© Е. Батурина, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Говорят, люди перед смертью видят белый коридор. Я увидела белый чемодан.

Увидела и обрадовалась. Он, кажется, тоже обрадовался мне – многообещающе скрипнул, будто поднялся в приветствии. Узнал. Был он такой же, как раньше: белый, в серо-серебряные завитушки, дно чёрное, тряпичное, замочки блестящие, ручка на таких же блестящих квадратных петельках, а сама – деревянная, с полосой посередине. Ничуть не изменился чемодан, хотя мы не виделись почти сорок лет. Он и пах очень знакомо – чем-то сложным, коленкорово-химическим. Но главное, он пах радостью. Этот запах ни с чем не перепутаешь хотя бы потому, что слышала я его в жизни нечасто.

Первое моё отчётливое, ещё до чемодана, воспоминание такое: я сижу у мамы на руках, мама качается на табуретке и качает меня – надеется, что усну. На соседней табуретке соседка тётя Маша Харчева. Халат на тёте Маше плохо сходится, и между пуговицами видны кружева едко-сиреневой комбинации. К правому лацкану халата приколото несколько английских булавок с головками разного размера. Тётя Маша дышит тяжело, я слежу за тем, как раздуваются и обратно сдуваются её ноздри. Я ещё не знаю слов «ноздри» (но умею показывать, где у папы/мамы/бабушки носик), «комбинация», «английская булавка». А спор между мамой и соседкой идёт тем не менее лингвистический.

– Как назвала? – спрашивает тётя Маша, кивнув на меня.

– Еф-ро-синь-я! – с гордостью произносит мама по слогам.

– Ой, – пугается соседка. – В честь бабки какой, что ль?

– Сама ты бабка. – Мама отмахивается от тёти Маши правой рукой, а левой сильнее прижимает меня к себе, чтоб не сползла. – Нам и в загсе тётка сказала: «Родители, вы точно уверены?» Книжечку отдавать не хотела, подумайте, говорит, о дочери, ей жить… Много вы все понимаете! Ефросинья в переводе с греческого – «радость».

– Какая уж, к чёрту, радость с таким именем, – фыркает соседка и тянется за синей железной кружкой с чёрным пятном на ободке.

Кружка опрокидывается, звякает, тётя Маша исключительно проворно для своей комплекции уворачивается, на стол и пол проливается горячий чай, несколько капель попадает на меня, и я уже точно не сплю.

– Вот тебе и радость! – с удовлетворением говорит тётя Маша испуганной маме. – Видала, как ревёт? Успокаивай её теперь. – И со вздохом берётся за тряпку.

Мама ругается (причём не на соседку, а почему-то на меня), вскакивает, ходит со мной туда-сюда по кухне, поёт: «А-а-а!» Я вою: «А-а-а» – в другой тональности. Тётя Маша, перекрикивая наши «а-а-а» и считая это беспримерно уместным, принимается жаловаться маме на собственную дочь.

– Люсь, ты представь, оставила ей молочка в холодильнике. Сказала, попей, как придёшь из школы, парное, у Клавки брала. Думаешь, она его выпила? – Соседка торжествующе раздувает ноздри. – В ведро помойное вылила!

Мама уже не просто качает меня, а трясёт. И ругается ещё громче, и немножко щипается. Тётя Маша вдруг встаёт, тянет меня из маминых рук, говорит: «Ну что ты на ребёнка-то, она разве виноватая…» Я упираюсь щекой в английские булавки – в их головки, никакой трагедии, – и замолкаю. «Истеричка ты, Люсь, – произносит соседка уверенно. – Артистка, тоже мне. Родила, так терпи. Радость ей, понимаешь, понадобилась. Дети – это не радость, это ответственность. Да, малая? Зачем мамку довела, а?» Последние слова адресованы мне, которая уже не плачет, а икает.

В общем, в тот день я запомнила три вещи:

1. Молоко нельзя выливать в ведро.

2. Маму нельзя «доводить».

3. Моё имя переводится «радость», но какая, к чёрту, радость с таким именем.

Соседка тётя Маша Харчева была, в принципе, права. Как показал дальнейший опыт, я не очень-то склонна испытывать радость. Особенно в конвенциональные моменты, типа Нового года, свадьбы, рождения ребёнка или собственного дня рождения, но и в неконвенциональные тоже. Не моё это, скажем так, конкурентное преимущество. Мне вообще от сильных эмоций подолгу плохо.

Однако кое-что всё-таки было. Порой я чувствовала радость – острую, щемящую, норовящую выпрыгнуть из груди и разорваться фейерверком – редко, но чувствовала. Каждый такой «приступ» длился не дольше минуты, и всего их за мои 42 неполных года было 24. Каждый из них подряд, последовательно, один за одним, мне довелось заново пережить на пороге смерти.

А началось всё с белого чемодана.

Моя мама – актриса. Об этом я узнала не сразу, только в пять лет (думаю, в семьях шпионов детей о профессии родителей оповещают ещё позже). От меня, впрочем, никто ничего не скрывал, я просто мало интересовалась маминой карьерой. Знала, что они с папой оба ходят «наработу», но он приходит «сработы» раньше, когда ещё «Филька» даже не начинается. Днём я была у бабушки, вечером меня чаще всего забирал папа, и мы ехали домой на троллейбусе. Спешили – очень надо было успеть к «Фильке», то есть к программе «Спокойной ночи, малыши!», причём к самому началу, когда зазвенят колокольчики, на синем небе зажгутся пластилиновые звёзды и начнут вовсю превращаться то в луну, то в бабочку, то в колокольчик с бантом (он как раз и звенел, ясное дело), а после и вовсе в телевизор с кнопочками. Этот ряд трансформаций меня завораживал, я всегда боялась пропустить начальную заставку и фразу «А теперь давайте посмотрим мультфильм!», от которой в животе что-то ёкало. Из зверей-ведущих мне больше всего нравился, само собой, Филька (он был добрый), а из человеческих – тётя Таня (она была красивая). Благодаря ей я впервые и услышала слово «актриса». Как-то мама забрала меня от бабушки вместо папы. Всё пошло не так: мы опоздали к звёздной заставке, пропустили половину сюжетных разборок между Хрюшей и Степашкой (а Фили вообще не было!), мультфильм оказался кукольный, и не из «хороших» кукольных… Я сидела перед телевизором, не мигая, пытаясь подавить разочарование и не расстроить им маму, и уповала только на одно: сейчас будет прощальная заставка про «спят усталые игрушки», в которой покажут слонёнка, с которым я, согласно тексту, надеялась подружиться. Он крутил пластилиновым хоботом, а вокруг него летал «пирожар птицы», и это была моя любимая часть – остальная песня, предполагающая скорый отход ко сну, вдохновляла куда меньше. Но прямо на слонёнке мама решила поговорить со мной о превратностях актёрской судьбы.

– Танька Веденеева могла бы большой актрисой стать, – сказала мама, тыча пальцем в слонёнка. – А занимается ерундой. Такая была талантливая девка…

Я понятия не имела, кто такая талантливая девка Танька Веденеева (или что такое неймдроппинг), и с тётей Таней из «Фильки» её никак не ассоциировала. Поэтому внезапно, за неимением достойного ответа, исполнила вместе с заставочным певцом последние две строчки: «Глазки закрыва-а-й, ба-ю-ю-бай!»

– Дочь, умоляю, никогда не пой на публике, – пригрозила мама. – Вообще-то спать уже давай, чего сидим!

А вскоре я услышала, как на публике поёт сама мама. Тогда-то и узнала, что она актриса.

– Хочешь пойти «наработу» к маме? – спросил папа как-то утром в воскресенье, когда я смотрела передачу «Будильник» и, если честно, хотела и дальше её смотреть – я была маленьким рабом телевидения.

– Угу, – ответила я без энтузиазма, но никто из родных от меня энтузиазма и не ждал.

Мы с папой долго одевались, долго ехали на троллейбусе, потом долго шли пешком, а затем долго раздевались в большом холодном помещении под золотой табличкой с буквами. Я тогда только научилась читать, читала всё, что видела, и, ясное дело, вслух.

– ГАР-ДЕ-ГРОБ! – возвестила я громко и посмотрела на папу в поисках одобрения. Папа и тётя, забравшая у него наши пальто и обменявшая их на железный кругляш, засмеялись.

– Какая умница, уже читает! Сколько ей? – Тётя ещё и восхитилась. Папа признался, что почти пять, и мы из холодного помещения с гардегробом пошли в холодное помещение с красными стульями, которые почему-то не превращались в стулья, пока не сядешь на них, а если встанешь – грохотали.

– Нам в амфитеатр, – сказал папа очень понятно, и я, поиграв с каждым грохочущим стулом (при папе такое можно, при маме было бы нельзя), добралась до двух наших.

Мы сели, папа тут же встал – стул грохнул с особенным озорством – и сказал: «А программка-то! Посиди, сейчас вернусь», – и убежал. Я покачала стуловы сиденья справа и слева от меня, потом на левое села строгая тётя в очках, сквозь очки недовольно на меня взглянув, и я перестала. Вернулся папа с маленькой длинной книжечкой, сел справа и довольно громко сказал, отнюдь не стесняясь тёти в очках:

– Вот, читай. Там про нашу маму написано.

Тётя в очках явно заинтересовалась, но решила это скрыть и уткнулась в собственную, такую же точно книжечку.

Я открыла нашу и начала искать в ней слово «мама». Не нашла. Нашла – «петушок». И «золотой». И сложное: «режиссёр», «исполняют».

– А где про маму? – спросила я папу шёпотом (мало ли, может, это всё-таки секрет от тёти в очках).

– Вот же! – Папа ткнул моим пальцем в строчку «Лиса». Ага, «Лиса» – это почти «Люся». Как мама.

Под «Лисой» я прочитала по слогам: «Ал-ла Та-и-рова».

– А где про маму? – повторила я свой вопрос.

Папа воровато оглянулся на женщину в очках, которая усмехалась, не отрываясь от своей книжечки – не верила, – и с досадой произнёс:

– Я ж говорю, вот! Читай! Лиса – Алла Таирова!

– А про маму где? – в третий раз закинула я невод отчаяния.

– Ой, точно ж! – Папа вдруг хлопнул себя по лбу на радость «очкам». – Алла Таирова – это мама в театре. Когда работает, Алла Таирова, когда дома, – он понизил голос, – Людмила Потапова. Понятно тебе? Творческий псевдоним.

– Понятно, – кивнула я. Кто ж не знает про «псевдоним», да ещё «творческий», в свои почти пять.

– Вот! – обрадовался папа. – Сейчас мама вон там, – он кивнул в сторону огромных красных штор, – будет играть.

– С кем? – искренне заинтересовалась я.

– С остальными актёрами, с труппой. Лису будет играть. Мама у нас актриса. – Снова назидательный взгляд тёте в очках.

– А! – Я махнула рукой, изображая мамин же жест. – Как Танька Веденеева!

Спектакль я почти не помню. Помню только, что мама была очень накрашенная и с чужими рыжими волосами, хотя дома ходит со своими, серыми. И пела ещё тонко-тонко: «Масляна голо-о-вушка, шёлкова боро-о-душка». Я тогда уяснила: если мама накрашенная, она Алла Таирова. Если не очень, то Людмила Потапова. Такая игра. И профессию её, конечно, запомнила. Теперь в троллейбусе, в парке или в очереди, если меня спрашивали, где работает мама, я больше не отвечала хмуро «наработе», а охотно делилась: «Она играет с трупами в лису». И имела декадентский успех.

Когда я была маленькой, вокруг было как-то не принято разводиться. Почти все знакомые взрослые предпочитали формировать пары и строить крепкие семьи. Если в гости приходила какая-нибудь тётя, то обычно оказывалось, что у неё есть ещё и дядя: он либо ждал её дома и «волновался», либо заезжал за ней, после долгих уговоров «поднимался на минутку» и сидел часами, либо просто фигурировал в разговорах под кодовым именем «Мой» («Мой ремонт шестой год делает, зато сам!»; «Мой уже хорош, по голосу слышу»). Знакомые дяди тоже, как правило, были укомплектованы тётями.

На фоне всеобщего благополучия наша семья выгодно выделялась. Мои родители, например, разводились целых два раза.

Первый раз – понарошку, потому что папе надо было получить квартиру. Второй – по-настоящему, потому что его прикормила Зоя Ловягина.

О разводе номер один я узнала случайно: подслушала мамин разговор с соседкой тётей Машей Харчевой – той, которая не одобряла имя Ефросинья. Мы с куклой Катей (Румянцевой, естественно) очень тихо играли в коридоре, а тётя Маша и мама общались на кухне и, кажется, о нас забыли.

– Мы фиктивно разведёмся, ясно? Фиктивно, – настаивала мама. – Сашка пропишется в новую квартиру, на Революции. Там надо, чтоб один человек прописался, сложная схема…

– Угу, сложная, – повторяла тётя Маша скептически. – У тебя всегда всё сложно, Люсь.

– Ну прям у меня, – обижалась мама. – Это у государства нашего всё сложно. Да какая разница, говорю ж, фиктивно разведёмся, он пропишется на Революции, потом обратно поженимся. Мы даже шутим с Сашкой – придётся ему жениться на разведёнке с прицепом…

– Ох, смотри, не дошутись, – вздохнула тётя Маша. – А то прицеп твой без папки останется. Мужику лишняя свобода не нужна, даже нюхать нельзя давать. Мой вон на две недели один тут оставался, пока я в больнице с малой лежала. И что ты думаешь – возвращаюсь, банка с хорошим кофе не на той полке стоит. А он кофе это в жизни не пил, один чай. Значит, что? Бабу приводил, она и пила, и переставила. Ну я ему устроила такое чаепитие на одну персону, на коленях ползал, рыдал: прости, не буду… А ты сама, собственными руками!

– Так фиктивно же, – уже не очень уверенным голосом произнесла мама.

Тут в дверь, не стуча, ввалился тёти-Машин «Мой» – дядя Коля. Он был громаден, татуирован на руке якорем и совершенно не похож на человека, который ползал бы перед кем-либо на коленях или когда-либо в жизни рыдал.

– Домой давай, – гаркнул дядя Коля. – Я тебе суп холодный буду есть?

Тётя Маша пробурчала: «Маленький, что ль, погреть не можешь?» – однако послушно встала, двинулась к выходу, напоследок призвав маму: «Люсь, подумай, а? Квартир много, муж один», – и отправилась за своим единственным мужем в их квартиру номер 8.

Вечером другая соседка, тоже тётя Маша, но не Харчева, а Сиволоб, из квартиры номер 4, встретила меня на лестничной клетке и спросила, что делает мама.

– Она с папой эффективно разводится, потому что папа вписался в революцию, – сообщила я и прыгнула через щербатую ступеньку: наступать на неё считалось плохой приметой.

Второй развод родителей был, может, не таким эффективным, зато точно эффектным. И о нём я узнала от мамы лично, подслушивать ничего не пришлось, даже скорее хотелось заткнуть уши.

В тот вечер папа забрал меня от бабушки и повёз на троллейбусе домой. Обычное дело – за исключением того, что папа тогда особенно долго «мотался по командировкам», поэтому я соскучилась и жаждала поделиться с ним своими новостями: что выучила всё «Краденое солнце» (легкотня после «Айболита»); что сама свернула четыре сахарные плюшки, которые бабушка дала нам с собой, и даже ножичком тесто разрезала; что (это бомба, прибережённая напоследок) теперь умею писать письменными буквами слова «папа» и «мама». До главной новости дело не дошло – папа и на предыдущие-то реагировал вяло, рассеянно, чем меня обескуражил, и я решила замолчать, а он не настаивал. Ехали до дома в тишине. Перед нашим подъездом папа остановился и меня придержал. Положил руку на плечо, начал было: «Слушай…» – но передумал. Мы вошли в квартиру, и тишина кончилась.

Мама открыла нам дверь в образе Аллы Таировой – сильно накрашенная, в незнакомом длинном блестящем халате и со странным, сонным каким-то, лицом. Она часто моргала и запрокидывала голову, как будто кивала наоборот. А ещё она кричала:

– Во-о-т он, явился! Сам явился, не побоялся на этот раз, геро-о-й, рыцарь. Ребёнка привёл, думал, я постесняюсь при ней? А она девушка взрослая, я её стесняться не буду. Вот, дочь, отэц твой. – Мама больно ущипнула меня за плечо. – Ушёл к другой тёте. Не хочет больше с нами жить. Прикормила его Зоя Ловягина.

Я смотрела на папу, таращила глаза так, что аж болели: как это к другой тёте и не хочет с нами, если он как раз пришёл, причём к нам домой? И что такое «прикормила»? И кто такая эта Зловягина? У меня, взрослой девушки пяти с половиной лет, оставались вопросы.

Но папа на них, заданные, впрочем, мысленно, не отвечал, и маме на её озвученные претензии ничего не отвечал, а главное, не снимал ботинки.

Это было ужасно – стоял и не снимал. И не шёл в комнату включать телевизор или в ванную мыть руки, как делал до этого всегда. Подтверждал то есть мамины слова. В тот момент мне больше всего хотелось, чтобы он снял ботинки. Это было единственной гарантией нормальной жизни. И я, выйдя на секунду из оцепенения, начала стаскивать свои синие сандалики. Показывать папе пример.

Ремешок на правом не поддавался, хотя обычно расстёгивать его было проще, чем застёгивать. А мама продолжала кричать:

– Готовит она, значит, хорошо? Повариха-сватья-баба-Бабариха. Судочки свои пошлые на обед таскает и курочку в поезд. Вот тебе, значит, что надо, Сашенька? Судочки и курочку! И Зойку-дурочку. А когда ко мне в театр с розами бегал год, когда в любви клялся, когда говорил: «От любого быта тебя, Люсь, освобожу, только играй, служи искусству!» – без курочки тебе было нормально? А когда ребёнка мне заделал…

Тут ремешок на сандалии наконец поддался, а папа как будто включился.

– Так, всё, – сказал он мне странным, не папиным голосом. – Мы пошли.

Он взял меня за левую руку, мама дёрнула за правую, да так сильно, что я вылетела из расстёгнутого сандалика и пропрыгала два шага в одном стоптанном носке.

– Никуда ты не пойдёшь! – крикнула мама уже не папе, а мне. – Ты где хочешь жить, дочь, с чужой тётей или с мамой? А? Что молчишь, что глаза свои вылупила? Что надо сказать?! Что надо сказать, я сказала?! Ревёт она мне тут. Это мне надо плакать, а не тебе…

Мамина рука трясла меня за плечо, и я уже не слышала, что она кричит. То есть слышала, но из разрозненных звуков не могла собрать воедино ни слова. Казалось только, что я стою там, в носке, невыносимо долго и что больше никогда в жизни ничего хорошего уже не будет.

А план-то был написать «папа» и «мама» письменными буквами, порадовать…

Потом я вдруг взлетела. Папа взял меня на руки, отцепив мамины пальцы от рукава моей футболки.

– Завтра поговорим спокойно. Выпей аспирин, – сказал папа тем же чужим голосом (зато его слова я понимала), и мы с ним вывалились на лестничную клетку.

Мама что-то неразборчиво рыдала нам вслед, но отнять меня не пыталась.

На папиных руках я поехала во двор. Там он заметил, что на мне один сандалик, тихо произнёс короткое незнакомое слово, оглянулся на дверь нашего подъезда, потоптался, покачал головой, покрутил ею, подозвал сидящего у соседнего подъезда дядю Серёжу Кулагина:

– Серёг, твоя на ходу? Не пил? Отвезёшь нас на Первый Парковый?

В этот момент горе, из которого только что состоял весь мир, вырвалось из меня, как вырывается пар из вскипевшего чайника, и исчезло: «на Первый Парковый» означало «к бабушке».

Дети актёров, обычно сами актёры, хвастаются, что выросли за кулисами. Из меня (маленький спойлер) артистки не вышло, и в театре я бывала, наверное, даже реже, чем среднестатистический советский ребёнок. А выросла между Пузом и Первым.

Пузо – так называли улицу Пузакова, где до моих пяти с половиной лет мы жили с мамой и папой, а потом только с мамой. Первый – Первый Парковый переулок, бабушкина территория. «Вы сегодня на Пузе?» – такое я в детстве слышала чуть не каждый день. Этот вопрос бабушка адресовала папе, когда он приезжал за мной на Первый после работы и, поужинав, вставал из-за стола. «Ага, на Пузе», – отвечал папа, бабушка кивала и начинала собирать нам с собой еду (возможно, в судочках). Я представляла, как мы с папой катимся до самого дома на пузе, и веселилась. Папа тоже улыбался, а бабушка как бы между делом уточняла:

– А если пузо заболит, на каком троллейбусе поедете?

– На четвёртом! – рапортовала я. – А потом на первом! Или пешком.

И заодно сообщала оба наших точных адреса, фамилии-имена-отчества родителей и бабушки плюс папин рабочий телефон. Я была полностью готова к встрече с дядей милиционером и другими неравнодушными гражданами.

Бабушку звали Тамара Петровна. Она была, как нетрудно догадаться, папиной мамой и жила, как тоже нетрудно догадаться, прямо у парка, в частном (сейчас принято говорить «в собственном») доме. Этот дом построил когда-то бабушкин папа. Его фотография теперь стояла на почётном месте – на серванте, рядом с синей хрустальной вазой. У бабушкиного папы были усики, но он всё равно казался мне слишком юным, чтобы быть бабушкиным папой.

– Я похожа на отца, – сказала как-то бабушка. – И ты похожа на своего.

– Да ну, – возразила я. – Во-первых, ты старая, а во-вторых, он молодой, а во-первых, у моего папы усы и у твоего папы усы…

Мне тогда очень нравилось выражение «во-первых» – «во-вторых», а как дальше, я не знала, буксовала. Бабушка выслушала мои эйджистски-лукистские аргументы, не обиделась и подсказала новое слово «в-третьих».

Она вообще, кажется, не обижалась никогда. И мне не советовала:

– Если человек тебя обидеть не хотел, а ты обиделась, вам обоим будет плохо. А если хотел и ты обиделась, то ему будет хорошо, а тебе плохо.

– Несправедливо, – соглашалась я ещё одним недавно выученным красивейшим словом и решала не обижаться на соседа Димку Филимонова, который отнял у меня куклу Золушку, задрал ей юбку и начал смеяться над её шикарными шёлковыми панталонами.

– Трусы-ы-ы, – покатывался Димка. – Трусы-ы-ы!!! Ой не могу-у-у!!!

– Что там у вас? – спросила почуявшая недоброе бабушка, выглянув из окна.

– Да Дима первый раз трусы увидел, – ответила я так спокойно, что мой потенциальный обидчик задёргал губами, пробормотал нечто невнятное и бросил куклу Золушку прямо мне в руки.

Кстати, о Золушке. По-честному, бабушке принадлежал не весь дом, а только половина. Вторую половину (как я поняла сильно позже, гораздо большую) занимала её младшая сестра Манечка с семьёй, включая Димку Филимонова. А ещё существовала самая младшая сестра Данечка, она жила в другом городе. У бабушки с Манечкой и Данечкой был один папа и разные мамы. Прочитав «Золушку» и сопоставив факты, я побежала к бабушке с сенсацией:

– А у тебя что, получается, есть злая мачеха и две злые сестры?!

– Мачеха была, она уже умерла, – сказала бабушка. – А сестёр ты знаешь, Манечка и Данечка. Какие же они злые?

О характере мачехи она деликатно промолчала. Я тогда не стала вдаваться в подробности и переключилась на другую тему: зачем Золушка на балу угощала сестёр лимонами, если они и так были вечно недовольные. Но за ужином вернулась к сказочным вопросам:

– А ты так хорошо перебираешь гречку, потому что тебя мачеха заставляла?

– Нет, сама научилась, – улыбнулась бабушка. – Хорошо же что-то уметь. Подлить тебе молока?

– Не надо. А розы твои, – не сдавалась я, – мачеха заставила сажать?

– Тоже сама, – призналась бабушка. – Люблю красивые цветы.

Я сердито съела три ложки гречки с молоком и сахаром – не складывалась как-то сказка – и сделала новый заход:

– А платья Манечке и Данечке ты шила?

– Бывало, что шила. – Я встрепенулась, но, как выяснилось, рано. – Когда они маленькие были, купить негде было. Война. Вот и шила. И себе шила, и маме – ну, мачехе. Крестной феи у меня, признаюсь, не было…

– Ну ладно, – сдалась я. – Феи ладно. А принц-то был?

Тогда бабушка пошла в комнату, принесла оттуда тяжёлую, пахнущую почему-то овсяным печеньем плюшевую книжку. Полистала её, бережно поставила на стол, раскрытой в середине, и сказала:

– Вот мой принц. Ванечка Орлов.

Оказалось, это не книжка, а фотоальбом со старыми фотографиями. Принц Ванечка на маленьком сером квадратике был в пилотке и военной форме. Молодой и очень красивый, я даже тогда это поняла. Как киноактёр.

– Ой, – прошептала я и отодвинула тарелку с гречкой, чтобы не залить принца молоком. – Какой… А где он?

– Погиб. – Бабушка прижала фотографию пальцем. – Он был лётчиком, карточку эту прислал мне с войны. Там на обратной стороне… А вообще-то сама прочитаешь потом, когда научишься читать любой почерк. Ванечка писал, как курица лапой, даром что Орлов.

Я увидела рядом с Ванечкой другую фотографию – глазастой девушки с двумя косами и в белом платье. И хотя бабушка всю мою жизнь носила аккуратную короткую стрижку с завитками, я сразу узнала её на снимке. Она тоже была похожа на киноактрису. Как и, вероятно, всё их поколение.

– Это я перед поступлением в институт. – Бабушка проследила за моим взглядом. – Платье, кстати, сама шила. А фотографию Ванечке на фронт посылала. Потом она мне и вернулась.

Я больше не задала в тот вечер ни одного вопроса. Поняла, что не надо.

А впоследствии мы ещё много раз просматривали с бабушкой тот плюшевый альбом вдоль и поперёк. Я выучила всех её родственников, даже дальних, и друзей по именам. Знала, кто погиб или умер, а кто живой и даже не сильно изменился. Прочитала все фиолетовые надписи на обратной стороне карточек («Дорогой Тамари от Ивана. Лучше вспомни и погляди, чем погляди и вспомни. Июнь 41 г.»). Выяснила, что бабушка так и не поступила в институт, потому что началась война, и потом плакала от счастья, когда в институт поступил Санечка – мой папа. Узнала, что папа в юности был блондин, как и я. И что бабушкина мачеха по имени, опа, Ефросинья Тихоновна, папу застала и баловала больше других внуков. Тогда я уже была в курсе, что в основном у Ефросиньи Первой характер был не сахар, и никак не могла с этим смириться. Тыкала в мачехино фото:

– Она же тебя не любила! И ругала! И пирога всегда отрезала самый маленький кусочек, мне Манечка рассказывала…

– Ты поменьше осуждай незнакомых людей, – посоветовала бабушка. – И знакомых тоже.

– Ну есть же плохие люди, – спорила я.

– Не осуждать не значит всех считать хорошими, – объяснила бабушка. – Это значит щадить любого человека. Лучше пощадить злого, чем ранить доброго, поняла? Скажешь тоже, пирог. Конечно, маленьким кусок побольше, большим поменьше, как иначе-то.

Я молчала и сопела – не соглашалась. Но постепенно и правда училась у бабушки не осуждать, не обижаться, щадить. А ещё – поливать, не заливая, розы и сеять морковку, заправлять постель так, чтобы было ровно и без морщинок, определять, сварилась ли картошка и не слишком ли горячая вода в тазу. Читать, писать, считать, разбираться в монетах и купюрах, кататься на велосипеде и коньках меня тоже научила бабушка. А я её – выдувать пузыри из жвачки «Дональд» (неслыханная роскошь – привёз из командировки Данечкин муж).

После громкого во всех смыслах развода родителей было бы логично – по логике советских семейных традиций, – если бы папиной мамы в моей жизни стало меньше. Но её стало только больше. Она, кажется, проводила со мной всё своё время. И на Первом, и на Пузе: приезжала, готовила, убирала, уезжала, иногда ночевала в моей комнате на раскладушке. Делала фирменные бутерброды, очень вообще-то простые – ломтик батона, холодное масло, сахар, нарезать длинными полосками, «брусочками». Подарила свой проигрыватель «Юность», когда я полюбила слушать пластинки. Шила мне новогодние наряды и ходила на «ёлки». И настаивала: «Мои полдома должны отойти Франечке, пообещай мне, Сань!» Франечка – это у неё была я.

Мама однажды сказала: «Тамара Петровна отмаливает грехи своего сынули». Папа предположил, что бабушка святая (как раз после маминых слов про грехи). Бабушка пожала плечами на оба заявления: «Я, знаете ли, нерелигиозна». И продолжала совершенно по-христиански никого не осуждать.

Родители много работали и много говорили о том, как они много работают. Папа – оправдываясь. Мама – с гордостью и удовольствием.

Бабушка официально считалась пенсионеркой, но тоже работала, да ещё как! Сначала она устроилась в кинотеатр билетёром, и я стала смотреть фильмы регулярно и бесплатно. Потом ей предложили другую вакансию мечты: оператор аттракционов в Центральном парке – том, в который упирался Первый Парковый переулок. Мне было 9 или 10, на большинство интересных аттракционов пускали с 12, но разве могло это остановить оператора и её внучку? Бабушка, впрочем, заботилась о моей безопасности. За неё отвечал лично инженер дядя Толя – он решал, можно кататься на определённом аттракционе или нет. Дядя Толя считался среди паркового начальства человеком вредным: позакрывал множество каруселей, которые не прошли его серьёзную инженерную проверку. Бабушка же говорила, что он как раз самый полезный сотрудник и пусть лучше закроет очередной ветхий «Сюрприз», чем оттуда пачками посыплются дети.

Больше всего я мечтала о взрослых цепочных каруселях – «цепочках». Детские уже давно опробовала, и они мне наскучили. Остальные взрослые либо любила спокойной любовью (как «Ромашку» и «Летающие качели»), либо игнорировала («Автодром»). Взрослые «цепочки» по дяди-Толиной воле были долго закрыты, но недавно их вроде бы починили, и надо было провести контрольный тест.

Провёл его лично товарищ инженер на наших с бабушкой глазах. Дело было после школы в понедельник – у аттракционов выходной, но не у нас. Дядя Толя пролетел над моей головой несколько кругов на «цепочках», бабушка нажала кнопку, карусели остановились, инженер отстегнулся, ловко спрыгнул и крикнул: «Нормально!» А потом предложил мне:

– Ну что, будешь первым настоящим пассажиром?

И вот я мчусь где-то в вышине, ускоряюсь, «цепочки» постепенно раскрываются волшебным цветком, а я становлюсь одним из лепестков, которые умеют исполнять желания. Так я себя чувствую – и чувствую незнакомую ещё, но очень острую радость. Радость человека, которому доступно то, что недоступно другим. Подо мной родной парк, и родной город, и бабушка с дядей Толей стоят с задранными головами. Подо мной все проблемы разной степени сложности: единственная тройка в дневнике (и мамина истерика по этому поводу), не отстирывающееся пятно на жёлтых штанах-бананах (и мамина истерика по этому поводу), потерянный ключ от Пуза – уже второй (мама ещё не знает, придётся рассказывать). Где-то далеко сидят по домам одноклассники, с которыми у меня плохо получается дружить, и они не могут кататься на взрослых «цепочках» в понедельник, а я могу. Эти мысли проносятся в голове весёлым вихрем. Я ничего не формулирую, не обдумываю, не делаю выводов. Лечу, радуюсь, вижу бабушку.

Ну и дядю Толю.

Вроманах героинь часто зовут как-то затейливо и странно. Но одно дело в романах, другое – в жизни быть Ефросиньей, каждый день. Это имя, кстати, по-своему уникально: оно не стало популярным даже в XXI веке, когда детские площадки внезапно заполонили Марфы, Ульяны, Захары, Тимофеи и прочие древности. Ноль Ефросиний на песочницу при всем богатстве!

В 1980-х и 1990-х же и вовсе не было традиции называть детей в честь угнетённого крестьянства. Ефросиньей могла быть прабабушка, монахиня, героиня чёрно-белого фильма или учебника истории, но никак не современная девочка. Фросей – тем более. «Нарядилась, как Фроська» – это, знаете ли, явно не комплимент врождённому чувству стиля.

В моём 1-м «Б» классе было по три Лены и Наташи, по две Светы, Юли, Оли и Иры. Среди мальчиков превалировали Саши (аж четыре штуки), Серёжи-Димы-Лёши (каждого по паре) и почему-то Ромы (трое). Конкуренцию мне мог составить разве что Артур Шарафутдинов, но, странное совпадение, в двух параллельных классах тоже оказались Артуры – в отличие, естественно, от Ефросиний.

Впрочем, по имени мы друг друга почти не звали. Звали по фамилии или производным от неё: Парамонова – Моней, Мальцева – Пальцевым, Кошутину – Кошей, Баранову – Бяшей (Коша и Бяша, кстати, дружили). Даже тот факт, что в первый «Б» будто нарочно попали Иваницкая, Иванюк, Иващенко и затесавшийся среди них Ванин, нас не останавливал. Иваницкая, главная красавица, так и была Иваницкой, Иванюк – Вонючкой, Ванин – Няней, Иващенко, оставшаяся потом на второй год, – Щеночком…

Наша первая учительница Вера Владимировна пыталась с этим бороться. Требовала, чтобы мы вспоминали об именах хотя бы на уроках, были вежливы и формулировали мысли так: «Я считаю, Саша ошибается!»; «Разрешите мне помочь Лене решить задачу». Но как только звенел звонок, искомый Саша снова превращался в Пальцева, Лена – в Кошу, а сама Вера Владимировна Белолипецкая, выставляющая им оценки в журнал, – и вовсе в Белочку. Имена – это было тогда что-то слишком интимное, почти стыдное. Их можно было произносить, только если учитель заставляет, или тебе срочно что-то от человека надо (лишнюю ручку, списать), или если ты влюблён…

Так и вышло, что Фросей меня никто не звал, а звали, наоборот, Васькой. От фамилии Василева.

Да, это не опечатка: именно Василева, не Васильева. Произносится с «ё», пишется без. Скорее всего, когда-то давно некий полуграмотный работник важного сельского учреждения выдал моему родственнику со стороны отца метрику с пропущенным мягким знаком и решил, что и так сойдёт. А много позже в других учреждениях, от школы до паспортного стола, я регулярно вела с коллегами того работника следующие диалоги:

– Васильева здесь?

– Василева.

– Что?

– Василева здесь.

– Хм, – недоверчиво. – А Васильева?

Или:

– Девушка, у вас тут буква пропущена в фамилии, заполните ещё раз.

– Нет, всё правильно.

– Да вот же, мягкий знак где? Ва-силь…

– Он не нужен. Ва-си-ле-ва.

– А-а, – не сдаваясь. – Тогда с «ё» должно?..

– Без «ё», через «е».

Я так часто это произносила, что уже казалось, будто у меня очень благородная французская фамилия: Безьё-Шерезье. А сотрудники учреждений с удивительной настойчивостью со мной спорили и отстаивали свою Васильеву и свою «ё»: видимо, неосознанно пытались исправить ошибку того, напортачившего товарища, лечили профессионально-поколенческую травму.

На улице, вне казённых стен, мне тоже иногда доставалось. Помню, во втором классе мы вышли гулять на школьный двор и стали играть в «Рабыню Изауру» – тогда все запоем смотрели этот бразильский сериал, иногда по два раза, утром и вечером. Мне благодаря эпидемии гриппа и отсутствию доброй половины класса доверили серьёзную роль – коварной служанки Розы, которой по сюжету как раз предстояло заслуженно умереть.

За нашей игрой следила пожилая добродушная женщина в меховом пальто не по весенней погоде: возможно, бабушка какого-нибудь первоклассника.

– Умри, Васька! – загробным голосом произнесла Чича (Ира Чечулина). – То есть Роза. Вась, падай быстрей!

Я приготовилась умирать, но добродушная меховая женщина вмешалась в судьбу персонажа и обратилась ко мне:

– Девочка, а тебя что, зовут Василиса?

– Нет, – честно ответила я. – Ефросинья.

– Фу, какая невоспитанная. – «Меховая» мигом растеряла добродушие. – Зачем издеваться? Взрослый человек тебе вопрос задал…

В общем, не повезло мне с именем и фамилией. Но, кажется, повезло с характером. Я была молчун.

Не всегда и не везде – допустим, с бабушкой или папой я болтала без умолку, а куклам Катям Румянцевым и вовсе устраивала стендап-шоу. Но при маме, например, вела себя очень тихо либо говорила, стараясь не расстраивать. И в школе, и на других опасных берегах двигалась с осторожностью, лишних звуков не издавала, инициативу проявляла только в тех случаях, когда это предписывал регламент. Я умела помалкивать и следовала правилам, притом не без удовольствия. Из-за этого, конечно, порой случались курьёзы.

Скажем, в первом классе на уроках чтения я целую четверть послушно читала по слогам – как все. Думала, так надо. Притом что дома вечерами одну за другой проглатывала повести Алексина и Осеевой, а у бабушки выучила наизусть «Детей капитана Гранта». Как-то нам разрешили принести на продлёнку любые свои любимые вещи и рассказать о них одноклассникам. Я принесла часть папиной «Библиотеки пионера», четыре оранжевых тома. По просьбе тихой Юли Иващенко (Щеночка) села в углу на ковёр – у нас был ковёр между партами и шкафами – и принялась читать ей повесть Янки Мавра «ТВТ». Там были очень смешные моменты, особенно то, как герой ходил по улице со стулом за спиной, и я старалась читать весело: хотела развлечь одноклассницу, передать ей любовь к оранжевым книжкам и всем этим придуманным, но таким живым ребятам… Вскоре вокруг меня образовался целый хохочущий круг, и на него обратила внимание юная практикантка из пединститута, которая присутствовала на уроках Веры Владимировны и присматривала за нами на продлёнке. Очень удивилась – час назад на уроке я монотонно зачитывала в учебнике «уп-ра-жне-ни-е шесть», а тут вдруг то ли резко эволюционировала, то ли сбросила маску. Будущий педагог приняла педагогичное решение: извлекла из-под последней парты Вонючку (Рому Иванюка), который там учился бросать ножик в щель между досками в полу, и объявила плохо поставленным взрослым голосом:

– Роман, ты только послушай, как Дуня читает!

Мы все замолчали, особенно я. Вонючка нехотя спрятал ножик. Щеночек опустила глаза и натянула на колени вязаную продлёночную юбку. Круг моих слушателей прорвался – кто-то полез в ранец за тетрадью, кто-то начал делать «берёзку»… Ни один человек не поправил практикантку, не сказал: «Какая ещё Дуня, это ж Фрося!» Я молчала совершенно осознанно. Логика ясна: девушка запомнила, что у меня странное архаичное имя, а уж Ефросинья или Евдокия – какая разница. Практикантка не настоящая учительница, но очень хочет казаться настоящей: строгое лицо делает, один раз журналом по столу хлопнула. Подумает ещё, что я нарочно «подрываю её авторитет». Нет уж, спасибо, обойдёмся без деталей.

Так я и проходила Дуней до конца её практики в нашей школе.

«Вылитый папа» – эту фразу я слышала много раз, и она много что означала, хорошего и плохого.

Даже одни и те же люди произносили её с разной интонацией, в зависимости от ситуации. Мама, например. Пока мы жили все вместе, втроём, и Зоя Ловягина ещё не прикормила папу своей курицей, быть похожей на него было почётно.

– Ну надо же, ничего моего! – говорила мама с радостным удивлением, застёгивая на мне вязаную оранжевую кофту. – Даже уши совсем другие, благородные, мочка не висит, а элегантно прилегает.

Кофта кусалась, шея под ней чесалась, но благородство ушей перекрывало остальные впечатления. Я точно не знала, в чём их элитарность, однако гордилась сходством с папой. К тому же однажды соседка тётя Маша Харчева, зайдя в гости и сунув мне красную жестяную коробку слипшихся леденцов монпансье, напоминающих пиратские сокровища, постановила:

– Уже видно, девчонка в отца пошла. Счастливая будет.

А ведь именно она когда-то утверждала, что с именем Ефросинья мне счастья не видать. Я почесала шею одной рукой, другой попыталась отковырнуть один леденец из банки, за что тут же по этой руке получила от мамы: до обеда конфеты было нельзя.

Потом я выросла из кусачей кофты (очень старалась поскорее!), произошла история с Зоей-курицей, и тут обнаружилось: походить на папу стыдно.

– Как будто не моя дочь, – вздыхала мама и призывала в свидетели ту же тётю Машу Харчеву. – Ну глянь, Василев вылитый. Даже мизинцы кривые.

Папу она раньше при людях называла Сашкой, теперь же – исключительно «Василев». Мизинцы и правда вышли кривоватые (мама, беря меня за руку, вертела их в своих идеально ровных пальцах, будто пытаясь распрямить). Но самое обидное следовало дальше.

– Уши жуть, – продолжала мама. – Такие только под волосами прятать. У нас у всех мочки нормальные, кругленькие, а у неё почти нету. Басовый ключ. Серьги куда вдевать?

– У тебя ж самой уши не проколоты, – напоминала тётя Маша маме (хотя лучше б напомнила, что слабовыраженная мочка – признак благородства). – И найдёт куда вдеть, если захочет. Моя вон Танюха третью дырку уже проколола, ох я ей всыпала…

Дальше я не слушала тётю Машу своими разжалованными из дворян ушами. Я мечтала о серьгах. Так сильно, как ни о чём другом ни до, ни после не мечтала.

Конечно, мне, взрослой, признаваться в этом стыдновато – ведь в моей жизни было много чего объективно хорошего. Но какая объективность, когда речь о мечте!

В общем, про серьги я услышала в десять лет, тут же возжелала их иметь и почти сразу столкнулась с преградой, как и положено на пути к мечте.

– Мам, а можно мне проколоть уши? – спросила я максимально равнодушно: интуиция и опыт подсказывали говорить с мамой о важном только так.

– Можно. – Она выдержала профессиональную паузу. – В шестнадцать лет.

Внутри у меня всё упало, но я (как мне кажется) не подала виду, кивнула и пошла ждать шестнадцати лет. Спорить и выпрашивать было бесполезно, о чём мне тоже твердили интуиция с опытом в два непроколотых уха.

Шестнадцать лет, когда тебе десять, – это примерно как тысяча.

А ещё когда тебе десять и ты о чём-то сильно мечтаешь, появляется ощущение, что твоя мечта сбылась уже абсолютно у всех. Такая хорошая проверка на зависть.

У тёти Маши Харчевой, например, серьги были. Золотые ромбики с нарисованной решёткой. У её дочки Танюхи, как известно, тоже: она носила ромбики поменьше, а во второй и третьей дырках – серебряные гвоздики. В нашем классе уши прокололи Чечулина с Переверзевой, причём друг другу, обычной иглой, нагретой на утюге, и, вдев сначала нитки, попросили серёжки у мам: мол, дырки уже есть, чего теперь. Но родители эксперимент не одобрили, манипуляции не поддались, серьги не купили, уши образно (а может, и не только) чуть не оборвали. Дырки в итоге заросли, остался негативный опыт. У Вики Евграфовой были золотые «листья», у Светы Иваницкой – серебряные «винтики» с прозрачным камнем. В какой-то момент состоятельность любого нового человека стала для меня определяться одним фактором: проколоты у него уши или нет. Такое классовое разделение. Есть серьги – есть интерес. И как раз в тот период я как следует познакомилась с Потаповыми.

Лето 1992 года было полно событий. Во-первых, мама уволилась из театра. Во-вторых, Артур Шарафутдинов перешёл в другую школу. В-третьих, у папы родилась ещё одна дочь.

Самое сильное впечатление на меня произвёл уход Шарафутдинова. Узнала я об этом не от самого Артура, а от учительницы русского и литературы Лидии Львовны, которую встретила в очереди за хлебом. Она стояла впереди, почти у прилавка, а я – в хвосте, на улице. «Русичка» увидела меня через окно и непедагогично соврала очереди, что я её дочь, – чтобы пропустили.

– Фрося, а ты нас, случайно, осенью не покидаешь? – спросила Лидия Львовна, трогая длинной двузубой вилкой чёрные блестящие буханки на витрине (непонятно зачем: хлеб только привезли, он точно был свежий – хотя это, наверно, очевидно учительнице физики, а не русского).

– Почему покидаю? Седьмой же только класс, – удивилась я, и тут меня агрессивной частью очереди прижало к витрине и отделило от Лидии Львовны.

– А вот Артур Шарафутдинов перевёлся в новый лицей, слышала? – крикнула учительница через чужие головы. – Там как раз с седьмого.

– У-у, – отреагировала я, аккуратно отпихиваясь от витрины и пытаясь не просыпать на холодный пол магазина осколки своего сердца. – Понятно.

– Одна ты отличница остаёшься, значит, – вздохнула русичка. – Половинку чёрного и батон.

Последнее, стало быть, не мне.

Пробираясь к выходу с трофейным хлебом, Лидия Львовна добавила:

– Пойми меня правильно, терять лучшую ученицу никому не хочется. Но ты узнай насчёт лицея-то. Может быть, там твоё будущее. Поговори с родителями.

Очередь возмущённо слушала про моё будущее – Лидия Львовна даже не пыталась сохранить шпионскую легенду про мать и дочь.

Я вышла из магазина, тоскливо оглядела хрустящую загорелую корочку батона и не стала её отгрызать, хотя целый час это планировала.

Поговори с родителями, угу. До лицеев им, до образования. Недавно я уже обсудила с мамой искусство – опыт не из лёгких.

В конце мая мы с классом ходили в мамин театр. Я там, конечно, бывала и раньше, но происходящее на сцене, как правило, воспринимала спокойно, на грани безразличия (другое дело – портреты в холле, бутерброд с газировкой в буфете и непривычно нарядные, будто чужие, одноклассники). В тот же раз мне так понравилась постановка, что я опрометчиво решила поделиться впечатлениями дома. На мамино «Ну как спектакль?» не пожала плечами, не сказала своё обычное «нормально» – это бы грозило разве что парой ответных реплик в духе «Надо же, равнодушна к театру, совсем не моя дочь!». О нет, я шагнула в бездну со словами:

– Спектакль отличный!

Мама отложила тюбик с кремом, из которого с усердием Сизифа выдавливала последние капли, и спросила сладким голосом:

– Отличный? И чем же он отличается?

Я и тут не почуяла свою скорую гибель и пояснила:

– Смешной. Музыка мне очень понравилась. И главная героиня.

Дальше последовал монолог Аллы Таировой, из которого я запомнила только первые тезисы, потому что остальные были произнесены с криком и рыданиями, на которых мой мозг традиционно отключился.

Итак, выяснилось вот что:

1. Мне принципиально нравятся только те спектакли, в которых не участвует моя мать.

2. Главную героиню в столь полюбившейся мне постановке играет недавно пришедшая в театр Кучкина. Которая окончила никому не известное училище в Зажопинске и получила сразу три серьёзные роли, в особенности ту, которую режиссёр обещал маме.

3. Раньше мама соперничала только с Бабиной. Но Бабина хотя бы негласная прима и сто лет на сцене, а конкурировать ещё и с молодой Кучкиной – себе дороже. Она, мама, не просто работает в театре, как весь этот желторотый сброд, а служит. И поэтому решила уйти. «Служить бы рада, прислуживаться тошно» – вот что она заявила режиссёру как раз вчера.

4. Режиссёр на мамино заявление ответил так: «Потапова, тебе нужно столько внимания, сколько мой зрительный зал не вмещает. Иди водички попей. Тут тебе не театр одной Потаповой, поняла?» И теперь мама «дорабатывает сезон» и уходит.

5. У Кучкиной плохая кожа, а ей только 24 года.

6. С фамилиями Бабина и Кучкина в театре вообще лучше не играть, это неуважение к искусству.

7. Они все за ней ещё прибегут.

На этой фразе я стала аккуратно двигаться в сторону своей комнаты: приобрела такую привычку за последние полгода – видимо, переходный возраст начался. Дверью не хлопала, просто прикрыла её. Мама в кухне что-то кричала, что-то бросала, над чем-то рыдала. А потом пришла ко мне в комнату и спокойно, холодно, тихо (тут уж не отключишься) высказала:

– Ладно, я поняла. И тебе, и твоему отцу больше нравятся другие женщины, а не я. Но знаешь, дорогая моя, ты сильно-то не расслабляйся. У отца скоро будет новая дочка. А молодых мужики всегда любят больше – и в театре, и в жизни. Сама убедишься.

Так я и узнала, что папа снова станет отцом.

И вот возвращаюсь я с батоном из магазина, думаю про Артура Шарафутдинова, который нас «покинул», привыкаю к этой горькой мысли, а на скамейке у соседнего подъезда – папа. Сидит вполоборота и украдкой поглядывает, не иду ли я (или, не дай бог, мама).

Заметив меня, папа вскочил и с рекордной скоростью преодолел расстояние между нами. У него был помятый вид – в буквальном смысле: на рубашке полосы галочкой, на щеке след, как бывает от подушки, клок волос торчит. И заговорил он слишком громко и быстро:

– Привет! Ты за хлебом ходила, что ли? Я тут давно жду. А мама дома?

– Привет, нет её, – ответила я только на главный вопрос (что хлеб покупала, и так очевидно: батон же в руках). – Заходи.

– Да нет, – испугался вдруг папа. – Лучше здесь поговорим. На какой-нибудь лавочке. Не на этой. – Он стал оглядываться в поисках спасительных идей. – А давай в кафе-мороженое, а?

– Сейчас, хлеб отнесу только, – удивилась я его странному энтузиазму и шагнула было в подъезд.

– Да пойдём сразу! – Папа залихватски ухватил меня за плечи и прижал к себе. – Чего тянуть-то. Расскажу кое-что интересное.

Пахло от него странно, «помятость» раздражала, гулять с батоном мне не хотелось, но интересное – значит, интересное. Кафе-мороженое, впрочем, располагалось всего-то в минуте ходьбы. Мы там часто бывали, только обычно планировали визиты заранее.

– Два по двести с шоколадом и два стакана «Буратино», – продиктовал папа заказ мрачной женщине в белом накрахмаленном чепчике.

– «Саяны» есть, – парировала она недовольно.

– Сойдут! – по-гусарски воскликнул папа. Крахмальную женщину он явно подбешивал (как и все остальные посетители).

Я любовалась величественной горой мороженого, припорошённой шоколадным снегом, и вертела туда-сюда металлическую креманку на трёх треугольных ножках: одна ножка немного не доставала до стола, а мне хотелось поставить конструкцию ровно. Папа в это время жадно, булькая, пил газировку.

– Вха, – выдохнул он и поставил стакан на стол. – Хорошо.

Я не ответила, посмотрела на него вопросительно: новость-то давай.

– Дорогая дочь, – прочистив горло, обратился ко мне папа. – Хочу тебе сообщить: ты теперь не только дочь, но и сестра!

Получилось слишком торжественно, скорее по-маминому, чем по-папиному. Я молчала в недоумении.

– В общем, девочка родилась у Зои. У нас с Зоей, – сказал папа уже нормальным голосом. – 4100, 55 сантиметров, сегодня в 11:30.

Я поймала заинтересованный взгляд накрахмаленной продавщицы.

– Девочка? – переспросила я. – Здорово! А как её зовут?

– Да не знаю, – весело ответил папа. – У Зои есть варианты, все чудные какие-то.

Любит он женщин с чудными вариантами детских имён.

– Ну хорошо. – Я ложкой расставляла на мороженой горе скобочки в разные стороны, как будто по ней лыжник прошёл. Что ещё сказать, не знала. – А можно её… посмотреть?

За годы, что папа жил с Зоей, я ни разу не была у них в гостях. И сейчас не собиралась, просто подумала, что по этикету должна выразить такое желание.

– Конечно. – Папа встрепенулся. – Мы обсуждали как раз. Что пора вам уже встретиться. А тем более сестра… – Он залпом допил «Саяны». – Я это… на работе отметил событие. Заставили, можно сказать. Наши с Зоей коллеги.

– Угу, – кивнула я, плохо поняв контекстуальное значение слова «отметил». – Все, наверно, радуются.

– Очень, да, Гуревич вот пораньше отпустил даже. Иди, говорит, и передавай привет дочери полка. – Гуревич был папиным начальником.

– И ему привет, – сказала я автоматически, плохо поняв, кто такая дочь полка. Папа меня не поправил.

Мы помолчали, я ела мороженое: сначала подтаявшие участки, потом холодные, потом – ледяные, большими кусками, чтобы становилось весело и немного жутко. Папа смотрел на меня, про своё мороженое будто забыл.

– Представляешь, 4100, – сказал он нежно. – Ты была 3600, считалась крупной двенадцать лет назад. Во дети пошли! Наверно, в кроватку не влезет.

Я представила себе огромного, в полкомнаты, ребёнка. Умел папа создавать яркие образы. Зато хоть поняла, что такое 4100. Сначала думала – цена (во дворе у той-бабушки, например, утверждали, что детей продают в магазине в Москве).

Мороженое закончилось, я аккуратно положила ложку в креманку, стараясь не звякать, – словно боялась разбудить громадную, но невидимую пока сестру. Тут папа вспомнил:

– Самое-то главное. Я же тебе смотри что принёс! – И достал из кармана батончик «Марс» из поражающей воображение рекламы про «толстый-толстый слой шоколада».

Это было царским подарком. И нет, только что поглощённые 200 граммов мороженого меня не смущали. Есть чудо-батончик сразу я бы всё равно не стала. Его надо было отнести домой, там положить в холодильник, дождаться маму, предложить поделиться с ней и открыть вместе, торжественно.

– Вот это да, пап, – сказала я.

Он выглядел довольным и гордым. Его мороженое совсем растаяло, превратилось в белое озеро с крошечными шоколадными следами. Я подумала вдруг: наверное, папа просто не хочет сладкого. Предложила ему корку от батона, ещё хрустящую. И вторую корку тоже:

– Ты мне батончик, я тебе батон!

Приду домой, положу в холодильник «Марс», обрежу батон с двух сторон красиво, мама не заметит. Да и хлеб она не ест почти (а шоколадки – редко, по чуть-чуть, из уважения к создателям рекламы).

Я проводила папу до остановки. Садясь в троллейбус, он дожёвывал вторую батонову корку. На прощание крикнул мне весело:

– Позвонить, когда имя придумаем? И насчёт гостей.

Я кивнула и помахала ему.

Свой уход из театра мама называла красиво: «Третий и самый болезненный развод». Правда, сразу после него она нашла новую, серьёзную и, в общем, счастливую любовь. То есть любимую работу.

Детский театральный кружок в Доме культуры машзавода затевался как временный проект («Пересижу годик, а там посмотрим»), но быстро набрал популярность и вырос в полноценную студию. Три группы – младшая, средняя и старшая, – два спектакля в год, один из них – новогоднее представление при гарантированно полном зале. Репетиции, костюмы, реквизит, занятия по сценической речи, вокалу, движению – в «Студии Аллы Таировой» всё было серьёзно и по-настоящему. Туда старались попасть, желающих было больше, чем мест, и родители детей, не прошедших конкурс, периодически предлагали маме взятки. Удивительно, что в разгар девяностых люди, которым настолько трудно доставались деньги, были готовы потратить их таким образом. Детский театр, подумаешь! Впрочем, я бывала на маминых премьерах и видела, как родители её учеников читали программки (программки, конечно, тоже были), шевелили губами и светлели лицами, отыскав там фамилии своих детей… Мама уверяла, что принимает в студию лишь талантливых, и вдохновенно проводила прослушивания. Она уже явно не «пересиживала» в ДК, она царила, была королевой драмы в самом прямом смысле – переносного мы тогда и не знали. Вот тебе и «Театр одной Потаповой», выкуси, экс-режиссёр!

Что касается её личной жизни, там было «всё сложно» (ещё один термин из будущего). После двух разводов с папой, фиктивного и фактического, что-то подходящее – серьёзное и долговременное – маме никак не попадалось.

Мужчин, впрочем, было много. Некоторых я помню, некоторых, вероятно, не застала, потому что проводила время у бабушки, а некоторых ни в чём таком не подозревала: плохо разбиралась во взрослых отношениях.

Помню, с одним загорелым дядей мы рыли на пляже на Оке яму, а потом носили туда воду в пластмассовом ведёрке и так, в ладошках. Дядя был весёлый, только ноги некрасивые, с очень большими ногтями. А ещё он сказал, что болеет за Каспарова, а все хорошие люди в моём окружении, начиная с бабушки и папы, болели за Карпова, так что я расстроилась: ну вот, весёлый, а предатель. И ноги ещё эти.

Помню очень нервного дядю, который постоянно курил на нашей кухне и стряхивал пепел в красивое блюдечко с золотым ободком. Он то громко, то шёпотом пытался что-то маме втолковать, хватал её за руку, она руку отдёргивала: «Тс-с, ну куда при ребёнке!» – а я ждала удобного момента, чтобы отобрать у него блюдечко. Потом видела его портрет в мамином театре: узнала по скорбному выражению лица. Оказался заслуженный артист.

Помню бородатого молчаливого дядьку на «Волге» – это с ним мама приехала за мной к той-бабушке и привезла серёжки. Он ещё несколько раз возил нас по разным надобностям – туфли купить в Серпухове, нос прогреть в больнице, – но, кажется, так и не заговорил.

В ДК у мамы быстро появился Маргулис. Он руководил хором, вёл занятия по вокалу и всё пытался создать рок-группу: инструменты хранил в самой настоящей каморке, что за актовым залом. Маргулис был низенький, нахохлившийся. Ездил на велосипеде и жил с мамой. Не с моей, в смысле, а со своей, в Глушанках (микрорайон находится именно там, где все сейчас представили). У нас на Пузе он иногда ночевал, но, бывало, срывался посреди ночи, потому что его мама звонила и требовала себе Маргулиса срочно. Тогда моя мама тоже что-то громко требовала, но всегда проигрывала. Маргулис вытаскивал велосипед, говорил: «Она меня родила, она имеет право» – и пытался уехать. Мама кричала в том смысле, что тоже имеет на что-то право: «Если мы обе тонуть начнём, кого ты будешь спасать?» А я со всем этим не высыпалась. Маргулис был актуален довольно долго («Талантливый чёрт», – с сожалением произносила мама). Но потом перевёлся в другой ДК – наверное, в Глушанках. Мама плакала, причём тихо. Говорила на кухне своей подруге, пианистке тёте Эмме, тоже работающей в ДК: «Ладно бы к бабе ушёл, это мы видали. Но к мамочке! В его-то годы».

Период после Маргулиса вспоминать не хочется. Потому что мама стала встречаться с Директором. Нет, он не был директором ДК. Он был отцом маминой ученицы Оли Ж., по роду занятий же, видимо, бизнесменом. На спектакли дочери приходил не один, а с матерью Оли Ж., своей законной супругой. Я его не любила… пожалуй, даже ненавидела.

На нашей кухне Директор не курил, а напивался. Предпочитал дорогую, дисгармонирующую с интерьером импортную водку. Привозил её сам в пластиковом пакете с изображением томной блондинки. Также привозил подарки (первую мою куклу Барби, в золотом и розовом) и еду (красную рыбу и празднично-зернистую, очень иностранного вида колбасу). Лениво сбрасывал всё это на стол и ждал восхищения. Не дожидаясь – требовал. Напивался и начинал: «Почему срач на кухне, Люся! Я к любимой женщине приехал или в хлев? Это называется комната? Это бомжатник. Кому денег дал в прошлый раз, обои поклеить руки отвалятся? А что за корни седые на башке, краситься пора. Тебе сорокет, Люся, не девочка, запустила себя. И мамон нажрала, жуть. А ты что расселась? – Это уже мне. – Ни одной подружки, дома торчишь, так хозяйством займись. Вспорхнула, приготовила бутеры, тонко режь, то-о-н-ко, руки кривые. Я работаю как волк, я директор, поняли, директор! Имею право отдохнуть или нет?»

Где директорствовал этот волк, я так и не выяснила. Когда он принимался орать, уходила в комнату. Но Директор следовал за мной и, пока не доводил до слёз всех присутствующих в квартире, не успокаивался. Куда бить, знал (маму – в тему возраста и внешности, меня – в отсутствие друзей и слабую социализацию). Добившись своего, отправлялся, довольный, спать и храпом сотрясал квартиру… Кукла Барби, подаренная им, единственная не получила имя Катя Румянцева. Ей не подходило.

Однажды мама всё-таки выгнала Директора. Очень потом боялась мести: он хвастался безграничными возможностями и сверхполезными знакомствами, а тогда много говорили про братков. Правда, пиджак на нём был не малиновый, а синий, но это слабо утешало. И Директор действительно отомстил. Только как-то не по-пацански: привёл на очередной спектакль вместо жены длинную блондинку модельной внешности. Очень похожую на ту, с пакета (и на мою Барби). Сидел, развалясь, в первом ряду, прямо как на нашей кухне, капризно кривил толстые губы, гладил голубовато-белую ручку своей спутницы. Мама потом очень смешно и похоже его изображала, хохотала. А ночью, наоборот, не хохотала…

После Директора у неё довольно долго никого не было. «Аллергия на мужиков» – так мама описала своё состояние подруге тёте Эмме. Антигистамином стал Грек.

В августе 96-го года нас с мамой пригласили на свадьбу. Замуж выходила Наташка, дочка тёти Нади, – моя двоюродная сестра, которая читала у той-бабушки книгу «Отрочество».

Быстро проскочив отрочество и юность, Наташка устремилась во взрослую жизнь. Ей только-только исполнилось 18, она оканчивала педколледж. Жених был взрослый, 22 года, выпускник артучилища с детским именем Павлик. Вскоре после свадьбы он собирался отправиться по месту службы в посёлок, который назывался то ли Тьма, то ли Темь, не помню. Предполагалось, что Наташка присоединится к мужу, как только он обустроится во Тьме.

Свадьба проходила в Туле, на родине Павлика, в столовой близ кладбища. Со стороны невесты все, кроме нас с мамой, были из Первомайского и Щёкина, из области – это несколько раз, морща нос, повторила Наташкина свекровь, женщина с высокой причёской и такими же запросами. Её шовинизм меня злил: вспоминался пресловутый Игорь Сиволоб, хотя тот, наоборот, не любил городских. Свекровь сразу обидела тётю Надю:

– Надежда Георгиевна, а где та солонка, которую принесла я? Эта, местная, прям дёшево смотрится…

Речь шла о солонке для каравая, которым свекровь со свёкром должны были встречать молодых у столовой. Тётя Надя заметно расстроилась: «дешёвую» солонку она привезла из Щёкина, вытащила из собственного серванта, – ценная, между прочим, вещь и от свекровиной отличалась лишь мелкими синими цветочками.

– Отличная солонка, – вмешался оператор с камерой Sony, высокий чернявый мужчина: он только что приехал из загса и готовился снимать торжественное прибытие оттуда молодожёнов. – Та, что есть, с цветочками, честно, – идеальная. Очень к вашим глазам подходит, вот увидите на съёмке, как красиво будет.

Свекровь зарделась и ещё подвзбила высокую причёску, тётя Надя глядела с достоинством (знай, мол, наши солонки!), той-бабушка, которая хищно вздёрнулась и приготовилась спасать тётю Надю, осталась на месте. Конфликт был исчерпан. А чернявый оператор вдруг посмотрел на мою маму и подмигнул ей.

Тут как раз показались невеста с женихом и друзьями. Оператор моментально стал серьёзным, направил на них камеру и всё своё внимание.

Меня в загс не взяли – родственникам не положено, так что Наташку в свадебном наряде я впервые увидела у столовой. На голове у неё было что-то вроде мини-треуголки с бусинками, за треуголкой торчала колом фата, каждый рукав белого блестящего платья по объёму равнялся одной Наташке. Она шла осторожно, стараясь не испачкать подол – платье брали напрокат – и не споткнуться на непривычных каблуках. И была Наташка тем не менее совершеннейшей феей из сказки. Честное слово, что бы ни говорили потом люди и как бы ни смеялись над своими фотографиями из 90-х, мне каждая, абсолютно каждая невеста кажется прекрасной. А все женихи, начиная с Павлика, – одинаковыми (и одинаково плохо чувствующими себя в пиджаках).

Молодожёны откусили от каравая, посолив его из солонки с цветочками, вместе с гостями патриархально порадовались, что жениху достался больший кусок. Свекровь зачитала дурацкий приветственный стих, потом Наташка с Павликом прошли в зал и сели во главе стола, построенного буквой «П» из многих столов. За их спинами висел самодельный плакат с изображением спелёнатого младенца и надписью «Вам сегодня хорошо, вы сегодня женитесь, всё равно вы от меня никуда не денетесь!». Пока гости шумно рассаживались, мама намекнула мне, кивнув на плакат:

– А слова-то, похоже, пророческие, – и указала на свой живот. – Наташка месяце на четвёртом.

– Да это платье просто, – попыталась я поспорить, – пышное.

– Угу. – Мама вздохнула скептически. – Невеста тоже скоро будет пышной. Даже, я б сказала, толстой, как мать с бабкой.

Я быстро оглянулась, не услышал ли кто, стыдно же! И зашептала маме со всей подростковой сердитостью, которая просыпалась во мне тогда почему-то только в публичных местах:

– Между прочим, некоторые мужчины любят полных женщин! – И я с уважением посмотрела на родителей невесты, тётю Надю с дядей Костей.

– Дорогая моя, поверь, – мама даже не сильно понижала голос, но и гул стоял знатный, – мужчины, которые любят полных женщин, женились на них, когда те были худыми!

И села красиво, изогнув спину так, что спорить с ней стало особенно сложно: форменная Алла Таирова! Я опять увидела чернявого оператора. Он снимал маму на свою камеру и улыбался.

Дальше появился дедок с баяном, тамада, и свадьба пошла ровно так, как должна была. Все ели и пили, пили и ели. Молодожёнов поднимали криками «горько!», и их родителей тоже, и даже той-бабушку с дедушкой Жорой. Тётя Надя говорила трогательную речь и плакала. Наташкина свекровь произносила псевдомудрые пошлости и нравилась себе. Той-бабушка, заикаясь, зачитывала поздравление с огромной, выбитой золотом открытки. Наташкин младший брат Андрюшка, неожиданно длинный и усатый, бубнил, басил и наотрез отказывался «поздравлять счастливую пару». Дедок с баяном устраивал конкурсы: свидетельница быстрее всех прокатила варёное яйцо через штанины свидетеля, зато другая подружка невесты лучше всех пересчитала попой орехи. Дальше гости под баян исполнили песню «А кто родился в январе, вставай, вставай, вставай», исправно выпивая за каждый озвученный месяц, и началась дискотека. Подружки невесты, все с похожими зацементированными чёлками, а две ещё и в одинаковых платьях, томно танцевали в кругу, поводя плечами. Женщины постарше топтались с прижатыми к груди кулаками, как стайка сусликов. Мужчина, чуть ранее прославивший в песне все месяцы, от января до «кто забыл, когда рождён», исполнял пляску лыжника: махал руками и норовил вытянуть на танцпол какую-нибудь даму. Две маленькие девочки кружились в центре, потому что у них кружились юбки на платьях, и это было прикольно.

Когда начался медленный танец, к моей маме подошли сразу три кавалера, включая «лыжника». Она пользовалась неизменным успехом всю свадьбу. Оператор смотрел её танцы через камеру и уже не очень сильно улыбался. Меня один раз попытался пригласить кто-то из друзей жениха, но я сделала вид, что очень увлечена колбасой на тарелке: стеснялась мучительно, из колбасных кружочков составила трилистник на счастье.

К финалу торжества, когда уже были украдены сначала обе туфли невесты, а потом сама невеста и гости потеряли интерес даже к этим вопиющим правонарушениям, ко мне подсел чернявый оператор. Камеру он положил на колено, протянул руку и представился:

– Георгий.

– Ефросинья, – вздохнула я, слегка пожав его пальцы (сейчас начнётся!).

– Красиво, – без иронии ответил Георгий. – «Радость» по-гречески.

– А вы что, грек? Древний? – Я устала и хотела домой, а оператор тоже явно чего-то хотел. Мамин, то есть наш, номер телефона, например.

– Грек, но не очень древний, – парировал он. – Тридцать девять лет всего.

– Это для неё информация? – спросила я, кивнув на танцующую с Наташкиным свёкром маму. – А теперь спросите, как её зовут, сколько ей лет и не нужен ли нам новый папа?

Ну и вредина я была в приближающиеся шестнадцать, вспомнить приятно!

Георгий посмотрел на меня насмешливо, но беззлобно:

– Я не это хотел спросить. Песня просто нравится, но не понимаю, что поют. А вы знаете? Вижу, подпеваете губами.

Я знала: играла невесть откуда взявшаяся в свадебном плейлисте Space Oddity Дэвида Боуи. Очень свежо звучала после шлягеров «Ты отказала мне два раза» и «Банька моя, я твой тазик».

– Поют про космос. Одинокий космонавт на корабле, а его вызывает Земля, – сказала я примирительно и перевела Георгию почти всю песню.

– Спасибо. – Оператор встал, приподнял камеру, привёл её в боевую готовность. – Теперь ясно… А про нового папу – это я позже узнаю, после работы, самостоятельно.

И снова пошёл снимать танцующую маму.

Анастасия Алейник старше меня ровно на десять месяцев и ниже ровно на десять сантиметров. Она из города Тимашевска, а до этого жила в станице Челбасской. У неё рано начала расти грудь («Ещё в Челбасской?» – «Примерно»), но стесняться тут совершенно нечего, надо гордиться. Первого парня звали Арман, они вместе были вожатыми-стажёрами в лагере и ездили автостопом из Тимашевска в Сочи. Потом парень решил поступать в Краснодар, а она в Москву, пришлось расстаться: тем более её папа не одобрял их отношения и выбросил Армана из окна дочкиной комнаты, да ещё потребовал денег за разбитое стекло. До Армана, правда, был ещё Дэн, и скорее не «до», а во время, но там ничего серьёзного. Весной Анастасия Алейник скопила денег, продавая с двоюродными братьями клубнику на дороге. У неё жива прабабушка, которая курит «Беломор», переехала к бабушке, своей дочери, терроризирует её и запрещает выходить замуж за третьего дедушку. В кубанский борщ надо класть специальную борщевую свёклу, иначе цвет и вкус не тот, а лучший борщ варит мама Анастасии Алейник: вот поедем в Тимашевск летом, будет шанс убедиться.

Мы с Алейник знакомы одиннадцать минут. За это время я успела произнести одиннадцать слов: «Ефросинья», «Ещё в Челбасской?», «Я не ем борщ», «Правда не ем». А теперь мне нужно где-то срочно достать много денег, потому что Алейник хочет жить со мной в коммуналке, и я с ужасом понимаю, что тоже уже этого хочу и будет катастрофа, если деньги не найдутся.

Учёба на первом курсе журфака напоминает «Илиаду»: ничего непонятно, всё основано на мифах и легендах, вокруг куча богов и людей, которых как-то сложно зовут, и говорят они принципиально гекзаметром.

Преподаватели читают лекции, а после них выдают плохо пропечатанные списки литературы и дружескую рекомендацию купить свою книгу. Ты смотришь списки, робко смиряешься с длиной каждого, а потом понимаешь, что это только на одной стороне листа и только по зарубежке. Но есть ещё древнерусская литература, и русская и зарубежная журналистика, и так по мелочи – теорлит, теоржур, техника СМИ. Как это всё сдавать? О, на сей вопрос охотно ответят старшекурсники – создатели легенд. Что вот к этому преподу надо ходить в короткой юбке и улыбаться накрашенными губами, а к этой, наоборот, в длинной и строго без косметики, потупившись. А этот валит просто за то, что ему показалось, будто у тебя в конспекте не твоим почерком написано про «Энеиду». А у того надо получать автомат – иначе всё. Но главное в любом случае – первый коллоквиум по Гомеру. Если не считать физры (в народе журфак зовут литературно-физкультурным факультетом)… Да, вы же помните, сколько страниц было в Библии Гутенберга? Могут в коридоре спросить.

Ты слушаешь преподавателей, слушаешь старшекурсников, начинаешь немного заговариваться, перескакивая с гекзаметра на амфибрахий и с древнерусского на древнегреческий, просыпаешься пару раз с криком «Встала младая с перстами пурпурными Эос», а потом вдруг постигаешь дзен. Понимаешь, что всё это прочитать и выучить невозможно. Но как бы то ни было, люди годами умудряются сдавать экзамены и переходить с курса на курс – иначе некому было бы рассказывать про коллоквиумы и короткие юбки. Узнаю тебя, жизнь, принимаю! Это, кстати, анапест. Вроде бы.

Дзен быстрее постигается в компании единомышленников, под хорошую музыку и плохой алкоголь.

С тем, и другим, и третьим у меня-первокурсницы всё было неплохо. Особенно повезло с людьми. Сто вторая группа пришла тогда на новоселье и осталась в моей жизни навсегда: со всеми, кроме одного-единственного человека, я до сих пор либо дружу, либо общаюсь, либо поддерживаю контакт.

Основой коллектива, костяком, опергруппой, мейн кастом стали шестеро, известные как АБВГДЕйка.

Мы не сами себя так назвали. Просто однажды в начале сентября дружно опоздали на современный русский язык (обозначавшийся красивой деепричастной аббревиатурой СРЯ): ехали с Ленгор на Моховую после физры. Преподавательница русского, спокойная и утончённая Елена Станиславовна, долго в тишине зачитывала список группы 102, пока не дошла до буквы Е.

– Ермолаев! – произнесла она уже без надежды в голосе.

– Здесь! – зевнул Петя Ермолаев, проспавший физру, зато явившийся на русский.

– А где же вся ваша АБВГДейка? – спросила Елена Станиславовна. – Скучно без них.

В эту секунду мы, румяные и лишь наполовину переодевшиеся после очередного кросса, ввалились в аудиторию, шепча «проститьеленстанислав».

Буква «А» – это, конечно же, уже известная нам Алейник Анастасия Анатольевна, инициалами, характером и внешним видом соответствующая маленькой мощной батарейке ААА. В первый же день Алейник легко заполучила титул старосты и сохраняла его до самого диплома.

«Б» – Лёша Бестужев, который на новоселье ушёл за сосисками, а вернулся почему-то с пельменями и долго доказывал, что концептуально это одно и то же. Благодаря ему в нашем меню появилось диковинное блюдо «пельметти» – макароны с пельменями. Бестужев был высокий, очень белокожий, из тех, кто сгорает даже под сентябрьским солнцем. Плохо видел, но очки надевал только в крайнем случае и только при своих. Вырос в Серпухове – на полпути между Москвой и Тулой. Постоянно рассказывал о серпуховских друзьях и безумных историях, в которые они там вместе влипали. Занимался борьбой, о чём тоже регулярно напоминал. Жил в общежитии, по пятницам ездил домой, звоня перед этим маме из автомата.

«В» – это я, Василева Ефросинья (кстати, ни один одногруппник ни разу не посмеялся над моим именем и не переврал фамилию).

«Г» – Мариванна Голубушкина. Сначала для красоты представилась Марианной, потом засовестилась и призналась, что на самом деле Маша, Мария Ивановна. Приехала из засекреченного военного городка на Севере. Папа, капитан второго ранга Голубушкин, воспитывал дочь в строгости, не позже 3-го курса наказывал ей выйти замуж, желательно за военного или хотя бы военного журналиста. Мариванна отца слушалась, замуж хотела и вообще жаждала любви. Она, как и Бестужев, постоянно щурилась, но не из-за близорукости, а из-за мечтательности. Наша Голубушкина жила в ожидании чуда и сама была чудом: над головой её летел нимб светлых пушистых волос, а в сумке всегда находился для друзей аспирин, пластырь, гематоген и конспект «Энеиды» понятным почерком.

«Д» – это Дима Дагиров из дагестанского Хасавюрта. Дагиров – потому что по национальности кумык. Дима – потому что его отец служил в армии с двумя рязанскими парнями, Дмитрием и Владимиром. Троица подружилась и договорилась первенцев назвать в честь друг друга. Папа Дагиров вернулся в Дагестан, отыграл кумыкскую свадьбу с хорошей девушкой и родившегося вскоре сына честно записал Дмитрием на радость всему Хасавюрту. «Одно утешает, – скромно говорил наш Дима. – Где-то в Рязани живёт либо Зиявутдин Захаров, либо Зиявутдин Макаров. Папа, к сожалению, потерял связь с теми парнями»… Мы сочувственно кивали: угу, конечно. Полна Рязань Зиявутдинов. Дагиров был похож на классического дагестанского борца – коренастый брюнет со сдвинутыми бровями. Но, в отличие от Бестужева, борьбой не увлекался, а увлекался рок-музыкой (что в Хасавюрте одобрялось примерно так же, как имя Дмитрий) – особенно группой Oasis. Жил Дима в общежитии в одной комнате с Бестужевым, а Мариванна Голубушкина будила их по утрам, и они вместе ездили на факультет.

– АБВГДЕйка в сборе, Елена Станиславовна! – с элегантностью дворецкого объявил Петя Ермолаев, когда Алейник, Бестужев, Голубушкина, Дагиров и я, гремя стульями, расселись по аудитории. – Как вы просили. От А до Е.

– Ну не знаю, вообще-то «АБВГДейка» только до Д, – сказали откуда-то справа. – Ермолаев лишний.

– Я не лишний, я примкнул, – поправил Ермолаев.

Примкнувший Ермолаев был единственным москвичом в нашей маленькой компании. А также самым рослым, самым канонически симпатичным и самым способным в искусстве достижения дзена. Он родился светлооким широкоплечим богатырём, которому так и просилось имя Иван, но Иваном уже звали его старшего брата, так что наш Ермолаев стал Петром. Легко сходился с людьми, вызывал улыбку одним своим появлением, слыл – и был – обаятельным раздолбаем. Петя приучил нас всех (последним сдался консервативный Дагиров) при встрече целоваться в щёчку по-московски. С Алейник же целовался по-настоящему: их сблизила перевозка телевизора и сопоставимая по силе тяга к общению.

31декабря 1997 года выпало на среду, а по средам я обычно делала уборку у дедушки Миши на «Войковской». Предновогодний день, по мнению дедушки, не считался поводом отменять праздник чистоты. Наоборот: усилия следовало удвоить и даже удесятерить. Ни одна старая пылинка не должна была проникнуть в 1998-й. Поэтому с раннего утра я намывала на 3-й Радиаторской улице пол и оттирала унитаз до блеска, которому бы позавидовали золотистые и серебристые шарики на ёлке. С полом выходило особенно сложно – ёлка, поставленная слишком рано, уже потихоньку обсыпалась. Только соберёшь все иголки тряпкой, сделаешь круг по комнате, а там новые нападали. И приходится заново лезть, раскорячившись, под дерево, приподнимать по одному пластмассовых Деда Мороза, Снегурочку и безглазого снеговика, шарить под ватными облаками, изображающими снег, и ойкать: опять коленом на иголки «наступила».

Дед, который не Мороз, а Миша, сидел в кресле, покрытом кусачим клетчатым пледом, наблюдал за Большой Хвойной Войной и ворчал: «Три часа уже возишься, все твои электрички уйдут». Он был недоволен тем, что я явилась утром, а не вечером, нарушив «все планы». Я, конечно, предупреждала и просила войти в положение, но дедушка Миша туда вошёл только по пояс. Качал сердито ногой в вельветовой тапочке и пугал уходящими электричками. Я же слушала вполуха, сосредоточилась на цели: доубраться, изничтожить все чёртовы иголки и поскорее оказаться в детском саду под Серпуховом.

Там мы со сто второй собирались встречать Новый год. Почему там, а не у нас в Вознесенском? Или не у ребят в общежитии на Шверника? Или не у Ермолаева в Немчиновке? Ну, хотя бы где-то, куда не надо переться по морозу три часа? Потому что Бестужев предложил арендовать детский сад под Серпуховом, и остальные мгновенно и восторженно согласились. Так бывает у людей моложе двадцати: самая идиотская идея кажется удачной и оригинальной, а семь вёрст крюком как раз не кажутся.

В 16:00 я должна была встретиться с одногруппниками на платформе Царицыно и весело погрузиться в электричку. Время уже поджимало, Новый год к нам мчался куда быстрее, чем я орудовала тряпкой. Но дело потихоньку делалось, и иголок становилось всё меньше.

Я в очередной раз сбегала в ванную, поменяла воду в ведре, отжала тряпку и глянула под ёлку: вроде чисто. Счастливо выдохнула и пошла было на кухню – финальный раз протереть пол там.

– Ничего не замечаешь? – с упрёком спросил дедушка Миша из кресла.

– Н-нет, – испугалась я: ну ёлка, блин, ну хватит уже лысеть, я ж опоздаю.

– А внимательно если? – подначил дедушка.

Тогда я увидела, что под пластмассовым Морозом белеет бумажный уголок. Подошла, потянула за него, в руках оказался конверт. А в нём – пачка денег. Моя последняя в этом году зарплата, она же квартплата за будущий месяц.

– Пересчитай, – приказал довольный дедушка Миша, который обычно запрещал пересчитывать купюры.

– Ого, – сказала я. – Здесь… чуть больше.

– Не чуть, а значительно, – обиделся дед, и тапочка слетела с его ноги. – Подарок купи отцу своему от меня. Ну и себе оставь, тебя тоже с наступающим, как говорится.

– С-пасибо. – Я почему-то поклонилась, как японцы в кино. – И вас.

У меня не было для деда Миши ответного подарка, о чём мгновенно сообщил пробежавший по позвоночнику холодок. Я лихорадочно соображала: что же выдать за презент? Что есть в рюкзаке подходящего? Библиотечный том «Переписки Ивана Грозного с Андреем Курбским»? Конспекты по теорлиту с полуоторванной обложкой? Помада Kiki, тон 17 «кофе с молоком», почти новая? Мохеровый свитер – розовый, – который забыла в Вознесенском Голубушкина? Колготки Omsa черные 40 ден, специально под праздничное платье (лучшие от Парижа до Находки)? Фиолетовый тряпичный ёж с криво посаженным пупком, потёртый, но не сломленный? Нет, ежа не отдам, я с ним сплю, и считается, что он приносит удачу … О! Есть вафельные полотенца, три штуки, разноцветные. С цыплятами! Той-бабушка всем такие дарила на 8 Марта, а мама сбагрила их мне в Москву в сентябре, о чём я вспомнила только что.

– Погодите. – Я бросилась в прихожую за рюкзаком. Полотенчики мои золотые, где же вы? И чего такие помятые? Ишь как вас Грозный с Курбским деформировали… – С Новым годом, Михаил! Никитич.

Дедушка Миша (Никифорович, кстати) растерянно держал в руках сморщенный пакет с цыплячьими полотенцами, провожал меня.

– Что ж, будем надеяться, не последний раз тебе деньги даю. – Он говорил насмешливо, но как будто был тронут.

– Да конечно, – осмелела я. – Вы же доживёте… до следующего месяца?

– Я-то доживу, – снова вскинулся дед. – А вот сдашь ли ты сессию, неизвестно… Может, и не надо будет уже квартиру-то снимать.

Под этот оптимистичный прогноз я с рюкзаком, в кармашке которого сидел фиолетовый ёж-талисман с кривым пупком, вырвалась из суперчистой квартиры на улицу, на мороз, и побежала к метро.

Сижу я как-то в библиотеке, работаю, у ног трётся кот…

Нет, не с этого надо начинать историю. Просто мне, видимо, до сих пор неловко и стыдно её вспоминать, вот и попыталась создать себе образ хорошей девочки: в библиотеке, да ещё тружусь не покладая рук, и животными любима. Всё обман. Никакая я не хорошая. Хорошие люди не радуются чужой беде, правда?

Как интересно работает память. Одно и то же событие его непосредственные участники запоминают по-разному (а некоторые забывают напрочь). И я сейчас не об интерпретации происходящего, поиске скрытого смысла, трактовке последствий и прочих тонких материях, а о вполне объективных вещах – кто, где, когда, что делали, чем дело кончилось.

Например, я точно помню: в конце второго курса, то есть, получается, в июне 1999 года, мы с двести второй группой ездили на остров в Подмосковье. Добирались туда от Речного вокзала на кораблике. Купались в реке, жарили сосиски, играли в ассоциации (выиграла пара Храбрых & Удалых) и бадминтон (выиграл улетевший в реку воланчик), пели под гитару, утопили чью-то лодку, обратно в Москву тоже возвращались на кораблике.

Недавно я спросила нескольких одногруппников в чате: «А помните, как мы ездили на остров?» О, они помнили! И так же точно, как я. Но – совершенно другое. Кто-то сказал, что это был не остров, а Бухта радости и какие на фиг в Подмосковье острова. Кто-то возразил: не, остров был, но ехали мы туда на электричке. Тут же кто-то рассердился: по воде на электричке, угу! Озеро, а не река, дураки, и не с Речного вокзала, а с Ярославского, станция Мытищи! Потом один всё же припомнил кораблик, точнее «ракету», а другой заспорил: «ракеты» в 90-х не ходили. С бадминтоном, «ассоциациями», лодкой и гитарой тоже всё было сложно: вроде бы танцевали под магнитофон и устраивали гонки на катамаранах, вот там-то Храбрых с Удалых и победили. Только мы радостно сошлись на примирительных сосисках – жарку которых признали все, – как в чате возник Удалых и скромно заявил, что их с Храбрых там не было. Храбрых воспротивился: «Да ты чё, мы-то были, а вот Фрося, кажется, нет…» Хорошо поговорили, в общем, чат дымился, как вода под электричкой.

Что могу сказать. Я там точно была. И вариант с Бухтой радости мне даже нравится, потому что именно в ту поездку случилась одна из самых главных и острых радостей в моей жизни. Но рассказывать эту историю буду как историю острова – просто потому, что так запомнила.

А до этого придётся перечислить несколько других важных событий, напрямую или косвенно с островом связанных.

К третьему курсу каждый студент обычно знает, как лучше вести себя во время сессии: сколько и когда готовиться, писать или не писать шпаргалки, первым идти отвечать или в хвосте. Некоторые люди сдают экзамены по собственной, авторской технологии. В нашей группе, теперь уже триста второй, было разработано пять таких алгоритмов.

Первый – архаический. Автор – Яна Яцкевич, профессиональная отличница. Всё просто: надо зубрить. Заучиваешь каждый билет от и до, отвечаешь так, будто читаешь телесуфлер, получаешь комплимент в зачётку. Звание «ботан» гордо игнорируешь – это они завидуют. Главное, чтобы не попался препод из тех, кто любит «поговорить» (то есть позадавать вопросы на понимание предмета). Яцкевич однажды не сдала русскую литературу профессору Линкову. Он спросил: «В ком из братьев Карамазовых вы можете найти черты Раскольникова и какие?» Янка попыталась откупиться годами жизни Достоевского (ходовая валюта на экзамене по русской журналистике у профессора Кременской), но не вышло.

Второй метод – новаторский. Автор – Дима Дагиров, мастер интервью. Дагиров сдавал каждую сессию не хуже Янки, хотя учил гораздо меньше её. А всё потому, что умел говорить с каждым преподавателем о том, что ему, преподавателю, интересно. «Они же умные люди, – объяснял Дима после очередного экзаменационного триумфа. – И им скучно слушать одно и то же по тысяче раз, причём от тех, кто всё знает явно хуже их. Поэтому я начинаю отвечать билет и смотрю, в какой момент у человека в глазах появляется интерес. А дальше это уже не экзамен, а беседа, причём преподаватель говорит больше, чем я, и время мы оба проводим хорошо…»

Третий метод – истерический. Автор – Мариванна Голубушкина, нервная страдалица. «Я не сдам, девочки», – трагически произносила она в общежитии и обессиленно роняла на колени конспект. «Точно не сдам!» – повторяла Мариванна в метро в день экзамена, трясясь сильнее вагона. «Я ни-че-го не знаю», – шептала бледно-серая Голубушкина уже на факультете, перед преподавательской дверью. Потом входила и сдавала. Причём, как правило, быстро и без драм. То ли экзаменаторам становилось жалко несчастную Мариванну, то ли она что-то всё-таки знала, но магия «янесдам» стабильно срабатывала (и немного бесила нас, невольных участников ритуала).

Четвёртый метод – «королева флирта». Автор – Анастасия Алейник, конечно же. Ну, тут понятно: садишься и пленяешь. Смеёшься звонко, качаешь головой в тему, задумываешься, покусывая губу, обезоруживающе улыбаешься, признавая свой промах («Что ж такое, я ведь должна помнить всех любовников Манон Леско»). Надевать ли предварительно блузку с глубоким декольте – ваш личный выбор. Алейник надевала. И хорошо сдавала, между прочим, даже преподавателям-женщинам. А преподавателям-мужчинам – отлично.

Наконец, пятый метод – «приличный мальчик в костюме». Его практиковали с одинаковым успехом Бестужев и Стас Игнатов. Они являлись на каждый экзамен формально одетыми, при галстуках – как на торжественное мероприятие. Делали серьёзный вид (костюм очень этому способствовал) и вели с преподавателями содержательные разговоры по билетам. Бестужеву, помимо собственно облачения, помогали знания в голове и немного очки. Стасу – шедевральные шпаргалки, подготовленные его девушкой Яной Яцкевич. Благодаря Яне он также получил несколько автоматов по предметам, о существовании которых даже не подозревал: она отмечала бойфренда на лекциях, писала за него рефераты и курсовые, а перед экзаменами читала ему мини-лекции.

Остальные одногруппники пользовались то тем, то этим методом, в зависимости от настроения и обстоятельств. Ермолаев и Мишлен выезжали на обаянии (надевать костюм раздолбай Петя попросту забывал). Светка Пронина и флиртовала, и истерила, но в целом старалась получить автомат сама, без Яны. Храбрых с Удалых ничего не делали по полгода, однако успевали подготовиться за три последних ночи, а на экзамене впадали в транс и тарабанили всё наизусть в стиле Яцкевич. Я же боялась экзаменов так же, как Голубушкина, но сдавала их хуже – перенервничав, забывала половину того, что знала, и излучала панику. Зато в «хорошие» дни могла общаться с преподавателями по-дагировски – слушала, что они говорят, поддерживала тему и сама успокаивалась.

Главное же моё открытие в институте было следующим: можно не быть отличницей! В школе мне это и в голову не приходило. На журфаке объёмы информации гораздо больше, а атмосфера в целом гораздо демократичнее. Не сдала – ну ладно, пересдашь. Ну ладно! Это был шок. Впервые завалив на нервяке зарубежку (строчки билета распались на сегменты, буквы перепутались и сбежали), я дико расстроилась. Потом на ватных ногах подошла к профессору Ванниковой и попросила о встрече на следующий день. Она согласилась, сказала прийти вечером. Полчаса мы беседовали в темноте на балюстраде о трубадурах, в итоге Нинель Ивановна поставила мне «хорошо» – и мне правда было хорошо…

Как быстро и лихо я сейчас перечислила все методы сдачи экзаменов! Поразительно. Когда осенью 1999 года надо было написать статью на эту, мною же придуманную, тему, я не справилась. Сидела в редакции, смотрела в монитор со всё возрастающим ужасом, не могла составить ни одного внятного предложения и повторяла: «Он был прав! Он был прав!»

– Кто был прав, Фроськин? – спросил участливо Бестужев из другого конца комнаты.

– Главный редактор, – ответила я и проглотила угловатый комок из слез.

– Ну всё, – произнёс Бестужев, устало поднимаясь из-за стола. – Хватит.

Пересёк редакцию, взял мой блокнот, исчёрканный заметками к статье, поцеловал меня в губы и пошёл писать за меня текст.

Такой взрослой, как в 20 лет, я не чувствовала себя никогда.

Особенно удалось начало последнего, пятого курса. Ту осень я вспоминаю с благодарностью и одновременно лёгкой горечью: события, которые казались тогда завязкой новой большой жизни, на деле обернулись финалом маленькой – иначе говоря, концом детства. Но я этого ещё не знала. Зато думала, что знаю вообще всё: собственно, этим дети от взрослых и отличаются.

Итак, мне двадцать лет, через два месяца двадцать один (что звучит гораздо солиднее), на дворе сентябрь, холодный и дождливый, за окном подмосковный город Одинцово, и я только что получила ключи от квартиры, где сегодня буду ночевать, а потом жить совершенно одна. Одинцово – одна. Хорошо сочетается. Символично.

Какие ещё новости?

Например, на столе лежит серебристый мобильный телефон. Мой личный, купленный на заработанные деньги. Он выглядит новее, чем всё остальное в этой квартире – не моей личной, конечно, а съёмной. Говорить по нему я ещё не пробовала: мы с Алейник решили устроить тестовый созвон ночью, когда её муж пойдёт мыть посуду.

Да, у Алейник теперь есть муж, уже целый месяц. Они живут в Немчиновке на даче Ермолаева. Соответственно, её муж и есть Ермолаев. Странно, что весёлый балбес Петька носит такое серьёзное звание, но ко всему можно привыкнуть. Между Немчиновкой и Одинцово две железнодорожных станции и десять минут: максимальное расстояние, на которое мы с Таськой готовы были разъехаться. Когда Ермолаев сделал Алейник предложение, она первым делом спросила, что я об этом думаю. Нервничала ещё, как будто ребёнку собиралась привести нового папу – боялась, не дам благословения. Я, конечно, благословение дала, а для верности утяжелила его фразами «Пора бы мне пожить одной» и «Подыщу что-нибудь поближе к вам – может, в Одинцове».

Их свадьба тоже прошла на даче. И настолько удалась, что там я окончательно решила расстаться с Бестужевым. На августовский банкет в Немчиновку приехала вся четыреста вторая, почти пятьсот вторая, группа – кроме как раз Бестужева, который отмечал папин день рождения в загородном доме Нелидовых под Серпуховом. Я стояла, привалившись к сосне, любовалась Таськой в дырчатом белом «невестином» сарафане, делала глоток за глотком из малинового фужера и вместе с пробивающимися сквозь другие сосны лучами солнца ловила озарение.

Мы с моим парнем сейчас на разных дачах празднуем разные события с разными людьми. И это… так правильно! Так естественно. Нет, я не расстроилась, что он в очередной раз выбрал семью. Наоборот, почувствовала облегчение. И напряглась обратно, только когда Бестужев спросил: «Может, и нам с тобой осенью попробовать вместе пожить? Мне двушку в ДАСе дают». Он намеревался жить со мной вдвоём в двушке, а я – одна в Одинцове, поближе к Алейник. Мы хотели быть в разных местах в разной компании. Вот и всё.

Я упомянула, что окончательно решила порвать с Бестужевым на свадьбе Алейник. А начала я об этом думать за три месяца до этого, в Туле, и, как ни странно, на мысль меня навела мама.

Последние два года виделись мы нечасто. По выходным я была занята, да и когда не была, в родной город не стремилась. Как-то приехала на майские к маме и Георгию, а оказалось – только к маме.

– Что… случилось? – тупо спросила я, не найдя ни Георгия в квартире, ни его одежды в платяном шкафу, ни книг – в книжном.

– Поцапались. – Мама вздёрнула подбородок, обозначая, кто тут прав. – Собрала его вещи и выставила в коридор.

– Ничего себе…

– Так не первый раз-то. – Мама назидательно покачала головой. – Приезжала б почаще, знала б побольше. Я эту его сумку на колёсиках уже с закрытыми глазами собирать научилась. Он её подхватит, психанёт, помыкается где-то и возвращается. Но вот, как видишь, не вернулся… Сломал сюжет греческой трагедии.

– И где он сейчас? – Я старалась не обращать внимания на мамино ёрничанье.

– Где сейчас твой любимый второй папка? А щас покажу. – Мама торжествующе проследовала в большую комнату и вытащила из-за стекла сложенную вдвое бумажку. – На, любуйся.

Я развернула листок. Это было распечатанное электронное письмо от абонента georgios57 абоненту alla_tairova_teatr. Короткое послание, датированное апрелем (месяц назад!), гласило: «Люся, я у мамы в Анапе. Ненадо искать. Всё хорошо! В морозилке незабудь перцы. Ефросинье напишу сам. Г.».

– «Гэ», ясно? – Мама ткнула пальцем в последнюю букву. – «Не» с глаголом, блин, пишется отдельно, Одиссей неграмотный.

А я подумала, что Одиссей неграмотный так и не написал Ефросинье…

Тем вечером мы с мамой первый и, кажется, последний раз вместе напились. Освежающий был опыт.

Пили какой-то ненастоящий вермут, прикидывающийся мартини, с ненастоящим апельсиновым соком. Действовало пойло, однако, как настоящее. Мама на кураже заставила меня сначала смотреть запись детского спектакля из ДК, который она режиссировала, а Георгий снимал на камеру, потом – слушать неизвестно откуда взявшийся в доме альбом певицы Светы. На произведении «Так больше нельзя» я взмолилась: «Вот именно! Выключай!» Мне казалось, магнитофону Георгия больно проигрывать такое. Всю технику, в отличие от книг и одежды, он оставил маме. Вместе с фаршированными перцами.

– Ну, этот хоть сам ушёл. Своими руками вещички тащил, – произнесла мама, наслушавшись Светы и напившись псевдомартини.

«Не совсем сам», – хотела поправить я, но смолчала: человек всё-таки со мной делится личным. Как со взрослой. Спросила вместо этого:

– А кто не своими руками?

– Да отец твой, – хмыкнула мама. – Папка номер один. Ты небось не помнишь, маленькая была, но за его вещами Зойка явилась. Внаглую.

– Не помню, – помедлив, согласилась я. – Куда явилась? Сюда?

– А куда ж ещё. С чемоданом картонным. Белым таким. Ты его, бедная, отдавать не хотела, вопила, как чуяла, что папку забирают у тебя… А эта голосом своим противным вещала: «Саша не хотел бы травмировать ребёнка, поэтому я решила…» Решила она! Решительная наша.

У мамы очень хорошо получился Зоин голос – актриса же… Но мне было немного не до того. Я сидела, остолбенев, просто-таки вросла в табуретку. Чемодан. Не хотела отдавать. Белый чемодан по имени Катя Румянцева, которому я так радовалась, получается, принадлежал Зое Ловягиной? И в нём она уносила папины вещи вместе с моим беззаботным детством…

– Ты за меня не переживай. – Мама уже говорила своим голосом, очень спокойным. – Вот когда отец твой ушёл, было да, тяжело. Или Маргулис, помнишь его? Смешной такой, на велике катался, к мамочке свинтил тоже. А Грек… Грек – не такая уж трагедия, если откровенно.

– Он тебя любил, – с укором сказала я: обидно было сразу за чемодан и за Георгия. – И вообще прекрасный же человек!

– Дочь, ты уже взрослая женщина. – Мама внезапно послюнявила большой палец с длинным бордовым ногтем и попыталась стереть что-то с моей щеки. – Должна знать, что хороший человек – не профессия и уж тем более не определяющее качество мужа.

– Хм. – Я ненавижу, когда трогают лицо и уж тем более чем-то слюнявым, но терпела. – А какое же тогда определяющее?

Мама оставила мою щеку в покое, подошла к окну, открыла форточку, произнесла быстро и скорее утвердительно «Ничего, если я покурю», зажгла сигарету.

– Вот вас в школе уже не переучивали, – сказала она, затянувшись. – А нас – да. Левшей, в смысле. Учителя запрещали писать левой рукой. Орали, унижали, чёрт-те что, некоторым даже руку привязывали к туловищу. Мне не привязывали, попробовали б они… Короче, заставляли писать правой. И я научилась, вроде привыкла. Ну почерк так себе, ну неудобно, но главное – не орут. Вот с нелюбимым мужчиной жить так же, как писать правой рукой, когда ты левша. Получается – только с трудом и криво. И хронически хочется чего-то другого.

Мама докуривала, я поставила её грязную тарелку на свою, хотела унести в мойку, но зависла. Щека горела, сразу три темы толкались в моей голове.

Первая: надо написать Георгию самой, чтоб он не думал, будто его никто тут не любил.

Вторая: белый чемодан – Зоин чемодан, а не мой.

Третья: Бестужев для меня – как правая рука для левши.

Каждый писатель хоть раз слышал вопрос: «А с кого ты списываешь героев?» И отвечал примерно так: «Ни с кого. И со всех». Ни с кого – потому что магия художественной литературы предполагает, что героев писатель всё-таки придумывает и продумывает, а не достает готовенькими из рукава. Со всех – потому что книги собираются из жизненного опыта конкретного писателя, а опыт без людей не получишь.

Я благодарна людям, из которых сложилась Ефросинья и книжки о ней.