Слышится звон бокалов, радостный смех… Гости в предвкушении свадебного банкета возбужденно снуют туда-сюда. Я стою посреди этого радостного хаоса и ищу глазами жениха.

— Соня, в чем дело? — Анна Васильевна заботливо поправляет фату.

Все-таки повезло со свекровью — мать Жени женщина строгая, но добрая и справедливая…

— Ничего, — замечаю на белоснежном платье пятно от крови. Пятнышко едва заметное, но если приглядеться, его отчетливо видно. Случайно порезала палец, когда собиралась. — Вы Женю не видели?

— Он только что был здесь, — рассеянно пожала плечами свекровь. — Наверное, в туалет пошел или на крыльце курит. Сколько раз говорила ему, что надо бросать… У нас гостей не хватает. Церемония скоро, а Дегтярёвых еще нет. Они тебе не звонили, не говорили, что задержатся?

— Не звонили, — расстроено тру пятно на платье, но оно не только не уменьшается, а становится еще больше.

В душе скребется что-то гадкое, мерзкое, будто вот-вот должно произойти что-то нехорошее. Но, увидев, как лучшие друзья моей семьи заходят в зал регистрации, настроение начало расти. Елена и Захар Дегтярёвы — душа любого праздника, я знаю их с детства. Без них не проходит ни один семейный праздник, и я надеялась, что эта веселая супружеская пара будет и на моей свадьбе.

— О, Дегтярёвы! Явились, не запылились! — воскликнула Анна Васильевна, глядя в сторону входной двери.

Супружеская пара идёт по залу как по подиуму — важно и с достоинством. — Сонечка, поздравляю! Какая ты красивая, совсем взрослая стала. А где Надя? — Елена оглядывается по сторонам, ища глазами мою мать. — Звоню ей, звоню, а она трубку не берет. Вообще не дело… Единственная дочь замуж выходит, а мать где-то бродит.

— Сейчас придет, — роняю на ходу. — Тетя Лена, я в туалет быстро сбегаю, попытаюсь пятно смыть. Утром палец порезала, — с досадой показываю пальцем на следы крови.

От шампанского и странного предчувствия разболелась голова. Надо умыться, и всё пройдет… Осталось только найти туалет.

С беспокойством иду по ЗАГСу в поисках туалета и натыкаюсь на комнату в отделении. На ней нет таблички, и она слегка приоткрыта. Может, это и есть туалет, просто работники забыли на дверь табличку повесить?

Слегка дёргаю дверную ручку и, услышав знакомый голос, замираю на месте. — Ну, как тебе понравилось? — спрашивает мой… Женя. У него запыхавшийся, радостный голос, как будто он только что…

От одной мысли внутри всё холодеет. Да нет, этого не может быть!

— Ты же всё слышал… В сексе я не притворяюсь, ты же знаешь, — томно отвечает… моя мать.

Несколько секунд я прихожу в себя от услышанного. Это бред, сюр. Мой жених и моя мать — любовники?! Это какая-то ошибка. Хотя мама рано меня родила, тщательно следит за собой и сейчас выглядит как моя старшая сестра. А Женя старше меня на целых двенадцать лет…

Или может?

— Зачем ты мне пуговицу на блузке порвал? Как я теперь в таком виде… Запасной у меня нет, — спрашивает моя мать. Или та женщина, которая ею была.

Простить такое нельзя…

— Прости, не сдержался… Надо чаще встречаться, тогда не буду ничего рвать.

Чтобы не спугнуть мразей, стараюсь не двигаться. Здание старое… Один скрип, и они увидят меня, и я ничего не узнаю.

Да что я ещё хочу знать, черт возьми? Вдруг эту парочку связывает какая-то тайна? Она и есть истинная причина этой странной связи…

— Не получается чаще, милый, ты же знаешь моего мужа. Сам изменяет, а мне не даёт. Как собака на сене, — злобно усмехается она. — Подозревает, за каждым шагом следит. Слышится звук застегивающейся молнии… Одеваются. Надо уходить, иначе меня увидят. Виноватые глаза, оправдания, скандал — не хочу всего этого. Лучше молча уйти и вычеркнуть мерзавцев из своей жизни.

— Давно бы уже придумала способ развестись с ним, — слышится звук поцелуев, приглушенный женский смех.

Интересно, как долго продолжается их связь? Судя по их разговорам, довольно долго… И у этой женщины хватает совести после всего этого смотреть мне в глаза, советовать что-то, учить?

— Как? Он ревнивый, как черт, если я скажу, что хочу от него уйти, он убьет меня. И тебя, кстати, тоже…

— Ну да, из-за твоего Отелло мне пришлось на твоей дочке жениться… Тоже мне алиби. Ничего, поживу с ней пару месяцев и разведусь.

Я отшатнулась от двери, как будто она была раскалена до предела. Мой жених женится на мне из-за моей матери. Он никогда не любил меня… Ноги сами несут меня прочь от этого кошмара. Несут вперёд по скрипучему паркету, мимо счастливых, ничего не подозревающих лиц.

Я выскакиваю на улицу и бегу, не разбирая дороги. Слёзы застилают глаза. Спотыкаюсь о бордюр и падаю. Какой-то человек, проходящий мимо, помогает мне встать, отряхивает платье… Бегу дальше. Свежий воздух проясняет сознание, но не заглушает боль. Мне нужно убежать подальше от этих людей, спрятаться и навсегда забыть про это унижение…

Горько усмехаюсь, вспоминая, как я умилялась тёплым отношениям Жени с будущей тёщей. Я ещё шутила, мол, какая идиллия, в реальной жизни такого не бывает.

Сдираю с головы фату и кидаю в сторону. Платье цепляется за кусты, рвётся. Это уже не важно. Хочется снять его с себя и сжечь…

Вальс Мендельсона, который ещё совсем недавно радостно звучал в моей голове, превращается в зловещий вой. Эти звуки будто подталкивают меня к краю пропасти.

Резко выскакиваю на дорогу. Машины, прохожие, светофоры… Всё превращается в единую серую массу.

Чувствую удар. Резкий, оглушительный. В голове белая вспышка, и всё вокруг словно переворачивается… Над головой хмурое небо, в ушах — гул, перемешанный со встревоженными криками, в глазах — пляшущие тени. А в сердце — пустота. И это радует меня, ведь оно больше не болит…

******************

Взгляд падает на белые стены, в нос ударяет неприятный запах хлорки. В голове обрывочные картинки. Пытаюсь пошевелиться и чувствую острую боль. Левая нога словно чужая…

Скрипнула дверь, и в палату вошла медсестра. — Ну, наконец-то, пришла в себя. Благодари бога, что жива осталась. Только руку сломала, — подходит ближе. — Ничего страшного — до свадьбы заживёт. Пару месяцев и бегать будешь… К тебе посетители.

А через пару секунд в палату входит моя мать. Лицо обеспокоенное, глаза красные от слёз. Если бы я своими ушами не слышала диалог в той коморке, то ни за что не поверила бы, что мать способна на это ужасное предательство. Она выглядит как женщина, которая искренне переживает за своего ребенка.

Притворяется?

Не похоже…

— Сонечка, родная… — причитает она. — Как ты себя чувствуешь? Врачи сказали, что ты сломала руку… Что вообще случилось? Почему ты убежала? Мы все чуть с ума не посходили. Искали тебя…

Подходит ближе, пытается обнять. Уворачиваюсь. Я видеть её не могу, не могу слышать, я хочу, чтобы её никогда не существовало.

— Соня, да что с тобой?! Смотришь как на чужую, — в голосе упрёк. — Ну, скажи хоть что-нибудь! Ты сбежала со свадьбы! Со своей же свадьбы! Женя в шоке. Что случилось? — допытывается она. — Ты что-то увидела или услышала и сделала неправильные выводы? — по её лицу пробежала тень. Видимо, подозревает, что я могла видеть их мерзкое соитие в коморке ЗАГСа.

В очередной раз замечаю, как хорошо она выглядит. На вид матери можно дать не больше тридцати. Ни единой морщинки, идеальная фигура, прическа волосинка к волосинке, тщательно подобранная одежда.

Но всё равно — эта женщина старше меня вдвое, а Женя выбрал её!

— Я плохо себя чувствую и никого не хочу видеть, — еле сдерживаюсь, чтобы не вылить на неё всю правду.

Медленно поворачиваю голову. Мать стоит над моей кроватью. Ухоженная, красивая, в своём элегантном костюме, который она надела, чтобы отдать меня замуж. За своего любовника.

— Дочка, я просто хочу знать, что случилось… Ты же опозорила нас, понимаешь? — продолжает она, понизив голос до гневного шёпота. — Все гости, родственники… А у отца больное сердце. Ты хоть о нем подумала?

О нём я как раз подумала. Я думала об отце каждую секунду, иначе бы давно все вокруг знали гадкий секретик моей матери. Беда в том, что правда убьёт его.

— Мама… — мой голос звучит отстранённо. — Оставь меня в покое.

— Как это — оставь в покое? Я твоя мать! Я имею право знать! Ты чуть не умерла! Из-за чего? Из-за какой-то прихоти?

Она наклонилась ко мне, и от её духов, тех самых, дорогих, что я подарила ей на день рождения, мне становится тошно. Этими духами пахло возле той коморки…. Меня начинает трясти от бессильной злобы.

— Кое-что произошло, — шепчу я, впиваясь взглядом в её глаза. Пытаюсь найти в них хоть намёк на раскаяние. — Я кое-что узнала. Перед самой регистрацией.

Она замерла. На долю секунды в её глазах мелькнула паника. Мелькнула быстро, как молния, и тут же погасла.

— Что? Что такого ты могла узнать? — спрашивает дрогнувшим голосом.

Она ждала. Ждала, что я выложу ей всё. Назову имя и озвучу её позор. Что будет после этого? Она начнет всё отрицать, будет кричать, рыдать, строить из себя жертву обстоятельств…. И тогда она сможет отрицать, кричать, рыдать, делать из себя жертву.

Боль сжимает моё горло тугой петлёй. Во рту был вкус крови — когда меня сбила машина, я прикусила губу.

— Это не твоё дело, — выдохнула я, отворачиваясь к стене. По щекам катятся слёзы… — Уйди, мама. Пожалуйста, просто уйди.

Она, молча, стоит рядом. Чувствую на себе её тяжёлый, недоуменный взгляд.

— Как знаешь, — холодно роняет она.

Она наклоняется ко мне, и ее шепот становится сладким и почти ядовитым. — Вообще, мне кажется, ты ничего такого не видела. Просто придумываешь… У тебя была паника, истерика… У невест такое бывает.

Она смотрит на меня, и в ее глазах нет ничего, кроме искреннего, неподдельного любопытства и досады за испорченный праздник. Ни капли вины. Ни тени страха, что я могу знать. Она хорошая, обеспокоенная мать, а я проблемная дочь, которая устраивает сцены и всё портит.

Внутри всё кричит. Перед глазами обрывками всплывают картинки, факты, которым я раньше не придавала значения. На моем дне рождения мать несколько танцев танцевала с будущим зятем, а до этого нежно ворковала с ним на кухне… А я, как наивная дура, только умилялась их теплым отношениям.

Хочется крикнуть, выплеснуть ей в лицо всё, что я знаю и увидеть, как с ее красивого лица слетит маска притворства и лжи.

В этот момент в палату заходит любовник моей матери. Взволнованный и запыхавшийся. «Соня, ну как ты тут? — подскакивает ко мне.

Отворачиваюсь. Я пока не решила, что делать дальше, мне нужно время, чтобы прийти в себя, но одно я знаю точно — этого человека я больше не хочу видеть.

— Соня, что случилось? Почему ты убежала? Может, я тебе что-то не то сказал? — вопросы риторические, ведь ответов на них он не получит. — Ладно, не хохочешь говорить, не надо… Потом скажешь, что на тебя нашло… В общем, я сразу к тебе в больницу рванул…

Его глаза бегают. Он волнуется, боится, что его ложь вот-вот раскроется.

— Да? Сразу рванул? Почему тогда не доехал? — внимательно всматриваюсь в лицо человека, которого раньше считала любимым и родным.

— В цветочный ларёк зашел. Держи, — протягивает мне букет красных роз.

К чему они вообще? Зачем?

— А где отец? — с беспокойством смотрю на дверь, ожидая, что она вот-вот откроется и в палату войдет встревоженный и искренне меня любящий человек.

— В магазин пошел. Я его попросила тебе что-нибудь вкусненького купить. Сейчас прийти уже должен, — отвечает любовница моего бывшего жениха. — Дегтярёвы еще с ним и тётя Аня.

Женя переводит взгляд от меня к моей матери, и я отчетливо вижу, как он меняется. Взгляд становится более мягким, в нем появляется что-то теплое и почти нежное.

— Надежда Александровна, садитесь, — Женя заботливо пододвигает любовнице стул.

Затем его пальцы как бы невзначай касаются её локтя. Вижу в его взгляде любовь. Настоящую, искреннюю. Он смотрит на мою мать так, как никогда не смотрел на меня.

Наконец, в палату заходит отец. Следом забегают Дегтяревы и мать Жени… моя несостоявшаяся свекровь. Комната наполняется голосами, вопросами, вздохами. Отец не отпускает мою руку, Анна Васильевна тараторит про витамины, лечение и врачей, а я украдкой смотрю на мать. Она стоит чуть в стороне и время от времени бросает на своего мужа холодный, равнодушный взгляд. Так смотрят на комод, который стоит в комнате уже целую вечность. В нем нет ни капли нежности, тепла, просто констатация факта — он есть, и меня это не трогает.

В какой-то момент Женя начинает что-то рассказывать, и его любовница поворачивается к нему. Её взгляд кардинально преображается… Так влюбленная женщина смотрит на любимого мужчину.

Мне плохо. Горло сдавливает, комом подступила тошнота. Я отвожу взгляд в сторону и пытаюсь дышать глубже….

— Соня, ну ты так и не ответила нам, — настаивает Анна Васильевна. — Почему ты сбежала? Я так радовалась, что Женя, наконец, хорошую девушку нашел. Всё же хорошо было… Почему ты сбежала?

Я перевожу взгляд на отца. На его доброе, измученное лицо. Он смотрит на меня с такой болью и такой любовью, что сердце разрывается. Я не могу. Не могу сказать им правду. Не могу убить его. — Просто я запаниковала… Мне показалось, что мне еще рано замуж… Я еще не сделала карьеру, не пожила для себя, — несу я полнейший бред.

— А сейчас? Сейчас ты успокоилась? — Анна Васильевна обеспокоенно вглядывается мне в лицо. Быстрый взгляд на мать — она еле заметно кивает, словно говоря «Молодец, хорошая девочка, не сдала меня».

— Да, успокоилась, но замуж выходить не хочу.

— Как это?! — от возмущения Анна Васильевна даже начала махать руками. — Ты же любишь моего сына. Женя, почему ты молчишь? Скажи что-нибудь! — суетится женщина.

Иду вперед, и каждый мой шаг отдается в висках глухим стуком. Иду забрать вещи, которые я оставила в квартире бывшего жениха. Я часто оставалась у Жени на ночь, практически жила в его квартире и считала её своим домом…

Подхожу к подъезду той самой пятиэтажки, но не могу заставить себя войти. Ноги будто вросли в землю.

Кажется, что даже воздух здесь пропитан предательством и ложью…

Звенит телефон. Бросаю быстрый взгляд на экран и сбрасываю звонок. Анна Васильевна… Постоянно названивает, пытается уговорить меня выйти замуж за её сына, говорит, что хочет мне добра… Я не виню её — она не знает, что сделал её сын, поэтому думает, что наши с ним проблемы легко можно исправить.

С трудом преодолевая внутреннее сопротивление, захожу в подъезд. В это время Женя обычно на работе. Открою дверь своим ключом, заберу вещи и уйду, будто меня никогда и не было в его жизни…

Достаю из кармана ключ, подношу его к замочной скважине, как вдруг замечаю, что дверь в квартиру слегка приоткрыта. Наверное, Женя забыл закрыть её, когда уходил на работу. Он рассеянный, и с ним такое бывает…

В квартире пахнет кофе, табачным дымом и дорогим парфюмом. Не мужским — женским. Узнаю новые духи своей матери… Она совсем недавно была здесь, возможно, даже ночевала у своего любовника. Наплела мужу про то, что останется у подруги, а сама пошла к любовнику.

Надо быстро забирать свои вещи и уходить — они могут вернуться в любую минуту… Так, так… мои вещи в шкафу на полке: два свитера, три платья, несколько комплектов нижнего белья, сорочка, пеньюар…

На автомате складываю их в сумку и прислушиваюсь — в спальне кто-то есть. Нет, нет, мне не показалось! Я точно слышала приглушенные голоса. Осторожно, на цыпочках, стараясь не издавать ни звука, подхожу к двери в спальню. Прижимаюсь к холодной стене. Сердце колотится так, что кажется, что его слышно на весь дом.

— Мне кажется, это ерунда, — это был голос Жени. Низкий, чуть хрипловатый… — Ничего она не знает… Если бы знала, то не молчала бы.

— Нет, она точно нас видела… или слышала. Я же тебе говорила, что не надо прямо в загсе, у неё под носом, — слышу голос женщины, которую я считала своей матерью.

Мягкий, бархатный… Раньше я любила её голос, а сейчас ненавижу всей душой.

— Надя, просто успокойся.

— Это как, интересно? Если Соня знает про нас, она рано или поздно обо всем расскажет своему отцу. Странно, почему она этого не сделала… Хотя знаю! У него же больное сердце, и она просто боится за него, — в её голосе слышатся циничные нотки.

— Ну, значит, она никогда ему не скажет, — устало произносит любовник моей матери. — Слушай, забудь ты уже про свою дочь, иди ко мне…

— Свою дочь, — роняет со злостью. — Какая она мне дочь? Ты же знаешь, что я её просто воспитала. Бесхарактерная, сентиментальная дура… Не могла сказать ему нет. Степанову одна из его шлюх родила, а он мне подкинул, знал, сволочь, что я сама родить не могу.

Вжимаюсь в стену, чувствуя, как по телу бегут мурашки. Я не родная дочь! А ведь это объясняет её холодность и отстраненность — эта женщина никогда не любила меня, иначе она бы просто не смогла так цинично меня предать.

— Подожди, ты же говорила, что Соня приемная, — изумленно воскликнул Женя.

— Ну да, говорила. Приемная… Это не так унизительно, — хмыкнула она. — Кому хочется в таком признаваться? Надо было послать Степанова, развестись, а я всё терпела.

— Слушай, ты это серьезно? Просто такое только в кино бывает, а в реальной жизни… — подбирает слова, чтобы не дай бог не оскорбить любовницу.

— Нет, я шучу… Настроение у меня подходящее, чтобы шутить… Понимаешь, я тогда была никем: ни образования, ни денег, ни своего жилья. Помочь некому… Приехала в столицу из Вельска, Степанова встретила, он меня всем обеспечил, — рассказывает она.

— Все равно ничего не понимаю… Твой Степанов зверь что ли? Могла бы сказать ему, что не хочешь чужого ребенка, он бы понял…

— Женя, ты его не знаешь! Ничего бы он не понял… В нашей семье играть можно только по его правилам. Если что не так, то сразу с вещами на выход. Всего лишит, всё заберет. Ненавижу его. Тем более он же не сказал, что Соня — дочка его любовницы, он красивую сказочку придумал.

— Так уходи… Плевать на его деньги. Зачем так мучиться? Ты любишь меня, я — тебя. Просто уходи и всё… Хоть больше прятаться не придется, — уговаривает Бояринов.

— Нет, я так просто не сдамся… Если уйду, то Степанов мне кислород перекроет. У него штат юристов… Деньги он выводить умеет. Мне ничего не достанется, понимаешь?! — выкрикивает она. — А я заслужила эти деньги, я еще пожить хочу… в своё удовольствие. С тобой.

— Надя, что ты предлагаешь?

— Мы убьем его. Наступила тишина.

Я слышу, как за окном проехала машина… Для большинства людей это обычный день. Но не для меня. Для меня мир перевернулся, он медленно и неотвратимо рассыпался в пыль.

Достаю телефон и ставлю на запись…

— Что?

— Мы убьем Степанова, — тихо, но очень четко повторяет любовница моего бывшего жениха. — Я прямая наследница… После его смерти я получу всё и смогу наконец-то вдохнуть спокойно. Мы уедем в другой город… в другую страну. На другую планету, если захочешь.

— Надя, какая другая планета, что ты несешь? — в голосе её любовника проскользнуло раздражение. — И кто, по-твоему, будет убивать твоего мужа? Если ты на меня рассчитываешь, то сразу скажу — я этого делать не буду. Я не убийца и не собираюсь им становиться.

— Милый, никто и не просит тебя убивать Степанова… Я уже нашла нужного человека, — от уверенного тона этой женщины мне становится страшно. Она говорит серьезно и, похоже, давно и бесповоротно всё решила.

— Надя, опомнись. Это же бред. Что ты несешь?

— Это не бред, давно уже пора избавиться от этого монстра. Он годами уничтожал меня. Изо дня в день втаптывал в грязь. Пришло время расплачиваться.

— Ладно, допустим, твой киллер его убьет, — выдыхает Женя. — А дальше что? Ты не боишься, что его поймают и он сдаст тебя с потрохами? Надя, ты пойдешь как заказчик… Ты хоть это понимаешь?

Вместо ответа эта гадина рассмеялась. Коротко, сухо, невесело. — Его не найдут… Он профессионал, — её голос смягчился и стал почти медовым. — Деньги у меня есть. Я их годами откладывала… Всё будет отлично, милый, не волнуйся.

Её любовник что-то пробормотал, но я не расслышала, что именно. — Понимаю, отговаривать тебя бесполезно… Ладно, делай что хочешь. Могла бы вообще мне ничего не рассказывать, — произносит почти шепотом.

— Ты должен это знать и еще, мне нужна твоя поддержка. Ты единственный человек, которого я люблю. — Обними меня… пожалуйста.

Я до последнего ждала, что он накричит на неё, скажет, что она сумасшедшая, и он не позволит ей убить своего мужа. Но он этого не сделал. Просто позволил этой гадине и дальше творить дичь.

Я стою за дверью чертовой спальни и, сжавшись в комок, не могу сделать вдох. Надо помешать ей, помочь отцу, наконец, сказать ему правду.

— Женя, тебе надо с ней помириться.

— Но зачем? Между нами все кончено, — возмущается он после небольшой паузы. — Соня передумала выходить замуж — ты же слышала, что она сказала в больнице. Все это слышали. Зачем снова это вранье… Я устал от этого, ты же знаешь.

— Милый, влюбленные женихи так себя не ведут. Любимая сбежала со свадьбы, передумала выходить замуж, а ты даже бровью не повел. Да твоя мать больше усилий прилагает, чтобы вернуть Соню обратно, — возбужденно меряет шагами спальню.

— Не понимаю, к чему ты клонишь…

— Женя, соберись ты, наконец, — повышает голос на октаву. — Если ты не помиришься с Соней, Степанов снова начнет нас подозревать. Или ты забыл, почему тебе вообще пришлось этот спектакль со свадьбой разыгрывать?

— Ну, извини, я тогда не подумал…

— Не подумал… Я же говорила, что сегодня встречаться нельзя — муж в городе. А ты меня еще и в кафе в центре города потащил, — возмущается змея. — Вот и пришлось ляпнуть первое, что пришло в голову.

— Ага… Я помню… "Дорогой, познакомься, это парень нашей дочери. Скоро у неё день рождения, и Женя хочет сделать ей сюрприз", — слышится мерзкое хихиканье.

— Бред, конечно… Но ты же видел его взгляд — мой муж увидел в тебе угрозу. А когда услышал, что ты парень его обожаемой дочки, сразу расслабился. И сейчас, мой милый, он может снова напрячься. А нам это не нужно…

— Надя, я не смогу. Я не хочу ее видеть, прикасаться и все остальное, — несколькими словами этот мерзавец просто убивает мою самооценку.

Его любовница красивая и ухоженная, но она старше меня вдвое. И ему противно ко мне прикасаться? Мне становится противно от того, что я просто стою здесь. За дверью. И ничего не делаю. Хотя нет, я собираю компромат. Уверена, отцу будет интересно узнать, с какой змеей он живет.

Я стою, почти прижавшись лбом к двери, и слушаю. Каждое слово, каждый смешок впиваются в мой мозг, впиваются в мою кожу раскалёнными иглами.

Сжимаю в руке телефон. Запись продолжает идти… В ушах звенит, и я дышу через раз… Забываю это делать.

«Надо уходить» — стучит в мозгу. И я, повинуясь голосу интуиции, еле слышно двигаюсь в сторону входной двери. Бежать…

Надо бежать как можно дальше от этого дома, от этих мерзких людишек, от предательства и лжи. От волнения пол под ногами кажется зыбким и ненадежным. Половицы скрипят, и каждый звук отзывается в моей голове ужасным гулом.

Я крадусь по квартире бывшего жениха, словно воровка. Стараюсь ступать на носок и переносить вес тела как можно медленнее.

Входная дверь… До неё всего несколько шагов. Старая, массивная, скрипучая… Тянусь к ручке, мысленно умоляя её не издавать ни звука. И в этот момент со стороны спальни доносится шум. Приглушенный смех и шарканье босых ног по паркету.

Время останавливается. Становится острым и колючим. Внутренний голос отчаянно вопит: «Беги! Если они поймают тебя, то убьют». Резко дёргаю ручку, и дверь с глухим стуком подаётся вперёд. Выскакиваю на лестничную площадку и, не оглядываясь назад, бегу вниз. Бегу на улицу. «Они услышали… Должны были услышать», — успокаиваю я себя. Так легче пережить этот кошмар.

Я лечу вниз по лестнице. Сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. Вот-вот сзади распахнётся дверь, и я услышу голос этой ужасной женщины, её шаги, почувствую её ненависть. Но за мной никто не бежит. В подъезде тихо, и я могу спокойно выдохнуть. Насколько это вообще возможно…

На улице прохладно, но я не замечаю этого. Просто бегу вперёд, не разбирая дороги. Оборачиваюсь на каждый шорох, на каждые шаги за спиной. Каждая приближающаяся машина кажется мне подозрительной…

Они поняли, что я была в квартире, или решили, что дверь захлопнулась от сквозняка? От этих вопросов мне становится ещё страшнее.

Я толком не помню, как оказалась у себя дома. Влетаю внутрь и, прислонившись к двери спиной, пытаюсь отдышаться.

Тишина… Только часы тикают на кухне. Достаю телефон и прослушиваю запись. Надо сделать несколько копий… На всякий случай.

В голове хаос. Надо успокоиться и решить, что делать дальше. Позвоню отцу и скажу, что мне надо срочно с ним поговорить. И тут телефон оживает в руке. Вибрирует, играет легкомысленную мелодию. Вздрагиваю и от неожиданности едва не роняю его на пол.

Папа… Палец сам тянется к зелёной кнопке. — Доченька, привет! — его голос был таким тёплым, привычным и таким родным.

— Пап… — сглатываю ком в горле, мешающий дышать. — Пап, привет.

— Прости, если отвлёк, просто хотел напомнить, что завтра мой день рождения. Ты же не забыла? Твоя мама говорит, ты совсем расклеилась после… ну, того дня. Как рука? Не сильно болит?

— Всё нормально, рука почти не беспокоит, — чувствую себя последней дрянью, что забыла про день рождения отца.

Но как же этот праздник не вовремя. Мысль о том, что придётся видеть эту стерву, наблюдать за её притворством, сводит меня с ума. Меня тошнит от этого.

— Ты придёшь? Я очень тебя жду. Приходи, пожалуйста. Мать пригласила много гостей, еды будет много…

— Конечно, пап, — выдавливаю я из себя. — Я приду.

— Отлично! Люблю тебя, малышка. — И я тебя, папа. Слушай, мне с тобой поговорить надо. Я приеду… Сегодня, — страшная правда жжёт меня изнутри. Только от меня сейчас зависит жизнь моего отца. Только от меня.

— Дочка, я уже лёг. Выпил снотворное. В последнее время совсем не сплю — по ночам в туалет встаю, а потом до утра ворочаюсь. Недосып накопился, а завтра надо быть бодрячком…. Или у тебя что-то срочное? — судя по голосу, папе и правда нужно хорошенько выспаться.

Срочно… Это слово будто повисло в тишине. Такое маленькое и невесомое, не способное описать ту пропасть, что разверзлась под нашими ногами.

Да, пап. У меня есть кое-что срочное. У меня есть запись, которая навсегда изменит твою жизнь… В памяти всплывают слова гадины, пригретой у отца на груди: «Тебе надо помириться с Соней, иначе Степанов снова начнёт нас подозревать»…

Вот она… спасительная соломинка, признак того, что время ещё есть. Если бы она заказала убийство на сегодня, то не стала бы просить любовника возобновлять со мной отношения. Это было бы нелогично.

Значит, киллер придёт не сегодня. Не этой ночью. Эта мысль — единственное, что не даёт мне сорваться с места и помчаться к отцу домой. Пусть отдыхает и набирается сил. Завтра ему предстоит тяжёлый день…

— Не срочное, думаю, до завтра подождёт, — отвечаю я.

Я медленно опускаюсь на краешек дивана и включаю запись. Не для того, чтобы убедиться в том, что разговор хорошо записался. А чтобы… чтобы примерить на себя эту новую реальность. Чтобы кожа, мозг, душа — всё окончательно пропиталось этим ядом.

Надежда Степанова… Я всю жизнь считала эту женщину своей матерью. Она воспитала меня и, как мне всегда казалось, желала добра. Она — моя мать. Её холодность и некую отстранённость я списывала на её характер, утончённую натуру. А оказалось, что у неё вообще нет души. Выключаю телефон. Экран гаснет, и в комнате становится совсем темно. Тишина давит на виски. Я остаюсь сидеть в этой темноте, одна.

Равнодушно снимаю платье с вешалки и кладу на диван. Оно струящееся, цвета молока. Оно должно нести приятные эмоции, но будет ассоциироваться у меня с чем-то негативным. Надеваю платье, причесываюсь, на автомате наношу макияж…

Сегодня день рождения отца. Ему исполняется пятьдесят пять. Крашу губы красной помадой. Рука дрожит, и получается неровно. Я смазываю помаду, оставляя на тыльной стороне ладони кровавый след. Похоже на метку.

Медленно подхожу к окну. На улице жизнь бьет ключом. Женщина ведет ребенка на детскую площадку, какой-то мужчина несет из магазина пакеты с продуктами. Все кругом живут своей жизнью…

Мысли путаются…

Глубоко вдохнув, выхожу из квартиры и сажусь в машину такси. Водителю скучно, он пытается разговорить меня. Я не отвечаю. Мне не до этого….

Как я скажу отцу? В какой момент? Огорошу его прямо с порога или позже, после того как все попьют чай с тортом? Представляю… «Пап, с днем рождения, вот твой подарок. И еще… твоя жена тебе изменяет с моим бывшим женихом и наняла киллера, чтобы тебя убить». Даже эти ужасные слова не способны в полной мере передать кошмар реальности.

Сердце стучит где-то в висках, тяжело и гулко. Я боюсь. Боюсь его боли. Боюсь его взгляда. Боюсь, что он мне не поверит. Боюсь, что поверит…

*****************

В доме отца пахнет жареным мясом, дорогими духами и ложью. Из гостиной доносятся радостные голоса гостей и веселая музыка. — Сонечка, ну наконец-то! Заходи, заходи, все уже собрались, только тебя ждем, — улыбаясь во весь рот, жена отца впускает меня в дом.

Прохожу в гостиную и сажусь за стол, ломящийся от разнообразных блюд. Отец выглядит счастливым, его глаза блестят, и он что-то рассказывает молодому человеку, сидящему рядом. Я никогда его не видела, но его лицо кажется мне смутно знакомым…

С другой стороны от именинника сидит мой бывший жених… любовник его жены. Зачем он здесь? Отец вряд ли стал бы его звать — это сделала лживая гадина, чтобы он помирился со мной.

На автомате поздравляю отца, вручаю ему подарок и занимаю свободный стул. — Дочка, ты чего такая? Сидишь как на похоронах. Улыбнись, у папы день рождения, — мягко упрекает меня отец. — Я на год старше стал… почти старик, скоро пенсия. Ужас.

— Дорогой, да ты что… Какой ты старик? Ты у меня еще ого-го, — слащаво улыбается его жена. Противно даже смотреть на неё…

Внешне всё безупречно — на столе хрусталь, серебро, элитный алкоголь, изысканные блюда, гости демонстрируют веселье, именинник счастлив. Но я знаю, что всё вокруг пропитано предательством, и это омрачает светлый праздник.

От переживаний еда кажется безвкусной. Украдкой наблюдаю за Степановой и вижу, как она ухаживает за нелюбимым мужем: ласково касается его руки, поправляет салфетки, подкладывает ему еду, подливает вино.

Ведет себя как заботливая супруга… А потом бросает взгляд на своего любовника. Томный, страстный, влюбленный… Она играет в опасную игру. Прямо здесь, рядом с ничего не подозревающим мужем. Её будоражит опасность и близость разоблачения.

Абсурд происходящего давит на виски… Ловлю взгляд отца, обращенный на супругу. Он улыбается ей, и в этой улыбке столько тепла и любви, что у меня внутри всё обрывается и катится в бездну. В эту секунду я поняла, что не смогу. Не сейчас. Не в его день рождения, не среди этого праздничного абсурда. Не смогу стать тем, кто одним предложением убьет его мир раньше, чем это сделает киллер.

Степанова с довольным выражением лица достает из шкафа красивый конверт. — Дорогой, поздравляю тебя с днем рождения, — ее голос был томным, медовым. — Ты так много работал и заслужил это, — протягивает ему конверт.

— Спасибо, Надюша… Интересно, что это, — с любопытством раскрывает конверт. — Охотничий тур! На кабана? В тех угодьях? Надюша, да ты с ума сошла! Это же… Я сто лет об этом мечтал! — по-детски радуется он.

Он вскакивает со стула, хватает жену в охапку, кружит в танце. В его глазах восторг, а в ее — пустота. В них не было ни капли той нежности, которую она до этого момента так старательно изображала. И тут меня осеняет — она задумала убить мужа на охоте. Это проще и легче замаскировать под несчастный случай…

От этой мысли мой желудок сжимается в тугой, болезненный комок. Она дарит ему не путевку на охоту, а красиво упакованную путевку на тот свет. Она дарила ему не мечту. Она дарила ему гроб. Я отвожу взгляд, пытаясь проглотить ком в горле. В моей руке телефон с чудовищной записью. Одно движение, и я сорву маску с этой лживой стервы…

— Папа, у меня созрел тост, — решительно произношу я. — Но сначала тебе надо кое-что послушать.

В комнате леденящая тишина. Машинально беру в руки бокал. Вино плещется в нем, как кровь.

— Пап, на этой записи, — мой голос звучит хрипло, как будто я только что проснулась, — на этой записи очень важный разговор. Пожалуйста, только не волнуйся, но тебе нужно всё узнать, — пытаюсь морально подготовить его к ужасной новости. — Дело в том, что твоя жена…

В этот момент лживая стерва начинает тихо стонать и закатывать глаза. — Ой, что-то мне нехорошо, — она часто дышит и, показывая, что задыхается, расстегивает верхние пуговицы на блузке.

Отец подскакивает к ней, суетится. — Надя, что с тобой? — обеспокоенно прикладывает ладонь к её лбу.

— Не знаю… Просто плохо… Голова кружится и дышать нечем, — театрально закатывает глаза она.

— Дорогая, тебе нужно прилечь, — он берёт жену под локоть и помогает подняться. Стерва старательно изображает плохое самочувствие: стонет, охает, прижимается к нелюбимому мужу, ища в нем опору.

— Она, наверное, переутомилась… Весь день стояла у плиты, — бросает он.

Молча, смотрю, как отец ведет жену в спальню. Заботливо придерживает за талию, поддерживая ее. Она оглядывается и бросает на меня быстрый взгляд. В нем негодование и… страх. Она поняла, что я знаю её мерзкий секрет и не собираюсь хранить его в тайне.

В памяти всплывает её сдавленный, злой шепот: «Я ненавижу его и хочу, чтобы он умер. Я давно хочу этого… Если бы ты знала, как давно… Как я устала притворяться. Ничего… Скоро я стану свободной и счастливой».

Да, она помешала мне сказать отцу правду, но лишь временно…

Через несколько минут отец возвращается в гостиную. — Соня, вызови врача, — в глазах отца читается такая искренняя тревога, такая боль, что внутри меня всё переворачивается. Он хватает со стола графин с водой и идет обратно в спальню.

Подхожу к двери и заглядываю в комнату. А в любовнице моего бывшего жениха умерла драматическая актриса. Она так правдоподобно изображает страдания, что я почти поверила ей. Но я знаю наверняка — всё это фальшь, жалкая попытка отсрочить неизбежное. Лежит на кровати, накрытая шелковым покрывалом, с бледным, мученическим лицом. Отец сидит на краю кровати. Он держит её руку в своей руке, что-то тихонько говорит ей. Потом наклоняется, поправляет подушку, проводит рукой по её волосам, отодвигает со лба прядь.

Улыбается… Он готов забыть про свой праздник и сидеть с женой столько, сколько потребуется. В этот момент в моей голове всплывают отрывки её фраз: «Он всю жизнь меня обманывал, менял любовниц, как перчатки. Ему плевать было, что мне больно… Я никогда для него ничего не значила».

Ложь. Это всё ложь! Я вижу, как отец смотрит на жену. Так не смотрят на человека, которого не любят и обманывают. Так смотрят на самое дорогое… В его заботе нет чувства вины, он ухаживает естественно и искренне… Это забота о любимом человеке, которого боишься потерять.

Звонок в дверь. Это приехала скорая помощь… Сделав глубокий вдох, иду открывать. Даже интересно, как эта стерва будет выкручиваться из ситуации. Она ведь ничем не больна, и врач это сразу же поймет.

В дом заходят двое крепких мужчин с уставшими лицами. Подходят к «больной», спрашивают, что с ней произошло, меряют ей давление.

Папа не отходит от жены, рассказывает врачам про то, как бедняжка переутомилась, весь день стоя у плиты, про якобы бессонные ночи… Он гладит её по руке с такой нежностью, что меня начинает подташнивать.

Степанова слабо улыбается и бормочет: — До этого всё было нормально… Просто внезапно мне стало плохо, и я почувствовала, что сейчас упаду в обморок. Её взгляд скользит по мне. Он холодный и торжествующий. Она явно хочет сказать: «Даже не пытайся, все равно проиграешь». Чтобы хоть как-то успокоиться, возвращаюсь к праздничному столу. Ко мне сразу же подсаживается любовник Степановой. Мой бывший любимый… ублюдок.

— Сонь, не переживай, — произносит он своим бархатным, идеальным, будто поставленным голосом, который раньше сводил меня с ума. — С твоей мамой всё будет в порядке. Просто она переутомилась, — наливает вина, пододвигает блюдо с моим любимым салатом из ананасов. Слово «мама» режет слух…

Его колено касается под столом моего. Будто бы случайно… Резко отдергиваю ногу.

— Давай выпьем, — он поднимает свой бокал, его глаза блестели — он явно получает удовольствие от этой игры. — Всё-таки у твоего отца день рождения…

От близости предателя, от запаха его дорогого парфюма и лжи, которая исходила от него, меня начинает мутить. Он не хочет меня видеть, не хочет говорить со мной. Всего лишь выполняет приказ своей любовницы.

— Слушай, познакомь нас… А то как-то неудобно — мы сидим за одним столом и не знаем, как друг друга зовут, — поворачиваю голову в сторону и вижу того самого незнакомого молодого мужчину.

— Соня, это Глеб, — нехотя отозвался любовник Степановой. — Мой младший брат. Развлекался заграницей и вдруг решил порадовать нас своим присутствием.

— Я не развлекался, а учился заграницей. Не надо завидовать, — возразил он.

— Ага… А это моя невеста Соня, — пододвигается ко мне еще ближе.

— Бывшая… Бывшая невеста. Если ты не заметил, мы с тобой расстались.

— Сонь, ну хватит. У тебя какой-то кризис… Он у многих невест бывает… Скажи, что именно тебя беспокоит? — внезапно он наклонился ко мне так, что его дыхание коснулось моей щеки. — Давай поговорим об этом… Я уверен, что всё можно решить… Давай начистоту. Что тогда случилось? Почему ты сбежала?

Звук его голоса впивается в кожу острыми кинжалами. Бросаю на лжеца быстрый взгляд… Внутри будто что-то обрывается. — Хочешь знать, почему я сбежала с нашей свадьбы? Хочешь знать правду, которую ты так упорно выспрашиваешь? — срываюсь я.

За столом воцарилась тишина. Присутствующие замерли в ожидании страшной тайны, которую я вот-вот открою. Они перестали пить, перестали есть, разговаривать. Все взгляды устремились на меня…

— Соня, ты… ты, — любовник Степановой догадался, что я хочу сказать. Его холёная, румяная физиономия внезапно стала бледной, как полотно, а губы задрожали.

— Что? Не хочешь, чтобы я говорила правду? Ты же так упорно меня об этом просил… Ну так держи! — рявкаю я. — Я сбежала потому, что увидела, как мой любимый жених спия с моей так называемой матерью. В подсобке загса. Цинично и мерзко… Ну как, ты всё еще считаешь, что всё можно решить?

Кто-то из гостей ахнул. Любовник Степановой отшатнулся от меня так, будто я плеснула ему в лицо кислотой. Его маска идеального мужчины треснула, обнажив лживое и трусливое нутро.

— Соня, послушай… Возможно, ты что-то видела и не так поняла… Ты сделала неправильные выводы, — испуганно озираясь по сторонам, бормочет он. — Между мной и твоей матерью ничего нет. Мы просто разговаривали в … в той комнате. Я волновался перед свадьбой, а она меня успокаивала.

— Хм-м. Можешь не утруждаться — я всё видела… И слышала! — встаю со стула и упираюсь ладонями о стол. Он сейчас как опора в кошмаре моей реальности.

— Женя, как ты мог?! С матерью Сони! Отвратительно! — возмутился кто-то из гостей. Я даже не поняла, кто именно. Все они будто слились воедино…

— Тогда в загсе я многое узнала, — я словно неслась в пропасть. Быстро. Без остановок. — Оказывается, на мне ты женился по приказу своей любовницы. Ты же как марионетка, делаешь то, что она велит. Со всем соглашаешься, не перечишь, — делаю паузу и перевожу взгляд на бывшего жениха.

Сейчас начнется самое интересное… Адюльтер — это одно, а вот заказное убийство — нечто совсем другое.

— Соня, ты о чем? Хватит уже. Если тебе есть что мне сказать, пойдем на кухню… Зачем при всех это делаешь?

— Ну нет, пусть все слышат, что твоя любовница Надежда Степанова собирается убить своего мужа. Ты обо всем знаешь и даже не собираешься ей мешать, — ощущение, словно я выпустила наружу гной, разъедавший меня целую вечность.

Делаю глубокий вдох, и воздух обжигает мои легкие, будто бритвой. В комнате повисла тишина. Тяжелая и густая. Дядя Саша поперхнулся вином, тетя Альбина резко побледнела…

— Это бред! Ты врешь! Может, ты вина перепила, и тебе лучше поспать?! — злобно рявкает предатель.

Горло сжимается тугим узлом. Сейчас нужно продолжать. Сейчас или никогда… — Это не бред, и ты это прекрасно знаешь, — произношу уверенно, без единой дрожи. Я сама удивляюсь своей решимости.

— Соня… Ты уверена? Может, тебе показалось? Послышалось? Надя — хорошая женщина, она не способна на такое, — моя крестная от таких новостей часто моргает глазами, словно пытаясь выкинуть этот бред куда подальше. — Дорогая, успокойся, сядь, наверное, ты что-то перепутала. Бросаю взгляд на гостей — они смотрят на меня с ужасом и … жалостью. Думают, мол, «Бедная девочка, приревновала жениха к матери, вот у нее фантазия и разыгралась»…

— Вижу, никто мне не верит. Ладно, сейчас вы сами всё услышите, — включаю запись. Гости замирают, слушают и в страхе смотрят на меня.

«Мы убьем Степанова, — отчетливо слышится голос моей мачехи. — Я прямая наследница… После его смерти я получу всё и смогу, наконец, вдохнуть спокойно. Мы уедем в другой город… в другую страну. На другую планету, если захочешь».

«Надя, и кто, по-твоему, будет убивать твоего мужа? Если ты на меня рассчитываешь, то сразу скажу — я этого делать не буду. Я не убийца и не собираюсь им становиться», — возражает её любовник.

«Милый, никто и не просит тебя убивать Степанова… Я уже нашла нужного человека… Давно уже пора избавиться от этого монстра. Он годами уничтожал меня. Изо дня в день втаптывал в грязь. Пришло время расплачиваться».

«Ты не боишься, что его поймают, и он сдаст тебя с потрохами? Надя, ты пойдешь как заказчик»… «Его не найдут… Он профессионал… Деньги у меня есть. Я их годами откладывала… Всё будет отлично, милый, не волнуйся».

Гости будто перестали дышать… Каждое слово, вылетающее из телефона, искажало их лица, разбивало вдребезги комфортный мир, к которому они привыкли.

За спиной раздался звон бьющегося стекла и хруст. Я обернулась и увидела отца. Он стоял в проеме двери и, не мигая, смотрел на меня…

На лице отца ни кровинки, оно белое, как мел. Он будто резко постарел — морщинки на его лице стали более отчётливыми и глубокими. — Что… это? Откуда у тебя эта запись? — спрашивает он каким-то чужим голосом.

— Я записала. Пошла в квартиру бывшего жениха за вещами, а там у него в гостях твоя жена. Естественно, они меня не видели…

— Включи ещё раз, — просит он. — Я не всё расслышал.

— На, — даю ему в руки смартфон. — Слушай, сколько хочешь. Я записала самое интересное… Отец молча берёт у меня из руки телефон. Его пальцы дрожат… Он нажимает «play» и отходит к окну.

Слушает… Внимательно, вгрызаясь в каждое слово. С каждой секундой его лицо меняется. Изумление и боль уступают место чему-то страшному, первобытному… Глаза отца наливаются кровью, и он быстрыми шагами идёт в спальню.

Бросаюсь за ним… Вдруг он задумал убить стерву. Нет, нет, этого нельзя допустить. Его посадят в тюрьму, а лучше пусть в это заведение отправится заказчица убийства.

Застываю на пороге и вижу, что мачеха уже не изображает из себя больную. Она нервно роется в шкафу и явно ищет что-то ценное. Документы или деньги… На кровати спортивная сумка, полная вещей. Она услышала про запись и решила смыться…

Заметив нас, лживая змея замерла. На её лице мелькнул неприкрытый животный страх. — Куда это ты собралась? Стоять! — рычит на неё отец. — Любовника, значит, завела… Убить меня задумала.

— И ты ей поверил?! Да она эту запись подделала, чтобы меня подставить, — решительно подходит к двери и пытается выйти. — Я не хочу больше жить с тобой. Давно надо было уйти.

— Стоять! — хватает её и кидает на кровать. — Чего тебе, тварь, не хватало?! Всё у тебя было… Я же тебя из грязи вытащил: ты на кассе в магазине стояла, работала за копейки. Женился… После этого ты ни дня не работала. В золоте купалась… Драгоценности, курорты, шмотки… Всё у тебя было, — лицо отца искажено такой болью и яростью, что на него страшно смотреть.

Услышав эти слова, мачеха резко выпрямилась. Страх в её глазах исчез… Теперь в них только холодная, ядовитая ненависть. — В золоте, говоришь, я купалась? — произносит тихим, шипящим голосом. — Да, ты мне всё покупал… Но что просил взамен… Забыл?! Да я терпела от тебя всё! Я жила по твоим правилам… Шаг в сторону — и сразу расстрел. Сплошной контроль, отчёт о каждой потраченной копейке! — она повышает голос на октаву. — Ты изменял мне, при этом сам ревновал, следил, контролировал. Но тебе этого было мало… Ты решил ещё больше втоптать меня в грязь… Ты притащил сюда её! Она резко ткнула пальцем в мою сторону.

Вздрагиваю, как от пощёчины.

— Думаешь, я дура? Думаешь, я не поняла, что Соня — не дочь твоего погибшего друга! Её тебе твоя любовница родила! Я даже знаю, как её зовут… Полина. Полина Крылова… Я читала вашу переписку! Я всё знала! Но боялась сказать… Ты же меня бы выгнал на улицу без гроша.

Звучит жалко… Терпеть всё только потому, что тебя могут выгнать на улицу без денег.

Отец ошеломлённо замер. Бросив на него взгляд, замечаю, что он ещё сильнее побледнел.

— Заткнись! — прохрипел он. — Заткни свой рот!

— А я всё уже знаю, папа, — спокойно роняю я. — Мне уже всё равно… Она мне никто… Самое главное, что ты мой родной папа, а остальное неважно… Что ты дальше будешь с ней делать?

В эту минуту папа не смотрел на лживую жену. Он смотрел только на меня… Я его единственная точка опоры. Потом его взгляд неотвратимо, как лезвие гильотины, переместился на мою мачеху.

— Я так понимаю, твой киллер собрался меня на охоте грохнуть? Он уже ждёт меня, да? — жёсткий голос отца угрожающе звучит в этой некогда уютной комнате.

— Я ничего тебе не скажу, — упрямо трясёт она головой.

— Скажешь… У тебя выбора нет. Давай его контакты. Немедленно, — требует отец.

— Нет, — на физиономии мачехи вдруг появилось обиженное, страдальческое выражение. Она строила из себя жертву!

— Я тебе в последний раз говорю — давай контакты киллера. Думаешь, я в игры играю? — в голосе отца звучит угроза. — Ты же не зря боялась меня все эти годы… боялась того, кем я был. Если откажешься, эту информацию из тебя выбьют. Он говорит это без тени сомнений, без капли жалости.

В его словах только холодная, выверенная ярость мужчины, которого предали и приговорили к смерти.

— Мразь! — завизжала она. — Я знаю, что ты бывший бандит! Убийца, гад… Мразь! Ты не посмеешь мне угрожать! Думаешь, за меня некому заступиться?!

Она мечется взглядом по сторонам, ища спасения. Потом начинает кричать в сторону открытой двери: — Женя! Помоги мне! Женя!!! Отец зловеще усмехнулся.

— А твой любовничек, похоже, смылся, — произнёс он с ледяным презрением. — Ничего. Мы до него позже доберёмся.

Совсем недавно дом отца был наполнен смехом и звоном бокалов, а теперь в нём слышны истеричные всхлипывания и угрозы. Большая часть гостей разъехалась по домам. Остались только самые близкие…

Выхожу из спальни, оставляя отца наедине с лживой женой. Нужно подышать свежим воздухом, иначе я сойду с ума. На террасе тихо и спокойно.

Вдыхая влажный, пряный воздух, невольно любуюсь садом. Отец любит его… Ухаживает за каждым кустом, за каждым деревцем. Это успокаивает его и несёт покой. Пахнет чёрной смородиной, малиной, ещё не просохшей после дождя землёй… Пахнет радостью и жизнью. Это рай… А между тем в стенах этого чудесного дома воцарился ад.

Что будет с отцом? После такого предательства он вряд ли женится снова… От этих мыслей закружилась голова, и горло сжал знакомый спазм.

Пытаясь успокоиться, я закрываю глаза и… слышу рядом тяжёлые шаги. С недоумением смотрю, как из-за угла дома выходит… любовник мачехи. Он идёт нерешительно, крадучись, недобро глядя на меня.

— Ты что здесь делаешь? Я думала, ты сбежал, струсил, не стал помогать своей любовнице… Хотя так и есть — в доме тебя нет, значит, ты сбежал, — смотрю на бывшего жениха как на мерзкое насекомое. Он остановился, и его лицо, когда-то казавшееся мне таким безупречным, исказила гримаса злобы.

— Ну, ты и тварь, — прошипел он. — Ты еще и ерничаешь. Если бы не ты… Какого чёрта ты вообще попёрлась в мою квартиру и начала подслушивать… Записывать? Кто тебя туда звал?

В его глазах не осталось ни капли того света, той лёгкой насмешки, что когда-то заставляла моё сердце биться чаще. Теперь это были просто две чёрные дыры, пожирающие всё вокруг…

На секунду я даже застыла. Не от страха, а от омерзения… Он не думает о своей любовнице, хотя бы немного не переживает за её мужа, он не мучается чувством вины… Нет! Его волнует только собственная шкура.

— То есть ты считаешь, что я виновата? Надо было, молча уйти и позволить вам убить моего отца?! — взвизгиваю я.

— Не знаю… Но сейчас… Знаешь, что сейчас будет? — делает шаг в мою сторону. — Надя — твоя мать, между прочим, которая тебя воспитала, сядет в тюрьму. Твоя папаша-бандюган постарается. А я пойду, как сообщник… хрен знает на сколько. Я не хочу в тюрьму… У меня вся жизнь впереди, а тут такое.

— И ни слова про любовь… Как же так? Ты же своей ненаглядной дифирамбы пел, в любви признавался, а когда запахло жареным, то сразу в кусты, — выдохнула я, глядя на него как на паука, выползшего из тёмного угла. — Только шкурные интересы. Какой же ты мелкий… Ничтожный. Как я раньше этого не замечала? Я смерила его презрительным взглядом. — Ты же любишь Наденьку, иди к ней, помоги с разборкой, хоть честно по роже от моего отца получи… Заслужил! Или на это мужества не хватает?

В этот момент в его глазах появилась злоба. Та самая… Звериная. Его лицо перекосило от ярости. — Гнида! — зарычал он — Мне уже терять нечего! Это ты во всём виновата! Мелкая, ничтожная тварь… Ненавижу тебя! — крикнул он и ринулся ко мне.

Я не успела ничего сказать, не успела даже испугаться по-настоящему. Я увидела, как его пальцы сжали рукоять ножа, как мышцы на его предплечье напряглись для удара… Инстинктивно, спасаясь от удара, я отпрянула назад и вдруг увидела, как кто-то схватил любовника моей мачехи. Это был Глеб…

Послышались глухие удары, хриплый выдох, стон. Мерзавец, который только что пытался убить меня, грузно рухнул на землю, а нож отскочил в сторону. Всё произошло так быстро, что сознание отказывалось складывать картинку в целое.

Глеб, не говоря ни слова, с силой прижал брата к земле, вывернув ему руку за спину… Одним рывком сдёрнул с себя кожаный ремень и несколькими уверенными движениями стянул запястья брата. — Не дёргайся, — бросил он сквозь зубы и потащил его в дом.

Мерзавец упирался, бормотал что-то невнятное… — А у нас тут полный комплект, — криво усмехнулся Глеб. — Заказчица убийства, её сообщник — маньяк-убийца. Сейчас люди твоего отца приедут и вытащат из этой, — брезгливо поморщился он, выбирая слово, которым можно назвать мою мачеху, — вытащат из неё имя киллера и всё… Красота.

— Соня, с тобой всё нормально? Он тебя не задел? — Глеб внимательно смотрит на меня.

— Ерунда… Слегка полоснул по ладони, — я только сейчас заметила неглубокий порез на своей ладони.

— Рану надо обработать. Пойдём в дом… И ты бледная. Тебе прилечь надо.

— Соня, ты меня слышишь? — голос Глеба прозвучал совсем рядом, глухо, будто из-под толщи воды.

— Голова… закружилась, — выдохнула я, и собственный голос показался мне каким-то чужим… Тонким и слабым.

Он слегка обнял меня за плечи и повел вперед. Потом усадил на диван в гостиной, на мягкую кожу, которая казалась почти ледяной. Я откинулась на спинку и, пытаясь прогнать накатывающую тошноту, на мгновение закрыла глаза.

— Отпусти меня, Глеб! Ты чего? Я же твой брат! — вопли мерзавца заставили меня вздрогнуть. Я хочу, чтобы он ушел… Исчез. — Какого черта ты меня связал? Что собираешься делать? — орет он, дергаясь и пытаясь освободиться от ремней.

Глеб подошел к брату, схватил его и, не обращая внимания на вопли, потащил через гостиную в сторону спальни моего отца. — Глеб, ты чего творишь?! Хочешь меня этому уроду сдать?! Он же убьет меня! Мы же братья… Глеб. Ты же пожалеешь об этом, — скулил любовник Степановой.

— Я пожалею? Ты уверен? Ты только что девушку хотел убить, козел… — прорычал Глеб сквозь зубы. — А до этого ты что творил? Забыл? Может, тебе напомнить?

В его голосе не было злости. Только беспощадная констатация факта. В этот момент из кабинета вышел отец. Он замер на пороге. Внимательно посмотрел на меня, потом на Глеба, волочащего по полу любовника его жены.

— В чем дело? — спросил он.

— Он на Соню с ножом напал, — бросил Глеб, не останавливаясь.

В глазах отца мелькнуло что-то дикое и первобытное. Он подскочил ко мне, присел перед диваном, схватил мои руки… — Сонька… Дочка… Ты ранена?

Я показала ему на руку с неглубокой царапиной. — Ерунда… Само заживет. Если бы не Глеб, наверное, не сидела бы сейчас здесь… Не везет мне с руками, — горько усмехнулась я. — Левая рука сломана, правая порезана.

Отец резко встал и направился к нападавшему. Его мышцы напряглись, кулаки сжались. Он был похож на разъяренного льва… — Урод… Выродок… — прорычал он. — Я тебя закопаю.

Мерзавец, которого Глеб бросил на пол у стены, вдруг усмехнулся. Злобно, вызывающе… — Ну давай, старый… начинай. Что же ты остановился?! — выдохнул он, глядя ему в глаза. — Я спал с твоей женой, хотел убить твою дочь! Ты же хочешь меня убить — по глаза вижу. Ну, давай, тебе никто не помешает.

Провокация была настолько очевидной, что я начала кричать: — Папа, не трогай его! Он это специально говорит! Просто сдай его, куда надо, пусть отвечает! Не ввязывайся!

Но было уже поздно… Отец, не раздумывая, нанес сопернику пару смачных ударов в лицо, потом резко развернулся и, тяжело дыша, отошел к окну.

Постоял пару минут и подошел к бару, налил себе полстакана виски и залпом выпил. — Сейчас приедут мои люди, — сказал он тихо. — Соня, езжай домой. И ты, Глеб, тоже… Проводи ее, помоги, если нужно.

Фраза «мои люди» прозвучала как приговор. Зловещий и окончательный…

Меня бросило в жар. Я знала, что значит эта фраза. Сейчас мой отец крупный бизнесмен, а раньше был связан с криминалом. Связи у него остались, и сейчас он ими воспользуется.

Странно, что мачеха, зная это, решилась на заказное убийство… Она явно не в себе. Отец может сдать любовников в полицию, а может решить всё иначе. Быстрее и беспроблемнее. От его жены и её сообщников не останется и мокрого места. Они просто исчезнут. А мне бы хотелось, чтобы они предстали перед судом… Чтобы все было по закону. Но закон для отца всегда был понятием растяжимым.

Глеб, молча, кивнул, потом подошел ко мне и протянул руку. — Соня, пойдем? Машина уже возле дома.

Бросаю на брата-предателя пристальный взгляд. А он симпатичный… Даже очень. Крупные, мужественные черты лица, густые, почти черные волосы… Спортивная, подтянутая фигура, красивые, серые глаза. Но это сходство… Его нельзя не заметить! Та же линия скул, тот же разрез глаз. Он был очень похож на Женю… Как две капли воды. И это сходство пугало меня до дрожи. Ведь мужчина, которого я любила, оказался чудовищем.

А вдруг и Глеб такой же? Сейчас он кажется благородным, честным, проявляет симпатию, ухаживает… Но что будет, если я ему доверюсь?

Прошло три недели.

— Я буду омлет с зеленью, — говорю я официанту. — Капучино. Двойной… Еще, пожалуй, вишневый пирог и творожную запеканку с вареньем, — аппетит после тренировки просто зверский.

Глеб рассмеялся. — На зиму запасаешься? — спросил он, с обожанием глядя на меня. — Ни в чем себе не отказывай… Я тебя и полненькую любить буду.

От неожиданности меня даже в жар бросило. Он признался мне в любви! Просто так, вскользь, во время обеда…

Мы с Глебом встречаемся уже три недели, а он ни разу не говорил мне такие слова. Хотя я догадывалась, что дорога ему. Чувствовала… Видела, как Глеб тянется ко мне, как дорожит, как касается, как смотрит. Но о любви он сказал только сейчас…

Я замерла, лихорадочно соображая, что мне ответить. Сказать, что я тоже его люблю? Не могу… Эти слова словно застряли где-то в грудной клетке, не желая складываться в предложение. Я еще не готова к этому.

Я без ума от Глеба, но мне не дает покоя то, что он родной брат Жени. Он похож на него внешне, даже иногда говорит с такими же интонациями, что я вздрагиваю и замыкаюсь в себе. Я знаю, что это глупо — Глеб совсем не такой, как его брат. Но мне нужно время, чтобы окончательно справиться со страхом, который глубоко засел в душе.

Смущенно улыбнувшись, я сделала вид, что не расслышала его слова или не поняла их значение. А потом, услышав звук открывающейся двери, обернулась и увидела, как в кафе зашла Анна Васильевна — мать Глеба и Жени, моя несостоявшаяся свекровь.

От взгляда этой женщины мне стало не по себе — он был полон негодования и осуждения. Меня бросило в жар, а потом резко в холод. Раньше Анна Васильевна при встрече со мной улыбалась, искренне интересовалась моими делами, рассказывала о себе. А теперь она ненавидит меня. Это обидно, ведь я ни в чем не виновата…

— Мама, здравствуй! Садись к нам. Тут очень вкусно кормят, — при виде матери Глеб сначала растерялся, а потом взял себя в руки.

— Хорошо, если вкусно… Есть очень хочется. Я сегодня без завтрака, поехала в больницу анализы сдавать. Надо было натощак. Потом побежала по делам, забегалась… В общем, — тараторила Анна Васильевна. — Сынок, а почему вы… почему вы сидите в кафе? Я имею в виду вместе, — спросила она, бросив на меня красноречивый взгляд, в котором читался один-единственный вопрос: «Как ты смеешь?»

— Глеб, что происходит? — тихо спросила она, переводя взгляд на младшего сына. — Если вы случайно встретились и решили пообедать, то… почему ты держишь Соню за руку?! — почти выкрикнула она дрогнувшим голосом.

Я резко отдернула ладонь… Глеб не говорил матери про наши отношения. Он скрывал… Боялся ее реакции.

— Мам, — Глеб сделал глубокий вдох, и его голос стал тверже. — Мы с Соней вместе. Мы встречаемся… мы — пара.

Услышав эти слова, женщина резко побледнела, вскочила со стула, а потом медленно опустилась на него снова. В этот момент к нашему столику подошел официант. — Добрый день! Будете что-нибудь заказывать? — спросил он у матери Глеба.

— Ничего не надо… Я пока не готова… Аппетит пропал, — рявкнула она, и, когда официант удалился, негодующе уставилась на сына.

— Как ты можешь с ней встречаться? — прошептала она, бросая на меня ненавидящие взгляды. — Она же… она посадила твоего брата! — последние слова она почти выкрикнула.

— Ваш сын хотел меня убить! — мой голос дрожал, но слова звучали четко. — Мне нужно было простить его?! Вы бы простили своего убийцу?!

— Мама, Соня права, — резко вступился за меня Глеб. — Она не виновата, что этот… за решеткой. Так ему и надо. И если на то пошло, то я тоже виноват в том, что он за решеткой — я помог Соне, дал этому козлу в морду, связал…

— Ты не виноват! — в ее глазах читалась такая боль, что меня даже передернуло. Я понимаю, что она мать, и родной ребенок для нее всегда будет самым лучшим на свете. Несмотря ни на что… Но обвинять меня — это как-то совсем за гранью. — Ты кинулся спасать человека, потому что благородный, хороший человек. Мужчина! А Соня… могла бы забрать заявление, но она этого не сделала.

И тут до меня дошло. Окончательно и бесповоротно. Она сделала меня крайней. А что? Это очень удобно! Ее Женя использовал меня в своих мерзких играх с любовницей, а потом кинулся с ножом, а виновата во всем я. Какая нехорошая… Не захотела молча сложить лапки и дать себя убить. — Глеб, — решительно произносит Анна Васильевна. — Прекрати эти отношения. Или ты мне больше не сын.

— Ты понимаешь, что это ненормально? От неё одни беды. Я не хочу её больше видеть, — прошептала она. Шепот женщины был обжигающим, как удар раскаленной проволокой.

— Мама, давай поговорим об этом в другом месте, — Глеб попытался встать, но мать резким движением руки остановила его.

— Нет, мы поговорим здесь. Больше возвращаться к этой теме я не буду! — её голос сорвался и стал визгливым. Она уставилась на меня взглядом, полном ненависти: — Ты… Ты погубила одного моего сына. И теперь пришла за вторым?

Во рту мгновенно пересохло. Виновата… Я была виновата просто потому, что дышала, потому что не позволила себя зарезать.

— Анна Васильевна, я…

— Молчи! — она бросила это слово, как плевок. — Ты должна забрать заявление. Ты должна! Женя сидит в этом ужасном месте… Из-за тебя сидит!

— Хватит, мама! — вмешался Глеб. — Прекрати. Соня не заберет заявление… Он хотел её убить.

— Врёшь! Она его спровоцировала… Она его довела! Он любил её, и из ревности на неё напал, — голос Анны Васильевны дрожал, в нем слышались слезы… бешенства.

— Любил? — Глеб горько усмехнулся. — Да твой Женя — моральный урод. Он вообще не способен на любовь… Он всегда был уродом! Ты это прекрасно знаешь. Помнишь Катю Семёнову? Она его любила, а он что с ней сделал? Выложил её интимные фото на весь школьный форум… У девчонки нервный срыв был, она в больницу из-за этого попала. А ты что говорила? Ну… ну, вспомни! Мальчик погорячился, он же не хотел. Он всегда хотел, мама… Он получает удовольствие, ломая людей!

Он говорил громко, с надрывом, пытаясь достучаться до матери, но это было бесполезно — лицо женщины оставалось каменным. Она не слышала и не хотела слышать.

— Неважно, что он сделал… Он твой брат. Родной человек, близкий по крови, — выдавила она. — А она… она никто! Я требую, чтобы ты бросил её, или ты для меня больше не сын.

— Нет, — тихо сказал он. — Я не брошу Соню. Она ни в чем не виновата… И, кстати, ты ведь не знаешь, что Женя никогда её не любил? Он спал с её матерью… И он что, он не мерзавец? Для тебя это нормально?! Мать, очнись ты уже, наконец!

— Это неправда… Это ложь, ложь, — бормотала она, как безумная. Потом резко побледнела. Нет, не просто стала бледной, а будто выцвела изнутри и стала прозрачной, как восковая бумага. Губы женщины беззвучно шевелились… Она схватилась за сердце и вдруг… она начала сползать на пол.

— Мама! — закричал Глеб и кинулся к матери, пытался поднять, пытался нащупать пульс. Мои пальцы сами набрали номер «скорой». Ровным, будто чужим голосом я четко назвала адрес кафе…

Всё вокруг рушилось. Словно кто-то дёрнул за ниточку, и весь этот хрупкий мир, который я пыталась выстроить за последнее время, сложился карточным домиком. Я приношу людям несчастье… Наверное, мне лучше быть одной.

*******************************************

Глеб говорил с врачами, а я стояла рядом, чувствуя себя лишней. Все-таки Анна Васильевна права — от меня одни беды. В кармане завибрировал телефон. Отец…

— Пап? У тебя всё нормально?

— Да, всё хорошо… Соня, я по делу звоню. Ну, всё… твоей мачехе предъявили обвинение.

— Так быстро? Отец усмехнулся: — Согласен… Быстро. Эта гадина будет долго и упорно сидеть за то, что хотела убить меня. И за всё, что она сделала с тобой.

Я закрыла глаза. Мне казалось, что я стою в эпицентре какого-то стихийного бедствия. Но решаются в нем не города, а судьбы. А я хотела всего лишь простого человеческого счастья.

И тут мне в голову приходит отчаянная мысль — надо разыскать свою настоящую мать, посмотреть на неё, увидеть, как она живет. Мачеха даже назвала её имя. Полина Крылова…

Я не знаю, зачем мне это нужно. Может, я просто хочу понять, что со мной не так. Меня с легкостью бросила родная мать, а та, что воспитала с пелёнок, так и не смогла полюбить.

— Пап, скажи… Мою родную мать зовут Полина Крылова? — резко выдохнула я.

От неожиданности отец даже закашлялся: — Соня… Малышка, да зачем тебе это знать? Не нужно тебе это.

— Пап, нужно… Я не успокоюсь, пока не узнаю, что хочу. Пожалуйста, скажи, мою мать зовут Полина Крылова?

— Да. Но у меня нет её контактов. Может, её и в живых уже нет. Слышал, что она уехала в Ростов…

— Пап, я сейчас приеду, и ты мне всё расскажешь. Я имею право знать правду.

Отец ждал меня на пороге своего дома. По его лицу было видно, что он волнуется. Я приехала не просто в гости, а с расспросами о вещах, которые он хотел навсегда оставить в тайне.

— Соня, — голос его дрогнул, когда он обнял меня. — Проходи. Чай будешь? Может, кофе… вина?

— Ничего не надо… Папа, — начала я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотела. — Ты же знаешь, я не просто так пришла… Расскажи мне про мою настоящую мать. Кто она? Что за человек? Как ты вообще с ней познакомился?

В детстве и юности мне казалось, что я живу в идеальной семье. Родители почти не ругались, покупали мне всё, баловали. Мы были картинкой из глянцевого журнала… А на самом деле за этим идеальным фасадом скрывалась грязная ложь. Фальшь, прогнившая насквозь.

Отец потупил взгляд, его пальцы нервно теребили край диванной подушки. — Соня, ты, наверное, меня осуждаешь, — выдохнул он. — Думаешь, что я сам виноват, что жена меня киллеру заказала? Да, я изменял жене…

Несколько секунд я молча смотрела перед собой, не зная, что сказать. Отец для меня всегда был и будет самым близким человеком. Хорошим и родным… И даже если он делал в жизни что-то нехорошее, я всё равно всегда буду его любить.

— Папа, я вовсе так не думаю, — прошептала я.

Он посмотрел на меня с такой надеждой, что мне стало больно. — Я не бабник, не думай, — он умоляюще сложил ладони, как будто собирал в них рассыпавшиеся осколки своего достоинства. — Я любил Полину.

— Пап, это твоя личная жизнь… — голос мой сорвался. — Я не стану лезть в неё, осуждать. Просто скажи… — Я сглотнула ком, вставший в горле. — Скажи, почему она так легко отказалась от меня?

Отец скривился, и на его лице появилась такая мука, будто он проглотил что-то острое и колючее. — Соня… Она была замужем. Он произнес это так тихо, что я едва услышала его слова. — Вот такая вот история… мерзкая. Два женатых человека встретились и влюбились. Если бы Полина не была замужем, я бы из-за неё бросил свою жену. Но она ни в какую не хотела разводиться с мужем. Жалела его, говорила, что он без неё не сможет.

— Странная жалость! — вырвалось у меня. — Мне кажется, лучше сразу отрубить руку, чем она будет годами гнить. Разве не так?

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, но в глазах не было ни капли веселья. — Так и есть, малышка, всё так, но она была уверена в этом. Переубедить её было нереально.

— Но она забеременела от тебя. Разве это не повод, чтобы уйти от мужа? — мой вопрос прозвучал как обвинение, и я не смогла его сдержать.

— Повод… Но только не для Полины.

Во рту у меня пересохло. Горло сжалось. — Так моя мать — бездушная тварь? — выдохнула я. — Она легко отказалась от родного ребенка? Отдала меня как какую-то вещь… Потрепанную и ненужную.

Отец поморщился, будто от физической боли. — Соня, пожалуйста, не называй её так. Она не тварь. Она просто… не хотела детей. Вообще. Это было для неё как болезнь, как наваждение. У Полины не было потребности в материнстве… Звучит странно, но такое бывает.

Оказалось, что эта Полина Крылова сначала даже не знала о беременности. У неё были какие-то проблемы с циклом, и месячные шли нерегулярно. Симптомов беременности почти не было. А когда она всё-таки узнала о том, что у неё будет ребенок, делать прерывание было уже поздно.

— Соня, я даже не знаю, жива ли она сейчас. Мы расстались, как только она… как только она отдала тебя мне. Она не хотела тебя видеть. Не хотела кормить. Она… просто отказалась. Легко. Прости, что тебе пришлось это узнать.

Я морально готовилась это услышать, и по дороге к отцу много раз прокручивала в голове его возможные слова. Но это оказалось сложнее, чем я ожидала. Во мне будто что-то оборвалось… Меня родила женщина, для которой я была ошибкой, досадной помехой, портящей фигуру и её идеальную жизнь. А растила — другая. Лживая и циничная. Та, которая потом решила мою жизнь уничтожить.

Какая ирония! Грязная, циничная насмешка судьбы.

Отец вдруг поднялся с кресла, пошел к старому резному шкафу и достал оттуда маленькую, пожелтевшую по краям фотографию. — Держи, — он протянул мне фотографию. — Это твоя мать.

На снимке была ослепительная женщина с копной рыжих волос. Высокие скулы, небольшой нос, полные губы с легкой, насмешливой улыбкой. Глаза… светлые, вероятно, серые или зеленые, они смотрели прямо в объектив с вызовом, с какой-то царственной, почти хищной уверенностью. Она была похожа на актрису из старых голливудских фильмов… На существо из другого мира.

— Полина боялась растолстеть, боялась, что ребенок навсегда прикует её к дому, лишит свободы, — голос отца прозвучал приглушенно. — Она боялась за свою жизнь… Я знаю, что связался с женщиной… недостойной и эгоистичной. Но я любил её. А это чувство… оно не поддается контролю. И логике.

Я смотрела на эту женщину, на свою мать, и не чувствовала ничего. Ни любви, ни ненависти. В моей душе была холодная и зияющая пустота.

Через час я была уже у себя в квартире. Сидела, склонившись над ноутбуком, пытаясь найти данные о своей биологической матери.

Полина Крылова… Женщин с таким именем и фамилией, которые примерно подходят по возрасту, сотни. Тысячи. Я просмотрела множество профилей, всматриваясь в черты лица, пытаясь поймать знакомый изгиб губ, разлет бровей, что-то, что напомнило бы мне ту единственную выцветшую фотографию, которую отец хранил в ящике своего стола.

Я почти сдалась. Это было похоже на поиск иголки не в стоге сена, а в бескрайнем поле. Бессмысленно и глупо… Зачем я это делаю? Что я хочу найти? Оправдание? Объяснение? Наверное, я просто хочу убедиться, что она существует не только на старом снимке и в отцовских воспоминаниях.

И тут я нашла её! Те же огромные глаза, та же копна рыжих волос, та же линия подбородка. Только взгляд стал другим… Я зашла на страничку профиля и развернула фото на весь экран.

Без сомнения, это она! Красивая, ухоженная женщина с уверенным взглядом и довольной улыбкой. На ней было светлое платье, а за спиной виднелся ухоженный сад с цветущими яблонями.

Я замерла, не в силах оторвать взгляд. Задыхаясь от волнения, я просматривала её фотографии. Вот моя мать, радостно смеясь, обнимает высокого седовласого мужчину. Подпись: «С моим любимым мужем». А вот она с мужем на пляже…

С изумлением вижу на фотографиях детей: мальчика лет десяти и девочку помладше с такими же, как у неё, огромными глазами. Они строят песчаный замок, и солнце заливает их всех своим счастливым светом.

А вот день рождения её сына. Большой торт со свечами, толпа гостей, аниматоры в костюмах супергероев. И она, Полина, стоит в центре, обнимая своего мальчика, и на её лице безмятежное счастье.

Отец утверждал, что его любовница категорически не хотела детей. Она бросила меня, а потом… родила двоих. Получается, что она просто не хотела… меня. А этих, получается, хотела? Что со мной не так?

Этот вопрос бился в голове, оглушая, вытесняя все остальные мысли… Я была бракованным экземпляром? Пробной версией, которую сочли неудачной и выкинули, чтобы потом создать идеальную семью?

Звонок телефона отвлек меня от безумных мыслей. На экране улыбающееся лицо Глеба.

— Соня? Ты где? — его голос, обычно такой родной и успокаивающий, сейчас для меня был чужим.

— Я… дома, — выдавила я.

— Что-то случилось? У тебя голос странный. Давай я приеду к тебе. Нам нужно поговорить.

— Нет, не надо, — выпалила я. — У меня… срочные дела. Мне нужно уехать. Прямо сейчас.

В трубке тишина. Тяжелая и звенящая. — Уехать? Куда уехать? Ты же никуда не собиралась… Соня, ты что, решила меня бросить из-за того, что моя мать против наших отношений? — в его голосе послышалось отчаяние. — Соня, это же бред. Мы же всё решили… Мне все равно на мнение моей матери. Я люблю тебя и хочу быть с тобой.

— Глеб, твоя мать тут не причем. Мне нужно уехать по другому делу.

— Соня, скажи, что случилось? Никуда не уходи, слышишь… Я сейчас приеду к тебе. Буду через пятнадцать минут.

Но я уже не слушала Глеба. Я резко сбросила звонок и, словно сомнамбула, схватила ключи от машины, телефон и вышла из квартиры.

На странице Крыловой был указан номер телефона. По нему я быстро узнала её адрес. Она живет в Подмосковье, в частном доме.

******************

Я толком не помню, как выехала на шоссе, как перестраивалась, как объезжала пробки. Мозг будто отключился, оставив только одну цель — увидеть женщину, которая меня родила и бросила. Просто посмотреть на неё в реальном времени, убедиться, что это не мираж, не чья-то злая шутка.

Через несколько часов я свернула в Банный переулок и искала дом номер восемь. А вот и он!

Я аккуратно припарковалась у соседнего дома и несколько минут просто сидела в машине, пытаясь успокоиться.

Моя биологическая мать поселилась в двухэтажном доме из красного кирпича, с большой верандой и ухоженным газоном. У ворот её дома и вдоль забора стояло несколько машин. Внезапно калитка открылась, и из неё, смеясь, вышла нарядно одетая пара. Они о чем-то весело переговаривались, потом сели в один из внедорожников и уехали.

А через минуту из-за забора донесся счастливый смех и звон бокалов. Там был праздник… Большой, шумный, веселый праздник, на котором мне не было места.

Я нашла в заборе маленькое отверстие и прижалась к нему. За забором был другой мир… Большой, светлый дом с гостиной, наполненной счастливыми людьми. Я не слышала их голосов, но видела, как дрожат плечи у мужчины с густой бородой, как запрокидывает голову смеющаяся девушка. Они поднимали бокалы, и свет играл на стекле, рассыпаясь искрами.

Стол ломился от еды и напитков, а в центре был огромный торт. И тут в комнату вошла рыжеволосая женщина. В руках она несла кувшин с напитком жёлтого цвета. Наверное, это был сок…

Я узнала её мгновенно. Это была та самая женщина с отцовской выцветшей фотографии, только она была намного старше. Всё-таки время не щадит никого, и особенно женщин с внешностью голливудских актрис.

Она поставила кувшин, потом подошла к мальчику, сидевшему во главе стола, и ласково обняла его. Ему лет десять, не больше. Рыжеволосый, похожий на неё… Она наклонилась к нему и поцеловала в макушку, а потом прижалась щекой к его щеке и что-то прошептала.

От её улыбки у меня перехватило дыхание. В этих простых движениях была вся нежность, вся любовь мира… Вся та любовь, которой она лишила меня много лет назад. От осознания этого я вздрогнула, и лица гостей вдруг превратились в уродливые, искажённые маски. Моё дыхание застряло в горле колючим комком, и я почувствовала, как почва уходит у меня из-под ног.

***************

Когда я пришла в себя, то лежала на земле, и лица чужих людей, размытые, как акварельные пятна, склонялись надо мной. — Девушка, вам плохо? Может, скорую? — взволнованно спросил какой-то мужчина.

— Нет… нет, не надо, — выдавила я, пытаясь сесть. — Всё в порядке. Я сейчас встану и уйду.

И я хотела уйти… Хотела раствориться, исчезнуть, только бы не быть на этом чужом празднике, на котором мне совсем не весело.

— Да куда ты пойдёшь? На тебе лица нет… Бледная, как мел, — раздался рядом бархатный женский голос.

Ко мне подошла она. Моя биологическая мать. Полина Крылова. Она присела на корточки, и я почувствовала тонкий запах духов и чего-то сладкого, ванильного. — Тебе нельзя сейчас уходить. Пойдём в дом, приляжешь, выпьешь воды, горячего чая.

Она вела меня сквозь расступившуюся толпу в свой дом. И я шла…. Будто на казнь. Почти не дыша и не разбирая дороги.

Полина Крылова усадила меня за праздничный стол и налила в кружку чай. — Пей, — в её голосе прозвучала почти материнская забота. — И ешь, что хочешь.

Она отрезала мне кусок кремового, воздушного торта. Я взяла вилку, отломила кусочек, но не смогла заставить себя хотя бы откусить его. С дрожью в душе я наблюдала за своей матерью. Она поправила растрепавшуюся прическу маленькой девочки, улыбнулась мужу, потом обняла мальчика, прижала к себе, и он, смеясь, уткнулся лицом в её плечо.

Каждое её движение было наполнено такой нежной заботой, что во мне закипела дикая ярость. «Лживая! — вопила я внутри. — Лживая тварь! Идеальная мать семейства… Сейчас она ухаживает за вами, а могла легко бросить. Вам просто повезло. Повезло родиться позже, когда она перестала бояться испортить фигуру. Ваша мать вообще не хотела детей! Она тряслась за свою свободу до такой степени, что отдала родную дочь и тут же забыла о ней!»

— Ну как ты, дочка? Пришла в себя? — склонился надо мной седовласый мужчина. Муж моей биологической матери…

От неожиданности я вздрогнула и чуть не опрокинула на себя чашку чая. Слёзы подступили к горлу горьким, солёным комом. Я опустила голову, чтобы никто не увидел, как мне плохо.

Но Крылова заметила. — Всё нормально? — тихо спросила она, наклоняясь ко мне.

Я подняла на неё взгляд. Сквозь пелену слёз лицо женщины казалось размытым и почти нереальным. — А у вас… — еле слышно спросила я. — У вас… только двое детей? Больше нет?

Она замерла и резко побледнела. К ней подскочил муж и, положив руку на плечо, спросил: — Лена? Что случилось?

Но она не слышала его. Она смотрела только на меня. Её губы дрожали.

— Почему ты спрашиваешь? — прошептала она.

— Да так… просто, — я пристально посмотрела на нее. — А я вам… никого не напоминаю? Только не сразу отвечайте… Подумайте как следует.

Я пристально смотрела на Крылову, ожидая ответа, но она молчала. Гости замерли, перестали пить, есть и разговаривать. Муж Полины нахмурился и смотрел на жену, которая за долю секунды стала бледной, как мел.

— А… а к чему этот вопрос? — голос её дрогнул. — Кто ты? Я тебя впервые в жизни вижу, почему я должна тебя знать?

Я медленно встала со стула и пошла вперед. Каждый мой шаг отдавался в висках гулким эхом. Я подошла к биологической матери вплотную и почувствовала запах её духов. — Кто я? Я твоя дочь, — сказала я, и голос мой, тихий и чёткий, прозвучал в комнате как выстрел. — Я твоя дочь. Степанова Соня.

Пальцы Полины судорожно сжали край стола.

— Дорогая, — голос её мужа стал осторожным, как у человека, подходящего к краю пропасти. — О чём это она? Какая дочь? У нас только двое детей.

— Всё верно, у вас двое детей, — резко повернулась я к хозяину дома. — А у вашей жены — трое. Меня она родила от своего любовника. Неужели вы настолько слепы? Неужели ничего не замечали, ничего не видели?

Выражение лица мужчины резко менялось. От недоумения к недоверию, а потом — к первому проблеску осознания. Он изумленно смотрел на свою жену, а я между тем продолжала открывать ему жуткую правду.

— И как она вообще могла выносить и родить, а вы ничего не заметили?! Вы вообще не знаете женщину, с которой живёте! Она никогда не хотела детей, боялась за свою фигуру, боялась лишиться свободы. А когда я случайно появилась на свет… как ошибка… она бросила меня. Меня вырастила мачеха. Чужая женщина, которая никогда меня не любила.

В доме воцарилась гробовая тишина, которую тут же заполнил осуждающий шепот. Гости шептались, смотрели то на меня, то на Полину с немым вопросом. Своим появлением и правдой я убила их праздник.

— Полина, — мужчина подошёл к жене, и в его голосе послышалась ярость, которую он пока еще сдерживал. — Скажи хоть что-нибудь! Но его жена молчала, а потом резко, истерично взвизгнула: — Она врёт! Всё врет! Почему вы её слушаете?! Откуда она вообще взялась?! Откуда?! Пусть уходит и перестанет нести этот бред!!!

Меня затрясло… Женщина, которая дала мне жизнь, была двулична. Она не чувствовала раскаяния за то, что сделала. В ней жил лишь животный страх за своё благополучие.

— Я не вру. Зачем мне это? — я медленно, будто в замедленной съемке, достала телефон и нашла снимок отца. — Это мой отец и твой любовник. Александр Степанов. Узнаёшь его?

Полина отшатнулась, будто от удара током. Бесспорно, она узнала его. Это ясно читалось по её лицу. Её муж медленно подошел к ней. — Это правда? — спросил он с угрозой. — Ты его знаешь? Ты… родила от него дочь?! Скажи хоть что-нибудь! Хотя не надо… Тут итак всё ясно. Лживая, бездушная тварь! Как ты могла бросить своего ребёнка?! — он ходил по комнате как разъяренный зверь. — Она тщательно скрывала от меня своё положение, что я ей поверил, — повернулся он к гостям. — Вот я идиот! Поверил, что женушка внезапно заболела, отправил её в санаторий, оплачивал лечение в больнице…

Полина смотрела на мужа, и в её глазах медленно проступал ужас. Смертельная бледность залила ее щеки. Она молчала. А ее молчание было громче любого крика. Оно было признанием. Идиллия семьи рассыпалась в прах, но я не чувствовала удовлетворения. Мне было больно, страшно… пусто.

— Я не хочу жить с тобой, тварь, — выдохнул муж Полины, и каждое слово было похоже на плевок. — Ты… ты хуже, чем тварь.

И тут Крылова резко подняла голову, и в её глазах, еще секунду назад полных ужаса, появилась бешеная злоба. — Я хуже, чем тварь?! Ну, так ударь меня! — прошипела она. — Тебе легче будет, да? Бей, тряпка!

Мужчина отшатнулся от неё, будто от гадюки.

— А что ты хотел? — закричала она, вскакивая. Вся ее ухоженность, вся маска благополучия слетела, обнажив искаженное, почти незнакомое лицо. — Я изменяла тебе! Ведь ты — тряпка! Не мужик! Неужели ты реально не знал ничего? Ты знал! Ты все знал и молчал, потому что боялся потерять! Боялся остаться один!

— Чего смотрите?! Убирайтесь! — крикнула она гостям. — Я не хочу никого видеть! Спектакль окончен! Ну что сидите? Вы сами не святые! — Взять хотя бы тебя, Ольга, — обратилась она к ухоженной блондинке лет сорока. — Спишь с братом своего мужа и думаешь, что про это никто не знает? Да? Думаешь, я слепая? Никто из вас не лучше меня! — Пошли вон! — истерично заорала Крылова — Все вон!

Я вышла из дома своей биологической матери, жалея, что вообще пришла сюда. Счастье в неведении. Сейчас я ощутила это особо остро…

Ноги были ватными, подкашивались, а в ушах стоял гул. Как сомнамбула я села в машину, завела двигатель и тронулась с места. И тут, на первом же повороте, я наконец осознала, какую ошибку совершила. Осознание этого накрыло меня с такой силой, что мне физически стало плохо.

Я совершила ошибку. Чудовищную, непоправимую… Ослепленная обидами и злобой, я с легкостью разрушила семью с двумя детьми. Разрушила просто потому, что мне было больно. Потому что в моей душе была кровоточащая рана, и я решила, что из-за этого страдать должны все вокруг.

Двое детей. Мальчик и девочка… Их дом, их крепость, рассыпалась в пыль от одного моего слова. И что я получила? В моей душе не было торжества. Только пустота, огромная и беззвучная, как космос. И в этой пустоте медленно рождалась одна-единственная, пронзительная мысль: я была нежеланным ребенком. Я была лишь ошибкой, грязным секретом. И теперь, когда секрет раскрыт, я стала орудием разрушения.

Я уничтожила чужое счастье, а своё так и не обрела. И как только я об этом подумала, с неба полил дождь. Нет, не полил, а яростно хлынул. Пытаясь справиться с потоком воды, дворники отчаянно метались по стеклу. Но, несмотря на титанические усилия, они плохо справлялись, и я почти не видела дороги. Только фары встречных машин, размытые в ливне.

Я ехала на ощупь, вжавшись в руль. Сломанная рука ныла, а сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание. В моей голове была карусель из лиц. Я вспоминала, как побледнела Полина, каким безумным взглядом смотрел на неё муж. Он не кричал. Он смотрел на неё, и в его глазах было не отвращение, даже не гнев, а какое-то леденящее недоумение. Как будто он считал жену антиквариатом, а сегодня узнал, что она — подделка.

Я давила на газ, будто пыталась убежать от самой себя. На очередном повороте я слишком резко дёрнула руль, и машину понесло в сторону. В ушах завыл ветер, или это был мой собственный внутренний крик…

Всё вокруг завертелось — фура, отбойник, мокрые деревья. Я с силой надавила на тормоз, и машина замерла на месте. Слушая бешеный стук дождя по крыше, я вся дрожала. Пальцы вжались в руль мертвой хваткой…

Сознание, затуманенное паникой, медленно возвращалось ко мне, принося с собой новую, свежую волну стыда. Я чуть не разбилась. Чуть не добавила к одной трагедии еще одну. Какая же я дура. Эгоистичная, слепая дура…

Я заглушила двигатель и пыталась понять, что мне делать дальше. Куда ехать? Домой? А где он, мой дом?

Как жить с этим грузом? Он невыносимо давил на меня…

И тут зазвонил телефон. Глеб… Его имя на экране было для меня спасением. Я приложила телефон к уху, не в силах вымолвить хотя бы слово.

— Соня? Ты где? Что с тобой? — послышался голос Глеба. — Когда будешь дома? Нам надо поговорить? Я скучаю… Переживаю. Малыш, давай поговорим, я люблю тебя.

От этих слов в душе защемило: — Я тоже тебя люблю… Глеб, я сейчас в Подмосковье, чуть не попала в аварию. Я… я…

Я не смогла договорить. Слова словно застряли комом в горле.

— Соня, никуда не уходи! Скажи только адрес, и я к тебе приеду. Рядом есть гостиница, кафе? Что-нибудь, куда можно зайти и подождать.

Я посмотрела в залитое дождем стекло: — Нет, не вижу. Только трасса.

— Тогда просто сиди в машине. Можешь подремать… Я сейчас к тебе приеду.

Время будто замерло. Я целую вечность сидела и смотрела на стекло, а дождь рисовал на нём причудливые, стекающие дорожки… Вдруг я увидела свет фар, и позади меня остановилась машина такси. Хлопнула дверь, и из неё вышел Глеб.

Я обняла его, вжалась в его мокрую куртку, с облегчением вдохнула родной запах. Он крепко держал меня и не говорил ни слова. Потом усадил меня на пассажирское сиденье, пристегнул, словно маленькую, и сам сел за руль.

Я смотрела на профиль Глеба, освещенный светом фар, на его сильные руки на руле, и понимала — его мать больше не сможет нас разлучить. Я не позволю ей это сделать. Это он — мой мужчина, родной и единственный, и я его никому не отдам. И пока он вез меня домой, я впервые за этот вечер позволила себе спокойно дышать.

Мы подъехали к моему подъезду. Глеб заглушил двигатель и повернулся ко мне: — Пойдём, я тебя провожу.

Я взяла его руку, прижала ладонь к своей щеке. — Останься на ночь, пожалуйста… — выдохнула я. — Я знаю… из-за меня у тебя проблемы… твоя мать не станет с тобой общаться. Глеб…

Он смотрел на меня, и в уголках его глаз собрались мелкие морщинки — не от возраста, а от привычки немного улыбаться. — Соня, — сказал он тихо, перебирая мои волосы. — Ты ни в чём не виновата. Ты слышишь меня? Ни в чём. И вообще, знаешь, мама отходчивая, я просто так сказал, потом она передумает, я с ней поговорю.

Я стояла возле шкафа и пыталась выбрать подходящий наряд. Сегодня у Анны Васильевны день рождения, и какого-то чёрта она пригласила и меня. Глеб искренне уверен, что мать остыла и перестала меня ненавидеть. А вот мне кажется, что она просто притаилась и ждёт удобного момента, чтобы всадить нож в спину.

Верчу в руках чёрное платье-футляр, скрывающее каждую линию тела, словно броня. Нет, слишком официально. Праздник будет дома, в кругу её близких людей. Можно надеть что-то менее деловое… Блузку и джинсы? Слишком просто. Она подумает, что я не придаю значения её празднику.

В конце концов я выбрала платье цвета спелой вишни. Мягкое, струящееся, подчёркивающее фигуру. В нём я чувствовала себя уязвимой и красивой одновременно, как распускающийся цветок, лепестки которого легко оборвать. А через час, когда я уже при полном параде стою у входной двери, звонит Глеб и сообщает, что задержится. — Сонь, это максимум час. Я не могу отказаться… Там форс-мажор. Иди пока без меня, я освобожусь и подойду… Мама ненавидит, когда опаздывают.

— Ладно. Надеюсь, твоя мама не заманила меня, чтобы отравить, — вырвалось у меня.

— Малыш, ты чего? Мама успокоилась. Тогда она просто вспылила… Она же адекватная женщина, должна понимать, что ты ни в чём не виновата.

— Хорошо…

***********************

Сделав глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду, я нажала кнопку звонка. Дверь открылась не сразу, и я уже подумала, что меня не услышали, и что это знак — не нужно сюда идти. Как вдруг дверь распахнулась, и я увидела на пороге квартиры Анны Васильевны незнакомую молодую женщину. Она была одета в обтягивающее платье кричащего алого цвета. А её макияж был произведением искусства — смоки айс, идеальные стрелки и губы… Алые, влажные и пухлые. От неё исходил сладковатый аромат — дорогие духи, которые не спрашивают разрешения, а сразу заявляют права на господство.

— Я… на день рождения к Анне Васильевне, — неуверенно произнесла я. — Она здесь живёт, или я адресом ошиблась?

Красотка окинула меня быстрым оценивающим взглядом и вежливо улыбнулась: — Анна Васильевна попросила меня открыть дверь. Она на кухне, проходи, гости уже собрались.

Я прошла в квартиру, ощущая себя незваной гостьей, поставила в прихожей коробку с подарком и наклонилась, чтобы снять туфли.

— Сонечка, дорогая! Ну, наконец-то! — из кухни выпорхнула мать Глеба. Нарядная, цветущая, улыбающаяся. Она крепко обняла меня, похлопала рукой по спине, слегка дотронулась губами до моей щеки, будто мы были закадычными подругами. — Как я рада, что ты пришла! Ты извини, что я тогда наговорила тебе. Я была не в себе… Но всё в прошлом, — слова именинницы лились, как мёд. А в глазах… в глазах читалось нечто иное. В них был едва уловимый стальной блеск, спрятанный за нарочитой вежливостью.

Что-то не так… Или это паранойя?

— С днём рождения, Анна Васильевна, — я приложила неимоверные усилия, чтобы мой голос звучал как можно искреннее.

— Спасибо… Иди к столу. Рядом с Алисой есть свободное место. Может, вы даже подружитесь, — мать Глеба была мёд и сахар, а у меня по спине бегали мурашки.

Я села рядом с девицей, открывшей мне дверь. Её имя Алиса… Кто она Анне Васильевне? Дочка подруги? Племянница? Соседка? Этот вопрос вертелся у меня на языке, но я боялась его задать. Не знаю, почему… Возможно, я боялась выглядеть неуверенной или слишком любопытной.

Спустя час мучительной светской беседы, во время которой именинница болтала о том, что меня совершенно не интересовало, раздался звонок в дверь.

Пришёл Глеб. Он снял пальто, вошёл в гостиную, и… его взгляд упал на Алису. В этот момент его лицо стало багрово-красным. Он не просто смутился. Он остолбенел. В его глазах читался шок, растерянность и что-то ещё…

Заметив реакцию сына, Анна Васильевна ахнула: — Ой, Глебушка, ты засмущался! Свою первую любовь увидел!

— Мама, прекрати, — буркнул Глеб, с возмущением глядя на именинницу.

— Хм… Да что такого? — простодушно махнула она рукой, при этом её глаза сияли злорадным торжеством. Она обернулась к другим гостям, снисходительно улыбаясь, и добавила с ехидной, притворно-беззаботной ноткой: — Глеб на Алисе жениться хотел… Такая любовь была. Говорят, первая любовь не забывается.

Я онемела. К горлу подкатило гадкое чувство. Надо бежать отсюда… Я не хочу это терпеть.

Глеб, увидев моё состояние, подошёл ко мне и взял за руку. — Малыш, не обращай внимания, — начал он. Мать его перебила. Она повернулась ко мне, и её лицо вдруг стало добрым и почти нежным. Она смотрела на меня с таким участием, словно я была капризным ребёнком. — Сонечка, ты чего такая? Я же шучу. Неудачно пошутила… Со всяким бывает. А вообще проще надо быть, милая, а то ты всё в штыки принимаешь.

— Соня, ну, правда, не обращай внимания, — прошептал Глеб мне на ухо. — Мама просто ляпнула, не подумав. Я люблю тебя, слышишь? А остальное всё неважно.

Я кивнула, выдавив из себя подобие улыбки. Глебу я верила… Я заставила себя выдохнуть и успокоиться. Он рядом, он любит меня. И пусть его мать и мечтает разлучить нас, у неё ничего не получится.

— Что-то гости наши приуныли! — весело хлопнула в ладоши Анна Васильевна. — А ну-ка, сынок, ставь музыку! Будем танцевать! И у меня правило: все танцуют со всеми. Без исключений!

Глеб включил какую-то музыку, и все начали танцевать. Я перетанцевала со всеми мужчинами, собравшимися за праздничным столом: двоюродным братом Глеба, его дядей, другом семьи… Я механически двигалась в такт, улыбалась, кивала, а сама не сводила глаз с Глеба и Алисы, которые в это время сидели за столом.

— Все станцевали! Остались только Глеб и Алисочка! Давайте, вставайте со стульев, не стесняйтесь! Никаких исключений не будет! Я же сказала — все танцуют со всеми.

Алиса с готовностью поднялась из-за стола и протянула Глебу руку, игриво поманив его пальчиком. Глеб колебался и бросал на меня растерянные взгляды. Но гости в запале требовали танца. Они кричали, хлопали в ладоши.

И Глеб вышел на танцпол. Он вел себя безупречно: держался от Алисы на пионерском расстоянии. Он просто делал то, что от него требовали, и не более того. Но Алиса… Только при одном взгляде на эту змею мне хотелось её придушить. Она извивалась в его руках, стремясь прижаться как можно ближе. Она то и дело будто бы случайно касалась его груди, а её пальцы, будто невзначай, скользили по его плечу, задевая шею. Она кокетливо улыбалась, смеясь, запрокидывала голову, демонстрируя длинную шею… Что-то шептала ему на ухо, отчего он хмурился.

Алиса из кожи вон лезла, чтобы соблазнить моего мужчину, хотела напомнить ему про их былые отношения и зажечь новую искру. А меня изводила ревность. Я заставила себя взять бокал с вином, сделала глоток, но напиток показался мне горьким и невкусным.

Нет, это невыносимо! Я встала из-за стола и пошла в ванную. Включила холодную воду и плеснула её в лицо. Потом посмотрела на свое отражение в зеркале. Бледная, измученная… Жалкое зрелище.

«Возьми себя в руки, Соня, — приказала я себе. — Это просто танец. Просто провокация его матери. Ты же сильная».

Я стояла перед зеркалом еще несколько минут, потом пошла в комнату и… замерла в дверях. Музыка уже кончилась, танцующие гости рассаживались по местам, а Алиса на прощание повисла у него на шее. Она прижалась к нему всем телом и явно не спешила отставать.

Меня трясло от негодования. Сейчас я помогу этой гадине занять свое место! Но тут Глеб аккуратно снял её руки со своей шеи и направился ко мне. А стерва громко бросила ему в спину: — Отлично танцуешь, Глеб. Как и раньше. Надо будет как-нибудь повторить, в клуб сходить.

Я села на свое место, чувствуя, как негативные эмоции захлёстывают меня с головой. Метнула в сторону соперницы такой злобный взгляд, что, будь у меня суперспособности, она бы испепелилась на месте.

Злость душила меня. Злость на эту самодовольную девицу, на Анну Васильевну с её «сюрпризами» и даже на Глеба — за то, что он такой правильный и не может просто послать их всех к чёрту. Но потом, когда Глеб снова взял мою руку и с теплотой заглянул в глаза, волна ярости начала отступать.

Я начала думать трезво, без ненужных эмоций. Это всё ерунда… Мне просто надо быть увереннее в себе и не бояться потенциальных соперниц. Глеб любит меня, а эта разукрашенная кукла может хоть ужом перед ним вывернуться — он всё равно будет со мной.

Я глубоко вздохнула и перевела взгляд на Алису. Она что-то возбужденно рассказывала Анне Васильевне, бросая на Глеба томные взгляды. Но он на них никак не реагировал.

*******************

Через несколько часов гости начали шумно и неохотно прощаться. Алиса, накинув на плечи элегантное пальто, сделала последнюю попытку соблазнить своего бывшего. — Глеб, у тебя тот же номер? — поинтересовалась она. — Мне с тобой проконсультироваться надо. Ты же у нас юрист, а мне помощь нужна.

Я почувствовала, как он напрягся. Он прекрасно понимал, что девице нужна не консультация — она не прочь возобновить с ним отношения. Но характер и воспитание не позволяли ему послать её прямо.

— Слушай, мне, если честно, некогда. На работе завал. Но если хочешь, я дам тебе номер своего коллеги. Отличный специалист, и у него сейчас больше времени, — ответил он.

Я посмотрела на него с нескрываемым облегчением и благодарностью. А вот Алису аж перекосило от негодования. — Понятно, — недовольно протянула она. — Ладно, не надо. Я сама юриста найду.

Решение, которое я приняла, не давало мне покоя. Я согласилась выйти за Глеба замуж, хотя морально была не готова… Звонок отца пришелся как раз кстати — мне нужно с кем-то поговорить, чтобы успокоиться.

— Дочка, привет! Что-то ты совсем потерялась. Не звонишь, не приезжаешь, — сказал он с легким упрёком.

— Здравствуй, папа. Прости, замоталась. А ты сейчас дома?

— Да. — Тогда я к тебе приеду.

Через двадцать минут я уже подъезжала к дому отца. Он радостно встречал меня на крыльце.

— Соня, ну, наконец-то! — когда отец обнял меня, на душе сразу стало намного спокойнее. — Заходи в дом. Я кофе заварил.

— Да, давай. Слушай, у меня есть новость, — начала я, смотря, как он разливает по чашкам густой, черный напиток.

— Новость? Ну, давай, выкладывай. — Глеб сделал мне предложение, и я согласилась. В общем, папа, я выхожу замуж.

Он на секунду замер, потом поставил кофейник на место и улыбнулся. — Вот это новости! Поздравляю, дочка! Когда свадьба?

— Пока не знаю, мы точную дату не выбрали. Глеб хочет летом, в июле, — беру в руки чашку, потом вспоминаю, что не помыла руки, и встаю из-за стола, и подхожу к раковине.

— Соня, тут раковина засорилась. Иди в ванную. Кивнув, я зашла в ванную комнату, потянулась к крану, и мой взгляд упал на белую фарфоровую полочку у зеркала. Рядом с бритвенным станком папы лежала заколка для волос. Изящная, выполненная со вкусом. У мачехи такой точно не было. Насколько я помню, Степанова предпочитала другой стиль — более броский и вызывающий.

Я медленно перевела взгляд на вешалку. На крючке висел мужской халат, а рядом — женский пеньюар. Шелковый, цвета спелой вишни. Новый… Я его раньше не видела.

У папы появилась женщина. Это и неудивительно — он мужчина видный, и было бы странно, если бы он долго оставался один.

Вернувшись на кухню, я села за стол и взяла чашку. Папа что-то рассказывал про бизнес. Я рассеянно слушала его, а в голове в это время крутилась одна мысль: — Пап, — перебила я его, и голос прозвучал тише, чем я хотела. — Ты с кем-то встречаешься? Я видела в ванной женские вещи… Когда ты нас познакомишь? Её позвать на мою свадьбу?

Он резко замолчал. — Соня, я не собираюсь вас знакомить, — наконец сказал он, избегая моего взгляда. — Мы просто встречаемся. Это несерьезно.

— Ладно… Несерьезно, так несерьезно. Это твоё дело. Но я уже узнала, так что мне можно рассказать… Как её зовут? Чем она занимается? — продолжала я.

Он со вздохом поднялся, чтобы долить кофе. В этот момент его телефон, лежавший на столе, завибрировал. Я машинально посмотрела на экран. Нет, этого не может быть! На экране — улыбающееся лицо моей биологической матери… Полины Крыловой. У отца в телефоне эта женщина записана ласково — «Поля».

Моя рука сама потянулась к телефону, прежде чем я успела что-то обдумать. Я схватила его и провела по экрану, принимая вызов. — Отстань от моего отца! — выпалила я охрипшим от злости голосом. — Я не хочу, чтобы ты с ним встречалась! Только не ты!!!

Раздались короткие гудки. Она бросила трубку! Я в бешенстве швырнула телефон на стол.

— Соня, зачем ты так? — лицо отца побагровело. — Я могу встречаться с кем захочу! Я взрослый человек!

— Но тебе не противно?! — закричала я. — Эта Крылова… она поганит твою жизнь! Она тебе сказала, что сама ушла от мужа, да? Бросила его?

— Это не твое дело, Соня!

— Не моё?! — я чуть не задохнулась от возмущения. — Это моё дело! Я была у неё в доме! Видела её счастливое семейство, этих двоих детей, которых она родила своему мужу, и, кстати, не бросила их. Как меня! Папа, прекрати! Прекрати с ней встречаться!

— Соня, хватит! — его голос прозвучал как удар хлыста.

И тут во мне будто что-то треснуло, и я начала говорить даже то, что мысленно поклялась не произносить никогда. — И вообще! — произнесла я с надрывом. — Если на то пошло… ты сам виноват, что твоя жена так с тобой поступила! Я не хотела тебе этого говорить, но… — комок подкатил к горлу, давящий и горький. — Ты всю жизнь ей изменял! Она знала обо всем! Знала! Чужая женщина родила тебе ребенка, и ты принес его в свой дом, отдал жене, и думал — она дура! А она не дура! Она ненавидела тебя не просто так! Если бы я была на её месте, я бы поступила точно так же!

Я выпалила это сквозь слезы, через силу, видя, как лицо отца сначала бледнеет, а затем искажается гримасой боли и гнева. Мне было невыносимо больно и стыдно, но остановиться я уже не могла. Не дожидаясь ответа, я развернулась и побежала к выходу. Дверь захлопнулась за мной с таким грохотом, что, казалось, стекла задрожали.

Мне нужно было к Глебу. Срочно! Прямо сейчас. Он единственный человек, который сможет мне помочь…

Я достала телефон и дрожащими пальцами набрала его номер. — Возьми трубку, прошу тебя, — мысленно умоляла я, подбегая к своей машине.

Я села за руль и поехала к нему домой. Мне было плохо… Так плохо, будто меня вывернули наизнанку. Нужно было оказаться с ним рядом, прижаться к теплому плечу, услышать родной голос.

Подойдя к квартире Глеба, я нажала на дверной звонок. Сейчас он откроет дверь, и я кинусь в его объятия. Но дверь открыл не он, а Алиса. Та самая наглая девица со дня рождения его матери.

Она была в его домашних тапочках и с мокрыми волосами, будто только что из душа. Увидев меня, она насмешливо скривила губы и крикнула: — Глеб, тут к тебе пришли!

Унижение накатило с оглушительной силой, смывая остатки самообладания. Внутри всё кипело… Предательство первого жениха, подлость, двуличность Полины Крыловой… и мои собственные жестокие слова, которые я наговорила отцу и не могла забрать назад. А теперь еще и это!

Я в бешенстве оттолкнула Алису и забежала в прихожую, потом в гостиную. Глеба там не было. А через несколько секунд он вышел с балкона в растянутой футболке и с телефоном в руках. Что-то не похоже, что у него свидание…

— Соня! — его голос прозвучал так естественно, так радостно, что у меня на мгновение перехватило дыхание. — Ты вовремя! Мама блины собиралась печь. Заходи, замерзла, наверное.

На его лице не было ни вины, ни испуга. Ничего, кроме искреннего, неподдельного удивления и радости. Он подошел ко мне и протянул руку, чтобы обнять. Я отшатнулась от него, как от прокаженного. — Что она здесь делает? — выдохнула я.

— Алиса? — спросил он таким тоном, будто речь шла о погоде. — Её мама впустила… Она мимо моего дома проходила, вымокла под дождем вся. Решила зайти погреться. Еще её машина окатила с ног до головы. Всё пальто в грязи.

Он говорил это так просто и буднично, что мерзкая картина предательства, которую я уже нарисовала в своей голове, моментально исчезла. Я чувствовала себя идиоткой, взбешенной фурией, которая вломилась в чужой дом и устроила скандал.

И в этот момент из кухни вышла Анна Васильевна. Увидев меня, она на секунду замерла и слегка сконфуженно улыбнулась. Видно было, что не ждала меня. Возможно, опять надеялась, что её сын сблизится с Алисой.

— Соня, тебя тоже из лужи окатили? — рассмеялась она неестественно громко.

Я покачала головой: — Нет, просто зашла в гости. — Я тоже в гости к сыну решила зайти. Навела порядок… Я как раз блины пеку, сейчас чай пить будем.

На секунду мне показалось, что лед в глазах Анны Васильевны растаял, и что она смирилась. Смирилась с тем, что её Глеб любит меня. Может, она наконец перестанет сводить сына с другими девицами и пытаться разлучить нас? Не сразу, но когда-нибудь…

— Ты с чем блины будешь? — спросила она, возвращаясь к плите. — Есть творог, варенье, джем, сметана.

— С джемом. Спасибо.

Мы сели за стол. Глеб — рядом со мной, придвинув свой стул так близко, что наши плечи соприкасались. Алиса — напротив. Глеб чмокнул меня в щеку, потом обнял за плечи и притянул к себе. И мне опять стало стыдно за свою истерику, за недоверие, за ту боль, которую я все еще носила в себе, как занозу.

Я наблюдала, как он подшучивает над Алисой и над её испачканным пальто. Дружески… По-доброму, как над старым приятелем. Он смотрел на неё без того особого блеска в глазах, с которым он смотрел на меня.

— Значит, вы скоро станете скучными женатиками… На свадьбу-то хоть пригласите? — кокетливо поинтересовалась Алиса.

— Конечно, — рассмеялся Глеб. — Куда от тебя денешься… Тебе бы тоже замуж выйти. Часики тикают… Кстати, у меня есть свободный друг. Программист. Познакомить?

Алиса кивала, и в её глазах было что-то хитрое и лукавое. Она всё еще надеется, что Глеб будет с ней. Пусть надеется… Пусть строит свои воздушные замки. У неё всё равно ничего не выйдет.

Глеб уверенно вел меня в танце, и я чувствовала себя счастливой. Взгляды гостей были прикованы к нам: любопытные, оценивающие, радостные, с чуть завистливыми улыбками. Черная полоса моей жизни была позади…

Танец закончился, и мы пошли к праздничному столу. Но едва мы успели за него сесть, как раздался крик: — Горько! Горько-о-о!

Глеб наклонился ко мне, и его губы коснулись моих. Это был не страстный поцелуй, а скорее, обещание… Глеб искренне хотел сделать меня счастливой....

В этот момент я случайно задела рукой бокал. Он покачнулся и упал набок, облив вином мое белоснежное платье. Ярко-красное вино расползалось, впитывалось в кружева и атлас. Появилось безжалостное и уродливое пятно…

Ко мне тут же подскочила Анна Васильевна. — Сонечка, не волнуйся! Ерунда, пустяки… Со всяким бывает, — свекровь села рядом. — Пятно главное не тереть! Слышишь, ни в коем случае не три! — советовала она. — Надо просто посыпать пятно солью. Это самый лучший способ! Соль впитывает мгновенно, проверено.

Я молча смотрела на это пятно и на озабоченное лицо свекрови. Её советы, такие практичные и бессмысленные в данный момент, казалось, лишь увеличивали масштаб катастрофы.

— Пятно надо газировкой залить! — крикнул кто-то из гостей.

— Никакой газировки! Еще чего! — возмутилась Анна Васильевна. — Только испортишь ткань. Лучше соль.

В ушах стоял нарастающий гул — музыка, вскакивания гостей, вскрикивания и советы. Все вокруг суетились. Кто-то сунул мне в руку салфетку…

Рука матери Глеба с длинными, ухоженными пальцами потянулась к солонке с солью, я обернулась в сторону дверей и увидела … свою биологическую мать.

Полина Крылова… Она зашла в ресторан и застыла на месте. На ней было нарядное платье, а в руках она держала большую коробку в серебристой бумаге. Принесла дочери подарок на свадьбу.

Она не двигалась и смотрела прямо на меня. У меня перехватило дыхание. Как она посмела явиться сюда?! Я не звала ее, но она все равно пришла, прекрасно зная, как я ее ненавижу. Почему? Зачем?

Если бы она хотела присутствовать в моей жизни, то сделала бы это раньше. Но ее не было. Не было, когда я сказала первое слово, когда получила первую пятерку, поступила в институт, впервые влюбилась. А сейчас, когда я почти что справилась со своими переживаниями, она пришла.

По спине пробежал ледяной озноб. Гнев поднялся из самого нутра и сжал мое горло. Она не имеет права смотреть на мое счастье, на мое платье, даже на это дурацкое пятно.

Я резко встала из-за стола. Нужно вытолкнуть Крылову за дверь. Выбросить и забыть навсегда. Но мне помешали…

— Сонь… — тихо сказал папа.

Я обернулась. Его лицо было бледным, на лбу выступили капельки пота. Он смотрел на меня умоляюще.

— Пап… — начала я дрогнувшим голосом. — Это ты позвал ее?

— Нет, она сама. Узнала, что ты выходишь замуж, и пришла поздравить. Дай ей шанс, дочка. — Какой шанс? — прошипела я, забыв про гостей, про платье, про всё. — Ей всю жизнь было плевать на меня!

— Соня, пойми, — он понизил голос до шепота. Не хотел, чтобы остальные гости слышали наш разговор. — Она не та, что раньше. Она изменилась… Пожалела о том, что сделала.

— А я что, должна была ждать, пока она созреет? — сорвалась я.

— Я не оправдываю её. Никогда не оправдывал… Ты имеешь полное право выгнать ее. Но она пришла с миром. Дай ей просто пожелать тебе счастья, подарить подарок. И всё… После этого она уйдет.

Он замолчал, давая мне время подумать. Я смотрела на отца, на его морщины у глаз, на его уставшее, встревоженное лицо… И задумалась. Он просил за эту женщину, хотя ему и нелегко было это делать. А там, у дверей, всё так же неподвижно стояла Полина Крылова. В ее взгляде была какая-то отчаянная решимость. Готовность быть отвергнутой…

Сердце бешено колотилось. Я шла вперед, и каждый мой шаг отдавался в висках глухим стуком. Я остановилась перед ней. Дышать было нечем…

Несколько минут мы, молча, смотрели друг на друга, и между нами проносились все те годы, которые мы не виделись — мои первые шаги, выпускной, слезы от первой любви, которые утирала не она.

— Сонечка, — выдохнула Крылова. — Поздравляю тебя. Ты… ты такая красивая. Она протянула мне подарок: — Я не смею просить прощения. Я знаю, что не имею на это права. Ты меня никогда не простишь… и никто бы не простил. Я пришла только взглянуть на тебя. И отдать. Это… это твоё.

Я, молча, взяла коробку. — Открой, — прошептала она. — Пожалуйста, открой.

Я резко открыла коробку… Внутри лежала кукла. — Я купила её, когда носила тебя под сердцем, но так и не отдала, — голос Крыловой хрипел от волнения. — Ты выросла без меня, и я очень жалею об этом. Если бы я могла всё поменять… Если бы я только могла. Но я не могу. Соня, я просто хочу, чтобы у тебя было счастье. То, которого я не смогла дать.

Во рту у меня пересохло. Гнев, острый и колкий, подступал комом к горлу. — Ты опоздала, — воскликнула я. — Мне уже двадцать четыре, и твои сожаления мне не нужны.

Любовница моего отца смотрела на меня, и по её лицу текли слезы. Они просто текли, словно смывая все слова, которые она могла бы сказать.

— Ты знаешь, я каждый день… каждый день думала о тебе, — прошептала она, и в ее глазах читалась такая бездонная мука, что мне стало физически плохо. — Я не прошу у тебя прощения. Я не имею права. Я просто хотела… пожелать тебе счастья. Настоящего, большого. Чтобы ты прожила со своим мужем всю жизнь, чтобы вы любили друг друга всегда. Деток тебе желаю…

В этот момент к нам подошла Анна Васильевна: — Сонечка, дорогая, всё хорошо? — мягко спросила она, скользнув взглядом по заплаканному лицу незнакомки. Затем повернулась к нежеланной гостье: — Простите, а вы кто? Родственница? Не стойте тут, проходите за стол. Свадьба же!

— Нет… нет, спасибо, — испуганно пробормотала она. — Я уже ухожу.

Она посмотрела на меня последним, прощальным взглядом, в котором было всё — любовь, отчаяние, сожаление. — Будь счастлива, дочка. Прости меня за всё.

Она развернулась и почти побежала к выходу, сутулясь, словно стараясь стать еще меньше и незаметнее. А я осталась стоять с коробкой в руках, в своем испачканном белоснежном платье.

Я не стала её останавливать, потому что знала, что никогда не смогу простить. Лучше не видеть её, не слышать. Забыть.

— Мать? Соня, это твоя мать? — пораженно спросила свекровь.

Она не сводила глаз с удаляющейся, сгорбленной фигуры женщины, которая меня родила, и в её глазах появилось сочувствие. Она резко повернулась ко мне, молча, обняла за плечи, прижала к себе. — Сонечка… Дорогая…

Эта сцена привлекла всеобщее внимание. Я чувствовала на себе десятки любопытных взглядов. Гостей распирало любопытство… Некоторые из них, прикрываясь бокалами, шептались, украдкой кивая в мою сторону. Другие, под предлогом сходить в дамскую комнату, нарочито медленно проходили мимо, стараясь услышать, о чем мы говорим с Анной Васильевной. До меня доносились фразы:

«…Кто эта женщина?..»

«Боже мой, они с Соней, как две капли воды…»

Анна Васильевна, оглянувшись на гостей, выпрямилась. Её взгляд, скользнув по самым разговорчивым гостям, заставил их замолчать и отвести глаза. Она взяла меня под руку и громко, чтобы слышали все в радиусе нескольких метров, сказала: — Пойдем, Сонечка, поправим макияж. Ты же хочешь и на фотографиях быть красавицей?

Я кивнула, и свекровь повела меня в дамскую комнату. — Только не говорим там про мать. Не надо никому про это знать… Потом я приеду к вам в гости, и мы поговорим.

Я шла, сжимая в руках коробку с куклой. Как маленькая девочка в день рождения… И пока мы шли, я понимала, что забыть не получится. Ничего и никогда. Со временем я, возможно, смогу отпустить обиды, но забыть обо всем у меня не получится.

Спустившись по трапу, я с удовольствием вдохнула свежий воздух. В нём уже чувствовалась осень, но не тоскливая и промозглая, а мягкая, бархатная.

Москва встречала нас вечерним сиянием. Небо ещё хранило последние отблески заката — бледно-розовые и почти призрачные, — но город уже жил в ночном ритме. Витрины магазинов переливались, машины ехали сплошным потоком, а вдали были видны огни Останкинской башни.

Я прижалась лбом к прохладному стеклу и наблюдала за родным городом. Как же я по нему соскучилась… По этому шуму, по вечной суете, по этому бешеному ритму жизни, по вечно спешащим людям с уставшими лицами.

Мы ехали через центр. В свете фонарей листва на бульварах казалась золотой, а лужи после дождя отражали огни, превращаясь в маленькие озёра расплавленного света. Где-то вдалеке играла музыка — то ли из открытого окна кафе, то ли из проезжающей мимо машины. Всё это сливалось в единую симфонию города, который никогда не спит.

Глеб что-то весело говорил водителю, смеялся, и я невольно улыбнулась. Всё было так… привычно и правильно.

Мелодия телефонного звонка вернула меня к реальности.

— Слушаю вас, — услышала я радостный голос мужа. Но уже через секунду его голос изменился — он стал взволнованным и поражённым. Я бросила на Глеба взгляд, и моё сердце болезненно сжалось.

Я заметила, как посерело его лицо, а пальцы сжали телефон так, что побелели костяшки. Он слушал, не говоря ни слова, а потом тихо, почти шёпотом, со злостью произнёс: — Не буду я ничего передавать. Ты сам виноват, и не надо… Не звони мне больше. Ты мне никто. И ей не звони. Мразь.

Я замерла. В салоне повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь шумом двигателя и далёкими гудками машин.

— Милый, что случилось? Кто звонил? — спросила я.

Он молчал. Слишком долго… Потом бросил — Брат.

Внутри всё оборвалось.

— Так он же в тюрьме. Его что, выпускают? Ещё же рано.

Глеб промолчал, уставившись в окно. Его лицо было напряжено, скулы ходили ходуном.

Мы приехали к дому. Глеб молча расплатился с водителем, и мы вышли из машины.

Я не могла больше молчать… — Милый, я знаю, ты расстроен, но меня это тоже касается. Скажи мне, что он тебе сказал? Его выпускают? Он хотел меня убить, и если он вернётся так быстро, то я в опасности.

Глеб резко повернулся ко мне, обнял за плечи, заглянул в глаза:

— Успокойся, ничего он не сделает. Он просто хотел поздравить нас, хотел передать тебе поздравления. Просил, чтобы я приехал к нему на зону, — тяжело выдохнул он. — Но он не изменился. Я хорошо его знаю. Только я подпущу его к себе близко — и он снова выкинет что-то, ткнёт ножом в спину. По жизни он мразь, и я не хочу больше его видеть.

Он отошёл от меня и начал ходить из угла в угол. Я видела, как муж сжимает и разжимает кулаки, как нервно дёргается жилка на его шее.

Потом он резко направился к бару, достал бутылку виски, плеснул в стакан янтарную жидкость и залпом выпил её.

— Соня, у меня новость для тебя есть.

Я посмотрела на него с изумлением:

— Какая?

Всю поездку Глеб выглядел таким счастливым. Наша жизнь была безоблачной… Мы смеялись, гуляли, целовались, строили планы, занимались любовью. Так было до тех пор, пока мы не вернулись домой.

Внезапно мне снова захотелось обратно — туда, где всё было тихо и хорошо. Где не было тревожных звонков, переживаний и волнений. Где мы были просто вдвоём…

— Говори, — прошептала я.

Глеб внимательно посмотрел на меня и произнёс:

— Мне предложили работу в Питере. Крупная юридическая фирма. Контракт пока на два года… Предоставляют квартиру в центре, машину… Доход больше, чем у меня сейчас, раза в два. Минимум.

— В Питере?.. — переспросила я.

Глеб отвернулся к окну. В стекле отражался его силуэт. За окном Москва продолжала жить своей жизнью: огни, движение, музыка из проезжающей машины. Всё то же, что и минуту назад.

— Это серьёзный шаг, — наконец произнёс он, не оборачиваясь. — Условия… невероятные. Но, Сонечка, я не приму решение без тебя. Если ты не хочешь ехать, то я откажусь.

Я медленно опустилась на диван.

— А как же… всё? — прошептала я. — Наша квартира, друзья, работа…

Он резко обернулся.

— Понимаю, малыш, это не просто. Но представь: новый город, новые возможности. Мы могли бы начать всё с чистого листа.

Глеб опустился рядом на корточки, взял мои руки в свои. Они были тёплыми и такими родными.

— Я знаю, что это неожиданно, знаю, что ты боишься. Но это шанс изменить всё к лучшему и уехать подальше от людей, которые портят нашу жизнь.

— Думаешь, он от нас не отстанет?

— Уверен, что не отстанет. Я слишком хорошо его знаю… Мразь, каких ещё поискать. Не понимаю, как ты вообще была с ним… Давай уедем отсюда. Родителей, друзей мы можем навещать, а больше никто нас здесь и не держит.

— Дай мне немного времени, — тихо сказала я. — Пожалуйста. Я должна всё обдумать.

Он кивнул, не глядя на меня. Подошёл к окну, сжал раму так, что пальцы побелели.

— Хорошо. Но знай: я люблю тебя. И хочу, чтобы мы просто были счастливы.

Я смотрела на силуэт мужа в свете уличных фонарей и понимала: даже если мы уедем, даже если начнём всё заново — тень прошлого будет следовать за нами.

Я ступила на трап и вдохнула свежий утренний воздух. За аэродромом виднелись очертания города — сдержанные и благородные. Силуэты шпилей и куполов проступали сквозь утреннюю дымку, а Нева, рассекающая город на части, мерцала, словно расплавленное серебро.

У выхода из терминала меня ждал мужчина в деловом костюме. Он вежливо улыбнулся, открыл мне дверь роскошного чёрного седана с затемнёнными стёклами. Я опустилась на мягкое сиденье, и машина плавно тронулась с места…

Мы ехали по утреннему Санкт-Петербургу — тихому и ещё сонному. Улицы города ещё не заполнили туристы, и он казался особенно интимным, будто делился своей красотой только с теми, кто успел увидеть его в эти первые часы.

Машина остановилась у подъезда старинного дома в центре. Лифт с зеркальными стенками поднял меня на последний этаж, и, когда я открыла дверь, меня встретил Глеб.

Он стоял в проёме — в простом белом свитере и джинсах. Глаза его светились, а на губах была счастливая улыбка.

— Здравствуй, малышка, — сказал он и обнял так крепко, что у меня на секунду даже перехватило дыхание. — Ну, как тебе наша новая квартира?

Квартира… Она была шикарной. Высокие потолки с лепниной, огромные окна, просторная гостиная с камином, отделанным белым мрамором.

Глеб водил меня по комнатам. Его глаза горели, и я видела, что он счастлив — по-настоящему счастлив.

— Посмотри сюда, — он подвёл меня к окну в спальне.

Я увидела величественный и спокойный город. Вдали виднелся шпиль Петропавловской крепости, а ниже, по извилистой линии реки, плыли прогулочные катера. Солнце уже поднялось высоко, и город казался ожившей картиной — с его мостами, куполами, узкими улочками и бесконечной, завораживающей красотой.

Я прижалась лбом к прохладному стеклу, чувствуя, как внутри разливается тепло. Это было невероятно… Все тревоги, страхи, все тяжёлые разговоры и ночные сомнения — всё это осталось там… В прошлом.

Здесь, в этом городе, в этой роскошной квартире, рядом с этим человеком, я вдруг поняла: всё плохое закончилось. Впереди было только счастье.