Гоги Джапаридзе проживает четыре жизни одновременно. Четыре жены в четырёх городах. Четыре телефона. Двадцать лет безупречной лжи — пока все четыре не зазвонили разом.... на его похоронах. пха!
Лия в Москве верит в успешного ресторатора. Марина в Подмосковье — в любящего папу, строящего снеговиков. Этери в Тбилиси — в Гиоргико, который помнит вкус хлеба из тонэ и родной язык. Айно в Карелии — в Карху, духа леса, который приходит из метели.
Когда мир рушится, остаётся только дорога. Из Москвы на север, сквозь вьюгу и видения, где на пассажирском сиденье материализуется медведь-психоаналитик, а указатели предлагают объехать Рагнарёк. Где древняя Мать-Земля спрашивает: «Кого ты выберешь?» — и впервые за двадцать лет нельзя соврать.
Потому что любовь — не вода, которую можно разлить по стаканам. Она горит в одном месте. Ярко. Жарко. Правдиво.
Road story по России, где мужчина, потерявший себя в четырёх жизнях, едет к единственной, в которой может дышать полной грудью…. или к самому себе. Магический реализм, грузинское тепло, карельская мистика и простая истина: дом — там, где ты можешь быть собой.
Для тех, кто верит, что никогда не поздно вернуться домой.
Даже если для этого придётся сначала умереть.
Роман о четырёх женщинах, одной любви и медведе, который оказался мудрее всех нас.
«Некоторые дороги ведут домой, а некоторые — от дома. Самая сложная задача — понять разницу.»
Четыре телефона.
Чёрный, синий, зелёный, красный — как провода бомбы, которая тикает двадцать лет.
Георгий Джапаридзе смотрит на экраны. Все четыре светятся одновременно. Впервые за двадцать лет — одновременно.
Чёрный. Лия, Москва: «Гоги, харчо стынет. Когда будешь?»
Синий. Марина, Подмосковье: «Гоша, девочки спрашивают, приедет ли папа на ужин»
Зелёный. Айно, Карелия: «Карху, духи леса неспокойны. Ты нужен здесь»
Красный. Этери, Тбилиси: «Гиоргико, сын нарисовал твой самолёт. Ждём»
Четыре женщины.
Четыре правды, из которых он соткал одну большую ложь.
Четыре дома, в каждом из которых его ждут — с харчо, с поцелуями, с детскими рисунками, с запахом трав и озёрной воды.
Четыре жизни, прожитые параллельно, как поезда, идущие по соседним путям и никогда не сталкивающиеся.
До сегодняшнего дня.
Гоги кладёт телефоны на стол — все четыре рядом, как карты, которые двадцать лет держал веером у груди, и вот наконец выложил на сукно рубашкой вверх: ставки сделаны, господа, банк закрыт, крупье уходит домой.
Вопрос только — в какой из четырёх.
Ему пятьдесят два.
Он владеет рестораном на Патриарших.
У него четыре жены в четырёх городах.
Семеро детей, о которых знают.
И девятнадцать — о которых не знает никто.
Двадцать лет он был лучшим мужем четырёх женщин. Лучшим отцом своих детей. Лучшей версией себя — для каждой семьи отдельно.
Двадцать лет ни одна из них не была счастлива по-настоящему.
Потому что четверть мужа — это не муж. Это расписание. Это график. Это «папа в командировке», «муж на переговорах», «Карху ушёл в лес до следующей луны».
Это ложь, которую любят, потому что правду любить невозможно.
Сегодня утром Гоги проснулся в Петропавловске-Камчатском. После охоты на медведя. Зверя убили, освежевали, выпили за удачу.
Ночью ему снился сон.
Он стоял на развилке четырёх дорог. Каждая вела в свой дом. В каждом доме горел свет. В каждом окне — силуэт женщины, которая ждала.
Он шёл по всем четырём одновременно.
И ни по одной — до конца.
Проснулся с ощущением, которое не мог назвать.
А потом назвал.
Усталость.
Не физическая — та, что лечится сном.
Экзистенциальная — та, что лечится только правдой.
Или смертью.
Он выбрал смерть. Ненастоящую. Для троих.
И правду. Настоящую. Для одной.
Но сначала — прощание. С каждой. По-своему. Без слов, которые всё объяснят.
Потому что некоторые вещи нельзя объяснить.
Можно только прожить.
И отпустить.
Четыре дороги домой.
Эта история о том, как пройти каждую — и выбрать одну.
Эта история о мужчине, который любил четырёх женщин.
И о четырёх женщинах, которые любили четырёх разных мужчин — не зная, что это один и тот же человек.
Эта история о лжи, которая длилась двадцать лет.
И о правде, которая уместилась в одну неделю.
Эта история о том, что дорога домой — это не километры.
Это выбор.
Который он сделает в конце.
Или который сделает его.
Зелёный телефон вибрирует снова.
Айно:
«Карху, я видела сон. Медведь уходит в лес навсегда. Это правда?»
Гоги смотрит на экран.
Печатает:
«Да»
Удаляет.
Печатает:
«Скоро приеду»
Отправляет.
Ложь номер... он давно сбился со счёта.
Последняя неделя.
Четыре дороги.
Один выбор.
Начнём.
Тссс, красавицы 🔥
Только между нами.
Помните, как Тенгиз менял памперсы и пел «Синий трактор» в три часа ночи?
Помните, как Нино хватала его за волосы с мелированием?
Так вот — Тенгиз, который стал человеком благодаря девятимесячной сестре, пока не знает всей правды об отце.
А она — в «Гоги и его дороги».
4 главы.
Короткое видео.
Медведь.
И мужчина, который наконец перестал быть невидимым для самого себя.
После этой книги вы перечитаете «Сын его любовницы» совсем другими глазами))
Спойлер из «Не кошерно»: Давид Маркович, жених с виски в десять утра — он ТОЖЕ связан с Гоги.
Как?
Добавляйте в библиотеку — и соберёте весь пазл! 🧩
Медведь смотрит на меня.
Я смотрю на медведя.
Между нами сорок метров, бинокль и вопрос, который не задаёт вслух ни один из нас: кто здесь кого изучает?
Он весит килограмм четыреста. Я — девяносто два. У него одна берлога и никаких обязательств до следующей весны. У меня четыре дома, четыре телефона и график, который сложнее расписания международного аэропорта.
Мы оба хищники.
Но он — на пенсии до апреля.
А я — нет.
— Гоги, ра ицди? (Чего ждёшь?) — Вахтанг толкает меня локтем. — Щёлкай уже, уйдёт!
Вахтанг — мой батумский кузен. Сеть заправок, жена с девятнадцати лет, четверо детей, усы как у Сталина и мозги как у бухгалтера. Всю жизнь считает чужие деньги. Сейчас считает секунды.
Поднимаю камеру. Не карабин — камеру. Мы на фотоохоте, генацвале. Двадцать первый век. Медведей больше не бьём — медведей постим.
Щёлк.
Зверь поворачивает голову. Смотрит прямо в объектив. Прямо мне в душу.
Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Три кадра. На каждом — глаза. Умные, древние, абсолютно равнодушные.
Медведю плевать на мои четыре телефона. На четыре семьи. На двадцать лет вранья. Медведь знает что-то, чего не знаю я: как быть одним целым.
Встаёт на задние лапы — огромный, невозможный — и я думаю: вот она, обложка. National Geographic. «Последний честный хищник Камчатки».
А потом он уходит. Не убегает — уходит. Разворачивается и исчезает в ольшанике, как будто нас здесь нет.
— Ушёл! — выдыхает Борис за моей спиной.
Борис — девелопер из Москвы. Три развода, два инфаркта и один недостроенный жилой комплекс. Прилетел на Камчатку «перезагрузиться». По-моему, ему нужна не перезагрузка, а полная переустановка системы. Но я молчу. Я всегда молчу. Это моя суперспособность — молчать, улыбаться и никого не обижать.
Четыре жены — и ни одного скандала за двадцать лет.
Это не любовь, генацвале. Это логистика.
— Гоги, покажи что вышло, — Серёга заглядывает через плечо.
Листаю кадры. Медведь в профиль. Медведь анфас. Медведь, который смотрит на меня и видит то, чего я сам боюсь увидеть.
— Красавец, — кивает Серёга.
Серёга — бывший военный, нынешний владелец охранного агентства. Мало говорит. Много понимает. Опасное сочетание.
— Ра мокхда, дзмао? (Что случилось, брат?) — Вахтанг заглядывает мне в лицо. — Ты какой-то странный. С утра молчишь.
— Думаю.
— О чём?
О том, что медведь за тридцать секунд показал мне то, чего я не видел двадцать лет. Как выглядит существо, которое не притворяется.
— О работе, — говорю вслух.
Вахтанг кивает. Работа — это святое. Это он понимает.
Спускаемся в лагерь. Четыре палатки, костёр, котелок с шурпой и абсолютный, звенящий ноль мобильной связи.
Знаете, что такое рай?
Рай — это место, где не ловит сеть.
Для человека с четырьмя телефонами это единственный способ побыть одним человеком.
Серёга разливает чай. Крепкий, с чабрецом, собранным на рассвете. Хороший чай. Честный. Не то что моя жизнь.
— За охоту, — поднимает кружку Борис.
— За фотоохоту, — поправляю я.
— За медведя, который умнее нас, — добавляет Вахтанг.
Пьём.
Камчатка вокруг — огромная, равнодушная, прекрасная. Вулканы на горизонте. Небо, которое здесь почему-то ближе, чем везде. Реки, в которых лосось идёт стеной.
Край земли. Буквально.
Дальше — только океан и Аляска. И ни одна из моих жён не знает, где я.
Лия думает — в Ростове, на переговорах с поставщиками.
Марина думает — в Тбилиси, у родственников.
Айно не думает — она чувствует. Сказала перед отъездом: «Карху, ты идёшь искать себя. Смотри не потеряйся окончательно».
Этери... Этери просто ждёт. Как ждала все восемь лет. Терпеливо. Молча. С верой, которой я не заслуживаю.
Четыре женщины. Четыре дома. Четыре версии меня.
И ни одной — настоящей.
— Гоги, — Вахтанг садится рядом, понижает голос, — скажи честно. Что-то случилось?
— С чего ты взял?
— Я тебя тридцать лет знаю, дзмао. Ты никогда не смотрел на медведя так, будто хочешь с ним поменяться местами.
Вахтанг умнее, чем кажется. Надо бы это запомнить.
— Устал, — говорю я.
— От чего?
От того, что не помню, в каком городе просыпаюсь. От четырёх будильников в телефоне с подписями «Позвонить Лие», «Написать Марине», «Голосовое Айно», «Видео Этери». От того, что у меня четыре дня рождения в году — по одному на каждую жизнь.
— От графика, — говорю вслух. — Много летаю.
— Так отдохни.
— Это я и делаю.
— Нет, — качает головой Вахтанг. — Ты не отдыхаешь. Ты прячешься. Это разные вещи.
Вот за это я его люблю. И за это же ненавижу.
Потому что он прав.
Ночь на Камчатке наступает быстро — будто кто-то выключает свет. Только что было серо, и вот уже темнота, костёр и звёзды.
Звёзд здесь — как нигде. Небо похоже на чёрную скатерть, которую засыпали солью.
Борис храпит в палатке. Серёга ушёл к ручью — медитировать, слушать воду, делать что-то своё. Вахтанг смотрит на огонь и молчит.
А я достаю блокнот.
Старый, потрёпанный, с резинкой, которая вот-вот лопнет. Открываю чистую страницу. Пишу:
«Что я делаю со своей жизнью?»
Красивый вопрос.
Жаль, нет ответа.
Пишу дальше:
«Четыре дома. Четыре женщины. Четыре телефона. Ноль — меня настоящего?»
Вахтанг косится на блокнот. Закрываю.
— Стихи? — спрашивает он.
— Бизнес-план, — отвечаю я.
— На ночь глядя?
— Самое время.
Он кивает. Бизнес — это он понимает.
Остальное — нет.
Утром мы летим в Петропавловск. Потом — в Москву. Четыре телефона включатся. Четыре жизни навалятся одновременно. Четыре женщины спросят: «Ну как отдохнул?»
И я скажу: «Отлично, генацвале. Отлично».
Потому что я всегда так говорю.
Потому что это моя работа — говорить то, что хотят услышать.
Но сегодня ночью, глядя на камчатские звёзды, я думаю о медведе.
Который посмотрел мне в глаза.
Который ничего не сказал.
И ушёл.
Просто ушёл — туда, где ему хорошо.
Не спрашивая разрешения. Не извиняясь. Не оглядываясь.
Может быть, пора.
Может быть, пора и мне.
Утро на Камчатке не наступает — оно взрывается.
Розовый, золотой, алый — небо полыхает так, будто кто-то поджёг горизонт. Ключевская Сопка стоит в этом пожаре как чёрный клинок, воткнутый в землю богами, которые давно ушли, но забыли забрать оружие. Четыре тысячи семьсот пятьдесят метров камня, льда и огня. Самый высокий активный вулкан Евразии. Последний раз просыпался три года назад — выбросил столб пепла на двенадцать километров, засыпал три посёлка, напугал сейсмологов до заикания.
Сейчас молчит. Курится слегка, лениво, как старик над чашкой чая. Но это молчание обманчиво, я уже понял. На Камчатке всё обманчиво: тихие реки, в которых можно утонуть за секунду, ласковые медведи, которые сворачивают шеи одним ударом, гостеприимные местные, которые неделю будут поить тебя чаем, а потом скажут: «Однако, уезжай, паря, духи тебя не приняли». И ты уедешь, потому что с духами не спорят. Особенно здесь, на краю земли, где мобильная связь — миф, а шаманы — реальность.
Ительмены, которые жили здесь до того, как пришли русские казаки с крестами и саблями, верили, что Ключевская — это дом Козыревского духа, хозяина огня. Ночами он ловит китов в небесном море и жарит их на лаве, а пепел — это остатки его ужина. Когда вулкан молчит — дух сыт. Когда грохочет — проголодался, и тогда лучше уносить ноги, потому что голодный дух не разбирает, кто турист, а кто местный.
Я смотрю на Ключевскую и думаю: вот бы мне так. Молчать, когда сыт. Грохотать, когда голоден. Не притворяться. Не улыбаться, когда хочется выть. Не говорить «всё хорошо, генацвале», когда ничего не хорошо уже лет пятнадцать.
Вулканы не врут. Вулканы просто есть — огромные, древние, настоящие.
А я вру четырём женщинам одновременно и называю это любовью.
— Гоги! — голос Вахтанга разбивает мои философские страдания. — Ра дро арис? (Который час?) Вертолёт через два часа, а ты стоишь как памятник!
— Памятник кому? — спрашиваю я, не оборачиваясь.
— Памятник идиоту, который проспит завтрак! Серёга шурпу доедает, тебе ничего не останется!
Это работает. Шурпа Серёги — единственная честная вещь в моей жизни. Баранина, картошка, морковь, лук, специи — всё простое, всё настоящее, ничего лишнего. Как сам Серёга: молчаливый, надёжный, непрошибаемый. Бывший спецназ, нынешний владелец охранного агентства, вечный холостяк. Говорит, что женщины — это слишком сложно. Я киваю и не рассказываю, насколько он прав.
Спускаюсь к костру. Борис уже сидит с миской, жуёт сосредоточенно, как будто это не завтрак, а деловые переговоры. Серёга помешивает котелок. Вахтанг разливает чай — крепкий, чёрный, с диким чабрецом, который мы собирали вчера на склоне.
Обычное утро. Обычные мужчины. Обычный разговор о погоде, о маршруте, о том, сколько медведей видели вчера на реке.
И я среди них — обычный Гоги. Ресторатор из Москвы. Хороший парень. Душа компании.
Никто не знает.
Никто даже не догадывается.
— Сегодня летим на Узон, — говорит Серёга, не поднимая глаз от котелка. — Кальдера. Гейзеры. Грязевые вулканы. Марсианские пейзажи.
— Там горячие источники есть? — спрашивает Борис. — Хочу кости погреть.
— Есть. Только осторожно — в некоторых вода под девяносто градусов. Сваришься раньше, чем поймёшь.
— Как в браке, — хмыкает Борис.
Все смеются. Я тоже смеюсь. Рефлекс.
Узонская кальдера — это место, где земля забыла притворяться твёрдой. Девять километров на двенадцать — гигантская чаша, оставшаяся от вулкана, который взорвался сорок тысяч лет назад. Теперь здесь булькают грязевые котлы, свистят фумаролы, бьют гейзеры, и пар поднимается отовсюду, как будто земля дышит. Не метафора — буквально дышит, я видел фотографии. Серёга показывал.
Вертолёт приземляется на площадке у кордона. Выходим — и я забываю дышать.
Это не Земля. Это не может быть Земля. Жёлтое, оранжевое, красное, белое — цвета, которых не бывает в природе, но вот они, прямо под ногами. Сера кристаллизуется на камнях, образуя узоры, похожие на письмена забытого языка. Пар вырывается из трещин с шипением, как будто планета предупреждает: осторожно, я живая, я могу укусить. Запах серы — резкий, едкий — забивает ноздри, но через минуту привыкаешь, как привыкаешь ко всему: к вранью, к двойной жизни, к четырём телефонам в кармане.
— Налево не ходить, — говорит егерь, пожилой ительмен с лицом, вырезанным из моржового клыка. — Там земля тонкая. Провалишься — сваришься. Направо не ходить — там медведица с медвежатами. Прямо — можно, но осторожно. И не шуметь. Духи не любят громких.
— Какие духи? — спрашивает Борис скептически.
Егерь смотрит на него долго, внимательно. Потом говорит:
— Те, которые здесь жили до нас. И будут жить после.
Борис хочет что-то возразить, но осекается. Здесь, на краю кипящего котла, посреди марсианского пейзажа, очень легко поверить в духов. Очень трудно — в собственную значимость.
Идём по деревянным мосткам, проложенным над горячей землёй. Внизу булькает, хлюпает, вздыхает. Гейзер справа выбрасывает струю воды — внезапно, без предупреждения — и Вахтанг отскакивает, ругаясь на грузинском:
— Шени деда! (Твою мать!) Предупреждать надо!
— Он не умеет предупреждать, — говорит егерь спокойно. — Он гейзер.
Я смеюсь. Впервые за неделю — смеюсь по-настоящему. Потому что это правда. Гейзер не умеет предупреждать. Вулкан не умеет извиняться. Медведь не умеет притворяться.
Только люди умеют.
Только я умею.
Останавливаемся у Банного озера — небольшого водоёма с молочно-голубой водой, от которой поднимается пар. Температура — сорок два градуса. Идеально для купания, если не считать, что рядом булькают котлы с кипятком.
Борис лезет первым. Потом Вахтанг. Потом Серёга.
Я сажусь на камень и смотрю на воду. На пар. На горы вокруг — чёрные, рыжие, красные, как будто художник-безумец решил использовать все краски сразу.
Телефоны молчат. Здесь нет связи. Вообще нет. Спутниковый телефон лежит в рюкзаке на экстренный случай — но что считать экстренным? Что кто-то из четырёх жён заболел? Что кто-то из семерых детей сломал руку? Что кто-то из девятнадцати секретных — тех, о которых не знает никто — нашёл мой московский адрес?
Всё экстренное. Ничего экстренного. Я так давно живу в режиме постоянного кризиса, что забыл, как выглядит покой.
— Гоги! — кричит Вахтанг из озера. — Заходи! Вода — мечта!
— Сейчас, — говорю я.
Но не двигаюсь.
Потому что думаю о том, что рассказал егерь.
Ительмены верили, что в Узонской кальдере живёт Кутх — бог-ворон, создатель мира. Он сотворил Камчатку из своих перьев, насыпал вулканы из пепла, налил реки из слёз. А потом ушёл — устал, говорят легенды, устал от собственного творения, от людей, которые всё портили, от мира, который не получился таким, как он хотел.
Ушёл и не вернулся.
Иногда, говорят старики, его можно увидеть — чёрную тень на склоне вулкана, огромную птицу в рассветных облаках. Но если увидишь — не кричи, не зови, не проси ничего. Кутх не любит просьб. Кутх любит тех, кто сам знает, чего хочет.
Я не знаю.
Двадцать лет не знаю.
Четыре жены, четыре дома, четыре жизни — и ни одна не моя. Все — чужие. Все — придуманные. Все — роли, которые я играю так давно, что забыл, какое лицо под маской.
— Гоги! — снова кричит Вахтанг. — Ты чего застыл? Ра шенс проблема? (Что у тебя за проблема?)
— Нет проблемы, — кричу в ответ. — Любуюсь.
— Чем?
— Кутхом.
— Кем?
— Неважно.
Вахтанг крутит пальцем у виска — жест универсальный, не требующий перевода — и ныряет обратно в молочную воду.
А я сижу на камне и думаю: может быть, я тоже Кутх. Создал четыре мира из своих перьев. Насыпал горы обещаний. Налил реки лжи. И теперь — устал.
Устал так, что хочется уйти.
Как ворон.
Как медведь.
Как вулкан, который молчит, пока не взорвётся.
Вечером, в лагере у подножия Кроноцкой сопки, я снова достаю блокнот.
Костёр трещит. Серёга читает какую-то книгу про выживание в тайге — кажется, уже двенадцатый раз. Борис звонит по спутниковому — выторговывает какую-то сделку, даже здесь, на краю земли, даже сейчас, когда небо полыхает закатом, а вулкан курится на горизонте. Вахтанг спит — устал, наплавался, набулькался в горячих источниках.
А я пишу.
Первая жена: Лия. Москва. Двадцать пять лет брака. Ресторан «Тбилиси» на Патриарших. Двое детей — взрослых, самостоятельных, давно не нуждающихся в отце. Она думает, что я в Ростове.
Вторая жена: Марина. Подмосковье. Пятнадцать лет второго брака. Дочки-близняшки. Сын от первого мужа, который зовёт меня папой. Она думает, что я в Тбилиси.
Третья жена: Айно. Карелия. Десять лет чего-то, что не поддаётся определению. Никаких детей, никаких обязательств — только руны, травы и уверенность, что я — дух леса в человеческом теле. Она не думает. Она чувствует. И это страшнее.
Четвёртая жена: Этери. Тбилиси. Восемь лет любви под моей настоящей фамилией. Сын. Один. Маленький. Который ждёт папу из России и рисует самолёты.
Четыре женщины.
Семеро детей, о которых знают.
Девятнадцать — о которых не знает никто, кроме меня и одного врача в частной клинике.
И я — посередине.
Как Камчатка между двумя океанами.
Как вулкан между сном и извержением.
Как человек между четырьмя жизнями — и ни одной своей.
Закрываю блокнот.
Завтра мы летим в Петропавловск. Послезавтра — в Москву. Четыре телефона включатся одновременно, и начнётся та жизнь, от которой я бежал на край земли.
Но сегодня — ещё сегодня — я могу побыть никем.
Просто Гоги.
Без фамилии. Без города. Без жены.
Без вранья.
Хотя бы одну ночь.
Спутниковый телефон молчит.
И это хорошо.
Потому что когда молчат телефоны — можно услышать мир. А мир на Камчатке звучит иначе, чем везде: тише и громче одновременно. Тишина здесь — не отсутствие звука, а его изнанка. То, что остаётся, когда убираешь человеческий шум.
Река шумит. Ветер шумит. Вулкан — тот, что на горизонте, — молчит, но молчание его громче любого крика.
Я стою на берегу Авачинской бухты и смотрю на воду.
Бухта — вторая по величине в мире после австралийского Порт-Джексона. Сюда помещается весь мировой флот. Весь, понимаете? Все корабли всех стран — и ещё место останется для яхт олигархов и лодок рыбаков.
Но сейчас здесь только чайки, три рыболовецких траулера и я — грузин с четырьмя телефонами, который прячется от жизни на краю земли.
— Гоги! — голос Вахтанга откуда-то сзади. — Катер через час. Идём обедать.
Катер. Через час. Последняя прогулка по бухте перед вылетом в Москву.
Оборачиваюсь. Вахтанг стоит на пирсе, машет руками. Рядом Борис с фотоаппаратом — снимает чаек, закат, собственную тень.
Иду к ним.
Ресторан на набережной называется «Камчатка» — оригинально, да. Деревянный сруб, вид на бухту, запах рыбы и костра. Внутри — столы из грубых досок, чучело медведя в углу (смотрит осуждающе, как будто знает что-то), меню на трёх языках: русский, английский, корякский.
Корякский — это не шутка. Местные коряки до сих пор говорят на своём языке, хоть их осталось меньше десяти тысяч на всю Россию. Маленький народ с большой историей. Они жили здесь до того, как пришли русские, до того, как пришли японцы, до того, как вообще кто-либо решил, что Камчатка — это территория, которую можно захватить.
Коряки знали лучше. Камчатку нельзя захватить. Можно только попроситься в гости.
— Что будешь? — спрашивает Вахтанг, листая меню.
— Уху.
— Опять уху? Мы три дня уху едим.
— И ещё три дня буду. Когда вернусь в Москву — будет сациви и хачапури. Здесь — уха.
Вахтанг качает головой. Не понимает. Для него еда — это топливо. Для меня — география. Я ем место, в котором нахожусь. Впитываю его. Запоминаю языком.
Может, поэтому у меня четыре жены в четырёх городах? Каждая — вкус. Каждая — блюдо, которое я не смог распробовать за один раз.
Лия — харчо. Густое, острое, согревающее. Двадцать пять лет — и всё ещё обжигает.
Марина — паста карбонара. Почему итальянское? Потому что она всегда хотела в Италию. Так и не свозил.
Айно — калитки с картошкой. Карельская еда, простая, честная, пахнущая дымом и лесом.
Этери... Этери — это хлеб. Пури из тонэ, горячий, с хрустящей коркой. То, без чего не бывает грузинского стола. То, без чего не бывает меня настоящего.
Четыре вкуса. Четыре дома. Четыре дороги.
И я — как повар, который не может выбрать одно блюдо.
Уха приходит в глиняном горшке. Дымящаяся, золотистая, с кусками нерки, которая ещё вчера плавала в реке. Ложка деревянная, тяжёлая, из местной берёзы.
Первый глоток.
Камчатка — на языке, в горле, в животе. Солёная, рыбная, дикая. Так, наверное, пахло море до того, как появились люди.
— Хорошо? — спрашивает Серёга.
— Хорошо.
— То-то.
Серёга — единственный из нас, кто был здесь раньше. Пятнадцать лет назад, когда служил. Не любит рассказывать, но иногда проговаривается. Про медведей, которые заходили в расположение части. Про северное сияние в минус сорок. Про солдата из его взвода, который ушёл в тундру за грибами и вернулся через трое суток — седой, но живой.
— Что там было? — спросил я тогда.
— Не знаю, — ответил Серёга. — Он не рассказывал. Только улыбался.
Камчатка делает с людьми странное. Одних ломает. Других — находит.
Интересно, к каким отношусь я?
После обеда — катер.
Маленький, белый, с мотором, который чихает и кашляет, но тащит. Капитан — мужик лет шестидесяти с лицом, которое видело всё: и девяностые, и нулевые, и четырнадцатый год, и ковид. Зовут Михалыч. Просто Михалыч, без имени.
— Куда пойдём? — спрашивает он.
— На выход из бухты, — говорит Серёга. — Океан хочу показать.
— Океан покажу. Только недалеко — волна к вечеру поднимется.
Выходим из бухты.
И я понимаю, почему Серёга хотел это показать.
Тихий океан — не тихий. Это враньё, придуманное картографами, которые никогда его не видели. Океан — серый, стальной, тяжёлый, как взгляд человека, который устал прощать. Волны бьют в борт — не злобно, но настойчиво, напоминая: ты здесь гость, человечек, и гостеприимство моё — не бесконечно.
— Двенадцать тысяч километров до Америки, — говорит Михалыч. — Прямо по курсу. Можем доплыть, если бензина хватит.
— Не хватит, — говорит Борис.
— Знаю. Но помечтать-то можно.
Мечтать. Да. Я тоже мечтал когда-то. Давно. В другой жизни. Когда был одним человеком с одной мечтой.
Какой?
Уже не помню.
Катер качается на волнах. Вахтанг зеленеет — укачало. Борис снимает видео для внуков, которых у него нет, но обязательно будут, как он верит. Серёга стоит на носу, подставляя лицо ветру.
А я смотрю на воду.
На горизонт, где небо сливается с океаном.
На чаек, которые орут, как торговки на тбилисском рынке.
На Камчатку, которая остаётся за кормой — огромная, дикая, настоящая.
И думаю: вот она, Россия.
Не та, которую показывают в новостях. Не та, которую обсуждают в ресторанах на Патриарших. Не та, которую я знаю — Москва, Питер, Сочи, Подмосковье, кольцевая, пробки, светофоры.
Настоящая.
Та, которая начинается там, где заканчивается асфальт.
Моя бабушка — мамина мама, из горного села под Казбеги — говорила: «Гоги, земля везде одинаковая. Это люди разные. И истории разные. А земля — одна».
Она была неправа.
Земля — разная. Очень разная. Камчатка не похожа на Грузию. Карелия не похожа на Подмосковье. Москва не похожа ни на что — даже на саму себя вчерашнюю.
Но люди...
Люди, может, и правда одинаковые.
Везде врут. Везде любят. Везде боятся одиночества и смерти. Везде ищут кого-то, кто скажет: «Ты в порядке. Ты хороший. Ты не зря живёшь».
Четыре жены — это четыре голоса, которые говорят мне это.
Каждый день.
В четырёх разных городах.
Но если голосов четыре — слышу ли я хоть один?
Катер разворачивается. Бухта принимает нас обратно — спокойная, тихая, укрытая от океана сопками. Как объятие. Как дом.
Михалыч швартуется, получает деньги, жмёт руки.
— Приезжайте ещё, — говорит он. — Камчатка любит гостей.
— Вернусь, — говорю я.
И сам не знаю — правда или ложь.
Как обычно, впрочем.
Вечер.
Последний вечер на Камчатке.
Сидим в гостинице — простой, советской, с коврами на стенах и видом на Корякский вулкан. Завтра утром — самолёт. Девять часов до Москвы. Девять часов, чтобы снова стать тем Гоги, которого знают все.
Ресторатором. Мужем. Отцом. Другом.
Лжецом.
Вахтанг разливает чай. Мы не пьём алкоголь — не потому что нельзя, а потому что не хочется. Камчатка отрезвляет лучше любого похмелья.
— Генацвале, — говорит Вахтанг, — давай тост.
— Тост? Под чай?
— А почему нет? Тост — это не про напиток. Тост — это про слова.
Он прав. Грузинский тост — это не «за здоровье» и не «будем». Это — история. Притча. Молитва.
— Хорошо, — говорю я. — Слушайте.
Все смотрят на меня. Вахтанг, Борис, Серёга. Три человека, которые думают, что знают меня.
И не знают ничего.
— Жил один грузин, — начинаю я. — Не важно, как его звали, пусть будет Гиви. Обычный парень из Кахетии, из деревни, где делают лучшее вино в мире и рассказывают лучшие истории во вселенной. И был у этого Гиви один талант: он умел быть тем, кого от него ждут. С отцом — послушный сын. С друзьями — весёлый кутила. С девушками — романтик и поэт. С врагами — ну, врагов у Гиви не было, потому что он со всеми умел ладить.
— Хороший талант, — говорит Борис.
— Подожди, — говорю я. — Слушай дальше.
Борис замолкает.
— И вот прошли годы. Гиви женился. Потом ещё раз. Потом ещё. Не потому что был плохим — потому что хотел всем понравиться. Каждой жене говорил: ты единственная. И не врал — в тот момент, когда говорил, она действительно была единственная. Понимаете? Он верил в свою ложь сильнее, чем в правду. Потому что правда — одна. А ложь — бесконечна.
Тишина.
Вахтанг смотрит на меня. Что-то в его глазах... понимание? Подозрение? Не знаю.
— И чем всё закончилось? — спрашивает Серёга.
— А я не знаю, — говорю я. — История ещё не закончилась. Гиви ещё жив. Сидит где-то, пьёт чай, смотрит на вулкан. И думает: как жить дальше?
— И как? — спрашивает Борис.
Пожимаю плечами.
— Если бы знал — рассказал бы.
Поднимаю чашку.
— За Гиви. За всех нас, кто не знает, как жить дальше. И за Камчатку, которая не даёт ответов, но задаёт правильные вопросы.
Пьём.
Чай горячий, терпкий, с привкусом дыма и камчатских трав.
И молчим.
Потому что иногда молчание — единственный честный ответ.
Ночь.
Не сплю.
Стою у окна, смотрю на вулкан. Корякский — красавец, шесть тысяч метров, последний раз извергался в две тысячи девятом. Сейчас спит. Как и весь город. Как и весь полуостров, если не считать медведей, которые скоро уйдут в спячку, и рек, которые не спят никогда.
В кармане — четыре телефона.
Все выключены.
Последняя ночь тишины.
Завтра — Москва. Лия. «Гоги, ну наконец-то». Харчо на плите. Ресторан, который требует внимания. Сын, который давно вырос и смотрит на меня как на партнёра, а не как на отца. Дочь, которая живёт в Париже и звонит раз в месяц.
Послезавтра — Подмосковье. Марина. «Гоша, как съездил?». Девочки-близняшки, которые уже не близняшки, а подростки с тиктоками и парнями. Сын Марк, который...
Стоп.
Марк.
Программист. Двадцать пять лет. Не мой биологически — от первого мужа Марины, который исчез до рождения. Я растил его с десяти лет. Он называет меня папой.
Он хороший парень.
И он... встречается с кем-то.
Марина говорила. Недавно. «Гоша, у Марка кто-то появился. Старше его. Он не рассказывает, но я вижу — счастлив».
Старше его.
Почему эта деталь застряла в голове?
Почему я думаю об этом сейчас, посреди камчатской ночи, глядя на вулкан?
Не знаю.
Или знаю — но боюсь додумать.
Некоторые мысли лучше не заканчивать.
Некоторые дороги лучше не начинать.
Утро.
Аэропорт Елизово.
Маленький, уютный, с магазинчиком сувениров, где продают магнитики с медведями и консервы из красной икры. Борис покупает всё подряд — для коллег, для соседей, для женщины, которая убирает его квартиру. Щедрый человек Борис. Три развода — и до сих пор верит в подарки.
Вахтанг звонит жене. Говорит на грузинском, тихо, нежно, с улыбкой, которая делает его лицо моложе на двадцать лет. «Диах, чемо сикварули (Да, моя любовь)... Диах, сахлши мовдивар (Да, еду домой)... Ме шен миквархар (Я тебя люблю)».
Одна жена. Одна любовь. Одна жизнь.
Как просто.
Как сложно.
Серёга читает книгу. Всё ту же, про выживание. Или другую — не вижу обложку.
А я сижу и смотрю в окно.
На взлётную полосу.
На самолёт, который через час унесёт меня обратно.
В мою жизнь.
В мои четыре жизни.
— Гоги, — голос Вахтанга, — ты чего такой мрачный?
— Не мрачный. Задумчивый.
— Разница?
— Мрачный — это когда плохо. Задумчивый — когда не знаешь, плохо или хорошо.
Он кивает. Садится рядом.
— Дзмао, — говорит тихо, — я тебя тридцать лет знаю. И последние дни ты сам не свой. Что происходит?
Смотрю на него.
Мой кузен. Сын маминой сестры. Мы вместе росли — каждое лето в деревне, каждую Пасху на кладбище, каждую свадьбу за одним столом. Он знает меня лучше, чем кто-либо.
И не знает совсем.
— Вахтанг, — говорю я, — ты когда-нибудь хотел быть другим человеком?
— Нет.
— Никогда?
— Никогда. Зачем? Я — это я. Другого не будет.
— А если ты — это несколько человек? Если ты сам не знаешь, какой из них настоящий?
Он смотрит на меня долго. Внимательно.
— Гоги, — говорит он наконец, — ты или пьян, или влюбился, или сходишь с ума. Что из трёх?
Смеюсь.
— Может, всё сразу.
— Тогда тебе нужен врач. Или священник. Или хорошая женщина.
— У меня есть хорошая женщина.
— Тогда в чём проблема?
В том, что их четыре, хочу сказать я. В том, что каждая — хорошая. В том, что я люблю каждую — по-своему, по-разному, по-настоящему. В том, что любовь — это не арифметика, её нельзя разделить на четыре и получить четверть от целого.
— Нет проблемы, — говорю вслух. — Просто устал.
— Тогда отдыхай.
— Это я и делаю.
— Нет, — качает он головой. — Ты не отдыхаешь. Ты бежишь. От чего — не знаю. Но бежишь. Я вижу.
Умный мой кузен.
Слишком умный.
Посадка объявляют по громкой связи. Русский, потом английский, потом — почему-то — японский. Туристы из Токио любят Камчатку. Прилетают посмотреть на вулканы, сфотографироваться с медведями (издалека, через объектив), попробовать красную икру ложками.
Для них Камчатка — экзотика.
Для меня — последнее место, где я был честен сам с собой.
Идём на посадку.
Самолёт — Боинг, старенький, но надёжный. Девять часов до Москвы. Девять часов между двумя жизнями.
Сажусь у окна. Вахтанг — рядом. Борис и Серёга — через проход.
Двигатели гудят.
Самолёт разгоняется.
И Камчатка — вулканы, бухта, медведи, тишина — уходит вниз, уменьшается, исчезает.
Как сон.
Как честность.
Как я сам — тот, которым был последние пять дней.
Под крылом — облака. Белые, бесконечные, похожие на вату, которой заткнули небо.
Девять часов.
Успею подумать.
Или не успею — и тогда Москва решит за меня.
Как обычно.
Как всегда.
Три часа в воздухе.
Вахтанг спит, накрывшись пледом. Борис смотрит какой-то фильм — комедию, судя по тому, как хрюкает. Серёга читает. Всё ту же книгу. Или уже следующую — у него с собой три.
А я думаю о дорогах.
О том, как странно устроена Россия.
Девять часовых поясов. Одиннадцать миллионов квадратных километров. Страна, которую невозможно объехать, обойти, облететь за одну жизнь.
И при этом — одна. Единая. Связанная дорогами, рельсами, воздушными трассами.
Из Москвы в Петропавловск — девять часов. Из Москвы в Тбилиси — три часа, но это уже другая страна, хотя была одной когда-то. Из Москвы в Хельсинки — час двадцать, ближе, чем в Сочи.
География — странная наука.
Она говорит о расстояниях — но не о близости.
Камчатка ближе моему сердцу, чем Подмосковье, хотя лететь в десять раз дольше.
Тбилиси роднее Москвы, хотя я прожил в Москве двадцать пять лет.
Карелия понятнее любого города, хотя я до сих пор не выучил ни одного финского слова.
Где мой дом?
Там, где я сплю?
Там, где меня ждут?
Там, где я не вру?
Если последнее — то нигде. Потому что я вру везде. Всем. Всегда.
Даже сейчас — вру Вахтангу, который спит рядом и не знает, что его кузен — чудовище с четырьмя лицами.
Даже Камчатке — врал, когда говорил, что вернусь.
Даже медведю — врал, когда смотрел в глаза и думал о честности.
Враньё — это не то, что я делаю. Враньё — это то, кем я стал.
И Камчатка — единственное место, где я это понял.
За это ей спасибо.
Пять часов в воздухе.
Половина пути.
Под нами — Сибирь. Бесконечная, белая, пустая. Тайга, которую не видно под облаками, но я знаю, что она там — огромная, молчаливая, равнодушная к человеческим драмам.
Сибирь видела всё. Каторжников и золотоискателей. Ссыльных декабристов и сталинские лагеря. Нефтяные вышки и шаманские костры. Ничего её не удивляет. Ничего не меняет.
Моя бабушка — та, из-под Казбеги — рассказывала историю о грузине, который попал в Сибирь в тридцать седьмом. Его звали Датико, он был учителем из Кутаиси, и его забрали за то, что читал стихи Галактиона Табидзе на уроках.
— Забрали за стихи? — спрашивал я, маленький.
— За стихи, за мысли, за взгляд — забирали за всё, — отвечала бабушка. — Время было такое. Тёмное время.
Датико провёл в лагере десять лет. Выжил — не все выживали. Вернулся в Кутаиси — седой, худой, с глазами, которые смотрели сквозь людей. Женился. Родил сына. Умер в шестьдесят втором — сердце не выдержало.
Но перед смертью сказал жене:
— Сибирь — это не наказание. Сибирь — это урок. Она учит главному: человек может выжить без всего. Без дома, без семьи, без надежды. Но без себя — не может.
Я думаю об этом сейчас. Над Сибирью. В самолёте, который несёт меня обратно в жизнь, где я потерял себя двадцать лет назад.
Без дома — можно. У меня четыре дома, и ни один не мой.
Без семьи — можно. У меня четыре семьи, и в каждой я — гость.
Без надежды — можно. Я давно не надеюсь — я планирую. График, логистика, расписание.
Но без себя?
Можно ли жить без себя?
Я живу. Двадцать лет. Живу — и не знаю, кто я.
Гоги? Какой Гоги? Московский? Подмосковный? Карельский? Грузинский?
Все четыре — и ни один.
Семь часов в воздухе.
Два до посадки.
Вахтанг просыпается, зевает, смотрит в окно.
— Где мы?
— Над Уралом, — говорю я. — Скоро граница Европы и Азии.
— Какая граница? Всё одно и то же — облака.
Он прав. Сверху — никаких границ. Никаких линий на карте. Просто земля — огромная, круглая, безразличная к нашим делениям на страны, области, районы.
Но мы-то знаем, что границы есть.
Между Европой и Азией.
Между Россией и Грузией.
Между мной — и всеми, кого я люблю.
— Гоги, — говорит Вахтанг, — хочу спросить одну вещь. Только честно.
— Спрашивай.
— Ты счастлив?
Молчу.
Не потому что не знаю ответа. Знаю. Но не могу произнести вслух.
— Счастье — это сложно, — говорю наконец.
— Нет, — качает он головой. — Счастье — это просто. Или да, или нет. Третьего не бывает.
— Бывает.
— Нет. Это тебе кажется, что бывает. Потому что ты боишься честного ответа.
Умный мой кузен.
Слишком умный для своих заправок.
— Я не знаю, — говорю я. — Честно — не знаю. Иногда — да. Иногда — нет. Чаще — что-то между.
— Что-то между — это не жизнь, — говорит Вахтанг. — Это ожидание жизни. Как в аэропорту: сидишь, ждёшь рейс, пьёшь кофе, листаешь телефон. Вроде жив — а вроде и нет.
— Философ ты, Вахтанг.
— Нет. Просто женат тридцать лет на одной женщине. Это учит думать.
Смеюсь. Он тоже.
И на секунду — одну короткую секунду — мне кажется, что всё будет хорошо.
Что я прилечу в Москву и всё решу.
Что выберу одну жизнь — и проживу её до конца.
Что перестану быть четырьмя и стану одним.
Секунда проходит.
И я снова — Гоги. Ресторатор. Муж четырёх женщин. Отец семерых детей (официальных) и девятнадцати (секретных). Человек, который не знает, кто он.
Человек, который летит домой.
В какой из четырёх — ещё не решил.
Девять часов.
Посадка через тридцать минут.
Москва под крылом — серая, плоская, расчерченная квадратами улиц и прямоугольниками домов. Шереметьево приближается — терминалы, полосы, машины, люди, муравьиная суета.
Четыре телефона в кармане.
Все выключены.
Ещё тридцать минут тишины.
Ещё тридцать минут, чтобы быть никем.
Потом — включу. И начнётся.
Сообщения. Звонки. «Гоги, ты где?» «Гоша, когда приедешь?» «Карху, духи зовут». «Гиоргико, сын ждёт».
Четыре голоса.
Четыре любви.
Четыре дороги домой.
И я — на развилке.
Как в той детской сказке про витязя на распутье. Налево пойдёшь — коня потеряешь. Направо пойдёшь — голову сложишь. Прямо пойдёшь — себя найдёшь.
Но что, если дорог — четыре?
И на каждой — теряешь что-то?
Самолёт касается земли.
Толчок. Рёв двигателей. Аплодисменты — кто-то ещё хлопает при посадке, старая советская привычка.
Москва.
Россия.
Дом.
Один из четырёх.
Включаю телефоны. Все четыре. По очереди. Чёрный, синий, зелёный, красный.
Экраны загораются.
Сообщения сыплются — десятки, сотни.
Начинается.
Моя жизнь.
Мои четыре жизни.
Мой персональный ад, который я сам построил и сам обставил мебелью.
— Гоги! — голос Вахтанга. — Идём. Багаж ждать не будет.
Встаю.
Иду.
Москва за окном — серая, ноябрьская, родная и чужая одновременно.
Первая дорога домой — пройдена.
Осталось три.
Или — целая жизнь, чтобы понять, что дорога была одна.
И я её пропустил.
Хачапури по-аджарски — это лодочка.
Но если ты её съел, никуда ты уже не плывёшь 😂
Шереметьево встречает меня как старая любовница, которой ты задолжал за квартиру — с кислой миной и молчаливым укором в каждой детали.
Багаж опаздывает на сорок минут. Табло мигает, как пьяный светофор. Эскалатор сломан. Лифт — тоже. Туалет закрыт на вечную уборку, и я начинаю подозревать, что уборщица внутри основала религиозную секту и принимает паломников по записи.
Москва.
Девять миллионов человек, которые каждый день делают вид, что им есть куда спешить.
Я — один из них.
И мне действительно есть куда.
Телефон взрывается сразу, как только ловит сеть. Сообщения сыплются — деловые, срочные, вчерашние, позавчерашние. Пять дней без связи — это как пять лет в бизнесе: всё меняется, пока тебя нет.
Первое сообщение — от Давида, шеф-повара: «Батоно Гоги, поставщик баранины опять мутит. Говорит, цены выросли на двадцать процентов. Я ему сказал, куда засунуть его двадцать процентов. Он обиделся».
Второе — от Гиви, метрдотеля: «Проверка из СЭС была вчера. Всё хорошо, но они намекали. Вы понимаете, на что».
Третье — от бухгалтера Наташи: «Георгий Зурабович, нужна ваша подпись на документах. Срочно. Вчера было срочно. Сегодня — катастрофа».
Четвёртое — от арендодателя помещения на Пятницкой, где мы открываем второй ресторан: «Господин Джапаридзе, нам нужно обсудить условия. Перезвоните».
Пятое — от человека, который записан в телефоне как «Мясник Арсен»: «Гоги-джан, есть свежий барашек. Молодой, красивый, как твоя жена. Забирай, пока не ушёл».
Шестое, седьмое, восьмое...
Бизнес не спит. Бизнес не отдыхает. Бизнес — как ребёнок: отвернулся на секунду, а он уже съел что-то с пола и смотрит на тебя невинными глазами.
Выхожу из терминала.
Ноябрь бьёт по лицу влажным воздухом, пахнущим бензином, прелыми листьями и чьими-то разбитыми мечтами. После Камчатки — как нырнуть из горячего источника в прорубь. Там — вулканы, океан, тишина. Здесь — бетон, реклама, очередь на такси в сорок человек.
Я не стою в очередях.
Не потому что зазнался — потому что время дороже.
Вызываю машину через приложение. «Бизнес-класс. Прибытие через 4 минуты. Чёрный Мерседес, номер...»
Четыре минуты превращаются в двенадцать.
Москва. Город, где даже бизнес-класс опаздывает, просто делает это с комфортом.
Мерседес появляется — чёрный, блестящий, с тонированными стёклами и водителем в костюме. Костюм, правда, мятый, как будто водитель в нём спал, но это уже детали.
— Георгий?
— Он самый.
— Куда едем?
— Патриаршие пруды. Ресторан «Тбилиси».
Водитель кивает. Не спрашивает, владелец я или посетитель. Профессионал.
Садимся. Едем.
Пробка — само собой. Ленинградка стоит, как памятник человеческому терпению. Машины выстроились в ряды, будто на парад, только вместо флагов — нервные лица за стёклами.
Открываю ноутбук прямо в машине.
Почта — сто сорок три непрочитанных. Отчёт за октябрь — не подписан. Договор с новым поставщиком вина — на согласовании третью неделю. Заявка на кейтеринг для какого-то банка — нужно ответить до шести вечера, а уже половина пятого.
Звоню Давиду.
— Батоно Гоги! — голос как раскат грома. Давид всегда говорит так, будто стоит на вершине горы и обращается к народу. — Вы вернулись!
— Вернулся. Что с бараниной?
— Баранина — хорошая. Поставщик — плохой. Хочет двадцать процентов сверху. Я ему сказал: иди к Ашоту, он тебе даст двадцать процентов — двадцать процентов подзатыльника.
— Ашот — это кто?
— Конкурент. У него ресторан на Арбате. Плохой ресторан, но дешёвый. Поставщик думает, мы тоже прогнёмся.
— Не прогнёмся. Найди другого поставщика.
— Уже нашёл. Из Дагестана. Баранина — ещё лучше. И дешевле на пять процентов.
— Почему раньше не работали?
— Потому что старый поставщик — троюродный брат Гиви. Гиви просил.
— Гиви просил, а я плачу. Переходим на дагестанца.
— Понял, батоно. Сделаю.
— И ещё, Давид. Кто порезал баклажан как полено?
Пауза.
— Откуда вы знаете?
— Я всё знаю. Кто?
— Новенький. Взяли на прошлой неделе. Руки из одного места, зато резюме красивое.
— Научи или увольняй. Неделя сроку.
— Понял, батоно.
Кладу трубку.
Звоню Гиви.
— Батоно Гоги! Гамарджоба!
— Гамарджоба. Что с СЭС?
Пауза. Гиви откашливается. Это плохой знак — когда Гиви откашливается, значит, новости дорогие.
— Приходили вчера. Трое. Два часа проверяли кухню. Всё чисто, вы же знаете, у нас всегда чисто. Но потом старший отозвал меня в сторону и сказал...
— Что сказал?
— Сказал: «У вас всё хорошо. Но могло бы быть ещё лучше. Если вы понимаете, о чём я».
— Понимаю. Сколько?
— Не назвал сумму. Сказал — обсудим с владельцем.
— Когда придёт?
— Завтра в два часа.
— Буду на месте.
Кладу трубку.
Звоню бухгалтеру.
— Георгий Зурабович! Наконец-то! Я уже третий день...
— Наташа, какие документы?
— Договор аренды на Пятницкую. Нужна ваша подпись, иначе они отдадут помещение кому-то другому.
— Почему не переслали на подпись?
— Пересылала! Три раза! Вы не отвечали!
Проверяю почту. Действительно — три письма от Наташи с пометкой «срочно». Потерялись среди ста сорока остальных.
— Буду через час. Подпишу.
— Слава богу. А то я уже думала — всё, конец, второго ресторана не будет.
— Будет, Наташа. Всё будет.
Кладу трубку.
Пробка ползёт. Москва за окном — серая, бесконечная, равнодушная к моим проблемам, как и положено столице.
Водитель молчит. Хороший водитель — тот, который молчит. Плохой — тот, который спрашивает «а вы чем занимаетесь?» и потом рассказывает про своего племянника, который тоже хотел открыть ресторан, но не срослось.
Смотрю в окно.
Москва — странный город. Я живу здесь двадцать пять лет и до сих пор не понимаю его. Не люблю — но и не ненавижу. Москва не для любви. Москва для работы.
Тбилиси — для любви.
Батуми — для отдыха.
Кахетия — для вина и разговоров.
А Москва — для денег. Честных, заработанных, вложенных в дело, которое имеет смысл.
Ресторан — имеет смысл.
Кормить людей — имеет смысл.
Давать работу пятидесяти сотрудникам — имеет смысл.
Всё остальное — детали.
Телефон звонит. Номер незнакомый. Отвечаю.
— Георгий Зурабович?
— Слушаю.
— Меня зовут Виктор Сергеевич. Я представляю инвестиционный фонд «Альфа-Капитал». Мы хотели бы обсудить возможность партнёрства с вашей сетью ресторанов.
— У меня один ресторан.
— Пока один. Но мы знаем о ваших планах на Пятницкую. И готовы предложить финансирование для более масштабного расширения.
Интересно.
— Сколько?
— Это лучше обсудить при личной встрече. Когда вам удобно?
Никогда. Мне никогда не удобно разговаривать с людьми, которые звонят с незнакомых номеров и предлагают деньги. Опыт научил: бесплатный сыр — сами знаете где.
— Пришлите предложение на почту. Посмотрю, отвечу.
— Конечно. Какой адрес?
Диктую. Он благодарит, прощается, кладёт трубку.
Инвестиционный фонд. «Альфа-Капитал». Слышал название — крупные ребята, серьёзные деньги.
Но серьёзные деньги — это серьёзный контроль. А контроль — это чужие люди, которые решают, какой ширины резать баклажан.
Нет, спасибо.
Ресторан — моё дело. Моё и... ладно, не только моё. Но моё решение — кого пускать, а кого нет.
Пробка заканчивается внезапно, как будто кто-то выдернул пробку из ванны. Машины текут быстрее. Тверская приближается — огни, витрины, люди, движение.
Москва в час пик — муравейник, если смотреть сверху. Каждый муравей бежит по своим делам, думает, что его дела — самые важные, не подозревает, что сверху все выглядят одинаково.
Я — один из муравьёв.
Просто мой муравейник пахнет хинкали.
— Приехали, — говорит водитель.
Патриаршие пруды.
Знакомый поворот. Знакомый тротуар. Знакомая вывеска — золотые буквы на чёрном фоне.
«Тбилиси».
Мой ресторан.
Двадцать лет работы. Три ремонта. Два кризиса. Один ковид, который чуть не убил весь ресторанный бизнес в стране.
Выжили.
Не просто выжили — выросли. Расширились. Теперь — вторая точка на Пятницкой, если Наташа не соврала про документы.
Расплачиваюсь с водителем. Выхожу.
Воздух пахнет Москвой — бензином, мокрыми листьями, чьим-то парфюмом, чьим-то разочарованием. Но у дверей ресторана — другой запах. Чеснок, кинза, мясо на гриле.
Дом.
Захожу.
Гиви видит меня первым — подскакивает, как пружина, улыбается так широко, что видны все золотые зубы (три штуки, результат неудачного падения в девяносто восьмом).
— Батоно Гоги! Гамарджоба! Добро пожаловать!
— Гамарджоба, Гиви. Как дела?
— Отлично, батоно! Зал полный, кухня работает, гости довольны!
Зал действительно полный. Семь вечера, вторник — а столы заняты на девяносто процентов. Хороший показатель. Отличный, если честно.
Смотрю по сторонам. Официанты работают чётко — подходят, улыбаются, записывают, уносят. Никаких задержек, никаких путаниц. Система работает.
— Давид на кухне?
— Где ему ещё быть? Орёт на поваров, как обычно.
— Позови его. И... — оглядываюсь, —...и принеси мне кофе в офис. Двойной эспрессо.
— Сию минуту, батоно.
Поднимаюсь на второй этаж.
Офис — маленький, но функциональный. Стол, компьютер, сейф, окно с видом на пруды. На столе — стопка бумаг, которую Наташа копила пять дней. Рядом — засохший цветок в горшке, который никто не поливал.
Сажусь. Включаю компьютер. Открываю почту.
Сто сорок три письма превратились в сто пятьдесят семь за время дороги.
Бизнес не спит.
Первое письмо — от арендодателя на Пятницкой. «Уважаемый Георгий Зурабович, напоминаем, что срок подписания договора истекает завтра в 18:00. В случае неподписания мы будем вынуждены...»
Дальше — стандартные угрозы. Отдадут другому, потеряете задаток, пеняйте на себя.
Открываю договор. Читаю. Тридцать страниц юридической тарабарщины. Пункт 3.2 — условия индексации арендной платы. Пункт 5.7 — ответственность сторон. Пункт 8.4 — форс-мажорные обстоятельства.
Всё стандартно. Ничего криминального.
Подписываю. Сканирую. Отправляю.
Второе письмо — от «Альфа-Капитала». Уже прислали. Быстрые ребята.
«Уважаемый Георгий Зурабович, благодарим за интерес к нашему предложению. Мы готовы инвестировать до 50 млн рублей в развитие вашей сети в обмен на 30 % доли в бизнесе...»
Тридцать процентов. За пятьдесят миллионов.
Считаю в голове. Ресторан на Патриарших стоит примерно сто двадцать миллионов — по текущей оценке, с учётом оборота, репутации, локации. Плюс Пятницкая — ещё пятьдесят-шестьдесят после ремонта и раскрутки.
Итого — сто восемьдесят. Тридцать процентов — это пятьдесят четыре миллиона.
Они предлагают пятьдесят за пятьдесят четыре. Почти по рынку.
Но.
Всегда есть «но».
Тридцать процентов — это место в совете директоров. Право голоса. Контроль над решениями.
Нет, спасибо.
Пишу вежливый отказ. «Благодарим за предложение... на данном этапе не рассматриваем... возможно, в будущем...»
Отправляю.
Третье письмо — от Мясника Арсена. Фотография барашка. Действительно красивый.
«Гоги-джан, забирай скорее, а то Ашот с Арбата уже звонил».
Ашот с Арбата. Конкурент. Держит ресторан «Кавказская кухня» — название как из девяностых, интерьер тоже. Но дёшево, шумно, студенты любят.
Набираю Арсена.
— Гоги! Дорогой! Приехал?
— Приехал. Барашка беру. Завтра утром пришли.
— Двух пришлю. Два красавца. Братья. Вместе выросли, вместе... ну, ты понимаешь.
— Понимаю, Арсен. Спасибо.
— Ай, не за что. Для тебя — всегда лучшее.
Кладу трубку.
Стук в дверь. Давид заходит — огромный, громогласный, с руками, которые могут и хлеб месить, и череп проломить.
— Батоно Гоги! — обнимает так, что хрустят рёбра. — Вернулись!
— Вернулся, Давид. Как тут без меня?
— Без вас? Хорошо! — смеётся. — Но с вами — лучше. Садитесь, рассказывайте. Как Камчатка? Медведей видели?
— Видел одного. Большой. Умный. Посмотрел на меня и ушёл.
— Правильный медведь. Знает, с кем связываться, а с кем — нет.
Смеюсь.
Давид — мой человек. Пятнадцать лет вместе. Пришёл поваром, вырос до шефа. Знает кухню лучше, чем я. Знает гостей лучше, чем Гиви. Знает меня лучше, чем...
...чем многие.
— Давид, что с новеньким? Который баклажаны режет как дрова?
— А, этот... — машет рукой. — Учим. Руки кривые, но голова светлая. Научится.
— Неделя сроку.
— Хватит. Или научится, или...
— Или?
— Или пойдёт к Ашоту на Арбат. Там кривые руки — не проблема. Там вообще ничего не проблема, кроме вкуса.
Смеёмся.
Гиви приносит кофе. Двойной эспрессо, как просил. Горячий, крепкий, с той горчинкой, которую я люблю.
— Спасибо, Гиви.
— На здоровье, батоно. Ещё что-нибудь?
— Да. Завтра в два часа — проверка из СЭС. Подготовь всё. Кухня должна блестеть.
— Всегда блестит, батоно.
— Завтра — особенно.
Он кивает, уходит.
Давид смотрит на меня.
— Проблемы?
— Намёки. Хотят денег.
— Сколько?
— Не знаю пока. Завтра узнаю.
— Если много — скажите. Поговорю с ними.
— Давид, мы не в девяностых.
— Я знаю. Но они — не знают.
Улыбаюсь.
Давид — из тех людей, которые решают проблемы. Не всегда законно, не всегда красиво — но решают. В ресторанном бизнесе такие нужны. Без них — съедят.
— Пока не надо. Попробую договориться.
— Как скажете, батоно. Но если что — я рядом.
— Знаю, Давид. Спасибо.
Он уходит.
Я остаюсь один.
Кофе стынет в чашке. За окном — Патриаршие пруды, фонари, люди, жизнь.
Москва.
Мой город.
Мой бизнес.
Мой мир — один из четырёх.
Здесь я — Гоги Джапаридзе. Ресторатор. Бизнесмен. Человек, который знает, чего хочет, и умеет это получить.
Здесь у меня всё хорошо.
Всё под контролем.
Всё — так, как должно быть.
Телефон вибрирует. Сообщение от Наташи: «Документы подписаны?»
«Да. Отправил».
«Слава богу!!! Вы — лучший босс!!!»
Три восклицательных знака. Наташа счастлива. Значит, и я должен быть счастлив.
Я и есть счастлив.
Допиваю кофе.
Спускаюсь в зал.
Работа ждёт.
Следующее утро начинается с Рязани.
Не потому что я люблю просыпаться в пять утра. Не люблю. Ненавижу. В пять утра просыпаются либо фермеры, либо бессонники, либо идиоты, которые решили съездить за сыром за двести километров от Москвы.
Я — третья категория.
BMW M5 рычит во дворе на Остоженке, распугивая голубей и одну бабушку с йоркширским терьером. Бабушка смотрит на меня с осуждением. Терьер — с уважением. У нас с ним одинаковое выражение лица по утрам: «Какого чёрта я здесь делаю?»
Сажусь. Завожу. Шестьсот лошадей просыпаются неохотнее, чем я, но просыпаются.
Поехали.
Москва в пять утра — город-призрак. Улицы пустые, светофоры мигают жёлтым, редкие такси крадутся, как коты. Красота. Почти как Камчатка, только без вулканов и с рекламой стоматологии на каждом столбе.
«Отбеливание зубов — 9990 рублей».
«Имплантация — от 25000».
«Улыбка, которую вы заслужили».
Москва — город, где даже зубы должны соответствовать стандартам. Иначе — нельзя. Иначе — не примут.
Выезжаю на МКАД.
Пусто. Свободно. Как душа после исповеди, только без священника и без чувства вины.
Газ в пол.
Сто двадцать. Сто пятьдесят. Сто восемьдесят.
МКАД в пять утра — единственное время, когда эта дорога оправдывает своё существование. В остальные часы — парковка с элементами движения. Сейчас — автобан. Немецкий. Без ограничений. Без правил.
Без камер?
С камерами.
Но плевать.
Штрафы — налог на удовольствие. Плачу с радостью.
Съезжаю на М5. Трасса «Урал». Москва — Рязань, сто девяносто километров прямой дороги к человеку, который делает лучший сулугуни в северном полушарии.
Мамед — азербайджанец. Сулугуни — грузинский. Логика — отсутствует. Вкус — присутствует. Этого достаточно.
Телефон звонит.
Давид. Ресторан. Работа.
Отвечаю через громкую связь.
— Батоно Гоги, вы где?
— В космосе. Подлетаю к Луне.
— Что?
— Шучу, Давид. На трассе. Еду к Мамеду.
— За сыром?!
— Нет, за советом по личной жизни. Конечно, за сыром!
— Но это же Рязань...
— Спасибо, что напомнил. Без тебя бы не догадался.
— Батоно, мы могли курьера послать...
— Курьер не понимает сыр. Курьер думает, что сулугуни — это творог с комплексом неполноценности. Я — понимаю. Поэтому еду сам.
Пауза.
— Вы странный человек, батоно.
— Это комплимент?
— Это факт.
— Тогда спасибо. Что там в ресторане?
— Всё хорошо. Утренняя смена вышла. Продукты приняли. Новенький порезал баклажан нормально.
— Как — нормально? Он же вчера как топором рубил.
— Я ему показал видео на ютубе. Японский повар режет овощи. Новенький посмотрел три раза, потом сказал: «Я понял, шеф». И порезал нормально.
— Японский повар?
— Японский. Они лучше всех режут.
— Давид, ты — гений.
— Я знаю, батоно. Когда прибавка к зарплате?
— Когда перестанешь спрашивать.
— Тогда никогда.
— Правильный ответ.
Смеёмся. Он кладёт трубку.
Дорога стелется под колёса — серая лента с белой разметкой, как галстук чиновника средней руки. По обочинам — лес, поля, заправки с кофе, который пахнет бензином, и бензином, который пахнет кофе.
Россия.
Бесконечная, непонятная, родная.
Я грузин. Родился в Тбилиси. Вырос в Тбилиси. Первые двадцать семь лет жизни — Тбилиси, Тбилиси, Тбилиси.
Потом — Москва.
Двадцать пять лет.
Теперь я грузин, который живёт в России, ездит по российским дорогам, ругается на российские пробки и платит российские штрафы. Гибрид. Кентавр. Полугрузин-полумосквич.
Бывает и хуже.
Сто километров от Москвы.
Коломна справа — кремль на холме, пастила, история. Проскакиваю на ста семидесяти, даже не притормозив.
Телефон звонит.
Смотрю на экран — синий телефон. Марина.
Шесть утра. Она не звонит в шесть утра. Никогда. Она спит до восьми, как нормальный человек, который не ездит в Рязань за сыром.
Отвечаю.
— Мариш?
— Гоша... — голос сонный, хриплый. — Ты где?
— В дороге. Что случилось?
— Ничего... Просто проснулась и... не знаю, захотела услышать твой голос.
Чёрт.
Вот это — опасно. Женщина, которая звонит в шесть утра просто чтобы услышать голос — это женщина, которая что-то чувствует. Что-то подозревает. Что-то знает.
Или — просто любит.
Тоже опасно.
— Мариш, всё хорошо. Я по работе. К вечеру буду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Карбонару сделаю.
— Твоя карбонара — лучшая.
— Льстец.
— Честный человек.
Она смеётся — тихо, сонно, тепло. Звук, от которого что-то сжимается в груди.
— Целую, — говорит она.
— Целую.
Кладёт трубку.
Еду дальше.
Сто пятьдесят километров от Москвы.
Слева — указатель: «Рязань — 40 км». Почти приехал.
Справа — заправка. Торможу. Не потому что бензин нужен — потому что кофе нужен. Настоящий. Не тот, что из автомата, который выдаёт горячую воду с намёком на кофеин.
Захожу внутрь.
Заправка — стандартная. Чипсы, шоколадки, журналы про автомобили, энергетики для дальнобойщиков. За стойкой — девушка лет двадцати с лицом человека, который видел всё и устал от этого в прошлой жизни.
— Кофе, — говорю. — Самый крепкий. Двойной. Без сахара. Без молока. Без жалости.
Она смотрит на меня секунду. Потом — улыбается. Первая улыбка за смену, наверное.
— Без жалости — это к соседнему автомату. У нас — только с жалостью.
— Тогда давай с жалостью.
Наливает. Горячий, чёрный, пахнущий... ну, не совсем кофе, но близко.
— Далеко едете? — спрашивает.
— В Рязань.
— К кому?
— К человеку, который делает лучший сыр в России.
Она смотрит на меня как на сумасшедшего. Справедливо.
— Сыр?
— Сулугуни.
— Это который тянется?
— Он самый.
— И вы едете в Рязань... за сыром... который тянется?
— Если сыр не тянется — это не сулугуни. Это обида, а не сыр.
Она смеётся. Хороший смех — чистый, настоящий.
— Вы странный, — говорит.
— Мне сегодня уже это говорили.
— Тогда, наверное, правда.
Плачу за кофе. Выхожу.
Сажусь в машину. Пью. Горячо, горько, бодрит.
Поехали дальше.
Рязань появляется через двадцать минут.
Город, который видел татаро-монголов, польскую интервенцию, революцию, войну, перестройку и девяностые. После такого — ничего не страшно. Рязань смотрит на меня спокойно, как старик, который знает, что переживёт и тебя, и твою машину, и твои четыре телефона.
Мамед живёт на окраине.
Частный дом, забор из профнастила, собака во дворе — кавказская овчарка размером с небольшого медведя. Кличка — Душман. Не шучу.
Душман видит BMW. Встаёт. Смотрит. Решает — враг или не враг.
Я — не враг.
Душман знает. Душман помнит запах. Ложится обратно.
Умная собака.
Мамед выходит на крыльцо — маленький, сухой, в тапках на босу ногу, несмотря на ноябрь.
— Гоги! — кричит. — Дорогой! Приехал!
— Приехал, Мамед. Как сам?
— Я — хорошо. Жена — ругается. Дети — в Москве, не звонят. Собака — старая, но злая. Всё как всегда.
Обнимаемся. Он пахнет сыром и табаком. Курит, хотя жена запрещает. Прячет сигареты в сарае, между бочками с рассолом.
— Заходи, — говорит. — Чай, завтрак. Потом — сыр. Потом — ещё чай. Потом — домой.
— Программа хорошая.
— Программа идеальная.
Захожу.
Дом — как музей советского быта. Ковры, хрусталь, сервант с посудой, которую никто не использует, потому что она «для гостей», а гости пьют из обычных чашек, потому что хрусталь — для особых гостей, а особые гости — это кто?
— Жена! — кричит Мамед. — У нас Гоги!
Жена выходит из кухни — полная женщина с лицом, которое говорит: «Я тут всем командую, а Мамед думает, что он главный».
— Гоги-джан, — говорит она. — Худой какой. Кушать надо.
Девяносто два килограмма. Худой.
Сажусь за стол. Передо мной появляется — чай, варенье, хлеб, масло, сыр (конечно, сулугуни), зелень, помидоры, огурцы, яичница.
— Это завтрак, — говорит жена. — Лёгкий. Потом — обед.
Лёгкий завтрак. Калорий на полдня.
Ем. Пью. Разговариваем.
О детях, которые в Москве и не звонят. О внуках, которых нет, но скоро будут, жена уверена. О ценах, которые растут. О политике, которую лучше не трогать.
Потом — сыр.
Идём в сарай.
Сыроварня Мамеда — маленькая, кустарная, антисанитарная по всем нормам СЭС. И именно поэтому — гениальная. Потому что сыр делается руками, а не машинами. Потому что рецепт — от бабушки, а не из интернета. Потому что Мамед любит своё дело, а любовь — лучший ингредиент.
— Вот, — показывает он. — Свежий. Утренний. Ещё тёплый.
Беру кусок. Пробую.
Тянется.
Боже, как тянется.
Солёный. Нежный. Плотный. Идеальный.
— Мамед, — говорю, — ты гений.
— Бабушка была гений. Я — ученик.
— Ученик превзошёл учителя.
— Не говори так, — он качает головой. — Бабушка услышит — обидится. А когда бабушка обижается — сыр скисает.
— Она же умерла двадцать лет назад.
— И что? Думаешь, это мешает ей обижаться?
Логика железная.
Беру тридцать килограмм. Свежий, копчёный, в косичках. Плачу наличными — Мамед не признаёт карты.
— Технологии, — говорит он презрительно. — Сегодня карта, завтра — чип в голове. Послезавтра — роботы делают сыр. Нет уж. Наличные. Как деды завещали.
Загружаю сыр в багажник.
Прощаемся.
— Приезжай ещё, — говорит Мамед. — Через месяц — молодой сыр будет. Особенный.
— Приеду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Обнимаемся.
Уезжаю.
Рязань в зеркале — уменьшается, исчезает.
Впереди — ЦКАД. Впереди — Истра. Впереди — Марина с карбонарой.
Впереди — ещё один вечер в ещё одной жизни.
Но сначала — дорога.
Выезжаю на ЦКАД под Воскресенском.
Триста тридцать километров кольцевой дороги, которая обнимает Московскую область как питон — кролика. Новая, гладкая, почти пустая.
Моя любимая.
Газ в пол.
Сто шестьдесят. Сто восемьдесят. Двести.
BMW поёт. Мотор ревёт. Мир за окном превращается в полосы — серые, зелёные, белые.
Скорость.
Единственное, что не врёт.
Единственное, что не требует объяснений.
Единственное, что просто — есть.
Телефон звонит.
Чёрный. Лия.
Не отвечаю. Не сейчас. Сейчас — дорога.
Звонит снова.
Не отвечаю.
Третий раз.
Принимаю.
— Да, Лия?
— Гоги, где ты?!
Голос — злой. Очень злой.
— На ЦКАД. Еду к поставщику.
— К какому поставщику?! У нас СЭС через час!
— Гиви справится.
— Гиви — не владелец! Они хотят владельца!
— Скажи — владелец на выезде. Срочные переговоры.
— Гоги...
— Лия, я за рулём. Двести километров в час. Хочешь, чтобы я разбился, пока ты кричишь?
Пауза.
— Ты невозможный человек, — говорит она тихо.
— Знаю.
— Ты меня бесишь.
— Знаю.
— Я тебя люблю.
— Знаю.
— Приезжай к ужину.
— Не могу. Встреча с поставщиком затянется.
— До ночи?!
— Возможно.
Пауза. Долгая. Опасная.
— Гоги, — голос холодный, — ты мне что-то не договариваешь.
— Лия, я еду по работе. Поставщик из Дагестана. Обсуждаем баранину. Всё.
— Баранина. В коттеджном посёлке под Истрой?
Чёрт.
Как она узнала?
— С чего ты взяла про Истру?
— У тебя геолокация включена, Гоги. Я вижу, где ты едешь.
Геолокация. Чёрный телефон. Идиот.
— Лия...
— Не надо, — обрывает она. — Не хочу слышать. Приезжай, когда приедешь. Если приедешь.
Кладёт трубку.
Смотрю на телефон.
Геолокация. Двадцать пять лет — и я забыл про геолокацию. Старею. Тупею. Теряю хватку.
Выключаю геолокацию на всех четырёх телефонах.
Поздно, конечно. Но лучше поздно.
Дорога продолжается.
ЦКАД — гладкая, ровная, безразличная к моим проблемам.
Сто километров до Истры.
Сто километров, чтобы придумать объяснение.
Или — не придумывать.
Просто — ехать.
Просто — жить.
Просто — быть тем, кто я есть.
Четыре телефона. Четыре жизни. Один человек, который уже не помнит, какая из них — настоящая.
Газ в пол.
Двести десять. Двести двадцать.
Пусть.
Истра появляется через полтора часа.
Коттеджный посёлок «Лесная поляна» — заборы, сосны, охрана, шлагбаум. Россия для богатых. Россия, которая делает вид, что она — не Россия.
Охранник на въезде — молодой парень в форме, с лицом человека, который мечтал о другом, но получил это.
— Добрый вечер. К кому?
— Волкова. Дом тринадцать.
— Как вас представить?
— Георгий.
Он смотрит в список. Находит. Кивает.
— Проезжайте.
Шлагбаум поднимается.
Еду по дорожке между соснами. Дома — большие, красивые, одинаковые. Все — за заборами. Все — с камерами. Все — с собаками, которые лают на чужих.
Дом тринадцать.
Паркуюсь.
Выхожу.
Дверь открывается раньше, чем я успеваю позвонить.
Марина.
Сорок четыре года. Стюардесса в прошлом. Красавица в настоящем. Женщина, которая верит, что я — разведённый бизнесмен с грузинскими поставщиками.
— Гоша! — бросается на шею. — Приехал!
— Приехал, Мариш.
Обнимаю. Пахнет духами, теплом, домом.
Одним из четырёх.
— Карбонара готова, — говорит она. — Девочки ждут.
— Тогда пошли.
— Пошли.
Заходим внутрь.
Девочки — Соня и Саша — вылетают навстречу.
— Папа!
— Папа приехал!
Обнимают. Целуют. Смотрят снизу вверх глазами, в которых — вера. Полная. Абсолютная. Детская.
— Привёз подарки? — спрашивает Соня.
— А как же, — достаю из кармана два магнитика из Рязани. Кремль и пастила. Нелепые, дешёвые, купленные на заправке.
— Ура!
Убегают наверх — хвастаться, играть, быть детьми.
Марина смотрит на меня.
— Ты устал, — говорит она.
— Дорога.
— Длинная?
— Очень.
— Откуда ехал?
— Из Рязани.
— Что в Рязани?
— Сыр.
Она смеётся.
— Ты — сумасшедший.
— Мне сегодня уже это говорили.
— Тогда, наверное, правда.
Ужин.
Карбонара — бекон хрустит, желток течёт, пармезан тает. Марина готовит как богиня. Итальянская кухня — её конёк.
Девочки болтают о школе, о подругах, о каком-то Мише из параллельного класса, который «такой тупой, мам, ты не представляешь».
Марина смотрит на меня поверх бокала с вином.
— Гоша, — говорит она тихо, когда девочки убегают, — ты счастлив?
Вопрос, который мне задавали уже дважды за последнюю неделю.
— Да, — отвечаю. — Конечно.
— Правда?
— Правда.
Она улыбается.
— Хорошо. Потому что я — тоже.
Встаёт. Подходит. Целует.
Мягко. Тепло. По-настоящему.
И я думаю: вот оно. Вот то, ради чего стоит врать. Вот то, ради чего стоит жить четырьмя жизнями.
Момент.
Тёплый.
Честный.
Мой.
Один из четырёх.
Ночь.
Марина спит рядом — тихо, спокойно, с улыбкой на губах.
Я лежу с открытыми глазами и смотрю в потолок.
Чёрный телефон в кармане пиджака, который висит на стуле. Там — пять пропущенных от Лии. Там — сообщение: «Мы поговорим. Серьёзно».
Завтра.
Всё — завтра.
Сегодня — здесь.
Сегодня — Марина.
Сегодня — девочки, которые называют меня папой.
Сегодня — карбонара и тишина.
Закрываю глаза.
Завтра — новая дорога.
Завтра — новая жизнь.
Завтра — всё сначала.
Как всегда.
Как последние двадцать лет.
Сон приходит под утро — как вор, как любовница, как правда, которую ты гнал от себя двадцать лет.
Лес.
Не камчатский, не карельский — никакой. Лес из той части подсознания, куда Юнг боялся заглядывать, а Фрейд отправлял пациентов за отдельную плату. Деревья здесь — не деревья, а вертикали. Чистая геометрия тревоги. Мох под ногами пружинит, как совесть после третьего бокала.
И медведь.
Тот самый.
Сидит на поваленной сосне, как профессор на кафедре, сложив передние лапы в замок. Очков не хватает. И пиджака с заплатками на локтях.
— Опаздываешь, — говорит он.
Голос — виолончель. Низкий, бархатный, с обертонами, которые щекочут что-то в районе солнечного сплетения.
— Куда? — спрашиваю.
— На собственную жизнь. Уже лет пятнадцать как опаздываешь. Но кто считает.
— Медведи не разговаривают.
— Люди тоже. Произносят слова — да. Разговаривают — редко.
Сажусь рядом. Сосна холодная, пахнет смолой и чем-то ещё — детством, может быть. Или страхом. Эти запахи похожи.
— Ты — моё подсознание? — спрашиваю.
— Я — медведь. Подсознание — это ты сам, просто без галстука и хороших манер.
— Тогда зачем ты здесь?
— Потому что ты позвал. Тогда, на Камчатке. Посмотрел мне в глаза и не выстрелил. Знаешь, что это значит на языке зверей?
— Что?
— Приглашение к разговору. Ты попросил о помощи. Единственным способом, который знаешь, — молча.
Молчу. Потому что он прав.
Медведь поворачивает голову. Шрам на морде — как росчерк судьбы. Рваное ухо — как метка времени.
— Расскажи мне про четыре, — говорит он.
— Четыре что?
— Не оскорбляй мой интеллект. Я ел лосося, который умнее тебя сейчас. Четыре — это твой магический номер. Четыре женщины. Четыре дома. Четыре версии себя. Почему?
— Потому что так вышло.
— Ничего не выходит само. Всё — выбор. Даже когда кажется, что выбора нет — это тоже выбор. Отказ выбирать.
— Философия.
— Биология. Медведь зимой выбирает берлогу. Одну. Не четыре. Потому что в четырёх берлогах невозможно спать — только бегать между ними, пока не сдохнешь от усталости.
— Я не медведь.
— Ты — хуже. Ты человек, который притворяется, что сложнее медведя. А на самом деле — проще. Медведь знает, чего хочет: еда, сон, самка, территория. Ты — не знаешь. Двадцать лет не знаешь. Поэтому набрал всего по четыре — авось что-то подойдёт.
— Это не так.
— Тогда как?
Молчу. Потому что — так. Именно так. Четыре женщины — четыре попытки угадать, какая сделает меня счастливым. Четыре дома — четыре эксперимента с жизнью. Четыре версии себя — потому что одной было недостаточно, одна казалась бедной, неполной, не той.
— Жадность, — говорит медведь, читая мои мысли. — Не любовь. Жадность. Ты боялся выбрать — и потерять остальное. Поэтому взял всё. И потерял главное.
— Что?
— Себя.
Из-за деревьев выходит Айно.
Босая, в льняном платье, которое шевелится от ветра, хотя ветра нет. Седая коса — как верёвка, связывающая её с чем-то за пределами этого леса, этого сна, этой реальности.
— Карху, — говорит она медведю. — Не дави на него. Он ещё не готов.
— Он никогда не будет готов. Люди не готовы к правде, пока она не ударит их по лицу. И даже тогда — сомневаются.
Айно садится рядом со мной. Не на сосну — прямо на воздух, как будто тот достаточно плотный, чтобы держать. Во сне это нормально.
— Ты видел мои руны, — говорит она. — На сосне в Кинерме. Помнишь, что они означают?
— Нет.
— «Медведь становится собой». Я вырезала их десять лет назад. Когда ты впервые приехал ко мне. Когда посмотрел мне в глаза и соврал — в первый раз, ещё неуклюже, ещё не научившись.
— Что соврал?
— Что ты свободен. Что можешь остаться. Что тебе некуда возвращаться.
— Я не помню.
— Врёшь опять. Ты всё помнишь. Просто делаешь вид, что забыл. Как все люди. Память — это не шкаф, куда можно засунуть неприятное и закрыть дверь. Память — это зеркало. Оно всегда показывает. Даже когда ты не смотришь.
Медведь фыркает.
— Она поэт. Ненавижу, когда она включает поэта. Давай проще, Гоги. Ты устал?
— Да.
— Хочешь отдохнуть?
— Да.
— Тогда поезжай туда, где можно не врать. Хотя бы день. Хотя бы себе.
— Куда?
— К воде. К реке. К тишине, которая громче любых слов.
Айно кивает.
— Медведица, — говорит она. — Река Медведица. Тверская область. Кашинский район. Там вода помнит то, что ты забыл. Там камни говорят то, что ты боишься услышать.
— Откуда ты знаешь про Медведицу?
— Я ведьма, Гоги. Я знаю все реки. Они все — сёстры. Они все текут в одно море. Как все правды — в одну правду. Которую ты избегаешь.
Медведь встаёт. Огромный. Тяжёлый. Настоящий — настоящее, чем я сам в этом сне.
— Поезжай, — говорит он. — Лови рыбу. Молчи. Слушай воду. Она делает то, что ты разучился, — течёт в одном направлении. Без остановок. Без сомнений. Из точки А в точку Б. Не из точки А в точки Б, В, Г и Д одновременно.
— А если не помогает?
— Тогда ты безнадёжен. Но попробуй. Вдруг ты — исключение.
Он уходит. Растворяется между деревьями, как сахар в кипятке. Как ложь в правде. Как я — в своих четырёх жизнях.
Айно берёт мою руку.
— Гоги, — говорит она тихо. — Ты не медведь. Ты не дух. Ты не оборотень. Я знаю. Всегда знала.
— Тогда почему называла меня Карху?
— Потому что ты хотел быть кем-то другим. Так сильно хотел, что я решила — подарю тебе это. На время. Пока не поймёшь, что быть собой — не наказание. Это дар. Единственный настоящий дар.
— А что, если я не знаю, кто я?
— Тогда поезжай к Медведице. Река знает. Река помнит всех, кто приходил к ней с этим вопросом. Тысячи лет помнит.
— И что она им отвечала?
Айно улыбается — впервые за весь сон.
— Ничего. Река не отвечает. Река показывает. А ты сам решаешь, что увидел.
Она отпускает мою руку.
Встаёт.
— Мы ещё увидимся? — спрашиваю.
— В следующей жизни, Карху. Если заслужишь.
Уходит. Растворяется. Исчезает.
Лес молчит.
Деревья — просто деревья. Мох — просто мох.
И откуда-то — звук. Вода. Река. Течёт.
Из точки А в точку Б.
Без остановок.
Без сомнений.
Без четырёх телефонов в кармане.
Просыпаюсь.
Часы на тумбочке — 4:47. Темно. Марина спит рядом — рука на моей груди, как якорь, как претензия, как напоминание.
Сердце — бешеное. Лоб — мокрый. На языке — привкус хвои, смолы, чего-то древнего, чего не бывает в спальнях коттеджных посёлков под Истрой.
Сон.
Просто сон.
Но река — настоящая.
Медведица.
Кашинский район. Тверская область. Три часа от Москвы — сначала по платнику, хорошему, быстрому, потом по тверским дорогам, которые не дороги, а испытание веры в российский автопром.
Я был там. Десять лет назад. С Серёгой.
Серёга тогда сказал — стоя по колено в холодной воде, с удочкой в руках, с выражением лица, которого я не видел у него никогда: «Гоги, вот место. Здесь можно не притворяться. Здесь — только ты и река. И река не задаёт вопросов».
Я забыл.
Десять лет забывал.
Сейчас — вспомнил.
Встаю тихо. Одеваюсь. Выхожу на балкон.
Ноябрь кусает лицо холодным воздухом. Сосны вокруг посёлка — чёрные, молчаливые, как свидетели, которых забыли допросить.
Четыре телефона лежат на тумбочке.
Все четыре.
Чёрный, синий, зелёный, красный.
Смотрю на них.
Четыре провода бомбы.
Четыре поводка.
Четыре цепи.
Оставляю.
Все четыре.
На тумбочке, рядом с часами, рядом со стаканом воды, рядом с книгой, которую Марина читает перед сном — какой-то роман про любовь, про женщину, которая выбирает между двумя мужчинами, как будто два — это много, как будто два — это сложно.
Спускаюсь вниз.
Тихо.
Выхожу на улицу.
Toyota Tundra стоит в гараже — чёрная, огромная, с мотором, который рычит, как раненый зверь. Купил её для таких поездок — для дорог, которые не дороги, для мест, которые не места, для путешествий к себе, которые страшнее любых путешествий.
Сажусь.
Ключ в зажигании.
Поворачиваю.
Тишина.
Ещё раз.
Тишина.
Третий раз.
Тундра молчит. Не рычит. Не урчит. Не просыпается.
Мёртвая.
Выхожу. Открываю капот. Смотрю внутрь — как будто что-то понимаю в этих кишках металла и пластика. Не понимаю. Никогда не понимал. Я ресторатор, а не механик. Я умею варить харчо, а не чинить машины.
— Ну и что мне с тобой делать? — спрашиваю тундру.
Тундра молчит. Ей плевать на мои сны, на мою реку, на мою философию подсознания.
Достаю телефон.
Чёрный.
Единственный, который взял с собой — машинально, рефлекторно, как часть тела.
Набираю эвакуатор.
— Алло? Эвакуатор нужен. Коттеджный посёлок «Лесная поляна», дом тринадцать. Toyota Tundra. Не заводится.
— Адрес?
Диктую.
— Ждите. Сорок минут.
— Сорок?!
— Раннее утро. Пробки.
— Какие пробки в пять утра?!
— Московские, — отвечает голос и кладёт трубку.
Московские пробки. В пять утра. На дороге к посёлку, где живут десять человек и двадцать охранников.
Россия.
Сажусь на крыльцо.
Холодно. Темно. Кофе нет. Сигарет — не курю двадцать лет, бросил, когда родился Тенгиз, потому что Лия сказала: «Или я, или табак».
Выбрал её.
Тогда это казалось правильным.
Сейчас — не знаю.
Ничего не знаю.
Ни про табак, ни про любовь, ни про четыре жизни, ни про реку, которая якобы помнит всех, кто приходил к ней с вопросами.
Медведица.
Какое дурацкое название для реки.
Какое правильное.
Сорок минут превращаются в час двадцать.
Эвакуатор появляется — жёлтый, грязный, с водителем, который выглядит так, будто не спал с девяносто третьего года.
— Тундра? — спрашивает он.
— Она.
— Аккумулятор?
— Не знаю.
— Сейчас посмотрим.
Смотрит. Тыкает какими-то приборами. Качает головой.
— Аккумулятор — живой. Стартер — мёртвый.
— Можно починить?
— Можно. Но не здесь. Увезу в сервис.
— Сколько времени?
— Дня три. Может, неделя. Запчасти заказывать.
Три дня. Неделя. Без машины. Без Медведицы. Без реки, которая должна была показать мне что-то важное.
— А другой вариант есть?
— Есть, — говорит водитель. — Новый стартер поставить. Но это — деньги.
— Сколько?
Он называет сумму. Не смертельно. Для второго ресторана — копейки. Для поездки к реке — приемлемо.
— Делай.
— Сейчас?
— Сейчас.
Он смотрит на меня. Долго. Внимательно.
— Торопишься куда-то?
— На Медведицу.
— Куда?
— Река. Тверская область. Кашинский район.
Пауза.
— За рыбой?
— За ответами.
Он усмехается.
— На Медведице — только рыба. Ответов там нет. Проверено.
— Ты был?
— Был. Двадцать лет назад. После развода. Думал — уеду, посижу с удочкой, пойму что-то важное.
— И?
— И ничего. Поймал три щуки. Напился. Вернулся. Женился снова. Развёлся снова. Сейчас — эвакуатор вожу.
— Значит, не помогло?
— Значит, река — не психотерапевт. Река — просто река. Вода течёт, рыба плавает, человек сидит на берегу и думает, что это что-то значит. А это — ничего не значит. Просто вода. Просто рыба. Просто жизнь.
Философ. Ещё один. Сначала — медведь. Потом — Айно. Теперь — водитель эвакуатора.
Россия — страна непрошеных мудрецов.
— Делай стартер, — говорю. — Философией потом займёмся.
— Как скажешь, начальник.
Два часа.
Два часа он ковыряется в кишках моей Тундры, пока я сижу на крыльце, смотрю на рассвет, думаю о реке, которая не психотерапевт, и о медведе, который — психотерапевт.
Марина просыпается в семь. Выходит на крыльцо — в халате, с чашкой кофе, с глазами, которые ещё не проснулись.
— Гоша? Ты чего тут?
— Машина сломалась.
— Тундра? — удивляется. — Она же неубиваемая.
— Убиваемая. Стартер полетел.
— И что теперь?
— Чиним. Потом — еду.
— Куда?
— На рыбалку.
Она смотрит на меня. Долго. С тем выражением, которое я знаю слишком хорошо — выражением женщины, которая чувствует ложь, но не хочет спрашивать.
— На рыбалку, — повторяет она. — В ноябре.
— Щука в ноябре — самая вкусная.
— Ты не ешь щуку.
— Начну.
Пауза.
— Гоша, — говорит она тихо, — с тобой всё в порядке?
— Всё отлично.
— Ты странный последние дни.
— Камчатка. Устал.
— От Камчатки?
— От всего.
Она подходит. Садится рядом. Берёт меня за руку.
— Если тебе нужно поговорить...
— Не нужно.
— Если нужно — я рядом.
— Знаю.
— Я серьёзно, Гоша. Что бы ни было — я рядом.
Смотрю на неё.
Марина. Сорок четыре года. Пятнадцать лет вместе. Двое детей — не моих биологически, но моих по всем остальным параметрам. Женщина, которая верит, что я — разведённый бизнесмен с грузинскими поставщиками.
Женщина, которую я люблю.
Одну из четырёх.
— Спасибо, — говорю. — Я знаю.
Целую её в лоб. Встаю. Иду к Тундре.
Водитель закрывает капот.
— Готово, начальник. Заводи.
Сажусь. Ключ в зажигании. Поворачиваю.
Тундра рычит.
Живая.
Воскресла.
— Сколько?
Он называет сумму. Плачу наличными — всегда вожу с собой, привычка из девяностых.
— Спасибо, — говорю.
— На здоровье. И... — он замолкает.
— Что?
— На Медведице, если будешь — там, за мостом, направо — домик есть. Сторож Михалыч. Скажи, что от Петровича. Он пустит переночевать. Если надо.
— Петрович — это ты?
— Это отец. Он там рыбачил всю жизнь. Умер в прошлом году. Но Михалыч помнит.
— Соболезную.
— Не надо. Он хорошо умер. На берегу. С удочкой в руках. Лучше, чем в больнице.
— Согласен.
Мы смотрим друг на друга. Секунду. Две.
Потом он уезжает. Жёлтый эвакуатор растворяется в сером утре.
А я — остаюсь.
С Тундрой. С рассветом. С дорогой, которая ждёт.
— Гоша! — голос Марины с крыльца. — Завтракать будешь?
— Нет. Поеду.
— Когда вернёшься?
— Вечером. Может — завтра.
Пауза.
— Осторожнее там.
— Буду.
Сажусь в Тундру. Завожу. Выезжаю.
Коттеджный посёлок «Лесная поляна» остаётся позади — заборы, сосны, охранник, шлагбаум.
Впереди — дорога.
Впереди — Медведица.
Впереди — ответы, которых нет. Или есть. Я не знаю.
Но еду.
Потому что медведь сказал — поезжай.
Потому что Айно сказала — река помнит.
Потому что водитель эвакуатора сказал — там только рыба.
И кто-то из них — прав.
Осталось узнать — кто.
Платник — красота.
Четыре полосы асфальта, разделительная полоса, ограждения, заправки через каждые тридцать километров. Европа, если не смотреть на обочины.
Тундра рычит, набирает скорость. Сто двадцать. Сто сорок. Сто шестьдесят.
Можно быстрее, но не нужно. Сегодня — не гонка. Сегодня — путешествие.
В никуда.
К реке, которая — просто река.
За ответами, которых — нет.
Зачем?
Не знаю.
Но еду.
Потому что остановиться — страшнее.
Москва осталась позади — серая, равнодушная, с её девятью миллионами людей, которые сейчас просыпаются, пьют кофе, едут на работу, врут друг другу «доброе утро» и думают, что это — жизнь.
Я — один из них.
Или был.
Или буду.
Сейчас — просто еду.
Тундра гудит. Дорога стелется. Музыка молчит — не включаю, не хочу. Хочу тишины. Хочу слышать мотор, колёса, ветер. Хочу слышать себя — если получится.
Редко получается.
Платник заканчивается под Тверью.
Здесь — развилка. Налево — Тверь, областной центр, кремль, набережная, цивилизация. Направо — Кашин, районный центр, провинция, тверские дороги, которые не дороги, а тест на прочность.
Сворачиваю направо.
Прощай, цивилизация.
Здравствуй, Россия.
Дорога меняется сразу — как будто переключили канал. Только что — ровный асфальт, разметка, знаки. Теперь — ямы, латки, трещины, отсутствие обочин.
Тундра — для этого.
Для таких дорог.
Для таких путешествий.
Для таких идиотов, как я.
Газ в пол.
Восемьдесят. Больше — опасно. Ямы здесь — как воронки от снарядов. Попадёшь — пробьёшь колесо, сломаешь подвеску, застрянешь до весны.
Еду.
Деревни мелькают — Кузнецово, Петрово, Сидорово. Названия — как из учебника по краеведению. Дома — деревянные, покосившиеся, с резными наличниками, которые когда-то были красивыми, а теперь — просто старые.
Россия.
Настоящая.
Не та, которую показывают в новостях, не та, которую обсуждают в ресторанах на Патриарших. Та, которая — есть. Всегда была. Всегда будет.
Бабушка на обочине продаёт что-то из ведра. Торможу. Выхожу.
— Что продаёте?
— Клюкву, сынок. Своя, из леса.
— Почём?
— Триста за кило.
Беру два килограмма. Плачу тысячу.
— Сдачи нет, — говорит бабушка.
— Не надо сдачи.
Она смотрит на меня. Глаза — как озёра. Синие, глубокие, с чем-то на дне, чего не видно с поверхности.
— Далеко едешь?
— На Медведицу.
— За рыбой?
— За тишиной.
Она кивает.
— Тишины там много. Слишком много. Смотри, не утони.
— В тишине?
— В себе.
Мудрая бабушка. Как все бабушки в России. Откуда они такие? Из какой школы мудрости? Кто их учит — говорить то, что нужно, в тот момент, когда нужно?
— Спасибо, — говорю.
— Богу спасибо. Я — просто клюкву продаю.
Еду дальше.
Клюква на пассажирском сиденье — красная, как капли крови. Красная, как закат. Красная, как глаза Айно во сне — или мне показалось?
Показалось, наверное.
Во сне всё — показывается.
Кашин появляется через час.
Маленький город на реке Кашинке — приток Медведицы. Кремль — развалины, но красивые. Церкви — много, слишком много для такого маленького города. Люди — мало, слишком мало для такого количества церквей.
Останавливаюсь на заправке. Заправляюсь. Покупаю кофе — из автомата, ужасный, но горячий.
— На Медведицу? — спрашивает кассирша.
— Да. Откуда знаете?
— Все туда едут. С московскими номерами — только на Медведицу. Больше тут ехать некуда.
— Часто ездят?
— Редко. Но ездят. Мужики в основном. После разводов.
— Я не после развода.
— Значит, перед.
Смеётся. Я — нет.
— Дорога как? — спрашиваю.
— Плохая. Но проехать можно. На такой машине — точно можно.
— Спасибо.
— Удачи.
Выезжаю из Кашина.
Дорога — хуже. Асфальт — реже. Ямы — чаще.
Тундра рычит, но едет. Для этого и создана.
Двадцать километров.
Тридцать.
Сорок.
Деревень больше нет. Лес по обе стороны — смешанный, берёзы и ёлки, как на открытке из детства. Небо — серое, низкое, давит на голову.
Ноябрь.
Самое уродливое время года.
Или — самое честное.
Когда ничего не прячется за листвой, за зеленью, за красотой. Когда всё — голое, настоящее, такое, какое есть.
Как я.
Сейчас.
Здесь.
Указатель: «Река Медведица — 2 км».
Сворачиваю на грунтовку.
Тундра ползёт — двадцать километров в час, больше — опасно. Колея, грязь, лужи, камни.
Но ползёт.
И вот — река.
Медведица.
Широкая. Тёмная. Спокойная.
Течёт.
Из точки А в точку Б.
Без остановок.
Без сомнений.
Без четырёх телефонов в кармане.
Паркуюсь на берегу. Выхожу.
Холодно. Тихо. Пахнет водой, прелыми листьями, чем-то древним.
Стою.
Смотрю на реку.
Река смотрит на меня.
И ничего не говорит.
Потому что река — не психотерапевт.
Река — просто река.
Вода течёт.
Рыба плавает.
Человек стоит на берегу и думает, что это что-то значит.
А это — ничего не значит.
Или — всё.
Я пока не знаю.
Но стою.
И слушаю.
И жду.
Чего — сам не знаю.
Может, ответов.
Может, тишины.
Может — себя.
Того, которого потерял двадцать лет назад.
Или — никогда не имел.
Река течёт.
Я — стою.
И это — начало.
Или — конец.
Или — просто середина.
Которая, как известно, — самое сложное.
Орёл появляется из ниоткуда.
Не орёл — орлан. Белохвост. Размах крыльев — два метра, может больше. Я не орнитолог, я ресторатор, но эту птицу узнаю — видел в документальных фильмах, которые смотрю, когда не могу уснуть в чужих кроватях.
Кружит.
Надо мной.
Один круг. Второй. Третий.
Не улетает.
Смотрю вверх — шея затекает, глаза слезятся от ветра.
— Чего тебе? — спрашиваю вслух.
Орлан не отвечает. Орланы не разговаривают. В отличие от медведей во сне.
Четвёртый круг. Пятый.
Он что, ждёт, пока я сдохну? Падальщики так делают — кружат над умирающим, ждут. Но я не умираю. Я просто стою на берегу реки, как идиот, и разговариваю с птицей.
Нормально.
Абсолютно нормально для мужчины пятидесяти двух лет с четырьмя жёнами и кризисом среднего возраста размером с Ключевскую сопку.
Достаю спиннинг из багажника.
Shimano Stradic — хороший, дорогой, купленный десять лет назад и использованный три раза. Катушка — Daiwa, тоже не дешёвая, тоже почти новая. Снасти для рыбака, который не рыбачит. Как костюм для бизнесмена, который не занимается бизнесом. Атрибут. Декорация. Ложь.
Размахиваюсь.
Забрасываю.
Леска свистит, блесна летит, и — стоп.
Катушка заедает.
Не крутится. Не щёлкает. Просто — стоит.
Мёртвая.
Как стартер Тундры утром.
— Да твою же... — начинаю и замолкаю.
Потому что материться некому. Река не слышит. Орлан — слышит, но ему плевать. Он продолжает кружить, как будто я — главное событие его дня.
Ковыряюсь в катушке.
Руки мёрзнут — перчатки не взял, идиот. Пальцы не слушаются. Механизм — непонятный, как женская логика, как налоговый кодекс, как моя собственная жизнь.
Пять минут.
Десять.
Пятнадцать.
Катушка мертва. Леска запуталась. Блесна — где-то в воде, может достану, может нет.
Сажусь на берег.
Прямо на мокрую траву, на холодную землю, на ноябрь.
И думаю:
Долбаный неудачник.
Вот кто я.
Долбаный неудачник, который не может завести машину. Не может починить катушку. Не может поймать рыбу. Не может прожить одну жизнь — нет, ему надо четыре. Не может любить одну женщину — нет, ему надо четыре. Не может быть одним человеком — нет, ему надо быть четырьмя разными, как шизофреник с хорошим бюджетом.
Долбаный.
Неудачник.
Орлан снижается.
Шестой круг — ниже. Седьмой — ещё ниже. Восьмой — я вижу его глаза. Жёлтые. Холодные. Как у медведя во сне, только без иронии.
— Чего? — спрашиваю. — Прилетел посмотреть на идиота?
Орлан молчит.
— Правильно, — говорю. — Смотри. Запоминай. Расскажешь другим орланам — вот, мол, видел мужика, который приехал за триста километров ловить рыбу, а не может даже катушку починить.
Молчит.
— Или нет, — продолжаю. — Расскажи им другое. Расскажи, что видел мужика, у которого всё есть — деньги, рестораны, машины, женщины — а он сидит на берегу реки в ноябре и разговаривает с птицей, потому что больше не с кем.
Молчит.
— Или вот что. Расскажи им, что видел мужика, который двадцать лет врал всем вокруг — жёнам, детям, друзьям, себе — и думал, что это нормально. Что так можно. Что если никто не узнает — значит, не было. А потом приехал на реку и понял, что река знает. Река всё знает. И ей плевать на его враньё, потому что река течёт, а он — стоит. Река движется вперёд, а он — бегает по кругу. Как ты сейчас. Только ты — красиво. А я — нет.
Орлан делает ещё один круг.
И улетает.
Молча.
Как будто услышал достаточно.
Сижу на берегу.
Река течёт.
Катушка — сломана.
Жизнь — сломана.
Всё — сломано.
И это, как ни странно, — честно.
Впервые за двадцать лет — честно.
Потому что сломанное — настоящее. Сломанное не притворяется. Сломанное говорит правду: я — не работаю. Я — не функционирую. Мне нужна помощь.
Или замена.
Телефон в кармане вибрирует.
Чёрный. Лия.
Не отвечаю.
Вибрирует снова.
Не отвечаю.
Третий раз.
Вытаскиваю телефон. Смотрю на экран.
Двенадцать пропущенных. Три сообщения: «Где ты?» «Гоги, ответь!» «Я волнуюсь».
Волнуется.
Двадцать пять лет волнуется.
И двадцать пять лет — верит.
Или не верит — но делает вид.
Как я.
Мы с ней похожи. Оба — мастера притворства. Оба — чемпионы самообмана. Оба — идиоты, которые думают, что если не говорить правду вслух — она перестанет существовать.
Набираю ответ: «Всё хорошо. На рыбалке. Вернусь завтра».
Отправляю.
Ложь. Очередная. Тысячная. Миллионная.
Но последняя?
Не знаю.
Пока — не знаю.
Встаю.
Ноги затекли. Спина ноет. Руки — красные от холода.
Иду к Тундре.
Сажусь внутрь. Включаю печку. Тепло.
Смотрю на реку через лобовое стекло.
Медведица течёт. Тёмная, спокойная, равнодушная. Ей плевать на мои проблемы. На мою сломанную катушку. На мою сломанную жизнь.
Река — просто река.
Вода течёт.
Рыба плавает.
А я?
Я — сижу в машине, на берегу реки, в трёхстах километрах от Москвы, и думаю о том, как всё испортил.
Не сегодня.
Двадцать лет назад.
Когда решил, что одной жены — мало.
Когда решил, что одной жизни — недостаточно.
Когда решил, что можно любить четырёх женщин одновременно — и всех сделать счастливыми.
Идиот.
Долбаный неудачник.
Который даже рыбу поймать не может.
Телефон вибрирует.
Синий. Марина.
«Гоша, ты как? Доехал?»
Набираю: «Доехал. Всё хорошо. Ловлю рыбу».
Ловлю рыбу. С катушкой, которая не работает. С блесной, которая утонула. С руками, которые не чувствуют пальцев.
Ловлю рыбу.
Как ловил счастье двадцать лет.
Безуспешно.
Зелёный телефон молчит. Айно не пишет. Айно чувствует — я не готов. Или — наоборот: слишком готов. С ней никогда не поймёшь.
Красный телефон...
Красный телефон я не включал с Камчатки.
Этери. Тбилиси. Сын, который рисует самолёты.
Боюсь.
Боюсь включить и увидеть — сколько пропущенных. Сколько сообщений. Сколько «Гиоргико, где ты?» и «Гиоргико, мы скучаем».
Боюсь — потому что это единственное, что настоящее.
Или мне так кажется.
Или я вру себе — как всем остальным.
Уже не знаю.
Выхожу из машины.
Холодно. Ветер с реки — сырой, пронизывающий.
Иду вдоль берега.
Ноги проваливаются в мокрую траву. Ботинки — городские, не для такого. Ещё одна ошибка. Ещё одно доказательство, что я не готов к этой поездке. Не готов к этой реке. Не готов к этой правде.
Но иду.
Потому что остановиться — страшнее.
За поворотом — домик.
Маленький, деревянный, с дымом из трубы. Тот самый, про который говорил водитель эвакуатора.
«Сторож Михалыч. Скажи, что от Петровича».
Подхожу.
Стучу.
Дверь открывается.
Старик. Лет семьдесят, может больше. Лицо — как карта местности: морщины, борозды, овраги. Глаза — ясные, синие, молодые.
— Чего надо? — спрашивает.
— Я от Петровича.
Пауза.
— Петрович умер, — говорит старик.
— Знаю. Его сын сказал — вы пустите переночевать.
— Сын? — старик щурится. — Колька, что ли? Эвакуаторщик?
— Он.
— Ну, заходи. Чай пить будем.
Захожу.
Внутри — тепло, тесно, пахнет дровами и чем-то варёным. Печка — настоящая, русская, занимает полкомнаты. Стол — деревянный, грубый. Лавки вместо стульев.
— Садись, — говорит Михалыч. — Чай сейчас.
Сажусь.
Он наливает чай — из закопчённого чайника, в гранёный стакан с подстаканником. Советский антиквариат.
— На рыбалку? — спрашивает.
— Да.
— Поймал чего?
— Нет. Катушка сломалась.
Он хмыкает.
— Городской.
— Московский.
— Одно и то же. Удочку чинить не умеешь — какой ты рыбак?
— Никакой.
— Тогда зачем приехал?
Молчу.
Он смотрит на меня. Долго. Внимательно. Как орлан, только ближе.
— Понятно, — говорит наконец. — Не за рыбой.
— Не за рыбой.
— За чем тогда?
— Не знаю.
— Врёшь.
— Вру.
Он кивает.
— Хорошо, что признаёшь. Значит, не совсем пропащий.
Пьём чай.
Молчим.
Печка потрескивает. За окном — река, серая, бесконечная.
— Петрович тоже так приезжал, — говорит Михалыч вдруг. — В первый раз. Двадцать лет назад. Сидел вот здесь, на этой лавке, пил чай, молчал. Потом сказал: «Михалыч, я всё просрал. Жену, детей, работу. Всё». А я ему: «Ну и что? Река течёт. Солнце встаёт. Завтра — новый день».
— И что он ответил?
— Ничего. Выпил чай, лёг спать, утром встал, пошёл рыбачить. Поймал щуку. Потом ещё одну. Потом — ещё. Вернулся домой. Помирился с женой. Родил ещё одного ребёнка — Кольку вот, который тебя прислал.
— И всё?
— И всё. Река лечит, понимаешь? Не словами — молчанием. Сидишь, смотришь на воду, думаешь о своём. А вода течёт. И ты понимаешь: всё пройдёт. Плохое — пройдёт. Хорошее — тоже пройдёт. Останется только река. И ты. Если не утонешь.
— В реке?
— В себе.
Опять.
Второй раз за день.
Сначала — бабушка с клюквой. Теперь — Михалыч.
«Смотри, не утони в себе».
Что это значит?
— Я не понимаю, — говорю.
— И не надо. Понимание — для умных. А тебе надо просто посидеть. Помолчать. Послушать воду. Она скажет.
— Что скажет?
— То, что ты боишься услышать.
— А если я не хочу слушать?
— Тогда зачем приехал?
Молчу.
Потому что — правда.
Зачем приехал?
За рыбой — нет. За тишиной — может быть. За ответами — хотелось бы.
Но на самом деле — за правдой.
Которую боюсь.
Которую избегаю двадцать лет.
Которую прячу за четырьмя жизнями, четырьмя женщинами, четырьмя версиями себя.
— Переночуешь здесь, — говорит Михалыч. — Там, — кивает на угол, — раскладушка. Утром — на реку. Катушку я тебе дам. Нормальную. Советскую. Такие не ломаются.
— Спасибо.
— Богу спасибо. Я — просто старик, который слишком долго живёт.
Ужинаем.
Уха — из рыбы, которую он поймал сегодня. Окунь, плотва, что-то ещё. Простая, без изысков, но — боже — какая вкусная. Настоящая. Честная.
Как река.
Как Михалыч.
Как всё здесь.
После ужина — раскладушка. Жёсткая, скрипучая, с матрасом толщиной в палец.
Лежу.
Смотрю в потолок.
Телефоны молчат — все четыре. Отключил. Впервые за... не помню сколько лет.
Тишина.
Настоящая.
Громкая.
И в этой тишине — мысли.
Которые я гнал от себя.
Которые прятал за работой, за дорогами, за разговорами, за сексом, за едой, за чем угодно.
Четыре жены.
Четыре жизни.
Двадцать лет лжи.
Зачем?
Не знаю.
Знаю только одно: так больше — нельзя.
Что-то должно измениться.
Или — кто-то.
Засыпаю.
И снится мне — река.
Тёмная.
Бесконечная.
Течёт.
Из точки А в точку Б.
И я — в ней.
Плыву.
Или — тону.
Ещё не понял.
Просыпаюсь от того, что кто-то лижет мне лицо.
Открываю глаза.
Морда. Огромная. Мохнатая. С языком размером с мою ладонь.
— А-а-а! — ору и падаю с раскладушки.
Собака — если это можно назвать собакой, а не медведем с комплексом идентичности — радостно гавкает и прыгает на меня сверху. Весит килограмм семьдесят. Пахнет рекой, тиной и чем-то, о чём лучше не думать.
— Дунай! Фу! Назад! — голос Михалыча откуда-то из кухни.
Собака — Дунай, значит — неохотно слезает с моей груди и уходит, виляя хвостом. Хвост бьёт по стенам, как кнут.
— Извини, — Михалыч появляется в дверях. — Забыл предупредить. Он так здоровается.
— Со всеми?
— Только с теми, кто ему нравится. Остальных — кусает.
— Обнадёживает.
Встаю. Спина — как после ночи на бетоне. Шея — не поворачивается. Ноги — затекли.
Отличный отдых.
Рекомендую.
— Чай будешь? — спрашивает Михалыч.
— Буду.
— Яичницу?
— Буду.
— Сало?
— Буду.
— Вот это правильный ответ. Садись.
Завтракаем.
Яичница — на сале, с луком, с какими-то травами. Хлеб — деревенский, с коркой толщиной в палец. Чай — чёрный, крепкий, такой, что ложка стоит.
Дунай сидит рядом и смотрит на меня глазами голодающего сироты. Я киваю Михалычу — можно?
— Давай. Только не сало — понос будет.
Кидаю Дунаю кусок хлеба. Он ловит на лету, глотает, не жуя, и смотрит снова — ещё, ещё, ещё.
— Бездонный, — говорит Михалыч. — Сколько ни дай — мало.
— Как женщины.
— Ха! Точно. Жена у меня такая была. Царствие небесное. Сколько ни заработаю — мало. Сколько ни подарю — мало. Сколько ни скажу «люблю» — мало.
— И что делали?
— Любил. Зарабатывал. Говорил. Пока не умерла. Двенадцать лет уже.
— Соболезную.
— Не надо. Хорошо пожили. Сорок семь лет. Четверо детей. Одиннадцать внуков. Один правнук — Федька, три года, бандит страшный.
— Сорок семь лет с одной женщиной?
— А с кем ещё? — смотрит удивлённо. — Другие были — до неё. После — нет. Зачем?
Зачем.
Хороший вопрос.
У меня — четыре ответа.
Все — неправильные.
После завтрака — река.
Михалыч даёт мне удочку — советскую, алюминиевую, с катушкой, которая выглядит как из музея.
— «Невская», — говорит он гордо. — Шестьдесят третьего года. Работает как часы. В отличие от вашего китайского барахла.
— Моя — японская.
— Один хрен. Советское — надёжнее.
Не спорю.
Выхожу на берег.
Утро — холодное, серое, с туманом над водой. Река — как молоко, как дым, как сон, который не закончился.
Забрасываю.
Катушка работает. Леска свистит. Блесна летит.
Сижу.
Жду.
Ничего.
Полчаса — ничего.
Час — ничего.
Полтора — поклёвка!
Подсекаю. Тяну. Катушка скрипит, удилище гнётся, что-то тяжёлое на том конце.
— Давай, давай, — шепчу сам себе. — Ну же...
Тяну.
Из воды появляется...
Сапог.
Резиновый. Сорок третий размер. С дыркой на пятке.
— Твою мать...
Снимаю сапог с крючка. Бросаю на берег. Забрасываю снова.
Ещё полчаса.
Поклёвка.
Подсекаю. Тяну.
Из воды появляется...
Ветка.
С водорослями.
И с чем-то, похожим на использованный презерватив.
— Серьёзно?!
Бросаю. Забрасываю.
Час.
Поклёвка.
Подсекаю. Тяну.
На этот раз — точно рыба. Чувствую — живая, бьётся, сопротивляется.
Тяну сильнее.
Удилище гнётся в дугу.
Катушка визжит.
Из воды появляется...
Рыба.
Маленькая.
Размером с мою ладонь.
Окунь.
Смотрит на меня с выражением «серьёзно, мужик, ты за мной охотился?»
— Да иди ты, — говорю и отпускаю обратно.
Окунь уплывает.
Я сижу.
И думаю:
Вот моя жизнь.
Двадцать лет закидываю удочку.
Двадцать лет тяну.
И вытаскиваю — сапоги, ветки, презервативы и рыбу размером с ладонь.
Философия, блин.
Из домика выходит Михалыч.
— Как успехи?
— Сапог поймал.
— О, хороший знак.
— Хороший?!
— Ну да. Кто сапог поймал — тот щуку поймает. Примета такая.
— Это вы сейчас придумали?
— Вчера. Специально для тебя.
Смеётся. Я тоже.
Первый раз за... не помню сколько.
Телефон вибрирует в кармане.
Чёрный. Лия.
Не отвечаю.
Вибрирует снова.
Не отвечаю.
Третий раз.
Михалыч смотрит.
— Жена?
— Одна из.
Пауза.
— В смысле — одна из?
— Долгая история.
— У меня время есть.
— У меня — нет.
Он кивает. Не спрашивает больше. Умный старик.
Забрасываю снова.
И в этот момент — гусь.
Не знаю, откуда он взялся. Не знаю, что ему надо. Знаю только, что он огромный, белый, злой — и идёт прямо на меня.
— Михалыч?
— А?
— Это ваш гусь?
— Не, соседский. Зорькой зовут.
— Зорькой?!
— Ну да. Соседка так назвала. Сентиментальная женщина.
Зорька — два пуда чистой агрессии — подходит ближе. Шипит. Раскрывает крылья. В глазах — убийство.
— И что мне делать? — спрашиваю.
— Не бежать. Побежишь — догонит. Укусит за жопу. Больно.
— Откуда знаете?
— Личный опыт.
Зорька атакует.
Я — профессиональный ресторатор, бизнесмен, мужчина за пятьдесят — стою на берегу реки и отбиваюсь удочкой от гуся.
«Невская». Шестьдесят третьего года. Работает как часы.
— Пошёл! Пошёл отсюда! Кыш!
Зорька не уходит. Зорька кусает меня за ботинок. За штанину. За руку — чёрт, больно!
— Михалыч!
— Сейчас, сейчас...
Михалыч выходит с ведром. Набирает воды из реки. Выливает на Зорьку.
Зорька — мокрый, оскорблённый, но непобеждённый — отступает. Шипит напоследок. Уходит.
— Спасибо, — говорю.
— Не за что. Он каждого так встречает. Инициация.
— Какая инициация?!
— Река принимает только тех, кого Зорька укусил. Примета такая.
— Тоже вчера придумали?
— Нет, эта старая. Зорьке — восемь лет. Восемь лет кусает. Все рыбаки знают.
Смотрю на свою руку. Красная. Опухает.
— У вас аптечка есть?
— Есть. Зелёнка, бинт, водка.
— Водка — внутрь или наружу?
— Как хочешь. Но наружу — эффективнее.
Дезинфицируем.
Щиплет — как будто вся рука горит.
— Хороший гусь, — говорит Михалыч. — Злой. Правильный.
— Правильный?!
— Ну да. Гусь без злости — не гусь. Курица.
Логика железная.
Возвращаюсь на берег.
Рука — в бинте. Самолюбие — в клочьях. Желание рыбачить — на нуле.
Но забрасываю.
Потому что — зачем-то же я сюда приехал.
Час.
Два.
Три.
Ничего.
Ни одной поклёвки.
Даже сапогов больше нет.
Сижу.
Смотрю на воду.
Вода смотрит на меня.
И обоим — пофиг.
Телефон вибрирует.
Синий. Марина.
«Гоша, ты как? Наловил?»
Набираю: «Пока нет. Рыба хитрая».
«Возвращайся к ужину. Скучаю».
Скучает.
Одна из четырёх — скучает.
А я сижу на берегу реки с укусом гуся на руке и сапогом в качестве главного трофея.
Красота.
Жизнь удалась.
К вечеру — чудо.
Поклёвка. Настоящая. Сильная.
Подсекаю. Тяну. Удилище гнётся так, что боюсь — сломается.
— Михалыч! — ору. — Сачок!
Он бежит с сачком.
Тяну.
Из воды появляется...
Щука.
Настоящая.
Килограмма три, не меньше.
Зубастая, злая, бьётся в руках, как будто лично я виноват во всех её проблемах.
— Ха! — кричит Михалыч. — Поймал! Поймал, городской!
— Поймал!
Смотрю на щуку.
Щука смотрит на меня.
В её глазах — тот же вопрос, что задавал мне медведь во сне:
«И что теперь?»
Не знаю.
Но — поймал.
Впервые за день — что-то поймал.
Может, это и есть ответ.
Или — начало ответа.
Или — просто щука.
Которую мы сейчас пожарим.
И съедим.
С картошкой.
Щуку мы не жарим.
Щука жарит нас.
Точнее — Михалыча. Потому что пока я держу эту зубастую тварь за хвост, она извивается, бьёт плавниками и попадает ему прямо по лицу. Мокрым хвостом. С размаху.
— Твою ж... — Михалыч отшатывается. — Держи её крепче!
— Держу!
— Не так! Двумя руками!
— У меня одна занята!
— Чем?!
— Телефоном!
Потому что — конечно, именно в этот момент — звонит чёрный телефон. Лия. Как будто чувствует, что я счастлив.
Пытаюсь ответить одной рукой, держа щуку другой. Щука пользуется моментом и выскальзывает. Падает на землю. Прыгает — да, щуки прыгают, я тоже не знал — и катится к реке.
— Лови! — орёт Михалыч.
Бросаюсь за щукой. Телефон — к уху.
— Да, Лия?
— Гоги, ты где?!
— Секунду...
Прыгаю на щуку. Промахиваюсь. Падаю. Щука уползает ещё на метр.
— Гоги?! Что за шум?!
— Рыбу ловлю!
— Ты же уже поймал!
— Она не согласна!
Михалыч обгоняет меня — семьдесят лет, а бегает как мальчишка — и падает на щуку всем телом. Щука бьётся под ним, как будто там не рыба, а сам дьявол.
— Есть! — кричит он. — Держу!
— Гоги! — голос Лии в трубке. — С кем ты там?!
— С рыбаком!
— Каким рыбаком?!
— Местным! Потом объясню!
— Ты мне изменяешь?!
— С рыбой?!
Пауза.
— Что?!
— Лия, я перезвоню!
Бросаю трубку. Бегу к Михалычу.
Он лежит на щуке, щука лежит под ним, оба — в грязи, оба — мокрые, оба — злые.
— Помоги, — хрипит Михалыч.
Хватаю щуку за жабры — как он показывал вчера вечером. Держу крепко. Щука смотрит на меня с ненавистью. Я смотрю на щуку с уважением.
— Ну и тварь, — говорю.
— Настоящая, — соглашается Михалыч, поднимаясь. — Боевая. Такую уважать надо.
— За что?
— За характер. Не сдаётся. До последнего борется. Редкое качество.
Смотрю на щуку.
Щука смотрит на меня.
И я думаю: да. Редкое качество. Я вот сдался двадцать лет назад. Когда решил, что врать — проще, чем выбирать.
Несём добычу в дом.
По дороге из кустов выскакивает курица.
Не спрашивайте, откуда здесь курица. Я уже не спрашиваю. Здесь есть гусь-террорист, собака-медведь и старик, который фотографирует чужие страдания. Курица — это ещё нормально.
Курица видит щуку. Щука видит курицу. Происходит что-то вроде немой дуэли — две секунды они смотрят друг на друга, потом курица издаёт боевой клич и бросается на щуку.
— Да что ж такое... — начинаю я.
Михалыч вздыхает:
— Клара. Ненавидит рыбу. С детства.
— Почему?!
— Откуда я знаю? Она — курица. У неё своя логика.
Клара клюёт щуку. Щука бьёт хвостом. Я пытаюсь разнять их, получаю клювом по руке — той самой, которую уже покусал гусь — и ору так, что с дерева взлетают вороны.
— Михалыч! Заберите свой зоопарк!
— Клара! Фу!
Клара не слушает. Клара — анархистка. Клара продолжает атаковать.
Михалыч хватает курицу за шею — нежно, профессионально — и относит в сторону. Курица кудахчет возмущённо, но сопротивляться не может.
— Всё, — говорит он. — Путь свободен.
— Вы уверены?
— Нет. Но других животных поблизости вроде нет.
— Вроде?!
— Ну, ёжик иногда приходит. Но он мирный.
Заносим щуку в дом.
Закрываем дверь.
Я прислоняюсь к стене и дышу так, будто пробежал марафон.
— Михалыч, — говорю. — У вас тут всегда так?
— Как?
— Как в цирке. Только без билетов.
Он пожимает плечами:
— Деревня. Здесь жизнь — она настоящая. Не как у вас в Москве, где всё причёсанное, гладкое, понятное. Здесь — хаос. Но честный хаос.
— Честный хаос, — повторяю. — Хорошее название для автобиографии.
— Пиши. Я куплю.
Чистим щуку.
Михалыч показывает — как держать нож, как снимать чешую, как не порезаться о зубы. Я учусь. Медленно, криво, но учусь.
— Ты женат? — спрашивает он вдруг.
— Да.
— Давно?
— Двадцать пять лет.
— Одна жена?
Молчу.
Он смотрит на меня. Не осуждающе — просто смотрит. Как река. Как небо. Как что-то, что видело всё и ничему не удивляется.
— Понятно, — говорит.
— Что понятно?
— Всё понятно. Но это твоё дело. Я — рыбу чистить. Не жизнь.
Продолжаем чистить.
Молча.
Телефон вибрирует.
Синий. Марина.
«Гоша, ты когда вернёшься? Девочки соскучились».
Набираю одной рукой, вторая — в рыбьей чешуе:
«Завтра утром. Целую».
«Осторожнее там».
«Постараюсь».
Осторожнее.
Да.
После гуся, курицы и щуки-камикадзе — осторожнее.
Обязательно.
— Готово, — говорит Михалыч. — Теперь — жарить.
Жарим.
На сковородке — огромной, чугунной, которая весит больше, чем я после обеда. Масло шипит, рыба румянится, запах — божественный.
— Картошка? — спрашивает Михалыч.
— Да.
— Лук?
— Да.
— Водка?
— Нет.
— Почему?
— За рулём.
Он смотрит на меня с уважением:
— Правильный ты мужик. Дурак — но правильный.
— Спасибо.
— Пожалуйста.
Ужинаем.
Щука — боже, какая вкусная. Нежная, сочная, с хрустящей корочкой. Картошка — рассыпчатая, с луком, с укропом.
Дунай сидит рядом и смотрит. Я кидаю ему кусок — заслужил, всё-таки.
— Ты завтра уезжаешь? — спрашивает Михалыч.
— Да. Утром.
— Вернёшься?
Молчу.
— Вернусь, — говорю наконец. — Наверное.
— Наверное — это не ответ.
— Это единственный честный ответ, который у меня есть.
Он кивает:
— Тоже верно.
Доедаем.
Выхожу на крыльцо.
Ночь.
Звёзды — как на Камчатке, только ближе. Или мне кажется.
Река шумит где-то внизу. Тихо, спокойно, бесконечно.
Течёт.
Из точки А в точку Б.
И я думаю: завтра — Москва. Завтра — Лия, которая подозревает. Марина, которая ждёт. Работа, которая не останавливается.
А сегодня — река. Звёзды. Тишина.
И щука, которую я поймал сам.
Впервые за двадцать лет — что-то, что я сделал сам.
Не для Лии.
Не для Марины.
Не для бизнеса.
Для себя.
Маленькая победа.
Но — победа.
Телефон вибрирует.
Красный.
Этери.
Впервые за неделю.
Смотрю на экран.
Не отвечаю.
Потому что не готов.
Пока — не готов.
Но скоро.
Скоро — придётся.
Сон приходит сразу — без прелюдий, без переходов, как удар хвостом по лицу.
Тот же лес. Та же поляна. Та же поваленная сосна.
Медведь сидит и ждёт. Как будто никуда не уходил. Как будто всё это время — сидел и ждал, пока я набегаюсь от гусей, подерусь с курицей и поймаю свою первую честную щуку.
— Сел, — говорит он вместо приветствия.
Сажусь.
— Ты поймал рыбу, — констатирует он.
— Да.
— И она чуть не уплыла обратно.
— Да.
— И тебя покусал гусь.
— Откуда ты...
— Я медведь. Мы знаем всё о тех, кто к нам приходит.
Молчу. С медведями не спорят. Особенно — с теми, которые разговаривают.
— Расскажи мне про гуся, — говорит он.
— Что про него рассказывать? Псих пернатый. Кидается на всех.
— Неправильно, — качает головой медведь. — Гусь — не псих. Гусь — территориальный. Знаешь, что это значит?
— Что?
— Что он защищает своё. Свой двор. Своих кур. Своё пространство. Гусь не нападает просто так. Гусь нападает, когда ты пересекаешь черту.
— Какую черту? Я просто шёл мимо!
— Для тебя — мимо. Для него — вторжение. Территория, Гоги. Священная вещь. У каждого живого существа есть территория, которую оно защищает.
— И что?
— А то, что у тебя — нет.
Пауза.
— В смысле — нет?
Медведь поднимается. Идёт по поляне — медленно, тяжело, как будто весит не четыреста кило, а все восемьсот.
— Гусь знает, где его дом, — говорит он. — Курица знает. Собака знает. Даже щука — знает, в какой части реки её территория, куда можно заплывать, а куда — нельзя. Все знают. Кроме тебя.
— У меня четыре дома.
— Значит — ни одного.
— Почему?
— Потому что территория — это не география. Территория — это граница. Линия, которую ты проводишь и говоришь: здесь — моё, туда — не лезь. Ты когда-нибудь проводил такую линию?
Думаю.
Двадцать пять лет с Лией — и ни одного «нет, это слишком». Пятнадцать лет с Мариной — и ни одного «стоп, дальше нельзя». Десять лет с Айно — и ни одного «это моё, не трогай».
Ни одной границы.
Ни одной территории.
— Понял, — говорю.
— Не понял, — возражает медведь. — Услышал — да. Понял — нет. Понимание придёт позже. Или не придёт. С людьми — непредсказуемо.
Возвращается на сосну. Садится.
— Теперь про курицу, — говорит он.
— Что про неё?
— Курица напала на щуку. Почему?
— Михалыч сказал — ненавидит рыбу с детства.
— Ерунда. Курицы не ненавидят. У них нет для этого нужных нейронов. Курица напала, потому что щука — чужая. Незнакомая. Опасная — с точки зрения куриного мозга.
— Щука — опасная для курицы?
— Конечно. Щука — хищник. Курица это чувствует. На уровне инстинкта, который старше любого разума. «Незнакомое — опасно. Атакуй или беги». Курица выбрала — атаковать.
— И что это значит для меня?
Медведь смотрит на меня долго. Внимательно.
— Ты когда-нибудь атаковал незнакомое? — спрашивает он. — Или всегда — приручал?
— Приручал, наверное.
— Вот именно. Ты встретил Лию — и приручил. Встретил Марину — приручил. Айно — приручил. Этери — приручил. Четыре женщины — четыре приручения. Как будто ты собираешь зоопарк, а не строишь жизнь.
— Я их люблю.
— Любишь — или коллекционируешь?
Молчу.
Потому что не знаю ответа.
Или — знаю, но боюсь произнести.
— Курица, — продолжает медведь, — честнее тебя. Она видит чужое — и атакует. Ты видишь чужое — и тащишь в свою берлогу. Не потому что нужно. Потому что страшно оставить снаружи. Вдруг пригодится. Вдруг понадобится. Вдруг без этого — пусто.
— Мне не пусто.
— Тебе переполнено. Это другая форма пустоты. Когда внутри столько всего, что не осталось места для себя.
Из-за деревьев выходит Айно.
Та же коса. Те же глаза. То же платье, которое шевелится без ветра.
— Карху, — говорит она медведю. — Ты слишком жёсток.
— Я реалист.
— Ты медведь. Медведи не понимают людей.
— Люди не понимают людей. Я хотя бы пытаюсь.
Айно садится рядом со мной. От неё пахнет травами, дымом, чем-то древним.
— Он рассказал тебе про гуся и курицу, — говорит она. — Теперь я расскажу про щуку.
— Про щуку?
— Про щуку, которую ты поймал. Которая билась, кусалась, вырывалась. Которая почти ушла.
— И что про неё?
— Щука не хотела умирать. Это понятно. Но дело не в этом. Дело в том, как она боролась.
— Как?
— До последнего. Без компромиссов. Без «ладно, может, плен — не так уж плохо». Без «может, договоримся». Щука знала одно: свобода или смерть. Третьего не дано.
— И?
— И ты — не щука. Ты — тот, кто всегда выбирает третье. Компромисс. Середину. «И то, и другое, и можно без хлеба». Двадцать лет ты избегаешь выбора, потому что выбор — это потеря. А ты не умеешь терять.
— Все умеют.
— Нет. Терять — это навык. Как плавать. Как готовить. Как любить. Ты научился многому. Но не этому.
Медведь кивает.
— Природа проста, — говорит он. — Гусь защищает территорию — или умирает. Курица атакует врага — или становится жертвой. Щука борется за свободу — или попадает на сковородку. Никаких «а что, если». Никаких «может быть». Только — да или нет. Жизнь или смерть. Выбор.
— А люди?
— А люди придумали слово «потом». И слово «может быть». И слово «посмотрим». И решили, что это — мудрость. А это — трусость. Красиво упакованная, логически обоснованная, социально одобренная трусость.
Молчу.
Потому что он прав.
Двадцать лет «потом».
Двадцать лет «может быть».
Двадцать лет «посмотрим» — и ничего не изменилось, только добавилось ещё одно «потом», ещё одно «может быть», ещё одно «посмотрим».
— Что мне делать? — спрашиваю.
— Выбрать, — говорит Айно.
— Что выбрать?
— Неважно что. Важно — выбрать. Одно. Не четыре. Не два. Одно.
— А если я выберу неправильно?
— Тогда — выберешь снова. В этом и смысл. Выбор — не приговор. Выбор — начало. Ты делаешь шаг, смотришь, куда пришёл, и делаешь следующий. Или — стоишь на месте и гниёшь.
Медведь поднимается.
— Мне пора, — говорит он. — Завтра ты уедешь. Вернёшься в свои четыре жизни. И забудешь этот разговор. Как забывал все предыдущие.
— Я не забуду.
— Забудешь. Люди всегда забывают. Потому что помнить — больно. А забыть — легко.
Он уходит в лес. Останавливается. Оборачивается.
— Но если вдруг не забудешь, — говорит он, — если вдруг проснёшься и вспомнишь — вспомни гуся. Который знает свою территорию. Вспомни курицу. Которая атакует чужое. Вспомни щуку. Которая борется до последнего.
— И что потом?
— Потом — стань ими. Хотя бы немного. Хотя бы на день.
— А ты? Кем стать тобой?
Медведь улыбается — если медведи умеют улыбаться.
— Мной становиться не надо. Я — то, что ты уже есть. Просто ещё не понял.
Уходит.
Растворяется.
Исчезает.
Айно берёт меня за руку.
— Просыпайся, — говорит она. — Утро. Река ждёт.
— Какая река?
— Та, которая течёт. Всегда течёт. В отличие от тебя.
Просыпаюсь.
Раскладушка скрипит. За окном — серое утро. Михалыч гремит чайником на кухне. Дунай храпит у печки.
Лежу.
Смотрю в потолок.
Вспоминаю.
Гусь. Территория.
Курица. Атака.
Щука. Борьба.
Медведь. Выбор.
И думаю: может, это просто сон. Может, это просто мозг, переваривающий вчерашний день.
А может — нет.
Может — это единственное честное, что я слышал за двадцать лет.
Встаю.
Новый день.
Новая дорога.
Но — та же жизнь.
Пока — та же.
Просыпаюсь от того, что Дунай лижет мне руку.
Ту самую. С укусами гуся, проколами от щучьих зубов и вчерашней царапиной от крючка. Собачья слюна — видимо, местный антисептик.
— Спасибо, — говорю ему. — Достаточно.
Дунай не согласен. Дунай считает, что лечение должно быть комплексным. Продолжает лизать.
— Дунай! — голос Михалыча из кухни. — Оставь человека! Он ещё живой!
Собака неохотно отступает. Смотрит с укором — мол, я тут пытаюсь помочь, а вы не цените.
Встаю.
Тело болит везде. Спина — после раскладушки. Ноги — после вчерашней беготни от гуся. Рука — после всего.
Нормальный отдых.
Рекомендую.
— Завтракать будешь? — спрашивает Михалыч.
— Буду.
— Яичница?
— Буду.
— Остатки щуки?
— Буду.
— Чай?
— Буду.
— Хороший ты человек, — говорит Михалыч. — Неприхотливый.
Завтракаем.
Щука — вчерашняя, холодная, но всё равно вкусная. Яичница — на сале, с луком. Хлеб — тот же, с коркой в палец толщиной.
— Когда уезжаешь? — спрашивает Михалыч.
— После завтрака.
— Куда?
— Под Истру. Через Калязин, Сергиев Посад, потом по ЦКАДу.
Он присвистывает:
— Крюк делаешь.
— Хочу посмотреть.
— Что посмотреть?
— Россию.
Михалыч смотрит на меня долго. Потом кивает:
— Правильно. Россию надо смотреть. Не по телевизору — ногами. Или колёсами. Тогда понимаешь.
— Что понимаешь?
— Всё понимаешь. Или ничего. Но это тоже понимание.
Философ мой Михалыч. Как все старики у реки.
Собираюсь.
Вещей немного — рюкзак, удочка, остатки клюквы от бабушки на обочине. Михалыч выходит провожать.
— Спасибо, — говорю. — За всё.
— За что — за всё?
— За ночлег. За щуку. За разговоры.
— Ночлег — бесплатно. Щуку — ты сам поймал. Разговоры — это я для себя. Скучно одному.
Обнимаемся. Коротко, по-мужски.
— Приезжай ещё, — говорит он. — Весной. Когда щука на нерест пойдёт.
— Приеду.
— Врёшь.
— Может быть.
— Честный ответ, — кивает он. — Ладно. Езжай. И... — он замолкает.
— Что?
— Выбери уже что-нибудь. А то так и будешь бегать. Как заяц.
— Откуда вы...
— Я старый. Я всё вижу. Глаза уже не те, а вижу — всё.
Сажусь в Тундру.
Завожу.
Работает. Слава советскому стартеру, который поставил Петрович-младший.
Выезжаю.
В зеркале — Михалыч на крыльце, Дунай рядом, машет хвостом. Потом — поворот, деревья, и они исчезают.
Как сон.
Как медведь.
Как всё честное в моей жизни — исчезают, стоит отвернуться.
Дорога на Калязин — сто двадцать километров по тверским просёлкам.
Тундра ползёт — сорок километров в час, больше нельзя. Ямы, колдобины, выбоины. Асфальт здесь — понятие философское. Вроде есть, а вроде — нет.
Деревни мелькают за окном.
Кузнецово. Три дома, два — заброшенных.
Михайловка. Церковь без купола, магазин с вывеской «Продукты», бабушка на лавочке.
Новое. Ничего нового — те же дома, та же церковь, та же бабушка. Или другая. Здесь все бабушки похожи.
Россия.
Настоящая.
Та, про которую не снимают сериалы и не пишут в глянцевых журналах. Та, которая просто — есть. Живёт, дышит, умирает — тихо, незаметно, без лайков и репостов.
Телефон молчит.
Все четыре — молчат. Зона покрытия здесь — как демократия в России: теоретически существует, практически — не работает.
И это — хорошо.
Два часа тишины.
Два часа — только я, дорога и Тундра, которая рычит на каждой яме.
Калязин появляется внезапно.
Маленький город на Волге. Известен одним — колокольней, которая торчит из воды посреди Угличского водохранилища. Когда строили водохранилище — затопили старый город. Колокольня осталась. Как памятник. Как напоминание. Как торчащий из воды средний палец истории.
Останавливаюсь на берегу.
Выхожу.
Колокольня — белая, одинокая, красивая. Стоит в воде, как будто так и надо. Как будто всегда так было.
Вокруг — туристы с фотоаппаратами. Человек десять, может больше. Снимают, селфятся, обсуждают.
— Красиво, да? — спрашивает женщина рядом. Лет сорок, рыжая, с фотоаппаратом на шее.
— Красиво.
— Грустно только.
— Почему?
— Ну как — почему? Целый город утопили. Ради водохранилища. Людей выселили, дома снесли, кладбища перенесли. А колокольню оставили. Чтобы помнили.
— О чём помнили?
— О том, что было. И о том, что можем повторить.
Смотрю на колокольню.
Думаю: вот и я так. Затопил свою жизнь. Построил водохранилище из лжи. А колокольня — торчит. Напоминает.
— Вы откуда? — спрашивает женщина.
— Из Москвы.
— Далеко заехали.
— Крюк делаю.
— Куда?
— К себе.
Она смотрит странно. Потом улыбается:
— Удачи.
— Спасибо.
Возвращаюсь в Тундру.
Еду дальше.
Калязин — Сергиев Посад. Сто тридцать километров. Дорога — лучше, почти асфальт. Тундра разгоняется до семидесяти. Почти скорость.
За окном — поля, леса, редкие деревни. Небо — серое, низкое, как потолок в хрущёвке. Ноябрь — некрасивый месяц. Честный, но некрасивый.
Телефон оживает где-то под Угличем.
Сеть ловит. Сообщения сыплются — одно за другим, как капли в ведро.
Чёрный. Лия. Пять сообщений: «Где ты?» «Почему не отвечаешь?» «Гоги, я волнуюсь!» «Перезвони!» «!!!»
Три восклицательных знака. Высшая степень тревоги в алфавите Лии.
Синий. Марина. Два сообщения: «Гоша, ты как?» «Жду к обеду. Целую».
Зелёный. Айно. Одно сообщение: «Медведь был?»
Откуда она... ладно. Ведьма. Не спрашиваю.
Красный. Этери. Три сообщения: «Гиоргико, сын скучает». «Когда прилетишь?» «Мама спрашивает».
Мама спрашивает. Тёща. Которая видит меня насквозь. Которая однажды сказала: «Зять, ты хороший человек, но несчастный. Почему — не скажу. Сам знаешь».
Знаю.
Отвечаю всем. По очереди.
Лие: «Жив. На рыбалке. Скоро буду».
Марине: «Еду. Буду к обеду. Целую».
Айно: «Был».
Этери: «Скоро, чемо сикварули (моя любовь). Передай маме — здоров».
Четыре ответа.
Четыре лжи.
Или — четыре полуправды.
Что одно и то же.
Сергиев Посад появляется к одиннадцати.
Город, который был Загорском, а до этого — Сергиевым Посадом, а до этого — просто монастырём, вокруг которого выросло всё остальное. Троице-Сергиева лавра — сердце русского православия, как пишут в путеводителях.
Не останавливаюсь.
Не потому что не хочу — потому что боюсь. Боюсь, что зайду в храм, посмотрю на иконы, и они посмотрят на меня. И увидят то, что я прячу.
Четыре жены.
Двадцать лет лжи.
Грехов — больше, чем свечей во всей лавре.
Проезжаю мимо.
Купола — золотые, синие, зелёные — мелькают в окне и исчезают.
Как шанс.
Как возможность.
Как всё, что я упускаю.
ЦКАД начинается за Сергиевым Посадом.
Новая дорога. Гладкая. Ровная. Пустая.
Тундра рычит, набирает скорость. Сто двадцать. Сто сорок. Сто шестьдесят.
Можно — двести. Но не хочу. Не сегодня.
Сегодня — хочу медленно.
Хочу думать.
Хочу — вспоминать.
Гуся, который защищает территорию.
Курицу, которая атакует чужое.
Щуку, которая борется до последнего.
Медведя, который говорит: выбери.
ЦКАД — триста тридцать километров кольца вокруг Москвы. Я еду по северной части — от Сергиева Посада до Истры. Сто километров. Час езды.
Час — чтобы решить.
Или — час, чтобы снова отложить решение.
Как обычно.
За окном — Подмосковье. Леса, поля, коттеджные посёлки. Россия для богатых и Россия для бедных — рядом, через забор, не смешиваясь.
Как мои жизни.
Телефон звонит.
Синий. Марина.
Отвечаю через громкую связь.
— Гоша!
— Да, Мариш.
— Ты где?
— На ЦКАДе. Час до вас.
— Отлично! Я карбонару делаю. Твою любимую.
— Спасибо.
— Девочки спрашивают — привезёшь рыбу?
— Привезу.
— Много поймал?
— Одну.
— Одну?!
— Зато большую.
Она смеётся. Хороший смех. Тёплый.
— Ладно, — говорит. — Жду. Целую.
— Целую.
Кладёт трубку.
Одна из четырёх.
Которая ждёт.
Которая верит.
Которую я обманываю пятнадцать лет.
Телефон звонит снова.
Чёрный. Лия.
— Да, Лия.
— Гоги, где ты?!
— В дороге.
— Какой дороге?! Ты же на рыбалке был!
— Был. Сейчас — еду.
— Куда?!
— На встречу. Деловую.
— Какую встречу?! Сегодня воскресенье!
Воскресенье. Точно. Потерял счёт дням.
— Поставщик, — говорю. — Срочно. Завтра буду в ресторане.
Пауза.
— Гоги, — голос Лии — холодный, как ноябрь за окном. — Мы поговорим. Серьёзно.
— Поговорим.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Кладёт трубку.
Ещё одна ложь.
Ещё одно обещание, которое не сдержу.
Как обычно.
Истра появляется к часу дня.
Маленький город — река, монастырь, торговый центр. Россия в миниатюре.
Сворачиваю к посёлку.
«Лесная поляна». Заборы, сосны, охрана. Дом Марины — третий справа.
Паркуюсь.
Выхожу.
Дверь открывается.
— Папа! — Соня вылетает на крыльцо. — Папа приехал!
— Папа! — Саша — за ней.
Обнимают. Целуют. Смотрят снизу вверх глазами, в которых — вера.
— Привёз рыбу? — спрашивает Соня.
— Привёз.
— Покажи!
Открываю багажник. Щука — в пакете, в сумке-холодильнике, которую дал Михалыч.
— Ух ты! — Саша. — Огромная!
— Сам поймал? — Соня.
— Сам.
— Круто!
Марина выходит на крыльцо. Красивая. Сорок четыре года, а выглядит на тридцать пять.
— Гоша, — улыбается. — С возвращением.
— Спасибо.
Подхожу. Обнимаю. Целую.
Пахнет духами, теплом, домом.
Одним из четырёх.
— Карбонара готова, — говорит она. — Заходи.
Захожу.
И думаю: вот оно. Ещё один дом. Ещё одна жизнь. Ещё одна ложь.
Но — тепло.
Но — карбонара.
Но — девочки, которые называют меня папой.
И я не знаю — как это всё совместить.
С гусём, который защищает территорию.
С курицей, которая атакует чужое.
Со щукой, которая борется до последнего.
С медведем, который говорит: выбери.
Не знаю.
Пока — не знаю.
После карбонары — которая, мадонна миа, какая карбонара: бекон хрустит как ледок на лужах в то самое утро, когда ты понимаешь, что лето кончилось окончательно, желток течёт как мёд, как время, как всё хорошее, что утекает сквозь пальцы, пармезан тает на языке и оставляет после себя тоску по Италии, в которой я никогда не был — девочки смотрят на меня.
Я знаю этот взгляд.
Каждый отец на планете знает этот взгляд.
Взгляд ребёнка, который хочет попросить о чём-то огромном, невозможном, таком важном, что страшно произнести вслух. Взгляд, от которого что-то внутри — там, где по идее должно быть сердце, а на самом деле давно уже просто мышца, качающая кровь и вину — вдруг вспоминает, зачем оно нужно.
— Что? — спрашиваю.
— Ничего, — говорит Соня, и её «ничего» весит примерно как чугунная сковородка.
— Совсем-совсем ничего, — подтверждает Саша с энтузиазмом обвиняемого, который прячет орудие преступления за спиной.
— Девочки, — Марина вытирает руки полотенцем, и уголки её губ подрагивают от сдерживаемой улыбки, — если хотите что-то попросить у папы — просите. Он взрослый. Он выдержит. Наверное.
Они переглядываются.
Одна секунда.
Обмен информацией на частоте, недоступной взрослым — на том языке, который знают только близнецы, только сёстры, только те, кто делил одно пространство задолго до того, как узнал слово «пространство».
— Пап, — начинает Соня голосом, который она репетировала, я уверен, перед зеркалом, в ванной, с расчёской вместо микрофона, — а ты не хочешь... ну... прогуляться?
— Прогуляться.
— Ага. Здесь. Рядом. Есть одно место. Очень... очень интересное место.
— Конюшня! — выпаливает Саша, потому что терпение — добродетель, которую она пропустила при раздаче. — Там лошади, пап! Настоящие! Большие! Красивые! Можно покататься! Мы хотели давно, но мама говорит — только с тобой, а тебя никогда нет, а сегодня ты есть, и воскресенье, и погода...
— Дыши, — говорю.
Саша останавливается. Дышит. Смотрит на меня глазами, в которых — вся надежда мира.
Марина пожимает плечами:
— Я лошадей боюсь. С детства. Они слишком большие. Слишком настоящие. Смотрят так, будто видят тебя насквозь.
Как я, думаю. Слишком большой. Слишком ненастоящий. И не дай бог кому-то посмотреть насквозь.
— Пожалуйста, пап, — Соня складывает руки, и этот жест — чистое оружие массового поражения, запрещённое Женевской конвенцией. — Один разочек. Мы никогда ничего не просим.
— Вы просите постоянно.
— Ну да, но это же — лошади!
Смотрю на них.
Четырнадцать лет.
Тот возраст, когда человек — уже не ребёнок, но ещё не понял, что быть взрослым — не привилегия, а наказание. Когда всё кажется возможным. Когда каждый день — как чистый лист, и ты уверен, что напишешь на нём что-то прекрасное, а не список покупок и расписание вранья.
Я помню себя в четырнадцать.
Тбилиси. Улочки Старого города, где дома налегают друг на друга, как пьяные друзья. Первая любовь — Нино из соседнего двора, которая не знала, что она моя первая любовь, и слава богу, потому что я написал ей стихи, и стихи были ужасны. Первая драка — за её честь, разумеется, хотя её чести ничего не угрожало. Первое вино — тайком, на крыше, с двоюродным братом Вахтангом, тем самым, который теперь держит заправки в Батуми и давно меня раскусил.
Отец нашёл нас там. На крыше. С пустой бутылкой.
Не кричал. Не наказывал. Сел рядом, посмотрел на звёзды и сказал:
— Если хочешь пить — пей со мной. Так хотя бы вино будет хорошее.
Отец.
Который каждый вечер возвращался домой — в один и тот же дом.
Который садился за стол, и мама ставила перед ним тарелку с лобио.
Который был одним человеком — не четырьмя, не восемью, не шестнадцатью осколками, разбросанными по разным жизням.
Просто — одним.
— Ладно, — говорю. — Пойдём.
Ответный визг можно услышать, наверное, в Сергиевом Посаде. Обе кидаются на меня — с двух сторон, одновременно, как тёплые торпеды — и сжимают так, что хрустят рёбра.
— Оденьтесь тепло, — говорит Марина. — На улице...
— Солнце, мам! — перебивает Соня. — Там солнце! Красота!
Убегают наверх.
Топот по лестнице. Хлопанье дверей. Приглушённые переговоры на сестринском языке.
Марина смотрит им вслед. Потом — на меня.
— Спасибо, — говорит.
— За что?
— За то, что ты — есть. За то, что приезжаешь. За то, что они тебя так любят.
— Я их тоже.
— Знаю.
Она подходит. Обнимает. Вжимается — вся, целиком, так, будто пытается запомнить меня телом на случай, если завтра меня не станет.
— Гоша, — шепчет, — я иногда думаю... какая я счастливая. Что ты выбрал нас.
Выбрал.
Слово — как осколок стекла.
Я не выбирал. Я — собирал. Коллекционировал. Складывал в карманы, как мальчишка складывает камешки на пляже — этот красивый, и этот, и вон тот тоже, а дома разберёмся, куда их девать.
Только «дома» — четыре.
И камешки — не камешки.
— Мариш, — говорю.
— Что?
— Ничего. Потом.
— Опять потом?
— Опять.
Она отстраняется. В её глазах — что-то, чего я боюсь. Не гнев. Не обида. Понимание. Она понимает больше, чем спрашивает. Знает больше, чем говорит.
Но молчит.
Марина всегда молчит.
В этом — её сила.
И моя — катастрофа.
Девочки скатываются по лестнице — джинсы, куртки, шапки с дурацкими помпонами, шарфы, намотанные до глаз.
— Идём? — Соня. — Солнце ждать не будет!
Выходим.
И солнце — действительно — ждёт.
Ноябрьское солнце — странное существо. Не греет, но светит. Не ласкает, но показывает. Срывает маски с мира, обнажает суть вещей.
Деревья вокруг посёлка — голые. Ни единого листа. Скелеты, выстроившиеся вдоль дороги, как почётный караул. Берёзы — белые кости на фоне синего неба. Дубы — узловатые руки, застывшие в молитве или проклятии. Сосны — единственные живые, тёмно-зелёные, как упрямство, как надежда, как всё, что отказывается умирать.
И небо.
Небо — такое синее, что больно смотреть. Синее без примесей, без облаков, без оправданий. Синее — как правда, которую некому сказать.
— Красиво, да? — говорит Саша.
— Красиво.
— Мама говорит — ноябрь депрессивный. А я люблю. Всё видно. Ничего не прячется.
Ничего не прячется.
Да.
Кроме меня.
Идём через лес.
Тропинка — узкая, усыпанная листьями. Они шуршат под ногами — сухие, ломкие, цвета старого золота и запёкшейся крови. Солнце пробивается сквозь голые ветви, рисует на земле узоры — как решётка, как клетка, как татуировка на коже мира.
— Пап, — говорит Соня, — а ты умеешь ездить верхом?
— Умел. Давно. Дед учил.
— У тебя был дед?
— У всех есть дед, Соня.
— Ну да, но... какой он был?
Какой.
Дед Важа.
Горы над Телави. Дом — каменный, старый, вросший в склон, как будто вырос там вместе с деревьями. Виноградник во дворе — ркацители, саперави, киси. Марани — винный погреб с квеври, огромными глиняными кувшинами, вкопанными в землю.
И лошади.
Маленькие, крепкие, горные. Которые ходили по тропам, где машина не проедет, а человек — не пройдёт без верёвки.
— Он сажал меня впереди себя, — рассказываю. — Брал поводья. И мы ехали — вверх, в горы, туда, где небо ближе, чем земля.
— Как это — ближе?
— Вот так. Поднимаешься достаточно высоко — и облака оказываются под тобой. Смотришь на них сверху. Как на стадо овец.
— Ого, — выдыхает Саша. — Хочу так.
— В Грузию?
— На гору. Смотреть на облака сверху вниз.
— Когда-нибудь свожу.
Обещание.
Ещё одно.
В списке, который давно превысил лимит.
Но эти глаза.
Эта вера.
Ради неё — хочется хотя бы попытаться.
Конюшня появляется внезапно — за поворотом, за последним рядом берёз.
Длинное деревянное здание, выкрашенное в бордовый. Загоны. Манеж. Сеновал с распахнутыми воротами. И запах — лошади, сено, навоз, жизнь.
Я люблю этот запах.
Потому что это — дед Важа.
Это — горы.
Это — облака, на которые смотришь сверху.
Это — детство, которое было настоящим.
— Здрасьте! — девочки машут кому-то.
Женщина у загона оборачивается. Ватник, сапоги, руки — крепкие, рабочие. Лицо — обветренное, загорелое даже в ноябре. Глаза — как у лошади: большие, тёмные, всё понимающие.
— О, сёстры Волковы! — улыбается. — Опять к нам?
— С папой!
Она смотрит на меня. Долго. Оценивающе.
— Папа, значит, — говорит. — Редкий вид. Занесён в Красную книгу.
— Работа, — начинаю.
— У всех работа. Вон, — кивает на загон, — у Грома тоже работа. Но он здесь, а не где-то.
— Гром — это?..
— Конь. Познакомитесь. Если он захочет.
Протягивает руку:
— Валентина. Хозяйка этого дурдома.
— Георгий.
— Грузин?
— Да.
— Вижу. Глаза выдают.
— Что выдают?
— Всё. Грузин не умеет прятать глаза. Даже когда прячет всё остальное.
Молчу.
Потому что — попала.
— Муж у меня был грузин, — продолжает она, ведя нас к конюшне. — Царствие небесное. Пел — соловьём. Готовил — богом. Врал — дьяволом.
— Сильно врал?
— Красиво. С душой. Так врал, что хотелось верить. Даже когда знала правду.
— И что вы?
— Любила. Двадцать три года. До самого конца.
— Несмотря на враньё?
Она останавливается. Смотрит на меня — прямо, без уловок.
— Враньё — это не противоположность любви, — говорит. — Это её... побочный эффект. Мы врём тем, кого боимся потерять. Тем, кто нам безразличен — не врём. Зачем?
Солнце светит сквозь щели в стене конюшни. Золотые полосы на тёмном полу. Пыль танцует в лучах — медленно, торжественно, как будто исполняет что-то важное.
— Вот, — Валентина останавливается у стойла. — Зорька. Для девочек — в самый раз.
— Зорька?!
— Что?
— Ничего. Было знакомство с одной Зорькой. Не очень удачное.
— С лошадью?
— С гусём.
Она смеётся:
— Гуси — это да. Исчадия ада в перьях. А эта Зорька — ангел. Терпеливая, добрая. Детей чувствует.
Зорька-лошадь — белая, в серых яблоках. Высовывает голову, фыркает. Глаза — огромные, карие, влажные.
Девочки тянут руки.
— Можно?
— Нужно. Она должна вас узнать.
Гладят. Шепчут что-то — на своём, сестринском. Зорька слушает. Кивает — или мне кажется.
— А для папы, — Валентина ведёт меня дальше, — вот. Гром.
Гром.
Чёрный. Огромный. С глазами, в которых — космос, интеллект и полное презрение к человечеству.
Он смотрит на меня.
Я смотрю на него.
Поединок взглядов — как в вестерне, только вместо пистолетов — что-то более опасное. Понимание.
— Он... серьёзный, — говорю.
— Орловский рысак. Серьёзнее не бывает. Умный. Гордый. Характерный.
— Характерный?
— Если не понравишься — сбросит. Без предупреждения. Без сожаления.
— А если понравлюсь?
— Тогда — друг на всю жизнь. Но это надо заслужить.
Гром фыркает. То ли соглашается, то ли смеётся.
— Лошади не врут, — говорит Валентина. — Не умеют. Либо принимают тебя — либо нет. Никакой середины. Никаких «посмотрим». Никаких «может быть».
— В отличие от людей.
— В отличие от людей.
Выводим лошадей в манеж.
Солнце — низкое, золотое — заливает всё: песок арены, белую гриву Зорьки, чёрную шкуру Грома. Тени — длинные, резкие. Ноябрьский свет — безжалостный, как рентген. Показывает всё.
Девочки садятся на Зорьку — по очереди, с визгом, с восторгом. Валентина ведёт их по кругу, объясняет, показывает.
А я стою у ограды.
И смотрю.
На них — на моих девочек. Которые — мои. Не по крови. По всему остальному.
На солнце — которое заходит, но ещё светит. Ещё — держится.
На деревья — голые, честные. Без единого листа, за которым можно спрятаться.
И думаю: вот оно.
Вот ради чего.
Не ради карбонары.
Не ради тёплой постели.
Не ради того, чтобы быть четвертью человека в четырёх разных местах.
Ради этого.
Ради смеха, который звенит в холодном воздухе.
Ради глаз, которые светятся ярче ноябрьского солнца.
Ради слова «папа», которое каждый раз — каждый проклятый раз — попадает туда, где ещё осталось что-то живое.
— Эй, — голос Валентины. — Грузин. Ты ездить будешь или медитировать?
— Буду.
Подхожу к Грому.
Он смотрит на меня — сверху вниз, потому что он огромный, а я — просто человек.
— Ну? — спрашиваю. — Примешь?
Молчит. Фыркает. Переступает копытами.
Потом — наклоняет голову.
Касается моего плеча — мягко, осторожно. Как будто здоровается. Как будто говорит: ладно, попробуем.
Сажусь в седло.
Высоко.
Мир — другой, когда смотришь с высоты коня.
Солнце бьёт в глаза. Деревья — как стражи по краю манежа. Небо — бесконечное, синее, равнодушное.
И я еду.
Медленно.
По кругу.
Рядом с девочками, которые машут и кричат:
— Пап! Ты крутой!
— Как принц!
— Грузинский принц!
— На чёрном коне!
Смеюсь.
Впервые за долго — смеюсь так, что больно рёбрам.
И Гром подо мной — кажется — тоже смеётся.
По-своему.
По-лошадиному.
Час проходит как минута.
Или — как вечность. Хорошая вечность. Из тех, что хочется продлить.
Спешиваемся.
Девочки обнимают Зорьку — долго, крепко, как лучшую подругу. Зорька терпит. Зорька — святая.
Я глажу Грома по шее. Он фыркает — не презрительно, как в начале. Иначе.
— Спасибо, — говорю ему.
Молчит. Но глаза — теплее.
— Приезжай, — говорит Валентина. — С девочками. Или один. Когда надо подумать.
— О чём?
— О том, о чём боишься думать.
Плачу. Ухожу.
Девочки бегут впереди — наперегонки, хохоча, толкаясь.
Солнце садится за деревья — огромное, красное, как сердце мира.
И я думаю: вот оно.
Вот ради чего стоит.
Жить.
Или — перестать врать.
Что, может быть, — одно и то же.
Телефон вибрирует.
Красный.
Этери.
Смотрю на экран.
Не отвечаю.
Но — скоро.
Скоро — придётся.
Прощаюсь с девочками у порога.
Они виснут на мне — как два тёплых рюкзака, как два напоминания о том, что я не совсем пропащий человек, как два якоря, которые держат на плаву что-то, что давно должно было утонуть.
— Пап, ты когда приедешь? — Соня.
— Скоро.
— Скоро — это когда?
— Скоро — это когда смогу.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что это единственное, что я знаю точно.
Она смотрит на меня — снизу вверх, глазами, в которых уже появляется что-то взрослое. Понимание. Или его начало. То самое, которого я боюсь больше всего.
Марина стоит в дверях. Обнимает себя за плечи — не от холода, от чего-то другого.
— Гоша, — говорит тихо. — Осторожнее.
— Буду.
— И позвони.
— Позвоню.
Целую её. Быстро, привычно. Как расписываюсь в ведомости. Как делаю тысячу вещей, которые давно перестали быть настоящими.
Иду к холодильнику.
Сулугуни — там, где оставил. Тридцать килограммов в трёх пакетах. Свежий, копчёный, в косичках. Мамед. Рязань. Шестьдесят тысяч рублей оптовой цены.
— Это что? — спрашивает Марина.
— Сыр. Для ресторана.
— Ты возишь сыр в нашем холодильнике?
— Временно. Негде было хранить.
Она качает головой. Не спрашивает больше. Марина давно не задаёт вопросов, ответы на которые могут ей не понравиться. Мудрая женщина. Или — уставшая. Иногда это одно и то же.
Загружаю пакеты в багажник BMW.
Чёрный, злой, с мотором, который рычит, как зверь. Шестьсот лошадей, ноль до сотни за три и две, расход — лучше не думать.
Завожу.
Девочки машут из окна. Марина — с крыльца.
Уезжаю.
Коттеджный посёлок «Лесная поляна» исчезает в зеркале заднего вида — заборы, сосны, охранник, шлагбаум. Ещё один дом. Ещё одна жизнь. Ещё одна дверь, которую я закрываю за собой.
Выезжаю на ЦКАД.
Пять часов вечера, воскресенье. Солнце садится — огромное, красное, висит над горизонтом, как воспалённый глаз. Трасса — полупустая, для Москвы — почти свобода.
Газ в пол.
Сто сорок. Сто шестьдесят. Сто восемьдесят.
BMW поёт. Мотор ревёт. Деревья по обочинам — голые, чёрные — сливаются в сплошную стену.
Телефон звонит.
Вахтанг.
— Дзмао! — голос как иерихонская труба. — Ты живой?
— Живой.
— Где?
— На ЦКАДе. Еду в Москву.
— Откуда?
— Из-под Истры.
— Что ты там делал?
— Дела.
— Какие дела в Истре? Там же ничего нет. Лес, коровы, монастырь.
— Дела, Вахтанг. Просто — дела.
Пауза. Он не верит. Конечно, не верит. Вахтанг знает меня тридцать лет. Вахтанг видит меня насквозь. Но — молчит. Потому что мы — грузины. Потому что есть вещи, о которых не спрашивают, даже если знают ответ.
— Ладно, — говорит он. — Дела так дела. Слушай, ты когда в Батуми?
— Не знаю. Может, в декабре.
— Приезжай. Нино скучает. Дети спрашивают — где дядя Гоги, почему не едет.
— Скажи — работа.
— Я уже сто раз сказал. Они не верят. Говорят — дядя Гоги нас не любит.
— Люблю. Просто... занят.
— Чем ты занят, дзмао? Чем ты так занят, что не можешь приехать к семье? Один ресторан в Москве. Один. Не сеть. Не империя. Один ресторан, который работает и без тебя, потому что Давид — профессионал, и Лия — профессионал, и Гиви — профессионал.
— Вахтанг...
— Что — Вахтанг? Я тебя знаю, Гоги. С детства знаю. Ты всегда бежишь. Куда — не знаю. От чего — тоже не знаю. Но бежишь. Как заяц от собаки. Только собаки нет. Ты сам её придумал.
Молчу.
Потому что он прав.
Потому что собака — есть. Только она не снаружи. Она — внутри. И бежать от неё — бесполезно.
— Ладно, — говорит Вахтанг, смягчаясь. — Не моё дело. Ты взрослый человек. Сам разберёшься.
— Разберусь.
— Когда?
— Скоро.
— Опять — скоро. У тебя всё — скоро. Вся жизнь — скоро. А потом — поздно.
— Вахтанг, я за рулём.
— И что? Громкая связь есть. Руки свободны. Голова — нет, но это не новость.
Смеюсь. Он тоже.
— Дзмао, — говорит он уже другим тоном, — я серьёзно. Приезжай в Батуми. На Новый год. Нино такую индейку сделает — умрёшь и воскреснешь.
— Индейку?
— Ну да. Дети насмотрелись американских фильмов, теперь хотят индейку на Новый год. Я говорю — мы грузины, у нас сациви. Они говорят — сациви скучно, хотим как в «Один дома».
— И ты согласился?
— А что делать? Любовь — это компромисс. Даже если компромисс — индейка вместо курицы.
— Философ.
— Бизнесмен. Философы не зарабатывают, только рассуждают. Я — зарабатываю и рассуждаю. Два в одном.
— Как шампунь.
— Именно. Кстати, о заработках. Ты слышал про Ашота?
— Какого Ашота?
— С Арбата. Конкурент твой.
— Что с ним?
— Закрылся.
— Как — закрылся?!
— Так. Налоговая нагрянула, санитары нагрянули, пожарные нагрянули. Все одновременно, как сговорились. Ашот побегал-побегал, потом сел в машину и уехал в Ереван. Говорят — навсегда.
— Жалко.
— Жалко?! Он же твой конкурент!
— Был конкурент. Теперь — несчастный человек, которого съела система. Что тут радоваться?
Пауза.
— Знаешь, Гоги, — говорит Вахтанг, — вот за это я тебя уважаю. Ты мог бы радоваться. Многие бы радовались. А ты — жалеешь. Потому что понимаешь: сегодня он, завтра — ты.
— Типун тебе на язык.
— Не типун, а правда. В России бизнес — это не бизнес. Это танец на минном поле. Сегодня танцуешь — завтра взрываешься. И никто не знает, где мины.
— Оптимист.
— Реалист. Оптимисты в России не выживают. Выживают реалисты с хорошими связями.
— У тебя хорошие связи?
— У меня четыре заправки. Как думаешь?
— Думаю — хорошие.
— Правильно думаешь. Ладно, дзмао, не буду отвлекать. Езжай. И подумай про Батуми.
— Подумаю.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Врёшь.
— Наверное.
— Честный ответ. Кай, генацвале. Береги себя.
— Ты тоже.
Кладёт трубку.
Еду дальше.
ЦКАД переходит в Ленинградку. Москва приближается — огни, здания, суета. Другой мир. Мой мир. Один из четырёх.
Телефон звонит.
Давид.
— Батоно Гоги! — голос взволнованный. — Вы где?
— На подъезде. Минут сорок.
— Хорошо, хорошо. Просто... тут звонили.
— Кто?
— СЭС. Говорят — завтра проверка. Внеплановая.
— Внеплановая?
— Жалоба какая-то. Анонимная.
— Какая жалоба?
— Не сказали. Сказали — завтра в десять утра. С документами.
— Ашот, — говорю.
— Что?
— Ашот. С Арбата. Перед закрытием нагадил.
— Но он же... закрылся?
— Закрылся. Но жалобу мог написать раньше. Или — друзья помогли. В России месть — национальный вид спорта.
Пауза.
— И что делать, батоно?
— Готовиться. Кухню — вылизать до блеска. Документы — все на столе. Персонал — в чистом, трезвом, вежливом.
— А если придерутся?
— Придерутся обязательно. Вопрос — к чему. И сколько будет стоить.
— Взятка?
— Переговоры. Так красивее звучит.
— Понял, батоно. Сделаю.
— Молодец. Увидимся через сорок минут.
Кладу трубку.
Телефон звонит.
Лия.
— Гоги!
— Да, Лия.
— Где ты?!
— На Ленинградке. Еду к вам.
— Наконец-то! Тут такое творится!
— Знаю. Давид сказал.
— Давид сказал не всё. Эти... эти люди из СЭС... они вели себя так, будто мы — притон, а не ресторан! Смотрели свысока, тыкали пальцами, задавали вопросы!
— Какие вопросы?
— Где владелец, почему отсутствует, часто ли отсутствует, кто принимает решения!
— И что ты ответила?
— Что владелец — в деловой поездке. Что отсутствует редко. Что решения принимаю я.
— Молодец.
Пауза.
— Что?
— Молодец, говорю. Ты — молодец.
— Гоги, ты... ты в порядке?
— В полном.
— Ты мне комплимент сделал.
— И что?
— Ты никогда не делаешь комплименты. За двадцать пять лет — три раза. На свадьбе, когда родился Тенгиз, и когда я выиграла суд с арендодателем.
— Значит, это четвёртый.
— Гоги, ты меня пугаешь.
— Почему?
— Потому что когда мужчина вдруг начинает говорить комплименты — это или измена, или инфаркт, или он что-то натворил и готовится к расплате.
— Ни то, ни другое, ни третье.
— Тогда что?
— Просто... — думаю секунду. — Просто понял кое-что.
— Что понял?
— Что ты — молодец. И что я это редко говорю. И что надо бы чаще.
Пауза. Долгая. Я слышу, как она дышит в трубку. Как думает. Как решает — верить или нет.
— Ладно, — говорит наконец. — Приезжай. Поговорим.
— Поговорим.
— И привези что-нибудь.
— Что?
— Не знаю. Цветы. Вино. Что-нибудь, что привозят мужья жёнам, когда хотят загладить вину.
— Какую вину?
— Какую-нибудь. У тебя всегда есть какая-нибудь.
Не спорю.
Потому что — правда.
— Буду через тридцать минут.
— Жду.
Кладёт трубку.
Еду дальше.
Москва впускает меня — неохотно, как всегда. Пробки, светофоры, машины. Девять миллионов человек, которые едут куда-то. К кому-то. К чему-то.
Я — к Лие.
К ресторану.
К жизни, которая ждёт.
Одной из четырёх.
Останавливаюсь у цветочного магазина. Покупаю розы — белые, двадцать одну штуку. Продавщица смотрит одобрительно.
— Жене?
— Жене.
— Молодец. Редко мужики заезжают. Всё больше — на праздники, на годовщины. А так, просто — редко.
— Просто — нужнее.
— Это вы правильно понимаете.
Еду дальше.
С розами на пассажирском сиденье.
С сулугуни в багажнике.
С четырьмя телефонами в карманах.
С жизнью, которая — не знаю какая.
Но — моя.
Пока — моя.
Патриаршие пруды появляются через двадцать минут.
Ресторан «Тбилиси» — вывеска горит, окна светятся, внутри — жизнь, движение, люди.
Мой ресторан.
Мой мир.
Один из четырёх.
Паркуюсь. Беру розы. Беру сулугуни.
Захожу.
И Лия — стоит у барной стойки, смотрит на меня, и в её глазах — вопрос, который я боюсь услышать.
Но — пока — молчит.
И я — молчу.
И розы — между нами — как белый флаг.
Или — как начало чего-то, что давно пора было начать.
Сон приходит мгновенно.
Как приговор. Как откровение. Как нож, который ты ждал всю жизнь, и вот — он.
Тот же лес.
Но — другой.
Зимний. Первый снег — тонкий, как совесть дипломата, лежит на ветвях, на земле, на поваленных стволах. Берёзы — белое на белом, как будто мир решил начать с чистого листа, но забыл стереть старые записи. Ёлки — тёмные, молчаливые, как свидетели на суде, которые знают всё, но говорить не будут.
И медведь.
Сидит у костра.
Да, костёр. В лесу. Медведь сидит у костра, как какой-нибудь сталкер, и помешивает угли палкой. На нём — очки. Круглые, профессорские, как у Чехова на фотографиях. Или у Джона Леннона. Или у психотерапевта, к которому я так и не сходил, потому что не верю в психотерапевтов, хотя, видимо, пора начать.
— Садись, — говорит он, не поднимая головы. — Чай будешь?
— У тебя есть чай?
— У меня много чего есть. Сны — территория неограниченных возможностей. Не то что ваша жалкая реальность.
Сажусь на бревно напротив. Бревно холодное, влажное. Снежинки падают на плечи — медленно, торжественно, как будто каждая несёт в себе послание.
— Ты изменился, — говорю.
— Ты тоже. — Он поднимает голову, смотрит на меня поверх очков. — Не снаружи. Внутри. Что-то сдвинулось.
— Что?
— Не знаю. Ты скажи. Это твой сон.
— Я думал, это твоя территория.
— Территория — моя. Содержание — твоё. Я просто... модератор. Проводник. Как Вергилий у Данте, только с мехом и без рифмы.
Он наливает чай — из закопчённого чайника в глиняную кружку. Пар поднимается, пахнет травами, мёдом, чем-то далёким и забытым.
— Пей, — говорит. — Согреешься.
Пью. Горячо. Вкусно. Настоящее — насколько что-то может быть настоящим во сне.
— Я сегодня сделал кое-что, — говорю.
— Знаю. Подарил жене розы.
— Откуда...
— Я же сказал — это твой сон. Я вижу то, что ты видишь. Знаю то, что ты знаешь. Только — честнее. Потому что сны не умеют врать.
— И что ты думаешь?
— О чём?
— О розах. О комплиментах. О том, что я пытаюсь...
— Что ты пытаешься?
Молчу.
Потому что сам не знаю.
Что я пытаюсь? Загладить вину? Подготовить почву? Начать что-то новое? Закончить что-то старое?
— Вот, — говорит медведь. — Вот это и есть проблема. Ты не знаешь, чего хочешь. Двадцать лет не знаешь. Даришь розы — не знаешь зачем. Говоришь комплименты — не знаешь зачем. Живёшь четырьмя жизнями — не знаешь зачем.
— Я знаю зачем.
— Да? Тогда скажи.
— Потому что... потому что люблю.
— Всех четырёх?
— Да.
— Одинаково?
— По-разному.
— И это — любовь?
Молчу.
Костёр потрескивает. Снежинки тают, не долетая до огня.
— Расскажи мне про любовь, — говорит медведь. — Свою версию. Что ты понимаешь под этим словом.
— Любовь — это... — начинаю и останавливаюсь. — Это когда тебе хорошо с человеком. Когда скучаешь. Когда думаешь о нём. Когда хочешь быть рядом.
— И ты чувствуешь это ко всем четырём?
— Да.
— Одновременно?
— По очереди.
— По очереди, — повторяет он. — Интересно. Как завтрак, обед, ужин. Расписание любви. График чувств.
— Это не так.
— Нет?
— Нет. Я не планирую. Не расписываю. Просто... так получилось.
— Ничего не получается само, — говорит он жёстко. — Всё — выбор. Даже когда кажется, что выбора не было — это тоже выбор. Выбор не выбирать.
Поднимается. Огромный, тяжёлый. Очки на носу — нелепо и величественно одновременно.
— Пойдём, — говорит. — Покажу кое-что.
— Куда?
— В глубину. Туда, где ты боишься смотреть.
Идём.
Лес меняется с каждым шагом. Деревья — выше, темнее. Снег — глубже. Тропинка исчезает, и мы идём по целине, проваливаясь по колено.
— Ты когда-нибудь думал, — говорит медведь, не оборачиваясь, — почему выбрал именно этих четырёх?
— Не выбирал. Встретил.
— Встретил — одно. Остался — другое. Ты встречаешь сотни людей в год. Тысячи за жизнь. Почему остался с ними?
— Потому что... — думаю. — Потому что каждая дала мне что-то, чего не было у других.
— Что именно?
— Лия — стабильность. Дом. Корни.
— А Марина?
— Лёгкость. Игру. Возможность быть другим.
— Айно?
— Тайну. Что-то за пределами обычного. Магию, если хочешь.
— А Этери?
Молчу.
Долго.
— Себя, — говорю наконец. — Этери дала мне — меня. Того, кем я был до того, как начал врать.
Медведь останавливается. Оборачивается.
— Вот, — говорит. — Вот ответ.
— Какой ответ?
— Ты только что сказал — Этери дала тебе тебя. А остальные три — дали тебе что-то другое. Стабильность, лёгкость, тайну. Что угодно — только не тебя.
— Это не значит...
— Это значит именно то, что значит. Три женщины — три способа убежать от себя. Одна — способ вернуться.
— Я не убегаю.
— Двадцать лет бегаешь. От Москвы — в Подмосковье. От Подмосковья — в Карелию. От Карелии — на Камчатку. И каждый раз — другое имя, другая роль, другая маска.
— Это не маски. Это...
— Что?
— Грани.
— Грани чего?
— Меня.
Медведь смеётся — низко, глухо, как гром за горизонтом.
— Грани, — повторяет он. — Красивое слово. Ювелирное. Ты говоришь о себе, как о бриллианте, который сверкает разными сторонами. А на самом деле — ты просто осколок. Разбитый. Склеенный кое-как. Острый. Ранящий всех, кто прикасается.
— Это жестоко.
— Это правда. А правда — всегда жестока. Потому что не спрашивает разрешения.
Выходим на поляну.
Посередине — озеро. Замёрзшее, белое, как чистый лист. На льду — фигуры. Четыре женских фигуры, стоящие в четырёх углах.
— Узнаёшь? — спрашивает медведь.
Узнаю.
Лия — слева, ближе к лесу. Стоит прямо, руки скрещены на груди. Ждёт. Как ждала всегда.
Марина — справа, у самого берега. Смотрит в сторону, как будто ищет кого-то. Или делает вид, что не замечает.
Айно — на дальнем краю, почти невидимая в снежной дымке. Стоит неподвижно, как дерево. Или — как дух дерева.
Этери — в центре. Одна. На тонком льду, который трещит под ногами.
— Видишь? — говорит медведь.
— Вижу.
— Что видишь?
— Их. Всех четырёх.
— А ещё?
Смотрю внимательнее.
И вижу.
Лёд.
Трещины на льду — расходятся от центра, от Этери, к краям. Тонкие, как волосы. Но — глубокие. Смертельные.
— Лёд тает, — говорит медведь. — Уже давно. Ты стоишь на нём двадцать лет и делаешь вид, что не замечаешь. Но он тает. С каждым днём. С каждой ложью. С каждым «потом» и «скоро».
— Что мне делать?
— Выбирать. Прыгнуть — в одну сторону. Или упасть — в воду. Третьего не дано.
— А если я не могу выбрать?
— Тогда лёд выберет за тебя. Треснет, и ты провалишься. И утащишь с собой — всех.
Смотрю на фигуры.
На Лию — которая ждала двадцать пять лет и устала ждать.
На Марину — которая верила пятнадцать лет и перестала верить.
На Айно — которая знала с самого начала, но оставалась.
На Этери — которая стоит на тонком льду и смотрит на меня глазами, в которых — всё.
— Почему она в центре? — спрашиваю.
— Потому что ты поставил её туда.
— Я не ставил.
— Поставил. Каждым решением. Каждым «потом». Каждым «скоро». Ты сделал её — центром. И одновременно — самой уязвимой.
— Почему?
— Потому что она — единственная, кого ты не обманываешь полностью. Единственная, с кем ты — ты. А быть собой — опасно. Потому что себя нельзя спрятать за маской. Себя нельзя заменить другой версией. Если лёд треснет там — треснешь ты.
Иду к озеру.
Ступаю на лёд.
Он скрипит — тонко, жалобно, как ребёнок, которому больно.
— Осторожно, — говорит медведь. — Ещё не время.
— Когда — время?
— Когда проснёшься. Когда откроешь глаза и поймёшь, что всё это — не сон. Что выбор — реальный. Что последствия — реальные. Что люди, которых ты любишь — настоящие, а не фигуры на льду.
Останавливаюсь.
Лёд подо мной — дрожит. Трещит. Готовится сломаться.
— Я боюсь, — говорю.
— Конечно, боишься. Все боятся. Выбор — это всегда страх. Потому что выбор — это потеря. Выбирая одно, ты теряешь остальное. Навсегда.
— А если я не готов терять?
— Тогда потеряешь всё. Потому что лёд не спрашивает, готов ты или нет. Лёд просто — тает.
Фигуры на льду начинают двигаться.
Лия делает шаг ко мне. Потом останавливается. Качает головой.
Марина — тоже. Шаг. Остановка. Отворачивается.
Айно — стоит неподвижно. Но её глаза — следят за мной. Как всегда.
Этери — идёт. Прямо ко мне. По льду, который трещит под её ногами.
— Гиоргико, — говорит она. — Ты когда вернёшься?
— Скоро.
— Ты всегда говоришь — скоро. А я жду. И сын ждёт. И мама ждёт. Все ждут. А ты — не приходишь.
— Я приеду. Обещаю.
— Ты обещал. Сто раз. Тысячу раз. Обещания — как снежинки. Тают, не долетая.
Она стоит передо мной — близко, так близко, что вижу её глаза. Тёмные, глубокие, как колодец. Как озеро. Как всё, во что можно упасть и не выбраться.
— Выбери, — говорит она. — Хотя бы раз в жизни — выбери.
— Что выбрать?
— Меня. Или — не меня. Но — выбери. Не «потом». Не «скоро». Сейчас.
Лёд трещит громче. Трещина — прямо между нами. Расширяется.
— Я... — начинаю.
И просыпаюсь.
Нет.
Не просыпаюсь.
Сон продолжается — но меняется.
Озеро исчезает. Лес исчезает. Снег исчезает.
Я стою посреди Тбилиси.
Старый город. Узкие улочки, резные балконы, дома, которые наваливаются друг на друга, как пьяные братья. Запах хлеба из тонэ. Звук шарманки откуда-то издалека. Солнце — яркое, летнее, не московское.
Дом.
Мой дом — тот, в котором я вырос. Деревянные ставни, виноград над крыльцом, кошка на подоконнике.
И мама.
Стоит у двери. Смотрит на меня.
— Гиоргико, — говорит она. — Швило, шемоди (Сын, заходи).
— Мама?
— Заходи, говорю. Что стоишь? Замёрз?
— Ты же... ты умерла. Пятнадцать лет назад.
Она улыбается.
— Во сне никто не умирает, швило. Во сне все живы. Даже те, кого мы забыли. Даже те, кого мы предали. Заходи.
Захожу.
Внутри — как в детстве. Тот же ковёр. Та же люстра. Тот же стол, за которым мы обедали — мама, папа, я.
Папа.
Сидит за столом. Читает газету. Поднимает голову.
— А, — говорит. — Вернулся. Садись.
— Папа...
— Садись, говорю. Поговорим.
Сажусь.
Мама приносит чай — в тех самых стаканах, с теми самыми подстаканниками, которые я помню с детства.
— Я слышал, — говорит папа, — у тебя четыре жены.
— Кто сказал?
— Никто не говорил. Я просто знаю. Я — твой отец. Я знаю всё, что ты делаешь. Даже когда меня нет.
— И что ты думаешь?
Он откладывает газету. Смотрит на меня — долго, внимательно.
— Думаю, что ты — дурак, — говорит наконец. — Как и все мужчины. Как и я был дураком.
— Ты? Ты никогда...
— Никогда? — он усмехается. — Гиоргико, я был мужчиной. Грузином. Живым. Конечно, я... ошибался. Но я никогда не заводил четырёх жён. Знаешь почему?
— Почему?
— Потому что одной — хватало. — Он кивает на маму, которая садится рядом. — Она давала мне всё. Стабильность, лёгкость, тайну, себя. Всё — в одном человеке. Потому что любовь — это не супермаркет, где берёшь с разных полок. Любовь — это один человек, в котором находишь всё.
— А если не находишь?
— Тогда ищешь не там. Или — не умеешь искать. Или — боишься найти.
— Я не боюсь.
— Боишься, — говорит мама мягко. — С детства боишься. Помнишь, как ты плакал, когда мы отвезли тебя к бабушке на лето?
— Мне было шесть.
— Тебе было шесть. Ты плакал три дня. Потому что боялся, что мы не вернёмся. Что бросим тебя. Что выберем — не тебя.
— Это не...
— Это — то. — Папа перебивает. — Ты боишься выбора, потому что боишься быть выбранным. Или — не выбранным. Поэтому ты сам никого не выбираешь. Держишь всех. На всякий случай. Чтобы, если одна уйдёт — остались другие.
Молчу.
Потому что — правда.
Потому что они — правы.
— Но это не работает, — говорит мама. — Чем больше держишь — тем меньше имеешь. Чем больше боишься потерять — тем больше теряешь. Закон жизни.
— Тогда что мне делать?
Они переглядываются — мама и папа. Как переглядывались всегда, когда я задавал вопросы, на которые не хотели отвечать.
— Выбрать, — говорит папа.
— Кого?
— Не кого — что. Выбрать — быть собой. Настоящим. Одним. А когда выберешь себя — выберется и человек. Тот, с кем ты можешь быть этим собой.
— А остальные?
— Остальные — переживут. Люди сильнее, чем ты думаешь. Особенно женщины. Мы их недооцениваем — всю жизнь. Думаем, что защищаем — а на самом деле прячемся за их юбками.
Мама усмехается.
— Твой отец был мудрым человеком, — говорит она. — Иногда. Когда не забывал об этом.
— Я помню, — говорю.
— Тогда — помни дальше. И — выбирай. Пока не поздно.
— А если уже поздно?
— Никогда не поздно, — говорит папа. — Пока ты жив — не поздно. Поздно — это когда умрёшь. И даже тогда — кто знает?
Он берёт газету. Снова начинает читать.
Мама встаёт, убирает чай.
Я сижу.
И понимаю, что это — прощание.
— Мама, — говорю.
— Да?
— Я скучаю.
— Знаю. И мы скучаем. Но — это жизнь. Живые — в одном мире. Мёртвые — в другом. Иногда встречаемся — во снах. Этого достаточно.
— Недостаточно.
— Достаточно. Потому что это — всё, что есть. И надо ценить то, что есть, а не оплакивать то, чего нет.
Она подходит. Целует в лоб. Её губы — тёплые, живые.
— Просыпайся, — говорит. — Утро. Новый день. Новые решения.
— Я не готов.
— Никто не готов. Но все — справляются. И ты — справишься.
Мир начинает таять — как снег, как лёд, как всё временное.
Дом растворяется.
Родители растворяются.
Тбилиси — растворяется.
И я...
Не просыпаюсь.
Сон продолжается.
Теперь я — на Камчатке.
Тот же берег. Тот же гейзер. Тот же медведь — только без очков, без костра, без чая.
Дикий. Настоящий. Такой, каким я видел его наяву.
Стоит на четырёх лапах. Смотрит.
— Ну? — спрашиваю. — Что теперь?
Молчит.
Не разговаривает — не потому что не хочет, а потому что не нужно. Всё уже сказано. Родителями. Озером. Льдом.
Он просто — смотрит.
И я понимаю: это финал. Этого сна. Этой ночи. Этой главы.
— Спасибо, — говорю.
За что — не знаю.
Может, за правду.
Может, за жёсткость.
Может, за то, что заставил смотреть — туда, куда я боялся.
Медведь фыркает. Поворачивается. Уходит — в лес, в туман, в ту часть мира, куда людям дорога закрыта.
И я остаюсь.
Один.
На берегу.
Под небом, которое светлеет — как будто там, наверху, кто-то решил дать мне ещё один день.
Ещё один шанс.
Ещё одну возможность — выбрать.
Просыпаюсь.
По-настоящему.
Часы на стене — семь утра. Москва за окном — серая, просыпающаяся. Лия спит рядом — тихо, спокойно, отвернувшись к стене.
Белые розы в вазе на столе.
Двадцать одна штука.
Как двадцать один год, который мы могли бы прожить иначе.
Встаю.
Тихо.
Иду на кухню.
Варю кофе.
И думаю.
О льде, который тает.
О выборе, который ждёт.
О людях, которых люблю — и которых теряю, именно потому, что люблю.
Телефон на столе.
Красный.
Этери.
Беру в руки.
Смотрю.
Не звоню.
Ещё — не сейчас.
Но — скоро.
Скоро — всё изменится.
Или — не изменится ничего.
И это тоже — выбор.
Самый страшный из всех.
Засыпаю снова.
Потому что кофе — не помог. Потому что семь утра — это не время для людей, которые легли в три. Потому что организм пятидесятидвухлетнего мужчины — не болид Формулы-1, а скорее — старый трактор, который заводится через раз и требует прогрева.
Сон приходит мгновенно.
И он — другой.
Белый.
Весь — белый.
Снег. Лёд. Небо — белое, как чистый лист. Горизонт — белый, сливается с землёй. Я стою посреди этой белизны и не понимаю, где верх, где низ, где я, и зачем.
И медведь.
Белый.
Полярный.
Огромный — больше того, камчатского. Раза в полтора. Сидит на льдине и смотрит на меня.
Молча.
Абсолютно молча.
— Привет, — говорю.
Молчит.
— Ты... как тот, другой? Который разговаривает?
Молчит.
— Психотерапевт?
Молчит.
— Философ?
Молчит.
— Просто медведь?
Молчит. Но как-то — выразительно. Как будто его молчание говорит: «Наконец-то дошло, гений».
— Ладно, — говорю. — Молчаливый тип. Понял. Уважаю.
Он встаёт. Идёт куда-то. Оборачивается, смотрит на меня — мол, ты идёшь или как?
Иду.
А что делать? Стоять посреди белой пустоты и ждать, пока замёрзну? В своём собственном сне?
Идём.
Долго.
По снегу, который скрипит под ногами — вернее, под его лапами и моими ботинками. Городскими ботинками, которые совершенно не годятся для Арктики. Но это сон, так что — плевать.
— Куда мы идём? — спрашиваю.
Молчит.
— Далеко ещё?
Молчит.
— Ты вообще понимаешь русский?
Оборачивается. Смотрит на меня с выражением, которое даже без слов читается как: «Я — полярный медведь. Я понимаю всё. Но говорить с тобой — ниже моего достоинства».
— Понял, — говорю. — Извини.
Идём дальше.
Через час — или минуту, во сне время работает странно — появляется что-то на горизонте. Чёрная точка на белом. Потом — больше. Потом — ещё.
Деревня.
Эскимосская, судя по всему. Или чукотская. Или какая-то ещё — я не специалист по арктическим народам. Маленькие домики, покрытые шкурами. Собаки — хаски или маламуты, тоже не разбираюсь. Люди — в мехах, с лицами, выдубленными морозом.
Медведь останавливается. Смотрит на меня. Кивает на деревню — мол, иди туда.
— А ты?
Молчит. Разворачивается. Уходит.
— Эй! — кричу вслед. — Ты куда?!
Не оборачивается. Исчезает в белизне — как привидение, как мираж, как совесть после третьего стакана.
Отлично.
Стою один. Посреди Арктики. В городских ботинках. С нулевым знанием местных обычаев.
Нормальный сон.
Вполне.
Иду к деревне.
Первая собака, которая меня видит, — лает так, будто я лично съел её щенков. Вторая — присоединяется. Третья — тоже. Через минуту на меня гавкает целая стая, и я чувствую себя как на совещании в налоговой.
— Тихо! — говорю. — Свои!
Не верят.
Продолжают гавкать.
Из ближайшего домика выходит человек — старик, маленький, сморщенный, с лицом, похожим на печёное яблоко.
— Чё орёшь? — спрашивает он на чистом русском. С матерком. Без акцента.
— Я... не ору. Собаки орут.
— На тебя орут. Значит — ты виноват. Чужой?
— Чужой.
— Откуда?
— Из Москвы.
Он сплёвывает.
— Московский, значит. Понятно. Заходи. Чай пить будем.
— А собаки?
— А что собаки? Не жрут, и ладно. Заходи.
Захожу.
Внутри — тепло, тесно, пахнет рыбой и дымом. Печка — буржуйка, раскалённая докрасна. На стенах — шкуры, какие-то орудия, фотография Путина (зачем?!) и календарь с голой женщиной за 2007 год.
— Садись, — говорит старик. — Меня Иваныч зовут. Просто Иваныч.
— Георгий.
— Грузин?
— Да.
— В Арктике? Как тебя сюда занесло?
— Медведь привёл.
— Белый?
— Да.
Иваныч кивает, как будто это — нормально. Как будто белые медведи каждый день приводят грузинов в арктические деревни.
— Понятно, — говорит он. — Значит, избранный.
— Кем избранный?
— Духами. Медведь белый — он не просто медведь. Он — проводник. Приводит тех, кому надо что-то понять.
— И что мне надо понять?
— А я откуда знаю? Я — просто старик. Чай наливаю.
Наливает.
Чай — чёрный, крепкий, с привкусом чего-то... рыбного?
— Это что? — спрашиваю.
— Чай.
— С чем?
— С нерпой.
— С чем?!
— С нерпой. Жир нерпячий добавляю. Для сытости.
Смотрю в чашку. Там плавает что-то... маслянистое.
— Пей, — говорит Иваныч. — Не отравишься. Наверное.
— Наверное?!
— Ну, я же живой. Семьдесят три года пью. Пока — живой.
Пью.
Вкус... специфический. Как будто рыба и чай решили пожениться, но священник был пьян, и церемония пошла не по плану.
— Нормально? — спрашивает Иваныч.
— Интересно.
— «Интересно» — это московское слово для «ужасно, но я слишком вежливый».
— Точно.
Он хохочет — беззубым ртом, всем телом.
— Люблю москвичей, — говорит. — Смешные вы. Приезжаете, морщитесь, а потом — втягиваетесь. Один тут был, три года назад. Журналист. Приехал на неделю, остался на полгода.
— Почему?
— Влюбился.
— В кого?
— В нерпу.
— Что?!
— Шучу. В Маньку влюбился. Дочку мою. Женился. Увёз в Москву. Теперь она там страдает — говорит, шумно, грязно, нерпы нету.
— А журналист?
— А что журналист? Доволен. Манька готовит хорошо. Убирает хорошо. Любит хорошо. Что ещё мужику надо?
— Много чего.
— Это москвичам много чего. А нормальным людям — три вещи: еда, тепло, любовь. Остальное — выдумки.
— Просто всё у вас.
— Просто. Потому что — настоящее. У вас там, в Москве, — всё сложное. Машины дорогие, рестораны дорогие, женщины дорогие. А счастья — нету.
— Откуда вы знаете?
— По глазам вижу. У тебя — глаза несчастного человека. Богатого, сытого, одетого — но несчастного.
— Я не несчастный.
— Тогда зачем медведь тебя привёл?
Молчу.
Потому что — нечего сказать.
Дверь открывается.
Заходит женщина — молодая, лет тридцати, в меховой куртке и с румянцем на щеках.
— Дед, ты опять москвича поймал?
— Сам пришёл. Медведь привёл.
— Белый?
— А какой ещё?
Она смотрит на меня. Оценивающе.
— Красивый, — говорит. — Для москвича.
— Спасибо.
— Не за что. Женат?
— Да.
— Сколько раз?
— В смысле?
— В прямом. Сколько жён?
Пауза.
— Четыре, — говорю.
Она не моргает. Не удивляется. Кивает.
— Нормально. У деда было шесть.
— Шесть?!
Иваныч пожимает плечами:
— Другое время было. Женщин мало, мужчин много. Делились.
— Как — делились?!
— Ну, как... По очереди. Понедельник — у одной. Вторник — у другой. Среда — отдых.
— И все знали?
— Конечно. Тут все всё знают. Деревня маленькая.
— И не ревновали?
— Зачем? Ревность — это когда мало. Когда много — какая ревность? Радуйся, что хоть кто-то приходит.
Логика. Арктическая. Не поспоришь.
— А у тебя как? — спрашивает женщина. — Все знают?
— Нет.
— Не знают?
— Нет.
— То есть ты врёшь?
— Не то чтобы вру...
— Врёшь, — говорит она уверенно. — Москвичи все врут. Привычка такая. Как дышать.
— Я грузин.
— Ещё хуже. Грузины врут красиво. С душой. Поёшь?
— Что?
— Поёшь, спрашиваю? Все грузины поют.
— Немного.
— Спой.
— Что?
— Что-нибудь. Грузинское. Хочу послушать.
Смотрю на неё. Потом — на Иваныча. Оба ждут.
— Сейчас?
— А когда? Завтра тебя медведь заберёт. Пой, пока можешь.
— Куда заберёт?
— Дальше. Куда надо. Он знает.
Встаю.
Откашливаюсь.
Пою.
«Сулико» — песню, которую пел ещё дед, и отец, и я сам — на свадьбах, на похоронах, на всех событиях, которые требовали чего-то большего, чем слова.
Мой голос — не великий. Не оперный. Обычный голос обычного грузина, который научился петь раньше, чем говорить.
Но здесь, в этой избушке, посреди Арктики, во сне — он звучит... иначе. Чище. Настоящее.
Иваныч слушает — закрыв глаза, покачивая головой.
Женщина слушает — открыв рот.
Собаки за стеной — замолкают.
Даже ветер — стихает.
Заканчиваю.
Тишина.
— Хорошо, — говорит Иваныч наконец. — Очень хорошо. Душевно.
— Спасибо.
— Теперь — спи. Завтра — дорога.
— Какая дорога?
— Увидишь.
Ложусь на шкуры у печки.
Засыпаю — во сне.
Сон во сне.
Рекурсия. Матрёшка. Безумие.
Просыпаюсь — всё ещё во сне — от того, что кто-то тычет меня в бок.
Открываю глаза.
Медведь.
Белый.
Стоит надо мной и тычет носом.
— Уже? — спрашиваю.
Молчит. Разворачивается. Идёт к выходу.
Встаю. Иду за ним.
Иваныч и женщина спят — или делают вид.
Выхожу наружу.
Арктика.
Но — другая.
Северное сияние — огромное, зелёное, пляшет по небу, как пьяный шаман. Звёзды — яркие, крупные, близкие. Снег — голубой в свете луны.
Красиво.
Так красиво, что — больно.
Медведь идёт. Я — за ним.
Через снег, через лёд, через ночь, которая не заканчивается.
Через час — или год — выходим к воде.
Океан.
Чёрный, спокойный, бесконечный. Льдины плавают на поверхности — белые острова в чёрном море.
На одной из льдин — кресло.
Офисное. Кожаное. С колёсиками.
Посреди Арктики.
На льдине.
— Это что? — спрашиваю.
Медведь молчит. Смотрит на кресло. Потом — на меня. Потом — снова на кресло.
— Ты хочешь, чтобы я сел?
Молчит. Но как-то — утвердительно.
Перепрыгиваю на льдину. Сажусь в кресло.
Удобно. Кожа — тёплая, несмотря на мороз. Колёсики — заблокированы.
— И что теперь?
Медведь разворачивается. Уходит.
— Эй! — кричу. — Ты куда?!
Не оборачивается.
Исчезает.
Сижу.
На льдине.
В кресле.
Посреди Северного Ледовитого океана.
Один.
— Отлично, — говорю вслух. — Просто отлично. Лучший сон в моей жизни.
Льдина начинает двигаться.
Медленно, плавно — куда-то. Куда — непонятно. Зачем — тоже.
Проплываю мимо других льдин.
На одной — пингвин.
— Пингвины не живут в Арктике, — говорю ему.
Пингвин смотрит на меня с выражением глубокого презрения. Как будто я — идиот, который не понимает очевидного.
— Это сон, — объясняю. — Логика не работает.
Пингвин кивает. Как будто соглашается.
Проплываю дальше.
На следующей льдине — холодильник.
Открытый.
Внутри — сулугуни.
Тридцать килограммов сулугуни, которые я вёз из Рязани.
— Как?! — кричу.
Холодильник молчит. Холодильники не разговаривают. Даже во сне.
Проплываю мимо.
На следующей льдине — Вахтанг.
В гавайской рубашке и шортах. С коктейлем в руке.
— Дзмао! — машет он. — Как водичка?
— Холодная!
— А ты плавать не пробовал?
— Я в кресле!
— Вижу. Удобное?
— Очень!
— Тогда — наслаждайся!
Его льдина уплывает в противоположную сторону. Он машет. Я машу в ответ.
Нормально.
Вполне нормальный сон.
На следующей льдине — моя мама.
Стоит у плиты. Готовит харчо.
— Мама?!
— Гиоргико! Голодный?
— Немного!
— Сейчас налью!
— Как?!
Она берёт тарелку, наливает харчо, протягивает мне — через три метра воды между льдинами.
Рука растягивается. Как в мультфильме. Тарелка оказывается у меня.
— Ешь, — говорит мама. — Худой какой.
Ем.
Харчо — горячее, настоящее, мамино.
Во сне.
На льдине.
В офисном кресле.
Нормально.
Проплываю дальше.
На следующей льдине — четыре женщины.
Лия. Марина. Айно. Этери.
Все вместе.
Стоят в ряд. Смотрят на меня.
Молча.
— Привет, — говорю.
Молчат.
— Это... это сон, — объясняю. — Вы не по-настоящему.
Молчат.
— Скажите что-нибудь!
Лия открывает рот. И говорит — голосом Михалыча:
— Рыба клюёт на рассвете.
— Что?!
Марина открывает рот. И говорит — голосом Давида:
— Баклажаны режь тоньше!
Айно открывает рот. И говорит — голосом Зорьки-гуся:
— Ш-ш-ш-ш-ш!
Этери открывает рот. И молчит.
Просто смотрит.
И в её глазах — всё.
Льдина проплывает мимо. Они исчезают в тумане.
— Подождите! — кричу. — Этери! Подожди!
Но льдина — не слушает. Плывёт дальше. Куда надо.
Проплываю ещё час.
Или день.
Или год.
Время во сне — как сулугуни: тянется в разные стороны.
На следующей льдине — телевизор.
Работает.
Показывает — меня.
Я сижу в студии ток-шоу. Рядом — ведущий, похожий на Малахова, но с рогами.
— Итак, — говорит он-я на экране, — у нас в студии мужчина, который имеет четырёх жён. Давайте послушаем его историю!
— Нет, — говорю я-настоящий. — Не надо.
— Расскажите, как вы познакомились с первой женой!
— Не хочу!
— А со второй?
— Выключи!
— А с третьей?
— Выключи, я сказал!
Телевизор взрывается.
Молча.
Без звука.
Просто — исчезает.
Как и всё в этом сне.
Плыву дальше.
На следующей льдине — белый медведь.
Снова.
Сидит. Смотрит.
Молчит.
— Опять ты, — говорю.
Молчит.
— Что тебе надо?
Молчит. Но показывает лапой — туда, вперёд.
Смотрю.
Впереди — земля.
Берег.
Город.
Тбилиси.
Мой город.
Мой дом.
Мой... начало.
Льдина подплывает к берегу.
Кресло — исчезает.
Я стою на набережной Мтквари, и река — синяя, быстрая — течёт подо мной.
Медведь — рядом.
Всё ещё белый.
Всё ещё молчаливый.
Но — рядом.
— Зачем ты привёл меня сюда? — спрашиваю.
Молчит. Смотрит на реку.
— Это — ответ?
Молчит.
— Река?
Молчит.
— Тбилиси?
Молчит.
— Я?
Кивает.
Едва заметно — но кивает.
— Я — ответ?
Смотрит на меня. В его глазах — что-то. Не мудрость — мудрость была у того, камчатского. Не ирония — ирония была у родителей. Что-то другое.
Терпение.
Бесконечное, арктическое терпение.
Терпение существа, которое ждёт — пока ты сам поймёшь.
— Я должен вернуться, — говорю. — Сюда. Домой.
Кивает.
— И выбрать.
Кивает.
— Одну жизнь. Одну женщину. Одного себя.
Кивает.
— Но это страшно.
Молчит.
— Это очень страшно.
Молчит.
— Я могу потерять всё.
Он делает шаг ко мне. Поднимает лапу. Кладёт мне на плечо.
Тяжёлая. Мохнатая. Тёплая — несмотря на то, что он полярный, несмотря на лёд, несмотря на снег.
Тёплая.
Как рука друга.
Как рука отца.
Как рука того, кто верит в тебя — даже если ты сам не веришь.
— Спасибо, — говорю.
Молчит.
Но в его молчании — всё.
Понимание.
Прощение.
Надежда.
Он разворачивается. Идёт обратно — к воде, ко льдам, к Арктике, которая ждёт.
Оборачивается.
Смотрит на меня — в последний раз.
И я клянусь — клянусь! — он улыбается.
Медведи не улыбаются.
Но этот — улыбается.
А потом — исчезает.
Как снег.
Как лёд.
Как всё временное.
И я остаюсь.
В Тбилиси.
Дома.
Один.
Просыпаюсь.
По-настоящему.
Часы — восемь утра.
Лия — уже встала, гремит посудой на кухне.
Москва за окном — серая, обычная.
Но внутри — что-то изменилось.
Что-то — сдвинулось.
Что-то — решило.
Встаю.
Иду на кухню.
Лия оборачивается.
— Проснулся? Кофе?
— Да.
— Как спал?
— Странно.
— Снилось что-то?
— Медведь.
— Опять?
— Другой. Белый. Молчаливый.
Она смотрит на меня. Долго.
— И что он сказал?
— Ничего. Он молчал.
— И ты понял?
— Да.
— Что понял?
Молчу.
Пью кофе.
Смотрю в окно — на серую Москву, которая не моя.
На город, в котором я прожил двадцать пять лет и так и не стал своим.
— Лия, — говорю.
— Да?
— Нам надо поговорить.
Она замирает. Чашка в её руке — останавливается на полпути ко рту.
— Сейчас?
— Сейчас.
— О чём?
— Обо всём.
Она ставит чашку. Садится напротив. Смотрит на меня — глазами, которые видели всё. Которые знают больше, чем говорят. Которые ждали этого разговора — может быть — двадцать пять лет.
— Говори, — говорит она.
И я — говорю.
Впервые за двадцать лет — говорю правду.
Всю правду.
Без «потом».
Без «скоро».
Без «может быть».
Просто — правду.
И белый медведь — где-то там, в Арктике, во сне, в той части меня, которая ещё умеет верить — молчаливо кивает.
Одобряет.
Наконец-то.
Нет, конечно, я ничего Лие не сказал.
Что я — самоубийца? Камикадзе? Грузин, который разучился ценить жизнь?
Сижу, пью кофе, смотрю на неё — и моделирую в голове разговор, который никогда не случится. Потому что если он случится — случится конец света. Локальный, семейный, с эпицентром на Патриарших прудах.
— Лия, нам надо поговорить. — О чём, Гоги? — О том, что у меня есть ещё три жены.
Пауза.
Длинная.
Очень длинная.
— Сколько? — Три. Ну, кроме тебя. Итого — четыре. — Четыре жены. — Да. — Ты — мусульманин? — Нет. — Мормон? — Нет. — Тогда кто ты, Гоги?! — Грузин. — Грузины не заводят четырёх жён! — Этот — завёл.
И дальше — хаос.
Лия хватает сковородку. Ту самую, чугунную, которой можно убить медведя. Того, который снился. И белого тоже.
— Гоги, я двадцать пять лет... — Знаю. — Двадцать пять лет я варила тебе харчо! — Вкусное харчо. — Двадцать пять лет я ждала тебя из командировок! — Спасибо. — Двадцать пять лет я думала, что ты — нормальный! — Я и есть нормальный. Просто — расширенная версия.
Сковородка летит.
Я уклоняюсь.
Сковородка попадает в стену.
В стене — дыра.
— Лия, успокойся... — Успокойся?! УСПОКОЙСЯ?!
Дальше — на грузинском. Таком грузинском, который я не слышал даже от своей бабушки. А бабушка — не стеснялась.
— Шени дэда... — начинает Лия. — Не надо маму трогать. Мама тут ни при чём. — Шени дэда, шени бэбиа, шени мтэли гвари... (Твою мать, твою бабушку, весь твой род...)
Полный набор.
Генеалогическое древо — в пыль.
— Лия... — Молчи! — Но я... — МОЛЧИ!
Молчу.
Потому что грузинская женщина в гневе — это стихийное бедствие. Ураган. Цунами. Извержение вулкана. Того, что на Камчатке. Который молчал, молчал — и вдруг.
— Кто они?! — кричит Лия. — Кто — они? — Жёны! Эти! Другие! — Ну... одна в Подмосковье... — ГДЕ?! — Под Истрой. — Под Истрой?! Это же два часа от нас! — Час сорок, если без пробок. — ЧТО?!
Сковородка снова в руке.
— Лия, положи сковородку. — Не положу! — Лия, это «Тефаль». Дорогая. — Мне плевать! — Антипригарное покрытие! — ПЛЕВАТЬ!
Сковородка летит снова.
Я снова уклоняюсь.
Сковородка попадает в окно.
Окна больше нет.
— Лия, ноябрь на улице... — И что?! — Холодно будет. — Тебе — будет! Потому что ты будешь ночевать на улице! ВСЮ ОСТАВШУЮСЯ ЖИЗНЬ!
Представляю себе: я, на Патриарших прудах, с чемоданом. Бездомный. Бывший ресторатор. Бывший муж. Бывший человек.
— Лия, давай поговорим спокойно... — Спокойно?! СПОКОЙНО?! — Ну да. Как взрослые люди. — Взрослые люди не заводят четырёх жён! — Некоторые — заводят. — Некоторые — идиоты! — Согласен.
Пауза.
Она смотрит на меня.
— Ты соглашаешься? — С чем? — Что ты — идиот? — Да. — Хм.
Сковородка опускается. Немного.
— И давно ты это понял? — Недавно. — Насколько недавно? — Сегодня утром. — После двадцати пяти лет?! — Лучше поздно, чем никогда. — Хуже! Хуже, Гоги! Двадцать пять лет — это не «поздно»! Это — издевательство!
Сковородка снова поднимается.
— Лия... — Что — Лия?! Что ты можешь сказать?! Какие слова могут это исправить?! — Никакие. — Вот именно! — Но я могу попробовать. — Попробовать что?! — Объяснить. — Что тут объяснять?! У тебя четыре жены! Четыре! Это не математика, Гоги! Это — катастрофа!
— Но я люблю тебя.
Пауза.
Длинная.
Очень длинная.
— Что? — Люблю тебя. — И остальных трёх — тоже любишь?! — Ну... — ДА ИЛИ НЕТ?! — Да. Но по-разному! — По-разному?! КАК — ПО-РАЗНОМУ?! — Ну... тебя — как жену. Марину — как... подругу. Айно — как... не знаю, как магию. Этери — как...
Останавливаюсь.
Потому что понимаю — что бы я ни сказал, это будет неправильно.
— Как что, Гоги? КАК ЧТО?! — Как себя. — Что?! — Этери — это как я сам. До того, как стал тем, кем стал.
Пауза.
Лия опускает сковородку.
Смотрит на меня.
И в её глазах — что-то меняется. Не прощение — до прощения далеко. Но что-то другое.
Понимание?
— Значит, — говорит она медленно, — я — не та, которую ты любишь больше всех? — Ты — первая. — Первая — не значит главная. — Первая значит — первая. С тобой всё началось. — И с тобой — закончится? — Не знаю.
Она садится.
Сковородка — на столе.
Окно — разбито.
Ноябрь — заходит.
— Гоги, — говорит она тихо. — Ты понимаешь, что ты сделал? — Да. — Ты понимаешь, что это — конец? — Да. — Ты понимаешь, что я никогда тебя не прощу? — Да. — Тогда зачем ты рассказал? — Потому что больше не могу врать.
Пауза.
— Двадцать пять лет мог. А сейчас — не можешь? — Сейчас — не могу. — Почему? — Медведь сказал. — Какой медведь?! — Который снится. Белый. Молчаливый. — Гоги, ты сумасшедший? — Возможно. — Тебе к врачу надо. — Возможно. — К психиатру. — Возможно. — И к разводному адвокату. — Вот это — точно.
Она встаёт.
Идёт к двери.
Останавливается.
— Гоги. — Да? — Я тебя ненавижу. — Знаю. — Я тебя презираю. — Знаю. — Я хочу, чтобы ты умер. — Понимаю. — Но... — она замолкает. — Что? — Но харчо на плите. Не дай остыть.
Выходит.
Дверь хлопает.
Я сижу.
Один.
С разбитым окном.
С остывающим харчо.
С жизнью, которая — только что — закончилась.
Или — началась.
Смотрю на сковородку.
«Тефаль».
Выжила.
В отличие от меня.
Открываю глаза.
Реальность.
Лия — напротив. Смотрит на меня.
— Гоги, ты уснул. — Что? — За столом. С чашкой в руке. Уснул. — На сколько? — Минуты на три. — Три минуты?! — Ну да. Ты что-то бормотал. Про медведя. Про сковородку. Про Истру.
Холодный пот.
— Что именно про Истру? — Не поняла. Что-то вроде «час сорок без пробок».
О господи.
— Это... это просто сон. — Странный сон. — Очень. — Тебе надо отдохнуть. — Да. Наверное. — И к врачу сходить. — Может быть. — Ты последнее время — сам не свой. — Знаю.
Она смотрит на меня.
Внимательно.
И я думаю: она знает. Не всё — но что-то. Чувствует. Двадцать пять лет вместе — это не просто время. Это — радар. Который ловит сигналы, которые я даже не отправляю.
— Гоги, — говорит она. — Если тебе нужно что-то сказать — скажи.
Молчу.
Потому что — не могу.
Ещё — не могу.
— Нет, — говорю. — Всё хорошо. Просто устал. — Отдохни. — Отдохну. — И поешь. Харчо на плите.
Харчо.
То самое.
Из сна.
Смотрю на неё.
На женщину, с которой прожил двадцать пять лет.
На женщину, которую люблю — по-своему, по-первому, по-настоящему.
На женщину, которую предаю — каждый день, каждый час, каждым вдохом.
— Спасибо, — говорю.
— За что?
— За харчо.
Она улыбается.
И уходит.
А я остаюсь.
С кофе.
С харчо.
С жизнью, которая — пока — не закончилась.
Но скоро — может.
Если медведь — белый, молчаливый — окажется прав.
Если я наконец — выберу.
Если — решусь.
Телефон вибрирует.
Красный.
Этери.
«Гиоргико, сын нарисовал тебя. С медведем. Говорит — папа теперь дружит с мишкой. Ты что ему рассказывал?»
Смотрю на сообщение.
Сын.
Который рисует меня с медведем.
Который — знает что-то, чего не должен знать.
Набираю ответ:
«Расскажу, когда приеду».
Отправляю.
И думаю: скоро.
Скоро — приеду.
Скоро — расскажу.
Скоро — всё изменится.
Или — не изменится ничего.
Но медведь — белый, молчаливый, терпеливый — где-то там, в Арктике, во сне, в той части меня, которая ещё умеет верить — ждёт.
И я — не подведу.
Наверное.
Может быть.
Посмотрим.
Хотя нет.
Хватит «посмотрим».
Хватит «может быть».
Хватит — врать.
Пора — жить.
По-настоящему.
Одной жизнью.
С одним человеком.
С самим собой.
Допиваю кофе.
Встаю.
Иду — работать.
Потому что — понедельник.
Потому что — ресторан.
Потому что — жизнь продолжается.
Даже когда ты — идиот.
Даже когда у тебя — четыре жены.
Даже когда белый медведь — молчит.
Но — улыбается.
Понедельник.
Москва.
Город, который никогда не спит — потому что ему некогда. Потому что если ты спишь в Москве — ты уже проиграл. Ты отстал. Ты выпал из обоймы. Пока ты видел сны про белых медведей — кто-то открыл стартап, закрыл стартап, обанкротился, поднялся и снова открыл стартап.
Москва не ждёт.
Москва — город роботов.
Только роботы здесь — из мяса и костей. Ходят по улицам с лицами, на которых написано: «Не трогай меня, я занят, я важный, у меня дедлайн вчера».
Выхожу из дома на Остоженке.
Восемь тридцать. Самый час пик. Самое пекло. Самый ад — московский, автомобильный, беспощадный.
BMW стоит во дворе — чёрный, злой, готовый к бою. Но я знаю: бой будет неравным. Я против девяти миллионов. Девять миллионов — против меня. И все мы — против здравого смысла.
Сажусь.
Завожу.
Выезжаю.
И сразу — пробка.
Не через пять минут. Не через два квартала. Сразу. Вот я выехал со двора — и вот она, родная, московская, бесконечная.
Машины стоят — плотно, как сардины в банке. Только сардины хотя бы мёртвые, им не больно. А эти — живые. Внутри каждой машины — человек. Или несколько. И все они смотрят вперёд с выражением людей, которые давно потеряли веру в человечество.
Я — один из них.
Гоги Джапаридзе. Ресторатор. Грузин. Мужчина с четырьмя жёнами и одним кризисом среднего возраста размером с Ключевскую сопку.
И я стою в пробке на Остоженке в понедельник утром.
Как все.
Как всегда.
Навигатор говорит: «Время в пути — сорок пять минут».
Врёт.
Навигаторы в Москве всегда врут. Это их работа. Давать надежду, а потом — отбирать. Как женщины. Как жизнь. Как всё.
Сорок пять минут — это если повезёт. Если не повезёт — час. Если совсем не повезёт — два. Если случится апокалипсис — три, но тогда уже неважно, потому что ресторан сгорит вместе со всем остальным.
Ползу.
Метр. Ещё метр. Ещё.
Машина впереди — белый Порше Кайен. За рулём — блондинка. Красится. Смотрит в зеркало. Наносит помаду так, будто от этого зависит судьба мира.
Может, и зависит.
В Москве никогда не знаешь.
Машина слева — старый Форд Фокус. За рулём — мужик лет сорока, в костюме, с галстуком, с выражением лица, которое говорит: «Я ненавижу свою жизнь, но у меня ипотека».
Я его понимаю.
У меня нет ипотеки — но есть кое-что похуже. Четыре комплекта ожиданий. Четыре комплекта обязательств. Четыре женщины, каждая из которых думает, что она — единственная.
Ипотека — это хотя бы честно.
Машина справа — жёлтое такси. За рулём — парень лет двадцати пяти, в наушниках, качает головой в такт музыке, которую я не слышу. Ему плевать на пробку. Ему плевать на всё. Он молодой. Он ещё не знает, что жизнь — это когда ты стоишь в пробке и думаешь о том, как всё испортил.
Счастливый человек.
Телефон звонит.
Чёрный. Лия.
— Да?
— Гоги, ты где?
— В пробке.
— Где именно?
— На Остоженке.
— Ты только выехал?!
— Пять минут назад.
— Пять минут?! Уже пять минут — и ты ещё на Остоженке?!
— Лия, это Москва.
— Я знаю, что это Москва! Я живу в этой Москве тридцать лет!
— Тогда ты знаешь, что пробки — это нормально.
— Нормально — это когда ты успеваешь на работу! А у нас СЭС в десять!
СЭС.
Проверка.
Та самая, которую обещали вчера.
— Я помню.
— Помнишь?! И что — помнишь?! Помнить мало! Надо быть на месте!
— Буду.
— Когда?!
— Когда доеду.
— Это не ответ, Гоги!
— Это единственный честный ответ, который у меня есть.
Пауза.
— Ты невозможный человек.
— Знаю.
— Я тебя ненавижу.
— Знаю.
— Приезжай быстрее.
— Постараюсь.
Кладёт трубку.
Я смотрю на телефон.
Потом — на пробку.
Потом — на небо, которое серое, низкое, московское.
И думаю: вот она, моя жизнь. Стою в пробке, еду на работу, получаю нагоняй от жены по телефону. Всё как у всех. Всё нормально. Всё — по расписанию.
Только у меня — четыре расписания.
И все — конфликтуют.
Ползу дальше.
Остоженка переходит в Пречистенку. Пречистенка — в Бульварное кольцо. Бульварное — в Тверскую.
Москва — город кругов. Кольца, кольца, кольца. Как круги ада, только с рекламой и кофейнями.
На Тверской — памятник Пушкину.
Стоит, смотрит на площадь. На людей, которые бегут мимо. На машины, которые стоят в пробке.
Пушкин был гений. Пушкин написал «Евгения Онегина». Пушкин умер в тридцать семь лет — и не узнал, что такое пробка на Тверской в понедельник утром.
Повезло ему.
Хотя, с другой стороны — если бы Пушкин дожил до наших дней, он бы написал что-нибудь про это. Что-нибудь вроде:
«Москва, Москва, я ненавижу Тебя, как проклятый навек. Стою в пробке — и не вижу Конца, как грешный человек».
Или нет. Пушкин писал лучше. Пушкин — гений. Я — ресторатор с четырьмя жёнами. Мне до Пушкина — как до Луны на Форде Фокусе.
Телефон звонит.
Синий. Марина.
— Гоша!
— Да, Мариш.
— Ты на работе?
— В пробке.
— Опять?
— Опять.
— Бедненький. Хочешь, приеду, привезу кофе?
— Из Истры?
— Ну... да. Два часа — и я у тебя.
— Мариш, я буду в ресторане раньше, чем ты доедешь.
— Точно?
— Надеюсь.
— Ты такой занятой.
— Работа.
— Я понимаю. Просто... скучаю.
— Я тоже.
— Правда?
— Правда.
Пауза.
— Гоша.
— Да?
— Я тебя люблю.
— И я тебя.
— Приезжай скорее. На выходных.
— Приеду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Кладёт трубку.
Смотрю на телефон.
Два звонка за десять минут. Две жены. Две разные жизни.
И я — посередине. Как буфер. Как амортизатор. Как тот узел в верёвке, который не даёт ей порваться.
Или — который рвётся первым.
Ползу дальше.
Тверская — бесконечная. Магазины, рестораны, офисы, люди. Все куда-то идут. Все куда-то спешат. Все — важные, занятые, нужные.
Москва не терпит медленных. Москва не терпит слабых. Москва — как Дарвин, только в деловом костюме.
Выживает сильнейший.
Или — хитрейший.
Или — тот, у кого связи в мэрии.
У меня — нет связей в мэрии. Но есть харчо. И хинкали. И двадцать лет репутации.
Этого — хватает.
Пока — хватает.
Телефон звонит.
Зелёный. Айно.
— Карху.
— Айно.
— Ты в городе железа.
— Что?
— В Москве. Город железа и камня. Я чувствую.
— Ты всегда чувствуешь.
— Потому что мы связаны. Нити. Между нами — нити.
— Какие нити?
— Невидимые. Но крепкие. Я дёргаю — ты отзываешься.
Молчу.
Потому что — правда. Когда Айно звонит — я отзываюсь. Даже если не хочу. Даже если не могу. Она дёргает — я иду.
Магия.
Или — что-то похуже.
— Тебе снился медведь, — говорит она.
— Откуда ты...
— Белый. Молчаливый. Он показал тебе что-то.
— Айно, это просто сон.
— Снов не бывает просто. Каждый сон — послание. Ты понял послание?
— Не знаю.
— Поймёшь. Скоро. Когда будешь готов.
— К чему готов?
— К правде.
Пауза.
— Какой правде, Айно?
— Той, которую ты прячешь. От себя. От всех.
— Я не прячу.
— Прячешь. Но медведь знает. Медведь всегда знает. Он ждёт.
— Чего ждёт?
— Пока ты выберешь.
И кладёт трубку.
Без прощания.
Без «целую».
Просто — кладёт.
Как всегда.
Смотрю на телефон.
Три звонка. Три жены. Три разных мира.
И один я — посередине.
В пробке.
На Тверской.
В понедельник утром.
Ползу дальше.
Пробка рассасывается — медленно, неохотно, как будто делает мне одолжение. Машины начинают двигаться. Не быстро — но двигаться.
Надежда.
В Москве надежда — это когда ты проехал десять метров за пять минут.
Выезжаю на Садовое.
Садовое кольцо — восемь полос ада. Машины едут — если это можно назвать «едут» — как муравьи в муравейнике. Каждый знает, куда идёт. Никто не знает, зачем.
Я — тоже не знаю.
Еду в ресторан. На проверку СЭС. Которая будет в десять. Которую организовал, скорее всего, Ашот с Арбата. Который закрылся — но не забыл.
Месть — блюдо, которое подают холодным.
Ашот — подаёт.
Телефон звонит.
Давид.
— Батоно Гоги!
— Да, Давид.
— Вы где?
— На Садовом.
— Далеко?
— Минут двадцать. Если повезёт.
— Они уже здесь.
— Кто?
— СЭС. Приехали раньше. В девять сорок пять.
— Раньше?!
— Да. Говорят — перенесли время.
— Когда перенесли?!
— Не знаю. Но они здесь. И хотят видеть владельца.
— Гиви там?
— Здесь.
— Лия?
— Тоже.
— Пусть тянут время. Я скоро.
— Как тянуть?
— Не знаю. Чай предложи. Харчо. Хинкали. Скажи — дегустация бесплатная.
— Это взятка, батоно.
— Это гостеприимство. Мы — грузинский ресторан. Мы всех кормим.
— Понял.
Кладёт трубку.
Давлю на газ.
Садовое — не отпускает. Держит, как ревнивая любовница. Как Москва. Как жизнь.
Но я — пробиваюсь.
Потому что — надо.
Потому что — СЭС.
Потому что — если они закроют ресторан, то закроют не просто бизнес. Закроют двадцать лет моей жизни. Закроют дом. Закроют — меня.
Один из четырёх.
Но — главный.
Потому что ресторан — это не жена. Ресторан — это я сам. Моя душа, выраженная в харчо и хинкали.
Еду.
Быстрее.
Садовое — сдаётся. Выезжаю на Бульварное. Бульварное — на Патриаршие.
Девять пятьдесят пять.
Пять минут.
Паркуюсь — криво, на тротуаре, плевать на штраф.
Выбегаю.
Ресторан — впереди. Вывеска горит. «Тбилиси». Золотые буквы на чёрном фоне.
У входа — машина. Белая. С надписью «Роспотребнадзор».
Они здесь.
Захожу.
Лия — у стойки. Давид — рядом. Гиви — с подносом, на котором — чай, сладости, что-то ещё.
И трое людей в форме. Двое мужчин, одна женщина. С папками. С бумагами. С выражением лиц, которое говорит: «Мы найдём нарушения, даже если их нет».
— Доброе утро, — говорю, выходя вперёд. — Я — владелец. Чем могу помочь?
Женщина — главная, видимо — смотрит на меня.
— Вы опоздали.
— Пробки.
— Это не оправдание.
— В Москве — это единственное оправдание, которое работает.
Она не улыбается.
Никто не улыбается.
СЭС — это серьёзно.
СЭС — это жизнь или смерть.
Для ресторана — особенно.
— Начнём с кухни, — говорит она.
— Конечно. Давид, проводи.
Давид кивает. Ведёт их на кухню.
Я остаюсь с Лией.
— Опоздал, — говорит она.
— На пять минут.
— Это много.
— Это пробка.
— Это отговорка.
— Это Москва.
Она смотрит на меня. В её глазах — усталость. Та усталость, которая копится годами. Десятилетиями. Четвертьвековиями.
— Гоги, — говорит она тихо. — Что с тобой происходит?
— Ничего.
— Ты странный последние дни.
— Устал.
— От чего?
— От всего.
Пауза.
— Мы поговорим, — говорит она. — Потом. После проверки.
— Поговорим.
— Обещаешь?
— Обещаю.
И иду на кухню.
Где ждёт СЭС.
Где ждёт судьба.
Где ждёт — всё.
Кухня — блестит.
Давид постарался. Полы — вымыты. Столы — протёрты. Посуда — на местах. Продукты — в холодильниках, с бирками, с датами.
Идеально.
Почти идеально.
Женщина из СЭС — её зовут Ирина Петровна, как я узнаю позже — ходит по кухне с блокнотом. Записывает. Хмурится. Записывает. Хмурится.
— Вентиляция? — спрашивает.
— Работает, — отвечает Давид.
— Документы?
— Вот.
— Санитарные книжки?
— Все на месте.
— Последняя дезинфекция?
— Неделю назад. Вот акт.
Она берёт акт. Читает. Хмурится.
— Почему неделю назад?
— Потому что так положено. Раз в месяц.
— Положено — каждые две недели.
— С каких пор?
— С прошлого месяца. Новые правила.
Смотрю на Давида. Давид смотрит на меня. Мы оба не знаем ни о каких новых правилах.
— Это нарушение, — говорит Ирина Петровна. — Штраф.
— Сколько?
— Пятьдесят тысяч.
— За одну неделю разницы?!
— За несоблюдение санитарных норм.
Москва.
Город роботов.
Где правила меняются каждый месяц, а штрафы — растут каждый год.
— Хорошо, — говорю. — Что ещё?
Ирина Петровна продолжает проверку.
Холодильники — открывает, смотрит, нюхает.
Морозильники — то же самое.
Сухие склады — заглядывает в каждый угол.
Разделочные доски — проверяет на износ.
Ножи — измеряет. Чем — непонятно.
Раковины — трогает краны, смотрит на слив.
Два часа.
Два часа она ходит по моей кухне и ищет нарушения.
И находит.
Конечно, находит.
Потому что в Москве нельзя не найти. Если очень хочешь — найдёшь. Если очень-очень хочешь — найдёшь много.
— Итого, — говорит она в конце, — семь нарушений.
— Семь?!
— Дезинфекция — раз. Маркировка продуктов — два. Температура в холодильнике — три...
— Какая температура?! Там четыре градуса!
— Положено — от двух до четырёх. У вас — четыре и два.
— Это в пределах нормы!
— Это на границе нормы. Это — риск.
— Какой риск?! Это холодильник, а не ядерный реактор!
Ирина Петровна смотрит на меня.
Холодно.
Как тот холодильник.
— Вы хотите оспорить результаты проверки?
— Я хочу понять, что происходит.
— Происходит проверка. По жалобе. Анонимной.
— Кто написал жалобу?
— Анонимную. Это значит — без имени.
— Я понимаю, что значит «анонимную». Но кто-то же её написал?
— Это не имеет значения. Жалоба — есть. Проверка — была. Нарушения — найдены.
Смотрю на неё.
Она — робот.
Московский робот в человеческом теле. Инструкции, правила, штрафы. Никаких эмоций. Никакого сочувствия. Просто — работа.
— Общая сумма штрафов, — говорит она, — двести семьдесят тысяч рублей.
— Двести семьдесят?!
— Плюс — предписание об устранении нарушений. Срок — две недели. Если не устраните — повторная проверка и возможное закрытие.
Закрытие.
Слово бьёт как пощёчина.
Двадцать лет — и закрытие.
— Ирина Петровна, — говорю я, стараясь сохранять спокойствие. — Давайте обсудим.
— Что обсуждать?
— Ситуацию.
— Ситуация ясна. Нарушения есть. Штрафы есть. Предписание есть.
— Но может быть... альтернатива?
Она смотрит на меня.
Долго.
Внимательно.
— Какая альтернатива?
— Ну... — я замолкаю. — Вы же понимаете.
— Нет. Не понимаю. Объясните.
Смотрю на неё.
Она — не понимает?
Или — делает вид?
В Москве никогда не знаешь.
— Ладно, — говорю. — Забудьте. Выпишите штрафы. Мы заплатим.
Она кивает. Выписывает. Уходит.
Трое роботов — вместе с ней.
Я остаюсь.
На кухне.
С Давидом.
С Лией.
С двумястами семьюдесятью тысячами рублей штрафов.
— Батоно, — говорит Давид. — Что теперь?
— Теперь — работаем. Устраняем нарушения. Платим штрафы.
— А Ашот?
— А что — Ашот?
— Он же это устроил.
— Наверное.
— И что — так и оставим?
Смотрю на Давида.
На его руки — которые могут и хлеб месить, и... другое.
— Оставим, — говорю. — Месть — не наш стиль.
— А какой наш стиль?
— Выжить. Работать. Быть лучше.
Давид качает головой.
— Вы слишком добрый, батоно.
— Может быть. Но так — правильно.
— Для кого?
— Для меня.
Он уходит.
Я остаюсь.
Лия подходит.
— Двести семьдесят тысяч, — говорит она.
— Да.
— У нас есть?
— Есть.
— На счету ресторана?
— На моём.
Она смотрит на меня.
— На твоём личном?
— Да.
— Откуда?
Молчу.
Потому что откуда — это отдельный вопрос. Откуда деньги у человека с четырьмя семьями? Оттуда — где считают копейки, экономят на всём, откладывают на чёрный день.
Чёрный день — наступил.
— Гоги, — говорит Лия. — Мы поговорим.
— Я знаю.
— Сегодня.
— Хорошо.
— Вечером.
— Хорошо.
— И ты мне всё расскажешь.
Молчу.
Потому что — не расскажу.
Ещё — не готов.
Ещё — не время.
Ещё — боюсь.
Белый медведь — где-то там, в Арктике, во сне — качает головой.
Разочарованно.
Терпеливо.
Но — разочарованно.
— Хорошо, — говорю я. — Вечером.
И ухожу.
В зал.
К гостям.
К работе.
К жизни, которая — продолжается.
Несмотря ни на что.
Несмотря на штрафы.
Несмотря на ложь.
Несмотря на — всё.
Москва.
Город роботов.
Где все — заняты.
Где все — важные.
Где все — одиноки.
Даже те, у кого четыре жены.
Особенно — те.
Десятое января.
М18. Трасса «Кола». Тысяча километров на север — к краю мира, к тишине, к женщине, которая никогда не спрашивает «когда вернёшься».
Но сначала — BMW. Потому что Тундра в Истре. Потому что я идиот, который не планирует ничего заранее. Потому что живу четырьмя жизнями и путаюсь, в какой машине в каком городе.
BMW летит по МКАД. Сто сорок. Сто шестьдесят. Москва позади — серая, бетонная, пропитанная выхлопными газами и чужими амбициями. Впереди — Подмосковье. Истра. Дом Марины. Где стоит Тундра. Чёрная, надёжная, с мотором, который не боится морозов.
Музыка выключена. Радио выключено. Только шум двигателя — ровный, гипнотический, как дыхание спящего зверя. Шуршание колёс по снегу — белому шуму вторит белый снег за окном. И мои мысли. Громкие. Навязчивые. Как гости, которых не звал, но которые всё равно пришли, уселись за стол и требуют внимания.
Всё прошло хорошо.
Эта фраза крутится в голове, как молитва. Как заклинание. Как попытка убедить себя, что я не полное чудовище. Что я могу дать счастье. Пусть по кусочкам. Пусть четвертинками. Но могу.
Всё прошло хорошо.
Более чем хорошо.
Идеально.
Тридцать первое декабря — Лия.
Индейка получилась божественной. Давид — не просто повар, он — алхимик, превращающий мёртвую птицу в нечто, достойное последнего ужина перед концом света. Двенадцать килограммов мяса, фаршированного яблоками, черносливом, орехами. Кожа — золотистая, хрустящая. Внутри — нежность, сок, аромат, который пропитал весь дом.
Стол ломился. Не метафора — буквально прогибался под тяжестью блюд, скрипел, как старик под ношей.
Сациви — курица в ореховом соусе. Белая, как первый снег. Нежная, как всё, что боишься сломать. Тающая на языке, оставляющая послевкусие детства, Тбилиси, бабушкиных рук, замешивающих тесто.
Пхали — три цвета на одном блюде. Зелёное из шпината. Красное из свёклы. Жёлтое из фасоли. Как светофор, только вкусный. Каждый шарик обвален в зёрнах граната — красные капли, как кровь, как жизнь, как всё, что течёт и пульсирует.
Лобио — фасоль с травами. Острая. Согревающая. С кинзой, с чесноком, с аджикой, которую Лия делает сама, по рецепту моей матери. Я не говорил ей, что рецепт мамин. Она узнала сама — когда мы были в Тбилиси, двадцать лет назад, на нашей свадьбе. Мама показала. Лия запомнила. С первого раза. Повторяет каждый год. Безупречно.
Бадриджани — рулетики из баклажанов, фаршированные ореховой пастой. Фиолетовые снаружи, кремовые внутри. С зеленью сверху — кинзой, укропом, петрушкой. Красиво. Как картина. Как всё, что Лия делает — безупречно.
Харчо в огромной супнице — той самой, фамильной, которая досталась ей от бабушки. Суп густой, тёмный, ароматный. Говядина тает. Рис разварен. Ткемали даёт кислинку. Чеснок — остроту. Хмели-сунели — ту самую грузинскую ноту, которую невозможно спутать ни с чем.
Хачапури по-аджарски — лодочки из теста. С яйцом в центре. С сыром вокруг. Горячие. Дымящиеся. Масло стекает по краям. Сыр тянется, как совесть у человека, который врёт двадцать лет, но всё ещё надеется, что простят.
Салаты.
Оливье — священное блюдо советского Нового года. Без него не бывает праздника. Как без ёлки. Как без курантов. Лия делает по рецепту своей бабушки: варёная колбаса, маринованные огурцы, горошек, картофель, яйца, майонез. Каждый ингредиент нарезан кубиками идеального размера. Миллиметр в миллиметр. Я смотрю, как она режет — медленно, сосредоточенно, с выражением хирурга, проводящего операцию на открытом сердце. Перфекционизм возведён в религию.
«Мимоза» — слоёный салат, который Лия делает только раз в году. Потому что он требует терпения. Времени. Любви к процессу. Рыба, яйца, сыр, морковь, майонез — слой за слоем, как жизнь, как воспоминания, как всё, что мы накапливаем годами и не можем выбросить.
Мы пили гранатовый сок из хрустальных бокалов.
Те самые. Которые достаём только на праздники. Шесть штук — полный сервиз, который Лия получила в наследство от тёти. Мыть их страшно. Каждый стоит как два крыла самолёта. Если разобьёшь — останешься без почки.
Свет свечей отражался в гранях — тысячи огоньков, как звёзды, упавшие на стол. Как надежды, рассыпанные между тарелками. Как всё, что мы загадываем в новогоднюю ночь и потом забываем к третьему января, когда жизнь возвращается на круги своя.
Обычная московская квартира на Остоженке превратилась в сказку. Не дворец — в дом. Настоящий дом. Где пахнет едой, а не освежителем воздуха. Где горят свечи, а не только лампочки. Где люди смотрят друг на друга и улыбаются без причины, просто потому что вместе.
Тенгиз приехал.
Поздно, конечно. Он всегда поздно. «Я на пять минут», — говорит в телефон. Это означает: через час, если звёзды сойдутся благоприятно. Но приехал. Это главное. Пришёл, сел рядом со мной — не напротив, не через стол, а рядом, плечом к плечу. Как когда был маленьким и боялся грозы. Прибегал в нашу спальню, залезал между мной и Лией, прижимался и засыпал. Тёплый. Сопящий. Пахнущий детским шампунем.
Сейчас пахнет дорогим одеколоном и усталостью человека, который работает по ночам.
Мы говорили. О работе — его, моей. О жизни — общими фразами, как мужчины разговаривают, когда не хотят лезть в душу, но хотят быть рядом. О погоде — в Москве опять снегопад. О пробках — вечная тема. О том, что дворники бастуют или спят, непонятно.
— Как дела? — спрашиваю.
— Нормально, — отвечает он.
— Работа?
— Норм.
— Проекты?
— Норм.
— Личная жизнь?
Пауза.
— Пап, давай без этого.
— Ладно.
Молчим. Жуём. Это тоже общение. Мужское. Без слов. Понимаем друг друга.
Дочь позвонила из Парижа.
Голос — взволнованный, молодой, счастливый. Как звучит голос, когда весь мир у ног, как побеждённый враг, и ты стоишь над ним с флагом, написанным словом «свобода».
Рассказывала про фейерверки над Сеной. Как небо взрывалось огнями — красными, синими, золотыми. Как отражалось в воде — дрожащими всполохами, как будто река тоже радуется. Как тысячи людей стояли на мостах и кричали — на французском, на английском, на арабском, на всех языках мира одновременно, и все кричали одно: «Ура! Мы живы!»
Про французов, которые целуются в полночь. Всех подряд. С кем попало. Незнакомцев, друзей, полицейских. Просто, потому что Новый год. Просто, потому что можно. Просто, потому что Париж.
Про Эйфелеву башню, которая мигала, как гигантский маяк для заблудших душ.
— Пап, ты бы видел! — кричала она в трубку. — Это так красиво! Так волшебно! Приезжай! Ну когда ты уже приедешь?!
— Скоро, солнышко, — говорю. — Обязательно.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Слова-призраки. Слова-пустышки. Которые я раздаю направо и налево, как листовки на улице. Берите, не жалко. Обещаний у меня много. Хватит всем.
Лия слушала дочь.
Смеялась — тихо, счастливо, прикрывая рот ладонью. Вытирала слёзы — украдкой, чтобы никто не заметил, но я заметил. Счастливые слёзы. Те самые. Которые я так редко вижу. Которые дороже любых бриллиантов, любых ресторанов, любых успехов.
Она была прекрасная.
Не красивая — она всегда красивая, это данность. Она была прекрасная. Светящаяся изнутри. Живая. Настоящая.
Чёрное платье. То самое. Которое я купил ей... давно. Не помню сколько лет назад. Пять? Семь? Десять? Время сливается, когда живёшь несколькими жизнями. Простое платье. Элегантное. Без излишеств. Как она сама. Лия не носит блёстки. Не носит рюши. Говорит: «Это для молодых дур, которым больше нечем привлечь внимание». Лия привлекает внимание осанкой.
Жемчужное ожерелье на шее.
Это я помню точно. Подарил десять лет назад. На годовщину. Пятнадцать лет брака. Хотел бриллианты — думал, больше впечатлит. Продавец в ювелирном — умный мужик с печальными глазами — сказал: «Бриллианты дарят молодым любовницам. Жемчуг — жёнам. Жемчуг — это уважение».
Я послушался.
Лия плакала, когда открыла коробку. Обняла меня. Прижалась. Прошептала: «Спасибо. Это лучший подарок в моей жизни». И я знал, что не вру ей в тот момент. В тот момент я был честен. Любил. Хотел сделать счастливой.
Сейчас ожерелье лежит на ключицах — холодное, идеальное, как всё, что дорого.
Причёска.
На которую она потратила три часа. Я знаю, потому что она рассказывала — подробно, поминутно, с именами мастеров, которых я не запомнил. Волосы уложены волнами — как в старом Голливуде, как у Греты Гарбо, как у всех женщин, которые знают себе цену.
Чёрные волосы. Блестящие. Свежеокрашенные — вчера, после парикмахера. «К празднику надо быть красивой», — сказала она, и я кивнул, потому что с Лией соглашаешься. Всегда. Это дешевле.
Улыбка на лице.
Та самая. Редкая. Настоящая.
Которая говорит без слов: вот оно, моё счастье. Мой дом. Моя семья. Всё, о чём мечтала двадцать пять лет назад, когда выходила замуж за молодого грузина с дурацкими стихами и обещаниями горы золота.
Гора не случилась. Но дом — случился.
Семья — случилась.
Счастье — случилось.
По кусочкам. По капле. По дням, которые я выделяю ей из своего расписания.
Но случилось.
А в полночь мы вышли на балкон.
Втроём. Я обнял Лию за плечи. Она прижалась — всем телом, доверчиво, как прижимаются только к тем, кому доверяют жизнь. Тенгиз стоял рядом — высокий, молчаливый, с телефоном в руке, но не смотрел в экран. Смотрел на Москву. На небо. На фейерверки, которые взрывались где-то вдали.
Город сиял.
Как гигантская ёлка. Как ювелирное изделие, разбросанное на чёрном бархате. Как всё, что красиво, дорого и недоступно большинству, но мы — на балконе, мы — видим, мы — часть этого.
Фейерверки. Салюты. Где-то — Красная площадь, где-то — Воробьёвы горы. Грохотало так, будто война. Но это не война. Это праздник. Девять миллионов человек кричат одновременно: «Ура! Мы дожили! Ещё один год! Ещё один шанс сделать всё по-другому!»
Никто не делает по-другому.
Все повторяют ошибки.
Как я.
Лия прижалась ко мне теснее. Голова на плече. Волосы пахли лаком для волос и её духами — теми самыми, которые она носит двадцать пять лет. Я не знаю название. Просто знаю запах. Он — дом. Он — Лия. Он — всё, что было, есть и будет, между нами.
Прошептала:
— Спасибо.
— За что? — шёпотом тоже, чтобы Тенгиз не слышал.
— За этот год. За каждый день. За то, что ты — рядом.
Я целовал её в висок. Обнимал крепче. Чувствовал, как она дышит — ровно, спокойно, счастливо.
И думал: вот она, правда. Вот то, ради чего живут. Вот то, что я даю ей — кусочками, осколками, четвертинками — но даю. И ей хватает. Ей достаточно. Она счастлива. Сейчас. В этот момент. На этом балконе. В моих объятиях.
Она не знает.
Не догадывается.
Не хочет знать.
И это — милосердие?
Или жестокость?
Первое января — Марина.
Подмосковье. Коттеджный посёлок «Лесная поляна». Дом тринадцать.
Снег по колено. Мороз минус пятнадцать. Но солнце — яркое, ослепительное, зимнее. То солнце, которое не греет, но заставляет щуриться и верить, что мир прекрасен, даже когда нос отмерзает.
Снег скрипит под ногами. Хрустит. Поёт. Как будто идёшь по сахару, по звёздам, по всему хрупкому и красивому, что боишься сломать одним неосторожным движением.
Весь мир — открытка с выставки. Деревья в снегу. Дома в снегу. Заборы в снегу. Даже машины превратились в белые холмы.
Девочки увидели меня, когда я ещё не вышел из BMW.
Выбежали. Босиком. В домашних штанах. В свитерах. Без курток. Без шапок. Без здравого смысла.
Марина кричала вслед: «Девочки! Обуйтесь! Простудитесь!» — но они не слушали. Они видели папу. Всё остальное — не важно.
Повисли на мне, едва я открыл дверь. Обе сразу. Стратегия окружения. Двойная атака с флангов. Военная операция, выполненная безупречно.
— Папа приехал!
— Папа!
— Мы ждали!
— Мы думали, ты не успеешь!
— Мы смотрели в окно!
— Целый час!
— Нет, два!
Голоса сливались. Одна начинала — вторая заканчивала. Как хор. Как песня в два голоса. Как всё, что звучит красиво, когда сливается воедино.
Пять минут не отпускали.
Обнимали. Целовали — в щёки, в нос, в лоб. Проверяли — настоящий ли. Не голограмма. Не папа из телефона, который звонит по вечерам и говорит «скоро, девочки, скоро приеду».
Настоящий. Живой. Тёплый. С бородой, которая колется. С руками, которые поднимают их обеих одновременно, и им это нравится — они хохочут, визжат, просят: «Ещё! Ещё раз!»
— Я не цирковой силач, — смеюсь.
— Но ты сильный! — Соня.
— Самый сильный! — Саша.
— Ладно, последний раз.
Поднимаю. Кружу. Они визжат от восторга. Марина смотрит с крыльца, и у неё на лице — та самая улыбка. Которую я люблю. Мягкая. Тёплая. Без претензий. Без «где ты был». Просто — «я рада, что ты здесь».
Марина стояла на крыльце.
Не бежала. Не кричала. Просто — стояла. И улыбалась. Улыбка до ушей. Улыбка, которая говорит: «Я знала. Я верила. Ты обещал — ты приехал».
Свитер с оленями.
Красный. Вязаный. Олени белые, с красными носами, как у Рудольфа. Уродливый свитер. Но на ней — мило. Потому что Марина умеет носить уродливое и делать его милым. Это талант.
Пушистые носки торчат из домашних тапок. Толстые. Шерстяные. Похожи на мохнатых гусениц.
Волосы распущены. Не уложены. Просто — живут своей жизнью. Как Марина. Как всё в этом доме.
Дом пах Рождеством.
Не Новым годом. Рождеством. Европейским. Двадцать пятого декабря, а не седьмого января.
Марина всегда путала. Или не путала — просто жила по своим правилам. «А какая разница? Главное — праздник!»
Корица. Мандарины. Свежеиспечённый хлеб. Яблочный пирог в духовке.
Запахи обволакивали, как одеяло. Как объятие. Как всё тёплое и безопасное, что ищешь всю жизнь и находишь редко.
Ёлка в гостиной — до потолка. Живая. Настоящая. Пахнет лесом, хвоей, детством.
Игрушки на ней — самодельные. Бумажные снежинки, вырезанные девочками. Каждая — уникальна. Каждая — неровная, асимметричная, прекрасная. Раскрашенные шары — акрилом, гуашью, пальцами. Гирлянды из попкорна — они нанизывали сами, нанизывали и ели, нанизывали и ели. Марина говорила: «Должна была быть гирлянда три метра. Получилась метр. Потому что кто-то не мог остановиться».
— Это Саша! — кричала Соня.
— Это ты! — кричала Саша.
— Это вы обе, — смеялась Марина.
На столе — не традиционный Новый год.
Не оливье. Не селёдка под шубой. Не холодец, который никто не ест, но все готовят, потому что так принято.
Марина приготовила карбонару.
Итальянскую пасту. С беконом, яйцами, сыром пармезан. Настоящую. Не из пакета. Не из магазина.
Потому что это моё любимое. И она помнит. Всегда помнит. Что я люблю, что не люблю, когда день рождения, какой размер обуви, что я якобы аллергик на морепродукты (неправда, но я однажды соврал, потому что не хотел устриц).
Салат «Цезарь» с курицей, сухариками, соусом — домашним, не покупным. Марина делает сама, взбивает в блендере, добавляет что-то секретное, не говорит что. «Это магия, Гоша. Если скажу — перестанет работать».
Запечённые овощи — морковь, кабачки, баклажаны, перец. Из духовки. С оливковым маслом, с травами, с солью и любовью.
Тирамису — её фирменный десерт. Лучше, чем в ресторанах на Тверской. Я говорил ей: «Мариш, открой кондитерскую. Разбогатеешь». Она смеялась: «У меня две дочери. Это моя кондитерская. Они съедают всё, что я делаю, быстрее, чем я успеваю вытащить из холодильника».
Мы ели.
Неспешно. Разговаривали. Смеялись.
Девочки рассказывали анекдоты. Детские. Глупые. Про зайцев. Про медведей. Про Вовочку, который сказал учительнице что-то непристойное.
— Папа, знаешь, почему у жирафа длинная шея?
— Почему?
— Потому что голова далеко от туловища!
Хохот. Грохот. Я смеюсь. Марина смеется. Соня смеется над тем, что мы смеёмся. Саша смеется над тем, что Соня смеется.
Круговорот смеха в доме.
После обеда — «Монополия».
Я проиграл.
Специально.
Потому что Соня расстраивается, когда проигрывает. Губы дрожат. Глаза на мокром месте. Готова расплакаться над картонными деньгами.
А Саша торжествует, когда выигрывает. Танцует по комнате. Машет руками. Кричит: «Я королева недвижимости! Я Дональд Трамп в юбке!»
Смотреть на них — счастливых, увлечённых, живых — дороже любой победы.
Потом — двор. Снеговики.
Идея родилась спонтанно.
— Пап, давай слепим снеговика!
— Не просто снеговика, — говорю. — Семью.
И мы лепим.
Папа-снеговик. Самый большой. Три шара, один на другом. Ведро на голове. Морковка-нос. Угольки-глаза. Метла в руке.
— Это ты, пап! — Соня показывает.
— Похож? — смеюсь.
— Очень! Только ты — теплее.
Мама-снеговик. Изящнее. С шарфом вместо ведра. С еловыми ветками вместо волос. Красивая.
Две дочки-снеговика. Маленькие. Круглые. Держатся за руки. Краской нарисовали щёки — румяные, розовые.
— Это мы! — хором.
Марина фотографирует. На телефон. Десять кадров. Двадцать. Тридцать.
— Мариш, хватит, — смеюсь. — Мы не убежим.
— Я хочу запомнить, — говорит она тихо. — Каждую секунду.
И что-то в её голосе заставляет меня замолчать.
Мы стоим рядом — живая семья и снежная.
— Теперь у нас две семьи, — говорит Саша. — Настоящая и снежная.
— А какая лучше? — спрашивает Марина.
— Настоящая! — хором кричат девочки.
Я смотрю на снежных двойников и думаю: вот она. Параллельная вселенная. Где я — целиком здесь. Не четвертинкой.
Снежная семья простоит до весны. Или до оттепели. Потом растает. Исчезнет.
Как моё присутствие.
Санки. Горка за посёлком.
Крутая. Длинная. Опасная, если честно. Но дети бессмертны. Они не знают слова «разобьюсь».
Девочки визжали на спуске. Я тащил санки обратно — по снегу, по льду, задыхаясь, потея даже в мороз.
Раз пятьдесят.
Не меньше.
— Ещё, пап!
— Последний раз!
«Последний» у детей — ложь. У них есть только «ещё».
Но я тащил. Потому что их хохот стоил любой боли.
Стемнело. Быстро. Зимой в четыре — уже ночь.
Вернулись. Промёрзшие. Счастливые.
Горячий какао.
Настоящий. На плите. Молоко, какао-порошок, сахар, корица. Медленно. Помешивая. Не давая закипеть.
Мы пили, сидя на диване. Девочки по обе стороны. Тёплые. Сопящие. Пахнущие снегом, какао и детством.
Телевизор — «Трое из Простоквашино». Старый советский мультфильм. Они знают наизусть. Смотрели миллион раз. Но смеются. В одних и тех же местах.
— А у нас всё хорошо! — говорит кот Матроскин на экране.
— У нас тоже всё хорошо, — шепчет Соня и засыпает.
Саша — следом.
Обе. На мне. Головы на плечах. Дыхание ровное.
Марина накрыла их пледом. Села рядом. Голову на моё свободное плечо.
Прошептала:
— Спасибо, что ты есть.
Молчу.
— Спасибо, что приехал.
Молчу.
— Мы так тебя ждали.
Я гладил её волосы. И думал: вот оно, счастье. Которое я даю ей. Не всего себя. Но столько, сколько могу. И ей — хватает. Ей — достаточно. Она не требует большего. Она благодарна за эти часы. За эти дни. За редкие приезды, которые превращают её обычную жизнь в праздник.
Седьмое января — Этери.
Тбилиси. Грузинское Рождество.
Самолёт. Три часа. Небо синее — такое синее, какое бывает только над Кавказом. Облака белые, пушистые, как овцы на горных пастбищах.
Граница. «Цель визита?» — «Семья». Штамп. Проходите.
Такси через весь город. Старый «Мерседес» с водителем-болтуном. Рассказывает про жизнь, про политику, про то, как раньше было лучше. Я киваю, смотрю в окно.
Тбилиси встречает — как мать. Как дом. Как всё, что было до.
Узкие улочки Старого города. Дома налегают друг на друга — пьяные братья, держащиеся за плечи. Резные балконы. Виноград по стенам — сухой зимой, но весной зазеленеет.
Запах хлеба из тонэ. Дровяной печи. Дыма. Детства.
Церкви. Колокола звонят — когда хотят, не по расписанию. Грузинское время течёт не по часам.
Дом на окраине. Советская девятиэтажка. Серая. Облезлая. Родная.
Лифт не работает. Никогда не работал. Пятый этаж пешком.
Дверь — и выбегает сын.
Босиком. В футболке с динозавром.
Кричит:
— Мама! Мама!
По-грузински так зовут всех, кого любят.
Бросается на шею. С разбега. Горячий. Пахнущий яблоками и красками. Руки все в акварели.
Обнимает так, что рёбра трещат.
Минуту. Две. Вечность.
Этери в дверях.
Стоит. Смотрит.
Боится моргнуть — вдруг исчезну.
В домашнем платье. В фартуке. Руки в муке. Она пекла.
Волосы в хвосте. Небрежно. Пряди выбились — рыжие, вьющиеся.
Глаза полны слёз. Счастливых.
Ещё не плачет. Держится.
Я подхожу. Сына на руках. Он висит, как коала.
Обнимаю Этери.
Она зарывается лицом в плечо.
— Гиоргико.
Снова:
— Гиоргико.
— Моги дро ар гинахав.
Так долго не видела.
Теперь плачет. Мокрое пятно на куртке.
Сын гладит её:
— Не плачь, мама. Папа приехал. Всё хорошо.
Дом пах Рождеством.
Грузинским. Православным.
Гозинаки — орехи в мёду. Твёрдые. Сладкие. Прилипают к зубам.
Чурчхела — длинные, янтарные. Которые Этери делала сама. Долгий процесс. Орехи на нитках. Окунуть в виноградный сок — уваренный, густой. Высушить. Повторить. Десять раз. Пока не получится.
Сациви — курица в ореховом соусе. Холодная. Так правильно.
Пхали — три цвета. Шпинат, свёкла, фасоль.
Пури — хлеб из тонэ. Горячий. Хрустящая корка. Мягкий мякиш.
Кубдари — мясные пирожки. Сванские. Рецепт от моей бабушки.
Компот из сухофруктов. Яблоки, груши, абрикосы.
Стол ломился.
Сидели все. Большая семья. Её мама — моя тёща. Смотрит на меня. Всё знает. Молчит. Брат с женой и детьми. Шумно. Грузински.
Спрашивали о Москве.
— Как в холодном городе?
— Холодно.
— Работа?
— Хорошо.
— Скучаешь?
Пауза.
— Скучаю. По всему. По вам.
Правда.
Единственная.
Сын показывал рисунки после ужина.
Папа на самолёте. Папа в Москве. Папа с медведем — белым, большим.
— Откуда медведь?
— Приснился. Ты с ним шёл. Он что-то говорил.
Смотрю на рисунок. Человечек. Белое пятно с глазами.
Совпадение?
Папа дома. Самый трогательный. Дом. Окно. Три фигурки. Все вместе. Все улыбаются.
На каждом — я. Центр его вселенной.
Конструктор «Лего». Космический корабль. Тысяча деталей.
Сын открыл — замер.
— Это мне?
— Тебе.
— Весь?!
Визг. Прыжки.
Собирали три часа. На полу. Корабль рос. Обретал форму.
— Давай полетим на Луну!
— Маленькая ракета.
— А на Марс?
— Тем более.
— А куда долетим?
— До счастья.
— А где оно?
— Полетим — узнаем.
Он кивнул серьёзно.
Вечером — балкон. Мы с Этери. В пледах. Смотрим на Тбилиси.
Огни. Крепость Нарикала. Река Кура. Мосты. Проспект Руставели.
Этери молчала. Потом:
— Ты счастлив?
— Да.
Правда. В тот момент — правда.
— Останешься?
— Не могу. Работа.
— Всегда работа.
Взяла за руку.
— Гиоргико. Я не прошу остаться навсегда. Я знаю — невозможно. Просто... приезжай. Иногда. Чтобы сын помнил лицо.
Сердце сжалось.
— Буду. Обещаю.
— Обещания ты умеешь. Вопрос — держать.
Я промолчал.
Оба знали ответ.
Девятое — улетел.
Рано. Слишком рано.
Сын плакал в аэропорту. Громко. Цеплялся за ногу. Кричал:
— Не уезжай, папа! Останься!
Охранник помог отцепить. Унёс в сторону.
Этери держала. Обнимала. Сама плакала. Тихо. По щекам текли слёзы.
Я шёл. Не оборачиваясь.
Если обернусь — вернусь.
Вернусь — останусь.
Останусь — выберу.
Выберу — страшно.
Самолёт взлетел. Тбилиси уменьшался.
Думал:
Три семьи. Три жизни. Три женщины счастливы.
Лия. Марина. Этери.
Им хватает четвертинки меня.
Они довольны. Благодарны.
Но осталась одна.
Которая не звонила. Не писала. Не ждала.
Айно.
Она знает.
Всегда знала.
Знала, что не приеду двадцать первого. На солнцестояние.
Знала, что буду с другими.
Молчала. Не упрекала.
Отпустила.
Потому что Айно так умеет.
И это страшнее всего.
Теперь — десятое января — еду к ней.
Но сначала — Истра. Поменять машину.
ЦКАД. Поворот. Коттеджный посёлок.
Подъезжаю к дому тринадцать.
Не выключаю двигатель.
Сижу. Смотрю.
Дом тёмный. Марина с девочками уехали к её матери — она говорила по телефону вчера. На несколько дней.
Идеально.
Тихо выхожу. Открываю гараж. Тундра стоит — чёрная, огромная, надёжная.
Завожу. Прогреваю. Перекладываю вещи из BMW.
Сумка. Термос. Телефоны — все четыре.
Закрываю гараж. Сажусь в Тундру.
Последний взгляд на дом.
Окна тёмные. Снеговики во дворе — стоят, как часовые.
Тихо выезжаю.
Шлагбаум. Охранник спит в будке. Не замечает.
Выезжаю на ЦКАД.
Поворот на север.
М11. Потом М18.
Тысяча километров до Карелии.
До тишины.
До Айно.
До единственного места, где можно не быть человеком.
Тундра рычит. Набирает скорость.
Москва остаётся позади.
Подмосковье — позади.
Три семьи — позади.
Впереди — север.
Лес.
Снег.
Женщина, которая никогда не спрашивает «когда вернёшься».
Потому что духи приходят, когда хотят.
И уходят, когда нужно.
Еду.
В темноту.
В мороз.
В единственное место, где можно перестать притворяться.
Тысяча километров на север, к травнице, которая считает его духом леса — единственные отношения без его лжи, потому что она сама придумала ему легенду, и единственная женщина, которая отпускает без слёз.
М11 заканчивается где-то за Тверью.
Заканчивается не физически — асфальт продолжается, разметка на месте, знаки стоят. Заканчивается концептуально. Как будто пересёк невидимую границу между мирами. По одну сторону — Россия привычная, с заправками «Лукойл» и придорожными кафе, где подают остывший борщ и называют это кулинарией. По другую — Россия другая. Старая. Дикая. Та, которая была до асфальта, до границ, до государства.
Та, которая помнит.
Тундра гудит ровно. Сто двадцать. Дорога прямая, как натянутая струна. Лес по обе стороны — плотный, тёмный, бесконечный. Ели, сосны, берёзы — стоят стеной. Не лес — армия. Которая наблюдает. Ждёт. Оценивает.
Часы на приборной панели — одиннадцать вечера. Темнота за окнами — абсолютная. Фары вырывают из неё только узкий коридор дороги. Всё остальное — чернота. Густая, как смола. Как всё, что прячется и не хочет быть найденным.
Я один на дороге. Машин нет. Никого. Как будто все разумные люди поняли что-то важное и остались дома. А я — неразумный — еду.
Куда?
На север. К Айно. К женщине, которая считает меня духом леса.
Зачем?
Не знаю. Честно — не знаю. Бегу от трёх жизней? Или ищу четвёртую? Или просто устал притворяться человеком и хочу побыть медведем хотя бы две недели?
Телефоны молчат.
Все четыре лежат на пассажирском сиденье. Выключены. Мёртвые прямоугольники стекла и пластика. Без них я — никто. Не муж. Не отец. Не бизнесмен. Просто — Гоги. Едет в никуда. По ночной дороге. Один.
Свобода пахнет бензином и страхом.
Граница Тверской и Новгородской областей.
Знак. Синий. Потёртый. «Новгородская область. Добро пожаловать». Кто-то дописал снизу краской: «Незачем».
Смеюсь. В пустой машине. В темноте. Как маньяк.
Дорога начинает меняться.
Не сразу. Постепенно. Асфальт становится хуже. Ямы появляются — сначала редко, потом чаще. Разметка исчезает. Снег по обочинам — выше. Деревья — ближе. Как будто дорогу сжимают. Медленно. Терпеливо. Лес возвращает своё.
Сбрасываю скорость. Сто. Девяносто. Восемьдесят.
Тундра справляется. Для этого создана. Для дорог, которые не дороги. Для мест, куда не стоит ехать.
Указатель: «Валдай — 40 км».
Валдай.
Озеро Валдай. Иверский монастырь на острове. Святое место. Намоленное. Куда паломники едут — каяться, молиться, просить.
Мне нужно каяться?
Наверное.
В чём?
Во всём.
Но я не сворачиваю. Еду дальше. Мимо Валдая. Мимо спасения. На север. Где спасения нет. Где только лес, снег и женщина, которая разговаривает с деревьями.
Полночь.
Валдай позади. Впереди — ничего. Только дорога. Только лес. Только темнота, которая стала ещё темнее, если это возможно.
Снег начинается внезапно.
Не падает — обрушивается. Как стена. Как приговор. Одна секунда — ничего. Следующая — мир исчезает за белой пеленой.
Вьюга.
Настоящая. Северная. Та, которая не шутит.
Включаю дворники. Они бьются — влево-вправо, влево-вправо — но бесполезно. Снег налипает быстрее, чем они счищают.
Видимость — метров пять. Может, три.
Сбрасываю скорость. Шестьдесят. Пятьдесят. Сорок.
Тундра ползёт. Фары светят в белую мглу. Дорога угадывается. Едва.
Нормально.
Вполне нормально для января в Новгородской области.
Еду дальше.
Двадцать минут спустя снег превращается в метель.
Разница есть. Снег падает вертикально. Метель — горизонтально. Снег можно переждать. Метель — нельзя. Метель — это когда ветер решает, что ты — не хозяин здесь, а гость. Нежеланный гость. Которому пора убираться.
Ветер бьёт в машину — порывами, как кулаками. Тундра качается. Немного, но ощутимо. Две с половиной тонны металла — и ветер качает, как ребёнка в люльке.
Видимость — ноль.
Буквально. Ничего не видно. Белое. Плотное. Как будто кто-то завесил мир простынёй.
Включаю противотуманные фары. Немного лучше. Немного — это всё, что есть.
Скорость — тридцать километров в час. Меньше нельзя — заглохну. Больше нельзя — улечу с дороги.
Еду.
По ощущениям. По наитию. По памяти мышц, которые помнят эту дорогу.
Я ездил сюда десять лет. Каждую зиму. Каждое лето. Знаю каждый поворот. Каждую ямину. Каждое дерево.
Но сейчас я ничего не вижу.
Только белое.
И в голове — мысль. Тихая. Настойчивая: «Остановись. Переждёшь. Метель кончится».
Но останавливаться нельзя.
Если остановишься на трассе в метель — занесёт. За час. За два. Утром найдут Тундру под сугробом. А меня — внутри. Замёрзшего.
Или не найдут.
Еду.
Руки сжимают руль. Глаза режет белизна. Спина напряжена. Всё тело — одна сплошная готовность к удару.
И тут — медведь.
На дороге.
Появляется из метели — как призрак, как галлюцинация, как всё, что не может быть реальным, но есть.
Огромный. Бурый. Стоит посреди дороги. Смотрит на меня.
Бью по тормозам.
Тундра юзом. Скользит. Медленно. Тяжело. Два с половиной тонны не останавливаются мгновенно.
Останавливается в метре от медведя.
Сижу. Дышу. Сердце колотится.
Медведь стоит.
Не убегает. Не нападает. Просто — стоит. И смотрит. Прямо на меня. Прямо в глаза.
Я смотрю на него.
Секунда. Две. Десять.
Он — не шевелится.
Я — не шевелюсь.
Метель воет вокруг. Снег летит горизонтально. Но здесь, между мной и медведем, — тишина. Как будто мир замер. Остановил дыхание. Ждёт.
Чего?
Не знаю.
Медведь делает шаг.
К машине.
Ещё шаг.
Подходит к капоту. Поднимается на задние лапы. Огромный. Голова выше крыши Тундры.
Кладёт передние лапы на капот.
Смотрит через лобовое стекло.
На меня.
Я смотрю на него.
Это невозможно.
Медведи зимой спят. Все знают. Это биология. Это наука. Медведи впадают в спячку в ноябре и просыпаются в апреле. Они не бродят по дорогам в январе. Не стоят посреди метели. Не смотрят на людей через стёкла машин.
Но этот — стоит.
И смотрит.
И в его глазах — что-то. Не ярость. Не голод. Что-то другое.
Узнавание?
Он смотрит — долго. Внимательно. Как будто изучает. Проверяет. Сверяет с чем-то в своей голове.
Потом — кивает.
Едва заметно. Но кивает.
Опускается на четыре лапы. Разворачивается. Уходит в метель.
Исчезает.
Как не было.
Я сижу. Руки на руле. Дыхание частое. Сердце — барабан.
Что это было?
Галлюцинация? Усталость? Недосып? Три дня праздников, четыре семьи, ноль отдыха?
Или — реальность?
Включаю первую передачу. Еду дальше.
Метель не утихает. Если что — усиливается. Ветер воет — не как ветер, как живое существо. Как волк. Как всё, что злится и хочет сожрать.
Но я еду.
Потому что остановиться — страшнее.
Час спустя — граница Новгородской и Ленинградской областей.
Знак. Заметённый снегом. Едва читаемый.
Ленинградская область.
Ещё триста километров до Карелии.
Ещё триста километров этого ада.
Метель бесится. Тундра ползёт. Я держусь.
Еду.
Потому что Айно ждёт.
Нет, не ждёт. Айно не ждёт. Айно знает. Что я еду. Что я приеду. Что я всегда приезжаю. Рано или поздно. Потому что духи возвращаются. Всегда возвращаются. В свой лес. К своей ведьме.
Два часа ночи.
Где-то за Лугой.
Дорога стала ещё хуже. Асфальт закончился. Теперь — накат. Грунтовка, укатанная снегом и льдом. Скользко. Опасно. Тундра справляется, но еле.
Лес сомкнулся. Деревья по обе стороны — вплотную. Ветви нависают над дорогой. Как арка. Как тоннель. Как вход во что-то.
Снег летит. Ветер воет. Тундра гудит.
И в голове — голос.
Не мой.
Чужой.
Низкий. Глубокий. Как из-под земли.
«Карху»
Оборачиваюсь.
Никого.
Конечно, никого. Я один в машине.
«Карху. Ты едешь домой».
Голос снова.
Откуда?
Из головы. Из радио? Радио выключено.
Из метели?
«Карху. Лес ждёт. Айно ждёт. Духи ждут».
Это — бред. Галлюцинация. Недосып.
Или — нет?
Включаю музыку. Громко. Чтобы заглушить голос.
Но голос — громче.
«Карху. Ты забыл, кто ты. Но лес помнит».
Выключаю музыку. Бесполезно.
— Кто ты? — спрашиваю вслух.
Пауза.
Метель воет.
Потом:
«Я — то, что ты прячешь. То, что ты закопал под тремя жизнями, четырьмя телефонами, двадцатью годами лжи».
— Что ты хочешь?
«Ничего. Я уже здесь. Всегда был. Ты просто не слушал».
— Это сон?
«Нет. Это дорога. Дорога домой. Где граница между сном и явью — тонкая. Как лёд на озере в марте. Можешь идти. Можешь провалиться».
— Я сплю за рулём?
«Нет. Ты просыпаешься».
Впереди — поворот.
Резкий. Неожиданный.
Я не помню этот поворот.
Бью по тормозам. Тундра скользит. Боком. Выворачиваю руль. Против заноса. Так учили. Давно. На курсах экстремального вождения.
Машина выравнивается. Еле. Останавливается в сантиметре от дерева.
Огромной сосны. Старой. Ствол — в два обхвата.
Сижу. Дышу. Руки дрожат.
Смотрю на сосну.
На стволе — руны.
Вырезанные. Старые. Заросшие корой.
Карельские руны.
Я их не читаю. Не знаю, что они значат. Но узнаю. Видел у Айно. В её доме. На камнях. На посохе. На всём, что она считает важным.
Выхожу из машины.
Метель бьёт в лицо. Холод обжигает. Снег забивается в глаза, в нос, в рот.
Подхожу к сосне.
Руны. Три символа. Один под другим.
Глажу рукой. Кора холодная, шершавая.
И — тепло.
Откуда-то изнутри. Из глубины ствола. Поднимается. Растекается по руке, по телу.
Не физическое тепло. Другое.
Как будто дерево — живое. Не в биологическом смысле. В другом. Как будто у него есть душа. Или дух. Или что-то, для чего нет слова.
— Что ты хочешь от меня? — спрашиваю вслух.
Дерево не отвечает.
Конечно, не отвечает. Деревья не разговаривают.
Но ветви шевелятся.
Хотя ветра нет.
Метель стихла.
Вдруг. Мгновенно. Как выключили.
Снег не падает. Ветер не дует. Тишина.
Абсолютная.
Звенящая.
Я стою у сосны. Один. Посреди леса. Посреди ночи. Посреди января.
И не холодно.
Совсем.
Как будто лес — укрывает. Защищает. Принимает.
— Спасибо, — говорю дереву.
За что — не знаю.
Но говорю.
Возвращаюсь в машину. Завожу. Еду дальше.
Метель начинается снова. Сразу за поворотом. Как и не стихала.
Но я — спокоен.
Почему — не знаю.
Просто — спокоен.
Три часа ночи.
Граница Ленинградской области и Карелии.
Знак: «Республика Карелия. Добро пожаловать».
Пересекаю.
И всё — меняется.
Не физически. Не сразу. Но — меняется.
Воздух другой. Плотнее. Тяжелее. Как будто наполнен чем-то. Чем — не понять. Но чувствуешь.
Лес другой. Темнее. Гуще. Старше. Деревья здесь не просто растут. Они — стоят. Как стражи. Как свидетели. Как те, кто видел всё, что было до тебя, и увидят всё, что будет после.
Дорога другая. Хуже. Намного хуже. Асфальта нет вообще. Только накат. Только снег. Только колея, которую прорыли до меня сотни машин.
Тундра ползёт. Двадцать километров в час. Не больше.
Метель не утихает. Воет. Бьёт. Швыряет снег, как камни.
Но я еду.
Потому что Карелия. Потому что почти приехал. Потому что ещё триста километров — и Кинерма. Село, где живёт Айно. Село, которое старше, чем Москва. Село, где время остановилось в пятнадцатом веке и не собирается двигаться дальше.
Четыре часа ночи.
Где-то между Олонцем и Пряжей.
Тундра глохнет.
Просто — останавливается. Посреди дороги. Посреди метели. Посреди ночи.
— Нет, нет, нет, — говорю вслух.
Поворачиваю ключ. Стартер крутит. Двигатель не заводится.
Ещё раз.
Крутит. Не заводится.
Третий раз.
То же самое.
— Чёрт!
Выхожу. Открываю капот.
Метель бьёт. Снег забивается под куртку, в ботинки, везде.
Смотрю в двигатель.
Ничего не понимаю. Я — ресторатор, а не механик. Я умею готовить харчо, а не чинить машины.
Но пытаюсь. Проверяю провода. Всё на месте. Аккумулятор. Живой. Что ещё?
Не знаю.
Закрываю капот. Возвращаюсь в машину.
Пробую снова. Ключ. Стартер. Ничего.
Тундра мертва.
Я — посреди карельского леса. Посреди метели. В четыре утра. Без связи. Один.
Отлично.
Просто прекрасно.
Достаю телефон. Чёрный. Включаю.
Сети нет. Конечно, нет. Мы в Карелии. Здесь сеть — понятие теоретическое.
Синий телефон. То же самое.
Зелёный. Красный. Нет. Нет. Нет.
Четыре телефона. Четыре жизни. Ноль связи.
Сижу. Думаю.
Варианты:
Один. Остаться в машине. Ждать. Авось кто-то проедет. Откопает. Отвезёт.
Но кто поедет по такой дороге в метель в четыре утра?
Никто.
Только идиоты.
Как я.
Два. Идти пешком.
Куда?
До Кинермы — километров пятьдесят. Может, больше. Я не знаю точно, где застрял.
Пятьдесят километров в метель? В мороз?
Это смерть.
Три. Сидеть и ждать утра.
Утро — в восемь. Четыре часа.
Без работающего двигателя. Без печки. В мороз.
Это тоже смерть. Просто медленнее.
Четыре. Искать помощь.
Где?
Вокруг — лес. Только лес. Километры леса. Деревни есть, но где? Как найти в метель?
Сижу. Мёрзну. Думаю.
И вижу — свет.
Вдали. Между деревьев.
Оранжевый. Тёплый. Как от костра. Или от окна.
Дом?
В лесу? Посреди ночи?
Это — галлюцинация?
Или — надежда?
Выхожу. Иду на свет.
Снег по колено. Ветер сбивает с ног. Холод грызёт лицо.
Иду.
Потому что остаться — значит умереть.
Свет не приближается.
Иду десять минут. Двадцать. Свет — на том же расстоянии.
Как будто он отступает. Дразнит. Зовёт.
Оборачиваюсь. Тундры не видно. Метель закрыла. Дорогу не видно. Только белое. Только деревья. Только тьма между ними.
Я заблудился.
Уже.
Так быстро.
Нормально.
Поворачиваюсь обратно к свету. Иду.
Ещё десять минут.
И — вот он.
Дом.
Маленький. Деревянный. Покосившийся. Древний.
Окно светится. Оранжевым. Тёплым.
Из трубы — дым.
Кто-то живёт.
Подхожу. Стучу в дверь.
Деревянную. Толстую. С железными петлями, которые старше любого человека.
— Есть кто?! — кричу.
Ветер уносит голос.
Стучу громче.
— Помогите! Машина сломалась!
Тишина.
Стучу ещё.
Дверь открывается.
Старуха.
Маленькая. Сгорбленная. В платке. В длинном платье. В валенках.
Лицо — как карта местности. Морщины, складки, пигментные пятна. Сколько ей? Семьдесят? Восемьдесят? Сто?
Глаза — ясные. Синие. Молодые.
Смотрит на меня. Долго. Изучающе.
— Карху, — говорит она.
Не вопрос. Утверждение.
— Что?
— Карху. Медведь. Ты — Карху.
— Я... меня зовут Гоги. Георгий. Машина сломалась. Можно...
— Заходи.
Отступает. Пропускает.
Захожу.
Внутри — тепло. Печка горит — настоящая, русская, огромная. Стол, лавки, иконы в углу. На стенах — травы сушёные, связки. Пахнет дымом, хвоей, чем-то ещё. Чем-то старым. Древним.
— Садись, — говорит старуха. — Чай пить будем.
— Спасибо, но мне нужно... телефон есть? Или можете подвезти до...
— Сядь, — повторяет она. Голос — мягкий, но такой, с которым не спорят.
Сажусь.
Она наливает чай. Из закопчённого чайника в глиняную кружку.
— Пей.
Пью. Горячий. Травяной. Вкус — странный, но не противный.
— Ты к Айно едешь, — говорит старуха.
— Откуда вы...
— Я знаю. Все духи, которые идут к ней, проходят мимо меня. Я — граница. Я — та, которая пропускает. Или не пропускает.
— Вы — кто?
— Акка. Так меня звали. Давно. Теперь — просто старуха у леса.
— Акка, — повторяю. — Это... карельское?
— Финское. Саамское. Карельское. Всё одно. Старые слова не признают границ.
Она садится напротив. Смотрит долго.
— Ты устал, Карху.
— Я не Карху. Я Гоги.
— Здесь — нет Гоги. Здесь — есть Карху. Медведь, который забыл, что он медведь. Который притворяется человеком. Который разорвал себя на четыре части и раздал четырём женщинам. И теперь — едет к пятой. Которая одна знает правду.
— Как вы...
— Я вижу. Всё вижу. Всегда видела. Это мой дар. И моё проклятие.
Молчу.
Потому что спорить бесполезно.
Потому что она права. Откуда-то знает. Как — не важно.
— Ты хочешь спросить, — говорит Акка, — доеду ли я до Айно. Доедешь. Утром Тундра заведётся. Метель утихнет. Ты приедешь.
— Откуда вы знаете?
— Потому что ты — не первый. Каждую зиму кто-то едет. Кто-то ищет. Кто-то бежит. Все — через меня. Я — граница. Я — та, которая спрашивает: ты готов? Ты знаешь, что ищешь? Ты понимаешь, что найдёшь?
— И что я отвечу?
— Ты скажешь «да». Соврёшь. Как все. Но я пропущу. Потому что правду узнают не у границы. Правду узнают там, куда идут.
Допиваю чай. Тепло растекается по телу. Усталость наваливается — тяжёлая, как медвежья шкура. Глаза слипаются.
— Спи, — говорит Акка. — Здесь можно. Печь тёплая. Лавка широкая. К утру проснёшься — пойдёшь.
— Мне нужно ехать...
— Некуда тебе ехать в такую ночь. Метель не закончена. Она только начинается. Настоящая метель — та, что внутри. Ты её ещё не встретил.
Не понимаю, что она говорит. Но голова уже на лавке. Тело — тяжёлое, как камень.
Засыпаю.
Проваливаюсь в темноту — глубокую, бархатную, древнюю.
И снится мне:
Лес.
Зимний. Ночной. Но не страшный. Тихий. Светлый каким-то внутренним светом — как будто луна светит не сверху, а из-под снега.
Иду. Босиком. Но не холодно. Снег под ногами — мягкий, тёплый, как мех.
Впереди — пять дорог.
Расходятся от одной точки. Как лучи. Как пальцы руки, растопыренные в разные стороны.
Каждая дорога — другая.
Первая — на юг. Широкая, асфальтированная, с фонарями. Москва. Вижу силуэт города на горизонте — высокие дома, башни, огни. Слышу шум — машины, люди, жизнь. Пахнет выхлопными газами и духами Лии.
Вторая — на юго-запад. Узкая, заснеженная, между елей. Истра. Вижу домик — тринадцатый, с тёплыми окнами. Слышу смех девочек — Сони и Саши. Пахнет карбонарой и какао.
Третья — на восток. Горная дорога, серпантин, крутые повороты. Кавказ. Тбилиси. Вижу старый город — резные балконы, узкие улочки, крепость на холме. Слышу голос сына: «Папа! Папа!» Пахнет хлебом из тонэ и чурчхелой.
Четвёртая — на север. Лесная тропа, едва заметная, петляющая между берёз. Кинерма. Вижу избу — маленькую, покосившуюся, с дымом из трубы. Окно светится. Внутри — тень. Женская. Айно. Она смотрит в окно. Ждёт? Нет. Просто смотрит. Знает, что приду. Пахнет хвоей, травами, чем-то диким и свободным.
Пятая дорога — никуда.
Просто уходит в лес. Прямо. Вглубь. Между стволами, под ветви, в темноту, которая не пугает.
Стою на перекрёстке. Не знаю, куда идти.
— Выбирай, — говорит голос за спиной.
Оборачиваюсь.
Медведь.
Огромный. Бурый. Тот самый, что стоял на дороге.
Сидит на задних лапах. Как человек. Смотрит на меня.
— Не могу, — говорю.
— Можешь. Выбирают все. Ты просто откладывал двадцать лет.
— Если выберу одну — потеряю остальных.
— Ты уже потерял. Просто не признаёшь.
— Не потерял! Они все счастливы! Лия, Марина, Этери — все!
— Счастливы четвертинкой тебя. Это не счастье. Это — голод. Которым ты их кормишь. Крошки со стола твоей жизни.
— Но им хватает!
— Тебе хватает так думать. Им — нет. Просто они не говорят. Потому что любят. Любовь делает людей слепыми и немыми.
Молчу.
Медведь встаёт. Подходит ближе. Говорит — и голос его уже не звериный, а человеческий, знакомый:
— Ты думаешь, что едешь к Айно. Четвёртой. Но ты ошибаешься. Айно — не четвёртая. Айно — никакая. Айно — зеркало. Она отражает то, что ты прячешь. Она знает правду, потому что сама её придумала. Ты — не обманывал её. Ты — позволил ей обмануться. Это хуже.
— Тогда кто пятая?
Медведь разворачивается. Смотрит на пятую дорогу — ту, что уходит в никуда.
— Она.
— Кто — она?
— Карелия. Земля. Лес. Север. То, что было до городов, до женщин, до лжи. То, что примет тебя любым. То, что не требует. Не судит. Просто — есть.
— Это не женщина.
— Всё на севере — женщина. Земля, вода, лес — всё живое, всё женское, всё рождающее и забирающее. Ты это знал. Когда-то. Когда был маленьким. Когда приезжал к бабушке в деревню под Тбилиси и думал, что горы — живые. Что они смотрят на тебя. Что они помнят. Ты знал. Потом — забыл. Город научил забывать. Асфальт убил память. Но здесь, на севере, забыть нельзя. Здесь — помнят за тебя.
— Я не понимаю.
— Поймёшь. Когда придёшь. Когда дойдёшь до конца пятой дороги. Там — она ждёт. Та, с которой не нужно врать. Потому что земля знает правду. Всегда знала. Всегда простит. Если ты готов признать.
— Признать что?
— Что ты — не четыре человека. Ты — один. Разорванный. Искалеченный. Раздавленный собственной ложью. Но — один. И этого одного достаточно. Если он — целый.
Медведь делает шаг к пятой дороге. Оборачивается:
— Идём. Я покажу.
— Куда?
— Туда, где ты станешь собой. Или умрёшь. Здесь — одно и то же.
И я иду.
За медведем. По пятой дороге. В лес. В темноту. В то, что не имеет названия.
Деревья смыкаются над головой. Ветви переплетаются — арка, свод, купол. Лес — как собор. Огромный. Древний. Намоленный не людьми, а временем.
Снег под ногами исчезает. Теперь — мох. Мягкий, как ковёр. Зелёный даже зимой. Светится слабым зелёным светом — как фосфор, как гнилушки, как всё, что живёт в темноте.
— Ты чувствуешь? — спрашивает медведь, не оборачиваясь.
— Что?
— Её. Землю. Она дышит. Под ногами. Под мхом. Под корнями. Дышит — медленно, глубоко, как спящий зверь. Ты — идёшь по её спине. Она чувствует тебя. Знает, что пришёл. Решает — принять или выплюнуть.
Останавливаюсь. Прислушиваюсь.
И правда — чувствую.
Пульс. Глубокий. Ритмичный. Как сердцебиение. Но не моё. Медленнее. В десять раз медленнее. Удар — пауза десять секунд — удар.
— Что это?
— Она. Карелия. Земля старше человека. Старше памяти. Старше богов, которых ты знаешь. Здесь были другие боги. Тёмные. Лесные. Те, что не строили храмов. Жили в деревьях, в камнях, в воде. Те, что ушли, когда пришли люди с крестами и топорами. Но не умерли. Ушли глубже. В корни. В землю. В сны.
— Ты один из них?
Медведь останавливается. Поворачивается. Смотрит:
— Я — ты. Твоя часть. Которую ты закопал под костюмом, под галстуком, под улыбкой ресторатора. Часть, которая помнит. Которая знает: ты — не человек города. Ты — человек леса. Пришёл оттуда. Уйдёшь туда. Между — суета. Ложь. Попытка быть кем-то другим.
— Я не хочу быть медведем.
— Никто не хочет. Легче быть человеком. Человек может врать. Медведь — нет. Медведь — он или есть, или нет. Он не может быть наполовину. Не может раздать себя по кускам. Он — целый. Или мёртвый.
Иду дальше. За медведем. Лес становится гуще. Темнее. Деревья — старые. Огромные. Стволы — в три обхвата. В пять. В десять.
На некоторых — руны. Вырезанные. Древние.
— Что это? — показываю.
— Знаки. Границы. «Здесь кончается мир людей. Дальше — наш мир. Входи с уважением или не входи».
— Кто вырезал?
— Те, кто жил здесь до. Карелы. Вепсы. Саамы. Народы леса. Которые знали: лес — живой. С ним надо договариваться. Спрашивать разрешения. Благодарить. Они знали. Потом пришли другие. Русские. С топорами и церквями. Стали рубить. Без спроса. Лес — мстил. Морил голодом. Сводил с ума. Уводил в болота. Русские решили: лес — злой. Построили церкви, чтобы защититься. Но лес не злой. Лес — справедливый. Он отдаёт то, что ты даёшь. Ты даёшь уважение — получаешь защиту. Ты даёшь жадность — получаешь смерть.
Выходим на поляну.
Круглая. Идеально круглая. Посреди — камень. Огромный. Серый. Покрытый мхом и лишайником.
На камне — женщина.
Сидит. Спиной ко мне. Волосы длинные, распущенные, чёрные с сединой. Платье — простое, домотканое, серое. Босая. В январе. В снегу.
Но снега вокруг неё нет.
Круг вокруг камня — чистый. Как будто снег не смеет упасть.
— Кто это? — шёпотом.
— Она, — отвечает медведь. — Та, к кому ты идёшь. Не Айно. Айно — дверь. Это — то, что за дверью.
Женщина поворачивает голову.
Лицо — молодое и старое одновременно. Как у Акки, только наоборот. Глаза молодые, а морщин нет. Или есть, но они — не от возраста, а от времени, что не одно и то же.
— Карху, — говорит она. Голос — низкий, глубокий, как из колодца. — Ты долго шёл.
— Я... кто вы?
— У меня много имён. Люди звали меня по-разному. Матушка. Хозяйка. Берегиня. Мать-Сыра-Земля. Louhi у финнов. Akka у саамов. У карел — просто Она. Имя не важно. Важно — я здесь. Всегда была. Всегда буду. Пока есть земля, есть я.
— Вы... богиня?
Смеётся. Тихо. Грустно:
— Богиня — слово людское. Люди любят всё называть, классифицировать, раскладывать по полочкам. Я — не богиня. Я — земля. Живая. Дышащая. Рождающая. Забирающая. Ты стоишь на мне. Ешь то, что я даю. Пьёшь мою воду. Дышишь моим воздухом. Я — основа. Ты — гость. Временный гость. Который забыл правила гостеприимства.
Подхожу ближе. Ноги несут сами.
— Какие правила?
— Не бери больше, чем нужно. Не разрушай больше, чем можешь восстановить. Не врите себе — земля видит правду сквозь любую ложь. Ты нарушил все три.
— Я... я не брал у земли ничего...
— Ты взял четыре жизни. Четыре женщины. Четыре дома. Четыре сердца, которые бьются для тебя. Это — не ничего. Это — слишком много. Больше, чем человек может удержать. Ты разорвал себя. Разорвал их. Разрушил целостность — свою, их, мира вокруг. Везде, где ты проходишь, остаётся трещина. Маленькая. Незаметная. Но я вижу. Я чувствую.
— Они счастливы!
— Они выживают. Это не одно и то же. Счастье — когда ты весь. Целый. Здесь. С тем, кого любишь. А ты — четвертинка. Везде — четвертинка. Нигде — целый. Это не счастье. Это — мука. Для тебя. Для них.
Опускаюсь на колени. В снег. Холод обжигает. Но боли нет.
— Что мне делать?
— То, что ты уже знаешь. Выбрать. Одну. Остальным — сказать правду. Больно. Страшно. Разрушит всё, что строил. Но освободит. Тебя. Их. Всех.
— Я не могу. Они... их дети... их жизни...
— Их жизни — не твоя ответственность. Ты не бог. Не спаситель. Ты — человек. Слабый. Испуганный. Который думал, что любви хватит на всех. Не хватает. Любовь — не вода. Её нельзя разлить по стаканам поровну. Она — огонь. Горит в одном месте. Ярко. Жарко. Всё остальное — пепел. Тёплый, но мёртвый.
Смотрю на неё. На женщину-землю. На ту, у которой нет лица, потому что у земли тысяча лиц.
— Если я выберу... кого выбирать?
Она встаёт с камня. Подходит. Кладёт руку на мою голову.
Рука холодная. Но не ледяная. Холодная, как вода из родника. Живая холодность.
— Не меня спрашивай. Своё сердце спроси. Оно знает. Всегда знало. Ты просто не слушал. Слушал голову. Голова говорит: «надо, должен, правильно». Сердце говорит: «хочу, люблю, здесь мой дом». Слушай сердце. Оно не врёт. Не умеет.
— А если сердце молчит?
— Значит, ты ещё не дошёл. Иди дальше. До конца пятой дороги. Там — ответ.
Убирает руку. Отступает.
— Иди, Карху. Время твоё заканчивается. Метель ждёт. Утро близко. Айно ждёт. Не меня — её. Я — только указатель. Она — дверь. А за дверью — ты. Настоящий. Которого ты прятал двадцать лет.
Лес начинает растворяться. Поляна — таять. Женщина — исчезать, как дым.
— Подожди! — кричу. — Что с пятой дорогой?! Куда она ведёт?!
Голос её — уже издалека, из тумана, из сна:
— В тебя. В самого себя. Туда, откуда ты бежал. Туда, куда боишься вернуться. Домой.
И я просыпаюсь.
На лавке. В избе Акки. Печь потрескивает. За окном — рассвет. Серый. Холодный. Январский.
Акка сидит у печки. Вяжет. Спицы стучат — монотонно, успокаивающе.
— Проснулся, — говорит, не поднимая глаз. — Хорошо. Пора.
— Что... сколько я спал?
— Час. Или вечность. Здесь время — странное. Течёт по-своему.
Встаю. Голова кружится. Но тело — отдохнувшее. Как будто спал неделю.
— Что мне снилось?
— То, что должно было. Ты видел её. Мать-землю. Хозяйку севера. Не все видят. Только те, кто на пороге. Между кем был и кем станешь. Ты — на пороге.
— Что она хотела?
— Не она. Ты. Сам себе хотел показать правду. Через неё. Люди так устроены — не верят себе, верят богам. Хотя боги — это мы, только громче.
Подхожу к окну. Смотрю.
Метель кончилась. Снег лежит ровно. Лес — тихий, застывший, как на картине.
Тундра — видна. Стоит там, где оставил. Заметённая, но целая.
— Она заведётся?
— Заведётся. Всё, что должно довезти тебя, довезёт. Земля решила. Ты — нужен ей там. У Айно. Последний шаг перед выбором.
— Я не знаю, что выбрать.
— Знаешь. Просто боишься признать. Страх делает людей слепыми. Иди. Заводи машину. Езжай. Дорога короткая осталась. Километров пятьдесят. К обеду приедешь.
— Спасибо, — говорю. — За... за всё.
— Не за что. Я — граница. Моя работа — пропускать. Или останавливать. Тебя я пропускаю. Потому что вижу — ты дойдёшь. До конца. Больно будет. Страшно. Но дойдёшь. У тебя — медвежье сердце. Оно выдержит.
Выхожу.
Холод бьёт в лицо. Минус двадцать пять. Может, тридцать. Воздух обжигает лёгкие.
Иду к Тундре. Снег по колено. Тяжело. Но иду.
Сажусь. Ключ в замок. Поворот.
Стартер крутит. Один раз. Два.
На третий — заводится.
Ровно. Как будто не глохла.
Смотрю в зеркало. Изба Акки — стоит. Дым из трубы. Окно светится.
Или — не стоит?
Присматриваюсь. Изба... мерцает. То есть, то нет. То чёткая, то размытая, как мираж.
Я был там? Или снилось?
Не знаю.
Еду.
Дорога теперь — лучше. Метель расчистила, парадоксально. Намела новый наст — твёрдый, укатанный. Тундра идёт ровно. Шестьдесят. Семьдесят.
Лес по обе стороны.
Молчаливый. Наблюдающий.
Я чувствую — он смотрит. Каждое дерево. Каждая ветка. Оценивают. Решают. Чужак или свой? Пропустить или остановить?
Пропускают.
Пока.
Километр за километром. Дорога петляет. То влево, то вправо. То под гору, то в гору. Карелия — не равнина. Карелия — складки земли, морщины, шрамы ледника, который прошёл здесь десять тысяч лет назад и оставил после себя хаос камней, озёр, холмов.
Красиво.
Дико.
Честно.
Здесь нельзя врать. Здесь ложь — видна сразу. Как пятно на снегу.
Проезжаю деревню. Заброшенную. Дома без крыш, без окон. Только стены. Чёрные от времени. Покосившиеся.
Табличка: «Шокша».
Знаю это название. Здесь добывали малиновый кварцит. Красный камень. Которым облицован Мавзолей в Москве. Которым вымощена Красная площадь. Карельский камень под ногами миллионов. Под ногами истории.
Деревня умерла. Камень остался.
Еду дальше.
Озеро справа. Замёрзшее. Огромное. Онежское. Второе по величине в Европе. Зимой — белая пустыня. Летом — синяя бесконечность.
На берегу — скалы. Красные. Рыжие. С петроглифами — древними рисунками. Лоси, лебеди, лодки, люди. Нарисованы пять тысяч лет назад. Может, больше. Никто точно не знает.
Кто рисовал? Зачем? О чём думали, стоя на этом берегу, глядя на это озеро?
О том же, о чём я.
О жизни. О выборе. О том, куда идти, когда все дороги ведут в никуда.
Указатель: «Кинерма — 15 км».
Сердце сжимается.
Пятнадцать километров.
Полчаса езды.
И я увижу её.
Айно.
Четвёртую.
Или — никакую?
Что она? Дверь? Зеркало? Женщина? Ведьма?
Не знаю.
Знаю только: она ждёт. Всегда ждала. Не меня — Карху. Медведя. Духа леса, которого я изображаю десять лет.
Ложь.
Длинная. Добрая. Взаимная.
Она придумала мне легенду. Я играю роль. Мы оба довольны. Никто не задаёт лишних вопросов.
Удобно.
Комфортно.
Фальшиво.
Дорога сужается. Асфальта нет. Только накат. Только снег. Тундра ползёт. Сорок. Тридцать.
Лес сомкнулся. Ветви над головой — арка. Тоннель. Как в том сне.
Десять километров.
Сворачиваю. Грунтовка. Узкая. Между елей.
Пять километров.
Сердце бьётся — громко, часто. Руки потеют, хотя в машине холодно.
Один километр.
И вот — Кинерма.
Деревня.
Древняя. Первое упоминание — пятнадцатый век. Шестьсот лет. Шестьсот зим. Шестьсот вёсен.
Дома деревянные. Старые. Покосившиеся, но живые. Двадцать домов. Может, тридцать. Не больше. Половина — жилых. Половина — музей.
Церковь на холме. Деревянная. Шатровая. Без единого гвоздя — срублена топором, подогнана так, что держится сама. Трёхсотлетняя.
Тишина.
Абсолютная.
Как будто время остановилось и забыло пойти дальше.
Въезжаю.
Снег на дороге — нетронутый. Никто не ездил. Никто не ходил. Только я.
Первый. Или последний.
Дом Айно — на краю. Самый маленький. Самый старый. Изба — настоящая, не стилизация. Брёвна потемневшие, мох между ними, крыша из щепы. Окна маленькие — три на четыре, не больше. Через них не видно, что внутри.
Труба дымит. Значит, дома.
Паркуюсь. Глушу двигатель.
Сижу.
Не выхожу.
Боюсь.
Чего?
Встречи. Разговора. Правды, которая прячется за ложью. Выбора, который надо сделать.
Или — себя? Того, кем стану, когда войду в эту дверь?
Дверь открывается.
Айно.
Стоит на пороге. В длинном платье — сером, домотканом. В платке. В валенках. Как сто лет назад. Как триста.
Волосы распущены. Русые с сединой. Прямые, длинные — до пояса.
Лицо... лицо невозможно описать. Не старое, не молодое. Вне возраста. Морщины есть — вокруг глаз, у рта. Но они — красивые. Не уродуют, украшают. Как трещины на старой иконе.
Глаза серые. Светлые. Как карельское небо зимой. Как лёд на озере. Холодные, но не злые. Просто — видят. Всё видят. Всегда видели.
Смотрит на меня.
Через снег, через расстояние, через стекло машины.
Улыбается.
Чуть-чуть. Уголками губ.
Не удивлена. Не обрадована. Просто — знала. Что приеду. Сегодня. Сейчас. В этот час.
Выхожу.
Холод бьёт. Минус тридцать. Воздух режет лицо, как бритва.
Иду к ней. Медленно. Снег скрипит под ногами — громко, в тишине деревни, как выстрелы.
Подхожу.
Стою у порога. Смотрю на неё. Молчу.
Она смотрит на меня. Тоже молчит.
Долго.
Потом говорит. Тихо. На карельском. Потом переводит:
— Terve, Karkhu. Здравствуй, Медведь.
— Здравствуй, Айно.
— Долго ехал.
— Долго.
— Метель была?
— Была.
— Видел её?
Пауза.
— Кого?
— Ты знаешь кого. Мать. Хозяйку. Ту, что под землёй и в земле. Видел?
Как она знает?
— Видел. Во сне.
— Сны здесь — не сны. Сны здесь — дорога. Ты шёл по ней. Дошёл. Молодец. Заходи. Холодно.
Отступает. Пропускает.
Захожу.
Внутри — как в прошлом.
Печь русская. Огромная. Глиняная, побеленная. Горит — жарко, ровно. Полати над печью. Лавки вдоль стен. Стол посреди. Простой, деревянный, скоблёный.
Травы под потолком — связки. Сухие. Зверобой, душица, мята, чабрец, ещё десяток, которых не знаю названия. Пахнет лесом, дымом, чем-то древним.
Иконы в углу. Старые. Потемневшие. Не православные — карельские. Святые с финскими именами. Кресты — не четырёхконечные, восьмиконечные. Вера смешанная, как кровь здесь — карельская, русская, финская, саамская. Всё вместе. Всё одно.
На стенах — рога. Лосиные. Оленьи. Медвежья шкура на полу. Когти, зубы в берестяных коробках на полке.
— Сядь, — говорит Айно. — Греться будешь.
Сажусь на лавку у стола.
Она колдует у печки. Достаёт чугунок. Наливает в миску.
— Калитки поешь. Пироги. Я пекла. Знала, что приедешь.
— Откуда?
— Руны сказали. Бросала утром. Выпали три: дорога, медведь, дом. Значит — едешь.
Ставит передо мной. Калитки — карельские пирожки. Ржаное тесто, начинка из каши или картошки. Горячие. Пахнут маслом и домом.
Ем. Голодный. Не ел со вчера. Или с позавчера. Время размылось.
Вкусно. По-простому. По-настоящему.
Айно садится напротив. Смотрит. Не ест. Просто смотрит.
— Ты изменился, — говорит.
— Я?
— Да. Лицо другое. Глаза другие. Ты был — закрытый. Теперь — открытый. Что-то случилось.
— Ничего.
— Не ври. Я вижу. Ты встретил её. Мать-землю. Она показала. Правду. Ты увидел себя. Каким есть. Без масок. Без лжи. Страшно было?
Молчу.
— Страшно, — киваю. — Очень.
— И что ты увидел?
— Что я... не целый. Разорванный. На части. На четыре. Нет — на пять. Пятая — я сам. Который потерялся.
— А ты думал — целый?
— Я думал — справляюсь. Думал — всем хватает. Всем хорошо.
— Хватает крошек. Это не хорошо. Это — выживание.
— Ты тоже так думаешь?
Она улыбается. Грустно:
— Я всегда так думала. Просто не говорила. Не моё дело — говорить. Моё дело — принимать. Ты приходишь — я здесь. Ты уходишь — я здесь. Я не держу. Не требую. Я — как земля. Что дают — беру. Не дают — не прошу.
— Но ты... ты же знала. С самого начала. Что я не дух. Не Карху. Что я — обычный человек. С женой. С жизнью в Москве. Ты знала — и молчала.
— Знала.
— Почему?
Встаёт. Подходит к окну. Смотрит на лес.
— Потому что мне нужен был не ты. Мне нужен был — Карху. Медведь. Дух. Кто-то, кто не человек. Кто приходит из леса и уходит в лес. Кто не врёт, потому что духи не врут. Они просто — есть. Или нет. Ты пришёл. Назвал себя Карху. Я поверила. Или сделала вид, что поверила. Мне так — удобнее. Легче. Ты — не требуешь. Не просишь. Не обещаешь. Приходишь — хорошо. Уходишь — тоже хорошо. Это — свобода. Настоящая. Без обязательств. Без вины.
— Но это... это ложь.
— Это правда, которую мы оба выбрали. Ты врал мне. Я врала себе. Мы оба счастливы. Были. Пока ты не встретил её. Мать. Теперь — ты видишь. Ложь. Всю. Во всех жизнях. И она давит. Как камень на груди. Правильно?
Киваю.
Не могу говорить.
Ком в горле.
Айно возвращается. Садится. Берёт мои руки. Её руки холодные, шершавые, рабочие.
— Карху, — говорит тихо. — Ты пришёл сюда не ко мне. Ты пришёл — к ней. К Карелии. К земле. К себе. Я — только дверь. Ты прошёл. Теперь — выбирай. Что дальше.
— Я не знаю.
— Знаешь. Сердце знает. Слушай его. Оно скажет. Здесь. В тишине. В лесу. Где нет города, нет суеты, нет голосов, которые кричат «надо, должен, правильно». Здесь — только ты и земля. Два голоса. Твой и её. Слушай.
— А ты?
— Я? Я — останусь. Здесь. Как всегда. Буду жить. Травы собирать. Руны бросать. Духов слушать. Ты придёшь — приму. Не придёшь — не обижусь. Я — земля. Земля не обижается. Она ждёт. Всегда ждёт. Когда будешь готов — вернёшься. К ней. К себе. Домой.
Встаёт. Уходит в дальний угол избы. Возвращается с посохом.
Деревянным. Старым. Резным. Весь в рунах.
— Возьми, — протягивает.
— Зачем?
— Пойдёшь в лес. Сегодня. Вечером. Один. Без телефонов. Без машины. Без ничего. Только посох. Дойдёшь до Онего. До берега. До камней с рисунками. Там — сядешь. Будешь слушать. Землю. Воду. Ветер. Себя. Они скажут. Что делать. Кого выбрать. Куда идти.
— Я заблужусь.
— Не заблудишься. Посох знает дорогу. Он старше меня. Старше деревни. Ему — триста лет. Может, больше. Он водил людей к озеру. Водил к правде. Доведёт и тебя.
Беру посох. Тяжёлый. Тёплый. Как живой.
— Спасибо, — шепчу.
— Не за что. Это — твоя дорога. Я только указываю.
Смотрю на неё. На Айно. На женщину, которая десять лет играла роль. Как я. Которая врала себе и мне. Которая любила не меня, а легенду, которую мы вместе придумали.
— Прости, — говорю.
— За что?
— За то, что врал. Двадцать лет. Тебе. Другим. Себе.
Она улыбается. Тепло. Грустно. Мудро:
— Не мне прощать. Земле прощать. Иди к ней. Скажи. Она услышит. Она всегда слышит тех, кто готов говорить правду.
И я иду.
Из тёплой избы — в холод. Из уюта — в дикость. Из лжи — в правду.
С посохом в руке. По снегу. По лесу. На северо-запад — туда, где Онего. Где древние камни. Где люди пять тысяч лет назад стояли и спрашивали у земли то же, что спрашиваю я.
Кто я?
Куда мне идти?
Где мой дом?
Лес принимает.
Молча. Без осуждения.
Деревья стоят — стражи, свидетели. Ветви шепчут что-то на языке ветра.
Снег под ногами — глубокий, мягкий. Посох помогает. Упираюсь — шагаю. Упираюсь — шагаю.
Солнце садится. Быстро. В четыре дня уже сумерки в январе.
Но я иду.
Потому что это — последняя дорога.
Пятая.
Которая ведёт не к женщине.
А к земле.
К той, кого нельзя обмануть.
К той, перед кем все мы — гости.
Временные.
Смертные.
Честные — или лжецы.
Я буду честным.
Впервые за двадцать лет.
Я скажу правду.
Земле.
Озеру.
Себе.
И может быть — она простит.
Одиннадцать дней с Айно прошли как один вдох. Мы не говорили о будущем — собирали травы в заснеженном лесу, молчали у печки, ходили к Онего смотреть на петроглифы. Она знала, что я решил, не спрашивала. Я знал, что она знает, не говорил. Между нами была тишина — не пустая, а полная, как чаша, наполненная до краёв.
На двенадцатый день, паркуясь у избы, я сказал вслух — себе, Айно, деревьям, земле: «Я инсценирую смерть. Для всех, кроме Этери. Сыну нужен отец, он растёт, он помнит моё лицо, я не могу его предать. Лия найдёт новую жизнь — она сильная, она справится, она всегда справлялась. Марина — у неё есть Марк, старший сын, отличный парень, он поможет ей с девочками, они вырастут хорошими людьми и без меня». Айно стояла на пороге, кивнула один раз, сказала: «Иди. Ты готов». И я поехал.
Завёл Тундру. Мотор взревел — живой, довольный, как зверь, которого наконец выпустили из клетки. Выехал из Кинермы — деревня осталась позади, маленькая, застывшая во времени, как фотография.
Дорога на юг. М18. Обратно. К Москве. К жизни, которую надо закончить, чтобы начать новую.
Первые десять километров — тишина. Только гул двигателя, шуршание колёс, скрип снега. Лес по обе стороны — плотный, тёмный, равнодушный.
Потом — голос с пассажирского сиденья:
— Ну что, поехали?
Оборачиваюсь.
Медведь.
Сидит. На сиденье. Огромный, бурый, еле помещается. Лапы на коленях, морда довольная, в зубах — что-то жуёт. Присматриваюсь — калитка. Карельский пирожок. Откуда взял?
— Ты... — начинаю.
— Я, — соглашается он. — Кто ж ещё? Ты думал, после всего, что было, я тебя одного отпущу? Нет, дорогой. Ты теперь со мной навсегда. Или я с тобой. Как посмотреть.
— Это галлюцинация.
— Конечно, галлюцинация, — соглашается медведь, доедая калитку и доставая откуда-то ещё одну. — Все лучшие вещи в жизни — галлюцинации. Любовь, вера, надежда, смысл жизни. Ты думаешь, они реальны? Нет. Все в голове. Я — тоже в голове. Но от этого не менее важен. Кстати, эти калитки — офигенские. Айно мастерица. Жаль, ты её бросаешь.
— Я не бросаю...
— Бросаешь. Инсценируешь смерть. Для всех, говоришь. А она — часть «всех», между прочим. Думаешь, ей легче от того, что ты не объявишь официально? Она всё равно потеряет. Просто тихо. По-скандинавски. Стоически. Но больно так же.
Молчу.
Потому что прав. Зараза.
— Ладно, проехали, — машет лапой медведь. — Не моё дело. Моё дело — сопровождать. Комментировать. Объяснять тебе, какой ты идиот. Это называется психоанализ. Слышал о таком?
— Слышал.
— Вот. Я — твой личный психоаналитик. Только бесплатный. И мохнатый. И ем твою еду.
Действительно, лезет в рюкзак на заднем сиденье. Достаёт термос. Открывает. Нюхает:
— Кофе? Серьёзно? В тундре? Ты же знаешь, что медведи от кофе дуреют?
— Ты — галлюцинация. Галлюцинации не пьют кофе.
— Ещё как пьют, — отпивает. — Ммм, крепкий. Хорош. Короче, поехали. Расскажи мне, Гоги — можно я буду звать тебя Гоги, а не Карху? Всё-таки мы теперь друзья. Близкие друзья. Ты же меня из своего подсознания вытащил, это дорогого стоит. Так вот, Гоги, расскажи, когда ты понял, что врать — твоя суперсила?
— Что?
— Ну, у людей разные суперсилы. Кто-то поёт. Кто-то считает быстро. Кто-то собирает кубик Рубика за десять секунд. У тебя — вранье. Ты врёшь так натурально, что сам веришь. Это талант. Редкий. Когда осознал?
Еду молча. Пытаюсь игнорировать. Не получается.
— Не знаю, — отвечаю наконец.
— А я знаю, — говорит медведь, достаёт ещё одну калитку. Откуда он их столько берёт?! — В детстве. Лет пять. Может, шесть. Папа спросил: «Ты разбил вазу?» Ваза лежала на полу, осколки, вода, цветы. Ты стоял рядом. Один в комнате. Очевидно же, кто разбил. Но ты посмотрел ему в глаза и сказал: «Нет. Это ветер». «Какой ветер, окно закрыто?» — «Не знаю. Но я не трогал». И папа... поверил. Потому что ты смотрел так честно, так искренне. Вот тогда ты понял: можно. Можно врать и сходить с рук. Главное — верить самому. И ты начал практиковаться. Двадцать лет практики. Результат — четыре жизни, три женщины, семеро официальных детей, девятнадцать неофициальных. Хотя стоп, неофициальных нет, я что-то путаю. Или есть? Ты сам помнишь?
— Нет, — честно.
— Вот видишь. Даже ты не помнишь, сколько раз врал. Это уже искусство. Это надо в музей.
Указатель впереди.
Синий. Потёртый. Но надпись — странная.
«Рагнарёк — объезд налево».
Притормаживаю.
— Что за...
— А, это, — медведь смотрит. — Началось. Дорога домой, помнишь? Она не обычная. Здесь реальность и вымысел — близнецы-братья. Иногда меняются местами. Рагнарёк — это, на всякий случай, конец света по-скандинавски. Если кратко: боги дерутся, волк съедает солнце, все умирают, мир горит. Весело. Хочешь посмотреть?
— Нет.
— Правильно. Объезжаем. У тебя своих концов света хватает.
Сворачиваю налево. По указателю. Дорога петляет. Уходит в лес. Темнеет — хотя ещё день, только час дня, но темнеет, как будто время тоже решило объехать реальность.
Медведь грызёт что-то ещё. Уже не калитку — яблоко. Хрустит громко.
— Слушай, а почему Этери? — спрашивает вдруг.
— Что?
— Почему она? Ты выбрал её. Оставил. Остальным — смерть, ей — жизнь. Почему?
Молчу. Потому что сам не уверен.
— Сын, — говорю наконец.
— Сын, — повторяет медведь. — Удобное оправдание. Сыну нужен отец. Благородно. Правильно. Но неправда. Хочешь, скажу правду?
— Не хочу.
— Скажу, — продолжает, не слушая. — Потому что с ней ты — настоящий. С Лией ты — успешный ресторатор, хозяин жизни, добытчик. С Мариной — любящий папа, который строит снеговиков и катает на санках. С Айно — мистический дух леса, Карху-блаблабла. А с Этери — ты просто Гиоргико. Грузин, который скучает по дому, по хачапури, по языку, который звучит как музыка. С ней не надо играть роль. Она тебя знает таким, какой ты есть. До Москвы, до ресторанов, до четырёх жизней. Она помнит тебя — двадцатилетнего, дурака, который писал стихи и мечтал о море. Вот почему.
Смотрю на дорогу. Сжимаю руль. Молчу.
Потому что прав. Опять прав. Как он это делает?
— Я твоё подсознание, — отвечает медведь, хотя я не спрашивал вслух. — Я знаю всё, что ты прячешь. И знаешь что? Не страшно. Не стыдно. Нормально — хотеть быть собой. Ненормально — прятаться двадцать лет. Но ты исправляешь. Молодец. Поздно, криво, больно, но исправляешь.
Указатель.
Ещё один.
«Избушка Бабы-яги — направо. Пирожки свежие».
Медведь хохочет — низко, раскатисто, так, что машина вибрирует:
— Пирожки! Блин, давай заедем!
— Нет.
— Ну пожалуйста! Я есть хочу!
— Ты только что съел три калитки и яблоко.
— Это было давно. Я медведь. У меня метаболизм. Мне надо килограмм пять в день. Минимум.
— Ты — галлюцинация.
— Голодная галлюцинация.
Проезжаем мимо. Медведь вздыхает печально. Смотрит в окно:
— Эх, пирожки... Ладно. Вернёмся к тебе. Давай поговорим про паттерны поведения. Слышал про такое?
— Слышал.
— Отлично. У тебя их три. Основных. Первый: «Я нужен всем». Это с детства. Родители много работали, тебя оставляли одного, ты боялся, что бросят совсем. Начал быть удобным. Хорошим. Нужным. Всем. Сразу. Чтобы никто не ушёл. Понёс это во взрослую жизнь. Результат — четыре женщины. Каждой пытаешься быть нужным. Каждую боишься потерять. Вопрос: работает? Ответ: нет. Теряешь всех. Медленно. По кусочкам. Но теряешь.
Молчу. Потому что возразить нечего.
— Второй паттерн: «Любовь надо заслужить». Тоже детство. Папа любил, когда ты хорошо учился, маму радовал. Любовь была условной. Не просто так, а за что-то. Ты решил: чтобы тебя любили, надо быть идеальным. Идеальным мужем, отцом, любовником, бизнесменом. Каждой женщине — идеальная версия себя. Лии — стабильность. Марине — заботу. Этери — корни. Айно — мистику. Проблема: идеал не существует. Ты играешь роль. Устаёшь. Ломаешься. Ещё вопрос: работает? Ответ: нет.
Дорога делает поворот. Резкий. Лес расступается. Впереди — поле. Заснеженное. Огромное. По середине — одинокое дерево. Старое. Могучее. Без листьев.
Медведь показывает лапой:
— Смотри. Это ты.
— Дерево?
— Ага. Одинокое. Посреди поля. Все видят. Все знают, где искать. Но никто не знает, что под землёй. Корни. Глубокие. Запутанные. Уходят в разные стороны. К разным источникам воды. К четырём женщинам. Дерево думает: я сильное, я раскидистое, я даю тень всем. Но правда: оно высасывает все соки из земли. Скоро земля истощится. Дерево засохнет. Или сломается. От ветра. От тяжести ветвей. От собственной жадности. Понял метафору?
— Понял.
— Молодец. Третий паттерн — самый интересный. «Я контролирую». Ты думаешь, что если держишь всё в руках, ничего не развалится. Четыре телефона — четыре жизни под контролем. График, расписание, ложь, правда, полуправда — всё разложено по полочкам. Ты — кукловод. Дёргаешь за ниточки. Но забыл одно: куклы — живые. У них свои жизни, чувства, мысли. Они не сценарий. Они — хаос. Ты не можешь контролировать хаос. Никто не может. Попытка — самообман. Вопрос...
— Работает? Нет, — заканчиваю сам.
— Умничка, — хвалит медведь, достаёт откуда-то бутерброд. С колбасой. Ест. — Быстро учишься. Это хорошо. Значит, есть надежда.
Указатель:
«Тридевятое царство — прямо. Тридесятое — налево. Заблудшие души — направо».
Медведь смотрит:
— О, развилка. Куда поедем?
— Прямо.
— Скучно. Давай направо, к заблудшим душам. Найдём родственников по духу.
— Прямо.
— Ладно, ладно. Ты главный. Пока.
Едем. Лес снова. Деревья сжимаются. Ветви над дорогой — арка. Тоннель. Темно. Фары режут темноту, но плохо. Как будто темнота — живая, сопротивляется.
— Знаешь, что ещё интересно? — говорит медведь, доедая бутерброд. — Ты ни разу не спросил себя: «А я счастлив?» Ты спрашивал: «Они счастливы?» — про Лию, Марину, Этери. Но себя — ни разу. Почему?
— Не важно.
— Как это не важно? Ты — главный герой своей жизни, между прочим.
— Я не главный. Я — второстепенный. Я — тот, кто даёт счастье другим.
— Боже, — медведь закатывает глаза. — Ты слышишь, что говоришь? Ты не Иисус. Ты не мученик. Ты не святой. Ты — человек. Обычный. Который имеет право быть счастливым. Не через других. Сам. По себе. Без условий. Без заслуг. Просто — потому что живой. Но ты это забыл. Закопал под грудой обязательств. И теперь думаешь, что если кто-то где-то несчастлив — это твоя вина. Это не твоя вина. Это их жизнь. Ты не бог. Ты не можешь сделать всех счастливыми. Никто не может.
Молчу. Потому что горло сжимается. Потому что слова давят на грудь. Потому что он прав. Прав. Прав.
— Слушай, — говорит медведь мягче, — я понимаю. Трудно. Ты двадцать лет строил эту систему. Двадцать лет пытался быть всем для всех. Это не проходит за один день. Но ты уже начал. Ты принял решение. Ты едешь в Москву — закончить старую жизнь. Начать новую. Это смело. Больно. Правильно. Я горжусь тобой. По-настоящему. Даже если я — галлюцинация.
— Спасибо, — шёпотом.
— Не за что. Мы же друзья. А друзья говорят правду. Даже когда она как нож. Особенно когда.
Указатель:
«Граница Карелии и Ленинградской области — 10 км. Реальность возобновляется».
Медведь смотрит:
— Ага. Скоро вернёмся в обычный мир. Жаль. Мне здесь нравилось. Тут пирожки, Рагнарёк, всякая фигня. Весело. В Москве скучнее будет.
— Ты... ты останешься? Со мной?
— А куда я денусь? — усмехается медведь. — Я же сказал: ты меня вытащил. Из подсознания. На свет божий. Теперь я тут. Навсегда. Буду сидеть в углу твоего мозга и комментировать твои решения. Иногда подсказывать. Иногда ржать. Иногда жрать калитки. Ты не против?
— Нет, — улыбаюсь. Впервые за много дней. — Не против.
— Вот и славно. Кстати, у тебя ещё есть еда? А то я снова голодный.
— Ты только что ел.
— Это было три минуты назад. Я же говорил: метаболизм.
Достаю из рюкзака яблоко. Кидаю ему. Он ловит пастью. Хрустит довольно.
Граница.
Знак: «Ленинградская область».
Пересекаем.
Лес — не меняется. Но что-то меняется. Воздух? Свет? Ощущение?
Реальность возвращается. Медленно. Осторожно. Как будто проверяет, готовы ли мы.
Медведь смотрит в окно. Задумчиво:
— Знаешь, Гоги, последнее. Самое важное. Ты едешь в Москву — инсценировать смерть. Умный план. Радикальный. Освободит всех. Но есть нюанс: ты не умрёшь. Ты просто исчезнешь. Для Лии, для Марины, для Айно. Для всех, кроме Этери. Исчезнешь, как призрак, как сон, как всё, что было, но больше нет. И они будут жить. Со своей болью, со своей потерей. Будут плакать, страдать, вспоминать. Потом — забывать. Потихоньку. По кусочку. Пока не останется только тень. А ты будешь жить. В Тбилиси. С Этери. С сыном. И иногда — ночью, когда не спится — будешь думать о них. О трёх женщинах, которые считают тебя мёртвым. И тебе будет больно. Очень больно. Но ты выдержишь. Потому что это цена. Цена свободы. Цена честности. Цена выбора. Ты готов платить?
Молчу. Долго. Потом:
— Да.
— Тогда поехали, — говорит медведь. — В Москву. К концу. К началу. К тому, что должно случиться.
И мы едем.
По дороге, которая стала обычной. Без указателей на Рагнарёк. Без Бабы-яги с пирожками. Просто — асфальт, лес, снег.
Но медведь остался. Сидит рядом. Жуёт яблоко. Мой психоаналитик. Мой друг. Моя совесть, материализовавшаяся в бурого зверя весом в триста килограмм.
И мне — спокойно.
Впервые за двадцать лет.
Спокойно.
Потому что я знаю, что делать.
Потому что я выбрал.
Потому что я еду домой.
Не в Москву.
Домой.
В Тбилиси.
К Этери.
К сыну.
К себе.
Аэропорт Шота Руставели.
Тбилиси встречает теплом — не температурным, тут плюс пять, в Москве было минус двадцать, но другим теплом. Воздух пахнет иначе. Не выхлопами и бетоном. Пахнет горами, хвоей, чем-то древним, что въелось в камни этого города за две тысячи лет.
Выхожу из самолёта — трап, не рукав, старый советский аэропорт, маленький, уютный, домашний. Ступаю на асфальт — и ноги подкашиваются. Не от усталости. От того, что земля под ногами — моя. Родная. Грузинская. Та, что помнит меня маленьким, босоногим, бегающим по двору бабушкиного дома.
Паспорт новый. Имя другое. Гиоргий Чиковани. Не Джапаридзе. Документы стоили состояние, но сделаны идеально. Печати настоящие. Биометрия правильная. Фотография — я, только с короткой стрижкой, без бороды, в очках. Другой человек. Новый.
Иду к терминалу. Медведь шагает рядом. Невидимый для всех, кроме меня. Огромный, мохнатый, жуёт хинкали прямо на ходу.
— Откуда у тебя хинкали? Мы только приземлились!
— Я медведь-призрак, — отвечает с набитым ртом. — Могу материализовать еду. Хочешь? Нет? Ну и зря, тут мясо офигенное. Грузины умеют готовить, не то что в твоём московском ресторане. Не обижайся, но твоё харчо было так себе. Четыре балла из десяти. И это я добрый.
— Заткнись.
— Не могу. Я — твоя совесть. Совесть не затыкается. Она болтает. Постоянно. Особенно когда ты делаешь глупости. А ты делаешь глупости регулярно, так что мне работы непочатый край.
Паспортный контроль. Пограничник — молодой, усатый, скучающий. Смотрит в паспорт, потом на меня:
— Гиоргий Чиковани?
— Да.
— Давно не были на родине?
— Очень давно.
— Ну, гамарджоба. С возвращением.
Штамп. Стук. Проходите.
Прохожу. Медведь протискивается за мной, застревает в рамке металлоискателя, рамка пищит, охранники смотрят озадаченно — никого не видно, прибор сошёл с ума, небось.
— Ха! — торжествующе говорит медведь. — Я настолько крут, что даже железки меня чувствуют! Хотя видеть не могут. Это называется харизма.
— Это называется — ты жирный.
— Эй! Я не жирный, я — мускулистый! Просто мускулы покрыты мехом. И небольшой прослойкой. Для утепления. Я ж северный зверь.
Багаж. Забираю сумку. Одна сумка. Всё, что есть. Прошлое осталось там, в Москве, в ресторане «Тбилиси» на Патриарших, где несколько дней назад Гоги Джапаридзе умер от инфаркта.
План сработал идеально.
Утром вышел из дома, пока Лия спала. Поцеловал в висок. Она пробормотала что-то во сне, повернулась на бок. Хорошо. Легче так.
В ресторане — только Давид на кухне. Объяснил ему план. Давид слушал, глаза расширялись:
— Батоно, вы с ума сошли?
— Возможно. Поможешь?
— А если что-то пойдёт не так?
— Не пойдёт. Таблетка безопасная. Проверенная. Замедляет пульс, имитирует смерть на час. Потом отпускает. Ты позвонишь Лие, скажешь, что я упал за стойкой. Она приедет, вызовет скорую. Врачи констатируют. Увезут в морг. А я через пару часов очнусь, выберусь, исчезну. Понял?
— Понял. Но зачем?!
— Потому что это единственный способ освободить всех. Смерть — конец вопросов. Все смирятся. Поплачут. Пойдут дальше. Без меня.
Давид кивнул медленно:
— Вы странный человек, батоно. Но я помогу.
Принял таблетку. Лёг за стойкой. Мир поплыл. Сердце замедлилось. Холод пополз по телу.
Давид позвонил Лие.
Она приехала быстро. Вбежала. Увидела. Закричала. Трясла меня, плакала, вызвала скорую.
Я слышал её голос сквозь туман — отчаянный, ломающийся:
— Гоги! Гоги, проснись! Не уходи! Прошу!
Хотел обнять. Сказать: «Я здесь, всё хорошо». Не мог. Тело не слушалось.
Скорая приехала. Врачи проверили. Констатировали смерть. Увезли.
В морге очнулся через полтора часа. Холодильник. Темнота. Тишина. Сердце заработало. Резко. Больно. Задышал. Выбрался. Санитар спал в соседней комнате — повезло. Оделся. Ушёл.
Всё. Гоги Джапаридзе умер.
Гиоргий Чиковани родился.
— Знаешь, что самое смешное? — говорит медведь, доедая хинкали. — Ты так старался умереть красиво, а мог просто сказать правду. «Извините, девочки, я идиот, у меня четыре жизни, выбираю одну, остальным — пока». Больно? Да. Скандал? Огромный. Но честно. А ты выбрал лёгкий путь. Умер. Теперь они думают, ты герой. Несчастный покойник. Будут ставить свечки. А ты живой. Жуёшь хинкали. Ну, не ты, я. Но ты тоже мог бы.
— Я не мог по-другому.
— Мог. Просто боялся. Страх — твоя вторая натура. Первая — вранье. Третья — харчо. Кстати, про харчо. Думаешь, Этери обрадуется?
— Не знаю.
— Серьёзно? Ты исчез из её жизни на неделю без объяснений, потом вдруг объявляешься мёртвым, потом — сюрприз! — живым. Она либо убьёт тебя, либо расцелует. Fifty-fifty. Интрига!
Выхожу из терминала. Такси. Старый «Мерседес», жёлтый, с трещиной на лобовом.
Водитель — дед лет семидесяти, в кепке:
— Куда, биче?
— Дигоми. Окраина.
— Окраина? Зачем так далеко? Там же ничего нет, только хрущёвки и бабушки на скамейках.
— Там мой дом.
Дед смотрит внимательно:
— Долго не был?
— Очень.
— Далеко уехал?
— Москва.
— А-а-а, Москва, — кивает. — Там все грузины уезжают. Деньги делать. Забывают дорогу домой. Ты не забыл?
— Нет. Просто откладывал. Теперь вернулся.
— Вовремя. Дом не ждёт вечно.
Едем. Тбилиси за окном — как открытка, которую разворачиваешь медленно, наслаждаясь каждым сантиметром. Старый город с узкими улочками и резными балконами. Проспект Руставели — широкий, зелёный даже зимой, платаны без листьев тянутся к небу, как молящиеся руки. Площадь Свободы — памятник Георгию Победоносцу на коне, золотой, сияющий.
Медведь высунул морду в окно. Нюхает воздух:
— Пахнет хлебом! И вином! И горами! И свободой! Мне нравится этот город! Почему ты вообще уезжал?
— Потому что был молодым и глупым. Думал, в Москве жизнь лучше.
— Ну и как? Лучше?
— По-другому.
— Дипломатичный ответ. Я бы сказал — хуже. Ты там потерял себя. А здесь, может, найдёшь. Если Этери не убьёт.
Дигоми. Окраина. Тише, старше, проще. Девятиэтажки советские, серые, но живые. Балконы застеклены, цветы в горшках, бельё сушится. Дети играют во дворе — кричат, смеются, гоняют мяч, несмотря на январь.
— Вот тут, — показываю.
Дом знакомый. Девятиэтажка. Пятый этаж. Квартира пятьдесят три.
Плачу деду. Он даёт сдачу:
— Гамарджоба, биче. С возвращением домой.
— Мадлоба.
Выхожу. Медведь вылезает следом, отряхивается:
— Ну что, готов?
— Нет.
— Отлично! Лучше всего делать важные вещи неподготовленным. Так искреннее получается. Иди. Поднимайся. Звони в дверь. Смотри, как у неё челюсть отвиснет. Это будет эпично! Жаль, у меня нет попкорна.
— Ты невозможен.
— Спасибо. Я стараюсь.
Иду к подъезду. Домофон не работает. Толкаю дверь — открыта. Заходу.
Подъезд пахнет сыростью, кошками, борщом. Стены зелёные до половины, дальше серые. Лифт не работает. Табличка: «На ремонте». Дата стёрлась.
Иду пешком. Пять этажей. Медведь топает рядом:
— Знаешь, я тут подумал. А вдруг она уже с другим? Прошло время, она красивая, одинокая, с ребёнком. Мужики наверняка вились.
— Заткнись.
— Просто говорю. Готовься морально. Вдруг откроет дверь какой-нибудь Зураб. Накачанный. С золотой цепью. Скажет: «Ты кто такой? Это моя женщина теперь». Что будешь делать? Драться? Ты же интеллигент. Ресторатор. Ты умеешь готовить харчо, а не драться.
— Я тебя сейчас ударю.
— Не можешь. Я нематериален. А жаль. Мне бы понравилось.
Пятый этаж. Три двери. Пятьдесят один. Пятьдесят два. Пятьдесят три.
Останавливаюсь. Сердце колотится. Руки потеют. Дышу глубоко.
— Всё, — говорит медведь торжественно. — Момент истины. Сейчас ты либо герой, либо идиот. Третьего не дано. Жми кнопку. Давай. Три. Два. Один. Жми!
Жму звонок.
Длинный. Резкий.
Внутри — тишина.
Потом — шаги. Лёгкие. Быстрые. Детские.
Голос:
— Мама! Кто-то пришёл!
Сын.
Сердце останавливается.
Голос Этери — дальше, из глубины квартиры:
— Открой, посмотри сначала в глазок!
Тишина. Он смотрит.
Я стою. Перед дверью. Смотрю прямо в глазок. Чтобы видел лицо. Глаза. Папу.
Долгая тишина.
Потом — крик:
— МАМА! МАМА! ЭТО ПАПА! ПАПА ПРИШЁЛ!
Медведь хихикает:
— О, началось! Сейчас будет драма! Слёзы! Объятия! Может, даже подзатыльник! Это лучше сериала!
Звук бегущих ног. Двух пар.
Дверь распахивается.
Сын стоит. В пижаме. Волосы растрёпаны. Глаза огромные. Смотрит. Не верит.
За ним — Этери.
Замирает. Белеет. Рука к горлу.
— Гиоргико?
— Я вернулся, — говорю. Голос хриплый.
— Но... ты умер... Лия звонила... говорила...
— Не умер. Я здесь. Живой. Вернулся домой. Навсегда.
Секунда молчания.
Сын срывается. Летит на меня — как снаряд, как маленькая ракета.
— ПАПА!
Ловлю. Поднимаю. Он обхватывает ноги вокруг талии, руки вокруг шеи, лицо зарывает в плечо. Плачет. Громко. От счастья.
— Тихо, сынок, тихо. Я здесь. Больше никуда не уйду.
Этери стоит. Смотрит. Слёзы текут. Медленно. Как будто время замедлилось.
Делаю шаг к ней. Сына на руках. Протягиваю руку:
— Этери...
Она качает головой:
— Ты умер. Мне звонили. Говорили, что ты умер.
— Я инсценировал. Чтобы освободить всех. Всех, кроме тебя. Потому что ты — мой дом. Ты — моя правда. Здесь я — настоящий. С тобой. Если ты простишь. Если примешь.
Она смотрит. Долго. Ищет ложь в глазах.
Находит правду.
Делает шаг. Ещё один. Подходит. Дотрагивается до щеки:
— Ты здесь? Живой?
— Живой.
— Навсегда?
— Навсегда.
Она ломается. Падает на меня. Плачет. Смеётся. Обхватывает руками — меня и сына одновременно.
Мы стоим в коридоре. На пятом этаже. Старой девятиэтажки. Обнимаемся. Плачем. Втроём.
Медведь сидит в углу. Вытирает глаз лапой:
— Чёрт. Опять пыль. Или лук кто-то режет. Определённо лук. Я не плачу. Медведи не плачут. Мы суровые.
Мимо проходит соседка. Старая. В халате. Останавливается:
— Этери, всё хорошо?
Этери поднимает голову. Улыбается сквозь слёзы:
— Да. Всё отлично. Муж вернулся.
— А он не умер?
— Не умер. Ошибка была.
— А-а, ну слава Богу. Заходите, чего в коридоре стоите.
Соседка уходит. Медведь комментирует:
— Вот это я понимаю — грузинское гостеприимство! Мужик из мёртвых воскрес, а ей хоть бы что. «Заходите, не стойте». Мне нравится этот народ!
Этери смотрит на меня. Серьёзно:
— Ты мне всё расскажешь. Всю правду. Без единой лжи.
— Всю, — обещаю. — Каждое слово.
— Хорошо. Заходи. Чай будем пить. Длинный разговор будет. Очень длинный.
— Я готов.
Захожу. В квартиру. В дом. В жизнь, которая начинается сейчас.
Медведь идёт следом, бормочет:
— Чай! Отлично! А калитки будут? Или хачапури? Я голодный! Воскрешения — это энергозатратно! Мне нужна еда!
Дверь закрывается за нами.
Снаружи — Тбилиси, горы, прошлое.
Внутри — дом, семья, будущее.
Я — дома.
Наконец-то.
Два года.
Семьсот тридцать дней.
Каждый — с ними. С Этери. С сыном. Здесь. Дома.
Первое утро начинается с того, что сын забирается в кровать — в пять утра, холодными пятками упирается мне в живот:
— Пап, ты правда вернулся?
— Правда.
— Навсегда?
— Навсегда.
— А в Москву не уедешь?
— Не уеду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Он сопит довольно, устраивается между мной и Этери, засыпает снова. Этери открывает один глаз, улыбается, шепчет:
— Привыкай. Он теперь каждое утро будет проверять.
И он проверяет. Каждое утро. Месяц. Два. Три. Забирается в кровать, трогает меня, убеждается — не сон, не призрак, папа здесь.
Потом перестаёт. Привыкает. Верит.
Я открываю маленькое кафе.
Не ресторан — кафе. На двадцать мест. В Старом городе, на улочке, которую туристы не знают, но местные любят. Называю «У Гиоргия». Просто. Без пафоса.
Готовлю сам. Харчо, хинкали, хачапури, лобио, чихиртма. Всё, что бабушка учила. Всё, что забыл в Москве. Вспоминаю. По крупицам. По вкусу. По запаху.
Этери помогает. Встречает гостей, разносит блюда, улыбается. Говорит:
— Ты готовишь лучше, чем в Москве.
— Почему?
— Потому что здесь ты готовишь для людей, которых любишь. Там готовил для людей, которые платят. Это разное.
Она права.
Кафе не приносит больших денег. Но хватает. На жизнь. На счастье. На то, чтобы сын ходил в хорошую школу, носил новые кроссовки, не знал слова «нет», когда просит мороженое.
Медведь иногда заглядывает. Садится в углу. Невидимый. Жуёт хачапури:
— Знаешь, а у тебя тут неплохо получается. Атмосфера. Уют. Люди улыбаются. В московском ресторане все были как на работе. Здесь — как дома. Прогресс!
— Спасибо за экспертное мнение.
— Всегда пожалуйста. Я теперь твой личный критик. Бесплатный. И мохнатый.
Сын ходит в школу.
Я провожаю. Каждое утро. Беру за руку, иду пешком — двадцать минут через Старый город, мимо церквей, мимо балконов, увитых виноградом, мимо бабушек, которые сидят на скамейках и судачат о соседях.
— Пап, а можно сегодня не в школу?
— Нельзя.
— Ну пожалуйста!
— Нет. Учиться надо.
— А зачем?
— Чтобы умным быть.
— А ты умный?
— Не очень. Поэтому учись лучше меня.
Он хихикает. Прыгает по лужам. Рассказывает про друзей, про учительницу, про то, как Нико ударил Гиго, а Гиго заплакал, а учительница поставила Нико в угол.
Я слушаю. Киваю. Не перебиваю. Просто — слушаю.
Раньше не слушал. Не было времени. Четыре жизни, четыре телефона, четыре роли — когда тут слушать?
Теперь — время есть. Целая жизнь. Одна. Но целая.
После школы забираю. Сын выбегает — довольный, растрёпанный, с рюкзаком наперевес:
— Пап! Мне пятёрку поставили! За математику!
— Молодец!
— А можно мороженое?
— Можно.
Идём в кафе-мороженое. Старое, советское, с железными стульями и бабушкой за прилавком. Заказываем два рожка — ему шоколадное, мне пломбир.
Сидим на лавочке. У реки Куры. Смотрим, как вода течёт — медленно, лениво, как время, которое больше не торопится.
— Пап, а ты счастливый?
— Очень.
— Почему?
— Потому что я с тобой. И с мамой. Дома.
— А в Москве ты был несчастливый?
— Там я был... другим. Не собой.
— А кем?
— Кем-то, кто хотел всем нравиться. И забыл, как быть собой.
Он думает. Облизывает мороженое:
— А я всегда себе нравлюсь.
— Вот и правильно. Не теряй это.
Вечера — дома.
Втроём. Ужин за столом — не перед телевизором, не с телефонами в руках. Просто — вместе. Едим, разговариваем, смеёмся.
Этери рассказывает про работу — она преподаёт грузинскую литературу в университете. Про студентов, которые не читают книги, но приходят на лекции, потому что она умеет рассказывать так, что даже средневековые поэмы звучат как приключения.
Сын рассказывает про школу — подробно, с деталями, с именами всех двадцати пяти одноклассников, которых я уже знаю наизусть.
Я рассказываю про кафе — про гостей, про смешные заказы, про старика, который приходит каждый день и заказывает одно и то же: харчо и хачапури, потому что это то, что готовила его покойная жена.
— Ты ему говорил, что похоже на её рецепт? — спрашивает Этери.
— Нет. Боюсь соврать. Вдруг не похоже?
— Похоже. Раз приходит каждый день.
После ужина — уроки с сыном.
Математика, грузинский, история. Сидим за столом, склоняемся над тетрадками. Я объясняю. Он слушает. Иногда понимает. Иногда — нет. Тогда объясняю ещё раз. По-другому. С картинками. С примерами.
— Пап, а ты в школе хорошо учился?
— Нормально.
— А мама?
— Отлично. Мама — умная. Будь как мама.
— А ты?
— А я — старайся не быть как я. Будь лучше.
Он смеётся. Обнимает:
— Ты — лучший папа.
И это — неправда. Я не лучший. Я двадцать лет врал. Я бросил троих, чтобы быть с одной. Я инсценировал смерть. Я — не герой.
Но он так думает. И Этери не разубеждает.
И я — стараюсь быть тем, кем они меня видят.
Выходные — вместе.
Ходим в горы. Недалеко — Мтацминда, Тбилисское море, Давидо-Гареджийский монастырь. Берём рюкзаки, бутерброды, термос с чаем.
Сын бежит впереди — прыгает по камням, кричит, показывает на птиц, на облака, на всё, что видит впервые или в сотый раз, но каждый раз как впервые.
Этери идёт рядом со мной. Рука в руке. Молчим. Не нужны слова. Просто — идём. Вместе.
На вершине разворачиваем плед. Садимся. Едим бутерброды. Пьём чай. Смотрим на Тбилиси внизу — город, раскинувшийся в долине, как спящий зверь.
— Красиво, — говорит Этери.
— Очень.
— Ты скучаешь? По Москве?
— Нет.
— Правда?
— Правда. Там была работа. Здесь — жизнь. Это разное.
Она кладёт голову на плечо:
— Я боялась, что ты уедешь. Опять. Что надоест. Что захочешь больше, чем мы можем дать.
— Мне хватает. Впервые в жизни — хватает.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Медведь сидит неподалёку. На камне. Грызёт яблоко:
— Вот это правильная жизнь. Горы, семья, бутерброды. Никакой суеты. Никакой лжи. Просто — быть. Я горжусь тобой, Гоги. Ты наконец-то вырос.
— Спасибо.
— Не за что. Кстати, можно мне ещё яблоко? Или ты всё сыну отдал?
— Бери.
Зимой — снег.
Редкий в Тбилиси, но бывает. Город превращается в открытку. Белый, чистый, тихий.
Лепим снеговика во дворе. Втроём. Сын командует:
— Пап, сделай голову больше! Мам, неси морковку! Быстрее!
Снеговик получается кривой. Голова съезжает набок. Морковка торчит не из носа, а из щеки. Но мы смеёмся.
Вечером пьём какао. Сын засыпает на диване. Этери накрывает пледом. Садится рядом со мной:
— Ты знаешь, что я люблю больше всего?
— Что?
— Это. Вот это. Мы вместе. Каждый день. Не раз в месяц. Не по праздникам. Каждый день. Это счастье, Гиоргико. Простое. Обычное. Но настоящее.
— Знаю.
— Я больше ничего не хочу. Только это. Чтобы так было всегда.
— Будет, — обещаю. — Пока я жив — будет.
Она целует меня. Долго. Нежно. Как целуют тех, кого боялись потерять и вернули.
Медведь отворачивается:
— Ладно, ладно, я понял. Романтика. Я пойду. На кухню. Проверю холодильник. Там вроде хинкали остались. Или нет? Сейчас узнаю.
Весна приходит рано.
В конце февраля. Платаны зеленеют. Миндаль цветёт — розовые облака на ветках. Город пахнет цветами, свежестью, новой жизнью.
Мы гуляем по Старому городу. Сын бежит впереди. Мы идём медленно. Смотрим на балконы, на церкви, на туристов, которые фотографируют всё подряд.
— Знаешь, — говорит Этери, — я думала, что никогда не буду так счастлива. После того, как ты уехал в первый раз. Двадцать лет назад. Я думала: всё, это конец. Но ты вернулся. И оказалось, что счастье возможно. Даже после боли. Даже после потери.
— Я не вернулся. Я вернулся домой. Это разное.
— Это правда.
Лето — жаркое.
Плюс тридцать пять. Город плавится. Асфальт дымится. Люди прячутся в тени.
Мы едем на море. В Батуми. На неделю. Снимаем маленькую квартиру у моря. С балконом, с видом на воду.
Сын учится плавать. Я учу — держу под животом, показываю, как двигать руками, ногами.
— Пап, не отпускай!
— Не отпущу.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Но отпускаю. Потихоньку. Осторожно. Он плывёт. Сам. Несколько метров. Потом понимает, что я не держу. Пугается. Идёт ко дну. Я подхватываю. Поднимаю. Он кашляет, смеётся:
— Я плыл! Один! Ты видел?!
— Видел. Молодец.
Вечером сидим на балконе. Этери, я, бокалы лимонада. Сын спит внутри. Море шумит внизу. Солнце садится — красное, огромное, как в кино.
— Это лучший отпуск в моей жизни, — говорит Этери.
— У нас ещё много будет таких.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Осень.
Сентябрь. Школа начинается. Сын идёт во второй класс. Взрослеет. Серьёзнеет. Приносит дневник с оценками. Показывает:
— Смотри, пап! Пятёрки!
— Молодец!
— Ты гордишься?
— Очень.
Он сияет. Обнимает:
— Я хочу быть как ты. Открою кафе. Буду готовить. Буду кормить людей.
— Будешь. Когда вырастешь. Я научу всему.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Октябрь. День рождения сына. Восемь лет.
Устраиваем праздник. Дома. Приходят одноклассники — десять человек. Орут, бегают, играют. Разносят квартиру. Это нормально. Это детство.
Торт со свечками. Задуваем. Все хором:
— Загадывай желание!
Сын закрывает глаза. Задумывается. Долго. Потом дует. Свечи гаснут.
— Что загадал? — спрашиваю.
— Не скажу. А то не сбудется.
Ночью, когда все разошлись, он говорит:
— Пап, а можно секрет?
— Можно.
— Я загадал, чтобы мы всегда были вместе. Чтобы ты никогда не уезжал.
Сердце сжимается.
— Это сбудется, — шепчу. — Обещаю.
Ноябрь. Дождь.
Тбилисский осенний дождь — не как в Москве. Тёплый. Мягкий. Город пахнет мокрым камнем и мандаринами — их продают на каждом углу.
Я закрываю кафе на два дня. Мы сидим дома. Втроём. Этери читает книгу. Сын рисует. Я смотрю на них.
И думаю: вот оно. Счастье. Не громкое. Не яркое. Тихое. Как дождь за окном. Как дыхание тех, кого любишь.
Двадцать лет я искал счастье в количестве. Четыре жизни. Четыре дома. Думал: больше — лучше.
Ошибался.
Лучше — одно. Но настоящее.
Декабрь. Новый год.
Не такой, как два года назад. Не четыре стола. Не четыре куранта.
Один стол. Одна семья. Мы.
Готовлю сациви, пхали, гозинаки. Этери помогает. Сын крутится на кухне, мешает, пробует всё, пока мы не видим.
Полночь. Куранты по телевизору. Мы обнимаемся. Целуемся. Желаем друг другу счастья, здоровья, любви.
Сын кричит:
— Ура! Новый год!
Этери шепчет:
— Спасибо. За эти два года. За каждый день.
— Это я должен благодарить, — говорю. — За то, что приняла. За то, что простила. За то, что дала мне шанс.
— Это не шанс. Это любовь. А любовь не даёт шансов. Любовь просто — есть.
Медведь сидит в углу. Жуёт гозинаки:
— Знаешь, Гоги, а у тебя получилось. Ты выбрал. Ты остался. Ты счастлив. Это редкость. Большинство так и живут — разорванными, недовольными, с мыслью «а что, если?». Ты закрыл эту дверь. Молодец.
— Спасибо.
— И знаешь, что самое крутое? Сын растёт счастливым. Он не знает, что ты врал. Он знает только, что ты — здесь. Каждый день. Это то, что важно. Не прошлое. Настоящее.
— Ты прав.
— Конечно, прав. Я всегда прав. Я — твоё подсознание. А подсознание не врёт.
Январь. Два года после возвращения.
Я просыпаюсь. Этери спит рядом. Сын уже не забирается в кровать — вырос, стесняется. Но дверь в его комнату приоткрыта. Я встаю тихо. Захожу. Смотрю.
Он спит. Раскинув руки. Одеяло скомкано. Волосы растрёпаны. Дышит ровно.
Я стою. Смотрю. Думаю: вот оно. Зачем я живу. Не для ресторанов. Не для денег. Не для славы.
Для этого. Для него. Для неё. Для нас.
Возвращаюсь в спальню. Ложусь. Этери открывает глаза:
— Куда ходил?
— Проверял. Всё ли на месте.
— И?
— Всё на месте.
Она улыбается. Закрывает глаза. Засыпает снова.
Я лежу. Смотрю в потолок. Слушаю тишину.
И понимаю: я — дома.
Не в Москве. Не в Карелии. Не в Истре.
Здесь. В Тбилиси. В этой квартире. С этими людьми.
Здесь — мой дом.
И я больше никуда не уйду.
Медведь сидит на подоконнике. Смотрит на рассвет:
— Ты знаешь, Гоги, я тут подумал. Может, мне пора уходить? Ты больше не нуждаешься в психоанализе. Ты целый. Счастливый. Честный. Зачем тебе медведь-галлюцинация?
— Останься, — говорю тихо. — Ты теперь часть меня. Часть этой жизни. Не уходи.
— Ладно, — соглашается он. — Останусь. Но только потому, что Этери хорошо готовит. И гозинаки тут офигенные. Лучше, чем в Карелии.
Рассвет. Тбилиси просыпается. Город шумит тихо — машины, голоса, колокола церквей.
Я закрываю глаза.
Засыпаю.
Счастливый.
Март третьего года.
Сын приносит из школы рисунок. Мятый. В пятнах от красок. Разворачивает на столе:
— Смотри, пап.
Три фигурки. Большая, средняя, маленькая. Держатся за руки. Над ними — солнце. Под ними — трава, нарисованная зелёными каракулями. Сверху — корявыми буквами: «Моя семья».
— Красиво, — говорю. Голос садится.
— Учительница сказала — повесить на холодильник. Чтобы все видели.
Вешаю. Магнитиком. Рядом с его фотографиями, с рецептами Этери, с напоминаниями о покупках.
Стою. Смотрю на рисунок. Три фигурки. Держатся за руки.
Этери подходит. Обнимает сзади:
— Всё хорошо?
— Да. Просто... он нарисовал нас. Впервые. За три года. Впервые я вижу, как он видит нас. Вместе.
— А ты думал по-другому?
— Я боялся. Что он помнит. Те годы, когда я уезжал. Когда исчезал на месяцы. Когда он плакал в аэропорту.
— Он помнит. Конечно, помнит. Дети всё помнят. Но память — странная вещь. Плохое забывается. Хорошее остаётся. Он помнит не твои отъезды. Он помнит твои возвращения. Помнит, что ты всегда возвращался. И теперь помнит, что ты здесь. Каждый день. Это важнее.
Целую её в висок. Долго держу. Чувствую, как дыхание выравнивается, как напряжение уходит из плеч.
Медведь сидит на диване. Жуёт бублик:
— Видишь? Дети прощают. Всегда прощают. Если видят, что ты стараешься. Ты старался. Три года. Каждый день. Он это чувствует.
— Спасибо.
— Не благодари. Я просто констатирую факты. Кстати, у вас ещё бублики есть? Или я последний доел?
Апрель.
Кафе полно. Весна в Тбилиси — сезон туристов. Приезжают со всего мира. Китайцы, американцы, европейцы. Фотографируют каждый угол, каждое блюдо.
Одна пара — немцы, пожилые, лет шестидесяти — заказывает харчо. Пробуют. Женщина закрывает глаза:
— Das ist... это невероятно. Мы ели харчо в десяти ресторанах. Ваш — лучший.
— Спасибо.
— Вы добавляете что-то особенное?
— Любовь, — отвечаю не задумываясь. — Я готовлю для людей, которых люблю. Для сына, для жены. А вы просто здесь. Но любовь переходит. В еду. В атмосферу. В всё.
Она смотрит на меня долго. Глаза влажные:
— Я понимаю. Мой муж тоже так готовил. Раньше. Когда были молоды. Потом жизнь стала другой. Работа, деньги, стресс. Еда стала просто едой. А у вас — нет. У вас она живая.
Уходят. Оставляют огромные чаевые. И записку на салфетке: «Danke. Не теряйте то, что имеете».
Вечером показываю Этери. Она читает, улыбается:
— Видишь? Люди чувствуют. Когда готовишь с душой. Когда живёшь с душой. Это видно.
— Я боюсь потерять. Это. Нас. То, что сейчас.
— Не потеряешь. Если будешь ценить. Каждый день. Не как данность. Как подарок.
— Ценю. Каждую секунду.
Она целует меня. Медленно. Нежно. Как целуют тех, с кем хотят прожить всю оставшуюся жизнь.
Май.
Сын заболевает. Простуда. Температура, кашель, слабость. Лежит в кровати, бледный, жалкий.
Я сижу рядом. Целый день. Закрываю кафе. Этери на работе — экзамены, не может отменить. Мы вдвоём. Я и он.
Меняю компрессы на лбу. Даю лекарства. Читаю вслух — Гарри Поттера по-грузински, он любит. Голос охрипший, но читаю. Страницу за страницей.
Он засыпает на середине главы. Дышит тяжело. Я сижу. Глажу по голове. Смотрю, как грудь поднимается, опускается.
И думаю: вот оно. Отцовство. Не праздники. Не подарки. Не игры в парке. Это. Сидеть рядом с больным ребёнком. Не спать. Волноваться. Менять компрессы. Быть здесь.
Раньше я не был. Когда Тенгиз болел, я был в командировке. Когда девочки Марины температурили, я был в Тбилиси. Когда грузинский сын кашлял, я был в Москве.
Теперь — здесь.
К ночи температура падает. Он открывает глаза:
— Пап?
— Я здесь.
— Ты не ушёл?
— Не ушёл.
— Ты всё время сидел?
— Всё время.
— Зачем?
— Потому что ты болеешь. А когда ты болеешь, я должен быть рядом.
— А кафе?
— Закрыл.
— Но... деньги...
— Деньги не важны. Важен ты.
Он смотрит. Долго. Потом улыбается слабо:
— Ты — лучший папа на свете.
Сердце разрывается. На миллион кусков. И собирается обратно. Теплее. Целее. Правильнее.
— Спи, — шепчу. — Я не уйду.
Засыпает. Рука в моей руке. Доверчиво. Как засыпают только рядом с тем, кто никогда не предаст.
Медведь сидит у окна. Молчит. Первый раз за три года молчит больше десяти минут.
Потом говорит тихо:
— Знаешь, Гоги, я видел много. В твоей голове. Воспоминания, страхи, мечты. Видел, как ты врал. Как бежал. Как терял себя. Но это... это видеть больнее всего. Потому что ты понял. Наконец-то. Что важно. Не деньги. Не рестораны. Не четыре жизни. Вот это. Рука ребёнка в твоей руке. Доверие. Любовь. Это нельзя купить. Это можно только заслужить. Ты заслужил.
— Спасибо, — шепчу.
— Не за что. Правда не требует благодарности.
Июнь.
Сын заканчивает второй класс. Отличник. Приносит грамоту. Гордый. Сияющий.
— Смотри, пап! Мне дали за лучшие оценки!
— Молодец!
— А теперь можно мороженое?
— Можно всё.
Идём втроём — я, Этери, сын — в парк Мтацминда. Старый парк на холме над Тбилиси. Аттракционы, карусели, колесо обозрения.
Катаемся. На всём. Сын визжит от восторга. Этери смеётся. Я смотрю на них и думаю: запомни. Этот день. Этот смех. Эти лица. Запомни на случай, если когда-нибудь забудешь, зачем живёшь.
Вечером поднимаемся на колесо обозрения. Медленно. Кабинка скрипит. Тбилиси разворачивается внизу — огни, улицы, река Кура змеится серебром.
— Красиво, — говорит сын.
— Очень, — соглашается Этери.
— Я хочу жить здесь всегда, — говорит сын. — Никуда не уезжать. Быть с вами. Вместе.
— Будем, — обещаю. — Всегда.
Этери смотрит на меня. В глазах вопрос: ты уверен? Ты не пожалеешь?
Я киваю. Уверен. Ни секунды не жалею.
Июль.
Жара. Плюс тридцать восемь. Город плавится. Кафе пустое — туристы на море, местные прячутся в тени.
Закрываюсь на две недели. Отпуск. Первый за три года.
Едем в горы. В Казбеги. Снимаем маленький домик у подножия горы Казбек. Деревянный, старый, с печкой, с колодцем во дворе.
Нет интернета. Нет телевизора. Только мы, горы, тишина.
Первый день сын паникует:
— А как мы без интернета?!
— Будем разговаривать, — говорю.
— О чём?
— Обо всём. О жизни. О мечтах. О том, что важно.
Он смотрит недоверчиво. Но соглашается.
Вечером сидим у костра. Жарим маршмеллоу. Смотрим на звёзды — миллиарды, каких в городе не увидишь.
— Пап, а звёзды — это что?
— Солнца. Далёкие. Каждая — как наше солнце. Может, больше.
— А там есть люди?
— Может быть. Никто не знает.
— А если есть, они тоже сидят у костра? С папой и мамой?
— Может быть. Если им повезло.
— А нам повезло?
— Нам повезло больше всех.
Он засыпает в палатке между мной и Этери. Мы лежим. Слушаем дыхание гор — тихое, глубокое, древнее.
— Ты счастлив? — шепчет Этери.
— Больше, чем думал возможным.
— Ты не жалеешь? О том, что бросил? Москву, ресторан, деньги?
— Я ничего не бросил. Я нашёл. Себя. Вас. Дом.
— Но там у тебя было больше. Больше денег, больше статуса, больше...
— Больше лжи. Больше страха. Больше пустоты. Здесь — меньше всего. Но это всё настоящее. Это то, что важно.
Она плачет. Тихо. Я вытираю слёзы. Целую. Долго. Как целуют тех, без кого жизнь не имеет смысла.
Медведь сидит у костра. Греет лапы:
— Вот это правильная жизнь. Горы, костёр, семья. Никакой суеты. Никаких четырёх телефонов. Просто — быть. Ты дошёл, Гоги. До финиша. До себя. Я горжусь.
Август.
Возвращаемся в Тбилиси. Загорелые, отдохнувшие, счастливые.
Открываю кафе. Первый посетитель — старик, что ходит каждый день. Заказывает харчо и хачапури:
— Где были? Две недели вас нет, я голодал!
— Отпуск был. С семьёй.
— Правильно. Семья — главное. Всё остальное подождёт.
Ест медленно. Смакует каждую ложку. Потом говорит:
— Знаете, я жену потерял пять лет назад. Рак. Быстро ушла. Не успел сказать всё, что хотел. Теперь прихожу сюда. Ем её любимое. И разговариваю с ней. В голове. Говорю всё, что не успел. Вы думаете, я псих?
— Нет. Думаю, вы любили.
— Любил. Пятьдесят лет вместе. Каждый день. Ни разу не пожалел. Ни одного дня. Вы женаты?
— Да.
— Давно?
— Три года официально. Но знаем друг друга двадцать пять.
— Долго. Хорошо. Значит, знаете: брак — не праздник. Брак — работа. Каждый день. Но если любишь — не тяжело. Работайте. Не бросайте. Я бросил однажды. На неделю. Поругались, я ушёл. Пожил у брата. Неделя — как год. Вернулся. Она плакала. Я обещал: больше никогда. Сдержал. Пятьдесят лет. Ни разу не ушёл. Даже когда хотелось. Вы так сможете?
— Смогу. Обещаю.
Старик кивает:
— Верю. Вы хороший человек. Готовите с душой. Значит, живёте с душой. Такие не бросают.
Уходит. Я стою за стойкой. Думаю: пятьдесят лет. Каждый день. Вместе. Я хочу так. С Этери. С сыном. Вместе. Всегда.
Сентябрь.
Сын идёт в третий класс. Взрослеет. Серьёзный. Умный. Приносит пятёрки. Приносит вопросы:
— Пап, а почему люди врут?
Вопрос как удар под дых.
— Потому что боятся. Боятся правды. Боятся, что их не примут такими, какие есть.
— А ты врал?
Пауза. Долгая. Мучительная.
— Да. Раньше. До того, как ты родился. Когда был другим человеком.
— Зачем?
— Потому что думал, что так правильно. Что так будет лучше. Ошибался. Ложь всегда делает хуже. Всегда.
— А теперь ты не врёшь?
— Стараюсь. Не всегда получается. Но стараюсь.
— А мне нужно врать?
— Нет. Никогда. Ври — потеряешь себя. Потеряешь доверие. Потеряешь тех, кто любит. Лучше сказать правду и столкнуться с последствиями. Чем соврать и жить с виной.
Он думает. Кивает:
— Понял. Я не буду врать. Обещаю.
— Молодец. Будь лучше меня.
— Я постараюсь.
Обнимает. Уходит делать уроки.
Этери стояла в дверях. Слышала:
— Ты ему сказал правду.
— Не всю. Но главное.
— Он спросит. Однажды. Подробности. О том, где ты был. Что делал. Почему исчез. Что ты ответишь?
— Правду. Когда будет готов. Когда поймёт. Я не буду врать ему. Никогда больше.
Она обнимает:
— Ты изменился. Сильно. Три года назад ты бы соврал. Придумал красивую историю. Теперь — говоришь правду. Это рост.
— Это ты. Ты меня изменила. Ты показала, что можно жить по-другому.
— Не я. Ты сам. Я просто была рядом.
Октябрь.
Медведь начинает исчезать.
Не сразу. Постепенно. Становится прозрачнее. Тише. Приходит реже.
— Что с тобой? — спрашиваю однажды вечером.
— Ухожу, — говорит просто. — Моя работа закончена. Ты целый. Счастливый. Честный. Зачем тебе психоаналитический медведь?
— Но ты... ты часть меня.
— Был. Теперь ты сам справляешься. Не нуждаешься в галлюцинациях. Это хорошо. Это значит, ты здоров.
— Я не хочу, чтобы ты уходил.
— Все уходят. Всегда. Родители, друзья, медведи. Это часть жизни. Прощание. Но я оставлю тебе подарок.
— Какой?
— Помнишь, что я тебе говорил? Три года назад? На дороге из Карелии?
— Говорил много.
— Главное. Ты — не четыре человека. Ты — один. И этого одного достаточно. Если он целый. Ты целый теперь. Помни это. Когда будет трудно. Когда захочется снова разделиться, угодить всем, быть для каждого своим. Не делай. Оставайся собой. Одним. Целым. Это твоя сила.
— Спасибо.
— Не за что. Это была честь — быть твоим подсознанием. Живи хорошо, Гоги. Люби. Будь счастлив. Не возвращайся к старому. Иди вперёд.
Он растворяется. Как дым. Как сон. Как всё, что было нужно, но прошло.
Я сижу один. В пустой комнате. Плачу. Не от горя. От благодарности. За то, что был. За то, что помог. За то, что ушёл вовремя.
Ноябрь.
Декабрь.
Новый год. Третий вместе.
Готовим всей семьёй. Сын помогает — режет овощи, раскатывает тесто для хинкали, пробует всё, что может.
— Пап, а можно я буду поваром? Как ты?
— Можно. Если захочешь.
— Хочу. Буду кормить людей. Делать их счастливыми. Как ты.
— Ты уже делаешь меня счастливым. Просто тем, что ты есть.
Полночь. Куранты. Обнимаемся. Желаем.
Сын:
— Я хочу, чтобы мы всегда были вместе! Всегда-всегда!
Этери:
— Я хочу, чтобы мы были здоровы. И счастливы.
Я:
— Я хочу прожить каждый день так, чтобы не жалеть. Ни одного дня.
Смотрим на фейерверки из окна. Тбилиси сияет.
Этери шепчет:
— Знаешь, я думала... три года назад... когда ты появился на пороге... я думала, это сон. Что проснусь, а тебя нет. Но ты здесь. Каждый день. Каждую ночь. Рядом. Это самое большое счастье в моей жизни.
— И в моей.
— Ты не жалеешь? Ни разу? О том, что оставил?
— Ни секунды. Я жалею только об одном — что не сделал это раньше. Что потратил двадцать лет на ложь. Когда мог потратить их на правду. На вас.
— Но ты здесь теперь. Это главное.
— Здесь. И никуда не уйду.
Январь четвёртого года.
Утро. Обычное. Просыпаюсь. Этери рядом. Сын ещё спит. Встаю тихо. Иду на кухню.
Завариваю кофе. Смотрю в окно. Тбилиси просыпается. Город шумит негромко — машины, голоса, колокола.
На холодильнике — рисунок сына. «Моя семья». Три года висит. Цвета выцвели. Бумага пожелтела. Но висит.
Я стою. Смотрю. Думаю:
Двадцать лет я искал себя. В четырёх жизнях. В четырёх домах. В четырёх ролях.
Не нашёл.
Нашёл, когда перестал искать. Когда остановился. Выбрал одно. Остался.
Теперь я знаю, кто я.
Не ресторатор. Не бизнесмен. Не Карху.
Я — отец. Муж. Человек, который нашёл дом.
И это — достаточно.
Этого — хватает.
Впервые в жизни — хватает.
Сын выходит на кухню. Растрёпанный. Сонный:
— Доброе утро, пап.
— Доброе утро, сынок.
— Ты чего стоишь?
— Думаю.
— О чём?
— О том, как мне повезло. Что ты у меня есть. И мама. И этот дом. И эта жизнь.
Он подходит. Обнимает:
— Мне тоже повезло. Что ты вернулся.
— Я не вернулся. Я пришёл домой. Это разное.
— Не понял.
— Поймёшь. Когда вырастешь.
Этери выходит. Видит нас. Улыбается:
— Мои мальчики.
Мы завтракаем. Втроём. За столом. Не спеша. Разговариваем. Смеёмся.
Это простое счастье. Обычное. Негромкое.
Но настоящее.
И это — всё, что нужно.
За окном восходит солнце.
Новый день начинается.
Я — дома.
Навсегда.
Март третьего года.
Сын приносит из школы рисунок. Мятый. В пятнах от красок. Разворачивает на столе:
— Смотри, пап.
Три фигурки. Большая, средняя, маленькая. Держатся за руки. Над ними — солнце. Под ними — трава, нарисованная зелёными каракулями. Сверху — корявыми буквами: «Моя семья».
— Красиво, — говорю. Голос садится.
— Учительница сказала — повесить на холодильник. Чтобы все видели.
Вешаю. Магнитиком. Рядом с его фотографиями, с рецептами Этери, с напоминаниями о покупках.
Стою. Смотрю на рисунок. Три фигурки. Держатся за руки.
Этери подходит. Обнимает сзади:
— Всё хорошо?
— Да. Просто... он нарисовал нас. Впервые. За три года. Впервые я вижу, как он видит нас. Вместе.
— А ты думал по-другому?
— Я боялся. Что он помнит. Те годы, когда я уезжал. Когда исчезал на месяцы. Когда он плакал в аэропорту.
— Он помнит. Конечно, помнит. Дети всё помнят. Но память — странная вещь. Плохое забывается. Хорошее остаётся. Он помнит не твои отъезды. Он помнит твои возвращения. Помнит, что ты всегда возвращался. И теперь помнит, что ты здесь. Каждый день. Это важнее.
Целую её в висок. Долго держу. Чувствую, как дыхание выравнивается, как напряжение уходит из плеч.
Медведь сидит на диване. Жуёт бублик:
— Видишь? Дети прощают. Всегда прощают. Если видят, что ты стараешься. Ты старался. Три года. Каждый день. Он это чувствует.
— Спасибо.
— Не благодари. Я просто констатирую факты. Кстати, у вас ещё бублики есть? Или я последний доел?
Апрель.
Кафе полно. Весна в Тбилиси — сезон туристов. Приезжают со всего мира. Китайцы, американцы, европейцы. Фотографируют каждый угол, каждое блюдо.
Одна пара — немцы, пожилые, лет шестидесяти — заказывает харчо. Пробуют. Женщина закрывает глаза:
— Das ist... это невероятно. Мы ели харчо в десяти ресторанах. Ваш — лучший.
— Спасибо.
— Вы добавляете что-то особенное?
— Любовь, — отвечаю не задумываясь. — Я готовлю для людей, которых люблю. Для сына, для жены. А вы просто здесь. Но любовь переходит. В еду. В атмосферу. В всё.
Она смотрит на меня долго. Глаза влажные:
— Я понимаю. Мой муж тоже так готовил. Раньше. Когда были молоды. Потом жизнь стала другой. Работа, деньги, стресс. Еда стала просто едой. А у вас — нет. У вас она живая.
Уходят. Оставляют огромные чаевые. И записку на салфетке: «Danke. Не теряйте то, что имеете».
Вечером показываю Этери. Она читает, улыбается:
— Видишь? Люди чувствуют. Когда готовишь с душой. Когда живёшь с душой. Это видно.
— Я боюсь потерять. Это. Нас. То, что сейчас.
— Не потеряешь. Если будешь ценить. Каждый день. Не как данность. Как подарок.
— Ценю. Каждую секунду.
Она целует меня. Медленно. Нежно. Как целуют тех, с кем хотят прожить всю оставшуюся жизнь.
Май.
Сын заболевает. Простуда. Температура, кашель, слабость. Лежит в кровати, бледный, жалкий.
Я сижу рядом. Целый день. Закрываю кафе. Этери на работе — экзамены, не может отменить. Мы вдвоём. Я и он.
Меняю компрессы на лбу. Даю лекарства. Читаю вслух — Гарри Поттера по-грузински, он любит. Голос охрипший, но читаю. Страницу за страницей.
Он засыпает на середине главы. Дышит тяжело. Я сижу. Глажу по голове. Смотрю, как грудь поднимается, опускается.
И думаю: вот оно. Отцовство. Не праздники. Не подарки. Не игры в парке. Это. Сидеть рядом с больным ребёнком. Не спать. Волноваться. Менять компрессы. Быть здесь.
Раньше я не был. Когда Тенгиз болел, я был в командировке. Когда девочки Марины температурили, я был в Тбилиси. Когда грузинский сын кашлял, я был в Москве.
Теперь — здесь.
К ночи температура падает. Он открывает глаза:
— Пап?
— Я здесь.
— Ты не ушёл?
— Не ушёл.
— Ты всё время сидел?
— Всё время.
— Зачем?
— Потому что ты болеешь. А когда ты болеешь, я должен быть рядом.
— А кафе?
— Закрыл.
— Но... деньги...
— Деньги не важны. Важен ты.
Он смотрит. Долго. Потом улыбается слабо:
— Ты — лучший папа на свете.
Сердце разрывается. На миллион кусков. И собирается обратно. Теплее. Целее. Правильнее.
— Спи, — шепчу. — Я не уйду.
Засыпает. Рука в моей руке. Доверчиво. Как засыпают только рядом с тем, кто никогда не предаст.
Медведь сидит у окна. Молчит. Первый раз за три года молчит больше десяти минут.
Потом говорит тихо:
— Знаешь, Гоги, я видел много. В твоей голове. Воспоминания, страхи, мечты. Видел, как ты врал. Как бежал. Как терял себя. Но это... это видеть больнее всего. Потому что ты понял. Наконец-то. Что важно. Не деньги. Не рестораны. Не четыре жизни. Вот это. Рука ребёнка в твоей руке. Доверие. Любовь. Это нельзя купить. Это можно только заслужить. Ты заслужил.
— Спасибо, — шепчу.
— Не за что. Правда не требует благодарности.
Июнь.
Сын заканчивает второй класс. Отличник. Приносит грамоту. Гордый. Сияющий.
— Смотри, пап! Мне дали за лучшие оценки!
— Молодец!
— А теперь можно мороженое?
— Можно всё.
Идём втроём — я, Этери, сын — в парк Мтацминда. Старый парк на холме над Тбилиси. Аттракционы, карусели, колесо обозрения.
Катаемся. На всём. Сын визжит от восторга. Этери смеётся. Я смотрю на них и думаю: запомни. Этот день. Этот смех. Эти лица. Запомни на случай, если когда-нибудь забудешь, зачем живёшь.
Вечером поднимаемся на колесо обозрения. Медленно. Кабинка скрипит. Тбилиси разворачивается внизу — огни, улицы, река Кура змеится серебром.
— Красиво, — говорит сын.
— Очень, — соглашается Этери.
— Я хочу жить здесь всегда, — говорит сын. — Никуда не уезжать. Быть с вами. Вместе.
— Будем, — обещаю. — Всегда.
Этери смотрит на меня. В глазах вопрос: ты уверен? Ты не пожалеешь?
Я киваю. Уверен. Ни секунды не жалею.
Июль.
Жара. Плюс тридцать восемь. Город плавится. Кафе пустое — туристы на море, местные прячутся в тени.
Закрываюсь на две недели. Отпуск. Первый за три года.
Едем в горы. В Казбеги. Снимаем маленький домик у подножия горы Казбек. Деревянный, старый, с печкой, с колодцем во дворе.
Нет интернета. Нет телевизора. Только мы, горы, тишина.
Первый день сын паникует:
— А как мы без интернета?!
— Будем разговаривать, — говорю.
— О чём?
— Обо всём. О жизни. О мечтах. О том, что важно.
Он смотрит недоверчиво. Но соглашается.
Вечером сидим у костра. Жарим маршмеллоу. Смотрим на звёзды — миллиарды, каких в городе не увидишь.
— Пап, а звёзды — это что?
— Солнца. Далёкие. Каждая — как наше солнце. Может, больше.
— А там есть люди?
— Может быть. Никто не знает.
— А если есть, они тоже сидят у костра? С папой и мамой?
— Может быть. Если им повезло.
— А нам повезло?
— Нам повезло больше всех.
Он засыпает в палатке между мной и Этери. Мы лежим. Слушаем дыхание гор — тихое, глубокое, древнее.
— Ты счастлив? — шепчет Этери.
— Больше, чем думал возможным.
— Ты не жалеешь? О том, что бросил? Москву, ресторан, деньги?
— Я ничего не бросил. Я нашёл. Себя. Вас. Дом.
— Но там у тебя было больше. Больше денег, больше статуса, больше...
— Больше лжи. Больше страха. Больше пустоты. Здесь — меньше всего. Но это всё настоящее. Это то, что важно.
Она плачет. Тихо. Я вытираю слёзы. Целую. Долго. Как целуют тех, без кого жизнь не имеет смысла.
Медведь сидит у костра. Греет лапы:
— Вот это правильная жизнь. Горы, костёр, семья. Никакой суеты. Никаких четырёх телефонов. Просто — быть. Ты дошёл, Гоги. До финиша. До себя. Я горжусь.
Август.
Возвращаемся в Тбилиси. Загорелые, отдохнувшие, счастливые.
Открываю кафе. Первый посетитель — старик, что ходит каждый день. Заказывает харчо и хачапури:
— Где были? Две недели вас нет, я голодал!
— Отпуск был. С семьёй.
— Правильно. Семья — главное. Всё остальное подождёт.
Ест медленно. Смакует каждую ложку. Потом говорит:
— Знаете, я жену потерял пять лет назад. Рак. Быстро ушла. Не успел сказать всё, что хотел. Теперь прихожу сюда. Ем её любимое. И разговариваю с ней. В голове. Говорю всё, что не успел. Вы думаете, я псих?
— Нет. Думаю, вы любили.
— Любил. Пятьдесят лет вместе. Каждый день. Ни разу не пожалел. Ни одного дня. Вы женаты?
— Да.
— Давно?
— Три года официально. Но знаем друг друга двадцать пять.
— Долго. Хорошо. Значит, знаете: брак — не праздник. Брак — работа. Каждый день. Но если любишь — не тяжело. Работайте. Не бросайте. Я бросил однажды. На неделю. Поругались, я ушёл. Пожил у брата. Неделя — как год. Вернулся. Она плакала. Я обещал: больше никогда. Сдержал. Пятьдесят лет. Ни разу не ушёл. Даже когда хотелось. Вы так сможете?
— Смогу. Обещаю.
Старик кивает:
— Верю. Вы хороший человек. Готовите с душой. Значит, живёте с душой. Такие не бросают.
Уходит. Я стою за стойкой. Думаю: пятьдесят лет. Каждый день. Вместе. Я хочу так. С Этери. С сыном. Вместе. Всегда.
Сентябрь.
Сын идёт в третий класс. Взрослеет. Серьёзный. Умный. Приносит пятёрки. Приносит вопросы:
— Пап, а почему люди врут?
Вопрос как удар под дых.
— Потому что боятся. Боятся правды. Боятся, что их не примут такими, какие есть.
— А ты врал?
Пауза. Долгая. Мучительная.
— Да. Раньше. До того, как ты родился. Когда был другим человеком.
— Зачем?
— Потому что думал, что так правильно. Что так будет лучше. Ошибался. Ложь всегда делает хуже. Всегда.
— А теперь ты не врёшь?
— Стараюсь. Не всегда получается. Но стараюсь.
— А мне нужно врать?
— Нет. Никогда. Ври — потеряешь себя. Потеряешь доверие. Потеряешь тех, кто любит. Лучше сказать правду и столкнуться с последствиями. Чем соврать и жить с виной.
Он думает. Кивает:
— Понял. Я не буду врать. Обещаю.
— Молодец. Будь лучше меня.
— Я постараюсь.
Обнимает. Уходит делать уроки.
Этери стояла в дверях. Слышала:
— Ты ему сказал правду.
— Не всю. Но главное.
— Он спросит. Однажды. Подробности. О том, где ты был. Что делал. Почему исчез. Что ты ответишь?
— Правду. Когда будет готов. Когда поймёт. Я не буду врать ему. Никогда больше.
Она обнимает:
— Ты изменился. Сильно. Три года назад ты бы соврал. Придумал красивую историю. Теперь — говоришь правду. Это рост.
— Это ты. Ты меня изменила. Ты показала, что можно жить по-другому.
— Не я. Ты сам. Я просто была рядом.
Октябрь.
Медведь начинает исчезать.
Не сразу. Постепенно. Становится прозрачнее. Тише. Приходит реже.
— Что с тобой? — спрашиваю однажды вечером.
— Ухожу, — говорит просто. — Моя работа закончена. Ты целый. Счастливый. Честный. Зачем тебе психоаналитический медведь?
— Но ты... ты часть меня.
— Был. Теперь ты сам справляешься. Не нуждаешься в галлюцинациях. Это хорошо. Это значит, ты здоров.
— Я не хочу, чтобы ты уходил.
— Все уходят. Всегда. Родители, друзья, медведи. Это часть жизни. Прощание. Но я оставлю тебе подарок.
— Какой?
— Помнишь, что я тебе говорил? Три года назад? На дороге из Карелии?
— Говорил много.
— Главное. Ты — не четыре человека. Ты — один. И этого одного достаточно. Если он целый. Ты целый теперь. Помни это. Когда будет трудно. Когда захочется снова разделиться, угодить всем, быть для каждого своим. Не делай. Оставайся собой. Одним. Целым. Это твоя сила.
— Спасибо.
— Не за что. Это была честь — быть твоим подсознанием. Живи хорошо, Гоги. Люби. Будь счастлив. Не возвращайся к старому. Иди вперёд.
Он растворяется. Как дым. Как сон. Как всё, что было нужно, но прошло.
Я сижу один. В пустой комнате. Плачу. Не от горя. От благодарности. За то, что был. За то, что помог. За то, что ушёл вовремя.
Ноябрь.
Сын приходит из школы. Тихий. Грустный. Садится за стол. Молчит.
— Что случилось?
— Ничего.
— Говори.
Молчание. Потом:
— Дети в школе говорят... что у меня нет папы. Что ты не настоящий. Что ты умер, а потом воскрес. Что это странно.
Сердце останавливается.
— Кто сказал?
— Ника. Его мама знала про тебя. Что ты умер. Видела в новостях. Говорит, ты призрак.
Сажусь рядом. Беру за руки:
— Слушай. Я скажу правду. Всю. Ты готов?
Кивает.
— Я не умирал. Я притворился. Три года назад. В Москве. Инсценировал смерть. Чтобы уйти из старой жизни. Начать новую. С вами. С тобой и мамой. Это было неправильно. Я причинил боль людям. Но я не знал, как по-другому. Я был трусом. Боялся сказать правду. Выбрать. Предпочёл исчезнуть. Сейчас я понимаю — это была ошибка. Но я не могу изменить прошлое. Могу только жить настоящим. Быть здесь. С вами. Каждый день. Это делает меня настоящим? Не знаю. Но я стараюсь.
Он смотрит. Долго. Глаза взрослые. Слишком взрослые для восьми лет.
— А ты любишь нас?
— Больше жизни.
— А ты уйдёшь опять?
— Никогда.
— Обещаешь?
— Обещаю. На своей жизни.
Он обнимает меня. Крепко. Долго. Шепчет:
— Тогда мне всё равно, что говорят другие. Ты — мой папа. Настоящий.
Плачу. В его волосы. Тихо. Чтобы не услышал. Но он чувствует. Гладит по спине:
— Не плачь, пап. Всё хорошо.
Этери стоит в дверях. Вытирает слёзы. Подходит. Обнимает нас обоих.
Мы стоим втроём. Посреди комнаты. Держимся. Как будто держимся за жизнь.
Декабрь.
Новый год. Третий вместе.
Готовим всей семьёй. Сын помогает — режет овощи, раскатывает тесто для хинкали, пробует всё, что может.
— Пап, а можно я буду поваром? Как ты?
— Можно. Если захочешь.
— Хочу. Буду кормить людей. Делать их счастливыми. Как ты.
— Ты уже делаешь меня счастливым. Просто тем, что ты есть.
Полночь. Куранты. Обнимаемся. Желаем.
Сын:
— Я хочу, чтобы мы всегда были вместе! Всегда-всегда!
Этери:
— Я хочу, чтобы мы были здоровы. И счастливы.
Я:
— Я хочу прожить каждый день так, чтобы не жалеть. Ни одного дня.
Смотрим на фейерверки из окна. Тбилиси сияет.
Этери шепчет:
— Знаешь, я думала... три года назад... когда ты появился на пороге... я думала, это сон. Что проснусь, а тебя нет. Но ты здесь. Каждый день. Каждую ночь. Рядом. Это самое большое счастье в моей жизни.
— И в моей.
— Ты не жалеешь? Ни разу? О том, что оставил?
— Ни секунды. Я жалею только об одном — что не сделал это раньше. Что потратил двадцать лет на ложь. Когда мог потратить их на правду. На вас.
— Но ты здесь теперь. Это главное.
— Здесь. И никуда не уйду.
Январь четвёртого года.
Утро. Обычное. Просыпаюсь. Этери рядом. Сын ещё спит. Встаю тихо. Иду на кухню.
Завариваю кофе. Смотрю в окно. Тбилиси просыпается. Город шумит негромко — машины, голоса, колокола.
На холодильнике — рисунок сына. «Моя семья». Три года висит. Цвета выцвели. Бумага пожелтела. Но висит.
Я стою. Смотрю. Думаю:
Двадцать лет я искал себя. В четырёх жизнях. В четырёх домах. В четырёх ролях.
Не нашёл.
Нашёл, когда перестал искать. Когда остановился. Выбрал одно. Остался.
Теперь я знаю, кто я.
Не ресторатор. Не бизнесмен. Не Карху.
Я — отец. Муж. Человек, который нашёл дом.
И это — достаточно.
Этого — хватает.
Впервые в жизни — хватает.
Сын выходит на кухню. Растрёпанный. Сонный:
— Доброе утро, пап.
— Доброе утро, сынок.
— Ты чего стоишь?
— Думаю.
— О чём?
— О том, как мне повезло. Что ты у меня есть. И мама. И этот дом. И эта жизнь.
Он подходит. Обнимает:
— Мне тоже повезло. Что ты вернулся.
— Я не вернулся. Я пришёл домой. Это разное.
— Не понял.
— Поймёшь. Когда вырастешь.
Этери выходит. Видит нас. Улыбается:
— Мои мальчики.
Мы завтракаем. Втроём. За столом. Не спеша. Разговариваем. Смеёмся.
Это простое счастье. Обычное. Негромкое.
Но настоящее.
И это — всё, что нужно.
За окном восходит солнце.
Новый день начинается.
Я — дома.
Навсегда.
Ну что, дорогие читатели, дочитали до конца? Поздравляю! Вы молодцы. Я за вами следил. Да-да, видел, как вы плакали на моменте с сыном в аэропорту. Не стыдно. Я тоже плакал. Правда, медведи этого не признают. У нас репутация. Суровые северные хищники, всё такое.
Меня зовут... хм, вообще-то никак. Я просто Медведь. С большой буквы. Бурый. Триста килограмм чистой психологической мудрости, покрытой мехом.
Мы познакомились с Гоги на Камчатке, если помните. Он тогда ещё жонглировал четырьмя жизнями и думал, что всё под контролем. Ха! Контроль. Смешное слово. Я посмотрел ему в глаза тогда, в октябре, когда он фотографировал медведей с Вахтангом, и подумал: «О, бедолага. Ты так запутался, что сам не знаешь, где правда, а где ложь. Тебе нужна помощь».
И решил остаться.
Материализовался в его голове — бац! — и начал комментировать. Сначала он, конечно, психовал. «Ты галлюцинация!» — кричал. «Конечно, галлюцинация, — отвечал я, — но очень полезная. С дипломом по психоанализу. Правда, диплом я тоже выдумал, но это детали».
Знаете, что самое смешное в этой истории? Гоги двадцать лет думал, что он — гениальный мастер лжи. Четыре жены, четыре жизни, ни одна не догадалась! Вау! Аплодисменты! А на самом деле? Айно ВСЕГДА знала. С первого дня. Она ему легенду придумала про духа леса, а он купился! Я ржал как конь. То есть как медведь. Ржал по-медвежьи — это когда рычишь и качаешься на задних лапах.
— Гоги, — говорю я ему тогда на дороге в Карелию, — ты понимаешь, что десять лет изображал мистического Карху для женщины, которая с самого начала видела тебя насквозь?
— Заткнись, — отвечает он.
— Не могу. Это слишком смешно. Ты — ресторатор из Москвы с четырьмя телефонами — приезжал в Карелию играть в духа леса. Это как... это как приехать в Голливуд и притвориться, что ты настоящая пальма.
— Я сказал — заткнись!
— Ладно, ладно. Но признай — это комедия.
И знаете что? Он признал. Через три года. Сидим мы как-то в Тбилиси на балконе, он пьёт кофе, я жую чурчхелу (где я её взял? я же говорил — я медведь с суперспособностями), и он говорит:
— Ты был прав. Это была комедия. Трагикомедия. Я — клоун, который двадцать лет развлекал сам себя.
— Не совсем клоун, — говорю. — Клоуны хотя бы честные. Они не скрывают, что играют роль. Ты — был актёром, который забыл, что на сцене. Начал верить в декорации.
Вот это была настоящая проблема, кстати. Не четыре жены. Не ложь. А то, что он перестал понимать, кто он на самом деле. Лие он был одним. Марине — другим. Этери — третьим. Айно — вообще медведем-оборотнем (я до сих пор ржу). И в какой-то момент настоящий Гоги испарился. Растворился. Как сахар в чае.
Моя работа была — найти его. Настоящего.
И знаете где я его нашёл? В ресторане. Когда он готовил харчо для сына. Вот там, над кастрюлей с мясом и специями, наконец-то проклюнулся реальный человек. Не муж четырёх жён. Не бизнесмен. Не дух леса. А просто — отец, который хочет накормить ребёнка вкусно.
Красиво, правда?
Теперь о самом весёлом — о том, КАК он инсценировал смерть.
Блин, это была операция спецназа! Таблетка для замедления пульса (купленная у какого-то мутного типа в Питере), сговор с Давидом, ложь Лие, морг, холодильник... Я сидел рядом и думал: «Гоги, дружище, ты гений или идиот? Или и то, и то одновременно?»
Когда он лежал в том холодильнике и приходил в себя, я шептал ему:
— Ну что, Лазарь? Воскресаем? Осознали что-нибудь, пока были мёртвым?
— Угу, — простонал он. — Осознал, что морг чертовски холодный.
— Гениально! Два часа психологической смерти, и единственный вывод — морг холодный! Я горжусь тобой!
— Я тебя ударю.
— Ты лежишь в холодильнике морга. Ты никого не ударишь. Вставай давай, а то санитар проснётся и решит, что зомби-апокалипсис начался.
Вылез он оттуда белый как снег, в чужой одежде (свою одежду, к счастью, не сожгли — санитар оказался ленивым и просто бросил в угол), и мы побежали. Я, конечно, не бежал — я галлюцинация, я просто телепортировался. Но морально поддерживал.
Самое смешное знаете что? Когда он уже сидел в самолёте в Тбилиси — с новым паспортом, с новым именем, в очках и без бороды — он вдруг спросил:
— А если меня узнают?
— Кто тебя узнает? — говорю. — Ты умер. Мёртвые не летают самолётами. Это все знают.
— А если случайно встречу кого-то из Москвы?
— Скажешь, что ты не ты. Что у тебя просто похожее лицо. Работает всегда. Люди скорее поверят в совпадение, чем в воскресение.
И правда сработало! Два раза его останавливали в Тбилиси: «Простите, вы не Гоги Джапаридзе?» — «Нет, меня зовут Гиоргий Чиковани». — «А, извините, очень похожи». И уходили!
Люди видят то, что хотят видеть. Это я вам как медведь-психоаналитик говорю.
Кстати, о психоанализе.
Вы думаете, я просто так жрал калитки и хинкали три года? Нет! Я РАБОТАЛ! Я диагностировал! У Гоги классический случай:
1. Синдром самозванца — думал, что недостаточно хорош для одной женщины, поэтому взял четыре. Логика? Ноль. Но для невротика сойдёт.
2. Страх потери — родом из детства, когда родители много работали и он боялся, что его бросят. Решение? Держать всех сразу, чтобы точно кто-то остался. Гениально в своей тупости.
3. Перфекционизм — хотел быть идеальным для каждой. Результат? Стал никем для всех. Классика жанра.
4. Склонность к драматизации — ну серьёзно, инсценировка смерти? Можно было просто честно поговорить! Но нет, надо было устроить спектакль. Грузины, что с них взять. Люди-театр.
Лечение? Три года в Тбилиси. Семья. Рутина. Готовка. Школа. Никаких четырёх телефонов. Никакой лжи. Скучно? Для него — как бальзам.
Знаете, что он мне сказал недавно?
— Медведь, я первый раз в жизни счастлив.
— Поздравляю. Тебе всего-то понадобилось сорок пять лет, четыре жизни, двадцать лет лжи и инсценировка смерти. Быстро соображаешь!
— Ты невыносим.
— Спасибо. Я стараюсь.
P.S. Если кто-то из вас, читателей, тоже живёт четырьмя жизнями, жонглирует ложью и думает, что справляется — звоните. Я медведь-психоаналитик. Работаю круглосуточно. Оплата — калитками и хинкали. Первая консультация бесплатно.
P.P.S. Гоги, если читаешь — ты всё ещё идиот. Но я горжусь тобой. Продолжай готовить харчо. Продолжай любить. Продолжай быть собой. Это единственное, что имеет значение.
P.P.P.S. Этери — ты святая. Серьёзно. Как ты его терпишь?
P.P.P.P.S. Сын — будь лучше отца. Это несложно. (Шучу, Гоги. Не обижайся.)
С любовью и мёдом, Ваш Медведь
Бурый. Мохнатый. Мудрый. Голодный.