– Меня убьют. Нет, меня сначала изнасилуют, а после – убьют. Меня убьют, изнасилуют и закопают. И я даже не уверена, в каком порядке!

Кто же знал, что идея посадить плохого дядю может принести проблемки?

Все! Все, блин, знали. Одна я дурочка решила написать заявление на какого-то там Тарнаева.

А что он лапал и рычал на меня?! Угрожал мне всякими непотребствами!

Я и пожаловалась доблестным правоохранителям, а сегодня подруга мне прислала новость, что этого негодяя посадили.

Только она не с радостью писала. А с вопросом какой смельчак-идиот такое натворил. Потому что, оказывается, дать показания против Тарнаева – это смертный приговор.

И ещё видео какое-то вышло. С угрозами от страшного, хмурого мужчины. Найти и наказать того, кто его брата оклеветал.

То есть – меня.

Так что теперь я пакую в панике чемодан. Мои подруги планировали поехать на выходные загород, а я не очень хотела.

Но умирать я хочу ещё меньше!

Палатки так палатки. Я уверена, что за пару дней всё устаканится. И будет хорошо. Обо мне все наверняка забудут.

Я стягиваю тяжеленный, не закрывающийся чемодан на пол. Падаю сверху, придавливаю, чтобы хоть немного застегнуть молнию.

Пластик трещит, швы натягиваются до предела. Но я с победным криком закрываю чемодан.

Ха! Вот и всё. Я буду жить!

Тяну за собой чемоданчик, словно от него зависит моя судьба. На ходу натягиваю балетки, распахиваю дверь.

И утыкаюсь в твёрдую, широкую мужскую грудь.

Перед глазами расстёгнутые пуговицы, литые мышцы. И тёмные волоски на загорелой коже.

Больше я не вижу, но запрокидывать голову мне очень не хочется. Что-то подсказывает, что вряд ли хорошие дядечки так выглядят.

Дёргаюсь, отступая назад, но мужские пальцы обхватывают моё предплечье. Тянут обратно.

Колёсики чемодана жалобно скрипят в такт моему сердцу.

– О как, – раздаётся низкий баритон над головой. – Уже сама манатки собрала? Заебись. Люблю подготовленных девок.

Я сглатываю, ничего не понимая. Всё же решаю посмотреть на мужчину, нагло трогающего меня. Ох.

Внутри всё обрывается. Сердце камнем летит в желудок, судорожный вздох вырывается из груди. Страх вгрызается под рёбра, подрагивая.

Личико у мужчины не очень доброе. Брови сведены, нахмурены. Губы искажены в оскале. Суровый и злой на вид.

А ещё этот тот дяденька из видео, который угрожал найти меня.

Ой-ой.

Подруги будут жить в палатках, а я – в земельке.

– Вы меня, наверное, с кем-то перепутали, – лепечу в панике. – Я тут вообще…

– Заглохни, – обрывает меня рычанием. – На твою бадягу у меня времени нет. В тачку её.

Мужчина щёлкает пальцами, и только сейчас я обращаю на двух громил за ним. В мгновение ока меня окружают.

Я визжу, стараясь вырваться, но это никого не останавливает. Один из громил просто подхватывает меня под подмышки, поднимая в воздух.

Болтаю ногами, но упетлять это не помогает. Второй громила подхватывает мой чемодан. И меня просто несут к выходу.

Руки у громил железные. Я дёргаюсь, извиваюсь, пытаюсь ударить локтем, но это выглядит так же угрожающе, как комар, налетевший на танк.

Я кричу ещё громче – голос срывается на визг, на жалкое «пустите!», но никто не бросается на помощь. Ни один человек. Я будто невидимая.

Отчаяние накрывает, как волна. Слёзы подступают к глазам. Грудь сдавливает так, будто изнутри всё ломается.

Я ничего не успеваю сделать, как оказываюсь в огромном, тонированном джипе. С другой стороны в салон забирается тот грозный и грубый дяденька.

– Пожалуйста… – начинаю.

– Не пищи, – отрубает. – Твоя задача сейчас слушать, кивать и подчиняться.

– Но…

– Молча.

Рявкает раздражённо, заставляя меня вжаться в дверцу. Он крупный. Очень-очень крупный. Устрашающий.

Такие мужчины обычно во всяких боях участвуют. И одним махом размазывают соперников по рингу.

Меня он, кажется, одним пальцем сломать может.

Я нащупываю пальцами ручку двери. Дёргаю, но она не поддаётся. Стараюсь как-то открыть замок, когда машина резко срывается с места.

Меня вжимает в сидение, голова дёргается, в висках начинает гудеть. Я в панике смотрю на водителя, надеясь договориться.

Должна же быть жалость хоть у кого-то!

Но перегородка, разделяющего нас и его начинает подниматься.

Нет-нет-нет, зачем это?

– Значит, слушай сюда, – мужчина ведёт шее, резко хрустит. Я вздрагиваю. – Ты моего брата засадила.

– Я…

– Это был не вопрос. В твоих комментариях не нуждаюсь. Засадила. Заяву на него накатала. Теперь он на нарах чилит, а этого не должно было произойти.

– Я не знала…

– Как сосать тоже не знаешь?

– Что?!

– Потому что теперь придётся. Барс без бабы неуправляемым становится. Поедешь исправлять косяк. Он не любит потасканных девок, а ты вроде ещё ничего такая. Свежак.

– Как? Куда?!

– На зону. Позу выберешь сама. Если Барс позволит.

Слова проваливаются в уши, как что-то липкое и мерзкое, что не отмыть даже кипятком.

У меня перехватывает дыхание. Я сижу, прижавшись к дверце, как можно дальше от него, но машина слишком тесная.

Щёки полыхают. Меня оглушает даже не сама угроза, а то, как спокойно он это говорит. Будто не про меня. Будто я вещь.

Что-то, что можно сунуть в руки другому и сказать: «развлекись». Меня будто обескровили.

Большая часть сознания как будто отключается. Остаётся только один тупой, отчаянный пульс в ушах. Это так ужас вопит.

Меня мутит. Я вся дрожу. Меня трясёт так, будто у меня лихорадка. Мне некуда деть этот страх. Он зудит внутри.

Слова «Барс», «зона», «развлечёшь его» крутятся в голове, как воронка.

– Ему впаяли год из-за того, что ты рот открыла, – продолжает мужчина. – Вот будешь и дальше его открывать, но так, как захочет Барс. И не только это. На это время ты станешь его шлюшкой, и брат сам будет решать, что с тобой делать.

– Я не… Он же если за решёткой… – от страха и речевой аппарат, и мозги отключаются. – Я же не могу полгода там жить…

– Будешь к нему на свиданки кататься. Когда он захочет. Захочет – на пару часов прикатишь. Захочет – три дня его обслуживать будешь. Захочет… Короче, на этот срок – делаешь всё, что он захочет. Без выебонов и сюрпризов. Я не люблю, когда мои подарки настроение портят. Уяснила?

Я мотаю головой. Ничего я не понимаю. В голове пульсирует, мысли сбиваются в несвязную кашу.

Жар обдаёт щёки, словно этот мужчина меня пощёчинами осыпал. Я делаю рваные вдохи, тело бьёт мелкой дрожью.

То, что описывает мужчина… Это ужасно! Дико! В горле ком стоит, вместо ответа только хрип вырывается.

Я не игрушка! И не подарок. Я не…

– Я тебе чётко ситуацию обрисовал, – скалится Тарнаев. – Захочешь на зоне хрень натворит – брат быстро тебя научит. Барс умеет людей дрессировать.

Он говорит это, будто озвучивает погодный прогноз. Будто не ломает мою жизнь.

Холод раскатывается с головы до пят. Настолько резко, что зубы сводит от этой внутренней стужи.

Я пытаюсь выпрямиться, но спина не держит. Она будто из ваты. Всё тело отказывается слушаться. В горле першит.

Мелькает образ: камера, решётка, чьи-то руки, крик, тьма. Я вздрагиваю.

– А начнёшь на свободе чудить – я здесь тобой займусь. Я всё про тебя знаю, Эвелина Пташина, двадцати лет от роду, учащаяся на переводчика, выросшая в семье…

– Я поняла! – вскрикиваю в страхе.

– Отлично. Значит шаришь, что я знаю, где живут твои друзья и родные. Где тебя откопать – тоже знаю. Начнёшь проблемы создавать – я быстро найду управу. Уяснила?

Я с трудом сглатываю тошнотворный ком в горле, киваю. Пальцы подрагивают, ужас разрывает на части.

Он знает всё, да? Нет шанса, что он пошутил и просто угадал. Этот мужчина вообще не похож на шутника.

Вздрагиваю, когда машина тормозит. Тарнаев открывает дверь со своей стороны, выходит. Я остаюсь сидеть в салоне.

Нет, я не пойду. Тут тоже удобненько. Я уже с салончиком сроднилась, полюбила. Нельзя нас разлучать.

– Хули тормозишь? – дверь распахивается. – Жопой двигай.

– А я это… У меня страх открытых пространств. Я тут бы посидела…

– Заебись. Как раз в закрытом и посидишь три дня. Камеры охуеть какие не-открытые.

Где-то в груди всё дрожит, будто туда засунули мотор и включили на максимум.

Закрытая комната. С мужчиной. Заключённым. На три дня.

Я жму спину к сиденью, будто могу стать частью машины. Раствориться в ней. Исчезнуть.

Железная хватка сжимается на моём запястье, меня рывком вытягивают наружу. Я оглядываюсь, на глаза накатывают слёзы.

Серое, глухое здание. Высокое. Мрачное. С фасадом, который будто вытерли из времени.

Периметр огорожен. Колючая проволока – в три ряда, сверху, будто корона из шипов.

Меня бьёт жар. Потом – ледяной душ с головы. Только сейчас до меня окончательно доходит, куда меня притащили.

Я стою как вкопанная. Не могу пошевелиться. Меня колотит от ужаса. Здание выглядит устрашающе.

Одним видом обещает что-то очень-очень плохое. В таких местах не дарят цветочки и не готовят матча-латте.

Я в панике оборачиваюсь. Здесь же должны быть охранники. Добрые люди на страже закона.

Они сразу поймут, что я здесь не по своей воле, и помогут мне! Не позволят мне пострадать.

– Впечатлилась? – хмыкает мужчина. – А теперь топай. У меня нет времени возиться с тобой долго.

– А я… А я паспорт забыла! Он у меня спрятан. Там фото красивенькое, жалко. Поэтому не взяла. А без него не пустят. Надо назад в город…

– Завязывай. Своим базаром ты мне на нервы действуешь. Тут всем посрать на твои доки. Ясно?

Нет, не ясно! Должна ведь быть процедура. Разве пускают без паспорта в такие места? Кто угодно зайти может?

Меня ведут. Точнее, тащат. Я еле успеваю перебирая ногами, потому что один из амбалов не считает нужным идти в моём темпе.

На улице жарко, но у меня озноб. Страх как будто стекает по позвоночнику льдом. Дрожь такая, что кажется, зубы вот-вот начнут цокать.

Мы подходим к зданию. Сбоку какая-то металлическая дверь. Перед ней стоит охранник. В форме, с пузиком и каменным лицом.

– Быстрей, – бубнит охранник и скребёт ногтем по шее. – Мне тут проблем не надо. Заводи давай.

– Простите… – выдавливаю. – Я не…

Он только поворачивается боком, как будто не слышит. Демонстративно игнорирует меня.

Как такое возможно?

Так ведь нельзя!

Щелчок – дверь открыта. Меня толкают внутрь.

Металлический коридор. Серый, мрачный. Стены обшарпаны.

Я крадусь по коридору, ведомая железной хваткой. Чемоданчик едет за мной, жалобно скрипя.

Такой же несчастный, как и я.

Я не понимаю, куда меня ведут. Никаких надписей. Никаких табличек. Просто лабиринт серого ужаса.

Идём долго. Слишком долго. Я сбиваюсь с шага. Снова. И снова. Меня толкают в спину.

– Быстрей.

Наконец – дверь, возле которой мы останавливаемся. Тарнаев открывает её, меня заталкивает внутрь.

Комната похожа на гостиничный номер в очень, очень дешёвом месте.

Мой чемоданчик бросают внутрь. Он отлетает к кровати и глухо ударяется о ножку.

Грохот. Дверь закрывается.

Я поворачиваюсь. Бегу к двери, дёргаю за ручку. Закрыто. Замок.

Нет-нет-нет!

Я стою, тупо глядя на стену, и только спустя несколько секунд осознаю, что всё ещё дышу.

– Так, спокойно… – шепчу сама себе. – Мы умные. Мы сообразительные. Мы… В полной заднице.

Оглядываюсь. Плитка на полу – треснутая, кое-где с грязью в швах. Кровать железная, матрас с вмятинами.

У стены – стол с двумя стульями. На стене – камера. Глазок. Красная лампочка.

О, отлично. Я ещё стану звездой плохих фильмов для взрослых?

Я на такое не подписывалась!

Не то, чтобы на остальное соглашалась…

Но ситуация становится всё хуже и хуже.

Я хватаю чемодан. Там должно быть что-то! Я собралась в спешке, без понятия, что внутри.

Но уверена, что я додумалась положить хоть что-то острое!

Тяну чемодан к себе, ставлю на кровать и пытаюсь открыть. Молния заела.

Я тяну. Дёргаю. Дёргаю сильнее. Паника взлетает до небес.

Тяну снова – и в этот момент язычок замка отламывается

Я бьюсь ногтем. От боли звёздочки в глазах. Ай! Ай! Ай!

Роняю язычок, обхватываю губами палец. Стону.

Железяка подлетает дугой, шмякается об пол и закатывается под кресло.

Опускаюсь на колени. Пол холодный. Едва не грудью прижимаюсь к полу, стараясь забраться ладонями под кресло.

Пожалуйста, таракашки, не выбегайте сейчас. У меня и так сердечко шалит.

– Ну давай же… Давай, родненький, выходи…

Я ёрзаю, сгибаюсь, сдвигаюсь, чуть приподнимаю ягодицы, стараясь пролезть глубже.

– Если ты так с ходу позу принимаешь, жопу выставляя, то мне даже интересно, как ты потом трахаешься.

Я замираю от спокойного, хрипловатого голоса за моей спиной.

Ток проходит от макушки до той самой злополучной попы. Жаром обдаёт.

Я подскакиваю с пола так резко, что врезаюсь рукой в металлическое основание стула.

От боли охаю, теряю равновесие, плюхаюсь назад, отбивая себе копчик.

Я таращусь на мужчину в полнейшем, всепоглощающем ужасе.

Он стоит возле другой двери. Которую я раньше не заметила.

Я хочу вскочить, броситься прочь. Но, кажется, от страха мои суставы решили саботировать движение.

Могу только сидеть и таращиться на него. А посмотреть есть на что.

Он огромный! Его тело как у гладиатора. Твёрдое, рельефное. С прочерченными линиями мускул.

Плечи широкие до безобразия. Руки – как будто сделаны из камня. Вены на предплечьях – выпирают, как карты дороги.

Даже пресс как в фильмах, где мужики в бронзе и с мечами.

Я могу его рассмотреть детально, подробно. Не упустить ничего.

Потому что на нём только полотенце! И всё! Боже, он абсолютно голый!

Только влажное полотенце обхватывает бёдра. И на простом узелке ткани сейчас держится вся моя нервная система.

Мужчина делает несколько шагов ко мне. Двигается как лев, который вышел из клетки.

И теперь выбирает, с какой стороны лучше съесть кролика.

Мышцы у него двигаются под кожей. Волны силы, упакованные в человеческую оболочку.

Я сглатываю. Громко. Стыдно. Но ничего не могу с собой поделать.

На лице мужчины появляется хищная ухмылка. Его губы пухлые растягиваются, ямочка на подбородке становится отчётливее.

На вид он молодой. Ну, не старше тридцати. Но взгляд такой…

Такого не бывает у молодых. Злобный, пронизывающий. Изучающий так, словно под кожу пробирается.

Там опыт, ярость и желание, перемешанные в один ядерный коктейль.

Скулы острые, резкие. Густая щетина. Тёмные волосы влажные, с кончика срывается капля, разбиваясь о твёрдый торс.

– Знал, что брат порадовать хочет, – ухмыляется он. – Но чтобы так… Охуенный подгон получается.

– Послушайте…

– Слушать я предпочитаю стоны и крики. Но это ты ещё запомнишь, красивая. Всему научу. Под меня переделаю. Нас ждут три охуенных дня.

Я отползаю. И всё время смотрю на мужчину. Не могу не смотреть. У меня внутри всё трясётся.

Он делает шаг. Я – ползок назад. Он снова. А я уже у стены. Дальше некуда.

Я узнаю мужчину сразу. Конечно, в подворотне, где мы столкнулись впервые, было темно.

Но этот взгляд…

Его нельзя перепутать. Нельзя приписать к другому. Слишком говорящие глаза у мужчины.

Он не просто оценивает. Он выбирает. Как охотник выбирает, за какую лапу схватить тушку, чтобы посильнее рвануть.

Тогда я просто шла с работы. Не знала, что решение сократить путь через подворотни изменить мой путь.

А потому что нечего! Мама всегда говорила, что нужно гулять побольше.

А я, дурочка, решила схалтурить.

И наткнулась на ужасную сцену. В тени двора, прямо возле мусорки, огромный мужчина бил кого-то. Жертва уже лежала. Свернувшись. Стонала. А тот не останавливался.

Он держал парня за шкирку. И бил. Спокойно. Размеренно. Как будто просто рутину выполнял.

– Эй! – я не хотела, но звук сам вырвался. – Я вызову полицию!

Этот мужчина повернулся. Медленно. Резко отпустил окровавленного. Тот упал, как тряпка.

И громила двинулся ко мне. Он смотрел так, будто уже решил, где я буду лежать, если не заткнусь.

Я не знала тогда, кто он. Я не знала, что он – Барс. Не знала, что это был один из самых опасных отморозков, которых только можно было встретить в переулке.

Тогда он просто был страшным, как сама смерть.

Я отскочила в сторону. Повернулась, рванула к проезду между домами. В голове только одно: бежать.

Но он догнал. Я даже не поняла как. Просто в следующее мгновение меня резко дёрнуло назад. Крутануло, и я врезалась в стену.

А потом – он. Его грудь, его живот, его ноги. Он вдавил меня в камень.

Воздух вылетел из лёгких. Я задохнулась от страха. Он опустил голову к моей. Дыхание обожгло ухо.

– Кто ж это у нас тут ночью шляется, а? – шепнул раскатистым голосом. – Такая сладкая. Такая хрупкая. Такие сочные девочки не должны гулять по ночам. Или ты себе приключений хотела? Искала кого-то для своей задницы? Умница, справилась. Я не из тех, кто приглашение игнорирует.

Его бедро вплотную прижалось к моему. Я вся сжалась. Сердце билось, как птица в клетке.

Глаза жгло от слёз, но я не могла даже зажмуриться. Боялась пропустить момент нападения.

Но он отступил. Внезапно сделал шаг назад. Его лицо стало холодным, равнодушным.

– Но не сегодня, красивая, – сказал он. – У меня сейчас дела поважнее, чем раздвигать твою испуганную киску. Но мы ещё встретимся. Жди.

Он тогда ушёл. Просто развернулся и исчез в темноте, как будто растворился в воздухе.

И первым делом я бросилась в полицию. Я не могла не поехать. Я боялась, что того парня добьют.

Что это чудовище – Барс – вернётся и закончит начатое.

В участке я заикалась. Сбивалась. Но говорила. Сказала, что видела, как избивают. Что мужчина напал. Что он… Что он и ко мне полез.

Полицейские переглядывались. Кивали. Сочувствовали мне. И уговорили написать заявление.

– Нужно заявление, – начал один. – Такие уроды должны сидеть в клетке. Но для этого надо зафиксировать. Тем более, раз он тебя трогал. Это же домогательство. Ты же хочешь, чтобы он не полез к другой?

Я кивнула. Медленно. Неуверенно. Но кивнула. Потому что они правы. Он должен сидеть.

Барс и сел.

Он оказался в клетке.

Только меня не предупредили, что в клетке с ним окажусь и я!

Барс стоит надо мной. Огромный. Почти голый. И улыбается.

– Это какая-то ошибка… – лепечу. – Я… Мне жаль. Правда. Я не знала, что вы… Ты… Я не знаю, почему ты велел привезти меня.

Он замирает. И медленно, очень медленно подаётся ближе. Я вжимаюсь в стену. Как будто стану невидимой.

– Я не приказывал тебя везти, – ухмыляется он. – Я сказал брату – найти. Ту дерзкую сучку, что заяву катала. А уж то, что он тебя сюда вперёд прислал… Это он уже по-своему сработал. Не я.

Я моргаю. Сердце колотится. Ноги ватные. Внутри холод и жар одновременно.

Так он… Не знал? Он не знал, что меня притащат?

О. О! О-о-о-о!

Мои губы сами вытягиваются в тупое «у». Брови подпрыгивают вверх. Мозг пищит, но включается.

Я дышу. Резко. Судорожно. Как будто вынырнула из-под воды. И заодно увернулась от смерти.

Прости, костлявая, у нас «метча» не будет.

Я подскакиваю. Начинаю улыбаться как идиотка. Губы в растянутую дрожащую линию, глаза – на мокром месте.

– Всё! Тогда всё! – вскрикиваю радостно. – Значит, недоразумение, значит, никто никого не звал, и вообще, какая глупость! Я тут совсем лишняя, честное слово! Я сейчас аккуратненько…

Я тараторю. Как будто если скажу достаточно быстро – успею сбежать до его реакции.

– Я не буду вас стеснять! – продолжаю. – Как невежливо с моей стороны без приглашения. В общем, я посижу пока… Например, в коридоре! Или, может, сразу пойду? Это же будет честно, да? Подарки – это хорошо, но навязчивость – ужасно, а я ни в коем случае не хотела…

Я медленно отступаю к двери. Хватаюсь за хлипкую надежду выбраться отсюда живой и невинной.

Барс делает шаг. Рычит, оскалившись. Глаза у него прищурены. Губы дрожат в ухмылке. Как у дикого зверя, которого гладить нельзя.

Я тут же замираю, боясь двигаться. И напряжение на лице мужчины разглаживается.

Действительно зверь.

– Я ж не просил, – произносит он с напором. – Но, сука, брат постарался. Прям конфетку прислал. Было б невежливо отказываться, да? А я пиздец какой вежливый. С подарками умею обращаться. Ты оценишь. Главное выбери.

– Ч-что? – заикаюсь, коленки дрожат.

– Ты больше раком или сверху любишь?

– Эм… Я… Я больше никак?

– Значит, по моим темкам пойдём. Я, знаешь ли, три месяца на сухом пайке. Из-за тебя. Придётся отрабатывать.

Я моргаю. Растерянно. Слышу, но не понимаю. Слова складываются, но не в смысл, а в клубок паники.

– Сухой… Пайок? – переспрашиваю. Хмурюсь. – Это… Еда? Вас здесь не кормят?!

– Это когда три месяца в зоне без дырки, – поясняет он медленно. – А теперь вот есть. И я тебя, пташка, накачаю под завязку.

Я замираю.

Щурюсь. Не понимаю. Потом – вдох. Озарение. О!

Ну конечно. До меня медленно доходит. Я начинаю понимать, о чём говорит мужчина.

Как я сразу не догадалась?

– А, это вы… Про спорт? – ахаю. – Точно! Вы на диете. И качаться собрались? Это похвально! Правда. У вас и так огромная фигура. Ну, то есть внушительная. Но если есть стремление к росту – это достойно. Только меня качать не надо. Я со спортом не очень.

Молчание. Я поднимаю взгляд. И встречаю его выражение лица.

Это… Это надо видеть.

Он смотрит на меня как на абсолютную идиотку. Как будто не понимает, как это существо вообще дожило до двадцати лет без инструкции.

Губы чуть приоткрыты, брови медленно ползут вверх, потом вниз. В глазах – то ли шок, то ли рвущаяся наружу насмешка.

– Под дебилку косить не выйдет, – произносит он, растягивая слова. – Хоть ты и охуенно вжилась в роль.

Я не ко-о-ошу! – визжу у себя в голове обиженно.

Он сейчас меня оскорбляет! Или хвалит? Если верит, что на самом деле я всё понимаю…

Не уверена.

– Я правда не понимаю… – выдыхаю.

Глаза мечутся по комнате, как будто где-то есть выход, ловушка, кнопка спасения.

Но нет. Есть только Барс.

И он делает шаг ко мне.

– Не шаришь, да? – хмыкает. – Ну ща доходчиво объясню. Я тебя распечатаю. Разложу тебя по полной. Всё ещё не шаришь? Резьбу сорву. Долбить буду.

У меня ресницы трепещут, как крылья у припадочной бабочки. Глаза – полные ужаса.

Я смотрю, не отрываясь. Не моргаю. Потому что если моргну – он исчезнет из вида, и окажется прямо возле меня.

И хуже всего – я не понимаю!

Угроза есть, по тону понятно. А вот смысл… Что он там долбить собрался? Ремонт задумал?

Ой, он решил меня, как рабочую силу использовать? Так у меня рученьки кривые, он только сильнее злиться будет!

– Реально отбитую играешь, – ухмыляется Барс. – Нагну и на каждой поверхности отымею.

До меня доходит. Поздно. Но доходит.

Меня окатывает. Жаром. Как будто под кожу залили кипяток.

Щёки пылают, шея полыхает, грудь сдавливает, как будто ремень затянули под рёбрами.

Я делаю шаг назад. Всего один. Рефлекторно. Он делает три вперёд. И рывком оказывается передо мной.

Железная дверь ударяется мне в спину. Он вжимает меня в неё всем телом.

У меня перехватывает дыхание. Я чувствую всё. Его жар. Его грудь. Его силу.

Тепло от него накрывает, как парализующий купол. Он огромный.

– Ох! – вырывается у меня испуганно. – П-пожалуйста, отойди…

Он не двигается. Не слушает. Только вжимается сильнее.

Его ладонь ложится мне на подбородок. Тяжёлая. Твёрдая.

Кожа тёплая, шершавая. Пальцы сжимают щёку. Мой рот приоткрывается сам.

Большой палец мужчины скользит по губе. Властно, надавливая, сминая.

Я всхлипываю. Воздуха не хватает.

– Сочная, – хрипит Барс. – Прямо для работы ртом создана.

Он оттягивает мою нижнюю губу. Медленно. Смачно. Губа дрожит в его пальцах.

– Этими губками, пташка, ты будешь у меня не базарить, а хуй полировать.

– Н-нет, ну послушай! – заикаюсь, глотая ужас вместо воздуха. – Ты же сам сказал, что не звал! Что брат ошибся! Это же всё недоразумение! Меня не надо трогать! И вообще, ты можешь найти кого-то, кто согласен! Наверняка хочешь, чтобы тебя хотели… И я думаю, что мы могли бы поговорить, обсудить, прийти к какому-то общему выводу…

Я тараторю, как бешеная. Я пытаюсь его переубедить. Переиграть. Уговорить. Как будто он меня слышит.

А он – только нажимает, давит пальцем сильнее. Губа оттягивается. Я чувствую натяжение. Кожа ноет от натиска.

Я дёргаюсь и нечаянно касаюсь языком подушечки его большого пальца.

Меня прошибает холодным потом. Я замираю. Секунда. Вечность.

Барс смотрит на меня в упор. Глаза хищные, тёмные, прищуренные. Усмешка – опасная.

– Ты дохуя базаришь, – произносит он. Голос низкий, вкрадчивый. – Но я тебя научу другим развлечениям. Где рот надо использовать для отсоса и мольбы поглубже хуй засадить.

Я резко дёргаю голову назад, пытаясь уйти от его пальцев. Сердце бьётся в горле. Воздух горячий, будто я стою у открытого люка в ад.

Но мужчина тут же перехватывает. Рывком. Его пальцы сжимаются на моих щеках.

– Не дёргайся, красивая, – шипит Барс, прижавшись ближе. Его дыхание горячее, резкое. – Я, блядь, трогать хочу – ты позволяешь. Сама подставляешься, ясно? Ты мне не для мозгоебства здесь, а для разрядки. Тебя теперь трогать буду, драть и выкручивать, пока не надоешь.

Мои глаза наливаются влагой. Паника скребёт внутри, когтями.

Я задыхаюсь от близости, от хватки, от слов, которые не вписываются в мою реальность.

– Ты ж накатала заяву, да? – продолжает он, вдавливая подбородок. – Теперь я тут. Заперт. Без выхода. Из-за тебя. Так что кайфуй. Теперь ты отрабатывать будешь.

– Я… Я не знала… – выдыхаю, почти шёпотом. – Ты избивал парня… Я испугалась. И подала на эмоциях заявление. Я не знала, что ты… Неприкосновенный.

Он хмыкает. Наклоняет голову. Губы растягиваются в ухмылке, но глаза не улыбаются. Жёсткие, злые.

Он изучает моё лицо. Прожигает взглядом. Я чувствую, как его пальцы пульсируют на коже.

– Все знали, – бросает. – Блядь, все знали, кто я. А ты, значит, особенная, да? Решила в справедливость сыграть, мать Тереза, блядь?

Я всхлипываю. Не могу не дрожать. Внутри всё скручено, как в узел. Щёки пылают от хватки.

– Я… Да… – голос сорванный, тонкий. – Я просто пошла в полицию. Они сказали, что нужно заявление. Уговорили… Сказали, что вы опасны… Убеждали…

Он ржёт. Громко. Грубо. Уверенно.

– Ясен хер, уговорили, – проговаривает сквозь смех. – Нет ни одного дауна, который бы это сделал. А ты, сука, как манна небесная была для ментов. Подарок, который не жалко потом и убить.

Я вздрагиваю. Внутри всё сжимается в комок. Страх нарастает – липкий, глухой.

– Что? – шепчу. – Нет… Это неправда. Полиция – они хорошие. Они защищают. Мне объяснили, что это правильно. Что нельзя закрывать глаза. Что я поступаю, как нужно.

Мои слова сливаются в кашу. Я сама уже не уверена, кого убеждаю – его или себя.

Но в голове до сих пор живёт мысль, что полиция должна спасать. Что есть система.

Барс ржёт только сильнее. Он откидывает голову. Его смех как раскат грома. Громкий, резкий, раскатистый. Грудь поднимается, мышцы двигаются под кожей.

– Ты, пташка, расходник, – чеканит. – Схема. Нужна была зацепка – ты стала ею. А ты думала – они тебя спасать будут? Да им похуй, что с тобой будет. Написала заяву – значит, сама подписалась. А потом – в утиль. Я же подарки ценю.

Он склоняется ближе, голос опускается до шёпота:

– И сейчас, пташка, я оценю тебя ещё сильнее. Подарок сначала надо распаковать.

– Что?

– Раздеть тебя надо, красивая. Оценить, кого мне на три дня прислали.

Он тянет бретельку моего платья вниз. Скалится.

Я чувствую, как его ладонь скользит по коже плеча – медленно, горячо, с хищной лаской, от которой пробегают мурашки.

Тяжёлые пальцы тянут ткань, и каждая секунда будто растягивается до невозможности.

Сердце прыгает, как пойманный зверёк. Жар вспыхивает в груди, потом уходит вниз – к животу, к ногам.

Его кожа тёплая, пальцы твёрдые, и от этого ощущения, от его прикосновений, меня бросает в какой-то опасный, невозможный трепет.

Я дёргаюсь, но мужчина тут же наваливается сильнее. Спина вжимается в железо, оно холодное, а он – наоборот.

Его ладонь сильнее сдавливает мой подбородок, и голова закидывается назад. Он контролирует меня до миллиметра.

Пальцы на шее – чуть ниже уха – такие же грубые, но движутся медленно. Они скользят по коже, оставляя за собой жаркую, обжигающую линию.

Как будто режет – не больно, а точно, властно, глубоко.

Я всхлипываю. Бессильно. Как будто каждая клетка тела говорит: беги, а ноги подкашиваются и предают.

Барс стягивает вторую бретельку. Платье предательски соскальзывает по плечам, и ткань трётся о кожу – мягко, скользко, но от этого мне ещё страшнее.

Я чувствую, как подол тянет вниз, и паника подступает к горлу. Я не знаю, сколько ещё миллиметров отделяет меня от того, чтобы оголиться.

Стать такой же обнажённой, как и Барс.

На нём только полотенце. Его тело я ощущаю так, будто оно запечатано в меня. Живот прижимается к животу. Его бедро наваливается на моё. И я чувствую…

Чувствую, что за полотенцем – ещё один зверь прячется.

Твёрденький такой.

Мне становится душно. Горячо. Паника поднимается волной, сжигающей кожу изнутри.

Я сглатываю. Сухо, громко, будто в горле застряла гвоздика. Воздух тянется в лёгкие с хрипом.

– Я… – писк.

Писк! Вот и всё, что я могу выдавить. Я зажмуриваюсь, пытаясь вытолкнуть мысль из головы. Но она уже разрослась.

Он огромный. Он обнажённый. И он – голодный. Настолько, что в глазах читается: будет есть руками.

– Эм… Знаешь, – пробую завести разговор, голос дрожит. – Я… Я тоже могу сделать тебе подарок! Правда!

Он замирает, а потом медленно поворачивает ко мне голову. Хищно. С ухмылкой. В глазах – насмешка. В уголке губ – поддразнивающий изгиб.

– А? – тянет он. – Подарок?

– Да! Ну, эм… – я дышу тяжело, тараторю. – Ну ты же… Тебя ж не предупредили! Так нечестно! Тебе бы… Выбор! Вот. Да. И я подумала – может, тебе будет приятнее, если… Ну, я попрошу… Прислать тебе другую. Девушку. Симпатичную. Готовую. Ну… В общем, ты понял! Не такую, как я. Более… Твоего вкуса! Я могу даже извиниться! Цветы! Или…

Моя челюсть уже затекает от натужной улыбки. Губы дрожат, руки вспотели.

Я пищу, как сломанный чайник. У него в глазах – веселье. И дьявольское любопытство.

– Ты мне шлюху предлагаешь прислать? – тянет Барс, ухмыляясь. – Не знал, что ты настолько развратная, что сразу тройничок хочешь.

У меня срывается дыхание. Щёки полыхают. Глаза расширяются.

– Хотя… – продолжает Барс, скользя взглядом по моей фигуре. – По тому, как ты жопу выставляла, стоило сразу понять. Такая жаждущая сучка, что даже в участке, небось, фантазировала, как я тебя на стол опрокидываю и по всем поверхностям натягиваю.

Мои глаза почти вываливаются из орбит. Воздух вылетает из груди. Я задыхаюсь от стыда.

– Ч-что? Я?! Нет! Я вообще не… Не думала… Какой тройничок? Я про то, что я могу прислать замену. И оплатить!

Моя челюсть дрожит. Мозг спотыкается на каждом слове. Это худшая импровизация в моей жизни.

Хуже, чем когда я на утреннике в третьем классе забыла стих про ёлочку и начала петь «В лесу родилась пташка».

Что я вообще говорю?! Я предлагаю мужчине другого человека? Другую девушку?

А как это вообще делается? Где их берут? По объявлению? В приложении? Или надо звонить в какой-то сервис?

Лицо горит. В ушах шумит, как будто у меня не кровь, а кипяток по венам.

А если это незаконно?! За такие предложения сажают? Или штраф? А сколько стоят проститутки? Тысячи две? Три? А если хорошая? А если элитная?! Ну, я постараюсь! Найду! Займу! Продам кофемашину!

Лучше так. Лучше, чем вот это. Чем терять невинность с этим… Зверем. С этим огромным, горячим, хищным…

– Я серьёзно, – лепечу. – Я найду деньги. Заплачу. Ну, не тебе, конечно! Я имею в виду… Просто... Найду девушку! Которая согласится на такие условия. Ну, она будет понимать, на что идёт, а я… Я, ну, не очень готова…

Барс не просто смеётся. Он ржёт. Хрипло, глухо, громко. Этот звук пробирает под кожу.

Он будто исходит из его живота, из груди, проносится по телу и отдаётся в моих рёбрах.

А потом его рука сжимается сильнее. Он обхватывает мою шею, не туго, но достаточно, чтобы я почувствовала. Чтобы его пальцы легли по бокам, а большой – упёрся в мою челюсть.

Смех уходит вибрацией сквозь его пальцы. Сквозь мою шею.

Я цепенею.

– Ты, пташка, хочешь мне бабу подогнать, да? – ухмыляется он. – Хочешь откупиться?

Он наклоняется ещё ближе. Его губы у самого уха. Шёпот хриплый, горячий.

– Так тебе, красивая, долго придётся на мой хуй насаживаться, чтобы хоть аванс закрыть. Долго, глубоко и по разным углам. Потому что я теперь хочу от тебя вообще всё. А баб других себе сам найду. Когда с тобой закончу.

– Но…

– Но ты про расчёты забыла. Я ж, блядь, не только дырку потерял, когда ты меня в клетку загнала. Я бабки потерял. Контракты сгорели. Адвоката пришлось оплатить – нихуя он не дешёвый. Плюс та мразь, которую я бил, выжил и подал встречку. Убытки. Клиенты сдриснули. Один хуй – из-за тебя всё.

Ох, моя подруга с удовольствием бы расказала мужчине о перекладывании ответственности.

Только я промолчу лучше.

Дяденька, кулаками махали вы, а виновата я?

Явно не понравится ему такая тема.

Барс скалится, его губы едва касаются моих. Каждое его слово – словно пульсирующий заряд.

– Я теперь сижу здесь, вместо того чтоб дела крутить, – хмыкает. – Доходы обнулились. Так что тебе теперь отрабатывать.

Он говорит и говорит, а я чувствую, как каждое его слово будто вибрирует у меня на губах.

Как будто он не просто говорит – он этим касанием припечатывает обвинения. Я не знаю, как выдержать это. Как не закричать.

– Ты будешь сосать у меня так, что так, что любая сучка твоим скулам завидовать начнёшь. Сама проситься будешь на колени. Заглатывавать будешь вместо «доброго утра». И скакать сверх, пока я позу не сменю. И это, красивая, чисто базовые траты на твою доставку перекроешь. А потом… Потом решим, как другое отрабатывать начнёшь.

Я сжимаюсь. Грудь колотится в панике. Бёдра дрожат. В висках грохочет.

– Ты не думай, что легко отделаешься, – хрипит он в ухо. – Ты подписала заяву? Пора расплачиваться задницей.

Он отступает на шаг. Его рука отпускает мою шею. Я едва ловлю воздух. Но только на секунду.

Потому что…

Барс скидывает полотенце.

Прямо сейчас у меня в груди должна быть воронка, внутрь которой затягивает мою душу.

Я даже не уверена, что дышу. Кажется, моё тело решило просто выключиться.

Я отворачиваюсь. Точнее, пытаюсь. Клянусь, я правда пытаюсь. Но организм… Он предатель.

Он как-то сам по себе ведёт мою шею обратно. И глаза… Глаза же вообще должны были закрыться.

Кто их открыл?! Кто вообще разрешал вот это всё видеть?!

Но я вижу. Боже.

Его брутальное, дикое, доведённое до идеала тела. Каждая мышца – живая, напряжённая.

Кубики пресса выстроились в ряды, как будто собираются на парад. Эта дорожка чёрных волос, тянущаяся вниз от живота…

Я сглатываю. Медленно, будто это поможет спасти остатки моей психики. Но взгляд ползёт. Ниже. Ниже.

Это вообще не моя вина! Это инстинкты. Любого зверя не выпускать из поля зрения.

А там точно зверь!

Мамочки…

Глаза расширяются. Я чувствую, как зрачки разъехались. Я этого не хотела! Я правда не хотела туда смотреть!

Но теперь – уже не развидеть.

Сначала я думаю, что это тень. Или рукоятка чего-то. Ну не может же оно быть настолько большим.

А потом понимаю: может.

И ведь не просто большой. Он... Противоприродно огромный.

Кожа чуть темнее основного тона тела – плотная, с выраженной сеточкой сосудов.

Вот за одно только желание это кому-то тыкать – уже можно сажать!

Уверена, что в уголовном кодексе точно есть такая статья. За превышение допустимых габаритов!

– Прицеливаешься? – ухмыляется Барс, заметив, что я смотрю. – Правильный подход.

– Я… Я не… – заикаюсь, хватаюсь за дверь, чтобы не скатиться по ней на пол. – Я не прицеливалась! Я вообще ослепла! Навсегда!

– Сейчас вылечим.

Мамочки…

Вот нельзя было продавщице врать, что у меня мелких купюр нет! Вот, я попала в преисподнюю! Расплачиваюсь за грехи.

Только вместо котлов и чертей – Барс с арматурой вместо члена.

Это уже не шутки! Это прямой переход к нападению. До меня начинает доходить, что всё взаправду.

Мозг кипит, шестерёнки скрипят, пар валит. Разум пытается хоть как-то придумать, как мне сбежать.

Но как? Он не в квартиру меня затащил, не в переулке снова подловил. Это тюрьма!

Явно не я одна мечтаю отсюда сбежать, но успехов мало у людей.

Даже если бы я его сейчас вырубила – ну вот чисто теоретически, допустим, волшебным ударом в лобешник – кто меня выпустит?!

Я отскакиваю в сторону, стараясь выиграть время. Барс это позволяет. Именно позволяет!

Двигается следом за мной, с пластикой зверя. Я понимаю, почему у мужчины такая кличка.

Он ведь настоящий дикий хищник!

Я облизываю пересохшие губы. Бессознательно. А он замечает. Ухмыляется.

Что делать?!

Ударить? Как? Он же как шкаф. Может, что-нибудь тяжёлое? Табуреточкой? Чемодан на него уронить?

А потом каждые пару часов повторять? Такой себе график.

Блин, а вдруг он и так не особо умный, а тут я ещё и приложу? Жалко. Будет вообще овощ, а мне с ним три дня жить.

– Ну… А мы не хотим сначала, эээ, познакомиться получше? – я начинаю тараторить. – Там, не знаю, чаёк… Пирожки… Поговорить как взрослые культурные люди?

Барс кружит по комнате следом за мной, как огромный хищник. Он даже не идёт – он движется плавно, пружиняще.

Широкие плечи, мускулистые руки, уверенный взгляд, будто он уже меня распечатал и прочёл наизусть.

– Знаете, мне кажется, прежде чем… Обычно проходят какой-то этап сближения. Люди как-то притираются, обсуждают музыку, любимые фильмы, строят доверие. Ну, я не говорю про года, конечно. Но… Экспресс-курс! Блицзнакомство! Типа: ты любишь собак, а я – паниковать!

Барс ухмыляется, будто я предложила ему поиграть в доктора. И не в ту версию, где бинтуют руку.

– Ты мне шлюху хотела подогнать, а теперь про доверие заливаешь? – хмыкает. – Заебись у тебя интересы скачут.

– Ну простое знакомство! Типа ты – Барс, опасный, немного страшный и грубоватый, а я – Лина, что очень хочет домой. Короткая биография. Возраст там, увлечения.

Отступаю назад, цепляюсь за чемодан, и в следующую секунду – БАЦ! – задницей об пол. Бедная моя попка. Вторая травма за день.

Чемодан с грохотом падает следом, едва не пришибая меня. Я в панике отползаю, а Барс даже не тормозит. Просто перешагивает, будто мешок картошки на дороге.

Он движется так, словно совсем не стесняется своей наготы. Словно у него не болтается арматура между ног!

– Биография? – он выгибает бровь. – Самир Тарнаев. Двадцать семь лет. Люблю трахать раком. На крики похуй. После секса становлюсь добрее. Готова задабривать?

– Я… А мне же надо представиться! Ну, Лина…

– По моей схеме давай.

– Эм… Эвелина Пташина, двадцать.

Я сиплю, не сомневаясь, что мужчина и так это знает. А после начинаю тараторить.

Разговор – это ведь шанс оттянуть время. Пусть он лучше будет слушать про то, какой я феечкой была на утреннике, чем узнает цвет моего белья.

– На переводчика учусь! – выпаливаю, ползя по полу. – Я кофе люблю с молоком, ненавижу понедельники, и до сегодняшнего момента считала, что худшее, что может произойти – это двойка на сессии. Вот…

Барс скалится довольно. Он будто смакуя мой страх, мою глупость. Его торс напряжённый, мышцы ходят при каждом шаге.

Я пытаюсь не смотреть вниз. Клянусь, я пытаюсь. Но это так сложно!

– Ну, познакомились, значит, – ухмыляется Барс. – Теперь можно трахаться.

Я ахаю, чуть ли не взвизгиваю и отталкиваюсь локтями, попой скользя по холодному полу.

– Подожди! – лепечу сипло, захлёбываясь словами. – Это слишком быстро! Я… Я не успела морально подготовиться! Мне бы… Мне бы чаю! Или в душ! О, нужна сначала группа моральной поддержки!

Тарнаев наклоняется. Прям нависает, словно зверь, что только делал круги, а теперь решил, что хватит.

Он движется слишком быстро. Мне некуда ползти. А самое страшное – я понимаю, что если не отверну голову, если не спрячусь – через секунду я буду в упор смотреть на его арматуру!

Я подгибаю ноги, пытаюсь закрыться, а в следующее мгновение раздаётся хлопок. Резкий, оглушающий звук.

Я взвизгиваю, падаю набок, вжимаясь в пол. Сердце останавливается. Я не дышу. Просто лежу, трясусь.

Это был взрыв?!

Внутри всё холодеет. А потом накрывает ещё большая волна паники: а вдруг это побег?!

Всё же у каких-то заключённых получилось сбежать.

Эй! Я тоже! Я хочу с ними!

Ил кто-то устроил диверсию, чтобы выкрасть меня? Ну мало ли, я же, может, какой-то редкий вид!

– Да вы блядь издеваетесь?! – рявкает Барс.

Я приоткрываю один глаз, желая понять, что происходит. Замечаю мужчину и то, что он стоит ко мне спиной.

Это хорошо. Очень хорошо. Безопасно.

До тех пор, пока взгляд, скользнув вниз, не замирает на… Ох ты ж. На его заднице.

Обнажённой, идеальной, круглой, явно крепкой.

Я дёргаюсь, отшатываюсь, отвожу взгляд. Это всё мои глаза! У них какой-то там сбой произошёл. Не слушаются меня!

Сердце бешено колотится, ладони потеют, а в нос тем временем пробирается вонь. Сильная, резкая, отвратительная.

Сразу тошнить начинает, будто что-то умерло в этой камере вечность назад.

Ой!

Я щурюсь и замечаю, что по комнате начинает подниматься пар.

Ой снова!

Потому что я замечаю, что этот дым парит над моим чемоданчиком. Мой несчастный друг, переживший столько всего…

Теперь лежит треснувший и с разошедшимися швами. И выражает своё недовольство шипением.

Я клянусь, он шипит!

Сквозь разошедшиеся швы прорывается не только пар, но и нечто белое, пенное. Оно вытекает, пузырится, плюётся и шипит.

– Что за вавилонская хрень? – выдыхаю я, отползая назад.

Запах теперь стоит такой, что глаза начинают слезиться. Что-то между просроченным уксусом, дезодорантом «Сосновый удар по глазам» и ядерной канализацией.

Барс оборачивается, хмуро смотрит на клубы пара и белые струи из моего чемодана. Молчит секунду. Потом:

– Какого хуя ты туда вообще засунула?! Ты решила теракт устроить, а тебе помешали?

– Я не знаю! Я собиралась быстро, – тараторю. – Просто кидала всё подряд! Без понятия, что случилось.

– Ты либо камикадзе, либо ведьма. Хотя с твоим лицом – точно ведьма. Чтоб тебя.

Его лицо перекошено от злости, скулы ходят, челюсть напряжена, словно он кость перемалывает.

Глаза сверкают злым светом, а грудная клетка вздымается резко, порывисто.

А если он подумает, что это я специально? Что у меня террористический опыт и я на самом деле спецагент?

Барс разворачивается на пятке, размашистым шагом направляется к окну. Мужчина распахивает его настежь.

И я тут же подрываюсь, бегу следом за мужчиной. Там свежий воздух! Я ещё могу не умереть от удушья.

Я почти плачу от счастья, вдыхая воздух. Запах? Да хоть скунс там стоит под окошком – по сравнению с этой вонью из чемодана, любой запах кажется эликсиром.

Но, кстати, пахнет просто травой, влажной, как после дождя. Немного пылью и железом, может, потому, что решётки на окне. Но это рай.

Барс прислоняется к подоконнику. Без намёка на то, что минуту назад хотел надругаться надо мной. Наплевав на то, что совсем голый.

– Ты, блядь, террористка в платье, – ухмыляется. – Такие ролевухи мне ещё не устраивали.

Я смущаюсь, краснею до корней волос. Отвожу взгляд. Главное – не смотреть вниз. Не смотреть. Ниже пояса – табу.

Табу-табу-табу.

Я усиленно пялюсь в окно. Там решётки. Куст какой-то за ними. Двор в асфальте.

– С таким подходом, тебя в мою команду можно брать, – хмыкает Самир. – Ваяла бы мне бомбы. Эксперт по пенной атаке.

– Я никогда не свяжусь с криминалом!

Барс ухмыляется не спеша. Глаза прищурены, будто он уже выиграл, даже если партия ещё не началась.

Я сглатываю. У меня внутри всё скручивает. Не понимаю его реакции. Словно он знает что-то, о чём не знаю я.

– Ты уже, считай, вляпалась, – лениво бросает он. – В не совсем легальные дела вписалась. Раз уж здесь.

– Что? Нет. У меня вообще выбора не было.

– У всех, пташка, выбор есть. Даже когда между трахом и трахом. Можно выбирать позу.

Я хлопаю глазами. Что? КАКОЙ выбор?! У меня внутри паника клокочет, как тот дурацкий реактив в чемодане.

Я снова дышу прохладным воздухом, но плечи начинают мёрзнуть, и я машинально веду ими, будто уколола сквозняком.

– Ладно, – хрипло тянет Барс, разворачиваясь ко мне. – Вернёмся, значит, к недотраху.

– Ой! – я подскакиваю и срываюсь с места. – Я сейчас! За полотенцем твоим. А то ещё простудишь себе то, чем угрожать любишь!

– Угрожать? Пташка, девки обычно просят, чтобы я им свой хер дал.

Врун! Никто, никто в здравом уме не просит такой арматурины! Это как холодное оружие должно считаться!

Ой, или горячее?

Я хватаю полотенце с пола, стараясь перекинуть эти мысли в другую сторону.

Почему-то рядом с Барсом мой мозг коротит. И тот отказывается работать нормально.

Я возвращаюсь, держа в руках полотенце как белый флаг.

– Вот, – я протягиваю. – Возьми. Надо прикрыться, пока мы здесь разберёмся.

– И кто тебе так напиздел, пташка, что ты здесь решать можешь?

– А вдруг там в чемодане ещё что-то осталось?! Эти… Химикаты! Вещества! Они ж могут вступить в реакцию. Я без понятия, что там было. Вдруг ядовитое?! Пары пойдут! Или газы!

Барс смотрит на меня с сомнением, он не перебивает. И я понимаю, что это мой шанс.

Микроскопическая возможность, что я смогу оттянуть очередные приставания ко мне.

– Там, понимаете, может быть ацетон. Или нашатырь. Или… – глотаю воздух. – Господи, вдруг кислота? Вот такая, что прям испаряется и в глаза! Или, если натрий какой-то будет рядом! Я не знаю! Но может быть! И это, знаете, может расплавить металл. Или кожу. А потом дыхательные пути.

Барс моргает. Медленно. Кривит губу. И смотрит на чемодан. С подозрением. Я почти слышу, как у него в голове колёсики двигаются.

Химичка моя сейчас бы точно расплакалась. Сначала – от гордости, что я хоть что-то помню. Потом – от ужаса, что я именно я наплела тут. Точно бы влепила мне двойку.

А у Барса, похоже, была не двойка. У него была единица, потому что он реально сомневается.

Пока Барс думает можно ли мне доверять, я уже внутри лихорадочно составляю план побега, химической атаки и спасения человечества сразу.

Ну ладно, хотя бы себя. Хватит с меня и одного чуда.

– Надо срочно открыть! Разобрать всё, – тараторю, смотря на всё ещё шипящий чемодан. – Если там что-то ещё… Ну, например, блин, калий смешался с уксусной кислотой и всё это обнял хлор! Мы трупы!

Барс рычит себе под нос, выдыхает. Сквозь стиснутые зубы проносится:

– Ебучий цирк.

Он раздражён. Пальцы сжимаются. Брови сдвинуты, а по телу – словно напряжение тока. Мышцы напрягаются.

– Разбирай, – бросает, резко обматывая вокруг бёдер полотенце.

– Я?!! – пищу, отступая на полшага. – А если рванёт?! Ты открывай!

– А меня, значит, не жалко? Какая ты жестокая девочка.

– А ты – мужчина. Так что ты и иди, разбирайся с опасностью.

Он мотает головой, глаза закатывает. Но, скрипнув зубами, идёт к чемодану.

Запах оттуда уже почти физически ощутим. Я морщусь вместе с мужчиной.

– Ой, подожди! – вскрикиваю, заметавшись. – Нельзя же просто так трогать! Там может быть… Всё что угодно.

Порывисто оглядываюсь. Нужно найти защиту! Перчатки, щипцы, костюм химзащиты, хотя бы два презерватива и мусорный пакет!

Я бросаюсь к двери, из которой Барс появился изначально. Маленькая ванная, почти чулан. На полке – пара полотенец. Хватаю их и мчусь обратно.

– Вот! Через них трогай! А то ещё обожжёт тебе что-нибудь, – тараторю, передавая ему полотенца.

– Заботливая ты моя. Прям слеза прошибает. А может, ты мне сразу лучше отсмокчешь яд? – скалится. – Или язычком обработаешь, что повреждено будет.

– Господи, да я просто переживаю. За тебя же! Чтобы ты мутантом не стал!

– Да если и стану – только с дополнительным хуем. Тебе повезёт.

– Я не подписывалась на генетические эксперименты! — бормочу, отходя к стене, готовая прятаться под койку.

Я вообще ни на что не соглашалась. Но два – это уже точно перебор!

Барс хмыкает, берёт полотенце, мотает его на руку. Вздохнув, мужчина тянет за крышку. Та с хрустом отходит и с глухим стуком ударяется об пол.

Я вжимаюсь в стену. Жду. Слежу за реакцией мужчины. Его брови взлетают вверх, глаза расширяются.

Барс медленно переводит взгляд на меня. На губах – ухмылка. В глазах – азарт, как будто он на охоте.

– Пиздец ты, пташка, извращенка, – говорит со смешком. – Я сразу понял, но чтобы вот так сразу в открытую… Уважаю.

– Ч-что? Что ты там нашёл?!

Я боюсь представить, что именно нашёл Барс. Потому что я совершенно, откровенно не знаю, что лежит в моей сумке.

Вы когда-то собирали вещи, когда по новостям страшный дяденька обещал вас найти?

Про списочки думать некогда!

А мужчина ухмыляется, скалится. Демонстративно обматывает ладонь полотенцем посильнее.

Да что там?

А после достаёт…

Ой. Так а что такого?

Я хлопаю ресницами, пока мужчина держит в руке мой массажёр. Он продолговатый, овальной формы.

Массивный, с закруглённой вибрирующей головкой, похожей на миниатюрный микрофон. Корпус – гладкий, блестящий, с тремя кнопками управления на ручке.

Барс нажимает на включение, головка начинает интенсивно вибрировать. Отчего мужчина ухмыляется ещё шире.

Да что с ним такое? Этот неандерталец никогда не видел массажёров? Или фиолетовый цвет настолько его веселит?

– И часто пользуешься? – цокает Барс. – Активная девочка?

– Ну… – я теряюсь, потираю шею. – Иногда? Ну, когда очень устала и…

– Стресс сбрасываешь? Нахер тебе эта херня? Живой лучше.

– Живой? А! Специалист? Ну так дорого же…

– Дорого?

Барс присвистывает, покачивает в руке моим массажёром. Тот издаёт протяжный «бзззз», начинает вибрировать всё сильнее.

Мужчина смотрит на меня как на сумасшедшую. Уголок его губ дёргается в надменной ухмылке.

Ну а что? Он привык к тому, что может себе что угодно позволить. И массажисток, и не только. А для меня такие походы дорогие.

Поэтому, когда тяну шею, приходится пользоваться более дешёвыми и простыми способами.

Мне это вообще подруга дарила на день рождения, говорила, что поможет снять напряжение.

И правда ведь! Мышцы быстро отпускает.

– Ты гля на неё, – ржёт Барс. – Дорого? Пташка, да ты любому мужику предложи, он тебя быстро отмассажирует.

– Я не…

– А при этом от меня бегаешь. Сразу бы сказала, что тебя разработать надо.

– Тебе я не доверяю! Ты опасный и… Непонятно куда ты руки будешь совать!

– Поверь, я не промахнусь. В этом я спец.

– Да?

Я с сомнением смотрю на мужчину. Ручищи у него, конечно, огромные. И сильные. Там одного нажатия хватит, чтобы все мышцы раздавить.

Но всё равно, подпускать этого извращенца к себе – плохая идея.

– Ну ты и извращенка, пташка, – скалится Барс. – Прямо с боевым оружием пожаловала. Ублажать себя на зоне собралась? Или как прелюдия?

– Я не… – я поджимаю губы.

– Я думал, у меня арматура серьёзная, но ты, походу, себе в напарники самосвал взяла.

– Что? О чём ты?

– Часто с этим помогатором трахаешься?

У меня распахиваются глаза так широко, что вот-вот выпадут. Сердце гулко трепещет в груди, а после падает куда-то в желудок.

Я чувствую, как меня начинает потряхивать. Кожа горит от внимания мужчины. Вспыхивая, оставляя ожоги внутри.

Я сглатываю, горло сводит спазмом. Мне хочется закричать. Или расплакаться.

Пока не уверена до конца. Но мой фаворит – умереть от стыда. Лучший вариант!

– Это не для этого! – хватаю воздух как рыба. – Это массажёр.

– Ага, – кивает Барс. – Клитор массажируешь?

– Шею! Когда тянет мышцы. Это не для… Это не вибратор.

– Пташка, это охуеть какой огромный вибратор. Хули ты меня разводишь?

Я едва не стону, не зная, как объяснить мужчине, что он просто пошляк. И видит намёки на секс там, где их нет.

Прямо здесь, в этой душной комнате, где уже и так пахнет химической войной, а теперь ещё и моральной казнью.

Не придумав ничего лучше, я подскакиваю к Самиру. Хлопаю его по ладони, выбивая этот злополучный массажёр.

Он падает, продолжая гудеть, и катится под стол. Погибай там, предатель. Подставил меня!

А после удивлённо замечаю, как включается другой режим. Видимо, при падении нажался.

Теперь головка не просто вибрирует, но и двигается чуть. Вверх-вниз. Я раньше не понимала этого режима.

Но, видимо…

Боже, это серьёзно вибратор?!

– Смотрю, ты прям готовилась к поездке, – Самир продолжает издеваться. – Для той, кто так серьёзно собирал вещи, ты слишком долго на мой хуй запрыгиваешь.

– Это массажёр! – вскрикиваю. – По крайней мере, я так думала! Я не… Это мышц… Просто…

– Да? А это для чего? Себя сдерживаешь, чтобы после шести не жрать?

Мужчина поддевает пальцами новый предмет из моего чемодана, и я заливаюсь краской.

Кровь пульсирует, разливаясь по телу. Ноги подкашиваются, и я чувствую, что вот точно умру со стыда.

Потому что на указательном пальце Барс покачивает фиолетовые меховые наручники.

И я не представляю, как объяснить мужчине, откуда они у меня!

Жар начинает пульсировать в теле. Заполняет одну клеточку за другой. Лицо начинает полыхать, я буквально ощущаю, как румянец расползается.

Мне кажется, я ещё более красная, чем мои волосы!

Я открываю рот, но тут же его захлопываю. Потому что у меня ни одного адекватного объяснения.

Ноль, просто ноль.

Пусть лучше извращенкой считает, чем узнает правду. Нет, никогда не признаюсь!

– Ну? – мужчина, издеваясь, крутит наручники на пальце. – Расскажи мне о своих фантазиях, пташка. М? К кровати тебя пристёгивать? Или просто руки за спиной, а саму нагнуть и…

– Хватит!

Вскрикиваю, прижимая ладони к лицу. Забудьте, не хочу я быть извращенкой!

Потому что Барс – главный больной. Просто находка для какого-то современника Фрейда. Там целый список болезней и девиаций!

Ох, моя подруга бы с удовольствием про него целое научное исследование организовала.

Только, боюсь, её психологическая помощь мне первой понадобится.

Вряд ли из этой камеры люди здоровенькими выходят.

– Э-это… – я заикаюсь под внимательным взглядом мужчины. – Ну… Для самообороны!

– Отчего ты защищаться планировала? – скалится. – От ванильного секса? Так со мной не заскучаешь. Но арсенал заценил.

– Нет же! Это… А вдруг ограбление? Я заранее всё продумала. Враги врываются, а я уже – оп! – наручнички достала. Всё наперёд продумала.

– Пташка.

– А?

– Скажи мне честно.

Наручники делают ещё один круг по оси, а после Барс резко сжимает их в ладони. Взгляд мужчины становится более серьёзным, удушающим.

Он надвигается на меня, а всё, что я могу сделать – сглотнуть. Паника захлёстывает, накрывает с головой.

Я задыхаюсь от того, что Самир вновь оказывается рядом. И даже убежать не получается, потому что всё равно не поможет.

Эта мысль прошибает разум, заставляя нейроны в мозгу вспыхивать. Сгорать, оседая вязким, зудящим пеплом внутри.

Я запрокидываю голову, стараясь смотреть ему в глаза. Это странно, но я помню это из какого-то мультика.

Что звери не любят, когда им смотрят в глаза. Они сдаются первыми, отворачиваются.

Ладно, может это и бред. И Самир – не зверь, хотя хищник тот ещё.

Но мне нужно хоть какое-то ощущение победы. Что у меня есть маленькая, крошечная власть в руках.

Шанс, что всё не пойдёт по сценарию мужчины.

– Так что тебе сказать?

Уточняю хрипло, наблюдая за тем, как пухлые губы мужчины растягиваются в плотоядную усмешку.

Самир наклоняется ко мне, едва не сгибается, чтобы приблизить лицо к моему. От его близости всё застывает внутри.

Словно тугой леской обхватывает внутренности, сдавливает. И даже вдох получается сделать с трудом.

Мурашки бегут по шее. Хотя… Нет, это не мурашки. Осы! Жалят, оставляя отравленное остриё под кожей.

– Признайся, – дыхание Самир обжигает губы. – Ты сейчас играешь припадочную? Или реально настолько ебанашка?

– Я не ебанашка! – вспыхиваю обиженно. – То, что у меня свой взгляд на жизнь…

– У тебя не взгляд, у тебя, сука, галлюны уже во всю.

– Не обязательно грубить! Если у меня есть пару вещей… И ты можешь думать о только пошлом… То это твои проблемы.

– Не-а. Это твои проблемы, пташка. Когда я думаю о пошлом – я возбуждаюсь. Хуй встаёт. Трахаться охота. И кого я буду трахать? Угадаешь?

– Чур не меня!

Вскрикиваю, размахивая руками. Едва не заряжаю ладонью по носу мужчины, испуганно ахаю.

Я отшатываюсь, цепляюсь за собственную ногу и практически лечу на пол.

Бедная, бедная моя попка.

Которую спасает Барс. Его ладонь быстрым, молниеносным движением оказывается на пояснице.

Горячие пальцы давят сквозь ткань платья. Барс рывком тянет меня к себе. Я врезаюсь вт его крепкое тело, задыхаюсь от такой близости.

Он крупный. Очень. И я ощущаю его накачанные мышцы теми частями тела, которыми бы не хотелось прикасаться к нему.

Ох!

Это вообще законно быть настолько крупным и сильным? У него же там сталь под пылающей кожей!

Онемение расползается от кончиков пальцев, хворью расползается дальше. Отравляет всё тело.

В груди вспыхивает странный огонь, напоминающий лихорадку. Я не понимаю, что происходит.

Но знаю точно – это Барс виноват.

Он меня чем-то заразил.

– Я живу не в лучшем районе! – выпиливаю, прикрывая глаза. – В довольно плохом. По вечерам там не безопасно. И… Только не смейся!

– Пташка, да с тебя ржать не перержать. Выкладывай.

– А я хожу на учёбу с ноутбуком, там проще. И я всё время боялась, что его у меня украдут… А он в сумке ещё такой заметной, фиолетовенькой. В цветочек…

– Пташка, блядь.

Барс цедит. Его рычание волной прокатывается по позвоночнику, а пальцы сильнее сжимаются на моём теле.

Я облизываю пересохшие губы. Ой. По напрягшемуся телу мужчины я понимаю, что так делать не стоит.

Никаких облизываний при злом дяденьке!

– Я не хотела быть ограбленной, – признаюсь. – Поэтому и купила такие наручники. Ну, с ними удобненько. Одной стороной к запястью, другой – к ручке сумки. И никто не выхватит на бегу у меня ноутбук.

Я прикусываю губу, ожидая реакции мужчины. Боже, да что я совсем идиоткой рядом с ним кажусь?

Я не дурочка!

Ну, иногда, но…

Это Барс странный, ясно? В моём окружении никто не заставляет меня чувствовать себя «ебанашкой».

Поэтому теперь я не сомневаюсь, что мужчина в очередной раз меня высмеет. Ещё и пошлые комментарии отпустит!

Но никакой реакции нет. Совсем. Абсолютная, пугающая тишина. Только тепло мужского тела даёт понять, что он всё ещё рядом.

Я приоткрываю один глаз, желая убедиться, что он вообще в порядке. Может, у него от такой гениальной идеи сердечко отказало?

А нет, живой.

Только таращится на меня, сведя брови на переносице. Поджимает губы, но через секунду разражается громким, лающим смехом.

– Пиздец, пташка. Пиздец. Не знаю, кто тебя надоумил на такой спектакль… Но это, сука, прекрасно.

Я открываю рот, чтобы сказать, что не играю. Мне кажется, он совершенно неверно толкует ситуацию.

Но все звуки тонут под оглушающим грохотом автоматной очереди.

Кто-то стреляет!

Мир резко смещается, как будто его дёрнули за шнурки. Пространство сжимается. Я больше не чувствую пола под собой.

В ушах – как взрыв петарды. Гром, который вбивается прямо в череп. Мои барабанные перепонки сжимаются, а в груди будто что-то обрывается.

– Что это?! – срываюсь в хрип, но не слышу себя.

Всё тонет в звуках выстрелов. Короткие, хлёсткие. Потом пауза. Потом снова.

За стеной кто-то орёт. Крик глухой, словно через подушку. Женский? Или мужской? Я не понимаю. Мозг работает урывками.

Дышать тяжело. Воздух будто стал вязким. Кажется, я проглотила цемент. Паника скручивает нервы.

Я поворачиваю голову и вижу, как лицо Барса меняется. Он хмурится. Его взгляд сдвигается с меня – к окну.

Мышцы на его плечах – те самые, рельефные, чёртовы скульптурные блоки – напрягаются, будто изнутри что-то дёрнуло их за рычаг. Вены проступают.

Его челюсть сжимается. Мощно. Так, что я боюсь – у него просто зубы треснут.

Он скалится – не так, как раньше. Без похоти. Без игры. Это уже не ухмылка. Это угроза.

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Меня бросает в озноб. И тут же в жар.

Мужчина поворачивает голову. Смотрит прямо на меня. Зло. Как будто я и есть источник всего этого пиздеца.

– Это не я! – вскрикиваю. – Не в моём чемоданчике стреляют! Правда! Можешь сам проверить!

– Блядь, – вздыхает он. – Ты совсем конченая?

– Не совсем… То есть вообще нет!

– Вижу.

Он делает два шага, оказываясь рядом. Его рука хватает меня за предплечье.

Мужчина резко тянет меня вверх, поднимая. Мои ноги не слушаются. Я почти падаю, хватаюсь за его руку, цепляюсь.

Его кожа горячая. Я ощущаю каждый миллиметр его кожи. Сухой, натянутой, обжигающей.

Выстрелы усиливаются. Уже ближе. Ближе. Каждый – как удар молота.

Бах! Бах! Бах!

Включается сирена. Громкая, пронзительная, с хриплым воем. Она будто вгрызается в уши, режет череп.

– Не дёргайся, – рычит Барс и резко тянет меня в сторону, к стене.

Я едва удерживаюсь на ногах. Всё тело дрожит, ладони вспотели, колени подкашиваются.

Мужчина тащит меня, как тряпичную куклу. И я не сопротивляюсь. Паника вцепилась в грудную клетку, и я не могу выдохнуть.

Мужчина толкает меня в угол, к двери в ванную. Схватывает за плечи, обжигающе крепко.

– Запрись тут, – хрипит. – Не рыпайся. Ни шагу. Ни писка. Будешь создавать проблемы – свяжу.

– Но…

– А пока я занят – будешь на своём массажёре прыгать. Так что лучше не зли меня сейчас.

Я замираю. Рот сам собой приоткрывается. Щёки пылают, уши горят.

– Поняла? – шипит Барс, наклоняясь ближе. Его дыхание обжигает щёку. – Запрись.

Я всхлипываю. Быстро киваю, хотя в ушах шумит, и мне кажется – половину сказанного я не до конца понимаю.

Барс толкает меня внутрь ванной. Захлопывает дверь. Раздаются его шаги.

Я тут же хватаюсь за ручку и приоткрываю дверь. Я не могу сидеть в четырёх стенах, ничего не зная.

Я выглядываю в щель, сердце стучит в висках. Барс уже у двери. Его спина напряжена. Каждый мускул – как натянутый кабель. Даже сзади он выглядит так, будто вырезан из стали.

Его рука сжимает узел полотенца, плечи расправлены. Поднимает руку, кулаком бьёт по железной двери.

– Открывай, сука! – рявкает он. – Это Барс.

Ему ведь не откроют, да? Там сейчас апокалипсис и разборки. Никто не будет отвечать на стук заключённого?

Скрип. Глухой, тягучий. Щёлкает замок.

Серьёзно?! Кто-то открыл ему? По первому его требованию?

– Барс, не до тебя, – раздаётся грубый рык от двери.

У двери появляется силуэт. Высокий, широкий. В руках автомат. На мужчине форма охранника.

– Когда зову – тогда до меня, – рявкает Барс в ответ.

– У нас беспорядок в восточном крыле, Барс, – огрызается охранник. – Сюда двигаются. Так что свали обратно в камеру и не высовывайся. По ошибке могут и тебя вальнуть. Мне такой хуйни не надо.

– Если кто-то по ошибке сюда сунется – я сам тебе их кишки вытащу, понял? Разберусь сам.

– Разбирайся потом. Когда шумихи не будет.

– Хули ты мне условия ставишь?

Я в шоке продолжаю подглядывать. Не могу до конца осознать происходящее.

Что Барс может вот так рявкать на охранников, угрожать им. Вести себя так, словно он тут всем руководит.

Я зажимаю рот ладонями. В голове звон. Меня трясёт. Как вообще такое возможно?!

Барс резко поворачивается, ловя мой взгляд. Я отшатываюсь в панике. Лопаткой бьюсь о косяк. Боль мгновенная, острая.

Ой-ой-ой!

– Сюда, блядь, иди, – рявкает Барс.

Я выглядываю. Осторожно. Как мышка из норки. Сердце колотится в груди, будто там вшили барабан. Ноги ватные.

Я делаю шаг. Потом ещё один. Только на цыпочках, как будто это поможет стать невидимой.

Барс стоит у двери. Его спина всё ещё напряжена, как канат. Охранник – вполоборота к нему. В руках автомат.

Лицо – хмурое, уставшее, злющее. Ни капли сочувствия. Ни одной мысли, что он может мне помочь.

Я держусь на расстоянии. Потому что понятия не имею, чего ждать. Что вообще Барс задумал?

Он же только что при мне вёл себя как вожак всей этой чёртовой колонии.

– Ты дашь мне оружие, Тим, – произносит мужчина вдруг. – И здесь я разберусь.

– Ты охуел? – хрипит охранник. – Нет.

– Да, – отрезает Барс. – А я тебе другое кое-что дам.

Он поворачивает голову. Медленно. И взгляд падает на меня. Мои глаза расширяются. Воздух вылетает из лёгких. Меня будто пробивает током.

Он на меня намекает?!

Нет. Нет, нет, нет!

Он что, собирается…

Он меня собирается отдать охраннику?

Я – человек! А не разменная монета! Не вещь! Грудь сжимается. Меня тошнит от ужаса.

Глаза сами по себе наполняются влагой. Паника подступает к горлу. Не могу даже пошевелиться.

Барс смотрит на меня как на ставку в игре, в которую я не соглашалась играть.

– Я никуда не пойду! – визжу. – Менять женщин на оружие – это, вообще-то, не в моде, алло!

Они оба поворачиваются ко мне. Барс приподнимает бровь. Охранник чуть отступает, будто забыл, что у него в руках автомат.

Я же оглядываюсь. Лихорадочно. Где-то тут было… Что-то! Всё что угодно! Мне надо оружие.

На кухонной тумбе что-то торчит. Я хватаю это и вытаскиваю. Силиконовая. Лопатка.

Я держу её перед собой, как шпагу, встряхивая.

– Не подходите! – предупреждаю. – Я с пяти лет готовлю, ясно?! Я знаю, как даже из яичницы сделать омлет смерти!

Я дёргаю рукой в воздухе, как будто сейчас нанесу удар в горло. Лопатка шлёпает воздух с устрашающим звуком.

– У меня тут оружие массового поражения! – вскрикиваю. – Ясно?

Я дышу часто, почти всхлипывая. Но лопатку не опускаю. Она мой щит. Моя последняя надежда.

Мужчины молчат. Смотрят, будто я только что выпрыгнула из шкафа в костюме бобра и начала цитировать Ленина.

– Она конченая? – спрашивает охранник, приподнимая бровь.

– Говорит, что нет, – усмехается Барс, скрещивая руки на груди. – Но мне кажется, пиздит.

– Я не вру! – почти кричу. – Я не буду каким-то обменом! Я человек! Я не предмет! И я хочу отсюда уйти!

– Перестанешь хуйню делать – уйдёшь, – отрезает Барс. – В ближайшие пять минут.

Я моргаю. Что?

Серьёзно? Он отпустит меня? Просто так?

Я вглядываюсь в Барса. В его лицо. Он раздражён. Видно, как ходят желваки. Скулы напряглись, как камень.

Губы дёргаются в какой-то полуулыбке, но злая она. Такая, что по спине мурашки маршируют.

Ой-ой. Плохо дело. Он закипает.

– Мне норм, что у тебя три дырки, – бросает он. – Мне больше и не надо. А если останешься – тебя точно порешат.

Он делает шаг ко мне, голос хриплый, шершавый, с хищным прищуром:

– Здесь, пташка, не детский сад. Тут или чья-то шлюха, или ничья – и тогда мясо.

Я сглатываю. Горло саднит. Меня бросает в жар. Тошнит.

– Если я пойду разбираться, а ты – здесь останешься… – он выдерживает зловещую паузу. – И привалят другие зэки. Знаешь, что с тобой сделают?

Я мотаю головой. Хотя я знаю. Догадываюсь. Вряд ли научат в нарды играть. Или заставят шпаргалки писать.

Меня передёргивает. Внутри всё сжимается. Хочется слиться со стеночкой и исчезнуть.

– Знаешь, пташка… – хмыкает мужчина. – Тут мужики такие голодные, что тебя даже мёртвой трахнут. По очереди. Хочешь проверить? Или, может, ты изначально за групповушки?

Меня парализует. Каждое его слово – как плеть. Больно. Унизительно. Жгуче.

– Поэтому ты сейчас свалишь с Тимом, – продолжает Барс. – Уберёшься подальше. Ясно?

– Да! – киваю резко, судорожно. – Да, я с радостью уйду! Прямо сейчас!

– И вернёшься, когда я прикажу. Решу здесь всё – и ты приедешь. К тому времени советую подготовиться.

Я цепенею. Словно меня окатили холодной водой. Подготовиться? Я не хочу знать. Не хочу даже думать к чему именно.

Я почти вылетаю вперёд. Маленькими шажками, семеня, лишь бы скорее. Лишь бы выбраться.

Мне плевать на всё – только бы выйти отсюда. Дальше разберусь.

Но не тут-то было.

Барс перехватывает меня. Пальцами стискивает мой подбородок, тянет на себя.

Я вижу поры на его коже, чувствую его дыхание, жар, силу. Взгляд – хищный, злой, обжигающий. Я почти физически ощущаю, как он разрывает моё пространство.

– Не советую тебе, пташка, играть, – шепчет Барс. Голос низкий, хриплый. От него холод по спине. – Сейчас я тебе шанс даю – выжить. Но решишь поиграть в беглянку, умницу или героя – я тоже поиграю. Только у меня игры жёсткие. С кляпом, с верёвкой. С тобой на коленях. Сечёшь?

– Да, да, конечно, – лепечу. – Вернусь потом. Ага.

Мне всё равно, что он прикажет потом. Сейчас я хоть целый секс-тур пообещать готова, лишь бы уйти.

А потом в какой-то деревеньке спрячусь. Буду коров доить и старичкам читать надписи на этикетках.

– Выведи, – кивает Барс охраннику. – И проследи, чтоб убралась подальше.

– Будет сделано, – коротко кивает охранник.

– И дверь не закрывай. Соберусь – выйду. Дальше сам решу.

Меня хватают за плечо. Крепко. Пальцы впиваются в кость – охранник явно не деликатный.

Он тянет. Я спотыкаюсь, еле поспевая. Коридор встречает меня жутким эхом. Тут стрельбу слышно ещё сильнее.

Где-то вдалеке – вопли, грохот. Меня передёргивает. Я почти вжимаюсь в спину охранника.

– Почему Барс тут вообще решает? – вырывается у меня. – Он же заключённый, а не…

– Лучше не задавай левых вопросов, – рявкает охранник. – За них перед Барсом потом отвечать придётся.

– Но…

– Ты реально не сильно умная?

– Я просто ничего не понимаю!

– Единственное, что тебе надо понимать, это что с Барсом шутки плохо. Он настоящий псих. Он не тормозит. Ему плевать, кто перед ним. Пацан, баба, мент, священник. Если захочет – пустит на фарш, и глазом не моргнёт. Если он тебя выбрал, то теперь твоя жизнь принадлежит ему. Тебе остаётся только подчиняться. Шаришь?

– А если…

– Без «если». Барс ошибок не прощает.

Предупреждает охранник, вытаскивая меня на улицу. Солнечный свет слепит глаза, а по коже бегут мурашки.

Желудок скручивает тугим узлом. Потому что мне кажется, ошибки – это моё призвание.

И первым делом, оказавшись дома, я подготовлюсь к новому побегу.

Я врушка.

Потому что, оказавшись дома, я не думаю ни о каком побеге. Я не строю планов. Не рою тоннели ложкой и не шью себе поддельные документы.

Я просто сползаю на тумбочку в прихожей. И сижу, не желая двигаться.

Мозги гудят. Глаза щиплет. Всё тело ломит, словно я пробежала марафон, а потом ещё в боксе участвовала.

Я дома. Живая. А внутри будто пустота. И в то же время – переизбыток эмоций.

Наваливается всё, что я пережила за день. Похищения, камера, Барс в одном полотенце, стрельба…

Как я не сошла с ума? Хотя, мне кажется, я чуток шизанулась на фоне ужаса.

До этого лопатками я никому не угрожала! Это всё Барс на меня плохо влияет.

Я провожу ладонью по лицу. Пальцы дрожат. Кожа холодная, липкая от страха.

Я должна собраться. Трезво думать. Что делать дальше? Как выбраться из этого?

Первое – забаррикадироваться.

Второе – найти на кухне все лопатки« И силиконовые. И деревянные. И вот ту, что была подарком от бабушки, с цветочками.

Устрою из них коллекцию. Боевой арсенал имени поварёнка-Рэмбо.

Третье – научиться метать вилки как сюрикены. Может, на ютубе есть мастер-классы.

Я хихикаю, в какой-то мере даже наслаждаясь своим безумием. Но, хотя бы, это помогает немного сбросить стресс.

А что ещё мне остаётся? Плакать? Кричать? Биться головой об стену?

Я подскакиваю. Словно в меня вкололи адреналин. Ступни липнут к полу, сердце колотится.

Надо собраться, думать трезво. Рационально. Адекватно. Как взрослый человек.

Куда жалуются на такое?!

В полицию, да? Да! Нужно звонить тому следователю, который вёл дело. Тот, кому я рассказывала, как Тарнаев напал.

Он был вежливый. Кажется. Или просто не угрожал сексом через кляп – уже плюс.

Надо позвонить и сказать, что… Что меня только что держали в камере с бандитом Тарнаевым! Да!

А потом… А потом что? Как вообще это происходит? И поможет ли?

Ведь меня даже не позвали в суд. Ни повестки, ни звонка, ни «добрый день, мы тут ваше дело рассматриваем».

Я вообще не знала, что Тарнаева уже посадили. Кто-нибудь вообще обычно сообщает такие вещи?!

Разве так можно? Без свидетеля, который заявление и подал? Без очной ставки?

Без драматической сцены в зале суда, где я с надрывом в голосе указываю пальцем на подонка и говорю: «Это он!»?

У меня голова идёт кругом. Я вообще не понимаю, как это работает.

Но звонить куда-то надо. Я бросаюсь искать телефон. Где он? Где?! Где я его последний раз видела?!

Я переворачиваю подушки, дёргаю одеяло, открываю шкаф, бегаю по кругу. Нет.

Телефон испарился. И я не могу вспомнить, когда вообще последний раз держала в руках?

Это злобный брат Барса забрал? Или в камере где-то выпал?

Как мне хоть с кем-то связаться?

Я залетаю в родительскую спальню. Тут есть священный ящик, где лежит всякое барахло.

Там хранятся провода от первого айпода, детали от утюга и переходники для техники, которой больше не существует.

Я бросаюсь к ящику. Погружаюсь в археологические раскопки. Перебираю всё, надеясь, что хоть что-то полезное найду.

Старенький телефон! Маленький. Пластиковый. С кнопочками! Боже, никогда так старью не радовалась.

Аж слёзы счастья выступают на глазах. Правда-правда!

Но…

Сим-карты-то нет.

– Да блин!

Я оседаю на пол. Опять попала в тупик. Надежда, поиграв мышцами, ушла в отпуск.

Ладно. Так. Главное – не паниковать. Нужно просто пойти и купить себе новую симку. Позвонить подруге.

Слава богу, номер я помню – мы как-то покупали симки вместе, и у нас похожие, а Марго всегда была моим мозгом. Она умная и идеи у неё всегда потрясающие!

Да даже если не дозвонюсь – поеду к ней. Вломлюсь без предупреждения, хоть это и некрасиво.

Но лапать девушек в камере – тоже не очень красивенько.

Скидываю в рюкзак всё нужное: паспорт, деньги, зарядку, всё, что может пригодиться.

Обуваю балетки, подхожу к двери. Сейчас выйду, поеду к Марго, мы посмеёмся над всем этим бредом, и…

И врезаюсь в какого-то громилу, который буквально занимает весь дверной проём.

Метра два ростом, лицо злобное и нахмуренное. На поясе – кобура.

– Э… Простите? – тяну неуверенно.

– Назад, девочка, – цедит он. – Приказ был – не выпускать.

– Что?! Кто приказал?

– Барс. Ты под домашним арестом.

– Под… Под чем?! Это незаконно!

– Думаешь, Барсу есть дело до законов? Он сам их устанавливает.

Попадос.

Барс. Этот проклятый Барс – отдал приказ меня не выпускать?! Я что, домашний хомячок?

Или у него проблемы с ориентацией в пространстве, и он думает, что я до сих пор в его камере, а не в собственной прихожей?!

Как мне выбраться? Проскользнуть мимо амбала? Этот охранник занимает всё дверное пространство собой.

Поэтому я – стратегически, аккуратно, на полусогнутых – отступаю. Назад, назад, назад. Рывок – и дверь захлопнута!

Щелчок замка. Раз. И ещё раз на всякий случай. Потому что фиг знает, вдруг этот вышибала решит, что ему тоже можно в камеру ко мне.

В смысле, в квартиру.

Нет, спасибо. Мне пока одиночка по душе.

Я откидываюсь спиной к двери. Ладони дрожат. Ноги будто ватные. Начинает подниматься противная волна тревоги.

Радует хотя бы то, что родителей дома нет. Уехали в санаторий, лечить нервы и печень. Представляю, как бы они отреагировали на весь этот цирк.

– О, не переживай, папа. Просто зэк решил, что я его подружка выходного дня. Но он очень вежливый. Если оглохнуть.

Хорошо. Спокойно. Если план не работает – значит, надо другой. Всегда есть запасной путь.

Может, усыпить этого борова? Ну там – снотворного в кофеёк подсыпать? Где-то у отца было. Найти, растворить, предложить чай… И баиньки.

А если переборщу? Он откинется – и всё, привет суд. И угадай, кто снова поедет в камеру? Я.

Только в этот раз – в мою собственную.

А мне туда нельзя. Я была в тюрьме уже. Пару часиков. Не понравилось. Одна звёздочка.

Кровати неудобные, душ – по расписанию. За опоздание, наверное, бьют ковшом.

Нет. Громилу не вырубить. Придётся искать другую лазейку. Я не буду сидеть и ждать, когда Барс решит, что пора устраивать очередной сеанс домогательств.

Нет! Если дверь закрыта, то всегда есть другой выход из квартиры.

И тут мой взгляд падает на окно.

Та нет…

Та да?

Нет!

А вдруг?

Мозг раскалывается на две части. Ведёт ужесточённые переговоры между собой.

А я, между делом, подхожу ближе к окну. Присматриваюсь. Ну не прям же самоубийство, да?

Третий этаж. Ну вроде бы не небоскрёб. А в детстве я по гаражам прыгала. По стройкам с пацанами носилась, как угорелая.

Один раз вообще с балкона на дерево сиганула, потому что мама с ремнём влетела – и ничего, жива! Значит, шанс есть.

Правда, тогда я не думала, что могу умереть. Сейчас думаю. И откровенно говоря, не хочу.

Я почти университет закончила! Не для того я на экзаменах страдала, чтобы закончить карьеру лепёшкой под окнами.

Но кто не рискует, то ночи в камере Барса проводит!

Быстро стягиваю платье, потому что в таком карабкаться неудобно. Натягиваю джинсовые шортики. Сверху – зелёная майка. Волосы в хвост собираю.

Вместо балеток – кроссовки. Мои любимые, в которых можно и бежать, и прыгать, и убегать от похитителей с фетишем на камеры.

Закидываю портфель на плечи, распахиваю окно в спальне. Выглядываю. Ох ты ж мать моя женщина.

Почему, когда смотришь на мир из окна с чашкой чая, он кажется таким уютным?

А когда пытаешься вылезти, чтобы сбежать от уголовника – превращается в обрыв, в пустоту, в ужастик про высотников?

– Ладно, Пташина. Была ни была. Справишься. Ты же не для того выжила в лапах Барса, чтобы теперь сдаться.

Я глубоко вдыхаю. Мысленно перекрестившись, лезу на подоконник. Дрожащими пальцами цепляюсь за раму, аккуратно разворачиваюсь.

Железо под ногами скрипит. Сердце падает в желудок, всё перекручивает внутри.

Осторожно переставляю ногу на наружный блок кондиционера. Господи, родной, спасибо тебе, что с папой тогда уговорили маму его поставить.

Она же три месяца ныла, что «от сквозняка у неё будет мигрень»! Ага. А от Барса у неё был бы сердечный приступ.

Я хватаюсь за стену. Пальцы судорожно скребут кирпич, ногти ломаются, но плевать. Главное – не смотреть вниз.

– Только бы не сдохнуть. Только бы не сдохнуть, – повторяю как мантру.

Медленно, аккуратно, сантиметр за сантиметром, я начинаю спускаться. Ладони соскальзывают, на лбу выступает пот.

Колени дрожат. Стена становится всё более жирной от моего страха. Я прижимаюсь к ней всем телом, как к спасителю.

Переставляю ногу. Ещё. Ещё.

Постепенно снижаюсь. И с каждым движением чувствую себя всё более уверенной.

Встаю на чей-то кондиционер. Кроссовок скользит по влаге. Ноги предательски разъезжаются, одна соскальзывает.

Я лихорадочно стараюсь вцепиться хоть за что-то. Прижаться, спастись. Но равновесие окончательно нарушено.

Я лечу вниз.

Сижу на кушетке, брюки на мне, а торс – голый. Кровь из бочины уже не льётся, но чувствую, как пульсирует под кожей.

Надо мной кудахчет дед. Наш местный врач. Седой, очки перекошены. Рукав закатан, тату на предплечье старая, сине-зелёная, расплывшаяся.

– Пластырь налепи и всё, – бросаю ему раздражённо.

– Ты чё, рамсишь, Барс? – бубнит, даже не глядя на меня. – Сижу, ковыряю тебе бок, а ты мне тут бакланишь, мол, пластырь налепи и гуляй? Сам решу, как пациента лечить.

– Да норм уже. Не в первый раз.

– Да знаю я. Только ты чё думаешь, кишки – это канцелярка, обратно запихал, скотчем прихерачил и пошёл?

– Так до кишок не добрались же.

– И что? Сегодня нет, завтра – да. Привыкли вы, молокососы, герои херовы, что всё можно на ходу залатать. Прыг, скок, подстрелили – и дальше погнали. Я на таких насмотрелся. Все спешат куда-то. А потом – здрасьте, в морге холодно.

Док бухтит, нихрена меня не боится. Он сам не один год отмотал, это я знаю. А после как откинулся – в мед пошёл.

Типа полезным стать решил. Своим. Ведь знает, как хреново в тюряге с медициной. Хотел сам штопать.

Может, док империю подпольную не создал, но здесь все его уважают. Один из тех «воров в законе», которые ещё живыми остались.

– Ты, Барс, конечно, зверь, – ворчит. – Но и зверю мозг нужен. С этой дыркой под ребром – не побежишь. Так что присядь, как говорится, не кипишуй. Ещё успеешь свои дела решить.

Скриплю зубами, но не рыпаюсь. Старик прав. Пусть раной займётся, а потом уже решу всё.

Не впервой мне кровь лить, но сегодня, сука, отвлёкся. Чуть не проебал момент. Тянусь назад, упираясь ладонями в кушетку – и вздрагиваю.

Ощущаю, как тянет бок, будто мясо под кожей кто-то пальцем дёргает. Мерзко.

Глубоко пырнули. Хорошо так, суки. Проморгал.

Тело среагировало, но поздно.

Вырежу. Всех. Кто полез и решил, что со мной можно играть.

Всех, нахуй, вырежу.

– Нехуй было лезть, – комментирует Тим. – Для этого обученные люди есть.

– Слышь, – бросаю. – В моей тюряге я разбираться буду, что происходит.

– Ты не попутал? Ты ж, вроде, здесь заключённый.

– Вроде. Мы оба знаем, как на самом деле дела обстоят.

Охранник ухмыляется. Стоит у стены, прислонившись. В руках автомат, взгляд скользит по углам.

В медблоке сидим, но комната отдельная. Притащили сюда после заварушки.

А за стенкой основной медблок – забит, дохера кто пострадал. Мяса много. Крови. Криков. И всё из-за хуйни.

Идиоты, блядь. Заварушку устроили. И ради чего? Чтоб силу показать? Кто кому альфач?

Ебанаты. Даже власть не могут нормально свергнуть.

– Док, долго ещё? – рычу.

– Долго, если ты дёргаться будешь. Сиди и радуйся, что я не шью тебя через задницу.

Клей щиплет так, будто под кожу вылили перекись, замешенную на злости.

Морщусь, скалюсь, дёргаю плечом – но не отстраняюсь.

– Шшсс… Сука… – вырывается сквозь зубы.

– А ну не шипи мне тут, – бурчит док. – На понты силён, а как под кожу огонь – сразу мяукаешь. Терпи, Самир.

Хрипло хохочу. Морщусь, но молчу. Пусть бурчит, мне не впервой. Этот дед ещё с тех времён, когда за слово отвечали.

Он льёт эту липкую, жгучую херню мне под рёбра. Склеивает щель, как цементом. Идёт жаром – от таза до самой башки. Кипяток, блядь, внутри плеснули.

Док накладывает повязку, плотную. Шевелюсь – тут же отдаёт болью. Колет, будто осколок под кожей.

Тяну плечи назад, хребет щёлкает. Локтем задеваю стол. Скальпель и пинцет летят вниз вместе с подносом, создавая грохот.

Тим тут же дёргается, автомат перехватывает, будто сейчас кто стрелять будет.

– Чё ты напрягся? – ухмыляюсь. – Совсем кишка истончала?

– Завали, а? – хмыкает он.

Но расслабляется. Автомат болтается на ремне. Тянется за сигаретами, прикуривает. Мне пачку протягивает.

Я беру, затягиваюсь. Хоть и дешманскую херь курит, но сейчас любое подойдёт.

Док отходит к раковине, руки моет.

– Жить будешь, – выдаёт свой диагноз. – Хотя, по мне, ты, Самир, нарочно себя гробишь. Ну, не сдохнешь от этой, так в следующий раз поймаешь в шею.

– А нахрена тормозить? Всё равно живём лишь раз. Надо кайфовать по полной.

– У тебя, Самир, этот «раз» может коротким выйти.

– Да и похрен.

Похуй. Слово, которое лечит лучше, чем йод. Проясняет. Освобождает. Даёт размах, чтоб дышать, орать, ебать и ломать. Всё остальное – шелуха.

Жить надо, чтоб вкусно. Не хавка и не бухло. А чтоб прожигало.

Сжёг страхом – кайф. Вспотел от адреналина – норм. Разорвало злостью, возбудило так, что поджилки сводит – вот оно.

Верится с трудом, что девчонка ко мне сама сунется. Но при этом предвкушением херачит.

Ебабельная тёлка. Сочная. Рыжая.

На такую и у импотента встанет.

Как в переулке её увидел – испуганную и растерянную – сразу решил, что подо мной окажется.

Тело у неё…

Черт. Прямо создано, чтобы я его взял.

Намотать волосы на кулак, прижать к себе, вжарить так, чтоб не от боли выла – от того, что сходит с ума.

Я бы тогда и взял. Прямо там. В темноте, под фонарём. Со спущенными штанами, с её всхлипами и просьбами поглубже.

Но, сука, этот дебил, валяющийся на земле, всё испортил. Деньги мои тырить вздумал. Крыса. Пришлось разбираться, кровь счищать, тело прятать.

Не до баб стало. Не было времени её найти и фантазии воплотить.

А теперь вот. Вуаля. Подарочек. От братца, хрен бы с ним. Но угадал, удивительно. Притащил её.

Теперь – моя. И я не просто её трахну. Я её сломаю красиво. Медленно. Так, чтобы она сначала выла, потом текла, потом сама просила.

Заебись план.

На мой хуй подсядет так, что сам каждые выходные бегать будет.

Идём по коридору. Добираемся до комнаты «для свиданок», Тим тормозит.

– Два часа, Барс, – сообщает Тим. – Потом смена. Эти другие, не наши. Если чё – сам виноват будешь.

– Как бы я без тебя жил, без твоих наставлений, – тяну с ухмылкой.

Замок щёлкает, дверь приоткрывается. Захожу. Скрип сзади – Тим, как положено, закрыл.

Комната для встреч – унылая помойка. Стол посередине, пара стульев. Камера в углу, но провода, как кишки, болтаются – я ещё месяц назад дал команду отключить.

На стуле, закинув ноги на стол, сидит Ямин. Лыба на всё хлебало.

Киваю другу. Усаживаюсь напротив, пепел на пол стряхиваю.

С Ямином мы давно на связи. У него башка работает, а это редкость. И цепкий.

Обычно все на одной сфере тормозят. Нишу занимают, с другими грызутся, чтобы не сунулись.

Я нишу под себя создавал. Уникальные, блядь, услуги предоставляю.

А Ямин из тех, кто везде пролезет. И дроны херачит, и документы рисует, и с техникой дружит.

Мало того что полезный. Так ещё и толковый. И друг хороший. Из тех, кто спину прикроет, а не выпотрошит.

– Мышцами решил поиграть? – ржёт, кивнув на мой голый торс. – Давно эксгибиционизмом занялся?

– Для тебя, сук, готовился, – ухмыляюсь, затягиваюсь.

– Ууу, Барс, польщён. Я, кстати, тоже с подарком.

– Ну?

– За девкой слежку поставил, как ты и просил.

Я сразу напрягаюсь, готовясь слушать. Хочу знать, кому она в этот раз лопаткой угрожала.

Я не зря Ямину первым делом маякнул. Девка с изюминкой, не сегодня, так завтра съебаться попытается.

Чего-то ей не зашло в камере тусить.

– И? Что она опять выкинула? – уточняю, не сомневаясь, что рыжая выделилась. – Или на жопе ровно сидела?

– Пф. Ну, на жопе точно посидела.

Ямин ухмыляется, протягивает мне планшет. Забираю, на экране – видео. Жму на плей. И замираю.

– Это что за пиздец? – шепчу охренев.

На экране – моя пташка. Карабкается, сука, по стене, как Тарзан в первый рабочий день.

Тонкие пальцы – соскальзывают, но она цепляется, сползает вниз.

Это что за цирк?

Наблюдаю, как она с третьего этажа спускается. Совсем отбитая, раз не боится в лепёшку превратиться.

А потом – падает. Прямо на траву. И орать начинает.

Голосистая сучка, это хорошо.

Плохо, что по траве орёт не на мне, а упав.

– Это чё, блядь, было? – гляжу на Ямина. – Сильно ёбнулась?

– Мозгами – разве что, – хмыкает он. — Ты же видел, с полуметра шмякнулась. А орёт – как будто с десятого этажа.

– Точно?

– Точно. Потом вскачила и понеслась дальше. Я вот понять не могу. Ты же не по ебанашкам. Тебе сговорчивые нравятся. Дрессированные. На поводке. А эта – с приветом. Зачем она тебе?

– Захотел, – отрезаю.

Нехрен никому знать, зачем на самом деле пташка мне нужна.

– Ты точно в порядке? – Марго посмеивается. – Или всё же белочка тебя преследует?

– Нет у меня белочки!

Фыркаю, в очередной раз выглядывая в окно. Я поклясться готова, что та чёрная машина стояла и возле моего дома.

А теперь и напротив пятиэтажки, где живёт Марго.

Ну, по крайней мере, подруга выбрала квартиру на втором этаже. Прыгать не так уж и высоко.

Когда дверь того джипа открывается, я резко отшатываюсь и сползаю по стеночке вниз.

– Точно белочка, – фыркает подруга. – Ты заявилась сюда вся растрёпанная, испуганная, у тебя следы травы на коленях и…

– Это не белочка, а Барс! Понимаешь? – я тру лицо. – Это всё он и…

– А-а-а. Конечно, понимаю. Если к тебе приходит горный кошак, то это посолиднее, чем белочка. Но, я думаю, пить то, что ты пила, всё же больше не стоит.

– Я не пила, Марго! Хотя… Ох, это хорошая идея. Это, на самом деле, потрясающая идея. Может быть…

– Так, стоп!

Подруга усаживается передо мной на пол. Сжимает мои ладони, удерживая на месте.

– Стоп, – повторяет она мягче. – Давай-ка ты выдохнешь и просто расскажешь мне, что происходит. Пить тебе нельзя. Мы же не хотим повторения «вливания»?

– Мы не вспоминаем тот день!

Я шикаю, с опаской скашиваю взгляд на окно. Вдруг мужчины из той чёрной машины подслушивают?

А никому нельзя знать о том дне! Первый курс, я впервые попробовала каплю алкоголя и…

Ну, оказывается, я не очень дружу с крепкими напитками. Потом творю такое, можно либо подсудимой стать, либо известной в интернете.

Оба варианта меня не устраивают!

Собираясь с духом, я выпаливаю Марго всё, что произошло со мной. Опускаю некоторые детали.

Те, где я совсем уж дурочкой себя выставила. Или нюансик размером с биту, которым Барс размахивал перед моим лицом.

– Погоди, – подруга ахает. – Ты… Нет. Не говори мне, что это ты пошла писать заявление на Тарнаева.

– Да какого черта вы все знаете о нём? – я вспыхиваю. – Я же не в какой-то параллельной вселенной живу! Или пропустила выпуск про то, что на таких дяденек в суд не подают?

– Да нет, просто… Ну, мой брат… Ты знаешь, что с ним были проблемы. И Сережа связывался не с лучшими парнями в округе. Так я и слышала про семейку Тарнаевых…

– Ага, что Барс, что его братец – не самые приятные люди, я тебе скажу. Если я смогу избегать этих двоих…

– Их больше.

– Что?

– Я не уверена, но брат говорил, что там большая семья и…

Ну блин! Список людей, от которых мне нужно прятаться, растёт с каждой секундой! А я и так не уверена, что смогу построить себе приличный бункер.

Я вообще не знаю, что мне делать!

Упираюсь затылком в стену, стараясь упорядочить мысли. Но они сбиваются в кучу, а после разлетаются в разные стороны.

Страх раздирает любые идеи, сшивая их во что-то ужасное и глупое.

Например, вооружиться каким-то массажёром и отбиваться как шпагой.

– Что мне теперь делать?

Я в панике смотрю на побелевшую Марго. Она в нашей компании самая умная!

Ну, после того как я лопаткой Барсу угрожала – об уме не прям, чтобы говорить можно было, но…

Марго всегда умела сохранять спокойствие в экстренных ситуациях. Да она даже во время сессии вела себя так, словно втихаря валерьянку вдыхает.

Так что подруга обязательно что-то придумает. Успокоит меня, найдёт решение и…

– Ну, тебе пиздец, Эвелин, – заявляет без обиняков. – Правда, я не представляю, как здесь… Разве что ему какую-то девочку по вызову послать? Ну, взамен.

– Я предлагала! Он отказался! Я и объяснить пыталась, что ошибка. И он не ожидал, что меня привезут, но отпускать отказался!

– Слушай, ну может он не прям уж отбитый? Если в тюрьме произошла заварушка, и он тебя отпустил… То в нём есть что-то человеческое. Я думаю, вы можете договориться.

– Договориться?!

Я взвизгиваю, подскакивая на ноги. Начинаю мерить комнату шагами, ощущая, как страх липкой пеленой липнет к коже.

Договориться!

С этим верзилой наглым. С этим отбитым, необразованным и наглым мудаком!

– Такие мужчины никого не слушают! – я прижимаю ладонь ко лбу. – Понимаешь? С ним нельзя ничего обсудить. Он сразу свои пошлости вываливает.

– Я верю, что что-то можно придумать. Уверена, даже с таким человеком можно договориться. Я бы…

– Да-да, ты прирождённый переговорщик, зря на переводчика пошла.

Марго из тех, кто даже мёртвого убедит, что у него пульс есть и пора на работу вставать.

На первом курсе она трижды убеждала одного и того же профессора, что он не задавал нам никаких переводов.

– Мы что-то обязательно придумаем, – обещает Марго. – Например…

Подругу прерывает резкий стук в дверь. Кто-то тарабанит, не прекращая. От грохота в ушах начинает покалывать.

Я вздрагиваю, понимая, что это пришли за мной.

Это точно брат Барса!

Снова хочет отвезти меня в тюрьму…

Я в панике хватаюсь за ладонь Марго, не пуская вперёд. Страх ледяной волной раскатывается по телу, льдинками вспарывает кожу.

В груди разрастается ужас, похожий на острый камень. Он давит на рёбра, лёгкие, мешает дышать.

Я не вернусь! Я не могу вернуться туда! У меня… Никакого оружия! И скафандра защитного нет.

И Марго мне ещё речь не придумала, с помощью которой я смогу загипнотизировать Барса!

И вообще, должны быть какие-то правила! Один час с Барсом – три сеанса у психолога!

Стук в дверь повторяется, заставляя меня подпрыгнуть на месте. Марго делает шаг вперёд, но я её не отпускает.

– Тише ты, – подруга закатывает глаза. – Это, наверное, просто соседка или…

– Так долбит? Нет! – я мотаю головой. – Это точно за мной! Я говорю, что за мной кто-то точно следил в парке.

– Да-да, белочка.

– Марго!

Подруга смеётся, вырываясь из моей хватки. Спокойно идёт к двери, пока я подбираю правильную молитву.

Марго умная, но про инстинкт самосохранения она совершенно не знает! У меня впечатление, что подруга вообще не понимает значения слова «страх».

Она вообще ничего не боится.

Вот и сейчас, спокойно смотрит в глазок, а после распахивает в дверь. Я резко отступаю, вжимаясь в стену. Словно посетитель сейчас же бросится на меня.

– Черт, Марго…

Раздаётся кряхтение, а после что-то очень тяжёлое валится на пол. Я выглядываю в коридор, замечая валяющегося парня.

– Понаставила тут… Черт.

Брат Марго морщится, прижимая ладонь к затылку. Но подниматься он не спешит.

– У меня теперь голова кругом… – жалуется Серёжа. – Из-за твоих шмоток…

– У тебя вертолёты, – хмыкает Марго. – От тебя алкоголем за версту несёт. Отличная компания. Белочка и вертолёт…

– Марго!

Вскрикиваю, смотря на неё недовольно. У меня тут апокалипсис местного разлива, а она всё шутит!

Вот не надо было говорить, что за мной рыжая белочка в парке бежала. Теперь подруга подкалывает.

А я уверена, что белочка тоже почувствовала плохих людей рядом, и решила убраться подальше.

Мне очень хочется верить в то, что я сбежала от того амбала-надзорщика. Но сомневаюсь, что так легко спаслась.

– Белочка? – Серёжа выгибает голову, стараясь рассмотреть меня. – О, Эвелинушка. Звезда моя. Моя…

– Завязывай, – подруга бросает ему на лицо тряпку. – Ползи в сторону ванной и приводи себя в порядок. Не позорься. Иначе точно не станешь господином Пташиным.

Серёжа что-то ворчит, но всё же пытается добраться до ванной, заваливаясь из стороны в сторону.

Он, кажется, очень пьян, раз даже не задумался, что фамилию обычно невесты берут. Хотя, может, ему и всё равно.

Серёжа с самого детства увивался за мной хвостиком. Он младше меня на год, но с первой встречи заявлял, что «поженится со мной».

Я думаю, что это давно прошло. Просто сейчас парень использует это для того, чтобы смутить меня и пошутить.

– Придурок, – хмыкает Марго, открывая окно. – Уехал вчера с друзьями, и вот… Зашибись, конечно.

– Может, ему чай сделать? – предлагаю, уже доставая кружки.

– Мозги ему сделать надо. Ему как восемнадцать стукнуло, так он совсем чокнулся. То странные компании, то пьянки…

– Компания Барса, да? Ты говорила… Как ты думаешь, он может знать что-то о происходящем? Ну, подсказать что-то…

Марго пожимает плечами, смотрит с лёгким беспокойством. А после взмахивает ладонью.

Что в переводе значит – попробуй сама, с этим оболтусом я общаться отказываюсь.

Для меня всегда было странно наблюдать за подобными семейными отношениями. Я единственный ребёнок в семье, и всегда хотела себе брата или сестру.

А Марго чаще всего жалуется и говорит, насколько брат её раздражает. Интересно, это у всех так?

Чай успевает завариться, когда Серёжа возвращается. На нём только домашние шорты. Вытирает полотенцем влажные волосы.

Я мнусь на месте, не зная, как вообще начать этот разговор.

– Ну вот, подобие человека! – фыркает Марго.

– Тише ты, – мужчина морщится недовольно. – О, чефирчик. Спасибо, Лин. Я знал, что ты меня любишь и не бросишь просто так.

– Аккуратнее с комплиментами. А то у неё новый жених появился.

– Марго!

Я вскрикиваю, смотря на подругу недовольно. Разве она не понимает, насколько всё плохо? Это не повод для шуток.

– Жених? – ржёт Серёжа. – Ну-ну.

Эй, а вот это обидно уже было? Я что, жениха не могу себе найти? Между прочим, не просто какого-то парня, а прям гроза криминального мира.

Не то чтобы это было поводом хвастовства, но…

– Ага, – Марго кивает. – Ты же тусил вроде с компашкой Тарнаева? Младший, который.

– Ну? – Серёжа прищуривается. – Бляха, Лин, тебе это не надо. Отстойная идея. Там все отбитые. Прям очень нарванные, без тормозов.

– И Барс их не держит под контролем?

Подруга уточняет якобы безразлично, а я готова расцеловать её. Она пытается выманить у брата информацию!

Я превращаюсь в слух, боясь даже дышать. С надеждой смотрю на Серёжу в ожидании, что он расскажет.

– Барс? – ржёт он. – Ебать, нет. Он самый отбитый из всех. Он тут одного авторитета разнёс от скуки. Ему нравится ходить по грани и тупо нарываться на то, чтобы его грохнули. Он вечно испытывает пределы.

– Прям везде? Ну, с девушками, наверное, получше?

– С девками ещё хуже. Если Барс кого-то выбирает… Нет. Блядь. Лина!

Я морщусь, разводя руки в стороны. Что уж притворяться, если Серёжа догадался?

– Скажи, – кусаю губу. – Ты сможешь как-то помочь? Есть какой-то способ избавиться от его внимания?

– Есть один.

Ох, я спасена?!

Мне кажется, я никогда не испытывала так много надежды, как сейчас. Меня буквально распирает.

Я с такой надеждой смотрю на Серёжу, что он аж ёрзать начинает от неудобства. Но мне плевать.

Я сейчас готова вцепиться в любую надежду. В любое обещание. Если мне придётся припадочной прикинуться, чтобы Барс отстал – я это сделаю.

Не то, чтобы у него и так были завышенные ожидания в отношении меня.

– Как? – я делаю шаг к парню. – Это что-то незаконное?! Я не согласна сразу!

– Да не, всё очень просто, – подмигивает Серёжа.

Лёгкие превращаются в огромные, воздушные шарики. Подобно воздуху – в них закачивают надежду.

Липкую, вязкую, сладкую. Я тону в ней, но при этом ощущаю себя так, словно в утоплении и скрыто моё спасение.

– Нужно предложить ему замену, – сообщает парень.

– Замену? – я охаю. – Нет, он не…

– Есть одна девчонка, которую он искал. Так, что можно попробовать.

– Я не буду подставлять невинную девушку! Ни за что! Я предлагала ему… Ну, девушек не обремененных моралью… Но не стану никого насильно везти к нему. Это ужасно!

– Ну может та девка и не против? Кто знает. Но гарантирую, если она встретится с Барсом, то он точно о тебе забудет.

– Прям забудет?

Марго вздёргивает бровь, а её взгляд смеётся. Черт, ну почему я всё-всё подруге рассказываю?

И я уверена, что в жизни Тарнаева были события и позначимее, чем маленький взрыв чемоданчика.

– Точно забудет! – Серёжа энергично кивает. И это вселяет надежду. – Правда. Он тебя больше никогда не побеспокоит, Эва.

– Да?

– Да.

– И что это за девушка?

– Да та чиканутая, которая на него заяву накатала.

Надежда лопается, ударяя плетью по внутренностям. Я кривлюсь, ощущая себя так, словно вновь погрузилась в зыбучие пески.

Только теперь меня ещё и топят сверху.

– А. Ой, – я пристыженно кусаю губу, избегая взгляда Серёжи. – Ну… А ещё варианты есть?

– Это верняк, – настаивает парень. – Лучше вариантов нет. Говорят, он эту девку хотел найти ещё до заявы. Понравилась ему. А как заявление написала – так у него крышу сорвало. Если бы не его запара, давно бы уже нашел и из камеры не выпускал. Так что точно захочет узнать о ней. Можно даже чисто имя выменять на то, что Барс тебе защиту дарует. Он щедрый, обычно за помощь не скупится.

– Проблема в том, что он уже знает имя, – морщусь. – И знает, как её найти.

– Серьёзно? А зачем ему тогда ты? Он же… Ох ёб твою мать. Эвелина!

Парень вскрикивает, аж подпрыгивая на месте. Проливает на себя чай, даже не замечая этого.

Его глаза становятся огромными, размером с тарелки для торта, не меньше. Смотрит на меня так, словно уже узнал о происходящем в камере.

А не просто то, что я пыталась сделать доброе дело.

Серёжа вскакивает на ноги, начиная нервными шагами мерить комнату. Поглядывает на меня, будто это я в пять лет его игрушку утопила.

Ладно, это была я! Но мы уже проработали этот вопрос.

– Трындец, – он запускает ладонь в светлые волосы. – Черт тебя дери.

– Это пытается делать Барс, – отпускает шпильку Марго.

– Это не смешно! – я вспыхиваю. – Я в полной заднице, да? Я… Мне нужно куда-то уехать. Если я сменю имя и уеду, он меня не найдёт?

– Думаешь, для человека, который провёл тебя в тюрьму без вопросов, будет сложно вычислить новое имя?

Я разочарованно стону. Внутри словно бурлит от несправедливости и разочарования.

Я начинаю покусывать костяшку пальца, расхаживая по комнате. Совершенно не представляю, что теперь делать.

Спасение было таким близким, и его безжалостно выдрали из моих рук. А других вариантов не предвидится.

Ну только если притворится, что я с окна упала чуть сильнее и теперь совершенно отбитая. Слюнки там пускаю, мычу…

Но я не уверена, что даже это остановит Барса.

Тело будто огнём обдаёт, стоит подумать о предстоящей встрече с мужчиной. Кожа покрывается мурашками, в груди покалывает.

Дышать невозможно, едва я представляю, что он будет делать. Его руки на моём теле. Его длинные, горячие пальцы.

Его взгляд…

Ох, божечки.

Мои ноги подкашиваются от этих мыслей. Я упираюсь ладонью в столешницу, чтобы окончательно не сползти на пол.

– Мы что-то обязательно придумаем, – решительно заявляет Серёжа. – Хотя, кажется, я недостаточно выпил для таких разговоров.

– Алкоголик, – фыркает Марго.

– С такой сестрой у меня других вариантов не было. Но если серьёзно… Я думаю, что… Да нихрена я не думаю.

– Не удивлена.

– Просто нет выхода. Если Барс что-то захотел, то он не отступит. В этом плане он зацикленный. Пока своего не добьётся, не прекратит попыток. Хотя обычно он ломает преграды с первой попытки.

– А ты его хорошо знаешь, да?

Марго прищуривается, отталкиваясь от подоконника. Направляется к брату, попутно хватая лопатку со стола.

Парень, замечая решительность сестры, бледнеет.

Ха! А я говорила, что лопатка – отличное оружие.

– Куда ты влез? – строго спрашивает Марго.

– Да никуда! – тут же поднимает руки в жесте защиты. – Просто знаю тех, кто знает тех… Но слухи о нём ходят.

– Я тебя вместо Эвелины отправлю в камеру, если не скажешь!

– Слушай…

Бам. Марго заряжает лопаткой по голове брата.

– Ладно, ладно, – тут же вскрикивает он. – Да, я знаю его. Пересекались пару раз, ну и с его людьми знаком…

– Отлично. Вот сейчас ты расскажешь нам всё, что знаешь о Барсе. Всю подноготную о нём и его людях. Уверена, в его прошлом есть что-то, что можно использовать. И мы придумаем, как спасти Эвелину.

Серёжа с сомнением смотрит то на сестру, то на меня. И если сестре достаются недовольные взгляды, то мне – умоляющие.

Парень ёрзает на стуле, строит жалобную рожицу. Всем видом передаёт страдания.

Но, зная Марго, пытки ему грозят дай боже. В детстве за неправильный ответ она отбирала у него одну из карточек-снимков футболистов.

Вы когда-то видели, как разбивается сердце парня? О, я это увидела вблизи.

Зато он рассказал, где именно на дачи закопал куклу Марго.

Сейчас ставки намного выше. И как бы мне было жаль Серёжу, пока все его конечности прикреплены к телу – вмешиваться я не буду.

Потому что мне невероятно важно понять, как отделаться от Барса. Найти хоть какой-то способ.

– Говори, – шипит Марго, взмахивая лопаткой. – Ну?

– Так а что говорить? – Серёжа взмахивает руками, защищаясь. – Я же не знаю, что именно вам интересно. И я так-то не правая рука Тарнаева, чтобы знать всё…

– Вот что знаешь, то и говори. Врачи писали, что у тебя была черепно-мозговая травма после падения с велика. Значит, мозги у тебя должны быть. Вот и используй их!

– Да я-то чё? Эв!

Парень разворачивается на стуле, врезается в меня немигающим взглядом. Жалобную рожицу строит.

А Марго тем делом тянется за полотенцем, и я чувствую, что Серёже точно конец. Жалко парня всё-таки…

– Есть что-то, что его отталкивает? – вскрикивает, придумав вопрос. – Ну, что не нравится в девушках? Условно там блондинки не заходят…

Я машинально накручиваю рыжую прядь на палец, думая о том, на какие жертвы готова идти ради Барса.

Точнее, не ради… Ну, чтобы не трогал…

– Да не, блондинок вроде зажимал, – задумавшись, тянет Серёжа. – У него один типаж – главное, чтобы тёлка симпотная была. Ай! Я же сказал!

– Выражайся нормально, – фыркает Марго, пока парень потирает лоб. – То есть по внешности он не привередлив?

– Ну вроде нет. Симпатичная и симпатичная, ему подходит. Я не слышал, чтобы Барс из-за каких-то точных деталей отшивал.

– Ладно, а что ему вообще не нравится? – вмешиваюсь. – Ну там смех громкий, визги…

– Болтливых и наглых он не любит, точно. Предпочитает, чтобы девчонка не сильно возникала и не спорила. Послушных любит.

Я прикусываю губу, отводя взгляд. Я не очень-то послушная была, но мужчина всё равно не спешил меня с позором выгонять.

Может, я недостаточно наглой была? И нужно просто завалиться в камеру с требованием, чтобы он сам нужную позу занимал?

Боюсь, меня просто скрутят и эту позу наглядно продемонстрируют.

Блин! В груди свербит, не давая дышать полной грудью. Ощущение безысходности змеями ползёт по коже, обвивая. Сдавливает, оставляя холод и незримую слизь.

– О, – Серёжа вдруг едва не подпрыгивает. – Слушай, ну он там принципиальный. Объедки не любит. Ай!

Парень стонет, когда ему прилетает влажным полотенцем по лицу. А я хмурюсь и не понимаю.

Серёжа предлагает принести в камеру надкусанные булочки? Или там ужин полусъеденный?

Странно, конечно. Такого никто ведь не любит…

– А какие именно объедки? – я морщусь. – Какую еду надо?

– Этот придурок не о еде говорит, – Марго закатывает глаза. – Ведь так?

– Да, – энергично кивает парень. – Я о девушках. Если какая-то девчонка уже спала с кем-то из тусовки, то у Барса явно не встанет… Интерес!

– Я не буду с кем-то спать!

Я размахиваю руками, отступаю, едва не цепляясь за край ковра. Качаю головой, продолжая доносить своё мнение.

Этот план был нужен именно для того, чтобы мужчина оставил меня в покое. А не променять шило на мыло.

Что-то мне подсказывает, что все в компании Барса подобные. Наглые, задиристые мужланы.

И может, лучше даже с Барсом, чем с его подручными.

Фу! Ни с кем не лучше!

– Может, просто рядом покрутиться? – неуверенно предлагает Серёжа. – Там засветиться? Вдруг этого хватит?

– И насколько это рабочий вариант? – я тяжело вздыхаю.

– Сомнительно рабочий. Куда лучше уж тогда с врагами Барса крутится, чем с его друзьями.

– Врагами? – Марго цепляет за это. – А подробнее? Там прям кровная вражда или…

– Да нет, там где настолько вражда была, Барс уже всех убрал. Так, недоброжелатели или те, кто просто не нравится. Лёгкие стычки. Вот если бы как-то Эвелину к ним пристроить… Тогда, может, Барс не станет лезть.

Я задумываюсь, хотя такая идея мне не нравится. В случае и с людьми Барса… Если мне что-то не понравится…

То я просто могу пригрозить Тарнаевым, и меня, я уверена, отпустят. Не станут нарываться. У них же какая-то иерархия существует, да?

Самый крутой котик наверху, мышки внизу…

Но в случае с недоброжелателями Самира – мне уже никто не поможет. Мне придётся выбираться из задницы самой.

Я глубоко вдыхаю, стараясь выцепить из атомов кислорода микроскопические крупицы смелости.

Нужно действовать!

– Давай мне этот список, – решаю я. – Тех, с кем Барс не дружит. Я подумаю над этим вариантом.

– Подумай дважды, – предупреждает парень. – Это не лучший путь. И я не гарантирую, что он сработает. Тебе нужен запасной план.

– А знаешь что? – Марго заправляет тёмные волосы за ухо, в её глазах загорается огонь. – Кажется, я кое-что придумала, если и это не поможет. О-о-о… Я знаю, как сделать так, чтобы Барс от тебя отказался! Этот уголовник сам от тебя сбежит.

Я сижу на краешке мягкого дивана и делаю вид, что я уверенная взрослая женщина, а не сбежавшая из логова дикого животного идиотка в мятой чужой блузке.

Приёмная выглядит так чисто и дорого, словно пять минут назад с мебели только снимали плёночку.

За столом сидит секретарша, щёлкая мышкой. Не обращая на меня никакого внимания.

Тишина такая, что щелчки секундной стрелки слышно. Отдаются внутри глухой вибрацией.

Я не представляю, как Серёжа добился того, чтобы я попала сюда так быстро. Настоящий волшебник!

Маленький мальчик, рисовавший мне открытки, видимо, теперь не такой уж и маленький. Раз смог организовать мне собеседование за считаные часы.

Не то чтобы я рвалась искать работу в пятницу вечером.

Но идея работать у врага Барса умеет переубеждать.

Черт его знает, через какие каналы Серёжа всё это узнал. Но факт: некий Самойлов сейчас ищет себе помощницу для переговоров. Помощницу тире переводчика.

И это – лучший вариант, который у меня есть.

– Господин Самойлов готов вас принять, – вдруг произносит секретарша, поднимая взгляд.

Я встаю, разглаживая складки на брюках Марго, которые мне немного большеваты. Подруга одолжила мне одежду, чтобы не пришлось возвращаться домой.

Боюсь, второй опыт со скалолазаньем я не переживу.

Секретарша открывает мне дверь, я неуверенно захожу в просторный кабинет. Воздух пахнет дорогими чернилами, кофе и кожей.

За столом из чёрного дерева сидит молодой мужчина. На вид лет тридцать, не больше. С суровыми чертами лица, тёмными волосами и…

Так, выкладывайте, в каком месте все мужчины качаться начали? Почему сейчас меня сплошные тестостероновые дяденьки окружают?

Конечно, этот не такой огромный, как Барс, но всё равно впечатляющийся. С выделяющимися мышцами под белоснежной рубашкой.

Я моргаю, не в силах отвести взгляд от мужчины. Выгляжу, наверное, как идиотка. Но ничего не могу с собой поделать.

И нет, я тут не залипаю на мужской красоте.

Он просто не должен так выглядеть! Потому что я гуглила имя Самойлова, проверяла его.

На фото был взрослый мужчина. Лет пятьдесят с хвостом. С сединой у висков, с усталым, уверенным взглядом. С нормальной возрастной уравновешенностью в глазах.

Я ж надеялась! Надеялась, что к такому возрасту у мужиков уже всё в голове сформовано!

Что у них нет желания зажимать первую встречу. Что у них уже всё отвалилось. Или хотя бы направлено в сторону гольфа и рыбалки, а не в сторону моей попки.

Я была уверена, что встреча пройдёт спокойно! Ибо пожилому дяденьке не будет до меня никакого дела.

А этот? Этот молодой. Едва ли старше самого Барса. И вряд ли настолько травмированный жизнью, чтобы быть безопасным.

Вся уверенность, которую я так старательно клеила на себя, как броню, сыпется.

Я чувствую, как щёки наливаются жаром. Я вздыхаю, заставляя себя сделать шаг вперёд.

Лишь бы не запнуться на пороге. А то я читала такие книжечки. Там всегда начинается с того, что девочка заходит к странному мужчине в кабинет.

И ноль шансов остаться невинной.

Мужчина внимательно следит за моими движениями, что не помогает оставаться собранной.

Каждый мой шаг отслеживает. Каждую деталь: как я держу руки, как поправляю прядь за ухо, как дёргается плечо.

Я подхожу к столу, ловлю его взгляд, и он чуть кивает – мол, садись. Опускаюсь в мягкое кресло.

– Кофе, чай? – уточняет секретарша.

– Только воду, пожалуйста, – выдыхаю я.

– Мне кофе, как обычно, – добавляет мужчина.

Раздаётся щелчок двери, оставляя нас наедине. Сразу становится неуютно, потому что я не знаю, как себя вести.

Я не умею вести переговоры. У меня даже нормального опыта переводов нет. Но я должна постараться!

Самойлов берёт несколько листов. Моё резюме. Моя фальшивая попытка выглядеть как взрослый человек, а не как трясущаяся от страха девочка.

Мужчина внимательно вчитывается. Пальцами постукивает по столу, точно выстукивает приговор.

Тишина в кабинете давит, как бетонная плита. Даже орхидея на столике за моей спиной будто перестала дышать.

– Значит, – начинает мужчина, не отрывая взгляда от бумаги. – Опыта нет.

– Я быстро учусь, – пищу я.

– Угу. Образование неоконченное. Дополнительных курсов не было. Особых навыков тоже не заявлено. Сплошное ничего.

Я ёрзаю в кресле, чувствуя себя максимально неуютно. Ну да, за красивые глазки меня на работу не возьмут.

А у меня красивые, эй! Я и ресничками могу хлопать, если это поможет.

Хотя никто не придёт ко мне на выручку просто потому, что я такая милая и беззащитная.

Не знаю, на что я вообще надеялась.

– Интересно вот что, – вдруг произносит Самойлов, и уголок его губ чуть дёргается. – Видимо, у вас довольно популярные друзья.

– Простите? – не понимаю.

– Раз протолкнули ко мне на собеседование. Несколько знакомых почти одновременно позвонили с новостями. Что есть очень… Перспективная девочка. Похлопотали за тебя.

Серёжа! Ты мой рыцарь на белом айфоне. Мой спаситель! Страшно представить, как сильно он постарался, чтобы организовать мне собеседование.

Я не позволю больше Марго бить тебя полотенцем. Ну, максимум лопаткой иногда.

Моё сердце от облегчения делает сальто. Я даже на мгновение забываю, как дышать.

– Но ещё интереснее, – говорит Самойлов, глядя мне прямо в глаза. – Что эта перспективная девочка оказалась протеже Барса.

Черт.

Он знает?! Самойлов знает, что я как-то связана с Барсом?!

Кровь отливает от лица, ладони холодные, в спине ломит. Грудь сжимает так, будто кто-то поставил туда бетонный утюг и включил на максимум.

Барс что, уже успел всем рассказать, что положил на меня глаз? Брошюрки разослал?

Вот трепло!

Иначе я не представляю, как мужчина смог узнать такие подробности. Я стикер незаметила, прелепленный ко лбу?

«Девочка Барса, не влезай – убьёт».

– Нечего сказать? – Самойлов усмехается.

– Эм… Ну… – я хватаю воздух, будто учусь дышать заново. – Барс? Горный барс, который, да? А при чём тут он? Вы знаете, я не кошатница…

Самойлов неожиданно смеётся, теряя безразличное выражение лица. Усмехается, качая головой.

– Интересно, как на это заявление отреагирует Самир, – цокает он.

– Я не…

– Я не люблю, когда мне врут. Или когда пытаются сделать из меня дурака, Эвелина. Либо мы говорим честно, либо можешь уходить.

Кровь стучит в ушах, грохочет. От осознания, что выкрутиться не получиться, всё обрывается внутри.

Я не могу рассказать правду! Но и других вариантов нет. Вообще нет шанса обхитрить Барса.

Если уже даже враги Тарнаева знают о моём существовании, то к его друзьями нечего и идти.

Там уже, наверное, ставки делают: через сколько дней он меня закроет в клетке и прикрепит табличку «личное».

Я выдыхаю. Глубоко. Так, чтобы не дрожали губы. Собираю мысли. Их немного. Они все сбились в комок в затылке и пищат, как мыши.

– Что вы хотите знать? – спрашиваю тихо.

– Каким образом девчонка Барса оказалась у меня на пороге? – Самойлов откидывается на спинку кресла.

– Я не его девчонка! То, что он заинтересован во мне, не значит, что я принадлежу ему.

– Барс считает, что именно так всё и происходит.

– Пусть тогда пересчитает!

На лице Самойлова появляется еле заметная ухмылка. Он заинтересованно смотрит на меня.

В его взгляде нет похоти. Нет презрения. Только интрига. Как будто я забавляю его.

– Видимо, ты совсем недолго знаешь Барса, – спокойно говорит он.

– Я его вообще не знаю, – выпаливаю. – Понимаете? Я… Ну, мне сказали, что вы с ним враги…

– Мы скорее недруги. Враждой это не назовёшь. Но продолжай.

– Вот… И что Барс может… Отстать, если я буду в компании его недругов. Такая себе страховка. Боковая подушка безопасности.

– И ты выбрала меня?

– Честно говоря, я думала, что Самойлов – это другой мужчина. Возможно, это была путаница, но на фото…

– Полагаю, в сети ты нашла моего отца. Я не публичная личность.

Ох, это многое объясняет. Но видимо, я не ошиблась. Самойлов сам подтвердил, что не дружит с Барсом!

Интересно, насколько сильно не дружит? По шкале от «добавить соль в кофе» до «взорвать тачку».

Насколько много у меня шансов?

– То есть, ты решила прибежать ко мне на работу, чтобы избавиться от Барса? – уточняет мужчина.

– Да, – я радостно киваю. – Именно.

– А мне какой прок от этого? Что ты можешь мне дать такого, чтобы я вступил в конфронтацию с Барсом? Глупо ради простой игры влезать в войну с Барсом. Особенно, если предмет этих игр – женщина.

Я прикусываю губу, не найдя ответов. Я знала, что шансов немного. Но всё равно надеялась.

Потому что следующим пунктом в плане было рыть подкоп до Монголии.

– Так скажи мне, – медленно продолжает мужчина, глядя пристально. – Что такого ты можешь предложить, чтобы я начал играть против Барса? Для работы ты подходишь плохо. Если только ты не предлагаешь мне что-то другое.

Его голос становится ниже, а у меня в горле пересыхает от этого явного намёка.

Да не намёк даже! Огромная вывеска!

Охренеть. Я пришла спасаться. А вышло, как всегда.

Да что с вами, мужики?! Все до тридцати, как будто, рождаются с диагнозом «спермотоксикоз». И он у них не лечится!

Слушайте, я знаю, что симпатичная. Личико не перекошено, все глаза на месте. Но такое излишние внимание сбивает с толку.

Я к подобному не привыкла! И тем боеле не ожидала, что прием на работу закончиться подобными намёками!

– Мне наверное, лучше пойти, – я резко поднимаюсь. – Спасибо за уделённое время.

Нужно убираться отсюда подальше. Может день такой сегодня? Меркурий в козероге, а все мужики в неадекватном состоянии?

Самойлов тоже встаёт. Без лишней спешки, демонстрируя свою сильную ауру начальника.

– Ты никуда не пойдёшь, Эвелина.

Страх приходит мгновенно. Лёд по позвоночнику. Сердце бьётся так, что уши закладывает. Ноги ватные.

Но я всё-таки отступаю, стараясь добраться ближе к выходу. При этом не свожу взгляда с Самойлова.

Боюсь отвернуться, вдруг он подойдёт слишком близко.

Самойлов мгновенно перевоплощается. Он уже не тот «молодой, ухмыляющийся парень» из первых секунд.

Нет. Передо мной властный мужчина. Решительный. Опасный.

Он выпрямился. Глаза потемнели, стали холодными, без намёка на мягкость.

– Наше собеседование не окончено, – произносит он жёстко.

– Нет, окончено, – я качаю головой. – Думаю, мы друг друга неправильно поняли. И мне лучше уйти.

– Ты отсюда не уйдёшь, пока мы не договорим. Не вздумай проверять, Эвелина, что будет, если ты попытаешься.

Мурашки бегут по шее. К горлу подкатывает ком. Ладони влажные, пальцы дрожат.

Чудесно. Хотела сбежать от проблем – а нашла их с премиальной упаковкой и функцией «инфаркт за пять секунд».

Осталось, только чтобы в комнату вошёл Барс, и можно будет продавать билеты на шоу «Две гориллы и одна идиотка».

К счастью, этого не происходит.

Мир ещё чуточку любит меня. Не хочет хоронить раньше времени.

– Мне расписывали тебя как интересную кандидатуру, – усмехается Самойлов, чуть склонив голову. – А оказалось, что ты трусиха. Или, может, я ошибаюсь? Может, у тебя есть что-то, кроме красивых глаз и громких слов?

Взгляд у него цепкий, как крюк. Он будто нарочно берёт меня на слабо.

Я теряюсь. У меня в голове пусто. Сердце бьётся быстро, дыхание сбивается. Я не понимаю, что он делает.

Это игра? Проверка? Запугивание? Или всё сразу?

– Мне просто было интересно посмотреть на твою реакцию, – ухмыляется мужчина. – Насколько далеко ты готова зайти, чтобы спастись от Барса.

– Далеко, – выдыхаю я. – Но на такое я не согласна!

– Уверена? Я часть наблюдаю за людьми. Как они ведут себя в той или иной ситуации. Как они говорят «никогда»… А потом делают именно то, что клялись не делать.

Он говорит это без нажима, ровно, но в голосе есть что-то, что цепляет. Как будто он говорит о факте, который проверял сотни раз.

– Люди – удивительные создания, – Самойлов выглядит так, словно точно знает, что говорит. – Они любят свои моральные рамки, пока не понимают, что их жизнь зависит от того, переступят они через них или нет. Инстинкт выживания всегда громче любых слов.

– Ну, я не пойду на всё что угодно, чтобы получить эту работу. У меня есть принципы.

– Правда в том, что ты никогда не узнаешь, на что способен человек… Пока не загонишь его в угол. Он либо прогнётся, как жертва и переступит через себя. Либо станет хищником.

Я слушаю, и у меня внутри неприятно холодеет. Потому что я понимаю: он ведь сейчас говорит не о каких-то абстрактных людях. Он говорит обо мне.

И в его голосе нет сомнения, что, если понадобится, я сделаю то, от чего сейчас отмахиваюсь.

Я медленно, очень медленно, отступаю назад, к двери. Не торопясь, но каждый шаг отдаётся в груди глухим стуком сердца.

Мужчина это замечает. И… Усмехается. Лёгкая, надменная складка на губах.

– Этого не будет, – произношу твёрдо. – Ясно? Я никогда не пойду на то, что мне неприемлемо.

– Мне нравится твоя уверенность, – произносит он, и в голосе нет спешки. – И то, что ты смогла добиться этого собеседования со мной напрямую. Это о многом говорит. Как минимум о полезных знакомствах. Я дам тебе шанс.

– Что?

Внутри всё путается: тревога, растерянность, ощущение, что я стою на краю чего-то скользкого.

Этот мужчина меня не просто напрягает – он тревожит на каком-то глубинном уровне. С ним нельзя расслабляться.

Ни на секунду.

– Сегодня у меня встреча, – продолжает он. – Если на этой встрече ты покажешь себя хорошо, я предложу тебе работу. А вот поможет ли эта работа против Барса… Это уже зависит от тебя.

Я снова моргаю. И понимаю, что всё это попахивает наёбом. Таким аккуратным, обёрнутым в бархат, но с острыми краями внутри.

Потому что ничего он мне толком не объяснил. Никаких гарантий. Один сплошной туман.

– Решай сама. Да – да, нет – нет, – добавляет он. – Если ты уже так далеко зашла, глупо отказываться от шанса. Рискнёшь, Эвелина? Или решишь плыть по течению, ничего не меняя? Кто ты? Хищница или жертва?

Я понимаю, что он меня подстёгивает. Манипулирует. Давит на амбиции, на страх упустить.

Я чувствую, что меня как будто уже ведут за руку туда, куда я не планировала идти.

Но иного выхода нет.

Выбор у меня примерно как у морковки перед супом.

– Какая встреча? – уточняю я, щурясь, будто пытаюсь разглядеть подвох на его лице. – Где?

– В ресторане, – отвечает он спокойно, как будто это само собой разумеется. – Просто деловая встреча с партнером. Нужно будет записывать ключевые моменты, запоминать детали, кое-что переводить, если возникнет необходимость.

Я прикусываю губу. Внутри всё шевелится – сомнения, тревога, настороженность.

Деловая встреча в его устах звучит как «всё будет тихо и мирно, пока не перестанет».

Но чем дольше я думаю, тем яснее понимаю: если не попробую – останусь ни с чем.

И меня прямиком к Барсу отвезут. Окажусь снова в клетке, без каких-либо шансов на побег.

Ну а что? Записывать ключевые моменты я умею. Главное – не записывать «помогите, я в плену» на полях.

Я чувствую, как во мне что-то меняется. Сомнения не уходят, но уступают место странной решимости.

– Ладно, – выдыхаю я. – Давайте попробуем.

– Отлично, – кивает он. – Тогда сейчас и поедем.

– Я сама доеду.

Он чуть приподнимает бровь, но не спорит. А я не собираюсь садиться в машину к этому мутному типу.

Я пока до конца не понимаю, на что именно подписываюсь. Но слишком рисковать тоже не буду.

Одно знаю точно: даже если этот ресторан окажется филиалом ада на земле – это всё равно лучше, чем вернуться в клетку к Барсу.

– «Марсель», – произносит мужчина. – Через полчаса. Опоздаешь – вторых шансов не будет.

Я молча киваю. Лучше я потрачусь на такси, достав деньги с заначки, чем побуду ещё наедине с этим мужчиной.

А в ресторане – это не страшно. Это даже хорошо, там больше людей и свидетелей.

Выхожу из здания. Воздух бьёт в лицо прохладой, но мне всё равно жарко. В груди тесно, ладони потеют.

Достаю телефон. Вызываю такси. Пока оно едет, проверяю ресторан. «Марсель». Адрес. Фото зала. Меню. Отзывы.

Элитный, дорогой, работает лет десять. Белые скатерти, люстры, винный погреб. Не забегаловка и не подвал с решётками на окнах.

Это немного успокаивает. Ну хотя бы меня не собираются прятать в бочке с цементом. Надеюсь.

Но отзывы дают понять, что в этом ресторане не происходит ничего такого. Видимо, действительно обычная встреча.

Сажусь в такси, пристёгиваюсь. Водитель бросает в зеркало короткий взгляд, но молчит.

А я всё это время чувствую, как внутри всё напряжено, как струна. Достаю телефон и пишу Марго.

Коротко пересказываю всё, что происходит. Пусть она будет в курсе. Как минимум сможет найти мой хладный трупик.

Но подстраховка не помешает. Как минимум это даёт слабое ощущение уверенности и надежды.

Хоть мы и попадаем в несколько пробок, к нужному ресторану я доезжаю вовремя.

Я выхожу из такси, сразу ощущая на себе лёгкое давление этого места: высокие двери, стеклянный фасад, золотистые буквы названия, подсвеченные мягким светом.

При входе меня тут же встречает администратор, едва заметно оценив мой внешний вид.

– Меня ждёт Самойлов, – говорю я быстрее, чем меня попросят на выход из этого пафосного места.

Администратор кивает, жестом приглашая следовать. Я иду за ним, чувствуя, как каблучки стучат чуть громче, чем должны.

Волнение растёт. Плечи напряжены, руки в кулаках, дыхание сбивается. Отчаянно стараюсь взять себя в руки.

Ресторан дорогой, красивый. Потолки высокие, люстры блестят, на стенах картины в золочёных рамах.

Пахнет вином, свежим хлебом и чем-то таким, что я точно заказала бы, даже глядя на цену в меню.

Мы сворачиваем в сторону коридора. В конце – дверь. Администратор открывает её.

И до меня быстро доходит, что это частная кабинка. И вот тут начинаются проблемки.

Ведь там никто не увидит, не поможет! Я думала, что мы будем сидеть в общем зале, где ноль опасности.

Я пытаюсь себя одёрнуть. Успокоить кипящую панику тем, что важные переговоры не ведут в центре зала.

А то так обсудишь контракт, а официанты потом пересказывать будут, кто кому сколько должен и кто на кого орёт.

Но легче не становится. Захожу внутрь, медленно осматриваясь. Прикидываю, как быстро смогу упетлять.

Самойлов сидит за столом. Видит меня, чуть кивает. Я выдыхаю. Стараюсь взять себя в руки. Спокойно. Всё под контролем.

И тут взгляд цепляется за фигуру напротив него. Мужчина – деловой, чтоб его, партнер Самойлова – с интересом изучает меня.

Улыбка хищника. Глаза, которые прожигают меня насквозь. Мир сужается до его лица. До этой ухмылки.

До воспоминаний, которые вспыхивают, как спички в темноте – и жгут. Горло сжимает, колени предательски подгибаются.

Он не должен быть здесь. Не в этом ресторане. Не за этим столом. Не в компании Самойлова. Это неправильно. Это опасно. Это…

Конец.

В груди поднимается паника, как волна. Хочется развернуться, сбежать, исчезнуть. Но я стою.

За столом, небрежно развалившись, сидит Барс.

Какого хрена?!

Я в ловушке.

И судя по ухмылке Барса, он это прекрасно знает.

Окурок в пальцах дымится, пока я разваливаюсь на диване. Наслаждаюсь комфортом. Небольшой, сука, отпуск.

В боку тянет – там, где железка вошла под рёбра. Тянет мерзко, но похуй. Не то чтобы привык, просто игнорирую.

Вырваться удалось. Хоть на время. Заточка под ребро – охрененное оправдание.

Официально – требовал перевода в нормальную больницу. Адвокат всё грамотно разложил: кому сунуть, кому позвонить, кого приобнять словом.

Деньги пошли туда, куда надо, и вот результат – до завтрашнего утра я на воле.

Официально, лежу в больничке под надзором. Неофициально – решаю все дела, которые горели.

Дохрена всего накопилось. И всё важное. Порешаю, разберусь. Сильно нарванных на место поставлю.

Напомню, кому мир принадлежит. С удовольствием сожру каждого, кто решил, что меня можно обойти.

Встречу с Самойловым тоже провернул. Ещё тот тип – бесящий пиздец. Но дела вести надо. И повода, сука, не даёт, чтобы его разъебать.

А я пока не настолько охуел, чтобы без повода войну устраивать. Хотя…

Отношение у меня к нему простое: он как ржавый нож. Вроде работает, режет, но если зазеваешься – перережет тебе горло, да ещё и заразу пустит.

Не доверяю, но уважаю. Пока мы делим один стол, мне придётся держать себя в руках.

– У меня времени мало, – бросаю жёстко. – Быстро решим, и я поеду дальше.

– Не спеши, Барс, – ухмыляется Самойлов, будто держит козырь под столом. – У меня сюрприз для тебя есть.

– С каких пор ты подарками разбрасываешься?

– А этот подарок сам ко мне попал. Интересный случай.

Я закатываю глаза. Трепотня Самойлова мне побоку. Слишком давно он заебал – своей ровной речью, подколками, видом «я в белом костюме, а ты в грязи».

Мне нет ни малейшего интереса разбираться, что за хрень он придумал на этот раз. Хочет удивить? Похер.

Я уже мысленно раскладываю дела, которые надо успеть: два разговора, одна встреча, пару долгов вернуть – и всё, на сегодня я свободен.

И тогда… Тогда можно будет заглянуть к одной маленькой пташке.

Рыжая. Упрямая. Смотрит так, что хочется и прибить, и зажать одновременно.

Я знаю, что сделаю, когда зайду к ней. Как зажму, облапаю. Нагну, беря своё.

Уверен, её рыжие пряди бут охуенно смотрятся, намотанными на мой кулак.

– Тебе понравится, – говорит Самойлов, когда дверь открывается. – Вот и она.

Она? Я хмыкаю про себя. Ну, блядь, что он там придумал? Какой-то шлюхой решил задобрить? Не получится.

Я трах на дела не меняю. Нет на свете такой, которая бы сосала настолько хорошо, чтобы я процент скинул или тему закрыл.

Дело – это дело. Бабы – это бабы. Мешать одно с другим – всё равно что бухать перед дракой.

Дверь открывается шире, и в проёме появляется фигура. Я поворачиваю голову… И у меня внутри что-то щёлкает.

Моя пташка.

Сама, сука, влетела в клетку.

Стоит, глаза распахнула так, что видно – зрачки расширились. Шагнуть боится. Смотрит на меня, как на приговор.

И мне от этого тепло. Прямо под рёбрами.

Черт, она выглядит так, что хочется сорвать с неё всё, что на ней есть. Послать нахуй Самойлова и по-другому кабинку использовать.

Шумоизоляция здесь охуенная, сладкие крики девчонки буду слышать только я один.

Внутри сразу встаёт это звериное – прижать, зажать, чтобы не дёргалась.

Она тихо охает, когда видит меня. Этот звук – как спусковой крючок. Чую её страх и растерянность.

Дверь за её спиной захлопывается с глухим щелчком, девчонка вздрагивает. Я смакую каждое её движение.

Этот страх у неё в глазах – как хороший виски: горький, обжигающий, но в нём есть то, что цепляет, затягивает, заставляет хотеть ещё.

Я люблю, когда они боятся. Когда в глазах этот дикий блеск, и они не знают – бежать или остаться.

– Я… Мне… – начинает лепетать. – Мне лучше…

– Не рыпайся, пташка, – цежу я.

И она застывает. Послушная. Как по команде. Отлично. Вот это я люблю – когда одно слово и взгляд решают всё.

– Вроде ты говорила, что не подведёшь, – наклоняет голову Самойлов, и в его голосе эта вечно мерзкая уверенность. – Или струсила?

– Вы меня подставили! – с обидой бросает она ему.

– Разве? У нас встреча. Ты участвуешь. Как договаривались.

Я хмурюсь. Что за хуйня происходит? Откуда эти двое знакомы? Какого чёрта они тут диалоги свои разыгрывают, будто я статист?

Мне не нравится, когда за моей спиной что-то мутят. Совсем. В груди начинает подниматься то самое – густое, тёмное, с привкусом крови.

Жажда. Ответов. И если их не получу – будут кости трещать.

– Знакомься, Барс, – ухмыляется Самойлов, явно наслаждаясь моментом. – Моя новая помощница.

Сука.

Эта инфа встаёт в горле, как осколок стекла. Мне плевать, как он это называет. Помощница, секретутка – это моя пташка.

И трогать её никому нельзя. И если кто-то решит, что можно обойти меня и взять её себе…

Я уже чувствую, как в голове крутится одно слово: война.

Если Самойлов думает, что начал игру – значит, он уже проиграл.

Потому что моя собственность трогать нельзя. Никому. И если кто-то рискнёт…

Я сотру его в пыль.

Смотрю, как девчонка подходит. Неуверенно, мелкими шагами, будто пол может провалиться. Её взгляд мечется между мной и Самойловым.

Меня это забавляет. И злость щекочет изнутри. Хорошая смесь – как перец в коньяке.

Она тормозит у столика, смотрит на меня, на Самойлова, и снова на диваны. Их два. Один занят мной. Второй – этим гладким ублюдком. Третьего нет.

Сука. Выбор из двух – всегда про территорию.

Я смотрю на неё ровно, не моргая. Пташка, даже не вздумай. Пизда тебе, если сядешь к другому мужику.

Во мне закипает собственник – тот, что никогда не спит. Принцип простой: моё – значит моё.

Похер, что хотел чисто выебать её. Сейчас другое. Сейчас момент, когда на моё протягивают руку. И я эту руку откушу до локтя, если понадобится.

– Садись, – говорю жёстко.

Девчонка не дура. Хоть и ведёт себя, как отбитая иногда. Взгляд всё равно выдаёт – понимает, где оказалась. С кем бы ни села – проблем не оберёшься.

Вздрагивает, на лице бегущая строка из идей. Понимает, что ей пиздец.

А вот нехуй было за моей спиной с Самойловым базарить.

– Знаете… – мнётся на месте. – А я постою, наверное. Да! Так думается лучше. Кровь приливает… К мозгу, да. Ноги… Кхм… Тоже при деле. И вообще стоя… Э… Равновесие лучше.

– Сядь, – цежу негромко.

Она сглатывает, проводит пальцами по рыжим волосам. Смотрит то на меня, то на Самойлова, будто выбирает, в какой пасти зубы ровнее.

– Нет-нет, – мотает головой. – Не хочу вмешиваться в ваши разговоры. Я это… Помощница. В сторонке буду. Вдруг ещё гости…

– Либо ты посадишь свою задницу рядом со мной – прямо сейчас. Или пеняй на себя, – рычу.

Она вздрагивает. В глазах – вспышка. Губы распахиваются на вдохе – красные, влажные. И этот жест у меня внутри щёлкает все нужные тумблеры.

Жар поднимается от нутра, кровь стучит в висках.

– А ты так и не научился с девчонками базарить, – хмыкает Самойлов. – Воспитание мимо прошло?

– Я сам разберусь, как мне разговаривать, – отрезаю. – Ты прекрасно знал, кого приводишь. Это твоё сердечное признание, что проблем хочешь?

– Девчонка ко мне пришла за работой. Разве я виноват, что ты своих девок обеспечить не можешь? А помощница мне нужна.

Внутри всё щёлкает. Так, будто кто-то спустил предохранитель у меня в голове. Жлобом назвал, мразь?

Злость поднимается снизу, густая, как нефть. Идёт к горлу, давит на виски, в пальцах зудит сила.

Запах крови уже почти реальный – я всегда заранее чувствую, это как погода перед грозой: воздух глуше, дыхание короче, пальцы сами находят узелки силы.

Если она пришла к нему – что, не хватило бабок? Решила намекнуть, сука, что ставка её выросла?

А чему тут удивляться? Девки всегда на бабки падкие. Это их простая математика: внимание, безопасность, выкладка – и где-то в сумочке звенит мелочь.

По этой дороге легко работать – кидай купюры как хлебные крошки, и добьёшься нужного.

Правда в том, что я их за это не осуждаю. Я просто считаю правила. Хочешь бабок – озвучь цифру. Хочешь крышу – озвучь цену. Но за спиной – не суетись. Не тащи мои темы в чужие руки.

– Нет! – вздрагивает пташка, голос ломается на первом слоге. – Нет-нет, я такого не говорила. Не про деньги или что-то… Я просто… Эм… Работать захотела!

– А мне другое щебетала, – хмыкает Самойлов, как будто проверяет границы дозволенного.

Она фыркает, смотрит на него исподлобья – обиженно, колко. Ещё чуть-чуть – и топнет ногой, как маленькая лиса, которую подставили.

– Там не было ни слова про деньги! – защищается. – И вообще… Ну… Знаете, а я просто другой стульчик принесу! Да, посижу в стороне. А вы говорите о своих делах, чтоб на меня не отвлекаться…

Взмахивает ладонью – резкий, нервный жест. И я двигаюсь. Хищник реагирует всегда быстрее мысли.

Ладонь ложится ей на запястье – тёплая кожа, тонкая кость под пальцами. Рывок – девчонка она летит ко мне, теряя равновесие.

Я перехватываю её за талию, разворачиваю корпусом, и диван мягко принимает сразу двоих.

Она падает на край, но я тут же подтягиваю к себе. Бедром вжимается меня.

У неё пульс прыгает в яремной ямке – вижу, считываю, запоминаю. Хочется надавить, проверить, насколько глубоко уйдут следы.

Кладу ладонь ей на бедро – уверенно, по-хозяйски. Сжимаю. Чувствую, как мышца под кожей отзывается.

– Теперь можем и о деле побазарить.

Ладонь Барса уверенно сжимает моё бедро. Кожа под брюками вдруг становится чужой.

Тепло просачивается через ткань и расползается волнами выше, ниже. Охватывает каждую клеточку, не давая расслабиться.

В тело словно расплавленный свинец заливают, он забивает вены, а после застывает. Шевельнуться страшно.

Боже, как меня подставили! Этот гадкий, противный Самойлов, которого я за спасителя приняла!

А он специально позвал сюда, зная, что у него будет встреча с Барсом. На блюдечке меня доставил!

Я совершенно не представляю, как Барс мог оказаться здесь. Он должен быть в тюрьме.

Там люди сидят! Сидят – это важный глагол. У них нет графика «понедельник – зона, пятница – ресторан». У них нет «выходных», «перекура» и «сходил в магазин за укропом».

Там всё просто: получил срок – сиди.

А теперь он сидит в пафосном ресторане возле меня. И пальцы его на моём бедре двигаются едва‑едва, напоминая о себе.

Как он вышел? Прогрыз решётку? Украл ключ у охранника? Притворился мёртвым и сбежал в простыне?

Или, что, вероятнее всего, он каким-то образом подкупил охрану. У таких, как он, двери открываются не ключами, а купюрами.

Я пробую встать – просто перенести вес вперёд – и тут же сталкиваюсь с фактом, как бетонная стенка: ладонь Барса врезается в бедро сильнее.

Не больно, но так, что мышцы под кожей мгновенно понимают команду «сидеть». Одна рука. Одна. И я никуда не двигаюсь.

Насколько же он сильный, если этой лёгкой, ленивой на вид хватки хватает, чтобы прижать меня к дивану?

Я бросаю очередной взгляд на Самойлова в надежде хоть на что-то. Но он не выглядит человеком, который бросится меня спасать.

В горле сухо. Я слышу собственное сердцебиение в яремной ямке – тук-тук-тук, слишком громко для маленькой комнаты.

– Итак, – кивает Барс, откидываясь на спинку дивана, но ладонь с бедра не убирает. – На встречу у меня времени мало. Есть свои дела.

Он скашивает взгляд на меня. Это он намекает, что «дела» – со мной? Эй-эй, а моими планами кто-то поинтересовался?

– Конечно, – спокойно кивает Самойлов. – После того как перестанешь лапать мою помощницу. Она мне нужна.

– Перебьёшься, – скалится Барс, чуть подаваясь вперёд. – Ты же знал, что лезешь на мою территорию.

Воздух в кабинке становится тяжёлым, пахнет озоном перед грозой. Всё дрожит от напряжения, как струна, натянутая до писка.

Ощущение, что ещё полшага – и они сойдутся в драке. Искры летят. Тестостерон звенит, будто кто-то натянул проволоку на всю комнату и теперь ведёт по ней смычком.

– А ты ей работу предложил? – Самойлов выгибает бровь. – Потому что я – да. И какие бы отношения у вас ни были… Это не касается её работы. Так что нет, Барс, я не лез на твою территорию. Я нанял перспективного специалиста.

У Барса уголки губ растягиваются в улыбку, от которой хочется спрятаться под стол. Это не радость, это оголённый провод.

Злость двигается по его лицу, как тень от облака: чёрные глаза темнеют ещё сильнее, линия рта тоньше, подбородок вперёд – как у человека, который уже выбрал направление удара.

Ой, сейчас точно будет драка.

И мне надо что-то сделать. Срочно. Потому что если два амбала сцепятся возле единственной двери, я отсюда не выйду вообще.

– Так, а что делать надо? – спрашиваю, и голос выскакивает тоньше, чем хотелось. – Записывать, да? Ваши… Кхм… Детские перепалки тоже?

Их головы поворачиваются ко мне одновременно. Я сглатываю, ощущая их внимание кожей.

Взгляд Самойлова – холодный, недовольный.

Барс смотрит совсем по-другому. Его взгляд горячий, тяжёлый, прожигающий. В этом взгляде столько ярости и собственничества, что воздух густеет, как сироп.

Ой‑оюшки, мне точно конец.

Сейчас они меня терзать будут вместо друг друга.

– Я действительно могу записывать, – выдавливаю уже ровнее. – И переводить. И… И не отвлекать.

Барс наклоняется ко мне так близко, что трепет комом растёт в груди. Тёплое дыхание касается щеки – и кожа тут же вспыхивает.

Я всей левой стороной чувствую близость мужчины. Под одеждой кожа горит от ощущений.

– Аккуратнее, пташка, – рычит он тихо. – Иногда лучше не щебетать лишнее, чтобы проблем не получить.

– Я просто…

– То, что ты меня забавляешь, не значит, что можно всё. Знай границы.

Границы? О, прекрасное слово, о котором сам Барс, кажется, читал только на дорожных знаках.

– И вообще, – выговариваю, собирая остатки достоинства. Нужно срочно что-то делать! – Мои… Услуги помощницы дорого стоят, и чтобы не повышать чек… Нам бы неплохо вернуться к повестке. Потому что, знаете, почасовая ставка растёт с каждой минутой таких перепалок. И за близость к источнику стресса я беру коэффициент «полтора».

Я держу подбородок ровно и замечаю, как у Самойлова едва подрагивает уголок рта – он, кажется, развлекается.

Барс же полностью беспристрастен. Ну, так кажется. Смотрит на меня несколько секунд перед тем, как ухмыльнуться.

– Согласен, – неожиданно кивает Барс, не отрывая от меня взгляда. – Нужно обсудить дела, потому что времени у нас мало. А после, – шепчет мне на ухо. – Обсудим там твою цену за час. Уверен, мы договоримся.

Жар поднимается от ключиц к ушам. Зачем я вообще заикнулась про цену? Хотела выкрутиться – в итоге запуталась в собственном спасательном круге.

Я ёрзаю, и ладонь Барса тут же сжимается сильнее: подушечки пальцев находят внутреннюю сторону бёдра и давят ровно настолько, чтобы во мне всё дрогнуло.

Тепло от его пальцев расползается эллипсами – и я чувствую каждую волну, как ток по тонким проводам под кожей.

Я не знаю, что Барс сделает дальше, и эта неизвестность скручивает нервы, слетая их в причудливые фигуры.

Мужчины начинают говорить о своих делах. Слова пролетают мимо, я хватаю отдельные кусочки – «поставка», «гарантии», «проценты», «переоформление», – но контекст утекает.

– Сроки… – произносит Самойлов.

– До утра, – обрубает Барс. – Дальше окно закрывается. Оплата…

– Двумя частями.

Я слышу, как они бросают друг другу эти камни – короткие, тяжёлые – и каждый падает с сухим стуком в архитектуру сделки.

А мой разум – как линза, наведённая в одну точку: рука на бедре. Как Барс держит, иногда сжимает сильнее.

И тело реагирует на каждое движение острыми вспышками. Сосредоточиться невозможно!

Никто и никогда так ещё не трогал меня. Настолько откровенно и властно, что дыхание перехватывает.

– Не записываешь ничего? – усмехается Барс, не отрывая ладони от моего бедра. – Будешь плохой девочкой?

– Что?!

– Говорю, будешь плохой помощницей?

В ушах шумит от собственного пульса. Может, я правда ослышалась? Или он нарочно бросил эту наживку и наслаждается моей реакцией?

Я растеряна, взволнована, сложена из дрожи и неловкости: каждое колыхание воздуха бьёт током по коже.

Я заставляю себя выдохнуть и лихорадочно раскрываю блокнот под смеющимся взглядом Барса.

Ручка дрожит в пальцах, чернила ложатся неровно, клякса расползается по бумаге.

– Ночь дороже будет, – произносит Самойлов. – Больше затрат.

– Дешевле – не значит лучше для всех, – хмыкает Барс. – Мне нужно, чтобы все остались целы. А днём это сложнее.

Я вздрагиваю, потому что ладонь на бедре делает микродвижение. Казалось бы – ничего, но нерв под кожей вспыхивает, отдавая жаром под кожей.

Я ловлю их фразы. Про цены, ставки, график оплат. Стараясь записать всё это чётко.

Но судя по моим каракулям – я скорее демона вызову, чем Самойлову прочитаю, что они тут обсуждали.

Я тихо сглатываю, игнорируя жар ладони Барса. Блокнот уже в полосах – стрелки, проценты, слова, которые мне ещё придётся расшифровывать, когда пальцы перестанут быть чужими.

И в какой-то момент мне удаётся поймать ритм их речи. Она становится музыкой: сроки – цены – залог – маршрут – контроль – банк.

Я всеми силами пытаюсь абстрагироваться от близости мужчины. Прикусываю губу – сильно, до пульса, чтобы отвлечь мозг на понятную боль «здесь и сейчас».

Губа откликается жарким стуком, и я цепляюсь за этот ритм. Ладонь Барса тяжёлая, уверенная, давит через ткань, как печать, но у меня получается отвлечься.

Делаю глубокий вдох и тянусь к стакану. Холодная вода тушит внутренний пожар.

Я выдыхаю. Становится немного легче, в голове проясняется. Тело прекращает сжиматься в болезненных спазмах.

Строки становятся чище, почерк – ровнее. Внутри ещё трясёт, но уже управляемо, как дрожь в коленях перед выходом на сцену.

Тянусь за стаканом, делаю очередной глоток, и едва не давлюсь, когда пальцы Барса приходят в движение.

Мужчина не просто двигает ладонь, он смещает её. Продвигает дальше, до моего лона.

Кончиками пальцев давит на шов брюк, заставляя подпрыгнуть на месте. Мигом, как молнией, проходит по телу тонкий электрический звон.

Внизу живота, будто кто‑то щёлкнул выключателем, разливается горячая, искристая волна.

Пластик ручки трещит у меня в пальцах, чернила оставляют чёрную кляксу на бумаге. Я на секунду забываю, как вообще пишут!

Меня бросает то в жар, то в холод. В комнате заканчивается кислород. Дышать трудно – воздух густой, тёплый, пахнет табаком и парфюмом Барса.

– Минуту, – бурчит Самойлов, когда его телефон начинает звонить. – Что?.. Блядь… Как вы это допустили?! Сейчас. Я выйду на минуту.

Мужчина поднимается и выходит, закрывая за собой дверь, и хлопок отрезает нас от остального мира.

Оставляя Барс и меня наедине.

Страх разливается по крови мгновенно, нашёптывая, что мужчина может сделать со мной.

– Хватит, – я вздрагиваю и пытаюсь отодвинуться, опираясь ладонями о край дивана. – Убери руку.

– Иначе что?

Барс наклоняется ближе. Он по‑прежнему выше – даже сидя. Плечи широкие, тень от них падает на мой блокнот.

– Теперь мы вдвоём, пташка, – цокает он языком. – И я могу вернуться к тому, чего хотел изначально.

– Я… – голос дрожит, но я заставляю себя говорить. – Я на работе. Мне работать надо.

– Отрабатывать свой косяк в камере ты не спешила, – скалится Барс. – Так что придётся сейчас.

– Нет… Я… Прекрати. Я сейчас помощница Самойлова!

– И каким боком это меня ебать должно?

Я на секунду осекаюсь, не найдя ответа. Ведь на это я и надеялась! Что работа с Самойловым сможет меня защитить.

Это казалось идеальным планом! А по факту – вся защита осыпается крошка под напором Барса.

Я чувствую липкую панику на языке, стараюсь проглотить её, но лишь давлюсь воздухом.

– Потому что… – я судорожно ищу ответ. – Это ведь и тебе выгодно. Да!

– Да ты что?

– Ага. Смотри. Я помощница. Я тут, между прочим, записываю всё важное. Чтоб Самойлов не забыл, не передумал и не отыграл назад. А ты мне мешаешь. Я, конечно, женщина мультизадачная, но у меня только две руки. Одной я пишу, второй держу блокнот, третьей – которой у меня, сюрприз, нет, – я должна отражать твои… Э‑э… Попытки нарушить служебный регламент. И тогда я не запишу. И Самойлов может что-то перепутать. А разве тебе ещё надо?

Барс смотрит на меня несколько секунд, а после разражается громким, хриплым смехом.

Он запрокидывает голову, и кадык дёргается вверх-вниз. Свет цепляется за скулы, режет их ещё острее.

Я сжимаюсь. От этого звука холодок бежит по позвоночнику. Потому что даже смеясь Барс выглядит угрожающим.

Он обрывает смех резко. Смотрит на меня прищурившись. И от этого взгляда мне точно не по себе.

Ладонь мужчины внезапно ложится мне на затылок. Он тянет меня ближе, и расстояние между нами схлопывается.

Даже наше дыхание смешивается – настолько мы близко. И от этого в груди фихри поднимаются, превращаясь в ураган.

Вторая рука мужчины скользит ниже по моей промежности, и у меня внутри всё дёргается, как от статического разряда.

Чужая близость прошибает меня. Заставляет каждую клеточку перейти в режим вибрации.

Касания Барса настойчивые, сильные. Он давит, вызывая у меня реакцию. Бёдра подрагивают, их сводит спазмом.

– Стой, – шепчу, и голос получается слишком тихим. – Границы.

– Границы устанавливаю я, пташка.

Барс к чертям уничтожает остатки пространства между нами. Его рот накрывает мой.

Губы вспыхивают мгновенно, как будто их коснулась спичка. Сжимаю губы в сопротивлении.

Но это не мешает Барсу. Он целует сильнее, жёстче. Его губы терзают меня, вызывая странные колыхания в груди.

Всё внутри сжимается, напрягается, сердце начинает колотиться, как сумасшедшее. Я задыхаюсь.

Барс рычит. Я чувствую, как его язык давит, ломится внутрь. Его рука медленно скользит между моих ног.

Усиливает непонятный жар, который я отказываюсь признавать.

Пальцы мужчины давят на плотную ткань брюк, точно в шов. Я охрипшим, нечаянным стоном выдыхаю, губы раскрываются. И Барс пользуется этим.

Его язык скользит внутрь – заполняя меня вкусом табака. Двигается жарко, быстро, вызывая спазмы внизу живота.

Барс целует жёстко, с жадностью, как будто хочет разрушить меня этим поцелуем.

Я не понимаю, где заканчивается мой страх и начинается желание. Не понимаю, где я.

Внутри словно взрыв происходит, выжигая все ощущения, кроме жара. Остаётся только пламя, лижущее внутренности.

Давление между ног становится невыносимым с каждым прикосновением мужчины.

Я пытаюсь дёрнуться, отпрянуть, но Барс не отпускает. Удерживает меня только сильнее, заставляя задыхаться от происходящего.

Жар разливается по моему телу, парализует и одновременно расплавляет. Я задыхаюсь в этом поцелуе.

Его губы жёсткие, нахальные, не целуют, а атакуют. Барс давит, сминает, рвёт мой воздух, язык прорывается внутрь влажными толчками.

Пальцами Барс зарывается в мои волосы, тянет. Кожа в местах, где мужчина касается, пылает.

Его рука между моих ног – и это… Это уже не игра. Он знает, куда давить. Знает, как сводить с ума.

Скользит пальцами, а у меня под закрытыми веками – красные вспышки, оседающие на коже пульсацией.

Пальцы нажимают сильнее. Тело извивается, бёдра предательски дрожат.

Я даже не могу ухватиться за его плечи, чтобы удержаться. Тело не реагирует, нейроны перерезает, не давая импульсам передать информация.

Лечу в пустоту, где есть только жар, давление, его рот, его пальцы и мой срывающийся хрип.

– Какая податливая, – шепчет он между поцелуями. – Уже не такая бойкая, да, пташка?

Я шиплю, как кошка, стараясь вырваться из смертельной хватки. Потому что если сейчас не спасусь – Барс точно продолжит.

Пытаюсь что-то сказать, но губы снова в плену у мужчины. Его рука сильнее давит между ног, заставляя давление нарастать.

Мне кажется, я окончательно теряю разум.

Мои протесты тонут в поцелуе. Грубом, требовательном, настойчивом. Его язык снова и снова ныряет в мой рот, словно хочет вытащить из меня воздух, мысли, волю.

А пальцы…

Они не отпускают. Сквозь тонкую ткань моих брюк они двигаются медленно, давя, поглаживая, нащупывая, на каком моменте я сдамся.

Тепло плавится, будто под кожей течёт расплавленный воск, разливаясь от живота к бёдрам.

Горячо. Слишком горячо.

Барс целует, будто сжигает. Его язык скользит по нёбу, давит вглубь, лишая разума. Его губы то сминают мои, то засасывают нижнюю так, что я чуть не всхлипываю.

А его пальцы…

Его пальцы нужно запретить на законодательном уровне! Я обязательно петицию создам, когда выберусь.

Если выживу.

Потому что пальцами Барс давит на шов брюк, сильнее вдавливая его в мой клитор.

Иногда чуть грубее, иногда мягче – и это сводит меня с ума. Никакого шанса подстроиться.

– Не надо… – выдыхаю я хрипло.

Стоит мне отстраниться, хоть на сантиметр, как его рука на затылке сжимается сильнее. Пальцы впиваются в волосы. Он держит меня, как добычу.

Целует с рычанием и двойной настойчивостью. Он действительно рычит, словно зверь!

Басисто, низко. Это отдаёт вибрацией по моей коже. Тело дёргается, но не назад. Вперёд. На него.

Я задыхаюсь. Мне не хватает воздуха. В голове темнеет, в теле – только жар.

Между ног горит, пульсирует, как будто вот-вот что-то взорвётся.

Почему… Почему мне хорошо?

Это не он. Он не должен быть причиной. Он не имеет права. Он – монстр, зэк, чудовище. А я… Я таю.

– Потекла уже? – выдыхает Барс в мои губы, надавливает сильнее. – Уверен, что да. Потому что твоя киска знает, кто теперь её хозяин.

Моё тело вспыхивает. Я вжимаюсь в спинку дивана, пытаюсь закрыться, но он будто врастает в меня.

Мужчина давит, целует, мнёт грудь через майку, заставляя соски вспухать от прикосновений.

Барс отрывается от моих губ на крошечное расстояние. Даже не на сантиметр – на выдох.

Сердце колотится так громко, что я не уверена, слышу ли я его или он уже пробил грудную клетку и херачит прямо по ушам.

Барс усмехается, явно планируя сказать какую-то очередную гадость. Но в это мгновение раздаётся щелчок. Кто-то открывает дверь.

Барс резко переводит взгляд, а я пользуюсь шансом. Подскакиваю, оказываясь как можно дальше.

Прижимаю ладонь к груди, а ноги всё ещё подрагивают. Но главное, что я не в зоне досягаемости мужчины.

Хоть всё ещё и чувствую его фантомные прикосновения. Как будто он всё ещё внутри меня, в крови.

Поворачиваюсь к двери и замечаю Самойлова. Он тормозит, скользя взглядом по комнате.

– Я чему-то помешал? – с усмешкой спрашивает он.

Боже. Боже. Боже. Щёки пылают. Мне кажется, даже лоб красный. Уши жгут.

Хочется умереть. Или убежать. Или свернуться в калачик и исчезнуть. Как же стыдно!

– Нет! – вскрикиваю я.

– Да, – хмыкает Барс.

– Так да или нет? – Самойлов с усмешкой бросает, двигаясь к столу. – Где правда? Ты решила пересесть, Эвелина?

Он говорит это спокойно. С иронией. Но глаза у него блестят каким-то мерзким огоньком, от которого хочется вжаться обратно в обивку дивана.

Я понимаю, что оказалась возле дивана Самойлова. И в принципе, я не очень против этой идеи!

Самойлов пугает по-другому. И он не будет хватать. Явно прокомментирует или подставит снова, но приставать – вряд ли.

Но прежде чем я успеваю сделать этот идиотский выбор, ловлю взгляд Барса.

Ох.

Этот взгляд прожигает во мне дыру. Горящий и злой.

Я сглатываю. Ой-ой. Очень-очень ой-ой. Что-то внутри подсказывает, что Барс не очень-то одобряет идею моего пересаживания.

– Нет! – выпаливает мой рот, пока мозг ещё в панике. – Я… Эм… Мне просто нужно отойти!

Ноги не слушаются, но я заставляю их пятиться к двери. Туда, где есть коридор.

– Мне это, – я заикаюсь. - Нужно в женскую комнату. Ага. Я скоро вернусь.

И не дожидаясь, пока хоть кто-то успеет что-то сказать, вылетаю из кабинки. И меня никто не останавливает.

Не знаю, чем я заслужила это счастье, но благодарна за него! Я свободна. Свободна!

Пусть и на пару минут. Фух. Надо придумать новый план, как мне сбежать подальше.

Тут уже целая книга собирается – «101 способ сбежать от диких кошаков в условиях повышенной похоти и пониженной мозговой деятельности».

Только перед этим – нужно живой выбраться из всей это заварушки. А то в гробику печатать неудобно, да и сеть там вряд ли ловит.

Коридор петляет, а вместе с ним и мои мысли. Сердце долбит в грудную клетку, повороты встречают острыми углами.

И мне срочно, просто СРОЧНО нужно придумать, как отсюда улизнуть незаметно. Желательно – без поломанных конечностей и потери девственности.

Хоть раз бы всё пошло по плану. Хоть раз!

Кое-как я добираюсь до уборной, чудом не запутавшись в коридорах. Влетаю внутрь, прислоняясь двери.

Комната выполнена в чёрных тонах, везде мрамор. Золотистая подсветка, круглые раковины, три кабинки.

Я упираюсь ладонями в гладкую столешницу, стараясь перевести дыхание. И по кусочкам собрать себя воедино.

Ноги подкашиваются, всё ещё ватные. И я не понимаю, какие там Барс кнопочки нажимал, что они не работают нормально.

Поднимаю взгляд на своё отражание в зеркале. Божечки! Губы – распухшие, ало-красные, щёки горят таким же цветом.

Волосы растрёпанные, помада размазанная. Я олицетворение греха. Ещё немного – и можно на костре сжигать.

Я хватаю бумажное полотенце, стираю размазанную помаду с лица. С дрожащими пальцами получается так себе, но я стараюсь.

Сердце продолжает колотиться на грани возможностей. Разум пищит, отказываясь говорить с того самого момента, как губы Барса коснулись моих.

Как он вообще посмел так сделать! Нельзя вот так вот врываться в чужое личное пространство, приставать.

А он не просто приставал, он поцеловал. Так, как никто. Да ни один варвар не умеет целовать так, как Самир.

Жёстко, напористо… Жарко.

Тело продолжает дрожать, словно маленькие электрические импульсы всё ещё проходят по нервам.

Нужно срочно прийти в себя!

Я открываю кран, включая напор холодной воды. Подставляю под неё ладони, жадно вжимаясь пальцами, как будто ледяной поток может вымыть из меня весь позор последних минут.

Прижимаю мокрые пальцы к щекам. Те пылают, как будто Барс натёр их своей щетиной. Мама дорогая, он же мне всю физиономию чуть не сожрал.

Я резко выпрямляюсь, глядя в зеркало. Ситуация не сильно улучшилась. Барс постарался с тем, чтобы полностью разрушить мой образ.

Я промакиваю лицо бумажным полотенцем, пытаясь привести себя в порядок. Хоть немножко.

Влажными пальцами приглаживаю волосы – а они, как назло, сбились в какой-то пушистый клубок. Как барсук после драки!

– Великолепно, – фыркаю и стягиваю с запястья резинку. – Просто замечательно. Спасибо, Самир. Потрясающий день, просто топчик.

Пытаюсь собрать волосы в пучок, но они вырываются, как мои последние нервы. Я матерюсь сквозь зубы, проклиная всё мужское население, особенно то, что лапает и шепчет гадости на ухо.

Убираю короткие пряди за ухо, вновь подхожу к зеркалу. На меня смотрит напуганная, раскрасневшаяся девочка.

И это всё вина одного наглого заключённого, который вообще не должен быть здесь!

Как Барс может быть настолько бесстыдным? С какой стати он считает, что может трогать других? Целовать. Вжимать. Владеть.

Так нельзя! Это против всех законов. Он вообще слышал про согласие?!

Я, конечно, понимаю, что он бандит. Заключённый. Мужчина-торпеда. Но хоть что-то должно быть свято!

А главное – почему моё сердце на это не согласилось?! Почему оно до сих пор колотится, как барабан на рок-концерте?!

Нужно убираться подальше, пока Барс решил ещё кое-какие границы не перейти. Времени мало.

Я, конечно, не агент 007, и даже не какой-то захудалый стажёр шпионов. Но уверена, что справлюсь.

Если уж я с третьего этажа выбралась, то с первого – вообще без проблем. Время демонстрировать мою акробатику.

Я делаю глубокий вдох. Точнее, пытаюсь, потому что грудная клетка всё ещё сжата до состояния консервной банки.

Срочно-срочно нужно придумать план. Пока этот хищник с перманентной эрекцией не учуял, что я ещё здесь.

Я оборачиваюсь, в панике выискивая хоть какое-то спасение. В помещении есть окно!

Вот только оно маленькое, с металлической рамой. Я щупаю подоконник, примеряюсь. Пытаюсь оценить, как моя филейная часть будет себя чувствовать в этом проёме.

И тут же понимаю – никак.

Туда разве что рука пролезет. А я – застряну задницей и умру. Или, что ещё хуже, меня найдёт Барс.

И что сделает!

Мои подруги шутили про такие истории. Что бывает, когда застреваешь и…

Нет. Нет-нет-нет.

План «окно» отменяется. Но… Погодите-ка!

А что мне мешает просто уйти? Развернуться и направиться к выходу? Барс ведь не преграждает путь…

Он вообще сидит в кабинке. Самойлов, наверное, продолжает вещать про делишки. А я? Я могу просто выйти. Тихо. Легко. Быстренько.

И в такси. И хоть на другой конец города домой.

Нет, домой нельзя. Но, допустим, парк. Или какой-нибудь хостел. Или… Кладбище. Да хоть в склеп, лишь бы подальше от Барса!

Я чувствую, как внутри вспыхивает огонёк. Маленький, но радостный. Я могу сбежать!

О, как вкусно пахнет волей и возможностью больше никогда не видеть хищных глаз Барса!

Я на цыпочках подбираюсь к двери, словно мужчина умеет улавливать планы побегов на расстоянии. Хватаюсь за ручку двери. Осталось всего-то…

– Ай!

Я взвизгиваю, когда дверь уборной внезапно распахивается, дёргая меня вперёд по инерции.

Я не успеваю ни отпрянуть, ни вздохнуть – и со всего размаха врезаюсь в чугунную стену.

Мои ноги, бедные, преданные ножки, не выдерживают удара – подкашиваются.

В лодыжке раздаётся стреляющая боль. Разряд, будто мне иглой прокололи всю ступню насквозь.

Я начинаю оседать, уже почти встречаясь лицом с кафельным полом, когда меня ловят.

Горячие, крепкие ладони хватают за талию, притягивают ближе, удерживают, словно в капкане.

– Пташка, да ты всеми способами к моему херу пытаешься добраться. Ценю.

Я зависаю. Просто зависаю, как тормознутая программа. Сердце вылетает куда-то в космос, а сердце просит отставку. Старенькое, не выдерживает.

Я, конечно, понимаю, кто именно меня словил. Рычащие нотки невозможно спутать. Вот только отказываюсь это принимать.

Нет, это не может быть Барс. Не-а! Если не признаю, то никто и не докажет, что это происходит на самом деле.

Но реальности не избежать. До меня доходит и фраза Барса. И то, в какой провокационной позе я сейчас оказалась.

Да я ж только что чуть лицом в его ширинку не впечаталась! Что вообще за уровень позора сегодня?

Вот ведь, надо было мне именно сейчас пойти на выход.

Барс. Его пах. Моя морда. Какой чудесный ансамбль.

Ноги дрожат, лодыжка нытьём напоминает о себе, а всё тело предательски горит. Щёки пылают. Даже уши краснеют.

Где этот грёбаный портал в ад, когда он нужен? Я бы в него нырнула без раздумий. И не выныривала бы. Никогда.

Я ойкаю и тут же резко выпрямляюсь. Лодыжка ноет, но плевать. Главное – держать дистанцию от этой ходячей катастрофы в теле мужика.

Барс делает шаг. Один. Второй. Я отступаю. Каблук скользит по плитке, но я не падаю, хоть и стою уже на честном слове и лужице паники.

Он заходит в уборную. Я вижу, как рука тянется – и щёлк! – дверь захлопнута, да ещё и замок повёрнут.

А это зачем? Тут, вообще-то, приватные кабинки. Свобода, равенство, туалетная неприкосновенность!

– Ну? – тянет он бархатным голосом. – Продолжать будешь?

– Что? – я теряюсь. Реально. Мозг ушёл в отпуск, а мне не оставил даже карты маршрута.

– Губами на мой член примеряться. Мне зашло, но без брюк лучше будет.

– Ничего я такого не делала! Это вообще ты виноват! Кто так двери дёргает, а? Я, между прочим, могла серьёзно пострадать! Ударилась! Упала! Я вообще морально изнасилована твоей неадекватной напористостью! Я пострадавшая сторона!

Барс не двигается. Но ухмылка ширится. Морда довольная, как у кота, которого запустили в магазин с колбасой, ещё и шалить разрешили.

Только я не разрешала!

Он не испытывает ни капли стыда. Зато я – целую канистру. Только там точно была примесь бензина, поэтому так горит кожа под взглядом мужчины.

– Пострадала? – уточняет он.

– Да! – вскрикиваю я.

– Отлично, я и подлечу. По секрету, пташка, трах снимает все болезни. Проверено.

Моё лицо краснеет до степени, когда можно вскипятить чайник взглядом. Руки подрагивают от досады. Словно не знают, что им сделать – отвесить пощёчину, или уже карабкаться в крошечное окно.

Я хватаю воздух губами, стараясь придумать хоть какой-то приличный ответ на эту несуразицу.

Какой к черту секс?! Он хоть о чём-то другом думать может, или у него вентили заклинило немного?

И ведь аргументов у меня нет. Потому что я не читала подобных исследований!

А вдруг он прав, а я себя дурочкой выставлю? Не то, чтобы Барс и так был сильно высокого мнения о моих умственных способностях…

Он ведь может быть прав? Ну типа… Секс там.… Эндорфины, гормончики, антистресс, разогрев крови. Я где-то читала. Или это в сериале было?

– Ты… Ты… – я заикаюсь, пытаясь подобрать слово. – Ты! Самое неприличное, что я в жизни видела!

– Заебись комплимент, – скалится он. – Рад, что оценила.

– У нас там встреча! Мне надо вернуться! Срочно! Меня, наверное, уже ищут, скучают, плачут!

– У нас перерыв. Самойлов не против.

– Уверена, он хочет свою помощницу обратно… Демид Макарович хотел, чтобы работа была сделала чётко и…

– Ему плевать. Главное, чтобы обратно тебя одним куском получил. А остальное его мало волнует.

Я глотаю воздух, как рыба на суше. Ну вот как на такое отвечать? Ну вот что сказать, чтобы он отстал?

Я не ходила в университет на курс «Коммуникация с хищниками»! Но теперь обязательно запишусь!

– Нет, он… – лепечу я, но сама не верю.

Уже давно поняла, что Самойлов не собирается меня просто так спасать. И выкручиваться мне нужно в одиночестве.

Барс усмехается – опасно, широко, с таким видом, будто знает обо мне больше, чем я сама. Глаза сверкают.

– Зря ты к нему пошла, пташка, – цедит Барс. – Самойлов не тот, кто на жалость щедрый. Он тот ещё мясник. С тем, что он хочет, он поступает так же. Берёт, наплевав на чужое мнение.

У меня внутри всё обваливается. Как будто кто-то подрубил мой хлипкий внутренний домик и он разваливается по брёвнышку.

Я отступаю. Ещё шаг. И тут же ойкаю. Лодыжка – чёртова лодыжка! – будто взрывается болью. Я резко наклоняюсь, хватаюсь за неё, почти теряя равновесие.

Боже, как же болит! Тянет так, будто туда вкололи смесь перца и жидкой лавы. Слёзы накатывают на глаза.

А Барс пользуется этой возможностью. Молниеносно оказывается рядом, подхватывая меня.

Грубо сгребает, поднимая в воздух. Его пальцы впиваются в мои ягодицы, ни капли не стесняясь.

Я вижу, как его мускулы напрягаются под кожей, хотя не особо видно, что моя тушка доставляет ему дискомфорт.

Мужчина держит меня легко и спокойно.

Вот! А подружки мне вечно про какие-то диеты жужжали. Я им расскажу, какая лёгенькая. Если выживу.

Меня усаживают на столешницу, сердце колотится так, что скоро грудь выстрелит кнопкой «пуск».

Барс нависает. Ну всё. Вот сейчас лечить будут. Так, что потом мне уже никто не поможет.

Вот как я докатилась до жизни такой? Я бы с удовольствием сейчас вернулась в свою уютную коробочку, именуемой квартирой.

Вот зачем я подавала заявление? Кто меня тянул за язык? Была себе нормальная жизнь: пледик, драма на восьмой серии и печеньки с корицей.

А теперь… Теперь я героиня какого-то криминального документального сериала, где пропавшую девочку ищет весь город.

А Барс из тех, кого даже подозревать не будут. Потому что он себе алиби организует!

Мужчина укладывает горячие ладони на мои колени. Сжимает, заставляя импульс пройти по всему телу.

Надавливает, с силой раздвигая мои ноги в сторону. А после устраивается между них.

Паника поднимается по позвоночнику, обволакивает рёбра, заползает в горло. А я даже шевельнуться не могу. Словно меня током приложило.

Что со мной не так? Почему внутри будто кипяток разлили? Почему грудь тяжёлая, дыхание сбито, и я даже не визжу, а просто смотрю, широко распахнув глаза?

Что за дерьмовое комбо из эмоций, а? Где мой чип с инстинктом самосохранения? Почему он не выдал мне хоть одну дельную идею?

– Харе трепыхаться, пташка, – ухмыляется Барс. – Считай, я тебя поймал. Который раз. Пора выплачивать свой долг.

– Но я не должна ничего! – вскрикиваю. – Я… Вообще! Я ведь не просто так пошла в полицию!

– Да?

Он шевелит пальцами. Проводит по бедру чуть ниже. Медленно, как будто пробует на вкус. У меня вырывается сдавленный вдох. А в голове – фонтан искр.

– Да! – я едва не морщусь от жара и унижения. – Это… Я в тюрьму не хотела!

– Чё? – Барс замирает. И в глазах у него, как включатель щёлкнули, – вспыхивает гнев. – Тебе менты угрожали?! Так?

– Нет! Да! Точнее…Эм… Есть закон такой! Серьёзно! Если увидел преступление – обязан рассказать. А если не расскажешь, ты типа соучастник! Пособник! Сидеть будешь тоже. Это прям статья такая есть! Ну, наверное…

Я нервно сглатываю. Сама перевариваю, что только что ляпнула. Потому что законник из меня такой себе.

Если не считать пару сезонов о юристах. И то я смотрела с перемоткой на любовные линии.

Барс не выглядит особ впечатлённым моим познанием. Его руки продолжают жить своей жизнью.

Скользят туда, куда у приличных девушек пускают только после свадьбы. И то не факт!

А после пальцы мужчины обхватывают мои лодыжки. Боль разливается огненной лавой.

Боль сильная, режущая. Я знаю, что Барс не сжал так уж сильно, но ощущение, словно кость ломает.

– Ой-ой! – стону. – Пусти! Больно-больно!

Глаза моментально наливаются слезами. Я зажмуриваюсь, сцепив зубы, но легче не становится.

– Завязывай пургу гнать, пташка, – Барс хмыкнул. – Я не ведусь на такое.

– Я не обманываю! Я… Пусти, пожалуйста…

Пальцы Барса никуда не деваются. Он больше не сжимает, но и не отпускает полностью.

Я всхлипываю, ощущая огонь в лодыжке. И как только хватка окончательно исчезает – притягиваю к себе ногу.

Поглаживаю повреждённую часть. Она припухла и покраснела. Точно подвернула!

– Не гонишь? – Барс прищуривается.

– Нет! – я мотаю головой. – Ты когда дверь дёрнул – я упала! И подвернула! И болит!

Всхлипываю, добавляя драматизма. Хотя всхлип и настоящий, потому что ощущения адски неприятные.

Барс смотрит на меня в упор, рассматривает. И мне от этого пронзительного взгляда не по себе.

Есть в мужчине что-то такое, пронизывающее. Животное. Хищное. Рядом с ним я себя совсем крохой ощущаю.

– Последний шанс тебе даю, – вдруг произносит мужчина. – Сиди на жопе ровно и не двигайся. Сейчас вернусь.

– А ты куда? – уточняю растерянно.

– Аптечку организую. Чтобы пташку подлатать.

Он говорит это так буднично, будто не в сортире меня на куски разбирать собирался, а просто, ну, блин, на ссадину подуть.

И мужчина выходит, оставляя меня в одиночестве. Будто совсем недавно не пытался полапать.

А я остаюсь сидеть на столешнице, как самая настоящая жертва судьбы. Он серьёзно пошёл за аптечкой? Правда?

Не-е-ет, подождите. Тут что-то не так.

Мне хочется и обрадоваться его доброте. И при этом я сомневаюсь, что такие люди способны на сострадание.

Ага. Сейчас подлечит, а потом – покалечит. Не-а, нужно сматываться побыстрее.

Я спрыгиваю со столешницы, стараясь не подвернуть и вторую ногу. Ковыляю в сторону выхода.

Аккуратно выглядываю, убеждаясь, что мужчины в коридоре нет. Путь чист, можно двигать.

Госпожа Удача, ты ли это?! Я двигаюсь по коридору, кручу головой в попытке найти хоть какую-то дверь.

Каждая трещинка в плитке становится точкой опоры, каждое «ой» в голове превращается в молитву.

БОЖЕ!

Я вижу служебный выход. Прямо так и написано. Мамочки, это лучшее, что я читала в жизни!

Толкаю дверь, оказываясь на улице. Ночной воздух окутывает прохладой, немного остужая пылающее тело.

Хочется петь, плакать и целовать землю, асфальт, бетон, всё! Свобода. Я сбежала.

– Да, щас разберусь.

Доносится голос Барса! Это точно он, ни с кем не спутать! И он двигается в мою сторону.

Черт. Да этого мужлана нужно было не Барсом назвать, а Питбулем! Чует добычу лучше любой гончей.

А я себя оленем чувствую, которого ослепило фарами. Замираю и не знаю, как теперь выкручиваться.

Резко захлопываю дверь, будто это хоть что-то даст. Ага. Особенно если учитывать, что моя нога – это теперь не конечность, а дохлая форель.

Сбежать быстро не получится. Я не успею. Я просто не успею! Глаза лихорадочно мечутся в темноте, выхватывая очертания. Что-нибудь!

Что угодно! Стена, ящик, мусорка! Я сейчас на всё согласна!

Взгляд натыкается на пластиковую синюю бочку в конце переулка. Я спешу к ней.

Прыгаю на одной ноге, стараясь не завалиться. Представляю, как Барс будет ржать, если увидит меня такой.

Я стаскиваю крышку с бочки. Она тяжёлая, будто нарочно не хочет, чтобы я спаслась.

Заранее поморщившись, я заглядываю внутрь. Ожидаю там всё что угодно. От мусора до расчленёнки.

Но внутри – почти пусто. Немного зерна какого-то. Господи, да хоть гвозди бы там были. Я бы влезла!

Не даю себе обдумать это, а сразу забираюсь. Потом, в тесноте, прикину, какая это ступень безумия.

Я забираюсь в бочку, стараясь устроиться в маленьком пространстве. Прижимаю к себе колени, сгибаясь калачиком.

Кое-как ставлю крышку обратно. И в этот момент раздаётся скрип двери. Голос Барса звучит ближе.

– Без вопросов, – бросает он. – Базарить прилично я умею. Сейчас всё решим.

Вот же обманщик! Не знает он, что такое приличия.

Но меня это не волнует. Пусть базарит хоть с Папой Римским, лишь бы не вернулся и не выволок меня отсюда за шкирку.

Я замираю, не дышу. Каждая клетка в теле дрожит, сжимаясь от страха. Липкий страх душит, мешая вдохнуть полной грудью.

Мне кажется, что я буквально чувствую, как мои рыжие волоски окрашиваются в седину от страха.

Я пытаюсь чуть удобнее устроиться. Сгибаю здоровую ногу, вторую – аккуратно прижимаю, чтоб не задеть. Щиколотка ноет, как капризная старушка в автобусе: и сесть ей не так, и люди все мешают.

Руки затекают, спина ноет, а в нос лезет пыль с привкусом зерна и безысходности.

И тут бочка начинает крениться в сторону. Я только успеваю вцепиться в края, как всё летит к чертям! БУХ!

Мир резко переворачивается. Я бьюсь об асфальт. Точнее, об бочку, которая ударилась об асфальт.

Но всё равно больно и неприятно. Радует только то, что крышка от падения не слетела.

Это хорошо.

А вот плохо то, что бочка начинает катиться.

Запрокидываю голову, смотря на ночное небо. Делаю глубокий вдох, стараясь угомонить эмоции.

Ненавижу эти встречи с Самойловым. Его разъебать хочется, а надо, сука, базарить.

Переговоры, чтоб их.

А хочется…

Мысли со скрежетом тормозят, когда мимо меня пролетает бочка. Реальная синяя бочка.

Крутится, скачет по асфальту, как на сраной американской горке. А внутри…

– СПАСИТЕ! – раздаётся визг. – Я НЕ ГОТОВА УМИРАТЬ В БОЧКЕ!

Замираю. Осознаю. Обработка распознавания голоса занимает больше времени, чем обычно.

Первым делом приходится признать, что какая-то ебанашка забралась в бочку.

Вторым – что это моя ебанашка.

Она забралась в ёбаную ёмкость для зерна и теперь катится, как персонаж дешёвой комедии.

И катится уверенно. На всей скорости. По склону.

Бочка налетает на выбоину, взлетает, и крышка отлетает к хуям. Пшено в стороны, пыль в воздух.

А внутри – рыжие пряди мелькают.

Много ебанутых за жизнь встречал. Разные бывали. С приветом, с припадками, с амбициями в могилу.

Но эта пташка – блядь, отдельная категория маразма. Совершенно новое направление.

Ибо девок у меня много было. И все чётко понимали, что я от них хочу.

Девка должна уметь сосать, молчать и не лезть туда, где взрослые мужики решают вопросы.

С покладистыми спокойно. Не выёбываются, не спорят, не прячутся в бочках, мать твою.

А эта…

Я от неё должен был избавиться сразу, когда эта девчонка взорвала ебучий чемодан в моей камере.

Но интересно. Цепляет, мозги напрягает. Предугадать, что она ещё выкинет.

Стою как дебил, смотрю, как по склону весело катится бочка. На ржач пробивает.

Потому что спасать её не собираюсь. Не, нихуя. У меня тут эксклюзивное развлечение, наслаждаться надо.

Бочка – хлоп! – вылетает на дорогу. Прямо под колёса тачки, которая вовремя тормозит.

Девчонка фартовая, остаётся живой. И мне грохать не придётся того, кто пташку задавил. Грохать лучшего друга.

Машина Ярого встаёт как вкопанная. Из его тачки вылетает девка, которая с криком бросается к пташке.

Ярый сидит ещё несколько секунд, после тоже выбирается. Оглядывается. Зуб даю, что он в таком же ахуе, как и я сейчас.

Ярого я знаю сто лет. В одно время полезли в теневой бизнес. Пока я ебашил по ебалу и сажал людей в подвал, он договаривался с юристами, переписывал фирмы на бездомных и умудрялся в минус вывести такую отчётность, что даже у налоговиков слеза наворачивалась.

– Сигарета есть? – спрашивает друг, подходя.

Я протягиваю пачку молча. Поджигаю себе, даю ему прикурить. Мы стоим на обочине, и перед нами, по склону, катится ёбаная бочка.

– Это что, твоя? – Ярый прищуривается, втягивая дым.

– Моя, блядь, проблема, – цежу сквозь зубы.

Затягиваюсь никотином, наблюдая за цирком впереди. Как девка Ярого бежит за бочкой, ещё немного – сама наебнется и следом покатится.

Только бухла не хватает. Был бы вискарь – вообще кино.

– От тебя, Барс, бабы, конечно, по-всякому уматывали… – скалится Ярый. – Но чтобы вот так… В бочке, на полном ходу… Это что-то новенькое.

– Эта – особенная. В школе ебанутых – отличница. Лидер, блядь. С флагом на барабане.

Пташка там, в бочке, продолжает подавать признаки жизни. Орёт, как будто на кастинг в хор истеричек.

Рядом с ней уже суетится девчонка Ярого в странном наряде. Цепляется за край бочки, пытается вытащить рыжую. Та – жопой вверх. Демонстрируя свои главные прелести.

Каким-то, блядь, образом вообще она умудрилась так застрять?!

Я заливаюсь лающим смехом, охеревая от ситуации всё больше. Не, пташку точно надо рядом держать.

Такой хуйни никто не придумает, чтобы развлечь. А она бесплатно выкатывает.

Две идиотки катаются по земле, пытаются бочку поставить, пташку выковырять. А потом – вишенка на торте.

Девка Ярого каким-то макаром сама в эту бочку сука залезает. Или падает. Или её туда затягивает, хуй разберёшь.

Только теперь из бочки две пары ног торчат. И, походу, обе умудрились там застрять.

– Ярый, это какой-то цирк пиздеца, – произношу, выдыхая струю дыма. – Где такие берутся? На каком заводе по производству конченных?

– Таких не делают, – ухмыляется Ярый. – Это эксклюзивный выпуск. Специально, сук, в нашу коллекцию.

– Цирк, блядь, в чистом виде. Слышь, давай труппу соберём? У нас уже есть номер: «Две дурочки и бочка». Билеты по косарю, аншлаг обеспечен.

– У нас тут не цирк, Барс, а заведение покруче намечается. Элитней, блядь.

Стоим с ним у капота, как два директора шапито, смотрим на это шоу. А там – блядь – бочка катится по асфальту вместе с девками.

– Пиздец, – тяну, не в силах успокоиться. – Это кастинг в порно, и нас забыли предупредить?

Ярый не отвечает, рычит в сторону какого-то утырка, который глазел на девку его.

Даже не влезаю в разборки. Я видом наслаждаюсь, когда пташка жопу выпячивает.

А лишних зрителей Ярый и без меня разъебёт. Он любитель.

Бочка начинает тормозить. Они с девкой Ярого уже не барахтаются – висят. Живые.

Заебись, не нужно будет трупы прятать. Хотя сами себе бочку и нашли, удобненько.

Затягиваясь, направляюсь в их сторону. Пора с этим заканчивать. Ярый быстро меня нагоняет.

– Думаешь о том же, что и я? – усмехается друг.

– Определённо. Девчонки явно нарвались на интересный урок.

– Шоу огонь. Помогать будешь или бросишь?

– Ага, сразу на поводке заберу.

– С намордником бы, – поддакивает он.

Я скалюсь. Пульс уже пошёл вверх. Ярость щекочет под рёбрами, возбуждение – ниже. Предвкушение в каждой клетке.

Ща будет номер «Дрессировка вольной сучки». И билеты – только в один конец.

Затягиваюсь сигаретой. Наблюдаю за тем, как Ярый разбирается со своей девкой.

Не вмешиваюсь, наблюдая за тем, как друг превращается в пыхтящего быка. О, это тоже шоу.

У меня сегодня какой-то вип-пропуск на развлечения. Дохера поводов повеселиться.

А ещё меня только дошло, кто именно сейчас выводит Ярого на эмоции. Поначалу не вдуплил, кто она. Но вот челюсть Ярого ходуном ходит, руки трясутся, губы белеют – и до меня медленно доходит.

Айлин.

Сводная сестричка нашего бешеного. Та самая, от которой он с первой встречи дымом шёл. Помню ещё, как ворчал, что терпеть её не может.

Хотя, когда мужик слишком много говорит, что терпеть не может – жди, как под одеяло лезть начнёт.

Сука, да он готов на месте её разорвать. Я затягиваюсь ещё раз, смакую. Хорошо пошло. Особенно под это шоу.

Бывает у мужиков момент, когда мозги выключаются. Щёлк – и пиздец. Всё, дальше рулит член. Ярый – не исключение.

А я стою и кайфую. Мне похуй. Мне даже нравится. Хобби у меня такое – смотреть, как нормальные пацаны превращаются в даунов.

Но сам держусь на расстоянии. В последнее время какая-то чума с этой ебучей влюблённостью. А заразиться я не планирую.

Любовь? Ха. Это как сифилис. Хрен поймёшь, откуда прилетело, но потом – пиши пропало.

Меня не возьмёт. Я не ведусь.

– Пташка… – тяну, переключая внимание. – Назови мне хоть одну причину, почему я не должен воспользоваться ситуацией?

– Потому что это статья!

– Ты совсем не учишься на своих ошибках, пташка.

Она бормочет что-то, но слов не разобрать. Да мне и не нужно. Похер на её очередные оправдания.

А я, сука, человеческое в себе нашёл. Хотел найти ей какую-то херню для ноги, а она – упиздовать решила.

Ярый как раз вытягивает свою девчонку. Подхожу ближе, выбрасывая бычок.

Наклоняюсь, хватая пташку за задницу. Она взвизгивает, крутится. Раздаётся глухой стук и всхлип.

Башкой в стену впечаталась, да?

Намеренно лапаю её, пока тяну на себя. Нужно ведь плату получить за то, что я такой хернёй занимаюсь.

Притягиваю к себе вертящуюся девчонку. Обхватываю пальцами лицо и шею. Придерживаю, чтобы не забывала, кто здесь решает.

– Ну что? – рычу. – Чё с тобой делать, а?

– Ничего! Я не… А я… У меня нога до сих пор болит!

Сучка бесящая. Сначала нарывается, строит из себя супергероиню, а потом – глаза лупит, как будто в сказку попала. Тыква, блядь, с глазами.

Смотрю на неё. Растрёпанная, пыльная, грудь почти вываливается из блузки, дыхание сбивчивое. Глазки горят, хоть и боятся.

Трахнул бы прямо тут. Вот сейчас. Чтобы знала, с кем играла. Мой хищник внутри скалится. Жаждет.

– Для того, что я собираюсь с тобой сделать, пташка, ноги не особо нужны, – усмехаюсь. – Я их подержу.

– П-подержишь?

– Ага. На плечах.

Глазёнки на меня – как у мыши на удава. Секунда, и вижу – пошло, бля, крутиться у неё в голове. Медленно, со скрипом, как ржавый вентиль.

Мыслительный процесс такой, что можно чай налить и вернуться – всё ещё будет грузиться.

Пытается сделать вид, что приличная. Ага. С вибратором в чемодане и меховыми наручниками припёрлась. И при этом у неё в кожу вшит девственный испуг.

О, девочка, ты не туда пришла, если хочешь играть в святость.

Ну, молодец, бля, заводит знатно.

– Я… Ну… А… – она, бля, хватает воздух губами, как рыбка на суше.

– Отлично. Возражений нет. Вижу, всё устраивает.

Пищит. Что-то хочет сказать. Голос не слушается. Но я её содержательный разговор не поддерживаю.

Вместо этого дёргаю своих охранников, которые в другом зале сидели. С Ярым сгружаем девчонок.

– Этих – отдельно, – чеканю приказ. – Под присмотр. Наши пусть присмотрят.

– Понял.

– И не пялиться! Шмотки найди нормальные, понял? – рявкает Ярый охраннику, который глаза не по назначению использовал.

Сбагриваем девчонок, сами направляемся в кабинку. В ту самую, где я недавно дела с Самойловым обсуждал.

Ярый первым делом кидает задницу на край дивана, ноги вытягивает, руки за голову.

– Я её вообще как помощницу взял, – морщится. – Айлин должна была здесь присутствовать.

– Нахер мне лишние уши? – хмыкаю. – Девка, которая в бочку лезет, не особо на умную смахивает. А тупые – базарят слишком много.

– Напомню, что твоя в той же бочке сидела.

– А я её и не за мозги выбрал. Хотя… Она тоже помощница, чтоб её.

– С каких пор ты трахаешь тех, кто на тебя работает?

– А когда меня это останавливало? Если девчонка ебабельная и вставляет, у меня стопов нет. Но нет, она к Самойлову устроилась.

Пауза. Ярый смотрит. Приподнимает в ахере брови так, что те нахер с его лица съебуться сейчас. Морда перекошена между ахером и подозрением.

Заходит официантка. На каблуках, в коротенькой юбке. Расставляет на столе графин с водой, мясную тарелку, алкоголь.

Мы ждём, пока её жопа скроется за дверью. Тут не торопимся. Базар в таких делах должен быть чистым.

– С мясником? – уточняет Ярый. – Бля. Девка знает хоть куда полезла?

– Узнает, – цокаю. – Но лучше расскажи, как получилось, что твоя Айлин вдруг теперь за тобой таскается?

– Она не моя!

Рявкает, скрипя зубами. Руки на столе сжимаются в кулаки, ноздри грозно раздуваются.

Я расплываюсь в усмешке. Во-о-от. Заводится. С пол-оборота. Только упомяни эту девку – и он уже готов стены крошить.

– Да? – поддеваю. – Не твоя? Что ж ты Ямину чуть башку не растрощил, когда он только озвучил идею подкатить к ней?

– Не ваше дело. Я её терплю. Временно, – сдавливает стакан так, что хруст слышен. – Девку втюхали через старика. Типа помощница. А она мозг ебёт с утра до вечера. Ты знаешь, что всегда меня бесила.

И это правда. Как она только появилась, Ярый смотрел на неё так, будто расчленять собирался. Как на заразу, прилипшую к подошве.

Но вот сидим сейчас, обсуждаем, и он кипит не потому, что ненавидит. А потому что цепанула. Где-то между «убил бы» и «втащил бы».

Прямо в жилу попала.

– Давай к делу ближе, – цедит Ренат, снова сверяясь с часами, будто я его на каторгу потащил, а не жрать мясо и проворачивать шикарную схему. – У тебя отгул не на месяц.

Переключаемся на дело, и Ренат тут же включается. Любит он это, падла. Все эти свои циферки, отчёты, левые проводки и прочее говно.

Сдвигаем тарелки, вытаскиваем планшеты. Он кидает себе на колени, я щёлкаю экраном.

Обсуждаем заход нала, который нужно открутить и сделать легальным, при этом не сильно потратиться на налоги.

Минут сорок мы кроим схемы. Рисуем, чистим, меняем маршруты. Он показывает, как через подставную фирму можно прогнать часть через аренду, а потом – вывести на покупку оборудования.

Я прикидываю: если всё пройдёт, то через две недели можем увеличить оборот вдвое.

Хорошо, что с Ярым не надо вилять. Не ссышь, что сольёт. Не надо кодировать, прятать слова.

Когда планшеты гаснут, и мясо на тарелках почти остыло, он откидывается, достаёт сигареты.

– Знаешь чё? – выдыхает дым, прищурившись. – Я ток щас задумался.

– О чём?

– Насколько хорошая идея была оставлять этих двух ебанутых вместе?

– Да похер. Не думаю, что они смогут…

Резкий хлопок открываемой двери. Влетает охранник. Взъерошенный, на лице – алая царапина.

Смотрит так, будто облава на рестик произошла. И сейчас нам всем новый срок влепят.

Блядь.

– Там это… – выдыхает. – Барс, там те девки… Они… Это пиздец.

– И какого хера ты тут натворила?! – рявкает Барс.

Я на автомате вжимаюсь в стул, пока мужчина нависает надо мной. Я ощущаю себя крошечной. Микроскопической.

Мужчина настолько близко, что я чувствую, как от его тела идёт жар. Или это у меня температура поднялась от страха?

Я нервно глотаю воздух. Кислорода, как назло, нет. Только запах мужского парфюма и моего позора.

Вот говорила же Айке – сначала в другую сторону стул бросай! А теперь что? Теперь на этом самом стуле сижу перед Барсом.

– Я не скажу, – бурчу, пряча глаза. – Ну… Спроси у охранников.

– А то я, блядь, не спрашивал, – хмыкает он. – Но ты сама шаришь, что они пришли позже. В разгар вашей вакханалии, блядь.

Прикусываю губу. Это правда. Охранники ушли за водой. Мы остались с Айлин. Две тихие, мирные девушки. Почти монашки. Ну ладно, совсем не почти.

Ну, они не прям чтоб хотели уходить. Но мы сказали, что если останется один – мы скажем, что он к нам приставал.

Айлин так вообще красочно расписала, что с ним сделает Ярый. Жизненно так, детально.

Только я не поняла, почему идея съездить в лес им не понравилась? Они против выездов на природу?

Вот поэтому они и хмурые все такие! Свежий воздух лечит стресс, между прочим.

Барс смотрит так, как будто рентген у него в глазах. Или красный луч смерти. Мне становится ещё жарче. Стул подо мной скрипит.

– В последний раз нормально спрашиваю, – Барс давит голосом. – Чё вы устроили?

– Ничего! – я вскрикиваю, звучит жалко. – Это… Ветерок поднялся, ага! Мы просто чихнули, и всё.

– Ты решила мне совсем мозги выебать, пташка?

– Я вообще не хочу с тобой никаких, даже эфемерных, сексуальных отношений.

Бубню в пространство, надеясь, что сейчас земля треснет и засосёт меня внутрь.

Барс приближается – и меня бьёт ознобом. Внутри дрожит всё. Душа уже готова отойти в мир иной.

Но я держусь. Я не буду признаваться в том, что на самом деле произошло в той комнате. Никогда! Никому!

Эта тайна уйдёт со мной в могилу. Прям в гроб положу записочку. Пусть потом археологи в шоке будут.

Потому что, если расскажу… Барс до конца жизни меня стебать будет. А я этого не хочу.

Мы с Айлин поклялись, что всё сохраним в тайне. Даже под пытками не расскажем.

– Так, бля, – цедит Барс. – Эта хуйня с побегушками меня заебала. Будем по-другому всё решать.

– Как?! – сглатываю, вжимаясь в стул, будто он меня защитит.

– Ты вроде любительница наручников, пташка? Вот и поиграем с тобой в связывание.

Я давлюсь воздухом. Ноги подкашиваются даже сидя. Щёки горят, уши краснеют. Мозг впадает в кому. Что он вообще такое несёт?!

Смотрю на этого извращенца-переростка. На эту глыбу, которая говорит о связывании, будто предлагает попить чаю.

Как мне справиться с этим чудовищем?! Он же реально меня куда-нибудь привяжет! А я – даже ногти нормально не подпилила! Как потом верёвки перерезать?

– Я… – пытаюсь говорить, но язык пересох. – Я другие игры предпочитаю. На расстоянии. По разным городам. Давай так, а?

– По разным городам? – хмыкает Барс. – Легко. Сначала в одном городе выебу, потом – в другом. Базара ноль.

– А ты можешь думать о чём-то другом?! Как человек себя вести! Ну если я тебе так понравилась, то… Не знаю, на свидание пригласить. Комплимент сделать. Как-то поухаживать! А не вот так – прямо и грубо!

– А я время нам экономлю, пташка. Не по рестикам шляться, а сразу трахаться.

Невозможный грубиян. Он словно вовсе не имеет иначе разговаривать. Явно прогуливал уроки этикета.

У него, походу, ухаживания включают порку, шантаж и кандалы. Боже. Он реально считает, что секс – это способ поприветствовать меня в его жизни?!

– Ну и ладно! – бубню под нос, пытаясь не смотреть в его глаза. – Я бы всё равно с тобой на свиданку не пошла…

Но позвать мог бы. Гад такой!

Я вздрагиваю, когда у Барса начинает звонить телефон. Он резко морщится, будто звук не просто раздражает, а ломает ему кость изнутри.

Его взгляд темнеет, пальцы с силой сжимаются на трубке, и я вижу, как будто в челюсти что-то клацает. Не нравится ему это. Совсем.

Мужчина отходит на несколько шагов, кидает на меня последний взгляд – очень недобренький, если честно – и отвечает:

– Да, – рявкает.

Мне впервые за весь вечер хочется поцеловать этого невидимого собеседника. Спасибо, дорогой абонент, кто бы ты ни был.

Главное, что Барса отвлекли. И у меня есть возможность хотя бы подышать, пока мужчина не вернулся к своим пошлым предложениям.

Пространство между мной и Барсом – бесценно. Он вроде как здесь, но вроде и не совсем. И в этом «не совсем» я впервые за вечер могу чуть подумать.

– Какого хера?! – гремит Барс. – У нас была, блядь, договорённость! Ты мне чё обещал?!

Я невольно прислушиваюсь. Он не просто злой. Он – раздраконенный. Это уровень «если кто-то под руку попадётся, его можно выкинуть в окно и сказать, что сам выпал».

И угадайте, кто тут под рукой? Да-да. Я. Эвелина Пташина. Почётная муза для срывов, изнасилований и полевых экспериментов над психикой.

– С тебя за это спрошу, – рявкает он на прощание и резко прячет телефон в карман.

Я делаю вид, что не слышала. Я вообще ничего не слышу, не вижу, не соображаю. Просто стою себе, птичка в клетке, лапки сложила, глазками хлопаю.

– Значит так, пташка, – разворачивается ко мне Барс. – Планы поменялись. Мне надо в больничку вернуться.

– О, да? Как жаль! – я едва не визжу от радости. – Я обязательно отправлю мандаринки или…

– Себя отправишь. Ты едешь со мной. Будешь в палате меня развлекать.

– Я? Что? Нет! Нет-нет-нет! Это вообще не входит в мои карьерные планы!

– Теперь входит. Скача на мне карьеру будешь строить.

Меня передёргивает от мысли, что я проведу ночь с Барсом. И плевать где! Хоть в больнице, хоть в тюрьме.

Господи, да что за курортная романтика с элементами уголовного кодекса?

– Может, не надо? – пытаюсь я изобразить робкий протест. – У тебя же там… Таблетки, капельницы… Ну, скучно не будет и одному!

Но кого это, блин, волнует? Барс просто поворачивается и уходит, мимоходом махнув охранникам.

И, конечно же, мы оказываемся в больнице, потому что мне права выбора не дают. К счастью, хоть не в багажнике меня везут.

В таких обстоятельствах я радуюсь даже подобному. Потому что не представляю, чего ещё можно ожидать от Барса.

В больнице пахнет хлоркой и антисептиками. Мы без всяких преград двигаемся по хирургическому отделению.

Барс успел натянуть огромную толстовку с капюшоном – теперь он похож на перекормленного хулигана-инкогнито. Лицо почти не видно, только взгляд из-под капюшона сверкает – тяжёлый, острый.

Он идёт чуть впереди, и я тащусь следом, в окружении двух охранников. Скромненько даже.

Они недоверчиво поглядывают на меня, словно опасаются, что я снова начну бросаться стульчиками.

Это разовая акция была! Вообще, всё случайно получилось.

Мы проходим мимо двух грузних мужчин, стоящих у какой-то палаты. Они вооружены, в форме. И смотрят так недовольно, что всё сжимается внутри.

Это полиция? Конвой?

Желудок сжимается в тугой клубок. Мне не по себе. Всё это – белые стены, охрана, Барс в капюшоне – выглядит так, будто мы сейчас не в палату идём, а на какой-то секретный допрос с пристрастием.

Ну что ж, ещё один прекрасный день моей потрясающей жизни. Кто бы мог подумать, что заявление в полицию о нападении обернётся личной экскурсией в медсанчасть под ручку с этим психом.

Выдыхаю, когда Барс заходит в соседнюю палату. Ну хоть не под присмотром этих конвоиров, и то хорошо.

Я топчусь у порога, не спеша заходить следом за мужчиной. Добром не кончится быть наедине с Барсом, у которого кровать под боком.

Охранник толкает меня в плечо. Ощутимо и больно. По инерции влетаю внутрь, вскидываю руки, чтобы не обнять стену лицом.

– Ну и хамло, – бурчу себе под нос, оглядываясь.

Дверь с лязгом захлопывается за спиной. Барсу бы заняться воспитанием своих амбалов. Или хотя бы курс «Как не травмировать женщин прикосновением».

– Не тормози, – голос Барса раздаётся из другой двери. – Или тебя силой тащить?

– Знаешь, не всё решается силой! – я поджимаю губы. – Ты мог бы быть чуточку подобнее. Ну, вспомнить, что у меня нога болит, например. А твои бугаи толкают и…

– Я помню за твою ногу. Как и то, что в бочку она не мешала забраться. И разгромить к херам кабинку в рестике. Цену компенсации будем обсуждать?

Я задыхаюсь. Челюсть сама собой приоткрывается. Потому что «обсуждать» у Барса – это, вероятно, не через адвокатов. И плату он вряд ли денежками возьмёт.

Щёки горят, я даже взгляда поднять не могу. Что-то подсказывает, что Барс лишь этого и ждёт.

Чтобы после завалить меня пошлыми выражениями и предложениями. А мне этого не нужно!

Вздохнув, я следую за Барсом в другое помещение. Даже страшно представить, что там меня ждёт!

Но это оказывается лишь другая палата. Ну, как палата… Скорее дорогой номер в пафосном отеле.

Шторы на пульте. Телевизор размером с полстены. Кофейный аппарат, мини-бар и даже, прости господи, комнатные растения в горшках.

Барс бросает толстовку на кресло, заваливается на широкую кровать, закидывая руки за голову.

У меня в голове шестерёнки крутятся так быстро, что даже пар идёт. Начинаю понимать, куда я попала.

Потому что… Мы зашли в другую палату, а после попали в эту… Которая с правой стороны…

Много ума не нужно – мне как раз хватает – чтобы понять, что мы теперь в той самой палате, которую охраняли с автоматами!

– Это… Это тебя те полицейские охраняют?! – выдыхаю я, указывая за дверь.

– Конвой, – безразлично поправляет Барс, стягивая с себя толстовку.

Я задыхаюсь. Как можно быть таким непринуждённым? Словно это норма. Словно нормально, что тебя охраняют с автоматами.

Получается, Барс специально заходил через другую палату? И выходил, я так полагаю, тоже через неё.

Так не будет лишних вопросов, что заключённый передвигается без контроля.

– Так не должно быть, – я ахаю. – Ты – заключённый. За тобой должны следить и…

– Заключённый я по твоей вине, – хмыкает он. – Так, на всякий случай напоминаю.

– А приставания ты игнорируешь? Ты мне угрожал!

– Ебать, пташка, я ещё даже не начинал. Это ваще предварительные ласки были считай. Даже не нагнул в том переулке.

– Знаешь что?! Тебе явно нужно узнать, что такое ласки и ухаживания в нормальном мире! Я тебе книжечку подарю! Как нужно с девушками общаться!

– Обычно это я девкам подгоны делаю. Или это ты так на будущее за хороший трах благодарить решила?

Я вздрагиваю. Лицо уже устало быть постоянно красным. Но я ничего не могу с собой поделать.

Барс умудряется резать кожу одними фразами. Пробуждает смущение, которое тут же охватывает огнём моё тело.

Я чувствую себя мышкой перед удавом. Мышцы стягивает, дыхание становится прерывистым.

Я нервно оглядываюсь, стараясь придумать, что мне может помочь. Хоть что-то для защиты!

Как в больнице принято защищаться от зэка?!

– Я… – сглатываю. – Вот я тут подумала…

– Это лишнее, – перебивает Барс. – Развлекаешь ты знатно, пташка. Но с этой хуйнёй завязывай. И вперёд – к своим прямым обязанностям.

– Я не…

– Ты – да. А сейчас – раздевайся.

Я качаю головой, отступая на несколько шагов. Обнимаю себя за плечи, ногти царапают кожу сквозь ткань.

Я не готова так резко переходить к подобному. Мне нужно время. Годик там, два. Чтобы морально настроиться.

– Не буду, – шепчу. – Я не для этого...

– Раздевайся, пташка, – произносит мужчина с нажимом. – Или раздевать буду я.

Он смотрит в упор. Без намёка на улыбки.

И я понимаю: он не шутит.

Внутри словно щёлкает тумблер – и всё становится липким от страха. Колени слабнут. Ноги будто ватные.

Я отступаю назад, но там уже стена. Барс не двигается. Лежит. Смотрит. Ждёт.

Он медленно наклоняет голову набок, наблюдая, как я замираю, как зажимаюсь.

Я сглатываю. Пальцы судорожно хватаются за край блузки, будто он уже протянул руку и сейчас сорвёт.

Ещё секунда – и ткань треснет. Я прижимаю ладони к животу, словно это что-то даст.

– Я… Я не хочу, – выдыхаю едва слышно. – Пожалуйста…

Внутри всё сжалось. Хочется вжаться в стену. Провалиться сквозь пол. Раствориться. Исчезнуть.

Но он не отводит взгляда. Он смотрит, как я дрожу. И, кажется, его это заводит. Зрачки расширены, губы напряжены. Улыбки нет. Только нетерпение и желание.

Не хочу раздеваться перед ним. Но если он сам это сделает – будет ещё хуже.

Я знаю, что он не блефует. Он сорвёт с меня одежду так, что и швы не выдержат. Он не оставит ни капли выбора.

Кровь стучит в ушах. Мир сузился до этой комнаты, до взгляда Барса. Он словно вытеснил собой всё остальное.

Воздух густой, как патока. Им невозможно дышать. Словно в комнате опустился кислородный колпак, под которым меня медленно зажаривают на медленном огне.

Барс приподнимается на кровати, заставляя сердце забиться с удвоенной силой.

– Я сама! – вырывается из меня. – Сама, ладно?

Мои руки сами хватаются за край блузки. Горячо в горле, в висках стучит пульс. Боже, за что?!

Пальцы дрожат. Я не могу словить пуговицу. Как будто она из ваты. Я чувствую на себе взгляд Барс.

Жёсткий, колючий. Не просто смотрит, а считывает, запоминает, вбивает в память каждую деталь.

Выражение его лица меняется. Становится более спокойным, но при этом жаждущим.

Зрачки расширяются. Губы чуть приоткрыты. В нём не просто интерес. В нём голод. Ненасытный, плотный, липкий, как сырой дым.

Я расстёгиваю первую пуговицу. Его глаза прожигают кожу. Мне кажется, он сейчас сорвётся. Перешагнёт всё. Разорвёт.

Мне жарко. Щёки пылают. Кожа – в крупных, бугристых мурашках. Всё тело живёт как будто отдельно от мозга. Внутри – пожар. Взрывоопасная смесь из страха, стыда и чего-то ещё. Грешного. Неизвестного.

Барс чуть наклоняет голову. Как его взгляд сползает вниз. Как сжимается челюсть. Он хочет. Он не прячет этого. Ему нравится.

И от этого мне становится ещё хуже. Потому что я чувствую, как внутри что-то откликается. Не должно. Не имеет права. Но откликается.

Господи, спаси и сохрани меня от зэков, альфа-самцов и своих же реакций.

Но Бога в этой палате, похоже, нет.

И всё, что мне остаётся, это зажмуриться. Так сильно, что даже света ламп не вижу.

Создаю иллюзию, что это может меня спасти. Словно если не видеть – ничего плохо не произойдёт.

Прохладный воздух касается кожи, и живот мгновенно сжимается, напрягается. Будто внутри кто-то тянет натянутую струну – вибрирующую, звонкую, болезненно-чувствительную.

Я дышу рывками. Горло сухое, сердце стучит в ушах, пульс будто пытается пробиться сквозь кожу.

Срываю блузку с себя одним резким движением. Бросаю в сторону, не давая себе времени одуматься.

Всё ещё не открываю глаз, но от этого становится лишь тревожнее. Потому что я не вижу, что делает Барс.

Где он, как смотрит. Он может быть где угодно. Подойти. Рывком схватить. Прижать. Зарычать в ухо что-то отвратительно-похотливое.

Трясущимися пальцами расстёгиваю пуговицу на брюках. Замок звучит слишком громко. Будто это щелчок затвора.

– Охуенный вид, пташка, – раздаётся его довольный голос. – Не зря с первой минуты хотел тебя раздеть. Но на моём члене будешь смотреться ещё лучше.

Я старательно игнорирую эту пошлость, никак не реагирую. Иначе точно сгорю со стыда.

Брюки соскальзывают с бёдер, больше ничем не сдерживаемые. Я чувствую каждую их шуршащую миллисекунду, будто это не ткань, а чьи-то чужие ладони.

Грубые, прожжённые, с полным правом забирать то, что хотят.

Остаюсь в одном белье. И от осознания этого внутри всё сжимается. Сердце долбит в горле, виски пульсируют, щёки плавит.

Я не знаю, что делать дальше. Стою, как на грани чего-то. Или шаг вперёд – и я падаю в пропасть. Или назад – и он сорвётся с места.

– Не дрожи, пташка, – продолжает он. – Стриптиз на троечку, конечно, но старания я оценил.

Я стискиваю зубы, чтобы не сказать ничего грубого. А потом до меня доходит – голос Барса звучал ближе.

Гораздо ближе, чем должен быть.

Я распахиваю глаза. Ахаю, понимая, что Барс прямо передо мной. Впритык.

Я дёргаюсь, вскрикиваю, начинаю пятиться – но не успеваю. Его руки сжимают мои плечи, и в следующую секунду я уже лечу на кровать, вместе с ним.

Глухой удар. Матрас прогибается, и я оказываюсь под мужчиной. Он вжимает меня в него всем весом, горячий, тяжёлый, пахнущий древесиной и табаком.

У меня глаза расширяются до предела. Сжимаюсь под ним, дышу часто, грудная клетка будто ломается.

– Пусти! – охрипло выдыхаю. – Я же не закончила… Я это… Я там ещё…

– Закончила, – отрезает Барс. – Финальную распаковку моего подарка я проведу сам.

Я мотаю головой, но голос застревает в горле. Хотела сказать что-то вроде «я справлюсь сама», но выходит просто судорожный выдох, будто мне сорок лет сигаретами горло жгли.

Он двигается. Я ощущаю каждую мышцу, каждый миллиметр кожи, который цепляется за мою, как наждачкой.

Футболка его съехала, и теперь я чувствую тепло его живота – плотного, каменного. Сглатываю.

Он наклоняется ниже, его колено меж моих ног. Я вздрагиваю, отводя глаза, но это не спасает. Его ладонь скользит по бедру – не спеша, словно у него вечность, чтобы распотрошить каждую мою реакцию.

Я сжимаю зубы. Нет. Нет! Но кожа пылает, всё сжимается, закручивается внутри. Там, где низ живота.

Там, где всё, что не надо, внезапно становится единственным, чего не хватает.

Он вдавливает меня сильнее, и я всхлипываю от острых ощущений. От того, как внутри всё обдаёт кипятком.

Кровь словно кипит, разносит жар и пламя по телу. Я жадно хватаю воздух, но его не хватает.

Ладонь мужчины скользит по моему бедру – медленно, как будто смакуя каждый миллиметр кожи.

Пальцы зацепляют резинку белья, чуть оттягивают, будто играют. А после отпускают, отчего резинка с хлопком врезается в кожу.

Бедро обжигает, испульсы разносят искры в глубь тела. Я дёргаюсь, кожа под его рукой горит, трепещет.

Жар, тошнотворный, сладкий жар подкатывает снизу. С каждым миллиметром касания мужчины у меня напрягается живот, дыхание рвётся.

Я кусаю губу. Что со мной? Почему тело будто не моё? Оно всё дрожит, сжимается.

Барс нависает надо мной. Больше нет ухмылки. Нет веселья, привычной издёвки в голосе. Только голод.

Настоящий, пожирающий. Он смотрит так, будто видит меня уже голой, трясущейся, и с его членом внутри.

Глаза тёмные, как нефть. Челюсть сжата. Щетина на скуле, ссадина на ключице, плечи как бетон.

И это лицо, это чудовищное, злое, красивое лицо – оно пожирает меня взглядом.

Я задыхаюсь, когда он тянет моё бельё вниз. Пальцы чуть поддевают ткань, дёргают. Я слышу, как глухо лопается напряжение резинки.

– Стой, погоди… – шепчу, хватая его ладонь. – Это… Нет…

– Да, пташка, – выдыхает он. – Дохуя уже побегала. Для разнообразия – пойдёт. На постоянке – предпочитаю трах, а не прелюдию.

Голова кружится. В ушах шум. Меня сносит его нахальством и уверенностью.

Бёдра сами сжимаются – и тут же предательски подрагивают.

И страшно, и жарко, и кажется, я сгораю у него в руках. Пытаюсь придумать хоть что-то. Жалкое слово, способное остановить этого хищника.

Но Барс не даёт мне заговорить. Просто вжимается, накрывает собой, как будто хочет вытеснить из меня воздух.

Я захлёбываюсь от жара. Его вес – не просто плоть, это сила, давление, непоколебимая решимость.

Моё сердце отчаянно бьётся под рёбрами, гулкое, громкое. Ткань его футболки грубо царапает кожу, а грудная клетка – как бетонная стена, не дающая двинуться.

И тогда он целует. Грубо, неистово. Его губы жадно врезаются в мои, терзают. Мужчина целует так, словно хочет сломать любую мою попытку отказа.

Внутри всё вспыхивает – не просто стыд, а что-то большее, что-то неконтролируемое.

Я прижимаюсь к кровати, инстинктивно выгибаясь под его напором. Влажный, наглый язык прорывается внутрь, смахивая остатки сопротивления.

Самир не даёт мне дышать, не даёт думать. Только жар, пульс, липкий трепет внизу живота.

Я чувствую, как он двигается – губами, пальцами, телом. Как будто читает мою растерянность, моё желание, о котором я боюсь думать.

Поцелуй становится глубже. Он меняет угол, перехватывает губу, чуть прикусывает – и я вздрагиваю. Дёргаюсь, будто по телу пробежал ток. Грудь поднимается от тяжёлого дыхания, живот сжимается.

Резинка трусиков соскальзывает с бедра. Он делает это медленно, будто проверяет, сколько ещё я выдержу, прежде чем сама сорвусь.

Я хочу сказать «стой», но вместо этого – только всхлип и ещё один отклик тела, предательски податливый.

Барс продолжает целовать. Уверенно. Целиком захватывает меня губами, толкается языком.

Мужчина давит со всех сторон, разрывая сопротивление на кусочки. Его касания сильные, настойчивые.

Он словно впечатывает в меня своё права касаться. Владеть. Брать меня без остатка.

Я дёргаюсь, выгибаюсь. Случайно проезжаюсь затвердевшими сосками по его торсу. И от этого столкновения…

От касания чувствительных бугорков к мощному телу…

Меня скручивает яркими спазмами, пронзает тело иголками удовольствия. Каждая клеточка словно взрывается, отдавая вибрацией вниз живота.

– Ебать ты чувствительная, – довольно выдыхает Самир. – Просмотрим, как ещё ты реагировать умеешь.

Я ощущаю, как воздух из его лёгких касается моей кожи. Горячий, резкий, удар током по оголённым нервам

Внутри всё разогревается, натягивается до боли, как струна, которую вот-вот сорвёт.

Я зажмуриваюсь. Не могу смотреть на него. Не могу видеть, как он нависает надо мной, как в его глазах сверкает нечто.

Что-то дикое, опасное, голодное.

Он даже не прикасается толком, а моё тело уже предаёт меня. Дрожит. Сводит живот.

– Я не…

Пытаюсь выдохнуть, но голос срывается. Барс даже не слушает. Его ладонь скользит по внутренней стороне бедра, и я чуть не закусываю язык от вспышки жара.

Что со мной не так?! Это же Барс. Грубый, грязный, преступник. Больной на всю голову… Я его ненавижу!

Но тело не слушается. Тело будто принадлежит другой. Оно плавится, вибрирует, откликается.

Запах – чёрт, этот запах. Как будто он не просто пахнет, а травит. Что-то в его коже, в дыхании, в жаре его тела – вызывает головокружение.

Я словно пьяная. Пьяная от мужчины, который вызывает у меня неприязнь. Которого я должна ненавидеть.

Я не понимаю, что со мной. Почему тело жаждет продолжения, а сознание – бьётся в истерике. Почему я не чувствую границ.

Волной по телу расходится дрожь, словно кожа стала в сто раз чувствительнее.

Он нависает надо мной, нет больше ни хищной улыбки, ни шуток. Только дыхание – жаркое, рваное. Только глаза, прожигающие насквозь.

Когда его пальцы касаются моего лона – я сгораю. Прямо там. Он проводит по моему клитору, и я не просто чувствую – меня пронзает.

Всё нутро сводит. Я задыхаюсь, выгибаюсь, царапаю его, стискиваю плечо, не веря, что это происходит.

У меня мысли взрываются, опаляя сознание. Оно плавится, отказывается воспринимать реальность.

Ту, где Самир – этот наглый уголовник – первый, кто коснулся меня так откровенно. Первый, кто вырывает из моего горла позорный стон.

Он размазывает по коже мою собственную влагу – и я теряю себя. Всё стирается – есть только ощущения.

Его рука. Моё тело, которое предаёт меня. И этот позорный, невыносимо сладкий трепет внизу живота, от которого тошно и жарко одновременно.

– Перестань, – выдыхаю.

Но даже я не верю своим словам. Они пустые.

Самир ведёт пальцами сильнее, жёстче. Надавливает на клитор, заставляя прочувствовать каждое касание.

Я ненавижу себя. За то, что не оттолкнула. За то, что позволила. За то, что реагирую.

Но внутри – всё пульсирует. Сладко, грязно, предательски.

Его пальцы тёплые, грубые, будто из металла. И в то же время – скользкие, цепкие, дарящие удовольствие.

– Хочешь ещё, пташка? – его голос рядом с ухом. – Умеешь красиво хныкать и умолять?

Я кусаю губу до крови. Пытаюсь совладать с собой. Но не могу. Царапаю его запястье – будто прошу, сама не зная, то ли прекратить, то ли дожать до конца.

Он не торопится. Он дразнит. Касается так, будто хочет свести с ума. Сводит пальцы в точке, где я уже не могу скрыть – да, да, мне хорошо, Боже, как же мне хорошо.

Он наваливается на меня сильнее, вжимая в матрас. Запах его – терпкий, едкий, слишком мужской.

Я задыхаюсь, стону в его губы, когда он целует – жадно, неистово, будто утащит с собой на дно.

Губы шершавые, движения рваные, язык грубый, дерзкий, нахальный. Он тянет меня за бёдра, притягивает к себе.

И я чувствую его стояк через одежду. Насколько крупная дубинка упирается в меня.

Я теряюсь от ощущений. Всё происходит слишком быстро и слишком остро, словно кто-то скрутил мои нервы в жгут и дёргает за оба конца.

Горячие пальцы Барса продолжают двигаться, вырисовывая на коже раскалённые дуги.

Я невольно вздрагиваю, задеваю локтем тумбочку. Что-то металлическое с глухим звоном падает на кровать.

Я ойкаю от жгущих ощущений, когда Барс резко прикусывает кожу у моей шеи. Жёстко. Хищно. До мурашек.

В груди что-то взрывается. Волной расходится по всему телу – жар, будто кожа вспыхнула.

Жжение от укуса ползёт по венам. Бёдра сами тянутся к его руке, и это пугает.

Я зажмуриваюсь. Горю. Кровь пульсирует внизу живота, сосредотачиваясь в одной точке.

И всё, что Самир делает – каждый новый нажим, каждое скользящее движение пальцев – будто выжигает на моей коже клеймо.

Я не справляюсь. Воздуха не хватает. Мозг отключается. Ладонь срывается вниз, шарит по кровати в попытке нащупать то, что упало.

Пальцы натыкаются на холодное железо. Оно обжигает. Я хватаюсь за него, сжимаю.

– Гляди ты, – ухмыляется Барс. – У тебя, походу, инстинкт – что-нибудь схватить. Но лучше на мой хуй переключись.

Пальцы двигаются быстрее, и всё внутри меня сжимается. Пульсирует. Я задыхаюсь.

Барс целует меня резко, с хрипом, будто мы дерёмся. Сжимает губы, сминает их, затем толкается языком внутрь, разбивая последнюю границу.

Я цепляюсь за него – не понимая, зачем. Не понимая, почему мне так невыносимо жарко от этого поцелуя.

Я не могу дышать. Мне кажется, у меня взорвётся грудная клетка.

Я хватаю рукой что-то тяжёлое – лампа? Пытаюсь отодвинуть, убрать. Поднимаю руку вверх…

Но весь план обрывается, когда Самир прикусывает сосок. Его зубы смыкаются на горошине, тянут.

Я теряюсь в собственных судорогах, в каком-то беззвучном крике, в огне, который прокатывается по мне волной и не оставляет ни капли сил.

Ритм его пальцев становятся безумными. Выбрасывает меня за грань, окуная в раскалённую лаву удовольствия.

– Это только разминка, пташка, – хрипит Барс. – Дальше на моём хере будешь извиваться.

Меня трясёт. Волнами. Как будто душу вытряхивают изнутри. Вены словно плавятся, и жаркое наслаждение заливает каждую клеточку.

Моё тело немеет. Пальцы разжимаются. Тяжёлая лампа выскальзывает из руки.

Раздаётся глухой стук.

И Барс…

Обмякает. Просто валится на меня всем весом.

– Барс? – шепчу. – Эй... Э, ты чего?

Он не двигается. Совсем! Божечки, я уронила на него лампу, и он перестал дышать!

Господи… Я только что так красиво кончила… И убила человека.

Барс не двигается. Совсем. Как будто его выключили. Просто хрясь – и всё.

– Барс? – выдыхаю дрожащим шёпотом.

Ноль реакции.

У меня сейчас будет инфаркт. Или инсульт. Или сразу оба, потому что этот огромный мужик лежит на мне, как булыжник, не шевелится, не держит вес, просто навалился – и всё.

Я задыхаюсь. И не только от страха, а физически, буквально: воздух не проходит в лёгкие, грудь сдавлена его массой.

– Боже... – я сиплю, сжимаю его плечо, начинаю трясти. – Барс, пожалуйста, не умирай. Это ж был мой первый оргазм в жизни, чёрт побери! И сразу труп!

Он молчит. Никак не отзывается.

– Ты не имеешь права, слышишь?! – я трясу его сильнее, у меня начинается дрожь в пальцах. – Барс, ну пожалуйста! Ты же дышал! Ты ж хрюкал только что! Я СЛЫШАЛА!

Он молчит. Лицо уткнуто мне в ключицу. Ни звука. Я начинаю трясти его плечи.

Я не хочу сидеть за убийство! Это непредумышленное! Это, блин, «по неосторожности во время оргазма»!

Есть вообще такая статья?!

Он по-прежнему не двигается.

Я зажмуриваюсь. Слёзы жгут глаза. Под ним становится жарко. Тяжело. Давление на грудную клетку невыносимое.

Паника душит, выкручивая эмоции на максимум. Внутри всё жжёт, и я едва не вою во всё горло.

И вдруг ощущаю лёгкое движение. Почти незаметное. Самир вздыхает. Тяжело, глухо. Шевелится. Морщится.

Я всхлипываю, прижимаю ладони к его щеке. Живой! Он глухо рычит, будто зверь, встряхивает головой.

Барс приподнимается на локте, тяжело, с диким заторможенным выражением. Его чёрные брови сдвинуты в хмурую складку и взгляд мутный.

Он смотрит на меня. Сначала просто мимо, словно вообще не соображает. А потом…

О господи, я вижу, как в нём загорается понимание. Прям в зрачках вспыхивает мой приговор.

Его челюсть поджимается. Скулы выходят наружу, будто пытаются прорвать кожу.

– Ой-ой… – выдыхаю, начиная отползать.

Я вздрагиваю, резко поднимаюсь, нога цепляется за простыню, та оборачивается вокруг лодыжки.

Трусики – это позорище – висят, как петля, с щиколотки, и я, как тупая цапля, пытаюсь выдернуться.

– Прости! Я не хотела! Это… Это была самооборона после оргазма! – лепечу, запутываясь ещё больше.

Пытаюсь выбраться из кровати, но реальность обгоняет мои амбиции. Мой локоть соскальзывает с матраса, колено – следом, и я с грохотом лечу вниз.

Локоть отзывается болью, а в глазах вспыхивают яркие звёздочки.

– Пиздец, пташка, – резюмирует Барс весь этот ахтунг.

А спустя полчаса я сижу в кресле, прижимая к лодыжке охлаждающий пакет с синей жидкостью.

Такой же пакетик Барс прижимает к своему затылку. И недовольно зыркает в мою сторону!

А я вообще не зыркаю. Я с него взгляда не свожу. Даже моргаю по очереди, одним глазком.

Потому что Барс выглядит недовольным. Вроде отдыхает, а сам в любой момент – раз! – и свернёт мне шею.

Он завалился на кровати, сжимает сигарету свободной рукой. Глаза прищурены. Челюсть сведена.

Мужчина выглядит слишком уж недовольным. Подумаешь, разок на него лампу уронила. Не смертельно же!

И врачи в больничке хорошие, быстро среагировали. Осмотрели мужчину, заверили, что сотрясения нет. У меня всего лишь ушиб, так что скоро буду снова скакать.

Нам даже поздний ужин принесли. Пахнет феноменально, словно из пафосного ресторана, а не столовки.

Я ещё не пробовала. Под взглядом мужчины кусок в горло не лезет. Внутренние органы передавило, рвано дышу.

Напряжение заполняет каждый атом воздуха в помещении. Повышает температуру, вызывая перманентные покалывания в груди.

Я сильнее кутаюсь в халат медсестры, который мне выдали. Потому что моя одежда грязная и валялась там, куда явно санитарки не заглядывали с момента строительства больницы.

Ну хоть так, лучше в узком халатике, чем голой перед Барсом. Нет-нет, я уже была раздета перед ним.

Ничем хорошеньким это не закончилось.

Поэтому я сильнее натягиваю край халата на бедро, делаю глоточек чая.

– Ммм, – выдыхаю, забывшись, что нельзя привлекать внимание хищника.

Барс приоткрыл один глаз. Закрыл. Сделал вид, что не слышал. Фух, кажется, пронесло.

Но что теперь делать – я не знаю. Потому что Барс молчит. Не угрожает, не пошлит. Вообще ничего не говорит.

Это самое страшное. Потому что он явно тратит силы на то, чтобы придумать для меня месть.

Извращённую и жестокую.

– Ну что, пташка, – вздыхает Барс, приподнимаясь. – Готова отрабатывать проёб? Горловым или сразу наездницей?

– А может…

– Понял. Согласна на весь пакет. Похвально.

Блядь, так меня ещё за оргазм не благодарили.

Извивались – бывало. Спину царапали, визжали так, что сигналка во дворе срабатывала.

Потом на колени – и по корень заглатывали, благодаря. Признательно, сука, как за спасение жизни.

Но пташка, сука, с финтом, с вывертом: сперва стонет так, что у меня кровь закипает, потом – по башке лампой.

Это, сука, новый уровень благодарности.

Морщусь. Пульсация в затылке – не больно, но гудит. Лежу, глазею на потолок, а потом косым взглядом цепляю эту зверушку в кресле.

Забилась в угол, кутается в халат, как будто это бронежилет. Холодный пакет у лодыжки держит, лицо перекошено тревогой.

Брови домиком, губы поджаты, глаза… Глаза распаханные, сука, и манящие. Вдохи короткие, учащённые.

Страх её чувствую отсюда. Обволакивает, дразня инстинкт хищника.

Девчонка даже не шарит, как сильно сейчас заводит. Как дёргает зверя своими подрагивающими губами.

В её взгляде – паника. Она не знает, что делать. И это делает её ещё вкуснее.

Морщу лоб, когда пульсация отдаётся в затылке. Не боль, а, блядь, как будто кто-то наждачкой внутри черепа водит. Приятного мало.

Но не хуже, чем в первом бою после отсидки. Будем считать, что это плата за мой проёб.

Вот сколько базарил, что от девок одни проблемы? А ввязался, ещё и хук сверху пропустил.

Непорядок.

Пташка громко вздыхая, привлекая к себе внимание. Вот сейчас это, бля, лишнее.

Потому что заводит она знатно. Халатик коротенький, словно специально для меня надевала. Ещё пара вдохов – и пуговицы выстрелят.

Грудь вздымается, как будто она не дышит, а дразнит. То ли хочет прикрыться, то ли намёки кидает.

Ноги скрещивает, халат подтягивает – сжимается. А мне только больше хочется развернуть. Вытянуть, разложить.

Посмотреть, как будет хныкать, когда нормально возьму.

Она вздрагивает, пакет сильнее прижимает. Прелесть какая. Сама уже в голове себе приговор выписала.

Сучка, ещё и стонет. Чай пригубила, а теперь хрипло стонет.

А я, если кто не понял, сука, без разрядки остался. Удар лампой возбуждение сбил, но хер о себе напоминает.

И подобные стоны и как губы облизывает, капли чая собирая, – это пиздец какое плохое сочетание.

Пташка как будто не понимает, в какой ситуации. Или сама не знает, как попросить.

В приличную играет, а сама пожёстче хочет.

– Ну что, пташка, – вздыхаю, приподнимаясь. – Готова отрабатывать проёб? Горловым или сразу наездницей?

– А может…

– Понял. Согласна на весь пакет. Похвально.

Смотрит. Лицо пунцовое становится, ресничками хлопает. А губы – губы, сука, так поджала, что аж выпятились.

Не губы, а намёк на разврат, прямое руководство к действию.

Она даже не понимает, что со мной делает. Хотя есть ощущение, что меня жёстко разводят.

Словно брат кровный нанял её для того, чтобы мозги мне вскипятила.

– Знаешь что?! – вспыхивает. – Этого не будет! И вообще… Кто тебе разрешал меня до оргазма доводить? Я об этом не просила!

– Охуеть предъява, – цежу. – Ты, блядь, ничего не попутала, пташка?

– А может, у меня правила! Понял? До свадьбы – никакого оргазма! Всё! Теперь жизнь разрушена, карма сломана, придётся в монастырь! Года на два! Где я, между прочим, из-за тебя страдать буду!

– Завязывай юзить.

Я чеканю, глядя, как сучка играет взглядом. Тянет время. Юлит. Трёт эти свои губы чашкой, будто я и не вижу, как она бёдрами ёрзает в кресле.

Вроде хромает, а как возбуждать – здорова.

– Ничего я не делаю, – пыхтит. И глазками так, снизу вверх. Сука. – И вообще… После такого наглого, ужасного поступка… Ты, как порядочный человек, обязан…

– Чё? Жениться?

Я ржу, охеревая с этой девчонки всё больше. Только думаю, что она удивить меня не может, как тут же новый поворот.

Сука.

Реально думает, что этим отвадить меня может? Мне на её повадки и желания поебать.

Я всё и без брака возьму что хочу.

Это брат, единоутробный, мозгами ёбнулся. Его охрана шепталась, что девка ему про брак условие задвинула.

А он и выполнил. Совсем себя потерял.

Но это не мой варик. Я знаю, чем подобные сказочки заканчиваются. Гробом.

На кой мне баба, если в один день она в твоих руках, а в другой – пишет заяву или ломает жизнь? Хуй там.

Мне никто не нужен, чтоб выжить. Я уже видел, как «любят». Как предают. Как втыкают нож в бок, а потом плачут над телом, будто сами не резали.

Мне проще быть одному. Проще рвать чужие глотки, чем защищать тех, кто может сбежать.

У меня есть свои. Кровь, что я выбрал сам. Ямин. Мот. Ярый. Те, кто не кинут. Кто знает – если вдруг всех псы сгрызут, я останусь и добью.

– Зачем жениться? – эта кукла трясёт головой, волосы летят во все стороны. – Нет-нет-нет! У меня, вообще-то, планы. Карьера! Муж-зэк – это крест на всём! Не пойду я за тебя, даже не уговаривай!

Ебать.

Не, у девчонки точно есть чему поучиться. Выкручивать всё так, что ты и виноват в итоге.

– Но ты всё равно обязан сводить меня на свидание, – добавляет, вздёрнув подбородок. – Вот. До нормального свидания — ничего не будет. Только падающие лампы!

Охуеть поворот.

Она реально думает, что в её положении имеет право торговаться? Или у неё, сука, в этом халате вместе с бельём и мозг испарился?

Серьёзная такая, сука. Взгляд прям в глаза. Ещё и бровь поднимает, как прокурор на выездной.

Я чуть не хохочу, но держусь. Не, ну талант, чё. Разводит уверенно. Подача – сто баллов.

Но прикольно. Серьёзно, прикольно. Подобных девок у меня ещё не было. Чтобы настолько мозг ебали.

Начинаю понимать друзей, которые решили с ебанашками связаться. Есть в этом свой шарм.

Пожизненное такое нахер надо, но в качестве экзотики – интересно.

Поднимаюсь с кровати. Девка тут же съёживается, как будто я с гранаты чеку выдрал.

Работает башка. Значит, понимает, что я сейчас не место свидания обсуждать собираюсь.

Уже плюс.

Я хотел её трахнуть ещё там, в переулке. В камере. В ресторане. Локации меняются, а в паху всё ещё тяжело.

Слишком долго жду. Заебало, блядь. Честно. Хочу получить её, а не в догонялки играть.

Хватит игр. Слишком шустрая, слишком дерзкая. Сейчас либо она сдаётся, либо я делаю так, чтобы сдалась.

Стоит пересечь половину расстояния между нами, как пташка вскакивает на ноги.

Едва не сносит поднос с едой. Дрожит. Глаза огромные, рот приоткрыт, дышит, как будто уже в средине траха.

СУКА!

Мгновенно в крови вспыхивает злость, когда звучит трель телефона. Особый рингтон, который не прощает игнора.

Блядь. Опять. Опять, сука, кто-то лезет, когда я на пике.

Разворачиваюсь. Не отрывая взгляда от девчонки, тянусь к столу.

– Сядь, – бросаю ей. – Везучая ты, бляха. Да, Барс слушает.

– Как официально, – слышу ухмылку Карима в трубке. – Стоило сесть, как дружба прошла?

– Ты про свой срок или мой?

Спрашиваю, одновременно выхватывая сигарету из пачки. Пальцы чешутся. Прикуриваю, затягиваюсь.

Пепел стряхиваю, смотрю на девку. Стоит. Мёртво. Как вкопанная. Аж злость берёт. Не отреагировала. Значит, проверить надо.

Делаю шаг – и, как по команде, она падает в кресло.

Вот оно, бля. Рефлекс.

Ну и вот как на неё реагировать? То характер показывает, то херь творит, то дрожит и смотрит невинно.

Ебейший коктейль, получше любого бухла будет.

– Я пока не сел, – ржёт Карим. – И не планирую.

Усмехаюсь, вдыхая дым. Все, сука, так говорят. Я тоже не планировал. А потом хлоп – и очутился в камере.

– Надеюсь, – тяну, не отводя взгляда от пташки. – Но если я правильно помню твои статьи…

– Ой, бля. Там даже половину не перечислили. Профаны.

Карим ржёт. Я закатываю глаза, но уголок губ подрагивает. Карим – тот ещё сукин сын. Из тех, кто никогда не тормозит.

Есть мысль – есть желание – будет результат. Как? Неважно. Через кого, с какими потерями – по херу. Главное – сразу, мощно, ярко.

Мы с ним поэтому и сдружились. Два долбанутых на голову. Но с разными пристрастиями.

Мне по кайфу жить на острие. Когда ставки высоки. Когда дышать тяжело. Когда или всё, или пуля. С жизнью в рулетку играть, выгрызая у неё ещё один день.

И границы проверять. Доказывать, что я всё, сука, могу. Выбью себе то, что захотел.

А Карим – вообще другая порода. Он просто кайфует. Ему в удовольствие само движение. Процесс.

Ему нужно постоянно градус повышать, кайф ловить. Похер на всё, лишь бы в моменте урвать, что хочется.

Жизнь для него эйфория, которую нужно постоянно продлевать. А скуку вообще не допускает. Сразу херь творить начинает.

Потому и чилит сейчас, сука, в СИЗО. Потому что заскучал.

– Тебе безлим менты выделили? – хмыкаю, затягиваясь. – Или по делу?

– Ауч, в самое сердце. Друг завуалированно нахер шлёт, – ёрничает Карим. – Хотел узнать, какие сиги нынче в моде.

– Бляха. К сути давай.

– Чё ты такой злой? От траха отвлёк?

– Если бы я уже трахался – не ответил бы, – цежу сквозь зубы, не сводя взгляда с пташки.

Она вздрагивает. Глаза – как блюдца. Щёки – багровые. Ресницами хлоп-хлоп, губы поджала, сидит будто ни при чём.

А взгляд бросает. Быстрый такой, стыдливый. Но – сука – стреляющий. В самую плоть.

Пиздец, как она меня бесит. И как же она меня заводит.

– Походу отвлёк, – цокает Карим. – Девочка хоть красивая?

– Не твоё дело, – отрезаю. – Или завидно?

– Ага. Хочу, чтобы ты мне тоже девчонку прислал.

Не понял. С каких пор я, блядь, сутенёром стал? Хотя... Я могу, конечно. Но нахуй надо.

Карим с девкой – это как бензин к костру поднести. Ему ж по кайфу, когда девка от него потом выползает.

А перед этим, желательно, херь какую-то учудить.

– Да не, – продолжает. – Не шлюху. С этим проблем нет. Мне переводчица нужна для суда. Кое-что прокрутить. Адвокат свою суёт, но я не хочу. Нужна проверенная.

– Переводчица?

Пташка сглатывает громко, смотрит на меня в панике. Мотает головой, будто я уже озвучил вопрос.

Хотя… Вроде что-то она базарила про перевод. Или юрфак. Или лингвистику.

Да хер его знает. Она ж трещит без остановки. Всё не упомнишь.

Но вроде реально говорила, что училась на переводчицу.

– Нет таких, – отзываюсь Кариму. Даже если пташка лучшая переводчица, к Кариму она не пойдёт. Сначала со мной пусть «поработает». – Могу клич по знакомым кинуть, но это как повезёт.

– Понял. Сделай, я в долгу не останусь.

Сбрасываю вызов, швыряю телефон на кровать. Веду челюстью, кости хрустят. Делаю глубокую затяжку. Сига леет ровно, пальцы греет.

Жаль даже ту дурочку, что под руку Кариму попадётся. Если симпотная – вообще пиздец.

Карим не тормозит. Ему похуй. Он как ураган. Он не трахает – он вламывает. Прессует.

Пташка моя не шарит, какое ей, сука, счастье привалило. Что мне досталась. Я джентльмен, если не знали, по сравнению с Каримом.

Тот «нет» быстро ломает. И побегов не допустит. Он, мне кажется, вообще из тех, где увидел – там и взял.

Но да и похуй на ту, которая попадёт под Карима.

У меня тут своя девочка. С которой разбираться пора.

– Если тебе так нравится жить на подоконнике, то я могу там постелить, – со смешком бросает Марго.

Я отмахиваюсь от неё, даже не поворачиваясь. Господи, да разве она не видит, что я тут почти слилась с окном, как муха с липкой лентой?

Какая, к черту, постель на подоконнике? У меня внутри кишки в узел завязаны, сердце бьётся так, что соседей, наверное, внизу будит, а она шутит!

Я всматриваюсь в темень за окном, в которой вполне себе могут стоять джипы с амбалами!

Да-да, теми самыми, которые меня сюда притащили. И что, они взяли и уехали? Ха! Я уже не такая наивная!

А вот дождаться, когда они устанут и заснут… Это я могу!

Я упираюсь ладонями в холодный подоконник, аж пальцы сводит. Выглядываю, щурюсь, но снаружи только непроглядная ночь.

В груди мотыльки бьются – но не красивые бабочки, а серые, страшные, с лапками и щетиной.

А я даже не понимаю, как оказалась дома у Марго. Честно. Всё кажется каким-то бредовым сном. Вот только недавно была больница, Барс, его голос, его зубастая ухмылка.

Потом бах – и я у окна в квартире подруги. Всё, точка перескока, остальное стёрлось.

Может, меня реально прибило лампой, и всё остальное – красочный сон. Вот и вижу теперь мультики для взрослых.

К сожалению, способностей поверить в это не хватает даже у меня. Нет, я прекрасно помню, как сидела в больнице.

Как Барс двинулся на меня, закончив с кем-то говорить о «переводчице». Приближался – и у меня сердце уходило в пятки.

Я даже почти придумала новый план побега. Блестящий, как мне казалось в ту секунду. Ну а что? Он идёт – огромный, злой, а тут как раз чай на тумбочке. Красота!

Ошпарить его и бегом! Да, не супер-героично, но хотя бы быстро.

Но даже до того, как я успела дёрнуться, у Барса зазвонил телефон. И вот тут началось настоящее кино.

Я готова была поклясться – он смотрел на этот экран так, словно телефон его семью убил. Лицо сразу перекосило, челюсть сжалась так, что я услышала этот скрежет даже на расстоянии.

А пальцы, когда он сжал этот несчастный аппарат… Казалось, он мечтал размазать его в пыль. Я реально ждала, что пластик треснет и экран пойдёт паутиной.

– Да, Карим, – рявкнул Барс так, что у меня перепонки затрепетали. – Что ещё? ЧТО?!

Голос звенел, будто сталь по стеклу провели. И весь он в секунду напрягся. Я прямо видела, как его плечи поднимаются, как мускулы становятся тугими, как он превращается в скалу.

Я дышала коротко и рвано, будто сама вот-вот тресну от напряжения. Господи, ну неужели нельзя орать тише? У меня тоже нервишки шалят!

– Блядь, понял, – выдохнул Барс. – Да, спасибо за предупреждение. Да, до утра я свободен – смогу решить. Спасибо.

Телефон полетел на кровать, как ненужная игрушка. Барс выдохнул – тяжело, часто.

Он ходил глазами по комнате так, будто искал, что бы тут разнести. Тишина вокруг него звенела.

Я сидела, вжавшись в спинку стула, и чувствовала себя, как мышь перед котом. Я боялась дышать громко, чтобы не вызвать новый взрыв.

А после Барс повернулся ко мне. Начал наступать. И у меня в голове возник абсолютный вакуум. Ноль идей спасения.

Шпарить его кипяточком больше не хотелось. Барс и без того выглядел так, словно вспыхнет прямо тут.

– Значит так, – рявкнул он, и я дёрнулась всем телом. – Сейчас у меня дела. Тебя отвезут домой.

– Отлично! – вырвалось у меня, я аж подскочила. – Я тогда…

– Ты тогда закрыла рот и слушаешь меня. Тебя отвезут, а ты не драпаешь никуда. Поняла? Сидишь на жопе ровно и ждёшь, пока снова позову. Дёрнешься – мне доложат.

– Да-да, конечно.

– Про твои побеги с белкой наперегонки мне рассказали. В этот раз это не проканает. Дёрнешься к кому-либо – хоть к ментам, хоть к Самойлову – пожалеешь. И тогда все твои свиданки будут проходить только раком в моей камере. Усекла, пташка?

У меня дыхание сбилось. Слова хлестали, как плёткой по голой коже. Я вся покраснела. Боялась даже вдохнуть громко.

Только закивала, как заведённая, и пообещала всё на свете – лишь бы он не доказал на деле каждое слово своей угрозы.

И Барс… Барс действительно отпустил. Точнее, не сам – его люди. Они посадили меня в машину и отвезли к Марго.

Где я и пряталась всё это время.

Два дня. Два бесконечных дня, когда он не давал о себе знать. Я сидела как на иголках, спала урывками, вздрагивала от каждого шороха в подъезде.

Казалось, вот-вот дверь распахнётся, и он снова войдёт – хищный, злой, с этим своим прищуром.

Но нет. Пока тихо. И это мне очень не нравится. Подозрительно спокойно.

То, что Барсу позвонили по каким-то срочным делам, я ещё могу назвать везением.

Но, если честно, я уже сомневаюсь, что фортуна вообще моя подружка. Скорее, это та самая противная девчонка из детства, Лерка, которая всегда списывала у меня контрольную.

Мерзкая, ужасная, с бантом, всегда улыбающаяся учителям и вечно предающая. Вот это и есть моя фортуна – ни грамма пользы, сплошная подстава.

– Прекрати, – Марго хватает меня за плечо, сжимает. – Всё. Уверена, он уже и забыл о тебе.

– Почему это? – я вскидываю голову, обиженно выдыхаю. – То есть… Такие, как Барс, не забывают! Он сказал, что…

– Да-да, что за тобой пришлёт. И что? Два дня прятаться под одеялом недостаточно? Хочешь всю жизнь в страхе провести? Я уверена, что Барс не обделён женским вниманием. Попугал – и дальше своими делами занят.

Марго говорит уверено, но меня её слова ни капельки не успокаивают. Я цепляюсь за каждое «забыл» и «попугал», но в голове звучит другое: он сказал, что меня заберут.

И всё. И эти слова будто кольцо вокруг шеи. Да я рада буду, если он переключится, правда.

Пусть идёт и строит свои царские гаремы, меня забудет – и спасибо ему. Правда рада.

Рада же?

Во мне копошатся эти противоречия. Вроде и рада, а вроде внутри щемит. Как будто я сама себе лгу.

Горло сжимает, глаза бегают по комнате. Тело ноет, как будто его одновременно тащат в разные стороны.

Страх, облегчение, злость, и… Да чтоб меня – ещё и тоска какая-то.

Нет, я рада. Прям очень рада! Вот сейчас ещё попыхчу немного, а после визжать буду от радости.

То, что случилось в больнице – последствие удара головой! В бочке каталась, по стенам летала, мало ли что себе повредила.

Например, логику и инстинкт самосохранения. Вот и всё объяснение.

Именно поэтому я реагировала на его касания. Горела, извивалась, кончала на его пальцах…

Просто травма.

Я обхватываю себя руками за плечи, сжимаю сильнее. Господи, ну и каша в голове.

И всё это из-за одного звонка, который отодвинул его приставания. Не избавил, а просто сделал ожидание ещё мучительнее.

Тревога проникает в кровь, пуская там корни. Не отпускает ни на мгновение.

Страх пульсирует, раскалываясь на две части. Первая: что Барс всё-таки придёт и заберёт меня.

Вторая ещё хуже: что я опять не смогу сдержать свою реакцию, когда он это сделает.

– Ладно, – Марго всплёскивает ладонями. – С Самойловым не получилось, значит, другой способ попробуем.

– А поможет? – я вздыхаю и падаю на мягкий пуфик. – Маргош, это всё бессмысленно. Если…

– Ну что? Если Барс решил, значит, это конец света? То же мне. Пусть свои решения пересмотрит. Нельзя просто прогибаться. Нужно что-то делать!

Она начинает расхаживать по кухне – туда-сюда, туда-сюда, как генералиссимус, готовящий гениальный план войны.

Я заворожённо смотрю, будто она сейчас из воздуха достанет чертёж спасения, карту с красными стрелочками и всё объяснит.

Потому что у меня идей ноль. Полный. Даже минус один.

А Марго у нас умная. Уж если кто и придумает, как от бандита отделаться, то это она.

– О! – Марго хлопает в ладони, глаза у неё вспыхивают. – У меня есть план на самый крайний случай. Если совсем уж плохо будет.

– Какой? – я тут же замираю, затаив дыхание. – Как-то его снова отключить, да?

– Ага, стеллаж с лампами уронить. Нет, дурында! Слушай внимательно. Ну его же заводит твой отказ. Вот это твоё «не трогай» и «отойди». Может, дело именно в этом? Значит, если уж прижмёт совсем… Сыграй психичку! Нимфоманку! Сама на него бросайся.

Я вылупляюсь на неё, как кошка на огурец, а она продолжает с таким видом, будто гениальный план века раскрывает:

– Ну правда! Подумай сама: ты на него кидаться начнёшь – он сразу сдуется. Ему ж надо, чтоб ты трепыхалась, чтоб ты «не хочу» кричала. А если наоборот? Если сама полезешь, руки на него, в глаза с обожанием, юбку задрала и «Барсик, возьми меня прямо тут»? Он, может, от такого офигеет и убежит. Или, в худшем случае, решит, что ты с дурки сбежала, и отправит тебя подальше. Тоже победа!

– Звучит… Так себе, – морщусь я, сжимаю губы. – Не хочу я ему отвечать!

– Так ты не по-настоящему. Разыграй! До абсурда доведи. Расскажи, как хочешь его, какие-то совсем отбитые варианты игр предложи. За рубашечку там подёргай… С твоим везением, может он сам запнётся, башкой об тумбочку саданётся и скончается. А нет – решит, что ты чокнутая, и сгинет в закат.

Я слушаю её и чувствую, как сомнение врастает в меня с каждой её фразой.

План звучит, мягко говоря, сомнительно. Я хмыкаю, но внутри всё равно леденеет.

Это как прыгнуть с крыши с зонтиком и надеяться, что он сработает как парашют. В теории смешно, на практике – полный звиздец.

Я сильнее кутаюсь в шаль Марго, с тоской поглядывая в окно. Чувствую – приближается неизбежное.

Оно здесь, в воздухе, прячется в каждом шорохе. Сердце жмётся, в животе нарастает холодный ком.

И никакой надежды, что всё это сработает. Ни капельки. Вот вообще. Я знаю, что если Барс решит, никакая психичка и никакие танцы с юбкой не помогут.

– О, так, ещё! – Марго снова всплёскивает ладонями, неугомонная. – Давай тебя аккуратненько вывезем из города? Или вообще за границу! А что? Туда-то он точно не поедет. Удивительно, как он вообще из тюрьмы выйти смог…

– А дальше что? – я горестно выдыхаю, плечи опускаются. – Жить где-то под мостом, потому что у меня денег нет? Да и уверена, его амбалы уже поджидают на каждом углу.

– Ну знаешь, тогда остаётся один вариант…

Голос Марго вдруг глохнет, слабеет. Я поднимаю голову, и впервые в нём слышу эти нотки – тихие, растерянные. Она никогда такой не звучала.

Я подаюсь вперёд, будто могу ухватить её слова, пока они не улетели.

Всё во мне тянется к ней – глаза, дыхание, даже руки сжимаются в кулаки, чтобы не потянуться и не тряхнуть её: говори же!

Я жду, свято веря, что именно сейчас она скажет что-то спасительное. Что-то, что разорвёт этот узел, в котором я застряла.

Внутри меня надежда горит ярче свечки в тёмной комнате, и я ловлю каждое её движение, каждый взгляд.

– Сейчас, погоди, – Марго хватается за телефон. – Проверю, получится ли… О, ещё одна идея!

– Боже, – я смеюсь нервно, пряча дрожь за этой улыбкой. – Мне бы твой генератор идей!

– Он у тебя есть. Ты просто позволяешь эмоциям быть выше. Дрожишь перед Барсом вместо того, чтобы ответить.

– Легко тебе говорить, Марго! Ты не стояла перед ним! Ты не знаешь, как это – когда человек не просто заходит в комнату, а будто заполняет её собой. Ты не понимаешь, Марго, – его энергетика – это как бетонная стена, и ты перед ней, маленькая и плоская. Если бы попала в такую ситуацию…

– Ну, я знаю, что он бы точно у меня выхватил!

Марго фыркает, сдувая прядь с лица, будто Барс для неё не зверь, а просто соседский пёс.

Её самоуверенность колет кожу. Словно маленькие иголки под ногтями. Ей не понять!

Не понять, каково это – когда на тебя смотрят глаза, которые обещают сломать, а тело само сдаётся, дрожит и предаёт.

Её слова колко проникают под кожу. Слишком самоуверенно она звучит. Словно точно знает, что справилась бы. А я вот не справилась.

Я не желаю ей когда-то оказаться под прицелом бандита. Пусть остаётся со своей дерзостью и смелостью. И не проверяет это на практике.

Страшно даже думать о том, чтобы подруга попадёт в такую ситуацию. Нет-нет, Марго умная, она так не попадётся.

– Да! – вдруг вскидывается Марго, аж хлопает себя по коленке. – Моя подруга сказала, что есть место для статьи!

– Какой статьи? – я моргаю, хлопаю глазами, ничего не понимая.

– Напишем статью о Барсе! О том, какая у нас в стране коррупция, как таких выпускают! Представь: газета, интернет, все читают. О, это же поднимет шум! Проверки начнутся, скандалы. Его не выпустят снова, ему вообще хана. И тебя провести не смогут, потому что вокруг начнётся хайп. Журналисты, общественность, все будут копаться, и каждый его шаг будет под прицелом. Мы сделаем из него сенсацию! Пускай попробует тогда сунуться к тебе!

Глаза у неё горят, руки разлетаются в стороны, будто она дирижирует этим оркестром будущей катастрофы.

Она так воодушевлённо расписывает, как мир загудит, как всполошатся политики и адвокаты, что я даже на миг теряюсь.

А у меня всё внутри с каждым её словом скручивается всё туже. Желудок узлом, сердце прыгает, работая на износ.

Голова гудит, и я почти физически ощущаю: это плохая, очень плохая идея.

– Нет! – пищу. – Маргош, он же меня убьёт! Похоронит где-нибудь в парке возле белочки…

– Не убьёт. Не сможет, – уверенно отрезает она. – Решайся давай. Потому что статью нужно прислать до завтрашнего вечера.

– Но… Может завтра тогда…

– Завтра у меня дела. Брат попросил помочь кому-то там с переводом. Опять он в какие-то проблемы вляпался… Плевать. В общем, я считаю, что статься – лучшая идея. Пишем или нет?

Я зависаю. Во мне всё рвётся на части. С одной стороны – это и правда хорошая мысль.

Поднять шум, привлечь внимание, сделать так, чтобы на Барса смотрели не только его охранники и собутыльники, а весь город.

Чтобы он не мог шагнуть без того, чтобы кто-то не записал, не выложил, не закричал. Может, это действительно шанс.

Но другая часть меня воет от страха. Потому что это – Барс! Он достанет. Прижмёт. Ещё злее станет.

И если узнает, что я приложила к этому руку – мне конец. Прям конец-конец.

Хочу согласиться, хочу бежать. Я и хочу, и боюсь одновременно. Сомнения колют кожу изнутри, сердце будто режут ножом.

Растерянность нарастает с каждым вдохом, не знаю, куда деться.

Словно стою на краю обрыва, решаюсь: прыгнуть или отойти назад.

Но за спиной – тоже пропасть.

– Ладно, – шепчу и сама пугаюсь собственного голоса. – Хорошо. Давай напишем эту статью.

Заебался. Сука, последние дни – пиздец какой. Голова гудит, руки зудят, будто всё время в крови по локоть.

Спать толком не спал, жрал на бегу. А внутри всё равно зверь рычит – мало. Ему всегда мало.

Какая-то сука решила отжать груз. Мой груз. То, что я контролировал. Моих людей хотели обойти.

Ебанутые, блядь. Не понимают, с кем связались. Хорошо, Карим вовремя подсуетился, слухи принёс.

Я и среагировал. Мгновенно. Вовремя. Разнесли этих уёбков нахуй. На куски. Кровь по асфальту, вопли – музыка для ушей.

Хотели провернуть за спиной, пока я в больничке числился. Сука, хорошо, что успел.

Пташку отпустил – и сразу по делам. Надо было рвать сук.

А потом – разбираться с проверкой, которую в больничку запустили. Поэтому и двинул туда после встречи с Самойловым.

А не в отель пташку потащил.

Стукнули мне, что левые придут. Реально ли я в больничке латаюсь или по своим делам шастаю.

А по факту – это не просто так было. Хотели меня в четырёх стенах удержать, пока груз отжимали.

Чтобы я, сука, не успел. План у них был хитрый. Красивый даже. Но хуй им в глотку, а не победу.

Сорвался. Решил с ними всё. Никто даже пикнуть не успел, как я их размотал.

И с проверкой разобрался. С трудом, но решил вопрос. Подмял всех под себя. Победу зубами вырвал.

И от этого охуенное чувство в груди. Гудит, разгорается. Мотор живит, чтобы дальше рвать.

Вот в такие моменты – когда на грани играешь и всех на колени ставишь – чувствуешь, что что-то да значишь.

– Кофе, – адвокат протягивает мне стаканчик, руки дрожат. – Скоро наше заседание.

– Ага, бля, – скалюсь, отпивая. – У Закирова когда заседание?

– В то же время, я узнавал.

– Рядом?

– В одном крыле, но…

– Встречу организуй.

– Барс, это не так легко. Тем более спонтанно…

– Я сказал – организуй. Чего тебе непонятно, блядь?!

Рявкаю, а адвокат тут же дёргается. Смотрит на меня испуганно, папку в руках сжал.

Адвокат подскакивает, закивает, бормочет, что всё сделает, что всё решит, и вылетает за дверь, будто ему жопу керосином поджигают.

Я усмехаюсь, скалясь ему вслед. Сука, этот адвокат не первый год с моей семьёй работает. Не первого Тарнаева защищает.

А всё равно трясётся. Каждый раз, как я повышаю голос – у него глаза бегают, ладони мокрые.

Делаю глоток ядрёного кофе, оглядываюсь. Комната содержания в суде – говно галимое. Мелкая, тесная, стены облупленные, лавка скрипучая.

Но зато – в суде. А это то, что сейчас для меня значение имеет. На остальное похер.

Адвокатишка намутил быстро нужное заседание. Законный повод, чтоб выдернуть меня из тюряги.

Трусливый он, но толковый. Придумал легенду: родственник болеет, надо на время отпустить.

Родственничков у меня по отцу хватает, нашли, кому нужные справки организовать.

Теперь осталось дождаться решения. Выйти нужно мне, хотя бы на пару дней.

Чтобы окончательно разобраться с суками, которые на мой товар покусились. Всё кодло выжечь нахрен.

Чтобы у них даже мысли не возникло сунуться в мои дела.

Напомнить всем надо, кто я и почему меня боятся.

Но время поджимает. Надо быстро всё решить. Обычно такие «увольнительные» через начальника колонии решаются.

Быстро и без проблем.

Но в тюряге сейчас полный бардак. После перестрелки все смотрят, все уши навострили. Разборки идут, проверяют, что и как случилось.

Начальник под колпаком, шаг влево – сразу головы полетят. Он сейчас не сможет организовать мне ничего. А в суде – свои люди.

Тут проще, всё быстро делают. Бумажка, подпись, заседание – и всё, я уже на улице.

Но как же, сука, бесит, что это всё проворачивать надо. Что ограничен в передвижениях.

А ограничения я ненавижу.

Глаза режет злость, кулаки сами сжимаются. Всё вокруг бесит. Медленно двигаются. Слишком много шёпотов.

А мне нужно сейчас, сука. Сейчас!

Бизнес надо держать зубами. А держать его могу только я. Друзья есть, но у них свои дела.

А родным – хуй доверю. Не подпущу и близко. Пусть даже не смотрят в сторону моего дела.

Они, сука, всегда по себе жили. И я по себе. Так меня братья кровные научили: семье нихуя нельзя верить.

Они тебя первым же ножом в спину ткнут, как только повернёшься.

Потому что по крови близкие – а по сути, самые подступные враги.

Я всегда особняком был. Чётко понимал расстановку в нашей семье. Остальные Тарнаевы – между собой командой. Я – отдельно.

– Самир Ильдарович, – в комнату заглядывает адвокат. – Договорился. Но идти нужно сейчас.

– Ну так и чего мы ждём?

Я поднимаюсь, делаю глоток кофе. Горечь раскатывается по языку. Смакую.

Курить охота. Но нельзя. Тут всё напичкано датчиками, зашипит сразу, как только дым в воздухе повиснет.

Дерьмо собачье, а не место.

Идём по коридору. Веду шеей, ощущая зуд под кожей. Тело всё в напряжении, мышцы каменные.

Нихера мне происходящее в последние дни не нравится. Сука, пиздец за пиздецом.

Хоть пташка радует. Пацаны докладывали – тихо. Никакой херни не творила.

Может, мозги включила? Поняла, что со мной игры не проходят. Что нарываться не стоит.

Я усмехаюсь краем губ. Девчонка та ещё зажигалка, но умной быть не помешает.

Возможно, в этот раз посговорчивее будет.

Когда я после заседания к ней заявлюсь.

Явно ведь не ждёт, что я вновь так быстро на свободе окажусь.

Посмотрим, как в этот раз меня встретит.

– Самир, – зовёт адвокат. – Дальше так нельзя.

– Как? – ухмыляюсь я, делаю глоток чёрного кофе.

– Так свободно. Все всё понимают, но свидетели… Нужны наручники.

Наручники. Слово так и лопается в воздухе. Скалюсь. Как же мне это не нравится.

Меня душит эта мысль, словно тонкая петля под кожей. Я чувствую, как под кожей шевелится злость – она холодная и железная.

Мне не по кайфу, когда меня стесняют, когда ставят в рамки, когда кто-то решает, что я должен выглядеть «как положено».

Но выебываться сейчас не время. Делать шоу – не наш путь. Надо быстрее разобраться с этим «увольнительным».

Конвоир подходит медленно, руки ровные, сжатые. Он смотрит на меня насторожено.

Я не подаю виду, остаюсь камнем. Когда он снимает наручники с кармана, металл блестит и звенит.

Я чувствую холод металла, когда он обхватывает кожу, чувствую, как сталь врезается в плоть, туго, надёжно.

Наручники щёлкают – и звук этот отдаётся глубоко в голове. Лёгкий щелчок, и всё: свобода на время отнята.

Но это лишь фикция. Это театральный трюк для тех, кто верит в бумажки и кандалы.

Не нашёлся ещё тот, кто сможет на поводок посадить.

И если появится – я его убью быстрее, чем он успеет подумать о подходе.

– Слушай, – адвокат начинает, когда дальше двигаемся по коридору. – Твой брат хотел узнать...

– Какой из? – хмыкаю и поворачиваю голову.

– Булат. Он интересовался – понравился ли тебе подарок. Он что-то присылал тебе…

Вот такие у нас, сука, братские отношения – через адвоката общаемся. Хуйня полная.

– Подарок? – ухмыляюсь. – Да, передай, что подарок зашёл.

С этим брат не подвёл. Пташку прислал – а это, блядь, охуеть какой подарок. Даже не ожидал от него такой подачи.

Давно меня так девчонки не цепляли. Пташка мне новую дозу ахера – а я наслаждаюсь.

Каждый взмах её рыжих волос пламя в паху поднимает. Хочу её. Сам не выкупаю какого хера.

Каждое слово, даже когда она визжит, даже когда брыкается – всё это заводит. Хочется схватить, вдавить, чтобы стонала, а не визжала.

Есть что-то в девчонке интересное. Цепляющее. И я её не отпущу, пока интерес до конца не утолю.

Пташка – подарок, от которого мозги плавятся.

Впервые братья что-то нормальное подогнали, а не очередные вопросы или проблемы.

И то понятно: не от доброты душевной. Это подгон за то, что я на допросах рот держал на замке.

Давили, пытались раскрутить, что-то накопать на братьев. А то, что я их дела курировал, много инфы могло дать.

Но я молчал. За это и подогнали пташку. Благодарность, блядь. Вот такая, от которой по венам не кровь, а огонь гуляет.

Доходим до нужного поворота. Возле зала суда вижу Карима. Вот он-то мне и нужен.

Стоит, облокотившись на стену, руки в наручниках, и курит. Дым клубами выходит, глаза узкие, внимательные, злые.

– Завизжит же сейчас, – хмыкаю, кивая на датчик.

– И? – усмехается Карим, затягиваясь. – Похуй.

– Не спешишь выйти? Щас всех эвакуируют, и будешь заново заседания ждать.

– Спешу. Но, сука, курить я тоже хочу. Мне что, себе в хотелках отказывать? Нахер тогда вообще жить?

Усмехаюсь. Вот он – Закиров. Вообще не меняется. Как был наглый и дерзкий, так и остался

И похуй ему, что датчики, что охрана, что правила. У него свой устав, и по нему он живёт.

Есть желание – надо действовать.

Облокачиваюсь рядом на стену, взглядом обвожу конвоиров. Стоят по четыре шутки на каждого из нас. И всё равно дёргаются.

Плечи напряжены, глаза бегают, пальцы возле кобуры играют. Они понимают: если мы с Каримом решим, то уложим их всех.

– За предупреждение спасибо, – киваю.

– Только обмолвились – сразу тебе перенабрал, – Карим пожимает плечами, выпускает дым. – Это тебе за переводчицу спасибо.

– Уже видел? Через знакомых нашёл, чья-то сестра вроде…

– Ага. Охуенная сестра.

Карим кивает в сторону приоткрытой двери. В зале уже шум, кто-то переговаривается, кто-то бумаги шелестит.

Я подаюсь ближе, заглядываю внутрь. Зал заседаний – классика. Сухие стены, деревянные панели, заебанные сотрудники.

По центру прозрачная клетка для заключённый. Аквариум, блядь. А рядом мельтешит девчонка.

Крутится, суетится, бумагами трясёт. Фигура неплохая, всё как надо – во вкусе Карима.

У меня, блядь, теперь свой типаж. Рыжеволосые ебанашки с протяжным «ой».

Но эта точно во вкусе Карима. Он любит таких – с огоньком, чтобы борьба была.

Блядь. Лицо знакомое. Где-то я её видел… Чё-то щёлкает на грани сознания. Щурюсь сильнее. В памяти всплывает картинка.

Сука…

Точно. Пацаны приносили досье. Про какую-то Марго. У которой сейчас пташка живёт.

Я начинаю ржать. Скалюсь, зубы наружу. Жизнь, сука, весёлая штука. Совпадение за совпадением.

Хотя, если подумать – чего удивляться? Если моя пташка переводчица, то и подруги у неё из той же сферы.

– Что-то мне подсказывает, что девчонка не так проста, – бросаю с ухмылкой.

Карим только ухмыляется. Глаза горят. Сто пудов уже в уме девчонку разложил и ночь предвкушает.

– Так даже интереснее, – скалится он. – Давно я ничего нового не пробовал.

– Смотри, не при свидетелях её прессуй.

– Это как пойдёт. Но зацени – она мой родной язык понимать будет. Единственная. Прикинь, как разойтись можно? Бляяя, кайф. Уже предвкушаю.

Для Карима это игра, и он играет жёстко.

Я тихо посмеиваюсь. Девка на работу пришла и не подозревает, как попала.

Но и без шоу обойдусь. У меня своё шоу с пташкой.

Конвоиры сообщают, что осталось пять минут. Переключаемся на дела.

Мы с Каримом быстро перебираем детали по новой поставке – кто, где, когда.

Всё быстро, чётко, как работа швейцарских часов, но без нежностей: нужны люди, жёсткие лимиты, ноль рисков.

В голове крутятся схемы, Карим подкидывает идеи. Вместе на коленке раскидываем план действий.

Прикидываю, что мне всё подходит. Если заседание пройдёт как надо – сразу к делу приступлю.

– Кстати, – говорит Карим, двигаясь к входу. – Палач скинул черновик статьи, интересный материал.

– Меня это как касается? – хмыкаю.

– Напрямую. Пиздец какой интересный опус получился про тебя. Имя писца нужно?

Во мне закипает зверь. Кровь шпарит изнутри, нутро прожигает. Всё скручивает желанием на место поставить зарвавшуюся девчонку.

Сука, вот даже не сомневаюсь, что пташка к этому лапки приложила.

Что ж ты так тупишь, а? Сразу нарываешься на проблемы.

Видимо, слишком добрым был. Пора это исправить. Нарвалась на настоящее наказание.

Мы с Каримом расходимся по разным залам: он идёт к своей переводчице, я – получать свободу.

Но в голове только то, как буду с пташкой разбираться. Мне понравится. Ей – не факт.

Я хожу по комнате туда-сюда, как зверёк в клетке. Пальцы крутят телефон, экран мерцает.

Опять обновляю страницу онлайн-газеты. Опять. И снова. Бесконечный ритуал. Сердце бухает, будто хочет вырваться из груди.

Ну когда уже? Статья вот-вот должна выйти. Господи, что будет дальше? Что будет со мной, когда Барс это прочитает?

Он же не поймёт. Да? Не может же он сразу обвинить меня? Или может?

Я прикусываю костяшки пальцев так, что кожа уже краснеет. Ноги подкашиваются, колени дрожат.

Я боюсь. До одури боюсь. Барс ведь такой, что не простит. Он разорвёт. Он придёт и…

И Марго, зараза, не возвращается! Подруга пошла там кому-то переводить что-то из друзей брата и… Пропала.

Почему она так долго? Я ведь с ума схожу! Мне хоть с кем-то поговорить нужно, хоть на кого-то скинуть это напряжение.

А я одна. Ещё немного – и я реально с фикусом на подоконнике буду дружить.

Глаза режет, в голове гудит. Я не спала почти всю ночь. Писала эту дурацкую статью.

Катя – журналистка – помогала, советы давала. И вот мы втроём, как маленькая мафия, сидели на кухне и клепали эту статью.

А теперь у меня руки ледяные, сердце в пятки, и я только думаю: зачем я в это влезла?

Статья – моя надежда и мой приговор одновременно. И я обновляю страницу снова и снова, будто от этого хоть что-то изменится.

Страшно. До ужаса. Но что-то во мне твёрдо стоит: если сейчас отступлю – кто тогда скажет правду?

Кто посмотрит в глаза тому, кто рушит жизни других? Я верю в законы, в то, что слова могут разбудить людей, что шум поднимется и кто-то накажет виновных.

Может, наивно, но я так хочу думать. Что, если наши слова – это не только риск, но и шанс для других? Для тех, кто боится – чтобы хоть кто-то сказал: «Хватит».

Я представляю себя на месте тех, кто страдает от этих схем. И внутри горит жажда справедливости.

Телефон вибрирует – я подпрыгиваю, проверя. Но это лишь реклама. Поганая рассылка с предложением курсов по «мужскому соблазнению».

Э, нет-нет! Мне надо «антисоблазнение». Какой-то там «отворот-поворот». Или короткий вебинар по запугиванию всяких зэков.

Я понимаю, что сидеть в этой клетке из мыслей – нельзя. Если я не выйду сейчас, то сойду с ума окончательно.

Представляю себя, как экстравагантную сумасшедшую: буду бросать лопатки в вазоны, разговаривать с фикусом и требовать у него ответа.

Я быстро переодеваюсь, накидываю куртку и выхожу на улицу. Хочу пройтись.

Нервно оглядываюсь, не желая пропустить возвращение Марго. Что её так задержало?

Подруга хотела вернуться побыстрее… Говорила, что там дел на часик… Господи, хоть она не влипла в неприятности?

Ладно. Всё. Сейчас отвлекусь. Устрою себе передышку, не буду проверять телефон постоянно.

Ага. Как же. Стоило выйти без телефона, и все мысли теперь только о нём. Что там? Вышла ли статья? Что пишут в комментариях?

В голове зуд, как будто тысячи маленьких иголок одновременно колют изнутри. Сердце то замирает, то начинает колотить с такой силой, что аж в боку отдаётся.

Нетерпение выворачивает наизнанку. Хочется рвануть назад, схватить телефон и обновлять страницу до дыр.

Но я заставляю себя идти дальше. Шаги деревянные, дыхание рваное, будто я сейчас не гуляю, а бегу марафон. Грудь сжимает, в голове шумит.

Вздыхаю и заворачиваю в магазин. Беру первое, что попадается под руку: пачку печенья, бутылку воды, какие-то чипсы, даже не глядя толком, сок.

Смотрю на полки, но ничего не вижу. Просто двигаюсь по инерции. Главное – не думать, не вспоминать, не накручивать себя.

Выходя, ощущаю тяжесть пакета в руке. Стараюсь сосредоточиться на этом. Успокаиваюсь.

Кто я такая, чтобы воевать против Барса? Просто пешка. А статья – это выход. Сила слова – единственная моя сила.

Ну, и удар лопаткой…

Ничего, я справлюсь!

В отражении витрины я замечаю двух амбалов. Они идут за мной. И я чувствую, как по позвоночнику проходит ток.

Воздух становится тяжёлым, как камень. Внутри вспыхивает ужас, скручивающий нервы.

Я ускоряюсь. Они ускоряются следом. Всё. Внутри поднимается паника, пульсирует осознание, что меня преследуют.

Я бросаюсь вперёд и начинаю бежать, не разбирая дороги. Лёгкие горят, во рту сухо, глаза заслезились от ветра.

Кажется, ещё чуть-чуть – и я упаду. Но мысль одна: не дать себя поймать.

Сзади слышатся шаги. Тяжёлые, ритмичные, приближаются. И страх сжимает горло, так что даже крик не вырывается.

Ноги уже ватные, но я заворачиваю за угол – и влетаю во что-то твёрдое, большое.

Воздух резко вылетает из лёгких. Я поднимаю глаза, часто дышу, рвано. А потом и вовсе начинаю задыхаться.

Потому что тот, в кого я врезалась, зажимает мне рот и нос тяжёлой ладонью. Смесь перегара и дешёвых сигарет забивает рецепторы.

Меня отрывают от земли так легко, будто я кукла из тряпок. Ноги дёргаются в воздухе, я бью руками, но вцепились намертво.

Животный ужас пронзает до костей. Тело само содрогается, бьётся, как пойманный зверёк. В ушах гул, глаза расширяются.

Заталкивают куда-то, металл под пальцами, резкий скрежет – фургон. Слышны грубые маты. И вдруг – хлопки. Выстрелы!

Кто-то стреляет прямо по нам! Мир сжимается в оглушающий треск. Меня кидает в сторону, головой ударяюсь о жёсткий металл.

Машина резко срывается с места, меня отбрасывает в стенку, дыхание сбивается. Я сжимаюсь, обхватываю себя руками, зубы стучат от ужаса.

– Звони Барсу, – чеканит глухой бас рядом. – И скажи, что его девка у нас.

Ох, мамочки. Меня сейчас… К Самиру отвезут? От этой мысли холод стекает вниз по позвоночнику, живот сводит.

Страх и волнение сливаются в один липкий комок. Но где-то в этом страхе сверкает искорка – странная, непонятная. Внутренняя тяга, дикая дрожь.

– Не надо, – вырывается у меня едва слышным шёпотом. – К Барсу везти…

– А это мы посмотрим, – хохочет мерзко один из них. – Везти или нет. Зависит от того, насколько он сговорчивым будет.

Эм… ЭТО НЕ ДРУЗЬЯ БАРСА?!

Ой.

Меня будто током пробивает. Всё в голове хлопает, будто лампочки перегорают одна за другой.

В груди взрывается гулкий страх. Не просто тревога – паника, чистая, первобытная.

Холод ползёт по спине. Я вжимаюсь в стенку фургона, железо под спиной ледяное, будто сам ад приложил руку.

Мне конец.

Господи, зачем я им? Разве Барс хоть на что-то согласится ради меня?

Я ведь просто игрушка для него…

Мысли скачут, путаные, неуправляемые. В голове хаос, как будто кто-то тасует карты паники.

Фургон трясёт, гул мотора бьёт по ушам. Один из мужиков наклоняется ко мне. Его силуэт заслоняет свет из окна.

Я дёргаюсь, рефлекторно, сжимаю кулаки. Кричу. Не слышу себя, только рёв мотора и грубый смех.

Я ударяю его локтем, пытаюсь отползти, ногами отталкиваюсь от пола, но пространство слишком тесное.

Меня кидает в сторону, железо режет плечо, дыхание сбивается. Он тянется снова – я царапаюсь, пинаюсь, задеваю что-то твёрдое, раздаётся глухой удар.

Фургон шатает, от тряски нас всех мотает по стенам. Мгновение хаоса, крики, ругань.

– Сука бешеная! – рявкает амбал.

Я хватаюсь за всё подряд, но ничего не помогает – руки скользят, ладони горят. Всё тело летает, как в стиральной машине.

Бах!

Выстрел. Потом ещё один. Металл визжит, пули царапают кузов, свистят рядом.

Слышу, как что-то стеклянное лопается, как водитель орёт, а рядом матерятся.

Несколько банд, погони, выстрелы – а я, как дурочка, в центре всего этого месива.

Можно остановочку, пожалуйста? Я быстро выскочу!

Всё тело дрожит, дыхание рвётся. Губы сухие, руки онемели. Всё кружится, стучит, звенит.

Амбал снова тянется ко мне. Я вижу, как его рука летит, огромная, грязная, и от страха просто действую.

Скольжу по полу, ударяю его коленом – бах! Он орёт, сжимает ногу, и фургон снова подбрасывает нас обоих.

Он ругается, падает вперёд, упирается ладонью в стену, чтобы не рухнуть. Я вижу, как пот по его шее скатывается, слышу хриплое дыхание.

Меня пробивает дрожь. Я прижимаюсь к полу, тело ломит от каждого рывка машины.

Амбал снова тянется ко мне, и я действую, даже не успев подумать. Инстинкт. Чистая паника.

Рука сама срывает с шеи шарфик – и я, не прицеливаясь, со всей силы бросаю ему в лицо.

– Ах ты ж, блядь! – взвывает он, схватываясь за щёку.

Фургон подпрыгивает, нас обоих швыряет в стороны, но его голос всё равно перекрывает гул мотора.

– Пизда тебе, сука! Слышишь?! Я тебя щас!

Он сипит, матерится, а я сжимаюсь в комок, прижимаюсь к стенке. Сердце колотится так, будто сейчас выпрыгнет.

Я дрожу вся – от ужаса, от адреналина, от того, что не понимаю, что сделала.

Он шипит, сгибаясь, держится за лицо, стонет, злобно сплёвывает. А я таращусь на него в шоке.

Подумаешь, шарфиком ударила! Чего так взвыл-то? Это ж не кирпич!

И тут доходит.

Ой.

На шарфике же была брошка Марго. Та самая, остренькая, с тяжёлым металлическим цветком.

Я машинально моргаю, глаза расширяются. Он убирает ладонь, и я вижу – кровь. Царапины от брошки на щеке и возле глаза, тонкие, но длинные, будто кошка с ножами в лапах прошлась.

Упс?

Амбал поднимает на меня взгляд. Тяжёлый, тёмный, звериный. И этого взгляда достаточно, чтобы по позвоночнику побежали мурашки.

Он двигается вперёд, я пячусь. Паника взрывается внутри. Хочется кричать, но голос застрял где-то между ртом и сердцем.

Зато водитель орёт матом во всё горло, выкручивает руль – и нас всех швыряет из стороны в сторону.

Я даже боли не чувствую – всё тонет в адреналине.

Мотор ревёт на пределе, а снаружи – визг шин, хлопки выстрелов, рваный вой сирен или ветра, я уже не понимаю.

Перед глазами мелькает всё, как в замедленном фильме.

– Убью суку, – рычит амбал.

И я снова действую, не думая. Просто инстинкт. Шарфик – мой верный боевой товарищ.

Я снова замахиваюсь и со всей силы луплю им по его лицу. Тот орёт, стонет, отшатывается, прикрываясь руками.

– Да что ж ты за демон мелкий! – сипит он, матерясь.

Мозг отключён, остались только рефлексы. Второй амбал делает шаг в мою сторону – и я, не раздумывая, сдёргиваю ботинок с ноги.

Больно, неудобно, но в тот момент это кажется идеальным оружием.

– Получай! – вырывается у меня, и я с размаху кидаю ботинок.

Бах! Подошвой прямо в лоб. Чисто, чётко, как по учебнику.

Мужчина отшатывается, морщится, а потом с размаху налетает спиной на кресло водителя.

– Ты чё творишь, придурок?! – орёт водитель, фургон снова дёргается, нас всех кидает на пол.

Руки дрожат, но внутри просыпается что-то дикое. Страх всё ещё там, под кожей, но поверх него – истерическое, кровожадное желание бороться.

Я подскакиваю на ноги, но меня тут же косит в сторону. Фургон снова дёргается, будто бешеная лошадь.

Локоть бьётся о металл – резкая, острая боль, как удар током, от локтя до плеча.

Я шиплю, сжимаюсь, прижимаю руку к груди, но не успеваю даже выругаться.

В глазах всё плывёт, но я всё же вижу. В боковом окошке мелькает картинка – и у меня холод в животе.

Мы не по дороге едем. Мы с дороги летим!

Фургон пробивает какое-то ограждение – грохот металла, искры, визг.

Боже!

Мне конец!

Ярость горит в груди, как керосин. Кислота кипит в венах: каждый удар сердца – пульсирующая волна этого жара, от неё немеют пальцы, трясутся кулаки.

Хочется рвать, ломать, крошить всё, что попадается на пути. Хочется найти того кто вздумал так со мной шутить и показать ему, что такое окончательная расплата.

Я вижу чёрно-красный кадр в голове: птичка в чьих-то руках, тени чужих лиц, их уверенность.

Захотели выбить себе условие? Они выбьют себе место на кладбище, вот что я им выторгую.

Никаких переговоров, никаких компромиссов. Те, кто ставит условия мне – умирают.

Были те суки, которые вначали сомневались. Проверяли. В нашем мире одной фамилии недостаточно.

Мне пришлось кровью и болью доказывать своё место. Ставить на колени других, показывая, кто здесь всем рулит.

А теперь какие-то бляди решили, что могут меня прижать? Нет,

Внутри меня всё кислотой бурлит: планы, имена, лица. Кто бы ни забрал пташку – он заплатит.

Кислота в венах не перестаёт пузыриться.

Хорошо, что Бахтияр получил СМС с сообщением, что пташку забрали после заседания.

Иначе я бы там всех нахуй разнёс: за шкирку судью в стол, чтобы подписал мне отгул.

Но я теперь свободен. Три дня. Законно – «посещение родственника», формальность; по сути – три дня, чтобы прийти в дом к тем, кто решил меня наебать, и показать им, что значит выбирать не то время и не ту цель.

Меня херачит. Не просто злость – это как вулкан под кожей: каждый нерв горит, каждая клетка трясётся.

Садясь за руль, чувствую, как рука схватывает баранку, как вены на шее напрягаются, как в горле садится стальной ком.

Я газую. Стрелки на тахометре прыгают. Асфальт под колёсами льнёт, город дробится на полосы и свет.

Я чувствую, как внутри масло кипит – не жар, а жидкая, прозрачная ярость.

Они считали, что мир разделён на правила, где можно торговать судьбами; я покажу им, какие правила настоящие.

Машина летит, я жму газ ещё сильнее, и кажется, что город дробится на мелкие куски.

Заезжаю в нужный двор. Я резко вжимаю тормоз – и тачку крутит, разворачивая. Мир смещается, как кадр, когда фильм резко перематывают.

Выпрыгиваю из машины, почти не чувствуя земли под ногами. Двое моих людей стоят уже у подъезда – те, кто должны были держать её, те, кто упустил.

– Барс! – один из них выскакивает передо мной. – Послушай, мы следили за ней, всё было под контролем…

Рука сама отводится назад, и я бью. Кулак врезается в скулу охранника. Тот взвизгивает, лицо его искажается.

– Говори, – рявкаю, повернувшись к другому. – Как это произошло?

– Она попыталась убежать от нас, – говорит он. – Бросились за ней, но на повороте её перехватили. Засунули в фургон.

– Дальше. Быстрый, блядь, отчёт!

– Мы пытались догнать. Стреляли, но не помогло. Они оторвались. Потеряли след. Три группы сейчас прочёсывают всё вокруг. Ищут. Найдём, Барс. Найдём.

– Лучше бы вам, блядь, найти!

Сердце внутри – как горн, раскалённый; кровь во мне кипит, как кислота на сковороде.

Я стою и чувствую, как ярость ползёт по венам полосами, как зуд, как беспокойство, которое не гасится ничем, кроме действия.

Хочется взять кого-то и разорвать, чтобы выплеснуть этот адреналин, чтобы разрядить напряжение – удар, размах руки, хруст – и хоть какая-то часть внутреннего напряжения ушла.

– Барс, – внезапно тянет один из охранников. – Слушай…

– Завали нахуй, – отсекаю. – Сейчас ты пиздец злишь меня.

– Мы нашли её. Точнее… Она – нас.

Я разворачиваюсь молнией. И вижу пташку, которая как раз заходит во двор.

Рыжие волосы растрёпаны, из прядей торчат ветки во все стороны. Пташка прихрамывает на одну ногу, но тут же понимаю – она в одном ботинке идёт.

В дрожащих пальцах – шарфик, чей-то ремень и… Пистолет?!

Какого хуя произошло?

Голова на секунду заполняется пустотой. Внутри всё, что было согнуто и сжато за последние часы, расправляется – словно меня держали под водой и, наконец, выпустили.

На языке металл. В позвоночнике хрустит ток.

Девчонка замирает, заметив меня. Хлопает влажными ресницами, на щеке тонкая полоска грязи, губа припухла и ободрана по краю.

– Ой, – вырывается у неё. – Привет.

– Привет, блядь?! – рявкаю. – Это всё, что ты мне можешь сказать?

Я уже иду к ней. Рывком. В каждой мышце – жёсткое, нацеленное движение.

– Эм, – она моргает. – А что ещё? А. Надо сказать, что я рада тебя видеть?

Я замираю. Не от слов. От их ебаного контекста. Я, сука, херею.

У меня внутри будто взрывается салют из гвоздей. Вот честно. Эта пташка – это не человек. Это нервный срыв в юбке. Это ходячий детонатор.

Лицо ноет от того, как сильно сжаты челюсти. Я смотрю на неё и понимаю только одно.

Эта девка меня ебнет.

Причём не метафорически. А прямым попаданием в мозг.

– Тебя похитили, – цежу, медленно, каждое слово как капля кислоты на чугун. – Как ты здесь оказалась?

– А я должна была остаться в плену? – тихо уточняет. – Обычно из плена и убегают… Это, между прочим, не твои люди были!

– От моих ты тоже упиздовать пыталась.

– Ну, в них же я ничем не бросалась! – выпаливает, возмущённая, как будто логика тут на её стороне.

И фыркает, сука. А главное – при этом выглядит так, будто действительно не понимает, в чём проблема.

У неё на лице читается святая наивность и щепотка раздражения, как у ребёнка, которого отвлекли от мультиков.

Она меня взорвёт. На куски. На, сука, атомы. И пепел мой будет до сих пор с именем этой рыжей идиотки.

– Ты… Блядь. Пташка…

Я рявкаю, но глотаю фразу. Тут даже нечего ответить, когда пташка творить очередную херь.

Какую?

Она обнимает себя за плечи. И вдруг, вот ведь блядь, так встала, что дуло пистолета направлено в сторону её лица.

Сука!

Мгновенное напряжение. Мозг в клочья. Все мышцы вспыхивают, как лампы под током.

– Стоять, – рычу.

Двигаюсь молнией. Мгновенный шаг – и я уже возле неё.

Рука взлетаетт, как у автоматчика: левая на запястье, правая на ствол, пальцы жёстко смыкаются, разворачивают, выкручивают.

Чётко. Без суеты.

Пистолет оказывается у меня в руке. Секунда – предохранитель. Вторая – проверка магазина.

– Ой, – пташка растерянно смотрит на меня. На мои пальцы, крепко сжавшие пистолет. – Ну, ладно, забирай. Я всё равно не умею пользоваться.

Блядь.

– Так нахуя его взяла?! – рявкаю.

Меня херачит изнутри. Кислотой, лавой, огнём по кишкам. Сердце в грудной клетке скачет, как бешеная собака на цепи.

– Что за хуйня у тебя в голове?! – шиплю сквозь зубы.

– Ну… Я просто взяла на всякий случай, – бормочет. – Мне нужно же было что-то бросать в тех дяденек, если бы они побежали за мной.

Бросать. Ебучий. Пистолет.

Мир завис. Падает в бездну. Я стою на обрыве собственного разума и смотрю в ебаный космос этой логики.

У меня в голове, блядь, ревёт пожарная сирена. Все процессы в мозгу остановлены. Экстренное обновление системы.

– Ты… – рвано выдыхаю. Мозг дальше виснет. – Ты хотела, блядь, кидаться в них пистолетом?!

– Ну… – она пожимает плечами. – У него ж железная штука… Ну, тяжёлый. Ударит – и всё. Я видела в кино, так можно.

– Сука. Да тебя, блядь, врагам надо отправлять. Без прикрытия. Одну. Чтобы они через пять минут ёбнулись в истерике.

Она снова хлопает ресницами. Стоит на одной ноге, та, что обута, дрожит. Вторая нога поджимается – ступня грязная, в ссадинах, бледная, и видно, как каждый её мускул сводит.

Плечи дрожат, губы мелко подрагивают от холода.

– Так, – говорю жёстко, решая. – В машину мою пиздуй. Там продолжим разговор.

– Но… – она поднимает глаза, как будто я сейчас должен объяснить.

– В машину!

Она шмыгает носом, пытается фыркнуть, но дрожь подкашивает её. Я, не дожидаясь, хватаю за локоть, аккуратно, но крепко, и веду к машине.

К счастью, у девчонки остались хоть какие-то крупицы мозгов. На этот раз она не спорит.

Молча, с хмурым видом, взбирается в тачку и плюхается на сиденье.

Я разворачиваюсь к своим людям, раздаю указания:

– Прочесать сектор. Камеры, проезды, свидетели. Найти этих долбоёбов, которые против меня пошли. Быстро.

Головы кивают, кто-то уже орёт в рацию, кто-то скачет в сторону выхода. Всё. Запущено. Пошло дело.

Я захлопываю дверь, обхожу машину, усаживаясь. Руки на кожаном руле. Пальцы чуть подрагивают. Челюсти сведены

Зудит. Не злость. Злость уже прошла. Теперь – ахуевание. Просто вакуум в башке и трещина в понимании мира. Нихера не понимаю.

А я, сука, ненавижу не понимать и не контролировать.

– Как ты выбралась? – цежу. – И без хуеты давай. Чётко.

– Ну… – она ёжится, руки теребят край куртки. – Меня затолкали в фургон…

Я выжидаю. Не перебиваю. Слушаю всю эту историю.

– И вот мы съехали с дороги! Нас кидало по салону, а потом всё остановилось… И я увидела пистолет! – переводит дыхание. – Схватила его. А те головорезы – замерли. Кажется, они поняли, что я бросаю метко.

Я сжимаю руль. Кожа под ладонями скрипит, пальцы впиваются в него, как в чужую глотку.

Мышцы рук дёргаются. Педаль газа продавлена до пола. Машина рычит, как зверь, выстреливает вперёд.

Конечно, блядь.

Они, сука, не пистолета испугались.

Они охуели от того, что эта ёбнутая кукла с огоньком в глазах держит оружие как кирпич. Что она реально собиралась им КИДАТЬСЯ.

Я, блядь, в ахуе. Опять. До состояния, когда хочется въехать в отбойник – просто чтобы встряхнуть мозг, возможно, он работает неправильно.

Как, сука, можно быть настолько неадекватно живучей?

– Запомнила их? – спрашиваю, ловко лавируя между тачками.

– Немного, – кивает. – Думаю, узнаю, если что. И буду бежать быстрее от них, чем от твоих!

Дальнейшая дорога проходит в молчании. И правильно, сука.

Пташка сидит тихо, не дёргается, не лезет со своими тупыми вопросами. Похоже, наконец-то прочухала, что я на грани.

Внутри всё херачит, как генератор на перегреве. Каждую секунду, что веду машину, вены будто обмотаны проволокой с током.

Ярость. Густая, горячая, чёрная. Оплетает изнутри, давит.

Подземка встречает серым светом, жужжанием вентиляторов и бетонной тишиной. Машина катится медленно. Паркуюсь. Глушу.

– А куда мы приехали? – пташка начинает крутить башкой. – Что здесь? Полиция?

– Какая к херам полиция?

– Ну, надо же заявление подать! Да и выглядели те мужчины не очень… Может, они там пострадали…

– Ты… Пташка… Нахуй это всё.

Я не нахожу слов. У меня в голове их больше нет. Ни одного, которое не сорвёт тормоза.

Я выскакиваю из машины. Дверь захлопывается с таким звуком, будто это не металл, а моё терпение ломается.

Голова дымит. Пальцы дрожат. Скулы сводит.

Из машины раздаётся неуверенное шорохание. Скрип ткани. Дверь открывается медленно.

Пташка выбирается, взглядом осматривает всё вокруг потеряно. Подбородок дрожит.

– Так что здесь? – спрашивает она тихо.

– Моя временная квартира, – отсекаю. – Я здесь буду жить ближайшие дни. И ты – со мной.

Я вхожу в квартиру со смешанным ощущением, будто ступаю в волчью берлогу и выставочный павильон одновременно.

Вроде страшно, но и интересно.

Глаза сразу цепляются за простор. Всё – открытое, огромное, дышащее. Потолки высокие, как в музее. Окна – до пола.

Впереди кухня перетекает в гостиную, а в дальнем углу начинается лестница, ведущая наверх.

Не просто квартира, а такая, знаете, дизайнерская, как на обложках модных журналов.

Каждая деталь – будто вырезана лазером. И при этом… Пусто.

Никаких фото. Никаких мелочей. Ни одной цветочной вазочки, ни пледа на диване. Минимум. Как будто здесь живёт не человек, а…

Ну да, Барс.

В желудке сразу что-то сжимается, стоит подумать, что мне придётся здесь жить несколько дней.

Он же псих. Реальный. Живой. Опасный.

И теперь – мой сосед по жилплощади?

А если он ночью… Ну… А если у него фантазия разыграется? Или настроение испортится?

Или захочет показать, кто в доме Барс?

А у меня даже пистолетика больше нет. Но ведь и это – тоже вариант самообороны! Железный друг!

Барс разворачивается к столику у входа, скидывает пистолет и ключи так, будто кидает хлам.

– У тебя… – я сглатываю, стараясь хоть как-то разрушить тишину. – У тебя красивая квартира. Очень. Видно стиль и…

– Это не моя, – отрезает он. – Двигай дальше, пташка.

– Не твоя? А чья? Мы же не ворвались в чужую квартиру?

– Почему ворвались? Просто поугрожал хозяину, тот в страхе съебался. Считай, добровольно отдал.

Я останавливаюсь. У меня на лице застыло выражение «сбой в системе». Рот приоткрыт. В зрачках, вот сто процентов, выбивается «ERROR».

Я стою, как истукан. Нет, хуже – как человек, которого лопата по башке приложила.

Он. Реально. Выкинул. Человека. Из. Квартиры?!

Просто взял, напугал, вытряхнул жильца и вселился сам, как ночной демон с ключами.

А я?! Я ж теперь в соучастниках?! Я ж теперь в списке разыскиваемых?!

Всё внутри стягивается в тревожный узел. Сердце колотится, желудок скручивается в комок.

– Расслабься, – хмыкает Барс. – Всё нормально. Снял хату на пару дней. Я здесь не особо часто тусил, чтобы себе недвижку брать.

– Разве? – удивлённо смотрю на него. – А я думала, что ты здесь живёшь. Ну раз приставал тогда в переулке… А потом ещё и твой брат здесь…

– Брат приехал, чтобы подарок подогнать.

Щёки вспыхивают, как будто мне в лицо плеснули кипяток. Кожу жжёт.

Тело будто не моё, слишком тесное, неудобное, всё внутри сжимается от смущения.

Стоит вспомнить, как Барс называл меня подарком…

И смущение, подобно костру, вспыхивает. Обжигает каждую клеточку.

Ещё и Барс смотрит, как будто может меня развернуть, распаковать и… Воспользоваться.

– Хотя… – цокает мужчина, проходя мимо. – Может, Булат знал о твоих талантах хуйню творить. И решил брата убрать.

– О… Значит, твоего жуткого брата зовут Бурат? – намеренно игнорирую такую странную похвалу.

– Если ты щас планируешь биографию собрать – лучше сразу рот прикрой.

Я обиженно поджимаю губы. Вроде бы привыкла уже, что он грубый. Что у него на каждое слово – как топором.

Но всё равно неприятненько! Душит от обиды. Такая тупая, тягучая, как будто лужа внутри застыла.

Я тут же отвожу взгляд. Не хочу, чтобы Барс заметил. Ещё и порадуется, гад. Не знает ничего о манерах!

Цепляюсь глазами за первое, что попадается – панорамное окно. И вижу себя в отражении.

Растрёпанная, волосы в разные стороны, в прядях – грязь и какие-то веточки.

– Ох… – вздрагиваю. – Барс, а… Мне нужно домой!

– Это ещё зачем? – недовольно скалится. – Из тюряги уже везением сбежала. Из больницы – тоже. Отсюда – хер спетляешь. Так что рекомендую эти мысли убрать.

– Мне вещи нужны. Сменка. Я не могу просто так ходить. Понимаешь? Я же выгляжу как… Как из болота!

– Душ здесь есть, на втором этаже. Туда и двигай. Вещи твои сейчас подвезут.

Я не знаю, радоваться или возмущаться?! Он что, отправил кого-то в мою квартиру?

Кто там шарил по ящикам? Кто трогал моё бельё? Кто вообще им разрешал?!

Но я решаю, что повозмущаюсь потом. После душа расскажу этому диктатору, что такое личные границы.

Но сначала – душ. Чтобы смыть всю эту мерзость и привести себя в порядок.

Нужную комнату нахожу быстро. Дёргаю на себя дверь, захожу внутрь. И тут же захлопываю за собой, как будто за мной погони и камеры.

Грязь начинает стягивать кожу, как засохшая маска. Чувствую, как чешется плечо.

Я поёживаюсь, по телу пробегает дрожь. Душ, срочно. Но. Есть одно но.

Барс.

Он, конечно, внушает доверие. Примерно как удав с аллергией на мышей. То есть – никакого.

Я оглядываюсь. Нахожу тумбочку у стены. На ней стоит какая-то дизайнерская ваза. Наверное, дорогая. Наверное, ценная.

Но сейчас у неё есть одна функция – быть баррикадой.

Я хватаю эту тумбочку, кряхтя, тащу к двери. Ощущая, как тянет мышцы рук, сжимаю зубы. Не сдаюсь.

Я подвожу тумбочку впритык к двери. Потом хватаю вторую, поменьше, и ставлю рядом.

Останавливаюсь. Осматриваю свою мини-линию обороны. Ха. Не пройти, не проскользнуть.

Если полезет – услышу. Успею визжать. Или швырнуть что-нибудь. Хотя бы той же вазой.

Довольная собой, начинаю раздеваться. Всё тянется, всё неприятно. Штаны вообще как вторая кожа.

Зайдя в душевую, я включая горячую воду. Наслаждаюсь тем, как раскалённые капли бьют по коже.

О, Боже, да.

Вода стекает по плечам, по спине, по животу. Смягчает грязь, смывает пыль, жир, страх.

Я подставляю лицо под струю. Вода хлещет по щекам, по ресницам. Струйки текут по губам.

С каждой минутой я чувствую, как внутри оттаивает что-то застуженное. Будто не просто грязь смывается, а всё – страх, паника, злость, истерика, дрожь.

Я нахожу какую-то новенькую баночку. С гелем. Чёрная, стильная, без надписей. Открываю. Пахнет лесом.

Выдавливаю немного на ладонь. Намыливаю тело. Пузырьки геля хрустят на коже.

Я чуть напеваю себе под нос. Тело расслабляется. Наконец, начинаю верить в то, что пережила этот день.

Холодок скользит по влажной коже. Воздух будто покачнулся в кабинке. Я вздрагиваю, резко вдыхаю.

Поворачиваю кран, добавляя температуры воде, чтобы не замёрзнуть. Продолжаю напевать какую-то мелодию.

Слова сами не складываются, зато мелодия обволакивает, как пар.

– Красиво поёшь, пташка, – раздаётся голос Барса за спиной.

Я вздрагиваю. Резко, как от выстрела. Нога срывается, пятка скользит по мокрой плитке.

Плечом врезаюсь в кафель, больно, резко, локоть выскакивает вперёд, будто могу отбиться. Вода хлещет в лицо.

Моё тело оголено. Полностью. А Барс – монстр, зверь, который не знает слова «личное пространство».

Я оборачиваюсь, судорожно отбрасывая мокрые пряди с лица. В глазах пар, с губ срывается всхлип.

Барс. Обнажённый. Он стоит в узком пространстве душевой, и пар ложится на его плечи. Вода скользит по его телу.

У меня всё внутри сжимается. Живот, горло, бёдра. Воздух застревает в груди, как капля кипятка.

Не смотреть. Не смотреть. Не смотреть.

Но взгляд сам падает. На его широкие плечи. На кубики пресса.

Щёки пылают так, будто у меня лицо вот-вот задымится. Грудь поднимается рывками. Внутри смесь паники и жара.

Это ощущение вскипает, пузырится где-то под рёбрами. Живёт в дрожащих коленях.

Я пытаюсь не смотреть. Но… Взгляд скользит ниже.

По его торсу – широкому, выточенному. По кубикам пресса – чётким, упругим, будто камень под кожей. Они двигаются с каждым его вдохом, перекатываются.

Ниже – косые мышцы. Тонкие полосы по бокам, уходящие от живота к бёдрам. Мощные, рельефные. Как будто тело вылеплено вручную.

Я не дышу. Реально не могу. Лёгкие отказываются работать.

Тёмная дорожка волосков начинается чуть ниже пупка. И тянется вниз, всё ниже, между бёдер.

Во рту пересыхает. Меня начинает потряхивать. Я чувствую, как всё во мне пульсирует. Грудь сжимается, живот скручивается.

Глаза идут по этой дорожке. Медленно. Я не хочу. Но смотрю. Ещё ниже.

Между его бёдер – эрегированный член.

Я не должна была смотреть. Не хотела. Но… Увидела.

Вскидываю взгляд. Резко. Во мне всё пылает. Я не знаю, что делать. Куда смотреть. Как дышать. Меня заливает стыдом. Желанием. Смущением. Трепетом.

Вода хлещет сверху, обдавая плечи горячими струями. Капли стекают по волосам.

– Что ты здесь делаешь? – пищу, прижимая ладони к груди. – Как ты зашёл? Я же защиту поставила!

– Защиту? – Барс ржёт низко, с хрипотцой. – Та хуйня у двери, которая наружу открывается?

– Ой…

Я понимаю, что баррикада не сработала. Кажется, не очень хорошо я всё продумала…

Горячий пар обволакивает, воздух густой, липкий. Я чувствую, как каждая капля воды на моём теле будто под его взглядом – он не просто смотрит, он прожигает.

– Я… Зачем ты пришёл? – топчусь на месте, не зная, куда деваться.

– Душевая одна, – усмехается он, наступая. – Мне тоже надо.

– Я закончила уже почти… Тогда… Я просто выйду…

Грудь вздрагивает, дыхание сбивается. Он смотрит прямо, ни на что не отвлекаясь.

Взгляд Барса как прикосновение, грубое, дерзкое. И я чувствую, как кожа покрывается мурашками.

Я делаю шаг в сторону, пытаясь проскользнуть мимо мужчины. Сердце колотится, всё тело зовёт бежать.

Я дёргаюсь вперёд, но Барс резко выкидывает руку. Налетаю на него. Его рука блокирует мне выход, горячая, сильная.

Между нами почти нет воздуха. Только пар, стук сердца и этот жар, от которого хочется провалиться сквозь кафель.

Я не поднимаю глаз. Боюсь. Потому что стоит только взглянуть – и я утону.

– Пропусти… – выдыхаю, тихо, едва слышно.

Мужчина не двигается. Только уголок губ дёргается. Он наслаждается моим смущением.

А после Барс делает рывок. Резко, как будто терпение кончилось.

Его ладони перехватывают меня за талию, и в следующий миг спина врезается в кафель.

Воздух вырывается из лёгких. Горячая вода льётся сверху, хлещет по коже, но я не чувствую тепла – всё внимание в одной точке.

Там, где его тело давит, где грудь прижимается к груди, где дыхание срывается между нами.

Кафель холодный, я стараюсь отодвинуться, выгибаюсь, но этим только сильнее упираюсь в мужчину.

Каждое движение отдаётся током по позвоночнику. Он ближе, чем допустимо. Ближе, чем можно выдержать.

– Что ты делаешь? – выдыхаю хрипло, не узнавая свой голос. – Барс, я… Мне надо…

Он не даёт договорить. Нападает на мои губы. Его поцелуй обжигает. Я не успеваю подумать, не успеваю испугаться. Только чувствую.

Губы смяты, дыхание сбивается, разум глохнет под этим натиском. Всё внутри вибрирует – от шеи до кончиков пальцев.

Его ладонь ложится на щеку, пальцы проходят по линии подбородка, крепко, будто хочет запомнить.

Я отвечаю. Непроизвольно, по инерции. Сначала робко, потом – будто сама теряю контроль.

Слишком много всего: шум воды, жар тела, стук сердца. Вкус металла на губах, соль воды, дыхание, которое смешивается с его.

Губы Барса жадные, требовательные. В этом поцелуе нет ни грамма осторожности – он будто пытается доказать что-то, вдавить смысл прямо в кожу.

Я чувствую, как мир вокруг исчезает, остаётся только мужчина – тёплый, грубый, настойчивый.

Каждое его движение – импульс, который отзывается во мне. Горячо, страшно, невыносимо близко.

И от этой близости кружится голова. Кровь будто вспыхивает от этого дикого, неуправляемого напора.

Он прижимает меня ближе. Давление его тела, этот вес, эта уверенность – всё разом сбивает дыхание.

Поцелуй становится глубже, тише, но от этого только сильнее. Он забирает все слова, все мысли.

И я не понимаю, где граница между тем, что хочу я, и тем, что хочет он.

Мир тонет в шуме воды и в этом пульсе, общем, безумном.

– Барс… – шепчу, не отрываясь, едва касаясь его губ. – Стой. Что ты…

– Ты будешь жить у меня, пташка, – выдыхает он. – А за аренду придётся платить. Натурой.

Вода льётся сверху, но я не обращаю внимания на её тепло. Основной жар исходит от Самира.

Он не просто рядом – он заполняет всё пространство, всё тело, каждую чёртову мысль.

Меня скручивает. Сводит. Стягивает где-то внизу живота. Всё тело – одна пульсирующая точка.

Мужчина вдавливает меня в кафель. Я вздрагиваю, выгибаюсь, но не могу ни сбежать, ни спрятаться.

Пальцы Барса зарываются в мои мокрые волосы. Резко, но не больно. Только дыхание сбивается.

Он тянет на себя, и я врезаюсь в его тело, в мокрую горячую кожу, в грудную клетку, которая ходит вверх-вниз.

Всё внутри дрожит. Как будто нервы стали оголёнными, как будто меня можно расплавить одной фразой, одним взглядом.

Он хочет меня. Открыто. Грубо. Без намёков. И от этого – будто подкашиваются ноги.

Я не узнаю себя. Я не узнаю, как реагировать. Но я чувствую – слишком остро, слишком сильно.

Барс сжимает мои волосы крепче. Давление на затылок становится сильнее, ощутимее.

Его губы накрывают мои снова – грубо, резко, без шансов. Поцелуй пульсирует, как открытая рана.

Внутри всё переворачивается. Тело будто перестаёт быть моим. Сердце рвётся, грудь поднимается судорожно, и я чувствую, как ладони упираются в его грудь.

Пытаюсь оттолкнуть – но вместо этого только скольжу по его коже. Он горячий. И плотный – каждая мышца как сталь, натянутая, вибрирующая.

Я сжимаю пальцы, но только сильнее чувствую, какая он твёрдая стена. Не сдвинуть. Не ослабить. Не остановить.

Между ног что-то стягивается, пульсирует – слишком сильно, слишком остро.

Словно кто-то включил в моих венах ток, и он разливается по коже, по позвоночнику, скапливается где-то внутри, скручивая всё в тугой, сладко-болезненный узел.

Барс притягивает меня ближе, впечатывает в своё тело, будто хочет растворить. Я чувствую его дыхание. Его силу. Его жар. И…

Его возбуждение. Мир сжимается в одну точку – там, где он вдавливается в меня. И я чувствую это.

Его член давит на мой живот. Такой крепкий, пульсирующий. Твёрдый.

В груди щёлкает, разрываясь новой вспышкой жара. Всё внутри дрожит. Трепещет. Вибрирует в унисон с его телом.

– Мм… Барс… – вырывается из меня, тихо, всхлипом, прямо в его рот.

Он отвечает, как хищник, у которого забирают добычу. Сминает мои губы сильнее, впивается, будто хочет прожечь след.

А после резко отстраняется. Вспышка холода пробегает по коже, когда Барс разворачивает меня.

Мир выскальзывает из-под ног. Скользко. Кружит. Грудью я вжимаюсь в кафель.

Кожа горит. Соски – будто током прошило. От прикосновения к плитке – вспышка, резкая, чувственная.

Барс прижимается ко мне. Он наваливается всем весом — не до боли, а до полного обездвиживания.

Жар от него проникает под кожу. Я чувствую каждую линию, каждый изгиб его тела.

Его грудь прижимается к моим лопаткам, его дыхание горячее, оно касается затылка, скользит по коже, как ожог. Меня лихорадит.

Мужская ладонь ложится на низ живота. Медленно. Уверенно. Пальцы расползаются, давление становится ощутимее.

А после – ещё одно давление. Когда член Барс проникает между моих ног, скользит по влажным складкам.

Я сжимаюсь, ощущая, как ствол мужчины скользит. Давит своими размерами, размазывает влагу.

– Барс… – всхлипываю я. – Стой. Я не… Я же ни с кем…

– Я знаю, что девственница.

– Я не хочу… В душе…

– Рад, что на том, кто тебя вообще трахать будет, мы сошлись. Не дёргайся.

Он толкается в меня бёдрами, медленно, но с силой. Его член скользит по моему лону, и я чувствую каждую деталь.

Всё сжимается внутри – от неожиданности, от остроты, от нарастающего жара.

Я выгибаюсь. Как будто это единственный способ выдержать этот контакт. Но лишь сильнее вжимаюсь в мужчину.

Всё сосредотачивается на том, как член скользит по лону. Как давит головкой на клитор, вызывая вспышки под кожей.

Всё вибрирует внизу, пульсирует. Отзывается на эту интимную близость лавой в крови.

Барс двигает свою ладонь ниже, задевая пальцами мой клитор. Всего одно движение – и меня прошибает. Колени предательски подгибаются.

– Не сжимайся, – рычит он властно. – Наполную трахать будут потом. Сейчас – демоверсия.

Я не знаю, что страшнее – слова или то, как от них внутри разгорается пульс. Меня кидает в жар.

Предрассудки – выжжены. Словно он их стёр. Как будто у меня нет прошлого. Только этот момент.

Мысли пытаются подняться, всплыть, но тонут. В желании. В тяге. В непонятной, необъяснимой жажде, которую я никогда не чувствовала, но теперь – не могу унять.

Вода стекает по коже, и уже неважно, горячая она или холодная. Всё тонет в ощущении.

Дыхание срывается, становится рваным, как будто я не могу дышать полноценно.

Я задыхаюсь, пальцы упираются в кафель, пытаясь удержать хоть какую-то опору, хоть какой-то остаток здравого смысла. Но его пальцы уже между моих ног.

Самир ласкает мой клитор, круговыми движениями разгоняя огонь. Я всхлипываю. Это слишком.

Его член скользит всё быстрее по лону. Надавливает, заставляя трепетать от каждого толчка.

Я сжимаюсь, опасаясь боли. Опасаюсь одного толчка, когда он войдёт в меня…

Но Барс держит слово. Его член скользит только по складкам, не пытаясь ворваться внутрь.

Но и этого достаточно, чтобы меня начало потряхивать от возбуждения. Ощущения острые, сильные.

– Не дёргайся, – шепчет он хрипло.

И снова толкается, бьёт по клитору головкой. Я вскрикиваю, теряю опору, но его рука хватает меня за талию.

Он двигается. Жёстко. Быстро. Член скользит с влажным трением. Мужчина чуть отстраняется, возвращает пальцы на клитор.

Он трёт, сильно, целенаправленно, будто хочет меня сломать, раздербанить, довести до грани.

Его ласка постоянно меняется. То членом давит, то пальцами. Меняет ритм, угол…

Он сводит меня с ума. Заставляет захлёбываться в стонах и ощущениях. Сгорать от нетерпения.

– Пиздец, как ты течёшь, – рычит он. – Водопадом льёшь на мой член.

Возбуждение растёт, набухает изнутри, как буря. Вены пульсируют, грудь вздымается.

Я больше не контролирую себя – стону, выгибаюсь, хватаюсь за его запястье, вцепляюсь.

Пальцы на клиторе ускоряются, он находит эту точку, давит, массирует. Всё тело сжимается, толчки будто взрывают меня.

И всё становится невыносимо. Хочется кричать – но рот открыт беззвучно. Хочется остановиться – но тело само подаётся навстречу.

Я зажмуриваюсь, не в силах больше. Внутри всё рвётся. Волнует. Захлёстывает.

Толчки становятся грубее. Ритм – хищный, целеустремлённый. Его тело движется с силой.

Барс сжимает мой подбородок, разворачивая лицо в сторону. А после набрасывается с голодными поцелуями.

Я отвечаю, теряясь в ощущениях. Их так много. Толчки. Пальцы на клиторе. Горячий язык в моём рту.

Всё смешивается, закручивается. Кожа доходит до максимальной чувствительности. Даже колебания воздуха усиливают возбуждения.

Пальцы впиваются в моё бедро – крепко, резко. Каждое движение отзывается током, вибрацией по телу.

Я больше не держусь. Тело ведёт само себя. Оно дрожит, судорожно выдыхает, изгибается, будто пытается вырваться – и не может.

Внутри всё скручивается. Готово сорваться. Всё заполняется жаром, тяжестью, натянутой до предела.

– Самир… – срывается всхлипом. – Я…

– Кончай, пташка.

Давление. Движение. Сила. Всё совпадает в одной точке. И срывает. Меня разрывает на части.

Я вся – вспышка. Пульсация. Свет в темноте.

Оргазм накрывает, разрывая меня на части. Больше нечем дышать. Сердце разрывается от напряжения.

В какой-то момент чувствую, как тело мужчины дёргается. Он глухо выдыхает. Наваливается.

Что-то тёплое разливается по коже, мускусный аромат заполняет лёгкие.

Поток воды быстро смывает следы того, что только что произошло.

Но из души этого уже не убрать.

Я медленно возвращаюсь в сознание. Вода всё так же льётся сверху, шумит в ушах. Мышцы не слушаются. Колени подкашиваются.

Сердце гудит, как сломанный метроном – сбивчиво, громко. Ладонь медленно поднимается к лицу.

Провожу по коже пальцами, словно стараюсь стереть воспоминания. Ощущаю себя потерянной.

Барс отходит. Я слышу, как он двигается, но не сразу осмеливаюсь посмотреть.

Он стоит боком ко мне, прямо под потоком воды. Вся она стекает по его телу, подчёркивая каждую мышцу.

Он стоит такой спокойный и отстранённый… Хотя только что этой своей штуковиной ко мне лез!

Я сглатываю. Что, чёрт возьми, это было?! Почему я не остановила?! Почему мне не хочется кричать?!

– Жива? – усмехается Барс, его взгляд скользит по мне. – Получше твоего массажёра, да?

Я вспыхиваю. Мне срочно надо выбраться отсюда. Сейчас же. Пока не взорвалась.

Я резко делаю шаг назад, подальше от него и его ухмылки, и поскальзываюсь.

Ступня уходит вбок, душевой гель под ногами делает своё дело – я взвизгиваю, руки взмывают вверх. Мир накреняется, воздух режет лёгкие.

Но я не падаю. Барс перехватывает меня. Одно мгновение – и я уже в его руках.

Моё лицо оказывается у него под подбородком. Я ощущаю его дыхание, стук сердца, запах кожи.

Жар накрывает по новой, но уже другой – лихорадочный, панический.

– Аккуратнее, – усмехается он. – Что ты за бедовая такая, а?

– Пусти, – пищу я. – Мне надо… Надо!

Барс скалится, но отпускает. Я выскальзываю, почти выпадаю из душевой.

Спотыкаюсь, хватаюсь за полотенце. Обматываюсь им, словно это поможет.

Плевать, что не нанесла кондиционер для волос. Я даже нормально не пришла в себя. Но пора сматываться.

Очень пора!

Я выскакиваю из ванной, кутаясь плотнее. Пульс скачет, ноги ватные, лицо до ушей пылает. И тут взгляд цепляется за чемоданчик.

Он стоит в коридоре. Мой родненький! Я думала, он сгинул в камере Барса! А теперь он здесь.

Сердце колотится, но уже не от паники, а от дикой, иррациональной радости.

В голове звучит скрипка и хор из старых итальянских фильмов, когда происходит воссоединение семьи.

– Мой ты родненький, – шепчу я со слезами радости.

Я подскакиваю к нему, падаю на колени, расстёгиваю с трепетом. Аккуратно осматриваю всё.

С удивлением понимаю, что вещи не испачканы в той странной пене, что случилась из-за взрыва.

Подумаешь, случайно собрала мини-бомбу из женских принадлежностей.

Да и вообще – это не я проблемная, это мир не готов к такому уровню организации, как у меня!

Я роюсь, пытаясь понять, что я вообще в панике бросала туда. Вещей мало, зато куча канцелярии.

Ну… У меня не то, чтобы было много времени подумать тогда!

Но я всё же нахожу зелёный сарафан. Лёгкий, струящийся, с тонкими бретелями и пуговицами спереди.

Я хватаю его и заскакиваю в ближайшую спальню. Захлопываю за собой дверь, на автомате стаскиваю полотенце и натягиваю сарафан.

Смотрю на себя в зеркала, боясь, что сделала что-то не так. Вдруг пуговку пропустила? А у меня нет желания снова демонстрировать свои формы Самиру!

Но всё хорошо. Сарафан подчёркивает талию, юбка слегка колышется. Выгляжу я прилично.

Только губы пухлые и красные после поцелуев мужчины. А подбородок с лёгким алым следом от его щетины.

Всё внутри вспыхивает, накатывает воспоминаниями того, что случилось в душевой.

Я стараюсь успокоиться. Убрать лишние воспоминания. Ничего не было. Да, именно!

Была просто слишком горячая вода. Перегрелась. Начались галлюцинации. Мне показалось. Мне всё показалось.

Влажные волосы я прячу под полотенце, с опаской выхожу из спальни. Аккуратно направляюсь на первый этаж, к кухне.

Дико хочется пить. Я открываю холодильник, доставая бутылку минералки. Замечаю, что полки ломятся от еды.

Люди Барса, видимо, не только калечить умеют. Подготовились, молодцы. Браво, бандитский кейтеринг.

Но желудок в этот момент заявляет о себе протяжным «спаси меня». Меня скручивает, как будто внутри комок.

На автомате хватаю яйца, молоко, сыр, помидоры. Хочу хоть что-то приготовить себе.

Быть похищенной дважды за день, а потом умереть от голода – совсем позорно как-то.

Бросаю всё на сковородку, перемешивая. Успеваю приготовить себе ужин, когда раздаются шаги Барса.

Я оборачиваюсь. И понимаю, что сегодня моя нервная система точно до финала не доживёт.

Мужчина спускается по лестнице. Его волосы влажные, капли поблёскивают на мощном теле.

На мужчине только полотенце, завязанное на бёдрах. Совсем ничего не скрывающее!

Ну что за любовь к эксгибиционизму, а?!

– Так! – вскрикиваю, в панике делая шаг назад. – Я кое-что решила!

Он усмехается, всё ещё спускаясь, как тигр с пьедестала:

– Уже страшно, пташка.

– Раз мы живём вместе, то нам нужны правила. Понятно?! Условия! У нас будут правила того, как ты должен себя вести!

– Раз мы живём вместе, то нам нужны правила. Понятно?! Условия! У нас будут правила того, как ты должен себя вести!

Я усмехаюсь. Медленно. Протягиваю руку к узлу полотенца, подтягиваю, чтоб крепче держался.

Иначе тут сейчас кое-кому плохо станет – скромница-пташка в обморок вот-вот грохнется.

Веду челюстью, осмысливая сказанное. Решила, что может здесь командывать и правила устанавливать?

В моём доме. Мне. Правила.

Кто-то слишком в себя поверил. Но вместе с этим – заводит. Ещё как.

Вот эта её попытка хоть как-то держать дистанцию. Вздернутый носик и игра в сопротивление.

Охуенно вставляет.

Но придётся крылья пташки подрезать.

– Здесь существуют только мои правила, – произношу твёрдо. – Я – трахаю тебя где хочу. Ты – подмахиваешь.

– Это… Ты… Нет! – она взвизгивает, вспыхивает.

Смотрю, как глаза мечутся, как грудь подскакивает от злости и смущения. А сарафан, сучка, тонкий. Без белья.

Я это уже приметил. И то, как соски чуть проступают сквозь ткань, тоже.

Становится жарко.

Сука.

Она не понимает, что делает. Как двигается. Как смотрит. Как вся эта её комичность – хрустальная защита – только больше провоцирует.

Губы у неё припухшие после поцелуев. След от щетины – мой, блядь, отпечаток.

И она теперь вся – как ходячее напоминание, как хорошо было её трахать. Пусть и без проникновения.

Пташка отворачивается, я скольжу взглядом ниже. Сарафан обтягивает её упругий зад.

Есть в ней что-то, сука. Ведьма. Вроде глупая, дёрганая, бойкая. А хочется. Жёстко. Постоянно. Голодно.

Как будто запустили процесс, и теперь обратно не выключить.

– Послушай, – она стучит ногтем по столешнице. – Ну ты же вроде адекватный…

– Вроде? – я приподнимаю бровь, делаю шаг ближе.

– Иногда я в этом сомневаюсь!

Я охуеваю. Девчонка, которая ебнула похитителей, устроила химическую атаку с пеной и таскает с собой мягкие, блядь, наручники – мне она будет про адекватность задвигать?!

Да она ходячий диагноз. Но при этом…

Сука.

Цепляет. И чем больше пиздит, тем сильнее тянет. Вместо того чтобы послать, зажать, закрыть – я стою и слушаю.

– Мы не с того начали, – вздыхает. – А я ужин приготовила. Ты голодный? В плане еды!

Опа. Вот это поворот. Походу, у девчонки мозги есть. Причём не только в панике работают.

Выворачивает тему ловко, чётко, ломая мои пошлые фразы. Значит, не такая уж и невинная.

Киваю. Усаживаюсь за барную стойку. Наблюдаю, как она суетится.

Юркая. Маленькая. Ходит туда-сюда, ставит тарелки, двигает ложки, салфеточки складывает, хотя руки дрожат.

– Отравить меня решила? – усмехаюсь, наблюдая, как она ставит тарелки. – Хуёвое решение, пташка. Большой срок дадут.

– Я свои отпечатки сотру и сделаю вид, что ты сам себе яд подсыпал, – фыркает, даже не глядя.

Я выгибаю бровь. Вот это перемены. Обычно смущённая, она сейчас в остроумии упражняется?

Охуеть. Членом до оргазма довёл, и она сразу наглее стала?

Вот, сука. Не зря говорил – от баб всегда проблемы. А когда трахаешь их – начинают наглеть.

Смотрю. Присматриваюсь.

Как плечами ведёт – чуть напряжённо. Как спину держит – ровно, будто боится, что её сейчас снова зажмут.

И взгляд. Блядь. Взгляд избегает. Не прямо в лицо. А то в сковороду, то в руки, то в тарелку.

Она смущается.

Вот оно. Не наглость. Не вредность. А это дурацкое девчачье «я не знаю, как себя теперь вести».

Щёки пылают, уши красные, глаза не поднимает – классика. Только прикрывает всё это зубками и фразочками, чтоб я не догадался.

Я всматриваюсь в её смущение. Наслаждаюсь. Смакую.

Когда пташка оказывается рядом, я не сдерживаюсь. Резко сдёргиваю с её головы этот её ёбаный тюрбан.

Полотенце летит вбок, как сброшенный флаг капитуляции.

– Эй! – ахает она, чуть пошатнувшись.

Влажные волосы распадаются по плечам, обрамляя круглое лицо. Вот так, бляха. Так лучше.

Теперь её огненные волосы оттеняют румянец на бледных щеках.

– Что ты творишь?! – шипит она, выпрямляясь.

– Ещё одно правило дома, – цежу. – Ходишь так, как я скажу.

– С распущенными волосами?!

– Ты права. Скромно как-то. С распущенными волосами и голой.

Она вспыхивает. Секунда – и пылает вся. Щёки – ярко-красные. Уши – алые. Даже лоб покрылся пятнами.

Румянец сползает по шее, вниз. Медленно. Красная дорожка к ключицам, дальше к груди. Туда, где сарафан едва держится на тонких бретельках.

Интересно, насколько сильно она сейчас пылает? До сосков доходят эти багряные пятна?

Меня перекрывает. Жажда. Хищная, тянущая, чёртова похоть, которую она сама и разбудила.

– Нет! – цедит она, дрожа. – Я как раз другое предложить хотела! Чтобы ты одетым ходил! И не размахивал тут своей… Своей штучкой!

– Штучкой? – усмехаюсь. – Вроде размеры ты уже оценила.

– Ну… Штуковиной. Штуковищем! Штучищем! Не знаю, сам выбери прозвище для твоего… Этого!

– Ладно, пташка. Давай так: я хожу одетым, ты – раздетой. Справедливо. Вроде заебись план?

Она вскидывается, глаза расширяются, как у совы под амфетамином. Губы приоткрываются – и тишина. Даже слов нет.

Пташка пыхтит. Что-то себе под нос бурчит, шевелит губами, а сама омлет по тарелкам раскладывает с таким видом, будто сейчас соль мне туда мстительно всыпет.

Каждый раз бросает на меня взгляды – недовольные, колючие, но слабые.

Беру вилку. Медленно. Пробую. И зависаю. Пиздец. А даже ничего так.

Нет, ну не ресторан, конечно, но омлет – мягкий, нежный, сыр тянется, помидоры внутри чуть тёплые, а не разваренные.

Вкусно. Реально вкусно. Как домашняя еда после драк и ада. Простая, но охуенная.

– Ну как? – спрашивает, поглядывая на меня с осторожным ожиданием. – Нормально?

Ждёт, блядь. Вся сжалась, будто от оценки жизнь зависит. Я киваю.

– Заебись, – хвалю. – Точно заберу тебя в тюрягу. Будешь мне нормальную хавку готовить.

– А разве там плохо готовят?

– Терпимо. Но это не то. У тебя, оказывается, есть способность хоть к чему-то.

– Эй! Я и перевожу нормально! Между прочим, Демид Макарович оценил мои умения как помощницы!

– Самойлов?

От его у меня внутри всё херачит. В одну секунду омлет превращается в картон. Рот пересыхает. Вкус – злой, металлический.

Этот уёбок всё ещё трётся возле пташки?

В груди уже пульсирует. Не просто раздражение – злость. Жгучая. Прямая. Плотная, как цемент.

Разрывает терпение на шматки, обжигая самое нутро. Выкручивает злость на максимум.

Сука. Я ему чётко сказал, чтобы держался от моей девки подальше. Пусть себе свою чумную найдёт.

Не послушал? Отлично. Значит, блядь, по-другому ему мысль донесу.

– Ты дальше с ним общаешься? – цежу.

Давай, пташка. Продолжай. Дай мне повод заодно разобраться, с кем ты ещё «умения» свои демонстрировала.

– Он пока не звонил, – она качает головой. – Но оценил, я уверена! И похвалил! Так что я могу быть помощницей.

– Твой максимум — помогать мне со стояком, – бросаю.

– Ты… Ужасный. Отвратительный. Обесценивающий!

Она вскакивает. Стул отъезжает назад со скрипом. Пташка стоит – маленькая, растрёпанная, с трясущимися плечами.

Губа подрагивает. Глаза блестят. Ещё секунда – и слёзы хлынут.

Пальцы судорожно сжимаются. Смотрит на меня, как на чудовище. И от этого внутри щёлкает.

Блядь. Вот поэтому я с бабами в долгую и не иду. Потому что потом вот это – сопли, губы, слёзы.

И тягущее ощущение внутри, что ты хуйню натворил.

– Сядь, – чеканю.

– Не сяду, – мотает головой, всхлипывает. – Я…

– Сядь, пташка. Согласен, хуёво фразу сформулировал. Перегнул.

Она смотрит. Молча. Губы дрожат. Нижняя уже чуть поджата, но всё равно подрагтвает.

У пташки заебись способность. Один взгляд – и я себя ебанатом чувствую.

Блядь. Выдыхаю. Медленно. Глубоко. Потому что знаю – одно неверное слово сейчас, и у неё начнётся истерика.

А я не умею в такие разговоры. Меня с них тошнит. Всегда тошнило.

– Извиняюсь, – выдавливаю. – Это была хуёвая ремарка. Не сомневаюсь, что ты дохера в чём ещё талантливая.

Она моргает. Смотрит, будто не верит, что это прозвучало.

– Это очень неприятно, Самир, – шепчет тихо.

– И я не из приятных людей, пташка. Давай так. Скажи, чё тебе надо – я это организую. В качестве извинений.

Всё просто. Деньги, вещи, помощь – не вопрос. Сделаю. Откуплюсь. Закрою. Забыли.

Так всегда проще. Без соплей. Без душевных разговоров. Без вины, которую потом неделю носишь.

Всё в этом мире можно решить. Или купить. Или убрать.

И мне не надо разбирать чужую боль, если могу просто перекрыть её какой-то подачкой.

Пташка кривит губы, смотрит на меня недовольно. Пыхтит тише, будто собирает слова на ответ.

Уже готовлюсь к тому, что сейчас в отказ пойдёт. Притворится, что ей ничего не надо.

Мол, выше моих подачек и вообще не об этом.

Я ж знаю эту породу. Привыкли лапками своими выскальзывать, глазки строить, а как к делу – так сразу в слёзы и «я ж не такая».

– О, – пташка приоткрывает губы, голос тихий, но ровный. – Хорошо. Договорились.

И у меня внутри будто замыкание происходит. В мозгу коротит.

Чего, блядь?

Я на неё смотрю и не верю. Я ж уже заготовил целую тираду, чтобы уведить.

Практически как сейчас будет ломаться, как надо переехать, дожать, додавить… А она удивила.

В очередной раз весь план сломала.

– Я даже знаю, что хочу, – она прищуривается, и уголок губ чуть дёргается. – И ты это выполнишь, раз пообещал.

– Хуйню ты загадала, – недовольно бурчит Барс. – Лучше бы шмотки или бряскальца попросила.

Я не могу сдержать улыбку. Она просачивается сквозь кожу, поднимается откуда-то из грудной клетки, тёплая, дерзкая, настоящая.

Господи, он такой… Ну такой нахмуренный, до нелепого злой.

Щёки вспыхивают, я тут же прикусываю губу, отворачиваюсь, пряча эту глупую, идиотски-радостную гримасу.

Поворачиваюсь обратно к кофемашине, нажимаю кнопки. Моторчик гудит, и по капле, по одной, коричневая жидкость стекает в кружку.

Густой аромат свежего кофе тут же заполняет комнату, будто обволакивает, касается кожи.

Я не понимаю, почему мне так хорошо. Хорошо рядом с этим хмурым, огромным, пугающим мужчиной.

Сейчас он сидит, ворчит себе под нос, мрачнее грозы, а я чувствую, как под рёбрами бурлит не страх, а что-то другое.

Может, я просто выспалась? А может, с ума схожу. Или просто впервые за долгое время – в безопасности.

И даже пою себе под нос. Негромко, чуть слышно, почти шёпотом.

Поворачиваю оладьи на сковородке, следя, чтобы не пригорели. Вдыхаю сладкий аромат.

– Я теперь понимаю, почему Самойлов мог тебя хвалить, – скалится Барс. – С тобой нихера сделки нельзя заключать.

– Эй!

Я резко поворачиваюсь, лопатка в руке застыла. В горле – взрыв: раздражение, обида, желание дать пощёчину этим словам.

Но в это же время где-то глубоко внутри тёплый шорох: маленькое довольство, почти смущение, от того, что Самир меня похвалил.

Было больно вчера. Его слова – резанули, как стеклом. Не потому, что он хотел обидеть – у него свой стиль, это его язык – но удар попал точно в цель.

– Между прочим, всё честно, – я взмахиваю лопаткой, тесто брызжет, и пар поднимается к носу. – Ясно? Ты сказал всё, что я хочу? Ну я и озвучила.

– Но ты, бляха, выкрутила всё, – бросает Барс. – Пиздец. Не ожидал от тебя такого.

– Футболка тебе, знаешь ли, очень идёт.

– Мне идёт трахать тебя.

Я замираю. Как только его пошлость прорывается в воздух, словно шлёпает по лопаткам, я резко отворачиваюсь, будто меня ударило током.

Щёки вспыхивают, уши моментально наливаются жаром, и, чёрт побери, я ненавижу то, как резко во мне всё реагирует.

Внутри что-то съёживается, но одновременно расцветает – парадокс, который невозможно объяснить логикой.

Я торопливо переворачиваю оладьи. Украдкой бросаю взгляд через плечо.

Барс сидит, взъерошенный после сна. Волосы торчат в разные стороны, на шее красная полоска от подушки.

И главное – он одет!

Вот прям полностью! Футболка, штаны. Ни капли торса, ни единого бедра, ни одной пугающей линии мышц.

Прекрасный комплект! Сдержанный, функциональный, почти благопристойный.

Я едва сдерживаю победную улыбку. Слава тому, что сегодня он не решил устраивать утреннюю обнажённую демонстрацию.

– Не моя вина, что ты не дал дополнительные условия, – цокаю, пряча довольство за полу-невинным тоном. – Между прочим, ты меня обидел.

– Блядь… Пташка, раз прокатило. Начнёшь дальше нагнетать и на совесть капать – херово закончится. Уяснила?

– Я не капаю. Я лишь озвучиваю факты. Ты обидел меня. Потом захотел извиниться. И позволил любое желание. Я лишь этим воспользовалась.

Я перекладываю оладьи на тарелки. Одну ставлю перед собой, другую – перед Барсом.

Чуть улыбаюсь. Почти неосознанно. Мне спокойно рядом с ним. И это пугает даже больше, чем он сам.

Он же не изменился. Такой же угрюмый. Такой же огромный. Накачанный, тяжёлый, будто собранный из камня и злости.

Во взгляде у него всё ещё пляшет то самое пламя – обжигающее, тёмное, неуправляемое.

Но внутри меня не дрожь, а трепет. Я не понимаю, как он это сделал. Как из монстра он вдруг стал кем-то, рядом с кем не хочется бежать, прятаться, исчезать.

Может… Всё дело в том, что он повозил своей штуковиной по мне в душе?

О боже.

Я чуть не роняю вилку. Воздух в кухне становится гуще, горячее. Внутри всё сжимается от стыда, от жара.

Нет, не в этом дело.

Я делаю глоток кофе, прячу взгляд. Не в его пошлости, не в его напоре, не в том, что он прижимал меня, давил, сводил с ума.

А в том, что он не пошёл дальше.

Самир дал слово – и сдержал. Не сорвался. Не воспользовался. Не лишил меня невинности, хотя мог.

И даже про «подарок» не забыл. А это, как бы ни странно звучало, дало мне ощущение защищённости.

Я знаю, насколько это странно. Абсурдно даже. Доверять уголовнику.

Но чёрт возьми, именно это и переворачивает всё.

Важнее другое – он сказал, и он сделал. Без выкрутасов. Без попыток переиграть. Просто исполнил то, что пообещал.

А это уже кое-что говорит о человеке. О характере. О внутреннем стержне.

Я не знаю, сколько людей в моей жизни держали слово вот так. До конца. Без манипуляций.

– В поварихи заделалась? – усмехается Самир, разрезая оладьи. – Зачётно. Но не спасёт.

– Я голодная, – фыркаю. – А есть одной и не поделиться – некрасиво. Мог просто поблагодарить.

– Мог просто доставку из рестика заказать.

– Ну, тогда в следующий раз и заказывай! Ни грамма тебе не приготовлю.

– Нихера, пташка. Мои харчи используешь – мне процент полагается.

Я закатываю глаза. Господи, до чего он раздражающий. Вот просто до мелкой дрожи.

– Ешь-ешь, – подгоняю его, подталкивая тарелку ближе. – А после я жду свой телефон.

– Чтоб я ещё хоть раз с тобой связался, – рычит он.

А я улыбаюсь шире. Потому что, ну сказал же: «что хочешь».

Кто виноват, что я умею формулировать желания? Это ведь не моя вина, что я – мастер юридических конструкций в быту.

У меня двадцатилетний опыт договоров с бабушкой. А она пострашнее всяких уголовников!

– Я хочу, – сказала я тогда Барсу. – Чтобы завтра утром, после того как я высплюсь в отдельной спальне в одиночестве, ты вышел в одежде. Сразу перед тем, как дать мне телефон для связи с близкими. И отпустить в университет по делам. О, и перед тем как…

Желание получилось отличным.

Я искренне радуюсь. Потому что – барабанная дробь – мои мозги наконец-то заработали. Проснулись.

Вышли из режима «барсошока» и включили здравый смысл.

До этого я, конечно, конкретно плыла. Ну правда. Я не прям бедовая, не дурочка с фантиком вместо головы.

Но, клянусь, у этого мужчины какая-то адская аура. Точнее, не аура – а огнемёт.

Выжигает все адекватные мысли, оставляя только один инстинкт самосохранения. А я разве виновата, что он у меня с изюминкой?

А сейчас – наконец нормальное утро. Нормальные мысли. И нормальный маршрут.

Я еду в университет. Да, с двумя амбалами, которые явно выигрывают в номинации «головорез года».

Но мне пофиг. Честно. Потому что я еду учиться!

Я даже не сержусь, что еду с охраной. Потому что, во-первых, не дура. Ясно же: кто-то напал на меня не просто так.

А если ещё раз попытаются? Нет, уж лучше два молчуна с арсеналом в подмышках, чем снова химия, взрывы и страх.

А во-вторых – ничего не затмит эту радость. Радость от возвращения туда, где я чувствую себя собой.

Университет – это мой воздух. Я обожаю учиться. Эти тонкие переходы между смыслами, интонациями, культурными кодами.

– До свидания, – киваю я вежливо амбалам, выскакивая из машины.

Прохладный воздух ударяет в лицо, пробирается в лёгкие. Я вдыхаю глубже. Направляюсь в сторону нужного корпуса.

Я успеваю перед парами даже купить себе чай в киоске и поболтать с однокурсниками.

Но на душе тревожно. Потому что найти Марго у меня не получается. Она сейчас учится на другом потоке, но я точно знаю её расписание.

Вплоть до перерывов. Мы всегда пересекались хоть на пару минут. Но сегодня – ничего.

Нет её. Ни на паре, ни в буфете, ни у старых диванов на третьем этаже, где она обычно оккупирует розетку.

Я проверяю. Снова. И снова. Блокнот, чат, глазами шарю по толпе. Ноль. И дозвониться не получается.

И внутри меня начинают ползти холодные мурашки, будто под кожу кто-то залез ледяными пальцами.

Это бред. Я знаю. Она сильная. Марго – это ураган в теле девушки с идеальной подводкой.

Она язвит, как дышит. Её язык способен сжечь дотла любого, кто рискнёт тронуть её. Она не даст себя в обиду.

Но именно это и пугает. Потому что, если уж она не отвечает – значит, что-то серьёзное. Очень серьёзное.

Я сижу на паре, но завитки перед глазами размываются, будто кто-то пролил воду на страницу. Перевод не идёт. Слова путаются.

Может, попросить Барса? Я прикусываю ручку, замираю.

Самир же может. Для него это как щелчок пальцами. Он легко найдёт всю информацию, что случилось с Марго.

Но страшно представить, какую цену он за это назначит. Самир не из тех, кто делает что-то просто так.

У него стиль: забраться в голову, в тело, в самую суть и выжать до капли.

Вспоминаю душ. Как его ладони скользили по моему телу. Уверенно, властно, так, будто я – его собственность.

Как он прижимался, как шептал гадости, как дразнил, испытывал, пробовал, ломал мои границы.

Внутри всё сжимается. Щёки полыхают. Сердце выдаёт дикий темп.

Будто сейчас, здесь, в середине скучной лекции, я снова окажусь прижатой к плитке, с его руками между бёдер.

Боже, как он меня трогал.

Я вжимаюсь в спинку стула, прикрываю глаза. Нет-нет. Нельзя думать об этом. Нельзя.

Выдыхаю. Глубже. Ровнее. Сосредоточься. Возьми себя в руки. Нужно заняться переводом.

Открываю глаза, фокусируюсь на тетради. Вязь снова пляшет перед глазами, но теперь я держу себя жёстче.

Перевожу на английский. Сложно. Голова сопротивляется, мозг скрипит, но я не сдаюсь.

У меня есть планы. Большие. Настоящие.

Не просто закончить универ, не просто выжить между парами и мелкими катастрофами.

Я хочу на стажировку. На престижную, заграничную, стажировку с тоннами тестов, конкурсом и бешеным отбором.

Её дают только лучшим. Тем, кто умеет не просто переводить, а дышать языком, мыслить в нём.

Я хочу туда. Потому что если я туда попаду – всё изменится.

Это будет старт. Ключ к новой жизни. С хорошей зарплатой и огромной перспективой.

У меня нет связей. Нет родителей, звонящих знакомым. Нет кого-то, кто подмажется или «порешает».

Всё, что у меня есть – это голова, язык и труд.

Зато я умею пахать. Упёрто. Системно. До слёз и головной боли. И если мне дают шанс – я цепляюсь зубами.

Так что сейчас – ни Барс, ни душ, ни воспоминания. Всё за пределами сознания. Только текст. Только вязь.

Я сосредотачиваюсь. Стираю прежнюю строку, пишу заново. Подбираю точный глагол. Фраза обретает форму.

Ровно со звонком я ставлю финальную точку. И тут же тянусь собирать листики у соседей – мы пишем по группам.

Стопка растёт, хрустит бумагой в руках. Я поднимаюсь, несу её преподавателю.

– Отлично, отлично, – профессор кивает, поправляя очки на переносице. – Вы пропустили несколько пар, Пташина.

– Знаю, – поджимаю губы. – Я заболела сильно. Буквально не могла выйти из квартиры.

И ведь это даже не ложь! Сначала я была заперта в душной камере Самира. Потом – пряталась у Марго. Потом – снова в лапах Барса.

– Понимаю, – профессор смотрит на меня с мягким сочувствием. – Но дело в том, Эвелина, что мир не стоит на месте. Пока вы отвлекаетесь…

– Остальные двигаются вперёд, – заканчиваю за него, выдыхая. – Я помню это.

– Ну и отлично. Просто я как раз составлял первичный рейтинг учеников на этот семестр. И вы спустились на три пункта.

В животе что-то скручивается, как узел из проволоки. Холодно. Тянуще.

Щёки бледнеют, пальцы цепляются за обложку блокнота так, будто он способен удержать меня на плаву.

Опуститься в рейтинге – выйти из круга приоритетных людей на стажировку.

Рейтинг – не единственный путь попасть на стажировку.

Но для крупных работодателей, для международных бюро – он как сигнал: «вот на кого стоит тратить время».

Никто не будет читать сотню анкет. Они берут тех, кто в топе. Пятёрка – идеал. Десятка – шанс. Всё, что ниже, – туман.

А я – только что вывалилась из десятки.

Всё внутри обваливается. Я стараюсь не показать, как сильно это бьёт. Всё это время, пока я спасалась, защищалась, пряталась – другие двигались.

– Я всё исправлю, – вырывается из меня. – Больше не пропущу.

– Надеюсь. У вас большое будущее, Пташина. Если вы не позволите обстоятельствам тянуть вас на дно.

Я часто киваю, раз за разом, будто этим можно укрепить обещание. Я сделаю всё.

Плевать на страх. Плевать на Барса. Плевать на хаос, который заполнил мою жизнь.

Барс – это временная помеха. Временное помешательство.

Он – сбой в системе. Ошибка в алгоритме. Страшная, жаркая, опьяняющая ошибка, от которой ещё не отошли нервы.

Я выхожу из аудитории с головой, полной какофонии. Мозг цепляется за мысли, как за края обрыва.

Направляюсь в библиотеку, когда мой телефон начинает вибрировать. На экране высвечивается «Самойлов».

Ох.

Сердце пропускает удар, потом начинает лупить. Внутри всё сжимается в маленький, плотный шар тревоги. Зачем он звонит?

– Алло? – тяну я, голос предательски дрожит.

– Подъезжай в офис, – чеканит мужчина.

– Но…

– Сейчас. И в твоих интересах сделать так, чтобы Барс не узнал об этой встрече.

Слова Самойлова не просто звучат в голове – они взрываются там. Пульсирующим эхом, обжигающим.

Я замираю посреди коридора, студенты проходят мимо, кто-то смеётся, кто-то спорит, а я – стою в своей воронке паники.

Я не понимаю, что шокирует меня больше. То, что Самойлов только что отдал приказ, как будто я его подчинённая?

Или то, что я, черт возьми, собираюсь выполнить его?!

Безумие. Настоящее, сертифицированное, с печатью психдиспансера.

Мой внутренний голос уже орёт, захлёбывается матами и размахивает табличкой «стоп».

Но мне плевать. Потому что любопытство захватывает меня с головой, отрезая любые здравые мысли.

Что могло случиться? Почему он мне звонит? Почему именно сейчас? Почему не говорить Самиру?

Что он знает такого о Барсе, чего не знаю я? Что за страшный, мерзкий, ужасный, потенциально смертельный секрет он хочет вывалить мне на стол?

Ведь не станет звонить Самойлов просто так… Вдруг он хочет рассказать что-то важное?

Любопытство зудит под кожей. Как аллергия. Как зависимость. Оно не даёт дышать, не даёт мыслить чётко.

И поэтому вот самый шокирующий момент – у меня получается обмануть охрану Барса!

Чудо. Чистейшее, лоснящееся, настоящее чудо – иначе я не могу объяснить этот факт.

Ну или, быть может, это не чудо, а то, что никто в здравом уме не ожидает, что похищенная девочка решит сама сбежать от охраны.

Ну вот зря они меня недооценили!

Я всего-то сообщаю, что иду в библиотеку до вечера, мол, буду корпеть над арабскими идиомами.

И амбалы не проверяют, что вместо того, чтобы зайти в корпус, я спокойно выхожу с противоположной стороны.

Полчаса в дороге до офиса. Тридцать долгих минут, пока внутри всё горит. Любопытство не просто гложет. Оно прожигает.

Интерес щекочет грудную клетку изнутри. Как будто там внутри сидит зверёк, который чует запах тайны и уже скребётся, чтобы вырваться наружу.

Я выхожу из лифта. Меня сразу встречает секретарша, проводя в конференц-зал.

И – о чудо – ждать не приходится. Самойлов уже там.

Вот она, разница.

Прошлый раз – я стремилась его увидеть. Сидела, дрожала, ждала, надеялась.

Теперь я – нужна зачем-то. И поэтому он уже здесь, а не оставляет томиться.

– Демид Макарович… – тяну неуверенно. – Я…

– Отлично, ты здесь, – мужчина усмехается. – Садись, нужно эти все документы проверить.

– Эм… Что?

Я растерянно смотрю на мужчину, не понимая. А он возвращает всё внимание к бумагам.

Его рубашка расстёгнута у горла, рукава закатаны до локтей. Крупные, жилистые руки держат стопку бумаг, пальцы чётко и быстро листают документы.

Весь длинный стол завален бумагами. Папки, распечатки, список с пометками красной ручкой.

– Ты вроде арабский изучаешь? – хмыкает он, не отрываясь от документов. – Вот. Вперёд. Нужно эти документы перевести.

– Я не понимаю, – выдыхаю. Всё внутри мешается: тревога, злость, недоумение. – При чём здесь… Вы сказали, что это касается Барса.

– Разве? Уверен, я ничего подобного не говорил. Я контролирую свои слова, Эвелина.

– Но… Вы сказали, что эта встреча должна быть тайной. Что Барс не должен узнать. И что…

Ох. Осознание прошибает внезапно. Внутри всё вскипает так, будто кто-то подлил кипятка в вены.

Он. Меня. Обманул.

Самойлов сидит, ухмыляется, а у меня внутри всё сжимается в плотный тугой ком. Это был трюк.

Те слова, угроза, голос, который пронзал до костей – всё это было просто способом заманить меня сюда, чтобы…

Чтобы я занялась переводом?!

– Вы сами упомянули Барса! – вскрикиваю я недовольно.

– Потому что вряд ли Самир будет рад нашей встрече, – морщится Самойлов, перекладывая листы. – А пока у нас с ним совместная работа – нет нужды возрождать старую вражду.

– Но… Вы обманули меня!

– Ты сама была рада обмануться, Эвелина. Главный обманщик в нашей жизни – мы сами. А теперь, займись делом. Помнится, ты сама стремилась на меня работать.

Я открываю рот – и закрываю. Потому что не знаю, что сказать. Потому что он прав. И от этого – ещё хуже.

Я аккуратно опускаюсь в офисное кресло, не зная, что делать. Это не та встреча, на которую я надеялась. И уж точно не та, которую представляла.

Сбежать? Остаться? Закатить глаза и хлопнуть дверью? Или просто заткнуться и делать перевод? Как вообще поступают в таких ситуациях?

Кто-то, дайте инструкцию. Я – студентка, а не переговорщик с дьяволом.

Мысли скачут, как в попрыгунчике: страх, обида, злость, растерянность, всё вперемешку.

– Быстрее, – хмыкает Самойлов, даже не глядя на меня. – Встреча через пару часов, а мой переводчик решил загреметь в больницу.

– Но… Мне казалось, я не принята, – медленно выдыхаю, притягивая к себе один из договоров. – Вы не звонили, не писали, и вообще…

– Я и не мужик после свиданки, чтобы звонить. Понадобилась – и вот, ты здесь.

Челюсть сжимается. Желваки дёргаются на лице, отдавая вибрацией в кости. Как он меня бесит!

Такой самодовольный, надменный, хладнокровный подонок! Это даже не скрытое хамство – это искусство.

Целая карьера в том, чтобы свысока топтать людей между строк.

Почти как Барс.

Но. Если с Барсом я нашла… Ну, не ключ, но хотя бы крючочек, за который можно цепляться – значит, и здесь найду.

Идея вспыхивает внутри. Дыхание обрывается, когда я понимаю, что эту ситуацию я могу выкроить в свою пользу.

– Итак, – постукиваю пальцами по бумаге. – У меня предложение.

– Не интересно, – отрезает он тут же.

– Ну, вам нужен перевод. И раз уж я вам помогу, логично, что я что-то получу взамен.

– Бабки получишь в…

– Не деньгами. Я хочу кое-что другое. Хочу, чтобы вы рассказали мне о Барсе.

Самойлов резко отрывает взгляд от бумаг. Глаза – тяжёлые, раздражённые.

В челюсти появляется напряжение, губы сжимаются в тонкую линию, брови хмурятся. Злость искрит в каждом его движении.

Он медленно откладывает ручку. Поднимает голову чуть выше, будто оценивает меня с новой высоты.

Смотрит долго. Не моргая. Словно решает – раздавить или проигнорировать.

Я сжимаюсь внутри, но виду не подаю.

И вдруг – он усмехается. Криво. Почти беззвучно. А в глазах появляется что-то, чего я совсем не ждала – лёгкий, очень тонкий, но всё же блеск… Уважения?

– Обсудим после работы, – кивает он.

– Нет, – тут же возражаю. – Потом вы можете просто не ответить. Так что – во время. Я многозадачна. Могу и болтать, и переводить.

– И сорвать мне сделку?

– Она и так, кажется, на грани срыва. А я тут помочь хочу.

Молчание. Жёсткое. Он буравит меня взглядом. Холодным, злым, точным.

Я чувствую, как внутри всё сжимается. Кажется, даже сердце сокращается короче обычного.

Я понимаю, что играю с огнём. Но не могу отступить. Потому что сам Барс точно ничего не расскажет.

Он – как бетонная стена. Говорит только то, что считает нужным. Ни одного лишнего слова.

Так что Самойлов лучший мой шанс узнать больше о Барсе. Понять Самира и то, как с ним нужно себя вести.

– Один договор – один вопрос, – чеканит Самойлов.

Я понимаю: это не предложение. Это сделка. Его последнее слово. Но, черт, это лучше, чем ничего.

Я киваю. Быстро. И берусь за дело.

Мне выдают ноутбук. Я открываю новый файл, набираю заголовок и начинаю.

Глаза пробегают по строкам. Договор о поставке медицинского оборудования. Это всё перевожу.

Клавиши стучат под пальцами. Текст льётся без запинок. Мозг работает на высокой частоте, как будто всё тело в этот момент – только нервная система и пальцы.

Любопытство жжёт внутри. Оно работает бензином. Ускоряет работу. Пихает вперёд. Мне хочется скорее закончить. Скорее спросить.

Секретарша заходит в зал, ставит два стакана на поднос: вода с лимоном и что-то кофейное. Я даже не смотрю. Не отвлекаюсь.

Я заканчиваю через двадцать минут. Глаза щиплет, запястье ноет, но внутри – ликующий восторг.

Едва не визжу от удовлетворения. Потому что я справилась. Быстро. Чётко. И теперь…

Я перечитываю текст. Ещё раз. Проверяю, чтобы не было косяков. Потом отрываюсь и смотрю на Самойлова.

– Я закончила, – оповещаю. Стараюсь, чтобы голос звучал спокойно. – Итак. У меня вопрос…

– Отправь на печать, – перебивает он, не глядя. – Мне нужно прочесть и посмотреть, всё ли сходится. Потому что обычный переводчик хрень выдаёт.

– Конечно. Но я не начну переводить следующий договор, пока не получу ответ.

Я почти уверена, что Самойлов сейчас взорвётся. Он явно не привык, что ему ставят так много условий разом.

Он чуть откидывается в кресло, смотрит на меня с интересом. А после кивает.

– Чем занимается Барс? – спрашиваю, пока есть момент. – Ну, конкретно.

– У него несколько направлений, – пожимает плечами Самойлов. – Как и у всех нас.

– А основная сфера деятельности?

– Он, скажем так, организовывает встречи. И отвечает за их безопасность собственной шкурой. Делает так, чтобы двое людей, мечтающих убить друг друга, этого не смогли сделать.

– О… Но как он это…

– Делает это из тюряги? Херово. И ему это явно не нравится.

Он посылает мне взгляд. Многозначительный, тяжёлый, с подтекстом, от которого внутри всё сжимается.

Просто напоминание, что Барс сейчас зол из-за меня.

Я прикусываю губу. Классно. Просто прекрасно.

Никто, конечно, не вспоминает, что Самир вообще-то нарушил закон. Что, может быть, не стоило ко мне приставать.

Что я, вообще-то, главная жертва, а не виновница всеобщей драмы.

Ну и плевать. Сейчас мне абсолютно, тотально, безгранично плевать.

Я разворачиваю следующий договор. Открываю файл. Пальцы вцепляются в клавиатуру с новой силой.

Теперь я перевожу с двойным усердием. Быстро. Жёстко. Чётко. Буква в букву.

Ярость – лучшая мотивация. Внутри пульсирует энергия, злость превращается в топливо.

К тому же, становится легче. Все контракты, кажется, оформлены с одним и тем же юридическим лицом.

Названия повторяются, структура идентична, формулировки знакомые. Это экономит время, выстраивает мысли в стройные ряды.

– Вы назвали меня… – я сглатываю, закончив с очередным документом. – Назвали меня девочкой Барса. Это не так.

– Мне как-то похер, – отзывается он со смехом.

– Но… Подобных его «девочек» у него много? То есть… Он часто так?

– Хочешь услышать, что ты единственная и особенная?

Я сглатываю ещё раз. Эта насмешка – будто игла под ноготь. Колет. Уязвляет.

Мне должно быть плевать. Рационально – так и есть. Я сама твержу себе, что это временное. Что всё это – случайность и ошибка.

Но сердце никто не предупреждал о подобном. Оно не слушается. Оно тупо колется ревностью.

От чего? От кого? Кто я для него вообще? Заложница? Гостья? Развлечение? Или…

– Девок у него было дохера, – говорит Самойлов, не жалея меня. – Но обычно они куда быстрее исчезают, чем ты.

– Исчезают?! – ахаю. – Это… В смысле…

– Бляха. Да просто сваливают из его окружения. Точнее – он сам их выставляет. Ему не интересно с одной и той же возиться дольше пары часов.

Плечи опадают, дыхание становится глубже. Где-то в солнечном сплетении расплетается узел, тугой и давящий.

Со мной Самир не пару часов возился… Это…

Не. Думать!

Запрещаю себе обманываться, строить какие-то зыбкие иллюзии. Это всё плохо закончится.

Следующий договор оказывается почти смехотворно простым. Уже знакомые формулировки, те же самые поля, та же структура.

Я справляюсь с ним на удивление быстро. Настолько, что даже не замечаю, как пальцы сами перебирают клавиши, как текст льётся в нужном ритме.

Мне это нравится. Даже больше, чем я ожидала. Эта работа – как выстраивание мостов между мирами.

Одни слова превращаются в другие. Смысл переходит границу. Всё становится точным, ясным.

– Готово, – выдыхаю я.

– Ты дохера ускорилась, – усмехается Самойлов.

– Я способная. Итак. А что ему нравится? Ну, какие-то три рандомные факты. Условно, старые фильмы…

– Похоже, что мы сплетничаем и секретами делимся?

Самойлов усмехается, подчёркивая что-то на бумаге. Смотрит на меня с весельем.

Словно я ему не только договора перевожу, но и бесплатное развлекательное шоу устраиваю.

– Что знаете, – фыркаю я. – Любит там, не любит, аллергия…

– Аллергия у него на дебильные вопросы, – отрезает Самойлов. – Это у нас общее.

– Так! Я договор перевела? Перевела! Теперь жду три интересных факта о Самире.

Демид кривится, явно задумываясь. А я в это время быстренько накидываю перевод следующего листа.

Мне кажется, я сейчас способна целую библиотеку перевести, если это поможет мне лучше узнать Барса.

– Хм, он любит медовик, – внезапно произносит Самойлов. – Если не ошибаюсь, то у него аллергия на мяту. Но слабая.

– А что ещё? – я с интересом подаюсь вперёд. – Третий факт.

– А хер знает. Пусть будет то, что не празднует особо праздники. Ненавидит шумиху.

– Серьёзно? Он… А ещё что?

– Вопрос исчерпан, Эвелина. Но могу подкинуть бонус. Спроси у него, как он получил свою кличку. Занятная история.

– А…

– Я не отвечу.

Черт! Вот как теперь усидеть, когда внутри двигатель любопытства заводиться? Нельзя так дразнить!

Направляю свои эмоции на работу, чтобы побыстрее перейти к новому вопросу.

– Можете рассказать о семье Барса? – спрашиваю неуверенно. – Он говорил, что у него есть брат…

– У него их несколько. Четверо, кажется, по отцу. И ещё двое по матери.

– Ох. Так много? Интересно, а они…

– И ни с кем у него нет хороших отношений. Так что не надейся, что кто-то из его семейки проникнется к тебе состраданием и поможет.

Я сглатываю. В груди словно сминается что-то тонкое, хрупкое.

Как это – у него плохие отношения с семьёй? Со всеми ними? Разве нет хоть кого-то близкого?

Сердце стучит неравномерно. Как будто в этом признании что-то трогательное, почти болезненное.

Но… Если они с семьёй не ладят, может, это шанс? Ну правда. Если его братцы не горят желанием помогать Барсу, то, может, они помогут мне?

Чтобы ему насолить. Месть же – это мощная штука. Особенно семейная.

Я морщусь. Ага, отличная идея! Только вот почему-то Булат – или как там его, неважно – привёз меня к нему в тюрьму.

Прям с доставкой на дом! Это, блин, у них так ненависть выглядит, да?

Я вдыхаю, стараясь стряхнуть с себя этот липкий комок.

– А можно вопрос заранее? – смотрю с мольбой. – Ну, всё равно же кучу ещё переводить. Мне просто интересно… У Барса, получается, нет близких людей?

– У него есть друзья, – Демид хмыкает. – И он за них помереть готов. Хотя при этом Барс считает, что близких у него нет. Всё равно ждёт, что, в конце концов, останется один. Так ему проще.

Эти слова будто ножом проходят по мне. Холодным, тонким, но до мяса. Что-то сжимается внутри.

Кому может быть проще быть одному? Почему Барс так на это настроен?

Я открываю рот, чтобы ещё что-то спросить, чтобы хоть как-то отвлечь себя от этих идиотских мыслей, но…

– И какого хуя тут происходит?!

В помещение врывается взбешённый Барс.

Барс врывается в конференц-зал, будто торнадо из мрамора и огня. Я дёргаюсь от неожиданности, сердце срывается куда-то в горло, и я не успеваю даже вскрикнуть – просто замираю.

Словно спугну зверя резким движением.

Самир стоит в проёме, широкий, как шкаф, челюсть сжата, скулы будто вырезаны ножом.

Глаза сверкают – не просто злостью, а настоящим бешенством. Вены на шее вздулись, руки напряжены, как будто сдерживает себя из последних сил.

Я вжимаюсь в офисное кресло, словно оно может меня защитить. Прижимаю к себе бумаги.

Мужчина делает шаг внутрь. Плечи расправлены, шаг тяжёлый, и от одного этого движения кажется, что пол дрожит.

Ярость выжигает кислород в комнате. Воздух стал густой, вязкий, как патока. Мне нечем дышать.

– Ой, – вырывается у меня жалобно.

Я в панике смотрю на него. Всё тело напряжено, как струна. Он точно не остановится на рычании. Я чувствую это каждой клеткой.

Медленно, будто в кино, оборачиваюсь на Самойлова. Он ведь должен… Ну, сделать что-то? Сказать? Остановить? Спасти, в конце концов!

Но Демид сидит спокойно. Он не боится. Даже не хмурится. Ухмыляется.

В глазах – искры интереса. Наблюдает, как будто смотрит сериал в прямом эфире.

– Какого хера ты здесь делаешь?! – рявкает Барс.

Он идёт прямо ко мне. Будто взрывная волна, плотная, горячая, идёт по полу вместе с его шагами.

Его взгляд пронзает насквозь, и я буквально чувствую, как под кожей сжимаются органы.

– А я тут это… – лепечу, метнув отчаянный взгляд на Самойлова. – Демид…

Он! Он же мог бы сейчас что-то сказать! Он же мог бы вмешаться! Но вместо этого…

Самойлов только ухмыляется сильнее. Откидывается в кресле, вальяжно закидывая ногу на ногу, и поворачивается ко мне и Барсу, словно зритель, который пришёл на спектакль с отличным обзором.

Он даже пальцами барабанит по подлокотнику, будто дирижирует моей катастрофе.

Я понимаю, что Самойлов поможет. А Барс разъярён до предела. Напряжённый, как струна.

Он пышет яростью так, будто может поджечь воздух. И он идёт ко мне. А я? А я сейчас просто сгорю. Он растерзает меня, как минимум – морально. Как максимум…

Не хочу даже думать.

– Я просто помогала! – вскрикиваю, голос срывается на визг.

И делаю единственное, что могу. Пытаюсь убежать. Но есть нюанс.

Ноги дрожат, колени ватные, я даже встать нормально не могу. Всё тело трясётся от паники, руки скользят по подлокотникам.

Я отчаянно смотрю назад и отталкиваюсь пятками. Да. Я убегаю на кресле.

Шлёп! Пятками в пол, колёсики визжат. Еду! Прямо на своём троне, величественно и жалко одновременно.

Барс останавливается. Его взгляд скользит по мне, от ног до макушки. Он выгибает бровь. И скалится.

Не просто усмешка. Это хищная, оскаленная гримаса. Зубы белые, челюсть напряжена. Глаза горят.

Мышцы под кожей будто дрожат. Он похож на зверя, который замер на долю секунды перед прыжком.

– Я просто помогала! – вскрикиваю, и голос срывается. – Ой, нет. Я потерялась!

– Потерялась? – цедит он.

– Да! Ага! Ну, шла в библиотеку, а там сложно… Запуталась… Свернула не туда. И тут оказалась! Вот так совпадение, а?

Он скалится сильнее. Губы растянуты в ухмылке, но в этой ухмылке столько агрессии, что воздух вокруг дрожит.

Жар поднимается от пола. Я чувствую, как пульсирует пространство от его ярости.

Сердце бьётся так, что кажется, сейчас выскочит. Ладони потеют, позвоночник слипся в одну длинную тревожную жилу.

– Я же не виновата! – размахиваю руками. – Самир, ну правда. Я свободный человек…

– Ты теперь на цепи сидеть будешь, – отрезает Барс зловеще. – Поняла меня?

– А может… Мы договоримся? Знаешь… Обсудим границы? Так по-взрослому… Как в нормальных токсичных отношениях...

Барс рычит. Этот звук глубокий, грудной, будто вырванный из самой диафрагмы. Он заполняет собой всё.

Этот рык проходит сквозь меня, будто электрический ток. И я чувствую, как внутренности сжимаются в комок.

Сердце падает в пятки. Паника расползается липкой паутиной под кожей. Гортань стягивает судорогой.

Я знала, что он взбешён. Но не думала, что ТАК.

Надо бежать. Но куда?

Я отъезжаю на кресле, проезжая мимо Самойлова, лихорадочно просчитывая, как отвлечь Барса хотя бы на секунду.

Мне нужно добраться до своей сумочки – она осталась на другом конце зала. Мозг кипит. В ушах гудит. Я судорожно ищу идею, хоть какую-то.

– Поможешь? – выдыхаю, бросая взгляд на Демида. – Объясни ему всё!

– Нет, – ухмыляется тот. – Наблюдать интереснее, чем участвовать.

– Тогда ты сам виноват.

Я разворачиваюсь, поджимаю ногу и, резко вытянув её, со всей силы упираюсь носком в бок кресла Самойлова.

Удар. Кресло сдвигается. На колёсиках – оно летит. Самойлов даже не успевает выругаться, как его кресло плавно, но с ускорением катится...

Прямо на Барса.

– ЧТО ЗА…?! – успеваю услышать от обоих.

Самойлов, громко чертыхаясь, врезается на кресле прямо в Барса. Грохот, визг колёс, удар – и я подпрыгиваю от звука, будто меня саму сбили.

Барс рычит, кресло чуть накреняется, документы разлетаются по полу. А я резко вскакиваю.

Сердце колотится так, будто пытается проломить рёбра изнутри. Оно бьётся больно, резко, будто я проглотила бомбу замедленного действия, и та вот-вот рванёт.

Бросаюсь за сумочкой, резко хватаю её. Сжимаю ремешок до побелевших пальцев, чтобы не уронить.

А Барс слишком быстро оказывается рядом. Господи, до чего он чертовски быстрый и крупный.

Мимо него не проскользнёшь. Шансов – ноль.

Я смотрю на длинный стол. Глянцевая поверхность, широкая, будто специально создана для того, чтобы через неё прыгали в приступе паники.

А почему бы и нет? Мозг орёт, тело дрожит, но я уже решаю. План херовый, но хоть какой-то.

Колени впиваются в край стола, больно, но мне плевать. Я взбираюсь, цепляясь руками за поверхность, соскальзываю, но снова поднимаюсь.

Ползу по столешнице, стараясь перебраться через стол побыстрее. Я уже почти у края. Почти. Свобода!

И вдруг – горячие пальцы сжимают мою лодыжку. Мужчина резко дёргает меня назад.

Визг вырывается сам по себе, потому что всё внутри ломается от страха. Я проезжаюсь по столу.

Грудью я ложусь на стол, пока ноги свисают вниз. Всё внутри сжимается от страха и жара его касаний.

И тут я чувствую его. Вплотную. Барс вжимается в меня. Пах – в мои ягодицы, руки – железными тисками обхватывают бёдра.

Он держит меня так, будто собирается раздавить, сломать, впиться до самой души.

Тело моё будто замерло между двумя состояниями – животным страхом и какой-то странной, безумной дрожью, бегущей по позвоночнику.

Барс молчит. Просто держит. Но я чувствую, как каждая его мышца напряжена. Как вся ярость в нём кипит под кожей, как подо мной дрожит стол от давления.

– О, – раздаётся где-то сбоку голос Самойлова. – Пожалуй, на этом моменте я свалю. Удачного вам разговора.

Предатель!

Мир сужается до столешницы, холодной и неумолимой под моей щекой.

Грудь сдавливает с такой силой, что каждый вдох с трудом, превращаясь в короткий.

Сквозь тонкую ткань сарафана холод дерева проникает внутрь, смешиваясь с жаром, который разливается по жилам.

Поза откровенная. Я лежу, покорно изогнувшись, подставленная под него, как добыча.

Я пытаюсь втянуть воздух, чтобы усмирить этот ураган внутри, но вместо облегчения лишь сильнее ощущаю его вес, его мускулистый торс, прижатый к моей спине.

Ладонь мужчины скользит по бедру, и кожа под его пальцами буквально вспыхивает, оставляя за собой следы из живого огня.

Это мучительно, невыносимо ярко. Каждое нервное окончание кричит, и ликует одновременно.

Пальцы Самира, грубые и уверенные, касаются края моего сарафана. Сердце замирает, а затем срывается в бешеную скачку.

Он не медлит. Ладонь скользит под к коже подобно удару тока.

Я непроизвольно ахаю, и звук получается сдавленным, постыдным.

– Что ты творишь?! – вырывается у меня крик, резкий и испуганный. – Самир, прекрати.

– С хера ли? – цедит мужчина. – Пока это единственное, что мне нравится в этом дне. Поэтому будь хорошей девочкой и не дёргайся.

– Ты должен…

– Я, блядь, должен? После того, что ты натворила?

Я чувствую его гнев кожей – он жжёт, как раскалённое железо. Я прикусываю губу до боли.

Ладонь Самир продолжает скользить по внутренней стороне моего бедра. Это место такое нежное, такое запретное, что моё тело вздрагивает всем существом, пытаясь сжаться в комок.

Я начинаю трепетать в его руках – это неконтролируемая, мелкая дрожь, будто по моей коже пробегают разряды тока.

Мне становится душно, жарко. Жар поднимается от самых пят, накатывает волнами, заливает лицо румянцем стыда.

Я ненавижу себя за то, что реагирую на его прикосновения. Ненавижу каждую клетку, которая откликается на него, каждую искру удовольствия, что пронзает меня

Воздух наполняется его дыханием, запахом – тяжёлым, металлическим, смешанным с табаком.

Инстинкт самосохранения, острый и слепой, заставляет меня дёрнуться в руках Самира.

Но мужчина тут же впечатывает меня обратно, давит рукой между моих лопаток. Удерживает.

Другой рукой Барс продолжает трогать меня под сарафаном. Кожа под его пальцами горит.

Он не просто касается – его пальцы впиваются в нежную плоть с адской силой, сжимают.

Кажется, нервы не выдерживают, они рвутся, и по их оголённым концам бьёт током – дикое, животное возбуждение.

– Самир, – вырывается у меня шёпот. – Я просто… Я работала…

– Работать ты будешь с тем, что я говорю, – рычит он. – Выполнять только мои приказы. Поняла?

– Я не…

– Значит, не поняла. Объясню по-другому.

Я вскрикиваю, когда Барс давит ребром ладони на моё лоно. Это резкое, точечное давление, которое пронзает меня насквозь, достигая самого эпицентра того огня, что бушует внутри.

Спазм сладкого, невыносимого напряжения сжимает низ живота. Глаза закатываются, мир уплывает в белую мглу.

Я вся превращаюсь в один сплошной, гиперчувствительный нерв, и его ладонь – единственный источник и боли, и наслаждения, точка, в которой сходится вся вселенная.

Барс продолжает давить на моё, заставляя меня дрожать. Спазмы проходят по телу.

Мужчина наклоняется, сильнее вжимая меня в стол. Его вес пригвождает меня к месту.

Я тону в этом ощущении, в этом сочетании жёсткого давления снизу и сковывающей тяжести сверху.

– Мои люди знают, что я воспитываю жёстко, – Самир обжигает дыханием моё ухо. – Но их силой и болью воспитывать нужно было. А тебя…

– Самир, – я всхлипываю. – Это не… Я просто тут переводила…

Но он не слышит. Или не хочет слышать. Мои оправдания тонут в его гневном рычании и в моём собственном рваном, прерывистом дыхании.

– Тебя придётся иначе воспитывать, пташка.

Эти слова повисают в воздухе, звенящие и многообещающие. А после – Барс резко отстраняется.

Тело, только что бывшее единым напряжённым струной, теперь бесформенно и пусто.

Ноги подгибаются, а грудь всё ещё вздрагивает от его жара, оставшегося в воздухе.

И прежде чем я успеваю прийти в себя, Барс резко дёргает меня на себя.

Сердце долбит на пределе возможностей, отдаваясь оглушительным гулом в ушах.

Я оказываюсь с ним лицом к Самиру. Его глаза – две щели раскалённого угля, в которых нет ни капли снисхождения.

И всё это – лишь короткий миг, прелюдия. Потому что он не для того поднял меня, чтобы отпустить.

Барс резко подхватывает меня и усаживает на стол. Голова кружится, в глазах пляшут чёрные точки.

Его ладони сжимают мои колени, и одним резким, безжалостным движением он раздвигает мои ноги в стороны.

Тонкая ткань сарафана с шелестом задирается, подворачивается подо мной, обнажая кожу бёдер, самое сокровенное.

Стыд накатывает такой горячей, такой удушающей волной, что мне кажется, я сейчас умру.

Поза откровенная, пошлая, унизительная до слёз. Я полностью открыта, обнажена, выставлена напоказ.

Я пытаюсь сжать колени – рефлекс, глупый и инстинктивный. Но его ладони просто не дают.

– Не… – пытаюсь я выдохнуть, но звук застревает в горле.

Самир устраивается между моими разведёнными бёдрами. Его тяжёлая, доминирующая аура обволакивает меня, давит сильнее любого физического веса.

Это энергетика хищника, взрывающая изнутри последние жалкие остатки моего сопротивления.

– Мне жаль, – выдыхаю я. – Ладно? Я просто… Я хотела узнать о тебе, а Самойлову нужна была помощь и…

– Хуевое решение, – рявкает Самир.

– Да! Да, согласна. Признаю. Я не должна была сюда ехать. Виновата. Так что… В следующий раз, я скажу Демиду…

– Снова. Упоминать имя другого мужика в такой позе – хуёво, пташка.

Тепло его дыхания обжигает губы раньше, чем они сталкиваются. Поцелуй – не нежность, а ярость, выстрел, ток, буря, в которой всё ломается.

Он давит, тянет, дышит в меня – и всё тело отвечает на это без спроса. Каждое прикосновение рвёт нерв.

Его губы набрасываются на мои не с поцелуем, а с казнью. Это жёстко, агрессивно, без капли нежности.

Его зубы больно впиваются в мою нижнюю губу, заставляя меня вскрикнуть – коротко и подавленно.

Моё тело, предательское и отзывчивое, отвечает ему. Дрожь становится неконтролируемой, я выгибаюсь, подставляясь под жёсткие губы мужчины.

Внутри всё закипает, превращается в огненный вихрь. Стыд сгорает дотла в этом пламени.

Каждое нервное окончание кричит, ликует, откликаясь на его грубость.

Это не поцелуй. Это приговор.

И моё тело, моё проклятое, слабое тело, с восторгом принимает его.

Губы Самира терзают мои – жёстко, без спроса, без нежности. Они обжигают, они давят, они заставляют мою голову кружиться.

И в этом есть боль, острая и чёткая, когда его зубы царапают нежную кожу. Но она странным образом сладка.

Внутри меня всё вспыхивает. Я чувствую, как возбуждение, тяжёлое и густое, как мёд, просыпается где-то в самой глубине, там, внизу живота.

Оно разливается по жилам, согревая изнутри, заставляя сердце биться в бешеном, неистовом ритме.

Мои руки сами тянутся к нему, пальцы впиваются в плечи. Мускулы под тонкой тканью его рубашки – сплошной, напряжённый камень.

Он прикусывает мою губу с силой. Резкая, яркая вспышка боли заставляет меня вздрогнуть. Кожа наливается жаром, пульсирует в такт бешеному стуку крови.

И от этой боли, смешанной с жаром, что разгорается между ног, моё тело действует само по себе.

Мои колени, все ещё раздвинутые руками Барса, инстинктивно сжимаются, сдавливая его мускулистые бёдра.

– Тихо, – его рычание на моих губах – это и приказ, и ласка.

Кожа повсюду покрывается мурашками, её покалывает от возбуждения, такого острого, что оно граничит с болью.

Пока его язык безжалостно трахает мой рот, заставляя мир сужаться до этого влажного трения и вкуса, его руки не теряют времени.

Его ладони скользят под подолом моего платья. Они пожирают мою кожу, сантиметр за сантиметром.

Его руки – горячие, тяжёлые. Двигаются настойчиво, властно, будто не спрашивают, а утверждают: это его территория.

Кожа пульсирует под ладонями, как под огнём. Каждое прикосновение – импульс, каждый нажим – молния под кожей.

И тогда его пальцы скользят выше. Они находят край моих трусиков, а потом – влажную от стыда и желания ткань.

Самир давит на лоно через тонкий барьер. Резкий, влажный всхлип вырывается у меня, приглушённый его ртом.

Возбуждение, и без того тлеющее, вспыхивает ослепительным пожаром. Всё внутри сжимается в тугой, болезненно-сладкий узел, требуя большего давления, большего трения.

Всё сжимается, растворяется, и я теряюсь между страхом и тем, что невозможно назвать иначе, кроме как жаром.

– Стой! – хнычу я, отрываясь от его губ на сантиметр. – Самир… Мы в офисе!

– Там, блядь, где ты не должна быть, – рычит он. – Сама выбрала, где я тебя трахать буду.

– Увидят! И… Другие… Не надо! Пожалуйста, я не…

Слова путаются, превращаясь в бессвязную мольбу. Я начинаю задыхаться по-настоящему.

Кто-то может увидеть меня вот так – растрёпанную, распростёртую на столе, с задратым платьем и его рукой между моих ног.

Паника нарастает. Мозг орёт, тело дрожит. Кажется, стены приближаются, а воздух становится слишком плотным, чтобы дышать.

Я хочу исчезнуть, раствориться, чтобы никто не видел, не понял, не догадался, что со мной происходит.

Стыд душит меня, сжимает горло тугим кольцом, и слёзы подступают к глазам.

И в этот миг паники и мольбы Барс отстраняется. Холодный воздух бьёт по моей коже, заставляя её сжаться в мурашках.

Барс, не глядя, тянется за каким-то пультом. Он жмёт на кнопку, а после отбрасывает пластик подальше.

Краем глаза я замечаю движение. Огромная стеклянная стена конференц-зала начинает меняться.

Секунда – и стекло становится абсолютно матовым, непроницаемым, отсекая нас от внешнего мира.

Самир пользуется моим ошеломлением. Он набрасывается на меня с новым поцелуем, ещё более жёстким и требовательным, чем предыдущий.

В этом поцелуе нет ничего, кроме чистой, концентрированной похоти. Его язык снова врывается в мой рот, властный и неумолимый.

Всё пульсирует. Губы, распухшие от его укусов. Грудь, сдавленная его торсом. Низ живота, где завязывается тугой, горячий узел желания.

Полностью и безвозвратно. Мой разум кричит, что так нельзя, что это унизительно и неправильно, но моё тело кричит «О ДА!».

Возбуждение нарастает, как лихорадка, делая кожу гиперчувствительной. Каждое прикосновение его пальцев – прожигает меня до костей.

Между ног собирается влага, горячая и обильная, пропитывая тонкую ткань трусиков.

Барс чувствует это тоже. Судя по низкому, глубокому, довольному рыку, который вырывается из его груди и вибрирует у моих губ.

Пальцы мужчины пробираются под резинку моих трусиков. Они скользят по моему лону.

Всё моё тело выгибается дугой, глухой, прерывистый стон вырывается из груди.

И пока язык Самира трахает мой рот, его пальцы творят ад и рай между моих ног.

Он не просто касается. Он исследует. Его большой палец находит мой клитор, и мир сужается до этой одной, пылающей точки.

Он трёт её. Сначала медленно, круговыми движениями, которые заставляют меня выть внутрь, мои пальцы впиваются в его плечи.

Потом быстрее, настойчивее. Это не ласка. Это настройка инструмента, и моё тело – всего лишь струна, которую мужчина натягивает до предела.

Ощущения слишком яркие, слишком интенсивные. Всё моё существо натягивается, как тетива. Возбуждение закручивается в тугой, болезненный вихрь где-то внизу живота.

Меня выкручивает, я извиваюсь от движений Самира, не в силах сидеть лежать смирно.

Каждый мускул напряжён до предела, каждое сухожилие звенит. Воздух рвётся из моей груди короткими, хриплыми всхлипами.

Любое движение Барса отзывается во мне эхом, будто он управляет каждым миллиметром моей кожи.

Я теряюсь. Мир будто растворяется в звуках, дыхании и жаре, который растёт внутри, расползаясь по телу, как пламя.

Самир посасывает мою нижнюю губу, то ли лаская, то ли наказывая за мою слабость.

Я приближаюсь. Боже, я приближаюсь к оргазму. Это нарастает внутри. Каждый нерв звенит, натянутый до предела.

Жар растекается по жилам, дыхание срывается на частые, прерывистые всхлипы. Я уже почти там. На самом краю.

Готовая рухнуть в эту сладкую, тёмную бездну. Ещё секунда. Ещё одно движение его пальцев…

Свет плывёт перед глазами, мышцы сводит, и всё тело сжимается, как перед падением.

Вот-вот…

И вдруг Барс отстраняется. Тело, заведённое до предела, готовое к взрыву, остаётся висеть в пустоте.

Острая, мучительная пустота.

Я не понимаю сразу, что случилось – мир всё ещё пульсирует, грудь поднимается судорожно.

Всё вокруг словно расплывается – стол, стены, воздух. Я не чувствую ног, не понимаю, где нахожусь.

Барс хватает меня, разворачивает. Всё кружит, и я теряюсь – то ли от шока, то ли от того, что ещё не успела вернуться из того тумана, куда он меня бросил.

Движения мужчины – твёрдые, решительные, будто танец, где я – просто фигура, которую он переставляет.

Я чувствую, как спина ложится на холод дерева, лопатки прилипают к поверхности, а голова свисает с края.

Звуки глохнут, тонут в бешеном стуке моего сердца. Я беспомощна. Распластана, как бабочка под булавкой, и так же уязвима.

Лампочка над головой расплывается в пятно света, и я вижу только силуэт Самира – массивный, тёмный, напряжённый.

Ремень звенит, глухо ударяя металл о металл. Щелчок застёжки звучит громче, чем грохот грома.

Холод пробегает по коже, и я, наконец, понимаю, что происходит. Внутри всё сжимается.

Смесь паники и желания, от которой невозможно спрятаться.

Инстинктивно я дёргаюсь, но Барс властно прижимает меня к столу. Самым наглым, самым унизительным способом!

Он накрывает моё лоно, его пальцы впиваются в плоть, и от этого грубого, захватывающего прикосновения всё внутри снова сжимается в тугой, трепещущий комок.

– Открой рот, пташка, – шепчет Самир хрипло. – И я дам тебе кончить.

Я не двигаюсь. Не потому, что не слышу, – потому что не могу.

Понимание того, что он требует, разливается жаром по шее и щекам. Это слишком личное. Слишком грязно, чтобы даже подумать об этом.

Внутри борется всё. Одна часть меня кричит беги, другая – цепенеет, как зверёк под рукой хищника.

Стыд давит сильнее, чем мужские ладони. Он жжёт изнутри, заполняет всё пространство, даже воздух кажется пропитанным им.

Но его пальцы между моих ног не дремлют. Они скользят по моему лону, заставляя трепетать

А после Самир сдавливает мой клитор. Точно, безжалостно. Резкий, громкий вскрик вырывается у меня, эхом отдаваясь в тишине зала.

Это чистое, концентрированное удовольствие, острое, как лезвие. Возбуждение, и без того доведённое до предела, требует выхода.

Ощущение на грани боли и наслаждения выгибает мою спину дугой. Губы сами собой распахиваются в беззвучном стоне.

И в этот миг я чувствую, как на губы давит крупная, бархатистая головка его члена.

Она обжигает мою кожу, заставляя меня задрожать в унизительном предвкушении.

Самир давит сильнее, и его плоть проникает в мой рот. Я чувствую его пульсацию на своём языке.

Терпкий, солоноватый, чисто мужской вкус его кожи взрывает мои вкусовые рецепторы.

Самир начинает двигаться. Короткие, резкие толчки бёдрами. Его член скользит глубже.

– Шире, пташка, – низко шепчет он, и в этих словах – власть, от которой ломает внутри.

Нет. Я не могу. Это порочно. Это грех, тёмный и липкий, который навсегда останется на мне.

Каждое движение его члена во рту, каждый его стон отзываются низким, густым откликом между моих ног.

Его пальцы, всё так же работающие на моём клиторе, будто дёргают за ниточки, связывающие моё тело в тугой, дрожащий узел наслаждения.

Я в дурмане. В опьянении от этого грубого, не скрытого ничем обладания. Разум отключается, остаются только ощущения – жгучие, постыдные, невыносимо яркие.

Мой разум захлёбывается от стыда. Я знаю, как это выглядит, как это звучит, – и всё равно не могу остановиться.

Грешно, мерзко, неправильно. Но почему же тогда так горячо под кожей?

Губы, против моей воли, распахиваются шире, приспосабливаясь к его размеру, к его ритму.

Самир будто дёргает за невидимые нити, играет мной, заставляя тело реагировать вопреки здравому смыслу.

Мужчина не просто двигается. Он трахает мой рот. Ритмично, методично.

Я чувствую его полностью – каждую пульсирующую вену, каждое движение мощной плоти, скользящей по моему языку.

Мои пальцы бессильно скребут по столешнице, пытаясь найти опору в этом вертящемся мире.

И всё это время пальцы Самира между моих ног не останавливаются. Они двигаются по моему клитору.

Он водит подушечками пальцев кругами – то медленными и размашистыми, то быстрыми и сфокусированными, заставляя меня выть от удовольствия.

Это убийственно. Буквально. Ощущение, будто лава залила мои внутренности, плавит кости, превращает разум в пепел.

Всё смешивается в огненный вихрь. Глубокие, влажные звуки, которые издаёт мой рот. Его тяжёлое дыхание над моим лицом. Нестерпимое, сладкое напряжение между ног.

Я тону в этом омуте, захлёбываюсь наслаждением, которое слишком интенсивно, слишком всепоглощающе.

– Дыши носом, – его голос пробивается сквозь гул в моих ушах, хриплый и властный. – Давай, заглоти поглубже.

Воздух тяжёлый, горячий, в нём чувствуется его запах – смесь секса, металла и власти.

Я не понимаю, где нахожусь: свет дрожит, кожа горит, а мир будто растворился, оставив только нас.

Самир толкается сильнее. Резче. Головка его члена с силой упирается прямо в моё горло.

Давление перекрывает дыхание. Я чувствую, как глаза заливаются слезами, горло сжимается спазмом, и я чуть не закашливаюсь, давясь им.

Паника, острая и холодная, на секунду пронзает горячий туман похоти. Но в тот же миг пальцы нажимают сильнее на клитор, быстрее.

И волна возбуждения, ослепительная и всесокрушающая, накатывает с такой силой, что перекрывает всё – и панику, и рвотный рефлекс, и стыд.

Глухие, влажные звуки, смешанные с его хриплым дыханием, – единственное, что я слышу.

Горячая ладонь накрывает мою грудь сквозь тонкую ткань сарафана. Его палец скользит по затвердевшему соску.

Ощущение пронзает меня, как молния, сливаясь с ритмичными толчками в моём рту. Два источника огня, пылающих в унисон.

Меня трясёт. Не просто мелкая дрожь, а настоящие конвульсии, пробивающие всё тело.

Желание рвёт моё сознание на клочки, оставляя только животные инстинкты.

– Вот так, – рычит он. – Сука, как ты заглатываешь.

Его член скользит по моему языку, и этот терпкий, солёный вкус, смешанный с его предэякулятом, теперь не кажется отвратительным.

Он дурманит. Опьяняет сильнее любого алкоголя.

Возбуждение достигает пика. Оно не просто горит – оно взрывается ослепительной вспышкой, от которой белеет в глазах.

Всё внутри сжимается в тугой, невыносимо болезненный узел, готовый вот-вот лопнуть.

Тело дрожит, как в лихорадке, мышцы сводит и, кажется, будто я больше не существую, а просто растворяюсь.

– Твои губы созданы для моего члена, – гортанно стонет Самир, толкаясь быстрее. – Вот так. Да.

Каждый мускул напряжён до предела, каждая клетка кричит в немом предвкушении.

Член Барса в моём рту начинает пульсировать. Глубоко, мощно. Он дёргается, наполняясь, готовясь к финалу.

И затем – горячий, густой поток заполняет мой рот, обжигая язык, горло.

Вкус терпкий, солёный, чужой, но в этом безумии он кажется единственно правильным, единственно возможным.

– Глотай, пташка, – приказывает мужчина.

И в тот же миг его пальцы между моих ног вжимаются с особой, финальной силой, давя прямо на мой клитор.

И я срываюсь с края. Моё тело выгибается на столе в немой судороге, мышцы живота сжимаются так сильно, что перехватывает дыхание.

Меня выкручивает, трясёт, бьёт в конвульсиях. Я не чувствую ничего, кроме этого бесконечного, мучительного, блаженного разряда, который, кажется, длится вечность.

Оргазм не заканчивается, он перетекает из одной волны в другую, более сильную.

Я ничего не могу понять, ничего не могу чувствовать, кроме оглушительной пустоты.

И смутного, далёкого осознания того, что я только что перестала быть той, кем была.

Я иду так быстро, что каблуки щёлкают, как выстрелы, и каждый щелчок – как пощёчина мне же.

После всего, что вытворял со мной Барс… Господи, ну это был точно секс. Если не официально, то духовно – на все сто процентов.

Нет, девственность при мне. Это я помню. Но что-то мне подсказывает, что понятие «невинность» в моём случае сгорело к чёртовой матери.

Я шмыгаю носом и тяну подол сарафана вниз. Хочу поскорее убраться отсюда. Готова умереть от стыда.

Я, Эвелина Пташина, только что сделала минет уголовнику. На столе. В конференц-зале.

Я нажимаю кнопку лифта так яростно, будто пытаюсь вызвать портал в иной мир. В монастырь, например.

Да-да, я готова! Отрекусь от всего мирского, перестану есть сладкое и даже с Барсом не спорить не буду. Просто пусть забудется это всё.

Позади – шаги. Спокойные, размеренные, тяжёлые.

Конечно. У кого-то чувство стыда не просто притуплено. Оно у Самир, походу, атрофировано, закопано где-то в яме и придавлено плитой.

Барс не торопится. Вот за это его и посадили!

За это спокойствие, когда у нормального человека должна быть паника.

– Может, ускоришься?! – шиплю я, даже не оборачиваясь.

Молчание. И тишина его, как нож по моим нервам. Потому что я знаю – он улыбается. Спиной чувствую.

Этот мерзкий, самодовольный, звериный оскал, в котором «я тебя отымел, и мне норм». А мне – не норм!

Руки дрожат, живот сводит, в коленях предательская слабость, а в груди – комок. Огромный, плотный, застрявший между паникой и стыдом.

Стыдом, который жжёт, как кипяток. От которого невозможно спрятаться. Я будто вся облита краской позора, ярко-красной, как на карикатуре.

Я задыхаюсь. Вдох – короткий. Выдох – рваный. Сердце колотится, как будто его загнали в клетку и мучают вопросами.

Что. Я. Натворила?

Тело предательски подрагивает. После. После него. После его рук, его рта, его… Всего.

Ни одна мышца не может найти покой. Ни одна мысль не в состоянии затормозить.

Как? КАК я могла до такого дожить?! Как мне могло понравиться происходящее?

Я же приличная девочка! Учусь! Плачу налоги! Не покупаю сахар в долг!

Я сглатываю и мысленно даю себе пощёчину. Потом ещё одну. Потом обеими руками. Не помогает.

Дзынь. Двери лифта начинают разъезжаться, и я уже в шаге от того, чтобы просто сбежать.

Без Барса. Пусть идёт своей дорогой. Хоть по потолку. Я уезжаю прямо сейчас!

А он… После всего…

Пусть катится к черту!

Двери открываются полностью, и на секунду я чувствую это крохотное, нелепое, драгоценное облегчение.

Не поймали. Не окликнули. Никто не стоит внутри с криком: «Стоять! Развратница!»

Можно зайти. Можно исчезнуть. Можно хотя бы попробовать сделать вид, что я – нормальная.

– Уже уходите?! – голос Самойлова вонзается в меня, как игла. – Так понимаю, мне надо дезинфекцию вызывать?

Я замираю. Мир сужается до узкого коридора, запаха дешёвого освежителя и гудящего в голове позора.

Поздно бежать. Поздно прятаться. Поздно притворяться, что я просто проходила мимо.

Господи, спаси и расколи землю подо мной. Прямо тут. Пусть провалюсь – в подвал, в преисподнюю.

Я зажмуриваюсь. Крепко. Как будто если не вижу – значит, и меня не видно. Как будто в темноте можно спрятать свой позор.

– Вызывай сразу пожарную службу, – бросает Барс резко. – Потому что, если ты ещё раз решишь полезть к Эвелине – здесь всё к херам сгорит. Понял меня?

– Понял, – отзывается Самойлов, и я слышу усмешку в его голосе. – Довольно интересная реакция. О многом говорит.

– Не нарывайся. Иначе говорить не сможешь ты. Нехер лезть к той, кто принадлежит мне, понял? Я таких игр не люблю, Демид. И обычно они плохо заканчиваются. Для моего противника.

Каждое слово звучит, как приговор. И я не знаю, чего во мне больше: страха или дрожащего, тупого восторга. Меня защищают.

– Обычно плохо заканчивается такая реакция на то, что девчонка просто переводила документы, – не отстаёт Самойлов.

И я чувствую, как между мужчинами стелется напряжение, как ток по проводам. Готовое вспыхнуть, если дать искру.

Я нервно сглатываю. Воздух вокруг кажется густым, как туман, но не прохладным, а душным.

Он будто напоён током, сгустками напряжения, пронзённый невидимыми нитями агрессии.

Словно сама атмосфера стала другим существом. Огромным, напряжённым, тяжёлым. И оно висит над нами, давит сверху.

Я ощущаю, как вибрирует пространство. Тестостерон пульсирует в воздухе.

Я вижу, как Барс напряжён. Его тело готово к прыжку, к удару, к чему угодно. Он – на грани.

А Самойлов специально нарывается. Отстаивает свой статус, доказывает, что с ним обычными проказами не разобраться.

Они оба в боевой готовности. И это закончится плохо. Взрывом. Мордобоем. Кровью на полу.

– Господи, – вырывается у меня почти беззвучно. – Не сейчас…

Я смотрю на них. Они стоят друг напротив друга. В шаге от того, чтобы сорваться.

Стоит кому-то сделать неверное движение – и всё.

Я чувствую себя между двух огней. Господи, нужно срочно что-то придумать! Что-то! Хоть что-то!

Я мечусь глазами между ними, и внутри всё сжимается до состояния крошечной, орущей, трясущейся молекулы.

Нужно их развести. Срочно! Тем более что офисные зеваки уже тянут шеи.

Я в отчаянии. Как на льдине, которую уносит в Ниагарский водопад. Хочется закричать. Или провалиться.

– Я почти всё перевела! – выпаливаю. – Этого должно быть достаточно. И… А нам пора!

Барс не двигается. Я подскакиваю к нему и хватаю за запястье. Кожа горячая, как будто он сам – вулкан. Я вздрагиваю.

Но не отпускаю. Вцепляюсь и тяну. Пусть и понимаю: он – не человек. Он – глыба. Если захочет – не сдвинешь.

– Пойдём, – шепчу я. Почти умоляю. – Или я сама поеду. А я… Видишь, у меня какая-то странная способность. Оказываюсь непонятно где, если без присмотра.

Барс бросает на меня острый взгляд. Я съёживюсь.

Ой, зря я это сказала. В его взгляде – приговор. Там прямо читается: «Это мы ещё обсудим, пташка».

То ли небеса сжалились. То ли Барс всё же решил не устраивать побоище посреди офиса. А может, я и правда прирождённый оратор.

Потому что – о, чудо! – Самир всё же двинулся с места. И теперь мы стоим в лифте.

– Ты сегодня слишком дохера нарываешься, – хлёстко бросает Барс. – В следующий раз так просто не обойдётся.

– О чём ты? – спрашиваю и прикусываю губу.

– Влезать в мужские разборки – ещё хуевее идея. Я не нуждаюсь в буфере. Нет ещё той бабы, которая меня затормозит. А будешь пробовать – закончится всё твоими слезами.

– Но сейчас…

– Я сейчас ушёл потому, что мне не нужны лишние свидетели. Если думаешь, что можешь меня от чего-то отговорить – ты глупее, чем я думал.

Воздух в лифте становится тяжёлым. Как бетонная плита. Больно.

Потому что эти слова – не просто грубость. Это ментальный удар по моей вере в себе.

Я же просто хотела остановить. Просто не дать им разорвать друг друга.

Я опускаю глаза. Слова не лезут. Только ком в горле. Только горячее, пульсирующее чувство беспомощности.

Я вцепляюсь взглядом в табло лифта, будто от него зависит моя жизнь. Цифры сменяются медленно, и я фокусируюсь на этом.

Мне хочется спрятаться внутрь себя. Стать невидимой. Стать крохотной молекулой, которая сможет проскользнуть в щель между дверями и исчезнуть.

Двери начинают разъезжаться. Я тут же выскакиваю, протискиваясь. Паркинг встречает тишиной.

Я быстро шагаю, словно могу убраться от Барса подальше. Как будто это возможно.

Хочу одной быть. Одной! На пару минут! Подышать, подумать, не трястись!

– Знаешь… – я резко оборачиваюсь. Хочу попробовать старую уловку. – Ты сейчас сказал обидные вещи, и…

– Ты сегодня кладезь хуёвых решений? – перебивает он, даже не повышая голоса.

Бах. Как хлыстом. Я моргаю. Один раз. Второй. Слова застревают. Грудь вздымается.

Самир проходит мимо. А я стою, растерявшись. Не понимаю, что опять не так сделала.

– Я не… – начинаю я, поспешно семеня за ним.

– Ты раз слезами сыграла – получила своё, – отрезает Барс, даже не оборачиваясь. – Дальше эта схема нихуя не прокатит.

– Я просто сказала, что мне обидно…

– Ты сказала, чтобы я, как еблан какой-то, бросился извиняться и исполнять твои желания. Такого не будет. И тем более не прокатит твоя детская попытка манипуляций.

– Ты видишь то, что…

– Харе пиздеть!

Самир рявкает и резко разворачивается ко мне. Я стопорюсь, боясь приближаться.

Сырой воздух паркинга наполняется яростью. Как будто он – загорелся. Вспыхнул от настроения Самира.

В лицо ударяет горячая волна. Не физическая – энергетическая. От гнева Барса.

Тени от ламп ложатся остро, подчёркивая скулы, жёсткость челюсти. Глаза – тёмные, пылающие, будто в них огонь.

– Ты дохера лишнего себе надумала, походу, – Барс приближается. – Как ты хочешь – здесь не будет. Я делаю то, что хочу. Ты – тоже то, что хочу я. Точка.

– Я, между прочим, личность! – выпаливает мой рот быстрее, чем успевает подумать мозг. – И у меня тоже есть желания!

– Сейчас твоё единственное желание должно быть тем, чтобы угодить мне.

– Ты себя слышишь?! Это эгоистично!

– И?

Он это произносит так спокойно. Буднично. Как будто сказал, что купит молоко. И не понимает – в чём проблема.

Я задыхаюсь от негодования. Грудная клетка будто захлопнулась. В горле – колючки. Грудь рвёт изнутри.

Он и правда так считает. Он правда уверен, что все должны плясать под него. Что я должна.

– Напомню, пташка, – его голос становится ниже. – Что я тебе сейчас нужен больше, чем ты мне. Девок, которых можно трахнуть, много вокруг.

– Ну и чего ты ко мне пристал?! – вскрикиваю.

– Отстать? Вернуть тебя домой? Чтобы через день снова похитили? Думаешь, на этот раз снова сможешь сбежать?

– Но ко мне пристали из-за тебя!

– И у меня всё тот же вопрос. И?

Я задыхаюсь. Словно горло сдавило чьей-то невидимой рукой. Обидой. Злостью. Негодованием, которое бурлит внутри, как раскалённая лава.

Он – ублюдок. Барс – настоящий, законченный, мерзкий, самодовольный ублюдок.

Его слова звенят в голове. Особенно те, что касаются других девушек. Которых он может…

Мне мерзко. Гадко. Тошно. Будто кто-то грязными руками влез внутрь, перепачкал всё.

Каждое слово – как иголка в сердце. Я не знаю, что хуже: злость или вот это мерзкое ощущение ненужности. Обесцененности.

– Я вписался за тебя, – чеканит Барс. – Потому что я так решил. А не из-за чувства долга или ещё чего-то. Поэтому прекращай выёбываться и делать вид, что ты всё решаешь.

– Я… – голос дрожит.

– Ты делаешь то, что приказываю я. Я делаю так, чтобы к тебе не лезли. Сделка в этом, пташка. И чем скорее ты это примешь, тем проще тебе будет.

Ублюдок.

Меня раздирает. Слова Барса застряли в груди, зудят. Внутри будто всё кровоточит.

От мерзкого спокойствия, с которым Самир бросал мне эти слова, хочется плакать.

Он стал моим первым. Первым! Во всём. В каждом смысле. Это было… Сокровенное. Это было страшное, дикое, безумное, но между нами.

А теперь?

Теперь я будто испачкана. Не руками – словами. Его грубостью. Его пренебрежением.

Как можно так – сразу после того, что между нами было?

Меня ломает. Каждая клетка. Словно внутри что-то рушится. Слёзы подступают, но не вытекают. Только сдавливают изнутри.

Я не замечаю дороги. Не помню, как мы ехали. Вся в прострации. Как в тумане. Звук шин. Шаги. Двери. Всё – мимо. Я не здесь.

Я где-то в другом измерении боли.

И только когда захлопывается входная дверь квартиры, я понимаю, где нахожусь.

Я сразу же направляюсь в свою спальню. Запираюсь. Щёлк замка звучит, как облегчение.

Я кутаюсь в огромное одеяло и прячусь в угол кровати. Сжимаюсь. Упираюсь лбом в колени.

Мысли гудят. Шумно, больно, рвано. Я не понимаю. Не могу понять. Почему Барс настолько отвратительный человек?

Да, я знала, что он бандит. Да, я знала, что он грубый, наглый, дикий. Но…

До этого Самир никогда не переходил ту черту. Ту последнюю границу, за которой – только пустота.

А сегодня он её не просто перешёл. Он через неё перепрыгнул. Сломал внутри меня что-то очень важное.

Я шмыгаю носом. Слёзы накатывают, и я часто моргаю, стараясь избавиться от них.

Я не хочу выходить. Не хочу слышать его голос. Кто бы мог подумать, что даже с Самойловым было легче?!

Серьёзно. Там хотя бы была логика. Документы. Структура. Я переводила, искала термины, чувствовала себя полезной. Умной. Человеком.

С Барсом – ощущение, что ты ничто. Что ты просто объект. Приложение. Принадлежность.

И ведь вчера… Вчера я то смеялась, то краснела. То заигрывала, то злилась. Была какая-то…

Химия? Или зависимость? А сегодня он всё это сжёг. Одним монологом. Одним взглядом.

Одним «девок много вокруг».

Грусть разрывает. Как будто в теле поселился огромный шар, набухший от боли. Он крутится, колет, растягивает всё внутри.

А спустя где-то приходит ответ, почему я так остро реагировала. И дерзила вчера, и готова плакать сегодня.

Конечно. Ну конечно. Ещё и это. Месячные. Как вишенка на торте страданий.

Низ живота тянет мерзко. Будто внутри кто-то сжимает мышцы ладонями и не отпускает.

Спасибо тому святому, кто закупал вещи в эту квартиру. Кто бы ты ни был – ты герой.

Потому что, помимо стандартного набора «гель-шампунь-зубная паста», здесь есть прокладки.

Хоть у кого-то в окружении Барса есть мозги.

Я привожу себя в порядок, а после возвращаюсь в свой кокон из одеяла. Тепло помогает. Становится чуть легче.

Я достаю планшет, открываю конспект. Надо отвлечься. Пытаюсь выдавить жужжащие мысли учёбой.

Поясница ноет. Хочется свернуться клубком и жалобно выть. Но я сжимаю зубы и читаю.

Я слышу, как едва различимо щёлкает замок в двери. Воздух моментально становится гуще.

Барс. Я его не вижу. Но мне даже проверять, чтобы убедиться в догадке. Потому что я ощущаю его взгляд. Его присутствие. Его энергию.

– Ты что-то хотел? – цежу, не поднимая глаз. – Я занята.

– Освободишься, – отсекает он. – Закончить можно и потом.

Всё внутри мгновенно начинает бурлить. Барс ведёт себя как законченный, хрестоматийный ублюдок.

Такой наглый. Такой уверенный в своём праве на мой воздух, моё время, моё тело.

И это не просто злит – это разрывает. Я чувствую, как внутри всё дрожит, как будто в грудной клетке – ядерный реактор.

И он сейчас рванёт.

– Ты прав, – вместо крика выдавливаю я. – Да, закончу потом.

– Отлично.

Я быстро спрыгиваю с кровати. Спина отзывается болью, живот напоминает о себе мерзким ноющим сигналом, но я не останавливаюсь.

Обхожу мужчину по дуге. Даже дыхание задерживаю, чтобы не вдохнуть его запах. А после выскакиваю из комнаты.

По ступенькам спускаюсь на первый этаж. Эхом до меня доносятся тяжёлые шаги Барса.

– И куда ты намылилась? – цедит Самир, не отставая.

– Я? – фыркаю, даже не оборачиваясь. – Всего лишь слушаюсь тебя. Освободилась. И теперь иду готовить ужин. Ой, получается, для тебя я снова занята.

Он молчит. Но я чувствую его взгляд. Он жжёт между лопаток. А у меня внутри – вулкан. Обида, злость, презрение, злость, злость, ещё раз злость.

И… Да, злость. Приз тем, кто угадал.

Я подхожу к холодильнику и с агрессией, достойной экзорцизма, дёргаю дверцу.

Достаю продукты, резко бросая их на стол. Куриная грудка, конечно, не виновата. Но хоть на кого-то нужно спустить свой гнев.

Хватаю нож. Сжимаю его так, что пальцы белеют. Вот бы – вжух – и прямиком в грудь Барсу. Не насмерть, конечно. Но чтобы с уроком.

Чтобы знал, что подходить к девушке в стадии «кипения» – это не просто риск. Это смертельный триатлон на граблях.

Вместо этого я нарезаю овощи и курицу. Терзаю их, выплёскивая все эмоции.

Нож врезается в доску. Стук-стук. Резко. Ритмично. Злобно. В голове гремит вулкан, в груди – плотная жвачка из злости, раздражения и обиды.

– Игнор плохо закончится, пташка, – бросает Барс.

– Подходить к недовольной девушке с ножом – тоже плохо закончится, – парирую. – Я сегодня нервная. И чтобы ты от меня не хотел… Ну, этого не случится.

– Уверена в этом?

– Ага. Как минимум потому, что у меня особые дни.

– Чего?

Я краем глаза вижу, как Самир хмурится. Лоб собирается в складку, брови надвигаются друг на друга.

Ноздри раздуваются. Плечи – напряжены. Как будто я сказала что-то на китайском.

– Гости приехали, – хмыкаю я. – Яснее?

– Какие в жопу гости?! – рявкает Барс. – Ты не услышала меня с первого раза? Ты никуда не пойдёшь.

Я замираю. Оторопело. Нож зависает в воздухе, взгляд – стекленеет. Барс действительно не понял.

Глаза мужчины щурятся, как у тигра, которому под нос подсунули ёжика. Ноздри раздуваются, а плечи будто шире становятся.

И мне становится смешно. Ну правда. Вот он альфа. Мясной король местного зоопарка. Хищник. Опасность.

И полный, абсолютный ноль в девчачьих намёках. Прелесть.

Я хмыкаю. Уголки губ предательски ползут вверх. А что? Он ведь не единственный, кто может кидаться фразочками и жаргоном.

– Ну, красные дни, – бросаю, чуть смелее. Сбрасываю еду на сковородку, отчего всё начинает сочно шкварчать. – Шаришь?

– Ты адекватно базарить разучилась? – рык, с угрозой в голосе. Самир уже точно на пределе.

– Я? Нет. Просто жизнь такая штука… У всех разные словарики. Ты своим пользуешься, я – своим.

И поворачиваюсь обратно к сковороде. Масло шкварчит, мясо обжаривается с золотистой корочкой.

Запах поднимается в воздух – ароматный, солоновато-пряный. Перец, чеснок, травы.

Я двигаюсь быстро – переворачиваю, помешиваю, чуть прижимаю к сковороде.

Мозг как будто отключён. Только тело работает. Руки сами знают, что делать.

Барс, кажется, там на грани взрыва. Он молчит, но тишина вокруг – такая плотная, что ею можно штукатурить стены.

И если бы взгляд убивал… Мой трупик никогда бы не нашли. Но! Пока он ничего не говорит – я довольна.

Может, до него всё-таки дошло, что сковородочка в руке – это не просто кулинарный инструмент. Это символ власти.

А при правильной амплитуде – и отличное средство самозащиты.

Я перекладываю всё, что нажарила, себе на тарелку. Усаживаюсь за стол, накалываю кусочек мяса.

М-м-м. Сочно. Мягко. Солоновато. С капелькой остроты. Мясо тает, вкусовые рецепторы танцуют от удовольствия.

Я приподнимаю ресницы – и, конечно, ловлю взгляд мужчины. Злой. Раздражённый.

И наслаждаюсь этим. Самир тоже может испытывать эмоции. Не только ему на моих топтаться.

– Что? – невинно хлопаю ресницами, откусывая следующий кусочек. – Ой, или ты ждал, что я и тебе приготовлю?

– Пташка, – предупреждающе цедит он.

– Подобное в сделку не входило, Самир. И чем скорее ты это примешь, тем проще тебе будет.

Я жую дальше. Вкус первой победы – офигительно пряный.

Сука.

Как же она меня бесит.

Смотрю на неё – и внутри всё к хуям выкручивает.

Сердце херачит, как мотор на пределе. Гудит, давит, срывает резьбу. И будто кто-то изнутри костяшками кулака по рёбрам стучит.

Давай, давай, сделай что-то. Угомони её. Забери. Успокой. Закрой рот.

Либо целовать, либо ломать, третьего не дано.

Всё в ней раздражает. Манера говорить. Это ебучий дерзкий тон. Взгляд прожигающий.

И волосы эти ебучие тоже бесят. Рыжие. Яркие. Хочется намотать на кулак, дёрнуть резко, чтобы шея выгнулась.

Притянуть. Вжаться губами в её рот, разъебать всё это молчание, заставить стонать, не командовать.

Рот её тоже бесит. Её сочные губы, которые так охуенно ощущаются под моими.

Пока ест – издеает довольные стоны. Как будто специально. Как будто делает это, чтоб я башкой поехал.

И получается, сука.

Каждое её движение – как вызов. Как наждак по коже. И в то же время – тянет.

До зуда в руках. До желания вцепиться, вдавить в стену, раздвинуть ноги и показать, кто тут решает.

Но сильнее всего в этой сучке бесит другое.

Что пыталась сбежать от меня. Какого хуя вообще?

С того момента внутри будто гниёт что-то. Крутит. Не даёт дышать нормально.

Вот это, блядь, бесит сильнее всего. Что не плачет. Не просит. Не боится.

А сидит сраная победительница, уплетает курицу, и ресничками хлопает, будто ничего не случилось.

Нервы выкручивает. Сжигает к херам. Я и так контролем не наделён – с рождения, походу.

А сейчас пташка его нахуй сносит. По кирпичу. Своими взглядами, этим тоном, этой ебучей самоуверенностью, которую будто из крови и яда смешала.

Внутри жжёт. Не тепло – а кислота. Жидкий огонь. Всё пульсирует. Рвёт к чёрту.

Хочется схватить – за запястья, за волосы, за то, что первое попадётся. Прижать к себе. Заставить заткнуться, подчиниться.

И трахнуть. Чтобы всё вспомнила. Кто она. Чья.

Чтобы все мысли о Самойлове, если они были, вылетели с первым толчком. Чтобы она даже во сне больше не путалась, где её место.

А она, сука, будто специально. Сидит. Играет. Нарывается. Губы дует, ужиная.

У меня хуй наливается тут же. Мгновенно. Как на выстрел. Как на приказ.

В руках – зуд. Растекается по венам, всё тело охватывает. Едва держусь, чтобы не сорваться.

– Я пошла, – она отодвигает тарелку. – У меня ещё учёба.

– Хуй ты… – цежу.

– У нас разве не договор? Я спокойно учусь. Это ты обещал. В прошлый раз. Когда наговорил лишнего. Но, видимо, учиться – не твоё.

Колкий комментарий взрывает всё к херам. Как спичка в бензобак. Контроль рвётся. Тонко, стремительно, как ржавый трос под давлением.

Дышу хрипло, рвано. Кулаки сжимаются. Хуй ноет, потому что эта сучка меня ещё и заводит.

Бешеная. Гордая. С характером на миллион, и с языком, за который давно надо бы наказать.

Ощущаю этот момент. Когда в груди щёлкает. К херам рвутся последние нити здравого смысла.

Я в моменте оказываюсь рядом перед девчонкой, успевшей встать. Ярость пульсирует внутри. Пульсирует. Клокочет. Пузырится, как кипяток.

На неё. И на себя, сука. Потому что позволяю ей пробираться в башку.

Поселилась там. Живёт. Нити тянет. И я – срываюсь. Как зависимый. Как кретин.

Но хочу ещё. Всего хочу. И впервые в жизни настолько хуярит, что похуй на всё.

И надо бы… По логике, надо бы нахуй послать. Просто – всё. Закончилось. Восвояси. Отправить подальше.

Приставить охрану, чтобы в этот раз не проебали. Пусть будет под защитой, но подальше.

Мне не нужны ни ебанутые разборки. Ни женские истерики. Ни вот эти качели. Я не создан для этого.

Мне проще – холодно. Прямо. Чётко. Без привязок.

Просто отпустить бы. Логично. Грамотно.

А руки вот – тянутся. И взгляд не уходит.

Держит. Хуй пойми чем. Без верёвок, без клеток. Но вонзилась – и сидит. Где-то под кожей.

– Что-то ещё? – кривится. – Мне не до тебя.

Холодная ярость прокатывается по телу.

– Аккуратнее, пташка, – чеканю. – Ты и так уже на грани.

– Да? А дальше что? Попытаешься снова меня… Этого не будет. Ничего не будет. Я не…

– Уверена?

Не даю ей ответить. Перехватываю. Резко. Жёстко. Одним движением. Словно автомат перезарядил.

Хватаю за талию. Притягиваю. Впечатываю в себя. Сердце долбит. Как будто барабан.

Она вздрагивает в моих руках. Мелкая дрожь – прямо под пальцами. Чувствую её, как ток. Как будто сам под напряжением.

Пиздец как хочу. Не просто – трахнуть. Не просто – сорваться. Хочу всю. Целиком

– Да, – бросает она. – Уверена. Я в шаге, чтобы огреть тебя сковородкой, Самир. Я буду плакать и бить тебя, понял?

– Плакать? – цежу, чувствуя, как бешенство уходит в сторону.

– Я не… Просто дай мне уйти. Черт, я не… Проклятые месячные.

Последнее она уже не говорит – бормочет. Едва слышно. Её глаза стеклянеют. И тут же – слёзы.

Крупные. Тяжёлые. По одной. Подбородок – подрагивает. Ресницы слиплись, губы дрожат.

Сука.

Блядь.

И чё делать-то?

Она плачет. В моих руках. Слёзы настоящие. Настолько, что в горле першит от их звука.

Настолько, что даже у меня в груди будто хуй пойми что дёргается.

И я стою, как дебил. Не ебу, как успокаивать. Вообще не знаю, что с ней делать, когда она вот так.

И что её на этот раз привело к слезам – тоже непонятно. Потому что пару минут назад сама же сковородкой угрожала

Я, вроде как, мужик, должен что-то делать. Но чё – хуй его знает. Я не из тех, кто гладит по головке.

У меня слова не про «успокойся, милая», у меня про «заткнись и соберись».

Только тут не скажешь. Потому что, сука, не играет она. Нихуя не похоже на то, что она выдавливала в лифте.

Тогда – да. Тогда вывела конкретно. Стояла, кривилась, прижималась, как кошка, и бормотала про «обидел». Манипулировала.

Выбесила пиздец.

Чисто керосином по ярости прошлась. А я и так на грани ходил.

Ненавижу, когда пытаются надавить. Когда играют на жалости. Столько баб было – выть начинали, стоило только тон повысить.

И все думали, что найдут слабинку.

Ни у одной не получилось.

Но её жалкие попытки после того, как застукал её в офисе Самойлова…

Это было последним перерезанным проводом. Детонация.

Она всхлипывает, шмыгает носом. В моей башке пусто. Ни одного правильного слова, ни одного чёткого действия.

Крепче сжимаю её. Пальцы упираются в лопатки, чувствую, как дышит рвано.

Пташка упирается лбом в мою грудь, сжимается, будто под кожей спрятаться хочет. А я прижимаю крепче.

Какого хуя вообще? Я не нанимался возиться с рыдающими девками. Не моя зона.

А тут – язык не поворачивается её отбрить.

– Бля, – выдыхаю. – Чё ты там сказала? Красные у тебя пошли?

Она вскидывает голову. Заплаканная. Глаза как озёра – огромные, мокрые, ресницы слиплись.

– Что? – хмурится. – Не поняла.

– Ну а хули? Не только тебе можно непонятными метафорами швыряться. Месячные?

– Да, но… Не смей это на них спихивать! Это ты вёл себя как полный ублюдок! Ужасно! Отвратительно! Ты… Ты…

Она снова прижимается. Словно слов больше нет. Слов – нет. А слёз – до хуя. Всхлипывает сильнее.

Бляха, вот не тому учился. Со завязанными глазами любую бомбу разберу. Под огнём – спокойно. На ножи – без паники.

А вот это – бабские истерики, слёзы, сопли – это, сука, не мой калибр. Взрывчатка похлеще, чем С4. Потому что рванёт – и не спасёшься.

– Ладно, – веду челюстью. – Хер с ним. Хочешь по старой схеме? Будет по старой. Скажи, что хочешь?

– Чтобы ты отвалил!

Она отталкивает меня. Резко. С силой. Отскакивает, как будто обожглась. Стоит, руки дрожат, грудь ходит ходуном.

– Мне ничего от тебя не нужно, ясно?! – выкрикивает. – Ни-че-го! Ты потом слишком много хочешь. И я лучше снова в руки похитителей пойду, чем с тобой останусь!

Холод бьёт. Хлёсткий. Прямо по спине. Сжимаю челюсть. Скулы сводит. Висок дёргается.

Внутри – не просто ярость. Там ураган. Кислота. Всё скручивает. Как будто мясо с костей снимают.

Плечи каменеют. Пальцы сжимаются в кулаки. Дышать тяжело. Грудь будто горит. В башке шум.

Сука.

– Свалить хочешь?! – рявкаю. – Ну хуй там. Пока я не разрешу – никуда не уйдёшь.

– А мне плевать на твои разрешения! – орёт. – Плевать! Нельзя вести себя так, как ты! То, что ты делаешь… Это омерзительно! Я не хочу даже быть рядом с человеком, который…

– Я делаю? А ты, сука, хули делаешь, а?! Постоянно съебаться пытаешься.

– Я не…

– К Самойлову сколько раз уже упиздевала?! Или на его хер больше желания запрыгнуть?!

Ничего не видно. Только вспышки. Мелькания. Как будто перед глазами кровь пульсирует.

Внутри скручивает. Вспышки мелькают под веками. Херачат, напоминая.

Как пташка возле него тёрлась. Сука. От меня сбегает. И к нему, блядь, направляется.

Это разрывает. Кровь бурлит, обжигая вены изнутри. Разносит чёрную гниль по телу.

С шумом втягиваю воздух, но нихера не глушит ярость. Только сильнее разгоняет.

Блядь. Ни разу подобным не страдал. Но сейчас ебашит, заставляя демонов внутри бесноваться.

Пташка отшатывается. Хлопает ресницами. Смотрит ошарашено, растерянно.

Блядь.

Лишнее сказал.

– Ты… – сглатывает. – Ты что же… Ведёшь себя как ублюдок из-за того, что я с Демидом пообщалась?

– И вот опять. Хуёвая идея.

– Да у тебя всегда плохая идея, когда я имена мужские использую?

– Именно.

Она снова смотрит потерянно. Приоткрывает губы, с них срывается рваный выдох.

Пташка встряхивает головой, сглатывает. А после снова качает головой, будто нихера там по полочкам не ложится.

– Я не понимаю… – шепчет. – И не уверена, что хочу понимать. Я не собираюсь продолжать этот разговор.

– Отлично.

Она разворачивается. Быстрым шагом направляется к лестнице. Почти бежит. Как будто сбежать – единственный шанс выжить.

А я стою. Смотрю ей вслед. Внутри – шквал. Буря. Срывает крышу. Всё, что накопилось.

Злость доходит до апогея. Растростается сорняком, пробивая кости насквозь.

Всё внутри жжёт от желания отправиться следом за девчонкой. Разобраться.

Но вместо этого – разворачиваюсь. И вылетаю нахер из квартиры.

Знаю, что нужно делать дальше.

Я поверить не могу. Нет, это... Да нет! В голове не укладывается!

Я будто в стену влетела. Внутри всё дрожит. Пульс бешеный, как будто кто-то за шиворот льда насыпал и током пробил.

– Да нет… – шепчу, и губы сами по себе дрожат. – Это бред.

Я шарахаюсь по комнате как придурочная. Мысленно уже десять раз хлопнула себя по щекам.

И всё равно ничего не проясняется. Как в дурном сне – вроде проснулась, но глюк продолжается.

Падаю на кровать. Простынь подо мной прохладная, слишком мягкая. Но лежать не получается – уже через секунду меня снова подбрасывает.

Я срываюсь, вскакиваю и начинаю ходить взад-вперёд. Тело пружинит, внутри колотит.

Самир не мог. Просто не мог вести себя так из-за…Из-за того, что я пару часов просидела в кабинете Демида!

Да, он предложил работу. Да, я согласилась. Но что в этом такого?

А Барс? Он вёл себя как мудак. Нет, даже хуже – как озверевший, на адреналине, готовый вцепиться в горло

Нет. Нет, нет, нет! Я не могу даже предположить, что это – та самая ревность. Не могу. Это нелепо. Он не… Мы не…

Самир не может ревновать меня. Я для него развлечение. Зверушка. Пташка, как он говорит.

Тогда почему при одной мысли, что это могла быть ревность, у меня под сердцем всё сжимается, а дыхание сбивается?

– Всегда херовая идея, если я говорю о мужчинах… – повторяю то, что сказал мне Самир.

У меня всё подкидывается внутри, как будто в живот закинули бомбочку замедленного действия. И она теперь там, пульсирует, вздрагивает вместе со мной.

Самир не такой. Он не должен… Он не может.

Всё внутри вибрирует, трясёт, будто я поймала какой-то нервный тик всей кожей, всем телом. Хожу кругами. Останавливаюсь. Хожу снова.

Самир просто мудак. Просто эгоист. Просто хочет всё контролировать. Всё – но не потому, что я ему важна, а потому что ему нравится быть выше.

Вот и всё. Это не ревность. Не может быть.

Но в голове как будто гвоздём впиваются слова, сказанные им с той жуткой, яростной интонацией:

«К Самойлову сколько раз уже упиздевала?! Или на его хер больше желания запрыгнуть?!»

От них раз за разом содрогается что-то внутри. Эта фраза как зудящий ожог – не заживает.

Она вонзилась в мою голову и теперь крутится, крутится, снова и снова, как иголка на старом виниле, заевшем на самой болезненной ноте.

– Господи… – шепчу я, хватаясь за голову. – Он ведь действительно… Он правда меня ревнует.

Становится трудно дышать. Вот она, эта мысль – оголённая, страшная, и в то же время бьющая в самую душу. Он меня ревнует.

Да нет. Бред. Просто бред.

Я встряхиваю головой, пытаясь вытеснить лишние мысли. Нет. Нет-нет-нет. Чепуха. Глупости.

Он просто псих. Просто собственник. Всё, точка.

Такой, как Самир не способен на адекватные чувства. В нём нет этих штук. Только ярость, только власть, только агрессия.

Только желание владеть и приказывать.

Да! Вот. Точно. Он ревнует не потому, что я что-то значу для него. А потому что не готов отпускать свою добычу.

Но почему тогда всё внутри так трепещет и пульсирует? Словно кто-то в груди шепчет, очень тихо, чтобы не услышать.

Чтобы не обжечься надеждой. Словно в самой глубине что-то хочет…

Чтобы это оказалось правдой. Чтобы Самир чувствовал.

Господи.

Я зажмуриваюсь, прикусываю губу. В груди – пульсирующее напряжение. Звонкое. Не отпускающее.

Я снова плюхаюсь на кровать, мышцы гудят. Ладони сжимаю в замок, пальцы ломит от напряжения.

Надо просто прийти в себя. Немного. Совсем чуть-чуть. До того, как Барс вернётся.

Я слышала, как хлопнула входная дверь. Так, будто кто-то хотел снести её с петель. Он ушёл. Значит, у меня есть время.

Я сжимаю губы, трясу головой. Не ревнует он меня. Не из-за меня ведёт себя, как злобный демон в ярости.

Это всё принципы. Да-да. Чистое, вычищенное до блеска, мерзкое чувство собственничества.

Он – эгоист до мозга костей. И ему просто невыносимо, что я – я! – позволяю себе общаться с кем-то, кроме него.

А так – ему плевать на меня.

Об этом нельзя забывать!

Я вдыхаю через нос, пытаюсь удержаться на месте. Но колени подрагивают.

Я дёргаюсь, когда дверь распахивается с такой силой, будто влетел не человек, а буря на двух ногах.

Самир влетает в комнату. Его глаза сверкают. Скулы сжаты так, будто вот-вот треснут.

Каждая его черта, каждое движение говорит: не подходи. Не спорь. Не дыши рядом, если жить хочется.

Его злость пульсирует в воздухе, ложится на мою кожу. Прожигает до кости, заставляя задержать дыхание.

Самир резко швыряет на кровать огромный пакет. Тот издаёт шелест, заваливая подушки, будто и они виноваты в происходящем.

Я моргаю. Глаза сами фокусируются на логотипе аптеке. Зачем мужчина туда ходил?

Я поворачиваю к нему голову. Его челюсть ходит ходуном, взгляд пылает.

Барс смотрит так, словно вот-вот убивать начнёт.

– Что это? – выдавливаю, сглатывая.

– Хуйня всякая, – отрезает Самир, даже не глядя. – Ты сказала, что у тебя херь эта пошла. Я купил то, что нужно.

У меня отказывают мозги. Но последняя мысль всё же проскакивает. Барс сходил в аптеку ради меня?!

Воздух выбивает из лёгких. Я даже дышу как-то с хрипом.

Самир. Аптека. Ради меня. Эти вещи не сочетаются. Вообще. Их нельзя ставить в одно предложение.

Я шумно сглатываю, чувствуя, как во рту пересохло. В горле ком. Смотрю на мужчину, и сердце будто прыгает куда-то в рёбра.

Барс выглядит так, будто если я сейчас скажу хоть что-то не то – стена треснет. Челюсть у него сведена, губы тонкие, будто скальпель. Брови нахмурены, взгляд тяжёлый, сверлящий, острый.

Ярость бурлит в каждом его движении, отбивается в воздухе. А меня словно прошибает насквозь его эмоциями.

Я не знаю – боюсь я его сейчас или чувствую что-то другое. Потому что внутри и страх, и странное дрожащее тепло.

– Ну блядь? – рычит он. – Бери.

Я дёргаюсь. Растеряно, неуверенно тянусь к пакету. Пальцы холодные, чуть дрожат.

Я заглядываю внутрь, давлюсь воздухом, увидев, сколько всего купил Самир. У меня глаза распахиваются.

– Самир, – ахаю, поворачиваясь к нему. – Ты… Ты аптеку ограбил?!

– Я заплатил, бля. Чё не так? – бросает он, как будто это нормально – вынести половину женского отдела.

У меня всё смешивается внутри. Взрывается эмоциями, бьёт по грудной клетке.

Вибрирует и тягучая благодарность, что щекочет под рёбрами. И искренней ахер, что Самир вообще додумался купить подобное.

Нет, есть хорошие вещи. Куча упаковок прокладок, обезбол, грелка. Даже витаминчики есть!

Я всё это аккуратно вытаскиваю, откладываю в сторону. Есть ощущение, что часть из этого реально всучила фармацевтка – вряд ли он сам выбрал ромашковый отвар.

Но остальное… Боже, остальное – явно по личному выбору мистера «Я разбираюсь в женском здоровье на инстинктивном уровне».

– Кхм, – хмыкаю я, вытаскивая из пакета очередную коробочку. – Спасибо. Но… А валерьянка зачем?

– Ты нервная, – цедит Самир, как будто это диагноз. – Истеричкой стала. Глаза дёргаются. Явно надо нервы успокоить. Я ж не виноват, что у тебя гормоны как у боевой ракетной установки.

Я замираю. Глаза поднимаются на него. Самир стоит с видом абсолютного спокойствия.

Будто всё, что он сказал, – это здравое, взвешенное мнение, которому надо поверить, обнять и заплакать.

Серьёзно?! Он ведёт себя как ублюдок, а истеричка при этом я?!

Я зажмуриваюсь, чтобы не всадить в него то, что сейчас держу в руке. Джгут!!!

Даже думать не хочу, как он решил это взять. Что у него в голове было? Только Барс мог пойти за прокладками и вернуться с набором для полевого госпиталя.

– Ладно, – выдыхаю, сдерживая дрожь в губах. – Предположим. Но зачем мне бинты и перекись? Самир…

– А я ебу? – рычит он, расправляя плечи. – Чё дали, то и взял. Я, блядь, не вникал. Пиздец какой-то в аптеке был.

Я прикусываю губу, глядя на раздражённого Самира. Представляю, как он завалился в аптеку.

Этот амбал умеет напугать одним видом. Наверняка довёл там всех до приступа одним появлением.

А учитывая манеру общения…

– Не говори, что ты им угрожал! – ахаю я. – Самир!

– Да нихуя не угрожал, – отрезает он. – Сказал, что мне надо, блядь. А они чё-то перепугались.

– Ты сказал, что тебе надо бинты и повязки?

– Я, блядь, сказал, что у тебя кровь пошла. Ну они и навалили этого.

Я живо представляю, как этот громила вваливается в аптеку с убийственным выражением лица.

Ну да, конечно. Все подумали про ножевое, про прострел, про бойню. Фармацевты, вероятно, по очереди крестились, а потом кидались на полки, как в военное время.

А может, и не думали ничего. Просто вид у Барса такой, что хочешь не хочешь – дашь всё, что у тебя есть.

А может, он сам подсказывал. Что бинты, что перекись, что валерьянку.

Почему-то я не сомневаюсь, что этот мужчина не раз оказывался в передрягах, где всё заканчивалось кровью.

Для такого, как он, кровь – это не паника. Это часть быта.

Господи. Какой же он одновременно ужасный и милый.

– Хуйню впарили, да? – скалится Барс. – Так и знал. Я, сука…

– Нет-нет! Всё отлично!

Я спешу сдавленно выдавить, поднимая руки, будто пытаюсь его обезвредить.

Потому что если Самир сейчас решит вернуться в аптеку и «разобраться», то мне потом только на чёрном рынке смогут продать парацетамол.

Я уже живо представляю, как Барс наваливается на прилавок, сверлит взглядом фармацевта, а тот в слезах отползает к запасному выходу.

– Спасибо, – выдыхаю, всё ещё скомкано. – Правда. Всё… Просто идеально. Ты сделал всё правильно.

– Отлично, – бурчит он, хмурясь. – Надеюсь, этого хватит. Нет – сама пиздуй. Я такой ебалистикой заниматься больше не буду.

Самир хмурится, взгляд тяжёлый, острый. Брови сдвинуты, челюсть поджата.

Выглядит так, как будто его заставили участвовать в спектакле для доброй бабушки. Недовольный. Раздражённый. Вот-вот взорвётся от гнева.

Но я не боюсь.

Я уже начинаю видеть, что за всей этой грубостью прячется кто-то другой. Не добрый, нет. Но – настоящий.

Мужчина, который может. За которым можно спрятаться. Который не предаст.

Который втащит целый магазин аптечных запасов, просто чтобы мне не было больно.

– Последний вопрос, – прикусываю губу. – А гематоген кто решил, что нужен?

– Я, – бросает Самир, не моргая. – А хули? Кровь теряешь – значит, надо восполнять.

Сука. Нашёл, блядь, чем заниматься. Ебучий подгон из аптеки, нахуй. Принёс, как идиот. Ебать.

Скажи кому – засмеют. Нахуй пошлют. Тупо не поймут. Барс, мать его, аптечный курьер. Это же уже диагноз.

И самое поганое – я сам себя нахуй не понимаю.

С какого хуя я вообще туда отправился? Каким, блядь, образом в голове щёлкнуло?

Вместо того чтобы после ссоры поехать снимать пар со шлюхами – в аптеку попёрся.

Раздражение – как кислота. Жжёт, растекаясь по венам. Выжигает к херам всё, оставляя зуд под кожей.

Ебать. Заботу проявил. Нахера? Вот в чём вопросом. Не шарю, что в мозгу засбоило.

Пташка ёрзает на кровати, поджимает под себя ноги. Хлопает ресницами, внимательно смотря на меня.

Какого хуя такая довольная, а?

У меня внутри всё выворачивает. Дерёт, как ржавым крюком по нутру. Я должен был нахер её послать с её закидонами, а не сладости таскать.

Девчонка открывает упаковку гематогенки. Откусывает аккуратно, медленно жуёт.

– Ммм… – стонет она. – Как вкусненько. Спасибо.

– Довольна? – скалюсь. – Отлично. Надеюсь, дальше без ебучих истерик обойдёмся.

– Ой, а тебе не сказали? Я-то валерьянку попью. Но в аптеке должны были сказать… В таком состоянии меня вообще нельзя ни пугать, ни злить. Только заботиться. И жалеть.

И хлопает ресницами. Как наивная дурочка из рекламы. Как будто не она меня довела до точки, а я её обидел.

Сидит, невинная, вся такая воздушная, сука. Щёчки румяные, глаза блестят.

Это меня сейчас нахуй разводят? Или я окончательно ёбнулся?

Внутри жжёт. Хочется рявкнуть. Хочется… Хуй знает. Всё сразу. Потому что я не понимаю, что в ней бесит сильнее – эти ресницы или этот взгляд.

Или то, что я купился. И продолжаю. Смотрю. И не отвожу глаз.

Пиздец какой-то. Сомнение гложет крысой изнутри.

Чую – пиздёж. Не могу доказать, но нутро орёт. Разводят нахуй. По-женски.

Красиво так, что доказательств нет. И при этом ведь шарю, что подобного не прописывают.

Или…

– Не пизди, – цежу, прищурившись.

– Я серьёзно, – пожимает плечами. – Это предписание врачей, Самир. Ну, знаешь… Заботиться, опекать. Не рычать. Не зыркать зло. Чай готовить с лимончиком. Желательно не угрожать, не хватать за запястья, не приставать. А то гормоны буянят, всё расстраивает…

Я палю на неё. Не моргаю. Словно в параллельную реальность попал. Сомнение внутри херачит.

Блядь.

Ну наеб же, откровенный. Явно наваливает всякой херни.

Но смотрит так искренне. Её оливковые глаза распахнуты, смотрят честно-честно.

Пташка накручивает на палец рыжую прядь, взмахивает длинными ресницами. Губы свои ебучие выпячивает.

Как будто она одновременно и издевается, и не совсем врёт.

Сука. Да не могут ведь так пиздеть. Реально, блядь, вот это всё – по расписанию? Прописано? Одобрено министерством ебанутой нежности?

Внутри всё клокочет. То ли ржать охота, то ли рычать. Как будто кто-то взял и вывернул всё нутро.

– Так смотреть тоже нельзя, – фыркает она.

– Как, бля? – рычу.

– Как будто ты меня сверлишь взглядом. Сверлом туда-сюда.

– Я другим сверлом туда-сюда обычно, пташка.

– А? Что? О-о-о… Самир!

Она вскакивает на кровати, как ошпаренная. Лицо моментально краснеет. Щёки пылают, губы приоткрываются, глаза расширяются.

Такая обиженная, смущённая, всполошённая вся.

Её грудь вздымается от резких вдохов. Пыхтит, недовольно фыркает. И смотрит так обиженно-вызывающе, что в штанах всё крепнет.

Я ухмыляюсь. Это пиздец как сочно. Когда она краснеет. Когда смущается. Когда на секунду теряется.

По позвоночнику жаром идёт. Заводит. Дёргает внутри, желая давить сильнее. Доводить девчонку.

Получать её реакцию. Вкушать. Наслаждаться тем, как кожа на шее наливается красным. По цвету едва с волосами не сходится.

– Пошлить тоже нельзя, – бурчит она, надув губы.

– А вот щас точно пиздишь, – усмехаюсь.

– Нет. Просто всё равно зря. Ничего не будет. И… А ты когда там обратно в тюрьму?

Ебать. Как обухом по затылку. Сучка. Решила, что быстро от меня избавиться и спокойно жить будет?

Не. Нихера.

Такого счастья ей не привалит.

Я, вашу мать, в аптеку гонял. За это девчонке придётся расплачиваться со всех сторон.

– Прогоняешь, пташка? – цежу. – Не переживай. Встретиться нам ничто не помешает. Ничего не меняется.

– В плане? – она нервно сглатывает.

– Когда вернусь в тюрягу – ты будешь приезжать ко мне. Без вариантов. Поняла? Ты от меня никуда не денешься.

Глазища пташки округляются. Губы выпячивает, тянет тоненькое «о». И смотрит так, будто я уже трахать начинаю.

Эти самые губища её, пухлые, розовые, – дрожат. Слегка. Так, что свет на них играет.

Смотрит. Блядскими глазами своими смотрит. Не отрывается.

Девчонка начинает дышать чаще. И грудь у неё, под этой дурацкой, простой маечкой – не грудь, а беда. Формами такими круглыми, наглыми, даже через ткань видно, где сосок упирается.

Дышит – и поднимается, опускается. Ритм задаёт. Пунктир пошлый на всю её тощую, но с такими вот обманными выпуклостями, фигурку.

Желание накатывает ударом. Резко, тупо, остро. Всё внутри сжимается в один тугой, раскалённый узел в паху.

Член, сука, камнем становится. Тянет, ноет, требует. Проще трахнуть. Нахуй все эти танцы с бубном, с приездами, с разговорами.

Повалить её тут же. Взять. Жёстко. Грубо. И меня отпустило бы. Попустило.

Эта постоянная тяга, назойливая, как зубная боль, – она бы вышла из меня вместе с этим.

Вышла и оставила пустоту. Нормальную, спокойную пустоту, а не вот это кипящее пойло из злости и похоти.

Заебало, что член, сука, встаёт как штык, стоит колом, будто мне восемнадцать. От хлопка ресниц, блядь!

– Ну что молчишь? – рычу я. – Ответа нет? Или уже в мыслях, как на свидания будешь приезжать, платьица новые для зоны примерять?

Заебала. Своей этой тишиной. Своими реакциями. Тем, как смотрит. Как молчит. Как губу прикусывает, когда думает.

Блядь. Ненавижу это.

Внутри так херачит, что будто кипятком изнутри облили. Не просто злит – трясёт, выворачивает. Давит в грудной клетке, пульс в висках гудит, в зубах скрип.

Нахуй блядь. Всё.

– Я по делам поеду, – рявкаю, разворачиваясь к двери. – Ты сидишь здесь. Дёрнешься – тебе пиздец. Поняла?

– Ну… – тянет она, неуверенно. – А если…

– Без «если», пташка. Ты достаточно уже проверяла мою выдержку. Специально для тебя клетку сюда закажу. Поняла?

Она дёргает плечами, ничего не отвечает. Лишь пыхтит, как будто её обидели. Отлично. Значит, дошло.

Выламываюсь из её комнаты. Сквозняк, дверь хлопает о стену. Всё бесит.

Сука.

Вот какого, блядь, хуя она такая туго доходящая?

Сказал нормально – нихуя. Надо, чтобы гаркнул. Чтобы через стену донёс. Чтобы внутри у неё дрогнуло, тогда мозги включаются.

И вот за это особенно злость в башке кипит. Потому что приходится. Потому что нельзя с ней иначе.

Потому что иначе – она делает вид, что не понимает. Специально. Всё пытается вывернуться.

Прощупать, насколько можно отодвинуть мои границы.

И кто в итоге ублюдок? Естественно я, блядь.

Она, сука, не может сразу согласиться. Не может просто сказать «поняла» – обязательно надо повозмущаться, подуться, поднадавить на жалость.

А виноват, как всегда, я. Потому что ор, потому что давление, потому что жёстко. А по-другому с ней нельзя, блядь.

Внутри всё херачит. Как будто батарею в грудь воткнули и ток подали. Каждый нерв под напряжением.

Всё раздражает. Кожа зудит от злости. В голове шум. Хочется выломать дверь, сломать что-то, кому-нибудь дать в табло.

Раздаю распоряжения охране. Выпустят девку из-под надзора – пизда. Не обсуждается.

Двое, проебавшиеся возле универа – уже отвечают. Потому что нехуй.

Как вы сделки свои обеспечиваете, если за одной девкой уследить не можете?

Падаю в тачку. Пальцы стискивают руль, будто он виноват. Дышу через зубы.

Направляюсь к Ямину. Сейчас нужен именно он. Только он. Он, сука, поможет.

Основная встреча проходит быстро. Шумом в башке. Говорим, решаем, отрезаем.

Моя просьба – принимается. Наши дела – на автомате. Всё по накатанной. Но внутри херачит.

Зато потом… Потом нахуй всё как надо идёт.

Мы с Ямином заваливаемся в бар. Опрокидываю в себя первую порцию виски, и становится легче.

Напряжение в теле такое, будто в каждую мышцу ввинтили болт. Тугой. С натяжкой. И вот-вот сорвёт резьбу.

– Пиздец тебя штырит, – ржёт Ямин, откидываясь назад. – Всё из-за девки?

– Нет, – цежу. – Да, нахуй. Потому что? Потому что дохуя проблем из-за бабы. Из-за них всегда проблемы. Всегда, нахуй.

– Ну…

– Ой, бля, не пизди. Ты сам щас телефон разъебёшь, потому что твоя девчонка тебя динамит.

Ямин сжимает челюсть. Скулы ходят, взгляд острый, будто кого-то сквозь стол прострелить собрался.

Пальцы чуть подрагивают, хоть и сжимает стакан будто спокойно. Но видно – кипит. Внутри всё у него пылает.

А я – ухмыляюсь.

Потому что, сука, не один такой. Не один уебался в это говно. Не один глотаю яд под видом желания.

Ещё кому-то так же херово. И, блядь, как же это приятно.

Опрокидываю бокал за бокалом. Горло уже не чувствует, как жжёт. Тепло разливается под кожей.

Мысли путаются, но не уходят. Всё равно возвращаются к ней.

Закусываю орехами. Громко хрустит. В башке шум. Мир поплыл чуть, но не до потери контроля.

Я знаю себя. Я держу градус. До определённой точки. Пока не станет слишком хорошо – или слишком херово.

– Всё равно не согласен, – пьяно бурчит Ямин. – Проблемы – это даже прикольно. Когда она бежит, а ты догоняешь… Это же охуенно как заводит. Нет?

– Я предпочитаю, чтобы мои жертвы не трепыхались, – рычу и затягиваюсь дымом. – Не, нихуя. Если ещё раз пташка захочет улететь…

– То что ты сделаешь?

Я не отвечаю сразу. Улыбка сама появляется. Сука, я уже придумал.

Я, конечно, пиздецки пьян. Не в ноль. А вот так – правильно. С нужным градусом в крови.

Когда всё, сука, слегка плывёт. Когда ты всё ещё держишься, но тормоза уже отпустило.

Внутри тепло. Как будто кости залили огнём. Мысли – медленные, но чёткие.

– Нет, ну вот что за девка, – подаюсь вперёд, локтем упираясь в стол. – Понимаешь? Пистолетом, сука, кинула.

– Радуйся, что не в тебя, – пьяно хмыкает Ямин. – Отвечаю, Николь бы в меня шибанула. Сучка дерзкая.

– И моя сучка.

Киваю, опрокидывая в себя вискарь. Горло жжёт. Алкоголь стекает вниз и расползается теплом по желудку, по груди.

Голова прочищается. Лишние мысли – как пыль смахнул. Нет внутреннего шума.

– Женщина как виски, – произношу, покачивая бокал. – Должна хорошо вставлять, легко глотаться, и чтоб с утра никакого похмелья.

– И никаких заёбов, – поддакивает Ямин. – Коллекционный, уникальный виски. А не тот, возле которого левые потребители крутятся.

Киваю. Грубо, тяжело. Потому что это правда. Потому что я не хочу делить. Ни взгляды, ни прикосновения.

Моё – значит, моё.

Ямин кривится, как будто только что выплюнул яд. Морщится, скулы ходят, глаза щурит. Оскал, как у зверя.

Друг головой качает, как будто так мысли стряхивает. И в тот же миг запрокидывает в себя ещё порцию.

– Зло, блядь, – бурчит. – Чистое, ебейшее зло. Мозги выкручивают, что нахуй сразу сносит.

Вот, блядь, вот.

Бабы – они как вирус. Проникнут – и всё. Больше ты не ты. Не соображаешь, что делаешь. Мутнеешь. Блядь, троишь.

Думаешь, что рулевой, а тебя уже давно заносит. И ты даже не видишь, как летишь в отбойник.

У каждой проблемы – лицо бабы. И запах её духов.

– Тоже другой к твоей лезет? – скалюсь, пальцы на столе стучат в такт злости. – Поехали, пиздюлей дадим. Пока ползать будет учиться заново – нихуя она интересна не будет.

– Сам вкатаю, – Ямин усмехается. – Постепенно. План уже есть. Но она… Понимаешь, блядь? Она его какого-то хуя защищает. Нахуя, блядь, с другим общаться?

– Вот! Сука! Нахуя?!

Взмахиваю ладонью, бутылку задеваю. Та начинает покачиваться на крах. Перехватываю. Пригубляю прямо из горла.

Жжёт. Внутри, снаружи, в башке. Виски лезет в кровь, сжимает затылок. Я пьян. Это факт.

Руки тяжелеют, плечи будто плывут, голова склоняется чуть вбок. Но внутри по-прежнему злость.

Пьяная, вязкая, липкая ярость.

Вот какого, блядь, хуя пташка возле Самойлова тоже порхает?

Нашла, блядь, с кем трещать, с кем глазками хлопать, кому там свои рыжие вихры распускать.

Самойлов тот ещё ублюдок. Не, нормальный вроде, да. Нормальный – это пока не к моему касается.

Нечего ей вообще ни с кем общаться. Точно. Под замок её посажу.

Я аж на спинку кресла откидываюсь, в ухмылке губы растягиваются.

И правда. Куда она денется? Закрыть её там, где она ни с кем, кроме меня, заговорить не сможет.

Не будет по офисам Самойлова шастать. Не будет игнорить нахуй. Не будет рыдать, бегать, бесить.

И сразу легче. Даже воздух проходит ровнее. Внутри – как будто кнопка включилась: вот оно, решение.

От одной мысли кровь берёт разгон, как будто пульс хочет стены разъебать.

Будет чисто по одному маршруту кататься. Ко мне на свиданки и обратно.

– О! – Ямин взмахивает рукой. – Можем вместе их усадить. А чё? Двойная охрана. Твоя и моя. Будут как две… Эти… Канарейки. В клетках. Ха.

– Нихуя, – отрезаю, морщась. – Пташка уже с девкой Ярого затесалась. Разгромили там всё. А охрана шуганная ходит. Пташке подруг нельзя находить.

– Согласен. Николь тоже, блядь… Она и сама то бабками в лицо швырнёт, то почти кого-нибудь в уборной не прикончит. Шибанёт на кафель – и всё.

Усмехаюсь, вытягиваюсь в кресле, тлеющий конец сигареты едва не падает на брюки.

Киваю, слушая, как Ямин рассказывает про свою Николь. Да, девки у нас – подарок с сюрпризом.

Карма, блядь. Не иначе. Всевышний решил – охуел ты, Барс. Надо, чтоб ты тоже хлебнул. Окунулся в дерьмо поглубже, по самые яйца, чтоб не зазнавался.

Я ведь раньше как говорил? С ебанашками не связываюсь.

Не, серьёзно. Всегда обходил стороной тех, у кого глаза горят слишком сильно, у кого истерика – это способ общения.

И чё теперь?

– Барс, – раздаётся голос.

Резкий, слишком громкий, как шлёпок по затылку. Поднимаю бошку – Бахтияр.

– Блядь, – шепчу под нос.

Сука. Ощущение, как в малолетстве, когда батя кого-то из братьев посылал разбираться. Не сам шёл, а через ближнего.

Только Бахтияр – не брат. Он правая рука. Но слишком дохуя себе позволяет. Как будто по статусу уже не ниже.

Он заваливается на стул. Тот скрипит, как под танком.

– Я не смог с тобой связаться, – смотрит строго. – Завтра важная сделка.

– Я помню, – хмыкаю, потягивая виски. – Нет столько алкоголя, чтобы я забыл. Завтра и разберусь.

– Завтра ты и в тюрягу возвращаешься.

Я морщусь от напоминания. Словно током по языку. Весь кайф, всё пьяное спокойствие – в момент нахуй смывает.

Сука. Спасибо, блядь, что напомнил.

В голове гул, как будто кто-то по алюминию костяшками барабанит. Я не забыл.

Я просто на полдня позволил себе не помнить. Всего на полдня, ебать.

– Помню, – цежу, постукивая по стакану. – Всё будет.

– Самир…

– Ой, не нуди щас. У меня тут план гениальный созрел. А ты – не перегибай.

Бахтияр не отводит взгляд. Выгибает бровь, спокойно так. Без страха. Сукин сын. Но – свой. Имеет право.

Он вообще дохуя себе позволяет. Пока я на зоне сижу, он часть моей работы на себя взял.

Базара нет, он тянет. Но иногда перегибает. Сейчас – один из тех моментов.

Я чувствую, как он думает. Как смотрит, как молча осуждает, что девка мне под кожу пробралась.

Плевать. Мне похуй. Пусть крутит что хочет. Я поднимаюсь. Ноги ватные, шаг тяжёлый. Качает.

– Куда ты? – хмурится Ямин.

– Поеду пар спускать, – отмахиваюсь. – Задрало в вечном ожидании.

Дорога из памяти стирается. Вообще. Пусто в башке. Всё, что между баром и домом – провал.

Мозг в режиме автопилота. Пьяный, вязкий, злой.

Я заваливаюсь в квартиру, пинаю дверь, не закрывая. Раздеваюсь на ходу, поднимаясь на второй этаж.

Алкоголь немного выветривается, а на его место вгрызается другое – напряжение. Тугая, тяжёлая злость.

Рука сжимает перила, пальцы скрипят. Тело идёт само. Я будто со стороны смотрю, как поднимаюсь, как дышу.

Заваливаюсь в спальню. Пальцы вдавливаются в ручку двери – с хрустом. Еле держусь вертикально. Голова тянет назад, грудь пылает.

Заваливаюсь на кровать. Матрас скрипит. Прогибается. Глаза закрываются. Пульс долбит в ушах.

А пальцы живут своей жизнью. В темноте нахожу её. Тепло. Кожа. Бёдра. Упругая задница – вот она, родная.

Сжимаю. Плотно. Смачно. Внутри как будто рвётся плотина. Вспышка похоти прокатывается. Херачит резко, жёстко.

Мгновенно притягиваю девчонку к себе. Резко, с напором. Вжимаю в матрас, придавливаю весом, как волк, накрывающий добычу.

Тело ложится на её мягкость, впечатываю себя в неё. Всё в груди стучит. Голова пьяная, но руки – точные.

– Что… – сонно бормочет. – Самир!

Голос у пташки, как будто ультразвуковой выстрел. Острый. Высокий. В уши сразу, в мозг после.

Решаю оглушить лучшим способом. Вжимаюсь в её губы, наваливаясь. Сжимаю её затылок, впечатываясь.

Она мягкая, податливая, вся дёргается подо мной.

Желание – как стальной якорь. Притягивает вниз, в неё, в это ощущение её тела подо мной.

– Воу-воу! – она начинает извиваться. – Ты… Боже, ты ещё и пьян?

– Нихера, – бурчу, прижавшись лбом к её. – Твезв… Трезвой… Нет.

– Ага. Я слышу. Ты словно в алкоголе искупался! Отлично. Сначала просто мудак-бандит, теперь ещё и алкаш?

– Нихера ты не благодарная, пташка.

Я хмыкаю. Падаю на спину. Кровать подо мной гудит. Пульс херачит в каждой клетке. Особенно в члене отдаёт.

Хер ноет от возбуждения. Вены скручивает, в очередной раз ни с чем оставаясь.

– Неблагодарная? – шипит пташка. – Серьёзно?

– Заметь, не поехал к другим бабам, – хмыкаю. – Хотя там бы мне мозг не выносили.

– Самир, так езжай. Такси заказать? Доставку организую. Езжай!

Фыркает. Пыхтит. Дёргается вся, как чайник, который закипает. Губы поджала, брови дугой, нос сморщила – пиздец как недовольна.

Даже вслепую можно понять – грозовая туча включилась.

Девчонка начинает ёрзать. Крутится, как будто вырваться хочет. Плечи поднимает, пытается скинуть мою руку.

Я делаю рывок вперёд, утягиваю её обратно. Одним движением. Мощно. Без шанса на сопротивление.

Она с коротким охом заваливается на меня, падает грудью на торс. Лежит сверху.

– Вот о чём и базар, – хмыкаю. – Я тебе о важном, а ты дальше мозг выносишь.

– Я?! – она охает, уже заводится. – Да ты… Господи. Да ты пусти меня! Хватит лапать!

– Не. Мне нравится.

Пташка пыхтит. Фыркает, крутится, толкается – но я не отпускаю. Тело её греет приятно.

Она дёргается ещё раз… И всё. Обмякает. Лежит на мне, не двигается. Тихо бурчит, но не уходит.

Всё, побесилась и выдохлась. Вот и заебись.

Мои пальцы снова сжимаются на её заднице. Упругая, горячая, родная, блядь. Тихий кайф разливается по телу.

Вязкий. Мягкий. Пьяный. Как будто не кровь по венам, а сигаретный дым.

– Ты невыносимый, – бурчит она тихо. – Ты ведь действительно считаешь, что всё должно быть так, как ты хочешь.

– Ну да, – хмыкаю, не открывая глаз. – Тупо хотеть так, чтобы было иначе.

– Но это эгоистично! Ты следуешь только за своими желаниями.

– Надо за чужими? Жизнь для того и дана, пташка, чтобы в своё удовольствие жить. Иначе вообще нахуя дёргаться?

Она качает головой. Щекочет волосами. Пряди скользят по коже, вызывая приятную дрожь.

– Но это нелогично, – вздыхает она. – Вот смотри, по твоей логике. Я должна следовать своим желаниям, да?

– Именно, – киваю.

– Ну вот. У меня было желание написать на тебя заяву. И ты же этим недоволен!

– А потому что нехер против меня воевать, пташка. Я, блядь, не тот, с кем поиграть можно. А ты – тем более не та, кто должна пытаться.

Это не угроза. Это предупреждение. Слишком хорошо знаю, чем заканчиваются такие игры.

Пташка замолкает. Только пыхтит. Носом в шею. Тепло от неё, как от печки.

Мы лежим вплотную. Её бедро на моём. Рука у меня под её поясницей. Голова на груди. Сердце стучит ровно.

Пиздец, как охуенно.

Даже не потому, что рядом. Не потому, что можно было бы сейчас повернуть её на живот и взять, как хочется.

Чистый, особый кайф. В котором виноват ебучий вискарь, вмазавший в башку. Мозги размякли, чувства попёрли.

Обычно мне баба нужна только для одного. Взял – и дальше пошёл. А тут другого охота.

– Поняла, – выдыхает она спустя вечность. – Спи уже, запойный мой. Завтра философствовать продолжишь.

Башка трещит. Такое ощущение, будто кто-то с утра раннего вбил мне лом в висок и проворачивает его, сука, не спеша.

Каждый вдох – как молот по черепу. Каждый шум – как выстрел в ухо. Медленно распахиваю глаза, прикрываю от света. Мутит.

Сажусь. Тело ноет, суставы хрустят. Морщусь. Сука. Обычно я пью – и всё по кайфу. А тут? Тут мозги, блядь, отшибло.

Вчера к пташке попёрся. Какой, нахуй, Барс? Какой, нахуй, хищник? Сам в петлю залез, как последний идиот.

Внутри всё скребёт. Не от пьянки. От злости. От этой, блядь, тяги к ней. Тупой, вымученной, но живучей как таракан.

Пташка, сука, как зараза – въелась под кожу. Тепло её, запах, даже ебучее ворчание «запойный мой» – всё сидит в башке. Как вирус.

Протягиваю руку, хватаю пачку сигарет. Зажигаю. Первый затяг – ад. Второй – чуть лучше. На третьем уже можно думать.

Оглядываюсь, пытаясь найти пепельницу. Замечаю стакан воды на тумбе. Тянусь за ним.

Холодное стекло стакана приятно режет ладонь. Делаю глоток. Второй. Третий.

Вода ледяная, свежая, будто горлом бритвой прошлась – охуенно. Немного отпускает.

Втягиваю воздух. И тут замечаю – рядом, на подставке, валяется что-то маленькое, круглое. Белая таблетка.

Перекатываю её в пальцах, верчу. Без упаковки. Но вид знакомый – от головы и похмелья.

Тихо выдыхаю. Бросаю таблетку в воду. Та с шипением начинает растворяться, бурлит, как воронка перед тем, как засосёт.

Пью залпом. Гадость та ещё, но после немного полегче. Тошнота отступает. Звон в висках уходит.

Но внутри – странное. Что за хуйня вообще?

Пташка позаботилась, подготовила всё, чтобы я сразу в себя пришёл? Внимание проявила?

И нахера ей это? Выгода в чём?

Зачем беспокоиться и готовить для меня подобный подгон? Нихера не понимаю.

Я привык к тому, что всё сам. И подобные мелкие детали нахер выносят мне башку.

Бросаю сигарету в стакан с остатками воды, поднимаюсь, направляясь не первый этаж.

Слышу, как внизу что-то шуршит. Пташка крутится у плиты, поправляя тонкую майку.

Бёдра мелькают из-под шортиков, будто случайно. Упругая задница подрагивает в такт музыке, рисуя восьмёрки.

Блядь. Нельзя так выглядеть. Нельзя так шевелиться.

Член напрягся. Без приветствия. Башка, едва начав работать, отдала всю кровь в пах.

Смотрю на изгиб её спины. На тонкие лопатки под тканью. На бёдра. На то, как она пританцовывает, переминаясь с ноги на ногу.

– Ох, – она вздрагивает, замечая меня. – Ты уже проснулся.

– Вроде того, – я морщусь, потягиваясь. – Намылилась куда-то?

– У меня учёба. Помнишь, мы договорились?

– Нихера. Это была разовая сделка, пташка. Так что…

Пташка притворно ахает, как кукольная актриса в дешёвом порно: округляет глаза, медленно втягивает воздух сквозь розовые губки. Хлопает ресницами. Выставляет вперёд губки бантиком.

И вся такая сука – невинная. Нарисованная. Мягкая. А в глазах искрит. Она играет. Провоцирует.

Морщусь. Во-первых, от этого фарса. Ненавижу, когда ломают из себя пугливых цыпочек.

Во-вторых… Сука, пиздец как возбуждает.

Стою, смотрю на неё, и внутри поднимается жар. Медленный, вязкий. Хочется подойти, схватить за затылок, притянуть, сжать её эти надутые губки пальцами.

Невинная, блядь. Ща покажу, как выглядит настоящая беззащитность.

– Ты ведь ночью сам учил меня! – она взмахивает лопаткой. – Что нужно следовать своим желаниям. Вот я и следую. Я хочу на учёбу.

– Чтобы потом к Самойлову съебаться?!

Голос сорван, с хрипотцой, с оскалом. Пальцы сжимаются. Мышцы напрягаются. Грудная клетка будто узким обручем сдавлена.

Гнев вспыхивает, как спичка в бензобак. Мгновенно. От звука её голоса, от этих её наивных глаз, от того, как она просто решила, что может вот так уйти.

Словно не я решаю, когда и куда она может.

Сводит челюсти так, что зубы скрипят. В глазах плывут красные пятна, и её образ в них двоится: то она невинная жертва, то расчётливая бестия.

Ревность выкручивает внутренности. Сам факт этой ревности бесит до чертиков.

– Ох, нет, – она тихо вздыхает. – Хотя… Ну, в принципе, и ты можешь с ним поговорить. Знаешь, он… Я документы переводила. Хочу узнать, заплатят ли мне.

– Тебе бабок не хватает? – рычу недовольно. – У меня их дохуя.

– Рада за тебя?

Пташка хлопает ресницами, растерянно смотрит на меня. Веки чуть дрожат, взгляд плавает, а брови то поднимаются, то съезжают вниз.

Я приближаюсь. Внутри пружина гнева сжимается, вибрирует. В жилах гул – пульсация, будто сердце не в груди, а в висках и кулаках.

– Я не… Ну, у тебя есть деньги, – бормочет она, будто оправдывается. – Но меня это как касается? Мне нужно зарабатывать и…

– Я, блядь, тебе дам эти бабки. А тему с Самойловым закрыли. Навсегда. Слышишь?

– Но зачем тебе это делать?

Она замирает. Глаза расширены, в них – туман из шока и попытки что-то сообразить.

Она реально не понимает? Правда не доходит? Или гонит? Или, сука, делает вид, что всё это просто так, по фану?

Блядь.

Наступаю на пташку, вдавливая в столешницу. Руки ставлю по бокам от её бёдер. Нависаю. Втягиваю её цветочный запах.

– Потому что я так сказал, – рычу сквозь зубы, глядя, как она дёргается. – Поняла, пташка?

– Но…

– Считай, я тебя нанял. Моя помощница теперь. И если ещё раз увижу тебя рядом с этим ёбаным Самойловым…

Она прикусывает губу. Специально, сука. Проверяет, насколько я на грани.

– То что? – выгибает бровь.

– То пиздец тебе, пташка, – шепчу почти ласково, но пальцы уже сжимаются на её бёдрах. – Неделю ноги сдвинуть не сможешь. Не сможешь даже сидеть. Будешь помнить, чья ты. Каждой, блядь, клеткой будешь помнить.

Плечи девчонки вздрагивают мелко-мелко, как у птички, попавшей в лапы.

Мелкая дрожь пробегает по её телу, а у меня в паху уже пожар. Вставляет. Охуеть как заводит её реакция.

Её ебучая искренность в каждом движении. Открытый страх, смущение, желание. Открытая книга, без мелкого шрифта.

В висках стучит тяжело, ритмично, разливая возбуждение по телу.

Девчонка рвано вдыхает, когда я наклоняюсь ближе. Её глаза, огромные, потемневшие от эмоций.

А эти её губы… Блядь. Сочные, чуть приоткрытые, нижняя подрагивает, привлекая всё сильнее.

Я наваливаюсь на неё всем весом, вжимаю в холодный камень столешницы, и мой рот находит её губы.

Я целую её жадно, страстно, без всякой нежности, о которой она, может, читала в своих дурацких книжках.

Мои губы жёсткие, требовательные, зубы слегка задевают её мягкость, и она…

Из её горла вырывается короткое, обрывающееся «ох», тёплое и влажное между наших слипшихся губ. И я пользуюсь этим.

Рука срывается с её бока, впивается в её волосы у затылка, фиксируя, не давая вырваться. Мне нужна вся её покорность. Мне нужна вся её дрожь.

В голове пляшут искры, зрение затуманивается красноватым маревом. Каждый мускул в моём теле напряжён до каменной твёрдости, готовый к действию.

Целую так, чтобы прочувствовала. Чтобы охуела от того, как сильно я её хочу. Ещё. Глубже. Жёстче.

Я прикусываю её нижнюю губу. Достаточно, чтобы она вскрикнула – тихо, приглушённо, звук теряется где-то в наших ртах.

Толкаюсь языком в её рот, пробивая оборону её сомкнутых зубов. Вкус её сводит с ума.

Желание раскалённым прутом проходит по моим жилам, выжигая все мысли, оставляя только инстинкт: брать, владеть, чувствовать.

Я пьянею от этого. Голова кружится не от страсти, а от абсолютной власти.

Я – причина её трепета. Я – источник этого жара. И это пьянит сильнее любого вискаря.

Сжимаю её задницу через ткань шортов, притягивая к себе. Мну, наслаждаясь ощущениями.

Она издаёт тихий стон мне в рот. Этот звук бьёт прямо в пах, тупой, тяжёлой волной.

Я сжимаю сильнее, чувствуя под пальцами упругую, сочную плоть, идеально ложащуюся в мою ладонь.

Её губы под моими начинают двигаться. Отвечать. Нежно, робко, неумело.

Её язык, маленький, осторожный, касается моего. Крадётся, будто боится обжечься. Пташка прижимается ко мне всем телом, и в этом движении нет вызова, нет дерзости.

Во мне рвётся наружу зверь, тот самый, которого я всегда держу на коротком поводке.

Он рычит от удовлетворения, видя, как добыча не просто покоряется, а начинает сама тянуться к охотнику.

Вены пульсируют. Кровь кипит. В паху больно от натяжения.

Ладонь ползёт под её майку, проходится по нежной коже. Пташка сжимается, а я веду настойчивее.

Я целую её сильнее. Грубее. Мне мало её робкого ответа. Мне нужно всё.

Возбуждение вдаряет, как током. Нагло вжимаюсь, сильнее. Сука, какая она горячая.

Пьянею от неё. От каждого ёбаного вздоха, от этой податливости и дрожи, которой она встречает мой поцелуй.

– Стой, – выдыхает она рвано. – Барс… Ты не… Мы не можем. Я… У меня… Стой!

Она резко дёргает головой в сторону. Мои губы соскальзывают по её подбородку.

Сука.

В паху ломит так, будто там не просто стояк, а сраная граната – выдерни чеку, и всё разнесёт к херам. Хочу её. Сейчас.

Но уже шарю, что разрядки не будет. И эта мысль режет. Остро, как осколок стекла под ногтем.

– Нет, – хрипит она. – Самир, у меня же… Ничего не будет. Так что… Эм… Завтрак?

Она выворачивается из моих рук, отскакивает, как ужаленная. Грудь ходит ходуном, губы пухлые, влажные, раскрасневшиеся, как после хорошей тряски.

Волосы растрёпаны, щёки пылают, глаза бегают – и всё это на фоне трясущихся пальцев, которыми она судорожно поправляет майку.

– Я приготовила завтрак! – лепечет она, начиная суетиться. – Вот. Так что… Ты садись, я почти закончила и…

– Блядь, – я морщусь. – Ты щас едой откупаешься вместо траха? Серьёзно, пташка? Хуевый подход.

– Почему же? Вот ты ведёшь себя как дурак, а потом тоже подношения делаешь. Так что… Я думала, откупаться – это то, как мы должны строить отношения.

Скалюсь. Сучка. Придумчивая. Всё, сука, в свою сторону выкрутит. Хитрая, как лисичка.

И мне, сука, это нравится. Бесит, но нравится.

– Я вроде озвучивал, как наши отношения работают, – цежу я, подходя ближе. – Я говорю…

– Аккуратнее, Самир! – она вскидывает руку с силиконовой лопаткой. – У меня лопатка! И я её использую, если мне не понравится твоя фраза.

– Ты дохуя на себя берёшь, пташка.

– Разве? Ты ешь мою еду, Самир. Я бы была повежливее с человеком, который может подсыпать что угодно в омлет.

Пиздец. Я начинаю ржать. Вот блядь, вот это девка. Маленькая ведьма. Играет как хочет.

Собираюсь ответить, когда начинает звонить мобильник. На экране вспыхивает имя Бахтияра.

Сука. Встреча.

– Закончим разговор позже, – цежу. – У меня дела. Попробуешь куда-то драпануть без ведома охраны – у них приказ связать тебя.

– Самир!

– Будешь связанная ждать моего возвращения. И когда я вернусь… Развязывать не буду. Ясно?

Она вспыхивает. Румянец растягивается от шеи до ушей. Губы чуть приоткрыты. Взгляд мечется.

Походу ясно. Заебись.

Осталось пережить ебучую встречу, которая может закончиться смертью.

А дальше – займусь пташкой.

– Всё готово, – заявляет Бахтияр, стоит мне зайти в зал. – Проверка только закончилась. Чисто.

Киваю, скользя взглядом по обстановке. Старый склад, стены в плесени, штукатурка в ебеня отвалилась, потолочные балки со ржавыми штырями торчат.

Но посреди всего этого пиздеца выстроено чёткое ядро. Как храм в руинах. Круглый стол посреди зала. Кресла обитые кожей.

Элитное место для переговоров посреди разрухи.

Потому что нельзя нигде оседать. Потому что в этом мире доверие – как девственность у шлюхи: все говорят, что есть, а на деле – дырка сквозная.

Каждую такую встречу приходится организовывать в новом месте. Я не дурак. И не суицидник. Моё дело – чтоб в живых остались все.

Хоть и не всегда хочется, если честно.

Потому что обычно, блядь, это не переговоры. А бойня. Два хуя напротив друг друга, у каждого свой повод пырнуть.

У одного брат убит, у другого груз пропал. Сидят, смотрят друг на друга, как псы с бешенством. Стоит мне отвернуться – и понеслось. Нож в горло, пуля в висок.

А потом кто виноват? Барс. Мол, не доглядел. Мол, не удержал.

Суки. Как будто я нянечка в яслях. Как будто мне делать нехуй, кроме как сдерживать их пубертатную агрессию.

Моя задача проста. Сделать так, чтобы никто не сдох. Ни угроз. Ни оружия. Только базар, чай, и бумаги. Все сдаются на входе. Все сидят ровно. Если кто-то рыпнется – у меня снайпер.

– Дроны на позициях, – добавляет Бахтияр. – Слежка за периметром ведётся.

– Гости когда будут? – бросаю взгляд на часы.

– Десять минут до прибытия. Ты бы ещё позже прикатил, под конец «свиданки».

– Приехал как смог.

– Или как девка отпустила?

Зудит всё внутри. Мелкой, ебучей дрожью под кожей. Как будто пиявку под ребро сунули. Тварь сосёт и тянет.

Потому что друг прав, сука. Я сам не понимаю, что со мной происходит.

Ненавижу это чувство. Как будто не я собой рулю. Как будто пульс у меня не в сердце, а в жопе у девчонки, которая утром жрачку готовит и лопаткой машет, будто всерьёз думает, что может со мной спорить.

Бахтияр зырит, считывает. Свои выводы делает. Он в курсе. Поверхностно. Столько, сколько надо.

Бахтияр в дела вписан, когда я валяюсь на нарах и решаю, кому жить, а кому в кости превратиться.

– Не понимаю выгоды от отношений с этой девкой, – хмыкает Бахтияр. – Трахнуть можно любую. А ты на эту время тратишь.

– А если выгоды нет? – усмехаюсь, доставая сигареты.

– Не пизди. Выгода всегда есть. Мы оба это знаем.

Молча закуриваю. Табак дерёт горло, а в голове перекатывается волна. Затягиваюсь, смыкая губы, задерживая воздух, будто сдерживая не слова, а внутренний гул.

Бахтияр хмурится, но молчит. Знает: если не отвечаю сразу – значит, гоняю мысли по кругу. Выжидает.

Он всегда выжидает, как зверь, что чует кровь, но не рвётся вцепиться, пока не поймёт, с чего лучше начать.

И это правильно. Он прав. Я такой же. У нас внутри одинаковая прошивка: выгода или смерть. Не бывает просто так.

Не бывает просто трахнул, просто полюбил, просто остался. Всегда за этим что-то стоит. Страсть, выгода, страх.

У меня есть друзья. Немного. Но те, кто есть, – я знаю, не дрогнут. Ямин, Раевский, остальные. Эти не бросят. Зальют всё кровью, но вытащат.

Без вопросов, без условий. Потому что мы так устроены.

Но даже среди таких, как мы, всё может измениться. Приоритеты сдвигаются. Жизнь расставляет всё по-своему.

Раевский вон вообще сорвался с катушек. Всё ради своей девки. Готов на всё. Башкой трещит, но несётся.

И вот ты стоишь, смотришь, как один за другим все меняются. Как будто в какой-то момент что-то внутри щёлкает.

А слабость всегда тянет вниз. Поэтому я и не верю. Ни в «навсегда», ни в «до гроба». Всё заканчивается. Рано или поздно.

Связи рвутся. Пути расходятся.

Всегда.

А с Бахтияром всё просто. Он не заморачивается на чувства, не верит в дружбу, не покупается на сопли.

Только выгода, только расчёт. И, чёрт возьми, именно поэтому он и стал моей правой рукой.

Мы не друзья в классическом понимании. Мы две стороны одной системы, которая работает, пока каждый делает своё.

Он знает, что я его не кину, пока он держит планку. Я знаю, что он меня не подставит, пока мы оба играем по одним правилам.

Но, сука, стоит вспомнить пташку – как всё идёт по пизде. Как будто кто-то ломает мне рёбра изнутри.

Как будто под кожу загнали занозу, и она зудит, свербит, напоминает о себе каждый час. Не хочет вытаскиваться. Не даёт забыться.

Я бесился бы меньше, если бы она просто раздражала. Но нет. Она не просто бесит. Она оставляет след. Как выжженная метка на шее. Как клеймо.

А я же знаю, что из этого ничего хорошего не выходит.

Все привязанности заканчиваются одинаково. Либо ты хоронишь их, либо они тебя. Нож в спину, предательство, грязь. Так всегда было. Всегда.

И будет.

Нельзя, блядь, верить, что кто-то останется. Никто не остаётся. Ни девки, ни братки, ни даже мать родная, если пахнет деньгами или страхом.

Все сливаются.

Пташка, блядь. Прилетела, взбаламутила, и теперь всё внутри чешется.

И с ней всё хуёво закончится. Гарантировано. Но, сука, не могу остановиться. Не хочу. Вот в чём пиздец.

Как только в башке мелькнёт её ебучее лицо – жар поднимается до висков. Как будто лава в венах.

Жажду. Как торчок. Каждая секунда, где её нет рядом – как ломка. Как будто голыми руками себе рёбра выворачиваю.

– Так что? – Бахтияр ведёт шеей. – Расскажешь, в чём прикол? Почему именно с этой возишься?

– Ты свои мотивы никогда не озвучиваешь, – отрезаю, втыкая взгляд. – С хера ли я должен?

– Я помочь могу.

– Ой, бля. Уж с девчонкой я как-то без помощи разберусь. Групповуха не мой формат.

– Уж прости, Самир, но в таком плане я к твоей бы и не подошёл. Меня ебанашки не вставляют.

Ржу, скалясь. Меня тоже не вставляли. Раньше. До неё.

До этой ненормальной, которая кричит, кусается, орёт на меня, как будто мы с ней ровня.

До той, которая смотрит в глаза, как будто видит не зверя, а человека.

Хуй знает, кто ей это разрешил. Но она смотрит. И мне это, блядь, нравится.

А теперь как обратно? Как переключиться, когда один только взгляд пташки мне всю кровь в стояк гонит?

Раздаётся сигнал по рации, что гости приехали. Я переключаюсь на боевой режим.

Вытесняю лишнее, сосредотачиваясь на работе. Пташке на таких разборках не место.

Даже в моей башке.

Начало встречи всегда по протоколу. Сначала – блок на всех входах. На подлёте – скан. Сидят в машине, как на рентгене: вспышки, сигнал, цифровой пролёт по телу.

Мои тачки их подбирают на внешнем периметре. Пока везут – я наблюдаю. Камеры, микрофоны, поведение.

У склада вторая проверка. Сканеры над входом, досмотр с собаками, металл в крови чуют.

Джураев заходит с восточной стороны, как и договаривались. Плахов с западной.

Оба – как два яда в одной комнате. Две змеи, которым надо делить нору. Ненависть между ними с первых шагов. Искрит.

Я чувствую, как воздух меняется. Электричеством тянет. Один не посмотрел на другого – уже сигнал. Второй держит руку чуть ближе к бедру – второй сигнал.

Барометр войны в моём складе стрелку ломает.

Моё тело в режим боевой врубается. Сердце стучит медленно, ровно. Мозг – как рентген. Холодный, расчётливый. Ни одного лишнего движения.

Дожидаюсь, когда оба доходят до стола. Только тогда киваю. Одинаково. Ровно. Ни одного знака, что одному из них я рад больше.

Выучил уже. Здесь даже взгляд может быть причиной для войны.

– Присаживайтесь, – говорю спокойно.

Мы с Бахтияром садимся между ними. Между молотом и наковальней. Плахов слева, Джураев справа. Стол – длинный, массивный. Руки не дотянутся.

Молчание тянется, гулкое и вязкое, будто воздух тут сгустился, как патока. Ни один из ублюдков не спешит говорить первым.

Я не на их стороне. И не против них. Я – над ними. Потому что если кто-то из этих двух крыс решит рвануть вперёд, я сам пущу пулю в лоб.

В этом и суть моей позиции. Я не медиатор. Я гарант. Стена, которую никто не смеет пнуть, чтоб не сложить себе ебучий череп.

Мои условия жёсткие, без права апелляции. Нарушишь перемирие – улетишь в чёрный мешок.

Джураев – как обычно, сука, играет в спокойствие. Тянется к кружке, прихлёбывает кофе, будто на завтраке у мамки.

Хуй там. Он считывает. Ждёт, когда Плахов дрогнет.

А Плахов – тот вообще закуривает с видом человека, которому похуй. Тлеющий бычок, еле заметная дрожь в пальцах.

Выдержку щупают, нервы трогают, как струны. И ведь, сука, причина всей этой их ненависти – какая-то хуйня.

То ли девку не поделили. То ли она их наебала, и теперь они из принципа хоронят бизнесы друг друга.

– Ты пиздец как постарел, – хмыкает Плахов, подаваясь чуть вперёд. – Не удивительно, что тебя Ева кинула.

Ну вот. Понеслась.

Значит, всё-таки девка виновата.

– Она никогда интеллектом не обладала, – парирует Джураев. – Подходит тебе.

– Аккуратнее, – бросаю. – Правила вы знаете. Без оскорблений.

Оба морщатся. Как дети, у которых конфетку забрали. Но кивают.

Бля, как же приятно.

Честно. Прям по венам щекочет, когда такие ублюдки сидят напротив друг друга, а я – между.

Потому что никто другой не смог бы удержать этих псов от разрыва глоток. А я – могу. И они это знают. Видят. Чувствуют.

В этом власть.

Когда самый свирепый зверь при тебе язык прикусывает. Когда щёлк пальцами – и разлетаются те, кто вчера считались неприкасаемыми.

Но, сука, как же бесит их тупость.

Вот сидят два авторитета, две головы, две легенды. Вместо того чтоб мозги сложить, чтобы общего врага раздавить, который их людей методично выкашивает, они хуйнёй страдают.

Начинается. Только разговор тронулся с мёртвой точки – и сразу, блядь, разнос. Вот буквально пару фраз успели друг другу кинуть.

Обсудили пару вариантов, как вытравить эту крысу из системы. Явно кто-то сливает. Кто-то из своих.

Но по одиночке ни один не тянет – информации мало, зацепок ещё меньше. А вот вместе… Что-то, может, и выйдет.

– Я тебе говорю, что это залётные! – голос Джураева хлёсткий, с нажимом. – Не городские. Они с улицы, не из круга.

– Да ёб твою мать! – рявкает Плахов, взрываясь.

– Ты какого хера мою мать приплетаешь?!

Сука. Джураев – восточный мужик старой закалки. Там «мать» – это святое.

Я подаюсь вперёд. Говорю спокойно, но с тем нажимом, от которого даже у бывалых языки отсыхают:

– Без матов. И оскорблений.

– Да это просто фраза! – Плахов отмахивается. – Чё ты зарубился? Думал бы лучше о том, что твой груз отжали.

– Я сам решу, о чём мне думать, – отрезает Джураев. – Ещё раз мать мою вспомнишь – язык отрежу.

И всё. Вот оно. Вибрация, как от натянутой струны. Сейчас – дёрни, и всё полетит.

Я выдыхаю носом. Руки сцеплены на столе. Не двигаюсь. Каждый взгляд просчитываю.

Я напряжён. В каждой мышце. Внутри – сжатый пружиной зверь. Пламя – вот тут, под кожей.

Я тянусь к кружке, делаю глоток. Горький чай. Без сахара. Как надо.

– Ладно, – говорю. – Закончили базар про семьи. Возвращаемся к делу. Крыса есть. И она играет не на вас, а против вас обоих. Если не найдёте способ работать вместе – вас по одному и похоронят.

Молчание. Потом короткие кивки. А я ловлю на себе взгляды обоих. Не просто так. Присматриваются.

Понимают, что сегодня здесь не они главные. И никогда уже не будут.

Всё это время я чувствую, как напряжение натянуто, как струна. Ещё чуть – и лопнет.

Если что-то пойдёт не так – конец.

Я не дома. Не в своей берлоге. Не на своём поле. Этот город делят Плахов и Джураев. У каждого своя территория, свои крысы, свои менты.

А я тут, по сути, гость. Моих людей тут меньше, позиции слабее.

Все согласились с условиями. Но могут в любой момент передумать. И мне придётся начать кровавую бойню.

Но именно это и будоражит. Игра на грани. Тут либо ты, либо тебя. Именно за такие моменты я и люблю эту работу.

Здесь нет серого. Или чёрное, или белое. Выжил – победил. Остальное – похуй.

– Надо решать с ментами, – цедит Плахов. – Они перебегают.

– Мои менты на меня работают, – отвечает Джураев, прищурившись. – Это тебе лучше следить за тем, как ментов приручаешь.

– Ты совсем слепой, если не шаришь, что они инфу кому-то сливают.

– Я уверен в своих людях.

– Да бля, Джураев, ёб твою мать…

И всё происходит в одно мгновение. Щелчок. Движение. Рывок.

Джураев подскакивает, хватает кружку со стола и запускает ею в голову Плахова.

Я вижу, как она летит. Словно в замедленной съёмке. Раздаётся глухой хруст – фарфор разбивается о висок Плахова.

Тот откидывается, падает с кресла. Стул грохочет. На полу – кровь. Кто-то из его охраны дёргается.

Пиздец. Это значит только одно.

Это война.

Холодная, тяжёлая злость падает внутрь грудной клетки. Я понимаю это раньше, чем успеваю подумать.

Всё. Точка невозврата.

Перемирие сдохло. Условия растоптаны. Слова больше не стоят нихуя. Теперь каждый здесь – мишень.

И я в том числе.

Город не мой. Территория не моя. Люди не мои.

Всем конец.

Я чувствую, как в висках начинает пульсировать. Чётко. Ритмично. Как таймер обратного отсчёта.

Внутри всё сжимается в тугой узел – готовность, злость, холодный расчёт.

Если сейчас не остановить – склад зальёт кровью.

Плахов вскакивает как зверь. Лицо перекошено, глаза бешеные. Он не думает – он летит. Прямо на Джураева.

Намерение читается мгновенно: разорвать. Голыми руками, если понадобится.

Я вижу это за долю секунды.

– Бахтияр!

Он реагирует мгновенно. Ни вопроса, ни паузы. В один рывок перехватывает Плахова сбоку, вклинивается корпусом, захватывает руки, срывая траекторию.

Плахов рвётся, рычит, бьётся, но Бахтияр держит. Жёстко. До хруста.

Я оказываюсь перед Джураевым почти одновременно. Оттесняю его назад, перекрывая путь. Не даю кинуться в ответ.

Воздух в помещении становится плотным. Его будто можно резать ножом. Он давит на грудь, лезет в лёгкие, трещит от надвигающегося пиздеца.

У Плахова лицо залито кровью. Она стекает по виску, по щеке, капает на бетон. Глаза стеклянные, без дна.

Джураев не лучше. Тёмный, закаменевший. Вены на шее вздулись, взгляд узкий, режущий.

Сука.

Я чувствую, как ярость хлещет по венам. Внутри всё горит. Руки зудят, челюсть сводит.

Я понимаю это ясно и чётко: сейчас Плахов и Джураев пойдут друг против друга войной. Не здесь – так выйдя за двери.

Не сегодня – так завтра. Они зальют этот город кровью. Своей, чужой, любой.

А я? Я окажусь между ними. Оба вспомнят, кто их сюда посадил. Кто гарантировал безопасность. Кто обещал, что ничего не случится.

И оба решат, что виноват я. Закопают без разговоров.

– Руки! – произношу громко. – Наверх. Чтобы я их видел. Оба, блядь!

Голос разносится эхом. Жёсткий. Командный. Без вариантов.

Плахов дёргается. Его пальцы сжимаются в кулаки, руки поднимаются не сразу – рывками, будто его тянет назад ярость

Джураев тоже поднимает руки. Медленно. Показательно. Но плечи напряжены, тело готово сорваться.

Он делает шаг в сторону, словно ищет угол атаки. Глаза не отрываются от Плахова ни на секунду.

Они оба на грани.

– Сейчас, – рявкаю, и голос летит по складу, как выстрел. – Мои, блядь, правила действуют! Хотите ещё одного игрока против вас? Я, сука, организую!

Слова вылетают из меня хлёстко, как пули из обреза. По цели. Без рассеивания. По глазам вижу – попал.

Плахов оскаливается, будто я ему в душу нассал, Джураев сводит челюсть, как пёс на цепи.

Бахтияру больше не приходится заламывать Плахова. Он выпрямляется, переводит дыхание.

Я чувствую, как его плечи сбрасывают груз. Полсекунды, и он снова в стойке – как автомат на предохранителе.

Отлично, блядь.

Один пиздец решили.

Осталось ещё десятка два минимум.

Сердце бьётся как молот. Грудь распирает. Плечи сведены, челюсть будто сваркой сжата. В затылке пульсирует.

Я весь – на грани срыва. Гнев зудит под кожей, как чесотка. Думаю, как всё разрулить.

Пульс толчками отдаёт в шею. Нервы – струны, на которых кто-то играет бритвой.

Мне не нравится то, что происходит. Совсем.

Самир сказал: «Вернусь – закончим». И это прозвучало, как приговор. Как будто он уже всё решил.

Но теперь… Прошло два дня. И он не вернулся.

И если сначала я тряслась от страха, от ужаса того, что он вернётся – то теперь я сижу на подоконнике и смотрю на чертову дорогу.

Потому что теперь я согласна. На угрозы. На пощёчины. На его чертов смех. На то, как он издевается.

На всё согласна, лишь бы он был рядом. Я не вывожу это молчание. Оно сжирает.

И отсутствие Самира – хуже всего. Гнетущее. Тяжёлое. Как будто в комнате убрали кислород, но оставили все стены, потолок, мебель и мои мысли.

Они теперь громкие. Слишком громкие.

Я просыпаюсь и сразу смотрю на дверь. Реаигрую на любой звук шагов. Прислушиваюсь.

Сердце делает глупый скачок, каждый раз, когда кто-то идёт по общему коридору. Но это не он.

Это снова не он.

Я спрашиваю у охраны. Они молчат. Делают вид, что ничего не знают. Ни одного слова

Только отдают пакеты, кивают и исчезают. Полный all inclusive, блин, только без информации.

Я езжу в университет. Я прихожу домой и хочу, чтобы Барс уже здесь был. Чтобы напугал меня.

Я не хочу привыкать к этой тишине. Не хочу жить в этом подвешенном состоянии. Не хочу, чтобы меня пугала не грубость мужчины, а его отсутствие.

Мне страшно. Страшно, потому что я не знаю, где он. Не знаю, что с ним. Жив ли. Цел. В безопасности?

Я хожу по дому, как загнанный зверёк. То в спальню, то в кухню, то обратно.

То пытаюсь учиться, то не могу прочесть ни строчки. То открываю телефон – но там ничего. Ни звонков. Ни смс. Самир будто исчез.

А вместе с ним – и кусок меня.

Мне не нравится то, что происходит. Абсолютно. И от этого не по себе. Всё ломает изнутри.

Почему никто ничего не говорит?

Если бы с ним что-то случилось… Разве меня бы оставили здесь? Просто так?

Охрана бы меня выкинула к чёртовой матери, отключили бы свет, воду, интернет, заблокировали дверь и ушли.

Я же никто. Не семья. Не любовница. Не даже…

Пальцы сводит от судорожного сжатия. В груди тарахтит сердце, мозги плавятся.

Я убеждаю себя, что всё хорошо. Что ничего с Самиром не работает. Ведь охранники приносят продукты постоянно. Выполняют любые вопросы.

Даже если хочу что-то мелкое – вроде погулять во дворе – это сразу же выполняется.

Я падаю на кровать. Заворачиваюсь в одеяло с удовольствием. Не признаюсь даже в мыслях, что это спальня Самира.

В этой комнате чуть теплее. И воздух словно до сих пор пропитан его голосом, его сигаретами, его смехом.

И я, как дура, ловлю остатки этого запаха.

Я ёрзаю на кровати, как будто не могу найти себе места. На полную грудь втягиваю аромат парфюма мужчины, оставшегося на подушке.

Пряный, мужской, с примесью сигарет, какой-то горечи и чего-то волнующе знакомого.

Чего-то, что я до конца не могу назвать, но чувствую каждой клеткой.

Уткнувшись носом в подушку, я почти физически ощущаю, как Самир здесь лежал.

Мне хочется, чтобы он был здесь. Даже если с угрозами, с хищным прищуром, с этим своим голосом, от которого мурашки бегут по позвоночнику.

Если бы что-то случилось – мне бы сказали?

Если бы он умер – меня бы вышвырнули отсюда, верно?

А может быть, пострадал?

Может быть, лежит весь в крови, в отключке, а мне ничего не говорят, потому что я – никто.

Марго обещала поспрашивать. Не призналась, что у неё за источники появились, но обещала помочь.

Она пытается держать меня в сознании. Зовёт гулять, постоянно на связи. И я чувствую, что подруга изменилась.

Уже не та. Уже не летит в пропасть с головой. Уже не бросается на каждого, кто посмотрел косо. Она успокоилась.

Словно нашла ориентир. Или человек рядом стал её ориентиром. Кто – я не знаю. Она не рассказывает. Но я чувствую – она стала счастливой.

А мне остаётся лишь тереться в догадках и ждать.

Нет!

Я подскакиваю с кровати. Сердце колотится с такой силой, будто сейчас выскочит из груди и убежит искать Барса само.

Я не могу больше сидеть тихо и ждать весточки. Я обязана узнать, что случилось с Самиром.

Я чувствую, как внутри всё сжимается в комок. Железный. Твёрдый. Ярость накапливается в каждой клетке.

Я не просто хочу – я должна знать правду. Сейчас. Немедленно.

Я резко выбегаю из комнаты. Я перепрыгиваю ступени по две, голова кипит. Ощущение, будто лечу на парах боли и злости, и никто не сможет меня остановить.

Я подлетаю к двери и, не раздумывая, с силой дёргаю ручку. Щёлкает замок.

Дверь чуть приоткрывается – и тут же резко тормозит. Не из-за замка. Из-за них.

На пороге стоят двое. Как из учебника по «Как быть телохранителем и довести подопечную до нервного срыва за два дня».

– Куда собрались? – уточняет один.

Меня трясёт. Я в бешенстве. И в моменте даже слова выдавить не могу, настолько сильно меня трясёт.

Я уверена, что Барс знает всё, что происходит со мной. Знает, сукин сын. И сидит где-то в своём логове, оттуда наблюдает.

Я чувствую. Это уже не просто догадка – интуиция зудит под кожей, дерёт в горле, как затаённая злость. Он знает каждый мой шаг.

И при этом молчит.

Ну ничего. Хочешь играть в молчанку? Отлично. Сейчас сыграем.

Сыграем так, Самир, что ты не усидишь в своей клетке. У меня тоже есть когти. И язык.

И мой способ играть точно Барсу не понравится.

– К Самойлову поедем, – нараспев произношу я.

Теперь у Барса просто не будет шансов не объявиться.

Раздраконить Барса Самойловым – лучший из вариантов. Самый рабочий.

Проверено!

Охранники переглядываются. В их взглядах читается всё, что нужно: растерянность, тревога, попытка вспомнить инструкции.

Первый мнётся, дёргает плечом. Второй отводит взгляд, будто ищет глазами подмогу, но подъезд пуст.

– Не положено, – наконец выдавливает второй. – Барс чётко дал понять, что…

– Разве? – моргаю невинно. – Мне такого не говорили. Барс сказал, что я могу ездить куда хочу. А я хочу в офис Самойлова.

Они оба замирают. Напряжение в воздухе – будто наэлектризованная паутина. Ещё чуть – и кто-то сорвётся.

– Но…

– Ну, или вы можете позвонить Самиру, – я склоняю голову вбок. – И с ним уточнить всё. Потому что я – разрешение получила.

Они стоят, как два заблудших барана перед бойней. Идеально.

Я чувствую, как внутри что-то ликующе дрожит. Азарт. Охота. Контроль.

Неужели, наконец, я смогу выдернуть Самира из тени?

В груди всё ещё дрожит, пульс гуляет по сосудам, будто туда впрыснули ток, но я держусь.

Проглатываю свой страх с удовольствием. Потому что испуг вкуснее, когда он под соусом из решимости.

Это опасная игра. Опасная до мурашек. До лёгкого подташнивания в солнечном сплетении.

Я чувствую себя на грани – будто ступаю по тонкой проволоке, натянутой между двумя небоскрёбами. И мне это нравится.

Раньше я молилась, чтобы Самир исчез. Чтобы никогда больше не прикасался. Не смотрел. Не дышал в мою сторону.

Но теперь… Теперь я почти свернулась калачиком от тоски по его голосу. По его рычанию. Я хочу знать, где он. Хочу видеть. Хочу чувствовать.

И даже если он сейчас при смерти… Я знаю, он бы нашёл в себе силы зарычать на меня за встречу с Самойловым.

Он бы вырвал у жизни последние силы только ради того, чтобы схватить меня за руку и прорычать очередную угрозу.

– Ну так? – вздёргиваю бровь, смотря на охранников. – Мы едем? Потому что я точно да.

Разворачиваюсь на пятке, иду к лифту, будто мне принадлежит этот дом. Будто я в нём хозяйка, а не заключённая.

Каждый шаг отзывается вибрацией в коленях, но я не даю себе замедлиться. Не показываю ни крупицы страха.

И когда через полминуты сзади раздаются тяжёлые, торопливые шаги – я улыбаюсь победно.

Я стараюсь не слишком довольно улыбаться, пока мы едем в офис Самойлова.

Но, честное слово, это сложно. Потому что я добилась желаемого! Пусть и малой победой – но добилась.

Меня везут туда, куда я сама захотела. И охрана, растерянно переглядываясь, просто следует за мной, будто я их начальница.

Мне никогда не нравилось управлять людьми или приказывать. Сколько себя помню – старалась быть удобной. Не встревать. Не создавать проблем. Не требовать.

Это всегда казалось мне неправильным. Страшным. Как будто, если я начну что-то диктовать, то вся конструкция вокруг рухнет.

Но сейчас – плевать. Если это единственный способ дотянуться до Самира…

Хоть как-то задеть его нервы, вытащить его на свет, заставить его выйти на контакт…

Значит, буду играть в эту игру. Пусть мне самой страшно от собственной решимости – я всё равно пойду до конца.

Машина притормаживает на подземном паркинге. Я не даю себе времени передумать.

Срываюсь с места, пока охранники ещё не вышли. Подхожу к лифту, нажимаю кнопку.

Давлю быстро, чтобы уехать в одиночестве. Пусть останутся внизу. Пусть пожалуются на меня Барсу.

А тот – пусть гадает, что я там, наверху, делаю с Самойловым в одиночестве.

Пусть его перекосит от ревности. Пусть сорвёт к чёрту всё, но покажется.

Лишь бы появился. Лишь бы вернулся ко мне – в каком угодно состоянии.

– Я к Самойлову, – озвучиваю девушке на ресепшене.

– Вам назначено? – она прищуривается. – Господин Самойлов…

– Скажите, что к нему пришла Эвелина Пташина. Уверена, он меня примет.

От собственной дерзости кружится голова. Меня будто током обдаёт изнутри. Что я творю вообще?

Но мне нравится. Это ощущение. Эта безумная, пульсирующая свобода. Смелость, которую раньше не могла бы в себе даже вообразить.

Я не просто переступаю черту. Я танцую на ней.

Я даже не жду ответа. Направляюсь по памяти в сторону кабинета Самойлова.

И к моменту, когда я дохожу, секретарша Самойлова уже просто кивает мне. Без слов впускает в кабинет.

– Чем обязан? – Демид ухмыляется, развалившись в кресле с довольным видом. Словно только что продал ещё одну душу и пару миллионов в придачу. – У вас с Барсом брачные игрища такие? Я ему счёт ещё за прошлый клининг не выставил.

– Он мне не отвечает, – я дую губы, падая в кресло. – Поэтому…

– Решила мной воспользоваться? Охуеть.

– Ну… Ты мной тоже пользовался. Считай, что так заплатишь за мой перевод.

– Ебать. А ты всё наглее с каждой встречей становишься.

Я пожимаю плечами, позволяя взгляду скользить по интерьеру. Кабинет у Самойлова в лучших традициях мужского эго: дорогой, выдержанный, строгий – как сам Демид.

А что сказать? Я и сама не понимаю, как оказалась здесь. Но одно ясно точно – когда сталкиваешься с такими мужчинами, выбора нет.

Приходится расти. Быстро. Стремительно. Смелее становиться. Потому что иначе тебя сожрут.

– У меня ощущение, что ты сам удовольствие от этого получаешь, – я хмурюсь, поворачивая голову в сторону мужчины. – Развлекаешься за наш счёт.

– Должен же хоть как-то компенсировать ваши ёбнутые разборки, – Самойлов ухмыляется. – Хоть бесплатный цирк посмотрю.

– Найди себе свою…

– Не. Нихера. Тут тормози, Эвелина. Мне ни ебанашек, ни адекватных девок не надо. Меня устраивает спокойная жизнь. Без всей этой херни в виде любви.

– Это просто тебе ещё никто любовь не причинял.

Демид морщится. Так, будто я сказала нечто ужасное. Как будто слово «любовь» – это диагноз. Неизлечимый. Страшный.

Мужчина откидывается в кресле, словно пытается отгородиться от самого понятия.

В дверь начинают колотить резко, грубо. Гулкий, требовательный стук режет по ушам.

Я вздрагиваю от неожиданности. На секунду становится тяжело дышать.

– Войдите! – резко бросает Самойлов, даже не оборачиваясь.

Дверь распахивается с силой. Заваливаются бледные охранники Барса. Неуверенность буквально сочится из них.

– Чё надо? – скалится Самойлов.

– Это Самир, – глухо говорит один из охранников, поднимая телефон в руке. – Он хочет с Эвелиной поговорить.

Я победно улыбаюсь.

Сука!

В голове белый шум. Кипящая, густая, тяжёлая, как разогретый свинец, ярость. Словно в черепе подгорают мозги.

Сука. Сучка мелкая. Вырвалась, блядь. Под предлогом. Под видом. Умная, мать её. Хитрая.

И не просто вылезла – к Самойлову, блядь, пошла.

Охуенно, пташка, слетела. Умудрилась выебать мне мозги даже на расстоянии.

Поехала этому ухмыляющемуся гондону, который и без повода пальцы растопыривает.

Да я его нахуй похороню. Серьёзно. Бля буду. Я его в асфальт закатаю, если хоть словечко лишнее. Если хоть на сантиметр к ней наклонился.

А девчонку придётся наказать. Объяснить, как делать не надо.

– Домой, – рявкаю в трубку. – Сейчас, нахуй.

– О… – пташка выдыхает. – А я… Я тут просто…

– Просто к еблану Самойлову случайно заглянула? Нахуй под замок посажу, поняла? Нехер с ним базарить.

Внутри всё уже не просто кипит – там пожар. Такой, что выжигает подчистую.

– Так это важно было! – вскрикивает девчонка.

– И что, блядь, важного с этим ублюдком?!

– А я просто не знала, с кем ещё обсудить этот вопрос. Ну, как твои похороны организовать… Может, он знает предпочтения.

Я замираю. Мозг будто кто-то выключает из розетки. Слова доходят не сразу.

Воздух застревает где‑то на полпути. В ушах гул. Ступор. Чистый, оглушающий.

– Чего, бля? – охуеваю всё сильнее.

– Ну я решила, что ты умер, – в её голосе появляется укор. – Раз пропал. А мне что, без дела сидеть? Вот, подготовку начала.

Я медленно закатываю глаза, упираясь затылком в стену. Сука. Ебанутая, дерзкая, невозможная.

Накрывает дикое, перекошенное осознание, от которого одновременно хочется заржать и разнести к чертям весь город.

Значит, так она мне намекает? Что я ответить должен был. Что пропадать без слова – хуёво.

Что она, сука, переживала.

Я сжимаю переносицу, выдыхая сквозь зубы.

– Ты… – начинаю и замолкаю. – Пташка. Ты помнишь, как на меня заяву накатала?

– Это уже избито, – фыркает она. – Это не повод…

– Так вот, напоминаю, что из-за твоей заявы меня повязали. И сейчас я в тюряге тусуюсь. Весело, да?

– О. Ой. Ты… Ты вернулся туда? Но ты мог бы мне сказать!

– А ты могла бы сидеть на жопе ровно и не таскаться к Самойлову, когда я это запретил.

– Господи, какой же ты… Ррр. Ты хоть в порядке? Ты же… Всё нормально? Или тебе что-то нужно?

Внутри будто что-то сжимают. Медленно. Жёстко. Как будто рёбра в тисках. Будто изнутри кто-то когтями по грудине чертит.

Не знаю, чем сильнее накрывает – злостью или растерянностью.

Не умею я, блядь, когда обо мне заботятся. Когда голос у девки дрожит, потому что ей не плевать.

Когда вместо истерик она вдруг думает, как я там, что со мной.

Это не по правилам. Не по моим.

– Порядок, – цежу сквозь зубы. – Всё. Занят.

И бросаю трубку, пока какой-то ещё хуйни не сказал. Пока голос не дрогнул.

Подумаешь – спросила. Подумаешь, дрожью голос накрыло. Подумаешь, волнуется.

Похер. Не моя тема. Не моё кино. Не умею в это говно.

Я не про чувства. Я про силу. Про контроль. Про то, чтоб держать всё на поводке, а не пялиться в трубку, как псина, которой кость кинули, и она думает – забота это или подачка.

Швыряю телефон на стол. Он с глухим звуком падает на металл, отскакивает, как ненужная железка.

Нарезаю круги по комнате. В груди всё лопается, как трос под натяжением. Хрустит внутри, рвёт, давит.

Руки чешутся. Зубы сжаты. В висках херачит, будто кто-то молотом лупит. Какого хуя, блядь?

Почему она так влияет? Почему её ёбаное «ты в порядке?» прожигает сильнее, чем пуля в бок?

Почему, блядь, одна её фраза выжигает изнутри всё то, что я годами бетонировал?

Хлопает железная дверь. Заходит конвоир, забирает телефон. А после заводит Эмиля.

– О, – скалится, – Барс, как жизнь за решёткой? Тоскуешь по свободе, бабам и шашлычку?

Усмехаюсь краем губ. Эмиль – тот ещё гад. Вечно с приколами, вечно будто ни к чему не привязан.

Как собака дворовая – и свой, и чужой. Но с ним просто. Он не лезет, куда не надо. Не клянчит, не выёбывается, не предаёт.

И если я его зову – он приходит. Не брат. Не свой в доску. Но надёжный.

– Да уж, – тянет Эмиль, оглядываясь по сторонам. – Так себе хоромы.

– Себе лучшее забабахаешь? – хмыкаю, бросая тело на стул. – Можешь дизайном заняться. Тут стенка просится под лепнину.

– Не. Я слишком хорошо дела решаю, чтобы в таком месте тусоваться. Ты же знаешь.

Знаю. Эмиль – тип, что по жизни идёт налегке, будто всё ему с рук сходит. На расслабоне, но в нужный момент – зубами вцепится, вырвет, передавит, разрулит.

Со своим братцем Раилем они как два ебаных снайпера – каждый выстрел точный, без суеты.

Вся страна – их поле. Мотаются туда-сюда, вылетают как тень, исчезают без следов.

Договариваются за других, решают, кто живёт, кто тонет. Порой кажется, будто они не люди, а инструменты точного расчёта.

Раиль тише. Тень. Спокойствие в кости. Эмиль – слова, движение, уличная наглость.

Вместе – идеально смазанный механизм. Брат за брата. На уровне пульса. Слов не надо. Один начинает – второй уже заканчивает.

Меня такое триггерит. У меня с братьями по-другому. Не было там этой телепатии, ни уважения, ни равенства. Только борьба.

За выживание, за власть, за место под солнцем. Никакого братства с ними. Только кто кого.

А Эмиль и Раиль не просто братья. Они будто две грани одной стали. Гладко, чётко, по лезвию.

Только слишком уж близки Эмиль и Раиль. С ними постоянно и девка таскается. Одна на двоих.

Вот это я вообще, нахуй, не вдупляю. Как, блядь, можно делить бабу? На двоих? И чё, всем норм? Один там, потом другой? Или по расписанию у них?

Не, ебать. Это не по мне. У меня, если девка – то МОЯ. Без всяких «мы». Я хищник, блядь, не овчарка в будке.

Внутри свербит. Прямо в глотке сидит. Вот скажи мне, как можно спокойно смотреть, как кто-то другой лапает ТВОЁ?

Моё – значит, моё. Пташка моя. Хоть и бешеная, хоть и вредная, но… МОЯ.

Хуй кто тронет. У Самойлова уже мишень на лбу горит. Я-то думал, что он норм.

Не друг, но уважение было. А теперь? Сука. Если он её хоть пальцем…

Да я его в цемент залью. В рояль засуну. Или с балкона, блядь, выкину.

И что бесит – я знаю, что пташка специально. Нарывается. Упирается. Проверяет, как далеко может зайти.

А меня штырит. Пальцы чешутся. Грудь сдавливает. Хочется орать, выть, разъебывать всё к хуям.

Сука! Блядь! Когда это попустит-то?

Когда перестанет вот так жечь внутри, будто кислоту влили?

– Раиль как? – скалюсь, стараясь отвлечься. – В деле?

– Да, – Эмиль кивает, жуя жвачку. – Как только скажешь, что конкретно нужно сделать – и мы займёмся.

Коротко объясняю, что случилось. Как за мной слежка началась, когда я со склада выезжал.

Ничего не предприняли, но следили. А это уже напрягает. Даже больше, чем если бы палить начали.

Нужно понять, кто. Номера, точки, лица. Камеры, выезды. Нужно знать, кто против меня воюет.

От меня удара ждут. И правильно ждут. Слишком громко себя повели.

И сейчас мне нужно, чтобы кто-то копнул. Но не из моих людей. Кого со мной не свяжут.

От меня они подвоха ждут.

А вот от Эмиля – точно нет.

Он не мой. Он вообще ни под кого не гнётся. Хитрый шакал, вечный гастролёр. То там всплывёт, то тут.

– Только девку свою не вмешивайте, – цежу, перекатывая в зубах сигу. – Не хватало, чтобы она что-то испортила.

– Мы её не вмешиваем, – Эмиль сразу жёстче. – Это раз. Второе – девкой её не называй. Уважение прояви.

– Уважение? Да вы же её вдвоём...

– Завали, Барс. Ещё слово – и мне похуй на всё. Без ринга тебя разъебу. Снегурочка моя – не повод для дискуссии.

Присвистываю. Смотрю на него уже иначе. Охуеть.

У меня в башке щёлкает. Этот тип, который мог трахнуть любую, а через два часа не вспомнить имя. Этот тип – сейчас закипает из-за тёлки?

Одну тёлку трахнул – там же и вторую, третью, кто подвернётся. Без привязки. Без последствий. Он никогда ни на ком не зависал.

А теперь реально на измене из-за неё.

Пиздец. Да он за неё сейчас ебальник мне раскрошит, если дальше полезу.

Интересно. Очень интересно.

Что она там с ним сделала, а? Что такого в ней, что даже Эмиля с катушек срывает?

– Ну нихера себе, – выдыхаю. – Ладно. Без претензий. Считай, услышал. Но всё равно не шарю, как можно одну девку делить.

– А это не наше решение, – Эмиль скалится. – Это всё проклятый дом.

– Чего, бля?

– Проклятый дом. Или дом порока. Я предпочитаю называть его трахательным домом. Попадёшь туда с девкой на Новый год – и всё, пиши пропало. Связаны.

– Ты ебанулся. Что за ересь ты несёшь вообще?

Раздражение внутри поднимается волной. Не люблю всю эту шизоту. Приметы, суеверия, сглазы, проклятия – всё это для бабок на лавочке и сектантов.

А Эмиль с такой рожей об этом затирает, будто истину говорит.

– Да ты прикалываешься, – хмыкаю, упираясь локтями в стол. – Ну не бывает такого. И чтоб много таких парочек было? Не гони.

– А ты проверь, – Эмиль пожимает плечами. – И сам офигеешь.

Отмахиваюсь. Хуйня полная. Проклятый дом. Связаны. Да вы чё, угораете? Я в такую мистику не верю.

Это всё для тех, у кого мозгов не хватает объяснить, почему их потянуло на одного и того же человека. Любовь, судьба, херня эта вся.

С нами такие штучки не проходят. Я сам решаю, кого трахать. Сколько. И когда. Никто мне не указ.

Тем более – не какой-то там «дом».

Завязываем с Эмилем. Последние указания – чётко, без суеты. Знает своё дело. Через пару дней выйдет на связь, расскажет, что нарыли.

Он уходит. Я остаюсь. И сижу, в ахуе.

Проклятый дом. Одна девка на двоих. Блядь. Кто в здравом уме делит бабу?

Да и похер. Не мне в чужую постель лезть. Мне бы со своей разобраться.

– На выход, – заходит Тим, конвоир. – Пора в камеру.

– Не, – поднимаюсь. – Телефон дай. Отзвонится надо.

Он кривится, морда словно лимоном облитая. Прекрасно знает, на что идёт. Подставляется.

Но, сука, я бабок немерено башляю. Пора отрабатывать. Тут всё по моей указке ходит. Каждая мразь знает, с кем дело имеет.

Он может тут формы корчить, но карман у него звенит от моих купюр. Так что пусть не выпендривается.

– Слушай сюда, – рычу, когда на том конце берут. – Дать девчонке собраться. Как проверки закончатся – её ко мне. В ближайшее время.

– А… Да, сделаем, – охранник сглатывает.

– Не прессовать. Но и не предупреждать. Ни слова. Пусть сюрприз будет.

Она же, сучка, любит мне сюрпризы устраивать. Вот и ей будет. Посмотрим, как ей зайдёт.

В прошлый раз не сложилось. Раньше спетляла со свиданки. Теперь всё будет иначе.

Проведёт со мной тут пару деньков. В тесной комнатке. И никаких границ.

Сделаю её своей.

Сюрприз, пташка. Ты ж любишь такие штуки.

Я выиграла? Выиграла. Барс позвонил? Позвонил.

Должна бы радоваться, прыгать до потолка, петь, танцевать – да хоть чаю заварить себе праздничного.

А я сижу, как пришибленная. Дрожит внутри, дрожит где-то в районе солнечного сплетения, будто струна там натянута до предела и вот-вот лопнет.

Да, конечно я рада. Конечно. Особенно тому, что Самир в порядке. Что голос был злой, хриплый, с нажимом – как всегда. Значит, живой.

Мужчина больше порычал, чем поговорил – но это тоже знак. У Самира, если честно, даже комплементы похожи на угрозы.

Но внутри всё равно покоя нет. Что-то должно случиться. Знаете это ощущение?

Когда воздух меняется. Когда небо как будто тяжелеет, даже если солнце. Когда что-то вот-вот рванёт – только ты не знаешь, откуда. И это хуже всего.

И охрана себя странно ведёт. Бросает на меня взгляды, а ничего не говорит.

Я хожу на учёбу, подрабатываю переводами. А на душе неспокойно. И я…

Черт возьми, я скучаю по этому ужасному громиле!

Скучаю по его рёву, по его рукам, по его взгляду, от которого кровь бросается в лицо.

Скучаю, как идиотка.

До глупой заминочки, когда кто-то в толпе хмыкнет похоже – и сердце срывается с места. До того, что ищу его взгляд среди прохожих.

Он ведь преступник. Зэк. Огромный, шумный, пошлый и абсолютно ужасный мужчина без намёка на воспитание.

А я скучаю. Чудовищно. Дико. Стыдно.

В голове уже зудит идея – снова поехать к Самойлову. Это ведь работает.

Только… Демид в командировке. И, возможно, всё-таки не стоит демонстрировать Барсу, насколько хорошо я в курсе передвижений другого мужчины.

Он странненько реагирует на такие вещи.

Вздрагиваю от звука дверного звонка. Подскакиваю, сбрасываю с колен тетрадь, чуть не поскальзываюсь.

Выглянув в глазок, замечаю двоих охранников. Ну конечно. Кто же ещё? Они даже курьеров не пропускают.

– Что такое? – я распахиваю дверь и сразу замираю. – Если что, я до утра дома и…

– Не дома, – отрезает один из них. Крупный, но низкий. Сава. – Приказ.

– От кого?

Сава выгибает бровь. Медленно. Выразительно. Смотрит на меня так, словно я идиотка.

Ой.

– От Самира? – выдыхаю я. – А что он сказал? Он в порядке? Он...

– Сказал, чтобы собиралась и в тачку садилась, – раздражённо бросает второй. Ахмет. Всегда хмурый, всегда бурчащий.

Ахмет меня, похоже, терпеть не может. Я старалась! Честно! Чай приносила. Булочки пекла!

Даже стульчики им вынесла, чтобы они не маялись на лестничной площадке, как глупые грифоны у подъезда.

А он всё бурчит и зыркает, как будто я его лично налогами душу.

Но сейчас мне плевать. Пусть Ахмет хоть лопнет от неодобрения, хоть лапы мне за спину заломает и морду скрутит в узел – я еду.

Барс объявился.

Сердце – как воздушный шарик. Проткнули, и полетело, трепыхаясь. Сладкая паника во рту, ноги предательски дрожат.

Самир хочет меня увидеть. От этого щекочет под грудиной, греет в животе, выкручивает изнутри.

Радость пульсирует в каждой клетке, счастье царапает глаза изнутри – вот-вот хлынут слёзы.

– Сейчас? – выдыхаю я, сама не своя. – Он приедет или…

– Тебя отвезём, – роняет Сава глухо. – Одевайся и выходи.

Дальше всё происходит на бешеной перемотке. Как в дурном сериале, где героиня внезапно узнаёт, что принц жив, и срочно собирается в путь.

Я не иду – я лечу. Подхватываю щётку, тушь, пудру, рассыпаю заколки, матерюсь под нос, роняю расчёску и чуть не плачу от волнения.

Как же всё сразу! Ладони мокрые. Пальцы дрожат.

Натягиваю любимое зелёное платье – то самое, с юности. Оно уже коротковато, но вроде выглядит неплохо.

Вспоминаю про тёплый кардиган, хватаю его и надеваю на бегу, спотыкаясь об табуретку.

Распускаю волосы. Трясущимися руками включаю утюжок, цепляю прядь, потом обжигаю ухо.

Подвываю от боли, но продолжаю. Блеск на губы – есть. Немного духов. Слишком много духов. Чихаю. Ругаюсь.

Я словно вся из электричества. Жду встречи, как ждали корабли из дальнего похода.

Как ждут чуда – не веря до конца, но всё же надеясь.

И я сама себе не могу объяснить, когда Самир стал настолько важен для меня. Почему.

За каких-то десять минут я оказываюсь в машине, прижав к груди сумочку и судорожно переводя дыхание.

Внутри пульсирует странный электрический жар – будто включили генератор счастья.

Охранники не спешат рассказать, куда именно мы направляемся. Но и я понимаю, что это тайна.

Да и вещей я ведь не взяла? Значит поездка будет быстро? Просто увидеть Самира тоже хорошо!

Но мысли всё сильнее теряют форму, когда мы неожиданно сворачиваем с шоссе.

Я резко выпрямляюсь на сиденье. Под коленями начинает зудеть неприятное волнение.

Гравий. Просёлок. Кочки. Трясёт. Темнота глотает дорогу, деревья сплетаются по бокам, как решётки. В животе что-то сдавленно ёжится.

Охранники переглядываются. Странно. Непонятно. Ахмет вдруг резко убавляет звук звонящего телефона и сбрасывает вызов.

Я выдыхаю, прижимая пальцы к губам. Становится тревожно. Как будто воздух сгустился, в горле застряла тяжёлая капля.

Что-то не так. Что-то очень не так.

И вот она – финальная точка странности. Впереди…

– Эм… – выдавливаю я. – А вы зачем… Зачем меня на кладбище привели?

Воздуха мало. Его не хватает. Я дышу чаще, глубже, но это не помогает – только превращает грудь в тугую клетку, где всё сжалось и боится пошевелиться.

Я резко кручу головой, всматриваясь в ограды, в каменные плиты, в силуэты деревьев.

Я ёрзаю на заднем сиденье, не нахожу себе места. Меня будто медленно сталкивают к краю, где уже чёрная пропасть, и я всем существом понимаю: что‑то не так.

Мужчины впереди молчат. И это пугает ещё больше, чем любые слова. Словно они хотят мне что‑то показать. Или… Сделать?

Господи, нет. Нет. Нет.

Паника ломает дыхание. Внутри уже дребезжит – как стекло, которое вот‑вот треснет.

Если я резко открою дверь… Успею ли выскочить? Смогу ли побежать по дорожке? В лес?

И почему, почему, почему Самир забрал у меня пистолет?! Хотя бы кинуть им в этих двоих сейчас можно было!

А сейчас у меня максимум – моральная стойкость и зелёное платье. Прекрасный набор для выживания, спасибо.

– Не дёргайся, – предупреждающе бросает Ахмет.

– А может… – выдыхаю я. – Может, остановимся тут? Вот та могилка очень милая.

И в тот же миг машина резко притормаживает. Рывок. Я едва не бьюсь лбом в спинку сиденья.

И тут же оба мужчины разворачиваются ко мне. Я замираю, стараясь краснеть не слишком сильно.

Неловкость полосует по коже. Но рядом с неловкостью живёт страх – он гораздо сильнее.

– Быстрее давай, – роняет Сава. – Пока она ещё что‑то не выкинула. Она умеет.

Я не уверена – это была похвала или последнее доброе слово в моей жизни.

Страх, как огромная мерзкая змея, обвивается вокруг рёбер. Сдавливает. Не даёт вдохнуть.

Ну да. Зачем выезжать куда‑то ещё? Кладбище – практично!

И тут я замечаю строение впереди. Небольшой ангар, к которому мы подъезжаем.

А, ну убивать будут в ангаре, а на кладбище просто оставят. Технически удобно. Эстетика – так себе.

Но кто я такая, чтобы критиковать их креатив.

– Не дёргайся, – бросает Сава. – Ничего плохого не случится.

– С вами… Или со мной? – дрожащим голосом уточняю я.

– Со всеми. Если мы всё сделаем быстро, то всё спокойно переживём этот вечер.

Вот сейчас прям стало легче. Настолько обнадёживающе! Я сжимаюсь. Наклоняюсь вперёд.

Но удивительно, что как только машина вползает в ангар, напряжение внутри меня ослабевает.

Меня спокойно выпускают из машины. И никто не пытается меня схватить или пристрелить. Хороший знак.

Здесь совсем не то, что я представляла. Не кровь и бетон, не верёвки и ямы. А просто… Ангар.

Огромное железное помещение, с высокими сводами и полосами света, льющегося из грязных окон под потолком. Вдоль стен – коробки, ящики, упаковки.

– Здесь дохера шмоток, – Сава кивает влево. – Выбери чё тебе надо. И садись в седан. На нём тебя отвезут.

– Куда? – я обнимаю себя за плечи.

– Бля, ты амнезичка? – рычит Ахмет. – Сказали же, к Барсу едешь.

Я моргаю. О.

Сердце делает скачок – болезненно стукается о рёбра. Я снова могу дышать.

Значит, всё же меня отвезут к нему и всё хорошо. Просто решили сменить машину.

Я не замечаю, что выбираю – просто хватаю первую попавшуюся сумку, выбираю что-то из коробок.

В итоге две сумки летят в багажник. Машина с тихим звуком закрывается, и мы трогаемся в путь.

В груди тихо теплеет, становится легче. Страх вытекает из тела, оставляя лёгкую пустоту в груди.

Но волнение возвращается с новой силой, как только колёса машины мягко касаются асфальта перед зданием тюрьмы.

Я провожу взглядом по колючей проволоке и едва слышно сглатываю. Внутри что-то болезненно сжимается.

Мне хочется увидеть Самира. Сильнее всего на свете. Я так скучала, что уже не могла дышать.

Но теперь, когда до него остались считаные метры – страх закручивается в груди, как шторм.

Все проверки – как в тумане. Документы, металлодетекторы, вопросы, взгляды. Мне что-то говорят – я киваю. Ведут – я иду.

Конвоир молча открывает железную дверь в комнату. Я уже здесь была. Здесь я впервые увидела Самира.

Две сумки падают на пол с глухим стуком. И тут же – щелчок двери. Закрыто. Один на один с пустотой.

– Самир? – неуверенно выдыхаю. – Барс?

Тишина. Я замираю. Сердце колотится. Что за? Где он? Почему не выходит? Почему не отвечает? Я не туда попала?!

Страх резко взрывается внутри. Жгучий, липкий, едкий. Меня словно бросает в ледяной душ. Пульс вскакивает в горло.

– Самир?! – голос срывается. – Эй! Тут кто-нибудь есть?!

Я сжимаюсь. В голове роятся мысли одна страшнее другой. А если меня специально сюда привезли?

Я слышу шум льющейся воды в ванной комнате. Там – кто-то есть. Барс?

Сердце подпрыгивает. Я медленно подхожу ближе, не дыша. Волнительно. Осторожно.

Мне нужно только глянуть. Одним глазком. Просто убедиться, что это Самир. И всё нормально.

Я медленно приоткрываю дверь в ванную. Воздух там влажный, горячий, напоён паром.

Я щурюсь, заглядывая внутрь. Там ничего не видно – только пар, плотный, как молоко.

Я подаюсь вперёд. Ещё чуть-чуть. Пытаюсь рассмотреть силуэт Самира. И в тот же момент…

Горячая, живая стена резко прижимается ко мне сзади. Я едва не вскрикиваю, но вместо этого – глухо выдыхаю.

Крупные ладони ложатся на талию. Кожа под его пальцами будто вспыхивает.

Мужчина сжимает меня, прижимает к себе всем телом. И я чувствую каждую линию его тела.

– Попалась, пташка, – хрипло выдыхает Барс мне в шею. – Захотела подсмотреть?

– Нет, я не… Я просто…

– Или присоединиться? Согласен на всё. Но в любом варианте… Тебе придётся раздеться.

– Барс, погоди, – девчонка вздрагивает в моих руках. – Нельзя же так

– Можно, – цежу я сквозь зубы. – Я погуглил, бля. Всё у тебя должно было закончиться.

В ванной парно, как в бане. Воздух густой, влажный, его тяжело глотать. Он обволакивает, прилипает к коже.

– Да, но… – она снова ёрзает, пытаясь вывернуться, но мои руки – стальные обручи. – Это же не связано. Мы даже не поговорили…

Этот алый цвет на её обычно бледной коже… Это что-то. Прямо охуеть как нравится рассматривать.

Каждый сантиметр, который покрывается этим румянцем, – это территория, которую я уже завоевал, даже не притронувшись.

– Дохера базара у нас было, пташка. Потом оды мне почитаешь. Сейчас – пропустим.

Девчонка подрагивает. И её дрожь передаётся мне через ладони, впившиеся в её бока.

И этот её страх, эта беспомощность, эта абсолютная открытость – они сильнее разгоняют огонь.

Внутри всё кипит. Будто кровь не течёт по венам, а бурлит, пенится, вот-вот сорвётся и прожжёт кожу.

Желание сжимается внизу живота тяжёлым, раскалённым узлом. Член ноет от желания разрядки.

– Ну, Самир… – она выдыхает рвано. – Это… Прекрати…

Её голос рвётся, трескается, превращается в шёпот, когда моя ладонь всей площадью ложится ей на грудь.

Большой палец скользит, находит подушечкой тугой, набухший сосок. Девчонка тут же вздрагивает всем телом, как от удара током.

Из её сжатых губ вырывается короткий, обрывающийся всхлип. Не «нет». А мольба продолжить.

Мой хуй становится ещё твёрже, ещё болезненнее. В глазах темнеет, пар перед глазами сгущается в красноватую мглу.

Дыхание девчонки срывается на короткие, рваные всхлипы. Руки впиваются мне в предплечья, но не отталкивают.

Каждая её реакция – вздрагивание, всхлип, судорожный глоток воздуха – это уголь, подброшенный в топку моей похоти.

Вторая моя ладонь движется сама по себе. Она скользит по её бедру, чувствуя под пальцами мурашки и дрожь. Задираю край её платья.

Пиздец какой же оно короткое. Блядь, прямо-таки вызывающе короткое.

Какого хуя она ходит в таком? Демонстрирует всем эти ноги. А при малейшем наклоне, при дуновении ветра – всем становится видно ещё больше. Её задницу.

Чёрная, едкая, жгущая злость поднимается вверх, сжимая горло.

Моё. Это всё – моё. Эти ноги, эта кожа, эта походка, эта улыбка, которую она кому-то там дарит.

Никто. Никто больше не должен на это смотреть.

Желание обладать смешивается с яростным желанием спрятать, закрыть от всех, запереть на ключ.

Я накрываю её лоно ладонью, вдавливая тонкую ткань в щель между её половых губ.

Девчонка вздрагивает. Всё её тело выгибается в неестественной дуге, пытаясь отодвинуться, но лишь упирается в мой стояк.

Я не останавливаюсь. Начинаю двигать ладонью. Сильнее. Давлю. Тру через ткань трусиком.

Круговыми, жёсткими движениями прохожусь по её клитору. Ткань трусиков становится влажной, горячей.

– Самир, – стонет она моё имя как молитву. – Ты… Ах!

Вскрикивает, когда сжимаю сильнее её сосок. Потираю затвердевший шарик пальцами.

Её голова запрокидывается назад, глаза закатываются, веки смыкаются. Всё её тело бьётся в мелкой, непрерывной судороге.

Бёдра девчонки непроизвольно толкаются навстречу моей ладони, прося большего.

Возбуждение бьёт по нервам, как плётка, оставляя после каждого удара волну огненной, животной потребности.

Стояк твёрд, как арматура, болезненно дёргается, требуя продолжения.

Я резко хватаюсь за край её платья и дёргаю вверх, грубо, одним рывком. Девчонка взвизгивает, пытается встрепенуться, но за секунду она остаётся лишь в белье.

Моё полотенце соскальзывает с бёдер. Заебись. Вот так и надо. Сразу готов. Никаких преград. Ничего лишнего.

Я толкаюсь, член упирается в её аппетитную, упругую задницу через тонкую ткань трусиков.

Электрический разряд бьёт от точки соприкосновения по всему позвоночнику, сводит челюсть.

– Ох! – она выгибается дугой. – Ты… Погоди…

– Подожду, – киваю. – Пиздец как подожду. А потом ещё подожду. Во всех позах, пташка. Будешь просить, чтобы перестал ждать. А я всё буду ждать.

Я оттягиваю край её трусиков, и они поддаются, сползая с бедра. Теперь ничто не мешает.

Я прижимаю ладонь к её лону, чувствую всю её мягкость, жар, влажность. Кончиками двух пальцев нахожу клитор и начинаю тереть его.

Медленно, с жестоким, выверенным нажимом. По кругу. Вверх-вниз. Чувствую подушечками пальцев, как он пульсирует.

Мои пальцы становятся мокрыми от неё, и этот скользкий, горячий сок сводит меня с ума.

Пташка стонет. Длинно, прерывисто, и в этих стонах – уже отчаяние. Её тело перестаёт слушаться её.

Оно дёргается в моих руках, как на токе. Бёдра судорожно подрагивают, пытаясь прижаться к моей руке сильнее, чтобы усилить трение.

Я кайфую. Я пьянею с каждой секундой. Видеть как её ломает желанием – это власть. Это абсолют.

Её реакция – это лучший в мире наркотик. Каждый её стон, каждая капля её смазки на моих пальцах – новая доза возбуждения.

Инстинкт кричит: взять, пометить, заполнить. Разум уже давно отключился, оставив только этот первобытный, всепоглощающий голод.

Сука, никогда ведь такого не было.

Вот серьёзно. Раньше – да, кайфовал. Когда девчонка входит в раж, дёргается, стонет – это всегда лучше, чем таскаться с бревном, которое только вздыхает.

Это база. Понятно.

Но с пташкой… Это, блядь, пиздец. Совсем другой уровень. С ней – не просто её возбуждение вставляет.

Её возбуждение меняет меня самого. Ломает какую-то внутреннюю схему. Смотрю на неё и в груди рвётся на части какая-то чёрная, закостеневшая херня.

Я резко толкаю девчонку в сторону хлипкой, старенькой раковины. Она пошатывается, цепляется за край.

– Обопрись, – приказываю. – Умница.

Её пальцы сжимают холодный фаянс. Спина выгибается, представляя мне идеальный, дрожащий изгиб.

Я придвигаюсь вплотную, и член скользит её влажным, горячим складкам. Сверху вниз. Просто касаясь.

Ощущения обрушиваются, сметая всё остальное. В паху и в животе сжимается такая судорога удовольствия, что я на мгновение закрываю глаза.

Если просто так, снаружи, уже настолько охуенно… То внутри, блядь, будет вообще…

Космос. Полный, абсолютный, взрывной космос.

Возбуждение стало таким тугим, таким болезненным, что каждый удар пульса в висках отдаётся в паху тупой, выворачивающей волной.

Потом. Потом будет всё. Потом доведу её до кровати, и буду трахать как следует – долго, со смаком, перебирая позы, пока она не начнёт бредить, пока не забудет собственное имя.

Потом она с моего хуя не слезет сутками. Но это потом.

А сейчас… Сейчас нужна разрядка. Быстро. У этой раковины. Чтобы вздохнуть и начать сначала, уже не торопясь, а владея по-настоящему.

Член толкается по её лону. Головка проскальзывает по её клитору, собирая с неё влагу.

Каждое движение – это вспышка удовольствия, острая и яркая, которая бьёт от основания члена прямо в мозг.

Возбуждение зашкаливает, превращаясь в чистый, неконтролируемый мандраж.

Чтобы замедлить себя, чтобы продлить это, я возвращаю руку спереди. Мои пальцы снова находят её клитор.

Реакция девчонки – мгновенная. Она кричит. Коротко, отрывисто, и крик тут же обрывается в долгий, сдавленный, дрожащий стон.

И этот звук, эта её абсолютная потерянность – они добивают меня окончательно.

Я трахаю её именно так: сзади, толчками по её лону, а спереди растираю ей клитор.

Всё сходится в одну точку. Низ живота, пах, основание черепа – всё стягивается тугой, невыносимо горячей пружиной.

Ещё пара движений. Одна. И всё полетит к чёрту. Желание кончить рвёт вены внутри.

Стискиваю её скулы пальцами, грубо разворачиваю её голову к себе. Я набрасываюсь на её рот с поцелуем.

Мой язык вламывается внутрь, жадно, без спроса, выпивая её стон, её воздух, её последние крупицы самообладания.

И всё это время бёдра мои продолжают двигаться в том же яростном, коротком ритме.

Член трётся о её мокрую, распухшую плоть, и с каждым толчком та самая пружина внутри закручивается туже.

Прикусываю её губу, и девчонка тут же вскрикивает. Инстинктивно сводит ноги, сжимая мой член. Создавая дикое, невероятное давление.

Пиздец. Пиздец как возбуждён. Грани между мной и миром нет. Есть только это тело подо мной, этот жар, этот звук, это движение.

Я возвращаюсь к поцелую, уже почти не контролируя себя. Продолжаю тереть её клитор пальцами.

Каждый её новый стон я ловлю своими губами, глотаю, впитываю. Мои толчки становятся резче, короче, почти судорожными.

И вдруг пташка выгибается. Вся. Из её горла вырывается хриплые, сорванные хныканья.

Её тело сжимается в мощной, непрерывной судороге. Пташка кончает.

Глаза закатываются, веки судорожно дёргаются. Губы, распухшие от поцелуев и укуса, беззвучно шевелятся.

И вид этого – её абсолютной, беззащитной отдачи, её полного разрушения под моими руками – это последний спусковой крючок.

Я кончаю следом.

Словно детонация. Всё, что копилось, что натягивалось до предела, вырывается наружу одним мощным, катящимся толчком.

Кажется, кончаю не только членом, но и каждой клеткой тела. Из горла вырывается хриплый, сдавленный рёв, который я сам едва слышу.

Весь мир сужается до одной-единственной точки – до жаркого, пульсирующего ощущения разрядки.

Взрывная волна удовольствия смывает всё – и ярость, и напряжение, и тупую, ноющую боль желания.

Каждый мускул, бывший каменным, теперь обмяк, но приятно, как после долгой тренировки. В голове – пустота, блаженная, золотистая пустота.

Я кончаю на её охуенную, упругую задницу. Горячие струи ударяют по её коже, растекаются.

Мне нравится. Охуеть как нравится. Видеть её такую – размякшую, безвольную, с моей спермой на её коже.

Это лучший трофей. Лучшее доказательство.

Она – моя.

Я откидываюсь в кресле, раскинув ноги, и выдыхаю дым в потолок. Лёгкий щелчок пальцев – и пепел рассыпается в пепельницу.

Сука, как же охуенно.

Тело наливается тяжестью, как после боя. Недо-трах, да. Но вкусный, яростный.

– Самир… – раздаётся неуверенный голос девчонки.

Поворачиваю голову. Пташка стоит у двери. Мнётся, прижимая полотенце к влажным волосам.

Капля воды скатывается по шее, замирает на груди. Пташка поджимает губы, смотрит исподлобья.

На ней снова это ебучее платье, которое едва задницу прикрывает. И тут же манит, фантазию распаляет.

Как можно задрать, полапать. Как порвать нахер ткань, чтобы не шастала перед другими в подобном.

Рвёт внутренности из-за того, что это вообще волнует. Всегда похуй было, в чём девчонки гуляют, пока свою роль исполняют.

Но пташка…

У пташки, походу, роль дразнить меня. Оставлять с напряжением в паху. И при этом ведь ничего не делает специально. А всё равно возбуждает.

Достаточно того, чтобы она рыжей шевелюрой встряхнула – и я снова хочу её.

Сука. Надо было идти с ней в душ.

Мылись бы вдвоём. Я б поставил её под струю, выгнул, намылил как надо. Сначала бы запачкал, а после уже помог…

– Как думаешь… – начинает девчонка, и язык облизывает губы. – Ты сможешь кое-что достать?

– Конкретно говори, пташка, – затягиваюсь. – Я могу всё.

– Отлично! Тогда договорись, пожалуйста, с кем-то из своих сотрудников. Пусть они привезут какую-то книгу для юных джентльменов. Или типа того.

Смотрю на неё пару секунд. Моргаю. Потом губы сами растягиваются. Смех вырывается из груди с хрипом.

Ржу в голос, практически ломая сигарету, закидываю голову. Сука.

Эта девчонка умеет подъебнуть так, что не шею скрутить ей хочется, а похвалить.

– Это не смешно, – фыркает она. – Так не здороваются. Вместо разговора или на крайний случай объятий – ты начал встречу с того…

– Что дал тебе кончить. Заметь, как ебейший джентльмен пропустил даму вперёд.

Лицо у неё покрывается пятнами смущения. Цветом как её волосы. Хлопает ресницами, подыскивая ответ.

Бля, как же мне заходят её реакции. Они под кожу залезают. На язык садятся. Щекочут изнутри.

Мне нравится так смущать её. Нравится видеть, как она прячется за дерзостью, как пытается держаться, но срывается.

Никогда подобного не было. Чтобы какая-то девка вставляла своими реакциями…

Не нравится мне это дерьмо.

Но вместо того чтобы выставить её к чертям и переключиться на другую, я лишь ухмыляюсь.

– Почему-то для юных, а? – стряхиваю пепел. – Вроде на малолетку я давно не тяну.

– Потому что там учат, как с девочками общаться надо! И… Мне кажется, что никогда не тянул, – она морщит носик. – Кажется, будто ты всегда был таким огромным… Это о твоих размерах! То есть, внешний вид… О мышцах!

Пташка начитает быстро щебетать, закапывая себя всё глубже. А нужно было лишь ухмыльнуться, чтобы так её завести.

– Член – это тоже мышца, пташка, – подмигиваю ей.

– О, – хмыкает она, закатывая глаза. – И учебник по биологии за восьмой класс тоже попроси.

– Забываешься, пташка.

– Именно. Забываю, что ты невыносимый. Я хотела тебя увидеть, а ты…

– Хотела, значит?

Хуйня какая-то.

Ясно, что надо бы заглянуть в медблок – давление хреначит, будто движок старый прогреваю в лютый мороз.

Девчонка в очевидном признаётся. Не должно быть реакции. Ноль реакций, сука, понятно?

Но с хуя ли так приятно, а?

Я хлопаю ладонью по бедру:

– Сюда иди, пташка.

– Нет, – она поднимает подбородок.

– Сюда.

Повторяю жёстче, но только вижу, как она скрещивает руки на груди.

Недовольство льётся с неё, как духи: терпкое, острое. Брови сведены, подбородок дрожит от злости.

Сука. Реально ведь в себя поверила.

Походу я позиции сдаю, если она решила, что может вот так перечить. Хамить.

Стоять тут и смотреть на меня снизу вверх, будто у неё тоже есть право голоса.

Вот после такой херни – когда позволяешь девчонке выёбываться – окружающие перестают тебя уважать.

Я выбрасываю окурок, медленно поднимаясь. Демонстративно. Даю ей пару секунд передумать

– Даже не думай! – она отскакивает к столу, глаза мечутся, будто ищет, чем бы отбиться. – Так с девушками не общаются. Ты должен…

– Я должен был давно тебя выебать, – отрезаю. – И это всё, что я кому-либо должен.

– А вот и нет! Ты пригласил меня на свидание, Самир. Так что… Где моё романтическое свидание? Я требую его!

Охуеть заявочки.

Торможу от ступора. Реально как будто током жахнуло. Кажется, от таких заявочек у меня глаз начинает дёргаться.

Она решила мне условия ставить?

Всё, блядь. Поехали. Мест нет. Вакансия на долбанутую закрыта.

– А ты нихера не перепутала? – рычу.

– Ммм… Нет, – качает головой, как актриса в дешёвом ситкоме. – Это, между прочим, так и называется. Длительное свидание. Ключевое слово – свидание!

Сука.

Я на свиданках никогда не был. И не планирую эту хрень начинать. Пусть влюблённые долбоёбы этим занимаются.

Я не из таких. Мне баб трахать, а не ужины при свечах устраивать.

Раздражение в меня как бензин вливают. Медленно, тягуче. Внутри всё раздувается, херачит злостью.

Секунда – и полыхну, к хуям. Не привык, чтобы кто-то – особенно девчонка с глазами котёнка – так общался со мной.

– Знаешь, что бывает с теми, кто охуевать начинает? – уточняю низким голосом.

Она не отвечает. Только смотрит. Вызов в глазах, как будто она решила сегодня меня на прочность проверить.

Внутри херачит злостью, отравляя всё. И главное – не на неё злюсь. На себя.

Потому что позволяю этой девчонке говорить такое. Ставить ультиматумы. Топать ножкой, как принцесса с ПМС.

Она и правда топает. Громко, демонстративно. В сторону кухни. Щёки пылают, губы сжаты в нитку, руки дёргаются резко.

Бля. Недотрах у неё знатный, вот что. Если после оргазма так себя ведёт. Ноль благодарности.

– Ладно, – ухмыляюсь. – В честь такого дела… Дам тебе позы выбирать.

– Самир, а у вас здесь же есть врач, да? – ахает она.

– Намекаешь, что в больничку отправишь? Хуевый подход, пташка.

– Нет! Просто думаю, что ты явно сошёл с ума! Я не буду терять с тобой невинность в тюрьме. И если… Если ты продолжишь так же грубо себя вести – не факт, что вообще потеряю!

– Завязывай. Твои реплики забавляют, но уже начинают раздражать.

– А твои вообще не забавляют, ясно?! И вообще, я играла по твоим правилам долго. Поэтому пришло время, чтобы я создавала их.

– Если эти правила не касаются…

– Замолчи! Всё, у тебя лимит на пошлости. И ты их исчерпал!

Терпение у меня трескается, как тонкий лёд под сапогом. Хрустит внутри, ломается, и злость выливается в кровь кипятком.

Ненавижу это ощущение – когда меня начинают щёлкать по нервам. Когда девчонка считает, что может, блядь, диктовать условия.

Я двигаюсь – и в следующее мгновение уже возле неё. Прижимаю к кухонной тумбе, нависаю, упираюсь ладонями по бокам.

Воздух между нами дрожит, я почти слышу, как сердце у неё бьётся – быстро, Панически. Сладко.

Глаза у пташки округляются. Дёргается, порывисто втягивает воздух. Страх мелькает короткой вспышкой.

И меня это вырубает нахрен. Приятно. Сочно. Как будто мне под язык мёд плеснули – только этот мёд с острым перцем.

Обжигает, заводит.

– Вот так, пташка, – рычу тихо. – Нехер было меня доводить… Какого хуя!

Выдыхаю уже громче, когда мне в плечо смачно прилетает. Лопаткой. Сраной кухонной лопаткой!

– Я вооружена! – огрызается это чудо, как будто реально способна мне чем-то навредить.

– Сюда дай,– цежу, перехватывая основание.

Но нет. Девчонка держит, как последнюю святыню. Упёрлась. Пыхтит. Крепко. Мелкая, но пальцы как клещи. Бесит. Упрямая до невозможности.

Я спокойно могу вырвать – раз, и всё. Но знаю, что будет больно. А я… Я пока не на той грани.

Пока не хочу, чтобы она от боли визжала. Хочу, чтобы по другим причинам.

– Я не отдам! – пыхтит. – Пока мы нормально не поговорим! Потому что я тоже имею право решать!

– Кто сказал? – рычу, наклоняясь ближе. Челюсть сводит от ярости.

– О, если ты не знал, то отношения строят двое людей! Я понимаю, концепция согласия для тебя нова – но согласны должны быть оба!

Я привык приказывать. Я привык, что мир подстраивается. Что люди сгибаются, если я нажимаю сильнее.

А она… Эта рыжая, дерзкая заноза… Строит из себя равную. Смотрит в глаза. Не отводит взгляд. И не прогибается.

И самое мерзкое – меня это не просто бесит. Меня это штырит.

– Ты, значит, решать собралась? – ухмыляюсь хищно. – Нихера ты, пташка, в себя поверила.

Она делает шаг ближе, хотя упираться уже не может – я и так почти прижимаю её телом к столешнице.

Но взгляд твёрдый. Пальцы на ручке лопатки белые от напряжения.

– Да, – отвечает. – Собралась. Потому что я не вещь. И не трофей. И не развлечение на пару дней. Если хочешь меня – учись разговаривать. Учись считаться. Учись хотя бы иногда… Быть человеком.

Девчонка запрокидывает голову назад, ломает шею, чтоб встретить мой взгляд. Мелкая. Хрупкая.

А глазёны свои вылупила, будто меня боится и одновременно нарывается. Смотрит, как будто уже приручила зверя.

– Мне казалось, что я тебе нравлюсь, – дует губы.

– Член полапаешь, чтобы проверить насколько? – ухмыляюсь, рывком подаваясь ближе. – Бля.

Силиконовая лопатка снова врезается мне в плечо. Удар – хлипкий. Но не от боли скулы сводит – от дикого когтистого желания поставить девчонку на место.

– А если я тебе нравлюсь… – продолжает она. – Я не понимаю. Когда ты хоть что-то испытываешь к людям, ты хочешь их порадовать.

– Могу…

– У меня лопатка!

Она поднимает ладонь. Демонстрирует эту силиконовую хуйню, будто это граната. Угроза.

Ебучие авторитеты, с которыми я дела решаю, глотки друг другу перегрызают, чтобы получить от меня шанс.

Целые кланы, барыги, менты, воры, продажные твари – все, сука, ходят по лезвию, лишь бы меня не разозлить.

А она мне правила устанавливает.

– Порадовать, – напоминает она. – Вот я тебе готовила. И тебе нравилось. И мне было приятно, что я радую тебя.

– Тебе жрачки заказать? – выгибаю бровь.

– Можно. Для ужина. На котором мы будем мило общаться.

Я хуею. Вот думал сильнее нельзя меня довести, но девчонка прекрасно справляется.

У неё словно режим встроен. Выбешивать меня, выводить на эмоции. Делать то, что других бы поломал.

– Врач, походу, нужен тебе, – вздыхаю. – С каких пор я милым стал?

– У меня зрение очень хорошее, – дёргает плечиками. – Пытаюсь рассмотреть хоть что-то позитивное в тебе.

– Ты охуела, пташка.

– А по-другому с тобой и нельзя. В общем… Я не понимаю. Почему тебе сложно сделать хоть что-то хорошее для меня?

– И ебучая свиданка – это хорошее? – рявкаю. – Давай какую-то другую херню, а?

– Нет. Я хочу нормальный ужин в твоей компании. Свидание. Иначе… Иначе ничего не получится.

Стоит, блядь, такая вся уверенная. Прямо в глаза смотрит. Маленькая, хрупкая, но взгляд как у суки, что петлю накидывает – медленно, с лаской, чтоб я сам шею подставил.

Кипит всё. Гнев как масло на сковородке – прыгает, плюётся, прожигает кожу изнутри.

Хочется просто нахер девчонку домой отправить. Но вместо этого я другое произношу:

– Хуй с тобой, пташка. Будет тебе свиданка.

Прыгать от счастья уже можно или рано?

То, что Барс согласен на свидание… Это так много для меня значит. Невероятно важный поступок.

Где-то под рёбрами разрастается сирень, распускается сквозь тревоги.

Самир не романтичный. Совсем. Он может шепнуть в ухо что-то такое, от чего я покраснею до ушей, а потом – бросить реплику, которой вышибет воздух из лёгких.

Жёсткую, обидную, невыносимо точную. Барс умеет ранить словами. Ловко, метко, со смаком. Ни одно оружие не сравнится с его языком.

И потому – такие моменты очень важны. Как заслуженная награда за его чудовищный характер.

На столе – простенькая скатерть. Пластиковая, белая, чуть мятая. Сверху – контейнеры с доставкой из местного ресторана.

Я поглаживаю свою силиконовую лопатку, которая лежит на столе прямо передо мной.

С неуверенностью взглядываю на Самира. Я жду, что он заговорит первым. Скажет что-то, заведёт разговор.

И это странно.

После того как мужчина довёл меня до оргазма – не знать, о чём поговорить...

Но это совершенно иное. Самир и до этого меня лапал! А вот на свидание пригласил впервые!

Под принуждением, но пригласил же.

– Нууу… – тяну я неуверенно. – А разве здесь можно пить?

Самир вздёргивает бровь, переводит на меня взгляд и откидывается назад, ухмыляясь.

Он демонстративно делает ещё один глоток виски, демонстрируя, что он здесь хозяин.

– Точно, – шепчу я и поджимаю губы. – Тебе же можно всё.

– Именно так, – кивает бандит.

– Но ведь это неправильно! Так не должно быть.

– Пташка, не начинай. Будь всё по правилам – ты бы уже подо мной в спальне была, а не ужином наслаждалась.

– Будь всё по правилам – меня бы вообще здесь не было. Нам запрещены длительные свидания, между прочим.

Я ведь погуглила. Потратила добрых двадцать минут, изучая всё. Ответы оказались настораживающими.

Почти всё, что делает Самир, официально запрещено. Долгие свидания? Запрет. Вино? Тем более.

Ужин с доставкой из ресторана, при свечах и с человеком, которого ты, как бы, держал в своей камере? Да это вообще сюр какой-то.

Я смотрю на Самира. На его мощную фигуру в белой футболке, натянутой по плечам, как в рекламе дорого бренда.

Его татуированные руки лежат на столешнице, пальцы обнимают бокал с виски.

В глазах мужчины плещется превосходство, взгляд тяжёлый, почти ленивый.

Я тянусь к бокалу, делаю глоток. Сладкое вино чуть першит в горле, но я пытаюсь хоть как-то унять волнение.

– Я не душню, но… – выдыхаю я, проводя пальцем по ножке бокала. – Просто… Ведь тюрьмы не просто так созданы.

– Ага, – хмыкает Барс. – Погугли значение слова «душнила», пташка.

– Самир! Но ведь я права. Подобные места созданы для перевоспитания. Чтобы показать людям, что они поступили неправильно. Чтобы наказание стало сигналом: так – нельзя. Так больше не надо.

Я замолкаю. Потому что Барс молчит. Не ухмыляется. Не перебивает. Просто смотрит. Тяжело, пристально, с каким-то подспудным жаром. Будто рентгеном прожигает.

И от этого у меня пробегает дрожь. Я втягиваю носом воздух. Грудина болезненно ноет, будто там что-то лопается.

– Это всё хуйня, – вдруг выдаёт Барс. – Исправление, правила… Нихера так не работает.

– Но должно, – шепчу я, чуть подаваясь вперёд. – Самир, так не должно быть.

– Да похер всем на это «должно». Мир всегда жил по одному закону. Кто сильнее – тот и прав. Что в доисторические времена, что сейчас. Разница только в том, что сейчас вместо дубин и клыков – бабки. Или власть. Или связи. А лучше всё вместе.

– Но ведь законы не просто так придумали!

– Это сказочки, пташка. Для тех, кто наивен. Кто думает, что бумажка с печатью остановит нож. Или купюра уравняет шансы. Никогда не было равенства. Ни в чём. Есть сильные. Есть слабые. И кто-то всегда сверху.

Я сжимаюсь. Каждое его слово словно вырезано лезвием. Ровно. Чисто. По сердцу.

Мне неприятно это слышать. Я хочу верить в «сказки». Я должна верить в это. Потому что иначе…

Иначе в мире вообще нет надежды.

Возмущение щекочет нервы. Обиду хочется проглотить, но она застревает в горле.

– Ты пиздец какая наивная, – Барс щёлкает зажигалкой. – Но мне это даже нравится, пташка. Не меняйся.

– Ну спасибо за разрешение, – бурчу.

– Только перед тем как очередную херню творить во благо – ты сначала со мной посоветуйся.

– Зачем? Чтобы ты запретил?

– Чтобы я защиту организовал. А дальше – твори чё хочешь.

Почему-то от этого надменного разрешения нет совсем раздражения. Только теплота и радость.

Я будто глотаю солнце. Медленно, с опаской, но оно расползается внутри – золотыми языками по рёбрам, покалывая кожу, разливаясь по венам.

Я тянусь к бокалу, но пальцы предательски дрожат. В груди – суматоха. Бабочки вовсю крылышками машут.

– Ты... – выдыхаю, не в силах подобрать слово.

– Невыносимый? – усмехается Барс.

– Нет. Чудесный.

Мы быстро расправляемся с едой. Лёгкое тепло разливается по телу от вина – я сделала всего несколько глотков, но меня пробрала.

Кончики пальцев приятно покалывает, в животе то и дело пробегают ленивые волны тепла

Даже не замечаю, как мы с Самиром перебираемся на диван. Я укладываю голову на его плечо.

Ладонь Барса скользит по моему бедру. Медленно, лениво, как будто он и не прикасается вовсе, а рисует на мне узоры.

Лёгкая дрожь пробегает по позвоночнику. Сердце будто делает кувырок и падает куда-то в низ живота.

Тепло вспыхивает между бёдрами, тонкой искрой. Я не шевелюсь. Только дышу, чаще и чуть глубже.

Самир знает, что делает. И делает это намеренно. Медленно. Проверяя. Изучая.

– А если я как-то не приеду… – вырывается вдруг. – Твой страшный брат снова появится?

– Страшный брат? – Барс хмурится. – А, Булат? Не. Это была разовая акция. Подарок.

– Не смей меня называть подарком. Это ужасно. Где там моя лопатка?

Я делаю попытку подняться, шутливо, без особой силы, просто чтобы обозначить протест.

Но едва начинаю двигаться, как рука мужчины резко смыкается на моей талии. Сила в его пальцах хищная.

Самир тянет меня обратно, и я с тихим смешком падаю на него, грудью к его боку, волосы рассыпаются по его плечу.

Я приземляюсь бедро мужчины. И всё внутри будто шмякается следом. Словно я не просто упала – а рухнула в центр гравитации.

В животе – лёгкий горячий укол, расползающийся трепетом по всему телу.

– Не выёживайся, пташка, – шепчет Барс, и губы едва касаются моего виска.

– Самир, – стону. – Не дёргай так. Я вино разолью, и…

– Похуй. Изначально так должна была сидеть.

– Должна?!

– Я тебе свиданку организовал. Окстись, женщина, и прояви милосердие.

Я прячу улыбку за бокалом. Делаю глоток. Вино касается языка – сладкое, обволакивающее, как сироп из винограда, выдержанного в солнце.

Щека горит. Там, где чувствует ткань его футболки. Где ощущает, как с каждым его выдохом грудная клетка поднимается и опускается.

Его запах – древесный, плотный, со специями и каким-то тлеющим напряжением – въедается в меня.

– Я, между прочим, девушка, – шепчу, пряча дрожь в голосе.

– Ага. От слова дева, – хмыкает он. – Что мне охуеть как не нравится.

– А мне не нравится твоя обсессивная лексика. Но я ведь терплю. И вообще, на свиданиях принято говорить. О чём-то личном…

Самир медленно поворачивает голову. Лицо остаётся спокойным, но челюсть чуть сжимается. Пальцы на талии замирают.

Мол, остановись, девочка.

Мужчина смотрит так, как смотрят хищники, которые терпят – но в любой момент могут вцепиться в горло.

И почему-то это знание рождает под кожей вовсе не страх, а возбуждение. Как будто мне хочется, чтобы он нарушил это молчание.

Чтобы не выдержал. Чтобы дёрнул ближе.

Я понимаю, что Барс не хочет говорить о личном. Он замыкается каждый раз, когда разговор сбивается с безопасной дорожки флирта или шуток.

Но именно это и цепляет. Именно это – стена, за которой что-то настоящее. А я, как полная дура, хочу туда.

– Ты упоминал, что у тебя плохие отношения с братьями, – шепчу неловко. – Но не говорил почему.

– Упоминал? – хмурится он.– Это вряд ли. С кем обо мне базарила?

– Ни с кем! Это… Ты что-то такое бормотал, когда пьяным был…

Боже. Ну кто меня тянул? Что за язык без тормозов?! Если он не говорил… А я выдала…

Самойлову ведь вопросы задавала! Он мог сказать это, а я как дура соединила в голове свои домыслы и уверовала.

Ай, Лина, Лина… Надо молчать, когда мужчина с лицом дикого зверя тебе не говорит прямо.

Запускаю пальцы в короткую стрижку Барса. Медленно вожу подушечками по черепу. Чуть царапаю ногтями. Пытаюсь задобрить.

– Я просто хочу понять… – тяну медленно. – Почему твой брат привёз меня к тебе, если...

– Потому что меня по семейным делам прессовали, – отрезает Самир. – Я мог их сдать. Много чего знаю. За это бы всё, что захотел, получил бы. Но не стал.

– Даже несмотря на то, что у вас плохие отношения?

– Я могу быть хуевым братом, пташка. Но я не крыса. Своих никогда не подставлю.

Его голос ровный, почти спокойный, но под этой гладью стучит что-то твёрдое, не прогибающееся. Принцип.

Не лозунг и не поза – а внутренний каркас. То, на чём он стоит. Я чувствую это всей кожей, каждой дрожащей клеточкой.

Он может быть опасным, жестоким, страшным – но не предаст. Никогда. Даже если его разъедает злость. Даже если он прав.

И от этого у меня внутри что-то перекручивается. Медленно, болезненно, сладко. Потому что я верю ему. Потому что Самир – из тех, кто держит слово.

– Ты плохой брат? – я теряюсь, шепчу.

– Иногда я, – скалится Барс. – Иногда они. У нас никогда нормальных отношений не было. Они – сами по себе. Я – сам по себе.

– Но почему?

– Потому что моя мать – шалава, которая всем жизнь изговнила.

Я вздрагиваю. Слово режет по ушам. От жуткой, спокойной жёсткости, с которой мужчина это говорит.

– Не смотри так, пташка, – Барс качает головой. – Это правда. Нет ни одного человека, кто бы ей хоть за что-то благодарен был.

– Ну… Она родила тебя… – неуверенно говорю я.

– Меня? Ради тёплого места. Залетела от моего отца, влезла в его семью, как гнида в трещину. Жену его довела до нервного срыва, та ребёнка потеряла. И всё ради бабок. Поняла, пташка? Не любви. Не семьи. А чтобы колготки дорогие носить и духами обливаться. Бабки были смыслом. А я – способ их добыть. И, к слову, весьма хуевый.

Барс откидывается, снова делает глоток. Внутри будто что-то сжимается, ломается, трескается по швам.

История, которую рассказывает Самир, не просто болезненна – она чудовищна.

Я смотрю на Самира. На этого огромного, опасного мужчину, который держит в себе столько боли, сколько вряд ли выдержал бы кто-то другой.

И думаю о его братьях. Они были детьми, когда всё это началось. Когда их мать потеряла ребёнка. Когда в их дом влезла чужая женщина – и вросла в него занозой.

И никто их не спрашивал. Никто не защитил. Их тоже предали. Их детство тоже раскололось.

Да, я всё ещё злюсь за подставу. Что один из них притащил меня сюда. Но сейчас мне их жалко. Всех.

И Самира – больше всех.

Он просто появился. Маленький, беззащитный. Его не ждали. Его не хотели. Его использовали.

Как же ему было плохо, наверное. Одиноко. Мрачно. Когда некуда идти. Некому прижать.

Я опускаю взгляд, глотаю слёзы, что подступают к глазам. Потому что нельзя плакать. Не рядом с ним.

Я прижимаюсь к мужчине сильнее, пальцами скользя по рёбрам под футболкой.

Самир горячий, как будто в нём до сих пор пульсирует злость, кипит яд, а я будто пытаюсь обнять раскалённый металл. Но не отстраняюсь. Не могу.

Молча провожу губами по его широкой, обветренной челюсти. Прокатываюсь губами выше, чуть касаюсь скулы.

Словно прошу прощения за весь этот ужас, в который его окунули с рождения. Хотя знаю – ему не нужно ни сочувствие, ни доброта.

Он сам – как гильотина. Но внутри меня всё разрывается.

Я не знаю, как выразить поддержку. Не знаю, нужна ли она ему. Может, это слабость – пытаться его обнять.

Может, он вырвется, оскалится. Но я просто не могу стоять в стороне. Сердце будто взорвалось и теперь сыплет пеплом по всему телу.

– А потом она съебалась, – скалится Барс. – Походу новый кошелёк нашла. Да и похер.

Он почти усмехается, но в этом оскале – нет веселья. Только лезвие. Его губы дёргаются, но лицо каменеет.

Плечи Самира будто расширяются, он напрягается, словно волк, почуявший опасность. Или боль.

Нет. Не похер ему.

Я дышу ему в шею, чувствую, как под моей ладонью его грудная клетка ходит, как сердце бьётся неравномерно.

– Ей же хуже, – шепчу. Касаюсь губами уголка его рта. – У неё нет шанса увидеть, как много ты добился. Очень многого, я уверена.

Потому что Самир не обычный. Такие, как он, не появляются из ниоткуда. Их формуют, как оружие. Из боли, из грязи, из криков.

Он не просто выжил. Он поднялся. Он стал силой, с которой считаются. Стал тем, чьё имя шепчут в коридорах, боятся называть вслух.

Он страшный. Он опасный. Но этот огонь внутри – он не из злобы. Он из того, что его всю жизнь пытались потушить, но не смогли.

И теперь он сам выбирает, кого сжечь.

Я чувствую благоговейный страх. Щемящую гордость. И какой-то совершенно безумный трепет.

Хочется схватить его за плечи и кричать всем, кто когда-то не принял его, кто отвернулся: посмотрите, что вы потеряли. Посмотрите, кем стал этот мальчик, которого никто не хотел.

И сердце сжимается. Мне хочется разрыдаться, но я лишь вдыхаю его запах.

Меня будто током прошибает. Осознание прознаёт мозг, рассыпаясь миллиардом догадок.

А если он… Всегда грубым был не потому, что хотел казаться крутым? А потому, что иначе не выжил бы?

Может, всё это – поза. Щит. Колючая проволока вокруг сердца, чтобы спастись от боли.

Сначала мать, которая, по сути, продала его. Потом – братья, которые глядели, как на случайного пришельца, а не как на родного.

Может, он боится близости? Боится, что если кто-то подойдёт слишком близко – то снова уйдёт?

И тогда проще отталкивать сразу. Быть грубым. Жёстким. Пошлым. Животным.

Чтобы не было боли.

– Самир, – вырывается из меня. – Я… Если что, то я никуда не уйду. Не брошу тебя.

Голос – сорванный, почти невесомый. Я даже не знаю, зачем это говорю. Но если не скажу – взорвусь.

– Это угроза или обещание, пташка? – криво усмехается Барс.

– Я пока не решила. Посмотрим, как ты себя вести будешь.

Самир пахнет крепким алкоголем и чем-то диким, опасным, неизбежным. И я не могу дышать.

Внутри всё скручивает – в узел, в клубок, в острие. Жалость к нему жжёт где-то под рёбрами, пронзает позвоночник, тянет к себе.

Боль чужого детства, одинокого, проклятого – она липнет ко мне, будто это моё собственное прошлое.

Моя кожа дрожит, сердце бьётся в висках, и я даже не знаю, чем именно хочу помочь. Только быть рядом. Только не уходить.

Меня тянет к нему – всем телом, каждым нервом, каждой глупой, жалкой мыслью.

Я прикусываю губу. Потому что сейчас… Сейчас я скажу что-то. Что-то личное. Что-то, что лучше бы осталось внутри.

Чёрт, это чувство, как будто грудная клетка разрывается изнутри. Слова копятся у сердца и толкаются, лезут в горло.

А мне страшно. Потому что, если я скажу – а Барс, как всегда, оттолкнёт, усмехнётся, скажет что-то своё колкое, мерзкое, защитное – я не выдержу.

Он разрушит. Не то что между нами.

Меня.

А я не готова к этому. Ещё нет. Ещё только учусь дышать в его пространстве, выживать в его взгляде.

Ещё только начинаю понимать, как страшно оказаться ему не нужной.

Поэтому – я затыкаю себя. До того как успею. До того как станет поздно. Прижимаюсь к губам мужчины

Мои пальцы вцепляются в его футболку. Я чувствую, как Самир напрягается, а я пьянею.

От вкуса виски на его губах, от тяжести его дыхания, от того, что могу сделать это.

Мой поцелуй – робкий, несмелый и осторожный, как шаг по льду. Сердце грохочет в груди так, что мне кажется – Самир его слышит.

Он неподвижен ровно секунду. А после его крупная ладонь оказывается у меня на затылке.

И в следующее мгновение мужчина тянет меня ближе, крепко, как будто я его собственность, и поцелуй становится настоящим.

Он целует иначе. Грубо. Уверенно. По-мужски. Его губы двигаются настойчиво, будто он знает, что именно хочет получить.

Барс прёт как танк – без уступок, без пауз, без сомнений. Но странным образом это не пугает меня. Наоборот.

Его напор окутывает, как пожар, разгорается где-то в груди и разливается по телу теплом. Я растворяюсь в этом поцелуе, позволяю себе утонуть в нём.

Возбуждение накрывает вуалью, лёгкой, шелковой, ласкающей кожу. Она прокатывается по телу. Внутри рождается тягучее, сладкое ожидание.

Губы Самира двигаются с жадностью, натиском, хриплой злостью, будто мстит за то, что мало.

Его губы не просят, а берут. Тянут, разрывают, сминают. А я – просто растворяюсь.

Внутри будто что-то ломается. Сопротивление. Остатки гордости. Привычный страх.

Всё трещит, осыпается, и на его месте – голое, дрожащее желание.

Хочу, чтобы этот поцелуй не кончался. Хочу, чтобы Самир держал меня так всегда. Целовал так – будто я воздух, который ему нужен.

Мои пальцы сами скользят к его груди. Осторожно. Несмело. Я чувствую, как там под тканью бьётся сердце.

– Ох! – срывается с губ, едва я не роняю бокал.

Но Самир действует быстро. Его ладонь мгновенно ловит мою. Сжимает. Удерживает. Пальцы обхватывают мои, как кандалы.

Тепло. Сильно. Его кожа горячая, как сам он. И это тепло впивается в меня, струится по венам, растекается по животу. Горит в груди.

– Хватит с тебя, пташка, – ухмыляется мужчина, отбирая бокал и ставя его в сторону.

Я лишь киваю. Не в силах сказать ни слова. Я не пьяна. Всего пара глотков. Но голова кружится. Щёки горят.

Губы опухли от поцелуев. А внутри – всё дрожит, пульсирует, натянуто до предела.

Я не пьяна вином. Я одурманена этим мужчиной. И это страшнее любого алкоголя.

Его губы возвращаются к моим – жадно, резко, как будто он не нацеловался, как будто ему всё ещё мало.

Самир целует глубже, агрессивнее, впивается в губы, будто врезается в душу. Его язык прорывается внутрь и диктует свой темп, а я подчиняюсь.

Во мне рождается странное ощущение – будто в груди распускается пожар, и он лизнул каждую клеточку изнутри.

Наши рты будто сливаются в одно целое, губы наливаются жаром, дыхание сбивается.

Жар поднимается волнами. Где-то внизу всё вздрагивает. И снова. Я чувствую, как дрожь скапливается в животе, как она спускается ниже.

Я ахаю в его губы, когда Барс вдруг поднимается. Мои руки обвивают его шею, рефлекторно, чтобы не упасть, но мужчина и так держит.

Мужчина куда-то несёт меня. Быстро, но не теряя ритма поцелуя. Я едва успеваю дышать, но мне плевать. Он вкуснее воздуха.

Моё тело пульсирует. Всё внутри натянуто, дрожит, томится. Я не могу думать.

Я не замечаю, как Самир опускает меня на постель. Гладкое покрывало чуть холодит разгорячённую спину, и этот контраст пробегает мурашками по позвоночнику, будто предупреждение.

Кровать пружинит под его весом. Мужчина нависает надо мной, смотрит. Его глаза горят – буквально.

Я никогда не видела такой голодной, злой, алчной тяги в чужом взгляде. И этот голод – обо мне. Из-за меня.

Желание щекочет нервы, пробегает током по бёдрам, просачивается в пальцы.

– Всё, пташка, – чеканит Самир, наклоняясь. – Хер куда теперь улетишь. Попалась.

Самир целует меня. Снова. Этот поцелуй яростнее. Глубже. Он забирает меня, клянётся, рвёт, метит.

Двигается жадно, дерзко, как будто в мире ничего нет важнее – чем вдавить в меня себя через губы.

И я отвечаю. Целую в ответ. Захлёбываясь. Жадно. Руки сами находят его шею, цепляются, притягивают ближе.

Между ног – мокро, пульсирующе, стыдно-нестерпимо. Я вся горю, и нет стыда, который мог бы потушить этот пожар.

Мой язык встречается с его, робко сначала, потом – отчаянно. В этом поцелуе – вся моя капитуляция. И вся моя победа.

Потому что я тоже хочу. Боже, как я хочу.

Этот поцелуй – ураган. Он смывает последние обломки мыслей. Всё смешалось – его тяжёлое дыхание, стук наших сердец, звук, похожий на стон, и я не могу понять, чей он.

Мне страшно. Но не так, как было. Это – другой страх. Трепетный. Живой. Будто я стою на краю, перед прыжком в бездну.

Только эта бездна – не смерть, а близость к Самиру. Последний рубеж, после которого не будет пути назад.

Это волнение – не приятное щекотание, а что-то глубокое, сокрушительное, что переворачивает всё нутро.

Но убегать не хочется. Я уже упала. И в падении этом – страшная, небывалая свобода.

Самир резко задирает подол моего платья. Ладонь, грубая и горячая, скользит по моему бедру, оставляя за собой след из мурашек и огня.

Я вздрагиваю, пытаясь сомкнуть ноги – тщетно. Мужчина между ними. Его вес, его настойчивость – это стена.

Одним резким, яростным движением Барс срывает платье вверх, через голову. Тонкая ткань не выдерживает, где-то сбоку слышится короткий, издевательский треск шва.

Я чувствую, как прохладный воздух комнаты касается обнажённой кожи, и от этого стыда и холодка по телу пробегает новая, ещё более жгучая волна жара.

Платье летит через всю камеру, шлёпается о решётку на окне и падает на пол.

– Хуёвое платье, – скалится мужчина. – Нехуй в таком ходить. Жопой перед всеми крутить.

– Я для тебя его надела… – голос предательски дрожит. – Но если не нравится…

– На комплимент напрашиваешься, пташка? Охуенно в нём смотришься. Но ходить будешь так только при мне. Поняла?

Это не вопрос. Это приговор. Ультиматум. И в нём – дикая, извращённая нежность. Признание и тут же – железная клетка.

Это плавит. Плавит волю, остатки стыда, все дурацкие принципы из другой жизни. Заставляет принять его правила.

Мужчина давит на меня своим весом. Всей тяжестью мускулистого тела, закалённого здешней жизнью.

Эмоции бьют, как молотом по наковальне: страх, смешанный с невероятным, пьянящим облегчением.

Ладони Самира скользят по моему телу. Сдирая последние преграды, раздевая полностью.

Взгляд мужчины скользит по моим рёбрам, по изгибу талии, останавливается на бёдрах, и от этого взгляда кожа будто загорается изнутри.

Мне волнительно. Страшно. И невыносимо жарко. Жар разливается от щёк по всему телу. Я возбуждена так, что это почти больно.

– Я тоже хочу, – сама удивляюсь этой смелости, этому огню в жилах. – Хочу раздеть тебя…

– Не дохуя ли хочешь, пташка? – голос Барса хриплый, полный тёмного веселья.

– Нет. В самый раз.

Не успеваю понять, что происходит. Его руки сжимают мою талию – резко, почти больно. Мир переворачивается с ног на голову.

Воздух вырывается из груди коротким «ох!». И вот я уже не под мужчиной. Я – сверху. Сижу на нём верхом, его бёдра подо мной твёрдые, как скала.

Адреналин выплёскивается в кровь, смешиваясь с горячим сиропом возбуждения.

Твёрдый, огромный стояк упирается прямо в моё лоно. Я неуверенно ёрзаю, пытаясь найти точку опоры.

Я полностью дезориентирована, как корабль в шторм без карт и компаса. Нахожусь в эпицентре этого урагана по имени Тарнаев.

Прикусив губу до боли, чтобы собрать хоть каплю решимости, я цепляюсь за его футболку.

Пальцы подрагивают, предательски выдают всю мою неуверенность. Я дёргаю ткань вверх. Самир позволяет.

Более того, он помогает – приподнимается, подаётся вперёд, и футболка соскальзывает с него, обнажая его торс.

Кожа под моими пальцами горячая, шершавая в некоторых местах от старых шрамов, невероятно упругая.

Я скольжу ладонями по его торсу, и под ними оживает география мускулов.

Прикасаться к этому – всё равно что трогать заряженное оружие. Оно смертельно опасно и невероятно красиво в своём совершенстве.

Кончики моих пальцев покалывает. От новизны. От страха. От невозможности происходящего.

Каждое прикосновение – это маленький электрический разряд, который бьёт не в кожу, а куда-то глубже, прямо в низ живота, где возбуждение, и без того неистовое.

Теряюсь от собственных эмоций. Любопытство, переплавляющееся в жадность. Страх, становящийся частью вожделения.

Мой взгляд скользит вниз, к пряжке его ремня. И вся моя наглая уверенность лопается.

Горячее, густое смущение заливает меня с головой. Что я творю?

– Хули отступать решила, пташка? – скалится Барс. – Сама захотела. Вперёд.

– Самир… – делаю паузу, собираясь с духом. – Тебе физически больно будет, если ты хоть немного нежности проявишь, да?

– Это я ещё нежно, пташка.

Волнение внутри меня – не бабочки в животе. Это стая птиц, бьющаяся о рёбра, пытаясь вырваться.

Я задерживаю дыхание. Пальцы нащупывают холодную металлическую пряжку его ремня.

Движения неуклюжие, робкие. Я не смотрю в глаза мужчины, сосредоточившись на этой простой, пугающей задаче.

Пряжка поддаётся с глухим щелчком. Звук кажется невероятно громким в тишине камеры.

Я стягиваю ремень, кожа скрипит, и мои костяшки натыкаются на член мужчины.

Через толстую ткань джинсов я чувствую его. Какой он твёрдый, горячий. Дёргается от случайного прикосновения.

Резкий, жгучий разряд пронзает меня от кончиков пальцев прямо в низ живота.

Всё вокруг кружится. В прямом смысле. Потому что Самир не даёт мне опомниться.

Он одним плавным движением опрокидывает меня на лопатки. А после стаскивает с себя остатки одежды.

Я замираю, пригвождённая к месту его весом и этим всевидящим, пылающим взглядом.

Я понимаю. В этот раз не будет игр у раковины. Не будет только трения снаружи. Петтингом это не закончится.

Наш первый полноценный секс.

Мысль одновременно страшит до тошноты и пьянит, как крепчайший самогон.

В этот раз Самира ничего не остановит.

А я уж тем более даже не хочу пытаться.

Я хочу его.

Рука Самира опускается между моих ног. Тяжёлая, шершавая ладонь прижимается к моему лону, и я вздрагиваю.

Его пальцы скользят по лону, собирая мою влагу, размазывая её. Заставляя захлёбываться от сознания собственного возбуждения.

Желание, которое и так зашкаливало, теперь поднимается на новый, немыслимый уровень.

Стыд от того, мужчина он трогает меня там и видит, насколько я мокрая, окутывает каждую клетку.

– Ох! – звук вырывается из меня против воли, когда Самир вводит в меня два пальца.

Давление непривычное, растягивающее, неумолимое. Внутри становится тесно, полно, странно.

И от этой наполненности возбуждение выплёскивается новой, горячей волной.

Я чувствую, как становлюсь ещё мокрее, как моё собственное тело предаёт меня, с готовностью смазывая его пальцы.

Самир начинает двигать пальцами. Медленно сначала. Внутри-наружу. Каждое движение заставляет меня вздрагивать.

Самир не просто ласкает – он растягивает меня под себя. Это непривычно. Это странно. И это… Чертовски возбуждающе.

Мужчина нависает надо мной, не отрывая взгляда от моего лица. Его глаза – два уголька, горящих в полумраке. Он считывает всё. Каждую мою реакцию.

Быть полностью обнажённой – это одно. Но быть обнажённой вот так, изнутри, когда каждый твой внутренний спазм как на ладони у этого человека…

Я пытаюсь отвести взгляд, но не могу. Его глаза держат меня в плену. Самир видит, что он делает со мной. И ему это нравится.

– Раздвинь ноги шире, – хрипло приказывает мужчина. – Давай, пташка, побудь хорошей девочкой.

От слов Барса внутри всё сжимается, а по коже бежит огненная волна смущения, которая тут же сливается с густым, постыдным возбуждением.

Я зажмуриваюсь. Плотно-плотно. Ресницы давят на веки. И при этом выполняю просьбу.

Пятки с силой упираются в простыню, и я раздвигаю ноги. Я не могу смотреть на мужчину. Не сейчас.

А я и так уже едва жива. Желание такое сильное, такое всепоглощающее, что я чувствую себя призраком, оболочкой.

Самир продолжает двигать пальцами во мне. И в то же время его большой палец находит мой клитор снаружи. Гладит, трёт, ласкает.

Движения его руки дьявольски слажены: пальцы внутри двигаются в том же ритме, в котором большой палец растирает клитор.

Это двойное наступление сводит с ума. Ощущения накладываются друг на друга, создавая вихрь.

Чувство растяжения и наполненности изнутри смешивается с острой, концентрированной щекоткой снаружи.

Каждый толчок его пальцев отдаётся эхом внизу живота, и тут же по этому эху бьёт разряд от трения клитора.

Меня раскачивает на волнах этого противоестественного, чудовищно приятного ритма.

Я вся – сплошная пульсация. Из горла вырываются короткие, сдавленные всхлипы, которые я не могу контролировать.

Я словно в дурмане. Густом, тяжёлом, сладком и отравленном. Голова ватная, мысли плывут, как дым, не задерживаясь.

Каждый нерв обнажён, каждая клетка кричит, и всё это сливается в один протяжный, внутренний стон.

Я чувствую, как Самир вкладывает мне в ладонь что-то. Маленькое, холодное, шуршащее. Фольгированный квадратик.

– Давай, – его ухмылка проступает сквозь дымку моих чувств, острая и опасная. – Поработай пальчиками, пташка.

Мой мозг, затуманенный желанием, с трудом расшифровывает смысл.

Рефлекторный протест вырывается стоном, потому что в этот самый миг его большой палец снова проводит по моему клитору, вызывая судорожную дрожь.

– Я не… – мой голос хриплый, чужой. – Я не знаю… Я не…

– Я объясню, – отрезает мужчина коротко, и в его голосе нет насмешки. Только обещание.

И пока его слова висят в воздухе, его рука между моих ног не останавливается.

Возбуждение парализует и в то же время заставляет каждую клетку трепетать. Оно такое сильное, что меня трясёт.

И вдруг… Самир резко останавливается. Пальцы внутри замирают. Большой палец отрывается от клитора.

Это убийственно. Разочарование обрушивается физической болью.

– Услуга за услугу, – Самир цокает языком. – Не сачкуй, пташка.

И его взгляд указывает на мою руку. Смущение – густое, липкое как смола. Оно обволакивает каждый мой палец, делая их неуклюжими, деревянными.

Фольгированный квадратик кажется скользким, он выскальзывает, я почти роняю его.

Наконец, с трудом зажав уголки, я пытаюсь разорвать упаковку. Всё внутри меня сжимается от стыда и какой-то нелепой ответственности.

Я чувствую себя одновременно и взрослой женщиной, выполняющей важный ритуал, и глупой девочкой, которая не знает, с какой стороны подступиться.

– Не мни, пташка, – его голос хриплый, но удивительно спокойный, как у инструктора. – Вытащи. Аккуратно. Видишь, какая сторонка?

Он не дотрагивается до презерватива. Его указательный палец лишь указывает в воздухе.

– Этой стороной – наружу. Теперь накрой головку. Раскатай до конца. Умница.

Его слова, хлёсткие и чёткие, режут туман в моей голове. Я слепо следую им, как послушный автомат.

Вытаскиваю тонкое, скользкое колечко латекса. Накрываю им головку его члена.

Он огромный. Я это чувствовала раньше, но ощутить всю эту твердь, весь этот жар и пульсацию под тонкой, эластичной плёнкой…

Это другое. Моя ладонь едва обхватывает его. Кожа под латексом горячая, почти обжигающая.

Я чувствую каждую выпуклую вену, каждый напряжённый мускул этой чудовищной, живой плоти.

Я осторожно, как сапёр с миной, придерживаю презерватив у самого основания и начинаю раскатывать эластичную плёнку вниз, по его длине.

А перед глазами всё плывёт. Потому что Самир не остаётся в долгу. Пока я занята, его рука снова возвращается между моих ног.

Его большой палец снова находит мой клитор. И он не просто касается. Он давит. Трёт быстрыми, короткими, невероятно точными движениями.

Возбуждение кипит. Низ живота сводит от напряжения, внутри всё сжалось в один тугой, влажный, невыносимо чувствительный комок.

Каждое движение его пальца по клитору отзывается во всём теле судорожным вздрагиванием.

Я на грани. Совсем. Кончик моего клитора пульсирует под пальцем мужчины, всё внутри сжимается в предвкушении разряда, которого всё нет и нет.

Всё тело напряжено до предела, каждая мышца застыла в ожидании. Я готова взорваться. Разрушиться.

– Самир!

Всхлип вырывается из меня отчаянный, полный неподдельной обиды, когда его палец резко отрывается от клитора.

Ощущение обрыва на самом краю мучительно. Это физическая потеря.

– Ты… Так нечестно… – я хнычу. – Я хочу…

– Хочешь кончить? – его голос звучит низко и довольно.

– Д-да…

– Скажи это. Признай.

– Я… Я хочу… Хочу кончить.

– Отлично. На моём члене и кончишь, пташка.

И прежде чем я успеваю что-то осознать, его ладони сжимают мои бёдра.

Мужчина подтягивает меня к себе, смещает так, чтобы я оказалась точно под ним.

Я ощущаю давление. Головка его члена упирается в самый вход. Мужчина не торопится.

Медленно заполняет меня, растягивая под себя. Давление граничит с болью, тупой и глубокой.

Моё тело пытается приспособиться, принять этот чужеродный, огромный объект, и процесс этот болезненный и сбивающий с толку.

Самир снова начинает ласкать мой клитор. Кончиком пальца он проводит вокруг, не задевая самую чувствительную точку, а потом начинает медленно, чувственно массировать её.

Этот контраст добивает меня окончательно. Снизу – медленное, властное вторжение, заполняющее и растягивающее.

Сверху – эти точечные, божественные ласки, которые превращают боль в странное, щемящее удовольствие.

Возбуждение смывает последние барьеры, последние островки осознания, где ещё прятались боль и страх.

Желание становится нестерпимым. Оно бушует внутри, гудит в ушах, сжимает горло.

– Самир… – его имя срывается с моих губ хриплым шёпотом, мольбой и признанием.

Он толкается чуть глубже. Всего на сантиметр. И в тот же миг его палец на моём клиторе усиливает давление, становится более настойчивым, быстрым, безжалостно точным.

Это последняя капля. Всё внутри меня сжимается в один тугой, невероятно мощный спазм. Я кончаю.

С долгим, сдавленным стоном. Моё тело выгибается дугой, пятки впиваются в матрас, а внутри…

Внутри всё сжимается вокруг его головки с такой силой, будто хочет её раздавить, впитать, навсегда удержать в себе.

Оргазм это действительно маленькая смерть. Внутри всё пульсирует, дёргается, льётся. В глазах темнеет, мир исчезает.

Есть только этот катарсис, это падение в бездну, которое длится и длится, казалось бы, бесконечно.

В голове – блаженная, золотистая пустота. Я лежу, раскинувшись, не в силах пошевелить пальцем.

Каждая мышца – не просто расслаблена. Она растворена. Тяжёлая, сладкая истома обволакивает тело, превращая кости в тёплый воск.

Меня заполняет глубокое, почти бездумное удовлетворение. И странное, тихое удивление.

И именно в этот миг, когда я максимально открыта, расслаблена, беззащитна – Самир толкается.

Медленно, но неумолимо входит меня всей длиной. Без сопротивления, потому что сопротивляться нечему.

Моё влагалище, ещё влажное и пульсирующее от оргазма, легко принимает его.

Его толстый член заполняет меня. Чувствую каждый сантиметр этого вторжения. Он растягивает меня изнутри, заставляя принять каждый сантиметр.

Это так интимно, так необратимо. Это уже не ласки, не игра. Это соединение.

И трепет, который пробегает по коже, – это трепет понимания. Понимания того, что я отдаюсь ему. Сейчас. Окончательно.

После оргазма каждая мышца – желе. И поэтому его член проникает в меня так легко.

Дискомфорт есть – лёгкое, глубокое давление, ощущение инородного тела невероятных размеров внутри. Но боли нет.

Той, острой, разрывающей боли, которой я так боялась. Я думала, что первый раз будет ужасным и болезненным… Но это…

Мужчина замирает. Полностью. Он во мне до конца, и не двигается. Его дыхание горячее у моей шеи.

– Больно, пташка? – голос хриплый, но в нём нет привычной насмешки. Есть что-то вроде… Заботы.

Я зажмуриваюсь сильнее, сосредотачиваясь на ощущениях. На этой наполненности. На этом глубоком давлении.

– Нет, – выдыхаю я правду. – Терпимо.

– Терпимо? Бля. Оскорбляешь меня. Со мной только охуенно может быть.

С моих губ срывается нервный, сдавленный смешок.

Самир начинает двигаться. Не сразу, дав мне осознать всю полноту его вторжения, а потом – медленно.

Очень медленно. Он выходит почти до конца, оставляя внутри лишь головку, и я чувствую странную пустоту, прохладу и облегчение.

А потом – снова наполняет. Медленно, проталкивая всю свою длину обратно.

Ощущения странные, смешанные. Лёгкий дискомфорт на самой глубине, но не боль.

И сквозь этот дискомфорт, как первые лучи сквозь туман, снова пробивается возбуждение. Оно покалывает.

Желание разгорается от трения, от этого мерного, властного ритма, который задаёт мужчина.

Оно просыпается где-то в основании живота и начинает растекаться тёплыми, ленивыми волнами.

Мои руки, лежавшие беспомощно по бокам, начинают двигаться сами. Ладони скользят вверх, находят его плечи.

Мускулы под кожей твёрдые как камень, напряжённые от усилия сдержанности. Я глажу их.

Сначала неуверенно, потом – смелее. Чувствую под пальцами жар его кожи, биение пульса. Мне… Хорошо.

Это слово слишком простое, но другого нет. Наслаждение, которое было разорвано оргазмом, теперь возвращается, но в другой форме.

Оно медленно закручивает пружину где-то в самом нутре, с каждым движением Самира, с каждым прикосновением моих рук к его телу.

Это чувство глубокой, почти болезненной близости. Мы связаны. Теперь навсегда.

И в этом есть своя, извращённая, но абсолютная красота.

– Поцелуй меня, – просьба вырывается сама собой. – Я… Поцелуй.

– Командовать решила, пташка?

– Нет. Просто… Просто поняла, что тебя учить надо. Пока без лопатки, так уж и быть, и… Ах!

Мужчина не даёт договорить. В ответ на мою дерзость он делает один, но невероятно сильный толчок.

Входит так глубоко, что у меня перехватывает дыхание. И в этот миг возбуждение, которое тихо тлело, взрывается.

Огненными шарами, которые разрываются где-то в глубине, посылая волны жара по всему телу.

Самир замирает на секунду, глядя на моё искажённое от ощущений лицо. Потом уголок его губ поднимается.

– Наглая сучка, – произносит он с ноткой неподдельной, тёмной похвалы.

И, не дожидаясь ответа, он наклоняется и целует меня. Этот поцелуй не похож на предыдущие.

Глубокий, влажный, полный вкуса нас обоих. В нём есть удовлетворение и обещание. Обещание того, что всё только начинается.

И пока его язык переплетается с моим, его бёдра снова приходят в движение, уже не медленные, а твёрдые, ритмичные.

Мои губы сами собой отзываются, приоткрываются, и его язык проникает внутрь.

Язык мужчины движется внутри моего рта в том же ритме, что и его член внутри моего тела. Медленные, глубокие толчки.

Это двойное проникновение сводит с ума. Всё сливается в одну сплошную волну тепла и глубокого, растягивающего наслаждения.

Удовольствие тянет. Как густой, горячий мёд, разливается по венам, растекается от самого таза в живот, в грудь, в кончики пальцев.

Внутри всё плавится, становится мягким, податливым, бесконечно чувствительным к каждому толчку.

– Бля, какая же ты тугая. Охуенно меня принимаешь, пташка.

Самир постепенно ускоряется. Его толчки становятся чуть чаще, чуть увереннее, но остаются такими же глубокими, до самого дна.

Мужчина даёт мне привыкнуть. Позволяет моему телу, уже разогретому, открытому, приспособиться к новому темпу.

Мои бёдра начинают встречать его слабыми, робкими движениями навстречу.

Господи, мне казалось… Мне казалось, что Самир будет жёстким. Бескомпромиссным. Что его будет заботить только своё удовольствие…

Но сейчас… Сейчас он нежен. Насколько может быть нежным человек, чья натура – сталь и огонь.

Барс сдерживается. Я чувствую эту сдержанность в каждом мускуле его спины под моими ладонями, в сжатых челюстях.

Он даёт мне время. От этой мысли внутри всё сжимается в новый, сладкий спазм.

В этой выдержке, в этом контролируемом ритме, я читаю то, чего не смела даже надеяться.

Что для мужчины это тоже что-то большее, чем просто секс. Он что-то чувствует. Большее, чем показывает своими хлёсткими фразами и властными прикосновениями.

Это подтверждает мои самые тайные, самые безумные надежды. Внутри всё сжимается чем-то тёплым и острым одновременно.

Самир протискивает свою широкую ладонь между нашими телами. Она тёплая, шершавая.

И он накрывает ею мой клитор. Начинает поглаживать. Точно в такт своим глубоким, размеренным толчкам.

Каждый его толчок теперь сопровождается круговым, настойчивым движением пальца по клитору.

Ощущения наслаиваются, переплетаются, создавая единую, неразрывную петлю наслаждения.

Меня начинает потряхивать. Оргазм медленно подбирается, сжимая спазмами мои мышцы.

Желание уже не томное. Оно требовательное, нетерпеливое, почти агрессивное. Оно хочет разряда. Сейчас.

Всё внутри – один сплошной, белый, гудящий нерв. Нет больше отдельных ощущений, есть только всепоглощающее напряжение, которое стянуло низ живота в тугой, пульсирующий узел.

– Давай, пташка, покричи для меня. Покажи как тебе охуенно. Как ты хочешь мой член.

И я кручу от наслаждения. Мои стоны, рвущиеся наружу, Самир собирает своими губами. Запечатывает их в наших поцелуях.

А потом – прикусывает мою нижнюю губу. Острый, яркий укол удовольствия-боли пронзает насквозь.

Толчки мужчины меняются. Они становятся размашистыми. Уверенными. Каждый такой удар вгоняет меня в матрас, отзывается эхом по всему позвоночнику.

Пальцы Самира на моём клиторе не отстают – давление усиливается, движения становятся быстрее, беспощаднее.

Возбуждение кипит. Мне кажется, я слышу его шипение в собственных венах.

Каждая клетка тела наполнена жидким огнём, который вот-вот прорвёт плоть.

И всё рвётся. Оргазм придавливает меня, взрывая миллионы маленьких бомб в крови.

Бесконечный каскад мелких, ярких вспышек удовольствия, которые бьют изнутри, как электрические разряды, заставляя всё тело дёргаться в его крепких руках.

Самир впивается в мои губы. Он запечатывает мой экстаз, выпивает его вместе с моим воздухом.

Мужчина вбивается в меня резко, сильно. Короткими, мощными, глубокими толчками.

Это растягивает мой оргазм. Усиливает до невыносимого, божественного предела.

Эмоции сожжены, стёрты. Осталось только чистое, животное бытие в этом огне.

И тогда я чувствую, как мужчина кончает. Его тело надо мной превращается в гранит. Каждый мускул спины, который я обнимала, напрягается до дрожи.

Самир замирает на миг, вбитый в меня до упора, и из его груди вырывается низкий, хриплый стон.

Его член во мне начинает подрагивать. Я чувствую каждую пульсацию через тонкий латекс. Они кажутся бесконечными.

Я утопаю. В остатках собственного, растянутого оргазма. В этих последних, властных толчках его тела.

Мужчина остаётся во мне, нависая сверху, опираясь на локти. Его лицо так близко.

– Ну и, пташка? – его голос хриплый, едва узнаваемый. – Уже не терпимо?

– Я не… – прикусываю свою распухшую губу, решаясь на маленькую, дерзкую ложь во спасение. Чтобы не раздуть эго этого бандита до небес. – Я пока не поняла.

– Ясно. Значит, повторим сейчас, чтобы точно дошло.

А, ой!

Несмотря на угрозу, больше похожую на жаркое обещание, Самир не спешит воплощать её в реальность.

Он не бросается на меня, как раньше. Он остаётся рядом. Просто смотрит. И это почему-то сводит с ума даже больше.

Я ощущаю всё телом. Ломоту в бёдрах, лёгкое саднение кожи, тянущее, но сладкое. Словно тело впервые раскрылось, пульсируя в такт чему-то новому.

Кажется, если закрыть глаза и дотронуться до губ, они снова запылают от его поцелуев. Всё гудит внутри.

И я – то ли рассыпаюсь, то ли складываюсь в кого-то нового. Кого-то, кто знает, каково это – быть с Барсом.

Я впервые занялась сексом.

С ним.

Я приподнимаюсь на локтях, но мышцы дрожат. Тянет. Особенно внизу живота и бёдрах. Я никогда не чувствовала себя…

Настолько живой и разбитой одновременно. Как будто внутри что-то щёлкнуло – и всё, назад уже не откатить. Теперь я другая.

Мне удаётся добраться до душа. Почти шаркающей походкой. И пусть я себе внушаю, что всё нормально, но шаги выдают правду.

Я включаю воду. Ожидаю, что станет легче. Но нет. Тепло разливается по телу, а мне всё равно прохладно. Не от температуры – от пустоты.

От того, что Самир не стоит сейчас за моей спиной. Не держит за талию. Не прижимает губы к уху, не дразнит, не провоцирует.

Мне будто не хватает веса его тела.

Я прикрываю лицо ладонями. И стою так долго. Пока вода стекает по моим плечам, как будто смывает чужую, неумелую версию меня.

Ту, что ещё не знала, как это – когда тебя берут вот так. С силой. С жаром. С нежностью. И хриплым «попалась» на ухо.

Мне… Хорошо. Странно, непонятно, тревожно. Но хорошо.

Я не знаю, что будет дальше. Барс ничего не сказал. Не спросил, как я. Просто смотрел. Так, будто не насытился.

Как будто я теперь его, без вариантов. Без отсрочки.

Я кутаюсь в полотенце и выхожу в зал неуверенно, на цыпочках почти. Надеюсь, что Барс, ну, я не знаю, спит ещё или ушёл за новой порцией угроз.

Хочу просто прошмыгнуть к сумке, найти хоть что-то из одежды. Но не получается.

Мужчина сидит в кресле. Развалившись, с сигаретой в пальцах, будто весь этот мир у его ног.

На нём только боксеры. И всё его тело выставлено напоказ, как чёртова скульптура, сделанная из чистой силы.

Я вообще стараюсь не смотреть в его сторону. Слишком много воспоминаний в каждой мышце, в каждом движении.

– Чего застыла, пташка? – Самир довольно ухмыляется. Сыто. – Иди сюда.

– Над твоей манерой речи ещё нужно поработать, – замечаю я, морщась. – Чтобы просьба не звучала как приказ.

– Это не была просьба.

Я тяжело вздыхаю. Ну вот что он за человек? Почему ему обязательно быть таким? Грубым. Колким. Давящим.

Я ведь знаю, что он бывает другим. Знаю, чёрт возьми. У меня есть железобетонное подтверждение.

Я с ним невинность потеряла!

Барс мог просто взять. Мог проигнорировать мои реакции, мои страхи, мои непонимания.

Но нет. Он был медленным. Нежным. Терпеливым, как будто каждый мой вдох для него важен.

Мне совсем не было больно. Было странно. Было новое. Было слишком много всего, чтобы разобраться. Но не больно.

Самир ведь бывает хорошим. Он может быть внимательным. Может быть бережным.

Почему тогда он пытается это скрыть? Почему ему легче рявкнуть, чем сказать нормально?

– Я хочу одеться для начала, – произношу я, двигаясь к спортивной сумке. – Тут прохладно.

– Напиши жалобу государству, – скалится Барс. – Экономят на отоплении, гандоны.

– Самир!

– Что? Ты же любишь заявы катать, пташка.

Я чуть не роняю полотенце от злости. Сжимаю его покрепче на груди и вцепляюсь пальцами в ткань.

Бесит. Вот просто до колик, до подступающей к горлу горячки. Его ухмылка, его наглость, его вечно ехидный тон, от которого хочется либо заорать, либо разреветься.

Снова Самир про заявление. Про то, как я пыталась защититься, как дрожала в кабинете у дежурного, как не могла дышать. И да, я написала.

Но я не должна чувствовать себя виноватой! Я сделала то, что должна была! Я спасалась!

Это он был тем, кто зажимал меня, кто пугал до потери дара речи, до паники, до срыва. И я имела право. Я имела чёртово право защитить себя.

– Ты меня зажимал, – бухчу я. – И ты хотел… Тогда в темноте… Ты…

– Если бы я хотел, пташка, я бы трахнул.

Я вскидываю голову. Мужчина смотрит прямо, не мигая. И в этом спокойствии, в этой хищной уверенности – вся суть Барса.

– Ну… Если бы я хотела тебя засадить, я бы сейчас снова пошла в полицию, – выпаливаю, бросая на него злой взгляд. – И рассказала про то, какое тут беззаконие.

Он усмехается, откидываясь в кресле, и выпускает струю дыма. Медленно. Спокойно. Так, будто всё под контролем.

Я присаживаюсь на корточки, сглатывая и заглядывая в сумку, которую мне собрали.

Эм… Люди Барса вообще знают, в чём девушки ходят?

Внутри – как после налёта гопников на склад с гуманитаркой. Толстовки, спортивные штаны. И всё огромное.

Глухой шок разливается под рёбрами. Я ждала чего-то… Другого. Ну хоть чего-то приличного!

Я вытягиваю из глубины сумки очередной экземпляр – чёрные спортивные штаны, такие огромные, что в них поместится вся моя семья. И соседка. И соседкина кошка.

Нет, раньше я бы прыгала от счастья. Вот бы спрятаться! Замотаться с головы до ног, уйти в тень, стать невидимой. Чтобы Барс не видел, не трогал, не дышал рядом.

Но теперь…

Теперь я, идиотка, почему-то хочу ему нравиться. Быть для него красивой.

– У твоих людей нет чувства стиля, – я морщусь, разглядывая одежду.

– Проведёшь им модный приговор потом, – цокает Самир за спиной. – А сейчас иди ко мне.

– Пожалуйста, пташка, – делаю голос пониже, пародируя его хриплый тон. – Будь так добра. Осчастливь меня.

– Сейчас.

Я вздыхаю. Ну ладно. Дикие животные тоже не сразу ручными становятся. Сначала они шипят, кидаются, рвут когтями.

А потом уже становятся твоими. Нужно только немного терпения. И вкусных угощений.

Или, в моём случае, хитрости и стальных нервов.

Переучим. Куда он денется.

Прихватив одежду, я медленно иду в сторону Самира. Неуверенно ступаю, пока внутри всё подрагивает.

Я не понимаю, что сейчас будет. Как себя вести. Как вообще разговаривают люди, у которых был секс?

Он сидит расслабленно, но я почему-то не могу на него смотреть. Вроде Барс уже видела и больше, и ближе, и всё между нами произошло – но сейчас я чувствую себя так, будто снова первый раз.

Первая встреча. Первое приближение. Первая эмоция.

Что-то в его взгляде подкидывает мне в грудную клетку живого воробья. Он там, внутри, бьётся, дрожит, как и я.

Я смущаюсь, когда между нами остаётся всего пара шагов. Останавливаюсь, прижав вещи к себе, как щит.

Всё изменилось. Но как будто и нет. Барс всё тот же. Но я – будто другая. Как смотреть ему в глаза? Как говорить?

Паника медленно поднимается от живота к горлу. Я чувствую себя маленькой, глупой. Будто вышла на сцену, а текст роли забыла.

Что мне с ним делать, если я даже не знаю, кто я теперь для Самира?

Мужчина резко вскидывается. Его плечи, широкие, как проём двери, двигаются быстро.

Я понимаю, что он хочет схватить меня. И я это позволяю.

Но именно в этот момент в дверь начинают яростно долбиться. Словно кто-то кулаками вбивает гвозди в металл.

Звук грубый, резкий. Я вздрагиваю, роняя одежду. Сердце срывается в бешеный пляс.

– Барс! – рявкает мужской голос за дверью. – Свиданка окончена. Здесь пиздец!

Сука.

У меня, блядь, всё тело ещё гудит после секса, а в дверь уже долбятся. Пульс стучит в ушах, хребет будто током пробивает.

Всё внутри натягивается, как струна. Только расслабился. Только поймал своё. И вот вам нахуй.

Сейчас, когда я только что трахнул свою пташку. И кто-то, блядь, решил, что его проблема важнее?!

Да хоть бы, сука, метеорит в крышу врезался – сейчас не до этого. Я даже думать не хочу, что там за пределами этой комнаты.

Потому что я только начал. Я только нащупал её податливость. Только первое желание спустить. У нас ещё много дел. И трахать я её буду долго.

Со вкусом. За каждый день воздержания. За каждую её попытку вякнуть на меня. За лопатку. За всё.

– Оденься, – рычу девчонке, поднимаясь.

– Самир, что происходит? – шепчет она. – Что…

– А похоже, бля, что я знаю? Щас узнаем.

Пташка улетает в спальню, прихватив с собой одежду. Я застёгиваю ремень на джинсах, скрежещу зубами.

Если сейчас окажется, что это не срочно, я с этим уёбком охранником в бокс сыграю. Без раундов.

– Входи, – рявкаю. – Молись, чтобы это было важно. Иначе я тебя по частям закопаю.

– В подвале пиздец, – с ходу бросает. – Четыре группировки. Все друг друга порешать хотят.

Внутри всё натягивается, как трос под грузом. Мышцы рефлекторно каменеют.

Сука. Вот только этого мне не хватало.

Четыре банды в одном подвале. И у всех кукуха едет. Это не пиздец. Это мина, на которой мы танцуем.

– Что случилось? – цежу, хватая футболку. – Коротко и по делу.

– Один еблан Молота пырнул, – морщится Тимофей. – Во время боя. Слово за слово, и понеслось.

– Ясно, блядь. И вы не можете нахер всех по камерам разогнать?

– Можем. Хоть сейчас.

Тимофей мнётся, сжимая автомат так, будто тот может спасти его от моей ярости.

Лоб в морщинах, взгляд цепляется за меня, будто я его последняя надежда. Или последняя проблема.

Подёргивающийся уголок рта выдаёт, что он держится из последних сил.

Я медленно поднимаю голову. Внутри всё звенит. Кровь гудит в висках.

Пиздец.

Просто. Сука. Пиздец.

– Разгонять? – Тимофей подаётся чуть ближе, но голос держит ровным. – Пока мы их сдерживаем, но нужно решение. За подвал ты отвечаешь. И…

Я поднимаю руку, чтобы он заткнулся. Сжимаю челюсть до хруста.

Всё внутри гудит. Зудит, как перед настоящей, кровавой чисткой, когда ты не просто даёшь приказы, а идёшь сам и ломаешь кости тем, кто забыл, кто тут главный.

Сука. Это моя тюрьма. Моё ебаное королевство. А эти придурки решили, что могут устроить бойню в подвале?

Молота, блядь, пырнули?

Это не просто пиздец. Это приглашение на войну.

Подвал – моя зона. Я её забрал себе, когда оказался за решёткой. Неофициально, конечно.

Формально у нас тут всё в руках у начальства. А по факту – у тех, у кого яйца стальные и кулак весом в полтора центнера.

Сафаров раньше рулил. Тот ещё отморозок с любовью к кровавым дракам. Но после – откинулся, мне всё передав.

И теперь я отвечаю за подвал. За клетки. За бои. За порядок.

Подвал – это не просто бойцовский клуб. Это – клапан. Способ спустить пар.

Система, чтоб звери друг друга рвали не по всей тюрьме, а в пределах ринга.

Каждый, кто не может поделить что-то, может встать на ринг. Проблема – решается кулаками. Охранники в курсе.

Им проще латать после поединков, чем потом разбирать завалы после бунта.

Только теперь, сука, именно подвал и взорвался.

Кулаки чешутся. Мозг гудит, будто черепная коробка – это кузнечный горн, и там уже раскаляется кувалда.

Проблема не в том, что невозможно всех разогнать. Можно. Придут охранники, начнут всех по углам расталкивать, по камерам запихивать.

Только это, блядь, не решит ни хуя. Потому что на следующей прогулке эти же – с заточками, с проволокой, с голыми руками, но с желанием убивать.

По словам Тима – уже успели замешаться и те, кто раньше вообще не лез. Кто-то подначил, кто-то мимо проходил, кто-то решил старые счёты вспомнить.

А нельзя, чтобы сейчас бойня пошла. Только проверки закончились. Только отписались, что всё в норме.

Ещё чуть-чуть – и нас, сука, начнут заново трахать по бумажке. А если кто-то сунется с камерой, найдёт тело – всё.

Клуба больше не будет. Системы больше не будет. Клапана больше не будет.

И тогда, блядь, кровь будет течь не только в подвале.

Проблема должна быть решена. Жёстко. Точно. Без свидетелей. Без лишнего шума.

И решу её, сука, я.

– Так что делать? – Тим морщится, будто я ему по гландам дал. – Загнать по клеткам?

– Нет, – чеканю сквозь зубы. – Сейчас сам всё решу. Передай, чтобы держали всех по разным углам.

Всё внутри гудит. Нутро обжигает от ярости и желания разъебать. Не смогли что-то поделить?

Так я, сука, всех поделю. На куски порву.

И за то, что мои правила нарушают.

И особенно за то, что прервали мою свиданку.

Я планировал пташку до утра трахать, а теперь – придётся правила напоминать.

Сука.

Решать надо сейчас. Прямо сейчас. Без плана, без подстраховки. На инстинктах.

Только вот есть одна, блядь, проблема.

Пташка. Что с ней делать?

Оставить тут пташку – значит подставить. Забрать с собой – значит тащить в самое пекло.

Голова гудит. Сердце, сука, не колотится – молотит, будто проломить рёбра пытается.

Всё идёт к хуям. А я обязан это остановить.

Времени нет, даже чтобы кого-то вызвать. Чтобы отвели пташку, забрали, спрятали. Некогда.

Каждая минута, блядь, как на вес золота. А я, сука, стою посреди комнаты, пялюсь в пустую точку и понимаю: вариантов ноль. Ни одного.

Оставить её в камере? Ага, конечно. Щас замес начнётся – и кто гарантию даст, что какой-нибудь еблан не доберётся до дверей?

Что кто-то из мразей охранников не решит поразвлечься? Или хуже – из тех, кто давно зуб точит на меня.

Нет, блядь. Нет. Тут каждый второй готов по глотке пройтись, если выдался шанс.

А девчонка – слабое звено. Мягкая. Уязвимая. И, сука, зачётная же. Симпатичная.

Скулы сводит от ярости. Кулаки сжимаются сами от мысли, что кто-то на неё глаз положит.

Мышцы горят, готовясь к бою. Сука. Кровь гудит, будто бетонная мешалка под черепом.

Вывести её на волю? И куда? За забором оставить? Заебись идея.

А потом мои люди будут скать пташку по всем маньячим логовам в округе.

Никому тут доверять нельзя. Ни одному ебучему лицу в этих стенах. Ни вертухаю, ни зэку. Ни приближённому, ни случайному. Никому.

Я и себе-то, бывает, не доверяю. Потому что знаю, насколько хрупкое внутри держится на ярости и контроле.

Мозг продолжает работать на перегреве. Я перекидываю варианты, как разрулить ситуацию, чтоб без тел.

– Самир? – голос девчонки доносится из спальни, тонкий, дрожащий.

– Сюда иди, – рявкаю, даже не зная, что, сука, решу в итоге.

Внутри всё хрустит от натяжения. Хочется просто забрать у Тима автомат и всех нахуй положить.

Пташка появляется в дверном проёме. Глаза огромные, распахнутые, растерянные. Губы дрожат от паники.

– Что происходит? – шепчет. – Что-то плохое? Господи, опять перестрелка?!

На девчонке бесформенные штаны, висят мешком. Толстовка ещё больше, там три пташки поместятся.

Только оголённая щиколотка и торчащие из рукавов запястья напоминают, что под этой бронёй – хрупкая девчонка.

Наконец-то, сука. Хоть что-то мои ребята сделали нормально.

В этой одежде она хотя бы не будет выглядеть, как ходячая приманка.

Нехуй девке шастать в откровенных нарядах по территории, где каждый второй сходит с ума от одной мысли о женском теле.

– Что? – она кутается в толстовку сильнее, как будто это хоть что-то изменит. – Ужасно, да? Всё большое и…

– Фигуры не видно, – перебиваю, глядя на неё оценивающе. – Может и прокатить. Что думаешь, Тим?

– Бля, – выдыхает тот. – Хуйня же идея. Настолько мне не доверяешь?

– Я тебе хуй оторву, Тим, лишь за взгляд в её сторону.

– Знаю.

Похуй, что знает. Когда приду за расплатой – поздно ведь будет. Если её тронут – месть уже не поможет.

Я слишком хорошо знаю этот мир, слишком часто видел, как одно «не доглядел» превращается в похоронку.

Все варианты – полное дерьмо. Один хуже другого.

Но хотя бы есть вариант, который хоть какой-то гарант на защиту даёт. Хуевый. Пиздец какой хуевый.

Подхожу ближе к девчонке. Та, будто почувствовала неладное, сжимается и с тревогой смотрит.

Рывком хватаю капюшон. Натягиваю на её голову, прячу волосы, лицо, всё, что может выдать.

Ткань толстовки тяжёлая, плотная, капюшон широкий – лицо закрывает почти до губ. Только кончик носа да дрожащие губы наружу торчат.

– Ну вроде не сильно похоже, – Тим щурится, осматривая. – Но ты всё равно рискуешь.

– Знаю, – цежу сквозь зубы. – Но времени нет.

Сука. Каждая лишняя секунда – как капля бензина в костёр. Там, в подвале, уже не просто гудит – там вибрация в воздухе, как перед взрывом.

Ещё чуть – и все эти шакалы забьют на охрану, прорвутся. Пойдут по головам.

А если кто-то доберётся до заначек… До оружия… Тогда всё. Кровавое месиво по всему блоку.

Бойня уже на пороге.

– Маска есть? – рычу на Тима. – Ей лицо прикрыть.

– Найдём.

– Да что происходит?! – пташка наконец срывается, голос дрожит. – Мне кто-то объяснит?!

– Мы с тобой, пташка, на прогулку отправимся. Со мной пойдёшь.

Сука. Тошнит от этого. Весь нутряк выворачивает. Вести её туда? К озверевшим?

Да мне бы по-хорошему запереть её в бетонной коробке и заварить двери. Но…

Если девчонка будет со мной – я хотя бы проконтролировать смогу. Буду держать в поле зрения.

Настрой один: ебашить, если тронут. Убивать, если надо.

Никто. Никто не прикоснётся к моей девчонке.

Даже не взглянет лишний раз.

Осталось пережить эту ебучую «прогулку».

– Не высовывайся, – чеканю зло. – Не базарь. Голову держи опущенной. И, бляха, никак не реагируй на происходящее. Поняла?

Кивает снова. Слишком часто. Глаза бегают, как у пойманного зверька. Ядерная паника в зрачках.

Под ногами гудит бетон, как будто бомба тикает. Ещё пара минут – и нахуй там в подвале всем будут на охранников. Устроят бойню.

Эти голодные звери – хуй знает, что с ними творится. Один кипиш – и стадо вразнос.

Тим идёт впереди, прочёсывает маршрут глазами. Я держу пташку сбоку, рукой прижимаю к себе, как бы прикрывая.

Её страх я кожей чувствую. Она пыхтит, запинается. Маленькая, испуганная.

Вся сжалась под капюшоном. Плечи подняты, пальцы вцеплены в мой рукав.

– Беру тебя по одной причине, – чеканю. – Никому не доверяю. Сам за тобой присмотрю.

– Но… – она вздрагивает. – Что…

– Не базарь. Вообще. Ты будешь в окружении голодных мужиков, которые друга грохнут за шанс трахнуть девку. Не у всех здесь ВИП-пакет как у меня. Увидят юбку – снесёт башню. Поэтому шаг влево, шаг вправо – и тебе пиздец.

Говорю тихо. Зло. Чтобы пробрало. Чтобы вбилось ей в череп и не дало ступить в сторону.

– Держись ближе ко мне. Я поверну – ты следом. Всё ясно?

Она рвано кивает, а я на секунду прижимаю к себе. Губами мажу по щеке, успокаивая. Даю понять, что рядом. И ничего не случиться.

Она дрожит, будто внутрь зашили моторчик. Пальцы цепляются за меня, как за спасательный круг, ногти впиваются в кожу.

Смотрит на меня снизу вверх, ресницы дрожат, как паутина на ветру. Губы шевелятся еле заметно. Спрятаны под маской, но я вижу, как они дрожат.

Плечи сжаты, шаг сбит, дыхание – будто сейчас задышится. Страх у неё в каждой мышце.

– Умница, – улыбаюсь. – Никто тебя нахуй не тронет. Я не позволю. В любом случае будешь в безопасности. Просто сохрани ебланам их жизнь, ладно? И, блядь, не виляй так задницей.

Она спотыкается, охает, будто испугалась собственной задницы, и – сука – начинает идти вразвалочку, широко расставив ноги.

Я чуть не ржу. Картина маслом. Мелкая, в худи до колен, пятится, как будто ей грыжу вправили.

Сука. Ладно. Будем считать, что пойдёт. Ни один еблан не додумается, что я девку с собой притащил.

И мало настолько отбитых, чтобы прямо со мной на конфронтацию пойти. Но если пойдут…

Пусть, нахуй, попробуют.

Грудь заполняет жар. Адреналин гонит кровь, подливая злости. Желания убивать.

Убеждаясь, что пташка держится строго за мной, я толкаю железную дверь в подвал.

Моментом считываю напряжение. Сука, воздух звенит, как перед взрывом.

Старая проводка гудит в стенах, лампы моргают, и даже сраная пыль тут будто знает – сейчас кого-то порвут.

Они все на взводе. Мужики держатся группами, сбившись у стен. Тех, кто совсем отбитый – охрана уже оттеснила. Остальных пока не трогают.

Когда в глазах горит желание убить, страх отсасывает на заднем плане.

Сразу вижу, как заметили меня. Пульсация меняется. Кто-то чуть сдувается, спина прогибается. Кто-то – наоборот, выпрямляется, скалит зубы, но не двигается.

Потому что знают, кто здесь решает. Кто рвёт без «поговорим» и «давай по-братски». Кто не щёлкает, а ломает.

Именно я.

Первым делом выцепляю Молота. Сидит у стены, ноги вытянуты, на рёбрах – багровое пятно. Над ним копается док, ворчит под нос, что-то прижимает к ране.

– Не начинай, – Молот рычит, даже не взглянув. – Мне похуй на твои слова, Барс. Пацан условия нарушил. Пырнул меня. Ему пиздец.

– Я и не спорю, – поднимаю ладони. – Пырни он меня, я бы ему шею свернул прямо на месте.

В углу слышен всплеск мата. Кто-то ёбнул кулаком по стене. Бинго. Вот и компания борзого.

Пташка жмётся за спиной. Подрагивает, дышит через раз. Но никак себя не выдаёт.

Так, ладно, блядь. Две группировки понятно как втесались. Остальные две каким хером полезли?

Сука. Тупо на азарте и желании пиздец устроить. Как же сложно, когда люди без мозгов.

Гляжу поверх голов. Тут не просто кипит. Тут гниёт. Жажда крови, азарта, самца, кто сильнее. Кто, блядь, круче.

И всё это под видом разборки за «пацана с заточкой».

Жжёт внутри, как от керосина. Сердце – не сердце, а мотор бешеный, тарахтит в груди, выжигая кислород.

– Ты тут прав, Молот, – произношу вслух, чётко, для всех. – Малой правила нарушил? Нарушил. Но и вы хуйню творите. Что за мода толпой на толпу? Сам не тянешь?

Последнее – уже тише, в лицо Молоту. Мне не надо его авторитет подрывать. Только напрямую озвучить.

Молот замирает. Он не просто бешеный. Он без тормозов. Сорвётся – понесёт. Втащит не потому, что должен, а потому что хочется.

Я рискую. Знаю. Суки знают. Даже Тим, что рядом встал, напряжён, будто понял: сейчас может полететь.

Молот из тех, у кого вообще в башке ни одного стоп-крана. Хочет – берёт в ту же секунду. Не нравится? Срывается и разносит всех.

Молот здесь дольше меня. Но из-за сорванного характера клуб ему не перешёл.

– Слышь, бля, – вскидывается Молот. – Ты меня трусом назвал?

– Нет, – качаю головой спокойно. – И не думал. Знаю, что ты пацана легко уложишь. Но все вопросы у нас решаются на ринге. Кто проебал проверку и не заметил заточку – получит лично от меня.

Гул в груди отдаётся, как бас в клубе. Сердце работает на пределе, но я – спокоен. Наружу ничего не пускаю. Только взгляд, прямой, без шараханий.

– Я его раздавлю. Он мертвец, – рычит Молот, глаза налились кровью.

Всё, включился. У него перед глазами не люди – мишени. А внутри – гремучая смесь ярости и кайфа. Он любит рвать.

– Если так решишь. Твоё право, – отзываюсь тихо. – Но на ринге.

Каждое слово даётся усилием. Не потому, что трудно говорить – а потому что каждое должно лечь точно.

Я не только с Молотом говорю, я со всеми. Со всей этой кипящей, еле сдерживаемой массой.

Мне не нужен хаос. Мне нужны правила. Свои, но правила. Потому что, если сейчас всё разнесут, – будут шмоны, изоляции, допросы.

А мне, сука, нельзя терять ни минуты. У меня режим – тоньше волоса. Свиданки, провоз, контроль на проходке – всё выстроено.

И сейчас одна гнилая драка может снести всё к хуям.

Кое-как дожимаю Молота. Смотрит в упор, скулы хрустят от сжатия. Но кивает. Грубо, резко, как удар в корпус. Типа, ладно. На ринге. Без говна.

Разворачиваюсь.

Толпа чуть шевелится, отступает. Воздух по-прежнему натянутый, как канат. Но уже не на разрыв. На выдержку.

Цепляю краем взгляда пташку. Сжавшаяся, худенькая, стоит, как мышь на пороге львиного вольера. За мной держится – и на том спасибо.

Тим смотрит издалека, готов в любой момент вмешаться. Но я пока рулю сам.

Пацан, что с заточкой, стоит в толпе. Бледный, как лист. Пот стекает по вискам. Губы дрожат, взгляд бегает, но держится.

Молодой. Горячий. И, сука, тупой. Лез туда, куда не просили. Хотел показать, что не мразь. А показал, что безмозглый.

Я подхожу к нему, не спеша. Шаги тяжёлые, будто по земле, что вот-вот взорвётся.

– Барс, – ко мне выходит Кобец. Главный из той группы. – Пацан сглупил. Пересрал. Молот его вызвал за неправильное слово. Первая ходка, двадцать лет.

– На биографию мне похуй, – отрезаю резко. – Меня интересуют правила. Которые он нарушил.

Кобец кивает, но стоит. Смотрит мне в глаза. Вижу, как давит в себе что-то.

Слова, сопли, память про свою первую ходку – хер его знает, что у него там на душе. Мне не интересно.

– Знаю, – продолжает тот. – Но жалко. Его к нам засунули, хотя там хуйня статья. По полной впаяли и к нам, на жестяк. Реально жалко.

– Я не жалостливый.

Кобец поджимает губы, принимая мой ответ. Не давит, но и не отходит. Стоит. Тупо стоит. Упёртый.

Сука, он этих убогих по углам собирает. Всех сопливых, битых жизнью. Тащит на себе, будто мессию из себя строит.

С молодухи ещё срок мотает и до сих пор эту дурь из башки не выкинул. Всех жалеет. Всех, кроме себя.

– Бой через неделю поставлю, – произношу, холодно. – Там скоро Молоту шлюху подгонят. Пар сгонит, подобреет. Но ничего не обещаю.

– Спасибо, Барс. Я не забуду.

Киваю. Разворачиваюсь, иду прочь.

Адреналин ещё брызжет в кровь, сердце молотит, будто хочу кого-то убить, но руки уже расслаблены.

Тело отходит. На автомате выдыхаю. Медленно, сквозь стиснутые зубы.

Разрулил. Главное – это. Молот поначалу мог сорваться. Сука опасный. У него, если крышу рвёт – уже не тормозит. Берёт и давит. Потому что может. Потому что кайф ловит от разрушения.

И старше меня, и ярче. За счёт безбашенности.

Если с ним разрулил и с Кобецом договорился – уже всё позади. Мелькие нюансы осталось решить.

Но напряжение не уходит до конца. Потому что внутри что-то зудит. Сильно, жгуче. Херачит по затылку так, что всё тело в напряжении.

Бросаю взгляд в сторону. Внутри всё через мясорубку пропускает, перекручивая внутренности.

Пташки рядом нет.

Я слышу шум, отголоски голосов где-то вдалеке, но это будто за стеклом. Мне страшно. До трясучки, до тошноты.

Сердце долбит так, что кажется – его слышно всем. Оно не просто бьётся – оно мечется, как зверь, загнанный в клетку.

Я сжимаюсь, сжимаюсь, сжимаюсь. Хочу исчезнуть. Пропасть. Раствориться в воздухе.

Я знаю, что Барс бы меня не оставил. Не дал никому даже пальцем меня тронуть. Я верю в него.

Но меня всё равно трясёт.

Особенно когда ощущаю резкий толчок в сторону. Чьи-то пальцы вцепляются в запястье. Меня утаскивают.

Я задыхаюсь. Хочу крикнуть. Рот раскрыт, но голос застревает. Гортань пылает, как от ожога.

Барс говорил – не кричать. Не выдавать себя.

Меня впечатывают в какую-то нишу, может, между стен, может, в тень. Резко, грубо, так, что спина стукается о бетон.

– Охуеть, – гундосит кто-то рядом. – Это что за подарок? Барс решил охоту на шлюшку устроить? Так я поймал.

Незнакомец стоит впритык. Смердит перегаром и табаком. Я чувствую, как у меня от паники сводит живот.

Я не могу дышать. Не могу думать. Я качаю головой, пытаясь нахмуриться, сжать лицо, сделать его грубее, резче.

Кислота страха расползается по венам. Как будто по мне кипяток разлили. Я представляю, что мужчина сейчас прикоснётся.

Страх обвивает горло, сжимает грудь, перехватывает дыхание так, что я судорожно хватаю воздух, но лёгкие будто отказываются работать.

Тошнота подступает волной, подкатывает к горлу. Ужас бьётся в грудной клетке. Такой, от которого тело перестаёт слушаться, а мысли превращаются в рваные обрывки.

Меня трясёт. Колени подгибаются, зубы стучат, и я изо всех сил сжимаю челюсть, чтобы не выдать себя звуком.

Взгляд незнакомца ползёт по мне медленно, липко. Маслянистый, оценивающий. От него хочется содрать с себя кожу.

Я чувствую себя… Испачканной. Осквернённой уже сейчас, ещё до чего‑то реального. От одного только взгляда.

От этого мерзкого ощущения, что меня рассматривают не как человека, а как вещь.

Меня мутит. Нужно к Барсу! Как-то дать понять, что я здесь. Позвать его, маякнуть.

Внутри всё рвётся к нему, беззвучно, со рвущимся отчаянием. Самир найдёт меня, обязательно.

– Не знаю, что за хуйня тут происходит, – мужчина ухмыляется. – Но давай по‑быстрому. И разойдёмся. Будешь брыкаться – узнают все. По кругу пойдёшь.

Слова врезаются в меня, как удары. Грубые, грязные, унизительные. От них внутри что‑то ломается с хрустом.

Меня трясёт ещё сильнее. Так, что я едва стою. Слёзы жгут глаза, но я не позволяю им пролиться.

Нельзя. Нельзя. Нельзя.

Я сжимаю губы, чувствуя солёный привкус крови. Боль хоть как‑то заземляет. Не даёт сорваться в темноту страха.

Нужно просто закричать.

Я знаю это головой. Чётко, ясно. Как формулу.

Распахнуть рот и выпустить этот звук наружу – громкий, рвущий, дикий. Барс услышит. Он найдёт. Он придёт.

Самир разнесёт здесь всё к чёрту, но меня вытащит. Я знаю это так же точно, как то, что сейчас стою на ногах и дышу.

От одной этой мысли внутри вспыхивает искра надежды – болезненная, горячая.

Я пытаюсь. Открываю рот. Пытаюсь вдохнуть глубже.

И… Ничего.

Горло будто схлопывается. Словно кто-то пережал голосовые связки. Звук застревает где‑то в груди, ломается, рассыпается.

Вместо крика – только жалкий, рваный всхлип, который я не могу остановить.

Рука мужчины смыкается у меня на талии – и мир окончательно плывёт. Меня накрывает волной такой тошноты, что темнеет в глазах.

Кожа горит, по спине бегут мурашки, холодные и липкие. Кажется, я сейчас отключусь.

– Сочту за согласие, – слышу я мерзкий, самодовольный голос. – Да не трясись ты. Тебе понравится. Или это ты уже возбудилась?

Слова не доходят до конца – мозг отказывается их принимать. Меня тошнит от ужаса.

Живот сводит судорогой, рот наполняется горькой слюной, дыхание сбивается окончательно.

Страх вгрызается в меня, как кислота разъедает изнутри, оставляя только боль и дикое, животное желание выжить.

Мне кажется, я сейчас умру от этой паники, которая разрывает меня изнутри.

Я лихорадочно соображаю. Мысли скачут, бьются о стенки черепа. Куда ударить? Как? Он больше. Сильнее. Тяжелее.

Я пытаюсь вспомнить хоть что‑то. Любую мелочь. Любой шанс. Колено. Ступня. Глаза. Горло.

Мне нужно ударить, чтобы вырваться. Чтобы выиграть секунду. Всего одну.

Я хаотично прикидываю, насколько получится ударить его в кадык. Но для этого он должен наклониться.

А он как раз начинает это делать. Медленно. С мерзкой тягучестью. Как будто смакует.

Моя кожа покрывается липкой испариной, всё тело сжимается в тонкую, дрожащую струну.

Мужчина наклоняется, и воздух вокруг меня сжимается. Становится слишком тесно, слишком душно.

В голове только крики, внутренний вой. Глаза застилает мутная плёнка. Я зажмуриваюсь.

И вдруг – мужчина исчезает. Мгновенно.

Я резко вдыхаю. Первый настоящий вдох за последние минуты. Воздух врывается в лёгкие с такой силой, что меня едва не сводит от боли.

Перед глазами вспышка. Я успеваю только заметить, как тело ублюдка отлетает в сторону, оторванное мощным рывком.

И следующая картинка – спина. Огромная. Накачанная.

Барс.

Он оттаскивает эту мразь, легко, как тряпичную куклу. И в ту же секунду передо мной возникает охранник.

Он заслоняет меня собой, будто стена. Я вижу только его спину. И автомат в руках.

– Всё, – говорит он. – Всё.

Но я не слышу. Меня трясёт. Всё тело дрожит так сильно, что я не могу стоять. Колени подкашиваются, я оседаю вниз по стене, цепляясь за неё пальцами.

Слёзы будто застыли где-то внутри, не в силах прорваться. Мне кажется, что всё это неправда.

Что я просто отключилась, а тот мужчина всё ещё рядом.

Удары раздаются глухо. Тупые, влажные, тяжёлые. Короткие выдохи. Хрипы. Рваный воздух, вылетающий из чужих лёгких.

Где‑то рядом лязгает металл – охранник переступает, меняя позицию, автомат тихо щёлкает ремнём.

Я сглатываю и всё‑таки выглядываю из‑за него. Тот ублюдок лежит на полу.

Скомканный, перекрученный, уже не похожий на человека, который минуту назад ухмылялся мне в лицо. И над ним – Барс.

Кулак Самира поднимается и падает снова. И снова. Плечи ходят ходуном, мышцы на руках вздуваются.

Я слышу, как что‑то хрустит. Но Барс не останавливается. Просто наносит удары один за другим.

Лицо у него перекошено. Чистая, сорванная, звериная ярость. Челюсть сведена так, что на висках вздуваются жилы.

Губы раздвинуты в оскале, зубы сжаты, дыхание рваное, тяжёлое, будто он не человек, а хищник, который, наконец, добрался до врага.

И собирается его разорвать.

Господи. В его глазах нет ничего человеческого. Ни сомнения. Ни контроля. Только желание убить.

Тело под Барсом дёргается всё слабее. Потом почти никак. Но Барс не останавливается.

Вокруг – полукруг. Никто не вмешивается. Мужики стоят, молча смотрят.

Это… Дико, ужасно. Я знаю, что тот ублюдок заслужил наказание. Но сейчас…

Сейчас он лежит, не двигаясь. А Барс всё ещё бьёт.

– Останови это… – я едва шевелю губами, и собственный голос кажется чужим, сломанным. – Останови. Тим…

– Барс! – рявкает охранник. – Не добивай.

– Сам решу!

Рык Барса режет пространство. Он бросает в нашу сторону взгляд – пылающий, бешеный.

В нём столько тьмы, что мне физически становится холодно.

И я не знаю, что именно он видит в моём лице – страх? отвращение? ужас? – но его кулак застывает в воздухе.

Я не дышу. Горло сводит, язык немеет. Не знаю, как иначе остановить Барса. Только посылаю умоляющий взгляд.

И надеюсь, что мужчина меня послушает.

Барс сжимает челюсть. Так сильно, что по скулам ходят жёсткие, злые волны.

Я всхлипываю – тихо, рвано – когда Самир, наконец, поднимается. Словно отпускает что‑то внутри себя…

Барс вытирает окровавленные ладони о футболку мужчины, лежащего без движения, – жест резкий, почти презрительный.

– Ещё кто‑то хочет напасть на моих людей вне ринга? – цедит он, медленно оглядывая толпу. – Нет? Тогда нахуй по камерам!

Воздух будто срывается с места. Охрана тут же приходит в движение – команды, шаги, лязг дверей.

Кто‑то опускает взгляд, кто‑то поспешно отступает. Подвал сжимается, выдыхает.

Но первыми выходим мы. Я иду – или меня ведут – не до конца понимаю. Ноги ватные, тело не слушается.

Всё внутри дрожит мелкой, изматывающей дрожью. Я словно не здесь, словно всё это происходит с кем‑то другим.

Мне страшно. И не только из‑за того, что могло со мной случиться.

Мне страшно от того, каким был Самир. Каким стал за секунды. От того, насколько легко в нём сорвалось что‑то человеческое – и вырвалось наружу зверем.

Я знаю, что он спас меня. Знаю, что он защитил. Но в голове всё равно бьётся одна мысль – глухо, навязчиво, как удар сердца:

А если однажды он так же не сможет остановиться?

Мы возвращаемся в камеру. Дверь захлопывается с сухим щелчком. Скрипит замок. Звук режет по ушам.

Я едва успеваю перевести дыхание, как Барс резко притягивает меня к себе. Рывком. Без предупреждения.

Его грудь – как бетонная плита, с хрипом вжимаюсь в неё, не в силах даже взвизгнуть. Он прижимает меня крепко, рвано. Отчаянно.

Я цепляюсь за него, вжимаюсь щекой в его тёплую, пропитанную потом футболку. Подрагиваю всем телом.

Я чувствую, что его мышцы всё ещё напряжены. Как ходят желваки на скулах. Как ярость в нём не утихла. Гудит, стучит под кожей.

– Какого хера ты не заорала сразу? – рычит Барс, зарываясь лицом в мои волосы. – Сука, Пташка, ты хоть знаешь…

– Ты говорил не привлекать внимания, – всхлипываю я, сминая пальцами его футболку. – И я не знала…

– Блядь. Быть тихой – когда всё идёт по плану. Если какая-то хуйня – ты должна орать сразу, слышишь меня?

Он отстраняется ровно настолько, чтобы взять моё лицо в ладони. Его пальцы горячие, чуть грубые, но аккуратные.

Как у зверя, который впервые держит в лапах хрупкое.

Барс наклоняется близко. Его лоб почти касается моего. Глаза сверкают.

– В любой момент, – цедит он сквозь зубы. – Как только чувствуешь, что что-то не так – ори. Не думай, просто ори. Швыряйся моим именем. Пусть знают, чья ты. Пусть боятся. Потому что я порву за тебя. Поняла, Пташка? Любого, нахуй, порву.

Мы стоим в тишине. Его лоб вжимается в мой – горячий, тяжёлый. Словно кусок раскалённого металла, он плавит остатки страха во мне.

Мужчина не просто прикасается – он прожигает. Как будто одним этим касанием Барс выжигает всё, что осталось внутри: панику, дрожь, мерзкое чувство грязи и уязвимости.

Я закрываю глаза. Вдох. И снова вдох. Его дыхание касается моего лица.

– Я никому не позволю тебя тронуть, – чеканит Самир. – Поняла меня? Никто, блядь, живым не останется.

– Не надо! – вырывается вскрики. – Барс, если ты думаешь добить того мужчину… Не надо, ладно? Не из-за меня… Пожалуйста.

– Этот ублюдок тронул тебя.

– А ты отомстил. Ты уже отомстил.

Я поднимаюсь на носочки и резко прижимаюсь к нему, ловлю его лицо в ладони, провожу пальцами по щеке.

Щетина колется, но я не убираю руку. Наоборот – провожу снова. Медленно. Умиротворяюще.

– Ты донёс свою мысль, Самир. Его наказание было куда больше того, что он успел сделать. Пожалуйста, ради меня…

Самир скрипит зубами. Я чувствую, как напрягается его челюсть под моей ладонью.

– Сука. Ладно.

– Пообещай мне. Пообещай, Барс, что не станешь дальше мстить.

– Обещаю.

Барс притягивает меня к себе резко, как будто вжимает обратно в своё тело, стирает грань между мной и собой.

Его ладонь с силой ложится на затылок, давит, направляет. Его губы мажут по моим. Словно закрепляет обещание печатью.

Самир впивается в мои губы. Жёстко, без предупреждений, без шанса подумать. Я задыхаюсь от того, что он так близко, так настойчив, так жгуче требует.

Ещё секунда – и я исчезаю в этом поцелуе, как в трясине. И не хочу всплывать.

Тепло от его тела пробирается под кожу. Секунда – и дрожь проходит по позвоночнику, словно кто-то развёл внутри меня пожар.

Самир не отпускает. Наоборот – целует всё сильнее, всё глубже, всё жаднее.

Его язык срывается внутрь, выжигая остатки сомнений. Я таю. Струйками, волнами, огнём. Подрагиваю в его руках.

И всё, что я чувствую – это Самир. Его губы, его дыхание, его пальцы, сжимающие мои волосы. Он держит меня, не отпуская.

И я не хочу.

Отвечаю на поцелуй, словно вкладывая мольбу в рваное дыхание.

Не отпускай меня, Самир, не отпускай.

Его ладони соскальзывают ниже, нахально вцепляются в мои ягодицы. Поднимают меня к нему, заставляют прижаться всем телом.

Пальцы Барса забираются под мою толстовку. Горячие, грубые, требовательные.

Они скользят по спине, по бокам, растирая кожу, разнося с собой пожар. Внутри меня – уже не дрожь. Там всё пульсирует, расползается, как лава.

Я обнимаю его за шею, терзаю ногтями кожу. С трепетом принимаю каждый новый поцелуй.

Его поцелуй – это взрыв. Словно мы оба только что выжили, и теперь пьянеем от жизни, от того, что нас не сломали, не забрали друг у друга.

Его ладони горячие, настойчивые, будто оставляют метки, чтобы никто и никогда не посмел подумать, что я могу принадлежать другому.

Я подаюсь вперёд, невольно, инстинктивно, будто моё тело знает, чего оно хочет, даже если мой разум ещё паникует.

Мы целуемся долго. Словно не можем насытиться. Словно каждый из нас пытается запомнить вкус другого, потому что боится, что всё это исчезнет.

Самир стонет в мои губы, прижимает меня сильнее, его ладонь скользит по спине.

Я горю. Внутри, снаружи. Он разносит по мне жар, а я только сильнее требую этого.

Моё тело пульсирует, а сознание плывёт от нехватки кислорода. Самир отрывается от моих губ, оставляя пустоту в груди.

Моё дыхание сбито, всё тело пульсирует. Но внутри… Очень странное ощущение.

Словно все страхи вдруг стёрты, законсервированы, уничтожены. И я знаю, что в полной безопасности.

– Тебе придётся уехать раньше, – кривится Самир. – С утра может начаться кипишь. Не надо, чтобы тебя здесь видели.

– Ох, – я прикусываю опухшую губу. – А когда мы увидимся? Когда ты…

– Скоро, пташка. От меня не избавишься. Скоро снова встретимся.

Веду челюстью, постукивая пальцами по столешнице. В голове гудит так, будто пчелиный рой устроил митинг.

Слепой гнев под кожей клокочет. Движение – любое – даётся с усилием. Как будто вся эта изоляция отрезала не только от внешнего мира, но и от собственного тела.

Дни слились в одну беспросветную кашу, и даже время, сука, ползёт как улитка.

Официальная версия – еблан, который к пташке полез, сам в душе навернулся. Поскользнулся, бедняжка, на мыльце, ебало своё в бетон припечатал.

Да только вот ебало его в ноль расквасилось, как будто не с высоты падал, а как будто о край унитаза ему башку молотом прокатили. Сука.

А должен был в гробу чилить. Не в больничке, не на кислороде, не в бинтах. В гробу, блядь.

Но теперь проверки пошли. Ходят тут, щёлкают замками, суют носы, куда не просили.

Вся моя аккуратная схема начинает сыпаться. Потихоньку, как карточный домик, которому в основание кинули петарду.

Рамки жёстче. Перемещения – по секундам. Посылки режут. Разговоры режут. Люди гнутся, жмутся, молчат.

Мне это не нравится. Нихуя.

Я ещё несколько месяцев должен здесь откисать. Ещё немного, и был бы финт – чистый выход. Плавный, грамотный. Все ходы готовы.

А теперь – ни шагу. Если мне перекроют проход – всё по пизде. Деньги, связи, авторитет. Пташка.

А я не люблю, когда рушится. Я не тот, кто стоит и смотрит на развалины. Я тот, кто поджигает, когда видит трещину. Чтобы, сука, пепел остался.

Откидываюсь назад. Внутри гудит, пальцы выбивают злую дробь по краю стола.

Тык-тык-тык, сука, где этот ебаный адвокат?

Время идёт. Давит. Звенит в висках. У меня цепочка сыпется – поставка зависла, деньги крутятся, сроки жмут.

Адвокатишка должен принести инфу, которую я подтвержу для Самойлова. Без этого – просто слив бабок и новые проблемы.

Тянусь к пачке, достаю сигарету. Наслаждаюсь горечью на языке, как дым скользит по лёгким.

Железная дверь поддаёт, заходит конвоир. А за ним – совсем не тот, кого я ожидаю.

Током прошибает тело от неожиданности. Брови ползут вверх, пока мозг обрабатывает новый поворот.

– Какого хера, – выдыхаю дым. – Что за...

– Адвоката так обычно не встречают, – усмехается в ответ. – Манеры у тебя, Барс, отстойные.

– Какого хуя ты тут забыл?! Ты ебанулся, что ли?!

Самойлов идёт к столу, как будто у нас тут кофе-брейк. Заваливается, не переставая ухмыляться.

Сука.

Каким образом он сюда попал?

– На выход, – хмыкает Самойлов в сторону конвоиров. – Адвокатская тайна.

– С каких пор ты, блядь, адвокат? – цежу сквозь зубы, когда железная дверь захлопывается. – Что за цирк?

– Нашёл корочку. Если ты не мобильный, то приходится самому сюда тащиться. Хуевый из тебя партнёр.

– Завали. И не нарывайся. У меня как раз желание кому-то башку снести.

Скалится. И, конечно, пиздит сигарету из моей пачки. А у меня внутри реально гудит.

Прямо под рёбрами что-то свербит, горит, чешется, но не достать. Нужно спустить пар. Выбить из тела вместе с ударами.

Именно тот момент, когда на ринг нужно. Чтобы кровь, боль, зуд. И опустошение.

Я хотел добить того гандона, который к пташке полез. На нём ярость выплеснуть.

Но обещал пташке не трогать.

И теперь эта ярость меня пожирает. Кровь кипит, обжигая нутро. Срывает тормоза.

И то, что пташка далеко – вообще не помогает. Отчёты посылают короткие и сухие, что она в порядке.

Способ связи заглушили. И теперь не могу нормально узнать, что с ней происходит. Чисто факты.

На учёбу ходит, охрану мою за продуктами гоняет. Всё, нахуй, больше не положено.

Раздирает изнутри, как собаку на цепи. Потому что каждый её шаг – без моего взгляда. Каждое её утро – без моих рук.

Хочу рядом.

Чтоб сидела и щебетала. Про хуйню свою. Про курсовики, блядь, про расчёты. Про свою лопатку и как она меня ею «воспитывать будет».

Хочу, чтоб жила не просто «в порядке». А рядом. Под боком. На моей подушке. На моём теле. На хую моём, когда надо.

Пальцы сами сжимаются. Суставы трещат. Потому что тянет. Дёргает внутри. Как ломка, блядь.

Завалить бы. Прижать. Чтоб срывалось с губ – то ли стон, то ли мольба. Хочу, чтоб изгибалась подо мной, царапалась.

А нельзя. Пока нельзя. И это бесит.

Каждую ночь её представляю. Как натягиваю. Как она на мне извивается. Как взмахивает рыжими волосами, двигаясь на моём члене.

Как улыбается, выдыхая моё имя вместо молитвы.

Никогда не думал, что поплыву от бабы. Тем более – от такой.

Сука. Всегда ведь знал: от баб одни проблемы. И вот сейчас тоже – ебучие проблемы. Потому что поплыл.

Потому что мысли только о ней.

Приходится собраться, сжав зубы. Очистить башку и заняться делами. Обсуждаем с Самойловым поставку.

Обсуждаем схему. Быстро, чётко. Поставки, маршруты, точки контакта. Риски, подмены, связи.

Мозг работает, будто натянутый трос – скрипит, дрожит, но держит.

Самойлов выкладывает на стол бумаги, схемы, расчёты. Я сразу режу всё, что не выдержит давления. Он спорит, я отвечаю.

Решаем те проблемы, что снова вылезли. Находим новый вариант, где можно груз принять.

– Проблемы будут, – предупреждаю. – Чужие ангары. Чужая территория.

– Знаю, – отрезает Демид. – Решу. Всё быстро должно пройти. Никто не засечёт.

Киваю. Самойлов берёт эту часть на себя – ему и отвечать. Решаем дальше.

Во рту сухо, перед глазами рябит от дыма. Но зато заканчиваем с основными вопросами.

Новая схема готова. Можно работать.

– Договорились, – кивает Самойлов. – Так и сделаем. Бля. Ещё момент забыл.

– Какой?

– Щас, там новые доки привезли. У помощницы.

Я сжимаю челюсть. Плечи каменеют. Ненавижу, когда план дрожит. Когда добавляют сверху.

Самойлов делает два коротких, резких удара по двери. Гул отдаётся внутри черепа.

Щёлк. Дверь открывается.

И я окончательно хуею.

Потому что в помещение влетает моя пташка.

Пташка залетает в камеру, будто на праздник. Светится вся, мать её. В руках – кипа бумаг, прижала к груди, как подарки.

Щёки красные, глаза – будто фонари. Прикусывает губу, смотря на меня лукаво.

Одетая строго. Юбка, блузка, каблуки. Рыжие волосы собраны, но несколько прядей вырвались, цепляют лицо.

Такая, блядь, деловая. Умная. Вся такая «по делу». Только вот грудь из-под блузки так и норовит вывалиться, а юбка открывает длинные ноги.

В животе взрыв, в паху – пожар. Пальцы чешутся, чтобы притянуть её, вжать в себя, прижать лбом к стене и зашептать на ухо всё то, что скопилось за эти дни.

– Помощница адвоката, – подмигивает Самойлов. – Тоже получила пропуск.

Я пытаюсь скалиться. Серьёзно. Щека дёргается, но, сука, ебучая улыбка всё равно лезет. Настолько тупо рад, что аж злость берёт.

– Это что за подгон? – уточняю. – В честь чего?

– По правилам, одну её я оставить не могу, – разводит руками Самойлов. – А значит – буду наблюдать за вашим цирком. А мне это пиздец как заходит.

– Себе, блядь, девку для развлечений найди. Поебанутее и проблемнее. Она тебе быстро цирк устроит.

– Не, я без этого. Со стороны наблюдать забавно. Но сам в такую хуйню я никогда не полезу. Мне проблемные не нужны.

Похуй сейчас на слова Самойлова. Мне сейчас вообще на всё плевать. У меня в центре камеры – моя пташка.

Моя, блядь. Стоит, сияет, будто солнце в эту тюрягу занесли.

Во рту – сухо. Ладони чешутся. Желание вырывается наружу, как зверь. Она здесь. Вернулась. Сама пришла.

Щелчок замка – и у меня нет ни секунды на сомнения.

Делаю шаг, потом рывок. В один вдох хватаю её за руку, затаскиваю в угол – туда, где обзор камер не ловит.

Спина к стене. Моя грудь – к её груди. Вжимаю. Не оставляю ей ни сантиметра воздуха. Моя.

Вернулась – значит, знала, что делает. Значит, хочет. Значит, будет стоять тут, пока я не утолю жажду.

– Опять, блядь, к Самойлову попёрлась? – рычу, пальцы обхватывают её подбородок, запрокидываю вверх.

Пухлые губы девчонки дрожат. Дышит быстро. Грудь ходит ходуном. Взгляд – дерзкий, но в нём искрит.

– Опять плохое решение? – выдыхает, улыбаясь.

– Охуенное, пташка.

Впечатываю губы в её. Пальцами зарываюсь в волосы. Вжимаю в себя. Целую так, будто хочу прожечь поцелуем насквозь.

Она всхлипывает. Дрожит. Пытается вдохнуть – а я не даю. Целую грубо, жадно, вгрызаюсь, как волк.

Нижнюю губу – кусаю. Верхнюю – втягиваю. Наслаждаюсь всем. Каждой, сука, реакцией.

Пиздец как не хватало. И её тихих всхлипов, и податливых горячих губ.

Пальцы срываются вниз, сжимают её талию. Потом бедро. Провожу рукой по юбке, сжимаю, тискаю, как хочу.

Потому что можно. Потому что она моя. Потому что я взорвусь, если не полапаю её прямо сейчас.

Она хватается за мои плечи, чуть ли не впивается ногтями. Стонет сквозь поцелуй.

Её тело греет меня через одежду. Её запах – шальной, еле уловимый, срывает башню.

Утопаю в этом поцелуе, как ебанутый. Торчок, дорвавшийся до желанной дозы.

– Вы хоть третьим пригласите, – хмыкает Самойлов. – Куколдом я не планировал быть.

– Нахуй иди, – отрываюсь я от сладких губ. – Куколдом и не получится. Я тебе нахуй глаза вырву, если глянешь в эту сторону.

Самойлов хрипло смеётся. Но мне похуй. Пташка рядом. Реально рядом. И это единственное, что держит меня от того, чтобы не перегрызть глотку всем, кто в комнате.

Я хватаю её обратно, будто только на секунду отпускал. Взгляд у неё распахнутый, зрачки широкие, дышит часто.

Что за хуйня со мной? Никогда так не радовался чьему-то присутствию. Никогда не скучал. Никогда не тянуло так, будто без дозы сдохну.

Я же, сука, не про это. Не про чувства, не про скучать. Я ломаю, трахую, пользуюсь.

Смотрю, как мнутся, когда их держат за горло. А сейчас – держу за талию, и это будто ебаная религия.

Снова накрываю её губы. Прикусываю, рыча. Девчонка вздрагивает, но не отталкивает.

Губы разлетаются под давлением, язык врывается внутрь. Она глотает воздух, а я – её. Её дыхание, её вкус, её присутствие.

Мир – пыль. Самойлов, его хмыканье, потолок, стены, камеры. Всё – нахуй. Только она.

Пиздец как хочу её. Хочу трахнуть. Прямо тут, сука. Прижав, не спрашивая. Чтобы всхлипнула, чтобы выгнулась, чтобы дрожала.

Целовать хочу. Даже ебучие нотации слушать – тоже хочу.

Поцелуя мало. Сука. Как выжженному пустыней – каплю воды на губы. Мало, блядь. Не насыщает. Только злит.

Девчонка вся трясётся, дышит часто, грудь ходуном. А я будто зверь на привязи – но цепь лопается.

В паху давит так, что весь контроль нахуй тает. Не просто хочется – надо. Жажда. Дикая.

Как будто кто-то подсадил меня на неё, на эту пташку с задором и глазами, в которых, сука, чертова буря.

Я уже знаю, как она всхлипывает, как выгибается, как цепляется за меня. И это делает хуже.

Потому что теперь мне нужно не просто вкус – а вся. Полностью. До костей. До последнего вздоха.

– Привет, – выдыхает она, когда отпускаю. – Я скучала.

– Правильно делала, – хмыкаю, обжигая взглядом. – За не-скучание наказание полагается.

– Ты не смотри, что у меня лопатки нет. Я и папкой могу стукнуть!

Смелая. Отбитая. И это не бесит, а только сильнее заводит. Мне начинает заходить её ебанутый характер.

Обнимая девчонку, тяну к столу. Скоро вертухаи проснутся и начнуть проверять, почему в слепой зоне.

Дёргаю свободный стул. Устраиваю рядом с моим, усаживая девчонку.

– Не думал, что доживу до такого, – ржёт Самойлов. – Когда девка тебе угрожать будет.

– Не завидуй, – отрезаю. – Договорился как?

– Через своих людей. Но всё по документам проводили, Барс. Официально. Адвокат и помощница.

– И? К чему ведёшь?

– Что свалить я не могу никак. Правила. И это не свиданка, а деловая встреча по бумагам. Так что держи себя в руках. Или, скорее, в штанах.

– Захлопнись.

– Я-то могу и помолчать. Но на встречу осталось полчаса. И любая херня, которую ты хочешь сделать, будет проходить под моим присмотром. Готов на тройничок?

Сука. Если я ебну Самойлова, чтобы не палил, как я девчонку зажимаю, много времени выиграю?

В принципе, должен всё успеть.

Пташка сидит рядом. Так близко, что я чувствую тепло её бедра сквозь ткань. Так близко, что запах её кожи режет концентрацию.

И так, сука, далеко, будто между нами бетонная стена. Я не имею права.

Вертухаи за дверью. Камеры везде. И, как контрольный выстрел, Самойлов напротив – развалился на стуле, лыбу давит, будто мы тут на светском рауте, а не в ебаной клетке.

Пташка шевелится рядом. Совсем чуть-чуть. Перекидывает ногу. Юбка шуршит. Каблук царапает пол.

И всё. Этого достаточно, чтобы внутри рвануло. Тело реагирует первым. Как у зверя. Без разрешения мозга.

Жар сползает вниз. Мышцы напрягаются. Челюсть сжимается так, что хрустит.

Я могу сломать людей. Могу рулить толпой. Могу держать под контролем подвал, сделки, маршруты, кровь и хаос.

Но, блядь, не могу даже нормально дотронуться до своей женщины, потому что камеры.

Самойлов ловит мой взгляд. И улыбается шире.

А у меня, сука, зудит от желания вмазать ему, чтобы прекратил зубы сушить.

И при этом, блядь, ещё сильнее бесит то, что Самойлов помог. Привёл ко мне пташку.

И я, вроде как, благодарен должен быть. Только Демид – та ещё сука. Не верю я, что он по доброте душевной это сделал.

Да и на то, что просто угорает над ситуацией из первого ряда – тоже не сильно ведусь.

Я чувствую, что под этой ухмылкой что-то ещё. Тонкий расчёт. Мелкий, сука, крючок.

Самойлов мне никогда не был другом. И не будет.

Мы не из тех, кто жмёт руки и верит словам. Мы из тех, кто считает выстрелы и долги.

Иногда наши линии сходились – по деньгам, по маршрутам, по общим врагам. Иногда – расходились так, что были в шаге от войны.

Самойлов слишком умный, чтобы быть надёжным. Я – слишком прямой, чтобы быть удобным.

Мы всегда были в напряжении. Как два хищника, которые сидят у одного водоёма и делают вид, что им плевать друг на друга.

Пока один не нагнётся, и второй не решит, что это шанс.

– Как интересно, – ухмыляется Самойлов. – Я тебе девку привёл, а ты только на меня глазеешь.

– Завали, – рявкаю.

– Видишь, Пташина, какая у него благодарность. Ты подумай, надо ли тебе такое. Ты ему подарок, он тебе – рычание. Очень незд о рово и не здор о во.

СУКА. Внутри вскипает всё, натягивается. Жила к жиле. Мышца к мышце. Кровь будто гуще становится, горячее.

Пульс бьёт в висках так, что гул перекрывает слова. Я чувствую, как чешутся кулаки. Суставы зудят, их ломит от желания ударить.

Я готов нахуй послать всё перемирие. Все бабки. Все поставки. Похуй. Он, сука, с моей пташкой говорит.

Ревность вгрызается в нутро. Когтями проходит по рёбрам, вонзаясь слишком глубоко.

Внутри всё горит. Не просто жар – пожар. В груди тянет от злости и ревности. По венам тяжёлый свинец растекается, выжигая любое терпение.

А я, сука, и так не особо терпеливый.

Перед глазами темнеет, а внутри поднимается желание ломать. Зверь внутри рвёт цепь.

Пташка словно чует, что кровью пахнет. Сдвигается на своём стуле, прижимается ко мне.

Она обхватывает мою руку, обнимает почти. Наваливается, удерживая.

Покачивается чуть на своём стуле, находя упору во мне. Ресницы хлопают – часто, нервно. Глаза большие, внимательные.

Она ловит мой взгляд, ищет. Хочет удержать меня. Губы чуть приоткрыты.

Её тепло проходит сквозь ткань. Пальцы гладят – медленно, осторожно. Как будто разглаживает складки злости во мне.

Сука.

Как с ебучим зверем обращается. Приручить пытается. И ведь получается же.

Я чувствую, как напряжение внутри начинает оседать. Рывками. Контроль возвращается, как пёс по свистку.

Я выдыхаю сквозь зубы. Её пальцы продолжают своё. Тепло. Ровно. Без давления.

– Не надо, – просит она хрипло. – Самир… Ну он же специально дразнится. Что ты дурака слушаешь?

– О как, – Самойлов ржёт. – Не, вы точно идеальная парочка. Оба неблагодарные.

– Я благодарна. Ты это знаешь. Но зачем ты сейчас масла в огонь подливаешь? Тебе настолько нравится дразнить Барса?

– Именно. Но окей. Заканчиваю.

Самойлов поднимает руки вверх, словно сдаётся. Ладони открытые, жест театральный.

Он покачивается на стуле, будто и правда решил выйти из игры. Но улыбка остаётся.

Эта кривая, довольная ухмылка человека, который уже получил всё, что хотел.

Сука. Он реально настолько ебнутый? Просто кайфует от того пиздеца, что вокруг происходит?

Сам в болото отношений не ныряет. Но с интересом смотрит, как меня засасывает.

Пташка довольно улыбается. Почти невинно. Прижимается губами к моему подбородку – коротко, тепло.

Я сжимаю её колено. Чувствую тепло под ладонью, напряжение мышц, её живую реакцию. И это вдруг возвращает меня в тело.

Я выдыхаю. Как будто весь зуд этих дней – раздражение, ярость, постоянное напряжение – сходит. Внутри появляется густое, плотное спокойствие.

Просто от того, что пташка рядом. Мне хорошо от её присутствия. Пиздец как скучал по этому.

Попускает. Я спокоен.

– Не мешаю, – цокает Самойлов. – А то, как ты свою благодарность проявишь, Эвелин, мы наедине обсудим. Потом.

А нет, сука. Этот смертник очень подохнуть хочет.

Всё внутри вскипает снова. Мгновенно. Как если бы кто-то плеснул бензин в почти погасший огонь.

Ярость поднимается резко, с хрустом в груди. Зубы сжимаются. Челюсть сводит.

Кровь гудит. Руки тяжелеют. Внутри всё тянет вперёд – к нему. Размазать. Стереть эту ухмылку навсегда.

– Барс!

Пташка виснет на мне. Буквально. Всем телом. Резко, отчаянно. Руки обхватывают грудь, плечи, шею – куда дотянулась. Прижимается так плотно, что я чувствую каждый её вдох.

Сука. Внутри кипит. Так, что если дать волю – я сейчас кому-нибудь шею сломаю без напряга. Даже не вспотею.

А пташка думает, что может меня удержать. И это пиздец как смешно. Обхохочешься, нахуй. Особенно от того, что она реально может.

Потому что, если я рвану – она на пол свалится. И ей будет больно. А этого я не хочу.

Не хочу причинять ей боль.

И меня это, блядь, бесит больше всего. С каких пор пташка настолько важной стала?

Когда её тело стало для меня стоп-краном? Когда мысль о том, что ей будет больно, стала важнее желания разнести?

Я не хочу об этом думать. Потому что знаю – если задумаюсь, будет пиздец.

– Я, сука, дождусь, – цежу, подаваясь вперёд. – Когда ты зациклишься. Когда у тебя появится какая-то постоянная девка. И вот тогда… Тогда я отыграюсь.

– Не переживай, – парирует Демид. – Я тебе апдейт буду на могилку приносить. Потому что помрёшь ты явно раньше, чем я настолько ёбнусь.

– Не зарекайся.

– Я не зарекаюсь. Я факт констатирую. Вот этот ваш пиздец забавен со стороны. Реально интересно. Самому в такое лезть – это надо башкой стукнуться.

– Тебя стукнуть? Я легко. Помогу, так сказать, другу.

Пташка испуганно пищит, едва не забираясь на меня целиком, чтобы удержать.

Она цепляется, прижимается сильнее, будто если оторвётся – всё рухнет. Надутые губы, распахнутые глаза, дыхание короткое, неровное.

И меня это забавляет. И, блядь, нравится. Наглые попытки. Этот её писк. То, как она не сдаётся, даже понимая, что силой меня не возьмёт.

Никогда не вставляло. Никогда. А тут – плавит. От присутствия. От её тепла. От поглаживаний, будто я не зверь, а кот, которого можно почёсывать за ухом, пока он рычит.

Ярость не исчезает, но становится управляемой. Как огонь в печи, а не пожар.

Её губы надуваются – недовольные, упрямые. И это цепляет сильнее, чем любой вызов.

Мне заходит пташка. Вся. С этим писком, с этой смелостью, с этой уверенностью, что со мной можно и так.

– Всё равно не прокатит, – цокает Самойлов, поднимаясь. – Потому что тебя проблемы забавляют. Меня – раздражают. Я от них сразу избавляюсь.

В его тоне – брезгливость к хаосу. К лишним людям. К сложностям, которые требуют времени и нервов.

Для него проблемы – мусор. Сметают, выносят, забывают.

– Я не вступлю в дерьмо с отношениями, – хмыкает он. – Не буду, как ты, разбираться, терпеть, ждать. Если что-то мешает – убираю. Вот и всё.

Самойлов – про контроль без привязки. Про выгоду без эмоций. Про жизнь, где никто не держит за руку.

Я слежу за тем, как он направляется к двери. И всё внутри напрягается.

Этот урод решил поиздеваться? Закончить встречу раньше, вырвав пташку из моих рук?

Я за это, блядь, ему позвоночник вырву.

В груди снова гудит. Пташка чувствует это. Сжимается сильнее. Пальцы впиваются. И именно это удерживает меня на месте.

– Какого хуя ты творишь? – я рычу.

– У меня дела, – он пожимает плечами, будто речь о кофе. – Поеду в ангар, проверю, как там вообще происходит всё. Пробную поставку приму. Если всё пройдёт нормально – значит, там и будем товар проверять.

– Ещё минут двадцать осталось.

– А, так ты всё-таки мою компанию предпочитаешь? Эвелин, ты следи за своим мужиком. Он наедине с тобой оставаться не спешит.

Сука. Сознание щёлкает, как затвор. Шестерёнки встают на места, цельная картинка складывается.

Самойлов не просто сваливает. Он оставляет пташку наедине со мной, устраивая нам свиданку.

Внутри всё сводит. Кровь густеет. Жар поднимается от живота к горлу.

– Сука, – рычу.

– Ну да, напиздел, – ухмыляется ублюдок. – И что? Я же сказал – я дохуя сделал, чтобы сюда попасть. Должен свою плату получить. Пока этого хватит. Ты даже не представляешь, насколько это уморительно смотреть, как тебя паяет.

– Я тебя размажу.

– Потрать лучше время с пользой. Кстати, твой друг Ямин привет передавал. Говорит, барахлят тут камеры. На перезагрузку уйдут.

Самойлов стучит по двери. Та распахивается. Он выходит и бросает самодовольную ухмылку напоследок.

А потом мы с пташкой остаёмся вдвоём. И до меня быстро доходит смысл его слов.

Ямин. Тот ещё спец в технике. Хакер, каких поискать надо. Если захочет – все мои приводы сотрёт, не вспотев.

Взломать систему тюряги для него – как сигарету прикурить. В два нажатия отправит все камеры в темноту.

Понимаю, что дальше будет. Камеры вырубят. Никто не войдёт. Никто не увидит. Никто не помешает.

Самойлов знал. Знал, что Ямин вырубит камеры. Знал, что мы останемся одни. Знал, что у меня будет время с пташкой.

Мог сразу свалить. Просто уйти. Оставить меня наслаждаться.

А вместо этого он представление устроил. Тянул. Дразнил. Смотрел. Наслаждался, сука.

Своровал драгоценные минуты с девчонкой.

Кислота ненависти бежит по венам. Кровь давит изнутри, будто ищет выход.

Этот ублюдок получил своё шоу. Сделал из меня экспонат – «как зверя паяет».

– Еблан, – рычу. – Да чтоб, сука, тебя проблемой прям в ангаре и ебнуло. Накрыло, и всё. Чтобы, сука, каждая сделка шла через жопу. И девку тебе проблемную нахуй! Самую отбитую. С белочкой в башке!

Пусть нахуй жизнь ему девка перекрутит, сломает. Доведёт, блядь, до припадка.

А я за этим с радостью понаблюдаю! Возьму, сука, вип-места для зрелища.

– Самир, – пташка тяжело вздыхает. – Ты правда хочешь сейчас на Самойлова рычать? Мы, наконец, вдвоём остались!

И то правда. Я ухмыляюсь. Глухое удовлетворение пульсирует в паху.

Камеры – в темноте. Шагов за дверью нет. Мир сузился до комнаты и её дыхания рядом.

Я позволяю себе насладиться этим. Не спеша. Пауза – как дорогой алкоголь: сначала жжёт, потом раскрывается.

Её присутствие вставляет. Плавит не касание даже, а сам факт: она здесь, никуда не торопится, не вырывается, не закрывается.

Моя.

Ярость окончательно оседает, оставляя после себя спокойную, опасную тишину.

Но всё равно – Самойлов гандон. Чтоб, сука, его только проблемные и окружали.

Растерянность и счастье – два безумных электрических тока, бьющих во мне одновременно, и я не знаю, какой из них сильнее.

Видеть Самира после этих пустых, выматывающих дней – это дикое облегчение.

В груди разливается это странное, щемящее тепло. Я счастлива. Глупо, безрассудно, опасно счастлива.

Но при этом сквозь эту сладкую путаницу пробивается раздражение. Острый, колючий осколок.

Вся энергия Барса направлена не на меня, а на чертового Самойлова. Эй! Нечего тут!

Эх, ну где моя лопатка? Барсу явно нужен новый урок!

– Самир, – вздыхаю я. – Мы, наконец, вдвоём остались!

Мужчина поворачивается. Фокусирует взгляд на мне. Время останавливается.

Я жадно ощупываю его взглядом. Не думала, что так сильно можно скучать по такому грозному бандиту. Но я скучала!

Эта тоска была физической болью под рёбрами, и сейчас, глядя на него, я чувствую, как эта боль растворяется, превращаясь в жар.

Его губы медленно растягиваются в плотоядном оскале. И я понимаю, что привлекла его внимание. Пожалеть я об этом не успеваю.

Самир двигается с такой неестественной, взрывной быстротой, что у меня не остаётся времени даже на вздох.

Вскрикиваю от неожиданности, когда Самир резко подхватывает меня на руки.

Испуг – острый, холодный укол. И сразу за ним – жар. Дикий, всепоглощающий жар от его прикосновения.

Мужчина опускает меня на холодную, жёсткую поверхность железного стола.

Стол поскрипывает, протестуя против неожиданного веса, его ножки дёргаются на неровном бетонном полу.

Контраст оглушает: жар его тела, от которого я только что оторвалась, и этот внезапный, грубый холод подо мной.

Я чувствую себя одновременно пойманной и защищённой. Испуганной и счастливой до дрожи.

Ладони Самира сжимают мои бёдра и резко, без предупреждения, раздвигают мои ноги в стороны.

Мужчина устраивается между ними, дёргает меня к краю стола. Всё происходит слишком быстро, хаотично.

Движения мужчины рваные, нетерпеливые. В них нет аккуратности – только жадность.

– Довольна, пташка? – он скалится. Его глаза пылают таким голодом, что от него перехватывает дух. – Теперь я весь твой.

Я ёрзаю на холодном металле, пытаясь найти хоть какое-то удобное положение, но это бесполезно.

Внутри всё пульсирует. Лёгкое, настойчивое биение. Неукротимая тяга к мужчине.

И я знаю, что он скучал так же безумно, как и я. Только Самир не скажет об этом. От этого громилы не дождёшься признаний!

Но он показывает это иначе. Голодным взглядом. Железной хваткой на моих бёдрах. Горячим рваным дыханием

И это знание, что я могу так влиять на него, что могу довести эту громаду из мышц и ярости до такого состояния одной лишь своей близостью, – это сильнейший наркотик.

От него внутри всё закручивается туже, возбуждение из лёгкого становится навязчивым, требующим.

Я смотрю ему прямо в глаза, в эту бурю, и чувствую, как по губам плывёт слабая, непроизвольная улыбка.

В Самире нет игры. Нет той хитрой, расчётливой жестокости, с которой он обычно дразнит и смущает.

Все эти слова, эти «пташки» и угрозы – они испарились, унесённые вихрем чего-то более простого и более страшного.

Всё, что осталось в Самире сейчас, – это жажда. Голая, первобытная, неутолимая жажда.

И он поддаётся ей. Набрасывается на меня с голодным поцелуем. Мужчина не просит – он берёт.

Его губы давят, двигаются, заставляя мои отзываться. Я плавлюсь под этим напором.

Всё тело обмякает, превращаясь в податливый воск, готовый принять любую форму, какую Барс захочет.

Дрожь пробегает по коже, мелкая и непрекращающаяся, когда его язык, грубый и требовательный, вламывается в мой рот.

В голове поднимается густой, сладкий туман. В нём тонут страх, стыд, все условности.

Внизу живота возникает тепло. Нежное, почти робкое. А потом оно начинает растекаться.

Самир исследует, захватывает, помечает мой рот как свою территорию. А я позволяю.

Более того – я тянусь навстречу, мой язык встречается с его, и в этой встрече уже нет робости прошлого раза. Есть ответный голод.

Ладони мужчины начинают двигаться. Они скользят вверх, под короткую юбку.

Шершавые подушечки пальцев проводят по коже моих бёдер. Прилив возбуждения накатывает сразу, горячий и влажный.

– Чулки? – он рычит в мои губы. – Для кого так нарядилась?

Я отстраняюсь на сантиметр, и по моим щекам мгновенно расползается густой, предательский румянец.

Правда душит меня изнутри, сжимает горло, не давая вырваться. Я нарядилась для него. Только для него.

Самир не ждёт ответа. Он сжимает мою ягодицу сильно. До пульсирующей боли. Всё внутри пылает от этого жестокого, властного прикосновения.

А потом его пальцы скользят вниз. Плавно. Почти нежно. Я вздрагиваю, и тихий стон вырывается из груди.

Самир поглаживает резинку чулка. Дрожь расходится по телу. Под кожей пробегают искры.

Низ живота сводит от напряжения, между ног становится невыносимо жарко и влажно.

– Я спросил, пташка, – цедит он. – Для кого? Или мне ответы иначе получать надо?

И прежде чем я успеваю что-то вымолвить, что-то соврать или набраться смелости для правды, его рука движется. Быстро и целенаправленно.

Она скользит между моих ног. Его пальцы находят то самое место, где ткань моих трусиков уже стала влажной от возбуждения.

Самир не гладит. Он давит. Всей ладонью. Жёстко, властно. Вызывая рваный всхлип.

Стыд испаряется, сожжённый этим прямым, недвусмысленным прикосновением.

Возбуждение клокочет, поднимаясь волнами. Господи, как же я хочу Самира.

– Самир, – я всхлипываю. – Нельзя же. Камеры…

– Они отключены, – он отрезает коротко.

Его рука не прекращает своего властного давления, и палец начинает двигаться, растирая мне влажную ткань, вызывая новые судорожные вздрагивания.

– Но двадцать минут всего… Уже меньше. Их же могут включить, а мы… – я пытаюсь протестовать, но это больше похоже на лепет.

– Не включат. У меня пиздец какие хорошие друзья. Камеры не заработают, пока ты не выйдешь из камеры. А значит – ты полностью в моей власти. Столько, сколько я захочу.

Я охаю от угрозы и обещания. От этой фразы всё внутри замирает, а потом сжимается в сладком, мучительном предвкушении.

Самир снова наклоняется, и его пальцы, тёплые и влажные, забираются под край моих трусиков. Легко, без усилий, сдвигают их в сторону.

Я выгибаюсь на столе, воздух вырывается из лёгких беззвучным стоном.

Ощущение невероятно обострённое, почти болезненное в своей интенсивности после трения через ткань.

Его подушечки скользят по моим складкам, а губы прижимаются к коже на шее. Я чувствую лёгкий, но отчётливый укус его зубов.

Самир не кусает сильно, но достаточно, чтобы острый укол смешанного удовольствия и лёгкой боли пробежал по позвоночнику.

Возбуждение усиливается в геометрической прогрессии. Каждое движение его пальца по клитору отзывается где-то в самых глубинах.

Мужчина играет со мной. Дразнит. Его палец то сосредотачивается на клиторе, то соскальзывает вниз, ведя по всему лону, касаясь входа, но не проникая внутрь.

Каждое прикосновение жёсткое, настойчивое, лишённое какой-либо нежности. Он исследует, владеет, ставит эксперименты над моим телом и смотрит, как оно реагирует.

А оно реагирует на всё. На каждый жёсткий кружок, на каждое скольжение. Я превращаюсь в сплошную, вибрирующую струну желания.

Всё внутри горит, пульсирует, требует большего. Кажется, ещё немного – и я рассыплюсь на части от одного только этого.

Я хнычу. Звук жалкий, сдавленный, рвущийся сквозь предательски дрожащие губы.

– Ну? – Барс зарывается пальцами в мои волосы. – Ответ будет?

– Какой? – я всхлипываю прямо в его губы. – Что?

– Наряжалась для кого? М? Перед кем опять жопой вертела?

– Ты же знаешь…

– Хочу услышать прямо ответ, пташка. Прямо сейчас.

Но у меня нет слов. Все они сгорели, расплавились в том котле, что бурлит у меня между ног. Всё, что я могу, – это издавать звуки.

Я громко стону, когда мужчина возвращается пальцами к моему клитору и начинает тереть его сильнее.

Быстрее. С таким нажимом, что по краю боли пробегает новая, ослепительная волна наслаждения.

Возбуждение нарастает как снежный ком, катящийся с горы. С каждой секундой оно становится сильнее, неумолимее.

Тело отзывается так остро, что я теряюсь в ощущениях. Мысли рассыпаются, остаётся только дрожь и это тянущее, сладкое напряжение, которое растёт и растёт.

Я теряю голову. Пальцы сами впиваются в его плечи, ногти царапают ткань.

Я извиваюсь, не в силах удержаться, потому что желание становится сильнее стыда, сильнее разума.

– Сука…

С рычанием Самир набрасывается на мои губы. Его губы сминают мои, зубы задевают кожу.

Я исчезаю в этом поцелуе. Растворяюсь. Весь мир – это его вкус и рваное дыхание.

Я отвечаю, подаваясь навстречу мужчине. Грудь прижимается к его твёрдой грудной клетке, пальцами веду по его плечам.

Я касаюсь его жёстких, коротких волос на затылке. Перебираю, глажу. Касаюсь.

Мне нужно больше. Ещё касания. Ещё близость.

Ещё. Ещё. Ещё.

Эта потребность пульсирует во мне, сжигая нервы. Растекается, пленит. Отбивается вибрацией там, где Самир трогает меня.

Я отвечаю мужчина той же дикостью, тем же безоглядным голодом.

Его пальцы между моих ног не останавливаются ни на секунду. Наоборот, теперь, когда его рот занят мной, его рука движется с новой, выверенной жестокостью.

Его пальцы скользят по моим складкам, собирая влагу, нанося её на мой клитор, а потом начинают тереть его – быстро, резко.

Возбуждение, уже зашкаливавшее, теперь взлетает до небес. Каждый нерв натянут до предела.

Моя ладонь соскальзывает с его затылка, скользит по напряжённой шее, находит край футболки.

Я забираюсь под неё. Мои пальцы встречаются с его кожей – горячей, влажной, покрытой тонкой плёнкой пота.

Я скольжу ладонью по его животу, чувствую под пальцами каждый твёрдый квадратик пресса, каждое вздрагивание мышц.

Барс весь – как натянутый лук. Каждое его волокно напряжено, каждая жила налита кровью от желания и сдерживаемой силы.

И от ощущения этой сдерживаемой мощи, я возбуждаюсь ещё сильнее. Я чувствую его желание.

А его пальцы в это время находят новый ритм. Барс вводит внутрь один палец. Глубоко и медленно, растягивая, заполняя ту пустоту, что уже начала ныть от желания.

И в то же время его большой палец продолжает свои чёртовски точные круги вокруг моего клитора.

Я отрываюсь от его губ с надрывным всхлипом, запрокидываю голову, и всё моё тело выгибается в немой просьбе. Просьбе о большем. О конце.

О том, чтобы эта пытка, сладчайшая из всех, наконец достигла своего пика.

Внутри всё горит, пульсирует, сжимается вокруг его пальца. Каждое его движение отдаётся звоном во всём теле.

Я на грани. На той самой острой, бритвенной грани, за которой начинается свободное падение в оргазм.

Это нестерпимо. Это как дышать огнём. Вся кровь стучит в висках и пульсирует внизу живота одним сплошным, горячим гулом.

Мои ноги, обнимающие его бёдра, инстинктивно сжимаются сильнее, пытаясь притянуть его ближе.

И Самир отвечает на это. Он усиливает давление. Его палец внутри меня движется глубже, а палец на клиторе становится ещё быстрее, ещё безжалостнее.

Он загоняет меня на самый край. На самый пик. Наши рты слились в одно влажное, жадное целое.

Возбуждение пульсирует. Я чувствую его удары изнутри, как удары сердца, только в тысячу раз сильнее и сосредоточеннее в одной точке.

– Самир! – крик вырывается у меня, разрывая поцелуй. – Боже… Самир… Я…

– Не кончишь, – он чуть смещает давление. Его палец на клиторе замедляется, становится чуть менее целенаправленным. – Пока не ответишь.

Я хнычу от безысходности. Оргазм, который был уже рядом, откатывает.

Самир даёт мне перевести дыхание, а после продолжает ласкать. Словно подливая масла в огонь.

Но без последней капли, которая позволила мне сгореть.

Как только я начинаю закипать, Самир снова чуть меняет угол, нажим, ритм. Он держит меня на грани.

Это мучительно. Ужасно. Божественно.

Мне этого так мало и так много одновременно. Я сгораю от возбуждения, которое не находит выхода.

Я не могу больше. Не могу терпеть эту сладкую, выворачивающую наизнанку агонию.

Всё смущение, вся гордость, все эти дурацкие принципы – к чёрту. Они сгорели в этом огне.

Я задыхаюсь, смотрю на мужчину сквозь затуманенные слезами желания глаза.

Его лицо близко. Взгляд твёрдый, ожидающий. Он держит меня на краю пропасти, и единственный мост через неё – это его условия.

Я ловлю воздух рваными вдохами, грудь ходит ходуном, мысли путаются. Тело требует, просит, умоляет.

– Для тебя! – крик вырывается из самого горла. – Для тебя нарядилась. Хотела быть красивой… Боже… Для тебя!

– Умница.

И мужчина немедленно награждает меня. Его пальцы снова становятся точными, властными, безжалостными.

Самир прикусывает кожу на моей шее, оставляя отметку. И делает очередной круг по клитору.

Это последняя капля. Последний толчок в бездну, на краю которой он так долго меня держал.

Я кончаю. Всё внутри словно взрывается, разрушая меня до основания. Обжигает наслаждением, крик удовольствия заполняет комнату.

Тепло растекается по венам, в глазах темнеет, мир исчезает. Есть только этот вихрь полного наслаждения.

Я содрогаюсь. Всё тело бьётся в серии мелких, непрекращающихся конвульсий. Пальцы впиваются в плечи мужчины.

Я кончаю долго. Чувственно. Несмотря на грубость обстановки, на резкость, с которой мужчина довёл меня до этого, сам оргазм…

Нежен. В своей всесокрушающей силе он милосерден. Он забирает боль, забирает фрустрацию, оставляя после себя только пустоту.

Наполненную золотистым, блаженным покоем.

Мне никогда не было так хорошо.

Я медленно прихожу в себя. Пульсация затихает, отдаваясь эхом в грудной клетке.

Сладкая, парализующая нега обволакивает каждую мышцу, делая их ватными, послушными, лишёнными воли.

Я даже не осознаю сразу, как Барс подхватывает меня на руки. Моё тело, обмякшее и податливое, легко отрывается от холодной поверхности стола.

Мужчина садится на один из тех самых железных стульев, и я опускаюсь сверху.

Головка его члена упирается прямо в мою дырочку, всё ещё влажную, пульсирующую и невероятно чувствительную после только что пережитого.

Я инстинктивно сжимаюсь внутри, слабый спазм пробегает по всему телу.

Ох, я даже не заметила, когда он расстегнул брюки. Или когда скинул футболку.

Всё произошло в том промежутке, когда я была никем, просто телом, переживающим катарсис.

Я скольжу ладонями по плечам Самира. Кожа под моими пальцами горячая, гладкая, живая. Мускулы твёрдые как гранит.

Его член скользит по моему лону. Вверх-вниз. Собирая влагу, размазывая её, находя каждую чувствительную точку снаружи, но пока не проникая.

После оргазма каждое прикосновение кажется обострённым в тысячу раз. Тлеющие угли внизу живота снова начинают раздуваться.

– Пиздец влажная, – хрипло произносит Самир. – Я буквально чувствую, как ты капаешь на мой член.

– Самир! – всхлипываю я, пряча лицо в его шею.

– Давай, пташка. Проверим, как быстро ещё ты можешь кончить.

И прежде чем я успеваю что-то понять, его руки направляют меня. Его бёдра слегка приподнимаются.

Член давит сильнее. Уже не скользит. Нацеливается. И проникает. В этом положении ощущение другое. Более глубокое, более всепоглощающее.

И из-за того, что я только что кончила, всё внутри невероятно чувствительно, мягко, податливо, но при этом каждый сантиметр его члена ощущается с болезненной, почти невыносимой чёткостью.

Я трепещу. Мелкая дрожь бежит по коже. Ощущения запредельные.

Барс хватает края моей блузки и одним грубым движением стягивает её через голову. Тонкая ткань рвётся где-то сбоку с неприличным звуком.

Пальцы Самира тут же впиваются в мои волосы у затылка, откидывая голову назад, открывая шею и грудь.

А его губы, горячие и влажные, припадают к моей коже. Он целует. Его рот скользит по ключице, опускается ниже, находит выпуклость груди, прикрытую тканью лифчика.

Мужчина прижимается губами к соску через кружево, облизывает это место, заставляя ткань промокнуть и прилипнуть к коже.

А потом – прикусывает. Несильно. Но достаточно, чтобы острый, сладкий укол боли-удовольствия пронзил меня насквозь.

Я вздрагиваю всем телом, и от этого движения его член внутри меня смещается, касаясь какого-то нового, невероятно чувствительного места.

Возбуждение усиливается лавинообразно. Каждое прикосновение его губ, каждый укус – это спичка, брошенная в бензобак.

Крупные ладони на моих бёдрах задают ритм. То поднимают меня почти полностью, оставляя внутри лишь головку, то с силой опускают вниз, заставляя принять его всю длину.

Горячий язык обвивает сосок, зубы слегка пощипывают, а потом Самир обхватывает его губами.

Я обвиваю его шею руками, цепляюсь, как утопающая, мои стоны смешиваются с его хриплым дыханием.

Я двигаюсь навстречу мужчине, принимая каждый толчок. Растворяюсь в нём, наслаждаюсь.

Стул скрипит под нашим объединённым весом, его металлические ножки царапают бетонный пол, выбивая сухой, неприличный ритм.

Моё возбуждение усиливается. Жар разливается сплошным, раскалённым потоком. Он заполняет вены не кровью, а жидким золотом, которое пульсирует в такт нашему движению.

Внутри всё натягивается струнами. И они вибрируют всё звонче, всё болезненнее от сладких, сильных толчков.

Пальцы мужчины впиваются в мои волосы у самого затылка, сжимаются. Затылок покалывает от этого захвата, и это покалывание тут же отдаётся где-то глубоко внизу живота.

Мужчина откидывает мою голову ещё дальше, обнажая горло, и его губы прижимаются к прыгающей артерии.

А потом Самир меняет ритм. Перестаёт просто направлять меня. Он резко вскидывается с места сам.

Его бёдра с силой толкаются вверх, навстречу моему падению. Теперь это не плавное погружение, а серия резких, глубоких, властных толчков.

Моё тело отвечает дикими, непроизвольными сжатиями, пытаясь удержать, принять, адаптироваться к этой новой, яростной атаке.

Я громко, цепляясь за его плечи, чувствуя, как мои ноги дрожат от напряжения.

Наши поцелуи прерывисты, влажны. Его губы скользят по моему плечу, прикусывают, а мои пальцы впиваются в его спину, оставляя следы.

Возбуждение кипит. Буквально. Мне кажется, я слышу его шипение в своих ушах.

Всё внутри закручено в тугой, раскалённый узел, который с каждым касанием затягивается туже. Самир быстро доводит меня до предела.

Низ живота сводит от предчувствия, внутренние мышцы судорожно сжимаются, уже не контролируя процесс.

Желание рвёт изнутри тонкую плёнку терпения, стыда, осознанности. Всё внутри пульсирует одним сплошным, горячим, невыносимым ритмом.

Ладонь Самира скользит между наших тел, и большой палец снова находит мой клитор.

Но теперь он не ласкает. Он давит. Твёрдо, ритмично, в такт своим толчкам.

Я изнываю от желания. От того, как мне хорошо. Возбуждение переполняет, переливается через край, выливаясь в слёзы, которые сами катятся по щекам.

Стул издаёт последний скрип. Что-то хрустит, ножка подламывается, но я уже ничего не соображаю.

Мир накреняется, и мы начинаем падать, но железные тиски Самира сжимают меня.

Одна его ладонь обхватывает ягодицы, удерживая меня на весу, другая с размаху упирается ладонью в край стола.

Барс не останавливается ни на секунду. Его лицо искажено оскалом удовольствия. Желания. Жажды.

Ощущения становятся сюрреалистичными. Отсутствие твёрдой опоры под спиной, только его рука и стол, заставляет полностью довериться Самиру.

Каждый мускул в его теле напряжён до предела, и я чувствую эту стальную мощь под собой, внутри себя.

Страх падения смешивается с диким возбуждением и превращается во что-то третье – в слепое, безоговорочное доверие и восторг.

И всё внутри меня закипает, доходит до предела. Это уже не спираль — это шар плазмы, раскалённый добела, готовый разорвать меня изнутри.

Самир толкается с короткими, хриплыми выдохами. Мои стоны превращаются в прерывистые всхлипы, тело выгибается в немой мольбе, ноги судорожно сжимают его торс.

Наши поцелуи больше похожи на столкновение – мы кусаем друг другу губы, языки сплетаются в отчаянной борьбе.

Я дохожу до грани. Не приближаюсь – срываюсь с неё. Всё внутри, что уже несколько минут пульсирует в бешеном ритме, взрывается.

Это не плавное нарастание. Это коллапс. Система даёт сбой от перегрузки. И я кончаю.

Всё сознание перекрывает ослепительной белизной. Звёзды, искры, молнии – всё смешивается в калейдоскопе невыносимого, божественного наслаждения.

В этом вакууме удовольствия я чувствую, как Самир срывается. Его движения становятся хаотичными, рваными.

Мужчина издаёт низкий, гортанный рык. Он толкается в последний раз, глубоко, до боли, и замирает.

И я чувствую, как мужчина кончает. Каждая пульсация его члена отзывается во мне новым слабым сжатием, как эхо. Это финальный аккорд.

Я прижимаюсь лбом к его потной шее, и по щеке скатывается слеза – от переизбытка, от опустошения, от какой-то странной, непонятной…

Любви.

Я прихожу в себя медленно. Перед глазами всё плывёт – свет распадается на пятна, тени двоятся, воздух кажется густым.

Тело тяжёлое. Ноги ватные. Кожа чувствительная до невозможности – любое движение отдаётся мягкой дрожью.

Я моргаю, пытаясь сфокусироваться, и только тогда понимаю, что Самир всё ещё держит меня на руках.

А потом медленно опускает меня на ноги. Ступни касаются пола, и я чуть пошатываюсь, инстинктивно цепляясь за его плечи.

– Порядок, пташка? – хрипло уточняет он.

– Да? – киваю, сама не до конца уверенная. – Да. Я просто… Мы стул сломали.

Щёки начинают пылать. Мне вдруг становится неловко, будто нас застукали. Хотя здесь никого нет.

– Хуйня, – бросает мужчина. – Ёбаные жмоты всякую херню дешманскую покупают.

– Это железный стул, Самир!

– Для той, кто кончил дважды, ты слишком энергичная. Я не дорабатываю?

Меня обдаёт жаром. Смущение накрывает мгновенно – до кончиков пальцев. Хочется провалиться сквозь пол, и одновременно…

Нет. Совсем не хочется. Я настолько соскучилась по мужчине, что готова терпеть и его пошлости, и ужасный характер.

– Самир! – выдыхаю, зажмуриваясь. – Ты невозможный.

Я смущённо отворачиваюсь, будто это может меня спасти. Как будто если я не буду на него смотреть, то всё это – исчезнет, рассыплется, окажется сном.

Пальцы дрожат, когда я натягиваю блузку, поспешно, неловко. Ткань цепляется за кожу, будто издевается.

Я расправляю её слишком тщательно, лишь бы занять руки, лишь бы не думать.

Меня буквально тянет провалиться под землю, когда я натягиваю трусики, одёргиваю юбку.

Я сжимаю бёдра, слишком резко осознавая, насколько между ног влажно. Слишком.

Я слышу щелчок за спиной. А следом тянется запах табака. Я оборачиваюсь на Самира.

Он курит, облокотившись на стол. Даже удосужился футболку надеть. Просто стоит так, будто это самое естественное состояние. Хоть брюки застегнул – и на том спасибо.

Мышцы на плечах и груди всё ещё напряжены. Самир держит сигарету двумя пальцами, выдыхает дым в сторону, и в этой позе есть что-то пугающе спокойное. Хищное. Контролируемое.

Я замираю. Внутри снова тянет, щекочет, вспыхивает. Глаза сами скользят по его телу, и мне приходится усилием воли оторваться, потому что иначе…

Иначе я снова забуду, как дышать.

– Глазеешь, пташка, – цокает Самир. – Или на ещё один оргазм напрашиваешься?

– Нет! – я вскрикиваю слишком резко. – Я не… Я вообще не за этим сюда приехала!

– Уверена? Чисто чтобы поздороваться Самойлова задействовала? Я так понимаю, ему дохера чего надо было сделать, чтобы привести тебя сюда. Как договорилась, а?

– Самир… Ты же не ревнуешь?

Слова вылетают сами. И в тот же миг я ужасаюсь им.

Это звучит абсурдно. Почти смешно. Такой, как Барс, не ревнует. Такие берут, пользуются, уходят. У них нет времени на глупости вроде чувств.

И всё же… Внутри что-то дрожит. От слепой, испуганной надежды.

Потому что, если Самир ревнует – значит, ему не всё равно. Значит, я не просто удобное тело и удачное совпадение обстоятельств.

От этой мысли становится тепло. Господи, какая глупость.

Я знаю, что нравлюсь ему. Это очевидно. Он не скрывает. Я знаю, что он хочет меня.

Но… Я не уверена, что этого достаточно.

Что это не просто развлечение. Не очередная история, которая закончится, как только ему надоест или станет неудобной.

Я понимаю, что у Самира был даже не десяток девушек. Уверенных, красивых, раскованных. Тех, кто не теряется, не краснеет, не задаётся лишними вопросами.

И на их фоне я – кто? Я не понимаю, чего мужчина хочет со мной. И что вообще сейчас происходит.

Всё слишком новое. Слишком зыбкое. Я стою на тонком льду и боюсь сделать шаг – потому что могу провалиться.

Сердце бьётся быстро, в груди тесно, мысли путаются. Я смотрю на Барса и чувствую одновременно надежду и страх.

Мне хочется верить, что это больше, чем просто желание. Но я боюсь спросить.

– Хуйню не неси, – скалится Самир, затягиваясь. – Я не ревную.

– Ладно, – я поджимаю губы. – Как скажешь. То есть… Ты совсем не будешь против, если я с Самойловым продолжу общение?

Самир напрягается мгновенно. Будто кто-то щёлкнул выключателем. Плечи становятся шире, спина выпрямляется, челюсть сжимается.

Взгляд, секунду назад расслабленный, темнеет, тяжелеет, становится острым, хищным.

Передо мной больше не ленивый мужчина с сигаретой. Передо мной – дикое животное, которое только что почуяло угрозу.

Я прикусываю губу. И, чёрт возьми, улыбаюсь. Потому что это невозможно не заметить.

Потому что, если Самир так реагирует, значит – я не пустое место. И это заставляет счастье распускать бутоны в моей груди.

Но вместе с этим в груди тянет. Неприятно. Тревожно. Потому что я понимаю, что так дальше продолжаться не может.

Я ведь сказала Самиру правду. Я действительно приехала сюда ради секса. Есть кое-что ещё, что мне нужно сделать.

Я готовилась, планировала. Подбирала слова. Я была уверена, что могу это сделать.

Но сейчас… Мне не по себе.

– Мне нужно кое-что сказать, – от нервов я заламываю пальцы. – Точнее… Поговорить с тобой. Потому что…

Мой голос дрожит. Всё внутри стягивает от тревоги, голосовые связки перехватывает.

Я поднимаю взгляд на мужчину и заставляю себя договорить:

– Самир, я больше не приеду.

Я признаюсь, и тут же сжимаюсь. Знаю, что всё будет плохо. Что грянет гром, разорвётся тишина, и этот хрупкий, только что сотканный из поцелуев и стонов, мир рухнет.

Мне уже плохо. От одних только этих слов, что повисли в воздухе, липкие и горькие. Они обжигают губы.

Всё внутри подрагивает. Мелкой, частой дрожью, которую не остановить.

Самир вскидывается всем телом, отрываясь от стола. Зрачки сужаются до булавочных головок, превращая глаза в две щели, полные черноты и дикого гнева.

Его лицо, секунду назад расслабленное, каменеет. Все мышцы натягиваются, проступая под кожей чёткими, жёсткими линиями.

Исчезает даже намёк на ухмылку. Всё, что остаётся на его лице – это чистая, неразбавленная ярость.

Кровь стучит в висках. Темнеет по краям зрения. Страх обволакивает позвоночник.

– Повтори, – цедит Тарнаев. – Потому что у меня в ушах звенит. Кажется, что ты какую-то хуйню ляпнула.

– Самир… – я обнимаю себя за плечи. – Я просто… Я не… Это не хуйня, ладно?

Я зажмуриваюсь на секунду, собирая в кулак все остатки смелости, которые ещё не сгорели в пламени его ярости.

Внутри всё переворачивается, желудок сжимается в тугой, болезненный узел. Но я заставляю себя открыть глаза. Встретить его взгляд.

Утонуть в этой бушующей, чёрной буре.

– Я действительно не приеду больше.

Я отступаю на шаг. Спиной упираюсь в холодную, шершавую стену. Бетон холодит кожу даже сквозь ткань.

Я знаю, что Самир не сделает мне больно. Не ударит. Не тронет. Я знаю это.

Но его злость… Боже, его злость – это отдельная стихия. Она всей своей чудовищной тяжестью обрушивается на плечи, заставляя сутулиться.

Каждый новый взгляд мужчины это удар плети. Острые, жгучие щелчки, от которых всё внутри дёргается и сжимается.

От ярости мужчины зудит под кожей, будто меня посыпали крапивой. Я чувствую её на языке – горький, металлический привкус страха и вины.

– Я вроде тебя поймал, – чеканит мужчина. – И ты не должна была головой ебнуться. Но, походу…

– Прекрати! – вырывается у меня. – Не иронизируй и не оскорбляй меня, ладно? Это надо просто обсудить. И…

Слова застревают. Трахея будто набита жжёной, колючей бумагой.

Слова, которые я репетировала, которые казались такими правильными и обоснованными, рассыпаются в прах под взглядом Барса.

Это невыносимо тяжело. Реакция Самира ранит. Один только вид этого оскала, этой каменной напряжённости во всём его существе…

Сердце сжимается тупой, ноющей болью, и внутри поднимается жгучее, глупое, предательское желание – взять слова назад.

Барс буквально вибрирует от злости. Каждая мышца на нём, каждая жила, каждый сухожильный шнур – всё натянуто до предела, наполнено концентрированной силой и гневом.

Желваки на его скулах играют. Ноздри слегка раздуваются с каждым тяжёлым, контролируемым выдохом.

Мне не по себе. Тревога бьёт по нервам, оседая в каждой клеточки. Становится физически плохо.

А после… Злость мужчины словно растворяется. Он ухмыляется с тихим смешком. На его лице появляется лишь нотка какого-то презрения и раздражения.

– А втирала мне, что особенная, – уголок его губ дёргается. – Угрожала, что хуй меня оставишь.

– Ох, боже. Самир! Я не…

Я мотаю головой, делаю несколько неуверенных шагов к нему. Лёд в животе сменяется новой волной – горячей, панической.

Я вспоминаю историю Самира. Как с ним обращались, как постоянно предавали и бросали.

Он был маленьким, ненужным никому мальчишкой. Потом он вырос, стал силой, стал стеной.

Но эта старая боль, это знание, что все, кто подходит близко, в конце концов, поворачиваются спиной… Оно осталось. Сидит глубоко.

И Самир… Он сейчас думает, что я так же его бросаю. Что я вру, как все. Что все эти дни, все эти безумные, жаркие, хрупкие моменты ничего для меня не значили.

В глазах резко печёт, но слёзы не текут – они замирают где-то внутри, образуя тяжёлый, солёный ком в горле.

Я не думаю. Двигаюсь на автопилоте, на каком-то отчаянном, животном порыве.

Несколько быстрых шагов – и я перед мужчиной. Поднимаюсь на носочки. Ладони прижимаются к его щекам.

Мне так больно и страшно. Больно от его молчаливого обвинения, страшно от того, что он всё не так понял.

Разве он не видит? Не видит, как мне плохо? Как от каждой произнесённой мною фразы у меня внутри всё рвётся и кровоточит?

– Отъебись, пташка, – цедит он. – Или я сам отодвину.

– Не отодвинешь, – я мотаю головой. – Потому что не будешь мне больно делать. И я тебе не буду!

– Дохуя на себя берёшь. Ты не в состоянии мне сделать больно. Ты просто…

– Самир Тарнаев! Замолчи! И не говори ничего, что меня обидит сейчас. Иначе… Я… Снова что-то взорву! Придумаю как!

Напряжение внутри меня достигает пика. Мне страшно от того, какие болезненные слова может сказать Самир.

Как вновь сделает больно, уничтожит, оттолкнёт.

Я этого не переживу. Я слишком ранима. Слишком открыта. И я… Я слишком люблю его.

– Пожалуйста, – я тянусь ещё ближе, почти не чувствуя опоры под ногами. – Самир, я прошу тебя. Просто поговори со мной прямо, ладно?

– Прямо, блядь? – он скалится, и моя подушечка касается холодного, неподвижного уголка его губ. – Тебе не понравится то, что я скажу прямо.

– Ну тогда меня послушай!

Во мне всё бурлит. Я готовилась к этому. Долгие, бесконечные дни, пока он был за решёткой, а я – в своей старой жизни, которая уже не казалась своей.

Я прокручивала этот разговор в голове тысячу раз. Подбирала слова. Глотала слёзы. Не спала ночами.

Я думала, что готова. Что продумала всё. Но сейчас, под этим тяжёлым, недоверчивым взглядом, вся моя подготовка рассыпается в прах.

Но я так больше не могу.

– Самир, я не хочу ничего заканчивать, – шепчу я. – Я не хочу тебя терять. Ты… Ты невероятно важен для меня.

– Раздвоение личности пошло, пташка? – зло цедит он. – Разную хуйню толкаешь мне.

– Нет. Одинаковую. Я… Пожалуйста, только не рычи сейчас, ладно? Я собираюсь признаться в том, что люблю тебя. И для меня важно, чтобы ты не разбил в этот момент моё сердце.

Признание выходит рвано. Это так чертовски страшно. Страшнее, чем стоять в темноте под его взглядом в первый раз.

Потому что сейчас я вручаю ему не тело. Я вручаю ему самую хрупкую, самую глупую, самую незащищённую часть себя.

То самое место под рёбрами, где теперь живёт его имя, его запах, его смех и его злость.

Я протягиваю хрупкое сердце грубому бандиту.

Я смотрю на него, и тревога пульсирует у меня в висках тяжёлым, глухим гулом.

Я чувствую, как подёргиваются его желваки под моей ладонью. А потом… Потом это движение замедляется. Стихает.

Напряжение, которым был налит каждый мускул его тела, начинает таять. Я чувствую это своими пальцами.

– Ну? – он усмехается мягче. – Давай.

– Что? – я хлопаю ресницами, совершенно теряясь.

Мой мозг, который только что работал на пределе, анализируя каждую его микродвижение на предмет угрозы, сейчас даёт сбой.

Давай? Что давай?

«Давай проваливай отсюда к чёртовой матери»?

«Давай заканчивай этот дурацкий спектакль»?

Или… Нет, не может быть. Он не настолько… Прямой. Хотя, стоп. Это же Самир. Он всегда предельно прям.

«Давай мне, раз любишь»?

Боже, я снова всё испортила. Я начала не с того конца. Надо было сначала объяснить про всё остальное, а признание оставить на сладкое, как вишенку на торте.

– В любви признавайся давай, раз решила об этом базарить, – усмехается Самир.

– Так я уже призналась, – тяну я, всё ещё чувствуя себя полной дурой.

– Ты сказала, что признаться собираешься. А признания не было. Вперёд, пташка. Давай, вываливай свои чувства.

И когда он смотрит на меня вот так – с этим внезапно вспыхнувшим интересом, с огоньком в глубине глаз, который вытеснил ледяную пустоту, – становится легче.

Страх отступает, оставляя после себя дрожащую, но живую надежду и эту дурацкую, смущающую необходимость – говорить.

Говорить правду, которую я так тщательно прятала даже от себя.

Я облизываю пересохшие губы, обнимаю мужчину за шею. Руки скользят за его голову, пальцы впиваются в короткие, жёсткие волосы на затылке.

В груди распускается что-то тёплое и колючее одновременно, как цветок кактуса. Страшно. Очень страшно. Но и пьяняще от волнения.

– Я тебя люблю, – шепчу я прямо в его губы. – Оказывается, очень. И я не хочу с тобой расходиться. Я бы… Я была бы рада быть с тобой проводить всё время.

– Ну и заебись.

Его руки, мощные и быстрые, смыкаются на моей талии. Я вскрикиваю от неожиданности, когда Самир легко поднимает меня, отрывает от пола.

Через мгновение я снова сижу на холодной, жёсткой поверхности того же железного стола.

Самир резко наклоняется ко мне, его лицо приближается, губы целятся в мои.

Но я упираюсь ладошкой в его торс, не давая завершить манёвр.

– Стой, – я рвано выдыхаю, отворачиваясь от его губ. – Самир, мы не договорили. То, что я тебя люблю, ничего не меняет. Я не… Разве ты не… Ты чувствуешь что-то ко мне?

Самир отстраняется. И моё сердце работает на износ, как загнанный механизм. Долбит по рёбрам глухими, тяжёлыми ударами.

Что он ответит? Что он чувствует? Мне нужно знать.

От этой тишины, от этой паузы, сердце рвётся на части. Кажется, если Самир сейчас скажет «нет» или просто рассмеётся, сердце просто остановится.

Замрёт и треснет.

Барс упирается ладонями по бокам от моих бёдер, снова наклоняясь. Заключает меня в клетку из своих рук и тела.

– Предположим, – скалится он.

– Это не ответ! – я вспыхиваю, и боль в груди на секунду сменяется всплеском возмущения. – Я ожидала…

– Свою мысль развивай, пташка. Как, бля, вяжется любовь и нежелание приезжать ко мне.

– Не к тебе! Сюда. В это место. Самир, я так не могу больше. Это тюрьма. Здесь мне не по себе. Каждый раз, когда я захожу сюда, меня тошнит. И все эти люди… Охранники… Они смотрят. Они не просто смотрят, Самир, они… Пропитывают тебя этим взглядом. Как будто я не человек, а экспонат. Каждый раз, когда мы рядом, мне кажется, что за нами подглядывают.

Я сглатываю плотный ком, который с каждым словом лишь разрастается. Невыносимо сложно это говорить.

Я словно отрываю куски души, когда выкладываю всю правду. Но я больше не могу иначе.

– Мне страшно, что кто-то снова тронет, – шепчу я. – И да, ты защитишь. Ты убьёшь. Но это не нормально! Я не хочу, чтобы за право быть со мной, тебе приходилось кого-то почти убивать! Я не хочу этих свиданий с оглядкой на камеры, с участием Самойлова, который смотрит на нас, как на цирк!

Я рвано дышу, задыхаюсь. Воздух, кажется, заканчивается. Голова тяжелеет, в висках стучит.

Я опускаю голову, не в силах больше смотреть на мужчину. Страшно. Невыносимо страшно увидеть его реакцию.

Увидеть раздражение, злость, презрение к моей «слабости». Ведь он же здесь живёт. Для него это – дом, владения, зона контроля.

А для меня – кошмар, в котором единственный свет – это он.

– Я не смогу так, – я мотаю головой, и слезинка срывается с ресниц, оставляя на щеке мокрый, горячий след. – Самир, не смогу. Всю жизнь ездить в такие места. Видеть тебя только благодаря каким-то изощрениям.

Мысль о вечности таких свиданий, в этой серой, пахнущей тюрьмой клетке, сжимает горло тисками.

Это не жизнь. Это каторга для двоих.

И моя любовь – недостаточно прочный фундамент, чтобы выстроить на нём дом из решёток и унижений.

– Временная хуйня, – отрезает мужчина. – Дальше всё наладится.

– Наладится? Как? Ты ведь в любом случае будешь нарушать закон. Я буду! А я… Господи. Когда я писала на тебя заявление – я была другой. Совершенно другой, Самир. Я верила в то, что есть правила. Есть закон. Что он – как большая, надёжная стена, которая защищает маленьких и слабых от больших и сильных.

Кто я теперь? Та девушка, которая верила в справедливость, умерла в тот день, когда Булат похитил меня.

А кто родился вместо неё? Девушка, которая ворует минуты счастья в тюремной камере, которая целует бандита и шепчет ему о любви, пока его друзья-хакеры глушат камеры?

Которая боится не закона, а того, что её отнимут у этого бандита?

Мне это не нравится. Эта новая версия меня. Она сильнее, да. Смелее. Раскрытее в своей дикой, животной страсти.

Но она же грязнее. Она ходит по краю, по самой кромке, где стирается грань между «вынуждена» и «сама захотела».

– Я боюсь, – выдыхаю я. – Боюсь, что чтобы быть с тобой… Мне придётся стать совсем другой Эвелиной.

Я замолкаю, опустошённая. Вся моя душа, все мои страхи и противоречия – выложены перед ним.

Это хуже, чем признание в любви. Это признание в том, что я потерялась. И не знаю, хочу ли найти дорогу назад, если она ведёт прочь от него.

Но я больше не могу закрывать глаза на то, что происходит. Не могу знать, что каждый мой визит к нему – это пазл из нарушений, взяток и риска.

– Блядь, – тянет Самир после долгой паузы.

Подушечки его пальцев мягко давят мне под подбородок. Приподнимают мою голову, заставляя оторваться от созерцания моих собственных дрожащих колен и встретить его взгляд.

– Услышал, – кивает мужчина. – Доводы хуёвые и слабые…

– Барс!

– Но я их услышал и понял. Окей. Пару месяцев сможешь ещё потерпеть? Приглушишь свой моральный компас?

– Па… Пару месяцев?

Самир смотрит на моё растерянное лицо, и уголок его губ дёргается. Не в ухмылке. В чём-то другом.

В чём-то, что отдалённо напоминает… Обещание?

– Я скоро по УДО откинусь, пташка, – говорит он. – Таскаться ко мне не придётся. Будешь меня в нашей хате изводить.

Мир вокруг перестаёт существовать после слов Барса. Не просто замирает – он взрывается.

Тысячью разноцветных осколков, искрами, фейерверками, которые разлетаются в разные стороны, оставляя после себя только пустоту и оглушительную, звенящую тишину.

Жар ударяет в грудь. Растекается по венам, заполняет каждую клеточку тела, выжигая остатки страха, тревоги.

Всё внутри плавится, становится текучим, податливым, невероятно живым.

Мои губы сами собой разъезжаются в глупой улыбке. Словно из меня вынули все кости, и я превратилась в тёплый, податливый воск, который только и может, что таять под его словами.

«В нашей квартире». Это не просто квартира. Это… Будущее. Наше будущее. Обещание Самира, что у нас всё серьёзно.

Я начинаю ёрзать на холодном железном столе. Нога, обтянутая чулком, трётся о его бедро.

Голова кружится. Я буквально чувствую это вращение – медленное, пьянящее, как после хорошего вина.

– По УДО? – переспрашиваю я, и голос звучит хрипло, счастливо, недоверчиво. – Ты уверен, что всё будет? Если ты нарушишь что-то…

– Я ебать какой образцовый заключённый, – скалится Барс. – Ни одного замечания. Перевоспитался, бля.

Я качаю головой, усмехаясь. Образцовым Самира Тарнаева не назовёт даже его собственная мать, которую он, судя по рассказам, ненавидит.

Этот человек нарушает правила, как дышит. Он перекроил всю систему этой тюрьмы под себя, он водит за нос охрану.

Но в его голосе столько уверенности, столько этой звериной, непоколебимой веры в себя, что я понимаю: он сделает.

Он не обещает того, чего не сможет выполнить.

Ладони Самира сильнее сжимаются на моих бёдрах. Внизу живота отзывается томление – лёгкое, тягучее. Это не возбуждение в полную силу, а его предвестник, сладкая истома от осознания: он меня хочет.

И не просто сейчас, в этой камере. Он хочет меня везде. В своей жизни.

– Сомневаюсь, – цокаю я. – Но… Ты уверен? Обещаешь? Что не будет никаких проблем? Что ты сдержишься и выйдешь по УДО?

– Ясен хер, – кивает Барс. – Я не планирую здесь торчать. Дома дохуя поверхностей, на которых я тебя хочу разложить.

Стыд вспыхивает мгновенно, как спичка, брошенная в сухую траву. Щёки заливает густым, тяжёлым румянцем.

Жар сползает вниз, к груди, прячется под воротник разорванной блузки. Я сжимаю бёдра инстинктивно, и тут же чувствую, как пальцы мужчины вдавливаются ещё сильнее.

– Самир! – выдыхаю я, и это одновременно и возмущение, и мольба, и тихий, сдавленный смех. – Ты невыносимый. Я тут серьёзно, а ты…

Смущение сковывает горло, но внутри, под этим слоем краски и стыда, разгорается кое-что ещё.

Тёмное. Густое. Жадное.

Мысль о близости с Самиром больше не пугает. Она… Заводит. По-новому, глубоко, сладко.

Это уже не страх перед его напором. Это предвкушение. Желание, чтобы эти обещания стали реальностью.

– Пообещай мне, Самир, – прошу я хрипло. – Что ты не полезешь ещё в какой-то криминал. Что мне не придётся ждать тебя с другой отсидки.

– Слово даю, – кивает Самир. – Я скоро выйду, пташка. Сделаю всё, чтобы ты больше на свиданки в эту дыру не каталась.

И я верю.

Удивительно, как обернулась моя жизнь. Совсем недавно я боялась Барса. Ненавидела его.

А теперь… Теперь я сижу в его футболке на его диване в его – нашей – квартире. И отсчитываю дни.

Каждое утро я открываю глаза и первая мысль: сколько осталось?

Я скучаю. Невыносимо, сильно, до ломоты в груди. Это не просто тоска. Это боль, которая поселилась где-то под рёбрами и пульсирует в такт сердцу.

Я скучаю по его голосу – хриплому, вечно недовольному, но такому родному. По его рукам – тяжёлым, горячим, которые ложатся на мою талию и больше никуда не отпускают.

По его запаху – древесному, с нотками дыма и табака. По его глупым «пташкам» и злым «блядь».

Дышать иногда трудно, особенно вечерами, когда солнце садится и квартира погружается в невыносимо пустой полумрак.

Без Самира здесь слишком тихо. Слишком много пространства. Слишком много воздуха, который никто не разрезает своим присутствием.

Мой любимый мужчина сидит в тюрьме.

Это угнетает. Давит на плечи такой усталостью, которую не снять никаким сном.

Потому что я не могу ничего изменить. Я просто сижу здесь, в его квартире, и жду.

Но я не позволяю себе раскисать. Я стараюсь. Честно. Я отвлекаю себя мелочами. Покупаю безделушки в квартиру, обставляю её.

А ещё я с головой ухожу в учёбу. Я ныряю в конспекты, в переводы, в бесконечные таблицы неправильных глаголов и тонкости юридической терминологии – и не выныриваю часами.

Потому что стоит только поднять голову, вдохнуть поглубже, как в эту образовавшуюся тишину тут же врываются мысли.

А вдруг. Два маленьких слова. Две пули, которые каждый раз попадают точно в цель.

А вдруг Барс с кем-то подерётся? Я помню его в том подвале. Помню, как он срывается, как ярость заливает глаза, как кулак поднимается и падает снова, и снова, и снова.

Он обещал сдерживаться. Обещал ради УДО. Но что, если кто-то его спровоцирует?

А вдруг найдут у него телефон? А вдруг ещё что-то случится? А вдруг он просто… Устанет от меня?

Каждое «а вдруг» – это новая царапина на сердце. Их сотни. Тысячи. Они накладываются друг на друга, и к вечеру грудина болит так, что я готова умереть.

Но учёба помогает. Честно. Как наркоз. И это даже даёт плоды. Я занимаю третье место в рейтинге. Это невероятно!

Внутри разливается горячее, пузырчатое, как шампанское, счастье. Я горжусь собой. Не просто «молодец».

Мне очень хочется рассказать Самиру. Услышать похвалу. Разделить этот прекрасный момент с кем-то.

Мои шансы на стажировку растут!

Вот только Самир не звонит. Я бешено скучаю по нему. Тоска заполняет всё пространство внутри меня, вытесняя радость, надежду, тепло.

Мысль о том, что скоро всё закончится – единственное, что держит меня на плаву.

Скоро мне не нужен будет телефон, чтобы говорить с Самиром. Он выйдет. Он будет рядом.

Если бы я знала дату – точную, конкретную, выбитую в граните расписания – я бы сделала календарик.

Я бы зачёркивала каждый прожитый день жирной, решительной чертой, с наслаждением вдавливая стержень в бумагу. Я бы считала.

Я бы готовилась. Я бы украсила квартиру к его приезду, как к самому главному празднику в жизни – потому что так оно и есть.

Но у меня нет даты. У меня есть только надежда. Хрупкая, слепая, иррациональная.

И этого достаточно. Всё относительно хорошо. Пока среди ночи не раздаётся звонок:

– Эвелин, мне нужна твоя помощь.

Марго приезжает ко мне за полчаса. И эти тридцать минут – одни из самых длинных в моей жизни. Она отказывается рассказывать по телефону, что случилось. И мне остаётся лишь ждать.

Тело отказывается находиться в статичном положении дольше трёх секунд.

Всё внутри пульсирует от волнения. Что случилось? Что с Марго? Почему она не говорит?

В общем коридоре явно начинается суета. Звучат приглушённые голоса.

– Если не пропустишь меня… – раздаётся женский голос. – Я на тебя псов спущу. Ну? Чего смотрите? Фас!

Марго. Я узнаю её интонацию, этот характерный взвизг на окончаниях фраз, эту манеру ругаться.

Но какие псы, Марго? Ты зачем по пути дворняжек подобрала?

Я, не думая ни секунды, рывком распахиваю дверь. Готова защищать подругу и её собак от охраны.

Вот только…

Это не дворняжки. Это, блин, элитные бойцовские псы. Породистые, вышколенные, опасные.

За спиной Марго стоят два амбала.

– Эва, – выдыхает она, увидев меня. – Слава богу. Пусти, а то я сейчас реально их натравлю.

Я шарю взглядом по подруге, лихорадочно, панически, выискивая следы крови, ссадин, хотя бы намёк на то, что с ней случилось что-то ужасное.

Ничего. Пальто сияет безупречной белизной, волосы уложены в идеальный небрежный пучок, макияж безупречен.

Она выглядит так, будто только что сбежала с голливудской вечеринки, а не прорывалась сквозь толпу охраны в жилом комплексе.

И при этом ей абсолютно, демонстративно плевать на двух здоровенных амбалов за спиной.

– Не положено чужих в квартиру пускать, – выступает вперёд Ахмет.

– Не положено её одну оставлять, – скалится громила за спиной Марго.

– Ну, вы порешайте, кто главнее, – подруга подмигивает. – А мы пока поболтаем. Пока-пока!

Марго делает шаг вперёд. Ловко, почти неуловимо проскальзывает в проём, оттесняя меня плечом.

Я даже не успеваю среагировать – просто отступаю на шаг, впуская её в прихожую.

Дверь захлопывается перед самым носом охраны. Щелчок замка – и недовольный, глухой возглас с той стороны.

Ахмет, кажется, высказывает всё, что думает о нашей родословной и умственных способностях. Громила со шрамом что-то рявкает в ответ. Начинается перепалка.

А Марго поворачивается ко мне и радостно улыбается. У меня нет слов. Совсем. Я открываю рот – и закрываю.

– Я пришла с дарами, – подруга покачивает в руке бутылкой. – Надеюсь, у тебя есть закуска?

Она не ждёт ответа. Окидывает беглым взглядом прихожую, распахивает глаза ещё шире и делает шаг вглубь квартиры.

– Ой, без неё обойдёмся. Ого, у тебя хоромы! – голос звенит восхищением, абсолютно искренним. – Я думала, Барс живёт в какой-то берлоге с ободранными обоями, а тут…

– Марго… – я семеню за ней, как потерявшийся щенок. – Что происходит? Ты сказала, что у тебя проблемы!

– Нет. Я сказала, что мне нужна помощь.

Она ставит бутылку на кухонный островок – на идеально пустую столешницу, которую я всё никак не решусь захламить своими мелочами.

– Умоляю, поговори со мной, – просит подруга. – О чём угодно. Я просто… Мне нужно отвлечься.

Марго хозяйничает на кухне так, будто живёт здесь всю жизнь. Находит штопор за три секунды. Безошибочно, будто у неё встроенный радар на нужные вещи.

Она ловко срезает капсулу с горлышка, ввинчивает спираль в пробку. Марго разливает вино по бокалам.

– Отвлечься от чего? – я щурюсь. – Марго, ты практически пропала. Потом – сплошные тайны, загадки, эти амбалы за спиной. А теперь…

– Ну, я просто… – она прикрывает глаза. – Я немножко попала в ситуацию с бандитом.

– Что?!

Сердце проваливается в ледяную пустоту, и тут же взвивается в бешеном, паническом галопе.

Бандит. Ситуация. Марго.

Эти три слова не должны стоять рядом. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

– Кто? – мой голос дрожит от страха за подругу. – Кто тебя тронул? Марго, скажи мне. Я… Я Самиру скажу, он…

Я подлетаю к Марго, сжимаю её ладони. И чувствую, как они дрожат.

Мелкая, частая, неконтролируемая дрожь, которую невозможно подделать.

– Самиру? – подруга наклоняет голову набок. – А-а-а. Тому самому ужасному Барсу? Значит, ты его больше не боишься, а как защитника используешь?

– Ну… Не совсем так. У нас что-то происходит. Но он поможет мне, если я попрошу. Сделает, что нужно.

– Не нужно, Эв. Это… Скажем так. У меня с тем бандитом тоже кое-что происходит.

– Какой бандит? Откуда? Марго, ты… Как? Когда? Почему я ничего не знаю?

Вопросы вылетают очередью, беспорядочно, бестолково. Я не могу их контролировать – они сами рвутся наружу, перебивая друг друга. Я в шоке.

Подруга разливает вино по бокалам. Её руки больше не дрожат – движения плавные, уверенные, отточенные.

А единственное, на что способна я – найти сырную нарезку в холодильнике.

Мы устраиваемся за барной стойкой. Внутри меня всё бурлит.

Это не просто любопытство. Это настоящий, физический зуд под кожей, желание схватить подругу за плечи и трясти, пока все тайны не высыпятся наружу.

Сердце колотится где-то в горле, в висках пульсирует кровь. Я буквально чувствую, как вопросы распирают грудную клетку изнутри, требуя выхода.

Марго – и бандит.

Марго, которая всех бандитов распугает и на место поставит…

– Рассказывай, – выдыхаю я. – Всё. С самого начала. И не смей ничего утаивать.

– Помнишь, я пошла в суд? – Марго отставляет бокал и смотрит на меня в упор. – Перевести заседание. Там заключённый… Ну, ты понимаешь. Пошлил. И угрожал. Всякое говорил. Ну и…

– И что?! Что случилось?

– Ну, сначала он похитил меня. А потом… Я немножко подерзила ему. Сказала, что у него проблемы с коммуникацией и ему нужен хороший психотерапевт. И что похищение людей – это неспособность справляться с собственной агрессией здоровыми способами.

Я замираю. Потому что представить эту картину невозможно, но она стоит перед глазами, как в кино.

– И знаешь, – она усмехается, и в этой усмешке появляется что-то новое, что-то, чего я раньше не видела. – Кариму это зашло. И всё так закрутилось, что теперь…

– Что?!

– Что теперь я официально заявляю – бандиты те ещё наглые ублюдки! И нам с тобой нужен выходной от них. Пусть они рычат в другом месте, а мы с тобой будем развлекаться.

– Марго…

– Никаких отказов! У меня уже есть план. Заставим этот город бояться нас.

Каким-то невероятным образом у меня получается сдержать Марго в пределах квартиры.

Это стоит мне титанических усилий и двух бокалов вина, которые я пододвигаю ей один за другим, как успокоительное.

Мне тоже хочется развлечься. Отправиться куда-то, поддаться моменту. Отвлечься.

Но я не могу. Не могу позволить себе эту слабость. Потому что внутри живёт страх.

Я боюсь последствий. Не для себя – для Самира. Эта мысль въелась в подкорку, стала рефлексом.

Каждое моё действие, каждое решение, каждый шаг я теперь пропускаю через фильтр: «А как это отразится на нём?».

Если я влипну в неприятности – он узнает. И он сорвётся. Он бросит всё и кинется меня спасать. Будет вытаскивать, угрожать, ломать кости, жечь мосты.

А потом – никакого УДО. Потом – новая отсидка, новый срок, новые годы ожидания.

Я не вынесу. Если этот ад затянется хоть на один лишний день, я просто рассыплюсь.

Каждая минута без него – уже пытка. А если их станут годы… Нет. Я не могу. Я не позволю себе стать причиной его срыва.

Поэтому – вечеринка дома.

– Ну и чего ты загрустила? – вздыхает Марго, заметив моё лицо. – Я надеялась на отрыв. Но если нужно провести интервенцию…

– Не нужно! – я вспыхиваю. – У меня всё хорошо.

– Хорошо с тем ужасным зэком? Когда мы придумывали миллионы способов, как сбежать от него?

Стыд заливает. Я чувствую, как кожа на лице натягивается и горит. Я хотела сбежать. Я мечтала об этом. Я ненавидела Барса каждой клеткой своего существа.

А теперь…

Теперь я сижу в его футболке, в его квартире, и жду его возвращения как манны небесной.

Теперь я готова пожертвовать любой вечеринкой, любым отрывом, лишь бы не навредить ему. Теперь имя «Барс» – не проклятие, а мантра.

Как я докатилась до этого? Как тот ужас, тот страх, та ненависть превратились в эту всепоглощающую, болезненную, сладкую зависимость?

Мне стыдно. Даже не перед Марго, а перед собой. Перед той Эвой, которая дрожала в углу камеры и мечтала о свободе.

Но та Эва не знала, как он умеет смотреть. Не знала, как его пальцы могут быть нежными.

Не знала, как хрипло звучит его «пташка», когда он действительно счастлив.

– Вроде того, – стыдливо бормочу я, отпивая вино. – Он оказался не таким, как…

– Чушь, – фыркает подруга, пританцовывая рядом со мной. – Полная чушь! Все они такие! Точно такие, какими кажутся.

– Ты сама, как я поняла, связалась с бандитом и…

– Ну, я не строю иллюзии на его счёт, понимаешь? Карим, он…

Она замолкает, подбирая слова. Я вижу, как меняется её лицо – исчезает дурашливость, остаётся только эта задумчивая, почти уязвимая серьёзность.

– Он бывает суровым, – продолжает она тише. – Иногда просто невыносимым. Рычит, командует. А бывает… Жутко пошлым. Говорит такие вещи, от которых уши вянут и хочется провалиться сквозь землю. И при этом смотрит с таким огнём, что я сама готова загореться. И мне с ним хорошо. Понимаешь? Несмотря на всё. Я знаю, что он не сделает мне плохо. Он мне луну достанет, если я попрошу. Буквально.

Я слушаю, покачивая бокалом в руке. Вино плещется о стенки, отбрасывая янтарные блики на светлую столешницу.

В голове – странная, тягучая пустота. Слова Марго вплетаются в неё, как нити в невидимый гобелен.

Я слушаю – и узнаю. Узнаю это противоречие, эту дикую смесь грубости и нежности, эти «луну достану» в одном предложении и «заткнись и делай, как я сказал» в другом.

– Но… – Марго облокачивается локтями на столешницу, подаётся вперёд, сокращая расстояние между нами до нескольких сантиметров. – Я знаю, что он не будет просто плясать под мою дудку. Понимаешь?

– Что ты имеешь в виду?

– Например… Он чертовски помог моему брату, когда тот в очередное дерьмо вляпался. Но…

– Но? Что? Попросил что-то взамен? Неужели…

– Нет! Боже, нет. Он, наоборот, оскорбился, что я думаю о «плате». Но жёстко сказал, что Серёже больше не поможет. Никогда. И я знаю это. Знаю, как бы плохо всё ни повернулось, как бы я ни просила – Серёже он не поможет. Потому что Карим помог однажды. И если брат снова наступит на те же грабли – это его выбор. Карим не будет спасать того, кто не хочет спасаться сам.

Она замолкает. В тишине слышно только наше дыхание и далёкий шум просыпающегося города за окном.

Я задумываюсь о том, что если бы Самир мне отказал в чём-то… Если бы это было так важно для меня, а он отвернулся…

Это бы разбило меня. В мельчайшую, серую, невесомую пыль, которую развеет первым же ветром.

Потому что вся моя вселенная сейчас держится на нём. На его обещаниях. На его «жди».

Я вцепляюсь в пустой бокал так, что костяшки белеют. Стекло жалобно поскрипывает, готовое треснуть.

– Разве тебя это не расстраивает? – я добиваю бокал до дна, надеясь, что алкоголь притупит эту остроту. Не притупляет. – Если бы Самир не выполнил мою просьбу…

Марго молча покачивает бокалом в руке, раздумывая над ответом. Смотрит на меня легко и нежно.

Я понимаю её ответ раньше, чем подруга успевает его сформулировать.

Это не жестокость – отказать в повторной помощи. Это принцип. Кодекс, по которому живут эти люди.

Самир такой же. Я вдруг вижу это с пугающей ясностью. Он будет рвать глотки за меня, землю грызть, из тюрьмы выйдет раньше срока, потому что пообещал.

Он даст мне всё – защиту, дом, себя. Но если я однажды решу, что мне это не нужно, если я повернусь и уйду – он не станет бежать за мной.

Не будет умолять. Просто закроет дверь и сделает вид, что меня никогда не существовало.

И от этого понимания внутри становится и страшно, и холодно. И жутко, что если я где-то ошибусь…

Если в порыве эмоций сделаю что-то не то… Захочу уйти, как в кино, чтобы я сбежала, а меня поймали…

Самир этого не сделает.

– Нет, я в порядке, – Марго качает головой. – Потому что Карим не обязан. В этом и суть. Я не обязана ему ничем. Он – мне. Но при этом мы хотим делать жизнь друг друга лучше. Не потому, что должны. А потому что хотим.

– Хм… Но…

– И я его невозможно люблю. Как и он меня. Но это не значит, что он должен меняться ради меня. Быть другим. Нарушать собственные принципы.

– Разве?

Я теряюсь. Потому что это не то, что я привыкла слышать от Марго. Но она права ведь.

Я всё это время ждала от Самира, что он будет другим. Что приспособится. Что перестанет рычать, станет мягче, удобнее.

Что впишется в мою картинку идеального мира, где всё по правилам, по закону, по справедливости.

– В этом суть, зайка, – подмигивает Марго. – Признать, что они не изменятся. И принять их такими. Тогда намного проще.

Слова подруги звучат правильно, логично, даже мудро. Но внутри меня всё восстаёт против этой «мудрости». Потому что это… Это не так!

Я вижу другое. Я вижу, как Самир меняется. Каждый день. Каждую минуту. Пусть медленно, пусть через «не хочу» и злые «блядь». Но меняется. Ради меня.

Это началось не сразу. Сначала был только зверь. Хищник, который смотрел на меня как на «подарок» от брата.

Он рычал, угрожал, ломал. И я боялась. До дрожи, до икоты, до ватных ног.

А потом… Потом он начал слушать.

Он сдерживает свою ярость. Того ублюдка в подвале он не добил. Потому что я попросила.

Он обещал не лезть в криминал. Ради меня. Он выходит по УДО. Ради меня.

Он называет квартиру «нашей». Впускает меня в своё пространство, в свою жизнь, в своё будущее.

Разве это не изменения? Разве зверь, который только и умел, что рычать и ломать, способен на такое?

А я? Я тоже меняюсь. И это, наверное, самое удивительное.

Та девочка, что дрожала в углу камеры в первую ночь, – она бы никогда не узнала себя нынешнюю.

Теперь я могу смотреть ему в глаза. Могу дерзить. Могу спорить. Могу – о боже, я до сих пор не могу в это поверить – ударить его лопаткой!

Мы меняемся. Оба. Не потому, что должны. А потому что хотим. Потому что друг без друга уже не можем.

Потому что эта дикая, невозможная, абсурдная любовь переплавляет нас заново, как в кузнечном горне. Выжигает лишнее, оставляет главное.

– Это высшая степень любви, – поясняет Марго. – Полюбить человека без розовых очков. Принять его настоящего. А не того мужчину, каким ты можешь его сделать.

Марго замолкает, задумчиво крутит в пальцах пустой бокал, потом вскидывает на меня глаза.

– О, а у тебя есть ещё вино?

– Нет, наверное… – я сползаю с высокого стула, ноги ищут опору на полу. – Я сейчас гляну… Ой.

Я встаю – и мир решает, что это отличный момент для проверки вестибулярного аппарата.

Пол под ногами плывёт мягкой, ленивой волной. Кухня слегка наклоняется влево, потом выравнивается, потом снова наклоняется, но уже вправо.

Я хватаюсь за столешницу, пальцы скользят по гладкому мрамору, и эта лёгкая потеря контроля почему-то вызывает не страх, а глупую, пьяную улыбку.

Два бокала. Всего два бокала вина за всю ночь. А меня уже покачивает.

Голова чуть кружится, но не тошнотворно, а как-то… Воздушно. Мысли плывут медленно, обволакивающе.

– О, – Марго начинает смеяться. – Кажется, вино больше не надо. Хотя я скажу этим перекачанным детям, что нам нужно ещё.

– Детям? – я хихикаю.

– Да они как дети! Даром что мордовороты со стажем. Постоянно надо манерам учить и объяснять, что бить всех подряд – нельзя. Непедагогично это. А ты пока включи музыку!

Она исчезает в прихожей. Я слышу, как щёлкает замок, как приоткрывается дверь, и сразу же – недовольный, глухой голос Ахмета.

Пока Марго ведёт переговоры, я на телефоне ищу любимый плейлист. Включаю его.

Из колонок льётся что-то лёгкое, ритмичное, с тёплым басом и женским вокалом.

Меня покачивает в такт музыке. Бёдра сами начинают двигаться, плечи расслабляются, голова откидывается назад.

Я закрываю глаза и просто – плыву. По волнам вина, усталости, облегчения.

Тревоги стираются. Острота уходит. Остаётся только это лёгкое, пьяное, счастливое ничегонеделание.

– О! – раздаётся возглас Марго. – А это что?

– Что?

Я распахиваю глаза и стараюсь словить равновесие. Меня обдаёт волной ледяной тревоги, когда я замечаю, что в руках подруги.

С неожиданной скоростью я оказываюсь рядом с подругой, выхватывая из её рук бумаги.

– Это стажировка? – Марго хмурится. – Ты получила…

– Это лишь заявка, – я качаю головой. – Так как я одна из лучших – мы рассылаем заявки сейчас.

– Ммм? Молодец! Это мы должны отпраздновать! А ты почему такая кислая?

– Потому что это ещё не точно. Не факт, что я выиграю. Это первое. Второе – я ещё не говорила Барсу.

– Почему?

Марго хмурится, а я обнимаю себя за плечи, словно в попытке защититься. Спрятаться от правды, которая зудит под рёбрами.

Потому что мне страшно. Я не уверена, когда будет УДО. Когда Самир выйдет на свободу.

А уезжать, пока он в тюрьме, это неправильно. Я не брошу его! Никогда!

Он отказывается от своих кровожадных порывов, я – рискую не получить стажировку.

Но разве не в этом суть отношений? Шаги друг другу навстречу. Компромиссы. Делать всё, чтобы отношения сохранились.

Просто не податься на стажировку легче, чем получить её и быть вынужденной отказаться.

По этому же принципу я не стала подаваться на программу обмена. Чтобы не было соблазна.

Господи, Самир рос в мире, где каждый от него отказывался. А я – не откажусь! Ни за что! Я всегда буду рядом с ним!

– Потому что он не связи, – вру я. – Давай не будем об этом сейчас. У нас ночь только для нас двоих.

– Именно!

Подруга сжимает мои ладони и дёргает в центр комнаты. Туда, где нет мебели, только пустой паркет, залитый утренним солнцем.

И мы начинаем кружиться. Мир срывается с якорей. Всё, что было твёрдым и незыблемым, вдруг становится текучим, податливым, плывущим.

Стены размазываются в золотистые полосы, потолок кружится где-то над головой, пол уходит из-под ног и возвращается снова.

Вино всё ещё бродит в крови, придавая движениям лишнюю амплитуду, делая их размашистыми и неконтролируемыми. Но это не страшно.

Это – кайф. Чистый, ничем не замутнённый кайф от того, что тело живёт своей жизнью, а разум просто плывёт следом, наблюдая, улыбаясь и не пытаясь рулить.

Мы держимся за руки. Мои пальцы переплетены с её. Мы кружимся, и перед глазами всё мелькает – золото стен, белое пятно потолка.

Марго, снова стены, снова потолок. Карусель, которую не хочется останавливать.

Внутри – полная, абсолютная пустота. Нет мыслей. Нет тревог. Нет этого вечного «а вдруг», которое грызёт изнутри день и ночь.

Я достигаю пика. Пика чистого, беспримесного счастья, когда внутри не остаётся места ни для чего, кроме света.

Всё тело вибрирует, гудит, поёт. Каждая клетка ликует, каждая мышца танцует свой собственный, отдельный танец.

Я чувствую, как губы растягиваются в улыбке до ушей. Этот момент – идеальный, бесконечный, мой.

– Интересные у тебя развлечения, – гремит мужской голос, перебивая музыку.

Я резко торможу. Ноги заплетаются, теряют ритм, теряют связь с полом. Марго выскальзывает из моих пальцев.

Мир совершает последний, дикий пируэт и решает, что хватит.

Я лечу на пол. Боль разливается по рукам. В глазах темнеет на секунду, потом взрывается искрами. Сердце ускоряет бег до немыслимых скоростей.

Я резко вскидываюсь. Взгляд мечется по комнате, ищет источник этого голоса.

На пороге комнаты стоит мужчина.

Человек, которого я совершенно не ожидала увидеть здесь сегодня.

Страх пронзает меня. Я упираюсь ладонями в пол, пальцы скользят по гладкому паркету, но я не чувствую этого.

Не чувствую ничего, кроме этого всепоглощающего, парализующего ужаса. Меня сковывает.

Я не могу оторвать взгляда от крупного мужчины в дверях. От оскала на его суровом лице.

Он огромен. Чёрное пальто сидит на нём, как вторая кожа, подчёркивая мощь, скрытую под тканью.

Лицо – высеченное из гранита, жёсткое, безжалостное. Тёмные глаза – две бездны, в которых нет ничего, кроме холодного, расчётливого интереса.

Мелкая, противная, неконтролируемая дрожь охватывает всё тело. Я вибрирую вся, как натянутая струна, которую вот-вот перережут.

Потому что этот мужчина пробуждает во мне старые, очень плохие воспоминания.

Булат. Старший брат Барса. Тот, кто похитил меня.

И то, что он сейчас здесь – здесь, в нашей с Самиром квартире, в моём убежище, в моей крепости – совсем не радует.

Это не может значить ничего хорошего. Что ему понадобилось? Зачем он приехал?!

Вряд ли он здесь ради того, чтобы устроить свиданку брату.

Зная всё об их взаимоотношениях… Зная, как Самир рассказывал о матери, о детстве, о том, что братья никогда не были близки…

Зная, что между ними нет той тёплой, родственной связи, которая должна быть…

Внезапный визит Булата пугает. До дрожи, до холодного пота на спине, до этой ледяной, пульсирующей боли в висках.

Я резко вскакиваю на ноги. Движение выходит рваным, неловким – колени подкашиваются, перед глазами всё ещё плывёт после падения и вина.

– Я развлекаюсь, как хочу, – произношу я с трудом. – Я… У меня гости.

– Удивительно уверенно чувствуешь себя в чужой квартире, – прищуривается Булат. – Не много ли на себя берёшь?

– Я не… Ну, это решать Самиру, а не тебе. Тем более что это наша квартира.

Я изо всех сил стараюсь казаться уверенной. Выпрямляю спину, вскидываю подбородок, сжимаю кулаки, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

Но это сложно. Невыносимо сложно.

Одно дело – быть смелой с Самиром. Там, за его грубостью и оскалом, я научилась видеть другое. Там я знаю, что за этим стоит.

А здесь… Здесь только холод. Только пустота. Только этот тяжёлый, немигающий взгляд, от которого по коже бегут мурашки.

Почему его охрана пропустила?!

– Булат, сука, – раздаётся вдруг далёкий, но такой родной, такой невероятный голос. – Когда я сказал нахер свалить – это было пожелание не в мою квартиру сходить.

– Перепутал, – спокойно усмехается Булат. – Бывает. Зато я тут кое-что интересное нашёл.

– Бухла там нет. Так что не шарю, что тебя ещё могло заинтересовать.

Последняя фраза звучит намного ближе. Шаги. Тяжёлые, уверенные, неумолимые. И через секунду в проёме двери, за спиной Булата, появляется Самир.

На нём тёмные джинсы и простая футболка, обтягивающая плечи. Лицо уставшее, но глаза… Глаза горят тем самым знакомым, диким огнём, от которого у меня внутри всё переворачивается.

Внутри всё взрывается. Радость – дикая, неконтролируемая, всепоглощающая – поднимается откуда-то из самых глубин, сметая на своём пути страх, панику, дрожь.

Облегчение накатывает волной, такой силы, что подкашиваются колени. Мне кажется, я сейчас рухну прямо здесь, на этом паркете, и разревусь, как маленькая девочка.

Тоска по нему, которую я так старательно глушила вином и танцами, обрушивается с новой, чудовищной силой.

Я скучала. Боже, как же я скучала. Каждую секунду этих бесконечных дней. Каждую минуту, когда ждала звонка.

Всё внутри пульсирует от счастья. Я не могу сдержаться.

– Самир!

Срывается с губ, и в этом одном слове – всё. Вся моя любовь, вся моя тоска, весь мой страх за него, вся моя безумная, невозможная радость.

Наплевав на всё, я просто срываюсь с места. Лечу к нему. Всё происходит за долю секунды.

Я врезаюсь в него всем телом, и в тот же миг его руки подхватывают меня. Самир легко, будто я пушинка, отрывает меня от пола, и мои ноги сами обхватывают его торс.

Я обнимаю его за шею. Прижимаюсь щекой к его щеке, к колючей, жёсткой щетине, которая царапает кожу, но эта лёгкая боль – самая приятная на свете.

Я вдыхаю аромат его парфюма жадно, полной грудью, пытаясь надышаться впрок, пытаясь заполнить им каждую клеточку, которая так долго пустовала.

Я трусь носом о его шею, щеку, край челюсти – лишь бы чувствовать, лишь бы не отпускать, лишь бы убедиться, что это правда.

Мне хорошо. Так хорошо, что словами не передать.

– Булат, – зовёт Самир. – Проваливай.

– Мы не договорили, – рычит Булат. – И то, что ты держишь дома эту девчонку… Это…

– В твоей оценке я не нуждаюсь. Раньше тебя особо не волновало, как я живу. Я предпочту, чтобы так было и дальше. Наши дела мы обсудим позже.

Я чувствую, как напрягаются его мышцы подо мной. Как сталью наливается спина, как сжимается челюсть рядом с моим виском.

Пауза. Тяжёлая, звенящая. Я не вижу лица Булата, но чувствую его взгляд – буравит спину, прожигает дыру.

– Думай, что делаешь, брат, – цедит Булат наконец. – Эта девка может стоить тебе дороже, чем ты думаешь.

Мои ноги сдавливают бока Самира, колени цепляются за талию, ступни переплетаются где-то у него за спиной.

Я жмусь к нему так сильно, будто хочу исчезнуть в нём, раствориться, стать частью его тела.

Я стараюсь не смотреть на Булата. Не хочу видеть его лицо, не хочу ловить его взгляд.

Только слышу ругательства и тяжёлые шаги, удаляющиеся к выходу. А потом – хлопок двери.

И невыносимое облегчение накрывает меня с головой.

Булат ушёл. Этот кошмар, это воплощение моего самого страшного воспоминания, просто развернулся и ушёл.

– Марго, – звучит голос Самира, и я напрягаюсь. Готовлюсь защищать подругу. – Я уверен, что Карим уже направился домой.

– О. Ой, – пищит Марго. – А ты как…

– Естественно, я всё знаю. Буду рад общей встрече, но явно не сейчас. Сейчас я плотно займусь только пташкой.

– Фи. Ты совсем нетактично выгоняешь меня.

– Я и не стараюсь быть тактичным. Хочу остаться здесь без посторонних людей.

И Марго смеётся. Звонко, легко, совсем не обиженно. Я поворачиваю голову и вижу, как она идёт к выходу.

В её походке – лёгкость, почти танцующая. В глазах – смешинки и какое-то тёплое понимание.

Я посылаю ей извиняющийся взгляд. Мне правда неловко – выгонять подругу вот так, после всей этой безумной ночи.

Но Марго лишь легко машет мне на прощание. Видно, что она совсем не обижается. Да и, кажется, сама бежит к своему бандиту, чтобы поскорее остаться с ним наедине.

Дверь за подругой хлопает. Звук гулкий, окончательный. И мы с Самиром остаёмся наедине.

– Ну, пташка, – тянет Самир. – Я жду яркого приветствия.

– Я уже! – вскрикиваю я возмущённо. – Я же… Я на тебя прыгнула, я…

– Этого недостаточно. Рекомендую придумать что-то лучшее.

И в его глазах загорается пламя голода и жажды.

* * *

– Не могу, бля, поверить, – бурчит Самир себе под нос, ковыряясь в холодильнике с таким видом, будто там засел личный враг.

Я сижу прямо на барной стойке, болтаю ногами в воздухе и наблюдаю за этим представлением. Честное слово, это лучше любого театра.

Когда я увидела этот голод в глазах мужчины – я всё поняла. Конечно. Что же ещё это могло значить?

Самир проголодался!

Он же только что из тюряги. Кормят ведь там ужасно. Конечно, организм требует нормальной еды!

Голодный мужчина – злой мужчина. Это закон природы.

Я вспоминаю наши первые дни. Каким букой был этот Барс! Рычал, скалился, метал взгляды-молнии.

А как я начала ему готовить – так сразу подобрел. Приручился, как дикий зверь, которого кормишь с руки.

Поэтому моим долгом было накормить Самира как порядочная женщина. Вот только вино чуть нарушило мою координацию…

В конце концов, Самир усадил меня на барную стойку, а сам занялся приготовлением яичницы.

Я хихикаю, прикрывая рот ладонью. Вино всё ещё тихонько бродит в крови, разливаясь приятной, лёгкой дурью.

– Так как ты вышел? – спрашиваю я, потягивая воду из стакана. – Снова какие-то схемы или…

– Вроде того, – Самир дёргает плечом. – Булату нужна была услуга. Он и нашёл варик «отпускного». В итоге он получил желаемое, а я – ночь с тобой.

– Булату? Я не… Не до конца понимаю. Вы же не особо общаетесь… Зачем ему к тебе обращаться?

– Потому что я лучший в своём деле, пташка. И Булат это знает. Ему нужно было решить вопрос с людьми, на которых у него рычагов нет. А у меня – есть. Он пришёл не потому, что мы братья. А потому, что я знал, как всё вырулить. И я взял свою плату. Это не братские отношения.

Я вижу, как замирает Самир. Он напряжён так, будто сейчас в бой пойдёт. Пальцы побелели на костяшках.

Очередное напоминание, что у Самира нет семьи. Только сделки и договорённости.

И в этой тишине, в этой каменной неподвижности – столько боли, что у меня сердце сжимается.

Я соскальзываю с барной стойки и направляюсь к Самиру. Прижимаюсь к нему, пытаясь обнять.

Попробуй обними такого бугая!

Но я всё равно обнимаю. Прижимаюсь щекой к его спине, максимально стараясь обхватить его торс руками.

Я чувствую, как бьётся его сердце – глубоко, ровно, сильно. Бух. Бух. Бух.

Я закрываю глаза и просто дышу. Вдыхаю его запах. Наполняюсь им.

– Пташка, – цедит Самир. – Если не хочешь быть выебанной прямо здесь…

– А если я не хочу, чтобы мои уши тут оскверняли? – я фыркаю. – Разве нельзя красивее слова подобрать?

– Красивее? Например? Оттраханной? Выдраной? Нагнутой? Чтобы я вштирил тебе?

– Самир!

– Могу ещё, пташка. У меня словарный запас богатый.

Я не знаю, куда деваться. Смущение накрывает с головой, топит, душит. Кажется, я сейчас просто испарюсь – останется только лужица на полу и этот невыносимый жар.

Кожа горит, по рукам разбегаются мурашки. Шар в груди пульсирует в такт словам мужчины, разгорается с каждой новой фразой.

– Ну хотя бы… – бубню я, упираясь лбом ему между лопаток. – Не знаю…Отлюбленной?

– Пташка, – рычит Самир предупреждением.

– Я не прошу признаваться мне в любви. Я понимаю, что для тебя это сложно. Ты будешь рычать, как раненый дикий зверь, и не признавать до последнего. Ладно.

– Ты сейчас дохера левых догадок строишь.

– Ммм, нет. Догадки я строю на сессии, когда совсем не готова. А тебя…Тебя, Самир, я знаю.

Мужчина резко оборачивается. Желваки на скулах ходят ходуном. Челюсть сжата так, что, кажется, зубы сейчас треснут.

Зато я знаю, что дарить ему на праздники! Поход к стоматологу – самое то!

Мне совсем не страшно. Какой бы гнев ни пылал в его глазах, я знаю: Самир никогда не причинит мне боли.

Я тянусь к нему. Поднимаюсь на носочки. Мои руки сами находят его шею. Обвивают, переплетаются пальцами на затылке.

Я чувствую под ладонями жар его кожи, короткие жёсткие волосы, которые колют пальцы.

– Нарываешься, – скалится Самир.

– Ни капли, – я прикусываю губу, и эта лёгкая боль отдаётся где-то глубоко внутри сладким спазмом. – Просто говорю то, что знаю.

– Тебе знания следует перепроверить. Ошибаешься.

– Разве?

Я провожу подушечками по его шее. Ловлю его реакцию. Мышцы под моими пальцами каменеют.

Секунду Барс стоит неподвижно. А потом… Я даже не успеваю понять, что происходит. Его руки смыкаются на мне, и я лечу.

Самир подхватывает меня под ягодицы, и я прижимаюсь к нему ещё плотнее.

– Обойдёшься без жрачки, – цедит он, и я чувствую вибрацию его голоса всем телом. – Потом поешь.

– Я? – я хмурюсь. – Я думала, ты голодный и…

– Голодный, пташка. И пора этот голод утолить.

Самир опускает меня на кровать. Спина встречает прохладное покрывало – и в ту же секунду горячие губы впиваются в меня.

Барс целует голодно. Жадно. Так, как целуют после долгой разлуки, когда слова уже не нужны, когда всё, что можно было сказать, сказано взглядами, а теперь – только языком. Буквально.

Его рот двигается на моём – требовательно, властно, без тени сомнения. Он не спрашивает разрешения.

Я плавлюсь. Его язык врывается в мой рот, и я даже не думаю сопротивляться.

Я ёрзаю под мужчиной. Само собой, инстинктивно. Хочется прижаться ближе, стать ещё теснее, уничтожить последние миллиметры, что разделяют наши тела.

Самир наваливается на меня всем телом. И это ощущение… Боже.

Я чувствую его вес. Каждый килограмм этих стальных мышц, этой мощи, этой силы.

Боже, как же я скучала. По его запаху. По этому терпкому, дымному, мужскому аромату, который въелся в подкорку, в память, в каждую клетку.

По его весу. По этому ощущению защищённости, когда сверху – гора, стена, нерушимая крепость, и никакая беда не пробьётся.

Когда ты маленькая, хрупкая, а он – огромный, сильный, и ни за что не даст тебя в обиду.

По его жёстким поцелуям. По этим губам, которые умеют быть такими разными – и нежными, и грубыми, и требовательными, и отчаянными.

Его губы двигаются по моим — то вдавливаясь, то чуть отстраняясь, то снова набрасываясь с новой силой.

– Пташка… – по этому обращению я скучала, наверное, больше всего.

Внутри начинает разгораться возбуждение. Разливается медленно, тягуче, как горячий мёд по остывшему тесту.

Между ног начинает пульсировать. Мягко, настойчиво, в такт сердцебиению.

Мои ноги сами находят его бёдра. Обхватывают, перекрещиваются на пояснице, притягивают ближе.

Мои руки зарываются в его короткие волосы, пальцы сжимаются на затылке, притягивая его лицо ещё ближе.

Самир рычит мне в рот. Этот звук – низкий, вибрирующий – отдаётся во мне тысячью искр.

Наши языки сплетаются, танцуют, борются, мирятся – и снова танцуют.

Его ладонь – горячая, чуть шершавая – скользит по моему животу, выше, к рёбрам. Касается каждого миллиметра, и там, где проходит, остаётся след из мурашек и огня.

Я выгибаюсь в его руках. Вжимаюсь в него всем телом. Хочу стать ещё ближе – невозможно, но я пытаюсь.

– Самир… – выдыхаю я в его губы.

– Что, пташка?

– Ещё.

Искры возбуждения пробегают по коже, когда руки Самира принимаются за дело.

Я даже не замечаю, как это происходит. Просто в какой-то миг между поцелуями я чувствую прохладный воздух комнаты на обнажённой груди – и понимаю, что Самир умудрился полностью меня раздеть.

И от этого – ни капли стыда. Только жар, пульсация где-то глубоко внутри и предвкушение.

Я настолько одурманена поцелуями Самира, что даже не успеваю испугаться своей наготы.

Его губы – вот что сейчас управляет миром. Они двигаются по моим с той же жадностью, с той же ненасытностью, что и минуту назад.

Только теперь нет преград. Только теперь я чувствую его всего – каждой клеткой, каждым нервом, каждым вздохом.

Мои губы пульсируют от его напора. Но я хочу ещё. Ещё больше. Ещё сильнее. Ещё глубже.

Внутри всё бурлит, кипит, пульсирует. Возбуждение заполняет каждую клетку, вытесняя всё лишнее.

– Скучала? – голос Самира врывается в этот водоворот, когда он чуть отстраняется и прикусывает мою нижнюю губу. Новый разряд удовольствия прошибает моё тело. – Не слышу, пташка.

– Да, – стону я. – Очень.

– Чувствую.

И его пальцы опускаются вниз. Скользят по моему влажному лону, размазывая смазку.

Он водит по клитору легко, почти невесомо. И я выгибаюсь. Вжимаюсь в его руку. Хочу больше. Сильнее. Глубже.

Его палец скользит ниже, к входу. Касается, дразнит, но не проникает. Кружит вокруг, заставляя меня сжиматься в предвкушении.

Желание бурлит в крови, выжигает всё внутри. Оно как кислота, которая плавит вены, как огонь, который пожирает лёгкие.

Каждая клетка вопит, требует, молит. Между ног пульсирует так сильно, что это почти больно.

Стояк Самира упирается в моё бедро – твёрдый, огромный, пульсирующий. Я чувствую его даже через ткань его джинсов.

Он так возбуждён, что это передаётся мне физически. Каждое его движение, каждое напряжение мышц – я чувствую всё.

И это заводит ещё сильнее.

Мысль о том, что этот огромный, сильный, опасный мужчина хочет меня так, что готов рвать и метать – эта мысль взрывает мозг.

Возбуждение достигает каких-то запредельных высот. Я уже не просто хочу его – я умираю от желания.

Кожа горит огнём. Соски затвердели так, что каждое движение воздуха почти причиняет боль.

Но Самир не спешит. Он не планирует утолять свой голод – нет. Он планирует свести с ума меня.

Распалить до такого состояния, чтобы я забыла собственное имя, чтобы плавилась, текла, сгорала – и молила о пощаде, которую он не собирается давать.

Его губы возвращаются к моим. Этот поцелуй – медленный, тягучий, как патока. Он целует меня так, будто у нас впереди вечность.

Но при этом его пальцы не останавливаются ни на секунду. Они продолжают своё дьявольское дело между моих ног.

Самир водит по клитору кругами – широкими, неторопливыми, сводящими с ума. То давит сильнее, то почти не касается, то снова нажимает, заставляя меня выгибаться.

Каждая клетка вибрирует, каждая мышца натянута до предела, каждый нерв обнажён и пульсирует в ожидании разрядки.

Кожа покрылась липкой испариной. Моя грудь тяжело вздымается, пытаясь поймать хоть глоток воздуха, но кислорода не хватает.

– Самир... – всхлипываю я, подаваясь бёдрами навстречу его руке. – Я...

– Водопад тут устроила, – усмехается он довольно. – Хочу видеть, как ты соскучилась. Как изнывала без меня.

– Я… Очень… Так сложно без тебя…

– Покажи, пташка. Проверим, как много ты сегодня можешь кончить. Хочу знать, что без меня не можешь.

Мне кажется – я вообще ничего не могу сейчас. На полной грани. Разрушусь в любую секунду.

Всё внутри сжалось в один тугой, раскалённый узел. Клитор пульсирует под его пальцем с такой силой, что это почти больно.

Я чувствую, как напряжение нарастает. Как оно поднимается откуда-то из самых глубин, захватывая всё новые территории.

Нет больше отдельных ощущений. Только этот невыносимый, сладкий, мучительный подъём.

Его палец внутри ускоряется. Большой палец на клиторе давит сильнее, точнее, безжалостнее.

Я закрываю глаза. Всё тело выгибается дугой. Воздух застревает в лёгких. Оргазм подбирается – огромный, всепоглощающий, неминуемый.

Внутри всё сжимается в предвкушении. Мышцы пульсируют вокруг его пальца, клитор бьётся под его подушечкой, дыхание останавливается…

И…

Ничего.

Его пальцы замирают. Резко. Беспощадно. В самый последний момент, когда разрядка была уже неизбежна.

Я распахиваю глаза. Самир смотрит на меня сверху вниз. В его глазах – тёмное, опасное удовлетворение.

– Не так быстро, пташка, – шепчет он. – Я только начал.

Его пальцы снова приходят в движение. Но теперь они не ласкают – они дразнят. Проводят по внутренней стороне бедра. Поднимаются выше, к самому лону, касаются – и тут же уходят.

Я вздрагиваю, пытаясь поймать его руку бёдрами, прижать к себе, заставить продолжить. Но Самир уворачивается. Легко, играючи.

– Сколько раз ты кончала, пока меня не было? – спрашивает он, и в его голосе – тёмное любопытство.

– Что? – я не понимаю вопроса.

– Сколько раз, пташка? Ласкала себя? Думала обо мне?

– Самир…

– Отвечай.

Я закусываю губу. Стыд заливает щёки – даже сквозь жар возбуждения. Но в этом стыде – что-то ещё. Тёмное, тягучее, возбуждающее.

– Да, – выдыхаю я. – Думала.

– И что делала?

Его палец снова находит клитор. Теперь он не уходит – остаётся, водит медленными кругами, не давая разрядки, но и не позволяя огню погаснуть.

– Пальцами, – шепчу я. – Я… Я трогала себя пальцами. Представляла, что это ты.

– Умница, – в его голосе сплошное наслаждение. – И сколько раз?

– Не считала.

– Плохо, пташка. Надо было считать. Чтобы я знал, сколько должна будешь. Каждый твой оргазм без меня – ты мне должна. С процентами. Сегодня будешь отрабатывать.

Боже. От его слов внутри всё сжимается в новом, диком спазме. Эта собственническая пошлость, эта тёмная, извращённая бухгалтерия – она заводит до дрожи.

– А ты? – выдыхаю я, пытаясь хоть как-то вернуть контроль. – Ты думал обо мне?

– Каждую ночь, пташка, – его голос становится ниже, хриплее. – Каждую, блядь, ночь.

Самир набрасывается с поцелуем, продолжая ласкать пальцами. Его губы двигаются по моим медленно, собирая каждый мой вздох, каждый стон, каждое «Самир», которое срывается с губ.

Моё тело – сплошной оголённый нерв. Я чувствую всё. Каждое движение его пальцев. Каждое дуновение воздуха на разгорячённой коже.

Каждое биение мужского сердца, которое отдаётся в мою грудь.

И его губы. Боже, его губы. Они не отрываются от меня. Целуют, ласкают, гладят.

Я чувствую себя в центре урагана – но ураган этот нежный. Он держит меня, не даёт упасть, не даёт разбиться.

– Никто, блядь, и никогда, – рычит Самир прямо в мои губы. – Никто, кроме меня, тебя касаться не будет. Только со мной будешь кончать. Поняла?

– Да!

Я выкрикиваю это, когда его пальцы усиливают напор. Внутри всё сжимается в тугой, раскалённый шар.

– Давай, пташка. Кончай для меня.

И я кончаю. Срываюсь в пропасть без страховки. Внутри всё взрывается.

Каждая клетка моего тела становится маленьким солнцем, которое вспыхивает и гаснет.

Остаётся только чистое, абсолютное, бесконечное удовольствие.

Меня разрывает на части – и собирает заново. Снова и снова, в такт пульсациям, которые всё не заканчиваются.

А сквозь эту бурю, сквозь этот ураган, сквозь эту бесконечность удовольствия я вижу глаза Самира.

И в них – огонь. Дикое, тёмное, всепоглощающее пламя, которое выжигает всё на своём пути.

Но в этом огне – не только голод. Не только похоть. Не только собственничество.

Там – удовольствие. Чистое, абсолютное удовольствие от того, что он видит. От того, что он делает это со мной.

От того, что я кончаю – для него, из-за него, благодаря ему. Ему нравится знать, как он на меня влияет.

И эта мысль пронзает меня новой волной тепла сквозь пелену оргазма.

Это не только про секс. Это про его желание, чтобы мне было хорошо. Про его потребность знать, что я нуждаюсь в нём.

И это про то, что я для него важна.

Я долго лежу под мужчиной, дрожа от пережитого. Тело – ватное, тёплое, невесомое.

Дышу часто-часто, никак не могу отдышаться. А Самир смотрит на меня, наслаждается моим видом.

– Пиздец как скучал по этому, – ухмыляется он. – Больше всего этого не хватало.

– Не нормальной еды? Не свободы? – внутри разливается пузырчастое счастье. – А меня?

– Твоего выражения лица после оргазма.

– Значит, меня.

Делаю я вывод и довольно улыбаюсь. Барс закатывает глаза. Но не спорит. А я счастливо улыбаюсь, потому что вижу. Вижу всё.

Пусть он не признаётся. Пусть он рычит, закатывает глаза и прячет чувства за пошлостями.

Но я ведь чувствую его отношение ко мне. Это совсем не тот Барс, который пугал меня в тюремной камере.

Он стал внимательнее. Нежнее. Даже когда рычит и цедит сквозь зубы – я чувствую эту нежность.

Мне вспоминаются слова Марго, что такие мужчины не меняются. И ведь она права – наверное, в каком-то смысле.

Самир не станет вдруг сюсюкаться и признаваться в любви при луне. Не станет писать стихи и дарить цветы. Это не его.

Но я и не хочу его менять насильно. Зачем? Мне нужен он – настоящий.

И если Самир не может пока признаться в любви словами – пусть. Мне не обязательно их слышать.

Потому что в его глазах я вижу куда больше, чем в любых словах.

Я поднимаю руку и веду пальчиками по его шее. Кожа под моими пальцами – горячая, чуть влажная.

Самир прикрывает глаза на секунду. Совсем чуть-чуть. Но я замечаю. Я замечаю, как он расслабляется от моих прикосновений.

Мне нравится трогать его. Нравится чувствовать эту мощь под своими пальцами.

Нравится знать, что этот огромный, сильный, опасный мужчина – мой. И только мой.

– Отошла, пташка? – мужчина ухмыляется. – Готова ко второму заходу?

– Ох! Самир!

Я вскрикиваю, когда Самир подминает меня под себя. Одним движением он дёргает меня ниже, устраивает так, чтобы оказаться полностью надо мной.

По телу пробегает трепет. Возбуждение просыпается мгновенно. Будто и не было оргазма, будто не было разрядки, будто тело только и ждало момента, чтобы снова загореться.

Самир вновь проводит пальцами по моему лону, и всё вспыхивает. Я чувствую, как каждая клетка загорается ослепительным пламенем.

Миллионы крошечных фейерверков рассыпаются от этой точки по всему телу.

Они бегут по нервным окончаниям, как огонь по пороховой дорожке, взрываясь в груди.

Но Самир не спешит. Он ласкает меня нежно и легко. Так, будто я – самая хрупкая драгоценность в мире.

Мужчина, не прекращая ласкать меня одной рукой, другой раскатывает презерватив по своему члену.

Это зрелище – само по себе отдельный вид искусства. Его пальцы двигаются вдоль твёрдого, пульсирующего ствола. Латекс облегает его плотно, идеально.

Я сглатываю. Во рту пересыхает.

Самир приподнимает меня за бёдра. И входит, заполняя меня. Каждый нерв ликует от этого вторжения.

Каждая мышца пульсирует вокруг него, пытаясь удержать, запомнить, не отпускать.

Самир замирает на секунду. Даёт мне привыкнуть. Даёт моему телу приспособиться к этой сладкой пытке.

А потом наклоняется и ловит мои губы в плен. Язык врывается внутрь, и в этом поцелуе – всё то, что он не говорит словами.

И «скучал». И «моя». И «люблю».

И одновременно с этим мужчина начинает двигаться. Толчки становятся глубже, увереннее, ритмичнее.

Я срываюсь на стон прямо в его губы. И Самир ловит этот стон, проглатывает, возвращает мне в поцелуе.

Я уже не понимаю, где заканчивается один спазм и начинается другой.

Они сливаются в сплошную пульсирующую волну, которая накрывает меня с головой и не отпускает.

Внутри – жидкий огонь. Он течёт по венам вместо крови, заполняет лёгкие вместо воздуха, выжигает всё лишнее.

Оставляя только чистое, абсолютное, бесконечное удовольствие.

Самир двигается во мне с особенной, звериной грацией. Каждое его движение – выверенное, точное, убийственное.

Он знает моё тело лучше, чем я сама. Знает, под каким углом войти, чтобы я вскрикнула. Знает, когда ускориться, а когда замедлиться, чтобы свести с ума.

Я таю. Растворяюсь. Исчезаю.

Я чувствую, как мы сливаемся в одно целое. Где заканчиваюсь я и начинается он?

И это – самое интимное, что может быть. Самый первобытный способ единения.

Два тела, которые стали одним. Две души, которые нашли друг друга в этой бесконечной вселенной.

Если бы меня спросили, что такое счастье – я бы просто показала на этот момент.

На его руки, сжимающие мои бёдра. На его губы, прижимающиеся к моей шее. На это чувство наполненности, которое разливается по каждой клетке.

– Смотри на меня, пташка, – хрипит Барс.

Я поднимаю глаза. И наши взгляды сталкиваются. Это похоже на удар током.

Я смущаюсь. Потому что смотреть ему в глаза, пока он во мне – это слишком. Слишком интимно. Слишком сокровенно.

– Смотри, пташка, – рычит он. – Смотри, кто тебя трахает. Кто тебя имеет. Кто тебя кончать заставляет.

Возбуждение, которое и так зашкаливало, взлетает до небес. От его взгляда, от этих слов, от этого ощущения полной, абсолютной принадлежности – внутри всё плавится, течёт, горит.

Его рука проскальзывает между нами, пальцы находят клитор. Трут – быстро, ритмично, в такт толчкам.

Я уже не просто горю – я испепеляюсь. Внутри – белый шум, пульсация, предвкушение. Всё тело натянуто до предела, каждая мышца дрожит в ожидании.

Самир ускоряется. Толчки становятся хаотичными, рваными – он тоже на пределе.

Напряжение достигает пика. Мир замирает на секунду перед падением.

И мы взрываемся. Одновременно.

Я чувствую, как Самир кончает. И в тот же миг меня накрывает.

Это катарсис. Очищение. Перерождение.

Всё внутри взрывается миллионом солнц. Они вспыхивают где-то в самой глубине и разлетаются по телу ослепительными искрами.

Я падаю в эту бездну, и Самир падает со мной. Мы вместе – даже в этом падении.