Его губы — на моей шее.

Его руки — везде.

За окном — горы Грузии, снег, чужая страна.

Мы знакомы двадцать шесть часов.

Вчера он был чужим женихом. Сегодня — срывает с меня платье в номере тбилисского отеля, и я не помню, как меня зовут.

Мой телефон разрывается где-то в сумке. Сто сорок семь пропущенных. Мама, клиенты, угрозы, проклятия. Голосовые сообщения, которые я никогда не прослушаю.

Моя карьера — в руинах.

Моя репутация — в пепле.

Моя старая жизнь — мертва.

А я — кусаю его плечо, чтобы не закричать от удовольствия.

Меня зовут Рита Гольдман.

Мне тридцать восемь.

И это история о том, как я украла жениха с чужой свадьбы.

Не кошерно?

Абсолютно.

Жалею?

Ни секунды.

Свадьба века.

Нет, серьёзно — так её называют все московские журналы. «Свадьба года». «Событие сезона». «Союз двух империй».

Шестьсот гостей. Полмиллиона долларов бюджета. Двенадцать живых лебедей, которых привезли из Голландии, потому что русские лебеди — недостаточно белые. Хупа, расшитая золотом. Оркестр из Вены. Торт в семь ярусов, который невозможно разрезать без инженерного образования.

И я.

Рита Гольдман. Организатор. Двести семнадцатая свадьба в моей карьере.

Рутина.

Если не считать того, что мать невесты — психопатка, отец жениха — тиран, а сами молодожёны смотрят друг на друга, как смотрят на соседа в лифте: вежливо и с лёгким желанием, чтобы он поскорее вышел.

Но мне платят не за их счастье. Мне платят за картинку.

Картинка будет идеальной.

За два часа до церемонии я проверяю последние детали.

Хупа — на месте. Свет — выставлен. Цветы — свежие. Лебеди — не кусаются (пока).

Иду по коридору банкетного зала, сверяюсь с планшетом. Двадцать три пункта. Осталось семь.

И тут — он выходит из-за угла.

Не выходит — вылетает. Как снаряд. Как стихийное бедствие.

Врезается в меня.

Я роняю всё — папки, планшет, телефон, способность дышать.

Бумаги разлетаются по мраморному полу. Телефон отскакивает к стене. Экран трескается. Отлично. Просто отлично.

— Чёрт, — говорю, опускаясь на колени, собирая документы.

— Простите.

Голос — низкий, хрипловатый. Как гравий.

Поднимаю глаза.

И забываю, что собирала.

Давид Маркович.

Жених.

Я видела его фото в досье — сто раз, наверное. Стандартный снимок: костюм, галстук, причёска. Думала — очередной мажор с папиными деньгами и мамиными комплексами.

Фотография врала.

Он — не мажор. Он — что-то другое. Что-то, от чего хочется сделать шаг назад и одновременно — вперёд.

Метр девяносто — минимум. Плечи — как дверной проём, без преувеличения. Челюсть — резкая, острая, можно порезаться взглядом. Глаза — тёмные, почти чёрные, с чем-то звериным на дне.

На нём — смокинг. Но пиджак снят, рубашка расстёгнута на три пуговицы, рукава закатаны. В руке — стакан с чем-то янтарным.

Виски. В десять утра. За два часа до собственной свадьбы.

— Вы — организатор? — спрашивает он.

— Д-да.

Голос меня предаёт. Даёт петуха, как у подростка.

— Рита, — добавляю, прочищая горло. — Рита Гольдман.

— Давид.

Не «приятно познакомиться». Не «наслышан о вашей работе». Просто — Давид. Как констатация факта. Как удар.

Он наклоняется, подбирает мой планшет. Протягивает мне. Наши пальцы соприкасаются.

Искра.

Не метафора — буквально искра. Статическое электричество. Но ощущение — как удар током.

— У меня к вам предложение, — говорит он.

— Какое?

— Сбежать.

Я смеюсь.

Нервно, неуместно — но смеюсь.

— Простите?

— Сбежать, — повторяет он. Спокойно, как будто предлагает чашку кофе. — Со мной. Сейчас.

— Вы... вы сумасшедший.

— Возможно.

— У вас свадьба через два часа!

— Не моя.

— Что значит — не ваша?! Это ваша свадьба! Ваше имя в приглашениях! Ваши родственники в зале!

— Это свадьба моего отца, — говорит он, и в голосе — сталь. — Его невеста. Его гости. Его деньги. Его решение. Меня забыли спросить.

Молчу.

Смотрю на него.

На его глаза — уставшие, злые, отчаянные.

На его руки — крупные, сильные, с белыми костяшками от напряжения.

На его стакан — почти пустой.

— Вы пьяны, — говорю.

— Нет. Я пытался. Не получилось. Организм отказывается отключаться.

— Может, вам просто нужно... поговорить с кем-то? С отцом? С невестой?

— Говорил. Два года. Бесполезно.

— Тогда...

— У меня самолёт, — перебивает он. — Частный. Стоит на Внуково. Вылет через два часа. Я улечу — куда угодно, куда скажете. Вопрос один.

— Какой?

— Вы — со мной или нет?

Сердце останавливается. Буквально — пропускает удар.

— Это безумие.

— Да.

— Я вас не знаю!

— Я вас тоже. Но у вас глаза человека, который хочет сбежать не меньше моего.

Молчу.

Потому что он — прав.

Откуда он знает? Как видит? Мы знакомы две минуты. Он не знает ничего обо мне — о пустой квартире, о маминых звонках, о двухстах семнадцати чужих свадьбах. О том, что я каждую ночь смотрю в потолок и думаю: и это — всё?

Но он — видит.

— Пять секунд, — говорит Давид. — Да или нет.

Четыре.

Три.

Два.

— Грузия.

— Что?

— Летим в Грузию. Там тепло. И там — хачапури.

Он улыбается.

Первый раз за всё время.

Улыбка — как трещина в стене. Как луч света в тёмной комнате.

— Идёмте.

Я должна сказать «нет».

Я должна сказать: «Вы с ума сошли, у меня работа, у меня контракт, у меня репутация».

Я должна развернуться и уйти. Довести свадьбу до конца. Получить свои деньги. Вернуться в пустую квартиру к Гуччи. Позвонить маме. Сказать: «Да, мама, я съела завтрак».

Я должна.

Но я иду за ним.

Каблуки цокают по мрамору. Сердце колотится где-то в горле. Голова — пустая, звенящая.

Что я делаю?

Что я, чёрт возьми, делаю?

Давид толкает дверь чёрного хода. Свет бьёт в глаза — яркий, декабрьский.

Холод. Снег. Парковка.

Чёрный «Гелендваген» ждёт у выхода. Как будто знал.

— Садитесь.

— Давид...

— Сейчас или никогда.

Я сажусь.

Дверь захлопывается.

Он — за рулём.

Машина срывается с места.

В зеркале заднего вида — люди. Охрана. Кто-то машет руками. Кто-то кричит.

Мой телефон — в сумке, которую я чудом схватила — начинает вибрировать. Без остановки.

Мама: «Рита, ты где? Почему не берёшь трубку?»

Фаина Вайсман (мать невесты): «ГОЛЬДМАН, ГДЕ ВЫ?! СВАДЬБА ЧЕРЕЗ ДВА ЧАСА!!!»

Неизвестный номер: «Это Маркович-старший. Перезвоните немедленно».

Ещё один неизвестный: «Гольдман, вы труп».

Руки трясутся.

— Выключи, — говорит Давид, не отрывая глаз от дороги.

— Там мама...

— Мама подождёт. Свобода — нет.

Выключаю.

Экран гаснет.

Тишина.

Только рёв мотора и стук моего сердца.

Смотрю на него.

На его профиль — резкий, как вырезанный ножом.

На его руки на руле — уверенные, спокойные.

На его плечи — широкие, напряжённые.

— Мы действительно это делаем, — говорю.

— Действительно.

— Ты понимаешь, что будет?

— Хаос. Скандал. Проклятия. Возможно — суды.

— И тебя это не пугает?

Он поворачивает голову. Смотрит на меня — секунду, две.

— Меня пугает провести жизнь с женщиной, которую я не выбирал. Всё остальное — детали.

Отворачивается.

Ведёт дальше.

Москва мелькает за окном — серая, декабрьская, чужая.

Я откидываюсь на спинку кресла.

Закрываю глаза.

Что я наделала?

И почему мне так хорошо?

Внуково. Частный терминал.

Никаких очередей, никаких проверок — только вежливый охранник, который кивает Давиду как старому знакомому.

Самолёт ждёт на взлётной полосе. Белый, элегантный, с надписью «Markovich Aviation» на борту.

— Это твой?

— Был папин. Подарок на тридцатилетие. Теперь — единственное, что он не успеет отобрать.

— Почему не успеет?

— Потому что оформлен на меня. Юридически — мой. Папа об этом пожалеет, но поздно.

Мы поднимаемся по трапу.

Внутри — как в журнале. Кожаные кресла цвета слоновой кости. Бар красного дерева. Мягкий свет. За шторкой — спальня.

Я никогда не летала на частных самолётах. Даже бизнес-классом — только раз, когда богатый клиент оплатил билет на конференцию.

Сейчас я стою посреди этой роскоши — в рабочем костюме, с треснутым телефоном, с жизнью, которую только что взорвала.

— Куда летим, босс? — спрашивает пилот из кабины.

Давид смотрит на меня.

— Тбилиси, — говорю. — Грузия.

— Почему Грузия?

— Там хачапури. И там меня точно не будут искать.

Он усмехается.

— Тбилиси, — говорит пилоту. — Полный газ.

Взлетаем.

Москва становится маленькой — сначала кукольной, потом — точкой, потом — ничем. Исчезает в облаках.

Вместе с ней исчезает моя старая жизнь.

Я сижу в кресле, смотрю в иллюминатор. Руки всё ещё дрожат. Сердце всё ещё колотится.

Давид наливает виски. Два бокала.

— За побег.

— За безумие.

— Это одно и то же.

Чокаемся. Пьём.

Виски обжигает горло. Тепло разливается по телу. Руки перестают дрожать.

Молчим.

Облака за окном — бесконечные, белые, как вата.

Потом он спрашивает:

— Почему села в машину?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Вру.

Пауза.

— Ладно, — говорю. — Знаю. Потому что мне тридцать восемь лет. Двести семнадцать чужих свадеб. Ноль — своих. Пустая квартира, в которой только я и кошка. Мама, которая звонит каждый день с одним вопросом. И ни одного — ни одного — сумасшедшего поступка за всю жизнь.

— А теперь?

— Теперь — есть.

Он кивает.

— Хороший повод.

— А ты? Почему сбежал?

— Потому что устал.

— От чего?

— От всего. От отца, который решает за меня. От невесты, которую выбрал он. От жизни, которую он спланировал до моей смерти. От себя — который двадцать лет это терпел.

— Двадцать лет?

— С четырнадцати. Когда мама умерла. После этого отец стал... другим. Контролирующим. Каждый мой шаг — по его сценарию. Школа, университет, работа, женщины. Всё — его выбор.

— И ты терпел?

— Терпел. Потому что проще. Потому что страшно. Потому что не знал, что можно иначе.

— А теперь знаешь?

— Теперь — попробую узнать.

Он смотрит на меня.

Прямо. Без улыбки.

— Рита, я не обещаю ничего. Ни любви, ни вечности, ни «долго и счастливо». Не знаю, что будет через неделю. Через день. Через час.

— Тогда что ты обещаешь?

— Что будет интересно.

Он наклоняется ко мне.

Близко. Слишком близко.

Его дыхание — на моих губах.

— Этого достаточно?

— Да.

Флешбэк.

Понедельник. Семь утра. Москва.

Звонок будильника. Потом — ещё один звонок. Мама.

Не успеваю открыть глаза — а она уже на линии. Как проклятье. Как утренний ритуал. Как неизбежность.

— Рита, ты ела?

— Мама, семь утра.

— И что? Завтрак — главный приём пищи. Я читала статью.

— Ты не умеешь читать в интернете.

— Светлана Михайловна прочитала. Соседка. У неё, кстати, дочь уже третьего родила. Третьего, Рита! А тебе тридцать восемь!

Вот так. От завтрака до моего возраста — за четыре секунды. Личный рекорд.

— Мама, мне надо на работу.

— Работа! Всё работа! А жизнь — где? Где твоя жизнь?!

— Моя жизнь — в порядке.

— В каком порядке?! Ты живёшь одна! С кошкой! В съёмной квартире!

— Квартира не съёмная. Ипотека.

— Ещё хуже! Ты платишь за квартиру, в которой никто не живёт!

— Там живу я.

— Ты — не считаешься! Ты — одна! Одинокая женщина — это не жизнь, это — существование!

Сажусь в кровати. Тру глаза.

Гуччи — моя персидская кошка за восемьдесят тысяч — смотрит на меня с осуждением. Или это я проецирую. С кошками никогда не понятно.

— Мама, я положу трубку.

— Подожди! Я нашла тебе мужчину!

Господи, нет. Только не это.

— Мама, нет.

— Сын Фиры! Аркадий! Помнишь Фиру? Моя подруга, ещё со школы. Её сын — стоматолог! Своя клиника! Квартира в центре! «Тойота»!

— Мама, я не буду встречаться с человеком из-за «Тойоты».

— А из-за чего ты будешь встречаться?! Из-за любви?!

Она произносит «любовь» так, будто это название инфекции. Что-то между чумой и ветрянкой.

— Любовь, Рита, это для молодых! Для тех, кому двадцать! А тебе — тридцать восемь! Это — возраст реализма! Возраст компромиссов! Возраст «Тойоты»!

— Спокойной ночи, мама.

— Сейчас утро!!!

— Тем более.

Вешаю трубку.

Падаю обратно на подушку.

Гуччи запрыгивает на кровать. Топчется по моему животу. Двадцать минут назад она казалась мне единственным существом, которое меня любит.

Теперь она давит мне на мочевой пузырь с силой кирпича.

— Гуччи, ты весишь тонну.

Гуччи мяукает. Ей плевать.

Она — кошка за восемьдесят тысяч. У неё всё хорошо.

У меня — не очень.

Сейчас.

Самолёт. Грузия под крылом — уже видно горы, снег, реки.

Давид спит в кресле напротив.

Смотрю на него.

На ресницы — несправедливо длинные для мужчины.

На шрамы на костяшках — откуда?

На губы — которые скоро будут на моих.

Или не будут. Я не знаю. Ничего не знаю.

Двадцать шесть часов назад я была организатором свадеб. Профессионалом. Женщиной с планом.

Сейчас я — беглянка на частном самолёте с чужим женихом, которого знаю четыре часа.

Телефон в сумке вибрирует. Беззвучно, но настойчиво.

Достаю.

Экран треснут, но работает.

Сто сорок семь пропущенных вызовов.

Тридцать два сообщения.

Мама: «Рита, что происходит?! Мне звонила Фаина Вайсман! Она сказала, ты УКРАЛА ЖЕНИХА!!!»

Фаина: «ВЫ УНИЧТОЖЕНЫ. ВЫ ЗАКОНЧЕНЫ. МЫ ВАС НАЙДЁМ».

Неизвестный номер: «Борис Маркович требует немедленного звонка. Это не просьба».

Ещё один: «Гольдман, вы мертвы. Это не угроза. Это — констатация».

Руки не дрожат. Странно.

Должны дрожать.

Но они — спокойны.

Может, потому что терять уже нечего.

Карьера — всё.

Репутация — всё.

Контракты — всё.

Но я сижу в кожаном кресле на высоте десять тысяч метров — и мне хорошо.

Впервые за долго — хорошо.

Выключаю телефон.

Убираю в сумку.

Закрываю глаза.

Флешбэк.

Вторник. Полдень. Ресторан на Патриарших.

Обед с Женей — моей единственной подругой, которая не растворилась в чёрной дыре под названием «счастливое замужество».

Все остальные — исчезли. Буквально. Надели кольцо — и всё. Пропали с радаров. Теперь их жизнь — это муж, дети, и посты в инстаграме о том, какой муж замечательный, какие дети гениальные, какая жизнь прекрасная.

Я смотрю на эти посты в три часа ночи. Лайкаю. Завидую. Ненавижу себя за зависть.

Женя — другая. Женя развелась три года назад, после того как застала мужа с его секретаршей. Классика жанра. Пошлость, достойная бразильского сериала.

С тех пор Женя живёт на полную катушку. Ходит на свидания через приложения. Спит с кем хочет. Пьёт сколько хочет. Говорит что думает.

Я ей завидую.

И боюсь стать такой же.

— Рита, ты когда последний раз была с мужчиной?

Она спрашивает это, не отрываясь от меню. Как будто интересуется прогнозом погоды.

— Женя, мы в ресторане.

— И что? Здесь все взрослые. Так когда?

— Это личное.

— Рита.

— Женя.

— Когда?

Вздыхаю.

— Два года назад.

Она роняет меню.

— ДВА ГОДА?!

Весь ресторан оборачивается. Официант застывает с подносом. Пожилая пара за соседним столиком смотрит с ужасом — или с сочувствием, не разберу.

— Спасибо, теперь вся Москва знает.

— Рита, два года — это катастрофа! Это гуманитарный кризис! Это нарушение прав человека!

— Драматизируешь.

— Я не драматизирую! Два года без секса — это как два года без воды! Технически выжить можно, но зачем?!

— Не было подходящих.

— Подходящих не бывает! — Женя машет официанту. — Вина! Много вина! Срочно! У моей подруги экстренная ситуация!

Официант — молодой парень с испуганными глазами — убегает за бутылкой.

— Женя, мне не нужно вино.

— Вино не для тебя. Вино для меня. Мне нужно это переварить.

— Что переварить?

— Информацию о том, что моя лучшая подруга — живой труп.

— Спасибо за поддержку.

— Это не поддержка. Это интервенция.

Официант приносит бутылку. Женя наливает себе полный бокал. Выпивает залпом. Наливает ещё.

— Рита. Дорогая. Любимая. Послушай меня внимательно.

— Слушаю.

— Тебе тридцать восемь лет.

— Я в курсе.

— Тридцать восемь — это прекрасный возраст. Ты умная, красивая, успешная. У тебя свой бизнес. Квартира. Машина.

— Машина в кредит.

— Неважно! Ты — замечательная! Но ты тратишь свою замечательность на что? На работу и кошку!

— Гуччи — хорошая кошка.

— Гуччи не сделает тебе оргазм!

Официант, который проходил мимо, роняет поднос. Звон бьющейся посуды.

— Женя, умоляю.

— Что — умоляю?! Это правда! Тебе нужен мужчина! Живой, тёплый, с функционирующими органами!

— Я не могу просто так. С кем попало.

— А с кем ты можешь?!

— С тем, к кому что-то чувствую.

— Рита, — Женя наклоняется ко мне через стол, — открою тебе секрет. Чувства — переоценены. Страсть — переоценена. Искра — переоценена. Знаешь, что не переоценено?

— Что?

— Оргазм. Живой, здоровый, регулярный оргазм. От него кожа лучше, нервы крепче, и маме можно врать с чистой совестью.

— Женя!

— Что — Женя?! Я тебе дело говорю! После развода я переспала с семью мужчинами. Семь! За год! И знаешь что?

— Что?

— Терапевтично. Очень терапевтично. Лучше любого психолога. Дешевле точно.

Молчу.

Она — права. Наверное.

Но я не могу. Не умею. Не так воспитана.

Мне нужно чувствовать. Что-то. Хоть что-то. Искру, химию, желание сорвать одежду.

А я не чувствую.

Уже давно.

Последний раз — два года назад. Игорь. Познакомились на свадьбе (где же ещё). Он был гостем, я — организатором. Красивый, обаятельный, с ямочками на щеках.

Встречались четыре месяца. Я уже думала — может, это оно? Может, наконец?

Потом он сказал: «Рита, ты замечательная, но мне нужна женщина попроще».

Попроще.

Я слишком сложная. Слишком умная. Слишком самостоятельная.

Мужчины не любят сложных. Мужчины любят тех, кто смотрит снизу вверх и говорит: «Ты такой умный, расскажи мне ещё».

Я не умею смотреть снизу вверх.

Я смотрю прямо.

Поэтому — одна.

— Ладно, — говорит Женя, допивая третий бокал, — хватит о грустном. Расскажи про свадьбу века. Там хоть жених симпатичный?

— Не знаю. Не видела вживую.

— Как не видела?! Свадьба через шесть дней!

— Он был занят. Всё общение через ассистента.

— Богатенький, значит.

— Очень. Сын Марковича.

— Того самого? Банкир?

— Да.

— Ого. Невесте повезло.

— Не уверена.

— Почему?

— Потому что она не выглядит счастливой. Вообще не выглядит... живой.

— Может, ботокс?

— Может.

— Или просто осознала, во что вляпалась. Богатые браки — это не про любовь. Это про контракты, слияния и папины амбиции.

— Ты права.

— Я всегда права, — Женя поднимает бокал. — За нас, Рита. За одиноких, независимых, сложных женщин, которые слишком хороши для этого мира.

— За нас.

Чокаемся.

Пьём.

И я думаю: может, это и есть моя жизнь. Обеды с подругой, работа, кошка, три часа ночи, потолок. Может, большего не будет.

Может, я этого заслуживаю.

Сейчас.

Самолёт снижается.

За окном — горы. Снег. Другая страна.

Давид просыпается. Потягивается. Смотрит на меня.

— Долго я спал?

— Час.

— Ты не спала?

— Нет. Думала.

— О чём?

— О том, что делаю.

— И что надумала?

— Что это безумие.

— Жалеешь?

— Нет.

Он улыбается.

— Хорошо.

Самолёт касается земли.

Грузия.

Новая жизнь.

Аэропорт. Паспортный контроль. Такси.

Всё — как во сне. Нереально, размыто, чужое.

Тбилиси — за окном. Узкие улочки, деревянные балконы, старые церкви. Запах свежего хлеба и чего-то пряного.

Не похоже ни на что, что я видела раньше.

— Куда? — спрашивает таксист. Пожилой мужчина с золотым зубом и добрыми глазами.

— Куда-нибудь, где красиво и где нас не найдут, — говорит Давид.

Таксист смеётся.

— Знаю место. Моя сестра держит гостевой дом. На горе. Вид на весь город. Туристы туда не ездят — далеко. Но красиво.

— Идеально.

Едем.

Город сменяется пригородом, пригород — горами. Дорога петляет вверх, всё выше и выше.

Я смотрю в окно.

Не думаю ни о чём.

Впервые за долго — голова пустая.

Никаких планов. Никаких списков. Никаких «надо» и «должна».

Только — сейчас.

Только — здесь.

Только — он рядом.

Гостевой дом — маленький, каменный, с деревянной верандой и видом, от которого перехватывает дыхание.

Тбилиси внизу — как игрушечный. Огни, река, горы на горизонте.

Хозяйка — Нана. Шестьдесят лет, круглая, тёплая, обнимает так, что рёбра трещат.

— Молодожёны?

— Нет, — говорю быстро.

— Пока нет, — говорит Давид.

Смотрю на него.

Он смотрит на меня.

Искра.

Нана улыбается — так, будто знает что-то, чего не знаем мы.

— Комната одна осталась. Большая кровать. Хороший вид. Завтрак — в девять. Ужин — когда захотите.

— Нам нужны две комнаты, — говорю.

— Нет двух. Одна. Разберётесь.

Она подмигивает.

Давид забирает ключ.

— Идём.

Комната — под крышей. Деревянные балки, белые стены, огромное окно во всю стену.

И кровать. Одна. Огромная.

Я стою у окна. Смотрю на город.

Сердце колотится.

Он — за моей спиной. Чувствую его присутствие — как тепло, как электричество.

— Рита.

— Да?

— Я не буду делать ничего, чего ты не хочешь.

— Я знаю.

— Но я хочу.

— Я тоже знаю.

— И ты?

Поворачиваюсь.

Он — близко. Его глаза — тёмные, голодные.

— Мы знакомы шесть часов, — говорю.

— Семь.

— Это мало.

— Для чего?

— Для... этого.

— А сколько достаточно?

Молчу.

Не знаю. Раньше думала — месяцы. Годы. Нужно узнать человека, понять, подходит ли.

С Игорем ждала два месяца. Он всё равно ушёл к «попроще».

С Андреем до него — три месяца. Он женился на другой.

С Сашей — полгода. Он сказал: «Рита, ты прекрасная, но я не готов к серьёзным отношениям».

Я всегда ждала.

Всегда — по правилам.

И всегда — одна.

— Не знаю, сколько достаточно, — говорю.

— Тогда, может, хватит считать?

Он делает шаг вперёд.

Берёт моё лицо в ладони.

Его руки — тёплые, большие, немного шершавые.

— Рита, я не знаю, что это. Не знаю, что будет завтра. Но знаю одно: прямо сейчас я хочу тебя больше, чем хотел кого-либо в жизни.

— Это... много.

— Это правда.

Он целует меня.

Мягко. Нежно. Потом — глубже, жёстче.

Мои руки — на его плечах. Потом — в его волосах. Потом — под его рубашкой.

Его кожа — горячая. Мышцы — твёрдые. Шрамы под пальцами — откуда они?

Потом.

Потом спрошу.

Сейчас — не важно.

Сейчас — только это.

Его губы на моей шее.

Его руки на моей спине.

Молния платья — вниз.

Пуговицы рубашки — прочь.

Кровать — под спиной.

Он — надо мной.

— Ты уверена? — шепчет.

— Да.

И мир — исчезает.

Потом.

Лежим в темноте.

Его рука — на моей талии. Тяжёлая, тёплая.

За окном — огни Тбилиси. Звёзды. Тишина.

— Рита.

— М?

— Ты плачешь?

Касаюсь лица. Мокрое.

— Нет.

— Врёшь.

— Вру.

Он приподнимается на локте. Смотрит на меня.

— Почему?

— Не знаю. Наверное... давно не чувствовала.

— Чего?

— Ничего. Всего. Себя.

Он молчит.

Потом наклоняется, целует мокрую щёку.

— Теперь — чувствуешь?

— Да.

— Хорошо.

Ложится обратно.

Притягивает меня ближе.

— Спи. Завтра — первый день новой жизни.

Закрываю глаза.

И впервые за два года — засыпаю без снов о провале.

Флешбэк.

Среда. Три часа ночи. Москва.

Не сплю.

Лежу в темноте. Смотрю в потолок.

Гуччи храпит рядом — громко, с присвистом. Восемьдесят тысяч рублей, элитная порода, а храпит как пьяный сантехник.

Думаю о своей жизни.

Тридцать восемь лет. Что я имею?

Квартира — шестьдесят квадратов, три комнаты, ипотека на двадцать лет. Купила пять лет назад, когда думала: вот-вот появится семья, нужно место. Семья не появилась. Квартира осталась. Плачу банку за воздух.

Машина — «Мазда», красная, в кредит. Купила, чтобы чувствовать себя успешной. Чувствую себя должницей.

Работа — организатор свадеб. Двести семнадцать чужих праздников. Двести семнадцать раз я видела, как люди говорят «да». Двести семнадцать раз улыбалась, аплодировала, плакала в нужных местах. Профессионально. Красиво. Мёртво.

Мужчина — нет. Уже два года. До этого — Игорь, который ушёл к «попроще». До него — Андрей, который женился на другой. До него — Саша, который «не был готов». До него — никто важный. Случайные встречи, неудавшиеся свидания, первые поцелуи без вторых.

Мама говорит: «Ты слишком разборчива».

Женя говорит: «Ты слишком сложная».

Тётя Соня из Хайфы говорит: «Может, тебе в синагогу походить? Там мужчины приличные».

А я думаю: может, дело во мне?

Может, я — сломанная?

Может, у меня отсутствует какой-то важный орган? Тот, которым чувствуют любовь. Тот, которым выбирают партнёра. Тот, которым строят семью.

Может, я родилась без него.

И теперь — расплачиваюсь.

Гуччи просыпается. Смотрит на меня жёлтыми глазами.

— Знаешь, в чём моя проблема, Гуччи?

Молчит. Конечно.

— Моя проблема в том, что я всю жизнь делала всё правильно. Училась хорошо — красный диплом. Работала усердно — свой бизнес. Не пила, не курила, не спала с женатыми. Ну, почти. Один раз. В двадцать четыре. Профессор. Не считается.

Гуччи зевает.

— И что я имею? Пустую квартиру. Кошку. И три часа ночи с вопросом «и это — всё?».

Гуччи спрыгивает с кровати. Уходит.

Даже кошке неинтересны мои проблемы.

Встаю. Иду на кухню. Наливаю воду.

Смотрю в окно.

Москва — ночная, пустая, чужая.

Думаю: может, пора что-то изменить?

Но что? Как?

Бросить работу? Уехать? Начать заново?

Страшно.

Очень страшно.

Поэтому — не делаю ничего.

Возвращаюсь в кровать.

Лежу до утра.

Смотрю в потолок.

Сейчас.

Тбилиси. Утро.

Просыпаюсь от запаха кофе.

Давид — на балконе. В одних джинсах. Смотрит на город.

Солнце освещает его спину — широкую, мускулистую, покрытую шрамами.

Раньше не заметила — было темно.

Теперь вижу: шрамы везде. На лопатках. На рёбрах. На пояснице. Длинные, короткие, старые.

Откуда?

— Доброе утро, — говорит он, не поворачиваясь.

— Откуда ты знаешь, что я проснулась?

— Слышу, как ты дышишь.

— Это... странно.

— Это внимательность.

Он поворачивается. Протягивает мне чашку.

— Кофе. Турецкий. Нана варит.

Беру. Пью. Горький, крепкий, идеальный.

— Давид.

— Да?

— Шрамы. Откуда?

Молчит.

Думаю — не ответит.

Потом говорит:

— Бурная молодость.

— Насколько бурная?

— Достаточно, чтобы научиться драться.

— Ты дрался?

— Я много чего делал. До того, как отец взял меня в оборот.

— Например?

— Например — жил. По-настоящему. Без его планов и расписаний.

Пауза.

— А потом?

— Потом мама умерла. И отец решил, что теперь он будет решать за двоих. За себя — и за меня. Я перестал драться. Перестал жить. Стал хорошим сыном.

— И вчера — перестал?

— И вчера — начал заново.

Он смотрит на меня.

— Мы оба начали заново, Рита. Разве нет?

— Да.

— Тогда — давай начнём с завтрака. Нана приготовила хачапури. Много хачапури. Сказала — вы худые, надо кормить.

Смеюсь.

Первый раз за долго — искренне смеюсь.

Просыпаюсь от того, что Давид разговаривает по телефону.

Тихо. На балконе. Думает, что я сплю.

Не сплю.

Прислушиваюсь.

—...нет, я не вернусь. Это окончательно.

Пауза.

— Мне плевать на контракт. Мне плевать на Вайсманов. Мне плевать на твою репутацию.

Пауза. Длиннее.

— Угрожай сколько хочешь. Я больше не боюсь.

Отключает.

Стоит на балконе. Смотрит на город.

Я вижу его спину — напряжённую, каменную.

Потом — он расслабляется. Выдыхает. Поворачивается.

Видит, что я не сплю.

— Доброе утро.

— Отец?

— Отец.

— Что он сказал?

— Много чего. Угрозы, проклятия, обещания лишить наследства. Стандартный набор.

— Ты в порядке?

— Да. Впервые за долго — да.

Он садится на край кровати. Берёт мою руку.

— Рита, я должен тебе кое-что сказать.

Сердце сжимается.

Вот оно. Вот тот момент, когда он скажет: «Было весело, но...»

— Что?

— Мой отец... он не остановится. Он будет искать нас. Будет давить. Возможно — попытается навредить тебе. Твоей карьере. Твоей семье.

— Моя карьера уже мертва.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Он смотрит на меня.

— Ты не боишься?

Думаю.

Боюсь ли я?

Да. Конечно, боюсь. Я боюсь всего — всю жизнь. Боюсь одиночества. Боюсь провала. Боюсь разочаровать маму. Боюсь не соответствовать. Боюсь быть «не кошерной».

Но сейчас — страх какой-то другой. Не парализующий. Живой.

— Боюсь, — говорю. — Но не настолько, чтобы сбежать.

— Уверена?

— Нет. Но всё равно — остаюсь.

Он улыбается.

— Ты странная.

— Я еврейка. Мы все странные. Пять тысяч лет странностей — это уже традиция.

Смеётся.

Целует меня.

И я думаю: чёрт, как же хорошо.

Завтрак у Наны. Опять гора еды.

Я уже не сопротивляюсь. Просто ем.

— Нана, можно вопрос?

— Спрашивай.

— Вы были замужем?

— Была. Сорок лет. Мой Гиви умер пять лет назад.

— Вы его любили?

— Конечно.

— Сразу? С первого взгляда?

Нана смеётся.

— С первого взгляда я хотела его убить. Он был наглый, громкий, самоуверенный. Пришёл к моему отцу и сказал: «Я женюсь на вашей дочери». Даже не спросил меня!

— И что было?

— Я сказала — никогда. Он сказал — посмотрим. Приходил каждый день. Приносил цветы. Пел под окном. Ужасно пел, кстати. Соседи жаловались.

— И вы сдались?

— Я не сдалась. Я... поняла.

— Что поняла?

— Что любовь — это не молния. Не взрыв. Это — выбор. Каждый день. Он выбирал меня — каждый день. И я однажды выбрала его. Вот и всё.

Смотрю на Давида.

Он ест хачапури. Не слушает — или делает вид.

Думаю: а я? Я готова выбирать — каждый день?

Не знаю.

Рано.

Слишком рано.

После завтрака — прогулка.

Давид ушёл в город — за новыми телефонами. Оба наших — мёртвые. Его — в мусорке в Москве. Мой — с треснутым экраном, выключенный, в сумке, работает, не хочу включать.

Я одна.

Сижу на балконе. Смотрю на горы.

Думаю.

Мысли — как бешеные блохи. Прыгают. Не поймать.

Мысль первая: я здесь.

В Грузии. С мужчиной, которого знаю четыре дня. Без работы, без денег (почти), без плана.

Это — моя жизнь?

Это — я?

Та самая Рита Гольдман, которая планировала всё на три месяца вперёд? Которая вела ежедневник? Которая никогда — никогда — не делала ничего спонтанного?

Это — я?

Мысль вторая: мама убьёт меня.

Буквально. Переедет в Грузию специально, чтобы убить.

Я не звонила ей четыре дня. Четыре дня! Это рекорд. Обычно — каждый вечер. «Рита, ты ела?» «Рита, ты спала?» «Рита, когда внуки?»

Она, наверное, уже обзвонила всех. Полицию. Морги. Больницы.

Она думает, что я мертва.

Или хуже — что я счастлива без её разрешения.

Для мамы это — одно и то же.

Мысль третья: бабушка бы не одобрила.

Бабушка Сара, царствие небесное, сейчас смотрит на меня сверху и качает головой.

«Рита, что ты делаешь? Живёшь с мужчиной без хупы! Без раввина! Без ктубы! Это — грех! Это — позор! Это — не кошерно!»

Прости, бабушка.

Я знаю.

Но он так целуется, что мне плевать.

Мысль четвёртая: а если это — ошибка?

Если он — очередной Игорь? Очередной «ты замечательная, но...»?

Если через неделю он скажет: «Рита, было весело, пока»?

Если я вернусь в Москву — без работы, без денег, без репутации — и буду снова смотреть в потолок в три часа ночи?

Что тогда?

Мысль пятая: но если — нет?

Если это — настоящее?

Если он — тот самый?

Если я наконец-то нашла?

Как узнать?

Бабушка говорила: «Когда найдёшь своего человека — поймёшь». Но не объяснила — как.

Мама говорила: «Любовь — это когда он зарабатывает больше тебя». Но это — не про любовь. Это — про экономику.

Женя говорила: «Любовь — это когда хочешь сорвать с него одежду каждую секунду». Но это — про гормоны. Гормоны — ненадёжные.

Как понять?

Как узнать?

Как выбрать?

Мысль шестая: Гуччи.

О боже. Гуччи.

Моя кошка. Одна. В Москве. Кто её кормит?!

Вспоминаю: перед свадьбой я попросила соседку Любовь Михайловну присмотреть. На два дня. Сейчас — четвёртый.

Любовь Михайловна меня убьёт.

Или — Гуччи съест Любовь Михайловну.

С Гуччи станется. Она — персидская. Они — коварные.

Мысль седьмая: я что, правда думаю о кошке, когда моя жизнь рушится?

Да.

Да, я думаю о кошке.

Потому что кошка — понятная. Кошку надо кормить. Кошка мяукает, когда голодная. Кошка — простая.

А жизнь — нет.

Жизнь — хаос.

Жизнь — это сбежать с чужим женихом в Грузию и сидеть на балконе, не зная, что будет завтра.

Кошка — проще.

Мысль восьмая: я — плохая еврейка.

Точно плохая.

Бабушка была права.

Я не соблюдаю шаббат. Не хожу в синагогу. Ем не всегда кошерное. Живу с мужчиной без брака. Сбежала с чужой свадьбы.

Если есть еврейский ад — там уже греют для меня место.

С табличкой: «Рита Гольдман, 38 лет, не замужем, подвела маму».

Мысль девятая: но может, бог понимает?

Может, бог — не такой, как бабушка описывала?

Может, бог смотрит сверху и думает: «Ну наконец-то! Эта Рита столько лет мучилась! Пусть хоть немного поживёт!»

Может?

Или это я себе придумываю, чтобы не чувствовать вины?

Мысль десятая: я хочу кофе.

Прямо сейчас.

Большую чашку турецкого кофе, как варит Нана.

И хачапури.

И чтобы Давид вернулся.

И чтобы мама не звонила.

И чтобы всё было хорошо.

Это слишком много желаний для одной еврейки?

Наверное.

Евреи не имеют права хотеть слишком много.

Евреи должны страдать.

Это — традиция.

Пять тысяч лет страданий.

Но я — устала.

Устала страдать.

Хочу — жить.

Это — не кошерно?

Плевать.

Давид возвращается через два часа.

Два телефона. Два грузинских номера.

— Держи. Новая жизнь — новый телефон.

— Спасибо.

— Не за что.

Он садится рядом. Смотрит на меня.

— Ты плакала.

— Нет.

— Рита.

— Ладно. Может быть. Немного.

— Почему?

— Не знаю. Много думала.

— О чём?

— Обо всём. О жизни. О маме. О кошке. О том, что я — плохая еврейка.

— Почему плохая?

— Потому что делаю всё неправильно. По еврейским стандартам.

— Какие стандарты?

— Ну... выйти замуж. Родить детей. Соблюдать традиции. Не сбегать с чужими женихами.

Он усмехается.

— Рита, ты знаешь, сколько евреев я знаю?

— Сколько?

— Много. Папа — не еврей, но мама была. Вся её семья — евреи. Знаешь, что они все делали?

— Что?

— Всё неправильно. Дядя Лёва женился на украинке — скандал был три года. Тётя Фира развелась дважды — бабушка не разговаривала с ней год. Кузен Миша вообще уехал в Индию и стал буддистом — его до сих пор вычёркивают из семейных фото.

— И что?

— И — они все живы. И счастливы. По-своему. Может, не по правилам — но счастливы.

— Это должно меня утешить?

— Это должно тебе показать: правила — это не жизнь. Жизнь — это то, что ты делаешь, когда забываешь про правила.

Молчу.

Он — прав.

Наверное.

— Давид.

— Да?

— Мне надо позвонить маме.

— Уверена?

— Нет. Но если не позвоню — она пришлёт Моссад.

— Она может?

— Она — еврейская мама. Она может всё.

Звоню.

Гудки. Один. Два.

— РИТА?!

Голос мамы — как сирена. Как атомная тревога. Как конец света.

— Мама, я жива.

— ЖИВА?! ЖИВА?! Я ДУМАЛА, ТЫ МЁРТВАЯ! Я ЗВОНИЛА В ПОЛИЦИЮ! В СКОРУЮ! В МОРГ!

— Мама, я в порядке.

— В ПОРЯДКЕ?! ТЫ СБЕЖАЛА С ЧУЖИМ ЖЕНИХОМ! ЭТО — ПОРЯДОК?!

— Мама...

— МНЕ ЗВОНИЛА ФАИНА ВАЙСМАН! ОНА СКАЗАЛА, ТЫ УКРАЛА ЖЕНИХА ЕЁ ДОЧЕРИ! ПРЯМО ИЗ-ПОД ХУПЫ!

— Технически — за два часа до хупы.

— ЭТО НЕ СМЕШНО, РИТА! ЭТО — ПОЗОР! ЭТО — КАТАСТРОФА! ЧТО СКАЖУТ ЛЮДИ?!

— Мама, мне плевать, что скажут люди.

Тишина.

Долгая.

— Что?

— Мне. Плевать. Что скажут люди.

— Рита... ты заболела?

— Нет. Я — выздоровела.

— Что это значит?!

— Это значит, что я тридцать восемь лет жила по чужим правилам. Делала то, что надо. Была той, кем должна была быть. И была несчастна. А теперь — я делаю то, что хочу. И мне — хорошо.

— Рита...

— Мама, я не прошу тебя понимать. Я прошу тебя принять. Или хотя бы — не мешать.

Молчание.

— Ты с ним? — спрашивает мама. Тихо. Без крика.

— Да.

— Он... хороший?

— Не знаю ещё. Но с ним мне хорошо.

— Это — не кошерно.

— Я знаю.

— Бабушка бы не одобрила.

— Я знаю.

— Я тоже... не одобряю.

— Я знаю.

Пауза.

— Но... если ты счастлива...

— Я — счастлива. Впервые за долго.

— Тогда... ладно. Но позвони Любови Михайловне! Она уже неделю кормит твою кошку! Гуччи её укусила!

— Позвоню.

— И... береги себя.

— Хорошо.

— Я люблю тебя, Рита. Даже когда ты делаешь всё не так.

— Я тоже тебя люблю, мама.

Отключаю.

Смотрю на Давида.

— Ну как?

— Лучше, чем ожидала.

— Она приедет убивать тебя?

— Пока нет. Но Гуччи укусила соседку.

— Кто такая Гуччи?

— Моя кошка.

— У тебя есть кошка?

— Персидская. Восемьдесят тысяч рублей. Надменная сука.

Он смеётся.

— Я хочу с ней познакомиться.

— Она тебя укусит.

— Рискну.

Смотрю на него.

На этого сумасшедшего человека, который готов знакомиться с моей кошкой.

Может, это и есть любовь?

Готовность быть укушенным — ради кого-то?

Не знаю.

Но — хочу узнать.

Утро.

Завтрак у Наны.

Всё как обычно — гора еды, уговоры «ешь, ешь, худая!», кофе, хачапури, ещё кофе.

И тут появляется она.

Девушка. Лет двадцать пять. Может, двадцать три. Может, вообще двадцать. В этом возрасте они все выглядят одинаково — отвратительно молодо.

Высокая. Стройная. Волосы — чёрные, блестящие, до пояса. Глаза — огромные, зелёные, с поволокой. Губы — пухлые, как будто только что целовалась. Грудь — третий размер. Минимум. Может, и четвёртый.

Я ненавижу её с первого взгляда.

Это иррационально. Я знаю.

Мне плевать.

— Это моя племянница Тамара, — говорит Нана. — Приехала помочь на неделю.

На неделю.

Целую неделю.

Семь дней.

Сто шестьдесят восемь часов.

Она будет здесь — молодая, красивая, с этими своими волосами и этой своей грудью.

— Гамарджоба! — Тамара улыбается. Зубы — белые, ровные, как из рекламы. — Вы — гости из Москвы? Как вам наша Грузия?

Давид отвечает:

— Прекрасная страна. Прекрасные люди. Прекрасная еда.

Он улыбается ей.

Широко.

Тепло.

Так, как улыбался мне — пять дней назад, когда предложил сбежать.

Тамара смеётся — мелодично, заливисто, как колокольчик. Касается его плеча — легко, невинно, «ой, вы такой смешной».

— Вы такой милый! Если что-то понадобится — только скажите! Я здесь для этого!

Она уходит.

Бёдра покачиваются.

Волосы развеваются.

Давид смотрит ей вслед.

Смотрит.

Или мне кажется?

Нет, точно смотрит.

Или нет?

Я не знаю. Я уже ничего не знаю.

Давид возвращается к хачапури. Ест. Спокойно, как ни в чём не бывало.

Я сижу с вилкой в руке и думаю одно: я её убью.

Закопаю в этих грузинских горах.

Никто не найдёт.

— Ты в порядке? — спрашивает Давид.

— Да. Конечно. Абсолютно. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты держишь вилку, как нож.

Смотрю на свою руку. Вилка зажата в кулаке. Костяшки — белые от напряжения.

Расслабляю хватку.

— Я в порядке.

— Уверена?

— Абсолютно.

— Ты странно смотрела на Тамару.

— Я нормально смотрела.

— Ты смотрела так, будто планируешь спрятать её тело.

— Не говори глупостей.

— Рита.

— Что?

— Ты ревнуешь?

— НЕТ!

Слишком громко.

Слишком быстро.

Слишком... истерично.

Он ухмыляется.

Эта его ухмылка. Самодовольная. Знающая.

Ненавижу.

— Ревнуешь.

— Я не ревную! С чего мне ревновать?! Мы знакомы пять дней! У нас нет отношений! Мы просто... просто...

— Просто — что?

— Просто... вместе! Временно! Без обязательств! Ты сам так сказал! В первый день! «Никаких обещаний, никакой вечности, день за днём»! Твои слова!

— Мои.

— Вот! Вот и всё! Нечего ревновать! Не к чему ревновать! Ты свободный человек! Хочешь улыбаться Тамаре — улыбайся! Хочешь смотреть на её... на её... волосы — смотри!

— На волосы?

— Да! На волосы!

— Ты думаешь, я смотрел на её волосы?

— Я не знаю, на что ты смотрел! Я не слежу! Мне всё равно!

— Тогда почему ты красная?

Касаюсь щёк.

Горячие.

Пылают.

Как будто у меня температура сорок.

Чёрт.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Ухожу в комнату.

Говорю — «приму душ».

Вру.

Закрываю дверь.

Сажусь на кровать.

Смотрю в стену.

Что со мной происходит?!

Так.

Ладно.

Спокойно.

Нужно разобраться.

Нужно понять.

Нужно...

Кто эта Тамара вообще такая?!

Появилась тут. Из ниоткуда. Со своими волосами. Со своей улыбкой. Со своим «гамарджоба».

Племянница, видите ли.

Приехала помочь.

Помочь — с чем?!

С завтраками? С уборкой? С моим мужчиной?!

Стоп.

Он не мой мужчина.

Мы вместе пять дней.

Это ничего не значит.

Это ничего не...

Она коснулась его плеча!

Вот так просто. Взяла — и коснулась. Как будто имеет право. Как будто он — общественная собственность.

А он — не убрал руку.

Не отодвинулся.

Не сказал: «Простите, девушка, я занят».

Просто стоял. И улыбался. Своей волчьей улыбкой.

Ей.

Ладно.

Ладно.

Я должна успокоиться.

Я — взрослый человек.

Мне тридцать восемь лет.

Я — не истеричка.

Я — не психопатка.

Я — не та женщина, которая сходит с ума из-за мужчины.

Я — Рита Гольдман!

Организатор двухсот семнадцати свадеб!

Профессионал!

Еврейская дочь, внучка и правнучка!

Мы, еврейские женщины, не теряем голову из-за мужчин!

Мы — практичные!

Мы — рациональные!

Мы — держим себя в руках!

Бабушка пережила войну — и не потеряла голову.

Мама пережила развод с папой — и не потеряла голову.

Тётя Соня пережила переезд в Хайфу — и не потеряла голову.

А я?

Я теряю голову из-за того, что какая-то девочка коснулась плеча мужчины, которого я знаю пять дней?!

Пять дней, Рита!

Пять!

Это даже не отношения.

Это — эпизод.

Это — вспышка.

Это — временное помешательство.

Это...

Это — его глаза.

Его руки.

Его голос.

Его запах.

Его... всё.

Я схожу с ума.

Точно схожу.

Может, это возраст?

Тридцать восемь — это же кризис?

Гормоны?

Климакс?

Рано для климакса, но мало ли?

Или это потому что два года без мужчины?

Два года — это много.

Организм одичал.

Мозги атрофировались.

Чувства — забыли, как работать.

А теперь — вспомнили.

И работают — на полную катушку.

Без тормозов.

Без контроля.

Без здравого смысла.

А может, дело в нём?

Может, Давид — какой-то... особенный?

Может, он делает что-то такое, от чего женщины сходят с ума?

Какое-то колдовство?

Гипноз?

Феромоны?

Может, он — ведьмак?

Еврейский ведьмак из банкирской семьи?

Это бред.

Я несу бред.

Я сижу на кровати в грузинском гостевом доме и думаю о ведьмаках.

Мама была права.

Надо было выходить за Аркадия.

Аркадий бы не довёл меня до такого состояния.

Аркадий скучный.

Аркадий безопасный.

Аркадий — стоматолог с «Тойотой».

С Аркадием я бы сейчас не сидела на кровати и не думала об убийстве невинной грузинской девушки.

Ладно.

Хватит.

Нужно встать.

Нужно умыться.

Нужно выйти из комнаты.

Нужно вести себя как нормальный человек.

Улыбаться.

Говорить спокойным голосом.

Не смотреть на Тамару так, будто планирую её убийство.

Не вцепляться в Давида, как в спасательный круг.

Не психовать.

Просто — не психовать.

Это же просто?

Да?

Нет.

Нет, это не просто.

Это невозможно.

Иду в ванную.

Включаю холодную воду.

Сую голову под струю.

Ору.

Тихо, чтобы никто не слышал.

В полотенце.

Помогает.

Немного.

Процентов на пять.

Выхожу из комнаты.

Спокойная.

Собранная.

Абсолютно нормальная.

Волосы мокрые, но это можно объяснить душем.

Глаза красные, но это можно объяснить мылом.

Руки трясутся, но это можно спрятать в карманы.

Давид сидит на веранде. Пьёт кофе. Читает что-то в телефоне.

Тамары не видно.

Слава богу.

Слава всем богам — еврейскому, грузинскому, любому.

— Всё хорошо? — спрашивает Давид.

— Отлично. Просто освежилась.

— Ты была в ванной сорок минут.

— Долго мылась.

— Сорок минут?

— У меня много волос. И... кондиционер. Надо держать. Для блеска.

Он смотрит на меня.

Этим своим взглядом.

Который видит насквозь.

Который знает всё.

Который понимает, что я вру.

— Рита.

— Что?

— Ты точно в порядке?

— Да. Давай пойдём куда-нибудь? Погуляем? Мне нужен воздух. Свежий. Много свежего воздуха. И движение. И... не здесь.

— Хорошо.

Встаём.

Идём к выходу.

И тут — из кухни выходит она.

Тамара.

С подносом.

С двумя чашками кофе.

С этой своей улыбкой.

— О, вы уходите? А я вам кофе сварила! Специальный, по-турецки, с кардамоном! Нана сказала, вы любите кофе!

Она смотрит на Давида.

Только на Давида.

Я для неё — воздух. Мебель. Пустое место.

— Давид, попробуете? Я сама варила! Бабушкин рецепт!

Давид.

Она называет его по имени.

Откуда она знает его имя?!

Нана сказала?

Когда?!

Почему?!

Зачем?!

Она специально для него сварила кофе!

С кардамоном!

Бабушкин рецепт!

Это — охота.

Это — атака.

Это — объявление войны.

— Спасибо, Тамара, — говорит Давид. — Но мы уходим.

— Может, попозже? Я буду здесь весь день! Буду ждать!

Буду ждать.

Она будет ждать.

Его.

— Пойдём, — говорю, хватая Давида за руку.

Крепко.

Очень крепко.

Тащу его к выходу.

Он не сопротивляется.

Умный мужчина.

Выходим на улицу.

Я всё ещё держу его за руку.

Всё ещё тащу куда-то.

— Рита.

— Что?

— Ты сломаешь мне пальцы.

Смотрю вниз.

Его рука — в моей хватке.

Мои ногти — впились в его кожу.

Почти до крови.

Отпускаю.

— Прости.

— Ничего. Я привыкну.

— К чему?

— К тому, что ты пытаешься меня искалечить каждый раз, когда на меня смотрит другая женщина.

— Я не...

— Рита.

— Что?!

— Ты ревнуешь.

— Я НЕ РЕВНУЮ!

Кричу.

На всю улицу.

Какая-то грузинская бабушка с авоськами оборачивается и смотрит на нас.

Качает головой.

Бормочет что-то по-грузински.

Наверное — «сумасшедшие туристы».

Наверное — права.

— Прости, — говорю тише. — Я не ревную. Просто...

— Просто — что?

— Просто она... молодая. И красивая. И ей двадцать пять. Или сколько там. И у неё волосы. И грудь. И она варит тебе кофе с кардамоном!

— И?

— И мне — тридцать восемь! У меня морщины! Вот тут, у глаз, видишь? И седые волосы, которые я каждую неделю выдёргиваю! И грудь — второго размера, который никаким бюстгальтером не увеличишь! И я не умею варить кофе с кардамоном! Я вообще не умею готовить! Я даже яичницу сжигаю!

— Рита...

— И ты ей улыбался! Так же, как улыбаешься мне! Той же улыбкой! И она касалась твоего плеча! Вот так — «ой, какой вы милый»! А ты не убрал руку! Не отодвинулся! Просто стоял и позволял ей себя трогать!

— Рита.

— Что?!

— Замолчи.

— Что?!

Он берёт моё лицо в ладони.

Большие, тёплые, шершавые ладони.

Заставляет смотреть ему в глаза.

— Замолчи. И послушай.

Замолкаю.

Слушаю.

Сердце колотится.

— Тамара — красивая девочка. Да. Молодая. Да. С волосами и грудью — да, наверное, не разглядывал. Честно — не разглядывал. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что мне плевать на Тамару. Мне плевать на её кофе с кардамоном. Мне плевать на её улыбку, её волосы и её «гамарджоба».

— Почему?

— Потому что я смотрю только на тебя.

Молчу.

Не могу говорить.

Ком в горле.

— Рита, я сбежал со своей свадьбы. Бросил невесту, отца, карьеру, наследство — всё. И сделал это с тобой. Не с Тамарой. Не с какой-то другой девочкой. С тобой. Тебе не кажется, что это — достаточное доказательство?

— Я...

— Ты — не Тамара. Ты — не молодая красотка с кофе. Ты — Рита Гольдман. Сумасшедшая еврейка, которая села в мою машину за пять секунд. Которая полетела со мной в Грузию, не зная, что будет. Которая сейчас стоит на улице и орёт на меня из-за ревности, в которой не признаётся.

— Я не...

— В тебе есть жизнь. Огонь. Хаос. Всё, чего не было у меня последние двадцать лет. Ты — настоящая. Ты не притворяешься. Ты не играешь. Ты — это ты. Со всеми своими морщинами, седыми волосами и вторым размером.

— Это... не очень романтично звучит.

— Это — правда. А правда лучше романтики.

Он наклоняется.

Целует меня.

Прямо посреди улицы.

Долго.

Глубоко.

Так, что забываю, как меня зовут.

Грузинская бабушка смотрит и улыбается.

Беззубо.

Одобрительно.

Идём по городу.

Держимся за руки.

Он — высокий, широкоплечий, опасный.

Я — растрёпанная, красноглазая, влюблённая по уши.

Да.

Влюблённая.

Можно уже признать.

Хотя бы себе.

Смотрю на него сбоку.

Профиль — как с римской монеты. Нос прямой, челюсть квадратная, брови тёмные, густые.

Щетина — двухдневная, чёрная с серебром. Не седина — благородная платина. У мужчин это так называется. У женщин — «ты бы покрасилась, выглядишь старой». Двойные стандарты.

Губы — тонкие, жёсткие. Губы человека, который не говорит лишнего. Который делает, а не болтает.

Руки — большие, сильные, с шрамами на костяшках. Руки, которые могут сломать — и могут держать нежно. Я знаю. Проверяла.

Плечи — я уже говорила? Дверной проём. Минимум. Когда он стоит рядом — я чувствую себя маленькой. Защищённой. Это странно. Мне тридцать восемь, я давно никого не просила меня защищать. Я сама себя защищала. Всю жизнь.

А с ним — хочется спрятаться за эту спину и не выходить.

Это ненормально, Рита.

Это зависимость.

Это болезнь.

Мне плевать.

— О чём думаешь? — спрашивает он.

— Ни о чём.

— Врёшь.

— Вру.

— И о чём?

— О тебе.

Он усмехается.

— Что обо мне?

— Думаю, что ты — ведьмак.

— Что?

— Еврейский ведьмак из банкирской семьи. Околдовал меня. Заколдовал. Влил в меня какое-то зелье.

— Зелье?

— Ну, не знаю, что вы там используете. Вы, ведьмаки.

Он смеётся.

Громко, от души.

Люди оборачиваются.

Мне плевать.

— Рита, я не ведьмак.

— А кто тогда?

— Просто мужчина.

— Нет.

— Нет?

— Нет. Просто мужчин — полно. Я их видела. Двести семнадцать свадеб, помнишь? Я видела всех возможных мужчин. Высоких, низких, толстых, худых, богатых, бедных, умных, тупых. Ни один из них не делал со мной того, что делаешь ты.

— И что я делаю?

— Ты... — я останавливаюсь. Пытаюсь сформулировать. — Ты делаешь так, что я не могу думать ни о чём другом. Только о тебе. Весь день. Всю ночь. Каждую минуту. Это — ненормально.

— Может, это нормально. Может, ты просто раньше не чувствовала.

— Может.

— Или может, я действительно ведьмак.

— Вот!

— Шучу.

— Не смешно.

Он притягивает меня к себе. Целует в макушку.

— Идём. Покажу тебе одно место.

Место — смотровая площадка над городом.

Тбилиси — как на ладони. Старые крыши, церкви, горы на горизонте. Река — серебристая лента внизу.

Красиво.

Но я смотрю не на город.

Я смотрю на него.

Список причин, почему Давид Маркович — идеальный мужчина:

Первое: внешность.

Я не поверхностная. Честно. Внешность — не главное. Так говорила мама, сватая мне Аркадия с волосами из ушей.

Но.

Но если внешность такая — это бонус. Огромный бонус.

Он красивый. Объективно красивый. Не слащаво-модельный, а мужественно-опасный. Лицо — как вырублено из камня. Тело — как у греческой статуи. Только живое и горячее.

Когда он снимает рубашку — я забываю дышать.

Когда он смотрит на меня тем взглядом — я забываю своё имя.

Когда он касается меня — я забываю всё.

Это — ненормально?

Наверное.

Мне всё равно.

Второе: голос.

Низкий. Хриплый. Как будто он всю жизнь курил и пил виски.

Он не курит. Почти. Иногда сигару, но это не считается.

Голос — который хочется слушать часами. Который успокаивает и возбуждает одновременно. Который проникает куда-то внутрь и делает там что-то непонятное.

Когда он говорит моё имя — «Рита» — я готова на всё.

Буквально.

На всё.

Третье: руки.

Я уже упоминала руки?

Упоминала.

Неважно.

Упомяну ещё раз.

Руки — большие, сильные, с шрамами. Руки человека, который жил. Который дрался. Который что-то делал своими руками, а не только кнопки на компьютере нажимал.

Когда он держит меня этими руками — я чувствую себя в безопасности.

Когда он гладит меня этими руками — я чувствую себя желанной.

Когда он делает этими руками другие вещи — я чувствую себя... не буду говорить. Это слишком личное.

Четвёртое: ум.

Он не болтун. Не из тех, кто говорит много и ни о чём.

Он говорит мало. Но каждое слово — по делу.

Он читает. Много. Я видела его телефон — там библиотека больше, чем у меня дома.

Он знает языки. Английский, французский, иврит. Немного грузинский — выучил за первый побег.

Он разбирается в бизнесе, в финансах, в искусстве. Мы вчера два часа говорили о Караваджо — я не знала, что мне это интересно, пока он не начал рассказывать.

Умный мужчина — это редкость.

Умный мужчина, который ещё и слушает — это чудо.

Умный мужчина, который слушает и слышит — это фантастика.

Давид — слышит.

Каждое моё слово.

Даже те, которые я не говорю.

Пятое: он меня видит.

Это звучит банально.

Но это — самое важное.

Все мужчины до него — не видели. Видели оболочку. Видели функцию. Видели «организатор свадеб, тридцать восемь лет, не замужем».

Игорь видел «удобная женщина, не требует многого».

Андрей видел «хороший вариант, пока не найду лучше».

Саша видел «можно переспать, но жениться — на такой?»

А Давид — видит меня.

Настоящую.

Со всеми тараканами, страхами, комплексами.

С моей ревностью.

С моей истерикой.

С моим страхом быть брошенной.

Он видит — и не уходит.

Он видит — и остаётся.

Он видит — и говорит: «Ты — настоящая. Это главное».

Как это возможно?

Шестое: он не боится.

Ни отца. Ни угроз. Ни будущего.

Он сбежал со свадьбы — на глазах у шестисот человек.

Он бросил наследство — миллионы, наверное.

Он вырубил человека в ресторане — одним ударом.

Он говорит с отцом так, как я никогда не посмею говорить с мамой.

Он — не боится.

А я — боюсь всего. Всю жизнь. Боялась разочаровать маму. Боялась быть не такой. Боялась не выйти замуж. Боялась выйти замуж не за того. Боялась остаться одна. Боялась быть с кем-то.

Страх — мой постоянный спутник.

А он — бесстрашный.

И рядом с ним — я становлюсь смелее.

Это ли не магия?

Это ли не колдовство?

Еврейский ведьмак.

Точно он.

Седьмое: он пахнет правильно.

Это глупо.

Это не аргумент.

Но это — правда.

Он пахнет... собой. Чем-то тёплым, мужским, древесным. Без одеколона — хотя иногда с одеколоном, но под ним всё равно он.

Когда я утыкаюсь носом в его шею — мне хочется там остаться. Навсегда. Жить в его шее. Это нормально?

Наверное, нет.

Мне плевать.

Восьмое: секс.

Не буду вдаваться в детали.

Скажу одно: два года засухи того стоили.

Если бы я знала, что так бывает — я бы ждала и десять лет.

Ладно, вру.

Десять лет — не ждала бы.

Но два — точно того стоили.

Девятое: он хочет познакомиться с Гуччи.

С моей кошкой.

Которая всех кусает.

Которая стоила восемьдесят тысяч.

Которая — часть моей жизни.

Он сказал: «Хочу с ней познакомиться».

Он не сказал: «Избавься от кошки, я аллергик».

Он не сказал: «Я не люблю животных».

Он не сказал: «Кошки — это несерьёзно».

Он сказал: «Хочу познакомиться».

Это — любовь.

Или что-то очень похожее.

Десятое: он выбрал меня.

Из всех женщин на той свадьбе — он выбрал меня.

Из всех возможных вариантов побега — он взял меня.

Он мог улететь один. Мог найти кого-то моложе, красивее, проще.

Но он сказал: «Вы идёте?»

И я пошла.

И он — не пожалел.

Пока — не пожалел.

Может, пожалеет.

Может, всё ещё рухнет.

Может, это — временное помешательство, которое пройдёт.

Но прямо сейчас — он здесь. Со мной. Держит мою руку. Смотрит на меня так, будто я — единственная женщина на планете.

И я выбираю верить.

— Рита.

— М?

— Ты опять думаешь.

— Опять.

— О чём на этот раз?

— О том, что в тебе нет ни одного изъяна.

— Есть.

— Какие?

— Я храплю.

— Нет, не храпишь.

— Храплю. Ты просто крепко спишь.

— Это не изъян.

— Я оставляю мокрые полотенца на кровати.

— Не замечала.

— Потому что я прячу, пока ты в душе.

— Тоже не изъян.

— Я не умею готовить.

— Я тоже.

— Я иногда бываю жёстким.

— Мне нравится.

— Рита.

— Что?

Он поворачивается ко мне. Берёт за плечи. Смотрит в глаза.

— Я не идеальный. Никто не идеальный. У меня — куча проблем. Отец, который хочет меня уничтожить. Бывшая невеста, которую я бросил. Карьера, которой больше нет. Деньги, которые скоро закончатся. Характер, с которым сложно жить.

— Мне не сложно.

— Потому что мы вместе пять дней. Подожди месяц — начнёшь замечать.

— Например?

— Например — я не люблю, когда мной манипулируют. Закрываюсь. Ухожу в себя. Могу молчать днями.

— Я подожду.

— Я ревнивый.

— Ты?!

— Да. Просто хорошо скрываю. Но если кто-то посмотрит на тебя не так — я замечу. И мне не понравится.

— Это... хорошо?

— Это — факт. Я не идеальный, Рита. Я — человек. С мусором внутри, как и все.

Молчу.

Смотрю на него.

На это лицо — красивое, жёсткое, честное.

— Мне плевать, — говорю наконец.

— На что?

— На всё. На твой мусор, на твои проблемы, на твоего отца. Мне плевать. Я хочу быть с тобой. Несмотря ни на что.

— Почему?

— Потому что ты — первый человек за всю мою жизнь, с которым я чувствую себя... собой. Не хорошей дочерью, не успешным организатором, не правильной еврейкой. Просто — собой. Ритой. И этого достаточно.

Он молчит.

Долго.

Потом — целует меня.

Глубоко.

Нежно.

Так, что мир вокруг исчезает.

Когда он отстраняется — у меня кружится голова.

— Давид.

— М?

— Ты точно не ведьмак?

— Точно.

— Жаль. Было бы объяснение.

Он смеётся.

Обнимает меня.

Мы стоим на смотровой площадке, обнявшись.

Тбилиси — под нами.

Мир — вокруг.

А я — впервые в жизни — на своём месте.

Возвращаемся в гостевой дом.

Тамара — на кухне. Помогает Нане. Смотрит на Давида.

Мне плевать.

Ну, почти плевать.

Процентов на восемьдесят.

Ладно — шестьдесят.

Но я держу себя в руках. Улыбаюсь. Говорю «спасибо» за ужин. Не смотрю на неё так, будто планирую убийство.

Прогресс.

Ночь.

Лежим в темноте.

Его рука — на моём животе. Тяжёлая, тёплая.

— Давид.

— М?

— Можно вопрос?

— Можно.

— Ты когда-нибудь любил? По-настоящему?

Молчит.

Думает.

— Один раз.

— Кого?

— Девушку. Давно. Мне было двадцать два.

— Что случилось?

— Отец. Она была «не того уровня». Дочь учительницы. Без денег, без связей. Отец пригрозил — или она, или наследство. Я выбрал наследство.

— Жалеешь?

— Каждый день. Десять лет.

Молчу.

— А теперь? — спрашиваю.

— А теперь — наследства нет. И её — нет. Она вышла замуж. Двое детей. Счастлива, наверное.

— И ты...?

— И я — здесь. С тобой. И не жалею.

— Правда?

Он поворачивается ко мне. В темноте вижу блеск его глаз.

— Рита, я не знаю, что будет завтра. Не знаю, что будет через месяц. Но знаю одно: прямо сейчас — я там, где хочу быть. С тем, с кем хочу быть.

— Это...

— Это правда. Я не умею красиво говорить. Не умею обещать вечность. Но я могу обещать — сейчас. Каждый день. Один за другим.

— Этого достаточно?

— А тебе?

Думаю.

Достаточно ли мне — сейчас? Без гарантий? Без обещаний? Без хупы и раввина?

Бабушка бы сказала — нет.

Мама бы сказала — нет.

Тётя Соня бы сказала — нет, и прислала бы фото очередного Аркадия.

Но я — не бабушка, не мама, не тётя Соня.

Я — Рита Гольдман.

Тридцать восемь лет.

Сумасшедшая еврейка, которая сбежала с чужим женихом.

И мне — достаточно.

— Да, — говорю. — Мне достаточно.

— Тогда — спи. Завтра — новый день.

— Давид.

— М?

— Если Тамара ещё раз сварит тебе кофе — я вылью его ей на голову.

— Договорились.

Засыпаю.

С улыбкой.

Где-то на небе бабушка Сара качает головой и вздыхает.

«Рита, Рита... что ты делаешь?»

Просыпаюсь от солнца.

Луч бьёт прямо в глаза — яркий, наглый, декабрьский.

Тянусь рукой в сторону — туда, где должен быть он.

Пусто.

Холодно.

Простыня — остывшая.

Открываю глаза.

Его нет.

Сажусь в кровати.

Осматриваю комнату.

Его вещи.

Где его вещи?

Рубашка — которая висела на стуле — нет.

Сумка — которая стояла у двери — нет.

Часы — которые лежали на тумбочке — нет.

Телефон — который он вчера заряжал — нет.

Ботинки — которые стояли у кровати — нет.

Ничего нет.

Ни одной вещи.

Ни одного следа.

Как будто его никогда здесь не было.

Как будто я его придумала.

Как будто эти шесть дней — галлюцинация.

Бред сумасшедшей одинокой женщины, которая так хотела любви, что выдумала себе мужчину.

Встаю.

Ноги не держат.

Иду в ванную.

Его зубная щётка — нет.

Его бритва — нет.

Его полотенце — нет.

Только моё.

Только моё висит на крючке — одинокое, жалкое, брошенное.

Как я.

Возвращаюсь в комнату.

Сажусь на кровать.

Смотрю в стену.

Он ушёл.

Ночью.

Пока я спала.

Собрал вещи — тихо, аккуратно, чтобы не разбудить — и ушёл.

Не попрощался.

Не оставил записки.

Не объяснил.

Просто — исчез.

Как все.

Как всегда.

Хватаю телефон.

Набираю его номер.

Гудки.

Один.

Два.

Три.

«Абонент недоступен».

Набираю ещё раз.

«Абонент недоступен».

Ещё раз.

«Абонент недоступен».

Двадцать три раза.

Пятьдесят.

Семьдесят.

«Абонент недоступен».

Пишу сообщения.

«Давид, где ты?»

«Давид, что случилось?»

«Давид, позвони мне»

«Давид, я не понимаю»

«Давид, пожалуйста»

«Давид»

«Давид»

«Давид»

Не доставлено.

Ни одно.

Сижу на кровати.

Смотрю на телефон.

Жду.

Может, перезвонит.

Может, напишет.

Может, объяснит.

Может, это ошибка.

Может, он вышел за хлебом.

С чемоданом.

В шесть утра.

Забрав все вещи.

Рита, ты идиотка.

Стук в дверь.

— Рита? Завтрак готов!

Нана.

Не отвечаю.

— Рита? Всё в порядке?

Нет.

Ничего не в порядке.

Никогда не будет в порядке.

— Рита, я открою дверь.

Открывает.

Видит меня.

— О господи. Где Давид?

Молчу.

Не могу говорить.

Если открою рот — завою.

— Рита, что случилось?

Пожимаю плечами.

Она садится рядом.

Обнимает меня.

Тёплая, мягкая, пахнет хлебом и корицей.

— Тихо, тихо. Всё будет хорошо.

Не будет.

Но я молчу.

День проходит как в тумане.

Не ем.

Не выхожу.

Сижу у окна.

Смотрю на дорогу.

Жду.

Каждая машина — вдруг это он?

Каждый силуэт — вдруг он вернулся?

Каждый шаг за дверью — вдруг?

Нет.

Нет.

Нет.

Ночь.

Лежу в кровати.

Его половина — пустая.

Подушка ещё пахнет им.

Утыкаюсь лицом.

Вдыхаю.

Пла

Утро.

Звоню.

«Абонент недоступен».

Мысли — по кругу.

Почему?

Что я сделала не так?

Была слишком навязчивой?

Слишком ревнивой?

Слишком... много?

Вчера он говорил — «я никуда не уйду».

Вчера он говорил — «ты — настоящая».

Вчера он целовал меня так, будто я — воздух.

А сегодня — исчез.

Как это возможно?

Мама была права.

«Мужчинам нельзя доверять, Рита».

«Мужчины уходят».

«Все — одинаковые».

Папа ушёл.

Игорь ушёл.

Андрей ушёл.

Саша ушёл.

Давид — ушёл.

Все уходят.

Это — закон.

Это — проклятие.

Это — я.

Что-то во мне отталкивает.

Что-то, от чего мужчины бегут.

Может, я слишком сложная?

Слишком умная?

Слишком старая?

Слишком... слишком?

Тамара приносит еду.

Смотрит с жалостью.

С жалостью!

Эта девочка, которую я хотела убить — жалеет меня.

— Поешьте. Вам нужны силы.

Силы.

Для чего?

Ночь.

Не сплю.

Смотрю в потолок.

Как в Москве.

Как всегда.

Только хуже.

В тысячу раз хуже.

Утро.

Решение.

Хватит.

Хватит ждать.

Хватит надеяться.

Хватит унижаться.

Он не вернётся.

Не позвонит.

Не объяснит.

Просто — ушёл.

Как все.

Я должна была знать.

Собираю вещи.

Немного вещей.

Я ведь сбежала в чём была.

Костюм.

Платье — купила здесь.

Телефон — который он оплатил.

Смотрю на телефон.

Швыряю в стену.

Экран трескается.

Хорошо.

Не хочу ничего от него.

Иду к Нане.

— Мне нужно в аэропорт.

— Рита, может, подождать ещё?

— Нечего ждать.

— Может, он вернётся...

— Он не вернётся. Мне нужно такси. Пожалуйста.

Она смотрит на меня.

Грустно, понимающе.

— Хорошо. Я вызову.

Прощаюсь.

Нана обнимает — крепко, долго.

— Ты хорошая девочка. Он — дурак.

— Спасибо. За всё.

— Приезжай ещё. Без него. Просто так.

Не приеду.

Никогда.

Слишком больно.

Тамара машет с крыльца.

Я больше её не ненавижу.

Я вообще ничего не чувствую.

Пусто.

Внутри — пусто.

Тбилисский аэропорт.

Маленький, уютный, с запахом кофе и выпечки.

Покупаю билет на ближайший рейс.

Москва.

Домой.

К Гуччи.

К маме.

К пустой квартире.

К разрушенной жизни.

Сажусь в зале ожидания.

Два часа до рейса.

Смотрю в пол.

Ни о чём не думаю.

Не могу думать.

Если начну — сломаюсь.

— Простите, это место свободно?

Поднимаю глаза.

Женщина. Чёрные волосы, собранные в небрежный пучок. Глаза — тёмные, весёлые, с искринкой. Улыбка — открытая, заразительная.

Рядом — мужчина. Высокий, темноволосый. Несёт четыре сумки и выглядит счастливо измученным.

— Да, свободно.

Она садится рядом.

— Уф. Три недели в Грузии. Я люблю свою семью, но ещё день — и я бы кого-нибудь убила.

— Грузинская семья?

— Полностью. Пятьдесят родственников. Каждый считает своим долгом накормить тебя до смерти.

Мужчина ставит сумки.

— Лия, тут ещё одна освободилась.

— Сядь, Марк. Отдохни. Ты нёс это через весь аэропорт.

Он садится с другой стороны от неё.

Они переглядываются.

Так, как переглядываются люди, которые любят друг друга.

Больно смотреть.

Отворачиваюсь.

— Вы в порядке?

Лия.

Смотрит на меня.

С участием, но без жалости.

Это важно.

Жалость — не вынесу.

— Да. Просто... устала.

— Отдыхали в Грузии?

— Что-то вроде.

— Не понравилось?

— Понравилось. Слишком понравилось.

Она молчит.

Ждёт.

Не давит.

Я не знаю, почему — но вдруг говорю:

— Я сбежала сюда с мужчиной. Шесть дней назад. Он исчез три дня назад. Ночью. Без записки. Без объяснений. Просто — собрал вещи и ушёл.

Говорю — и не могу остановиться.

Слова льются сами.

— Я думала — это оно. Наконец-то. После всех провалов, после всех разочарований — наконец-то. А он... он просто... как все. Как всегда.

Замолкаю.

Щёки мокрые.

Когда я начала плакать?

Не заметила.

Лия молчит.

Потом — достаёт из сумки платок.

Протягивает мне.

— Держите.

— Спасибо. Простите. Вы незнакомый человек, а я тут...

— Всё нормально. Иногда незнакомым — проще.

Вытираю лицо.

— Как вас зовут?

— Рита. Рита Гольдман.

— Лия. Лия Джапаридзе. А это — Марк.

Марк кивает.

— Вы вместе? — спрашиваю глупость.

— Вместе. Два года почти, дочь родилась. Поженимся весной.

— Поздравляю.

— Спасибо.

Молчим.

— Рита, а вы чем занимаетесь? — спрашивает Лия. — В Москве?

Смеюсь. Горько.

— Занималась. Теперь — ничем.

— А раньше?

— Организатор свадеб. Была. Двести семнадцать свадеб за двенадцать лет.

— Ого.

— Да. А потом — я сбежала с чужим женихом прямо с его свадьбы. Номер двести восемнадцать. На глазах шестисот гостей. Моя карьера — всё. Репутация — всё. Меня не наймут даже детский утренник организовать.

Лия смотрит на меня.

Не с осуждением — с интересом.

— Вы сбежали с чужим женихом?

— Да.

— Прямо со свадьбы?

— За два часа до хупы. Технически.

— На чём сбежали?

— На его самолёте. Частном.

Пауза.

— Это, — говорит Лия медленно, — самая потрясающая история, которую я слышала. Когда-либо.

— Это — катастрофа.

— Это — кино. Это — роман. Это — то, о чём мечтает каждая женщина, но боится сделать.

— Он меня бросил.

— Это — отдельная история. Но вы — вы сделали невозможное. Вы прыгнули. Не каждый способен.

Молчу.

Не знаю, что сказать.

— Рита, — говорит Лия, — а вы хорошая? Как организатор?

— Была лучшей.

— Без ложной скромности?

— Без ложной. Двести семнадцать свадеб. Ни одного провала. До этого.

— Это не провал. Это — форс-мажор личного характера.

— Клиенты так не считают.

— Клиенты — идиоты.

Смеюсь. Неожиданно для себя.

— Рита, — Лия поворачивается ко мне, — у меня есть предложение.

— Какое?

— Мы с Марком женимся весной. В мае. Здесь, в Грузии. Небольшая свадьба — человек сто восемьдесят. Семья, друзья. Но нужен организатор. Кто-то, кто понимает как сделать красиво, а грузинские традиции мы обеспечим.

— Вы... вы предлагаете мне?..

— Организовать нашу свадьбу. Да.

— Вы меня не знаете.

— Я знаю, что вы сбежали с чужим женихом на частном самолёте. Этого достаточно.

— Это же безумие!

— Это — интуиция. Я ей доверяю.

Смотрю на неё.

На эту незнакомую женщину, которая только что предложила мне работу.

На её глаза — тёплые, уверенные.

На Марка — который смотрит на неё с обожанием и кивает: «Как скажешь, дорогая».

— Почему? — спрашиваю. — Почему вы это делаете?

— Потому что вы — в точке, где кажется, что всё кончено. Я была в такой точке. Год назад. Знаете, что меня вытащило?

— Что?

— Случайная встреча. С человеком, который поверил в меня, когда я сама не верила. Может, теперь — моя очередь.

Молчу.

Слёзы — снова.

Но другие.

Не от боли — от чего-то другого.

От того, что мир — не только предательство.

От того, что есть — доброта.

Случайная, необъяснимая, незаслуженная.

— Я... я не знаю, что сказать.

— Скажите «да». Или хотя бы — «я подумаю».

— Я... подумаю.

— Отлично.

Лия достаёт телефон.

— Дайте ваш номер. Я позвоню через неделю. Когда вы отдохнёте. Придёте в себя. И мы поговорим.

Диктую номер.

Она записывает.

— Рита Гольдман. Организатор свадеб. Женщина, которая прыгнула.

— Женщина, которая разбилась.

— Женщина, которая встанет. Поверьте мне — встанет.

Объявляют посадку.

Мой рейс.

Встаю.

— Спасибо, Лия. Правда.

— Не за что. Летите. Обнимите свою кошку. Как её зовут?

— Гуччи.

— Обнимите Гуччи. Поплачьте. Поешьте. Поспите. А потом — начните заново. Это возможно. Всегда возможно.

Она обнимает меня.

Незнакомая женщина.

В аэропорту чужой страны.

Обнимает — как подругу.

— Всё будет хорошо, Рита. Не сейчас. Но — будет.

Иду на посадку.

Оборачиваюсь.

Лия машет.

Марк — тоже.

Я машу в ответ.

И думаю:

Может, это не конец.

Может, это — начало.

Другое начало.

Самолёт приземляется.

Москва.

Серая, холодная, декабрьская.

Дом.

Включаю телефон.

Старый телефон — московский, который лежал в сумке всё это время.

Сто восемьдесят три пропущенных.

Двести сорок одно сообщение.

Мама: «РИТА ГДЕ ТЫ!!!»

Мама: «Я ЗВОНИЛА В ПОЛИЦИЮ!!!»

Мама: «ПЕРЕЗВОНИ НЕМЕДЛЕННО!!!»

Клиенты: «Вы уволены».

Клиенты: «Счёт за ущерб».

Клиенты: «Мы подаём в суд».

Фаина Вайсман: «ВЫ УНИЧТОЖЕНЫ».

Неизвестные номера: «Стерва». «Воровка». «Шлюха».

Выключаю телефон.

Не сейчас.

Не готова.

Еду домой.

В такси — молча.

Смотрю в окно.

Москва — чужая.

Как будто не была здесь год.

Как будто — другой человек.

Открываю дверь квартиры.

Гуччи вылетает из темноты.

Мяукает — возмущённо, обиженно.

«Где тебя носило?! Я тут одна! Соседка кормила какой-то дрянью!»

Беру её на руки.

Прижимаю к себе.

Она тёплая, пушистая, возмущённая.

— Прости, Гуччи. Прости.

Она мяукает.

«Не прощаю. Но корми — и подумаю».

Кормлю кошку.

Сажусь на кухне.

Смотрю в окно.

Пустая квартира.

Три комнаты для семьи, которой нет.

Всё — как было.

Ничего не изменилось.

Только я.

Телефон.

Сообщение от неизвестного номера.

«Рита, это Лия. Долетели? Всё в порядке? Отдыхайте. Позвоню через неделю. И помните — вы прыгнули. Это главное».

Смотрю на экран.

Улыбаюсь.

Маленькая улыбка.

Первая за три дня.

Гуччи запрыгивает на колени.

Мурчит.

— Знаешь, Гуччи, — говорю, — может, ещё не всё потеряно.

Она мурчит громче.

Соглашается.

Или просто — сытая.

С кошками никогда не понятно.

День первый.

Лежу на диване.

Смотрю в потолок.

Гуччи лежит на животе — тёплая, тяжёлая, недовольная.

Она не простила мне десять дней отсутствия.

Но греет.

Потому что ей холодно.

Не потому что любит.

С кошками — всегда так.

Эгоистки.

Как мужчины.

Только честнее.

Телефон молчит.

Его номер — грузинский — недоступен. По-прежнему.

Может, он сменил номер?

Может, потерял телефон?

Может, его похитили?

Может, он в больнице?

Может, он мёртв?

Может, он просто бросил тебя, Рита, и живёт себе дальше, как ни в чём не бывало.

Затыкаю внутренний голос.

Не помогает.

Он прав.

Наверное.

Открываю ноутбук.

Первый раз за неделю.

Интернет.

Великий и ужасный интернет.

Где можно найти кого угодно.

Где можно стать сталкером за пять минут.

Где можно потерять остатки достоинства за десять.

Вбиваю: «Давид Маркович».

Результаты.

Много результатов.

Статьи из деловых журналов. «Наследник империи Марковича». «Молодой банкир года». «Перспективы семейного бизнеса».

Фотографии.

Он — в костюме, на конференциях, с отцом, с какими-то людьми в пиджаках.

Красивый.

Успешный.

Чужой.

Не тот человек, который целовал меня в Тбилиси.

Или — тот же?

Я не знаю.

Уже ничего не знаю.

Ищу его в социальных сетях.

Нахожу.

Закрытый профиль.

Последняя публикация — три месяца назад.

Фото с какого-то мероприятия.

Он — в смокинге. Улыбается. Рядом — Эстер.

Эстер.

Его невеста.

Бывшая невеста.

Или — не бывшая?

Может, он вернулся к ней?

Может, отец заставил?

Может, всё это — было игрой?

Развлечением богатого мальчика, которому стало скучно?

«Сбегу со свадьбы, поразвлекаюсь с тёткой-организатором, потом вернусь».

Нет.

Нет, он не такой.

Он говорил...

А что он говорил?

«Никаких обещаний».

«День за днём».

«Не знаю, что будет завтра».

Он предупреждал.

А я — не слушала.

Дура.

Обновляю страницу.

Ничего нового.

Обновляю ещё раз.

Ничего.

Ещё.

Ещё.

Ещё.

Гуччи смотрит на меня с осуждением.

«Ты жалкая», — говорит её взгляд.

Знаю, Гуччи.

Знаю.

День второй.

Просыпаюсь в три часа дня.

Не потому что выспалась — потому что Гуччи орёт.

Хочет есть.

Встаю.

Иду на кухню.

Открываю холодильник.

Пусто.

Просроченный йогурт. Плесневелый сыр. Что-то неопределённое в контейнере.

Десять дней меня не было.

Еда — не ждала.

Как Давид.

Заказываю доставку.

Корм для кошки. Готовая еда для себя.

Курьер приходит через час.

Смотрит на меня — растрёпанную, в пижаме, с безумными глазами.

— Вы в порядке?

— Да. Спасибо. До свидания.

Закрываю дверь.

Он думает — я наркоманка.

Или сумасшедшая.

Или и то, и другое.

Он не так уж далёк от истины.

Кормлю Гуччи.

Ем сама.

Лапша из коробки.

Холодная.

Мне плевать.

Вкус — как картон.

Всё теперь — как картон.

Проверяю его страницу.

Ничего нового.

Обновляю.

Ничего.

Ещё раз.

Ещё.

Ещё.

Это болезнь.

Я знаю.

Не могу остановиться.

День третий.

Звонит мама.

Не беру.

Звонит снова.

Не беру.

Пишет сообщение: «РИТА Я ЗНАЮ ЧТО ТЫ В МОСКВЕ СОСЕДКА ВИДЕЛА СВЕТ ОТКРОЙ ДВЕРЬ ИЛИ Я ВЫЗОВУ МЧС».

Она не шутит.

Она никогда не шутит.

Она реально вызовет МЧС.

И пожарных.

И полицию.

И скорую.

И раввина — на всякий случай.

Перезваниваю.

— РИТА! НАКОНЕЦ-ТО! ТЫ ЖИВА!

— Жива, мама.

— ГДЕ ТЫ БЫЛА?! ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?! МНЕ ЗВОНИЛА ФАИНА ВАЙСМАН! ОНА СКАЗАЛА...

— Мама, я не хочу об этом говорить.

— НЕ ХОЧЕШЬ?! А Я ХОЧУ! Я ХОЧУ ЗНАТЬ, ПОЧЕМУ МОЯ ДОЧЬ УКРАЛА ЧУЖОГО ЖЕНИХА! ПОЧЕМУ МОЯ ДОЧЬ ОПОЗОРИЛА СЕМЬЮ! ПОЧЕМУ...

— Мама, я положу трубку.

— НЕ СМЕЙ!

— Мама, я тебя люблю. Но сейчас — не могу. Позвоню позже.

Вешаю трубку.

Телефон звонит снова.

Отключаю звук.

Сижу на полу кухни.

Гуччи приходит.

Садится рядом.

Смотрит.

— Знаешь, Гуччи, я всё испортила.

Мяукает.

— Карьеру — испортила. Репутацию — испортила. Отношения с мамой — испортила. Жизнь — испортила.

Мяукает снова.

— И всё ради чего? Ради мужика, который сбежал через шесть дней.

Гуччи трётся о мою ногу.

«Мужики — дрянь. Корми меня. Я — надёжнее».

Она права.

Кошки — всегда правы.

День четвёртый.

Проверяю его страницу.

Ничего.

Ничего.

Ничего.

Гуглю: «Давид Маркович новости».

Нахожу статью.

«Скандал на свадьбе года: жених сбежал с организатором».

Читаю.

«...Давид Маркович, наследник банковской империи, исчез за два часа до собственной свадьбы с Эстер Вайсман, дочерью косметического магната. По информации источников, молодой человек покинул место проведения церемонии вместе с организатором свадьбы Ритой Гольдман (38 лет, не замужем). Отец жениха Борис Маркович отказался от комментариев. Семья невесты готовит судебный иск...»

38 лет, не замужем.

Они специально это добавили.

Чтобы все понимали — она старая. Отчаявшаяся. Схватила чужого жениха, потому что своего найти не смогла.

Стерва.

Разлучница.

Неудачница.

Закрываю ноутбук.

Ложусь на диван.

Накрываюсь одеялом с головой.

Гуччи ложится сверху.

Тяжёлая.

Тёплая.

Единственное живое существо, которому я нужна.

День пятый.

Сообщение.

Неизвестный номер.

«Рита, привет. Это Игорь. Слышал, что у тебя... ну, сложная ситуация. Если хочешь поговорить — напиши. Я рядом».

Игорь.

Игорь.

Тот самый Игорь.

«Ты замечательная, но мне нужна женщина попроще».

Этот Игорь.

Который бросил меня два года назад.

Который нашёл свою «попроще».

Который теперь — что? Решил проявить сочувствие?

Или — почуял слабость?

Как стервятник.

Как гиена.

«Смотрите, она в яме. Можно подойти. Можно попользоваться. Она сейчас на всё согласится».

Пишу ответ: «Иди к чёрту, Игорь».

Стираю.

Пишу: «Спасибо за беспокойство, но я в порядке».

Стираю.

Пишу: «Нет».

Отправляю.

Одно слово.

Достаточно.

Он отвечает через минуту: «Понял. Если передумаешь — я здесь».

Не передумаю.

Никогда.

Лучше — одна.

Лучше — с кошкой.

Лучше — смотреть в потолок до конца жизни.

Чем — снова с ним.

День шестой.

Проверяю страницу Давида.

Ничего.

Три месяца — ничего.

Может, он не пользуется соцсетями?

Может, у него другой аккаунт?

Может, он в больнице?

Может, в тюрьме?

Может, отец его запер где-то?

Может, ему нужна помощь?

А может, Рита, он просто живёт свою жизнь и не думает о тебе.

Может, для него это было — приключение.

Эпизод.

Неделя развлечений перед тем, как вернуться в реальность.

А ты — что? Ты думала — это любовь?

После шести дней?

Ты думала — он заберёт тебя в свой мир?

Сумасшедшая.

Идиотка.

Тридцативосьмилетняя дура, которая поверила в сказку.

Плачу.

Опять.

Сколько можно плакать?

Видимо — бесконечно.

Запасы слёз — неисчерпаемы.

Как мамины претензии.

Как моя способность влипать в неприятности.

Гуччи запрыгивает на колени.

Смотрит.

«Хватит ныть. Корми меня».

Кормлю.

Она права.

Жизнь продолжается.

Даже когда не хочется.

День седьмой.

Тридцатое декабря.

Завтра — Новый год.

Звонит мама.

— Рита, ты придёшь завтра?

— Куда?

— Ко мне! На Новый год! Как всегда!

Как всегда.

Каждый год — одно и то же.

Мама, тётя Фира, соседка Светлана Михайловна, какой-нибудь «очень приличный молодой человек» (обычно лысый, с потными руками, и не молодой).

Салат оливье. Шампанское. Телевизор.

«Рита, когда замуж?»

«Рита, часики тикают!»

«Рита, вот Аркадий — свободен!»

Не могу.

Не в этот раз.

— Мама, я не приду.

— Что?! Почему?!

— Плохо себя чувствую.

— Что значит — плохо?! Заболела?! Температура?! Я приеду!

— Нет! Не надо приезжать! Я просто... устала. Хочу побыть одна.

— Одна?! На Новый год?! Это ненормально!

— Мама, пожалуйста.

— Рита, я понимаю, что ты... что у тебя... что этот... — она не может произнести его имя, — что он... Но это не повод! Жизнь продолжается! Нельзя прятаться!

— Я не прячусь. Я отдыхаю.

— Ты — убиваешься! Из-за мужчины! Из-за гоя!

— Он наполовину еврей.

— Наполовину — не считается! Не по папе!

— По маме.

— Что?!

— Его мама была еврейкой. Значит — он еврей. По закону.

Тишина.

— Это... ничего не меняет! Он — негодяй! Он тебя бросил!

— Мама, я положу трубку.

— РИТА!

— С наступающим, мама. Я тебя люблю.

Отключаю.

Выключаю телефон.

Совсем.

Тридцать первое декабря.

Одиннадцать вечера.

Я — на диване.

Гуччи — на мне.

Телевизор — выключен.

За окном — салюты начинаются. Рано. Москва не умеет ждать.

Впервые в жизни встречаю Новый год одна.

Впервые.

За тридцать восемь лет.

Всегда — с кем-то.

С мамой.

С подругами.

С мужчиной (когда был).

На вечеринке.

В гостях.

Где угодно — но не одна.

А теперь — одна.

Я и Гуччи.

Гуччи и я.

Две одинокие суки встречают новый год.

Открываю вино.

Красное, сухое.

Единственная бутылка, которая нашлась в шкафу.

Наливаю бокал.

Поднимаю.

— С Новым годом, Гуччи.

Она смотрит.

«Это не тунец. Мне неинтересно».

— С Новым годом, Рита.

Пью.

Вино — кислое.

Плевать.

Без пяти двенадцать.

За окном — всё громче.

Взрывы, свист, крики.

Город празднует.

Люди — счастливы.

Или делают вид.

Думаю о нём.

Где он сейчас?

С кем?

Празднует?

С отцом?

С Эстер?

С какой-то другой женщиной — моложе, красивее, «попроще»?

Думает ли обо мне?

Хоть секунду?

Нет.

Конечно, нет.

Он забыл тебя в тот момент, когда вышел из той комнаты.

Ты для него — эпизод.

Приключение.

Забавная история, которую он расскажет друзьям.

«Прикинь, сбежал со свадьбы с организатором. Тридцать восемь лет, прикинь? Отчаянная тётка. Неделю поразвлекались. Потом — надоела».

Плачу.

Опять.

Сколько можно?

Бесконечно, видимо.

Полночь.

Куранты где-то бьют.

Я их не слышу — телевизор выключен.

Но знаю — полночь.

Новый год.

Новая жизнь.

Какая жизнь?

Такая же, как старая.

Только хуже.

Телефон.

Включаю.

Сообщения сыплются.

Мама: «С Новым годом, доченька! Люблю тебя несмотря ни на что!»

Женя: «С НГ!!! Жду тебя в гости!!! Надо поговорить!!!»

Лия: «Рита, с Новым годом! Помню о вас. Позвоню третьего. Держитесь!»

Неизвестный номер.

«С Новым годом, Рита. Это Игорь. Хотел бы начать год с тобой. Ещё не поздно приехать».

Смотрю на сообщение Игоря.

Два года назад он бросил меня.

Сказал — «слишком сложная».

Ушёл к «попроще».

А теперь — вернулся.

Почуял слабость.

Решил — она сейчас согласится на всё.

Она одна.

Она брошена.

Она — в отчаянии.

Пишу ответ: «Игорь, нет. И больше не пиши».

Отправляю.

Блокирую номер.

Гуччи смотрит одобрительно.

«Правильно. Он пах плохим кормом».

Она помнит.

Кошки — помнят.

Кошки — злопамятные.

Как я.

Допиваю вино.

Ложусь.

Гуччи устраивается рядом.

Мурчит.

Единственный звук в пустой квартире.

Думаю о Лие.

О её предложении.

Свадьба в Грузии.

Весной.

Через полгода.

Это — шанс?

Или — насмешка судьбы?

Вернуться туда, где всё началось?

Туда, где он меня бросил?

Но это же работа.

Это — деньги.

Это — начало.

Новое начало.

После того, как всё рухнуло.

Может, Лия права.

Может, нужно встать.

Отряхнуться.

Пойти дальше.

Может, это — знак.

Случайная встреча в аэропорту.

Незнакомая женщина, которая поверила в меня.

Когда я сама — не верила.

Засыпаю.

С мокрым лицом.

С тяжёлым сердцем.

С крошечной искрой чего-то.

Надежды?

Злости?

Упрямства?

Не знаю.

Но — искра.

Маленькая.

Но — есть.

Первое января.

Новый год.

Я — жива.

Это — уже что-то.

Третье января.

Десять утра.

Лежу на диване.

Гуччи — на животе.

Телевизор бубнит про итоги года.

Не слушаю.

Смотрю в потолок.

Профессиональный созерцатель потолков — можно в резюме писать.

Опыт работы — две недели интенсива.

Звонок в дверь.

Резкий.

Громкий.

Такой, от которого сердце в пятки.

Гуччи подскакивает.

Шипит.

Убегает под кровать.

Предательница.

Восемьдесят тысяч рублей — а смелости ноль.

Не двигаюсь.

Наверное — мама.

Вчера звонила. Плакала. Кричала. Потом — снова плакала.

«Рита, я не понимаю, что с тобой происходит».

«Мама, я тоже не понимаю».

«Приезжай. Поговорим».

«Не могу. Пока — не могу».

Она обиделась.

Но она всегда обижается.

Потом — прощает.

Это называется — еврейская мама.

Обижается, прощает, снова обижается, снова прощает.

Бесконечный цикл.

Как стирка.

Звонок снова.

Длинный.

Настойчивый.

Кто-то вжимает кнопку и не отпускает.

Это не мама.

Мама звонит коротко — три раза подряд.

Её фирменный стиль.

Три коротких — как морзянка.

«Я-здесь-открывай».

А это — один длинный.

Требовательный.

Отчаянный.

— Рита!

Голос.

Мужской.

Знакомый.

Слишком знакомый.

Кровь — ледяная.

Сердце — останавливается.

Потом — бешеный галоп.

— Рита, открой. Это я.

Он.

Вскакиваю.

Бегу к двери.

Останавливаюсь в полуметре.

Рука тянется к замку.

Отдёргиваю.

Не открываю.

Стою.

Дышу.

Громко.

Он слышит — точно слышит.

— Рита, я знаю, что ты там.

Молчу.

— Пожалуйста. Открой. Мне нужно объяснить.

Объяснить.

Две недели — ни звука.

Ни звонка.

Ни сообщения.

Ничего.

А теперь — «объяснить».

Как удобно.

Как мило.

Как типично.

— Уходи, — говорю.

Голос — чужой.

Хриплый.

Две недели молчания — даже с Гуччи разговаривала мало.

— Что?

— Уходи. Не хочу тебя видеть.

— Рита, пять минут...

— Нет.

— Пожалуйста...

— Нет.

— Я могу всё объяснить...

— Мне не нужны твои объяснения.

— Рита...

— Нет, Давид.

Прижимаюсь лбом к двери.

Холодная.

Деревянная.

Он — там.

В полуметре.

Чувствую его — через дерево, через замок, через всё.

И не открываю.

— Две недели, — говорю. — Две. Недели.

— Я знаю...

— Нет. Не знаешь. Не знаешь, каково это — проснуться, а рядом пусто. Холодно. Ни записки. Ни следа. Как будто тебя выдумала. Как будто всё — галлюцинация.

— Рита, я не хотел...

— Я звонила. Сто раз. Двести. «Абонент недоступен». Каждый раз. Проверяла твои страницы. Каждые пять минут. Как психопатка. Как сталкер. Обновляла и думала — может, он напишет. Может, он жив. Может, с ним что-то случилось.

— Со мной действительно...

— А потом подумала — может, нет. Может, просто ушёл. Как все. Как папа от мамы. Как Игорь от меня. Как все остальные.

Голос срывается.

Слёзы — по щекам.

— Рита, послушай...

— Нет! Ты послушай! Знаешь, что ты сделал? Разрушил мою жизнь. Всю. Полностью.

— Рита...

— Карьера — всё. Двенадцать лет. Двести семнадцать свадеб. Репутация, которую строила по кирпичику. Всё — в мусор. Потому что сбежала с тобой. На глазах шестисот человек.

— Я не просил...

— Не просил?! Ты сказал — «пять секунд, да или нет». Смотрел этими глазами. Сказал — «у тебя глаза человека, который хочет сбежать». И я сбежала. Потому что поверила.

Бью ладонью в дверь.

Больно.

Плевать.

— Мама звонит каждый день. Плачет. Говорит — «ты опозорила семью». И она права. Опозорила. Вайсманы подают в суд. Полмиллиона. У меня нет полмиллиона. У меня — ипотека, кредит и кошка на премиум-корме.

— Я заплачу...

— Мне не нужны твои деньги! Мне нужен был ты! Твоя честность! Твой звонок — хотя бы один!

— Ты знаешь, что значит «не кошерно»? — спрашиваю.

Молчит.

— Вот это — не кошерно. Бросить человека. Исчезнуть. Сломать чужую жизнь. И прийти через две недели с «дай объяснить».

— Рита, меня держали...

— Где? В подземелье? На Марсе?

— Почти.

— Не смешно.

— Не шучу.

Тишина.

— Отец. Нашёл. В ту ночь. Его люди приехали. Забрали. Я не хотел тебя будить — думал, разберусь. Не разобрался.

— Держали? Две недели?

— Загородный дом. Без телефона. Без связи. Отец хотел «образумить».

— И ты не мог сбежать? Ты, который двоих вырубил одним ударом?

— Их было шестеро. Отец не рискует.

Молчу.

— Сбежал. Как только смог. Сначала — в Тбилиси. Ты улетела. Нана дала адрес.

Нана.

Добрая предательница.

— Рита, открой. Покажу. У меня следы. Они... не были вежливы.

Рука — на замке.

Дрожит.

Не открываю.

— Не могу.

— Почему?

— Боюсь.

— Чего?

— Что поверю. Прощу. Снова попадусь. А ты — снова исчезнешь. И я не переживу. Второй раз — не переживу.

Тишина.

— Рита. Я понимаю. Сломал твоё доверие. Разрушил жизнь. Сделал всё, чего боялась. Но я не ушёл сам. Меня забрали. И вернулся. Как только смог.

— Не знаю, Давид. Ничего не знаю. Что правда, что нет. Можно ли верить. Хочу ли открывать.

— Чего ты хочешь?

— Хочу, чтобы последних трёх недель не было! Вернуться в ту комнату в Тбилиси! Когда ты держал меня ночью! Остаться там навсегда!

Рыдания.

Сползаю по двери.

Сижу на полу.

Он — там.

Я — здесь.

Дверь — между нами.

— Рита, — его голос близко, он тоже сел, — я никуда не уйду.

— Уйдёшь.

— Нет.

— Все уходят.

— Я — нет.

— Уже ушёл. Две недели назад.

— Меня забрали.

— Какая разница? Результат тот же. Я одна. С разрушенной жизнью.

— Я тебя люблю.

Тишина.

— Что?

— Люблю. Понял там. В том доме. Когда думал — может, больше не увижу. Понял — люблю. Впервые за много лет.

Молчу.

Не могу дышать.

— Не должна верить. Не должна прощать. Но я буду здесь. Каждый день. Пока не будешь готова.

Шорох.

Он садится удобнее.

— Я подожду.

Час проходит.

Он — там.

За дверью.

Молчит.

Я — здесь.

На полу.

Молчу.

Гуччи выползает из-под кровати.

Смотрит на меня.

Потом — на дверь.

«Он всё ещё там?»

— Да.

«Упорный».

— Угу.

«Не как Игорь. Тот бы уже ушёл».

— Гуччи, ты не помогаешь.

«Констатирую факт».

Два часа.

Звонит мама.

Беру.

— Рита! Ты живая?

— Живая, мама.

— Я волнуюсь! Ты не звонишь! Не пишешь! Сидишь там одна!

— Не совсем одна.

— Что значит — не совсем?

— Давид. Он... здесь.

Тишина.

— Этот?!

— Этот.

— Ты его впустила?!

— Нет. Он сидит за дверью.

— За дверью?!

— Да. Уже два часа.

Пауза.

— И что делает?

— Ждёт.

— Чего ждёт?

— Когда открою.

Мама молчит.

Долго.

Потом:

— Рита, он правда сидит за дверью два часа?

— Правда.

— И не уходит?

— Нет.

— Хм.

— Что — хм?

— Ничего. Просто... твой отец бы и пяти минут не высидел.

— Мама...

— Что — мама? Я констатирую. Два часа — это... ну... это что-то.

— Мама, он разрушил мою жизнь.

— Знаю. Но он сидит. Это важно.

— Это ничего не меняет.

— Может, и меняет. Я не говорю — прощай. Я говорю — подумай.

— Я думаю.

— Вот и думай. И позвони мне потом. Я хочу знать, чем закончится.

Отключается.

Смотрю на телефон.

Мама.

Непредсказуемая.

Как всегда.

Три часа.

Он — там.

Молчит.

Я встаю.

Иду на кухню.

Делаю чай.

Возвращаюсь.

Сажусь у двери.

— Давид.

— Да?

— Ты ещё там?

— Здесь.

— Три часа.

— Знаю.

— Ноги не затекли?

— Затекли.

— Почему не уходишь?

— Потому что ты — за этой дверью. А я хочу быть рядом с тобой. Даже если между нами — дерево.

Молчу.

Пью чай.

Он — там.

Ждёт.

Четыре часа.

Звонит Женя.

— Рита! Ты как?

— Не знаю.

— Что значит — не знаю?

— Давид здесь.

— Что?!

— Сидит за дверью. Четыре часа.

— Четыре часа?!

— Да.

— И ты не открываешь?

— Нет.

— Почему?!

— Потому что он исчез на две недели.

— Но он вернулся!

— И что?

— Рита, мужчины не сидят под дверью четыре часа. Они уходят через десять минут. Максимум.

— Может, у него больше терпения.

— Или он правда тебя любит.

— Или хочет чего-то.

— Чего? Секса? За сексом четыре часа не сидят. За сексом идут в бар.

— Женя...

— Рита, открой дверь. Хотя бы посмотри на него. Он что, урод? Страшный? Противный?

— Нет.

— Тогда открой!

— Не могу.

— Почему?!

— Боюсь.

— Чего?

— Что если открою — всё начнётся сначала. И я снова... снова...

— Влюбишься?

— Разобьюсь.

Женя молчит.

— Рита, — говорит мягко, — ты уже разбилась. Две недели назад. Хуже не будет. А лучше — может.

— Ты не знаешь.

— Не знаю. Но он сидит. Это что-то значит.

Пять часов.

За окном темнеет.

Он — там.

Пять часов.

Я подхожу к двери.

— Давид.

— Да?

— Ты голодный?

— Немного.

— Хочешь, закажу тебе еду?

— Не надо.

— Пять часов без еды.

— Переживу.

— Ты упрямый.

— Я влюблённый. Это хуже.

Молчу.

— Рита?

— Да?

— Я посижу ещё. Сколько нужно.

— Зачем?

— Потому что ты этого стоишь.

Шесть часов.

Совсем темно.

Соседка — Любовь Михайловна — возвращается с работы.

Слышу её голос:

— Молодой человек, вы тут сидите весь день?

— Да.

— Зачем?

— Жду.

— Кого?

— Женщину, которую люблю.

Пауза.

— Она знает?

— Теперь — да.

— И не открывает?

— Пока — нет.

— Терпеливый.

— Приходится.

— Удачи вам.

— Спасибо.

Дверь соседки хлопает.

Сижу на полу.

Спиной к двери.

Он — с той стороны.

Тоже спиной.

Чувствую.

Два человека.

Одна дверь.

Шесть часов.

— Давид.

— Да?

— Почему ты не ушёл?

— Потому что уже уходил. Один раз. Не по своей воле — но ушёл. И видел, что это с тобой сделало. Не хочу повторять.

— А если я не открою?

— Тогда приду завтра. И послезавтра. И каждый день.

— Я могу вызвать полицию.

— Можешь. Но не вызовешь.

— Откуда знаешь?

— Потому что ты сидишь у двери. Уже шесть часов. Если бы хотела, чтобы я ушёл — ушла бы в другую комнату. Но ты здесь. Значит — хочешь быть рядом. Даже если пока — через дверь.

Молчу.

Он — прав.

Ненавижу, когда он прав.

Семь часов.

Встаю.

Ноги затекли.

Подхожу к двери.

Рука — на замке.

— Давид.

— Да?

— Если открою — это ничего не значит.

— Хорошо.

— Не значит, что простила.

— Понимаю.

— Не значит, что мы вместе.

— Принято.

— Не значит, что доверяю.

— Ясно.

— Я открываю только потому, что у тебя, наверное, уже всё тело затекло.

— Ценю заботу.

— Это не забота. Это... гуманизм.

— Конечно.

Щёлкает замок.

Дверь открывается.

Он сидит на полу.

В коридоре.

Смотрит на меня снизу вверх.

Глаза — усталые.

Лицо — небритое.

Синяк под глазом — жёлтый, заживающий.

Ссадина на скуле.

Он — не врал.

Его действительно...

— Привет, — говорит.

— Привет.

— Можно войти?

— Можно.

Он встаёт.

Тяжело — ноги затекли.

Входит.

Дверь закрывается.

Мы стоим в коридоре.

Смотрим друг на друга.

— Рита...

— Молчи.

— Но...

— Молчи. Пока — молчи.

Молчит.

Я смотрю на него.

На синяки.

На усталость.

На глаза — в которых что-то, чего раньше не было.

Или было — но я не замечала.

— Семь часов, — говорю.

— Семь.

— Ты сумасшедший.

— Возможно.

— Это ничего не меняет.

— Я знаю.

— Я всё ещё злюсь.

— Понимаю.

— И не доверяю.

— Принимаю.

— Но...

Пауза.

— Но?

— Но ты вернулся.

— Вернулся.

— И высидел семь часов.

— Высидел.

— Это... что-то.

— Что-то.

Молчим.

Гуччи выходит из комнаты.

Смотрит на него.

Подходит.

Нюхает его ботинок.

Отходит.

«Приемлемо», — говорит её взгляд.

Высшая похвала от Гуччи.

— Твоя кошка меня одобрила? — спрашивает Давид.

— Не возбуждайся. Она одобряет всех, кто может открыть банку с кормом.

— Я могу.

— Знаю.

Молчим.

— Рита...

— Кухня там. Иди. Сделаю чай. Поговорим.

— Хорошо.

Он идёт на кухню.

Я стою в коридоре.

Смотрю ему вслед.

Семь часов.

Он высидел семь часов.

Это не кошерно — прощать так быстро.

Но я не прощаю.

Пока — нет.

Я просто...

Даю шанс.

Один.

Продолжение следует.

Чай мы так и не выпили.

Он сидел за столом — измождённый, небритый, с тенями под глазами. Человек, который просидел семь часов на бетонном полу подъезда ради меня.

Я стояла у плиты. Спиной к нему. Чувствовала его взгляд — тяжёлый, горячий, осязаемый. Как прикосновение.

Чайник закипал.

Я потянулась за чашками — и он оказался прямо за мной.

Когда успел встать — не слышала.

Не понимаю, как он двигается так бесшумно. Метр девяносто, восемьдесят килограммов мышц — а ступает как кот. Как хищник, который выслеживает добычу.

Добыча — это я.

— Рита...

Его дыхание — на моей шее. Горячее. Рваное. Он стоит так близко, что я чувствую жар его тела сквозь одежду.

— Я же сказала — молчи.

— Не могу.

Его губы касаются моего уха. Едва-едва. Призрак прикосновения.

— Две недели, — шепчет он. — Каждую ночь. В той комнате. В темноте. Думал только о тебе.

Мурашки — волной по всему телу. От шеи до кончиков пальцев.

— Давид...

— О твоих глазах. О твоём смехе. О том звуке, который ты издаёшь, когда я касаюсь тебя вот здесь...

Его пальцы — на моей пояснице. Под футболкой. На голой коже. Горячие подушечки пальцев рисуют круги. Медленно. Издевательски медленно.

Я вздрагиваю. Всем телом.

— Я ещё не простила тебя.

— Знаю.

— Я злюсь.

— Знаю.

— Я...

Он разворачивает меня. Одним движением. Властным, неумолимым. Прижимает к столешнице. Его бёдра — вплотную к моим. Его руки — на моей талии. Большие ладони охватывают почти полностью.

Его глаза — чёрные. Зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Глаза человека, который смотрит на воду после двух недель в пустыне.

— Ты — что? — спрашивает.

— Я... забыла.

Он усмехается. Одним уголком рта. Хищная, волчья усмешка.

И целует меня.

Это не поцелуй.

Это — вторжение.

Его губы — требовательные, жёсткие. Его язык — проталкивается между моих губ, не спрашивая разрешения. Его зубы — прикусывают мою нижнюю губу. Тянут. Отпускают. Снова.

На границе боли.

На границе безумия.

Идеально.

Я стону ему в рот — невольно, неконтролируемо. Он отвечает рыком. Низким, утробным. Звуком, от которого что-то внизу живота сжимается в тугой узел.

Мокро.

Мгновенно.

Стыдно.

И — абсолютно плевать.

Чайник свистит — пронзительно, истерично.

Мне плевать.

Пусть свистит.

Пусть взрывается.

Пусть кухня горит.

Его руки — нетерпеливые, жадные — хватают мою футболку. Тянут вверх. Срывают через голову. Волосы — рассыпаются по плечам, лезут в лицо. Ему плевать. Мне — тоже.

Он отстраняется на секунду. Смотрит на меня. Я стою перед ним — в одном бюстгальтере, задыхающаяся, растрёпанная.

— Господи, — выдыхает он. — Две недели без этого...

— Без чего?

— Без тебя.

Его губы — на моей шее. Там, где пульс. Он чувствует, как бешено колотится моё сердце — я знаю, что чувствует. Целует это место. Прикусывает. Зализывает.

Я запрокидываю голову.

Открываю ему горло.

Как жертва.

Как добыча, которая сдалась.

Его.

Бюстгальтер — исчезает. Я даже не понимаю, когда он успел расстегнуть. Магия. Колдовство. Или просто — практика.

Не хочу думать о практике.

Не хочу думать ни о чём.

Его ладони — накрывают мою грудь. Большие. Горячие. Мозолистые — откуда у банкирского сына мозоли? Неважно. Потом спрошу. Потом.

Его большие пальцы — на сосках. Круговые движения. Медленные. Дразнящие.

— Давид...

— М?

— Быстрее...

— Нет.

— Пожалуйста...

— Нет.

Он наклоняется. Берёт сосок в рот. Втягивает. Языком — вокруг, по кругу, снова и снова. Зубами — слегка, на грани.

У меня подкашиваются ноги.

Буквально.

Хватаюсь за его плечи, чтобы не упасть.

— Давид... я сейчас...

— Что — сейчас?

— Упаду...

— Не упадёшь. Я держу.

Держит. Одной рукой на моей пояснице. Другой — делает что-то такое с моей грудью, от чего я забываю собственное имя.

Он опускается на колени.

Прямо на кухне.

На холодном полу.

Передо мной.

Этот мужчина — наследник банковской империи, хозяин частного самолёта — стоит на коленях на моей кухне и смотрит на меня снизу вверх.

Его руки — на моих бёдрах. Пальцы — цепляют резинку штанов. Тянут вниз. Медленно. Мучительно медленно. Целует каждый сантиметр обнажающейся кожи. Бедро. Колено. Голень.

— Давид, я сейчас умру...

— Не умрёшь.

— Умру!

— Тогда умрёшь счастливой.

Штаны — на полу.

Он смотрит на мои трусики. Простые, хлопковые, даже не кружевные. Я не ждала гостей. Тем более — таких гостей.

— Красивая, — говорит он.

— Это обычные трусы...

— Я не про трусы.

Его пальцы — под резинкой. Тянет вниз. Я переступаю. И стою перед ним — голая. Полностью. На собственной кухне. В четыре часа дня. Свет из окна падает прямо на меня — никуда не спрятаться, ничего не скрыть.

Чайник наконец замолкает. Выкипел.

Гуччи давно сбежала.

Соседи — наверное, слышат.

Мне — плевать.

Он смотрит.

Долго.

Жадно.

Так, как смотрят на произведение искусства.

Или — на еду после голодовки.

— Идеальная, — говорит.

— Давид, пожалуйста...

— Моя.

И наклоняется.

Первое прикосновение его языка — я вскрикиваю.

Громко.

Пронзительно.

Хватаюсь за край стола — единственное, что держит меня вертикально.

Он не торопится. Он — издевается. Его язык — медленный, ленивый. Обводит. Дразнит. Касается — и отстраняется. Снова и снова.

— Господи... Господи... Давид...

Он не отвечает. Рот занят.

Его руки — на моих бёдрах. Удерживают. Не дают двигаться. Не дают ускорить. Не дают ничего — только принимать то, что он даёт.

А он даёт — по капле.

По крошке.

Сводит с ума.

Чашки летят на пол.

Я смахиваю их локтем — случайно. Или не случайно. Мне нужно за что-то держаться. Руки — скользят по столешнице.

Одна чашка — разбивается.

Звон.

Мне плевать.

Его язык делает что-то такое — быстрое, точное, безжалостное — и я вижу звёзды. Буквально. Яркие вспышки под закрытыми веками.

Когда я закрыла глаза?

Не помню.

Он добавляет палец. Один. Медленно. Входит — дюйм за дюймом. Изгибает внутри — находит то самое место.

Я кричу.

Добавляет второй.

Я уже не кричу — я не могу. Воздуха не хватает. Только хриплые стоны. Только его имя — снова и снова.

Его пальцы — двигаются. Внутри. Быстрее. Глубже. Его язык — не останавливается.

И я — взрываюсь.

Волна — от центра тела к кончикам пальцев. Мышцы — сжимаются вокруг его пальцев. Спина — выгибается дугой. Крик — такой громкий, что саднит горло.

Соседи — точно слышат.

Весь дом — слышит.

Мне — абсолютно, категорически, бесповоротно плевать.

Я сползаю.

По столу.

На пол.

К нему.

Ноги не держат.

Колени — подгибаются.

Руки — дрожат.

Всё тело — всё ещё содрогается. Волнами. Отголосками.

— Это было... — пытаюсь сказать.

— Начало, — говорит он.

— Что?

Он поднимается. Поднимает меня — легко, как пушинку. Сажает на стол. Тот самый стол, где я ела завтраки все эти годы. Где резала салаты. Где разговаривала с мамой по телефону.

Теперь — не смогу смотреть на этот стол без того, чтобы...

Он раздвигает мои ноги.

Встаёт между ними.

Его ремень — звякает. Металл пряжки. Громко в тишине.

Молния — вниз.

Я смотрю.

Не могу не смотреть.

Он достаёт — и я на секунду забываю, как дышать.

Две недели.

Я почти забыла.

Почти забыла, какой он.

— Рита.

— Да?

— Смотри на меня.

Поднимаю глаза.

Встречаюсь с его взглядом.

Он входит.

Одним движением.

Полностью.

До конца.

Растягивает.

Заполняет.

Я задыхаюсь. Хватаюсь за его плечи. Ногти — впиваются в кожу. Оставят следы. Плевать. Плевать на всё.

— Господи...

— Не господи, — его голос — хриплый, надломленный от напряжения. — Давид.

И начинает двигаться.

Это — не нежно.

Не романтично.

Не «воссоединение влюблённых после разлуки».

Это — шторм.

Стихия.

Цунами.

Стол — скрипит под нами. Бьётся о стену. Ритмично. Громко. В такт его движениям.

Я обхватываю его ногами. Притягиваю ближе. Глубже. Ещё. Пятки — упираются в его поясницу. Скрещиваются за спиной.

— Давид... Давид... Давид...

Его имя — молитва.

Проклятие.

Единственное слово, которое осталось в моём словаре.

Он наклоняется. Его лоб — к моему. Его дыхание — на моих губах. Его глаза — в мои.

— Не закрывай глаза, — рычит. — Смотри на меня.

Смотрю.

Не могу оторваться.

Пока он вбивается в меня — снова и снова.

Пока стол трещит под нами.

Пока мир сужается до одной точки.

До него.

До меня.

До нас.

— Я люблю тебя, — говорит он.

Три слова.

Простые.

Невозможные.

И я — взрываюсь снова.

Сильнее, чем в первый раз.

Кричу — до хрипоты.

Царапаю его спину — до крови.

Кусаю его плечо — до отметин.

Он — следом. Через секунду. Через вечность. Глухой стон. Рык. Последний толчок — глубокий, долгий, бесконечный.

И — тишина.

Лежим на полу кухни.

На холодном кафеле.

Среди осколков чашки.

Рядом — лужа воды: чайник выкипел и опрокинулся.

Потолок — белый. Трещина в углу — я замечаю её впервые.

Тяжело дышим.

Оба.

— Рита.

— М?

— Ты всё ещё злишься?

Думаю.

Пытаюсь вспомнить, на что злилась.

Не получается.

— Немного.

— Хочешь ещё?

Поворачиваю голову.

Смотрю на него.

На этого безумного человека.

На полу моей кухни.

Среди разрушений, которые мы устроили.

— Да.

Вторник. Спальня.

Мы добрались до кровати только к утру.

До этого — пол кухни. Стена в коридоре. Ковёр в гостиной. Диван — который подозрительно скрипнул, но выдержал.

Кровать — это роскошь.

Кровать — это цивилизация.

Он лежит на спине. Я — сверху. Медленно опускаюсь. Принимаю его. Дюйм за дюймом. Растягиваю удовольствие. Растягиваю — себя.

Его руки — на моих бёдрах. Пальцы — впиваются в кожу. Будут синяки. Плевать. Хочу его синяки на своём теле. Хочу носить их — как украшения. Как доказательство.

— Рита... — он стонет.

— Что?

— Двигайся...

— Нет.

— Пожалуйста...

— О, теперь ты говоришь «пожалуйста»?

Сжимаю его внутри себя. Сильно. Мышцами, о которых не знала, что умею контролировать.

Он запрокидывает голову. Шея — напряжённая. Жилы — вздувшиеся. Кадык — дёргается.

Красиво.

Невыносимо красиво.

— Рита... я сейчас...

— Нет. Не сейчас. Когда разрешу.

Его глаза — распахиваются. Темнеют ещё больше.

— Ты играешь с огнём.

— Возможно.

— Я тебя предупредил.

И переворачивает меня — одним движением. Я даже вскрикнуть не успеваю. Только что была сверху — и вот уже подо мной матрас, а надо мной — он.

— Моя очередь, — рычит.

И показывает, что бывает, когда играешь с огнём.

Среда. Душ.

Вода — горячая.

Пар — везде.

Зеркало — запотело.

Он стоит за мной. Его грудь — к моей спине. Его руки — намыливают меня. Грудь. Живот. Бёдра. Между.

— Это называется — помыться? — спрашиваю.

— Это называется — прелюдия.

— К чему?

— Узнаешь.

Одна его рука — скользит вниз. Между ног. Мыльная, скользкая. Его пальцы — находят нужное место. Кружат. Гладят. Дразнят.

Я опираюсь ладонями о стену. Вода — бьёт в спину. Стекает по нашим телам.

— Давид...

— Тихо.

— Не могу тихо...

— Тогда кричи.

Разворачивает меня. Поднимает. Мои ноги — вокруг его талии. Спина — прижата к холодному кафелю. Контраст с горячей водой — сводит с ума.

Он входит — и стена становится единственным, что удерживает меня в этом мире.

Четверг. Балкон.

Минус десять.

Москва — в огнях под нами.

Снежинки — падают медленно.

Безумие — выходить.

Ещё большее безумие — делать это на балконе.

Но он накидывает на меня плед. Толстый, шерстяной. Разворачивает лицом к перилам. Встаёт сзади.

— Соседи, — шепчу.

— Темно.

— А если посмотрят вверх...

— Увидят плед.

— А если услышат...

— Тогда тебе придётся молчать.

Его рука — под пледом. Под моим халатом. Между ног.

Холодный воздух обжигает лицо. Снежинки тают на ресницах. А его пальцы — горячие, уверенные — делают что-то такое, от чего хочется кричать.

Но нельзя.

Соседи.

Кусаю губу до крови.

Он входит сзади — медленно, мучительно. Его дыхание — горячее облачко у моего уха.

— Смотри на город, — шепчет. — Смотри на огни. И не издавай ни звука.

Стараюсь.

Не получается.

Всё-таки — кричу.

В ночь.

В снег.

В Москву.

Соседи — точно слышат.

Плевать.

Пятница. Диван.

Мы ломаем диван.

Не специально.

Просто — слишком увлеклись.

Я — на четвереньках. Он — сзади. Ритм — бешеный. Диван — скрипит, трещит, жалуется.

Потом — хрусть. Ножка подгибается. Диван кренится. Мы падаем — в кучу подушек и одеял.

Смеёмся.

Не останавливаемся.

Продолжаем на полу.

Гуччи выглядывает из-за кресла. Смотрит с осуждением.

— Вы... вы сломали... мебель... — выдыхаю между толчками.

— Куплю... новую...

— Это был... мой любимый... диван...

— Куплю... десять... диванов...

— Обещаешь?

— Обещаю... всё... что захочешь...

Хочу — его.

Только его.

Всегда.

Суббота. Шаббат.

Бабушка говорила — в субботу отдыхать.

Не работать.

Не зажигать огонь.

Не делать того, что мы сейчас делаем.

Он лежит на кровати. Руки — за головой. Смотрит на меня. Я — между его ног. Мой рот — на нём.

Это — точно не кошерно.

Это — грех.

Много грехов.

Его рука — в моих волосах. Направляет. Не давит — просто показывает ритм.

— Рита... господи... Рита...

Не останавливаюсь.

Не могу остановиться.

Хочу слышать эти звуки — эти стоны, это рычание, своё имя — снова и снова.

Потом он тянет меня вверх. Переворачивает. Оказывается сверху.

— Моя очередь.

И опускается вниз.

Его язык — между моих ног.

Суббота.

Шаббат.

Прости, бабушка.

Я грешу.

Счастливо.

Громко.

До хрипоты.

Воскресенье. Утро.

Не могу двигаться.

Всё тело — ноет.

Мышцы, о существовании которых не знала — болят.

Между ног — саднит.

На бёдрах — синяки от его пальцев.

На шее — засосы.

На спине — царапины (его — хуже).

Я похожа на жертву нападения.

Или — на самую счастливую женщину в мире.

Второе.

Определённо — второе.

Он приносит кофе в постель. Голый. Я смотрю на него — и даже после недели всё ещё перехватывает дыхание.

— Как ты? — спрашивает.

— Как будто меня переехал поезд. Потом — дал задний ход. Потом — переехал снова.

— Это хорошо?

— Это... невозможно хорошо.

Он улыбается. Садится рядом. Протягивает чашку.

— Рита.

— М?

— Выходи за меня.

Смотрю на него поверх кофе.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— После недели секса?

— После недели — тебя. Твоего смеха. Твоих глаз. Твоего голоса. Того, как ты хмуришься, когда думаешь. Как кусаешь губу, когда волнуешься. Как произносишь моё имя — когда кончаешь.

Краснею.

— Давид...

— Я хочу это — каждый день. До конца жизни. Хочу просыпаться рядом с тобой. Засыпать рядом с тобой. Ломать диваны. Пугать соседей. Злить твою кошку.

Гуччи, которая только что вошла, шипит.

— Она тебя не любит.

— Полюбит. Я терпеливый.

— Ты сумасшедший.

— Возможно. Так что скажешь?

Молчу.

Пью кофе.

Думаю.

— Подумаю, — говорю наконец.

— Сколько?

— Не знаю. Дай время.

— Сколько угодно.

— Правда?

— Рита, я ждал тебя всю жизнь. Не зная, что жду. Теперь — знаю. Подожду ещё. Сколько нужно.

Он целует меня. Нежно. Без требований. Просто — целует.

Его губы пахнут кофе.

Мои — наверное, тоже.

Гуччи запрыгивает на кровать.

Смотрит на нас.

«Вы закончили?»

— Временно.

«Наконец-то. Мне нужен завтрак. Новый диван. И психотерапевт — после того, что я видела на этой неделе».

— Ты не должна была смотреть.

«У меня не было выбора. Вы были везде».

Она права.

Мы были — везде.

На каждой поверхности этой квартиры.

Включая те, о которых не буду упоминать.

Смотрю на него.

На этого безумного человека.

Который сбежал со своей свадьбы — ради меня.

Который сидел семь часов под моей дверью.

Который только что предложил мне провести с ним жизнь.

Не кошерно.

Ничего из этого — не кошерно.

Но — правильно.

Впервые в жизни — правильно.

Понедельник.

Вторая неделя.

Мы не выходим из квартиры.

Вообще.

Совсем.

Еда — доставка.

Мир — за окном.

Мы — здесь.

В нашем пузыре.

В нашем безумии.

В нашем счастье.

Курьер приходит третий раз за день.

Пицца.

Суши.

Ещё пицца.

Он смотрит на меня — растрёпанную, в халате, с засосом на шее размером с яблоко.

Потом — на Давида за моей спиной. В полотенце. С царапинами на плечах.

Потом — снова на меня.

— Вы... в порядке? — спрашивает осторожно.

— В полном.

— Может, вызвать кого-то?..

— Не надо. Спасибо. До свидания.

Закрываю дверь.

Давид смеётся.

— Он думает, что я тебя держу в заложниках.

— Технически — так и есть.

— Хочешь, отпущу?

— Даже не думай.

Вторник.

Ванна.

Мы принимаем ванну.

Вдвоём.

В ванне, рассчитанной на одного человека среднего размера.

Мы — не среднего размера.

Он — точно не среднего.

Вода — переливается через край.

На полу — потоп.

Мне плевать.

Его руки — под водой. На моих бёдрах. Между ними.

Моя спина — к его груди.

Его губы — на моей шее.

— Давид...

— М?

— Мы затопим соседей...

— Пусть.

— Они подадут в суд...

— Оплачу.

— У меня и так суд от Вайсманов...

— Оплачу всё.

— Ты не можешь оплатить всё...

— Могу. Я богатый.

— Ты сбежал от отца.

— У меня есть свои деньги. Достаточно.

Его пальцы — делают что-то такое, от чего я забываю про соседей. Про суды. Про деньги. Про всё.

Вода — плещется.

Я — стону.

Он — рычит мне в ухо.

Соседи снизу — точно слышат.

Наверное — ненавидят нас.

Плевать.

Среда.

Три часа ночи.

Не спим.

Лежим в темноте.

Разговариваем.

— Расскажи мне что-нибудь, — говорю.

— Что?

— Что угодно. Чего я не знаю.

Он молчит.

Думает.

— Мне было четырнадцать, когда мама умерла.

Молчу.

Слушаю.

— Рак. Быстрый. Три месяца — и всё. Отец... сломался. Стал другим. До этого он был... нормальным. Строгим, но нормальным. А после — как машина. Холодный. Расчётливый. Всё — по плану. Всё — под контролем.

— Включая тебя.

— Особенно меня. Я был единственное, что осталось от неё. И он... схватился за меня. Как за спасательный круг. Только спасательный круг не душат.

Его голос — ровный. Слишком ровный.

— Давид...

— Я не жалуюсь. Просто объясняю. Почему я такой. Почему сбежал. Почему... почему мне так важно — выбирать самому. Впервые в жизни.

— И ты выбрал меня?

— Выбрал тебя.

Молчим.

Его рука — находит мою в темноте.

Сжимает.

— Теперь ты, — говорит.

— Что — я?

— Расскажи что-нибудь. Чего я не знаю.

Думаю.

Что рассказать?

Про детство?

Про маму?

Про бабушку?

Про всех мужчин, которые уходили?

— Мой отец ушёл, когда мне было семь, — говорю наконец.

Он молчит.

Слушает.

— К секретарше. Классика. Банальность. Мама потом говорила — «все мужчины одинаковые». Годами повторяла. Как мантру. Как заклинание. Я выросла с этим. С убеждением, что мужчины — уходят. Всегда. Рано или поздно.

— Я не уйду.

— Ты уже уходил.

— Меня забрали.

— Какая разница? Результат — тот же. Пустая кровать. Холодная простыня. Я — одна.

Он переворачивается.

Нависает надо мной.

В темноте вижу блеск его глаз.

— Рита. Послушай меня. Я. Не. Уйду. Никогда. Даже если меня будут забирать — я буду возвращаться. Каждый раз. К тебе.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Это серьёзное обещание.

— Я серьёзный человек.

— Ты — сумасшедший человек.

— Это не исключает серьёзности.

Он целует меня.

Нежно.

Глубоко.

И мы снова не спим.

До утра.

Четверг.

Звонит мама.

Беру трубку.

— Рита! Ты жива!

— Жива, мама.

— Почему не звонишь?!

— Занята.

— Чем занята?! Ты же не работаешь!

Смотрю на Давида.

Он лежит на кровати.

Голый.

Смотрит на меня.

Одними глазами говорит: «Положи трубку. Иди сюда».

— Мама, я перезвоню.

— Когда?!

— Позже.

— Рита!

— Люблю тебя, мама. Пока.

Отключаю.

Иду к нему.

Он улыбается.

— Ты только что бросила трубку на свою маму.

— Да.

— Ради меня.

— Не льсти себе. Ради секса.

— Это одно и то же.

— Нет.

— Да.

Он хватает меня. Роняет на кровать. Нависает сверху.

— Признай — ты не можешь без меня.

— Могу.

— Не можешь.

— Могу!

— Тогда почему ты мокрая?

Молчу.

Он — прав.

Ненавижу, когда он прав.

Пятница.

Мы выходим из квартиры.

Впервые за десять дней.

В магазин.

За едой.

Потому что курьеры уже смотрят на нас как на психов.

Идём по улице.

Держимся за руки.

Люди — смотрят.

Может, потому что мы оба — с безумными глазами.

Может, потому что у меня засосы на шее.

Может, потому что он смотрит на меня так, будто готов взять прямо здесь. На улице. Среди прохожих.

— Давид.

— Что?

— Перестань так смотреть.

— Как?

— Как будто хочешь меня съесть.

— Хочу.

— Мы в общественном месте.

— И что?

— И — нельзя.

— Почему?

— Потому что... потому что...

Он затаскивает меня в подворотню.

Тёмную.

Пустую.

Прижимает к стене.

— Давид! Здесь могут увидеть!

— Пусть смотрят.

— Это неприлично!

— Это — жизнь.

Его рука — под моим пальто. Под свитером. На голой коже.

Я вздрагиваю.

От холода.

От его прикосновения.

От безумия происходящего.

— Мы не будем делать это в подворотне...

— Не будем, — соглашается он.

И убирает руку.

Я — разочарована.

Чёрт.

— Но дома — будем, — добавляет. — Много раз. Пойдём. Купим еду. И вернёмся.

— А как же прогулка?

— В следующий раз.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мы покупаем еду.

Быстро.

Очень быстро.

До дома — почти бежим.

Суббота.

Шаббат.

Снова.

Бабушка уже, наверное, не просто переворачивается в гробу — она там танцует от возмущения.

«Рита, что ты делаешь?! В святой день?!»

Грешу, бабушка.

Много.

Сладко.

Громко.

Он — между моих ног.

Его язык — творит чудеса.

Я — вцепилась в простыню.

Белую.

Теперь — мятую.

Мокрую.

— Давид... Давид... Давид...

Он не отвечает.

Рот занят.

Я кричу.

В подушку.

В потолок.

В субботу.

Прости, бабушка.

Не могу остановиться.

Не хочу.

Воскресенье.

Две недели.

Четырнадцать дней.

Триста тридцать шесть часов.

Мы лежим в кровати.

Уставшие.

Счастливые.

Измотанные.

Я смотрю в потолок.

Тот самый потолок, который рассматривала ночами — месяцами — годами.

Тогда он казался — приговором.

Теперь — просто потолком.

— Давид.

— М?

— Знаешь, что я поняла?

— Что?

— Это как отпуск.

— Что — как отпуск?

— Эти две недели. С тобой. В этой квартире. Это — как отпуск. Которого у меня не было больше десяти лет.

Он поворачивает голову.

Смотрит на меня.

— Десяти лет?!

— Одиннадцати, если точно.

— Ты не отдыхала одиннадцать лет?!

— Я организатор свадеб. Была. Все отпуска — чужие свадьбы. Все выходные — чужие праздники. Все дни — работа, работа, работа.

— Это ненормально.

— Это — жизнь. Была жизнь.

— А теперь?

— А теперь — отпуск. Полноценный. Две недели. Как по трудовому договору.

Он смеётся.

— Как по трудовому договору?

— Ну да. Двадцать восемь календарных дней положено. Я взяла четырнадцать. С продолжением.

— То есть мы — официальный отпуск?

— Получается так.

— И что мы делаем в этом отпуске?

— Отдыхаем.

— Это называется — отдыхаем?!

Он обводит рукой комнату.

Смятая постель.

Одежда на полу — моя и его, вперемешку.

Следы от бокалов на тумбочке.

Царапины на его спине.

Синяки на моих бёдрах.

Общий хаос и разрушение.

— Это называется — активный отдых, — говорю.

Он хохочет.

Громко.

От души.

Заразительно.

Я смеюсь вместе с ним.

Первый раз за долго — смеюсь так.

Без причины.

От счастья.

— Рита.

— Что?

— Я хочу, чтобы у тебя был отпуск каждый день.

— Это невозможно.

— Почему?

— Потому что жизнь — это не только отпуск. Это ещё работа. Обязанности. Реальность.

— К чёрту реальность.

— Давид...

— Серьёзно. К чёрту. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Каждый день. Не только две недели в году. Каждый чёртов день.

— Это... много.

— Это — минимум. Который ты заслуживаешь.

Молчу.

Смотрю на него.

На этого безумного человека.

Который говорит такие вещи — и, кажется, искренне в них верит.

— Ты сумасшедший, — говорю.

— Возможно.

— И ты хочешь, чтобы я вышла за тебя?

— Хочу.

— За сумасшедшего?

— За влюблённого сумасшедшего. Это лучший вид.

Смеюсь.

— Я подумаю.

— Сколько?

— Не знаю. Но... недолго.

Его глаза — загораются.

— Недолго — это сколько?

— Это... не «нет».

— Это — почти «да»?

— Это — «подожди и увидишь».

Он улыбается.

Целует меня.

Нежно.

Глубоко.

— Я подожду, — говорит. — Сколько нужно.

Гуччи запрыгивает на кровать.

Смотрит на нас.

«Вы закончили свой „отпуск"?»

— Пока нет.

«Когда закончите?»

— Никогда.

Она фыркает.

«Люди — странные существа».

— Это называется — любовь, Гуччи.

«Это называется — безумие».

— Иногда — это одно и то же.

Она уходит.

Хвост — трубой.

Недовольная.

Но — смирившаяся.

Смотрю на Давида.

На этого мужчину.

Который ворвался в мою жизнь три недели назад.

Разрушил всё.

И построил заново.

Что-то новое.

Что-то странное.

Что-то — некошерное.

Но — правильное.

Впервые — правильное.

— Давид.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За отпуск.

Он смеётся.

Обнимает меня.

Крепко.

Тепло.

— Это только начало, — шепчет.

— Начало чего?

— Всего.

Девять месяцев спустя.

Октябрь.

Москва.

Я стою у зеркала в белом платье и пытаюсь понять, как это произошло.

Рита Гольдман.

Тридцать девять лет.

В свадебном платье.

В своём свадебном платье.

Двести восемнадцать свадеб за спиной — включая майскую свадьбу Лии и Марка в Тбилиси, где Давид сделал мне предложение прямо посреди лезгинки, а тётя Нино уронила бокал с вином на платье невесты, но Лия сказала «это к счастью» и оказалась права.

И вот теперь — моя.

Своя.

Наконец-то.

Бабушка бы сказала: «Ну слава богу, я уже устала переворачиваться в гробу».

Мама говорит это вслух.

Прямо сейчас.

За моей спиной.

Сквозь рыдания.

— Мама, ты захлебнёшься.

— Еврейская мать не захлёбывается! Еврейская мать — плавает в собственных слезах! Пять тысяч лет тренировок!

— Это биологически невозможно.

— Это духовно возможно! Не спорь с духовностью!

— Мама, это счастливый день.

— Я знаю! Поэтому плачу вдвое сильнее! Когда грустно — плачешь. Когда счастлива — рыдаешь. Это математика, Рита!

— Это не математика.

— Это еврейская математика! Древнее алгебры! Авраам плакал, когда родился Ицхак! От счастья! Это традиция!

Не спорю.

Бесполезно.

Когда мама призывает Авраама — битва проиграна.

— Рита.

Голос мамы меняется.

Тихий.

Серьёзный.

Без истерики.

Это пугает больше, чем рыдания.

Оборачиваюсь.

Она смотрит на меня.

Глаза — красные, опухшие. Тушь — на щеках чёрными реками. Волосы — которые она укладывала три часа — уже не те.

Но она — красивая.

Моя сумасшедшая, невозможная, любимая мама.

— Я должна тебе кое-что сказать.

— Что?

Она набирает воздух.

Как перед прыжком в холодную воду.

— Я была неправа.

Тишина.

Где-то в мире падает метеорит.

Где-то замерзает ад.

Где-то свинья отращивает крылья и летит бизнес-классом.

— Мама, повтори.

— Не заставляй меня.

— Мне показалось, ты сказала...

— Я была неправа! — она всплёскивает руками. — Вот! Сказала! Довольна?! Записывай! Передавай потомкам! Твоя мать признала ошибку! Раз в жизни! Больше не будет!

— В чём неправа?

Она вздыхает.

Берёт мои руки.

Её пальцы — тёплые, слегка дрожат.

— Я всю жизнь говорила тебе — мужчины уходят. Все. Всегда. Не верь, не надейся, не привязывайся. Выходи за Аркадия, у него «Тойота» и стабильность.

— Ты это действительно говорила. Регулярно.

— И я была... — слово застревает у неё в горле, как кость, —...неправа.

— Почему?

— Потому что этот твой... Давид... — она произносит его имя, как будто пробует незнакомое блюдо, — он просидел под твоей дверью семь часов.

— Шесть с половиной.

— Семь! Любовь Михайловна засекала по минутам! Звонила мне каждые полчаса! Я всё записывала!

Конечно записывала.

Конечно.

Любовь Михайловна — глаза и уши подъезда.

Мама — главный штаб.

У меня никогда не было шансов на личную жизнь.

— И что? — спрашиваю.

— И то! Твой отец не высидел бы и пятнадцати минут! Он ушёл за хлебом — и вернулся через три года! С секретаршей! Этот твой Игорь — тоже! Написал сообщение и исчез! А этот... Давид... Семь. Часов. На бетоне. Без еды. Без воды. Без телефона.

— Телефон у него был.

— Не перебивай! Суть в том, что... — она сглатывает, —...он не ушёл. Он сидел. И ждал. Пока ты не будешь готова.

Молчу.

Она права.

Он ждал.

Когда я была не готова — ждал.

Когда я кричала на него через дверь — ждал.

Когда я говорила «уходи» — не ушёл.

— Это, — мама поднимает палец, — кошерно. Понимаешь? Не «Тойота». Не стабильность. Не Аркадий с его ушами, из которых растут волосы. Это — кошерно. Мужчина, который ждёт. Мужчина, который возвращается. Мужчина, который сидит на бетоне семь часов ради моей дочери.

— Шесть с половиной, — повторяю машинально.

— Семь! Я округляю в твою пользу! Так делают все еврейские матери!

Свадьба — небольшая.

Сорок человек.

Никаких голландских лебедей.

Никаких оркестров из Вены.

Никаких тортов в семь ярусов, для которых нужен инженер.

Просто — люди, которых мы любим.

Мама — плачет в первом ряду.

Тётя Соня — прилетела из Хайфы, привезла троих кандидатов «на всякий случай», но кандидаты ей больше не нужны.

Женя — в платье с декольте до пупка, отвлекает на себя всех мужчин, включая раввина.

Нана — прилетела из Тбилиси с двумя чемоданами хачапури.

Тамара — тоже здесь, но смотрит на грузинского парня, который приехал с ней, так что опасность миновала.

Лия и Марк — сидят в третьем ряду, держатся за руки, смотрят на нас, и я думаю: вот с чего всё началось. С этой женщины в аэропорту. С её веры в незнакомку.

И — он.

Давид.

Стоит под хупой.

Смотрит на меня.

Этими своими глазами.

В которых — всё.

Иду к нему.

Медленно.

Ноги не держат.

Платье — простое, шёлковое, без кринолина и страз.

Букет — белые розы.

Сердце — в горле.

Он улыбается.

Я улыбаюсь.

Мама рыдает громче.

Тётя Соня шепчет молитву.

Раввин терпеливо ждёт.

— Рита Гольдман, — говорит раввин, — согласна ли ты взять этого мужчину в мужья? Любить его, уважать, поддерживать — в болезни и в здравии, в богатстве и в бедности, пока смерть не разлучит вас?

Смотрю на Давида.

На это лицо — которое знаю наизусть.

На эти глаза — в которых до сих пор голод. После девяти месяцев — голод. Как в первый день.

На эти руки — которые держали меня в темноте. Которые не отпускали. Никогда.

— Да, — говорю.

Тихо.

Раввин наклоняется.

— Простите?

— Да! Согласна! Очень согласна! Безумно согласна!

— Достаточно одного «да», — раввин улыбается.

— У неё всегда слишком много слов! — кричит мама из первого ряда. — Вся в меня!

Давид разбивает бокал.

Ногой.

Как положено.

Все кричат: «Мазл тов!»

Он хватает меня.

Целует.

Глубоко.

Долго.

Очень долго.

Неприлично долго.

Раввин кашляет.

Мама плачет.

Женя свистит.

Нана кричит что-то по-грузински.

Тётя Соня падает в обморок — но у неё всегда был талант к драматическим выходам.

А мы — целуемся.

Под хупой.

Муж и жена.

Потом — банкет.

Тосты.

Много тостов.

Еврейская свадьба плюс грузинские гости — это не банкет, это марафон.

Мы обречены слушать до утра.

— За молодых! — кричит тётя Соня, очнувшаяся от обморока с бокалом в руке. — За то, чтобы у них было много детей! Мальчиков! Мальчики — продолжение рода! Девочки тоже можно, но мальчики лучше!

— Тётя Соня, мне тридцать девять.

— И что?! Сара родила в девяносто! У тебя ещё полвека в запасе!

— Это биологически...

— Не спорь с Торой!

Пью вино.

Не спорю.

Тору не победить.

— За молодых! — кричит Нана. — За то, чтобы приезжали в Грузию! Каждый год! С детьми! С внуками! Буду кормить! Хачапури! Хинкали! Будут толстые и счастливые!

— Нана, я только похудела после тех двух недель!

— Зачем худеть?! Худые женщины — злые! Полные — добрые! Мужчины любят добрых! Ешь!

Ем.

Не спорю.

Грузинское гостеприимство — ещё страшнее еврейской мамы.

— За Риту! — поднимается Женя с бокалом. — За женщину, которая доказала — никогда не поздно! В тридцать восемь — не поздно сбежать с чужой свадьбы! В тридцать девять — не поздно устроить свою! В сорок — родить! В пятьдесят — развестись и повторить! Главное — правильный мужик! Или украсть с чужой свадьбы! Работает в обоих случаях! Проверено!

— Женя!

— Что?! Я же правду говорю! Ты украла его с его собственной свадьбы!

— Технически — он украл меня.

— Технически — вы украли друг друга! За взаимное воровство!

Все пьют.

За взаимное воровство.

Нормальный тост для ненормальной свадьбы.

Ночь.

Гости разошлись.

Мама уехала — всё ещё плача.

Тётя Соня — улетела в Хайфу, пообещав прислать ещё кандидатов для соседской дочери.

Нана — оставила три килограмма хачапури в холодильнике.

Мы — одни.

В номере отеля.

Дорогом.

Его выбор.

— Давид.

— Да?

— Мы женаты.

— Да.

— Это странно.

— Почему?

— Потому что год назад я организовывала твою свадьбу. С другой женщиной. В платье за миллион. С лебедями из Голландии.

— А теперь?

— Теперь я — твоя жена.

— Жалеешь?

Смотрю на него.

На это лицо.

На эти глаза.

На этого мужчину, который перевернул мою жизнь с ног на голову.

Год назад я была организатором свадеб. Профессионалом. Женщиной с планом.

Теперь — я женщина без плана. Но с мужем.

— Нет, — говорю. — Не жалею.

— Даже о карьере?

— У меня будет новая карьера. После свадьбы Лии звонят каждую неделю. Оказывается, организатор, которая сбежала с чужим женихом — это не позор. Это — маркетинг. Люди хотят свадьбу от женщины, у которой такая история.

— Серьёзно?

— Абсолютно. Следующая свадьба — в декабре. В Грузии. Сто человек. Они специально хотят, чтобы я организовала. Потому что — цитирую — «вы та сумасшедшая из новостей».

— Та сумасшедшая из новостей?

— Это теперь мой бренд.

Он смеётся.

Целует меня.

И мы начинаем первую ночь — как муж и жена.

Утро.

Первое утро — в статусе жены.

Просыпаюсь.

Он — рядом.

Смотрит на меня.

— Доброе утро, госпожа Гольдман-Маркович.

— Слишком длинно.

— Доброе утро, моя жена.

— Вот это лучше.

— Ты счастлива?

Думаю.

Год назад я лежала в пустой квартире и смотрела в потолок.

Думала — это всё? Это — моя жизнь? Работа, кошка, мамины звонки, бессонница, потолок, одиночество?

А теперь?

Теперь я лежу в дорогом отеле.

Рядом с мужчиной, которого люблю.

Который любит меня.

Который сидел под моей дверью семь часов.

Шесть с половиной.

Неважно.

— Да, — говорю. — Счастлива.

— Это кошерно?

Смеюсь.

— Знаешь, что я поняла за этот год?

— Что?

— Что «кошерно» — это не про еду. Не про правила. Не про то, что одобрила бы бабушка. «Кошерно» — это когда правильно. Вот здесь, — кладу руку на сердце. — Внутри. Когда просыпаешься утром — и тебе хорошо. Когда смотришь на человека рядом — и понимаешь: это моё. Это — оно.

— И мы — это оно?

— Мы — самое кошерное, что случалось в моей жизни.

Он улыбается.

Целует меня.

И мы начинаем второе утро — как муж и жена.

Где-то в Москве Гуччи сидит у мамы и ест премиум-корм.

Недовольная — но сытая.

Она так и не простила нам свадебное путешествие.

Кусает Давида при каждой возможности.

Он говорит — это её способ выражать любовь.

Я не уверена.

Но — пусть думает так.

Всем легче.

Где-то в Хайфе тётя Соня просматривает сайты знакомств.

Ищет кандидатов.

Теперь — для соседской дочери.

Соседская дочь — не в курсе.

Будет сюрприз.

Где-то в Тбилиси Нана готовит хачапури.

Ждёт нас в гости.

На Новый год.

С детьми, которых ещё нет.

Она оптимистка.

Где-то на небесах бабушка Сара смотрит вниз.

Качает головой.

«Рита, Рита... что ты наделала? Сбежала с чужим женихом. Жила с мужчиной до свадьбы. Нарушила все правила, которым я тебя учила».

Прости, бабушка.

Я нарушила.

Все правила.

Но — счастлива.

Впервые — по-настоящему счастлива.

«Ну ладно, — вздыхает бабушка. — Если счастлива — тогда кошерно. Но внуков давай быстрее! Я тут жду уже сорок лет!»

Работаем над этим, бабушка.

Активно.

Очень активно.

Мама звонит вечером.

Первый звонок — после свадьбы.

— Рита, ты не забыла?

— Что?

— Внуки! Теперь можно! Теперь — кошерно!

— Мама, мы женаты один день.

— И что?! Время идёт! Часики тикают! Сара родила в девяносто!

— Мама, это было четыре тысячи лет назад. Медицина была другая.

— Медицина — та же! Бог — тот же! Давай! Работайте!

Отключаю.

Смотрю на Давида.

— Мама требует внуков.

— Я слышал.

— Что будем делать?

Он улыбается.

Этой своей улыбкой.

Волчьей.

Голодной.

— Работать.