Кто сказал, что совпадений не бывает, а случайности неслучайны — сильно облажался. Вселенная любит развлекаться, поднимая бурю из песчинок человеческих судеб. А то, что богиня Фортуна — стерва, да к тому же гулящая, я знаю не понаслышке. Иначе не стояла бы сейчас в дверях кабинета мужа и не наблюдала, как он бессовестно лапает стонущую под его поцелуями брюнетку.

До школы — рукой подать. Но кажется — мы едем целую вечность, пока перед глазами проносится вся «счастливая» жизнь, а я больше всего боюсь вопроса: «Что случилось?» Потому что тогда придется делать выбор — врать или отвечать честно. А я не знаю, что лучше — вынести свой позор и грязное белье на всеобщее обозрение или пытаться сохранить остатки самообладания, изобразив хорошую мину при плохой игре.

— А может, поехали к нам домой? — предлагает дядя Коля. — Там сейчас, правда, дурдом — сын на неделю внуков подкинул, пока они с женой в Эмираты улетели, но моя точно тебе будет рада. Посидите, поревете, мужикам кости перемоете, в четыре руки спиногрызам сопли и задницы повытираете — глядишь, и отпустит. Ты, небось, по мелким лялькам уже соскучала, твои-то давно выросли, а бабкой тебя никак сделать не хотят.

— Рано им еще, Николай Степанович. Ане девятнадцать, а Лена только университет закончила. Это в ваше время после двадцати в старые девы записывали. Да и хватает мне детских забот — вот — целая школа проблем, тревожностей, соплей, разбитых коленей и сломанной психики, — переход на разговор о девочках и работе срабатывает — у меня получается взять себя в руки. Голос уже не дрожит и реветь не тянет. Из машины выхожу с каменным лицом, и вполне сносно подправленным макияжем.

— Ну, раз так, то заезжай вечерком, чем черт не шутит, а с жилеткой бывает полегче. Но если что — звони. В любое время, — дядя Коля не настаивает, оставляя путь к отступлению.

Школьный коридор встречает привычным гулом, но сегодня этот шум кажется особенно громким. Машинально улыбаюсь коллегам — их взгляды скользят по моему лицу с беспокойством — должно быть, следы слез все же заметны.

У Ангелины Оболенской, нашего завуча по воспитательной и по совместительству, любовницы моего Володи, нет мужа. Зато она — дочь заведующей ГОРОНо и потому перед ней лебезит даже директор, а ее восьмикласснику-сыну сходит с рук то, за что другого уже отправили бы на комиссию для сложных подростков. Она была мне неприятна и до сегодняшнего дня. Не понимаю таких — эгоистичных кукол, тратящих все время на себя — ногти, губы, пластика груди. Мы всей школой в курсе процедур и операций, которые ведут Оболенскую к идеалу красоты. Измена с ней — это не просто личное. Володя точно окунул меня в помои, насмехаясь: «смотри, серая домашняя мышь, я выбрал вместо тебя эффектную стерву». Без мозгов и совести, зато с отличными сиськами и такими губищами, что на ум приходит только одно.

Не думать! Не вспоминать! И самое главное — не реветь! Мне еще отработать два сеанса, один из которых с Богданом Оболенским — сыном той самой Гели, что только что липла к моему мужу. Но сначала Ульяна… Хорошая девочка, отец которой недавно погиб на войне.

Уля уже ждет у двери, лишая меня возможности отступления и совершенно не давая времени подготовиться и взять себя в руки. Девочка похожа на затравленно зверька. Вчерашняя прилежная ученица, всегда вежливая, сейчас глядит на меня волком, косится на дверь и потирает синяк на скуле. Ее отец пал смертью храбрых полгода назад. Нанялся служить по контракту и вот… его портрет висит у нас на доске героев с подписью «Ими гордится страна», но одиннадцатилетней девочке от этих слов мало утешения. У нее забрали защиту, опору, разбили саму жизнь.

Однажды она поймет. Однажды гордость станет сильнее боли, а любовь загладит раны, оставив на память рваный шрам и теплоту, но сейчас мир в руинах и, кажется, я впервые не понимаю, что надо сказать. Не по учебникам и методичкам, не в рамках тестов и тренингов. А как человек, который тоже только что потерял опору и стоит на руинах жизни. Открываю дверь кабинета и пропускаю ее вперед.

— Расскажешь, что болит? — говорю, наливая два стакана воды — мне и ей.

В кабинете тихо. Тяжелые шторы слегка колышутся от сквозняка. За окном — хмурое небо, точно отражающее мое состояние. Ульяна не садится. Стоит у стены, скрестив руки — броня из детского гнева и боли.

— Садись, пожалуйста, — предлагаю повторно, но голос звучит, как чужой.

Она бросает взгляд на кресло, сжав губы, и вдруг выпаливает:

— Зачем? Чтобы вы мне опять про «принять и простить» рассказывали?!

Ее голос дрожит от злости, под которой океан слез. Принять и простить — хороший, древний библейский совет, давать который легко, а вот следовать, если дело касается собственной жизни, чертовски сложно. Что мне делать с изменой мужа — тоже «принять и простить»? Я не могу отделаться от Ульяны набором дежурных психологических фраз. Не сейчас. Не сегодня, когда у меня самой руки трясутся, а в горле стоит ком.

— Нет, — говорю тихо. — Я не буду тебе ничего рассказывать.

Ульяна впервые за сегодня поднимает на меня удивленные глаза:

— А что тогда будем делать? — выдыхает.

Я вытаскиваю из ящика стола коробку пластилина — старый прием, который кажется сейчас правильным.

— Лепи.

— Что?

— Что угнетает, тревожит, пугает. Злость. Боль. Страх. То, что не можешь сказать.

Уля не двигается. Гипнотизирует пластилин в коробке, не решаясь коснуться. Успеваю почти смириться с провалом, как девочка резко вскидывается, хватает черный, сжимает в кулаке и рвет на куски.

— Ненавижу! — шипит она. — Они все врут! Говорят «герой», а он бросил! Обещал и не вернулся!

Детские пальцы лепят бесформенную массу, отдаленно похожую на фигуру человека. Отец. Бездумно мну в руках кусок серого пластилина, внезапно понимая, что хочу вылепить Володю. Каким он был двадцать пять лет назад — не предателем, тискающем на столе любовницу, а мальчишку с заразительной улыбкой и самыми горячими руками на свете, который обнимал меня под дождем у ДК.

Масса в ладонях размягчается, и пальцы сами лепят — нос с едва заметной горбинкой, подбородок, о каких говорят «волевой», губы, умеющие быть настойчивыми и ласковыми. Но пластилин рвется — я давлю слишком сильно, превращая родное и знакомое в бесформенную серую массу. Отличный визуальный пример нашей жизни, — мысленно усмехаюсь собственному выводу и выныриваю из личного горя под тихое детское:

— У вас тоже… — Ульяна робеет, глядя на мои руки. — Болит?

Дети чувствуют ложь. И боль — тоже. Я не отвечаю, потому что сейчас не могу исполнять профессиональную роль. Просто беру ее размазанную фигурку и аккуратно соединяю со своей.

— Знаешь, что самое страшное? — перехожу на шепот — так проще скрывать хрип, готовый сорваться на рыдание. — Те, кого мы любим, еще где-то рядом. Во вчерашнем дне, но уже не с нами.

Ульяна всхлипывает:

— Я хочу, чтобы он вернулся…

— Знаю… — накрываю сжатые в замок ладошки своей. И мы замолкаем, сидя напротив друг друга — каждая оплакивая свою потерю.

Тишину кабинета и мгновение душевной открытости разрушает стук в дверь.

— Ольга Алексеевна, Богдан Оболенский пришел! — сообщает секретарь, которая обычно не удосуживается такими мелочами. Но тут другое — это же сын самой Оболенской. Судьба — та еще стерва — я должна провести беседу с трудным подростком спустя два часа, как его не стесненная моралью мать оказывала скорую психосексуальную помощь моему супругу.

— Спасибо, — отвечаю самым ровным голосом, на который сейчас способна.

Ульяна вытирает лицо, встает.

— Можно я еще приду?

В другой день я была бы горда этим маленьким шагом, который смогла сделать сильная девочка, но сейчас просто киваю. Уля уходит, тихо претворяя дверь, а я смотрю на липкие от пластилина, мелко дрожащие руки и понимаю: страшно хочу исчезнуть. Сбежать из этого кабинета, из школы, от проблем. Раствориться в мире, чтобы только не ощущать боли растерзанного прошлого и страха за неопределенное будущее.

Сейчас войдет Богдан. Его мать — любовница Володи, а я должна быть профессионалом. Беспристрастным, четким, понимающим. Но как? Как, когда внутри — осколки и сплошная рваная рана на месте сердца?!

Глубоко вдыхаю, на секунду закрываю глаза и вытираю руки. Дверь открывается.

— Ну что, мозгоправ, поговорим? — Богдан плюхается в кресло, закидывает ногу на ногу и ухмыляется.

А у меня перед глазами картина — мой Володька, сжимающих в руках эту ботоксную дуру Ангелину Оболенскую, которая вместо того, чтобы воспитывать сына только и делает, что качает задницу в фитнес-зале и полдня проводит в салонах красоты, делая ноготки, реснички, губки и прочий рабочий набор охотницы за чужими мужьями.

Подросток нагло развалился напротив меня, даром что не плюет на пол. Ухмылка такая же, как у его матери — самодовольная, наглая. Как у всех чувствующих власть и уверенных в собственной безнаказанности.

— Ну что, психолог, будем меня «исправлять»? — бросает он, доставая телефон и не заботясь разрешением, включает на нем то ли игру, то ли видео.

Мои ладони, спрятанные под столешницей, сами собой сжимаются в кулаки. Вот уж точно — от осинки не родятся апельсинки! Весь в нее — те же карие глаза, тот же ядовитый смешок.

— Богдан, — делаю глубокий вдох, — давай просто поговорим. О чем угодно. О чем хочешь ты.

— О чем хочу? — парень фыркает, еще сильнее разваливаясь в кресле. Его взгляд скользит по моему лицу, изучающе, нарочито неторопливо, словно одновременно ищет слабое место и старается смутить.

— Давайте о старых клушах, которые ноют, что все мужики-козлы и кобели? Как думаете, они сами виноваты?

Не дышу. Не мигаю и уж точно не говорю. Любое слово и жест будут трактованы паршивцем, как ответ на провокацию. А в голове набатом только одно: «Сын знает про измену матери! Знает про мой позор!»

— Странная тема для кабинета школьного психолога, не находишь? — сохранить спокойствие стоит мне всех оставшихся нервных клеток.

— Да так, мысли вслух. Мама говорит, если муж ушел к другой — надо было лучше стараться. А то сидят, как мешки с картошкой, а потом удивляются…

— Твоя мама — последняя, кто может учить отношениям, — не сдерживаюсь, хоть и не повышаю голос. Учитывая, что орать хочется во всю мочь — уже достижение. Но следующую фразу говорит явно не Ольга Алексеевна Орлова, дипломированный специалист по детским кризисам, а обиженная жена на грани истерики и в шаге от развода:

— Кстати, как мамина спина? Отдохнула от работы, восстановилась? Всю третью четверть провела на больничном — не знаешь, помогли ей тайские массажисты и восточные практики? Куда она ездила лечиться — в Пхукет или на Мальдивы, что-то я забыла?

Богдан краснеет и молчит. Отлично. Вся школа в курсе с кем и за чей счет Ангелина принимала солнечные ванны. Но, видно, зам мэра показался ей недостаточно перспективным, не то что генеральный директор крупнейшей на Северо-западе судостроительной верфи. Я продукты в магазине выбираю дольше, чем эта стерва меняет мужиков!

— У всех есть слабые места, — продолжаю разговор с притихшим Богданом. — Ты точно хочешь играть в жестокие взрослые игры? Мы можем. Но давай сначала разберемся с твоим поведением и вчерашней дракой в столовой.

— Кто сказал про драку? — выдыхает он, и в голосе впервые слышится неуверенность.

— Богдан, я работаю в этой школе. Здесь нет секретов, — спокойно кладу руки на стол, не скрывая липких следов пластилина. — Ты ударил мальчика из шестого класса.

— Он сам нарвался! — взрывается Оболенский, резко наклоняясь вперед. — Сука, он сказал, что...

Богдан замолкает, закусывая губу. Я знаю этот взгляд — стыд, боль, бессилие...

— Что он сказал? — спрашиваю мягко, чтобы не спугнуть.

Богдан отворачивается, сжимая челюсть.

—...что моя мать... — голос срывается. — Что она...

Договорить он не может. Но мне и не нужно — и так знаю, что здесь говорят дети. Знаю, как шепчутся в коридорах, как переглядываются, когда Ангелина проходит мимо в своем обтягивающем платье.

—...что она шлюха, — тихо заканчиваю за него, чувствуя неправильное облегчение от сказанного вслух слова. «Ангелина Оболенская — шлюха!» — орет внутри меня преданная мужем истеричка, но я глушу ее, выпивая залпом полстакана воды.

Богдан вздрагивает:

— Они не понимают! — кричит он вскакивая. — Она не такая! Она...

— Красивая? — перебиваю я. — Успешная? Независимая?

— Да! — в его голосе — вызов, — и если тупым малолеткам не нравится, как она выглядит, это их проблемы!

Я молчу. Даю ему выговориться.

— А отец — слабак, не смог ее удержать! — голос ребенка повторяет услышанное от матери, — Он слабак! Он ушел, потому что она не подчинилась!

Не подчинилась одному, чтобы раздвинуть ноги и подставить губы другим. Сильная, независимая и успешная охотница до чужих мужей. Богдан дышит тяжело, громко, с вызовом глядя мне в глаза. А я смотрюсь как в отражение в кривом зеркале. Там на дне расширившихся зрачков, те же боль и страх отвергнутого. Перевернутые эмоции брошенного сына, ненужного главной женщине в его жизни, резонируют с трагедией жены, которой муж предпочел другую.

Я первой отвожу взгляд, медленно встаю, подхожу к окну, делая вид, что высматриваю что-то на школьном дворе.

— Твоя мама действительно красивая. Но часто мы все и я, и мой муж, и твоя мама, и даже этот ученик из шестого класса, ведем себя как напуганные дети. Боимся признаться в проступках, боимся, что нас перестанут любить.

Оболенский замирает, не сводя с меня взгляда.

— Ты дрался, потому что боишься.

— Я не боюсь!

— Ты кричишь, потому что не знаешь, что сказать.

— Заткнись!

Сознательно игнорирую переход на «ты» — сейчас это не главное.

— Ты ненавидишь отца, потому что...

— Я сказал, заткнись! — Богдан вскакивает, взмахивает рукой, опрокидывает стакан на бумаги. Вода растекается, а рукописные заметки расплываются, словно от слез.

— Богдан, — я не повышаю голос. — Садись.

— Да пошла ты! — кричит, но все же садится, дыша, как загнанный зверь.

Я беру салфетки и вытираю стол.

— Хорошо. Ты научился останавливаться.

Он смотрит на меня не понимая.

— Когда-нибудь твоя мама, мой муж и даже тот из шестого класса тоже научатся останавливаться за шаг до непоправимой ошибки. Такой, как удар слабого, как предательство.

— А если нет?

— Тогда, — улыбаюсь не радостно, — у меня будет очень работы. Но на сегодня хватит.

Богдан Оболенский уходит не оборачиваясь. А я остаюсь одна, глядя на все еще дрожащие руки и след от обручального кольца на безымянном пальце. Телефон в кармане вибрирует сообщением от Володи: «Задерживаюсь. Не жди».

Три слова, на которые впервые за двадцать четыре года брака не знаю, что ответить.

Не ждать. Неужели он серьезно? Час назад я застала Орлова, едва ли не трахающего другую прямо на столе, где под стеклом фотографии наших детей, а теперь «Задерживаюсь. Не жди»?!

Неужели он думает, что я как ни в чем не бывало вернусь домой?! Мысленно я уже собрала не один чемодан, вот только куда идти не знаю. Коттедж в ближайшем в пригороде, где мы живем последние десять, лет оформлен на Володю. Наверно, я смогу отсудить себе долю, но раздел имущества дело долгое, а я не юная глупышка, чтобы этого не понимать. Правда, есть двушка, доставшаяся от родителей, но она сдается. Нельзя же просто заявиться на порог к чужим людям, со словами: я хозяйка и теперь буду здесь жить?! Тем более, они беженцы с маленьким ребенком — без знакомств и связей сложно быстро найти жилье. Но, оказывается, прожив в маленьком городе сорок пять лет, можно тоже так и не обзавестись полезными связями и растерять все знакомства. Как так вышло, что кроме мужа и дочерей у меня никого нет?

Рука сама собой тянется позвонить Лене или Анюте, но не хочется их беспокоить «по пустякам». Девочки — в Питере, Алена недавно съехалась с парнем и меньшее, что ей нужно — истерики матери, переживающей измену ее великого и непогрешимого отца. Старшая дочь — Володина, младшая — моя. Так было с самого рождения, и, хотя мы оба отрицали такое деление, я всегда знала — Лена займет сторону мужа, чтобы ни случилось, а Аня будет за меня. Но Анюта живет в общежитии, отказавшись от предложения отца снять ей жилье. Хочет доказать, что со всем справится самостоятельно. Характером она в Володю — такая же своевольная и упрямая, но, как часто бывает, мы отторгаем тех, кто слишком четко отражает наши недостатки и достоинства. Чтобы полюбить то, что видишь в зеркале, требуется недюжая сила души.

Вот только я никогда не была смелой или инициативной. Все серьезные решения принимал муж, а я постоянно сомневалась — бросить преподавание, чтобы заниматься детьми? Продать нашу первую, выстраданную ипотекой квартиру, чтобы купить дом? Да что там дом — куда поехать в отпуск, какой фильм посмотреть и даже во сколько лечь спать — вся наша совместная жизнь выстроена им. Я — сова, ощущающая прилив сил под вечер, привыкла ложиться в одиннадцать — ведь мужу, кормильцу и опоре семьи, вставать рано — на верфи надо быть уже к восьми. И теперь, как в том анекдоте — я не сова и не жаворонок, а какая-то ненормальная птичка, совершенно не понимающая кто, она такая.

Внезапная зыбкость привычного мира вызывает приступ тошноты. Мне больно от увиденного, но что делать дальше и как поступить, я не знаю. Потому что… Потому что боюсь резких движений — словно замерла над пропастью и любой шаг, может оказаться последним. Сапер ошибается лишь однажды, а я — в какой момент я сделала ту ошибку, что мужу стало мало меня одной? В чем-то Богдан Оболенский прав — в отношениях всегда двое участников, и если один оступился, то где был второй, чтобы вовремя подать ему руку? Быть может, сцена в кабинете мужа — не финальная точка, а крик о помощи? Знак, что я должна измениться?

Не спешу домой, хотя на сегодня больше встреч не назначено. Ученики разошлись, только в кабинете музыки занимается хор, а в спортивном зале тренируется волейбольная команда. Дождь кончился, и небо слегка прояснилось, давая надежду на завтрашний ясный день. Вместо того чтобы вызвать такси или пойти на автобусную остановку, сворачиваю в школьный двор, сажусь на холодную лавочку, скрытую от глаз кустами сирени и раскидистой черемухой, где уже проклевываются липкие молодые листочки.

— Ольга Алексеевна, вы сегодня задержались, — хриплый низкий голос за спиной заставляет вздрогнуть от неожиданности — Михалыч, начальник по ОХЧ, в просторечии — завхоз, стоит по стойке смирно, как на плацу, и дымит зажатой в зубах сигаретой. Выправка бывшего военного выдает его прошлое с потрохами — майор, десантник, участник боевых действий, уже на пенсии, разведен, есть взрослый сын. Детали из личного дела сами собой всплывают в мозгу. Михалыч — местный «краш», как принято сейчас говорить у молодежи. С ним откровенно заигрывает половина незамужнего женского коллектива. Людмила из столовой в открытую подкармливает, а Люська-вахтерша постоянно трется у его кабинета — то разводя суету из-за выдуманной проблемы с электрикой, то вымогая новую униформу и средства уборки. Высокий, широкоплечий, в молодости он, наверно, не знал отбоя от девиц. Да и сейчас некоторые старшеклассницы строят глазки благородно поседевшему «sugar daddy».

Ему хватает одного взгляда на меня, чтобы оценить ситуацию и сделать вывод.

— Будете? — протягивает пачку. Я молча беру сигарету. Первую за двадцать пять лет. Бросила, когда начали встречаться с Володей — он терпеть не мог запах табака и постоянно говорил «целовать курящую девушку, все равно что облизывать пепельницу». Но сегодня целоваться я точно не планирую. Михалыч щелкает зажигалкой. Дым обжигает легкие, но эта боль — лучше заполняющей пустоты.

— Здесь нельзя курить, — сообщаю закашливаясь.

Михалыч выпускает кольцо дыма:

— Завтра выпишу вам штраф.

Мы молчим. Где-то вдали лает собака.

— Вы бледная, как салага-первогодка после марш-броска, — он не поворачивает головы, но фиксирует боковым зрением, как мелко дрожат мои руки, сжимающие телефон с неотвеченным от мужа.

— Почти сорвалась на ребенка, — выдаю самое близкое к истине. Недавнюю беседу с Богданом сложно назвать профессиональной.

— Возраст подопечного?

— Пятнадцать.

— Хулиган?

— Да, но это защитная реакция, — внезапно встаю на сторону проблемного ученика и заслуживаю прямой оценивающий взгляд бывшего военного.

— Не всем надо искать оправдание, Ольга Алексеевна. Основа может быть изначально гнилой. На такой, сколько не строй, не укрепляй — однажды рухнет красивый фасад.

— Его мать — Ангелина Оболенская, — вырывается само. Видно, мозг напрямую ассоциирует любовницу мужа с фразой про гнилое нутро.

Михалыч медленно выдыхает дым, не торопясь комментировать:

— Дело не в ребенка, так?

Я кидаю окурок под ноги и растираю его мыском туфли:

— Черт, как же это противно. Как я раньше курила?

Михалыч стряхивает пепел в ближайшую лужу:

— Привычка. Как и все в жизни.

Его взгляд скользит по мне, сканируя каждую деталь. Наверно так же он перед смотром оценивал готовность новобранцев. Непроизвольно расправляю плечи и вздергиваю подбородок — остатки гордости требуют посмотреть в глаза и пройти оценку. Мужские губы изгибаются короткой улыбкой, а лицо на мгновение утрачивает каменную резкость черт, становясь мягким и как будто заботливым. Неравнодушным.

— Я в Чечне видел, как люди на мину наступают. Сначала не понимают — просто ногу отрывает. А потом смотрят вниз и...

— Вы сравниваете измену с войной? — перебиваю, одновременно выдавая тайну и признавая поражение перед судьбой.

Михалыч пожимает плечами:

— Разница только в скорости. И за душу инвалидность не дают. Боль — она везде боль. Моя жена ушла к полковнику. Военный городок за Уралом, я только капитана получил, а сыну девять лет. Мои рога на целый год стали главной темой разговоров.

— А сын как?

— Вырос. МАИ* (Московский авиационный институт) закончил. В Звездном сейчас, — Михалыч так плотно сжимает губы, что сигарета чудом не ломается пополам. А и без того идеальная, выдрессированная годами службы осанка, выправляется так, точно вместо позвоночника забили стальной шест.

— Вольно, — невольно улыбаюсь, профессионально ловя взгляд, как на сессии с учеником, чтобы добиться зрительного контакта и доверия. Мужчина кратко усмехается в ответ, переступая с ноги на ногу:

— Привычка.

— Так что с сыном, тоже служит?

— Работает. Он гражданский. Наелся армейской жизнью, пока мотался со мной по казармам.

— С вами остался? Как он воспринял развод? — думаю о своих девочках. Им уже давно не девять лет, но если мы с Володей разойдемся это окажется крушением не только моего мира.

Лицо мужчины становится каменным.

— Считает, что я сам виноват. Надо было чаще дома бывать.

В его голосе — знакомая нота. Точно такая же, что звучала сегодня у Богдана.

— Логично, — киваю я. — Дети всегда находят виноватого. Особенно когда им объясняют, кого надо ненавидеть.

Михалыч резко поворачивается ко мне:

— Вы что, эту стерву оправдываете?

А я не сразу соображаю, что он не про Ангелину, а про свою жену.

— Ей щелевой зуд оказался важнее собственного ребенка. До Женьки, хоть он и мелкий был, быстро дошло. За пятнадцать суток — пока я на гауптвахте сидел.

Удивленно выгибаю бровь, но мужчина не дожидается вопроса поясняя:

— Харю начистил полковнику, любителю чужих жен. Отметил окончание брака, а заодно и военной карьеры. С тех пор все задрищенские жопы страны мои были, майора перед отставкой только получил.

Михалыч внезапно замолкает почти смущенно, вновь выпрямляется по стойке смирно и глядя прямо перед собой, а не на меня, выдает:

— Прошу простить за жаргон, давно не вел долгих бесед с дамой!

— Скажете тоже, дама, — на сей раз улыбаюсь искренне и не менее смущенно. — Дамы остались в прошлом веке, там, где балы, кринолины и дуэли. А я — обычная.

— Нет, — мужской голос уверен, а глаза смотрят в мои не мигая. — В вас есть настоящее, женское начало, ради которого хоть на край света, хоть стреляться.

— Хоть морду бить и на гауптвахте сидеть, — шучу, чтобы сгладить неловкость от неожиданного комплимента.

— Так точно, — без тени улыбки подтверждает Михалыч. — Но тогда я просто мстил за честь, а за вас надо сражаться.

Чувствую, что краснею, но дыра в душе становится как будто меньше.

— Не хотели ее вернуть, простить? — спрашиваю, потому что не вижу для себя единственно верного решения. Я не могу просто уйти от мужа, но не могу взять и простить. Не смогу забыть, как он целовал другую, и делать вид, что ничего не случилось. Потому что двадцать четыре года — это не просто цифры. Это тысячи завтраков, ужинов, смешных случайных фраз, которые никто, кроме нас, не поймет. Это его руки, обнимающие меня в темноте, когда снится кошмар. Это его голос, читающий вслух сказки нашим девочкам, пока я засыпаю рядом, уставшая после бессонных ночей с младенцами. Это — моя жизнь. И я не знаю, как ее переписать. А статный, прямолинейный и немного грубый мужчина рядом много лет назад пережил такой же травмирующий опыт.

Но он не предлагает мне советов и не навязывает свое мнение. Он просто стоит рядом, курит и молчит, словно давая мне время и пространство, чтобы самой разобраться в чувствах.

— Я не знаю, что делать, — говорю наконец. — Развестись? Остаться? Простить? Дать ему второй шанс? Но как я смогу снова ему доверять?

— Вопрос не в том, что делать, — отвечает Михалыч, туша сигарету. — А в том, что вы хотите.

Он выдыхает дым, резко выпрямляется и бросает окурок в урну.

— Мы не настолько хорошо знаем друг друга, Ольга Алексеевна, но я уверен — вы не простите.

— Как вы можете быть уверены? Даже я не знаю наверняка.

— Потому что вы сейчас не плачете. Не звоните ему, не просите объяснений. Вы сидите здесь с чужим мужиком и курите первую сигарету за четверть века. Так ведут себя перед битвой, в которой хотят победить. Значит — ваша душа уже приняла решение. Настоящий брак — это не только про любовь. Это про верность и доверие. Если их нет — нет ничего. Но это — моя правда.

Его слова суровы и честны, для меня звучат, как удар молотком по стеклу. Они не просто разбивают иллюзии, а ставят под сомнение всю жизнь, которую я считала счастливой.

— Значит, вы считаете, что разводиться — единственный выход?

— Я считаю, что каждый сам решает, как жить дальше. Можно остаться и каждый день смотреть в глаза человеку, который предал. Можно уйти, но тогда придется начинать все сначала. В любом случае, выбор — за вами. Я свой сделал.

Молчу, потому что он прав. Да, я люблю мужа. Но это — прошлое. Любовь, которая была. А теперь есть только разбитое доверие и стыд. Стыд за то, что стала неинтересна собственному мужчине, что не смогла удержать его. И страх — как жить дальше? Володя — мой первый и единственный. Мы познакомились, когда я училась в институте, поженились на четвертом курсе. Он был моей любовью, моей семьей, моей жизнью. Если бы не этот брак — кем была бы я?

— Вы сейчас думаете о нем, — замечает Михалыч. — Хотите простить?

— Не знаю.

— Тогда подумайте, что будет, если простите?

Я закрываю глаза. Представляю: Володя приходит домой, извиняется. Говорит, что это больше не повторится. Я верю. Мы живем дальше. Но каждый раз, когда он задерживается, я буду представлять его с ней. Каждый взгляд на телефон, каждую красивую женщину рядом буду воспринимать соперницей.

— Это ад, — шепчу.

— А если не простите?

— Тоже ад.

Михалыч хмыкает:

— Тогда выбирайте, в каком аду вам легче дышать.

Я смотрю на часы. Уже поздно. Пора домой. Точнее, туда, где раньше был дом.

— Спасибо, — говорю вставая.

— За что?

— За то, что не стали врать: «все будет хорошо».

Михалыч молча кивает.

Телефон снова вибрирует. На этот раз — сообщение от Ани:

«Мама, ты где? Папа звонил, сказал, что ты не отвечаешь. Все в порядке?»

Смотрю на экран, не зная, что написать. Как сказать дочери, что ее отец — предатель? Как объяснить, что ее мать — не сильная женщина, а сломленная, запутавшаяся в собственных эмоциях? Делаю глубокий вдох и пишу: «Все хорошо. Просто задержалась на работе. Позвоню позднее». Не знаю, что скажу ей вечером. Не знаю, как буду смотреть в глаза Володе. Не знаю, смогу ли вообще вернуться в тот дом, где все напоминает о разбитом счастье. Делаю шаг, чувствуя, как ноги подкашиваются. Но нужно идти. Нужно решать. Потому что жизнь не останавливается. Даже когда рушится все.

— Вы куда сейчас? — секундная слабость не ускользает от цепкого военного взгляда.

— Домой, — киваю на телефон, еще светящийся сообщением.

— Понятно. — Михалыч что-то обдумывает, потом резко достает из кармана ключи. — Тогда я вас отвезу.

— Нет, что вы...

— Ольга Алексеевна, — он перебивает меня, и в голосе звучит та самая командирская нотка, против которой не поспоришь, — сейчас восемь вечера. Вы в полуобморочном состоянии. Я вас отвезу.

Хочу возражать, но ноги ватные — слишком долгий и сложный выдался день.

— Ладно, — соглашаюсь, и мы идем к его старенькой «Ниве». Михалыч открывает дверь, помогает сесть.

— Ремень, — напоминает он, а я автоматически пристегиваюсь. Двигатель заводится с первого раза.

— Адрес?

Называю, машина трогается, и я вдруг понимаю — совершенно не хочется говорить. Не хочется думать. Хочется просто сидеть и смотреть, как за окном мелькают фонари, дома, люди...

— Спасибо, — благодарно киваю, когда он уже останавливается у моего дома.

— Не за что. — Михалыч глушит мотор, — подожду, пока зайдете.

— Это не...

— Обязательно, — перебивает он.

Я не спорю.

Михалыч смотрит вслед, пока не захожу внутрь. Ждет. Как страж. Как друг. Как человек, который понимает.

Хуже новости об измене — только возвращение в пустой дом, в котором мы — еще семья. В коттедже на ближайшей окраине города из окна видно залив, где сейчас разливается кроваво-алый, предвещающий близкий шторм закат. Здесь на каждом углу наше уже бывшее счастье — фотографии из семейных поездок, глупые, но дорогие сердцу сувениры, грамоты и медали дочерей, забранные в рамочки смешные детские рисунки. Рубашка мужа на сушилке, сервиз, подаренный друзьями на фарфоровую свадьбу. Тонны воспоминаний, следы прожитых лет. Я опускаюсь на диванчик в прихожей, скидывая туфли и не зная, что делать дальше. Из зеркала на меня смотрит потерянная женщина средних лет, которая всю сознательную жизнь была хорошей женой, верной подругой, заботливой матерью и, как мне казалось до сегодняшнего дня, неплохой возлюбленной. Но — кому это нужно? Для чего это все теперь?! Мобильный с так и не отвеченным сообщением летит об пол, но не разбивается. Лишь осуждающе подмигивает экраном, отображая володькино «не жди». Где он? Какую губастую фифу теперь ужинает и танцует?!

Мне тесно и не хватает воздуха в этом идеальном пустом доме. Потому открываю настежь окно на кухне, наливаю чай, который тут же остывает в прохладе весеннего вечера, а я сажусь, не включая свет и жду. Решения, знака, откровения, понимания — почему я? За что меня так? Солнце тонет в темнеющем заливе, когда слышится звук отъезжающих ворот и цветник под окном перечеркивает свет фар. Бездумно бросаю взгляд на часы — без двадцати минут полночь. Я просидела над остывшей чашкой больше трех часов.

В прихожей знакомые шаги и ровное, как ни в чем не бывало:

— Чего без света сидишь? На электричестве экономишь?

Я не отвечаю. Не могу. Не хочу.

— Оль, ты чего? Давай включай свет, я устал! Сообрази поесть, раз еще не легла.

Вот он. Стоит в дверном проеме. Мой муж. Отец моих детей. Любовник Ангелины Оболенской.

— Да что с тобой? — Орлов нажимает выключатель. Жмурюсь от резкого света, чувствуя себя мышью в мышеловке.

— Что не так?

И тут плотину чувств прорывает:

— Не так?! — накопленные за день эмоции выплескиваются криком. — Ты хочешь сказать — ничего не произошло и мне привиделось?!

— Ну и что ты видела?! Не веди себя, как истеричка! Тоже мне проблема — целовались… — в голосе ни капли раскаяния, на лице ни следа смущения. Как всегда — уверенный в себе, генеральный директор Владимир Сергеевич Орлов.

— Ну и что?! Целовались у тебя на столе, Володя! И судя по расстегнутой ширинке — на поцелуях вы не собирались останавливаться.

Муж снимает пиджак, бросает ключи на стол и вместо извинения переходит в нападение:

— Все сказала или еще подробности вспомнишь? Я тебе подарил этот дом, детей поднял, а ты из-за ерунды закатываешь сцену? Вообще понимаешь, сколько у меня могло быть таких? Да они в очередь выстроятся, лишь намекну. Но я же с тобой! — разводит руками, точно открывает ребенку азбучные истины.

— Сколько? — хриплю, не в силах задать весь вопрос. Владимир кривится в усмешке:

— Что «сколько»?

— Сколько их было до Оболенской? — больнее чем сейчас быть уже не может, но если я узнаю, что все эти годы была слепа, глуха и глупа настолько, что не замечала многократные предательства, легче будет умереть на месте, чем вынести унижение.

— Оль, ну хватит... — муж внезапно меняет тактику. Голос мягкий, в глазах искренняя забота. — Ну, переспал пару раз. Ты же не девочка, чтобы в сказки верить! Мужчины по природе своей полигамны, а с моей работой надо спускать пар. Ну ошибся, с каждым бывает! Чайник горячий? — Володя отворачивается, чтобы нажать кнопку.

Смотрю в спину мужа и понимаю: он искренне считает измену мелким проступком. Ведет себя так, словно мы просто обсуждаем, как прошел день. Схватив из хрустальной вазочки любимый мятный леденец (уж не вкус ли Гелиных накаченных губ старается перебить?) муж подходит и кладет обручальное кольцо рядом с моей чашкой:

— Ты забыла у меня в кабинете.

Молча беру тонкий золотой ободок. Дешевый, легкий — помню, как Володя копил на него несколько месяцев. Тогда он был подающим надежды молодым специалистом, а я студенткой педагогического. Денег у нас не было, зато были любовь и мечты. Где это все теперь? Взвешиваю кольцо на ладони — несколько грамм золота ощущаются тяжестью прожитых лет. И, так и не сказав ни слова, иду к раковине и выкидываю в мусорку обещание в любви и верности до конца жизни. Володька смотрит, словно я еретик, совершающий святотатство, а потом взрывается:

— Ты совсем охренела, что ли?! Хочешь сломать себе и мне жизнь? После всего, что я для тебя сделал? Вообще понимаешь, что все здесь — благодаря мне? Этот дом? Твоя машина? Даже жалкая должность «психолога» в школе — потому что в ГОРОНО у меня связи!

— Близкие половые связи, — буркаю под нос, но муж слышит и бросает зло:

— Думаешь, тебя взяли за профессионализм? Ха! Тебя взяли, потому что я попросил! Без меня ты — никто. Обычная училка географии без стажа, отучившаяся на психолога, чтобы разобраться с личными неврозами. Кто оплатил твоей матери операцию? Ты что, сама бы все это заработала?

Я молчу и дышу через раз. Воздух заполняет легкие стекловатой — колкой, смертельной, вынуждающей открывать беззвучно рот, как выброшенная на берег рыба.

— Ну? — муж выгибает брови. — Сколько ты приносишь домой? Тридцать тысяч? Это даже на твои успокоительные не хватит.

Лицо горит. Логика Орлова железна: он кормилец — значит, имеет право решать. Его правила естественны: мужчине нужно разнообразие — это не измена, а физиология. Мои чувства — досадная помеха, как плохая погода: неприятно, но скоро пройдет.

— А Ангелина... — имя ненавистной соперницы само срывается с губ.

— Что Ангелина? — он ухмыляется. — Ты ревнуешь? Серьезно? Она ничего не значит. Просто свежо. Не ноет, не лезет с дурацкими вопросами. Следит за собой. Да поставь вас обеих рядом, как думаешь, кого выберет любой мужик? Вот, а она младше тебя всего-то на восемь лет!

Снимаю с полки его любимую чашку, старую, с трещиной на боку — единственную уцелевшую из всей посуды с нашего первого жилья — маленькой комнаты в заводском общежитии.

— Ты даже не извинишься?

Володя закатывает глаза, будто я спрашиваю, почему трава зеленая.

— Извиниться? За то, что я обеспечиваю тебе и детям жизнь, о которой ты даже мечтать не могла?

Он встает, подходит слишком близко.

— Послушай, Оль, — его голос становится опасным. — Ты хочешь скандала?

Смотрю в знакомое, родное лицо, на родинку на щеке, которую столько раз целовала и обводила пальцем, на тонкий шрам над бровью — последствие лыжного марафона в старшей школе, и словно впервые вижу чужого мужчину, которому важна не я с эмоциями, мыслями, болью и страданиями, а его неизменный комфорт, где жена — четко работающий обслуживающий потребности хозяина механизм.

Пальцы сами собой разжимаются, и любимая чашка мужа летит в раковину и раскалываясь по старой трещине. Осколки прежней любви — символ сегодняшнего дня и всей моей жизни.

— Это просто старая чашка, она давно была со сколом, — шепчу в свое оправдание, вжимаясь в стену.

— Безрукая! — орет Владимир, занося руку, как для удара.

— Бей.

Мой голос звучит тихо, но так, что Володя на секунду замирает.

— Чего?!

— Бей, — повторяю громче, глядя прямо в его глаза. — Дай мне повод уйти. Дай мне понять, что я не сошла с ума. Что ты не просто мерзавец, а настоящий монстр.

Его сжатая в кулак рука дрожит.

— Ты ебнулась.

— Нет, Володя, я прозрела.

— Не делай из меня чудовище, — уже тише и отступив на шаг, но руки все еще сжаты в кулаки. — Ты же знаешь, что я никогда тебя не бил.

Пожимаю плечами:

— До сегодняшнего утра ты и не изменял. Так я «знала», — последнее слово выплевываю, точно отравленное. Лицо Владимира Орлова перекашивается, словно я действительно в него плюнула. Вижу, что он на взводе, но выдержки мужу хватает отойти и сесть за стол, отодвинув для меня стул:

— Давай все обсудим, раз ты так хочешь.

Берет из стакана на подоконнике цветной карандаш и блокнот — напоминание об Ане, которая с раннего детства рисовала в каждую свободную минуту. Я думала, она станет художником, но Володя настоял на Академии Госслужбы: у него связи и для дочери уже греют место в Смольном.

Белый лист делит пополам красная вертикальная черта — точно порез на коже.

— Запишем, что ты потеряешь, а что приобретешь.

Быстрым размашистым почерком на бумаге появляются алые, режущие глаза слова к каждому из которых Володя не скупится в пояснениях:

«Потеряешь:

— Дом. Да, этот коттедж с видом на залив.

— Уровень жизни. Никаких дорогих вещей, любимых тобой концертов, театров, поездок за границу.

— Статус. Сейчас ты жена Владимира Орлова, известного предпринимателя, одного из самых уважаемых людей не только города, но и региона.

— Финансовую стабильность. Твои тридцать тысяч — это смешно, их на еду с трудом хватит, а ты привыкла не смотреть в магазинах на ценники.

— Обеспеченное будущее для детей. Без моих связей — ни престижного вуза, ни карьеры».

Муж смотрит, оценивая реакцию, а затем, лениво растягивая слова, добавляет:

— Зато ты приобретешь свободу. Без денег, без мужчины, потому что кому нужна баба твоего возраста и прямо скажем уже не красавица, да еще с двумя девками на выданье. Хотя девочки не дуры, особенно Лена. Они быстро поймут, на чьей стороне выгода и мозги. Я бы не рассчитывал, на их поддержку. Но нищая и одинокая ты сможешь гордиться собой, живя в хрущевке и до пенсии вытирая сопли школьным слабакам. Не жизнь, а сказка! Зато — все сама, — он отбрасывает карандаш, откидывается на стуле и ждет.

Все так. Его логика, как всегда, безупречна, но почему мне кажется, что этими красными буквами только что подписан приговор нашему браку? Молчание Володя принимает за покорность и согласие.

— Ну, разобрались? Тогда пойдем спать. У меня завтра в восемь совещание, приезжает комиссия из Москвы — крупный госзаказ, все должно пройти безупречно, — он встает, подходит ко мне, отчего непроизвольно отвожу полные слез глаза. Но муж даже не смотрит. Заглядывает в мусор и вытаскивает обручальное кольцо:

— Дешевка. За такое в ломбарде даже пару тысяч не выручить, — и без дальнейших комментариев кладет рядом со мной на столешницу. — Куплю тебе новое, подходящее по статусу.

И отправляется к выходу, уже в дверях бросая через плечо:

— Жду в спальне.

Я знаю, что будет дальше. Мы проходили это десятки раз. Все ссоры и скандалы заканчиваются одинаково. Он будет ждать, лежа в постели — мокрые после душа волосы, точно пытался смыть чувство вины, глаза, горящие обещанием любви и наслаждения. А как только я лягу рядом, на свой краешек кровати — поцелуи и ласки, с признаниями в любви и откровенными комплиментами, от которых я до сих пор краснею как невинная первокурсница. Он будет играть роль идеального любовника, чуткого мужа и надежной опоры во всех бедах. А я сперва буду лежать бревном, но потом все равно поддамся. Ведь Володя знает досконально — как заставить стонать от любви.

Но и как заставить страдать от боли он тоже знает на отлично. Вспоминаю частый сценарий нашего утра, когда мне еще хочется нежиться под одеялом, досматривая сон, а Орлов уже бодр и готов покорять весь мир своим мужским «Я». Как, не спрашивая разрешения и моих желаний, сильное тело берет свое, как зарядку выполняя моцион супружеского долга.

Он мужчина, у него потребности — думала я раньше, а сейчас, кажется — это насилие. После увиденного в кабинете, после того как его губы целовали другую, спальня представляется мне пыточной, а от одной мысли о близости передергивает и тошнит. Но муж прав — я совершенно не представляю другой жизни. Мира, в котором не будет его, этого дома, всех тех благ, которые не роскошь, но многолетняя привычка. Мы были слишком молоды, когда влюбились и поженились, еще толком не поняв самих себя. Потому теперь у меня нет ответа на вопрос — кто я? В каждом серьезном поступке, в каждом решении и достижении — всегда тень того, чью фамилию я ношу больше двадцати лет.

Не знаю, что делать дальше, куда бежать, кому звонить. Знаю одно — больше так жить нельзя.

Поднимаясь по лестнице, сжимаю лист с чертовым списком, мысленно ведя внутренний спор. На каждый пункт стараюсь придумать свой ответ. Я психолог, специалист по кризисам. Но сейчас Ольга Орлова — просто женщина, которая боится. И все теории разбиваются о простую правду: когда тонешь, бесполезно читать учебник по плаванию.

Замираю на площадке второго этажа. Прямо — наша спальня, где еще сегодня на рассвете он был быстр и резок, как всегда по утрам, удовлетворяя «мужскую потребность». Налево — комната Лены, аккуратная, прибранная, пустующая уже два года, потому что дочь перебралась к своему парню. Направо — убежище Ани, пахнущее мятной карамелью и лавандовыми букетами, со стенами, увешанными набросками и эскизами. Она так хотела поступить в «Муху», но изменила планы из-за отца. Все в этом доме подчинено законам и желаниям одного человека. Все должно быть так, как решил или захотел Владимир Орлов.

Мой бунт смешон: разбитая чашка, кольцо в мусорке и три шага налево — вместо супружеской спальни в комнату младшей дочери, где, свернувшись калачиком на узкой постели, утыкаюсь лицом в старого плюшевого зайца. Мне некуда идти. Володя прав — я во всем виновата сама.

Виновата в безоглядной любви к одному-единственному мужчине, в готовности забыть обо всем ради семьи, в вечной попытке быть лучше, соответствовать ему — сильному, умному, привлекательному, идеальному, откуда не посмотри. В жизни, где есть интересы мужа, будущее дочерей, домашний уют, но… нет меня.

Внезапно вспоминаю наш первый крупный скандал — сразу после известия об обнаруженном у моей матери раке.

— Это не лечится! — сообщил Володя с лицом, на которым не дрогнул ни один мускул. — Вспомни своего отца — сколько денег ушло на операции, лекарства, лучшие клиники, а толку? Полтора года и в ящик.

— Мы должны попытаться, медицина шагнула вперед, — конечно, я тогда цеплялась за соломинку, но никак не ожидала услышать от мужа:

— Смирись. Она умирает, это вопрос времени.

Но я не смирилась, хотя и прорыдала всю ночь, чтобы наутро собрать все подаренные Орловым украшения, заложить в ломбард и оплатить прием у лучшего онколога страны и назначенный им курс лечения. Операция, терапия и препараты помогли — мама жива и уже пять лет вспоминает о раке только во время ежегодных осмотров. А еще с тех пор она боготворит зятя — спасителя. Я не сказала ей про украшения — было стыдно. А через месяц Володя внезапно заметил, что я ношу только старые простенькие серьги и обручальное кольцо. Вот тогда-то и разразился скандал, главным посылом которого было «как можно доверять и жить с человеком, который что-то скрывает и действует за твоей спиной?!»

Он обзывал меня предательницей, обвинял в трусости принятия неизбежного, предсказывал, что все потраченные деньги вылетят в трубу и лучше бы я заказала памятник на кладбище; требовал выбрать, где моя настоящая семья — он и дети или умирающая мать. А я давилась слезами, убеждая его в любви и преданности, и просила прощения, сама не зная за что. На следующий день он выкупил все украшения и швырнул их на стол, когда мы ужинали семьей:

— Смотрите, девочки, как мало значат мои подарки для вашей матери.

А утром я не смогла встать с постели. Просто не нашла сил подняться и пойти чистить зубы. Не хотелось есть, говорить, жить. Так началась депрессия, из которой меня вытащили препараты и доктор Аристов — профессор психиатрии. Именно книги, посоветованные лечащим врачом, стали первым шагом к обучению на психолога. Три месяца спустя я поступила на заочное и закончила его экстерном за полтора года. Кажется, именно тогда, впервые за много лет начав вновь чувствовать себя живой. Воспоминания о долгих сеансах со старым психиатром подсказывает если не решение, то хотя бы ключ к самой себе. Нахожу в телефоне контакт, которым не пользовалась несколько лет и, посомневавшись минуту, пишу сообщение:

«Профессор, доброй ночи. Это Ольга Орлова. Георгий Ильич, кажется, мне опять нужна ваша помощь».

На часах за полночь, и я не жду ответа, но пальцы сжимают трубку так, что костяшки белеют.

Однако мобильный почти сразу пиликает входящим: «Оля, я давно ждал вашего звонка. Готов принять завтра в 12.30»

«Буду», — отвечаю, не раздумывая и закрываю глаза. По щекам катятся слезы. Но впервые за день не от жалости к себе, а от облегчения и реально сделанного шага.

Я лежу в темноте, обнимая плюшевого зайца, и думаю: «Что, вообще, происходит со мной?» Володя не ударил. Он просто использовал слова, как нож, которые бьют глубже, чем кулак. Как всегда — он заставляет меня сомневаться в каждом шаге, в каждой эмоции. И самое страшное — это работает.

Вдруг вспоминаю, как муж уговорил Аню отказаться от художественной академии. «Ты же не хочешь быть всю жизнь голодной художницей и сидеть у нас с мамой на шее, правда?» — сказал он тогда улыбаясь.

Аня согласилась, потому что он умеет делать так, будто «нет» — это предательство. Будто его выбор — единственно правильный. А еще — словно мы с ним заодно. Впрочем, я всегда была на стороне мужа. Почти всегда. А в те редкие моменты, когда наши взгляды не совпадали, он убеждал в своей правоте. Заботой и любовью или, теперь правильнее будет сказать — манипуляциями и шантажом?

Медленно поднимаюсь с кровати, подхожу к зеркалу и смотрю на себя. Лицо заплаканное, глаза — как у загнанного зверя, волосы растрепаны. Приглаживаю пряди, понимая, что не помню — какого цвета они были в юности? До того, как я начала краситься в блондинку, как нравится Володе. Русые или каштановые? Судя по отросшим корням, темные, забывшие свою настоящую природу под краской так же, как я забыла саму себя под слоями прожитых лет.

Есть такое упражнение в психологии — выдержать взгляд собственного отражения. Честный, без иллюзий и масок. Смотрю в заплаканные глаза, хоть и очень хочу перестать. Выдерживаю, наверно, чуть меньше минуты, но этого хватает для осознания: я боюсь не бедности. Не одиночества. Я боюсь самой себя. Я не знаю, кто я без него. Но пришло время это выяснить.

На полке замечаю старый фотоальбом — еще из той эпохи, когда люди распечатывали снимки, а не фоткали на мобильный, через месяц забывая и стирая, чтобы освободить память телефона.

Раскрываю осторожно, наугад, точно боюсь повредить хрупкость страниц. Первым попавшимся фото оказывается вручение дипломов — я с лучшей подружкой Светкой, с которой мы все пять лет были не разлей вода, уже румяные от дешевого шампанского машем фотографу новенькими корочками — красными у меня и синими у Светы.

«Зато у меня цвет лица более здоровый», — шутила она. На мне модная в то время короткая юбка-трапеция и блузка, едва прикрывающая живот. Через два года, сразу после рождения Алены, Володя выбросит эту одежду как старую и вульгарную, а я лишь пожму плечами и улыбнусь, хотя очень любила и тот фасон, и мягкий, похожий на замшу материал. Сейчас, конечно, я бы такое и сама не надела — набранные за двадцать лет килограммы и варикоз после двух родов к мини не располагают.

Рассматриваю двух веселых девчонок — выпускниц педагогического, и думаю, как сложилась наша жизнь. Обе вернулись в родной город — работать учителями. Я — географии, Светка — химии. Только моя карьера завершилась через полтора года декретом, из которого я так и не вышла — муж получил повышение на верфи и сказал, что ему нужнее любящая жена, а детям — заботливая мать, а не вечно уставшая училка, посвятившая себя неблагодарным двоечникам. На следующей фотографии — последнее мое первое сентября в школе — в руках охапка гладиолусов и астр, а под сердцем уже наш первенец. Вокруг улыбаются ученики, на заднем плане машет рукой пухленькая рыжеволосая химичка: Светлана Александровна — Светик. В «нашей» школе она проработает еще десять лет, а потом переберется в поселок, где ей предложат должность зауча и однокомнатную квартиру с небольшим огородом в придачу. Сейчас она там директор и, по слухам, приютила с десяток окрестных котов. Наше общение уже давно ограничивается короткими поздравительными сообщениями на дни рождения и Новый год.

Светка Володю невзлюбила с первого взгляда, и он ответил ей взаимностью. Я точно оказалась между двух огней, где муж то и дело подкалывал подругу на предмет лишнего веса и будущего старой кошатницы, а Света либо отвечала колкостями, либо занимала позицию глухой обороны. Я пыталась найти баланс между двумя самыми близкими людьми, встречаясь с подругой на стороне. Но в каждую нашу встречу у Володи что-то случалось: то безотлагательные дела, требующие моего участия, то сердечный приступ, когда он одной ногой на том свете и только объятия любящей жены способны вернуть его к жизни. Постепенно мы стали встречаться все реже и реже, а потом общение и вовсе свелось к минимуму. Теперь я понимаю — муж изолировал меня от мира, создавая вакуум социального пузыря, в котором только он и дети. Тогда же мне казалось — это такая сильная любовь и желание постоянно быть рядом, дышать одним воздухом и переживать вместе каждый миг. Дети росли, карьера Володи строилась — забот мне хватало. Лучшая подруга осталась далеко за бортом.

Надо будет завтра позвонить Свете. Может, она помнит ту, другую меня? Настоящую, умеющую смеяться и знающую, чего на самом деле хочет Ольга Алексеевна не Орлова, но Шевченко?

Полночи листаю альбом, по кусочкам собирая себя. Вспоминая моменты, где мои решения казались правильными, но были обесценены словами мужа. Воскрешая желания, которые отодвинула на второй план, а после забыла. Вкус еды, которую перестала готовить, стиль одежды, которую разучилась носить. Дыхание успокаивается. Заяц в руках пахнет детством Ани, беззаботностью и верой в добро. На стене перед кроватью рисунки дочери, среди которых — мой портрет. Женщина с мягкими чертами, уставшими, но добрыми глазами. Внизу подпись: «Мама, которая может все».

Не хочу перекладывать на Аню свои проблемы и втягивать в наши с Володей разборки, но, мучительно нуждаюсь в объятиях. Чтобы рядом хоть ненадолго оказался человек, который меня просто любит — без условий, требований и манипуляций. Любит такой, какая есть, несмотря ни на что.

Сообщение отправляю, когда на часах шесть утра: «Анютик, я сегодня в Питере по делам. Пообедаем вместе?»

«С радостью, мамуль. Есть новый ресторанчик на Чайковского. Скину тебе локацию. Вы с папой?»

Замираю, прежде чем написать: «Я одна», добавляя следом «Люблю тебя, кнопка».

Младшая дочь тоже не торопится с ответом, или просто мне кажется, что время тянется бесконечно?

«И я тебя, мам. До встречи».

За стеной хлопает дверь, слышится мат и злобное бормотание — Владимир проснулся. Непроизвольно дергаюсь, ловя себя на мысли — надо успеть до мужа на кухню: поставить кофе, тосты, сделать омлет. А еще я вечером не подготовила ему костюм и рубашку, а ведь сегодня важная встреча!

Как запрограммированный на исполнение действия робот спускаю ноги с кровати и встаю, и только взгляд в отражение останавливает меня приступить к заложенной годами программе «правильной жены». Стоп! Не сегодня!

— Психованная дура! — орет за стеной муж, а потом слышится грохот, шаги, и дверь в комнату Ани резко распахивается:

— В чем я, по-твоему, должен ехать на переговоры?! — Орлов в одних трусах, а в руках сжимает вчерашний костюм, который, судя по заломам на ткани, даже не удосужился повесить вечером в шкаф. Наверно, так всю ночь и провалялся на кресле или даже на полу. Прислуга в лице жены не озаботилась порядком, а ему теперь страдай.

Пожимаю плечами, стараясь не отводить взгляд под пронзительной ненавистью, которой меня буквально окатывает муж.

— Возьми в гардеробе. Это соседняя дверь с ванной, — выдавливаю искусственную улыбку.

Владимир каменеет на секунду, а затем резко разворачивается, бросая через плечо:

— Тебе не понравится эта игра, обещаю.

— Это не игра, это жизнь, — смотрю в спину мужа и улыбаюсь — на сей раз искренне.

На кухню спускаюсь, когда он уже матерится на кофеварку, отказывающуюся взбивать правильную плотную пенку на его любимый капучино.

— Ольга! Ты ее сломала и не сказала мне? Явно забился фильтр или термостат — не хватает напора пара, — не совладав с эмоциями, Володя хлопает по корпусу дорогой кофемашины. Та в ответ плюется, оставляя коричневое пятно на идеально белой рубашке.

Внутри меня злорадно усмехается мстительная стерва, а правильная жена Ольга Орлова молча достает из холодильника йогурт и садится за стол.

— Чего ты добиваешься? — орет Владимир, потерпев поражение с кофе и яростно срывая испорченную сорочку. Нитки не выдерживают напора, пуговицы, оторвавшись, звонко стучат по кафельному полу, дорогой материал стонет на разрыв.

— Хочешь мне на весь день настроение испортить? Чтобы я переговоры слил? Такова твоя благодарность за все, что я делаю для семьи?! — муж уже брызжет слюной. Лицо перекошено напряженными желваками, губы искривлены гримасой, а в глазах такая темная злость, что сам дьявол бы испугался. Но я держусь. Нельзя поддаваться. Нельзя отвечать. Нельзя позволить вновь втянуть себя в битву, где я всегда проигравшая сторона.

Йогурт не лезет в горло, кажется горьким на вкус, но я стойко ем — ложка за ложкой, выказывая молчаливое презрение к истерике хозяина мира, неспособного без помощи даже сварить кофе и собраться на работу.

Не получив ответной реакции, Орлов уходит — точнее вылетает, хлопнув дверью так, что чуть не выбивает витражные стекла. Со второго этажа слышаться его чертыханья, а затем быстрые тяжелые шаги и нарочито громкое по телефону:

— Развлеки гостей. Жена задержала. Буду к половине девятого.

Очередная попытка сделать меня виноватой — в этот раз перед секретарем. Интересно, она в курсе, что в обеденный перерыв шеф трахает в кабинете любовницу?

— Ольга! — окрик мужа и резко распахнутая дверь заставляют вздрогнуть и обернуться. — Надеюсь, мы вчера все обсудили и тебе все понятно?

— Более чем, — улыбаюсь так, что скулы начинает ломить. Но Володе, похоже, достаточно искусственной улыбки. Уже на пороге он останавливается, точно что-то забыл, а затем стремительным шагом возвращается ко мне, хватает за плечи и впивается в губы властным, не принимающим отказа поцелуем.

— До вечера, — бросает, отрываясь от меня так же резко, как припечатывал, и больше не говоря ни слова, выходит прочь.

Недоеденный йогурт летит в мусорку, а рот хочется прополоскать — мерзко и горько. Тру губы, пока они не начинают гореть, стирая «ласку», клеймящею меня собственностью мужа. Орлов ни секунды не сомневается, что вечером все будет как обычно. Ему даже в голову не приходит, что покорная верная жена решится на бунт.

А я собираю сумку — паспорта (российский и загран), дипломы о двух высших — педагогическом и психологическом, конверт с подарочными деньгами, которые пять лет откладывала на всякий случай после урока с украшениями (вдруг ремиссия закончится и маме опять потребуется дорогостоящее лечение), зарядник от телефона и, на всякий случай, комплект нижнего белья.

Я не готова уйти из дома, но и не уверена, что смогу сюда вернуться.

— Валентина Павловна, доброго утра. Перенесите, пожалуйста, все записи на сегодня, мне очень нужно взять один день за свой счет. Заявление напишу завтра, — звоню директрисе школы. С той стороны явно хотят подробностей, но я ограничиваюсь обтекаемым «личные обстоятельства — потом расскажу» и прерываю разговор.

«Ласточка» до Питера долетает за час. И все это время я на повторе прокручиваю в голове, что скажу профессору, с каждым разом все глубже погружаясь в бездну из абьюза и манипуляций, которая все эти годы скрывалась под видом любви. Пытаюсь выключить обманутую жену и включить профессионального психолога. Выходит так себе, но кое-что я способна понять и без посторонней помощи.

Я на грани, но не прощения Володи или развода с мужем изменником. Все значительно тоньше и сложнее. Это грань между жизнью, которая давно перестала быть моей, и свободой, пугающей неизвестностью. Но самое страшное — не бедность, не одиночество, а осознание, что я сама позволила себе раствориться в чужой тени. Все эти годы я с удовольствием играла предложенную роль — покорно, внимательно следуя установленным мужем правилам. И если бы не случайность в лице Оболенской, жизнь бы продолжалась в том же русле, где меня все устраивало. А точнее, я не видела смысла и цели что-то менять.

Логика мужа безупречна, если смотреть на жизнь глазами Орлова. Но если отойти в сторону и попытаться быть не участницей, а наблюдателем — что я увижу? Холодный расчет, манипуляцию, игру, где есть безмолвная, всем довольная рабыня и непогрешимый господин. Но, может, мы оба просто не способны любить иначе? Ведь в парах так всегда: один ведет, другой следует, сильный решает проблемы, а слабый получает защиту. Четверть века я следовала за мужем, который пробивал для себя путь в большой бизнес и строил карьеру, при этом не забывая о семье. Действительно, все блага, что у нас есть — заработаны Володей, а я? Какова моя роль в его тени?

Орлов всегда говорил: «Женщина должна быть замужем, то есть «за» мужчиной. Не лезть вперед, не играть в «я и лошадь, я и бык, я и баба и мужик», а позволить решать проблемы тому, кому это по плечу по праву рождения».

Именно с этого постулата моей семейной жизни мы и начинаем сеанс. Причем произношу сомнительную установку не я, а Георгий Ильич Аристов, одновременно предлагая мне присесть и пододвигая чашку с травяным чаем.

В кабинете Аристова запах, как в комнате Анюты — мята, лаванда и примесь чего-то медицинского. Сейчас я отмечаю эту деталь, а пять лет назад не заметила, просто подсознательно ощутив себя в безопасности. Словно знакомый аромат послал мозгу сигнал: «Врачу можно довериться».

Профессор — седой, с глубокими морщинами у глаз, показался мне стариком еще пять лет назад, и, кажется, он совсем не изменился, зато в кабинете прибавилось книг, а на стене дипломов и фотографий.

— Ну, Ольга Алексеевна, — его голос теплый, как плед, — рассказывайте.

Медлю, взяв обеими ладонями фарфоровую чашку и пригубив горячий напиток.

— Я не знаю, с чего начать.

— Начните с самого тяжелого.

— Муж изменил мне. Вчера. Я застала его в кабинете с… — голос срывается.

— С кем?

— С моей коллегой, завучем нашей школы.

Аристов наклоняется ближе:

— И как вы отреагировали?

— Разбила его любимую чашку. Выбросила обручальное кольцо. Сказала, чтобы бил, если он монстр… — мне становится страшно от собственных слов. Вчерашняя ночь и искореженное злобой лицо мужа встают перед глазами. Чашка в руках мелко дрожит, и чай проливается, обжигая пальцы.

— Чем ответил муж?

— Составил список. Что я потеряю, если уйду. Дом, деньги, статус. Девочек, потому что они «не дуры и выберут его».

— А что вы думаете об этом списке?

Закусываю губу. Признаваться больно, но я здесь не ради сострадания и успокаивающей лжи:

— Он прав. У меня нет ничего своего. Фамилия и та: двадцать пять лет я — жена Орлова. Даже не помню, какой у меня цвет волос натуральный.

Аристов протягивает зеркало со стола, наверно, такое же старинное, как и он сам — с ручкой в латунной раме:

— Кого вы видите?

Красные от бессонной ночи и слез глаза. Бледное не накрашенное лицо — вот уж точно, в гроб краше кладут. Морщины — на щеке, где когда-то была кокетливая ямочка, которую любил целовать Володя, и на лбу, продольные, как от вечного удивления происходящим. Пожимаю плечами, говоря первое, пришедшее на ум:

— Потерю.

Мимолетная довольная улыбка освещает лицо профессора:

— Я вижу женщину, которая решила бороться. Разбила чашку — значит, нашла в себе гнев. Выбросила кольцо — значит, отказалась от ярлыка. Пришла сюда — значит, готова идти дальше. Пять лет назад вас привез муж, а ко мне в кабинет за руку привела свекровь. Вы молчали почти весь сеанс. Тогда вы не были готовы выбрать себя, и мы работали над тем, как выжить в вашей ситуации и сохранить целостность души. Как вы прекрасно знаете, помочь можно только тому, кто сам ищет помощи. Иначе проблему получится только купировать, но не решить. Оля, вы знали, что я предлагал Владимиру семейную терапию?

Отрицательно качаю головой:

— Нет, Володя мне не говорил.

— Верно. — голос Аристова становится жестче, — он отказался. Владимир не считал тогда и не считает сейчас свое поведение причиной вашей психической травмы. Скорее наоборот — возникшее невротическое состояние жены воспринимается им как ваш недостаток, делающий вас сломанной, слабой, недостойной.

Всхлипываю, вспоминая, как спустя полгода после выписки свекровь как бы между делом заметила: «Повезло тебе с мужем, Оленька. Не каждый стал бы терпеть жену с таким диагнозом». «Диагнозом?» — удивилась я тогда искренне, а женщина покровительственно погладила меня по плечу и, понизив голос, прошептала: «Володенька по секрету мне рассказал про твою шизофрению». Вот так он всегда обставлял происходящее — герой, готовый на жертвы ради семьи, даже терпеть чокнутую, которая пропадет без его милостивой заботы.

— Но что мне делать теперь?

— Пять лет назад я хотел предложить вам с мужем совместные сеансы. Это длительный и не всегда успешный процесс, в ходе которого каждый должен взглянуть на свою роль в происходящем со стороны. Вы — осознать, что ни в чем не виноваты, и все попытки любить сильнее и быть достойной пусты и бессмысленны, пока принимаете правила абьюзера. Он — признать, что вся ответственность за ваши срывы и за его проступки полностью лежит на нем самом. Но правда в том, что ваш муж не искал и не ищет помощи, считая себя непогрешимым, а вы так сильно его любите и боитесь потерять, что в итоге почти лишились самой себя. Такие модели поведения не меняются без сторонней помощи или вмешательства самой судьбы, как в вашем случае. Вы правильно сделали, что пришли, Оля. Скажите мне, как психолог: какой диагноз вы бы поставили женщине, которая боится уйти, потому что муж «обеспечивает и решает все проблемы»?

Чувствую, как по щекам опять текут слезы:

— Синдром заложника.

— Вот и ответ. — Аристов усмехается. — Ольга Алексеевна, вы умный человек. Расскажете сами, что будет дальше?

Смотрю в пол, не в силах поднять глаза и говорю не профессору, а чаинкам на фарфоровом дне:

— Вы сказали «человек», а не «женщина». Это потому, что я больше непривлекательна? Поэтому он изменил?

— Нет. Потому что в нашу первую встречу ваш муж сказал весьма примечательную фразу: «моя жена умная для женщины». Это уточнение сразу определяло иерархию в вашей семье и принятые роли. Мужская — главенствующая, а женская — приниженная, второсортная. Потому я обращаюсь к вам в первую очередь, как к человеку и личности, но если интересно мнение, не профессионала, но, мужчины, хоть старого и давно списанного со счетов, то замечу — вы женственны, интересны в общении и у вас очень красивая улыбка, которую я бы предпочел видеть чаще.

Поднимаю взгляд, впервые за день чувствуя, как уголки губ искренне тянутся вверх. Возможно, Аристов льстит и пытается подбодрить, но от простых теплых слов на душе становится легче. Профессор удовлетворенно кивает:

— Вам предстоит пройти долгий путь. Скажите, когда вы в последний раз выбирали что-то для себя? Не для мужа, не для дочерей, и не для учеников — для Ольги?

Молчу, перебираю в памяти последние несколько лет, пока не нахожу нужное:

— Я выучилась на психолога. Хотя Володя был против, но смирился, решив, что обучение — часть терапии.

— Признаться, я был удивлен, узнав, что он позволил вам вернуться к работе в школе.

— Я тоже, — вспоминаю, каких трудов стоило уговорить мужа три года назад. — Кажется, он сдался, только когда за меня попросили обе дочери. Но мы сошлись на пол ставки, чтобы я «не утомлялась и могла по-прежнему уделять время семье».

— Ваш рассказ — классический пример травмы от абьюза. Вы говорите: «Я виновата в непривлекательности» — но разве вы заставляли мужа изменять? «Я забыла себя ради семьи» — а кто требовал этой жертвенности? «Без него я — никто» — но разве ваша профессия, помощь матери, любовь к дочерям не существуют отдельно от мужа? Ваша слабость — иллюзия, которую взращивали годами. Вы уже доказали обратное, когда спасли мать вопреки его воле. Когда получили образование. Когда обратились ко мне. Оля, я дам домашнее задание: проведите один день, принимая решения без оглядки на мужа. Начните с малого — выпейте кофе, который нравится именно вам, а не ему. Прогуляйтесь по маршруту, который выберете сами. Купите что-то — мелочь, безделицу, просто потому, что так захотелось именно вам. И посмотрите, останетесь ли вы при этом «никем».

— А если он окажется прав? — руки мелко дрожат, выдавая мои страхи с потрохами. — Если я действительно без него никто?

Аристов кивает:

— Нормальный страх. Поэтому давайте проверим это убеждение. И запомните — вы не виноваты. Не виноваты в том, что любили и верили. Вся вина целиком и полностью на плечах лгуна и манипулятора. Вы сильнее, чем думаете. Вы победили депрессию, спасли мать, получили образование, помогаете ученикам. Вы — не пустое место, не «приложение» к мужу. Вы — человек, у которого есть право на собственные мысли, чувства, выбор. И сейчас вам нужно выбрать себя.

— Я попробую, — нахожу силы расправить плечи и задать в лоб вопрос, который мучает меня со вчерашнего вечера. — Профессор, а что, если я не смогу уйти?

Георгий Ильич мягко улыбается:

— Тогда мы будем работать над тем, чтобы вы смогли жить в этом браке, не теряя себя. Но для начала — давайте узнаем, кто эта «вы».

Аня встречает на выходе из метро. Как всегда светлая, лучащаяся улыбкой и теплом моя малышка. Не знаю, что на меня находит, но лишь ловлю взгляд дочери, распахиваю объятия и жду, как в детстве, что она с разбегу бросится мне на шею.

Нюта понимает без слов, улыбается и, нет, конечно, не бежит, но очень быстро идет навстречу, обнимая крепко и целуя в щеку. А я смыкаю руки на тонкой, как у тростиночки талии и понимаю, что не могу выдавить из себя даже «привет» — разревусь от эмоций. Аня заглядывает в лицо и точно считывает все тревоги и печали, берет под руку и увлекает в сторону Таврического сада, тараторя без умолку что-то про лекции, курсовые, музей современного искусства и подружку Варю, у которой проблемы с очередным парнем.

Иду в одном ритме с постоянно спешащей куда-то младшей дочерью и ловлю себя на бесконечной всеобъемлющей любви к этой неугомонной девчушке с волосами цвета балтийского песка и длинными пальцами, вечно измазанными краской или чернилами. Наверно, я могла бы так провести целую вечность — идя с ней шаг в шаг и слушая милую сердцу болтовню.

— Я буду поступать в Муху* (Санкт-Петербургская государственная художественно-промышленная академия имени А.Л. Штиглица), пока ЕГЭ еще действительны — надо только творческий конкурс сдать, — внезапно заявляет дочь с вызовом, готового сражаться до последнего.

— А что с Академией, ты же на втором курсе. Неужели бросишь? — я не то чтобы сильно удивлена, скорее горжусь. У младшей хватает сил сделать то, на что я до сих пор еще не решилась — пойти против Володи, выбирая себя.

— Конечно, нет, — Аня поджимает губы и отводит взгляд. — Папа не оценит. Попробую учиться сразу в двух. По закону имею право. Мне обещали по части предметов оформить свободное посещение, и, может, получится общеобразовалку перезачесть. Думаешь, брежу?

Не ищет одобрения, скорее ставит перед фактом и провоцирует. Так похоже на Володьку в юности — тот тоже готов был горы свернуть, если что втемяшивалось в голову — не спать, не есть, идти к цели — будь то мое сердце или карьера на верфи. Дочь своего отца. Улыбаюсь, останавливаясь и заправляя выбившийся из ворота светлый шарф:

— Пообещай мне кое-что?

— Ммм? — Анютка мычит, вероятно ожидая, что стану отговаривать или взывать к здравому смыслу.

— Если станет невмоготу, если поймешь, что больше не тянешь то, что взвалила — остановись. Подумай и реши, что важнее именно для тебя. Не для лучшего будущего, выбранного отцом, не для жизненных перспектив или общества, а именно для Ани Орловой. Договорились?

Она кивает, а потом зеркалит мой жест, расправляя воротник моего плаща:

— Мам, что случилось? С папой поругались? Ты никогда не ездила в Питер одна.

Ну вот как тут врать и сохранять спокойствие?! Отворачиваюсь, чтобы опять не зареветь, но в этой кнопке с рождения встроен барометр настроения, как в кошке — так же чувствует боль, радость, счастье. Тонкая душа, высокая эмпатия — творческая натура, как она есть.

— Он мне изменил, — шепчу, не веря, что признаюсь дочери. Щеки горят, то ли от стыда, то ли от весеннего ветра, сквозящего по Фурштадской.

— Ясно, — Аня не выглядит удивленной, только отводит взгляд.

— Ты знала?! — сердце бухается на самое дно. Неужели все, кроме меня, были в курсе?

— Нет. Просто сложила два плюс два. Алена звонила — папа сегодня внес первый взнос за квартиру на Крестовском.

— Что?! — месяц назад я намекнула мужу, что было бы неплохо подумать о собственном жилье для дочерей. Но он отмахнулся, сославшись, что у младшей еще ветер в голове, а старшая должна сначала выйти замуж.

— И вот еще, смотри, — Аня сует мне под нос мобильный — на экране открыт чат с отцом.

«Нюта, как тебе идея? Закончишь семестр на «отлично» — это будет мой подарок», — и ссылка «Арт-тур для художников. Плэнеры в путешествии по следам Матисса и Моне. Две недели во Франции».

— Володя — хороший отец, — озвучиваю первое, пришедшее в голову.

— Который стремится нас купить, — добавляет Аня.

— Зачем ты так? — защищаю мужа скорее по привычке, внутренне ужасаясь точности оценки.

Дочь пожимает плечами не отвечая. Какое-то время мы идем молча, каждая думая о своем.

— Чтобы не происходило между мной и вашим отцом — хочу, чтобы ты знала, мы с папой оба вас любим. Это никогда не изменится, даже если… — продолжить я не могу, потому что и сама не знаю наверняка все варианты этого «даже».

Дочь кивает, не отвечая, а потом, ускоряет шаг:

— Ресторан подождет. Хочу тебе показать кое-что.

Через сотню метров понимаю, — Аня ведет меня в оранжерею Таврического сада. Я была там однажды, еще в бытность студенткой. Теперь внутри кафе с балконом, выходящим на тропический зимний сад. Думаю, что мы идем пить кофе, но дочь тянет к кассам, где оплачивает два билета, и, не поясняя, увлекает за собой по мощеным дорожкам в самый центр к пруду, перед которым в большом флорариуме выставка хищных растений.

— Смотри. — Мы останавливаемся у стекла, за которым разные виды росянок соблазняют добычу сочными каплями похожей на воду жидкости. — Я их рисовала.

Дочь вытаскивает из рюкзака блокнот и показывает мне — разные стилистически от реализма до резкой графичной миниатюры эскизы показывают мошку, прилипшую к плотоядному растению.

— Они ведь до последнего не чувствуют себя добычей — соблазняются сладкими обещаниями, влипают, трепыхаются, еще не сообразив, что исход предрешен, и медленно затухают, умирая, становясь пищей. Символично, да? — голос дочери ровный, почти без эмоций, но при этом Аня не сводит с меня взгляд, считывая — поняла ли я намек. Да, милая, мошка-мать уже почти переварена в добровольной ловушке. Вот только — это ведь наша семья. Имею ли я право разрушать то, что сама ценю больше собственной жизни?

— Твое мастерство растет, — возвращаю блокнот, уходя от неприятной темы. — Не отказывайся от предложения отца, неважно из гордости или чувства солидарности со мной. Каждый любит, как умеет — он так.

— Ты его простишь? — вопрос звучит едва слышно, растворяясь в шелесте листвы, звуке капающей воды и эхе большого города, проникающего через стеклянные стены оранжереи.

— Не знаю, — отвечаю честно и добавляю то, что мать никогда не должна говорить детям об их отце, — но мне противно. Видеть его не могу. Тошнит.

Думаю, что после этой несдержанности Аня вспылит, но она почему-то улыбается — понимающее, грустно, точно ей не девятнадцать, а все девяносто и за спиной прожитая жизнь.

— Я с тобой, мам. Ты ведь знаешь? — берет под локоть и прижимается щекой к плечу, а я зарываюсь лицом в светлые волосы и проглатываю слезы, целуя макушку. Моя маленькая девочка, внезапно ставшая такой большой.

Кофе я выбираю минут пять — не меньше. Аня успевает в красках рассказать об отличиях арабики от робусты, порекомендовать степени прожарки и замучить улыбчивого баристу вопросами о специфике приготовления всех кофейной карты заведения. Одно я знаю точно — большой капучино сегодня в пролете, потому что его любит Володя. А я вспоминаю, что когда-то давно пила напиток с густой сливочной пенкой, присыпанной апельсиновой цедрой и шоколадной стружкой.

— Может быть, кофе по-венски? — предполагает юноша. Киваю полувопросительно — пусть будет по-венски, по-питерски, лишь бы не по-орловски! Анюта выбирает нам на десерт чизкейк — с дочерью я не спорю, потому как в этом вопросе наши вкусы точно совпадают. А вот на кассе меня ждет неприятная неожиданность: обе карты, моя зарплатная и семейная не проходят, якобы из-за недостатка средств. Точно уверена, что утром деньги были на обеих, тем более что аванс я получила буквально три дня назад. Дочь порывается заплатить, но я протестую — роюсь в сумочке и вытаскиваю пятитысячную из подарочного конверта. Аня смотрит во все глаза — и на стопку налички, и на паспорта, и на папку с дипломами, и даже на прозрачный полиэтиленовый пакетик со сменным бельем.

— Мам?! — можно не продолжать. И без слов понятно — все улики бегства из дома налицо.

— Не спрашивай. Я сама не знаю, что делаю, но… Я не могу находиться с ним в одном доме, спать на одной кровати и делать вид, что ничего не произошло. Когда-нибудь позднее, но не сейчас. Это грязно, мерзко и воняет гнилью. Надеюсь, тебе никогда не придется испытывать подобное. Прости, кнопка, ты не должна все это слушать, а я говорить…

Мы пьем кофе на узком балконе, который оплетают лианы, а гигантская монстера раскрывает листья так, точно покушается на взбитые сливки в моей чашке.

— Оставайся у меня, — выдает Аня на полном серьезе.

— Где? В общаге на приставной табуретке? — улыбаюсь с благодарностью, но отказываю, — не хочу тебя стеснять, да и одна ночь ничего не решит.

— Тогда, может, поедешь к бабушке?

Моя мама несколько лет назад перебралась жить на дачу под Зеленогорском, переписав на меня городскую квартиру, ту, что мы сейчас сдаем. Но меньше всего сейчас хочется перекладывать свои страдания на женщину, подарившую мне жизнь и без того перенесшую немало тягот и потерь. Я готова признаться в произошедшем дочери, но, кажется, за стариков мы в ответе еще больше, чем за детей.

— Ей ни к чему лишние переживания. Надо разобраться самой, — звучит резче, чем мне бы хотелось, но Аня кивает без обиды:

— Тогда выселяй арендаторов.

— Как?! Но они же… — бормочу, ища причину для отказа, но дочь берет за руку и решительно смотрит в глаза.

— Думай сейчас о себе. По договору ты должна их предупредить за сколько — за месяц, два? Вот и давай предупредим. А на это время снимем тебе жилье.

Мысленно прикидываю размер сбережений — если экономить хватит до конца лета, но — съехать?!

Беззвучно трясу головой, точно отказывая самой себе. Безумие! Куда я подамся? Что я буду делать? Как я буду жить одна? Что скажу родственникам? Что подумают знакомые? Поток отрицания обрушивается стопудовым молотом, расплющивая, обездвиживая страхом решений и будущим, которое пугает еще больше, чем близость изменившего мужа.

— Мам, смотри! — Аня уже листает на смартфоне карусель объектов недвижимости. — Вот неплохой вариант, и от школы близко, сможешь пешком ходить. Правда, они посуточно сдают, но сейчас узнаю, будет ли скидка за месяц…

— Подожди! — пытаюсь остановить, но она шустрая.

— Поздно, — подмигивает, одаривая теплой улыбкой. Я готова расцеловать ее в ответ — за эту близость, за участие без упреков, за готовность быть рядом и разделять мои сомнения и боль. Словно это я маленькая девочка, нуждающаяся в защите и опоре, а она старшая, дующая на разбитую коленку и целующая лоб, обещая: «до свадьбы заживет».

Нашу идиллию разбивает телефонный звонок. Володя! Смотрю на экран, как кролик на удава, не решаясь ответить. Спасает опять Анюта — жмет «принять вызов» и тут же включает на громкую:

— Папуля, привет! Мы тут с мамой кофе пьем. Так здорово, что она смогла выбраться — сегодня открытие выставки в «Эрарте», я ее позвала, — дочь врет ради меня, а трубка захлебывается невысказанным гневом, спотыкаясь о непосредственную радость собеседницы.

— Нют, мама рядом? — он пытается звучать мягко, но я знаю эту интонацию — фальшивую, как актерский грим, скрывающий настоящее лицо.

— Ага, дать ей трубку?

— Будь добра, — буквально шипит муж.

— Добрый день, Володя, — вступаю в разговор, предупреждая, — ты все еще на громкой.

— Я волновался. Заехал в школу — тебя нет. Почему не предупредила? — короткие фразы, под каждой контроль и давление.

— Наверно, забыла. Вчера было как-то не до того, сам знаешь. Да и утро выдалось то еще, — удивительно, но язвить мужу приятно настолько, что губы сами собой изгибаются в улыбку.

— Во сколько обратно? — не спрашивает — рычит, требуя ответа.

— Пока не решила.

— Мы еще до выставки не дошли, — встревает Аня, а потом забирает телефон из моих рук и начинает тараторить:

— Пап, а ты серьезно насчет арт-тура во Францию? Программа — огонь! Это очень круто, спасибо!

И что-то еще — бесконечным потоком, про планы, Академию, друзей — забалтывает, переключая фокус на себя. Орлов отвечает односложно, но не прерывает дочь, пытаясь сделать вид, что у нас все хорошо. А я пью кофе, который слишком сладкий, и не то чтобы пришелся по вкусу, смотрю на девчонку, чья мимика и черты так похожи на отца, только мягче и нежнее, и думаю, как же мне повезло быть ее матерью.

— Ладно, показывай, что там с квартирами, — киваю, когда дочь, наконец, завершает разговор.

Через десять минут просмотра вариантов мы возвращаемся к первому — однушка у школы.

— Так, при брони от пяти дней — скидка двадцать процентов, — глаза Ани горят азартом, словно мы планируем отпуск, а не замышляем побег ее матери от ее же отца. Может быть, со стороны все это и выглядит захватывающим приключением в духе дешевых сериалов, но решимости во мне ноль. Только адское нежелание видеть Орлова и поддержка дочери вынуждают продолжать авантюру.

— Берем неделю или сразу месяц? — Анюта не отпускает, вынуждая доводить задуманное до конца.

— Давай неделю, — месяц слишком долго и серьезно. Даже семь дней кажутся чем-то нереальным, неправильным. Я никогда не расставалась с мужем так надолго — максимум два-три дня, на время его командировок. Месяц лечения депрессии в клинике не в счет. «Семья должна отдыхать вместе», — таков один из постулатов Орлова, а причина, почему я никогда не отдыхала одна или только с дочерьми в том, что муж не хотел «пропускать приятных мгновений в окружении любимой жены и детей».

— Пять тысяч предоплата. Переведешь, или мне? — Аня уже вывела на экран реквизиты. Загружаю приложение банка и охаю так громко, что из-за соседнего столика оборачиваются. На обоих картах суммарно двести рублей, а в истории последних транзакций «перевод Владимиру Сергеевичу О.»

— Бля… — непроизвольно слетает с губ. И это еще слабо сказано!

Поступок Володи выводит меня из шаткого равновесия. При дочери еще как-то бодрюсь, но стоит нам разойтись в метро по разным поездам, накатывает паника. В руках мужа все ниточки моей жизни — за которые он умело дергает, а я пляшу, как марионетка. Деньги — один из основных рычагов управления не только миром, но и людьми. Закрываю глаза, пытаясь выровнять дыхание, и считаю: «Один. Два…». На счете «девять» я готова мыслить дальше. Все не так плохо — младшая дочь на моей стороне, в сумочке наличка на несколько месяцев небогатой, но обеспеченной жизни, а в городе ждет квартира, снятая на месяц вперед (Аня настояла, сказав, что отказаться никогда не поздно). Решение, которое опять принимают за меня, но в этот раз не навязывая свою правоту, а поддерживая мои слабые попытки в самостоятельность. Вновь приходит на ум сравнение с маленьким ребенком, цепляющимся за руку старшего, боясь совершать первые шаги. Грустно усмехаюсь своему отражению в стекле вагона: «Ну что, Ольга Алексеевна, сорок пять отличный возраст, чтобы повзрослеть».

В сквере перед вокзалом уже работает фонтан и продают мороженое. Володя любит приторное — шоколад с арахисом, Аня — сорбеты и фруктовый лед, Лена в детстве всегда выбирала только обычный пломбир, а теперь ест то же, что и отец. А я?

— У вас есть ленинградское эскимо? — спрашиваю, комментируя про себя: «нда уж, вспомнила! Уже и города такого нет!»

Пожилая продавщица улыбается понимающе:

— Вкуса из детства захотелось, да? Вот этот ближе всего к тому, что было в нашей советской юности.

Юности? На момент развала Союза мне было одиннадцать лет! Неужели я выгляжу настолько плохо? Но вместо возражения благодарно улыбаюсь и впиваюсь зубами в хрусткий темный шоколад, под которым ледяная молочная сладость. То, что надо!

Что там наказал профессор Аристов — провести день, как хочется именно мне? От суток осталась треть и есть время еще для одной встречи. По крайней мере, очень надеюсь, что годы молчания не разделили нас окончательно.

На этот номер я не звонила очень давно, только отправляла безликие поздравления с праздниками. На часах половина шестого. Уроки в школе давно закончились, и Светка, наверно уже добралась до дома.

Гудки идут так долго, что думаю прервать вызов, как вдруг, на излете минуты дозвона в трубке звучит:

— Олька? — хрипло, резко, не радостно, но обеспокоенно. И тут же следом, — ты в порядке?

— Да, — говорю в ответ, но тут же исправляюсь. — Нет. Совсем нет. Привет, Света.

И молчу, потому что разрываюсь от сотни вопросов и фраз, но не могу выбрать, что же сказать.

— Давно не виделись, — улыбаются на том конце, и я представляю подругу — неунывающую, жизнерадостную, какой она была много лет назад.

— Да… Лет шесть, наверно?

— Все десять. Последний раз, когда твоей старшей двенадцать исполнилось, помнишь? Праздновали в кафе на пляже, и все собрались купаться, потому что стояла жара, а купальники никто не захватил?

— Был очень жаркий сентябрь, — киваю, хотя подруга меня не видит.

— Ты же не ради приятных воспоминаний звонишь, спустя десять лет, — как всегда в точку и прямо в лоб. Света никогда не ходила вокруг да около и не щадила нервов, ни своих, ни чужих.

— Ты свободна сегодня? — не хочу рассказывать по телефону все, что произошло.

— Да, могу. Всего две лабораторные проверить, но до полночи я совершенно свободна, — от знакомого смешка екает сердце.

— Давай в кофейне у вокзала через полтора часа? У меня как раз электричка придет. Сможешь?

— Прискачу, загнав двух почтовых. Чокнутая, рыжая, в красном пальто — это на тот случай, если ты вдруг забыла, как я выгляжу.

— Ну что вы, Светлана Александровна, такое не забывается, — смеюсь в ответ.

— Просто приди, Олька, — и гудки завершают разговор.

Я захожу в кафе на несколько минут раньше, успеваю занять столик в углу, подальше от окна — не хочу привлекать внимание. Успеваю просмотреть меню, как дверь открывается и прохладный воздух приносит яркий вихрь, по имени Светлана Александровна Трофимова. Красное пальто. Короткие рыжие волосы. Такие же, как десять лет назад.

Подскакиваю и замираю, не решаясь шагнуть навстречу.

— Ольга.

Светка останавливается у стола, смотрит так, точно видит призрак.

— Света…

— Боже, ты выглядишь… — она не договаривает. Понятно без слов — постаревшей, сломленной, потерянной — успеваю найти десяток эпитетов, прежде чем подруга выдает:

— Такой худой! Владимир ограничил сухпаек?

— Не издевайся, я страшно набрала за последнее время, — хмыкаю смущенно, а подруга скидывает пальто на спинку стула и внезапно обнимает так сильно, точно хочет задушить:

— Ты так и не научилась принимать комплименты, старушка моя, — фыркает на ухо, а я вцепляюсь в Светкин джемпер дурацкой леопардовой расцветки и понимаю, как мне не хватало ее подколов и прямолинейной простоты.

— Я так рада тебя видеть, — говорю и чувствую, что слезы опять щиплют глаза и сбивают голос. За минувшие сутки я превратилась в слезоточивую размазню, хлюпающую носом по поводу и без.

Светка плюхается на стул, не сводя с меня внимательного взгляда:

— Ладно, вру. Выглядишь, словно тебя пережевали и выплюнули, сколько ночей не спала?

Та самая прямота, от которой то щеки горят, то сводит живот от смеха.

— Пока одну, но это только начало, — пытаюсь улыбкой смягчить неловкость.

— Кофе или что покрепче? — подруга уже делает знак официанту, точно знает меню наизусть.

— Нет. То есть да. Ты случайно не помнишь, что мы пили в той кофейне у Горьковской на углу?

— Я — «Лесной», с вишневым соком, ты — высококалорийное пойло под названием «Борджиа»* (название кофейных напитков из уже несуществующей сети кофеен «Идеальная чашка»), с твоей фигурой и сейчас можно жир с сахаром ложками есть, это мне на сладкое даже смотреть нельзя — задница сразу растет.

— По-моему ты не изменилась, — я честна. Тот же задор, напор и не сбиваемый слегка воинственный оптимизм.

— Мой гардероб считает иначе. Но есть версия, что коты освоили портновское дело и ночами ушивают наряды.

— Сколько их у тебя?

— Котов или лишних килограммов? — Светка усмехается, криво, одной левой половиной и меня накрывает ностальгией и дежавю. Сколько раз давным-давно мы так же сидели за столиком и обсуждали все на свете — от учебы и нарядов, до фильмов, книг и планов на жизнь? Кажется, это вечернее кафе на грани истерики было вшито в мой жизненный код задолго до Володькиной измены, потому как внезапно ощущаю — здесь и сейчас все правильно, так, как и должно быть, одобрено самой судьбой.

— Котов четыре плюс два инвалида на передержке, пока раны не залижут, и не подыщу им новый дом. Что будешь?

Официант замер рядом, ожидая заказ.

— У меня сегодня эксперимент — определиться какой именно кофе я люблю, — поясняю свою задумчивость.

— И как — успешно? — подруга выгибает бровь.

— Пятьдесят на пятьдесят. Сладкое и калорийное точно мимо, вероятно, тот поезд ушел безвозвратно. Капучино категорически отказано, потому что его любит муж. Эспрессо слишком крепко, а латте наоборот.

— Тогда давай по-простому. Американо с молоком и корицей пойдет?

Киваю, не успеваю остановить последующее:

— И две порции коньяка. Прозрение надо запивать крепким.

— Так очевидно, да?

— Ты звонишь сама впервые за десять лет и просишь о встрече. При этом за тобой нет извечного хвоста в виде законного супруга, и мобильный не разрывается тысячей сообщений от дорогого Володеньки, который то ли при смерти, то ли голоден до беспомощности, то ли, прости хосподи, обоссался и не может найти сухие портки.

Фыркаю, чуть не давясь уже принесенным кофе, и пугаю официанта внезапным громким смехом.

— Боже, как же я скучала по тебе, — шепчу сквозь смех и слезы.

— Так что стряслось в вашем идеальном концлагере? — Светка не скупится на меткие эпитеты.

— Застала его почти без штанов с Оболенской между ног, — щеки горят от стыда.

— Вот сучка крашенная! Заммэра оказался мелковат и нищеват, решила податься в высшую лигу?

— Кто ее поймет... Захожу в кабинет, а они прямо на столе…

— В школе? — Света аж перегибается через стол, отчего ее богатая грудь чуть не сворачивает бокалы с коньяком.

— Да ну тебя! На заводе в Вовкином царстве. Хотя в учительской это смотрелось бы зрелищнее.

— Херово. Теперь тебе не только нового мужа придется искать, но и новую работу, — замечает Трофимова и поднимает бокал:

— За крушение самой качественной иллюзии счастья, которую я когда-либо наблюдала в жизни!

— Не чокаясь, — бурчу под нос, пригубляя густой, обжигающий алкоголь. — Насчет нового мужа ты погорячилась — я еще не поняла, что делать со старым. Да и работа, думаешь, Геле есть до меня дело?

— Уверена. Такие чувствуют слабину и приходят добивать добычу. А ты, прости, не то чтобы крепкий орешек. Решила, что будешь делать дальше?

Неопределенно качаю головой и делаю еще один глоток. Светка оживляется:

— Слушай, Оль, а давай ко мне в деревню? Сейчас на предметников дефицит — возьмешь географию, зря, что ли пять лет училась? Плюс я тебе ставку психолога выбью. Классы у нас маленькие, не то что в городе, и ребята неизбалованные без понтов. Жить первое время у меня сможешь…

— У меня аллергия на котов.

— Зато на козлов нет, проверено двадцатью годами брака, — она подмигивает и чокается полупустым бокалом. — Так, Оль, давай по порядку.

И меня прорывает — слова льются нескончаемым потоком: про дочерей и болезнь матери, про депрессию и доктора Аристова, про Ангелину и Богдана Оболенских, про обнуленные мужем счета и снятую Аней квартиру. За окном зажигаются фонари, а кафе наполняется романтичными молодыми парочками. Света внезапно вскакивает, точно устала от моей страдающей нудятины, швыряет на стол деньги и командует:

— Шевченко, собирайся быстрее, у нас час до закрытия!

— Закрытия чего? — недоумеваю, но встаю вслед за подругой, подхватывая плащ и сумочку.

— Супермаркета, разумеется! Ты же не можешь завтра на работу пойти в этом? Или хочешь, чтобы мы нагрянули в орловское теплое гнездышко и вывезли твои наряды в новое обиталище?

Хихикаем, как школьницы, перебирая скромный ассортимент блузок и джемперов в магазине, больше заточенном на продукты питания и бытовую химию.

— В этом ты будешь прямо секси, — Светка показательно закатывает глаза, подсовывая мне немыслимо откровенную майку с молодежным принтом, — все старшеклассники выстроятся в очередь у кабинета, нуждаясь в срочной психологической помощи.

— Такие услуги по части Оболенской, — отмахиваюсь, понимая, что могу смеяться над любовницей мужа, а не только лить слезы и страдать.

— Что думаешь? — показываю черную водолазку с укороченными рукавами. — Универсально, и под пиджак, и с юбкой…

— И на похороны, и на поминки, — перебивает подруга, откуда-то из глубины вешалок вытаскивая фиолетовое трикотажное платье, — вот! И дресс-код соблюдешь и соперницу позлишь. Оболенская от зависти сдохнет, увидев тебя в этом!

— Скорее уж от хохота. Свет, оно же обтягивающее и короткое… — тяну с сомнением, не зная, как помягче отказать.

— То, что надо! — отмахивается, уже прикладывая наряд к моей спине. — Какой у тебя — сорок шесть, сорок восемь?

— Вообще-то, пятьдесят, а понизу все пятьдесят два наберется.

— Не заливай, я пятьдесят четвертого, а ты раза в два худее! — Светка не отступает от попытки облачить меня в молодую и привлекательную. Если бы не полчаса до закрытия, я бы легко не отделалась, вынужденная перемерить все самое дикое и нелепое для потехи неугомонного рыжего стилиста.

В тележке, которую мы, шутя и переглядываясь, подкатываем к кассе, лежат спортивный костюм, ночная сорочка, классическая рубашка, сродни мужской и та самая черная водолазка, от которой я не смогла отказаться. За фиолетовое платье Светка билась до последнего, и только то, что оно категорически отказалось налезать дальше коленей, спасло от нелепого приобретения. Зато на шее у меня повязан шелковый платок совершенно немыслимой в моем гардеробе яркой расцветки. Подсознательно все эти годы я предпочитала пастельные приглушенные тона. Моя одежда — это «пятьдесят оттенков серого», только в более приличном смысле. Разумеется, у Ольги Орловой есть и алые туфли, и сумка им в тон, но за все время они вытаскивались из шкафа от силы пару раз. Большую часть времени мне совсем не хотелось выделяться или привлекать к себе внимание. А сегодня, когда остановилась у стойки с палантинами и платками — этот цветочный взрыв сразу привлек внимание. Взяла, покрутила в руках, повесила обратно — невероятное сочетание красного и лилового с зеленым и золотым, словно дикий гибрид плакатов Уорхола и творений Гогена. Слишком вызывающе!

Но Светка перехватила мою руку и потащила обратно:

— Нравится, бери! Первый порыв самый правильный!

— Мне его совсем не с чем носить, — возразила, но вновь взяла в ладони тонкий гладкий шелк. Приложила к щеке, глянула в зеркало — на фоне радужных, жизнерадостных красок бледные щеки показались серыми, а синяки под глазами проступили еще сильнее.

— Нет, — решительно покачала головой. Мягкий материал коснулся щеки, точно лаская. Губы сами собой легко улыбнулись.

— Олька, хватит прятаться! — подруга за спиной состроила гримасу и подмигнула отражению.

Вспомнился профессор Аристов и совет «купите что-то просто потому, что так захотелось именно вам». Яркий шарф остался на шее, а в зеркале на секунду проступила Оля Шевченко с темно-русыми (как я могла забыть!) волосами.

Кроме обновок, в покупках зубная щетка, шампунь, фрукты и йогурт на завтрак, а еще бутылка коньяка, которую Светлана Александровна прижимает к груди:

— Думаешь, после десяти лет молчания отделаться от меня двумя часами в кафе и кратким походом по магазину! Фигушки тебе, Олюшка, сегодня будем пить и сплетничать всю ночь!

— А коты и лабораторные?

Света отмахивается и хватает со стойки упаковку мармеладных мишек:

— Помнишь? Мы такими же закусывали то гадкое пойло на выпускном.

Точно почуяв, что за его спиной замышляется несанкционированное собрание, звонит муж. Первый порыв — сбросить, проигнорировать, самоустраниться от неприятного разговора, но подруга смотрит с настойчивой требовательностью, и я вынужденно жму прием.

— Когда нагуляешься? — вместо приветствия рычит смартфон.

— Не знаю. Я только вошла во вкус, сегодня не жди, — отвечаю значительно бодрее, чем себя чувствую.

Светик поднимает большой палец.

— Ольга, у тебя будут проблемы! — Орлов повышает голос.

— Больше мужа-предателя, ворующего зарплату жены? — Боже, неужели я действительно сказала это вслух?!

— Ебнутая психичка! — этот крик, наверно, слышит весь магазин. Даже кассирша косится в нашу сторону.

Глотаю обиду, чтобы почти не дрогнувшим голосом ответить:

— Называй как хочешь, но я не вернусь.

— Совсем рехнулась! Тебе же хуже будет, — не унимается Владимир, но я отключаюсь, переводя телефон в беззвучный.

— Хуже некуда, — смотрю на подругу, в глазах которой гордость и блеск неожиданных слез.

— Оль, он ведь реально может испортить тебе жизнь, — в этот раз Светка совершенно серьезна.

— Ты же раскусила его с самого начала! А я, почему я была так долго слепа?

— Ты была счастлива. И не стала бы никого слушать.

Ноль тридцать три пятизвездочного на запой не хватает, зато, оказывается, вполне достаточно, чтобы обжить похожую на гостиничный номер квартирку, пореветь над судьбой, посмеяться над прошлым и заснуть вдвоем на широкой кровати прямо поверх цветастого покрывала. Одна я бы всю ночь прокручивала в голове прожитые годы и глотала слезы обиды и сожаления, но Светлана Александровна и в молодости умела развеселить одним словом и оживить просто своим наличием рядом.

Светкин будильник поднимает нас в шесть утра. Пока подруга хозяйничает на не моей кухне, проверяю телефон — с десяток неотвеченных от Орлова, несколько взволнованных от младшей дочери, на которые я извиняюсь, как провинившаяся школьница, и целая простыня вопросов от старшей — Алены: сперва вопросительные и нейтральные, постепенно становятся требовательно-приказными, дублирую стиль и тон Володи. «Жду твой звонок!» — сообщает последнее сообщение.

Перезваниваю, едва закрываю дверь за Светой. Подруга обнимает на прощание и берет слово, что послезавтра — в субботу мы повторим наш девичник с пижамной вечеринкой и просмотром глупого, но смешного кино.

— Наконец-то! — раздраженно отвечает старшая дочь, не размениваясь на приветствие. — Я всю ночь тебе звоню и пишу! Как можно так пропадать?

— Прости… — пытаюсь вставить слово, но Алена перебивает:

— «Прости?!» Папа мне все рассказал! Мам, что ты устроила?!

— Я устроила? Поделись-ка, что же произошло по версии твоего отца? — недоумение и обида отступают на второй план, пропуская вперед гнев. — Даже интересно, как он преподнес тот факт, что я застала их с Оболенской на столе в кабинете за, мягко говоря, углубленным досмотром?

— Ну и что? — в голосе Лены знакомая орловская сталь.

— Серьезно? Ты считаешь, что в измене нет ничего особенного? Если бы ты увидела своего Артема, целующегося с другой, тоже бы так сказала?

— Мам, не передергивай. Одно дело Тема — мы знакомы год, у нас нет общего дома и детей. И совсем другое — папа. Ты вообще думала, прежде чем закатывать ему сцену? Он же вся твоя жизнь — во всех смыслах. Одна мелочь и ты уже ведешь себя как глупая истеричка…

Его слова, не ее. Но муж настолько промыл мозги нам всем, что собственное «Я» от взращенного и навязанного уже не отличить.

— Ален, есть то, что нельзя, невозможно простить, — прикусываю губу, стараясь сохранить выдержку.

— Это просто ничего не значащая интрижка, физиология. Минутная слабость, ошибка, пилюля от стресса, — дочь готова и дальше подбирать удобные эпитеты для грязи и бесстыдства, но теперь уже я перебиваю, не желая слушать оправдания мужа, пересказанные устами той, кому я дала жизнь.

— Нет, милая. Это предательство.

— Какие громкие заявления, мам! Ты вообще подумала, как мы будем жить дальше?

— Как раз думаю и предполагаю, что пока мы с вашим отцом поживем отдельно.

Телефон отзывается громким разочарованным вздохом. Готовлюсь к новой порции логических выводов, но дочь меняет тактику. На место агрессивного наезда и давления приходит подобострастное заискивание. Этому она тоже научилась от него. Точнее, от нас обоих — модель поведения, которая годами доказывала свою успешность в нашей семье.

— В эти выходные приедут родители Артема, официально знакомиться с вами.

— С чего бы это?

— Мамуль, он сделал мне предложение! — выкрикивает Лена показательно громко и как-то искусственно радостно.

— Сразу, как твой отец оплатил первый взнос за квартиру? — жаль, мы разделены сотней километров. Сейчас бы заглянуть в серо-голубые, такие же, как у меня глаза, взять за плечи и хорошенько встряхнуть.

— Я знаю, что Тема тебе не нравится, — выдает Лена обиженно, — но он меня любит и у него отличные перспективы.

— Перспективы наконец-то начать работать, а не изображать делового за отцовские деньги?

Артем — классический мажор, из тех, что родились с золотой ложкой во рту. Его дед из партийных, отец пригрелся на теплом месте в областном правительстве, а мать играет в успешную бизнесвумен, продавая онлайн-курсы на тему, как стать миллионером. Она с Оболенской быстро нашла бы общий язык — эти женщины даже внешне похожи, только одна блондинка, а другая брюнетка. Лену с Артемом свел Орлов, устроив семейный пикник в загородном клубе для ведущих работников и перспективных партнеров. Теперь, почти сват помогает мужу получать какие-то гранты и госзаказы, а Володя взамен с удовольствием светит рожей в мотивационных роликах почти сватьи. А их перспективный двадцатичетырехлетний оболтус «ищет себя», начиная и бросая уже третий за год «гарантированно успешный» проект. А я до сих пор гадаю, что моя умница-дочь нашла в этом претензионном бездельнике — неужели настолько хочет угодить отцу, что принимает признательность за любовь?

Смартфон обиженно фыркает:

— Спасибо за поддержку, мам. Могла хотя бы притвориться, ради меня.

Лена завершает разговор, а я шепчу уже темному экрану:

— Прости. Я притворялась слишком долго.

Разговор с Аленой оставляет неприятный осадок. Какая я мать, раз вместо поздравления и поддержки высказала дочери упреки и недовольство ее избранником? Имела ли я право ставить свои эмоции и выводы выше ее? Ведь родители в первую очередь должны любить и поддерживать, а не критиковать? Разве не этой позиции я придерживалась с рождения Лены?

Одергиваю себя, пытаясь успокоить: я имею право на свое мнение. Оно может не нравиться окружающим и даже близким людям. Я не обязана притворяться ради удобства других. Не сейчас, когда пытаюсь вернуть себе утраченное достоинство и осознать, кто такая Ольга без принадлежности Орлову. И мне, матери Елена и Анны, педагогу-психологу общеобразовательной школы номер двенадцать, женщине сорока пяти лет категорически не нравится продажный бездельник Артем.

Вообще, вся эта ситуация с сильным душком — внезапная щедрость Володи, сделанное сразу после нарисовавшейся квартиры предложение руки и сердца и визит — «знакомство» тех, с кем за минувший год мы встречались минимум четыре раза. Похоже, муж опять пытается манипулировать, заставляя меня вернуться, а дочь пляшет под его дудку.

Пальцы дергаются — набрать номер Алены. Извиниться. Попробовать все уладить. Знаю себя — весь день буду переживать, что обидела свою девочку. Но — нельзя. Понимаю головой, а сердце за нее болит. Вот только не бывает битв без потерь, а исцеление от болезни часто тяжелее, чем сам недуг.

Находиться наедине с собой для меня сейчас опасно — могу не сдержаться и захотеть обратно в привычный токсичный, но во многом удобный мирок. До первого сеанса еще два часа, но я вылезаю из мягкости спортивного костюма, чтобы облачиться в брюки и черную водолазку. После краткого замешательства повязываю на шею яркий платок и крашу губы алой помадой. Сегодня меня не пугают яркие акценты. Светка права — в жизни надо использовать всю палитру цветов.

До первого звонка десять минут и на крыльце столпотворение — от малышей началки до барышень и парней выше меня на голову. Разноцветные ранцы, сумки через плечо, гомон, смех, толкотня и полусонная утренняя заторможенность смешиваются, создавая хаос на входе. Останавливаюсь на крыльце, давая возможность давке немного рассосаться.

— Доброе утро, Ольга Алексеевна.

Погруженная в себя, не сразу замечаю Михалыча — завхоз поднимается по ступеням, чеканя каждый шаг. Старшеклассницы перешептываются у него за спиной, а парни уважительно уступают дорогу.

— Доброе утро, Петр Михайлович, — искренне рада видеть это честное открытое лицо.

— Разойдись, детвора! — гаркает вроде бы командным тоном, а глаза прищуриваются с усмешкой. Проход освобождается, как по волшебству.

— Прошу, дамы вперед, — открывает дверь и дожидается, пока я пройду в полумрак холла.

— Красивый шарф. Вам к лицу, — слышу за спиной. Оборачиваюсь, чтобы отреагировать на комплимент, но мужчина уже отвлекся на стихийную схватку двух пятиклассников, не сумевших договориться о проходе через турникет.

Школа не дает заскучать. Именно то, что сейчас необходимо — кутерьма, суматоха, ворох чужих проблем, чтобы не думать о своих. Но у вселенной другие планы на день — она явно решила проверить меня на прочность или научить плавать методом утопления.

Дверь в кабинет приоткрыта, а внутри копошится, перебирая бумаги на моем столе, завуч по воспитательной — Оболенская собственной персоной.

— Ангелина Юлиановна, что вы здесь делаете? Не помню, чтобы давала вам ключ от моего кабинета! — полагаю, в такой ситуации вежливого «здравствуйте» можно избежать.

— Пока вашего, — нахалка даже не дергается и бровью не ведет, продолжая что-то выискивать в моих записях.

— Поясните, — скрещиваю руки на груди — жест защиты и неприятия происходящего. Жду продолжения спектакля, который, разумеется, срежиссирован специально для меня.

— Ольга Алексеевна, как заместитель директора по воспитательной работе я сильно обеспокоена вашей методикой психологической поддержки учащихся, а также хочу отметить недостаточную вовлеченность вас, как педагога, в учебный процесс и школьную жизнь. Согласно образовательным нормативам вы должны работать над созданием благоприятного психологического климата в заведение в целом и в коллективе в частности. Предполагаю, что причиной вашей недостаточной вовлеченности является неполная ставка работника. Я здесь, чтобы помочь вам, Оля. Выстроить взаимодействие, делегировать полномочия, с которыми вы не справляетесь. Мы же в одной лодке — и у нас общая задача, — Оболенская распрямляется, выпячивая полгода назад обретенную грудь и растягивая накаченные губы так, что они чудом не лопаются.

— Вот значит, что вы делали в кабинете моего мужа — делегировали полномочия, с которыми я, по вашему убеждению, не справляюсь? Отрабатывали полставочки на полшишечки, помогая коллеге, да, Геля? — нарочно коверкаю имя грубым гортанным «гэ». От собственного хамства щеки горят, но меня несет долго сдерживаемым и подавляемым отвращением к этой вульгарной пустой особе.

Оболенская высокомерно прищуривается, демонстративно оглядывая меня с головы до ног:

— Мы с вами в разных весовых категориях, Ольга.

Вот ведь стерва! Одновременный намек и на лишний вес, и на собственное превосходство.

— Категория, где воруют чужое и совершают кражи со взломом, явно не для меня, — держусь, хотя внутри уже трясет и лихорадит от злости и негодования.

— Зато вы считаете себя вправе давать советы и воспитывать чужих детей, — впечатывает шпильку в старый паркет, оставляя следы на потертом лаке. Ангелина подходит, возвышаясь надо мной на полголовы. С каким-то нездоровым удовольствием отмечаю замазанный тональником шрам от подтяжки на подбородке и бугры акне на щеке. До идеала красоты еще платить и платить.

— Игнорируя задачу воспитания своего ребенка, родитель автоматически перекладывает ее на общество, учебные заведения и таких, как я, — сознательно не упоминаю Богдана, хотя прекрасно понимаю подоплеку наезда.

— Называя его мать шлюхой? Я же вас за это засужу! — с губ-вареников слетает слюна, надеюсь не ядовитая и не зараженная бешенством.

— Вы этому подтверждение ищите в моим бумагах? Так все сеансы записываются на видео. Подайте официальный запрос — ваших обширных связей точно хватит, чтобы его удовлетворили. А сейчас будьте так добры, Ангелина Юлиановна, закройте дверь в мой кабинет со стороны коридора.

Оболенская раздувает ноздри, как готовая фыркнуть и встать на дабы строптивая кобыла. Снимает со стены мой сертификат по кризисной психотерапии, подписанный профессором Аристовым, и презрительно выдает:

— Я такую филькину грамоту за три месяца на онлайн-курсах получу. И в отличие от тебя, Ольга Алексеевна, смогу работать на полную ставку не только в профессиональной, но и в личной сфере.

— Главное губы не сотри, стараясь всего достичь, — глупо язвлю напоследок, а рамка с сертификатом падает и разбивается у меня под ногами.

— Упс, — цедит, уходя Оболенская. — Передавайте привет мужу!

Когда дверь за Оболенской захлопывается, хочется кинуть ей что-то вслед. Но на полу уже достаточно разбитого. Поднимаю рамку и слишком эмоционально смахиваю ладонью осколки в мусорку — стекло впивается в кожу, добавляя к душевной боли еще и физическую. Пока ищу пластырь и не особенно аккуратно заклеиваю порез крест-накрест, умудряюсь измазать кровью недописанный отчет. Отлично! Занятие на ближайший час найдено.

Ничто так не переключается мозги, как десяток страниц казенного текста плановых мероприятий и отчетов о проделанной работе. С каждым годом количество обязательных к заполнению бумажек только растет, забирая все больше и больше профессионального ресурса педагогов. Вспоминаю маму и лампу с желтым абажуром на ее рабочем столе, как вечерами она проверяла стопки тетрадей и заполняла толстый журнал в клеенчатой обложке. Учитель — это не профессия и не только призвание, это образ жизни. В чем-то Володя был прав — времени на семью школа оставляет немного. Впрочем, если подумать — любая работа съедает нас физически и эмоционально, и даже любимое дело может оставить без сил.

К большой перемене сцена с Оболенской скрывается за ровными строчками заполненных документов, а негодование уступает место голоду. Но, спустившись в столовую, понимаю свою ошибку: за учительским столом гордо царит Ангелина Юлиановна, которая всегда воротила нос от «убогой жрачки», заказывая доставку из ресторанов или уходя на обед в кафе по соседству. Но именно сегодня вкус завуча по воспитательной внезапно снизошел до котлеты с макаронами и гуляша с гречей. Завидев меня, любовница мужа лыбится и что-то шепчет на ухо директрисе, которая тут же приветственно машет рукой и указывает на место рядом. Черт! Расспросов о вчерашнем дне не избежать, как и продолжения обмена колкостями с Оболенской. А я искренне надеялась на отвлеченную беседу о школьных делах, но ретироваться поздно, да и глупо.

Стараясь сохранить максимально равнодушное лицо, подхожу к раздаче, но между стаканами с молоком, компотом и соком нарисовывается краснощекое лицо Люды — нашей буфетчицы.

— Ольга Алексеевна, что это вас вчера не было видно? Заболели или уезжали куда? Я сама весь день головой маялась — вспышка на солнце, магнитная буря, говорят, самая сильная за месяц. Вы на них тоже реагируете?

К счастью, Людмиле нужен не столько собеседник, сколько свободные уши для восприятия непрерывного потока рассказов из разряда «что вижу — то пою».

— Ездила в Петербург, — отвечаю, ставя на поднос стакан с морсом и блюдце с треугольником Дарницкого хлеба.

— По делам или развлекаться? Я вот все никак выбраться не могу, а давно хочу в оперу там или на концерт. Салатик будете?

Пиала с винегретом перекочевывает ко мне, а Люда уже готовится накладывать горячее.

— Только чуть-чуть, — уточняю, зная вечное желание буфетчицы довести всех работников до своих стандартов красоты, начинающихся где-то за отметкой в центнер.

— Давайте печеночки положу и гречи, а то совсем бледная, — полу утвердительно спрашивает женщина и, не дождавшись ответа, плюхает на тарелку порцию, достойную голодного мужика. — В этом году на море-то поедете? В Турцию или Тунис?

Любопытство не порок, но погубило не одну кошку. Улыбаюсь в ответ, неопределенно пожимая плечами и протягивая руку за тарелкой.

— Когда успели травмироваться? — раздается над ухом четкий, хорошо поставленный баритон.

— Ой, Петр Михайлович, здрасте, — Люда тут же переключается. Она из тех школьных незамужних, кто мечтает заполучить бывшего майора в спутники жизни или хотя бы грелкой в постель.

— Люда, мне того же, что Ольге Алексеевне, только вместо компота чай из ведра и винегрет на витаминный заменить.

— Ой, Петя, возьмите лучше котлетку пожарскую, их сегодня привезли, — лебезит, пытаясь угодить. Мысленно отмечаю, что в школьном буфете процветает неравенство по половому признаку, но решаю вслух не комментировать.

— Так что с рукой? — не отстает Михалыч, неожиданно настоявший на грече с печенкой.

— Неудачно прибиралась в кабинете.

— Повязку надо сменить. Пластырь на сгибе в два счета отклеится. Зайдите в медкабинет. Вам одной рукой несподручно, явно, — в его словах только факты, но глаза глядят с теплотой. Завхоз не торопится отводить взгляд, а я почему-то смущаюсь, слишком резко толкая поднос по линии раздачи, так что морс проливается.

— Оля, садитесь к нам, — зазывает директриса, а Оболенская ехидно поддакивает. Замираю у кассы, не спеша в «клубок единомышленников». Но вариантов нет, придется давиться обедом в обстановке, больше располагающей для принятия яда.

Спасает меня замдиректора по АХЧ. Михалыч возникает рядом и с армейской прямолинейностью заявляет сидящим за учительским столом:

— Девушки, прошу извинить Ольгу Алексеевну. Я воспользовался служебным положением и договорился о частной консультации, насчет поведения моего племянника. Парень давно ремня просит, но сейчас, говорят, такие методы вне закона. Вот и хочу узнать, если по заднице нельзя, то как можно.

Хмыкаю, стараясь не рассмеяться, но лицо мужчины совершенно серьезно — ни один мускул не выдает фальши внезапной импровизации. С таким противником нельзя играть в покер!

— Так что с племянником? — спрашиваю, когда мы усаживаемся за три столика от перешептывающегося руководства школы.

— Понятия не имею. Не видел оболтуса с прошлого лет. Решил, вам нужно больше пространства, а там одно место свободное и то в углу, — он принимается есть как ни в чем не бывало, словно мое спасение что-то само собой разумеющееся.

— Спасибо, — отламываю кусочек хлеба и, макнув в подливку, отправляю в рот. Михалыч есть быстро, аккуратно, справляясь с салатом и горячим, пока я ковыряю вилкой винегрет. Боковым зрением чувствую женские взгляды: заинтригованный — директрисы, ревнивый — буфетчицы, надменно-ненавидящий — Оболенской. Аппетита нет.

— Если не будете, я заберу на ужин. Для одного готовить лень, а печенка, кстати, весьма неплоха. Хоть и вчерашняя.

— Хотите спасти меня не только от сплетников, но и лишних калорий? — улыбаюсь, но цепкий взгляд бывшего военного адресован не мне, а чему-то происходящему за спиной.

Атмосфера в школьной столовой внезапно меняется — девочки и женщины восторженно ахают, парни хихикают и громко перешептываются. Обернувшись, каменею — в дверях Орлов с огромным букетом алых роз, которые я не люблю, но неизменно получаю на все праздники, потому что муж воспринимает только эти цветы. Девочкам он дарит розовые в знак нежности, теще — белые, а своей матери всегда какие-то необычные — лиловые, оранжевые, синие. Интересно, Оболенская в этом цветовом спектре какие заслужила?

Заметив меня, Володя приобретает вид кинозвезды на встрече с поклонниками — радостно машет, тянет голливудскую лыбу и летящей походкой окрыленного любовью спешит между столиками. Директрисе и компании он отвешивает легкий поклон и пожелание приятного аппетита, а я мелочно отмечаю, как недовольно надувается Ангелина, не получив личного приветствия. Взгляд мужа по любовнице проскальзывает, будто не замечая, хотя Оболенская чуть ли не привстает при виде кавалера с цветами. Но нет — эта показательная демонстрация любви не по ее душу.

Выдрессированный годами супружества организм требует вскочить, шагнуть навстречу супругу и благодарно принять дар, подтвердив при свидетелях искупление грехов и наше примирение. Но я вцепляюсь в пластиковый край стола и сижу, почти не шевелясь, пока Орлов не останавливается в двух шагах, распространяя вокруг себя аромат цветов и парфюма. Полфлакона на себя вылил, не иначе. Обычно делает так, если с вечера сильно перепил и пытается заглушить алкогольное амбре. Приглядываюсь — Володька действительно выглядит изрядно помятым — под глазами мешки, на щеках щетина дневной небритости, дорогого галстука нет, да и верхние две пуговицы рубашки расстегнуты. Тем, кто плохо знает моего мужа, облик может показаться нарочито небрежным и стильным, но я — та, кто каждое утро завязывала на его шее виндзорский узел и выслушивала рассуждения о непозволительной для руководителя небрежности — понимаю — ночью Орлов бухал, утром проспал, одевался в спешке и теперь сменил тактику с угроз на подхалимаж и заискивание. В школу с дорогим веником тоже приперся неспроста — знает, что на публике я не посмею закатить сцену, да и выглядеть для окружающих мужем мечты для него всегда было важнее, чем быть им на самом деле. Теперь я понимаю это, а еще совсем недавно бы растрогалась и уже прижимала к груди букет ненавистных колючих цветов.

— Какой сегодня праздник? — не могу заставить голос звучать уверенно. Присутствие мужа точно обнуляет все обретенное за минувший день. Он возвышается над столом — довлея, подчиняя своим авторитетом и властью. Володька чувствует мою слабость. Напряженная искусственная улыбка сменяется довольной, победной:

— Просто решил устроить любимой жене небольшой сюрприз. Да и есть что отметить: я подписал крупный госзаказ на три ледокола, — последнюю фразу произносит нарочито громко, чтобы услышали все. За учительским столом начинают перешептываться, а Михалыч громко хмыкает:

— Новый виток в освоении Арктики. Ледоколы пробьют льды, а розы растопят сердце.

На лице Орлова выступают желваки, но он ограничивается кратким негодующим взглядом, способным смутить любого из подчиненных, но почему-то вызывающим у бывшего десантника нахальную, почти провокационную ухмылку. От которой охвативший меня испуг внезапно отступает, а ступор проходит.

— Поздравляю. Роскошный букет.

— Смотрю, ты еще не обедала. Поедем в ресторан, там, мягко говоря, блюда поаппетитнее, — муж протягивает руку, а я остаюсь сидеть, хотя это выглядит все более вызывающим. На нас устремлены все взгляды обедающих — такого шоу школьная столовая еще не видала.

— У меня скоро ученик и гора отчетов. Придется обойтись без изысков. Но я рада за тебя и благодарна за приглашение.

Орлов сжимает букет так, что бедные цветы хрустят, чуть не ломаясь. Глаза темнеют от злости, губы бледнеют, напряженно изгибаясь. Но толпа свидетелей на руку и мне — при чужих Володя не позволит пострадать незапятнанной репутации идеального мужа и бизнесмена.

Конечно, я могу остаться сидеть, смотреть снизу вверх, как его корежит сдерживаемыми эмоциями, наслаждаться маленькой местью и краткой победой, но тоже не хочу выносить сор из избы, а семейный конфликт на всеобщее обозрение. Потому поднимаюсь, беру букет и даже выдерживаю нарочито затяжной поцелуй — правда, в подставленную щеку, но на людях, большая часть из которых несовершеннолетняя, это вполне укладывается в рамки приличий.

Розы впиваются шипами в ладонь, колются сквозь тонкий пластырь, отзываясь болью в свежей ране. Кто-то несмело аплодирует.

Орлов по-хозяйски стискивает меня в объятиях и шепчет на громкости, которую явно слышат все:

— Хорошего дня, родная. Увидимся дома.

Я закрываю глаза. Стою, не в силах пошевелится. Приторно-сладкий цветочный запах бьет в нос, прогоняя мысли, лишая последних нервов. Молюсь только, чтобы он быстрее ушел. Отпустил из властной хватки, в которой мне так привычно находится, но так тяжело дышать.

К счастью, спектакль закончен. Владимир уже на полпути к выходу, только у директорского стола задерживается, чтобы наградить комплиментами — всех, кроме Оболенской. И этот жест тоже должен произвести на меня впечатление. Ангелина разве что не лопается от негодования, прожигая злобным взглядом соперницу, стоящую с охапкой алых роз.

Муж покидает столовую одновременно со звонком на урок.

— Поставьте в учительской, — протягиваю букет Валентине Павловне. — У меня обострилась весенняя аллергия, боюсь, что буду чихать весь день.

Букет перекочевывает в руки директрисе. Та восторженно прижимает его к груди, погружая лицо в кроваво-красные лепестки:

— Какой мужчина! Настоящий кавалер! Повезло вам с мужем, Ольга Алексеевна. Всем бы такого хотелось, да, Ангелина? — подмигивает завучу, которая размешивает чай в стакане, так интенсивно стуча ложкой, точно пытается разбить стекло.

Но я не смотрю на коллег и не слушаю продолжение обсуждения достоинств Орлова. На автопилоте выхожу из столовой, поднимаюсь на третий этаж, захожу в свой кабинет и кидаюсь к окну распахивая. Сердце заходится частым ритмом, перед глазами темнеет, а сознание сжимает первобытным иррациональным страхом — меня накрывает паническая атака. Не справлюсь. Не выстою. Не смогу…

Разговоры и топот ног за дверью стихают — школьники расходятся на урок. Самообладание возвращается ровно настолько, чтобы сесть за стол и взять ручку в почти не дрожащие пальцы. Но покой мне сегодня не светит — в дверь стучат. Не громко, но четко и уверенно — точно не Оболенская, эта дамочка вломилась бы без стука, а секретарь и директор обычно не ждут ответа. Здесь же не открывают без спроса. Ученик?

Стук повторяется.

— Войдите.

На пороге Михалыч, в руках поднос, на нем — фарфоровая кружка (откуда он ее взял в школе?), из которой поднимается легкий пар, шоколадная конфета в золотой обертке и аккуратно прикрытое салфеткой блюдце.

— Вы не успели пообедать, — мужчина ставит поднос на край стола, избегая смотреть мне в глаза. Неужели смущен? При этом движения бывшего военного четкие, а голос ровный, почти без эмоций:

— Ромашка — для спокойствия. Шоколад — для настроения. Ну и пирожок с капустой, вы, кажется, только их из всей выпечки предпочитаете.

— Еще с зеленым луком люблю, но в школу такие не привозят, — этот жест заслуживает больше чем просто благодарность. Теплый, искренний, заботливый. Человеческий. Когда последний раз кто-то был ко мне настолько внимателен? Разве что Светка вчера, и мама в наши редкие встречи. Все Володькино ограничивалось: «Будешь чай? Налей и мне».

Бережно беру в руки чашку и вдыхаю аромат. Действительно, ромашка. Извел дидактический материал по ботанике или нашел в запасах медсестры?

— Вы сами заварили?

— Да. Чай — лучшее успокоительное из разрешенных в рабочее время, — завхоз стоит по стойке «смирно», но в уголке губ притаилась улыбка.

— Спасибо.

— Не за что. — Михалыч кивает, разворачивается к выходу, но дверь резко распахивается, едва не ударяя мужчину. На пороге злобной фурией возникает Ангелина — пальцы с длинными ногтями скрючены, точно готовится выцарапать мне глаза, вместо улыбки звериный оскал — ни дать ни взять дикая сучка готова ринуться в бой. Не разбирая, шагает вперед и тут же оторопело замирает, практически наткнувшись на зама по АХЧ.

— Петр Михайлович?! — не говорит, выплевывает вместе с порцией змеиного яда. — Продолжаете сеанс помощи племяннику?

— Так точно, Ангелина Юлиановна, там случай особо запущенный, краткой консультацией не обойтись. У вас что-то экстренное?

Оболенская сверлит нас попеременно взглядом. Долго — секунд десять не меньше, но, видимо, так и не находит подобающего предлога для вторжения на мою территорию.

— Ольга Алексеевна, — не говорит, шипит со злобным прищуром.

— Да? — максимально надменно выгибаю бровь.

— Как закончите, зайдите к директору.

Не успеваю кивнуть — стерва разворачивается на сто восемьдесят, скрипя каблуками, и вылетает прочь.

Мой одновременно возмущенный и облегченный вздох звучит в тишине, как признание в страхах и несостоятельности. От внимательного взгляда отставного майора не ускользает ни нервный тремор пальцев, ни заливший щеки румянец подавляемой злобы. Хочется материться и закатить скандал, но — мы же в школе.

— Пейте чай, Ольга Алексеевна. Я проконтролирую, чтобы ближайшие двадцать минут вас никто не беспокоил. Ни гонцы с цветущими аллергенами, ни их пиявки.

Хихикаю над метким эпитетом, а в глазах Михалыча не ирония, но сталь:

— Буду рядом. — и уже в дверях, не оборачиваясь, как-то глухо, точно смущенно добавляет, — если вы не против, конечно.

— Конечно, нет. — Наконец-то отпиваю цветочный лекарственный настой. Сквозь приоткрытую дверь видно коридор. Завхоз садится на скамью напротив и что-то смотрит на экране смартфона.

Пальцы на фарфоровой ручке все еще подрагивают, но уже не от злости и страха, а нового, давно забытого ощущения. Успеваю допить и съесть конфету, прежде чем подбираю определение странному чувству. Впервые за много лет ко мне кто-то относится не как к само собой разумеющемуся приложению к успешной жизни, не как к прислуге или подстилке, а как к женщине.

В жесте Михалыча нет интима. Он выдержан в рамках коллег и приличий. Так обычно поступают близкие и друзья, а в моей жизни так давно не делал никто. Только я сама всегда угадывала — когда мужу или дочерям нужна помощь и поддержка, когда пора накрывать на стол, а когда приготовиться долго слушать поддакивая.

Нехитрый набор из чая, конфеты и пирожка показывает — все может быть иначе. Я вдыхаю остатки ромашки, чувствую на языке сладость шоколада. И встаю, поправляя одежду и делая шаг к двери, за которой тот, кто вызвался меня защищать и увидел во мне не жертву, не психолога и даже не обманутую женщину. Уже не жену Орлова, но просто Ольгу. Шаг за порог в тишину коридора сам по себе ничего не значит, но для меня это еще один робкий шажок к себе.

— Ольга Алексеевна? — Михалыч отрывается от экрана.

— Еще раз большое вам спасибо. Сейчас помою чашку и принесу.

— Не надо. Я сам, — уже подрывается забрать посуду из моих рук, но я успеваю сделать несколько шагов в сторону уборной. Бежать следом завхоз не решается, оставаясь дожидаться на посту у двери.

Пять минут спустя, когда поднос с чашкой перекочевывает к Михалычу, а я уже почти скрываюсь в кабинете, за спиной слышится — не резкое и уверенное, а тихое, сомневающееся:

— Ольга Алексеевна…

— Да? — удивленно оборачиваюсь, ловя себя на мысли — мне хотелось, чтобы он окликнул.

— Вечером в парке открывается концертный сезон. Музыка под небом. Первый день — мировые рок-хиты. Вы любите рок?

— Я… — вопрос вгоняет в ступор. В машине чаще слушаю аудиокниги, чем радио, а дома музыка мешает Орлову. Потому девочки надевали наушники, а я просто привыкла к тишине. Пару раз в год с мамой и дочерьми мы выбираемся в оперу — В Мариинку или Михайловский, но слушать арии вне сцены не особо готова. Люблю ли я рок? Отвечаю настолько честно, насколько могу понять саму себя:

— Некоторые песни Queen мне нравятся, но, кажется, больше люблю классический джаз и блюз. Серенада солнечной долины, например.

Михалыч молчит, поджав губы, и мне становится неловко. Неужели, сама того не желая, я его обидела? Но тут мужчина внезапно улыбается, легко, искренне, вмиг молодея лет на десять:

— Тогда просто сходите посмотреть, как цветет вишня. Японцы считают — это умиротворяет душу. А вам, психологу, наверное, важно душевное равновесие.

Улыбаюсь в ответ:

— Да, очень важно. Вы составите мне компанию? — само слетает с губ, не давая опомниться. Что я несу? Он же сейчас решит, что приглашаю едва знакомого мужчину на свидание! Ольга Орлова — двадцать пять лет верная одному-единственному внезапно сама предлагает вечернюю прогулку человеку, все общение с которым еще неделю назад сводилось к безликим «здравствуйте» и «до свидания». Но отступать некуда, тем более что мысли о пустой съемной квартире пугают еще больше, чем встреча в парке. На завтра запланированы посиделки со Светкой, а сегодня что — липкое одиночество и бесконечное пережевывание прожитых лет? Я пока не готова надолго оставаться наедине с собой. Просто вечер, просто коллеги, просто концерт под вишнями, да?

Михалыч расправляет спину в привычном «смирно», руки за спину, подбородок вздернут — готов принять вызов судьбы или отправиться в бой. Вот только в устремленных на меня глазах вспыхивает что-то озорное, живое и теплое.

— В семь у центрального входа. Подходит?

— В семь, — подтверждаю повторяя. Завхоз коротко кивает и, больше не говоря ни слова, уходит по коридору, чеканя каждый шаг строевым.

А я остаюсь стоять, бессознательно прижав ладонь к груди, где трепещет сердце. Не от предвкушения свидания, не от неожиданной смелости сорвавшихся слов, а от постепенно растущей дистанции, отделяющей меня прежнюю, от той, кем еще только предстоит стать.

И эта новая Ольга может сама выбирать, с кем ей смотреть на цветущие вишни или слушать музыку.

Мне совершенно нечего надеть! Возведенная в ранг анекдотов извечная женская проблема в моем случае актуальна и не высосана из пальца. Весь гардероб остался в нашем с Орловым доме, а здесь на съемной квартире в шкафу одиноко белеет рубашка, да на кресле валяется спортивный костюм — ну не в нем же гулять под вишнями, в самом деле! Надо было вчера слушать Светку и купить если не жуткое фиолетовое платье, но что-то подходящее для неформального выхода на люди. Вот только я и предположить не могла, что соберусь куда-то кроме работы или похода в магазин. Годы жизни отучили думать о себе, привыкать обратно странно и не то чтобы сложно, скорее, волнительно.

«У нас с Михалычем не свидание», — оправдываю себя, перелезая из офисных брюк в трикотажные спортивные.

«В парке и с собаками гуляют и с детьми играют. Одежда должна быть удобной, и совсем необязательно стильной», — пытаюсь отключиться от звучащего в голове голоса Володи, отчитывающего меня за тягу к свободным уютным штанам и не обтягивающему верху. Орлов считает, что женская одежда обязана одновременно быть сдержанной и подчеркивающей достоинства фигуры. Ну Геля-то все прелести демонстрирует разом, совершенно не сдерживаясь, а меня с возрастом стали смущать брюки, обтягивающие уже не самую аккуратную попу, и глубокие вырезы, в которых видна не упругость молодости, а грудь, выкормившая двоих.

Удивительно, но рубашка навыпуск весьма неплохо смотрится со спортивным низом. Привстаю на цыпочки, глядясь в зеркало, и отмечаю, что здесь даже уместен каблук, да и яркий платок на шее окажется весьма кстати.

Я себе… Не противна! До нравлюсь еще далеко, но это уже что-то. Понимание приходит неожиданным откровением. Не жертва, не тень великого Орлова, не страдающая от предательства и абьюза слабачка. Чуть полноватая женщина средних лет одобряюще улыбается из отражения. Подмигивает и достает алую помаду: «Ты справишься, Ольга. Все будет хорошо».

В вечернем парке, наверно, половина города — молодежь шумными стайками и влюбленными парами, семьи с колясками и детьми, одиночки с собаками или в поисках знакомств, пожилые пары, неторопливо прогуливающиеся по аллеям под руку. Столько людей предпочли теплый майский вечер домашним посиделкам и заботам.

Уличные гуляния Орлову не по статусу — толпу Володя не любит, особенно если она собралась не по случаю чествования великого и непогрешимого бизнесмена и мужа. Года три назад я сопровождала его на День города — верфь спонсировала памятник морякам — героям Второй мировой. Помню, как стояла у сцены, пока Владимир Сергеевич толкал проникновенную речь, как кукольно улыбалась, прижатая к его боку, а нескончаемый поток нужных и важных людей подходил выразить свое почтение, и как едва зазвучали первые аккорды приглашенной из Москвы группы, мы уже погрузились в автомобиль и отправились домой.

А сейчас, стоя у центрального входа, разглядываю людей и глазею по сторонам с интересом туриста, а не местного жителя. Точнее не так — с ностальгическим трепетом репатрианта, вернувшегося на родину из длительной ссылки.

— Здравствуйте! — звонкий детский голос прерывает созерцательную задумчивость.

— Ульяна? Добрый вечер, — ученица, с которой мы на днях лепили из пластилина личную боль улыбается широко и тянет за руку женщину, чье имя не к месту вылетело из моей памяти, хотя точно есть в личном деле девочки.

— Вы тоже на концерт? — она говорит быстро, слегка глотая окончания, словно речь не успевает за скоростью мыслей. Киваю, понимая, что ребенку нужно лишь подтверждение собственной догадки, а не моя правда.

— Папа рок любил, — мрачнея на миг, сообщает Уля, но тут же добавляет уже более веселым тоном, — и я теперь тоже. Мам, можно я сладкую вату куплю?

На входе в парк палатка, откуда выходят довольные дети с разноцветными сахарными облаками на палочках. Мать кивает, и девочка, пробубнив скороговоркой: «До свидания, Ольга Алексеевна», уносится за своей порцией липкого приторного счастья.

— Спасибо вам, Ольга Алексеевна.

Мы встречались однажды, шесть месяцев назад, почти сразу после страшного известия о гибели отца Ульяны. Помню ее глаза, из которых ушла сама жизнь, поникшую фигуру, утратившую стержень — не человек, тень. Дочь — единственное, что заставляло ее жить несмотря на боль потери. А сейчас передо мной привлекательная женщина с грустной улыбкой и бесконечной материнской любовью в устремленных на Ульяну глазах. Она смогла. Она нашла силы и стимул смотреть в будущее с надеждой. И глядя на вдову солдата, мне становится стыдно — за слезы, пролитые из-за измены мужа, за собственную слабость и пораженческие мысли. Мой мир рухнул, но не разбился, не сгорел, не пал «смертью храбрых».

— Спасибо вашей дочери, — отвечаю от всего сердца. — Я многому от нее учусь.

— Ольга Алексеевна, Татьяна Валерьевна, — нива Михалыча останавливается в нескольких метрах от нас. Одновременно киваем, приветствуя, а мать Ульяны тут же прощается, отправляясь к дочери, уже восторженно поглощающей сахарную вату ядрено розового цвета. Улыбаюсь, внезапно вспоминая своих — ни один поход Ани и Лены на аттракционы в детстве не мог обойтись без этого лакомства.

— Вы знакомы? — гляжу в спину уходящей женщины.

— Не более чем с остальными родителями. Память на имена и лица — издержки прежней профессии, — нас с завхозом разделяет пара шагов — оптимальное расстояние комфорта для едва знакомых людей.

— То есть если я завтра решу устроить вам проверку — сможете всех заходящих в школу назвать по имени-отчеству? — интересуюсь почти ехидно, а в груди разрастается смешливый озорной настрой, казалось, забытый в далеком детстве.

— Наверняка провалю. К первоклашкам целое отделение*(имеется в виду армейская тактическая единица, состоящая из 5–10 человек) приставлено. А тех, кто как Татьяна несколько лет ребенка приводил, назову.

— Ого!

— Зато с датами швах. День рождения сына и тот не сразу запомнил. Хотя вру — тещин до сих пор в памяти, как каленым железом выжжен, — Михалыч хмыкает, а я не сразу понимаю, что это подавленный смешок.

Мы идем по аллее, усыпанной лепестками вишен. Где-то вдалеке раздаются первые аккорды рок-концерта.

— Будете кофе или чай? — мужчина кивает в сторону ларька с напитками.

— Вряд ли у них есть с ромашкой, — отшучиваюсь, но мой спутник совершенно серьезно отвечает:

— Сейчас проверим, — и уже разворачивается, собираясь незамедлительно выполнять поставленную задачу.

— Не надо, — останавливаю, непроизвольно задерживая за рукав, тут же отдергивая пальцы, как от горячего. Что-то я слишком осмелела для той, кто два дня назад не смела и глаза поднять на других мужчин, кроме мужа. Орлов паталогически ревнив, хотя я ни разу не давала повода. Однажды целую неделю донимал меня подозрениями, просто потому, что показалось: уезжая утром к маме, я надела черное белье, а вечером, когда он встретил меня с электрички, была уже в бежевом. Не иначе как переоделась для любовника. Тогда я не подумала, но теперь понимаю: каждый из нас не только судит по себе весь мир, но и видит в другом собственные пороки.

Интересно, Оболенская уже вкусила всю прелесть Володиного характера? Сомневаюсь. Такие «привилегии» обычно доступны родным и близким, а не просто допущенным к барскому телу. Но, судя по поведению Ангелины, она считает себя особенной и метит на мое место не только в постели Орлова, но и во всех остальных отраслях. Неслучайно же сегодняшнее представление в кабинете?

Вероятно, все раздумья написаны у меня на лице, потому что Михалыч тихонько кашляет, привлекая внимания:

— Бросайте вы эту головнятину, Ольга Алексеевна. Знаете, в Японии есть традиция: любоваться цветами и молчать. Чтобы не спугнуть красоту. Только молчание должно быть настоящим, а у вас рабочие мысли гудят, как провода под высоковольтным напряжением.

— Тогда давайте возьмем чай и помолчим до конца вон той аллеи? — соглашаюсь, удивляясь, откуда в бывшем военном внезапная поэзия самураев Страны восходящего солнца.

За чай каждый платит сам, хотя Михалыч и порывается, поджимая губы на мой отказ, но принимая его без уговоров и навязывания. Именно то, что мне сейчас и нужно — свобода выбора и поведения даже в таких мелочах. Хотя то, что к чаю он покупает имбирный пряник и протягивает мне, вызывает умиление.

В моем стакане ягоды облепихи и черничный лист — желание скорого лета. У отставного майора — классика поездов дальнего следования — черный, с лимоном и двумя кубиками сахара. Замечаю, что коротко стриженные волосы еще влажные, как после душа, а подбородок слишком гладко выбрит — готовился к нашей встрече?

В этой части парка немноголюдно все поспешили на концерт. Мы идем по аллее, временами соприкасаясь рукавами рубашек, а вишневые лепестки кружатся в воздухе, застревая в моих волосах и оседая на широких плечах Михалыча.

— Ольга Алексеевна… — голос слегка напряжен, как будто на экзамене, а не на прогулке.

— Просто Ольга.

— Петр. — Он протягивает руку, а я подаю свою в ответ — не для поцелуя, а как равная, пожимая сильную сухую ладонь. Жест длится ровно столько, сколько положено приличиями — ни секундной дольше. В Михалыча будто встроен датчик четкого распорядка. Заканчивая рукопожатие, он подхватывает ближайшую цветущую ветвь и подзывает меня ближе:

— Это Розанна, — произносит с неожиданной нежностью. — Подвид сахалинской сакуры, видите — цвет лепестков уходит в красный?

Киваю, глядя не столько на лепестки, сколько на сурового мужчину, улыбающегося соцветиям на тонкой вишневой ветке.

— А я думала, вы больше по уставам и приказам.

— И по ним тоже. А еще по генеральным уборкам и инвентарным номерам, — он серьезно поджимает губы, но глаза смеются.

Продолжить разговор мешает резкий визг тормозов. Поблизости от нас, где аллея упирается в улицу, резко останавливается черный мерседес представительского класса. Нет нужды в номерах — без них понятно — это Орлов. Дверь распахивается, выпуская моего мужа собственной персоной.

— Ольга, садись в машину, — рычит приближаясь. Володя бледный, глаза горят, руки сжаты в кулаки.

Хочется отступить или уступить, как всегда, по привычке, и пойти с ним. Но я выбираю принцип поведения скальных обезьян — в любой непонятной ситуации замри и не шевелись, иначе рискуешь сорваться в пропасть. А она вот — развезлась прямо передо мной бездной расширенных зрачков, чумных от злобы глаз Владимира.

— Установил слежку в моем телефоне? — лепечу шепотом, проклиная себя за неспособность выкрикнуть это ему в лицо.

— Конечно, — Орлов и не думает отрицать. — Муж должен знать, где и с кем шляется его жена. Быстро ты, Олюшка, нашла мне замену!

Михалыч делает шаг вперед.

Заметив движение, Владимир хохочет:

— Защитник нашелся! Знаешь, кто я?

— Знаю, — голос отставного военного становится тихим, ледяным.

— Тогда уйди с дороги, товарищ майор, не мешай мужу воспитывать загулявшую жену!

Неожиданно Володя подскакивает, хватая меня за руку, тянет на себя. Пальцы впиваются клещами, причиняя боль. Пытаюсь вырваться, но муж усиливает хватку, шипя на ухо:

— Опозорить меня хочешь? Быстро садись в машину!

Дергаюсь резко, роняя стакан с чаем, рубашка трещит, пуговица на вороте не выдерживает, отрываясь.

— Нет! Пусти… — звучит умоляюще, одной интонацией подписывая проигрыш, как вдруг… Орлов больше не держит, не тянет, а скрюченный пополам хватает ртом воздух, держась ладонями за солнечное сплетение. В глазах испуг и недоумение.

А Петр Михайлович встает передо мной, не торопясь расслаблять сжатые в кулак, покрасневшие от удара пальцы:

— Женщина сказала: «Нет».

Нет. Набатом звучит в голове, давая не силу действовать, но упрямство противостоять.

— Нет. — Повторяю вслух, подкрепляя, — я никуда с тобой не поеду, Володя.

Он все еще корчится, сгорбленный, исходящий на ненависть мимикой и взглядом, и часть меня мучительно хочет кинуться к мужу — помочь разогнуться, унять боль. Только мне сейчас в разы больнее, чем деспоту, не принимающему отказов. Орлов получил под дых, а у меня выбита из-под ног почва привычного мира, и сердце разорвано в клочья. Но внешне на жертву больше тянет он — хрипит, хватается за грудь, а я стою равнодушным истуканом.

— Ты — моя жена. — Акцент на слове «моя». Собственность, привычка, неотъемлемая часть образа успешного бизнесмена и примерного семьянина. Распрямляется, пользуясь преимуществом в росте — теперь смотрит на меня сверху вниз.

— Нет. — хватаюсь за короткое слово, как за соломинку. — Я больше не хочу. Не могу быть твоей.

Звучит криво, за что Орлов тут же цепляется, не прощая противнику в моем лице ни малейшей оплошности:

— О, так теперь ты с этим? — презрительный кивок в сторону Петра. — Во все щели уже дала, да?!

Не успеваю остановить — Михалыч быстр и резок. А еще скор на расправу почти так же, как муж на слова. Десантникам, даже бывшим, не до демагогии. Правда, в этот раз не бьет — хватает за лацканы пиджака, вздергивая вверх. Володька реагирует, пытаясь ударить, но мажет. Они примерно одного роста и оба поджарые, крепкие, только муж обязан физической форме регулярным тренировкам в зале, а бывший десантник, похоже, не забыл приемы боевых единоборств. Схватка тухнет в зародыше — фитнес проигрывает профессиональным навыкам. Петр уходит от неумелой атаки, оказываясь за спиной, заламывает руку противнику, вынуждая практически кланяться мне в ноги.

— Извинись.

— Пшел на хер, — Орлов пытается вывернуться, но лишь взвывает от боли, чуть не падая перекошенной от злобы рожей в асфальт. Дико и неправильно, что мне совсем не хочется спасать еще вчера горячо любимого мужа?

— Извинись. — Повторяет Михалыч, а глаза бывшего военного смотрят в мои — ждут приказа? Испытывают? Изучают реакцию? Глядя на страдающего предателя, я должна чувствовать мелочное злорадство или удовлетворение, но вместо этого внутри штормит стыдом и жалостью. Стыдно, что кто-то увидит его, меня, нас в этой дикой сцене, точно списанной из плохого романа; жаль прожитой с закрытыми глазами жизни и того веселого, беззаботного парня, которому двадцать пять лет назад я, не задумываясь, сказала «Да». Видимо, слишком много разных «да», ступеней из больших и малых уступок и согласий, раздавших нам роли и приведших в этот весенний парк, где лепестки сакуры оплакивают прошедшую жизнь. Я смотрю в полные ненависти глаза мужа, на перекошенный презрением и злобой рот и с внезапной ясностью понимаю: в моем сердце больше нет к нему любви.

— Мы ждем извинений, — продолжает давить прямолинейный солдат, не знающий компромиссов, но бесконечно честный в поступках и отношении к миру. Но мне не нужны выбитые под давлением лживые слова.

— Хватит, — качаю головой. Михалыч кивает едва заметно, но смотрит так, точно прочел все сомнения, роящиеся в моей душе. Орлов же, напротив, воспринимает отказ очередной слабостью и своей победой. Скидывает руки Петра, сплевывает с высокомерным превосходством и бросает угрозу:

— Урою. Ты совершил самую большую ошибку в жизни, майоришка.

— Возможно. Зато не запятнал честь и сохранил совесть. — Завхоз отходит, оставляя нам пространство, и, судя по стойке смирно и цепкому немигающему взгляду, готовый в любой момент бросится на мою защиту.

— Хватит дурить, Ольга. Завтра приедут Митрофановы и наши девочки. Кем ты хочешь выставить меня перед семьей? Что я, по-твоему, должен сказать жениху дочери? Что его теща сбежала из дома с военным?

— Уверена, ты придумаешь более правдоподобный вариант. Уж что-что, а выставить себя в выгодном свете и принизить других у тебя выходит отлично.

Желваки на лице Орлова чудом не рвут кожу. Володя косится на Михалыча и молча проглатывает поток оскорблений, ограничиваясь лаконичным:

— Значит, нет?

— Нет, — подтверждаю и поворачиваюсь спиной. Позади раздается язвительное:

— Глупо. Думал, ты умнее.

— Что ж, значит, каждый из нас сильно ошибался в другом.

«Господи, помоги мне пройти пятьдесят шагов по аллее и не обернуться, не зарыдать, не бросится бегом прочь из парка — от позора, от боли, от самой себя, неспособной равнодушно уйти и не могущей покорно остаться! Кто бы знал, что так мучительно сложно выбирать себя!»

Михалыч держится чуть позади. Не догоняет, но и не отстает. Только когда мерседес Орлова проносится мимо, Петр ускоряет шаг. Опасался нападения с тыла и прикрывал спину?

— Тактика успешного отступления, — горько усмехаюсь, лишь бы хоть что-то сказать.

— Гауптвахты таким мало. Нужен трибунал. — Тон резок, а сказанное, как всегда, по делу и четко в цель.

— Я подам на развод, — сама не верю сказанному, но что-то внутри понимает — другого решения нет.

— Боитесь?

— Да.

Сердце бьется сильно, но это не страх. Это свобода. Пока неуверенная и хрупкая, но уже расправляющая крылья. Когда мы сворачиваем за угол, и мерседес скрывается из виду, Михалыч тихонько кашляет.

— Вы уверены, Ольга?

Я останавливаюсь и смотрю на него.

— Уверена, Петр. Я должна это сделать.

Где-то вдали рок-группа затягивает мажорный аккорд.

— Пойдемте, — мужчина подставляет локоть, но не настаивает. — Я провожу вас.

Беру его под руку. Не цепляюсь, как за опору и защитника, не поддаюсь порыву, а совершаю осознанный выбор.

Мы продолжаем прогулку, каждый погруженный в свои мысли. Вишневые лепестки все еще кружатся вокруг, один из них опускается мне на ресницы. Жизнь продолжается. И, возможно, прямо сейчас это только начало.

В десять вечера я одна на кухне съемной квартиры завариваю специально купленный в аптеке ромашковый чай. На столе ежедневник со списком дел и мобильный с неотвеченными от дочерей. Старшая, бросив попытки воззвать к здравому смыслу, прислала адрес ресторана с припиской: «Завтра. 18.00 Митрофановы. Жду тебя». А от Ани — фотография рисунка — женщина, с забранными в высокую прическу волосами склонилась над чашкой. За ее спиной гигантская монстера — мой новый портрет на память о визите в оранжерею.

«Ты мне льстишь. Вышло явно красивее, чем в жизни».

«Я так вижу. Красота в глазах смотрящего», — отвечает дочь.

Грызу колпачок шариковой ручки, глядя на записи в блокноте: «1. Известить жильцов об окончании аренды. 2. Открыть в банке новый, неизвестный Орлову счет. 3. Забрать из дома свои вещи. 4. Подать на развод».

Легко написать — не так просто сделать! Озаренная идей, пишу Анюте: «Ты будешь завтра на «семейном ужине» с родителями Артема?». Получив утвердительное: «Папа настоял» с кучей недовольных смайликов, отсылаю в ответ: «Нужна будет твоя помощь в одной авантюре. Прикроешь?»

Разумеется, моя девочка соглашается, не задавая лишних вопросов. Так бы и расцеловала кнопку! А после набираю номер подруги:

— Света, как насчет того, чтобы вместо пижамной вечеринки совершить кражу со взломом?!

Светка будит меня настойчивым звонком одновременно в домофон и по телефону.

— Открывай, Олька! Женщина-кошка готова бороться и побеждать, находить и перепрятывать!

Удивительное создание в дверях, представшее моему еще заспанному взору, забыть невозможно. Зато сон как рукой снимает. Рыжие волосы директора сельской школы забраны в высокий хвост. Карие глаза подведены черным, словно Светлана Александровна пересмотрела турецких сериалов, а впечатляющая фигура втиснута в обтягивающий комбинезон, любимой леопардовой расцветки. Гроза саванн и козлов-изменников собственной персоной.

— Мяу! — вместо приветствия выдает подруга-кошатница, а я от хохота чуть не сгибаюсь в поклоне.

— Отвратительная маскировка, Свет. Я надеялась, мы не будем привлекать внимание.

— Ты и так четверть века «не привлекала внимание». План выполнен и перевыполнен, — отмахивается она, проходя на кухню и принимаясь шуршать пакетами из ближайшей «Пятерочки».

— Ты в таком виде еще и по магазинам ходила? — не удерживаюсь, потому что глаз от Светки не отвести, но и приличным зрелище не назвать.

— Зря смеешься, за десять минут я получила целых три предложения интимного характера. Если бы не данное тебе обещание и радужная перспектива насолить Орлову, вполне возможно, у меня наконец-то сложилась бы личная жизнь.

— Александровна, может еще не поздно вернуться?

— От судьбы не уйдешь, а настоящая любовь подождет. Если не дождется, значит ненастоящая, — философски замечает учительница химии и накрывает завтрак, которого с лихвой хватит на десятерых. На мой удивленный взгляд подруга поясняет:

— Вдруг как с кофе — годы брака стерли в памяти, что любишь именно ты?

Не отвечаю, выбирая на кофе машине режим «капучино». Светка округляет глаза:

— Оль, это же…

— Да, то, что любит Орлов, — подтверждаю, задумчиво наблюдая за тем, как молочная пенка ложится поверх черноты эспрессо. — Но и кроме Володьки, миллионы людей во всем мире пьют капучино. В конце концов итальянцы придумали напиток не по орловскому спецзаказу. И знаешь что? — подмигиваю, беря чашку в ладони и с откровенным удовольствием слизывая плотную белую шапку.

— Мне он тоже нравится. Я могу позволить себе любить то же, что Орлов, при этом не любя его самого.

— Да ты выросла, моя девочка! — Света салютует круассаном.

— В сорок пять могу себе позволить, — не переставая улыбаться, посыпаю капучино корицей. — Вот теперь именно то, что мне нужно.

— Не будь на часах десять утра, я предложила бы это отпраздновать! Что за дивные метаморфозы! Вот что способен сделать с пленником один день самостоятельной жизни.

— А также драка в парке между мужем и бывшим военным, — специально выдерживаю паузу, чтобы рыжая леопардовая кошка нетерпеливо заерзала на табурете и потребовала подробного пересказа событий вчерашнего вечера.

Монолог про Михалыча, то и дело перебивается охами, ахами, восторженным матом и гримасами Светланы Александровны, которая не скупится в эмоциях и выражениях, а по итогу выдает и вовсе поразительный вывод:

— Вот что, Оля, надо брать!

— Что брать? — не догоняю с первого раза.

— Не что, а кого! Петра твоего, разумеется.

Теперь удивление заставляет вздергивать брови и вопросительно вылупляться на подругу.

— Он же «настоящий полковник», — поет, подражая голосу Пугачевой.

— Вообще-то, майор, — исправляю машинально.

— Вообще-то, ты понимаешь — о чем я.

И, что самое поразительное, я понимаю. Вот только…

— Это не то, что мне сейчас нужно.

— Но и то, что совершенно точно не помешает, — Светлана Александровна хихикает, как девчонка.

А дальше мы пьем кофе, смеемся, вспоминаем прошлое и смотрим «Красотку», а я ловлю себя на мысли: «Как хорошо, что есть друзья!»

Безоблачность и беззаботность посиделок сходит на нет в районе обеда, когда мобильный начинает разрываться входящими от мужа и дочерей. Трезвон Владимира я игнорирую, хотя Светка настоятельно рекомендует послать его на три буквы, или куда подальше. Диалоги с дочерями разнятся, как лето и зима. Анюта шутит и обсуждает детали грядущей авантюры, старательно избегая упоминаний об отце. Алена же, через фразу вставляет «папа сказал», «папа думает», «папе надо». На последнем я не выдерживаю:

— Радость моя, а что надо тебе? — трубка замолкает на несколько секунд, а я мысленно представляю лицо старшей, по мнению всех родственников, похожей на меня в молодости. Наверно, сходство это не только внешнее, но и характеров — при всей колкости и стойкости духа, Лене очень важно угодить отцу, поступить так, чтобы заслужить его одобрение. Во всех спорах, во всех наших неурядицах, старшая дочь всегда занимала сторону мужа. Мне было больно, обидно, тяжело. Но я и сама соглашалась с доводами Орлова, проигрывая раз за разом в битве сильного со слабым. Только Алену слабой язык не поворачивается назвать. Такие могут и целину в одиночку вспахать и мир перевернуть. Надеюсь, ее глаза откроются раньше, чем мои — все-таки дочерняя любовь к родителям не так слепа, как женская.

— Мам, ты опять начинаешь? — вопрос риторический. Отвечать не обязательно, потому просто жду, и Алена не подводит:

— Это просто помолвка. Артем хотел пожениться летом, но из-за ваших с папой разборок я предложила отложить на осень.

— Спасибо за «наши разборки», а не за мои капризы, как в прошлый раз, — слова горчат, но мне критично важно донести до дочери то, что происходит в моей душе. Пусть она не хочет и пока не может понять меня как мать, но, может быть, услышит, как женщину?

— Ты приедешь сегодня? — Лена игнорирует замечание, переходя на отстраненный деловой тон — один в один Володя, когда ему не нравится позиция собеседника.

— Прости, но нет, — отказывать дочери сложнее в разы, но Светка поднимает большой палец, а я стараюсь, чтобы голос не дрожал.

— Не делай вид, что тебе жаль, — язвительно замечает трубка. — Ты же терпеть не можешь Митрофановых.

Делаю глубокий вдох и считаю до трех.

— Мне не жаль, что я не увижу эту ярмарку тщеславия, в которую превращаются все встречи твоего отца и родителей Артема. Также не буду перед тобой извинятся за то, что считаю твоего жениха, мягко говоря, недостойной партией. Но я искренне прошу прощения, что не буду рядом с тобой, когда тебе нужна моя поддержка и внимание. Я люблю тебя, Аленка, но это не значит, что я разделяю все твои взгляды.

Слезы все-таки увлажняют глаза, а голос сбивается, выдавая меня с потрохами.

— И ты можешь на меня рассчитывать. Всегда.

— Но не сегодня, — резюмирует дочь.

— Да, не сегодня, — подтверждаю, чувствуя — еще чуть-чуть и разревусь.

— Мам… — тишина повисает между нами, разрастаясь бездной непонимания, в которой я утону, так и не достигнув дна.

— Я тоже тебя люблю, — внезапно тихо и мягко завершает разговор Алена.

Экран гаснет. А я шмыгаю носом и вытираю влажные щеки тыльной стороной ладони. Над темной бездной все-таки перекинут пока еще тонкий и хрупкий мост.

«Все в ресторане, а ты где?» — в сообщении Ани ни за что не распознать тайный сигнал — просто дочь интересуется, почему опаздывает мать. Но для меня это знак начинать операцию по возвращению своих вещей.

У Светки — старенький трехдверный паркетник, на заднем сидении которого зачем-то лежит молоток, бита и отвертка. На мое недоумение подруга с готовностью поясняет:

— Надо быть готовой к любому повороту событий. Вдруг нам придется отбиваться?

Хихикаю не столько от веселья, сколько от нервов. Чувствую себя почти преступницей, собираясь проникнуть в собственный дом. Вряд ли Володя предъявит мне счет за платья, туфли и белье, да и любой суд встанет на мою сторону, разделяя совместно нажитое имущество, и все-таки сильно не по себе. Как тать, крадущаяся в ночи, озираюсь, открывая ворота своего дома, вставляя ключ в замок и вводя код от сигнализации. Следом за комбинацией цифр набираю сообщение младшей дочери: «Все в порядке?»

«Все ок. Официально ты то ли больна, то ли при смерти. Папа так увлеченно пускает пыль в глаза, что даже забыл мобильный на столе. Проникновение не замечено».

Выдыхаю. Первый этап удался. Уведомления системы охраны приходят на телефон Орлову, и не будь удача и Анюта на моей стороне, муж бы уже мчался в наш коттедж в сопровождении наряда полиции. Конечно, остается еще жучок в моем телефоне, или программа слежения, или что там Володя установил, чтобы контролировать «гулящую» жену, но... Искренне надеюсь — Митрофановы и помолвка дочери окажутся важнее, чем потребность призвать меня к порядку и послушанию.

Вообще, продуманным наш со Светкой спонтанный визит в дом на заливе не назвать, с какой стороны ни посмотри. Я даже сумками или коробками не озаботилась. Руководствовалась только мотивом «нечего надеть», но только зашла в прихожую, поняла: — в обстановку этого семейного гнездышка вложено столько моей души, что парой костюмов и курток обойтись не смогу. А Светлана Александровна за спиной восторженно пофыркивает и не скупится в комментариях:

— Роскошно! Круто! Вау! Теперь, Олька, я тебя понимаю. За такое любая продастся. Паркет дубовый?

— Лиственница, она долговечнее. — Поясняю зачем-то, вспоминая не к месту, с каким вниманием мы с Володей выбирали все отделочные материалы для нашего дома. Каждая ручка, цвет стен, ткань портьер — все здесь продумано до мелочей и пропущено через долгие размышления и вдумчивые сомнения. Несмотря ни на что, мне все еще нравится этот дом — мой, в той же мере, что и Орлова. Сердце щемит пониманием — при разводе вряд ли удастся сохранить коттедж за собой. Скорее всего, Володя попытается оставить меня ни с чем — в качестве демонстрации собственной власти и силы, и чтобы проучить непокорную, вырвавшуюся из-под контроля.

Сопровождаемая нескончаемым потоком Светкиных восторгов, останавливаюсь на пороге кухни. Хочется забрать с собой и набор американских чугунных сковородок, и привезенную из Дубая турку, и любимый сервиз с морским орнаментом, найденный на ремесленной ярмарке в Лиссабоне.

— Хочешь что-нибудь разбить? — заговорщицки подмигивает подруга, но я в ответ лишь качаю головой.

— Нет. Хочу остаться, — признаюсь честно. Самым логичным сейчас кажется предложить Светке выпить чаю и сесть за круглый стол, за беседой и печеньем. Вытаскиваю из буфета жестяную банку с недавно испеченным ассорти: с вяленой клюквой, миндалем, маком, кардамоном и просто сахаров. Соучастник-сладкоежка мгновенно оценивает мои кулинарные таланты:

— Не захочешь географию преподавать — иди в кондитеры. Выпечка — огонь!

— Могу дать рецепт, — улыбаюсь, сама угощаясь испеченным всего четыре дня назад бискотти.

— Нет уж, Оль, кулинария всегда была по твоей части, а у меня даже блендер появился исключительно ради клубничной «Маргариты». Кстати, где Орлов алкоголь держит? Уверена, у него в баре не «Багратион», но «Наполеон».

На раковине как раз замечаю пустой коньячный бокал, а в мусорке бутылку из-под Хеннесси — несколько лет она стояла початая в кабинете мужа, а с моим уходом опустела за два дня.

— Мы здесь за одеждой, — озвучиваю больше для себя, чем для Светки. Каждая минута в любовно обжитом доме снижает градус моей решительности. Оказывается, легче думается и принимается решения не только вдалеке от Володи, но и вне стен, видевших мою податливую покорность. Здесь я заложница давно принятой роли, как актер, всю жизнь исполнявший единственную пьесу в старом театре. И хочется вырваться, а заученная модель поведения диктует привычный набор действий.

Благо рыжая женщина-кошка и не думает прерывать экскурсию — уже тянет меня за руку на второй этаж.

— Оль, а у тебя прям настоящая гардеробная, как в голливудских фильмах?

Киваю, переступая порог спальни, и спотыкаюсь о настоящую свалку из рубашек, брюк, пиджаков и даже нижнего белья. Похоже, Орлов в ярости распотрошил комод и шкаф, не в состоянии выбрать, что надеть на судьбоносную встречу с Митрофановыми. Порыв прибраться настолько естественный, что я наклоняюсь поднять сорочку из тонкого итальянского батиста, но Светка крепко хватает за локоть:

— Оставь! Ты больше не прислуга. Пора твоему благоверному освоить базовые навыки ухода за собой. В нашем детстве их еще до школы прививали, сейчас, правда, другая мода — до старости детям в попу дуть.

— Не могу, когда такой бардак… — оправдываюсь, непроизвольно расправляя покрывало на кровати, наброшенное кое-как.

— Переступи и следуй за целью визита, — командует боевой леопард, брезгливо поддевая мыском туфли мужские трусы. — Нда, без тебя он грязью зарастет.

— Привлечет Оболенскую для вылизывания труднодоступных мест. Или наймет кого, — язвительность прорывается защитной реакцией. Если бы не Света, я бы сейчас либо ревела, сидя на краешке кровати, либо разбирала гардероб Орлова, сортирую — на вешалку, в стирку или под утюг. Но дружеская поддержка позволяет сделать шаг в сторону от привычного и поступить не как покорная, услужливая жена.

— Ну-с, Оля Алексеевна, что мы забираем в твою новую жизнь? — подруга напоминает о цели визита. Первое, что я беру в руки — фотография: дочери и я на скамейке в бамбуковой роще. Улыбаются, обнимая меня с двух сторон. Светка хмыкает, никак не комментируя, и распахивает двери стенного шкафа:

— Ого! Да у тебя тут Норвегия под данами! — усмехается, заходя внутрь и перебирая плечики с моими костюмами, блузами и платьями.

— Чего? Какая Норвегия?

— Унылая. Когда Дания захватила норгов, местному населению, чтобы не выделялись на фоне правящей нации, было запрещено носить яркие цвета — только черный, серый, коричневый и синий, — поясняет, вытаскивая классическую тройку угольного цвета.

— Да заводская роба привлекательнее!

— Свет, это MaxMara.

— Тогда ладно. Но это точно не траурная коллекция?

Глотаю смешок, вытаскивая из ящика под одеждой сумку-баул — с ней девочки переезжали в Питер. Перебираю блузы и джемпера, юбки и брюки, мысленно примеряя, пытаюсь составить капсулу, чтобы не тащить все, а Света тем временем стучит вешалками, вытаскивая на свет вещи, о которых я давно забыла, но почему-то не отдала на благотворительность.

— Оля, а можно мне вот это забрать? — в руках подруги «беременное» платье — небесно- синее, расходящееся трапецией от груди, с глубокими боковыми карманами и вышивкой по подолу и рукавам, отходившее со мной двоих дочерей. Рука не повернулась избавиться от памяти, а сейчас смотрю на тряпку в чужих руках и понимаю: весь этот дом, шмотки, сувениры — ценны и дороги, но ничтожны по сравнению с теми осколками души, что таятся в каждой вещи, собираясь по крупицам в прожитую жизнь.

— Конечно, бери, — и вытаскиваю с верхней полки коробку, в которой спрятана от Володьки мешковатая одежда. Ожидая младшую, я набрала тридцать килограмм. Муж называл ламантином и требовал сесть на жесткую диету. Зато наряды я тогда выбирала вместе с трехлетней Аленкой — яркие, со смешными принтами. Как и ожидала, мультяшные котики во всю грудь и сарафан с кучей накладных карманов приводят Светку в восторг.

Мобильный пиликает входящим: «Тревога. Орел покинул гнездо!», а после почти сразу звонит Аня:

— Мам, похоже, папа рванул к вам. Сказал, срочные дела, но сегодня суббота. Может, заметил вас на видеонаблюдении?

— В доме нет камер, только по периметру территории. Но в моем смартфоне то ли жучок, то ли программа слежения или родительского контроля.

— Серьезно? Он совсем ебнулся, что ли? — не сдерживается дочь.

— Аня, нельзя так об отце!

— А ему с тобой, значит, так можно, да?! — возмущенно взрывается трубка, но у нас нет времени на праведные эмоции.

— Давно он выехал?

— Минуты три.

— Значит, у нас осталось максимум десять! — обрываю разговор. Паника накатывает. Не знаю, за что хвататься первым делом. Спасает опять Светланка:

— Быстрее, Оль! Знаешь код от сейфа? — она шутит или серьезно?!

Подруга смеется, а в баул уже без разбора летят костюмы и платья, выворачиваются ящики с нижним бельем и утрамбовываются поверх несколько уютных пледов и комплектов постельного. Верхнюю одежду сгребаем вовсе без разбора, как и обувь набивается в не пойми откуда взявшуюся картонную коробку.

Уже в дверях спальни, обвешенная моими вещами, как новогодняя елка мишурой и игрушками, подруга кивает на туалетный столик:

— Украшения забери.

Но я трясу головой — пусть подавиться дорогими подарками! Слишком депрессивные воспоминания связаны с этим золотом. Зато хватаю и сую в карман флакон с любимыми духами — такие продаются только в Париже, жаль оставлять.

Пять минут спустя мы уже у дверей первого этажа. Внезапное озарение ведет меня в гараж. Орлов вчера уже был на своем автомобиле, значит, моя машинка скучает без хозяйки. И точно — стоит ласточка с ключами в замке ожидания — еще одна привычка мужа, которая сейчас очень нам на руку.

— Света, бросай все в салон, а сама беги к своей машине. Я следом. Только на кухню заскочу…

— Ну уж нет! Своих не бросаем, попадаться на горячем, так уж вместе. — От нервного перевозбуждения и захлестывающего адреналина хихикаем как школьницы.

— Вооружена и очень опасна! — через две минуты директор сельской школы и учитель высшей категории вылетает из кухни, сжимая в одной руке чугунную сковороду, а в другой скалку и половник. А педагог-психолог в моем лице бежит следом, отбивая барабанную дробь, постукивающими друг о друга кастрюлями и вторящими им нежным звоном тарелками и чашками. Не смогла оставить мужу любимый комплект.

Мы успеваем погрузить добычу и выехать за ворота, когда из-за угла показывается спешащий на всех парах мерседес Орлова. Завидев мою машину, муж резко бьет по тормозам, так что автомобиль заносит, перегораживая пути отступления. Злобным чертом из салона выпрыгивает Владимир и несется к нам.

А я вцепляюсь в руль и смотрю в приближающиеся бешеные от злобы глаза, впадая в какой-то гипнотический транс.

— Жми на газ! — подстрекает Светка и хватает скалку наперевес. Карие глаза горят, точно и в самом деле кошка, готовая вцепится когтями в противника. А я просто молча смотрю и пытаюсь понять, как могла прожить двадцать пять лет вместе с явно неадекватным мужиком, которого так перекосило ненавистью, что сфотографируй сейчас, Владимира Орлова получится опознать лишь по костюму, сшитому на заказ и номерным часам.

Разъяренному бегуну остается несколько метров до капота моей камри* (автомобиль марки «Тойота камри»), когда сам дьявол шепчет на ухо — не иначе, и я газую на холостых оборотах. Машинка рычит, передавая больше настрой Светы, чем мой, но Орлову хватает. Не дойдя пары шагов, останавливается и пытается как супермен прожечь лобовое стекло взглядом.

Автомобилю хоть бы что, а на меня близость Володьки, продолжая аналогию с героем комиксов, действует как криптонит. Все сделанные за дни самостоятельной жизни шаги обесцениваются, поступки начинают казаться сомнительными и глупыми, а решение разводиться и вовсе ересью по отношению к святому и непогрешимому Владимиру-ясно солнышко. Хотя видок у него сейчас, мягко говоря, далек от идеала. Но я, сама того не желая, отмечаю мешки под глазами и бледность, отдышку от быстрой ходьбы и явно нездоровый цвет глаз. Того и гляди схватит очередной приступ. Без меня, наверно, забил и на прием витаминов и на правильное питание… Стоп! Надо выключить Олю Орлову — жену и включить психолога Ольгу Шевченко. Объясняю самой себе — это просто привычная роль не отпускает, выбирает более простой путь, на котором за меня решали все — от стиля одежды, до жизненной позиции. Переучиваться всегда тяжело, но разве деспот, признающий только свою правоту и навязывающий собственный взгляд на мир, как единственно верный — это то будущее, которого я хочу? Неужели я действительно смогу после предательства и той подлости и низости, что Володя наворотил за эти несколько дней, жить с ним «покуда смерть не разлучит нас»? Нет! Трясу головой, выходя из транса и сигналю, со всей силы стуча по рулю. Орлов нервно дергается, а Светка ржет, опуская стекло и грозя скалкой:

— Гражданин, вы мешаете проезду! Отбуксируйте свою колымагу к обочине или эвакуируйтесь на хер отсюда! — сдерживаться в выражениях моя группа поддержки явно не намерена. Муж, кажется, только сейчас понимает, что я в машине не одна.

— Старая кошатница и нищий неудачник тебе дороже семьи? — шипит Орлов сквозь зубы.

Подруга отстегивается, собираясь принять вызов и проверить, что крепче — череп офигевшего козла или сковорода в руках праведной заступницы, но физического насилия мне хватило еще вчера в парке. Медленно подъезжаю к мужу, который, несмотря на боевой настрой на словах, трусливо отходит, видя, что сворачивать с маршрута я не планирую.

— Убери машину, Володя. — Вся сила воли уходит, чтобы не отвести взгляд и не вздрогнуть от злобного скрежета сжатых зубов Орлова.

— Соседи, что там у вас стряслось? — слышится за спиной. Пока мы устраивали гляделки в духе Дикого запада, из-за поворота вырули джип Соколовых. По случаю субботы за рулем жена, а уже подвыпивший муж чуть ли не по пояс высунулся из окна, разглядывая ситуацию на дороге.

Орлов преображается мгновенно. Окатив меня ушатом презрительного осуждения, оборачивается к живущим по-соседству, приветливо машет и тянет хорошо отрепетированную лыбу опытного политика и души-парня.

— Что-то с рулевым. Вчера из сервиса забрал, но, похоже, не докрутили. Вот обсуждаем с Ольгой как быть. Меня надо в сервис отбуксировать, а она уже с подругой на девичник собралась.

Последняя фраза буквально сочится ядом сарказма. Но ощущаю его только я. Подвыпивший сосед и бровью не ведет:

— Вов, так ты вызови эвакуатор или давай мы с Ниной тебя подцепим? А девочки пусть себе едут: вечер субботы — это святое.

Светка фыркает так громко, что сосед кричит:

— Будьте здоровы!

— Спасибо! — машет в ответ скалкой из окна и добавляет сквозь ехидный смех, адресованный Орлову, — какой приятный у вас сосед, Владимир Сергеевич. Понимает, что нужно женщинам.

Муж склоняется, словно для обсуждения планов и, забрызгивая слюной, тихо, чтобы не долетело до лишних ушей выплевывает мне в лицо:

— Надеюсь, ты взяла все необходимое, потому что в моем доме твоей ноги больше не будет.

— Это пока что и мой дом, — отвечаю, доставая салфетку и вытираясь.

— Ненадолго! — выдержка подводит — Орлов почти орет.

— Как решит суд, — трогаюсь с места, вынуждая его отпрыгивать от машины. Муж бежит следом, пока я вынуждено не останавливаюсь перед перегородившим дорогу мерсом.

— Ты об это сильно пожалеешь, Ольга! Видит Бог, я хотел как лучше! — бросает через плечо.

— Да, Володя, Бог все видит, — шепчу себе под нос, когда наконец получается покинуть улицу.

О том, что Орлов вышел на тропу войны, мы узнаем уже к вечеру воскресенья.

В тот момент, когда на телефон приходит сообщение от Светки, мы сидим с Анюткой на кухне съемной квартиры и с удовольствием заправских сплетниц перетираем в деталях события субботы. Дочь в лицах повествует о великосветском ужине с Митрофановыми, а я вспоминаю вылазку за одеждой.

Нюта ржет в голос на моменте со сковородой и скалкой, требуя непременно заново познакомить ее с «тетей Светой», а я не могу сдержать улыбки, когда Аня изображает возвращение Владимира в ресторан. Со слов дочери выходит, что выглядел муж хуже, чем Наполеон под Ватерлооо. Только когда Аня берет мой телефон, чтобы удалить программу слежения, или что там еще умудрился установить Орлов, замечает уведомление о входящем.

— Тебе тут прислали, — передает, а я сперва отмахиваюсь от ссылки на местные новости, тем более что название «Волк в овечьей шкуре» звучит по старомодному пафосно. Но прочитав первые строки бледнею, с трудом сдерживая рвущийся с языка мат.

Статья в местном интернет-СМИ рассказывает в целом о проблеме кадров в современном школьном образовании и опирается на примеры, имевшие место в нашем городе — когда на должность преподавателя физики взяли хормейстера только потому, что он имел опыт общения с детьми, а учителя начальной школы массово и ускоренно осваивают информатику, биологию, географию и прочие предметы, потому что не хватает профильных специалистов. Но ужасает меня не это, а выделенный жирным шрифтом номер нашей школы и откровенный поклеп на человека, в чьих качествах у меня нет причин сомневаться. Журналист (если конечно этого бумагомарателя можно так называть) сообщает, что кадровые службы готовы закрывать глаза на сомнительное прошлое людей, допущенных к работе с детьми. Так, в средней школе номер двенадцать в должности заместителя директор по АХЧ работает человек, уволенный из вооруженных сил за неуставные отношения с младшими по званию, применения грубой физической силы, поощрение дедовщины и откровенное злоупотребление званием и полномочиями для сокрытия конфликта. Якобы отставной майор Дмитриев П.М. обладает неуравновешенным взрывным характером, что неоднократно приводило к столкновениям в части и становилось причиной дисциплинарных взысканий. В доказательство приводятся слова свидетеля, пожелавшего остаться анонимным. «Не человек, а зверь, из тех, кому нравится унижать слабых и младших по званию. Мы всего его боялись, особенно бухого, а пил он не просыхая…» И тут же, видимо для большей достоверности, приводится интервью завуча по воспитательной работе Оболенской А.Ю.: «Руководство нашей школы и ГОРОНО обещает принять все необходимые меры, чтобы разобраться в данной ситуации. Я лично, как недавно аттестованный специалист по детским психологическим травмам, получившая диплом с отличием в лучшем психологическом университете Москвы, проведу профессиональные сеансы со всеми потенциальными жертвами».

Телефон в руках дрожит от возмущения. Дочь обеспокоенно заглядывает в лицо:

— Мам, что-то случилось?

— Охуевший кобель и его лживая сучка, случились! — если от мата и крепкого словца тонна негодования и становится легче, то на один грамм.

— Твой отец объявил мне войну.

Какой бы стратегии и тактики ни придерживался муж — одного он добился. Орлов меня взбесил. Я и сама не предполагала, что могу быть такой — решительно рубящей сплеча и ругающейся как сапожник. Одним звонком сообщаю жильцам, что у них ровно месяц, чтобы освободить мою квартиру. На возмущенное: «Но Владимир Сергеевич звонил вчера и говорил вас не слушать, потому что хозяин — он», буквально рявкаю:

— Вы помните, чье имя указано в договоре аренды? Так вот, поверьте на слово, в документах о собственности те же инициалы. А с Орловым мы разводимся, потому он вставляет мне палки в колеса.

Все. Точка невозврата пройдена. Я впервые сказала это вслух совершенно чужим людям. Аня, присутствующая при разговоре, ошеломленно зажимает ладонью рот.

— Прости, кнопка, — падаю на соседний стул и смотрю в глаза дочери. Кажется, мы обе в шоке от происходящего, только она грустит, а я злюсь. Впервые в жизни мне хочется орать, кидать посуду и врезать гаду по фальшивой роже. Потому что одно дело — изменить с нахалкой Оболенской, и совсем другое — втягивать в дела нашей семьи других — непричастных и честных, в отличие от… Бью ладонью по столу, так что пальцы сводит болью:

— Ты же понимаешь, что такое нельзя прощать?!

Анюта кивает, но замечает тихо и робко:

— А что, если это не папа, а его блядь?

Хочу одернуть дочь, но сдерживаюсь: формулировка точна и пряма, ведь изначально нецензурное на «б» означало «лживый человек».

— Достойны друг друга — оба бляди, — комментирую шахматной плитке на полу. — Геля ничего не делает просто так — у нее нюх на выгоду вшит вместе с силиконовыми имплантами. Ради ставки психолога, она бы подставляться не стала — денег мало, а мороки много. Да и на Михалыча ей плевать. Другое дело Орлов — богат, щедр, красив. Да и в виагре пока не нуждается.

— Ма-ам! — младшая краснеет, а я глухо смеюсь.

— Одним словом: не мужик, а мечта. Дети выросли, алименты платить не надо. Только старая жена мешает личному счастью.

— Ты уверена, что в статье — ложь? — Аня цепляется за соломинку. Я ее понимаю — даже при не очень хороших отношениях с отцом, признавать, что он козел — крайне тяжело.

— Если не откровенное вранье, то очень сильно искаженная правда. То, что у Оболенской нет диплома психолога, я знаю на сто процентов, иначе она давно бы размахивала им на каждом углу и сидела в моем кресле. То, что репутация Петра среди учеников и коллег безупречна — это факт. Уверена, что и в его армейском прошлом все совсем не так, как представил этот бульварный журналюга. А то, что Володька в бизнесе не гнушается грязных методов, я слышала и раньше, но никогда не думала, что он применит к близким тот же подход, что к конкурентам. Легко сохранять неведение, живя в благополучном мирке.

— Благополучном… — Аня отворачивается к окну и продолжает очень тихо, избегая встречаться со мной взглядом, — в детстве вы были для меня примером, идеалом любви и семьи. А потом я из кожи вон лезла ради папиной похвалы, но всегда чуть-чуть недотягивала — Алена была умнее, красивее, лучше училась, быстрее схватывала и во всем и всегда опережала меня. А ты поддерживала нас всех. Как-то умудряясь быть одновременно и на его, и на моей стороне. Мне очень тогда хотелось, чтобы ты выбрала меня — не Ленку, не папу, а только меня. Я даже представляла, как мы вдвоем едем на море — я рисую, а ты отдыхаешь рядом. Эгоистично, да?

— Дети, как и влюбленные, всегда эгоистичны, — подхожу, обнимая со спины и целуя в макушку.

Нюта хмыкает, точно проглатывая детскую обиду, а потом очень по-взрослому добавляет:

— Мам, наша семья — это ты. Потому как без тебя, все это давно бы развалилось. Ты тот клей, что держит вместе и папин эгоизм, и Ленино желание угодить ему во чтобы то ни стало, и мою своевольную тягу к свободе.

В глазах щиплет, слова не идут с языка. Лишь крепче сжимаю в объятиях свою не по годам мудрую малышку. Аня вздрагивает и резко оборачивается, будто приняла решение:

— А ты знаешь, что заявление на развод можно подать через Госуслуги?

Что мы и делаем — в одностороннем порядке заполняем форму в суд — на развод и раздел совместно нажитого имущества, а еще регистрируем мне новую банковскую карту — пока виртуальную, но точно независимую от мужа.

Рубикон пройден. Но я совсем не уверена, что смогу не проиграть в надвигающейся войне.

Не спать полночи, мучаясь бесконечным потоком отрывочных мыслей, становится нормой. Прихожу одновременно с техничкой-Люськой. Та, как всегда, помятая после выходных, прячет под неуместными в полумраке коридора солнечными очками очередной бланш от сожителя.

— Опять, Людмила Николаевна? — игнорировать и делать вид, что все нормально, сегодня нет никакого настроения.

Женщина пожимает плечами и пытается прикрыть фингал редким, выкрашенным в свекольно-фиолетовый цвет каре. Почему она терпит постоянные побои? Почему не уходит? Задаюсь вопросом, но тут же отвечаю сама себе — привычка. Михалыч прав, этим можно многое объяснить. А еще страх перемен.

— Люблю я его, Ольга Алексеевна, — ни с того ни с сего техничка вцепляется в руку и шепчет, обдавая остаточным перегаром. — Он же только когда выпьет такой. А в другое время цветы дарит, ноги мне целует, представляете?

— Представляю, — сдержанно улыбаюсь, добавляя про себя: «Не только представляю, но и понимаю. Сама такая. Хотя физически Орлов меня не бил, но, возможно, позволь он себе рукоприкладство, я бы не стала дожидаться сцены с любовницей на столе».

— Остальные-то еще хуже. Даже Михалыч вон и тот… — продолжает страдальчески философствовать Люська, но я прерываю:

— Что — Михалыч?

— Ой, Ольга Алексеевна, а вы что ж, не читали что ли? Вчера в новостях было — как он в армии…

Слушать пересказ статьи, разбавленной похмельными домыслами, нет никакого настроения:

— Я вы верите?

— А что ж не верить-то, раз в газете написано? Все мужики одинаковые!

— Но не обо всем можно делать вывод на основе чужих слов. — Звучит резче, чем от меня привыкли слышать в школе. Оттого техничка внезапно смолкает и одаривает неодобрительным взглядом. Но мне плевать.

— Дмитриев уже пришел? — получив вместо ответа пренебрежительный кивок, ухожу в сторону подсобки завхоза.

Но там заперто. Обнаруживается бывший десантник у черного хода с незажженной сигаретой в зубах.

— Петр? — окликаю, не дойдя до вытянутой по стойке смирно фигуры несколько метров.

— Здравствуйте, Ольга Алексеевна.

— Просто Ольга, мы договаривались.

Кивает, но отводит взгляд. Стоит, почти не шевелясь, смотря перед собой в одни ему известные дали. Статуя — не человек. А доверительное, душевное спрятано под броню. Наверно, я не должна заводить этот разговор, но — поведение Орлова возлагает на меня ответственность, как хулиганство невоспитанного ребенка на родителей.

— Хочу, чтобы вы знали — мне искренне жаль, что ваша репутация пострадала из-за отношения ко мне. Если я могу чем-то помочь…

Договорить не успеваю — Михалыч разворачивается резко, как по команде «напра-во!».

— Я не мастер разговорного жанра. Вы сами видели в парке. Думаете, СМИ врут?

Пожимаю плечами:

— Я им не верю.

— Зря. Тем правдивее звучит ложь, чем больше в нее намешано истины. После развода я действительно пил и много. Был не сдержан в словах и делах. В определениях лентяев и слабаков не скупился. Наряд вне очереди мог впаять за форменную ерунду. Руки, правда, особо не распускал. Но однажды влепил оплеуху особо борзому салаге, чей папаша был какой-то шишкой в Москве. Так что, на этого писаку мне за клевету не подать.

— Уверена, у ваших поступков есть объяснение…

— Ольга, объяснение есть у всего — от убийств до предательства. Вы, психологи, готовы к каждой мерзости подобрать травму детства. Не ищите мне оправдания. Это мой крест, и я несу его с той честью, что еще осталась.

— Вы честный человек, Петр Михайлович.

— А вы — добрая женщина, Ольга Алексеевна. Но там, где правят деньги и власть, честности и доброты бывает недостаточно.

Он открывает и придерживает для меня дверь. Мы идем по школьному коридору не под руку, но рядом, и, мне кажется, или гул голосов при виде нас стихает на несколько тонов, превращаясь в перешептывание сплетников?

— Ой, Михалыч, а я вас везде обыскалась! — раскрасневшаяся секретарша чуть не врезается в нас, вылетев из-за угла. — Поднимитесь в кабинет директора, срочно!

Отставной военный кивает — приказы старшего по званию не обсуждаются, но едва он успевает сделать шаг, как я в почти бессознательном порыве останавливаю, схватив за рукав.

— Я с вами.

— Ольга, это не ваше дело, — звучит не грубо, а с неожиданной теплотой.

— Ошибаетесь, Петр. Как раз, очень мое.

В кабинет директора я вхожу первой и с порога иду ва-банк:

— Валентина Павловна, у меня есть все основания полагать, что за кляузой в газете стоит мой муж. Мы с Орловым разводимся.

Второй раз говорить о разводе вслух уже легче. Директриса аж подпрыгивает в кресле, забывая всю подготовленную для отчитывания Михалыча речь. Петр за спиной громко хмыкает. Видимо, мой экспрессивный напор и для него неожиданность.

— Что?! Почему? Как, Ольга Алексеевна? Вы же такая идеальная пара!

Все — не до дисциплинарных взысканий, когда подвезли горячие сплетни. Но радовать подробностями я не готова.

— Разошлись во взглядах на честность и будущую жизнь. Так бывает — дети вырастают, любовь проходит и оказывается, что совместный быт и привычка недостаточны, чтобы жить вместе. — (И откуда только такая уверенность в голосе? Где она пряталась четверть века?)

Валентина Павловна кивает с явным недовольством: мне еще предстоит допрос с пристрастием о причинах развода с «лучшим мужчиной города», но сейчас должность обязывает сохранить хотя бы видимость профессионализма:

— Не понимаю, каким образом ваша личная жизнь связана с послужным списком моего зама по АХЧ?

Михалыч выходит вперед, пытаясь принять удар на себя, но этот мужчина уже сделал для меня больше, чем можно было ожидать от близкого друга, не то что от едва знакомого коллеги. Теперь моя очередь:

— В эту пятницу мы с Петром Михайловичем случайно встретились в парке, куда пришли на концерт. Муж застал нас вместе, приревновал и устроил сцену, в ходе которой попытался силой заставить меня поехать с ним. После того как наш завхоз за меня заступился, Орлов пообещал устроить ему проблемы и вот, через два дня выходит эта статья, в которой нет ни имен очевидцев, ни фамилии репортера. Вы заметили, что она не подписана?

Директриса не отвечает, задумчиво стуча пальцами по лакированному столу. А я продолжаю, потому что терять мне, по сути, нечего: полставки педагога-психолога не та должность, за которую держатся мертвой хваткой. Почему-то я уверена, что с увольнением разберусь, а вот если из-за меня пострадает невиновный, а я промолчу — точно никогда себе не прощу.

— Валентина Павловна, скажите, я упустила момент, когда Оболенская получила психологическое образование? Мне уже освободить кабинет для сеансов, которые Ангелина Юлиановна планирует проводить с вымышленными жертвами, пострадавшими от морального и физического беспредела?

Директор дергается, как от пощечины и цедит через сжатые зубы:

— Вам прекрасно известно о профессиональных качествах вашей коллеги. — Ответ, указывающий на родственницу Оболенской в ГОРОНО и связанные руки руководства школы. Хочешь сохранить место — терпи. Но я терпела двадцать пять лет. Хватит. Шагаю вперед, упираюсь в широкий стол и медленно, с расстановкой спрашиваю:

— Вам уже поступил приказ уволить меня или Дмитриева?

От такой прямолинейной наглости из кабинета будто выкачивают весь воздух. Директриса краснеет, безмолвно открывает и закрывает рот, а Михалыч точно провод под напряжением, тронь — и шарахнет разрядом.

— Ольга Алексеевна, никто никого увольнять не планирует, — наконец у нее получается совладать с собой. — Но войдите в мое положение: родители истерят, сверху давят, коллектив недоумевает. Нам нужно снизить градус напряженности…

— Пригласите Оболенскую, чтобы закрепила диплом с отличием на практике! — не сдерживаюсь, но и не жалею о сорвавшихся словах.

Валентина Павловна отмахивается продолжая:

— Я лично проведу тщательное расследование. В конце концов, статья в первую очередь поставила под сомнения мои навыки, как руководителя, предположив, что во вверенной мне школе может твориться черт знает что! — в искреннем порыве она откидывается на кресло и обводит нас взглядом уставших и покрасневших, как от бессонной ночи, глаз.

— Ольга Алексеевна, скажите мне, как психолог, за три года вашей работы в должности поступала ли к вам хоть одна жалоба от родителей или учеников на зама по АХЧ за неподобающее поведение, действие или высказывание?

— Нет.

— Петр Михайлович, скрывали ли вы, сознательно или нет, какую-то информацию о вашем прошлом при поступлении в заведение, работающее с детьми?

— Нет.

— Хорошо. Пока достаточно. Но готовьтесь, что это только начало. Нас замучают комиссиями и проверками. Пойдем на опережение: Ольга, подготовьте психологическую характеристику на Дмитриева, а вы, Петр Алексеевич, попробуйте собрать видео с камер наблюдения, где одновременно с вами присутствует хотя бы один ученик.

Киваем мы с Михалычем синхронно.

— Что же касается Оболенской, — начинает директриса и внезапно расплывается в приветливой улыбке, — доброе утро, Ангелина! Что-то вы сегодня рано!

— Не могу медлить, когда в моей школе творится такой беспредел! — в распахнутые двери вплывает Оболенская, и, я уверена, вылетевшее из ее рта «моя школа» коробит всех, собравшихся в кабинете.

Нас с Петром завуч по воспитательной не удостаивает даже приветственным кивком, зато, задевает походя, как бы невзначай скидывая с плеч шелковый палантин и открывая всеобщим взорам глубокое декольте, декорированное изящным ожерельем с желтыми камнями. Палец с длинным наманикюренным ногтем подцепляет украшение и замирает в выемке между ключицами, ожидая восторгов зрителей.

— Какое красивое! — всплескивает руками Валентина Павловна, как дрессированная обезьянка по команде фокусника.

— Это желтые алмазы — большая редкость, — снисходит Оболенская, горделиво выпячивая грудь и победоносно глядя на меня. А у меня под ногами качается пол кабинета, и Земля вращается со скоростью смертельной карусели. На Гелиной шее — мое колье! То, что Володька подарил на пятнадцать лет совместной жизни! То, что я вместе с прочими подарками заложила в ломбард, чтобы оплатить лечение матери, и больше ни разу не надевала с того дня, как Орлов швырнул мне выкупленное обратно при дочерях.

— Это топазы. Полу драгоценные камни, — подавляю желание сорвать ожерелье и плюнуть в ярко-накрашенное лицо.

— Вы что — ювелир? — Оболенская выгибает бровь.

— Нет, — улыбаюсь максимально широко и с расстановкой произношу, искренне наслаждаясь, как с каждым словом чернеют от злобы глаза Орловской любовницы:

— Но уникальные, сделанные на заказ украшения иногда имеют порядковый номер. Если забить его в поисковик, то можно узнать не только вес, пробу и прочее, но и год производства и фамилию покупателя, — вот уж не думала, что представится случай козырнуть сведениями от оценщика из ломбарда.

— На что вы намекаете? — Гелю определенно не учили вовремя замолкать. Но мне только на руку ее несдержанность.

— Что вы, Ангелина Юлиановна, никаких намеков. Я открыто заявляю — те, кто донашивают чужих мужей, должны быть готовы носить и б/у украшения. Кстати, один из топазов — фальшивый. Он был потерян и заменен на цветной фианит. Похоже, вы продались не так дорого, как рассчитывали.

На этих словах поворачиваюсь и выхожу. Бессвязная базарная брань Оболенской летит вслед, вместе с тщетными увещеваниями успокоиться Валентины Павловны.

Уже в пустом коридоре, когда Петр плотно претворят за собой дверь директорского кабинета, закрываю лицо руками, скрывая щеки, алые от гнева и вынесенного на люди позора.

— А вы, оказывается, можете быть стервой, — усмехается Михалыч.

— Приму за комплимент, — бурчу, не торопясь смотреть на мужчину. — Кажется, я устала быть удобной для всех.

— Так держать! Иногда нужно направить фокус на себя.

Время пролетает стремительно. Как и обещала директриса — мы не вылезаем из проверок, визитов представителей ГОРОНО и выматывающих душу встреч с делегациями родительских комитетов. При этом, взбаламутившая спокойствие статья уже к вечеру понедельника исчезает с новостного сайта, а в среду выходит короткое, в две строки опровержение, которое, разумеется, остается незамеченным. Камешек, брошенный со скалы, уже обернулся лавиной, и никому нет дела, что в изначальных, запустивших процесс словах не было правды.

Вместо сеансов с учениками я один за другим прохожу тексты на профпригодность и отвечаю на вежливые и не очень вопросы родителей: «Точно ли их деточка не подвергалась насилию со стороны пресловутого «волка в овечьей шкуре»?»

Светка звонит каждый вечер и делится сплетнями из ГОРОНО, долетающими до ее сельской школы. По всему выходит, что Геля зарвалась и прыгнула выше положенного. Ее комментарий поставил под удар не только нашу двенадцатую, но и другие учебные заведения города, и теперь все, затаив дыхания и запасшись вазелином, ждут проверку из Москвы. А Оболенскую, чтобы глаза не мозолила и не сболтнула еще лишнего, отправили на курсы повышения квалификации.

К вечеру среды я выжата и измотана настолько, что впору ехать к профессору Аристову на внеплановую консультацию. Но во всей этой, выедающей мозг кутерьме, есть один несомненный плюс — об Орлове я почти не думаю. Не до того.

А в четверг, когда у меня по плану выходной и запланирована поездке в Зеленогорск к маме, забегаю в школу, потому что обязательно нужно «отсветить лицом» перед какой-то шишкой из областного правительства, и застаю неожиданную картину. В холле, под стендом воинской славы стоит Петр Михайлович в парадной военной форме, со всеми регалиями и орденами, а вокруг мальчишки и девчонки — от старшеклассников до малышей, учителя началки, директриса и даже обе Людмилы — техничка и буфетчица. Слушают, затаив дыхание, ловят каждое слово:

— Эти две «За отвагу» — Вторая Чеченская. А эта побрякушка «За боевые отличия».

— Скажете тоже, «побрякушка», — Люся вытягивает шею, чтобы получше разглядеть. — Такие красивые за подвиги дают только. Небось раненый какого генерала из боя спасли?

— За такое Орден Мужества, — отмахивается Михалыч.

— А у вас есть? — спрашивает мелкий парнишка в очках.

— Вот, — Петр небрежно показывает серебряный крест.

Женщины ахают, а школьники глядят во все глаза, кто-то фотографирует. Вот так просто — забыты неуставные отношения, здравствуй — новый герой. Завтра забудут и это — всякое диво на час.

Звонок на урок заставляет зрителей разойтись, а Петр, замечая меня, сам отходит от все еще восторженно причитающих Люськи и Людки.

— Ольга, разве у вас не выходной? — улыбается так, словно искренне рад видеть.

— Разве я могла пропустить такое зрелище! По какому случаю парад, Петр?

Отвечает серьезно, только в глазах озорные огни:

— Меня же почти к трибуналу приговорили, а у офицеров принято идти на последнее свидание со смертью в лучшем виде.

— Скажете тоже «смертью». Поговорят и забудут.

— А пятно на мундире останется, — теперь он серьезен. — Да и дело пахнет увольнением в запас. Начальство не любит извиняться, а держать рядом тех, перед кем проштрафилось — еще меньше.

Он прав. Даже когда шумиха и проверки пройдут, осадок останется. Нет-нет да всплывет грязью со дна человеческих душ. В таких случаях не увольняют показательно — это означает публичное признание вины. Скорее создадут условия, при которых сбежишь сам.

— Может обойдется? — говорю, и сама не верю.

— Верите в чудеса? — Петр подмигивает, вызывая невольную улыбку.

— Нет. Просто надеюсь на лучшее. А вы?

— А мне достаточно, что мы на одной стороне, — в устремленных на меня глазах теплота и благодарность, и еще что-то далекое, давно забытое, чему не сразу удается вспомнить название. Словно… Словно я ему не безразлична. Не как коллега, а как женщина. Но — это же чистый бред! Смущаюсь, отводя взгляд, и ругаю саму себя — глупости! Просто один хороший человек благодарен другому за дружескую поддержку. А я, видимо, пытаюсь компенсировать измену Орлова, выдумывая себе мужской интерес.

— До завтра, Петр.

— До завтра, Ольга.

Уходя, оборачиваюсь. Он стоит по центру холла — синий китель, золотой ремень, белые перчатки, медали за боевые заслуги. Провожает взглядом. Защитник не на словах, а на деле, в самой своей сути — мужчина до мозга костей.

Разговора с мамой я боюсь, как любая провинившаяся дочь. Их отношения с Володей далеки от идеальных, хотя он всегда был вежлив, показательно обходителен и внимателен. Особенно, пока поднимался по карьерной лестнице и был зависим от моего отца, как от начальника и тестя. В отличие от свекрови, моя мама никогда не лезла в дела нашей семьи, заняв позицию: «Главное, чтобы вам самим было хорошо». Но я знаю, ей не нравилось, что девочки больше проводили время с матерью мужа, чем с ней, а мы виделись в основном на семейных праздниках. Все изменилось во время ее болезни, справиться с которой якобы помогли деньги Орлова. Правду про украшения и мою депрессию мама не знает, зато всем рассказывает, какой у нее замечательный зять. А Володька, то ли замаливая грехи, то ли зарабатывая очки имиджа, продолжает раз в год оплачивать «любимой» теще путевку в санаторий. Вот и сейчас мама только что вернулась из Беларуси и была очень удивлена тем, что я могу навестить ее посреди недели.

Кручу в голове грядущий диалог, но так и не знаю, с чего начать. Мама решает за меня. Услышав звук подъезжающей машины, выходит на крыльцо, вытирая руки о запачканный мукой передник:

— Здравствуй, Леля. Расскажешь, как решилась развестись?

Так просто с порога в главную тему.

— Володя звонил?

— Да, — кивает мама, уже подхватывая сумку с продуктами, несмотря на мои протесты. — Городил какую-то бессвязную ерунду. Якобы тебе подружка-Светка мозги запудрила, и ты какого-то ухажера из десантников завела. Бред бредом, но я послушала и решила пока санитаров со смирительной рубашкой не вызывать. Только у любой ссоры два участника, и нет веры одному, пока не выслушаешь второго.

— Тут еще третий есть, точнее, третья, — бурчу, оправдываясь, а мама даже бровью не ведет. Спрашивает как ни в чем не бывало:

— Узнала про его измены?

— Измены? — прилетает как обухом по голове. — Оболенская не первая?

— Понятия не имею. Но такие, как твой муж себе обычно ни в чем не отказывают. Ни в женщинах, ни в других удовольствиях. Так что рано или поздно он бы пошел налево, а у тебя открылись глаза.

— Мам, но если ты так думала, то почему молчала?

— А что бы дали мои слова? Образ тещи-разлучницы? Ты девочка умная, сама со всем разобралась. А скажи я раньше — был бы другой эффект, кроме обиды? Кроме того, Леша запретил мне лезть, перед смертью обещание взял. «В каждом доме — свои устои, — говорил, — раз живут мирно и в достатке, значит, все их устраивает». Вот я и не лезла. Да и, Оль, люди по-разному живут, в самом деле. Что одним — норма, другим — тюрьма и смертный грех. Вон возьми соседку мою — Ирку: ее мужик столько баб перетрахал, что до Москвы раком выставить хватит, а ей хоть бы что! Говорит: «Их ебет, а меня любит. При этом все в дом, все в семью».

— Ага, и хламидии, и гонорею, — фыркаю тихо, но мама улыбается краем рта и продолжает:

— А вот тетка твоя Лида, — ее Аркаша каждую пятницу в говно напивается, сколько я себя помню. Я бы такое терпеть не смогла, а она живет и довольна. Потому что, якобы все мужики пьют, но ее муж хозяйственный и домовитый, детям квартиры справил, ей во всех капризах потакает. А то, что выходные в обнимку с бутылкой проводит, так за все своя плата есть. Словом, Олюшка, может не так и страшна измена твоего Вовки, если в масштабе на жизнь посмотреть?

Впору обидеться, но я с детства знаю этот тон и взгляд. Глаза за тонкими линзами очков глядят испытующе, лукаво, а некогда пухлые и алые, с годами побледневшие и высохшие губы таят ехидный смешок. Мама испытывает, провоцирует на рассуждения. Хочет, чтобы я обосновала ответ и пришла к выводу. Она всегда так вела себя и со мной, и с отцом, а мы вечно попадались на эту удочку, в итоге говоря и делая именно то, что уже давно созрело в ее проницательном мозгу. Лиса, а не женщина, как папа всегда говорил. Даже смотрит с таким же хитрым прищуром.

Скидываю туфли, ощущая ступнями теплые доски пола, и забираюсь с ногами в кресло, стоящее в углу кухни, словно мне опять семь лет и можно тихонько читать книгу, тягая со стола, то горячие сырники, то блины, то пирожки с капустой. Их-то мама и достает из духовки, ставя на расстоянии вытянутой руки. Бороться с искушением выше сил, так же как и держать в себе все, накопленное за годы молчания. Мой монолог о жизни длится две пол-литровые чашки чая с чабрецом и бессчетное множество горячих пирожков, коварно вынуждающих ослабить ремень на брюках. Большую часть мама молчит, изредка удивленно ахая, но не перебивая. Лишь когда я молчу дольше минуты, она ставит на плиту видавшую виды закопченную турку и спрашивает:

— Почему же ты раньше мне ничего не говорила, Леля?

— Наверно потому, что сама только сейчас все поняла, — пожимаю плечами. Слез уже нет — только осознание правильности выбранного пути.

— Тогда не жалей о прожитом и не бойся будущего. Ты молодая, красивая, еще полжизни впереди.

— Да ну, мам… — отнекиваюсь, но она серьезно перебивает:

— Оль, я знаю, о чем говорю. Когда Алеша умер, для меня будто солнце померкло. Не знала, как и зачем жить. Ты уже взрослая, удачно вышедшая замуж, а я словно совсем одна осталась. Даже обрадовалась сперва, когда рак диагностировали — подумала, знак свыше, что болезнь, забравшая мужа, и за мной пришла, а потом… Ты так за меня впряглась, везде возила, билась, что я поняла — рано уходить оттуда, где так любят. И знаешь, сейчас я вторую жизнь живу — для себя. Еще в клинике познакомилась с женщинами — у нас чат, вместе ездим то на экскурсии, то на концерты и мастер-классы. Представляешь, я тут рисованием увлеклась, а до этого со школы кисточку в руках не держала. Пойдем, покажу?

Мы выходим на солнечную террасу, где среди цветочных горшков стоит мольберт, а на стенах картины: натюрморты и пейзажи, цветы и абстрактные рисунки.

— Теперь я знаю, в кого у Анюты художественный талант, — признаюсь искренне, а мама хоть и отмахивается, краснея, явно довольна комплиментом.

— Так что, моя дорогая, ты была хорошей женой, а отличной матерью останешься и после развода. Но видимо, пришло время пожить и для себя, — и она обнимает свою уже давно взрослую дочь, а в груди разливается тепло. Нам всем нужна безусловная, ничем не запятнанная любовь и понимание, несмотря ни на что.

В школу в пятницу я прихожу с букетом нарциссов и контейнером домашней выпечки, который мама собрала в дорогу, словно ехать мне не полчаса по шоссе, а десять суток до Дальнего Востока. К большой перемене количество пирожков уменьшается вполовину и, судя по довольным лицам детей, терапевтический эффект у маминой стряпни значительно выше моих профессиональных навыков психолога.

А когда звонок на шестой урок знаменует для меня конец непростой рабочей недели, слышится стук в дверь. Не умея видеть через стены, узнаю — так четко, точно отбивая азбуку Морзе, во всей школе стучится только один человек:

— Входите, Петр! — ловлю себя на мысли, что рада его видеть. Но завхоз мнется на пороге, точно не решаясь переступить. Что-то новенькое и неожиданное в поведении бывшего военного.

— Пирожок будете? — заманиваю едой, для усиления рекламного эффекта добавляя, — домашние, мама вчера напекла. Я вкуснее ее стряпни ни в одном ресторане мира не встречала.

Но Михалыч тушуется еще сильнее. Хорошо хоть заходит, осторожно прикрывая за собой дверь. Начинаю напрягаться, уж не плохие ли вести скрываются за необычным поведением. Кажется, тут нужны не пирожки, а реальная помощь психолога. Вскакиваю, одновременно пододвигая ему стул.

— Рассказывайте! — уже всерьез волнуюсь. Что, если его все-таки уволили? Или последствия статьи вышли за пределы школьных сплетен?

— Я на рыбалку завтра собрался, — сообщает мужчина таким тоном, точно будет не рыбу ловить, а совершать преступление. Слушаю, — недоумевая, отчего в голосе Петра сплелись неуверенность и тоска.

— Мне природа помогает со стрессом справиться.

Киваю:

— Мне тоже.

Улыбается, будто именно это и хотел услышать.

— А вы любите рыбалку, Ольга?

— Не знаю, — отвечаю честно. — Последний раз почти тридцать лет назад окушков ловили вместе с отцом.

Энтузиазм на лице Петра гаснет. Он даже голову опускает, будто получил отказ на свидании. А до меня доходит: он и правда приглашает меня на рыбалку? Жарко сдавливает грудь необъяснимое волнение.

— Но, если честно, мне бы хотелось попробовать, — слова вылетают сами, прежде чем успеваю их обдумать. Михалыч резко поднимает голову, глаза загораются. Да он и правда приглашал!

— Тогда… — делает небольшую паузу, словно подбирая слова, — может, поедете со мной?

Замираю. В голове тут же всплывают мысли: «А что скажут люди? Вдруг это выглядит как свидание? А что, если Володя узнает?», но прогоняю их, тряхнув головой — пора направить фокус на себя, Петр прав!

— Только если вы уверены, что я не буду мешать, — отвечаю осторожно.

Михалыч хмурится:

— Мешать? Вы шутите? Я просто… — он вдруг замолкает, а потом с улыбкой признается: — Боюсь, что в одиночестве начну думать о всякой ерунде. А с вами будет веселее.

Это звучит так искренне, что не могу отказать.

— Единственное, у меня ничего нет — ни снастей, ни…

— Все есть! — перебивает Петр с такой уверенностью, что я невольно смеюсь.

— Вы заранее все продумали?

— Я военный, Ольга. Тактика — наше второе имя.

— А что на первое? — подкалываю, удивляясь внезапному игривому настроению. Лет десять не замечала за собой подобного, не меньше.

— Лучше один раз увидеть, чем сто услышать, — ухмыляется он.

— Во сколько выезжаем?

— В шесть утра.

— А-а-а… — мысленно представляю ранний подъем и вздыхаю. — Только если будет кофе.

— Организую целый термос! — Петр улыбается, как мальчишка — открыто, искренне, заразительно, и его радость передается мне. — Тогда я заеду за вами утром?

Киваю, а он замечает букет нарциссов:

— Подарили?

— Нет, нарвала у мамы на даче.

Петр смотрит на цветы, потом на меня и вдруг серьезно говорит:

— Вы знаете, Ольга, иногда надо позволять другим людям вас радовать.

Я задумываюсь над этими словами, а он уже уходит, оставляя меня наедине с мыслями, цветами и предвкушением завтрашнего дня.

Субботнее утро встречает ясным небом и легким ветерком. Петр приезжает за мной на старенькой «Ниве», уже загруженной снастями и провизией. В подлокотнике два термоса:

— В одном кофе, в другом молоко, а сахар в бардачке. Не знал, как вы любите, — комментирует, пока я пристегиваюсь и подавляю зевок. Все-таки вставать в 5 утра непривычно.

— Куда едем? — спрашиваю, откручивая крышку и смешивая себе агрессивно пробуждающий напиток — минимум молока и сахара, зато крепость почти ристретто. Кто учил Михалыча варить кофе? В эту черную гущу ложка не воткнется.

— На залив в Подборовье. Знаю одно место — народу мало, а лещ, если повезет, еще будет клевать. Хотя на днях потеплело, может, уже и на нерест пошел.

Леща я знаю на вкус и особенно уважаю жареного или копченого, но совершенно не представляю, как и на что его ловят. Но дорога занимает около получаса, а разговоров о школе я избегаю. О муже тоже вспоминать не хочется — утро за окном ясное, погожее, такое лучше не омрачать дурными мыслями и полосканием грязного белья. Потому говорить о рыбалке кажется самым логичным. Осторожно, чтобы не показаться совсем уж дурой, забрасываю удочку:

— А на что ловить будем?

Петр отвлекается от дороги и смотрит на меня заинтересованно — оценивающе:

— На червя и резинку, — отвечает, а в уголках рта угадывается притаившийся смешок, провоцирующий меня, городскую, на глупые вопросы. Но если с червем все понятно, то термин «резинка» вызывает совсем нерыбацкие ассоциации. Ограничиваюсь вопросительно выгнутой бровью и большим глотком чертовски крепкого кофе, от которого, кажется, глаза вылезают на лоб, придавая мне еще более удивленный вид.

— Резинкой донную удочку называют, — милостиво поясняет Михалыч и пускается в подробное объяснение, что представляет из себя это устройство и как именно на него ловят. Суть рассказа я теряю где-то между перечислением грузил, подводок и поплавков, но старательно киваю и поддакиваю.

— Ольга, вы же просто так, из вежливости спросили, да? — уточняет мужчина минут пять спустя. Облегченно выдыхаю и смущенно смеюсь:

— Заметно, да?

— Вообще-то, нет. Меня давно так внимательно не слушали, а о рыбалке могу так же долго и занудно, как о растениях или службе. Не стесняйтесь, прерывайте, если чувствуете, что несет. Не обижусь. Давно ни с кем… — едва заметная пауза между словами отмечает неловкость моего собеседника.

— Редко с кем получается поговорить по душам. А вы располагаете…

— Это профессиональное, — киваю с благодарной улыбкой.

— Я бы так не сказал, — хмыкает отставной десантник и добавляет уже тише, — не только профессиональное.

Вроде бы ни к чему не обязывающее уточнение, а мои щеки розовеют румянцем, как от неловкого комплимента на первом свидании. Странное и неуместное ощущение вспыхивает в груди и не дает непринужденно поддерживать беседу. Петр, как чувствует мои сомнения и сложность выбора темы — заводит разговор об училище и первых годах службы. Курсантские байки и комичные случаи вызывают улыбку, подводя и меня к воспоминаниям о студенческих годах. Дальнейшая дорога пролетает стремительно, и вот мы уже на песчаном берегу вытаскиваем из багажника складные сидения, столик, похожую на примус горелку и мешок с надувной лодкой, которую Михалыч в несколько движений раскладывает, чтобы подключить к машинному насосу. Все быстро, четко. На мои попытки помочь отмахивается с улыбкой:

— Комары еще не проснулись, не будут мешать принимать воздушные ванны. — И ставит кресло на границе полосы прибоя. Так непривычно — сидеть и созерцать, когда другой занят. Но я не могу просто смотреть на водную гладь и слушать многоголосное щебетанье птиц, пока за спиной разбивают настоящий походный лагерь. Может быть это и неправильно, и я заслужила отдых и время для себя, но годы привычной суеты и услужливого подчинения чужим желаниям так просто не стереть, да и потом — не в моей натуре просто «украшать собой мир». «Быть полезной», похоже, вшито в код еще до рождения.

— Петр, давайте помогу. Не могу просто бездельничать, пока вы…

Михалыч понимает и хмыкает то ли осуждающе, то ли наоборот, одобряя мое навязчивое предложение помощи.

— Не откажусь, если организуете перекус. Не успел позавтракать, только кофе в себя залил, да никотин вдохнул.

— Шаг к язве, — буркаю непроизвольно. С тех пор как год назад Орлов загремел в больницу с подозрением на инфаркт, а оказалось переутомление с сердечной недостаточностью, я почти наизусть изучила все «диетические столы» и предписания по правильному питанию. Сигарет с кофеином натощак точно не было ни в одном.

Дважды просить накрывать на стол не надо. Тем более что сумка с бутербродами и закусками у меня собрана с вечера. Пока надувается лодка и выгружаются из машины снасти, расставляю на невысоком походном столике контейнеры с овощами, рулетиками из лаваша и треугольными сэндвичами (чтобы удобнее было есть и не заляпываться соусами). Едва успеваю закончить сервировку провианта, как за спиной слышится:

— Да тут целое отделение можно накормить до отвала! — присвистывает Петр с нескрываемым восторгом и подмигивает мне с мальчишеским озорством, — останемся до понедельника, Ольга?

На заливе почти зеркальная гладь воды и шелест камышей. Михалыч жует уже второй по счету бутерброд с колбасой и молча смотрит вдаль. Оценивает погоду? Строит рыбацкие планы? Я покачиваю в руках стакан с остывшим ядрено-крепким кофе и просто вдыхаю весенний воздух — хвоя сосен, йодистый аромат соленой воды, тонкое цветущее послевкусие раннего разнотравья. Странно, но молчать рядом с Дмитриевым совершенно не напрягает. Получается как-то само собой — легко и естественно. Не лезут в голову дурацкие мысли, как с Орловым — чем он озабочен или расстроен, что я должна сделать, как угодить?

— Готовы? — Петр протягивает руку, приглашая садиться в лодку. — Сперва закинем груз на резинке, а для этого придется отплыть подальше от берега. Вы со мной?

— Конечно! — киваю, даже не задумываясь, на что соглашаюсь. Он помогает переступить через борт, а после отталкивает лодку от берега и ловко запрыгивает внутрь. Гребет, изредка оборачиваясь, но больше смотря на меня — с такой доброй улыбкой, что невозможно не улыбнуться в ответ. Утреннее солнце, легкий, едва ощутимый ветерок, мужчина напротив, сильные, уверенные взмахи весел и плеск воды — все вместе наполняет душу покоем и состоянием, близким к счастью. Верно Михалыч заметил — природа — лучший антистресс.

Позднее, когда мы возвращаемся на берег, Петр обучает меня рыбачить на донную удочку. Терпеливо к моей неуверенности объясняет, когда подсекать, как тянуть. Первые попытки неуклюжи, но он не смеется, лишь мягко поправляет.

И вдруг — рывок! Леска резко дергается и уходит вниз.

— Клюет! — вскрикиваю азартно, чуть не подпрыгивая.

— Тяните! — командует Петр. Я подсекаю, не обращая внимания, как леска режет пальцы, подтягиваю к себе, чувствую напряжение и сопротивление пока невидимой добычи и вытаскиваю серебристого подлещика.

— Получилось! — смеюсь, а Михалыч тепло улыбается в ответ.

— Видите, а говорили, что не умеете.

— Учитель хороший попался, — шучу, а он вдруг становится серьезным:

— Ольга, я рад, что вы здесь.

Тишина между нами уже не неловкая, а приятная. Сидим на берегу, смотрим на воду, и я понимаю — впервые за долгое время мне действительно хорошо.

К обеду мы наловили достаточно для ухи. На газовой горелке булькает котелок, куда из армейской фляги Петр наливает две маленькие крышки водки. На мое удивление, поясняет:

— Традиция. Думаю, пошла еще с тех времен, когда первые охотники и рыбаки благодарили языческих богов за дары.

Звучит логично, тем более здесь, посреди природы, где слетает городская шелуха, делая нас просто людьми, мужчиной и женщиной, едиными с почти первозданным миром. Смотрю, как ловко одним ножом Михалыч потрошит и чистит рыбу, как аккуратным кубиком режет морковь и картошку, и как, прикрыв глаза, пробует бульон на соль и специи:

— Никогда не думали о ресторане? — спрашиваю, потому что все эти действия выглядят до поэтичного красиво.

— Погодите, Оль, вы еще не пробовали. Может, я позирую с несъедобным варевом, — усмехается Петр. Но по глазам вижу — явно доволен моей завуалированной похвалой.

Уха действительно оказывается поразительно вкусной. Или дело просто в том, что на свежем воздухе можно и оглоблю съесть? Уплетаю реально за обе щеки и протягиваю пустую миску за добавкой, которую съедаю уже медленнее, смакуя вкус и прикрывая глаза от удовольствия. А когда открываю их вновь — замечаю, как Михалыч смотрит. Пронзительно, не мигая, внезапно тушуясь, но не отводя взгляд, а замирая на губах.

— Спасибо, очень вкусно, — возвращаю посуду, а он, беря миску из моих рук, внезапно задерживает ладонь чуть дольше, чем необходимо.

— Еще добавки? — спрашивает хрипло, словно вовсе не этот вопрос хотел задать.

Успеваю только качнуть головой, как Петр внезапно наклоняется — и целует. Быстро, резко. Словно штурмует высоту. К такому повороту я точно не готова, вскидываю руки, но не чтобы оттолкнуть. Да я и сама не знаю, зачем и почему что-то делаю. Его губы на моих — пахнут рыбным супом и табаком, теплые и шершавые, обветренные. Не настаивают, не вторгаются вглубь, и, несмотря на первый решительный порыв, не подавляют, отступая, как только мои ладони упираются в грудь, обтянутую камуфляжной курткой. Я не отворачиваюсь и не отвечаю. Просто сижу истуканом, совершенно не понимая, что происходит и что мне с этим делать. Впервые за двадцать пять лет меня целует кто-то кроме мужа. Не на людях «потому что надо», не в постели, отмечая, как свою собственность, а просто потому, что захотел поцеловать именно меня. Дико, неуместно, странно и… внезапно сильно и до слез. Они непрошенные текут по щекам, заставляя отворачиваться от Михалыча, смотрящего теперь на меня, как на мину с часовым механизмом. Видно думает, что взорвусь бабской истерикой или устрою сцену.

— Ольга, черт, простите, я… Не подумал… Просто… Дурак… — шепчет он испуганно и протягивает рулон бумажных полотенец. А я шмыгаю носом, представляя в какую «красавицу» превращаюсь на его глазах. Вот уж точно — сняли стресс!

— Нет. Не извиняйся... — перехожу на «ты», потому что, похоже, мы только что перепрыгнули границу «просто коллег».

— Я просто забыла, каково это... — вытираю слезы рукавом и осторожно улыбаюсь. Наверно так же ведут себя стоящие над пропастью — никаких лишних движений и случайных слов. Чтобы вдруг не оступиться и не сорваться.

Михалыч кивает сдержанно, но отодвигается, увеличивая между нами расстояние. Хочет, чтобы я чувствовала себя в безопасности. Ловлю его ладонь, накрываю своей и продолжаю фразу:

— Забыла, каково это — чувствовать себя живой.

Вот теперь его открытое мужественное лицо искренне светлеет:

— И все же прости, что не сдержался. Ты красивая, особенно когда с таким аппетитом ешь мою уху.

— А ты, оказывается, любитель голодных женщин, — фыркаю сквозь сопли. Напряжение снято — мы смеемся вместе. Только когда Петр отворачивается, украдкой трогаю губы — кажется, они еще хранят его вкус.

До вечера мы старательно делаем вид, что между нами ничего не произошло. «Нива» высаживает у подъезда и, когда я поднимаюсь в съемную квартиру, на телефон приходит сообщение: «Спасибо за сегодня. За рыбу, компанию и отличный аппетит». Простые, ни к чему не обязывающие слова, на которые тело отзывается давно забытым теплом. Мой ответ ничего не обещает, но идет от сердца:

«Петр, спасибо, что возвращаешь мне вкус к жизни».

Жизнь обожает играть с нами в поддавки. Дарит чудесные дни, когда солнце высоко, мир щедр и добр, и ты начинаешь верить, что все будет хорошо. Непременно сбудутся лучшие ожидания, исполнятся смелые планы, а все тяжелое и темное остается позади. Но вся эта радужная пыль в глаза часто лишь для того, чтобы ударить посильнее, когда жертва не ждет атаки.

После рыбалки не спится. Улыбаюсь без особой причины и до полуночи пью ромашковый чай, который теперь не столько успокаивает, сколько направляет мыслями к мужчине, совсем не похожему на моего, почти уже бывшего, мужа. Нет, я не влюбилась и не впала во внезапную одержимость страстью, как любят писать в женских романах. Но внимание Петра мне определенно приятно. Листаю на смартфоне фотографии сегодняшнего приключения: водная гладь, утиная стая, взлетающая из-за камышей, мой первый улов, закопченный котелок с ухой, и раздумываю, что послать Анюте или Свете, как внезапно вылезает уведомление в соцсети «вас отметили на фото». Редкое явление. Дочери таким не страдают, муж и подавно, разве что коллеги из школы временами ставят отметки на общих снимках с отчетных мероприятий.

То, что предстает моему взгляду, меньше всего похоже на корпоратив. Разве что на afterparty с блек-джеком и шлюхами. Причем в роли дамы по вызову узнаваемая с первого взгляда, несмотря на боевую вечернюю раскраску и откровенный, поражающий всеми прелестями сразу наряд — Геля Оболенская! На первом фото завуч по воспитательной воспитать может разве что вкус к вульгарным нарядам и умение вытягивать накаченные губы в утиный клюв — любовница мужа на селфи то ли в лифте, то ли в туалете, где зеркало в полный рост. Нестерпимо глубокое декольте и юбка, едва прикрывающая лобок, сопровождаются клишированной надписью «меня сложно найти, легко потерять и невозможно забыть». С какого перепуга я вообще отмечена на этой рекламе пластической хирургии и человеческой глупости?! Квадратик с подписью «Ольга Орлова» обнаруживается в правом верхнем углу, где едва заметно угадывает отражение второго силуэта, точно кто-то остался в тени кадра или не пожелал выходить на свет. Дурное предчувствие не подводит. На следующей фотографии только руки и два бокала шампанского. Очередная подпись, претендующая на интеллектуальное развитие: «Не откладывай меня на "потом"... "потом" меня не будет» А на безымянном пальце явно женской ладони — кольцо. Вопросы под кадром однотипные: кто счастливчик и когда свадьба? Ответы Оболенской ограничиваются кокетливыми интригующими смайликами. Никто не обращает внимания, что рука в кадре левая, а значит, если только Ангелина не собралась замуж за иностранца, все это мистификация. Все — кроме одного — шрама в форме полумесяца на указательном пальце мужской ладони, держащей второй бокал.

У нас тогда гостила свекровь. Точнее, приехала как снег на голову, без предупреждения, якобы соскучившись. А я не спала всю ночь — Алена подхватила ротовирус, а девятимесячная Нюта температурила и ревела без остановки — резались зубки. Помню, как сидела в детской, попеременно то баюкая младшую, которая успокаивалась только на руках, то помогая старшей, а утром, когда на пороге нарисовалась Вовина мать, единственное, на что меня хватило, — это поздороваться и опять исчезнуть в детской. Тогда-то в первый и последний раз муж предпринял попытку кулинарного подвига — помогал незваной гостье спасти всех от голодной смерти и сгладить недовольство свекрови такой негостеприимной хозяйкой.

Готовили они пиццу — и не проходило семейной встречи, чтобы этой пиццей меня не попрекали. И продукты-то у меня были неправильные, и духовка неисправная, в общем, исключительно из-за меня вкус вышел не божественный, а на троечку. Но самое главное — это почти несовместимая с жизнью производственная травма су-шефа. Не в силах отказать матери, а точнее, как я сейчас понимаю, зарабатывая очередные очки имиджа, как лучший сын, муж и отец, Володя натирал сыр. Но что-то пошло не так и палец соскочил, кожа содралась до мяса, и кровища буквально хлынула. Нерадивая жена, то есть я, позволила себе не рвануть сразу на помощь истекающему кровью мужу, а задержаться на целых десять минут! Потому что просто уснула в обнимку с дочерями, которых наконец-то отпустили ночные болячки. Когда же свекровь растолкала меня с криками: «Оля, Оля, Володенька себе палец отрубил!» оказалось, что они даже не сумели заклеить рану пластырем или обработать перекисью. Якобы не нашли аптечку на обычном месте. Правда, я, даже спросонья, нашла все и сразу. Спустя восемнадцать лет на бездушной чужой кухне эти события кажутся мне во много знаковыми — сколько всего можно было увидеть уже тогда, если бы только молодость могла смотреть глазами мудрости и опыта. Глазами разочарования и обид, как я сейчас на руку мужа, со шрамом от чертовой терки. Руку, которая была (или казалась) мне опорой и защитой долгих двадцать пять лет. Руку, которая на фотографии чокается бокалом с окольцованной ладонью Оболенской. Отметка «Ольга Орлова» поставлена в аккурат на кривом полумесяце шрама.

— Сучка… — шиплю, перелистывая на следующий кадр. Мигаю, потому что не могу поверить глазам с первого раза, а потом ржу. Громко, истерично, как кобыла, которой вожжа попала под хвост. От боли увиденного, но больше от стервозного понимания — такое Орлов никогда не простит!

— Это ж надо быть такой дурой! — не удерживаюсь, комментируя вслух.

На фотографии — очередное селфи. Небрежная растрепанность прически. Еще более опухшие, чем обычно, точно зацелованные губы. Черное, словно случайно попавшее в кадр, приспущенное с плеча кружево нижнего белья. Белоснежные простыни и лаконичность гостиничных стен фоном. А на заднем плане на кровати спящий мужчина. Не в фокусе, но любой, кто знаком с Орловым узнает этот профиль. И очередной «великолепный» статус: «Любить себя — значит быть достойной лучшего».

О да, милая, ты на правильном пути к лучшей жизни! Учитывая, что в образе Владимира Сергеевича Орлова все должно быть идеально и непогрешимо, выставленные на всеобщее обозрение фото с любовницей, в то время как официальная жена все еще пребывает в законном статусе — именно то, что нужно амбициозному самовлюбленному эгоисту, строящему карьеру и налаживающему политические связи. В нашей стране можно все, но так, чтобы никто на этом не поймал и уж точно не слил информацию в СМИ. А социальные сети и того хуже. Не успеваю я перелистнуть фотографию, как приходит входящее от Светки: «Оболенская весь мозг в сиськи перекачала! Других бы за такое уволили!» Да, моральный облик педагогов у нас блюдут, даже фото в купальнике выложить нельзя, не то полуголой с любовником. Но некоторые считают, что им законы не писаны.

«Геля думает, что пошла на повышение и метит территорию», — отвечаю подруге.

Скорее всего, Оболенская действительно решила раз и навсегда обозначить всему миру, чей Орлов. Так сказать, застолбить территорию. Или это месть за бэушные топазы?

Размышляю, листая дальше ленту новостей любовницы мужа, хотя меня больше на фотографиях не отмечено. Вечер четверга Ангелина Юлиановна провела в каком-то молодежном клубе — на фото она в неоновом свете с коктейлем в руках. Хочу уже закрыть раздражающий профиль, как взгляд цепляется за обсуждение: «Угадайте, кто будет подружкой невесты?». Открываю, не зная зачем. Не иначе сам дьявол-искуситель ведет меня в бездну злости и отчаянья.

«Алена+Тема=идеальная пара» — гласит подпись под снимком, с которого мне улыбается старшая дочь и ее жених.

Не хочу верить увиденному, но под фотографией сообщение, отправленной с аккаунта моей Лены: «Очень рада нашему знакомству, Ангелина. С нетерпением жду следующей встречи!»

Это не предательство. Не измена. Это отравленный кинжал в материнское сердце, загнанный со спины по самую рукоять. Чертовой дряни мало моего мужа — ей подавай всю семью!

Глухой ночной звонок вырывает меня из полудремы. Телефон вибрирует на тумбочке, освещая потолок синим мерцанием. Номер незнаком. Ночные звонки не предвещают ничего хорошего, если тебе давно не двадцать лет, и ты не ведешь активную молодую жизнь. Тревога просыпается раньше меня — когда отвечаю, — голос уже дрожит от недоброго предчувствия. Девочки? Мама? Что случилось?

— Это Ольга Алексеевна Орлова? — на другом конце женский голос, четкий, без эмоций. Таким сообщают врачи о смерти ближайшего родственника. Сердце сжимается и пропускает удар.

— Да, я…

— Вам звонит реанимация городской больницы. Ваш муж, Владимир Сергеевич Орлов, доставлен с острым коронарным синдромом. В его карте ваш номер указан, как экстренный контакт.

Ладони холодеют от стынущей крови, но где-то в глубине, на самом дальнем краю сознания, там, где живут мысли, в которых стыдно признаваться даже себе, я выдыхаю. Облегченно. Не мама. Не дочери. Просто почти бывший муж. И от этого становится дурно — неужели за десять дней свободы я стала настолько бессердечной?!

— Жив? — спрашиваю коротко.

— Состояние тяжелое, но стабильное. Инфаркт, скорее всего, на фоне стресса или переутомления. Сейчас пациент под наблюдением врачей. Вы можете приехать?

Стресса от обнародованных в сети снимков? Или переутомления от усердных скачек на резвой кобыле? Почему-то ярко представляю картину, как в миссионерской позе Володя бледнеет, хрипит, хватается за грудь и падает всем весом на Оболенскую, которая не догоняет происходящего и спрашивает дура дурой: «Ты уже кончил, милый?!» Сцена до того живая, что даже вызывает совершенно неуместную, учитывая обстоятельства, улыбку.

— Ольга Алексеевна? — пауза затянулась. Отгоняю прочь воображение.

— Я подъеду.

В конце концов, он все еще мой муж и отец моих детей. На часах без десяти минут три.

Больница встречает запахом антисептика и безнадежности. У приемного отделения уже дежурит журналист с камерой. Откуда только эти папарацци узнают все раньше других? Судя по озлобленному виду охранника на регистрации, репортер уже успел порядком его достать. Несмотря на то что я никогда не была фигурой публичной, постоянно оставаясь в тени мужа — меня узнают.

— Ольга Алексеевна! Правда ли, что ваш муж попал сюда из-за скандала с бывшей любовницей мэра Ангелиной Оболенской?

— О, она и мэру дала? Шустро. Думала, выше зама Геля не смогла подняться, — бросаю на ходу не останавливаясь. В спину летят какие-то столь же бестактные вопросы, но язвить, даже ради самозащиты, не тянет. Что, если с Вовой действительно все серьезно?

До реанимации кардиологии нужно пройти корпус отделений терапии и травмы, подняться на двух лифтах и спуститься на одном. Времени достаточно, чтобы под стук каблуков по кафелю вспомнить, как чуть больше года назад Орлов впервые загремел в клинику с сердечным приступом. Тогда они чуть не потеряли крупный заказ на оборонку, а его заместитель и правая рука переметнулся к конкурентам вместе с частью инженеров и конструкторского бюро. Ночь, когда я сидела на стуле в коридоре, а мужа откачивали и возили по всем обследованиям, отпечаталась в памяти, как одна из самых страшных. Тогда меня пугала неопределенность, потеря опоры и кормильца. Мир без Володьки казался пустым. Сейчас я знаю, что и за пределами наших отношений есть жизнь. Что я не просто жена, а человек, способный принимать решения и отвечать за свои поступки. С каждым шагом по пустым больничным коридорам все сильнее осознание: я могу жить со своей слабостью и, возможно, глупостью. Могу совершать ошибки и радоваться дням, в которых совсем не обязан быть рядом муж.

Машу рукой, точно прогоняя навязчивую муху — кажущиеся теперь нелепым потаканием эгоисту поступки: как я отменяю сеанс с учеником, потому что Орлову внезапно поплохело и он, решив, что умирает, потребовал меня срочно к себе. Как вместо поездки с дочерями в Мариинку все выходные просидела рядом с растянувшемся на супружеском ложе мужем, исполняя по первому требованию «последние» желания — куриный бульон, паровой пудинг и чтение вслух исторического романа. Как каждые десять минут слушала пульс, потому что несчастному больному чудилась аритмия. Как готовила все эти диетические обеды, завтраки и ужины и собирала с собой, чтобы даже на работе Володя мог правильно питаться. Я была хорошей женой. Возможно, даже слишком, раз распустила самовлюбленного эгоиста до махрового абьюзера.

У Орлова отдельная палата интенсивной терапии. Вижу мужа сквозь стекло — бледный, с датчиками на груди. Подключен к мониторам, но никаких трубок во рту, никакой искусственной вентиляции. Просто капельница и монитор, где отображается синусоида сердцебиения — ровная, стабильная, выглядящая вполне жизнеспособной.

— Ольга Алексеевна? — Ко мне подходит врач, молодой мужчина с усталыми глазами. — Ваш муж в стабильном состоянии. Инфаркт, но небольшой очаг.

— А он… — начинаю я, но тут же слышу слабый, но театральный стон из-за стекла.

— Оль… — голос Володи звучит так, будто он уже одной ногой на том свете.

Врач едва заметно закатывает глаза.

— Мы ввели тромболитики, все под контролем. Но пациент… — врач понижает голос, — настаивает, что ему гораздо хуже, чем есть на самом деле.

Конечно, настаивает. Уверена, что и медсестру, сообщившую мне о его «тяжелом» состоянии, подкупил, чтобы слегка преувеличила. Или я ищу злой умысел там, где его нет?

— Можно к нему?

— Да, но недолго.

Орлов лежит, закатив глаза, как герой мелодрамы. Выглядит он, действительно, неважно — бледный, с синяками под глазами и как-то постаревший. Когда подхожу ближе, выгибается и стонет. Громко, протяжно, жалобно. Мое сердце отзывается болью — требует броситься к мужу, утешить, обнять, попытаться помочь, но я пресекаю первый порыв. «Играет», — холодно комментирует разум. И от это понимания все внутри переворачивается. Место жалости занимает не злость, но пустота. Если бы не было Оболенской и всех тех постыдных низких сцен, что последовали после — я бы уже дрожала у постели «умирающего», выполняя все просьбы и молясь о скорейшем выздоровлении. Но сейчас будто прорвало плотину, и чувства утекли, оставив после себя лишь тихое изумление: «Неужели я больше ничего не чувствую? Я не желаю ему зла, но должна ли я бояться? Должна ли дрожать за его жизнь?»

В палате пахнет медикаментами и Володькиным парфюмом. Даже на больничной койке он умудрился сохранить этот запах — дорогой, подавляющий, показывающий, кто тут хозяин жизни.

Муж медленно открывает глаза, когда я подхожу ближе — бездна страдания и внимательности — как я восприму этот спектакль.

— Оль... Ты… пришла… — шепчет, делая паузы между словами, будто каждое дается с трудом.

— Живой? — спрашиваю сухо.

— Чуть не… умер… — хватается за грудь, морщится. — Сердце… еле бьется…

Монитор рядом мерно пикает, показывая ровный, чуть учащенный ритм.

— Да уж, еле-еле, — киваю в сторону экрана.

Орлов на секунду теряется, но тут же хрипит:

— Это… аппарат… поддерживает…

— Не надо, — удивляюсь собственному спокойствию. — Я видела анализы. Ты не умираешь.

Его пальцы судорожно сжимают простыню — жест, когда муж злится, но старается не показывать.

— Ты даже... сейчас... — он делает паузу, изображая одышку, — не можешь... проявить... сострадание?

Меня передергивает, но не от его слов, а от внезапного осознания: он действительно верит, что имеет право на мое сострадание. После всего. После Оболенской. После унижений. После того как смешивал меня с грязью перед дочками.

— Володя, — говорю тихо, наклоняясь, — ты не в коме, не под ИВЛ, и даже не в реанимации. Просто с микроинфарктом в частной палате под сестринским наблюдением.

Его лицо искажается — сначала от злости, потом от паники, что игра не работает, а контроль ускользает.

— Ты… не понимаешь… — он снова хватается за сердце, но на этот раз слишком уж демонстративно. — Врачи… скрывают… правду…

— Какую правду? Что ты не умираешь?

— Оль… — Орлов тянет ко мне руку, дрожащую, но не от слабости, а от ярости. — Я… чуть не погиб… из-за тебя…

Неожиданный поворот! Вовка серьезно думает, что стандартная схема — выставить меня виноватой во всех грехах, сейчас сработает?

— Из-за меня?

— Если бы… ты не устроила сцену… если бы не выкинула кольцо… если бы… не ушла к этому… майоришке… — он задыхается, но не от боли, а от накатывающей истерики. — Все из-за тебя!

Медсестра за стеклом настораживается, но я не повышаю голос, склоняюсь еще ближе и тихо с расстановкой выдаю:

— Нет, Володя. Из-за тебя. И из-за дуры, которую ты трахаешь. Из-за твоей губастой фифы, которая выложила ваши фото в сеть, как дешевый трофей. Что, не понравилось быть дураком на весь город? Из идеального мужа, отца и бизнесмена стать посмешищем. Хером с толстым кошельком — достижением тупой шлюхи? Нравится быть новым кобелем вечно текущей сучки?

Откуда только в речи берутся эти ругательства? Кто диктует мне текст и куда делась покорная Ольга Орлова, неспособная под гневным взглядом мужа связать пары слов? Лицо Володьки белеет по-настоящему. Но он приподнимается, забыв про «предсмертное» состояние.

— Ольга, я все исправлю!

— Нет, Володя. Ты уже все испортил.

Поворачиваюсь к выходу, потому что больше нет сил терпеть этот спектакль.

— Ольга! — кричит муж вслед, уже без всякого хрипа. — Ты не оставишь меня здесь одного!

Замираю, чувствуя, как рвутся внутри последние звенья сковывающей нас цепи:

— Ты под медицинским наблюдением в руках профессионалов. А потребуются другие услуги — всегда сможешь купить. Благо за деньги продается все — кроме настоящей любви и верности.

Монитор учащает писк. Неужели пациент и правда разволновался, или понял, что спектакль не работает?

— Ты предательница, — шипит вслед, но в голосе слышится не гнев, а страх. Настоящий, животный страх человека, который впервые столкнулся с чем-то неподконтрольным.

А я иду к выходу, осознавая странную вещь: мне не хотелось ему мстить. Не хотелось кричать, плакать, биться в истерике. Только побыстрее выйти отсюда и вдохнуть полной грудью воздух, в котором нет удушливого Орловского парфюма.

Звонок Лены раздается, когда я выхожу из больницы. Четыре утра — самое время для общения с дочерью. Сердце сжимается от воспоминаний о ее переписке с Оболенской. Старшая — папина дочка, неужели она и сейчас против меня?

— Мам... — голос Алены дрожит и срывается, словно едва сдерживает слезы. — Ты в больнице? С папой?

— Уже выхожу, — отвечаю ровно. — Он в порядке. Угрозы для жизни нет.

— Мам, я не знала... — чуть не плачет дочь, но я не спешу отвечать, слушая тишину, разбавленную прерывистым дыханием.

— О чем? — спрашиваю, хотя представляю ответ.

— О ней. Об этой... — Лена сглатывает, будто слова «стерва» и «шлюха» застревают у нее в горле. — Я думала, она просто коллега с верфи. Мы отмечали в клубе день рождения фирмы. Папа приехал, как учредитель, а эта с ним. Они с Артемом поладили, оказалась, что Геля подписана на его блог и фанатка подкастов ее мамы.

Я закрываю глаза, останавливаясь посреди почти пустой парковки. Алена — юрисконсульт в одной из фирм Орлова. Нарабатывает опыт и заодно является глазами и ушами мужа, чтобы все функционировало, как тому угодно. Все логично — праздник фирмы хозяин не должен был пропустить. Меня на такие мероприятия никогда не приглашали — это же неофициальный прием, где надо отсветить идеальным имиджем и достойной женой. Интересно, были ли другие девки на выход в клуб, на неформальный корпоратив, или Оболенская первая, удостоенная такой чести? Конечно, Ангелина действует по проверенному сценарию: втереться в доверие, очаровать и привязать, с максимальной выгодой для себя. Но что-то в словах дочери не стыкуется.

— А сегодня я увидела фото, — Лена начинает тараторить срываясь. — Эти посты, где она полуголая, а папа... мам, это же унизительно! Для него! Для нас!

— Ты же мне сама сказала «измена — это мелочь, а не повод вести себя как глупая истеричка». — Вспоминаю наш телефонный разговор на следующий день после моего прозрения.

— Что изменилось? То, что теперь весь город знает, кого трахает мой муж и твой непогрешимый отец?

Смартфон молчит. Только слышно, как Лена шмыгает носом. Дочь не виновата в грехах отца. В том, что она боготворила Володю и не брала меня в расчет — много и моей вины. Но сейчас, после обвинений мужа, чувствую, как обида накрывает и срывается словами, которые спокойная я никогда бы не произнесла вслух. Алена пытается манипулировать мной так же, как тот, кто всю жизнь был для нее примером. Врать, подтасовывая факты и выставляя себя в выгодном свете.

— Ты же знала, кто его любовница. Я сама назвала тебе ее фамилию. — Звучит резко, холодно и лишь чуть-чуть истерично.

— Ма-ам… — шепчет сквозь слезы старшая дочь. — Прости. Ты, папа, измена. Все это казалось таким бредом. Тем более, он сказал, что у тебя опять приступ помутнения реальности и ты все себе выдумала. Я тебя не слушала тогда…

«А теперь слушаешь?» — хочу практически выкрикнуть, но проглатываю боль вместе с опрометчивыми эмоциями.

— Ты веришь в мои приступы, Ален?

— Не-ет, — тянет дочь не очень уверенно, а я понимаю, что муж и свекровь капали ей на мозги. Пять лет назад, во время моей депрессии Лене было восемнадцать, и не понять, что с матерью что-то не так, она не могла. Это младшая тогда, как все подростки, была увлечена поиском своего места в мире и приняла месяц моего отсутствия, как что-то должное. Хотя, я никогда не спрашивала Анюту — может, и ей напели о моих «помутнениях»?

— Знаешь что, давай встретимся и все обсудим. Кажется, нам давно пора с тобой поговорить. Когда удобно — я могу приехать в Питер.

Не вижу смысла продолжать телефонный разговор. Правду лучше говорить в глаза, а вот врать — по телефону.

— Я дома, мам. Как только увидела это… эти селфи, села в машину и приехала к нему. А там… Она была у нас в коттедже, и они ругались. Это Оболенская довела папу до приступа. Ну, и я тоже. Услышала крики в кабинете. Зашла и увидела их. Он стал отнекиваться…

Лена говорит сквозь слезы.

— Ангелину при виде меня, как ветром сдуло. А папа сказал, что я все неправильно поняла. А потом вдруг схватился за грудь. Мам, я так испугалась. Это из-за меня.

— Нет. Не вини себя. Во всем, что происходит с твоим отцом, виноват только один человек — Владимир Орлов.

Голос холоден и тверд, будто принадлежит не мне, а кому-то другому, сильному, решительному, знающему настоящую цену поступкам и словам. На той стороне разговора старшая дочь громко всхлипывает, и материнское сердце отзывается болью истиной любви.

— Радость моя, хочешь, я сейчас приеду?

— Да, мамуль. Пожалуйста, приезжай…

от автора

Друзья, если книга нравится и не оставляет вас равнодушными — буду рада вашим комментариям и звездам в карточке книги.

По завершению, книга станет платной на следующий день — добавляйте в библиотеку и следите за обновлениями, чтобы успеть прочесть бесплатно.

Подъезжая к нашему коттеджу, ловлю себя на мысленном разделе имущества. Я уже простилась с этим домом, где мечтала провести остаток жизни. Не бередит душу поросшая травой поляна, где планировалась детская площадка для будущих внуков; равнодушно миную остекленную веранду, зимой превращавшуюся в оранжерею, а летом в место медитации за книгой, чаем и видом на морской закат. Не вызывает эмоций камин в гостиной, перед которым в день переезда мы с Володей, дождавшись, пока девочки уснут, предались, наверно, самой яркой страсти за всю жизнь. Все это теперь — кадры просмотренного фильма, картинки из красивого журнала — воспринимаются мной, как чужая история. Отстраненно и почти легко. Как много, оказывается, может изменить один поступок.

В доме кавардак, словно никто не удосуживался возвращать вещи на привычные места. Впрочем, так и есть — любящий порядок во всем муж сам даже чашку до раковины доносит не всегда, не говоря о том, чтобы поставить ее в посудомойку.

Лена встречает в гостиной. Сидит в кресле, укутавшись в плед и поджав ноги. Дочь всхлипывает, а меня передергивает ознобом — все это слишком театрально — показной бардак, тоска и страдание на публику. Словно Володька давит на жалость. Но одергиваю себя, пытаясь откинуть обиду и включить профессиональный подход. Дети перенимают родительскую модель поведения. И чем ближе их связь с матерью или отцом, тем сильнее подражание даже в мелочах. Совсем необязательно, что дочь отдает себе отчет, что ведет себя в точности, как дорогой ее сердцу кумир.

Хочется сказать старшей очень многое, но я молчу. Иногда это самый действенный способ вызвать собеседника на откровенность: внимательное молчание, умение слушать и вовремя задаваемые наводящие вопросы — основа моей работы. Потому что большинство из нас в глубине души знают ответы, просто бояться их признавать. Как я сама пять лет назад — вместо принятия правды и поиска решения, спряталась в раковину депрессии. Теперь иначе — жалкая недавняя сцена в больнице точно дала мне силы на следующий шаг.

— Ты меня ненавидишь? — Лена не смотрит на меня, не говорит, а бурчит себе под нос, как маленький ребенок, которому жутко стыдно признаваться в проступке, но вариантов нет — пойман с поличным.

— Конечно, нет. — Отвечаю искренне. — Мы было больно. Я злилась, но никогда тебя не ненавидела.

— Что теперь с нами будет? — вопрос, который мою практичную старшую дочь интересует куда больше чувств.

— Будем жить. Мы с твоим отцом по отдельности. Но я с вами — с тобой и с Аней, как семья.

— А все это? — дочь поднимает заплаканное лицо и обводит гостиную выразительным взглядом, задерживаясь на каминной полке. Там — наши фото. Свадьба, путешествия, дни рождения.

— Это прошлое.

— Вот так просто?

— Нет. Сложно. Больно. Тяжело. Но необходимо, — в моем голосе нет решительности идущего на бой, только усталое понимание правильности сделанного выбора. Почти равнодушная убежденность, которую не сдвинуть. Лена чувствует мой настрой и вытирает слезы, спрашивая уже спокойнее:

— Ты же понимаешь, что не сможешь выиграть эту войну?

Киваю с улыбкой, которая приводит дочь в замешательство.

— Конечно, моя радость. Ресурсы твоего отца на фоне моих почти безграничны. Вот только я не собираюсь с ним воевать.

— Ты же подала на развод… — недоумение старшей даже забавляет. Ей, истиной дочери своего отца, не понять, как можно отказаться от всего — имущества, достатка, жизненных благ. Но я столько раз обдумывала все варианты, что не вижу лучшего.

— Я не хочу больше быть его женой. Не только потому, что не могу простить. С этим как раз наверно я бы справилась и даже смогла жить, почти забыв. Но, я просто физически не могу больше играть отведенную мне роль, довольствоваться тенью Орлова. Не хочу потакать и поддерживать в том, что считаю неправильным.

— Мам, вы же можете просто поговорить и все решить… — продолжает не понимать старшая. Но я качаю головой:

— Твой отец не готов слушать. Не способен принять другие точки зрения, кроме своей — единственно правильной.

На это она молчит. Возразить нечего. Но еще цепляется за соломинку:

— Она, эта Ангелина, для него никто. Он сам ей так сказал перед приступом. Что таких смазливых сосок он по десять на день найдет, а жена у него одна.

Неужели дошло? Внутри я злорадствую, но вслух произношу совсем другой текст:

— Я не маленькая, Ален, и прекрасно понимаю, что такое блажь и желание чувствовать себя молодым у мужчины, почти разменявшего шестой десяток. Но я не смогу развидеть не только его без штанов у нее между ног и те чудесные фото, которыми сейчас наслаждается весь город. Понимаешь, за эти дни я будто заново взглянула на мир и саму себя, и, знаешь, эта новая Ольга мне нравится.

— И ты готова ради себя уничтожить все? Всех нас — меня, Аню, отца?

Снова эгоистичные Орловские темы. Вдыхаю полной грудью и говорю:

— Скажи мне как дипломированный юрист — могу ли я при разводе отказаться от своей доли в совместном имуществе в пользу детей?

Лена часто моргает и подается вперед:

— Ты… Что ты задумала, мама?

— То, что ваш отец, какими бы ни были наши отношения, вас любит. И, досаждая мне, зацепит вас только в том случае, если ты или Нюта встанете открыто на мою сторону. Но он никогда не лишит вас того, что посчитает забранным у меня. Я хочу разделить свою долю имущества между тобой и Аней. Это половина коттеджа, деньги на банковском счету и активы в акциях и фондах. А еще это драгоценные бирюльки, которые тебе надо забрать прямо сейчас, пока наш престарелый ловелас не разбазарил на своих прошмандовок.

— Мам! — дочери явно не по сердцу резкость моих высказываний, но по глазам вижу — идея ей нравится. Все-таки Лена — весьма прагматичная барышня и своего не упустит, как и ее отец.

— Ален, все, чего я хотела, выходя замуж — это быть с Володей. Родить от него детей, создать семью, прожить счастливо до самой старости, поддерживая друг друга во всем. Все это — дом, украшения, деньги, конечно, хорошо, но для меня были важны только в одном — чтобы у вас, девочки, было обеспеченное будущее и легкий старт, дающий возможность выбирать, чем заниматься и как жить, а не искать средства к существованию. Я не пропаду и без Орловских капиталов — в конце концов, у меня есть значительно больше чем двадцать пять лет назад. Есть квартира, небольшая, но вполне достаточная, чтобы жить и принимать гостей, есть машина, которая прослужит еще долго, есть одежда и вещи, которые не сносить до пенсии, есть работа и перспективы, пусть не со златыми горами, но вполне достаточными для приемлемой жизни, и есть люди, которые меня понимают и поддерживают. А еще у меня две чудесные девочки, которые выросли в красавиц и умниц, и которые обязательно разберутся во всем, а если нет — я всегда готова помочь, поддержать и просто обнять.

На последней фразе голос дрожит, а по щекам катятся слезы — непрошеные, но остановить их я не могу. Лена замирает, будто не знает, что делать, а потом подскакивает, отбрасывая плед, и заключает меня в объятия. Немного неловкие, но точно искренние. Старшая дочь утыкается мне в плечо, и я чувствую, как ткань быстро намокает — ей тоже больно и тяжело до слез.

Последние недели учебного года в школе всегда насыщенные. Отчеты, экзамены и близкое лето — наградой за мучения и труды. Коридоры гудят от неудержимой весны, юности и предвкушения скорой свободы, в кабинете директора пахнет корвалолом и темно от задернутых штор. Валентина Павловна хмуро кивает на приветствие и делает знак рукой, приглашая войти и присесть в кресло у стола. Ее состояние понять легко — после недели головомоек из-за поклепа на Михалыча, теперь свалилась новая беда в виде полуобнаженки заместителя по воспитательной работе. Такое крайне сложно списать на монтаж или ошибку журналиста. Оболенской в коридорах не замечено, но это ни о чем не говорит. Может еще не соизволила проснуться, или продолжает «повышать квалификацию».

— Предвосхищая вопросы, сразу отвечу, а то каждый встречный считает долгом проявить нездоровый интерес — Ангелина Юлиановна от работы отстранена и должна находиться в отпуске за свой счет до выяснения обстоятельств дела.

— Мужа моего в свидетели позвать? Чтобы быстрее обстоятельства выяснились? — похоже, новой Ольге нравится ерничать. Глава школы реагирует на мой подкол хмурым, обещающим мучения взглядом, но от комментариев воздерживается.

— А почему «должна находиться»? Где Оболенская на самом деле? — удивляюсь странной формулировке.

— На больничном, — еще более угрюмо сообщает Валентина Павловна. — То ли у нее импланты отслоились, то ли нервы сдали, то ли опять спина не выдержала перегрузок…

— Нда, тяжелая жизнь у востребованной потаску… женщины, — не могу сдержаться, вызывая показательно громкий кашель директрисы.

— Прав Михалыч, — порывисто, точно давясь словами, выдает наконец начальница. — Солдату позволительно быть идиотом, а вот генералу нет. Я во всем виновата.

Валентина Павловна резко отворачивается, скрестив руки на груди. Похоже, меня позвали на незапланированный сеанс скорой психологической помощи. Вот только мое сочувствие проблемам директора школы сложно назвать искренним. Несмотря на жалобы коллег и откровенное недовольство родителей Оболенской, как педагогом, постоянные отпуска, больничные и отсутствие почти без уважительных причин, никаких мер руководство не принимало. Наоборот, при личных встречах активно вылизывало накаченную задницу Гели, чтобы та не вздумала бежать с жалобами к родственнице в ГОРОНО. Потому я не спешу утешать и подбирать округлые слова для смягчения ситуации. Просто скрещиваю руки на груди и отстраненно замечаю:

— По должности и ответственность.

— Дело не только в должности. Это же я, считай что, твоему мужу губастую гадину подложила, — огорошивает откровенностью директриса, от эмоций переходя на «ты».

— В каком смысле «подложили»? — упоминание Орлова выводит меня из шаткого равновесия.

— Ольга Алексеевна, вы в курсе, что Владимир Сергеевич не хотел, чтобы вы продолжали работать?

Вероятно, недоумение на моем лице написано огромными буквами, потому что Валентина Павловна продолжает.

— Осенью, сразу после начала учебного года, ваш муж попросил меня о встрече, обозначив, что хочет сохранить ее в тайне от вас. Я согласилась, потому что школе важны хорошие отношения с верфью, да и Владимир не последний в городе человек. Думала, хочет сделать какой сюрприз, а он долго рассказывал о своих и ваших проблемах со здоровьем и, как вам сложно дается совмещать работу и семью. Практически прямо просил меня сократить вашу ставку до одного дня в неделю, а лучше вообще создать условия для увольнения.

Ногти впиваются в подлокотники кресла, зубы прикусывают нижнюю губу изнутри. Я знала, что Володьку бесила эта моя «психологическая блажь», но чтобы за спиной он пошел на подлость?! Этот поступок задевает еще сильнее измены.

— Так вот, в разгар нашей дискуссии в кабинет зашла Ангелина и, как она это умеет, переключила все внимание на себя. Через десять минут Орлов уже забыл о цели визита и, когда Оболенская попросила ее подвезти в центр, был готов ехать с ней на край света. Я тогда только выдохнула от облегчения и вскоре забыла о разговоре. Но вчера, сложив два плюс два, поняла — вероятно, именно тогда начались их отношения, которые привели нас вот к этому, — и она театральным жестом вскинула ладони, обводя кабинет.

— Девять месяцев… — глухо шепчу я. Девять долбанных месяцев мой муж трахал другую. В том, что Геля запрыгнула на богатого мужика при первой возможности, я не сомневаюсь ни секунды. Как и в том, что мой драгоценный супруг не упустил подвернувшегося шанса, проверить, что там у Оболенской под узкой юбкой. Впрочем, все это теперь не имеет значения, просто сильнее горчит и дольше будет аукаться собственная глупость и слепота.

— Ольга Алексеевна, вы же умеете шить? — ни с того ни с сего меняет тему Валентина Павловна.

Киваю на автомате, сразу не понимая, куда она клонит.

— И готовите вы отлично… — точно продолжая внутренний диалог, тихо продолжает директриса. — Вы же географ по первому образованию, да? Успели поработать по профессии или сразу в декрет ушли?

— Только полтора года, — отвечаю, с внезапной грустью вспоминая первых учеников.

— Как насчет того, чтобы со следующего года вернуться к преподаванию? С сентября возьмете географию, а сейчас вспомните, каково это — учить. Надо у девочек с пятого по седьмой технологию довести. Там осталось-то ерунда, работы принять, да итоговые оценки выставить. Заодно и с учениками познакомитесь, ну с девчачьей половиной, — она улыбается так, словно только что придумала отличный план. Но я-то знаю, мы подошли к настоящей цели моего визита. Не сеанс у психолога, не доверительные откровения и жалобы на судьбу, а необходимость экстренно заткнуть дыру в педагогическом составе, образовавшуюся на месте «заболевшей» Оболенской. Вот только… Только я — не Геля и совсем не хочу занимать чужое место. Более того, мне противно любое сравнение с этим выдающимся экземпляром. А оно неизбежно, если я соглашусь. Две недели только и буду слышать: «А вот Ангелина Юлиановна говорила…». Уверена, что и готовить, и шить, и даже вышивать крестиком я смогу научить не хуже, чем охотящаяся за перспективными мужиками губошлепка. Но инстинктивно хочется держаться подальше от всего, чего касалась Оболенская — начиная от запятнавшего себя по полной мужа, заканчивая занимаемой для галочки должности. Моей выдержки и новообретенной внутренней силы уже хватает, чтобы сказать "нет".

Отказ вызывает неожиданную реакцию:

— Ольга Алексеевна, это вы из-за той ситуации с вашим мужем? Обиделись, да?

Качаю головой на примитивный вывод, но вслед летит фраза, выбивающая почву из-под ног:

— За что мне все это?! — заламывает руки директриса. — Мало было проблем, так теперь еще персонал ищи! За один день три вакансии. Геля свалила, Михалыч уволился!

— Что?! — совладать с эмоциями не выходит.

— То. — Зеркалит Валентина Павловна. — Написал заявление по собственному желанию. Мотивировал сменой фронта деятельности и невозможностью служить там, где поощряют предателей. Затаскали мужика по комиссиям и проверкам, а я что могу сделать? Руки-то связаны!

Она взмахивает холеными ладонями с аккуратным французским маникюром. А мне вспоминается Понтий Пилат из «Мастера и Маргариты», умывающий руки, отправляя Иешуа на смерть. Трусости и страху за потерю пригретого места всегда найдется оправдание. Вспоминается, как директор школы пресмыкалась и лебезила перед завучем по воспитательной, стараясь угодить всем капризам и потакая сумасбродным выходкам. Становится одновременно обидно и противно. Обидно за честного человека — бывшего военного, возможно, слишком прямого и правильного для кулуарных игр, а противно оттого, что, работая здесь, я становлюсь причастной ко всему происходящему, в том числе и к несправедливости.

— Спасибо за предложение, Валентина Павловна, но от ставки учителя технологии я откажусь. Не мой фасон пальто, да и донашивать жизнь не научила.

— А с географией что? — женщина поджимает губы, явно недовольная ответом.

Вспоминаю предложение Светки. Может действительно пора двигать дальше и начать с чистого листа?

— Мне нужно время подумать. А сейчас прошу извинить, но меня ждет ученик.

Стараюсь сохранить размеренную походку и горделивую осанку, но хочется выбежать прочь. Ноги сами несут меня не к кабинету, а в вотчину завхоза.

Стучу и, не дожидаясь ответа, вхожу в небольшое помещение, заставленное стеллажами с промаркированными по порядку коробками. Кроме них из мебели старый стол и стул. Михалыч, что-то сортирует, сидя на корточках у самой нижней полки.

— Оля? — поворачивается удивленно и улыбается так тепло, что сердце екает. После беседы с директрисой я на взводе. Мысли путаются, а эмоции плохой советчик. Выдаю первое, что приходит в голову:

— Петр, я не хочу тебя потерять! — вот уж сказала, так сказала. Сама в шоке, замолкаю, не зная, что делать дальше — убежать от неловкости или… Или?

— Ты и не потеряешь, — голос серьезен, а глаза смотрят в мои не мигая. Он уже на ногах и прямо передо мной — удивительная прыть, не иначе как следит за физической формой.

Крепкие, немного шершавые на ощупь ладони берут мои руки, обжигая неожиданным контрастом.

— Узнала, про увольнение… — говорю, а голос звучит томным шепотом, словно произносит совсем другие слова.

— Через две недели, — подтверждает Дмитриев, а пальцы гладят ладони, обрисовывают линии жизни и любви. Перед глазами встает наш неловкий поцелуй на берегу, а губы сами собой приоткрываются, точно опять хотят ощутить его на вкус. Сердце стучит в висках, серые глаза напротив ловят каждую мою реакцию, и воздух между нами становится все гуще и пьянее, мешая думать и даже дышать.

— Оль, я тебя сейчас поцелую, — сообщает Михалыч, наполовину спрашивая, наполовину ставя перед фактом. А я внезапно понимаю, что сама этого хочу. Хочу разрядки от всего навалившегося негатива и других чувств. Хочу ощутить себя не только живой, но и желанной.

«Целуй!» — командую мысленно, и первая подаюсь навстречу, касаясь едва-едва обветренных, пахнущих чаем и табаком губ. А он прижимает к себе одновременно сильно и бережно, и отвечает так, что все сомнения и страхи терпят сокрушительное поражение, а сердце поет давно забытую песню. Я там и с тем, где хочу быть.

Литература и общество учат нас бороться за счастье, добиваться желаемого, побеждать в битвах, часто не считаясь с ценой. Но жизнь тихо шепчет — иногда надо просто отойти и не мешать. Если враг ограничен в мыслительном процессе и убежден в правоте (то есть просто самоуверенный идиот) дайте ему совершить все задуманные глупости и наблюдайте, как в гонке за победой он самостоятельно прыгнет в пропасть.

Только ленивый не сообщил мне новости об Оболенской. Отсидев две недели на так называемом больничном, Ангелина уволилась, официально уйдя на повышение в областной отдел образования. Но Людка-буфетчица растрепала всем о новом мужике нашей любвеобильной искательницы лучших перспектив. Якобы кто-то из правительства, одной ногой на пенсии, но еще о-го-го какой. Снял Геле квартиру на Крестовском и замял неприглядный скандал с откровенными фото. Я злорадствую от силы пять минут, даже не участвуя в общих обсуждениях низких моральных качеств бывшего завуча по воспитательной. Что ж, каждый выбирает собственный путь из ошибок и сомнительных достижений, иначе человеческая жизнь была бы слишком однообразна и скучна. Так, мой уже почти бывший муж, получил именно ту верность, которую продемонстрировал сам.

Володька даже звонил, выйдя из больницы, и пытался выдать уход Оболенской за свое решение в мою пользу. Якобы весь из себя положительный, осознавший мою ценность муж, разобрался-таки с этой падшей женщиной и больше ничто не мешает восстановлению нашей счастливой ячейки общества. Помню, как Светку, с которой мы тогда обедали в кафе, знатно позабавил этот монолог. А я просто повесила трубку со словами: «Слишком поздно» и с тех пор получаю вести от мужа, только через дочерей и адвоката по разводам, которого втайне от Орлова для меня нашла Алена. Старшей по-прежнему не нравится эта идея, но попытки примирить нас дочь оставила, подумав на перед и пытаясь усидеть на двух стульях с максимальной выгодой для себя.

Полная событий жизнь взяла меня в оборот. Суматохи добавила и смена работы. После беседы в директорском кабинете и последовавшей за ней сцены в подсобке между мной и Петром, я приняла решение уволиться и согласится на предложение Светланы Александровны. До ее поселковой школы всего двадцать минут по шоссе, а полная ставка педагога-психолога вкупе с преподаванием географии сулит вполне приличный ежемесячный доход. Конечно, не орловские миллионы, но на себя хватит и даже в театр сходить останется.

Походом на спектакль приехавшей с гастролями московской труппы мы с подругой решили отметить мою свободу, пока только от работы, а не от мужа. Предвкушая вечер, собираю вещи в кабинете, проверяю папки с делами учеников, перебираю дидактический материал — кто бы ни пришел на место после меня, оставить за собой надо чистоту и порядок.

Но судьба решает напоследок подкинуть очередную шутку. Незапланированным последним сеансом учебного года становится беседа с Богданом Оболенским. Он приходит без записи, без особого повода или жалобы со стороны учителей и родителей.

— Сбегаете? — раздается от дверей молодой насмешливый голос.

— Добрый день, Богдан. — Не спешу оборачиваться, проигрывая в голове возможные сценарии спонтанной беседы. Скорее всего, сына бывшей любовницы мужа привели в мой кабинет обида и боль, но юность попытается их скрыть за агрессией и попыткой унижения окружающих.

Подросток, как всегда, садится без приглашения, небрежно и нарочито демонстративно расстегивая толстовку, чтобы я могла прочесть надпись на его футболке. «Я не просил меня рожать», кричат о помощи большие белые буквы и сведенное озлобленной судорогой лицо.

Дети. Десятки детей, которые злились и смеялись, притворно рыдали и искренне смотрели в глаза в поисках ответов и самих себя — единственное, что мне больно оставлять. Не коллег, с которыми, по правде, я не особо сблизилась за три года, не кабинет, из которого выкачали весь уют вместе с собранными в коробку мелочами и дипломами, а именно учеников, многие из которых даже не вспомнят, как меня зовут, и не поздороваются при случайной встрече. Потому что их жизнь ярка и стремительна, и не привыкла оборачиваться на тех, кто сбавляет темп.

— Ну что, Богдан, последний день перед каникулами, — говорю я, садясь в кресло напротив, не за стол, как педагог, а рядом, просто как собеседница. — Как настроение?

Оболенский молчит. Только челюсти методично пережевывают жвачку. Потом резко поднимает голову, и в его глазах — не подростковая грубость, а настоящая боль.

— Вы же знаете про нее все, да? — бросает подросток, тут же отворачиваясь, точно боится, что я увижу больше, чем должна.

Он может не продолжать. Дети злы, а точнее просто еще не знают на личном опыте, как глубоки не физические, но душевные раны. Могу только представить мемы в школьных чатах, где гуляют фото его полуобнаженной матери. Ангелина подставила не только себя и моего мужа, она ударила в самое сердце единственного мужчину, который любил и боготворил ее вопреки всему. И теперь он — ее сын не знает, как жить дальше с невыносимой правдой.

Я не притворяюсь, что не понимаю. Не говорю пустых утешений. Просто жду.

— Все ржут. Пишут мне в чатах, — выдавливает Богдан тихо, через силу. Голос срывается. Вряд ли что-то давалось ему тяжелее этого признания. Я знаю, что сейчас происходит в его голове. Он ненавидит ее. Стыдится. Но все равно, Ангелина — его мать. И где-то глубоко внутри мальчик хочет верить, что она — лучше всех.

— Богдан, — говорю я тихо, — ты не отвечаешь за поступки других людей. Даже если эти люди — твои родители.

Он резко вскакивает, роняя стул.

— Да что вы знаете?! — кричит, а слезы катятся по щекам. — Она вообще свалила на хер! Лучше б с вашим мужем трахалась! А теперь…

Продолжить Богдан не может, отворачивается, дрожа от гнева и боли. Мать не просто предала его доверие, Геля бросила единственного сына в погоне за лучшей жизнью с очередным богатым мужиком.

— Летом уеду к отцу в Киров, — вдруг продолжает Богдан. Уже с холодной решительностью доведенного до края. — Имею право выбирать, с кем жить. Нахуй этот город. Нахуй эту школу. И ее... тоже.

— Богдан, — говорю я, не поднимаясь с кресла, но чуть наклоняясь вперед, чтобы он видел — я не отворачиваюсь, не боюсь его эмоций. — Ты прав. Ты действительно имеешь право выбирать. И если Киров кажется выходом — попробуй.

Он замирает, словно не ожидал, что его не станут отговаривать.

— Но знаешь, на что еще ты имеешь право? — продолжаю тише. — Злиться. Ненавидеть. Даже орать, если хочется. Вот прямо сейчас. Только не застревай в этом. Потому что однажды тебе станет легче. Не сразу. Может, через год. Может, через пять. Но ты перерастешь. Каждый день, каждый сделанный шаг будет постепенно сглаживать остроту эмоций, снижать градус боли.

Сын Оболенской шумно втягивает сопли и резко вытирает щеку рукавом.

— Легко вам говорить, — бросает, уже без прежней злости.

— Нет, — отвечаю честно. — Нелегко. Я тоже учусь жить с мыслью, что люди, которых мы любим, иногда оказываются не теми, за кого мы их держали. И что это совсем не наша вина.

— Она даже не попрощалась, — едва слышный голос не школьного хулигана, не высокомерного подростка, а одинокого мальчика, которому не хватает материнской любви. В этом — вся суть. Не в скандале, не в фото, не в сплетнях, а в том, что ребенка вычеркнули из жизни, как ошибку и обузу.

— Ей стыдно, — говорю я после паузы, хоть и не верю в наличие у Гели стыда или мозгов, — или она убегает от себя самой. Но это ее путь. А твой — впереди.

Он вдруг фыркает, сгорбившись и направляясь к двери:

— Бля, давайте я просто уйду, а? А то как-то слишком много всего…

— Можешь уйти, — киваю. — Но, если перед отъездом захочешь поговорить — вот мой номер.

Быстро вырываю страницу из блокнота и пишу цифры, но подросток не решается взять листок, только задерживается у выхода не оборачиваясь:

— Вы нормальная. В отличие от большинства.

Дверь за Оболенским закрывается тихо, без стука. Я остаюсь одна в опустевшем кабинете, где через час не останется и следа моего присутствия. Но этот разговор, как и десятки других, будет со мной. Потому что дети уходят, а их боль иногда крепче всего связывает с профессией, которую я решила избрать.

Телефон вибрирует сообщением от Светки: «Готова праздновать свободу?!»

Свобода. Мысленно обкатываю слово, смысл которого, как и осознание, приходит в мою жизнь постепенно. Скрытая криками скандалов и хлопаньем дверей, подавленная чужим эго и отброшенная вместе с шелухой пустых переживаний, теперь она возвращается тихими шагами. Сначала отрицанием — от измены и предательства, от самоотверженной жертвенности, от страха и боли. Постепенно к чему-то новому. А однажды, если повезет, к себе.

Набираю ответ подруге: «До свободы остался один шаг».

Август заявляет свои права пожелтевшей травой и прохладой уже не прозрачных летних вечеров. Светка развалилась в кресле рядом, закинув ноги на перила новой беседки, еще пахнущей деревом и свежей краской. Два часа назад я обсаживала ее по кругу молодыми побегами девичьего винограда, в надежде, что приживется и через несколько лет можно будет сидеть здесь в тени резных листьев и лоз и пить чай.

— Серьезно у вас, да? — подруга кивает в сторону небольшого дачного дома, рядом с которым жарят шашлыки и о чем-то воодушевленно спорят двое мужчин и пара молодых девушек. К Михалычу в отпуск приехал из Москвы сын Женька с подругой, а я согласилась на приглашение отпраздновать на природе первый день свободной жизни, при условии что компанию нам составят Светлана и дочери. Старшая — Алена — ограничилась сообщением: «Удачи, мама. Надеюсь, ты приобретешь больше, чем потеряла». Наши отношения все еще сдержанные, хоть и не лишены любви и заботы. Зато Анютка приглашение приняла с энтузиазмом, и теперь активно терроризирует Дмитриевых на предмет маринада, степени прожарки мяса и температуры углей. Интересно, где художница и отличница набралась шашлычных премудростей?

Низкое солнце светит прямо в глаза и приходится пониже надвинуть шляпу с широкими полями. Зато так можно наблюдать за Петром и молодежью без боязни быть застуканной. По случаю тепла Михалыч в спортивной майке и легких свободных брюках. Загорелая кожа контрастирует со светлым трикотажем, а широкие плечи и обтянутый торс наводят на совсем не невинные мысли. С некоторых пор я стала ловить себя на давно забытых желаниях, от которых движения становятся томными, взгляд влажным, а тело пульсирует, требуя совсем недружеской близости.

— Новое, это хорошо отмытое старое, да, Шевченко? — подмигивает Светлана Александровна, точно считав мою похоть и продолжая провоцировать на разговор о наших с Петром отношениях. Вот только рассказывать особо нечего. Он рядом. Помог с переездом и косметическим ремонтом моей квартиры, съездил за компанию в Мариинку, где уснул и страшно храпел уже во втором акте, за что дико извинялся все последующие, но так весело мне не было очень давно. Зато поход с Михалычем в Ботанический сад стал настоящим волшебством — увлеченный флорой бывший военный оказался кладезем информации и ничего более романтичного, чем ходить, держась за руки, и говорить обо всем на свете со мной не происходило уже минимум двадцать лет. Словом, наши отношения развиваются очень неторопливо, но неизменно усиливая растущее в душе состояние тихого гармоничного счастья. Петр — не спасение и не панацея от одиночества, но он друг, с которым легко, рука, чье пожатие бережно и опора, рядом с которой надежно. А еще он мужчина, чьи поцелуи заставляют мои щеки пылать от смущения и предвкушения.

— Оль, ну ты честно скажи — вы с ним уже того? — подруге неймется узнать детали. Но я лишь отрицательно качаю головой.

— Даже не думала об этом, — вру, чтобы не вдаваться в объяснение моральной дилеммы — все-таки еще вчера я была официально замужем. Да и потом, далеко бы я ушла от предателя-Орлова, если бы сразу после двадцати пяти лет брака прыгнула на свободный член? Меня так не воспитывали, да и новые отношения не то, что нужно только скинувшему ярмо абьюзивных и токсичных.

— Врешь! — усмехается Светка и, подавшись вперед, облизывает губы, откровенно пялясь на Дмитриева-старшего. — Для своих почти пятидесяти он весьма недурно сохранился. Ты руки его видела — сплошные мышцы, а задницей хоть орехи коли. Слышала поговорку про старого коня? На таком я бы на твоем месте резво скакала при каждой удобной возможности!

— Ну тебя! — в притворном возмущении машу рукой, — а с виду приличная женщина, директор школы!

— И как директор, я очень рада таким приобретениям в штат. Хоть пиши Оболенской благодарственное письмо, ей-Богу! Психолог, географ, физрук, а еще и преподаватель ОБЖ — да я, не напрягаясь, закрыла вакансии, висевшие почти два года!

Петр изначально не собирался больше работать в школе, но что-то заставило его передумать. Может быть, Светкина несгибаемая харизма или моя тихая просьба. Но, скорее всего, повлиял тот факт, что от новой школы до дачи Михалыча — десять минут на велосипеде, а еще ему в ведение выдали старый сад с огородом и теплицами, где в советское время ученики выращивали овощи и фрукты для школьной столовой. Таким воодушевленным я видела Петра только на рыбалке, когда клевала крупная рыба.

«Да мы уже к осенней ярмарке тут соберем первый урожай, а на следующий год всех нуждающихся вареньем и соленьями обеспечим! Найдутся рукастые и неленивые ученики в помощь?» — Дмитриев взялся за дело, и скоро весь летний лагерь уже помогал ему восстанавливать грядки и постройки, копать, сажать и полоть. А в перерывах учиться печь картошку в углях и мастерить чучел, подозрительно похожих на одного бывшего десантника.

Во многом из-за этого приусадебного хозяйства общались мы нечасто, и сегодняшний выезд я ждала куда больше, чем получение документов о разводе с Орловым.

— Мам, иди сними пробу! Они мне не верят и хотят зажарить мясо до сухарей, а оно уже готово! — кричит Аня и зовет нас присоседиться.

— Ну что, пойдем спасать шашлык? — подаю руку лучшей подруге.

— С этой миссией я справлюсь с преогромным удовольствием! — хохочет Света, обнимая меня за плечи, и шепотом добавляет на ухо, — а ведь хорошо все разрешилось, согласись, Оль?

Эти слова еще долго звучат, отзываясь теплотой в моей душе. Пока мы рассаживаемся под большим столом под старой яблоней, пьем мой домашний лимонад и едим очень сочное, тающее во рту мясо. Пока молодежь смеется над Светкиным видео про ее котов, а Нюта рисует веселые шаржи на всех собравшихся. Пока солнце золотит закатными лучами сосновый бор на пригорке, а с близкой речки наползает низкий туман. И пока ладонь Петра под скатертью находит мою коленку, сжимая не сильно, но бережно, сообщая без слов: сегодня я остаюсь здесь.

Первыми уезжают сын Михалыча с подругой. На настоятельное предложение отца остаться Женька обнимает свою девушку и многозначительно смотрит в мою сторону:

— У нас другие планы, пап.

Следом начинает суетливо собираться Светка, буквально за руку утаскивая за собой Анюту. Дочь внезапной настойчивости подруги не понимает до тех пор, пока я не передаю ей ключи от квартиры.

— Мам? — голубые глаза не осуждают, но смотрят на меня с новым, уже недетским осознанием. Точно одна женщина оценивает выбор другой.

— Он кажется хорошим человеком, — наконец выдает младшая, крепко обнимая на прощание.

— Не кажется. Так и есть, — целую дочь, а сама сомневаюсь — правильно ли поступаю или надо уехать вместе с ними. Петр не настаивает, только улыбается широко, когда Светкина машина скрывается за поворотом.

— Замерзла? — действительно, зябко ежусь. Внутренняя неуверенность вызывает озноб, хотя вечер достаточно теплый. Не успеваю сказать ни «да», ни «нет», а на плечи уже опускается поношенная камуфляжная куртка, пахнущая дымом костра, березовым дегтем, табаком, лесом и яблочным садом — Петром. Не отдавая себе отчета в действиях, трусь щекой о воротник — тепло успокаивает, аромат добавляет уют, словно все это — старый дачный поселок, вечер августа и заботливый немногословный мужчина рядом были написаны мне на роду, но скрыты под шелухой прожитых лет.

— Оль… — его объятия мягки, а губы у виска не торопятся касаться даже случайной лаской. Мы оба знаем, к чему все ведет — все-таки взрослые люди, увлеченные друг другом, но я благодарна за эту медлительность, за тягучий, напоенный уходящим зноем воздух, за тепло ладоней на моих плечах и за право поступать так, как я хочу.

— Рад, что ты осталась, — говорит тихо, а я слышу между слов невысказанное признание, желание, единое для нас двоих.

— Посуды грязной гора. Ты же до утра будешь мыть ее один, — то ли шучу, то ли говорю всерьез, но мы действительно идем мыть посуду на маленькую кухню, где кроме раковины и бойлера с горячей водой помещается только стол и две табуретки. В тесноте да не в обиде, так говорят? Знаю, что в планах Петра перестроить дом, чтобы сын мог остаться погостить не только с девушкой, но и внуками, когда они появятся. А я тихонько поглядываю на соседний, заросший снытью и лопухами участок: может тоже купить себе здесь дачу? Но планы подождут, как и будущее, которое почему-то сейчас кажется мне долгим и счастливым.

Одну за другой я мою тарелки и передаю Петру, который протирает посуду, перед тем как убрать на полку над столом. Закончив с последней чашкой, оборачиваюсь и скольжу взглядом по мужскому профилю — морщинки у глаз, седые виски, четкая линия подбородка и потаенная улыбка, спрятавшаяся в уголках губ. Михалыч замечает, рассматривает меня в ответ так, что становится жарко и не по себе — словно он восторженный мальчишка, а я королева бала.

— У тебя рубашка намокла, — замечает, подходя, осторожно касаясь пуговицы на груди. Действительно, влажная насквозь от брызг.

— А у тебя майка испачкалась, — протягиваю руку в ответ, с не меньшей опаской проводя по темному угольному следу на боку. Чувствую через тонкую ткань, как напрягается крепкое тренированное тело, а дыхание учащается.

Пальцы на груди расстегивают первую пуговицу, мои ладони поднимают трикотаж, касаясь обнаженной кожи. Я вижу только его глаза — внимательные, добрые, а слышу только собственный пульс в висках. Я никогда не была с другим мужчиной, кроме мужа. Никогда не хотела никого другого даже в мечтах. И вот здесь и сейчас мои губы приоткрываются навстречу неизведанному и манящему, но пугающему почти до слез. Я решаюсь не на секс, а на еще один шаг в новую жизнь.

— Петь, у меня никого…

— Знаю, — руки бережны и ласковы, а губы не целуют — гладят мои.

— Я и сам не герой-любовник. Но если не хочешь, можем остановиться.

Вот только мои ладони уже скользят по его прессу выше, и снятая грязная майка падает на пол вместе с мокрым полотенцем.

— Хочу. Просто не знаю как, — тянусь к губам, которые смеются в ответ:

— Как природа подскажет. Чай, не маленькие.

Последний вдох перед поцелуем глубок, точно у пловца перед затяжным нырком. Это мое решение и мое желание. Обнимаю за шею, притягивая к себе:

— Оля… — он шепчет имя с такой нежностью и любовью, что тело, разум и душа единогласно отвечают «Да!».

Утром я просыпаюсь от запаха кофе. Постель тепла, но Петра рядом нет, зато на прикроватной тумбочке букет полевых цветов, дополненный огромными листьями лопуха — наверно для объема. А рядом записка:

«Доброе утро, соня. Не теряй меня — ушел добывать свежий провиант».

Я укутываюсь в одеяло, которое пахнет нами, и улыбаюсь, выглядывая в окно. Петр как раз заходит в калитку с бумажным пакетом из ближайшей пекарни. Замечает меня, машет рукой и смеется. Солнце покрывает его фигуру позолотой пробивающихся через кроны деревьев лучей.

Машу в ответ, торопясь выйти навстречу — завтраку, объятиям и новой жизни. Свобода и счастье бывают разными, и следом за громким «прощай», приходит тихое «здравствуй».

Школьный звонок на перемену разрывает тишину моего кабинета. За окном — золотой сентябрь, а на столе еще пахнущий типографской краской экземпляр книги психолога Ольги Алексеевны Шевченко: «Выход из абьюзивных отношений — десять шагов к счастью». Светка, теперь уже официально моя начальница, поставила ее на видное место в учительской и вынудила меня подписать десяток экземпляров для «нуждающихся подруг».

Дверь приоткрывается без стука — только Петр так делает.

— Оль, прервешься на обед? — он в спортивном костюме, с мокрыми от волейбола волосами. Сегодня у него тренировка с девятиклассниками. И ведь хватает энергии скакать на равных с молодежью, причем не только в спортивных состязаниях! Прикусываю губу, вспоминая наши вчерашние «шалости».

— У тебя в пять последняя консультация?

Киваю, взяв со стола телефон — три пропущенных от Алены. Странно. Старшая дочь звонит редко, а уж подряд считай, что никогда.

— Что-то случилось, — бормочу, набирая номер.

Ответ следует мгновенно. Истеричный голос Лены обрушивается на меня:

— Мама, ты представляешь?! Только что застала отца в кабинете... с этой... новой секретаршей! Ей двадцать пять, мам! Мне в лицо смотрела без стыда, пока он штаны натягивал!

Петр, считывая эмоции, молча закрывает дверь кабинета. Сажусь на стул, чувствуя, как дрожат колени. История повторяется, только теперь жертва и свидетель — моя дочь.

— Лена, дыши, — говорю спокойно, хотя пальцы сами сжимаются в кулаки. — Ты где сейчас?

— Еду домой! — в трубке слышен резкий автомобильный сигнал и мат, нехарактерный для спокойной, рассудительной Алены. — И знаешь, что самое мерзкое? Он даже не извинился! Сказал: «Он мужчина и имеет право, и кто я такая, чтобы учить его жить?!»

Петр ставит передо мной стакан воды. Отпиваю глоток, собираясь с мыслями. Богиня Фортуна — та еще стерва. Но иногда даже она дает второй шанс понять правду и усвоить урок.

— Ален, то, что произошло — не про тебя. Это про него. Всегда было про него.

Разговор длится еще полчаса. Когда вешаю трубку, Петр осторожно обнимает, заглядывая в глаза:

— Все нормально?

— Будет, — выдыхаю. — Похоже, Лена только что подобрала ключ от золотой клетки, который обронила я. А у этой молодой птицы размах крыльев и амбиции такого масштаба, что Орлову не снились даже в смелых фантазиях.

Вечером мы сидим на веранде, которую постепенно обвивает виноград. На соседнем участке поднимаются в небо стропила моего будущего дома. Аня уговорила взять часть выделенных Орловым денег и вложить в эту покупку — построить «хижину» якобы для ее летних пленэров.

Женька с женой привезли внука — карапуз спит в люльке, сладко посапывая. Нюта рисует этюды, сидя на ступенях веранды, а Петр жарит шашлык — теперь уже по фирменному рецепту моей младшей.

Я смотрю на эту картину и думаю: счастье — не в том, чтобы быть чьей-то. А в том, чтобы стать собой. Даже если для этого нужно пройти через ад, измену и разбитое сердце. Даже если в конце пути тебя ждет простой деревянный дом, старая яблоня и мужчина, который называет «соней» и всем напиткам предпочитает чай с лимоном.

— Ольга Алексеевна! — кричит мне через забор соседка-старшеклассница. — Завтра на консультацию записаться можно? А еще мама просила для нее вашу книгу подписать!

— Можно, — улыбаюсь. — Только после уроков.

Петр подходит тихо, обнимая со спины. Теплые губы касаются виска:

— Только не зазнавайся, звезда.

— Да заткнись ты, — ворчу беззлобно и прижимаюсь к его груди.

Где-то там, в другой жизни, Владимир Орлов самоутверждается с новой пассией. Там осталось мое прошлое — в дорогих интерьерах позолоченных клеток, где любовь измеряют ценником и путают с зависимостью. А здесь, среди простых вещей — чая с лимоном, смеха на веранде, крепких рук, обнимающих за талию, — я, наконец, нашла ключ к счастью. Он всегда был при мне, просто я не умела им пользоваться.

Десять шагов — это теория.