Взбаламученные временем картины прошлого всплывают в моей памяти. Давно как будто это было и забыто, но нет! Все живо в памяти.

Каждый, кого мы встретили в начале своей жизни, так и остается потом для нас воплощением доброты или жестокости, черствости или сентиментальности, чистоты или безнравственности. А если это еще было в дни войны…

Я спрашиваю себя: почему таким радостным в детстве видится мир? Да, дети не знают ничего. И при этом знают все! Они безошибочно чувствуют, хороший человек или плохой перед ними. Восприятие их полно забытой уже взрослыми остроты, прозрения.

Иначе чем объяснить, что я уже тогда обожала учительницу музыки Марию Филаретовну Верещагину, восхищалась ее мужем Федором Васильевичем (он вел у нас географию), побаивалась другого учителя – Якова Петровича Шорохова… Их разделяла странная, не понятная мне вражда. Но вот уже нет обоих.

Мы жили в Глазове, в деревянном доме с большой верандой. Весь город был застроен такими двухэтажными домами. Бревенчатые, крепко слаженные, они решительно обступали Сибирский тракт, по которому когда-то, до революции, через наш городок вели в Сибирь каторжников. В годы моего детства по тракту, мощенному осиновыми торцами, спешили по своим делам горожане, изредка проезжали машины, двигались туда-сюда повозки и телеги, запряженные лошадьми.

Мы, ребятишки, случалось, забирались на ходу в какую-нибудь телегу с сеном либо досками и ехали, пока не прогонит возница. Катились колеса по деревянной тряской дороге, и зубы в такт выбивали мелкую дробь. Если при этом говорить или кричать, то голос дрожит. Однако надо прыгать с телеги, иначе возница замахнется кнутом. Незло, конечно, но все же… страшно! Сердце дрожит и бьется. Еще бы: сначала бег за телегой, потом тайное вскарабкивание на нее, дробь зубов, наконец взмах кнута и соскакивание с телеги… Маленькое и отчаянное, самое трусливое и самое храброе на свете – детское сердце!

Зимой – другое дело, зимой – сани. Они низкие, и прыгать не надо. Кувырк – и там. Возница, сидящий впереди, – в тулупе, в зимней шапке да еще овчинный воротник закрывает голову, – ничего не слышит. И едешь, едешь, пока не надоест. А тогда переваливаешься из саней прямо на снежную дорогу. Но, увы, и страха уж нет.

На Сибирском тракте осенью и весной, как дожди зарядят, не разглядеть и торцов: густая жирная грязь покрывает город. Жители двигаются по тротуарам с осторожностью. Придешь в школу – сразу к бочке мыть галоши, ботинки; и с красными от холодной воды руками в класс. Учителя тут же вместе с учениками моют обувь.

Яков Петрович Шорохов – прямой, голос отрывистый – ходил без галош даже в самое осеннее ненастье, и черные нагуталиненные штиблеты его всегда блестели. Мы смотрели на него восхищенно, но остерегались.

Не боялся его только второгодник Вовка Кулаков. Он никого не боялся, этот наш Вовка-истязатель. Вовка привязывал мои косички к косичкам Милы Московкиной, случалось, и поколачивал нас. Но в знак особой симпатии он же чинил наши карандаши, а однажды где-то украл фарфоровую фигурку собаки и сунул ее мне. В мальчишеских стараниях доказать свою дружбу он как-то, отнимая у меня бритву, чтобы очинить для меня же карандаш, так порезал мне руку, что навсегда остался шрам.

Наша школа была двухэтажная, деревянная. Вверху классы, внизу зал, вернее, широченная низкая комната, где мы кувыркались на полу, прыгали через козлы, а после уроков по пятницам устраивали репетиции хора. Именно там стояло оно – таинственное и запретное пианино. Раз в неделю на репетиции хора приходила Мария Филаретовна, отпирала пианино, и мы пели «Розочку алую», «Однозвучно звенит колокольчик», «Москву майскую».

Она заставляла нас выводить трезвучия, петь гаммы. Голосок у меня был писклявый, тонкий, и пенье тоже ничтожное. Но на репетиции я ходила всегда. Мне нравились большие спокойные глаза Марии Филаретовны, гладкие, совсем без блеска черные волосы и грустное лицо. Мама и все наши знакомые стриглись коротко, а у Марии Филаретовны волосы разделены были на пробор и собраны сзади в гладкий пучок.

Ужасно хотелось потрогать клавиши – черно-матовые и беленькие, с желтизной. Но никто из нас не смел приближаться к пианино и уж тем более тыкать в клавиши пальцем. Мария Филаретовна говорила: «Пьеса для фортепиано», – и это звучало еще более певуче, чем «пианино».

Пианино я видела до того лишь в детском саду. Наша воспитательница Адель Юрьевна играла марши, вальсы, полечки. Чем-то она была похожа на Марию Филаретовну – такая же прямая, строгая и загадочная. У Адели Юрьевны нижняя часть лица всегда была закрыта плотным кружевным черным шарфом, конец которого перекинут через плечо. Потом мы узнали, что еще в Гражданскую войну, когда в нашем городе, за рекой, был Колчак, гимназистку Адель ранило – пуля прошла по щеке, задела подбородок, обезобразив лицо.

Иногда Мария Филаретовна и наш учитель географии Федор Васильевич вместе шли из школы: он – большой, полный, лысоватый, она – тоненькая, в черном платье. «Поповна», – говорила о ней бабушка.

Мы с подругой Милой Московкиной узнали, где они живут, и стали бегать под окна слушать музыку. Сквозь тюлевые занавеси и цветущую герань неслись звуки – бурные и порывистые, строгие и грустно-певучие. Мы стояли не дыша, пока кто-нибудь не обращал на нас внимания. Тогда мы делали вид, что рвем траву, или чертили что-нибудь мелом на тротуаре. А звуки лились и растворялись в воздухе, сливаясь с запахами черемухи, тополя, липы…

В тот последний год перед войной мой отец привез из Москвы патефон и пластинки, целый ящик пластинок! Патефон нам казался чудом, чудом света. Первым был, конечно, громкоговоритель – черная тарелка с коробочкой посередине. Совсем-совсем в детстве верилось, что в коробочке сидят маленькие человечки и говорят там разными голосами. Когда оттуда раздавались звуки музыки, я ломала голову: как могут поместиться там еще и музыкальные инструменты? Объяснения отца насчет физических законов были непонятны, и я подолгу сидела, уставившись в черный круг, и воображала сказочных дюймовочек, карликов и бог знает что еще.

Когда появился патефон, я стала выключать громкоговоритель и слушать пластинки: «Танго Парижа», арии из «Риголетто», из «Фауста», украинские народные песни. Это было замечательно, действительно чудо!

И все-таки это не могло идти в сравнение с тем, что неслось сквозь черемуховый, тополиный воздух со второго этажа того дома.

Помню, однажды я стояла там, слушала фор-те-пи-а-но, и кто-то тронул меня за плечо. Я испуганно оглянусь: старушка в темном, на морщинистом лице слезящиеся старческие глаза. «Пойдем в дом, голубушка, послушаешь там», – сказала она. Но я убежала, словно меня застали за чем-то нехорошим.

Ох уж эти детские страхи, детские переживания, то преувеличенные стократ, то сглаженные! И все-таки что может быть памятнее этих горьких и ярчайших ощущений!..

Помню пожар. Мне всего лет пять. Вечереет. Родители еще не вернулись. Я хочу зажечь лампу, большую керосиновую лампу-«молнию». Чиркаю спичкой – и непонятно как вспыхивает тюлевая занавеска. Пламя охватывает окно. От страха я бегу в другую комнату – и под кровать. Больше всего в этот момент боюсь не пожара (я не видела и не знаю, что это такое), а того, что сейчас придет отец и мне попадет. Отец действительно как раз возвращался с работы, увидел дым в окне, вбежал… Это спасло нас.

Помню первые похороны – соседской бабушки. И потом долго меня мучает сон, что ее закопали живую… Ах, как страшно ходить мимо кладбища!

Первого мая мы на спор перебирались по бревнышкам через Чепцу (тогда только начали строить мост). Сразу было страшно, а уж к середине реки – вода мутная, бурная – просто ужас! Ноги деревянные, и сердце застревает в горле, но не возвращаться же!.. За рекой на весенних залитых лугах по колено в ледяной воде собирали желтые кувшинки. Зато после – уважительные взгляды одноклассников.

А полоскать белье в проруби? А лизнуть языком железо зимой? А ехать на подножке поезда? До Балезино один всего перегон, но жуть: рука немеет, стискивая поручень, копоть паровозная в носу, в глазах, скрипит на зубах!..

Наконец, самое страшное – парашют.

В городе нашем на высоком берегу реки стояла церковь, рядом колокольня. На ней-то и устроили парашютную вышку. Затянули на мне ремни, подошла я к краю, слышу: «Твоя очередь, пошла!»

Этот маленький шаг, который надо было сделать от края колокольни, от колокола, что висел за спиной, тот последний шаг, за которым только воздух! И пусть тогда я не излечилась от страхов, но знала, что однажды я все же смогла сделать этот шаг!

Мария Филаретовна казалась мне существом необыкновенным, почти неземным. Сидеть рядом с нею и говорить, учиться у нее – это казалось немыслимой, невозможной, никогда не осуществимой мечтой до тех пор, пока…

Однако прежде надо рассказать о нашем доме, об отце, о матери, которая на исходе моего детства ушла из жизни, о Шороховых, что жили рядом.

У нас было две комнаты, кухня, чулан и балкон размером с целую комнату. Крашеные полы, окованный железом сундук в углу, старенький буфет, в котором подрагивала посуда, когда ступаешь на среднюю половицу, кровать с никелированными шарами и белым покрывалом. Над нею ветхий ковер. На кухне огромная печь. Каждое воскресенье помимо обычной готовки мама непременно что-нибудь еще пекла. Кажется, ни на каком электричестве или газе не могут получиться такие вкусные пироги, шаньги, рыбники, гусь в тесте, поросенок, не говоря уже про щи или борщ, которые если не из печи, так и никаких вовсе слов не заслуживают. Чулан был полон маленьких бочонков – с медом, маслом, соленьями и моченьями, четверти с молоком, обливные кринки со сметаной, в углу на крюке висела тушка барана или поросенка.

В базарный зимний день отец сажает меня на санки, и мы едем закупать продукты на неделю. Отец обычно строг, даже недоступен, но тут он веселый, быстрый и щедрый. На обратном пути я сижу в санках, обхватив руками бочонок, между кулями с мукой и крупой. Мука у нас хранится на балконе в огромном ларе. Муки требуется много – ведь хлеб мы печем сами, то мама, то бабушка (когда гостит у нас).

Все это обилие снеди, ее неповторимый довоенный вкус прочувствовала я в дни войны, когда приходилось есть «заваруху», «картофляники» из картофельных очисток и так называемый «суп с галушками», а на самом деле нечто, заправленное черной мукой.

Но это потом, а пока – 1940 год, и наш дом полон благодушия, гостеприимства, веселья. Отец директорствовал в педучилище. Был он в те времена красивый и грозный, деятельный и по-крестьянски практичный. Мама преподавала русский язык и литературу. Женственная, мягкая, она легко и смеялась и плакала.

Отца боялись, мне кажется, все ребята в нашем городе. Он мог и на улице дернуть баловника за вихры, узнать фамилию, отвести к родителям. Как-то мамины фильдекосовые чулки я изрезала на юбку для куклы. Отец отстегал меня ремешком, да так, что запомнилось навсегда. В те годы едва ли не все были сторонниками волевого воспитания. В доме строгий хозяин – отец, с ним не поспоришь. В школе – директор, при виде которого самый лихой хулиган прячет папироску.

По выходным дням к нам приходили гости. Взрослые веселились так, что я просыпалась в соседней комнате. Частыми участниками шумных, но трезвых застолий были наши соседи. Тот самый учитель физкультуры и военного дела, что умел пройти, не запачкав блестящих штиблет, по грязным улицам, Яков Петрович Шорохов, и его жена Татьяна Сергеевна, наша вожатая. Ее мы звали «товарищ Таня», а я даже просто Таня – уж очень она была маленькая, складная, живая, говорливая. Было ей в то время около тридцати лет, а я видела в ней свою подругу.

Помню, раз Шорохов играл в шахматы с моим отцом и на спор разорвал на мелкие клочки сторублевую бумажку. Это поразило мое воображение, но не прибавило к нему симпатии.

Мне казалось, что весь он рассчитан на восхищение: слишком много блеска в его золотых зубах, чересчур аккуратны его ботинки, и ходит он слишком уж прямо.

А ведь иногда он брал меня на руки, поднимал над головой, говорил: «Вырастешь – государством управлять будешь, хоть на маленьком участке, да будешь. Завидую я тебе!» Мне представлялось, что он постоянно занят какими-то большими делами, чуть ли не государственными. А я и любой другой человек слишком незначительны для него.

Однажды мама сказала отцу:

– Завтра к нам придут Верещагины.

Я встрепенулась: как? И Мария Филаретовна?

– Федор Васильевич ездил в Москву, привез методические разработки из Наркомпроса, и я пригласила его с женой.

– Но ты знаешь, что с Шороховыми они на ножах? – спросил отец. – Скажи Татьяне, чтобы она не вздумала со своим Яшей приходить.

Так я узнала, что между этими людьми какие-то неизвестные мне отношения, скрытая, может быть, застарелая вражда.

Наступил вечер, пришли Верещагины. Мария Филаретовна, такая красивая, с черным пучком волос, села со мной рядом. Я окаменела. А она сказала:

– Нина Павловна, Иван Дмитриевич! По-моему, у вашей дочери большой интерес к музыке. Может быть, она хочет учиться? Я с удовольствием стала бы с ней заниматься.

Мама вопросительно взглянула на меня:

– Но у нас же нет инструмента.

Мария Филаретовна легко отмела эту преграду:

– Она может ходить к нам играть.

Бабушка (она тогда гостила у нас), отличавшаяся детской непосредственностью, бросила вязанье и всплеснула руками:

– Ох, милушка ты моя, Мария Филаретовна, вся-то ты в батюшку – добрая душа!

А я молчала, уже бледная и заколдованная.

И вот я держу за руку свою подругу Милочку Московкину, и мы идем с ней на первый урок музыки.

Открываем калитку в заповедный двор. Огромная белоствольная береза, которую мы до этого видели издали, яблони, мушмула, даже пихта и ель, а под ними – ландыши и японские маки, каких ни у кого в городе нет.

В доме тихо. Лишь большие часы тяжело отсчитывают время.

Мария Филаретовна посадила нас в угловой комнате, положила ноты, книги, фотографии композиторов, писателей, сказала: «Посмотрите» и ушла. Мы полны трепета и благоговения перед черным пианино с бронзовыми подсвечниками, перед нотами с иностранными непонятными черепами и портретами композиторов в овальных рамках, перед картинами на стенах.

Словно ты всегда знала, что рождена для чего-то большого, и вот она, такая минута, пришла! Мы каждый день ходили к Верещагиным и играли на пианино. Два раза в неделю рядом садилась Мария Филаретовна; мы разбирали с ней этюды и маленькие пьесы. Клавиши податливо опускались под нашими неумелыми пальцами, учительница иногда показывала, а то и нажимала на нужный палец…

Через три месяца я уже играла «Старинную французскую песенку» Чайковского, а Мила – вальс из «Фауста». Мария Филаретовна пообещала:

– Девочки, если вы хорошо выполните последние задания, мы устроим концерт. Пригласим ваших пап и мам, и вы будете играть. Устроим музыкальный вечер. – Она улыбнулась и провела рукой по моим волосам.

Я обожала свою учительницу музыки. Но она по-прежнему была грустна, казалось, что-то тайное угнетало ее. «Что же?» – ломала я голову.

На пианино стояла резная черная рамочка, в ней прелестная головка ребенка. Уж не сын ли это Марии Филаретовны?

Федора Васильевича Верещагина, шумного, громкоголосого, днем дома не было, и в комнатах появлялись лишь две старушки, ступавшие совсем неслышно.

А на стене в столовой висели портреты пожилых мужчин с бородами, оба с крестами на груди, у одного огненные демонические глаза, другой – широколицый, благообразный. Лица запоминающиеся, яркие.

Как-то я спросила у отца: кто эти старушки и чьи там портреты? Он ответил:

– Какая тебе разница? Не знаю я.

Мама частично удовлетворила мое любопытство:

– Это мать Федора Васильевича и его сестра. А на портретах, наверное, близкие родственники.

– А где они живут, эти родственники? Или умерли?

Мама бросила:

– Не знаю.

Мне показалось, что она знает, но не хочет говорить. Я спросила об этом у бабушки – как-то мы с ней сидели вместе и перебирали ягоды.

– Да кому и быть, как не самим? – удивилась бабушка. – Сами и есть, родители ихние – Марии Филаретовны и Федора Васильевича. Я хоть у них не была, а знаю.

– А чьи родители? Там два дедушки, – сказала я.

– Не дедушки, а батюшки это. В церкви раньше служили. Дедами-то им так и не пришлось быть. Маруся одного ребеночка принесла, да и тот помер (ага, значит, тот, маленький, на пианино – ее сын?). Сам-то, отец Марусин, преподобный Филарет, служил в Успенском соборе. Отец Василий, Верещагин-то, тоже тамотка служил. Он тихий был, ладный, а Филарет – с характером, басовитый. Рявкнет – дак на всю церкву. А как панихиду справляет, дак я, бывало, вся слезами изойдусь. Ох и батюшка, самый наилучший. Спаси его душу, Господи!

Бабушка перекрестилась, оторвавшись от малины.

– Однако нравом лютый был, непокорный. Как нова власть пришла, не хотел ее здравие служить, мол, не от людей. А Шорохов этот, сосед-то, тогда в Совете был, молодой да скорый, кричал на него в церкви. А потом отец Филарет признал Советскую власть, умный он был человек, и сказал: «Отныне ваши печали – наши печали». Общее, значит, дело у всех… Ну и жить бы всем в мире, дак нет, коса на камень нашла… Что делать?

Я была, конечно, на стороне Шорохова: как же не агитировать, если люди по неграмотности думают, что сидит на небе боженька и всем командует?

Но бабушка совсем разошлась и продолжала свои антипедагогические рассказы, забыв про ягоды:

– Ходили ряженые – и в попов и в чертей, даже в Богоматерь, прости господи! – Бабушка перекрестилась. – Это бы еще ладно, дак нет, в церкву придут и кричат, мол, Бога нет, и все! Расходись! Частушки охальные поют, за волосы дергают… Вот этот Шорохов взял да и привязал отца Василия к лошади, сам в седле умостился да и поехал по городу. Ну а сын отца Василия, Федька, конечно, это дело не стерпел, подбежал к Шорохову да кулаком его и свалил, а отца отвязал.

– Это наш учитель географии, Федор Васильевич? Такой спокойный – и дрался? – удивилась я.

– С тех пор они и не глядят друг на дружку. Лютуют.

Бабушка на какое-то время замолчала, пересыпая чистую ягоду в таз для варенья.

– Помню, поехала Маруся в Москву, в институт учиться. А там бумагу надо писать: кто, мол, отец твой и мать. Если из дворян или из попов – не возьмут. Что делать? Стыдно, а и как скажешь-то? Говорила мне потом попадья, матушка ее, будто Маруся-то в той бумаге не написала про отца. Умолчать хотела. Однако совесть ее замучила. И призналась она, а все ж таки ученье ее на том не кончилось…

Наступил день нашего домашнего концерта.

Я с нетерпением ждала вечера. Мама надела красивое шелковое платье с лиловым бантом, туфельки на высоком каблуке. Она рассеянно подправляла брови и спрашивала меня:

– Что ты такая сегодня? Молчишь…

Если бы знали взрослые, сколько разнообразнейших чувств прячется в детском молчании! И как трудно выразить их. Вспыхнут иногда пунцовой краской щеки, возмутится детским гневом душа, а слов нет.

Неужели никто не слышал, как трепетало мое сердце, когда мы вышли наконец из дома? Папа и мама – такие красивые и торжественные. Я смотрела на них украдкой и гордилась. Шла по краю лужи, как по берегу прекрасного озера, и никакой грязи не видела – видела отраженные облака.

Федор Васильевич вышел навстречу улыбающийся, доброжелательный. Две старушки поклонились в прихожей и исчезли. Мы прошли через гостиную в большую угловую комнату, где стояло пианино.

Мария Филаретовна в длинном платье с гипюровым воротником и брошью не была ни строга, ни грустна – смотрела мягко, улыбчиво.

Гости – Милочкина мама и мои родители – уселись на диван, повели было какие-то свои разговоры. Но тут вступила Мария Филаретовна:

– Ну как, ты готова? – Она ободряюще взглянула на меня.

Конечно, руки у меня мгновенно сделались влажными, щеки загорелись, а сердце улетело куда-то. И конечно, посередине пьесы я сбилась, забыв совершенно то, что столько раз повторяла на память дома, выстукивая на столе.

– Ничего-ничего… – приободрила меня Мария Филаретовна.

Преодолевая мою природную застенчивость, она учила меня не просто музыке, а и умению владеть собой, не стесняться, не тушеваться от любого пустяка. Этот концерт был моим первым экзаменом, преодолением себя.

А потом зашел разговор об инструменте. Федор Васильевич настаивал на том, что нам необходимо купить пианино, что он готов помочь организовать пересылку его из Москвы или Ленинграда.

Мария Филаретовна, с улыбкой глядя на нас (а мне казалось, только на меня), говорила:

– Девочки очень старательные, способные, скоро у них будет много уроков в школе, трудно будет ходить каждый день ко мне. Как это было бы славно – купить им пианино!

…Через несколько дней был послан запрос насчет пианино в московский магазин. В мае пришло сообщение, по какому адресу следует переслать деньги.

И наконец, еще одна пронзительная предвоенная радость: привезли пианино! Поставили напротив кровати и старого ковра с оленями. Черное, блестящее, на крышке золотом сияли буквы: «Красный Октябрь». Правда, клавиши были белые, как бумага, не похожи на слоновую кость, и звучало оно, может быть, слишком отрывисто. И не было подсвечников. Но вот оно, подойди – и играй хоть целый день.

В день, когда взгромоздили тяжелый черный, опасно поблескивающий инструмент по узкой лестнице на второй этаж, на листке календаря было: 21 июня 1941 года.

И рухнул мир счастливого детства, оборвавшись на высокой и безмятежной ноте…

Как ясно помнится тот день!

Утром я пошла за билетами на фильм «Большой вальс» о Штраусе, который собиралась смотреть, по крайней мере, в пятый раз. У кинотеатра купила мороженое: между вафельными кругляшками белая сладость, которую лижешь и лижешь, пока вафли не соединятся! Тает мороженое, и напоследок самое вкусное – пропитанные мороженым вафли с именами: Катя, Шура, Коля и т. д. Потом зашла в магазин и купила булочку (сколько я потом вспоминала эту последнюю довоенную булочку с изюмом!)… И вдруг! Черный репродуктор возле магазина захрипел, и низкий, уже тембром своим пугающий голос произнес: «Внимание, внимание! Будет передано важное сообщение…»

Отменялась поездка за реку (все собирались ехать на велосипедах), отменялся поход в кино… Слово «война» начало воплощаться в постоянном отрицании. Не идти, не ехать, не радоваться… И это «не» все росло, ширилось…

Ушли на фронт родители многих одноклассников, учителя. И наш любимый учитель черчения Виктор Васильевич Лыткин тоже ушел, и теперь вместо него была старушка Фаллерова.

Шорохов, наш сосед, в первые же дни записался добровольцем. Все такой же начищенный, стройный и строгий, словно на параде, он встретился мне с вещмешком у военкомата. Как мне было стыдно теперь за свои «сердитые» мысли о нем, как я глядела ему вслед… А его жена Татьяна Сергеевна как-то сразу постарела, стала молчаливой.

Добровольцем ушел и Верещагин. Школа без него опустела, будто только он, большой и шумный, заполнял собой узкие наши коридоры… Не о ком было теперь кричать: «Слон идет!»

Соседнюю школу закрыли, там оборудовали госпиталь. В нашей школе занятия шли в две смены. Вечером, случалось, не было электричества, слабая керосиновая лампа освещала лишь доску да две парты.

Моего отца призвали не сразу. И тут обнаружилось, что его хотя и боялись, но любили. На проводы пришла масса народу, и, уж во всяком случае, все училище. Утирая слезы, я с гордостью смотрела на его вещмешок, на фуражку, шинель…

Маму назначили директором педучилища. Теперь она приходила домой поздно-поздно: то ездила в облоно, то в деревню Качкашур, где педучилище имело подсобное хозяйство.

«Ездила» – не совсем верно сказано, потому что чаще всего не на чем было ездить, а приходилось идти пешком. Как-то зимой ходили обменять мамины вещи на продукты. Я несла молоко в котомке. Уже почти у дома поскользнулась, упала и разбила бутылку с молоком. Помню, как слезы замерзали на морозе…

Детство сразу кончилось. И наступило отрочество, подгоняемое войной. Четырнадцать лет – возраст мучительный, сложный. Прорастает отроческий эгоизм. Какое стыдное время! Даже посреди людского горя мысли тянутся к себе, к себе, к себе. И еще к каким-то «нездешним» красотам… Хорошо лишь то, что далеко!

Мама приходила домой без сил. У нее постоянно болела голова. Стыдно признаться, но меня тогда мало трогали и ее головная боль, и усталость.

Запоем читала Гюго, Мопассана, Джека Лондона… Пыталась играть Бетховена, Глинку. И жила ожиданием писем от отца. Он уехал на фронт и сделался моим кумиром.

Вероятно, поэтому я не могла простить маме ее размолвки с отцом незадолго до его отъезда, в которой, конечно, винила только ее.

Спустя уже много времени я прочитала письма, написанные ею тогда, и поняла, как тяжела была ее ноша и как несправедлива была я к ней.

Вот несколько отрывков из ее писем:

«Добрый день, любимый Ванюша! Так хочется назвать тебя и повторить эти слова сто раз. Как это не похоже на меня с моей сдержанностью! Но сейчас все меня волнует в тебе, всякое воспоминание вызывает у меня слезы. Как мне хочется видеть тебя! Мы в последнее время жили не особенно хорошо, но все плохое я давно забыла, и хочется тебе сказать: ты не помни зла. Где бы ты ни был, я всегда буду помнить о тебе, ждать писем, любить тебя, согревать тебя…

Ох, как трудно мне с директорством. Много времени занимает оно, чуть не целые сутки. Очень беспокоюсь и по ночам плохо сплю. Я как подгонялка: и за учителями, и за учениками, а главное – кормить всех надо, а кормить нечем. В Качкашуре мало что собрали осенью: картошки, может быть, хватит до весны, а брюквы, капусты, моркови мало совсем (ложка семян моркови на базаре 30 рублей). В дом я пустила квартирантов, из деревни, тоже за продукты…»

«Дорогой, любимый муж Ванюша!

Каждую свободную минуту я думаю о тебе. Не могу видеть, как идут по улице муж с женой под руку, – слезы душат (особенно если они с ребенком). Как я им завидую!

…Все мое хозяйство без тебя расползается по всем швам. Кое-как достали дрова, привезли бревна, распилили, а колоть некому – тебя нет. Дочка ходила вчера на базар обменять кое-что на постное масло, целый день проторчала, да так ни с чем и вернулась.

Меня очень трогает, Ваня, твоя забота, но я прошу тебя: не думай о нас, думай о себе. Вот у тебя нет табаку. Я постараюсь где-нибудь достать…

Могла написать десятки стихов тебе с разными трогательными словами, но они – не мои. Закончу просто словами: будь здоров, счастлив, жив, хороший мой. Твоя навсегда Нина».

«…Ах, Ваня, до чего уязвимое существо – человек! Все сразу меняется от последних известий; от письмоносицы зависит настроение: из-за плохого настроения не можешь работать, болит голова… В тот день, когда от тебя приходит письмо, я петь готова и гору могу своротить. Вот раньше я так тетради проверяла. Читаю груды, будто песок перебираю. И вдруг хорошая фраза, умное сочинение – как радуется душа! Теперь самая лучшая для меня “литература” – твое письмо. Нет долго – все немило. Известия кругом печальные: убили отца Риты Наговицыной, погиб студент Поляков. Были мы в воскресенье у Марии Филаретовны, она печалится, давно нет писем от Федора Васильевича. А от Шорохова идут. Его ранило, нетяжело. Он в госпитале где-то под Москвой, и Татьяна хочет ехать к нему. Вот как повернулось, были Шорохов и Федор Васильевич врагами, даже прощального слова не хотели друг другу сказать, а против общего врага сражаются.

У нас здесь, конечно, грех жаловаться… однако не могу не поделиться… Зарплата не выплачивается (уже три месяца нет денег в банке). Хлеба в магазине нет несколько дней. Когда же конец проклятой войне?..»

Сколько было чувств до войны, сколько красок! А теперь…

Ожидание сводок Совинформбюро. Страх за тех, кто там, на фронте. Ожидание писем. И постоянное ощущение голода – вот и все! Далеко в прошлое отошли волнения под окнами верещагинского дома, гости и веселые застолья, не говоря уже о всяких вкусных вещах вроде взбитых замороженных сливок, печеных яблок и пирогов. И все-таки были среди тех тяжелых дней и радостные мгновения.

Однажды, зимой 1943 года, подарили мне на день рождения большой кусок сахару, чуть не половину настоящей сахарной головы. Это был подарок нашего квартиранта. Я тогда же дала себе слово не есть этот сахар до самого Нового года (это с октября-то месяца!). Сахар лежал в нашем стареньком буфете за стеклом и дразнил.

Этот наш буфет был хранилищем всего самого ценного. Из него теперь доставали понемножку муку (ларь на балконе давно пустовал). Там хранились драгоценная в те времена соль, выменянные на базаре спички, черное, как обгорелая деревяшка, мыло…

С этим мылом как-то получилась большая неловкость.

Зашла соседка Татьяна Сергеевна (теперь я не могла называть ее Таня – до того она изменилась). Спросила, нет ли у нас мыла. Мама ответила: «Нет». Но я-то знала, что мыло есть, и знала, что мама это знает! Я без слов встала и пошла к буфету, где лежало мыло…

Вижу: мама заливается краской, даже шея краснеет. Я поняла, что она не хотела отдавать последний кусок. Но солгать! При мне, которую всегда учили быть правдивой! Я была возмущена и решительно выдвинула ящик. Hо тут будто что-то толкнуло меня изнутри, я отдернула руку от злосчастного мыла. Мне было стыдно за маму, но я подумала, что если сейчас обнаружится ее обман, то как стыдно будет ей!

Я молча посмотрела в ящик и, как бы не обнаружив мыла, задвинула его обратно.

А Татьяна Сергеевна как ни в чем не бывало села на сундук, желая что-то нам рассказать. Она недавно вернулась из поездки к мужу в госпиталь. Шорохов ранен в ногу. Скоро должен выйти из госпиталя.

– Вы не представляете, Нина Павловна, что было у них в первом бою. Вы даже вообразить себе не можете. Их часть залегла у края леса, а рядом поле, рожь, высоченная такая, густющая. И вдруг в этой самой ржи наш разведчик обнаружил немцев. Они ползли во ржи. В первый момент Яша растерялся, но тут же опомнился. Говорит, в первую минуту ненависти у него не было, а потом… Накрыл он немцев как надо!

Мама слушала, но, по-моему, рассеянно, потому что я продолжала безжалостными глазами смотреть на нее: вон как, мол, воюют, а ты мыла Тане пожалела…

Дети беспощадны к своим родителям. Эту истину – увы! – я поняла гораздо позже, а в то время мама раздражала меня своим нежеланием куда-нибудь ходить, кого-либо звать к нам, своими мелкими придирками и постоянными головными болями. С ней, казалось мне, не о чем говорить – и это тогда, когда дни и ночи я зачитывалась Грином, учила Лермонтова… Иное дело – отец!

А еще появились эвакуированные. Из Москвы и Ленинграда. Одно время у нас на квартире жил даже настоящий композитор. И музыка, которую от меня отодвинула война, вновь возродилась. Он не играл, правда, Шопена или старинные вальсы, как Мария Филаретовна. Какие-то сложные дисгармоничные аккорды, звуки, отрывистые и нервные, долгие паузы и голос самого композитора, то высокий, то низкий, наполняли теперь нашу квартиру.

В доме по Сибирской улице, куда я ходила раньше с жаждой и упоением, стало совсем тихо. Одна из старушек – мать Федора Васильевича – лежала в больнице; другая – умерла. А сама Мария Филаретовна с утра до ночи проводила в военном госпитале, где работала медсестрой.

Раз-два в месяц я все же бывала у нее. Разбирала ноты, играла что-то. Мария Филаретовна сдержанно хвалила меня, усталая, бледная. Улыбка появлялась у нее лишь когда она получала письма с фронта. Они с мужем писали друг другу каждый день, но от Федора Васильевича письма приходили то по нескольку сразу, а то два месяца ни одного.

К седьмому классу я вполне сносно играла на пианино. Каждое утро в школе все выстраивались в физкультурном зале и пели новый Гимн Советского Союза, а я аккомпанировала.

Среди эвакуированных был даже один певец, восьмиклассник красавец Николай с черными глазами. Он поразил нас в первый же вечер самодеятельности, устроенный по случаю начала учебного года. У него были темные волнистые волосы, большие темно-карие внимательные глаза и плотный свитер с оленями. Но покорил он всех не столько наружностью, сколько своим пением. Перед войной в нашем маленьком кинотеатре один за другим показывали удивительные фильмы о музыкантах и певцах: «Большой вальс» о Штраусе, «Музыкальную историю» о Лемешеве и другие. И все эти фильмы мы бегали смотреть по несколько раз. Но то, что произошло на этом самодеятельном концерте, произвело на нас гораздо большее впечатление, чем увиденное в этих фильмах. Николай пел народную песню так проникновенно и в то же время так весело притоптывал валенком, что было ощущение, что он гораздо лучше любого известного певца, лучше даже самого Лемешева! После арии «Куда, куда вы удалились, весны моей златые дни?» девочки от переизбытка эмоций едва ли не плакали.

Я уверена, что никто ни в каком возрасте не может так чувствовать и воспринимать музыку, как девочки в 14 лет. Ни одна из них не спускала глаз с юного певца. Мы знали, что он из Одессы, и нам казалось, что в его внешности действительно было что-то морское, героическое. Казалось, словно он и сам был защитником этого города.

Коля был насмешлив и ироничен, почти как Печорин, и болен еще больше, чем Грушницкий. Позже мы узнали, что его частые болезни и отсутствие в школе связаны с хрупкостью костей – болезнью, дотоле неизвестной в наших краях. Толкнут его слегка – тут же ужасный синяк или еще хуже – перелом. Месяц после того вся девичья половина класса живет ожиданием вестей о его здоровье. Наконец Николай выздоравливает и снова поет на школьном вечере «Когда я на почте служил ямщиком», все девочки опять очарованы, пишут ему записочки. А потом начинается военная игра или сбор колосков в колхозе, и Николай ломает себе руку или ногу и снова жестокая любовь терзает девчонок, и злятся мальчишки, с появлением Коли ставшие нам неинтересными.

Нам он казался какой-то нездешней птицей – морской чайкой, альбатросом или вовсе какой-то неведомой, сказочной. Но одним ясным майским днем на поляне возле школы опустился вертолет. Коля с мамой и сестрой появились на луговине, летчик быстро открыл им дверь – и наш кумир, наш лучший певец Коля начал подниматься по трапу, посылая нам воздушные поцелуи. Вдруг он остановился и, не боясь холода, начал петь:

После чего помахал рукой и исчез в салоне самолета, оставив нам только воспоминания: о его карих глазах, волнистых волосах, обаятельной улыбке и невероятном голосе. Теперь мы называли его «мальчик с волшебным голосом».

Вероятно, он отправился в теплые края, на берег Черного моря, куда его решил перевезти отец, большой начальник среди летчиков, поскольку доктор сказал, что «здесь такую болезнь не лечат».

Дни начались печальные. Через несколько недель в школе на стене появились два портрета в черных рамках: Шорохов и учитель географии Верещагин. Они погибли в начале 1944 года.

Воинскую часть, где служил отец, перевели в старинный подмосковный город Дмитров.

Постепенно мной овладела мысль поехать в Дмитров, увидеть отца, поселиться там и перевезти маму. Я уверяла маму, что она должна избавиться от директорства, полечиться. Я убеждала в письмах отца, что, пока его часть не отправили снова на фронт, он должен снять для нас комнату, хоть на месяц-два…

Мама начала поддаваться моим уговорам. Уже решилась отправить меня к отцу, на разведку.

Как я торжествовала! Уроки теперь учила на совесть, приносила домой лишь «хорошо» и «отлично», изо всех сил старалась помочь маме по хозяйству, вытирала пыль и добела мыла наши деревянные, с давно уже стершейся краской полы. Подолгу занималась на пианино, представляя, как в Москве буду поступать в музыкальную школу… А по ночам в голове звучало: «В Москву, в Москву, в Москву…» Как у всех трех сестер вместе взятых. Так тосковала я об отце и так хотелось мне попасть в Москву.

Весной по маминой просьбе от старшей дочери к нам опять вернулась бабушка. Дом сразу наполнился ее деятельными хлопотами, разговорами, ожил. Бабушка привезла постное масло и стала печь вкуснейшие «картофляники» – оладьи из мороженой картошки.

Как-то она сказала:

– Ты, это, смотри, мать-то твоя не больно хороша. Лицо-то дутое утрами, как квашня. Хворь, видать, в ней, да не сказывает. А ты догадайся сама. По работе убивается, себя не помнит. Да и из-за Вани-то вся иссохлась…

Я слушала бабушку, а сама думала: как избавиться от Вовки Кулакова и что написать ему, когда будем играть в почту? Вчера он пришел, а я и скажи, да просто так, не подумав: «Слабо тебе выпрыгнуть из окна?» Он взял и выпрыгнул со второго этажа!..

Пришла Татьяна Сергеевна – она получила письмо от мужа, с фронта. Радостная и счастливая, читала нам его вслух.

А утром… В школе… Я открыла дверь и обомлела: на стене висели два портрета в черных рамках. С красными лентами. И подписи: «Погиб смертью храбрых в боях за Родину Шорохов Яков Петрович», «Погиб смертью храбрых в боях за Родину Верещагин Федор Васильевич»…

Ребята стояли испуганные. В один день! Время сделалось пустым и долгим.

Школа оделась в траур. С особым чувством и строгостью пели мы в те дни слова гимна: «Славься, Отечество наше свободное!..»

Ночью я лежала без сна и думала об их вражде, и мне было стыдно за свое отношение к Шорохову. Теперь все обиды, ссоры, раздоры – за гранью жизни…

– Раз тебе ехать, будем продавать пианино. Нужны деньги, – сердито сказала мама.

Я отвечала беспечно:

– В Москве и под Москвой есть музыкальные школы, там я и буду играть.

Пианино наше купила табачная фабрика. Пришли за ним трое мужчин с ремнями и, с трудом поворачиваясь в узких проходах, понесли. На лестнице что-то в нем глухо застонало, на секунду во мне тревожно отозвалось. Но жажда и радость теперь уже близкого отъезда были сильнее.

Мама сложила мои вещи в большую корзину с запирающейся крышкой. На дорогу испекла «картофляников». Где-то раздобыла целую буханку черного хлеба и дала сто пятьдесят рублей денег.

Уезжала я в дождь. Говорят, это добрая примета. Но какие уж там добрые приметы, когда вокруг одно горе… Мама заплакала, и я дрогнула: может быть, напрасно я еду, может, бросить эту затею, вернуться? Но нет, я верила в свою удачу, я должна была, я хотела ехать! И старалась утешить маму: «Ты же приедешь!.. Я у бабушки летом буду. Татьяна Сергеевна тоже одобряет меня…»

Кулаков нес мою корзину. Скоро ему надо было идти в ремесленное училище. «Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет, так ведь?» – говорила я маме бодрым голосом, чтобы хоть чуть-чуть развеселить ее.

Но вот зазвонили в станционный колокол. Мама почему-то не смотрела на меня. Сквозь вагонное окно я видела лишь ее спину. Поезд тронулся…

Всю дорогу шел дождь. Через два дня сквозь мутный туман за окном показались первые дома Москвы. А мне надо было ехать дальше, в Дмитров, где находилась воинская часть отца, – кажется, это с другого вокзала. Я нашла носильщика, который сказал, что посадит меня прямо на дмитровский поезд, если заплачу ему 100 рублей. Я согласилась, но когда он поднял мою корзину, то потребовал еще. И мне пришлось отдать весь драгоценный хлеб.

В Дмитрове я нашла дом, где отец снял комнату. Это оказалось старое монастырское здание. У соседей лежало для меня письмо: минувшей ночью отец уехал, его часть перевели…

А через несколько месяцев я встречала маму. Она продали все, что было, и приехала налегке. Меня поразило ее лицо – желтое, опухшее, постаревшее. Как я не замечала этого раньше? Она приехала с направлением в больницу. Больница называлась МОНИКИ. Нужна была срочная операция.

Сколько лет звучало во мне чеховское заклинание «В Москву, в Москву!», а теперь?.. В Москве я видела только больницу да Мещанские улицы, операция за операцией…

Наконец пришла победа. Худая, нищая Москва бурно переживала ее.

Отец, с которым я мысленно прощалась всю войну, вернулся и стоял… возле гроба мамы…

Поздно говорить, как мучила меня совесть, как корила себя, что уехала из нашего городка, оставив маму.

Вспоминала строки: «Лицом к лицу лица не увидать».

Было тоскливо и одиноко. В той самой Москве, о которой столько грезилось…

Ходила в театр, в музеи, «на музыку»… Все как будто было, но…

Однажды отец пришел и бодрым голосом сказал: «Ты знаешь, я купил тебе пианино. На день рождения!»

Привезли и поставили: коричнево-ореховое, с желтоватыми клавишами, со стершимися, как на инструменте Марии Филаретовны, буквами, вывезенное из Германии пианино. Хозяин его рассказывал романтическую историю: в корпусе пианино застряла пуля еще в ту, Первую мировую, войну. Отец отдал за этот инструмент все деньги, вырученные от продажи нашего имущества. А я сидела возле пианино и… было такое чувство, что цена этого инструмента – вся наша жизнь там и мама…

Смотрела на золотые буквы «Maetzke» и вспоминала дом на Сибирской улице, Марию Филаретовну, старый буфет в нашем доме, жалкую историю с мылом, мамины пирожки, дождь в день отъезда… И не могла играть. Спешила в музыкальную школу, где были люди, шум…

Прошли годы.

Однажды, уже взрослой, я поехала по туристической путевке в Закарпатье. И тут еще раз отозвалось то самое, дорогое, связанное с родным городом, со знакомой фамилией Верещагиных, с жизнью людей, которые оставили в душе навеки след…

Как-то набрела я на церковь, маленькую, простенькую. Туристское любопытство побудило войти внутрь. Деревянные чистые полы. У входа стоит велосипед, маленькая легонькая старушка взошла на крыльцо. Отчего-то подумалось, что неместная она… Старушка принялась за уборку.

Торопиться мне было некуда, и сами собой возникли вопросы: когда строена церковь, что и как? Старушка хоть и немногое знала, но отвечала с охотой, с каким-то сердечным расположением. Мы разговорились. Было интересно: и сколько ей лет, и есть ли дети?

– Да сколь? Поди уж восемьдесят стукнуло, – весело отвечала она.

– Да? А вы такая проворная, быстрая…

– Проворна – это да. А уж устала жить-то. Нажилась досыта. Десять робят народила, а в больнице ни разу не бывала. Кого на речке, кого в горнице, а двух в поле принесла. Некогда было домой бежать, да в работе и принесла. Война была, тифы, ребятки-то мои малые, слабые, шестеро померли. Скарлатины, испанки тогда были… А четверо-то живы, кто где. Дети болели, а сама-то нет. Говорю, в больнице не бывала. Уделаю все в доме, уделаю, болят только ноги да спина с устатку. А вот нынче, вишь, на лисапеде катаюсь, как барыня кака. Местны всегда тут на лисапедах катались, а теперь и я. Больно хорошо!

«Больно хорошо» – родной оборот. И вообще юмор ее живо напомнил мне детство и наши края. Спросила:

– А вы откуда сюда приехали? Говор у вас мне знакомый. Уж не из Вятки ли?

– Из ей, из ей, миленька. Детки-то ох как давно разлетелись. Да и я, отчаянна головушка, полетела.

Мы разговорились, и оказалось – удивительное дело! – она не только знала Верещагина, но и была с ним в родстве. «Федора Васильевича?» – «И его, и батюшку его знала…» – «А почему приехали сюда?»

– Да младшенький тут служил. Не сробела – и поехала! Охота маленько другой-то мир поглядеть перед смертью… Тут тоже мир хороший, душа не нарадуется. У нас кака страна-то? Куда ни поедешь – везде солнышко светит. Гляну утром в оконце – высветило… Ой, красотинушка-то какая!..

Старушка вся расплылась в морщинках, блаженная детская улыбка осветила ее лицо, словно какое дивное воспоминание пришло к ней и отодвинуло ее от меня. Многое тогда всколыхнула эта встреча. Шорохов и Верещагин. Когда-то были лютые, «классовые враги». Оба ушли добровольцами на фронт и оба отдали жизнь за Родину. А еще маленький городок наш в дни войны, Мария Филаретовна и первые уроки музыки… Горячей волной накатила память о прошлом, и я погрузилась в реку воспоминаний моего детства…

Да, бесценно все, что случается в юной жизни…

Как продолжалась эта книга? Она продолжалась не месяц, не два, не три. Продолжалась она более 15 лет.

В 1943–1946 годах я училась в дмитровской школе. Соседом моим по парте оказывается не кто-нибудь, а Илларион Голицын, по матери Шереметев. Юноша рослый, красивый, с крупным красивым носом, кудрявыми пепельными волосами, но очень молчаливый и задумчивый. Мало того, год назад его старший брат Михаил Голицын кончил эту же школу, но живут они пока все здесь же, в прекрасном городке Дмитрове под Москвой, в маленьком домике на первом этаже. Автор уже видела даму в длинной, очень поношенной юбке, с прямой спиной и очень красивым лицом. Это мать Иллариона и Михаила Голицыных, Елена Петровна Шереметева. Кроме сыновей у нее уже подрастает дочка по имени Елена.

Я тогда совсем ничего не знала ни о Шереметевых, ни о Голицыных, не знала, что история этих родов насчитывает столетия. Что первым графом в династии Шереметевых был Борис Петрович Шереметев, фельдмаршал, ближайший сподвижник и друг Петра Великого. Сейчас они были для меня сосед по парте, одноклассник, соседи по улице. Но так сложится жизнь, или судьба, пройдет время, я узнаю многое о них, о их предках, об истории их династий, которые неразрывно связаны с историей нашей страны, с историей России…

А пока… Автору уже не раз доводилось слышать прекрасный голос кого-то из обитателей этого крохотного домика, это мальчик с волшебным голосом? Нет, это брат Елены Петровны, Николай Петрович Голицын-Шереметев, он поет «Полна чудес могучая природа…» Его жена – знаменитая Цецилия Мансурова. Он полюбил ее и так же, как его тезка, Николай Петрович Шереметев, женился на актрисе. Более того, он играет на скрипке и заведует музыкальной частью в театре Вахтангова. Цецилия Львовна Мансурова не один, а раз семь-восемь вырывала своего возлюбленного из лап НКВД. Его любили в этом театре не только потому, что он сочинял и дописывал какую-то музыку для спектаклей, а когда приезжали важные гости, мог переводить и с французского, и с английского языков. Его любили за веселый нрав, мягкий юмор и легкость в общении. Но в 1944 году случилась трагедия. Николай Петрович любил охоту и не раз отправлялся за город вместе со своей скрипкой. Был ли он спокоен, не поднималось ли у него давление, не убыстрялось ли его сердце, конечно, все это было. А природа, бродяжничество по лугам и лесам успокаивали. Но однажды, удалившись от всей компании, он побрел куда-то вглубь. Минул час, два, четыре, охотник не возвращался. Его обнаружили сидящим на кочке и держащим в руках скрипку: сердце отказало.

Мужем прекрасной Елены Петровны Шереметевой был Владимир Голицын. Любовь у них была крепкая, истинная. Вот они на фотографии, выглядывают из открытого окна своего крохотного домика, смеются, и счастье так и светится в их глазах. С милым рай и в шалаше? И все же князь-рыцарь, сам Владимир, каков он? В 1930-е годы Владимир много работал, сотрудничал с журналами, ездил на Север, по заданию редакции побывал на Каспии, создавал иллюстрации для книг, изобретал детские настольные игры. В конце 1930-х годов его направили на строительство канала Москва – Волга, недалеко от Дмитрова. Семья могла только радоваться, когда его отпускали домой.

Еще в 1920-е годы Владимира несколько раз арестовывали, но по ходатайству П. Кончаловского, В. Ватагина, С. Меркулова и А. Щусева освобождали. А в 1941 году, когда немцы приближались к Москве, какой-то пронырливый дурак сообщает, что на канале Москва – Волга работает Владимир Голицын, и если немцы подойдут к Москве, то они сделают Владимира царем. Владимира Михайловича Голицына снова арестовали и отправили в городок Свияжск под Казанью. Это было самое страшное время. Условия содержания в лагере всегда были тяжелыми, и в 1942 году они были совсем невыносимыми. Рай любви превратился в ад разлуки. И какой разлуки! Как переносит все эти страдания Голицын? Только так, как может переносить их истинный аристократ. И здесь название романа Достоевского «Униженные и оскорбленные» не вспоминается, оно неуместно, хоть и можно было отнести это название к их семье. Семенов-Тяншанский говорил про изгнанных из своих дворцов старых аристократов: «Да мы ж теперь утильсырье».

Жене и детям: Елене, Михаилу и Иллариону, он пишет письма, полные любви и заботы. Ни злобы, ни ожесточения нет даже к тем, кто содержит его в тюрьме. Ирония и улыбка выручали его все эти годы. Письма из лагеря его поразительны, и они ждут своей публикации. Приведем несколько строк из его последних писем:

«10 сентября 1942 г. Поздравь меня, моя милая женушка! Вчера меня вызвали в УЧР, где в обществе нескольких веселых девушек, очень симпатичных, одна из них мне прочла приговор: пять лет исправлагерей… Я выслушал приговор равнодушно (ждал десять), сострил довольно плоско: «Год я уже отсидел, а там одна Пасха, две Пасхи, три Пасхи – и я дома», на что последовал взрыв хохота… Я ни о чем думать не могу. Память ослабела… Пайки хлеба здесь (как и во всех лагерях) дают с довесками, которые прокалывают сосновой палочкой… Нижняя корка некогда бывает горелая. Я ее скребу в кружку и лью воды немного. За ночь получается настой. Утром наливаешь в него кипяток, и получается восхитительный напиток вроде кофе.

Душа моя! Не может быть, чтобы я здесь загнулся, и жизнь моя уже кончилась для воли. Неправда, выгребу… – так хочется тебя еще любить!»

Вот такой был князь-рыцарь Владимир Голицын.

Мы смотрим на фотографию, она говорит настолько ясно о любви этой пары, о том, что с милым рай и в шалаше, что не нужны комментарии. Вот избушка, первый этаж, маленький домик. У них всего одна комната. Но они, опершись на подоконник, выглянули в окно, кто-то их сфотографировал. И трудное счастье, тяжелое счастье, но оно сияет в их лицах.

Как сложилась жизнь у Голицыных-Шереметевых? Все трое детей Владимира и Елены стали замечательными людьми. Старший сын Михаил твердо решил стать геологом и после школы поступил в геологоразведочный институт. В будущем первооткрыватель новых месторождений полезных ископаемых, академик Российской академии естественных наук (поклонник ученого Якова Брюса, которого называл рудознатцем и высоко ценил). Дочь Елена выучилась на реставратора, трудилась над восстановлением старинных икон и картин. Более десяти лет прожила в ссылке в Сибири со своим мужем Андреем Трубецким. Красавец Илларион решил пойти по художественной части, стал прекрасным живописцем, графиком, скульптором.

А что же прямой потомок фельдмаршала и графа Бориса Петровича? Из всех остался только Василий. Он в самом начале войны подает заявление и уходит на фронт добровольцем. Таков Василий Павлович Шереметев.

Надо добавить еще Сергея Михайловича Голицына, с которым автор была не просто знакома, но даже пришлось быть редактором его первой книги. Он тоже пройдет всю войну в пехоте, с лопаткой, а после войны окажется там, к чему лежит душа: устроится медбратом в пионерский лагерь под Звенигородом. Туда-то и приехала автор на электричке, с трудом найдя в лесу этот пионерский отряд. Читатели, может быть, уже знают, что медбрат Сергей Михайлович стал автором знаменитых «Записок уцелевшего» и других книг.

Со временем Сергей Голицын стал и моим поводырем в изучении династии Голицыных-Шереметевых. Именно он сводил меня на могилу Прасковьи Жемчуговой, на могилу фельдмаршала в Александро-Невской лавре, а потом и в Фонтанный дом, куда переехал граф Шереметев со своей Соловушкой. Все это будет позже…

8–10-й классы я заканчивала в Дмитрове, но каждое лето уезжала в Нолинск, в село Сысоево, где жил дядя Аркадий, бабушка, дедушка, двоюродные братья и сестры.

Говоря о великих аристократических династиях, как можно обойтись без крестьянских, но тоже династий? Без простой крестьянской фамилии, например, пчеловодов Созоновых и дяди Аркадия, тети Лены Смертиной. Но о них мы более подробно напишем в самом конце книги. А сейчас должна сказать, что дядя Аркадий и тетя Лена были главными рассказчиками в моей жизни, и именно они подтолкнули меня к тому, чтобы взять бумагу и карандаш и начать записывать все, о чем они поведали, о наших предках и их повседневной жизни и о великих российских династиях – Шереметевых, Голицыных, Оболенских, Долгоруких, Гудовичах…

На острове Крит в Средиземном море поселилось чудовище с головой быка по имени Минотавр. Он построил на этом острове огромный лабиринт. Войти туда можно, но выйти – никогда. Каждый год окрестные жители должны были посылать туда самую красивую девушку. Пришло время Ариадны, которая была не только красавица, но и умница. Она догадалась взять с собой клубок серебряных нитей. Очень надеялась и верила, что появится храбрец, мужественный и дерзкий, который победит Минотавра. Однажды появилось судно с белыми парусами. Там стоял юноша, черноволосый смуглый, как все греки. У него была фигура настоящего олимпийца, красивое лицо и смелый взгляд. «Да, – подумала Ариадна, – такой может победить Минотавра, и кончатся страхи в окрестных селениях». Она полюбила юношу по имени Тезей.

Все мифы, легенды имеют несколько смыслов. И боги знали, что Минотавр – это испытание для влюбленных. Убить Минотавра – это значит освободиться влюбленным от жизненных бедствий и испытаний.

Тезей поднялся на остров и через недолгое время нашел Минотавра, сразился с ним и победил его. Но что же дальше, ведь этот злодей сделал такой лабиринт: заходов, входов, что удастся ли Тезею выбраться из него? Тезей не знал, как выбраться ему. Бросится в одну сторону – тупик, в другую – тупик. Ариадна видела его метания. Это и было первое испытание для Тезея и Ариадны. Нужно было каждому из них справиться со своим характером. Они даже поссорились.

Ариадна вспомнила о клубке серебряных ниток. То ли она сама, то ли бабушка дала ей его.

Она приблизилась к нему, взяла его за руку. В другой руке у нее был клубок с падающей ниткой. Долго они блуждали по лабиринту, пока не вышли к морю. Солнце их вдруг ослепило, они увидели синее-синее море…

Какое отношение этот миф имеет к нашим героям? К сыну фельдмаршала Шереметева, к его сестре Наталье Борисовне и к их сыновьям? Мы будем с ними знакомиться, и тогда читатель поймет все. А судьбы у всех них оказались трудными, героическими и в то же время прекрасными, абсолютно не похожими на судьбы героев начала XVIII века.

В 1715 году усадьба Кусково с окрестностями принадлежала Мусину-Пушкину, и тогда же ее за двести рублей приобрел Владимир Шереметев. Но у того, кажется, не было детей, зато у его брата Бориса Петровича была семья и дети, они сразу поселились там.

Через четыре года проводили в последний путь фельдмаршала. Миновали траурные дни, прошло еще время. И вдруг молодой Петр Борисович оглядел окрестности и понял: тут надо все строить заново. Усадьба была всего небольшой деревянный домик, деревенька, нет ни прудов, ни большого озера. А мы сделаем большой-большой пруд, он будет, как озеро. Деревеньку кусковскую передвинуть ближе к лесу. А на этом месте построить большой дворец.

В скором времени Петр Борисович почувствовал себя творцом земли, все было в его руках. И сказал он сам себе: «У нас будут свои Версали!»

И началась у него деятельная, без всякого отдыха интересная жизнь. Он почувствовал себя творцом, чуть ли не Богом. Он побывал в Европе, но не полюбил ее. Ему не нравилось и в Санкт-Петербурге, в Фонтанном доме. Кусково, только Кусково.

А что касается Европы, то здесь будет итальянский домик, и мы устроим здесь картинную галерею.

Петр Великий более всего любил Голландию, что ж, мы построим голландский домик из красного кирпича. Он хотел, чтобы отражение его было в воде. Мы выроем здесь тоже пруд, и он будет отражаться в воде, как в зеркале. И домик этот будет во вкусе царя, то есть деревянные столы, деревянные скамьи, глиняная посуда. И во всем простота.

…Сначала Петр Борисович уже задумал, как они будут отмечать юбилей Полтавской битвы – год памяти фельдмаршала.

Петр и Наталья. Старшие дети фельдмаршала Бориса Петровича.

Самое начало лета в Кускове. Анна Петровна, вдова фельдмаршала, приобняла младших детей и строго обратилась к старшим – Петру и Наталье:

– Будут именины вашего батюшки. Будет день Полтавской баталии – устроим праздник. Будут два учителя, и главный историк задаст вопросы. А вы будьте внимательны, так что не ударьте лицом в грязь.

Анна Петровна внушительно взглянула на учителя, и тот задал вопрос.

– А ну-ка, Петруша, прочитал ли ты летопись Ипатьевскую и Лавреньтьевскую? Что там усвоил? В чем отличие их?

– Ой, матушка, пробовал я читать, да больно мудрено все сказано. Ведь это было в какие времена. Когда ссорились и даже дрались князья Черниговские и Киевские.

– Маловато, сын. Много бегаешь, а читать недосуг.

И обратилась к Наталье:

– А ты, Наталья, что скажешь?

– Читать летописи трудновато и даже скучно. – Щеки Натальи покрылись красным цветом, но она сжала губы и ответствовала: – А я себя нарочно к скуке приучаю. А когда приучишь себя, то и читать становится легче.

– А все же, Наталья Борисовна, – вставил свое слово учитель.

– Что узнала ты о князе Игоре? И как о нем пишут разные летописи?

– В одной, – отвечает, – князь Игорь большой задира и хвастает, мол, всех половцев одолею. И про то, что он в плен попал, ничего не сказано. А в Лаврентьевской летописи, помнится, князь Игорь не хвастает. Можно сказать – терзается. И не так уж он жесток.

– Разумная девица растет у вас, Анна Петровна, читает, сама въедливая и запоминает главное.

Однако старший брат перебил учителя и с некоторой обидой быстро-быстро заговорил:

– Зато я, матушка, всякую ночь сижу и рисую. Как и где построить наш большой дом-дворец. Где вырыть глубокий-глубокий пруд, чтобы по нему лодки с алыми и голубыми парусами ходили. А еще я думаю, где сделать место для птиц. У нас их будет много и самые разные. Так что я больше интерес имею к архитектурному, к строительному делу охоч.

– Да разве ж я тебя ругаю? Вот на празднестве ты еще больше покажешь себя.

Так и было. Через несколько дней наступило время, когда собрались окрестные жители, местные крестьяне в нарядных сарафанах, рубахах. Тут были и самые наилучшие певцы, которых когда-то фельдмаршал привез после Северной войны. В его военной ставке, в усадьбе Борисовке, он собрал наилучших, голосистых хохлов.

Днем Петр и Наталья подбежали к качелям – и давай раскачивать их направо – вверх, налево – вниз. Так увлеклись, что матушка Анна Петровна даже перепугалась.

Тут пошли танцы, угощения, и не только пение, но даже целый оркестр. До самого конца ночи поднимали дух собравшихся.

Уже ближе к ночи Петр устроил фейерверк. И, наконец, его коронный номер. Вместе с двумя дворовыми они вошли в сарай и оттуда извлекли и поставили на возвышение шатер. Настоящий военный шатер, из которого командовал под Полтавой когда-то фельдмаршал Шереметев.

Все захлопали, закричали: «Виват, царь Петр, виват, Шереметев!» А старший, Петр, стоял рядом с шатром и победоносно оглядывал собравшихся. Так что праздник удался на славу.

Из соседней усадьбы Вешняки в самый разгар празднества вышел князь Черкасский с супругой своей и с дочкой. Прозвище его было Черепаха, он был главным строителем Петербурга, все силы отдавал этому делу, состарился, обрюзг, живот распух, и теперь он стоял на своих тонких ногах, действительно похожий на черепаху.

Петруша, увидев девушку, не мог сдержать себя и бросился к ним на встречу. Варварушка – его первая и настоящая любовь. Между двумя усадьбами всего версты полторы. Они встречались уже не раз на этой тропе. И в будущем, казалось, все уже предрешено. Однако неизвестно, что решит судьба.

В конце сентября в Кускове неожиданно появилась карета, украшенная серебряными позументами. И посмотреть карету всем захотелось, и человек вышел из кареты нарядный, в белом парике. Это был граф Яков Брюс. Они столько воевали вместе с фельдмаршалом, так помогали друг другу, и самому царю, конечно, однако разошлись на отношении к судьбе царевича Алексея. Ну и что? Брюсу всегда нравилась Анна Петровна, жена фельдмаршала. Молодая, полноватая, красивая женщина. Глаза, как два омута, никакого блеска. Он прикоснулся губами к ее руке и приподнял веки: как она отнесется к нему? Лицо ее ничего не выражало. Он попробовал поцеловать сначала один пальчик, затем второй. На третьем она отдернула руку, и он понял, что европейские обычаи еще не коснулись этой дамы.

– Давно не виделись, – произнесла Анна Петровна. – Каково после Петра в Петербурге? Что вы поделывали там и отчего оказались в Москве?

Брюс встал и весьма словоохотливо стал рассказывать. И про царя, и о том, что было после него.

– Ах, Анна Петровна. Славная Анна Петровна, вы же знаете, я объехал все европейские страны, видел всех государей, но, как и предсказывал мне мой отец, ни один король или герцог не сравнится с Петром, российским императором. Поезжай туда, твоим познаниям, знаниям языков найдется место в России. Царь Петр изобретателен, интересуется всем на свете, здесь и сейчас он хочет все понять и переделать. Это для него главное – здесь и сейчас. Да еще к тому же он весел, а ты умеешь придумывать свои фокусы, штуки, чудеса, и будет он тобою доволен. Так и случилось. Он выделил мне земельный участок для Навигатской школы, я набрал учителей, и недоросли, отроки гурьбой валили в мою школу. А это были будущие гардемарины. Подумай, какое слово – «гардемарины»! Вы знаете, Анна Петровна, что Петр был очень увлечен кораблестроением, так что гардемарины стали его любимцами. Только, увы, великие дела делают великие люди, но жизнь их не бывает длинной. Прожив ровно полсотни лет, Петр стал болеть, болеть и болеть. Очень торопился с Ништадтским миром. – Брюс постоял чуть сбоку, огляделся, сделал несколько шагов и опять остановился перед вдовой Шереметева. – Не буду хвастать, но мы с Петром Алексеевичем заключили этот великий мир. Его идеи и территории, а моя сила была в языках. Я говорил и на финском, и на литовском, и на эстонском. Это чудо, но мир подписан с большими приобретениями земель для России. Вот такие дела, Анна Петровна.

Он снова прошелся по комнате, остановился перед Анной Петровной, встал на одно колено, снова поцеловал ее руку. На этот раз она была милостивее.

– А что же потом, – спросила она, – отчего вы в Москве нынче, а не в вашем любимом Петербурге?

– Представьте себе, что шел корабль, великий адмирал командовал им, на палубе чистота, исправные моряки знают свое дело, все хорошо. И вдруг… – Брюс даже остановился, воздел руки к небу и воскликнул: – О, великий Петр, на кого ты нас покинул! – Потом укротил себя, поник головой. – Целый год или два терпел я новую жизнь – ни порядка, ни дисциплины, никакого строительства, верхи все перессорились. На меня смотрели косо, ох как косо. Вот тут я и решил, поеду я под Москву, найду местечко вблизи и там поселюсь. А всякие чудеса, штуки, игры могу и с местным населением устраивать.

Наконец, к гостю допустили и детей. Они наперебой рассказывали, как проходил у них праздник. Как поставили шатер, качались на качелях, пели песни, музыка звучала, был оркестр. Только молодой Петр Борисович не участвовал в этом рассказе. Он уже чувствовал себя хозяином усадьбы, а это уже не детская забава. Дождался, когда Брюс останется один. Пригласил его присесть на скамеечку, в сторонке. И Петр посвятил Брюса в свои планы – рассказал, где будет большой дворец, где будет итальянский домик, где голландский, каким будет пруд.

Брюс слушал внимательно, но ироническая улыбка не сбегала с его лица. «Так, значит, вы новый хозяин и хотите европейские новшества – придать усадьбе европейский вид? Но у вас же огромный парк или лес. Не знаю, где он и кончается. Какую роль вы отведете ему? Может быть, этот большой дворец будет Россия, вокруг парк или лес, может, это Сибирь, и она идет до самого моря, вообразите? А? Как? Отец твой тебя бы похвалил.

Петр был счастлив.

– Ой, столько забот. У нас будут вольеры для птиц, по пруду будут ходить лодочки. Вся Москва будет съезжаться и гулять по воскресным дням.

– За большие деньги? – спросил Брюс с ехидцей. Петр тоже этого как будто не заметил и пустился обсуждать дальнейшие планы.

Но тут Брюс вдруг стал серьезным.

– Как старый друг твоего отца, соратник Петра Алексеевича по Северной войне хочу дать тебе несколько советов. Как бы ни велики были твои планы, как бы ни мечтал ты о прекрасном будущем, могу только сказать – ИГРА! Только игра – вот что нужно, чтобы заманить как можно больше людей сюда.

– В каком смысле? – Петр пожал плечами. – Какую игру вы имеете в виду?

– Я имею в виду в другом смысле. Твоя архитектура, весь ландшафт должны быть обыграны интересным образом. К примеру, вот – густой кустарник, ровно подстриженный, по английской манере, как в регулярном парке. Но в конце него повернешься, и навстречу тебе – барышня-крестьянка в нарядном платье, глаза – вишенки, как живая. Как сделать? Берешь фанеру, на которой рисуют барышню или крестьянку, а может и солидного графа. Есть у вас хорошие художники?

– Как же, как же, Яков Велимович, к нам тянутся и музыканты, и скульпторы, и художники, конечно. Целая семья у Аргуновых. Старый отец, брат его и молодой Николай – все рисуют. Старый Аргунов написал свой портрет, сам с большой бородой, а в руке держит стакан стеклянный. Стакан так искусно написан, что кажется, будто стекло настоящее. Никакой не француз, а наш художник. А сын его – Николашка, вообще талант настоящий.

– Ну славно, если вы, граф, совет мой возьмете, то не будет отбоя от гостей. А если вы сделаете пруд настоящий, в середине остров маленький и назовете «Остров любви», да пустите лодки по воде, да состязания лодочников, то не будет лучше вашего парка совсем.

Тут снова подошли остальные дети Шереметева – Наталья-старшая, Сережа, Верочка и Катенька.

– Юные существа, любите ли вы фокусы, любите ли вы цирковые номера или какие чудеса? Если любите, то приглашаю вас к себе в Глинки. Нынче осень, скоро Покров, а там и зима. Так приглашаю вас не зимой, а к Пасхе, в мае месяце. Вас там будет ожидать чудо – будете в мае кататься на коньках по ледяному озеру.

– Как в мае? Все же растает, – удивился Петр.

Наташа всплеснула руками:

– Как так, в мае – и на коньках?

– А вот так, – ответил Брюс. – Пришлю за вами тройку лошадей, карету, украшенную моими изобретениями. Анна Петровна, вы или сами поезжайте с ними, или, может, лакея пошлите. Не так уж и далеко Глинки от Кускова.

Анна Петровна совсем растаяла, заулыбалась. Мало кто обращал внимание на ее детей, хоть даже и почти уже взрослых.

– Всенепременно, Яков Вилимович, – пообещала она. – Пришлю к вам старшеньких. Или, может, и младшеньких тоже отпущу.

– Что ж, сейчас осень, а я приглашаю вас, ваше семейство ко мне в усадьбу Глинки летом в мае, июне. Вот где вы увидите чудо!

Собрались в усадьбу Петр, Наталья, конечно, Варварушка, а еще ее подружка и служанка-калмычка. Ее привез с кавказских гор ее отец, князь Черкасский. Варварушка так полюбила эту девочку, что не отпускала от себя. У той были большие черные глаза, слегка раскосые, которые очень нравились Варваре, и она часто глядела на них и говорила: «Глазоньки твои, таракашечки». Чудный ее портрет уже написал художник Коля Аргунов. У Аргуновых целая семья была художников. Дед написал свой портрет, бородатый, старый, держал в руках стеклянный стакан, что он выглядел, как живой, так и хотелось потрогать – почти как французские художники.

В два часа дня они явились в усадьбу Глинки, обошли ее, увидели дом под Полярной звездой, наверху его тоже была высокая башня. Не дом, а настоящий дворец – белокаменный с балконом, в три этажа. Рядом небольшой, но тоже каменный домик. Там он проводил свои тайные опыты.

– Наверху, наверное, обсерватория, – сказал Петр. – Конечно, телескоп, чтобы наблюдать за звездами и планетами.

Наконец, он дал какой-то знак – появился лакей в красной ливрее с большим баулом в руках. Брюс рассадил гостей на двух длинных скамьях возле пруда. Лакей стал натягивать на ножки мальчиков и девочек коньки – всякий раз они приходились по ноге.

А в это время двое других слуг торопливо сматывали что-то вроде рогожи с поверхности пруда. Это были огромные куски рогожи, которые защищали промерзшую воду в течение нескольких месяцев. В январе, в феврале ученый догадался на лед положить рогожу и залить ее водой. Когда она замерзнет, снова слой рогожи, и снова она заливалась водой. И так несколько раз. Он был по природе артист и любил поражать гостей.

И вот уже Петр, за ним Наталья, а следом и Варварушка. Аннушка-калмычка не решилась, ведь никогда не видала коньков, не умела и кататься. Она смотрела на них, замерев. Все боялись провалиться поначалу, но нет, лед был крепкий. Сделали несколько кругов.

Лакей в красной ливрее уже держал в руках корзину, полную сладостей. Помогли снять коньки, обуться в прежние сапожки. Дети набросились на шанежки, пирожки и прочие вкусности. А когда немного подкрепились, снова воззрились на кудесника с большим вниманием. Брюс был доволен.

– А теперь, если желаете, покажу вам еще одно чудо.

Маргарита родила ему двоих девочек, но обе умерли во младенчестве. Даже он, ученый, фармацевт, ничего не смог сделать и не мог понять, почему они умерли. Что это было: рок или обстоятельства? Вот потому-то он очень любил когда к нему приезжают в гости дети.

– Дорогие гости, я приглашаю вас в свой дворец.

Дети поднялись на второй этаж и замерли возле барельефа с изображением зарождения жизни на Земле. Это было круглое панно во всю стену – снизу были мелкие червяки, потом крупнее, еще выше – ящерицы, рыбы и т. д. А совсем наверху были птицы. Самая большая наверху сильно выступала из барельефа – как будто она вылетает из стены.

Конечно, остановились полюбоваться. Вдруг верхняя большая птица стала открывать свой клюв и издавать резкие птичьи звуки. Наталья чуть не подпрыгнула от неожиданности, а Петр уже объяснял с улыбкой, что это за стеной механизм, который включается и двигает птицей.

Проходя на самый верхний этаж, они заметили открытую дверь в комнату, похожую на кабинет или мастерскую – там было много инструментов, на столе и полках размещались загадочные предметы, инструменты, какие-то начатые и не законченные поделки. Ближе всего стоял небольшой изящный домик, весь он был немного светящийся, золотистый, похоже, что из чистого янтаря. И окна, и дверцы, и крылечко – все было янтарное. Красиво! Наталья вдруг вспомнила янтарную курочку: «Интересно, – подумала, – не Яков Вилимович ли ее сделал тоже?» Недалеко от домика висел портрет красивой белокурой женщины с нежной улыбкой на лице.

Поднялись на крышу, где действительно была обсерватория. Оттуда было хорошо видно усадьбу. Еще не совсем стемнело, и видно было и все постройки, и пруд, и дорожки.

Петр показал на двухэтажный краснокирпичный дом справа, выглядел он странно, кирпичи были положены неровно, лестница была крутая и узкая. Он спросил:

– А это что за дом?

– Это дом, который я выстроил для своей жены.

– Отчего же она живет отдельно? – осмелился спросить Петр.

– Оттого, что характер ее очень самостоятельный, к тому же она не приветствует мои эксперименты, которые бывают весьма шумными. И провожу я их не только в лаборатории, во дворце у меня тоже есть мастерская. Но давайте настроим телескоп.

Петр покосился еще раз на странный дом и успел увидеть в стремительно сгущавшихся сумерках, как из дверей вышла женщина. Высокая, худая, одетая в темное платье, дама решительно зашагала по дорожке, не обращая внимания ни на кого.

Огромный телескоп стоял на небольшом возвышении, башенка была небольшая, смотреть в него можно было только по очереди. Уже совсем стемнело, ночь была темная и на небе быстро проявились звезды. Все завороженно смотрели вверх. Петр первым увидел Млечный Путь, даже узнал созвездие Лебедя и Большую и Малую Медведицу. Вот и Сириус. В телескоп они еще долго разглядывали крупные спутники Юпитера и, большая удача, кольца Сатурна.

Обратно ехали в кромешной темноте. Факелы на карете освещали путь. Тот самый слуга в красной ливрее сопровождал детей верхом на коне. В Кускове прибыли уже среди ночи.

Фельдмаршал не был богатым, а когда Петр Борисович женился на Варваре Черкасской, богатой наследнице князя, состояние Шереметевых увеличилось в несколько раз.

Прошло лет восемь-десять. Петр и Варвара были абсолютно счастливы, мальчику Николеньке было уже восемь лет.

Наталья, вторая дочь фельдмаршала, потеряла голову от князя Ивана Долгорукова. А того приговорили к ссылке. Брат уговаривал ее не ездить, у Шереметевых не должно быть таких грехов, как можно выступать против правительницы: «Я не пойду на твою свадьбу». А свадьбы как таковой и не было. Собралась родня Ивана, посидели в печали, пропела его мать печальную песню, и приказала Анна Иоаннована все семейство Долгоруких отправить в ссылку – не просто в Сибирь, а в тундру, в край вечной мерзлоты. Но она не послушала его и уехала за любимым.

«Не вяжи свою судьбу с моей судьбой», – просил и князь Иван.

Но она отвечала: «Мои батюшка и матушка учили меня, что надобно разделять судьбу своего суженого и в горестях и в радости. (Судьба ее описана в других моих книгах – «Кольцо графини Шереметевой», «Графиня-монахиня».)

Как же часто вспоминала Варварушка тропинку между Кусковым и Вишняками, где они встречались с Петрушей! Оба еще не умели целоваться. Она клюнет его носиком в щечку, он ее – в другую, вот и все. А потом сама любовь открыла им путь, быть может, к лучшему, что есть – оба научились тихо, осторожно прикасаться губами к губам, уносясь душою ввысь. Счастье окружало Варвару и Петра неустанно. Сначала рождение девочки, потом родился мальчик, затем еще одна девочка… Однако чудовище по имени Минотавр, или судьба, или злой рок, знает свое дело. Посыпались на влюбленных горести, испытания.

Двое младших детей умерли во младенчестве, затем умер старший сын, уже подросток, а в довершение всего старшенькая, Аннушка, красавица, невеста учителя наследника Никиты Панина – буквально накануне свадьбы она заболела оспой, и вскоре ее уже не было в живых. Для Панина это была последняя возможность обзавестись семьей. Остался жених вдовцом навечно.

Удивительное разделение трудов случилось между отцом и сыном Петром Борисовичем и Николаем Петровичем. Отец обожал Кусково и решил все силы отдать для того, чтобы превратить эту старенькую усадьбу в нечто сказочное, волшебное, райское. А Николай Петрович имел большие способности: музыкальные, художественные, любил театр. Человек прогрессивных мыслей, Петр Борисович «замешивал» свой театр на любви и сына своего решил отправить в Европу. Когда Николаю исполнилось лет шестнадцать, он поехал учиться театральному делу, музыке и другим искусствам. С собой взял бывалого человека – Василия Григорьевича Вороблевского, переводчика, а лучшим другом во Франции и в Англии стал для него Александр Куракин – большой любитель путешествий. В каждой стране они посещали театр, и Николай Петрович записывал имена лучших актеров.

Европа в те годы блистала наилучшими композиторами, музыкантами и, конечно, театрами. Звенело имя Иосифа Гайдна, который чуть ли не каждую неделю создавал то сонату, то симфонию, то кантату. Человек этот был веселый, приветливый и щедрый. Мало кому удавалось тогда печатать ноты его произведений, но были переписчики. Прощаясь с русскими гостями, Гайдн подарил графу Шереметеву несколько переписанных листов, в том числе «Stabat mater».

Удивительно, что в таком музыкальном окружении сама судьба подтолкнула Николая Петровича взять уроки и пения и игры на музыкальном инструменте. Он выбрал виолончель.

В Европе он познакомился с выдающимися представителями европейского театра, музыки, танцев. Уже в светских гостиных появлялся мальчик по имени Моцарт и поражал слушателей блестящей игрой. В Вене, во дворце Хофбург, молодому графу удалось присутствовать на собрании, на котором выступал юный Вольфганг Моцарт, которому было в то время 16 лет. Николай Петрович догадывался, что блестящая игра мальчика, – вероятно, следствие заботы его отца. Граф Шереметев решил познакомиться с отцом юного маэстро, которого звали Леопольд, и вручил ему приличную сумму, чтобы поддержать и помочь в обучении и развитии таланта такого уникального дарования. (Автору этой книги привелось разговаривать с заведующим музея Шереметева в городке Мценске. Именно он и рассказал о материальной помощи графа великому композитору.)

Помощник его Вороблевский большое внимание уделял театру. Вместе они посмотрели многие спектакли. Но как перенести все это в Кусково? Конечно, если удавалось, то Вороблевский брал с собой описание пьесы, а если нет, то они разыскивали автора и просили помочь в приобретении новых пьес. Так что к концу первого года у Николая Петровича уже был целый дорожный сундук музыкальных приобретений, а также пьесы для постановок в театре. (Есть такой обычай – кто много имеет, тот не хранит. Когда Шереметев вернулся в Кусково, то не однажды истопник находил отдельные листы то с текстами пьес, то музыкальные опусы.)

Так что жизнь протекала успешно – и музыка и театры и развлечения, однако деловая программа тоже выполнялась. Будучи во Франции с Куракиным, Шереметев был представлен самому королю Людовику XV. Не преминул внимательный сын и здесь подумать об отце – Петре Борисовиче, который не раз повторял фразу: «У нас будут свои Версали». Шереметев, Куракин, Вороблевский осмотрели знаменитый Версаль: парк с озерами, с пальмами, заморскими растениями и скульптурами, которые то и дело являлись из кустов.

Шереметев как дворянин учился рисовать с ранних лет, поэтому ему не стоило трудов зарисовать и Версальский дворец и окрестности.

– Мой папа будет доволен.

Отец посылал ему регулярные сообщения о том, что происходит в Кускове, как идут дела с театром – несколько девочек, восемь или десять, весьма пригожие, привезены в имение из окрестных деревень, очень способные. Их Марфа учит хорошим манерам, держит в большой строгости.

Строительство «Версаля» в Кускове продолжалось: появилось огромное количество скульптур в парке, оранжерея, шла перепланировка дворцового пространства. В мечтах у Петра Борисовича был грот (такой затеи, пожалуй, не было в России ни у одного из аристократов).

Кроме музыки и театра граф увлекался и минералогией. То ли в Париже, то ли в Берлине, а может, в Лондоне Николай Петрович захаживал в ювелирные магазины и подолгу перебирал не золотые или серебряные украшения, а красивые драгоценные камни: гранат, аметист, сапфир, изумруд, рубин, жемчуг. Они были столь изящны и прекрасны, что ему пришла мысль давать своим будущим актрисам имена драгоценных камней. Когда он вернется в Россию и начнет создавать свой театр, то так и поступит.

Николай Петрович машинально перебирал в руках эти, казалось, теплые камушки, надолго остановил свой взгляд на вечереющем, лазоревом небе. Почему-то прикрыл веки и услышал… божественное, ангельское пение! И он обязательно должен привезти домой ноты, которые будут звучать в «его» театре. Вот Вороблевский нашел одни, кажется, подходящие. Композитор Кончини. Какая чудная мелодия – Ave Maria!

На другой день были прогулки по парку, днем занятия виолончелью, посещение баритонального тенора Дюба. А вечером, конечно, или концерт, или театр. «Свадьбу Фигаро» друзья прослушали уже множество раз. Возвращаясь в гостиницу, граф весело напевал: «Фигаро здесь, Фигаро там».

А мальчик Моцарт за это время уже написал оперу, как ни странно, «Дон Жуан».

Более четырех лет Николай Петрович прожил в Европе, изучая разные искусства и все более погружаясь в мир тетра. Четыре года пролетели быстро. Настала пора возвращаться. Наши путешественники возвращались не сухопутной дорогой, а морем. В Гавре сели на корабль, и через пролив Ла-Манш, через Северное море, затем Балтика и Петербург. Не зря Петр отстаивал право России на выход в Балтийское море. Возвращаясь в Петербург заходили в европейские морские порты – в Голландии, в Дании, в Германии, в Швеции…

По прибытии в Петербург полагалось предстать пред очи императрицы. Рассказать, показаться и отчитаться. Куракин оказался прекрасным рассказчиком. Пиршество сопровождалось рейнским вином, еще невиданным лакомством – французскими конфетами и несколькими сортами сыра. Об этом позаботился Вороблевский. После нескольких тостов, конечно, за императрицу, за графа Шереметева, за дам – Екатерину Дашкову, Софью Апраксину, за Строгановых, за португальскую маркизу Эльзу, – послышался чей-то голос:

– А что же наш прекрасный граф? Николай Петрович! Говорят, вы там учились пению. И не желаете ли нам что-нибудь исполнить? Знаменитого Моцарта?

Николай Петрович легко прошелся по гостиной, отчего-то минуты две смотрел на небо, склонился в изящном поклоне и запел:

К нему присоединился Куракин, и они запели вдвоем:

Дамам стало так весело. Шутливые слова были столь многозначительны, что дамы невольно поднялись с кресел и окружили певцов. Смеясь, они деликатно поаплодировали.

(Автору тоже вспомнились эти строки, потому что они звучали когда-то в 6-м классе из домашнего патефона чуть ли не каждый день.)

Не сразу после возвращения молодой граф Николай Петрович смог посвятить все свои силы театру. Надо было сначала исполнять службу при дворе. Через несколько лет, когда ему было позволено уехать в Москву, он с головой погрузился в отцовское создание – театр. Граф вникал во все мелочи отцовского театра, посещал репетиции, слушал, как пели, распекал нерадивых. Был он ласков, заботлив, а если заболеет кто, сам приносил лекарство. Порой обедал с ними за одним столом. Но и характеру своему ограничения не ставил. Вспыльчив бывал – тут уж не попадайся под руку! В сердцах, рассердившись на что-нибудь, вскакивал на коня и мчался во весь опор.

Но если Петр Борисович был человеком цельным, естественным, поглощенным строительством Кускова, то его сын Николай напитался в Европе некоторым скептицизмом, восприятием мира в сентиментальном и в романтическом смысле. К тому же он был единственным наследником несметных богатств Черкасских и Шереметевых.

Среди юных воспитанниц графа Петра Борисовича самой талантливой была Паша Ковалева. У девочки был идеальный слух. Регент женского хора, дама иноземного происхождения, учила ее хорошим манерам и сказала: «Ты не рабыня, и зовут тебя не Прасковья, слишком тяжелое имя, а Пашенька».

Семья Паши поселилась вблизи шереметевского дворца, в Слободке. Полная любопытства девочка чуть ли не в первый день встала рано-рано и побежала во дворец, желала поглядеть на клумбы.

Вот тут-то и произошла первая встреча Прасковьи и молодого графа Николая Петровича… Он, познакомившись с наукой и искусством Европы, наконец вернулся домой.

Черные косицы, быстрые глаза, острый носик. Оглянулась кругом – никого нет! – и припустила в сторону села Кусково. Босая девочка по травке-муравке добежала до зеленой круглой поляны, раскинула руки и закружилась. Ах, как славно! Красавец клен, ровненький, как облитой, голубое небо, чистое и ясное, будто купол храма!.. А белые, в прозрачных зеленых платьицах березы! Капли росы сверкают на травке, будто бриллианты, жемчужины или веселые зеркальца-зайчики… Птички как поют-играют по утрам! И сколько их! С розовой грудкой, белой шейкой, черной головкой. Фиию… звиинь… цок… – И перепрыгнула на ветку. Цок! – перелетела на дерево… Фии-ють!.. Девочка повторила голос птички, пропела ей в тон. Еще раз! Получилось!

Домотканая юбка ее намокла, ноги от холодной росы покраснели, когда выбежала она на дорогу. Уже видны были крыши сельских изб среди темно-зеленых елей, там ее матушка, батюшка… Вдруг впереди на дороге показался всадник. Не охотник-егерь, не мужик-размахай, в шапке нерусской, с козырем, сам худой, конь под ним черный.

Кто это?.. Всадник пришпорил коня, ударил хлыстом – и промчался мимо. Девочка ахнула, увидав, что вся ее красно-белая юбка заляпана грязью. Ой! Что теперь будет от надзирательницы?! В село нельзя – надо назад! Хорошо бы Марфа Михайловна первая попалась…

Но первой встретила бабка Пелагея. И сразу в крик:

– Куда моталась-бегала? А-а-а, платье-то!.. Без спросу ушла, юбку замызгала!.. Граф приказал крепкое смотрение за вами иметь, а ты? На хлеб, на воду посажу! В чулан запру! Вон с глаз моих, дурища стоеросовая!

Девочка сжала маленький рот, опустила глаза, чтобы не выдать возмущения, охватившего ее. Платье она, конечно, помыла, повесила сушить, а так как было еще рано, то юркнула в постель. В комнате обитали маленькие актерки, девочки уже проснулись, разговаривали. Их долго отбирали в шереметевских имениях – чтобы «ликом были приятны, видом не гнусны», чтоб голос имели и двигаться могли изящно.

Девочка легла рядом с Таней Шлыковой и шепотом рассказала о том, что приключилось утром.

– Знаешь, кто был на коне? – зашептала Таня. – То ж, верно, молодой граф Николай Петрович. Красавец, говорят, и строгий.

Черноволосая девочка задумчиво поглядела в окно: березы, одетые в прозрачные бледно-зеленые платья, напоминали юных танцорок. А может быть, свечки в зеленом дыму?..

Так Паша Ковалева, будущая звезда шереметевского театра, встретила графа Николая Петровича Шереметева, который потом полюбит ее, даст много-много счастья, но и бед тоже…

Лето кончилось, наступили холодные дни, и однажды Паша простудилась и заболела. Марфа Михайловна была старушкой несмелой, однако, коли шла речь о здоровье любимицы, ничего не боялась. На другой же день привела молодого графа Николая Шереметева к больной.

Приближались сумерки. Горела свеча. В пламени ее граф увидел два огромных черных глаза, совершенно неподвижных. А она в облике его почувствовала нечто властное, «приказное»: такому человеку нельзя перечить… Он сделал шаг к ее постели, потрогал лоб и строго спросил:

– У нее жар, почему не лечите? Надо позвать доктора.

Откуда только смелость взялась в Пашеньке? От одного его присутствия она вдруг почувствовала себя здоровой и прошептала:

– Ваше сиятельство, не надо доктора… мне уже лучше, вы – доктор.

– Ну-у? – Серые глаза удивились, брови-дуги взметнулись. – Я – доктор? В таком разе ты – моя… май бэби, мон перл… – И, резко повернувшись на каблуках, вышел, кивнув Марфе Михайловне. – Прикажите позвать доктора.

Граф увлекался многими вещами, в том числе в Европе он собрал большую коллекцию драгоценных камней. И, перебирая эти камни, он со временем решил всем актрисам, как в Европе, дать фамилии, связанные с драгоценными камнями, ведь каждая из них настоящая драгоценность. Теперь Алла Буянова будет актрисой Изумрудовой, Таня Шлыкова – Гранатовой, а Пашенька Ковалева – Жемчуговой, как самая хрупкая и нежная.

Воскресным днем на обед давали курицу. И была привычка у всех деревенских обсасывать ключичную косточку v-образную, одним мизинцем браться за одну ее сторону, а другую протягивать кому-нибудь. Первая девочка говорит: «Бери и помни!» Вторая отвечает: «Беру и помню!» Они тянут на себя свою сторону, и косточка разламывается. Потом они повторяли с устрашающим выражением лица, понижали голос: «Сорок амбаров сухих тараканов, сорок кадушек соленых лягушек – кто промолвит, тот и съест!» После этой приговорки полагалось ходить с косточкой в руке и не произносить ни звука. Так волей-неволей эта игра приучала их к выдержке.

И все хорошо у наших девочек, живут, учатся искусствам, но злое лихо не дремлет. Среди актерок особенно часто дают себя знать пороки: зависть, ревность и ненависть. Ими были наделены некоторые девочки, но особенно выделялась девочка по имени Устинья.

Как не пугать детей водяными и русалками, если то и дело они тонули в озерах и реках? Уже охватило Московскую землю грибное лето. А еще оживилась молва о некой бабе-колдунье, что при старшем владельце Кускова Петре Борисовиче, баба эта и работящая, и из себя пригожая, только летом по ночам летала по воздуху. Граф и управляющий наказывали ее, твердили: перестань, не мучай людей. Граф рассердился и велел выслать Неонилу в дальнюю усадьбу. Увезли Неонилу в самую дальнюю деревню, но осталась ее внучка по имени Устинья. Гены, о которых тогда не имели понятия, сохранились, дурной характер все чаще сказывался. И эта Устинья, поставленная полоть сорняки, задумалась про актерок. В мае и июне не отходила от актерской слободки и канючила перед Вроблевским. В конце концов он ее послушал и выдал заключение – нет у тебя способностей, не ходи за мной.

И задумала Устинья устраивать всякие каверзы. Как наступила грибная пора – всем обещала: «Идем в дальний лес, грибов там – прорва! Я поведу, берите корзины и лапти – и за мной».

И двинулась ребятня за Устиньей. А быстрее всех Вася – всего пять лет, а туда же, как раз за девицей, оставившей всех далеко позади. В глубине леса возле болота Вася увидел на берегу дерево – и тут же стал вскарабкиваться на него. В голове, белой, как ромашки, пустота, а руки и ноги проворно перебирают ветки, все выше, выше. Забыл про водяных и русалок, ухватился за ветку, видимо, слабую, и прямо в зеленую болотную тину упал. И тянет его что-то вниз, тянет. Тем временем грибники приблизилась к озеру, и танцорка Аксинья увидела над зеленой тиной белую голову и, не раздумывая, бросилась в болото!

– Давай руку! Ко мне, ко мне! – кричит, а Василий то исчезает в черноте, то выныривает. – Ну, что же ты? – кричит Ксеня. – Хватайся за меня!

– Он меня не пускает! Водяной тянет вниз! – кричит Вася, барахтается, а ни с места. У Ксени был платок, она дотянулась до перепуганного Васи, накинула платок на него – и с большим трудом поволокла его к берегу.

– Он, он хотел меня утопить! – со слезами, икая и хорохорясь, кричал Вася.

– Дурной, ну дурной! – укоряла его спасительница. Она обнаружила, что штаны его изодраны и к ним коряга прибилась. – Дурень стоеросовый! Куда лезешь? Это не водяной тебя тащил, а штаны твои с сучком.

Отставшие подтянулись к «герою», окружили. Вид Василия, опутанные тиной руки и ноги перепугали. Ксеня огляделась и тут увидела Устинью.

– А ты что стоишь? На твоих глазах такое происходит, а ты хоть бы что? Какая же ты злая, противная!

Нагнала группу Дуня, она была с полной корзиной белых грибов, а рядом бежала ее любимая собака Квинта… Быстрым шагом злополучные грибники направились в сторону слободки.

Ксеня молча с отрешенным лицом крепко держала за руку перепуганного Василия. Удивительная это была девица: где бы и что бы ни случалось – она первой оказывалась в нужном месте и помогала чем могла. Однако на Устинью была зла.

И вот навстречу идут строгая воспитательница Наталья и Татьяна. А вездесущая Дуняша со своей Квинтой посмеивались над Васей:

– Значит, познакомился ты с водяным? Молодец! Только в следующий раз сперва погляди, не сучок ли коряги тебя зацепил!.. Забыл, чему нас учили? «Сначала думай этой вот головой, она у тебя светлая, как у царевича в сказке, сперва думай, а потом делай!»

Дуняша была старше всех остальных – 12 лет, так что впору ей Васю учить уму-разуму.

…Шел 1773 год, а через год или два сама Екатерина, получившая приглашение от старшего графа Петра Борисовича (предводителя московского дворянства), посетила Кусково.

Княжна Варвара Черкасская и сын фельдмаршала Шереметева, Петр, подружились еще в детстве: они же соседи и парк у них общий.

Варенька любила сказки всякие разные, а еще рас-сказки о путешествиях в дальние страны. Петруша был сообразительным и порой сам придумывал для нее сказочки или рассказочки.

В те времена уже знали о «Хождении за три моря» Афанасия Никитина, о Марко Поло и других путешественниках. В 15 лет Петр загорелся мыслью так устроить все в Кускове, с разными придумками-фантазиями, чтобы и глазу было приятно-вольно, и сердцу отзывалось, и гуляющие люди удивлялись кусковским забавам.

Неудивительно, что граф прислушивался к рассказам о чудных явлениях, особенно когда приезжали заморские гости из Италии, из Испании. И однажды он узнал про грот и сопутствующие ему морские ветры, скалы, берега, таинственные своды, раковины, сталактиты. Граф загорелся идеей соорудить что-нибудь подобное в Кускове. Хоть и нет здесь моря, но можно что-нибудь придумать, почему бы не соорудить грот над землей?

– Ха! – усмехнулся Петр Борисович. – У них моря и скалы, у нас нет ничего этого, но соорудим такой грот в камне…

Сказано – сделано. Однако ушло несколько лет на то, чтобы раздобыть тысячи заморских раковин и ракушек на такое дело.

Варвара Алексеевна Черкасская (а это была самая богатая невеста в России) одобряла все начинания мужа, поэтому с удовольствием рассматривала привезенные раковины с разных морей: с Черного и Янтарного, Северного и Средиземного, из разных рек. Граф, ожидая приезда государыни, торопился достроить грот. Ракушки передавали ощущение сказочного мира. Варваре Алексеевне очень нравилась скульптура «Морское ухо» из ракушек, а Петру Борисовичу «Героический шлем», вызывающий в памяти легендарные подвиги древних русских витязей.

Весть о гроте дошла и до Петербурга. Конечно, граф послал приглашение посетить грот государыне Екатерине Алексеевне. Она приехала в Кусково в марте 1775 года по делам Московской губернии, так как граф был предводителем московского дворянства. Эта встреча была не радостной, а деловой, поэтому решили, что императрица посетит грот еще раз, а мастера добавят побольше затейливых растений, причудливых зверей и птиц в отделку сооружения.

Если приедет императрица, надо ее встретить величанием. У Шереметевых всегда было немало тетушек, старушек, приживалок, которых еще молодыми девушками собрали в селе Борисовка, где была ставка фельдмаршала, чтобы составить хор, который гремел на всю округу. Когда они старились, теряли зрение и голоса их слабели, их никогда не выгоняли, не отправляли в дальние усадьбы.

Самой грамотной горничной, Ксении, велено было читать четко, громко и ясно вирши. А уж к приезду императрицы, конечно, выучить начало оды Державина «К Фелиции». И Ксения, пользуясь советами Вороблевского, выучила не менее 20 строк. Произносила слова она торжественно и подобострастно. Граф одобрил ее чтение. Вообразим себя рядом с императрицей и послушаем оду Державина, великого почитателя Екатерины:

Любое начинание графа сопровождалось музыкой, и наверняка при посещении императрицы звучали Перголези, Вивальди, Бортнянский. При входе расположился небольшой оркестр. И по мановению руки графа исполнялись то торжественные, то лирические мелодии. Могло ли торжественное событие обойтись без угощения, конечно, нет. Все знали, что Екатерина любит простую пищу, но хозяева Кускова все равно постарались. Были накрыты столы, на столах была и стерлядь, и холодная телятина, икра черная и красная, на десерт огромное количество фруктов, конфет – все это на высоких вазах, с которых спускались виноградные ветки. Разумеется, государыня, параллельно с посещением такого великолепного имения, как Кусково, вела беседы с владельцем о будущем Кускова, будущем страны.

Отчего бы не предположить, что Екатерина, которая все делала для процветания великой державы, мечтала, чтобы по всей стране от моря до моря, от запада до востока, повсюду были бы такие хозяева, как Шереметевы? Они учили бы народ, выдвигали бы одаренных крепостных в артисты, художники, танцоры, вот тогда бы Россия расцвела так, как этого хотел Петр Великий.

В кусковской усадьбе императрице показали оранжерею, вокзал (так тогда называли место, где устраивались представления), итальянский домик, где была собрана живопись зарубежных мастеров, швейцарский домик, и, наконец, голландский домик. Императрица могла составить представление о том, что задумал граф, – в Кускове было собрано все самое лучше и интересное из Европы.

Хорошо придумал Петр Борисович, но каков немец Иоганн Фохт, «гротических дел» мастер, нанятый графом по «заключенному контракту». Десять лет он работал над созданием подобного чуда. Завершили украшение грота размещенные в нишах деревянные и глиняные куклы в половину человеческого роста, убранные морскими и речными раковинами.

Спустя несколько лет чувства, которые, возможно, испытали сама императрица и посетители других времен, прекрасно выразил поэт Иван Долгорукий:

– Граф велели тебе идти в репетишную! – громко прошептала, вбегая, Таня Шлыкова. – Скорее, Паша!

Побежали, Таня не умолкала: так интересна была новость.

– Их сиятельство сказали, будто надобно петь в опере.

– В какой опере?

– Теперь же узнаешь. Раз они велели. Другие, несогласные, про тебя сказывали: мала еще. А граф говорят: «Маленькая, да удаленькая».

Параше не исполнилось еще одиннадцати лет, когда граф определил ее играть на сцене.

И вот день премьеры.

В усадьбу въезжают золоченые кареты, экипажи. С запяток соскакивают лакеи, торопятся открыть дверцы. Парадные мундиры, фраки, пышные дамские прически. Звучит музыка, бегают слуги. Артисты пробуют голоса.

А в уголке, плотно сжав маленький рот, стоит черненькая девочка с гладко причесанной головкой. «Только бы не потерять от волнения голос! Только бы не забыть роль! Только бы не думать, куда девать руки, как поставить ноги», – про себя повторяет девочка, и лицо ее бледнеет, а глаза становятся все больше, блестят все ярче…

Зато, когда надо выходить на сцену, девочка была совершенно спокойна. Откуда взялись плавные движения? Уверенный голос?

Сановитые гости держат в руках программки. Там напечатано, что при домовом театре его сиятельства графа П. Б. Шереметева будет представлена комическая опера Андре Гретри «Опыт дружбы». Роли исполняют… Возле каждой роли стояла фамилия артиста, его имя и отчество. Служанка Губерт – Прасковья Ивановна… И гости возмущены: крепостная девка Парашка – и Прасковья Ивановна? Большой самовольник этот граф, он нарушает все правила света!

Голубой занавес поднят. Перед сценой сидят музыканты. В ложе на стульях с золочеными ножками – важные гости.

А на сцене происходит вот что. Бланфор и Нелзон – друзья. Оба любят прекрасную индианку Корали. А Корали любит Нелзона. Сила дружбы такова, что Бланфор благословляет любовь товарища.

Параша играла служанку Корали – Губерт. Маленькая Губерт была мила, изящна, лукава, послушна. Она тоже искренне верила в честную дружбу, в благородную любовь, в настоящих, сильных людей.

Опера прошла с успехом, гости кричали: «Браво!» Аплодировали. Вероятно, многих умилила и поразила юная актриса. А она кланялась, улыбалась и была счастлива.

Девочка поняла – она рождена актрисой. Так Паша стала Прасковьей Ивановной Жемчуговой.

День рождения был самым счастливым днем в году у Пашеньки. Снова жаркий месяц июнь. Запах цветущей липы. В парке поют птицы. Трепещет листьями любимый клен. И здесь у Паши, как и дома, появился любимый клен, стройный, выросший под солнцем на широкой поляне.

Многое изменилось в ее жизни. Сыграны десятки ролей. Среди ее героинь – бедные воспитанницы, барышни, госпожи.

Теперь у Паши иная фамилия. Что за Ковалева? Ведь граф решил назвать ее Жемчуговой, а подругу ее, Таню Шлыкову, Гранатовой. И подарил им по кольцу. В каждом колечке – жемчуг с гранатом.

Ах, какое славное утро! Что-то сейчас дома? Где находятся ее мать, братишки, любимая сестра Матреша? Все небось в поле. Скоро пора травы косить… Паша исправно передает семье деньги. Невелики деньги, да все помощь. Лишь бы только отец не отнял…

– Тут-тук, – кто-то тихонько стучит в дверь, как царапается.

– Кто? Наверно, это ее бесценная Танюша. – Паша вскочила, подбежала к двери. – Так и есть! Она с букетом фиалок.

– Ах, Пашенька, миленькая, как я тебя люблю!.. И сказать хочу! – залепетала Таня. – Давай клятву дадим!

– Какую? – спросила, улыбаясь, Паша.

– Чтоб всю-всю жизнь вместе! – ответила счастливая подруга.

Паша посмотрела на нее долгим взглядом и очень серьезно сказала:

– Согласна. На всю жизнь! Я тебе верный друг.

И они бросились друг к другу в объятия, засмеялись и запели:

Потом Таня заговорщически прошептала:

– А какой подарок тебе велели сделать граф!

– Какой?

– А вот не скажу! – закрыла глаза Таня и выпалила: – Граф приказали накрыть праздничный стол в своей столовой и пригласили всех артистов.

Торжественно играли музыканты, слуги подавали одно блюдо за другим. Граф был милостив, говорил любезные слова: мол, жемчужина она в его театре. А потом, словно по мановению руки графа, случилось чудо: в комнату ввели сестру Матрешу! Паша вскочила. Лицо ее просияло счастьем. Как добр к ней граф!

Вечером, когда все разошлись, Таня, Паша и ее сестренка слушали, как заливаются в парке соловьи. А потом запели, как бывало певали дома, с матерью:

Таня шепнула:

– Ты видела, Пашенька, как смотрел на тебя граф? Ой, как глядел! Любит он тебя, Соловушку…

Параша испугалась:

– Что ты говоришь, опомнись, Таня!

Гнев ли, любовь ли господская – не надо, не надо!

Из комнаты выходит Петр Борисович, его ждет сын, Николай.

– Ну как, лучше Варваре Алексеевне?

– Ой, если бы лучше, боже мой, неужели она надолго заболела, неделю уже не встает. От Кускова до Вишняков всего одна верста. И сколько помню себя, столько мы бегали по этой просеке, играли в прятки. Маленькая княгиня принесла такое приданое, что нам бы самим никогда такого не заиметь. И весела-то она была, и проворна. И радовала меня всегда. И вдруг слегла. – Старый граф вытирает слезы.

– Батюшка, что вы плачете, побойтесь Бога. Она только что заболела, а вам уже трагедия видится.

– Ах, сын, не понимаешь ты. Для кого я делал этот подмосковный Версаль в Кускове? Для нее тоже. Она смотрела мои рисунки, чертежи. Как она мне помогала. И вдруг… Что теперь я буду делать, как я буду жить?

– Батюшка, помилосердствуйте, для нее вы сделали Версаль лучше парижского. Там же только пространство, пальмы, скульптуры. И все такое официальное, королевское, а у нас? В нашем Версале? Во-первых, все могут войти в парк бесплатно, два раза в неделю – в четверг и в воскресенье. А сколько вы придумали игровых штучек? В Париже этого нет. Какие водные глади открылись в нашем бедном поселке? Лебеди плавают по каналу, птицы живут в своем дворце. А сколько игры в ваших фанерках? Идет посетитель и вдруг встречает человека, а это не настоящий человек, а нарисованный на фанере и вырезанный. По пруду катаются на лодках, красных, синих, белых, и паруса у них тоже красно-сине-белые. Это же праздник! Вот и грот задумали сказочный, как будто в далекой Индии, тысячи ракушек. И уже заканчивается эта работа.

Старый граф опять вытирает слезы.

– Папа, давайте лучше подумаем, чем бы вас развлечь, от грустных дум увести? Что бы вы хотели сейчас?

Тот сквозь слезы отвечает:

– Поставить бы танцы. Вроде бы нимфы танцуют. А музыка звучит Вивальди, Гретри. И танцорки наши похожи на нимф. Пожалуй, я бы посидел, посмотрел на это и немного утешился.

Николай Петрович решения принимал быстрые, и, не откладывая, тут же исполнял задуманное. Через неделю было объявлено, что возле Большого дворца состоится представление под названием «Кусковские нимфы».

Среди колонн Большого дворца огромное кресло, в нем сидит Петр Борисович, а перед ним выступающие на площадке перед прудом, конечно, Татьяна Шлыкова, и новенькая, по имени Дарьюшка. И вот они танцуют, в руках у них воздушные платки развиваются, все это на фоне пруда и плавающих лебедей. Татьяна танцует па-де-грас, а Дарьюшка танцует гавот. Они кружатся, прозрачные платки развеваются над головами. Музыка так завораживает вместе с этими танцами, что граф приподнимается со своего кресла и одобрительно хлопает. В конце появляется Пашенька, которая поет, и голос ее разносится над прудом и всем пространством. Сын его, конечно, рад, что идея эта удалась. Другие девушки подходят и образуют хоровод, на фоне закатного неба несется песня:

Во втором отделении Николай Петрович решил сделать то, что он видел в Париже. Установили ширмы, как это бывает в кукольных театрах, и объявил:

– В заключение нашего представления, чтобы порадовать всех, наша знаменитая танцорка Татьяна Шлыкова исполнит нам танец «Тарантеллу», а кто будет ее партнером, пока секрет.

Она уже дала несколько уроков танцев не только здесь, в Кускове, но и в самой Навигатской школе, так что гардемарины уже научились танцевать, кое-кто весьма неплохо. Татьяна протягивает руку в сторону гардемарина по имени Миша Ефремов, и он встает рядом с ней. Татьяна дала знак музыкантам, они понимающе кивнули, и раздалась зажигательная музыка. Молодой гардемарин хоть и с трудом, но все же следовал за ней, делал все повороты. Закончилась «Тарантелла», танец будоражащий, но и короткий, а вслед за ней зазвучала «Баркарола». Все это окончательно умилило Петра Борисовича, и, опираясь на руку сына, он двинулся во дворец.

Несколько учеников Навигатской школы в воскресный день отпустили в свободное плавание. Была Масленица. Все знали, что Шереметевы по воскресным дням пускают в парк всех гуляющих. Народу набралось уйма, сделаны были две горки, где можно было кататься, стояли качели, украшенные цветными лентами, носили сбитень, тарелки с блинами всех сортов. Публика гуляла. Трое мальчиков-гардемаринов еще робели, но Миша Ефремов, наш бедовый Михаил, так осмелел, что поглощал блины без стеснения и даже решил показать какой-то свой номер на террасе барского дома. Нацепил на себя что-то темное и лохматое и объявил: сейчас я покажу вам, как ходит медведь. Ноги его были до колен закрыты шкурой, ступал он короткими, маленькими шажками. Ведь у медведя ноги короткие, зато руки могут обхватить всего человека. Эти короткие шажки выглядели очень смешно, публика радовалась. Он так осмелел, что сбросил с себя эту шкуру и сказал: «А сейчас будет казачок». Сзади раздались звуки скрипки и балалайки, и зазвучал всем известный танец «Казачок». Миша крутился, выкаблучивался, и это было весело. Тут к нему подошла Таня Шлыкова, известная кусковская танцорка, и они вдвоем так отплясывали этого «Казачка», что Татьяна раскраснелась до самых ушей. И оба хватали у проходивших слуг блины и заталкивали их в рот. А кто-то уже пел: «Блины горчишные, на браге кислые, кто их ест, у того щечки бывают красные и круглые». Потом прогуливались, и Миша уже шел рядом с Татьяной. Он догадался пригласить:

– А что, если мы с тобой, Танька, покатаемся на качелях?

– Не Танька, а Таня, – поправила девушка.

Они качались, вверх-вниз, вверх-вниз. Вдруг Миша остановился:

– Ты, Танька, погоди сейчас. Я тебе покажу класс. Есть качели, на которых можно вкруговую качаться. Тебе нельзя, а я тебе покажу.

Таня с замиранием сердца смотрела, как бесстрашно этот парнишка сделал целых два круга, а потом соскочил.

– А где вы, актерки, живете?

– У нас есть актерская Слободка. Вон там, далеко, стоит деревенская Слободка. Поближе, наша актерская и мой домик.

– И какой твой домик? – заинтересовался Миша.

– А на моем домике петушок на трубе, – засмеялась Таня.

Дело шло к вечеру, гулянья продолжались, на застывшем пруду катались на деревянных коньках, бегали взапуски, перегоняя друг друга. А Мишка, похоже, что-то задумал. Отошел в сторонку, сел рядом с гармонистом и задумался надолго. Тем временем наступил холодный мартовский вечер, публика начала расходиться, разъезжаясь по домам, а Мишка все сидел и сидел. Задумал он лихое. Решил залезть в домик Тани, авось никто не увидит. Уже добрался до крыши, притих. В комнате было темно, не горела ни одна свеча почему-то, но парень не сдавался. Вот тут-то его и застукала смотрительница-калмычка:

– Ты что там делаешь, злодей? Эй, слуги!

В темноте Михаила стащили и уложили на скамью для наказания.

Смотрительница-калмычка приказала:

– Ложись на живот и не двигайся. А вы берите палки и всыпьте ему двадцать ударов куда надо.

Вся спина и то, что ниже, покрылись красными полосами. Боль была сильная. Калмычка сказала:

– Лежи, не двигайся до рассвета.

Он лежал. Двигаться было просто невозможно. Все это увидела Татьяна и, как рассвело, потихоньку пробралась к скамье наказания. Спросила:

– Сильно больно? Ох, злое лихо, злое лихо. – Таня начала почти неощутимыми движениями пальчиков касаться его спины, втирая что-то прохладное. – Учти, Миша, на всякое злое лихо находится доброе тихо. Я тебя помазала мазью, вот даю тебе еще маленькую баночку. Придешь домой, еще помажь – станет легче.

Миша пробрался к своему месту в комнате, рядом были еще два друга, только раздавался храп, так крепко они спали. Миша зажег свечу, взглянул в тетрадь и ахнул. В тетрадке по черчению стоял «кол». «Вот злодей учитель! – подумал он. – Что я виноват, что моя линейка сломалась, и я начертил от руки. Неровно начертил. А он поставил кол. Ох, горемычный я». Спина болела, и, похоже, не только от порки, но и повредилась на качелях. Михаил лег на живот с тихим стоном, подумал про себя, что гардемарины – народ гордый, что он ни за что больше не пойдет в это Кусково, и не сразу, но все же заснул.

Служанка, бедная родственница, воспитанница, горничная, милая пастушка – сколько сыграно ролей!

Добрая, милая, простая – эти качества ее героинь – черты ее собственного характера. Легко играть себя.

Встретит Паша во дворе бабку Маню – та еле-еле идет.

– Что с тобой, баба Маня? – спросит Паша.

– Стара стала – ноги не ходят, спина деревянная. Отправят меня назад, в деревню, что стану делать?

– Как же? – говорит Паша. – Там лекаря нет, и детей у тебя нет, помочь некому.

Лицо Паши выражает такое сочувствие, что бабе Мане уже вроде и легче, и она просит:

– Поговори с его сиятельством.

Конечно, Пашенька просит графа не отправлять старушку в деревню. И граф не отказывает любимой актрисе.

Своим героиням актриса так же горячо сочувствовала, как и людям, с которыми встречалась в жизни. А как часто жизнь ее героинь напоминала ей ее же собственную. Такие роли подбирал ей граф.

Он и в самом деле полюбил свою крепостную актрису Прасковью Ивановну Ковалеву-Жемчугову, хотел назвать ее своей женой. Но разве это возможно? Жениться на крепостной? Общество его отвергнет, знакомые отвернутся, родные проклянут.

В пьесе французского писателя Вольтера рассказывалось о том, как герой полюбил бедную воспитанницу Нанину. Семья же принуждала жениться на избалованной, капризной баронессе.

Читали эту пьесу, как обычно, вслух. Все невольно замерли, когда Шереметев произнес слова:

Паша низко опустила голову: это же мучило ее в жизни. А какой ответ приготовил автор пьесы, Вольтер:

Граф был смел, но неужели правда можно презреть мненье света?

Героиня в пьесе говорила:

Паша совсем опустила голову: «Жестокое мученье – иметь высокий дух и низкое рожденье!»

Однако графу и в голову не приходило написать «вольную» своей актрисе. Шереметев был уверен: его крепостным так хорошо, что только неблагодарный может проситься на волю.

Крепостной архитектор Миронов умолял Шереметева отпустить его на волю: «Приходя в совершенное изнеможение, прошу Ваше сиятельство, премилосердный государь, покажите мне Ваше снисхождение, благоволите отпустить меня на волю… Дайте спокойно окончить остаток дней». Шереметев на письме Миронова написал: «Вразумить Миронова, что таким наглым и безумным образом от господина просить ничего не дозволено».

Их сиятельство граф поселил актрису в графском доме. Затем стал строить театр-дворец в Останкино, дворец для крепостной. Он оказывал ей всяческие знаки внимания, дарил дорогие подарки, обещал даже «вольную» семье.

Актриса принимала подарки без восторга, благодарила, придавая бриллиантам не больше значения, чем букету васильков.

А счастлива ли она, Пашенька? Счастлива, конечно, своей жизнью в театре. Счастлива и любовью графа, и дружбой Тани. Да только она, однако, в неволе…

Московское дворянство давно избрало Шереметева Петра Борисовича своим предводителем. По этому случаю он во главе группы уездных представителей отправился в Петербург на прием к императрице. Было это перед Рождеством. Николай Петрович Шереметев, будучи губернским представителем Москвы, уехал тоже, и осталась кусковская усадьба без хозяев.

При господах в усадьбе раным-рано все оживало, бурлило, двигалось, бежало, получало задания: кто на огороды, кто в поле, в лес, кто – на конюшню, в поварскую, буфетную… Кусково напоминало пчелиный рой. Лакеи, официанты, повара, ключницы, кучера – все при деле. А как уехали господа – погрузилось имение в оцепенение, в молчаливое ожидание.

Удалился по своим делам Вороблевский, заболела Марфа Михайловна, даже баба Арина попритихла. А Пашеньку – будто лишили силы и сна. В неизвестности пребывать о возлюбленном – худшая из отрав.

К счастью, в доме оставалась Анна Николаевна, Аннушка-калмычка, добрый кусковский ангел. Много лет назад, когда Калмыкия «вступила под руку» русского царя, стало модно брать в богатые дома детей-сирот из дальних присоединенных земель. Так калмычка Аннушка попала к Черкасским, а Варвара, супруга Шереметева, без памяти ее полюбила. Ей писал письма Петр Борисович, с нею была дружна Паша Ковалева, знала: можно иной раз заглянуть в покои ее в господском доме – вдруг какое известие будет о молодом графе? Не прошло и недели со дня отъезда хозяев, как она поднялась на второй этаж. Аннушка встретила радушно, блестя черными глазками, которые Варя Черкасская называла «глазыньки-таракашечки».

Гостья скромно оглядела малиновые обои с зелеными травами, круглый стеклянный фонарь – тоже новинку, и села возле простого стола из осинового дерева.

– Как живете-можете, Аннушка? Что нового слыхать?

Словоохотливая Аннушка обрадовалась: есть с кем обсудить письма, которые шлет ей граф из Петербурга.

– Что творится в том Петербурге! Холода страшенные, камельки во дворцах еле греют, бедный наш батюшка совсем замерзает…

– Их сиятельства не заболели? – встрепенулась гостья.

– Не трудно простудиться! – Аннушка взяла в руки пачку писем: – Вон сколько прислал!

– Разве доктор Ладо не с ними? – спросила Паша.

– С ними-то, с ними, да только разве доктора спасают от болезней? Вот послушай, что пишут его сиятельство: «8 декабря 1782 г. Анна Николаевна! Доехал я до Санкт-Петербурга. Сам удивляюсь, как скоро все. Уже восьмой день пошел… Слава богу, приезд мой был чрезвычайно милостиво принят; обедал я у императрицы и великих маленьких князей видел… Стол был сервирован кушаньями в две перемены, на золоченом сервизе… После стола Ее Величество благоволила отсутствовать… А вечером был бал и после давали оперу “Орфей”».

– Ой! – не удержалась Пашенька. – «Орфей», должно быть, красивая опера! И артистки там – не чета нам.

– Что ты, милая, голубушка, да такой голос, как у тебя, раз в сто лет бывает!.. Я ему на то письмо ответствовала, мол, скушно без вас, дедушка, уж две недели прошло – как год целый. А вот послушай-ка, еще что они пишут: «Я теперь спешу ехать во дворец: праздник сегодня. Вздумай только: я всякий день во дворце по два раза. Сам дивлюсь, как меня достает… Здесь все суетятся, и я тоже должен… Остаюсь доброжелательный ваш друг Г.П.Ш.».

– Миновало три дня – снова письмецо прислали его сиятельство, – похвасталась Аннушка: – «Анна Николаевна! Два письма от вас я здесь получил. Надеюся, что и вы тоже получили два письма… Стужа здесь великая, а я должен всякий день выезжать во дворец, где никогда так холодно не бывало и ветрено, особливо в зале, а в церкви, как во дворе… Я один почти никогда не обедаю. Квартира моя довольно дымна по утрам, здесь везде фигурные печи. Я не знал, как скучно для меня здешнее житье: образ жизни здесь иной, чем в Москве. Там мало дамы говорят, а здесь очень много…»

«Знать, интересно говорят, – подумала Параша. – Должно, Николаю Петровичу по душе не то, что тут… все арии да уроки…»

– Я в ответ нашему батюшке все в подробностях описываю, на каждое его известие свою реляцию даю, – улыбнулась Аннушка. – Он это любит. (Старый граф ценил свою «услужницу» именно за то, что любые его слова принимала близко к сердцу, сочувствовала, а иной раз могла дать и дельный совет.)

«Ах, Петр Борисович, – сокрушалась про себя Паша, – что же вы ни слова про сына вашего не напишете?» Но именно в ту минуту Аннушка как раз читала приписку от молодого графа.

«Аннушка, голубушка, здравствуй, это пишет Николай Петрович. Поклонись от меня княгине и Парашеньке. Скажи Татьянушке, что я, слава богу, здоров».

«Княгине Марфе Михайловне и мне, значит, – поклон, а Тане сообщает, что жив-здоров», – с бьющимся сердцем подумала Паша.

Уходила она почти счастливая.

И все-таки… Миновали рождественские дни, Новый год, а ей, Паше, ни словечка, ни единой строчечки. И опять понесли ее ноги к Аннушке. На этот раз даже не решилась пройти в комнату, остановилась возле шкафа китайской работы, черного, с позолотой, обратилась в слух: может, известно, когда их сиятельства вернутся домой?

Анна Николаевна обрадовалась гостье – приятно похвастать письмами хозяина:

– Послушай, Пашенька, что пишут его сиятельство! «Нет возможности все мои беспокойства описать, и удивляюсь, как я это сношу. Обедаю не во всякое время, ложусь спать за полночь. Всякий день зовут, всякий день три обеда, не знаю, куда попасть. Вчерась был на ассамблее у князя Александра Михайловича, где меня запотчевали и заласкали; танцы были великие, Матюшкина все свои грасы показывала… Теперь лишь приехал из дворца и устал очень. Завтра португальский министр дает бал и зовет весь парад… Больше писать не могу: темно становится. Пребывая навсегда ваш доброжелательный друг – Г.П.Ш.».

– Парашенька, ты как мыслишь, верно ли пишут они насчет своего здоровья? Ну как такое выдержать? Может, огорчать нас не желают?

– Что вы, Аннушка, неможно, чтобы граф писал неправду…

А та не умолкала:

– Это только подумать, как они, бедные, там живут! Всякий день по три-четыре обеда, а после – ни полежать, ни поспать, а ведь граф больны: подагра, правый бок тяготит и сердце тоже… А там щеголять надо… Хорошо, хоть в карты выигрывает, здесь-то я его все в дурачках оставляю… Во дворце мерзнут все, никак не согреются, кашляют да сморкаются… Ты садись, садись к печке ближе, Пашенька! Что стоишь?

Гостья присела.

– Бедный дедушка! Живет не как хочется, поневоле, это же какое ему мученье! От беспокойств устает, скучает. Так и пишет: «Дон-дон-дон, а дома лучше…» Стужа превеликая и кормят, как гусей иль поросят… Да еще концерты эти… Жабетти пищала, пишет, помнишь ее?

– Это которая у нас была, пела с Камаскино? – вспомнила Паша. – Какие певицы!

– И-и-и! Большого удовольствия те певички нам не сделали.

Паша ждала приписки от Николая Петровича, но Аннушка вдруг бахнула:

– Старый граф, дедушка, скоро едет, молодой остается в Петербурге, дела у него с Павлом Петровичем, наследником. Ты же знаешь, они старые товарищи.

«Значит, не приедет, – с тоской подумала Параша, – и когда ждать – неведомо». Не один день потом маялась она черными мыслями. А потом вдруг решила: такое в последний раз! Сама не знала, что сделает, только не будет больше того! Крепостная она, но не значит, что безвольная! И что-то с того дня в ее характере переменилось…

Николай Петрович уже начал строительство настоящего театра в Кускове. Отец и сын Шереметевы сидели в гостиной. Гостиная была обита модным штофом – в полоску. Николай Петрович, проведя несколько лет за границей, считал своим долгом делиться с отцом-домоседом познаниями в разных областях.

– Послушайте, папа́, – начал Николай Петрович, – я расскажу одну греческую легенду… На Средиземном море, неподалеку от Мальты, куда, вы знаете, с Великим посольством ездил ваш отец-фельдмаршал, где получил он Мальтийский крест, – лежит остров Кипр. Правителем его когда-то был царь по имени Пигмалион. Только больше, чем власть, чем свое царство, любил он Красоту, Искусство. Старался не воевать и вел уединенный образ жизни… Сам научился вырезать скульптуры, и из слоновой кости сделал он столь искусную женскую фигуру, что сам же в нее и влюбился. Глядел – не мог наглядеться. И стал умолять богиню Афродиту, покровительницу острова, оживить статую… Государственные дела отодвинул, а иные и забросил вовсе.

Петр Борисович закинул ногу на ногу, ему это не так легко удалось, поскольку был плотен не в меру, усадист. Запахнул синий стеганый халат – и проговорил:

– К чему ты это, Николаша? Уж не обо мне ли ведешь речь? Да я хоть и занимаюсь искусствами, однако и дела не бросаю… Или про себя самого толкуешь? Пожил за границей, потом в Петербурге и вернулся сюда. Не понравилось при царском дворе? Не хочешь по лестнице вверх подниматься? Может, испытал отвращение к верхам? Или государыня Екатерина благосклонности не удостоила, оттого что дружен с наследником, сыном ее, Павлом?

– С Павлом?.. Что Павел? – Молодой граф повел головою, словно шею ему давил высокий воротник. – Были мы в детстве товарищами, в отроческие годы дружны, государыня сама и выбрала меня ему в товарищи… Пусть взбалмошен он, пусть ум его покоя не имеет, о наследовании трона мечтает… Однако я его люблю такого, каков он есть. Хотя в последний приезд не понравилось мне увлечение его маршировкой, поклонение Фридриху, королю прусскому.

Старый граф перебил сына:

– Ты судишь царскую кровь? Вспомни, что говорил наш великий предок, фельдмаршал, когда Петр I желал, чтобы подписал он смертный приговор царевичу Алексею: «Судить царскую кровь – не мое дело».

Николай Петрович встал, прошелся по комнате, был он хорош в ту минуту: в белом парике, красных сафьяновых сапогах, зеленом шелковом кафтане, лицо горделивое:

– Ты прав: мне лучше в Кускове, чем при царском дворе. Не по душе мельтешить там, соблюдать политесы, быть свидетелем натянутых отношений Екатерины и Павла… Но все же я хочу вернуться к Пигмалиону… Меня, в отличие от Павла, не влечет ни двор, ни военная служба. Хочу ставить спектакли, какие лишь в Париже ставят! Чтобы у нас был лучший в России театр!

Конечно, он имел в виду и любимую актрису, Пашеньку Жемчугову. Когда Потемкин впервые услышал голос Жемчужинки, он сказал Николаю: «Любые деньги заплачу, только продай ты мне эту Соловушку!»

При одном лишь упоминании о театре чуть косящие глаза старого графа засветились добродушием и довольством:

– Театр мой и парк давно покорили москвичей. Не только Разумовские, Воронцовы – сама Елизавета Петровна гостила у меня и сказывала, что этаких фейерверков нигде не видала… А ежели ты, Николаша, хочешь еще более прославить фамилию нашу – бери бразды правления театром в руки свои. Императрица считает, что театр – не только место удовольствий, но и школа просвещения.

– Чтобы красота, мастерство – как в Париже!.. А сколько в России ничтожных театров!

– O-хо-xo! – Отец разразился коротким отрывистым хохотом, вспомнив, видимо, усадебные театрики: – В деревнях, в иных усадьбах такого наглядишься – со смеху упадешь! Чепуха, да и только… Артисты грамоты не знают, учат роли со слов какого-нибудь пентюха. Дуньку, псаря дочь, нарядят купидончиком, с буклями, в голубом платьишке выходит, а ноги-то кривые и не знают, куда ступать… Вдруг с «неба» на толстой веревке спускают сына кузнеца – в алом кафтанчике, вокруг головы золоченые проволоки натыканы, в руках доска блестит, что такое? А это Феб с лирой в руках с небес спускается!.. Потом сядут они рядком и про любовь запоют, а поют так, что хоть уши затыкай! Слов не разберешь, голоса писклявые. Друг на друга не глядят, только на господ своих… Тьфу!.. В Москве, однако, такого не увидишь, там есть и славные театры. Хочешь, завтрашний день поедем? Поглядим тамошние представления? К Лопухиным, Рюмину, к Воронцову?

С утра была подана тройка серых лошадей, самая лучшая карета, с золоченым покрытием, и Шереметевы отправились в Москву. Верх кареты оставили открытым: старый граф любил, чтобы его узнавали, кланялись и чтобы сам он важно кивал встречным: тут все его знали. Нравилось ему когда называли его граф-государь и особенно, что подданные его не просто почитали, но и любили.

Остановились в доме своем на Никольской, а оттуда что ни вечер – разъезжали по гостям да по театрам.

Повстречалась им Елизавета Янькова, известная собирательница московских слухов, умнейшая старушка. Оба графа вышли из кареты, поцеловали ей ручку, и Янькова сразу выложила последние новости:

– Слыхали, ваше сиятельство, про такого – Медокса? Шустрый, все у него ходуном ходят. Такую деятельность развел, что… В театр к нему теперь вся Москва съезжается.

– Да? – ревниво переспросил Шереметев. – Небось Синявская у него поет?

– Поет, поет!.. Конечно, публика у Медокса не такая, как у вашего сиятельства, все больше Гулякины да Транжирины… Так этот Медокс, батюшка, обижается на тебя. – Янькова сделала вид, что запнулась, изобразив смущение.

– Он? Обижается… Да за что же?

– Дескать, публику ты у него переманиваешь. – Петр Борисович с удовольствием засмеялся:

– Пере-ма-ни-ваю? Да они сами идут! Он что, не знает, что у входа в мой парк написано? «Всякий может здесь веселиться от души!» Иные дни я и денег не беру за вход, а Медокс, сказывают, без денег не пускает… У меня всяк, кто придет, – гость желанный, милости прошу! Играйте, забавляйтесь, гуляйте!

– Ясное дело, доброта вашего сиятельства всем известна… Однако не задерживаю ли я вас? Пора и честь знать. Позвольте попрощаться. – И Янькова, поклонившись, отошла от кареты.

Свистнул кучер, взметнулись вожжи, карета тронулась. Сын опять заговорил о европейском театре:

– Между прочим, в Париже артисты не просто тешат публику, а еще и получают дорогие подарки. В их честь устраивают даже приемы, дорожки устилают коврами.

– Ну уж и коврами! А мы их дальше передней не пускаем! Иначе что за порядок?.. И что же там ставят?

– Ставят все больше оперы-комик. Или трагедии. И все превосходно!

– Зачем я тебя с Вороблевским туда посылал? Чтобы ты забыл наши порядки? Ишь ты, приемы устраивать! Там-то народ небось уж перебесился, а нашему если дать волю – он или запьет, или загуляет, а то еще потасовку устроит с мордобитием!

Сын возразил: мол, существует прогресс, была у нас смертная казнь, а императрица Елизавета Петровна отменила, так и с театром быть должно.

При имени Елизаветы лицо Петра Борисовича расплылось в улыбке.

– Ах, Елизавета Петровна, цветок души! Какая была государыня! И православию верна, и французов могла за пояс заткнуть, и нам, именитым, волю давала. Легка, улыбчива, приветлива!

Сын пробурчал:

– И все-таки мы еще варвары.

Останкино – имение князя Черкасского. Так как Петр Борисович женился на княжне Варваре Черкасской, то он и стал владельцем останкинских огородов. О них шла дурная молва. Так, рассказывали, что туда свозили для погребения умерших в эпидемиях; по другой легенде – здесь тайно хоронили жертв опричнины Ивана Грозного; по третьей – там похоронили часть войска Лжедмитрия. А Марьина роща, говорят, так называется потому, что были когда-то там леса густые, в которых обитали разбойники, и была у них атаманша по имени Марья.

Со временем театр в Кускове стал тесноват, и решил Николай Петрович воспользоваться предложением отца использовать черкасское имение, построить в Останкино «пантеон искусств» – дворец-театр, в котором будут совмещаться сцена, картинная галерея и библиотека.

Строили и оформляли театр крепостные зодчие Шереметева – Павел Аргунов, Григорий Дикушин и Алексей Миронов. Кроме прочего Шереметев побывал в новом доме у купца Демидова в Гороховском переулке, полюбовался золотой резьбой в отделке комнат, невиданной до той поры в России, и велел сделать «не хуже, чем у Демида».

Не было, должно быть, в те времена более скорой стройки, чем возведение дворца-театра графа Шереметева. Николай Петрович порой впадал в меланхолию и бездеятельность, но иногда эта меланхолия сменялась бешеной энергией, и тогда закипала работа, создавались удивительные творения. Вот и сейчас, сотни, если не тысячи крепостных людей трудилось в округе – от Марьиной рощи до черкасских огородов.

Тут же под ногами сновали мальчишки. Был простор их воображению и любознательности. Тихон Лиханов в парке сколотил из дощатых отходов что-то вроде часовенки, и стук его невеликого молоточка тоже веселил публику. Друг-товарищ Тихона – Тимофей Дустыкин, напротив, отличался мечтательностью: изучал по вечерам звезды на небе, зарисовывал их и ломал голову над происхождением людей, зверей, рыб и насекомых. Мало того, выдвигал собственные теории, чуть кто остановится передохнуть, дух перевести, то он тут же вставал рядом, начинал говорить, излагать свои идеи.

Парнишки были почти одногодки – и не разлей вода. Тихон спросил:

– Слыхал, как поет актриса шереметевская? Жемчугова? Ведь ровно птица-соловей! Очень любо мне, когда она на горку справа от дворца взбирается да запевает – так и замираю, слезами обливаюсь:

– Да только болеет наша Соловушка, пока ее не видно. Сказывают, в одной пьеске пела она за какую-то принцессу, а потом умирала и падала чуть ли не в гроб. Ох, худая эта примета! Не дело! – ответил Тимофей.

Если спуститься вниз и немного углубиться в парк, то видны дивные скульптуры – три Грации, или Музы, – они стоят, смотрят друг на друга, то ли рассказывают друг-другу что-то, то ли шепчутся о каких-то тайнах, о чем они говорят, неведомо.

Чтобы ускорить строительство, строили специально из дерева, да еще чтобы можно было и перестроить при надобности. Вот и труппа перебралась из Кускова, концерты и спектакли идут с небывалым успехом. Люди едут посмотреть-послушать останкинских артистов. Дорога из Москвы становится все оживленнее. Где дорога, там и трактир.

Вот в один из дней уже после первого представления собралась в одном из захудалых трактиров компания. Несколько мужиков самой разной наружности. Цыганка сидит за соседним столом и слушает историю злодея – Сеньки-разбойника.

Встретил я тут одного старого знакомца, вместе когда-то промышляли, случилось мне жизнь ему спасти во время одного дела, а потом разошлись наши пути. Имени его не знаю, среди нас он звался Рваный. Только вот теперь случай свел нас в чайной. Я и признал-то его не сразу, стал он солидным человеком, хорошо одет, по виду чистый купец. С нашим братом теперь дела не имеет, но благодарность свою не забыл и мне, по старой памяти, рассказал немного о том, что с ним случилось, как так вышло, что он из лихих людей вышел в уважаемые.

Сослали его на каторжные работы за тяжкие злодейства, пробыл он там недолго да сбежал. Прибился к золотоносному прииску. Где золото, там и жажда наживы и смертоубийства. Торговля на приисках солью, чаем, спичками, гвоздями и другим необходимым для жизни шла хорошо, но опасно было добираться туда по тайным тропам, а особенно обратно, уже выручив за товар золото да шкурки ценного зверя. Торговцы сбивались в группы и караваны, разбойники тоже собирались в шайки. Кто кого? А иногда и непонятно, кто из них разбойник, а кто купец. Были и одиночки, особо отчаянные.

Случилось так, что на прииск, где проживался мой бывший товарищ, пришел один такой купец. Был у него помощник, да помер в дороге. А одному с четырьмя лошадьми через броды многочисленных речушек да ручьев, через завалы и каменные тропы никак не пройти. Вот он и искал себе помощника. Моему приятелю работать уже надоело, вот он к этому торговцу и нанялся, вдвоем легче и безопаснее. Расторговал купец весь товар выгодно, много шкурок наменял, двинулись они в обратный путь. Да, видать, кто-то все же проследил купца, потому что поджидали его на тропе, да не просто поджидали, а приготовили ловушку. Повалили деревьев поперек дороги, не обойти лошадям никак, надо завал разбирать. Только они подошли к завалу, как раздались выстрелы. Очнулся мой товарищ от холода, уже ночью в глубоком овраге. Осмотрелся, пуля навылет прошла, да не убила, а добивать не стали, решили просто скинуть с тропы вниз – там быстрая и глубокая речка протекала, упадешь в нее, река об камни добьет и растаскает, никаких следов не останется. Купца нигде не видать было. Полез он наверх. Карабкался да вспоминал, как, уходя из родного дома в город, обещал матушке выучиться на мастера-плотника да построить в их селе храм невиданной красоты. А сам про все забыл. Теперь вот вспомнил. К рассвету выполз на тропу.

Не прошел и двух верст, как наткнулся на стоянку – в стороне от дороги потухший костер, вокруг люди лежат в странных позах, вьюки, лошади, привязанные, недалеко стоят. Долго наблюдал из-за укрытия, потом рискнул подойти поближе, узнал своих лошадей, да и тюки были их же с купцом. Люди вроде спали, но спали мертвым сном. Похоже, что это лагерь тех разбойников, которые на них напали, но что же с ними произошло? Может, на этих разбойников другие напали? Но нет, никаких ран на телах не было. Осмотрелся получше и увидел флягу из их багажа, которую его хозяин вез с самого начала похода. Любил он шутить и говорить, как разопьют они ее, если пройдут обратно с выручкой через самые опасные места, когда уже останется пара дней пути до дома. Нахваливал содержимое, обещал, что такого чудесного напитка бывший разбойник никогда и не пробовал, а попробует, так век не забудет. Понял он, что хозяин не хотел ему платить, а скорее всего и сам был разбойником, хотел забрать себе тот золотой песок, что он намыл долгими трудами. Да не случилось, самого варнаки застрелили, а потом нашли водку во фляге и захотели, может, согреться, а может, и просто порадоваться удачной охоте, выпили ее, не ожидая ничего дурного, а оно вон как обернулось, в водке той яд оказался.

Вспомнил мой приятель о Боге, помолился как умел и понял, что раз Господь сохранил ему жизнь и дал в руки такое богатство, то не зря это. Припрятал он большую часть, чтобы его не заподозрили в разбое, а с меньшей добрался до поселка. Потом постепенно уже переправил все золото в ближайший городок, открыл торговлю, успешно дела пошли. Зарок свой помнил, и через несколько лет вернулся на свою родину, где никто его не узнал в богатом купце, и красивую церковь в своем селе построил. Вот сейчас возвращается обратно.

Распрощались мы с ним наутро, он мне сказал, что хоть и набожным человеком стал и церковь построил, а прошлое все одно не дает спать спокойно, иногда такой страх накатывает, что не знаешь, что и делать. Но дела его идут хорошо, звал меня с собой, уговаривал бросить разбойничье дело, да куда ж мне от вас? Может, если не убьют раньше, выйду на покой, так к нему и поеду.

Помолчал. Потом опрокинул рюмку, закусил моченым яблоком, махнул рукой – да где уж мне, мне-то одна жизнь дана, уж как ее проживу, так и конец мне будет…

Цыганка, сидевшая за соседним столом, слышала подобных историй немало, склонила свою седую голову на руки и задремала.

Существует поверье, что актриса, играющая умирающую героиню, а может быть, даже показанная в гробу, – сама погибнет. Есть история про ряженых, ходивших с играми да колядованием в Святки, – на Крещение они обязательно должны смыть с себя «грех» в Иордани. Помнила об этом Пашенька, когда играла умирающую герцогиню. Чтобы очиститься от этой смерти, много молилась, кланялась в церкви Живоначальной Троице.

…Девушка по имени Элиана любит храброго воина. Однако они не могут пожениться, так как у народа, который зовется самнитяне, есть закон: старейшина решает, кого выбрать юноше в жены. Лишь в исключительных случаях, когда юноша отличился особой храбростью или вернулся с войны победителем, он сам решает свою судьбу.

Девушки у самнитян тихие, послушные. Только Элиана, роль которой в спектакле «Браки самнитян» исполняет Параша Жемчугова, не хочет жить так, как велят старейшины. Хочет жить так, как велит сердце.

В те времена театральное действие не похоже было на сегодняшние постановки. Актеры обращались не к тому человеку, с которым разговаривали, а к публике, к залу. И зрители хорошо видели на лице актеров все оттенки чувств.

Лицо Элианы-Пашеньки бледно, глаза горят, тонкие руки вытянуты вперед. Она хочет идти туда, где сражается ее возлюбленный, на войну. Высоким голосом она поет свою арию:

Старая самнитянка недовольна Элианой, призывает ее «содрогнуться» от своих речей. А Элиана отвечает: «Мне содрогаться? Содрогаются одни только преступники… Если бы мы могли мыслить и чувствовать сами собою, кто бы осмелился господствовать над нашими сердцами?.. Если бы с самого детства мы не были приучены к налагаемому на нас игу и не покорили ему наших мыслей».

Раздается торжественная музыка. Героиня берет лук, колчан, стрелы и уходит на войну, за своим любимым…

Задвигается голубой занавес. Параше надо бы отдохнуть. Но она не отдыхает, она через щелку в занавесе смотрит в зал. Что там?..

Зажглись сотни свечей. В графской ложе, в большом кресле, похожем на трон, Долгорукий. Рядом его сиятельство граф. Улыбается? Как будто даже поглядывает на сцену, догадывается небось, что Параша волнуется.

А в зале важные сановники, увешанные крестами и звездами. Их дамы сверкают драгоценностями. Ох, как нелегко Прасковье Ивановне на таких представлениях! То ли дело в Кускове летом, когда собирается множество зрителей, и только малая часть из них – сановники, а больше из окрестных мест, люди простые.

Понимают ли сегодняшние зрители, что хочет сказать им она, Прасковья Ковалева, простая крестьянка, великая, по мнению графа, актриса?

Щеки так пылают, сердце так бьется, что Параша вынуждена все же пойти к себе в кабинет – отдохнуть. Скоро снова на сцену.

…Враг отражен. Под звуки марша самнитские воины входят на сцену, несут захваченное в битве оружие. Храбрых героев чествует народ. Однако кто этот воин, что спас вождя? В головном уборе, украшенном перьями и драгоценными камнями, в зеленом плаще? Самнитянки осыпают воина цветами. Он – герой, он имеет право сам выбрать себе жену. Кого он выберет? Снят шлем – и рассыпаются волосы. Все видят, что храбрый воин, спасший вождя, – девушка, Элиана!

– Браво, браво! – кричат в зале.

Да, важные сановные гости, но она, девочка из Суздальской земли, простая крестьянка, она сегодня выше всех этих вельможных гостей, она глава целого народа, героиня.

…Гости разъехались. Экипажи движутся от Останкинских ворот в Москву, на Воздвиженку. От останкинских ворот до первой заставы Москвы путь освещен горящими бочками. В бочках – осмоленный горох. Горит в осенней ночи видимо-невидимо огней. Тьма от этого гуще, чернее. В этот вечер граф со своей Соловушкой решил уехать из места, полного темных легенд, на Воздвиженку, в родовой Наугольный дом.

Прасковья Ивановна глядит на огни, как будто зовущие куда-то в черноте ночи. Что в черноте ночи видится Прасковье Ивановне? Видятся серые глаза графа, все его красивое лицо. Паша сильно привязалась к нему, но может ли быть спокойной, если они до сих пор не венчаны и даже не помолвлены? Грех-то какой. Она поворачивается к графу и говорит: «Хорошо, что мы едем в наш любимый Наугольный дом». Прислоняется к его плечу и чувствует такую силу и поддержку, что успокаивается – они все переборют. Хотя неизвестно, что скажет император…

Карета, в которой они ехали, была важная, золоченая, с графским вензелем на дверцах, лошади в нарядных султанах…

– Стой! – раздались крики откуда-то из темноты. Кто-то метнулся к лошадям и схватил их за вожжи. Карета остановилась, ее окружили тени, схватили и скинули кучера на землю. Среди грубых голосов Прасковья ясно различила очень низкий женский голос.

Чьи-то руки распахнули дверцу.

– Вон с дороги! – закричал граф.

Но никто не двинулся, наоборот, подступили ближе:

– Выходи! Кошель давай!

И тут Пашу Жемчугову будто что-то подхватило, она вскочила, встала на верхнюю ступеньку кареты и как будто превратилась в ту самую Элиану, которая должна защитить своего графа. Она запела таким мощным голосом, столько силы было в нем, чувства и возмущения, что… грабители чуть оторопели, но и не отошли, а протянули свои руки к ней.

И вдруг откуда-то из-за деревьев послышался властный окрик:

– Стоять! Назад, мерзавцы, дурни безмозглые! Не слышите разве, чей голос?! Вон от кареты! Я знаю ее, это Жемчугова! Вы не будете грабить ее, вы отпустите ее с поклоном!

То был бас старой цыганки, известной во всей Марьиной роще.

– Я слышала тебя, ты чудо-певица. Но зачем ты легла в гроб? Что, не нашлось кого заменить тебя? Кто умирает на сцене, того и в жизни ждет худое. Прощай, и не попадайся мне больше на нашей дороге!

Все стихло, разбойники незаметно исчезли, как будто растворились в ночи, испуганный кучер забрался на свое место, хлестнул лошадей, и экипаж покатился…

Сказать, что в Пашеньку Жемчугову был влюблен один граф? Нет, в нее влюблены были многие, притом что она не отличалась классической красотой, не была она писаной красавицей, но была полна милого обаяния. И композитор Дегтярев, и архитектор Миронов, и художник Аргунов были влюблены в Пашеньку, каждый восхищался ее добрым сердцем. Так, она умолила графа простить композитора за то, что он сильно выпил, она попросила графа дать вольную Миронову. Что касается Аргунова, талантливого художника, то граф ревновал к нему Пашеньку, между ними шло соперничество.

Николай Аргунов много раз делал ее портреты. И какие портреты! В каждом мазке выражение его любви к актрисе. И что удивительно – художник предлагал писать ее в белом платье с длинным красным шарфом. Оказывается, он чувствовал, что это был ее любимый наряд и создал несколько портретов Жемчуговой в белом платье с красным шарфом.

То, что она добра, приветлива, ласкова, всем ясно, но она могла быть и строгой, да еще какой! Ведь граф – большой капризник. То у него болит слева, то справа, то у него плохое настроение и все не по душе. Но она нашла какой-то неведомый никому ключик, она может сказать ему строго, сдвинуть брови и даже отвернуться. Над ним никакой власти не существовало, а она заимела – мягкую, нежную, тихую власть.

Вот от этого соперничества и разыгралась сцена в портретной комнате.

Сгущались сумерки, дрожали огоньки свечей от малейшего дуновения движения воздуха. Самое время для домовых.

Висят портреты: Николая Аргунова, графа Николая Петровича и чуть в стороне – Жемчуговой. Домовой прислушивается к голосам двух мужских портретов.

В мужских голосах слышится то раздражение, то обида. Спорят его сиятельство граф и его «собственность» – художник. Женский портрет больше молчит или подает отдельные реплики.

А р г у н о в:

Зачем во время спектакля Вы заставили Пашеньку играть принцессу, которая умирает? Она ложится в гроб. Странно мне это, ваше сиятельство.

Ш е р е м е т е в:

Зато днем она пела на нашей горке и ее слушала вся округа. И как пела! Настоящий соловей!

А р г у н о в:

Значит, вы едете в Петербург со всей актерской труппой и возьмете, конечно, Пашеньку, драгоценную нашу. Ой, боюсь я Петербурга!

Ш е р е м е т е в:

А я теперь ничего не боюсь, и прекратим наш раздраженный спор. Мне пора. Мы сейчас с Пашенькой едем в Марьину рощу, а потом и на Воздвиженку.

А р г у н о в (отвернувшись от графа, тихим голосом обращается к Жемчуговой):

Пашенька, когда я вижу тебя, я вспоминаю наше детство, Кусково, наши игры, блистающую поверхность озера – и в душе будто что замирает… А как подумаю, что граф сделал тебя своей фавориткой, все во мне переворачивается. Я знал других фавориток, их участь, но ты… такая особенная, милая… Сколько в тебе нежного сочувствия, как ты жалела нас… Ведь мы с тобой одной судьбы, крепостные… Знаем, что ничем мы не хуже графских гостей и сродников. Только за талант он нас и держит…

Ш е р е м е т е в:

Все вы – камни ценные, но необработанные. Чего бы стоил ты, Никола, кабы не мои благодеяния? Разве не учил я тебя, не дал возможность развиться твоему таланту? Чем же ты не доволен? И не лукавишь ли, гадая про общую с Пашенькой судьбу? Может, ты просто влюблен в нее? Только полюбила-то она меня, а не тебя.

А р г у н о в:

Чувства мои, ваше сиятельство, при мне, и амурами своими я не унижу Прасковью Ивановну. Слишком велик восторг мой перед нею… А вам, Николай Петрович, служу я верой и правдой, как и отец и дядья мои…

Может, другое что желал я писать, однако велено было, к примеру, чуть не за две недели в готовую раму вставить императора Павла Петровича – и сделал… Отчего бы после того не дать мне вольную? Ведь заслужил!

Ш е р е м е т е в:

Мало ты чего смыслишь, Микола. Велик звон, да не красен… Наша фамилия всегда рядом с Романовыми сидела, и крепостных своих в обиду не давал. Сколько торговых и умелых людей вырастил! Резчиков, каменщиков, механиков! Вспомни Степана Дегтярева: талант, музыкант, композитор, а отпусти я его на волю – погибнет и талант погубит.

А р г у н о в (повернулся к графу смело и уверенно):

Ах, граф, делайте, что желаете, только не обижайте Пашеньку! Бог вам того не простит.

Ш е р е м е т е в:

Дурак! Что ты понимаешь? Еще в Европе понял я, что различия в сословиях – не причина для любовной разлуки. Думаешь, не знаю, что и ты умеешь чувствовать и глубже, и сильнее, чем многие знатные, иначе что бы ты был за художник? Лицо твое напоминает мне умнейшего Николая Львова, архитектора, друга Державина, Левицкого… Удлиненное с блеском в глазах, а на устах усмешка умная… И хотите вы оба многого (планов у вас с гору будет, мыслей у вас хороших много) – но скука на вас находит… А меня спасает только моя драгоценная Жемчужинка (любовно оглядывает портрет, осторожно касаясь рамы).

А р г у н о в:

Уж не от того ли вы и держите ее возле себя? Да ведь после всего, что вы сделали для нее: достроили театр в Кускове, соорудили дворец-театр в Останкино, теперь она ваша навек!

Ж е м ч у г о в а:

Полно спорить, Микола! Пустой разговор, лучше о твоих портретах поговорим… Николая Петровича написал ты славно – похоже очень. И красив он, и ясен, и деятелен, а брови… так подняты, словно в изумлении остановился он перед Красотою, перед Искусством… Однако характер его ты не раскрыл… Иное дело – в моем портрете: ты про то написал, что и от меня самой скрыто, а ты извлек, угадал… правду я говорю, Николай Петрович? Из всех моих портретов мне больше нравится тот, где я в белом одеянии, а рядом стопка книг…

Ш е р е м е т е в (снисходительно):

Да уж, по доброте своей Пашенька всегда тебя похвалит. Что же в нем особенного? Видал я в Европе в одном музее портрет женский, знаменитый. И улыбка такая, что не разгадать. Так вот его вспоминаю, когда гляжу на один твой портрет, Пашенька! Та картина называлась «Джоконда». У тебя тоже во взоре что-то таинственное, непонятное…

А р г у н о в:

А я вижу в портрете Пашеньки печаль. И вы причина этому!

Ж е м ч у г о в а:

Перестаньте спорить. (Портрет ее затуманивается. Облик актрисы исчезает.)

А р г у н о в:

Слыхал я, граф, что вы намереваетесь ехать в Петербург. Там непогода, ветры, дожди… А что будет там с Пашенькой? Вам до этого нет дела. Что же вы замолчали? Если бы меня любила такая женщина…

Ш е р е м е т е в (голос графа становился возмущенным, почти крикливым):

Ах, Микола, завистник и ревнивец! Болтун… О чем я думаю: отчего так в жизни устроено, что карабкаешься вверх по лестнице, лезешь из последних сил, уже близка вершина – вдруг крах, тут-то и настигает тебя беда! Читал я философов, ученых, только никто того не объяснил мне, почему так происходит? Мне нужно ехать в Петербург… Но ведь рушится дело всей моей жизни, нашей любви – театр. Что тогда вообще останется от всех нас? Легенда о любви графа и крепостной актрисы?

А р г у н о в (с гордостью):

Еще останутся мои портреты! Как знать… Пройдут годы, вам позволят жениться, вы будете счастливы, но потом, потом… все едино, мы все умрем… И что тогда? Останутся лишь портреты, сделанные Колькой Аргуновым!

И вдруг широким шагом Аргунов вышел из портрета рамы, горделиво окинув взглядом комнату, торжественно пересек ее из одного угла в другой.

Домовой под столом радостно запрыгал и захлопал в ладоши.

…Шел 1796 год. Скончалась императрица Екатерина Великая, и долгожданный трон занял ее сын Павел Петрович.

Каждое воскресенье, где настоящий гром гремел, шум дождя (как это получалось?), где были прекрасные декорации, передвигались колонны, двигалась сцена, день и ночь показаны сменой освещения. Залу театра отведено было совсем немного места – самые именитые гости не могли оторвать глаз от сцены и чудодейства происходившего там. Многие завидовали. Конечно, давались гостям программки – в них простым актеркам, вчерашним девкам – именовались по имени и фамилии. Так начиналась сфера деятельности чудовища по имени Минотавр. В Петербурге оно расцветет окончательно. Все последние спектакли в Останкинском театре были восхитительны, поражали иноземных гостей и титулованных особ, однако пришел день, когда явился в Останкино новый император Павел I.

У Прасковьи стал ломаться голос, в Петербурге ее болезнь усилится.

Чахотка делала свое дело. И все-таки, все-таки… Павел посетил Останкино, посмотрел очередной спектакль, подарил Прасковье кольцо со своей руки и сказал: «Подпишу тебе вольную. Только одно условие, переезжайте в Петербург навсегда. Там я буду слушать твой голос». И подписал какую-то бумагу.

Пройдет не более года, когда вдруг что-то случится с голосом Пашеньки. Очередная простуда или чахоточный вирус добрался до Останкино. Но не зря Иван Долгорукий написал такие строки:

«Парашин голос прекратился, князья в ладоши ей не бьют».

Из Шереметевского переулка на Воздвиженку повернула черная карета. За ней – вторая. И обе, почти невидимые во мраке, с закрытыми оконцами, двинулись, поспешая на Арбат. К невзрачному храму Симеона Столпника.

В первой карете ехал граф Николай Петрович Шереметев. Прасковья Ковалева ехала во второй карете, прячась за занавеской и крепко держа за руку свою подругу Татьяну Шлыкову.

Священник уже ждал жениха и невесту и был одним только озабочен: как бы не помешали совершить венчание графа и его крепостной актрисы Ковалевой-Жемчуговой.

– Волей ли берешь в жены Прасковью, крепостную свою? Не поменяешь ли решения?

– Волей беру, ибо лучшей не встречал. Наша любовь долго терпела, умаялись мы. Однако сказывала она: не стану твоей, пока не венчана…

То же самое спросил священник у невесты – и, пожалуй, чересчур поспешно опустил золотые венцы на головы. Невиданный союз! Никогда еще не венчал батюшка столь несходных по положению жениха и невесты. С некоторой растерянностью совершал он полагающиеся великому случаю действа.

На венчании в церкви присутствовало только четыре человека: родственник Николая Петровича, князь Андрей Николаевич Щербатов, начальник Московского архива иностранных дел Алексей Федорович Малиновский, синодский канцелярист Николай Никитич Бем и подруга невесты Татьяна Шлыкова.

Шаферы стояли в великом волнении, не спуская глаз с жениха и невесты. Помышляла Татьяна, наверное, чудо какое! Сколько лет невеста, которую называли Соловушкой, не могла и мечтать, а вот случилось чудо! Павел Петрович, наследник Екатерины, подписал указ – и крепостная стала венчанной!

Но вот Пашенька поперхнулась, кашлянула – и свеча ее погасла. Граф наклонил фитилек своей свечи – и свеча невесты, да и ее лицо, мигом озарились огоньком любви и света. Теперь к Наугольному, счастливому дому на Воздвиженке, а там ждет маленькая музыкальная свадебка, и, конечно, с приглашением друга Николая Петровича Джакомо Кваренги. Граф подготовил заранее план, как следует провести сей вечер. Овальный стол стоял накрытый, ожидая молодых.

Дурная примета с потухшей свечой растаяла. И две кареты с затененными окнами свернули в Шереметевский переулок.

В Наугольном доме тепло, уютно. Там и совершилась их маленькая, тихая, секретная свадебка. Таня Шлыкова позаботилась о снеди. Пашенька с Таней, конечно, пели:

Звучали музыкальные инструменты, они танцевали, смеялись, веселились. Но вот затихли звуки – ни соловьиного пения Пашеньки, ни арфы, ни гитары. Даже Кваренги и граф поставили свои виолончели в угол.

У Татьяны были уже готовы постели, она указала комнаты, а сама… Таня была так счастлива за свою драгоценную подругу, что спать ей не хотелось. «Любопытной Варваре на базаре, говорят, нос оторвали». Она не Варвара, но, оглядев гостиную, парадный круглый стол, кресла, вдруг подумала: «А что, ежели возьму шандал со свечами, поднимусь на верх, гляну, что там, на чердаке?»

Все боялись туда ходить, но не Таня. Она огляделась на чердаке, темно, однако можно что-то углядеть. Деревянное креслице? Небось в нем и сиживала ее бабка Орина. Вот и шаль, и шандал… В углу лежит что-то, прикрытое холщевиной, как будто спрятано что-то. Пощупала – ничего не обозначилось. Интересно, что там может быть… Внезапно громко хлопнул ставень где-то в дальнем конце дома, Таня охнула, спохватилась и стала скоренько спускаться вниз…

А тем временем на нее изо всей силы глядел тот самый Домовой, дух сего дома, который жил еще при бабе Орине. Несмотря на прожитые годы, Зоркий все помнил. Он глядел на Татьяну, сопроводил ее взглядом, вернулся в угол: «А-а-а… Вот что ее заинтересовало. Никак эту штуку выкрасил в черноту заморский петух Петруччио, считая себя королем, и припрятал ее тут». Зоркий вспомнил янтарную курочку и принялся счищать черноту. И засветился там янтарь.

Полюбовавшись при свете утреннего солнца на прекрасную янтарную курочку с золотыми крылышками, Домовой поставил ее на стол круглой гостиной и отбыл в свое царство.

Утром Татьяна вышла первая и, увидев янтарную курочку, залюбовалась прекрасной работой. Интересно, откуда она взялась? Кто мог сделать такое удивительное чудо. Она задумалась, вот была бы прекрасная игрушка для будущего наследника. Может быть, подарить ему, когда он родится, а пока спрятать в шкафчике? Но нет, такое торжественное событие, наконец-то граф решился сделал предложение, и священник обвенчал любящих, нет, все же подарю Пашеньке эту курочку прямо сейчас.

Пашенька вошла в столовую, Татьяна, державшая за спиной эту курочку, поднялась и с сияющим лицом произнесла:

– А вот вам, графинюшка, и свадебный подарок.

Зоркий посмотрел на Таню и Пашеньку из своего укрытия, хихикнул и одобрительно потер лапки…

Вдоль Невы двигалась траурная процессия. Стояла лютая зима, белесая мгла, приправленная изморозью и сырым ветром с моря, давила на обитателей столицы, поникших от известия о нынешнем погребении Екатерины II. К тому же людям не давал покоя порядок похоронного движения: впереди – катафалк с трупом Петра III, за ним – катафалк с телом государыни Екатерины Алексеевны, далее – рыцарь в железных латах. Таково было распоряжение наследника Павла I.

Однажды Павел повстречался с монахом по имени Авель. Монах просидел в одиночестве много лет. Он уже поведал свои пророчества на много лет вперед: о 1812 годе, 1825-м и даже о событиях XX века – о революциях. Павлу же он предрек короткое царствование и насильственную смерть. Это так повлияло на царя, на его нервический нрав, что он стал торопиться и издавать указ за указом (подписал почти в два раза больше указов, чем Петр I за всю свою жизнь).

Немецкая принцесса, ставшая русской императрицей, взлелеяла свою мечту: она стала не только просвещенной государыней, но и любимицей подданных. Если осуществляется замысел, достигается цель, то и кончина бывает легкой, мгновенной, как и случилось с Екатериной.

…Позади был 1796 год.

Молодая художница, аристократка Виже-Лебрен, бежала от Великой французской революции, ища спасения в России. Едва появившись в Петербурге, она стала свидетельницей этого потрясающего похоронного шествия. Все уведенное она описала подробно в своих записках.

Павел, сын и наследник, раздраженный деятельным правлением матери, жаждал отомстить за смерть отца. Он мстил Екатерине и устроил ей такие похороны, что долго-долго еще о них судачили в Санкт-Петербурге. Одни ужасались, что наследник устроил такое шествие, другие одобряли процессию и восхищались мужественностью рыцаря, шагавшего в страшенный мороз.

Шествие двигалось в сторону Петропавловского собора.

– Неужели правда в конце похоронного шествия возле собора рыцарь упал замертво – замерз? Какой ужас! – судачили в толпе.

– Правда или нет – не знаем, не ведаем, – отвечали другие, – но он дошел до могилы и рухнул.

Так началось царствование Павла I, и закончилась славная пора деятельности его матери.

Что же, объяснение всему этому есть. Мать и сын испытывали друг к другу антипатию. Екатерина была умна и хитра, еще при жизни ее называли Великой. От своих многочисленных государственных дел, которые она начинала вести с 6 утра, императрица находила утешение в фаворитах, а сын – в фантазиях и мечтах. Она не любила масонов, он же увлекался масонской литературой. В его памяти громоздились не только истории о славных рыцарских временах, прекрасных дамах, о временах тамплиеров, но и легенды о масонах.

Кончался XVIII век. Ах, что это за время! Один мудрый человек сказал об этом времени: «Столетие безумно и мудро», все переменчиво, как природа-погода. Смыслы, мнения, взгляды сталкиваются, приводят к битвам. Но какие в это время рождаются герои, персоны, какие личности! Много русско-турецких войн. Удивительных судеб, и каждые можно найти сегодня в лекциях Мединского.

В первой части читатель узнал имя фельдмаршала Шереметева, Брюса и других сподвижников Петра I. Известно, что сказал Петр, прощаясь с этим миром: «Мы создали регулярную армию, флот. Теперь все дело в образовании и культуре».

Из этого мира мы выделим архитектора Львова. Львов одна из многих фигур, прославившихся в XVIII веке. Именно Николай Львов построил Наугольный шереметевский дом «в каменном виде» (прежде он был деревянным). Известно его строение в Вороново, в усадьбе Ростопчина. Однако имя Львова просияло прежде всего в Тверском крае. Там он родился, жил, соорудил несколько храмов. Самая известная, оригинальная, своеобразная и не на кого не похожая усадьба Знаменское.

Львов был очень русским человеком, стремился к гармонии, старался не подражать иностранным архитекторам. И в результате получился комплекс, такой уютный, такой просторный, что его стали называть «маленький рай», или «раек». Довольно просторная площадь была покрыта цветами, растениями, имела округлую форму в виде красивой ограды. В центре стоял дворец, который сейчас служит филиалом Тверской картинной галереи.

Однако нам нужен прежде всего Звенигород, усадьба Введенское, которое строил Львов, связанная с именем императора Павла I. Это был последний романтик на русском троне. Но не только, еще и безумный мечтатель.

Мы последуем за Львовым во Введенское, в котором автор много раз уже бывал. Усадебный дом стоит на высоком берегу, откуда открываются прекрасные дали Москвы-реки. В центре усадьбы – церковь, абсолютно не типичная для архитектуры того времени, не европейская, не русская. Приезжие видят в ней следы католической архитектуры. А сам Львов – человек изобретательный, назвал колокольню и главную церковную часть по-своему: острая высокая колоколенка, это как бы пасха, а сама церковь имеет форму кулича. Подобное строение он уже соорудил в Петербурге, и прихожане его называли «кулич и пасха». Храм этот прекрасно отражается в озерце, которое спланировал Львов, а на той стороне озерца – ротонда. Уютное закругленное со всех сторон местечко, из которого можно наблюдать закат.

А теперь (смелая мысль!) представьте себе, что в этой ротонде сели рядышком Павел I и его Прекрасная lама. Откуда она и почему явилась вдруг не в юном уже возрасте императору? Поясним. Между Екатериной и Павлом, как помнит читатель, никогда не было лада. Его возмущали многочисленные фавориты матери. А ее – мечтательность и непрактичность сына. К тому же он был одержим мыслью стать рыцарем Мальтийского ордена и, конечно, заиметь Прекрасную даму.

Именно друг его детских лет Николай Петрович Шереметев – внук фельдмаршала – рассказывал о знаменательном, великом путешествии на Мальту его деда – Бориса Петровича, ставшего первым кавалером Мальтийского ордена.

Однако Мальта – далеко, а Прекрасная lама… Сейчас мы о ней узнаем.

Дорогу на Звенигород называли царской дорогой. Здесь Савино-Сторожевский монастырь, святые источники. Коронованный император, конечно, бывал там, устраивались и представления – музыкальные и театральные. Павел даже разрешил танцевать вальс, который ненавидел. Наверняка ему представили ярославского губернатора Лопухина с его супругой и дочерью по имени Анна. Тут и родилась легенда или быль о том, что в ту ночь Павел и Анна сели на лошадей и помчались к львовским строениям.

«Я дарю вам этот дворец», – сказал новый император. Он был очарован темными пышными волосами Анны. Ее постоянно улыбающимся лицом, меланхоличным взглядом. И замедленными, ленивыми движениями рук. Она была истинная Прекрасная дама, которой надо было посвящать или рыцарские подвиги, или стихи. Если нет стихов, смотреть вместе с ней на луну, становиться на колени и целовать ее пальчики.

Как добр и щедр был рыцарь Павел I. Анне он дарил этот дворец, ее отцу и мачехе пообещал отдельный дворец в Петербурге. Но самой Анне решил построить в ближайшее время Михайловский замок, похожий на рыцарский. Более того, этот замок он покроет цветом, полностью повторяющим цвет перчаток Анны, – розовый.

Автор еще во время войны, в классе 8-м, увидела два портрета в журнале. Один – это портрет Марии Дьяковой, второй – Николая Львова. Я взяла карандаш и терпеливо изо дня в день пыталась перенести эти два портрета на один большой лист. Что мне, подростку, увиделось тогда в этих лицах? Есть такая чувствительность в подростковом возрасте, которая позволяет увидеть то, что скрыто для обычного глаза: их гармонию, верность, истинную любовь. Только через 10–15 лет я узнала, что эти двое были связаны не только любовью, но еще и тайной. Дело в том, что отец Марии был тайный советник и не собирался выдавать свою дочь за неизвестного мечтателя. Здесь скрывается еще одна тайна о венчании Львова с Марией Дьяковой. Все это время они жили гражданским браком, тайно, в съемной квартире. Не знал еще тайный советник, что Львов был наделен не только личным обаянием, красотой лица, но обладал кроме архитектурных другими талантами: музыка, стихосложение, артистизм и прекрасный вкус. (Державин более всех ценил вкус Львова.) Львов – человек целеустремленный за эти 6 лет сделал столько, смог так подняться, сделать столько много прекрасных архитектурных проектов, что стал даже знаменит, и тайному советнику пришлось смириться и дать разрешение на брак.

Вот еще один портрет Николая Львова. Прекрасный художник Левицкий в 1789 году написал удивительный портрет. В глазах его виден не только ум, но и легкая ирония по поводу того, чем дышит высший свет и кто образован, а кто – нет. Это был человек с ироничным взглядом, один из тех людей, о которых мы по-настоящему узнаем только в конце XIX века, читая А. П. Чехова.

А тот век завершился самым непредсказуемым образом. 1 марта 1801 года заговорщики убили императора Павла I.

Знала ли Анна о заговоре? Присутствовала ли на том последнем ужине?

Почти каждый вечер император заходил к своей возлюбленной, потому что она давала ему утешение, ему было необходимо ее «благодатное» присутствие. Что касается того страшного вечера 11 марта, то маловероятно, что он нашел время для общения с Анной. Гостей была тьма, дворец кишел. Был накрыт ужин не менее чем на двадцать персон. Но обстановка была нервическая. Все это чувствовал граф Николай Шереметев.

Ужин, как показалось графу, носил зловещий характер. Павел был бледен, устало поводил вокруг водянистыми глазами. Что-то торопливое, заячье было в поведении Константина и Александра, сыновей Павла, которые, впрочем, скоро удалились.

Император вдруг стал весел. Подошел к зеркалу и в присутствии генерала Кутузова и графа Шереметева сказал: «Посмотрите, какое смешное зеркало, я вижу себя в нем с шеей на стороне».

Во всем Михайловском замке оставалась влажность еще не просохшей краски, и вся обстановка того вечера была неприятна графу Шереметеву, и как только настал момент, он, ссылаясь на нездоровье, удалился. У него была более важная забота – здоровье его Жемчужинки.

Конечно, по приходе домой его ждали Пашенька и Татьяна Васильевна, и он успокоился, а зря… Не прошло и получаса, как в ворота Фонтанного дома громко застучали. Явился посыльный – всадник на коне, склонился к графу и громким шепотом проговорил: «Его величество скончались от апоплексического удара».

Но почему той ночью, когда в опочивальню Павла Петровича ворвались эти офицеры-убийцы, он не попытался спрятаться в покоях Анны Петровны, воспользовавшись лестницей? Наверняка заговорщики ворвались в его комнату так внезапно, что о чем-либо подумать уже было невозможно. Но, как говорят психологи, когда на пути появляется тигр, человек не будет думать ни о чем другом, как только о том, как ему скрыться. Павел не стал спасаться?.. Тайна сия есть, и никто ее не узнает…

А какова дальнейшая судьба Анны? Анну Лопухину новый император Александр I распорядился отправить в Италию вместе с ее мужем. Спустя некоторое время на нее, которая никого по-настоящему еще не любила, вдруг обрушилась истинная страсть – князь Четвертинский. (Как это бывает с красивыми и холодными женщинами.) О ней и князе Четвертинском слагались легенды… Увы, не прошло и двух лет, как она скончалась во время родов.

Так печально, с убийства, начался XIX век.

Царствование Павла I было коротким, с мечтами и фантазиями, полным необдуманных прожектов, которые не могли осуществиться. Более 30 лет он ожидал вступления на трон, мечтал на этом поприще совершить много великих дел, а править ему довелось всего четыре года. Его мечтательность стала отчасти проявлением русского национального характера. Известно, что он, например, хотел вступить в союз с Наполеоном, которого только недавно ненавидел, и вместе с ним идти в поход на Индию. Или хотел перевезти в Россию римского папу. Но все его замыслы не сбылись. К сожалению, энергия и деятельность его утонули в многочисленных бюрократических мелочах, изобилии приказов. Что творилось при дворе Павла I, прекрасно описано в книге Юрия Тынянова «Поручик Киже».

Но именно Павел подписал вольную Прасковье Жемчуговой. Условием было, чтобы они – граф Шереметев и Соловушка – жили бы при нем в Петербурге, в Фонтанном доме.

Актерская труппа шереметевского театра из Москвы по требованию Павла I приезжала в Петербург и раньше. А теперь графу со своей труппой пришлось поселиться в столице Российской империи надолго.

Граф готовился к приезду любимой актрисы.

…За Фонтанным домом раскинулся сад. Когда граф появлялся в новой столице по требованию Павла I, ему было не до обширного сада. Однако в ожидании приезда Соловушки все же озаботился о том, чтобы ей тут все понравилось, и приказал возле ее окон посадить любимых ее деревьев – кленов. Так что к приезду актерок, напросившихся в гости к барину в Санкт-Петербург, клены уже укоренились и зеленели то нежно-зелеными, то золотистыми, похожими на крупные ладони листьями под щедро-веселым светом. Умолила графа взять ее с собой и Устинья, уже поседевшая, и не было в ней прежней лихости. Ей-то и было поручено ухаживать за садом, в том числе за порядком наполнения водой бочек, стоявших в саду, на случай пожара.

А для Пашеньки и излюбленной ее подруги Татьянушки даже сделана была в саду тропинка, неузкая, и назвали ее «тропа подружек».

Более того, долго гулять по саду не всегда можно – вдруг петербургское небо опять разверзнется и польет дождь, и велено было соорудить укрытие, так сказать, беседку, или павильон. И в ясные, погожие дни граф со своей возлюбленной иногда сиживал в той беседке-павильоне.

Раз даже Таня услыхала их пение дуэтом. Пели они старинную французскую песню то по-русски, то по-французски:

Когда воссоединились московские актеры, зазвучали арии из опер и кусковских, и останкинских.

Пашенька играла не только на арфе, научилась и на гитаре.

В погожую пору сад жил веселой, счастливой жизнью. В мае пели соловьи, свиристели меж деревьями, а зима расцветала красногрудыми снегирями, любившими прилетать в сад стайками.

Часто рано-рано просыпаясь в своих покоях, накинув шаль на плечи, Пашенька выходила в сад, не дожидаясь Татьяны. Для синичек держала кусочки сала или хлебца, для белочек выносила орешки.

И на фоне этакого благолепия случилось печальное происшествие. Миновала Паша павильон, повернула в сторону – проверить, есть ли вода в бочке. А подойдя, увидела, что водяная бочка не укрыта сверху дощечками. Паша заглянула в бочку – и онемела: на поверхности воды, как изваяние, как слепок с живой, лежала ее любимая белочка.

– Ах, ах, боже мой, что же это? Да она же мертвая! – чуть не вскрикнула Паша.

Через минуту прибежала Таня, вскрикнула:

– Вот напасть! Кто, кто подстроил такое злое лихо?

За порядок с бочками отвечала Устинья – и Татьяна готова была чуть ли не побить ее. Только Устинья была хитрая бестия – бросилась в ноги, запричитала, наобещала всякого, завиноватилась.

Склонная к чувствительности, Паша Ковалева впала в печаль и дурные предчувствия.

Только вскоре после того дикого случая по закону чередования, в который подруги верили, произошло неминуемо радостное. Да такое радостное, что и словами не скажешь: Пашенька поняла, что наконец отяжелела – забеременела.

Миновало недолгое время, Паша и Таня страстно молились и наконец решили: надо поехать на поклон к Димитрию Ростовскому. Только бы позволил его сиятельство!

Редкая погода для города Петра: в ноябре не случилось великого наводнения, вода лишь прикрыла набережные Невы и вернулась в законное ложе. Декабрь расцвел небесной голубизной, и солнце не пряталось за громоздкими облаками.

Николай Петрович, Пашенька и Татьяна, совершив прогулку вокруг Фонтанного дома, устроились в диванной комнате в ожидании чая. На этот раз чай поднесла та самая Устинья, которая еще в Кускове то и дело устраивала какие-нибудь каверзы.

Ее не взяли в актерскую группу, и тогда, тем грибным летом, случилось опасное происшествие с Васяткой. По наущению Устиньи он влез на дерево, а она подзуживала: «А слабо тебе, Вася, на одной руке держаться?» Не умен еще паренек: отпустил одну руку – и ухнул прямо в болото… Были еще кое-какие случаи от этой злой Устиньи.

И все-таки она вымолила у графа позволение ехать в Санкт-Петербург: мол, готова на любую работу, буду и в доме «пользительна», и в саду.

Устинья поставила свечи, принесла что полагается к чаю, постояла – но, чувствуя молчание «троицы», удалилась. Татьяна была при ней неразговорчива, а как та ушла, Таню будто медом помазали: то вдруг одну рас-сказочку расскажет, то другую, да еще и с непростыми заключениями:

– Про что я нынешним днем думала и что придумала?

Она взяла лист бумаги, карандаш и, как учил ее Коля Аргунов, нарисовала огромную репу, а за ней целый сонм помощников: репа-то выросла такая великая, что ни одному из троицы ее не вытащить. Бабка за дедку, внучка за бабку, Жучка за внучку… А последний кто? Да всего лишь мышка!..

– А еще мне подумалось: это – как вся фа-ми-лия – династия Шереметевы: Василий Борисович, отсидевший двадцать лет в крымском плену, Борис Петрович, воевавший рядом с Петром I, и, конечно, отец и сын Петр и Николя.

– Да, Танюша, ты права, но я – крестьянка, мой отец кузнец, и мы оказались в этой семье, – ответила Паша.

– А кто ты? Может быть, дочка или внучка, Пашенька. За тобой – я, как верная собачка, а еще… вот как съездим мы с тобой к Димитрию Ростовскому на богомолье, все будет ладно – и вытащим репку! Помню, баба Орина говаривала: «На злое лихо всегда найдется доброе тихо».

Граф молчал, потом улыбнулся, задумался. А подруги запели на два голоса:

Пение было не печальное и не веселое, но такое красивое, что граф не мог оторвать от них своего проникновенного взгляда.

– Да, в коротких русских сказках немало ума и даже мудрости, – согласился граф, но пока согласия на дальнее путешествие не дал.

– А напрасно, миленький, ты сердишься, напрасно, – проговорила Пашенька, запахивая капот вокруг обозначившегося живота. – Не кто-нибудь, а великий фельдмаршал, первый граф, учился в Киевской академии вместе с Даниилом. Фамилия его была Туптало, и слава о нем как о митрополите Димитрии по всей Ростовской земле распространилась…

– Да, и для меня эта земля нечужая, можно сказать, породила она меня… Ах, Коленька, ангел мой, если бы ты отпустил нас с Таней туда на богомолье – как это было бы славно для младенца! Только ты упрямишься, не хочешь нас с Танюшей осчастливить…

Разговор такой случался уже не раз и не два. Супруга графа огорчалась, однако не теряла надежды. Чем более они жили вместе, тем все более покорялся ей Николай Петрович.

Паша с Таней все не теряли надежды съездить к Дмитрию Ростовскому на богомолье, и однажды граф согласился отпустить свою Соловушку. Да и погода была отменно хороша – уже в Санкт-Петербурге мягкая, светлая зима, в Москве, а уж в Ростове и Суздале тем более должно быть недурно.

И вот уже сборы, и вот уже самые теплые вещи – одеяла, шубы, медвежья полость – подготовлены. Санный путь блестит, снега много, солнце светит, и – прямой путь в Ростов Великий, на родину Прасковьи! Там можно припасть к иконам Димитрия Ростовского.

Какие чудные часы и минуты провели в Ростове Великом Пашенька и Татьяна! Они не спускали глаз с владыки, говорившего с радостью и умиротворением. А когда начался колокольный звон – хор тонких и веселых звуков мелких колоколов и женских голосов, к которому постепенно присоединяются большие, мощные колокола, – показалось, что звуки подняли душу на самое небо в преддверии великого события.

Обратная дорога до самого Петербурга, как будто благословлял их Бог, была солнечная, безветренная. У ворот Фонтанного дома подруги обнялись, обуреваемые безмерной радостью. Но тут же что-то кольнуло в боку Пашеньки.

– Ой! – воскликнула она и поторопилась к подъезду.

Схватки продолжались двое суток, все ждали рождения младенца.

Граф был в панике – что делать? Это был февраль. 3 февраля 1803 года родился наследник, Дмитрий Шереметев, а 23-го…

Николаю Петровичу сидеть бы рядом с роженицей, гладить ее пальчики, утешать ее, успокаивать в чахоточных муках, однако бумажные дела отнимали у него все силы и время.

И все-таки супруга в его присутствии родила крупного, здорового мальчика. «Боже мой!» – кричал он, обегая ее кровать. Ему не позволили целовать младенца и роженицу, но граф, еще несколько раз обежав постель возлюбленной, опустился на колени и целовал ее ноги.

– Танюша, неизвестно, что со мной будет далее, – прошептала Паша. – Дай слово, что ты никогда не оставишь моего мальчика.

Слезы брызнули у Тани из глаз:

– Да как же, конечно, милая…

Заканчивалось славное царствие Елизаветы Петровны. Вступал в свои права век восемнадцатый. Сколько же прекрасных деятелей искусства, архитектуры, живописи породил прошедший век! Об архитекторе Львове мы уже писали (дом на Воздвиженке, усадьба Ростопчиных, усадьба «Раек» возле Торжка и др.). Что касается театра, который стал просто тотальным увлечением всех помещиков России, то что это были за театры! Без декораций, без талантливых артистов. Лучшим театром, вероятно, можно назвать театр Юсупова, богатейшего в то время человека России. Еще театр Медокса (будущий Большой театр). Однако это были городские, столичные театры. А Шереметевы решили построить нечто подобное Версалю, и далеко от столицы. В Кускове театр еще не так славился, но когда Николай Петрович решил осуществить свою мечту (к Шереметевым перешли земли Черкасских, огромная территория). Вот там, в Останкино, Николай Петрович развернулся. И как архитектор, и как мастер театрального дела, богатых интерьеров и ландшафтной территории вокруг дворца-театра.

С правой стороны была горка, на которую иногда поднималась Прасковья Жемчугова, и оттуда разносилось ее дивное пение, Аве Мария (ноты, которые когда-то привез из Парижа Николай Петрович). Так что графа Николая Петровича Шереметева можно считать выдающимся режиссером, организатором, создателем первоклассного тетра.

Радости радостями, театр театром, но когда скончалась его возлюбленная, мысли его приобрели другое направление. Цель достигнута, появился наследник, мальчик Дмитрий, великий дар оставила ему Соловушка. Теперь шереметевское дело не пропадет.

Человек рационального ума, граф выстроил логическую цепочку: младенец – главное, но кто ему заменит мать? Конечно, Танюша Шлыкова, маленькая хозяйка большого Фонтанного дома. Только она может заменить настоящую мать, только она. Так какова же логика, что из этого следует? А из этого следует, что он берет в жены Татьяну Шлыкову. Кто может отказаться?

Однако Татьяна Васильевна оказалась человеком настолько сильным и верным своему слову, что она отказалась. И добавила: вы поезжайте в Москву и стройте там Странноприимный дом, а я здесь найду лучших сестер милосердия, лучших лекарей и буду следить за здоровьем Митеньки… Где я буду жить? Простите, ваше сиятельство, но жить я буду отдельно. Близко, но в удалении от вашей милости.

Так и случилось. Граф не стал спорить со своей бывшей крепостной (кстати, она оставалась крепостной до самой отмены крепостного права в России).

Решено было поручить строительство Странноприимного дома шереметевскому архитектору Назарову. Дело началось. Однако скоро стало видно, что многое графа не устраивало. Кого он вспомнил? Конечно, своего старого друга Джакомо Кваренги, прекрасного итальянца, который знал Соловушку, был на их тайной свадьбе, построил в Москве уже не одно здание, а главное – Гостиный двор.

Через несколько месяцев Джакомо нарисовал будущее строение. Оно распространялось вдоль Садового кольца не так далеко от Сухаревой башни Якова Брюса. Умудренный Джакомо, переживший печальную кончину актрисы, волновался, быть может, не меньше, чем сам граф. И вот что он решил. Он решил вход в это здание сделать многоколонным (колонны были его старинной любовью). Пусть человек, который хочет почтить память прекрасной певицы, сначала побродит среди этих колонн, пусть покружится, повспоминает ее пение, ее милые манеры, ласковость и только после этого пусть входит в само здание. Здесь прекрасная роспись потолка, на котором внимательный зритель увидит вместо обычных святых, которые есть в каждой церкви, ангелов, неведомых нам, зрителям, и можно узнать саму Прасковью, которая танцует в виде ангела с бубном. Ее сын Дмитрий тоже присутствует в этой росписи в виде ангела. Кому-то это оформление покажется светским, но граф сделал все, как они мечтали, и так, как они хотели сделать. Он это сделал в память о ней.

По версии экскурсовода из Кускова, при входе колонны расположены так, что в центре есть возвышение, как будто в этом месте предполагалась скульптура самой Прасковьи.

И правое и левое крылья этого сооружения были отданы под лазареты для раненых, больных, увечных, вдов. С левой стороны приют для ста бедных невест, которым Пашенька завещала свадебное приданое.

Однако за колоннами этой грандиозной постройки был вход в храм и завершался он полукупольным строением. Две раскинутые руки и в центре купол. Сначала хотели поставить наверху фигуру самой Жемчуговой, но граф настоял на том, чтобы это был просто большой крест. На строительство этого памятного здания, мавзолея, посвященного крепостной актрисе, у Николая Петровича ушло 6 лет.

В 1809 году не стало графа.

Прошли годы и годы, время шло, наступил XIX век, и следующее поколение Шереметевых оказалось совсем не в том статусе богачей, в котором было раньше. Создать одновременно два великих проекта, Останкино с его парком и Странноприимный дом, стало невозможным. И Шереметевы вынуждены были отдать парк иностранным арендаторам. Пришло время промышленного подъема, но не каждый смог успешно заниматься коммерцией. Голицыны отдали территории под строительство дач. А склонные к мечтательности Шереметевы уже лишались части своих земель, хотя в Ивановской губернии (тогда Вознесенск) Шереметевы развернули крупное текстильное производство.

Петр I имел сына, который не разделил идеи отца. У Екатерины II сын не просто не разделил ее идеи, но ненавидел ее. Не всегда дети перенимают, наследуют цели, идеи родителей. Бояться – это одно, уважать – это другое, но любить – самое трудное.

Крепостная девица – актерка, танцорка шереметевского театра обладала прекрасными душевными качествами. Нрава она была покладистого, приветливого, однако была и тверда, как грецкий орех. Мы, читатели, если познакомимся с воспоминаниями о ней ее современников и близких людей, может быть, и почерпнем что-то полезное для себя.

Татьяна Васильевна Шлыкова (1773–1863), отличаясь искусством в танцах, выступала в домашнем театре в Кускове. Она проживала свои молодые годы попеременно то в Кускове, то в Москве, то в Останкино.

Во время посещения Кускова императрицей Екатериной юная Татьяна танцевала перед ней в постановке домашнего театра и так понравилась Екатерине, что императрица вызвала ее к себе в ложу, дала ей поцеловать свою руку, похвалила и подарила несколько червонцев. Позже Татьяна Васильевна любила вспоминать об этом и всегда повторяла слово в слово те же восторженные приветствия государыни. Помнила она в Кускове и прусского короля, гулявшего в саду. Она выбежала на него посмотреть и была поражена его прической: «косичка торчала кверху». Позднее, уже совсем взрослая, она танцевала в Кускове перед великолепным князем Тавриды – Потемкиным, который подарил ей дорогой платок. «Я была глупа, – говорила Татьяна Васильевна, – и не сохранила этого платка».

Вообще она была хорошей рассказчицей. Ее истории подтверждали: она благоговела перед памятью Екатерины, которую называла «матушкой», и сочувствовала императору Павлу.

Смерть Прасковьи Ивановны была страшным ударом для Татьяны Васильевны. Она удалилась из Петербурга и появилась в Фонтанном доме только после смерти графа Николая Петровича. После этого Татьяна прожила в Фонтанном доме с 1811 года ровно 51 год. Со временем в доме начали вводиться новые порядки, но Татьяна Васильевна со всеми находила общий язык благодаря своему благородному уму, умению себя держать с должной почтительности и с большим достоинством.

Она жила в Петербурге, и потому в 1812 году все то время, пока Наполеон продвигался через Смоленск, Можайск к Москве, Татьяна Васильевна не имела ни минуты покоя. Ведь Москва – ее любимый город.

Лишь только Бонапарта отогнали от Москвы, Татьяна Васильевна поехала туда. Что натворили эти французы! Не узнать любимого города. Конечно, она сразу пошла на Воздвиженку. Монастырь, что стоял напротив их дома, превратился в груду камней. Всюду следы разрушений, взрывов, обгорелые остовы домов; останавливалась на Девичьем поле, слушала и запоминала горестные народные истории.

Одна только отрада – Странноприимный дом – дело жизни Пашеньки и самого Николая Шереметева. Им удалось построить его, принимали туда теперь русских инвалидов, раненых и больных. Но Шереметевы, верные великодушию, разрешили принимать в дом и раненых французов.

Как ни странно, расположенная на Садовом кольце Навигатская школа Якова Брюса тоже была не тронута.

Когда граф Дмитрий Шереметев был записан в кавалергардский полк, она зорко следила за ним, и притом так, что умела приобрести себе приязнь и уважение кавалергардских офицеров, его товарищей. Не раз, бывало, выезжала она в собственной карете на полковые учения и смотры. Ее знали хорошо и давали удобное место из почтения и внимания.

Когда Дмитрий заканчивал Пажеский корпус, ему исполнился 21 год. Как не запечатлеть юного выпускника в военной форме? И вот в Фонтанном доме в молчании и напряжении на третьем этаже художник Орест Кипренский заканчивает писать портрет молодого графа Дмитрия. Кавалергард на фоне роскошных занавесей дворца. На стойке лежал царственно богатый шлем – парадная форма на зависть миру. Минули дни, и уже по Невскому торжественно везли готовый графский портрет. Татьяна Васильевна с гордостью проводили своими шустрыми глазками портрет Митеньки. Вскоре в Академии художеств были представлены несколько полотен Кипренского, среди которых и нарядный портрет графа Дмитрия Шереметева. На выставку публика валила валом. Ах, как хорош кавалергард и как трогательны девушки, не с розами и лилиями, а с ромашками и травинками! Это так по-русски изящно! Ай да мастер!

День 14 декабря 1825 года был ей памятен. Сидит она у себя совершенно спокойно. Вдруг видит: скачет на двор кавалергардский офицер барон Мантейфель. Подъехав к окну, он крикнул: «Татьяна Васильевна, бунт!» – и с этими словами уехал. Можно себе представить, что сделалось с нею. Опомнилась она, когда с площади вернулся домой измученный и окоченевший граф Дмитрий Николаевич.

Так и сложилась ее судьба: Татьяна Васильевна испытывала материнские чувства к сыну своей подруги, а к ней относились дружелюбно и внимательно, как к члену семейства Шереметевых, и эти отношения с каждым годом упрочнялись. Она очень обрадовалась состоявшейся в 1837 году женитьбе Дмитрия Николаевича и Анны Сергеевны, а рождение у молодых сына было большой радостью для нее, и дорогое для нее имя Николай удвоило ее любовь к мальчику.

Сын Дмитрия спустя годы посвятит Татьяне отдельную книжку. Вот несколько фактов из ее жизни, о которых он упоминает. «Каково же в подробностях было житие Татьяны Васильевны в Фонтанном доме? В ее комнате на стене висел какой-то античный храм с колоннами, который она собственноручно вырезала в четырнадцать лет. Камин. На камине стояли часы со стеклянным фонтаном, вытекавшим из пасти бронзовой львиной головы, и две вазы. Затем следовала комната ее девушки и лакея. Татьяна Васильевна жила своим хозяйством. У нее были свои повар, кучер, девушка и лакей, а также собственная карета и пара лошадей».

У новой хозяйки дома было множество знакомых в Санкт-Петербурге. Она близко познакомилась с Василием Жуковским и даже позволяла себе иногда иронизировать над его мистицизмом. Особенно сердила ее баллада русского мистика, в которой описывалось, как «одна старушка ехала на черном коне». Татьяна Васильевна также регулярно получала и читала газету «Санкт-Петербургские ведомости», любила бывать в Гостином дворе на Невском и в Апраксином дворе, где заходила в книжные лавки. Любознательность ее не знала предела. Также она была близко знакома с заведующим одной из лучших аптек в Петербурге, который делал ей официальное предложение о замужестве, но Татьяна отказала ему и продолжила избранный ею путь.

Перед ней мелькали лица, совершались события – она оставалась неизменной: держалась спокойно, с достоинством, была общительна, приветлива, в разговоре своеобразна и поучительна, в воспоминаниях – очень интересна. Ее светлый ум и доброе сердце соединялись с необыкновенной выдержкой и большим запасом житейской мудрости. Она была представительницей здоровой среды, глубоко религиозной, чисто русской.

Прошло много времени, более 100 лет, и автор этих строк оказалась в глухих вятских лесах, в санатории. Тема Отечественной войны 1812 года продолжилась для меня удивительной легендой, которую мне рассказала медсестра, усмешливая вятская красавица.

Эта война положила в землю сотни и тысячи убитых – и русских, и французов.

Сталкиваясь с доброжелательными русскими, перепуганные морозами французы охотно сдавались в плен. Многие из них оказывались в самых отдаленных от Москвы местах, в городке Вятке, на Урале.

И вот какой-то пленный французский лейтенант попал в распоряжение средней руки помещика: используй, мол, его как хочешь. Анри, весьма пригожий лицом, увидел дочь помещика и полюбил ее.

Анри и Анна встречались возле трех берез. Там увидел их помещик, и лицо его исказилось от злобы, потому что брат Анны сражался под Бородино и погиб.

У отца созрел план: отомстить французу. Влюбленные готовы были обвенчаться и уехать в Париж. Отец не дал благословения Анне, обещал выдать ее замуж за винных дел производителя, за неприятного ей купца. Между тем Анна отяжелела, и отец возненавидел свою дочь. С Анри он жестоко расправился и закопал его в лесу, а затосковавшая Анна умерла от чахотки, завещая похоронить себя рядом с Анри.

Остался маленький сирота у жестокосердечного деда. Когда мальчик подрос, сельчане показали ему могилы отца и матери. А историю их любви прославили легендой о заколдованном лесе. Все, кто проходил через этот смешанный лес, обязательно плутали и, только встретив на своем пути могилы влюбленных, находили дорогу домой.

Морская вода поднималась каждый год в конце ноября. Поднималась выше, выше. С ней вместе поднималась и Нева. Многие уже знали до какой отметки поднималась вода. В том числе и Татьяна Шлыкова, которая каждый год отмечала на стене черточкой уровень, до которого дошла вода.

И в тот, 1824 год она сказала:

– Нет, в этот год вода выше не поднимется.

Но, увы, ее пророчество оказалось неверным. Нева поднялась выше всех ее отметок.

– Не к добру это, ох, не к добру. К несчастью великому это. К чему Петр заимел такую столицу?

Ничего об этом не знали в усадьбе Покровское под Москвой у реки Рузы. Сам Дмитрий, сын нашей Жемчужинки, оставался в Петербурге. Предсказание, связанное с наводнением 1824 года осуществилось через год – в 1825 году уже образовались кружки, которые задумались о выступлении против крепостного права. Северное общество было более лояльным, а Южное общество уже задумывалось о цареубийстве. Многие побывали в Париже после 1812 года, увидели, что там нет крепостного права и люди вольны делать то, что им вздумается.

Имение Покровское из всех шереметевских усадеб было самое пышное, самое гостеприимное, там собирались за обедом по двадцать человек. Перегородили реку, образовалось озеро, молодежь превратила это пространство в место для игр, катания на лодках, вечерней музыки и прочего. И не без романов. Какие речи, какие блюда!

Покровским владели две властные, сильные женщины. По мужу обе Шереметевы. Одну звали Варвара Петровна, в девичестве Алмазова, другая – Надежда Николаевна Шереметева (Толстая-Тютчева). Надежда Николаевна и Варвара Петровна, первая московская красавица, были схожи в характере, но по-разному смотрели на окружающий мир, и взгляды на декабристов у них были противоположными.

В. В. Мусин-Пушкин, вступивший в родство с Шереметевыми, так вспоминает жизнь в Покровском: «Это Мекка и Медина для нас, сородичей… Покровское было для меня не только местом, а символом семьи, синтезом счастья и святыней духа».

Чудный заливной луг, крутая гора с тремя покатыми уклонами, спуск к реке, зеркало вод, захватывающий дух вид с балкона – какая спокойная красота!.. Дом с голландскими печами, библиотека, в которой насчитывалось 10–12 тысяч книг, вечерами звучащая музыка и атмосфера любви, женственности и доброты… Многое шло от бабушки. Никто никогда не слыхал от нее «кислого слова», она вела «целое племя на шелковых вожжах», никакого давления, но – во всем нравственная дисциплина. Говорили: «маменька желает», «бабушка сказала» – и никому не приходило в голову не повиноваться, не исполнить, огорчать ее. Говорили, что такое было лишь в этой единственной семье.

Что из себя представляла Надежда Николаевна? Это была весьма своеобразная дама. Современники называли ее «юная Наденька», она не переставала удивлять их молодым порывам и вплоть до глубокой старости. Даже в преклонном возрасте ее видели разъезжающей по Москве в дрожках старого образца (так называемая «гитара»).

Имение было просторное, места много, и через некоторое время в нем поселились новые лица. Вот тут-то все и началось. Поселился в Покровском образованный человек по фамилии Раич, он учился в университете, был человеком передовых идей, дружил с некоторыми офицерами, побывавшими после 1812 года в Париже и усвоившими европейские свободы.

Сын Надежды Николаевны, Алексей, уродился смуглым, как азиат, с карими выразительными глазами и был очень резвым мальчиком. Повзрослев, остепенившись, занялся хозяйством, и в доме его воцарились почти патриархальные нравы. Он опекал крестьян и вел себя с ними, как с равными.

Алексея Шереметева знал Пушкин, бывал в его доме на Поварской и даже посвятил ему «Братьев-разбойников», а позднее – стихотворение про его агрономические увлечения.

После гибели отца Алексей стал хозяином усадьбы, но… на лице его часто появлялись озабоченность. Отчего? Его ценили за разнообразие увлечений, за склад ума. Однако, несмотря на семейную жизнь и мирный характер жены Екатерины, он снова и снова впадал в уныние. Стояла ли за этим некая семейная тайна? Или то была мечтательная грусть – родовая черта Шереметевых.

К Раичу постоянно приезжали гости. Надежда Николаевна была очарована одним из гостей. Она не совсем понимала что он говорил, но речи его были чрезвычайно умными. Это был Чаадаев. Надежде Николаевне был понятней и приятней другой человек, по имени Иван Дмитриевич Якушкин. Она не мыслила с ним расстаться и задумала – как бы хорошо было, если бы он женился на Анастасии. Что-то подобное произошло и со второй девицей, бывшей в этой компании, Пелагеей. К ней, похоже, неравнодушен горделивый, уверенный Муравьев.

Что касается Якушкина, то он под давлением Надежды Николаевны женился на Анастасии Шереметевой, не испытывая бурных чувств. Может быть, значительная разница в возрасте, а может быть, и прежняя роковая любовь к княжне Щербатовой лежала между ними…

Но свадьба состоялась, как задумала Надежда Николаевна.

Надо сказать, что она была незаурядным человеком, умным и начитанным. Ее считали «духовной матерью» позднего Гоголя, другом Чаадаева…

В присутствии молодых людей, будущих декабристов, Надежда Николаевна молодела, она обожала умных людей. Это были не просто приятные или неприятные гости, это были члены Северного общества.

Наступит декабрь 1825 года, уже скончался Александр I, следующий претендент на русский престол, Константин, отказался от царствования, настал решительный час для следующего претендента – Николая Павловича. В ту ночь Николай не спал ни минуты. В шесть утра он уже знал что делать – главное, чтобы не изменили ему воля и его голос. Он должен обратиться к самым надежным полкам – Измайловскому и Преображенскому. Если они услышат его и поддержат, то порядок будет восстановлен. А пока рабочие, которые строили Исаакиевский собор, приблизились и стояли совсем рядом с солдатами. Кавалергардский полк тоже находился рядом. Там служил наш Дмитрий, наследник Шереметевых. Это была национальная гвардия, царская опора. Кавалергарды привыкли сражаться саблями или ружьями, а тут на них полетели с крыши палки и камни. Мало того, на Английской набережной, в доме на втором этаже, собрались Трубецкие, не только Андрей, который должен был возглавить выступление на Сенатской площади, но и его жена и две его сестры. Они уговаривали Андрея не выходить из дома, отказаться от этой безумной затеи. Чем это может кончиться? Настоящей войной. Его и так одолевали сомнения, он выбежал на улицу, ища поддержки у самого Петра Алексеевича, подбежал к Медному всаднику, тут уже толпились, его увидел Рылеев или Каховский.

– Как? Ты предаешь нас? Не хочешь выйти на Сенатскую? Вызываю тебя на дуэль.

Так, вокруг Петра, уверенно простершего свою медную руку вдаль, разыгрывалась и такая сцена. Что-то подобное могло происходить вокруг Медного встадника. «Куда ты скачешь, гордый конь? И где опустишь ты копыта?»

Тем временем Николай справился с собой и со своим голосом, сумел сказать такие слова, что измайловцы и преображенцы уже присягнули ему. Так что к середине дня это великое историческое событие под названием «Восстание декабристов» завершилось. Аресты, следствие, наказания – все это будет впереди.

Вот тут-то и проявились две наши властные хозяйки Покровского – по-разному проявились. Что сделала Надежда Николаевна, которая обожала Якушкина и тайно сочувствовала начавшемуся движению, понимая, что во флигеле, где они собирались каждую ночь, могли остаться какие-нибудь тайные документы. Ни на минуту не откладывая решения, она позвала своего секретаря, велела ему срочно ехать в Покровское и привезти все бумаги из флигеля.

Он выполнил это очень старательно, и тем самым Надежда Николаевна отвела возможную беду и от Якушкина, и от Муравьева. Однако – чем закончились злоключения Надежды Николаевны Шереметевой? После того как были уничтожены опасные бумаги, она появилась в московском особняке Тютчевых в Армянском переулке. Увы! Там уже знали, что «тетка» замешана в тайных делах (а Ф. И. Тютчев служил в Иностранной коллегии) – и ей пришлось покинуть тот дом.

Поселилась она, конечно, в Шереметевском наугольном доме на Воздвиженке, давнем прибежище Шереметевых (там всем находилось место).

Шли годы, но Надежда Николаевна сохраняла верность бывшим друзьям. Она, конечно, не отпустила дочь в ссылку за Якушкиным, однако обещала ему не ослаблять внимания к воспитанию их детей (Анастасия скончалась раньше нее). До конца жизни она учила, наставляла, и в конце концов сыновья стали верными продолжателями смелых мыслей их отца. Письма сыновей были опубликованы в «Колоколе» Герцена.

Надежда Николаевна жила долго, лишь немного не дождалась возвращения из ссылки Ивана Дмитриевича Якушкина. 11 мая 1850 года от ее дома на Воздвиженке до Арбата, где жил Гоголь, десять минут ходу, однако она взяла дрожки и поехала. Гоголя она не застала, вернулась и… чуть ли не в тот же час скоропостижно скончалась.

О смерти ее в 1850 году сохранились воспоминания Смирновой-Россет. Там были такие строки: «Гоголь пришел ко мне утром и был очень встревожен. “Что с вами?” – “Надежда Николаевна умерла, вы знаете, как мы с ней дружно жили… Душа в душу. В последние два года на нее нашло искушение: она боялась смерти. Сегодня она приехала, как всегда, на своих дрожках и спросила, дома ли я… “Скажите Николаю Васильевичу, что я приезжала с ним проститься”».

Якушкина она так и не дождалась. Такова одна из печальных историй, случившихся в роковом 1825 году…

Раз начав писать историю рода Шереметевых, трудно остановиться, и писатель все более погружается в ее подробности и тайны.

Судьба занесла меня в «Шереметев-отель», словно опять открывая очередную тайну русской истории.

Легкий ветер шумит на ветвях огромного тополя и серебрит ивы, окружающие старый пруд с лебедями. Они приглянулись мне еще давно, когда в усадьбе располагался профилакторий завода «Серп и молот». Лебеди тогда были молодые, держались вместе, и в моем юношеском воображении возникло невольное сравнение с началом жизни молодых супругов Пушкиных, их ранние счастливые годы супружества в арбатской квартире в Москве; преданные друг другу лебеди также вызвали в памяти верность мужа и жены в шереметевских семьях.

Лебеди ходили по парку и плавали вместе, шеи их обвивались вокруг друг друга. Только вот прошли годы и годы, и теперь я вижу отяжелевших и располневших лебедей. Ходят они медленно и не отстают друг от друга по-прежнему: куда он, туда и она, как герои повести Николая Гоголя «Старосветские помещики». Медленно шествует по дороге Афанасий Иванович, чуть впереди его шагает Пульхерия Ивановна.

Но поднимется ветер: залепечут листья огромного тополя, закачаются ветки старых ив, и начинаешь думать о событиях XIX века, отклики на них Пушкина и династии Шереметевых.

Когда-то мне, автору книги, сделал царский подарок известный историк Натан Эдельман. Он подарил знаменитое собрание сочинений Пушкина 1848 года в 10 томах. Историк знал, что я изучаю род Шереметевых, и подсказал: «Будешь заниматься Шереметевыми, ищи там Пушкина».

Конечно, Пушкин был знаком с графом Дмитрием, бывал в его доме, ведь они были близки по возрасту, имели общих друзей и знакомых. Именно в Фонтанном доме Орест Кипренский напишет немного позднее знаменитый портрет поэта. А что же происходило с Пушкиным в то время, когда Кипренский писал портрет графа Шереметева?

Кони мчатся. Ну, ямщик, погоняй! В карете сидит Пушкин. Он возвращается из южной ссылки в Петербург, торопится, а белесая луна летит за ним.

Несколько лет назад его, совсем еще юного человека, отправили в южную ссылку. Ехал он вместе с генералом Раевским и его дочерью. Радуясь встрече и с Кишиневом, и с Одессой, а главное, с Черным морем. И какие строки полились после встречи с морем! Там, на юге, у него появилось много разных новых знакомых и, конечно, женщин, ничуть не похожих на петербургских дам – южные, красивые, отчаянные.

А сейчас карета мчится на север и постепенно буйные впечатления юга уступают место северным мечтам, друзьям, приятелям, а более – девицам: слишком дорого впечатление от крымских, новороссийских и бессарабских встреч. Более всего – о Воронцовой, супруге генерал-гебурнатора всего Новороссийско-Бессарабского края, героя Отечественной войны 1812 года, человека заслуженного, о котором можно сказать только хорошее.

Елизавета Ксаверьевна произвела необычайное впечатление на Пушкина. Она была полная, представительная, очень женственная и обаятельная, на семь лет старше него. Любовь, вероятно, вспыхнула в нем мгновенно. То, что влюбился Пушкин, неудивительно. Таких женщин он еще не встречал. Но сама Елизавета Ксаверьевна, жена генерал-губернатора, графа Воронцова, осталась к нему неравнодушна, это тоже неудивительно. Поэт заражал своим темпераментом, своими стихами, умением высказать смятенные чувства – он покорял.

Однажды граф Воронцов распорядился отправить Пушкина на месяц в Причерноморье на борьбу с саранчой, напавшей на местные поля. Поэт таким назначением оскорбился, но все же подчинился. Прятались ли за этим чувством неприязнь к Воронцову, ревность, желание, может быть, даже насолить Воронцову? (Как? Поэта посылать на борьбу с саранчой? Он возмущен.) Однако любовь победила все. Через месяц он вернулся и сдал отчет, о котором Воронцов вспоминал, что тот оказался в стихах.

Генерал-губернатор не мог сразу понять, что же делать с этим отчетом. Сел разбирать отчеты других – там было все в подробностях описано, скучнейшим образом, но выводы были ровно такими же: «саранча прилетела, посидела, все съела и улетела».

И что сделал Воронцов после этого? Он сообщил в Петербург, что поэту Пушкину здесь нечего делать. А если и быть ему в ссылке, то не на юге, а на севере. И после этого Пушкин получил предписание немедля отправляться в Михайловское.

Луна придает таинственный блеск золотому кольцу с круглым камнем сердолика на его пальце. Поэт целует кольцо, вспоминая их встречи. Луна сияет с левой стороны и что-то шепчет, и губы благодарно повторяют отдельные строки стихотворения, которые он еще напишет.

Как, как забыть эту долгую дорогу из южной ссылки? Как забыть графиню Елизавету Воронцову? Она подарила ему перстень с сердоликом, и талисман должен, должен принести ему удачу:

Всю дорогу до Петербурга утешали его эти воспоминания, и он то и дело прикладывал кольцо к губам. Приметы и предметы – как это созвучно и как о многом говорит. Как повлияет на судьбу поэта золотое кольцо с сердоликом?..

Есть у него еще один талисман – семейный. Автору этих строк довелось увидеть эту семейную реликвию Натальи Мезенцовой – правнучки Пушкина. Это ладанка на цепочке, которая лежала в продолговатом футляре. Наталья Александровна уже в преклонные годы показала мне и художнику, который писал ее портрет, эту ладанку.

А в это время в Фонтанном доме в молчании и напряжении, на третьем этаже художник Орест Кипренский заканчивает писать портрет молодого графа Дмитрия. Этот год особенный для Шереметева – он выпускник Пажеского корпуса служит в кавалергардском полку. Дмитрию исполнился 21 год. Как не запечатлеть его в военной форме?

Кавалергард стоял на фоне роскошных занавесей дворца. На стойке лежал царственно богатый шлем – парадная форма на зависть миру. Минули дни, и уже по Невскому торжественно везли готовый графский портрет. Татьяна Васильевна с гордостью проводила своими шустрыми глазками портрет Митеньки. Вскоре в Академии художеств были представлены несколько полотен Кипренского, среди которых и нарядный портрет графа Дмитрия Шереметева. На выставку публика валила валом. Ах, как хорош кавалергард и как трогательны девушки, не с розами и лилиями, а с ромашками и травинками. Это так по-русски изящно! Ай да мастер!

Мы знаем, что этого не было, но почему бы не пофантазировать? Представим, что в дороге из южной ссылки Пушкин прочитал в газете «Санкт-Петербургские ведомости», что в Академии художеств открылась выставка работ художника Ореста Кипренского. Как пропустить это событие? Ему запрещено быть в Петербурге, но как не увидеть работы Ореста, баловня судьбы, взросшего под итальянским небом? Хоть бегом, хоть завернувшись в шарф, но надо посетить эту выставку. И, оказавшись в Петербурге, Пушкин устремляется в Академию художеств, карета его ждет внизу, он остается неузнанным и оттуда сразу едет в Михайловское.

Если говорить о портрете самого Пушкина, то следует отметить, что много раз художники пытались писать его портрет, и каждый раз на переднем плане были то толстые губы поэта, то другие незначительные детали. Орест Кипренский – вот кого поэт хотел бы увидеть автором своего образа и об этом часто говорил с Дельвигом.

Когда, где и при каких обстоятельствах был вручен этот конверт – неизвестно. От него исходил приятный аромат. Неужели от нее – от Воронцовой?.. И написано стихотворение «Сожженное письмо»:

Известный пушкинист Валентин Непомнящий считал увлечение Пушкина Елизаветой Воронцовой главной страстью поэта, и с ним нельзя не согласиться. Два стихотворения: «Талисман» и «Сожженное письмо» – посвящены ей.

Конверт поэт положил в карман сюртука, чтобы, вернувшись в Михайловское, при свете дня и при свечах еще раз проникнуть в смысл и чувства драгоценных слов.

Литературовед Т. Игнатьева-Гончарова нашла следы присутствия образа Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой в 12 стихотворениях. В стихах «переданы все тончайшие оттенки великого, трудного, радостного и горького чувства. Елизавету Ксаверьевну поэт называл принцессой Бельветрилль (потому что ей нравились стихи: «Не белеют ли ветрила, не плывут ли корабли?»). Восхищение принцессой, волшебницей, богиней, романтическое томление наполняют первые строфы. Потом – тревога, смятенье, горькие признанья, трагические раздумья о несбывшемся и невозможном, противоборство страстей. Долгие годы спустя, накануне женитьбы, Пушкин напишет:

Сквозь грустную нежность прощанья, сквозь тихую светлую печаль отчетливо проступает могущество давней любви.

Рядом со стихами на листах рукописей вензель из двух французских букв, обозначение имени и фамилии Елизаветы Воронцовой и более 30 ее портретов. После гибели Пушкина его друзья, рассматривая эти рисунки, писали о «женщине, превосходившей всех других по власти, с которой управляла мыслью и существом поэта». Тайна этой любви обнаруживалась многими профилями прекрасной женской головы спокойного, благородного, величавого типа», «черчением женского изящного профиля в элегантном классическом головном уборе с представительною рюшью на шее». Они расстались. Обстоятельства и обязанности оказались сильнее любви. В единственном сохранившемся полуофициальном письме Елизаветы Ксаверьевны к Пушкину она признавалась: «воспоминания есть богатство старости, и ваша знакомая придает большую цену своему богатству».

Тонко чувствующая поэтесса Белла Ахмадулина, обладавшая большой интуицией, в своей маленькой поэме о Пушкине написала так:

Она не называет избранницу, о которой пишет Пушкин. Но она великолепно передает смятение, которое овладело поэтом, когда он писал об этой любви. В результате он не назвал ни имени, ни фамилии.

Я не хочу Вас оскорбить письмом.

Я глуп (зачеркнуто) … Я так неловок

(зачеркнуто) … Кокетство Вам к лицу

Не молод я (зачеркнуто) … Я молод,

но Ваш отъезд к печальному концу

судьбы приравниваю. Сердцу тесно

(зачеркнуто) … Кокетство Вам к лицу

(зачеркнуто) … Вам не к лицу кокетство.

Когда я вижу Вас, я всякий раз

смешон, подавлен, неумен, но верьте

тому, что я (зачеркнуто) … что Вас,

о, как я Вас (зачеркнуто навеки) …

Кавалергард Шереметев, разумеется, немедленно явился в свою часть. Конь был готов, но какие противоречивые чувства овладели сыном графа и крестьянки! Кавалергарды – верные защитники отечества, государя, власти. Дмитрий был обуреваем теми же мыслями, сомнениями. Он явится на площадь, но что же далее? Ведь среди восставших – его друзья. Стрелять в них, арестовывать?

Столица между тем была в самой худшей природной форме. После дождя ударил легкий мороз, и под ногами сплошная гололедица.

Дмитрий с трудом управлял конем, ноги которого скользили, – не дай бог, лошадь его упадет! И все же, все же… Где Трубецкой, его называли главарем мятежников? Последняя весть: Трубецкой не явился. Взвесив все, он отдалился?

Новый порыв ветра – и Дмитрий хлебнул холодный воздух. Горло его тут же перехватила резь – так уже было не раз. И он взмолился: «Господи, помоги! Что же делать, что творится? Господи, я потерян без Тебя, мне худо, худо… Что станется с матушкой Танечкой, что будет с великими трудами моих предков – отца, деда? Нет, я единственный наследник традиций моей семьи, всегда верной царю и Отечеству!» Конь, поскользнувшись, опустился на передние ноги… и тут Дмитрий повернул наконец своего верного друга от площади к дому на Фонтанке.

Из Петербурга приходили новые известия, и с каждой увеличивалась тревога. Грянуло 14 декабря 1825 г.: мятеж на Сенатской площади, убит генерал Милорадович.

– Запрягай сани, едем в Петербург! – вскричал Пушкин своему слуге.

Они проехали лишь несколько метров, и дорогу перебежал заяц. Кони встали как вкопанные. И заяц, как ни странно, остановился и замер. Пушкин взглянул на него, прямо глаза в глаза.

– Худая примета! – заметил слуга Никита. – Надо ли ехать, барин? – Он повернул лошадь.

Пушкин в досаде и в некоторой растерянности промолчал – он поддался уговорам Никиты.

Да, поэт был внимателен к подобным приметам, не всегда, но на этот раз что-то остановило его, и лошади помчались домой. Пройдет сто с лишним лет, и знаменитый писатель Андрей Битов предложит поставить памятник тому зайцу.

Но что было бы, если бы поэт помчался в Петербург и оказался на Сенатской площади?

Начались долгие холодные ночи и дни, длительные прогулки. Пушкин держал в руке тяжелую палку, не только чтобы опираться на нее в пути по скользкой тропе, но и тренировал руку: ведь еще не закончена дуэль с Федором Толстым и надо быть готовым к поединку.

Снова прогулки. Скрипучий снег под ногами. Он вернулся в дом, где его уже ждали художники. Шутка ли, рядом живет знаменитый поэт и его можно запечатлеть! По комнате почему-то разбросаны листы, карандашные рисунки. Но, увы, то, что видел Пушкин на рисунках, никуда не годилось. И он чуть ли не прогнал их.

Однако время лечит. «Нет худа без добра», – говорила Арина Родионовна. Не сметь предаваться унынию! Уже был начат «Борис Годунов», уже появились отдельные главы «Евгения Онегина». Вот об этом надо и думать. И молодые соседки-помещицы достаточно привлекательны.

Настроение томительной скуки не проходит даже при общении с дорогой няней. Ветер воет, снег слепит, звериный рев слышится в метели, но Арина Родионовна на звон колокольчика выбегает на крыльцо и обнимает своего любимца. Они вместе входят в сени. А в комнате топится печка, на столе стоит угощение и даже бутылочка горячительного. Не в этот ли вечер или похожий на него появилось знаменитое стихотворение «Зимний вечер»:

Михайловская ссылка, такая скучная, отстраненная, оказалась плодотворной для поэта. Тут сошлись многие его думы: о декабристах, о смерти Николая Карамзина, о дружеских посещениях Николая Языкова, Ивана Пущина, Антона Дельвига, о предсказаниях гадалки, о матери Надежде Осиповне и предке – африканском Ганнибале, и Петре I. Он размышляет о ряде кавалергардов, выстроенных на Сенатской площади, и понимает, что его герой Онегин далек от их героизма. Пушкин пишет: «Ах, боже мой… Что им померещилось? Отмена крепостного права, ужель решится Пестель убить царя?»

Одиночество и тишина способствовали работе. Пушкинисты подсчитали, когда, где и какие главы «Евгения Онегина» были созданы поэтом. Да, роман был начат в южной ссылке, но многое было написано в Михайловском (главы: «Деревня», «Именины», «Поединок»).

Прогулки по окрестностям имения, посещение уездных городков и знакомство с народными песнями и плясками. Словом, было достаточно впечатлений и знаний для будущей «энциклопедии русской жизни»!

Вполне возможно, что Пушкин воспоминал о Фонтанном доме, о той, что была ласкова с гостями и в то же время держала себя с достоинством, – кажется, звали ее Татьяна. Такого имени не встречалось среди аристократок, фрейлин, только среди простого люда. Не потому ли в те же дни в «Онегине» появятся строки:

Пройдет время, ссылка в Михайловском закончится, поэт снова возвращается в Петербург.

А что же Татьяна Васильевна? Наша зоркая Татьяна навсегда запомнила, каков был юный Пушкин, как ловко взбегал он на верхний этаж Фонтанного дома. Поэт стал для нее – одинокой, но все еще привлекательной женщины, – путеводной звездой, кумиром. С той поры Татьяна Васильевна ловила о нем каждое слово, любые разговоры и слухи, искала хоть небольшое упоминание о нем в «Санкт-Петербургских ведомостях» или литературных альманахах.

С 1830 года и в последующие несколько лет Петербург жил слухами о супружеской чете – Пушкин и Гончарова, «дурных слов» о поэте и красавице все прибавлялось и прибавлялось.

В январе 1836-го пронесся слух о дуэли Пушкина и Дантеса.

Дмитрий Шереметев, пораженный такими слухами, впал в тоску. А между тем у него уже была наконец-то назначена помолвка с первой московский красавицей Анной Сергеевной.

Богатый наследник династии Шереметевых, но как несчастен! Матери его не стало при родах, отец покинул земной мир, когда Дмитрию не было и шести лет. Он не знал, что такое семейное счастье, большая семья. Одна только Татьяна Васильевна не чаяла в нем души.

Хорошо бы жениться, завести много детей, но… Где найти невесту? К высшему свету он охладел, фрейлины, светские дамы не привлекали его. Когда Николай I предложил ему высокую должность, покровительство, Дмитрий отказался от продвижения по службе.

И вот однажды богач-сирота появляется в родовом поместье Шереметевых – Покровском, на берегу Рузы. Дмитрий садится за обеденный стол в окружении не менее пятнадцати – двадцати именитых членов семейств Шереметевых. Здесь были две дамы, две главные заправилы усадебной жизни: Алмазова Варвара Петровна и Надежда Николаевна, урожденная Тютчева-Толстая. У одной и у другой было по две дочери на выданье.

Дамы были властные, хозяйственные, но за столом было шумно, весело и сытно. В. В. Мусин-Пушкин, вступивший в родство с Шереметевыми и побывавший в Покровском, оставил восхищенный отзыв о дружном семействе, нигде он не видел таких больших и дружных застолий. «Это Мекка и Медина для нас, сородичей… Покровское было для меня не только местом, а символом семьи, синтезом счастья и святыней духа».

Неудивительно, что граф Дмитрий наконец почувствовал себя среди близких людей.

Дмитрию приглянулась Анна Сергеевна – дочь Варвары Петровны Алмазовой, хотя она была ему дальней родственницей, в ней он увидел красавицу, умницу, музыкантшу, человека прекрасных душевных качеств. Как верно сказал о ней Федор Тютчев: «Это чудо, лучшее из существ; она так безусловно правдива, так искренне приветлива».

Анна Сергеевна и ее сестра Елизавета, будучи за границей, слушали знаменитого Шопена, а в Петербурге даже брали у него уроки музыки. «Он играл, как ангел… Аннет ему пела», – писала Елизавета. Шопен посвятил Анне Сергеевне свое произведение «Листок из альбома».

По характеру Анна, видимо, уродилась в отца (Сергей Васильевич Шереметев был добрейшей души человек). Зато внешность Анны почти повторила красоту матери, которую все называли московской красавицей и восхищались ее огромными темными глазами.

Варвара Петровна Алмазова также славилась жестким нравом. Дочь своевольного, крутого бригадира Алмазова, она вышла замуж за Сергея Шереметева, родила ему девочек, в характере которых не было ни властности, ни жестокости материнской.

Сергей Васильевич Шереметев служил в Рузе, и летом они жили в своем имении Покровское. Там начались романтические отношения Вареньки и Сергея, а переписку они вели прямо по Пушкину – через дупло старого дуба, как это делал литературный герой – Владимир Дубровский. В отличие от Варвары, Сергей Васильевич был мягкий, добрейший человек.

Они оба пришли в ужас, узнав о декабрьских событиях 1825 года. В одном из своих писем Алмазова писала: «Если бы вы знали, в каком беспокойстве я была в день несчастия!» Однако сын аристократа и крестьянки сделал все, чтобы не участвовать в событиях на Сенатской площади.

В Покровском к Дмитрию будущая теща относилась без большой симпатии, она писала в дневнике: «Он очень добр, но в то же время нет ничего более трудного, как что-либо у него просить… У него есть ум, но это, как мне кажется, его воспитание, за которым очень плохо следили. Какой странный человек молодой граф! Представьте себе, он терпеть не может свет, всегда дома и всегда у него молодежь обедает и проводит день; он абонирован на все спектакли, но никогда не бывает, он отдает свой билет тому, кто желает его получить… Как только был у какого-нибудь вельможи, его приглашают, он обещает и еще накануне говорит в полку, что он болен, чтобы не ехать. Это непонятное существо, он не робкий, но он никак не может быть приятным с теми, кому он хотел сказать что-нибудь».

Избранницей Дмитрия стала дальняя родственница, редкостная красавица и прекрасная музыкантша Анна Сергеевна Шереметева. Она была человеком прекрасных душевных качеств, и такой умнейший человек, как Ф. И. Тютчев, сказал о ней: «Это, право, лучшее из существ; она так безусловно правдива, так искренно приветлива».

Через некоторое время была устроена свадьба Анны и Дмитрия. Ее сыграли в Москве и в Покровском, но самое дружное застолье, пожалуй, было на Воздвиженке, в том самом доме, который мы уже не раз упоминали.

Анна Сергеевна была принята в Зимнем дворце, жених представил ее императору Николаю Павловичу, и оба почувствовали благоволение царя. Более того, царь повторно предложил графу занять высокую должность. В ответ – задумчивость и сомнение.

Теперь перенесемся, наш читатель, на Воздвиженку, в один из дней медового месяца Дмитрия и Анны.

Анна играла на рояле великолепно – техника ее была безупречна. В комнату вошла Татьяна Васильевна Шлыкова. Пальцы Анны с удивительной быстротой летали по клавишам, а звуки под левой рукой наполнялись такой полнотой и глубиной, что душа замирала. Более всего ей были милы романсы Булахова и Гурилева. Однако, когда невеста открыла альбом Шуберта, а Дмитрий запел серенаду, несколько состарившаяся Татьяна еле сдерживала слезы, а губы ее беззвучно повторяли: «Песнь моя летит с мольбой тихо в час ночной», – и она не стеснялась вытирать слезы.

Шуберт – тихий, нежный, светлый Шуберт. Кроме серенады у него есть и «Музыкальный момент». Слияние баритонального тенора Дмитрия с аккомпанементом Анны казалось идеальным. Дай бог, чтобы долгие-долгие годы лад и любовь царили между ними.

В такие минуты Дмитрий понимал, почему его отец так восторженно говорил о матери в своем завещательном письме. Меланхолическая серенада успокаивала его.

– Чья это музыка? – спросил он.

Анна поднялась с круглого стула, приблизилась к мужу, обняла ласково за шею:

– Ни ты, ни я не знаем этого композитора. Так бывает: человек сочинил одну, но дивную мелодию, чем-то вдохновленный, а прочее – заурядно.

– Милая, хорошая Аннушка! – И он прижал ее к себе.

Но иногда Дмитрий чувствовал в своей душе раздвоение. В нем как бы жили два человека. Одному нравились Шопен, Бетховен, Лист и, конечно, Шуберт; другому казалось, что слушать можно только первую часть «Лунной сонаты» или «К Элизе» Бетховена, у Листа только «Лорелею», а еще он почитает хоровое пение, и душа его просится к старинным знаменным распевам, к религиозной, православной музыке.

В медовый месяц новобрачные не просто так гуляли, они посещали близких и дальних родственников, друзей. Граф Дмитрий также знакомил свою жену с храмами: кремлевским Успенским собором, с Ивановским и Новоспасским монастырями.

Анна Сергеевна стала разделять вкусы мужа, научилась слушать знаменные распевы, они ее успокаивали и радовали.

Однажды Анна весьма поэтично высказалась о своем отношении к мужу: «Я бы хотела сделать скатерть, сотканную из моей нежности к тебе, твоей преданности и нашей будущей счастливой жизни, а вокруг пусть звучит музыка».

Через несколько лет Дмитрий и Анна склонились над колыбелью сына, которого назвали Сергеем.

И что это был за мальчик – просто чудо! Большие сине-серые глаза, опушенные длинными ресницами. Красотой своей весь в матушку, а по характеру – молчаливый, задумчивый, наблюдательный – в отца. Ему все было интересно – от обложек книг до фарфоровых статуэток. Мальчика баловали, но он почему-то не становился капризным, не требовал чего-то невозможного.

Когда ему исполнилось четыре года, к великому празднику Пасхи он получил необычный подарок: белое большое, чуть ли не с его голову, яйцо! Внизу были какие-то ключики, кнопочки, если нажмешь одну из кнопочек, то яйцо сверху раскроется и из него выскочит золотистый шарик – желток. А если повернешь ключик, то из желтка выглянет золотистая, вернее, янтарная курочка. Чудо-подарок так занимал Сережу, что он часами сидел возле него, нажимал на кнопочку и вертел ключиком, пытаясь угадать, как устроено это чудо, в чем тут тайна. Ему объяснили, что это немецкое изделие, ведь только в Германии живут такие мастера.

Однажды в доме на Воздвиженке в детской комнате появился еще один интересный подарок – аквариум. В нем плескались маленькие рыбки, и мальчик терпеливо наблюдал за ними: желтые, голубые, зеленые. Ах, какие были счастливые дни детства у Сережи! Столько открытий, интересных находок, музыки!

Позже, когда ему было уже шестнадцать лет, он оказался столь жадным к знаниям, что мог все позабыть, коли появлялись в доме ученые люди – медики, изобретатели, археологи.

Он с детства жил так, будто помнил, что за его спиной стоят его великие предки и, конечно, фельдмаршал. Мальчик представлял и обдумывал, как Борису Петровичу приходилось урезонивать башкир, татар, казаков, справляться с бунтом, как он поддерживал различные ученые экспедиции и выделял немалые суммы на развитие образования.

И пришла летняя благодать. Приближался день рождения Прасковьи Ивановны. Обычно его отмечали в Кускове. В усадьбе собрались все Шереметевы. Как всегда, было пышное застолье на террасе, возле Большого дворца. Все были одеты в белые полотняные одежды.

Когда стали садиться за стол, Дмитрий подсчитал, сколько будет гостей, и шепнул супруге: «Опять тринадцать человек. Нехорошо». Анна пожала плечами – ей не нравилась его излишняя суеверность.

Вечером гости гуляли по аллеям Кускова, катались на лодках под алыми и голубыми парусами. Позже вдруг полил такой дождь, который бывает только в середине лета.

Пожилая женщина, которой раньше не было видно, но прямо этакая девка-чернавка, спустилась к пруду. Она несла большую тяжелую корзину, в которой были ягоды и кувшин. Из кувшина она наливала ягодный морс и подавала его гостям в больших кружках. Анне Сергеевне она подала плоскую чашку, наполненную каким-то черным напитком: Анна была чем-то расстроена и с жадностью выпила его…

Что такое? Легкая простуда из-за промоченных туфель? Но к вечеру она почувствовала сильное недомогание, и ей пришлось лечь в постель.

На следующий день Дмитрий Николаевич уехал по делам в Москву. Анна не вышла к завтраку, далее она пролежала три дня, и ей стало настолько плохо, что она попросила пригласить священника.

Что могло случиться? Анна Сергеевна говорила: «Я просто простудила ноги». Но за три дня умерла молодая, цветущая женщина – немыслимо. И тогда возникла версия об отравлении в семье Шереметевых.

Прошли годы, целый век. В поисках причины смерти Анны я обратилась к Евдокии Васильевне Шереметевой. Что она знает об этой печальной кончине? Евдокия Васильевна уверенно подтвердила:

– Да, Анну Сергеевну отравили.

Это предположение признает и Михаил Голицин, с которым мы не раз обсуждали многие страницы истории Шереметевско-Голицинского рода:

– Завидовали ей, вот и все. Кто-то хотел завладеть последним богатством рода.

Тут, конечно, вступил в разговор историк:

– И вы в это верите? Документов, подтверждающих такое предположение, не найдено.

Граф Дмитрий, который нашел, быть может, лучшую женщину из всех, женился и столкнулся с такой внезапной, необъяснимой смертью, невыносимо страдал. Человек меланхолического нрава, без самоуверенности, без большой энергии, он отверг всех девиц высшего света, даже фрейлин и даже дочь императора… Может быть, такое поведение шло от крестьянской крови Прасковьи Ивановны Жемчуговой? Когда-то в детстве он страдал от насмешек по поводу своего происхождения и испытывал обиду на мать. Потом он оценил ее красоту и достоинство, ее право представлять славную династию Шереметевых. Он, как и его мать, чувствовал благородство старинного рода, поэтому с радостью выбрал в супруги свою дальнюю родственницу – Анну Сергеевну Шереметеву.

И вот этого ангела не стало. Дмитрий вспоминал, что юность свою она провела в европейском высшем свете, училась у самого Шопена, и композитор посвятил ей «Листок из альбома». Но смог ли он оценить светское образование Анны? У него настольной книгой был «Домострой». Он приучал супругу к церковной музыке, отвергая композиторские страсти в музыке. И прекрасная Анна стала покорной, изменила прическу и строго соблюдала все посты вместе с Дмитрием. Может быть, думал граф, он недостоин ее и потерял ту, которая, действительно, была истинный ангел. Виноват, Боже, как он виноват перед этой чудной женщиной!

Что-то мистическое было во всем произошедшем. Все Шереметевы были наделены каким-то мистическим духом, а после смерти Анны это еще более усугубилось у Дмитрия. Он думал о рождении детей в их семье. Так, фельдмаршал рано потерял свою первую жену. У его сына – Петра Борисовича – родился только один ребенок – Николай, который совершил смелый поступок – женился на крестьянке. Но она тоже родила только одного сына. Это словно рок.

Дмитрия тоже мог преследовать этот рок. Он мечтал хотя бы о трех сыновьях, но увы! Его жена – красавица, умница, музыкантша Аннушка – скоропостижно скончалась.

Прошло несколько лет, желающих стать женой графа была целая очередь, но он выбрал ту, которая была проще всех – мещанского происхождения. Недолго она жила в Москве, в Кускове, граф поселил ее в прекрасном имении на реке Десне в Смоленской губернии. С женой он почти не виделся, но следил за воспитанием своего второго сына – Александра.

Когда оба его сына подросли, слуга Дмитрия, служивший ему верой и правдой, раскрыл ему тайный замысел второй жены, которая хотела, чтобы все наследство досталось именно ее сыну. Граф сумел сделать так, чтобы не обделить никого, справедливо разделить наследство и сохранить хорошие отношения и уважение между своими сыновьями от разных браков.

Что касается Александра, кроме увлечения музыкой и продолжения традиции благотворительности он также посвятил много сил обеспечению пожарной безопасности Москвы и других губерний, в которых были расположены его имения. Еще в юном возрасте создал и впоследствии продолжал финансировать частные пожарные отряды и даже издавал специальное издание «Пожарный».

Граф Дмитрий после отставки с военной службы перешел на гражданскую, где также добился немалых успехов, хотя кто-то может подумать, что не таких блестящих, как его отец, дед или прадед. Но он продолжил дело своего отца, умел сохранить состояние и распоряжался доходами с него в основном не на себя, а на благотворительные цели. Не только был попечителем Странноприимного дома в Москве, но и выделял большие средства гимназиям, храмам, обителям и приютам Москвы, и даже Петербургскому университету. Всегда поддерживал не только художников, но и других людей искусства. Столь преданная деятельность его в делах милосердия снискала большое уважение не только в обществе, но и в императорской семье.

Скончался граф Дмитрий Николаевич Шереметев скоропостижно. В 1871 году, находясь в Кускове, которое он любил больше всего и где жил последние годы, вошел в свой кабинет и упал.

Граф Сергей Дмитриевич (в дальнейшем будем именовать его так, как он сам хотел, – Г.С.Ш.) ясным, чистым языком написал воспоминания об отце – Дмитрии Николаевиче, единственном наследнике рода, ценой жизни которого стала смерть его матери – Прасковьи Ивановны, и вечная печаль ее супруга – графа Николая Петровича.

Всего девять лет после Соловушки жил граф и свято выполнял ее заветы, поручения: строил дворец на Садовом кольце, создал лечебницу для больных, прибежище для раненых и одиноких, а еще выдавал свадебные подарки ста бедным невестам – все, как завещала она. И верил, что они встретятся в ином мире. А еще писал Завещание сыну.

Дмитрий Николаевич, как и вся фамилия, помнил наказ великого Петра – заниматься культурой, возрождать искусства, растить русских музыкантов и артистов.

Именно при графе Дмитрии Кипренский был послан в Италию для совершенствования в живописи, при нем в Фонтанном доме Кипренский писал знаменитый портрет Пушкина.

На стенах шереметевских дворцов были изображения бога искусств Аполлона. Однако изучавшие древнегреческую историю знали, что бог этот был весьма противоречив, а в судьбах служителей искусства часто проявлялись черты далеко не лучшие. Не оттого ли о графе Дмитрии Николаевиче писали без достаточного уважения? На наш взгляд, это несправедливо – и потому воздадим ему должное, подробнее взглянем на его судьбу.

Юность его была подобна юности будущих героев Толстого, кавалергардов, способных на шалости и капризы. Родственники даже писали о нем «в сумнениях». Однако после 1825 года он очень изменился.

«Молодость свою он провел среди шумных гвардейцев, кавалергардов, – пишет Г.С.Ш., – был поклонником балерины Истоминой, товарищи долго удерживали его от женитьбы. Единственный и богатый наследник, завидный жених, красивый и статный, он пришелся по вкусу дочери Александра I. Царь уже склонялся к этой женитьбе, но граф «не желал и слышать о подобной комбинации и решительно уклонился». Тут же «нашелся А. П. Шувалов, который оказался гораздо покладистее».

Многие упрекали графа в уклончивом нраве, однако что было делать человеку, положением своим поставленному на службу царю и в то же время состоявшему в родстве с будущими декабристами?

Заговор уже «тлел и укоренялся, участники его носили особые железные кольца; такое же кольцо появилось у Дмитрия, но тут в дело вмешался некий Simoni (воспитатель, учитель его) и «сердечным словом уберег отца от пропасти».

14 декабря 1825 года молодой граф должен был ехать к Сенату на подавление восстания. Он отправился на площадь, где нашел свой полк. По Гороховой двигалась толпа. Была сильная гололедица, и лошади скользили и падали… Дали залп, и площадь дрогнула. На глазах Шереметева оторвало руку конногвардейцу барону Велио. Дмитрий Николаевич узнал, что среди восставших немало его родственников, и, не желая участвовать в кровопролитии, стал жаловаться, что болен, а лошадь падает, и повернул назад, к себе на Фонтанку… Однако впечатление того дня осталось в его памяти навсегда. Новое царствование обагрилось кровью, начался суд над декабристами. Пятеро были казнены, сотни осуждены и сосланы на каторгу в Сибирь.

По всей вероятности, с того дня Дмитрий Николаевич стал избегать и царского благоволения, и царской опалы. Это определило все дальнейшее его поведение. Служил он лениво, без рьяности, подчинялся с равнодушием и все более отходил от царского двора.

Николай I поначалу приблизил графа к себе, сделал флигель-адъютантом и уже благосклонно поглядывал на его жену Анну Сергеевну, поднимал тосты «за флигель-адъютантшу». Однако затем произошло охлаждение. Последовали какие-то действия III отделения – прошел ложный слух – граф отказался от придворной карьеры – и последовала отставка, разрыв с двором. Во времена Николая I такой поступок казался чудовищным.

Дмитрий Николаевич в быту был прост. Никогда не заходил в магазины и ничего не покупал для своего удовольствия. Никакой потребности в роскоши у него не было. Но любил, чтобы, если гости – так чтоб прием на высшем уровне, чтоб все шло без запинок. Удовольствием для него было помогать нуждающимся втайне…

Сам граф был необыкновенно чуток ко всякому проявлению сочувствия и расположения. Простота в общении и всего более ласковый привет привлекали его в других. Самонадеянность же коробила, а заносчивости он не выносил. Но когда видел искреннее участие, готов был привязаться к человеку горячо и надолго…

Молодой граф был необыкновенно вспыльчив. Нередко этим пользовались, нарочно доводили его до раздражения, чтобы потом ему стало жаль своей горячности, и тогда можно было добиться всего, как нельзя проще… Уволить кого-либо было для него сущей бедой.

Он был смешлив, когда подмечал что-либо забавное в человеке или обстоятельствах, очень хорошо передавал иной разговор или происшествие, представляя его в лицах. Но бывали дни, когда на него находили беспричинная тоска и грусть. Он был мнителен, нередко придавал значение случайностям, пылкое воображение его преувеличивало действительность, и он томился мыслями своими, не находя покоя. Зато когда объяснялось недоразумение, он быстро веселел и делался счастливым и довольным…

«Моего отца, – писал С. Д., – многие не понимали, иные считали неискренним, но есть глубокая разница между этим понятием и гибкостью уклончивого ума, с которым вполне совместимы правдивость и искренность убеждений. Убеждениям своим он не изменял никогда…

Часто упрекали его в стремлении отдалиться. Он действительно избегал знакомств и встреч, особенно в последние годы. Отчасти это объясняется тем, что ему трудно было даже показываться на улице. В Москве его стерегли на разных перекрестках, следили за его прогулками и набрасывались на него с различными просьбами и вымогательствами».

«Что касается любви к музыке, – пишет Г.С.Ш., – то она была у отца наследственная… Музыкальный слух отца был необычайно чуток, звуки голоса его проникнуты были глубоким чувством и способны задеть за живое. В доме всегда был хор, созданный еще Николаем Петровичем и управляемый тогда (хоровым регентом. – А. А.) Дегтяревым (другом (знаменитого духовного композитора. – А. А.) Бортнянского).

Исстари (в Москве и Петербурге. – А. А.) давались особые духовные концерты, и шереметевские певчие славились как непревзойденные исполнители духовной музыки. Все иностранцы, бывавшие в столице, слушали этот хор. И у многих тогда восторженно бились сердца и порой даже пробегали мурашки по коже!..

В молодости отец певал в обществе. Ему особенно удавалось пение дуэта Варламова “Пловцы”. В шереметевском имении Покровское положила начало музыкальному образованию и семья Булаховых. Уроженцы Покровского, они были участниками оркестра, хора, а впоследствии прославились как композиторы и певцы. Последний из Булаховых, Петр Иванович, окончил жизнь свою в Кускове в конце 70-х годов».

Со времен Ивана Грозного в семье бытовало проклятие – дескать, в роду Шереметевых больше не будет больше одного сына-наследника. И что же? Первая жена фельдмаршала Чирик-чирик родила сына Михаила, а остальные были дочери. Сын скоро встал на ноги и стал настоящим помощником отца, участвовал в нескольких сражениях, но в 1711 году турки взяли его как заложника во время Азовского похода. Михаил, первый сын фельдмаршала, прожил в турецком плену семь лет и погиб. И больше у Бориса Петровича наследников не было. Но Петр I решил женить фельдмаршала еще раз на своей тетке, Салтыковой.

Вскоре родился мальчик, которого назвали Петр. Именно он стал хозяином кусковского имения, в котором развернул бурную деятельность. Однако жена его Варвара Черкасская, родила тоже только одного сына – Николая. У Николая Петровича (почему все переживали за его женитьбу на Прасковье, которая была не очень здорова и опасались, что она вообще не сможет родить) все же родился ребенок, сын Дмитрий. Его жена Анна родила двоих сыновей, из которых выжил только Сергей. Она умерла по невыясненным причинам в молодом возрасте. Позже Дмитрий женился еще раз, и у него родился еще один сын, Александр.

Сергей мечтал иметь много детей. Женой его стала Вяземская, женщина с сильным характером. Как мотыльки слетаются на свет свечи, так чуть не каждый год Екатерина Вяземская дарила мужу потомков. Всего семерых детей.

Граф Сергей Шереметев – сын Дмитрия и Анны – ничего знать не хотел о роковой традиции, он выбрал себе в невесты внучку князя Вяземского – женщину разумную, практичную, и стал владельцем Остафьево – родовой вотчины Карамзиных и Вяземских. Катерина Павловна со временем стала примерной хозяйкой большого наследия, родила семерых детей.

Сергей Дмитриевич все больше увлекался наукой и становился вдумчивым, серьезным историком. Его подход к историческим событиям был личностным, через воспоминания о тех людях, которых он хорошо знал. Он посвятил несколько книг своим предкам, близким и дальним. Отдельную книжку – Татьяне Васильевне Шлыковой, которая была ближайшей подругой Паши Жемчуговой, его бабушки. Она воспитала его отца – Дмитрия Николаевича и все силы отдала воспитанию его, Сережи. Он писал: «Мы жили летом близ Петергофа, в имении Ульянка. Возвращались иной раз поздно. Татьяна Васильевна, несмотря на преклонный возраст, ей было уже за 80, дожидалась и встречала нас, и только тогда заканчивался ее день».

В книге Шереметева упоминаются такие черты Татьяны Васильевны, как приветливость и деликатность. Автор пишет: «Известен, например, такой случай. На одном из именинных обедов у моего отца на Ульянке при большом сборе гостей случилось быть и моему учителю рисования. Он отличался невоздержанностью; на этот раз он так угостился, что после обеда пошел ни с того ни с другого вприсядку. Все были озадачены, и отец несколько смутился. Видит это Татьяна Васильевна и хочет выручить учителя. Ей было далеко за восемьдесят лет, но она встала, взяла платок, попросила сыграть “По улице мостовой” и пошла навстречу танцору, плавно и стройно выступая, к общему восторгу и удивлению всех присутствующих. Учитель совсем растаял, бросился целовать ей руки и произнес взволнованным голосом: “Ах ты, голубка моя”».

Граф никогда не забывал о том, что Татьяна Шлыкова и Паша Жемчугова были настолько близки, что обменялись нательными крестиками и стали крестовыми сестрами. Он особенно ценил набожность Татьяны Васильевны и помнил спасительную защиту ее нательного креста, что не забыл отметить в своей книге: «Поздний вечер, время ко сну. Татьяна Васильевна подходит с крестом в руке и в полголоса читает молитвы: ясно, четко, с глубоким чувством произносит она последние слова: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его» … Я проникаюсь блаженным чувством покоя и тишины. «И да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут… яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением», – продолжает она. Я чувствую холодное прикосновение креста к голове, потом к груди и плечам; мысли начинают темнеть и путаться… Сквозь полусон доходят последние слова: «О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. Аминь».

Удивительно, но Татьяна Васильевна с чистой совестью прожила более 90 лет, умерла она в 1863 году, после отмены крепостного права. И вы думаете, что она торжествовала по этому поводу освобождения? О нет! Она, хоть и была зависима, но не испытала никаких тягот от крепостничества. Как говорил Николай Петрович: «Сохраните ей нежное существование», так оно и было. И долго жила Татьяна Васильевна в доме Шереметевых. Перед нею проходили люди, совершались события, она оставалась неизменною, держалась спокойно, с достоинством, была общительна, приветлива, в разговоре своеобразна и поучительна, в воспоминаниях очень подробна. Сергей пишет, что светлый ум и доброе сердце, большой запас житейской опытности и религиозного знания – эти черты составляют характер русской женщины.

Граф Сергей Дмитриевич открыл дверь в комнату своей бабушки, вошел и остановился у окна. Дул свирепый осенний ветер. Нева разбушевалась.

«Должно быть, ветер с моря гонит Неву вспять, – подумал граф. – Ах, Петр, великий Петр, мне до твоей смелости далеко-далеко, я не повелитель, могу лишь замечать и записывать подробности жизни. Вот почти закончил дело Вяземских, задумал сохранить, и, слава богу, дело идет в архив. Это же русская история».

Сергей Дмитриевич взглянул в окно. Когда-то возлюбленный его бабушки граф посадил ее любимое дерево – клен. Теперь он так разросся, что образовалась «маленькая тайга». Но вот опять ураганный, короткий, но бешеный порыв ветра – и все деревья заплясали, зашумели… и ветки качало то в одну сторону, то в другую, напоминало подвыпивших, разгулявшихся молодцов на празднике. Робко постучал лакей и сказал:

– Ваше сиятельство, кушать подано.

– Иду, иду, – сказал граф и направился к столовой.

В дверях его встретила супруга, Екатерина Павловна. Он приобнял ее, поцеловал руку, и оба оказались в просторной, овальной формы столовой. «Как не любить ее, – думал граф, – ведь она нарушила семейный рок и подарила мне прекрасных семерых деток».

Екатерина, по обыкновению, была с детьми строга, а граф, улыбаясь и как бы шутя, возгласил:

– Потомки фельдмаршала, по росту становись! Как на фотографии Нафельбаума: Дмитрий, Павел, Петр, Анна, Борис, Сергей, Мария.

Эта фотография была гордостью отца. Стоять всем детям – от трех до пятнадцати лет – надо было неподвижно около трех минут, и они это выдержали. Все выстроились по ранжиру: первой заняла свое кресло Екатерина Павловна, рядом граф, затем дети с веселыми лицами.

Тем временем дети за столом разглядывали яства. Общее воодушевление вызвали розетки с земляничным вареньем и мороженое. Ведь уже осень, земляники давно нет, а тут… Да еще и мороженое!

На завтрак отводила Екатерина Павловна не более часа. Так задумано разумно, потому что далее занятия с учителями, которые преподавали детям французский, немецкий и польский языки, географию, геометрию и другие важные предметы, под строгим контролем матери.

А граф? О, у него были свои планы, сейчас он обдумывал, как отметить столетие Наугольного дома в Москве. Как проститься с уходящим XIX веком? Эти семейные заботы он соединял со множеством других проблем.

И Екатерина Павловна, и Сергей Дмитриевич воспитывали детей в достаточно демократическом духе. В доме не было роскоши, тем более в детских одеждах. Взглянув в окно, отец увидел, что служанка несет таз, полный мокрого белья, и говорил кому-нибудь из сыновей:

– А ну-ка, Павел, иди помоги ей.

Учителей они выбирали очень вдумчиво, искали самых лучших. У них был учителем Николай Гумилев – Африка, история Востока. Шилейко учил древним наукам. И разумеется, языки – французский, немецкий, польский, итальянский. И, конечно, традиционно, никогда не умолкала музыка. В Белой капелле то разносились знаменные распевы, которые любил Дмитрий, то звучал Шопен, ученицей которого было его жена Анна. Там не только исполняли музыку, здесь были частыми гостями Булахов, Гурилев, Клодт, художник Богданов-Бельский. Двоюродный брат Сергея Дмитриевича был настоящим композитором, и его романс на слова Пушкина многие помнят и сейчас «Я вас любил, любовь еще быть может…».

В 1903 или 1904 году, когда семья перебралась в свое родовое гнездо, в дом на Возвиженке в Москве, однажды сумрачным вечером было тихо, и вдруг из своей комнаты шаркающими шагами вышел тот самый композитор, который сочинил этот романс. Почему-то всем стало понятно – это его последние часы. (А ведь он долгие годы был смотрителем Странноприимного дома.) Весь вечер в доме на Воздвиженке стояла непривычная тишина.

Вечерние часы Сергей Дмитриевич проводил в одиночестве в своем кабинете, читал книги, журналы, размышлял. Они в Москве. Как не побывать во МХАТе, где творят Станиславский и Немирович-Данченко! На днях они с Екатериной Вяземской побывали в театре, смотрели пьесу «Три сестры». Чехов – один из любимых писателей. Критики упрекали его в хандре, пессимизме. Но вот в газете статья глубоко мыслящего журналиста. Он не упрекал Чехова, а, напротив, утверждал, что страдания его сестер, их мечты о Москве призывают к деятельности, к поступкам. Очень, очень хорошо. Кто автор? Ах, это Леонид Андреев. Его пьеса «Жизнь человека», кажется, тоже идет во МХАТе. Все-таки Чехов – странный писатель, его рассказы – это блеск остроумия, находчивости, веселости. Какой милый рассказ «После театра»! Героиня посмотрела спектакль «Евгений Онегин», пришла домой и с грустью задумалась: «Студент Груздев меня любит, а я ни разу не отметила его. Пошлю ему объяснение в любви и утешу его. Однако другой студент тоже ко мне неравнодушен. Что же мне делать, как поступить? Ему тоже напишу письмо. Нет, может, лучше всего уйти в монастырь? А как я брошу папу и маму?» Она заплакала.

Рассказ словно про его внучку Леночку. Но она все же другая, плакать не будет. Она прибегает на конюшню, вскакивает на коня и носится по полям подмосковного Михайловского; не любит ароматы, духи и прочую ерунду. Ее привлекает сбруя, конская упряжь, кожа и запах лошадей, поэтому она любит нюхать свою ладошку. Что будет с ней в будущем?

Сергей Дмитриевич был прирожденным историком, конечно, он читал Ключевского, Щербатого, Костомарова. Но, главное, после женитьбы на Катеньке Вяземской он стал владельцем семейных архивов Вяземских и Карамзиных. У него был собственный взгляд на некоторые моменты русской истории, в частности, на такие исторические фигуры, как Лжедмитрий I, Иван Грозный и Петр I.

Граф снова в своем кабинете. Прошел год, и во МХАТе была поставлена пьеса «Вишневый сад». Лопахин предлагает вырубить вишневые деревья, землю разделить на дачные участки и продать. Вот и Раневской будет на что съездить за границу, выдать дочь замуж, и все продолжится и дальше. А совсем обедневшая мечтательная Раневская противится этому, не может расстаться с садом. Мимо проходит женщина и умоляет: «Барыня, дайте, пожалуйста, 140 рублей, мне очень нужно!», – и Раневская отдает деньги.

Граф быстро прохаживается по кабинету, с одной стороны, его отец Дмитрий, раздававший деньги направо и налево. С другой стороны, Лопахин. Это наступление промышленного капитала. Деньги, капитал жестко диктуют условия существования.

Князья Голицыны возле своего имения, кажется, уже распланировали землю под дачные участки и собираются продавать. А граф Шереметев уже несколько лет назад задумался, как организовать текстильное производство от Москвы подальше – в Воскресенске, Шуе. Граф только что вернулся после инспекторской проверки по этим местам. Доехал, конечно, до Палеха, где народные мастера делают великолепные иконы в своем стиле. Побывал граф и в Мстере, и в Холуе. Вот чем нужно заняться – народными промыслами. Уже созрела мысль – продолжить дело палехских мастеров, но в другом направлении – изготовлении наличников, бумажных иконок. Народные промыслы, конечно, хорошо, но текстильное производство требует больших усилий, вложений, современных знаний инженерной мысли.

А в это время в людской один из художников, которые ездили вместе с графом по городам и селам, увлеченно рассказывал про то, что видел:

– Объездили мы с их сиятельством все шереметевские земли. И вот что, братцы, я вам скажу. Государь наш Петр Алексеевич за всем поспевал, все угадывал. А горы, озера, реки любил без меры. В 1714 году добрался он до этих мест и увидал неширокую, но глубокую реку, которая прямо соединялась с Нижним Новгородом. И тут же велел углубить некоторые места, чтобы река стала судоходной. А знаете, как он ее окрестил? Река будет называться Теза, должно быть, просто выбросил букву «м» из английской реки Темзы. А как про Холуй сказал? «Да это же наша Голландия, наша Венеция!» И в скором времени здесь открылось и пароходство, и строительство домов, и ярмарки. С Волги, с Камы, с Нижнего – везли отовсюду товары. И было это не раз и не два, а аж двадцать-тридцать раз в году. И народ прибывал, и веселье шло. Великий человек, за что бы ни брался, все доводил до точки и велел продолжать его дело. И лучше всех это удавалось Шереметевым. Вот нам с товарищами, мы ведь не мазилки, а художники, его сиятельство граф повелели изучить наличники села Холуя, к чему их тянет, и в этой манере написать несколько икон.

Прошло лет сто: ярмарок нет, реки обмелели, но Теза течет посреди села, как дорога, по-прежнему полноводная, широкая. Летом на лодках деревенские жители ездят друг к другу в гости по реке, а зимой, когда наступают морозы, они передвигаются по льду. По берегам как девицы в хороводе, стоят дома с расписными наличниками. Одинаковых среди них нет, а с реки вид сказочный. В этих домах круглогодично пишут иконы.

Вернувшись из поездки в Холуй и Палех, Шереметев доложил о ней в Петербурге, его поддержали, и было решено написать «Записку» наверх. Изложить все, что необходимо предпринять для сохранения народных промыслов и икон. И не только. В «Записке» были предложения сохранить древние рукописи, возбуждать в русском обществе интерес к древней русской литературе.

В «Записках» много внимания уделено вопросу о необходимости создания библиотек, в частности, граф Шереметев озабочен синодальной библиотекой совместно со сводным братом Александром. Сохранение народных библиотек необходимо – надо дать народу возможность удовлетворять потребность здорового просветительского чтения.

Подведем итоги. Сергей Дмитриевич был человек увлекающийся, образованный, прекрасно знал историю, но книга эта должна закончиться девятнадцатым веком. Что касается государственной службы и общения с императорской фамилией.

В царствование Александра III граф Шереметев был одним из самых близких царю людей: с его мнением считались, с ним советовались, да и просто дружили. Александр III навсегда остался для Сергея Дмитриевича образцовым российским императором. «Боже, как мы далеко ушли от 1894 года и куда ушли! Впрочем, у меня не было никогда надежд на преемника», – писал он в 1904 году. А граф, надо сказать, с подозрением относился к перемене столетий, веков, суеверно чего-то боялся. Помнил Павла I, конец Александра II…

Но механизм, запущенный однажды (так и при Петре I, так и при последнем государе), продолжает действовать. Уже бурно развивалась промышленность. Показало себя русское купечество, особенно семьи старообрядцев (Рябушинские, Кузнецовы, Рукавишников). Иностранный капитал, почуяв большие прибыли, устремился в Россию. Появились компании: «Брокар», «Мюр и Мерилиз», «Дукат», фабрика «СИУ».

В Зимнем дворце, на Государственном Совете, на узких собраниях при новом императоре (а граф называл его «Ники» и на «ты») подчас выступал не в духе времени. Кто-то написал по этому поводу: «Граф позволяет себе идти вразрез с общим мнением» и это вызывает у молодого императора «вежливую мину» или «снисходительное отношение».

Сергей Дмитриевич до конца жизни оставался почитаемым главой рода, всего многочисленного семейства. Не только в общественной деятельности – даже в личных поступках он руководствовался соображениями служения Родине, сохранения нравственных и культурных ценностей. Женившись на Екатерине Павловне Вяземской, он спас от разорения знаменитое Остафьево – открыл первый Пушкинский музей, в парке поставил памятники Карамзину, Жуковскому, другим обитателям «Русского Парнаса».

Количество дел, которые совершил Сергей Дмитриевич, огромно, и мы не собираемся перечислять их все. Однако, завершая описание жизни графа, стоит сказать, во-первых, что в Москве, когда начались пертурбации с Государственной думой – то одну распускают, то другую, Шереметев стал председателем Государственной думы, члены которой собирались в его дворце в Шереметевском переулке.

И еще хочется перечислить три цели, которые он ставил, и которых он сумел достигнуть. Наделенный сильной интуицией, он чувствовал, что после Александра III может начаться очередная смута, а может быть и война. Вот почему в 1900 году, когда его любимая дочь Мария выходила замуж за Гудовича, отец подарил ей усадьбу Введенское под Звенигородом, в которой творили выдающиеся люди русской культуры от Державина и Львова до Скрябина. Когда другая его дочь, Анна, выходила замуж, он приобрел и подарил ей другую усадьбу – усадьбу Ростопчиных Вороново, где строителем был первый русский архитектор Николай Львов. А бывали в гостях в усадебном парке и Лермонтов, и поэтесса Ростопчина, и другие деятели русской культуры.

Вторая цель связана тоже с сохранением русской культуры. Он сохранил не только колоссальный архив Вяземского и Карамзина, но и архивы нескольких знатных фамилий, которые могли сгореть, растаять в будущих неспокойных временах (на Воздвиженке под него была выделена отдельная комната и следить за ним было поручено его сыну Павлу). Сохранились архивы Трубецких, Голицыных, Оболенских… Все эти архивы он передал позднее новой власти, и сейчас они хранятся в ЦГАЛИ (Центральном государственном архиве литературы и искусства Санкт-Петербурга).

И третье, он был против эмиграции, не одобрял решения покидающих страну, его дети остались в России и разделили ее участь. По его поручению, когда началась революция, надо было помочь вдове Александра III Марии Федоровне, датской принцессе. Сопровождать ее было поручено внуку Сергея Дмитриевича и в Крым, и далее в Данию. Это был его долг, ведь Александр был его близким другом и позаботиться об одинокой вдове было делом чести для Сергея Дмитриевича. Когда автор разбирала архивы в ЦГАДА (Центральном государственном архиве древних актов), мне попались листы из старой амбарной книги, написанные карандашом – черновик его прощальной записки Марии Федоровне.

Владимир Набоков «К России»:

Начинался век девятнадцатый. В прошлое уходило время – мудрое, страстное, воинственное и даже игривое.

Сергею Дмитриевичу не удалось узнать о том, как род Шереметевых слился с родом Голицыных. В его внучку Леночку влюбился Владимир Голицын. Они могли эмигрировать, но не стали этого делать, для них рай был и в шалаше. Их раем стала дмитровская избушка.

Возвратимся к Дмитрову, к знаменитой школе № 1, в которой учились четверо Голицыных-Шереметевых.

Михаил Голицын написал книгу воспоминаний, она начинается со стихотворения «Корни». Михаил Владимирович, пожалуй, больше других придавал внимания моим занятиям родом Шереметевых-Голицыных. Последнюю рукопись он читал уже серьезно больным, лежал в больнице. Как говорила его жена, ну что ты волнуешься, полежишь три дня и все продолжишь. Не знаю, прочитал ли он рукопись до конца или нет, но через три дня его не стало. Жена позвонила мне потом и сказала, что должна передать рукопись.

Этот человек был не просто талантлив, он был универсален, и сфера его интересов была очень широка. Интересовался он и историей, и продолжал радеть не только за историю своей династии, за все эти 300–400 лет, но и за судьбу всей России. Когда вышла моя книжка о революции под названием «Красно-белый роман», я не рассказывала об этом Михаилу Владимировичу, но оказалось, что он сам нашел ее через библиотеку и прочитал. Видимо, пытался понять судьбу России, ее трагедии. Однажды сказал: «Знаете, кого я больше всего ненавижу? Вся наша история могла пойти по другому пути, если бы не эта Анна Иоанновна. Ведь мой предок Голицын вместе с Долгорукими поехали в немецкие земли и предложили ей русский трон при определенных условиях. Ах, мой бедный предок… Она прочитала условия, что власть ее будет не самодержавной, а с ограничениями в пользу верховного Тайного совета, и согласилась. И все дело могло бы повернуться иначе. Но эта женщина поступила хитро. Нашла несколько шляхтичей, которые не считали возможным отказаться от самодержавия, были даже возмущены, и их было немало. Она разорвала эти бумаги с кондициями и швырнула на пол. Вот что я вам скажу, дорогая писательница. Был момент в русской истории, но он был упущен».

Михаил Владимирович Голицын, не покинувший Россию, оставшийся в ней до конца дней своих, кроме того, что интересовался историей очень основательно (он все делал основательно), он был весьма озабочен не только судьбой своих родителей, но и их родителей, и их родителей. Хотел сохранить их имена в истории. А у тех сохранились портреты прекрасных художников, в том числе Левицкого.

Однажды в Новоспасском монастыре, в просторной трапезной, собрались все потомки Голицыных и Шереметевых. Выступила и Елена Владимировна и Илларион Владимирович, и его сын Иван. А Михаил Владимирович наклонился и достал из-под стула два прекрасных портрета – поставил их так, чтобы все могли увидеть. Это были его дед и его красавица бабушка. Оказалось, что наш геолог, академик, историк продолжатель рода Голицыных сделал копии с тех портретов своих предков. И копии были так хороши, что их было невозможно отличить от оригинала. Это был один из его поступков, из его способов сохранения верности своей династии. Корни, это предки, они уходят в далекие времена, а кроны, наши современники, должны сохранять законы, по которым жили наши пращуры.

Жизнь Михаила Владимировича оказалась предостойнейшей. Он стал академиком РАЕН, преподавал в МГУ. Однажды я его спросила: «А как вы относитесь к Якову Брюсу, который тоже занимался и полезными ископаемыми и почвоведением?»

«О, это был большой человек. Он был рудознатцем. Он по растительности, признакам на поверхности земли, по составу почвы узнавал, где залегают полезные ископаемые».

Михаил Владимирович скончался в 2015 году.

Елена, старшая из детей князя Владимира. Была она дама весьма решительная, уверенная, помогала матери вести неказистое их хозяйство в Дмитрове. Она встретила Андрея Трубецкого, полюбила его и тут же уехала за ним в ссылку. В Сибири он провел почти два десятка лет, и жена была все время рядом с ним…

Однажды в том же Новоспасском монастыре собрались все потомки знаменитых фамилий (в том числе Оболенские и Черкасские). По такому случаю я принесла подарок, свою только что вышедшую книгу «Дама печального образа». Как реагировала Елена Владимировна на эту книгу? «Не дарите мне эту книгу, и я не буду ее покупать», – сказала она. «Дамы печального образа, то есть нытики и пессимисты? Нет, это не про нас».

В конце того собрания я попыталась ей объяснить: «Елена Владимировна, речь идет не о том, что дамы печального образа – это нытики. И Наталья Шереметева, и Екатерина Долгорукая, и «декабристки», в том числе Голицыны, я имела в виду совсем другое – только лишь то, что все они были вдовы, все они потеряли мужей, и часто при очень тяжелых обстоятельствах. Однако они не сдавались. Может быть, это название перекликается с названием книги о Дон Кихоте, его называли Рыцарь печального образа. Но здесь совсем другое. Эти женщины несли свой крест уверенно и стойко до самого конца». Лицо Елены Владимировны смягчилось: «Ах, так? Ну, тогда другое дело». Я надписала ей книгу и подарила.

Эта женщина родила пятерых детей, девочку и четверых мальчиков. Никто из них никогда не помышлял об эмиграции или отъезде из России. Не только эта книга, но и другие мои книги о знаменитых династиях вызывали у них интерес. Елена Владимировна освоила профессию реставратора и стала работать в этой сфере. Сыновья ее вполне вписались в действительность нового времени, и каждый занимается своим производством. Вероятно, Елена Владимировна и сделала ту фотографию своих родителей – два смеющихся счастливых лица, выглядывающих из окна своего домика.

Что касается Иллариона, с которым мы сидели за одной партой. Я бывала в его мастерской, видела его последние работы. Он писал ту же Прасковью Жемчугову. Она держала в руках свой знаменитый красный шарф и шла по лесу. Но ни черты лица, никаких подробностей он не изображал. Почему? Он показывал этим, что время ушло, стерлись черты, но осталось главное. Илларион хранил много семейных вещей – у него было несколько ее вееров, ее ломберный столик, еще что-то. Он был хранителем рода Шереметевых. На одной из его выставок было представлено большое полотно, на котором как бы каждая сама по себе были головы его предков – от Михаила Черниговского до Демидова и других. И тоже нет тщательной прописки формы бровей или носа, цвета глаз, никакие парики, кафтаны, только головы, рассеянные по огромной площади холста.

Как человек неравнодушный Илларион однажды решил поехать в Киев, зайти в наместнице Фроловского монастыря. Он подарил ей мою книгу о Наталье Борисовне Шереметевой. Настоятельница ему очень понравилась, и он рассчитывал, что она сделает новый тираж книги и подарит ее всем своим прихожанам. Но, увы, этого не случилось (мне также доводилось несколько раз дарить свои книги о графине-монахине представителям Церкви, но, к сожалению, Церковь не взяла их на вооружение – видимо, светская трактовка их не устраивала).

Ну, вот так что и Елена, и Илларион, и Михаил, все сыновья Владимира, князя Владимира, их можно назвать героями, только они сами никогда не скажут даже такого слова. Слово «герои» для них… потаенное, и они не хотели об этом повторяться и говорить. Это естественно. Жизнь заставила. Так получилось.

Однажды в редакции появился человек очень высокого роста, худой. Стоял он, опустив глаза, на лице выделялся тот самый выдающийся голицынский нос с горбинкой. Он был смущен и без всяких слов положил на стол рукопись – почитайте. Передали эту рукопись то ли рецензенту, то ли редактору, не помню. Почерк был корявый, машинки, видимо, у него не было. Не полагается, но тем не менее редактор или рецензент оставили на полях рукописи несколько своих возмущенных замечаний. Типа: «так не бывает», «это неграмотно».

Сергей Михайлович очень напоминал Паганеля из «Детей капитана Гранта» – высокий, рассеянный, несуразный. Но, в отличие от Паганеля, он был очень нервный человек. Когда ему вернули рукопись, он написал письмо в редакцию, полное упреков тем, кто оставлял на полях замечания. Письмо это попало ко мне. И когда явился автор, то он еле говорил, у него дергались губы, он не поднимал глаз и что-то нервно теребил все время руками. Кстати, рукопись его называлась «Страшный Крокозавр и его дети». Название зацепило кого-то из наших редакторов, это же интересно. В редакции несколько человек заинтересовались этой рукописью, начали читать другими, добрыми, глазами, стали смеяться. Особенно покоряло название «Страшный Крокозавр и его дети». Оказывается, такое прозвище придумал или он сам, или дали ему дети из пионерского лагеря. И в результате, как ни странно, я поехала в Звенигород. Голицын объяснил, что надо сесть в самое начало поезда, выйти на станции, и дальше прямо через дорогу в лес, в котором находился пионерский отряд, где и работал бывший князь. Должность у него была медбрат.

Словом, книжечка состоялась. С этого началась моя творческая дружба с Сергеем Михайловичем Голицыным. Он стал моим поводырем в мире аристократии, неведомом мне. Он знал манеры, привычки. Буквально через год или два он пригласил меня с мужем и дочкой к себе в деревню Любец Ковровского уезда. Он был очень необычный человек, придумывал всегда что-нибудь интересное. Вот и там он сказал: «Сейчас я поведу вас по дороге, но вы никуда не смотрите, только под ноги на тропинку». Долго вел и наконец сказал: «Поднимайте голову». Я подняла, и мне открылся захватывающий вид – с высокого берега реки далекая панорама просторных лугов, леса, чистая река сияет в лучах заходящего солнца. За спиной, немного в стороне, тоже на высоком месте, стояла церковь, которую он помогал восстанавливать. Церковь стояла там со времен Алексея Михайловича, конечно, полуразрушенная, и сейчас ее восстанавливали и все помогали кто чем мог.

Хотя Сергей Михайлович держал себя строго и никогда не улыбался, вместе с тем устраивал нам смешные представления – не задумывая заранее, это получалось невольно. Жена ему сказала – сходи на огород, принеси укропа и лука, а принес он крапиву и траву неизвестного названия. Зато на этом же огороде он соорудил дощатый домик своими руками, крыша покатая, тоже деревянная, на ней нарисовал Пегаса – скачущего коня с крыльями. Это мир художников и писателей, которые бывали у него постоянно.

Что касается усадьбы, они передвинули часть забора метра на три ближе к лесу, потому что гостей становилось все больше. Пришел год, когда его пригласили во Францию, родственники прислали приглашение. И он им рассказал, как они увеличили свою земельную собственность – передвинули забор на три метра. Те были потрясены. «Как? Разве можно передвинуть забор?» Смешно? Но это была жизнь.

Там же, в Париже, его машина столкнулась с машиной какой-то девицы. Полиция стала разбираться и потребовала паспорт. А Сергей Михайлович сказал: «У меня же нет с собой, я его забыл в гостинице». Удивившись такой наивности и рассмеявшись, полицейские сочли его невиновным и ни с кого не стали требовать штрафа. Он мог легко забыть собственный паспорт, как и Паганель. Вот такой человек – смешливый и вместе с тем очень серьезный. Никогда не улыбался, а получалось смешно и даже весело.

Последним его самым значительным действом ради сохранения известной династии было такое предложение: «Вот вы редактор, вас заинтересовала Прасковья Жемчугова. Очень хорошо. Но я хочу вам предложить поехать в Ленинград. Я покажу вам, где она похоронена. Проведу по всем знаменитым могилам Александро-Невской лавры. Покажу Фонтанный дом». Голицыны-Шереметевы очень боялись, что в этом доме поместят райком партии или что-нибудь подобное. Но в этом доме поселился институт Антарктиды. Это очень радовало наших друзей. И хотя доступ в институт был ограничен, он провел меня в этот дом, в котором оказались живы темно-малиновые шторы на фаянсовых карнизах, сохранилась детская комната, абсолютно белая, а главное, капелла – знаменитая музыкальная гостиная, о которой напишет поэму без героя Анна Ахматова.

Позднее мы издали его книгу «Сказание о белых камнях». Он возил меня и в другие места, значимые в истории России. Показал, где убили Андрея Боголюбского. Когда это тебе показывают и рассказывают – мурашки бегут по телу. Свозил меня в Покровский собор на Нерли. Стал моим поводырем в изучении жизни и судьбы не только графов, но и крепостных актеров.

Кто-то качался на качелях, раскачиваясь сильно-сильно. Глядя на опасные раскачивания, вспомнились Фауст и Мефистофель. Их тоже можно сравнить с этими раскачиваниями, с одной стороны на другую, от Фауста к Мефистофелю и обратно.

С тех пор, как в 1943 году я появилась в Дмитрове в средней школе номер один, много воды утекло. Миновало не три, не пять лет, а несколько десятилетий, прежде чем все увиденное и то, что я узнала о знаменитых российских династиях, обрело какую-то форму. Вылилось в несколько книг. В частности, мы с Мариной Ковалевой, той самой, которая была второй случайностью и в то же время вторым знаком судьбы, мы с ней занимались основательно жизнью и Сергея Дмитриевича Шереметева, и других Шереметевых. Но не только династиями Голицыных и Шереметевых, попадали в круг обозрения и Оболенские, и Гудовичи, и Трубецкие.

Мы очень подружились с Мариной Ковалевой на почве общего интереса ко всем этим замечательным людям. Никто из них не уехал в эмиграцию. Они были здесь, они несли крест, который был им предназначен. Истинно верующие, православные. Мы с Мариной побывали, и не раз, и в Суздале, и в Ростове Великом, откуда родом были Прасковья Жемчугова и Таня Шлыкова.

Первая моя книжка была маленькая, для детей, называлась «Колокольчик». Она вышла в издательстве «Малыш». Вот как раз об актрисе Жемчуговой. Художник Александр Аземша сделал изумительные иллюстрации, там были и театр, и Петербург, и зима, и лето, все нашло отражение в рисунках Аземши. Это было давно. И все потомки Шереметевых собрались в их небогатой квартире и очень радовались, что вышла эта небольшая книжка.

Потом мы с Мариной сделали общую книгу «Шереметевы в судьбе России», и была ее презентация и на Воздвиженке, и в Звенигороде.

Сейчас вспомнилось, как Елена Владимировна сначала не захотела взять книгу «Дамы печального образа», но потом все же взяла. И как она была на самом деле благодарна всем, кто пытался в такое непростое время, в 30, 40, 70-е годы XX века, писать об униженных и оскорбленных нового времени, бывших аристократах, потерявших, казалось бы, все, но тем не менее несломленных. Они приняли свою судьбу, переживали тяжелые потрясения вместе со всей страной, проживали свою теперь тихую историю со спокойным достоинством и самоуважением, которые, наверное, и есть истинный аристократизм. Марина Ковалева много говорила с ней об этом. Мы и сейчас с ней то и дело встречаемся, переговариваемся…

Апрель месяц, кончился март, сухие голые деревья. Москва в это время нехороша – грязный снег, нет зелени, не радуют ни ветви каштанов, ни тоненькие стебли пяти кленов, которые растут под моим окном. И вдруг, в одну ночь, может быть, в две, это скучное зрелище превратилось в бронзовый сад. Еще не ветви, еще нет листьев, но они темно-желтого, бронзового цвета. Зрелище под моим окном и вправду напоминало бронзовый сад. А еще золото, а еще бронзовые украшения, а еще эполеты и кирасы русских солдат в давние времена.

Вот и сегодня, глядя из окна на эти бронзовые клены, мне почему-то вспомнилась дочь Петра, Елизавета Петровна. Я взяла телефон, набрала номер Марины и спросила: «Марина, ты знаешь, мне сегодня пришло в голову, что о царице нашей Елизавете Петровне не очень хорошо говорят. Ничего, дескать, она не сделала особенного для России. А ведь только одна Елизавета Петровна обещала никого не казнить и ни с кем не воевать. Однако… Однако не воевать не получилось. Именно при ней началась Семилетняя война, которую начала Пруссия. Фридрих Прусский по прозвищу Великий слыл самым храбрым полководцем в Европе. Тот самый Фридрих Великий, которому поклонялся Петр III, а потом и Павел I. Его называли Великим, потому что у него были победы, победы и победы. И вот именно при Елизавете Петровне была битва при какой-то деревне, которая завершилась победой русских. Марина, скажи, как называлась эта битва и где она была?» Марина отвечает: «Битва при Гросс-Егерсдорфе (кстати, историк в нашем институте любил пошутить, кто правильно произнесет это название, тому сразу ставлю четверку). И эта победа наша в Семилетней войне действительно украсила царствие Елизаветы Петровны. Я тебе советую, – сказала Марина, – почитать об Андрее Болотове, который участвовал в этой битве».

Сейчас необязательно сидеть в библиотеках или архивах, все можно найти в Интернете. Во главе русской армии тогда стоял генерал Апраксин, и в его войске был молодой парень лет восемнадцати по фамилии Болотов. Как случилось, почему, но Фридрих возжаждал занять Саксонию. Вот здесь-то и случилась решительная битва, которую называют Гросс-Егерсдорфским сражением. И вдруг отчего, почему, но Великий Фридрих повернул свое войско и стал отходить. Войска его побежали. Он был так самоуверен, так уверен в своей победе и в том, что русские проиграют, что оказался совсем не готов к отходу. И случилось все наоборот. Как писал поручик Болотов в своих заметках, «мы не верили своим глазам – Великий Фридрих, со своей белой косицей, убегал, мчался, а косица его подпрыгивала на бегу. А мы до такой степени обрадовались, так взыграл в нас воинственный дух, что бросились преследовать Фридриха. Прыгали через болота, кустарники и при этом… радостно и громко, дико хохотали».

Все это было в молодости Болотова. Возмужав, он увлекся агрономией, лесоведением, сельским хозяйством. Он получал потрясающие урожаи. Известно, что большую часть своих крепостных крестьян он отпустил на волю…

Ветер дул, играл бронзовыми листьями. Парк шумел, птицы перескакивали с ветки на ветку, все менялось, воображение мое переносило меня то в один момент моей жизни, то в другой…

В усадьбе Глинки я оказалась в конце XX века. Перед новым годом мне неожиданно предложили путевку в санаторий, на рождественские каникулы, и я оказалась в Подмосковье, не догадываясь о том, что там меня ждет. Путевка была бесплатная, это были плоды того самого социализма, который мы сейчас так ругаем. Услышав, что этот санаторий для летчиков, обрадовалась. Мне уже несколько раз выпадало отдыхать в бывших барских усадьбах, а тут наконец сегодняшний день – летчики!

Однако… На стене красного кирпичного дома, куда меня поселили, первое, что я увидела, была мемориальная доска: «Памятник начала XVIII века. Охраняется государством». Вновь судьба толкала меня в минувшее, былое. Что ж, подумала я, не худший из веков – щедрый на все: люди тогда не умели скрывать эмоции, были естественны, любили легенды, предания, сказки.

Декабрь показывал свой суровый нрав: потрескивали стволы деревьев, скрипел под ногами снег, трещало так, словно взрывались петарды.

На повороте к нашему корпусу вдруг промелькнуло что-то серебристое на белом снегу. Всмотрелась: то была большая белая кошка. Я хотела подойти поближе, но она исчезла.

Кошек тут было много, потому что их обожала здешняя барыня. Хозяином усадьбы был необыкновенный человек – ученый, звездочет, любитель лошадей. И лечебница, в которой мы принимали процедуры, была конюшней.

В один из дней я разговорилась с доктором (а сама я уже знала, кто такой Яков Брюс и что это его бывшая усадьба) и спросила его: «А что же ваши медсестры говорят о бывшем владельце усадьбы, небось слухи о его чудесах ходят до сих пор? Про то, что он устраивал летом катание на коньках, а деревья посадил так, чтобы сверху было видно его фамилию как будто написанную кронами деревьев». Я напомнила доктору, что Брюса высоко ценил царь Петр. И какая потом разыгралась история. Как сын фельдмаршала занялся кусковской историей, а дочь его Наталья полюбила доброго, но беспутного князя Ивана Долгорукого и отправилась за ним в ссылку в то же место, куда отправили и Меншикова. Его тоже то и дело вспоминал Яков Вилимович. Там, в ссылке, Меншиков вернулся к обычной крестьянской жизни, какой жили его предки. Он достиг огромных высот, а тут ссылка и такое падение! Но Александр Данилович приспособился к новым обстоятельствам, научился рубить топором рыбу, топить печку и даже служил в церкви за батюшку, потому что церковь была, а священника при ней не было. Вот об этом тоже говорили слухи здешних мест. Откуда вы все это знаете? Про Меншикова?

– И тут новый поворот, сейчас вы удивитесь, – говорит доктор. – А было вот как. Один француз, головастый, любознательный, в своем Париже прознал, что в Сибири на реке Обь можно будет наблюдать полное солнечное затмение, и решил туда поехать. По дороге застрял в Москве. Знал про Якова Брюса, заехал к нему познакомиться и поведал, куда направляется. Спустя некоторое время этот француз ехал обратно, и вот он-то и рассказал Брюсу и про Меншикова, и про Наталью Борисовну, и про то, как увидел там мальчика лет восьми или десяти, который оказался маленьким князем Долгоруким. Тот играл с большим серым гусем, и даже говорил с ним по-французски. Дочка фельдмаршала учила своего малолетнего сына разным наукам, и в том числе французскому языку. Любознательный француз был необыкновенно потрясен всей этой историей.

…Мороз усиливался. Долго гулять не было большого желания, но и хотелось пройтись, погрузиться в ощущения приближающегося праздника. Я оглядывалась в надежде повстречать черного кота, которого повстречала в усадьбе.

Однако вот он! Аккуратно ступая в снег, направился в парк. Показалось, что показывает мне дорогу. И в самом деле! Скоро мы оказались возле церкви, от которой, правда, сохранились лишь три стены, и вовсю гулял ветер.

Черный красавец неотрывно глядел на меня, словно заговорщик, показалось даже, что подмигнул мне: мол, знаю, что ты написала не одну книгу о прошедших временах, – увидишь кое-что новенькое.

И тут, как из-под земли, выступила его королева с синими глазами, коснулась его белой шерсткой и что-то промурлыкала.

Солнце клонилось ниже, яркий луч осветил мраморный памятник. Король вдруг вскочил на него и замер, не спуская с меня глаз. Стало страшновато. Хвост стоял – что черный дым, поднимался вверх, усы – что усы маршала Буденного, а шаровары, как у гоголевского Тараса Бульбы, и ни единого белого пятнышка.

Под настойчивым его взглядом я стала читать полустершуюся надпись, но что она мне сказала! То главное, что я искала уже не один месяц: годы жизни княжны Долгорукой. Вот они, на постаменте надпись: «Здесь покоится Екатерина Долгорукая… Жизни ее было от 1712 до 1747 года».

Кто меня сюда привел, кто подсказал? Неужели этот мистический кот? Неужели он почувствовал, узнал направление моих мыслей?

Подошла пожилая женщина из местных. Солнце стало быстро садиться. Воздух потемнел, дорога исчезла. Я попросила случайную знакомую проводить меня до седьмого корпуса. Мы двинулись рядом, я оглянулась, однако ни Короля, ни Лунной королевы не было видно…

Санаторий кипел с утра: шуршали серебристые гирлянды, конфетные обертки; елки в парке, отягощенные снегом, блистали, расправляя снежные лапы. Подавальщицы в столовой нарядились в кокошники и улыбались, как в воскресные дни. Они бегали от стола к столу, щедро расставляя тарелки, полные пюре и диетических сосисок.

Я кисловато смотрела на тарелки и водянистый кофе. Но тут до меня донеслись испуганный шепот, голоса, шум сдвигаемых стульев и… Кто это бежит, торопится, перебегает между рядами? Что за седые космы развеваются по камзолу? Тощая фигура в красном колпаке, в сапогах с ботфортами, с глобусом в руках! Уж не сам ли хозяин усадьбы, звездочет, чудных дел мастер? Шутка обитателей санатория – старой усадьбы Глинки? Таинственная фигура как появилась, так же внезапно и исчезла…

Ночь выдалась настоящая рождественская, гоголевская. Как писал классик: «Глянули звезды. Месяц величаво поднялся на небо… Клубами повалил дым, и вместе с дымом поднялась ведьма верхом на метле… По козлиной бороде да по небольшим рожкам можно было догадаться, что это… черт, которому последнюю ночь оставалось шататься по белу свету и выучивать грехам добрых людей».

Однако могла ли я отказаться от приглашения королевской пары побывать в такую ночь во дворце? Ведь Король промурлыкал мне что-то о телескопе, в который можно увидеть чуть ли не все звезды:

– Ночь рождественская, – услышала я, – всегда морозная, ясная, а Полярная звезда, под которой выстроен дворец, сияет как никогда.

Время меж тем близилось к полуночи. Зеленые глаза короля невыносимо сверкали, а торчащие седоватые усы выдвинулись вперед, словно противотанковые «ежи».

Где-то ударило: рраз-два-три… Полночь! Мигом вскочила черно-белая парочка и бросилась по ступенькам наверх. Я было двинулась следом – там был вход в графскую обсерваторию, – сделала два шага, но на меня так сверкнули четыре глаза, что пригвоздили к месту. Ступеньки и правда были столь шатки, что меня они бы не выдержали.

К счастью, и отсюда можно было видеть и ночь, и небесные светила.

Луну окружало багрово-золотистое ожерелье. В этом мистическом сиянии мне с трудом удалось обнаружить Синеглазку. Ее шерсть отливала не белым, не серебристым, а скорее сверкающим персиковым или абрикосовым цветом.

Но где же сам Король? Подняв голову, я увидала сверхъяркий блеск Полярной звезды и кота, стоявшего на задних лапах на крыше обсерватории, готового приподняться и взлететь. Синеглазка издала звонкое «Мя-а-а-у…» – и Кот бросился за ней с тем же безумным «М-и-и-а…» Они стали носиться по крыше, впрыгивали на застекленную обсерваторию – и снова назад, к самому краю крыши.

Они же могут упасть! Но черное и белое, словно загипнотизированные, носились по краю, догоняли друг друга, перепрыгивали на ели – и опять вниз.

Не верилось глазам. Королева-кошка взмывала в черный воздух, прыгала вниз, цеплялась за еловые ветки, исчезала – и ее можно было угадать только по белому пятну.

Король тоже перелетел на голубую ель, подскочил – вот-вот догонит Синеглазку! Только она уже оттолкнулась от елки и бросилась опять на крышу. Ее супруг, не желая ни в чем уступать, рванул в противоположную сторону и полностью исчез из видимости… Мне показалось даже: что-то шмякнулось об землю, я испугалась, но… Полеты, догонялки, игры королевской пары продолжались. Хотя никого не было видно ни под луной, ни на крыше.

В воздухе носились черное за белым, белое за черным… Пока оба не скрылись!

Вот они прицепились к колючей близкой звезде… По закону всемирного тяготения Ньютона, по закону гравитации? Неведомо.

Где-то внизу вспыхивали бенгальские огни, лопались хлопушки.

Властелин неба (а это был, конечно, Черный кот), оттолкнувшись от голубой ели, подтянулся к ближайшей звезде и бросил ее, как мячик, Белой королеве. Та мгновенно отбила и метнула вверх. Кот успел подхватить «мячик» – и звездный след разрезал черную синеву ночи.

Я не могла отвести глаз от этой фантастической картины. Что за чудное зрелище, что за веселая кошачья игра! Звездочки отлетали, как серебристые шарики, оставляя причудливые следы на небосводе!.. Вспыхивали и гасли, исчезали и вновь возникали!..

Тогда впервые у меня появилось ощущение, что в котах есть что-то мистическое, как и в жизни вообще, что они владеют чем-то неведомым нам…

Такой вопрос наверняка мог задать внимательный читатель. Как продолжалась история любви Якова Брюса и Маргариты? Или они уже давно расстались?

Снова беседы автора с доктором, массажистками, медсестрой, и возникла история пребывания в усадьбе Глинки наших героев. В центре усадьбы, как помнит читатель, стояло прекрасное белое здание под Полярной звездой, с красивым балконом, выходящим в парк, с четырьмя или пятью комнатами и большой танцевальной залой для гостей. Наш герой, конечно, был приветлив с гостями. Это и соседи с визитами, приезжал сам Репнин или его сродники.

Кроме центрального здания было построено небольшое каменное строение – лаборатория, где хозяин проводил свои опыты и исследования. Туда не было хода никому, он закрывал дверь и никого не пускал. Что вызывало раздражение у его супруги.

Ревность ее за эти годы ничуть не умерилась. Напротив, она так же ясно помнила и портрет дамы с белыми волосами, и его янтарные изделия, да к тому же и среди гостей тоже появлялись привлекательные дамы, которые вызывали у нее особое раздражение. Потому что хозяин был со всеми весьма любезен.

На стене залы он сделал барельеф, в котором отобразил свое представление о возникновении жизни на Земле. Автор пыталась разглядеть это изображение. Большой овал, внизу можно было увидеть рыбу, тритона, вверху – каких-то животных, может быть, даже млекопитающих. А в центре был силуэт птицы. Гостям вряд ли что удавалось понять в теории хозяина о происхождении жизни.

Среди гостей Брюс особо отмечал двух молоденьких девиц, которые всегда приезжали со своей бабушкой, то ли Апраксиной, то ли Абросимовой. Ему было интересно беседовать с ними и при случае он с удовольствием танцевал с обеими. Жена же в такие вечера не выходила в залу, а стояла за дверью.

Когда бабушка девиц серьезно занемогла, вызвали докторов. К сожалению, ничто не помогало, ей становилось все хуже и хуже. Боли были такие, что она кричала в голос. За это время Брюс дважды навещал старуху и девиц. Через несколько месяцев та умерла. Когда ее похоронили, внучки горевали и, вздыхая, говорили Якову Вилимовичу: «Ну за что ей такие страдания? За что? Три месяца она не знала ни сна, ни отдыха, плакала, кричала. Вот вы, ученый человек, придумайте что-нибудь облегчить боли страдальцев?»

Как ни странно, Яков Вилимович задумался. Он вспомнил, как тяжело умирал его кумир Петр Великий, помнил, как мучительно и долго уходил граф Шереметев. Его ученая мысль терзалась вопросом: «Смерть неизбежна. Но неужели никто не может подумать о том, чтобы облегчить сам уход из жизни?» В те дни ему снились сны, он почти не выходил из своей лаборатории. Там спал, там проводил эксперименты, и продолжалось так довольно долго. Но ничего не выходило. И тогда ему приснился сон – нужно изобрести химическое вещество такого состава и с таким прекрасным ароматом, чтобы больной отключался от своих болей. Ведь известно, как человек чувствителен к разным запахам и что запах лекарства часто действует сильнее, чем само лекарство, он замечал давно… А если еще сопроводить все это умиротворяющей музыкой…

И он начал пробовать соединять одни ароматы с другими, сам причинял себе боль и проверял, как подействует запах на его болезненные ощущения. Все, что ему удалось попробовать, он подробно записывал в своем дневнике, где также описал и приснившийся сон.

Супруга его Маргарита отяжелела и, когда пришел срок, родила девочку, а через три часа и вторую, это были двойняшки. Но не прошло и нескольких часов, как обе они скончались. И все это время ее муж провел в своей лаборатории. Вероятно, разыгралась сцена, похожая на сегодняшние кинофильмы. Она рыдала, кричала, отчаянно била мужа по щекам, запретила кого-либо приглашать в их дом на музыкальные вечера. И что же? Похоже, в Брюсе преобладал рациональный ум сильнее, чем его чувствительность. Он решил вопрос просто и ясно – теперь ты будешь жить в другом доме. И построил ей отдельный дом. Очень странный дом. Весь скособоченный, из красного неоштукатуренного кирпича. Видно, что стены выложены очень небрежно, кирпичи лежат неровно, тут и там выпирают из стен, а лестница на второй этаж такая крутая, что не всякий поднимется. Спуститься же еще тяжелее. «Вот, живи здесь, бывшая моя супруга, а меня оставь в покое. Я буду заниматься наукой».

Наша Маргарита ничуть не была похожа на Маргариту Булгакова из романа «Мастер и Маргарита». Тут мы сейчас отвлечемся.

Удивительно устроена жизнь. Мне удалось узнать, что в 1930-е годы в Москве вышла небольшая книжечка с названием «Московская гофманиада». И дело там происходило на Патриарших прудах. Пришлось порыться в архивах. Оказалось, что автором был Чаянов Александр Васильевич. И был он не только писателем, но экономистом, историком, социологом, краеведом. В 1920-е годы Чаянов работал с Николаем Дмитриевичем Кондратьевым, тем самым идеологом «новой экономической политики», и оба они выступили противниками коллективизации. Это не отвечало планам ЦК ВКП(б), и их обоих отодвинули от руководства сельским хозяйством. А тут еще одно удивительное совпадение – я обнаружила фотографию, где мой отец был сфотографирован на фоне учителей сельскохозяйственного училища в Саволях. И рядом с моим отцом другое лицо, с подписью «Кондратьев». Тот самый Кондратьев, который выступил против генеральной линии партии и был выслан в глушь, в село Саволи, за 200 верст от железнодорожной станции.

А что же его единомышленник Александр Чаянов? Вот именно он и решил уйти в литературу фантастического плана. Написал несколько маленьких книжечек с приключениями, потрясениями, забавами, а в 1928 году была издана его книжечка «Московская гофманиада».

Литературы о Булгакове написано в 100 раз больше, чем он сам написал. И один из авторов упоминает книжечку Чаянова «Московская гофманиада». Вероятно, Булгаков видел или читал ее, и не оттуда ли явился Воланд со всей своей безумной компанией? Впрочем, я, кажется, слишком далеко забрела в дебри литературоведения…

Тут мысль моя перенеслась из этого кленового бронзового дружного собрания к моей юности, настолько же важному времени жизни, как и детство. Ничто не уходит из жизни, все остается. В городе Дмитрове прошла моя юность, туда я возвращаюсь мыслями, туда я стараюсь попасть при любой возможности. И все больше понимаю, ощущаю, в каком мире, в какой стране я живу, куда поставила меня жизнь.

В конце XX века Россия сделала новый прыжок, вполне неожиданный, и мы оказались в новом царстве, лишь отдаленно похожем на капитализм. Нет больше классов, нет строгой партийной идеологии, отринуты мечтания о социализме-коммунизме. Что же останется, что будет дальше?

Человек умеет находить себе пристанище, и многие-многие москвичи, а все они выходцы из самых разных уездов, губерний, районов, все они стали создавать свои собственные землячества – костромское, ивановское, ярославское, вологодское, а наши вятичи оказались далеко не последними – одним из первых в Москве появилось именно вятское землячество. Космонавт Виктор Петрович Савиных стал председателем землячества, а заместителем его Ольга Алексеевна Васнецова. Естественно, в вятском землячестве, так же как в других землячествах, необычайно вспыхнул интерес к истории. Как в широком плане, так и конкретно районов, уездов, семей. Заговорили о своих корнях, о родственных связях, о забытых предках. Все стремились находить старинные фотографии, сравнивать лица, а еще появилось немало исторических трудов с новыми гипотезами, версиями о происхождении русских, России, того или иного края. Вятичи приходили в музей Виктора или Аполлинария Васнецова и передавали друг-другу журналы или вырезки с этими новыми гипотезами.

Любопытной, почти фантастической оказалась такая теория – автор пишет о том, что всем известна пустыня Сахара, и пески этой пустыни иногда засыпали целые города, острова, прежде обитаемые, а сейчас исчезнувшие. Однако в пустыне можно набрести и на оазис: пресная вода, зеленые растения, пальмы… по мнению того же автора, такие же «оазисы», сферы в форме эллипса или яйца, могли быть в океанических пространствах: соленые зеленые воды – и вдруг образуется нечто с пресной водой в форме эллипса, яйца, сферы. Такое же явление могло наблюдаться и в человеческом обществе, то есть природа настолько многообразна и нами пока малоизучена во многих областях, что ничего утверждать нельзя. И далее автор останавливается на земле под названием Пруссия. Это было весьма небольшое пространство, где-то в центре Европы, и существовало оно как бы отдельно. И отличалось таким количеством энергичных, талантливых, сильных людей, что чуть ли не каждый из них становился родоначальником новой династии.

Между прочим, в слово «Пруссия» входит и понятие «Русь». Быть может, это неслучайно? И может быть, здесь, в особых условиях, рождались личности аристократического свойства: Трубецкие, Голицыны, Шереметевы, Гудовичи, Одоевские.

Мне как автору пришлось столкнуться с тремя Гудовичами. Один из них скончался в Бутырской тюрьме, другой провел 18 лет в концлагере, и каждый, кто оставался последним, чувствовал себя конкретным продолжателем этого рода. Он знал, что за его спиной стоят поколения этой фамилии, и, значит, он должен как бы вести семью и быть сильным до конца. Помню, как Андрей Александрович Гудович присутствовал при похоронах кого-то из сродников. Он стоял без головного убора, как всегда, в прямом пальто и произносил какие-то важные слова. Так же первым он был, когда рождался кто-нибудь из близких. Гудович с трудом уже читал, но тем не менее попросил у меня первую рукопись о Шереметевых и прочитал ее. Вскоре Андрей Александрович скончался и возвращал мне рукопись его племянник. По словам этого племянника, рукопись он принял.

Ольга Васнецова, узнав о моем радении по поводу Шереметевых, сказала мне как бы между прочим: «Я собираюсь в ближайшее время надолго поехать в Киров (в Вятку) и думаю, что мне удастся найти документ, который и вас, писательницу, свяжет с Шереметевыми. Да-да».

Прошло немало времени, может быть, даже год, и действительно Ольга Васнецова вручила мне большой манускрипт на плотной гербовой бумаге, где было написано, что воеводой в Вятке жил Шереметев. Он еще не был графом, но из той же фамилии. И городок Нолинск, с которым я была связана крепкими семейными узами, был под властью этого воеводы.

И потому имеет смысл обратиться к моему дяде Аркадию, с которым я познакомила читателя на первых страницах этой книги. К его детям, моим двоюродным сестрам и братьям, к свояченице, и даже к бабушке Анне Михайловне. Нина, Борис, Петр, Тоня, Клавдия. Снова я перебираю фотографии моих славных родных и близких вятичей. Дядя Аркадий – глаз не оторвать, сильный, могучий, важный, как настоящий боярин. Окончил всего четыре класса церковноприходской школы. Одна страсть – пчелы, мед. В деревне у них с отцом было 28 пчелиных ульев. Книжные полки были заполнены книгами, брошюрами, вырезками из газет и журналов о пчелах, об их болезнях, об их содержании. Дядю Аркадия в 1939 году послали в Москву, на ВДНХ, как лучшего пчеловода. Человек-практик, знающий, кажется, о пчелах все, он сидел на выставке, и к нему подходили разные люди, в том числе преподаватели сельскохозяйственных институтов и даже профессора, и задавали вопросы о пчеловодстве, о хитростях и тонкостях пчеловодного дела. Именно дядя Аркадий завел амбарную книгу толщиной в три пальца, где начал записывать историю своего рода, из которой я брала материалы для своих книг. А какой у него был язык, как своеобразна речь…

«…Разные у нас в роде были мужики, именами всех тебе назову. Иван родил Андрияна, Андриян родил Бориса, Борис родил Якова, Яков родил Кузьму, а Кузьма – это мой дедушко. Слушай дале… Да. Многое что помнится про род наш, про старое житье, да мало кто слушает. Дети работают, а внуки еще глупые. Не нужное, может, это никому? Умерло – и будет? Однако я так думаю, что не одним днем жив человек – кровь в ем от десятков людей бегает, дак как про предков наших не интересоваться?..»

Записывал он про род наш, про предков наших. «…Сказывали давно, лет двести назад пришли сюда, в вятские леса, мужик по прозванию Сусой и два его сына – Степан да Иван. Будто беглый он был, от Пугачева… Пришли они в эту глушь, стали рубить дома, сыновья девок себе нашли, оженились, у их дети пошли – “степанята” да “иванята”. Уже не дома́, а деревня стала – Сусоево, на увале она стояла. А за лесом старая была деревня, залесская, жили там “залесята”. Наши прогоняли “залесят”, ссорились с ими, шибко дрались кольями, однако потом замерили земли, поделили – и ссоры кончились».

«…Сказывали, что мужики наши не богаче жили соседних, но разговор у них был культурней. Портяные штаны не носили, а носили шаровары, думаю, шаровары эти – от уральских казаков. Из-за их нашим мужикам даже прозвище было дадено – “шароварники”. Вообще, прозвищами раньше больше звали. Одного мужика звали “барин”, хоть был он бедный, однако лодырь. Были “кукишата”, были “слизни”… А у нашего рода было прозвище “сорокоумы”, значит, умные».

«Особенный в нашем роду человек – дедушко мой Кузьма Яковлевич. Слушай и запоминай. Стукнуло ему семнадцать годов, мало он что умел работать, и мама – отец-то был на войне – решила его женить, понуждать его стала… Вот приехали на гостеванье в село Содомчик, к Городилову, богатому человеку, – мельницу он имел, семерых сыновей и дочь Прасковью. Эту самую Прасковью и сосватали моему дедушке. И свадьбу сыграли, и хозяйство пошло в гору, все бы хорошо, да только опять – война. Взяли его, конечное дело, в солдаты. Вот тебе и свадьба! Двенадцать лет служить ему пришлось. На турецкой был и на японской был, вернулся и сказал: “Служил двенадцать лет, заслужил двенадцать реп, а красненькой ни одной нет”. Это он про то, что серебряные медали ему дали, а ордена нет. Стал он видный на селе человек. Гласным его выбрали, в земство. Все село к нему приходило, советовались, делиться ли кому, жениться ли, даже когда со свекровью ругалась невестка – приходили к дедушке, такой он был, сорокоум. По-вятски жить знаешь как? Думать хорошо, а догадаться лучше – так говорят у нас. Волостным старшиной его от народа сделали и четыре раза выбирали. А еще к царю посылали, когда памятник вздумали открывать…

Дедушко никогда не ругался, черта-лешего не поминал. А как читал, а как слушали его! Про историю, сказки – все помнил. А как его в деревне по имени-отчеству величали. Другие-то в лаптях ходили, только в субботу-воскресенье обутку одевали, а он всякий день в хорошей обуви ходил. А честный был – такой честный, что его выбрали церковным старостой, и народ ему церковную казну доверял, а там деньги не считаны…»

Когда дядя Аркадий состарился и заболел, сказал: «Был конь, да уездился». Зато живы его дети – дочь Нина стала заслуженным учителем, директором школы и живет безвыездно в своем милом Нолинске, сын Петр широкоскулый, с орлиным носом, необычайно важный, всего лишь зоотехник, но выращивает знаменитые вятские меха – песцы, лисы, норки, горностаи, белки… Николай служил в Майкопе, так же красив, как и дядя Аркадий. Младший сын, Борис, участвовал в Параде Победы на Красной площади, окончил артиллерийское училище, получил назначение в Симферополь. Ближе к концу Советского Союза началась такая политика, что все документы должны быть на украинском языке. Он был уже не первой молодости, гипертоник, но не смог смириться с таким обращением с русским языком. В борьбе за русский язык он окончательно подорвал здоровье, выступая на митингах, отстаивая свою позицию. Он и сгорел за русский язык. Жена дяди Аркадия, верная помощница его в пчеловодстве, во время войны послала на нужды армии чуть ли не тонну меда. На стене висела поздравительная телеграмма за подписью Сталина.

Можно помнить историю, можно ее записывать, фиксировать, сохранять в моменте. Что-то рассказанное сейчас будет звучать иначе, чем если бы мы читали эту же историю, записанную несколько столетий назад. Поэтому интересно наблюдать не только за событиями и судьбами людей, но и за судьбой и изменениями самого языка. И это тоже история. Некие вехи, повлиявшие на язык, а значит, и на людей. Нас учили, что Пушкин создал современный русский язык. Но Пушкин не изобрел его, были и до него авторы, которые сильно повлияли в том числе и на судьбу языка и на судьбу писателей. Вспоминаю «Своеручные записки княгини Натальи Борисовны Долгорукой, дочери г. – фельдмаршала графа Бориса Петровича Шереметева», можно сказать, первой русской писательницы. Вот как она писала о своем женихе, молодом Иване Долгоруком:

«…Милой человек в глазах, в рассуждении том, что этот союз любви будет до смерти неразрывной, а притом природные чести, богатство; от всех людей почтение, всякий ищет милости, рекомендуется под мою протекцию. Подумайте, будучи девке в пятнадцать лет так обрадованной, я не иное что думала, как вся сфера небесная для меня переменилась».

Когда он впал в немилость, Наталью отговаривали от брака, но она не посчитала возможным отказаться от суженого, которому обещала хранить верность и в горе и в радости. На свадьбе никого из ее родных не было, только семья мужа. Празднество не было веселым, сразу после отправились они в далекую ссылку. Это было за сто лет до ссылки декабристов и последовавших за ними жен. И ссылка эта была гораздо севернее, за полярным кругом, среди вечной мерзлоты.

Где сейчас сохраняется тот язык, что звучал в XVII, XVIII веках? В сказках, в былинах, в песнях. Не думаю, что сильно ошибусь, если предположу, что на ее свадьбе могла звучать и такая песня, которую поет мать, собирая своего сына на свадьбу:

Песня старинная, но всего три непонятных нам сегодня слова. Язык русский был богат и во времена до Пушкина.

Мой дом окружен многими деревьями, причем разных-разных сортов. Не просто одни липы или одни ели. Здесь есть огромная береза, старая, костлявая. Она называется плакучая береза. Здесь есть четыре каштана. Один величественный, далеко от моего окна виден, три других чуть поменьше. И даже где-то поблизости есть акация с дивным запахом. И все-таки ближе всего, прямо под окнами, стоят эти милые, прекрасные, терпеливые клены. И мои любимые, и любимые деревья нашей Прасковьи Жемчуговой, и многих-многих. Их целая семейка. Они стоят дружно рядом и все одновременно вытягиваются вверх, в стороны. Летом они пошумливают. Вот есть такое слово «шуметь», а они «пошумливают» под ветром. И весело. Это все они делают весело, легко. Но я более всего, пожалуй, люблю осенние. Когда наступает пора осени, наши прекрасные клены становятся сначала из зеленых лимонного цвета. Затем лимонный цвет густеет, густеет, становится серебристым, золотистым. И, наконец, к концу осени эти большие, похожие на раскрытую ладонь огромного человека листья приобретают этот огненный, алый, темно-красный цвет. Как будто то бронзовое обещание весной наконец расцвело и распустилось прощальным ярким огнем осени.

Для людей, которые интересуются этими и подобными династиями, ищут книги об этих прекрасных людях, пусть учатся у них чему-то, прежде всего терпению, смирению и выполнению долга, который им завещан. А долг один – быть честным, служить России. Как писал Окуджава, «Честность, благородство и достоинство – вот оно, святое наше воинство». Я думаю, что наша книга будет способствовать этому, и рада, что издательство «Вече» ее издает.

Да, кстати, надо только добавить, что мне 95 лет, и сейчас уже я ходить почти не могу, видеть почти не вижу, но есть возможность диктовать вслух. Я диктую на диктофон, вот все, не пишу, а диктую.