Если ты ожидаешь историю о том, как сильный мужчина встретил ещё более сильную женщину, влюбился, сломался, стал мягким — закрывай книгу.

Это не та история.

Это история о том, что сила не ломается.

Она растёт.

Побеждает.

Остаётся одна.

Потому что на вершине всегда одиноко.

И это нормально.

Меня зовут Тенгиз Джапаридзе.

Двадцать шесть лет.

Пятьдесят два миллиона.

Ноль сантиментов.

Добро пожаловать в мою жизнь.

Здесь правят цифры.

А цифры не врут.

Никогда.

Самолёт набирает высоту, и давление в груди напоминает о том, что гравитация всё ещё пытается удержать всех внизу. Бесполезно. Тенгиз Джапаридзе не из тех, кого удерживают. Ни гравитация, ни люди, ни обстоятельства.

Кресло первого класса обнимает тело, как женщина, которая знает, что делает — уверенно, без лишних слов, без ожидания благодарности. Идеальное кресло для идеального полёта. Москва уменьшается под крылом — серая, грязная, безжалостно честная. Город не обещает сказок. Даёт только то, что заработал. Или отбирает то, что недостаточно крепко держал.

Справедливо.

Двадцать шесть лет. Пятьдесят миллионов долларов. Бизнес-центр в Дубае за пятнадцать миллионов, который через три года принесёт сорок пять. Математика проста. Красива. Не врёт, в отличие от всего остального в этом мире.

— Мистер Джапаридзе, могу я предложить вам что-нибудь?

Голос прерывает размышления. Стюардесса. Двадцать восемь, максимум тридцать. Блондинка. Улыбка натренированная, но глаза живые — оценивающие, любопытные. Профессионал своего дела. Заметила часы на запястье — Rolex, сорок тысяч. Оценила костюм — Tom Ford, три с половиной тысячи евро. Сложила два плюс два, получила: богатый, молодой, один.

Опасная комбинация для женщины, которая умеет считать возможности.

— Воды. Без газа.

Пауза. Ожидала другого ответа. Шампанского, может быть. Или флирта. Мужчины в первом классе обычно играют в эти игры — показывают статус, раздувают павлиньи хвосты, ждут восхищения.

Скучно.

Тенгиз Джапаридзе не нуждается в восхищении стюардесс. Восхищение измеряется цифрами на банковском счёте, а не взглядами женщин, которые видят только упаковку.

— Конечно. Сейчас принесу.

Уходит. Бёдра покачиваются чуть более выразительно, чем требует профессиональная этика. Интересно. Настойчиво. Бесполезно.

Красивых женщин в мире достаточно. Красивых и умных — уже меньше. Красивых, умных и не продажных — можно пересчитать по пальцам одной руки. И все они уже либо замужем за правильными мужчинами, либо настолько умны, что не связываются с такими, как Тенгиз Джапаридзе.

Потому что мужчина, который живёт цифрами, не умеет жить эмоциями.

А женщины хотят эмоций.

Всегда.

Взгляд падает на иллюминатор. Облака внизу, как вата. Небо синее, чистое, безупречное. Красиво? Да. Но красота — категория для художников и романтиков. Тенгиз Джапаридзе смотрит на облака и видит турбулентность, плотность воздуха, высоту полёта. Физика. Параметры. Контроль.

Контроль — единственное, что отличает победителя от жертвы.

Телефон вибрирует. Сообщение от Артёма:

"Шейх подтвердил. 20:00. Atlantis The Palm. Приедет с братом и советником. Будь готов к долгим переговорам. Они любят церемонии."

Усмешка. Конечно, любят. Восточные богачи обожают ритуалы. Чай. Беседы ни о чём. Комплименты. Три часа вежливого танца перед тем, как перейти к делу. Культура? Возможно. Трата времени? Определённо.

Но правила игры устанавливает тот, у кого товар. У шейха товар. Значит, придётся танцевать.

Пальцы набирают ответ:

"Буду. Подготовь цифры по рентабельности за последние пять лет. И найди слабое место в его позиции."

"Уже нашёл. Ему нужны деньги через две недели. Новый проект. Если не закроет сделку с нами — будет искать другого покупателя. А других нет."

Улыбка шире. Артём учится. Быстро. Умный мальчик. Голодный. Через пять лет из него выйдет опасный конкурент или ценный партнёр. Зависит от того, научится ли контролировать амбиции.

"Отлично. Тогда у нас все карты."

Телефон убирается в карман. Стюардесса возвращается с водой. Ставит стакан на откидной столик. Пальцы задерживаются на секунду дольше, чем нужно.

— Если понадобится что-то ещё — обращайтесь. Меня зовут Алина.

Глаза задерживаются на её лице. Красивая. Очень. Правильные черты, кожа ухоженная, губы без вульгарного объёма. Натуральная красота. Редкость в мире силикона и фильтров.

— Спасибо, Алина.

Пауза.

Ждёт продолжения.

Его нет.

Разочарование мелькает в глазах — быстро, профессионально спрятанное. Разворачивается и уходит. На этот раз бёдра двигаются механически. Игра окончена. Проиграна.

Жаль?

Нет.

Тенгиз Джапаридзе не играет в игры, где нет цели. Флирт ради флирта — для мальчиков, которым нужна валидация. Зрелый мужчина флиртует только тогда, когда видит потенциал. Не на одну ночь — одна ночь это просто секс, а секс можно купить. Потенциал — это когда женщина может дать то, что деньги не покупают.

Что именно?

Хороший вопрос.

Тенгиз Джапаридзе пока не нашёл ответа.

Возможно, потому что не искал.

Возможно, потому что не верит, что такие вещи существуют.

Вода освежает. Глоток. Второй. Горло благодарно. Организм работает как швейцарские часы — дай ему топливо, и получишь результат. Никаких капризов. Никаких эмоциональных качелей. Тело, как бизнес — предсказуемо, если знаешь правила.

Правило номер один: контролируй входящее.

Правило номер два: отсекай лишнее.

Правило номер три: инвестируй в себя, а не в чужие мнения.

Правило номер четыре: никогда не показывай слабость.

Правило номер пять: если показал — уничтожь свидетелей.

Последнее — шутка.

Почти.

Самолёт выравнивается. Набрана крейсерская высота. Десять тысяч метров. Город внизу уже не виден. Только облака, небо, пустота.

Метафора жизни богатых людей — чем выше поднимаешься, тем меньше видишь реальность. Тем больше веришь, что контролируешь мир. А потом турбулентность — и понимаешь, что контролировал только иллюзию контроля.

Но это знание ничего не меняет.

Потому что альтернатива — оставаться внизу. Среди тех, кто не летает. Кто смотрит на самолёты в небе и мечтает. Мечтает, вместо того чтобы делать.

Тенгиз Джапаридзе не мечтает.

Делает.

Телефон снова вибрирует. На этот раз звонок. Незнакомый номер. Дубайский код.

Интересно.

— Слушаю.

— Мистер Джапаридзе? — голос мужской, акцент арабский, английский язык. — Говорит Фейсал. Советник шейха Мохаммеда.

Тело напрягается. Инстинкт. Когда советник звонит лично до встречи — либо хорошие новости, либо очень плохие.

— Слушаю вас.

— Шейх просит перенести встречу. На сегодня. На шестнадцать ноль-ноль. У него изменились планы.

Челюсть сжимается. Классическая восточная игра — проверка на гибкость. Посмотрим, насколько ты голоден. Насколько готов подстраиваться.

— Я буду в Дубае только к семнадцати.

— Шейх знает. Он пришлёт вертолёт. Встретит вас в аэропорту.

Пауза.

Вертолёт.

Серьёзно.

Либо шейх действительно торопится, либо показывает силу. Скорее всего — второе.

— Хорошо. Буду готов.

— Отлично. До встречи, мистер Джапаридзе.

Гудки.

Рука медленно опускает телефон на столик. Мозг уже работает.

Что изменилось?

Почему срочность?

Артём говорил — у шейха две недели. Зачем ускорять встречу на четыре часа?

Варианты:

Вариант первый — появился другой покупатель.

Вариант второй — шейх блефует, создавая давление.

Вариант третий — проблема серьёзнее, чем казалось.

Какой бы ни был вариант — позиция шейха слабее, чем он хочет показать. Сильные не торопятся. Торопятся те, кто боится потерять.

А тот, кто боится — проигрывает.

Улыбка медленно расползается по лицу.

Игра становится интереснее.

Пальцы набирают сообщение Артёму:

"Встреча перенесена на 16:00. Шейх присылает вертолёт. Он торопится. Копай глубже — что-то изменилось."

Ответ приходит мгновенно:

"Уже копаю."

Телефон убирается. Тело снова расслабляется в кресле. Глаза закрываются. Четыре часа до посадки. Нужно отдохнуть. Набраться сил. Потому что переговоры с нервным шейхом — это как секс с девственницей. Нужна нежность, терпение и железные нервы.

Но результат того стоит.

Сон приходит быстро. Глубокий. Без снов.

Тенгиз Джапаридзе не видит снов.

Только цели.

Толчок.

Резкий.

Глаза открываются мгновенно. Рефлекс. Тело напрягается, готовое к опасности.

Турбулентность.

Самолёт трясёт. Сильно. Стаканы дребезжат. Где-то сзади женщина вскрикивает.

— Дамы и господа, просьба оставаться на местах и пристегнуть ремни. Небольшая турбулентность.

Голос пилота спокойный. Профессиональный. "Небольшая" — красивое слово для "мы попали в воздушную яму и сейчас падаем".

Ремень уже пристёгнут. Руки спокойно лежат на подлокотниках. Дыхание ровное.

Страх?

Нет.

Любопытство?

Да.

Интересно, как долго продлится.

Самолёт снова бросает. Сильнее. Свет мигает. Кто-то молится вслух.

Алина-стюардесса проходит по салону, проверяя ремни. Лицо спокойное, но пальцы сжимают поручень слишком крепко. Боится. Прячет, но боится.

Взгляды встречаются.

В её глазах вопрос: "Вы не боитесь?"

В глазах Тенгиза ответ: "Боятся те, кто не контролирует ситуацию. Я не контролирую самолёт. Но контролирую себя."

Она кивает. Проходит дальше.

Турбулентность усиливается. Самолёт падает. Желудок подскакивает к горлу.

А потом — тишина.

Ровный полёт.

Голос пилота:

— Турбулентность закончилась. Приносим извинения за неудобства.

Вздохи облегчения по салону.

Молитвы прекращаются.

Жизнь продолжается.

Как всегда.

Тенгиз Джапаридзе откидывается в кресле и усмехается.

Турбулентность.

Метафора жизни.

Трясёт, пугает, заставляет молиться.

А потом проходит.

И ты понимаешь — ты всё ещё жив.

Всё ещё летишь.

Всё ещё играешь.

Телефон вибрирует. Сообщение от Артёма:

"Нашёл. У шейха проблемы. Серьёзные. Его партнёр по новому проекту вышел из сделки вчера. Ему нужны деньги не через две недели. Ему нужны деньги СЕГОДНЯ."

Улыбка становится шире.

Вот оно.

Слабое место.

Тенгиз Джапаридзе пишет ответ:

"Тогда встреча будет короткой."

Нажимает "Отправить".

Закрывает глаза.

И думает о том, как приятно держать все карты.

Особенно когда противник даже не знает, что играет в проигрышную партию.

Мужчины делятся на два типа. Первые строят империи, чтобы произвести впечатление. Вторые строят империи, чтобы не зависеть от чужого мнения. Я отношусь ко вторым. Мне плевать, что обо мне думают. Честно. Можете считать меня гением — отлично. Можете считать меня бездушным ублюдком — ваше право. Я не здесь, чтобы собирать лайки или аплодисменты. Я здесь, чтобы делать то, что должен. А должен я одно — быть лучше, чем вчера. Не лучше, чем кто-то другой. Лучше, чем я сам двадцать четыре часа назад. Это единственная гонка, которая имеет смысл. Все остальные соревнования — для неуверенных в себе мальчиков, которым нужна внешняя валидация. Мне не нужно доказывать свою ценность. Я знаю, сколько стою. В цифрах. В делах. В словах, которые держу. И если ты не можешь оценить это — проблема не во мне. Проблема в твоих критериях. Потому что настоящая сила мужчины не в том, сколько у него денег на счету или сколько женщин оборачиваются ему вслед. Настоящая сила — это способность смотреть в зеркало и не отводить взгляд. А у большинства людей такой силы нет. Поэтому они смотрят на других. На меня, например. И думают, что понимают, кто я такой. Но они даже близко не подобрались к разгадке.

Алина проходит мимо третий раз за двадцать минут. Случайность? Тенгиз Джапаридзе не верит в случайности. Стюардессы первого класса не ходят просто так. Каждый шаг — часть хореографии. Каждый взгляд — просчитанная инвестиция. Каждый наклон — тактический манёвр.

Профессия научила их читать мужчин.

Жизнь научила Тенгиза читать их.

Взгляд скользит по её фигуре. Медленно. Методично. Без пошлости, но и без лицемерия. Мужчина, который притворяется, что не замечает красивую женщину — либо лжец, либо умер, но ещё не упал.

Рост — метр семьдесят два. Хорошо. В каблуках будет метр семьдесят семь. Идеальная высота для поцелуя стоя. Не нужно слишком наклоняться. Не нужно поднимать. Геометрия правильная.

Фигура — спортивная, но женственная. Отлично. Видно, что работает над собой. Зал три раза в неделю, судя по тонусу мышц. Не фанатичка. Разумный подход. Тело как инструмент, не как цель.

Грудь — третий размер. Натуральная. Стопроцентно натуральная. Силикон чувствуется всегда, как бы идеально ни был сделан. Форма слегка асимметричная. Левая чуть больше правой. Природа. Честность. Красиво.

Бёдра — правильные изгибы. Талия выраженная. Пропорции 0.7. Золотое сечение. Биология не обманешь — мужской мозг запрограммирован на эти цифры. Фертильность. Здоровье. Потенциал.

Лицо — симметричное. Черты правильные, но не кукольные. Нос с лёгкой горбинкой. Характер. Губы полные, без филлеров. Движутся естественно. Глаза карие, живые. Ресницы длинные, накрашенные, но умеренно. Макияж профессиональный. Знает своё лицо. Знает, что подчеркнуть.

Руки — ухоженные. Маникюр свежий, нейтральный беж. Пальцы длинные. Никаких колец. Интересно. Не замужем? Или просто не носит кольца на работе?

Осанка — идеальная. Плечи расправлены. Грудь вперёд, но не вызывающе. Походка уверенная. Шаги равномерные. Каблуки десять сантиметров. Легко держит баланс. Опыт. Много опыта.

Общая оценка по шкале от одного до десяти?

Восемь.

Твёрдая восемь.

Может быть восемь и семь, если голос окажется приятным в обычном разговоре, а не только в рабочей интонации.

Может быть девять, если окажется умной.

Но не десять.

Десятки не работают стюардессами.

Десятки либо выходят замуж в двадцать, либо строят карьеры там, где красота — актив номер один.

Модельный бизнес. Актёрство. Телевидение. Или очень дорогой эскорт, но это уже другая история.

Алина останавливается в двух метрах. Поправляет что-то на тележке. Ненужное действие. Предлог задержаться. Создать возможность для контакта.

Классический манёвр.

Тенгиз видел его сто раз.

Двести.

Тысячу.

Женщины используют пространство как оружие. Приближаются. Задерживаются. Создают иллюзию случайности. Дают мужчине возможность сделать первый шаг. Формально. Потому что если она делает первый шаг — она агрессор. Если он — она жертва обстоятельств. Невинная. Не виноватая.

Психология.

Социальные конструкты.

Танец, которому тысячи лет.

Скучный танец.

Предсказуемый.

Но эффективный.

Потому что работает на мужчин, которые думают членом, а не мозгом.

А таких мужчин — большинство.

Алина поворачивается. Глаза встречаются. Она улыбается. Легко. Естественно. Профессионально.

— Как ваш полёт, мистер Джапаридзе? Всё комфортно?

Голос мягкий. Интонация тёплая. Акцент едва заметный. Московский, но сглаженный. Образование. Хорошие курсы. Может быть, институт.

— Комфортно. Спасибо.

Пауза.

Она ждёт продолжения.

Вопроса.

Интереса.

Его нет.

Лёгкая растерянность в глазах. Микровыражение. Брови поднялись на миллиметр. Губы сжались на долю секунды.

Она не ожидала нейтральности.

Ожидала реакции.

Улыбки. Заигрывания. Комплимента.

Стандартное поведение мужчин первого класса.

Увидели красивую женщину — включили режим павлина.

Раздули хвост.

Показали статус.

Стали интересными.

Смешными.

Щедрыми.

Тенгиз Джапаридзе не павлин.

Не нуждается в демонстрации перьев.

Перья видны и так.

Часы Rolex. Костюм Tom Ford. Билет первого класса. Уверенность в теле. Спокойствие в глазах.

Мужчина, которому не нужно ничего доказывать.

Алина делает ещё одну попытку. Профессионал не сдаётся после первого отказа.

— Вы часто летаете в Дубай?

Вопрос открытый.

Приглашение к разговору.

Стандартная техника.

Создать общность.

Найти точки соприкосновения.

Построить мост.

— Часто.

Короткий ответ.

Закрывающий.

Не грубый, но чёткий.

Границы обозначены.

Она кивает.

Понимание приходит.

Клиент не заинтересован.

Профессионализм включается на полную.

Улыбка остаётся, но теплота исчезает.

Маска возвращается.

— Если что-то понадобится — обращайтесь.

— Спасибо.

Она уходит.

Походка та же.

Но энергия другая.

Задача не выполнена.

Цель не достигнута.

Время использовано неэффективно.

Нужно искать другой объект.

Бизнес.

Чистый.

Честный.

Понятный.

Тенгиз уважает это.

Женщины делятся на категории. Как акции на бирже. Голубые фишки. Среднерискованные активы. Высокорискованные ставки. Мусорные облигации.

Категория первая — голубые фишки.

Умные. Самодостаточные. Со своими деньгами. Со своей карьерой. Со своими целями.

Не нуждаются в мужчине как в банкомате.

Нуждаются в партнёре.

В равном.

В том, кто дополняет, а не заполняет пустоту.

Редкость.

Огромная редкость.

Тенгиз встречал таких.

Четыре раза за двадцать шесть лет.

Одна вышла замуж за конкурента. Вторая уехала в Штаты строить стартап. Третья оказалась слишком умной — увидела пустоту за фасадом успешного бизнесмена и ушла первой. Четвёртая...

Четвёртая была исключением.

Но об этом не думать.

Не сейчас.

Не здесь.

Не когда впереди переговоры на пятнадцать миллионов.

Категория вторая — среднерискованные активы.

Красивые. Амбициозные. Хотят лучшей жизни.

Готовы работать за неё.

Инвестируют своё время, внимание, тело в перспективного мужчину.

Ждут дивидендов.

Не проститутки.

Партнёры.

Честная сделка.

Ты даёшь им lifestyle. Они дают тебе красоту, секс, статус, комфорт.

Win-win.

Если обе стороны понимают условия.

Алина из этой категории.

Видно по всему.

По тому, как держится. По тому, как выбирает объект внимания. По тому, как ведёт игру.

Не агрессивно. Не вульгарно. Профессионально.

Уважаемая стратегия.

Но не для Тенгиза Джапаридзе.

Потому что дивиденды подразумевают контракт.

Время. Внимание. Эмоции. Обязательства.

А Тенгиз Джапаридзе не подписывает контракты, где не видит чёткого ROI.

Возврат на инвестиции в отношения?

Непредсказуемый.

Риски?

Зашкаливают.

Ликвидность?

Нулевая.

Попробуй выйти из отношений быстро и без потерь.

Невозможно.

Всегда потери.

Эмоциональные. Временные. Иногда финансовые.

Плохая сделка.

Категория третья — высокорискованные ставки.

Молодые. Очень красивые. Очень амбициозные.

Хотят всё. Сразу. Сейчас.

Не готовы ждать. Не готовы работать. Готовы требовать.

Опасная категория.

Потому что не понимают правил.

Думают, что красота — это карьера без срока годности.

Ошибка.

Красота — актив с самой быстрой амортизацией.

В двадцать — стоит миллион. В тридцать — сто тысяч. В сорок — десять тысяч. В пятьдесят — ничего.

Жестоко?

Да.

Справедливо?

Нет.

Реально?

Абсолютно.

Поэтому умные женщины используют красоту как стартовый капитал.

Инвестируют в образование. В связи. В навыки. В бизнес.

Строят фундамент, который не зависит от внешности.

Глупые женщины думают, что красота — это пенсионный фонд.

Живут одним днём.

Тратят всё на сумки, туфли, рестораны.

А потом в тридцать пять просыпаются и понимают — фонд пустой.

Никто не хочет инвестировать в актив, который теряет ценность.

Трагедия.

Но предсказуемая.

Категория четвёртая — мусорные облигации.

Красивые снаружи. Пустые внутри.

Хотят только денег.

Сейчас. Много. Без усилий.

Instagram-модели с купленными подписчиками. Девочки из ночных клубов. Женщины, которые считают, что мир им должен за правильную генетику.

Самая скучная категория.

Самая предсказуемая.

Разговор с ними — как тест с тремя вопросами:

Где отдыхаешь? (Правильный ответ — Дубай, Мальдивы, Монако) Какую машину водишь? (Правильный ответ — Range Rover, Porsche, Mercedes G-Class) Какие сумки любишь? (Правильный ответ — Hermès, Chanel, Louis Vuitton)

После этих трёх вопросов включается автопилот.

Комплименты. Обещания. Намёки на подарки.

Скучно.

Предсказуемо.

Убого.

Тенгиз Джапаридзе не играет в игры, где знает все ходы наперёд.

Неинтересно.

Алина возвращается. Четвёртый раз. Теперь с водой. Ставит стакан на откидной столик. Наклоняется. Декольте на уровне глаз.

Случайность?

Конечно.

Грудь красивая.

Кожа ухоженная.

Запах духов лёгкий, ненавязчивый.

Chanel Chance.

Классика.

Безопасный выбор.

Нравится большинству мужчин.

Не раздражает женщин.

Идеально для профессии.

— Ваша вода, мистер Джапаридзе.

Голос тише, чем был.

Интимнее.

Последняя попытка.

Взгляд поднимается.

Медленно.

От декольте к шее. От шеи к подбородку. От подбородка к губам. От губ к носу. От носа к глазам.

Путешествие длится три секунды.

Этого достаточно.

Чтобы она почувствовала интерес.

Чтобы поняла — её видят.

Оценивают.

Взвешивают.

Глаза встречаются.

Она держит взгляд.

Не краснеет.

Не отводит глаза.

Профессионал высокого класса.

Или очень хорошая актриса.

Или действительно заинтересована.

Не в деньгах.

В мужчине.

В человеке за костюмом и часами.

Третий вариант?

Маловероятно.

Но не невозможно.

— Спасибо, Алина.

Использование имени.

Личное.

Внимание.

Признание.

Её зрачки расширяются.

Микрореакция.

Она не ожидала, что он запомнил.

Большинство пассажиров не запоминают имена.

Для них стюардессы — обслуга.

Функция.

Не люди.

Тенгиз запоминает имена.

Всегда.

Всех.

Не из доброты.

Из практичности.

Люди любят, когда их помнят.

Память — инвестиция в лояльность.

Алина улыбается.

На этот раз улыбка другая.

Не профессиональная.

Настоящая.

Искренняя.

Глаза светятся.

Красиво.

Очень красиво.

Если бы обстоятельства были другими...

Если бы время было другое...

Если бы Тенгиз Джапаридзе был другим человеком...

Но обстоятельства такие, какие есть.

Время — десять утра среды.

Впереди — Дубай, шейх, пятнадцать миллионов.

А Тенгиз Джапаридзе — это Тенгиз Джапаридзе.

Мужчина, который выбрал цифры вместо эмоций.

Логику вместо страсти.

Контроль вместо хаоса.

Правильный выбор?

Успешный — точно.

Счастливый?

Вопрос открытый.

Алина задерживается на секунду дольше, чем нужно. Ждёт. Надеется. Даёт последний шанс.

Тенгиз молчит.

Пьёт воду.

Смотрит в иллюминатор.

Разговор окончен.

Возможность упущена.

Она кивает.

Понимание.

Принятие.

Разочарование спрятано глубоко.

Профессионализм побеждает.

— Приятного полёта.

— Спасибо.

Уходит.

На этот раз окончательно.

Больше не вернётся.

Игра сыграна.

Результат — ничья.

Никто не выиграл.

Никто не проиграл.

Просто два человека разошлись по разным дорогам.

Как всегда.

Телефон вибрирует.

Сообщение от Артёма:

"Шейх звонил ещё раз. Спрашивал, точно ли ты прилетаешь. Нервничает конкретно."

Усмешка.

Хорошо.

Нервные люди совершают ошибки.

Ошибки противника — преимущество.

Пальцы печатают ответ:

"Прилетаю. Скажи ему, что у меня другие предложения. Пусть знает — он не единственный вариант."

"Врать будем?"

"Не врать. Создавать контекст. Разница огромная."

"Ты манипулятор."

"Я переговорщик. Манипуляторы заставляют людей делать то, что им вредно. Переговорщики помогают людям принимать правильные решения."

"И правильное решение — это продать тебе центр за ту цену, которую ты хочешь?"

"Именно. Потому что если он не продаст мне — ему придётся искать другого покупателя. А времени у него нет. Я делаю ему одолжение, покупая сейчас."

"Циничный ты человек."

"Честный."

Отправляет.

Убирает телефон.

Вода заканчивается.

Самолёт летит ровно.

Высота десять тысяч метров.

Скорость восемьсот километров в час.

Между Москвой и Дубаем.

Между прошлым и будущим.

Между тем, кем был, и тем, кем станет.

Взгляд снова находит Алину.

Она стоит у выхода в кабину пилотов.

Разговаривает с коллегой.

Улыбается.

Живёт дальше.

Забыла уже про пассажира из кресла 1А.

Или делает вид, что забыла.

Правильно.

Профессионально.

Зрело.

Тенгиз смотрит ещё секунду.

Потом отворачивается.

Закрывает глаза.

Через сорок минут посадка.

Нужно быть готовым.

Собранным.

Острым.

Женщины подождут.

Всегда ждут.

А сделки — нет.

Сделки не прощают опозданий.

Не прощают слабости.

Не прощают ошибок.

Поэтому Тенгиз Джапаридзе выбрал сделки.

А не женщин.

Правильный выбор?

Время покажет.

Но пока что — единственный возможный.

Самолёт качнуло.

Резко. Неожиданно. Так, что вода в стакане на откидном столике дрогнула и расплескалась каплями на полированную поверхность.

Тенгиз даже не напрягся. Тело осталось расслабленным, дыхание ровным. Турбулентность — просто физика. Воздушные потоки разной плотности. Атмосферное давление. Температурные перепады. Ничего личного. Природа не пытается убить пассажиров рейса SU576. Просто напоминает, что контроль — иллюзия.

Где-то сзади женщина ахнула. Негромко, но достаточно, чтобы выдать страх. Мужской голос успокаивающе что-то пробормотал. Классическая динамика — женщина пугается, мужчина защищает. Древняя программа. Работает тысячи лет. Будет работать ещё столько же.

Самолёт качнуло снова. Сильнее. Лампочка "Пристегните ремни" загорелась с мягким звуком. Голос пилота прозвучал из динамиков — спокойный, уверенный, с лёгкой усталостью человека, который произносит эту фразу сто раз в месяц.

— Дамы и господа, мы попали в зону турбулентности. Пожалуйста, вернитесь на свои места и пристегните ремни безопасности. Ожидаем, что турбулентность продлится около десяти минут.

Десять минут.

Шестьсот секунд дискомфорта.

Ничего критичного.

Тенгиз проверил ремень. Пристёгнут. Привычка. Он всегда пристёгивается сразу, как садится. Не из страха. Из уважения к статистике. Непристёгнутые пассажиры получают травмы в пятнадцать раз чаще. Цифры не врут.

Алина прошла по салону быстрым шагом. Проверяла пассажиров. Профессионализм на максимуме. Лицо спокойное, движения чёткие. Остановилась у мужчины через проход, который продолжал печатать на ноутбуке, игнорируя световое табло.

— Сэр, пожалуйста, уберите столик и пристегните ремень.

Мужчина посмотрел на неё раздражённо. Типичная реакция человека, которого оторвали от важного дела. Как будто его презентация важнее законов физики.

— Через минуту. Дайте дописать.

Алина не стала спорить. Просто положила руку на крышку ноутбука и мягко, но настойчиво закрыла её.

— Сэр. Сейчас.

Интонация изменилась. Вежливость осталась, но сталь проступила сквозь мягкость. Голос женщины, которая не привыкла, чтобы ей возражали. Не потому что она стерва. Потому что знает правила. И знает, что правила существуют не просто так.

Мужчина хотел возмутиться. Открыл рот. Но встретился взглядом с Алиной и передумал. Пробормотал что-то нечленораздельное, убрал ноутбук, пристегнул ремень.

Умный мужчина.

Научился читать невербальные сигналы.

Алина прошла дальше. Мимо кресла Тенгиза. Взгляд скользнул по нему — быстрая проверка. Ремень пристёгнут, столик убран, ничего лишнего. Идеальный пассажир. Она кивнула. Почти незаметно. Знак признания.

Тенгиз ответил таким же кивком.

Понимание между профессионалами.

Она исчезла в служебном отсеке.

Самолёт тряхнуло третий раз. Ещё сильнее. Крыло за окном качнулось, и на секунду показалось, что оно согнётся. Конечно, не согнётся. Эти крылья выдерживают нагрузку в несколько тонн. Инженеры Boeing не дураки. Тестируют, просчитывают, перепроверяют. Но визуально выглядит страшно.

Человеческий мозг не приспособлен для полётов. Эволюция не предусмотрела, что обезьяны будут летать в металлических трубах на высоте десять тысяч метров. Поэтому мозг паникует. Инстинкты кричат — опасность, падение, смерть. А логика пытается успокоить — статистически полёты безопаснее автомобилей.

Логика против инстинкта.

Вечная борьба.

Тенгиз на стороне логики.

Всегда был.

Всегда будет.

Телефон завибрировал в кармане, но доставать его сейчас бессмысленно. Во время турбулентности связь нестабильна. Подождёт. Артём не горит. Шейх не горит. Дубай не горит. Всё подождёт десять минут.

Взгляд упёрся в спинку переднего кресла. Экран развлекательной системы предлагал фильмы, сериалы, музыку. Тенгиз не включал. Не любит фильмы в самолётах. Не любит развлечения вообще. Развлечение — это когда время убивают. А время — единственный невосполнимый ресурс. Убивать его — преступление против самого себя.

Лучше думать.

Анализировать.

Планировать.

Дубай. Шейх Мохаммед. Бизнес-центр за пятнадцать миллионов. Вертолёт встречает в аэропорту. Встреча перенесена на четыре часа раньше. Нервозность со стороны продавца.

Почему нервозность?

Артём сказал — партнёр вышел из проекта. Нужны деньги срочно. Логично. Но только если это вся правда. А если не вся? Что ещё может заставить миллиардера нервничать?

Долги.

Всегда долги.

Богатые люди не боятся бедности. Они боятся публичности долгов. Потеря репутации страшнее потери денег. Потому что деньги можно заработать снова. А репутацию восстановить почти невозможно.

Значит, у шейха проблема не просто с партнёром. У него проблема с имиджем. Новость о выходе партнёра ещё не стала публичной, но скоро станет. И когда станет — все узнают, что у проекта проблемы. А когда все узнают — цена на бизнес-центр упадёт.

Поэтому шейх торопится продать сейчас. Пока информация не просочилась. Пока можно продать по нормальной цене.

Логично.

Красиво.

Опасно.

Потому что если информация всплывёт через неделю после покупки — Тенгиз купит актив по завышенной цене. А это плохая сделка.

Нужно проверить.

Копнуть глубже.

Узнать, что именно произошло с партнёром.

Почему вышел.

Когда вышел.

Кто ещё знает.

Артём должен найти эту информацию. Он хороший аналитик. Быстрый. Дотошный. Не упустит деталей.

Самолёт снова качнуло. На этот раз вниз. Резко. Желудок взлетел к горлу. Классическое ощущение воздушной ямы. Падение на несколько метров за секунду. Мозг кричит — конец, смерть, катастрофа. Логика говорит — обычное явление, пилоты контролируют ситуацию.

Женщина сзади вскрикнула громче. Мужской голос уже не успокаивал. Молчал. Наверное, сам боялся, но не хотел показывать.

Слабость.

Тенгиз не понимает слабости.

Точнее, понимает интеллектуально, но не принимает эмоционально.

Страх естественен. Биология. Инстинкт самосохранения. Но позволять страху контролировать себя — это выбор. И плохой выбор.

Есть вещи, которые можно контролировать.

Есть вещи, которые нельзя.

Турбулентность относится ко второму типу.

Переживать из-за того, что нельзя контролировать — трата энергии.

Энергия — ресурс.

Ресурсы нужно тратить эффективно.

Простая логика.

Железная.

Работает всегда.

Крыло снова качнулось. Двигатель взревел громче. Пилоты компенсируют потерю высоты. Добавляют тягу. Выравнивают курс. Профессионалы своего дела. Тысячи часов налёта. Сотни турбулентных зон. Рутина для них.

Тенгиз уважает профессионализм.

В любой сфере.

Пилоты.

Стюардессы.

Бизнесмены.

Женщины.

Все, кто знает своё дело и делает его хорошо — достойны уважения.

Все остальные — просто шум.

Самолёт выровнялся. Тряска уменьшилась. Полёт стал плавнее. Турбулентность проходит. Ещё минута-две, и всё закончится.

Голос пилота подтвердил:

— Дамы и господа, мы покидаем зону турбулентности. Через минуту вы сможете отстегнуть ремни. Благодарим за терпение.

Коллективный вздох облегчения прокатился по салону. Кто-то негромко рассмеялся. Нервный смех. Реакция на стресс. Организм сбрасывает напряжение.

Тенгиз не смеялся.

Не вздыхал.

Просто ждал.

Лампочка погасла. Ремни можно отстёгивать.

Но Тенгиз не отстегнул.

Оставил пристёгнутым.

Статистика показывает — большинство травм случаются сразу после объявления об окончании турбулентности. Люди расслабляются. Отстёгиваются. Встают. И тут самолёт попадает в остаточную воздушную яму.

Тенгиз не верит в расслабление до финала.

Финал — это когда колёса коснулись земли.

Всё остальное — процесс.

А в процессе нужно быть начеку.

Алина вышла из служебного отсека. Лицо чуть бледнее, чем было. Интересно. Значит, и она волновалась. Просто не показывала. Профессионализм. Маска. Защита.

Все носят маски.

Стюардессы.

Бизнесмены.

Мужчины.

Женщины.

Вопрос только в том, насколько хорошо маска сидит. И насколько часто её снимаешь.

Тенгиз Джапаридзе почти не снимает.

Даже наедине с собой.

Потому что если носишь маску слишком долго — она прирастает.

Становится лицом.

А снять лицо невозможно.

Алина прошла по салону. Снова проверяла пассажиров. Всё в порядке. Все живы. Все целы. Никаких происшествий.

Обычный полёт.

Обычная турбулентность.

Обычная среда.

Она остановилась у кресла Тенгиза. Посмотрела на него. В глазах вопрос. Тихий. Без слов.

"Вы в порядке?"

Он кивнул.

"Да."

Она улыбнулась.

На этот раз улыбка была настоящей. Облегчение. Усталость. Благодарность тому, что всё закончилось хорошо.

Хрупкость.

Человечность.

Красота другого рода.

Не физическая.

Эмоциональная.

Тенгиз смотрел на неё и думал — вот она какая на самом деле. Без маски. Без игры. Просто женщина, которая устала, которая боялась, но не показывала. Которая делала свою работу, несмотря на страх.

Сильная женщина.

Редкость.

Ценность.

Но не для него.

Потому что сильные женщины требуют сильных чувств.

А Тенгиз Джапаридзе не умеет сильные чувства.

Разучился.

Или никогда не умел.

Алина прошла дальше.

Момент закончился.

Маска вернулась.

У неё.

У него.

У всех.

Потому что мир не прощает слабости.

Даже временной.

Даже честной.

Особенно честной.

Телефон снова завибрировал. На этот раз Тенгиз достал его. Сообщение от Артёма:

"Копнул глубже. Партнёр шейха не просто вышел из проекта. Он подал в суд. Обвиняет шейха в мошенничестве. Информация пока закрыта, но через два-три дня станет публичной. Шейх в жопе. Ему нужны деньги на адвокатов и на откуп репутации."

Тенгиз усмехнулся.

Вот оно.

Настоящая причина.

Не просто нехватка денег.

Скандал.

Публичный.

Грязный.

Опасный.

Шейх не просто продаёт актив.

Он распродаётся.

А когда человек распродаётся — цену диктует покупатель.

Пальцы набрали ответ:

"Отлично. Теперь у нас все карты. Снижаем предложение на двадцать процентов. Объясним тем, что узнали о рисках."

"Он же взбесится."

"Пусть. Потом успокоится. Поймёт, что выбора нет. Возьмёт нашу цену."

"Жестоко."

"Честно. Мы не создали его проблемы. Просто используем ситуацию. Бизнес."

Отправил.

Убрал телефон.

Откинулся в кресле.

Улыбка не сходила с лица.

Турбулентность закончилась.

В самолёте.

В переговорах только начинается.

И Тенгиз Джапаридзе обожает турбулентность.

Когда она играет на его стороне.

Ладно, хватит постоянно называть меня по имени и фамилии. Тенгиз Джапаридзе туда, Тенгиз Джапаридзе сюда. Вы меня уже запомнили. Двадцать шесть лет, пятьдесят миллионов, костюм дороже вашей машины, характер как у питбуля с похмелья. Всё. Можно дальше на "я".

Я сижу в этой летающей консервной банке уже два часа. Ещё полтора до посадки. Полтора часа, чтобы подумать о том, как я сейчас выебу этого шейха на переговорах.

Извините. Перечитал. Грубо вышло.

Перефразирую.

Полтора часа, чтобы подумать о том, как я проведу переговоры максимально эффективно для своей стороны, используя слабую позицию оппонента.

Лучше?

Хуже.

Потому что ложь.

Правда в том, что я сейчас действительно собираюсь выебать шейха Мохаммеда. Финансово. Психологически. Стратегически. И он даже не поймёт, что произошло, пока не подпишет контракт и не получит деньги. А когда поймёт — будет поздно.

Это называется бизнес.

Красивое слово для организованного грабежа с согласия жертвы.

Смотрю в иллюминатор. Облака внизу похожи на грязную вату. Небо синее, но какое-то ненастоящее. Слишком чистое. Слишком идеальное. Как Дубай. Как вся эта чёртова жизнь.

Всё красиво снаружи.

Всё гнилое внутри.

Философия? Нет. Опыт.

Двадцать шесть лет на этой планете научили меня одному — люди врут. Всегда. Все. Без исключения. Вопрос только в масштабе лжи.

Мелкая ложь — "Нет, дорогая, ты не толстая".

Средняя ложь — "Мы инвестируем ваши деньги в надёжные активы".

Крупная ложь — "Я люблю тебя".

Самая крупная — "Я не такой, как все".

Все такие.

Абсолютно все.

Просто одни врут с улыбкой, другие — с серьёзным лицом.

Я отношусь ко вторым.

Вру редко, но метко.

Когда нужно.

Когда выгодно.

Когда другого выхода нет.

Телефон вибрирует снова. Артём. Опять. Мальчик превращается в старую бабушку. Пишет каждые пять минут. Скоро начнёт спрашивать, тепло ли я оделся.

Читаю сообщение:

"Шейх требует подтверждения, что ты летишь. Паникует."

Усмехаюсь.

Прекрасно.

Паника — лучший союзник на переговорах.

Паникующий человек не думает. Реагирует. А реакции предсказуемы. Контролируемы. Используемы.

Набираю ответ:

"Не подтверждай ничего. Пусть паникует ещё час. Потом скажешь, что связь плохая, самолёт над морем, не мог дозвониться."

"Ты садист."

"Я стратег. Разница в том, что садисты получают удовольствие от чужих страданий. Стратеги просто используют их для достижения цели."

"Звучит как оправдание садиста."

"Звучит как правда прагматика."

Отправляю. Убираю телефон.

Артём молодой. Двадцать четыре года. Ещё верит, что бизнес может быть честным. Что можно строить империю без жертв. Что win-win существует в реальности, а не только в книгах по менеджменту.

Милое заблуждение.

Лет через пять поймёт.

Или нет.

Тогда останется хорошим человеком.

Но плохим бизнесменом.

А плохие бизнесмены не выживают.

Становятся наёмными работниками.

Винтиками.

Функциями.

Или спиваются к сорока, понимая, что жизнь прошла, а они так и не стали тем, кем мечтали.

Жестокая правда?

Да.

Но правда.

Алина снова проходит мимо. Уже в пятый раз. Девочка настойчивая. Уважаю. Не сдаётся после первого отказа. Знает, чего хочет. Идёт к цели.

Хорошие качества.

Для бизнеса.

Для жизни.

Для женщины.

Она останавливается. Наклоняется. На этот раз даже не пытается замаскировать манёвр. Декольте прямо на уровне глаз. Грудь красивая. Упругая. Натуральная. Идеальный размер. Не слишком большая — вульгарно. Не слишком маленькая — скучно. Золотая середина.

— Мистер Джапаридзе, может быть, что-то из меню? Скоро будем приземляться.

Голос медовый.

Интонация обволакивающая.

Глаза смотрят не на меня.

На часы.

Потом на костюм.

Потом на лицо.

Оценка завершена.

Результат положительный.

Охота продолжается.

Смотрю на неё. Долго. Изучаю. Не скрываю интереса. Пусть видит. Пусть знает — она замечена. Оценена. Понята.

Взгляд медленно движется вверх.

От груди к шее.

От шеи к губам.

От губ к глазам.

Останавливаюсь на глазах.

Карие.

Красивые.

Живые.

Умные.

Слишком умные для игры, в которую она играет.

— Алина, — говорю спокойно, — ты красивая девушка. Очень красивая. Тело отличное. Лицо — восемь с половиной из десяти. Манеры профессиональные. Подход правильный.

Пауза.

Она замирает.

Не ожидала такой откровенности.

Не знает, куда смотреть.

Продолжаю:

— Но у тебя проблема. Ты играешь в игру, правила которой написаны мужчинами. А мужчины, которые пишут правила, всегда выигрывают. Потому что правила — это их дом. Их поле. Их преимущество.

Она открывает рот.

Хочет что-то сказать.

Но не может.

Потому что я прав.

И она это знает.

— Хочешь совет? — спрашиваю. — Бесплатно. От мужчины, который видел эту игру сто раз.

Она кивает.

Молча.

— Перестань искать богатого мужчину. Стань богатой женщиной. Используй свою красоту не как товар, а как стартовый капитал. Инвестируй в образование. В навыки. В связи. Построй что-то своё. А потом, когда у тебя будут свои деньги, своя независимость, свой статус — найдёшь мужчину. Нормального. Не потому что он богатый. А потому что он интересный.

Пауза.

Она смотрит на меня.

В глазах удивление.

Обида.

Понимание.

Благодарность?

Может быть.

— Это... жестоко, — говорит она тихо.

— Честно, — поправляю. — Жестоко — это когда я бы дал тебе свой номер, поспал с тобой, а потом исчез. Честно — это когда я говорю правду, которую ты не хочешь слышать, но должна.

Она выпрямляется.

Молчит несколько секунд.

Потом улыбается.

Странная улыбка.

Не обиженная.

Не злая.

Благодарная.

— Спасибо, — говорит просто.

Разворачивается.

Уходит.

На этот раз без лишних движений бёдрами.

Без игры.

Просто идёт.

Достойно.

Красиво.

Правильно.

Я смотрю ей вслед и думаю — может, она действительно послушает. Может, через пять лет увижу её имя на Forbes. Владелица чего-то успешного. Самодостаточная. Независимая. Счастливая.

А может, нет.

Может, через месяц встретит очередного богатого идиота и всё равно сыграет свою игру.

Её выбор.

Её жизнь.

Не моя проблема.

Я сделал, что мог.

Дал совет.

Бесплатно.

Редкость с моей стороны.

Обычно за советы беру деньги.

Много денег.

Но иногда, очень редко, бывают моменты, когда хочется быть просто человеком. Не бизнесменом. Не стратегом. Не калькулятором в костюме Tom Ford.

Просто человеком.

Который видит другого человека в ловушке и говорит — эй, там дверь. Видишь? Можешь выйти.

Дальше — твой выбор.

Использовать дверь или остаться в ловушке.

Телефон вибрирует. Опять Артём. Мальчик не может прожить без меня и пяти минут.

"Шейх звонил ещё три раза. Орёт. Требует гарантий. Угрожает сорвать сделку."

Читаю и смеюсь.

Вслух.

Негромко, но искренне.

Угрожает сорвать сделку.

Классика.

Слабая позиция, замаскированная под силу.

Блеф.

Дешёвый.

Некачественный.

Видный за километр.

Набираю ответ:

"Скажи ему, что я передумал. Слишком много рисков. Слишком много шума вокруг его проекта. Не хочу связываться. Пусть ищет другого покупателя."

Пауза.

Три точки.

Артём печатает.

"ТЫ ОХУЕЛ???"

"Нет. Я блефую. Как и он."

"А если он согласится???"

"Не согласится. У него нет времени искать другого. Нет вариантов. Нет выбора. Он позвонит через десять минут. Максимум пятнадцать. Согласится на нашу цену. Поверь мне."

"Если ты ошибаешься — я тебя убью."

"Я не ошибаюсь."

Отправляю.

Откидываюсь в кресле.

Закрываю глаза.

Улыбаюсь.

Люблю эту игру.

Покер на миллионы долларов.

Где все блефуют.

Где все думают, что они умнее других.

Где побеждает не тот, у кого лучшие карты.

А тот, у кого крепче нервы.

У меня нервы из стали.

Закалённые.

Проверенные.

Надёжные.

Шейх Мохаммед сейчас сидит в своём дворце, потеет, нервничает, думает — что делать, что делать, этот русский придурок отказывается, времени нет, суд через неделю, адвокаты требуют миллион аванса, жена пилит про новую яхту, любовница хочет квартиру в Лондоне, а этот сволочь Джапаридзе ещё и отказывается покупать.

Паника.

Хаос.

Потеря контроля.

Прекрасное состояние для противника.

Ужасное для него самого.

Я почти жалею его.

Почти.

Но не совсем.

Потому что шейх Мохаммед — не невинная жертва. Он бизнесмен. Играет в ту же игру. Просто проиграл раунд. Сделал ставку на проект, который не выстрелил. Довел партнёра до суда. Создал себе проблемы сам.

Моя задача — не жалеть его.

Моя задача — использовать его проблемы для своей выгоды.

Жестоко?

Может быть.

Эффективно?

Абсолютно.

Честно?

Более чем.

Потому что я не обманываю его. Не вру про цену. Не скрываю информацию. Просто использую рыночную ситуацию. Его слабость. Его спешку. Его страх.

Это не мошенничество.

Это бизнес.

Разница огромная.

Мошенники обманывают.

Бизнесмены используют правду в своих интересах.

Самолёт начинает снижение.

Чувствую, как меняется давление в ушах.

Лёгкий дискомфорт.

Ничего серьёзного.

Открываю глаза.

Смотрю в иллюминатор.

Дубай появляется внизу.

Золотой.

Сверкающий.

Нереальный.

Город, построенный на песке, нефти и амбициях.

Город, где всё продаётся.

Где всё покупается.

Где правила пишут те, у кого больше денег.

Мой город.

На следующие три часа.

Телефон вибрирует.

Смотрю на экран.

Незнакомый номер.

Дубайский код.

Улыбаюсь.

Вот он.

Девять минут.

Даже быстрее, чем ожидал.

Беру трубку.

— Слушаю.

Голос на том конце дрожит. Мужчина пытается контролировать злость, но не получается.

— Мистер Джапаридзе. Говорит Мохаммед. Мне сказали, вы передумали?

— Действительно. Слишком много рисков.

— Какие риски? Я дал вам все документы!

— Документы — это бумаги. Риски — это реальность. А реальность, шейх Мохаммед, такова, что ваш партнёр подал в суд. Информация станет публичной через два дня. Цена актива упадёт на тридцать процентов. Я не покупаю проблемы.

Пауза.

Тишина.

Шок.

Он не знал, что я знаю.

— Откуда... откуда вы...

— Неважно откуда. Важно, что я знаю. И важно, что теперь вы понимаете — я не тот покупатель, которого можно обмануть.

Ещё одна пауза.

Более длинная.

Слышу, как он дышит.

Тяжело.

Нервно.

Побеждённо.

— Что вы хотите? — спрашивает наконец.

Улыбка становится шире.

Вот оно.

Правильный вопрос.

— Двенадцать миллионов. Наличными. Сделка завтра. Никаких проверок. Никаких задержек. Вы получаете деньги. Я получаю центр. Все счастливы.

— Это... это грабёж!

— Нет, шейх Мохаммед. Это рыночная цена с учётом рисков. Хотите — соглашайтесь. Не хотите — ищите другого покупателя. У вас есть два дня до публикации информации. После публикации вам предложат максимум десять миллионов. Я предлагаю двенадцать. Сейчас. Я неплохой вариант, если подумать.

Тишина.

Долгая.

Мучительная для него.

Приятная для меня.

— Хорошо, — говорит он наконец. Голос пустой. Уставший. Сломленный. — Двенадцать миллионов. Завтра.

— Отлично. До встречи, шейх Мохаммед.

Вешаю трубку.

Не жду его ответа.

Не нужно.

Сделка закрыта.

Пишу Артёму:

"Двенадцать миллионов. Завтра. Готовь документы."

Ответ приходит мгновенно:

"ТЫ ГРЕБАНЫЙ ГЕНИЙ."

"Нет. Я просто знаю людей. А люди предсказуемы."

Убираю телефон.

Самолёт касается земли.

Лёгкий толчок.

Двигатели ревут.

Торможение.

Дубай.

Жара.

Сделка.

Три миллиона экономии.

Хороший день.

Очень хороший день.

Встаю. Беру портфель. Иду к выходу.

Алина стоит у двери. Прощается с пассажирами. Профессиональная улыбка. Но когда видит меня — улыбка меняется.

Становится настоящей.

— Спасибо за совет, — говорит тихо.

— Используй его, — отвечаю.

— Обязательно.

Выхожу из самолёта.

Жара ударяет в лицо.

Сорок три градуса.

Но мне не жарко.

Победа охлаждает лучше любого кондиционера.

Впереди — вертолёт.

Шейх.

Контракт.

Двенадцать миллионов.

Игра окончена.

Я выиграл.

Как всегда.

Выхожу из самолёта, и первое, что бьёт в лицо — жара. Сорок три градуса по Цельсию. Воздух как из промышленного фена. Дышать можно, но не хочется. Дубай встречает гостей традиционно — агрессивно и без предупреждения.

Телетрап ведёт в терминал. Прохладный воздух кондиционеров. Контраст с улицей такой резкий, что кожа покрывается мурашками. Организм не понимает, радоваться или паниковать.

Иду по коридору к паспортному контролю. Длинный переход. Реклама на стенах — часы, машины, недвижимость. Всё дорогое. Всё бесполезное. Всё для тех, кто думает, что счастье покупается.

Впереди женщина. Лет тридцать пять. Высокая, стройная. Джинсы обтягивающие. Футболка белая, простая. Волосы тёмные, собраны в хвост. Идёт уверенно. Спина прямая. Попа хорошая. Очень хорошая. Форма правильная, размер идеальный. Джинсы сидят так, что каждое движение — демонстрация.

Намеренная?

Скорее всего.

Женщины знают, какие джинсы покупать.

Знают, как они сидят.

Знают, что мужчины смотрят.

Не смотреть было бы оскорблением её усилий.

Она оглядывается через плечо. Быстрый взгляд. Проверяет, кто сзади. Глаза встречаются с моими на долю секунды. Оценивает. Решает — интересно или нет.

Видимо, нет.

Отворачивается. Ускоряет шаг.

Умная женщина.

Чувствует опасность.

Мужчина, который смотрит на женщину так, как смотрю я — либо хищник, либо профессионал. В обоих случаях — не тот, с кем хочется иметь дело в аэропорту чужой страны.

Она сворачивает к женскому туалету. Исчезает.

Продолжаю идти.

Паспортный контроль впереди. Очередь небольшая. Человек пятнадцать. Все уставшие. Все молчаливые. Полёт выматывает даже в первом классе. Что уж говорить об эконом.

Встаю в очередь для граждан стран Персидского залива и обладателей дипломатических паспортов. У меня ни того, ни другого, но есть карта Emirates VIP. Стоит десять тысяч долларов в год. Позволяет пользоваться отдельными очередями, залами, услугами.

Стоит каждого цента.

Время дороже денег.

Впереди пара. Мужчина и женщина. Он лет сорока пяти, арабская внешность, костюм дорогой. Она лет двадцати пяти, европейская внешность, платье короткое, каблуки высокие.

Классическая композиция.

Богатый араб плюс молодая европейка равно интернациональная любовь с материальным обеспечением.

Он говорит что-то ей на ухо. Она смеётся. Громко. Театрально. Касается его руки. Игриво. Расчётливо.

Профессионализм высокого класса.

Или настоящие чувства.

Но первое вероятнее.

Женщина, которая действительно влюблена, не смеётся так громко. Не трогает мужчину так демонстративно. Не играет на публику.

Она просто есть рядом. Тихо. Естественно. Без показухи.

А эта играет.

Значит, работает.

Уважаю профессионализм в любой сфере.

Они проходят контроль. Исчезают в толпе.

Моя очередь.

Протягиваю паспорт офицеру. Молодой парень, лет двадцати восьми, униформа идеально отглажена. Смотрит на паспорт. На меня. Снова на паспорт.

— Цель визита?

— Бизнес.

— Сколько дней?

— Два.

Кивает. Сканирует паспорт. Печать. Возвращает документ.

— Добро пожаловать в Дубай.

— Спасибо.

Прохожу дальше.

Зал получения багажа. Огромный. Людей море. Все толпятся у конвейеров, ждут чемоданы. Лица усталые, раздражённые. Кто-то ругается на арабском. Кто-то на английском. Кто-то на языке, который даже не могу определить.

Мне не нужен багаж.

Всё необходимое в портфеле.

Один костюм на смену. Рубашка. Носки. Бельё. Туалетные принадлежности. Ноутбук. Документы.

Путешествовать налегке — признак профессионализма.

Любители таскают чемоданы на колёсах размером с гроб.

Иду к выходу.

Мимо duty free. Витрины сияют. Сумки Hermès, часы Patek Philippe, парфюм Creed. Цены космические. Но люди покупают. Толпятся у касс. Радуются скидкам в пять процентов на товар, завышенный на триста процентов.

Маркетинг работает.

Психология работает.

Жадность работает всегда.

У витрины с парфюмом стоит девушка. Молодая. Лет двадцати двух, максимум двадцати трёх. Блондинка. Волосы длинные, почти до талии. Фигура спортивная. Джинсы узкие. Топ облегающий. Грудь маленькая, но форма красивая. Талия тонкая. Животик плоский, видны намёки на пресс.

Она пробует духи. Брызгает на запястье. Нюхает. Морщит нос. Не нравится. Берёт другой флакон. Повторяет процедуру.

Консультантка что-то объясняет ей. Активно жестикулирует. Улыбается профессионально. Девушка слушает вполуха. Смотрит на телефон. Пишет кому-то сообщение.

Поколение multitasking.

Делают три дела одновременно.

Ни одно не делают хорошо.

Девушка поднимает голову. Видит меня. Взгляд задерживается. Секунда. Две. Оценка.

Часы — видит.

Костюм — видит.

Лицо — изучает.

Портфель — замечает.

Статус — определён.

Улыбается.

Лёгкая улыбка.

Приглашающая.

Интересующаяся.

Смотрю на неё в ответ.

Лицо симметричное. Нос маленький, чуть вздёрнутый. Губы пухлые, явно с филлерами, но сделано качественно. Глаза голубые, большие. Ресницы нарощенные. Макияж свежий, но тяжеловатый. Молодость позволяет.

Общая оценка — семь с половиной из десяти.

Может быть восемь, если личность окажется интересной.

Но личность вряд ли интересная.

Двадцать два года, duty free, топ за двести долларов, который она считает дорогим, телефон в руке каждую секунду, духи, которые выбирает двадцать минут.

Стандартный набор.

Предсказуемый.

Скучный.

Прохожу мимо.

Не останавливаюсь.

Улыбка на её лице гаснет.

Лёгкая обида в глазах.

Привыкла к вниманию.

Ожидала реакции.

Не получила.

Мир жесток, детка.

Красота — не гарантия внимания.

Красота — стартовый капитал.

Что делаешь с капиталом — твоё дело.

Выхожу из терминала.

Жара снова накрывает. Тяжёлая. Влажная. Некомфортная.

Стоянка такси слева. Очередь небольшая. Машины белые Toyota Camry. Стандарт дубайского такси. Чистые. Кондиционированные. Водители в униформе.

Первая машина свободна. Подхожу. Водитель выходит, открывает заднюю дверь.

— Добрый день, сэр. Куда едем?

Акцент пакистанский. Возраст около пятидесяти. Лицо доброе, усталое.

— Atlantis The Palm.

— Отличный выбор, сэр. Прекрасный отель.

Сажусь на заднее сиденье. Прохлада кондиционера. Блаженство после адской жары.

Водитель садится за руль. Включает счётчик. Трогается.

Машина выезжает со стоянки. Дубайское шоссе впереди. Широкое. Шестиполосное. Машин много, но поток движется быстро. Здесь умеют строить дороги. Здесь вообще умеют строить. Если дать арабам деньги и инженеров — они построят что угодно. Даже остров в форме пальмы.

Смотрю в окно.

Справа торговый центр. Огромный. Dubai Mall. Самый большой в мире. Внутри аквариум, каток, кинотеатр, тысяча магазинов. Люди приезжают туда на весь день. Гуляют. Покупают. Тратят.

Счастье за деньги.

Временное.

Иллюзорное.

Но счастье.

У входа в молл стоит группа девушек. Четыре или пять. Все молодые. Все красивые. Все в коротких платьях. Все на каблуках. Смеются. Фотографируются. Делают селфи.

Instagram-модели.

Или туристки, которые думают, что выглядят как Instagram-модели.

Разницы нет.

Эффект одинаковый.

Внимание мужчин.

Зависть женщин.

Лайки в соцсетях.

Пустота внутри.

Машина проезжает мимо.

Девушки исчезают в зеркале заднего вида.

Впереди Burj Khalifa. Самое высокое здание в мире. Восемьсот двадцать восемь метров. Сто шестьдесят три этажа. Символ человеческих амбиций.

Красиво?

Да.

Нужно?

Нет.

Но люди не строят небоскрёбы, потому что они нужны.

Строят, потому что могут.

Потому что хотят показать — мы сильнее гравитации, сильнее природы, сильнее здравого смысла.

Уважаю амбиции.

Даже бессмысленные.

Машина сворачивает на Palm Jumeirah. Искусственный остров. Пальма, видимая из космоса. Ещё один памятник человеческому упрямству.

Построили остров в море.

Потому что могли.

Потому что хотели.

Потому что деньги есть, а здравого смысла нет.

Дорога идёт вдоль пляжа. Слева море. Справа виллы. Огромные. Дорогие. За каждой — бассейн, яхта у причала, три машины в гараже.

Мечта среднего класса.

Реальность одного процента.

Скука богатых.

У одной из вилл во дворе женщина в бикини. Загорает на шезлонге. Тело идеальное. Загар ровный. Грудь явно увеличена, но пропорционально. Ноги длинные, стройные.

Жена миллионера.

Или любовница.

Разницы почти нет.

Обе живут в золотой клетке.

Обе зависят от мужчины.

Обе знают, что красота — актив с ограниченным сроком годности.

Обе делают вид, что счастливы.

Машина проезжает мимо.

Женщина исчезает.

Ещё одна картинка в коллекции.

Впереди Atlantis. Розовый монстр на краю острова. Отель-дворец-аквапарк-казино всё в одном. Для туристов с деньгами и отсутствием вкуса.

Идеальное место для встречи с шейхом.

— Приехали, сэр.

Машина останавливается у входа.

Беру портфель. Оплачиваю по карте. Оставляю чаевые. Щедрые. Не потому что водитель заслужил. Просто привычка. Чаевые — инвестиция в карму.

Выхожу.

Жара снова.

Влажность.

Запах моря и кондиционеров.

Дубай в одном букете.

Швейцар открывает дверь.

— Добро пожаловать в Atlantis, сэр.

Киваю.

Захожу внутрь.

Прохлада. Мрамор. Позолота. Хрустальные люстры. Классический арабский китч.

Дорого.

Безвкусно.

Впечатляюще.

Ресепшен впереди. За стойкой девушка. Красивая. Очень красивая. Индийская внешность. Кожа цвета карамели. Глаза огромные, тёмные. Улыбка белоснежная.

— Добрый день, сэр. Чем могу помочь?

Голос мягкий. Акцент лёгкий.

— У меня встреча с шейхом Мохаммедом. Зал для переговоров.

— Конечно, сэр. Ваше имя?

— Джапаридзе.

Она смотрит в компьютер. Кивает.

— Да, вас ждут. Presidential Suite, двадцатый этаж. Лифты направо.

— Спасибо.

Иду к лифтам.

Мимо лаунж-зоны.

Там сидят люди.

Туристы.

Бизнесмены.

Женщины в платьях и мужчины в рубашках.

Пьют кофе.

Смотрят в телефоны.

Живут.

Жизнь продолжается.

Даже когда ты идёшь на переговоры на двенадцать миллионов долларов.

Даже когда ты собираешься переиграть шейха.

Даже когда ты знаешь, что вот сейчас, через десять минут, решится твоё финансовое будущее на следующие три года.

Жизнь продолжается.

Всегда.

Для всех.

Вхожу в лифт.

Нажимаю двадцатый этаж.

Двери закрываются.

Еду вверх.

Быстро.

Плавно.

К победе.

Которую уже выиграл.

Просто ещё не оформил документально.

Лифт начинает движение вверх, и я остаюсь один в этой стеклянной капсуле. Вид на атриум отеля открывается захватывающий — мрамор, золото, водопады, люди внизу размером с муравьёв. Красиво. Дорого. Бессмысленно.

Третий этаж.

Четвёртый.

Лифт замедляется.

Пятый этаж. Остановка.

Двери открываются.

И вот тут происходит то, что происходит редко.

Очень редко.

Я перестаю дышать на секунду.

В лифт входит женщина.

Не девушка. Не девочка. Именно женщина.

Тридцать два года, может тридцать четыре. Рост метр семьдесят пять. Тело атлетичное, но женственное — широкие плечи, узкая талия, бёдра выразительные. Платье чёрное, простое, до колена, без вырезов и разрезов. Ткань качественная, сидит идеально. Никаких брендов. Никаких логотипов. Просто хорошее платье на правильном теле.

Волосы тёмные, почти чёрные, собраны в низкий пучок. Несколько прядей выбились и обрамляют лицо. Макияж минимальный — лёгкая помада, тушь, всё. Кожа чистая, здоровая, без тонны тонального крема.

Лицо.

Вот это лицо.

Не классическая красота. Нос с горбинкой. Скулы высокие, почти мужские. Губы тонкие, без филлеров. Подбородок волевой. Морщинки у глаз — она улыбается часто или щурится от солнца.

Но глаза.

Чёрт возьми, эти глаза.

Серо-зелёные. Холодные. Умные. Оценивающие.

Взгляд встречается с моим.

Секунда.

Две.

Три.

Она не отводит глаза.

Не смущается.

Не улыбается кокетливо.

Просто смотрит.

Изучает.

Анализирует.

Как я смотрю на женщин.

Только она делает это со мной.

Интересно.

Очень интересно.

Она входит в лифт. Движения уверенные. Никакой игривости в походке. Никакого лишнего покачивания бёдрами. Просто идёт. Нажимает кнопку восемнадцатого этажа.

Встаёт рядом.

Не в противоположном углу, как делают большинство людей в лифте.

Рядом.

На расстоянии около метра.

Запах.

Лёгкий. Едва уловимый.

Не духи. Что-то натуральное. Цитрус? Нет. Что-то более сложное. Многослойное.

Дорогое.

Очень дорогое.

Лифт продолжает движение.

Седьмой этаж.

Восьмой.

Молчание.

Не неловкое. Просто молчание.

Два человека, которые едут вверх и не чувствуют необходимости заполнять тишину бессмысленными словами.

Редкость.

Большинство людей не выносят тишину. Начинают говорить о погоде, о городе, о чём угодно, лишь бы не молчать.

Она молчит.

Стоит. Смотрит прямо перед собой. Осанка идеальная. Руки свободно опущены вдоль тела. В правой руке телефон — iPhone, простой чехол, никаких стразов или брендов.

Пальцы длинные. Ногти короткие, покрытые прозрачным лаком. Никаких колец.

Не замужем?

Или просто не носит кольца?

Девятый этаж.

Десятый.

Поворачиваю голову. Смотрю на неё. Не украдкой. Открыто.

Она чувствует взгляд. Конечно чувствует. Женщины всегда чувствуют.

Медленно поворачивает голову. Встречается взглядом.

Не улыбается.

Не спрашивает "что-то не так?".

Просто смотрит.

В её глазах вопрос.

Не "почему ты смотришь?".

А "что ты видишь?".

Более интересный вопрос.

Более сложный.

Говорю первым. Нарушаю правило. Обычно жду, когда женщина заговорит первой. Но с ней другие правила.

— Вы не боитесь мужчин в лифтах.

Голос ровный. Констатация факта.

Она чуть приподнимает бровь. Почти незаметно.

— Должна?

Голос низкий. Бархатный. Никакого визга. Никакой искусственной мягкости. Просто голос взрослой женщины, которая знает себе цену.

— Большинство боятся. Статистика. Закрытое пространство, незнакомый мужчина, никакой возможности убежать.

— Большинство не умеет драться.

Пауза.

Поворачиваюсь к ней полностью.

— Вы умеете?

— Чёрный пояс по карате. Третий дан. Двенадцать лет практики.

Усмехаюсь.

— Впечатляюще.

— Практично, — поправляет она. — Мир жесток к женщинам, которые не умеют защищаться.

Одиннадцатый этаж.

Двенадцатый.

Смотрю на её тело заново. Теперь с другой оптикой. Да, видно. Плечи развитые. Бицепсы под тканью платья угадываются. Осанка боевая. Центр тяжести низкий. Баланс идеальный.

Опасная женщина.

Очень опасная.

Возбуждающе опасная.

— Вы не спросили, зачем женщине чёрный пояс, — говорит она.

— Не моё дело.

— Большинство мужчин спрашивают. Или смеются. Или говорят что-то вроде "зачем такой красивой девушке драться".

— Большинство мужчин идиоты.

Она улыбается.

Первый раз с момента входа в лифт.

Улыбка не широкая. Не показная. Просто уголки губ приподнялись.

Но эффект потрясающий.

Лицо преображается. Глаза теплеют. Появляется что-то человеческое за холодной оценкой.

Красивая женщина.

Нет.

Неправильное слово.

Притягательная.

Тринадцатый этаж.

Четырнадцатый.

— Вы русский? — спрашивает она.

— По паспорту. По характеру — грузин наполовину.

— Интересное сочетание.

— Взрывоопасное, — уточняю.

Она смотрит на часы на моём запястье. Долго. Внимательно.

— Rolex Submariner. Сорок тысяч долларов. Классический выбор мужчины, который хочет показать статус, но не хочет выглядеть выскочкой.

Поднимает взгляд на лицо.

— Костюм Tom Ford. Три с половиной тысячи евро. Сшит на заказ, идеально сидит. Никаких брендированных запонок или булавок. Минимализм.

Взгляд на портфель.

— Bottega Veneta. Пять тысяч долларов. Без логотипов. Узнаваемо только для тех, кто разбирается.

Возвращает взгляд на меня.

— Вы богаты. Очень богаты. Но не хотите кричать об этом. Интересно.

Молчу. Жду продолжения.

— Рост сто восемьдесят восемь. Вес около девяноста килограммов. Мышечная масса высокая. Вы занимаетесь спортом регулярно. Силовые тренировки, может быть бокс. Осанка уверенная. Движения контролируемые. Никакой суетливости.

Пятнадцатый этаж.

Шестнадцатый.

Она делает шаг ближе.

Расстояние сокращается до полуметра.

Запах усиливается.

Определённо не духи. Что-то другое. Её собственный запах. Кожа. Волосы. Что-то интимное.

— Взгляд холодный, — продолжает она. — Оценивающий. Вы смотрите на людей как на инвестиции. Польза или бесполезность. Выгода или потеря времени.

Поднимает руку. Медленно. Пальцы касаются моего галстука. Поправляет узел. Чуть-чуть. Миллиметр. Ненужное действие.

Но прикосновение.

Контакт.

Первый физический контакт.

Пальцы тёплые. Уверенные.

Она не отводит взгляд.

— Вы бизнесмен. Успешный. Молодой для своего состояния. Значит, либо гений, либо безжалостный. Скорее всего, и то, и другое.

Убирает руку.

Но не отступает.

Стоит близко.

Слишком близко для незнакомцев.

Достаточно близко для...

Семнадцатый этаж.

— Вы хорошо читаете людей, — говорю наконец.

— Профессия обязывает.

— Какая профессия?

— Психолог. Специализация — профайлинг. Работаю с крупными корпорациями. Помогаю нанимать правильных людей и увольнять неправильных.

Восемнадцатый этаж.

Лифт замедляется.

Останавливается.

Двери открываются.

Она не двигается.

Смотрит на меня.

— Вы едете на двадцатый этаж. К шейху Мохаммеду. Покупаете его бизнес-центр. По заниженной цене. Потому что у него проблемы, а вы умеете использовать чужие проблемы.

Замираю.

— Откуда вы знаете?

Улыбается. Шире, чем раньше.

— Я тоже еду к шейху. Он нанял меня для оценки вашей надёжности. Хотел понять, можно ли вам доверять.

Пауза.

— И?

Она делает шаг к выходу. Оборачивается в последний момент.

— Нельзя. Но это делает вас только интереснее.

Выходит из лифта.

Идёт по коридору.

Не оглядывается.

Двери начинают закрываться.

В последнюю секунду поворачивается.

Бросает взгляд.

Холодный.

Оценивающий.

Хищный.

— Увидимся на встрече, мистер Джапаридзе.

Двери закрываются.

Лифт продолжает движение вверх.

Девятнадцатый этаж.

Двадцатый.

Стою.

Смотрю на своё отражение в зеркальной стене.

Улыбаюсь.

Первый раз за сегодня.

Искренне.

Шейх Мохаммед нанял психолога.

Умный ход.

Бесполезный, но умный.

Она права. Мне нельзя доверять.

В бизнесе.

Но вот в остальном...

Двери открываются.

Двадцатый этаж.

Выхожу.

Иду по коридору.

К Presidential Suite.

К шейху.

К сделке на двенадцать миллионов.

Но почему-то думаю не о деньгах.

Думаю о женщине в лифте.

О её холодных глазах.

О её уверенных руках.

О том, как её пальцы коснулись моего галстука.

О том, что впервые за много лет я встретил женщину, которая посмотрела на меня и не увидела банковский счёт.

Увидела меня.

Настоящего.

Холодного.

Расчётливого.

Опасного.

И не испугалась.

Более того.

Ей понравилось.

Останавливаюсь у двери.

Поправляю галстук.

То место, где она касалась.

Ткань всё ещё тёплая.

Или мне кажется.

Стучу в дверь.

Один раз.

Уверенно.

Дверь открывается.

Шейх Мохаммед стоит в дверях.

Лицо напряжённое.

Глаза усталые.

Человек в проигрышной позиции.

— Мистер Джапаридзе. Проходите.

Захожу.

Большая комната. Панорамные окна. Вид на море. Стол для переговоров. Документы разложены.

И она.

Сидит в кресле у окна.

Ноги скрещены.

Планшет в руках.

Смотрит на меня.

Улыбается.

Едва заметно.

Игра начинается.

Только теперь она играется на двух фронтах.

Бизнес с шейхом.

И что-то совершенно другое с женщиной, имени которой я ещё не знаю.

Но узнаю.

Обязательно узнаю.

Потому что женщины, которые не боятся опасных мужчин, встречаются раз в жизни.

Если повезёт.

А мне, кажется, повезло.

Сегодня.

В Дубае.

В лифте отеля Atlantis.

Где всё только начинается.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Вошли в номер. Двадцать пятый этаж. Бетонная коробка, обшитая золотом и панорамой на Персидский залив. Вид на миллион долларов. Для тех, кто считает, что красота измеряется деньгами.

Она шла впереди. Уверенно. Без оглядки. Без вопросов "что мы делаем" или "уверен ли ты". Никакой игры. Никакой театральности. Только прагматизм.

Возбуждал сильнее любой романтической лжи.

Скинул часы на диван. Rolex за сорок тысяч. Потом галстук. Том Ford за триста евро. Пиджак. Маска власти снята. Осталось только тело. И намерение.

Она стояла у панорамного окна. Спиной ко мне. Дубай внизу сверкал огнями. Город иллюзий смотрел на нас снизу вверх. Свидетель.

Платье её было инженерным решением. Минимум ткани. Максимум эффекта. Одно движение — молния сзади — и ткань упала на пол. Золотом лужей у её ног.

Тело.

Развернулась. Медленно.

Кожа золотистая. Ровный загар. Без линий от купальника. Либо солярий, либо нудистский пляж. Скорее второе. Женщина без комплексов.

Грудь средняя. Третий размер. Форма естественная. Соски тёмные. Напряжены. Не от холода. От предвкушения.

Талия узкая. Живот плоский. Намёк на пресс. Спортзал четыре раза в неделю. Дисциплина. Контроль над телом.

Бёдра широкие. Женственные. Пропорции правильные. Ноги длинные. Мышцы выраженные. Икры развитые. Бег или танцы. Скорее бег.

Между ног — полоска волос. Аккуратная. Ухоженная. Не бразильская эпиляция. Сознательный выбор. Женщина, которая не следует трендам. Делает, как хочет.

Десять из десяти.

Актив максимальной ликвидности.

Стоял. Изучал. Это был аудит. Профессиональный. Холодный. Необходимый.

Подошёл. Шаги медленные. Контролируемые.

Остановился перед ней. Близко. Так, что чувствую тепло её кожи. Запах — цитрус, что-то ещё. Её собственный.

Взял за бедро. Правое. Рука легла уверенно. Без ласки. Без нежности. Как на руль дорогой машины. Собственность. Временная. Но собственность.

Мышцы под ладонью твёрдые. Тренированные. Сила в женском теле. Редкая комбинация.

Она не дрогнула. Смотрела прямо в глаза. Без вызова. Без покорности. Просто смотрела. Равная.

Толкнул. Несильно. Контролируемо.

Упала на кровать. Мягко. Шёлковое покрывало приняло её тело.

Навис над ней. Руки по обе стороны от её головы. Клетка из моего тела.

Глаза её открыты. Серо-зелёные. Холодные. Изучающие меня так же, как изучаю её.

Профайлер не выключается даже сейчас.

Анализирует.

Читает.

Записывает данные.

Интересно.

Наклонился ближе. Губы у самого её уха.

— Что видишь, Диана?

Голос низкий. Хриплый.

Она повернула голову. Губы почти касаются моих.

— Мужчину, который боится потерять контроль.

Улыбнулся.

— Умная девочка.

— Не девочка. Женщина.

— Докажи.

Руки её обвились вокруг моей шеи. Резко. Сильно. Притянула меня вниз.

Поцелуй.

Не нежный.

Не ласковый.

Жёсткий.

Требовательный.

Борьба за доминирование ртами.

Языки столкнулись. Битва. Каждый хочет победить. Контролировать. Подчинить.

Зубы её прикусили мою нижнюю губу. Больно. Возбуждающе больно.

Ответил тем же. Прикусил её губу. Слышу тихий стон.

Победа.

Маленькая.

Временная.

Но победа.

Руки скользнули по её телу. Изучали. Запоминали. Каждый изгиб. Каждую впадину. Каждую реакцию.

Шея — чувствительная. Вздрагивает от прикосновения.

Грудь — реагирует на сжатие. Соски твердеют ещё больше.

Живот — напрягается, когда пальцы скользят ниже.

Бёдра — расходятся. Приглашение. Вызов.

Внутренний монолог начинается. Тихий. Холодный. Аналитический.

Она — набор данных.

Тело — инструмент.

Это не секс.

Это сублимация контроля.

Убиваю в себе страх.

Страх стать таким, как отец.

Моё тело — оружие.

Её тело — поле боя.

Должен достичь абсолютной тишины в голове.

Рот на её шее. Целую. Нет. Не целую. Забираю. Помечаю территорию. Зубы оставляют след. Лёгкий. Временный. Но след.

Спускаюсь ниже. Ключицы. Грудь. Живот. Кожа горячая под губами. Солёная. Живая.

Бёдра. Внутренняя сторона. Чувствительная зона. Целую там. Медленно. Методично.

Она выгибается. Руки вцепились в простыни.

— Не останавливайся.

Голос хриплый. Требовательный.

Не собирался.

Язык находит цель. Исследует. Дотошно. Профессионально. Как аудит актива.

Реакция немедленная. Стон. Громкий. Честный.

Руки её в моих волосах. Сжимают. Направляют. Требуют больше.

Даю больше.

Ритм увеличивается. Давление растёт. Напряжение в её теле достигает критической точки.

Взрыв.

Тело её содрогается. Спазм за спазмом. Руки тянут мои волосы так сильно, что больно.

Хорошая боль.

Правильная боль.

Поднимаюсь. Смотрю на её лицо. Глаза закрыты. Дыхание рваное. Губы приоткрыты.

Красиво.

Честно.

Без масок.

Глаза открываются. Смотрят на меня. В них что-то новое. Не благодарность. Не покорность.

Азарт.

Она хочет ответить.

Толкает меня. Неожиданно. Сильно.

Переворачивает позиции.

Теперь она сверху.

Смотрит вниз. Властно. Победно.

— Моя очередь контролировать.

Улыбаюсь.

— Попробуй.

Руки её на моей груди. Изучают. Мышцы. Шрамы. Один на левом боку — упал с велосипеда в детстве. Она проводит пальцем по нему.

— История?

— Детство. Глупость. Шрам остался.

— Все шрамы остаются.

Философия посреди секса.

Неожиданно.

Правильно.

Тело её движется. Медленно. Вниз. Целует грудь. Живот. Мышцы напрягаются под её губами.

Останавливается. Смотрит вверх. В глазах вопрос.

Киваю.

Разрешение дано.

Действие начинается.

Внутренний монолог усиливается.

Я теряю контроль.

Впервые.

Она забирает его.

Не силой.

Умением.

Это неправильно.

Я должен контролировать.

Всегда.

Но сейчас...

Сейчас не могу.

И это...

Возбуждает.

Пугает.

Освобождает.

Время перестаёт существовать. Есть только ощущения. Тепло. Давление. Ритм.

Руки хватают простыни. Сжимают. Тело напрягается. Готовится к взрыву.

Она чувствует. Замедляет. Останавливается на грани.

Пытка.

Сладкая.

Мучительная.

— Диана...

Голос хриплый. Почти не узнаю свой.

Она поднимает голову. Улыбается. Хищно.

— Попроси.

— Не буду.

— Тогда подожди.

Контроль вернулся к ней.

Полностью.

Абсолютно.

Продолжает. Медленнее. Методичнее. Доводит до грани. Снова. Снова. Снова.

Ломается что-то внутри. Стена. Защита. Контроль.

— Пожалуйста.

Слово вырывается. Непроизвольно. Честно.

Она улыбается.

— Хороший мальчик.

Ускоряет ритм.

Взрыв.

Не расслабление.

Освобождение.

Жестокое.

Полное.

Абсолютное.

Тело выгибается. Руки сжимают её плечи. Мир исчезает.

Есть только это. Здесь. Сейчас.

Секунды тянутся. Или минуты. Не знаю.

Возвращаюсь. Медленно.

Лежу. Смотрю в потолок. Белый. Идеально белый.

Дыхание тяжёлое. Сердце бьётся как после марафона.

Тело опустошено.

Разум... чист? Нет. Хаотичен.

Стены не рухнули.

Но треснули.

Внутренний монолог. Тихий. Растерянный.

Эмоциональный ROI — неизвестен.

Контроль потерян.

Временно.

Но потерян.

Я остался в той же точке?

Нет.

Точка сдвинулась.

Куда?

Не знаю.

Пустота осталась?

Да.

Но теперь в ней появилась трещина.

И через неё просачивается что-то.

Что?

Интерес.

Любопытство.

Желание.

Не к телу.

К человеку внутри.

Опасно.

Она лежит рядом. Голова на моей груди. Рука на животе. Дыхание ровное. Спокойное.

Победитель отдыхает.

Проигравший анализирует поражение.

Рука моя на её спине. Пальцы скользят по позвоночнику. Медленно. Задумчиво.

Молчим. Долго.

Первой заговорила она.

— Что ты сейчас думаешь?

Честный вопрос.

Заслуживает честного ответа.

— Что впервые за десять лет кто-то забрал у меня контроль. И мне это... понравилось.

Она приподнимается. Смотрит в глаза.

— Испугало?

— Тоже.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что страх — это признак того, что ты жив. А не функция в костюме за три тысячи евро.

Усмехаюсь.

— Философ.

— Психолог. Разница в цене услуг.

Смеюсь. Первый раз за... не помню когда. Искренне. Не саркастично. Просто смеюсь.

Она улыбается.

— Вот. Ты умеешь быть человеком. Просто забыл как.

— Ты собираешься меня чинить?

— Нет. Чинят сломанное. Ты не сломан. Ты замёрз. Нужно просто разморозить.

— Звучит болезненно.

— Будет.

Встаёт. Идёт к окну. Голая. Уверенная. Красивая в своей естественности.

Дубай за окном сверкает. Миллион огней. Миллион иллюзий.

Она смотрит вниз.

— Знаешь, что самое смешное в мужчинах вроде тебя?

— Что?

— Вы строите империи. Зарабатываете миллионы. Контролируете сотни людей. Но не можете контролировать одно. Себя.

Поворачивается.

— Ты боишься не женщин, Тенгиз. Ты боишься того, что они могут заставить тебя почувствовать. А чувства — это потеря контроля. А контроль — единственное, что у тебя есть.

Молчу.

Потому что она права.

Абсолютно.

Чертовски права.

Телефон вибрирует. На тумбочке. Экран светится.

Сообщение от Артёма:

"Контракт оформлен. Деньги переведены. Шейх счастлив. Ты гений. Снова."

Читаю. Откладываю телефон.

Двенадцать миллионов долларов в кармане.

Сделка закрыта.

Победа одержана.

Должен чувствовать триумф.

Эйфорию.

Удовлетворение.

Чувствую пустоту.

Как всегда.

Как всегда, черт возьми.

Диана надевает платье. Медленно. Методично.

— Уходишь?

— Да.

— Почему?

Поворачивается. Смотрит.

— Потому что если останусь — ты начнёшь анализировать. Что это было. Что это значит. Как это вписывается в твою систему координат. И убьёшь то, что произошло.

Подходит к кровати. Наклоняется. Целует. Лёгко. По-дружески. Почти.

— Спускайся через час. Девятнадцатый этаж. Бассейн на крыше. Приходи. Или не приходи. Твой выбор.

— Зачем?

Улыбается.

— Закончить профайлинг. Мне нужно увидеть тебя ещё в одной ситуации. Без контроля. Без брони. Просто человеком.

— Если приду?

— Узнаешь что-то о себе. Что-то, что прячешь даже от себя.

— Если не приду?

— Останешься в той же точке. В той же пустоте. С теми же двенадцатью миллионами. И тем же вопросом: зачем?

Выходит.

Дверь закрывается.

Тишина.

Лежу. Смотрю в потолок.

Телефон снова вибрирует.

Беру.

Неизвестный номер.

— Да?

Голос её. Низкий. Насмешливый.

— Забыла сказать. Захвати плавки. Или не захватывай. Как хочешь.

Смеётся. Отключается.

Кладу телефон.

Улыбаюсь.

Первый раз за этот день улыбка настоящая.

Не циничная.

Не саркастичная.

Просто живая.

Встаю. Иду в душ.

Внутренний монолог. Последний в этой главе.

Не боюсь воды.

Боюсь хаоса.

Но впервые в жизни...

Хочу в него прыгнуть.

Не потому что нужно.

Потому что интересно.

Что будет, если отпущу контроль?

Что будет, если позволю себе почувствовать?

Что будет, если перестану быть функцией и стану человеком?

Не знаю.

Но хочу узнать.

Впервые.

За двадцать шесть лет.

Хочу узнать.

Вода смывает пот. Усталость. Остатки контроля.

Через час.

Девятнадцатый этаж.

Бассейн.

Женщина, которая видит меня насквозь.

Иду.

Потому что не идти — трусость.

А трусам не зарабатывают пятьдесят миллионов к двадцати шести годам.

Трусы не живут.

Существуют.

А существование — не про меня.

Вы всё ещё здесь?

Хорошо.

Значит, поняли.

Эта книга про секс.

Про власть.

Про мужчину, который быстро построил империю, но, возможно, потерял себя.

Про женщину, которая разбирает его по винтикам и собирает заново… или про много женщин?

Про то, что возбуждает по-настоящему.

И тела.

И умы.

Следующая глава — бассейн.

Вода.

Ночь.

Разговор, который изменит всё.

Если ваш пульс сейчас учащён — это не от того, что прочитали.

А от того, что представили.

Себя на месте Дианы.

Или на месте Тенгиза.

Не важно.

Главное — вы почувствовали.

А чувствовать — это единственное, что имеет смысл.

Остальное — просто цифры.

Продолжение скоро.

Если выдержите.

Девятнадцатый этаж. Бассейн на крыше. 23:47.

Выхожу из лифта. Стеклянные двери. За ними — терраса. Дубай внизу — россыпь огней до горизонта. Персидский залив справа — чёрная масса с лунными бликами.

Бассейн прямоугольный. Двадцать на десять. Вода неоново-синяя от подсветки. Пар поднимается над поверхностью. Подогрев. Сорок градусов жары, а они греют воду. Логика богатых идиотов.

Она в воде.

Одна.

По плечи погружена.

Волосы мокрые, прилипли к шее. Капли стекают по ключицам. Руки раскинуты, лежат на краю. Голова откинута. Глаза закрыты.

Расслабленная.

Или контролирующая ситуацию.

С ней не угадаешь.

Останавливаюсь у края.

Снимаю футболку. Бросаю на шезлонг. Шорты остаются. Плавки не взял. Специально.

Глаза её открываются. Медленно. Поворачивает голову.

Смотрит.

Молчит.

Оценивает.

Вхожу в воду.

Ступенька за ступенькой.

Прохлада приятная после дневного пекла.

По щиколотки.

По колени.

По бёдра.

По пояс.

По грудь.

Иду по дну. Мозаика под ногами — синяя, золотая, белая. Арабская безвкусица.

Останавливаюсь в метре от неё.

Смотрим друг на друга.

Город шумит внизу — машины, сирены, жизнь.

Здесь тишина.

Абсолютная.

— Боялся не прийти? — голос тихий.

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

Усмешка на её губах.

— Честность. Редко встречается у мужчин с пятьюдесятью миллионами.

— Пятьдесят два. Сделка закрылась.

— Чувствуешь триумф?

Пауза.

— Нет.

— Интересно.

Отталкивается от края. Плывёт ко мне. Брасс. Движения профессиональные. Спортсменка.

Останавливается близко.

Встаёт.

Вода ей по плечи. Мне по грудь.

Купальника нет.

Руки поднимаются. Ложатся на мои плечи. Мокрые. Прохладные.

— Знаешь, что честного в воде? — спрашивает.

— Что?

— Смывает всё лишнее. Маски. Роли. Функции. Остаётся тело. И правда.

Притягивает меня.

Тела соприкасаются.

Вода исчезает между нами.

Жар кожи.

Пульс.

Дыхание.

Целует.

Медленно.

Без спешки.

Не борьба за доминирование.

Просто контакт.

Физический.

Прямой.

Честный.

Руки мои на её талии.

Подтягиваю.

Ноги обвиваются вокруг моих бёдер.

Невесомость.

Вода держит.

Архимедова сила работает.

Тело вытесняет объём.

Остаётся близость.

Чистая.

Неразбавленная.

Вода качает.

Лёгкие волны.

Ритм природы.

Подчиняюсь.

Плыву.

Контроль отключается.

Автоматически.

Вода не даёт контролировать.

Погружаемся глубже.

Середина бассейна.

Дно уходит.

Три метра глубины.

Держу её.

Она держит меня.

Непонятно кто кого.

Движение начинается.

Медленное.

Вода сопротивляется.

Каждое движение — усилие.

Осознанное.

Невозможно на автомате.

Вода заставляет быть здесь.

Сейчас.

Полностью.

Внутренний монолог тихий.

Стены трещат.

Контроль ускользает.

Не сопротивляюсь.

Интересно.

Новый опыт.

Данные для анализа.

Потом.

Сейчас просто чувствую.

Волны расходятся от нас.

Круги по воде.

Физика действия.

Дыхание сбивается.

Её.

Моё.

Синхронизируется.

Вдох. Выдох. Вместе.

Голова её на плече.

Дыхание у уха.

Горячее.

Губы касаются шеи.

Зубы прикусывают.

Метка.

Руки на её бёдрах.

Сжимаю.

Сильнее.

Стон тихий.

Теряется в ночи.

Ритм ускоряется.

Вода бурлит.

Волны бьются о край.

Выплёскиваются на мрамор.

Мокрые следы.

Напряжение растёт.

Быстро.

Беспощадно.

Не контролирую.

Не хочу.

Отпускаю.

Голос срывается.

Не слова.

Звук.

Животный.

Честный.

Она отвечает.

Её крик сливается.

Эхо от небоскрёбов.

Дубай слышит.

Плевать.

Тело содрогается.

Волна накрывает.

Смывает.

Уносит.

Туда где нет цифр.

Нет сделок.

Нет функций.

Только ощущение.

Здесь.

Сейчас.

Чистое.

Внутренний монолог шепчет.

Барьер рухнул.

Ещё один.

Сколько их осталось?

Не важно.

Завтра вылет в Петербург.

Домой.

К реальности.

К цифрам.

К контролю.

Сегодня — отпустить.

Минуты текут.

Всплываем к краю.

Держимся за бортик.

Дышим.

Тяжело.

Глубоко.

Город внизу живёт.

Миллион огней.

Миллион жизней.

Наша одна из них.

Ничем не особенная.

— Второй раунд? — голос усталый. Удовлетворённый.

Смотрю на неё.

Волосы прилипли к лицу.

Тушь размазана.

Губы припухшие.

Красивая.

Настоящая.

Доступная.

Сегодня.

Только сегодня.

— Да.

Отталкивается.

Плывёт к середине.

Оборачивается.

— Догони.

Плыву.

Вольный стиль.

Быстро.

Мышцы работают.

Вода сопротивляется.

Догоняю.

Хватаю за лодыжку.

Тяну вниз.

Погружаемся.

Под воду.

Глубоко.

Открываю глаза.

Хлор щиплет.

Вижу её тело в синей воде.

Линии.

Изгибы.

Форму.

Открывает глаза.

Смотрит.

Под водой всё иначе.

Звуки приглушены.

Движения замедлены.

Гравитация обманута.

Другой мир.

Другие правила.

Притягиваю к себе.

Целую под водой.

Неудобно.

Странно.

Возбуждающе.

Руки на шее.

Ноги вокруг талии.

Движение.

Медленное.

Вязкое.

Сопротивление воды делает каждый миллиметр ощутимым.

Лёгкие начинают гореть.

Нужен воздух.

Не всплываю.

Ещё секунда.

Ещё.

Граница между болью и удовольствием стирается.

Она показывает вверх.

Качаю головой.

Ещё.

Глаза расширяются.

Понимание.

Игра с огнём.

С водой.

С гранью.

Достаточно, чтобы почувствовать остроту.

Напряжение достигает пика.

Под водой.

Без воздуха.

На грани.

Взрыв.

Тихий.

Замедленный.

Растянутый.

Вырываемся наверх.

Одновременно.

Вдох.

Глубокий.

Жадный.

Необходимый.

Кашель.

У обоих.

Смех сквозь кашель.

Идиоты.

Живые идиоты.

Доплываем до края.

Выползаем на бортик.

Лежим на тёплом мраморе.

Вода стекает.

Образует лужи.

Дубай живёт внизу.

Звёзды смотрят сверху.

Мы между.

Дышим.

Просто дышим.

Её рука находит мою.

Пальцы переплетаются.

Простой жест.

Функциональный.

Приятный.

Сжимаю.

Она сжимает в ответ.

Выходим из воды. Капли стекают по её спине. Каждая — отдельная линия. Рисунок, который существует секунду и исчезает.

Останавливается у края бассейна. Оборачивается. Медленно. Взгляд скользит от моих ног вверх. Останавливается на секунду на бёдрах. Поднимается к груди. Задерживается. Доходит до глаз.

— Холодно? — спрашивает.

— Нет.

Делает шаг назад. К краю. Ещё один. Расстояние растёт. Два метра. Три. Четыре.

— А теперь?

Понимаю игру. Дистанция как провокация. Пространство как вызов.

Не двигаюсь. Жду.

Она садится на тёплый мрамор. Ноги свешиваются в воду. Откидывается назад. Опирается на руки. Голова запрокинута. Шея открыта. Уязвимая линия от подбородка до ключиц.

Дыхание её ровное. Грудная клетка поднимается. Опускается. Ритм спокойный. Контролируемый.

Моё — нет.

Делаю шаг. Мрамор горячий под ногами. Ещё шаг. Тень падает на её тело.

Не открывает глаза.

— Стой там, — голос тихий.

Останавливаюсь. Метр между нами.

— Смотри.

Рука её поднимается. Медленно. Проводит по шее. Вниз. По ключице. Останавливается.

— Видишь пульс?

Вижу. Артерия бьётся под тонкой кожей. Быстро. Часто. Контраст с дыханием.

— Да.

— Посчитай.

Считаю. Взгляд фиксирован на точке. Десять ударов. Двадцать. Тридцать.

— Ускоряется, — говорю.

— От чего?

— От ожидания.

Улыбка на её губах. Глаза всё ещё закрыты.

— Умный мальчик.

Поднимается. Плавно. Встаёт. Расстояние между нами — вытянутая рука. Не сокращает.

Поворачивается спиной. Волосы мокрые. Прилипли к лопаткам. Убирает их. Одним движением. Собирает в пучок. Открывает шею.

— Дыши, — говорит не оборачиваясь.

Вдыхаю. Глубоко. Запах её кожи смешивается с хлором. Солью. Ночью.

— Громче.

Выдыхаю. Слышно.

Она делает полшага назад. Спина почти касается моей груди. Почти. Миллиметры между нами. Воздух вибрирует.

— Чувствуешь?

Жар её тела. Излучение. Физика теплообмена. Но больше. Электричество. Статика. Напряжение пространства.

— Да.

— Не двигайся.

Стою. Каменный. Только дыхание выдаёт. Глубокое. Неровное.

Она отклоняется назад. Медленно. Спина касается груди. Точка контакта. Первая. Единственная.

Замираем.

Дыхание синхронизируется. Непроизвольно. Вдох — рёбра расширяются. Выдох — сжимаются. Вместе.

— Теперь руки, — шепчет.

Поднимаю. Медленно. Кладу на её плечи. Легко. Без веса.

Вздрагивает. Едва заметно.

— Холодные.

— Согреются.

Поворачивает голову. Профиль в лунном свете. Губы приоткрыты. Дыхание частое.

— Расстояние, — говорит. — Самая недооценённая прелюдия.

Разворачивается в моих руках. Лицом ко мне. Взгляд прямой. Зрачки расширены.

Наклоняется. Губы в сантиметре от моих. Чувствую её дыхание. Тёплое. Влажное.

Не целует.

Ждёт.

Напряжение растёт. Электричество между губами. Магнетизм. Гравитация.

Сокращаю расстояние. Миллиметр. Ещё.

Касание. Лёгкое. Почти невесомое.

Отстраняется.

Улыбка.

— Третье погружение?

Поворачиваю голову.

Смотрю на профиль на фоне неба.

— Последнее.

— Последнее, — подтверждает. — Завтра улетаешь.

— Да.

— Петербург?

— Да.

— Вернёшься?

— В Дубай? Может быть. По делам.

— Не это спросила.

Пауза.

— Нет.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Честно. Ценю честность.

Встаём.

Медленно.

Тела тяжёлые.

Но желание сильнее.

Возвращаемся в воду.

Последний раз.

Этой ночи.

Этой сделки.

Этой встречи.

Глубокая часть.

Три метра.

Дно далеко.

Опоры нет.

Только вода.

Только тела.

Только физика.

Она обхватывает меня.

Полностью.

Руки. Ноги. Всё.

Погружаемся.

Медленно.

По шею.

По подбородок.

По губы.

Последний вдох.

Глубокий.

Общий.

Под воду.

Тишина абсолютная.

Движение начинается.

Под водой.

Без звуков.

Без воздуха.

Только ощущение.

Чистое.

Первобытное.

Необходимое.

Лёгкие горят.

Сердце колотится.

Тело кричит — воздух.

Игнорирую.

Ещё.

Ещё.

На грани.

За гранью.

Там где кончается контроль.

Начинается ощущение.

Взрыв.

Под водой.

Беззвучный.

Полный.

Финальный.

Вырываемся.

Вместе.

Хватаем воздух.

Каждой клеткой.

Кашель.

Слёзы от хлора.

Смех от абсурда.

Всё вместе.

Доплываем.

Держимся за край.

Дышим.

Долго.

Пока сердца не успокоятся.

Пока мир не вернётся.

Пока функции не включатся обратно.

Выползаем.

Падаем на шезлонги.

Рядом.

Руки касаются.

Молчим.

Всё сказано.

Телами.

Водой.

Ночью.

Внутренний монолог последний.

Три погружения.

Три разгрузки.

Напряжение сброшено.

Контроль временно отключён.

Завтра включится обратно.

Автоматически.

Неизбежно.

Петербург ждёт.

Дела ждут.

Жизнь ждёт.

Это было отклонение.

Статистическая погрешность.

Необходимая разрядка.

Не больше.

Не меньше.

Функция выполнена.

Можно продолжать.

Лежим.

Город шумит.

Вода плещется.

Ночь накрывает.

Засыпаю.

Без мыслей.

Без планов.

Без анализа.

Просто засыпаю.

Рядом с женщиной.

Имя которой Диана.

Профессия — психолог.

Функция сегодня — разрядка.

Завтра забуду.

Послезавтра точно.

Через неделю не вспомню лицо.

Через месяц — имя.

Так работает.

Всегда работало.

Будет работать.

Механизм отлажен.

Эффективен.

Правилен.

Просыпаюсь.

Рассвет.

05:23 на часах.

Она спит на соседнем шезлонге.

Полотенце накрыто сверху.

Кто-то из персонала накрыл.

Встаю.

Тихо.

Не буду.

Собираю вещи.

Футболка. Шорты сухие в шкафчике.

Иду к лифту.

Оборачиваюсь.

Последний взгляд.

Спит.

Спокойно.

Красиво.

Чужая.

Временная.

Правильная для одной ночи.

Неправильная для жизни.

Лифт уезжает вниз.

К номеру.

К вещам.

К рейсу.

Петербург.

10:40 вылет.

Успею.

Внутренний монолог включается обратно.

Функция восстановлена.

Контроль вернулся.

Стены на месте.

Трещины заделаны.

Система работает.

Как всегда.

Как должна.

Дубай закрыт.

Сделка выполнена.

12 миллионов в кармане.

Профайлер в бассейне.

Больше не моя проблема.

Вперёд.

К следующей цели.

К следующей сделке.

К следующей функции.

Жизнь продолжается.

Моя жизнь.

Контролируемая.

Просчитанная.

Правильная.

Захожу в номер.

Собираю вещи.

Быстро.

Методично.

Костюм. Рубашка. Документы. Ноутбук.

Всё в портфель.

Проверяю.

Ничего не забыл.

Никаких следов.

Никаких зацепок.

Чисто.

Телефон вибрирует.

Сообщение от Артёма:

"Подтверди рейс. Встречаю в Пулково."

Печатаю:

"Подтверждаю. SU528. Прилёт 16:20."

Отправляю.

Ещё одно сообщение.

Неизвестный номер.

Открываю.

"Спасибо за ночь. Ты интересный объект исследования. Профайлинг завершён. Диагноз поставлен. Лечение не требуется. Ты именно такой, каким хочешь быть. Это редкость. Береги себя. Д."

Читаю.

Перечитываю.

Удаляю.

Номер блокирую.

Убираю телефон.

Беру портфель.

Последний взгляд на номер.

Кровать смята.

Полотенца мокрые.

Следы ночи.

Не моя проблема.

Горничные уберут.

Стерильно.

Как будто никого не было.

Как всегда.

Выхожу.

Дверь закрывается.

Щелчок.

Финальный.

Лифт вниз.

Ресепшен.

— Выписываетесь, мистер Джапаридзе?

— Да.

— Как ваше пребывание?

— Отлично.

— Замечательно. Счёт уже оплачен. Хорошего полёта.

— Спасибо.

Выхожу.

Жара встречает.

Сорок два градуса.

07:15 утра.

Такси ждёт.

Водитель открывает дверь.

— Аэропорт?

— Да.

Сажусь.

Машина трогается.

Atlantis исчезает в зеркале заднего вида.

Розовый монстр.

Дворец иллюзий.

Место сделки.

Место разрядки.

Место, которое больше не существует.

Для меня.

Дубай проплывает за окном.

Небоскрёбы.

Пальмы.

Роскошь.

Пустота в золоте.

Правильный город для сделок.

Неправильный для жизни.

Аэропорт впереди.

Рейс SU528.

Петербург.

Домой.

К офису.

К делам.

К контролю.

К себе настоящему.

Функции в костюме Tom Ford.

С часами Rolex.

С портфелем за пять тысяч.

С пятьюдесятью двумя миллионами.

С пустотой внутри.

Которая никуда не делась.

Три погружения не вылечили.

Просто заглушили.

Временно.

Как обезболивающее.

Эффект пройдёт.

Через час.

Через день.

Через неделю точно.

Останется то же.

Что было.

Что есть.

Что будет.

Пустота.

Контролируемая.

Просчитанная.

Моя.

Машина останавливается.

— Приехали, сэр.

Оплачиваю.

Щедрые чаевые.

Привычка.

Выхожу.

Терминал 1.

Международные рейсы.

Регистрация.

Паспортный контроль.

Зал ожидания.

Бизнес-класс.

Рутина.

Знакомая.

Правильная.

Моя.

Сажусь.

Достаю ноутбук.

Открываю почту.

374 непрочитанных.

Начинаю разбирать.

Функция включена.

Полностью.

Дубай забыт.

Диана забыта.

Бассейн забыт.

Три погружения забыты.

Остались цифры.

Сделки.

Контракты.

Проценты.

Реальность.

Моя реальность.

Единственная.

Правильная.

Достаточная.

Рейс SU528 взлетает в 10:40.

Тенгиз в кресле 1А.

Ноутбук открыт.

Работа идёт.

Дубай остаётся внизу.

Уменьшается.

Исчезает.

Как будто не было.

Миллионы в кармане.

Пустота в груди.

Функция работает.

Система стабильна.

Контроль восстановлен.

Всё правильно.

Всё как должно быть.

Всё как всегда.

Впереди — Петербург.

Дела.

Новые сделки.

Новые цели.

Жизнь продолжается.

Его жизнь.

Контролируемая.

Просчитанная.

Пустая.

Но его.

Или нет.

Зависит от того, что ждёт в Петербурге.

Трасса из Пулково. 16:35.

Артём за рулём. Молчит. Правильно делает. Знает — после Дубая нужна тишина. И никаких вопросов про "как оно там с арабами".

Дождь барабанит. Питер встречает классикой жанра — серостью и промозглостью. После сорокаградусной сауны Эмиратов — как холодный душ с похмелья. Отрезвляет.

Телефон вибрирует.

Новый номер: "Твой рейс приземлился 15 минут назад. Ты сейчас в машине. Думаешь обо мне. Д."

Внутренний монолог включается с хрустом непромасленных шестерёнок:

Блядь.

Шерлок Холмс в юбке.

Вычислила по рейсу.

Гениально.

Нобелевку ей.

За использование Flightradar24.

"Думаешь обо мне".

Классика.

Прямо из учебника "Как достать мужика за три дня".

Страница 47.

Между "Притворись загадочной" и "Случайно пошли голое фото".

Удаляю. Блокирую.

Десять секунд. Новый номер: "Блокировка — это тоже внимание. Фрейд бы оценил."

Фрейд бы оценил.

Серьёзно?

Фрейд мёртв уже лет сто.

И он бы сказал, что у неё комплекс.

Классический.

"Меня-бросил-папочка-в-детстве".

Теперь цепляется за каждого.

Кто провёл с ней больше часа.

И не сбежал сразу после оргазма.

КАД. Пробка. Пятница. Все рвутся по дачам. Бухать. Жарить мясо. Притворяться счастливыми.

Диана.

Даже имя как из сериала.

"Богиня охоты".

Охотница, блядь.

За чем охотится?

За смыслом жизни в чужих штанах?

Новое сообщение: "Знаю, ты читаешь. Алекситимия. Это про тебя. Могу помочь. Первая консультация бесплатно."

Первая бесплатно.

Как наркодилер.

Первая доза в подарок.

Потом подсаживаешься.

На "понимание".

На "принятие".

На "ты особенный".

500 долларов за сеанс.

Минимум.

В Дубае все психологи как элитные проститутки.

Только мозги ебут.

И кончить не дают.

Съезд с КАД. Город. Настоящий. Без золотой мишуры. Без феррари на каждом углу. Без понтов на пустом месте.

Три ночи назад.

Бассейн.

Секс.

Хороший секс.

Признаю.

Но блядь.

Это просто секс.

Два тела.

Фрикции.

Эндорфины.

Финиш.

Она раздула из этого Шекспира.

"Три погружения".

Символизм.

Метафоры.

Подтексты.

Это был секс в бассейне.

Не духовное просветление.

Не тантра.

Не единение душ.

Просто.

Ебля.

В.

Воде.

Светофор. Красный. Рядом Porsche. За рулём блондинка. Губы — две сардельки. Сиськи — два мяча. Смотрит. Улыбается.

Вот.

Нормальная.

Честная.

Силикон снаружи.

Пустота внутри.

Никаких иллюзий.

Зелёный. Porsche срывается. Блондинка машет. Bye-bye.

А Диана.

"Психолог".

"Профайлер".

"Эксперт по душам".

Прочитала пять книжек.

Посмотрела TED-talks.

Прошла онлайн-курс.

Теперь лечит.

Всех.

Подряд.

Особенно тех, кто не просил.

Новый номер: "Знаешь, почему ты сбежал утром? Страх близости. Классика. Могу дать контакты коллеги в Питере."

Коллеги в Питере.

Сеть.

Мафия.

Психологическая секта.

Передают клиентов.

Как сутенёры.

"У меня есть один сложный случай".

"Алекситимия, представляешь?"

"О, это к Маргарите Львовне".

"Она специалист по бездушным мудакам".

Приморский район. Знакомые дома. Знакомые лица. Бабка с собачкой. Сосед-алкаш. Нормальность.

Что ей надо?

Вариант А: Деньги.

Но сложно тянуть из Питера.

Вариант Б: Виза.

Замуж за гражданина РФ.

Но есть способы проще.

Вариант В: Синдром.

Спасительницы.

Мессии в юбке.

"Я его изменю".

"Я его вылечу".

"Я растоплю его сердце".

Классика женского безумия.

Каменноостровский. Дом виден. Парковка.

— Артём, свободен. — Может, пива? — он знает, что нет. Но спрашивает. Ритуал. — В другой раз. — В другой раз — это никогда. — Ты учишься.

Ухмыляется. Уезжает.

Лифт. Восемнадцатый.

Диана.

Сейчас сидит в Дубае.

Пьёт смузи за 30 долларов.

Строчит сообщения.

Думает — цепляет.

Через неделю поймёт.

Не цепляет.

Обидится.

Напишет подругам в чат.

"Девочки, там такой был".

"Холодный как айсберг".

"Сбежал утром".

"Наверное, гей".

Стандартная защита.

Не я плохая.

Он гей.

Или импотент.

Или маменькин сынок.

Всё что угодно.

Только не правда.

Что она просто.

Не.

Нужна.

Дверь. Ключ. Дома.

Телефон вибрирует как эпилептик.

Семь сообщений. Все разные номера.

Не читаю. Выключаю. К хуям.

Пусть пишет.

Пусть надрывается.

Пусть тратит деньги на новые симки.

Устанет.

Переключится.

Найдёт нового "пациента".

Какого-нибудь Джона из Манчестера.

С кризисом среднего возраста.

И женой, которая не понимает.

Будет его "лечить".

"Спасать".

"Открывать чакры".

А я буду в Питере.

Делать деньги.

Жить свою правильную жизнь.

Без психологов.

Без спасительниц.

Без Диан.

Функция закрыта.

Дубай в прошлом.

Точка.

Следующий вопрос.

Квартира встречает тишиной. Правильной. Моей.

Без женских голосов. Без диагнозов. Без спасения.

Рай.

Удобнее читать не в столбик, да? Ок, далее так 🌹 все для комфорта

Нет, всё-таки дальше в столбик. Мне так больше нравится.

"Ты вернулся? Соскучилась."

Алина. Тридцать один год. Замужем. Изменяет мужу со мной полгода.

Знаете, что самое гениальное в замужних женщинах? Они уже кому-то принадлежат. У них есть мужчина, который: платит ипотеку, решает бытовые проблемы, ходит с ними к родителям на воскресные обеды, дарит цветы восьмого марта, слушает нытьё про подруг, смотрит сериалы про любовь, обещает вечную верность.

Мне достаётся только хорошее. Секс. Без обязательств. Без претензий. Без вопроса "что мы такое".

Потому что ответ известен заранее. Мы — ничто. Приятное ничто. Функциональное ничто. Честное ничто.

Печатаю ответ:

"Завтра. Девять вечера. Твоё место."

Короткие сообщения. Конкретика. Ноль романтики. Максимум эффективности.

Она ответит "жду". Всегда отвечает. Потому что ей это нужно так же, как мне.

Брак — это про быт. Измена — это про жизнь.

Следующее сообщение.

"Привет. Ты совсем про меня забыл?"

Вика. Двадцать шесть лет. PR-менеджер. Встречались два месяца. Закончилось месяц назад.

Для меня закончилось. Для неё, видимо, пауза.

Женщины не понимают концепцию финала. Для них молчание — это: он занят, он думает, он скучает, но не пишет, он вернётся.

Для меня молчание — это точка. Жирная. Окончательная. Бесповоротная.

Не отвечаю. Удаляю.

Через неделю напишет снова. Через две перестанет. Через месяц найдёт другого. Через год выйдет за него замуж. Через два начнёт изменять ему с кем-то вроде меня.

Цикл замкнулся. Все изменяют. Вопрос только — когда и с кем.

Дверь открывается. Без стука.

Только один человек входит без стука.

Светлана. Тридцать четыре года. Мой финансовый директор. Работает со мной четыре года. Спит со мной два года.

Раз в месяц. После крупных сделок. Традиция.

На работе — директор и подчинённая. В постели — два тела без должностей. Утром — снова коллеги.

Система работает идеально. Никто в офисе не знает. Профессионализм на высоте. Личное не смешивается с деловым.

Костюм серый, строгий, юбка до колена, блузка белая, волосы в пучке — классическая бизнес-леди, которая через день будет стонать в моей постели, но сейчас смотрит на меня как на генерального директора, которому нужно отчитаться о финансах.

— Дубайская сделка закрыта? — голос сухой, деловой.

— Двенадцать миллионов. Документы подписаны.

— Отлично. Деньги придут в течение трёх дней.

Кивает. Поворачивается к выходу. Останавливается у двери. Не оборачивается.

— Послезавтра вечером свободен?

— После десяти.

— Поздно.

— Утром работать не планирую.

Усмешка. Едва заметная.

— Хорошо. Твоя квартира.

Уходит.

Дверь закрывается.

Вот так работают правильные отношения. Ноль сантиментов. Максимум эффективности. Оба получают, что хотят. Оба довольны. Никто не страдает.

Телефон снова.

"Рейс задержали. Скучно. Как дела?"

Наталья. Двадцать восемь лет. Стюардесса. Международные рейсы. Встречаемся год. Раз в месяц. Когда она в городе.

У неё есть парень в Москве. Знаю. Видел фото в инстаграме. Плевать.

У меня есть ещё пять женщин. Она знает. Догадывается. Плевать ей.

Честная сделка. Никаких обязательств. Никаких претензий. Просто секс, когда график совпадает.

"Нормально. Работаю. Когда будешь в Питере?"

"Через неделю. Три дня стоянка."

"Напиши."

"Целую."

Убираю телефон.

Смотрю в окно на дождь, который не собирается заканчиваться, и думаю — сколько мужчин сейчас сидят в офисах, смотрят на дождь и думают о женщинах, с которыми изменяют своим жёнам, девушкам, невестам.

Десять процентов? Двадцать? Тридцать?

Статистика говорит — каждый второй хоть раз изменил. Каждый третий изменяет регулярно.

Разница между мной и ими? Они врут. Прячутся. Оправдываются. Виноватятся.

Я просто делаю. Открыто. Честно. Без иллюзий.

Не обещаю верность, которую не могу дать. Не строю отношения, которые разрушу. Не создаю семью, которую предам.

Превентивная измена. Логично. Эффективно. Морально сомнительно. Но честно.

Отец изменял матери двадцать лет. Она знала. Терпела. Прощала. Любила.

Результат? Девятнадцать детей на стороне. Сломанная семья. Инфаркт в пятьдесят два. Сын, который решил не повторять ошибки отца.

Я не изменяю. Потому что не обещаю верность.

Невозможно нарушить контракт, который не подписывал.

Алина замужем — изменяет мужу. Светлана замужем — изменяет мужу. Наталья встречается — изменяет парню.

Все изменяют. Все лгут. Все играют в верность, которой нет.

Я просто не играю. Честно признаюсь — верности не будет. Отношений не будет. Будущего не будет.

Будет секс. Хороший секс. Регулярный секс. Честный секс.

И это больше, чем дают большинство мужчин в длительных отношениях.

Потому что они обещают вечность. А дают рутину.

Я обещаю час. И даю этот час полностью. Без мыслей о работе. Без телефона. Без отвлечений.

Час честности. Час функциональности. Час, когда тело работает на максимуме.

Потом я ухожу. Они остаются. Все довольны.

Система отлажена годами. Работает безупречно.

Измена не исключение в моей жизни.

Измена — константа. Единственная стабильная переменная. Кроме денег. И пустоты.

Которая никуда не девается. Сколько женщин ни меняй. Сколько тел ни используй. Сколько оргазмов ни достигай.

Пустота остаётся.

Но хотя бы на час отступает.

И этого достаточно.

Завтра Алина. Послезавтра Светлана. Через неделю Наталья.

Конвейер работает. Эффективно. Бесперебойно. Бессмысленно.

Но альтернатива?

Альтернатива — одна женщина. Отношения. Обязательства. Ложь о верности. Неизбежная измена. Вина. Скандалы. Развод.

Или хуже — терпение. Как у матери. Двадцать лет молчания. Двадцать лет прощения. Двадцать лет самообмана.

Нет, спасибо.

Я выбрал честность. Жестокую. Холодную. Функциональную.

Но честность.

И если это делает меня ублюдком?

Что ж.

Лучше быть честным ублюдком. Чем лживым праведником.

Возвращаюсь к работе.

Женщины подождут. Всегда ждут.

Потому что знают. Рано или поздно напишу. Приеду. Сделаю то, зачем звали. Уеду.

Как всегда.

Система работает.

Пока работает.

Когда перестанет?

Не знаю.

Пока не перестала.

Этого достаточно.

Двенадцать. Как сто двенадцать. Номер службы спасения.

Знаете, чем отличается моя жизнь от службы спасения? В службу спасения звонят люди, которые хотят выжить. В мою жизнь приходят женщины, которые хотят утонуть. Добровольно. С наслаждением. Без спасательного круга.

А я не спасатель. Я якорь. Тяну вниз красиво. Профессионально. С уважением.

Девять вечера. Квартира Алины на Петроградской. Муж в командировке до пятницы — нефтяник, вахта, месяц там, месяц здесь, удобный график для измены. Дети у бабушки до воскресенья — ещё удобнее. Идеальный тайминг. Космическая точность.

Паркуюсь в двух кварталах. Не у подъезда. Никогда у подъезда.

Профессионализм измены — в деталях, как балет, один неверный шаг и всё летит к чертям, соседи видят машину, запоминают номер, муж возвращается раньше, скандал, развод, раздел имущества, алименты.

Не моя история.

Поднимаюсь на лифте. Восьмой этаж. Квартира сорок три.

Звоню в дверь.

Дверь открывается через две секунды — она ждала у глазка, считала этажи на индикаторе лифта, семь, восемь, звонок, открыть, впустить, закрыть, прижаться.

Женщины любят ритуалы.

Платье чёрное. Короткое. Обтягивающее настолько, что видны все изгибы. Без бретелек. Без белья — это понятно сразу, законы физики не обманешь, ткань ложится иначе, когда между кожей и материалом ничего нет, гравитация честная сука.

— Опоздал на четыре минуты, — голос игривый, но с упрёком. — Пробки на Литейном. — Врёшь. Просто хотел, чтобы я места себе не находила.

Усмехаюсь.

Умная женщина.

Читает меня как открытую книгу.

Но продолжает покупать билеты на этот спектакль.

— Проходи, — отступает, бёдра покачиваются при ходьбе, намеренно, женщины знают, что мужчины смотрят на походку, эволюция не дура, сигналы работают тысячи лет.

Квартира — трёшка, сто двадцать квадратов, ремонт евро, дизайнер явно брал пятьсот тысяч и делал на двести, остальное в карман, мебель итальянская но не та, картины абстрактные, про которые можно сказать что угодно, потому что никто не понимает, что это такое.

Не моя квартира. Не моя проблема. Не мой вкус.

Гостиная пахнет свечами Jo Malone — Pomegranate Noir, узнаю, триста долларов за штуку, горят четыре, тысяча двести долларов атмосферы для секса на час, экономика страсти игнорирует здравый смысл.

На столике вино. Красное. Два бокала. Один пустой. Один полный.

— Начала без меня? — киваю на пустой. — Волновалась. — Я же сказал, что приду. — Ты никогда ничего не обещаешь. Только говоришь факты. "Приду" — это факт. "Обещаю" — это иллюзия.

Точно.

Подхожу к ней.

Беру за талию.

Притягиваю.

Тело тёплое.

Дыхание частое.

Пульс на шее бьётся как метроном на максимальной скорости.

Возбуждение на пике.

Даже не касался ещё.

Предвкушение сделало работу за меня.

— Вино? — спрашивает, но голос уже срывается. — Нет. — Музыку включить? — Нет. — Поговорим? — Нет. — Тогда что?

Улыбаюсь.

— Угадай.

Она смеётся.

Тихо.

Нервно.

Возбуждённо.

— Ты садист. — Нет. Я оптимизатор процессов. Зачем тратить время на прелюдию, когда ты уже готова?

Целую.

Сразу глубоко.

Без разминки.

Язык требовательный.

Она стонет в рот.

Руки на моей груди.

Пытается расстегнуть рубашку.

Пальцы дрожат.

Не получается.

Милая неумелость возбуждения.

Отстраняюсь.

— Не здесь. — Почему? — голос обиженный. — Потому что на этом диване ты сидишь с мужем. Смотрите Netflix. Обсуждаете сериалы. Планируете отпуск.

Глаза вспыхивают.

Не от обиды.

От возбуждения.

Запретная тема возбуждает сильнее любых афродизиаков.

Берёт меня за руку.

Тянет в спальню.

Коридор длинный.

Три двери.

Детская слева — розовые обои, плюшевые игрушки на полках, невинность за закрытой дверью, дочке шесть лет, спит у бабушки, не знает, что мама делает дома.

Кабинет мужа справа — кожаное кресло, стол завален документами, фотография свадьбы на стене в рамке, он в смокинге, она в белом платье, улыбки настоящие, любовь искренняя, семь лет назад, до того как рутина съела страсть.

Спальня прямо.

Дверь распахнута.

Кровать King size.

Семейное ложе.

На этой кровати она спит с мужем — обнимаются перед сном, он храпит, она терпит, утром он целует её в лоб, уходит на работу, она остаётся с бытом.

На этой же кровати изменяет ему раз в две недели — со мной точно, может быть с кем-то ещё, не спрашивал, не моё дело, ревность не входит в наш контракт.

Ирония судьбы в одной кровати.

Толкаю её на постель.

Не грубо.

Контролируемо.

Как опытный танцор ведёт партнёршу.

Платье задирается само.

Бёдра белые, кожа гладкая, эпиляция свежая, вчера делала, готовилась как к экзамену.

Между ног влажно.

Физиология не врёт.

Тело честнее слов.

Раздеваюсь медленно — рубашка пуговица за пуговицей, ремень не спеша, брюки аккуратно складываю на стул, уважаю Tom Ford даже в момент страсти.

Она смотрит.

Облизывает губы.

Глаза голодные.

— Ты нарочно так медленно? — Конечно. — Ублюдок. — Стратег. Чем дольше ожидание — тем мощнее взрыв. Физика удовольствия.

Ложусь сверху.

Вес на руках.

Не придавливаю полностью.

Контролирую давление.

Целую шею.

Находку точку пульса.

Зубы слегка прикусывают.

Она выгибается дугой.

Стон громкий.

Руки на моей спине.

Ногти впиваются.

Царапают.

Оставляют красные дорожки.

Намеренно.

Хочет пометить территорию.

Инстинкт древний.

Пусть.

К утру сойдут.

Следы исчезают.

Память остаётся.

Час двадцать две минуты по часам на тумбочке — время в сексе течёт как в кино Нолана, секунды растягиваются в минуты, минуты сжимаются в мгновения, относительность по Эйнштейну работает в постели лучше, чем в космосе.

Финальный аккорд.

Её крик громкий.

Соседи сверху стучат по батарее.

Плевать.

Пусть завидуют.

Или вызывают полицию.

К их приезду я уже уеду.

Лежим.

Дышим.

Она на спине.

Волосы растрёпаны.

Тушь размазана.

Губы припухшие.

Выглядит как женщина после хорошего секса.

Красиво.

Честно.

Временно.

Рука тянется ко мне.

Перехватываю.

— Не надо. — Почему? — голос сонный. — Нежность не входит в программу. — Жёстко. — Честно. Разница огромная.

Встаю.

Одеваюсь.

Она смотрит с кровати.

Не встаёт.

Не провожает.

Знает правила.

— Когда снова? — спрашивает. — Недели через две. — Точно? — Примерно. Точность — это обязательство. Я не обязываюсь. — Конечно. Тенгиз Джапаридзе ни перед кем не обязывается. — Именно. Рада, что понимаешь.

Выхожу из спальни.

Коридор.

Свадебная фотография на стене смотрит укоризненно — молодые, счастливые, влюблённые, будущее светлое, надежды большие.

Семь лет спустя она изменяет.

Ещё через семь, может, разведутся.

Или нет.

Может, будут жить дальше — он в неведении, она в двойной жизни, дети вырастут, не узнают, или узнают, повторят паттерн, цикл замкнётся.

Семья как бизнес.

Все врут.

Все терпят.

Все изменяют.

Вопрос только — кто первый.

Выхожу из квартиры.

Лифт вниз.

Улица встречает свежестью — дождь закончился, воздух чистый, пахнет осенью и правдой, на улице врать труднее, город видит всех.

Машина на месте.

Сажусь.

Телефон вибрирует дважды.

"Спасибо. Было невероятно."

"Уже скучаю."

Алина.

Восстановилась за три минуты.

Впечатляющая скорость регенерации.

Не отвечаю.

Через час напишет ещё.

Через два успокоится.

Завтра вернётся к нормальной жизни — салон красоты, клиентки, маникюр, сплетни, вечером муж вернётся, она встретит с улыбкой и ужином, он не заметит ничего.

Идеальная жена.

Идеальная любовница.

Идеальная актриса.

Оскар за лучшую женскую роль в номинации "двойная жизнь".

Еду домой.

Невский пустой — половина двенадцатого ночи, среда, город спит, работают только я, таксисты и проститутки, ночная смена общества.

Квартира встречает тишиной.

Темнотой.

Пустотой.

Моей пустотой.

Не чужой.

Душ горячий.

Долгий.

Смываю Jo Malone за триста долларов — запах чужой жизни, чужого брака, чужой лжи.

Вода уносит всё.

Кроме памяти.

Она остаётся.

Вытираюсь.

Зеркало.

Тело работает — мышцы держат форму, пресс на месте, функция выполнена качественно.

Лицо без эмоций — маска не снимается даже наедине с собой, профессиональная деформация или защитный механизм, не важно, результат один.

Глаза пустые.

Как всегда.

Ложусь.

Кровать холодная.

Простыни свежие.

Одиночество комфортное.

Привычное.

Правильное.

Завтра Светлана после десяти.

Здесь.

Моя территория.

Мои правила.

Другая женщина.

Та же функция.

Тот же результат.

Пустота останется.

Но час отступит.

Этого достаточно.

Закрываю глаза.

Засыпаю быстро.

Без снов.

Без кошмаров.

Без мыслей.

Система работает.

Конвейер продолжается.

Всё правильно.

Всё эффективно.

Всё пусто.

Среда. Десять вечера. Светлана должна быть через полчаса.

Сижу в кресле. Виски в руке. Лёд тает медленно.

Думаю о женщинах. Не романтично. Анатомически.

Женское тело — сложный механизм. Восемь тысяч нервных окончаний в одной точке. Клитор. Больше, чем в любой другой части человеческого тела. Эволюция не дура. Создала орган исключительно для удовольствия.

Без репродуктивной функции. Без практического применения. Просто для того, чтобы женщина могла чувствовать.

Мужчинам повезло меньше. Четыре тысячи нервных окончаний. Половина. Но функция репродуктивная есть. Природа честная. Раздала поровну.

Оральная стимуляция — самый эффективный способ женского оргазма. Статистика не врёт. Семьдесят процентов женщин достигают оргазма только так. Вагинальный оргазм — миф для большинства. Или редкость. Или результат правильной техники.

Я изучал это. Серьёзно. Как бизнес-кейс.

Потому что секс — это навык. Как переговоры. Как управление людьми. Можно делать плохо — результата не будет. Можно делать средне — результат так себе. Можно делать профессионально — результат гарантирован.

Техника проста. Биология. Физиология. Механика.

Язык — самая гибкая мышца в теле. Может двигаться в любом направлении. Может создавать разное давление. Может менять скорость. Температуру. Интенсивность.

Идеальный инструмент.

Первое правило — не спешить. Женщины не спринтеры. Они марафонцы.

Возбуждение растёт медленно. Как крещендо в симфонии. Тихо. Постепенно. К кульминации.

Начинать с периферии. Внутренняя сторона бёдер. Много нервных окончаний. Чувствительная зона. Целовать. Легко. Дразнить. Не давать сразу то, чего хочет.

Предвкушение — половина удовольствия.

Потом ближе. Но не прямо. Вокруг. Губы. Язык. Дыхание тёплое. Она уже дрожит. Хорошо. Значит работает.

Первый контакт. Лёгкий. Язык плоский. Широкий. Медленное движение вверх. От основания до вершины. Один раз. Пауза.

Тело напрягается. Ждёт продолжения.

Повторить. Медленнее. Ещё медленнее.

Ритм важнее интенсивности. Монотонность убивает возбуждение. Разнообразие поддерживает.

Чередовать. Широкий язык — узкий язык. Медленно — быстро. Мягко — сильнее.

Читать реакции. Дыхание учащается — правильно. Бёдра поднимаются — хочет больше давления. Руки в волосах — близко к пику. Ноги дрожат — совсем близко.

Главное — не останавливаться в кульминации. Самая частая ошибка мужчин. Она почти на пике — они меняют ритм. Останавливаются. Переходят к проникновению.

Идиоты.

Если работает — не меняй. Продолжай. Тот же ритм. То же давление. То же движение.

До конца.

Оргазм — это волна. Нужно её поймать. И ехать до берега.

После оргазма — самое чувствительное состояние. Нервные окончания на пике. Осторожнее. Мягче. Легче.

Или наоборот — интенсивнее. Зависит от женщины. Кто-то хочет остановки. Кто-то хочет второго раунда.

Светлана хочет второго. Всегда хочет.

Множественные оргазмы — не миф. Это физиология. Женщины способны на три-четыре-пять подряд. Без рефрактерного периода. Без паузы.

Мужчинам снова не повезло. После эякуляции — пауза обязательна. От пяти минут до часа. Зависит от возраста.

Несправедливо. Но честно.

Дверной звонок.

Ровно десять тридцать.

Светлана пунктуальна. Всегда.

Открываю.

Она в пальто. Под пальто платье. Под платьем ничего.

Знаю.

Потому что так договорились.

Заходит. Снимает пальто. Вешает на крючок.

Платье серое. Строгое. Деловое.

На работе она носит такие же.

Но сейчас функция другая.

— Вино? — спрашиваю. — После.

Умная женщина.

Понимает приоритеты.

Берёт меня за руку. Ведёт в спальню.

Кровать моя. Территория моя. Правила мои.

Платье падает. Тело знакомое. Изучено за два года.

Ложится. Смотрит на меня. Ждёт.

Подхожу.

Сейчас начнётся практика.

Теория без практики бесполезна.

Час сорок минут спустя она лежит без движения.

Дышит тяжело. Три оргазма подряд. Личный рекорд.

— Ты становишься лучше, — говорит. — Практика. — Сколько практики? — Достаточно.

Встаю. Иду на кухню. Наливаю два бокала вина.

Возвращаюсь.

Она сидит на кровати. Укрыта простынёй. Волосы растрёпаны. Лицо расслабленное.

Довольная женщина.

Протягиваю бокал.

— За науку? — усмехается. — За практическое применение знаний.

Пьём.

Молчим.

Не неловко. Просто тихо.

— Когда снова? — спрашивает через десять минут. — Когда закроем следующую крупную сделку. — Значит, мне нужно работать лучше. — Тебе всегда нужно работать лучше. Ты финансовый директор.

Смеётся.

Допивает вино. Встаёт. Одевается.

Быстро. Эффективно. Без задержек.

Через пятнадцать минут уходит.

Муж ждёт дома.

Она вернётся. Поцелует его. Ляжет рядом. Заснёт.

Он не узнает ничего.

Женщины — лучшие актрисы в мире.

Остаюсь один.

Допиваю вино.

Думаю об анатомии.

Физиологии.

Механике удовольствия.

Восемь тысяч нервных окончаний в одной точке.

Эволюция создала женщину для наслаждения.

Мужчину — для функции.

Справедливо ли это?

Не знаю.

Но работает.

И это единственное, что имеет значение.

«29–35 лет. ТИК. ТАК. ТИК. ТАК.»

Ну что. Немного расслабимся. И поговорим о романтике.

Шучу.

Романтика — это маркетинговый ход компании Hallmark, который они запустили в 1913 году, чтобы продавать открытки, а потом подхватили ювелиры, рестораны и цветочные магазины. Да, это те самые открытки, которые ты покупала и получала в детстве.

Но давайте поговорим о женщинах.

По возрастам.

От первых месячных до последнего вздоха.

Нежно? Чувственно? С уважением?

Да.

Но с абсолютным цинизмом.

Потому что ложь — это когда говоришь красиво. Правда — это когда говоришь как есть.

Поехали.

12–16 лет. Эстроген включается. Мозг сходит с ума.

Первые месячные — это не просто кровь раз в месяц, это гормональный переворот, когда тело кричит "ты теперь можешь рожать", а мозг отвечает "я ещё в куклы играю, какие дети?".

Эстроген взлетает. Дофамин скачет. Окситоцин ждёт своего часа.

Что получается?

Бабочки в животе от взгляда одноклассника. Записки на уроках с сердечками. Мечты о первом поцелуе под дождём.

Романтика в этом возрасте — это чистая химия, понимаешь?

Мозг выбрасывает дофамин — гормон удовольствия — просто потому что мальчик улыбнулся.

Не потому что он особенный.

А потому что гормоны сказали: "Вот этот. Размножайся с этим."

Биология честная сука.

Самая искренняя романтика в жизни женщины — потому что ещё не знает: что принцы водят Lada Granta, что поцелуи под дождём заканчиваются ангиной, что бабочки в животе — это просто нейромедиаторы, которые выветрятся через три месяца.

Уважаю этот возраст.

Не трогаю.

Линия есть даже у циников.

17–22 года. Окситоцин врёт. Дофамин обманывает.

Первый секс.

Обычно плохой. Обычно быстрый. Обычно "это всё?".

Но она влюблена.

Знаешь почему?

После секса женский мозг выбрасывает окситоцин — "гормон привязанности", тот же самый, что выделяется при родах, чтобы мать привязалась к ребёнку.

Эволюция решила: если женщина переспала с мужчиной — надо её к нему привязать, вдруг беременность, вдруг ребёнок, нужен отец рядом.

Умная система.

Жестокая.

Потому что мужской мозг окситоцин почти не выделяет.

Мужчина после секса хочет спать или уйти.

Женщина хочет обниматься и говорить о чувствах.

Понятно?

Нет?

Тогда вот так:

Ты переспала с ним. Твой мозг: "Всё, он твой, ты его любишь, планируй свадьбу." Его мозг: "Отлично поел. Где пульт?"

Романтика в этом возрасте — это гормональная ловушка природы, которая хочет, чтобы ты размножалась, даже если парень идиот.

Она влюбляется в каждого: одноклассник подарил цветы — любовь, сосед по общежитию принёс пиццу — любовь, бармен запомнил её коктейль — любовь всей жизни.

Цикл повторяется каждые три месяца.

Потому что дофамин держится только девяносто дней.

Потом мозг понимает: "А, это обычный мужик, не принц."

Расставание. Слёзы. "Больше никогда!"

Через месяц новый принц.

Снова дофамин.

Снова любовь.

Биология играет с ней как с игрушкой.

Красиво. Жестоко. Необходимо.

Без этих ошибок не научишься отличать химию от любви.

Хотя большинство так и не научится.

Вообще.

Никогда.

23–28 лет. Префронтальная кора включается. Романтика умирает.

Университет закончен. Работа началась. Зарплата двадцать пять тысяч. Мечты миллион.

В этом возрасте префронтальная кора мозга — отдел, отвечающий за логику — наконец дозревает.

И говорит:

"Стоп. Он милый. Но у него нет денег. Нет квартиры. Нет машины. Нет перспектив. Зачем тратить время?"

Прагматизм против романтики.

Прагматизм побеждает.

Потому что биологические часы начинают первые робкие "тик-так".

Ещё тихо.

Но слышно.

Она начинает составлять списки:

Рост — от 180. Зарплата — от ста тысяч. Квартира — своя. Машина — не Lada. Перспективы — карьера, рост, амбиции. Характер — добрый, но не тряпка.

Список на двадцать пунктов.

Проблема?

Мужчины с двадцатью пунктами либо женаты. Либо геи. Либо я.

А я не женюсь.

Романтика превращается в кастинг.

Свидание — это собеседование на должность "муж".

Секс становится лучше — тело изучено, комплексы побеждены, оргазмы достижимы.

Но после третьего свидания она думает не "какой он нежный".

А "сколько он зарабатывает и когда предложит съехаться".

Романтика?

Умерла.

Осталась сделка.

Честная.

Циничная.

Реальная.

29–35 лет. ТИК. ТАК. ТИК. ТАК.

Часы.

Биологические.

Раньше тикали тихо.

Теперь — как метроном на максимальной громкости.

Тридцать лет. Тридцать один. Тридцать два. Тридцать три.

ТИК.

Тридцать четыре.

ТАК.

Тридцать пять.

ТИК-ТАК-ТИК-ТАК-ТИК-ТАК!

Паника.

Чистая.

Биологическая.

Паника.

В этом возрасте женщины делятся на два лагеря:

Лагерь первый — "Я успела".

Вышла замуж в двадцать семь-двадцать восемь. За "нормального". Не принца. Не миллионера. Просто нормального мужика с работой и без алкоголизма.

Родила. Одного. Может двух.

Сидит в декрете. Или вышла на работу.

Секс с мужем?

Раз в две недели. По субботам. После того как дети заснут. Пять минут. Без прелюдии. В одной позе.

Романтика умерла после первого года брака.

Осталось партнёрство: кто забирает ребёнка из садика, кто платит за коммуналку, кто моет посуду.

Она смотрит на мужа вечером — он на диване, пиво в руке, футбол на экране, живот растёт.

И думает: "Это всё? Это моя жизнь? До смерти?"

Ужас подкрадывается.

Медленно.

Неизбежно.

И она начинает изменять.

Не потому что муж плохой.

А потому что хочет почувствовать, что она ещё жива.

Что она не просто "мама Маши" и "жена Андрея".

Что она женщина.

С именем.

С телом.

С желаниями.

Коллега на работе смотрит с интересом — изменяет. Тренер в спортзале делает комплимент — изменяет. Я пишу в два часа ночи — изменяет.

Не из-за секса.

Из-за ощущения.

Что она ещё существует.

Лагерь второй — "Я не успела".

Карьера построена. Квартира куплена. Машина своя. Деньги свои. Жизнь своя.

Свобода.

Но.

ТИК.

Тридцать три.

ТАК.

Тридцать четыре.

ТИК-ТАК.

Тридцать пять.

Все подруги замужем. С детьми. В декретах. Жалуются на мужей.

Но у них есть мужья.

А у неё?

Свобода.

Которая начинает душить по ночам.

Мужчины её возраста смотрят на двадцатипятилетних. Мужчины на десять лет старше — женаты. Остаются: мужчины моложе — несерьёзные, женатые — временные, я — честный, но бесперспективный.

Романтику не ищет.

Ищет функцию.

Секс — да. Отношения — нет. Иллюзия близости — иногда.

Честная. Прямая. Удобная.

Уважаю этот тип.

Работаю с ним чаще всего.

Потому что иллюзий нет.

Осталась правда.

Голая.

Неприятная.

Честная.

Злишься?

Хорошо.

Значит узнала себя.

Продолжаю.

36–45 лет. Префронтальная кора побеждает окончательно.

Романтика мертва.

Окончательно.

Бесповоротно.

В этом возрасте женщины либо смирились, либо освободились.

Смирившиеся:

Пятнадцать лет брака. Дети школьники или подростки. Муж — часть мебели. Удобный. Привычный. Скучный.

Секс — обязанность. Дважды в месяц. Для галочки. Чтобы не сказал "ты меня не хочешь".

Но она действительно не хочет.

Его.

Хочет кого-то другого.

И изменяет.

Методично.

Раз в месяц с постоянным любовником.

Без иллюзий. Без драм. Без надежд на развод.

Просто разрядка.

Техническая.

Функциональная.

Освободившиеся:

Развелись.

Или не выходили замуж вообще.

Поняли главное:

Мужчина не нужен для счастья.

Мужчина нужен для секса и компании в кино.

Всё остальное — сами.

Деньги сами. Квартира сама. Счастье само.

Романтика?

Оставьте её девочкам.

Зрелой женщине нужна честность.

Секс — да. Отношения — нет. Обязательства — никогда.

Самые лучшие любовницы в мире.

Знают чего хотят. Говорят прямо. Не строят иллюзий.

Идеальны.

Дальше продолжать?

Или уже достаточно разозлил?

Потому что впереди климакс, менопауза, старость и смерть.

Хочешь услышать правду о них?

Или хватит?

Нет?

Смелая.

Тогда держись.

Дальше будет хуже.

Или лучше.

Зависит от того, сколько тебе лет.

Знаешь, что в тебе самое красивое? Не глаза, хотя уверен, они прекрасны — карие с золотистыми искорками или серо-зелёные, меняющие оттенок в зависимости от настроения, или синие, холодные, как северное море.

И не губы, хотя держу пари, они складываются в идеальную улыбку, когда ты по-настоящему счастлива, не из вежливости, а искренне, когда уголки приподнимаются чуть выше обычного и появляются те самые морщинки у глаз, которые ты считаешь недостатком, а они на самом деле — доказательство, что ты живёшь, чувствуешь, смеёшься.

И даже не фигура, хотя уверен, ты критикуешь её каждое утро перед зеркалом — бёдра шире, чем хотелось бы, живот не такой плоский, грудь не того размера, хотя мужчины смотрят совсем иначе и видят женщину, а не список недостатков из глянцевых журналов.

Нет.

Самое красивое в тебе — это то, что ты дочитала до пятнадцатой главы книги про циничного ублюдка, который пишет правду так откровенно, что хочется швырнуть телефон в стену, но ты не швырнула, продолжила читать, потому что где-то глубоко внутри узнаёшь себя, свои мысли, свои страхи, свои желания, которые не принято озвучивать вслух, и эта честность с собой, эта смелость смотреть правде в глаза, не отворачиваясь, не прикрываясь розовыми иллюзиями — вот что делает тебя по-настоящему красивой, и поверь, это редкость, потому что большинство людей предпочитают красивую ложь неудобной правде, а ты здесь, читаешь дальше, значит, ты не из большинства, и это достойно уважения.

Бизнес-форум "Инвестиции будущего". Отель "Коринтия". Невский проспект. Зал на триста человек. Костюмы, галстуки, фальшивые улыбки, визитки, которыми обмениваются как в покере картами, надеясь вытянуть туза. Ненавижу форумы. Трата времени. Но иногда нужно показаться, напомнить рынку, что Тенгиз Джапаридзе всё ещё здесь, всё ещё в игре, всё ещё опасен.

Стою у барной стойки с минеральной водой в руке. Вокруг гул разговоров — цифры, проценты, стартапы, инвестиции, блокчейн, искусственный интеллект, все модные слова, за которыми обычно пустота или мошенничество. Артём где-то в толпе собирает контакты, нетворкинг называется, я не умею и не хочу учиться, предпочитаю, чтобы нужные люди сами находили меня.

И она нашла.

Диана.

Из Дубая.

Психолог-профайлер.

Женщина из бассейна.

Три погружения.

Которую забыл через неделю.

Нет, не забыл — задвинул в дальний ящик памяти, заклеил этикеткой "временная функция выполнена", закрыл, не открывал.

А она стоит в трёх метрах. Разговаривает с каким-то мужиком в сером костюме. Улыбается. Профессионально. Холодно. Красиво. Платье чёрное, строгое, до колена, никакой вульгарности, волосы собраны, макияж минимальный. Деловая женщина. Не та, что стонала в бассейне под звёздами.

Смотрю.

Она чувствует взгляд.

Поворачивает голову.

Глаза встречаются.

Секунда.

Две.

Три.

Никакой реакции.

Ни улыбки.

Ни кивка.

Ни признания.

Просто смотрит.

Холодно.

Оценивающе.

Как на незнакомца.

Отворачивается.

Продолжает разговор.

Интересно.

Игра?

Или действительно не узнала?

Невозможно.

Три погружения под водой не забываются.

Подхожу.

Ближе.

Она замечает.

Не реагирует.

Останавливаюсь рядом.

Мужик в сером смотрит на меня оценивающе — конкурент, опасность, альфа рядом с альфой.

— Извините, — говорю, глядя на Диану, — мы не встречались в Дубае?

Она поворачивается.

Смотрит.

Долго.

Изучает.

Лицо спокойное.

Глаза пустые.

— Нет, — говорит ровно, — не встречались. Вы меня с кем-то путаете.

Что?

— Atlantis The Palm. Бассейн на крыше. Месяц назад.

— Не была в Atlantis. Была в Jumeirah Beach, другой отель. И в бассейне не плаваю. Аллергия на хлор.

Пауза.

Мозг тормозит.

Обрабатывает информацию.

Вариант первый — она врёт.

Вариант второй — я действительно перепутал.

Но лицо то же. Голос тот же. Тело то же. Невозможно ошибиться.

— Уверены?

— Абсолютно. Простите, мистер...?

— Джапаридзе. Тенгиз Джапаридзе.

— Диана Ковалёва. Приятно познакомиться. Впервые. — Протягивает руку. Официально. Холодно.

Пожимаю.

Рука знакомая.

Температура кожи знакомая.

Запястье, которое держал под водой.

Это она.

Точно она.

Но играет в незнакомку.

Зачем?

— Приятно, — говорю. — Простите за ошибку.

— Бывает. Хорошего дня.

Разворачивается.

Возвращается к разговору с мужиком в сером.

Игнорирует полностью.

Стою.

Смотрю на её спину.

Что это было?

Игра?

Манипуляция?

Тест?

Или...

Или она действительно не та женщина?

Нет. Исключено. Лицо идентичное. Голос идентичный. Манеры идентичные.

Но.

Она сказала мужику сразу, как я подошёл: "не писала никаких сообщений".

А я не упоминал сообщения.

Только бассейн.

Ловушка?

Проверка?

Мозг начинает работать.

Анализировать.

Раскладывать по полочкам.

Сообщение в телефоне после Дубая: "Профайлинг завершён. Диагноз поставлен."

Удалил.

Номер заблокировал.

А если это не она писала?

Если кто-то другой?

Если вообще всё это...

Стоп.

Параноя.

Или логика?

Ухожу от барной стойки.

Выхожу из зала.

Коридор.

Достаю телефон.

Разблокировка.

Контакты.

Ищу "Диана".

Нет.

Заблокированные.

Ищу там.

Есть.

Номер с дубайским кодом.

Разблокирую.

Пишу:

"Это ты на форуме?"

Отправить.

Жду.

Минута.

Две.

Три.

Ничего.

Возвращаюсь в зал.

Ищу её глазами.

Нет.

Исчезла.

Мужик в сером стоит один. Смотрит в телефон.

Подхожу.

— Извините, женщина, с которой вы разговаривали. Куда ушла?

— Какая женщина?

— Диана. В чёрном платье.

— Я ни с кем не разговаривал. Стою тут один уже десять минут.

Что?

— Вы только что с ней говорили. Я видел.

— Мужик, ты в порядке? Хочешь воды?

Смотрит с беспокойством.

Как на сумасшедшего.

Отхожу.

Быстро.

Коридор.

Туалет.

Захожу.

Смотрю в зеркало.

Лицо бледное.

Руки дрожат.

Что происходит?

Галлюцинации?

Невозможно.

Не пил.

Не принимал ничего.

Спал нормально.

Но она была здесь.

Точно была.

Или...

Телефон вибрирует.

Сообщение.

От неизвестного номера:

"Ты начинаешь терять контроль. Хорошо. Продолжай. Скоро поймёшь."

Читаю.

Перечитываю.

Кто это?

Диана?

Кто-то другой?

"Кто ты?" — печатаю.

Отправить.

Жду.

Ответ приходит мгновенно:

"Неважно. Важно то, что ты больше не уверен ни в чём. Правильно. Сомнение — начало пути. Увидимся. Может быть. Или нет. Узнаешь."

Номер.

Сохраняю.

Пытаюсь позвонить.

"Абонент недоступен."

Чёрт.

Выхожу из туалета.

Возвращаюсь в зал.

Ищу Артёма.

Нахожу.

— Мы уходим.

— Что? Форум только начался.

— Уходим. Сейчас.

— Ты в порядке?

— Нет. Поэтому уходим.

Артём смотрит с тревогой. Но не спорит. Знает — когда я так говорю, спорить бессмысленно.

Выходим.

Улица.

Свежий воздух.

Дышу глубоко.

Мозг работает.

Анализирует.

Варианты:

Вариант первый — она играет.

Вариант второй — я схожу с ума.

Вариант третий — кто-то играет со мной.

Любой вариант плох.

— Тенгиз, что случилось? — Артём рядом.

— Ничего. Всё нормально. Просто... нужно уехать. Завтра. В Карелию.

— В Карелию? Зачем?

— Дом отца. Охотничий. Нужно проветрить голову. Отключиться. Подумать.

— Один?

— Один.

— Когда вернёшься?

— Не знаю. Может через неделю. Может через месяц. Позвоню.

Артём молчит. Понимает — что-то серьёзное. Не лезет. Умный мальчик.

Сажусь в машину.

Еду домой.

Мысли роятся.

Диана.

Бассейн.

Форум.

"Не встречались."

Мужик в сером: "Я ни с кем не разговаривал."

Сообщение: "Ты начинаешь терять контроль."

Правда.

Теряю.

Впервые за двадцать шесть лет.

Теряю контроль.

И это пугает.

Не возбуждает — пугает.

Карелия.

Дом отца.

Лес.

Тишина.

Одиночество.

Нужно разобраться.

Понять.

Что происходит.

С миром.

Или со мной.

После форума нужна разрядка. Физическая. Мышцы напряжены как струны. Мозг перегружен вопросами без ответов. Диана, которая не Диана. Призраки в голове.

Тайский массаж. "Сиам". Салон на Гороховой. Записан на восемь вечера. Мастер Лилия. Работает со мной два года. Знает тело. Знает точки. Знает, когда нужна боль, а когда расслабление.

Сегодня нужна боль.

Захожу. Рецепция. Прохожу в коридор. Второй кабинет. Она ждёт у окна.

Лилия. Выглядит как добрый деревенский поваренок — круглые щёки, мягкие руки, располневшая фигура, улыбка тёплая, как свежий хлеб из печи. Фартук с цветочками мог бы быть вместо массажного халата. Представляю, как она на кухне лепит хинкали — пухлые пальцы ловко собирают складки теста, начинка сочная, пар поднимается над кастрюлей. С удовольствием бы поел. Уверен, готовит отлично — женщины с такими руками умеют месить тесто и разминать мышцы одинаково мастерски.

Но руки обманчивые. Под мягкостью — железные клещи. Готовит она не пироги. Готовит боль. Целебную. Правильную. Ту, что разбирает тело на части и собирает заново.

— Добрый вечер, Тенгиз. Раздевайтесь. Ложитесь на живот.

Голос мягкий, акцент лёгкий.

Раздеваюсь быстро. Остаюсь в трусах. Ложусь лицом вниз. Лоб на подставке. Руки вдоль тела.

Она подходит. Молчит минуту. Изучает. Руки скользят по спине. Лёгкое касание. Диагностика.

— Трапеция зажата. Поясница каменная. Шея блокирована. Что случилось?

— Стресс.

— Вижу. Сильный стресс. Будет очень больно. Готовы?

— Да.

— Хорошо. Дышите глубоко.

Начинает работу. Руки на плечах. Давление сильное. Большие пальцы впиваются в мышцы. Ищут триггерные точки. Находят. Давят.

Боль острая, как удар ножом. Выдыхаю резко сквозь зубы.

— Не задерживайте дыхание. Боль уходит с выдохом.

Дышу. Глубоко. Медленно. Боль остаётся, но становится терпимее.

Её локти впиваются между лопаток. Вес всего тела в одну точку. Стону. Не сдерживаю. Здесь можно.

— Хорошо. Отпускайте. Не держите внутри.

Перемещается к пояснице. Самое больное место. Здесь накапливается всё — стресс, невысказанное, подавленный гнев.

Давит. Сильнее. Ещё сильнее.

Боль волной накрывает. Хочется дёрнуться. Не дёргаюсь. Принимаю. Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

— Здесь большой блок. Давно держите?

— Не знаю. Всегда, наверное.

— Понимаю. Сейчас будет хуже. Потерпите.

Локоть впивается в поясницу. Весь её вес давит в одну точку. Боль нестерпимая. Секунд десять. Двадцать. Тридцать.

Отпускает. Тепло разливается по пояснице. Мышца расслабилась. Блок ушёл. Облегчение острое, почти сексуальное.

— Переворачивайтесь на спину.

Переворачиваюсь медленно. Тело тяжёлое, податливое. Ложусь лицом вверх.

Она берёт правую руку. Поднимает. Растягивает. Выкручивает плечевой сустав. Боль тянущая. Потом левая. Потом ноги — правая, левая. Сгибает, давит коленом на бедро.

Мышцы сопротивляются. Она давит сильнее. Побеждает. Тело сдаётся.

— Шея, — говорит тихо.

Руки на моей голове. Поворачивает влево до упора. Хруст. Позвонки встают на место.

Поворачивает вправо. Снова хруст.

Облегчение мгновенное. Голова становится легче. Мысли яснее.

— Готово. Полежите пять минут. Не вставайте резко. И пейте больше воды сегодня.

Уходит. Тихо.

Лежу. Смотрю в потолок. Тело расслабленное. Мышцы мягкие. Боль ушла.

Остались только ощущения. Прикосновения.

Руки Лилии — профессиональные, бесполые, материнские почти. Но прикосновения пробуждают память тела.

Другие руки. Диана в бассейне. Её пальцы на моей коже под водой. Алина вчера. Её ногти, царапающие спину. Светлана. Наталья. Марина. Вика.

Десятки рук. Сотни прикосновений. Все функциональные. Все временные. Все забытые через неделю мозгом.

Но тело помнит. Каждое касание. Каждый поцелуй. Каждую царапину. Тело помнит то, что мозг стирает как ненужное.

И сейчас, в расслабленном состоянии, когда защита отключена, память возвращается. Не эмоции. Ощущения. Тепло кожи. Вкус губ. Запах волос. Звук дыхания.

Всё то, что отсекаю обычно. Но оно здесь. Внутри. В клетках. В мышцах. В костях.

Тело не циничное. Тело честное. Оно хранит правду, которую мозг отказывается признавать.

Встаю медленно. Голова кружится секунду. Проходит. Одеваюсь. Выхожу.

Рецепция. Оплачиваю. Пять тысяч. Дорого. Но стоит того.

Улица холодная, влажная. Осень настоящая. Иду к машине. Тело лёгкое. Мысли спокойные.

Но где-то глубоко, под расслаблением, остаётся вопрос.

Диана, которая не Диана. Или я, который не я.

Кто теряет контроль? Она надо мной? Или я над собой?

Завтра Карелия. Дом отца. Лес. Тишина. Разберусь там. Одному. Без женщин. Без прикосновений. Без иллюзий.

Только правда. Какой бы страшной она ни была.

Четыреста километров от Петербурга. Трасса пустая. Лес бесконечный. Озёра каждые двадцать километров. Карелия встречает без улыбок. Честно.

Дом отца стоит на берегу Ладожского озера. Деревянный. Двухэтажный. Охотничий. Год после смерти никто не приезжал. Я не мог. Тако боялась. Мать не хотела — сейчас беременна от Марка, на шестом месяце, врачи не рекомендуют поездки.

Дом ждал.

Приехал в десять вечера. Темнота абсолютная. Фары высвечивают крыльцо. Ступени скрипят под ногами — знакомый звук, детство, отец учил стрелять здесь, ходить бесшумно, выслеживать, убивать без колебаний. "Сомнение убивает охотника раньше, чем зверь", говорил.

Дверь открывается ключом. Замок поддаётся легко. Внутри пахнет деревом, табаком, его одеколоном. Всё ещё пахнет им. Год прошёл, а запах остался. Въелся в стены.

Щёлкаю выключателем. Свет загорается сразу. Электричество работает. Счета оплачены автоматически. Система настроена. Отец любил системы.

Я весь в него.

Первый этаж. Гостиная. Камин каменный. Кресло кожаное — его кресло, продавленное под его спиной, память формы сохранилась. Стол дубовый. Пусто. Чисто. Мать убирала перед отъездом год назад.

Сажусь в его кресло. Достаю телефон. Одно деление сети. Сообщения не загружаются. Хорошо. Именно за этим приехал. Отключиться. От Дианы, которая не Диана. От призраков в голове.

От себя.

Год назад отец умер в их ресторане в Москве. Сердечный приступ. Мгновенно. Скорая не успела.

После похорон выяснилось — много жён одновременно, много детей, неизвестно сколько точно. И бизнес не совсем чистый. Криминал. О котором мы не знали. Или не хотели знать.

Всё.

Больше не хочу думать об отце сейчас.

Поднимаюсь на второй этаж. Его спальня. Кровать застелена. Одеяло военное, серое. Тумбочка. На ней часы — работают, тикают. Фотография в рамке — мы с Тако детьми, восемь и четыре года, держим большую щуку, отец между нами, руки на наших плечах, улыбается.

Беру фотографию. Смотрю. Ищу ложь в этой улыбке. Не нахожу. Она искренняя.

Или я просто не умею читать ложь.

Открываю шкаф. Его одежда висит ровными рядами. Рубашки белые, серые, чёрные. Костюмы тёмные. Порядок. Система. Контроль. Как у меня.

Достаю рубашку. Нюхаю. Его запах. Надеваю поверх своей футболки. Велика в плечах.

Сажусь на его кровать. Телефон вибрирует. Сообщение загрузилось.

От неизвестного номера:

"Ты приехал в его дом. Правильно. Ответы там. Ищи в тех местах, куда страшно смотреть."

Кто это? Как они знают, где я?

Пытаюсь ответить. Сеть пропала.

"Ищи в тех местах, куда страшно смотреть."

Куда мне страшно смотреть?

В себя.

Туда я не смотрю никогда. Намеренно. Потому что там пустота. А под пустотой — то, что я прячу от себя.

Спускаюсь вниз. Сажусь в его кресло. Закрываю глаза.

Тишина абсолютная. Только озеро за окном. Волны бьются о берег. Монотонно. Гипнотически.

И вопрос, который не задавал никогда.

Почему я живу так?

Деньги? Не нужны в таких количествах.

Женщины? Не приносят удовлетворения.

Свобода? Не чувствую свободным.

Контроль? Теряю его прямо сейчас.

Защита.

От чего?

От боли.

Какой боли?

Той, что почувствовала мать, узнав правду об отце.

Той, что почувствовал я, когда понял — мой отец не тот, за кого себя выдавал.

Память всплывает.

Мне четырнадцать. Мы здесь. Лето. Вечер. Отец сидит в этом кресле. Телефон звонит. Он смотрит на экран. Не отвечает. Кладёт телефон экраном вниз.

Я спрашиваю: "Кто звонил?"

Он улыбается: "Работа. Неважно."

Телефон звонит снова.

Он встаёт. Выходит на крыльцо. Разговаривает тихо. Интонация мягкая. Нежная. Не рабочая.

Возвращается через пять минут. Лицо спокойное. Садится. Смотрит на меня.

"Тенгиз, запомни. Мужчина должен контролировать всё. Эмоции. Ситуации. Людей. Потеря контроля — это смерть."

Кивнул тогда. Не понял. Но запомнил.

Сейчас понимаю.

Он контролировал всё. Несколько семей. Неизвестное количество детей. Криминальный бизнес. Параллельные жизни.

Контролировал идеально.

Пока сердце не остановилось.

Телефон вибрирует снова. Сеть появилась на секунду.

"Нашёл?"

Пишу быстро: "Что именно?"

"То, от чего убегаешь. Страх стать им. Или страх, что уже стал."

Сеть пропадает.

Перечитываю.

"Страх стать им."

Отцом. С несколькими жизнями. Ложью. Криминалом.

Или.

"Страх, что уже стал."

Стоп.

Я не криминал. Бизнес чистый. Легальный. Проверенный.

Но остальное?

Несколько женщин одновременно. Параллельные связи. Ложь? Нет, я не вру — предупреждаю сразу. Но разве это не то же самое? Разве моя "честность" не прикрытие для той же системы, что была у него?

Контроль. Эмоции под замком. Люди как функции. Отношения как сделки.

Всё как у него.

Только я называю это честностью.

А он называл это любовью.

Какая разница?

Результат один — пустота.

У него была до смерти.

У меня есть сейчас.

Встаю. Иду к окну. Смотрю в темноту.

Озеро черное. Бесконечное.

Как пустота внутри.

Не сплю всю ночь. Сижу в его кресле. Ношу его рубашку. Думаю его мыслями.

К утру понимаю.

Я не боюсь стать им.

Я уже он.

Только версия 2.0.

С апгрейдом "честность".

Но суть та же.

Контроль вместо чувств.

Система вместо жизни.

Функция вместо близости.

Рассвет приходит медленно. Серый. Холодный. Честный.

Встаю. Выхожу на крыльцо.

Озеро становится видимым. Вода свинцовая. Лес зелёный. Небо белое.

Дышу глубоко.

Впервые за двадцать шесть лет — по-настоящему глубоко.

Воздух холодный. Режет лёгкие. Но чистый. Настоящий.

Нужно вернуться.

Не в Петербург.

К себе.

Настоящему.

Которого не знаю.

Которого боюсь.

Который под пустотой.

Здесь, в доме отца, среди его вещей, его запаха, его тишины — что-то сломалось.

Защита треснула.

Пустота шевелится.

Под ней что-то есть.

Страшное.

Болезненное.

Настоящее.

Готов ли увидеть?

Нет.

Но выбора больше нет.

Диана запустила процесс.

Карелия его продолжила.

Осталось дойти до конца.

Или сломаться окончательно.

Третий день в доме отца и я больше не ем.

Не потому что нет еды — в шкафах гречка, консервы, что-то ещё, старое, забытое. Просто не хочу. Тело работает на чём-то другом. На пустоте, может быть. На страхе. На том, что растёт внутри и требует выхода, как гной из раны.

Смотрю в зеркало и вижу незнакомца. Борода густая, кавказская, как у всех Джапаридзе, чёрная, ухоженная ещё три дня назад, теперь просто есть. Глаза запали. Скулы проступили. Похудел. Быстро. Тело сжигает себя изнутри, как свечка — сначала воск, потом фитиль, потом ничего.

Хорошо, думаю. Пусть горит. Пусть остаётся только суть. Кости. Правда. То, что нельзя сжечь.

Выхожу в девять утра, когда туман ещё лежит на озере как саван на покойнике. Холодно. Ноль, может минус. Куртка отца пахнет им — табак, лес, что-то ещё, что-то мужское и мёртвое. Надеваю. Она велика в плечах, но это правильно. Я не дорос до отца. Никогда не дорасту.

Иду к сараю. Дверь скрипит так громко, что птица срывается с крыши с криком, похожим на детский. Сердце даёт сбой. На секунду думаю — это не птица, это что-то другое.

Внутри пахнет железом и машинным маслом. Инструменты висят ровно, как на параде. Отец любил порядок. Я тоже люблю порядок. Мы все любим порядок, когда внутри хаос.

Карабин на стене. Снимаю. Тяжёлый. Холодный. Живой какой-то. Заряжаю три патрона. Не знаю зачем. Медведи должны спать. Волки не нападают на людей. Кабаны избегают. Но я беру ружьё, потому что в лесу есть что-то ещё. Не звери. Что-то без имени. Что-то, что ждало меня три дня.

Лес принимает меня как больница — тихо, прохладно, без суеты. Тропа заросла за год. Ветки бьют по лицу. Не уклоняюсь. Боль хорошая. Боль говорит — ты ещё здесь, ты ещё жив, ты ещё чувствуешь.

Иду и не думаю. Ноги идут сами. Мозг отключён. Впервые за двадцать шесть лет мозг молчит полностью. Нет планов. Нет расчётов. Нет контроля.

Только лес.

И тишина.

Такая тишина, что слышно как кровь стучит в ушах. Тум-тум. Тум-тум. Как барабан на похоронах.

Туман опускается ниже. Видимость метров десять. Деревья появляются из белого как призраки. Сосны. Ели. Берёзы с чёрными ранами на стволах, похожими на глаза.

Смотрят.

Все смотрят.

Останавливаюсь у ручья. Вода чёрная, как нефть. Опускаю ладонь. Ледяная. Пью. Вкус железа и торфа и чего-то древнего, что лежит на дне с тех пор, как здесь не было людей.

Смотрю в воду.

Вижу лицо.

Не своё.

Отца.

Нет — своё, но с его глазами. Пустыми. Мёртвыми. Глазами человека, который видел слишком много и перестал чувствовать.

Вода дрожит.

Лицо распадается на круги.

Исчезает.

Хруст за спиной.

Резкий. Близкий. Как кость ломается.

Разворачиваюсь — карабин вскидывается сам, тело помнит, отец учил — не думай, стреляй, сомнение убивает.

Тишина.

Туман.

Ничего.

Жду. Дышу через нос. Медленно. Слушаю.

Ещё хруст. Слева. Метрах в двадцати. Что-то большое двигается. Тяжёлое. Медленное. Не прячется.

Медведь не двигается так. Медведь ломится. Кабан тоже.

Это что-то другое.

Туман шевелится. Раздвигается. Как занавес.

И он выходит.

Волк.

Но не волк.

Слишком большой. Размером с медведя. Шерсть серая с чёрным, как грязный снег. Морда длинная, глаза жёлтые, светятся в тумане как фонари.

Смотрит на меня.

Не моргает.

Я стою. Карабин на уровне груди. Палец на спуске. Один выстрел и всё.

Но не стреляю.

Почему?

Потому что волк не двигается. Стоит. Смотрит. Не рычит. Не прижимает уши. Не готовится прыгнуть.

Изучает.

Как я изучаю женщин перед тем как трахнуть.

Холодно. Спокойно. Оценивающе.

Он делает шаг.

Медленно.

Лапа опускается без звука.

Второй шаг.

Третий.

Десять метров между нами.

Моё дыхание сбивается. Сердце бьётся быстрее. Руки потеют на холодном металле.

Страх? Нет. Я не боюсь волков.

Что тогда?

Узнавание.

Я смотрю в его глаза и вижу себя.

Хищник. Одиночка. Альфа без стаи. Сильный. Опасный. Пустой.

Волк садится.

Прямо передо мной.

На задние лапы.

Как собака.

Но это не собака.

Это что-то древнее. Дикое. Настоящее.

Мы смотрим друг на друга.

Не знаю сколько. Минута. Пять. Десять.

Время умерло.

Лес умер.

Остались только мы.

Два зверя.

Два одиночки.

Два короля без королевства.

Потом он встаёт. Разворачивается. Медленно. Не торопясь. Уходит в туман.

Исчезает.

Как будто его не было.

Стою. Карабин опускается. Руки дрожат.

В голове одна мысль — он отпустил меня.

Или я его.

Не знаю.

Иду дальше. Глубже. Тропы больше нет. Ноги проваливаются в мох по щиколотку. Холодно. Мокро. Ветки хлещут по лицу. Кровь на губах. Солёная. Настоящая.

Иду час. Два. Три. Не знаю.

Спотыкаюсь.

Падаю.

Карабин вылетает. Падает в мох. Лежу лицом в земле. Пахнет гнилью. Грибами. Смертью.

Хочется лежать. Остаться здесь. Стать частью леса. Исчезнуть.

Просто.

Легко.

Навсегда.

Закрываю глаза.

Тишина приятная. Тёплая почти. Убаюкивающая.

Как смерть, наверное.

Дыхание рядом.

Горячее.

Тяжёлое.

Открываю глаза.

Волк стоит в полуметре.

Смотрит вниз.

Пасть приоткрыта. Клыки как ножи. Один укус и всё кончено.

Не двигаюсь.

Не дышу.

Жду.

Он наклоняет голову. Нюхает. Морда у моего лица. Горячее дыхание на коже. Запах псины и крови и чего-то дикого, что люди забыли.

Три секунды.

Вечность.

Он отстраняется.

Разворачивается.

Уходит.

Снова.

Не убивает.

Почему?

Я добыча. Слабая. Лёгкая.

Но он уходит.

Второй раз.

И я понимаю.

Он не убивает меня, потому что я уже мёртв.

Внутри.

Где это важно.

Волки не едят пустоту.

Встаю. Тело ватное. Голова пустая. Поднимаю карабин. Смотрю на часы. Четыре вечера. Семь часов в лесу. Не ел. Не пил. Истощён.

Нужно возвращаться.

Но куда?

Смотрю вокруг. Туман. Деревья. Все одинаковые. Тропы нет.

Где дом?

Не знаю.

Телефон — ноль сети. Компас не работает.

Потерялся.

Как идиот.

Как мальчик.

Отец научил выживать, но я забыл. Забыл всё. Потому что в городе не нужно выживать. В городе нужно функционировать.

А здесь нужно быть живым.

А я не живой.

Давно.

Иду наугад. Выбираю направление интуитивно. Иду час. Деревья те же. Туман тот же.

Хожу кругами.

Точно хожу.

Кричу:

— Есть кто?!

Эхо возвращается искажённым. Чужим. Как будто кричит не я, а кто-то другой.

Тишина после.

Гробовая.

Кричу ещё:

— Помогите!

Голос ломается. Хриплый. Слабый. Детский почти.

Тишина.

Никого.

Только лес.

И я.

И волк где-то рядом.

Смотрит.

Ждёт.

Когда я упаду последний раз.

Темнеет. Шесть вечера. Температура падает. Минус пять. Может больше. Пальцы немеют. Лицо горит от холода.

Нужно остановиться. Развести костёр. Переждать ночь.

Но я иду.

Иду, потому что если остановлюсь — замёрзну.

Или.

Не встану.

Просто не встану.

Лягу и останусь.

Навсегда.

И волк придёт.

В третий раз.

И не уйдёт.

Семь вечера. Темнота полная. Фонарик в телефоне. Включаю. Батарея пять процентов.

Луч света режет туман. Деревья появляются и исчезают. Как в страшном сне.

Иду.

Спотыкаюсь.

Падаю.

Встаю.

Иду.

Падаю.

Встаю.

Падаю.

Не встаю.

Лежу.

Холодно.

Так холодно.

Закрываю глаза.

Слышу шаги.

Мягкие.

Близкие.

Волк пришёл.

В третий раз.

Хорошо.

Пусть.

Пусть заканчивает.

Но шаги не волчьи.

Человеческие.

Открываю глаза.

Фигура стоит надо мной.

Силуэт в тумане.

— Вставай, — говорит голос.

Женский.

Знакомый.

— Диана? — шепчу.

— Вставай, Тенгиз. Ещё не время.

Рука протягивается.

Беру.

Холодная.

Или моя холодная.

Не знаю.

Встаю.

Смотрю.

Но фигуры больше нет.

Никого.

Только туман.

И тишина.

И вдалеке — свет.

Жёлтый.

Тёплый.

Дом.

Иду к свету.

Последние силы.

Выхожу из леса.

Дом отца.

Свет в окнах.

Я оставлял свет?

Не помню.

Не важно.

Открываю дверь.

Тепло.

Захожу.

Падаю на пол.

Темнота.

Темнота не бывает абсолютной. Всегда есть что-то — отблеск, тень, намёк на свет. Но эта темнота была полной. Густой. Как вода на дне озера, куда не пробивается солнце.

Плыву в ней.

Или тону.

Разница небольшая.

Голоса где-то далеко. Как из-под воды. Невнятные. Чужие. Один голос ближе. Женский. Знакомый.

— Тенгиз. Слышишь меня?

Слышу. Не могу ответить. Губы не слушаются. Тело не моё. Тяжёлое. Чужое.

Руки на моём лице. Тёплые. Настоящие.

— Открой глаза.

Не могу.

— Тенгиз. Пожалуйста.

Пожалуйста.

Давно никто не говорил мне "пожалуйста".

Обычно я говорю. Другие выполняют.

Открываю глаза.

Свет режет. Щурюсь. Силуэт надо мной. Размытый. Постепенно фокусируется.

Диана.

Лицо близко. Волосы распущены. Пахнет чем-то цветочным. Живым. Не лесом. Не смертью.

— Ты в доме, — говорит тихо. — Всё хорошо. Ты в безопасности.

Пытаюсь сесть. Тело не слушается. Голова кружится. Падаю обратно.

— Не двигайся. У тебя гипотермия. Истощение. Обезвоживание. Чудо, что дошёл.

Чудо.

Или волк.

Или она.

Кто вывел меня из леса?

Был голос. Её голос. Рука. Холодная или тёплая — не помню.

— Ты была там, — шепчу. Горло сухое. Слова царапают.

— Где?

— В лесу. Позвала меня. Вывела.

Она молчит. Смотрит странно. Нежно почти.

— Я была здесь, Тенгиз. Ждала тебя.

— Но я слышал...

— Ты слышал то, что хотел услышать. Мозг защищался. Давал тебе причину идти.

Галлюцинация?

Может быть.

Не важно.

Я здесь. Живой. Пока.

Она встаёт. Уходит. Слышу звуки — вода льётся, что-то звенит, шаги мягкие по деревянному полу.

Возвращается с чашкой. Пар поднимается.

— Бульон. Куриный. Пей медленно. Желудок пустой, нельзя резко.

Помогает приподняться. Рука на моей спине. Тёплая сквозь рубашку. Держит.

Пью. Тепло разливается по телу. По пустоте. Заполняет.

Смотрю на неё.

— Как ты здесь?

— Приехала.

— Зачем?

— Потому что ты здесь.

— Откуда узнала?

— Артём сказал. Беспокоился. Ты не отвечал три дня.

Артём. Партнёр. Друг. Беспокоился.

— Он попросил проверить?

— Нет. Я сама решила.

Сама.

— Зачем тебе это?

Она улыбается. Мягко. Без сарказма. Без профайлинга.

— Потому что ты интересный.

— Я объект исследования.

— Был. Перестал.

— Когда?

— В бассейне. В Дубае. Когда ты отпустил контроль первый раз. Ты перестал быть объектом и стал человеком.

Бассейн. Три погружения. Кажется — годы назад. Другая жизнь. Другой я.

— На форуме ты сказала, что мы не встречались.

— Не говорила.

— Говорила. Я спрашивал про Дубай. Ты отрицала.

Она молчит. Смотрит долго.

— Тенгиз. На форуме меня не было.

— Была. Я видел.

— Ты видел то, что хотел видеть. Или то, чего боялся.

— Я не галлюцинирую.

— Три дня без еды, без сна, после стресса. Мозг делает странные вещи.

Не верю.

Но.

Волк тоже был реальным?

Или нет?

Голос в лесу — её голос?

Или мой?

Граница размывается.

Реальность трещит.

Она забирает пустую чашку. Ставит на стол. Возвращается. Садится на край кровати. Близко.

— Тебе нужно согреться. Температура тела ниже нормы. Одеял недостаточно.

— Что предлагаешь?

Она не отвечает. Снимает свитер. Под ним футболка. Тонкая. Белая. Снимает и её.

Кожа светлая. Плечи узкие. Ключицы выступают. Грудь небольшая. Настоящая.

— Диана...

— Молчи. Не думай. Просто чувствуй.

Ложится рядом. Под одеяло. Тело горячее. Прижимается. Кожа к коже. Тепло растекается. Медленно. Глубоко.

Руки её на моей груди. Лёгкие. Осторожные. Не требующие. Дающие.

— Твоё сердце, — шепчет. — Бьётся слишком медленно. Нужно разогнать.

Руки скользят ниже. По рёбрам. По животу. Мышцы напрягаются под её пальцами. Рефлекс. Тело просыпается раньше мозга.

— Диана. Я не в состоянии...

— Ты не должен делать ничего. Просто лежи. Просто чувствуй. Просто позволь.

Просто позволь.

Три слова.

Самые сложные в моей жизни.

Контроль — это всё, что у меня есть. Было. Осталось.

Но сейчас контроля нет. Тело слишком слабое. Разум слишком пустой.

Остаётся только доверие.

Или его подобие.

Она целует шею. Легко. Губы тёплые. Влажные.

Дыхание учащается. Моё. Её.

Руки её на моих бёдрах. Медленно. Нежно. Не как в Дубае. Там была страсть. Борьба. Власть.

Здесь другое.

Здесь забота.

Здесь исцеление.

Странное слово. Не использовал раньше. Не верил в него.

Тело отзывается. Медленно. Лениво. Как после долгого сна.

— Хорошо, — шепчет она. — Ты возвращаешься.

Возвращаюсь.

Откуда?

Из леса?

Из пустоты?

Из смерти?

Всё сразу.

Её губы на моей груди. На животе. Ниже. Дыхание горячее. Близкое.

Закрываю глаза.

Ощущения накрывают волной. Тёплой. Медленной. Не острой — глубокой.

Не секс. Что-то другое. Что-то без названия.

Близость?

Может быть.

Впервые в жизни — близость без цели. Без сделки. Без условий.

Просто тепло.

Просто тело рядом.

Просто человек, который пришёл, когда я умирал.

Буквально.

Время исчезает.

Есть только ощущения. Прикосновения. Дыхание. Тепло, которое растекается по венам вместо крови.

Она рядом. Везде. Руки, губы, кожа, волосы — всё переплетается, всё становится одним.

Я не контролирую.

Впервые — не хочу контролировать.

Отпускаю.

Полностью.

Тело расслабляется. Разум расслабляется. Стены падают. Все. Сразу.

И под ними — не пустота.

Под ними — боль.

Старая. Детская. Забытая.

Боль мальчика, который понял, что отец врёт.

Боль подростка, который решил — раз все врут, я не буду чувствовать.

Боль мужчины, который двадцать шесть лет прятался за цифрами, сделками, женщинами.

Всё поднимается. Всё выходит.

Слёзы.

Первые за... не помню.

Текут по вискам. Молча. Без рыданий. Просто текут.

Она замечает. Останавливается. Поднимается выше. Лицо над моим.

— Тенгиз...

— Не останавливайся.

— Ты плачешь.

— Знаю. Не останавливайся.

Целует. В губы. Солёные от слёз. Нежно. Долго.

Я отвечаю.

Впервые отвечаю не телом.

Чем-то другим.

Тем, что под пустотой.

Тем, что живое.

Потом лежим. Молча. Она на моей груди. Волосы щекочут подбородок. Дыхание ровное. Спокойное.

Смотрю в потолок. Деревянные балки. Тёмные. Как в детстве.

Тело тёплое. Сердце бьётся нормально. Температура вернулась.

Жив.

Точно жив.

— Спасибо, — говорю тихо.

— За что?

— За то, что пришла.

— Ты бы сделал то же самое.

— Нет.

Она поднимает голову. Смотрит.

— Нет?

— Нет. Я бы не пришёл. Месяц назад — не пришёл бы. Я не прихожу. Не спасаю. Не забочусь. Не... люблю.

Слово вырывается случайно. Не хотел говорить. Само.

Она молчит.

Долго.

— А сейчас?

Не отвечаю.

Потому что не знаю.

Потому что впервые за двадцать шесть лет не знаю ответа.

И это страшно.

И это правильно.

Засыпаю. Глубоко. Без снов. Без кошмаров. Без мыслей.

Впервые за... не помню.

Просто сплю.

Как ребёнок.

Как человек.

Как живой.

Рядом женщина. Тёплая. Настоящая.

Которая приехала за четыреста километров.

Потому что я не отвечал на звонки.

Которая нашла меня умирающим.

Которая вернула меня.

Не знаю, что это значит.

Не знаю, что будет дальше.

Не знаю, кто я теперь.

Но впервые — хочу узнать.

Два месяца после Карелии.

Петербург. Офис на Невском. Двадцать третий этаж. Переговорная с видом на город, который выглядит приличнее под снегом — белое скрывает серость, зима честнее осени.

Сижу во главе стола. Кофе остывает. Артём справа, листает документы. Юристы слева — два костюма без лиц, как и положено юристам.

Ждём.

Она опаздывает на семь минут.

Намеренно.

Власть начинается с мелочей — кто ждёт, тот слабее. Базовая психология. Учебник первого курса. Думает, что я не знаю этот трюк?

Знаю.

Использую сам.

Но сегодня позволяю.

Интересно посмотреть, что ещё в её арсенале.

Дверь открывается.

И я понимаю, что недооценил противника.

Виктория Вернер. Тридцать четыре года. Владелица инвестиционного фонда "Вернер Капитал". Немецкие корни, русское воспитание, швейцарское образование. Состояние — восемьдесят миллионов евро. Не рублей, не долларов — евро. Заработала сама. Не наследство. Не муж. Не папа.

Сама.

Читал досье. Видел фотографии. Думал — знаю, с кем буду иметь дело.

Ошибся.

Фотографии не передают главного.

Энергию.

Она входит, и воздух в комнате меняется. Сгущается. Электризуется. Как перед грозой.

Высокая. Метр семьдесят пять минимум. Каблуки добавляют ещё десять. Почти с меня ростом. Волосы чёрные, густые, собраны в тугой узел на затылке — ни одного выбившегося волоска, контроль абсолютный. Кожа бледная. Скулы острые. Губы тёмно-красные. Глаза — чёрные. Не карие. Чёрные. Как у птицы. Или змеи.

Костюм чёрный. Приталенный. Юбка-карандаш до колена. Блузка белая, верхняя пуговица расстёгнута — намёк, не приглашение. Часы мужские, Patek Philippe, золото, двести тысяч минимум.

Не украшение.

Заявление.

Я играю в вашей лиге, мальчики.

— Мистер Джапаридзе, — голос низкий, с лёгкой хрипотцой, как будто только проснулась или много курит. Не курит — знаю из досье. Значит, голос такой от природы. Или тренировки.

— Госпожа Вернер.

— Виктория. Можно на "ты"?

— Можно. Тенгиз.

— Я знаю.

Садится напротив. Не рядом. Напротив. Позиция силы. Мы не союзники — мы соперники, которые рассматривают партнёрство.

Достаёт из сумки папку. Кладёт на стол. Не открывает.

— Читал моё предложение?

— Читал.

— И?

— Интересно. Но условия нужно обсудить.

— Для этого я здесь.

Улыбается. Зубы белые. Идеальные. Улыбка холодная. Как у акулы перед укусом.

Артём откашливается:

— Может, начнём с презентации?

Виктория не смотрит на него. Смотрит на меня.

— Может, начнём с главного? Я не люблю тратить время на формальности. Ты тоже. Досье читала.

— Моё досье?

— Конечно. Тенгиз Джапаридзе. Двадцать шесть лет. Пятьдесят два миллиона активов. Бизнес чистый, с недавних пор. Раньше были связи с криминальными структурами через отца. Гоги Джапаридзе, умер год назад, оставил несколько семей и неизвестное количество детей. Ты — единственный легитимный наследник по мужской линии.

Пауза.

— Ещё что?

— Личная жизнь — серия краткосрочных связей без обязательств. Предпочитаешь замужних женщин — меньше проблем. Последние два месяца что-то изменилось. Стал закрытым. Отменил несколько встреч. Ездил в Карелию. Один. Почти неделю.

— Впечатляет. ФСБ консультировала?

— Нет. Просто хорошая служба безопасности.

— И что ты поняла из этого досье?

Она наклоняется вперёд. Локти на столе. Подбородок на сплетённых пальцах. Глаза не мигают.

— Что ты опасен. Умён. Контролируешь всё вокруг себя. Но последнее время что-то пошатнулось. Ты ищешь новые смыслы. Или убегаешь от старых. Мне подходит и то, и другое.

— Почему?

— Потому что людей в кризисе легче контролировать.

Тишина.

Артём замирает с ручкой над бумагой.

Юристы переглядываются.

Я улыбаюсь.

— Честно. Люблю честных людей.

— Я знаю.

— Откуда?

— Из досье. Ты не терпишь лжи. Парадокс — человек, который всю жизнь избегает близости, ценит честность превыше всего. Знаешь, как это называется?

— Как?

— Компенсация. Ты не можешь быть честным с людьми эмоционально. Поэтому требуешь честности вербальной.

Пауза.

— Ты психолог?

— Нет. Я хищник. Как и ты. Хищники изучают добычу.

— Я добыча?

— Пока не решила.

Переговоры длятся три часа.

Сухие цифры. Проценты. Доли. Условия выхода. Штрафные санкции.

Но под цифрами — другое.

Каждый вопрос — проверка.

Каждый ответ — позиционирование.

Она умна. Быстра. Безжалостна.

Ловит противоречия мгновенно.

Давит на слабые места без колебаний.

Не извиняется.

Не смягчает формулировки.

Говорит как есть.

Как я.

Или как я говорил раньше.

До Карелии.

До Дианы.

Перерыв. Кофе. Она выходит на балкон. Одна. Без пальто. Минус десять. Стоит, смотрит на город. Спина прямая. Руки скрещены на груди.

Выхожу следом. Встаю рядом.

— Не холодно?

— Холод дисциплинирует, — не поворачивается. — Расслабляет мышцы. Обостряет разум.

— Интересная теория.

— Практика. Каждое утро холодный душ. Три минуты. Потом контрастный. Потом горячий.

— Зачем?

— Контроль. Тело должно подчиняться разуму. Не наоборот.

Поворачивается. Смотрит.

— Ты понимаешь, о чём я говорю.

Не вопрос. Утверждение.

— Понимаю.

— Досье говорит — ты тренируешься каждый день. Жёсткий режим питания. Минимум алкоголя. Секс по расписанию, как тренировка.

— Было так.

— Было?

— Последние два месяца по-другому.

— Почему?

Молчу.

Она ждёт.

— Встретил кое-кого.

— Женщину?

— Да.

— И она изменила твой режим?

— Изменила восприятие режима.

— Как?

— Показала, что контроль — иллюзия. Что под контролем — страх. Что под страхом — пустота. Что под пустотой — боль.

Виктория молчит.

Долго.

Потом улыбается. Иначе, чем раньше. Теплее? Нет. Заинтересованнее.

— Ты прошёл глубже, чем я думала.

— Куда?

— В себя. Большинство мужчин с твоим профилем никогда не доходят до "боли под пустотой". Останавливаются на контроле. Умирают там. В золотых клетках собственного успеха.

— Ты знаешь много таких мужчин?

— Я была замужем за одним. Пять лет. Он контролировал всё — бизнес, людей, деньги, меня. Особенно меня.

— Что случилось?

— Я научилась контролировать лучше. И ушла. С половиной его состояния.

— Жёстко.

— Справедливо. Я заработала эту половину. Своим телом. Своим терпением. Своим молчанием.

Пауза.

— Он бил тебя?

— Нет. Никогда не трогал. Физическое насилие — для слабых. Он ломал иначе. Словами. Молчанием. Системой правил, которые менялись каждый день.

— Почему ты мне это рассказываешь?

— Потому что ты спросил. И потому что я вижу — ты из тех, кто понимает.

— Что именно?

Она поворачивается полностью. Стоит близко. Слишком близко.

— Что власть — это не про силу. Власть — это про понимание. Кто понимает глубже — тот контролирует. Всегда.

Возвращаемся в переговорную.

Ещё час цифр.

Сделка почти готова.

Она покупает долю в моём девелоперском проекте. Я получаю доступ к её европейским контактам. Взаимовыгодно. Чисто. Прозрачно.

Но под сделкой — что-то ещё.

Что-то невысказанное.

Что-то, что искрит между нами каждый раз, когда глаза встречаются.

Не влечение.

Нет.

Что-то другое.

Признание.

Два хищника узнают друг друга.

Переговоры заканчиваются.

Юристы собирают документы.

Артём выглядит измотанным.

Она встаёт. Протягивает руку.

— Было продуктивно. Тенгиз.

— Было, — пожимаю. Рука холодная. Хватка железная.

Она не отпускает сразу. Держит секунду дольше, чем нужно. Смотрит в глаза.

— Одна встреча. Ужин. Без юристов. Без Артёма. Ты и я. Обсудим детали, которые не обсуждают в переговорных.

— Какие детали?

— Увидишь.

Отпускает руку. Разворачивается. Уходит.

Каблуки стучат по паркету. Ритмично. Уверенно.

Дверь закрывается.

Тишина.

Артём смотрит на меня:

— Что это было?

— Переговоры.

— Это не были переговоры. Это была... дуэль.

— Ты прав.

— И кто победил?

Молчу.

Не знаю.

Впервые за долгое время — не знаю, кто победил.

И это интересно.

Опасно.

Возбуждающе.

Вечером звоню Диане.

— Как прошла встреча?

— Интересно.

— Она красивая?

Пауза.

— Ты спрашиваешь или утверждаешь?

— Утверждаю. Искала её фото. Красивая. Опасная. Твой типаж. Прежний типаж.

— Диана...

— Я не ревную. Просто констатирую. Ты провёл три часа с женщиной, которая говорит на твоём языке. Языке власти. Контроля. Игры.

— Это бизнес.

— С ней ничего не бывает "просто бизнес". Читала её интервью. Она не делит личное и деловое. Для неё всё — война. И постель — тоже поле боя.

Молчу.

— Ты пойдёшь на ужин?

— Откуда знаешь про ужин?

— Потому что она всегда предлагает ужин. Это её метод. Один на один. Без свидетелей. Там она раскрывает карты. Или ставит ловушки.

— Ты много знаешь о ней.

— Я профайлер. Это моя работа — знать.

Пауза.

— Пойдёшь?

— Не знаю.

— Врёшь. Уже решил. Идёшь.

— Диана...

— Всё в порядке. Правда. Иди. Посмотри, что она предлагает. Но помни одно.

— Что?

— Она играет в игры, в которых нет победителей. Только выжившие.

Пентхаус пуст. Город за панорамными окнами спит. Только мы — и бесконечный вид на Петербург, который выглядит маленьким и неважным из этой высоты.

Виктория стоит спиной ко мне, прижимаясь лбом к холодному стеклу. На ней чёрный кашемировый джемпер, который облегает её идеально — узкие плечи, тонкая талия, бёдра, которые диктуют правила любой комнаты.

— Ты пришёл, — говорит, не поворачиваясь.

— Я пришёл.

— Потому что тебе скучно с ней?

Она говорит о Диане. Диана уже стёрта из моей жизни, вычеркнута из графика, забыта. Или нет — просто отодвинута достаточно далеко, чтобы не видеть.

— Потому что мне интересно, как выглядит истина без масок.

Она медленно разворачивается. Её чёрные глаза отражают город позади меня и меня самого одновременно — две реальности сливаются в её взгляде. Это опасно. Это возбуждающе.

Подходит. Каждый шаг рассчитан. Ни одного лишнего движения. Охотница, которая знает, что её жертва не будет убегать. Рука поднимается — холодные пальцы касаются моей груди сквозь ткань рубашки. Я чувствую её ногти даже сквозь ткань. Красные. Острые. Как когти.

— Раздевайся.

Не просьба. Приказ. Её голос тает, становится медовым, когда она приказывает. Как яд в сладком напитке.

Снимаю пальто. Каждое движение — её внимание. Она не смотрит восхищённо, как другие женщины. Смотрит оценивающе. Как охотник изучает добычу перед выстрелом.

Рубашка. Пуговица за пуговицей. Её глаза следят за каждым открытым сантиметром кожи.

— Тело сильное, — говорит. — Но разум его предаёт. Сомнения в каждой мышце. Жаль.

— Я не сомневаюсь.

— Ещё нет. — Улыбка хищная. — Но будешь.

Целует. И это не нежность. Это захват. Язык требует покорности, не просит её. Зубы прикусывают мою нижнюю губу. Вкус металла — её кровь или моя, неважно. На войне нет побеждённых и победителей, есть только раненые.

Отстраняется. Дышит так же ровно, как и раньше. В ней нет беспорядка эмоций.

— Слушай внимательно, потому что я скажу это один раз, — низкий голос режет воздух. — Я никогда не говорю красивых слов. Я не люблю. Я не верна. Я не обещаю завтра. Я беру то, что хочу, когда это мне нужно, и отдаю ровно столько, сколько выгодно. Если ты не можешь жить с этим...

— То что?

— То иди. Дверь там. — Указывает на выход, но её глаза никуда не отворачиваются от моего лица. Она знает, что я не уйду.

И я не ухожу.

Спальня. Вся в чёрных и белых тонах. Кровать размером с остров, накрытая чёрным шёлком. Холодная. Идеальная. Как сама Виктория.

Она раздевается. Не стриптиз. Не попытка соблазнить. Просто раздевается, как если бы была одна. Джемпер. Стройные плечи. Грудь совершенная — не огромная, пропорциональная, соски тёмные, твёрдые даже без касания. Юбка падает. Ноги длинные, мышцы видны идеально. Белье чёрное, дорогое, но простое — кружево, которое едва скрывает то, что под ним.

Ложится спиной на край кровати. Волосы распущены по белой подушке, чёрные пряди контрастируют с тканью. Мышцы напряжены.

— Я не люблю предисловия, — её голос низкий, хриплый. — Ни поцелуи в лоб. Ни нежность. Ни "всё хорошо, малышка". Я хочу, чтобы ты был грубым. Реальным. Если ты не можешь дать мне это...

Но я уже целую её. Не нежно. Зубы на коже шеи. Под челюстью, где кровь стучит в венах. Она издаёт звук — не стон, не крик. Рык хищника, который почувствовал угрозу и угроза одновременно возбуждает.

Руки её хватают мою спину. Ногти впиваются, царапают. Красные полосы расцветают на коже. Метки. Доказательство того, что это происходит на самом деле.

— Больше, — требует. Не просит. Требует.

Целую грудь. Кусаю. Не мягко. Так, чтобы оставить отпечатки зубов. Она выгибается дугой, прекрасная и опасная одновременно. Все мышцы напрягаются в волне удовольствия и боли.

Язык скользит вниз. По животу. Каждая мышца напрягается под поцелуем. Её дыхание становится рывистым. Впервые видишь её потерю контроля — секунда, когда королева становится просто женщиной.

Между её бёдер горячо. Влажно. Противоречие её ледяной природе. Раздвигаю ноги пальцами — медленно, давая ей секунду, чтобы она передумала. Но она не передумает. Это не её.

— Не целуй, — командует, хватая мою голову обеими руками и направляя её. — Кусай. Сильнее.

Её требование звучит как приказ в зале переговоров, но здесь, в её спальне, это звучит как молитва.

Делаю то, что она просит. Мой язык находит нужные места, давит, требует. Её бёдра поднимаются навстречу. Стоны становятся громче, теряют контроль, звучат как боль.

— Да, именно так, — выдыхает. — Не переставай. Никогда не переставай.

Её руки в моих волосах, держат, направляют, требуют. Каждое движение языка вызывает реакцию. Я изучаю её как карту неизведённой страны. Каждая кривая. Каждая чувствительная точка. Каждый звук, который она издаёт.

Её ноги дрожат. Спазмы начинаются глубоко, волнами, которые я чувствую, как землетрясение.

— Стоп.

Останавливаюсь мгновенно. Поднимаюсь. Смотрю в её лицо. Она дышит тяжело, волосы прилипли к груди и лицу. Глаза блестят.

Встаёт. Движения резкие, почти агрессивные. Подходит к тумбочке. Открывает. Достаёт ремень.

Кожаный. Чёрный. Широкий. Её рука держит его как оружие.

— Я хочу чувствовать боль, — говорит, и в её голосе нет сомнений. — Не ранения. Боль. Которая напоминает, что я живая. Что я способна чувствовать. Что под этой броней всё ещё есть кровь.

Встаёт на колени на кровать. Спиной ко мне. Движения медленные, уверенные. Волосы собирает в тугой пучок. Спина идеально прямая. Обнажённая. Уязвимая и в то же время вызывающая.

— Не сдерживайся, — говорит. — Я ненавижу жалость.

Поднимаю ремень. Взмах. Звук воздуха, рассекаемого кожей. Удар по лопаткам.

Она издаёт звук. Не боли. Звук высвобождения. Того, что копилось месяцы. Годы. На её спине белеет красная полоса.

— Ещё, — требует.

Ещё раз. Мышцы спины краснеют. Она раскачивается в ритме ударов, стоны становятся громче, переходят в крики.

— Сильнее.

Бью сильнее. Каждый удар оставляет отпечаток. Она трясётся — не от боли, я знаю, что это не от боли. От того, что наконец может позволить себе потерять контроль. От того, что кто-то достаточно смел, чтобы дать ей то, что она просила.

Бросаю ремень. Целую красную спину. Каждый штрих. Каждый удар, оставивший след. Моё дыхание горячее на её коже.

Она разворачивается, хватает мою голову обеими руками. Целует дико. Язык требует. Зубы острые.

— Я хочу, чтобы ты был со мной таким же диким. Никакой нежности. Никаких игр. Никаких красивых слов. Только сила. Только правда.

Толкаю на кровать. Спиной. Встаю над ней. Смотрю вниз. Волосы растрёпаны. Губы припухшие от укусов. Глаза горят чёрным огнём.

— Ты уверена?

— Я никогда не сомневаюсь.

Вхожу глубоко. Без предисловий. Без подготовки. Грубо, как она и просила. Она стонет. Руки хватают мои плечи. Ногти впиваются в кожу.

Ритм жёсткий. Быстрый. Нет нежности. Есть только желание и власть. Её попытка контролировать, моя попытка доминировать. Война двух тел.

— Да, — выдыхает в мой рот. — Именно так. Не думай. Просто бери.

Беру. Каждое движение — заявление. Каждый толчок — борьба за верховенство. Её ноги обвиваются вокруг моей спины. Пытается придавить. Я сопротивляюсь. Держусь. Контролирую угол. Глубину.

Её дыхание становится рывистым. Спазмы начинаются где-то глубоко внутри, волнами, которые я чувствую.

— Смотри на меня, — требую. Как она требовала раньше.

Смотрит. В её глазах шок. Потому что впервые кто-то берёт без разрешения. Впервые она не королева в этой кровати. Впервые кто-то сильнее её.

Целую её. Не нежно. Твёрдо. Отмечая территорию. Ритм ускоряется. Она откидывает голову. Шея открыта. Вены видны. Кусаю. Она кричит. Настоящий крик. Не лицемерный. Настоящий оргазм.

Её тело содрогается. Спазмирует вокруг меня. Спина выгибается. Её ногти оставляют следы на моей спине.

— Да, да, да, — шепчет, и это звучит как молитва.

Удерживаю глубоко. Чувствую каждое сокращение. Каждый спазм. Каждую волну удовольствия, которая проходит через её тело.

Потом отпускаю. Откатываюсь в сторону. Дышу тяжело. Она лежит не двигаясь. Груди вздымаются от дыхания. Волосы прилипли к её телу.

Молчание. Долгое. Тяжёлое. Насыщенное.

Встаёт первой. Как всегда. Уходит в ванную, не оглядываясь. Я слышу звук воды. Знаю, что она моет мой запах. Её привычка после. Возвращение в нормальность. Восстановление брони.

Возвращается через пять минут. На ней чёрный шёлковый халат. Волосы собраны в пучок. Маска королевы вернулась.

Садится у окна. Смотрит на город внизу, на людей, которые маленькие и ничтожные с этой высоты.

— Нормально? — спрашивает. Вопрос без заботы. Просто проверка. Как если бы интересовала её механика, а не человечность.

— Да.

Кивает. Молча.

— Завтра встреча с инвесторами. Ты придёшь?

— Да.

— Хорошо.

Молчание. Потом:

— Можешь идти.

Просто. Как приказ. Как если бы я уже ушёл.

Одеваюсь. Рубашка. Пальто. Она не провожает. Не целует. Не говорит красивых слов. Просто сидит и смотрит на город, как если бы меня здесь никогда не было.

У двери оборачиваюсь.

— Виктория.

Не поворачивается. Только ждёт.

— Спасибо.

— За что?

— За правду. За то, что не лгала. За то, что позволила мне выбрать ад вместо неба.

Улыбка появляется на её лице. Холодная. Довольная. Победная.

— Ад — это выбор слабых. Ты не слабый. Ты просто наконец понял, что рай — это скука.

Лифт вниз. На лице красные отметины от её ногтей. На спине — полосы от ремня. На теле — отпечатки её требований, её правды.

Когда двери лифта закрываются, я вижу своё отражение. Другой человек смотрит назад. Не спасённый. Не исцелённый. Просто живой.

И это пугает больше всего.

Лифт едет вниз. Второй этаж. Стоп.

Разворачиваюсь. Нажимаю кнопку вверх.

Балкон. Виктория спиной ко мне, прижимаясь лбом к холодному стеклу ограждения. Город внизу спит. Халат развевается на ветру.

Слышит мои шаги. Не поворачивается.

— Я сказала, можешь идти, — голос спокоен. Слишком спокоен.

Подхожу. Близко. Чувствует моё присутствие. Её плечи напрягаются.

— Ты вернулся.

— Да.

Разворачивается. В чёрных глазах вспышка — не страх, не удивление. Признание. Она знала, что я вернусь.

— Почему?

Целую её. Не нежно. Требовательно. Язык входит в рот без приглашения. Она издаёт звук между протестом и согласием.

Её руки поднимаются к моей спине. Не отпихивает. Притягивает.

Отстраняюсь.

— Потому что ты неправильно расставила приоритеты.

— Я не...

Беру халат. Тянусь вниз. Ткань падает. Её голое тело открывается ночи, ветру, городу внизу.

— Остановись, — говорит, но голос не просит остановки. Это вызов.

Прижимаю её к ограждению балкона. Холодный металл касается её спины. Она вскрикивает от контраста температур.

— Холодно? — спрашиваю, касаясь её груди.

— Мне всё равно.

Целую её шею. Не быстро. Медленно. Изучаю каждую точку, где кровь стучит в венах. Она закрывает глаза.

Мои руки спускаются. Касаются бёдер. Её дыхание учащается.

— Город смотрит, — говорю.

— Никто не смотрит.

— Неважно. Ты знаешь, что это возможно. И это тебя возбуждает.

Палец скользит. Она вздрагивает. Хватается за ограждение.

— Вот, — выдыхает. — Именно там.

Второй палец. Её ноги немного раздвигаются. Приглашение, которое она не произносит вслух.

— Посмотри вниз, — требую.

— Что?

— Посмотри на город. На людей. На жизнь, которая происходит без тебя.

Её глаза открываются. Смотрит вниз. На огни. На машины. На маленьких людей, которые никогда не узнают, что королева теряет корону на балконе двадцать третьего этажа.

Движения становятся глубже. Её дыхание выбивается из груди.

— Говори, — требую. — Что ты чувствуешь?

— Я... я не должна...

— Говори.

Её рот приоткрывается.

— Ужас, — шепчет. — И восторг.

Вхожу. Она кричит — звук, который вырывается помимо её воли, не контролируемый, не рассчитанный. Настоящий.

Её спина прижимается к ограждению. Тело выгибается в идеальной дуге, открытое, беззащитное.

— Медленнее, — требует через секунду. — Я хочу это ощущать.

Замедляю. Движения становятся глубокими, методичными. Каждый толчок — заявление власти. Каждое движение — противостояние её контролю.

Её рука поднимается, касается моего лица. Палец касается губ.

— Кто ты? — спрашивает.

— Тот, кто тебя видит.

— Это невозможно. Никто не видит мне в глаза и остаётся цел.

— Может быть, я не хочу остаться цел.

Её рука тянет мою голову к её груди. Я целую её. Не нежно. С требованием. Её стоны становятся громче.

— Медленнее, — шепчет, но её бёдра движутся быстрее.

— Ты хочешь быстро?

— Я хочу, чтобы это длилось. Я хочу потом не забыть, как это ощущается.

Ускоряю ритм. Её спина трётся об ограждение. Оно холодное, жёсткое, как она сама. Контраст.

— Я хочу видеть твоё лицо, — требует.

Приподнимаю её. Её ноги обвиваются вокруг моих бёдер. Теперь я смотрю в её глаза. Чёрные, огромные, полные чего-то, что она никогда не признается.

— Ты любишь это, — говорю.

— Нет.

— Врёшь.

— Может быть.

Её рука касается моей щеки. Нежно. Контраст с грубостью того, что происходит между нами. Её палец скользит по моей губе.

— Если я скажу стоп, ты остановишься? — спрашивает.

— Нет.

Её глаза расширяются. Не от страха. От восторга от этого отсутствия выбора.

— Хорошо, — выдыхает.

Движения становятся яростными. Она издаёт звуки, которые не контролирует. Её голос срывается в крик, потом в рыдание удовольствия.

— Ты почти, — говорю.

— Не трогай, — требует. — Я хочу это сама.

Замедляю. Позволяю ей двигаться. Её ноги работают, прижимаясь ко мне. Её спина выгибается. Её рука прижимает мою голову к её плечу.

— Вот, — выдыхает. — Вот.

Её тело напрягается. Вся она становится натянутой струной. Крик вырывается из её груди — долгий, чистый, абсолютно настоящий. Королева, которая наконец позволяет себе быть просто женщиной.

Её спазмы проходят волнами. Я чувствую каждый. Удерживаю её, пока она не успокаивается.

Потом она обвивает руки вокруг моей шеи. Её голова на моём плече.

— Спасибо, — шепчет.

— За что?

— За то, что вернулся. За то, что не позволил мне спрятаться.

Уношу её внутрь. Кладу на кровать. Она закрывает глаза. На её лице выражение, которое я никогда раньше не видел.

Спокойствие. Полное, абсолютное спокойствие.

— Ты можешь остаться? — спрашивает.

Впервые слышу от неё этот вопрос. Впервые она просит.

— Да.

Ложусь рядом. Её голова на моей груди. Её рука на моём животе.

Молчим. Долго.

— Это был опасный выбор, — говорит наконец.

— Какой?

— Вернуться.

— Почему опасный?

— Потому что теперь я знаю, что это возможно. Потеря контроля. И я захочу этого снова.

— Тогда я вернусь.

Она поднимает голову. Смотрит в мои глаза.

— Ты собираешься попытаться меня изменить?

— Нет.

— Или спасти?

— Нет.

— Тогда кто ты для меня?

Её глаза закрываются. Но на губах улыбка. Холодная, редкая, драгоценная.

Два месяца назад я впервые спустился в подвал на Рубинштейна. Теперь это место знает меня так же хорошо, как я знаю его. Red Paradise. Название позерское, но атмосфера настоящая.

Сергей, хозяин — кавказец с лицом, которое рассказывает историю каждого удара. На его офисной стене два портрета: президент и друг, которого больше нет. Сообщение исходит из этой стены как излучение.

Я прихожу каждую пятницу около одиннадцати. Охрана уже знает: чёрная комната, час, Трикси.

Основной зал вибрирует. Басс отдаёт в груди, в костях, в членах всех присутствующих здесь мужчин. Танцпол освещен так, чтобы девушки казались одновременно близкими и недостижимыми. На сцене сейчас Вероника — огромные груди, татуировка на спине, взгляд, который смотрит сквозь толпу, в никуда. Её тело двигается механически, профессионально. Это не танец. Это работа.

Музыка меняется. Вероника спускается. На сцену поднимается Трикси.

Первое, что я вижу, — её волосы. Короткая стрижка боб, светлая, почти белая под огнями. Затем её глаза — голубые, огромные, нарисованные чёрной подводкой так, чтобы казаться ещё больше. Затем её тело.

Трикси носит чёрное бельё, которое едва его называешь бельём. Две узкие полоски ткани. Всё остальное — обнажённая кожа. Маленькая грудь, высокие соски, талия, которую можно обхватить двумя руками, длинные ноги.

Она не танцует как другие. Другие крутят бёдрами, вертят грудями, прижимаются к шесту. Трикси движется медленно, как если бы музыка была вязкой и она продавливала её телом. Её глаза смотрят прямо в толпу, но видят никого конкретного. Это взгляд человека, который находится в своём теле, но не совсем здесь.

Её руки касаются своего тела — груди, живота, бёдер — не как приглашение, а как изучение собственной территории.

Когда её взгляд встречается с моим на долю секунды, я вижу что-то, что другие не видят. Маленький вспыш узнавания. Потом он гаснет.

Танец заканчивается. Она спускается со сцены медленно, не торопясь. Её ноги в чёрных туфлях на каблуке делают каждый шаг вызовом гравитации.

Она подходит ко мне, уже зная, к какому столику идти. Садится рядом. Вздыхает, как если бы танец стоил её чего-то важного.

— Привет, красивый, — говорит автоматически. Потом добавляет, более личное: — Ты пришёл.

— Я пришёл.

— Чёрная?

— Золотая.

Она кивает. Встаёт. Её рука касается моей спины, направляя вверх, в коридор, в другой мир.

Охранник Влади открывает дверь в золотую комнату. Зелёный свет над входом гаснет. Красный включается. Мы входим.

Дверь закрывается позади нас с мягким щелчком. Это звук, который означает, что снаружи больше ничего не имеет значения.

Её тело маленькое, острое, без грубости. На груди татуировка — слово на английском, которое под красным светом светится как неоновая вывеска. На левом бедре старый шрам, побелевший от времени. На спине второй, параллельный позвоночнику, но этот — от её выбора, от тату-мастера, попытка завладеть собственной историей.

Золотая комната. Не чёрная. Совсем другой уровень. Нет охранников за дверью, нет глазка в потолке, нет камер. Только молчание и дорогие стены, которые видели достаточно, чтобы больше никого не судить.

Она встаёт передо мной, уверена, как хирург перед операцией.

— Какой у тебя уровень опыта? — спрашивает.

— Я знаю, что хочу.

Она смеётся — настоящий смех, не репетированный:

— О боже, ещё один честный. Мне нравятся честные. Слушай, красивый, большинство парней приходят сюда и думают, что это как в порноролике. Вот, пять секунд подготовки, три толчка и готово. Потом они звонят своему другу: "Чувак, я не понял, что там такого особенного". Потому что они делают это как варвары, которые варят суп в кипятке вместо того, чтобы томить его три часа.

— Кулинарная метафора?

— Лучшая метафора. Быстрый секс — это микроволновка. Хороший секс — это печь на углях. Вон там, — указывает на окно, — на другой стороне города люди едят из микроволновки и думают, что они знают вкус. Ты здесь, чтобы узнать настоящее.

Встаёт, протягивает руку:

— Душ. Оба. Сейчас. И не говори мне про гигиену "я уже помылся утром". Я знаю, что ты делал с членом весь день. Это моя комната, мои правила, полная стерилизация.

В ванной комнате большой душ с сенсорными форсунками. Вода идеальной температуры — не горячая, не холодная. Она встаёт со мной, берёт дорогой гель, начинает мыть мне спину, движения профессиональные, как медсестра перед операцией:

— Видишь ли, анатомия — это то, что большинство людей игнорирует. Анус — это не просто дырка в заднице, как думают идиоты. Это сложная система из двух сфинктеров. Внешний — ты его контролируешь сознательно, как входную дверь своего дома. Внутренний — это автоматический охранник, он работает сам по себе, отражает опасность.

Спускается ниже, мыла мне живот:

— Если ты напряжён, внутренний сфинктер паникует. Он думает: "Опасность! Закрываемся!" И тогда ты ощутишь это как острый нож. Если ты расслаблен? Он думает: "О, это так, нормально", и открывает ворота как королю.

Поворачивается, я мою ей спину, её длинные ноги, её бёдра. Когда мои пальцы касаются её ануса, она издаёт одобрительный звук:

— Вот видишь? Ты уже понимаешь.

Вытираемся роскошными полотенцами. Она ведёт меня в спальню, где центр композиции — массажный стол с толстым мягким покрытием и поддерживающими подушками.

— Ляг лицом вниз. Расслабься. Я буду говорить, потому что молчание — враг. Когда люди молчат, их мозг начинает фантазировать, и фантазии обычно апокалиптичны.

Начинает с классического массажа спины, её руки находят каждый узел напряжения:

— Первый шаг — забудь про анус. Забудь вообще. Мы сначала расслабляем спину, ягодицы, ноги. Это называется прогрессивное расслабление мышц. Если у тебя напряжён поясничный отдел, весь нижний отдел будет закрыт как консервная банка. Видишь? Тело — это не девять отдельных частей, это одна система. Всё связано через фасцию.

Спускается к ягодицам, её пальцы рабо тают глубоко:

— Знаешь, что я узнала о мышечной памяти? Ягодицы — это самые большие мышцы в теле. Мы сидим весь день, напрягаем их. Ночью спим. Они как работники на заводе, которые никогда не берут выходной. Когда я их массирую вот так — круговыми движениями, перпендикулярно мышечным волокнам — я говорю им: "Эй, ребята, смену закончили, можно расслабиться". Это как профсоюз для мышц.

Берёт масло в бутылке из дорогого стекла. Разминает между ладонями, разогревая:

— Это масло жожоба с лавандой и мятой. Лаванда активирует парасимпатическую нервную систему — это режим отдыха и переваривания. Мята улучшает микроциркуляцию крови, расширяет капилляры. Это не просто аромат, это физиология на молекулярном уровне. Я ботаник в сексуальных услугах.

Её палец касается моего ануса, рисует медленные круги:

— Сфинктер получает сигнал. Первый раз. Он не знает, что происходит. Он как новенький охранник в первый день работы. Я даю ему время привыкнуть к моему прикосновению. Каждый круг — это ещё одна молекула расслабления.

Её палец медленно входит, на миллиметр:

— Не толкайся вверх. Позволь мне войти. Это не вторжение, это приглашение. Дай мне втянуть тебя. Вот так — активное расслабление. Твоя мышца должна признать мой палец как друга, а не как врага.

Я чувствую её палец внутри, движущийся медленно:

— Знаешь, в медицинской литературе это называется "анальная релаксация". Это реальный термин в проктологии. Врачи рекомендуют это перед какими-нибудь процедурами. Они не говорят пациентам: "Мастурбируйте анус", но это то же самое. Просто в медицинском костюме.

Её палец находит нужное место — переднюю стенку, где находится простата:

— Вот эта штука, которую ты сейчас чувствуешь как выпуклость? Это простата. Размером с грецкий орех, примерно два на три сантиметра. Состоит из гладких мышц и железистой ткани. Во время эякуляции она сокращается, выбрасывая около тридцати процентов спермы. Но когда ты её массируешь? О боже, это совсем другое.

Нажимает вверх, и я чувствую волну удовольствия, которую я никогда не ощущал:

— Вот видишь? В простате сто тысяч нервных окончаний. Для сравнения, головка члена — четыре тысячи. Технически твоя простата — это VIP-лаунж удовольствия. Мужчины ходят с невостребованной недвижимостью пять десятков лет.

Её второй палец присоединяется к первому, движения остаются плавными:

— Я добавляю второй палец медленнее, осторожнее. Каждое расширение — это ещё одна миля выше порога боли. Видишь, как твоё тело адаптируется? Это нейропластичность. Твой мозг получает новую информацию, переписывает карту удовольствия.

Её пальцы работают с точностью швейцарского часовщика:

— Вот так. Медленно. Вверх-вниз, потом в стороны, потом круги. Каждое движение массирует простату с разного угла. Это как массаж лица, только результаты более впечатляющие.

Я чувствую, как начинает выделяться предсеменная жидкость:

— О, вот видишь? Простата активирует куперовы железы. Они выделяют жидкость для смазки уретры. Это не сперма, это предсеменная жидкость. Она щелочная, нейтрализует кислоту в мочеиспускательном канале, готовит дорогу.

Её другая рука берёт мой член:

— Теперь я синхронизирую оба центра удовольствия. Левое полушарие и правое, так сказать. Когда я массирую простату, я одновременно работаю с членом. Это двойное стимулирование. Это как серповидное соединение в электросхеме — оба контура питают друг друга.

Она продолжает, её голос становится более интимным, но остаётся информативным:

— Знаешь про тантру? В древних текстах говорится, что мужской оргазм может быть нескольких типов. Есть оргазм члена — это когда спермой выбрасывается энергия наружу. Есть оргазм простаты — это когда энергия движется волнами внутрь, вверх по позвоночнику. Первый — это фейерверк. Второй — это закат, который длится часами.

Её темп ускоряется, но остаётся контролируемым:

— Я читала исследование. Мужчины, которые регулярно стимулируют простату, имеют меньше проблем с простатитом в пятидесят лет. Лучше контролируют эякуляцию. Спят как младенцы. Это как официальное лекарство, но вместо аптеки ты идёшь в золотую комнату.

Я близко, чувствую волну, начинающуюся откуда-то глубоко:

— Расслабься. Не спеши к концу. Это не спринт, это марафон. Позволь удовольствию нарастать, как волна на море. Вот так.

Её движения становятся более ритмичными:

— Видишь, как удовольствие начинает в простате, потом распространяется по позвоночнику? Это возбуждение блуждающего нерва. Он как главная магистраль возбуждения. Когда он активирован, в мозг идёт сигнал: "Что-то хорошее происходит". Мозг выбрасывает дофамин, окситоцин, эндорфины. Это химический коктейль удовольствия.

Оргазм приходит внезапно, но волнами, не взрывом:

— Вот видишь? Правильно! Дай этому случиться! Смотри, как долго это длится? Обычный оргазм три-пять секунд. Это может быть тридцать, сорок. Потому что твоя простата продолжает сокращаться, продолжает выбрасывать жидкость. Это как если бы твоё тело поёт.

Когда я прихожу в себя, она продолжает нежно массировать:

— И вот теперь ты знаешь. Большинство мужчин умирают, не узнав об этом. Это как если бы у них была вторая машина в гараже, но они никогда не открывали дверь.

Приносит влажное полотенце, вытирает меня с нежностью:

— Ты справился отлично. Не все парни могут расслабиться. Некоторые приходят, через две минуты паникуют: "Нет, это не для меня", — потому что они напряжены как струна. Всё в голове. Страх перед неизвестным. Но ты доверился. Это редко. Это настоящее редко.

Ложится рядом со мной, её болтовня не прекращается:

— Кстати, знаешь самое смешное? В России этого никто не знает. Женщины тысячу лет знают про простатический массаж, а мужчины ходят с невостребованной недвижимостью. В интернете найти информацию можно, но ты посмотри, какие видео. Там либо мужик с бородой и очками рассказывает научно, как учёный, либо полное порно. Нет баланса. Нет человечности. Вот почему я здесь.

Я смеюсь, и она присоединяется:

— Я серьёзно. Я должна открыть свой медицинский центр. "Клиника Трикси. Терапия простаты с элементом удовольствия". Вешу лицензию врача, стану богатой. Минздрав меня закроет за день, но в душе я буду знать, что я спасла мужскую сексуальность от невежества.

Целует меня в щеку, встаёт, начинает одеваться. Маска Трикси скользит обратно на место как актриса, надевающая персонаж:

— Спасибо за доверие. Серьёзно. Не каждый день я встречаю парня, который готов узнать что-то новое о своем теле. Большинство приходят, требуют какую-нибудь дебильную сцену из порнухи и уходят разочарованные, потому что реальность скучнее фантазии.

— Когда ты снова работаешь?

— Четверг и суббота. Если ты захочешь, я могу показать тебе сценарий два: как это работает в обратном направлении. Есть несколько техник с простатой и анусом одновременно, которые я ещё не использовала.

Она улыбается, уже полностью облачённая в маску Трикси.

— Кстати, в следующий раз можешь прочитать что-нибудь про медитацию. Когда ты придёшь подготовленный, эффект будет в два раза лучше. Медитация и стимуляция простаты — это комбо из видеоигры.

Уходит, оставляя меня лежать в золотой комнате с новым пониманием собственного тела и смутным желанием записаться на курсы анатомии.

На улице поздний вечер. Я иду домой, проходя мимо аптеки, где продают витамины для простаты… мне 55?

Шанхай встречает меня как женщина, которая знает себе цену — холодно, равнодушно, с лёгким презрением к очередному западному идиоту, который думает, что понимает Восток.

Тридцать миллионов человек. Небоскрёбы как средние пальцы, направленные в небо. Неон, который горит даже днём, потому что здесь всегда ночь, всегда игра, всегда театр.

Прилетаю в шесть утра, джетлаг — для слабаков, спал четыре часа в бизнес-классе China Eastern, стюардесса улыбалась так старательно, что я начал беспокоиться за её лицевые мышцы. В Китае улыбка — это работа, за которую платят социальными баллами, и эта девочка явно копила на новую квартиру.

Сделка простая — технологический стартап, ИИ для логистики, китайцы хотят купить, я хочу продать, пятнадцать миллионов на кону, восемь чистыми в карман. Неделя работы максимум.

Но сначала — Шанхай.

И то, о чём не пишут в деловых журналах.

Китайские женщины.

Первое, что понимаешь о китаянках — аниме врало тебе всю жизнь.

Никаких глаз размером с блюдце. Никаких розовых волос. Никаких школьных юбок, под которыми прячется вся мудрость Востока.

Реальность жёстче. Интереснее. Опаснее.

Они маленькие — не в смысле роста, в смысле экономии пространства. Каждое движение выверено до миллиметра. Никаких лишних жестов. Никакой европейской расточительности, когда женщина занимает полкомнаты своим присутствием.

Китаянки исчезают. Растворяются. Становятся частью фона.

Пока не посмотришь в глаза.

И тогда понимаешь — ты попал.

Там, за этими миндалевидными щёлочками, прячутся тысячелетия. Императоры приходили и уходили, династии рушились, революции сжирали миллионы — а они оставались. Рожали. Воспитывали. Управляли из тени. Переживали мужчин поколениями.

Фарфоровые снаружи. Стальные внутри.

Как Чжан Цзыи в "Крадущемся тигре" — помнишь её? Худенькая, нежная, глаза оленёнка Бэмби. А потом берёт меч и разносит десять мужиков за сорок секунд экранного времени, и ты сидишь с открытым ртом, пытаясь понять, что только что произошло с твоим восприятием женственности.

Энг Ли понимал что-то важное, когда снимал тот фильм.

Что настоящая сила не кричит о себе.

Что настоящая опасность выглядит безобидно.

Что самые смертельные клинки — те, которых не видишь.

Признаюсь — в четырнадцать у меня была фаза.

Не горжусь, но и не отрицаю.

Аниме-фаза.

"Евангелион" — смотрел трижды, до сих пор не понимаю финал, но Рей Аянами снилась мне год после просмотра. Голубые волосы, красные глаза, говорит мало, чувствует ещё меньше. Идеальная женщина для подростка, который боится живых девочек с их непредсказуемыми эмоциями и требованиями.

Аска — противоположность. Рыжая, злая, громкая, невыносимая. Влюблён и ненавидишь одновременно. Хочется придушить и целовать в одном движении. Первый урок о том, что токсичность возбуждает больше, чем здоровые отношения.

"Призрак в доспехах" — Мотоко Кусанаги. Тело синтетическое, разум острее скальпеля, философские монологи о природе сознания между перестрелками. Женщина, с которой секс — это апгрейд операционной системы. После неё обычные девушки кажутся недоработанными версиями софта.

"Ковбой Бибоп" — Фэй Валентайн. Прошлое стёрто, будущее неопределённо, настоящее — сигарета в зубах и пистолет у бедра. Ноги от ушей, короткие шорты, топ, который держится на честном слове и законах физики. Она не соблазняет — она существует, и этого достаточно.

Эти женщины — нарисованные, выдуманные, невозможные — сформировали мой вкус.

А потом я встретил реальных.

И понял — аниме не врало.

Просто преувеличивало.

Как любое искусство.

Переговоры начинаются в девять.

Господин Ван — шестьдесят два года, сухой как вяленая рыба, лицо как пергамент, глаза-щёлочки, за которыми работает калькулятор с миллиардом операций в секунду. Состояние — два миллиарда официально. Неофициально — кто считает чужие деньги в стране, где статистика лжёт по умолчанию?

Встречаемся в его офисе. Башня Jin Mao. Семьдесят восьмой этаж. Вид на Пудун, который выглядит как кадр из "Бегущего по лезвию" — Ридли Скотт снимал Лос-Анджелес 2019-го, а получился Шанхай 2024-го. Пророк хренов.

И тут я её вижу.

Переводчица.

Около тридцати. Высокая для китаянки — метр семьдесят, каблуки добавляют ещё пять. Волосы чёрные, собраны в хвост, ни одного выбившегося волоска. Очки в тонкой оправе. Костюм серый, деловой, скучный.

Но лицо.

Лицо как из фильма Вонга Карвая.

"Любовное настроение" — помнишь Мэгги Чун? Как она ходит за лапшой в замедленной съёмке, и весь мир останавливается, и музыка играет что-то щемящее, и ты понимаешь, что влюбился в женщину из другой эпохи, другой страны, другой реальности?

Вот такое лицо.

Скулы высокие. Губы полные. Глаза миндалевидные, тёмные, грустные почему-то — и эта грусть цепляет сильнее, чем любая улыбка.

Она переводит. Голос ровный, профессиональный, ни одной лишней эмоции.

Господин Ван говорит о синергии, рынках, потенциале.

Я киваю, отвечаю, торгуюсь.

А сам смотрю на её шею. Тонкую. Длинную. На жилку, которая пульсирует под ухом, когда она наклоняется к микрофону.

Вечером ужин.

Ресторан на крыше. Шанхайская кухня — дим-самы, утка, что-то с щупальцами, что я ем из вежливости и запиваю рисовым вином.

Господин Ван уходит после основного блюда. Дела. Оставляет меня с помощниками.

И с ней.

Мэй Линь.

Узнаю имя из визитки.

Мэй — "красивая".

Линь — "нефрит".

Родители знали, что делали.

— Вам нравится Шанхай? — спрашивает.

Английский идеальный. Британский акцент. Оксфорд или Кембридж — не угадаешь.

— Город как "Бегущий по лезвию". Красивый, холодный, бесчеловечный.

Она улыбается. Едва заметно.

— Оригинал или ремейк?

— Оба. Оригинал — поэзия. Ремейк — открытка для туристов.

— Ридли Скотт понимал одиночество. Вильнёв понимает только эстетику.

Умная.

Читала "Мечтают ли андроиды об электроовцах".

Опасная комбинация.

— Вы любите кино?

— Я люблю истории. О людях, которые ищут и не находят. Или находят слишком поздно.

Смотрит на меня. Глаза тёмные. Глубокие.

— Как в "Любовном настроении", — добавляет.

— Вы читаете мысли?

— Я читаю лица. Профессия.

Знаешь, чем азиатское кино отличается от голливудского?

Эротикой, которая не показывает ничего — и показывает всё.

В "Любовном настроении" Тони Люн и Мэгги Чун не целуются ни разу. Не раздеваются. Не касаются друг друга дольше секунды. Но каждый кадр — секс. Их взгляды, их паузы, их невозможность быть вместе — это интимнее любой постельной сцены.

Вонг Карвай понимал — запрет эротичнее разрешения. То, чего нельзя, возбуждает сильнее того, что можно.

В "Крадущемся тигре" Чжан Цзыи и Чжан Чжэнь дерутся на мечах. Формально — бой. Реально — прелюдия. Каждый выпад — признание. Каждое парирование — "не так быстро". Они танцуют друг вокруг друга, и когда он наконец ловит её меч голой рукой, кровь течёт по пальцам — и это кульминация. Оргазм. Капитуляция.

В "Герое" Тони Люн и Мэгги Чун снова — сражаются среди падающих листьев. Жёлтых. Красных. Она атакует — он защищается. Он атакует — она уклоняется. Их тела переплетаются в воздухе. Это не бой, это соитие в замедленной съёмке.

Китайцы понимают что-то, чего не понимаем мы.

Что граница между борьбой и близостью — иллюзия.

Что настоящая интимность — это всегда поединок.

Что уязвимость требует силы.

Мэй Линь напоминает мне об этом, когда говорит о мечах и воде, о господине Ване, который не сражается, а обтекает, побеждает терпением, а не силой.

Она даёт мне информацию бесплатно.

В Китае ничего не бывает бесплатно.

— Почему? — спрашиваю.

— Потому что вы интересный. Редкость.

Ночь в номере.

Виски. Окно. Огни Пудуна внизу — нейронная сеть, кадр из "Акиры", Нео-Токио перед взрывом.

Думаю о ней.

О Мотоко Кусанаги — не настоящей, выдуманной, которая спрашивала себя: где заканчивается машина и начинается человек?

Мэй Линь такая же. Снаружи — идеальный механизм. Переводчица. Помощница. Функция. А внутри — вопросы. Грусть в глазах. Что-то живое, что система не смогла убить.

Или я придумываю.

Проецирую аниме-фантазии на реальную женщину.

Возможно.

Но когда она стояла рядом у набережной, ветер шевелил пряди, выбившиеся из хвоста, она говорила о клинках, которые режут не ранят, убивают не наслаждаясь — и я видел её обнажённой.

Не физически.

Внутренне.

Это возбуждало сильнее любого стриптиза.

Утро.

Бассейн на крыше.

Плаваю — сто метров, двести, тело работает, мозг обрабатывает.

Господин Ван хочет скидку двадцать процентов. Я готов дать десять. Разрыв — полтора миллиона.

Как закрыть?

Вода, сказала она. Он вода. Не давить. Ждать. Дать пространство. Пусть думает, что побеждает.

А потом — один удар.

Как в "Убить Билла" — Ума Турман и О-Рен Ишии. Снег. Кровь на белом. Одно движение катаной — и голова летит.

Тарантино украл у азиатов их эстетику и продал обратно Голливуду.

Умный ублюдок.

Выхожу из воды.

Она стоит у бортика.

Мэй Линь.

Деловой костюм. Папка. Хвост. Очки.

Смотрит на меня — мокрого, в плавках, капли стекают по груди.

Её взгляд — на секунду — скользит ниже.

Потом возвращается.

— Переговоры в девять, — говорит ровно. — Господин Ван готов обсуждать ваши условия.

— Все мои условия?

Пауза.

— Деловые.

— А неделовые?

Она снимает очки. Протирает стёкла. Медленно. Не смотрит на меня.

— В Китае, господин Джапаридзе, терпение — добродетель. Тот, кто торопится — проигрывает.

Надевает очки обратно.

Разворачивается.

Уходит.

Каблуки стучат по мрамору.

Как метроном.

Как обратный отсчёт.

Пять дней переговоров.

Пять вечеров разговоров — о кино, о философии, о мечах и воде.

Пять ночей в пустом номере, где я думаю о ней и не делаю ничего.

На шестой день сделка закрывается.

Тринадцать миллионов. Не пятнадцать. Но и не двенадцать, как хотел Ван.

Компромисс.

Вода обтекла камень.

Камень сдвинулся.

Оба победили.

Или оба проиграли.

Зависит от точки зрения.

Последний вечер. Прощальный ужин. Господин Ван жмёт руку, говорит что-то о долгосрочном партнёрстве, будущих проектах, взаимном уважении.

Я слушаю.

Смотрю на неё.

Она стоит в стороне. Переводит для помощников. Не смотрит в мою сторону.

Намеренно.

После ужина — выхожу на террасу.

Она уже там.

Курит.

Впервые вижу её с сигаретой.

— Не знал, что вы курите.

— Только когда нервничаю.

— Почему нервничаете?

Молчит. Затягивается. Выдыхает дым в ночной Шанхай.

— Вы улетаете завтра.

— Да.

— И мы больше не увидимся.

Не вопрос. Констатация.

— Возможно.

Она поворачивается. Смотрит. Глаза без очков — другие. Больше. Глубже. Уязвимее.

— В Китае есть выражение. "Юаньфэнь". Судьба, которая сводит людей. Иногда — на всю жизнь. Иногда — на одну неделю.

— И что было у нас?

— Неделя.

Тушит сигарету.

Подходит ближе.

Целует.

Коротко. Мягко. Губы прохладные от ночного воздуха.

Отстраняется.

— Прощайте, господин Джапаридзе. Было интересно.

Уходит.

Не оглядывается.

Как Мэгги Чун в финале "Любовного настроения".

Когда всё сказано — и ничего не сказано.

Когда всё возможно — и ничего не случилось.

Когда история закончилась — так и не начавшись.

Самолёт.

Шанхай исчезает в облаках.

Думаю о ней.

О Мотоко Кусанаги, которая спрашивала — где машина, где человек.

О Фэй Валентайн, у которой стёрто прошлое.

О Чжан Цзыи, которая сражалась мечом и побеждала без меча.

О всех женщинах, реальных и выдуманных, которые научили меня главному.

Что самое эротичное — не тело.

Не кожа.

Не стоны в темноте.

Самое эротичное — недосказанность.

То, чего не случилось.

То, что могло быть.

Поцелуй на прощание.

И дверь, которая закрылась навсегда.

Звонок застаёт меня в Пулково.

Только приземлился из Шанхая, телефон ещё в авиарежиме, включаю — и сразу вибрация. Мать.

— Началось, — голос спокойный, но я слышу что-то под спокойствием.

— Когда?

— Час назад. Воды отошли. Едем в роддом. Марк за рулём.

— Какой роддом?

— Первый на Маяковского.

— Буду через три часа.

— Не гони. Третьи роды быстрее первых, но успеешь.

Третьи.

Я, Тако, теперь — она.

Вешает трубку.

Стою посреди зала прилёта. Люди обтекают меня как вода.

Моя мать рожает.

В сорок шесть лет.

От парня на год младше меня.

Мою сестру.

Сапсан до Москвы — три часа сорок минут.

Сижу у окна. Пейзаж серый, ноябрьский.

Думаю об отце.

Девятнадцать детей — включая суррогатных, о которых мы узнали из завещания. Армия наследников, разбросанных по стране. А теперь — ещё одна девочка, но уже не его.

Интересно, что бы он сказал?

Впрочем, неважно.

Мёртвые не голосуют.

Роддом.

Белые стены. Запах дезинфекции.

Марк встречает в коридоре. Спокойный. Собранный. Бледный только немного.

— Как она?

— Четыре часа. Говорят — скоро. Третьи роды легче.

Двадцать шесть лет. Айтишник. Своя компания, два офиса, штат в сорок человек. Не мальчик — мужик. Просто молодой.

— Ты в порядке?

— Нервничаю, — признаётся. — Но терплю.

Честный.

Уважаю.

Пятый час.

Дверь открывается.

Врач — женщина лет пятидесяти, усталая, но улыбается.

— Родственники Джапаридзе?

Встаём.

— Поздравляю. Девочка. Три двести. Здоровая. Мама в порядке. Роды прошли быстро, без осложнений.

Марк выдыхает. Кивает. Глаза влажные, но держится.

— Когда можно увидеть?

— Через полчаса переведём в палату.

Палата.

Мать на кровати. Уставшая, но сияющая. Третьи роды — она знает, что делать, как дышать, чего ждать.

В руках — свёрток. Розовое одеяло.

Подхожу.

Смотрю.

Крошечная. Сморщенная. Чёрные волосы — наши. Губы — непонятно чьи. Свои.

— Нино, — говорит мать.

Святая Нино. Крестительница Грузии.

— Красивое имя.

— Марк выбрал. Ему нравится.

Смотрю на него. Стоит у окна. Смотрит на нас. На свою семью.

Не мальчик.

Мужчина, который взял на себя ответственность.

За женщину старше себя.

За ребёнка.

За нас — меня и Тако — в какой-то степени тоже.

Сижу рядом с кроватью.

Мать уснула. Нино спит в люльке. Марк ушёл за кофе.

Смотрю на сестру.

Двадцать семь лет разницы.

Когда ей будет десять — мне тридцать семь.

Когда двадцать — сорок семь.

Странное чувство.

Эта маленькая женщина — моя кровь.

Она будет расти в мире, которого я не увижу.

Любить людей, которых не узнаю.

Делать ошибки, которые я уже сделал.

Нино открывает глаза.

Чёрные.

Смотрит в мою сторону.

— Привет, — говорю тихо. — Я Тенгиз. Твой брат.

Молчит.

— Мир сложный. Люди врут. Но мать — исключение. Ей верь.

Она зевает.

Засыпает.

Выхожу в коридор.

Три часа ночи.

Сообщение от Виктории:

"Где ты?"

"Москва. Сестра родилась."

"Поздравляю. Когда вернёшься?"

"Через пару дней."

"Ладно."

Без эмоций. Без претензий.

Идеальная схема.

Смотрю на дверь палаты.

Две женщины за ней.

Которым я нужен.

Не как функция.

Как семья.

Возвращаюсь.

Сажусь в кресло.

Засыпаю рядом с ними.

Впервые за долгое время — не один.

Звонок в семь утра.

Виктория.

— Я в Москве.

Сажусь на кровати. Гостиничный номер. Остался рядом с роддомом, чтобы быть ближе.

— Зачем?

— Хочу познакомиться с твоей матерью.

Пауза.

— Это не входило в наши договорённости.

— Договорённости меняются. Встречаемся через час. Скину адрес ресторана.

Вешает трубку.

Не спрашивает — уведомляет.

Виктория.

Ресторан "Кафе Пушкинъ".

Тверской бульвар. Девять утра. Туристов ещё нет, только деловые завтраки.

Она уже там. Столик у окна. Чёрное платье, жемчуг на шее, волосы собраны. Выглядит как жена олигарха на переговорах с прислугой.

Сажусь напротив.

— Объясни.

— Что объяснять? Мы вместе четыре месяца. Ты познакомил меня с Артёмом. Пора знакомить с семьёй.

— Мы не "вместе". У нас союз. Партнёрство. Без обязательств.

Она улыбается. Холодно.

— Тенгиз. Ты провёл три ночи в Москве рядом с матерью и новорождённой сестрой. Не в отеле с девочкой по вызову. Не в клубе. В роддоме.

— И?

— И это говорит о тебе больше, чем все твои слова о "без обязательств". Ты семейный человек. Просто боишься это признать.

Официант приносит кофе. Она заказала за меня. Американо. Без сахара. Знает мои привычки.

— Мать только родила. Ей не до гостей.

— Её выписывают сегодня. Я узнала.

— Как?

— У меня есть ресурсы.

Конечно, есть.

У неё есть всё.

Звоню матери.

— Тенгиз?

— Мам. Тут такое дело. Моя... — запинаюсь. Как её назвать? —...женщина хочет познакомиться.

Пауза.

— Женщина?

— Да.

— Та самая Виктория? Из журналов?

Мать читает Forbes. Конечно, она знает.

— Да.

— Веди. Обед в три. Марк готовит хинкали.

Марк готовит хинкали.

Айтишник-миллионер готовит хинкали для моей матери.

Мир окончательно сошёл с ума.

Квартира на Патриарших.

Марк купил год назад. Четыре комнаты, высокие потолки, вид на пруд. Для матери и ребёнка.

Заходим.

Виктория осматривается. Оценивает. Вижу, как её глаза сканируют пространство — мебель, картины, ремонт. Калькулятор в голове считает стоимость.

— Неплохо, — говорит тихо.

— Марк успешный.

— Вижу.

Мать выходит из спальни. Домашнее платье, волосы собраны, лицо без макияжа. Нино на руках.

Две женщины смотрят друг на друга.

Измеряют.

Взвешивают.

Решают.

— Лия Джапаридзе, — мать протягивает свободную руку.

— Виктория Вернер.

Рукопожатие короткое. Крепкое. Обе знают цену силе.

— Проходите. Марк заканчивает готовить.

Обед.

Хинкали дымятся на столе. Марк суетится — тарелки, приборы, вино. Старается произвести впечатление. Или просто нервничает.

Виктория ест аккуратно. Знает, как есть хинкали правильно — за хвостик, надкусить, выпить сок, потом мясо. Кто научил? Или погуглила перед визитом?

Мать кормит Нино в соседней комнате. Возвращается.

— Вкусно, — говорит Виктория. — Марк, вы талантливый повар.

— Спасибо. Лия научила.

— Грузинская кухня сложная. Требует терпения.

— У меня хороший учитель.

Смотрят друг на друга. Улыбаются. Искренне?

Не пойму.

Мать поворачивается к Виктории.

— Расскажите о себе.

— Что именно?

— Всё. Я читала Forbes, но там пишут про деньги. Меня интересует другое.

— Что?

— Почему мой сын.

Прямой удар. Без предупреждения. Мать не умеет по-другому.

Виктория не моргает.

— Потому что он единственный мужчина за десять лет, который меня не боится.

— Этого достаточно?

— Для начала — да.

— А потом?

— Потом посмотрим.

Мать кивает. Медленно.

— Честный ответ.

— Я не умею врать. Плохо получается.

— У меня муж умел. Двадцать два года врал идеально. Потом умер, и правда вылезла.

Виктория молчит. Ждёт.

— Девятнадцать детей, — продолжает мать. — Включая суррогатных. Несколько семей одновременно. Бизнес с криминалом. Всё это я узнала после похорон.

— Мне жаль.

— Не надо жалеть. Я справилась. Но с тех пор я чувствую ложь за километр.

Смотрит Виктории в глаза.

— Вы не врёте. Это хорошо. Но вы и не любите.

— Любовь — сложное слово.

— Простое. Любишь — значит, готов потерять себя ради другого. Вы не готовы.

— Нет.

— И Тенгиз не готов.

— Да.

— Тогда что у вас?

Виктория отпивает вино. Ставит бокал.

— Партнёрство. Двух равных людей. Которые не требуют друг от друга того, чего не могут дать.

— И вас это устраивает?

— Сейчас — да.

— А потом?

— Потом будет потом.

Мать молчит.

Долго.

Смотрит на меня.

— Тенгиз. Выйди. Мы поговорим с Викторией наедине.

— Мам...

— Выйди.

Встаю.

Выхожу на кухню к Марку.

Он моет посуду.

— Страшно? — спрашивает.

— Немного.

— Лия умеет разговаривать. Когда меня привёл — два часа допрашивала.

— И что?

— Прошёл проверку.

— Как?

— Честно отвечал. Она не терпит лжи.

Смотрю на дверь гостиной.

Две женщины там.

Хищницы.

Разных поколений.

Разных миров.

Одной крови — нет.

Но что-то общее есть.

Сила.

Полчаса.

Сорок минут.

Час.

Дверь открывается.

Виктория выходит. Лицо спокойное. Глаза — другие. Мягче?

— Мы закончили.

— И?

— Твоя мать — удивительная женщина.

Мать появляется в дверях. Нино на руках.

— Виктория. Приезжайте на Новый год. Отметим вместе.

Пауза.

Виктория смотрит на мать. На меня. На Нино.

— Приеду.

Мать улыбается.

Впервые за весь день — тепло.

Провожаю Викторию до машины.

Чёрный Maybach. Водитель ждёт.

— Что она тебе сказала?

— Многое.

— Например?

Виктория поворачивается. Смотрит мне в глаза.

— Что ты сломанный. Но не безнадёжно. Что под цинизмом — страх. Что ты способен любить, но боишься.

— И что ты ответила?

— Что знаю. И что мне всё равно.

— А она?

— Сказала: "Если вам всё равно — вы ему не нужны. Если не всё равно — докажите".

Пауза.

— И что ты решила?

Виктория улыбается. Странно. Почти нежно.

— Решу. Когда пойму.

Садится в машину.

Дверь закрывается.

Maybach уезжает.

Стою на тротуаре.

Смотрю вслед.

Мать появляется рядом. Нино спит у неё на плече.

— Она сильная, — говорит мать.

— Знаю.

— Но холодная.

— Знаю.

— Ты её любишь?

Молчу.

Долго.

— Не знаю.

Мать кивает.

— Хотя бы честно.

Берёт меня за руку. Как в детстве.

— Пойдём. Чай попьём. Расскажешь про Шанхай.

Идём.

Вместе.

Семья.

Дверь вылетает с таким грохотом, что картина падает со стены.

Виктория.

Чемодан летит через весь коридор — БАХ! — врезается в противоположную стену, замок лопается, вещи взрываются по полу — чулки, туфли за двести тысяч, косметика, всё её идеальное дерьмо теперь кучей на паркете.

— ВСЁ, БЛЯДЬ! Я УХОЖУ!

Голос не её. Голос как рык. Срывается. Хриплый. Дикий.

Разворачиваюсь от окна.

Она стоит посреди комнаты. Волосы — чёрный взрыв вокруг головы, тушь потекла чёрными реками, губная помада размазана, платье порвано на плече.

Красивая. Сломанная. Смертоносная.

— Виктория...

— НЕ СМЕЙ! Не смей говорить моё имя своим ебаным ртом!

Бросается. Быстро. Как кошка. Бьёт меня в грудь кулаками — РАЗ, ДВА, ТРИ, ЧЕТЫРЕ — сильно, яростно, больно.

— ДВА МЕСЯЦА! Я терпела ДВА СРАТЫХ МЕСЯЦА!

Ещё удар.

— Твои звонки в три ночи!

Ещё.

— Твоё молчание!

Ещё.

— Твои "деловые встречи", с которых ты возвращаешься, ПАХНУЩИЙ ЧУЖОЙ ПИЗДОЙ!

Последний удар — изо всех сил. Я даже не шевелюсь.

Хватаю её запястья. Обе руки. Сжимаю.

— Успокойся.

— НЕ ГОВОРИ МНЕ УСПОКОИТЬСЯ!

Рывок — вырывается, ногти царапают мне кисти до крови.

— Я ВИКТОРИЯ ВЕРНЕР! Восемьдесят миллионов евро! Сто пятьдесят компаний! Мужчины передо мной на коленях стоят!

Отступает, дышит так часто, грудь вздымается под шёлком.

— А я! Я ТЕРПЕЛА! Как последняя дура! Твои шлюхи! Твоё равнодушие! Твоё...

Голос ломается.

— Вчера! "Арагви"! Эта сука Алина! Я видела! Ты смотрел на неё! А на меня — КАК НА ПУСТОЕ МЕСТО!

— Она никто.

— НИКТО?!

Срывается на крик, хватает вазу со стола — хрусталь, антиквариат, двести тысяч — швыряет в стену рядом с моей головой.

КРАААХ!

Осколки взрываются, падают дождём.

— А Я КТО?! КТО Я, БЛЯДЬ?!

Подходит, лицо в сантиметре от моего, кричит прямо в лицо:

— Я партнёр?! Функция?! Дырка, в которую ты засовываешь член, когда остальные заняты?!

— Ты знала правила...

— ПРАВИЛА?!

Смеётся. Истерично. Страшно.

— Я согласилась на партнёрство! Не на то, чтобы быть НИЧЕМ!

Бьёт себя кулаком в грудь.

— Я ЧЕЛОВЕК! Я чувствую! Я...

Замолкает. Лицо меняется. Гнев уходит. Остаётся боль.

— Я влюбилась в тебя, ублюдок.

Тишина.

Длинная.

Страшная.

— И ты знаешь, что самое хреновое? — голос тихий теперь, надломленный. — Я ненавижу себя за это. Я поклялась! После первого мужа! НИКОГДА! А ты...

Разворачивается. Обхватывает себя руками. Плечи трясутся.

— Ты сломал меня. Как и он. Поздравляю.

Подхожу сзади. Касаюсь плеча.

— Не трогай.

Голос мёртвый.

— СКАЗАЛА НЕ ТРОГАЙ!

Разворачивается, отталкивает — сильно, я отступаю.

— Ты хочешь знать, что я чувствую?! ХОЧЕШЬ?!

Срывает с себя колье — платина, бриллианты, подарок на месяц отношений — швыряет мне в лицо.

— Я просыпаюсь и проверяю — ты рядом или уже ушёл!

Снимает кольцо — швыряет.

— Я боюсь открыть телефон — вдруг там сообщение "Всё, больше не приходи"!

Срывает туфли — швыряет одну, вторую.

— Я ненавижу себя каждый ебаный день за то, что ЖДУ ТЕБЯ! Как школьница ждёт первую любовь!

Подходит. Хватает мою рубашку. Трясёт.

— Я — ВИКТОРИЯ ВЕРНЕР! А чувствую себя как шестнадцатилетняя дура, которая верит в любовь!

Отпускает. Отступает. Смеётся сквозь слёзы.

— И знаешь что? Я всё ещё... я всё ещё жду, что ты скажешь что-то. Что остановишь меня. Что скажешь "останься". Хоть слово. ХОТЬ ЕБАНОЕ СЛОВО!

Смотрит на меня.

Ждёт.

Глаза горят. Мокрые. Отчаянные.

Я стою.

Молчу.

Три секунды.

Пять.

Десять.

Её лицо каменеет.

— Ну да. Конечно. Ебаный робот.

Поворачивается к чемодану. Собирает вещи с пола. Запихивает как попало. Руки дрожат.

— Знаешь, что я тебе желаю? — голос ровный теперь, холодный.

Застёгивает чемодан.

— Чтобы ты однажды полюбил. По-настоящему. Всей своей мёртвой душой. И чтобы она ушла. Как я сейчас. И чтобы ты понял, каково это — СТОЯТЬ И МОЛЧАТЬ, КОГДА НУЖНО КРИЧАТЬ!

Тащит чемодан к двери.

Тяжёлый. Колёса скрипят. Она маленькая. Но тащит.

Дверь. Открывает. Оборачивается последний раз.

Лицо сухое уже. Тушь вытерла. Волосы пригладила. Маска вернулась.

Виктория Вернер. Бизнесвумен. Миллиардер. Недоступная.

— Прощай, Тенгиз. Было интересно. Жаль, что бесполезно.

Уходит.

Дверь захлопывается.

Щелчок замка.

Тишина.

Стою посреди комнаты.

Осколки хрусталя под ногами.

Её вещи на полу.

Запах её духов.

Пустота.

Иду к бару. Виски. Стакан. Залпом. Ещё. Ещё.

Телефон звонит.

Артём.

Сбрасываю.

Звонит снова.

Беру.

— ЧТО?!

— Виктория только что звонила. Рыдала. Что ты наделал?

— Ничего. Она ушла. Сама.

— Потому что ты идиот!

— У нас были правила...

— ПРАВИЛА?! Ты серьёзно сейчас про правила?! Она любила тебя!

— Мы договаривались...

— ДА ПОХУЙ НА ДОГОВОРЁННОСТИ! Это чувства! Они не работают по договору!

Молчу.

— Тенгиз. Ты её любишь?

— Какая разница?

— КАКАЯ РАЗНИЦА?! Вся разница! Если любишь — беги за ней! СЕЙЧАС!

— Поздно.

— Ещё не поздно! Она только что ушла!

— Я не бегаю за женщинами.

— Тогда умирай один.

Отбой.

Сижу на полу. Спиной к бару.

Допиваю виски из бутылки.

Телефон вибрирует.

Сообщения летят одно за другим.

Артём: "Ты дебил"

Мать: "Виктория звонила. Плакала. Позвони мне"

Тако: "Что ты натворил?"

Не отвечаю никому.

Листаю контакты.

Алина.

Набираю.

— Тенгиз?

— Встретимся?

Пауза.

— Нет.

— Что?

— Я завязала. Родила. Ухожу от мужа. Той жизни нет. Прости.

Отбой.

Светлана.

— Нет, Тенгиз. Я на терапии. Больше не изменяю. Прощай.

Отбой.

Наталья. Марина. Кристина.

Все — нет.

Все — заняты.

Все — не хотят.

Конвейер сломался.

Система мертва.

Остался я.

Бутылка.

Пустая квартира.

Тишина.

Утро.

Голова раскалывается.

Телефон.

Незнакомый номер.

— Да?

— Адвокат госпожи Вернер. Заберите вещи из квартиры в течение суток. И по поводу проекта в Самаре — она выходит. Компенсация переведётся.

— Не надо.

— Она настаивает.

— Пусть оставит себе.

Пауза.

— Она также просила передать: "Спасибо за урок. Теперь я знаю точно — никому нельзя доверять".

Отбой.

Сижу.

Смотрю в стену.

Виктория ушла.

Чисто.

Профессионально.

Как я учил её.

Без сантиментов.

Ноль сантиментов.

Встаю.

Иду в ванную.

Смотрю в зеркало.

Тенгиз Джапаридзе.

Двадцать семь лет.

Пятьдесят восемь миллионов долларов.

Ноль сантиментов.

Ноль женщин.

Ноль всего.

Улыбаюсь.

Зеркало не улыбается в ответ.

День первый. Бангкок. Отель Lebua. Шестьдесят третий этаж.

Вид на город — огни, хаос, миллионы жизней внизу. Не моя. Чужие. Далёкие.

Виски. Бутылка. Прямо из горла.

Телефон. Приложение. Свайп. Свайп. Свайп.

Anya. 23. Model. Available tonight.

Пишу: "Lebua. 6308. Час. Пять тысяч бат."

Ответ через минуту: "Coming."

Приходит. Высокая. Худая. Лицо как у куклы — накаченные губы, идеальный нос, пустые глаза.

Раздевается без слов. Механически. Ложится на кровать.

Я сверху. Вхожу. Двигаюсь. Она стонет. Фальшиво. Профессионально.

Кончаю. Быстро. Пусто.

Она встаёт. Одевается. Берёт деньги со стола.

— You okay? — спрашивает.

— Yeah.

— You not seem okay.

— I'm fine. Go.

Она пожимает плечами. Уходит.

Дверь закрывается.

Думает: Ещё один богатый фаранг с мёртвыми глазами. Видела сотни. Все одинаковые. Трахают как роботы. Платят хорошо. Уходят пустыми. Интересно, сколько нужно денег, чтобы перестать чувствовать? У него точно достаточно.

Ложусь. Смотрю в потолок. Виски.

День второй. Клуб Route 66.

Музыка громкая. Толпа. Жарко. Пот. Алкоголь. Тела.

Бар. Текила. Пять шотов подряд.

Она подходит сама. Русская. Наташа. Двадцать пять. Губы красные. Платье короткое.

— Один? — спрашивает.

— Один.

— Хочешь компанию?

— Зависит от цены.

Смеётся.

— Ты прямой. Нравится. Десять тысяч бат. До утра.

— Пять.

— Восемь.

— Семь. Окончательно.

Она думает. Кивает.

— Пошли.

Отель. Та же комната. Тот же вид.

Она раздевается медленнее. Показывает. Знает, что красивая.

— Ты хочешь как?

— Как угодно.

— Нет, скажи. Я всё умею.

— Просто трахни меня и заткнись.

Она моргает. Улыбка исчезает.

— Грубый.

— Да.

Ложится. Я вхожу. Грубо. Без нежности. Она терпит. Не стонет даже.

После — лежим на разных краях кровати.

— У тебя кто-то был? — спрашивает вдруг.

— Что?

— Женщина. Которая ушла. Вижу по глазам.

— Не твоё дело.

— Ладно.

Молчание.

Утром она собирается. Беру деньги. Протягиваю.

Она берёт. Смотрит на меня.

— Знаешь что? Мне тебя жаль.

— Не надо.

— Надо. Потому что ты сдохнешь один. Вижу таких каждый день. Богатые, красивые, пустые. Покупают девочек, потому что настоящих женщин боятся. Ты такой.

Уходит.

Думает: Жалкий. Деньги есть, а счастья нет. Видела его глаза после секса — мёртвые. Как у всех, кто ищет на дне бутылки то, что потерял в жизни. Найдёт только дно. Всегда так.

День третий. Паттайя. Walking Street.

Неон. Музыка. Бары. Девочки на улицах — сотни.

— You want massage? — кричат со всех сторон.

— You handsome! Come!

— Special price for you!

Захожу в бар. Girls Girls Girls.

Выбираю двух. Молодые. Восемнадцать на вид. Может, меньше. Не спрашиваю.

— Both? — переспрашивает мамасан.

— Both.

— Five thousand each.

— Four.

— Okay okay. Four.

Отель. Номер побольше. Две кровати.

Они раздеваются. Хихикают. Говорят по-тайски. Смотрят на меня. Смеются.

— What? — спрашиваю.

— Nothing nothing. You want together?

— Yes.

Они ложатся рядом. Я между ними. Трахаю одну. Потом другую. Потом снова первую.

Механика. Тела. Ничего больше.

Они терпят. Профессионально. Ждут, когда закончится.

Заканчивается.

Плачу. Они уходят быстро. Довольные. Деньги получены. Работа сделана.

Первая думает: Фаранг странный. Не смотрит в глаза. Трахает как машина. Не кончает долго. Денег много даёт. Ладно. Видела хуже.

Вторая думает: Почему богатые всегда грустные? У него деньги. Красивый. А глаза пустые. Мой парень бедный. Но смеётся всегда. Этот не смеялся ни разу. Жалко его.

День четвёртый. Phucket. Частная вилла.

Снял на неделю. Сто тысяч бат за ночь. Бассейн. Океан. Тишина.

Заказываю через агентство. Escort. Премиум.

Приезжает на Bentley. София. Тридцать два. Модельная внешность. Говорит на пяти языках. Образование европейское.

— Вечер стоит пятьдесят тысяч бат, — говорит сразу. — Это включает ужин, разговор, секс. Если хочешь что-то специальное — обсуждается отдельно.

— Мне не нужен разговор. Только секс.

Она поднимает бровь.

— Уверен? Обычно мужчины твоего уровня платят именно за разговор.

— Я не обычный.

— Вижу.

Раздевается. Тело идеальное. Силикон качественный. Спортзал каждый день видно.

Трахаемся. Долго. Она профессионал — знает все позиции, все углы, как стонать правильно, когда напрячь мышцы.

После лежим. Она курит. Я пью.

— Плохой день? — спрашивает.

— Плохая жизнь.

— Хочешь поговорить?

— Нет.

— Ладно.

Докуривает. Одевается. Красиво. Медленно.

— Знаешь, — говорит у двери, — я работаю десять лет. Видела всех. Бизнесменов, политиков, мафиози, звёзд. Самые несчастные — те, кто думает, что не нуждается в людях.

— Философия от проститутки. Мило.

Она усмехается.

— Эскорт. Разница есть. И да, я умнее половины моих клиентов. Поэтому зарабатываю больше их жён.

Уходит.

Думает: Красивый. Богатый. Сломанный. Классика. Недавно кого-то потерял — вижу по сексу. Трахался как наказание. Себе. Не мне. Таких не спасти. Они спасаются сами или не спасаются вообще. Жаль. Но не моя проблема. Деньги получены. Дальше.

День пятый. Бангкок. Soi Cowboy.

Публичные дома. Открыто. Легально. Витрины с девочками.

Захожу в первый попавшийся. Выбираю не глядя. Номер семнадцать.

Она улыбается. Берёт за руку. Ведёт наверх.

Комната маленькая. Кровать. Душ. Зеркало.

— You want shower first?

— No. Lie down.

Ложится. Я вхожу. Быстро. Грубо.

Она молчит. Терпит. Смотрит в потолок.

Три минуты. Кончаю. Вылезаю.

Плачу. Ухожу.

Деньги, не слёзы...пхаха

Она думает: Быстрый. Хорошо. Не люблю долгих. Глаза страшные. Пустые. Как у мёртвого. Видела много раз такие. У мужчины, который потом повесился в отеле. Надеюсь, этот не повесится. Плохая карма.

День шестой. Вилла. Один.

Не заказываю никого.

Лежу у бассейна. Виски. Солнце. Тишина.

Телефон звонит. Артём. Сбрасываю.

Мать. Сбрасываю.

Тако. Сбрасываю.

Сообщения:

Артём: "Ты где? Позвони"

Мать: "Тенгиз, я волнуюсь"

Тако: "Брат, ты в порядке?"

Не отвечаю.

Пью.

К вечеру — бутылка пуста.

Иду к бару виллы. Беру ещё.

Пью из горла.

Блюю в бассейн.

Смеюсь.

Один.

В раю для миллионеров.

Где можно купить всё.

Кроме того, что нужно. А что нужно?

День седьмой. Аэропорт.

Вылет в Питер.

Сижу в зале ожидания. Бизнес-класс. VIP-зона.

Рядом мужчина. Лет пятидесяти. Дорогой костюм. Rolex на руке.

Смотрит на меня.

— Тяжёлая неделя? — спрашивает по-русски.

— Откуда знаешь?

— Вижу. Сам только что закончил такую же.

— И?

— И понял, что это не помогает.

— Что не помогает?

— Бежать. От себя. Куда ни беги — себя не убежишь.

Молчу.

— Сколько тебе?

— Двадцать семь.

Он качает головой.

— Молодой. У меня в двадцать семь была жена. Двое детей. Маленький бизнес. Был счастлив. Думал — мало денег. Заработаю больше — буду счастливее.

Замолкает.

— И?

— Заработал. Десять миллионов. Сто. Пятьсот. Потерял жену. Дети не общаются. Остались деньги и пустота.

Встаёт.

— Не повторяй моих ошибок, парень. Деньги не делают счастливым. Они просто делают несчастным в комфорте.

Уходит.

Сижу.

Объявляют посадку.

Иду к самолёту.

Поднимаюсь по трапу.

Последний взгляд на Таиланд.

Город грехов.

Где можно купить тело.

Но не душу.

Не любовь.

Не прощение.

Не себя.

Самолёт. Бизнес-класс. Сижу у окна.

Взлёт.

Облака.

Думаю о неделе.

Пять женщин. Может, шесть. Не считал.

Сколько потратил? Тридцать тысяч долларов. Может, больше.

Что получил?

Пустоту.

Которая стала глубже.

Темнее.

Холоднее.

Виски не помогает. Женщины не помогают. Смена места не помогает.

Проблема не в месте.

Проблема во мне.

Закрываю глаза.

Вижу Викторию.

Как кричит. Плачет. Уходит.

Вижу её лицо. Когда ждала, что я скажу что-то.

Я молчал.

Всегда молчу.

Когда нужно кричать.

Питер встречает дождём.

Серый. Холодный. Честный.

Такси. Квартира на Петроградской.

Захожу.

Пыль. Тишина. Пустота.

Дом.

Ложусь на диван. Не раздеваясь.

Закрываю глаза.

И понимаю.

Дно имеет дно....владеет, существует или трахает?

И я ещё не достиг его.

Но близко.

Очень близко.

Знаете, что самое мерзкое в богатстве?

Оно не избавляет тебя от очередей.

Ну, технически избавляет. Ты покупаешь билет первого класса, тебе улыбаются, как будто ты только что вылечил рак, и пропускают вперёд. Но ты всё равно стоишь. Просто теперь рядом с другими идиотами в костюмах за пять тысяч евро, которые так же притворяются, что им не скучно жить.

Я, Тенгиз Джапаридзе, двадцать шесть лет, пятьдесят миллионов долларов чистыми и хронический цинизм, стою у гейта номер двадцать четыре в Шереметьево и думаю о том, что хочу убить среду.

Не символически. Буквально взять среду за горло и задушить.

Понедельник — это секс. Быстрый, грязный, полный адреналина. Ты врываешься в неделю, как в спальню, и делаешь своё дело.

Пятница — это сигара и виски после. Ты откидываешься в кресло, улыбаешься и думаешь: "Да, детка, я чертовски хорош."

Но среда...

Среда — это когда ты просыпаешься рядом с кем-то, чьё имя не помнишь, и понимаешь, что впереди ещё три дня этого пиздеца.

Среда — это экзистенциальный кризис в костюме Tom Ford.

Бизнес-зал пахнет кожей, деньгами и тихим отчаянием миллионеров, которые не знают, на что потратить следующий миллион. Тут сидят мужики в часах за сто тысяч, которые всё равно не умеют ценить время. Женщины с лицами, которые видели столько ботокса, что могли бы открыть франшизу. И все — абсолютно все — смотрят в свои айфоны, как в хрустальные шары.

Я подхожу к барной стойке. Третий эспрессо за утро. Баристка — двадцать лет, губы как у утки, маникюр длиннее, чем её мысли — протягивает мне чашку и делает глаза.

— Вам не вредно столько кофе? — мурлычет она, наклоняясь так, чтобы я оценил её декольте.

Я смотрю. На декольте. Потом на неё.

Долго.

Неуютно долго.

— Знаешь, что мне вредно? — говорю я. — Когда девушка, которая зарабатывает в час меньше, чем стоят мои носки, пытается флиртовать со мной в надежде на чаевые.

Её улыбка застывает.

— Спасибо за кофе, — добавляю я, беру чашку и ухожу.

Жёстко?

Может быть.

Но я не здесь, чтобы быть милым.

Милый — это для неудачников, которые компенсируют отсутствие харизмы дежурными улыбками.

Я сажусь у окна и смотрю на взлётную полосу. Самолёты взлетают один за другим. Огромные железные птицы, которые весят как пятьдесят слонов, но почему-то летают.

Физика. Подъёмная сила. Тяга.

Никакой магии. Никаких чудес.

Просто расчёт.

Как и вся моя жизнь.

Я не верю в судьбу. Судьба — это сказка для тех, кто боится брать ответственность за свои провалы. "О, это судьба, я ничего не мог поделать!" Нет, дружок. Это не судьба. Это ты идиот.

Я верю в Excel.

В проценты. В сделки. В цифры, которые не врут, в отличие от людей.

Люди врут всегда.

Цифры — никогда.

Телефон вибрирует. Сообщение от Артёма:

"Шейх хочет встречу сегодня вечером. Приготовься. Он не любит ждать. И не улыбается. Вообще. Я проверял."

Усмехаюсь.

Шейхи.

Блядские шейхи.

Сидят в своих дворцах, купленных на нефтяных деньгах, носят платья за десять тысяч долларов — извините, традиционные одежды — и строят из себя богов.

А потом приходит мужик вроде меня, который знает, что их "традиционные ценности" заканчиваются ровно там, где начинаются проценты.

Все торгуют. Вопрос только в цене.

Пишу ответ:

"Буду готов. Ты купи ему верблюда или что они там любят. Наладим отношения."

"Он миллиардер."

"Тогда двух верблюдов."

Нажимаю "Отправить" и откидываюсь в кресле.

Дубай.

Город-мираж. Город, построенный на песке и понтах. Где всё блестит, но ничего не стоит.

Но деньги там настоящие. И это единственное, что имеет значение.

— Рейс SU576 до Дубая. Пассажиры первого класса, пожалуйста, пройдите на борт.

Встаю. Беру портфель — кожа, итальянская, стоит как месячная зарплата среднего россиянина. Внутри ноутбук, документы на пятнадцать миллионов и презервативы. На всякий случай. В Дубае никогда не знаешь.

Иду к выходу.

Стюардесса — блондинка с улыбкой из рекламы зубной пасты — сканирует билет:

— Мистер Джапаридзе, добро пожаловать на борт!

— Если бы это было правдой, вы бы не заставляли меня ждать двадцать минут у гейта, — отвечаю я и прохожу мимо.

Слышу, как она делает вдох. Хочет что-то сказать. Но не говорит.

Умная девочка.

Место 1А. У окна. Потому что если платишь за первый класс, то сидишь у окна, а не в проходе, как неудачник.

Самолёт почти пустой. Отлично. Значит, никто не будет пытаться завести разговор. Я ненавижу разговоры в самолётах. Особенно с людьми, которые думают, что мы теперь лучшие друзья, потому что сидим рядом четыре часа.

Нет, дорогой. Мы не друзья. Ты — случайный попутчик. Я — мужик, который хочет тишины.

Устраиваюсь в кресле. Кожа мягкая, как задница младенца. Ну, наверное. Я задниц младенцев не трогал. Это было бы странно.

Закрываю глаза.

Двигатели начинают гудеть — этот низкий, вибрирующий звук, который проходит сквозь кости.

Четыре с половиной часа полёта.

Четыре с половиной часа между Москвой и Дубаем.

Между реальностью и иллюзией.

Между тем, кто я есть, и тем, кем притворяюсь.

Самолёт начинает разгон.

И я вдруг думаю — а нахуя?

Нахуя вся эта гонка? Эти сделки. Эти миллионы. Эти костюмы, которые стоят как машина.

Что я пытаюсь доказать?

Кому?

Отцу, которого больше нет?

Себе, которого никогда и не было?

Колёса отрываются от земли.

Москва остаётся внизу — серая, грязная, безразличная.

Я лечу в Дубай. В город золота и лжи. В место, где миллионеры притворяются миллиардерами, а миллиардеры притворяются богами.

И где я — Тенгиз Джапаридзе, двадцать шесть лет, пятьдесят миллионов и пустота внутри — буду притворяться, что мне всё это нравится.

А знаете, что самое смешное?

Я до сих пор не понял, притворяюсь ли я.

Или давно перестал отличать игру от реальности.

Но сейчас это не важно.

Важно то, что через четыре с половиной часа я выйду из этого самолёта, пожму руку шейху, улыбнусь своей лучшей улыбкой и заключу сделку на пятнадцать миллионов.

А потом вернусь в Москву.

И всё начнётся заново.

Как всегда.

Как всегда, блядь.

Не сплю.

Опять.

Четвёртую ночь подряд.

Лежу на диване. Квартира на Петроградской. Та самая пустая. Та самая холодная.

Часы на стене тикают. Громко. Как метроном. Как обратный отсчёт.

3:47.

Самое честное время суток.

Когда алкоголь выветрился.

Когда усталость не даёт уснуть.

Когда мозг включает кино.

То самое кино.

Которое ты не хочешь смотреть.

Но смотришь.

Снова и снова.

Дверь. Она с чемоданом. Плачет. Кричит. Уходит.

Я стою. Молчу.

Но.

Что если.

Что если я не молчал?

Перемотка назад.

Она у двери. Последний взгляд. Ждёт.

Я открываю рот:

— Останься.

Она замирает. Рука на ручке двери.

— Что?

— Останься. Пожалуйста.

Она поворачивается. Медленно. Лицо мокрое. Тушь размазана.

— Ты... ты серьёзно?

— Да.

— Почему?

— Потому что я... я не хочу, чтобы ты уходила.

— Это не ответ, Тенгиз.

— Я не умею по-другому.

Она смеётся. Горько.

— Конечно не умеешь. А я должна что? Остаться? Ради этого? Ради "не хочу, чтобы уходила"?

— Виктория...

— НЕТ! Скажи мне, что ты чувствуешь! Хоть раз! Хоть слово!

Молчу.

Не могу.

Слова застряли где-то между горлом и страхом.

— Вот именно, — шепчет она. — Даже сейчас. Даже когда я на пороге. Ты не можешь.

Разворачивается.

Уходит.

Дверь закрывается.

Я стою.

Один.

Снова.

Стоп.

Перемотка ещё раз.

Попытка номер два.

— Останься.

— Почему?

— Потому что я люблю тебя.

Тишина.

Долгая.

Страшная.

Она смотрит на меня. Глаза широкие. Недоверие. Шок.

— Что... что ты сказал?

— Я люблю тебя. Наверное. Не знаю точно. Но мне плохо без тебя. И это... это ведь любовь? Да?

Она роняет чемодан. Подходит. Медленно. Смотрит в глаза.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Ты не шутишь?

— Нет.

Она касается моего лица. Ладонью. Тёплая. Влажная от слёз.

— Тенгиз... ты идиот.

— Знаю.

— Надо было сказать раньше.

— Знаю.

Целует меня. Долго. Глубоко. Солёный вкус слёз и помады.

Отстраняется.

— Это не решает всё. Ты понимаешь? Одного "люблю" недостаточно.

— Я знаю.

— Тебе придётся меняться. Учиться доверять. Говорить. Чувствовать.

— Я попробую.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она улыбается. Слабо. Устало.

— Ладно. Даю шанс. Последний.

Обнимаю её. Крепко. Чувствую, как дрожит. Или я дрожу. Не разберу.

— Спасибо, — шепчу.

— Не благодари. Ещё не факт, что справишься.

Дальше — как в кино.

Мы вместе.

Я учусь говорить "люблю". Каждый день. Неловко. Но говорю.

Учусь спрашивать "как ты?". И слушать ответ. Реально слушать.

Учусь быть рядом не только телом. Но и вниманием.

Три месяца.

Шесть.

Год.

Мы... работаем? Да. Вроде работаем.

Она счастлива.

Я... не несчастлив.

Но.

Что-то не так.

Я чувствую себя как в клетке.

Не её клетка. Моя собственная.

Клетка из обязательств.

"Скажи, что любишь" — говорю.

"Позвони, когда приедешь" — звоню.

"Проведи со мной выходные" — провожу.

Всё правильно.

Всё как надо.

Но.

Где-то внутри растёт... злость?

На неё?

Нет.

На себя.

За то, что притворяюсь.

Потому что я не изменился.

Я просто научился играть роль.

"Любящего мужчины".

А внутри — та же пустота.

Только теперь она задрапирована правильными словами.

Ещё через полгода.

Мы в ресторане. Она напротив. Красивая. Счастливая. Рассказывает про работу.

Я слушаю. Киваю. Улыбаюсь.

А сам думаю о другой женщине.

Встретил на конференции. Рыжая. Дерзкая. Смеялась над моими шутками.

Не спал с ней.

Но хочу.

Очень хочу.

И понимаю — ничего не изменилось.

Я тот же.

Просто научился врать лучше.

Ещё через год.

Виктория беременна.

Не планировали. Получилось.

Она в восторге.

Я... улыбаюсь. Обнимаю. Говорю "это здорово".

А ночью стою у окна. Курю. Первый раз за три года.

Смотрю на город.

И понимаю — я в ловушке.

Навсегда.

Ребёнок — это навсегда.

Семья — это навсегда.

Я буду играть роль "хорошего мужа" и "любящего отца" до конца жизни.

И никто не узнает, что внутри — пустота.

Та же. Что и всегда.

Рождается дочь.

Маленькая. Красивая. Похожа на Викторию.

Я держу её на руках.

Смотрю в крошечное лицо.

Жду, когда что-то щёлкнет.

Когда почувствую любовь. Настоящую.

Не щёлкает.

Я чувствую... ответственность. Да.

Обязательство. Да.

Но любовь?

Не знаю, что это.

Дочери пять лет.

Она бежит ко мне. Обнимает за ноги.

— Папа! Папа! Смотри, что я нарисовала!

Показывает рисунок. Наша семья. Мама, папа, я.

Все улыбаются.

Я тоже улыбаюсь на рисунке.

Смотрю на дочь. На жену. На дом.

На жизнь, которую построил.

Правильную.

Хорошую.

Мёртвую.

И думаю — а был ли другой путь?

Просыпаюсь.

Нет, не просыпаюсь.

Потому что не спал.

Это был поезд мыслей.

Первый вагон.

"Что если я остановил Викторию".

Результат: жизнь правильная, но мёртвая.

Перемотка в ноябрь.

Карелия. Лес. Холод. Диана спасает меня.

После. Её квартира. Она говорит:

— Ты интересный. Сломанный. Но интересный.

Я смотрю на неё. Тепло в глазах. Забота. Принятие.

И вместо того, чтобы испугаться — остаюсь.

Неделя с ней.

Две.

Месяц.

Она не требует. Не давит. Просто рядом.

Готовит завтраки. Слушает мои молчания. Целует, когда вижу, что нужно.

Я начинаю... оттаивать?

Не знаю, как это назвать.

Но что-то внутри тает.

Медленно.

Больно.

Но тает.

Три месяца.

Я говорю ей "люблю" первый раз.

Ночью. В темноте. Чтобы не видела лица.

Она замирает.

— Правда?

— Кажется, да.

— Кажется?

— Не знаю, как это проверить. Но без тебя... пусто. Это ведь любовь?

Она целует меня. Долго.

— Да. Это любовь.

Полгода.

Мы переезжаем вместе. Её квартира. Потом моя. Потом снимаем новую.

Наша.

Она работает. Я работаю. Вечерами — вместе.

Готовим. Смотрим фильмы. Занимаемся сексом. Который стал... другим.

Не функцией.

Близостью.

Странное чувство.

Приятное.

Пугающее.

Год.

Диана хочет ребёнка.

Не говорит прямо. Но я вижу.

Как смотрит на детей в парке.

Как задерживает взгляд на беременных.

Как листает соц сети подруги с новорождённым.

Я... боюсь.

Ребёнок — это навсегда.

Я только начал учиться быть с одним человеком.

А тут — ещё один. Маленький. Беспомощный. Требующий.

Но Диана хочет.

И я... люблю её?

Наверное.

Значит, должен хотеть того же.

Два года.

Свадьба. Небольшая. Друзья. Семья. Мать плачет от счастья.

Диана красивая. Платье белое. Улыбка до ушей.

Я стою рядом. Говорю "да". Целую её.

Все радуются.

А я думаю — а всё ли я чувствую?

Или просто правильно играю роль?

Три года.

Диана беременна.

Мы оба счастливы.

Вроде.

Она точно счастлива.

Я... стараюсь быть.

Покупаю детскую мебель. Крашу стены в детской. Читаю книги про отцовство.

Делаю всё правильно.

Но ночами стою у окна.

Курю.

И думаю — где тот Тенгиз, который контролировал всё?

Который не зависел ни от кого?

Который был свободен?

Он умер?

Или спрятался глубоко-глубоко внутри?

Рождается сын.

Назвали Георгий. В честь отца. Диана настояла.

Я держу его. Маленький. Тёплый. Беззащитный.

Смотрю в крошечное лицо.

И чувствую... панику.

Этот человек будет зависеть от меня.

Полностью.

Лет двадцать минимум.

Двадцать лет.

Я не смогу уйти. Сбежать. Исчезнуть.

Я в ловушке.

Тёплой.

Уютной.

Но ловушке.

Сыну пять лет.

Он бежит ко мне с работы.

— Папа! Папа! Смотри, я научился писать своё имя!

Показывает тетрадь. Кривые буквы. Георгий.

Я улыбаюсь. Хвалю. Обнимаю.

А внутри — пустота.

Та же.

Что и всегда.

Просто теперь она окружена семьёй.

Любовью?

Обязательствами.

И я не знаю — это счастье или самая изощрённая тюрьма?

Открываю глаза.

Всё ещё на диване. Всё ещё 3:47.

Нет. Уже 4:12.

Второй вагон поезда прошёл.

"Что если я вернулся к Диане".

Результат: тепло, семья, любовь.

И та же пустота под всем этим.

Виктория ушла.

Диана не вернулась.

Женщины закончились.

Конвейер сломан.

Я один.

Что дальше?

Месяц один.

Работа. Квартира. Спортзал. Работа.

Никаких людей.

Никаких женщин.

Никаких связей.

Чисто.

Тихо.

Контроль вернулся.

Я снова хозяин своей жизни.

Три месяца.

Прибыль растёт. Бизнес расширяется.

Покупаю долю в новом стартапе. Прибыльно.

Деньги идут. Цифры растут.

Система работает.

Я работаю.

Всё как раньше.

Всё правильно.

Полгода.

Встречаю Артёма.

— Как дела?

— Отлично. Закрыл три сделки. Открыл офис в Москве.

— А личное?

— Какое личное?

Он молчит. Смотрит.

— Тенгиз. Ты... ты в порядке?

— Конечно. Почему нет?

— Ты похудел. Осунулся. Глаза... странные.

— Работаю много.

— Дело не в работе.

— Тогда в чём?

— В том, что ты один. Совсем один. И это тебя убивает.

— Не убивает. Я всегда был один.

— Нет. Раньше ты был один среди людей. Сейчас ты один среди пустоты.

Уходит.

Год.

Деньги есть. Много денег.

Сто миллионов долларов. Активы. Бизнесы. Недвижимость.

Я богат.

Успешен.

Один.

Совершенно один.

Мать звонит раз в неделю. Я отвечаю коротко. Вежливо. Холодно.

Тако пишет. Я отвечаю редко.

Артём перестал приглашать на встречи.

Нино растёт. Я не видел её три месяца.

Два года.

Просыпаюсь. Работа. Еда. Спортзал. Работа. Сон.

Просыпаюсь. Работа. Еда. Спортзал. Работа. Сон.

Просыпаюсь. Работа. Еда. Спортзал. Работа. Сон.

Одинаковые дни.

Одинаковые ночи.

Ничего не меняется.

Ничего не чувствуется.

Система работает идеально.

Я — часть системы.

Функция.

Которая выполняет задачи.

Зарабатывает деньги.

Существует.

Но не живёт.

Три года.

Сижу в офисе. Вид на Неву.

Телефон звонит. Мать.

Сбрасываю.

Звонит снова.

Беру.

— Что?

— Тенгиз. Приезжай. Прошу.

— Занят.

— Нино спрашивает про тебя. Ей уже три года. Она тебя почти не помнит.

— Приеду как-нибудь.

— Когда?

— Не знаю.

— Тенгиз... ты в порядке?

— Отлично.

— Не ври мне. Я твоя мать. Я слышу.

— Что слышишь?

— Пустоту. В твоём голосе. Ты пустой, сынок. И это меня пугает.

Молчу.

— Приезжай. Пожалуйста. Хотя бы на день. Хотя бы посмотри на сестру. Она тебя любит. Даже не зная.

— Подумаю.

Вешаю трубку.

Не приезжаю.

Пять лет.

Артём женился. Родился ребёнок. Не позвал на свадьбу. Обиделся на молчание.

Тако вышла замуж. Переехала в Тбилиси. Не пригласила. Тоже обиделась.

Мать перестала звонить каждую неделю. Раз в месяц теперь. Коротко. Холодно.

Марк... не знаю, что с Марком. Не интересуюсь.

Нино... не помнит меня. Я для неё — тот дядя, который присылает деньги на день рождения.

Виктория вышла замуж. Видел в Forbes. Муж — французский инвестор. Красивая пара.

Диана... не знаю. Не искал. Она исчезла.

Я...

Я существую.

Работаю.

Зарабатываю.

Функционирую.

Десять лет.

Сижу в квартире. Той же. Пустой.

Сто восемьдесят миллионов долларов на счетах.

Пять офисов по России.

Доли в двадцати компаниях.

Недвижимость в трёх странах.

И ни одного человека, который позвонит просто так.

Чтобы спросить "как дела".

Звонок в дверь.

Странно. Я не жду никого.

Открываю.

Нино.

Тринадцать лет. Высокая. Красивая. Похожа на мать.

— Привет, — говорит.

— Привет. Что ты здесь делаешь?

— Мама дала адрес. Сказала, пора познакомиться с братом.

Молчу.

— Можно войти? Или я зря приехала?

Пропускаю её внутрь.

Она осматривается. Квартира пустая. Мебель минимальная. Ни одной личной вещи.

— Ты здесь живёшь? — спрашивает.

— Да.

— Похоже на офис.

— Может быть.

Садится на диван. Смотрит на меня.

— Почему ты никогда не приезжал?

— Был занят.

— Десять лет занят?

— Да.

— Это пиздёж.

Смотрю на неё. Тринадцать лет. Матереет уже.

— Осторожнее с языком.

— Или что? Ты меня накажешь? Ты же меня не знаешь. Как накажешь того, кого не знаешь?

Молчу.

Она встаёт.

— Мама сказала, ты сломанный. Я не понимала, что это значит. Теперь понимаю.

Идёт к двери.

— Знаешь что? Мне тебя не жаль. Ты сам выбрал. Быть богатым и одиноким. Поздравляю. Получилось.

Уходит.

Дверь закрывается.

Сижу.

Смотрю в стену.

Тринадцатилетняя девочка сказала мне правду.

Которую я не хотел слышать десять лет.

Пятнадцать лет спустя после ухода Виктории.

Сорок два года мне.

Сердечный приступ.

Лёгкий. Предупреждение.

Лежу в больнице.

Врач говорит:

— Вам повезло. В следующий раз может не повезти. Меньше работы. Больше отдыха. И желательно — не в одиночестве. Стресс убивает. А одиночество — это стресс хронический.

Выписываюсь.

Еду домой.

Квартира встречает тишиной.

Как всегда.

Ложусь на диван.

Закрываю глаза.

И думаю — а в чём смысл?

Деньги есть.

Бизнес есть.

Здоровье... было.

А смысл?

Для кого я зарабатываю?

Для кого живу?

Для чего?

Звоню матери.

Впервые за два года.

— Мам?

— Тенгиз? Ты?

— Я.

— Что случилось?

— Ничего. Просто... хотел услышать твой голос.

Она молчит. Долго.

— Ты болен?

— Нет. Да. Не знаю.

— Приезжай. Сейчас. Немедленно.

— Не могу. Работа.

— К чёрту работу! Приезжай!

Вешает трубку.

Не еду.

Через месяц — второй приступ.

Сильнее.

Реанимация.

Врачи говорят — чудо, что выжил.

Лежу.

Трубки. Капельницы. Мониторы.

К вечеру приезжает мать.

Старая. Шестьдесят один год. Седая. Усталая.

Садится рядом.

Берёт за руку.

Молчит.

Я тоже молчу.

Потом она говорит:

— Твой отец умер в сорок семь. Сердце. Тоже один. В ресторане, среди чужих людей. Без семьи. Без любви.

Пауза.

— Ты повторяешь его путь. До деталей.

— Я не он.

— Ты хуже. Он хотя бы любил. По-своему. Уродливо. Но любил. Ты даже не пытаешься.

Отпускает руку.

— Если выживешь — измен всё. Если нет — хотя бы умрёшь, зная правду. Что пустота не защищает. Она убивает.

Уходит.

Выживаю.

Выписываюсь через неделю.

Еду домой.

Квартира пустая.

Жизнь пустая.

Я пустой.

Сажусь на диван.

Достаю телефон.

Контакты.

Мать. Тако. Артём. Нино. Марк.

Пять человек.

Которые когда-то были семьёй.

А стали чужими.

По моей вине.

Набираю сообщение каждому:

"Прости."

Отправляю.

Жду.

Никто не отвечает.

Открываю глаза.

Диван. Квартира. 4:58 утра.

Третий вагон прошёл.

"Что если я остался один полностью".

Результат: деньги, успех, пустота.

И смерть. Одинокая. Как у отца.

Стоп.

Этот вагон я не хочу.

Но он приходит.

Каждую ночь.

Особенно в 3:47.

Неделя после ухода Виктории.

Квартира пустая.

Виски не помогает.

Женщины не помогают.

Таиланд не помог.

Ничего не помогает.

Стою на балконе.

Четырнадцатый этаж.

Смотрю вниз.

Асфальт серый. Холодный. Честный.

Одна секунда полёта.

И всё закончится.

Пустота.

Боль.

Вопросы без ответов.

Всё.

Перелезаю через перила.

Стою на краю.

Ветер холодный. Февраль.

Руки держатся за металл.

Ноги на бетонном выступе.

Один шаг.

Один.

Думаю о матери.

Как она узнает.

Телефонный звонок.

"Ваш сын..."

Она сядет.

Заплачет.

Будет винить себя.

"Я недоглядела. Недолюбила. Не помогла."

Хотя вина не её.

Моя.

Всегда моя.

Думаю о Нино.

Ей два года сейчас.

Она не поймёт.

"Где братик?"

"Братик... уехал."

"Когда вернётся?"

"Не вернётся."

Она вырастет.

Узнает правду.

"У меня был брат. Он спрыгнул с балкона. Когда мне было два."

Будет винить себя всю жизнь.

"Может, если бы я была старше... может, помогла бы..."

Хотя не её вина.

Моя.

Думаю о Виктории.

Она узнает из новостей.

"Бизнесмен Тенгиз Джапаридзе покончил с собой..."

Прочитает.

Сядет.

Заплачет.

"Это моя вина. Я ушла. Он не справился."

Будет винить себя.

Хотя не её вина.

Моя.

Только моя.

Думаю о Диане.

Она узнает... от кого? Не знаю.

Может, не узнает вообще.

Мы не общаемся четыре месяца.

Она где-то живёт свою жизнь.

Без меня.

Лучше без меня.

Смотрю вниз.

Люди ходят.

Маленькие. Как муравьи.

Они не знают, что сейчас.

Сейчас один из них исчезнет.

Упадёт с неба.

Разобьётся.

Станет пятном на асфальте.

Новостью на один день.

Статистикой.

Отпускаю руку.

Правую.

Держусь левой.

Качаюсь.

Ветер толкает.

Ещё немного.

Ещё чуть-чуть.

Телефон звонит.

В кармане.

Громко.

Вибрирует.

Мешает.

Достаю.

Мать.

Смотрю на экран.

"Мама".

Беру.

— Да?

— Тенгиз. Ты где?

— Дома.

— Я волнуюсь. Ты не отвечал два дня.

— Извини. Был занят.

— Приезжай сегодня. Нино ждёт. У неё день рождения через неделю. Хочет, чтобы брат был.

Молчу.

— Тенгиз? Ты слышишь?

— Слышу.

— Ты... ты в порядке?

— Да.

— Не ври. Голос не твой.

— Я в порядке, мам.

— Где ты сейчас?

— Дома. Говорю же.

— На балконе?

Замираю.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я знаю тебя. Слышу ветер. Слышу... что-то не то.

Пауза.

— Слезь оттуда. Сейчас.

— Мам...

— СЛЕЗЬ! Сейчас! Немедленно!

Голос срывается на крик.

Я стою. Держусь одной рукой. Телефон у уха.

— Тенгиз. Пожалуйста. Я уже одного мужчину похоронила. Не хочу хоронить сына.

Молчу.

— У Нино день рождения через неделю. Ей два года. Она ждёт братика. Первый раз ждёт.

Голос дрожит.

— Если ты прыгнешь — она вырастет с этим. Вопросом. "Почему братик не пришёл на мой день рождения?"

Слёзы слышно в трубке.

— Не делай этого. Прошу.

Перелезаю обратно.

Медленно.

Падаю на балконе.

Спиной к стене.

Телефон всё ещё у уха.

— Я... я слез.

Мать плачет в трубку.

— Спасибо. Спасибо, сынок.

— Мам. Мне плохо.

— Знаю.

— Очень плохо.

— Знаю, солнышко. Знаю.

— Я не знаю, что делать.

— Приезжай. Сейчас. К нам. Я всё брошу. Буду рядом. Сколько нужно.

— Я... я боюсь.

— Чего?

— Что я сломан. Навсегда. Что не починюсь.

— Не починишься. Но заживёшь. По-другому. Не как раньше. Но заживёшь.

Молчу.

— Тенгиз. Обещай мне. Что больше не будешь на балконе. Обещай.

— Обещаю.

— Приезжай сегодня. Пожалуйста.

— Хорошо.

Встаю.

Захожу в квартиру.

Собираю вещи.

Еду в Москву.

К матери.

К Нино.

К семье.

Не умер.

Пока.

Открываю глаза.

5:34.

Четвёртый вагон прошёл.

Самый страшный.

"Что если я прыгнул".

Результат: не прыгнул.

Только потому что мать позвонила вовремя.

Через полгода после Виктории.

Встречаю её.

Екатерина. Тридцать лет. Архитектор. Умная. Красивая. Спокойная.

Не как Виктория. Не как Диана.

Другая.

Ровная. Без истерик. Без требований.

Просто... есть.

Начинаем встречаться.

Секс хороший. Разговоры тоже.

Она не спрашивает про прошлое. Не требует будущего.

Живёт настоящим.

Идеально.

Три месяца.

Шесть.

Год.

Мы вместе. Вроде.

Но.

Я не чувствую ничего.

Она рядом — хорошо.

Её нет — тоже хорошо.

Она говорит "люблю" — я говорю "я тоже".

Но не чувствую.

Ничего.

Два года.

Она хочет замуж.

Не говорит. Но намекает.

"Мне тридцать два. Хочу детей. Скоро."

— Ты о детях думал?

— Нет.

— Почему?

— Не готов.

— Когда будешь готов?

— Не знаю.

Она молчит.

Потом:

— Тенгиз. Мне нужна определённость. Мы вместе два года. Что дальше?

— Не знаю.

— Ты меня любишь?

— Да.

Вру.

Она видит.

— Ты врёшь.

— Нет.

— Да. Я вижу. Ты не любишь. Ты просто... рядом. Потому что удобно.

Молчу.

— Я ухожу.

— Подожди...

— Нет. Мне тридцать два. У меня нет времени ждать, пока ты "поймёшь". Я хочу семью. Детей. Любовь. Настоящую.

Уходит.

Я не останавливаю.

Потому что она права.

Я не люблю её.

Никогда не любил.

Просто заполнял пустоту.

Через месяц она выходит замуж.

За другого.

Беременна через полгода.

Рожает дочь.

Счастлива.

В соцсетях постит: "Нашла своего человека. Наконец-то."

Я смотрю на фото.

Она улыбается.

Муж обнимает.

Дочка на руках.

Семья.

Любовь.

То, что я не смог дать.

Понимаю — проблема не в женщинах.

Виктория — сильная, страстная.

Диана — тёплая, заботливая.

Екатерина — спокойная, ровная.

Все разные.

Все хорошие.

Но я...

Я не смог полюбить ни одну.

Потому что проблема не в них.

Во мне.

Я сломан.

И не починюсь.

Никогда.

Открываю глаза.

6:12.

Пятый вагон.

"Что если я нашёл другую".

Результат: та же пустота.

Другое лицо. Другое имя.

Та же история.

Месяц после Виктории.

Мать настаивает:

— Сходи к психологу.

— Зачем?

— Потому что ты не справляешься.

— Справляюсь отлично.

— Нет. Ты пьёшь каждый день. Не спишь. Худеешь. Не справляешься.

Молчу.

— Сходи. Один раз. Попробуй. Если не поможет — не ходи больше.

— Ладно.

Терапевт.

Кабинет. Диван. Кресло. Она напротив.

Анна Сергеевна. Пятьдесят лет. Опытная. Спокойная.

— Расскажите, что привело вас сюда.

— Мать настояла.

— А вы сами?

— Я... не знаю.

— Что вы чувствуете сейчас?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Пустоту.

— Опишите её.

— Как будто внутри дыра. Большая. Холодная. Я пытаюсь заполнить — работой, женщинами, алкоголем. Не получается.

— А раньше получалось?

— Да. До Карелии.

— Что случилось в Карелии?

Рассказываю. Лес. Холод. Диана. Открытие, что пустота — это защита.

Она слушает. Кивает.

— Вы не сломаны, Тенгиз. Вы начали чувствовать. Впервые. И это больно.

— Как прекратить?

— Никак. Нельзя заморозиться обратно. Можно только научиться жить с чувствами.

— Как?

— Долго. Терпеливо. Честно.

Хожу три месяца.

Каждую неделю.

Говорю.

Плачу иногда.

Злюсь часто.

Молчу долго.

Она ждёт. Не давит.

Помогает распутывать клубок.

Полгода.

Понимаю многое.

Что отец научил меня не любить.

Что система — это копирование его модели.

Что женщины — попытка контролировать то, что контролю не подлежит.

Что пустота — это страх близости.

Год.

Я... лучше?

Не знаю.

Иначе точно.

Плачу без стыда.

Злюсь без вины.

Говорю о чувствах без страха.

Но.

Женщин нет.

Близости нет.

Я один.

По-прежнему.

Только теперь понимаю почему.

И это...

Легче?

Нет.

Честнее.

Терапевт говорит:

— Вы проделали большую работу. Но последний шаг — за вами.

— Какой шаг?

— Рискнуть. Снова. Открыться кому-то. Зная, что можете потерять. И всё равно открыться.

— Я боюсь.

— Знаю. Но страх — это нормально. Страх — признак, что вы живой.

Через два года терапии.

Встречаю женщину.

Ольга. Тридцать пять. Журналистка. Сильная. Умная.

Мы встречаемся.

Я говорю ей сразу:

— Я в терапии. У меня проблемы с близостью. Я буду облажываться. Много. Но я пытаюсь.

Она смотрит.

— Ценю честность. Давай попробуем.

Год с ней.

Трудно.

Я закрываюсь. Она требует открытости.

Я ухожу в работу. Она требует внимания.

Я молчу. Она требует слов.

Но.

Я пытаюсь.

Реально пытаюсь.

Иду к терапевту. Прорабатываю.

Возвращаюсь. Прошу прощения. Меняюсь.

Медленно.

Маленькими шагами.

Но меняюсь.

Два года с ней.

Я... люблю её?

Кажется, да.

Страшно.

Больно.

Но люблю.

Она знает про мою пустоту.

Принимает.

Не пытается заполнить.

Просто рядом.

Мы женимся.

Небольшая свадьба.

Я говорю клятву:

— Обещаю пытаться. Каждый день. Даже когда страшно. Даже когда хочется сбежать. Обещаю оставаться.

Она плачет.

Я тоже.

Через год рождается сын.

Я держу его.

Чувствую... что-то.

Не пустоту.

Что-то другое.

Тёплое.

Страшное.

Любовь?

Может быть.

Сыну пять лет.

Он бежит ко мне.

— Папа! Смотри, что я нарисовал!

Показывает рисунок.

Семья. Все улыбаются.

Я смотрю.

И впервые не чувствую, что вру.

Когда улыбаюсь в ответ.

Открываю глаза.

7:03.

Шестой вагон.

"Что если я пошёл к терапевту".

Результат: долго, больно, честно.

Но живой.

Наконец-то живой.

Встаю с дивана.

Ноги ватные. Голова тяжёлая.

Иду на кухню. Вода. Пью жадно.

Смотрю в окно.

Рассвет. Серый. Питерский. Честный.

Шесть вагонов прошло за ночь.

Шесть вариантов.

Шесть жизней.

Которых нет.

Есть только одна.

Реальная.

Я остался один.

Виктория ушла.

Диана ушла.

Конвейер сломан.

Система мертва.

Я здесь.

В пустой квартире.

С пустым будущим.

И вопросом:

Что теперь?

Достаю телефон.

Смотрю на контакты.

Мать.

Терапевт? Нет в контактах. Но могу найти.

Артём.

Нино.

Люди.

Которые могут помочь.

Если я попрошу.

Если решусь.

Если рискну.

Набираю.

Долго смотрю на экран.

Пальцы дрожат.

Страшно.

Так страшно, как никогда.

Нажимаю "Позвонить".

Гудок.

Гудок.

— Алло?

Голос сонный. Мать.

— Мам. Это я.

— Тенгиз? Что случилось? Семь утра...

— Мне... мне нужна помощь.

Пауза.

Долгая.

Потом:

— Я слушаю, сынок. Говори.

И я говорю.

Первый раз за двадцать семь лет.

Честно.

Без маски.

Без системы.

Без контроля.

Говорю, что мне страшно.

Что я не знаю, как дальше.

Что я потерял всех.

Что боюсь остаться один.

Что не хочу повторить путь отца.

Она слушает.

Не перебивает.

Не советует.

Просто слушает.

Заканчиваю.

Молчу.

Жду.

— Приезжай, — говорит она тихо. — Сегодня. Сейчас. Будем разбираться вместе.

— Я... я не знаю, получится ли...

— Получится. Мы Джапаридзе. Мы справляемся. Всегда.

— Отец не справился.

— Ты не отец. Ты попросил о помощи. Это уже победа.

Пакую вещи.

Еду на вокзал.

Билет на Сапсан.

Москва. Три часа сорок минут.

Сижу у окна.

Смотрю, как город уходит назад.

Питер. Пустой. Холодный. Честный.

Который я покидаю.

Может, навсегда.

Может, чтобы вернуться другим.

Телефон вибрирует.

Сообщение.

Неизвестный номер.

Открываю.

"Тенгиз. Это Диана. Слышала, что тебе плохо. Артём сказал. Если нужно поговорить — я здесь. Не как женщина. Как психолог. Как человек, который прошёл через похожее. Позвони, если что. Держись."

Смотрю на экран.

Перечитываю.

Она не вернулась.

Но протянула руку.

Как человек человеку.

Набираю ответ:

"Спасибо. Правда. Еду к матери. Буду разбираться. Если не справлюсь — позвоню. Обещаю."

Отправляю.

Поезд несётся вперёд.

Я смотрю в окно.

За стеклом — поля, леса, деревни.

Жизнь.

Которая продолжается.

Несмотря ни на что.

И я понимаю.

Шесть вагонов прошло этой ночью.

Шесть вариантов будущего.

Но реальность — седьмой вагон.

Который ещё не написан.

Который я пишу прямо сейчас.

Каждым выбором.

Каждым звонком.

Каждым шагом.

Не знаю, что будет дальше.

С Викторией — кончено.

С Дианой — может быть дружба. Когда-нибудь.

С собой — начало.

Настоящее начало.

Первый раз за двадцать семь лет.

Страшно?

Да.

Больно?

Очень.

Правильно?

Не знаю.

Честно?

Да.

Впервые — честно.

Поезд прибывает в Москву.

Выхожу на платформу.

Мать ждёт у выхода.

Вижу её издалека.

Седая. Маленькая. Сильная.

Иду к ней.

Она обнимает.

Крепко.

Долго.

— Всё будет хорошо, — шепчет.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты попросил о помощи. А это самое сложное. Дальше — легче.

Не верю.

Но хочу верить.

Едем к ней домой.

Марк открывает дверь.

— Привет, — говорит просто. Без лишних вопросов.

— Привет.

Нино выбегает из комнаты.

Два года. Уже бегает. Говорит.

Смотрит на меня.

— Ты братик?

— Да.

— Мама говорила, ты придёшь. Правда пришёл!

Подбегает. Обнимает за ноги.

Я стою.

Не знаю, что делать.

Мать показывает — обними.

Наклоняюсь. Глажу по голове.

Неловко.

Коряво.

Но честно.

Вечером сидим на кухне.

Мать. Марк. Я.

Нино спит.

— Что дальше? — спрашивает мать.

— Не знаю.

— Останешься у нас?

— На какое-то время. Если можно.

— Конечно можно. Это твой дом.

Марк наливает чай. Придвигает ко мне.

— Слушай. Я не лезу. Но если хочешь поговорить — я здесь. Я тоже проходил через дерьмо. По-другому. Но проходил.

Киваю.

— Спасибо.

Ночью лежу на диване в гостиной.

Не сплю.

Но не так, как в Питере.

Не от пустоты.

От странного чувства.

Тепла?

Принятия?

Не знаю, как назвать.

Телефон вибрирует.

Сообщение от Виктории.

Странно. Она не писала два месяца.

Открываю:

"Тенгиз. Слышала от общих знакомых, что тебе плохо. Не буду врать — мне не всё равно. Я зла на тебя. Очень. Но не хочу, чтобы ты страдал. Если нужна помощь — пиши. Не как бывшей. Как человеку. Держись."

Смотрю на экран.

Долго.

Набираю:

"Спасибо. Правда. Сейчас у матери. Разбираюсь с собой. Прости за всё. За боль. За молчание. За то, что не смог. Ты заслуживала большего."

Отправляю.

Ответ приходит через минуту:

"Заслуживала. Но ладно. Главное — разберись с собой. А то так и будешь ломать женщин и себя. Удачи."

Усмехаюсь.

Виктория.

Даже прощая — жёстко.

Закрываю глаза.

Впервые за месяцы.

Засыпаю.

Без алкоголя.

Без снов.

Без страха.

Просто засыпаю.

Утро.

Просыпаюсь от запаха блинов.

Мать готовит завтрак.

Иду на кухню.

Нино сидит на стульчике. Ест блин. Руками. Перемазана вся.

Видит меня. Улыбается.

Сажусь.

Мать ставит передо мной тарелку.

— Ешь. После поговорим.

Ем.

Блины вкусные. Как в детстве.

После завтрака. Мать и я. Балкон.

— Что ты хочешь дальше? — спрашивает.

— Не знаю. Честно. Первый раз не знаю.

— Это хорошо.

— Хорошо?

— Да. Раньше ты всегда знал. Контролировал. Планировал. И был несчастен. Сейчас не знаешь. Но хотя бы честный.

Молчу.

— Знаешь, что я думаю? — продолжает она.

— Что?

— Что тебе нужно время. Без женщин. Без бизнеса. Без суеты. Время просто быть. С семьёй. С собой.

— Сколько времени?

— Сколько нужно. Месяц. Год. Неважно.

— А деньги? Бизнес?

— Артём справится. Ты ему доверяешь?

— Да.

— Тогда доверь. А сам — отдохни. Впервые в жизни.

Остаюсь.

Неделя.

Две.

Месяц.

Живу в их доме.

Играю с Нино.

Помогаю Марку с ремонтом.

Разговариваю с матерью.

Просто живу.

Без плана.

Без цели.

Без системы.

Через два месяца звоню терапевту.

Первый раз.

Записываюсь на сеанс.

Начинаю ходить.

Раз в неделю.

Говорю.

Распутываю клубок.

Медленно.

Больно.

Честно.

Через полгода.

Чувствую себя... иначе.

Не лучше.

Иначе.

Живее.

Реальнее.

Звонит Артём.

— Как ты?

— Нормально. Лучше, чем было.

— Хорошо. Слушай. Есть сделка. Интересная. Хочешь подключиться?

— Нет.

— Правда?

— Правда. Пока нет. Справишься без меня?

— Конечно. Просто спросил.

— Спасибо, что спросил.

Через год.

Возвращаюсь в Питер.

Не насовсем. Посмотреть.

Квартира пустая. Пыль. Холод.

Стою посреди гостиной.

Смотрю.

Та же квартира.

Но чувствую себя в ней... чужим.

Это уже не дом.

Это склеп.

Продаю квартиру.

Покупаю другую. Меньше. Уютнее. На Петроградской. С видом на парк.

Обставляю. По-новому.

Не минимализм.

Живое пространство.

Книги. Растения. Фотографии семьи на стенах.

Возвращаюсь к работе.

Но по-другому.

Не двенадцать часов в день.

Восемь.

Не семь дней в неделю.

Пять.

Выходные — для Нино. Для матери. Для себя.

Через два года.

Встречаю женщину.

Ирина. Тридцать три. Переводчица. Спокойная. Умная. Без истерик.

Мы встречаемся.

Медленно.

Я честен сразу:

— У меня багаж. Я был неспособен любить. Ходил к терапевту. Стал лучше. Но всё ещё учусь.

Она смотрит.

— Ценю честность. Давай не торопиться. Посмотрим.

Год с ней.

Я... люблю её?

Не знаю.

Но мне хорошо рядом.

Спокойно.

Тепло.

Это тоже любовь?

Может быть.

Не знаю, чем закончится эта история.

Женимся ли.

Родятся ли дети.

Останемся ли вместе.

Не знаю.

Но знаю другое.

Что шесть вагонов прошло той ночью.

Шесть вариантов будущего.

Я выбрал седьмой.

Самый трудный.

Самый честный.

Без гарантий.

Без финала.

Только путь.

И это впервые.

Жизнь.

Настоящая.

Не система.

Не функция.

Жизнь.

С болью. С радостью. С любовью. С потерями.

Со всем.

Ноль сантиментов?

Нет.

Теперь есть сантименты.

Много.

И это нормально.

Это человечно.

Это я.

Тенгиз Джапаридзе.

Семьдесят миллионов долларов.

КОНЕЦ БОНУСНОЙ ГЛАВЫ

Ноль гарантий. Все возможности. 🥀