Заснеженное поле, уходящее к Ледяному морю. Небо затянуто жемчужными, серебристыми облаками. Там нет ни жизни, ни цвета, ни следа птиц. А то вдруг гигантский абажур, переливающийся розовым, фиолетовым, синими кругами. Бесконечность, уходящая на север и опускающаяся вниз, чуть не до самого Каспия. Словно река гористая, не водная, не текучая. Это горный хребет, отделяющий Европу от Азии. Словно позвоночник огромного животного…

Что делать человеку в таких неприятных, ветром пронизываемых краях? Ему бы теплее воздух и приветливее земля. Но нет, любопытство сильнее лени, и в зоне вечной мерзлоты является человек с кайлом или лопатой, там сельцо то ли фактория.

Пища – рыба да тюлень, ни ягод, ни плодов с деревьев. А рыба и мясо без соли – невкусные. Но вот один, второй, третий (быть может, не мужик, а баба) набредет на соленое озерцо или колодец. Усолье.

Ничего, ни помещиков, ни крепостных…

– Больно тощий ты, откуда взялся, словно мясо с тебя сострогали? – говорили про него и спрашивали: – Как кличут тебя?

Он отвечал:

– Никита Строганов.

Прошло много лет. Приближался к концу XVIII век.

Северная равнина, укутанная плотно снегом. Равнина неровная, то и дело прерываемая холмиком, взгорком, а то и углублением наподобие колодца.

А в другом месте елки и ели, пихты и сосны, колючие породы, сильные, строптивые, морозный, сизый воздух, лютая изморозь.

Через лес идет просека и над нею, желто-бледное с розоватыми пятнами, всходит солнце, скупое в тех краях. Тусклое, яркого тут не увидишь. И небо серое, еле-еле угадывается голубой цвет. А когда заканчивается короткий день и приходит глубокая ночь, тяжелое небо с колючими звездами так близко, что, кажется, можно достать до них рукой. Бывает, что воздух звенит, как стеклянный, дыхание замерзает прямо на губах, и вдохнуть этот воздух можно только через толстый шарф или платок. Тогда вдруг что-то начинает двигаться там, наверху, – сначала зеленое, потом и синее, фиолетовое, желтое – ЧУДО. И живет, и меняется оно, словно беззвучная музыка, словно небесные музыканты собрались и играют в цветовой оркестр. Это северное сияние. Все внизу безгласно, бездвижно, бесконечно – и не оторвать глаз от этого чуда.

Из лачуг, из низеньких избенок, отовсюду появляются люди, бегают и дети, торговки в меховых шубенках, мужики с топорами и пилами. Поблизости шумит река. Хорошее место для мельницы.

Образовалось тут поселение. Кто-то называет его Починки, кто-то Хуторки. В летописях батюшки пишут крупно: УСОЛЬЕ. Отчего? Да оттого, знать, что имелось что-то вроде маленьких озер, колодцев. Озерцо, которое не замерзало по той причине, что имелись там залежи соли. И таких мест в этой зоне достаточно.

У человека есть позвоночник, который скрепляет весь организм, а здесь протяженный уральский хребет, разделяющий Азию и Европу, как будто держит и скрепляет материк под названием Евразия.

Вот потому в летописях про эти места писали монахи об Усолье крупно и уважительно. Церковь была только одна, и называлась она Благовещенская, да и та недостроенная. Люди батюшку слушали всегда со вниманием, а как заканчивалась проповедь, отправлялись туда, где росла самая большая, величественная лиственница. На ней были развешаны разноцветные тряпочки и веревочки. А еще ходили в поле и глядели в небеса, ждали, когда появится стая гусей во главе с самым главным большим гусем. Все соседствовало, и язычество, и православие.

Несколько южнее недостроенного храма Благовещения находилось знатное место – Верхотурье, где службы церковные проводились постоянно, и дорога из Сибири в Россию. Крестовый перевал, по которому проходил тот самый путь, где проезжали и будут проезжать люди и в ссылку, и в службу, и по велению сердца. Здесь возвращалась из ссылки княгиня Долгорукая, здесь же проезжал в Берёзово потерявший свое почти беспредельное могущество светлейший князь Меншиков.

Однажды прилетела в Усолье весть – что будто бы прибудет сюда важный человек, то ли епископ, а может, просто поп. Он как раз из главного уральского храма в Верхотурье. Народ повалил к обители. Прибежал и паренек – не в простой заячьей или беличьей шубенке, а никак в собольей, долгополой шубе. Парнишка лет четырнадцати. Из-под меха глядели круглые, темно-серые глазищи, нос чуть ли не с огурец, и весь он был полон жажды жизни. Священника, который читал проповеди, слушал внимательно. Его звали Егор, Егорка. Только отец Александр Строганов, называл полным именем – Григорий.

Батюшка бывало беседовал с прихожанами после проповедей. Слышали они и про Иисуса Христа, про его заповеди. Мало что из этого запомнил Егорка. Зато точно врезалось в память рассказанное им о Меншикове. Как первый храбрец и помощник Петра I был сослан в эти края и посажен в острог. Жена его верная умерла дорогой, а здесь он похоронил дочь любимую, двух внуков. Однако претерпел все страдания, прожил много лет, сам построил деревянную церковь и сам же вел службы. Светлейший смирился со всем случившимся с ним и, умирая, сказал оставшимся в живых старшим детям такие слова: «Умру я, останетесь вы, мои дети. Так завещаю вам: не возвращайтесь в Петербург. Служил я Петру верой и правдой, дошел до самого верха власти, но ни радости, ни счастья не нашел. Там ложь, обман и суета. Живите здесь, просто как люди живут. Помогайте близким и почитайте родню свою».

Худощавый пожилой человек, но с красивым еще лицом – барон Строганов – сидел, развалясь в кресле, за просторным письменным столом. Перед ним стоял Егорка, уже лет шестнадцати-семнадцати, и отец напутствовал его:

– Завтрашним днем велю тебе собираться и выезжать.

– Как? – вскинул голову Егорка. – Мы же с Андрейкой собрались на охоту!

– Ну мало ли что. Велено тебе ехать. Ишь ты покраснел, брови насупил! На глазах чуть ли не слезы. Ты еще поплачь, как девчонка!

На лице у сына тут же высохли слезы, и он сказал:

– Куда ехать, батюшка, и зачем?

– Отвезешь мешок соли. Возьмешь с собой двух-трех дворовых, казачков.

– А ружье? – заикнулся опять Егор.

– Провожатые твои получат. Мал еще свою волю проявлять. А пока ты отцу-матери подпорка. Вот в скором времени поедешь в столицу, там и ружье тебе будет в дорогу.

Егорка вышел из кабинета отца с горделивым лицом и сжатыми кулачками.

Урал. Сольвычегодск. Первые дни осени. Золотистые клены и липы. Любая дорога в таком окружении радует глаз. Вот только отъехали от Сольвычегодска. Егорка сидел, обхватив ногами и поколачивая руками по коленкам. Характер у него был нетерпеливый, и медленной езды он не любил.

После того как солнце перевалило на середину своего дневного пути, путники остановились у починка. Надобно размяться да согреться изнутри – скипятить чаю, перекусить чем Бог послал. Разминая затекшие ноги, Егорка поприседал и попрыгал. Быстро развели костерок и приготовили чай. Подкрепились мясом оленины. Уже собирались ехать дальше, как вдруг до Егора донеслись стук топора, повизгивание пилы, не частое, а какое-то неумелое.

– Мужики, – крикнул Егор, – оставайтесь здесь, а я погляжу, поразведаю, откуда это.

Увидел что-то вроде тропинки и быстро пошел по ней в глубину леса. Через некоторое время потемнело, он оглянулся, высокие деревья окружают со всех сторон. Вроде как смеркалось, вечерние тени начинали тревожить. И что вы думаете? Это ему показалось или откуда-то блеснул яркий свет?

Бесстрашный Егорка не менее получаса блуждал по окрестностям, прежде чем нашел источник этого света. Среди густых елей виднелась полянка, а на ней то ли хижина, то ли небольшой домик. Именно из его окна шел яркий свет. Подойдя ближе, он услышал и звуки музыки. Гармонь, фисгармония, а может, клавикорд?

Вокруг поляны кустарники – бересклет, жимолость, шиповник. Посередине полянки небольшое деревце с несколькими ветками, но без листьев. На острой, сухой ветке блестело, как бы специально подвешенное, кольцо.

Григорий не верил своим глазам: «Откуда здесь кольцо?» Он снял его, надел на безымянный палец, но кольцо было чуть не в два раза больше размером. Он спрятал кольцо в кулак. И поторопился к дому, из которого все еще раздавалась музыка. Дверь и только одно окно. Егорка взялся за ручку двери, и она открылась сама. Осторожно он ступил на порог. Под ногами его тут же оказался темно-зеленый ковер. Справа от двери стояла та самая фисгармония, звуки которой слышал Егор. Такая же была у его отца. В избушке было ярко освещено все, на столе и на лавках стояли большие шандалы со множеством свечей. Все они горели. От дверей он прошел к столу из дорогого, добротного дерева. За столом сидел не столько старый, скорее статный и очень важный человек в красной накидке. Перед ним был письменный прибор, ручки с гусиными перьями. К одному из гусиных перьев было прикреплено точно такое же кольцо, как он держал в своем кулаке. Он невольно раскрыл свою руку, и кольцо упало на ковер.

Хозяин поспешил к нему:

– О, юный друг, это к тебе попало мое кольцо!

Важный господин взял оба кольца, взглянул то на одно, то на другое. Сравнил, понял, что это то самое кольцо, одно из трех, которые ему вручил мастер масонской ложи, когда он был принят. Он должен был сделать три добрых дела в той местности, в которой он оказался. Потом мастер его ложи скажет, куда перебраться ему, чтобы продолжить множить добро.

Два добрых дела он уже сделал. Первое – он одолжил денег местному помещику, спас его семью от разорения. Второе – кому-то он построил мельницу, случилось все за три дня, как в сказке.

– Юный мой друг, – обратился он к юноше. – Ты еще мало знаешь жизнь. Есть разные общества, и в каждой стране свои… Но Мальтийский орден почитает даже сын императрицы. Есть люди, которые называются «вольные каменщики», что делают добрые дела, помогают людям…

Разговор хозяина располагал к свободному обращению. Егорка подошел к фисгармонии и даже коснулся клавиш, которые издали протяжный звук. И тут, повернув голову, он увидел новое чудо: это был корабль с парусами, сделанный из дерева, и под ним подпись:

После разговора с таинственным, загадочным человеком Егорка раскланялся. Кто же это был? (Вполне возможно, что то были места, принадлежавшие князьям Лопухиным, а один из них был знаменитым масоном.)

Когда забеспокоились и послали преспокойно почивавших дворовых на поиски Егора, они не только не нашли Егора, но и никакого домика не заметили. И когда они вернулись ни с чем, он вдруг сам вышел из леса.

Уже сидя в карете, он думал: «Как можно помогать людям незнакомым, как узнать, что им нужна помощь?» Ходить на охоту, играть с друзьями, помогать родителям – это было ему понятно. О других он пока еще не думал. Так размышлял он на подступах к Петербургу и почему-то повторял эти слова: «В порту Лиссабона мои корабли».

Через год или полтора мы застаем Григория Строганова в Петербурге.

В Усолье Егор учился всему дома с учителями, в том числе обучался французскому, испанскому, итальянскому языкам. Так настраивал его именитый дядя, граф Александр Сергеевич Строганов. Прошло года три, но Григорий еще помнил встречу с тем непонятным господином.

Однажды он шел в Петербурге по набережной. И вдруг ливанул дождь. Где переждать его? Конечно, у дяди в доме, во дворце Строгановых. Он постучал в дверь. Швейцар открыл ему.

– Здравствуй, братец! – Григорий уже намеревался шагнуть в прихожую, но… дворецкий прикрыл перед ним дверь:

– Извиняйте, ваше благородие, Григорий Александрович! Принимать никого не велено.

Григорий оторопел:

– Я не прошу аудиенции, мне надо переждать дождь.

Швейцар взглянул на список тех, кого можно пропустить:

– Вашей фамилии здесь нет.

– Что же мне делать в такой дождь?

– Да вот, пожалуйста, флигель, там тепло и сухо. Вы можете переждать там.

Григорий в раздражении. Чуть не ударил швейцара. Ведь в этом дворце есть его комната. Швейцар его не узнал?

Но тут у подъезда остановилась коляска, из нее выскочил человек в черном плаще, показал какую-то карточку (письмо) – и дворецкий распахнул перед ним дверь. Внешность человека была незнакомая, но она ярко запечатлелась в глазах барона: узкое лицо, черные волосы, зализанные ко лбу, длинный нос…

Григорий был поражен… Как это понять, в чем провинился он перед светлейшим графом? Или там что-то тайное?

Разозленный, он заскочил во двор, обошел его и оказался возле окон кабинета, где обитал сам хозяин – граф Александр Сергеевич Строганов.

Перед ним стояли какие-то статуэтки. Приглядевшись, Егор узнал только силуэт Нефертити и бюст Клеопатры. Граф отодвинул их от себя и сделал несколько шагов по кабинету. Тут же распахнулась дверь в залу. Там сидело человек семь или восемь в полном молчании.

Вот они склонились над каким-то предметом в центре стола. Кажется, это был большой круг, в центре которого был треугольник. Но тут граф повернулся назад и затянул тяжелую штору, за которой скрывался Егор. Григорий еще больше разозлился.

Это, конечно, масоны. Он слышал рассказы о масонах в доме Лопухиных. Тайны, тайны, тайны. Там все было по-другому. Человек должен был раздеться, произнести какие-то слова. И тут на его голову опускали плотный колпак и наставляли на глаза что-то острое. Мало того, после клятвы и речи самого мастера на обнаженном плече новичка ставили печать. В этой печати – круг, внутри которого треугольник. Все было очень строго. А тут у Строганова перебирали какие-то скульптуры.

Он вспомнил свое посещение господина в хижине с фисгармонией и парусником на стене. Там было другое. Он делал добрые дела. Он говорил тогда, что только тот человек, кто сделал три добрых дела, и если грешил, то покается. Только тот, кто занимается нравственным усовершенствованием, достоин вступления в масонскую ложу. Оказалось, что этот человек, который одолжил денег, построил мельницу и дом человеку нуждающемуся, позже исчез из этого места.

Поразмыслив над этим, барон подошел к флигелю. Открыл и грубо захлопнул дверь.

– А ночевать ни в твоем флигеле, ни в твоем дворце я не буду, – чуть не вслух прокричал Егор.

Раздосадованный и разъяренный Григорий Строганов, не разбирая луж и дурных булыжников, помчался – куда?

«Я докажу высокомерному графу, что я тоже Строганов и могу заседать в тайных ложах. Не пустили меня к себе!»

Куда он отправился? К зданию Горного училища на Васильевском острове. Он был студентом уже второго года обучения. Там ему нашлось место, провел он там не только эту ночь, но и следующие.

Его лакей по имени Семён обихаживал его каждое утро. Семёном звали не только лакея, но и студента по соседству звали Семёном. Поэтому лакея стал он называть Васькой.

В том же месяце Григорий вернулся в графский дворец, но совершенно другим. Не открыл дяде, где он был и что видел. О прошлых переживаниях ни слова. Граф же не задавал вопросов.

Прошло совсем немного лет. Григорий забыл всю эту историю, о своем гневе и ярости. Теперь дворец и барон жили новыми заботами – собрать в дорогу на учебу своего сына Павла с кузеном Григорием и со слугами. Уезжали они надолго. И эта весть дошла до матери Павла, бывшей жены графа Екатерины Трубецкой-Строгановой.

Красивый, стройный, прекрасно одетый, в рассеянности шел он вдоль Фонтанки, бросая равнодушные взгляды на встречных дам. Его признала проходившая мимо знаменитая княгиня Голицына. Она остановилась.

Это удивительно: знатная, всеми уважаемая «усатая княгиня Голицына» – «пиковая дама» проявила к нему какой-то интерес.

Еще бы! У Григория уже сформировались черные четкие усики, и одет он во фрак новейшего покроя, щеголеватые штиблеты, но главное, он прикоснулся к ее руке – перчатке, при этом не спуская больших своих глаз с ее лица.

– А! Жорж! Хорош, хорош собой ты, братец! Возмужал. Лицо умное, можно сказать.

– Ваше сиятельство…

– Каковы твои планы, красавчик?

– Все мои планы в руках Александра Сергеевича. Он собирается послать меня со своим сыном во Францию. В голове у него одни романтические грезы.

– С сыном графа Александра Сергеевича, Павлушей? Узнаю графа. Что это за молодые люди, если не имеют иллюзий? А я так люблю Париж и снова собираюсь туда… Не желаешь ли поиграть со мной в карты? Я этот вид времяпровождения люблю. В Париже, ах, в Париже я в молодые годы часто проводила часы за зелеными столиками.

– Да, но сейчас в Париже скверные времена, – заметил Григорий. – И все-таки поедете?

– Ах, Жорж, любопытство – мой недостаток! Надо взглянуть на беспокойный Париж, к тому же отвезти сына в Страсбург, а потом можно и занять место первой дамы в Зимнем дворце… Жаль, что ты не любитель карт, – вздохнула она.

Он рассмеялся.

– Хорош, хорош! Небось уже лет 20. Жениться скоро надумаешь. Невесту непременно покажи мне. Все приличные люди имели обыкновение показывать мне своих избранниц.

Григорий недовольно сомкнул свои брови.

То, что хорош собой, ему приходилось слышать, но жениться?.. Хотя отец уже намекал, уже посылал с мешком соли к Трубецким и даже говорил что-то про Анну Трубецкую.

«Да принесет ли кому счастье эта фамилия?» – думал Егор. Одному она уже принесла горе. Ведь Катерина Трубецкая стала женой Александра Сергеевича Строганова, родила ему прелестного сына (которого не раз писал художник Грёз). Она прожила с мужем – русским послом в Париже несколько лет, а потом покинула его и своего малолетнего сына. Отчего? Она потеряла голову из-за Корсакова, фаворита Екатерины.

– Что ж, надеюсь увидеть тебя вскорости. Оревуар, милый друг, – небрежно бросила она.

А между тем троим нашим героям судьба уже уготовила встречу с Парижем. Павлу и Григорию нужно было ехать туда учиться. А Наталья Петровна? Это же будущая пушкинская «пиковая дама», любительница Парижа и карточных игр. Что касается Григория, то она же, встретившись с поэтом Байроном через несколько лет, услышит признание в том, что английский поэт так поражен успехом Жоржа у женщин, что собирается сделать его прототипом своего Дон Жуана. А как же? Одет как истинный франт – бежевые панталоны, свежие чулки, туфли с серебряными пряжками – и конечно, без парика. (Князь Потемкин отменил парики в армии – под ними, пардон, у солдат заводились насекомые. А вслед за армией и светские господа все чаще появлялись без париков.)

У Поля был гувернер по имени Жильбер[2], они разговаривали только по-французски. Он помнил еще по Парижу мать Поля, но с тех пор как она бросила мужа – графа Строганова, влюбившись в красавца Корсакова, – прошло немало времени… Он решил устроить свидание сына с матерью поздней ночью. Договорились встретиться на Фонтанке, куда Жильбер подплыл на лодке. Поль сел рядом, и они отправились в путь.

Жильбер отказался от сопроводителей. Он отчего-то нервничал, не глядел в лицо молодому графу. Весла шлепали по воде, и вот уже показался шпиль Петропавловского собора, под куполом покоится тот, кто возвел этот город. Вдали открывался прекрасный вид на стрелку Васильевского острова – иностранные гости находили, что в мире нет ничего прекрасней этой картины.

Левая сторона Невы отчасти была закована в гранит; в иных местах еще только укладывали камни. Строгие стройные линии города. Они взывали к порядку, а тающие небеса будили романтические чувства. Молодой Строганов глядел вокруг, вбирая эту красоту и прощаясь с нею.

Лодка приблизилась к Летнему саду, к его резной решетке. Каждый раз, глядя на сей узор, Павел замирал: какое четкое, изящное чередование черных линий! Равномерно поскрипывали весла в уключинах, по днищу лодки плескалась вода. Жильбер повернул к берегу.

– Куда вы, сударь? Разве мы будем выходить на берег? – спросил Павел.

– Да, – коротко бросил Жильбер, напряженно всматриваясь в даль.

Лодка уткнулась в берег там, где кончалась решетка Летнего сада.

– Молчите, Поль! Я делаю вам подарок – сейчас вы встретитесь с той, которая…

– С кем, Жильбер? – встрепенулся Поль.

– Вы не догадываетесь?.. Мы выйдем здесь… на несколько минут всего…

– Что за тайна?

– Поверьте, вы не будете огорчены! – И он выскочил, подавая юноше руку.

Тут только граф заметил стоящую вдали фигуру. Неужели? Женщина была закутана с головы до ног, но он ее узнал! Она бросилась навстречу, упали ее платок, плащ, она воскликнула:

– Павлуша, милый! Я так хотела тебя увидеть!

Павел бережно провел пальцем по мокрым щекам.

– Ты уезжаешь, я знаю. Я не хотела встречаться с твоим отцом, быть в доме, извини… Но можно ли было не проститься? Скажи спасибо Жильберу.

– Я очень ему благодарен.

– Ты едешь в Европу, будешь в Париже… Париж – твоя родина, ты там родился. То были чудные дни моей жизни, а потом… Прости меня, милый!

Она заставила себя отпрянуть и вдруг заторопилась:

– Пора, пора! Нас могут узнать. Ах, как я тебя обожаю!

Она отступила на шаг, еще и еще – и растаяла в белых сумерках. Впрочем, успела что-то вложить в руку гувернера.

Павел Строганов и Жильбер вернулись к лодке и поплыли обратно. Но долго еще Павел не отводил глаз от решетки Летнего сада, силясь увидеть силуэт матери.

Всю дорогу он молчал, погруженный в свои мысли. Из задумчивости юношу вывел толчок, когда лодка ткнулась в берег.

– Ничего не говорите батюшке, – шепнул Жильбер.

Закатный час давно перетек в час восхода. Золотистые всполохи померкли, вспыхнули первые рассветные лучи. Никем не замеченные, учитель и ученик вернулись во дворец.

Княгиня Трубецкая. Мы видим ее в час печали, прощания с сыном, но характер у нее решительный. Она знала, что нужно делать: надо познакомить свою сродницу – тихую Аннушку – с неотразимым Григорием Строгановым. Ведь он тоже отправляется в Европу надолго.

И вот не прошло и месяца, как она задумала устроить сватовство. План у княгини распространялся не на день, не на месяц и был таков: немедленно познакомить Аннушку – кузину Екатерины – с красавцем Строгановым. Аннушка была тихая, робкая. Она даже стеснялась посещать рождественские балы в Москве. Такой трудно найти жениха.

Вот они уже сидят в гостиной. Налит чай. И вот уже горничная расставляет чашки. Григорий чуть ли не одним залпом выпил чашку. Служанка тут же подлила еще. Он взглянул на Аннушку, но она не подняла на него глаз.

За столом княжна Трубецкая тут же заводит разговор о погоде и о петербуржских дождях и о будущем Европы. Сосватала, оставила их наедине. Но разговора о свадьбе и будущей семье не было. Григорий сразу не проявил своих чувств и своей пылкой натуры. Он был парень – огонь, а она – кроткая девица.

Они перешли в гостиную. Аннушка села за фортепьяно, раздалась грустная, задумчивая мелодия. Григорий наклонился и, не отводя глаз от ее лица, поцеловал одну, а потом вторую ручку. Она приподнялась, и тут он обнял ее за плечи. Осторожно прижал к себе. Она не отвернулась. Он поцеловал ее нежным, чувственным поцелуем…

И все же главным оставался граф – Александр Сергеевич Строганов – человек далеко не молодого возраста, одет с иголочки, без парика, самый образованный из аристократов.

Ведь Строгановы – именитые люди, которые начали поиски соли в северной части Урала, построили город и назвали его Сольвычегодск. Производство соли – дело сложное, его нужно продолжать осваивать и совершенствовать. Во многих странах соль на вес золота. Попробуй поесть без соли – завопят мужики и бабы. При царе Алексее Михайловиче сделали реформы и повысили цены на соль. Не только мужики и бабы подняли бунт, среди мятежников оказались и бояре. Соляной бунт! Реформу пришлось отменить.

Вот Александр Сергеевич в кабинете, сидит в кресле, перед ним его сын Павел и племянник Григорий. Они не сводят глаз с его бледного лица, с белесыми ресницами и бровями. Граф напутствует:

– Следует тебе, Григорий, поучиться, посетить Страсбург, Баден, Чехию. Но это не единственное, ты должен следить за моим сыном Павлушей, к тому же ты будешь числиться при Коллегии иностранных дел.

– Папа, – заикающимся голосом спросил Поль, – но как мы можем не побывать в Швейцарии? Там теперь живет мой кумир Жан-Жак Руссо – властитель дум.

На другой день граф призвал к себе только племянника Григория и высказал советы опытного дипломата. (Граф много лет был русским послом в Париже.)

– Первое, что я тебе скажу, Григорий, будь наблюдателен, все запоминай, однако лишнего не говори. Молчание – это закон в дипломатическом мире. Второе. Унылое молчание, которым, как ты знаешь славятся русские, тоже не хорошо. Быть в какой-то мере артистом – то, что надо. Ты обладаешь прекрасной наружностью, ты недурен и даже обаятелен. Для женщин ты весьма привлекателен. Вот этим и пользуйся.

Григорий стоял, статный и стройный, слушал молча. А про себя что мог он подумать? Пожалуй, он уже усвоил урок молчания. Ведь о своей встрече с таинственным масоном-кудесником он не сказал старому графу. И ни словом не обмолвился, что понял: во дворце графа происходят тайные заседания ложи.

Через несколько дней, утром, чуть ли не в шесть часов, раздалось конское ржание, звонкие голоса Степана – слуги Павла и Васьки (Семён Васильев), как называл денщика барон Григорий. Граф трижды перекрестил отъезжающих, и лошади тронулись. Вот экипаж – один, другой, третий – целый обоз. В первом едет Павел с Жильбером. Во второй карете вольно расположился барон Григорий, а в третьей сидит, читателю еще незнакомый, бывший графский крепостной, в будущем великий архитектор Андрей Воронихин. Граф поверил в способности Андрея, решил послать его за границу на изучение искусства и архитектуры Европы и оплатил его путешествие[3]. Старый Строганов был человек рациональный и весьма образованный. Он читал Сервантеса о Дон Кихоте и запомнил слова его: «Каждый человек – сын своих добрых дел».

Долго еще граф смотрел вслед экипажам. А за воротами стояла служанка Марфуша и не спускала глаз с отъезжающих путников. На лице графа Александра Сергеевича надолго поселилась печаль.

Утром над городом, который построил Петр, серебрился воздух – вставало солнце, и не было ни капли дождя. Это был конец восьмидесятых годов XVIII века.

Познакомимся подробнее с нашими путешественниками.

Граф Павел Александрович Строганов (1774–1817) – единственный сын графа Александра Сергеевича Строганова. Вот что писали члены Русского исторического общества о нем.

Нелегкую задачу воспитания малолетнего сына граф А. С. Строганов поручил французу Ж. Ромму, который совершил со своим воспитанником в педагогических целях ряд путешествий по России. По возвращении из последнего путешествия в Петербург молодой граф, числившийся с рождения в списках Конной гвардии, был переведен поручиком в Преображенский полк с зачислением адъютантом к Потемкину. Это дало ему возможность уехать для завершения образования за границу, куда он и отправился вместе с Роммом в 1787 году. Путешественники отправились в Швейцарию.

Григорий остался учиться в Швейцарии. А Павел со своим слугой в начале 1789 года перебрались в Париж.

Революционное движение того времени, охватившее Париж, завлекло в водоворот политической жизни не только француза-воспитателя, но и его русского воспитанника. Ромм и граф Строганов старались не пропускать заседаний в Версале и даже принимали участие в прениях. Мало того, граф Строганов вступил в члены основанного Роммом Клуба друзей закона и даже в члены Якобинского клуба.

Императрица Екатерина повелела всем русским вернуться из Парижа. Старик Строганов также рекомендовал сыну покинуть Париж. В декабре 1790 года граф П. А. Строганов в сопровождении Н. Н. Новосильцова оставил Францию и вернулся в Россию.

А. Н. Воронихин (1759–1814) родился в селении Новое Усолье Соликамского уезда Пермской губернии от дворовых людей графа А. С. Строганова. То обстоятельство, что помещиком его был граф Строганов, поставило его совсем в иные условия, чем в каких находились другие художники, выходившие из крепостных. Просвещенный помещик не только не мешал развитию его таланта, но, наоборот, немало содействовал как его художественному развитию, так потом и его успехам. Как только графу Строганову стала известна страсть Воронихина к рисованию, он перевез восемнадцатилетнего юношу в Москву и отдал под руководство известных архитекторов Баженова и Казакова.

Делу время, потехе час. Две кареты модного серо-зеленого цвета миновали Францию и въехали в Швейцарию, остановившись среди гор, возле знаменитого круглого озера, подле гостиницы, о которой говорил граф Александр Сергеевич.

Для Григория это было первое знакомство со Швейцарией, там он намеревался учиться наукам. Что касается Павла, то его целью было поклониться могиле Жан-Жака Руссо, философа и ученого, которого в далеком детстве он посетил с отцом. Руссо был кумиром Поля, который изучил все его труды. Конечно, в Швейцарии нельзя было не восхититься красотой гор, просторами, открывавшимися со склонов. Найдя местного проводника, они даже дошли до Монблана, но высоко не поднимались, было уже опасно. Поклонившись памяти Руссо, пересказав сохранившиеся о нем детские воспоминания Григорию, Поль направился во Францию, конечно, вместе со своим слугой Степаном. Похоже, что центр Истории теперь в Париже.

Тут пути двух кузенов разошлись – Григорий подал документы в прославленный университет, а так как до начала занятий было еще время, то Григорий со своим слугой Васькой решил посетить Вену. Он был любопытен, как мы убедились еще в той, загадочной встрече с масоном, кажется потомком тамплиеров, а Вена – украшение Европы. Там его наверняка ждут приключения, быть может, он попадет на венский бал и станцует вальс, которому недавно обучился. Быть может, покорит и какую-нибудь красавицу, да-да, именно красавицу, – нарумяненных донельзя немок барон приглашать не будет.

Чего ждет человек, о чем страстно мечтает – все это свершается. Однако счастливчику барону Григорию (этот титул передал ему отец) повезло трижды. Не только музыка, обильные столы и танцы, Вена в те дни встречала изобретение Монгольфье – катание на воздушном шаре. Публика, толпясь, занимала всю луговину, всю территорию от Хофбурга до Шёнбрунна.

Все дни Григорий проводил у Шёнбрунна. Танцы в Вене устраивали тоже на открытом воздухе. В ожидании, когда придет его очередь – занять место в корзине под огромным шаром, – Григорий отвальсировал несколько туров. Партнершу для танцев он выбрал как раз в тот момент, когда пришла ему очередь занять место в корзине.

Григорий приблизился к устройству Монгольфье и уже из корзины крикнул своей избраннице:

– Синьора, прошу вас, не забудьте – я ангажировал вас на следующий танец.

Случился в те дни и казус. Никто не спускал глаз с шара. И тут что-то произошло. Поднялся ветер, и шар понесло в сторону реки. И что же? Он стал опускаться в воду. Лодочники помчались к месту падения, на ходу перекликаясь с пассажирами и выбирая, кто кого будет спасать на своей лодке.

Кажется, там был и сам инженер Монгольфье. Говорили, что он сломал себе что-то при падении.

Григорию осталось только проводить свою партнершу, занимая ее в дороге рассказом о своем времяпрепровождении в Вене.

– Кроме Вены, по поручению графа Строганова еще удалось посмотреть Чехию, посетить Баден-Баден, прослушать курс лекций по химии в Страсбурге.

– А не бывали ли вы недалеко от Вены в месте, где небольшие белые горки? Они из чистой соли, мы были там и даже смогли съехать с одной из них.

Григорий так увлекся красотами Европы, что немного упустил из виду своего младшего кузена Павла. А ведь граф поручил ему быть постоянно в курсе того, как он живет. Пора уже было найти его и узнать, как у него дела и чем же сейчас занимается Попо. Выход был, конечно, прямой – пойти в русское посольство. Главой его был Симонин. Тот ответствовал: «Павел Строганов был у меня, поселился он на улице Руссо и сказал, что в ближайший месяц будет в предместьях Парижа. Мы не теряем его из виду. Так что вы, барон, если намереваетесь ехать в Петербург, сообщите это графу Строганову, пусть он будет спокоен».

От графа Александра Сергеевича мысль Григория перетекла к бывшей жене графа, княгине Трубецкой. Она усиленно зазывала барона в гости и познакомила со своей племянницей Аннет Трубецкой. Следует непременно их навестить.

Григорий Строганов чуть не с самого младенчества верил в то, что будет удачливым и счастливым. Что-то похожее предрекал и священник из Верхотурья. И потому он не упал с воздушного шара, потому там его поджидали все три партнерши по танцам. Теперь приходилось участвовать в дипломатических переговорах то в одной стране, то в другой. Не сильно доверяя переводчикам, усиленно учил языки и знал уже не менее семи.

И когда пришла очередная весть от графа Александра Сергеевича о повышенном внимании к Швеции, то с обычной жадностью набросился на шведский язык, – видно, шведы до сих пор жаждут мести после Полтавы и Петра I. У него был свой метод: шагая по бульварам Австрии, потом Испании, он повторял слова и фразы, передвигаясь навстречу солнцу, учил испанский и португальский языки, а по затененной, сумеречной улице повторял шведские слова и речения.

Однажды пришло указание из Коллегии иностранных дел: «Спешно прибыть в Петербург в связи с тяжкой болезнью отца». И Григорий Строганов, словно Фигаро, в несколько минут собрался и помчался в Санкт-Петербург. Нечастый случай, но сердце барона в пути билось как загнанный бурундучок или горностай. По прибытии в Петербург Григорий сразу встретился с отцом – у того, к счастью, наступило короткое, но улучшение.

И вот он дома, предстал перед графом, показывавшим гостю его новые апартаменты. Теперь у новоиспеченного дипломата во дворце был отдельный вход и три комнаты. Отчитавшись перед графом, перед Коллегией, наш герой получил уведомление от княгини Екатерины Трубецкой. Она проживала теперь с новым мужем Корсаковым (молодым и красивым, когда-то он был фаворитом Екатерины II) в Москве. Княгиня, женщина с железным характером, намеревалась недели через две примчаться в Петербург, желая повидаться с друзьями и близкими.

Барон не стал откладывать такой визит и на третий день предстал перед княгиней Трубецкой. Думал ли он об Аннушке, думала ли она о нем? Семья закатила богатый ужин, в гостиной было людно, и Григорий сразу же заметил Анну. Она сидела за роялем. Кажется, она повзрослела, похорошела. Протягивая пальчики барону, так заалела лицом, что даже шея ее стала розовой.

За просторным столом царила Екатерина. Рядом с ней – ее моложавый муж Корсаков. Когда отзвенели ножи и вилки, хрустали и бокалы, на барона посыпались вопросы: как Париж, что сказал Людовик ХVI, а Мария Антуанетта? И как поживает, покоряет ли парижанок их прекрасный Поль Строганов? Барон не терялся и рассказывал все по порядку, сообщал все новости о Поле, о Париже, о всех, с кем встречался за границей.

Однако гораздо более знала о Павле Строганове сама Трубецкая. Оказалось, что дача Корсакова под Москвой, в Братцево, соседствует с дачей Натальи Петровны Голицыной. А уж та была в курсе всего, что происходит и происходило в Европе. Сын ее был послом в Австрии, недавно она сама ездила в Европу с дочерью Софьей. Более того, там княгиня познакомила Софи с Полем Строгановым – так удачно они встретились.

– Только, – добавила Екатерина Трубецкая, – я слышала что-то нелестное о Попо. Не следует выпускать его из поля зрения. Мне кажется, в Париже происходит что-то… странное.

Тут Трубецкая вспомнила о своей сватовской роли и, взяв кузину Анну за локоток, подвела ее к роялю. Анна заиграла и начала петь.

Григорий не спускал глаз с певицы, удивляясь чистоте ее звонкого голоса и любуясь целомудренной грацией Аннет. Что за мелодия, вроде из только что вошедших в моду в Европе? Беллини? Лицо Анны было спокойно, но отнюдь не равнодушно, щеки пылали. Когда она закончила арию, Григорий приблизился к роялю, встал на одно колено и коснулся рельефными, упругими губами сначала одной, потом другой руки Анны.

…Княгиня Трубецкая была довольна – она блестяще сыграла свою роль. Через месяц венчание, а там и свадьба. Ее племянница Аннушка, тихая и робкая девушка, вряд ли нашла бы себе мужа. А Григорий? К чему ему искать еще? Вот же она. Родовитая, скромная, послушная Аннушка, все равно такой жены барону больше не найти.

Так Григорий Строганов стал мужем Аннет Трубецкой. Теперь впереди его, как всегда, будет ждать счастье, еще больше. Анна отличалась большой набожностью, много молилась, стоя на коленях перед образами, и даже замужество не лишило ее робости. Она смущалась, когда высокий красивый Григорий сажал ее себе на колени или поднимал на руки и кружил по комнате. Однако не будем заглядывать в спальню новобрачных. Тем более что барону давно пора быть снова в Париже. Анна останется в Петербурге, а его ждет жадная до новшеств Европа, Страсбург, а еще он мечтал об Испании, «Фигаро здесь, Фигаро там», – звенели его душа и сердце.

…Григорий прижал к груди влюбленную Анюту, надолго припал к ее губам своими, отпустил ее наконец, поднялся в прекрасную карету, приказал трогать и устроился поудобнее на сиденье. Карета покатилась, и тут из темного уголка раздался насмешливо-лукавый голос: «Уж не шепот ли это судьбы? Кажется, одно слово благолепие, а другое – страсть. И вот еще: “Не зарекайся. Ибо не ведомо ни тебе, и никому, что ждет тебя в череде европейских хитросплетений”».

Во Францию вело несколько дорог. Две по морю-океану, одна по северным морям и океанам, вторая – по южным. Григорий Александрович выбирал всегда более экзотичные пути следования, и таковым оказалась сухопутная тропа. Его заманила другая столица – Испании – через Барселону. Вокруг горы, и главная гора под названием Палец Бога. Как можно не быть захваченным таким названием? Как можно не взглянуть хотя бы мельком на знаменитый морской порт Барселона? За той горой – монастыри, монастыри, и главное – храм в горах. Куда устремляются сотни паломников, туристов, чтобы попросить поддержки у необыкновенной Мадонны. Эта Мадонна посреди горы черного цвета, и слух о ее всемогуществе распространился далеко-далеко.

Задумано – сделано. И вот уже дилижанс приближается к горному массиву. Григорий успевает обозреть причудливые формы сизо-серых, словно безжизненных извилин. И вот уже мерещится (или на самом деле?) тонкий высокий столб. Но это и есть Палец Бога. Бывавшие в сих экзотических местах соседи уверяют светло-русого молодого человека:

– О, Палец, Палец!

– Нет, не он, этот всего метра полтора высотой.

– Вот он, этот уже больше – метров пять высотой серый столб.

– Нет, нет, это не он, – ответил его сосед, – Палец еще впереди.

И в третий раз уже можно было не задавать вопрос. Высоченный столб, более десяти метров, стального серого цвета. Палец Бога – наконец он видит его. «И снова тройка, моя любимая цифра», – подсказывает память барону. Палец Бога возвышается среди сталактитов и сталагмитов, выше и выше. Григорий невольно вздрагивает, и его сердце сжимается, словно слегка касается его Палец, словно предсказывает: «Будь осторожен, судьба и я – твои повелители». Дилижанс двигается быстро, и Григорий не успевает толком разглядеть эту скалу. «Не страшно, на обратном пути рассмотрю получше». А сейчас путь их лежит вперед.

Но Григорий не мечтательный Павел, не тихая пугливая его молодая жена. Он поглощен природой, ее загадками, внезапностями и красотой. Так же поднимается он вверх, к очередному природному чуду, чтобы прикоснуться к нему ладонью – пусть его осудят степенные пассажиры, пусть. Его осуждали и за связь с таинственным масоном близ Усолья, называли грешником. Отец его, старый барон, так и не оправился и умер. А Григорий, не выдержав положенного траура, женился. И не только женился, но уже и оставил свою молодую жену в России, а сам устремился в Европу, за новыми знаниями, встречами, знаками. Однако увидеть своими глазами необходимо, только так познается истина. Он виноват перед памятью отца и сродниками, но и перед Павликом, его он тоже потерял из виду.

Приближаясь к Мадриду, Строганов перелистывал небольшое издание Сервантеса. Давно бы пора перечитать «Дон Кихота», да все недосуг. И то улыбаясь, то становясь на время задумчивым, читал и даже что-то заучил в памяти.

Когда дилижанс остановился у барселонского рынка, его окружили мальчишки, размахивающие газетами. Они кричали: «Мятеж в Париже, мятеж в Париже, строят баррикады. Бонапарт после Итальянского похода двинулся в Африку. Он занял Египет, северную часть света! Покупайте газеты! Таких событий еще не было!»

Григорий тут же выскочил из дилижанса, купил несколько разных газет и, завернув за угол ближайшего дома, стал просматривать. Увидел подпись у одной заметки – Очер. Это селение недалеко от Усолья. Только Павел мог взять себе такой псевдоним. Значит, он в Париже. Было от чего содрогнуться его крепкому телу. Вот и дождался барон. Теперь немедленно искать Поля, немедленно.

Так началось (или продолжилось) его парижское странствие. Попо, Поль, Павел – граф Александр Сергеевич поручил ему быть в курсе жизни своего сына, и он, Григорий, что он? Как будет отчитываться перед отцом, обожающим Поля? Откинув Пиренеи, Испанию и Португалию, барон направился в Париж. Искать редакцию газеты «Друзья народа», там наверняка знают, как его найти.

Павел еще так юн, он увлекается философией, читает книги Вольтера, Дидро. Он может оказаться среди бунтовщиков, французы так склонны к сим делам.

Григорий нашел своего младшего кузена в самой редакции газеты «Друзья народа». Это были две комнатки, заваленные исписанными бумагами. Царила над всем красивая, с распущенными волосами, черноглазая девица. Барон протягивает руку, она коротко ответила:

– Теруань де Мерикур, ныне друг восставших парижан.

Павел Строганов обнял Григория, тот с недоумением огляделся, полный ералаш царил вокруг – бумаги, исписанные, смятые, рваные, какие-то короба, мешки, полное отсутствие порядка. И среди этого мусора юный граф. Неужели он вошел в какое-то общество бунтовщиков?

Они вышли из накуренных комнат. На улице была невероятная суматоха, много людей. Тут же среди этого хаоса какой-то человек в бархатной куртке, с темным шейным платком и в берете набрасывает правой рукой с кистью что-то на холсте. Неужели художник? Баррикада?.. Художник в центре своего холста почему-то изобразил молодую женщину с обнаженной грудью, которая держит развевающийся трехцветный флаг. «Неужели это Теруань? Не может быть, чтобы Павла что-то личное связывало с этой Мерикур! Как же Софи Голицына, с которой он повстречался в Вене?»

Наконец барону все же удалось извлечь своего брата из редакции, чтобы поговорить с ним в каком-нибудь тихом кафе. Когда братья вышли, Григорий обратился к нему как старший, резким и властным тоном:

– Я не ожидал от тебя такого. Знаешь, мне кажется, что Франция более похожа на Дон Кихота, чем Испания, и ты, образованный человек, сын умнейшего графа, мне более всего напоминаешь Рыцаря печального образа, хотя твой Степан ничуть не похож на Санчо Пансу.

– Ах, Гриша, не напоминай мне о Степане! Он так здесь состарился, так постоянно болеет и ничем не похож на Санчо.

– Твой Степан, как и мой Васька, должно быть, скучает в этой Европе. Пора нам с тобой возвращаться в Россию. Ты-то можешь, а я… Я говорил с послом, и он настаивает, чтобы я не ехал так скоро. Сейчас важно знать что происходит в Испании и Португалии. Мне нужно будет войти в курс дела. Еще неделя, и я должен буду сказать тебе «ариведерчи».

Павлу бы следовало признаться, что у бесстрашной Теруань созрел план: если скончается Степан, то хоронить его будут по гражданскому обряду. «Когда еще это будет», – отмахнулся Павел – и промолчал.

– Но, – заметил, – в ближайшую субботу я должен пригласить тебя в салон художницы Виже-Лебрен – она наслышана о тебе и хотела написать твой портрет, видного дипломата и красивого мужчины. Не отказывайся, она быстро работает: 2–3 сеанса – и будет прекрасный портрет. Знаешь, она мечтает написать портрет и лорда Байрона.

Слуга Павла Степан был болен и лежал уже давно в квартире графского сына. Павел пытался его лечить, но ничего не помогало, человек тот был уже не молодой. На кровати Степан держался за грудь, он был очень плох, а его хозяин держался за голову, похоже, в отчаянии.

Бунтовщиков было множество, но возглавляли бунт, похоже, якобинцы. Однако в этом революционном движении была и умеренная группа, так называемая жиронда. Сидя в кафе, вспоминая какие-то давние времена – Урал, Усолье, своих отцов, – братья снова возвращались к сегодняшнему дню, к тому, что происходило во Франции. За соседним столиком сидели двое – милая приятная девушка и рослый мужчина. Указав на них, Поль пояснил – вот они жирондисты. Он член жиронды, а она его жена.

– А ты, Павел, член какой группы?

– Я, конечно, якобинец. И Теруань, и я, мы вместе. – Он наконец решился. – Дело в том, что мой слуга при смерти, он очень болен. И Теруань предлагает, когда он умрет, похоронить его по гражданскому обряду. Довольно нам ходить под властью церкви. Если это состоится, то я напишу в газету очерк и подпишусь Очер. Ты же помнишь, что это такое?

– Ну как же, на Урале это одно из богатых природными ископаемыми мест. Но оставим Урал. Как ты можешь решиться на такое? Хоронить хорошего человека, своего старого слугу, который прослужил тебе много лет, без отпевания в церкви? По-моему, это выглядит кощунственным.

Здесь Григорий опять вспомнил отца, свою вину перед ним, свои предчувствия. Даже в Испании он почувствовал, что надвигается что-то грозное, новое и неизбежное. Здесь, в Париже, стало очевидно, что это не просто очередное волнение народных масс, а что-то большое и неподвижное, как огромный древний дракон, спавший веками в своем логове, вдруг сдвинулся со своего места, расправил крылья и оглядывается по сторонам в поисках добычи. Что из этого выйдет, не знает пока никто.

– Однако, Попо, почему же ты член самой активно действующей группы якобинцев? Я бы предпочел умеренных.

– Умеренные никогда не решатся уничтожить королевскую власть, абсолютную монархию, и создать народное государство, республику.

– Я бы на твоем месте не был так уверен. Может быть, у жирондистов та же идея, но только другие методы.

В кафе уже не было того кофе, которым славился Париж. Им дали какой-то ячменный напиток. Вино, правда, принесли. Они чокнулись.

– За победу, – промолвил Поль.

– За благополучное завершение вашего восстания. Короли, конечно, виноваты, но я слышал, что во Франции неурожай уже третий год, и голод не следствие их причуд, а следствие и климатических условий, и погоды.

У Григория была ценная черта – бесстрашие мысли. Он читал, познавая самые разные политические позиции. Он изучал историю всех европейских стран, много думал, отчего возникают то одни партии, то другие, то одни группировки, то другие. Где выход? Да и сам он уже имел дело и с масонами, и с чудесниками. Он отринул от себя масонов, однако вера в Бога, которой учили отец и мать и священник из Верхотурья, была главным во всех его мысленных метаниях.

Пройдет не более двух-трех недель, как скончается слуга Степан и Поль напишет о нем заметку в газету, и это окончательно убедит Григория в том, что Павел идет по неправильному пути. Только встретиться в ближайшее время им уже не пришлось. Русский посол Симолин получил указание от императрицы, чтобы все русские аристократы немедля вернулись в Россию.

Что касается отношений с русским послом во Франции, то Павел старался держаться он него подальше. А Григорий, как человек законопослушный, отчитываться перед Симолиным считал себя обязанным. Ему было поручено наблюдать за тем, что происходит на Пиренеях, то есть в Испании и Португалии.

– Оревуар, Попо. Завтрашним днем я должен посетить мадам Виже-Лебрен, она возжелала написать мой портрет. А скоро, даст бог, поеду в Россию, должен дать отчет в Коллегию иностранных дел. Коли бунт и революция на Пиренеях, надо знать, и отношения с Англией поддерживать.

У художницы Виже-Лебрен сидели дамы, которые любовались Григорием. А он рассказывал им о России. О Сибири, Урале, о морозах и бескрайних лесах. Вот где настоящая жизнь и не до революций.

После того как Бонапарт покорил Египет (а его аппетиты все росли), он, конечно, решил в полной мере подчинить себе и Италию. Это было просто – он же сам частица Италии, родился на Корсике.

В 1789 году французы разрушили Бастилию, мало того – стерли с лица земли, и место оказалось пустым. Чем его заполнить? Поначалу Бонапарту и его соратникам пришло в голову поставить на площади египетского слона – это же победный символ корсиканца, покорившего Египет! (Тут автор рекомендует перечитать роман Виктора Гюго «Отверженные».)

Вскоре соорудили деревянного слона, и в нем поселился не кто-нибудь, а мальчуган по имени Гаврош, и мальчишки, его приятели, взбирались наверх и прятались за дверцей «слоновьего жилища».

Кто начинает войну, тот никогда не останавливается. Бонапарт уже воплощал план нападения на Пиренеи, брать Испанию и Португалию. А потом… Потом подобраться к России. Только-только победив под Аустерлицем (помните, как там на поле боя лежал раненый Болконский?).

Впереди две главные битвы – против Испании и против грозной России.

Никто не желал закуривать трубку мира – микробы войны захватили людей. И вот они попали в ряды якобинцев и жирондистов.

Однажды разыгралась сцена «дуэли» двух представителей этих партий. Теруань де Мерикур (в ней была такая же ярость дамы из Якобинского клуба, женщина крайних взглядов), и жирондист.

– Вы защищаете монархию, эту Марию-Антуанетту и ее безвольного супруга? Позор на ваши головы! А мы хотим страну народной власти, – сказала Теруань.

Жирондист пытался убедить разгулявшихся якобинцев:

– Но почему вы так упрямы, разве нельзя найти какие-то убедительные слова примириться? Слышал, что уже вступило в дело изобретение Гильотена. Но это же безумие? Или Фронда сошла с ума?!

А гильотина уже начала работать, и один Гильотен, ее изобретатель, не справлялся…

И чем же кончилось? Жирондист Роланд и его жена Рона были отправлены на гильотину. Умная императрица русская повелела всем русским немедленно вернуться в Россию.

А Наполеон нашел союзников в Португалии.

Однако нам следует вернуться несколько назад, в Россию, к Григорию. А он-то как раз получил распоряжение ехать в Пиренеи, посмотреть, что творится в Испании и Португалии.

Павел вернулся в Россию.

Григорий Строганов получает распоряжение ехать на Пиренеи. Он и рад, и счастлив, он уже избирает новый путь к цели: не плыть на судне, а ехать сушей. Последуем за ним. Снова – сборы, хлопоты, прощания. На этот раз в столицу прибыл отец Григория и, строго оглядывая высокого, статного, в модном сюртуке сына, напутствовал:

– Желаю я, чтобы ехал ты не по морям-океанам, а… через Киев. Чтобы посетил да и помолился в Киево-Печерской лавре. Киев – мать городов русских, – старший барон откашлялся и протянул мешочек соли, – передашь настоятелю лавры, смолол, есть лучшая очищенная соль. А еще – уральские драгоценные каменья. Первое тебе мое указание. А второе, – он опять крепко прокашлялся, – а второе указание – ежели будешь близ Венеции, – там, слыхивал я, поселился младший Демидов, другой уральский «именитый человек».

Когда-то Петр I посетил уральских промышленников и, не любя титулованную знать, дал Демидовым и Строгановым свое имя: «именитые люди». Отец и сын с силой обнялись, Григорий дал слово, что, мол, все исполню.

И поскакали их лошади в разные стороны – отец поехал в Усолье, в свою контору, в Сольвычегодск, сын к югу.

Григорий безмерно любопытствовал, горел нетерпением, и торопил кучера, лакея и Ваську-денщика. И на другой же день путники были в Киеве. Строганова принял наместник Киево-Печерской лавры, и они вместе отстояли вечернюю службу. Даже пел вместе с монахами (от Дуни хор).

Григорий испытывал странную смесь эмоций – радостное волнение великолепного пения и в то же время некий страх и трепет от близости Бога. Впервые испытал он такое, но постепенно состояние духа его примирилось.

Он уже итальянский язык, что язык тот протяжный, ласковый, что в нем всего 22 буквы. Что неподалеку от демидовской дачи протекает река Брента, о которой слышал он еще в Петербурге. Даже помнил, как перевел начало серенады поэт Козлов. И теперь подмурлыкивал: «Ночь весенняя дышала светло-южною красой, тихо Брента протекала серебристою дугой».

Фаэтон с Григорием Строгановым и его слугой и денщиком проехал Италию. Они насладились красотами Италии и Венеции. Наконец он приблизился к Мадриду. И первое, что захватило нашего барона, ценителя красоты и женщин, заставило его приказать остановиться на обочине дороги. Он соскочил с подножки фаэтона и замер, глядя на танцующую женщину. И не мог оторвать глаз от тонкой талии, гривы вьющихся черных волос и узкой до колен зеленой юбки, которая ниже была вся из огромного количества оборок до самых ступней, лишь слегка прикрывающих тупоносые туфли с красными каблуками. Каблуки эти так отбивали дробь, словно целью их было заколачивать гвозди. А руки ее с кастаньетами то отбивали ритм, то крутились над гордо поднятой головой. И – ни одного взгляда на стоящих вокруг людей, ни мгновенной реакции на мужчин, старательно хлопавших в ритм танца. Танец назывался фламенко, и он сразу покорил Григория. Он и сам бы присоединился к танцорке, но… Слишком важной персоной должен был барон представиться испанскому королю. Так что эти дни он должен и подготовиться, и поселиться где-то, чтобы не уронить достоинство посланнику из Российской империи.

И тут предстала перед Григорием та, которая увела его в неведомое что-то.

Ему представили вельможных королевских слуг, объяснив, что король нездоров. Генерала, весьма внушительного, который, по-видимому, замещал короля. Затем – старого седого и пузатого правителя Португалии по имени…

И вдруг возникла юная дама небесной красоты. Он не расслышал ее имени, приняв за дочь или сродницу старика, который сразу же пригласил русского посланника в Лиссабон.

– Разве не желаете вы, синьор Строганов, повидать город, от которого отправился великий Колумб и открыл Америку?

– Премного благодарен, я непременно хочу познакомиться с Лиссабоном, – отвечал Григорий в соответствии с этикетом дипломатии. Правда, думается, что смотрел он не на пузатого маркиза, а на его дочь или племянницу.

Музыканты заиграли что-то мелодичное (к счастью, не фламенко) – Строганов, ни секунды не раздумывая, пригласил юную красавицу, украшенную короной из красно-белых цветов, на танец.

Он положил ладонь на ее талию и (так говорят в XXI веке) словно электрическую искру почувствовал во всем теле. Вальс – любимый танец, тут он круче всех, вот уже третий круг делает по мраморному полу, приковывая все взгляды. Еще, еще… Музыка не прерывается, дверь открывается, и наш барон вылетает на гладкую зовущую дорожку и… оба оказываются среди пышных и тесно окруживших их деревьев. Руки сплетаются, и какой-то сладкий, опьяняющий запах охватывает Григория. На поясе ее те же цветы, от них идет тот же запах, волшебный, пьянящий, от которого можно потерять голову. Да еще луна, багрово-красная, со смеющейся физиономией, играет со светом и тенями. Григорий слышит, что судьба не шепчет, а кричит что-то во весь голос…

…Счет времени потерялся, сколько прошло: два, три дня или неделя, – но вот уже Григорий стоял на берегу моря на набережной Лиссабона. Маркиз как раз отправился чуть не на корабле Нельсона. Оказалось, что это не отец и не дядюшка молодой маркизы, а ее муж. Они с юной маркизой идут по берегу близ Лиссабона, и, глядя на море, она рассказывала Григорию о своей жизни. Что маркизу, ее мужу, она давно безразлична, а он ей тем более.

– Лучше я расскажу вам о своей матери. Это была лучшая поэтесса Португалии… Она писала стихи, которые знают и любят многие португальцы.

– Прочтете? – попросил Григорий, перебирая ее пальчики.

Она прочитала на испанском языке, Григорий сразу включился и в ритм, и в смысл стихов.

– А что, если я попробую вам прочитать их на русском?

И он начал читать:

– Мне так нравится звучание русского языка! Прочтите еще.

Зашла речь о Дон Кихоте, о Сервантесе.

– Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Это фраза из книги Сервантеса «Дон Кихот».

– А я, я думала, что мы не просто влюбленные, даже страстно, но и друзья верные, как Дон Кихот и Санчо Панса.

Она кладет на плечи ему свою пышную головку, в него вплетен черепаховый гребень, стягивают волосы красно-белые такие же цветы. Вокруг ее головы опять что-то вроде красно-белой короны. Те же цветы, что опьянили его той ночью во время танца. Но у них нет никакого запаха!

– Отчего они не пахнут? – спросил Григорий.

– Ах, дорогой, вы даже этого не знаете. Эти цветы растут только в Бразилии, и они начинают пахнуть только в темноту, когда заходит солнце. В следующий раз я покажу тебе зверька. Очень милого, которого привезли мне из Бразилии. Он такой нежный!

Много ли времени прошло, мало ли, только снова в Мадриде в королевском замке объявлен был какой-то праздник. Король не присутствовал, командовал им генерал… И снова был вечер, и снова был вальс, и снова влюбленные прямо из танцевальной залы прошли несколько кругов вальса и оказались в парке среди теней и света. И снова Григорий захмелел от этого дивного аромата цветов, которые были и на талии красавицы, и в ее волосах. Она прошептала:

– Давайте не будем возвращаться, давайте пойдем танцевать дальше и дальше.

Окончательно закружилась голова у Григория, и он позвал ее:

– Бежим отсюда.

И уже без всякого вальса они побежали по темным аллеям, не понимая куда.

И вот уже снята квартира в Андорре. Потом переезд во Францию. Маркиза ждет своего любимого, а наш дипломат Григорий участвует в переговорах с генералом, который замещает короля, узнает всю обстановку, а она достаточно боевая. Наполеон еще далеко, он то ли под Аустерлицем, то ли еще где. Испанский генерал говорит:

– Мы не пустим сюда Наполеона. Мы ему покажем что такое испанская независимость.

Любовь нагрянула на Григория как выстрел из-за угла.

Война страшна еще и тем, что «аппетит» у генералов увеличивается, когда с самого начала сопутствует удача. Корабль молодого корсиканца вошел в африканскую бухту. Бонапарт легко соскочил на берег, но тут же споткнулся и чуть не плюхнулся в темный плотный песок. Однако успел опереться, чтобы не упасть, на руки, и находчивый, быстрый Мюрат воскликнул:

– О генерал, Африка, можно сказать, уже в твоих руках!

Наполеон оценил Мюрата и столь же находчиво ответил:

– То ли еще будет! Не только Нил, но и долина и сам Моисей будут в наших руках.

Все завоеватели, начиная от Цезаря, не только разоряют захваченные территории, но и, желая сделать народ своим сторонником, подписывают соответствующие бумаги.

В монастырь Святой Екатерины русские цари вкладывали немалые деньги (например, туда была передана серебряная чаша, в которой крестили Петра Первого в младенчестве, не говоря уж об остальном). Потому-то Бонапарт сразу подписал важный лист бумаги, который запрещал кочевникам-бедуинам вторгаться в православную святыню и трогать ее. И кажется, с той поры греческие монахи приезжавшим единоверцам вручали серебряное колечко с буквами «Св. Е.».

Это одно из добрых дел, которые совершил в Египте генерал. К сожалению, его солдаты не думали о доброй памяти своей и разрушили и древние дворцы, и фигуры сфинксов.

А аппетит завоевателей возрастал, и планы их множились – мечтали покорить Пиренейский полуостров. С Португалией, которая была гораздо меньше Испании, уже складывался союз. Кстати, маркиз д’Эга, супруг женщины, которая свела с ума нашего барона, восхищался Наполеоном – для него Бонапарт стал кумиром, божеством. Что же его супруга? Она, как помнит читатель, сбежала от мужа с очередного празднества с Григорием, и они уже поселились на юге Франции.

Никто не может заглянуть под череп Бонапарта и знать все его планы, но Наполеон уже дал бой Европе под Аустерлицем, а после того намеревался вторгнуться в Испанию, рассчитывая стремительно ее подчинить. Но испанцы неожиданно оказали сопротивление, города и поселки встречали захватчиков с ненавистью… Мало того, они поджигали свои дома (так будет и с Россией). Кажется, Гойя напишет картину «Расстрел повстанцев». Словом, солдаты Наполеона боялись даже оставаться ночевать в пустых домах.

В конце концов, поручив неустрашимую Испанию храбрецу Мюрату, Бонапарт повернул на Восток – он размечтался покорить Россию.

И тут в ответ со страшной силой забилось сердце, и без того встревоженное.

Восставший Париж смирился, якобинцы казнили всех, кто был против, и в первую очередь императрицу Марию-Антуанетту и ее супруга Людовика XVI. Гильотина работала без устали – революция захлебнулась в крови…

В 90-е годы у обоих, у Григория и у Павла, родились сыновья, продолжатели рода, почти в одни и те же годы они стали отцами. Это была огромная радость.

А теперь мы перенесемся в 1801 год, когда в Европе всходила звезда Бонапарта, а в разветвленной семье Строгановых подрастал сын Григория Александровича, Сергей.

Великий корсиканец начинал свой путь. Он был мечтателем, знал прекрасные победы во Франции, а тут… Бастилия. Гильотина. Хаос. И в глубине его души стали созревать судьбоносные планы. Когда 7-летний Сережа разыгрывал битвы в своем огромном царстве оловянных солдатиков – у Бонапарта созрело решение войти на африканские берега, расследовать свои возможности, поглядеть на сфинкса, а там видно будет.

По примеру Юлия Цезаря (видимо, читал о нем), его лодка воткнулась в берег, он покачнулся, но удержался от падения, опершись руками о песок, и провозгласил: «Ты в руках сих, Африка!» В чем не откажешь Наполеону, так это в артистических способностях. Он как будто всходил на арену, словно гладиатор, или, словно артист, на сцену.

Северная часть Африки с незначительным сопротивлением покорилась новому цезарю. Он увидел пирамиды, великую реку Нил и загадочного сфинкса. Однако вряд ли прочувствовал их величие и тайну.

Золотистая пыль, пронизанная лучами солнца, – воздух Египта. А сфинкс – какое-то нелепое сооружение. Французские солдаты сидели на нем верхом, разбрасывали песок, рассматривали голову и… хохотали: что за нос? что за лицо? и где они, глаза? Отбивали части сфинкса, чтобы привезти домой и похвастаться. Наполеон не препятствовал: его солдаты имеют право.

Бонапарт увидел и гору, и даже посетил монастырь Святой Екатерины. Тут он вновь проявил свои… устремления. На монастырь то и дело нападали кочевники и грабили. Чтобы сохранить покой обители, несколько ранее пророк Мухаммед оставил на стене монастыря свою длань, в знак своего покровительства Наполеон – рядом – оставил свою печать и имя!

Настоятель монастыря показывал серебряную купель, в которой крестили в младенчестве знаменитого русского царя Петра I. Что за бескрайняя страна Россия? Быть может, Наполеону придется с нею сражаться? Гадалка на Корсике нагадала ему большое будущее. Отчего бы и нет? До сих пор французские короли передавали трон сыновьям, а разве не может кто-то подняться из низов и получить лилию?

Наполеон с изумлением и отвращением осмотрел черепа умерших монахов и с любопытством – маленькую, изящную, очень смуглую ручку святой Екатерины.

Походом в Африку, покорением Египта Бонапарт был удовлетворен. Слава о нем распространилась с бешеной скоростью, вся Европа искала в газетах вести о новом «Александре Македонском». Их находили, их читали (они множились и множились). У Марины Цветаевой (спустя столько лет!) он стал истинным кумиром.

А в начале XIX века имя героя звенело все громче. Португалия, от берегов которой отправлялись за океаны воины герои, была покорена Бонапартом. Не сопротивлялась, они чуть ли не в один день присягнули, и в том числе тот маркиз, муж Юлии д’Эга, у которой закрутился роман с Григорием Строгановым. Рядом – Испания. Но Испания оказалась крепким орешком. Французская армия сражалась за испанскую землю, а там развернулось партизанское движение. Мало того: поджигали дома, разозленные французы ловили и расстреливали (тут стоит вспомнить картину Гойи «Расстрел предателей»). То же, но в бо́льших размерах увидит Наполеон и в Москве.

Наполеон обдумывал все свои действия, мечтал о славе, особых почестях за поход в Египет, воображал соорудить огромную колонну Победы, но – соорудили слона, деревянного великана, с множеством дверец и окон. Этого слона великий Гюго сделал вместилищем для Гавроша и его приятелей.

Гордыня обещала быстрые и великие победы, а впереди уже вырисовывался Аустерлиц, где Бонапарт «раздраконит» всю Европу. Так 1805 год изучал Лев Толстой и отправил туда Андрея Болконского.

Все сражения Бонапарта не проходили мимо Строгановых. Григорий наблюдал за ними как дипломат, Павел Александрович – как зевака. Что касается пятнадцатилетнего Сергея, то он игрался с оловянными солдатиками, завидовал новым участникам сражений с Бонапартом.

Барон Григорий имел прочную связь не только с русским послом во Франции, но и с ближайшим окружением: сперва с Екатериной II (до ее кончины в 1796 году), с Павлом I в короткое его правление (до его убийства в 1801 году) – все через графа А. С. Строганова. Барон посылал подробные донесения. Человек быстрых действий, он уже пересекал европейские территории на представительной карете, а иной раз – вместе со своим денщиком – верхом на двух исправных конях.

И все-таки, все-таки… страсть, охватившая Григория, была так сильна. Сильная страсть, как известно, сопровождается бурными ссорами, а размолвки порой переходят в долгое молчание и даже разъезды.

Маркиза д’Эга была настоящей португалкой. Там остались ее сродники, как не навестить их? В Лиссабоне в определенные дни появлялся корабль из Южной Америки. Там знали о маркизе и привозили ей то те самые цветы, то что-нибудь еще более экзотичное, то зверька, а то попугая. Это ли не радость для бездетной маркизы? В Лиссабоне жила ее кузина.

И однажды маркиза встретила вернувшегося из поездки в Швецию своего возлюбленного мужа, обожаемого «Гри», с маленькой девочкой на руках. Поздним вечером, скорее даже ночью, поведала настоящую то ли сказку, то ли быль (1807 год) о португальской леденящей душу драме, как появилась девочка по имени Идалия. Правда это или сказка – Строганов не понял это. Девочка была так хороша, забавна, весела, чуть хитровата – и барон смирился. И отправился в новую деловую поездку.

По версии маркизы, погибла ее родственница – несчастную убил муж из ревности, прямо на глазах у девочки. Но есть и другая, более прозаическая, версия появления в доме воспитанницы по имени Идалия.

А как соединял наш дипломат жену венчанную (хоть и слишком спокойную, бесстрастную) с этой неугомонной Юлией? Такие истории случались в Петербурге, и нередко русские жены смирялись с положением.

Впрочем, гневались, но – смирялись. (Читатель может вспомнить о Жуковском, о Бунине, о Загряжской.) Так сталкивались два чувства, два понятия – благолепие и страсть, а также разум и сердце. И как противиться такому обстоятельному, такому приветливому и благожелательному, обаятельному человеку, как новый граф Г. А. Строганов?

Да, его уже принял император Александр I. Говорили, даже в чем-то в психологии они были похожи друг на друга. Григорий Александрович не только получил очередной орден, но и новый титул – графа Григория Строганова.

Граф Строганов Павел Александрович отрекся от Якобинского клуба, а затем… невзлюбил и Бонапарта. Побывав под Аустерлицем, он, может, изучал тактику Наполеона. А вернувшись в Петербург (по признанию умной Екатерины Великой), следил за действиями будущего врага России.

Нетерпением горел младший из Строгановых, по-боевому настроенный Поль. Григорий между тем вел дипломатические переговоры. Изучил шведский язык и португальский, то и дело слушал португальские стихи доньи Леоноры де Алмейды в исполнении молодой маркизы, гордившейся тем, что эта поэтесса является ее матерью. И повторял длинное имя своей возлюбленной: Жулиана-Мария-Луизиана-Каролина-София…

Однажды Григорий сказал:

– Как называется цветок, который вечером сводит меня с ума?

– Юлингердия.

Узнав его название, Григорий решил, что так и будет звать свою Жулиану, то есть Юлию.

– Мы поедем с тобой в Россию.

– В каком качестве я поеду? – вспыхнула маркиза.

– Пока не знаю, но мы же с тобой обвенчаемся? – Он протянул к ней руки, и она бросилась ему в объятия.

Муж маркизы был абсолютным сторонником Наполеона и поэтому очень легко воспринял ее уход.

…Так или иначе, но Григорий и Юлия объявились в Петербурге и даже в Зимнем дворце. Вы не ошибетесь, если предположите, что «португалку» многие встретили недоброжелательно и ей пришлось пережить немало горьких минут.

Однако граф сумел так поговорить с фавориткой Александра I Нарышкиной, его обаяние так подействовало на нее, что через некоторое время воспитанную, образованную маркизу с уважением называли Юлией Павловной Строгановой.

Читатель, вероятно, помнит, как Поль и Григорий в кафе говорили о сидевших рядом Роланде и Роне, членах умеренной партии под названием «Жиронда». Увы, революция набирала силу, и к 1793 году жирондисты стали яростными, как и якобинцы. Русская императрица успела только приказать русским аристократам вернуться на родину. Спустя 2–3 года, измученная головными болями и болями в сердце, она скончалась.

Павел Строганов, к счастью, уже был в России, но кто-то помнил его прошлое. И брат его Григорий, и повеление императрицы – все возымело действие. Едва оставив якобинцев, разочаровавшись в них, он, изучив действия Бонапарта в Египте, под Аустерлицем с 1805 года и восхитившись испанцами, оказавшими сопротивление диктатору, говорил себе: «А что, если этот негодяй задумает вторгнуться в Россию?» И отвечал себе: «Я стану в первые ряды его противников!» А к 1812 году, когда Бонапарт вторгся в российские пределы, он был членом Негласного комитета при Александре I, вошел в структуру правительства, более всего запомнился воинскими подвигами и уже имел чин генерал-майора.

Тем временем французы подошли вплотную к Москве. Наполеон стоял на Поклонной горе и ждал «ключи от несдавшегося города». Невысокий, в сером сюртуке, с брюшком, он был весьма похож на Чичикова – и что же? Его непобедимая доселе армия пустилась в обратный путь. Только не по песку, как в Египте, и не по камням, как в Испании. Самая лучшая и непобедимая армия пошла не только в плен к русским – она стала пленницей русского мороза.

Главнокомандующий Михаил Кутузов видел окончание войны с французами на границе: «прогнали волка» до поры – и хватит! Царь был с этим не согласен – ему мерещился Париж.

Но где же замена Кутузову? В этой войне еще не выявились опытные военачальники. Но есть же граф Павел Строганов. Он член Негласного комитета, уже член Государственного совета, он знает неприятельский народ – французов, он храбр без меры.

Павел Строганов стал одним из командующих русской армией, когда французы уже топтали свою собственную территорию. Все ближе, ближе столица Франции, идет война на подступах к Парижу! Осталось совсем немного, вот уже Краон. Как славно, думает Поль-Павел, позади в его подразделении любимый сын, и он увидит час триумфа. Пора, пора ему понюхать порох!

Они приблизились к городу Краону, вот площадь городская, баррикады! Но тут картечь… Что-то знакомое, виденое уже в Париже, показалось отцу. Картечь летела в эту сторону! О Боже, неужели?

Картечью той снесло голову самую дорогую, самую невинную, драгоценнейшему юноше – сыну Саше!

Поль-Павел, потерявший сына, то есть самое ценное, что было в его жизни, обезумел. Адъютант послал ординарца немедленно сообщить страшную весть Григорию, человеку, только и способному сохранить холодную голову в такой ситуации.

Мальчик, которого звали во Франции Поль, Попо, а в России – Павлуша, уродился таким же красивым, как, гласила молва, все Строгановы. Его портрет не раз писал художник Грёз.

Однако сцены споров и разногласий графа Александра Сергеевича с его женой Екатериной Трубецкой не утихали, и это могло подействовать на характер мальчика. Благоразумные родители решили отправить его в путешествие по России вместе со своим воспитателем Жильбером Роммом. Так впервые юный Павел узнал свою родину, Россию, места, которые издавна принадлежали династии Строгановых. Побывал в городе Соликамске, в Нижнем Новгороде…

Что произошло со старым графом Александром Сергеевичем, от которого не просто ушла жена к молодому красавцу Корсакову, но и оставила ему сына… Горе старого графа было невообразимо. Но каждый человек находит спасение в чем-то своем. Его спасением стала сублимация, и он полностью отдался собиранию живописных полотен лучших мастеров, истории искусства, увлекся заседаниями масонской ложи и взял под свою опеку и полное покровительство крепостного (или дворового) мальчика Андрея Воронихина. Полностью оплатил его поездку по Европе, изучение им архитектуры и позднее полностью оплатил строительство Казанского собора по проекту уже архитектора Андрея Воронихина.

Что касается сына, то для Павла кумиром стал Жан-Жак Руссо, почитатель природы и естественной жизни. Что касается первой любви, то в Вене он познакомился с Софи Голицыной, дочерью знаменитой «пиковой дамы». Однако, оказавшись во Франции, полностью переключился на более сильную личность – Теруань де Мерикур.

В самом начале 1792 года императрица Екатерина приказала всем аристократам, которые или из любопытства, или по прихоти поселились во Франции, а кое-кто уже принимал участие в мятежах, вернуться в Россию.

Повинуясь приказу русской императрицы, он вернулся в Петербург. Был ли он потрясен жестокостями якобинцев, видел ли он работу гильотины, только полное разочарование в революции произошло внутри него.

В 1801 году был убит Павел I и императором стал молодой Александр. Вокруг него образовалась компания близких друзей, имеющих сходные взгляды на происходящие события. «Четверо друзей, приближенные к особе императора, являлись как бы совещательным органом, который был не государственным, а частным советом, подчиненным лично государю. Они все были молоды: самый старший – Новосильцев, которому было тридцать девять лет, Кочубей – тридцать три года, Чарторыйский – тридцать один год, Строганов – ему минуло двадцать девять, и, наконец, государь, которому, как и Кочубею, исполнилось тридцать три года. Их связывала настоящая тесная дружба, выдержавшая в будущем все испытания. Польский князь Чарторыйский высказал такую мысль, словно он хотел перед кем-то извиниться: “Благодаря европейскому воспитанию моих друзей их взгляды и чувства свидетельствуют о целостности, справедливости, чистоте и честности, которые я решительно и бесповоротно с полным убеждением в их правоте поддерживаю”. Писатель Н. Ф. Дубровин, их современник, подтверждает, что Строганов был одним из самых благородных, искренних и благожелательных людей при дворе Александра I: “Государь называл его своим другом, ибо он говорил ему всегда только правду”.

В придворном журнале за 1801–1802 год говорится, что эти четыре друга были почти ежедневными гостями императора Александра I»[4].

После Аустерлица Наполеон был неукротим – в 1808 году он уже в Испании, а в 1812 году – в России. Вот где найдет применение воинственность Павла. Он возненавидел Бонапарта сразу. Воинственный дух, которым дышал Попо во времена Французской революции, не утихал. Павел Александрович изучал военное искусство очень тщательно, следил за кампаниями Наполеона под Аустерлицем, в Египте. В то время он возглавлял пехотную дивизию, и, конечно, сразу же с началом военных действий в России он принял в них самое непосредственное участие.

Бои шли уже на подступах к Парижу. 23 февраля 1814 года русские дали Наполеону жаркий бой. Александр Павлович Строганов ехал верхом рядом с Васильчиковым, и вдруг голова молодого человека была снесена снарядом; генерал был забрызган его кровью.

Смерть любимого сына глубоко потрясла Строганова. Он так никогда и не смог пережить этой трагической потери. Его друзья были чрезвычайно озабочены.

Чарторыйский сразу же написал Новосильцеву:

«Дорогой друг, вы слышали о несчастье, которое произошло совсем недавно? Александр Строганов погиб почти на глазах у своего отца, чье отчаяние не знает границ. Что станет с бедной графиней Софьей Владимировной? Как она перенесет этот удар? Редко мне что-то доставляло большее огорчение… Несчастье этой семьи разрывает сердце; и это горе, которое ничто не излечит, обрушилось на таких близких друзей! Несчастный молодой человек последовал за своим дедом… Царь хотел бы, чтобы Строганов возвратился теперь в Санкт-Петербург».

В наброске к 4-й главе «Евгения Онегина» Александр Пушкин писал позже:

До XIX века мужчины в семьях были полными властителями, и вся жизнь подчинялась им. Наполеон и сожженная, оставленная Москва лишили мужчин благоразумия. Их честолюбие приняло такую форму, что жены, матери не могли сопротивляться устремлениям мужей, жаждавших отомстить Бонапарту за унижение, не только хотели сами воевать, но и брали с собой сыновей.

Поняв намерение Павла Строганова взять с собой сына Александра, мать и жена сперва тихо охнула, села, окаменев, а потом умоляла, падала на колени, кричала: «Не отпущу, не отпущу!»

Как звали эту женщину, почему она не смирилась? Ведь это была дочь знатной княгини Натальи Петровны Голицыной, женщины властной, ставшей героиней пушкинской повести «Пиковая дама». К ней являлись молодые люди при совершеннолетии, юные девицы знакомились с женихами, ждали одобрения «усатой княгини», так что дочь ее Софья Владимировна вряд ли спокойно отпустила на войну своего семнадцатилетнего Сашу. Но Павел Александрович, уже занявший в 1813 году высокий пост чуть ли не помощника Барклая де Толли, был неумолим: «Он будет со мной рядом, не волнуйся, дорогая! Я буду бдителен».

Что делала жестокосердная «пиковая дама», или она тоже одобряла зятя?

…Уже близко Париж, но война идет на французской земле, и в ней участвуют трое Строгановых: Сергей, Павел и Григорий. У небольшого городка Краон произошла одна из самых кровопролитных битв XIX века, знаменитая артиллерийская дуэль – больше 20 минут французская и русская батареи обменивались ударами из всех орудий. С обеих сторон было по несколько тысяч погибших. Интенсивность огня была такой, что французам в конце концов пришлось убрать свои орудия с поля боя.

Григорий и Сергей были среди русских пехотинцев, а Павел – как командующий одной из дивизий – возле командного пункта и рядом с сыном.

Вот что говорили очевидцы: «Стреляли из мортир и пушек, били картечью, и одним из выстрелов картечью снесло голову молодому Александру Строганову. Поле боя усеяно телами поверженных». И где же Саша?

Отец бросается на поле, перебирается через трупы, ищет сына. Его охватывает безумие. Два дня его не могут остановить, прервать бессмысленный поиск, он не внимает голосам разума, он совсем обезумел. В конце концов Григорий оставляет своего сына Сергея, а сам…

Он убеждает Павла отправиться в Россию, сопровождать тело сына на родину, и сам отправляется с ним. Там, видя, что брата не оставляет глубочайшая меланхолия, что состояние его никак не улучшается, решает: надо его лечить в Копенгагене. Там сесть на корабль, на котором содержатся потерявшие разум люди, и отправиться на этом корабле в путешествие по морю. Тишина, покой, уединение и морской простор оказывают благотворное влияние на таких больных. Но нужны люди, которые будут ухаживать за Павлом, которые смогут окружить его заботой даже в таком состоянии. Вот за такими людьми и помчался Григорий Александрович!

Долго лечили графа Павла, но результата не было. Через несколько лет он умер. При кончине его присутствовал Сергей как самый выдержанный и крепкий человек.

А что же мать погибшего юного Саши Строганова? Минуло время – время залечивает и такие раны. София Голицына-Строгановва занялась хозяйством. Обширные владения в Пермской, Нижегородской и Санкт-Петербургской губерниях были объединены в неделимый майорат, и с управлением всеми этими землями она прекрасно справлялась. Особенно она любила имение Марьино, недалеко от Санкт-Петербурга. Там она увлеченно осваивала самые передовые по тем временам агротехнические приемы. После ее смерти все перешло их старшей дочери Наталье. Только Марьино, выделенное в отдельный майорат, перешло другой дочери, Аглае.

…Ни старому же графу Александру Сергеевичу, ни супруге генерал-лейтенанта Строганова не сообщайте эту страшную весть – не разорвались бы их сердца. Только Григорий, он всегда знает, что делать. И в самом деле, Григорий на второй день обыскал площадь, обнаружил изувеченного юношу, и, не показывая брату, тело унесли в одном направлении, а отца, потерявшего способность к пониманию, Григорий поместил в клинику для душевнобольных в Копенгагене, где провел с ним несколько дней. Рассчитал своим дипломатическим, глядящим вперед умом, что мало таблеток психиатров. Больному необходим кто-то из близких, а еще покой и размеренность.

В памяти всплыл путь из Петербурга на корабле, безветренная погода, тихие волны. Вот что нужно его убитому горем младшему кузену. Рядом будет кто-нибудь из близких, Поль перенесется в иные миры; быть может, ему приоткроются двери вечности… Попо будет снова здоров. Так думал Григорий.

А потом возвращался к главному, к своему сыну Сереже. Они родились почти в одно время, и как же плакал Сергей на похоронах убитого Александра! «Война и мир», – твердил про себя Григорий. И видел жизни цель – воспитание сына в духе уважения искусств и науки. Россия со времен Петра I сделала скачок, однако этого мало. Для дворян есть своя Академия художеств, а для мещан, коих в стране большинство, для крестьян и дворовых?

Возможно, тогда зародилась у Григория мысль – создать какое-то учебное заведение для простых людей, имевших склонность к разным искусствам. Взять ту же икону. Из Усолья, в Сольвычегодске, не раз привозили из дома плоды разных ремесел, а до сей поры не вырастили своей, строгановской школы…

Если поверят люди в эту страну, то у обоих – отца и сына – будет дел на 100 и более лет вперед.

Еще в 1811 году завершилось строительство грандиозного собора Казанской иконы Божией Матери. Это было делом жизни графа Александра Сергеевича Строганова (1733–1811), это было делом жизни и архитектора Андрея Никифоровича Воронихина. Словно отдав последние силы этому храму, все чаще хворал старый граф, а в конце строительства, едва дождавшись исполнения дела жизни, отдав Богу душу, скончался. Много лет жизни, золота, ума и душевных сил отдал он этому сооружению. Через несколько лет, в 1814 году, умер и Воронихин, к тому времени уже знаменитый зодчий, очень близкий человек к семье Строгановых.

Единственный сын Александра Сергеевича – Павел (Поль, Попо) – в это время, отдав дань революционным мечтаниям Парижа, города, в котором он родился, уже выступил против Наполеона. И если бы он один пошел на войну, но он взял своего сына, девятнадцатилетнего Александра. На подступах к Парижу, в битве при Краоне, юноша был убит, и безутешный отец два дня искал его тело среди убитых. После похорон Павел Александрович так и не смог оправиться. Вот тут и пришла на выручку способность Григория быстро и решительно действовать в сложных ситуациях. Чтобы помочь брату, он немедленно отправился в Усолье, откуда привез двух слуг, которые будут ухаживать за Павлом. В те времена уже знали, что душевные болезни хорошо поддаются лечению на корабле. Софья тоже ухаживала за своим супругом, полагая, что вместе они смогут пережить, преодолеть смерть любимого сына, но состояние его было так тяжело, что она не выдержала и близ Копенгагена сошла на берег. На ее руках оставались дочери и огромное хозяйство. Граф недолго прожил на корабле, даже морской воздух и путешествие на мерно покачивающемся судне не смогли восстановить его душевное здоровье. Он совсем потерял волю к жизни и уже через несколько месяцев умер.

…Пресекся мужской род графов Строгановых, закатилось «соленое солнце», которое когда-то взошло в Пермском крае. Эту землю когда-то подарил им Иван Грозный. Через некоторое время Петр Первый назвал их и Демидовых «именитыми людьми» России. Проходит время, и имя появляется вновь. И самым знаменитым, образованным становится Сергей Григорьевич Строганов, в котором разум превалировал над чувствами. И он довел строгановское дело до завершения. Создал знаменитое Строгановское училище (будущий ВХУТЕМАС), которое сейчас существует не только в столице, но и имеет филиалы во многих крупных городах России.

Однако сейчас нам следует обратиться к жизни Павла Александровича, не пересказывая, а цитируя записки Русского исторического общества, касающиеся Павла Строганова, из книги «Знаменитые россияне XVIII–XIX веков»:

Граф Павел Строганов, 1774–1817, единственный сын графа Александра Сергеевича Строганова, президента Академии художеств. Граф А. С. Строганов был женат дважды, оба раза неудачно. Вторая жена, урожденная княжна Трубецкая (умерла в 1815 году), сама разорвала брачные узы: вернувшись в 1779 году в Петербург из Парижа, куда Строгановы отправились вскоре после свадьбы и где у них родился 7 июня 1774 года сын Павел, она увлеклась Корсаковым и оставила мужа. Задачу воспитания малолетнего сына граф поручил французу Ж. Ромму, который совершил со своим воспитанником в педагогических целях ряд путешествий по России. По возвращении из последнего путешествия в Петербург молодой граф был переведен поручиком в Преображенский полк с зачислением адъютантом к Потемкину. Это дало ему возможность уехать для завершения образования за границу, куда он и отправился вместе с Роммом в 1787 году. Путешественники отправились в Швейцарию, откуда в начале 1789 года перебрались в Париж. Революционное движение того времени, охватившее Париж, завлекло в водоворот политической жизни не только француза-воспитателя, но и его русского воспитанника. Ромм и граф Строганов старались не пропускать заседаний в Версале и даже принимали участие в прениях. Мало того, граф Строганов вступил в члены основанного Роммом Клуба друзей закона и даже в члены Якобинского клуба. По настоянию императрицы Екатерины II старик Строганов рекомендовал сыну оставить Париж. В декабре 1790 года граф Павел Строганов в сопровождении Н. Н. Новосильцова оставил Францию, а по приезде в Россию был послан императрицей в подмосковное село Братцево, где женился на княжне Софии Владимировне Голицыной и где у него родился сын Александр. В конце царствования императрицы Екатерины он получил возможность переселиться в Петербург. Еще ранее переименованный из поручиков в камер-юнкеры, он при Павле был пожалован в действительные камергеры. Строганов произвел сильное впечатление на велкого князя Александра Павловича. Скоро произошло сближение между учеником Лагарпа и учеником Ромма, а в момент воцарения императора Александра I графу П. А. Строганову суждено было «быть первым из друзей Александра, который удостоился слышать мысли его о предстоящих преобразованиях». Известно, что графу Павлу Строганову принадлежит идея знаменитого Негласного комитета. Известна и его роль в нем как «самого пылкого» члена, его решительные мнения за освобождение крестьян, его взгляды на просвещение, работа в комиссии училищ и т. д. С учреждением министерств Строганов был назначен товарищем министра. Время, однако, шло, интересы и взгляды императора менялись, менялись и лица, пользовавшиеся его особым доверием: в 1803 году в Петербург вновь явился А. А. Аракчеев, а в декабре того же года Негласный комитет прекратил свое существование; еще немного – и граф Павел Строганов воспользовался случаем оставить пост товарища министра. Это произошло в марте 1807 года, когда он был уволен от должности, которую нес последние три года номинально. Правда, он еще не лишался благоволения государя, когда сопровождал его величество в кампанию 1805 года, когда в 1806 году ездил с дипломатическим поручением в Лондон, когда в 1807 году сопровождал снова императора в походе, но в этом году доверие государя уже было обращено на других лиц. И граф Строганов, бывший товарищ министра, сенатор, в чине тайного советника поступил в армию волонтером. Боевое крещение он получил 24 мая 1807 года, когда атаковал при реке Алле обозы корпуса маршала Даву. Вся дальнейшая его военная служба была рядом выдающихся боевых подвигов и блестящим доказательством его способностей. Строганов участвовал в войнах со Швецией и Турцией и затем в звании генерал-адъютанта и командующего дивизией и корпусом в войнах 1811–1813 годов был несколько раз ранен, получил ряд крупных наград, до ордена Св. Георгия 2-й степени включительно, но тяжкая потеря омрачила его последние победоносные шаги: в битве под Краоном ядром оторвало голову его единственному сыну Александру. Назначенный в 1814 году членом Комитета для вспомоществования неимущим увечным воинам, он уже недолго прослужил Отечеству: 10 июня 1817 года он умер от чахотки в дороге, недалеко от Копенгагена. Граф Павел Александрович Строганов погребен в Александро-Невской лавре.

Графиня София Владимировна Строганова, 1775–1845, дочь князя Владимира Борисовича Голицына и княгини Натальи Петровны, урожденной графини Чернышёвой, родилась 11 ноября 1775 года; воспитание получила большею частью за границей, сопровождая мать в ее путешествиях по Европе. Выйдя замуж в 1793 году за графа Павла Александровича Строганова, она, по рождении у них в 1794 году старшего сына, Александра, поселилась с мужем в Петербурге. Благодаря дружбе графа Строганова с великим князем Александром Павловичем молодые супруги скоро сделались самыми близкими людьми в интимном кружке великокняжеского двора. Обворожительная красота графини Софии Владимировны одно время сильно увлекла Александра Павловича; графиня сумела, однако, с достоинством выйти из этого трудного положения и не только сохранить расположение Александра I, но и приобрести дружбу его царственной супруги, тесные отношения с которой прекратились для нее только со смертью императрицы Елизаветы. Полная взаимности любовь к мужу и детям и нежный уход за обожавшей ее престарелой матерью наполняли домашнюю жизнь графини Софии, делившей досуги свои между светскими и придворными собраниями и непрерывным интимным общением с императрицей Елизаветой Алексеевной. Но скоро семейное счастье ее подверглось тяжелым ударам судьбы: потрясенная до глубины материнского сердца смертью сына ее Александра, убитого почти мальчиком, в 1814 году в битве под Краоном, графиня лишилась три года спустя своего мужа, умершего от чахотки на сорок четвертом году жизни. С величайшим трудом добившись позволения мужа сопровождать его в морском путешествии за границу по предписанию докторов, графиня София Владимировна по настоянию больного, предчувствовавшего близкую кончину, с отчаянием в сердце должна была в Копенгагене съехать на берег и вернуться через Швецию в Россию, где узнала о смерти мужа, наступившей через два дня по ее отъезде. Охватившее ее горе заставило ее родных опасаться за ее жизнь, и в эти тяжелые для нее месяцы проявилась с необычайною теплотою сердечная привязанность к ней императрицы Елизаветы. Оставшись вдовою и пожизненною владелицей строгановского майората, графиня София остальное время своей жизни проводила или в имении своем Марьине Новгородской губернии, или в петербургском строгановском доме, где у нее собирались не только цвет столичного и придворного общества, но и выдающиеся представители литературного и художественного мира. Скончалась она семидесяти лет от роду, 3 марта 1845 года, от паралича сердца, тихо и безболезненно, только что отговев на первой неделе поста. Тело ее предано земле в Лазаревской церкви Александро-Невской лавры. Император Николай Павлович и императрица Александра Федоровна приезжали поклониться ее праху. Замечательно, что, будучи всегда близкой ко двору и другом императрицы, графиня не имела никаких придворных отличий. В 1806 году ей препровожден был статс-дамский портрет, но графиня вернула его государю, прося его пожаловать в статс-дамы вместо нее ее мать, княгиню Н. П. Голицыну, что и было исполнено. У графини был один сын и четыре дочери.

В молодости графиня была поразительно хороша собою; воспетая в стихах Державиным, она удивляла всех знавших ее столько же своей красотой, сколько «необыкновенными», по выражению Греча, «качествами своего ума и сердца». «Прелесть ее ума, – говорит баронесса Эдлинг, – не могла заставить забыть ее нравственное превосходство. Невозможно найти в свете столько совершенств, соединенных вместе». Разностороннее образование, полученное ею за границей в ущерб родному языку, заставило ее в России усердно им заниматься, и она перевела даже по-русски поэму Данте «Ад». В последние годы своей жизни, уже маленькою сгорбленною старушкою, она сохранила отличавшие ее силу характера, ясность и прямоту ума и в своих религиозных верованиях и верном понимании блага Отечества являлась всегда, как видно из сохранившейся ее переписки, идеалом чисто русской женщины».

Ко всему, что мы написали о Софии Владимировне, хочется добавить еще несколько строк.

Софья родилась в Москве. Однако до 15 лет прожила за границей, впитывая иностранный менталитет. Девушка была утонченна и мила. Хотя русский язык знала плохо, но старательно изучала родной язык. На одном из балов 17-летняя София была замечена бравым красавцем графом Павлом Строгановым. Они понравились друг другу и вскоре поженились.

С воцарением Павла I супруги переехали из Москвы в Петербург. Они поселились в Строгановском дворце на Невском проспекте, куда приходили самые сливки общества. Общение Павла Строганова с цесаревичем Александром Павловичем вскоре приблизило супругов к великокняжеской чете. София же стала одной из близких подруг будущей императрицы – Елизаветы Алексеевны.

Александр I, плененный красотой Софии, попытался ухаживать за подругой своей жены. Александр был галантным кавалером. Весьма мудрая графиня Строганова сумела с достоинством выйти из такой щепетильной ситуации, сохранив доброе к себе расположение императорской четы.

Когда погиб Александр Павлович, она долго не могла поверить, что видит перед собой тело любимого сына. После отпевания графиня не выходила из покоев три дня. Но в ней нуждались ее четыре дочери и муж. В 42 года она осталась вдовой. По наследству Софии Строгановой достались обширные владения, которыми она управляла сама.

София была уникальной женщиной своего времени. Она не только управляла своим состоянием, но и преумножила его. Также она проявляла заботу и о крепостных. Открыла свою школу, где обучались приказчики, бывшие крепостные или дети крепостных.

Чтобы покинуть родину, надо очень сильно любить возлюбленного и быть охваченной ненавистью к первому мужу. У маркизы д’Эга соединилось и то и другое. Она не только не раздумывала, ехать или не ехать в гигантскую и загадочную Россию, а уже мечтала о будущем. И уже собирала вещи – лучший портвейн, изобретение ее родины, разные безделушки, стихи, написанные ее матерью. Последним событием перед отъездом была история с «родственницей, убитой мужем в присутствии ребенка». И не потому ли маркиза-графиня решила взять в Россию очаровательную малышку? Она знала – Григорий любит ее, он добр и согласится. Конечно, Григорий, как мужчина, хотел бы наследника, но что же делать, маркиза, видимо, не была к этому способна, а ее возлюбленный охотно играл с Идалией.

На последнем судне из Южной Америки моряки привезли маркизе красно-белые цветы и двух «подопечных» – белого попугая по имени Лу-лу и маленького зверька с необыкновенной, какой-то волшебной серебряно-серой шерсткой. И все это богатство маркиза д’Эга (а у нее уже было новое имя – Юлия) было погружено в экипажи, так что образовался целый обоз.

Чтобы отвлечь любимого от напряжения, забот, поселившихся на его прекрасном лице, Юлия то распевала в пути испанские задорные песни, то читала стихи о Дон Кихоте, но вряд ли эти стихи писала ее мать-поэтесса. И даже вспоминала стихи модного тогда Байрона.

Юля обнимала Григория, горячо целовала и шептала:

– В порту Лиссабона стоят корабли, а мы с тобой как Дон Кихот.

О карьере, о жизни Строганов позаботился заранее, позаботился и о новом доме, куда поместил Юлию. Однако тут же помчался к Анне Трубецкой – ведь там наследник, сын!

Великий грех – Строганов двоеженец. В те времена не было разводов, поэтому муж и жена нередко жили в разных домах. Но Анна, верная родительскому долгу, еще более размеренно и самоотверженно занялась воспитанием детей.

В Петербурге, после двух-трех прохладных приемов, оказанных Юлии в Зимнем дворце, у нее возник свой план. По-испански горделивая, она поставила себе три цели: воспитать Иду, найти общий язык с сыном Григория и с его первой супругой из знатного рода Трубецких и стать своей в Зимнем дворце. У Строгановых в новом доме проводились журфиксы, музыкальные или литературные, и даже живописные салоны. Все это постепенно помогало Юлии обживаться в Петербурге в компании попугая Лу-лу и зверька по имени Пушок в ее доме.

В 1815 году семейство переехало в Москву – на этом настоял сын Григория Сергей. Да и Юлии Павловне давно мечталась Москва.

…Юлия Павловна – теперь ее величали уважительно, по отчеству – умела занимать гостей. Как-то раз с мужем и воспитанницей Идой они принимали сбежавшую из Парижа художницу Виже-Лебрен. Живая, милая Элизабет восторгалась приемами в столице, она уже побывала зимой в Москве и написала великолепную картину, открывшуюся ей с Воробьевых гор, с золотыми крестами и синими куполами на белом снегу.

Григорий улыбался, любуясь похожей на гимназистку художницей, вспоминал, как и она и Поль просили его позировать, как в тот день он покорил всех дам, ее подруг. Еще бы! – ведь муж Елизаветы был груб и клял аристократов и Марию-Антуанетту…

Виже-Лебрен перебила Строганова:

– Ах, дорогой, прелестный барон, все же вы не знаете главного. Мой муж, кажется жирондист, вот негодяй! – он помечал черной краской двери сочувствующих королеве, и он – подумайте, – на моей мастерской нарисовал черный знак! Слава Богу, я удрала из обезумевшего Парижа и оказалась в этой чудесной стране.

Юлия Павловна дала какой-то знак служанке, поправила сервизные бокалы и чайные чашки и выжидательно взглянула на дверь. Горничная должна принести клетку с экзотическим зверьком. Это оценит художница. Элизабет не смогла сдержаться и тут же сказала: мол, не пора ли выпустить, пусть побегает по гостиной. Юлия с опаской промолвила:

– Как бы Пушок не заскочил в библиотеку или под диван, он такой проказник.

– Пусть, пусть он побегает, – подала звонкий голос Идалия.

Пушка выпустили из клетки – весь такой взлохмаченный, с блестящими глазами-бусинками, оглянулся, словно давая возможность покрасоваться перед окружающими. Элизабет сумела посадить его на колени, погладить его по шелковой серебристой шерстке.

– Да это же просто райский зверек!

Но тут-то как раз любитель свободы и треволнений сделал несколько прыжков и исчез неведомо где.

– Не волнуйтесь, он попрыгает, побегает и вернется, – заметила «миротворица» Юлия. Однако чуть не в ту же минуту Идалия выкрикнула:

– Я видела, видела, куда он упрыгал! Под балкон.

Теперь надо дождаться, когда он выйдет. Ида протянула руку под диван и схватила его за ногу. Зверек, видимо, был возмущен, взвизгнул, а когда девушка (ей уже минуло 16 лет) извлекла его за маленькую, пушистую, но сильную лапку, он так царапнул Идалию, что она вскрикнула:

– Противный! Злюка! Я же хотела как лучше!

Юлия Павловна тяжело вздохнула:

– Зря ты так, Идочка. Он не забывает обид. Лучше не трогай его.

Открыв дверцу клетки, хозяйка подкатила ее к дивану, и Пушок вскочил в нее, там прыгнул в колесо и начал в нем бегать, а колесо закрутилось и зазвенело.

Строганов казался чем-то недовольным. Чем? Думается, что тем, как вела себя Идалия: не очень-то хорошо ее воспитали, а ей же скоро быть на первом балу. Следует ввести ее в дом Гончаровых, там прекрасная Натали, и пусть Идалия позаимствует у нее умение вести себя в обществе.

Имя Пушкина становилось известным в высшем свете.

Григорий Александрович и сам любил поэзию, и его Юлия. «Непременно подарю ей “Руслана и Людмилу”, как только сказка сия попадет в мои руки», – быть может, подумал Строганов.

Насколько отец Григорий Александрович был подвижен и находчив, настолько же в детско-отроческие годы сын Сережа удивительно легко усваивал правила жизни. Он порой над собой подсмеивался:

– Я так старался, так внимал советам от матушки, от мачехи Юлии Павловны, от отца и особенно он генералов, бывавших в отчем доме. Я стал, в конце концов, совершенно правильным человеком. К тому же женился на милой старательной Натальюшке.

Что еще более убеждало в его «правильности», он, вероятно, завидовал отцу, восхищался тем, как он ведет себя в обществе, но сам не смел, не проявлял таких талантов.

Но оба рано нашли общий язык, и заключался он в осознании того, за что Строгановы снискали похвалы от всех царей. И – оба не могли сидеть без дела!

Сергей не только коллекционировал предметы истории, но и пополнял коллекцию Академии наук. Ему принадлежит открытие скифского золота. Он организовал большую экспедицию, которая нашла золото. Он передал всю коллекцию потом академии. Бесплатная школа рисования – это его первое значительное достижение. Русская иконопись, строгановский стиль – все это появилось благодаря ему. И наконец – скифское золото. А в конце жизни – школа ваяния и зодчества.

Но всякий раз, как назревала война, в числе первых он устремлялся воевать, защищать Отечество. В душе он был генерал. Завещал похоронить себя в мундире со всеми орденами.

У него даже был девиз: «Отечеству принесу пользу, себе оставляю имя».

Зато какое удовольствие было у них сидеть перед камином и беседовать долгими зимними вечерами. Беседы с отцом под звуки и потоки дождя.

Отец любил философствовать, говорить о красоте во всяческих проявлениях. Достоевский еще не прославил знаменитую фразу, но Григорий уже жил таким.

Он иногда подолгу рассматривал портреты, стараясь запечатлеть те черты, увидеть характер. Весьма гордился тем, что среди разнообразия икон выделял иконы строгановского стиля. В облике Христа проявлялся более не аскетизм и мука, а его дух, смиренность и кротость…

В семье жила байка о том, как Пётр, зайдя в нижегородский храм, узрел лицо – вылитые черты старого Строганова. Царь повернулся к нему и погрозил пальцем – это ж твой портрет. Эти фамильные черты унаследовал и Григорий Строганов.

Всю свою недюжинную энергию, ум, смекалку Григорий Строганов отдавал в те роковые дни своему племяннику Александру, так трагически погибшему на подступах к Парижу. Мы даже не упомянули о том, что его собственный сын Сергей тоже сражался близ Парижа. Но судьба оказалась к нему столь благосклонна, что он даже не был ранен. Она, судьба, заготовила ему не простой, а богатейший творческий подарок.

Сергей был отмечен и орденами за Отечественную войну 1812 года.

Однако душа его стремилась в иные сферы, и отец давал ему пример, но прослужил в армии до 1818 года. Он целиком погрузился в русскую историю, в архивы, в древности.

Отец его радовался познаниям сына (тот в 12 лет уже знал столько, что мог тягаться с преподавателем университета. Помогла и дружба отца с Михаилом Загоскиным, будущим автором «Юрия Милославского» и «Рославлева, или Русских в 1812 году».

Где история, там рядом и археология, и языки, и народное творчество, в том числе иконопись. Вместе с отцом Сергей совершал путешествия не только по историческим местам. В Нижнем Новгороде увидел икону строгановской школы и услыхал байку петровских времен.

Отец и сын узнали Палех, а потом и Холуй. Тут невозможно было не восхититься тем, как распорядилась природа сим местом. Посередине текла река, как бы дорога, а по другую сторону берега стояли ладные с наличниками дома. Сказывали, что при царе Петре тут была знаменитая ярмарка.

Как не обогатить строгановскую коллекцию и прекрасными лаково-живописными экспонатами!

Оба они, отец и сын, были известными меценатами. Григорию природа и порода подарили энергию, казалось, исходящую от самой жизни, притягивающую женщин, совершенно разных. Сын же чем дальше, тем больше привязывался к училищу, в котором бы получили образование художники, резчики, скульпторы и живописцы, лепщики и оформители зданий. Важно, чтобы было монументальное искусство.

Когда декабристы задумывали свое восстание, в тот год Григорий Строганов рассчитывал очередность предметов, мастерских и т. д.

Всероссийское художественное училище, т. е. мастерские. Вот когда образовалось это название – ВХУТЕМАС. Затем обрело название Училище живописи, ваяния и зодчества. А позднее от него отпочковались и Суриковский институт, и Архитектурный, и Полиграфический.

Строгановы задумали это огромное дело – и основали его.

«Я мыслю, значит, я существую» – таков первый принцип философии.

Царствование Николая I подходило к концу. Конечно, он был самым властным, сильным и даже (как говорила наша семейная молва) обладал гипнотическим талантом. Однако его «российское тридцатилетие» (1825–1855 гг.) подходило к концу. Миром, большинством стран завладели микробы недовольства.

Только что закончилась Кавказская война, сдался Шамиль, вернулась крепость Карс – и это раздражало Османскую империю. Великобритания всегда имела свои интересы на Востоке. Австро-Венгерская монархия на отставала, ей мерещились земли вдоль Дуная и даже в Крыму. Балтика, Швеция со времен Петра I держала камни за пазухой и мечтала отомстить потомкам Петра. И тут впервые атмосфера вокруг Николая I так накалилась, что он утратил уверенность, стал болеть и даже поддался депрессии, ипохондрии.

Как говорил Макиавелли, государь может править при условии, что у него прочный фундамент, окружение, помощники и общая обстановка. А в России до сих пор ненавистное большинством крепостное право, с одной стороны, с другой – появились разночинцы, Базаровы, ниспровергатели. Было от чего Николаю потерять веру в свое предназначение. А утраченная вера и есть толчок к боевым действиям.

Первой целью стал Севастополь. Кто не помнит имена Нахимова и Корнилова, кто не читал «Севастопольские рассказы»?

Император требовал нового пополнения в армию. (Мне как автору удалось открыть почти неизвестную страницу о поездке генерала Ланского в Вятку для пополнения. С ним поехала его жена Наталья Николаевна Пушкина. И она добилась того, чтобы Щедрина перевели из Вятки в Тверь. Притом что за эту поездку она сильно простудилась и заболела.)

Только ополченцы вятские не успели доехать до Крыма, как скончался император, трон перешел к Александру II. Если Александр I получил эпитет Благословенный, то Александр II – Освободитель. Александр II первое, что сделал, покончил с войной. А вторым его деянием стала отмена крепостного права в 1861 году.

Что касается «именитых людей» Строгановых, отца и сына, безусловно являвшихся опорой государя, то каждому своя судьба и воля.

Сергей Григорьевич не мыслил о том, чтобы быть в стороне от битвы в Севастополе, он любил военную службу, уже участвовал в сражениях 1828–1829 годов – в войне с турками. На его груди немало орденов. А когда придут последние дни – прикажет хоронить себя в военном мундире. Он любил девизы, громкие… Однако это ничуть не умаляло его заслуг перед делом всей жизни – создание художественного училища Строгановых. Помните, как в дни декабрьского восстания отец и сын Строгановы сидели в одном кабинете и составляли план училища, мастерских для среднего человека, конечно, молодого?

К сожалению, отец Сергея Григорий Строганов ушел в 88 лет, вскоре после окончания Крымской войны. Пока видели глаза, Григорий успел еще много, он увлекался дагеротипией, познакомился с мастером «светотени» Левицким, вероятно, сродником великого художника. Мало того, нанял для него мастерскую на углу Невского, чтобы там могла жить и его семья. Это будущая фотография.

Но скоро он даже не мог отличать цвета в поразительных дагеротипах Левицкого.

Страшным ударом не только для любящей его жены Юлии Павловны, но и для Григория стала весть о дуэли, на которой ранили Пушкина. Их воспитанница Идалия оказалась замешана в этой истории. Это стало еще одним ударом и для маркизы, и для барона.

Он стал терять зрение. Не замечал ни ярких глаз, ни чудных волос Юлии.

Чтобы окружающие не заметили его слепоты, он все чаще уезжал за границу. Взяв с собой только очередного денщика Василия (звал всех своих денщиков Василиями), закажет гостиницу – и прощай, милая, но безалаберная, искрометная Россия!

Однако известия от сына приходили регулярно. Строгановское училище развивалось.

Идалия все еще дышала мстительным чувством к Пушкину. Юлия Павловна поссорилась со своей воспитанницей, и она скончалась, кажется, от огорчения.

Григорий заплатил все пушкинские долги, помог вдове и тоже не хотел видеть Идалию.

Он и впредь не мог ее даже видеть. Если его сын просил похоронить себя в военном мундире, то отец… если бы видел, просил бы взять с собой в иные миры портреты Юлии с прической с красно-белыми цветами. Однажды ей привезли семена таких цветов из Бразилии, и она посадила их не только в Португалии, но и в России.

Порядок в высшей власти – залог спокойствия и мира. Бунты и мятежи опасны, но не так, как глупость или внезапная кончина царя. Правление Екатерины (а оно длилось почти полвека) прекратилось внезапной кончины, а далее – череда бед и сомнений:

1801 – царствование Павла I,

1812 – нашествие Наполеона,

1821 – болезнь и загадочное исчезновение либо отъезд Александра I,

1824 – наводнение в Петербурге,

1825 (14 декабря) – восстание декабристов.

Смешалось все: смерть Благословенного царя, его супруги, присяга очередному правителю Константину, который предпочел любовь царскому трону. Но ему уже присягнули. Прошел слух, что теперь будет присяга – следующему наследнику Николаю I. Что за время, что за неразбериха? «Николай не учился опасному сему призванию, он не готов!» Народ безмолвствует, однако есть войска, солдаты, тайные общества. Власть будет раздавлена, растоптана – или Николай в минуты и часы должен решиться. Он растерялся. Но у Николая властный, громкий, решительный голос, и он, владея таким голосом, своей мужественной и стройной фигурой возвышает тот голос на всю Сенатскую площадь.

Дождь, снег, немыслимая погода. Кони и лошади скользят, передвигаясь, часть хлюпает носом, кто-то разворачивается и посылает коня к своему дому. А главное, где Трубецкой, который должен возглавить и даже приказать? Убит Милорадович.

Всего несколько часов назад в квартире Анны, сестры предполагаемого руководителя мятежа, князя Трубецкого, по кабинету расхаживали его то ли сторонники, то ли противники.

Анна плачет, выходит в гостиную, где ее уже ждут отец и сын Строгановы, Григорий и Сергей.

«Пора, пора, я должен, я обещал! Я представлял Северное общество в полной мере… Мы – и сторонники Пестеля…» – подобные мысли кроются в голове измученного сомнениями Трубецкого. Сестра его Анна умоляет не являться на площади.

Уж близится развязка, уж вот со стороны Невы слышны пушки и все сильнее.

Стрельба, суматоха на улицах… Что же думается Строгановым, отцу и сыну?

Григорий дипломат, вся жизнь подчинена поиску мирного решения государственных вопросов. Сын Сергей – исследователь, меценат, академик, он воевал с Наполеоном, со шведом, он возмущен тем, что на площади собираются солдаты, офицеры…

Прошли долгие часы… уже должен был покрывать всех собравшихся голос Николая. Трубецкой, что же ты? «Я не иду. Я не могу и не хочу проливать кровь!» – Он вытирает мокрое лицо, утешает сестру и в отчаянии упирается лбом в дубовый стол, покрытый бархатной скатертью…

Жизнь – это волны морские, речные, океанские. Волны ритмично бьют о берег, но уже вода заливает берег. Утром она спадет – таков закон природы. А сейчас бушует буря, могучей силой ветра рвутся паруса, и кренится судно…

Девятый вал – это что-то похожее на тот невиданный 1825 год.

Но тут заканчивается опасное 30-летие России (хотя спустя сто лет она всколыхнется вновь, в начале XX века).

В салоне Юлии Павловны было не то чтобы людно, но в центре сидела художница Виже-Лебрен. Она побывала на Воробьевых горах, увидела бескрайнюю столицу, заснеженную и сверкающую. Белые избушки, похожие на скандинавских гномов, и над этим царствовали купола церквей – голубые, серебряные, золотые! Художница была в восторге, но словно бормотала что-то: мол, никакому художнику никогда не удается изобразить это на холсте.

– В Москве мне дали человека, который носит мои краски и мой мольберт. Имя моего раба – Пётр, и он тоже восхищался красотой заснеженной Москвы, – говорила все такая же моложавая, оживленная, как и тогда в Париже, художница.

Она написала тогда портреты обоих братьев.

– В окружении милых дам, ее подруг, – вспомнил Григорий – И мне, надо сказать, удалось в немалой степени их удивить…

Теперь, в Москве, барон Григорий Строганов, получивший не только титул графа, но и немалое количество орденов, был человеком весьма занятым. Жил в Петербурге, ибо обязан быть при дворе, но то и дело появлялся в Москве, у сына, да и свой дом имел на Маросейке. Звало их общее дело, большой план, начертанный еще в 1825 году, прямо под конский топот и солдатские построения мятежников 14 декабря 1825 года. Война с неприятелем – к ней всегда был готов Сергей Строганов. Отец же его разбирался в дипломатических хитросплетениях, знал языки, умел пользоваться словом.

Благодарение силам небесным: любовь, настигшая его в Мадриде, не заставила его терять разум. Впрочем, в ненастные дни и ночи мелькал образ, напоминавший Кармен, фламенко и что-то демоническое. Он злился на себя: «Как смеешь, ты не дон Жуан, не Байрон, а она молода и прелестна».

Однажды заговорил на эту вроде бы запретную тему с сыном.

– Сережа, признаться откровенно: да, у тебя прекрасная жена, покорная, она как бы твое отражение. Но неужели никогда не возникало желания потерять равновесие, покой из-за какой-нибудь красавицы?

– Мой дорогой папа, – отвечал, вероятно, «правильный» сын, – помнишь, мы с тобой как-то читали двух философов. Один говорил, что мир существует, пока работает мысль. Не будет мысли – исчезает все. Второй философ утверждал: только чувства, только сердце – источник движения миров. Я ближе к первым, а ты, мой милый Жорж, – он рассмеялся, – ко вторым. И еще: где-то вычитал спасительное слово – сублимация. И за него ухватился: слышал, громкое биение сердца может укротить увлечение, любовь к избранному делу. Так что дело мое – коллекционирование, создание школы искусств, не для избранных, но для рядовых людей. И меня это захватывает. Только армия, новая война могут помешать моей жизненной цели. А ты знаешь, так хватает на все…

Виже-Лебрен, очарованная зимней картиной Воробьевых гор, все еще оставалась в Москве. В один из апрельских дней она предложила Юлии Павловне Строгановой прогуляться по Тверскому бульвару. Элизабет испытывала симпатию к этой полноватой женщине – зато красотка Идалия вызывала противоположные чувства. У Элизабет тоже была дочь в том же возрасте, что и Ида, но отношения с ней не очень-то хорошо складывались. Об этом она и решила побеседовать с Юлией Строгановой. Однако начинать беседу напрямую не принято в свете. Художница огляделась вокруг. Деревья только еще просыпались, готовясь к благодатному времени, ни одного зеленого листочка. И все же в этом есть своя прелесть. Как утолщались стволы, окруженные сонмищем тонких ветвей. Все прекрасно и призрачно, и в этом ощущается юность, молодость. Похоже, что у Юлии Строгановой, как и у Элизабет, не очень-то складываются отношения с дочерью.

Элизабет одна, без мужа, который предал ее там, в Париже. Хам, жалкий торговец, предатель, он черной краской пометил ее мастерскую. У Юли же супруг не просто граф (а может быть, барон), но видный человек, красив и строен, синие глаза среди темных ресниц, а теперь еще и обзавелся изящными усами. Жаль, не желает заказать художнице новый портрет.

Юлия Павловна, как мудрая светская дама, показала гостье на респектабельное здание поодаль.

– Это наша московская знаменитость, – сказала она. – Наверх ведет знаменитая лестница с деревянными позолоченными балясинами. После того как Грибоедов написал свою знаменитую комедию, дом стали называть домом Фамусова. А еще в нем жил Корсаков, фаворит Екатерины II. А теперь, дорогая художница, прелестная Элизабет, в нем Строгановы желают поместить рисовальную школу.

– О! Это ваш муж? – спросила Элизабет.

– И он тоже. Но главное – его сын Сергей Григорьевич. Мальчики, способные к рисованию, учиться будут бесплатно.

– За всех заплатят ваш муж и сын! – восхитилась Виже-Лебрен.

– А вон там, на той стороне Тверского, видите здание розового цвета? Это Английский клуб. Там играют самые бесстрашные или самые богатые москвичи.

– И ваш муж тоже?

– О нет. Отец и сын дали себе слово на деньги не играть, но тратить их на благие дела. Они коллекционеры и меценаты.

– А что же ваша дочка Ида не берет с них пример? Она показалась мне развязной, невоспитанной. Вы, Юлия, имеете с дочерью добрые отношения? Я признаюсь вам, что у меня с дочкой совсем разладилось… Она не желает заниматься живописью, ее влечет в какие-то неизвестные места. Ее кавалер мне так же неприятен.

Виже-Лебрен, внезапно задохнувшаяся от подступивших рыданий, перевела дыхание, вытерла слезы.

– Она совершенно не ценит мои портреты. Она словно поставила себе целью жизни отринуть мои занятия, мои связи и найти счастье среди других, неведомых людей.

Юлия Павловна выслушала Элизабет, но не знала, как ее утешить, заговорила об Идалии. Поделилась с приятельницей историей о том, как Идалия, послушавшись Геккерна и зная, как его «сын» Дантес влюблен в Натали Пушкину, устроила то безобразное дело – пригласила Наталью Николаевну к себе и на тот же час позвала Дантеса, а сама удалилась из дома.

Правдива ли история, неизвестно. Но Идалия отчего-то ненавидела поэта Пушкина и, кажется, была дико влюблена в Дантеса.

Идалия: «Я терпеть не могу этого Пушкина, он грубиян, как плачет из-за него Натали! Ненавижу и буду мстить!»

Юлия: «Ах, как ты не права, Идалия! Его чувства сильные, и выдержать их поэту не всегда удается. У моей матушки тоже были такие вспышки. Мы ее прощали, и с тех пор я поняла: человек без грехов и страстей не может писать талантливые и гениальные стихи, Идалия, и умей прощать».

Жизнь научила Юлию Павловну многому, да, бывают печальные и грустные часы и дни. Видала она в жизни не только пакости и сплетни, но если правда то, что сотворила Идалия такое с поэтом, этого нельзя простить… Не с тех ли месяцев она стала все чаще хворать, все более кашлять и терзаться?

– Ах, милая Элизабет, не разумеем ли мы, что мудрость приходит только к старости? А наши дети – чтобы отрицать все наши ценности? Есть такая пословица: «Если бы молодость знала, если бы старость могла». Не плачьте, не огорчайтесь, ведь вы – талант, и ваши портреты изумительны, а лица – словно золотистые.

Элизабет вся просияла, лицо ее, глаза, все вспыхнуло, но все же, чтобы скрыть смущение, завела разговор о первом, что пришло на ум:

– Теперь появилась дагеротипия, и люди платят большие деньги за возможность сняться! О, Юлия, как это ужасно! Ведь каждое лицо, любой портрет (а у меня их десятки, сотни) для меня – это красота, любовь, сияние золотого сердца.

Закончили светской беседой о погоде. Юлия Павловна заметила:

– Весна в нашей державе медленнее, не то что в Испании или Португалии. Но скоро-скоро зазеленеет землица, сперва в Малороссии, в золотом острове Крымском, а потом и тут.

– Медленная, – промолвила Виже-Лебрен, – зато кружевная.

– В мае, думаю, отец и сын Строгановы уедут на ют, там уже не первый год снаряжают они экспедиции. И какие! Для чего? А для археологических исследований древней скифской цивилизации. Из-за того, что находят большое количество удивительной красоты золотых изделий того времени, называют этот полуостров Золотым. Едет ли Григорий – не знаю, но сын его Сергей – непременно.

Великая княжна Мария родилась в 1819 году и своим появлением поначалу разочаровала отца – тот ждал еще одного сына. Но вскоре император Николай I горячо полюбил дочь – она оказалась его точной копией и внешне, и по характеру. Своевольная, упрямая и смышленая девочка доставляла много неприятных минут, но отец ей все прощал. Мария вообще была единственной, кто не только выдерживал знаменитый темперамент папеньки – она еще и сама могла заставить его отступить.

Желание жить по своему усмотрению, а не по политической необходимости привело к тому, что в подарок на совершеннолетие Мария получила от отца обещание оставить ее в России. Тем более что на горизонте появился и ухажер – князь Александр Барятинский. Молодой человек был богат, хорош собой, но имел ветреный нрав, и потому Николай I счел его неподходящим вариантом для дочери. Барятинского отправили на Кавказ, где вскоре женатым офицерам рекомендовали опасаться князя больше, чем горцев. А позже скандал с женой собственного адъютанта перечеркнет его блестящую карьеру.

В возрасте 18 лет Марии был представлен принц Максимилиан Лейхтенбергский. Молодой человек не мог похвастать блестящей родословной. Отец его Евгений Богарне, пасынок Наполеона, после падения Французской империи был вынужден поселиться на родине жены, дочери баварского короля. Тем не менее красивый офицер привлек внимание юной девушки, что было отмечено родственниками с обеих сторон. Вскоре Максимилиана пригласили в Россию, где обоюдная симпатия окрепла. В октябре 1838 года состоялась помолвка.

Новоиспеченный жених принял предложение Николая I о переходе на русскую службу, поскольку Мария была решительно настроена остаться в России. А вот европейские родственники на Максимилиана обиделись, поэтому на свадьбе, которая состоялась летом 1839 года, присутствовали только дипломаты и русский двор. Возможно, причиной обиды стал тот факт, что в брачном договоре указывалось, что будущие дети должны были воспитываться в православии.

Николай щедро осыпал своего зятя милостями. Принц получил высшую награду империи – орден Андрея Первозванного, чин генерал-майора, звание президента Императорской академии искусств. Деятельный Максимилиан оправдывал доверие активной управленческой, научной и благотворительной деятельностью.

К сожалению, брак, заключенный по любви, не оправдал надежд обеих сторон. Властная Мария полностью контролировала мужа, а тот стал находить отдушину в азартных играх. С 1847 года он заболел туберкулезом и в основном жил за границей.

Позже свет стал открыто сплетничать о слишком тесной связи Марии Николаевны с графом Григорием Строгановым – не с тем Григорием, о котором автор до сих пор рассказывала, но не упомянуть эту страницу истории рода Строгановых просто нельзя. Речь пойдет о внуке того Григория, дипломата и мецената.

В 1852 году Мария Николаевна Лейхтенбергская стала вдовой. А уже через год она обвенчалась со Строгановым в домовой церкви Мариинского дворца. Церемония проводилась в строгой секретности, о ней знали старший брат невесты цесаревич Александр с женой, военный министр Долгоруков и придворная дама Т. Б. Потемкина. От императора, недовольного поведением дочери в последние годы, свадьбу скрыли, справедливо опасаясь, что разгневанный Николай может отправить дочь в монастырь, а неугодного зятя на Кавказ. По словам Анны Тютчевой, брак этот подвергал Марию Николаевну «настоящей опасности, если бы стал известен ее отцу».

Интересно, что и после смерти императора брак хоть и признали специальным указом, но широкой публике не афишировали. Строганов не имел права появляться рядом с женой на официальных церемониях и в публичных местах, его игнорировала новоиспеченная родня и не одобрял собственный отец.

Вскоре супруги покинули Россию, отправившись в Италию. У них родились двое детей: сын Григорий и дочь Елена, но никаких привилегий как члены императорского дома Романовых они не получили.

Редкостное петербургское утро: чистое небо из светлой лазури и тишина. Мрачноватый Исаакиевский собор, почти законченный, но тут и там что-то покачивается и повизгивает. Редкие прохожие, над ними белые округлые облачка, окрашенные восходящими лучами солнца. И золотым, и серебряным, и хочется сказать: «Злато-серебро, посвети, не уходи хотя бы несколько минут».

Из-за угла выступил человек, словно существо из волшебной сказки или неведомого материка. Он в темно-синем плаще, закрывающем его с головы до пят. Такие плащи-накидки носили лет сто назад в операх Моцарта. Кажется, их называют «плащ альмавива». На голове – круглая шляпа, опущенные поля, лицо скрыто. «Испанский плащ» обогнул Исаакиевский собор, остановился и устремил взгляд на белый изящный дворец. Его называют уже Мариинским. Прекрасное театральное сооружение тоже называют Мариинский театр.

Петербургские жители знают женскую гимназию с тем же определением. А мне, автору, известен и еще филиал женской гимназии в сотне-другой от Петербурга, в Малой Вишере. Туда во время революции судьба забросила мою матушку после мытарств и смертей отца ее и матери, об этом можно прочитать в книге «Татьяна, царевич и фрейлина».

Однако – последуем за темным плащом без рукавов и шляпой, закрывавшей лицо. Он приблизился к Мариинскому дворцу, один и так, чтобы не быть замеченным. Медленно, чуткие шаги, ровная поступь мягких сапог. Еще и еще. Круглая шляпа закрывает лицо, но время от времени он взглядывает на окна. Секунда, минута – и назад, привычный шаг. Его не заметили – и хорошо. Некая фигура, лицо не узрели. Говорил, что поднимается по утрам очень рано и глядит, глядит на восходящее солнце. Что же, он может скомпрометировать. И странная фигура в плаще и шляпе удалилась.

…Когда и где между красивым и обаятельным Григорием Строгановым и дочерью царя Марией проскочила молния любви – неведомо. Мне кажется, правдивы сказки об амуре-купидоне с картины некоего художника в Павловском дворце. Амур точно прицелился, и его стрела коснулась двух сердец.

Григорий знал о помолвке, потом и о свадьбе Марии Николаевны и герцога Лейхтенбергского. Узнал, увидел супругов и во дворце, и на светских раутах. Мария казалась точной копией отца, а герцог – прекрасно воспитанным супругом. Он имел большую склонность к Уралу, даже был инженером и часто время свое проводил в изматывающих российских дорогах и изучении полезных ископаемых.

Мария же всерьез занималась живописью, а со временем стала президентом Академии художеств. Она никому не подчинялась, кроме отца, и оставалась независимой женщиной. Но та стрела купидона так глубоко вошла в ее сердце, что в конце концов, через годы и годы, тайная страсть обозначилась.

И снова всплыли безглагольные стихи Фета. На этот раз в Царском Селе, в пору цветения сирени.

В памяти пронеслись строки Фета: «Шепот, робкое дыханье…» Не нужны влюбленным ни глаголы, ни эпитеты. Молчание, только молчание. Да еще ветка сирени. Мария оторвала упругую пахучую ветку и покачала ее в руке. Григорий то коснется губами ее пальцев, то, покоряясь запаху (он всегда был неравнодушен к ароматам), безжалостно откусывал один за другим пятилепестковые цветки.

А руки ведут свой собственный, особый разговор. То она, то он прикасались к лицу, плечу, шее друг друга. Тени от деревьев царскосельского парка закрывали от любопытных глаз. Сирень окружена, но вот открылась идущая вдоль широкая липовая аллея. Публика насыщалась ароматом, готовилась ко сну. Но что такое впереди? Мария остановилась, вцепившись в локоть Григория, и он услышал ее испуганный шепот:

– Это они, ты видишь, царская карета!

Там были ее отец и мать.

– Скорее назад, в сирень! – выдохнула принцесса, и они покинули аллею, бросились туда, где росли высокие и пышные кусты.

Со стороны это могло быть смешно, но беглянка, крепко держась за Григория, опасаясь, что их увидит Николай, бросилась в траву на коленях, и только тут перестали бешено биться их сердца.

Только так, в смятении и страхе удавалось влюбленным видеться. Муж Марии, герцог Лейхтенбергский, как мы уже писали, часто бывал в разъездах, к тому же в последнее время болел, и доктора поставили печальный диагноз – чахотка.

В лучшие времена (допустим, в XX–XXI веках) можем себе позволить многое, но Григорий и Мария не позволяли себе ничего, кроме тайных объятий и искания пальцев.

Он терпеливо ждал, когда разрешится ситуация. И дождался: чахотка унесла в те года прекрасных молодых людей, но более девиц.

Как писал один очевидец, на другой же день после прощания с герцогом Лейхтенбергским наши влюбленные уже были в храме… Венцы венчали их головы – и состоялась скрытая помолвка и еще более скрытая свадьба…

Время неумолимо шло и шло, но любовь Григория и Марии оставалась тайной. Истинно православные, они не могли себе позволить перешагнуть через границы запрета венчания. Не стало герцога Лейхтенбергского, сдалась на милость болезни Юлия Павловна – но влюбленные знали: есть отец, император, если он узнает, то может расторгнуть их союз.

Но наступил 1853 год, разразилась война, и это в итоге оказалось смертельным для Николая – сильный, бесстрашный царь, никогда не раскисавший, вдруг оказался доступным для болезненных страхов, они так рьяно на него набросились, что он был готов чуть ли не покончить с собой…

Мария окружила отца всем богатством любви. Григорий страдал в отдалении.

Похороны, траур, слезы, растерянность царили вокруг Зимнего дворца в те самые месяцы, когда шла отчаянная битва за Севастополь. Лучшие люди, настоящие патриоты, сражались под командованием Корнилова и Нахимова. Сергей Строганов – в первых рядах.

Что касается старшего Строганова, то, кажется, был по-прежнему одержим Марией, крутился с боку на бок, почти не спал…

Но и войнам, и ожиданиям когда-то приходит конец – и вот по окончании траурных дней Григорий и измученная Мария чуть ли не сразу обвенчались и отправились за границу. Излюбленными городами стал Рим, где можно затеряться, и Лозанна, где было тихо и хорошо.

Летние, жаркие дни Мария и Григорий проводили в Швейцарии, у подножия Альп. А когда спадала жара, перебирались в Рим. Снимали апартаменты на одном этаже в полюбившемся отеле, отдыхали, любуясь деревьями, напоминавшими своей ярко-зеленой хвоей и плоскими кронами с темными стволами карточные столики на тонких, причудливо изогнутых ножках. Силуэты пиний, так часто встречающиеся на живописных полотнах эпохи Возрождения, четко вырисовывались на фоне темного янтарно-сиреневого неба, перенося своим видом в античные времена и напоминая о древней истории.

Граф просыпался рано. Он выходил на балкон и рассыпал хлебные крошки для птиц. Через неделю они привыкали, и с одной птицей, величиной с русского воробья, голубой грудкой и черно-белыми бочками, даже подружился. Она садилась к Григорию на плечо, клевала его орешки, то с любопытством, то с недовольством взглядывала наверх, подбиралась к его усам. В его годы многие ленятся брить щеки, отращивают бакенбарды, но Григорий все еще аккуратным манером ухаживал за пышными усами, а в руках держал легкую, изящную тросточку и перемещал ее красиво, без натуги: а как же иначе вести себя рядом с царской дочерью, которой муж должен соответствовать.

И ровно в полдень чудесная русская пара завтракала в траттории неподалеку и отправлялась на прогулку к священным римским местам. Иногда в экипаже, а чаще своим ходом. Их белые полотняные платья выделялись среди сплошных посадок, и графу казались висящие на деревьях апельсины маленькими солнцами. Спускались к римским развалинам, к термам Каракаллы, заросшим какой-то густой высокой травою. А у Марии в памяти всплывали времена Римской империи, имена Агриппины, Ливии, второй Агриппины – тогда правили Римом женщины, пока не дошла очередь самой отвратительной – Мессалины.

У графа, возможно, возникало сравнение римских императоров с императором Николаем, отцом супруги. Сколько бы ни препятствовал им Николай – Мария не позволяла себе коснуться отца ни одним худым словом, даже теперь, на третий год после его кончины. Григорий – тоже.

Ходили слухи, что Николай отравлен или специально его привели к смерти, но дочь говорила: «Он умер, потому что не мог перенести поражение в Крымской войне».

Изучение портретов рода Строгановых убеждает нас, что они были довольно красивыми. Мало того, иконописцы пробовали писать свои иконы не со строгих византийских парсун (икон) с изобилием черноты. Строгановские иконописцы взяли тон мягче, легче, многообразнее, а черты лица просто списывали с одного или другого представителя семейства Строгановых. Сохранились воспоминания о встрече Петра Первого с иконами строгановского письма. «Однако, не писал ли этот мазилка икону с тебя?» – лукаво заметил государь.

…Самым лучшим временем в римских каникулах, разумеется, были вечерние часы. Сверху пламенели в закате апельсины, напоминавшие солнце и дававшие графу уверенность, подталкивавшие к увлекательным рассказам и сказкам для Марии.

Однажды вечером она постучала в его номер и объявила:

– Buona sera, добрый вечер, мой повелитель! Я пришла, чтобы выслушать очередную сказку из вашей жизни. Чем кончилась встреча Петра Алексеевича с каким-то вашим предком?

– Это было в Нижнем Новгороде. Царь уже дал титул Демидовым и Строгановым, назвав их «именитые люди». Как звали нижегородского голову? Кажется, Акинфий. Он был недурен собою, как все Строгановы, воспитан и умел грамотно составлять слова. Царь сразу это оценил, похвалил. Однако потом вгляделся в лик Акинфия и тут же в икону апостола Павла, обнаружил немалое сходство. Еще раз приблизился к окну, и, как бы обнаружив подлог, обман, Пётр осердился, да не на шутку. «Какой же у тебя мазилка, однако, сей иконописец, вижу я, не святой образ пишет, а тебя самого, своего хозяина и господина?! Льстецами окружил себя? Ишь ты! Красавчик, глаз не отвести, не страдалец. Эээ, брат, не дело!» Он оглядывает гостя.

А на иконе строгановского письма не только лики святых, но и природа, что было нехарактерно для того времени. Строгановский стиль в иконописи – отдельная тема, мы его здесь не касаемся.

Мария осталась довольна сказкой-присказкой графа, вскочила и устроилась рядом на просторной софе. С тех пор и пошли вечерние посиделки и графские истории из знатного его рода. Нередко царская дочь являлась с сим сладостным обращением: «Я готова, мой повелитель!» – и Григорий Александрович, можно сказать, превращался в Шахерезаду.

С особым блеском, красивостью, выдумкой передавал любимой женщине другую сказку. Вроде все секрет, но не тайна.

…Над верандой графских апартаментов раздалось пение некоей птички, развеселое, надо сказать, пение. Услыхав его, Григорий вскочил и покрошил что-то на перила:

– Мария, Мария, я не сочиняю, но там, в густом уральском лесу, мой дедушка Григорий Александрович слышал точно такое же пение. Мало того, маленькая птичка взглянула на него и перелетела через несколько берез, присела, снова повернула голову в его сторону и опять зачирикала. Она как бы указывала путь, а он следовал за ней. Чирик-чик-чик, фить-фить-фить… Не быстро, не скоро, но провела эта сметливая пташка через немалого размера расстояние к избушке на курьих ножках, впрочем не вполне курьих. И тут он услыхал другую музыку, а она, словно бы прислушиваясь к тем звукам, скакала и опустилась на тропку, ведущую неведомо куда… Он шел, как будто ведомый внешнею силой. Это было похоже на звуки органа, однако… он все же догадался – это была фисгармония. Что ты думаешь? Он собрался с духом.

– Боже, да ты, должно быть, все это сочиняешь, дорогой! Такого не бывает, – негромко промолвила Мария.

– Это сказка, милая Мария, но и быль. И этого еще мало. Подходя к избушке, он увидал на дорожке перстенек! Большой серебряный перстень с зеленым то ли лазуритом, то ли малахитом в середине.

– И твой дед решил открыть дверцу в ту избушку? Я бы никогда не решилась. Григорий! Ты мой истинный повелитель! Говори же, что это было такое?

Не будем пересказывать беседу юноши со странным старцем. Напомним лишь, что через некоторое время другой проситель из тех мест пришел просить.

Кому-то из бедных выпало еще увидеть на реке рядом с избушкой мельницу, якобы построенную на деньги этого загадочного хозяина избушки. Мало того, обедневший помещик просил помощи, и она ему была оказана – появился у него новый дом взамен сгоревшего. Такие чудеса происходили в том лесу. Потом появились сведения, что это человек не простой, а член масонской ложи, которая называлась «Вольные каменщики».

Мария не любила затянутых историй и настояла:

– Довольно! Что за чудеса! Такого и в сказках не бывает.

Пришлось «повелителю» признаться: случай вывел его деда на одного из братьев Лопухиных, которые были членами масонской ложи и творили такие «чудеса» нарочно, чтобы распространить роль масонов и разнести молву о добрых делах его членов по различным окрестностям… Ведь известно, что каждый человек «сын своих дел», как писал когда-то давно Сервантес.

Рим, Италия – теплое, солнечное место, но и там, бывает, в мае выпадает снег, пинии напоминают столы, покрытые белой скатертью. Темно-зеленые апельсиновые деревья становятся белыми, но фрукты, похожие на маленькие солнца, кажутся еще более яркими – золото, да и только!

К вечеру, как обычно, постучалась Мария и промолвила низким голосом:

– Мой повелитель, я готова слушать дозволенные твои речи и любоваться зимним Римом!

Григорий, глядя на заснеженные окрестности, перенесся мысленно к Уралу, Усолью, где расположена была строгановская контора.

– Но мы же сегодня намеревались вновь поклониться великому Рафаэлю? И тебе не надоели мои сказки? – спросил Григорий.

Она взглянула на него с теплотой и укоризной.

– Я верю твоим пересказкам, они словно из твоей жизни. – Мария коснулась его плеча. Он быстро обхватил ее руки и осторожно, бережно, с нежностью стал целовать.

– Тихо, тихо, синьор, не отвлекайтесь от намеченного, – и присела на кресло.

– Хорошо, но сегодня будет необычная рассказка. Этот снег навевает мне воспоминания. Так вот. Однажды мой дед с батюшкой отправился к северу, по ровной, печальной тундре, где не видно ни одного деревца, даже тени от него. В свой просторный, утепленный чум пригласил их хозяин белых оленей. Гости сидели, тихо переговаривались, ждали, когда появится стадо оленей. Время шло, они пили какой-то довольно крепкий чай, то есть кипяток. Деду было лет пятнадцать. Небо над тундрой белесое, скучное, зато землю уже покрыл снег. Было тихо. И вдруг дед услышал, как все затрепетало, задвигалось, заиграло. Что бы ты думала, моя принцесса, милая Мэри? Что за стук, откуда? Он выглянул, приподняв шкуру чума, и что же? Чум окружили не пять, не десять, а сотни оленей! Они шли все вокруг чума, как будто водили хоровод. Одни олени, и только белые. Голову они держали гордо, откинув к спине чудо природы – покрытые серой шерстью рога. Все двигались, перемещались, олени почему-то не могли стоять спокойно, их рога словно ждали сражения, битвы… Мой дед был в центре какого-то огромного вихря, который словно завлекал его в свое движение. Было сложно стоять, смотреть на них, терялась способность видеть прямо, голова начинала кружиться. Тут хозяин этого чудесного стада, который видел такое не в первый раз, позвал моего деда и прикрыл шкурой вход в чум.

– Чем же дело кончилось? – спросила Мария.

– Через некоторое время гостям пришлось уйти, но мой дед все-таки полюбовался их силой, красотой и непонятной какой-то устремленностью. Это было чудо, какая-то настоящая, природная красота.

Солнце скрылось за римскими величавыми строениями, за пиниями и апельсиновой рощей.

– Красота, – повторил Строганов. – И тут и там красота.

– Однако, милый, в твоем рассказе нет ни любви, ни красавца-храбреца, ни какой-нибудь девицы-красавицы, – Мария рассмеялась, – ни какой-нибудь столичной интриги!

– Интриги? – удивился граф, накидывая на плечи сюртук. – Прохладно. Не стоит ли нам перенести петербургскую интригу на завтрашний вечер?

Марию давно занимали Идалия, Пушкин, история дуэли.

Григорий догадывался, чего хотела Мария. Что ж, следующим вечером он расскажет ей об интриге, что ее так занимала.

Жила-была девочка на берегу синего лазурного моря под теплым веселым солнцем. И все у нее было хорошо. Была она проказливая, но все ее любили настолько, что даже на проказы не обращали внимания. Девочку звали Ида, Идочка, и все ее любили.

У нее были яркие карие глазки и темные локоны, спускавшиеся до плеч. Она была такая хорошенькая, что всем хотелось присесть возле нее и сказать что-нибудь ласковое. А чаще всего: «Красавица ты наша! Какая же ты милая плясунья!» Девочка действительно очень любила танцевать, но не на морском песке, а на полянке.

Городок назывался Лиссабон. И в порту его всегда стояли один или два корабля. Белые паруса на ярко-голубом небе – это очень красиво. Однажды на один из таких кораблей поднялся ее отец и уехал. Куда уплыл корабль, неизвестно. Но мама сказала: «Это очень далеко, но мы с тобой дождемся папу». И они обнялись. Идочке было 4 года. Но вот прошел год, скоро уже и 6 лет, а корабль, на котором уплыл ее папа в матросском берете, все не возвращался.

И тут появился настоящий моряк. Его звали дон Хосе. Он тоже любовался девочкой, играл с ней, учил ее разным танцам с подскоками и хлопками, и они даже танцевали вдвоем. Все было бы хорошо, но мама все грустила и грустила. Конечно, она ждала мужа.

Однажды пришел корабль из далеких земель. Мама Идочки прибежала на пристань, чтобы встретить своего мужа, а дон Хосе остался с девочкой поиграть в прятки в сосновом бору недалеко от дома. Женщина смотрела на корабль, с которого сходили моряки. И среди этих моряков она снова не увидела своего любимого супруга. Расстроенная, она повернулась и ушла прочь. Но так случилось, что он был как раз на этом корабле. Долгие странствия и сражения так изменили его, что она его не узнала. Шрамы покрывали его лицо, да к тому же на голове у него была большая черная повязка. Он совсем не походил на того прекрасного юношу, которого она полюбила и за которого вышла замуж. Теперь он стал настоящим морским волком, за поясом у него был большой пистолет, а на боку длинная кривая сабля. Он-то как раз увидел свою жену. Увидел и пошел за ней. Когда она появилась в бору рядом с Хосе, он закричал: «Ты так и не дождалась меня, неверная» – и выстрелил ей прямо в сердце. Она упала. А дон Хосе схватил девочку и спрятал ее в кустах, чтобы отец не убил и ее. Злодей бросился назад к своему пиратскому кораблю, а девочка осталась с доном Хосе.

У Идочкиной матери была родная сестра – тетушка девочки. И она взяла к себе сиротку. Тетушка была хорошая, ласковая. Она сказала: «Мы уедем из этого городка. Пираты могут вернуться».

Прошло немного времени, и вот уже девочка оказалась в новой семье. Ее новая мама – тетушка Жюли, а ее отец – Теодор Жан. Жить они стали на южном берегу Франции. Возле беседки, увитой виноградником, во дворе был небольшой бассейн. Идочка однажды посмотрела туда и увидела свое отражение. Какое это чистое озеро, гладкое, как зеркало, совсем нет волн. А так как обычные встречные люди почему-то не хвалили ее, как раньше, то Идочка стала сама заглядывать в озерцо, любоваться собой и говорить: «Какая же я красивая!» Ее новый отец уезжал куда-то надолго, а тетушка занималась хозяйством. Виноградник, даже небольшой, требует постоянной заботы. Словом, у девочки началась новая жизнь, и все чаще она любовалась собой, заглядывая в озерцо.

Уже не один раз над их домиком пролетали большие серые гуси. И они, поняла Ида, тоже любуются ею. Однажды первый, самый большой гусь, сказал:

«Полетим, Идочка, с нами в Скандинавию. Там весело, там живут гномы. Там танцуют и поют. Там живет королева – прекрасная, белая как снег».

Белые гуси принесли веревку. Девочка ухватилась за нее, и они полетели на север. Первые, кого она увидела в новой земле, были гномы – в красных шапочках и синих штанишках. Они окружили девочку и начали приплясывать, быстро-быстро перебирая ножками. Ида вспомнила все свои танцы, не удержалась и стала танцевать с ними. Поселили девочку в горной пещере, и каждый вечер один из гномов рассказывал свою новую сказку. Сказки были одна другой лучше. Жить было здорово.

Однажды самый старый гном шепотом рассказал девочке: «Мы живем в горах, прячемся в пещерах. А за ними где-то живут большие, злые тролли. Раз в году они приносят откуда-то большое-большое зеркало и бросают его на землю с самой высокой горы. Оно разбивается на тысячи осколков. И если кто-то окажется на пути этих крохотных острых кусочков зеркала, если кусочек его попадет в глаза, худо сделается тому человеку, охватит его злоба, зависть и месть».

Тут Ида впервые предалась настоящей грусти. Ей захотелось увидеть тетушку, бассейн в доме тетушки Жюли и даже дядю Теодора. Хорошо бы снова прилетели гуси и унесли ее обратно к тетушке.

Долго ли, коротко ли, но гуси вернулись. И когда полетели в южные края, протянули девочке веревочку и забрали ее с собой. Она вновь оказалась в домике с озерцом.

Девочка подросла. Ей было уже 13 лет. Однажды Жюли и Теодор Жан объявили: «Милая Идочка, милая девочка. Мы откроем тебе тайну. Мы должны сказать тебе, что настоящее имя твоего отчима – Григорий. Он русский. Меня же зовут маркиза д’Эга. Я португалка. И мы скоро поедем в Россию, в Петербург».

Нет, она не слышала о такой стране – России, только однажды она слышала о городе Петербурге.

Семья переехала в Россию. Девочка оказалась в большом доме. Теперь ее звали Идалия Григорьевна. В доме жила племянница Григория по имени Натали. У нее не было темных прекрасных локонов, как у Иды, не было таких блестящих карих глаз. Ида почему-то невзлюбила ее, не хотела она видеть, что у той была своя красота. Голубые глаза, белокурые волосы, тонкая талия.

Когда Идалии исполнилось 16 лет, Григорий Строганов пригласил ее на петербургский бал. Первый бал в честь 16-летия. И здесь, на балу, кавалеры начали приглашать дам на первый танец. Но вот ужас! Всех пригласили, в том числе и кузину Натали, а Идалия так и осталась сидеть одна. Вот это был удар! Она отвернулась. Тут охватившее ее чувство зависти переросло в злость.

Что удивительно. Ее тетушка подвела к большому зеркалу двух девушек, Идочку и ее кузину, и воскликнула: «Боже мой, какие же вы красивые! И прически, и ваши бальные платья – все великолепно».

Лицо кузины озарилось счастьем. Но Ида, что случилось с ней? Лицо помрачнело, нахмурилось, и что-то мстительное блеснуло в глазах. Тетушка Жюли (в России она получила имя Юлия) даже приобняла ее, чтобы утешить.

Шло время. Теперь, когда кузины оказывались рядом, Иду охватывало раздражение и злость. И она старалась реже бывать в ее компании. Тут как раз поступило приглашение во французское посольство для тех девушек, которые знают французский и испанский языки.

В посольстве на приеме они увидели совсем юного, неотразимой красоты кавалера. Он был галантен, любезен. Прошел один круг танца с Идалией и второй с Натальей. Было еще два танца – менуэт и мазурка. И тот и другой он танцевал с Натали.

И вот, как женщина хитроумная и догадливая, она сама подошла к посланнику Геккерну и о чем-то заговорила с ним. Посол и его собеседница показали пальцем на угловую колонну и стоявшего за ней темно-курчавого невысокого молодого человека. Он не отводил глаз от Натальи. Идалия с подозрением посмотрела на него и отвернулась. Это был Пушкин. Вот он пригласил Натали, и они вступили в круг танцующих. С каким упоением Натали в своем пышном белом платье кружилась в темпе вальса!

Идалия нервно раскрыла свой веер, резко отвернулась и, не дослушав последних слов Геккерна, удалилась.

Посмотрим, что же было дальше. В одной светской гостиной этого вечера собралось несколько девушек. Пушкин каждой написал по несколько строчек-посвящений. Когда дошла очередь до Идалии, он вдруг спохватился, отложил альбом, не написав ей ни строчки, и куда-то удалился. Чувства злобы и ненависти Идалии после того вечера стали еще сильнее. А вместе с ними пришла мысль о мести. Пришла и уже не уходила.

Когда нашей красотке исполнилось восемнадцать, она стала женой военного с капиталом – богатство, блеск драгоценностей с детства ее влекли, так же как общение с высшими слоями общества.

Замужнюю даму стали называть Идалией Григорьевной, виконтессой, она бывала даже в Зимнем дворце. Однако не разделяла похвал кумиру светских дам, известному поэту по фамилии Пушкин.

Знакомство Идалии и Геккерна не прервалось, а продолжилось, и через несколько лет, когда Пушкин и Натали поженились, оказалось, что Геккерн и Идалия снова вернулись к любимой теме – как проучить Пушкина.

Тем временем во французском посольстве в Петербурге появился рядом с посланником Геккерном его то ли секретарь, то ли родственник по имени Дантес. Все герои этой сказки на месте? – значит, можно обратить свое мстительное желание в реальность…

Новые факты, подробности подталкивали. Во-первых, Дантес оказался неотразимым, и «виконтесса» тут же в него влюбилась. А он? Ничуть! Он, оказалось, был так одержим женой того самого Пушкина, что не скрывал безумной своей влюбленности в Наталью Николаевну, он не мог просто с ней танцевать в Аничковом дворце – он должен ее увидеть и открыться! Его околдовали чуть косящий взгляд Натали, ее тонкая талия и особенно кроткое, какое-то ангельское выражение лица. Он просто заболел, и казалось, что болезнь эта может пройти, только если он увидит предмет своей страсти наедине и откроется ей. Он с детских лет привык осуществлять свои намерения и до сих пор отказа не имел. А тут!..

И как же здесь пропустить известную всему Петербургу историю о том, как Идалия Полетика завлекла в свою квартиру красавца – сына французского посланника и на тот же час пригласила кузину Наталью. Геккерн счел, что встреча с «предметом вожделения» Дантеса, лишь их встреча с Натали не приведет к каким-либо последствиям, и поведал все Идочке. Она пригласила Натали к себе домой, туда же позвала и Дантеса, а сама устроила все так, чтобы под благовидным предлогом удалиться и оставить их наедине. Вот так осуществила свой гнусный замысел Полетика.

Говорили, что он бросился на колени и не отпускал ее рук до тех пор, пока на ее крики о помощи не прибежала служанка. И на этом закончилось? О, если бы! Нет, слух дошел до Пушкина. Натали прибежала в замешательстве к мужу. Бросилась на колени. Но человек африканских страстей, возмущенный великосветским обществом, долго не мог прийти в себя. А впереди было еще сватовство Дантеса к старшей сестре Натали – Екатерине. Немыслимо, чтобы этот человек вошел в его семью!

– Об этой позорной истории я слышала! – воскликнула Мария и села так близко к рассказчику, как только было возможно. И лицо ее обрело истинно гневное выражение: губы сжались, глаза сверкали, расширились, она была полна возмущения. – Эта дама – отвратительное создание!

Григорий воскликнул:

– О женщины, коварство ваше имя, – и улыбнулся Марии примирительно.

(Тут автор просит разрешения читателей перенестись в дни своей молодости и поведать: в 80-е годы на выставке я увидела гравюру с изображением Марии, дочери Николая I. Это была неотразимая красавица, в черных локонах, со сверкающими в гневе глазами.)

Тот вечер влюбленных на балконе показал Григорию яснее саму Марию, которая сама отличалась сильным характером. Мария, дочь своего отца, приникла к Григорию Строганову во всей вдруг охватившей ее нежности и долго не покидала его апартаменты.

В один из дней они вернулись с прогулки, Мария была расстроена чем-то. Григорий спросил ее, что случилось.

– Ты сегодня опять смотрел на Апраксину.

– Как? Какую Апраксину? Я даже не понял, что мы ее встретили.

– Неужели ты думал, что я не замечу? И это уже не в первый раз. Когда мы встретили ее в галерее Уффици и ты так пристально глядел на нее, так долго… – Она была так возмущена, что просто не могла продолжать говорить. Смотрела на него снизу, наклонив голову, и была необычайно похожа на своего отца.

– Да как я мог! Уверяю тебя, ты ошибаешься, мой друг. Я не могу отличить Апраксину от Бутурлиной. К тому же Апраксина, эта огромная толстуха, похожа на клумбу в том платье с огромными цветами.

Григорий по-прежнему оставался привлекательным мужчиной, который в прошлом пережил не один бурный роман, и с этим следовало считаться.

В тот вечер она не ушла в свои апартаменты. Мы не знаем наверное, известно только, что через несколько месяцев появился новый человечек, которого Мария назвала Григорием.

Через несколько дней она сама заговорила об этой «мерзавке»:

– Что она еще придумала, или на том кончилась ее месть?

– В жизни или в сказке? – прищурился, поглаживая усы, Григорий.

– Как хочешь. – Она положила голову ему на плечо. – Как захочешь.

…Добрые дела творятся легко, хотя и с усилиями, а злые не только старят, окружают злопыхателя болезнями, но и сокращают жизнь.

– Осенние ночи в Петербурге – начал Григорий Строганов, – черны, как в животе у черта. – И раз глубокой полночью на одном из островов прекрасной столицы неразличимо пролетела то ли летучая мышь, то ли сова. Еще одна, еще… Все скопились под фонарем. Сильные совиные крылья замахали, загремело что-то – на перилах ограды, один за другим, легли желтые листы. Тут же совиные, а может быть, мышиные крылья, в крыльях их оказались гусиные перья, закашлялись, захрипели мужскими голосами, но их сразу перекрыл женский злобный хрип. Можно было различить скрип перьев и капризный, в то же время властный женский голос: «Каждый из вас, если вы еще не забыли мои повеления, пишет, называя моего врага Рогоносцем. Отдайте листки, а я знаю куда их отнести».

– Негодяйка! Мерзавка! И ты, мой супруг перед Богом и Отечеством, – ее родственник? Это возмутительно, ваше сиятельство! – Мария даже вскочила и так взмахнула рукой, словно хотела дать любимому пощечину. Однако он успел схватить ее руку и стал покрывать поцелуями.

– Но мой дед заплатил карточные долги поэта, а твой отец, Николай Павлович, имел с Пушкиной долгую беседу и тоже оплатил долги ее мужа…

– Как? – Мария снова вышла из себя. – Как? А зачем он делал карточные долги, к чему не знал, что когда-то придется отдавать, да нечем? Мой батюшка не позволял себе такого.

Григорий ответил осипшим голосом:

– Но твой батюшка не писал таких стихов, как Пушкин. Успокойся, милая!

Архивы полны загадок и тайн. Занимаешься одним Григорием, встречаешь другого. Григорий – соляных дел мастер – наш герой, он уже стар. Но все эти истории-сказки он поведал своему сыну, а тот своему, которого звали так же, как и нашего героя, – Григорий Александрович.

Читатель, конечно, понял, что сказку эту сочинил сам Григорий Строганов-младший в тот вечер, когда Мария сидела на балконе, а он увлекал ее, как Шахерезада. Это было в Италии. Вокруг стояли стройные пинии, пышные фруктовые деревья, и среди них яркие, сверкающие как маленькие солнца, виднелись апельсины. Мария внимала баритональному тенору, быть может, любовалась его пышными, как у отца, усами, волнистой шевелюрой и размышляла что здесь правда, а что вымысел.

Не напомнит ли нашему читателю Идалия Полетика образ леди Винтер из романа Александра Дюма «Три мушкетера»? Они вполне могли бы конкурировать. У Дюма все сосредоточено на подвесках, а русскому автору всегда хочется покопаться в причинах, то есть в детстве, в воспитании героини. Вот почему родилась такая сказка, которую баловали все и которая стала своенравной и самоуверенной до крайности.

Сын Григория Александровича, того Григория, который является главным героем нашего повествования, – родился в 1794 году в Петербурге. Удивительный мальчик Серёжа – с самых ранних лет проявились его интересы и стремления. К семи годам у него уже была довольно большая коллекция оловянных солдатиков. Каждый солдатик в своей форме, были и драгуны, и кирасиры, и гренадеры, Серёжа хорошо отличал одних от других. Мальчик выстраивал их то в наступательные, то в оборонительные позиции. К десяти годам он уже прочитал книги и о Ганибалле, и о Македонском, и о Суворове. И решил закалять себя физически. Ему ничего не стоило выбежать в ночной заснеженный двор в ночной рубашке. Каждый раз слуга выскакивал следом за ним, пытаясь хотя бы набросить шаль ему на плечи. Но мальчик отталкивал слугу и пробегал по двору полный круг. Узнав, что Ганнибал спал всего пять-шесть часов в сутки, велел будить себя не позже семи. Бабушка вздыхала и каждый раз умоляла: «Серёженька, мальчик мой, что же ты делаешь?»

Почти каждый год, когда наступало лето, семейство Строгановых отправлялось на Урал, в свои родовые имения. Там была суровая широкая река Кама, еще более опасная – быстрая река Чусовая. А леса, леса! Если не знаешь этих мест или нет компаса, то легко можешь заблудиться. Он ходил на охоту, на рыбалку, научился грести веслами и управлять большой тяжелой лодкой, повергая все семейство в отчаяние.

«Ох и неслух, ну какой же неслух! – вздыхала бабушка. – А упрямый, ну никаких сил нет!»

У отца его, как вы помните, случались странные происшествия – то услышит странные звуки в лесу и забредет в таинственный дом в глубине леса, то услышит масонскую сказку, то увидит фисгармонь, приметит чудное изображение корабля с подписью «Лиссабон». А перстень! Этот загадочный масонский перстень, который попался ему спустя несколько лет после первой встречи с масоном. Потом эти рассказы о том, как одному нуждающемуся человеку масоны построили дом, другому соорудили мельницу. И все это они делали то ли получив в наследство, то ли это была попытка создать новую религию. В общем, загадочные чудеса. Ничего такого не было у Серёжи.

Отец, Григорий Александрович Строганов, не часто езживал с ним, зато дед, барон Строганов, чуть не всякое лето проводил на Урале. Он знал много преданий и легенд о династии Строгановых. Именно он показал Серёже свою коллекцию древних монет русских царей. Там были монеты времен Ивана Грозного, Ивана III, немецкие, шведские, толстая Анна Иоанновна еле вмещалась в серебряную окружность монеты, там был даже Петр II, который правил всего ничего – меньше года. В отдельной берестяной коробке у деда лежал большой серебряный, размером с ладонь, знак Петра I, а рядом Екатерины II.

Кончалось уральское лето. Сергей становился крепче, сильнее, становился бесстрашным охотником. Не было, правда, солдатиков, но мысли его уже обращались к Санкт-Петербургу, к его уланам, драгунам. Так что к 16 годам наш Сергей Григорьевич именовался по отчеству и мог быть зачислен в когорту храбрецов.

Не было в русской истории ни единой столь великолепной, звенящей, горестной и романтичной, как первая четверть XIX века. Благословенный царь Александр I – 140-тысячная армия самоуверенного Бонапарта, озаренного мыслью о власти и троне, не знает поражений. Его вдохновение и победы привлекают, а уж человека иного, простого разумения, и подавно. Каждый хочет прикоснуться к сиянию подобной славы, каждый хочет и законной военной добычи. А он летел как на крыльях. И – мечты сбываются – вот уже не только Африка, Египет, пол-Европы топчут веселые французы, а мечта все выше, все сильнее. Россия! Великая, туманная – о, как это соблазнительно!

Силы Наполеона росли и росли. Он завоевывал город за городом. Область за областью. Мог ли кто не следить за стремительным продвижением этого выскочки? Но куда он двинет свои полки? В Россию. На Москву или на Петербург.

И уже взят Смоленск. Смоленск – это стена, отделяющая Европу. Смоляне сражались отчаянно, но все же сдались. Дорога на Москву открыта!

Какие воспоминания оставили защитники Смоленска, Лажечников, Ф. И. Глинка, Вяземский – все были преисполнены готовности отстоять старую столицу, победить в сражении под Бородином.

Все четверо Строгановых участвовали в боях, кто в регулярной армии, кто в ополчении. И это стало частью той самой четверти начала XIX века.

Всю эту историю слышал Сергей. В действующую армию его не приняли, но он участвовал в боях в ополчении. Картины той войны навсегда запечатлелись в его памяти.

О Москве того времени оставил подробнейшие заметки один из умнейших людей Петр Вяземский. Он сравнил допожарную Москву с Петербургом. Что такое Петербург? Это политические новости, мировые события, светские сплетни. А что такое Москва? Вяземский пальму первенства отдавал ей. Здесь жили потомки бывших бояр, владевшие огромными землями, разводившие сады в самом центре Москвы. У Басаргина, Бутурлина и Кирилла Разумовского, Долгорукого и других были богатейшие усадьбы, которые украшали город. А какие устраивали застолья по воскресным дням для любого проходящего! В Москве (пишет Вяземский) было Дворянское собрание – лучшее по архитектуре здание (нынешний Колонный зал Дома союзов). Построено оно было на деньги Долгорукого. Только что он вернулся из Крымского похода – одного из первых удачных. Хлебосольный хозяин, ныне губернатор Москвы устраивал в Дворянском собрании великие празднества. Юноши посвящались в совершеннолетних, а девицы танцевали на своих первых балах.

А по праздничным дням были накрыты столы в ближайших переулках, и каждый мог поучаствовать в щедром пиршестве. Когда-то еще это примет Петербург, а в Москве уже была традиция. Меценатство процветало. Уже строился странноприимный дом, Голицынская больница. Вяземский был в восхищении от допожарной Москвы. Удивительно ли, что и Наполеон выбрал целью своей Москву! Но до нее еще надо было дойти.

А в Москве тем временем уже собиралось ополчение и отдельные группы занимали свои позиции. Мог ли Сергей оставаться в стороне? Он вступает в ополчение.

Наполеон уже взял Смоленск! Как можно с этим смириться? Москва была объята патриотическим порывом. Лажечников уже писал начало будущей книги, стремясь запечатлеть каждый уходящий день. А Загосин делал заметки для своего будущего романа «Рославлев, или Русские в 1812 году». Бонапарт, непобедимый прежде, уверенный в преданности и доблести своих подданных и своей армии, нет-нет да испытывал неизъяснимую тревогу. Эти непонятные русские затуманили его голову своими предсказаниями и приметами. Какая-то гадалка напророчила ему: «Замерзнешь ты в этой России, замерзнешь, батюшка».

Решая двигаться к Смоленску, застрял в какой-то избе, вышел уже было, да вернулся. Собрался уходить, как услышал: «В зеркало тебе надо посмотреть, раз вернулся. Примета плохая возвращаться – пути не будет». Наполеон подошел к зеркалу, посмотрел на себя, и что-то ему не понравилось. «Ничего, мы найдем место и для решающего сражения», – сказал он себе.

…Бородино.

«Мы долго молча отступали, досадно было, боя ждали…

…Не будь на то Господня воля, не отдали б Москвы!» – напишет потом Лермонтов.

А пока звучали все громче и сильнее голоса Багратиона, Раевского, Барклая де Толли, Кутузова – героям не было числа.

…Сохранился рассказ об Иване Никитиче Скобелеве. Его окружили французы, с ним оставалась совсем небольшая группа солдат – раненный в левую руку и в бедро, он словно не замечал ни боли, ни крови. И его смельчаки яростно сражались с окружившими их со всех сторон французами.

Наполеон, думавший не только о сражениях, но и как это выглядит со стороны (он был наделен артистическими способностями), наблюдал эту сцену. Довольно дурных предсказаний! Он покажет себя русским. Он прокричал: «Подданные мои, французы, дайте дорогу этим смельчакам, пусть они пройдут!» Так Иван Скобелев, весь измученный, окровавленный, оказался на свободе. В конце его жизни царь назначит Скобелева комендантом Петропавловской крепости.

Миновала Бородинская битва, Москва пылала. Москва магически заманила Наполеона в самую глубь России.

Где был Наполеон? Он все еще верил в победу. Он занял позицию на Поклонной горе, в бывшем имении князей Волынских. Волынские разделились – одни за Россию, другие поклонялись Наполеону. И обеспечивали жильем и кормили его войска. Наполеон стоял на высочайшей горе среди сосен, у какого-то дерева с высокой и странной кроной. Не может русский царь сопротивляться ему, он должен согласиться, что победил Наполеон, а не русские. Что это за дерево, такое толстенное? Ни во Франции, ни где еще он не видал такого. Задал вопрос своему поклоннику Волынскому: что это за чудо? Тот подобострастно отвечал: «Великий полководец, консул. Я скажу тебе, как называется это дерево. Ему лет двести, привезены ростки из Воронежа. Говорят, оно распространяет необыкновенную силу. Оттого мы, Волынские, и поселились здесь. А называется это дерево – осина». Наполеон чертыхнулся: «Тьфу! То в зеркало погляди, то пожары, то деревья сильные».

Глядя на оставленную русскими войсками Москву с Поклонной горы, Наполеон ожидал, что ему принесут ключи от города. Прежде так было всегда, во всех странах (пожалуй, кроме Испании). Везде его встречали с почетом и уважением, везде города склонялись к его ногам, ожидая милости от победителей. Но русские не несли ни хлеб, ни соль. Только горел город, дым стелился, пожары не прекращались, холод становился все сильнее, партизаны все более и более отчаянно терзали его замерзающую армию. Ни покорности, ни встречи, ни еды, ни тепла, ничего он не дождался от вроде бы побежденной Москвы. Никто не вышел ему навстречу, город жил, но не давал жизни Наполеону. Наконец мороз, болезни и партизаны вынудили Наполеона принять тяжелое решение – если он хочет спасти армию, ему придется вернуться. Вернуться ни с чем? Ведь он взял Смоленск, победил в битве при Бородине, вошел в Москву. Почему все так?

Французы обстреливали Москву из мортир и пушек. Стремились уничтожить Кремль, но снаряды падали поблизости. На Воздвиженке снаряд попал в монастырь, и деревянные постройки мгновенно вспыхнули. Ополчение, в котором состоял Сергей, было распущено. И молодой боец Сергей Григорьевич ходил и ходил по бывшей столице. Не то чтобы душа его «рыдала и плакала», он отмечал, на какой улице в какой степени сгорел тот или иной дом.

На Садовом кольце года три назад граф Шереметев закончил строительство странноприимного дома для сирых, убогих и раненых. В том доме лежали не только раненые русские, но и французские солдаты. Таково было распоряжение главнокомандующего Московским военным округом графа Ростопчина.

А в доме на Мещанской вдруг поднялось огромное пламя, горит еще один дом. «Где же пожарные? Где граф Ростопчин, командующий Московским округом?»

О Ростопчине надо рассказать особо. Удивительный человек. Именно он издал указ о том, чтобы усилилось наблюдение во всех пожарных каланчах. Чтобы как заметили, где что горит, немедля посылать туда команду для тушения.

Москва загоралась от французских снарядов, а уж потом пожары расширялись. Кто были эти поджигатели? Одни говорили: только французы, а другие: мол, и русские не отставали. Однако не слышали, чтобы Ростопчин наказал кого-то из русских. Это был действительно странный человек. Поняв, что москвичи впадают в уныние, он решил выпускать сатирические листы против французов. Первые заглавные буквы на таких листах манифестов возглашали насмешливое «Ох уж эти французы». Он давал простор своему сатирическому перу, высмеивал французскую так называемую веселость, а скорее глупость.

С легкого пера Ростопчина слышала историю о том, что на окраине Москвы один французик подглядел, что хозяйка избы протопила печь и куда-то вышла. Он пробрался в избу, прижался к печке, снял сапоги, да и забыл про Бонапарта, про Париж, так ему стало хорошо. «Никуда отсюда не уйду». А по русскому календарю в те дни начался Покров, ударили морозы. Прячьтесь, французы! Надевайте женские шали, юбки…

В близком Гороховом переулке Сергей натолкнулся на искореженный двухэтажный дом. На скамейке сидел горемычный дед и рядом мальчик, видимо, его внук, – оба плакали.

Сергей остановился и каким-то взыскующим голосом спросил:

– В чем дело? Отчего так горюете? Ваш дом же не весь разрушен, его можно восстановить. Каким он был прежде?

Парнишка отвечал, вытирая слезы:

– На втором этаже была большущая веранда, огромный ларь, полный муки, всякие припасы. А какие у нас были наличники на окнах, ни у кого таких не было…

Сергей строго заметил:

– Чем слезы лить, ты лучше бы нарисовал по памяти, какая веранда была, какие наличники. Надо же восстанавливать. Этот дом еще может жить.

– Да не умею я!

– А надо, надо уметь! Пол-Москвы разрушено, надо дома восстанавливать, какие возможно. А ежели невозможно, то новые возводить! – и зашагал дальше.

А в голове его уже родилась мысль. Надо открыть курсы для олухов, которые даже не могут линию провести. Он шагал быстро, но мысль его звучала все громче и бойчее.

«У Строгановых на Урале дела промысловые идут хорошо, в Москву поступают сотни и сотни монет. Почему бы не выделить из тех денег средства на школу технического рисования?»

Но у Сергея Строганова был другой план.

В самом центре Москвы, в бывшем доме губернатора со знаменитой посеребренной лестницей с балясинами, открыл бесплатную школу технического рисования и искусств, чтобы было кому восстанавливать утраченные дома.

Это мирное дело, славное дело, но самому Сергею Строганову надо возвращаться на войну.

Кутузов выступал за то, чтобы наша армия остановилась на границе с Европой. Русские солдаты пылали жаждой мести и хотели дойти до Парижа.

Наполеон так и не дождался ключей от Москвы. Как же Москва была спасена? Пушкин очень четко и емко выразил эту мысль: «Кто тут нам помог?.. Барклай, зима иль русский Бог?»

Французы ушли. Несколько дней стояла тишина. И постепенно одна за другой, вначале одинокие, потом подхватывали другие, начали звонить в колокола уцелевшие колокольни. На Арбате, в Кускове, в Кремле, то там, то тут. Они не несли радость, звон шел торжественный и печальный. Город оживал, город начинал новый отсчет времени.

Сергей Григорьевич Строганов шел по горевшей Москве. Звонили колокола, медленно, редко, печально… Это напомнило Сергею деревенские уральские игры – веревка на столбе и дети, оседлавшие веревочную петлю, носились вокруг столба – кто далее, кто выше!

Но еще более эти удары напомнили качели, которые поднимали чуть не до неба. Поначалу медленно, мерно, тяжело раскачивая доску на длинных цепях, а потом все выше и выше, все легче и легче…

…По ком звонит колокол? Колокол звонит и по тебе, как напишет потом Хемингуэй.

После долгой прогулки по Москве Сергей возвращался назад. Завтра утром ему отправляться в свою воинскую часть.

Ближе к центру города вдруг столкнулся лицом к лицу со своим денщиком Василием, который, торопясь и задыхаясь, вскрикнул:

– Да я ведь вас ищу, ваше благородие! Его благородие барон меня послали. Велено вашему благородию срочно быть на Мясницкой.

– Да что случилось? В чем дело?

В большой гостиной на Мясницкой в строгановском доме вокруг овального стола собралось пять или шесть человек. В центре, на диване, окруженный подушками, восседал Александр Строганов – дед Сергея.

Настроение в зале было торжественно-молчаливое и озабоченное. Нетрудно догадаться, что старому барону стало намного хуже. Тут же сидел доктор. На столе какие-то склянки и коробочки с порошками и лекарствами. Сергей не испугался, но понял, что планам завтрашним не сбыться. Ослабевший дедушка, бледный, но неизменно властный, с усилием объявил: «Слава Богу, Сергей, явился. Отца твоего не дождешься! Неведомо, где обитает по своим иностранным делам. Потому, Сергей, я беру на себя ответственность. Пока я жив, ты должен жениться».

Сергей усмехнулся:

– На ком же это? И с какой стати так вдруг? Я ведь на войну иду.

– Воевать – воюй. Но прежде объявят о вашей помолвке. А невеста такая, что лучше тебе не встретить. Выполни ты мою последнюю просьбу. Ты же не такой ходок по женской части, как отец твой Гришка. Я давно ее присмотрел, и ты ее хорошо знаешь.

– Откуда же я ее знаю?

– Да все оттуда же, из Санкт-Петербурга. Ты жил во дворце Александра Сергеевича, знал сына его – Павла Александровича. А там была малютка, графская внучка. Натальюшка ее зовут, ты даже, бывало, играл с ней. Вот тебе и невеста. Характером она кроткая, покладистая, ни с кем не вступает в ссоры или противоречия.

Сергей встал и прошелся по гостиной туда-сюда. Ему все это было не по душе, а дед прозорлив.

– Не спорь со мною и не ерепенься, – закашлялся он.

Все молчали. Сергей не решался возражать. В голове закрутилась мысль: он барон, а она-то графского титула. Но старик не дал ему обдумать эту мысль. Стукнул по столу кулаком и задыхаясь пробормотал:

– Через два дня она будет здесь, а через три дня сделаем помолвку. Такова последняя воля умирающего. Пока я еще глава рода, и это, если угодно, приказ старого барона Строганова.

Сергей возмутился.

– И что же? Я буду сидеть возле женской юбки? А в это время мои друзья ополченцы, товарищи будут воевать? А в числе их Павел Александрович Строганов? Ты забыл, батюшка, что он воюет и будет воевать, командовать нашей армией. А я, значит, буду сидеть на Мясницкой?

Старик еще раз стукнул кулаком по столу.

– Все решено, через три дня помолвка, церковь и мое благословение. До Парижа еще далеко, а после помолвки воюй, сколько хочешь. Ведомо мне, что Кутузов не желает идти дальше русской границы. А царь Александр, должно быть, видит себя на белом коне в Париже…

Судьба подталкивала Строгановых, именитых людей, к новым встречам. Должен и Сергей встретиться со своим знаменитым дядей Павлом Александровичем если не в Петербурге, не в Москве, то на поле сражения. В какой земле – неведомо.

Но еще до того, как он встретится с Павлом Александровичем, он поймет, что его невеста, пожалуй, поинтереснее, чем многие другие девушки, которых он встречал. Она оказалась очень жизнерадостной, где-то даже озорной и очень дружелюбной ко всем окружающим. Песенка, которую она пропела у них в гостях, его просто покорила:

Все присутствующие невольно заразились веселостью. И это не могло не впечатлить Сергея. Тут он, может быть, подумал, что не так уж и плохо решил его дед.

Вот что писали о Наталии Павловне в книге «Знаменитые россияне»:

«Графиня Наталия Павловна Строганова, 1796–1872, старшая из четырех дочерей графа Павла Александровича и графини Софии Владимировны Строгановых, родилась 7 мая 1796 г. За смертью в 1814 г. единственного брата своего, графа Александра Павловича, убитого в битве при Краоне, она, согласно составленному ее отцом и высочайше утвержденному уже после его смерти майоратному акту, делалась по кончине матери единственной наследницей строгановского состояния, и к мужу ее должен был перейти графский титул Строгановых. Естественно было, что по родственным и семейным соображениям родители ее желали ей в мужья одного из представителей строгановского дома из другой, баронской его ветви. Таковым являлся молодой барон Сергей Григорьевич Строганов (1794–1882), сын троюродного брата графа П. А. Строганова барона Григория Александровича Строганова. Молодой человек этот сопровождал графа П. А. Строганова в 1817 г. в его предсмертном путешествии за границу и присутствовал при его кончине на корабле 10 июня 1817 г. По рассказам современников, барон Сергей Григорьевич пытался одно время отклонить от себя павший на него выбор, но, побежденный в своем упрямстве прелестной личностью своей суженой невесты, женился на графине Наталии Павловне Строгановой скоро после смерти ее отца и получил вместе с этим титул графа. Этот брак положил начало новой графской линии Строгановых в лице четырех сыновей, графов Александра, Павла, Григория и Николая Сергеевичей Строгановых, и двух дочерей, Софии (в замужестве за графом И. П. Толстым) и Елизаветы (за князем А. В. Мещерским).

Графиня Наталия Павловна Строганова была женщина удивительной доброты, сердечной кротости и мягкости характера. “В особенности отличалась она, – говорит одно из близко знавших ее лиц, – состраданием к ближнему и вообще неимущим людям; вся ее жизнь вращалась в кругу своей семьи, деяний добра, и другого мира у нее не было. Так она начала свое существование, так провела всю свою жизнь, так и отошла в вечность”.

Графиня Наталия Павловна Строганова скончалась 7 октября 1872 г. И погребена в Федоровской церкви Александро-Невской лавры».

Еще в детские годы Сергей любил рассматривать через микроскоп маленькие подвижные существа. И комара, и перышко птицы, раз даже в московском их доме на подоконнике обнаружилась целая армия красно-белых жучков. К всеобщей радости, оказалось, что имя им – божьи коровки и увидеть их, да еще и в таком количестве, – хорошая народная примета.

В две или три поездки во Владимиро-Суздальскую Русь, подружившись с тамошним губернатором Иваном Михайловичем Долгоруким, Сергей наблюдал вновь шествие в животном мире. Долгорукий оказался любителем охоты и рыбалки; кроме того, он был весьма находчив и остроумен, обладал ироническим взглядом на жизнь и свою физиономию окрестил словом «балкон», так как его нижняя челюсть выступала вперед верхней. Словом, Иван Михайлович ничуть не был похож на губернатора. Вдобавок признавался:

– К амурам я не склонен, но от женской красоты теряю память. Веришь ли, еще восьми лет не было, а как-то раз в доме нашем гостила красавица Львова. За столом рядом с нею сидел такой страшный и уродливый старик, что я (прости господи!) запустил в него вилкой. Как это может быть, что такой урод сидит рядом с такой красотой.

– Наверное, и жена у вас красавица? – Он еще не встречался с губернаторшей, которая была в отъезде.

– Да не сказал бы, – ответил Иван Михайлович.

Судьба Евгении Сергеевны Смирной заставляет вспомнить о «Капитанской дочке» Пушкина. Ее отца так же казнил Пугачев, она осталась с матерью и была привезена в Москву еще совсем маленькой девочкой. Матери ее с помощью высоких покровителей удалось пристроить ее на обучение в Смольный, который Евгения блестяще окончила. У нее был чудный голос и прекрасный слух. Она прекрасно пела. Долгорукий услышал ее голос и сразу же подумал: «Вот на этой девушке я женюсь». И так она была хороша, что ее обыкновенная внешность совсем не имела для него значения.

– А еще – ох и любил я танцевать! Однажды так танцевал с женой одного помещика, и она такая прекрасная, мы танцуем с упоением. А она наклоняется ко мне и говорит: «Вы знаете, мой муж такой ужасный человек, он так ревнует, что может запереть меня в чулан на всю ночь, стоит мне посмотреть на кого-нибудь при нем. Как ужасна судьба женщин, как мы несчастны – страдаем от несправедливости мужей-деспотов». Ну и конечно, вышла ссора с этим помещиком, чуть не дошло до драки. – Он засмеялся и развел руками. – Вот так бывает.

Спустя год Сергей Григорьевич снова приехал во Владимир, и снова они с Иваном Михайловичем вышли на охоту. Был март, они шли по полю, с которого только что сошел снег. Оголилась прошлогодняя трава и листья, серые, сухие, запыленные. Они остановились вдохнуть свежий воздух, и вдруг – что это? – сухой лист стал двигаться, будто от ветра, но ветра не было.

– Иван Михайлович, – замер Строганов, – что это? Как это?

Тот отмахнулся:

– Так весна же пришла, вот они и идут. Это же лягушка, оживает после зимы. Сейчас самое время, солнышко начинает прогревать, выползают змеи, ящерицы, лягухи.

И вправду, Сергей пригляделся, огромная, похожая на жабу, вся в листьях, прилипших к ее спинке, лягушка, повинуясь зову природы, медленно-медленно ползла, тяжело вздыхая, как старушка.

Вечером московский гость и губернатор после ужина устраивались в креслах у камина и Долгорукий то рассказывал про своего дядю, казненного при Бироне, то читал свои вирши. На что Строганов был к стихам равнодушен, но эти ему нравились: о богатстве и бедности, о добрососедстве и дерзостях.

В другой раз сидели они на дачке губернаторской – с открытым окном, верандой, и был месяц май. Снова Строганову выпало стать наблюдателем торжественного и где-то устрашающего шествия – огромное количество серых гусениц вползли в окно и сразу направились вверх по стене. Их было много, и ползли они все вместе, как один организм. Поднялись по стене на потолок, проползли по потолку, затем спустились по стене, проползли в другую комнату, снова поднялись на потолок и, не теряя направления, так же выползли наружу и устремились дальше. Как будто что-то гонит их в одном направлении, как будто они точно знают, куда идут и зачем. Иван Михайлович и Строганов молча, пораженные, следили за этим перемещением. Удивительная жизнь – через некоторое время эти гусеницы превратятся в куколок, из куколок – в прекрасных, а может и не очень, бабочек. Которые проживут яркую, легкую, но такую короткую жизнь.

Оказалось, что князь Долгорукий приобретает портреты красавиц, два портрета он показал Строганову, и тот, не сомневаясь, заметил:

– Красивые. А которая из них ваша супруга?

– Ее здесь нет. У нее другая красота, особенная.

– Да, и в чем же?

– Мне повезло, как Гриневу у Пушкина. Увы, батюшка ее был комендантом крепости при Пугачеве. – Князь вздохнул, кажется смахнул слезу, и добавил: – Пугачев убил ее батюшку и оставил сиротой ее и ее маленьких братьев и сестру. Мать увезла ее в Петербург, кинулась в ножки государыне с просьбой не оставить сирот без попечения. Обо всех позаботились. Моя капитанская дочка была взята без оплаты в Смольный. Однажды на репетиции в театре услышал я новую актрису, голос у нее был удивительный. А как узнал я ее историю, тут-то мое сердце и растаяло. Сирота она, но голос! Вот как услышал я ее в первый раз, так и не смог расстаться. С тех пор мы с ней всегда вместе – и живем и поем – а как мы исполняем «Севильского цирюльника»! Она не красавица, но душевные ее качества таковы, что лучше ее не найти в целом мире.

Строганов помолчал и задумался. Отец его чуть ли не Дон Жуан, всегда влюблен, а что же он, Сергей? Вспомнил, как во времена Ивана Грозного его предки пошли на Южный Урал, по реке Чусовой. Конечно, сопротивление было, но царь повелел, вот и пошли они вперед, покорять богатые широкие земли. Глухие места, могучие деревья, широкие реки. И запел песню, простая по мелодии, но описывающая как раз историю покорения Сибири Ермаком. В минуты раздумий он начинал петь и это помогало ему приводить в порядок разрозненные мысли, обдумывать дальнейшие планы, создавать новые проекты.

Однако вернемся к нашему веселому и славному князю Долгорукому.

Строганов был озабочен до крайности. Мало того что надо было держать в голове рисовальную школу, перечислять деньги на содержание, на учителей, обеспечивать всех учеников материалами для учебы – готовальни, линейки, бумага, – ученики должны не только ремонтировать и восстанавливать сожженную Москву. Кажется, кто-то назвал это Обновлением и даже Возрождением, как в Италии. Необходимы были, оказалось, русские архитекторы, скульпторы и живописцы, лепщики, рисовальщики и… Сергей Строганов родился человеком упорным, где-то даже упрямым, за что его поругивали сродники. Зато Наталья Павловна, его супруга, оказалась кроткой, тихой, ничуть не похожей на графиню. Она души не чаяла в своем муже и всегда была на его стороне: «Одно дело – упрямство, другое – упорство! И только этим свойством наделен мой супруг!»

В его голове после 1812 года, после восстановления Москвы, всякую ночь громоздились планы. Пора, надо, надо поднимать промышленность, хозяйство. И из этого следует создать училище такое, чтобы при нем были различные отделения, технические и художественные.

Когда в голове растут и громоздятся идеи, он переставал даже крепко спать. Следовательно, нужна передышка, а значит, надо ехать к Долгорукому, он умеет рассеять мысли и унести и себя и гостя в мир фантазий, легкости, полетов. Вот уж верно в басне Лафонтена: Сергей – упорный муравей, а Иван Михайлович – как стрекоза или шустрая птичка. Он знает множество знатных и незнатных господ, со всеми знаком, он воевал под знаменами своего деда – знаменитого покорителя османских турок в Крыму. Еще бы! Долгоруков-Крымский, которому вторую часть фамилии добавила сама императрица, был первым, кто вошел в Крым. И открыл туда дорогу фавориту Екатерины Потемкину.

Прибыл Строганов во Владимир – и как раз хозяин возгорелся крымской историей – чего там только нет – и какие разные народы владели этой землей. Татары там жили, греки, скифы, русские воевали, османы – вокруг этого кусочка земли всегда шли споры, каждый хотел себе это прекрасное место.

– Вот бы тебе, Сергей Григорьевич, поехать туда. Деньги у тебя есть немереные, наука при тебе. Крым – это драгоценная шкатулка. Там богатейшая история, там тебе и карты в руки – веди раскопки, исследуй, какие народы, люди жили и творили на этой земле. Еще в мое время там находили в земле старинные амфоры, чаши и даже золотые вещи. А Историческое и Географическое общества и Академия наук – все они помогут тебе и людьми, и деньгами, и советом.

Более того, Долгорукий в тот же раз поведал Строганову историю, откуда появился русский жемчуг. То ли это легенда, то ли быль, но появился он в веке XII или XIII. Якобы на Руси текло столько мелких рек и речушек, столько ручейков, что вся она была, как бы серебряной сетью-паутиной, покрыта ими. А в реках тех водилось множество мелкой рыбешки. И под жабрами этих рыбешек стали находить жемчужинки – маленькие, не очень круглые, но настоящие.

– Так вот, – фантазировал Долгорукий, – эти жемчужинки стали вроде денег, разменной монетой. Конечно, граф, я только пересказываю, а вы возьмите сей факт в свою коллекцию!

У Строганова в его распрекрасной коллекции уже были отрывки из старинных летописей, редкие современные книги. Например, первая глава из поэмы Пушкина «Руслан и Людмила», изданная отдельно малым тиражом.

Однако самой драгоценной все же ему показалась мысль о Крыме – и он уже загорелся, уже мысль заработала, уже его было не остановить. Надо думать, как снарядить экспедицию, как ее организовать, кого пригласить в помощники, как сохранить найденное.

Они ходили на охоту в ближайших лесах, разговаривали. По вечерам садились возле камина и Иван Михайлович Долгорукий читал свои стихи. Мало того, у него была самодельная дудка, и периодически он вскакивал, кружился по комнате играя в эту дудку.

Вообще это был достойнейший человек своего времени. Как не сказать, что он сочинил небольшую поэму под названием «Авось», отражающую русский характер. Сказывали, что когда Пушкин узнал об этом, он заметил: «Кабы этого не было уже написано, я бы непременно сочинил свой “Авось”!» И не только в названии дело, дело в том, что стихи Долгорукого как бы предшествовали пушкинскому стилю. То есть они были просты, мелодичны. Вот, к примеру, пара строф:

В конце, когда гость и хозяин прощались, князь и дал идею своему старшему другу:

– Крым – это настоящий ларец с драгоценностями. Климат как в Ницце, лечит чахотку, земля родит несколько урожаев в год, а северная часть Таврия – какие там богатства! Через те земли какие только народы не проходили. Вот поле для всех, кто увлекается археологией. Слыхал я, что вы небезразличны к археологии, не так ли? Она сейчас становится очень популярной и интересной.

В 1830–1840-х годах увлечение археологией в России достигло небывалой силы – организовывались экспедиции из студентов, преподавателей, всех, кто увлекался археологией. Они уезжали на восток, где уже было обнаружено «сарматское золото», а потом и на юг – в южных частях Малороссии, в Приазовье и Новороссии были обнаружены захоронения скифов – раскопки велись в курганах. Один из курганов стал любимым местом для Сергея Григорьевича, он бывал там неоднократно. У сарматов находили в основном женские украшения, луки, пояса, кольца, браслеты, и даже было мнение, что там некогда обитали амазонки.

Из книги «Знаменитые россияне XVIII–XIX веков»:

«Окончив курс в Институте путей сообщения, С. Г. Строганов поступил в военную службу; в 1811 г. он получил первый офицерский чин, в 1812 г. участвовал в Отечественной войне, с 1813 по 1815 г. в Заграничных походах; он принимал также участие в турецкой войне 1828 г. И наконец, в Севастопольской кампании. Военный мундир он носил до конца дней своих и умер в чине генерала от кавалерии и в звании генерал-адъютанта, но имя его принадлежит не столько военной истории, сколько истории русского просвещения. На этом поприще деятельность его началась с 1826 г. В качестве члена Комитета устройства учебных заведений. В работах Комитета он принимал энергичное участие. Всего лучше свой серьезный интерес делом просвещения, административные способности, независимость и вместе с тем тактичность граф С. Г. Строганов выказал на посту попечителя Московского учебного округа, который он занял после недолговременного исполнения обязанностей военного губернатора в Риге и Минске. Время управления Строганова Московским учебным округом и старейшим в империи университетом (1835–1847) составило в истории последнего эпоху, именуемую “строгановским временем”. Правда, ко времени вступления Строганова в управление округом университет уже доживал “архаический” период своего существования: в студенческой среде закипала новая жизнь, на кафедрах появлялись профессора, отмеченные истинным дарованием, но тем более ума, такта и независимости требовалось по тем временам от попечителя. Граф Строганов умел находить, поощрять и поддерживать таланты: Бодянский, Буслаев, Грановский, Кавелин, Кудрявцев, Соловьев… вот университетские профессора “строгановского времени”… Понимание Строгановым необходимости высшего образования сказалось и в его резком ответе министру на предложение последнего ограничить доступ в университеты лицам низших сословий. Близко принимая к сердцу нужды просвещения, Строганов пробовал бороться и с цензурными стеснениями. Заботы Строганова об укреплении высшего образования шли у него рука об руку с принятием мер к улучшению гимназий и низшей школы: он составил “Положение о городских начальных училищах в Москве”. Несогласия с министром Уваровым побудили Строганова оставить пост попечителя. В эпоху графа Д. А. Толстого граф Строганов был сторонником его реформ и между прочим энергично поддерживал принцип разделения средней школы на реальную и классическую. Исчерпывая служебный формуляр графа Строганова, упомянем, что он был около полугода (1859 и 1860 гг.) московским генерал-губернатором, а с половины 1860 г. до кончины наследника цесаревича Николая Александровича в 1865 г. – главным руководителем воспитания его императорского высочества. В заключение нельзя не отметить глубокой и серьезной любви графа Строганова к археологии, которая была его любимым занятием. Ему много обязано Общество истории и древностей российских, коего он был в течение 37 лет председателем (1837–1874) и которому исходатайствовал титул императорского и постоянную субсидию. Ему же обязана своим возникновением Археологическая комиссия. Под его руководством и отчасти на его средства напечатаны “Древности Российского государства” и ряд других трудов по археологии, в которой он выступал и в качестве автора: так, ему принадлежит археологическое описание Дмитриевского собора во Владимире-на-Клязьме, древности которого реставрированы на средства графа. Кроме того, граф Сергей Григорьевич был отличный знаток русской нумизматики и иконописи, обладавший богатейшими коллекциями. Любитель искусств вообще, и в особенности живописи и скульптуры, он оставил по себе память не только как собиратель, приумноживший известную свою фамильную галерею, но и как основатель в Москве (в 1825 г.) первой рисовальной школы (Строгановского училища)».

Конечно, первыми ассоциациями при слове «скифы» является представление курганов, диких наездников, покоривших территории Крыма и Причерноморья. На этих землях жили и греки, с которыми произошло столкновение племен. Скифы смогли победить даже персов с помощью грамотных партизанских ходов. Культура и общее развитие племени находилось на высоком уровне. Об этом также свидетельствуют раскопки курганов, где часто обнаруживают скифское золото.

Сокровища скифов будоражат умы историков и археологов, поскольку о них упоминал еще сам Геродот в своих писаниях. Кроме того, скифы в ювелирном деле стали сотрудничать с греками, которые объяснили им тонкости работы. Именно греки считались самыми высококлассными ювелирами этих земель. Часть наследия так и называют – скифско-греческим искусством, а другую часть приписывают именно скифам.

Первые золотые изделия скифов появились еще в конце бронзового века. В этот период мастера уже научились качественно обрабатывать металл. Если говорить о самом древнем украшении наследия скифов, то его примерный возраст – двадцать тысяч лет. Изначально украшения изготавливались только для верхушки, но потом изделия смогли себе позволить приобрести даже простые люди. Правда, количество золота в них было уменьшено.

Происхождение скифов вызывает споры. Считается, что первые скифы жили на побережье реки Днепр. Дольше всего племена скифов находились на территории Крыма. Однако еще в III столетии до нашей эры они были практически уничтожены войсками готов.

Скифами была создана самобытная культура. Память о себе они оставили за счет того, что хоронили представителей знати с большими почестями. Вместе с ними в гробницы укладывались самые дорогие золотые предметы, которые должны были им помочь в загробном мире.

Поэтому неудивительно, что люди занимаются поисками гробниц и их изучением. Однако некоторых пугают мифы о заклятиях, наложенных на все украшения, захороненные в земле. По легендам, некоторые археологи, которые принимали участие в раскопках и брали оттуда дорогие предметы, вскоре умирали. Впрочем, это останавливало далеко не всех.

А первые украшения скифов нашли еще при правлении Петра I. Именно он понял, что курганами нужно заниматься, поскольку там хранится большое количество золота, и оно может быть разграблено.

Самым распространенным в золотом зодчестве скифов считалось изображение оленя или козы – животных, которых видели племена. Но иногда попадались и вымышленные существа, значение которых разгадать сложно. Распространены среди них такие изображения, как грифоны, химеры, сфинксы.

Где-то же сейчас томится золото загадочных скифов? Существенная часть его, включающая различные украшения, до недавнего времени находилась в музеях Крыма. Однако в 2014 году практически все скифское крымское наследие было вывезено в Нидерланды для проведения выставки. Коллекция вмещала в себя большое количество предметов – больше 500 единиц. Большая их часть хранится сегодня в музее Амстердама. Стоимость коллекции оценивается в 10 миллионов евро.

В основе выставки была известная коллекция Петра I. Она считается одной из самых первых в России. Помимо этого, там можно было увидеть большое количество изделий из скифских захоронений Причерноморья, которые были найдены в XIX столетии.

Большое количество украшений находится в Эрмитаже. Благодаря этой экспозиции можно понять, насколько многообразна была жизнь скифского народа.

А что же другие племена, что располагались рядом со скифами? Они также пользовались их техникой обработки золота и изготовления из него украшений. Например, племена готов и гуннов принесли технику на территорию Европы, где ее переняли даже кельты. Именно мастера из Скифии считались лучшими ювелирами.

Хотя длилось это торжество недолго, поскольку крымские земли имели благоприятный климат, и было много желающих завоевать эту местность. Поэтому поселение скифов постепенно выместили и ассимилировали сарматы. Сарматские ювелиры больше склонялись к использованию своей мифологии и мотивов в творчестве, а также дополняли украшения драгоценными камнями, например бирюзой, или разбавляли творчество стеклом.

И все-таки эта книга посвящена Строгановым, которые занимались раскопками. Потому и писали мы о скифском золоте.

Из Владимира Сергей Строганов возвращается домой на Мясницкую, где его ждет с нетерпением Наталия Павловна. Как она обрадовалась, когда наконец раздался стук и в дверях появился Сергей Григорьевич! Уж ждала она его, ждала и приготовила (то был постный день) еды всякой разной: и белая рыбка, и красная рыбка, и пельмени. Он сидел широко расставив локти, отбирая кусочки, которые с удовольствием отправлял себе в рот, а она не сводила с него глаз и несколько удивлялась тому, что на щеках ее мужа появились не то чтобы бакенбарды, но какая-то растительность. Почему он ее не сбривал? Наталия Павловна уже знала, что привлекает ее мужа во Владимире, чем дорог ему Долгорукий – тот был великий шутник и рассказчик, знал множество былей и небылиц. Не оттого ли Наталия Павловна, готовясь к встрече с мужем в эти последние дни, побывала и на одном и на другом базаре, где собирались самые старые жители со сказками, пересказками, рассказами о древних временах. В кошельке ее было множество мелких монет, и никого она не пропускала: ни нищих, ни калек. Кошелек быстро пустел. А вот и Арина Ниловна, уж ее сказки-пересказки Наталия Павловна уже слышала. Она пристроилась к старушке в надежде услышать что-то новое.

– Ох, были времена, прошли уж давние. Я не видала, но бабка моя сказывала.

– Про что же сказывала твоя бабушка? Перескажи.

И та рассказала.

– На Руси столько было маленьких речушек, коротких и длинных, северных и уральских, маленьких речек. А в них жило невиданное количество мелких рыбешек. Эти рыбешки, кто бы знал, кто бы ведал, в этих рыбках под жабрами они носили жемчужинки. Вот ведь какое дело. Бабка сказывала, что эти жемчужинки собирали в бураки, в кошелки, в корзинки и ими расплачивались за покупки. Вот это да. За границей тамошние жемчужины не сравнить с нашими малютками, там если и есть, то крупные, да и появились позже. А эти были лет пятьсот назад, не меньше, когда в других странах и слыхом не слыхивали. И ими расплачивались вместо денег. Это было во времена русских витязей и дружинников.

– А еще, Ниловна, еще что-то скажете? – перекладывая в руку старушки целковый, спросила графинюшка.

– А как же, я ж тебе не говаривала про южные реки. Вот где была чудо-жизнь. Там реки быстрые, скорые, и живут по берегам не простые люди, а дюже лихие. Называются казаки. И что ты думаешь, голубушка? На реке Дон водилась такая рыба, что размером с теленка. И казак на нее вскакивал, и она несла его по бурной реке. Правда, это давно было, совсем давно.

Вернулась Наталия Павловна с этих ярмарочных дней полным-полнехонька – слуги долго заносили корзины в дом. Но вот чем была богата Наталия Павловна, это рассказами, и все эти рассказы она приготовила для мужа.

Приближался 1825 год. Когда они поужинали, жена повела его в детскую. Там няня дала ей младенца, та прижала его к груди. А в семье было уже два мальчика и девочка. И все-то ладилось, все успевала Наталия Павловна. И каждому напевала: «Ангел мой, сядь со мной, а ты, сатана, уйди со двора».

Словом, на Мясницкой прошло не менее двух-трех недель счастливейших дней с любимой покорной красивой женой и детками. Что касается детей, то он признавал их, только когда они входят в сознательный возраст. Граф был озабочен событиями общественной жизни. Вместе с отцом давно они задумали большое дело: кроме бесплатной рисовальной школы выстроить план помощи русской промышленности, то есть строительство фабрик, предприятий и т. п. Надо ехать в Петербург, в Строгановский дворец, там ждет его отец. Им уже следует разрабатывать конкретные планы.

Закончилась очередная экспедиция с кургана. Встречает его Наталия, как всегда она его встречала после долгой отлучки.

…Жена Строганова Наталия Павловна разделяла увлечения мужа, была во многом в курсе его дел и в какой-то степени была увлечена историей Древней Греции, читала мифы, легенды, книги разных авторов. Конечно, во время раскопок этих курганов масса людей поживилась содержимым этих могильников. Еще до сих пор можно встретить кое у кого отдельные элементы отделки колчана, сережки, фистулы. Как ни следили, но, видимо, многое и пропало. А Наталия Павловна жила в ожидании, знала, что вернется он усталый, измученный, но со счастливым лицом – потому что нашли много ценного, интересного, не для себя, а для Академии наук, для России. Особенно ее увлекал остров Крит и легенды, связанные с ним. Но одна была особенно интересна – о царе Миносе и его слугах. Один архитектор построил этот знаменитый Лабиринт по приказу Миноса, в котором обитало чудовище Минотавр. И очень занимал ее миф об Ариадне. У нее была золотая нить, благодаря которой Тесей смог выбраться из этого лабиринта и победить Минотавра. И после возвращения мужа у нее явилась смелая мысль. Сначала она не решалась высказать ее, а потом все-таки сказала:

– Серёжа, ты рассказал об этом скифском золоте. – Она перебирала какие-то небольшие изделия из золота в руках и вдруг сказала: – Может, тебе это покажется глупостью, но почему бы нити Ариадны не быть сделанной из этих кусочков золота?

Переход от XVIII к XIX веку. Все мы помним, что XVIII век закончился смертью Екатерины, а затем еще более печальным обстоятельством, убийством Павла I, ее сына. Кто-то назвал прошедший век «столетие безумно и мудро». А мне как автору приходит еще одно определение момента, когда уходит одно столетие и приходит другое, можно назвать его «озорное и лихое».

Екатерина действительно продолжила дело великого Петра. Но если он действовал весьма и весьма решительно, где-то даже жестоко, рубил головы, менял обычаи национальные и многое другое на европейский лад, то именно такому резкому действию на общество очень не хватало женской руки, которая делала бы, может быть, то же самое, но гораздо мягче. И именно это удалось Екатерине Великой. Наслушавшись рассказов о событиях во Франции, о якобинцах и прочее, она поняла – надо развивать наше национальное самосознание. И именно при ней возникла общность людей, которых мы сейчас называем интеллигенция. Но это не была та гладенькая интеллигенция, которая со всем соглашалась, нет, они были самостоятельно мыслящими людьми. С ее согласия поднялось внимание к русским мастеровым. Строить могут не только итальянцы и французы, русские тоже могут учиться и становиться архитекторами, скульпторами, художниками. Но вместе с тем возникали и очень забавные ситуации.

Николай Львов – прекрасный архитектор, музыкант, поэт, собиратель народных песен, все было при нем, он был наш русский Леонардо. Однако он полюбил Марию Дьякову, и она полюбила его, но ее отец, тайный советник, никогда бы не позволил совершиться этому венчанию. И что надумали наши проказники? Все они вместе с Василием Капнистом и его молодой женой танцевали в рождественский вечер в танцзале на Английской набережной. Отец невесты был в ударе, даже танцевал старинный немецкий танец гросфатер с большими выкрутасами, большими паузами, танец очень медленный, степенный, с неспешными, плавными передвижениями. Тайный советник был так увлечен, что не заметил отсутствия ни своей дочери, ни Львова с Капнистом. Что сотворили эти храбрецы? Они бросились бежать по невскому льду на другую сторону Невы. В Галерной гавани их ждал некий крестьянин со своей девицей, а также батюшка. И там, в церкви Живоначальной Троицы, совершилось тайное венчание. Под видом крестьянина с его девицей рядом стояли Николай Львов и Мария Дьякова. Кончилось венчание, и они бегом побежали назад на Английскую набережную, где еще продолжался старинный немецкий танец с выкрутасами.

После этого Львов с Машенькой поселились в нанятых им комнатах не на день, не на месяц, а на целых 6 лет. Они встречались тайно, вечерами, и крылья любви помогали преодолевать им все опасности. Эти шесть лет Львов не дремал, он проявлял такое творческое рвение, что его взяла с собой Екатерина в свою поездку по южным землям, он стал уважаем и в аристократическом обществе. Так смельчаки XVIII века умели бороться за свою любовь.

На Неве были и другие, еще более забавные приключения. Надо сказать, что при Екатерине поднялась роль женщины. Удивительно ли это? Нет, конечно. Раз сама Екатерина во главе России, раз ее ближайшая подруга Екатерина Дашкова президент Академии наук, то и прочие дамы осмелели.

Они уже не стеснялись исполнять какие-то дуэты или даже арии, а как танцевали, как отплясывали на балах! Рассказывали, что одна дама во время танца почувствовала себя не очень хорошо и побежала вдоль берега Невы к своему дому, но провалилась и оказалась чуть не по шею в ледяной воде. Думаете, она слегла? Нет, добежав до дома, она тут же переоделась в сухое платье и побежала обратно в танцзал.

Рассказывали также, что в какой-то губернии человека за самоуправство и за непослушание помещику наказали и сослали в самый дальний угол барского имения, чуть ли не в Вятку. А там горы да горы, горки да горки. И что надумал этот изворотливый молодой человек? Он выбрал самую высокую гору, а была зима, и стал постоянно взбираться наверх, поднимать одну-две кадки воды и поливать склон. Ледяная гора росла, спуск удлинялся, а он, видно, знал, что через пять-шесть верст будет другая деревня, в которой бывали они вместе со своим приятелем, отставным гусаром. И столько воды наносил, столько продлевал эту гору, что в конце концов добился того, что дорога уперлась в ту самую деревню, сел на попу, съехал с этой горы и оказался прямо возле знакомой деревушки. Дальше их путь никто не знает. Так он освободился от наказания, такой был находчивый человек.

В чем еще сила уходившего XVIII века? Кто-то может смеяться, но мне кажется это весьма показательным и симптоматичным. В 1799 году родился Александр Сергеевич Пушкин, и почти в то же время, на рубеже веков, – Тютчев, Батюшков… Вот такой был поэтический взлет. Может, это был знак будущего поэтического века?

XVIII век, как мы знаем по лекциям Мединского, это огромное количество войн, чудеса храбрости, смелости, находчивости. Благодаря лекциям мы по-другому взглянули и на Аракчеева, и на Барклая, и на Дибича. Если вы думаете, что в XIX веке войны прекратились, то нет, увы. Наполеон готовился, русские знали, и все Строгановы уже чистили ружья, заостряли свои сабли и укрепляли мысли – надо готовиться к войне. Граф Павел Александрович только что был среди якобинцев, а теперь ненавидел Наполеона. Горел чувством патриотизма. К сожалению, во власти этого чувства он взял с собой на войну сына – семнадцатилетнего Александра. Об этом читатель уже знает, поэтому минуем 1812 год и 1814-й.

А всего через несколько лет поднялись декабристы. Сначала Нева вышла из берегов в 1824 году – сверхразрушительное наводнение, словно какое-то пророчество. А ровно через год, 14 декабря 1825 года, вышли декабристы на Сенатскую площадь. Об этом мы тоже писали и помним, что Строгановы не откликнулись на призывы Пестеля и других. Они все дни и ночи проводили во дворце Александра Сергеевича Строганова и чертили схемы, как им обустроить будущее училище. Какие дисциплины ввести, в каком количестве. Ведь Москву сожгли не только по приказанию главнокомандующего Ростопчина, но и по воле французов, да еще помог сильный ветер. Москва почернела, обуглилась, половина ее сгорела. Значит, что? Разумные люди понимали, надо строить снова.

Самым благоразумным из всех Строгановых был, конечно, Сергей Григорьевич. Он долго не женился, сердце его не пылало, и вообще не знало что это такое – пылающее сердце. К тому же он был упрям. А все сродники в один голос говорили – бери Наталию Строганову, она тебе дальняя родня, но лучше нее ты не найдешь. В конце концов благоразумный Сергей подчинился, женился и завел настоящее хозяйство. Некоторое время Сергей оставался в Санкт-Петербурге, пожил там, но вскоре без колебаний выбрал для себя старую столицу Москву, которая после пожара 1812 года ждала деятельных, созидательных людей. И таковым стал Сергей Строганов.

Сергея увлекала история, география, в особенности места, в которых когда-то обитали его предки. Представлял в ранние годы, как две земные платформы когда-то столкнулись (западная и восточная) – и образовался Уральский хребет с богатствами великими и неведомыми. Реки там текут и к северу, и к югу, а реки – лучше дорог: по ним в былые времена можно было все изъездить, – так, должно быть, делали его предки. В одних книгах (а у Сергея Григорьевича была обширная библиотека) написано было, что люди пришли по рекам из Новгорода, в других ценных трудах, напротив, писали, что жили они там испокон веков. А еще что много битв в истории тут было, в которых принимали участие его предки, и даже настоящих трагедий. Якобы со спины одного из предков враги сострогали пласты кожи с мясом. Оттого и появилась фамилия – Строгановы.

И дошло из древности одно, главное имя – Аника (в других сведениях Акинфий) Строганов. Это был самый энергичный человек, который нашел залежи соли и вокруг себя сколотил группу преданных людей.

Только дело (как разумел уже Сергей Строганов) не в том, кто от кого произошел, – дело в характерах, в нравах поселившихся на Северном Урале и на реке Каме людей. Чтобы выжить, да еще и исследовать и освоить эти холодные земли, нужны было сила, отвага, терпение.

У них был, видимо, высокий болевой порог (как сказал хирург Пирогов, с которым позднее, во время войны на Балканах, встретится Сергей Строганов). А еще несколько Строгановых стали миссионерами христианства, читали Евангелие и проповедовали заповеди Иисуса Христа, и даже знали уральских святых Луку и Спиридона. Мало того, научились писать иконы, посвященные в том числе апостолам Петру и Павлу. Постепенно образовался особый строгановский стиль – красота лиц, тонкость прописи деталей, чистые краски и особые рамы, обрамляющие изображение. А также еще впервые у них на иконах появились изображения пейзажей. (Стиль этот сохраняется до сих пор.)

Главным для Сергея стала на-у-ка! Наступили 1830–1840-е годы. Пока отец его (он был сердцеед и красавец) «приклеился», можно сказать, к Европе и занимался производством и добычей соли, которую Строгановы обнаружили вокруг Урала по самым новейшим технологиям того времени, Сергей в это время не просто сидел в Москве сиднем, он уже немало лет руководил рисовальной школой, в которую принимали талантливых детей без оплаты и независимо от социального происхождения. Был он также председателем Московского общества истории и древностей российских. Каждый год на его деньги снаряжались археологические экспедиции на юг. Знаменитое скифское золото, ныне хранящееся в Эрмитаже, было открыто именно в этих экспедициях.

В Московском университете Строганова уже знали, о его доходах уральских тоже, – вот тут-то он и стал попечителем Московского учебного округа и со всей пунктуальностью, на которую был способен, погрузился в создание образовательных процессов. И деньги, которые неизменно присылал ему с Урала управляющий, помогали и студентам, и попечительскому совету.

Так началась золотая пора. Именно с его подачи и с его помощью был принят Новый университетский устав, воплощена программа обновления образования во всем московском округе. Преподавать в Московский университет были приглашены выдающиеся ученые и молодые талантливые профессора. С их приходом началась настоящая слава Московского университета. Другие университеты перенимали программы обучения и тоже стремились вывести уровень образования на такую же высокую ступень. Сергей Григорьевич всячески поддерживал и преподавателей, и студентов.

Кто такие Гудовичи? Это довольно редкая фамилия. Во времена Петра III самым близким человеком к нему был Гудович. В семье Гудовичей было чуть ли не семь мальчиков и три или четыре девочки. Причем мальчики, когда вырастали и становились взрослыми, отличались необыкновенной жизненной стойкостью. А девочки отличались особенной красотой.

Но пришли последние дни императора Петра III. Его задумала свергнуть Екатерина, будущая императрица Екатерина II. Все ее приближенные требовали отстранить всех тех людей, которые были близки Петру III. Кроме того, они должны были принести присягу новой императрице. Среди Гудовичей нашлись двое, которые отказались давать присягу. И что она сделала? Одного сослала в Астрахань, другого куда-то за границу на незначительную службу.

После этого начался упадок династии. Эти двое прозябали, один в Астрахани, другой где-то в Европе на маленькой должности. Остальные же постепенно стали подниматься. И уже присягнули Екатерине. А раз присягнули, значит, им открываются новые дороги. А так как у них были и денежные накопления, то они решили из Петербурга перебраться в Москву. И здесь, где-то в центре, поблизости от Тверской улицы и дома губернатора, построили себе дом. Да не простой деревянный, а каменный.

А надо сказать, что Гудовичи дом построили по-особенному. То есть большая гостиная, большая столовая, а от гостиной две двери выходят в комнаты. Одна называется женская комната, другая – мужская. В мужской комнате собирались мужчины и спорили по разным вопросам, прежде всего политическим, историческим, играли в шахматы и так далее.

О чем говорят в дамской комнате? О музыке, о поэзии, о модных нарядах, о новых книгах. Там удобные кресла и диванчики, очаровательные горки, шкафчики с сельскими безделушками, изделиями из фарфора и прочее. И маленький клавесин.

Вот в этом-то доме и дал волю своим чувствам, страстям один из Гудовичей, талантливый художник. Звали его Александр Васильевич. Он очень любил стихи Пушкина, редкий случай. И была у него дочь, юная Варвара, которая разделяла эту любовь и даже много учила из Пушкина наизусть, а Александр Васильевич слушал.

Музыка звучала в этом доме довольно часто. Варя пела, а аккомпанировала ей ее кузина Машенька. За последние две недели они подружились с Азей. Их объединяло много увлечений, но больше всего музыка. Маша уже играла Лунную сонату Бетховена, Варя тоже выучила много пьес и романсов. А их приятельница Азя была Александрой Николаевной Гончаровой, старшей сестрой Наталии Николаевны и Екатерины Николаевны Гончаровых.

Однажды Александра Николаевна с Варенькой разучивали новые романсы.

– Варя, давай попробуем первый романс, – обратилась Александра Гончарова к своей приятельнице Вареньке Гудович. – Только ты сначала расскажи, о чем этот романс.

– Ты сейчас все поймешь, – отвечала Варя. – Здесь о том, как Пушкин познакомился с Наталией, своей будущей женой, на балу и был восхищен тем, как она стройна, как она строга, как она красива. Ну и любовь с первого взгляда, конечно, возникла. «Снова бал, и пары в легком вальсе унеслись. Это кто же в центре зала? Это Натали…» Такое начало этого романса. Мы с тобой потом разучим до конца. И когда придут гости, мы это споем. Согласна?

– Хорошо, давай начнем, – просто ответила Азя.

Варенька взяла ноты в руки и задумалась.

– Ты знаешь, я только не могу понять, как же он мог согласиться на эту дуэль? Отчего, почему? Ведь он знал, что это смертельно опасно, что его могут убить.

– Ну, – сказала Александра, – ведь Пушкин был горячий человек. Вынести то, что вокруг него тогда происходило, было совсем нелегко. Я могу только сказать, что самое главное – это сватовство Дантеса к нашей с Наталией сестре Екатерине. Все знали, что Дантес влюблен в Натали, как он ни старался скрыть, но это не удавалось. Он просто очень ей увлечен. А Екатерина влюбляется в Дантеса с невиданной силой. И что делает этот злодей? Он решает, что если сделает предложение Екатерине, то тогда окажется в этой семье, рядом с Наталией. Я помню вечер в декабре 1836 года. За столом сидел Дантес, рядом Екатерина, затем Наталия Николаевна, Александр Сергеевич и я. Пушкин понял, что ему никуда не деться, что Дантес будет продолжать преследовать и его жену, и его и ради этого готов проникнуть в их семью. Что может быть страшнее? Бедный Пушкин впал в такое состояние, он был действительно похож, как говорили, и на обезьяну, и на тигра. Он был весь красный и готов был тут же на месте убить Дантеса. Но все-таки это была помолвка, и кроме нас тогда присутствовал Вяземский Петр Андреевич. После этого он сказал, что ноги его больше не будет в доме Пушкина. Вот такая была страшная сцена.

Стояли холодные февральские дни, было начало 40-х годов девятнадцатого века. Исполнилась очередная годовщина самых печальных дней дуэли и гибели Пушкина. Гудович не раз бывал в университете и слушал лекции историков Грановского, Буслаева, Кавелина. Знал, как ценили преподаватели университета, а также и студенты, что всем помогает и опекает их граф Сергей Строганов. В тот вечер был приглашен и он вместе с князем Долгоруким, с которым они приятельствовали. Были постные дни, на столе стояли кусочки белой рыбы, кусочки красной рыбы, баранки и овощи – словом, скромное застолье. И конечно, чай.

Иван Долгорукий был весельчак и балагур, с ним было легко. Поэтому, когда он пригласил Строганова с собой в гости к Гудовичу, Сергей согласился. Вот так за столом появился довольно задумчивый, молчаливый Строганов. Только надо сказать, что Долгорукий – это был не простой весельчак и балагур. Как говорил Пушкин, быть можно дельным человеком, но думать о красе ногтей. Вот и Долгорукий, несмотря на все свое балагурство, любовь порассказывать какие-то истории, при этом оставался серьезным поэтом. Да, да, да, Долгорукий потом войдет в число предшественников Пушкина.

А в тот вечер за этим чаепитием он рассказал историю про свою сестру Екатерину Долгорукую. Вернее, не сестру, а тетку. Историю, которую она задумала и завершила. А история состоит в том, что всех Долгоруких, когда пришла Анна Иоанновна и Бирон, решили всех сослать куда? В Сибирь, в городок Березов.

И эта Екатерина Долгорукая в ссылке вела себя ужасно. Она все-таки была объявлена невестой Петра II, и она постоянно выступала, как почти императрица. Вы почему мне не кланяетесь, вы почему меня не почитаете? И когда она оказалась после ссылки в монастыре, то и там продолжала ожидать почтения и уважения к себе, как будто она и правда императрица.

Теперь поднимается Александр Васильевич Гудович.

– Дорогие гости, дорогие гости. Ну, все-таки у нас три года исполнилось, как не стало Пушкина. Три года. Я хочу вам сказать, что я безмерно люблю и стихи, и прозу этого человека. Но я хочу сказать, что я даже как критик пытаюсь что-то по-своему трактовать.

И Гудович, человек достаточно восторженный, энергичный, заговорил о том, как он наконец-то впервые прочел стихи Пушкина под названием «Сцены у моря. Фауст и Мефистофель».

– Вот что я выяснил, – продолжал Гудович, – сцены эти написаны в 1825 году, а опубликовал он их только в 1829-м. Каждая его строчка уже в это время стоила достаточно дорого, а деньги ему были всегда нужны. Отчего же он не опубликовал их, почему?

Долгорукий шустро его перебил:

– Да, конечно, это неспроста. Ведь 25-й год – это декабристы, а 29-й – это уже другой Пушкин. Позади допросы декабристов, встречи с царем. Ну конечно, я не могу ответить, кто такой в данном случае Фауст и кто в данном случае Мефистофель.

Гудович, задумчиво:

– Да, мы с вами тут не решим.

– Интересный факт, я этого не знал, – сказал Строганов. – Но думаю, что у каждого явления и у каждого человека может быть свой Мефистофель.

– О, – обрадовался Долгорукий, – у нашего рода был самый настоящий Мефистофель. Это Бирон и его повелительница Анна Иоанновна. Сослала всех в дальнюю Сибирь, опорожнила нашу казну. Вот это он, Бирон, и есть наш Мефистофель.

– Если бы я был критик, а я, конечно, не имею права, но свое мнение могу высказать, – снова заговорил Гудович. – Я считаю, что произошло это только потому, что Пушкин поменял свой взгляд на прекрасную вольность, на декабристов, на всю эту компанию дружескую, которая была ему близка. Он переоценил, он понял, что монархия, к счастью или к несчастью, но монархия должна остаться в России.

– Интересно, – воскликнула Азя. – Мне очень нравится, что у вас свой собственный взгляд.

Долгорукий и Строганов в этот вечер впервые увидели Александру Гончарову, свояченицу Пушкина, и с некоторым любопытством ожидали от нее каких-то слов.

– У меня тоже есть кое-что, – продолжила Александра. – Вот вы знаете, помните «Египетские ночи»? Там есть образ человека, который сидит среди гостей, и его фамилия… сейчас не помню, надо посмотреть. Вот этот человек – это просто портрет Пушкина. Вот я читаю, тут надо сделать отрывок, у меня, кажется, он есть в одном месте. – И она читает эти несколько строк. – Ну это же наш Александр Сергеевич.

– Позвольте мне тоже сказать несколько слов. – Сергей Григорьевич встал со своего места. – Я довольно часто задумываюсь и очень печалюсь по поводу того, что дочь моего отца, Григория, Идалия Полетика почему-то делала козни нашему поэтическому гению. Она, вы, наверное, слышали, участвовала в этом заговоре с письмами подметными поэту. И потом тоже недоброе о нем говорила. Мне стыдно за нее. И очень бы хотелось, чтобы ее недоброжелательство никак не касалось ни Александра Сергеевича, ни его вдовы. Итак, виват наш гений, виват наш Пушкин!

Подняли бокалы.

– Друзья, – говорит Александр Васильевич, – как мне сказала Варенька, у наших дам есть музыкальная программа, новые романсы. Что-то о Пушкине и его встрече с Натали. Не так ли, Александра Николаевна?

Александрина Гончарова была не в пример Наталии Николаевне нехороша собой – очень высокая, нос длинноват, глаза карие, в то время считавшиеся не очень красивыми, простоватыми, смуглая кожа. Зато спокойный взгляд ее был добрый и ласковый.

Она немного смутилась, однако взяла себя в руки и заговорила:

– Господа, я очень рада, что вы все здесь собрались. Мы с Варенькой и Машей приготовили для вас музыкальное воспоминание. И если вы дослушаете, то представите и знакомство Натали с Пушкиным там, на балу, и все, что последовало далее.

Мари занимает место у рояля, девушки встают рядом.

– Пушкин познакомился с моей сестрой, когда ей было 16 лет, на балу у Йогеля. Сразу влюбился, но маменька долго не хотела даже слышать о каких-то серьезных намерениях от такого ненадежного человека, каким был, по ее мнению, Пушкин. Он бывал у друзей, поехал на Кавказ, вернулся, но… Слушайте романс на слова и музыку Грибовой.

– Ну зачем, ну почему, неужели он не понимал, наш гений, чем грозит ему дуэль? Не пожалел себя, ради чего? – Гудович был так растроган, что прослезился.

– Горяч очень, горяч был Пушкин, – добавил Долгорукий.

– Горячий, конечно, он горячий, но он и добрый, очень хороший, наш Александр Сергеевич. И терпеливый, и добрый. – Азя смущенно опустила глаза, задумалась, наконец, овладев собой, продолжает: – Все вокруг спорят, ссорятся, оскорбляют друг друга, даже по самым незначительным поводам. А Пушкин? Ведь и в то время, и сейчас в моде французский язык. И этим одни возмущались, а другие говорили только по-французски. И был такой академик Шишков, очень уважаемый.

– О, я его знал, – перебил Долгорукий. – Шишков обожал старославянские слова – зри, длань и т. д. А Пушкин знал, что эти слова хороши и нужны, но в меру и в нужном месте.

– И вместо того, чтобы спорить с Шишковым, по-моему, это в «Евгении Онегине» он вставил: «Шишков, прости: не знаю, как перевести». Ну разве можно на него сердиться?

Мария берет несколько аккордов на рояле.

– У нас есть еще один романс, в эти печальные дни памяти Пушкина мы его вам тоже споем.

Все зааплодировали, Гудович и Долгорукий даже встали поприветствовать.

– Прекрасная музыка, и слова очень трогательные.

– Все-таки в чем же дело? – опять начал Строганов. – Почему Пушкин вызвал этого Дантеса на дуэль? Неужели из-за любви… Или что-то в ней было такое, из-за чего все произошло?

– Мне кажется, все дело в том, что она была среди нас троих особенная, – сказала Азя, – она была немножко близорукая, и это придавало ее темно-зеленым глазам что-то особенное, загадочное.

– Без загадки любви не бывает, – воскликнул Долгорукий.

Все замолкли. Несколько минут стояла полная тишина. Мысли Александрины перенеслись к тем страшным похоронным дням. Перед ее мысленным взором ярко представилась картина – 4 или 6 лошадей, тела их покрыты епанчой, гроб с телом Пушкина, катафалк. Верный слуга Никита сидит, обхватив гроб. Рядом Тургенев. Не самый близкий друг Пушкина, но ему царь доверил сопровождать тело Пушкина в его последний путь. Они едут в Святогорский монастырь, хоронить будут рядом с могилой его матери. Она представляла этот февральский ветер, как ехал этот похоронный поезд, представляла остановки, смены лошадей, проверку документов. Натали рядом не было, она была почти в бессознательном состоянии. Наконец Азя словно очнулась, перевела взгляд на гостей и поняла, что никто из них не был в тот день и таких картин они не видят.

– Давайте выпьем чаю, крепкого чаю, или кофе, – немного как будто спохватившись, обратилась Варвара к гостям.

Она, видимо, почувствовала настроение Александры Николаевны и, желая помочь, прервала затянувшееся молчание. Все вдруг оживились, словно вышли из оцепенения, заговорили о каких-то пустяках и направились в столовую.

Спустя несколько лет у Строганова начались разногласия с министром образования С. С. Уваровым. В середине XIX века по Европе прошло несколько революций, и, значит (уверял Уваров), надо отвести студенчество от всяческих поползновений в сторону революционности и, наоборот, воспитывать их в духе строгого подчинения рациональности и пользы Отечеству. Он сформулировал идеологию того времени, учитывая революционные настроения в Европе: подчинить всех триаде – «Православие, самодержавие, народность». Уваров был преданным монархистом и считал: только те, кто будет исповедовать эту формулу, будут верно служить России, и ее не коснется революционная волна. Строганов же считал, что эта идеология будет сковывать, ограничивать свободное развитие студенческой мысли и в конечном итоге российской науки в целом.

В результате в 1849 году Строганов был вынужден уйти из университета. Так кончилась золотая строгановская пора Московского университета. Сергей считал себя правым, не только правым, но и правильным человеком – каждое утро, просыпаясь, он обдумывал свое расписание на весь день и неизменно его выполнял.

После ухода с поста попечителя он вернулся к прежним увлечениям с новой силой. По другую сторону Урала обнаружен в районе Кунгура хрусталь, там целая зала-комната из хрусталя, пещера. Их надо изучать. Коллекция его пополнялась. А еще он вспомнил, что когда-то мечтал об азиатской экспедиции по следам Александра Македонского, его манили Бухара, Самарканд, Хива, Ашхабад…

В нем уживалось и стремление к восстановлению, украшению домов, строительству с увлечением историей, археологией и при этом готовностью в любой момент пойти на войну.

…Отзвенели рождественские колокола, отблестели, отпылали костры и фейерверки, разгулялись февральские ветры и притихли. Разлились под ногами мартовские лужи, обезобразив имперскую столицу, а там недалеко и до апрельской голой земли, когда и серые ветви берез и липы голые полностью.

Но вот уже стали лопаться тугие почки – торопясь за первыми теплыми лучами робкого солнца. Близились белые ночи, когда поэты собирают свои вирши, а бабушки ни свет ни заря начинают заниматься хлопотным своим рукоделием.

Что-то ждет роскошную столицу в новом году? Из финских болот явились белобородые старцы, прорицатели. С Карпатских гор спустились курчавые, пышнотелые бабы, а из Малороссии – скорые, звонкоголосые молодки.

В Строгановском дворце в конце Мойки собралась чуть не вся семья. Григорий Александрович, барон, уже не молод, был лихой донжуанистый красавец (его даже расспрашивал о победах над женским полом сам Байрон). Однако теперь ему за 60, он посолиднел и главное слово в родственных, фамильных делах отдавал сыну – Сергею Григорьевичу. Если отец обладал горячим темпераментом, то сын руководствовался умом-разумом. Да и женился Сергей по настоянию строгановской родни на дальней сроднице по имени Наталья, маленькой, тихой, милой – чистая куколка, и была она графиня, внучка главного человека в семействе Строгановых – графа Александра Сергеевича Строганова. Именно в память о нем и собрались в тот день Строгановы.

А Григорий привез себе жену то ли из Испании, то ли из Португалии, звали ее маркиза д’Эга, и держалась она в отличие от других светских дам без важности, говорила мало, но веско.

Лакей, аккуратно обходя каждого, поставил рыбное заливное из стерляди. Переставил штофы с вином, уже приготовлены новые пироги. Служанка Грушенька (так ее называла Наталья Павловна) намеревалась что-то принести, но «куколка» ее остановила:

– Не надо, Груша, довольно. Дай поговорить, – и, вынув из сумочки журнальчик, пустилась со всем своим простодушием пересказывать что-то:

– Жили-были князь Семен и юная княжна Феклуша. Были они склонны друг к другу и задумали пожениться. Только отец Феклуши сказал: «Сперва посадите, вырастите брюкву и капусту, соберите и продайте. Тогда и свадебку сыграем».

Пришло осеннее время, капуста закрутилась, глядеть бы за ней, да недоглядели. Однажды князь Семен вышел на крыльцо – а там козы всю его капусту потоптали да поели.

Выбежала из своего домика княжна Феклуша – и увидела, что капусточка ку-ку, только козы гуляют по огороду. «Что же ты, жених? – спросила она. – Проспал? Из чего свадьбу творить будем?» Князь Семен успокоил ее, мол, что я мог сделать, на следующий год посадим – и все будет». Посадили капусту на следующий год, но и ее потоптали на этот раз уже коровы. И на следующий год тоже.

– Вот такие у нас были князья и княжны, ничего не умели делать, даже капусту вырастить и сохранить.

Спросила мужа:

– Правда, смешно, Сережа? – закончила Натальюшка, весело взглянув на мужчин.

Маркиза, получившая в православии имя Юлия Павловна, вопросительно взглянула на мужа, но тот отмолчался: мол, не так смешно, как грустно. Она же ничтоже сумняшеся встала и хлопнула в ладоши:

– Браво, браво! Какой же писатель написал такое?

– А вот, тут есть и фамилия, – и открыла журнальчик. – Нарижный Василий Трофимович.

– А-а-а, знаю сего автора. Кое-кто почитает его предшественником Николая Гоголя.

Григорий посерьезнел, извлек откуда-то лист бумаги и долго и тщательно что-то изображал на нем. Потом резко все перечеркнул и наконец высказал то, что его, да и весь Петербург, в последнее время терзало:

– Господа, а ведь мы накануне войны. И война не только войной опасна. А тем, что неведомые последствия могут привести к бедам куда худшим.

– Как? – удивилась Юлия Павловна. – Разве Россия чего-то боится? Вы же изгнали Наполеона, а тут кто?

– А тут, – очень строго ответил Сергей Григорьевич, – началось, как часто это бывало, с Османской империи. Но оставим это. Сейчас меня интересует другое. Не забыли ли вы, что на будущей неделе именины Николая-угодника, и, как всегда, государь приглашает нас на свое тезоименитство.

Сергей Григорьевич постоянно занимался Строгановскими училищами и опекал Московский университет. Однако как-то сказал: «Я не пропустил ни одной войны и не буду пропускать». Раньше он снов не видел или не запоминал, а тут вдруг приснился ему сон, очень ясный и отчетливый. Россию на карте видел похожую на какое-то существо, или гиганта, или кита, или древнего мамонта, а может быть, огромную белую медведицу. И со всех сторон – севера, запада, востока, юга – к ней подбирались какие-то злобные существа и кусали, кусали великана…

В это время сон был непонятен, потому что никакой войны не было. Наоборот, они собираются в Царское Село, все уже готово к большому празднику, и кажется, что это просто ночной кошмар, не имеющий ничего общего с реальностью. Но вскоре сон этот осуществился – началась Восточная, или Крымская, война. И тогда уже ему часто стали сниться страшноватые сны.

А спустя неделю, когда все отмечали день именин государя Николая Павловича, наши герои оказались в Царском Селе.

Никогда, казалось, не было такой ранней летней жары. Май был необычайный, раннее тепло, ранняя Пасха, пиршество сирени, которой были окружены аллеи царскосельского парка.

Сергей Григорьевич, барон Григорий Александрович и тут же сын Сергея, Александр, шли по аллее между рядами белых и розовых цветущих кустов сирени. Главной была, конечно, Мария Николаевна, дочь государя. Она повернулась к ним:

– Вы – мои рыцари, – и улыбнулась.

Каждый старался ей то ли угодить, то ли просто понравиться. Григорий, как всегда, блистал своей речью, своими рассказами, как Цицерон или как краснобай. Его сын Сергей вспоминал о последних раскопках в скифском кургане и описывал удивительные находки золотых изделий очень тонкой работы. А младший, молодой Александр Строганов был так хорош собой, молод, красив и изящен, что ему не нужно было ничем завлекать принцессу Марию.

– Вы, – обвела она всех ласковым взором, – настоящие рыцари. Но я не могу выбрать никого из вас, не могу предпочесть никого, потому что для меня выше всех мой отец.

Все знали, каков был Николай Павлович, с благородной красивой головой, настоящей царской поступью и изящными манерами, что он никем не будет превзойден.

– Но вы – мои пажи, мои рыцари и, как мне ведомо, большие помощники моему отцу.

Григорий Александрович заговорил на неслыханную тему, то ли читал легенды о Якове Брюсе, то ли черпал знания из других источников. Он вел свое повествование о созвездиях – о Кассиопее, Лебеде, о знаках зодиака и астрологии. Обожающий женщин, он вывел даже формулу: о Венере, древней богине и о боге Эросе. Оказывается, Венера соединяла в себе все – и страсть любовную, и платонические чувства.

Царское Село пировало, веселилось, слушало музыку, пение, наслаждалось ароматами цветущих деревьев и кустов и… вело свои светские беседы, порой не без сплетен, которые были рядом с похвалами, скрытыми хулами, но преобладали интриги и просто пересуды.

Вдали показалась фигура молодой красивой женщины. Рядом с ней вполне невзрачный и медлительный мужчина, видимо муж. Его спутница сорвала две ветки сирени и закружилась, а потом гроздьями душистых цветов провела по щеке спутника. Еще бы ей не играть. Это и был ее муж, которого она называла «божья коровка», человек добродушный, спокойный и покладистый. Она, напротив, была дама заводная, игривая и имела прозвище Мадам Интрига.

Строгановы, увидев вдали эту пару, завернули за ближайший куст сирени и быстро удалились в другую сторону. Это была известная интриганка Идалия Полетика. Григорий узнал свою воспитанницу, а его сын Сергей, несколько усмехнувшись, заметил:

– Вот какова твоя воспитанница. Плод твоего легкомыслия.

– Может быть, не легкомыслия, а порядочности, – не сдался отец.

Он не продолжил. История, конечно, известная всем Строгановым. То ли во Франции, то ли в Португалии, где на него со всех сторон поглядывали очень зазывно метрессы, там узнал он историю несчастной жизни одной женщины, которую убил муж. У той женщины осталась девочка, которую он и взял на воспитание. Так она оказалась в семье маркизы и Григория. Но как вы думаете, кого они увидели, когда вышли на другую аллею? Первым, кого они увидели, был генерал Ланской, на руке которого повисла та самая Идалия. А муж ее уже был отодвинут и шел позади.

Граф Сергей Григорьевич сидел в кабинете в позе властелина, окруженного своим богатством, – откинулся к спинке кресла, отставив длинную тонкую трость чуть вправо. Лицо его выдавало полное удовлетворение – ведь кабинет был наполнен несколькими коллекциями, собранными им с молодых лет. Продолжал он пополнять их и до сей поры, до 50-х годов.

Вокруг, как у Скупого рыцаря, по стенам были расположены шкафчики с замочками, витрины, стеллажи, на которых под стеклом можно было увидеть разнообразные изделия из металла, дерева, керамики, кости. Многие из них были отделаны золотом или серебром. Эти последние артефакты были извлечены на раскопках древних скифских курганов, где он был со своими студентами из Московского университета. Отдельный угол был посвящен самородным уральским драгоценным камням. В укромном месте стоял сундучок, в котором аккуратнейшим образом были уложены табакерки, подарки нескольких императриц и принцесс.

На самом верху полки с книгами. Драгоценные его друзья, научные издания философов и ученых.

Граф нажал на кнопку – и явился дворецкий, с белым галстуком, пышными бакенбардами и в белых же перчатках. Граф поднял свою правую руку с тростью и указал ее кончиком вверх.

– Алексей, пожалуйста, достань мне с верхней полки книгу.

– Которую, ваше сиятельство? Толстую, в кожаном переплете с тиснением и красным корешком?

– Нет, напротив, чуть левее, совсем не толстая, напротив, тонкая, как журнал.

Дворецкий, забравшись по стремянке наверх, перебирал корешки, но все это было не то. Строганов поднялся со своего широкого кресла с высокой спинкой и, опираясь на трость, сказал:

– Прости, она должно быть в гостиной, я сам найду, а ты ступай по своим делам.

– К ее сиятельству, Наталье Павловне?

– Да хоть бы и к ней.

Сам же он прислонил трость, похожую на тонкий посох, к креслу и отправился в гостиную. Взглянул на часы – два часа пополудни. В пять ему надо быть на Дворцовой площади. Там состоится заседание в Генеральном штабе. Генерал Ланской просил его быть часа за два с четвертью в Летнем саду. «Ну что же? Всегда готов», – подумал граф и, сев на диван, стал оглядывать портреты, висевшие на стенах гостиной.

Прекрасный, похожий на портрет Лоренцо Великолепного, портрет графа Александра Сергеевича, дружившего с Екатериной Великой. Знаменитый масон, российский посол во Франции, сидит в бархатном кресле у стола, на котором лежат книги. В руке у него бумажный свиток со схемой какого-то архитектурного сооружения. Без парика, коротко стриженные седые волосы, парчовое платье, красные чулки, черные бархатные туфли с золотыми бантами. Рядом его сын – Попо, Поль – бедный Павел! Тяжела его судьба… Поддался чувствам, увлекся якобинцами, а потом? Понял цену выскочке и удачнику Бонапарту, стал чуть ли не главным в сопротивлении ему, мало того – взял с собой на войну, уже близ Парижа – и на глазах потерял единственного сына. Бедный Павел, не знавший меры разумности и чувства патриотизма, не смог пережить эту страшную потерю и вскоре сам покинул этот мир.

Удивительно, но Софья Владимировна оказалась гораздо сильнее, чем муж. Хотя, может, это и не так удивительно, ведь она была дочерью пушкинской «пиковой дамы». Как она взялась за управление огромным хозяйством, почти не покидала усадьбу Марьино, занималась делом, и с каким успехом!

Наконец он обнаружил ту книжку, которую искал, – тоненькое издание отдельных глав «Евгения Онегина». Пушкин!

Пора было ехать к Генеральному штабу. Он позвонил и велел подать переодеться. Надел мундир полковника и вышел из дома. На Дворцовой у здания Главного штаба встретил Ланского в генеральской форме и замечательного военачальника по фамилии Тормасов, героя 1812 года, чей портрет уже висел в Зимнем дворце. С Ланским у них сложились почти дружеские отношения, и после заседания генерал пригласил графа посетить их с женой в ближайшие дни.

Обстановка дома была не так богата, как в Строгановском дворце. В гостиной сразу предстали портреты самых известных предков. Под одним была подпись: «Камергер ее величества, тайный советник Василий Дмитриевич Ланской». Весьма солидной внешности, в парике, с черными широкими бровями. Следующий портрет являл совсем молодого юношу. Взглянув на него, Строганов спросил:

– Тот самый?

Да, это был последний фаворит Екатерины Великой, самый любимый. Очень красивый молодой человек, не только с ангельской внешностью, но и с таким же ангельским характером. Известно, что в течение года его учил правилам двора и всем необходимым знаниям сам Потемкин. Тот действительно много знал и был готов к тому, чтобы разделять радости и горести императрицы. Она его полюбила так, как может полюбить женщина далеко не молодого возраста. Он не был отставлен, как случалось с прочими фаворитами императрицы. При дворе ходили разные слухи. Одни говорили, что он заболел горячкой и скончался в три дня, другие утверждали, что болезнь его была следствием падения с лошади, а третьи говорили: «Да отравили его завистники». Но это была тайна, и никто не собирался продолжать эту тему.

В эту минуту в гостиную вышла жена Петра Петровича, гости встали и низко ей поклонились. Генерал сказал:

– Прошу к столу, выпьем сейчас чаю. А потом попросим Наталью Николаевну показать портрет, который на днях закончил художник Макаров.

Наталья Николаевна была мила, приветлива, даже проста, но Сергей Григорьевич сразу заметил в ней что-то необъяснимо притягательное. Красота? Да, конечно, красота. Тонкая талия? Да, конечно, тонкая талия. Как мило очаровательно косят ее глаза. Этот косящий взгляд говорил, что она и рада всем, но что-то ей мешает. И в лице ее какая-то печаль. Откуда? Пушкин умер уже лет 15 назад, а генерал Ланской уже несколько лет как ее муж и дом у них полная чаша. Наталья Николаевна для генерала как фельдмаршал для простого офицера. Как может в такой женщине соединяться красота, ощущение прелести окружающего мира с грустью, с такой печалью, застывшей в ее взгляде, казалось, навсегда?

Генерал показал свежий портрет своей жены, который совсем недавно закончил художник Макаров. Он немножко усилил эту печаль в лице мадам Ланской, как-то сумел соединить счастье, которое подарил генерал, с горем, которое оставил ей Пушкин. Он так это сделал, что только слепой мог не увидеть трагической ноты, звучавшей в портрете.

Все хвалили портрет, восхищались и моделью, и художником. Потом снова пили чай, беседовали, и уже зашла речь о войне. В мире витает атмосфера ненависти, мести, будто весь мир ополчился на Россию. Даже эта, казалось, невероятная тема нашла отражение в портрете Макарова.

Восторгам не было конца, однако Сергей Григорьевич говорил мало. Он, как человек воспитанный в родовых законах, неожиданно почувствовал полную растерянность и только молчанием мог отвратить от себя это наваждение. Загадка этой женщины была невыразима. Он почувствовал неодолимое желание разгадать ее. На ум приходило пушкинское утверждение «Любви все возрасты покорны». Неужели он, человек, перешагнувший пятидесятилетний юбилей, тоже может подпасть под такое определение? Всю дорогу домой эти строки не уходили из его головы. И мысли его постоянно возвращались и к портрету, и к Наталье Николаевне.

Когда он увидел ее живую, он увидел, что она красива не только внешней, но и внутренней красотой. И ночью сон не идет, он все думает о ней: «Отчего, почему такое горестное выражение лица у этой красавицы?» На портрете мы можем видеть, что ее голову украшает страусиное перо, белое платье у декольте украшено мелким жемчугом. Очень похоже на тот портрет, что заказал Пушкин брату Карла Брюллова, – невинная, ничего не знающая красавица. И здесь все та же красавица, а вместе с тем полная противоположность.

А в это время атмосфера злобы и мести продолжала витать над николаевской Россией.

В XVIII веке правили исключительно женщины, потому что Великий Петр указал им дорогу и предопределил будущее. Они жили по его заветам. И в блестящей форме осуществила окончание этого века Екатерина Алексеевна.

Зато следующий век (который мы называет золотым) оказался чисто мужским. Более того, все из пяти государей этого века, кроме одного, подверглись насильственной смерти. Можно сказать, что четверо умерли не по своей воле.

Павел I 11 марта 1801 года стал жертвой заговора, император Александр I, любимец Екатерины, победил Наполеона, создал лицей, однако в конце жизни его охватили сомнения и чувство вины перед отцом. Внезапно, уехав в Таганрог, он там и скончался (хотя есть версия, что это был его побег от тягот царской власти и якобы он ушел в Сибирь и стал старцем). Следующим царем должен был стать Константин, но он отказался от трона ради любви прекрасной незнакомки. И Николаю, третьему сыну Павла, пришлось в течение одного-двух дней принять решение и согласиться стать царем, не готовясь к этому, не рассчитывая на это.

Сначала испытанием для него стал великий пожар в Зимнем дворце. Следующее испытание было посерьезнее: 14 декабря 1825 года на Сенатскую площадь вышли полки. И от 6 утра до 9 вечера Николай I (не без Божьего благословения и воли небес) сделал все, чтобы восстание декабристов не распространилось на окрестные улицы, а за ними на весь Петербург и на всю Россию.

Он смотрел спектакль «Ревизор» по Гоголю, смеялся вместе со всеми и, улыбаясь, заметил: «Всем досталось, но больше всего мне». Видимо, был находчив и самокритичен. А тут в Петербурге появился маркиз де Кюстин и написал книжку о России, представив страну в самом отвратительном виде. Николай швырнул книжку в угол: «Мы его спасли от революции, а он ни слова благодарности!» Зато, встретившись с Пушкиным однажды, они проговорили не один час. И царь сказал: «Никогда не видел более умного человека».

Николай был физически силен, внешне очень красив, железная воля читалась в его поступи, в его взгляде. Даже говорили (по рассказам моего прадеда), что он владел гипнотическим взглядом. Так что с 1825 до 1855 года он держал Россию в крепких властных руках.

Очень похожа на отца была старшая дочь Мария, можно сказать – его точная копия. Волевые темные глаза, короткий нос, правильной формы голова, похожая на огромное яблоко. Жена Николая родила ему семерых детей, и он сразу назвал ее «ангел мой, ты будешь моей хранительницей». Так и было.

Войну начала Турция, давно жаждавшая захватить Крым, хотя бы часть его, и прежде всего Севастополь с его удобными бухтами. К Турции присоединились и Швеция на севере, и страны, жаждавшие возвращения Молдавии и Валахии, Черноморское побережье Кавказа и народы Закавказья. Все хотели обратно свои земли. Но и на самом крайнем востоке, на Камчатке, обнаружились войска, которые хотели отхватить часть Русской земли. Вот этот сон Сергея.

Страна оказалась окружена со всех сторон недоброжелателями, жаждущими оторвать кусок. И Николай – в нем не было желания думать о своем здоровье, о своей жизни. Может, даже, напротив, он выходил в зимние дни на смотр на площадь в легком мундире. «Еще один легкий грипп, но я его перенесу», – был уверен император.

Однажды на выставке в Третьяковской галерее я увидела работы художника Гау, прекрасного графика, – два портрета. На одном из них – жена Николая, на втором – Наталья Николаевна Пушкина. Поразило меня сухое, сдержанное лицо императрицы, без внутреннего стержня или определенного внутреннего мира, и полная противоположность Наталья. Ее лицо просто дышит поэзией. Дело не в красоте, а именно в выражении внутреннего поэтического мира. В сравнении этих двух портретов можно было сделать вывод, что Пушкин оценил не просто красоту, а оценил ее внутренний мир, которым она дышала. Однако вернемся к завершению жизни Николая I.

Казалось, власть его укреплялась, казалось, он сделал немало добрых дел, хотя в школе его нам называли Николай Палкин. Уверенный в себе, как бы рожденный властвовать, вдруг царь получил извещение: «Турки собираются взять Севастополь». Видимо, крепнущая Россия заставляла уже тогда желать ослабления этой огромной державы, к туркам присоединились и другие страны. Так началась Крымская война.

Несколько европейских стран решили присоединиться к Турции, им не нужна была сильная Россия. Может быть, они боялись чрезмерного укрепления ее на южных границах. Положение было тяжелое, можно сказать отчаянное. Молодой Лев Толстой поехал, чтобы дать подлинные записки о состоянии портового города. Вот что он писал:

«Утренняя заря только что начинает окрашивать небосклон над Сапун-горою; темно-синяя поверхность моря сбросила с себя уже сумрак ночи и ждет первого луча, чтобы заиграть веселым блеском; с бухты несет холодом и туманом; снега нет – все черно, но утренний резкий мороз хватает за лицо и трещит под ногами, и далекий неумолкаемый гул моря, изредка прерываемый раскатистыми выстрелами в Севастополе, один нарушает тишину утра. На кораблях глухо бьет восьмая склянка.

На Северной денная деятельность понемногу начинает заменять спокойствие ночи: где прошла смена часовых, побрякивая ружьями; где доктор уже спешит к госпиталю; где солдатик вылез из землянки, моет оледенелой водой загорелое лицо и, оборотясь на зардевшийся восток, быстро крестясь, молится Богу; где высокая тяжелая маджара на верблюдах со скрипом протащилась на кладбище хоронить окровавленных покойников, которыми она чуть не доверху наложена… Вы подходите к пристани – особенный запах каменного угля, навоза, сырости и говядины поражает вас; тысячи разнородных предметов – дрова, мясо, туры, мука, железо и т. п. – кучей лежат около пристани; солдаты разных полков, с мешками и ружьями, без мешков и без ружей, толпятся тут, курят, бранятся, перетаскивают тяжести на пароход, который, дымясь, стоит около помоста; вольные ялики, наполненные всякого рода народом – солдатами, моряками, купцами, женщинами, – причаливают и отчаливают от пристани.

– На Графскую, ваше благородие? Пожалуйте, – предлагают вам свои услуги два или три отставных матроса, вставая из яликов.

Вы выбираете тот, который к вам поближе, шагаете через полусгнивший труп какой-то гнедой лошади, которая тут в грязи лежит около лодки, и проходите к рулю. Вы отчалили от берега. Кругом вас блестящее уже на утреннем солнце море, впереди – старый матрос в верблюжьем пальто и молодой белоголовый мальчик, которые молча усердно работают веслами. Вы смотрите и на полосатые громады кораблей, близко и далеко рассыпанных по бухте, и на черные небольшие точки шлюпок, движущихся по блестящей лазури, и на красивые светлые строения города, окрашенные розовыми лучами утреннего солнца, виднеющиеся на той стороне, и на пенящуюся белую линию бона и затопленных кораблей, от которых кой-где грустно торчат черные концы мачт, и на далекий неприятельский флот, маячащий на хрустальном горизонте моря, и на пенящиеся струи, в которых прыгают соляные пузырики, поднимаемые веслами; вы слушаете равномерные звуки ударов весел, звуки голосов, по воде долетающих до вас, и величественные звуки стрельбы, которая, как вам кажется, усиливается в Севастополе.

Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе, не проникли в душу вашу чувства какого-то мужества, гордости и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах…»

«…Вы входите в большую залу Собрания. Только что вы отворили дверь, вид и запах сорока или пятидесяти ампутационных и самых тяжело раненных больных, одних на койках, большей частью на полу, вдруг поражает вас. Не верьте чувству, которое удерживает вас на пороге залы, – это дурное чувство, – идите вперед, не стыдитесь того, что вы как будто пришли смотреть на страдальцев, не стыдитесь подойти и поговорить с ними: несчастные любят видеть человеческое сочувствующее лицо, любят рассказать про свои страдания и услышать слова любви и участия. Вы проходите посредине постелей и ищете лицо менее строгое и страдающее, к которому вы решитесь подойти, чтобы побеседовать».

«…Навстречу попадутся вам, может быть, из церкви похороны какого-нибудь офицера, с розовым гробом и музыкой и развевающимися хоругвями; до слуха вашего долетят, может быть, звуки стрельбы с бастионов, но это не наведет вас на прежние мысли; похороны покажутся вам весьма красивым воинственным зрелищем, звуки – весьма красивыми воинственными звуками, и вы не соедините ни с этим зрелищем, ни с этими звуками мысли ясной, перенесенной на себя, о страданиях и смерти, как вы это сделали на перевязочном пункте.

Пройдя церковь и баррикаду, вы войдете в самую оживленную внутреннею жизнью часть города. С обеих сторон вывески лавок, трактиров. Купцы, женщины в шляпках и платочках, щеголеватые офицеры – все говорит вам о твердости духа, самоуверенности, безопасности жителей.

Зайдите в трактир направо, ежели вы хотите послушать толки моряков и офицеров: там уж, верно, идут рассказы про нынешнюю ночь, про Феньку, про дело двадцать четвертого, про то, как дорого и нехорошо подают котлетки, и про то, как убит тот-то и тот-то товарищ».

«…Итак, вы видели защитников Севастополя на самом месте защиты и идете назад, почему-то не обращая внимания на ядра и пули, продолжающие свистать по всей дороге до разрушенного театра, – идете с спокойным, возвысившимся духом. Главное, отрадное убеждение, которое вы вынесли, – это убеждение в невозможности взять Севастополь, и не только взять Севастополь, но поколебать где бы то ни было силу русского народа, – и эту невозможность видели вы не в этом множестве траверсов, брустверов, хитросплетенных траншей, мин и орудий, одних на других, из которых вы ничего не поняли, но видели ее в глазах, речах, приемах, в том, что называется духом защитников Севастополя. То, что они делают, делают они так просто, так малонапряженно и усиленно, что, вы убеждены, они еще могут сделать во сто раз больше… они все могут сделать».

Видимо, в жизни картина была еще более страшная, чем в рассказах Толстого. Знал ли Николай такие подробности, читали ли ему донесения, мы не знаем.

Моральное состояние его было таково, когда он не смог защитить свое государство от этой войны, что он вдруг оказался бессилен, он оказался надломлен и болезнь его охватывает.

В Крыму было холодно, но в Петербурге, где находился Николай и вся его свита, были настоящие декабрьские ветры. Царь должен был осмотреть выстроившихся солдат и офицеров. Он вышел в легком кителе и, по всей видимости, простудился. Прошло два-три дня, он сказал: «Нет, я буду здоров» – и через три дня снова велел выстроиться солдатам и офицерам на плацу и вышел к ним. А ветер был гораздо более сильным, мороз усилился. Есть версия о том, что человек по имени Марту якобы дал Николаю пузырек с какой-то жидкостью. Была ли это отрава, или Николай сам хотел прекратить свое существование? Известия и с Камчатки, и из Крыма, и из Средней Азии – все были не просто неутешительные, они были очень тревожные и тяжелые. Царь впервые потерял веру в себя и в свое провидение. Его лечили как могли, но прошло еще какое-то время, и новый его выход, опять в кителе на встречу с солдатами, закончился, видимо, или воспалением легких, или короткой формой гриппа. Было похоже, что он искал смерти.

После той встречи в доме Ланских Сергей каждый раз, готовясь к ночному сну, вспоминал эту женщину с загадочно косящими глазами. Он узнал, что кроме четверых пушкинских детей в браке с Ланским Наталья Николаевна родила еще девочку и мальчика. Как смогла она все это перенести и как должна была воспитывать детей Пушкина, чтобы они привыкли к новому отцу, чтобы почитали его и слушались. И вообще, как она вышла замуж. Он знал, что брат Натальи Николаевны, отдыхая в Баден-Бадене, узнал Ланского. Они подружились, и брат решил познакомить сестру с этим весьма основательным человеком. Он попросил Ланского передать посылку из Германии мадам Пушкиной, так они и познакомились.

Кто не бывал в Летнем саду? Однажды Сергей Григорьевич встретил там Наталью Николаевну. После приветствий, почувствовав сразу взаимное расположение, они легко перешли в очень дружескую беседу. Наталья Николаевна была так искренна и открыта, что Сергей тоже, может быть впервые, стал рассказывать о своей жизни очень откровенно и непосредственно.

Они вспомнили и Идалию Полетику, мрачную скандальную фигуру того времени. Наталья Николаевна призналась, что познакомившись с Ланским, оба они пришли к выводу: их страсти, житейские бури позади, но есть дети, которых Наталье Николаевне предстоит растить и воспитывать. Кто бы ни помогал, сколько бы ни поддерживал царь, даже материально ей было бы одной невозможно вырастить детей. И на предложение Ланского она ответила согласием. Ей показалось, что именно этот человек может быть хорошим отцом для ее детей.

– И я сказала Петру Петровичу: «Ко мне у тебя чувство, которое соответствует нашим летам; сохраняя оттенок любви, оно, однако, не является страстью, и именно поэтому это чувство более прочно, и мы закончим наши дни так, что эта связь не ослабнет».

Петр Петрович был генерал, а сейчас шла война. Не прошло и месяца после этой беседы в Летнем саду, как Ланского вызвал главнокомандующий: «Надо ехать, набирать новое ополчение». Велено было ехать в Вятскую губернию, но был декабрь месяц 54-го года, и Сергей Григорьевич впервые в жизни так сильно взволновался, когда Наталья Николаевна при следующей встрече сказала, что поедет вместе с мужем.

– Как? В декабре, в такие холода, не на юг, а на север! В глушь, в эти холодные уральские места. Ведь это опасно для вашего здоровья.

Была еще одна встреча. Он опять стал уговаривать не ездить, уверял, что это опасно, но Наталья Николаевна стояла на своем.

– Дорогой Сергей Григорьевич, поймите меня. Я один раз не поехала с Пушкиным, и это тоже было зимой, и чем это кончилось? Я не могу потерять второго мужа. Простите меня, но до Рождества мы должны уже прибыть в Вятку.

Вот когда сны стали являться Сергею Григорьевичу не раз в год или в полгода, а чуть не каждую ночь.

Он подумал, что ведь там, в Вятке, бывает их управляющий, строгановский человек. От Перми не короткий путь, но пусть съездит. Может быть, поможет чем Ланским. Он тут же написал письмо в Пермь этому управляющему по фамилии Щедрин.

Когда Ланские уехали, Сергей Григорьевич подумал: «Надо Михаила Евграфовича вызвать к себе. Пусть сперва побывает в Вятке, все узнает про Ланских, а вернувшись, перескажет мне. Может, это грех?» Мелькнула эта мысль, но Сергей ее тут же отогнал…

Тогда, в Летнем саду, Сергей Григорьевич спросил Наталью Николаевну, как обстоят дела в их усадьбе, а она ответила, что, к стыду своему, ни разу не была в Михайловском. Он пообещал Наталье Николаевне съездить туда, проведать и потом рассказать. Поездка туда стала печальным открытием – дом оказался полностью разграблен, без стекол на окнах, ни мебели, ни книг, ни картин, ничего. Неожиданно он вдруг увидел в углу сову, которая сидела на полочке с буквами. Название частично стерлось, видно было только окончание – АУСТ. Сова посмотрела на него круглыми глазами, и Сергею Григорьевичу стало так жутко, что граф решил не рассказывать Наталье Николаевне о своем посещении. Не стоит ей знать, какое запустение царит в этом месте.

Граф перевел взгляд теперь уже ослабевших глаз к шкафу за шахматным столиком: «Кто это? В пышном парике из XVIII века, в белых бантах вокруг головы, неужто Загряжская? В семье ходили слухи, или легенды, что именно в ее семье появился на свет отец. Мало того, она в родстве с Гончаровым. Значит? Значит, Наталья Николаевна в родстве с моим отцом, но и со мной в какой-то мере…»

Эта мысль, внезапная, неожиданная, заставила графа Сергея то ли вспыхнуть от радости, то ли призадуматься, – чувство его к этой загадочной красавице грешно? Никогда такого с ним не было. Он человек рационального ума, твердых взглядов.

Она рассказывала, когда Пушкина увозили в Михайловское, была темная ночь, жандармы, Тургенев и слуга, который всю дорогу обнимал гроб со своим любимцем. Она видела, как они отъезжали с Мойки, и она представляла их дорогу. Граф нашел стихотворение «Бесы», начал читать: «Мчатся тучи, вьются тучи; невидимкою луна освещает снег летучий…» Ему ясно представлялся этот катафалк, который без остановок несется под черным небом. «Страшно, страшно поневоле средь неведомых равнин!.. Вьюга злится, вьюга плачет; кони чуткие храпят; вот уж он далече скачет; лишь глаза во мгле горят». Графу вспомнился сон, который он постоянно видит, – и по пробуждении ему мерещится ее лицо – бледное, с темными глазами, глядящее на него. И что-то родное он чувствует – что это, страсть или просто родство? Лицо его светлеет, и он даже улыбается. Когда дворецкий приоткрывает дверь, то он добродушно и даже приветливо отвечает: «Добрый день, Алексей».

Сергей предвкушал впереди радость от встречи с Натальей Николаевной. Они обязательно еще встретятся – или в доме у Ланских, или во дворце на Мойке, или в Летнем саду. Но все чаще и чаще он задумывался о своих чувствах, что было для него совсем необычно. «Я послал человека следить. Это стыдно. Неужели меня на это толкнула любовь к этой женщине? Или что это было? Я был всегда человеком разумным и должен остаться им до конца. Нет, это не может быть любовь». И окончательно утвердившись в том, что чувства его к Наталье Николаевне будут неправильными, что он должен оставаться человеком принципов, он решает отказаться от своих чувств и по возможности видеться с ней как можно реже и, если возможно, совсем прекратить общение.

Таков был рациональный ум Сергея Григорьевича. Однако он стал все больше и чаще читать стихи Пушкина. «Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны…»

После поездки в Вятку Наталья Николаевна была больна: когда вернулась, состояние здоровья ее не улучшалось. Когда у ее старшего сына родился ребенок, она поехала в Москву, несмотря на плохое самочувствие и на холода, которые все продолжались и продолжались. Чтобы быть на крещении младенца. Состояние ее не улучшалось, и это продолжалось. Там она окончательно простудилась и уже не вставала. Ей исполнилось уже пятьдесят лет, а ровно через год она скончалась (1863 год). Горю, отчаянию Сергея Григорьевича не было предела. А дела должны двигаться.

Ему приносили картины художника Малинелли для коллекции, а он их отвергал. После смерти Натальи Николаевны он вдруг увидел их другими глазами, как будто обрел новое зрение – какие живые лица: на одном печаль и отчаяние, на другом лучезарная улыбка. Он сразу выбрал три картины и заплатил большие деньги.

Печально закончилась война 1853–1855 годов. Турки задумали взять едва ли не весь Крымский полуостров, и прежде всего Севастополь. К ним присоединились сразу несколько стран, даже Швеция, – все желали обесславить Россию!

Оборона Севастополя стала не просто героической – она означала конец присутствия России на Крымском полуострове. Крымская война, о которой так мечтали турки и другие европейские страны, стала последним испытанием для Николая I. Здоровье стало его подводить, все болезни обострились. Как человек самоуверенный, так успешно начавший свою карьеру (декабрьское восстание), вдруг потерял веру в себя. А болезни набрасываются на человека ровно тогда с удвоенной силой, когда он падает духом. И в феврале 1855 года его не стало. Кончилось тридцатилетие царствия Николая I – успешное, несмотря ни на что.

Оба Строгановых были на той войне. Не прошло и двадцати пяти лет, как в 1877 году началась новая война с турками. Русские выступили в защиту своих единоверцев, болгар, стремясь освободить их от турецкого ига. Сергей Григорьевич вышел в поздний возраст, воевать уже не мог, но душой был с теми, кто защищает единоверцев. Он поехал на фронт в надежде, что его опыт, советы, может быть наблюдательность, сыграют какую-то положительную роль. Там произошло его знакомство с доктором Бехтеревым. Владимир Михайлович Бехтерев (кстати, родился он в городе Вятке) учился в Казани, затем в Санкт-Петербурге, был полностью поглощен естественно-научными предметами, и его очень интересовала работа мозга. Один немецкий ученый сказал о нем: «Что такое мозг? Это знают только Бог и Бехтерев».

В эти годы Бехтерев уже делал опыты: проводились операции пациентам в состоянии гипноза. Это было, конечно, очень интересно Сергею Строганову. Возможно, он даже смог наблюдать за такой операцией. Известно, что он провел некоторое время в санитарном поезде.

Словом, у Строганова было время для раздумий и воспоминаний о прошлых днях, связанных с войной. Он прекрасно помнил те дни, когда русские войска уже подступали к Парижу, и те события, которые связаны с гибелью сына Павла, юного Александра. Действительно, покой нам только снится. Когда Александр упал замертво рядом с отцом, Павел Александрович не смог сохранить рассудок – несколько дней он искал сына среди погибших и раненых на поле боя. Там же воевал и Григорий, отец Сергея, человек быстрых решительных действий. Он тут же помчался к родному Уралу, взял двух слуг и с той же скоростью вернулся. Павел был вне себя, он лишился равновесия полностью. И снова Григорий проявил находчивость – в Копенгагене он договорился, что больного поместят на корабль, который плавает по морям, там была своего рода лечебница для тех, кто потерял себя в боях. Для Павла выделили каюту, а те двое слуг ухаживали за ним. Сергей пробыл там всего несколько дней, когда там же появилась жена Павла Софья Владимировна, дочь той самой «пиковой дамы». Она стала его заботливой медсестрой. Однако, видимо, переоценила свои силы. Ей стало совсем худо, и через несколько недель во время стоянки в Копенгагене она сошла с этого корабля.

Женщина деятельная, энергичная, прекрасная собой, которая проводила время в петербургских салонах, собирая вокруг себя самых интересных людей своего времени, теперь это закончилось, она не могла найти себя. Целых три года Павел то возвращался к реальной жизни, то снова терял рассудок, и тут на помощь пришел Сергей Григорьевич. Человек рациональный, разумный, он не поддался отчаянию. Теперь надежда была только на него. Он дождался последних дней Павла – тот умер у него на руках.

К счастью, женщины, даже эмоциональные, унаследовавшие от матери умение владеть собой, – умеют переключиться на другое. Она полностью переключилась на дела семьи, своих дочерей, имение. Через короткое время она создала новое хозяйство. Назовем его «графский колхоз». Крестьянам платила, урожаи поднимались, хозяйство росло. А в зимние времена снова возглавляла литературный салон в Петербурге.

Александр был последним наследником рода Строгановых по мужской линии. Заканчивалась славная-преславная, великолепная полоса огромных строгановских дел. Началось все еще в XVI–XVII веках, когда были обнаружены залежи соли, ставшие основой будущих побед Строгановых. Но самым ярким представителем династии был, конечно, граф Александр Сергеевич. При нем были построены Строгановский дворец, дача, вернее, вилла в итальянском стиле на Черной речке. Заметив таланты своего дворового Андрея Воронихина, граф послал учиться его вначале в Москву, а затем и за границу. Когда тот уже стал знаменитым архитектором, он построил множество прекрасных строений и в Петербурге, и в Павловске, и в Гатчине, и в других местах. Последним же детищем этого «Лоренцо Великолепного» стал Казанский собор в Петербурге, полностью построенный на его деньги и по проекту того самого Воронихина.

Городом Флоренцией владело семейство Медичи, несколько поколений, которые прославились на всю Европу. И во главе этого семейства стоял Лоренцо Великолепный. Музей Уффици, музей Питти появились благодаря его стараниям. Конечно, там бывали и Воронихин, и Строганов. Они были крупнейшими меценатами, помогали строителям этого прекраснейшего города. Вот почему мы назвали нашего героя Лоренцо Великолепный.

День, вернее ночь, – как время тянется, а столько надо сделать!

Зато как славно ночью вспыхивают моменты жизни, а днем не тянется здоровая рука к бумаге. Только с самой верхней полки – Диккенс, Тургенев, Мопассан и другие. Да ночью вновь такие яркие «вспоминалки» – хорошее словцо придумала его внучка…

Однако фоном, музыкой, поэзией был… Ермак, Ермак Тимофеевич… Хорошие стихи сложил Рылеев, а художник Суриков написал картину «Покорение Сибири Ермаком», так кажется?

Река Тобол, царь Грозный, оружие – ружья у солдат, а супротив – сотни и тысячи луков со стрелами. Русоволосые, белокурые русичи и узкоглазые черные азиаты…

…А «вспоминалка» подкидывает историю соседской парочки на старой даче. Он – бывший моряк, капитан второго ранга. Большой человек со светлыми волосами и глазами. Очень любил петь, обладал великолепным глубоким голосом, но музыкального слуха у него не было совершенно. Она – маленькая, изящная, с длинной-длинной косой. Смуглая киргизская женщина. Тоже очень любила петь, была музыкальна, и слух у нее был превосходный. Всякое застолье сопровождалось пением, и как-то у них все равно получалось петь очень слаженно. И звали их одинаково – Александр и Александра. Оба они родились на берегах реки Ишим, а встретились, когда он уже вышел в отставку, а она уже отработала много лет учительницей начальных классов. Она смотрела на него влюбленными глазами, когда он пел, и если у него не получалось, она подхватывала и продолжала. Уже в солидном возрасте, а они оба были пенсионерами, она ни за что не хотела отрезать свою косу, потому что та очень нравилась ее мужу. А такие длинные, да еще и курчавые волосы очень сложно не только мыть и ухаживать за ними, но и просто расчесать. По их отношениям, по тому, как они смотрят, как разговаривают друг с другом, было видно, как они ценят, понимают, как заботятся друг о друге и поддерживают во всем.

Прошло несколько лет, и у меня сложилось внутри, что вот она была из той части киргизского народа, которые хотели соединиться с русским народом, и оба они были из тех, кому неважно – какой национальности, а важно – какой человек. Они для меня стали олицетворением союза двух народов.

Полусон, полуявь, и воспоминания резкие, словно иглы, острые, словно стрелы из лука. Сколько дней прошло? Строганов сосчитал. 18 дней, и какая досада, как бесполезно проходят его последние времена!

Так был всегда расчетлив, аккуратен, порядок в библиотеке, ничего лишнего не стояло, все выверено. И в душе! Какая дикость, глупость. Просто, не опершись на палки, поднялся. Что-то достать?

В кабинете Сергея Григорьевича от пола до потолка стояли книги, и только он один знал, где биология, где археология и где книги просто для чтения. А на последней полке фотографии, оставшиеся после экспедиций, это самое ценное. Однажды, не успев проснуться, позавтракать и т. д., он придвинул стул и быстро, как молодой, потянулся рукой к этой полке с фотографиями. И вдруг голова закружилась и он в полный рост рухнул на пол.

Начался совершенно другой виток в жизни – человек, который быстро ходил, быстро находил решения, подписывал бумаги, и тут… Теперь он лежал в частной клинике Цандера. Нога была в гипсе, рука в лангетке. Окно широкое, просторное, а за ним сосны, ели и среди них какое-то странное незнакомое дерево, гладкий, желтоватый ствол, так что одной рукой не обхватишь, и никаких листьев. Потом он понял, что листья находятся на невидимой высоте. Спросил у сестер милосердия, как называется это дерево, но никто не знал.

Зато, глядя на это дерево, Строганов вспоминал о прожитой жизни, а иногда он беззвучно и грустно напевал мелодию: «…Ревела буря, гром гремел, во мраке молнии блистали. Сидел Ермак, объятый думой…» Но гораздо более печальными были воспоминания о Наталии Павловне. Она его понимала, она ему помогала, была терпелива как ангел. Увы, уже 10 лет, как ее нет в этом мире. Бог послал ему именно ту жену, которая нужна ученому, до крайности увлеченному своими науками.

Четыре сына, две дочери, внуки… «Милая Ташенька, как мало дал тебе я счастья… Забота, науки, экспедиции разделяли нас и делали меня счастливым, но она-то, она…» Больной переворачивался с боку на бок, ища удобную позу, засыпал под утро.

Следующей ночью Строганову вспомнился рассказ Диккенса о том, как мальчик почему-то стал худеть, бледнеть и лицо его становилось серьезным и печальным. И вдруг он спросил: «Батюшка, а деньги, что такое деньги? Они могут все?» – «Это вопросы не твоего возраста, это моя забота». – «Но ты говорил, что деньги могут все. Почему они не спасли мою матушку?» Как об этом нежно и трогательно писал Диккенс.

Через несколько дней пришел фотограф и попросил разрешения сделать портрет Строганова. Граф нахмурился, помрачнел, но разрешил сфотографировать. И вот я смотрю на одну из его фотографий. Выразительные строгановские глаза и излом бровей (красотой отличались все Строгановы). Сергей Григорьевич почему-то полюбил крупные бакенбарды. Была видна лишь часть его лица. Баки, бакенбарды… В наше время уже никто не носил бакенбарды, но вспомнилось мне вот что: 1980 год, церковь в Новодевичьем монастыре, отпевание последнего графа Шереметева. Вокруг Голицыны, Трубецкие, Гудовичи и один истинный великан с огромными густыми белыми бакенбардами. Это граф Бобринский, знаменитая личность, потомок Екатерины II и, кажется, графа Орлова. Он был неотразим. Так я в первый и последний раз видела настоящие бакенбарды, и это было красиво.

У Строганова, увы, никакой седины, но тоже густые темные бакенбарды, с которыми любил забавляться его младший внук.

И снова Наташенька, жена, возлюбленная, ангел во плоти. Он ведь не хотел на ней жениться. Он всего лишь барон, а она графиня. Для него это унизительно. Он снова пролистал журнал с рассказами Мопассана и наткнулся на тот, который вызывал у него смех еще и раньше. Наташенька, им было уже далеко за 60, и вдруг она упросила «Давай поедем на дачу Турчанинова, красивое место, где мы с тобой в первый раз поцеловались». (Турчанинов был тоже их уральский ученый, он занимался лазуритами и малахитами. Дача его была недалеко от Поклонной горы.) И однажды подарил его жене браслет с этими камнями.

Ах, как в тот день помолодел Сергей Григорьевич, что это было за чудесное свиданье! Это было одно из лучших воспоминаний Строганова…

Уже через месяц доктор Цандер выписал больного со знаменитой фамилией. Нашел, что все идет как надо, а остальное – семья и дети. И все-таки Строганов спросил как же называется это таинственное дерево, листьев нет, а ствол гигантский. Доктор рассмеялся: «Ну, дело пошло на поправку, раз у вас возникают такие вопросы. Дерево это, представьте себе, из тех давних времен, когда деревья были большими, и привезли мы его из Закарпатья, а называется оно осина, особый сорт».

Через несколько месяцев он уже мог свободно ходить по дому, по парку, по Москве. Однажды граф долго бродил по городу, предаваясь воспоминаниям. Четверо его сродников покинули этот мир, однако Москва, да и Россия, после Наполеона раздробилась. Офицеры увидели в Париже свободу, там не было ни рабства и крепостного права, там высились старинные замки неведомых форм, там писал портреты художник Энгр. Иное вынесли из Франции солдаты, бывшие крепостными. (Мой родной дядя, со слов своих отца и деда, говорил: «У нас все были солдаты и все воевали. Дед видел и Александра Благословенного, и царя Николая I с его гипнотическими глазами. Но служил дед 10 лет, получил 12 реп, а красненькой ни одной». Репа – это медаль, а красненькая – это орден.) Сергей переносился мыслью – туда, к какому дню? Как он проводил несчастного Павла в последний путь, как он ходил по горящей Москве, как они с отцом чертили планы будущего училища… В памяти его всплыла еще одна картинка. Как супруга его Наталия Павловна пела колыбельную их сыну, лежащему в кроватке: «Ангел мой, будь со мной, а ты, сатана, уйди со двора».

А ему, теперь графу, предстояло так много, что дай Бог успеть. Уральские работники шлют и шлют ему деньги, а его задача – как их потратить. Меценатство – долг аристократов. Восстанавливать Москву, дома, строить, строить, строить. Значит, надобно к бесплатной рисовальной школе прибавить технические, промышленные.

Однажды ему попалось в журнале стихотворение Федора Тютчева «Два единства». И все чаще приходили ему на ум эти строки:

Вспомнил, что от последних слов его Натальюшка чуть не заплакала.

Дом его был целиком наполнен коллекциями: и древности из раскопок, и золото, и драгоценные табакерки, в том числе подаренные Петром, – все он отдал в Академию наук. Дочь его сказала: «Если бы папа́ не отдал свои коллекции в Академию, мы бы могли еще один дворец построить!»