько веков вниз.

Спустившись по отвесному склону в эту огромную лощину, можно представить себе кровавую драму пещерного века. Сам вид наводит на такие мысли. Ее участники с обеих сторон: негры, кабоклу, белые, желтые – несли на своих лицах несмываемую и многосоставную печать различных рас; они смогли объединиться только на одном общем основании низших, дурных инстинктов.

Примитивное животное нача́ло, понемногу оттесняемое цивилизацией, восстало в полный рост. Наконец оно обрело волю. В его руках вместо каменного топора и костяной стрелы оказались меч и карабин. Но нож лучше напоминал древний кремниевый кинжал. И он оказался в руке. Нечего бояться. Даже далекого суда где-то в будущем.

Но пусть будущему явится, неумолимая и упрямая, лишенная величия, ибо на нее давит тяжесть вопроса; бурная и яростная, ибо она есть крик протеста; мрачная, ибо на ней порочащее пятно, – эта бесславная страница…

Бой 24 сентября ускорил исход войны. За сужением круга осады на севере последовало такое же сужение на юге – 25 сентября. Осада сжималась неумолимым кольцом. В тот день в бой пошли, сойдя с утеса Алту-ду-Мариу, где они стояли лагерем на защищенной высоте за траншеей Седьмого сентября, оба батальона из Пара́ и 37-й линейный. Наступление было самостоятельным, никакого приказа от командования не поступало.

У солдат были на это свои причины.

Падение Канудуса было для них неминуемо.

С высоты своего лагеря, стоящего за естественным бруствером гребня, они не сводили с поселения глаз. Они видели, как сжался пояс осады, как ширится траурная площадь пожарищ, как поселок всё сужается и сужается, пока от него не останется только участок с большой и всегда пустой площадью – широкая поляна, на которую боятся выйти бойцы обеих сторон. Впереди, поблизости, воодушевляюще грохотал артиллерийским огнем редан; внизу, вдалеке, трещала непрекращающаяся ружейная стрельба; а они стояли на месте, никому не нужные, даже шальным пулям, что безобидно просвистывали высоко над головой.

Всё это с минуты на минуту закончится, и им останется лишь бесславное возвращение с девственно чистыми мечами, нетронутыми знаменами, не испещренными ценными отметинами сражений. А всё потому, что командующий экспедицией не скрывал намерения не торопить события, чтобы не тратить человеческие жизни почем зря, поскольку враг не сегодня завтра обязательно сдастся. Это высказанное без обиняков намерение было не только практичным, но и человечным. Но оно затрагивало воинскую честь еще не сражавшихся солдат. Они хотели своей славы. Они жаждали получить венки, заранее вышитые в их родных штатах ждущими их матерями, женами, невестами и сестрами. И не смогли удержаться. Они шумно ринулись вниз по склонам.

Тогда они вступили в бой, который удивил не столько атакуемых, сколько атакующих на остальных фронтах осады. Наступление устремилось в сторону Камбайю под прикрытием артиллерии, которой командовал полковник Олимпиу да Силвейра; вскоре бой разгорелся не на шутку.

Позже стало известно, что эти нетерпеливые герои, руководимые полковниками Сотеру ди Менезесом и Фирмину Ре́гу, намеревались взять поселение. Они собирались вести наступление к реке, затем быстро перейти ее, не прекращая сражаться. Потом они должны были вторгнуться на пустую площадь и устремиться, обнажив штыки, по узким улицам. Улицы будут прочесаны. С дымящихся руин они будут прыгать на ничего не ожидавших жителей. А затем – под взрыв аплодисментов – они навалятся на северные укрепления, застав врасплох тех, кто их охраняет…

Это было очень смелое наступление. Но эти солдаты не знали жителей сертанов. Те стремительно обогнали их и отрезали путь. Через некоторое время задуманное намерение было уже неосуществимо. И защитники Канудуса отомстили, сами того не понимая. Ибо действительно есть что-то болезненное, раздражающее и наглое в том пылу, беспокойстве и бессильной тревоге, с которыми эти бравые солдаты – крепкие, с хорошим обмундированием, сытые, вооруженные, готовые к бою – пытались разбить оборону противников, которые три месяца кряду не жили, а умирали – голодные, осыпаемые градом пуль, сжигаемые, обескровливаемые, утратив силу тела и духа, потеряв всю надежду, истощаемые всё больше день за днем. Они могли в последний раз проколоть штыком грудь агонизирующего, сделать контрольный выстрел в голову расстрелянного. И, конечно, немного славы они бы получили.

Но и этого им было не дано.

Да, круг осады сузился еще больше, но результат этого подвига не оправдывает жертв: было потеряно около 80 человек, в том числе раненый полковник Сотеру и убитый капитан Мануэл Батиста Корде́йру из Пара.

Зато, говорили, потери противника были огромны: сотни убитых бойцов, сотни занятых домов. Действительно, теперь враг занимал менее трети поселения – к северу от площади и рядом с церковью.

Одиннадцать батальонов (линейные 16, 22, 24, 27, 32, 33, 37, 38-й батальоны из штата Амазонас, правое крыло батальона паулистов и 2-й батальон Пара) – более 2500 солдат – в последние дни заняли примерно 2000 домов и оказывали давление на жителей сертанов, стреляя по ним с гребня Старой фазенды на юге. С востока врага кололо столько же штыков 25, 7, 9, 35, 40, 30, 12, 26-го линейных и 5-го полицейского.

Итого около 5000 солдат – за исключением тех, кто остался охранять лагерь и дорогу на Монти-Санту.

Теперь вместо слабой линии обширной и растянутой осады население Канудуса окружало крепкое и целостное кольцо 20 батальонов; жители ютились в пяти сотнях домиков, в церкви, за последним изгибом реки. Кроме того, час за часом их территорию сокращали пожары. И хотя дома, в которых древесины было мало, не давали огню большого количества топлива, пламя неспешно продвигалось всё дальше, застилая переулки буроватым дымом, напоминая несовершенное горение сотен сыродутных печей: плотные клубы дыма коптили небосвод, густо заволакивали крыши, делая угрюмый и монотонный вид еще печальнее. Артиллерия с холмов стреляла мало, поскольку наведение требовало большой осторожности: малейшее отклонение, малейшая неточность – и снаряды упадут на атакующих.

Несмотря на это, площадь пустовала. Никто не решался занимать дома на ее северной границе, перпендикулярной молельному навесу; а внутри этих домов и слитых с ними воедино остальных, рядом с церковью, сидели последние жагунсу. Самые отважные еще охраняли разрушенные стены храма. Об их командирах известно мало. Тем не менее эти безымянные герои внушили своим людям бесстрашие перед лицом смерти и, неожиданно возникая то тут, то там, оказывали необъяснимое сопротивление, делая всё, чтобы как можно больше оттянуть развязку.

Поэтому начиная с 26 сентября бойцы оставляли траншеи, из которых отвечали на атаки, ради более тяжких и серьезных дел.

У самой церкви они строили последний редут – широкую квадратную яму. Они рыли себе могилу. Обстреливаемые со всех сторон, они отступали пядь за пядью, локоть за локтем, все вместе, к этой могиле, в которой останутся, неукротимые, навсегда.

Они копали глубокие колодцы в поисках закончившейся воды. В этих тяжелых трудах принимали участие и женщины, и дети, и старики, и больные. Однако они почти не могли пробить прочнейшие пласты глубже двух метров, чтобы добраться туда, где еще оставался тонкий слой грунтовых вод: его питали просачивающиеся туда последние застойные воды реки. Изредка они достигали этого слоя, чтобы через час влага испарилась, высосанная губкой иссушенной атмосферы. И их начала мучить жажда, усиленная потрясениями и палящим зноем. Тогда бой стал для них мрачным развлечением, оттеняющим более суровые тяготы. Они стреляли как попало, забыв о прицеливании, во все стороны, растрачивая боеприпасы так, что и самого богатого арсенала на них не хватило бы. Те, что скрывались в новой церкви, продолжали обстреливать холмы, пока остальные выходили навстречу батальонам, попавшим в лабиринт переулков. Там происходили брутальные сцены. Стесненность места действия и узкие улочки, затрудняющие передвижение даже самых малочисленных отрядов, превращали бой в дело исключительной и свирепой храбрости. Некоторые офицеры при наступлении распускали посвободнее пояса и перебрасывали на бок меч. Дрались на ножах.

Но в конце концов предприятие оказалось весьма непростым. После сужения осады защитники не выходили из домов, оказывая растущее сопротивление. А когда они отступали, победители обнаруживали необычайные сюрпризы. Даже в этом несчастном безумии жители сертанов не бросали старых обычаев.

Так было, например, при взятии одной лачуги, которая оказывала упорное сопротивление. Ворвавшись в нее, солдаты обнаружили гору трупов: шесть или восемь тел лежали друг на друге, заграждая дорогу. Эта картина не удивила атакующих. Они ринулись по темным углам. Но вдруг из кучи окровавленного тряпья им в спину выстрелили. Когда они в изумлении обернулись, на них, столпившихся в узкой комнатушке, обрушился еще один выстрел. Не успели они оправиться от удивления, как из дома выскочил фантастический воин, который воспользовался такой кощунственной уловкой – сражаться за баррикадой из мертвецов…

Медленное сужение осадного кольца снова застопорилось. Побежденный враг остановил его в последний раз. К тому же положение не требовало особых усилий. Победа придет сама собой. Достаточно удержать позиции. Поскольку все выходы были перекрыты, а колодцы по берегам реки окружены, падение Канудуса стало неизбежным, у него есть не более двух дней – даже если предположить, что осажденные могли столь долгое время и при таком зное терпеть мучившую их жажду.

Но сопротивление продлится еще целую неделю, потому что жители сертанов начали по ночам пробивать сплошной круг осады.

26 сентября были отбиты четыре жестокие атаки; 27 сентября – восемнадцать; в два следующих дня только одна, зато состоявшая из бесконечных нападений с шести часов вечера до пяти часов утра.

Жители сертанов не пытались пробить себе путь к отступлению. Дружно устремившись на юг, они ненадолго отвоевывали колодцы или лужи на дне Ваза-Барриса. Пока основная масса их товарищей сражалась, оттягивая большинство осаждающих вглубь поселения, горстка безоружных смельчаков с пустыми бурдюками устремлялась на берег реки. Шли осторожно. Подойдя к редким разрозненным колодцам в сухом русле реки, они наполняли кожаные сосуды и убегали, склонившись под тяжестью драгоценного груза.

Но это занятие, которое сначала было просто трудным, постепенно стало невыносимым.

Раскрыв единственную причину подобных атак, осаждающие с береговых позиций направили огонь на колодцы, которые были ясно видны: пятнышки влаги, поблескивающие в лунном свете или переливавшиеся во мраке звездным решетом…

Таким образом, стоило жителям сертанов подойти к их краю, как на землю вокруг них падал град пуль…

Они шли вперед и падали, иногда все по очереди.

Кто-то не успевал дойти до иссякшего источника, успевшего превратиться в отвратительную грязную лужу; другие замирали, прижавшись губами к нечистой и солоноватой влаге; некоторые уже взвалили на себя наполненные кожаные мешки-бого́ и начали обратный путь. На их место приходили другие, отчаянно бежали навстречу пулям, глядя смерти в глаза. Или, как бывало обычно, они ждали, пока стихнет энергичный и смертоносный ответ и солдаты отвлекутся. Но те, зная хитроумие врага, понимали, что вскоре он вернется. Они поджидали его, не переводя прицела, вслушиваясь в каждый шорох, буравя взглядом ночную мглу, как охотники в засаде. И действительно, через несколько минут в овраге возникали едва заметные тени и медленно спускались вниз, вжавшись в землю, скользя, словно огромные неслышные ящеры; а спустившись, они ползли по песчаному речному руслу…

Солдаты следили неотрывно. Позволяли им приблизиться, дойти до застойных колодцев – единственной приманки на этой чудовищной охоте.

И сверкали внезапные выстрелы! Смельчаки погибали на месте. В пятнадцати метрах слышались душераздирающие вопли гнева и боли; два-три тела дергались у края колодцев; кто-то в ужасе убегал; кто-то, раненый, хромал к берегу; кто-то, презрев расстрел, уже не скрываясь прыгал со склона оврага, чтобы – быстро, ужасно, дерзко – промчаться мимо умирающих товарищей, бросаясь на пожирающую их адскую преграду.

Иногда одному из них удавалось сбежать. Он одним прыжком преодолевал овраг и пропадал среди развалин, неся своим товарищам несколько литров воды, добытой ценой гекатомбы. То была подозрительная жидкость, загрязненная органическими отходами, а ее отвратительный вкус намекал на присутствие токсичных продуктов разложения мертвых тел, что давно устилали, непогребенные, весь берег Ваза-Барриса с той стороны.

Эти эпизоды были кульминацией героизма местных жителей. Они вызывали сочувствие даже у противников.

Нередко, когда на севере вся линия осады разрывала воздух кучной стрельбой, в которой нельзя было различить отдельных выстрелов, что напоминало гул внезапно прорванной плотины, а в дополнение с холмов грохотал артиллерийский обстрел, – бойцы центральной линии лагеря, рискуя подставить себя под шальные снаряды – эти брызги сражения, – становились невольными зрителями удивительной сцены.

У многих она в конце концов вызывала неудержимое и искреннее восхищение отважными мучениками. Они его не скрывали. Открывавшаяся им картина была к вящей славе побежденных. Всякий раз, когда ее наблюдали, изумление было всё сильнее.

Жуткая церковь сурово нависала над разрушенными домами; и не страшась осыпающего ее града пуль, появлялись в мерцающих вспышках обстрела скользящие по стенам и обломкам, поднимающиеся и спускающиеся по снесенным башням, цепляясь за расшатанные плиты и камни, словно поражаемые молнией титаны в сиянии лучей, – эти суровые и неукротимые соотечественники…

Тем не менее с каждым часом всё заметнее было их измождение.

В течение дня молчаливое поселение погружалось в застой, стиснутое затянувшейся блокадой. Порой ни одной атаки. 28 сентября население не ответило на два залпа из 21 ружейного выстрела, которыми утром и вечером преступно приветствовали прекрасную дату, подводившую итог одному из самых мужественных эпизодов нашей истории[318]. Это был конец.

В лагере уже готовились к возвращению; свободно звучали горны; передвигались по территории, ничего не боясь; ежедневные конвои и почта беспрепятственно добирались до места назначения; почта везла к далеким очагам надежды и приветы от триумфаторов; по окрестностям сновали отряды без каких-либо мер предосторожности; устраивались банкеты; а по вечерам, построившись у штаб-квартир разных соединений, играли полковые оркестры.

Почти по всему Канудусу можно было спокойно гулять.

28 сентября командующий экспедицией вместе с командиром второй колонны совершили в сопровождении своих штабов эту увлекательнейшую прогулку.

Сначала пошли по холмам направо от лагеря, а потом, повернув влево, спустились в извилистую трещину, стенки которой вздымались большими плитами горючего сланца, что придавало ей вид длинного крытого прохода. По ней дошли до первых домов и разбросанных по кучам обугленных брусьев, стоек и балок первых непогребенных вражеских трупов.

Показалось, что это вход в старинный некрополь, который внезапно поднимается из-под земли. Руины усугубляли беспорядок, в котором громоздились крохотные домики, построенные кое-как, расставленные вдоль заулков в метр шириною, перекрытые проломленными глиняными крышами. Ввиду этого маршрут прогулки следовал длинным петляющим ответвлениям. И всякий раз, проходя мимо еще стоявших, покосившихся и разрушенных домов, еще не поглощенных огнем, изумленный посетитель мог вообразить себе тяготы печальной жизни, которую вели их обитатели.

Красноречивее всего об этом говорила нагота трупов. Они лежали во всех позах, растянувшиеся, навзничь, обращая к небу лик; с обнаженной грудью, на которой висели излюбленные ладанки; тела, сведенные в последних судорогах агонии; иногда скрытые под завалами или лежащие ничком на импровизированных баррикадах, где защитники закончили последний свой бой.

На всех них, на их истощенных телах, на их разорванных одеждах, читались пережитые испытания. Некоторые медленно, без пламени, тлели – об этом говорили поднимавшиеся струйки дыма. Другие, уже сожженные, внезапно и четко проявлялись на фоне белой золы, покрывавшей пыльно-бурую землю, словно огромные топорные карикатуры углем.

Шли дальше. Идти через развалины ужасной навозной кучи становилось всё тяжелее. Занимая дома, солдаты выбрасывали за двери, забивая заулки кучами мусора, всевозможное не поддающееся разбору тряпье; деревянные ящики; примитивные скамьи и настилы из жердей; разорванные гамаки; колыбели из лиан и плетеные короба; корзины с отбитым дном; хлопковые рубахи неопределенного цвета; подобранные железные посудины; разбитые тарелки, и чашки, и бутылки; разнообразные молитвенники; куски сырой кожи; стоптанные сандалии; разбитые масляные светильники; отлетевшие дула дробовиков; осколки стрекал и погонял; тупые лезвия ножей…

Не было в этих кучах ни одного предмета, который бы не свидетельствовал о нищем и примитивном существовании. Изобиловали всевозможные четки – от простейших, из разноцветных стеклянных шариков, до более изысканных, сделанных из плодов оурикури; столь же бесчисленные ручные прялки и веретена – еще одна упрямо хранимая женщинами сертанов древняя традиция. Среди всего этого в огромном количестве валяющиеся на земле, истоптанные, изорванные – записи, открытки с изречениями святых, благословения, записанные в самодельных блокнотах, старые брошюрки с изложением христианских доктрин, истершиеся образа святых чудотворцев, запачкавшиеся образки, сломанные распятия; и фиги, и кресты, и грязные мешочки с реликвиями…

В некоторых местах – широкая тщательно расчищенная полоса, чтобы пожары не дошли до укреплений. Здесь идти было легче; углубляясь в поселение, подходили к ним ближе.

Иногда на пути встречался часовой и вполголоса советовал идти осторожнее: впереди, менее чем в трехсот метрах, с той стороны частокола, находился жагунсу…

Путники – все до одного генералы и полковники – приседали на корточки, с героическим комизмом бежали дальше, как будто обходили вражескую засаду. Переходили опасную полосу. Отдалялись на два-три переулка. Подходили к другой траншее, где их встречали неподвижные, напряженные, молчащие или переговаривающиеся шепотом солдаты. И вновь повторялся переход вприпрыжку, ноги в руки, до новой траншеи, где вновь такие же бойцы, осторожные, молчаливые, с карабином в руках или на бруствере.

Через 500 метров повернули налево, оставив за собою Красные дома, и – о чудо! – улица, настоящая улица, носящая название Монти-Алегри, единственная улица, которую можно так назвать, прямая, три метра в ширину, идущая с севера на юг, к площади, через весь Канудус. На ней стояли лучшие жилища, встречались даже дома с черепицей и полом, в том числе дом Антониу Вила-Новы, где несколько дней назад нашли остатки амуниции и припасов колонны Морейры Сезара.

Улица шла под пологим уклоном; в ее конце, на площади, виднелся фрагмент стены разрушенной церкви. Но вскоре путь преграждало новое укрепление, где скопилось уже больше бойцов. Оно было последним на этом направлении. Вся часть поселения справа и впереди всё еще была занята врагом. Противники находились бок о бок друг с другом. Из-за глинобитных стен просачивался глухой и неопределенный гул окруженных обитателей Канудуса: отрывистые, осторожные голоса, приглушаемые соломой; шум переставляемой мебели; звуки шагов; едва слышные, как будто далекие стоны и причитания; а порою – о жестокий драматизм! – крики, и плач, и смех детей…

Оттуда повернули налево, вернувшись к отправной точке через занятые накануне дома, и идти становилось жутко. На всём этом новом участке осады (бои последней недели обеспечили ему максимальную глубину) не были уничтожены дома. Были снесены только внутренние стены иторцевая часть скатов, так что глиняные крыши сливались одна с другой или отстояли на незначительное расстояние, словно единая крыша огромного барака. Забор из стоек, балок и брусьев всевозможной формы, за которым стояли батальоны, шел дальше внутри этого крытого пространства, долго извиваясь и совсем исчезая во мраке в 300 метрах. С одной стороны его охраняли едва различимые солдаты. По темным углам в тылу были видны тела убитых в последние дни жагунсу: сжигать их посреди разбросанных там повсюду куч тряпья, щепок и кусков древесины было опасно.

Воздух был пропитан мерзким запахом пещерной сырости.

Чтобы пройти до конца этот своеобразный тоннель, в конце которого едва брезжил бледный отсвет дня, нужна была отвага. Ибо в двух шагах от него и параллельно ему шли невидимые укрепления врага – прямо за усеянными трещинами стенами. Так что за малейшую неосторожность, за быстрый взгляд поверх этих обугленных парапетов пришлось бы дорого заплатить. Ведь в дело шли одни и те же хитрости, питаемые одной и той же ненавистью. Во время этого мрачного финального этапа борьбы враги одинаково боялись друг друга. Обе стороны в равной степени избегали открытого противостояния. Они подначивали друг друга, демонстрируя одно и то же коварство и одно и то же обманчивое спокойствие. Долгое время неподвижно стоя друг напротив друга, укрытые одной и той же тенью, как будто доведенные истощением до одного и того же состояния полного бессилия – хитрые, изворотливые, они следили друг за другом из своих засад. И не было места более подходящего для того, чтобы обе стороны – и солдаты, и жагунсу – демонстрировали самый отвратительный вид героизма, чем эта навозная куча трупов и тряпок, брошенных в темную пещеру.

По ней шли, храня мрачную тишину. Видели неряшливых, грязных солдат без фуражек, без мундиров, в кожаных или соломенных шляпах, в старых башмаках – в униформе своего врага. И легко было поверить, что при условии некоторого присутствия духа через щель в перегородке может проскользнуть какой-нибудь житель сертанов, и раствориться среди них, и положить ружье на парапет, и остаться тут, освободившись наконец от мук осады, а они об этом и не узнают – тем более что здесь были намешаны разные батальоны. Такого перебежчика не выдаст и полное незнание обязанностей и требований военной жизни, поскольку те были давно забыты. Не было ни смотров, ни построений, ни побудки, ни отбоя, ни команд. Раздали патроны – и каждый прислоняется к обломкам стены, внимательно наблюдая за обстановкой.

Ежедневный паек, который теперь был сытным, каждый готовил, когда захочется. Тут и там, в тылу или в узких помещениях, на глиняной или каменной плитке свистели чайники с водой для кофе; кипели котелки; виднелись громадные четверти бычьих туш, насаженных на вертел; в темноте рдели угли жаровен, над которыми они готовились. Вокруг сидели на корточках с карабинами в руках бойцы, решившие воспользоваться кратким перерывом, чтобы пообедать или поужинать. Нередко они срывались толпой и мчались прочь, бросив кружки с жакубой* и куски горячего мяса, как только раздавался выстрел и принимались свистеть пули, проходясь по потолкам, разбивая стояки и балки, изрешечивая стены, переворачивая котлы, – тогда солдаты разлетались, как солома на ветру. Впереди, на бруствере, на атаку тут же отвечали те, кто там уже находился, стреляя наугад по стоявшей перед ними стене, откуда стреляли по ним. Другие солдаты справа и слева поступали так же. И вот уже возникал единый нервный порыв, расходясь от этой точки до самых краев вибрирующим сотрясением разрядов; и вдруг завязывался яростный, беспорядочный бой между противниками, не видящими друг друга…

Падало несколько убитых или раненых солдат. Еще два или три домика переходило в руки армии – все пожитки оттуда нападавшие выбрасывали наружу, так что общее укрепление по линии осады смотрело на врага острым волнорезом. Бойцы, ушедшие дальше всех, быстро возвращались на начальные позиции. И снова наступал покой, и снова воцарялась та же полнейшая тишина: немые и неподвижные солдаты, уткнувшиеся в край жуткого ограждения и выжидающие в засаде; или вернувшись к прерванному обеду, на котором порою были трагические гости – лежащие по углам убитые жильцы…

Наконец покинули этот жуткий участок блокады, почти полностью закрывавший северный сектор. Теперь шли под открытым небом, при свете дня, пересекая бедные земельные участки со сломанными заборами и вытоптанные посадки, где не было больше ни цветка, все засыпанные такими же неопределенными кучами мусора. И на них лежали тела жертв: торчащие целиком ноги, раскинутые обнаженные руки в пароксизме агонии; растопыренные и так и окоченевшие пятерни; сведенные судорогой руки с ладонями, уже тронутыми разложением, но сохраняющими жест угрозы или отчаянной мольбы.

Появлялись новые живые существа: тощие собачонки, изголодавшиеся борзые, исцарапанные, сочащиеся гноем, вынюхивающие хоть что-то в этих кучах мусора, словно голодные шакалы, и пожиравшие, быть может, собственных хозяев. Они быстро убегали перед людьми. Но некоторые сторожевые собаки, огромные и свирепые молоссы, отходили медленно, угрожающе рыча, угадывая в посетителях врага, злого, плохого захватчика.

Шли всё время вниз, к глубокой лощине, что бежала наперерез, к Ваза-Баррису, неся к нему в сезон дождей воду со склонов. Там, у вершины холма, где располагалась инженерная комиссия, кончалась часть поселения, завоеванная 18 июля. Если оттуда идти прямо, можно было дойти до лагеря, перейдя через долину, а потом поднявшись по склону, минуя по пути пушечную батарею в тылу штаб-квартиры первой колонны; или, если выбрать долгий обходной путь, повернуть направо и пройти вдоль долины – вдоль исходной, самой первой линии осады – и спуститься в южном направлении. Переход не представлял опасности. Дома – расставленные в беспорядке по краям и по склонам этой возникшей в результате эрозии лощины и следующие направлению ее резко выраженных изгибов – были разрушены, за исключением некоторых, где были устроены помещения для бригад, штаб-квартир и офицерских столовых. Один из этих домов был достоин особого внимания. То была мастерская кузнеца. Об этом говорили истершиеся молоты, сломанные клещи и разрушенная глиняная кузнечная печь. В такой бедной кузнице из сертанов имелась роскошная наковальня из лучшей эссенской стали: одна из пушек, отнятых у экспедиции Морейры Сезара.

Продолжив путь, вышли к «черной линии» – это название было оправдано прежними событиями, но непонятно для тех, кто теперь вышел к ней из полумрака северных траншей.

Вдоль нее по дну рва шли дальше, пока на полпути, справа, не показалось широкое открытое пространство – церковная площадь, опустевшая, голая, сметенная, из-за чего еще выше казался, еще величественнее, еще брутальнее, еще страшнее со своими готовыми упасть стенами, изрешеченными сверху донизу, со своим удивительным фасадом, который свелся к отдельным монолитам, со своими рухнувшими башнями, со своим двором, заваленным оштукатуренными блоками, и пустым, темным, таинственным нефом внутри – чудовищный храм жагунсу.

Еще несколько шагов – и вышли к старой церкви, которая совсем сгорела, оставив после себя лишь четыре наружных стены.

Теперь слева от путников находилось самое жалкое из кладбищ: сотни крестов – два связанных лианою прутика – на могилах без холмиков и насыпей.

Затем перешли Ваза-Баррис; нырнули в глубокую лощину реки Провидения, прошли мимо извилистых рядов 5-го полицейского батальона, численность которого сократилась до трети, – и вышли на крутой склон Фавелы, к находящемуся там пустому покатому пространству. Сверху нависало укрепление Седьмого сентября.

К нему пошли быстро, чтобы скорее покинуть опасную зону.

Посмотрели вниз на поселение. Наконец облик его изменился – Канудус темнел большими черными пятнами пожаров, ощетинивался торчащими из крыш балками, был завален кучами глины; он был полностью раздавлен, превращен в руины, сожжен, разорен…

Только узкая полоска на северной стороне площади и группа домов у молельного навеса и в тылу церкви оставались нетронутыми. Но их было очень мало, может быть около четырехсот, и все они теснились на ограниченном пространстве. И те, кто скрывался в них, не смогут дольше часа отражать нападение 6000 солдат.

Это стоило попробовать.

Именно так и поступил командующий экспедицией, отказавшись от идеи ожидать сдачи поселка без ненужной траты жизней, путем постоянного истощения врага.

30 сентября верховное командование постановило назначить сражение на следующий день. И, согласно принятому плану, вечером того же дня соединения пришли в боевую готовность, занимая таким образом уже накануне исходные позиции[319].

Атаку должны были начать две бригады – 3-я и 6-я (полковники Дантас Баррету и Жуан Сезар Сампайю). Первая была закалена тремя месяцами непрерывных сражений, а вторая пришла в Канудус недавно, и ее бойцы жаждали встретиться с жагунсу. Итак, 6-я бригада оставила свою прежнюю позицию на «черной линии», где ее сменили три батальона – 9, 22 и 34-й, и, отправившись контрмаршем направо, проследовала к Старой фазенде, откуда вместе с другой бригадой, состоявшей из 29, 39 и 4-го батальонов, выдвинулась в сторону новой церкви – главной цели атаки, разместившись у нее в тылу и по флангам.

Этот основной маневр должен был дополниться другими, второстепенными и вспомогательными: в момент начала атаки 26-й линейный, 5-й полицейский и правое крыло батальона паулистов быстро займут позиции у левой балки Ваза-Барриса, у края площади, и останутся там до следующего приказа. В их тылу встанут два батальона из Пара, чтобы заменить их или послужить подкреплением исходя из условий сражения. Таким образом, схватка, начавшись в тылу и по флангам церкви, постепенно будет распространяться, уходя к линии штыков, нить которых прошивала пространство вплоть до боковой балки Ваза-Барриса у южной стороны площади.

Как видно, это было отважное наступление – в котором примут участие все прочие соединения, охраняющие недавно завоеванные позиции и лагерь. Они будут вступать в бой по мере необходимости или когда из траншей и лощин устремятся полчища изгнанных врагов.

Надо всем этим – в качестве необходимой предварительной подготовки – должен вестись непрерывный артиллерийский обстрел в течение часа из всех орудий по узкой территории, которую планировалось занять. Только после того как пушки умолкнут, бригады понесутся в атаку, обнажив штыки, стреляя только в случае необходимости. Однако в этом случае стрелять следовало строго в направлении с севера на юг, чтобы не попасть по батальонам, залегшим на соседних позициях. Услышав от командования: «Пехота в наступление!», 3-я бригада должна быстро пойти в направлении левого фланга церкви и остановиться в 150 метрах от него; в это время 29-й и 39-й батальоны 6-й бригады начнут атаку с тыла церкви, а 4-й батальон также пересечет Ваза-Баррис и нападет с правого фланга. Прочие бойцы, если непредсказуемые обстоятельства не потребуют дополнительных тактических действий, будут простыми наблюдателями.

И на рассвете 1 октября начался артиллерийский обстрел.

Он сходился в одной точке и метил в сократившееся скопление последних лачуг; обстрел велся по широкому полукругу длиною в два километра, от ближайших к лагерю батарей до последнего редана с другой стороны, где начиналась дорога на Камбайю. Он длился всего 48 минут, но был сокрушительным. Орудия были наведены накануне. Нельзя не попасть по неподвижной цели.

Кроме того, таким образом нераскаянным повстанцам был преподан последний урок. Было необходимо совершенно очистить почву для атаки во избежание неприятных сюрпризов, чтобы она стала наконец молниеносной и беспощадной, чтобы единственным препятствием на ее пути были руины. И руины были сотворены.

Видно было, как менялся подвергаемый пытке обстрелом участок поселения: падающие крыши, несомненно придавливавшие тех, кто прятался под ними в тесных каморках; падающие стены, разлетающиеся осколками и кусками глины; и то тут, то там, поначалу разрозненные, но тут же быстро сливающиеся, взрезающие пламенем пыль развалин, внезапно возникающие новые пожары.

Над всем этим – накрывая собою яркое утро в сертанах – подрагивающая сеть следов от вычерчивающих собой параболу выпущенных снарядов…

Ни один из них не был потрачен впустую. Они били по сломанным верхушкам церквей, разрываясь осколками, или отскакивали, рикошетя, и летели дальше, на храм и на молельный навес; взрывались в воздухе; взрывались над площадью; взрывались над соломенными крышами, разбивая глиняную кровлю; взрываясь, падали внутрь домов; сотрясали петляющие заулки, поднимали в воздух ошметки мусора; и встряхивали весь целиком, дом за домом, последний участок Канудуса. От обстрела ничем было не закрыться, нигде не скрыться. Недосягаемый для снарядов мертвый угол, образуемый стенами новой церкви (они не попадали в зону действия пушек с укрепления Седьмого сентября), был полностью разрушен восточными и западными батареями. По последним жагунсу, не теряя зря ни грамма железа, молотил, неуязвимый в своей жестокости, весь этот безжалостный обстрел.

А между тем никто не заметил ни неудержимого крика боли, ни бегущего человека, ни какого-либо оживления. И когда был произведен последний выстрел и утихло последнее эхо, необъяснимое спокойствие атакованных домов наводило на мысль о том, что Канудус опустел, как будто ночью всё его население каким-то чудом бежало.

Тишина продолжалась недолго. На Старой фазенде прозвучала труба. Атака началась.

Согласно полученным ранее указаниям, батальоны устремились из трех исходных позиций к новой церкви. Они продвигались незаметно между лачуг или по руслу Ваза-Барриса. Только один, 4-й пехотный, шел не так, как остальные бойцы. Этот батальон быстро, с опущенным оружием перешел реку; дошел до противоположного берега; поднялся на него; ровным четким строем промаршировал до входа на площадь.

Впервые сюда выходили бойцы в правильном армейском построении.

После этого маневра 4-й батальон начал героическое наступление. Но, сделав несколько шагов, он сразу же пришел в смятение. Несколько солдат упали ничком, словно заняв удобную огневую позицию за кусками разрушенного фасада; другие, забыв о построении, отступали; третьи стремительно удалялись, идя в атаку; потом разрозненные группки вели штыковой бой в лабиринте улиц – плутая. А потом еще тихий воздух взорвался грохотом, как будто рванула мина…

Как всегда, жагунсу внезапно, неожиданно, театрально и во всём блеске славы проявили себя, преграждая путь агрессорам.

Встал 4-й батальон, накрытый противником, выпрыгнувшим из засады на краю площади; встали 39-й и 29-й, обстреливаемые с близкого расстояния сквозь стены святыни; а слева от них замерло наступление бригады Дантаса Баррету. Подвергнувшись мощному нападению с фланга, она была вынуждена забыть о первоначальном направлении атаки и наступать туда – что и сделали три нестройные роты, отделившиеся от своих батальонов.

Все согласованные тактические маневры были оставлены. Вместо того чтобы встретиться у церкви, бригады останавливались или дробились в узких улочках.

Около часа бойцы, смотревшие на бой с высоты окружающих холмов, не могли различить ничего, кроме всё растущего рокота выстрелов и далеких криков – неразборчивого гула, на фоне которого постоянно, один за другим, доносились, почти что в беспокойстве, приглушенные звуки горнов. Обе бригады совсем растворились среди неразличимых домов. Но, вопреки всем ожиданиям, жители сертанов оставались невидимыми – ни один из них не показался по дороге к площади. Однако, поскольку нападение на них шло с трех сторон, они должны были, отступая и пускаясь в бегство, идти навстречу штыкам центральной и береговой линий атаки. Как мы видели, в этом состояла основная цель. В данном отношении атака совершенно не удалась. И неудача была равна провалу. Ведь нападающие, встретив сопротивление, которого встретить не рассчитывали, останавливались, прятались в укрытия; и в целом их поведение полностью противоречило поставленной задаче. Они теперь оборонялись. На них сверху, с дымящихся лачуг, бросались жагунсу.

Занята была лишь новая церковь: в ее разрушенном нефе солдаты 4-го батальона, взобравшись на кучи валявшихся камней и кусков штукатурки, смешались с ротами 3-й бригады. Однако это достижение оказалось бесполезным. Совсем рядом свирепо, непрерывно, оглушительно грохотали дробовики наполнивших храм повстанцев.

И площадь, на которую должен был выйти подгоняемый штыками изгнанный враг, оставалась пустой.

Нужно было срочно скорректировать исходный план атаки и выпустить на поле боя новых бойцов. Главнокомандующий отдал приказ с вершины укрепления Седьмого сентября, и горны запели сигнал к наступлению для 5-го полицейского. Жагунсу бросались на жагунсу.

Батальон из жителей сертанов ринулся в бой. То не было военное, мерное наступление, хоть и ведущееся в ускоренном темпе с четким ритмом. То больше напоминало быстрый, извивающийся и переливающийся поток обнаженных штыков наперевес, молниеносно, в считаные секунды, прочертивший по дну реки сверкающую полосу до самих церковных стен…

Точно так же всегда наступали и жагунсу – стремительно, оглушительно, избегая прямых линий, в неописуемом петлянии. То был не удар, то был прыжок хищника на жертву. В считаные мгновения упругая стальная лента обвила священную крепость врага. Сверкнуло двести сияющих штыков: 5-й батальон исчез среди развалин…

Но положение не поменялось. Этот клочок поселения, для зачистки которого двух бригад казалось слишком много, поглотил их обе; поглотил присланное подкрепление; в дальнейшем поглотил целые батальоны: 34, 40, 30 и 31-й пехотный. Количество нападающих удвоилось. Невидимая битва становилась всё громче; ширились пожары; загорелся весь молельный навес. Но внизу, под плотной завесой задымленного воздуха, белела совершенно пустая площадь.

В бою, который продолжался три часа, участвовали 2000 человек, а результата не было никакого. Росли новые потери. Кроме большого количества рядовых и младших офицеров, еще утром были убиты командиры: 29-го батальона майор Кейро́с и 5-й бригады лейтенант-полковник Тупи Феррейра Калдас.

Его смерть вдохновила на порыв редкой доблести. Солдаты 30-го батальона боготворили его. Он являл собою редкий пример исполнения военного призвания. Он был беспокойным, нервным и импульсивным; его характер как нельзя лучше подходил к головокружительным атакам и грубым нравам казармы. За время этой кампании он не раз рисковал жизнью. 18 июля он командовал авангардом; после того дня он пережил самые смертоносные перестрелки. До сих пор пули щадили его – царапали, изрешетили шляпу, наделали вмятин в бляхе ремня. Последняя его убила. Она попала ему в руку, когда он приподнялся, чтобы посмотреть в бинокль на атаку, а затем пробила грудь навылет. Он упал на землю; смерть была мгновенной. 30-й батальон постановил отомстить за командира. По его рядам прокатилось содрогание ужаса и гнева; а затем солдаты одним прыжком выскочили из-за частокола, за которым они укрывались. Батальон набросился на лачужные укрепления, из которых был сделан выстрел, и быстрым шагом устремился по извилистой улочке. Не было сделано ни одного выстрела. Солдаты, обстреливаемые почти в упор, падали с рычаньем на землю, а через них перепрыгивали их товарищи, плечом или прикладом вышибали двери, врывались в темные каморки и там вступали в рукопашный бой.

Однако это наступление – одно из самых бесстрашных за всё время кампании – свелось, как и все прочие, к первому порыву. Несгибаемое упорство жагунсу сдержало его. Значительно поредевший 30-й батальон в беспорядке вернулся на исходную позицию.

Повсюду происходили одни и те же атаки и одни и те же отступления. Последние корчи побежденных ломали железную мускулатуру бригад.

Однако незадолго до девяти часов утра они были воодушевлены удивительной иллюзией победы. Во время наступления одного из батальонов подкрепления кадет 7-го батальона начертил на известке разрушенных стен церкви национальный флаг[320]. Запели десятки горнов, из груди тысячи солдат вырвалось звучное «Да здравствует Республика». Жители сертанов, не ожидавшие такого поворота, замерли и прекратили стрельбу. И впервые площадь наполнилась бойцами. С окрестных склонов на нее выскочили многочисленные зрители. Спустились трое генералов. Проходя мимо «черной линии», они заметили двух пленных жагунсу в сопровождении четырех рядовых. Впереди и по бокам – размахивая шляпами, мечами и винтовками, бегали вихрем по площади, сталкивались, налетали друг на друга, обнимались – бойцы всех подразделений, издавая безумные крики и устраивая оглушительные овации.

Наконец-то кончилась жесточайшая битва…

Генералы с трудом пробивались в направлении молельного навеса через шумную толпу, а как только дошли до лежавшей перед ним огромной груды известняка, с удивлением заметили над головою пули, с гудением прорезавшие воздух…

Бой продолжался. Площадь вмиг опустела.

Всех с нее как будто смели.

И, быстро вернувшись в траншеи, бегом бросившись в укрытия, спрятавшись за любыми преградами, осторожно прижавшись к защищающим от выстрелов крутым берегам реки, дрожа от страха, глотая горькое разочарование, удивительным образом опозорившись на пороге неминуемой победы, оказавшись объектом язвительной насмешки в тот момент, когда проигравшие уже находились в агонии, – победители, те победители, самые оригинальные из всех победителей, которых помнит История, поняли, что при таком ходе событий последний редут неминуемо поглотит их всех, одного за другим. Мало было 6000 манлихеров, и 6000 сабель, и 12 000 мощных рук, и 12 000 тяжелых ботинок; и 6000 револьверов; и 20 пушек, и тысяч гранат, и тысяч шрапнельных снарядов; и обезглавливаний, и пожаров, и голода, и жажды; и десяти месяцев боев, и ста дней непрерывного артиллерийского обстрела; и сравнивания руин с землей; и безобразной картины разрушенных храмов; и, наконец, клочков порванных образов, поваленных алтарей, разбитых вдребезги статуй святых – а на всё это невозмутимо взирают спокойные и ясные небеса – падения пылкого идеала, полного истребления утешающей и сильной веры…

Требовались другие меры. Пусть теперь противник испытает на себе действие самых могущественных сил, почерпнутых у природы и предназначенных для разрушения и опустошения. Такие средства у нападавших были; их заранее предусмотрели. Этот страшный эпилог драмы был заранее спланирован. Один лейтенант, адъютант командующего экспедицией, велел принести из лагеря десятки шашек динамита. Это было оправданно; это было абсолютно необходимо. Жители сертанов переворачивали с ног на голову всю психологию войны: от неудач они становились сильнее, от голода становились крепче, от поражения становились упрямее.

Кроме того, резец притронулся к сердцевине древа целой нации.

Атака велась на неколебимые устои нашей расы. Динамит пришелся кстати. Это посвящение было необходимо.

Стрельба прекратилась; все батальоны охватила торжественная тишина нетерпеливого ожидания… Вскоре по всему кольцу осады пробежала дрожь, прокатилась по всей широкой окружности; вибрация ее дошла до лагеря; пронеслась внезапным порывом по батареям на холмах; и заполонила всю округу вибрацией идущих друг другу наперерез сейсмических волн. Упали сколотые зубья церквей; потеряли равновесие и упали стены; полетели крыши; огромное облако пыли сгустилось и повисло в воздухе; и сотни неудержимых возгласов изумления сопровождали грохот сильнейших взрывов. Казалось, всё было кончено. Последний участок Канудуса взлетел на воздух.

Солдаты, укрывшиеся в заулках в отдалении от зоны поражения брусьями и крышами, осколки которых со свистом носились повсюду, ждали, пока осядет эта туча пламени и пыли, чтобы перейти к последнему акту.

Но исполнить его им не пришлось. Напротив, пришлось внезапно отступать. Под градом выстрелов, неизвестно как возможных в этой груде тлеющих обломков, нападающие попрятались по углам, скрылись под стенами домов, а в большинстве своем попрыгали в траншеи.

Спереди доносился неописуемый гул криков, стенаний, плача и проклятий, в которых были одновременно изумление, боль, отчаяние и гнев ревущей и рыдающей толпы, которую подвергали мукам. Среди пожарищ конвульсивно метались тени: женщины убегали из горящих жилищ, держа в руках или таща за руку детей, устремляясь вглубь слитого воедино поселения; контуженные люди бежали наугад, не разбирая дороги; другие катались по земле, пытаясь погасить объявшее их пламя; обожженные, скорчившиеся тела под грудами дымящихся головешек… А по центру этой страшной картины, уже не скрываясь, скакали по углям и вытягивались во весь рост на еще стоявших крышах последние защитники Канудуса. Слышны были их грубые отрывистые восклицания, их неясные профили нечетко проступали за завесой дыма; и повсюду, тут и там, в двух шагах от линии огня неожиданно возникали жуткие, испачканные золой физиономии, высовывались по пояс голые, обожженные, израненные воины и бесстрашно и безумно бросались на эти позиции…

Они собирались убить противника в его же укреплениях. Тот был обескуражен. Он увидел бессилие бомбардировки, бесконечных атак и даже крайней меры – динамита. Присутствия духа почти не осталось. Командование утратило способность влиять на боевые действия. Горны пронзали воздух противоречивыми, нестройными командами, которые никто не понимал. Их нельзя было слушаться, поскольку тактические условия менялись каждую минуту, на каждом шагу. В одной и той же роте взводы то наступали, то отступали, то останавливались на месте; дробились на каждом углу; смешивались с отрядами других соединений; наталкивались на дома, или обходили их, или расходились, встречаясь с другими взводами, чтобы, сделав несколько шагов, повторить те же наступления, и те же отступления, и то же рассредоточение. Таким образом, в конце концов они начинали беспорядочно метаться, сбившись в группы, где перемешивались рядовые из самых разных батальонов.

Воспользовавшись этим замешательством, жагунсу принялись безжалостно и безнаказанно обстреливать их. Очень скоро солдаты, не нашедшие себе укрытия под холмами, спрятались под крыши еще не тронутых домов или растянулись по закоулкам завоеванной части поселения, избегая опасной зоны. Однако она росла. Бойцы падали за пределами траншей; падали, находясь вдалеке от пылающей орбиты боя; и, как в черные дни первой недели осады, малейшая неосторожность, малейшее удаление от хлипкого укрытия были актом беспримерной отваги.

Капитан Агиар-и-Силва, писарь штаба командования второй колонны, на секундочку вышел из-за угла дома, где прятался, чтобы подбодрить проходивший мимо взвод. Он живо снял шляпу и воскликнул: «Да здравствует Республика!» Но договорить он не успел. Пуля попала ему в грудь и повалила на землю.

Командира 25-го батальона, майора Энрики Северину, ждала такая же судьба. Он был человек прекрасной и смелой души. В разгар боя он увидел ребенка, пытающегося спастись от пламени. Ринувшись в огонь, он взял его в руки, прижал к груди – этот прекрасный нежный жест был единственным примером героизма в тот свирепый день – и спас.

Но тем самым он подставил себя под пулю. Майор получил смертельное ранение и через несколько часов умер.

Таких примеров множество. Для обоих противников бой превратился в невыносимую пытку.

Число наших потерь стремительно росло. Зрители, которые столпились у смотровых отверстий в укреплениях на самом дальнем из всех холмов, занимаемых лагерем, могли оценить его, взирая на мрачное шествие самых разных носилок и гамаков, что поднималось к ним. Процессия выходила из ущелья внизу; медленно поднималась, обходя разбросанные по дороге дома; взбиралась на вершину и оттуда спускалась к полевому госпиталю, куда к часу пополудни уже прибыло около 300 раненых.

Но этот кожаный шатер, что спрятался в щели между холмами, не мог принять их всех. Раненые занимали всё его пространство; их толпа выплескивалась наружу, к подножию окрестных холмов; они лежали под солнцем, на камнях; и волочились, спеша занять место в тени, в сторону аптеки и палатки докторов, где бегали, натыкаясь друг на друга, санитары и врачи, слишком малочисленные, чтобы помочь всем. В глубине барака, приподнявшись на локтях или лежа ничком, прежние больные и раненые в беспокойстве смотрели на новых товарищей по несчастью. В стороне на голой земле лежали под безжалостным солнцем окоченевшие тела офицеров: лейтенант-полковника Тупи, майора Кейроса, алфересов Рапо́зу, Невилля, Карва́лью и других.

Тяжело дышащие, потные солдаты входили и выходили, сгорбившись под тяжестью носилок. Разгрузив их, они быстро возвращались к своим скорбным трудам, которые, казалось, будут длиться до конца дня. Ведь к тому часу положение не улучшилось. Оно оставалось неопределенным. Противник продолжал свой свирепый ответный удар. По всем линиям фронта звучали, зовя в атаку, настойчивые горны, внося в общее смятение ноту жестокой монотонности; и шли в быструю, решительную атаку один за другим – взводы, батальоны, бригады, волны металла и пламени сверкали, катились, взрывались и детонировали, натыкаясь на непреодолимые преграды.

То и дело взрывались динамитные шашки (в тот день их было брошено девяносто) – без какого-либо успеха. К ним прибавились другие средства: жестяные емкости с керосином, разбрасываемые по всему периметру поблизости от домов, чтобы усилить пожары.

Однако и это варварское средство тоже не принесло результата.

Наконец в два часа пополудни наступление полностью остановилось; все атаки прекратились; и осаждавших, которые теперь только обороняли исходные позиции, грызло разочарование от поражения. Еще долгое время из долины к востоку от площади тянулась страдальческая процессия раненых, направлявшаяся к полевому госпиталю. На носилках, в гамаках или на руках товарищей поднимались они, изможденные, дрожащие, прижимающиеся к домам. А по ним, по холмам, по артиллерийским высотам, по всему лагерю весь остаток дня, вечером и всю ночь, по всем точкам, находившимся за периметром осады, свистя на всевозможные лады, из узкой зоны, где прятались жагунсу, – летели пули…

То был кровавый и бесплодный бой. В нем погибло 567 бойцов, а ощутимого результата он не принес.

Как всегда, интенсивность битвы постепенно поутихла, снизившись до редких перестрелок; и всю ночь утомленное и ослабевшее войско не спало в жестоком ожидании новых схваток, новых тщетных жертв и новых безуспешных усилий.

Тем временем положение жителей сертанов ухудшилось. С потерей новой церкви они потеряли последние колодцы. Их с трех сторон – с севера, с востока и с запада – окружали огромные тлеющие пепелища, приковывая их к последнему редуту.

Но на рассвете 2 октября усталые триумфаторы проснулись от дерзкой и решительной атаки.

В тот день…

Приведем, не меняя ни строчки, последние заметки из полевого дневника, писавшиеся по мере развития событий[321].

…В час дня поступили в большом количестве новые пленники – явный признак ослабления в рядах мятежников. Их ждали. Вскоре после полудня над последними лачугами появился белый флаг, и с нашей стороны все атаки были немедленно прекращены. Враг наконец сдается. Горны умолкли. Густая тишина воцарилась над линиями фронта и над лагерем.

Флаг – нервно трясущаяся тряпка – исчез; и вскоре из-за непроходимого завала вышли два жителя сертанов и предстали перед командиром одного из батальонов. Затем их привели к командующему экспедицией, в штаб инженерной комиссии.

Антониу Блаженный

Одним из них был Антониу Блаженный, неразлучный спутник и помощник Консельейру. Светлый высокий мулат, слишком бледный и тощий, с худым торсом и прямой осанкой. Он не прятал лица с величием человека, признающего непреодолимость высшей силы. Жидкая короткая бородка обрамляла маленькое оживленное лицо с умными и чистыми глазами. На нем была рубаха из грубой синей ткани; подражая предводителю клики, он опирался при ходьбе на посох. С ним был его товарищ; сопровождали их несколько рядовых и целая свита зевак.

Представ перед генералом, он спокойно снял синюю льняную шапочку с белыми полосками и такого же цвета оторочкой и скромно застыл, ожидая, чтобы первым заговорил триумфатор.

Ни одно слово из их разговора не было пропущено.

– Кто вы?

– Да будет известно доктору генералу[322], что я называюсь Антониу Беату и прибыл сюда на своих ногах, чтобы сдаться, поскольку народ более не в силах решать за себя и не может более терпеть.

И он неторопливо мял шапочку в руках, спокойно посматривая на присутствующих.

– Хорошо. А Консельейру?

– Наш добрый Консельейру на небесах…

Смерть Консельейру

И он пояснил, что у Консельейру осложнилась старая рана, полученная от осколка гранаты, когда он шел между церквями, и 22 сентября он умер от дизентерии – «бегачки», по страшно-комическому выражению, которое немедленно вызвало волну несдерживаемых смешков в этот скорбный и ответственный момент.

Беату не обратил на них внимания. Или притворился, что не замечает их. Он стоял неподвижно, с непроницаемым и спокойным лицом, вперив в генерала одновременно скромный и твердый взгляд. Беседа продолжилась:

– Ваши люди не готовы сдаться?

– Я долго бился, чтобы кое-кого из них уговорить, но они не пошли, потому что не все этого хотят. Они народ упрямый. Но сил их больше нет. Все на землю валятся от нужды. Всех жажда мучит…

– А ты можешь их привести?

– Привесть не приведу[323]. Они уж в меня стрелять собрались…

– Видел, сколько у нас здоровых людей с хорошим оружием?

– Я аж спугался!

Ответ был искренний или точно рассчитанный. Лицо алтарника исказила резкая и быстрая гримаса испуга.

– Хорошо. Твои люди не могут ни сопротивляться, ни бежать. Возвращайся и скажи им, чтобы сдавались. Их не убьют. Я гарантирую им жизнь. Их передадут правительству Республики. И скажи им, что правительство Республики ко всем бразильцам относится с добротой. Пусть они сдадутся. Но без условий. Я не соглашусь ни на малейшее условие…

Блаженный, однако, упрямо отказывался выполнять эту миссию. Он боялся своих собственных товарищей и представлял всевозможные доводы.

Но вот вмешался второй пленник, до тех пор хранивший молчание.

Впервые солдаты увидели сытого жагунсу, несхожего обликом с типичным жителем сертанов. Его звали Бернабе́ Жозе ди Карва́лью, он был второстепенным главарем.

У него был фламандский профиль, доставшийся, быть может – это отнюдь не преувеличение, – по наследству от голландцев, которые столь долгие годы поддерживали на тех северных территориях сношения с местными индейцами[324].

Его большие голубые глаза горели мужественным блеском; светлые волосы густо покрывали приплюснутую и энергичную голову.

Он немедленно заявил, что принадлежит к высшему обществу. Он не просто какой-то деревенщина. Он женат на племяннице капитана Педру Селести из Бон-Конселью…

А затем резко и дерзко принялся убеждать упорно стоявшего на своем Блаженного:

– Пойдем! Слушай! Ну идем же… Я с ними поболтаю… Всё будет как надо. Пойдем!

И они пошли.

Пленники

Однако эта беседа привела к совершенно неожиданному результату. Беату вернулся через час, ведя за собой с 300 женщин и детей и полдюжины слабых стариков. Казалось, что жагунсу мастерски провернули свою последнюю хитрость. Действительно, они освободились от этой бесполезной толпы, которую нужно было кормить и поить из остававшихся скудных ресурсов, – и теперь могли с бо́льшей свободой маневра затянуть бой.

Блаженный, быть может, нанес решительный и хитроумный удар. Дипломат по призванию, он одновременно спас от пожара и пуль множество несчастных и освободил своих товарищей от такой обузы.

Анализ событий указывает на то, что это, скорее всего, была военная хитрость.

Не исключает этого и возвращение хитроумного аскета. Оно говорило в его пользу, а рассчитано всё было изобретательно и умно – специально, чтобы доказать, что он действовал чистосердечно и без тайного умысла. Но им вполне могли управлять и другие намерения: принести последнюю жертву ради общей веры, вернувшись в лагерь осаждавших, отдать себя на заклание, сделаться мучеником – к чему он, быть может, стремился с пылом болезненного мистицизма человека, которому явилось откровение. Иначе нельзя трактовать произошедшее, что подтверждает поведение второго парламентера, который не вернулся, оставшись с бойцами – несомненно, сообщая им о расположении осаждающих сил.

Явление пленников впечатляло. Торжественное шествие возглавлял Блаженный, выпрямив исхудавший торс, опустив очи долу, шагая мерным и неспешным шагом, давным-давно отработанным в ходе других медленных процессий. Длинный жезл, словно огромная дирижерская палочка, касался земли в такт по-настоящему скорбному шествию. Процессия шла гуськом, как огромная очередь, обнимая волнистой кривой уклон холма; она двигалась в направлении лагеря, минуя штаб первой колонны и через сто метров образуя отвратительное скопление одетых в лохмотья неприятных тел.

На них взирали грустные бойцы. Зрелище удивляло их и трогало. Поселок in extremis выставил перед ними в кратком перемирии безоружный, изувеченный, голодный и хромой легион, и эта атака была страшнее горящих траншей. Им стоило труда предположить, что вся эта дрожащая и слабая толпа еще выходит в таком количестве из лачуг, которые обстреливали три месяца подряд. Видя их потемневшие лица, исхудалые и грязные тела, лохмотья на которых не скрывали ран, синяков и язв, они вдруг забывали о столь желанной победе. Такой триумф им претил. Им было стыдно. Действительно, совсем не приятной была такая награда за тяжелые потери в сражениях, неудачи и тысячи жизней, как взятие в плен этих осколков рода человеческого – одновременно жалких и жутких, трагических и омерзительных, что проходили перед их глазами долгой чередой, нагромождением туловищ и лохмотьев…

Ни одного мужского лица, ни одной руки, способной держать оружие, ни одной тяжело вздымающейся груди укрощенного воителя; женщины, бесконечные женщины, едва живые старухи, постаревшие девушки, старухи и девушки, неразличимые в одинаковом уродстве, осунувшиеся и грязные, рахитичные дети, стоящие на тоненьких ногах, дети, взваленные на спину, дети, прижатые к увядшей груди, дети, ведомые за руку, – дети, бесконечные дети; старики – бесконечные старики; редкие мужчины, опухшие больные с отекшими, мертвыми, восковыми лицами, сгорбленные, хромые.

Были отдельные примеры. Один совершенно согбенный старец, которого поддерживали товарищи, нарушал спокойствие кортежа. Он сердился. Он пытался освободиться и пойти обратно. Его руки дрожали, пока он то и дело оборачивался посмотреть на поселение, в котором, несомненно, оставил своих крепких сыновей вести последний бой. И плакал. Никто, кроме него, не плакал. Остальные шли невозмутимо. Для суровых старцев эта жестокая развязка, настигшая их на склоне лет, была не более чем еще одним эпизодом тягот жизни в сертанах. Некоторые, минуя группы любопытных, уважительно снимали шляпу. Примечателен был один восьмидесятилетний старик, которого не согнули года. Он шагал медленно, останавливаясь время от времени. Несколько секунд он смотрел на церковь и шагал вновь, чтобы сделать несколько шагов и вновь остановиться, обернуться, смотря на стоящий в руинах храм, и отправиться дальше, пальцами считая зерна четок. Он молился. Он верил. Быть может, он всё еще ждал великого обещанного чуда…

Некоторых тяжелобольных несли на руках. После того как они упали, сделав несколько шагов, их вели, подхватив за руки и ноги, четверо рядовых. Они не стонали и не корчились; словно мертвецы, они не шевелились и не издавали ни звука, широко открыв смотрящие в пустоту глаза. По бокам бегали с плачем, с воплями в поисках родителей, которые шли в толпе или погибли внизу, худые подростки. Маленькие дети шли за солдатами, вцепившись в шевелюру, которую три месяца назад отпустили эти храбрецы, что еще полчаса назад рисковали в траншеях жизнью, а теперь превратились в неловких и стеснительных нянек, пытаясь разрешить сложнейшую проблему переноса ребенка с места на место. Одна ужасная мегера, изрыгающая проклятия тощая ведьма – пожалуй, самая мерзкая старуха сертанов, единственная, кто, не опуская головы, метал в зрителей грозные взгляды, словно искры, нервная и беспокойная, не по возрасту проворная, со спадающими на совершенно голые плечи белые, все в земле, волосы – выделялась среди несчастных паломников подпрыгивающим шагом, привлекая всеобщее внимание. В тонких руках она держала девочку – внучку, правнучку, быть может, праправнучку. И эта девочка внушала ужас. Левую сторону ее лица когда-то давно срезал осколок гранаты, и теперь кости челюстей ярко белели между краями зарубцевавшейся раны… Правая сторона лица улыбалась. Ужасной была эта неполная и крайне болезненная улыбка, украшавшая лицо с одной стороны, а на другой – пропадавшая в пустоте шрама.

Эта старуха несла в руках самое чудовищное создание кампании. Вскоре она со своей неровной дерганой походкой скрылась из виду, вслед за долгой шеренгой несчастных…

Процессия остановилась неподалеку от лагеря кавалерийского эскадрона, заполнив собой всё внутреннее пространство каре, в которое выстроились палатки. Тогда войско впервые увидело, что собою представляло население Канудуса; и, кроме тех различий, которые происходили от по-разному переносимых тягот и страданий, в глаза бросалось редкое сходство в самых характерных чертах лиц. Почти не было чистых белых или черных. Все напоминали одну семью, красноречиво говоря о полнейшем слиянии трех рас.

Преобладал типичный парду, смесь кафра, португальца и индейца тапуйя: загорелое лицо, гладкие и жесткие или же курчавые волосы, нескладное туловище; а при этом то и дело встречается точеный профиль – след присутствия в смешении элемента высшего порядка. И так по кругу – торжествующий, несхожий, разобщенный – белый, негр, кафуз, мулат; во всём удивительное многообразие обличий и оттенков цвета кожи… Контраст: сильная и крепкая раса, помещенная в каре из нерешительных, утративших силу духа метисов. Эта война сломила ее. Она унижалась. Из скопища несчастных раздавались слезливые и жалостливые мольбы о милостыне… Их много дней пожирали голод и жажда.

В тот же день главнокомандующий предложил последним повстанцам кратковременное прекращение огня. Но оно дало противоположный результат, позволив описанным выше, непригодным к бою пленным покинуть поле сражения.

К вечеру у жагунсу не оставалось балласта.

Они дождались окончания перемирия. И когда его срок вышел, о чем сурово сообщили два прозвучавших один за другим холостых выстрела, они обрушили на осаждавших рассредоточенный и непрерывный огонь.

Ночь на 2 октября началась шумно – грохотом оживленной перестрелки.

О событиях 3 и 4 октября нечего и рассказывать.

Кампания, которая с каждым днем теряла свой военный характер, в конце концов полностью выродилась. Пропали последние следы ненужного формализма: приказы и команды, комбинированные маневры, распределение сил, сигналы горнов и даже субординация (в армии без форменных отличительных знаков и мундиров она исчезла просто физически).

Известно было одно: у жагунсу не было сил на многочасовое сопротивление. Группа солдат, подошедших к последнему редуту, смогла мельком увидеть, в каком положении находился противник. Оно было невероятным: в прямоугольной яме глубиною чуть более метра, рядом с новой церковью, двадцать голодных и сломанных бойцов, на которых страшно было смотреть, готовились к ужасному самоубийству. Эту яму окрестили «полевым госпиталем» жагунсу. Это была их могила. Действительно, ее устилало большое количество мертвых тел, причем некоторые лежали там уже много дней; их сложили по четырем сторонам ямы, образовав чудовищное каре, внутри которого дюжина умирающих, чья жизнь сконцентрировалась в последнем нажатии на спусковой крючок винтовки, сражалась против армии.

И у них даже было относительное преимущество.

По крайней мере, они заставили противника остановиться. Те из них, кто осмелился подойти ближе, там и остались, на жутких баррикадах искрошенных и окровавленных тел. На фоне одетых в лохмотья трупов жагунсу мелькали красные полосы мундиров и среди них форменные отличительные знаки сержанта-адъютанта 39-го полка, который пал, едва дойдя до этой точки. Других ждала такая же судьба. Они поверили в иллюзию того, что последний бой будет быстр и удачен, – и ринулись через последние лачуги, бросаясь на поверженных титанов, сокрушая их, попирая…

Но их ждала ужасная развязка, детали которой не узнать никому. Мало кто из них вернулся. Стоило встать над ямой, и пыл атаки сдерживала ужасная картина, где реальная, осязаемая траншея с мертвецами, из глины пополам с кровью, сочащаяся гноем, превозмогала все самые дерзкие идеалистические порывы. И на атакующих нападало бессилие потрясения.

Закончим эту книгу.

Канудус не сдался. Уникальный пример для истории: осажденное поселение сопротивлялось до полнейшего истощения. Зачищаемое пядь за пядью, в точном смысле этого слова, оно пало вечером 5 октября, когда пали его последние защитники; все из них погибли. Их было всего четыре: старик, двое зрелых мужчин и ребенок, перед которыми яростно рычало пять тысяч солдат.

Мы не возьмем на себя задачу описать последние мгновения их жизни. Это было бы нам не под силу. Мы всегда представляем себе эту страницу глубоко эмоциональной и трагической; но закрываем ее, когда она весьма неоднозначна и не осияна блеском славы.

Мы пришли как покорители высоких гор. Наверху вместе с широким обзором – головокружение…

Впрочем, разве недоверчивость грядущих поколений не развеет изложение таких деталей, как, например, рассказ о том, как женщины, обнимая маленьких детей, бросались в свои собственные горящие дома?..

И как бы мы объяснили – имея в своем распоряжении лишь преходящее и недолговечное слово – тот удивительный факт, что после утра 3 октября больше никто не видел здоровых мужчин, взятых в плен накануне, а среди них Антониу Блаженного, который доверился нам и сдался – и который сообщил нам ценные сведения об этом мрачном этапе нашей истории?

5 октября поселение пало. 6 октября его окончательно смели, приступив к разрушению домов – 5200, согласно тщательным подсчетам.

Ранее, на рассвете того дня, специальная комиссия обнаружила труп Антониу Консельейру[325].

Его нашли благодаря сведениям, полученным от одного из пленных. Он лежал в одной из лачуг близ молельного навеса. Когда был удален небольшой слой земли, появилось – в печальном грязном саване, куда набожные руки бросили несколько увядших цветов, покоящееся на старой тростниковой циновке – тело «знаменитого и варварского» подстрекателя. Труп был омерзителен. Старое одеяние из американской грубой синей ткани, скрещенные на груди руки, одутловатое, оплывшее лицо, набитые землей провалившиеся глазницы – его не сразу узнали даже те, кто сопровождал его при жизни.

Его осторожно вытащили. Ценный дар – единственная награда, единственный богатый трофей этой войны! – так что необходимы были тщательные усилия, чтобы тело не распалось на фрагменты и не деформировалось, превратившись в омерзительную массу разлагающихся тканей.

Затем его сфотографировали. И был составлен подробный акт установления личности: нужно было, чтобы страна точно знала, что этот ужаснейший противник наконец уничтожен.

Его положили обратно в могилу. Однако потом решили сохранить его голову, на которую столько сыпалось проклятий, – и, как будто повторная эксгумация была бы потерей времени, ее отрезал ловкий нож; и внушающее ужас лицо, покрытое коркой струпьев и сукровицы, еще раз предстало перед триумфаторами…

В дальнейшем этот череп привезли на побережье, где толпы бесновались в ликовании. Пусть последнее слово будет за наукой. Там, в рельефе выразительных извилин, – основные черты преступления и безумия…

Просто нет еще Модсли*, который возьмется за безумие и преступления народов…