Алиса ненавидела утро.

Она ненавидела звон будильника, ненавидела вечно обжигающий язык кофе, ненавидела колготки, которые предательски рвались в самый неподходящий момент. Но больше всего на свете она ненавидела лифт. Потому что лифт значил встречу с Ним.

Каждое утро повторялось одно и то же: она влетала в холл, запыхавшаяся, с бейджиком наизнанку, с рыжими прядями, выбившимися из тугого пучка. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы судорожно давили на кнопку вызова.

Лифт всегда открывался сразу.

Слишком сразу. Словно ждал именно её. А внутри стоял её начальник. Высокий. Недосягаемый. Идеальный до скрежета зубов. Нет, даже не так, до скрежета идеальных зубов. Алиса не могла и представить, сколько стоил его внешний вид, потому что мужчина выглядел невероятно роскошно. Чёрные волосы были зачёсаны назад — ни единой волосинки не смело выбиться из этой идеальной архитектуры. Белая рубашка облегала широкие плечи так, что хотелось проверить — он вообще дышал или это была античная статуя в костюме от дорогого портного? Чёрные классические брюки, галстук затянут безупречно. Лицо было таким, какое она видела лишь в кино у голливудских актёров: острые скулы, мощная челюсть, красивые белые зубы, которые, казалось, стоили больше, чем её месячная зарплата, а возможно, и вся годовая.

И глаза. Какие же красивые у него были глаза. Голубые. Холодные, как лёд Байкала в суровое зимнее утро. Они скользили по ней равнодушно, будто она была частью интерьера, который уже пора было заменить на новый.

Александр Дмитриевич. Её начальник. Человек, от которого зависело, будет ли она завтра вообще переступать порог этого здания и сможет ли она заплатить за аренду в следующем месяце.

— Доброе утро, Александр Дмитриевич, — выдавливала она, вжимаясь спиной в прохладное стекло лифта, пытаясь стать меньше и незаметнее.

Он молча кивал, но его челюсть была сжата, а на скулах играли желваки.

И тишина.

Семь этажей ада. Она оборачивалась и смотрела через стекло на улицу. Раньше этот лифт ужасно её пугал, он был такой прозрачный, будто стоило коснуться ладонью стекла, как ты тут же полетел бы вниз и твои мозги остались бы где-то на асфальте.

Алиса тяжело вздыхала и чувствовала запах дорогого парфюма мужчины, чем-то напоминавший свежий кофе. Слышала своё дыхание, которое никак не могло успокоиться после бега. Видела своё отражение в зеркальных стенах — растрёпанная, красная, да ещё и пот тёк по лбу от бега до работы, ведь она выключила десять будильников.

Алиса считала секунды. Пять, четыре, три, два, один...

Двери открывались. Он выходил первым, даже не взглянув в её сторону. Она вываливалась следом, и только оказавшись за своим рабочим столом, позволяла себе выдохнуть.

В тот день она опять опоздала, а он опять был там.

«Ещё пара таких дней, — думала Алиса, глядя на монитор сквозь пелену усталости. — И он меня уволит. Точно уволит. Он же явно следит за мной и уже делает свои выводы».

Если бы она только знала… Если бы она только знала, что Александр Дмитриевич уже три месяца приходил на работу на пятнадцать минут раньше, чтобы занять место в этом лифте, что он специально ждал, когда турникет пропустит её рыжую макушку, и только тогда нажимал кнопку вызова.

Если бы она только знала, зачем он на самом деле ловил этот лифт каждое утро. Всё ради двух минут наедине с ней. Этого ему пока хватало. Но он чувствовал: скоро — очень скоро — этого станет мало и он не выдержит и наконец прикоснётся к этой девушке.

Пятница заканчивалась так же паршиво, как и началась — утром Алиса снова опоздала, влетела в лифт и встретилась с ледяным взглядом Александра Дмитриевича, который, кажется, существовал в каком-то другом измерении, где не бывает утра без идеально выглаженной рубашки и свежего парфюма с нотками кофе.

Теперь, в половине девятого вечера, когда офис давно опустел, она сидела за своим столом и тупо смотрела в монитор, где мигал курсор в самом начале отчета по вишневому мармеладу, который каждый раз был недостаточно кислый.

Все ушли, и это было прекрасно. Алиса наконец выдохнула, вытащила из ушей один наушник, потом второй, убедилась, что в отделе разработки действительно ни души, и позволила себе расслабиться. Когда на тебя никто не смотрит, можно перестать изображать ответственного сотрудника и просто доделать эту гребаный отчет под хорошую музыку, поэтому она включила плейлист погромче. Заиграло что-то ритмичное, и ноги сами начали пританцовывать под столом, а потом и бедра включились в этот несанкционированный танец, и она даже замурлыкала себе под нос, перекладывая бумаги и собирая рассыпанные по всему столу образцы мармелада, которые в течение дня растащили все кому не лень, потому что ее стол был единственным местом в офисе, где всегда можно было стянуть конфетку и никто бы не заметил.

Алиса встала, чтобы навести порядок перед уходом, и заодно поправила юбку, которая за день успела немного задраться, одернула черную блузку, заправила выбившиеся пряди обратно в пучок, но пучок за день так устал держать всю эту рыжую массу, что она просто махнула рукой, вытащила резинку и тряхнула головой, позволяя волосам упасть на плечи тяжелой волной. Это было такое блаженство — чувствовать, как они рассыпаются по спине, освобождаясь от душащего захвата, что она даже зажмурилась на секунду и снова покачала головой в такт музыке, представляя, что она не в душном офисе, а где-нибудь на концерте или хотя бы в баре с подружками.

Реальность вернулась быстро, потому что, открыв глаза и обернувшись к шкафу, чтобы достать сумку, она краем глаза уловила движение в дверном проеме.

Алиса замерла, и сердце ее сначала остановилось, а потом рухнуло куда-то вниз в пятки.

В дверях стоял Александр Дмитриевич.

Она не знала, сколько он уже здесь стоит, но судя по тому, как он сложил руки на груди, прислонившись плечом к косяку, и как спокойно и внимательно наблюдал за ней, времени прошло достаточно, чтобы увидеть весь ее дурацкий танец, все ее кривляния перед шкафом и, возможно, даже то, как она трясла головой, распуская волосы, словно героиня какого-нибудь дешевого клипа, а не серьезный технолог пищевого производства.

Но дело было даже не в том, что он застал ее за этим на работе, а в том, как он выглядел, потому что Александр Дмитриевич впервые за все время ее работы предстал перед ней не в безупречном костюме, а живым человеком, и от этого зрелища у Алисы пересохло во рту.

Рукава его белой рубашки были закатаны до локтей, открывая предплечья с рельефными мышцами, которые обычно скрывались под строгим пиджаком, и эти мышцы двигались под кожей, когда он менял позу, очки были сняты и висели на пальце. Вечно зачесанные назад черные волосы слегка растрепались. Она увидела, что на самом деле они вьются, мягкими волнами спадают на лоб, делая его моложе и самое страшное и прекрасное одновременно — она успела заметить улыбку, с которой он за ней наблюдал.

Стоило их взглядам встретиться, как улыбка исчезла, будто ее и не было вовсе, и лицо снова стало непроницаемой маской, только желваки на скулах заходили сильнее обычного.

— Вы закончили отчет? — спросил он, и голос его прозвучал в пустом офисе слишком громко, отчего она немного вздрогнула.

Алиса кивнула, потому что говорить в этот момент она не могла совершенно, схватила со стола распечатанные листы, которые только что разбирала, и, чувствуя, как волосы развеваются за спиной, пошла к нему на ватных ногах, не понимая, к чему такая срочность, если отчет нужно было сдать только в понедельник. В пятницу вечером нормальные начальники думают о семье или хотя бы об ужине, а не торчат в офисе и не ловят подчиненных за дурацкими танцами.

Он протянул руку, чтобы забрать бумаги, и когда его пальцы коснулись ее пальцев, Алиса физически почувствовала, как по коже побежали мурашки, словно через это мимолетное прикосновение прошел слабый разряд тока, и она замерла, боясь пошевелиться. Ей стало страшно, что он заметит, как дрожит ее рука и как бешено колотится ее сердце.

Александр Дмитриевич взял листы и углубился в чтение. Она стояла перед ним как провинившаяся школьница, не зная, можно ли ей уйти, нужно ли ждать, должна ли она что-то объяснять про этот дурацкий вишневый мармелад, который никак не хотел стать кислющим.

Тишина затягивалась и Алиса уже не выдержала, набрала в грудь побольше воздуха и выпалила:

— Я могу идти домой?

Он поднял глаза от бумаг и посмотрел на нее. Взгляд изучающий, медленный, он прошелся по ее лицу, задержался на губах, которые она тут же инстинктивно облизала, потому что они пересохли от волнения, потом опустился ниже, на шею, на ключицы, виднеющиеся в вырезе блузки, и наконец остановился на волосах, на этих дурацких распущенных рыжих волосах, которые сейчас, наверное, делали ее похожей на дикую львицу, только что вышедшую из саванны, а не на офисного сотрудника.

Алиса сглотнула, когда увидела, как он медленно облизывает верхнюю губу, едва заметно, почти неуловимо, но она это заметила, потому что смотрела на него не отрываясь. Внутри у нее все сжалось от какого-то незнакомого раньше чувства.

Он кивнул, но не сказал ничего. Она уже собралась развернуться и бежать со всех ног к лифту, на улицу, домой, подальше от этого человека, от его вьющихся волос и изучающего взгляда, как вдруг он заговорил снова.

— Я подвезу вас, — сказал начальник. — Время уже позднее.

— Нет-нет, спасибо, я вызову такси, — замотала она головой слишком поспешно и попятилась назад, натыкаясь спиной на чей-то стол. — Правда, не стоит беспокоиться.

Они вышли из лифта, пересекли пустой холл. Алиса послушно шла за мужчиной, чувствуя, как его пальцы всё ещё сжимают её запястье, хотя они уже давно могли бы отпустить друг друга, но он не отпускал. Она не решалась выдернуть руку, потому что это было бы слишком неловко, да и, если честно, ей совсем не хотелось разрывать это прикосновение, от которого по всему телу разбегались приятные мурашки.

Паркинг встретил их гулом вентиляции и холодом подземного этажа. Алиса поёжилась, потому что её тонкая блузка совсем не подходила для ночных похождений с начальником, но он, кажется, заметил это, потому что на секунду сжал её руку чуть сильнее, словно пытаясь передать своё тепло, хотя это, конечно, было просто игрой её воображения, от которого уже скоро можно будет сходить с ума.

Начальник подвёл её к чёрной машине, такой же идеальной и безупречной, как он сам, открыл пассажирскую дверь и жестом пригласил садиться. Алиса нырнула в салон, пахнущий кожей и тем самым парфюмом, который каждое утро сводил её с ума в лифте, а захлопнув дверь, оказалась в замкнутом пространстве, где этот запах стал просто невыносимым, потому что он был везде, и она была здесь, и через секунду мужчина сядет рядом.

Это уже не лифт, где можно спрятаться за стеклом и считать секунды, а машина, из которой не выпрыгнешь на ходу. Но она явна могла бы попытаться, если станет слишком неловко. Алиса уже представляла, как откроет дверь и полетит на асфальт.

Александр Дмитриевич сел за руль. Алиса боковым зрением видела, как он поправил зеркало, как положил руки на руль, как на секунду замер, глядя прямо перед собой, а потом почему-то не завёл двигатель, просто сидел и молчал.

Тишина заполняла салон быстрее, чем мог бы заполнить любой звук.

Алиса вжалась спиной в кресло и уставилась в окно, за которым ничего не было, кроме бетонных стен паркинга и редких машин, но смотреть туда было безопаснее, чем смотреть на него. Если она посмотрит на него, то точно не выдержит и скажет какую-нибудь глупость или, что ещё хуже, вообще ничего не скажет, а просто будет сидеть и хлопать глазами, как дура.

Тишина становилась неловкой и Алиса не выдержала первой, потому что молчание всегда было её врагом, и она начала говорить, быстро, тараторя, лишь бы заполнить эту пустоту:

— Если отчёт плохой, то я всё переделаю в понедельник, честно, я знаю, что там вишня недостаточно кислая, мы никак не можем поймать этот баланс, то слишком сладко, то слишком резко, а нужно ровно посередине, чтобы и кислинка чувствовалась, и не перебивала всё остальное. Я завтра же придумаю что-то, ну то есть не завтра, завтра суббота, но в понедельник точно, если вам что-то не нравится, я всё исправлю, просто скажите что именно, я...

Она замолчала на полуслове, потому что почувствовала его внимательный взгляд и обернулась, чтобы увидеть, как он смотрит на неё не отрываясь, будто решает что-то важное, думает о чём-то, к чему она не имела никакого отношения, но при этом смотрел именно на неё, и от этого взгляда у неё внутри всё переворачивалось.

А потом он поднял руку и потянулся к её лицу, медленно, словно давая ей возможность отстраниться. Алиса замерла, не в силах пошевелиться, когда тёплые пальцы коснулись её щеки, убирая упавшую прядь волос, заправляя её за ухо. Прикосновение было таким нежным и интимным, что у неё перехватило дыхание, и она забыла, о чём только что говорила, забыла, как её зовут, забыла, где они находятся.

— Ты очень красивая с распущенными волосами, — сказал он тихо.

Его голос в тишине салона прозвучал так низко и хрипло, что у Алисы мурашки побежали по спине уже в который раз за этот вечер.

Она замерла, потому что это "ты" ударило сильнее, чем любое прикосновение. Он никогда не говорил ей "ты", всегда только "вы", всегда строго официально, и это "ты" вдруг отменило все дистанции, все субординации и правила, сделав их просто мужчиной и женщиной в тёмной машине подземного паркинга.

Алиса сглотнула, закусила губу, не зная, куда себя деть, потому что сидеть вот так, рядом с ним, чувствовать его взгляд на себе и понимать, что этот невероятный, недосягаемый, идеальный мужчина только что назвал её красивой, было слишком для её бедной головы, которая и так уже шла кругом с той самой секунды, как она увидела его в дверях с закатанными рукавами.

Да, иногда она мечтала о нём перед сном, кто бы не мечтал, учитывая его красоту, его голос, запах, но мечты мечтами, а реальность реальностью, и в реальности такие мужчины не говорят таким девушкам, как она, что они красивые. Они вообще их не замечают, а если и замечают, то только чтобы уволить за опоздания или сделать выговор за несданный отчёт.

И вдруг, сама не понимая, зачем она это говорит, потому что язык явно жил своей жизнью и не слушался мозгов, которые кричали "заткнись, дура, он же комплимент тебе сделал, просто улыбнись и поблагодари", она выпалила:

— А с пучком я становлюсь некрасивой?

Он замер, глядя на неё с явным недоумением, и секунду, может быть, две, просто смотрел, переваривая услышанное, а потом до него дошло, и это было нечто невероятное — его лицо изменилось, расслабилось, и он широко, открыто улыбнулся. Алиса впервые за всё время увидела эту улыбку, тёплую, почти мальчишескую, от которой у неё внутри всё растаяло и потекло сладким сиропом.

— Ты всегда красивая, — сказал он просто.

Алиса даже вздрогнула, потому что такой комплимент был в сто раз сильнее, чем про волосы, чем про что угодно, потому что он значил, что она нравится ему любой, растрёпанной, запыхавшейся, с этим дурацким пучком и без него.

Она не знала, что ответить, да и нужно ли было отвечать, поэтому просто сидела и смотрела на него, а мужчина всё ещё улыбался.

Наконец он отвёл взгляд, завёл двигатель, и машина мягко тронулась с места, выезжая из паркинга в ночной город, и всю дорогу они ехали молча, но это молчание было совсем другим, не тем липким и неловким, а тёплым и почти уютным.

Алиса смотрела в окно на пролетающие огни и думала только об одном: что он вдруг начал делать ей комплименты, что он улыбнулся ей так, будто она для него что-то значит, что он вообще везёт её куда-то в своей машине, хотя мог бы просто высадить у метро и забыть о её существовании до понедельника.

— Хочешь есть? — спросил он вдруг, нарушая тишину, и голос его звучал обычно, будто ничего особенного не произошло, как если бы они каждый вечер вот так сидели в машине и он спрашивал её, хочет ли она есть.

Алиса повернулась к нему, посмотрела на его профиль, освещённый огнями приборной панели, и кивнула, потому что есть она действительно хотела, если не еду, то хотя бы возможность побыть с ним ещё немного, хотя бы несколько лишних минут этого безумного вечера.

Он ввёл адрес в навигатор, и через какое-то время они остановились у дорогого ресторана, из окон которого лился тёплый свет и виднелись белые скатерти на столах. Алиса вдруг испугалась по-настоящему, потому что такие рестораны были не для неё, в них ходят красивые женщины в вечерних платьях, а не технологи пищевого производства в мятых блузках и с распущенными волосами.

— Я не одета... — начала она, но он уже вышел из машины, обошёл её и открыл дверь, протягивая руку, и Алиса поняла, что выбора у неё нет, да она и не хотела выбирать, потому что выбирать — значит отказываться от него, а отказываться от него после сегодняшнего вечера было выше её сил.

Она взяла его за руку и вышла в ночь, пахнущую дождём и свободой.

Ресторан встретил их приглушённым светом, тихой музыкой, которая лилась откуда-то сверху, и запахами, от которых у Алисы слегка закружилась голова. Она не могла разобрать, чем именно пахло, но точно не шаурмой и не той пиццей, которую она заказывала в офисе, когда засиживались допоздна.

Она шла за Александром Дмитриевичем между столиками, накрытыми белоснежными скатертями, и чувствовала на себе взгляды. Вернее, ей казалось, что она их чувствует, потому что вокруг сидели женщины в красивых платьях, с идеальными причёсками и маникюром, и Алиса вдруг остро осознала, во что одета она сама: чёрная блузка, которую она не гладила со среды, белая юбка-карандаш, за день успевшая прилично помяться, и туфли, на которых, кажется, была заметна пыль от бега по офису.

Алиса не считала себя страшной, нет, в зеркале она себе нравилась, но здесь, среди этих холёных женщин с идеальным макияжем, она чувствовала себя гадким утёнком, который каким-то чудом затесался в стаю лебедей. Вдобавок ко всему она вспотела, пока шла от машины до входа, и теперь чувствовала, как тонкая ткань блузки неприятно липнет к спине, и это было последним, что нужно было для уверенности в себе.

Они сели за столик в углу, откуда открывался вид на весь зал. Алиса тут же схватила меню в кожаном переплёте, и спряталась за ним, как за щитом, делая вид, что внимательно изучает названия, хотя на самом деле просто пыталась унять дрожь в руках и успокоить дыхание.

Названия были красивыми, французскими или итальянскими, она не разбиралась, и ни одного знакомого слова, кроме разве что "ризотто", но состав она читала внимательно, потому что это было единственное, что она понимала в этой жизни. С каждой строчкой ей становилось всё грустнее, потому что здесь не было ничего привычного, ничего домашнего, ничего такого, что она могла бы заказать не боясь, что сделает что-то не так. Хуже того, рядом с блюдами не было цен, будто она и не должна знать лишиться ли сегодня своей карты.

Она поймала себя на мысли, что ужасно скучает по шаурмичной возле своего дома, где толстый дядя знает её в лицо и всегда кладёт двойную порцию мяса, потому что она постоянная клиентка, и где можно есть руками, и не думать о том, каким ножом и вилкой пользоваться и в какой последовательности.

— Что будешь? — спросил Александр Дмитриевич, и Алиса вздрогнула, потому что за своими мыслями почти забыла, где находится.

Она растерянно посмотрела на него, потом снова в меню, открыла рот, чтобы сказать что-то про шаурму, но вовремя прикусила язык, потому что предлагать начальнику пойти в ларёк у метро, наверное, было не самой лучшей идеей, особенно после того, как он привёз её в такой ресторан.

— Я не знаю, — призналась она честно, чувствуя себя полной дурой. — Тут всё какое-то... другое.

Он смотрел на неё несколько секунд. В его взгляде не было насмешки, только какая-то тёплая внимательность, а потом он забрал у неё меню, закрыл его и положил на край стола.

— Тогда я сам, — сказал он просто. — Ты должна это попробовать.

И он начал заказывать, не спрашивая её, называя официанту какие-то блюда на том самом французском. Алиса сидела и слушала, как он произносит эти слова, и думала о том, что даже язык в его исполнении звучит как музыка, и почему-то ей совсем не было обидно, что он решает за неё, наоборот, было приятно, что кто-то взял на себя эту ответственность, освободив её от мучительного выбора.

Когда официант ушёл, Александр Дмитриевич посмотрел на неё и вдруг улыбнулся той самой улыбкой, которую она увидела в машине, и сказал:

— Не бойся, здесь очень вкусно.

Но она явно боялась не вкуса.

— Я не боюсь, — соврала Алиса и сама же рассмеялась собственной лжи. — Ладно, боюсь. Я вообще не понимаю, как я здесь оказалась.

Он не ответил, просто продолжал смотреть на неё с улыбкой, от чего у Алисы снова перехватило дыхание.

Еду принесли быстро. Алиса забыла обо всех страхах, потому что это было действительно невероятно вкусно — какие-то лёгкие закуски, которые таяли во рту, потом паста с морепродуктами, от которой у неё глаза на лоб полезли. Она ела и не могла остановиться, периодически забывая о том, как надо правильно держать вилку, и макая хлеб в соус, потому что было просто невозможно оставить эту вкусноту на тарелке.

Александр Дмитриевич ел медленнее, смотрел на неё, и, кажется, ему нравилось, как она ест, с таким искренним удовольствием, без всяких там светских церемоний. Алиса поймала себя на мысли, что с ним почему-то не хочется притворяться, не хочется изображать кого-то другого..

— Расскажи о себе, — попросил он, когда они доели основное и ждали десерт.

— Что рассказать? — растерялась она.

— Всё. О чём мечтаешь. Что любишь. Есть ли кто-то, кто ждёт тебя дома.

Алиса замерла на секунду, потому что вопрос про "кого-то" прозвучал слишком прямо и лично, и она вдруг остро поняла, что он спрашивает не из вежливости, а потому что ему правда важно, и это было странно и приятно одновременно.

— Никого нет, — ответила она честно. — Даже кота. Я как-то всё работаю, учусь, снова работаю. На личную жизнь времени не остаётся, да и желания особо не было. А ты? То есть вы...

Она запнулась, потому что "ты" всё ещё давалось с трудом, но возвращаться к "вы" после всего, что было, казалось уже невозможным.

— Я, — ответил он, и в его голосе послышалась усмешка. — Последние годы много работал. Очень много. На свидания времени не находил. Да и не хотел, если честно.

Алиса смотрела на него и не могла поверить, что такой мужчина мог быть один, что такие глаза, такие руки, такой голос могли быть ничьими, что никто не ждал его дома, не готовил ему ужин, не встречал по вечерам.

— Почему? — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать. — Ты же... ну... ты красивый. И умный. И вообще...

Она замолчала, потому что поняла, что говорит вслух то, о чём лучше было бы молчать, и щёки её залились краской.

Александр Дмитриевич смотрел на неё с каким-то новым выражением, которое она не могла расшифровать, и молчал. Алиса почти физически чувствовала, как между ними натягивается какая-то невидимая нить.

— Не встречал ту, с которой хотелось бы не работать, — сказал он наконец.

Принесли десерт — что-то воздушное, шоколадное, с ягодами и тонкой сеткой карамели сверху. Алиса с радостью переключила внимание на него, потому что разговор становился слишком личным, слишком опасным, похожим на то, что может разрушить всё, если сделать неверный шаг.

Десерт был божественным. Она ела его медленно, смакуя каждый кусочек, и наверное, слишком увлеклась, потому что только когда Александр Дмитриевич вдруг подался вперёд, она поняла, что выпачкалась в шоколаде, и теперь на её губе остался сладкий след.

Она замерла, потому что его рука потянулась к её лицу, и время остановилось, и музыка куда-то исчезла, и все люди вокруг растворились, остались только они двое, его глаза, его пальцы, которые медленно, очень медленно приближались к её губам.

Большой палец коснулся уголка её рта, провёл по губе, стирая шоколад. Прикосновение обожгло сильнее, чем если бы это был поцелуй, потому что в нём было столько нежности и интимности, столько обещания, что у Алисы вырвался громкий вздох. Она смотрела на него не отрываясь, боясь моргнуть.

Он убрал руку, но не отвел взгляда. Алиса видела, как потемнели его глаза, как сжалась челюсть, как он смотрит на её губы, и она знала, знала каждой клеточкой своего тела, что он хочет её поцеловать, прямо здесь и сейчас, и она хотела этого тоже, хотела так сильно, что внутри всё горело и плавилось.

Но он не поцеловал.

Он просто смотрел, а потом медленно облизал свой палец, тот самый, которым только что касался её губ, и это было слишком откровенно и чертовски эротично.

Алиса проснулась оттого, что солнце светило прямо в лицо. Первая мысль, которая пришла ей в голову, была о том, что она понятия не имеет, где находится, потому что вокруг было слишком светло, слишком тихо и слишком хорошо, чтобы это было её обычное утро с орущим будильником и вечной спешкой.

Она села на кровати, огляделась и с облегчением выдохнула — своя комната, свой шкаф, своя подушка, значит, вчерашний вечер ей не приснился, она действительно вернулась домой, разделась и легла спать, а значит, и всё остальное — ресторан, его улыбка, его пальцы на её губах — тоже было на самом деле.

Или нет?

Алиса схватила телефон, и сердце её сначала остановилось, а потом пустилось вскачь, потому что на экране высветились два уведомления, и оба были от него.

Первое пришло в час ночи, когда она уже, наверное, спала без задних ног, и там было всего два слова:

"Спокойной ночи, Алиса".

Она провела пальцем по экрану, разблокировала телефон и прочитала второе, отправленное в восемь утра, всего полчаса назад:

"Проснулся и вспомнил твой смех. Хорошего дня".

Алиса замерла, глядя на эти слова, и улыбка растягивалась на её лице сама собой, независимо от того, хотела она улыбаться или нет. Он думал о ней, когда просыпался, и это было невероятно, так невозможно и прекрасно, что хотелось закричать или заплакать, или и то и другое сразу.

Она нажала на поле ввода и задумалась, потому что написать что-то нужно было обязательно, но что именно — она понятия не имела, потому что все слова казались слишком глупыми или слишком пафосными, а может даже холодными. В итоге, после пяти минут мучительных раздумий, она набрала всего два слова:

"И тебе".

И отправила.

И тут же пожалела об этом, потому что "и тебе" — это было ужасно, это было безлико, это было похоже на автоматический ответ робота, а не на ту девушку, смех которой он вспомнил утром. Она схватилась за голову, готовая провалиться сквозь кровать и землю прямо в ад, где такие дуры, как она, мучаются вечно за свою тупость.

Телефон пиликнул.

"И мне — что? Хорошего дня? Или спокойной ночи?"

Пришло от него, и Алиса выдохнула, потому что это была просто шутка, возможность продолжить диалог, и она уже собиралась написать что-то умное, когда в дверь позвонили.

Алиса накинула халат, подошла к двери и открыла, ожидая увидеть соседку, но перед ней стоял курьер в ярко-жёлтой форме с большим пакетом в руках.

— Алиса Васиновская? — спросил он.

Она кивнула, забрала пакет, закрыла дверь и заглянула внутрь, и когда она поняла, что там лежит, у неё перехватило дыхание, потому что это была шаурма, самая обычная шаурма из ларька у метро, завернутая в знакомую бумагу с жирными пятнами, и она рассмеялась в голос, прямо посреди своей маленькой прихожей, потому что он запомнил её дурацкие слова про шаурмичную, он вчитался в эту мелочь и сделал ей такой подарок.

В пакете лежала записка, вырванный из блокнота листок, и на нём было написано твёрдым, размашистым почерком:

"Чтобы не скучала.

А.Д."

Алиса прижала записку к груди и простояла так минуту, может быть, две, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, сладкое, как тот самый мармелад.

Она пошла на кухню, развернула шаурму, откусила кусок и зажмурилась от удовольствия, потому что это было именно то, что надо, именно тот вкус, который она любила. Она ела и думала о том, что начальник, наверное, специально искал этот ларек, специально узнавал адрес, специально заказывал доставку, и от этой мысли шаурма казалась ещё вкуснее.

Телефон снова пиликнул, но не успела она посмотреть, что там, потому что в дверь позвонили опять, и Алиса пошла открывать, думая, что курьер что-то забыл или перепутал, но на пороге стоял другой курьер, с огромной коробкой, перевязанной белой лентой.

— Алиса Васиновская? — спросил он. — Распишитесь.

Она расписалась, и руки её дрожали, когда она забирала коробку, потому что она уже догадывалась, от кого это, но не могла поверить, что после шаурмы может быть ещё что-то.

Она открыла коробку прямо в прихожей, и оттуда пахнуло тонким, нежным ароматом, и она увидела их — белые пионы, огромные, пышные, тяжелые, целое облако цветов, которые заполнили всю коробку, и их было так много, что она не могла сосчитать, да и не хотела, потому что это было просто красиво, просто невозможно красиво.

В цветах лежала ещё одна записка, и на этот раз это была открытка, дорогая, плотная, с тиснением, и внутри тем же твёрдым почерком было написано:

"Ты такая же прекрасная, как и эти цветы.

А.Д."

После утренних сюрпризов Алиса никак не могла найти себе места — она перечитала его сообщения раз двадцать, наверное, подходила к пионам и вдыхала их аромат, потом снова возвращалась к телефону, проверяла, не пришло ли что-то новое, и тут же ругала себя за то, что ведёт себя как четырнадцатилетняя девочка с первой влюблённостью, но ничего не могла с собой поделать, потому что внутри всё гудело и пело, и мысли возвращались к нему снова и снова, не оставляя места ни для чего другого.

К обеду она всё-таки заставила себя отвлечься: переставила пионы из коробки в вазы, и их оказалось так много, что пришлось использовать три вазы, и они стояли на столе, на подоконнике, на тумбочке в прихожей, и вся квартира наполнилась этим нежным, сладковатым ароматом, который напоминал ей о нём каждую секунду. Она приготовила себе яичницу, съела её, глядя на цветы, потом вымыла посуду, потом снова села на диван и уставилась в потолок, потому что делать что-то ещё не было никаких сил и желания.

К вечеру она уже почти сошла с ума от безделья и ожидания, и чтобы хоть как-то занять голову, включила свою любимую комедию, которую пересматривала раз двадцать и знала почти наизусть. Алиса открыла пачку чипсов и развалилась на диване, стараясь не смотреть на пионы, потому что каждый взгляд на них вызывал в груди этот странный, щемящий восторг, от которого хотелось то ли смеяться, то ли звонить подруге и кричать в трубку, что с ней происходит что-то невероятное.

Телефон пиликнул, и Алиса подскочила на диване так резко, что чипсы посыпались на пол, но ей было всё равно, потому что на экране светилось его имя и короткое сообщение:

"Чем занимаешься?"

Она вытерла руки о джинсы, потому что пальцы вдруг вспотели, и начала печатать, стараясь, чтобы ответ звучал как можно более спокойно и непринуждённо. Она же каждый вечер сидит дома и смотрит комедии, и это совершенно нормально, и она вообще не думает о нём каждую секунду:

"Сижу дома, смотрю любимую комедию и ем чипсы. А ты?"

Ответ пришёл почти мгновенно, словно он ждал её сообщения и держал телефон в руках:

"Я у твоего дома. Не хочешь снова поужинать вместе?"

Алиса замерла, потом подскочила к окну, отодвинула штору и выглянула на улицу. Внизу, у самого подъезда, стояла его чёрная машина, а рядом с ней, опершись на капот, стоял он, такой же высокий, широкоплечий, даже отсюда, с пятого этажа, она видела, как он смотрит вверх, будто знает, где именно её окно. От этого взгляда, направленного прямо на неё, у Алисы подкосились колени.

Она посмотрела на себя в зеркало — джинсы, старая футболка, растрёпанные волосы, собранные в небрежный пучок, следы чипсов на губах, и ужаснулась, потому что выйти так к нему было невозможно, просто невозможно. Он видел её вчера в ресторане, и хотя она была не в вечернем платье, но хотя бы выглядела прилично, а сейчас она была домашней, ленивой, непричёсанной, с чипсами вместо ужина.

Она схватила телефон и быстро набрала:

"Мне нужно двадцать минут"

Алиса бросилась к шкафу, распахивая дверцы и лихорадочно перебирая вешалки, отбрасывая одну вещь за другой, потому что всё казалось слишком простым, слишком офисным, слишком не тем, и вдруг рука наткнулась на что-то, что она не надевала уже год, потому что выходить было некуда, а для дома это платье было слишком нарядным.

Красное коктейльное платье — короткое, но не вызывающее, с открытыми плечами и плотно облегающее фигуру, оно висело в самом углу шкафа, дожидаясь своего часа. Алиса вытащила его, приложила к себе, посмотрела в зеркало и поняла — оно, только оно, ничего другого.

Она надела платье, добавила короткий пиджак сверху, потому что вечер мог быть прохладным, и села перед зеркалом, торопливо крася губы яркой помадой, подводя глаза, делая ресницы. Потом она вытащила резинку из волос, распустила их, провела расчёской, и рыжая волна упала на плечи, обрамляя лицо, делая её совсем другой.

Алиса подошла к зеркалу в прихожей в последний раз, поправила платье, одёрнула пиджак, глубоко вздохнула и вышла из квартиры, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ноги становятся ватными, как каждая клеточка тела кричит "что ты делаешь, зачем ты это делаешь, он же твой начальник", но другая часть, более сильная и более громкая, шептала "иди, иди, не останавливайся".

Она вышла из подъезда, и первое, что увидела, был он — Александр Дмитриевич стоял, опершись на машину, руки в карманах чёрных классических брюк, и на нём была чёрная водолазка, облегающая его широкие плечи и грудь. Сегодня он был без очков, и волосы немного растрепались, и в этом было что-то такое домашнее, доступное, что у Алисы перехватило дыхание ещё до того, как она успела подойти ближе.

Он смотрел на неё не отрываясь, следил за каждым её шагом, и она чувствовала этот взгляд на себе, тяжёлый, жадный, восхищённый, и от этого взгляда её шаги становились то медленнее, потому что ноги подкашивались, то быстрее, потому что хотелось скорее оказаться рядом. Она подошла, убрала прядь волос за ухо, улыбнулась ему, чувствуя, как щёки заливаются румянцем. Александр выдохнул, будто до этого не дышал, и сказал тихо:

— Ты невероятная...

Он открыл перед ней дверцу. Алиса села внутрь машины, пахнущей его парфюмом. Когда он сел за руль и завёл двигатель, она даже не спросила, куда они едут, потому что ей было всё равно — с ним можно было ехать куда угодно, хоть на край света.

Ехали они молча, но это молчание было не неловким, а каким-то наполненным, словно они уже сказали друг другу всё самое важное и теперь просто наслаждались присутствием друг друга. Алиса смотрела в окно на пролетающие улицы, на огни зажигающихся фонарей, и думала о том, что всего месяц назад она ненавидела этот город за дожди, за серость, за вечную спешку, а сейчас он казался ей самым красивым городом на земле.

Машина остановилась у высокого здания в центре. Начальник помог ей выйти, подал руку, и они вошли внутрь, поднялись на самый верх. Алиса ахнула, потому что перед ними был ресторан на крыше — стеклянные стены, открытая терраса, огни Санкт-Петербурга, раскинувшегося внизу, и Нева, сверкающая в лучах заходящего солнца.

Этот вид был прекрасным.

— Тебе нравится? — спросил он, глядя на её лицо, на её распахнутые глаза, на её улыбку, которая появилась сама собой.

— Это... я никогда... — она не могла подобрать слов, потому что слов не хватало, чтобы описать это чувство, когда ты стоишь на крыше города, рядом с мужчиной, от которого кружится голова. — Это невероятно, Александр Дмитриевич.

— Саша, — поправил он тихо. — Для тебя я просто Саша.

Они сели за столик на террасе, откуда открывался вид на весь город, и заказали ужин, но Алиса почти не помнила, что ела, потому что всё её внимание было поглощено им — тем, как он смотрит на неё, как слушает, когда она рассказывает о работе, о мармеладе, о том, как мечтала стать кондитером, но случайно попала в разработку, как смеётся над её историями, как наклоняет голову, когда она говорит о чём-то важном, и как его глаза загораются, когда она замолкает и смущённо отводит взгляд.

Он любил наблюдать за ней, она это чувствовала — не так, как в лифте, когда взгляд был холодным и сканирующим, а по-другому, тёплым, заинтересованным, будто она была самой интересной книгой, которую он когда-либо открывал, и он не торопился, наслаждался каждой страницей.

Когда они вышли из ресторана, город уже начал погружаться в вечернюю подсветку, и Алиса предложила пройтись по набережной, потому что уходить домой не хотелось совершенно. Хотелось продлить этот вечер.

Они шли по набережной Невы. Воздух был тёплым, почти летним, вода переливалась в лучах заходящего солнца, и Алиса смотрела на волны, на отражения огней.

Она указала на горизонт, где солнце медленно опускалось за крыши домов, окрашивая небо в розовый, оранжевый, лиловый, и сказала:

— Какой красивый закат... Ты только посмотри.

Она обернулась к нему, чтобы разделить этот восторг, и увидела, что он не смотрит на закат — Саша смотрит на неё, только на неё.

— Ты красивее любого заката или рассвета, — сказал он хрипло.

Алиса не знала, что ответить, и не нужно было ничего отвечать, потому что он сделал шаг навстречу, и ещё один, и теперь они стояли так близко, что она чувствовала тепло его тела, чувствовала запах его парфюма, чувствовала, как бьётся её сердце, и, кажется, он тоже это чувствовал.

Он поднял руку и коснулся её лица — медленно, бережно, словно она была чем-то хрупким и бесценным, и его пальцы скользнули по щеке, по скуле, задержались на подбородке, приподнимая его так, чтобы она смотрела прямо в его глаза. Алиса смотрела, не моргая, не дыша, не смея пошевелиться, и видела, как его голубые глаза темнеют, становятся почти синими.

Он наклонился, и она замерла, чувствуя его дыхание на своих губах, чувствуя, как близко его губы, и он не торопился, давал ей возможность отстраниться, если она не хочет этого, если она передумала или боится, но она не хотела отстраняться, она хотела только одного — чтобы он наконец поцеловал её, потому что ждать этого она больше не могла.

И он поцеловал.

Они оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, и Алиса открыла глаза, увидела его лицо совсем близко, его губы, припухшие от поцелуя. Он посмотрел на неё, и на его губах появилась улыбка.

— Я ждал этого три месяца, — сказал он хрипло. — Каждое утро в гребанном лифте, я не мог перестать представлять, как смогу поцеловать тебя. Я думал, что сойду с ума.

Алиса улыбнулась, провела пальцами по его щеке, по острой скуле, по мощной челюсти, чувствуя под пальцами лёгкую щетину, и прошептала:

— А я думала, что ты меня уволишь.

Он рассмеялся и притянул её к себе, обнимая. Она уткнулась носом ему в грудь.

— Уволить? — переспросил он. — Алиса, я каждое утро выходил из дома на пятнадцать минут раньше, чтобы успеть в лифт к твоему приходу. Я следил за тобой через камеры в холле, чтобы знать, когда нажать кнопку вызова. Я знаю, какие вкусы ты любишь, какую шаурму предпочитаешь, какие цветы обожаешь. Уволить? Я не мог уволить тебя. Я не мог дышать, если не видел тебя.

Она подняла голову, посмотрела на него, и в глазах стояли слёзы. Она три месяца боялась его, а он всё это время ждал её, искал встреч, запоминал каждую мелочь.

— Ты ненормальный, — прошептала она, улыбаясь сквозь слёзы.

— Возможно, — согласился он, убирая прядь волос с её лица.

Понедельник наступил слишком быстро и слишком медленно одновременно. Алиса не спала почти всю ночь, ворочаясь в кровати и перебирая в голове каждую секунду субботнего вечера, его взгляд и слова, каждый поцелуй на набережной. Когда за окном начало светать, она сдалась, встала, подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение — раскрасневшееся, счастливое, с глазами, которые горели каким-то новым, незнакомым раньше светом.

Она спокойно выпила кофе, тщательно собрала волосы в пучок, переоделась и поправила блузку, одёрнула юбку и вышла из дома ровно в то время, чтобы прийти к началу рабочего дня, ни минутой позже.

Впервые за три месяца она не боялась лифта.

Впервые за три месяца она нажимала кнопку вызова не с замиранием сердца, а с предвкушением, с лёгкой дрожью в коленях и с улыбкой, которую не могла спрятать, даже если очень старалась.

Двери открылись, и Александр стоял там — в своём идеальном костюме, белой рубашке, с чёрными волосами, зачёсанными назад. На этот раз в его глазах не было ни капли холода. Он смотрел на неё так, будто она была единственным человеком во всём здании, да и во всём этом огромном городе. От этого взгляда у Алисы, будто подпрыгнуло сердце, а дыхание перехватило ещё до того, как она переступила порог кабины.

Она вошла, и двери закрылись за её спиной, отрезая их от всего мира. Начальник стоял, прислонившись к стеклянной стене, склонив голову набок, с лёгкой, почти ленивой улыбкой, и смотрел на неё не отрываясь — медленно, жадным взглядом, словно поедал её глазами, и каждую клеточку, каждую деталь: её тугой рыжий пучок, её чёрную блузку, её юбку-карандаш, обтягивающую бёдра, её ноги в тонких колготках, её туфли на каблуке. Этот взгляд был таким откровенным и голодным, что Алиса чувствовала, как её щёки заливаются румянцем, а пульс учащается. Внизу живота разливается тягучее, томное тепло.

Она закусила губу, чтобы справиться с волнением и не улыбнуться слишком широко, чтобы не выдать себя, и это движение — зубы, впивающиеся в нежную кожу губ, — было ошибкой, потому что его глаза потемнели, улыбка исчезла с лица, а челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки.

Он преодолел расстояние между ними одним шагом — одним длинным, стремительным шагом, и теперь стоял так близко, что она чувствовала жар его тела.

Его пальцы легли на её подбородок, приподнимая его, заставляя смотреть прямо в глаза, и она смотрела, не моргая, видела, как его взгляд скользит по её лицу, задерживается на губах, которые она только что кусала. Ох, в этих бездонных глазах было столько желания, столько сдерживаемой силы...

Вторая рука мужчины опустилась на её бедро — пальцы впились в ткань юбки, притягивая её ближе, и Алиса почувствовала, как её спиной касается прохладной стеклянной стены, а перед ней — горячее, твёрдое тело начальника, который смотрел на неё как хищник, готовящийся к прыжку.

Его руки скользнули по её ногам, поднимаясь всё выше, пальцы нащупали край юбки, и он медленно приподнял её, обнажая бёдра, обтянутые тонкими колготками. Алиса смотрела на него сверху вниз, на его чёрные волосы, эти его широкие плечи, на его красивые руки, сжимающие ее тело, которые двигались верх и вних, пока её сердце колотилось где-то в горле. Пульс стучал в висках, а дыхание сбивалось. Он был так близко, так опасно близко к тому месту, где она хотела чувствовать его больше всего.

Александр

Он никогда не считал себя романтиком.

Александр Дмитриевич Волин был прагматиком до мозга костей — он строил карьеру, выводил на рынок новые продукты, управлял людьми, заключал сделки. В его жизни не было места спонтанным чувствам, необдуманным поступкам и тем более служебным романам, которые он считал верхом непрофессионализма и отсутствия самоконтроля.

Так было до того дня, когда в его отдел пришла она.

Алиса Васиновская появилась в его кабинете в первый рабочий день — рыжая, растерянная, с пучком, который уже тогда казался слишком тугим, и с бейджиком, который она надела наизнанку. Она протянула ему документы дрожащей рукой. Он помнит, как подумал тогда: "Эта не протянет и месяца. Слишком нервная."

Она протянула больше. Алиса оказалась талантливым технологом — с тонким вкусом, с невероятным чутьём на сочетания, с упрямством, которое граничило с одержимостью. Её вишневый мармелад был почти идеален, её яблочный зефир вызывал споры на совете директоров, а её страсть к кислинке стала легендой в отделе. Он следил за её отчетами, за её разработками, за её успехами, и сначала это был просто профессиональный интерес руководителя к перспективному сотруднику.

А потом Александр заметил, как она уходит с работы.

Это случилось случайно — он задержался допоздна, разбирая контракты, и вышел в коридор как раз в тот момент, когда из отдела разработки вышла Алиса. Она не видела его — он стоял в тени, за колонной, и наблюдал, как она идёт к лифту, как на ходу вытаскивает резинку из волос, как этот рыжий пучок рассыпается, и тяжёлые, длинные волосы падают на плечи. Она проводит по ним ладонью, откидывая назад. Это усталое движение выглядело так сексуально, что у него едва получилось приструнить себя и не подойти, чтобы заговорить с девушкой.

Он стоял в темноте коридора и смотрел, как она заходит в лифт, как двери закрываются за ней, и чувствовал, как внутри поднимается что-то запретное, то, что не должно было быть в его отношении к подчинённой.

"Нет, — сказал он себе тогда. — Это просто усталость. Просто долгое воздержание. Просто... она красивая девушка, и я это заметил. Ничего больше".

Но это было не "ничего больше".

Он начал замечать её везде. Её смех в коридоре, когда она болтала с коллегами. Её привычку кусать губу, когда она думала над рецептурой. Её манеру поправлять блузку, когда вставала из-за стола. Её юбку-карандаш, которая обтягивала её бёдра так, что хотелось смотреть и не отрываться. Её пучок — этот дурацкий, слишком тугой пучок, который она делала каждое утро, потому что ей было лень мыть голову, и он знал это, потому что однажды услышал её разговор с подругой по телефону в коридоре, и этот факт — что ей лень мыть голову — почему-то сделал её ещё более реальной, ещё более желанной.

Он стал приходить на работу раньше. На пятнадцать минут. Потом на двадцать. Он садился в машине напротив офиса и ждал, когда из метро выйдет рыжая фигурка, когда она будет спешить к турникетам, когда её пучок будет трястись в такт шагам, и только после этого он выходил из машины, заходил в холл, нажимал кнопку вызова лифта и ждал.

Она всегда влетала в лифт на последней секунде, запыхавшаяся, растрёпанная, с бейджиком наизнанку, и он стоял в углу, скрестив руки на груди, и смотрел на её раскрасневшиеся щёки, на её губы, которые она тут же облизывала от волнения, и внутри у него всё горело.

Александр не разговаривал с ней. Он кивал, когда она здоровалась, и молчал, пока лифт полз вверх. Он заставлял себя смотреть в сторону, на пролетающие этажи, на отражения в стекле, но каждую секунду он чувствовал её — её приятный аромат, кажется, что-то ванильное или карамельное, это сводило с ума. Александр бы просто съел эту девушку, прикоснись она к нему прямо сейчас.

В какой-то момент он начал представлять, как сам касается её, как раздевает, какого цвета на ней сегодня бельё. О, его фантазия заходила очень далеко и слишком сильно отвлекала.

Однажды он случайно коснулся её руки, когда они одновременно потянулись к кнопке. Это прикосновение обожгло его так, что он едва не схватил её за запястье, чтобы не отпускать. Он сжал челюсть, сделал вид, что ничего не произошло, и вышел из лифта первым, как всегда, но в своём кабинете он запер дверь, прислонился к стене и просто стоял, пытаясь отдышаться, пытаясь вернуть контроль над телом, которое предавало его в присутствии этой рыжей девчонки.

"Это пройдёт, — убеждал он себя. — Это просто физическое влечение. Оно пройдёт, как всегда проходило".

Но не проходило.

Чем больше он пытался держаться на расстоянии, тем сильнее она притягивала его. Он знал, что у неё нет парня, потому что никто никогда не встречал её у офиса, и она никогда не говорила о ком-то в настоящем времени. Он знал, что она живёт одна, потому что в её анкете был указан только один прописанный человек. Он знал, что её любимые цветы — белые пионы, потому что однажды на дне рождения коллеги она сказала: "Пионы — это единственные цветы, которые выглядят так же красиво, как пахнут".

Он знал о ней всё, и это знание сводило его с ума.

Он представлял, как её рыжие волосы рассыпаются по подушке, как он запускает в них пальцы, как притягивает её к себе, как целует её губы, которые она так часто кусает, как спускается ниже, к шее, к ключицам, к груди... Он просыпался по ночам от этих мыслей, шёл в душ, стоял под ледяной водой и ругал себя последними словами, потому что он был взрослым мужчиной, руководителем, человеком, который всегда контролировал свои желания, а сейчас таял от одного взгляда на рыжую девчонку.

Три месяца он держался.

Он хотел подойти к ней, сказать, что она самая красивая женщина, которую он когда-либо видел, и что он не может спать, не может работать, не может думать ни о чём, кроме неё.

Но он не позволял себе этого. Потому что она была его подчинённой. Потому что это было неправильно. Потому что он не имел права использовать своё положение. Потому что если она откажет — а зачем такой девушке, как она, нужен мужик под сорок, который разучился улыбаться и забыл, когда в последний раз был в отпуске? — он не сможет смотреть на неё каждый день, не сможет стоять с ней в лифте, не сможет дышать с ней одним воздухом.

И он молчал. Ждал. Наблюдал. Сходил с ума.

Тот вечер, когда она осталась допоздна, был случайностью. Он уже собрался уходить, когда заметил свет в окне отдела разработки. Он мог просто уйти. Он должен был просто уйти. Но ноги сами понесли его туда, и он остановился в дверях, и увидел, как она танцует.

Алиса не видела его. Она вытащила наушники, включила музыку, и танцевала, двигая бёдрами в такт какой-то ритмичной мелодии, подпевая себе под нос, и это было так мило, что он не мог оторвать взгляда. Она поправляла юбку, собирала бумаги, а потом вытащила резинку из волос, тряхнула головой, и этот рыжий водопад рассыпался по плечам, и она зажмурилась от удовольствия, и он смотрел на неё и понимал, что всё, приехали, он пропал, он не сможет больше притворяться, не сможет делать вид, что она для него просто сотрудница.

Она обернулась и увидела его. В её глазах был испуг. Он видел, как она сжимается, как пытается стать маленькой и незаметной, и это сжатие в груди, которое он чувствовал каждый раз, когда она боялась его, вдруг стало невыносимым.

Александр не хотел, чтобы она его боялась. Он хотел, чтобы она смотрела на него так же, как он смотрит на неё. С восхищением. С желанием. С... чем-то большим, чем просто симпатия.

Он подошёл к ней, взял отчёт, коснулся её пальцев, и почувствовал, как она дрожит. Он смотрел на её распущенные волосы, на её губы, которые она тут же облизала, на её грудь, которая тяжело вздымалась от волнения, а затем предложил подвезти её. Она отказалась, но и тут он настоял. Алиса пошла за ним, и он чувствовал, как её рука дрожит в его руке, как её пульс бьётся в такт его сердцу, и думал только о том, что если он отпустит её сейчас, то больше никогда не сможет приблизиться.

В машине она тараторила про отчёт, про вишню, про мармелад, и он слушал её голос, смотрел на её профиль, на её руки, которые она ломала от волнения, и вдруг понял, что не может больше молчать. Он протянул руку, убрал прядь волос с её лица.

Они поехали в ресторан. Он заказал всё сам, потому что знал — она растеряется в меню, выберет не то, будет стесняться. Александр смотрел, как она ест, с таким искренним удовольствием, с такой жадностью, что ему хотелось заказать ещё и ещё, лишь бы видеть эту улыбку и этот блеск в глазах.

Когда принесли десерт, она выпачкалась в шоколаде, и он потянулся пальцем, чтобы стереть эту каплю с её губ. Он знал, что это слишком интимный жест для начальника и подчинённой. Он знал, что переступает черту. Но он не мог остановиться. Он коснулся её губы, провёл пальцем по мягкой, тёплой коже, и почувствовал, как она замерла, как перестала дышать, как её зрачки расширились.

Он отвёз её домой и ему понадобились все силы, чтобы не напроситься в гости. Ему очень хотелось остаться с ней наедине в квартире, но он и в машине то едва сдерживался, чтобы не коснуться её бедра, когда юбка приподнималась.

Нет, он старался не торопиться, но едва ему хватит на это выдержки.

Они вышли из лифта с растрёпанными волосами и сбившимся дыханием. Алиса до сих пор не могла прийти в себя — её колени дрожали, губы горели от поцелуев, а между ног всё ещё пульсировало то сладкое, тягучее тепло, которое он подарил ей в стеклянной коробке, висящей между этажами. Она шла по коридору следом за ним, чувствуя, как её юбка сидит криво, как блузка выбилась из-за пояса, и понимала, что выглядит так, будто её только что… ну, собственно, так оно и было.

Александр — нет, сейчас она думала о нём просто как о Саше, потому что после того, что произошло в лифте, называть его слишком официально было бы смешно и неправильно — шёл впереди. Она видела, как его рубашка натянута на плечах, как его пальцы сжимаются в кулаки, и знала, что он тоже не до конца спокоен и тоже на пределе.

Открыв дверь своего кабинета, начальник пропустил её внутрь. Алиса вошла в помещение, где никогда не была одна, только на совещаниях, с кучей других сотрудников, и теперь этот кабинет выглядел совсем иначе — огромный, с панорамными окнами, с тяжёлым деревянным столом, с кожаными креслами, с книжными шкафами, и воздух здесь пах чистотой.

Звук замка, щёлкнувшего в тишине, прозвучал так громко, что у Алисы мурашки побежали по спине. Она стояла посреди кабинета, не зная, куда деть руки, куда смотреть, как себя вести, и чувствовала себя школьницей, которую вызвали к директору, только директор смотрел на неё сейчас не с укоризной, а с таким откровенным, неприкрытым желанием, что у неё пересохло во рту и, кажется, она прикусила себе язык.

Саша подошёл к окнам и опустил жалюзи — одно за другим, медленно, и свет в кабинете стал приглушённым, слишком интимным. Солнечные полосы пробивались сквозь щели, рисуя на полу, на стенах, на его фигуре полосатые тени. Мужчина повернулся к ней. В этом полумраке его глаза казались почти чёрными.

— Иди сюда, — сказал он тихо, будто приказывая, после чего вытянул вперед руки.

Она сделала шаг, потом второй. Он ждал, не двигаясь с места. Она подошла к нему, чувствуя, как его взгляд скользит по её лицу, по шее, по груди, которая тяжело вздымалась от волнения, и когда она оказалась достаточно близко, он взял её за руку и подвёл к своему рабочему столу.

— Садись, — сказал он, указывая на край стола.

Он улыбнулся и наклонился к девушке. Его язык коснулся её там, где она ждала этого больше всего, и Алиса втянула воздух, вцепившись пальцами в его волосы, прижимая его к себе, чувствуя, как всё её тело взрывается миллионом искр от этого прикосновения.

Даже, если пару минут назад, он уже делал с ней подобное, она всё равно желала ещё и ещё.

Он двигался уверенно, так же, как в лифте, но теперь у неё не было стеклянной стены за спиной, не было страха быть увиденной, был только этот шикарный мужчина, к тому же ещё и её начальник, его язык и его сильные руки, сжимающие её бёдра. Она отдавалась этому чувству полностью, не сдерживая стонов.

Он довёл её до пика в очередной раз довольно быстро — слишком быстро. Когда оргазм накрыл её, она выгнулась дугой, вцепившись в его плечи, чувствуя, как её тело содрогается, как мышцы пульсируют, как она теряет контроль, растворяясь в этой волне удовольствия. Она обессиленно откинулась на стол, чувствуя, как дерево холодит спину, как пот стекает по вискам, как сердце колотится где-то в горле. Он поднялся, навис над ней. Его лицо было совсем близко — возбуждённое, счастливое, с горящими глазами.

— Мы ещё не закончили, — прошептал он, и в его голосе было столько нежности, что у Алисы сжалось сердце.

Она потянулась к нему, расстегивая пуговицы его рубашки. Он помог ей, стягивая ткань с плеч, и она увидела его тело — широкую грудь, покрытую лёгкими волосами, рельефные мышцы, которые она чувствовала под тканью рубашки каждое утро в лифте. Это зрелище было таким захватывающим, что она забыла о том, что он ждёт продолжения и просто смотрела на него минут пять не отрываясь. Небольшая дорожка волос от его пупка ухоидала к тому месту, которое она жаждала увидеть, поэтому Алиса потянулась к ремню, растегнула его.

Она провела ладонями по его груди, по плечам, чувствуя под пальцами горячую, напряжённую кожу, и он закрыл глаза, выдохнул, и его руки легли на её талию, притягивая к себе.

— Я хочу тебя, — сказал он хрипло. — Всю.

Алиса посмотрела на его твёрдый орган, который она чувствовала через ткань его нижнего белья и внутри у неё снова разгорелся огонь.

— Тогда возьми меня, — ответила она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.

Брюки окончательно упали на пол вместе с бельём. Он навис над ней, обнажённый, сильный, красивый, и Алиса смотрела на него и не могла поверить, что этот мужчина — её, что он хочет её так, как она хотела его все эти три месяца.

Он взял её за бёдра, притягивая к краю стола, и она обхватила его ногами, чувствуя, как его горячее достоинство касается её. Это прикосновение было таким долгожданным, что она застонала.

Начальник вошёл в неё. Медленно. Плавно. Наполняя её целиком. Алиса вскрикнула, выгибаясь навстречу, чувствуя, как он заполняет её, как она растягивается, подстраиваясь под него, как это ощущение — быть соединённой с ним так тесно, так глубоко — стирает все мысли.

Он начал двигаться. Каждое его движение отзывалось во всём её теле, заставляло её стонать, вцепляться в его плечи. Он ускорялся постепенно, чувствуя, как она отвечает ему, как её тело подстраивается под его ритм, как её ногти впиваются в его спину, оставляя следы. Шлипки в тишине офиса были такими громкими, что иногда заглушали её саму. Стол пошатывался под ними, но они и этого не замечали.

Алиса забыла, где она — кабинет, жалюзи, всё исчезло, остался только он и этот его ритм, который становился всё быстрее, всё жёстче.

Она кричала, не сдерживаясь, чувствуя, как оргазм нарастает внутри, как напряжение достигает предела, и когда он вошёл в неё на всю глубину, касаясь ее пульсируюшего бугорка, она взорвалась, содрогаясь в его руках, чувствуя, как он замирает на секунду, а потом следует за ней, сдавленно стонет, прижимая её к себе. Его тело напрягается. Она чувствует, как он наполняет её теплом, и это последнее, что она осознаёт, прежде чем мир растворяется в яркой вспышке удовольствия.

Они лежали на его столе — обнажённые, мокрые, сбитые дыхание. Он уткнулся лицом в её волосы, и она чувствовала, как его сердце колотится так же быстро, как её, как его руки всё ещё сжимают её талию, как он не хочет отпускать её даже сейчас.

— Я свожу тебя в самые красивые места и куда захочешь, — прошептал он вдруг. — После такого, мне бы хотелось быть чаще с тобой, потому что я из тех, кто если начал отношения, то надется на свадьбу.

— Ты вот так просто говоришь, что видишь меня своей будущей женой?

— Конечно, дорогая. Я решил это ещё до нашего первого поцелуя.

Он поднял голову, посмотрел на неё, и в его глазах было столько счастья, что у неё не было желания сопротивляться.

— Три месяца, — сказал он тихо. — Три месяца я сходил с ума по тебе. И теперь я никогда тебя не отпущу.

Он поцеловал её ещё раз.

За опущенными жалюзи, шумел офис, звонили телефоны, люди занимались своими делами, не зная, что в кабинете начальника, на его рабочем столе, лежит обнажённая рыжая девушка в его объятиях, и он шепчет ей о их будущем.

Алиса знала, что они не смогут оставаться здесь вечно, что скоро нужно будет одеваться, приводить себя в порядок, выходить к людям, делать вид, что ничего не произошло, но сейчас, в его руках, ей было всё равно. Она закрыла глаза, чувствуя, как его пальцы перебирают её волосы, как его дыхание успокаивается, и подумала о том, что утром она боялась этого мужчину, а сейчас лежит рядом так, будто они делали это каждый день.

— А если я хочу выйти за тебя уже сейчас? — вдруг спросила она, думая, что это напугает его, но он лишь улыбнулся.

— Когда захочешь. Можем, отправить сейчас и подать заявление, если ты не струсишь...

Она засмеялась, понимая, что он как ребёнок, пытается взять её "на слабо".

— Хорошо, — Алиса пожимает плечами. — Поехали.

Три месяца спустя

Офис гудел, шелестел и издавал тысячи разных звуков, ведь сегодня был день презентации новой линейки мармелада "Запретный вкус". Все отделы с утра были на взводе, но Алиса чувствовала себя на удивление спокойно, хотя спала прошлой ночью всего четыре часа, потому что они с Сашей засиделись допоздна, обсуждая то ли рецептуру, то ли то, как пройдёт их первый месяц после свадьбы, а может быть, и то и другое одновременно, перемешивая разговоры поцелуями и тем, что происходило в его кабинете уже не раз, но всё ещё казалось таким же острым, как в самый первый.

Она шла по коридору, поправляя бейджик, который сегодня был надет правильно, потому что теперь она всегда проверяла его перед выходом из дома — Саша приучил, каждое утро целуя её в висок и тихо поправляя карточку, если та висела криво. Она привыкла засыпать и просыпаться в его квартире. Любила его утренний кофе или даже звон будильника, который она теперь ненавидела чуть меньше, потому что просыпалась не одна.

В лифт девушка вошла спокойно, без привычной спешки, потому что научилась выходить из дома вовремя, ведь они приезжали вместе.

Александ стоял в углу, скрестив руки на груди, с той самой ленивой улыбкой, которая появлялась на его лице только для неё, и смотрел так, будто она была самым вкусным мармеладом в его жизни.

— Опоздала, — сказал он, когда двери закрылись.

— На минуту, — ответила она, подходя ближе, потому что теперь не вжималась в стену, а наоборот, стремилась к нему, как к единственно правильному месту в этой стеклянной коробке.

— На минуту, — согласился он, притягивая её к себе, и его губы коснулись её виска. — А ведь мы приехади вместе. Уволю.

— Увольняй, — прошептала она, подставляясь под поцелуй. — У меня теперь есть муж, который меня содержит.

Он рассмеялся и прижал её к себе крепче.

— С утра уже всё подписал, — сказал он, и в его голосе было что-то странное, заставившее её поднять голову и посмотреть в его глаза. — Документы в кабинете.

— Какие документы? — насторожилась она.

Он ничего не ответил, только загадочно улыбнулся, и когда двери лифта открылись, выпустил её первой, как делал всегда. Алиса вышла в коридор, чувствуя, как внутри всё кипит от любопытства и какого-то смутного предчувствия.

Презентация прошла блестяще — новая линейка "Запретный вкус" получила одобрение совета директоров, и Алиса, стоя на сцене и рассказывая о вишнёвом мармеладе с кислинкой, которую она искала так долго, видела в первом ряду его глаза, смотрящие на неё с такой гордостью и обожанием, что слова сами складывались в идеальные предложения, а голос звучал увереннее, чем когда-либо.

После презентации, когда все разошлись, он подошёл к ней, взял за руку и повёл в свой кабинет, не говоря ни слова. Алиса шла за ним, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле, потому что загадочные документы не выходили у неё из головы.

В кабинете он закрыл дверь, подошёл к столу — тому самому, на котором они тогда лежали обнажённые, и до сих пор она не могла смотреть на него без лёгкой дрожи в коленях, — достал из ящика папку и протянул ей.

— Это тебе.

Алиса открыла папку и замерла.

Там лежало заявление на увольнение — её заявление, которое она написала два месяца назад, когда боялась, что их отношения обнаружат, когда думала, что единственный выход — уйти, чтобы не подставлять его и не создавать проблем. Она помнила, как он тогда разорвал этот листок при ней, сказав: "Ты никуда не уходишь. Мы справимся". И она послушалась.

А теперь в папке лежало новое заявление — но не её.

Она прочитала текст, и у неё перехватило дыхание.

— Ты... ты увольняешься? — подняла она на него глаза.

Он стоял, прислонившись к столу, с той самой улыбкой, от которой у неё таяло сердце.

— Сегодня мой последний день, — сказал он спокойно. — Я ухожу из компании, так как открыл новое производство.

— С тортиками?

Алескандр весело кивнул, пока Алиса смотрела на него, не веря своим ушам.

— Но... зачем? Ты же столько лет здесь... Ты построил всё это...

— Всё это, — перебил он, кивнув на окна, на офис, на весь этот огромный бизнес, который он создавал годами, — я построил, чтобы было чем заняться. А теперь у меня есть ты. И я хочу заниматься тем, что люблю.

Он подошёл ближе, взял её за руки, и Алиса чувствовала, как дрожат его пальцы — этот сильный, уверенный мужчина волновался сейчас, как мальчишка.

— Я хочу, чтобы мы работали вместе, но не как начальник и подчинённая. Как партнёры. Как муж и жена. Это будет наше общее дело. Я хочу, чтобы каждое утро я просыпался рядом с тобой, пил твой кофе, который ты вечно перевариваешь, поправлял твой бейджик и ехал с тобой на работу, но не в этот стеклянный офис, а в наше место. Наше производство.

— Ты ненормальный, — прошептала она и он улыбнулся.

— Возможно, — ответил он, притягивая её к себе.

Она обняла его, уткнулась носом в его грудь, чувствуя знакомый запах его парфюма, и думала о том, что три месяца она боялась этого мужчину, боялась лифта, боялась опозданий, боялась увольнения, а сейчас стоит в его кабинете, обнимает его и знает — никакого увольнения не будет. Будет новая работа, новая жизнь.

— И ты будешь терпеть мои опоздания?

— Я отшлёпаю тебя за них.

Она рассмеялась, и он подхватил этот смех, прижимая её к себе, целуя её кончик носа.

За окнами шумел офис, звонили телефоны, люди занимались своими делами, не зная, что в кабинете начальника, который сегодня увольняется, стоит его рыжая невеста в его руках, и он шепчет ей о том, как они будут жить, и она кивает, понимая, что их ждёт весёлая жизнь в любви.