© Фикс О. В., 2020

© «Время», 2020

Кентавр

Из сочинения студентки первого курса Горечанского аграрного колледжа Елизаветы Смеляковой

Он родился в нашей конюшне. Отец его неизвестен. Зато его мать, Гусарку, самую спокойную кобылу из конюшни сельхозтехникума, знают все. Именно на ее спине все мы когда-то постигали азы верховой езды.

Но рос-то он, конечно, не в конюшне, а в обыкновенном доме. В семье преподавателей веттехникума Цветковых. Олег Степаныч преподавал общую терапию сельхозживотных, а жена его, Лидия Анатольевна, наоборот, эпизоотологию. Они забрали кентавренка домой, усыновили его и назвали Костей.

Родная их дочка, Наташа, к тому времени уже выросла, закончила иняз и сама уже преподавала. Английский и немецкий, в Троегорской одиннадцатилетке. Там же и жила, в общежитии для работников фабрики.

Так что Костя, поначалу мелкий и сравнительно компактный, сперва спал в Наташиной комнате на втором этаже, а после, когда подрос и стало ему тесновато, Цветковы пристроили ради него третий этаж. Этакий чердак-конюшню, теплый и удобный. Для этого им пришлось перекрывать крышу – чтобы потолок не проваливался, когда Костя ступал там у себя по полу могучими своими копытами. Но им это было в радость, они ж его любили, прям как родного сына или там внука. Тем более Наташа замуж долго не выходила и внуков своих у них не было.

Лицо у Кости длинное, немного лошадиное, с широкими скулами и большими серо-голубыми глазами. Волосы черные и густые – настоящая грива, начинаются прямо со лба красивым мыском и спускаются ниже плеч. Стричь он их не любит, даже в детстве никогда толком не давал, вечно все лягался-брыкался.

Плечи широченные, всякие там бицепсы-трицепсы. На животе ромбики. Майку скинет – глаз не отведешь. За этим Олег Степаныч следил. Все время Косте внушал, насколько важна его верхняя часть. Ведь это что же будет, если внизу совершенство на четырех ногах, а сверху дохлый хлюпик-очкарик?

Олег Степанович очень переживал из-за Костиной близорукости и возможности ранних очков, а лошадей считал совершеннейшим созданием природы.

А Костя еще, как на грех, читал, как говорится, запоем. Это Лидия Анатольевна была виновата. Показала Косте буквы еще до школы, объяснила, как из них складываются слова. А потом еще Наташка, сестрица названая, не иначе как из ревности обучила братца читать на английском и немецком. Вот Костя с тех пор и читал, за уши от книг не оторвать было! Сперва домашнюю библиотеку всю прочел, потом техникумовскую, Троегорскую, Энскую. Мечтал теперь до Курской добраться.

Так что не будь приемный отец начеку, вырос бы кентавренок полным ботаником. Тощим, сутулым, со впалой грудью, рахитическим разметом и проваленным хребтом. А кому такое, спрашивается, надо?

Учился Костя все девять лет хорошо. Отлично даже, можно сказать, учился. Он бы и в десятый потом пошел. Да только не было у них в школе десятого. Одиннадцатилетка у нас в районе только в Троегорье. Со всей округи ребята туда на автобусах ездят. Ну если кто, конечно, хочет. Потому что не все же хотят. Но на один-то класс каждый год набирается.

А Костя хотел, конечно. Но только он в автобус к тому времени уже не помещался. А рысью туда или галопом каждый день не набегаешься, тридцать км туда да обратно. Так можно эмфизему запросто заработать, запалиться то есть, ежели по-простому.

Так что у Кости, кроме нашего сельхозтехникума, ну или по-новому если – агроколледжа, других вариантов не было. По стопам приемных родителей на ветеринара учиться.

Ну и ничего страшного! Все знают, что химия с биологией у нас в техникуме лучше, чем в любой школе. Не сравнить даже! И биофизика даже есть, и метеорология. И поступают к нам вовсе не одни деревенские. К нам, между прочим, со всей области съезжаются. Из Энска, из Терпигорева, из Курска иногда даже.

Тем более скотину всякую Костя с детства любил – свиней там, овец, коров и всяческих собак-кошек. Не говоря уж о лошадях.

О лошадях Костя и без техникума все знает. Сам ведь их породы.

Поезд шел долго. На стыках его сильно трясло, и тогда Бумс, которого слегка подбрасывало на полу, поднимал голову и рычал. Ему все это не нравилось, но он был послушный. Сказала Аня лежать – он и лежал. Чего не сделаешь, раз надо.

Сама Аня свернулась калачиком на верхней полке. Ей довольно быстро надоело смотреть в окно – все равно за ним ничего не видно, кроме бесконечных угольных насыпей и лесозащитных полос. Только иногда на горизонте возникали скопления покосившихся избушек, или широкие пустые поля, или темные, похожие на лужи озера. Или по нескольку километров подряд чернели одни леса.

Но толком ничего нельзя было разобрать, одна сплошная серая полоса с редкими просветами полустанков, мелькавших перед глазами так быстро, что и названий не успеваешь прочесть.

Неожиданно поезд замедлил ход. Тоскливо взвизгнули тормоза.

– Тебе Горечанск? – спросила, пробегая мимо, проводница. – Тогда быстренько! Стоянка четверть минуты.

Аня птичкой слетела с полки, подхватив рюкзак. Бумс, чувствуя, что происходит что-то важное, вскочил и громко рявкнул на весь вагон.

– Тихо ты! – шикнула на него Аня. Они понеслись в тамбур, наступая на чьи-то мешки, чемоданы, ноги и без конца извиняясь. Арчи у Ани под курткой изо всех сил вцепился ей коготками в плечо, возмущенно цыкая зубом. В банке на дне рюкзака громко хлюпала вода.

Они успели вовремя. Проводница как раз убирала лестницу. Ей пришлось посторониться, чтобы дать им пройти.

То ли потому, что их вагон был последним, то ли еще почему-нибудь, но только платформы никакой не было.

– Вперед! – скомандовала Аня, и Бумс прыгнул. Вслед за ним полетел рюкзак (ох, только бы не разбилась банка!). Последней спрыгнула Аня и кувырком покатилась по насыпи вниз.

В ту же секунду поезд тронулся, дав прощальный гудок. Проводница, высунув руку из окна, помахала Ане флажком.

Аня огляделась. В паре метров от нее валялся рюкзак. Вода из-под него не текла, так что банка, похоже, выдержала. Не зря Аня заботливо обложила ее теплой одеждой. Бумс весело скакал, норовя закинуть грязные лапы Ане на плечи. Аня подтащила рюкзак под попу, уселась на него и осмотрелась.

Было утро. Солнце еще только разгоралось, и пели птички. Арчи высунул из куртки длинный любопытный нос и, подрагивая усами, принюхивался к новым запахам.

Станции никакой толком не было. Так, полустаночек с короткой платформой – максимум на три-четыре вагона – и покосившейся надписью «Горечанск». Позади платформы белела будка стрелочника, похожая на сахарный домик из сказки. Из трубы на ее крыше вился дымок.

Вокруг был сплошной лес. Рельсы выбегали из него и в него же впадали двумя ровными сверкающими металлическими ручьями.

Деревья обступали Аню со всех сторон. Они шумели и шелестели, нашептывая ей что-то в самые уши, вот только слов было не разобрать. Несмотря на солнце и утро, под деревьями было душно и сумрачно. Аня поежилась. Деревья эти прям-таки ее подавляли. Высоченные, с кронами до небес, деревья были здесь полными хозяевами, а сама Аня чувствовала себя непрошеной гостьей. Бумс тоже неожиданно присмирел и жался к ногам, что было вовсе на него не похоже.

Спрашивать, куда идти, было не у кого. Аня посмотрела на экран телефона, надеясь как-то разобраться с помощью джипиэс, и похолодела.

Сигнала не было. Никакого. Вообще.

Такого с ней не случалось ни разу в жизни!

Когда Анечка была маленькой, бабушка укладывала ее спать в своей комнате. Под тихое бормотание телевизора бабушка, поглядывая одним глазком на экран, подтыкала Ане со всех сторон одеяло и читала сказку. Например, про Гензеля с Гретель. Которых родители завели в лес и бросили. И блуждали они по этому лесу целую вечность. Пока не набрели на пряничный домик.

Со злою ведьмой внутри.

Аня, сколько себя помнила, всегда жила с бабушкой и мамой в Москве, в белой башне у метро «Авиамоторная». Три белых башни стояли одна за другой на пригорке и отовсюду были хорошо видны. И можно было идти куда хочешь, гулять по всему микрорайону, не боясь заблудиться. Потому что только оглянешься – и вот он, дом.

Мама каждый день ездила на метро на работу. Уходила рано, приходила поздно. А то и вообще уезжала в командировки.

Аня ходила в школу – английскую, специальную, через дорогу.

А бабушка никуда не ходила. Только если в магазин на углу. Когда ни придешь домой, всегда бабушка на кухне. С тарелкой борща, котлетами, оладушками, чашкой чая с охапкой сладкого хвороста.

А потом бабушка умерла.

И они с мамой остались вдвоем.

Не считая, конечно, ручной крысы Арчи, черепахи Копуши и Аниной собаки Бумса.

Копуша была вовсе даже не медлительная. Она, в общем-то, была очень даже резвая. Если ей что-нибудь вкусное швыряли в аквариум, она всегда стремительно неслась к этому чему-то и вцеплялась в него всеми зубами и когтями. И еще она больно кусалась. Если ее трогал кто-нибудь чужой. Но Аню Копуша любила. Ане она доверяла. Вытягивала черную блестящую башку из-под панциря и давала себя погладить. А еще Копуша довольно быстро росла. Чтобы черепахе было просторно, приходилось ей раз в год покупать новый аквариум. И мама всегда ворчала, что рано или поздно Копуша достигнет размеров крокодила, вылезет из аквариума и всех сожрет.

Бумс был беспородный – наполовину лабрадор-ретривер, наполовину неизвестно кто. Ничего! Все знают, что дворняги умнее и здоровее любых породистых собак. Бумс и вправду никогда ничем не болел, слушался Аню с полуслова, а при необходимости еще и проявлял инициативу. Например, подбирал и приносил, если у Ани что-то падало из кармана – расческа там или телефон. И вообще-то он был тихий и мирный, но если в темном переулке кто-то вдруг направлялся в их сторону, Бумс немедленно обнажал зубы и грозно рычал, так что злоумышленник сразу передумывал и убегал от них через дорогу.

Без бабушки квартира стала казаться Ане чужой. Когда она вечером возвращалась из школы, там было темно и тихо. Один лишь Бумс сразу кидался ей навстречу, забрасывая на плечи лапы и облизывая лицо. Да Арчи пулей слетал с батареи, где дрых весь день, и мчался к Ане через всю комнату по диагонали, размахивая для равновесия длинным голым хвостом. Вцеплялся коготками в джинсы, карабкался по ним до рубашки, а там уж Аня его подхватывала. Всем телом крыс прижимался к ее щеке, начинал нежно покусывать за ушко, в уголок рта, щекоча усами, словно бы чего-то нашептывая…

Из аквариума высовывала голову черепаха Копуша.

Аня включала свет. Везде – в кухне, в ванной, в прихожей, в большой комнате и в маленькой. Ставила чайник, разогревала обед, оставленный мамой. Готовила уроки, отбарабанивала задание по фортепьяно. И присаживалась к компьютеру.

Пространство сразу оживало, заполняясь людьми. С ними можно было дружить, советоваться, играть в игры, говорить обо всем на свете. Ничего, что все они жили далеко, некоторые даже в других странах. Главное, что они с Аней понимали друг друга с полуклика.

В сети у Ани было множество друзей. А в жизни один только Славка Вольский.

Они со Славкой сперва ходили вместе в детсад, потом пошли вместе в школу. И хотя они часто ссорились, а по малолетству даже иногда дрались, потом всегда снова мирились.

За долгие годы Аня привыкла, входя в класс, отыскивать прежде всего взглядом Славку. Он обычно приходил раньше, и это было очень кстати – входишь в класс, а Славка уже здесь, и, значит, все в порядке. Сидит, сгорбившись, у окна и, скосив глаза, что-нибудь читает. Когда-то, в младших классах, это были разложенные на коленях книжки, потом их сменили планшеты, затем появился первый айфон…

Аня усаживалась за парту и тыкала Славку пальцем в бок. Он тогда словно просыпался:

– О, – говорил, – привет, ты уже здесь? Знаешь, в районе Амазонки поймали неизвестную ящерицу. Вот такущую и с рогами!

– Да ну тебя, Славка! Разводят тебя, как лоха, а ты всему веришь!

– Да нет же, тут фотография! Не по-настоящему, конечно, с рогами. Просто у нее такой нарост на лбу. И прикинь, пишут, что у нее три глаза! Два спереди и один на затылке. Потому, наверное, раньше и поймать не могли. К ней же ни спереди, ни сзади не подкрадешься!

– Сказки это всё! – Аня закатывала глаза. – Достал уже своим интернетом! Вот я вчера во дворе реальную крысу встретила. Чужую и абсолютно незнакомую! Сидит такая и на меня смотрит. Я ей говорю: «Брысь!», а ей хоть бы хны. Сидит и на меня смотрит! Причем с таким видом, словно это я крыса. А она, наоборот, французская королева.

– Да, с крысою не поспоришь, – соглашался Славка. – Крыса – это факт. Тем более когда она здесь, во дворе, а ящерица амазонская далеко.

И вот они болтали так каждый день. Каждое утро, все девять лет. Кроме каникул, конечно.

На лето Славка уезжал куда-то с родителями. Аня ему завидовала. Сама она ходила в городской лагерь. Там было в основном скучно, иногда весело, а несколько раз даже и совсем прикольно. Но не было никаких сомнений, что первого сентября Аня придет в класс и опять увидит у окна Славку. Да и по скайпу они каждый день болтали. Так что иногда казалось – Славка вовсе никуда не уезжал.

В конце девятого их дороги неожиданно разошлись. Аня собиралась поступать в ветеринарную академию, поэтому подала документы в биошколу. А Славка собирался стать программистом, поэтому путь его лежал в физико-математический лицей. Экзамены им обоим предстояли нелегкие. На какое-то время друзья практически прекратили общение.

Встретились в скайпе, когда все уже было позади.

Славка в свой лицей поступил. С блеском сдал, вторым по списку прошел. А вот Аню в биошколу не взяли. Экзамены-то она хорошо сдала. А на собеседовании срезалась.

– Я им говорю: «Давайте я вам этот цикл Кребса на пальцах покажу!» А они мне: «На пальцах подружкам своим будете показывать. А на экзамене извольте мыслить формулами».

– И чего они на тебя так взъелись? В программе ведь у нас нет биохимии. Хотя, если честно, Ань, я не понимаю. Формулами же куда проще, чем на пальцах.

– Кому как. Мне проще словами.

– Да ладно, не расстраивайся! Наша школа тоже хорошая. В нее вон как все ломятся. После нас хоть на филфак, хоть в иняз. И вообще, два года усиленного английского никому еще не вредили.

Аня как представила себе эти два года усиленного английского без Славки! Они показались ей двумя годами усиленного режима. Как она будет целыми днями одна? А если еще и мама в командировке… И зачем, главное?!

– Что мне этот английский, когда мне химия нужна! В академию без нее никак. Самой мне не продраться, на репетиторов денег нет. Прямо хоть вообще школу бросай, и вперед – работать. А что, я могу! Инструктором, например. На собачью площадку. Я сколько раз заболевших инструкторов подменяла. И собаки меня слушаются, и хозяева. Но ведь не возьмут раньше восемнадцати?

– Тебя-то? Да тебя куда хочешь возьмут!

– Почему?

– Ну ты такая! Умеешь на своем настоять. Когда тебе надо, все слушаются. Помнишь, как в третьем классе, когда мы кабинет рисования на пустом уроке перевернули? Завучиха такая: «Никто домой не пойдет, пока класс в порядок не приведете!» – помнишь? Все такие сидят, всем по фиг. Ты такая одна встаешь: «Ну, чё сидим?» И все такие сразу вскочили. Когда надо, ты можешь.

– Да, когда надо, я могу. Наверное.

– Ну вот. И в академию, значит, свою поступишь. Не можешь не поступить! Тебе стоит только захотеть. Просто надо собраться, тактику разработать, стратегию.

– Ой, Славка, какие ты слова красивые знаешь!

– При чем тут твой цикл Кребса? – сказал дядя Петя, клубный ветеринар, когда они с Аней после занятий на собачьей площадке уселись пить чай. – Просто они бабок слупить хотели. Нынче же без денег никуда, ни в ветакадемию, ни в биошколу.

– Вы думаете? – Аня немного приосанилась. Приятно сознавать, что сама-то ты хорошая и ни в чем не виноватая, просто обстоятельства… – А что же делать? Денег-то у нас лишних нет.

– А тебе прям очень загорелось ветеринаром? Кинологом простым не устраивает?

– Очень. Ну что кинолог? Кинолог же по собакам только. А я хочу, чтобы во всех сразу разбираться.

– Запросы у тебя – сразу чтобы во всех! Тогда тебе один путь – в веттехникум. Или, как их теперь называют, аграрный колледж. В московскую академию без блата не поступить, это и к гадалке не ходи. Другие ветинституты нынче тоже кусаются. А в техникум тебя примут, выучат на ветфельдшера. Потом для таких в ветинститутах и академиях особые факультеты, отдельный конкурс. Я знаю, сам на таком обучался.

– Правда?

– А то? Я ж деревенский, как бы я еще в академию поступил? В деревнях школы не то что у вас в Москве. Но меня сам директор совхоза лично направил. Думал, выучусь и вернусь обратно. А я, понимаешь, финт ушами сделал. Диплом красный отхватил. С ним прямая дорога в ветакадемию. Так в совхоз и не вернулся, в Москве остался.

– А где такие колледжи, где на ветеринарных фельдшеров учат?

– В Москве нету. Они по деревням больше, в глуши какой-нибудь. При них обычно ферма учебная есть, чтоб науку сразу на практике проверять. Это ж тебе не биошкола с одной зубрежкой, а ремесло! Помню, мы на третьем курсе сами уже коров оперировали – грыжа там если, кесарево, рубец проткнуть троакаром, когда раздует. Поросят по дворам частным образом холостили! Да я и в Москве сразу пристроился породистым щенкам ушки-хвостики резать. Ремесло ж не пропьешь, с ним в жизни пропасть никак невозможно! На инструктора по дрессировке мне сдавать вообще семечки были. Чего не сдать, когда меня в совхозе любая лошадь-корова с полслова слушалась. В прошлом году отдыхал в Египте, на верблюда одного только глянул – он сразу так и сел! Знаешь, как нас, ветеринаров, в деревнях называют?

– Не знаю. Как? Коновалы?

– Сама ты коновал! Скотскими богами нас кличут! Богами – ясно тебе? А народ зря не скажет. Народ, если хочешь знать…

Но про народ Ане было не интересно. При чем здесь боги? Боги – это из античности что-то.

– Дядя Петя, а в техникуме трудно учиться?

– Еще б не трудно! Тут тебе и анатомия с физиологией, и микробиология с паразитологией! Да все не как-нибудь, а по-латыни. А латынь – это тебе не ваш какой-нибудь французский-английский. Конеш, трудно! Но ничего, справлялись. Еще и работать успевали, еще и на песни-гулянки время находилось. Клуба не было, так мы в баню ночью всей группой набьемся, магнитофон включим и ну плясать! Пол дрожал! Местные потом эту баню за километр обходили. Думали, черти там завелись.

«Анатомия! Микробиология! Латынь!» – Аня восторженно смотрела на дядю Петю. Он открылся ей с совсем неожиданной стороны. Надо же! А на вид простой мужик. Лысый, с брюшком.

Гугл выдал Ане пятнадцать адресов агроколледжей Российской Федерации, где имелось ветеринарное отделение. Расположенных в сельской местности (общежитие предоставлялось). Ближайший в трех часах от Москвы.

Беда была в том, что на ветеринарное отделение принимали в основном после одиннадцатого. Вот в фермеры или зоотехники – пожалуйста. Аня уже почти отчаялась, когда в конце списка обнаружился Горечанский колледж. Судя по представленной в сети информации, в этот колледж на ветфельдшеров принимали после девятого. Правда, сайта своего у них не было, а только почтовый адрес.

Распечатав на принтере стандартное для всех колледжей России заявление о приеме, Аня приложила к нему копию свидетельства об окончании девятилетки, купила в киоске у метро конверт с маркой и, надписав адрес, затолкала конверт в прорезь синего почтового ящика.

Ответ пришел через три недели. Аню приглашали на подготовительные курсы. Письмо шло долго, поэтому выезжать надо было прямо вот сейчас.

Конечно, если бы Аня спросила у мамы, можно ли ей поступать в находящийся за тридевять земель колледж, мама бы ей, скорей всего, не позволила. Но мама уехала в очередную командировку. Поэтому Аня просто сбросила ей эсэмэску перед отъездом.

На вокзал Аню провожал Славка. Он как раз вернулся с родителями из очередной поездки. Славка же одолжил Ане рюкзак: большой, навороченный, с кучей карманов, в которые влезло буквально все. Ну почти все. Небольшой вьючок Аня присобачила на спину Бумсу.

– Знаешь, – сказала Аня внезапно, когда до отправления поезда осталось пять минут. Они со Славкой стояли вдвоем на вагонной подножке, не давая проводнице закрыть дверь. – Мне что-то боязно. Какой-то Горечанск. Его и на карте-то не найдешь. А если на гугл-мэпс смотреть, так там вообще сплошные леса.

– Наверное, он просто маленький. Да какая разница, далеко или близко! Сегодня все на расстоянии клика. Доедешь, набери меня по скайпу.

Поезд тронулся, и Славка спрыгнул с подножки.

Славка был бывалый путешественник. Знал, о чем говорил. Прошлым летом он прислал Ане с Амазонки фотографию трехглазой ящерицы.

Выхода не было. Точнее, их было слишком много – от полустанка Горечанск разбегались в разные стороны десятки тропинок.

Чертыхнувшись, Аня пихнула бесполезный телефон в карман. В такой ситуации скорее пригодился бы компас.

Порывшись в рюкзаке, Аня достала из помятого конверта листок и в очередной раз прочла:

«Уважаемая Тихонова Анна! (Имя и фамилия были вписаны от руки.)

Дирекция Горечанского аграрно-промышленного колледжа поздравляет Вас с успешным зачислением на первый курс ветеринарного отделения!

Просим Вас прибыть по месту учебы для прохождения подготовительных курсов. При себе иметь: две фотографии паспортного образца, медицинскую справку формы № 286, свидетельство об окончании девятого класса, паспорт гражданина России, ручку и тетрадь.

Адрес колледжа: Российская Федерация, Энская область, Троегорьевский район, г. Горечанск, Учебный городок. По прибытии обратиться в административный корпус».

Сложив письмо, Аня снова окинула взглядом покосившуюся табличку с надписью «Горечанск». Все правильно – Горечанск Энской области. Вообще-то ничего страшного. Учебный городок вполне мог находиться в каких-нибудь ста метрах отсюда. Вон за тем дубом. Или вон за тою сосной. За этими деревьями ничего же не разглядишь!

Может, залезть на сосну и посмотреть сверху? Критически оглядев высоко уходящий в небо голый, без веток, ствол, Аня вздохнула и с сожалением отказалась от этой идеи. Что ж, делать нечего. Подхватив рюкзак и свистнув Бумсу, Аня двинулась в сторону белой будки.

Чем ближе подходила Аня, тем подозрительней казалось ей это строение. У крыльца гуляли гуси, весьма смахивающие на лебедей. Справа от крыльца росла яблоня, усыпанная снизу доверху золотистыми яблочками. Дверь была выкрашена голубой масляной краской и отмыта до блеска. Звонка не было, и Аня постучалась костяшками пальцев. Сперва нерешительно, потом второй раз и третий – все громче и громче.

На третий стук дверь наконец распахнулась. На крыльцо вышла сухонькая старушка с черными пронзительными глазами и огромным крючковатым носом. Одна нога у нее была нормальная, человеческая, а вторая, судя по громкому тюканью об пол, если и не костяная, то по крайней мере деревянная.

– Ну, – зычно вопросила она, – кому там старая Яга запонадобилась?

За спиной бабки ясно просматривалась огромная, как из сказки, старинная русская печь.

Этого храброе маленькое Анино сердечко уже не выдержало. Коленки у нее подогнулись, и Аня брякнулась без чувств прямо на траву перед домом.

Собственно, кроме печи, в маленьком домике почти и не было никакой обстановки. Еще тут был маленький столик у окна, кровать, две деревянные табуретки, кованый сундук да полка вдоль стены, заставленная всякой хозяйственной утварью. В углу притулилась старинная прялка с веретеном, с которой свисали косматые комья шерсти.

Аня сидела на табуретке и пила пахучий чай с травами из большого пузатого самовара. Под столом Бумс с наслаждением грыз какую-то подозрительно большую кость с остатками мяса.

– Откуда ж ты будешь? Из самой Москвы-ы? – недоверчиво тянула старушка, заботливо подкладывая Ане в блюдце варенье. – Ты кушай, кушай, небось с утра не емши, вот и сомлела. А что ж удивительного? Москва-то небось далёко! Ты хлебушко, хлебушко-то бери, он ведь у меня све-ежий! Да как же тебя к нам занесло?

– А я, бабушка, учиться здесь буду.

– Учиться?! Где ж тут учиться, тута один лес кругом. Отсюда до Терпигорева километров пять, а до Третьих Горемычек, почитай, и все семь будет. А ближе и вовсе нет ничего.

– А как же мне, Ядвига Леокадьевна, – старательно выговорила Аня немного непривычное имя-отчество (не звать же ее в самом деле бабой Ягой, хоть она и предлагала), – в Горечанск отсюда попасть? Я там в аграрный колледж поступила. На ветеринара буду учиться.

– Вона что! Так это тебе в Учгородок надо. А чего ж ты на поезде? Туда с Троегорья, с райцентра, автобус ходит.

– Так я думала – раз станция Горечанск, то и…

– Н-да-а. Индюк вон тоже думал. Правда, автобуса все равно нынче нету. Он по утрам ходит, по понедельникам и средам. Да и топать отсюда до Троегорья… Туда, поди, километров пятнадцать будет, да с больши-им гаком! Проще уж в сам-деле прямо в Учгородок. Оно-то, конечно, поближе. Да только как мне тебе дорогу растолковать, уж больно дорога туда заковыристая… А не лучше ль тебе будет по такому случаю, девка, у меня тут заночевать? Я б тебе и баньку стопила. Не парилась небось никогда в русской баньке? Утро-то, оно завсегда вечера мудренее. Вот завтра с утречка поезд будет, на нем и докатишь прямо до Энска. Оттуда на автобусе до Троегорья, а там уж пересядешь в свой, на Учгородок. Погоди-ка, да завтра среда ли? Совсем я в этом лесу от времени потерялась. Вроде оно мне здесь и ни к чему…

– Что вы, Ядвига Леокадьевна! – Аня, в отчаянии от такой перспективы, аж зажмурилась и решительно замотала головой. – Мне завтра никак нельзя! У нас завтра с утра подготовительные курсы! Мне сегодня обязательно надо!

– Да что ж делать-то? Заблудишься ты одна! Ты ж наших лесов не знаешь! И я тебя не могу проводить. У меня, вишь, нога-то не своя – деревянная. Это еще отец мой, светлой памяти, из ясеня смастерил, когда я, девчонкой, в мялку попала. Ну не совсем девчонкой, конечно, семнадцать-то годов уж сравнялось. Красивая была – страсть! Замуж даже уж собиралась, кхе-кхе. Жених уже был, да. А тут как раз это… с ногой моей приключилось. Ну кто ж меня такую замуж возьмет? Мужику-то на хозяйство работница небось нужна. А с моей-то ногой, точней без ноги, немного по хозяйству натопчешься. Вот и кукую с тех пор тута в стрелочницах. Мно-ого годов уж сижу! Такого понавидалась – не приведи бог! Больше меня-то про здешние места, поди, и не знает никто. Ты, девка, не торопись, ты слушай лучше, что я скажу. Да на ус мотай, глядишь, пригодится. Раз уж ты в наших местах жить собралась, то тебе перво-наперво надо знать…

Тут в дверь неожиданно постучали. Громко, уверенно. Совсем не так, как давеча Аня.

– Ктой-то? – всполошилась старушка. – Ох и что ж это за день такой колготной! То неделями никого, а то сразу по двое ходют.

– Бабушка Яга, откройте, пожалуйста! – крикнул со двора ломкий мальчишеский басок. – Это я, Костя! Меня мама к вам за хлебушком послала. А то у нас в сельпо совсем кончился. Абитуриенты как с утра понаехали, так все и раскупили. Нам-то что, а отец ведь без хлеба и за стол не сядет. Вы уж выручите, пожалуйста.

– Костя! Вот кстати! – обрадовалась Яга, вынимая из печи теплый еще каравай и резво, несмотря на деревянную ногу, подскакивая к дверям. – На ловца, стало быть, и зверь бежит! Вот Костя-то тебя и проводит. Он как раз в Учгородке и живет!

И, уже открывая дверь, крикнула кому-то, невидимому для Ани:

– Здравствуй, сынок! На вот тебе хлеб, держи! Свеженький, только что из печки. Да погоди еще, не скачи. Тут вот надо девочку одну проводить. Из ваших абитурьентов. Нездешняя она, дороги не знает. Из самой Москвы учиться приехала. Ты уж доведи ее до Учгородка, сделай милость. А то не ровен час вдруг чего.

Со двора что-то недовольно пробурчали.

Аня, понимая так, что гость спешит и оттого не заходит в дом, встала из-за стола и потянулась за рюкзаком. За ней вскочил Бумс, высунул нос за дверь, шарахнулся назад и громко, отчаянно заскулил. Он так себя вел, когда был чем-то потрясен или сильно напуган.

– Бумс, фу! Как не стыдно! – прикрикнула Аня, гадая, что могло испугать спокойную в общем-то собаку. Вышла на крыльцо, глянула и сама чуть кубарем не скатилась со ступенек.

Костя удержал ее за плечо и помог спуститься.

– Ну-ну, не надо так нервничать, – усмехнулся он. – Я, конечно, понимаю, что произвожу сильное впечатление. – Костя расправил плечи и слегка поиграл бицепсами. – Врать не буду, я даже этим слегка горжусь. Но уж падать-то с крыльца при виде меня вовсе не обязательно. Так ведь и шею сломать можно.

– В-вы, – чуть заикаясь, проговорила Аня, – в-вы настоящий?

– В смысле? – Костя даже слегка обиделся. – Вот он я, держу тебя за руку. Отпустить?

– Да, если можно. Падать вроде уже некуда.

– Кто тебя знает? – Он усмехнулся. – Бывает, люди и на ровном месте спотыкаются. Тем более если они из Москвы.

– А Москва-то здесь при чем? – Стараясь не пялиться чересчур на нижнюю половину Кости, а смот-реть ему исключительно в глаза, Аня мысленно убеждала себя в том, что Костя простой, обыкновенный мальчишка. Ну да, немножечко на четырех ногах, с копытами и с хвостом, но судя по тому, как он разговаривает…

И с чего она к нему вдруг на «вы»? Наверняка ведь они с этим Костей ровесники.

– Так что? – повторила она, слегка вызывающе. – В чем проблема, если я из Москвы? Город как город. Ну немножко побольше вашего Горечанска… А так – никакой разницы. Такие же люди живут, как везде.

– Ты ж еще не видела Горечанска.

– А что в нем такого особенного? Там что, все такие, как ты? – От такой перспективы Аню бросило в дрожь, но она постаралась ничем этого не показать.

Костины глаза потемнели. Он сразу перестал улыбаться и ответил серьезно, с оттенком горечи:

– Насчет этого можешь не беспокоиться. Таких, как я, больше нет. Я единственный.

– Ну и славно! – вырвалось у Ани. Закинув за плечи рюкзак, она стояла с независимым видом, запрокинув голову и глядя Косте прямо в глаза. – Одного тебя больше чем достаточно.

– Достаточно для чего?

– Чтобы проводить меня в Учгородок. Ты ведь туда идешь?

– Ну допустим.

– Значит, нам по пути.

– Мало ли что по пути! Без тебя б я рысью погнал, а с тобой придется шагом тащиться.

– Окей. – Аня уже начинала злиться. Ей хотелось забыть, что она имеет дело с кентавром, но Костя не давал ей такой возможности. – Так мы вместе идем или нет?

– Хм. Не знаю еще. А ты меня попроси.

Но Аня скорей бы язык себе откусила. Ни за что! Подумаешь, большое дело, кентавр!

– Да не надо! Не очень-то и хотелось! Сама как-нибудь доберусь!

– Ребятки, ребятки, – свесилась с крылечка баба Яга. – Вы что это расшумелись? Делить вам нечего, лес большой. Костя, ну ты уж взрослый совсем! Соображать должен! Как она одна здесь пойдет? И ты, Анна, что это? Ты ж девушка! Вам положено скромными да кроткими быть. Попроси Костю вежливо, с тебя не убудет. Он тебе и в самом деле одолжение делает. Галопом бы он в два счета доскакал, а с тобой больше часа протопает.

– Не нужно мне ничьих одолжений! – Аня резко передернула плечом и смело зашагала в сторону леса. Бумс радостно рванул за ней следом.

– Да куда ты! Стой! Сумасшедшая! – Костя нагнал ее в два прыжка и зарысил рядом. – Нам же не туда совсем!

– Да? – Аня остановилась. – А куда? Ну ты хоть направление мне укажи… по-жа-луй-ста. И галопируй себе на здоровье.

– Туда! – Костя махнул рукой в сторону тропинки.

Они зашагали рядом. Аня шла быстро, Костя приноравливал свой шаг к ее.

– Да пойми ты, дойти до Учгородка вовсе не так просто, как кажется! Ладно уж, пошли вместе. Раз уж ты такая невежливая.

– А я, может, не хочу с тобою идти.

– Почему? Боишься, что ли, меня? Ну, признайся честно, боишься?

– Да я ничего не боюсь! Просто ты меня достал, ясно? Подумаешь, кентавр! Да в Древней Греции таких на каждом шагу! Как-то ж люди уживались…

Какое-то время они просто молча шли рядом. Постепенно лес вокруг них густел. В зеленом коридоре, по которому они шли, с каждым шагом становилось темнее. Деревья шелестели все громче, и щебет птиц в ветвях назойливее лез в уши.

Лес оглушал и подавлял Аню, да и Бумса тоже. Вместо того чтоб стрелою мчаться вперед, пес вышагивал, как по команде «рядом», плотно прижимаясь к колену хозяйки.

В своих синих джинсах и яркой, в кислотных разводах майке Аня чувствовала себя здесь чужой. И зачем только она поддалась перед отъездом на уговоры сетевой подружки пойти в модный салон, чтоб ей там заплели сто пятьдесят африканских, перевитых цветными ленточками косичек! В Москве это казалось прикольным, но здесь Аня прямо-таки кожей чувствовала неуместность своей пестроты на фоне окружающей изумрудной зелени.

Точно попугай в тайгу залетел.

А вот гнедой Костя в камуфляжной майке, передвигавшийся мягкой и плавной рысью, абсолютно органично вписывался в пространство. Удары его копыт о примятый, истоптанный дерн тропинки напоминали стук сердца – немного чем-то взволнованного и оттого колотящегося чуть быстрее обычного.

Они шли, и шли, и шли.

Постепенно Аня совсем ошалела от леса. У нее, похоже, начались галлюцинации. Сквозь шелест веток и щебет птиц ей послышался чей-то смех. Один смешок, другой, третий. А потом кто-то дернул ее за косичку.

– Ай! – вскрикнула Аня и встала как вкопанная, озираясь в поисках ветки, за которую нечаянно могла зацепиться.

Хихиканье вокруг зазвучало громче. Зазвенело сразу со всех сторон, как будто весь лес смеялся над Аней.

Костя хоть и не сразу, но все же заметил, что Аня не идет больше за ним, и нетерпеливо обернулся.

– Ты что стала? Пошли! И так столько времени потеряли!

– Костя, – жалобно проговорила Аня. – Мне, наверное, нехорошо. У меня отчего-то ужасно звенит в ушах.

– Звенит? Ах это! Да это ж мавки! А ну, замолкли, бесстыжие! Что пристали к человеку?

Смех и звон разом стихли. Со всех сторон теперь слышался испуганный шепот. Ну да, точно шепот. Как Аня раньше могла принимать его за шелест ветвей?

– А чего она? – звонко спросил высоко в ветвях невидимый голос.

– В смысле? – поднял голову Костя.

– Ну чего она вся такая?

– Да какая «такая»?

– А не такая! Пестрая вся! И поет не по-нашему!

Аня и вправду всю дорогу еле слышно мурлыкала себе под нос «Let it be». Звук собственного голоса ее успокаивал.

– Глупости говорите! Просто Аня не местная. Приехала издалека, из Москвы. Там все так одеваются. А поет по-английски, язык такой. Имеет право.

– А по-людски она может?

– Что ты все за нее-то говоришь?

– И правда, пусть сама скажет за себя!

– Ишь пялится во все стороны! Коза!

– Язык, что ли, проглотила?

– Надо было ей совсем косу оторвать! А что такого, у нее же их много!

– Я гляжу, вы тут совсем оборзели! – всерьез рассердился Костя. Он подошел к ближайшей осине и резко пригнул ствол к земле, почти сломав деревце пополам. – Бандерлоги северных лесов, понимаешь! Ничего, вот начнет Михеич в сентябре санитарную вырубку…

Голоса снова смолкли. Потом – Ане показалось, что говорит само деревце, – один жалобно-плаксивый голосок протянул:

– Костя, отпусти, больно же!

– А будете еще к человеку приставать?

– К человеку-у! Скажи лучше сразу: она тебе нравится?

– Чего?! Нет, вы тут точно все с ума посходили! Да я сам на вас Михеича наведу! Вот прям нарочно с краской приду и всех подряд как сухостой перемечу! Оранжевой краской, чтоб видно издалека.

Вокруг сделалось так тихо, что Ане стало слышно собственное дыхание. Она задрала голову и увидела в ветвях – или ей все-таки показалось? – десятки полупрозрачных, точно сотканных из зеленоватой дымки, испуганных девичьих лиц.

«Ну да, – подумала Аня. – Дриады. И как я сразу не догадалась?»

Чем дальше они шли, тем жарче становилось в лесу. Мало-помалу парить стало уж совсем не по-детски. Бумс вывалил язык набок и тяжело задышал.

Аня завистливо поглядывала на Костю, который в какой-то момент просто скинул с себя майку, и все. Снизу-то на нем так и так ничего не было. А на Ане и майка, и джинсы, да еще и рюкзак в придачу. Солнышко припекло макушку, ручейки пота потекли по спине. Пот щипал глаза, капал с носа и затекал в рот.

Сколько ж они уже идут? Ане казалось, что она вот-вот рухнет на дорогу и останется навсегда лежать. Однако ноги каким-то чудом продолжали топать по земле в каком-то отдельном от хозяйки автоматическом ритме.

Никогда в жизни она еще столько не ходила!

– Костя! – взмолилась наконец Аня. – Я больше не могу! Давай чуточку передохнем.

– Ну вот еще! – возмутился он. – Обед скоро, и так еле телепаемся.

Но, взглянув на Аню, он сжалился:

– Хорошо. Пятнадцать минут. И ни секундой дольше!

Аня с наслаждением скинула рюкзак, упала в траву и блаженно раскинула руки и ноги. Сквозь сомкнутые веки Аня чувствовала, как пробегают по лицу солнечные блики. Крыс тихонько бродил по плечам под майкой, приятно поскребывая натруженные мышцы.

Для полного счастья не хватало только воды.

Эх, зайти бы сейчас в душ, смыть с себя мерзкий соленый пот и стоять без конца под струями, чувствуя, как все лишнее с тебя утекает.

И, словно в ответ на ее мысли, где-то совсем рядом послышался слабый всплеск. Точно камень в воду упал. Аня резко приподнялась на локте. Да, точно, вода. Должно быть, озерцо или ручеек. В той стороне, за пригорком.

Аня покосилась на Костю. Кентавр спал в паре метров от нее, свернувшись клубком, скорее не как конь, а как кот, ткнувшись головой в задние копыта.

Купальника на Ане, конечно, не было. Но она, решив, что черные трусики и лифчик вполне сойдут за него, быстро скинула джинсы и маечку.

– Охраняй! – шепотом скомандовала она Бумсу, кивнув на рюкзак и кучку одежды. Арчика Аня осторожно сняла со спины и запустила в рукав майки.

За пригорком, со всех сторон окруженный низко склоненными ивами, темнел затянутый ряской прудик или, скорее, маленькое болотце. С желтыми кувшинками и бурыми пушистыми камышами. Самой воды почти и не видно. Короче, не лучшее место для купания. Но другого-то не предвиделось.

Аня двинулась к воде, чувствуя, как пружинит дерн под ее ногами. Вскоре она уже не шла, а перескакивала с кочки на кочку. Прудик оказался совсем не близко. Чем дальше она шла, тем дальше от нее делалась вода, а участки более-менее твердой земли под ногами попадались все реже. Аня давно уже не выискивала их, а просто шла и шла по качающемуся под ногами зеленому гамаку.

А прудик по-прежнему заманчиво поблескивал всего в паре метров от нее. Вот-вот дойдет, вот-вот коснется воды.

– Аня-а-а! – донеслось откуда-то издалека.

Аня испуганно оглянулась. Вокруг на десятки мет-ров был сплошной зеленый, колеблющийся под ногами ковер. Как же она не заметила, что давно уже идет по болоту?! Надо ж быть такой идиоткой!

«Спокойно. Без паники, – мысленно твердила себе Аня, осторожно идя назад и чувствуя, как трясина дышит и всхлипывает под ее ногами, точно живая. – Как зашла, так и выйду», – повторяла Аня, как заклинанье, хотя это было вовсе не очевидно. С каждым шагом Аня словно умирала и возрождалась. С каждым шагом у нее опять и опять ухало в пятки сердце.

К счастью, выбраться из трясины оказалось куда более реальным делом, чем добраться до прудика, который – вот же зараза! – по-прежнему маячил всего в двух шагах от нее. Ане оставалось лишь перепрыгнуть с кочки на кочку, а там уж и твердая земля. Она прикинула расстояние, примерилась, оттолкнулась ногой…

Из-под кочки высунулась мерзкая зеленая лапа, сцапала Аню за лодыжку и дернула за собою на дно, в мерзкую холодную жижу.

– Помогите! – завопила Аня, силясь удержаться на поверхности воды. Но зеленые пальцы, безжалостно стискивали ей ногу, утягивая на глубину. – Кос-тя-а-а! – прокричала Аня из последних сил, уходя с головою в омут.

– Ну и откуда я, спрашивается, должон знать, что она из ваших студентов? На морде у ней не написано. Мое дело маленькое, я сюда для охраны приставлен. Вижу, прется кто ни попадя – стало быть, пресечь надо. Ты, Костян, сам сообрази – ведь ежли каждый станет с немытыми ногами в заповедный водоем лезть, что тогда будет-то? Тут же уникальный биоценоз! Нигде в мире больше такого нет! Сюда ж со всей земли вороны слетаются. Вроде вы уж не дети, должны б, кажется, соображенье иметь.

– Ну, прости, Мокеич, не уследил. Но и ты тоже хорош! Зачем же сразу топить?! Не мог сперва просто попугать для острастки? Все-таки человек живой, не гнилушка.

– А нам без разницы, человек или другое чего. Не велено никого ни впущать, ни выпущать – вот и весь сказ. Это уж я тебе, Костя, одолжение великое делаю. А ну брысь отсюда подобру-поздорову! И другим закажите, чтобы ни ногой! Слыханное ли дело – в водоем с мертвой водою за здорово живешь купаться шастать!

– Глаз с тебя нельзя спустить! На секунду задремал – и вот! Тебя мама не учила: не зная броду – не суйся в воду?

– Но я же умею плавать…

– Что, и в серной кислоте тоже? Водяному нашему по барабану, умеешь ты плавать или нет. Он тебя раз в охапку и стал топить.

– Костя, но почему-у? Что я ему сделала-то?

– Что-что. В заповедный водоем залезла.

– Так ведь не залезла же! В него вообще, по-моему, залезть нельзя. Он же убегает все время! Прям как живой. Костя, он что, и правда живой?

– Он-то живой. А вода в нем мертвая. Да похоже, недостаточно резво он от тебя удирал. Вон Мокеич-то как всполошился! Видно, всего каких-то пары шагов тебе не хватило. Ну, ты пришла в себя? Вставай, подымайся. Нам с тобою еще топать и топать.

Аня попыталась наступить на правую ногу, но, скривившись от боли, рухнула обратно в траву.

– Что? Что такое? – встревожился Костя.

– Кость, он мне, кажется, щиколотку потянул, водяной этот.

– Ух ты еж твою двадцать! – Костя огорченно пощупал припухшую и горячую Анину ногу, присвистнул, хлопнул себя по лбу и куда-то на пару минут ускакал.

Вернулся он с какой-то зеленью в руках, которой, тщательно размяв, обмотал со всех сторон Анину ногу.

– Заживи-трава, – пояснил он. – Арника форте. Не переживай. Каких-то сорок минут – и будешь как новенькая.

– Ну спасибо! А эти сорок минут мы, что ли, здесь проторчим?

– Вот на это у нас как раз нет времени! Меня дома с хлебом ждут, да и тебе особо некогда прохлаждаться. Ты ж еще сегодня в общагу хочешь вселиться? Ну там белье получить, матрас, одеяло?

– Хочу. – Аня улыбнулась, чувствуя, как боль в ноге постепенно ослабевает. – А что ж тогда делать?

– Ну что с тобой сделаешь? Ты верхом ездить умеешь?

– Умею немножечко. В школу верховой езды на ипподроме ходила.

– На ипподро-оме! Постарайся хотя бы не свалиться!

И не успела Аня ахнуть, как Костя подхватил ее и закинул на спину.

– А ну обними меня! Крепче, не стесняйся! А то свалишься – останавливаться подбирать не стану. Ну, ты как там, держишься?

И они поскакали. Да как быстро! Травы, кусты, верхушки деревьев, все, мимо чего они проносились, слилось перед Аниными глазами в сплошную зеленую ленту с редкими пестрыми вкраплениями из птиц, бабочек и цветов. Все ужасы, горести и огорчения сегодняшнего дня разом выветрились из головы. Аня почувствовала себя невесомой.

Вот только Косте она, похоже, невесомою совсем не казалась. Он то и дело принимался ворчать, что она своим идиотским ерзаньем вот-вот собьет ему холку. И руки пусть спустит пониже, на талию. Ишь стиснула грудную клетку, точно клещами. Так ведь и задушить недолго.

На опушке, откуда видны уже были крыши и антенны Учгородка, над которыми возвышалась белая ажурная колоколенка, Костя остановился и решительно ссадил Аню наземь.

– Отсюда пешком пойдешь. Не хватало еще, чтоб меня с тобой на спине увидели. От желающих покататься отбою не будет! Как нога-то? – озабоченно спросил он. – Идти-то хоть сможешь?

Надо сказать, что у Ани теперь, после долгой езды, с непривычки заныли совсем уж другие мышцы. Но и щиколотка еще давала о себе знать. Сделав пару осторожных шагов, Аня оглянулась на Костю.

– Н-да! Ясно все с тобой, инвалидка. Сиди тут, пока я тебе палку какую-нибудь соображу.

И Костя метнулся обратно в лес.

Аня опустилась в траву и стала ждать, с любопытством поглядывая вниз, на раскинувшийся у подножья холма Учгородок. Страшный лес с его чудесами и кошмарами был позади. Можно было наконец-то расслабиться.

Тут кто-то подкрался сзади и резко, больно дернул Аню за ухо. Аня вскрикнула и обернулась. Перед ней стояло странное существо. Тонкие смоляные косички торчали во все стороны от угловатого, словно высеченного из кости, узкого личика. Черные раскосые, глубоко посаженные глаза насмешливо уставились на Аню. Нос походил на древесный сучок. Тонкие серые губы, которые существо то и дело облизывало зеленым остреньким язычком, складывались в бессовестную ухмылку. Длинные узловатые пальцы напоминали сухие ветки. Кожа на них была как у лягушки – зеленоватая, липкая и влажная на ощупь.

– Хи-хи, – сказало существо, дергая Аню за нос и отскакивая. Потом опять за ухо. Потом за косичку. (Дались всем сегодня ее косички!) Тварь напоминала жуткую карикатуру на Буратино и одновременно была похожа и на Мудрого Сверчка. И на что-то еще, тоже откуда-то из детских сказок, что Ане никак не удавалось вспомнить.

– Что, испугалась? Испугалась? – Существо дергало и царапало Аню, всякий раз успевая отскочить так быстро, что Ане даже дотронуться до него не удавалось.

Бумс, отчаянно лая, скачками носился вокруг, но тоже никак не мог его ухватить. Нечисть прям-таки покатывалась со смеху над их неуклюжестью.

– Ну что, боишься? Боишься? Сердечишко-то, небось, трепыхается? – Тварь попыталась запустить одну их своих мерзких лап Ане за пазуху.

Это она, конечно, зря. Потому что за пазухою у Ани сидел Арчик. И уж он-то нерасторопностью всяко не отличался.

– Ай! – взвизгнула от боли кикимора (наконец до Ани дошло, что это такое!) и, размахивая укушенным пальцем, из которого хлестала во все стороны зеленая кровь, ускакала обратно в лес.

Потихонечку, с Костиной поддержкой, опираясь на палку, Аня сделала еще шагов десять. После чего нога ее волшебным образом внезапно перестала болеть. Заживи-трава наконец сработала!

Остаток пути они с Костей почти пробежали. Вниз не вверх, да и вообще под ногами уже была полноценная проселочная дорога. Широкая, с глубокими, полными стоячей воды канавами по бокам, где кипела своя крохотная, микроскопическая жизнь. С многочисленными следами колес, гусениц и копыт. И с кучей пыли посередине, взлетающей клубами из-под ног и забивающейся в нос, в рот, в глаза и в уши мелкими дисперсными частицами.

Дорога привела их прямехонько к старинным воротам, над которыми дугой шла витиеватая кованая надпись: «Горечанское скотолечебное училище». Пониже к левой воротине был намертво припаян проржавевший по краям лист железа с полустертыми буквами: «Горечанский совхоз-техникум “Красная Буренка”». Припаянная к правой воротине черная эмалевая табличка блестящими золотыми буквами извещала, что здесь находится «Горечанский аграрно-промышленный колледж».

– Здесь всегда, что ли, сельхозтехникум был? – недоверчиво спросила Аня у Кости.

– Ну всегда не всегда, а лет триста ему не меньше, это уж точно. На день выпускника иной раз такие ископаемые приезжают – ни в жизнь не поверишь, пока сама не увидишь! А вообще, в библиотеке есть «История Горечанского сельхозтехникума от Петра Великого до наших дней» – почитай сама, если хочешь. Ее, правда, на руки не выдают. Только в читальном зале. Древняя потому что очень. Совсем рассыпается.

Административный корпус был белым одиноким флигелем близ ворот. Костя довел Аню до дверей, буркнул: «Ну бывай, что ли!» – и поскакал дальше. Его ждали дома с хлебом. Оставшись одна, Аня ощутила привычную робость перед любым начальством, будь то директор колледжа или нянечка в вестибюле детсадика. Она сглотнула, сделала над собой усилие и вошла.

Никакой нянечки в вестибюле не оказалось. Огромный, расходящийся во все стороны множеством ответвлений коридор протирала, ползая на карачках, рыжая девчонка примерно одних лет с Аней.

– Собаку-то снаружи оставь! – посоветовала она. – Вик Вас не любит, когда к нему с собаками прутся. Кот на плече, ну или там хорь – еще куда ни шло. Это он понимает. А пес – все-таки уже считает за наглость. Вы б, говорит, еще с жеребцом приперлись.

Аня послушалась, вывела Бумса и уложила у крыльца.

– И ноги вытри, пожалуйста! – попросила девочка.

Аня честно потопталась на тряпке.

– Тебе туда! И морду посмелее скрои! Не боись! Не съест тебя наш директор. А ну-ка, давай, улыбочку!

Девочка ободряюще подмигнула Ане и вернулась к прерванному занятию.

Аня собрала всю свою волю в кулак и постучалась в дверь с надписью «Директор».

– Тихонова! Ну ты даешь! Добралась-таки! Входи-входи! – послышалось из-за двери.

Голос, абсолютно, конечно, незнакомый, странным образом показался Ане родным. Она смело распахнула дверь и сделала шаг вперед.

За широким, устланным зеленым сукном столом сидел круглолицый человек лет сорока. Лысый как коленка, с пшеничными усами и бородой и глазами цвета васильков за круглыми стеклами очков. А на плече его сидела, чуть подрагивая черным хвостом, живая белобокая сорока.

– Ну, здравствуй, Тихонова Аня! Что стоишь-то? В ногах правды нет, – сказал директор, широким жес-том указывая Ане на стул. – Молодец, что приехала! Легко нас нашла? Устала? Не заблудилась?

Глаза его при этих словах смеялись, и Ане вдруг показалось, что директор откуда-то в курсе всех ее сегодняшних приключений.

– Здравствуйте, – вежливо сказала Аня, вынимая из рюкзака и выкладывая на стол папку с документами. – Вот, здесь всё по списку – свидетельство об окончании, справка и фотографии. А вот это мой пас-порт.

Директор досадливо замахал на нее рукой:

– Да ладно тебе, с бумажками! Давай лучше сперва познакомимся. Виктор Васильевич Коневой. Здешний директор. По образованью ветврач, плюс высшие педагогические курсы при ветакадемии. Женат, трое сынов у меня. Младший, Ваня, с тобой вместе учиться будет. Не пью, не курю. По утрам блины очень уважаю. Люблю лошадей, и еще меня хлебом не корми – дай в выходной в саду покопаться. Ну а ты про себя что расскажешь?

Аня, вконец растерявшись, стояла, покусывая кончик одной из бесчисленных косичек. Что ж ему рассказывать? Что по утрам предпочитает оладушки с яблоками? Да она не пробовала их с тех пор, как бабушка умерла. Что-нибудь про маму? А что про маму? Мама как мама, нечего и рассказывать.

Голубые глаза смотрели выжидательно, и даже сорока перестала трясти хвостом и тоже уставилась на Аню черными глазками-бусинками. Снаружи из окна в кабинет доносились обрывки болтовни и веселый смех: «– Я, значит, ему говорю… А он такой, мне тогда… – Да ты чё?! Правда, что ли?» Пауза грозила затянуться.

– Ну что же ты? Я думал, вы там, в Москве, более разговорчивы.

Далась же им всем Москва!

– Я, я, – выпалила наконец Аня, – я… пока еще не замужем.

Директор слегка поперхнулся и оглушительно захохотал. Вслед за ним и сорока запрокинула головку назад, отчаянно тряся крыльями и хвостом, словно тоже покатываясь со смеху.

– Вот как? Не замужем, говоришь? Ну это дело поправимое, – сказал Виктор Васильевич, отсмеявшись. – Такая красивая девушка, да еще с такой кучей косичек, без жениха у нас не останется. Главное, чтоб не мешало учебному процессу. Скажи лучше, ты кого больше любишь – собак или кошек? И кто это там сидит у тебя за пазухой?

– Собак, – ответила Аня. – Но я и кошек тоже люблю. И лошадей, и коров, и вообще всякое зверье, и пресмыкающихся, и рыб тоже, и птиц, конечно! – Она покосилась на сороку, которая, казалась, слушала ее с неослабным вниманием и вникала в каждое слово. – А за пазухой у меня… вот!

Аня вытащила на свет божий упирающегося Арчи и поставила его на директорский стол. Сорока широко распахнула клюв и разразилась стрекочущей возмущенной тирадой. Отпущенный на свободу Арчи немедленно вскарабкался на Анино плечо и оттуда опасливо поглядывал на нее.

– Славно, славно. – Директор перегнулся через стол и нежно погладил Арчи по голове кончиком указательного пальца. – А в банке у тебя в рюкзаке кто плещется?

Пришлось доставать и показывать Копушу. Заодно Аня отметила, что баллончик с воздухом, припаянный к крышке банки, почти уже на нуле. Ох и натерпелась же черепаха в своей переноске! Пора, пора было пересаживать Копушу в человеческие условия.

Виктор Васильевич, похоже, подумал о том же. Гладить черепаху он не стал, а велел Ане отнести ее в лаборантскую при кабинете зоологии – тут, прямо напротив кабинета дверь – и подыскать там для нее подходящий пустой террариум.

– Что ж, добро пожаловать, Тихонова Аня! Думаю, ты нам подойдешь. Беги-ка в столовую, а то обед там уже закачивается. Голодная? Ну ясно, ясно, после такой-то дороги. Потом возвращайся сюда и сразу иди в третий кабинет, к коменданту Зое Геннадьевне, пусть она тебя поселит куда-нибудь. Занятия завтра с восьми тридцати в главном корпусе. Смотри не опаздывай! – Виктор Васильевич поднял указательный палец и строго помахал им перед Аниным носом.

Вслед за ним сорока тоже громко протрещала что-то явно предупреждающее.

Оставив Копушу обживаться на новом месте, Аня с Арчи на плече вышла из корпуса. Знакомая рыжая девочка как раз домывала крыльцо. Она выжала тряпку, выпрямилась и поинтересовалась:

– Ну как? Все в порядке?

– В полном, – заверила ее Аня.

– Ну видишь! Я ж тебе говорила! Вик Вас – нормальный мужик. Главное с ним – границ не переходить. А то он сам всех вечно подзуживает и сам же потом смеется. Но ты, главное, не поддавайся. Да и потом он же это не со зла, а так, для смеху. А вообще-то он вполне себе классный чувак.

Из форточки над их головами высунулась и что-то сердитое прострекотала сорока. Не оборачиваясь, из-за спины, девочка показала ей кулак.

– Экий у тебя славный крысак! Можно его погладить?

– Пожалуйста. – Аня повернулась и слегка даже наклонилась, чтобы девочке было удобней. – А где у вас тут столовая?

– А во-он, видишь, кирпичный красный домина? Дым еще над которым столбом? Ты, что ли, не обедала? Чеши тогда скорее, а то они через пять минут закроют.

Свистнув Бумсу, Аня бегом понеслась в указанном направлении.

Мрачное двухэтажное здание из красного кирпича, дымящее во все стороны трубами, высилось на небольшом холмике. В столовую, расположенную на втором этаже, вела снаружи здания отдельная лестница. Когда Аня, слегка запыхавшись, взлетела на верхнюю ступеньку, повариха уже готовилась закрывать дверь.

– Ну сколько можно? Написано же – обед до двух! Или ты неграмотная?

– Извините, пожалуйста, – пролепетала Аня, виновато опуская глаза. – Я, видите ли, только что приехала…

– И чего это такое я, по-твоему, должна видеть? Башку твою пеструю, как у клоуна? Ладно уж, иди! Пользуйся, пока теть Тамара добрая! Совсем вы мне скоро на голову сядете! Псину только снаружи оставь. Ща я ему на площадку остатков каких-нибудь вынесу.

Аня пригнула голову и, стараясь быть понезаметней, бочком-бочком протиснулась в дверь. Зря старалась! Стоило ей войти, как все сразу перестали есть и уставились на нее.

А она уставилась на них.

В углу у окна сидели две мавки с зеленоватыми волосами и лицами. В стоящих перед ними тарелках плескалось что-то сине-зеленое, цвета моря. Парень с квадратными плечами за первым столиком, прямо перед ней, в одиночестве глодал явно не человеческими зубами огромную кость с остатками мяса. За двумя сдвинутыми столами сидела большая компания обычных на вид ребят и девчонок в линялых джинсах и камуфляжных майках. На головах у всех красовались защитного цвета банданы. Разило от них, как от козлов. Ели они, впрочем, обычный зеленый салат. Двое парней в замасленных штормовках и кирзачах уплетали за крайним столом отбивные.

– Ну, ты есть-то чего будешь? – вывела Аню из оцепенения тетя Тамара. – Борщ? Котлету с горошком? Эх и не разберешь тебя, какой ты породы! Хлорофилл, впрочем, все равно уже кончился, да и меду гречишного разве вот на донышке только осталось. Могу тебе еще капусты морской положить. Что молчишь, язык проглотила?

– Я, – выдохнула Аня (глаза всех по-прежнему были устремлены на нее, и все явно навострили уши в ожидании ее ответа), – я буду борщ. И котлету. А горошку не надо.

– У-у! – присвистнул кто-то из компании за сдвинутыми столами. – А я уж думал!

– Чего думал-то? Нюх надо иметь! – заметил, на секундочку оторвавшись от кости, хищный парень. – Тогда и думалка не понадобится. Впрочем, у вас, козлов, отродясь ее не было.

– Серый, ты фильтруй базар! Люди же вокруг. А то пойдем выйдем?

– С тобой один на один? Да без проблем! А со стадом вашим – нет уж, спасибо! Ищите других дураков.

– А, ну мы так и поняли, что ты только тявкать умеешь.

– Тихо там! Чтоб когда я ем – глух и нем, ясно? – прикрикнула тетя Тамара, наливая Ане полную тарелку борща и накладывая в плоскую тарелку котлеты.

С борщом Аня осторожно присела к столу у окна. Мавка чуть повыше передернула плечиком и отвернулась. Мавка чуть пониже демонстративно зажала носик рукой.

– Эй, ты чего к ним села? Давай к своим выруливай! – окликнул Аню один из тех, в кирзачах.

– Да какая она нам своя?! – возмутился другой. – Сам не видишь, что ли? Тамбовский волк ей товарищ.

– Чуть что, так сразу волки! – Зубастый с квадратными плечами шумно, с хлюпаньем втянул в рот жижу из кости, поднимаясь из-за стола. – Послушаешь, прям хуже зверя нет. На себя б лучше посмотрели.

– Тебя кто трогал?! – возмутился парень. Его товарищ, перегнувшись через стол, что-то быстро зашептал ему на ухо. Что-то явно поразившее парня до глубины души. – Да ну? Да ты чё? Да правда, что ли? А на вид ведь и не скажешь!

– Правда-правда, – заверил его дружок. – Ты уж, Митяй, тут поосторожней. А то что я тетке Ленке потом скажу, если тебя кто слопает ненароком? Ты меня слушай. Небось я тут с рожденья живу. Всех их по сто разов в гробу перевидал, все ихние повадки изучил. Меня уж не проведешь! Я раз, малой был, с ребятами по грибы в Троегорский лес собрался. Ну и отстал. Стою как дурак, аукаюсь. И смотрю, пацан какой-то ко мне из кустов вылазит. Голый весь и с рогами. «Не плачь, – грит, – я тебя доведу. Ты из какой деревни?» А я, как рога эти увидал, как дунул от него во всю прыть! Часа два, наверное, без оглядки пробёг. Бёг, пока силов больше не осталось. Стою, глаза протираю, а передо мной Третьи Мычки! Прикинь, во марафон!

– Да врешь ты, Колян! От Горюнова до Горемычек, даже и до Вторых, не то что до Третьих, и за три часа ни в жисть не добежать! А уж за два! Совсем ты меня, гляжу, за лоха держишь.

– Дак со страху чего только не сделаешь.

– А чего ты так испугался-то? Сам же говоришь – с рогами. Не с зубами же.

– А я чего, знаю? Может, у него там до кучи и зубы тоже будь здоров какие! Я ж не проверял.

– Чего?! Колян, у тебя в школе что по биологии было?! Ясно же, раз с рогами – значит, без зубов.

– Хм. Ну это, может быть, тебе ясно…

– Да всем это ясно! Нет, Колян, ты знаешь чего, ты на занятиях-то со мною лучше садись. А то, если ты еще до конца первого семестра за двойки отсюда вылетишь, тетка Поля мне этого ни за что не простит!

– Да чё, мы и так ведь уже давно сговорилися вместе сидеть. Я разве против?

На Аню они, казалось, больше не обращали внимания. Но когда она шла мимо них с тарелкой, Митяй, тот, что повыше, нарочно подставил ей ногу. Аня покачнулась, но удержалась и не упала. А вот котлета – нет. Котлета слетела с тарелки и залетела под чужой стол.

Парни громко загоготали. Аня вспыхнула и, едва сдерживая слезы, выбежала из столовой. На дорожке перед домом ей встретился Костя, умытый, в чистой темно-синей, в цвет глаз, футболке.

– Эй, ты чего такая? Обидели? Скажи кто – я с ним разберусь.

Аня горько вздохнула:

– Вот Костя… вот чего они все… со мной так?

Костя задумался. Машинально сорвал из-под копыт и пожевал травинку.

– Понимаешь, Ань… очень уж нездешняя ты. Но это ничего. Привыкнут. Мне, например, даже нравится.

Тут он вдруг непонятно отчего вспыхнул, встряхнул головою и ускакал.

– Из самой Москвы-ы?! Ну и с кем же мне тебя, это, селить прикажешь – с лесными или с деревенскими? – всерьез озадачилась комендантша.

– Теть Зоя, – вмешалась рыжая девочка, – ее на первый этаж надо. У нее ж собака!

– Цыц, Лизка! Чтоб я этого слова больше не слышала! Сама знаешь, с собаками не положено!

У Ани сразу куда-то ухнуло сердце.

– Так это… на первый, значит… Сейчас мы, это, того, значит, поглядим. О! Вот, я гляжу, сто тринадцатая как раз свободна. Ты, значит, это, ключ бери и белье. Вот наволочка, простыни и два одеялка. Простыни менять раз в две недели. Лизка, а ты, это, пойди с ней и покажи, значит, куда чего.

Растерянная Аня взяла протянутые ей вещи и уныло потащилась за рыженькой Лизой, размышляя на ходу, как ей теперь быть с Бумсом.

Они немного спустились с холма, и тут из-за деревьев на склоне перед ними выросло неожиданное, как мираж, огромное здание. Высоченное по здешним меркам и вполне на вид современное. Четыре этажа стекла и бетона. С антеннами, флюгерами и с кучей еще всяких непонятных конструкций на крыше.

– Вот! – гордо сказала Лизка. – Эт тебе не хухры-мухры, а наша общага. Еще в восьмидесятые выстроили. С целью поддержания продовольственной программы. Эх! Кто ее сегодня помнит-то, программу! А дом – вот он, стоит! Правда, – фыркнула она, – местами уже рассыпается. И холодрыга тут зимой, учти, жуткая! Стенки-то тоненькие, прям как в городе. А других-то домов кругом нету, чтоб его от ветру прикрыть. Ну да тебе чего бояться? Купишь в сельмаге еще одеяло, перед сном пожарче натопишь, и, главное, собаку под бок. Вон он у тебя какой теплый, пушистый – с таким в постели не замерзнешь!

– Так комендант же сказала – нельзя с собаками?

– И ты поверила?! То-то я смотрю, идешь как пыльным мешком трахнутая! Не ссы! На первом этаже всегда с собаками все живут! Тут фишка в чем? Чуть какая проверочья морда сунется, все сразу – зима не зима – окна настежь и собакам своим: «Барьер!» Ну, собаки, натурально, в окно сразу все сигают. Те в комнату входят, видят – никаких собак, все в порядке. Галочку ставят и уходят. Все тогда сразу шепотом: «Ко мне!» – и собаки заскакивают обратно. Тут удобно: невысоко, и окна жилых комнат нигде на вход не выходят, а только на речку и подлесок. Да ты сама сейчас увидишь!

– Да-а? – все еще недоверчиво протянула Аня, которой не так-то легко было сразу перестроиться. – А комендантша не знает, что ли? И эти, которые с проверками ходят?

– Да все знают, конечно! Но всем же пофиг! Всем лишь бы внешний порядок соблюсти, а так-то каждый делай что хочешь. Главное, чтоб в глаза не слишком бросалось и другим не мешало. Потому что тогда это уже будет наглость.

Обернувшись на все еще мрачно молчавшую Аню, Лиза дружески ткнула ее в бок:

– Эх! Да говорю же тебе – не ссы! Бояться вообще последнее дело! Ты ведь по правде же не трусиха! Потому что, это ж кому сказать, за тридевять земель из Москвы заехала, чтоб на ветврача выучиться!

Лиза вздохнула. И неожиданно совсем другим голосом попросила:

– Аня, а расскажи, а как там, в Москве? Ну, куда там люди ходят, что делают? Какую музыку слушают? А то ж я никогда не была. Только в телевизоре видела. Но ведь в телевизоре что Москва, что Америка – и цвета другие, и звуки ненастоящие. А мне интересно, как оно там на самом деле.

– Лиз, если честно, я не очень-то и знаю про всех. В Москве каждый сам по себе. И у каждого своя музыка.

Комната оказалась довольно большой. Правда, предназначалась она для двоих. Огромное, в полстены, окно выходило на реку. Веселенькие, в цветочек, обои отставали кое-где от стен, но в целом впечатление складывалось благоприятное.

Две кровати, две тумбочки, стенной шкаф. Между кроватями большое зеркало. А посреди комнаты – Аня глазам своим не поверила! – печка. Круглая, выложенная белым кафелем, с уносящейся вверх, в потолок, трубой.

– Ой! – воскликнула Аня. – Она что… настоящая?!

– Да ясный фиг! Дрова для нее будешь в подсобке брать. Потом покажу. Ты растапливать-то умеешь?

– Нет, кажется, не умею. Нет, точно не умею. Ну то есть я никогда не пробовала…

– Да ладно, научишься! Хитрого ничего тут нет.

– Но, Лиза, зачем она здесь? Есть же центральное отопление. Вот же под окном батарея.

– Ага, и ты, небось, думаешь, она греет?

– А разве нет?

– Нет. Хотя батя рассказывал, в первые года батареи немножко грели. Не то чтоб очень, но все-таки. А потом однажды зимой в котельной трубы полопались. Зима, видишь ли, неожиданно суровая выдалась. Можно подумать, здесь другие какие-то зимы бывают. Ну и все. Капец котенку. Денег на ремонт не нашли. Слава богу еще, что строители заранее о таком варианте подумали и печи эти в каждой комнате на всякий случай сложили. На плане-то сперва никаких печей не было.

– А как же это они – если на плане не было? Так разве можно?

– Ну, можно – нельзя. Кто об этом думает, когда речь о детях? Тем более собственных, не чьих-то еще. Мужиков же этих на стройку со всей округи согнали. Вроде субботника, дополнительно к основной работе. Ну так и ребята здесь тоже в основном местные учатся. Мужики сели, выпили, помозговали чуток и сообразили. И теперь мы с тобой зимой не замерзнем. Пусть хоть какая суровая зима будет.

– А ты разве тоже в общежитии живешь? Я думала, ты местная.

– В смысле из Учгородка? Не, я из Третьих Горемычек. Туда проселком не находишься, а через лес вечерами стремно. Автобус раз в три дня. Так что будем вместе с тобой в общежитии припухать. Я домой только на выходные езжу. Оно и хорошо. А то б они меня там совсем заездили. У мамки моей семеро по лавкам, а я, прикинь, старшая, на ком и ездить, как не на мне.

– Лиза, а ты на каком курсе?

– Да на первый поступаю, как и ты. Вместе учиться будем.

– А откуда же ты все так хорошо знаешь?

– А я потому что третий год в каникулы уборщицей здесь. В году-то им уборщицы не нужны – студенты сами прибирают или комендантша, где чего надо, вымоет. А летом-то народ разъезжается, так комендантше одной же не разорваться. Вот и берут со стороны.

– Как третий год?! Сколько же тебе лет?

– Пятнадцать. А на первое лето тринадцать было. В седьмой класс перешла, большая уже. Да раньше б отец и не разрешил самостоятельно по общагам тусить. До этого я при мамке на ферме в каникулы обреталась. Она дояркою у меня. То еще счастье. Никогда с этими дойками не выспишься по-человечески, первая в три утра, третья ночью, в одиннадцать. Фляги эти с молоком таскать – руки напрочь отваливаются. Здесь-то по сравнению с фермой нирвана. Вымыла, где надо, и гуляй – не хочу!

– А много здесь платят?

– Да откуда ж мне знать? Деньги же всегда родителям отдают. Да я и не против, ясно же, что в семье каждая копейка на счету. Вот с этого года начну стипендию получать – может, урву когда для себя рубль-другой. Я, знаешь, на билет копить буду. Москву хочу посмотреть, Петербург. Цирк, театр, площадь Красную, магазины. В гости приеду – не выгонишь?

– Приезжай, конечно! А часто у вас здесь дети работают? По закону вроде бы не положено…

– Я, если честно, про законы не очень знаю. А работают все – и дети, и взрослые. Кто из пеленок вышел – вперед, давай помогай. Малые в детсадике – и те крапиву для свинофермы рвут в прогулку.

– И что, вас прям как взрослых оформляют, трудовая, СНИЛС… и никто не смотрит, что тебе мало лет?

– Как взрослые чтобы, не скажу. Так, после школы или в каникулы. Чтоб не в ущерб учебе, короче. А в Москве у вас разве не так?

– Сравнила! В Москве все совсем не так! В Москве, чтоб подростку на работу устроиться, на голову встать надо! Разве что по знакомству возьмут. Да и то – столько справок надо собрать, столько врачей обойти, что не выдержишь в конце концов и плюнешь на это дело. Некоторые, правда, возраст скрывают и прямо из дома себе удаленку какую-нибудь находят.

– Не, ну у нас, конечно, тоже бывает, что некоторые исключительно на своем личном хозяйстве пуп рвут. Особенно если оно у кого большое. Только это, на мой взгляд, еще хуже. На ферме, уж не говоря про здесь, в другой раз и сачкануть можно. А дома-то ты как сачканешь? Дома-то мы все как на ладони. Так тебе вставят, в другой раз не захочешь!

Оставшись одна, Аня аккуратно застелила постель. Переложила вещи из рюкзака в шкаф. Вещей, правда, еле хватило на полторы полки. С Аниными вещами внутри огромный шкаф казался еще более пустым, чем прежде.

Раскрыв ноутбук, Аня подключила его к розетке. Интернета, разумеется, по-прежнему не было. В носу у нее защипало. Захотелось плакать. Одна-одинешенька, на краю света! Без всякой связи с внешним миром!

По счастью, несколько любимых фильмов было у Ани скачано. И она до темноты просидела, не отрывая глаз от экрана, полностью погрузившись в вымышленный кем-то мир, стараясь не думать об ужасах окружающей реальности.

Перед сном, набравшись храбрости, Аня сходила в конец коридора и тщательно вычистила зубы. Закрывшись на щеколду в ржавой кабинке, стоически вынесла пять минут ледяного душа. Господи, как люди моются в таких условиях? Неужели здесь совсем-совсем никогда не бывает горячей воды?! А зимой если?! Подумать страшно!

Большая часть комнат на первом этаже были заперты и казались пустыми. В некоторых, однако, горел свет, выбиваясь из-под дверей длинными светлыми полосами. Оттуда слышались голоса и смех. Хотелось постучать, зайти и представиться: «Здравствуйте, это я, Аня! Мы с вами будем вместе учиться!»

Кто знает, прикати она сюда на автобусе, может, так и сделала бы.

Коридор, по которому Аня возвращалась из душевой обратно к себе, был темен и бесконечен. Ни единой лампочки не горело под потолком. Одна лишь луна тускло светила сквозь мутные стекла окон. Идти было очень страшно.

Невдалеке от своей двери Аня с кем-то столкнулась. Она и этот кто-то, абсолютно невидимый в темноте, крепко приложились друг к другу лбами. У Ани аж искры из глаз посыпались. У самого Аниного уха громко клацнули зубы.

– Извините! – пискнула Аня, потирая ушибленное место.

– Опять москвичка с косичками! Глаз у тебя нет, что ли?! Смотреть надо, куда прешь!

– Темно ведь!

– Еще скажи, что в темноте не видишь! Локаторы к своим косичкам прицепи! А то болтаются без толку!

Вконец расстроенная Аня открыла дверь в свою комнату.

Там было тепло, уютно и совсем нестрашно. Над застеленною кроватью горел ночник, освещая наскоро скотчем прилепленный к стенке вышитый бабушкин коврик. На коврике росли, переплетаясь между собой, диковинные цветы и травы.

Арчи свернулся на подушке в клубочек, во все стороны подрагивая усами. Бумс спал на своем матрасе под окном, вытянувшись, положив голову на лапы. Во сне он изредка взрыкивал или, повизгивая, начинал вдруг перебирать лапами, точно бежал куда-то. Интересно, что ему снилось?

Аня села на койку, прижала к подбородку коленки и, жалобно всхлипывая, начала одну за другой расплетать косички. Косичек было так много, что работа эта заняла у нее полночи.

Утром, толком не выспавшись и с трудом расчесав вставшие дыбом волосы, Аня кое-как закрутила их в хвост. Все эти действия сопровождались аккомпанементом из топота многочисленных ног. Но в коридоре, куда она выскочила с изрядным опозданием, Аня уже не встретила никого.

Со всех сторон к длинному, похожему на московский Манеж зданию главного учебного корпуса подтягивались, плелись и неслись вприпрыжку разномастные фигурки будущих Аниных соучеников. За некоторыми вслед бежали, высунув языки, собаки.

Мимо Ани с гиканьем и свистом пронесся на вороном коне тощенький кучерявый парнишка. Резко осадив коня у самого входа, пацан ловко спешился и привязал своего красавца слева от крыльца к древней коновязи, где уже стояло несколько жалких на его фоне деревенских гнедых коняшек.

Собаки поджидали хозяев справа, прямо на большой потрепанной клумбе посреди сильно примятых стеблей голубых и фиолетовых хризантем. Преобладали дворняжки, впрочем, были и немцы, и колли, и даже один сенбернар.

Не посягая на саму клумбу, где и так уже яблоку упасть было негде, Аня отвела Бумса чуть в сторону, в тенечек, скомандовала ему: «Лежать, ждать!» и, пройдя меж высоких облупленных колонн, храбро вступила в вестибюль нелепого строения.

Внутри все было так же обветшало-древне-величественно, как и снаружи. Поддерживаемый пилястрами потолок уносился куда-то ввысь. Впечатление было, что чуть ли не к самому небу. С потолка, как снег, то и дело сыпалась штукатурка. Огромные, с пола до потолка, французские окна тянулись вдоль стен друг против друга. В окнах справа виднелся лес и река с живописно обрамлявшими ее берега тростниками. В окнах слева по склону вниз сбегали обшарпанные жилые бараки.

«А где ж все-таки Горечанск?» – уже не в первый раз подумалось Ане.

Но думать было некогда. Она села за ближайшую парту. Через проход от нее, оттеснив ближайшие парты к стенам, прямо на полу лежал Костя. При этом торс его изрядно возвышался над всеми. Где-то впереди между незнакомыми затылками полыхнули знакомые рыжие косички.

Аня вынула тетрадку и ручку, достала по привычке планшет и приготовилась записывать.

Учительский стол располагался на небольшом возвышении. Справа от стола стоял скелет лошади, слева – коровы. Над столом, раскинувши крылья, парил на свисающих с потолка веревках скелет какой-то немаленькой с виду птицы – не то гуся, не то индюка.

Затренькал звонок – обычная электрическая тарахтелка, ни тебе гимнов, ни песенок. С последней трелькой в класс незаметно просочился через маленькую боковую дверь директор с неизменной сорокою на плече. Он подождал, пока все встанут и смолкнет болтовня в задних рядах, взмахом руки усадил всех обратно и плавно, без пауз и придыханий, заговорил.

Аня сперва заволновалась было, что на таком расстоянии попросту ничего не услышит. Но боялась она зря – акустика в здании была изумительная.

– Дорогие абитуриенты! – прям-таки громовым раскатом разнеслось над всеми. – Я приветствую вас в старейшем здании нашего учебного заведения – в бывшем генерал-губернаторском манеже, где когда-то обучались верховой езде отпрыски местных дворян и представителей высшего общества города Горечанска. С момента основания нашего сельскохозяйственного училища многие крестьянские дети, и дети мастеровых, и даже дети жителей леса смогли приобщиться здесь к высокому искусству врачевания животных. К слову сказать, и верховой езде мы тоже обучаем.

Считается, что первая ветеринарная школа была открыта в середине восемнадцатого века во Франции, в городе Лионе. Но еще за четверть века до этого, в тысяча семьсот двадцать первом году, по высочайшему указу царя Петра Первого основано было Горечанское училище для всех желающих обучаться скотоводческой и коновальской науке. По легенде, идею основания этого училища подал Петру придворный коновал Ермила Дикой, сам родом из здешних мест, неоднократно спасавший своим искусством от верной смерти любимого царского скакуна. Ермила-то и поведал царю, что еще издавна в наших местах знали, какими травами отпоить траванувшуюся свинью, ловко умели проколоть вздувшийся бок корове и могли гипнозом, или, как в те времена говорили, заговором, снять колики у коня. Из Франций да Англий к нам приезжали учиться да опыт перенимать. Многие знания и навыки здешних коновалов славились по всему свету как уникальные.

На здании Горечанской биржи можно и сегодня еще разглядеть…

– И бла-бла-бла… – За Аниным плечом нарочито громко зевнули, и конец фразы потерялся. – Кто б ее сегодня саму разглядел-то, ту биржу! Лет пятьдесят, небось, уже одно и то же талдычит, будто у него внутри пластинка заезженная.

Аня обернулась. Прямо за ее спиной сидел мальчик. Худенький, смуглый, в модных квадратных очках с затемненными стеклами. В джинсах и серо-зеленом, ладно сидящем хэбэшном свитере. Совершенно обычный мальчик.

И ровно такой же нездешний, как сама Аня.

– Нас сюда каждый год на день открытых дверей сгоняют. Со всех окрестных школ, начиная с седьмого класса. На автобусах специальных привозят, водят повсюду, хвастаются. Показывают общагу, ферму, учебные корпуса. И директор каждый раз одну и ту же речугу слово в слово толкает. Поневоле наизусть выучишь. И пусть бы он ее хоть раз в десять лет слегка перекраивал… ну там адаптировал к изменяющимся обстоятельствам. Нет, чешет по-прежнему одно и то же – на стене Горечанской биржи и сегодня еще…

– Но может быть, и в самом деле еще и сегодня можно… – вступилась за директора Аня. Ей директор с первой встречи понравился – и с Копушей помог, и Арчика погладил. И вообще встретил не официально, а как родную.

Мальчик выразительно крутанул пальцем у виска. На секундочку снял очки, тщательно протер их обшлагом свитера и водрузил обратно на нос.

Заглянув на миг в его глаза без очков, Аня почувствовала, что проваливается в них – вся, совсем, без остатка. У нее даже голова закружилась от этого дикого ощущения и в горле разом пересохло.

Глаза у мальчика были абсолютно бездонные и темные настолько, что, казалось, в них совсем не было зрачков.

– Ты не местная, что ли? Издалека откуда-то приехала? – спросил мальчик, внимательно разглядывая Аню сквозь очки. За очками глаза его казались вполне обычными.

С трудом переведя дух, Аня облизнула пересохшие губы и смогла наконец связно произнести:

– Я… это… не местная, да.

– Да ну? И откуда же ты такая свалилась?

– Из Москвы.

– Не может быть! Из самой Москвы?! Учиться?! Сюда?! Зачем?!

– Ну понимаешь… – Аня запнулась. – Ты, конечно, прав. В Москве полным-полно мест, где можно учиться. Но колики лошадям заговаривать там нигде не учат! Правда-правда, я проверяла.

– Эх! Москва! – Мальчик все не мог успокоиться. – Да если б меня в Москву… уж я бы там… я бы там…

– Ну и что тебе мешает? – не выдержала наконец Аня. – Вроде все дороги открыты. Купил билет – и вперед! Между прочим, от вас до нас все равно что от нас до вас.

– Ты права. Обстоятельства, однако, вынуждают меня не слишком отдаляться от здешних мест. А это заведение, хоть немного ветхое и обшарпанное, тем не менее единственное в округе способно предложить мне более-менее пристойную программу по биофизике.

За разговором оба они пропустили момент, когда все вокруг вдруг начали вставать и двигаться к выходу.

– А! – смекнул многоопытный очкарик. – Это нас сейчас к стеле поведут. Поклониться памяти выпускников сорок первого года, прямо с выпускного ушедших на фронт…

– И не пришедших обратно! – громом раскатилось над их головами.

Все высыпали во двор. Директор, мрачный и непривычно сгорбившийся, шел впереди, с каждым шагом буквально старясь на глазах. Сороки на его плече не было. Тощая носатая тетка – по виду явная секретарша – осторожно поддерживала его под локоть.

Шли они недолго. На небольшой высотке посреди клумбы с яркими осенними цветами стояла стела – серый гранитный прямоугольник, чуть выше человеческого роста, весь, снизу доверху, расписанный профилями лопоухих мальчишек в военных пилотках. Ане показалось, что из-под одной пилотки торчали рожки.

– Вот, – сказал директор, когда они все выстроились полукругом у стелы. – Эти ребята… Почти такие, как вы. Ушли. Сразу, на другой день после выпуска. Некоторые не успели даже забрать диплом. Дипломы эти теперь хранятся у нас в архиве… как память. Эх! Такие конники да собачники, что были в выпуске сорок первого, больше уж не родятся! Саша Масляков, Данилка Громов, Алеша Мохнатский…

Директор перечислял всех по именам, и с каждым именем лицо его все старело и мрачнело, пока под конец голос не дрогнул. Директор осекся и замолчал, не договорив последнего имени…

– Ничего, ничего, – похлопала его по плечу секретарша. – И потом, не все же погибли. Некоторые вернулись. Академик Довгоконь, например, тоже из этого выпуска.

– Да, Серега Довгоконь, из этого тоже, да, – рассеянно подтвердил, словно не до конца очнувшись, директор. И уже совсем невпопад добавил: – Гибнут-то всегда лучшие.

– Он так горюет, будто лично их знал, – шепнула Аня мальчику в очках. Но тот посмотрел на нее как-то странно и ничего не ответил.

Возвратившись в класс, все опять расселись по местам. Торжественная часть кончилась. Директора за учительским столом сменила завуч – полная крашеная блондинка, велевшая звать ее Марь Иванной. «А вас я еще всех не запомнила. Но, будьте уверены, к концу первой недели запомню всех!» И она погрозила им толстеньким пальчиком с пламенеющим маникюром.

Завуч велела им разбиться на группы по пять человек. Каждую группу, сказала она, сейчас проэкзаменуют учителя-предметники, дабы выявить, у кого какие пробелы в школьной программе, и по возможности в течение оставшихся четырех недель привести всех к общему знаменателю.

С часа до двух их обещали отпустить на перерыв, а во второй половине дня планировалось приступить к практическим занятиям на ферме. Завуч встала, сделала приглашающий жест, и на стул вместо нее тяжело опустилась худощавая, жилистая тетка с потрескавшимися мозолистыми руками, представившаяся Галиной Васильевной – завфермой.

– У нас, – сказала тетка, – спокон веку заведено, что на учебной ферме все делается руками учеников. Это ваша ферма, вы там хозяева. А хозяйничать мы вас научим. – И она улыбнулась крупными лошадиными зубами. Крахмальная блузка неуклюже топорщилась у нее на груди, широкие плечи буквально рвали рукава пиджака, но Ане тетка почему-то сразу понравилась.

Все вскочили, заразбивались на кучки и группки, через головы выкликая друг друга и отчаянно маша обеими руками сразу.

Аня оказалась в одной группе с мальчиком в очках и рыженькой Лизой. Четвертым к ним прибился чернявый парень, что прискакал на занятия верхом, пятым был плечистый блондин в кожаном хайратнике.

– Что ты нынче без косичек пришла? – осклабился он, глядя на Аню. – Побоялась, что дергать будут?

«Господи, и зачем бы человеку такие большие зубы? – ужаснулась Аня, не в силах глаз оторвать от его улыбки. – Кости он ими грызет, что ли?» Но вслух, конечно, ничего не сказала.

Экзамены, как и предполагалось, прошли для нее гладко, и к обеду она оказалась официально освобождена от всех дополнительных занятий. Одновременно с ней чести этой удостоились Костя, мальчик в очках и тощая зеленая мавка – одна из трех, поступавших в этом потоке. Подруги шумно радовались ее успеху. Костин торс, нагнув к себе, горячо обняла приемная мама и, смахнув незаметно слезинку, строго сказала, чтоб Костя не вздумал зазнаваться! Все-таки он учительский сын, а не какой-нибудь деревенский мальчик.

Но глаза ее при этих словах сияли.

За Аню и мальчика в очках радоваться было некому. Поэтому они просто пожали друг другу руки. (Аня почувствовала, как при этом по пальцам у нее пробежала искра.)

– Молодец ты! – искренно порадовался за нее мальчик. – Впрочем, чего другого ждать после Москвы? Тебя как звать, кстати, москвичка? Меня вот лично – Володя, – сказал он, опять снимая очки, чтобы протереть.

– Аня, – ответила она, потупившись.

Ей подумалось, что, может, если не смотреть ему больше в глаза, со временем головокружительное ощущение забудется и пройдет само собой?

У коновязи группа деревенских ребят дразнила чернявого:

– Цыган, цыган, где лошадь надыбал? Украл небось!

– Где ты такого украдешь? – Пацан любовно огладил своего красавца. Тот тыкался мордой хозяину в карман куртки, раз за разом выуживая оттуда хрустящие кусочки морковки. – Сам вырастил. Почему как цыган, так сразу украл?

– А потому, что знаем мы вас!

– Стало быть, плохо знаете!

Чернявый птичкой взлетел на коня, толкнулся пятками – и только его и видели.

Аня растерянно проследила взглядом, как исчезает за горизонтом всадник, свистнула Бумсу и двинулась в сторону столовой. Там уже выстроилась целая очередь с котелками и мисками за объедками. Повариха объявила, что с сегодняшнего дня раздача помоев платная – «возьму недорого, не обижу». Аня подсчитала остатние деньги и пригорюнилась. Выходило, что вполне может не хватить до стипендии. Внимательно изучив все возможности меню, она, дойдя до окошка раздачи, робко произнесла:

– Мне, пожалуйста, два гарнира… без ничего.

Повариха равнодушно бухнула ей на тарелку пару половников пюре. Подумала и сверху еще щедро плеснула на них подливкой.

– А мне, пожалуйста, два ничего. Без гарнира, – произнес Володя, чья очередь была следующей.

«Смеется он надо мной, что ли!» – досадливо передернула Аня плечом, но все-таки не удержалась и обернулась посмотреть.

Повариха все с тем же равнодушным лицом протягивала Володе две плотно закупоренные пробирки. Он, не открывая, сунул одну из них в рот, где, видимо избавившись с помощью зубов от пробки, жадно высосал содержимое. Повторив тот же маневр со второй пробиркой, Володя аккуратно выбросил пустые стекляшки в мусорный контейнер и утер тыльной стороной руки рот. На губах его заиграла сытая и довольная улыбка, и так, улыбаясь, он вышел из столовой.

Аня, которая не успела утром позавтракать, как волк набросилась на свое пюре, не забыв, впрочем, отделить небольшую порцию Арчи. Но пюре было мало, и кончилось оно быстро. А до конца перерыва было еще полным-полно времени. И Аня решила вернуться пока в общежитие. Тоска по интернету по-прежнему снедала ее. Руки чесались в сотый раз открыть комп и опять взглянуть на иконку в углу – а вдруг? Вдруг все-таки? Ну мало ли что? За время, проведенное в этих местах, Аня начала привыкать потихоньку к мысли, что чудеса – бывают. И она побежала, окрыляемая надеждой, по знакомой тропинке к зданию, уже начинающему казаться домом во всех смыслах и с большой буквы, на бегу отыскивая в кармане ключ.

Она несколько раз настойчиво ткнулась им в замочную скважину, пока до нее дошло, что дверь вовсе не заперта и даже совсем наоборот – приоткрыта.

Очень странно, оставив с утра пространство, которое начала уже обживать и считать своим, вернувшись, обнаружить его захваченным. И кем! С противоположной кровати на Аню смотрело скрюченное, горбатое существо маленького роста с длинными, не по росту, руками. У существа был вздернутый нос в веснушках, золотистые, рассыпающиеся по плечам кудряшки и черные пронзительные глаза, взгляд которых показался Ане смутно знакомым. Такие же точно глаза она где-то видела, причем совсем недавно.

Существо заразительно рассмеялось и протянуло Ане свою несуразную руку:

– Ну, соседка, давай знакомиться! Ковальская Леокадия Анджеевна. Можно просто Лёка.

– Аня, – сказала Аня, от души пожимая протянутую ладонь. Может, даже чересчур от души. Потому что Лёка после их дружеского рукопожатия слегка потрясла кистью и подула на пальцы.

– Ты это, поосторожнее в другой раз. Кости раздробишь. Они у меня, видишь ли, хрупковаты.

– Извини. – Аня искренне расстроилась, что причинила боль. Вот вечно она так, не подумавши, то сделает что-нибудь, то ляпнет.

– Да ладно, ты же не знала! Да и не случилось ведь ничего. Ты мне лучше скажи – я вовремя приехала? Речи уже отгремели и к стеле поплакаться всех сводили?

– Да. Но нас ведь еще тестировали и разбили на группы переподготовки…

– Мне без надобности. Я потому что отличница.

– Да, но, понимаешь, без обид, конечно, но они сказали, что уровень многих деревенских школ…

– Не дотягивает до мировых стандартов. Кто б сомневался! Детка, но штука в том, что я-то не из деревни. Я – из Журавликов. Согласись, это совсем другой коленкор.

Аня озадачилась. Лёка произнесла «Журавлики» с почти той же интонацией, с какой Аня говорила «Москва». Точно само собой разумелось, что, едва заслышав, все должны сразу понять, восхититься и потрястись. Меж тем Аня могла бы поклясться, что на виденной ею перед отъездом в гугле карте Энской области, где все крупные населенные пункты вроде Троегорья или того же загадочного Горечанска были обозначены, никаких таких Журавликов не было.

Пауза несколько затянулась. Лёка явно ждала соответствующей реакции на свои слова. Ничего не поделаешь. Аня собралась с духом, набрала воздух в грудь и выдохнула обреченно:

– Лёка, понимаешь, какое дело. Я – из Москвы. И совсем ничегошеньки не знаю про ваши Журавлики. Это что, какое-нибудь особенно волшебное место?

Казалось, Лёка была потрясена до глубины души.

– Совсем-совсем ничего не знаешь?!

– Совсем-совсем ничего.

– Хм… наверное, это логично. Нас ведь и в самом деле на карте нет. Но я как-то… Сама-то я всю жизнь здесь живу, а здесь про Журавлики каждая собака знает. То есть я, конечно, ездила. И в Москве твоей была, и в Питере, и в Новосибирске. И ноутбук у меня есть, еще покруче твоего, кстати. А Журавлики – это академгородок. Просто он такой… как бы засекреченный. Ну там, военные исследования, оборонка. Поэтому у нас вместо адреса почтовый ящик, а на карте лес один и сплошные елки. Типа государственный заповедник.

Аня не особо вникала в Лёкины объяснения. Из всего сказанного алчущий мозг мгновенно выхватил основное.

– Ноутбук… то есть у вас там есть интернет?!

– Ясное дело!

– Не может быть! Лёкочка, миленькая, родненькая, дорогая! Скажи скорее, отсюда до ваших Журавликов далеко? Автобус к вам ходит? Меня туда вообще пустят?

– Легко! Скажу, что моя подруга, и пустят. Честно говоря, это не близко, хоть и не так далеко, как Москва. Слушай, а давай ты со мной поедешь в выходные? Вымоешься хоть по-человечески, а то здешние душевые я уже видела, в сети повисишь. Как раз папа мой на машине нас заберет.

– Правда, можно? – Перспектива помыться в настоящей ванне казалась Ане сейчас неправдоподобно радужно-лучезарной. Настоящая ванна! С горячей водой и пеной! Интересно, продается ли в Журавликах пена для ванн? Но главное, конечно, вайфай!

– Да ноу проблем! И мне веселее будет! А то я теперь дома все одна да одна. Братья-сестры повыросли и поразъехались кто куда.

– А почему тебя ко мне на первый этаж поселили? У тебя что, тоже собака? А где она?

– Собака? Ну не-ет. У меня не собака. Боюсь, моя скотинка здесь не поместится!

Лёка кивком головы указала на небрежно брошенные за кровать потник, седло и уздечку.

– Мой Дарюха будет жить на конюшне.

– Лошадь? – завистливо уточнила Аня.

– Почти что. Пони. Но все равно он слишком большой, чтоб держать его в комнате. А на первый этаж меня поселили потому…

Она не договорила. Раздался резкий стук в дверь.

– Ань! – прокричал Лизин голос. – Ты на ферму пойдешь? А то давай собирайся. Уже почти два. А туда идти как бы не десять минут.

– А мне так и все двадцать пять, – мрачно пробурчала Лёка, тщательно зашнуровывая на ноге уродский ортопедический ботинок с высокой подошвой. – Потому что я, видишь ли, до кучи еще и хромаю. Из-за этого-то меня на первый этаж и вселили.

От Учгородка ферму отделяли полтора километра широкой проселочной дороги, вьющейся между полями, на которых что-то желтело, колосилось и отчаянно кололось, если забиралось в обувь или под одежду. «Овсы», – пояснила Лиза, а Костя мечтательно облизнулся.

Пока они шли, он нет-нет да и наклонялся, срывал то справа, то слева колосок, высыпал на ладонь жесткие семена и по одному тщательно перетирал их зубами. Прям как семечки!

– Попробуй! – предложил он Ане и тоже отсыпал ей горсточку.

Она попробовала и в самом деле ощутила какой-то вкус. Определенно, семена овса насыщали, вот только жевать приходилось долго. Лизка вон тоже не удержалась и сорвала колосок.

– Жалко, горох весь уже убрали, – посетовала она. – Вон за тем пригорком гороховое поле как раз. Раньше, как на ферму идешь, обязательно туда хоть на пять минут завернешь, не удержишься.

– Да ну его, горох этот! – Костя сплюнул сквозь зубы шелуху. – Живот от него только пучит.

– Зато сладкий!

Они свернули и с пригорка увидели наконец цель своего путешествия.

Ферма имела форму креста, все четыре перекладины которого представляли собой длинные одноэтажные строения. По сторонам каждого из них тянулись загородки для выгула. В каждое из строений вел свой отдельный вход с широкими воротами.

– Конюшня, свинарня и два коровника, – пояснила Лиза. – Посередине красный уголок и санузел. С умом строили – внутри всегда тепло, скотина своим дыханьем со всех сторон согревает. Зимой только, ночью, когда-никогда обогреватель включишь. Ну, в телятнике над клетьми да где свиноматки, над загончиками с поросятами – там, само собой, красные фонари.

– Красные фонари? – не поняла Аня.

– Лампы инфракрасного излучения, – пояснил Кос-тя. – Обогреватели специальные. Не бери в голову.

– А, – сообразила Аня. – Как в метро, в переходе.

У ворот фермы их встречала Галина Васильевна и большая черная свинья.

– О! Кого я вижу! Смотрите, кто к нам пожаловал! Свежая, наивная, нежноглазая абитура! – радостно заговорила свинья по мере их приближения. – Ну, сейчас-сейчас мы вас тут всех приспособим к делу. Как говорится, не умеешь – научим, не хочешь – заставим!

Аня украдкой протерла глаза, слегка запорошив их при этом овсяной трухой. Глаза сразу зачесались и заслезились.

Свинья между тем продолжала разглагольствовать:

– Галин Васильна, не возражаете, я ими займусь?

– Займись, Васисуалий, займись! – с энтузиазмом кивнула ему завфермой. – Введи их, как говорится, в курс дела! – И, обращаясь уже непосредственно к ним, представила: – Ребятки, это Васисуалий, заслуженный племенной хряк, гордость нашей фермы. Он здесь у нас… уф, я даже и не помню, сколько лет…

– Столько не живут, – скромно ввернул Васисуалий.

– Короче, со всеми вопросами будете обращаться к нему. А он уж вам…

– Покажу, расскажу и дам попробовать, – заверила черная свинья, от нетерпения пританцовывая на тонких острых копытцах, обнажая в улыбке два больших загнутых клыка…

Аня зажмурилась и изо всех сил ущипнула себя за руку. Конечно, ей все это только снится. Вот сейчас она откроет глаза и окажется возле своего дома, где-нибудь в подземном переходе под шоссе Энтузиастов…

Аня открыла глаза. Она по-прежнему стояла у входа на ферму. И свинья тоже никуда не ушла. Наоборот, свинья грозно смотрела на Аню маленькими, утонувшими в заплывших жиром щеках карими глазками.

– Ну а ты чего стала? Тебе что-нибудь не ясно? Особое приглашение требуется?

Аня сделала над собой усилие, шагнула и вместе со всеми двинулась вслед за говорящей свиньей.

На ферме Аню ошеломили запахи. Они прям-таки с ног сбивали силой, резкостью, новизной. Кислый запах силоса мешался с запахами сена, молока, опилок и мокрой шерсти, но, конечно, царил над всем запах навоза. Вот когда Аня поняла, что такое настоящая ферма! Да к тому же еще и многопрофильная.

Сперва Васисуалий повел их туда, где стояли дойные коровы. Здесь все напоминало заводской цех. Только вместо станков двумя длинными рядами стояли буренки. Каждая была прикована цепью к своему столбику. Спереди вровень с коровьими мордами из конца в конец ряда тянулись бетонные ясли-кормушки. Позади, под коровьими хвостами, пролегал желоб навозного транспортера, уносивший по нажатию кнопки отходы, так сказать, производства куда-то во двор, в общий навозосборник. Сверху, над коровами, протянулись прозрачные трубы молокопровода и непрозрачные металлические воздуховоды, по которым, несмотря на название, поступал, однако, вовсе не воздух, а, наоборот, абсолютный вакуум.

– В качестве доярок работа ваша будет заключаться в том, чтобы, придя, засыпать в кормушки корм: сено, комбикорм, витаминно-минеральные добавки. Нормы на каждую корову висят вон там, на стене. Потом надо граблями согнать в транспортер из-под коров навоз. Насыпать чистые опилки. И только после этого приступать к дойке.

Перво-наперво следует обмыть вымя теплой водой. Обязательно теплой, высокая температура стимулирует молокоотдачу, а низкая – наоборот. Так что не ленитесь лишний раз сходить с ведром в бойлерную и не вздумайте украдкой подливать воду из поилок. (Железные миски-поилки располагались на полу перед каждой коровой и включались простым нажатием морды на рычаг.)

После этого простимулируйте корове соски путем сдаивания вручную по нескольку струй молока из каждого. Делать это необходимо нежно-ласково, не травмируя сосок! Не дергайте сосок, не пытайтесь играть с ним в перетягивание каната! Лучше всего при этом приговаривайте что-нибудь, умеете – спойте, не умеете – хоть помычите. Затем на каждый сосок надевают стакан молокоотсоса.

– Лиза, – спросила шепотом Аня, – они что, всю жизнь на цепи? Топчутся вокруг одного и того же столба?!

– Что ты, их ведь летом пасут! Да и зимой в леваду погулять выпускают, – успокоила ее Лиза.

– И кто-нибудь действительно поет им во время дойки?

– Это уж как повезет! Кто споет, а кто и матом обложит. Но вообще-то он прав, коровы, они ласку любят. Известно, если на коров ругаться да ногами их пинать, молока много не надоишь.

– Да кто ж их станет пинать?! Зачем?!

– Ну как «зачем»? Надо же на ком-то душу сорвать.

– А по-моему, если не любишь животных, зачем тогда работать на ферме.

– Тю! Сказала! При чем здесь любовь? Ты что ж думаешь, в доярки по призванию идут, что ли? Прям кто-то мечтает каждое утро в три часа вставать и в десять ложиться? Да щаз! Самая что ни на есть скотская работа.

– А почему в три? Это же еще ночь!

– Ну кому ночь, а кому самое что ни на есть утро. Хорошо, мы тут только со второй половины дня будем. Одну только дойку и захватим – вечернюю. Хотя как бы они нам утреннюю до кучи не подбросили. Под предлогом, что она кончается задолго до начала занятий. Ну, жизнь покажет.

(Жизнь показала, что Лиза точно в воду глядела.)

– А зачем тогда ложатся в десять, раз в такую темень вставать?

– А вечерняя дойка раньше девяти не кончается. Летом даже еще позже. Пока их с выпаса пригонят, пока расставят.

– Это что же – рабочий день такой? С трех до двадцати одного?! Это ж сколько часов получается?! А законы на что?

– Не знаю, как уж оно там с законами, а рабочий день у нас дробный. Пришла, покормила, почистила, выдоила – и свободна. Три дойки – в три тридцать, в одиннадцать и в семь с половиной. Между ними хоть угуляйся!

– Кошмар! – посочувствовала незнакомым дояркам Аня. – А выходные-то хоть бывают?

– Ну как выходные? Договариваться надо, чтоб подменили тебя. Скотине ж не объяснишь, что у тебя выходной.

– Жесть! – выдохнула Аня. – Рабство какое-то. Как так жить вообще можно!

– А что? Многие живут. Вон мамка моя. Тридцать лет на ферме – и ничего. Шустрая, бодрая, скачет себе, как коза, и все, как говорится, при ней. Еще и телевизор смотреть успевает, и с отцом под ручку перед сном на речку гулять. Она, правда, днем всегда хоть чуточку, да прихватит, с полчасика, да поспит. Ну а как без этого?

– Без этого – смерть, – согласилась Аня.

– Шланг молокоотсоса вставляется в клапан воздуховода, – вещал между тем Васисуалий. И вдруг заозирался: – А ну, есть тут кто с руками, чтоб показать?

Остановил взгляд на Лизе.

– А, так у нас же здесь Смелякова! Ты ж у нас с подойником, можно сказать, родилась. Тебе, значит, и карты в руки. Пожалте, фройлейн, окажите нам честь, покажите этим профанам, как надо доить коров.

Слегка поеживаясь под множеством устремленных на нее взглядов, Лиза взяла ведро и двинулась к ближайшей корове. Подойдя, похлопала ее по шее, шепнула что-то на ушко. Корова чуть посторонилась, дав ей место возле себя. Наклонившись, Лиза извлекла из ведра с водой полотенце, тщательно выжала его и обтерла соски. Потом захватила ближайший сосок в кулак, потянула вниз и чуть в сторону.

И внезапно струя молока ударила Васисуалию в клыкастую пасть. От неожиданности хряк зажмурился. Вокруг зазвучали сдавленные смешки. С белыми брызгами на бровях и щеках хряк смотрелся чрезвычайно комично.

Аня ожидала, что Васисуалий рассердится, ну хоть возмутится. Но он ничего такого. Фыркнул только и облизнулся.

Постепенно шепот и смешки стихли. Лиза молча и невозмутимо продолжала делать свое дело. Сдоив понемножку молока с каждого соска, на сей раз просто на пол («Сколько же добра зазря пропадает», – проворчал за Аниным плечом блондин в хайратнике), она показала ребятам, как правильно подсоединять молокоотсос к молокопроводу, как надеть на сосок черный резиновый стаканчик, как повернуть вакуумный кран и как аккуратно снять стаканчики после дойки, отключив сперва молокоотсос.

– А то вакуум будет тянуть в себя, ты к себе – так и сосок оторвать недолго, – пояснила она снисходительно.

Володя привстал на цыпочки, повернул кран и приложился к отверстию губами.

– Так тут же нет никакого вакуума! – разочарованно сказал он.

– Это потому, что система выключена, – объяснил Васисуалий. – На ферме сейчас перерыв. Иначе шум стоял бы такой, что невозможно вести занятие. Во время дойки из-за мотора, бывает, сам себя еле слышишь.

Из коровника они двинулись в свинарник, где Васисуалий сразу оживился. Да и ему там, судя по всему, были рады. Многие свиньи при виде него вскакивали, подбегали к дверцам своих загонов, ставили копытца на бортики и терлись, нежно похрюкивая, о решетку.

– Потом, девочки мои, потом, красавицы, – весело говорил, проходя мимо них, Васисуалий. – Вы ж видите, я занят.

Некоторые матки сидели в своих загонах одни. Загоны других делились на два отсека – к общей территории примыкала маленькая детская, куда вел специальный лаз, при необходимости перекрываемый заслонкой. Подросшие поросятки резвились целыми группами в отдельных больших загонах, подобранные там по возрасту, как в детсаду.

В свинарнике пахло еще резче, чем в коровнике. Но оказалось, к любому запаху можно со временем притерпеться.

Они шагали по проходу между загонами, разглядывая их обитателей, вполуха слушая длинные и пространные объяснения Васисуалия. Как запаривается мешанка, сколько комбикорма кладется в чан и сколько доливается воды. Как сварить кашу для поросят, тщательно помыв перед этим руки и не перепутав пропорции.

– А то поросята начнут болеть, поносить. Даже возможны случаи падежа.

Васисуалий сделал паузу, чтобы они осознали значимость сказанного, а сам в это время отошел к ближайшей поилке. Нажал рылом на рычаг и с хлюпаньем втянул в себя изрядную порцию воды. Похоже было, что от нескончаемых разговоров в горле у него пересохло.

Остановившись перед очередным загоном, Аня невольно умилилась, глядя на новорожденных поросят, сладко спящих под теплою инфракрасною лампой. Мимишность каждого из них зашкаливала.

– Можно мне одного погладить? – спросила Аня у Васисуалия.

– Погладь.

Перегнувшись через решетку, Аня коснулась упругого бело-розового лобика. Малыш приоткрыл серо-голубые молочные глазки и удивленно уставился на нее.

– Можно взять на ручки?

– Возьми.

Аня осторожно извлекла малыша из загона и прижала его к груди. Поросенок открыл рот и с неожиданной силой ухватил Аню губами за палец. Засосал, зачмокал, жмурясь от удовольствия. Подняв глаза, Аня увидела, с какой нежностью смотрит на поросенка Васисуалий.

И только тогда до нее дошло.

И, обведя взглядом все эти загончики и загоны со всем их хрюкающим, визжащим и чавкающим населением, Аня, не в силах удержаться, выпалила изумленно:

– Они здесь что, все… ваши?!

– Почти. – Васисуалий скромно потупился.

– Ну а что, собственно, тебя так удивляет?

Они сидели в леваде напротив конюшни на низенькой загородке. Точнее, сидели Аня и Лёка, а Костя и Васисуалий растянулись рядом на траве.

– Мы, свиньи, известное дело, животные умные. Вообще, скажу я тебе, у людей да свиней много общего. Недаром же в сердцах у многих, страдавших ранее пороком сердца, ныне свиной клапан стучит. А попробовали б они собачий или там овечий приспособить? – И Васисуалий разразился хриплым смехом.

– Хорошо, а тогда почему собаки не разговаривают? А кошки?

– А оно им надо? Твоя собака тебя и так понимает, а чтоб еще и ты ее понимала – такого у нее и в мыслях нет. У них, собак, для этого самолюбия маловато. А кошкам оно и вовсе ни к чему. Кошка же она вся в себе.

Повернув к Ане длинную морду с торчащими изо рта загнутыми клыками, Васисуалий внимательно посмотрел ей в глаза своими – маленькими, карими.

– Ты небось думаешь, что уметь выражаться членораздельно – бог весть какое достижение эволюции. По-твоему, получается, что мысли и слова суть одно. А это же вовсе не так! Большинство населения Земли мыслит чувствами и образами. И люди, между прочим, глухонемые до поры до времени мыслят без слов. Слова ведь, если вдуматься, только оболочка мысли – так, сор, шелуха. Вот попробуй как-нибудь на досуге помедитировать. Сядь спокойно, закрой глаза и отпусти из своей головы все слова… Увидишь, какие мысли к тебе придут.

– Какой же ты философ, Васисуалий! – фыркнул Костя. – Проще надо быть, проще!

Васисуалий молча пожал плечами. Дескать, какой есть.

– Но ведь без слов, – протянула Лёка, – мысли эти, которые придут, невозможно будет ни записать, ни даже запомнить! Они так и уйдут себе, как пришли.

– А тебе жалко? Ничего, потом другие какие-нибудь придут.

– Но ведь тогда, когда мы умрем, от нас же совсем ничего не останется! А так хоть записи какие-нибудь сохранятся.

– А тебе не все равно? Что за страсть пытаться сцапать за хвост мгновение? Поверь мне, девочка, когда умрешь, все станет неважно. Неважно даже, человеком ты был при жизни или свиньей.

– Неправда! Помним же мы тех ребят, что на войне погибли! И нам же не все равно…

– Так это нам с тобою не все равно! А им это, поверь, безразлично. Да и помним мы о них не из-за слов, а опять же из-за поступков. Поступки – это объективная реальность, тогда как слова…

– Перерыв, между прочим, давно уже кончился. И вас, уважаемый Васисуалий, все ждут в красном уголке. – Володя, как всегда, возник ниоткуда. Вот вроде еще мгновение назад в этом углу левады никого, кроме них, не было…

В красном уголке все уже сидели на стульях – ну кто успел захватить себе стул. Потому что на всех стульев не хватило. Последний буквально вырвал у Лёки из рук блондин в хайратнике:

– А ты, уродина, и так постоишь! На ручищи свои длинные сядь!

Не помня себя Аня решительно шагнула вперед. Сама она вовсе была не против постоять, на перемене насиделась. Но Лёка с ее больной ногой в тяжелом ортопедическом ботинке, да как вообще этот гад может…

– Спокойно! – Володя резко дернул ее назад. – Она сама за себя постоит. Увидишь сейчас, что будет. – Он приложил палец к губам.

«Что за на фиг…» – хотела возмутиться Аня, но осеклась.

Блондин, поставив стул на пол, попытался на него сесть. Однако стул, как живой, вывернулся у него из-под задницы, и блондин со всего размаху шлепнулся на пол. Выругался непечатно, вскочил. Схватил стул обеими руками и под общий смех сделал новую попытку на него взгромоздиться. С тем же результатом. Смех вокруг сделался громче. Окончательно озверев, блондин вскочил, наклонился к стулу – тот с готовностью подскочил вверх и дал ему по зубам.

Зубы лязгнули на весь класс.

А поделом тебе, не расти такие большие!

Свист, хохот, улюлюканье. Конечно, Аня, смеялась вместе со всеми, ей даже потом казалось, что громче всех. Так и надо блондину, сам виноват!

Не смеялись только блондин и Васисуалий, с каждой минутой все сильнее мрачневший.

Блондин больше не пытался приблизиться к стулу. Посреди хохочущих ребят блондин высился, как утес средь бурного моря, и волны смеха обдавали его со всех сторон. Внезапная дрожь пробежала по спине блондина, его начало мелко-мелко трясти. Фигура его стала мерцать, расплываться, на глазах теряя очертания…

– Сероволков! – отчаянно воззвал к нему Васисуалий. – Соберись! Возьми себя в руки! Ведь ты же сейчас…

Но похоже было, что блондин ничего сейчас не слышит и не воспринимает. Тогда кто-то из стоящих рядом ребят в банданах влепил ему с размаху пощечину. Смех прекратился. Воцарилась гнетущая тишина. Блондин сразу перестал дрожать и мерцать. Схватившись за щеку и сквозь зубы невнятно процедив, что он еще всех здесь уроет, блондин распахнул рывком дверь и выбежал в коридор.

Кое-кто дернулся бежать за ним.

– Не надо, – остановил добровольцев Васисуалий. – Дайте человеку прийти в себя. – Спасибо, – сказал он парню в бандане. – Метод безотказный, но я, к сожалению, не имел возможности его применить.

Лёка уселась на отвоеванный стул. Аня, подобно многим другим, молча сползла по стенке и устроилась прямо на полу. Ничего, кстати, вполне удобно. Уж пол-то у тебя из-под попы никто точно не выдернет!

Все раскрыли тетради и приготовились записывать.

– Лекция номер один по технике безопасности. Прежде чем войти к лошади, следует окликнуть ее по имени или сказать: «Прими!» Непременно дождитесь со стороны лошади какого-либо знака, что она вас заметила. Лошади чрезвычайно не любят неожиданностей и сюрпризов.

– Да у нас в школе все в курсе, что с Ковальской связываться – себе дороже. Она ж суперхироу, мутант-телекинщик. Теперь и здесь будут знать. С другой стороны, должна же она как-то себя защищать? При ее-то тщедушном тельце без сверхсилы не обойтись! По мне, это только справедливо.

– Да, но как?! – закатив глаза, простонала Аня. – Просто в голове не укладывается!

– А это уж ты у нее у самой спроси.

– Володя, но ты уверен, что это она?

– Стопудово. Я такое не в первый раз наблюдаю.

– Ничего себе! Постой, Володь, ты что, тоже из Журавликов?

– Да. Нет. Не совсем. Тебя какой ответ больше устраивает?

– Загадочный ты!

– Да не то слово!

– Так вы с Лёкой из одной школы?

– Однозначно. В Журавликах одна только школа и есть. Но я, на самом деле, все-таки не совсем из Журавликов.

– А откуда?

– А тебе не все ли равно? Ну допустим, конкретно сейчас из Журавликов. Но вот если копнуть поглубже…

– То?

– А вот не скажу!

– Володька, зачем ты дразнишься?

– Кто, я? Даже и не начинал еще!

Они лежали на сеновале под потолком конюшни. Туда вела маленькая лестница за последним из денников. Володя молча указал на нее, когда все выходили. Они немного поотстали от всех, дождались, пока ребята отойдут подальше, быстро вскарабкались наверх и затихли.

У Ани отчаянно колотилось сердце. Она никогда еще не оставалась наедине с парнем, который ей так сильно нравился. От которого кружилась голова и сладко ныло в груди, стоило ему только снять очки. Славка не в счет. Со Славкой она была знакома всю жизнь, и в нем не было ровно ничего загадочного.

Они с Володей лежали на сене на расстоянии вытянутой руки и болтали обо всем, что в голову придет.

Арчи вылез у Ани из-за пазухи, отыскал сухой колосок и безостановочно щелкал зубами, обрабатывая одно за другим крупные желтые семена.

– Смешной какой. На тебя чем-то похож. – Володя потянулся, чтобы погладить. Но крыс почему-то заартачился – отскочил и цыкнул на него зубом.

– Интересно, с чего это он? Может, думает, колосок у него отберешь?

– Да на фиг он мне! Не, я вообще с животными не очень-то лажу. Боятся они меня, что ли?

– Боятся? Тебя? Почему?

– Ну… наверное, чувствуют во мне великую силу. А ты меня не боишься?

– Нет. А должна?

– Э… ну… как тебе сказать…

– Ай! Не надо! Перестань сейчас же!

– А… боишься! Боишься!

– Да! Ужасно боюсь щекотки!

И Аня, прихватив бесцеремонно крысу за хвост, чуть ли не кубарем скатилась по лесенке с сеновала. Ей показалось, что, когда Володя коснулся ее ступни, по пятке реально шибануло током. Не сильно, но вполне чувствительно.

– Не, я этим не управляю. Оно как-то само приходит, когда я чего-то очень хочу. И само делает так, чтоб стало как мне хочется.

– Ну то есть это не силой мысли, а как бы силой желания?

– Ну да. Желание ведь само по себе очень большая сила. Вот попробуй как-нибудь чего-то очень сильно захотеть. Увидишь, что будет. Только не удивляйся потом, если результат окажется далек от задуманного. Ты ж сама так захотела!

– Ой, Лёка, ты меня совсем запутала! Почему далек, если как захотела?

– Потому! Ты ж пока причинно-следственные связи продумывать не умеешь.

– А ты умеешь?

– Я… Ну как тебе сказать… Скажем, я над этим работаю. Эх! Об чем говорить! Мне б хоть эмоциями своими научиться владеть! Ну типа, как бы «желать по желанию». И не желать, когда не надо. На самом деле, все это страшно осложняет жизнь.

– Но у тебя хоть чуточку получается?

– Не-а.

Из-за Лёкиной больной ноги они шли не торопясь, пощипывая по краю дороги травинки, сравнивая – «петух» или «курочка»? Аня перебирала в уме подробности своего краткого свидания на сеновале, и еще у нее непрерывно сосало под ложечкой. Два гарнира без ничего не слишком сытный обед. Хотя ничего без гарнира…

– А почему тебя назвали Леокадия? Какая-то местная традиция? Потому что я тут уже познакомилась с одной Ядвигой Леокадьевной, она…

– Она моя двоюродная бабушка! – перебила ее Лёка. – Но она ж черт-те где живет и из дому почти не выходит! Как же тебя к ней занесло?

– Понимаешь, – и Аня принялась рассказывать о своем незабываемом путешествии в Учгородок. Про поезд, про бабу Ягу, про встречу с Костей. Как ее совсем затравили мавки, чуть не утопил водяной и до смерти напугала кикимора. Которая, если б не храбрый Арчи…

– Да ладно, кикимора ничего другого и не может, кроме как поцарапать или напугать. Другое дело, что у нас тут в лесу медведи настоящие есть. Это да! И волки. Слопают – и косточек не оставят.

Аня вслух, конечно, поужасалась. А сама подумала, что в ее понимании медведи и волки ни в какое сравнение не идут с кикиморой. Именно потому, что настоящие.

– А насчет Леокадии… Прадед наш, ну бабы Яги и моей родной бабушки Матильды отец, он поляк был. – Лёка сделала непривычное для Ани ударение на «о». – Его при Сталине еще сюда, за тридевять земель, сослали. Тогда как раз на поляков наезжали, ну и на других некоторых нацменов. Такая типа дружба народов. Потому у нас у всех в семье и имена такие. Сестры Эльжбета и Малгожата, братья – Тадеуш, Казимир. Ну и я сама – Леокадия. В честь того самого прадеда. Родаки небось думали, что последним у них сын-богатырь родится. Прадед-то, рассказывают, подковы руками гнул. Но, как говорится, фиг попали. Слушай, – ткнула она Аню в бок, – а с водяным-то тебе как свезло, что Костя рядом случился! Считай – заново родилась. А если б ты еще в ту воду окунуться успела – вообще хрен знает что б с тобой стало! При случае надо у папы моего спросить. По идее, он должен знать. Папина-то лаборатория как раз над искусственным синтезом мертвой воды работает.

Тут она спохватилась. Замолчала, заозиралась по сторонам. Но рядом с ними никого не было. Лишь вдалеке, по ту сторону поля, шагали в лучах закатного солнца зеленоватые мавки и красиво, на два голоса, пели песню.

– Ань, ты только не рассказывай никому, хорошо? Потому как, ясное дело, все это военная тайна. Мавки-то ладно. Кому они расскажут, кроме своих осин?

– Могила! – клятвенно пообещала Аня, одновременно представляя себе, как где-то, над какой-то дальней страной, взрываются не водородные, а простые водяные бомбы. Наполненные мертвой водою.

Не успели они с Лёкой прийти, как в дверь жизнерадостно забарабанила Лиза.

– Девки! Кто со мной в магаз? А то его скоро закроют! А одной идти ску-учно!

Уставшая Лёка только рукой махнула. Но Аня, в очередной раз пересчитав свои медяки, решила все же пойти. Конечно, маловероятно, но вдруг там все же отыщется что-нибудь махонькое, ей по деньгам. Неважно что. Лишь бы съедобное.

Они пошли к боковому выходу мимо кухни. Лиза уверяла, что так к магазину ближе.

В кухне кто-то, стоя к ним спиной, стругал луковицу. На краю стола лежал и оглушительно вкусно пах толстый ломоть черного хлеба. Аня поймала себя на том, что едва сдерживается, чтоб не войти и не попросить. Да какое попросить! Схватить, убежать, впиться зубами и съесть прямо на бегу по дороге.

Странно. Дома она терпеть не могла лук и не прикасалась к черному хлебу. Бабушка и мама всегда ей покупали белый.

Под ложечкой ныло просто уже совершенно невыносимо.

Магазинчик был крохотный, чуть больше их комнаты в общежитии, и весь заставлен стеллажами, бочками, ящиками. Они едва протиснулись к прилавку. Одуряюще пахло хлебом, дегтем и солеными огурцами.

За прилавком стояла толстая неопрятная тетка.

– Вам чего, девчоночки? Давайте скорее, а то я уж закрываюсь.

Лиза стала перечислять, Аня же опять погрузилась в сложные математические вычисления. Вот если хлеба взять совсем-совсем мало, то хватит еще и на чуть-чуть масла или даже мармелада… Но может, взять все-таки побольше хлеба?

Закончив с Лизой, продавщица нетерпеливо повернулась к Ане:

– Ну? Надумала что-нибудь?

– Мне… – запинаясь, выдавила из себя Аня. – Восьмушку черного и пятьдесят грамм масла.

Ничуть не удивившись такому заказу, продавщица принялась отмерять и взвешивать.

Когда они вышли из магазина, Лиза спросила:

– Чегой-то ты прям как украла. У нас студенты так перед стипухой отовариваются.

– Да вот деньги кончаются. Пытаюсь как-то растянуть.

Лиза немного помолчала, обдумывая что-то про себя.

– Ань, а ты не хотела бы за меня поработать? Ну в смысле полы в колледже помыть. А то я ж теперь по утрам учиться буду. А у тебя ж как раз утра свободные. Комендантша спрашивала, не знаю ли я кого, кто б заместо меня согласился. С первого-то сентября, когда все подтянутся, дежурства начнутся. А в эти остатние две недели никого еще нет. Ты как? И людей выручишь, и самой тебе подмога. А то ты уже, я гляжу, с голодухи лицом сбледнула, и глаза при виде любой жратвы загораются, как у волка. Ну чего, согласна? Сейчас тогда к тетке Зойке зайдем, обрадуем.

– Я… не знаю. А что, разве можно так сразу?

– А чего тянуть-то? Пойдем, вон у нее свет горит, заодно я тебе покажу, где у нас тут ведра и тряпки.

Комендантша ужасно обрадовалась. Даже не спросила, умеет ли Аня мыть пол.

Воду приходилось таскать с этажа на этаж, без конца выжимать тряпку, изо всех сил налегать на швабру, а в особо грязных местах Аня становилась на коленки и оттирала руками.

За этим занятием ее и застала пришедшая на обеденный перерыв Лизка.

– Ух ты! Ничего себе! Так ты до завтра провозишься! Смотри, как надо!

Лиза опустила тряпку в ведро и, не выжимая, с льющимися во все стороны ручьями воды, намотала на швабру.

– И вот так! И вот так! – В такт словам Лиза быстро и ловко разогнала ручейки воды по всему коридору. – Ну вот. А теперь выжимай и быстренько сухой тряпкой по второму разу пройдись.

– Лиза, но ведь грязь же останется!

– Да ладно, кто ее здесь увидит, ту грязь! Не дома же. Зато сразу видно – помыто! А так ты и до ночи не закончишь. Колледж же большой!

Аня с сомнением оглядела плоды их трудов. Видно, что мыли. И видно, что не вымыли. Впрочем, Лизе виднее. У нее опыт. И так, конечно, гораздо быстрей получается.

Проведя все утро наедине с полами и наскоро пообедав – последней, в пустой столовой, Аня рада была вернуться на ферму, повидать всех, по кому уже успела соскучиться.

Васисуалий разделил их на группы. Каждая группа должна была под руководством кого-то поопытней обслуживать свой участок. Их группа во главе с Костей забрасывала на конюшне вилами сено в ясли. Со стороны просто: накалываешь порцию и швыряешь. Аня попробовала. Сено неожиданно оказалось тяжелым. А казалось бы, сухая трава! Деревянная ручка вил, как живая, выворачивалась из рук, кожа от нее на ладонях горела.

– Ты не так держишь! Дай я тебе покажу.

Костины руки перехватили Анины сверху, показывая, как ловчей взяться за рукоятку. Под Костиным руководством Ане удалось-таки донести до яслей малюсенький клочок сена, не уронив его по дороге.

– Ничего, научишься! Потренируйся еще!

В конце дня, отставив вилы в сторонку, Аля украдкой разглядывала свои ладошки. Красные, все в цыпках после утреннего общения с ледяной водой. А это что? Огромные прозрачные волдыри у основания пальцев. Если нажать на них, становится больно.

– Что? Мозоли уже натерла? Быстро ты! Мы еще и работать толком не начали! Ничего, скоро они у тебя затвердеют, и станет зашибись! – утешил ее один из деревенских парней, ловко закидывая в денник очередную охапку. Ладони у парня были широкие, мозоли на них отливали на солнце перламутром, как камешки.

«Неужто и у меня скоро станут такие лапы?» – ужаснулась Аня.

Они раздали лошадям овес, украдкой наполнив зерном собственные карманы – будет чего жевать по дороге и перед сном. Напоили лошадей водой, которую для этого пришлось сперва натаскать из колодца. Вымели чисто-начисто двор. Короче, когда со всем управились, солнце уже клонилось к закату.

Плечи и спина у Ани отчаянно ныли. Горели и саднили ладони. Перед глазами плыли от усталости круги. Казалось, вот-вот ноги у нее подломятся, и она упадет и уснет прямо здесь и сейчас.

– Ань, – догнал ее у ворот Костя, – ты не хочешь с нами в ночное? Лошадей ночью у реки пасти? А то давай! Знаешь, как будет здорово! Картошки напечем, байки всю ночь травить будем! Соглашайся, короче. Тебе ведь, как и мне, на уроки с утра не надо? А полы, в случае чего, можно и попозже помыть.

Неожиданно Аня почувствовала, как плечи ее сами собой расправляются, потихоньку начинает разгибаться спина. И сна ни в одном глазу! В ночное! Сколько Аня об этом мечтала, листая старые книжки! Скакать верхом, не спать всю ночь, глядя слезящимися глазами в пламя костра. А что может быть вкусней горячей картошки? Особенно когда так хочется весь день есть!

– Прекрасная идея, – прозвучал у Ани над ухом знакомый голос.

Аня и не заметила, что Володя стоял все время рядом. Когда, интересно, он подошел? Работали-то они сегодня в разных группах, даже словом перемолвиться не успели.

– Так когда выезжаем? – спросил Володя, поправляя дужку очков.

С высоты своего роста Костя смерил его мрачным взглядом:

– Вообще-то, я не тебя имел в виду.

– Понимаю. – Володю, похоже, трудно было смутить. – Но, если помнишь, Васисуалий объяснял, что любое добровольное участие в работе фермы со стороны абитуриентов будет всячески приветствоваться. Я полагаю, ночное – это рабочий момент?

– Допустим. Но… послушай, да ты верхом хотя бы ездить умеешь?

– Не волнуйся. У нас в Журавликах неплохая конно-спортивная секция. Конечно, не всем везет, чтоб так прямо верхом и родиться.

У Кости на скулах заходили желваки. Он так сильно сжал кулаки, что слышно было, как хрустнули костяшки пальцев. У Ани горло перехватило от волнения. Неужели подерутся?! Но Костя только скрипнул зубами, тяжело перевел дух и отвернулся.

Ане он сказал:

– Короче, если ты с нами, не позже полдевятого тут. Ждать никто никого не будет. Выехать надо засветло. И возьми с собой что-то теплое. Под утро холодно будет – жуть!

На Володю он подчеркнуто не смотрел.

Когда в восемь пятнадцать Аня, запыхавшись, влетела в ворота фермы, на дворе стоял лишь один конь – но какой!

Огромный, богатырского сложения тяжеловоз. Желтовато-песочный, с тусклым золотом отливающей гривой, он нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Движенья его, несмотря на рост и массивность, были удивительно плавными, как бы перетекающими одно в другое. Будто не конь, а большая кошка, пантера.

К коню прилагался высокий нескладный парень с непропорционально длинными, как у щенка крупной породы, конечностями, льняными кудрями, голубыми глазами и нежным девичьим румянцем во всю щеку. Как и его конь, парень был полон нетерпения. Он то и дело привставал в седле, раздраженно поглядывая вокруг.

– Иванушка! – вслух, не сдержавшись, ахнула Аня, имея в виду дурачка из сказки, и тут же сама себе обеими руками зажала рот.

– Мы знакомы? – холодно спросил парень, оборачиваясь к ней. – Если что, я предпочитаю обращение Ваня.

– Извините, – промямлила, покраснев, Аня. – Мне просто показалось…

Тут ворота конюшни распахнулись, и двор стремительно стал заполняться лошадьми и людьми. Некоторые так и выезжали из конюшни верхом, слегка пригибаясь в воротах, чтоб не шибануться башкой об притолоку. Большинство вело коней в поводу и запрыгивало уже во дворе.

К Ане Костя подвел невысокую гнедую лошадку.

– Это Гусарка. Не бойся, она спокойная. Ты доверься ей, распусти поводья, расслабься. Она сама тебя куда надо довезет. – И шепотом в самое ухо добавил: – Это мама моя, если что.

Аня посмотрела на Гусарку. Гусарка покосилась на Аню влажным горячим глазом с черными бархатистыми ресницами. В глазу отразилась Аня – маленькая, растрепанная (волосы все еще слегка топорщились после косичек), в длинном пестром свитере до колен.

Костя подхватил Аню под мышки и закинул в седло. Она и ахнуть-то не успела.

Народ вокруг гомонил, смеялся, шутил. Лошади колотили о землю копытами.

– Ну, погнали? – крикнул на весь двор Иванушка-Ваня.

И они погнали.

До этого дня Аня не то что галопом – рысью-то считай никогда не ездила. Сперва ей казалось, что она не столько едет на лошади, сколько летит над ней. А лошадь внизу отдельно от нее скачет. И они время от времени каким-то чудом встречаются. Потом Ане удалось уловить ритм и вписаться в него. Ветер свистел в ушах, топот копыт вокруг вторил стуку сердца в груди. В воздухе плясали нетерпеливые огоньки светлячков. По темнеющему небу быстро, точно наперегонки друг с другом, неслись облака, из-за которых то и дело выныривала луна и опять ныряла обратно.

Они проскакали где-то с полчаса, и перед ними открылась река. Довольно широкая, хотя, конечно, до Волги ей было далеко. Белесый туман стелился над водами, и в нем то и дело угадывались какие-то проступающие и тут же исчезающие фигуры.

– Русалки хоровод водят, – произнес кто-то.

– Дождя, значит, не будет! Проверено!

Все спешились. Кто-то побежал за дровами, кто-то с ведром за водой – чай же надо, а то позасыпаем все на фиг! – кто-то стаскивал из ближнего перелеска лапник – лежать же на чем-то надо, не все ж сидеть.

Аня сползла с Гусарки. Бедра с непривычки ныли. Несколько минут ей казалось, что она так и будет теперь всю жизнь ходить враскоряку.

– Ань, ее не надо стреноживать! – крикнул Костя откуда-то издалека. – Она сама никуда не уйдет, не волнуйся.

Аня, собственно, и не собиралась.

Вскоре запылал костер, высоко в небо уходя тремя могучими языками. Компания, разбившись на небольшие группки, расселась и разлеглась – кто на лапнике, кто на бревнах, кто на потнике от собственной лошади.

Митяй, как и обещали, достал из чехла гитару, и над берегом разнеслось нестройное:

Все очень просто. Сказки – обман.

Солнечный остров скрылся в туман.

Ане, то и дело посматривающей на реку, в какой-то момент показалось, что ритм движений в тумане замедлился и слегка сбился. Русалки, похоже, прислушивались к их импровизированному концерту.

Она сидела на лапнике, прислонившись спиной к теплому Костиному крупу, укутанная в попону. В руке у нее была заботливо поданная Володей кружка с горячим чаем. Чаинки в нем смешивались с хвоинками и с какой-то еще травой. Отвар бодрил, Ане от него окончательно расхотелось спать.

Кроме чая, из рук в руки потихоньку передавалась фляжка с каким-то таинственным содержимым, но Аня, когда очередь дошла до нее, пить из фляжки решительно отказалась. Костя тоже, она видела, когда ему предложили, помотал головой, сославшись на свой сложный и запутанный метаболизм.

– Костя, а скажи: правда, что русалки – это души утонувших девушек, сиганувших в реку из-за несчастной любви? – спросила Аня.

– Глупости, – уверенно отозвался он. – Русалки – это… ну явление такое, природное. Как бы духи воды, что ли.

– А почему они только здесь у вас есть? Что, в других местах вода бездушная, что ли?

– Хрен знает. Я лично думаю, что они и в других местах тоже есть. Просто их там хуже видно.

Они помолчали. Митяй, допев одну, немедленно затянул следующую песню, про пуганую птицу удачи, которая нынче не верит людским рукам.

– А вот интересно, – начала снова Аня. – Кто-нибудь про это писал уже – ну про ваши местные аномалии и особенности? Кто-нибудь вообще знает про все, что здесь есть?

– Батя мой говорил, – вспомнил Ваня, – что видел раз в библиотеке книжку «Сказки и легенды Энской области». Старую, тридцатых годов, наверное. В Горечанской библиотеке видел.

– Ну! Так надо сходить туда, взять почитать!

– Куда?! В Горечанскую библиотеку сходить?!

– Ну да. А что здесь такого?

– А то, что уж сто лет как нет никакого Горечанска! Одно название от него осталось.

– Как нет?! А куда же он делся?

Ваня, сидевший до сих пор к ним спиной, обернулся и с изумлением воззрился на Аню:

– Опа-на! Да ты откуда ж взялась такая?

– Из Москвы приехала.

– Ну надо же! Кто б мог подумать! А с виду вроде на человека похожа. Да, тогда все ясно с тобой. В Москве, конечно, о Горечанске нашем слыхом не слыхивали.

– В Москве небось и не знают, что Горечанск вообще есть! – льстиво поддержал кто-то.

– Точнее, был. Теперь-то от него немного осталось.

– А я слышал, вода спадать начала. Колоколенку уже видать вроде.

– Ха, колоколенку! Мой брат с месяц назад в тех краях был – говорит, целые улицы из воды уже выступают. Ну верхние этажи домов то есть.

– Ничего удивительного, кстати! Всегда ж говорили – Горечанск в огне не горит и в воде не тонет!

– Ага! Поэтому он сперва сгорел, а потом потонул!

Аня с изумлением наблюдала, как еще минуту назад абсолютно спокойные и даже полусонные пацаны буквально на глазах проснулись и ожили. Орали практически все. Каждый отчаянно пытался перекричать другого:

– А я тебе говорю, не может быть, чтоб на этом все! Горечанск же заговоренный, все знают! С ним вообще ничего сделать нельзя!

– Да?! А почему ж он тогда преспокойно так, безо всякого сопротивления, раз – и бульк?

– А потому что, значит, так надо было!

– Ну кому, кому такое могло быть надо?!

– Смех берет, – произнес прямо у Ани над ухом Володин голос, – какой всегда кипеж поднимается, стоит кому-то упомянуть Горечанск. А самое смешное – никто ж из них Горечанска в глаза не видел. Они все родились уже после. Так что на самом деле Горечанск для них – пустой звук.

– Ты ошибаешься, – возразил ему молчавший до тех пор Костя. – Мы все видели Горечанск. И в любом случае пустым звуком ни для кого из здешних он быть не может.

– Ну где, где вы могли его видеть? В кино? На картинках? Во сне, может быть? Сплошные бабушкины сказки.

– Послушайте, – жалобно проговорила Аня. – Мне хоть кто-нибудь что-нибудь объяснит? А то ведь я совсем ничего не понимаю.

– Ах да! – спохватились все. – Ты ведь из Москвы!

– Стоял когда-то на берегу речки Горюхи город Горечанск, – начал нараспев Костя. Точь-в-точь как приемная мама ему, маленькому, перед сном рассказывала. – Небольшой, но очень красивый. С белоснежными стенами и причудливыми башенками. В нем даже свой кремль был, деревянный, без единого гвоздя выстроенный. Славился Горечанск своими плотниками и резчиками по дереву. Человеку приезжему чуть ли не каждый дом в нем казался игрушечкой, ярко изукрашенною шкатулочкой…

– Там почти на каждом доме доска была «Памятник архитектуры. Охраняется государством»!

– Толку от этих досок! Все равно же все затопили!

– А сперва еще и сожгли!

– И ничего не сожгли! Само все сгорело!

– Ага, конечно! Само! Тыщу лет стояло – и ничего. А тут на тебе – взяло и само.

– Да тихо вы все! Не наорались еще? Дайте человеку рассказать толком.

– Так пусть толком и рассказывает. А то чего прям как из книжки, про что-нибудь постороннее. Тут надо, чтобы от сердца шло.

– Ну хорошо, – вздохнул Костя, – от сердца, так от сердца. Короче, хороший город был. Очень древний. Никто и не помнит даже, когда построили, но точно, что до татар. Батя рассказывал, давно, в его детство еще, собрались день рождения города отмечать. Так никто не мог вспомнить, тыща лет городу или больше. Ну и похерили идею, отмечать ничего не стали.

– Короче, он всегда тут стоял.

– Лесные, кстати, так и говорят, что всегда.

– Можно подумать, лесным в чем-то можно верить!

– А можно подумать, нельзя!

– Кому и верить-то, если не им?

– Так ведь для лесных время по-своему идет.

– Да ладно, всегда стоял! При Иване Грозном его построили. Нам в Горемычках училка рассказывала и документ даже какой-то приносила. Ну фотку с документа.

– Это в каких же Горемычках учителя такие продвинутые?

– В каких, в каких! В Третьих.

– Да что с ним произошло, с Горечанском? – попыталась всех перекричать Аня. – Расскажет кто-нибудь или нет?!

– И не надейся. Они теперь два часа как минимум бузить будут. Да ничего особенного и не произошло, на самом-то деле, – пожал плечами по-прежнему невозмутимый Володя. И негромко, практически в самое ухо Ане, продолжил: – Ничего из ряда вон выходящего. Обычная в те годы практика. Затопили, когда ГЭС здешнюю строили. Плотину поставили и затопили. Водохранилище там теперь.

– Жалко, – посочувствовала Аня. – Прям вместе со старинными домами и досками? И с кремлем?

– И с кремлем, и с церковью, и с колокольней. И с биржей, о которой директор наш забыть до сих пор не может. Там, кстати, при советской власти горсовет помещался.

– А при чем тут пожар тогда?

– А пожар притом, что он как раз перед затоплением был. Большой, говорят, пожар, прям-таки офигенский. Почитай, полгорода дотла выгорело. Благодаря ему и решение о затоплении приняли наконец. А то всё колебались. Интеллигенты местные возражали, письма всюду строчили: как же так, мол, древнее зодчество. Можно подумать, кто-то про этот медвежий угол знал и ездил сюда на это зодчество любоваться. Ну а когда полгорода как корова языком слизнула, им сразу крыть стало нечем.

– Получается, тот пожар кому-то на руку был? Нарочно, наверное, подожгли?

– Наверное. Но теперь это уже неважно. Сколько лет прошло! А они всё бухтят, как будто вчера.

Последнюю фразу Володя произнес чуть громче, немного вызывающе. Так что все разом смолкли и оглянулись на него. Чего он, похоже, и добивался.

Помолчав, Костя сказал негромко:

– А это потому, что время не только для лесных по-разному идет. Некоторые вещи, они для всех всегда как будто вчера. А Горечанск, он всем местным время от времени снится. Забыть о себе не дает. Ты вон кого угодно спроси – какая улица оттуда-то и туда-то идет, любой тебе с ходу отбарабанит, никто не собьется. А ты… тебе самому разве не снятся сны?

– Сны? – Володя задумался. На секунду даже как будто смутился. Поправил на переносице очки. – Не, никогда. Но даже если б и снились, я б не стал воспринимать их всерьез.

– А тот пожар, по-вашему, что? Думаете, так оно само собою и загорелось? Прям вот так, ни с того ни с сего в одночасье со всех сторон занялось?

– Ага, само собой! Сами собой одни кошки только родятся! Ясно, что подожгли!

– Да уж, тут либо Горыныч, либо поджог. Третьего не дано.

– Да какой там еще Горыныч! Что вы сказки всякие вспоминаете! Кто его видел-то, того Горыныча, после войны! Помните, даже анекдот ходил, что немцы его по ошибке грохнули.

– Ага! С евреем спутали. Идут типа такие эсэсовцы по деревне, а Горыныч навстречу чешет. Они ему: «Вас ист дас?» А он такой: «Змей Горыныч я!» А они опять: «Вас ист дас?» Они ж по-русски не понимают. «Да Змей Горыныч я! Чудо-юдо!» – «Ах, юде!»

– Главное, не нужна теперь никому эта ГЭС. Стоит себе заброшенная, плотина потихоньку разрушается, вода из водохранилища уходит. АЭС с Журавликов играючи всю область обслуживает.

– Да что АЭС! Лесные ж еще тогда предлагали помочь. Говорили: вы только объясните толком, что вам нужно и для чего, а мы уж сами…

– Ну, лесные! Кто их слушать-то станет.

– А чего, представляете, в отчете б кто-нибудь написал: «Обошлись без затопления, справились силами местных водяных».

– Зачем сразу водяных? Просто местными силами. Аккуратненько так, дипломатично.

– Да какие местные силы, вы что? Им ведь главное, чтоб все по плану было. А планы, они ж всегда откуда-то сверху. Без учета местных реалий. Сказали тебе – четвертого жать, значит, жни. По фигу, что дож-дик. Им там, в Москве, виднее…

Все как по команде разом обернулись на Аню. И смотрели укоризненно, пока Митяй не вдарил по струнам и громко, на весь берег, не заорал:

– И-и-и все идет по плану!

Они голосили песни до хрипоты. И Аня орала со всеми на равных, ощущая себя частичкой чего-то целого.

А когда наконец-то смолкли и перевели дух, за перелеском послышался приближающийся треск мотоцикла.

– Начинается! – пробормотал Костя и хрипло выругался сквозь зубы.

Мотоцикл вырулил из-за деревьев и остановился у костра. Мотоциклист снял шлем и к полному Аниному изумлению оказался невысокой, сухонькой женщиной средних лет, в газовой косынке. Женщина быстренько отыскала глазами Костю – что было, как легко догадаться, нетрудно, уперла руки в боки и зычно завела на весь берег:

– Константин! Ну я так и знала! Красуется! На ветру в одной майке! Я тебе что велела: надень свитер серый! Нет, ему хоть кол на голове теши!

– Ну мам! Ну чего ты! Ну у меня ж шерсть!

– Это у тебя ниже пояса шерсть! А сверху весь небось мурашками покрылся! Первое сентября на носу. Вот все учиться пойдут, а ты будешь дома сидеть, носом шмыгать и кашлять. А ну надевай свитер сейчас же! В последний раз чтоб у меня такое! По косогорам за ним скакать, других дел у меня нет!

Под общее фырканье и смешки Костя послушно подогнул передние ноги и склонился чуть ли не до земли, позволяя натянуть на себя серую безобразную хламиду.

– Вот! – Мама удовлетворенно подтянула ворот свитера повыше, к ушам. – Чтоб горло было закрыто!

– Мам! Ну чего ты как маленького! Ну все ж смот-рят! Ребята ж смеяться надо мной будут. И вообще – колется же и дышать так нечем.

– Дураки смеются! Носом дыши! – посоветовала она. Окинула их всех грозным взглядом, вскочила на мотоцикл, нажала на газ и умчалась.

Несколько минут все вслушивались в затихающий постепенно треск мотоцикла – видно, опасались, как бы женщина не вернулась обратно. И только когда все окончательно смолкло, позволили себе рассмеяться.

Особенно громко хохотал Костя.

– Мамаша у тебя – жесть! – уважительно пробасил Иван. – Такой табун кентавров на воспитание дай – всех человеками сделает. Отец мой и то ее иногда побаивается.

– Да, она у меня такая. Ей хоть директор, хоть кто.

Петь больше не хотелось, да и голоса ни у кого уже не осталось. Аня откинулась посильнее на Костин круп, запрокинула совсем голову. Небо очистилось, туман улегся, облака разошлись. Ей показалось, что никогда в жизни она еще не видела столько звезд. Господи, и ведь все ж они как-то называются, как?! Ей в жизни этого не запомнить!

Далеко за рекой то и дело посверкивали зарницы.

– Точно Жар-птица хвостом играет! – сонно пробормотал кто-то.

– Тю! Где она теперь, та Жар-птица!

– Да, а раньше, говорят, ее минимум раз в год в небе видели!

– Да чаще даже!

– Что, и Жар-птица у вас здесь была? – Аня даже перевернулась на бок и приподнялась на локте, пытаясь разглядеть во тьме говорящего. – Настоящая прям? Живая?

– А то! Да она не только здесь, она над всей землею раньше летала. Ну типа навроде спутника. Правда, ее где видно было, где нет, – ответил на полном серьезе цыганистый паренек. Тот самый, что в первый день прискакал на занятия верхом. Но его немедленно перебили со всех сторон.

– Зависит от того, насколько небо над тем местом прозрачное!

– Сейчас же загазованность большая, дымы везде всякие столбом.

– Самолет еле разглядишь, а не то что птицу.

– Но это же не суть важно, видно ее или не видно. Тут фишка в чем: где она пролетит, где крылышками своими помашет – в том месте удача всем сразу и счастье вагонами. А где нет ее, там сами как-нибудь справляйтесь, как уж у вас получится. И вот раньше она летала то тут, то там, ну и счастье вроде как по всей земле равномерно распределялось.

– А теперь что? Больше не летает? – Ане даже смешно сделалось. Взрослые ж почти люди, мозоли от работы на руках у всех, а верят во всякую глупость!

Впрочем, такой ночью да у реки во что только не поверишь! Она вздохнула глубоко-глубоко, и самый воздух показался ей сладким.

– А то! Потому и бардак такой везде творится!

– Да, сейчас бы нам Жар-птица не помешала! А то хоть телевизор не включай.

– Хоть на одну минуточку!

– А вот интересно, если она прилетит, мы это сразу узнаем? Ну там… почувствуем как-нибудь?

– Зачем? Мы вон у Ваньки спросим.

– Чего? А я-то здесь при чем?

– Да, небось, она ж, как прилетит, сразу по старой памяти к вам в сад за яблочками ломанется?

– А, Вань? Уж она-то не перепутает, она-то точно знает, где у вас какой сорт растет!

«Интересно, над чем они все смеются?» – лениво подумала Аня, чувствуя, как глаза у нее сами собой закрываются. Чья-то рука заботливо расправила у нее на плече попону, и Аня окончательно провалилась в сон.

Когда ранним утром Аня возвратилась в общагу, комната ее оказалась заперта. Аня нетерпеливо заколотилась в дверь.

– Кто там? – сонно отозвалась Лёка.

– Да свои, свои. Открывай!

– Свои по ночам дома сидят. – Разбуженная Лёка выглядела хмурой и злой.

Бумс тем временем закинул Ане лапы на плечи и норовил облизать лицо. По свитеру на нее карабкался Арчи. Добрался до шеи, нежно куснул за ушко. Аня погладила и того и другого. Обернулась к Лёке:

– Извини, пожалуйста. Я не подумала, что придется тебя будить.

– Да это-то как раз фиг с ним. Но знаешь… Не знаю, как там у вас, в Москве, а у нас тут девок, которые по ночам за парнями бегают, называют всяко, и в основном непечатно.

Аня искренне удивилась. Попыталась припомнить – да, пожалуй, и вправду, кроме нее, в ночном девочек не было. Она как-то не обратила на это внимания. Ясно ж было, что Костя ее в обиду не даст. С такими копытами, как у него, бояться ей нечего.

– Да мы же просто коней пасли! Картошку пекли в золе. Песни пели, сказки рассказывали. Ничего такого.

– Хм. Я-то тебе, допустим, верю, но вот другой кто-нибудь вполне мог бы подумать…

– Ой, да пусть думают что хотят! Буду я еще себе голову забивать! У некоторых людей слишком развито воображение!

– Напрасно ты думаешь, что…

Аня стянула с себя один кроссовок, потом другой. Глянула на часы. На сон осталось максимум часа полтора. Потом вставать, идти мыть полы… Короче, раздеваться уже не имело смысла. Она зевнула, вытянулась на кровати, повернулась лицом к стене, закрыла глаза и постаралась отключиться от Лёкиной воркотни.

Не тут-то было! Лёка безжалостно потрясла ее за плечо:

– Слышь, не спи пока! Скажи лучше: вы с Володькою вместе ездили?

– Ну да, он там тоже был. Там вообще много народу было, всех и не упомнишь. А что?

– А ничего. Не мое, конечно, дело, но ты с ним поосторожней.

– В смысле?

– В прямом! Ну что я тебя учить буду, как парней на расстоянии от себя держать?

Аня едва сдержалась, чтоб не сказать, что в этом вопросе Лёка явно ей даст сто очков вперед. Спать хотелось неимоверно.

– Лёк, ты или говори толком, чего хотела, или отстань на фиг! А то у меня глаза слипаются.

– Так ты разлепи глаза-то! Думаешь, ты первая, кто на Вована запал? Да он вечно, как очки свои снимет, сразу девки кругом штабелями валятся.

– И что? – Аня почувствовала, что краснеет, и натянула одеяло повыше, на уши. – Глаза у него и вправду красивые.

– Да пустые они у него! Пустые абсолютно! Ты в другой раз присмотрись! Сплошная же пустота!

Ане резко сделалось не до сна. Она села на кровати и сочувственно посмотрела на подругу:

– Слушай, я, конечно, не знаю, что у вас там с ним произошло. По-моему, ты все-таки преувеличиваешь. Володя умный, начитанный парень…

– Вот! Вот все так и думают – умный, начитанный парень! А он, если хочешь знать, вовсе и не человек даже. Он – черная дыра!

– Чего?!

– Ну, может, не дыра пока еще, а так, дыреныш. Но не волнуйся, он подрастет и всех вас, идиоток, рано или поздно поглотит.

– Лёка, что ты мелешь? Ты из зависти, что ли, что тебя с собой не позвали? Ну так надо было самой на своем пони напроситься. Не думаю, чтобы кто-то стал возражать. Хотя ему, может, трудно было бы угнаться за всеми.

– Ты мне не веришь? Сама у Володьки спроси, кто он такой! Побочное, непредвиденное следствие эксперимента! С которым никому теперь не ясно, что делать. И отстань от моего пони! Он, если хочешь знать, мчится, когда надо, как ветер! Из зависти! Придумала тоже! Было б чему завидовать! Просто предупредить хотела, как подруга подругу! Тебе ж, дуре, добра желаю!

В этот момент, видимо, в качестве иллюстрации к ее словам, Лёкин тяжелый ортопедический ботинок сам собою подскочил с пола и с шумом просвистел над Аниной головой. Та едва успела пригнуться. Раздался громкий дребезг и звон. Ботинок вместе с осколками стекла вылетел во двор и громко шмякнулся где-то там, под окошком.

– Девки, что у вас стряслось? – сунулась в комнату перепуганная Лиза. За ней в коридоре просматривалось еще пять-шесть заспанных морд.

– Да ничего особенного. Окно нечаянно разбили.

– Ой, как же это вы?! – Лиза сочувственно поцокала языком. – Сейчас-то еще ладно. А завтра с утра ветер обещали и дождь.

На ферме Ане легко удавалось избегать Володи. Тем более что работали они в разных подгруппах. Володю нынче послали на конюшню, Аню же в телятник для мелких телят. Там горели теплые инфракрасные лампы и пахло распаренной кашей из комбикорма.

С помощью Лизы она довольно шустро сгребла навоз и вымыла из шланга решетчатые полы в клетках-манежиках. Они с Лизой выгуляли телят во дворе и вычистили их жесткой щеткой. Телята были размером с небольшую овчарку, но Лиза уверяла, что им от роду не больше недели.

– Да как же коровы рожают сразу таких больших?

– Ну коровы же и сами не маленькие!

Они подоили с помощью аппарата трех приписанных к телятнику буренок, разлили по алюминиевым бутылкам молоко и теперь кормили своих огромных лобастых младенцев. Младенцы не желали смирно ждать своей очереди, вопили «му-ма!» и норовили оттолкнуть, а то и сбить с ног счастливчика, завладевшего вожделенным соском из толстой черной резины. Приходилось их слегка шлепать по плюшевым головенкам с пробивающимися рожками, чтоб не мешали друг другу.

– И здесь борьба! – посетовала Аня, в очередной раз отодвигая в сторону одного особо упорного. – Ну вот куда ты лезешь, я ж тебя уже покормила! Лиз, а может, ему не хватает?

– Может, и не хватает. Но что тут сделаешь? Мы ж с тобой всем поровну разлили. Молока больше нет.

– А если на коровнике у других каких-нибудь коров надоить?

– Вообще-то так не положено, – засомневалась Лиза. – Оттуда же молоко на продажу идет.

– А если потихоньку? Без аппарата, просто руками, и сразу в бутылочку?

– А получится у тебя? Я-то с тобой не пойду, тут же еще дел выше крыши: кашу им запаривать, опилки чистые рассыпать…

– Попробую! – Аня подхватила фляжку-бутылку.

В коровнике дойка была в самом разгаре. Группа медленно продвигалась справа налево, по четыре человека на ряд: подсоединили аппарат к корове, переждали, сняли, перешли к следующей. В большинстве рядов не дошло еще и до середины. Коровы мирно стояли, помахивая хвостами и позволяя делать с собой что угодно. Казалось, что они в нирване и им давно уже все до фени.

Пригибаясь и прячась за массивными телами буренок, Аня незаметно прокралась в самый дальний угол. Такими темпами очередь сюда и за час не дойдет! Присев на корточки под крайней в ряду, Аня похлопала ее по-свойски по шее. Поскребла изо всех сил ногтями за ухом – шкура у коров грубая, иначе и не почувствует. Погладила вымя, потрогала за соски. Корова вроде не возражала. Тогда Аня решительно ухватила один сосок и с силой потянула вниз. Корова приподняла ближайшую к Ане ногу и лениво, без особого замаха, врезала ей копытом под дых. Копыто оказалось тяжелым и твердым. На миг задохнувшись, но тут же опять обретя способность дышать, Аня взвизгнула от неожиданности и боли и повалилась на пол. К счастью, на только что смененные опилки.

А к месту происшествия уже поспешал Васисуалий. Только его маленькие острые ушки могли расслышать Анин крик сквозь мотор доильного агрегата.

– Ну и что же это мы делаем? И чем же это мы таким развлекаемся?

– Да вот, – обретя наконец дар речи и с трудом встав на ноги, ответила Аня. – Решила тут немножко поучиться доить.

– И как, получается?

– Да не особенно, если честно.

– О, я особенно уважаю в юных дарованиях честность! Осмелюсь спросить, а что ты собиралась сделать с надоенным в эту емкость молоком? Конечно же, перелить его в сепаратор в молочной?

– Н-нет, – слегка запинаясь, ответила Аня. – Я хотела выпоить его теленку. На добавку. Ему, по-моему, не хватает молока.

– А спрашивать тебя не учили? А я не говорил, чтобы вы, пока не привыкнете, держались все вместе? А если бы она тебе в лоб копытом заехала? Или, не дай бог, в живот? Да еще и наступила бы потом на тебя всем весом? Ты хоть представляешь себе, сколько корова весит? Как минимум пятьсот килограмм!

– Сколько-сколько?! – Аня представила себе, как на нее рушится полтонны. А она еще так смело между ними разгуливала! Ведь если бы кто-нибудь из них действительно вздумал…

– Да не трясись ты! – смягчился Васисуалий. – Обычно-то они смирные. Просто ты ей, наверное, сделала больно. Покажи мне, как ты доила.

С опаскою косясь на корову, Аня опять присела на корточки и нерешительно потянула за сосок. На сей раз корова не стала лягаться. Она всего лишь слегка мазнула Аню хвостом по лицу, отмахиваясь, как от назойливой мухи. Впрочем, Аня была уверена, что след от этого «слегка» останется теперь на щеке надолго. Кричать тем не менее она не стала. Сдержалась и только молча закусила губу.

– Н-да. Рук-то у меня нет, чтоб тебе показать. Как бы тебе объяснить на словах… Постой, есть идея. Ты на пианино играла когда-нибудь?

– Играла, но при чем тут…

– Тут примерно такое же самое движение, как при легато. Кулак ставишь на основание соска, захватывая немножко часть вымени, и нажимаешь каждым пальцем поочередно, сверху вниз. Жмешь, точно на клавиши, когда гамму до мажор играешь. Понятно?

Аня попробовала, и у нее получилось. «Интересно, – подумала она, – откуда Васисуалий знает, как играть гамму до мажор?»

В сумерках под Аниным окном тихо, но очень настойчиво засвистели. Бумс приподнял уши и насторожился. Читавшая в постели Лёка с шумом выдохнула и демонстративно отвернулась со своей книжкой к стенке.

Проигнорировав первый свист, и второй, и третий, Аня заколебалась. Она просто выглянет и скажет ему, чтобы шел отсюда по-хорошему. А то же он так до утра не уйдет!

Ведь невозможно всю жизнь избегать друг друга! Тем более они живут в одном общежитии, учатся в одной группе. И лично ей Володя ничего плохого не сделал. Мало ли что там Лёка про него говорит! В конце концов, каждый, неважно, человек он или кто, априори заслуживает человеческого отношения.

Аня высунулась в окно, благо оно было разбито и ей даже шпингалет открывать не пришлось. Володя стоял очень прямо, запрокинув голову вверх. Обещанный Лизой дождь шел вовсю, и капли стекали по Володиным волосам, по носу и щекам. Заливали стекла очков, которые Володя даже не пытался протирать, сознавая, видимо, что при данных обстоятельствах это бесполезно. Просто стоял и свистел ей в окно.

Все заготовленные слова разом вылетели из Аниной головы. Она крикнула:

– Я сейчас! – накинула куртку и выпрыгнула прямо в окно.

Дождь усилился и хлестал их немилосердно по плечам.

– Понимаешь, под влиянием искривления пространства и поля дыры иногда принимают такую вот причудливую форму. Ты не поймешь, тут нужно биофизику знать. Я и сам этого не знаю! Просто – вот тут я есть, а там меня уже нет. Сейчас есть, а до какого-то момента не было.

– То есть ты себя маленьким не помнишь?

– Почему? Лет с двух, наверное, помню, причем довольно-таки отчетливо. Я жил тогда в лаборатории, и при мне все время кто-то дежурил. Иногда меня выводили гулять. И сравнительно часто демонстрировали на всяких закрытых конференциях и симпозиумах, где постоянно задавали одни и те же тупые вопросы.

– А мама у тебя была?

– Вот мамы у меня действительно не было.

– Но ты же постоянно растешь, развиваешься?

– Черные дыры имеют свойство увеличиваться в пространстве.

– И ты… совсем-совсем ничего не чувствуешь?

– Почему? Чувствую то же, что и люди вокруг меня. Ну такой типа эффект зеркала.

– А если нет никого?

– Тогда я чувствую пустоту.

– И тебе от этого плохо?

– Почему? Ведь пустота – это я. Я ею питаюсь, я из нее состою. И еще – в нее можно положить что захочешь. Можно плохое, можно хорошее.

Они вошли в теплый коридор общаги, и Володины очки, мгновенно запотев, окончательно потеряли прозрачность. Он снял их и долго, тщательно протирал специальной тряпочкой.

Аня стояла рядом, чувствуя, как сладко кружится голова от внезапно открывшихся бездонных головокружительных перспектив.

– Брр, какой дубак! – поежилась Лиза, заглянув к ним на следующий день. – Надо бы вам окно поскорее вставить. А то вы тут еще до зимы совсем заколеете!

– Комендантша сказала – сами разбили, сами вставляйте. Или ждите планового ремонта.

– Да по плану тут ремонт в четверг после дождичка! Девки, я вот чего надумала. Надо отца моего попросить. Он у меня во всех Горемычках стекла, у кого где какие разбились, вставляет. Да и здешние окна небось отцова работа.

– Так ты позвони ему! – вырвалось наивно у Ани.

– Чего?! Как позвонить, куда?! – Лёка с Лизой дружно расхохотались.

Аня смущенно покраснела. Просто в голове не укладывается, что где-то на свете еще нет телефонов. Не то что мобильных – любых.

– Не, за отцом самим нам идти придется. На самом деле, не так уж это и далеко. Лесом если, конечно. За день вполне можно взад-вперед обернуться. На крайняк у меня заночуем. А утречком нас отец на тракторе отвезет.

– Боюсь, со мной вы далеко не уйдете. – Лёка красноречиво указала рукой на виновника всех хлопот – тяжеленный ортопедический ботинок. – Но за стекло я, конечно, заплачу, вы не думайте.

– Никто ничего не думает! – отмахнулась от нее Лиза и продолжала, обращаясь уже к одной Ане: – Давай ты сейчас быстренько полы все поперемоешь… я, если чего, помогу. Потом сбегаем на ферму, отпросимся у Васисуалия. Объясним ситуацию, он умница, он поймет. Засветло успеем вернуться. Если, конечно, маманя меня с ходу в оборот не возьмет.

По дороге с фермы они, не заходя уже в Учгородок, свернули к лесу. На повороте им встретилась компания ребят в банданах и Сероволков. Все ожесточенно спорили, размахивая руками, непечатно ругаясь и абсолютно не слушая друг друга.

Аня с Лизой почти уже дошли до леса, когда Сероволков промчался мимо них, на дикой скорости и не разбирая дороги. Девчонки едва успели отскочить, не то бы он их снес, не заметив.

На бегу Сероволков всхлипывал и бормотал сквозь зубы:

– Волки, волки! Вечно они на волков баллоны катят! А сами-то они кто?! Козлы!

На опушке у Ани знакомо закружилась голова. Огромные деревья обступили ее со всех сторон. Их могучие стволы возвышались, точно колонны древнейших храмов. И ветер в кронах гудел, точно где-то вверху еле слышно играл орган.

– Такое чувство, будто этот лес был всегда. С самого что ни на есть сотворения мира.

– Всегда и был, – пожала плечами Лиза.

– Ну да, наверное! Только сперва в нем росли папоротники. И между ними тусовались динозавры.

Они прыснули, одновременно представив себе эту картину. Солнце едва пробивалось сквозь густые листья. Было тихо и сумрачно. Ни пенье птиц, ни шелест листвы не нарушали тишины.

Постепенно тишина сделалась невыносимой. Аня почувствовала, что еще секунда – и она не выдержит: запоет громко-громко или заорет во всю мочь что-нибудь дурацкое.

– Что ж так тихо нынче в лесу? – озвучила ее мысли Лиза. – Не иначе, медведь где-то сдох. Или кто-то чужой забрел. Не приведи господь, опять охотники или рыболовы из каких дальних мест пожаловали. – И Лиза на всякий случай перекрестилась.

– Почему «не приведи господь»?

– А потому, что нечего им тут делать! Сама ж рассказывала, как вы тогда с Костей шли. Как думаешь, посторонний человек, без никакого понятия, долго в здешних местах продержится?! Да лес в два счета с ним разберется! Нет уж! Чужие здесь не ходят.

Аня поежилась.

– А может, это на меня лес реагирует?

– Да вряд ли! Мне кажется, к тебе он давно привык.

Аня вовсе не была в этом так уверена. Сколько она здесь? Без году неделя. Хотя самой ей иногда казалось, что целую вечность.

И тут тишину разорвал горестный волчий вой. Настолько жуткий, что Ане немедленно захотелось оказаться отсюда как можно дальше. Лиза же, наоборот, охнула и рванула прямо на звук в густые, почти непроходимые заросли. Аня, пока за ней продиралась, куртку в двух местах порвала и сильно оцарапала щеку под глазом.

– Куда ты? Сумасшедшая, там же волки!

– В том-то и дело, что волки! – вне всякой логики крикнула в ответ Лиза.

Заросли наконец кончились, и девочки выскочили на поляну, в центре которой отчаянно рвался во все стороны огромный красавец волк, пытаясь освободить попавшую в капкан лапу.

– Ну это вообще уже ни в какие ворота! Капканы в нашем лесу! Да он что себе навоображал, этот псих? Решил здесь навеки поселиться и обходить эти капканы раз в неделю?!

Волк громко рявкнул, вполне соглашаясь с ее словами.

– А ты вообще молчи! – обрушилась Лиза теперь уж на волка. – Смотреть надо, куда прешь! У этого недоумка и спрятать-то капкан как следует мозгов не хватило! Только такой придурок, как ты, мог в него угодить! Да не мечись ты как бешеный, постой секундочку, сейчас я тебя…

Бесстрашно подойдя к волку, Лиза наклонилась и уже протянула было руку, намереваясь высвободить лапу из капкана. Но тут волк рявкнул и громко щелкнул зубами над самыми ее пальцами.

Лиза едва успела отскочить назад, в объятия перепуганной Ани.

– Ты что, сдурел?! Тебе помочь хотят, а ты… Ань, пусти, ты меня задушишь!

– Не пущу! Лиз, ты что, совсем очумела? Это ж самый настоящий, взаправдашний волк!

– Да какой там настоящий? Это же наш Сероволков!

– С чего ты взяла? По-моему, обыкновенный волк. Точь-в-точь такого я видела в Москве, в зоопарке, в клетке.

– Это еще надо разобраться, кто там у вас в Москве, в зоопарке, в клетке сидит.

– Да ну тебя! Ты еще целоваться к нему полезь.

Лиза фыркнула и критически оглядела пойманного в капкан зверя.

– Да ну, ерунда! Не может быть, чтобы простой волк. С такими-то глазами!

Глаза и впрямь были человеческие. В них светилось отчаяние и такая злость на весь мир, что Аня не выдержала и отвернулась.

– Ну хватит! – Лиза сделала решительный шаг вперед.

Волк рявкнул, и она опять отскочила.

– По-моему, он тебя сейчас сожрет.

– Да ну что ты! Просто он обиделся, и больно ему. Слышь, Серый, кончай выпендриваться. Ну чего ты как маленький…

Волк весьма внушительно и грозно рыкнул.

– Лиз, ну даже если ты права и это в самом деле Сероволков. По-моему, он вовсе не хочет, чтоб мы его спасали. Пойдем лучше отсюда, а?

– То есть как это «пойдем»?! А его, что ли, здесь оставим?! Не, ну как это! Что ж мы с тобою не люди, что ли?

И Лиза снова шагнула навстречу волку:

– Серый, ну ты что? Ну ты офигел, что ли, на людей бросаться! Я-то тебе что сделала? Ну прости, если какую глупость сказала! Если честно, ты мне даже нравишься. Ведь ты ж на самом деле неплохой парень. Просто придуриваешься иногда. А так-то ты…

Волк внимательно вслушивался в каждое ее слово. На этот раз он дал Лизе подойти совсем близко, сесть рядом с ним на корточки и заняться капканом.

– Сейчас, миленький, сейчас, хорошенький, потерпи немножко, тьфу, да что ж эта пружина такая тугая, мать ее ети…

Наконец капкан звякнул и железные челюсти выпустили лапу на волю. Волк потряс лапой в воздухе, разгоняя кровь. Разбежался, подпрыгнул, лизнул Лизу в самые губы, прянул в кусты и исчез.

Лиза потрясенно уставилась на Аню:

– Нет, ты видала? Я только сказала, что он мне немножко нравится, а он… Да, такому палец покажи – зараз полруки оттяпает!

– Легко! – согласилась Аня.

Остаток пути девочки прошли молча. Лиза всю дорогу задумчиво посасывала травинку.

Издалека Третьи Горемычки казались картинкой из детской книжки. Разноцветные домики с двускатными крышами и резными наличниками на окнах сбегали по косогору к реке, где женщины, в три погибели согнувшись, полоскали с мостков белье. Стадо рыжих коров паслось поодаль на зеленом лужке. Сверху, на косогоре, белела длинная ферма. Во всем небе было ни облачка, и щедро светило золотистое солнце.

Когда девочки подошли, волшебство рассеялось. Из-за всех заборов дружно взлаяли собаки, и стало заметно, что краска на домиках облезла и облупилась, а сами домики покосившиеся, кривые.

– Лизутка! – крикнула с мостков высокая полная женщина в зеленом платке с красными цветами. – Вот нечаянная радость! А мы тебя раньше субботы не ждали. Дочушка, дополощи бельишко. Час, как пора на ферме быть, а его еще вона сколько!

Не дожидаясь ответа, женщина разогнулась, швырнула очередную отжатую тряпку в стоящую перед ней корзину, легко, несмотря на дородность, спрыгнула с мостков и понеслась вверх, распуская на ходу заткнутый подол.

– Ни здрасте, ни до свиданья! – пробурчала себе под нос Лиза, покорно занимая мамино место и поддергивая повыше узкую джинсовую юбочку. – Точно она меня утром сегодня, а не неделю назад последний раз видела.

– Тебе помочь? – спросила участливо Аня.

– А сумеешь? Смотри, я буду полоскать, а ты отжимай и кидай вон туда, в корзину. Вдвоем, глядишь, к обеду управимся.

Белья было много, причем все в основном большое, громоздкое. Аня с непривычки замучилась, особенно со шторами и пододеяльниками. От холодной речной воды застыли и занемели пальцы.

«Интересно, – думала Аня. – Вот, оказывается, как мучились люди до изобретения стиральных машин. Непонятно, правда, зачем я сейчас так мучаюсь, когда они давным-давно изобретены! Почему Лизины родители не купят стиралку?»

Закончив, девочки ухватили тяжелую корзину за ручки, отнесли во двор к Лизе и развесили белье позади дома для просушки. Сушилки у Лизиных родителей тоже не было.

Откуда ни возьмись, понабежали со всех сторон Лизины сестренки-братишки. Все как один рыжие, щекастые, конопатые. Аня, как ни старалась, не смогла запомнить, кого как зовут и кому сколько лет. То вместе, то поврозь висли они у Лизы на шее, и каждому было от нее что-то надо – кому косу переплести, кому резинку на рогатку натянуть, кому занозу из ноги вытащить.

Подошло время обедать. Вернулась с фермы Лизина мама, достала из печи горшок с кашей. Послала Лизу в погреб за маслом и молоком. На длинном столе расставили яркие глиняные миски. Все сели по лавкам и дружно застучали ложками, то и дело подливая себе молока из пузатого кувшина и заедая кашу толстыми ломтями домашнего хлеба.

Обилие еды вернуло Ане хорошее настроение. Она сидела на скамейке перед домом, лузгала семечки и вполуха слушала Лизины сетования, что вот отец-то, оказывается, еще с утра ушел с мужиками во Вторые Горемычки кому-то из тамошних дом ладить и, похоже, дотемна уже не вернется. Стало быть, придется им все-таки здесь ночевать. Зато завтра, если повезет, отец подкинет их обратно на тракторе.

Аню, уставшую за день, такая перспектива нисколько не огорчила. Она, если б не комары, была б сейчас совсем счастлива. Лиза же, похоже, не на шутку расстроилась.

– Ну вот, – бурчала она, сплевывая аккуратно в ладонь подсолнечную шелуху. – А я-то надеялась, сегодня еще голову успею помыть.

– Так помой здесь, какая разница? В общаге же тоже вода холодная!

– Но там ее хоть на себе таскать не надо. На мою косу не меньше двух ведер зараз уходит, да и греть воду на печи куда дольше, чем на газу. Не, на фиг! Перетерплю как-нибудь до завтра.

Аня про себя восхитилась подружкиными мужеством и стойкостью. При таких обстоятельствах она б давно налысо обрилась!

– Лизутка! – высунулась из окна Лизина мама. – Я обратно на ферму! А ты, как время придет, керосину в лампу подлей, а то там со вчера еще все повыгорело. И нагар с фитиля, перед тем как зажечь, сними. Забыла уже, небось?

– Ланна! – лениво откликнулась Лиза.

– Керосину? В лампу? – на сей раз Аня по-настоящему изумилась. Она о таком до сих пор только в книжках читала.

– Ну да. – Лиза досадливо передернула плечом. – Когда электричество везде проводили, не получилось у них сразу до Третьих Горемычек дотянуть. Не то столбов на нас не хватило, не то провода. Дело давнее, с полсотни лет назад было, а то и больше. Никто уж теперь и не помнит. Уж больно мы на отшибе от всех живем. Сказали – есть у вас движок на ферме – и хватит. Им же главное, чтоб удои не падали, а люди уж как-нибудь.

– И что, за столько лет так и не провели?!

– Нет. Сперва говорили: погодите, мол, через год, через два и до вас очередь дойдет. Люди верили и молчали. Потом запросы стали в райцентр слать. И коллективные, и от себя лично. Как так – у всех телевизоры, холодильники, а мы как в каменном веке? В райцентре каждый раз ахали, обещали сделать. Потом стали говорить – нерентабельно. Деревня небольшая, жителей мало. Живете себе – ну и живите, как жили, неужто за столько лет не привыкли?

Оно и правда, скажу тебе, вроде как без разницы. С утра встаешь – на работу надо или там в школу. Домой придешь – пока воды натаскаешь, пока дров нарубишь, печку растопишь, горшки в нее посуешь, скотину обиходишь, – уже и без телевизору круги цветные перед глазами. Ничего уже не хочется, только спать. Ну а на дискотеку или там в кино если, всегда ведь можно до Вторых Горемычек добежать. Там же и почта, и телеграф-телефон, если кому вдруг чего. А свет – ну что свет? Одна слава, что электрический. Ты просто привыкла. На самом деле без него даже лучше. Керосинка светит мягко, глаза не режет. Я поначалу у нас в общаге все жмурилась с непривычки. Не знаю, может, и проведут к нам когда. Хотя теперь уж навряд ли. Колхоз-то наш развалился.

Под руководством Лизы они вместе с ватагой младших накормили, напоили и загнали в курятник кур. Привели с пастбища и подоили козу. Задали корма поросенку. А когда пришло время, Лиза заправила керосином старинную металлическую лампу, аккуратно сняла щипцами нагар с фетрового фитиля, зажгла и осторожно опустила сверху чисто-начисто протертое, почти невидимое стекло.

По бокам лампы были выгравированы всякие мифические существа: дриады, фавны, кентавры. Трехглавый змей, все три пасти которого дразнились горящими языками, и бесстрашно летящая навстречу ему, объятая пламенем Жар-птица. Они казались настолько живыми, что Аня и не сомневалась: художник наверняка рисовал с натуры.

Зажженную лампу повесили на крюк над столом, и в доме сразу сделалось светло и уютно. Отблески света заиграли на начищенной до блеска металлической утвари, на глянцевых боках керамических мисок, на эмалевом тазике, кастрюльках и кружках.

Извинившись, Лиза отлучилась повидать старую подружку, а малышня уселась перекинуться перед сном в картишки. Лампа чуть покачивалась от сквозняка, и гигантские тени детских голов, склонившихся над засаленною колодой карт, колыхались по стенам.

– Ну и куда ты лезешь со своею шестеркой?

– А разве у нас не пики козыри?

– Проснулся! Сто лет уж скоро как трефы!

– Ну я думал…

– Индюк вон тоже думал-думал да в суп попал!

– Все, я вышел!

– Интересно, куда это? – раздался из-под стола скрипучий фальцет. Точно вилкой по тарелке царапнули. – А карты эти под твоим стулом откуда взялись? Ишь моду взял, карты втихаря под стул сбрасывать. Не стыдно тебе? Выиграл он, смотрите на него!

– У, так не честно! Ты, Федот, с нами не играешь, так и не лезь!

– Мне с вами играться некогда. Я за вами, за детьми, присматривать должен. Потому такая нынче моя по дому обязанность. А будете нечестно играть, поцарапаю и в нос укушу.

Аня чуть приподняла скатерть. Из-под стола на нее уставились два желтых, горящих, как у кошки, глаза. Само существо было бурое, мохнатое, но стояло прочно на двух ногах, немножечко еще, правда, опираясь на хвост, и грозило малолетнему шулеру косматым крохотным кулачком.

– Ой! – ахнула Аня. – Что это? Обезьянка?

– Сама ты обезьяна! Домовой я, не видишь, что ли?! Домовых, что ли, никогда не видела?

– Извините, пожалуйста. – Аня совершенно смутилась. С одной стороны, существо было росточком с кошку, с другой – явно же, что взрослый человек… – Я, понимаете ли, нездешняя.

– Оно и видно. А в ваших краях что, совсем уже домовые перевелись?

– Как вам сказать… Мне лично никогда не встречались. Но, может, они у нас просто очень ловко прячутся?

– Все может быть. Мы, домовые, прятаться мастера. А ты из каких же краев сама будешь?

– Я… – Прежде чем отвечать, Аня привычно уже набрала в грудь воздуху, собралась с силами и выдохнула: – Из Москвы.

– Из самой Москвы?! – ахнул домовой, и глаза его, и без того круглые и большие, сделались как две громадные плошки.

Когда вернулся Лизин отец, малышня спала уж без задних ног. Лиза с Аней встретили его на пороге, и тут же, не заходя в дом, чтоб никого не будить, растолковали ему суть дела.

Отец, рыжий, как и Лиза, огромный бородатый мужик, сразу же пообещал помочь:

– Вот сейчас прямо стекло и нарежу, у меня и размеры тех окон еще где-то сохранились.

Да, конечно, он завтра с утра, захватив стекло и нужные инструменты, отвезет девочек обратно на тракторе.

– Ой, пап, тут еще такое дело, – вспомнила под конец разговора Лиза. – Кто-то у нас в лесу капканов понаставил. Ты там скажи кому надо, ладно? А то один придурок из нашей группы сегодня уже попался.

– Капканы?! В нашем лесу?! – Отца аж перекосило. Он вскочил с лавки, забежал в дом, почти сразу выбежал оттуда с ружьем и быстро зашагал в сторону леса.

– Гриша! – крикнула ему вслед Лизина мама, выбегая на крыльцо. – А поесть-то?! – и накинулась на девчонок: – Вы чего ему тут наболтали?!

– Да я только сказала, что вот, мол, в лесу опять охотники завелись. А он даже не дослушал, рванул с ходу порядок наводить.

– Вот балаболка! Не могла подождать, пока отец поест? А то ты не знаешь, как у него за лес наш душа болит. Весь день человек по-людски не жрамши, теперь еще до полночи с лешим шлендрать будет! Мозги у тебя набекрень!

– Ну, мам! Прости засранку. – Лиза виновато опустила глаза.

Во второй раз отец возвратился уже после полуночи. В доме все давно спали, и только девочки беспокойно ворочались, утопая вдвоем в мягкой перине.

Заслышав знакомые шаги, Лиза сразу вскочила, засуетилась. Зажгла свечку, вынула из печи оставленный для отца с вечера чугунок картошки со шкварками и топленым салом.

Отец вошел, пошатываясь, и тяжело опустился на лавку, прислонив к колену ружье.

– Пап! Ну как там, чего? Удалось сделать что-нибудь?

– Д-докладаю – в лесу п-полный п-порядок! – отрапортовал отец, с некоторым усилием выговаривая слова. – Двое их было, с обоими разобрались. Нет больше в лесу никого чужого. Так своим об-боротням и передайте. Слышь, доча, а пожрать есть чего? А то мы там с Гаврилой браги на радостях тяпнули, а закусить-то у него, известное дело, нечем. Я ж его лягушек не то что солеными, тушенными во французском соусе жрать не стану.

– Так вот же она, картошка, перед тобой!

– К-картошка – эт хорошо!

Отец придвинул к себе горшок, схватил ложку и стал жадно есть, запивая квасом прямо из горла стоявшего на столе пузатого жбана. Поев, он вдруг спохватился. Вскочил и стал суетливо забрасывать ружье на крюк, вбитый высоко в стене – так, чтобы дети не дотянулись. С первой попытки ему это не удалось и со второй тоже. Отец все промахивался мимо крюка. В третий раз ружье чуть не выпало из его рук на пол. Наконец, потеряв терпение, Лиза отобрала ружье у отца, вспрыгнула на лавку, встала на цыпочки, подняла руки как можно выше, широко размахнулась – и оп! – ружье закачалось на ремне под самым потолком. Теперь, кроме отца, его никому было не достать.

Аня как загипнотизированная не отрывала от оружия глаз. Страшная догадка промелькнула у нее в голове.

– Вы что же, их обоих?!. – И она в ужасе зажала сама себе ладошками рот.

– Чего?! – Лизин отец уставился на нее в полном недоумении. Поняв, в чем дело, он расхохотался. Вполголоса, чтоб никого из домашних не разбудить.

– Ну ты даешь! И чего только вам, московским, в голову не взбредет! Да просто леший наш глаза им отвел. Так что теперь любая тропинка, на какую ни ступят, их прямиком на большак к автобусной остановке на Троегорье в пять минут выведет.

Утро выдалось пасмурное, дождливое. То моросило, то переставало, то припускало сильнее. Отец спозаранку ушел за трактором, а девчонкам наказал ждать его на перекрестке, откуда им всем предстояло по большаку, в объезд, добираться до Учгородка.

Лизина мама выдала каждой по авоське с продуктами – картошка, копчености, банки с вареньями и соленьями, и прочее, и прочее, и прочее. Некоторые из продуктов Аня вообще видела впервые в жизни. Авоськи эти велено было по приезде немедленно разгрузить и вернуть обратно Лизиному отцу. «А то таких хороших, капроновых, нынче уже не делают!»

– Вы девки, ешьте там, смотрите, как следует! А то что ж, тощие такие – смотреть больно!

При этих словах обе девочки приосанились, однозначно воспринимая их как комплимент.

– На сало там налегайте, на масло топленое, вот я вам всего такого побольше кладу! – суетилась Лизина мама. – А в том пакете травы – смотрите, ромашка, шалфей, багульник – от кашля, от лихорадки, и вот еще отдельно медвежьи ушки с листом брусничным – мочевой пузырь если застудите. А тут, ежели по-женски чего…

– Ну, мам! – возмущенно прервала ее Лиза.

– А что такого? А кто тебе еще об этом, кроме матери, скажет? Нормальное дело, житейское. Сейчас как раз холода начнутся, а вам небось на ферму на практику бегать. Сами и не заметите, как жопы поотморозите. Вы там, главное, на камни да на бетон нигде не присаживайтесь. А то застудите себе все внизу, и детей потом не будет!

– Ну, мам, ну что ты с нами, как с маленькими!

– Смотри на нее, какая большая! А уж Нюшка твоя! Вообще прям нездешняя – воздушная вся. Того гляди ветром унесет. И как только тебя мамка одну в такую даль отпустила?! Ты уж, Лизутка, присматривай там за подружкой как следует.

– Ладно-ладно. Если что, к ноге веревочкой привяжу. Будет за мной телепаться, как шарик, – и Лиза весело подмигнула Ане.

– А ты, Нюша, двоечнице моей на уроках, если чего не знает, подскажи. А то ж она у меня как училась? Через пень колоду, два класса, три коридора.

– Ну, мам! Когда ж я двоечницей-то была?!

– Да что ты все меня нукаешь! Не запрягла еще!

Мама порывисто обняла Лизу, прижала на секунду к груди да тут же и оттолкнула.

– Бегите уже! Отец вас небось заждался.

Девочки, где по деревянным, заботливо положенным кем-то дощечкам, где просто прыгая через лужи, с трудом удерживая нагруженные авоськи, весело поскакали в сторону большака.

Мать зря беспокоилась. Отец еще не подъехал. На перекрестке одиноко топталась смутно колеблющаяся, будто сотканная из тумана зеленоватая фигура.

– Девочки, – окликнул их женский голос, – вы сейчас с Григорием в Учгородок поедете? – Девочки кивнули. – Так вот, не передадите ли Наинке моей кое-что? Вы ж с нею вместе учитесь?

Девочки уныло оглядели свои доверху набитые, едва не лопающиеся авоськи. Сопоставили с тем, что кабина у трактора не резиновая и, в сущности, рассчитана всего на одного пассажира.

– Ну если только это кое-что совсем небольшое. И несите его поскорей, а то отец вот-вот за нами приедет.

– Так у меня все с собой!

Немедленно откуда-то из бесчисленных складок одежды вынырнула литровая банка, содержимое которой искрилось и переливалось на свету.

– Что это? – спросила Аня, осторожно принимая сосуд из призрачных, казавшихся почти бесплотными рук. На ощупь банка оказалась неожиданно теплой.

– Зайцы солнечные.

– Да зачем их в такую даль везти? – изумилась Лиза. – У нас там место открытое, светлое, солнца много. По утрам зайцев этих видимо-невидимо по стенам скачет, зеркала никакого не надо, ладонь подставил – и так лови!

– Ну какие у вас там зайцы! Одно название! А эти нашенские, лесные. Наиночка таких любит. Отвезите уж ей, сделайте такую милость. Привет заодно от матери передайте. Только вы, смотрите, поосторожней. Банку эту мне по дороге не кокните! И пусть Наина зайцев во что-нибудь там сразу пересадит. А банку вы мне назад с Григорием передайте. А то ведь у нас в лесу банки эти на деревьях не растут!

Следующее утро выдалось хлопотным – полы-то ведь два дня толком не мыли, а тут еще и дождь. До обеда Аня, не разгибаясь, драила их где шваброй, а где и без, пока весь административный корпус, а вслед за ним и учебный не засверкал как новенький!

Перед обедом Аня на минутку заскочила в общагу и в который раз, уже без особой надежды, перерыла все свои вещи в поисках плеера. Плеер пропал еще неделю назад. Без него, при отсутствии вайфая, жизнь потеряла всякое музыкальное сопровождение. Не всегда ведь можно мурлыкать песни себе под нос. Чаще всего этого делать как раз нельзя. А то люди вокруг начнут крутить пальцем у виска и смотреть на тебя как на чокнутую.

Где ж все-таки она могла его посеять? Всегда он либо болтался вместе с наушниками на шее, либо заряжался от розетки в стене.

Арчи, сидевший, как обычно, на плече у Ани, балансируя хвостом и нежно покусывая ее за ушко, спрыгнул вдруг на Анину тумбочку. С нее он живо перебрался на соседнюю, Лёкину, и шмыгнул в чуть приоткрытую дверцу.

– Эй, ты чего? Это не наше, тебе туда нельзя! А ну вылезай сейчас же!

Крыс, однако, не послушался. На него иногда нападало этакое вот упрямство. Пришлось Ане наклониться, распахнуть чужую тумбочку, а там…

На самом видном месте, на средней полке, бесстыдно красовался Анин плеер вместе с наушниками и проводом. Рядом лежало несколько штук Аниных особо стильных заколок и сережки, которые она сняла пару дней назад перед тем, как идти спать, а утром хотела опять надеть, да так и не нашла.

Сережки Аню особенно взбесили. Потому что это был последний бабушкин подарок на день рождения. Аня их уже скоро три года носила, почти не снимая. Два маленьких серебряных, прыгающих в кольцо дельфинчика. Детские такие сережки, как раз двенадцатилетке под стать. Но они были бабушкины, и Аня их любила.

В этот момент открылась дверь, и в комнату вплыла Лёка собственной персоной. С полотенцем в руках, на ходу вытирая раскрасневшееся от холодной воды лицо.

У Ани сперва даже слов не нашлось, чтобы ей сказать.

– Ты!.. – начала она, задыхаясь от возмущения. – Ты… А я-то еще считала, что мы подруги! Да как ты могла! Мне даже не вещей жалко! Но как можно так, потихоньку, украдкой… Попросила бы, мне разве жалко? Да как теперь с тобой жить после этого?! Мне все, что ли, теперь на замок запирать?! Я думала, ты человек, а ты…

– Ну и зря думала, между прочим, – стараясь говорить как можно спокойнее, но явно едва сдерживая в голосе дрожь, перебила ее Лёка, с неподдельным интересом всматриваясь в содержимое собственной тумбочки. У Лёки был такой вид, точно она видит эти вещи впервые. – Ты что ж думаешь, я сама это туда положила? Своими руками в смысле? Думаешь, я все это у тебя украла? Думаешь, я воровка, да?!

– Ну… а как еще мне, по-твоему, думать?

– Да я, между прочим, в тумбочку свою и не заглядываю почти! Я и не знала, что оно там лежит! А и увидела б, так не сразу вспомнила бы, что твое.

– То есть? – Аня опустилась на кровать, чувствуя, что ноги у нее подламываются от усталости и тщетных попыток во всем этом разобраться. Ей, конечно, очень нравилась Лёка, но ясно было, что прощать такого нельзя. Никому никогда ни за что.

– Ну ты что, не поняла еще? Я ж тебе русским языком говорю: не брала я у тебя этих вещей. Не бра-ла! Тебе по буквам сказать, что ли?!

– А как же они у тебя очутились?

– А это уже другой вопрос. Тут, понимаешь, какая штука… Хотя вряд ли ты, конечно, поймешь! Я и сама-то не до конца понимаю. Но я это… чувствую. Если я вижу что-нибудь, чего мне очень хочется… Так хочется, что вот прям до слез. И я это себе представляю потом в разных подробностях по вечерам перед сном, и не один даже день. Причем постепенно напрочь уже забываю, где, у кого я эту вещь видела. Ну и спустя какое-то время обычно нахожу ее у себя. Совершенно случайно. Заглядываю в тумбочку, или на полку, или в рюкзак свой даже, в какой-нибудь вечно закрытый карман. А оно там. Ну и вот.

– И что ты делаешь, когда вот так у себя что-нибудь… находишь?

– Ну что? Радуюсь, конечно, чего ж еще! – Надо сказать, прозвучало это не слишком весело.

– А ты не пробовала свои находки возвращать?

– Ань, во-первых, я чаще всего не помню, чье это было. Честно, вот не помню, и все. А если даже, допустим, знаю, все равно это не так просто, как кажется. Ну представь, сказала бы я тебе – смотри-ка, Аня, что в моей тумбочке само собой завелось. Что бы ты мне на это ответила? Думаешь, мне хочется, чтобы меня считали воровкой? Когда я на самом деле не брала ни у кого ничего?

– Да как же не брала, когда вот!

– Да так вот и не брала! И не думала даже!

– Да как же не думала, когда, по твоим же словам, как раз от твоего думанья… – тут Аня осеклась и в растерянности смолкла.

– Ага! Я вижу, до тебя наконец дошло. Уверяю тебя, что жить с этим не легче, чем с горбом и хромой ногой. Но, к чести своей скажу, несколько раз я эти вещи подбрасывала обратно хозяевам. Если знала, чьи они, и случай удобный предоставлялся. Но с тобой мы, я думаю, договоримся иначе.

– Как?

– А вот как. Если у тебя что-нибудь вдруг пропадет, не сходи сразу с ума, а просто открывай мою тумбочку и бери. Молча, без лишних слов.

– Как это? Просто открыть чужую тумбочку и взять?!

– Так не чужую же, а мою! Я ведь сама тебе разрешила. И оно ж на самом деле твое. А если в тумбочке нет, то посмотри у меня на полках в шкафу, под подушкой, или в рюкзаке, или еще, может быть…

– Это дурдом какой-то! Так же можно без конца! Терять, находить, потом опять терять, потом опять находить… Лёка! Ты должна с этим что-то сделать!

– Ань, пойми, я ничего не могу с этим сделать. Ни-че-го! Тебе по буквам сказать?

В субботу со второй половины дня общага начала стремительно пустеть. Столовая сразу после обеда закрылась на воскресенье. На ферме еще со вчера вывесили график дежурств. Дежурными Васисуалий назначил местных или тех, кому некуда было податься на выходные. Список возглавляли Костя и Сероволков.

Лиза сразу после утренних занятий, не дожидаясь обеда, с ватагою деревенских и прочих разных из области во всю прыть помчалась к автобусной остановке.

Лесные пестрыми разнородными группками стекались на опушку, откуда двигались куда-то вглубь леса, по дороге, наверное, разбредаясь каждый в свою сторону.

Сероволков, проводив глазами с порога общаги очередную компанию, сплюнул смачно себе под ноги и, передернув плечами, – Аня впервые заметила, что одно плечо у него чуть выше другого, – потащился назад, к себе в комнату, насвистывая сквозь зубы что-то мрачное, до ужаса заунывное.

Ближе к вечеру под окнами послышался шум мотора. Аня с Лёкой, подхватив рюкзачки и пакеты с грязным бельем, рванули к дверям.

Машина, стоявшая у крыльца, потрясла Анино воображение. Это был внедорожник. Такой, чтоб на нем везде и всюду. Эдакий гибрид лимузина и танка. На заднике у него был знакомый логотип «Мицубиси», но, хотя Аня не очень-то разбиралась в машинах, сейчас она была готова поклясться, что к мицубиси эта хрень имеет весьма отдаленное отношение. В жизни Аня не встречала ничего подобного! Хотя по улицам Москвы, понятное дело, много всякого разъезжает.

– Папа часто ездит в лес, – снисходительно объяснила Лёка, видя Анино потрясение. – Вот и пришлось обзавестись таким монстром. Он ведь в буквальном смысле слова непотопляем. На нем даже плыть какое-то время можно – по болоту, например, правда, недолго. И конечно, никакие канавы и ямы ему не страшны.

– А крылья у него при необходимости выдвигаются из боков? – пошутила Аня.

И получила вполне серьезный ответ:

– Крыльев пока нет. Но мы над этим работаем.

Лёкин папа оказался мужчиной лет сорока с коротко стриженными волосами, образующими трогательный кудрявый венчик вокруг лысины на макушке. Одет он был в болотного цвета кожаный пиджак на яркой подкладке.

– Привет, папка! – весело поздоровалась Лёка. – Классный прикид! Ты в нем минимум на десять лет младше выглядишь!

Отец приосанился. Комплимент явно пришелся ему по вкусу. Но вслух произнес:

– Слишком молодо выглядеть в моем случае не есть хорошо. Мне положено выглядеть представительно.

– Да ладно тебе, пап! Успеешь еще побыть представительным! По-моему, тебе, наоборот, подчеркивать надо, что ты – самый молодой завлаб в Журавликах! Ведь это ж круто! Полтинника нет, а уже завлаб!

Ане показалось, что Лёка повторяет чьи-то слова и делает это не без умысла.

– Знакомься, пап, это Аня. Мы с ней вместе живем, и она – представь себе! – приехала сюда учиться из самой Москвы! Можно ей к нам в гости на воскресенье?

– Приятно познакомиться! Я – Анджей Гжегожевич, Лёкин папа. Всегда рады видеть у себя дочкиных друзей. Надеюсь, проблем не возникнет. У тебя ведь паспорт с собой? Лёка сказала, что у нас там режимная зона?

– Да, конечно! – Аня извлекла паспорт из кармашка рюкзака. К ее удивлению, Лёкин отец перво-наперво раскрыл его на странице с пропиской. Убедившись, что на штампе действительно обозначена Москва, отец вернулся к началу документа и стал сличать снимок с оригиналом.

– Хм, – изрек наконец. – С косичками тебе лучше было.

Невнятно брякнув, что ему надо кое-куда отлучиться и чтоб они тут без него не скучали, Лёкин папа вышел из машины и скрылся за дверьми общежития.

– Интересно, что ему у нас понадобилось? – удивилась Лёка.

Отец вернулся минут через десять, волоча за собой упиравшегося Володю.

– Но послушайте! – почти выкрикивал на ходу Володя. – Мы так не договаривались! Я полагал, что у меня есть хоть какие-то права! Например, право появляться в вашей дурацкой лаборатории тогда и только тогда, когда это, с моей точки зрения, осмысленно и целесообразно! Право на собственное пространство, на личную неприкосновенность, в конце концов! – Лёкин папа, не слушая, пытался силой впихнуть Володю в машину. – А это ж беспредел! Врываетесь в комнату, хватаете за руку!

– Да садись уже, оратор! Слов где-то поднабрался, прости господи! Толковый словарь вперемешку с детективами! Говорил же я, нельзя тебе давать поглощать все подряд!

Неожиданно Володя вырвался и отскочил в сторону. Добежав до фонарного столба, Володя крепко вцепился в него обеими руками.

– А вот возьму и не сяду! Тогда что будете делать? Наручники на меня наденете? Может, еще и в кандалы закуете? А ордер на арест у вас есть? Хватит уже обращаться со мной как с пустым местом. У меня, между прочим, паспорт есть и прописка имеется.

– Ага, а еще через полтора года ты станешь военнообязанным. Вот тогда мы и посмеемся. Ох, да садись уже в машину! Ну детский сад какой-то. Нам же еще столько ехать! Ну что я, по-твоему, сам все это придумал? Или, может, мне самому захотелось в свой выходной в лаборатории на шесть-восемь часов засесть? Ради тебя ж все это затеяли, ради твоего удобства весь график перелопатили. Чтоб ты спокойно учился, ни на что постороннее на неделе не отвлекался.

Володя молчал. Ане показалось, что по щекам его текут слезы. Но, может, это просто тонированные стекла так бликовали. Она вышла из машины, подошла и легонько тронула его за плечо:

– Эй, ты чего? Почему ехать не хочешь? Они там издеваются над тобой, что ли, в этой лаборатории?

Володя от ее прикосновения резко вздрогнул всем телом.

– Ты? Ты разве тоже поедешь с нами?!

– Да, меня Лёка пригласила на выходные в Журавлики.

Он криво усмехнулся:

– Вот просто так, на выходные в Журавлики?

– Ну да, а что?

– Да ничего. Забавно просто. В голову б не пришло, что так может быть. – Володя неожиданно улыбнулся, хлопнул Аню по плечу и сам, без понуканий, залез в машину.

Какое-то время они ехали по шоссе спокойно и без приключений. Аня начала даже потихоньку задремывать. Сказалась скопившаяся за неделю усталость. Мысли лениво перетекали из одной в другую. Неужто в Журавликах и правда будет вайфай? На всякий случай Аня сегодня всю ночь заряжала телефон. Экран ожил, но сигнала по-прежнему не было. По мнению электроники, Аня неделю уже пребывала в нигде.

Васисуалий вчера объявил, что с первого сентября летняя вольница кончается и на ферму будут допускаться только ученики, одетые в соответствии с инструкцией – в черный или синий рабочий халат, а на ногах сапоги, ну или в крайнем случае – полусапожки.

Со своей стороны, на доске перед административным корпусом вчера появилось объявление, что учащиеся, явившиеся первого сентября без белого халата, к занятиям допущены не будут.

Сапоги у Ани были – зимние, кожаные, на небольшом каблучке. А вот халата не было никакого – ни белого, ни черного, ни даже домашнего. И где можно раздобыть халат за оставшиеся считаные дни, Аня ума не могла приложить. Ну вот неужели нельзя было написать про эти халаты заранее в письме-вызове? В Москве она какой угодно халат купила бы запросто, там полно магазинов рабочей одежды. В Москве вообще чего хочешь полно. Машин, магазинов, кафе. Концертных залов и клубов. Мастерских по ремонту чего угодно. Электричества. Тепла в батареях и горячей воды в кранах. Не говоря уж об интернете. Там об этом как-то даже не задумываешься.

Неожиданно они резко свернули на одну из бесчисленных, разбегающихся вглубь леса грунтовок. Такую узкую, что корпус машины едва на ней помещался, а уж о том, чтоб разъехаться с кем-то, и речи быть не могло.

В салоне сделалось сумрачно. Ветки деревьев захлестали по окнам.

– У нас все окна закрыты? – со своего места спросил Лёкин папа. – Проверьте, чтоб не единой щелочки! Надеюсь, все пристегнуты? Ну держитесь! – сказал он, прибавляя газу.

Дорога, а вернее тропа, по которой они буквально продирались сквозь чащобу, начала петлять. Машина заскакала, как лягушка по кочкам. Аню, несмотря на ремень, то подбрасывало, то швыряло из стороны в сторону. Лёка при каждом толчке болезненно морщилась, и Аня могла только догадываться, как отзывается эта тряска на ее больном позвоночнике. Володя сидел, поджав под себя худые длинные ноги, удерживая каким-то чудом равновесие и глядя в одну точку прямо перед собой.

Удары веток по стеклам, бокам и крыше машины становились все сильнее и чаще. Несколько раз Ане казалось, что сейчас острый сук пробьет окно насквозь и влетит со всего размаху ей в лоб, и она отшатывалась в ужасе, насколько позволяла длина ремня. Но стекло всякий раз выдерживало, и сук не оставлял на нем ни единой царапины.

Внимательно вглядываясь в полутьму, Ане удалось уловить за окном слаженные движения множества гигантских призрачных рук, которые нарочно сгибали им навстречу вековые деревья, швыряли в машину ветви и сучья, запорашивали песком ветровое стекло. Но Лёкин отец молча давил ногою на газ, и машина по-прежнему летела вперед несмотря ни на что. Все быстрей и быстрей, и Ане оставалось лишь ойкать да подскакивать на ухабах.

Неожиданно лес кончился. Слева от них потянулись луга, справа, далеко внизу, под обрывом, угадывалась река. Лёкин отец сбавил газ и вытер пот со лба.

Некоторое время они ехали вдоль реки. Множество черных птиц: вороны, сороки, галки – вылетело им вслед из лесу. Птицы кружились над ними темным облаком, громко и хрипло крича, точно ругаясь. Ярко-оранжевое солнце стояло низко-низко над горизонтом, готовое вот-вот закатиться. Возник впереди поворот. Перед поворотом красовался щит «Запретная зона. Проезд и проход строго запрещены».

Вдоль дороги тянулся небольшой перелесок из высаженных аккуратными рядами тонких и гибких молодых деревцов, подпираемых палочками. Перелесок выглядел мило и совсем по-домашнему, словно кусочек городского сквера.

В наступающих сумерках Аня не сразу обратила внимание на мелькающие между деревьями легкие, бесшумные силуэты.

Обычные собаки, дворняжки. Довольно крупные, неухоженные и, похоже, слегка голодные. За тощей черной сукой с отвисшими сосками бежало сразу четверо щенков. Пушистые мохнатые шарики на слабых, слегка разъезжающихся лапках. Время от времени кто-то из щенков спотыкался, катился кубарем по дороге, а потом вставал и продолжал путь.

Собаки бежали вслед за машиной, то отставая, то нагоняя ее скачками. Они выглядели добродушно. Улыбались клыкастыми пастями, помахивали хвостами. Уставали, запыхивались, свешивали на сторону языки. Их становилось все больше. Сбежавшись со всех сторон, собаки постепенно окружили машину и бежали теперь вровень с окнами. Их было уже не меньше сотни.

– Господи, откуда столько?! – вырвалось у Ани.

– Не вздумай открывать окно и пытаться погладить! Враз руку оттяпают! Они ж дикие, безбашенные совсем! – предостерег Володя.

– Да как же вы тут ходите? С ружьями наперевес? А дети как же?

– Ты что, не поняла еще? – Володя пожал плечами. – Наивная. Здесь никто не ходит. Написано ж – запретная зона.

– Их что, специально сюда согнали?

– Почему согнали? – возразил слегка обиженно Лёкин папа. – Сами пришли. Это собаки из Горечанска. Потомки тех, кто уцелел после затопления. Просто мы их здесь прикармливаем.

– Но они ведь могут взбеситься, выбежать отсюда, разбрестись по лесу, всех перекусать? Забежать к вам в Журавлики, наконец!

– Не могут. Ни выбежать не могут, ни забежать. – Лёкин отец самодовольно хохотнул. – А от бешенства мы их регулярно прививаем. С помощью оптической инъекционной винтовки.

Они проехали еще какое-то время, сопровождаемые топотом множества собачьих лап и тяжелым прерывистым дыханьем множества пастей. Бумс от ужаса забился под Анино кресло и мелко-мелко дрожал.

Вдруг собака, бежавшая первой, словно бы на что-то наткнулась. Споткнулась, взвизгнула, отскочила. Вслед за первой завизжала вторая собака, третья. Вскоре весь воздух заполнился неумолчным воем и визгом. Аня и Лёка заткнули пальцами уши.

Машина поехала дальше, оставляя за собой живую визжащую и воющую стену. Собаки рычали и лаяли им вслед, скалясь в бессильной ярости. Шерсть на их мощных загривках стояла дыбом, злобный оскал ничем уже не напоминал недавнюю добродушную улыбку приглашающей поиграть собачки.

– Брр! – поежилась Аня. – Просто адские твари!

– Не говори! – откликнулась Лёка. – Они мне ночами иногда снятся.

– И ты тогда страшно зубами скрипишь?

– Ага. – Лёка улыбнулась несколько смущенно.

– А что мешает им выйти оттуда?

– Электропастух, – охотно разъяснил Анджей Гжегожевич. – Под землей проложен электрический кабель. В начале перелеска и в конце. Хороший, качественный. Как для овец в какой-нибудь Австралии. Наступишь – долбанет, мало не покажется. А машине, понятное дело, хоть бы хны. Машина, она ж на резиновых шинах.

Они подъехали к КПП. Автомобиль по сигналу остановился. Анджей Гжегожевич достал пропуск и, взяв Анин паспорт, пошел договариваться с охранником. Разговаривали они вполголоса. До Ани доносилось: «Бу-бу-бу… да, ребенок еще совсем! Бу-бу-бу, дочкина подружка! Бу-бу-бу, при чем тут что из Москвы?! Да какая инструкция?! Что мне ее теперь, назад везти на ночь глядя? Ты чего, бу-бу-бу, точно неродной!»

Наконец ворота распахнулись, они съехали с горы, повернули в самый последний раз и…

От неожиданности Аня зажмурилась. Ей показалось, что они внезапно каким-то чудом перенеслись в Москву. На пересечение улицы Вавилова и Ленинского проспекта.

По обеим сторонам высились типичные желто-коричневые сталинские дома. С барельефами и статуями на крышах. Сквозь арки на фасадах виднелись дворы с детскими площадками, лавочками, качелями. Приветливо сияли витринами магазины. Знакомые вывески подмигивали Ане со всех сторон. «Аптека 36, 6», «Мини-супермаркет», «Детский мир», «Салон красоты», «Охотник и рыболов», «Медицинский центр». Горел и переливался огнями по-московски роскошный на вид ресторан «Журавушка».

Желтые автобусы с разноцветными номерами загружали и выгружали на остановках веселых, ярко и модно одетых пассажиров. Аня только сейчас осознала, что в последнее время вокруг нее преобладали в основном серые, зеленые и коричневые тона.

Они проехали большую площадь, в центре которой стояла одинокая детская фигурка с бумажным журавликом в руке. Множество таких же гранитно-бумажных журавликов рассыпано было под ее ногами по всему пьедесталу.

– Садако! – догадалась Аня. – Мы про нее в школе учили! В младших классах. Она умерла от лучевой болезни из-за последствий атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Этой Садако кто-то сказал, что если она сделает тысячу журавликов, то любое ее желание исполнится и она не умрет. И она их все складывала и складывала, бедная, журавликов этих, до самой смерти. Но тысячи так и не сложила.

– Умница! – восхитился Лёкин папа. – Конечно, это Садако. В честь нее и городок назвали – Журавлики. Потому что здесь нам впервые удалось приблизиться к исполнению заветной мечты всего прогрессивного человечества. Догадываешься какой?

Аня покачала головой.

– Мечты о том, чтобы не повторилась трагедия, унесшая жизнь Садако. Чтобы никогда и нигде не использовалось больше ядерное оружие.

– Ну, папка! – поморщилась Лёка. – Ты прям не говоришь, а вещаешь!

– А что такого? По-твоему, это плохая мечта?

Они свернули в переулок, и фигурка Садако скрылась за высокими домами. В переулке дома были пониже и попроще, но тоже кирпичные и основательные. Возле одного из них Анджей Гжегожевич притормозил и велел им с Лёкой выкатываться. Самому ему еще предстояло везти Володю в лабораторию на другой конец города.

– Пока, – сказал Володя.

– Пока, – в один голос отозвались Лёка и Аня.

– До скорой встречи!

– Конечно, до скорой! – хмыкнула Лёка. – Небось послезавтра с утра назад вместе ехать.

– Может, и раньше встретимся. Анджей Гжегожевич, как думаете, есть шанс, что я завтра вырвусь на секцию?

– От тебя зависит! – откликнулся Лёкин папа. – Я, как ты понимаешь, только рад буду пораньше освободиться.

– Ну, значит, договорились. Чао!

Машина фыркнула и умчалась. Девочки вошли в арку и оказались в уютном дворике с огромной клумбой, полной голубых и сиреневых астр. Спущенный с поводка Бумс радостно запрыгал и заскакал, вне себя от счастья, что жуткое путешествие подошло к концу. И даже Арчи рискнул высунуть длинный нос у Ани из-за пазухи.

На лестнице, где-то между первым и вторым этажом, телефон у Ани в кармане неожиданно ожил и заверещал. Она остановилась и неверным, полузабытым жестом поднесла трубку к уху.

– Аня! – заорала трубка маминым голосом. – Ну где ж ты пропала?! Зачем выключила телефон?! Я уж не знала, что думать! Чуть с ума не сошла! Неужель трудно матери позвонить? Совсем, что ли, вусмерть там заучилась?

– Мамочка, успокойся! Не нервничай. Понимаешь, у нас здесь… ммм… не совсем хорошая связь.

Дверь открыла женщина такой несусветной молодости и красоты, что Аня даже опешила, когда Лёка с воплем «мамуся!» с разбегу повисла у нее на шее.

И это Лёкина мама?! Мать пятерых взрослых детей?

На вид ей можно было с натяжкой дать лет двадцать пять. А когда она улыбалась, то и натяжка никакая не помогала. Девчонка, вчера окончившая школу. Невысокая, тоненькая, с густой шапкой черных кудрей на царственно сидящей головке. Изящная походка выдавала многолетние занятия хореографией или, может быть, фигурным катанием. Ане странно было называть свою почти ровесницу Еленой Васильевной. Тем более что Эльжбету, приехавшую к родителям на выходные старшую Лёкину сестру, велено было звать просто Беткой. Усталая, замученная детьми и работой тридцатилетняя Бетка выглядела куда старше матери.

Детей было двое: толстощекая трехлетняя Муся, которая почти не слезала у мамы с колен, и худенький шестилетний Мирек, с льняными кудряшками и неожиданно темно-шоколадными глазами, похожий на Маленького принца. Аня всю жизнь мечтала о таком братике! Ну или на худой конец – сестричке.

В огромной двухуровневой квартире места хватало всем. Аню поселили во временно пустующей комнате Лёкиного брата Казика, уехавшего в Москву учиться в мединститут.

– Забавно как вышло, а? – заметила Лёкина мама, застилая Ане постель свежим, благоухающим лавандой бельем. – Он в Москву, а ты из Москвы. Чего только не бывает на свете!

И она засмеялась красивым, переливчатым смехом. Елена Васильевна, как успела заметить Аня, все делала красиво. Заваривала чай, накрывала на стол, стелила постель, смеялась.

Первым делом девочек погнали мыться с дороги. К счастью, в квартире было три ванные: внизу, наверху и еще одна при родительской спальне. Ане, выросшей в хрущевке с совмещенным санузлом, такая роскошь и во сне не снилась. Впрочем, после общаги с ледяной водой Аня и самой крохотной душевой кабиночке была б рада. Да что там, в кухонной раковине готова мыться, лишь бы вода из крана текла – ну пусть не горячая, пусть хоть еле теплая!

Отмыв с себя недельную грязь и закутавшись в махровый халат Малгоси, еще одной, отсутствовавшей, Лёкиной сестры, Аня загрузила одежду в стиральную машину, попутно с содроганием вспомнив, как помогала Лизе со стиркой во время своего визита в Третьи Горемычки.

Оставшись одна в выделенной ей комнате, Аня немедленно выгрузила из рюкзака ноутбук. Пароль от вайфая она вызнала у Бетки еще по дороге в ванную. Вошла в сеть, и на нее обрушился поток новостей.

Пока Аня училась мыть полы и доить коров, в мире, оказывается, все время что-то происходило. Везде, куда ни ткни, люди стреляли, взрывали, бросали камни, кидались друг на друга с ножами. Мир бурлил и кипел. Наскоро просмотрев несколько особо красочных новостных сайтов, Аня открыла страницу своего класса. Здесь особых новостей не было – оно и понятно, каникулы. Хотя многие постили фотки пляжей, пещер, экзотических улиц и площадей, гостиниц и ресторанов. Аня остро пожалела, что ни разу не догадалась взять с собой телефон на ферму. Снимки, между прочим, вышли бы обалденные! Наверняка большинство ее одноклассников в жизни не видели так близко живую корову, не говоря уже о свинье. А маленькие телятки и поросятки! Какие же они лапочки! Куда до них этим навязшим в зубах щенкам и котятам.

Заглянула на мамину страничку. Мама выглядела похорошевшей, худой и загорелой до черноты. Смотрелась стильно и для своих лет довольно молодо. Хотя, конечно, с Лёкиной мамой не сравнить.

Интересно, где хоть она сейчас?

Вверху страницы была выложена последняя их с мамой совместная фотография, сделанная года полтора назад, и пост, полный такой искренней тревоги за дочь, что на душе у Ани заскребли кошки. Шевельнулось раскаяние за поспешный отъезд. Но что сделано, то сделано. Фарш, как известно, не провернешь назад.

У Ани немного отлегло от сердца, когда она увидела под постом сотню лайков и многочисленные призывы маминых френдов не волноваться, перемежаемые упреками выросшим детям – всем вообще и своим в частности – в беспечности, черствости и неблагодарности. Общее мнение сводилось к тому, что дети в конце концов вырастают и ничего с этим не поделаешь.

А вот Славки в сети не оказалось. Что было странно, потому что на Аниной памяти он оттуда почти никогда не вылезал. Очень некстати. Ей столько надо было ему рассказать! О стольком расспросить! И попросить разузнать! Ему-то ведь в гугл залезть ничего не стоит.

Впрочем, сейчас и у самой Ани появилась наконец-то такая возможность. И Аня приступила к тому, о чем мечтала уже давным-давно. Забила в поисковик слово «Горечанск» и нажала на кнопку «enter».

Гугл выдал три ссылки.

Одну чисто историческую справку с фотками. Все, как и рассказывали, – белый город над рекой, колокольни, башни, сады. Снимали весной, поэтому сады все в цвету. Красиво, чё. «Первые упоминания о поселении на берегах Горюхи мы находим в берестяных грамотах… К …надцатому веку город успел прославиться своими мастерами и зодчими… Далеко за границы Древней Руси разнеслась молва о местных коновалах и лекарях, многие из которых сочетали в себе обе эти профессии». В двух словах, скупо выражалось сожаление автора о вызванном экономической необходимостью затоплении древнего, славного, богатого памятниками старины города.

Вторая ссылка была на какой-то искусствоведческий сайт:

Знаменитое двухметровое изваяние целителя Данилы Кудесника на стене Горечанской биржи

По преданию, Данила происходил из крестьянской семьи. Отличался могучим сложением и высоким ростом. При этом нрава был кроткого и незлобивого. Смолоду прослыл знатоком лекарственных трав, умел использовать целебные свойства разных минералов. Никогда и никому не отказывал в помощи.

Над головой целителя старославянскими литерами выбито: «Всякая тварь создана по слову Его, и все мы равны перед Отцом своим». Слова эти приписываются самому Даниле Кудеснику. Под изречением изображены спешащие к Даниле пациенты: люди, животные и фантастические существа, порожденные воображением художника.

Барельеф представлял собой редкий образец древнерусского искусства, в коем искусно переплелись реализм и творческая фантазия неизвестного автора.

К статье прилагалась фотка. Вслед за людьми, коровами и конями к целителю на всех парах спешили хворые дриады, менады, фавны, кентавры и прочая античная дребедень. Позади всех ковылял трехголовый змей со сломанной лапой.

Третья ссылка оказалась воспоминаниями бывшего узника ГУЛАГа. Автор рассказывал о каком-то доходяге, бывшем школьном учителе из города Горечанска, чьим лагерным промыслом было «тискать романы» – рассказывать по памяти неучам-уголовникам всякие истории, вычитанные из книг.

«Только он не романы тискал, а сказки. Обычные, детские. С избушками на курьих ножках, лешими, домовыми, русалками. Казалось бы, кому такое может быть интересно, кроме малых детей? Но он так про них душевно рассказывал, что бывалых зэков, случалось, на слезу прошибало.

Незадолго до смерти он спятил. Заговариваться стал, выдумки свои с реальностью путать. Все какую-то русалку звал, просил к ручью его отнести. Все равно, говорил, к какому ручью. Дескать, в каждом ручье русалки живут, просто их не видно. Мол, здешняя русалка тамошней все как есть с водой передаст.

Совсем, короче, с резьбы съехал. Да и не было у нас в зоне никаких ручьев. Разве что канавка за кухней».

– Смешная какая картинка! – проговорил за Аниной спиной детский голос, и цепкие ручонки отнюдь не нежно обхватили ее за шею. – Это доктор Айболит, да?

– Типа того, – рассеянно ответила Аня. – Не жми так, Миречек, ты ж меня сейчас задушишь! И не лезь под руку, хорошо? А то я что-нибудь не то нажму, и изображение пропадет.

– А они все больные, да? И он их всех лечить будет? И Горыныча тоже?

– Ну да, он же доктор. А ты не боишься Змея Горыныча?

– А чего его бояться, когда он у Тит Карлыча в конюшне запертый? Ему ж оттуда не выбраться, да?

– Чего?! У какого Тит Карлыча? Ты о чем вообще?

Но Мирек только хитро улыбался и молчал.

– Ах вот ты как! Ну держись! – Аня подхватила его под мышки, усадила к себе на колени и принялась щекотать, приговаривая: – А ну колись давай, какой такой Тит Карлыч? Какой такой Горыныч у него сидит? Рассказывай, а то защекочу до смерти!

Но вредный ребенок в ответ лишь гнусно хихикал.

– Что только этим детям в голову не придет! – весело сказала, входя в комнату, Лёкина мама. – Ужин, между прочим, уже на столе. Вареники с вишнями. Приходи скорее, а то остынут.

При одном упоминание о еде рот у Ани заполнился слюной и все прочие мысли разом вылетели из головы.

Вареники и вправду были замечательные. А сметана к ним такая густая, что ее можно было резать, как масло! Аня такой никогда не видела.

– Нам сливки привозят прямо с молокозавода. Вместо молока «за вредность». Пару дней постоят – и получается такая сметана! – охотно объяснила Елена Васильевна. – Тебе еще положить?

Аня только кивнула. От такой сметаны кто же откажется? Правда, Арчи сметаны она не дала – жирное крысам вредно. Но он не обиделся. Ему вполне хватило двух больших вареников с вишней. Зато Бумсу вареников со сметаной навалили целую миску! Прям как человеку накрыли – на специальной белой клеенке с кружавчиками. Хоть и не на столе, а под столом. Аня потом только сообразила, насколько это было разумно. Бумс же вечно вокруг себя все расплескивает. Сперва просто восхитилась – собаке, а так красиво подали: на салфеточке с кружевной каемочкой!

– Какая милая крыска! И умница! – похвалила Арчика Елена Васильевна. – Сидит у тебя на плече, никуда по столу не бегает. Жаль, что крысы живут недолго. Сколько ему уже?

– Два с половиной.

– Да он больше половины сроку, считай, уже прожил! Но ты не горюй! У нас в лаборатории полным-полно крыс. Когда время придет, подберем тебе чудного крысенка.

Ане не слишком понравилось это вскользь брошенное замечание. Арчи она любила, он был для нее не просто крысой, а близким, родным существом. Но она понимала, что Елена Васильевна не хотела ее обидеть. Наоборот, хотела сказать что-нибудь приятное.

Голоса за стенкой разбудили Аню далеко за полночь. Розетка у изголовья кровати, куда она воткнула заряжаться телефон, оказалась сквозной и наполовину вылетела из стены от неосторожного движения.

– Да спит она давно без задних ног! В их возрасте это просто – не успела голову до подушки донести, сразу отключилась. Так в чем ты там видишь сложности, милый?

– Ну он какой-то сам не свой, на себя не похожий. Не хотел с нами ехать. Еле уговорил его сесть в машину. Не хотел оставаться один. Согласился, только когда я перенес в его комнату комп. Был бы это человек, сказал бы, что в нем явно проснулся характер, и черт знает куда это нас теперь заведет!

– Но он не человек! Ты все время об этом забываешь. Это просто такой дизайн! Пустота, оформленная оригинальным образом. И пустота эта требует постоянного заполнения. Это ж элементарно! Он копирует поведение подростков, с которыми проболтался всю эту неделю.

– Да, но он иногда так смотрит… у него иногда такие глаза… в них что-то такое мелькает… Словом, ты уверена, что за всем этим нигде не прячется личность?

– На все сто! Да там попросту негде прятаться! Он весь как на ладони! Одни эмоции и инстинкты! Да и те заимствованы из окружения. Помнишь, что с ним делалось, когда охранники смотрели по ночам порнофильмы? Ох уж эти его пылкие юношеские взгляды! Да мне стоило в дверь войти, как он весь начинал дрожать и вибрировать. Вот увидишь, завтра, только я появлюсь, от его сопротивления сразу и следа не останется!

– Ой ли? Не слишком ли ты самонадеянна, моя дорогая? Мне показалось, он не в шутку увлекся этой московской девочкой.

– Пфф! И придет же в голову! Просто она наиболее яркий из окружающих его сейчас теплокровных объектов. Милый, давай спать. Завтра вставать рано…

– Да, собственно, уже можно сказать сегодня.

Голоса стихли. Аня лежала, застыв в неудобной позе, едва дыша и боясь повернуться. Ведь если ей так хорошо слышно их, то и им, без сомнения, будет прекрасно слышно ее.

Утро встретило Аню бесхитростной песенкой щегла. Клетка висела в соседней, распахнутой настежь, пустой и аккуратно убранной спальне. Часы на стене показывали полдевятого.

Вчера Аня все-таки уснула, скорчившись и изогнувшись под немыслимым каким-то углом. К утру у нее все тело одеревенело, руки и ноги кололо точно иголками. Зато мерзкий осадок от нечаянно подслушанного разговора слегка поулегся. Не то чтоб она услышала что-нибудь для себя неожиданное. Но неприятно, что Володю так откровенно используют. Вообще, неприятно, когда кого-то используют. Хоть и на благо всего человечества.

Позевывая и разминая на ходу затекшие конечности, Аня спустилась в кухню. Усталая и невыспавшаяся Бетка кормила детей молоком с корнфлексом.

– Кофе? – предложила она.

– Спасибо, я сама как-нибудь. Скажи только, где чего. У тебя, как я погляжу, и так дел по горло.

– Да уж! Одно слово – не ходите, девки, замуж, замужем невесело. Вон Малгося – умница какая! – разогнала женихов и теперь на стажировке в Англии прохлаждается.

– И вовсе не обязательно! – возразила Аня. – Вон ваша мама – и в науке преуспела, и детей пятеро, и сама молодая и красивая!

– Наша мама особый случай! – сказала незаметно подошедшая Лёка. – Не всем такая удача выпадает.

– Это все папаня расстарался, – проворчала Эльжбета. – Экий молодец! Это ж надо – из сотен яблок выбрать одно! Все равно что в лотерею миллион выиграть! Все думаю – неужто ему и вправду так свезло? Может, все-таки подсказал кто-нибудь? Ты как думаешь, малая? Может, способ какой есть?

– Ой, Бетка, отстань! Не можешь успокоиться, что твой Игорь после всех ночных мытарств принес тебе обычный белый налив? Ну и не шла бы за него, раз он такой лох!

– Умная какая! Что ж мне, по-твоему, в старых девах куковать, что ли? Чего дожидаться? За тридцать лет никто еще папенькиного подвига не повторил! Вот я и думаю – чего-то не так в их лав стори, чего-то они темнят-скрывают!

– Доброе утро! Да наши родители вечно темнят! Словечка в простоте не скажут. Профессиональная деформация.

– Факт! Ни за что б не хотела сделаться как мама!

– Да тебе и не светит. Вон на ляжках-то какой целлюлит.

Бетка вспыхнула и поплотнее запахнула халат.

– Слышь, малая, ты что-то язык распустила! Смотри лучше учись хорошенько.

– А то что?

– А то, что как обломится с операцией, тебя и две вечных молодости не спасут! Два века горб, что ли, таскать станешь? А так хоть умная будешь. Целлюлит, кстати, чтоб ты знала, на раз смывается мертвой водой. А вот…

– Извините, где у вас сахар? – громко перебила Аня. Они так орали, что ей сделалось страшно. Казалось, две любящие сестрички вот-вот вцепятся друг другу в волосы.

– В зеленой банке! – хором ответили сестры, одновременно поворачиваясь к Ане. И, словно только сейчас вспомнили о ее присутствии, начали наперебой предлагать ей хлеб, масло, сыр, колбасу, йогурт…

Бумсу Журавлики нравились. Он в них чувствовал себя как рыба в воде. Бумс ведь был городской собакой. Все эти леса, поля и реки его немного нервировали.

Ане в Журавликах было странно. Они казались ей чересчур прекрасными. Как мираж или декорация. Будто зайдешь за соседний дом, а там – обрыв, облом, лес и деревня без электричества.

Но Журавлики оказались довольно обширными. Они вышли с Лёкой с утра «на полчасика прошвырнуться» и даже за полтора часа еще не осмотрели всех здешних красот. Правда, двигались они неспешно, Лёкиными темпами.

– А это наш Дом культуры. Красивый, да?

– Да, просто как дворец из сказки! Купол, башенки… Сейчас так уже не строят. Давно он у вас стоит?

– С после войны. Немцы пленные строили. Цвет только меняют все время. Сейчас он, видишь, розовый. А раньше, в моем детстве, салатовый был. По-моему, салатовый красивее. А в том крыле кружки разные – хореография, театральный, художественный. Я сюда на музыку ходила.

– Фортепьяно?

– Оно. И хор по субботам. У тебя тоже?

– А то! Но я ходила в обычную московскую музыкалку. Первый этаж большого жилого дома, и никаких тебе башенок. Под куполом этим наверняка акустика обалденная!

– Да, там у нас большой зал. Концерты разные, спектакли. То к нам кто-нибудь приезжает, то свои – барды всякие, театр народный. Мама моя тоже в молодости в театре играла.

– А сейчас почему не играет? У нее ж вроде как вечная молодость?

– Не знаю даже. Это до меня еще было. Говорит, она все это уже переросла и теперь ей не интересно.

– Лёка, но это правда? Ну, что твой папа принес ей молодильное яблоко, она его съела и не стареет? А где он его взял? В какой-нибудь лаборатории здешней вывели?

– Нет. В здешних лабораториях до такого пока не дошли. Хотя им, конечно, очень хотелось бы. А то яблоко папа для мамы своровал. В саду директора нашего колледжа. Прям вот как был, в костюмчике и при галстуке, через забор полез и сорвал. Невзирая на злых собак и колючую проволоку. Чем до сих пор ужасно гордится.

– А мама что?

– Ничего. Съела яблоко и даже косточек не оставила. Чего ей папа, кстати, простить до сих пор не может. Дескать, если б хоть одна-единственная косточка от того яблока сохранилась…

– Действительно! Что ж она так неосмотрительно?

– Так ведь она же не знала! Ну, что это то самое яблоко! Это только потом, лет через пятнадцать, окончательно ясно стало. Мама, впрочем, говорит, что уже через неделю все поняла. Ну, типа волосы выпадать перестали, кожа разгладилась, следы от угрей исчезли.

– Но… зачем он туда вообще полез?

Аня представила солидного Анджея Гжегожевича, с лысиной, в пиджаке, лезущим зачем-то в чужой сад за яблоками… Впрочем, тогда ведь он был моложе.

– Влюбленный, похоже, был на всю голову. Самой трудно себе представить. Чтобы мой папаня – и вдруг! Хотя это, можно сказать, здешняя традиция. Как осень, все вокруг с ума сходят. Пока сбор яблок не кончится, каждую ночь едут и едут придурки со всех сторон в Учгородок. На машинах, на мотоциклах, на тракторах. Лезут на забор, ломают ветки, рвут яблоки. Директор выбегает, ругается, солью в них палит. Собаки на всю округу лают-заливаются. До кого доберутся, штаны стащат. И ни фига! У всех яблоки как яблоки. Без никакого дополнительного эффекта. Ну ясно же, сад огромный, яблонь полно, поди угадай на какой. А некоторые еще говорят, что это вообще привой. Ну то есть не целая яблоня такая, а одна только ветка на ней.

– А сам-то директор знает?

– А то! Вот, думаешь, сколько ему лет?

– Ну… лет пятьдесят, наверное.

– Двести пятьдесят! Никто не знает, сколько ему. Но никто не помнит, чтобы у колледжа, он же техникум, он же училище, был когда-то другой директор.

– Не может быть! И что, он теперь будет жить вечно? И твоя мама тоже?

– Мама вряд ли. У нее в последние годы какие-то изменения стали происходить. Там складочка, здесь морщинка. Каждый раз, как чего увидит, валерьянкой ее всей семьей отпаиваем. А директор – не знаю. Он же, наверное, каждый год по такому яблоку лопает. Собственные небось, не чужие. Хотя люди говорят, он их для Жар-птицы бережет. Все надеется, что она когда-нибудь опять прилетит.

– Лёка, а ты тоже веришь, что Жар-птица в самом деле есть?

Лёка отозвалась не сразу. Помолчала. Посмотрела вверх, задумчиво разглядывая причудливые облака, плывущие как раз над самой ее головой.

– Ну, скажем так… Вроде есть люди, которые ее в самом деле видели.

Обедали они в одиночестве. Эльжбета укладывала детей, а родители, конечно, еще не вернулись с работы.

– Они у тебя вместе работают?

– Ну да. Папа – завлаб, а мама у него же в лаборатории старшей лаборанткой. Папа ее из принципиальных соображений не повышает, чтоб не говорили, что семейственность развел.

– А Володя что – часть их эксперимента?

– Получается так. Хотя раньше они вечно талдычили, что никакого он значения не имеет. Просто, мол, побочный продукт. Но у них ведь никогда ничего толком не поймешь. Одни сплошные тайны. Я уж устала голову над этим ломать! Ну что, ты доела? Тогда сгружаем посуду в посудомойку и сваливаем на конюшню.

До конюшни пришлось минут двадцать ехать на автобусе. Проехали мимо больницы, высокой десятиэтажной башни с широким основанием.

– Вот здесь меня скоро кромсать будут. На восьмом этаже, в ортопедической хирургии.

– Тебя? Зачем?

– Ну как зачем? Чтоб стройная была, как березка. И с ногами одинаковой длины. Заодно попрошу их ноги вытянуть, чтоб как у модели, от ушей. Грудь чтоб сделали, как у Барби. А нос чтоб немножечко укоротили…

– Ты что, правда, что ли?! Попросишь все в тебе переделать?! И они согласятся?! – С Лёкой иногда не поймешь – шутит или всерьез.

Но сейчас Лёка рассмеялась:

– Да нет, конечно, что ли я, по-твоему, дурочка? С меня вполне достаточно быть как все люди.

– И что, за одну операцию все выправят? И спину и ногу?

– Да хотят сразу, чтобы за один наркоз. Хотя я немножко боюсь. Позвоночник же дело тонкое как в прямом, так и в кривом смысле. – Она нервно усмехнулась, показывая мелкие, с небольшой щербинкой, остренькие зубки. – Но папа говорит: «Не трусь, Леокадия! Для твоей операции я хирургам литровую бутыль мертвой воды презентую. Если где напортачат, сразу мертвой водою сбрызнут, все назад срастется, и можно будет заново все перекроить».

– Как в сказке, где царевича братья на мелкие части порубили?

– Ну да. А потом сбрызнули его мертвой водой, и части его назад срослись, и он встал, и врагов на клочки порвал. Вот и со мной так будет. Все немедленно заживет, никакого тебе восстановительного периода. Встану и пойду домой. Приеду на другой день в колледж. Войду в класс изящно, как балерина, и скромненько так сяду на свое место. Типа я всегда такая была. Вот все удивятся! Вылупятся, небось, как в телевизор.

– А почему тебя до сих пор не прооперировали? Ну если все так просто и риску никакого?

– Ждали, пока кости перестанут расти.

– Лёка, а скажи – живая вода тоже есть?

– Наверняка. Вставай уже. Выходим, конечная.

Конюшня была знакомой крестообразной формы, «чтоб внутри всегда тепло сохранялось», поэтому, войдя в одну из «перекладин» с торца, Аня не слишком удивилась царившей там почти тропической жаре. Парило просто как в бане.

Но опять же день выдался сравнительно теплый, а два десятка лошадей наверняка без труда способны надышать на тридцать градусов плюс.

Еще на подступах к конюшне Аню удивили звуки скрипки. Внутри кто-то наяривал каприс Паганини – не слишком чисто, но от души.

Они прошли по полутемному проходу между денниками, вдыхая знакомый уже Ане запах навоза, дегтя, мокрых опилок, кожи и конского пота. Лошади в денниках всхрапывали и переступали ногами. В центре конюшни, в помещении, стены которого сплошь были увешаны уздечками, седлами, недоуздками и прочей амуницией, одиноко музицировал низкорослый усатый человек. Глаза его были полузакрыты, лицо выражало глубокую сосредоточенность.

– Следи за ритмом! – неожиданно прошипел невесть откуда раздавшийся голос. Его немедленно перебил другой, ехидный и сочащийся сарказмом.

– Да где ему за ритмом следить! В себя весь ушел!

– Тогда пусть выходит! – решительно отрубил третий голос. – Заодно и в ноты глянет! Второй раз в том же такте ошибка! Слушать невозможно! Позорище!

– Начни сначала! – велел первый голос.

Человек послушно взмахнул смычком, начал с первого такта, но тут же сбился.

– По-моему, он над нами издевается! – прошелестел первый голос.

– Да ему, видать, уши заложило!

– А нам вот, к сожалению, нет!

Тут Аня переступила с ноги на ногу, и под ней громко скрипнула половица.

Голоса сразу смолкли. Человек открыл глаза и неприязненно посмотрел на Аню.

– Чем могу служить? – спросил он.

Аня молчала, чувствуя, как вся, от шеи до ушей, медленно заливается краской.

– Вы так хорошо играли! – пробормотала она наконец, опустив глаза в пол.

О! Это были правильные слова! Лицо человека озарилось улыбкой.

– Тебе правда понравилось? – спросил он, самодовольно подкручивая черный, загнутый кверху ус.

– Конечно! – кивнула Аня с энтузиазмом.

– Может, ты даже знаешь, что именно я играл?

– «Каприз» Паганини.

– Вот! Сразу видно интеллигентного человека! А то некоторые утверждают, что в моем исполнении его узнать невозможно, – и Тито Карлович победоносно обвел комнату глазами, хотя девочки по-прежнему стояли у самых дверей, а кроме них, здесь вроде никого не было.

– Тит, Тит, а у тебя нос блестит! – еле слышно прошелестело из-за стены.

Тито Карлович сделал вид, что не расслышал.

– Здравствуйте, Тито Карлович, – сказала Лёка. – Познакомьтесь, пожалуйста! Это Аня. Она приехала из Москвы. Можно ей сегодня с нами позаниматься? Она уже немножко умеет ездить верхом.

– Что, прям-таки из самой Москвы? Хотя чего только не бывает на свете! Чему удивляться, если мой родной отец приехал сюда из самой солнечной Италии! Ну, здравствуй, Аня. Значит, хочешь с нами поездить? Что ж, думаю, это можно устроить. Возьмешь Беркута, он смирный. Лёка, покажи подруге, где у нас что. Седлайте и выезжайте с остальными на круг. Я скоро подойду. Мне тут кое над чем еще поработать надо.

Он проводил девочек до дверей и закрыл за ними дверь на защелку.

С Лёкиной помощью Ане удалось приманить громадного черного Беркута яблочком. После чего он милостиво позволил надеть на себя уздечку, закинуть на спину седло и даже затянуть подпруги на своем необъятном брюхе, которое он то и дело норовил надуть. Но Лека бесстрашно тыкала коня в бок острым кулачком, и брюхо каждый раз после этого сдувалось обратно как миленькое.

Зато изящная Ласточка, на которой предстояло ехать самой Лёке, вела себя просто как большая собака. Клала Лёке голову на плечо, тыкалась мордой в подмышку, пыталась вытянуть остатки яблока из заднего кармана джинсов.

– Что, Ласонька, соскучилась без меня? – Лёка обняла кобылу за шею и поцеловала в замшевый нос. – Вот она я, пользуйся, пока можно. Потом опять ведь на неделю уеду.

– А кого ты больше любишь – Ласточку или пони своего? – спросила Аня, желая немножко поддеть подружку.

– Чего? – не поняла сперва Лёка. – Не знаю даже. Никогда об этом не думала. Просто я их люблю совершенно по-разному. Ну и они ведь тоже разные совсем, согласись. Ласточка смирная, такая девочка-лапочка. А хулигана такого, как мой Дарюха, еще поди поищи!

Они выехали на круг.

К воротам конюшни начали съезжаться машины. Из машин выгружались разного пола и возраста дети в спортивных костюмах и шлемах. У некоторых были при себе хлыстики.

Подкатил внедорожник Лёкиного папы. Из него вышли Володя и Елена Васильевна. Они стали у открытой дверцы машины. Елена Васильевна поправила на Володе шарф – шлем он держал в руке и пока не надевал – и как-то заискивающе, снизу вверх, не то по-матерински, не то по-девчоночьи заглянула ему в глаза.

– Ты чем-то расстроен, милый? Это ничего, что пока не все получается. Мы и не ожидали, что все сразу пойдет гладко. Просто тебе нужно еще немного потренироваться. Минут по пять в день, не больше, но – каждый день! Хорошо?

– Хорошо, – тоскливо отозвался Володя, явно с нетерпением ожидая, когда ж его отпустят.

– И не забывай, размер объекта должен увеличиваться раз от разу! Иначе просто не имеет смысла! Ты же это понимаешь, да?

– Понимаю. – Володя смешно скосил глаза, пытаясь разглядеть тех, кто уже выехал на круг.

– Володя! Ты меня совершенно не слушаешь! Так нельзя! Эксперимент прежде всего! Тебе и так уже много чего позволили, и не без моего участия. Ты же видишь – я за тебя горой. Я всецело на твоей стороне! Но и ты уж, со своей стороны, постарайся! Не подводи уж меня, будь другом!

– Елена Васильевна, я постараюсь! Честное слово, буду по пять минут. Вы ж видите, я уже сейчас хоть дерево, хоть сарай. Я все время увеличиваю объекты! Но сейчас я бы хотел пойти к лошадям. Можно?

– Володя, с каких пор я для тебя Васильевна? Мы же договорились – Лена, и все!

– Хорошо. Лена. Так можно мне идти?

– Иди. Вечером Анджей за тобой заедет.

Она нежно привлекла его к себе, поцеловала в лоб, еще раз поправила шарф и наконец отпустила. Володя рванул с места, не оглядываясь, и скрылся в конюшне еще до того, как она успела сесть в машину.

Аня и Лёка медленно шагали по кругу, когда из конюшни вылетела ярко одетая и не менее ярко раскрашенная девица с воплем:

– Где Беркут?! Кто Беркута моего взял?!

Увидев Аню, девица молнией метнулась к ней:

– Тебе кто позволил мою лошадь трогать?! А ну слазь сейчас же! Любимый мой! Отдали тебя какой-то лахудре! А ты мой! Мой! Ну, слезешь ты с моего коня или нет?! Долго мне еще дожидаться?!

Конь от таких бурных проявлений чувств попятился сперва, потом прянул в сторону и вдруг рванул с места галопом. По диагонали пролетел через круг, выскочил за ограду и погнал куда-то в светлую даль.

Вцепившись в луку седла, Аня сидела ни жива ни мертва. Поводья она потеряла в самом начале, и теперь они свободно болтались на шее у лошади. Аня даже не делала попыток их подобрать. Конь, чуя свободу, летел во весь опор, изредка взбрыкивая от избытка чувств, отчего у Ани внутри все буквально переворачивалось. И черт его знает, чем бы все это кончилось, если б их не догнал Володя. На вороном, как смола, коне.

– Анька, хватай левый повод и тяни на себя! Сильнее тяни, двумя руками, изо всех сил! А в бок ему упрись правым шенкелем!

– Нет у меня никакого шенкеля! – отчаянно завопила в ответ Аня.

– Ну просто повод на себя тяни, слышишь?!

Под Володиным чутким руководством лошадь под Аней закружилась волчком на месте и в конце концов остановилась.

– Ты там живая?

Аня кивнула. Говорить она пока еще не могла.

– Шенкелем называется нога от колена, – немедленно просветил ее Володя. – Так что у тебя их аж два – один левый, другой правый. Береги и используй по назначению: правый повод – левый шенкель, левый повод – правый шенкель. Поворачиваем, и погнали назад. Или ты пешком в поводу его приведешь?

– Погнали! – процедила Аня сквозь стиснутые зубы.

– Ну и правильно! Главное, не давай лошади забыть, кто из вас хозяин. Лошадь, она же только с виду большая. А внутри себя она маленькая, как мышка, и всего на свете боится. Она тебе доверяет, считает, ты взрослая, умная, если что – убережешь, защитишь. Но раз уж ты и сама боишься… Короче, логику уловила?

– Угу, – аккуратно развернув лошадь, Аня пошагала обратно к конюшне.

Когда они въехали на круг, там как раз заканчивалась разборка.

– Эля, ты поедешь на Мурате. И ни кричать, ни размахивать руками ты здесь больше не будешь.

– Тит Карлович, но почему? А если я не хочу?

– Не хочешь – не надо. Верхом ездить – дело добровольное. Разворачивайся и иди домой.

– И пойду! И дома все расскажу папе! И он вам вечером позвонит! Сегодня же вечером.

– Я с ним с удовольствием побеседую. Эля, ты задерживаешь всех. Решай скорее, туда или сюда. Или ты выезжаешь через пять минут на Мурате, или чтоб я тебя здесь больше не видел. Здесь не детский сад. Я не могу позволить шляться по конюшне личностям, игнорирующим технику безопасности. Поскольку это небезопасно не только для них самих, но и для окружающих.

– Элька, кончай выпендриваться! Или Мурата бери, или линяй давай! А то стала, как эта. Людей задерживаешь. – Пригнувшись, чтоб не задеть головою притолоку, и сверкая белозубой улыбкой, из конюшни выехал цыган на сером коне.

Окинув всех злыми, полными слез глазами, Эля, ссутулившись, юркнула обратно в конюшню. Минут через пять она показалась оттуда, ведя за собой в поводу гнедую низкорослую лошадку. Все построились в смену и медленно зашагали по кругу.

– Извините, Тит Карлыч, – снизив голос, проговорил, проезжая мимо, Юрка, чуть наклоняясь с седла в сторону тренера. – Не хотел влезать, честно. Просто, вижу, не понимает. Так я ей переобъяснил.

– Спасибо, Юра! – Тито Карлович с довольным видом подкрутил ус. – У тебя весьма доходчиво получилось. Смена, повод! Учебною рысью марш!

– А кто такая эта Эля? – спросила после занятий Аня у Лёки.

– Дочка самого академика Довгоконя. Думает, ей все можно. Но с Тит Карлычем она фиг попала. С ним где сядешь, там и слезешь. Ему хоть академик, хоть кто. У него у самого папаша – секретный лауреат. Пусть Довгоконь во всех Журавликах как хочет распоряжается, в конюшне Тит Карлович сам себе царь и бог.

– Как это – секретный лауреат? Никто про него не знает, что ли?

– Нет, про него-то как раз все знают. А вот открытия его засекречены.

– Слушай, а откуда здесь взялся Юрка? Он разве из Журавликов? Я думала, обыкновенный цыган.

– Так Юрка и вправду обыкновенный цыган! И он здесь не живет. А как к нам попадает, не знаю. Откуда вообще цыгане всюду берутся?

После занятий они остались пить чай. Было шумно и весело.

Несколько человек настойчиво допытывались у цыгана: почему, мол, Коршун, который под другими еле шевелится, под ним прям-таки летает? Что с ним цыган такого волшебного делает? Цыган посмеивался и не отвечал.

Было по-прежнему удушливо жарко, и дико хотелось пить. Аня выпила подряд три стакана чаю. После чего возникла новая проблема – где искать туалет? Аня дернула на этот предмет Лёку, но та, занятая разговором, только отмахнулась, неопределенно кивнув на маленькую дверь в стене – сама, мол, разберешься. Там просто – ступеньки вниз, повернешь и сразу увидишь.

Ступенек было довольно много. Под конюшней оказался целый лабиринт темных сводчатых коридоров. «Просто кроличья нора какая-то», – подумалось Ане.

Туалет она нашла почти сразу. Но, выйдя из него, Аня немедленно запуталась. С какой стороны она пришла? Куда теперь повернуть? Направо? Налево? За какой дверью прячется лестница обратно вверх? Со стен насмешливо мигали тусклые голые лампочки. Аня свернула наугад, и явно не туда. Прошла несколько метров, вернулась, повернула снова – опять не туда. Везде была одна жаркая полутьма. Казалась, полутьма дышит и воздух вокруг ходит ходуном. Аня пошла вперед, с остервенением дергая все подряд встреченные двери, но все они были заперты. Она почувствовала, что приходит в отчаяние. Достала из кармана телефон. Связь была. Обрадовалась, но тут же сообразила, что у нее нет номера Лёки. И вообще нет никаких здешних номеров, а только московские. И чем они ей здесь помогут?!

– Эй! – заорала она во все горло. – Есть здесь кто-нибудь?!

– Есть, есть, – ворчливо отозвались из-за стены. – И вовсе не обязательно так орать.

– Слава богу! Скажите, пожалуйста, как мне отсюда выйти?

– Так это смотря по тому, куда ты хочешь прийти, – резонно отозвался голос, но не тот, что отвечал раньше, а какой-то другой.

– Да хоть куда-нибудь! – взмолилась Аня, чувствуя, что вот-вот заплачет.

– Куда-нибудь ты уже пришла, – ехидно заметил третий голос. – И что-то тебе там не слишком нравится.

– Ладно, будет уж над девкою измываться, – сказал первый голос. – Слышь, ты, иди сюда.

– А сюда – это куда? А сами вы не можете ко мне подойти? А то я тут совсем запуталась. Ну хоть кто-нибудь из вас!

– Не могу. Ох уж мне эти люди! До чего народ бестолковый! Да тут я, тут! – заговорили наперебой все три голоса сразу.

– Пройди три шага вперед, поверни налево и увидишь.

– И я тебе все объясню.

– Ну или тебе самой все сразу станет ясно. – Из-за стенки послышалось шиканье и смех.

Следуя указаниям, Аня вышла к решетке. За ней располагалось огромное, похожее на зал помещение. Его куполообразный потолок находился, похоже, вровень с потолком конюшни. Сквозь круглое отверстие в центре купола в помещение пробивался солнечный свет. И под этим круглым оконцем, так, что свет падал прямо на его блестящую чешую, отражаясь от нее радужными бликами, стоял…

Аня зажмурилась и поморгала. Закрыла глаза и опять открыла. Не помогло. Змей Горыныч все равно стоял перед ней, и все три его пары глаз смотрели на нее с откровенной насмешкой.

– Ну, ты чего уставилась? Не видела, что ли, никогда?

– Н-нет, – все еще не до конца веря в происходящее, энергично замотала головой Аня.

– А в книжках? На картинках? Ну хоть сказки-то тебе в детстве читали?

– Сказки читали.

– Вот видишь! Тогда считай, что знакомы.

Три огромных башки Горыныча не очень были схожи между собой. Одна, откинувшись слегка назад, смотрела гордо и презрительно, другая чуть хмурилась исподлобья, а третья и вовсе была в очках. Голоса у них тоже различались – один высокий, другой чуть пониже, третий с легкой хрипотцой. Но все три слегка шепелявили и пришептывали.

– Ну, долго мы тут будем в гляделки играть? Тебе объяснить, как выйти? Короче, все просто. Сейчас налево повернешь, потом немного вперед пройдешь, через два поворота, на третьей развилке, направо, и сразу перед тобой нужная дверь. Дернешь ее на себя, а там лестница. Усекла? Ну тогда чего стала?

– Спасибо. – Аня послушно повернулась и пошла, чувствуя, что ноги у нее подкашиваются. Вслед ей рванулись черные клубы дыма. Аня закашлялась, схватилась за стенку и остановилась.

– Слышь, погодь.

– Спасибо, между прочим, в горле не булькает.

– Я что спросить-то хотел, – заискивающе произнесла голова в очках. – У тебя закурить не найдется?

– Чего?! – Аня обернулась, и глаза ее заслезились от дыма. – А, нет. Не курю.

– Жалко. А то надоело уже собственный дым глотать. Хочется хоть какого-нибудь разнообразия. Сидишь тут в четырех стенах, всякие бездари скрипкой своей нервируют, а тут еще и курево кончилось.

– Вы не любите музыку? – До Ани наконец-то дошло, где она слышала эти голоса.

Все три головы громко расхохотались:

– Я?!

– Не люблю?!

– Да музыка для меня все! Хорошая если, конечно. Я же, в конце концов, змей. Вон в Индии, любой факир знает: прежде, чем змею покупать, надо сперва игру на дудке освоить. А этот!

– Едва пиликает, а туда же – управлять лезет!

– Вот отец его – тот да, тот был музыкант. Не зря ж его из Италии во время войны у немцев из-под самого носа свистнули.

– Зачем?

– Как «зачем»?! Для меня! Я ж был стратегическое оружие!

– Я ж не металлический, а живой, меня приборы ПВО не регистрируют.

– А дальнобойность у меня дай бог всякому! Туда дохнешь, сюда дохнешь…

– Летишь потом домой, на душе праздник, позади выжженное пространство…

– Вообще-то странно. Я думал, современные девицы все курят.

– Нет, я – не курю. – Анина голова трещала, мучительно пытаясь переварить информацию. Действительно, жаль, что она не курит. Говорят, в подобных случаях помогает.

– Что, и не пробовала никогда?

Аня помотала головой.

– Да откуда ж ты взялась такая? Здешняя молодежь сюда вечно курить бегает, но тебя я что-то раньше не видел.

– Из Москвы, – ответила Аня, развернулась и опрометью помчалась к выходу.

Разговор за столом к Аниному возвращению уже иссяк. Народ начал расходиться.

– Слышь, Ковальская, – подошел к ним во дворе Юрка-цыган. – Вы завтра с утра обратно?

– Естес-стно.

– Можно мне с вами?

– А ты разве не верхом? – удивилась Лёка.

– Не в этот раз. Хромает у меня Бурый.

– Что ж с тобой сделаешь? Возьмем. Только мы рано выедем, часов в семь. Ты как насчет рано встать?

– Так на автобусе если, это вообще в пять утра, и молись потом всю дорогу, чтоб они в Троегорье с нашим не разминулись. Вот только… отец твой как? Возражать не станет?

– А что ему? В машине же полно места, а ты тощий, что твой Кощей.

– Ой, да почему он мой? – Юрка поморщился. – В смысле я хотел сказать, не такой уж я и худой. Вон у меня какие мускулы, – и он согнул руку, демонстрируя бицепс.

В семь утра было еще прохладно, хотя день обещал быть жарким. Аня с Лёкой стояли у клумбы во дворе и ждали Лёкиного отца. Он поехал в институт за Володей.

Бумс, радостно лая и болтая ушами в воздухе, нарезал вокруг них круги.

– Совсем он у меня в Учгородке одичал, – вздохнула Аня. – Забыл уже, как в городе себя вести надо. И как я его такого в Москву теперь повезу?

– Заждались? А вот он я! – Взлетев с разбега на клумбу, Юрка подпрыгнул, перевернулся в воздухе и прошелся на руках, приминая пушистые соцветья ладонями. – Привет всей честной компании!

Аня и Лёка прыснули.

– Сейчас тетя Клава из того подъезда как выскочит, как выпрыгнет и так тебе наподдаст, что мало не покажется, – пригрозила Лёка. – Она над этой клумбой, как над ребенком, трясется.

– Серьезно? Не, я так не играю! А где ж здесь еще кувыркаться? Сплошной асфальт кругом.

– Ну строили ж для нормальных людей, не для клоунов.

– И это, по-твоему, нормально, да? – Юра сделал широкий жест, обводя рукой окружающее пространство.

– А что не так?

– Ну не знаю. Кому как. Я лично в ваших Журавликах задыхаюсь. Понаставили домов друг к другу впритык. Каменные мешки какие-то. Сплошные стены, и горизонта не видно.

– Дался тебе горизонт! Знаешь, Цыган, у тебя, похоже, клаустрофобия. Подумай зато, как тут все близко – и школа, и магазины, и поликлиника.

– Так я здоровый, на фиг мне твоя поликлиника?

Подъехал Лёкин отец, и все стали садиться в машину.

Володя был так же мрачен, как и на пути сюда. Ни с кем не поздоровался, сел молча, как истукан, и уставился сквозь очки в пространство. Лёка, не любившая рано вставать, почти сразу зазевала и уснула. Юрка сперва молчал, потом стал потихонечку насвистывать.

Когда впереди показались первые собаки, Аня вспомнила, о чем хотела его спросить.

– Юр, ты разве живешь в Журавликах?

– Ни боже мой! Я б тут назавтра помер!

– А почему тогда с нами едешь? Где-нибудь поблизости живешь?

– Ну да, считай, что поблизости. В Куркино, за рекой. В ясную погоду с набережной в Журавликах нас очень даже хорошо видно. Попроси вон ее, – он кивнул на Лёку, – пусть она тебе в следующий раз покажет. Недалеко. Для тех, кто плавает хорошо. Потому что Горюха там как раз разливается. Широкая делается, что твоя Волга. Прямо у берега глубоко. А весною что там творится!

– А как ты оттуда в Журавлики попадаешь?

– А я плаваю хорошо. Особенно если подо мной вдруг плот или лодка.

– То есть ты хочешь сказать, что вот так запросто садишься в лодку, переплываешь реку, пристаешь к другому берегу и чешешь себе куда хочешь? А так разве можно? Разве берег не охраняется?

– Ну, можно или нельзя – это уже другой вопрос. А охрана… Ну да, катера какие-то ходят, прожекторами по ночам светят. Но как-то они сами по себе, я сам по себе.

– Как это?

– Ну как? На катерах же этих люди пришлые. Приехали – уехали, отслужили – домой вернулись. А я ж здешний! Каждый камешек что на этом, что на том берегу наизусть знаю.

– Надо же! А я думала, цыгане нигде подолгу не живут, кочуют с места на место. Или это раньше так было?

– Почему, и сейчас бывает. По весне снимутся, и вперед. В Москву там или в Питер, в Ростов, в края какие-нибудь теплые. Но к осени все обычно возвращаются. Наши здесь уже больше века стоят. Кто зимует только, а кто и весь круглый год живет.

– Юр, а ты почему решил на ветеринара учиться? Из-за лошадей?

– Из-за лошадей, но не только. Хороший ветеринар, он ведь, знаешь, во всем должен понимать. И в лошадях, и в людях, и даже вот, например, в медведях.

– В медведях? А при чем тут медведи? У вас что, и медведи есть?!

– Конечно! Мы их танцевать учим. Не слыхала, что ль, никогда? Между прочим, у нас в поселке самые крутые цыганские вожатые медведей живут! Да и меня самого, считай, медведица вырастила.

– Ну это ты, Юрка, врешь! Не может такого быть! Как это – медведица вырастила? И не съела? А мама твоя где была?

– Мамке моей не до меня было, она с меньшими возилась. Настоящая цыганская женщина – каждый год с пузом. А мы, как подрастем, расползаемся сразу, как тараканы. Я старший, раньше всех сообразил, что в медвежатнике и тепло, и сытно. Марта мне заместо матери стала. И вылижет, и согреет, и в обиду не даст, и овсянкой с мясом поделится. Она меня знаешь как от отца защищала! Я маленький, честно сказать, тот еще оболтус был! Такое вытворял – самому вспомнить страшно! Ну отец, ясное дело, чуть чего – за ремень. Я сразу к Марте. Знал, что отец так вот, дуриком, в клетку за мной не полезет. Марта у нас строгая была и огромная, как гора. Никому баловства с собою не позволяла. Но я ее почему-то не боялся. Может, глупый еще потому что был. Или чувство какое-нибудь шестое. У меня, знаешь, и теперь такое бывает – смотрю на кого-нибудь, неважно зверь или человек, да вот хоть на тебя, и сразу же откуда-то мысли его знаю.

Юрка хитро скосил глаза.

Аня почувствовала, что краснеет. Хотя, честное слово, ни о чем таком она не думала.

– Может, твоя Марта оборотень была?

– Не знаю, при мне не оборачивалась. Короче, знал я откуда-то, что Марта меня не тронет. И вот, значит, как проскочу у нее под брюхом, как засяду в другом конце клетки. Ну отец постоит, плюнет, ругнется да и уйдет.

– А где сейчас Марта?

– Где-где. С тех пор знаешь сколько воды утекло. Нет больше нашей Марты. Убили.

– Как, почему?! Отец твой, что ли? Она на него набросилась?

– Нет, почему отец? Ни на кого она не бросалась. Марта, она умная была, в другой раз даже поумней человека. Просто… Ну вот как тебе объяснить… Людей вон тоже, случается, убивают. А в Москве, скажешь, не так, что ли?

Аня задумалась. На ее памяти никого из живущих поблизости не убивали. Сосед, правда, как-то замерз по пьяни. Прямо перед подъездом. Не смог, видимо, код набрать. Но это ж он сам замерз.

Нет, в сети-то она, конечно, читала…

– Ань, ты чего задумалась-то? Учти, много думать вредно. Индюк вот, знаешь, тоже…

– Знаю. Сотый раз уже слышу.

– Ну ты это, ты не обижайся, ладно? Ты, Ань, лучше знаешь чего? Ты приезжай когда-нибудь к нам в поселок! Вообще-то у нас чужих не любят. Но тебя уж я как-нибудь проведу. Ты тем более черненькая, на наших похожа. Скажу, своя. Из Москвы. С трех вокзалов. Весной приезжай, когда медвежат новых привезут. Знаешь, медвежата мелкие такие прикольные!

Бухгалтерия в главном корпусе выдала Ане кучу новеньких хрустящих бумажек, и теперь Аня сидела в столовой, наслаждаясь вместо обычных своих «гарниров без ничего» свиной отбивной на косточке, и лениво обдумывала, что б еще такого взять на добавку.

Жизнь все-таки была прекрасна! Вопреки ободранным, саднящим рукам и ноющей боли в плечах и спине, не оставлявшей Аню с тех пор, как они с Лизой раздали с утра стельным коровам два мешка витаминной подкормки в виде сочных смолистых сосновых игл. Эти мешки с иглами оказались дико тяжелыми. Каждый из них был примерно Ане по пояс. Когда, потянув на себя горловину, Ане не удалось сдвинуть мешок с места даже на миллиметр, она сперва растерялась. Они что, издеваются? Разве она сможет такое поднять? Она ж девочка!

– Не так, не так! – как всегда, подоспела на помощь верная Лиза. – Так ты себе спину сорвешь! Смот-ри, как надо! Подлезь под мешок, держи его рукою через плечо и сама потихонечку с ним поднимайся.

Под Лизиным руководством Аня взгромоздила на себя мешок и, пошатываясь, побрела между кормушками, стараясь рассыпать иголки более-менее равномерно вправо и влево.

К середине ряда мешок ощутимо похудел и его стало можно нести в руках. Под конец же мешок и вовсе сошел на нет, так что остатки иголок Аня раскидывала в кормушки играючи, почти забыв о том, как трудно было вначале.

Слава богу, это был их последний день на ферме. С завтрашнего дня на практику выходил второй курс, а они наконец-то должны были всерьез приступить к учебе.

Вот только пустят ли ее без халата?

– Аня! – послышалось под окном. – Да Аня же! Ну сколько тебя можно ждать? Выходи скорей! Ну что ты там, не наелась еще? В случае чего, у меня с собой бутерброды есть.

Господи! Она совсем забыла, что по дороге в столовую встретила Костю и они сговорились после обеда куда-то вместе пойти. Куда именно, Костя не сказал, только уверял, что это очень важно и срочно.

– Аня, ты еще долго?

Голос у Кости громкий. Не голос, а прям-таки трубный глас. В столовой все стали оборачиваться, тыкать в Аню пальцами и хихикать. Дескать, вот она, сама из Москвы да еще с кентавром здешним гуляет.

Аппетит у Ани сразу пропал. Черт с нею, со второй котлетой.

– Ну вот она я, нечего орать на весь мир. Что хоть случилось-то?

– Ань, слушай, в Троегорье сейчас пойдет грузовик с прицепом! Раз в сто лет такое бывает! Ну нам же с тобой нужно где-то халаты купить? Скорей, а то «Спецодежда» закроется!

Разом позабыв и про чужие косые взгляды, и про свою ноющую спину, Аня подпрыгнула и с радостным визгом повисла у Кости на шее. Значит, все-таки она не окажется первого сентября единственной студенткой, пришедшей на занятия без халата!

У всех, у всех были халаты! Лёка собиралась надеть халат свой мамы – импортный, немнущийся, не просто белый, а с каким-то неуловимо нежным кремовым оттенком. Он ей был почти впору, Бетка только снизу его чуть-чуть укоротила.

Лизе халат перешел в наследство от одной из прошлогодних выпускниц. Еще с утра Лиза прокипятила его в ведре на плите и как следует накрахмалила. Теперь, отглаженный и хрустящий, халат висел у нее в комнате на плечиках. Хотя вполне мог бы и в углу постоять – крахмала на него Лиза не пожалела.

– С ума, что ли, сошла? Задушишь! – Аккуратно расцепив Анины руки, Костя снял ее с шеи и поставил на дорожку. Но по тому, как светились Костины глаза, видно было, что он доволен.

Ехали они совсем недолго, Аня даже успела удивиться – из-за чего, собственно, сыр-бор. Такое расстояние наверняка без труда можно пройти пешком, пусть не за полчаса, а за час-два-три.

На въезде их встретили ряды одинаковых, как близнецы, пятиэтажек из красного кирпича. За ними потянулись пыльные, ни разу не асфальтированные улочки деревянных домов с покосившимися штакетниками и длинными канавами, тянущимися по обеим сторонам. В канавах цвела стоячая вода и оглушительно квакали лягушки. Через эти канавы ко входу в каждый дом были переброшены шаткие мостки.

За мостом по другую сторону реки высились длинные грязно-розовые строения. Про них Костя сказал, что это ткацкая фабрика. Еще при царе Горохе построена, но все еще действует. Уникальное полотно какое-то ткут.

– А где же горы? – спросила Аня, крутя во все стороны головой. Не то что трех гор – малюсенького холмика ни с какой стороны не наблюдалось.

– Горы? – недоуменно переспросил Костя. – Какие горы? Пошли скорей, не то опоздаем!

– Так Троегорье же!

– А! – до Кости наконец-то дошло. – Да не горы, а горе. Сплошное. Раньше тут вообще самые гиблые в районе места были. Болота непроходимые, комары, малярия. Ну, когда фабрику строили, подсушили все, конечно, немножко.

В магазин они все-таки успели. Хоть и перед самым закрытием.

Магазин располагался в дореволюционном складском помещении. Потолки были высоченные, так что Костя вошел без труда. У дверей только немного пригнулся, чтоб притолоку не задеть.

Халатов на вешалке висело сколько угодно – белых, синих, розовых, голубых. И черные тоже были. Аня в два счета выбрала себе три вполне симпатичных. Белый – для занятий и розовый – просто потому, что он ей шел. Черного халата Аня решила не покупать. Вместо черного она взяла темно-синий.

С Костей вышло сложнее. Не то чтобы халата на него не нашлось. Просто он сам себе в халате не нравился. Рукава на плечах и в локтях чуть не лопаются. Низ на седловине складками собирается и свисает во все стороны по-дурацки. Натуральный конь в пальто. В глубине души Аня была с ним согласна. Но вслух высказалась нейтрально. Мол, нечего придираться, форма есть форма. Накинул сверху – и ладно. Костя возразил, что тогда вообще непонятно, зачем они сюда тащились. На плечи и скатерть можно набросить, и простыню. Замотаться, как в тогу, – вполне, кстати, прикольно выйдет. Он раз пробовал, ему идет.

Продавщица начала злиться. Пора было закрывать магазин. Наконец у нее окончательно сдали нер-вы. С тяжким вздохом продавщица рванула в подсобку и вынесла оттуда хирургические костюмы, заказанные, по ее словам, специально для районной больницы.

– Нате! – бросила она на прилавок несколько салатовых, голубых и темно-синих комплектов. – Только уж как ты в штаны влезешь, не знаю. И потом тебе же их, небось, две пары зараз понадобится.

– А не надо штанов! – весело отозвался Костя, самодовольно разглядывая в зеркале свой торс, облаченный в нежно-голубую хирургическую блузу, которая потрясающе шла к его серо-синим глазам. – Я как-то уже без штанов привык.

– То есть как это не надо?! А я что со штанами этими делать буду?! Когда они в комплект входят?

– Вы не волнуйтесь! – Ане стало жаль продавщицу. – Конечно же, мы купим штаны. И сами потом решим, что с ними делать.

Они вышли на улицу, когда солнце уже готовилось сесть.

– Ну а теперь куда? – спросил Костя. – Хочешь, в кафе пойдем, мороженое поедим? Есть тут одно, со столиками на улице.

– А нам разве не надо скорей домой? Ну чтоб до темноты успеть?

– Так все равно уже не успеем. Решайся.

Аня задумалась. Огляделась. Они стояли на маленькой центральной площади. В центре одиноко торчал столб автобусной остановки – автобусов нынче больше не ожидалось. Дома вокруг были старые, каменные. С балконами, балюстрадами, лепными фигурами на фасадах. А один, побольше, даже с колоннадой и портиком. Над крышею этого дома развевался российский флаг.

– Костя, а что в этом доме?

– Да что попало – мэрия, библиотека, дом быта. С той стороны вход в тренажерный зал.

– Библиотека? Так, может, у них и интернет тоже есть?

– Наверняка! Я там был один раз. Внутрь, правда, не зашел, потому что сама понимаешь, но с порога видел в читальном зале компьютеры.

– Костя! – Аня умоляюще сложила руки. – А можно я… Можно мне… Понимаешь, мне очень-очень надо! Я только маме одно малюсенькое сообщение напишу! А то ведь она волнуется. Ты подожди меня здесь, хорошо?

– Хорошо, – обреченно вздохнул Костя. – Только ты недолго, ладно?

– Ох, конечно! Я только на одну минуточку! А потом, если хочешь, пойдем есть мороженое.

В библиотеке было прохладно и пахло книгами. Аня подошла к столу, за которым никто не сидел, и нетерпеливо забарабанила по краю столешницы костяшками пальцев. Звук вышел неожиданно гулкий – как из бочки.

– Иду-иду! – раздался из глубины помещения старческий голос. Появившийся древний старичок был одет в лоснящийся на коленях и локтях костюм и белоснежную рубашку. Седая борода торчала у него клочьями во все стороны. Дужка на толстых очках погнулась, и сидели они на носу у старичка кривовато. Но голос его звучал твердо, и разговаривал старичок очень вежливо и интеллигентно.

– Здравствуйте! – на «вы» обратился он к Ане. – Вы хотели что-то взять почитать?

– Я… да… нет… не знаю даже. – Неожиданно Аня почувствовала, что ей в самом деле до смерти хочется взять здесь что-нибудь почитать. Но она мужественно взяла себя в руки. – Понимаете, – сказала она. – Я ищу интернет. У вас ведь здесь есть вайфай?

– Разумеется.

Экран был допотопный и занимал полстола. Грузилось это чудо техники полчаса. Но в конце концов Аня все же попала на знакомую страницу. Быстренько отписавшись маме, что все в порядке, но телефон сломан, и проглядев глазами новости, нисколько не повеселевшие за истекшие дни, Аня пустилась на поиски школьного друга Славки. К счастью, на этот раз он был в сети.

– Привет! – написала Аня. – Что слышно?

– Ничего особенного. Из Лондона вот вернулись, к учебе готовлюсь. Представляешь, в этом навороченном лицее назадавали кучу всего к первому сентября, задач всяких порешать. Второй день сижу не разгибаясь. А у тебя как дела?

– Да тоже ничего. Навоз вчера на конюшне разгребали, упарилась вся.

– Да ты чё? Правда, что ли? Навоз, конюшня – какая романтика! А тут – «упростите подкорневое выражение…». Тьфу!

В окошке появилось изображение плюющегося верблюда.

– Слушай, Славка, у меня всего несколько минут. Не знаю, когда снова смогу выйти на связь, потому что – представь себе! – в месте, где я живу, нет интернета.

– Боже, где это? В тайге? В тундре?

– В Энской области. Короче. Прошу тебя, отнесись серьезно и не думай, что я сошла с ума. Прошерсти весь интернет, как ты это умеешь. Собери все какие найдешь ссылки с упоминанием Змея Горыныча и Жар-птицы, так или иначе связанные с Энской областью, и перешли мне в личку.

– Тихонова, ты там что, с ума сошла?

Аня хихикнула, написала: «Смотри выше», и вышла из сети.

– Спасибо, – вежливо сказала она старичку. – Всего вам хорошего. До свиданья.

– Не за что, – грустно сказал старичок. – Так и не возьмете ничего почитать?

Аня задумалась.

– Знаете, – сказала она. – Я ищу одну книгу. Называется «Сказки и легенды Энской области». Вы, случайно, о ней не слышали? А куда вообще делись книги из Горечанской библиотеки?

– Случайно слышал. Книги из Горечанской библиотеки здесь. Но «Сказок и легенд» вы среди них не найдете. Автор был репрессирован в конце тридцатых годов, и тогда же книгу изъяли из библиотек. Весь тираж уничтожен.

– Что вы говорите! Как жалко! Получается, совсем ничего не осталось – ни книги, ни автора, – огорчилась Аня. Она, правда, не особо и надеялась. Изъяли, утопили – какая, в сущности, разница!

Вздохнув, Аня двинулась к выходу. На полдороге библиотекарь ее окликнул:

– Постойте!

Аня остановилась.

– Вам прямо очень хотелось прочитать эту книгу?

Аня кивнула.

– Кажется, я смогу вам помочь.

Библиотекарь откинул крышку своего стола. Под ним оказалась лестница в книгохранилище. Аня с любопытством заглянула туда. Судя по бесконечным рядам стеллажей, книг внизу было видимо-невидимо. «Интересно, они все, что ли, запрещенные?» – подумала Аня.

Старичок проворно спустился и через минуту, пыхтя, поднялся. В руках у него был маленький томик, завернутый в коричневую упаковочную бумагу.

– Вот, – сказал он, протягивая Ане сверток. – У меня здесь – чисто случайно – сохранился один, по всей видимости последний, экземпляр. Я дам вам его почитать. Под честное слово, что вы его больше никому не покажете. Ну и поскорее, конечно, верните. У нас тут все-таки библиотека.

– Но разве книга все еще запрещена? Ведь времена репрессий давно прошли.

– Ну времена у нас всегда непростые.

– Спасибо! – не найдя подходящих слов, Аня в порыве благодарности обняла старичка и поцеловала в морщинистую щеку.

– Ну что вы, что вы! – растрогался старичок. – Понимаете, я просто не мог допустить, чтобы вы ушли отсюда без нужной книги. Ко мне и так месяцами никто не ходит. Не сочтите за дерзость… позвольте поинтересоваться: вы ведь нездешняя? Откуда?

– Из Москвы. – Аня привычно обреченно вздохнула.

– Да что вы?! Выходит, землячка! Я ведь и сам из Москвы! Попал когда-то в Троегорье по распределению. Кстати, почти одновременно с автором этой книги. Он, правда, был наоборот, ленинградец.

– Вы были с ним знакомы?!

– Разумеется, и неплохо. Хотя виделись, надо сказать, редко. Его направили в сельскую школу, в Первые Горемычки, а меня оставили здесь, при библиотеке. А вы с какой же целью сюда?

– Я учусь. В аграрном колледже, на ветеринара.

– Ах вот оно что! И сейчас, значит, вы обратно туда? А на каком же, позвольте полюбопытствовать, транспорте? У нас ведь в такую пору ничего не ходит!

Тут окно с улицы распахнулось во всю ширь, и в него просунулась Костина голова:

– Анька, ну у тебя совесть есть? Жду-жду, уже и кафе все позакрывались! Сказала же – на одну минуточку!

– Ой, Костя, прости, пожалуйста! Я совершенно забыла! Тут, понимаешь, такое дело…

Библиотекарь незаметно дернул ее за рукав, и Аня осеклась.

– Какое дело? – переспросил Костя, но тут же нетерпеливо махнул рукой. – Погнали, после расскажешь.

– Счастливого пути! – сердечно напутствовал их библиотекарь. – Привет от меня Васисуалий Андронычу!

– Кому-кому? – не сразу дошло до Ани. – Ах, Васисуалию! Конечно! Обязательно! Непременно!

Костя сделал ей страшные глаза. Аня вспрыгнула на подоконник и ласточкой слетела оттуда вниз, прямо Косте на спину. Сверток с книгой лежал в сумке, зажатый между халатами.

– Черт, каскадерка! Ты же мне всю спину отбила! Ну держись теперь!

Костя с места рванул в галоп, и Ане ничего не оставалось, кроме как держаться.

– Доброе утро! Меня зовут Сергей Витольдович, я буду вести у вас анатомию и физиологию. Вижу, группа подобралась пестрая, впрочем как и всегда. Для начала небольшое дружеское предложение – все оборотни и прочие промежуточные сущности, согласившиеся помочь в проведении учебного процесса, получат в конце семестра дополнительный балл по моему предмету.

– Чуть что, сразу оборотни! Что, и форму у всех на глазах менять?

– Сероволков, я твоей фамилии не называл. И сегодня ты мне в любом случае не нужен, потому что тема у нас сегодня – рога и копыта. Отложите тетради, успеете еще записать. Записывание – процесс механический, идет под контролем спинного мозга, а мне важно, чтобы вы суть понимали. Хм-м… Костя, если ты не возражаешь, твои нижние конечности сегодня нам понадобятся. А из парнокопытных к доске пойдет… – Преподаватель сделал паузу и выразительно взглянул на компанию в банданах.

Те стали перешептываться, толкая друг друга локтями: «Иди, Прокоп!» – «Чего вдруг я? Афоня пусть!» – «Не, пусть Селиван, у него рога длиньше!» – «У Андрона зато острее!»

В конце концов общими усилиями из-за парты вытолкнули парня в широкополой шляпе и драных джинсах с нашитыми на них колокольцами. Бахрома от джинсов волочилась по полу, не давая разглядеть обувь. Позванивая на ходу, парень вышел к кафедре и неожиданно сдернул с головы шляпу. И все увидели торчащие у него надо лбом остренькие аккуратные рожки.

Несколько человек прямо-таки взвыли от восторга:

– Во дает, козел!

– Эт по-нашему!

– Степаныч! Респект те и уважуха!

– Степ! Покажись теперь во всей красе!

– Штаны не забудь снять!

– Ти-хо! – Сергей Витольдович громко хлопнул по кафедре указкой.

Воцарилась полная тишина.

– Сюда, пожалуйста, – концом указки показал Сергей Витольдович.

Степан вспрыгнул на учительский стол, уселся на край и чуть-чуть склонил голову, наставил на аудиторию острия рогов. Смешки как-то быстро поутихли.

– Итак, название «парнокопытные» дано этому классу потому, что копыта у его представителей раздвоенные. Степа, будь любезен, продемонстрируй.

Степан засучил штанину и приподнял ногу. Обуви никакой на нем не было.

– В отличие от парнокопытных, у однокопытных копыта не раздваиваются, по сути представляя собой твердый кожаный наконечник третьего пальца. Костя, ты, может быть, присядешь?

– Пожалуйста.

Усевшись по-собачьи на пол, Костя приподнял правую переднюю ногу и помахал ею в воздухе.

– Копыто, или по-латыни ungula, состоит из рогового башмака и основы кожи. На Костином копыте хорошо заметен белый ободок, где подошва соединяется с копытной стенкой. Когда вы станете ковать лошадей, вы должны быть особенно осторожны, ни в коем случае нельзя заходить за эту белую линию, чтобы не повредить чувствительную основу кожи.

Теперь о стрелке. Вы видите, что копытная стрелка имеет вид клина, острие которого направлено кпереди. Стрелка очень эластична. При опоре о землю стрелка раздвигается, расширяя заднюю часть копыта, а когда лошадь поднимает ногу, сжимается обратно. Эту подвижность задней части копыта тоже необходимо учитывать при ковке, прикидывая, куда вбивать ковочный гвоздь.

– Послушайте, – не выдержал Володя, – у нас тут урок анатомии или кузнечного дела?

Сергей Витольдович присвистнул.

– Хороший вопрос! Тут я вам, ребятки, должен кое-что объяснить. Ветеринария, ребятки, это всеобъемлющий конгломерат знаний! В котором все важно, все взаимосвязано и крайне сложно отделить одно от другого. Ветеринар должен уметь и знать все: ковать лошадей, косить луга, засевать поля, проектировать коровники и составлять метеосводку.

– Но почему?

– Потому. Вот ты окажешься единственным на всю деревню образованным человеком и все сразу же поймешь.

– Итак, молодые люди, – седенький, похожий на гнома старичок с пушистыми белыми усами поскреб блестящую, как зеркало, лысину, – тема нашего урока: «Танин».

На протяжении веков танин известен как непревзойденное вяжущее средство. Издавна танин применяют как наружно, при ожогах и язвах, так и внутрь – при отравлениях, поносах, желудочно-кишечных кровотечениях.

Основное действие танина – связывание ядовитых веществ, образующихся на поврежденных поверхностях и предотвращающих, таким образом, их всасывание в кровь.

Танин, мои дорогие, он не только в чаю. Больше всего танина содержится в чернильных орешках, образующихся из молодых почек дуба, куда насекомые орехотворки отложили весною свои яички. Вы можете также добыть танин непосредственно из дубовой коры. Однако помните, для этой цели годится лишь та кора, которую срезали весной, еще до распускания первых листьев, и только с молодых дубов, диаметр ствола которых не превышает десяти сантиметров.

Заваривать кору дуба вы будете в эмалированном ведре исходя из следующих пропорций…

– А просто в аптеке отвар этот купить нельзя? Что, и кору с деревьев самим срезать?!

– Молодой человек, но кто же это сделает за вас? Что до аптеки, то, вероятно, у вас будет возможность время от времени делать заказы в «Зооветснабе». Но я бы, на вашем месте, не слишком рассчитывал на то, что товар оттуда пришлют вовремя и надлежащего качества. Хотя, возможно, вам повезет, и в деревне, куда вас распределят, окажется толковая знахарка.

В первые сентябрьские дни учеба настолько захватила Аню, что у нее просто руки не доходили до заветной книги, обернутой в плотную коричневую бумагу.

Ане казалось, что выучить наизусть названия двух сотен разных костей со всеми их выпуклостями, вогнутостями и шероховатостями попросту нереально. В перерывах она разгуливала по Учгородку с атласом анатомии под мышкой и бормотала себе под нос: «Лопатка имеет три края и три угла. Ее внешняя поверхность разделяется остью на предостную и заостную ямки. Ость лопатки круто обрывается книзу, заканчиваясь отростком – акромионом». Звучало, между прочим, не хуже заговора.

С Алексеем Гаврилычем – преподавателем фармакологии – они ходили на рассвете собирать листья наперстянки. Из них готовятся сердечные капли. По мнению Гаврилыча, листья наперстянки нужно успеть собрать до того, как на них выпадет роса. Поэтому Аня в тот день совершенно не выспалась. Пришла с занятий, упала на кровать и заснула не раздеваясь.

На гистологии они без жалости кромсали на малюсенькие кусочки свиную печенку, окрашивали полученные срезы, промывали их, высушивали и рассматривали под микроскопом. Под микроскопом печеночные срезы оказались разлинованы на крохотные квадратики. В уголочке каждого квадратика можно было, прищурившись, разглядеть три разноцветных полоски – красную, синюю и желтую: артерию, вену и печеночный проток.

На микробиологии они учились раскрашивать микробов по Грамму. Ведь лаборатория будет далеко, в райцентре, а ветеринар в деревне один. Так что хочешь не хочешь, а становись сам себе лаборантом.

Аня в процессе учебы расколотила подряд три предметных стекла и посадила на новенький голубой халат ярко-рыжее несмываемое пятно. Но какое это имело значение, если в результате она смогла любоваться в микроскоп видом аккуратненькой взаправдашней цепочки из стрептококков?

А ведь были еще и обычные школьные предметы – алгебра, геометрия, химия. Английский и литература. Да еще и латынь до кучи. И по всему этому все время что-нибудь задавали, и надо было как-то выкраивать время готовить эти задания.

А в сутках, между прочим, по-прежнему было только двадцать четыре часа.

Дядя Петя не врал! Учиться на ветеринара оказалось очень и очень трудно.

Лишь в пятницу, когда впереди было аж два выходных, у Ани наконец-то выдалась свободная минутка.

«Идея написания этой книги возникла у меня через год после окончания педагогического института. По распределению я попал за тридевять земель, в такую глухомань, что люди там не только слыхом не слыхивали о всколыхнувших нашу страну войнах и революциях, но по-прежнему даже верят в сказки.

Сперва я лишь удивлялся, когда, рассказывая байку о якобы виденной им русалке, рыбак зачем-то разводит в стороны руки, чтобы поточней показать размер хвоста. Или баба, расхваливая особо тонкую пряжу, прибавляет, что такую под силу спрясть одному лишь их семейному домовому.

Потребовалось время, чтобы понять, что для местных жителей это не просто слова. Люди здесь и вправду верят, что в пещере за горой живет Змей Горыныч, а в небе нет-нет да и промелькнет Жар-птица.

Поначалу я посмеивался, но потом осознал – в руки мне попал настоящий клад! Жизнь и быт сказочных персонажей в устах местного населения обросли таким количеством подробностей, что рука моя волею-неволею потянулась к перу.

Записать! Увековечить! Ведь наверняка уже завтра от всего этого не останется и следа! Лесные тропинки сменят широкие асфальтированные дороги. В избах вспыхнет электрический свет. Не станет и самих изб – вместо них в деревнях будут выситься кирпичные дома со всеми удобствами, с водопроводом и паровым отоплением. Коровы и свиньи переберутся в большие светлые животноводческие комплексы, где станут работать улыбчивые сотрудники в белых и голубых халатах. Поля станут пахать трактора, а урожай убирать комбайны. Дети пойдут учиться в школы, где узнают наконец, что сказки – обман. Все это неизбежно, ведь грядущий прогресс неостановим.

Но пока это прекрасное завтра еще не настало, я постарался собрать и записать бытующие в здешних местах сказки, поверья и мифы, дабы уберечь их от забвения и сохранить для будущих поколений».

Лёка села на переднее сиденье, рядом с отцом. Володя с Аней устроились сзади.

Аня настолько устала, что почти сразу же закрыла глаза и все путешествие в Журавлики проспала на плече у Володи. Даже лая собак сквозь сон не услышала. Даже о том, что, похоже, какое-то дерево швырнуло им вслед камень, догадалась, только проснувшись и увидев на стекле, прямо над своей головой, расходящуюся сеточку трещин.

Проснулась уже у самого КПП. Открыла глаза. Оказывается, во сне она немного съехала с Володиного плеча. Он слегка откинулся, и теперь Анина голова лежала прямо у него на груди. Примерно там, где должно было биться сердце. Аня отстранилась и положила ему на грудь руку. Под рукой ничего не билось. Убрала руку, снова как можно плотнее прижалась к Володиной груди щекою и ухом. Ребра – да, вполне себе ощущались. Но под ними была полная тишина.

– У тебя что, вообще нет сердца?!

– Подумаешь, сделала открытие! Тебя ж вроде как предупреждали.

– Да, но…

– И? Тебя что-то смущает?

Аня подняла голову, протерла глаза. Пригладила волосы, спутавшиеся и превратившиеся за время пути в воронье гнездо. Все-таки она еще не до конца проснулась.

– Слушай, скажи мне честно, там, – она коснулась его груди, на сей раз легко-легко, кончиками пальцев, так, словно боялась дотронуться, – там что же, совсем ничего нет? Совсем-совсем ничего?

Он снял очки, и в глазах его неожиданно блеснула маленькая искорка.

– Там ты, – просто ответил он.

– Ань, ну как же ты без телефона?! У меня ж все сердце за тебя изболелось!

– Мама, поверь мне – телефон вовсе не является предметом первой необходимости! – Уж это-то Аня теперь точно знала.

– Ну как ты там? Учишься, здорова?

– Здорова, учусь.

– Кушаешь хорошо?

– Хор-ршо. – Аня от раздражения даже скрипнула зубами. – Да все у меня нормально!

– Не скучно тебе? Не жалеешь, что так далеко уехала?

– Не жалею. Не скучно. Скучать некогда.

– А погода как? Не холодно у вас?

– Не. Не холодно. А если что, у нас печка есть.

– Какая печка?! С дровами?! Да от нее же угореть можно!

– Ой, мамочка, не волнуйся. Это… так просто. Фигура речи. Я пошутила.

– Шуточки у тебя. Я уж было поверила. Не пугай меня больше так. Еще скажи, что вы воду из колодца на коромысле таскаете.

– Что ты, мамочка! Конечно, нет! Вода у нас в кране. – Вот только она ржавая и холодная. Но этого Аня маме благоразумно сообщать не стала.

Клятвенно пообещав через неделю снова выйти на связь, Аня нажала отбой и набрала номер Славки.

– Привет! Я смотрю, интернет все-таки сыскался?

– Типа того. А ты можешь определить, где я?

– Погоди… Тут какие-то сложности…

– Ладно. Оставь это на потом. А как насчет моей просьбы? Удалось что-нибудь нарыть?

– А ты что, не смотрела еще? Я тебе там скинул кое-чего. Не знаю, пригодится или нет, только уж больно забавно. Какие-то однотипные глюки, наблюдавшиеся у контуженных немецких летчиков, сбитых над Энской областью в период Второй мировой войны. Медицинское исследование, гугл мне с немецкого перевел, качество – сама понимаешь. Представь – они все как один утверждали, что непосредственно перед катастрофой видели над собой в небе трехголового змея. По описаниям, как есть вылитое чудо-юдо. Вот бы узнать, чем их таким в люфтваффе перед вылетом накуривали?

– А про Жар-птицу?

– Про Птицу ни слова. Ну если не считать опять же предсмертного бреда какого-то узника сталинского ГУЛАГа. Он ее зимой тридцать четвертого где-то в ваших краях вроде бы в небе видел и, пока она летала над головой, чувствовал себя пьяным от счастья. Надо полагать, и до этого не вполне трезвый был. Ладно, сама потом поглядишь. Ты лучше скажи, если не секрет, на кой тебе сдалась вся эта фигня? Проект по фольклору местному пишешь? Краеведение заставили изучать?

– Типа того. Вот что – расширь-ка ты, пожалуй, поле поиска. Любые упоминания про Жар-птицу – на любых языках, в любой точке мира, но только чтоб после Второй мировой войны.

– Слушаюсь, товарищ начальник!

– И, Славка, если тебе удастся вычислить, откуда я тебе сейчас звоню, попробуй хакнуть какую-нибудь близлежащую базу данных. Все равно что.

– Что, например? Сбербанк можно?

– Да хоть сбербанк. – Аня хихикнула. – Но лучше бы что-нибудь наукообразное.

– Лады. Добычу, если что, пополам?

– Да без базару! Ну, чмоки!

И она отключилась.

Отмокнув в ванной и переодевшись в махровый халат, Аня почувствовала себя вновь человеком. Закрылась в комнате, улеглась и уткнулась в книжку. Благо Лёка умчалась навещать подружек и никаких ее сестер с братьями и племянниками на сей раз поблизости не наблюдалось.

«О домовом. Домовой имеется во всякой уважающей себя семье. Про домового говорят, что рождается он мудрым старцем, живет семьсот лет, а умирает беспомощным и неразумным младенцем.

У ремесленников и мастеровых домовые обычно в совершенстве овладевают ремеслом хозяев. (И то – за семьсот лет как не овладеть-то!) Домовые способны выполнять всякие тонкие, недоступные людским рукам операции. В их маленьких сморщенных головешках хранятся редкие, давно всеми позабытые технологические процессы. Молодой мастер, если чего не знает, всегда спросит у домового.

Было бы неплохо внедрить домовых в штат строящихся заводов и фабрик нашей молодой Советской Республики вместо политически отсталых буржуазных спецов.

Домовые любят малых деток да котиков. Хорошо чувствуют приближение беды. Рассказывают, что перед голодомором и Мировой войной по всем деревням домовые выли.

Леший разгуливает по лесу в красной рубахе, из-за чего его легко можно принять за агитатора или комсомольского активиста. Но, приглядевшись, замечаешь, что рубаха на нем всегда надета наизнанку, то же и с тулупом.

Лешему под силу спутать в лесу все тропинки. Много есть рассказов о том, как человек, заблудившись, вдруг непонятно как оказывался на опушке или на вершине дерева с еловой шишкой в руках.

Кикимора бывает болотная и лесная, в зависимости от места жительства. Тело у нее худое, а голова маленькая, с острой макушкой.

По осени высоко в небе случается увидать Жар-птицу, вестницу счастья. По поверью, показывается она не всем, а только светлым душою. От остальных Птица прячется за облаками. Рассказывают, что живет Птица вечно, не размножаясь и не откладывая яиц. Косвенно из этого можно понять, что во всем мире есть только одна Жар-птица, но, хотя летает она повсюду, осенью неизменно возвращается в наши края ко времени сбора яблок…»

Внизу неожиданно послышались голоса. Аня с сожалением отложила в сторону книжку – и вовремя. Дверь в комнату распахнулась, и Лёка, взъерошенная, раскрасневшаяся, с пылающими, как угли, глазами, вихрем ворвалась и бросилась на кровать с ногами.

– Ненавижу! – кричала она, пиная изо всех сил подушку. – Всех-всех ненавижу! Приезжаешь раз в неделю отдохнуть, думаешь расслабиться, а тут вот тебе!

И она показала Ане фигу.

Аня уже привыкла к бурным проявлениям Лёкиных чувств и только привычно обшарила взглядом комнату в поисках тяжелых и острых предметов.

– Лёка, успокойся! Что, и меня тоже ненавидишь? Прекрати ругаться и объясни толком.

– Тебя – нет. – Лёкины длинные руки обвили Анину шею в поисках поддержки. – Но ругаться я еще даже не начала. Прикинь, у нас сегодня, оказывается, гости! Причем не какие-нибудь там друзья-родственники, с которыми можно запросто в халате, с мокрыми волосами в кухне по-человечески посидеть.

– А кто? Президент? Министр?

– Бери выше! Академик Довгоконь с чадами и домочадцами! Нет, ну могли они хоть как-то предупредить! Телеграмму бы на почту отбили. Ведь знала бы, ни за что б сегодня домой не поехала. Редкостно мерзкий дядька, и главное, все при нем должны как по струночке!

– Что, и домочадцы такие же?

– Ну, Элюню ты уже видела. Правда, меня она побаивается, так что особенно выступать здесь не станет. А жена у него… да так, ни рыба ни мясо. Из аспиранток бывших его. Мама говорит, у Довгоконя все жены из аспиранток всегда.

– Все?! Сколько ж их у него было?

– А я знаю? Штук семь точно, а то и больше. Мама с некоторыми из них до сих пор в «Одноклассниках» переписывается. Ладно, Аня, чего сидим? Пошли, что ли, переодеваться.

– Мне лично не во что. – Все, что у Ани было с собой, она час назад запихнула в стиральную машину. Оставались еще майка и джинсы, отложенные для завтрашнего посещения конюшни, но вряд ли Лёка имела в виду что-нибудь подобное.

Академик Довгоконь оказался мощным, богатырского сложения дедом, на вид лет восьмидесяти, однако из тех, кого даже топором не убьешь. Академик много ел, еще больше пил, раскатисто смеялся застольным шуткам и делал двусмысленные комплименты Лёкиной маме, которая в ответ лишь загадочно улыбалась и вновь наполняла его бокал.

Больно щипнул за щеку сперва Лёку, а следом за нею Аню: «Чтоб никому не обидно! Эх! Смерть люблю молодежь! Это чья ж такая? Что-то не припомню!» К счастью, дожидаться ответа не стал, а немедленно повернувшись к девочкам спиной, заговорил с Лёкиным папой об успехах новой серии экспериментов:

– Что? Целый гараж? Да еще вместе со стоящей в нем вольвой? Вот эт я понимаю! Это вам не хухры-мухры, столики-цветочки! А вольва эта самая чья ж была? Ах, Самойлова? А он-то сам в курсе уже? Ах нет еще?! Ну, ребят, я с вас угораю! Вот за это и выпьем!

Жена Довгоконя, женщина лет сорока, несмотря на искусно наложенный макияж и стильную, дорогую одежду, на фоне мужа выглядела бледно. Она почти не раскрывала рта. Эля рядом с ней напоминала экзотический цветок.

Поначалу Аня не понимала, почему все кругом, восхищаясь Элей, без конца твердят: «Вылитая мама! Копия!» Но потом пригляделась и увидела, что чертами мать и дочь в самом деле очень схожи. Наверное, в юности Элина мама была настоящей красоткой.

На Ане было шелковое синее платье. Короткое, прямое, с треугольным вырезом. Позаимствованное из гардероба Лёкиной сестры Малгоси. На Малгосе, с ее длинными, от ушей, ногами и волной пепельных кудрей, платье это, надо полагать, обалденно смотрелось. Но оно и Ане шло: темно-синий цвет выгодно оттенял загоревшую за неделю работы на ферме кожу и хорошо сочетался с ее темными волосами и карими глазами. Платье выглядело простеньким – той кажущейся простотой, которая отличает дорогие и качественные вещи. Взглянув в зеркало, Аня показалась самой себе незнакомой и повзрослевшей по крайней мере лет на пять.

Оказалось, что Довгоконь буквально вчера возвратился из поездки в Москву и ходил там в Художественный театр. На новую постановку «Синей птицы». Спектакль ему не понравился.

– Не, ну как хотите, а не понимаю я ихнего этого авангарда! Все, все, понимаешь ли, с ног на голову! Кладбища какие-то, смерти! Разве ж такое можно ребенку? Помню, раньше как приеду с семьей в Москву, так детишек обязательно во МХАТ на «Синюю птицу»! Такой был спектакль чудесный! Простой, понятный – вот тебе Хлеб, вот Вода, а вот, понимаешь, Сахар. Как в жизни прям, хоть и сказка. Всегда сам с удовольствием с детьми смотрел. А в этом году что? Придется, наверное, в цирк пойти. Ты как, Элюнь, хочешь в цирк?

– А ты, Аня, видела уже этот спектакль? – спросила Лёкина мама. – Сергей Денисьевич, познакомьтесь, пожалуйста. Это Аня, Лёкина подружка. Она приехала из самой Москвы учиться в нашем колледже на ветеринара.

– Да ну?! Из самой Москвы в наше богом забытое захолустье?! Ну и как тебе у нас? Скучновато небось опосля первопрестольной?

Аня вежливо отвечала, что природа здесь красивая, а скучать ей некогда – она много учится и работает на ферме.

– Природа – да! Природа у нас тут дай боже! Жалко, ты девочка. А то б я тебя на охоту с собой взял. Здесь такие места есть – нигде в мире ничего подобного нет, уж поверь мне, я знаю, я-то поездил! А воздух?! Ты заметила, какой у нас воздух? Можно ломтями нарезать и ложками есть! Не сравнить с московской загазованностью! Как вы там вообще живете, не понимаю!

Довгоконь поддел вилкой маринованный гриб, сжевал его, перевел дух и опять отхлебнул из стоящего перед ним бокала.

– Но тебе ж, кроме Лёки нашей, там и словом перемолвиться не с кем. Кто нынче идет в эти сельхозтехникумы? Деревенщина одна, от сохи.

– Нет, почему же? У нас в группе очень даже толковые ребята. Правда? – обратилась она за поддержкой к Лёке. Та пробурчала что-то невнятное. – Немного, правда, наивные.

– Наивные? Интересно… И в чем же эта их наив-ность выражается? Наверняка за девушками столичными ухаживать не умеют? – и Довгоконь подмигнул.

– Ну при чем тут девушки? Просто они вроде как большие, взрослые уже, работают. А до сих пор еще в сказки верят.

– В сказки? – Довгоконь усмехнулся. – Это в какие ж? Про домовых да про леших? В это, я тебе так скажу, любой русский человек в глубине души верит. Разве только если он в Москве вашей вырос… Там-то вы уж больно от народу оторвались.

– Не только в домовых. В Змея Горыныча или там в Жар-птицу.

Краем глаза Аня заметила, что остальные взрослые с тревогой прислушиваются к их разговору. Лёка под столом изо всех сил пнула Аню ногой. Но Аню уже понесло. Уж очень сильным оказалось искушение проверить разом все свои смутные догадки!

– Говорят, какие-то злые люди поймали Жар-птицу и держат ее в клетке!

На миг за столом воцарилась полная тишина. Но Довгоконь раскатисто расхохотался, и все облегченно перевели дух. Заулыбались. Лёкина мама подлила академику в бокал еще виски.

– Ох, давно так не смеялся, – сказал Довгоконь, утирая набежавшие от смеха на глаза слезы. – Ничего не скажешь, богатая у местных фантазия. Чего только не придумают! Только вот я не понял, почему эти люди обязательно злые? Разве держать птиц в клетках преступление?

– Так ведь в этой Птице все счастье мира!

– Ань, ну ты же умная девочка? Так рассуди логически. Допустим даже, ты права, допустим, в Птице этой и правда все мировое счастье. А ты вот чего сообрази: Птица-то, она ж дура. Везде летает, где хочет. Где, значит, пролетела, там и счастье. А какая, по-твоему, нашему государству выгода, если где-то там, на Востоке или Западе, в Америке или Африке, вдруг все станет суперски хорошо? Особенно если им, допустим, конкретно хорошо от того, от чего нам здесь плохо? А? Вот то-то и оно! Всегда наперед думать надо. А то – злые люди, схватили Птицу…

Ошеломленная, Аня смутилась и покраснела.

– Я думала, – пролепетала она, – я думала… Я думала, это все сказки!

– Так оно, конечное дело, сказки. Только ведь как там говорится? А, вот: «Сказка ложь, да в ней намек!» Нет, Леночка, спасибо, мне больше не наливай.

Только совсем за полночь удалось Ане дорваться до заветной книжки. Правда, глаза у нее уже слипались и прочитать удалось немного.

«Каждый год ранней осенью возвращается Жар-птица в наши края. Прилетает в село Горюхино, где – все знают – в саду у директора сельхозучилища N созревают из года в год самые крупные, самые красные в мире яблоки. Делает круг над садом. Подлетает к одной только ей известной яблоне и срывает яблоко.

Яблоко это не простое, а молодильное. Склюет его Птица, и крылья ее нальются силой, глаза обретут зоркость, перья ярче солнечного света засияют. И сможет она снова без устали кружиться по миру, разнося всюду счастье.

Потому и не стареет Птица, что каждый год в нашем краю созревает для нее новое яблоко».

Аня почувствовала, что строчки начинают расплываться у нее перед глазами. Директор… Небось теперь, когда нету Птицы, сам жрет по ночам свои яблоки.

А Ваня? Ваня же ведь директорский сын. Так неужели же он не знает…

– Милый, у тебя опять какие-то фантазии! – послышалось из-за стенки.

– Да нет же, точно тебе говорю – искорки! Искорки в обоих глазах! Я абсолютно уверен, что мне не почудилось. Ты, конечно, опять скажешь – глупости, но вдруг в нем все же начала завязываться какая-нибудь квазидуша?

– Ой, ну ты даешь! Душа! Сейчас ты еще о Боге заговоришь. Анджей, что ты как маленький! Наверняка в лаборатории лампочки новые бликуют, а ты уже себе навоображал!

– Лампочки? Ну может быть.

За стенкою помолчали, и Аня начала было опять засыпать.

– А Довгоконь сдал в последнее время, не находишь? Пил больше обычного, разболтался.

– Ну его можно понять. Птица-то стареет. Слабеет, тускнеет, того гляди на глазах помрет, а выхода никакого не видно. Васильич после твоей выходки на пушечный выстрел никого больше к саду не подпускает. И как тебя Довгоконь не убил тогда!

– Понял, наверное, что я это из любви, и проникся. Довгоконь тоже ж ведь человек.

– Скажешь тоже – проникся! Как-то мне не верится, чтобы Довгоконь был таким сентиментальным. Наверняка просто просчитал, что от живого ему от тебя больше пользы, чем от мертвого.

– Слушай, а как ты думаешь, может, и вправду ее потихонечку подпалить?

– Кого?!

– Да Птицу эту! Ведь так и сдохнет зазря! А была же гипотеза, что она в самом деле феникс? Горечавый что-то писал на эту тему со своей группой, вроде они какие-то доказательства находили. Вдруг ей эти яблоки в самом деле не нужны вовсе?

– Анджей, да ты спятил, что ли?! Спи уже! Господи, какие глупости тебе лезут в голову!

Аня похолодела. Если после слов Довгоконя у нее еще были какие-то сомнения, то теперь от них и следа не осталось. Птица есть. Она где-то в Журавликах. И ее надо выпустить. Сейчас, немедленно, а то будет поздно!

Рано утром, надев вчерашнее синее платье и наложив на лицо максимум макияжа, позаимствованного из Малгосиной косметички, Аня сбегала на центральную площадь, где возле памятника Садако еще в первый день приметила табачный киоск. Правда, тогда ее заинтересовали продававшиеся там открытки со здешними видами.

В киоске Аня купила блок «Мальборо». Подумав, с полдороги вернулась и прибавила к нему по паре пачек «Беломора» и «Собрания». Наверняка ведь у голов не только характеры, но и вкусы разные. Она б купила три разных блока, но денег у нее больше не было.

На конюшню Аня пришла на полчаса раньше, наврав Лёке, что хочет пройтись пешком и поближе рассмотреть красоты Журавликов. «Ну да, – грустно сказала Лёка, – пока что я тебе в таких делах не компания. Но скоро, – и глаза ее загорелись, – совсем скоро, может уже через пару недель, я наконец смогу бегать! И знаешь, что я тогда сделаю?» – «Что?» – «Запишусь на ежегодный марафон, пробегу его быстрей всех и получу майку с надписью: “Самый быстрый житель Журавликов”. Спорим?» Аня заверила Лёку, что нисколько в этом не сомневается.

В конюшне было тихо. Ни смеха, ни болтовни, ни скрипки. Лишь изредка всхрапывали да переступали с ноги на ногу в своих денниках кони. На цыпочках пройдя мимо двери, ведущей к Тито, Аня по знакомой лестнице спустилась вниз. Если кто встретится, скажет, что идет в туалет. Она едва не запуталась в хитросплетении коридоров, но вовремя сообразила, что идти следует на запах дыма.

Горыныч дремал, свернувшись в клубок. Две его головы лежали по сторонам хвоста, а одна сунула кончик хвоста в рот и, сладко причмокивая, посасывала его во сне. Слабые струйки дыма спиральками поднимались к потолку из ноздрей. Аня растерялась. Что делать? Будить? Не будить? А если проснется злой и не захочет с ней разговаривать? Но время шло. Наконец она неуверенно кашлянула.

– Ась? – немедленно встрепенулся Горыныч. – Кого там еще принесло? Поспать не дадут спокойно! Ща всех к чертям попалю! Угольков не останется!

– Здравствуйте! – испуганно пискнула Аня, прижимаясь к стенке. – Как поживаете? Я Аня из Москвы, помните? Я вам покурить принесла.

– Покурить? – Чешуйчатые кольца медленно развернулись, Горыныч поднялся на лапы и предстал перед Аней во всей красе. Все три головы улыбнулись и заговорили с ней разом. – А, привет!

– Помню-помню!

– Как сама-то?

– Насчет покурить не шутишь?

– Что вы! Какие шутки! Берите, пожалуйста! К сожалению, я не знала, что вы предпочитаете, поэтому взяла наугад.

Осторожно приблизившись, Аня одну за другой пропихнула пачки через решетку.

– А спички?

– Ой! – расстроилась Аня. – Извините, пожалуйста! Я сейчас! Я просто подумала…

– Да ладно тебе, я ж пошутил!

Ловко шевеля когтистыми лапами, Горыныч извлек из трех разных пачек три сигареты – ага, то есть она правильно догадалась насчет разных вкусов у разных голов! – выдохнул на каждую по искре, закусил фильтры и блаженно затянулся в три глотки.

– Красота! – выдохнул он в один голос. – Ну-с, так что тебе от меня нужно?

Аня замялась.

– Да ладно уж, колись!

– Ведь не зря ж ты приперлась ни свет ни заря, да еще и с подарочком?

– Говори уже, не тяни!

– Скажите, – решилась наконец Аня. – Вы что-нибудь знаете про Жар-птицу? В смысле… ну… я уже и так знаю, что она в самом деле есть. Но вы, может быть, знаете, где ее держат?

– Фью! – Змей Горыныч присвистнул. – Так вон оно что! А с чего ты вдруг решила об этом у меня спрашивать? Или надоумил кто?

– Я просто подумала… ну… раз вы сами существо необычное (она чуть не сказала «сказочное», но вовремя прикусила язык), то, наверное, можете знать и про других таких же существ.

Змей Горыныч помолчал. Потом две его головы усмехнулись Ане, а третья, та, что в очках, хитро ей подмигнула:

– Допустим, знаю. Тебе-то это зачем? Счастье себе решила выпросить?

– Ой, ну что вы! Зачем? У меня все и так хорошо!

– А на кой ляд тогда тебе?

– Понимаете, вы, наверное, не знаете, Птица ведь стареет. И если не съест в ближайшее время молодильное яблоко, может даже и совсем умереть!

– А у тебя что же, есть это яблоко? – Впервые за время разговора Горыныч посмотрел на Аню с интересом.

– Да нет, конечно, откуда?!

– Тогда я не понял. Вот найдешь ты Птицу – и что? Что станешь с нею делать?

– Я выпущу ее. И тогда она сама найдет свое яблоко.

– Чего?! – Шесть бровей Горыныча одномоментно взлетели вверх. – Ну ты даешь, москвичка! – И, запрокинув все три головы, Змей расхохотался. – Эка у тебя все просто! Пошла, нашла, выпустила. А ты не подумала, что Птицу охраняют? Да тебя к ней на пушечный выстрел не подпустят, дуреха! А и прорвалась ты к клетке – чем ты ее откроешь? Или, может, у тебя ключи есть? Или, думаешь, на шпингалет клетка эта самая закрывается? Крючочек откинула – и в дамках? А охрана в это время, конечно, стоять будет и на тебя, красивую, любоваться? А? Вот то-то и оно.

Змей Горыныч перестал смеяться и мрачно посмотрел на Аню шестью глазами:

– Думать надо. Всегда сперва головою думать. Не дал тебе бог трех голов, так ты хоть одною своею как следует думай. Прежде чем ею, единственной, рисковать и на рожон лезть без толку. А то – где Птица, подскажите, как пройти, пойду ее выпущу… Тьфу! Меня вон ты почему-то выпускать не рвешься. И в голову ведь не приходило, верно? Будто я тут, в этом подвале, по своей воле сижу. Ох, иди уже отсюда, Аня из Москвы! А то я нынче злой и как бы мне тебя не подпалить ненароком!

Она не помнила толком, как отъездила с ребятами на кругу, как – словно во сне – расседлала и протерла соломенным жгутом усталую, вспотевшую лошадь. Лошадь нежно всхрапнула ей в ухо и потыкалась в карман. Тут Аня вспомнила, что точно, у нее ж там завалялось яблоко. Простое яблоко, из столовой. Уже чуть высохшее и сморщившееся за пару дней, проведенных в кармане. Лошадь, впрочем, и таким не побрезговала. Схрумкала за милую душу.

Яблоки… А что, если все-таки поговорить с Ваней, директорским сыном? Вдруг удастся через него добыть яблоко? И если уж впрямь освободить Птицу невозможно, может, отыщется способ как-нибудь это яблоко ей передать?

Перед выездом из Журавликов они минут на десять заскочили в больницу, где из Лёки, по ее словам, выкачали литр крови на всяческие анализы. День икс приближался, и у Ани возникло чувство, что, несмотря на свои постоянные шутки, Лёка операции безумно боится.

С утра их вместо обычной физкультуры в спортзале погнали в конюшню. Выстроили всех на кругу. В качестве вступления начкон скороговоркой выдал в зубах уже у всех навязший речитатив:

– Вы ж будете ветеринарами! Станете работать в деревне. Асфальтовых дорог туда не проложено, грунтовые в весеннюю распутицу станут непроезжими. Об автомобилях и прочих благах цивилизации можете забыть. Вот он – ваш главный и основной транспорт. – Преподаватель потрепал по холке невысокого гнедого конька. – Стало быть, все вы, без исключения, должны уметь ездить верхом. Плохо ли, хорошо – меня не волнует. Небось вам не призы по конкуру брать. Главное, чтоб сумели сесть на коня и сколько-нибудь времени на нем удержаться. Управлять – это уж дело десятое. Умный конь хозяина сам куда хочешь довезет.

– Так мы вроде все умеем, – донеслось откуда-то из задних рядов.

– Умеешь? Ну иди сюда, умник! Дай-ка я посмотрю, как ты сможешь сесть без стремян!

В этом, как выяснилось, и заключалось сегодняшнее задание. Каждый должен был, взявшись за повод, разбежаться и запрыгнуть на ходу на лошадь. Выполнивший это студент получал зачет и освобождался до конца занятия.

У кого-то выходило легко и красиво; кто-то, запрыгнув, неуклюже заваливался из стороны в сторону, не сразу обретая равновесие; кому-то требовался не один круг, а пара-тройка; кто-то совсем не смог. Аня хоть и смогла, но вышло у нее неуклюже – не девочка, а мешок с картошкой.

Когда настала очередь Лёки, Ваня, сдававший зачет перед ней, улучив минутку, когда преподаватель отвернулся, ловко и незаметно подкинул ее в седло. Лёка, однако, вместо того чтоб радоваться, немедленно остановила лошадь, спешилась и запрыгнула на нее обратно, на сей раз сама. Причем у Лёки это вышло куда ловчей, чем у Ани. Получив зачет, Лёка слезла с коня и так зыркнула на Ваню своими глазищами, что тот стал оправдываться:

– Ну ты чего? Я ж помочь хотел! Вижу – человеку трудно.

– Человеку! Скажи лучше – руки ты зачем распускаешь? Зачем за ноги меня лапаешь? Смотрите на него, человеку он помочь захотел! В другой раз еще и ботинком сверху по башке припечатаю! Видишь, какой он у меня тяжелый? Думаешь, если я горбатая да хромая, за мной заржавеет?

– Да ты что злая-то такая? Что я тебе сделал-то? Любому ж ясно, что если у кого нога хромая, значит, ему прыгать трудно. Нормальная человеческая реакция – подойти, помочь. Чего ты себе навоображала?

– Да знаем мы ваши реакции! И ничего мне не трудно! Толчковая нога у меня как раз даже вполне здоровая! Придумает тоже! И нечего лезть, если не просили!

– Да брось ты, Вань!

– Придурошная она, не видишь, что ли!

– Другая б спасибо на ее месте сказала!

– Слышь, кикимора, ты давно на себя в зеркало гляделась?

– Скажи ей, Вань, что молчишь? – зазвучало возмущенно со всех сторон.

Но Ваня только усмехнулся и пожал плечами. Весь день он потом нет-нет да оглядывался на Лёку. Пару раз казалось, вот-вот подойдет и заговорит. Ваня делал несколько шагов в ее сторону, набирал в грудь воздуху, приоткрывал было рот, но тут же захлопывал его, разворачивался и уходил.

«В зимнее время пресноводные русалки уходят на дно и впадают в спячку. Но, чуть пригреет солнышко, русалки одна за другой начинают всплывать на поверхность. Смеются, плещутся, взбираются на любимые деревья – плакучие ивы, березки, вербы, – ветви которых касаются воды.

Смотрятся русалки в воду, расчесывают длинные косы, любуются своим отраженьем. Красуются. И правда, нет ведь никого на свете прекраснее их!

Мавки – самые загадочные существа в лесу. Спереди будто люди, а сзади тела их прозрачны, так что и кости видно и все вообще.

Обитают мавки в густом бору. Сидят на деревьях, аукаются меж собой, веселые хороводы водят. Где качаются мавки на ветвях, там и деревья выше, и листва на них зеленее, и трава гуще, и хлеб в поле родится обильнее.

Говорят, в прежние времена мавок было пруд пруди. Качались они на ветвях повсеместно, по всем лесам, хоть ночью, хоть в полдень. Нынче не то! Сегодняшние мавки от людей прячутся. Но они ж любопытные – нет-нет да и выглянут.

Раз в месяц собираются мавки на танцы. Так растанцуются – лысые круги на лугах вытаптывают. Танцы эти никогда у них не обходятся без музыки. Суеверные люди считают, что аккомпанируют мавкам черти. Это, конечно, неправда, ведь чертей не бывает. Обычно мавкам подыгрывает кто-то из местных».

В один из редких по-настоящему теплых осенних дней Аня решила прогулять Копушу. Дома, в Москве, Аня частенько выносила ее на газон у подъезда. Газончик был узенький, травка на нем всегда аккуратно подстрижена, и черепаху было хорошо видно отовсюду. Но здесь, на полянке позади общежития, граничащей с настоящим лесом, Аня почти сразу же потеряла ее из виду. Высокие травы сомкнулись над крохотной черепахой, которая, как мы помним, была Копушей только по имени.

Раз сто, наверное, обежала Аня из конца в конец злополучную полянку, кляня свое легкомыслие. Шарила длинной палкой под камнями и корнями, до хрипоты звала любимицу по имени – все тщетно. Черепаха исчезла бесследно. Аня попыталась было привлечь к поискам Бумса, но тот, вместо того чтобы искать, стал без толку носиться по поляне кругами, поднял страшный шум и наверняка только напугал бедную черепаху своим громким лаем. Пришлось его увести.

В сумерках Аня сидела на бревнышке на краю поляны и без особой уже надежды всматривалась в траву. Она услышала шаги, почувствовала, как кто-то сел на бревно рядом с ней, но не обернулась. Говорить ни с кем не хотелось.

Когда зазвучала музыка, Аня не сразу поняла, что происходит, – настолько естественно сплелись нежные бесхитростные звуки с шелестом листвы, слабым ветром, наступающим вечером. Тихая мелодия лилась, то сливаясь с щебетом и свистом ночных птиц, то перекликаясь с ними чистыми высокими нотами. Аня заслушалась, расслабилась, почти забыла, зачем она здесь, и вдруг у самых своих ног увидела покачивающую в такт музыке головкой… черепаху!

– Ах вот ты где!

Музыка сразу смолкла. Аня вскочила с бревна и быстро ухватила Копушу поперек панциря, пока та не успела еще никуда уползти. И только потом обернулась.

На бревне сидел Митяй с деревянной дудкой в руках.

– Надо же! Оказывается, ты и на дудке можешь. Я думала, на гитаре только.

– Да я, в принципе, на всем могу. Лишь бы оно играло.

– Что, и на скрипке?

– На скрипке, врать не буду, не пробовал. – Митяй усмехнулся.

– А что ты сейчас такое играл?

– Да ну, из головы что-то.

– Красиво. Во всяком случае, черепахе моей понравилось.

Послышались торопливые шаги, и на полянке появилась рассерженная Наина. На ней был яркий праздничный сарафан и длинные, в множество рядов, разноцветные бусы из сушеных ягод, орешков, косточек плодов.

– Митяй, ну где совесть? Сидит, понимаешь, лясы точит! Когда все его заждались!

– Ну, я так понимаю, без меня не начнут.

– Ах так! Да я тебя!

– Наиночка, успокойся! – Митяй с легкостью увернулся от неминуемого, казалось, подзатыльника. – Да иду я. Вот видишь дудку? На минуточку присел разыграться.

– Не хватало еще, чтоб ты дудку забыл! Кому ты нужен без нее? Иди уже, лабух несчастный!

– Кто лабух, я?! Ну держись!

И оба они, смеясь, побежали в сторону леса.

Проводив их взглядом, Аня вздохнула и пошла зуб-рить анатомию.

– Сегодня, ребята, мы с вами будем изучать самый романтический в организме орган.

– Сердце, что ли?

– Правильно, Смелякова! Итак, сердце высших животных представляет собой пустой мышечный мешок, разделенный продольной перегородкой на правую и левую половины, каждая из которых, в свою очередь, состоит из предсердия и желудочка. Записали? Теперь положите ручки и слушайте меня.

Сердце, ребята, это удивительный орган! Он, являясь частью целого организма, умудряется сохранять в нем самостоятельность. Благодаря особому свойству, называемому автоматией, сердце способно сокращаться само по себе, без каких-либо внешних стимулов, под влиянием собственных внутренних импульсов. Поэтому даже если извлечь сердце из груди, оно какое-то время продолжит биться.

– Что, и гореть станет, как у Данко?

– Это уж как у кого… – Преподаватель усмехнулся. – Чтобы лучше понять, как функционирует сердце, давайте мы с вами понаблюдаем за его работой в естественной, так сказать, среде. Наина, поможешь нам?

– Да без проблем!

Поднявшись на кафедру, мавка повернулась ко всем спиной, закинула руки за голову и дернула вниз молнию на платье. Спустив расстегнутое платье с плеч, она придержала его на груди руками

Группа в один голос ахнула.

– Вот эт, я понимаю, стриптиз! – выдохнул Колян, за что немедленно получил от Митяя по затылку.

Со спины Наина была совершенно прозрачная. Вся – кожа, подкожная фасция, мышцы спины, стенки сосудов. Даже кости, хоть они и выглядели плотнее окружающих тканей. Видно было, как темные и светлые ручейки крови движутся по кровеносным сосудам, как кровь приливает к капиллярам, близко расположенным к коже.

– Спасибо, Наина! Всем видно? Кто-то хочет подойти ближе? По одному, пожалуйста, не все сразу. Итак, мы видим, как, сокращаясь и расслабляясь, сердце гонит через себя кровь. Видите, как предсердия, сокращаясь, выталкивают кровь в желудочки? Вслед за предсердиями сокращаются желудочки, выталкивая из себя кровь в легочную артерию и аорту. Из правого желудочка кровь поступает в легкие. В легких кровь обогащается кислородом, делаясь ярко-красной. Видите, какую алую кровь сердце выталкивает в аорту? Какими веселыми ручейками разбегается она оттуда по артериям и артериолам, разнося кислород по всему телу, ко всем органам и тканям? Отдаст кислород и, потемневшая, течет обратно по венам. Смотрите и не говорите потом, что не видели! Имейте в виду, круги кровообращения буду спрашивать, как «Отче наш…»!

В проходе образовалась давка: все хотели подойти ближе. Аня, хоть и сидела на первой парте, тоже не удержалась. Встала и подошла посмотреть, как в клетке из изогнутых ребер под мерно дышащими легкими бьется у всех на глазах маленькое – размером с кулачок – Наинино сердце.

После уроков Аня подошла к Ване. Ваня в последнее время сделался задумчивым и неторопливым. После уроков встанет, соберет вещи и потом стоит еще полчаса за партой, размышляет о чем-то.

Аня дождалась, когда, кроме них, в классе никого уже не осталось, и подошла к нему.

– Слышь, Вань, дело у меня к тебе.

– Надо же, как удачно! У меня к тебе тоже!

– Давай сначала ты. У меня разговор долгий. И лучше его вести где-нибудь от людей подальше.

– Тогда это не сейчас, наверное. Меня потому что дома ждут – сено сгребать, пока не стемнело. А я что хотел сказать-то, день рожденья у меня послезавтра.

– Ну здорово! Поздравляю!

– Да погоди ты, рано еще! Говорю ж, послезавтра. Вот хотел тебя пригласить.

– Спасибо! – Аня даже слегка растерялась. Что ж ему подарить такого? – Я обязательно приду.

– Ну вот, значит, дома у меня и поговорим. Только ты обязательно приходи! И подружку свою приводи с собой.

Ах вот в чем дело! Аня сделала лицо кирпичом.

– Какую еще подружку? Я вроде как со всеми в группе дружу.

– Да мелкую, кудрявую! Ну, с которой вы в общаге вместе живете!

– Ах Лёку? – Аня будто только сейчас догадалась. – Так это с ней самой говорить надо. Ты ж знаешь, что у нее за характер.

– Ну вот ты с ней и поговори, хорошо? А то она, по-моему, до сих пор на меня обиженная за что-то ходит. Скажи, мол, Ваня очень просил прийти. Пирог, скажи, обещал, будет. С яблоками.

– Что, с теми самыми?!

– Все может быть. – Ваня усмехнулся. – Во всяком случае, из нашего сада.

Уговаривать Лёку не пришлось. Одного упоминания о пироге с яблоками оказалось вполне достаточно.

Директорский дом стоял прямо в яблоневом саду, за высоченным бетонным забором. Велев всем приходить ровно к семи, именинник лично встречал гостей у ворот. Кроме Ани и Лёки, приглашены были Костя, Митяй с Наиной, Юрка-цыган и еще пара человек из группы.

Ворота были толстые, дубовые и выглядели абсолютно непрошибаемо. Запирались они аж на три кодовых замка и один огромный, амбарный. Представив себе, сколько времени Ваня сейчас будет возиться с запорами, Аня заранее заскучала.

К счастью, оказалось, что, кроме ворот, в сад вела еще маленькая, еле заметная боковая калиточка, изготовленная, впрочем, из того же материала, что и ворота. Но в ней хоть замок был один. Перед тем как вставить в него ключ, Ваня нагнулся и прошептал что-то в замочную скважину.

В саду к ним с лаем бросились собаки: дог, два кавказца, алабай и московская сторожевая. Кусать, правда, никого не стали, но пока ребята шли к дому, собаки носились вокруг и лаяли так грозно, что у Ани душа ушла в пятки. Конечно, она и виду не подала, что испугалась. Ей, профессиональной собачнице, стыдно было бы бояться собак.

– Фу! Сидеть! – прикрикнул на собак Ваня. Те послушно брякнулись на мохнатые задницы. А сторожевик даже завалился на бок, высунул язык и заулыбался. Стало ясно, что он, несмотря на свои размеры, совсем еще щенок и нет в нем и следа настоящей злобности.

– Не боись, не тронут. Они ж не тупые, видят – вы со мной. Ну максимум штаны на ком-то порвут.

– Но-но! Я им порву! – пробурчал Митяй. – Человек, можно сказать, единственные приличные штаны надел…

– Да ладно, Мить, кончай придуриваться! Тебя-то они сто лет знают.

Подойдя к сторожевику, Аня бесстрашно потрепала его по рыжей башке.

– Ты бы с ними поосторожней! – предостерег ее шедший сзади Костя. – Вон тот алабай у них за такое руку оттяпать может.

– Так я алабая и не трогаю, – фыркнула Аня. – А этот глупый же еще совсем. Вань, сколько ему месяцев?

– Да уж скоро год, – вздохнул Иван. – А все дурь никак из башки не выйдет.

– Да, крупные собаки поздно взрослеют, – посочувствовала Аня. – Мой Бумсик в год тоже еще был дурак дураком. Ты не переживай! Зато потом они вдруг – хоп! – и за одну ночь перестраиваются! У нас в клубе, в Москве, знаешь сколько таких случаев было? Заснула собака с вечера добрая, а проснулась злая. Как волшебство!

– Да я сто тыщ таких историй тебе расскажу! С мальства ж при собаках. Еще такой пес не родился, чтоб я его к делу не приспособил! Рыжуня у нас неплохой. А уж родословная у него! Сейчас в дом войдем, я тебе покажу. Батя ведь его с самой «Красной звезды» привез! Это же у вас под Москвой где-то, верно? Но со сторожевиками ж не угадаешь. Нет-нет да и проклюнется в ком-нибудь сенбернар. Которому не глотки рвать, а людей из-под снега выкапывать.

– Так куда денешься – менделевское расщепление.

– Во-во. Оно самое, зараза!

Вечер был теплый, поэтому стол накрыли в саду. Они сидели, ели пирог, запивали его разведенным яблочным сидром. Ванин отец развернул к ним экран висевшего на веранде телевизора, и они в качестве развлечения дружно посмотрели «Заклинателя лошадей» – американский фильм про лошадиного психотерапевта, который одним звуком голоса успокаивал и возвращал в разум любого свихнувшегося, слетевшего с катушек коня. Казалось, лошади понимают его с полуслова.

– Да фигня все это! Просто дело в интонации. Ну и в том, что не боится он их, конечно.

– А вот и понимают! И собаки понимают, и кошки, и лошади. Не все, конечно, слова, но какие-то основные!

– Лёка права. Интонация, конечно, великое дело, да и уверенность в себе – дело не последнее. Но и слова тоже сами по себе влияют!

– Говорят, Данила Кудесник для каждой твари слово какое-то знал. Ну там петушиное, лошадиное…

– Ага, ослиное, свинское! Кому скажет, тот сразу у всех на глазах в осла превратится или там в свинью. Колдун он был, ваш Данила!

– Юрка, ну что ты несешь! Данила был святой, это тебе каждый скажет.

– Ну, может быть, не совсем святой, ты, Вань, не передергивай тоже. Но великим человеком он точно был, с этим не поспоришь, и память о себе долгую оставил.

– Да как он мог быть святым, спятили вы все?! Он же нечисть лесную всякую лечил!

– Сестер моих, например, – тихо и вкрадчиво ввернула Наина. – Или вот кентавров таких, как Костя. Раньше ведь их тут много было. Я знаю, мне моя бабушка рассказывала. А ей ее бабушка, а ей ее.

– Много кентавров?! – изумилась Аня. – А почему ж про здешних кентавров ни в одной книжке ни полсловечка? Про другое хоть по чуть-чуть, хоть в народных сказках, а про кентавров в одних только мифах Древней Греции?

– Ну много-то нас никогда не было. Наина преувеличивает, – отозвался Костя. – Максимум пара сотен в лучшие времена. И потом где Греция, а где мы? Там море, портовые города, чайки. Корабли со всех земель пристают или хоть мимо проплывают, моряки потом по всему миру байки травят… А у нас же глушь, одни леса дремучие да болота. Кто сюда попрется, за каким хреном?

Разговор стих. На несколько минут присутствующие сосредоточились на пироге, который и впрямь заслуживал самого пристального внимания.

– Да, Данила, он был такой, – заговорил опять Ваня, хлебнув еще сидра. – К нему хоть Змей Горыныч приползи, хоть кикимора из лесу, хоть кто. Для каждого нужное слово находил. И вылечит, и утешит, и мозги, если надо, вправит. Мне отец рассказывал. Они ведь с Данилой друзьями были. А маме моей Данила – как бы это сказать, чтобы не соврать, – прапрапрапрадедушкою приходится. Ну примерно так как-то. Отец пробовал раз подсчитать, сколько там этих самых пра, да со счету сбился.

– Вань, а твоему отцу сколько лет?

– Не знаю. Да он и сам, по-моему, уже забыл.

– Вань, а сестры-братья у тебя есть?

– Ну у мамы у моей трое нас. Один брат в Воронежском сельхозинституте учится, другой уже отучился, в Алтайском крае ветеринаром работает. А у отца… ох, про это я и думать боюсь.

– Ты что же, никого из сводных своих никогда, ни разу не видел? Что ж они к вам и в гости не приезжают?

– Почему, некоторые приезжают. Но только ведь они, знаешь, старые совсем уже. Ну те, которые еще живы. Отец ведь не разводился никогда в жизни. Пока старую жену не схоронит, ни о чем таком даже и не думает. Да и потом рассказывал, иной раз столько лет пройдет…

– Не понимаю я твоего отца! – перебил Митяй. – Что ж он никого из них ни разу яблочком-то не накормил? Нет, когда чужие просят, – понятно. Но свою-то семью, детей своих, жену любимую – как тут удержаться, яблочком не угостить? Это ж ему сколько родни за такую жизнь схоронить пришлось! Он ведь, небось, женат уже бессчетное количество раз был! Представить страшно! Я б лично с такого рехнулся, чес-слово.

– Ну так отец и говорит – долгая жизнь не благословение, а проклятье. Он бы и сам, по его словам, давно перестал бы яблоки эти есть. С удовольствием, говорит, старился бы, как нормальные люди. Только вот кому он обязанности свои передаст? Кто станет вместо него яблоню сторожить? Кто-то из вас, например, пошел бы? Вот. И я тоже не хочу. Так что придется отцу самому свою ношу нести. Да ему еще, между прочим, что. Говорят, там, откуда этот саженец к нам попал, люди вообще на своих плечах небо держат.

За весь вечер Лёка не проронила ни слова. Ну кроме разве что: «Передайте мне еще пирога». И Ваня с нею ни разу не заговорил. Ну разве что: «Тебе налить еще чаю?»

Но как он на нее смотрел!

А Лёка на него вообще никак не смотрела.

Улучив минутку, когда на нее вроде бы никто не обращал внимания, Аня вылезла из-за стола и двинулась потихоньку вглубь сада. Шла она наугад, постепенно забираясь в самую гущу деревьев, внимательно вглядываясь в каждую по пути встреченную яблоню. Эта? Не эта? А может быть, та?

Ну неужели совсем нет никакой возможности угадать?! Может, яблоня сама подаст какой знак? А что? Почему бы и нет? Это ведь не простая яблоня, а волшебная.

Но все яблони вокруг нее молчали, а когда Аня услышала наконец голоса, то были они человеческие и вполне ей знакомые. Разговаривали Митяй и Ваня.

– Не, Митяй, чувствую, пропал я совсем. В первый раз у меня такое! Всю жизнь мне на девок этих тьфу было! Хоть какая раскрасавица будь, хоть как модель, хоть как певица из телевизора… А эта… И главное, ей-то, похоже, на меня как раз тьфу.

– Что, вот прям настолько?

– Ну да, прикинь. Всегда ведь считал, что такая и на свет не родилась, что меня зацепит. Всегда девки сами на меня вешались. А тут! И ведь, согласись, смот-реть не на что! Мелкая, тощая, хромая. Соплей ее, кажется, перешибешь! А как глазищами зыркнет – все! Вот же стервь!

– Что, и горб тебя не смущает?

– А ты уверен, что у нее там горб?

– А что тогда?

– Ну… похоже на сложенные вместе крылья.

– Эк тебя! – посочувствовал Митяй. – Потому, наверное, что в первый раз. А я, знаешь, пока Наину не встретил, всю дорогу не в одну, так в другую влюблен был. Класса с третьего, наверное, а то и раньше.

– Что, прям с третьего?! Ну даешь! Если б меня так с третьего класса регулярно плющило, я б к сегодняшнему дню удавился. Хотя, может, тебе это и надо, для песен.

Дождавшись, пока Митяй отойдет, Аня вышла из-за деревьев и подошла к Ване.

– Ну что, именинник, страдаешь?

– А что, так заметно?

Аня в ответ пожала молча плечами.

– А тебе что, меня жалко? Ну так и поговорила бы с подружкой. А то чего она на меня смотрит так, будто я, будто я… да вообще никак на меня не смотрит!

– Ну это уж вы сами с ней разбирайтесь. А я, Вань, знаешь о чем поговорить с тобою хотела…

– Ну? – По Ваниному виду нельзя было сказать, что его может интересовать что-либо, кроме Лёки.

– Скажи, ты ведь в курсе, что Жар-птицу поймали и держат где-то в Журавликах?

– Да ты чё?

– Не прикидывайся только, что в первый раз слышишь. Пойми, ей срочно необходимо яблоко! Говорят, она так состарилась, вот-вот на глазах помрет!

У Вани в глазах появилось тоскливое выражение.

– Окей. А я здесь при чем?

– Ну, Ва-ань! Можешь ты отца своего как-то уговорить?

– Исключено. – Ваня решительно мотнул головой. – Отец со мной про такое говорить не станет.

– Ну а сам ты что ж? Ты ж в этом саду всю свою жизнь живешь! Неужто правда не знаешь, где у вас растет эта яблоня?

Но Ваня только руками развел. Отец его хорошо умел хранить свои тайны.

– Да что толку, даже будь у нас яблоко? Все равно мы не знаем, где в Журавликах Птицу держат.

– Что ж, наверное, ты прав. Извини, что побеспокоила.

И Аня решительно направилась в сторону калитки.

Иван догнал ее в три прыжка:

– Ань, не обижайся! Ты думаешь, одна здесь такая? Думаешь, мне наплевать на Птицу? Или, думаешь, им наплевать? – Он кивнул в сторону сидевших за столом ребят.

– А чего тогда сидите сложа руки? Почему не делаете ничего?

– Не, ну ты даешь вообще! Приехала, понимаешь, из Москвы – и хоп! Во все врубилась, во всем разобралась, все проблемы одним махом решила! Чужую беду руками разведу! Не знаю, как там у вас в Москве, а у нас тут…

– Далась же вам всем эта Москва! Давайте считать, что я из Воронежа! Но, Вань, ты, что ли, и вправду глупый? Птица счастья столько лет сидит взаперти, а скоро, похоже, и вовсе сдохнет – ты всерьез считаешь, что это только ваши проблемы?! Да всех на свете это касается!

– А это вообще голень или плечо?

– Большеберцовая, конечно! Смотри на мыщелки!

– Да? А в книжке она почему-то как-то иначе выглядела…

– А кто отсюда только что скелет ягненка увел? Вот черт, в туалет нельзя отойти! Ребят, вы не видели?

– Не-е, мы не. Может, сам куда-то ушел?

– Это вряд ли. Он же у меня без ног был.

– Молодежь, а вы бы тут поменьше смеялись, – назидательно произнес лаборант Леонтий, рыжий, волосатый, вылитый домовой-переросток. Одной из обязанностей Леонтия было присматривать за студентами во время самостоятельных занятий, и как-то не похоже было, чтобы эта обязанность ему нравилась. – Хоть не человеческие это кости, а все ж таки. Да и вообще, как знать? Вот не далее как в прошлом году на зачете знаете чего было?

– Ну?

– Веревки гну! Выходит студент сдавать. Тянет, как положено, с закрытыми глазами из кучи кость. И попался ему, значит, крестец. Ну, он смотрит – странный какой-то крестец. Не большой, не маленький. Не от лошади, не от коровы. На собак с кошками тоже вроде не похоже. Значит, остается что? Либо это свинья, либо мелкий рогатый скот. Думает, скажу сперва Витольдычу, что коза или там овца. А ежли он головой мотнет, то немедленно на свинью поправлюсь. Вроде, значит, оговорился.

– Ну и что?

– А то, что Витольдыч ему и на свинью головой мотнул.

– То есть как?!

– А так, ребяты! – Леонтий значительно поднял палец. – Человеческим тот крестец оказался. Так что вы здесь поаккуратней. Потому как подвал большой, древний и по углам чего только не валяется. Не удивлюсь, если и мощи каких святых обнаружат. Так-то вот.

Дверь приоткрылась, и в щель всунулась незнакомая голова кого-то из старшекурсников:

– Ветеринары, первый курс? Васисуалий просил напомнить – Цветков и Тихонова сегодня на отелах.

Аня глянула на часы. Дежурства в коровнике для стельных коров начинались в десять. Если она хочет еще успеть прогуляться с Бумсом, то пора собираться. Аня сложила тетрадки, ручки, карандаши и фломастеры. Закрыла анатомический атлас. Сдала Леонтию «кости задней конечности овцы, три штуки». Поискала своего напарника глазами. Костя устроился под самым окном, подогнув под себя передние ноги с копытами. Выражение лица его было крайне сосредоточенным. В одной руке Костя держал конский череп, в другой – моток проволоки. В свете последних лучей уходящего солнца Костя пытался с помощью проволоки проследить, куда выводит какое из отверстий в черепе.

– Встретимся в восемь? – спросила Аня, подходя к Косте вплотную и дергая его за рукав.

– Постой, не мешай! Значит, из слезного канала под глазом… по проходу изнутри верхней челюсти… и выйти должно из носа… Черт, а почему не выходит? Наверное, проволока толстая попалась!

– Костя, ау! Ты помнишь, что мы сегодня дежурим на ферме?

– Ань, отстань! Леонтий через полчаса всех отсюда погонит, и опять я ни фига не успею! Успокойся, все помню – в десять вечера у входа в родилку. Черт, как же оно там внутри черепа расположено… Как на лямина креброза поселилась криста галли, впереди форамен цекум, сзади ос сфиноидали… – забормотал он себе под нос на латыни.

Аня только рукой махнула. Костя, когда учится, обо всем на свете забывает. Аня ему даже слегка завидовала.

Ночь предстояла долгая. Лимончелла, корова, которая собиралась рожать, спокойно жевала жвачку. Время от времени живот у нее слегка напрягался. Тогда корова на минуточку переставала жевать и бросала на живот удивленные взгляды. Дескать, что ж это такое в нем происходит? Но схватка заканчивалась, и корова опять возвращалась в свое обычное безмятежное состояние.

Подстелив телогрейку, Аня устроилась на груде сена в углу и уткнулась в заветную книжку.

«Бродят по лесам дружные рогатые козлоноги. Забота их – всякую дикую рогатую скотину в лесу опекать.

Правда, в нынешних лесах работы для них немного. Вот в прежние времена, когда здесь во множестве бродили предки сегодняшних коров – грозные, косматые туры, козлоноги, случалось, заняты были с утра и до вечера. Сопровождали подопечных на водопой, следили, чтоб там на них никто не напал. Отводили скот на поляны с высокой сочной травой, зимой помогали подножный корм отыскивать. При тяжелых родах подсобляли. Об осиротевших телятах заботились.

А нынче у нас в лесу и лося-то не каждый день встретишь. Потому и обленились козлоноги, чаще стали озоровать. По натуре они те еще шутники. Сорвут с прохожего одежду, и дальше он голышом по дороге идет. Шляпу на высокую ветку забросят. Вырвут портфель у школьника, и содержимое его по всему пути растрясут. Или просто выскочат на тебя из-за куста поздним вечером с громким: “Бе-е!”

В то же время по природе своей козлоноги незлобивы. Шутки их никогда не переходят границ добродушной насмешки, они всегда готовы прийти на помощь слабому, беззащитному. Если с козлоногами по-хорошему, они на любовь ответят любовью, на дружбу дружбой.

В животноводческом хозяйстве от них может быть большая польза. При правильном подходе из козлоногов выходят непревзойденные ветеринары и зоотехники».

– Что, Владикову книжку читаешь? Где ты ее раздобыла? Я думал, ни одной уже не осталось.

Аня вздрогнула от неожиданности. К тому, что свинья разговаривает, она уже почти привыкла. Но ей как-то в голову не приходило, что Васисуалий умеет читать. Впрочем, Аня постаралась скрыть свое удивление.

– Это тебе Федя дал? Ну библиотекарь из Троегорья?

– Ну да, он. Ох, он же вам просил привет передать! А мы с Костей забыли. А вы его откуда знаете?

– Ну как же! Нас ведь втроем сюда когда-то после института распределили – меня, Федю и покойного Владика. Троих, так сказать, столичных жителей послали в глухомань поднять культурный уровень аборигенов.

– Как? Вы, значит, тоже…

– Нет, Ань, я не из Москвы. Мы с Владиком покойным из Питера. Но для здешних мест это почти что одно и то же.

У Ани голова пошла кругом. Запинаясь, она спросила:

– Но… как же вы… почему же вы?

– Ну как, как… Читала небось, как в сказках предупреждают: «Не пей из козлиного копытца, не пей из свиного…»

Аня молча кивнула.

– Ну так и не надо пить. Как бы тебя жажда ни мучила.

Лимончелла тужилась уже два часа, но толку с этого не было никакого. Дело явно не шло на лад. Пора было что-то предпринимать.

– Да ладно, не нервничай! Как там старшекурсники говорят? Привяжите к ножкам веревку и тяните изо всех сил.

– Кость, к каким ножкам? Не видно же никаких ножек.

– Ну вот как покажутся, так и привяжем. Должны же у него быть ножки. Ты когда-нибудь видела теленка без ножек?

Прошло еще минут двадцать. Ножки не появились.

– Костя, надо идти за Витольдычем. Наверняка этой корове придется делать кесарево.

– Ань, не сходи с ума. Кесарево коровам делают раз в сто лет. Их же после этого только на мясо. Сунь лучше в нее руку и поищи ножки. Глядишь, и отыщутся.

– Кто, я?

– Ну а кто?! У тебя ж небось руки-то понежней моих будут. Перчатку только сперва надень.

Аня послушно натянула перчатку и сунула руку. Рука ушла в корову по локоть. Хорошо хоть, перчатки на ветеринаров делаются до плеча. В результате тщательного обследования Ане удалось нащупать скользкий и липкий хвост. И попу. Никаких ножек не наблюдалось.

– Костя, надо звать кого-то постарше и поопытней…

– Да погоди ты! Представь, что ты в далекой деревне и звать тебе неоткуда и некого. Может, сами еще разберемся. Учебник-то есть.

Зашуршали наскоро перелистываемые страницы.

– Во, Ань, смотри картинку. Написано, что, если ножки внутри, их надо извлечь.

– Что значит извлечь?

– По очереди! Завести руку вниз, под попу, теленка чуть-чуть оттолкнуть назад, нащупать под ним ножку и потянуть. Сперва одну, а потом вторую.

Аня сунула в корову руку поглубже. Ей показалось, она что-то нащупала.

– Так! По крайней мере одну ножку я под ним нашла.

– Тащи ее скорее сюда. Где одна, там и вторая.

– Костя, у меня сил не хватит! Она их так зажала, что я не знаю, как я из нее руку выну.

Тут скрипнула дверь, и на пороге появился Андриан. А может, Степан. Аня их компанию пока что не очень между собой различала.

– Ну что там у вас? Эх вы! Ветеринары! Не видите, что ли, животная мучается! Я, хоть и далеко отсюда на телятнике спал, и то стоны услыхал, проснулся. А вы рядом столько времени стоите и ничего толком не делаете, только топчетесь. Ну ты, москвичка! Не можешь помочь, так вынь руку из коровы и отойди в сторонку!

Аня послушно уступила свое место. Козлоног щедро намылил руку антисептическим мылом, и рука эта тут же исчезла в корове чуть ли не по плечо.

– Ну-ка, где тут у нас ножки? А, вон они у нас где! Вот, стало быть, одна. А вот и вторая!

Учебник не соврал. Едва наружу показались оба копытца, Лимончелла поднатужилась и извергла из себя теленка. И веревки никакой не понадобилось.

– Ой, а оно… дышит?

– Не оно, а она! Дышит, конечно, не говори глупостей! Надо ей только слизь изо рта отсосать. Вон в родильном наборе резиновая груша лежит.

Подождав, пока теленок зашевелится и начнет дышать, козлоног сполоснул руки над ведром и вышел, бормоча: «Некогда мне тут с вами!», не слушая торопливых благодарностей.

– Костя, смотри, у нее на лбу звездочка!

– Ты не на звездочку смотри, а чтоб не замерзла! Надо ее поскорей соломенным жгутом растереть и обернуть мешковиной.

– Может, лучше маме дать облизать?

– Ань, ну кто ж дает теленка маме, ты что? Это ж азбука! Если корова хоть раз увидит своего теленка, станет по нему тосковать. У нее из-за этого даже молоко пропасть может. Теленка всегда сразу же уносят. Тогда его для коровы как бы и не было, ну она и не переживает.

– Но ведь это жестоко!

– Ну жизнь вообще довольно жесткая. Ой, смотри, смотри, на ножки пытается встать! Умница! И… Ань, не обижайся, но глаза у нее точь-в-точь твои!

За глаза Костя схлопотал мокрым грязным полотенцем по шее.

Назад в общежитие Аня не шла, а летела. Хотелось запеть и обнять весь мир! Может, Иван все-таки прав? И не так уж оно важно, это самое всеобщее счастье? Может, каждый личным своим как-нибудь обойдется?

Вокруг царила полная темнота. Крошечный серпик луны скрылся за тучу. До рассвета оставался минимум час.

Навстречу, смеясь и переговариваясь на ходу, пробежала на первую дойку группа дежурных второкурсников. Какое счастье, что Ане не с ними! Что ей, наоборот, обратно в общагу. Вот сейчас она разденется, сполоснется в ледяной воде, рухнет в кровать и еще три часа целых будет спать! Не жизнь, а сказка!

Войдя в комнату, Аня огляделась. Здесь явно было что-то не так. Спокойно спала Лёка, свесив руку с края кровати. Бумс приподнял с коврика голову. Арчик спрыгнул с подушки и побежал, как всегда, ей навстречу, смешно покачивая на бегу хвостом.

Постой-ка! Свет-то ведь выключен. Как же Аня все это видит?

Аня обшарила комнату глазами. Точно! От Лёкиной тумбочки расходились во все стороны лучи.

С кем другим Аня бы постеснялась. Но тут она решительно распахнула дверцу. «Если что, скажу – свои вещи искала. Лёка ж мне сама разрешила!»

Точно! На средней полочке, небрежно завернутое в какую-то тряпочку, горело и переливалось перо. Извлеченное наружу, оно вспыхнуло, как стоваттная лампочка. Сон сразу как рукой сняло. Аня с силой затрясла Лёку за плечо:

– А ну просыпайся! Проснись, говорю! Отвечай, откуда это у тебя? Где взяла?

Лёка, будучи совой, и в нормальное-то время просыпалась с трудом. Еле-еле разлепив глаза, она с недоумением вытаращилась на перо в Аниных руках, замычала и потрясла головой.

– Кончай придуриваться! Говори толком, куда ваши журавлихинские гады ее упрятали?

– Ань, ты с ума сошла?! Что ты разоралась среди ночи?! Хочешь, чтоб сюда вся общага сбежалась?

На пороге, щурясь с непривычки на ярком свету, стояла разбуженная Аниными воплями Лиза. У Лизы явно было еще что сказать, когда она вдруг обнаружила источник света. Лиза осеклась, чертыхнулась и, влетев в комнату, захлопнула за собою дверь.

– Это оно? Оно, да? Лёк, а правда, где ты его раздобыла?

– Да что вы все ко мне привязались! Я сама его в первый раз вижу! Ну хорошо, во второй. Но в тумбочку я его не клала, можете мне поверить! Во всяком случае, не руками. За кого вы меня принимаете, я ж не идиотка!

– А где ты его увидела?! У кого?!

– У Эльки Довгоконь, у кого еще-то! Случайно подсмотрела, как она любуется им после тренировки, – и вот, пожалуйста! Оно же у нее в сумочке лежало. В пять слоев серебряной ткани завернутое. Плотной такой. Может, она давно его с собой носит. Хотя я лично в это воскресенье впервые увидела. Конечно, оно мне понравилось! Кому ж такое не понравится? Но, девочки, я ж ни сном ни духом… Девочки, вы что, мне не верите?! – И Лёка расплакалась.

– Да верим мы тебе, верим! – Усевшись на кровать, Лиза крепко обняла Лёку, прижав к себе ее вздрагивающие плечи. – Ань, ну ты чего сразу наехала! Лёка ж не виновата, что глаза у нее такие… притягивающие.

– Да я что, я же ничего. – Опустив руку с пером, Аня искоса взглянула на Лёку, пытаясь поймать ее взгляд, и взглядом же попросить прощенья. – Прости меня, пожалуйста, Лёка! Мне просто показалось, что сейчас-то я наконец узнаю, где Птица!

– И что тогда? – спросила, на минутку перестав плакать, Лёка. – Что будет, когда ты вправду узнаешь?

– Как что? – Аня недоуменно пожала плечами. – Я немедленно ее выпущу.

– Сумасшедшая! – ахнули в один голос подружки, хватаясь за черное, чтобы не упустить желание.

Зачет по анатомии был в разгаре. Аня, которая, по своему обыкновению, сдала среди первых, теперь, получив законную четверку, сидела на траве у крыльца, откинувшись на стену и блаженно подставляя лицо осеннему солнышку.

На крыльце сидели вперемешку ждущие своей очереди и уже отстрелявшиеся. Первые судорожно листали учебники, прислушиваясь краем уха к охотничьим рассказам вторых.

– Тут я ему, значит, и говорю – где ж тут, по-вашему, шероховатость! Когда кости эти давным-давно уже по сто раз руками вытерты и отполированы до блеска! А он мне на это: «Да иди уже, иди, три тебе!»

– Убей не пойму, что мне такое попалось – то ли кошка, то ли кролик, то ли вообще тушканчик какой-то. Стою такой, думаю, кранты! И вдруг слышу, Леонтий шепчет: «Нутрия, нутрия». Не, ну вы скажите – разве не западло, нутриев подсовывать? Когда мы нутриев этих и не проходили вовсе!

– Колян, кончай выпендриваться. Нутрий он не видал, смотрите на него! А что у отца твоего нутрий этих полный сарай, вон пруд даже для них выкопан за домом – это как?

– Так то у отца!

Щерясь белозубой улыбкой, из корпуса вышел Сероволков.

– Ну, Серый, чего?

Сероволков показал растопыренную пятерню и скромно опустил глаза, пережидая заслуженные восторги. Сказал:

– Да будет вам! Повезло. Вызубрил про козью лопатку – она и попалась!

– Ха, попалась! Да ты, небось, любую кость за версту нюхом чуешь!

– Ну не без этого, конечно.

– Так, между прочим, нечестно. У других-то твоего нюха нет. Надо было эти кости перед зачетом перцем присыпать. Чтоб все по справедливости.

– Ах по справедливости?! А справедливо, когда одни девять зим подряд в школу ходят, а другим за чтение книг уши регулярно рвут и за загривок зубами треплют? Ты хоть представляешь, сколько мне теперь догонять приходится?! Пошли вы со своей справедливостью сами знаете куда!

И Сероволков зашагал в сторону общаги.

Лиза догнала его в три прыжка:

– Не сердись, Серенький! Мы же не со зла. Мы ж не знали…

– Отстань! – Сероволков выдернул свой рукав из Лизиных рук. – Вечно одно и то же! И ты такая же, как все. Распелась тогда в лесу: нравлюсь, нравлюсь… Я губу-то и раскатал. И что? Сколько я тебе раз предлагал: «Лиз, поехали в кино в Троегорье. Лиз, пойдем в лесу погуляем». То у тебя дежурство, то у тебя уроки, то ты стирку на ночь глядя затеяла. Я ж не тупой. Наврала, чтоб не укусил. Все вы одинаковые.

– Серый, ну подумай сам, ну какое гулять? А твои в лесу что на это скажут? А мои в деревне?

– А что твои? Отца твоего я с нашим лешаком сколько раз видел. Нормальный мужик, с понятием. А мои мне уже все сказали, еще когда я сюда на учебу собрался.

– Они что же, против твоей учебы были?

– Ну они вообще не то чтобы за какую-нибудь учебу. Как по их, так лучше бы без нее. Встречала в какой-нибудь здешней школе волков? Как думаешь почему? Но тут уж они совсем взбеленились. Сказали, если б еще в медучилище, они б поняли. Но в ветеринары?!

– Да почему?! Казалось бы, учитывая вашу природу…

– Чтоб ты знала, эту ипостась лечить у нас вовсе не полагается. Заболевший волк умирает гордо и молча. Ну на разговоры-то он в этом состоянии всяко не способен. – Сероволков горько усмехнулся. – Когда мама моя умирала, никто ее не лечил. Ладно, что я – маленький? Захотел – ушел, кто меня удержит. Другое дело, назад мне теперь ходу нет. Спасибо, директор условно в колледже держит.

– Да почему условно-то?

– Ну как почему? Документов-то у меня нет никаких. В школе ж я не учился. Сказал – до первой сессии, а там поглядим.

– Не бойся, не выгонит. Ты же знаешь, он добрый.

– Да знаю я! Но самому ж неудобно. Что я, глупый, что ли? Ты не думай, я не жалуюсь. Только обидно иногда бывает. Одним все на блюдечке с голубой каемочкой, а другим все зубами выгрызать приходится.

– Ну чтобы совсем уж на блюдечке… Но ты прав, тебе и вправду тяжелей других. Еще и мама у тебя умерла. Слушай, может, над тобой шефство взять? Ну помогать тебе по очереди с уроками.

– Да ну его еще, шефство это! Вот если бы ты сама… Или уж тогда я сам как-нибудь разберусь. Что ж сделаешь, раз такой уродился…

– Да какой такой? Брось ты, Серый, на себя напускать. По-моему, ты очень даже такой, как надо.

– Да? А почему тогда ты меня все Серым зовешь? У меня, между прочим, кроме фамилии, имя есть. Борисом меня кличут.

«Волки-оборотни живут в лесах стаями. Они не строят домов, используя для жилья естественные пещеры и вырытые землянки.

Умственные способности оборотня зависят впрямую от ипостаси. В волчьем облике способность мыслить и воспринимать человеческую речь у волков резко падает. Зато ключевые слова, образы и события запечатлеваются намертво и, как правило, после смены облика переосмысливаются вновь.

Несмотря на широко распространенное заблуждение, волки-оборотни так же, как их дикие собратья, питаются в основном мышами, крысами, землеройками и кротами. В течение года волки уничтожают тысячи грызунов, принося, таким образом, народному хозяйству большую пользу».

– Нужно расспросить Элю, – сказала Аня, откусывая от бутерброда и запивая его тайком надоенным на рассвете парным молоком. Шла большая перемена, и они с Лёкой валялись в тени на траве позади учебного корпуса. – Наверняка ей что-нибудь известно.

– Как же! Станет Элька с нами разговаривать! Меня она в упор не видит, да и тебе теперь лучше к ней не соваться. После того как ты на Беркуте ее драгоценном поездила.

– А с кем станет? Может, Володю к ней подослать?

– Не знаю даже. Слушай, а ведь Володя и сам может что-нибудь знать о Птице! Ну вдруг при нем в лаборатории о ней когда-нибудь говорили? Он ведь такой – что хоть краем уха услышит, никогда потом не забудет. Особое, понимаешь, чернодырное свойство.

Да, Володе было что порассказать о Жар-птице. Например, о разработках для нее поводка из материала особой легкости, прочности и огнеупорности. О замысле вживить ей под кожу электронное устройство, чтобы сделать Птицу радиоуправляемой. О попытках воздействовать на нее гипнозом и дрессировкой – как жесткой, так и гуманной, по методу Дурова.

Насколько Володя знал, работы по всем этим направлениям ведутся в течение ряда лет, но пока безуспешно.

Одного только не знал Володя – где в Журавликах Птицу держат. Об этом при нем никогда не упоминали. Иначе б запомнил.

– Но, Аня, ты и вправду думаешь, что тебе удастся ее отпустить?

– Слушайте, задачи надо решать по мере их поступления. Сперва отыщем Жар-птицу, потом подумаем, как ее выпускать.

– Ой, Ань, какая ж ты все-таки смелая!

– Да ладно, какая там смелая? Я ж пока еще не сделала ничего.

– Действительно, никакая не смелая, просто глупая, – сказал, неожиданно вырастая перед ними словно из-под земли, Юрка-цыган. – Разболталась тут у всех на виду. И вы, – он обернулся к Володе и Лёке, – тоже хороши. Вас в школе не учили, что журавлихинские дела – военная тайна? Хорошо, я к вам подошел, а если б другой кто-нибудь рядышком случился?

– Так нет же здесь никого, – оправдывалась Лёка.

– Да ты сам откудова взялся? Звали тебя? Мы о своих делах между собой разговариваем, а он вдруг – здрасте! Тебя это каким боком касается? Ты ж с нами в Журавликах не учился?!

– Я-то? – Юрка усмехнулся. – Ну, допустим, левым боком. Устраивает тебя? Ладно, Володь, не бухти. Я ж не просто так подошел. Я, может, помочь хочу. Не прав ты, вовсе это не только ваши дела.

– Да? И какая может быть от тебя польза?

– Могу, например, с Элей поговорить. Уж мне-то она все выложит.

– Это еще почему?

– А я петушиное слово знаю. – Юрка усмехнулся. – Только давайте мы все-таки отойдем отсюда куда-нибудь.

– Да кто, кто нас здесь слышит-то?

Юрка красноречиво указал рукой на сидящую на заборе директорскую сороку.

В машине, уносившей их в пятницу в Журавлики, Аня сидела, сжавшись в тугой комок. В голове ее безостановочно крутились колесики и шестеренки. Один за другим разрабатывала она планы, тотчас же отказываясь от них ввиду явной невыполнимости. Одна идея сменяла другую, и так без конца, по кругу.

На очередном вираже машину так сильно тряхнуло, что Лёка, сидевшая впереди, издала мучительный стон. А сидевшую сзади Аню попросту швырнуло на Володю.

– Прости, пожалуйста, – сказала Аня, выныривая из своих мыслей назад, в объективную реальность. – Надеюсь, я тебя не ушибла? Дура я, надо было пристегнуться.

– Пфф! – Володя помог ей усесться обратно на свое место, что было непросто, поскольку машину продолжало швырять из стороны в сторону. – Можно подумать, у меня есть нервные окончания. Можно подумать, меня можно ушибить.

– А что вообще в тебе есть?

– Ну… много всякого. Предметы разные, миры, пространства. Информация, скачанная в сети. Книги, которые я читал. Музыка, которую слушал. Места, которые видел. Мысли и чувства людей, с которыми успел пообщаться. Смешно, сами-то они, небось, давно все позабыли, а во мне оно по-прежнему живет и, похоже, пока я есть, никуда из меня не денется.

– Интересно! То есть ты, получается, не совсем пус-той.

– Нет, я совсем не пустой. Но я, как бы тебе сказать… не до конца заполненный. В смысле во мне еще полным-полно места. И знаешь, что бы мне сейчас хотелось туда положить? – Володя хитро скосил на нее глаза.

– Что?

– Вот это. – Он осторожно провел кончиком пальца по Аниному лбу, разглаживая морщинку между бровями. – Это беспокойство, эту тревогу. Отдай мне их, зачем они тебе?

Аня улыбнулась, показывая, что ценит шутку.

– Ну как я их тебе отдам? Это ж не какие-нибудь там дурацкие переживания. Ну типа сдам ли я зачет, пойдет ли мне челка. Я ж обо всем мире забочусь. Погоди, вот разыщем Пт… – Аня осеклась, бросив испуганный взгляд в сторону водителя.

Но Лёкин папа продолжал сосредоточенно смотреть вперед на дорогу.

– Жадина! – Володя легонько дунул, сдувая волосы с Аниного лба. – Ну хоть поделись! Зачем тебе одной так много?

– Да бери, не жалко! – Аня рассмеялась и вдруг почувствовала, что на душе стало легче.

Аня с Лёкой едва успели помыться и закинуть вещи в стиралку, как прозвучал звонок в дверь. На пороге стоял Юрка. Успел ли он сам сбегать к себе домой, осталось загадкой.

– Короче, так. Элька сейчас в парке, на роликах катается. Пойду попробую к ней там подкатить. Думаю, хорошо бы и вам при разговоре присутствовать. Чтоб не думали потом, что я от вас инфу скрываю.

– А станет она при нас разговаривать?

– Куда она денется из подводной лодки? Вы только перо с собой прихватите. Чтоб было что предъявить при случае.

На отведенном для роликов и самокатов участке парка крутилось полно народу, но Элю, как всегда, трудно было не заметить. Ее фиолетовый топик с блестками сверкал на закатном солнце, как маленький китайский фонарик.

Юрка махнул ей рукой, и Эля подъехала к нему. При этом девчонок она вроде как и не заметила.

– Эль, привет! Поговорить надо. Отойдем на минутку?

Аня ожидала, что Эля возразит, да хоть просто что-нибудь скажет. Но Эля кивнула и покатилась за ними, не сняв даже роликов.

Они вышли из парка и двинулись вслед за Юркой за ближайшие гаражи. Отойдя на достаточное, с его точки зрения, расстояние, Юрка остановился и заговорил:

– Скажи, Эля, у тебя ничего в последнее время не пропадало?

– В каком смысле? Что именно? – Элин голос звучал как-то странно. Она словно говорила во сне.

– Ну там безделушка из сумочки, талисман какой-нибудь, камень, перышко. – Юрка досадливо поморщился и сделал перед Элиным лицом какой-то замысловатый пасс рукой.

– Не понимаю, о чем ты… Подожди, как ты сказал? Перышко?! – Эля вдруг точно проснулась. Заозиралась кругом, явно не до конца понимая, как здесь оказалась. Взгляд ее упал на Лёку. – Ковальская! Ну конечно! Как я сразу не догадалась! А ну быстро отдавай мое перо! Я все папе скажу!

И Эля кошкой метнулась к Лёке, намереваясь, похоже, выцарапать ей глаза.

Юрка перехватил ее на лету:

– Тихо ты! Не кипишись! Ни к какому папе ты не пойдешь. Ведь тогда тебе придется признаться, что перо все это время было у тебя. Ты ж его из папиного стола сперла, так? Колись, Элька, не ссы, мы никому не скажем.

– Как ты… Откуда ты знаешь?! Это все неправда! Я бы никогда…

– Да? А на самом деле как было? Где ты раздобыла перо Жар-птицы? Рассказывай, Эль, мы тебя внимательно слушаем!

– Я… оно просто лежало на столе. Я ночью проснулась, вижу, из-под двери папиного кабинета свет. Думаю, опять, наверное, заснул, а свет погасить забыл. Вошла, а оно лежит. Не в сейфе, не спрятанное никуда. Просто лежало на столе и светилось. А папа рядом сидел в кресле и спал.

– Как же это он так крепко уснул?

– Ну как, как. Устал, пришел поздно, сел в кресло и заснул.

– Ха! Небось там, кроме пера, еще и бутылка на столе стояла?

– Может, и стояла. Я ж не приглядывалась. Я просто забрала перо и ушла. А папа, когда проснулся, не стал ни у кого ничего спрашивать. Решил, наверное, что перо ветром унесло. Окно ж было открыто, и ветер по всему кабинету гулял.

– И все? А у папы у самого откуда перо взялось?

– Ну как откуда? От Птицы, конечно, откуда еще?

– А где она, Птица?

– Господи, мне-то откуда знать?! Папа никогда про такое дома не говорит.

– Даже когда пьяный?

– Даже. И так, для справки: мой папа никогда не бывает пьяным. По крайней мере, настолько. Ну, долго вы меня еще держать собираетесь? Меня, между прочим, искать будут! За мной папа на машине собирался заехать!

– Сейчас, сейчас, одну только секундочку, – забормотал Юрка, внимательно вглядываясь в лицо Эли, точно пытаясь запомнить его навеки и не упустить ни единой черточки. Но видимо, действовал он второпях, чересчур открыто и грубо. Во всяком случае, для Эли это оказалось последней каплей.

– А ну вылазь щас же из моей головы, экстрасенс хренов! Господи, кого я все эти годы человеком считала! В кого влюблена с седьмого класса была! И ведь говорили мне люди, а я не верила! Колдун ты цыганский! Ведьмак! Ну да, телекинщица-уродка как раз по тебе! Два сапога пара! Вас самих в клетках держать надо! Да кто вам дал право над нормальными людьми измываться! А ты, а ты… – Она обернулась к Ане: – Сволочь, шпионка! Все папе про тебя расскажу! Чтоб духу твоего больше в Журавликах не было! В двадцать четыре часа! Катись обратно в свою Москву!

Домой к Лёке они шли молча. Юрка чувствовал, что, похоже, перегнул палку, и виновато опускал глаза. Аня ломала голову, как же теперь добраться до Птицы, раз вход в Журавлики ей заказан. Лёка явно находилась под впечатлением последних Элиных слов и, как всегда в таких случаях, мучительно переживала из-за своей внешности.

– Ну все! – пробормотала она. – Папа уже обо всем договорился в больнице. В понедельник мне сделают операцию. Посмотрим тогда, кто здесь уродка!

– Что, уже? – Аня порывисто прижала к себе подружку. – Волнуешься, небось, да? Ох, только б все удачно прошло. Буду за тебя держать кулаки!

– А как оно еще может пройти? Подумаешь, учебный день пропущу.

Вместо ответа Аня лишь крепче сжала Лёкину руку.

Но плотину молчания прорвало, и через минуту Аня уже заговорила о своем:

– Я вот чего понять не могу: что вы все здесь за люди? Один яблоню не может в отцовском саду отыс-кать. Другая понятия не имеет, где у отца на работе основной объект расположен. Можно подумать, родители в параллельной Вселенной от вас живут!

– Можно подумать, у вас в Москве по-другому все! Твоя вот мать, например, на работе чем занимается?

– Мама? – Аня задумалась. Оказалось, как ни стыдно в этом признаться, что Юрка прав. Мама работает в какой-то фирме. Часто ездит в командировки. Но вот что конкретно она на работе делает, Ане и в голову никогда не приходило спросить. – Понимаете, – сказала она, оправдываясь, – Москва все-таки очень большой город. А у вас же здесь все под боком!

– Да? Ну может быть, – рассеянно согласился с ней Юрка, думавший про что-то свое. Додумавши, он тряхнул головой и решительно произнес: – Вот чего! Сообразил я, кто нам поможет.

– Уж не Кощей ли? – прищурилась Лёка.

– А кто ж еще? Как я раньше про него не подумал? Уж кто-кто, а Кощей точно должен знать, где прячут Птицу!

– Знать-то он, может, и знает. Вот только скажет ли?

– Ну а почему б ему не сказать? Довгоконя Кощей ненавидит. Рад будет ему насолить.

– Так-то оно так, да только уж больно у тебя на словах все гладко выходит. Я Кощея все-тки тоже немножко знаю. Когда-то он в бабушку мою влюблен был. До самой смерти подарочки ей на именины таскал. На похороны пришел, плакал. А после похорон потребовал, чтоб мама моя ему все эти подарки вернула. Со списком пришел: что, когда и в каком году. На что хошь поспорим: Кощей нам если что и скажет, то не даром.

– А чего гадать-то? Давай прямо сейчас к нему и пойдем. У самого и спросим.

– Вы про кого говорите? – не выдержала Аня. – Какой еще Кощей на мою голову?

– То есть как это какой? Бессмертный, конечно! – ответили Лёка и Юрка хором.

Кощей жил на той стороне реки. Пока они к нему на лодке переправлялись, Юрка рассказывал:

– До революции Кощей богато жил! Все равно как олигарх какой-то сегодня. Старики говорят – все, что мог, под себя греб, подметки на ходу рвал. А как революция пришла – кирдык Кощею. Имущество отобрали, самого на Соловки выслали. Мучили там, голодом морили, расстреливали несколько раз. Только ведь он бессмертный – чего ему? Когда Сталин умер, назад вернулся. Одно время в Журавликах завхозом в НИИ работал. Они ему там поначалу обрадовались. С его-то хваткой он для института что хошь раздобудет. Но с Довгоконем характером не сошлись, уволился. Теперь на пенсию живет. Я к нему захожу иногда – помочь чем-нибудь, в магазин сходить. Он, кстати, за любую мелочь платит, не обижает.

Дверь была не заперта. Юрка просто толкнул ее, и они вошли. Внутри пахло чем-то кислым, на всем лежал вековой слой пыли, углы были затканы паутиной.

Хозяин, высокий и на вид ужасно худой, сидел за столом в кресле с высокой спинкой и резными деревянными подлокотниками. Пил чай из железной кружки с сахаром вприкуску.

– А, Юрка! Давно что-то не было тебя.

– Так я ж вам рассказывал. В колледж поступил, на ветеринара учиться буду. Чтоб самому медвежат наших потом лечить. Ну и так, по мелочи… коров, свиней, лошадей.

– Что ж, дело хорошее. Дорого, небось, стоит?

– Да пока бесплатно у нас. Стипендию даже платят.

– Вон как! Не добрались еще до вас, значит. А сейчас зачем пожаловал? Еще и подружек с собой привел.

– Да мы так, мимо шли. Дай, думаю, зайду. Ну, может, вам в магазин надо за чем-то сгонять…

– Поздновато для магазина. Он уж часа три как закрылся.

– Так то ж на этом берегу! А в Журавликах есть круглосуточный. Вы мне только скажите, я мухой!

– Юрка, переставай врать! Хоть ты и цыган, а выходит у тебя плохо, и видать, уже не научишься. Рассказывайте лучше, что вас на ночь глядя ко мне привело?

Острые, проницательные глаза Кощея перебегали с одного лица на другое, внимательно вглядываясь в нежданных гостей.

– Эту узнаю! – Кощей указал на Лёку. – Матильды Ковальской внучка. Эту породу ни с кем не спутаешь. А другой что-то не припомню.

– Это Аня. Она, дедушка, нездешняя. Из Москвы.

– О как! Бывал, бывал в Белокаменной. Большой город, помню. А чего в такую даль забралась? Меня, что ли, проведать решила?

Аня и так уже едва сдерживалась. От давно не мытого тела Кощея разило чесноком и какой-то старческой дрянью. И Аня без всяких предисловий решительно выпалила:

– Мы пришли спросить у вас про Жар-птицу. Говорят, вы знаете, где в Журавликах ее держат.

Кощей так и впился в нее глазами.

– Я смотрю, ты за словом в карман не лезешь. А зачем тебе Птица?

Аня пожала плечами. С ее точки зрения, все было предельно ясно.

– Лично мне ни зачем. Я просто хочу ее выпустить.

– Вот как, значит. Что ж, дело хорошее, благородное. Я и сам иной раз подумываю: засиделась она у них. Пора б ей уже и на волю.

Кощей помолчал, явно что-то прикидывая.

– Ладно, помогу, чем смогу. Но не за так просто, конечно.

– Я понимаю, – торопясь, перебила его Аня. – Пенсия у вас наверняка крошечная. Правда, денег у меня с собой нет. Но я заработаю и отдам! И я могу продать свой компьютер! Вы только скажите сколько?

– Э, милая, да на что мне деньги? Денег у меня было столько, сколько ты за жизнь свою не увидишь! Другое у меня на уме. Окажи мне услугу – и я тебе расскажу про Птицу. Все расскажу, что знаю, – и где держат, и как к ней ловчей подобраться.

– Пожалуйста, все, что хотите! Вы только расскажите про Птицу, мы сходим, выпустим ее, а потом вернемся и с радостью…

– Экая ты хитрая! Я вам все расскажу, а вас потом поминай как звали! Нет уж, сперва исполни мое поручение, а потом уж и про Птицу поговорим. Не бойся, как на духу все выложу.

– Ну хорошо, а что для вас нужно сделать?

– Другой разговор! Так, одну пустяковину. Смерть мою для меня раздобыть. Зажился я, понимаешь, на этом свете.

Юрка разочарованно присвистнул. А Лёка украдкой показала ему язык. Одна Аня оставалась по-прежнему серьезной и невозмутимой.

– А где она, ваша смерть?

– А ты разве не знаешь? Смерть моя на конце иглы, игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, а заяц в волке.

– Ясно. И где весь этот зоопарк?

Кощей откинулся на стуле назад и посмотрел на Аню с новым интересом, как на незнакомое насекомое:

– Однако! Стало быть, ты все это всерьез затеяла?

– А вы разве шутите? Да говорите уже, наконец, время дорого! Там, может, Птица без яблока погибает, а мы тут с вами резину тянем.

– Что ж, будем говорить начистоту. Ты, наверное, и сама понимаешь, что, если б смерть мою легко было достать, я бы и сам давно уже это сделал. Так вот, вышеупомянутые животные находятся в сундуке, который я лично спрятал в свое время в подвале Горечанской биржи. Видишь ли, до революции всеми денежными делами в губернии заправлял я. Где прямо, где косвенно, а все так или иначе через мои руки шло, ни одна мелочь без меня не обходилась, за всем, без преувеличения скажу, я стоял. Так что биржа эта мне прям-таки родным домом была. Случалось, неделями дневал и ночевал там. И в подвале том много чего у меня хранилось. Ну и сундук заветный мой среди прочего. Запертый крепко-накрепко, чтоб звери из него не повыскочили.

– Они что же, живые в сундуке были? Как это – без еды, без питья?

– В то время – да. Они, как бы это по-научному сказать, находились в анабиозе. А по-простому если – чары на них наложены были. Крепкие – ни одному колдуну не снять! Свободно могли без еды, питья… да что там – без воздуху! – сотни лет обходиться. Конечно, пока сундук не откроют. Правда, никто в то время не думал, что в сундук вода попасть может. Казалось бы, прочный дом, теплый, сухой подвал, место высокое и от реки далеко. Да что уж сейчас говорить-то. Ну, Аня, я тебе все карты раскрыл. Что теперь про мое предложение думаешь?

– А чего думать? Действовать надо. Птица же не может вечно в клетке сидеть. Не беспокойтесь! Сплаваем в Горечанск, выловим как-нибудь ваш сундук. Да что вы все на меня уставились? У меня, между прочим, второй юношеский разряд по плаванью. Я даже дайвингом немножко в прошлом году занималась.

Понимая, что теперь надолго окажется в отрыве от мировой сети, Аня, вернувшись от Кощея, решила оттянуться по полной. До глубокой ночи в тот день не вылезала она из интернета.

Навестила мамину страницу – предварительно поговорив с мамой по телефону и заверив ее, что все в порядке. Судя по странице, у мамы все было в порядке тоже. Мама купила себе новый шарфик.

Проглядела все, даже самые ужасные, новости и прогнозы. Ничего, бог даст, скоро все изменится.

Посмотрела новые серии всех своих излюбленных сериалов. Перебрала все сайты, которые имела обыкновение посещать, живя в Москве.

И только уже напоследок заглянула к Славке. К счастью, он, несмотря на поздний час, бодрствовал. Ну да, завтра же воскресенье.

– Привет, как дела? Не разочаровалась еще в своем сельхозучилище? Не жалеешь, что не пошла вместо него в биошколу?

– Нет, что ты! – искренне изумилась Аня. – Как ты вообще мог подумать?! Мы здесь столько всякого учим! Метеорологию, кузнечное дело, устройство молочного сепаратора, дубление шкур, микробиологию силосования, как, исходя из розы ветров, правильно спроектировать вход в коровник… Да всего и не перечислишь! Куда там твоей биошколе!

– Здорово, конечно, – согласился с ней Славка. – Но только не слишком ли вы разбрасываетесь? Я как-то не до конца понял, зачем все это ветеринару?

– Ну как зачем? А вдруг ты окажешься в месте, где никто, кроме тебя, этого не знает?

– Где, например? На необитаемом острове?

Аня сочла за лучшее не продолжать спор. Этим московским иногда так трудно что-нибудь объяснить! К тому же время было дорого.

– Скажи, тебе удалось что-нибудь для меня нарыть?

– Что-нибудь да. Правда, внутрь влезть у меня так и не получилось. Защита там будь здоров! Зато я смог перехватить пару файлов, посланных оттуда одному юзеру. У которого, слава богу, защита оказалась послабее. Скажи, там что, спецэффекты к блокбастерам снимают? И боятся, что конкуренты по киноиндустрии подсмотрят и украдут? Короче, я все тебе сбросил в личку. Поржешь потом, кадры классные. Думаю, «Оскара» за такое в Голливуде дадут без базару.

– А Жар-птица там была?

– Не, Птицы никакой не было. Там одно черно-белое, типа как бы хроника Второй мировой войны, и дракон трехголовый из сказки немецкие «фокке-вульфы» мочит. И другое – прикольное такое. Про пацана, который все на свете поглотить может. Ему голос за кадром командует: «Поглоти стул!» Раз, стула нету. «Поглоти стол!» – раз, стол исчез. «Поглоти перегородку между кабинетами!» Раз, такая штукатурка сыплется с потолка, перегородки как не бывало!

– Да что он с ними делает-то, глотает?

– Нет, он это как-то глазами. Ну сама, короче, посмотришь. Ладно, извини, уроки делать пора.

– Так завтра же воскресенье!

– А у нас факультатив по физике вечером будет. Я теперь и на факультатив еще хожу.

– А ты не слишком ли разбрасываешься? – поддела его Аня. – То хотел программистом быть, а теперь вдруг физика?

– Ну знаешь, интересно же – как оно все устроено? Атомы всякие, электроны, протоны. В школе-то мы это так, по верхам проходим. А то еще, знаешь, штука такая есть – нейтрино. Нейтральная то есть, ну вообще. Ладно, потом как-нибудь расскажу. Бывай, пока! Себя береги!

– И ты! – прошептала Аня, пялясь во внезапно опустевший экран. Потом взяла себя в руки, заглянула в личку, внимательно просмотрела кадры старой кинохроники, где под щемяще-красивую музыку Горыныч сбивал немецкие самолеты. Второй файл она открывать не стала. Аня и так догадывалась, чье лицо увидит на экране.

Ночью, как и предыдущие разы, Аню разбудили голоса. И как это Лёкин брат здесь спал, глухой он у них, что ли?

– Вот так бывает, когда берешь на себя ответственность за чужого ребенка!

– Да ладно, Ленусь, не бери в голову! Подумаешь, повздорили девчонки. Одна другой что-то наговорила. Довгоконь и сам, рассказывая, смеялся. Ну просил не привозить ее пока, чтоб доча не расстраивалась – по-человечески вполне понятно. Не переживай, все это выеденного яйца… – До Ани донесся громкий зевок.

– Для тебя все на свете пустяк! А ты б лучше подумал, что мы знаем-то про эту Аню? Кто у нее родители, например? И с экспериментом мы совсем из графика выбились, с этой его дурацкой учебой. И ведь кто б ни придумал эту глупость, а отвечать-то нам. А Лёкина операция? Я глаз сомкнуть не могу, с тех пор как дату назначили, а тебе, похоже, на родную дочь наплевать! Вбил себе в голову, что риска никакого нет, а как может не быть риска? У меня в голове не укладывается, что можно простым врачам доверить мертвую воду! Они ж понятия не имеют, что это за субстанция! И еще смеются над тобой, когда им пытаешься объяснить. Анджей, ты меня слышишь? Ты что, спишь уже? Ну как всегда!

Прощаясь, Аня крепко-накрепко обняла Лёку.

– Да ладно тебе, – смущенно улыбнулась подружка. – Как на войну провожаешь! Послезавтра увидимся!

– Конечно, до вторника!

Они поцеловались, и Аня села в машину. На душе у нее было тревожно.

– Ну что, опять? – тихонько спросил Володя, когда машина тронулась в путь. – Судьбы мира покоя не дают? А ну-ка дай сюда!

Коснулся Аниного лба, и опять, как в прошлый раз, тревога и напряжение куда-то исчезли. Аня задышала ровно и вскоре уснула.

Приснился ей беспокойный, короткий сон. Она сама словно бы стала Жар-птицей и летела над землей, с трудом ворочая тяжелыми от усталости крыльями. А внизу люди, звери, деревья протягивали к ней руки, лапы и ветки. Рыбы высовывали из воды плавники. Простые птицы махали крыльями изо всех сил. Все, все устремлялись к ней. «Помоги! – кричали они. – Сделай меня счастливым! И меня! И меня! И меня тоже не забудь!» И Аня честно пыталась как-нибудь так рассчитать траекторию полета, чтобы умудриться пролететь над каждым, и чувствовала, что у нее не выходит, что ее на всех не хватает, что вот-вот у нее в груди разорвется сердце…

– Ничего себе – сказанула! Отвези ее в Горечанск! А на луну ты часом не хочешь?

– На луну не хочу. Мне там абсолютно нечего делать.

– А в Горечанске, значит, есть чего?

– Значит, есть. Кость, если это для тебя так сложно, то ладно, как-нибудь сама справлюсь. Не так уж это и далеко. Съезжу в Троегорье, попрошу у дяди Феди, библиотекаря, подробную карту, возьму компас и пойду пешком. Чего мне? С лесом я теперь знакома, дикие звери меня пусть сами боятся. Времени, конечно, больше займет, но фиг с ним.

– Ань, ты знаешь, что ты сумасшедшая?

– Это к делу не относится. Ладно, Костя, дай мне пройти. Костя, убери руки! Размахался тут копытами! Мне некогда, я тороплюсь.

– Послушай, это шантаж.

– Да ну?

– Ну ты ж понимаешь, что одну я тебя не отпущу. Ань, ну подожди! Мне ж надо еще придумать, что маме соврать! И уроки завтра, получается, побоку.

– Маме скажешь, что дежурством на ферме с кем-нибудь поменялся. И завтра у нас, между прочим, сдвоенная верховая езда. Тебе по-любому неактуально. А после нее английский с литературой.

– Я гляжу, ты уже все рассчитала.

– Ко-ость! Ну мне очень надо!

– Да зачем тебе туда, можешь ты мне сказать?

– Могу. Я туда еду за смертью.

– Понял. А что, поближе ее нельзя найти? Вот тебе, например, столб электропередачи. На нем так и написано: «Не влезай, убьет».

– Да не за своей, глупый! За Кощеевой. Ну знаешь, которая на конце иглы, которая в яйце, которое…

– Помню, в утке… и так далее. А зачем тебе Кощеева смерть? Что у тебя за дела с Кощеем?

– Обычные. Услуга за услугу. Я ему смерть, а он мне одну очень важную информацию. Короче, слушай. Кощей говорит, сундук со смертью в подвале Горечанской биржи. Вот тут, Костя, у меня прокол. Я, когда рылась в интернете, не нашла подробного плана города. Ты знаешь, где в Горечанске биржа?

– Я знаю, где в Горечанске биржа. Ань, ты представляешь себе, что значит искать сегодня что-нибудь в Горечанске? Это ж готовый кадр из фильма «Сокровища затонувших кораблей». Может, у тебя и водолазный костюм имеется?

– Нет. У меня есть маска, трубка и ласты.

– Ань, о чем ты говоришь! Какая маска?! Ладно, допустим, вода за последние годы спала. Опять же лето в этом году засушливое было. Говорят, по некоторым улицам стало можно ходить пешком, двигаясь примерно по пояс в воде. Наверное, верхние этажи зданий сделались доступны… ну или там церковные колокольни. Но как ты предполагаешь отыскать что-нибудь в подвале?! Для этого тебе нужно отрастить жабры!

– А вот и нет! Я смотрела фотографии биржи. Там не совсем подвал. Скорее, это полуподвал. И там есть окна. Раньше они были на уровне мостовой. Я стану нырять и заглядывать в эти окна. Рано или поздно увижу сундук. Вплыву через окно не наобум, а в конкретную комнату. К ручке сундука привяжу веревку. И с твоей помощью вытяну его на поверхность.

– На редкость дурацкий план. Нет проблем, обещаю тебе свою помощь. Особенно учитывая, что нырять там можно до скончания века и так ничего путного и не увидеть.

– У тебя есть план получше?

– Да. Заранее отказаться от всей затеи.

Дорога была широкая, удобная и в тоже время абсолютно заброшенная. На ней почти не было ям и рытвин. Плотная, слежавшаяся веками земля слегка пружинила под копытами и ногами. Но тут и там, в самых неожиданных местах, навстречу им выбегали внезапные островки травы, молодые тонкие деревца, пышные, непримятые цветы. Огромные вековые деревья склонялись над дорогой с обеих сторон. Некоторые из них сплетались ветвями, образуя арки, иной раз такие низкие, что Косте и сидящей на его спине Ане приходилось нагибаться.

Они выехали затемно, и чем ярче разгоралось утро, тем громче становился вокруг них птичий хор. Отдельные солисты подлетали поближе и бесстрашно смотрели на них с деревьев, а Костя с Аней, в свою очередь, разглядывали их. Большинство этих птиц знакомы им были лишь по картинкам и фотографиям, и сейчас они шумно радовались узнаванью:

– Гляди, гляди – славка!

– Зеленушка!

– А там зяблик! И вон, смотри, смотри, щегол!

– Ой, а это кто еще? Кость, я что-то не узнаю!

– Это, Анька, чижик. Смотри, пока есть возможность. Его теперь так запросто и не увидишь почти нигде.

– Надо же! Так вот ты какой, северный олень!

– Да, птицы здесь совершенно не пуганные.

– И звери! – Аня кивнула головой на маленького полосатого бурундучка, застывшего столбиком у края дороги и озадаченно смотревшего им вслед. – Здесь, похоже, никто никогда не ходит.

– Кому ж здесь ходить-то?

Понемногу деревья вокруг начали расступаться, дорога пошла под уклон и вдруг оборвалась желтым песчаным обрывом с виднеющимися там и сям обнаженными высохшими древесными корнями.

– Ну вот тебе Горечанск! Любуйся!

Водная гладь, раскинувшаяся неожиданно перед ними, шла до самого горизонта, хотя в самой дальней дали на пересечении с небом все ж таки угадывались берега. И повсюду насколько хватало глаз Аня видела следы жилья: дырявые двускатные крыши, обгрызенные водой каменные столбы, остовы верхних этажей с глазницами окон, островерхие колокольни без колоколов, резные крыши старинных теремов и дырявые, почерневшие луковицы храмов… Все это сбегало вниз по мелководью к большой воде и где-то там, на дне ее, видимо, терялось.

Костя махнул рукой на один из торчащих из воды метрах в ста от берега длинных каменных остовов.

– Вот она, твоя биржа! Теперь плыви к ней, ныряй вокруг, делай, короче, что хочешь. А я умываю руки. Благо воды здесь для этого хватает.

Они поплыли между домов, отталкиваясь от стен, стараясь не ушибаться об углы и не царапаться о торчащие тут и там ржавые железяки.

Время от времени они отдыхали на крышах домов, на торчащих из воды покосившихся скелетах заборов, а кое-где дно неожиданно оказывалось настолько близко, что по нему можно было идти пешком.

Кощей не соврал. Биржа действительно стояла на высоком месте. Половина первого этажа возвышалась над поверхностью, и подвальные окна видны были сквозь толщу воды совершенно отчетливо. По крайней мере, пока Аня не начинала над ними нырять. Тогда со дна немедленно поднимался ил, вода мутнела, и разглядеть что-либо сквозь нее становилось невозможно.

Аня развлекалась таким образом около часа и уже стала слегка синеть и постукивать зубами от холода, а Костя, все это время без дела валявшийся на солнышке на плоской крыше биржи, встречать каждое ее появление из воды все более и более язвительными замечаниями.

– Эй! – неожиданно послышался рядом чей-то голос. – Нельзя же так! Вы мне тут всю рыбу распугали! Хоре уже, сколько можно!

Обернувшись, они увидели высокого парня, на вид лет семнадцати, с хвостом зеленоватых волос, сидевшего на коньке крыши ближайшего дома.

– Я не понял, вы надпись, что ль, пытаетесь прочитать? Так она с другой стороны. Могу вам показать, если что.

– Да ты кто такой? – изумился Костя.

– Демка я, здешний водяной. Ну то есть типа Демид Ефремыч. А вы студенты, из сельхозтехникума? Я правильно угадал?

– Ну. Только он теперь не техникум, а аграрный колледж.

– Мне без разницы. Так показать, где надпись? А то вы тут до скончанья века нырять без толку будете. Вон девушка, я смотрю, совсем уж закоченела. Того и гляди в лягушку превратится и пупырышками покроется.

– Молод ты еще для Ефремыча, – пробурчал Костя. – Без тебя знаем, где надпись. Не она нам вовсе нужна.

– А что тогда? – изумился Демка. – Сюда обычно два вида людей приезжают: студенты техникума – историческую надпись читать, и сталкеры из области – сокровищами затонувшими поживиться. Ну этих-то я сразу спроваживаю, нечего им тут зазря воду баламутить. Раньше еще, случалось, бывшие горечане наведывались поплакаться, но эти больше на берегу стояли, да и вообще из них уже почти никого в живых не осталось. А вы ко мне зачем припожаловали?

– К тебе?! С каких это пор Горечанск стал принадлежать водяным?

– С тех пор как стал водоемом, ясное дело. Что ж тут непонятного?

– Но он же не сам собою им сделался! И все равно ведь он город! Все знают, что когда-нибудь он поднимется…

– Ну вот когда-нибудь и поговорим. А пока – раз есть водоем, значит, и водяной должен быть, чтоб за ним присматривать. Так чем могу быть полезен?

– В смысле?

– В смысле что мне сделать, чтоб вы убрались отсюда поскорее?

– А то что? – Костя медленно поднялся, переступил с ноги на ногу, и крыша биржи под ним угрожающе затрещала.

– А то вы мне тут сейчас таких дел наворочаете – за месяц не разгрести! Тут и так биоценоз поддерживать зашибешься, потому как ничего для этого изначально не приспособлено, а когда незваные гости вроде вас наведаются, так и вовсе трындец. Вот кто три часа назад пакет целлофановый на берегу бросил?

– Ну я, а что? – вспыхнула Аня. – У меня в него бутерброды завернуты были.

– А то, что целлофан, к твоему сведению, не разлагается и не гниет. Ему вообще ничего веками не делается. Вот и будет он теперь до Страшного суда там лежать.

Аня представила эту перспективу, и ей стало не по себе.

– Ладно, выкладывайте начистоту, что вы здесь ищете? Чувствую, без меня вам не справиться. Так давайте я чем смогу помогу, и разойдемся наконец по-хорошему.

– Спасибо, мы уж сами как-нибудь… – начал Костя, но Аня оборвала его на полуслове.

– Мы ищем сундук с Кощеевой смертью. Он должен быть где-то в подвале биржи. Такой весь из себя кованый, размером примерно сто десять сантиметров на семьдесят, с двумя медными ручками, и внутри там должны быть живые волк, заяц и утка…

– Так бы сразу и говорили! Знаю этот сундук! Только, сдается мне, в живых там уже никого не осталось. Короче, так. Вы сейчас дуете обратно на берег и ждете меня. Я вам этот сундук через четверть часика туда подгоню. Только, умоляю, ничего зря не трогайте, не рвите, не ломайте и свое барахло где попало не разбрасывайте. Идет?

Они без особого труда сломали проржавевший насквозь замок, откинули крышку и уставились на представшую их глазам груду костей.

– По всей видимости, это волк.

– Вернее, то, что от него осталось.

– Да точно волк! Смотри, как ость лопатки вытарчивает!

Под отмытыми водой до блеска костями волка обнаружился скелет зайца. Этот был не такой аккуратный, на нем кое-где еще сохранились ошметки шкуры и сухожилий.

Под этим неаппетитным месивом виднелись практически нетронутые распадом перья.

– Ну ясно, утиным перьям-то что сделается! Им вода не страшна! Они жиром насквозь пропитаны.

– У водоплавающей птицы перья и должны быть водоотталкивающие.

Негромко переговариваясь между собой, Аня и Костя одновременно в четыре руки раздвигали в стороны останки зайца, стараясь побыстрей добраться до птицы.

Наконец утка была у Ани в руках.

– Ты смотри! Целехонькая! Даже не холодная и не мокрая. Как бы теперь поаккуратней выдавить из нее яйцо? Надрезать, что ли?

В этот момент утка в Аниных руках трепыхнулась и дернулась…

– Да она живая! Держи ее крепче, не то улетит, и все коту под хвост!

Утка, однако, всерьез вознамерилась обрести долгожданную свободу. Она крякала, щипалась, билась крыльями и царапалась когтями, как кошка. Прижимая ее к себе, Аня нечаянно сдавила птице низ живота. Мышцы рефлекторно сократились, яйцо выкатилось из утки, ударилось об землю и разбилось.

От неожиданности, Аня разжала руки.

– Ай! Держи ее!

Но было поздно. Утка уже медленно, неуклюже набирала над их головами высоту.

– Неважно, пусть летит. Главное, яйцо она нам оставила.

– А где игла?

– Да вот же она! Не видишь, что ли, блестит на солнце!

Отмыв иголку от остатков утиного белка и желтка, Аня осторожно завернула ее в носовой платок.

– Ну что, понеслись радовать Кощея?

– Вот неугомонная! – рассердился Костя. – То есть ты хочешь сказать, что мы сейчас, не заезжая домой, рванем с тобой на ночь глядя в Куркино?!

– Ну Ко-о-остя! Ну я тебя очень прошу! Ну что тебе стоит? Я, между прочим, устала больше, чем ты. Я-то ведь ныряла, а ты в это время на солнышке прохлаждался.

– Похоже, ты не устаешь никогда. Не человек, а электровеник. Ладно уж, что с тобой сделаешь. Погнали!

До Куркина они добрались уже за полночь. Кощей, однако, не спал и очень Ане обрадовался.

– Достала?! Ну молоток девка! Ну-ка, ну-ка, дай посмотреть. Да та ли это еще игла?

Аня похолодела. Вот сейчас скажет, что они ему простую иглу из швейного магазина подсунули! И как доказать, что это не так? И получится, что все подвиги их напрасны. И Птицы по-прежнему не видать как своих ушей…

Но волновалась она зря. Кощей извлек из кармана толстую лупу, подул на нее, протер обшлагом рукава и долго внимательно рассматривал сквозь нее острие иглы. Кончив рассматривать, произнес:

– Порядок.

И спрятал лупу вместе с иглой обратно в карман. Кряхтя поднялся со стула и, сгорбившись, двинулся куда-то вглубь комнаты, маня за собою Аню. В углу, незаметный в полутьме, обнаружился старинный секретер со множеством ящичков. Из одного ящичка Кощей достал какой-то сложенный в несколько раз, потрепанный на сгибах листок, аккуратно развернул его и дал Ане.

Повернувшись к свету, она прочла:

– «План эвакуации института на случай пожара, потопа, землетрясения и прочих стихийных бедствий».

Под надписью был тщательно вычерченный, подробнейший план Журавликов с кучей мелких и крупных, не всегда ясных обозначений, но в целом вполне понятный и узнаваемый.

– Вот видишь, написано: «Объект 1»? Это, к твоему сведению, и есть Жар-птица.

– Хорошо, а что тогда такое «Объект 2»? Он ведь вплотную к ней расположен?

Кощей злорадно рассмеялся кашляющим, дробным смехом.

– А это, деточка моя дорогая, Горыныч.

– То есть что ж это получается? – никак не могла взять в толк Аня. – Выходит, Горыныч ее сторожит? А я ему еще вопросы дурацкие задавала! На сигареты только зазря потратилась…

– Что ж делать? На ошибках учимся. Зато ты теперь сама видишь, что затея твоя пустая. Никому не под силу вызволить Птицу из-под носа Горыныча. Ведь вход к ней один – вот эта маленькая дверь в стене Горынычева загона.

Во вторник Лёка не появилась. Не было ее ни в среду, ни в четверг, ни в пятницу. К субботе Аня уже места себе не находила.

К счастью, Володя, уезжая в Журавлики, обещал там все разузнать. Шофер, приехавший за ним в этот раз вместо Лёкиного отца, на вопросы отвечать категорически отказался.

Оставшись одна, Аня согрела два ведра воды и помылась. Это было долго и муторно, но сейчас она была этому даже рада – хоть какое-то занятие!

«В старину налеты Змея Горыныча были истинным бичом здешних мест. Своим пылающим дыханием Змей просто ради забавы выжигал огромные проплешины на плодородных полях, обрекая на голод целые крестьянские семьи. За пожертвованных ему на пропитание коз и овец Горыныч обещал какое-то время вести себя тихо, но, как правило, не сдерживал обещаний.

Единственным способом усмирить ненавистное чудище было посадить в непосредственной близости от его логова искусного дудочника или гусляра, а еще лучше раздобыть для этой цели заезжего скрипача. Слушать музыку Змей мог неделями, не высовываясь из своей пещеры, позабыв про сон и еду. Но стоило только музыке смолкнуть или музыканту сфальшивить, как Змей немедленно приходил в себя и опять принимался безобразничать.

Старики рассказывают, что талантливый музыкант мог полностью подчинить себе Горыныча. Мог заставить его строить, разрушать, таскать тяжести и даже переносить самого музыканта на близкие и дальние расстояния, лишь бы он не переставал при этом играть. Но ясное дело, для этого музыкант должен быть чрезвычайно искусен».

– То есть, получается, Лёка всю эту неделю в коме?!

– Официальная версия – не вышла из наркоза. Но я так понял, перемудрили они там с мертвой водою. И что теперь делать, не знают. Анджей волосы на себе рвет. Клянется, ни с одной крысой у него такого до сих пор не случалось.

– А врачи что говорят?

– А ничего не говорят. Они вчера Лёку в областную больницу перевели. Типа там реанимация лучше. Да не отчаивайся ты так! Как нас на латыни учат? Dum spiro spero – пока есть жизнь, есть надежда. И с Птицей тоже, глядишь, как-нибудь образуется…

– Погоди, Володь. Я тебе разве что-то говорила про Птицу?

– Так и не надо ничего говорить. Ты ж со мной делишься своими переживаниями, тревогами. А мне ведь для восприятия информации совершенно не нужны слова. Вполне хватит чувств и образов.

– Тихонова, стой! Это правда, что твоя подружка в реанимации?

– Правда, Ваня! Ой правда!

И, уткнувшись лицом в Ванькино плечо, Аня горько заплакала. Иван ее не утешал. Перебирая машинально рукой Анины волосы, он что-то мысленно сопоставлял и прикидывал.

– А в какой она хоть больнице – в Энске или у себя в Журавликах?

– Была у себя. Во вторник в областную перевели.

– Ну это уже лучше! Теперь мы ее хоть навестить сможем. Слышь, давай прямо сегодня вечером и рванем? Я мопед братнин возьму.

– Вань, да кто ж нас пустит в реанимацию? Туда даже родителей не пускают!

– Чего?! Да такой еще медбрат не родился, который меня куда-нибудь там не пустит! Тем более если медсестра.

Больница была старая – скопление темно-красных двух-, трехэтажных зданий, соединенных переходами между собой. Лишь два строения высились на холме, от всех на отшибе. Это были морг и роддом.

– Ну, туда нам по-любому не надо, а остальное, слава богу, все рядом, – быстро сориентировался Ваня.

На главном корпусе висело объявление, что посещения больных во всех отделениях запрещены по случаю карантина. Объявление было старое, пожелтевшее. Бумага по краям обтрепалась.

– Ну, видишь? – хмыкнул Иван. – И какая разница, в реанимацию нам или еще куда? Напяливай халат, и вперед!

В предусмотрительно захваченных по совету Вани белых халатах ребята сразу сделались неотличимы от прочего больничного персонала. Никто на них и внимания не обратил. Раз только какая-то тетка, не то старшая медсестра, не то сестра-хозяйка, поинтересовалась: «Вы из медучилища? На практике?» Они ей на это молча кивнули.

Реанимация, судя по указателям, вплотную примыкала к кардиологии.

В ординаторской шло чаепитие – звенели блюдца и чашки. До ребят донеслись голоса:

– Эту… как ее… коматозницу из Журавликов отключать, похоже, придется. В Несчастливке сегодня опять авария, автобус с машиной на повороте столкнулись. Двое без сознания, еще трое тяжелых. Везут к нам. Так что ИВЛ на всех не хватит.

– Да у нее все равно динамики никакой нет. Чего только к нам везли?! Труп и труп.

– Жалко, девочка ведь еще совсем. Школьница.

– Ну, жалко не жалко, а небось у нас не Москва. Дыхательных аппаратов раз-два и обчелся. Каждое койко-место в реанимации на счету.

Ане вдруг стало нечем дышать. Как будто ей со всего размаху дали под дых или саму вдруг отключили от аппарата дыхания. Она сглотнула закупоривший горло ком и поспешно набрала в грудь воздуха про запас. Обернувшись, Аня увидела, что Ваня со своим комом в горле, похоже, все еще борется. Лицо его побагровело, пудовые кулаки сжались. Сейчас как ворвется в ординаторскую и…

Стиснув изо всех сил Ванину руку, Аня дернула его за собой:

– Ванька, не стой столбом! Бегом к Лёке! Вдруг мы что-нибудь сможем сделать? Ну? Ветеринары мы с тобой или нет?!

И они побежали.

Драться им вообще ни с кем не пришлось. Сестринский пост был пуст. Сестры, похоже, пили чай заодно с врачами.

Лёка на постели лежала бледная и красивая. В хлопчатобумажной ночной рубашке в горошек с неровно обрезанными рукавами и штампом через всю грудь «г. Энск. Центральная клиническая больница». Лёкины кудряшки рассыпались по подушке. От руки, лежащей поверх одеяла, тянулись вверх трубки капельниц. Из угла рта торчала трубка от аппарата искусственного дыхания, с громким шипеньем вгонявшего в Лёкины легкие воздух. На тумбочке у кровати попискивал монитор. Проводочки от него, красный, желтый, зеленый, тянулись, как щупальца, к Лёкиной груди.

У Ани на глаза навернулись слезы. И это их Лёка! Храбрая, стремительная, как ртуть! С острым как бритва языком. Бросающаяся в любой бой без оглядки. Не знающая поражений, не сдающаяся никогда.

– Господи! – выдохнул за Аниной спиной Ваня. – Ань, она сейчас такая, такая… Нет, ну вот же сволочь! – Иван стукнул по стене кулаком. Потом наклонился и нежно поцеловал Лёку в свободный от трубки уголок рта.

Показалось им или нет?

Длинные, загнутые ресницы дрогнули. Лежащая на одеяле ладонь шевельнулась. Узенькая, торчащая из-под одеяла пятка дернулась. Лёка резко села в кровати. Выдернула изо рта трубку, содрала с груди проводочки. Недоуменно огляделась вокруг. Увидела ребят и широко улыбнулась. Попыталась что-то сказать. Из пересохшего горла с трудом вырвалось слабое сипение:

– Ребят! А я где и чего здесь делаю?

– Ты в реанимации областной больницы, – поспешила объяснить Аня. – Тебе сделали операцию, но ты после нее не проснулась.

– Не проснулась? То есть ты хочешь сказать, я была…

– Но теперь-то уже все хорошо! – быстренько перебила ее Аня. – Неважно, что было раньше! Главное, что теперь с тобой все в порядке!

– Точно! – Лёка облизнула потрескавшиеся губы. Закинула руки за спину и придирчиво ощупала позвонки. Приподняла в воздух одну ногу, другую. – Ага, ага, ага! Ровные!

– Идиотка, – глядя на нее сквозь стоящие в глазах слезы, произнес Ваня. – Ты чего с собой сотворила, чучело?

– Тебя не спросила. – Лёка еле слышно шевельнула в ответ губами. – Ты-то с чего полез меня целовать? Тебе кто позволил? Мало я тебе тогда врезала, надо было все-тки ботинком.

Все понабились к ним праздновать Лёкино возвращение. Аня только сейчас поняла, как же у них в комнате тесно!

Пришли Ваня, Володя, Юрка, Митяй с Наиной. Конечно же, прибежала Лиза. Сероволков не пришел, хоть его и звали. Он по-прежнему мало с кем общался, кроме Лизы.

И Кости не было. Его после их с Аней горечанско-куркинской эпопеи вторую неделю не выпускали из дому. На уроки – и назад. Хотя здесь он бы просто не поместился. Если б была какая-то надежда, что Костя придет, они б сами ради него переместились куда-нибудь на свежий воздух. Костер бы в поле разожгли или еще что.

Но без Кости они кое-как втиснулись в одну комнату. Лиза сделала торт из размоченного печенья с вареньем – и то и другое всегда в избытке имелось в здешнем продмаге. Ваня принес из дому пирожки с яблоками. Лёка с Аней заварили чай с пахучими травами, собранными Наиной.

Володя чаю не пил. Зная его вкусы, Аня заранее накупила для него электрических лампочек. Володя аккуратно надкалывал их зубами и высасывал вакуум.

Когда все не без труда расселись и у всех было налито, Иван встал со своим стаканом в руке и торжественно завел:

– Мы собрались, чтобы отпраздновать вместе возвращение Лёки Ковальской…

Его сразу перебили:

– С того света!

– К труду и обороне!

– К учебе!

– К жизни!

– Точно! Лёка, живи теперь вечно!

– Во-во! И вечно учись!

– Вы что, сдурели?! Нет уж, не надо мне ничего вечного! Мне, пожалуйста, ровно столько, сколько отмерено!

– Лёк, а расскажи, как там было? Ну на том свете?

– Правда, расскажи! Что, там вправду везде темно и в конце коридора лампочка?

– Ребят, вы что, думаете, я помню?

– А что ли, нет?

– Вот святой истинный крест! Помню, как мне маску на лицо положили и сестра такая говорит: «Считай, детка, до десяти!» Я только успела до двух сосчитать, а потом глаза открываю и вижу, этот придурок меня целует.

– Это я, что ли, придурок? Я тебя, между прочим, спас! Эти гады тебя уже отключать собирались!

– Да, спас ты, спас, кто с тобой спорит-то. Сядь уже, не отсвечивай! Спаситель! Дай людям чаю попить.

Лёка с Ваней сделались теперь неразлучны. Что не мешало Лёке без конца обтачивать об Ивана свой язычок.

Когда все уже выпили изрядное количество чая и от торта практически ничего не осталось, Митяй вынул гитару и запел про Синюю птицу. Все дружно ему подпели. И только у Ани от одного слова «птица» резко испортилось настроение. Она выскочила в коридор под предлогом поставить чайник на газ, но так никуда и не пошла. Стояла в коридоре с дурацким чайником в руке, не в силах сдвинуться с места. В другой руке у нее была захваченная наспех книжка. Аня теперь с ней не расставалась, беспрерывно ее мусолила, все надеясь отыскать в ней какую-нибудь подсказку.

Спустя какое-то время из комнаты показалась Наина.

– Вух, ну и духота же там! А что это у тебя? Это ведь не учебник, нет?

И не успела Аня опомниться, как томик оказался в руках у Наины.

– Ух ты! Да это ж «Сказки и легенды» Корецкого! Где ты их раздобыла? Я думала, ни одного экземпляра не осталось!

– Эта последняя. Так что обращайся аккуратней. А откуда ты знаешь про Корецкого?

– Так у него ж со здешнею русалкой роман был! У нас все про него знают. Я с его внучкой Лилей в школу ходила. Их ручей прямо через нашу рощу течет. Ну, где у меня дерево.

– Надо же, как мир тесен. Знаешь, он ее и вправду очень любил. Ну, бабушку этой Лили. И перед смертью о ней вспоминал. Я об этом в интернете читала.

– Она знает. Ей передали.

Они помолчали. Потом Наина осторожно положила Ане руку на плечо и тихо сказала:

– Аня, послушай! Мы знаем, что ты хочешь выпустить Жар-птицу.

– Кто это «мы»?!

– Ну все, кто сидит сейчас в вашей комнате. Зря ты никому не доверяешь. Конечно, у тебя одной не получится. Одной вообще что-нибудь сделать трудно. Но если мы все вместе…

– Может, просто Юрка нас туда в лодке свезет?

– Не! Простите, народ, но это никак. Сразу такую кодлу на моем плоту? Потонем в момент.

– А если несколько рейсов сделать?

– Несколько рейсов подряд невозможно сделать тайком. Кто-нибудь с берега наверняка узрит, и пиши пропало.

– А как же тогда?

– Ножками, значит, идти придется.

– Легко сказать – ножками! Да если б туда так просто было прийти, небось все б туда по вечерам за сигаретами и пивом импортным шастали. А там же этот Сердитый лес. Деревья нас еще на подступах камнями да сучьями закидают.

Все озадаченно замолчали. Одна лишь Наина улыбалась кротко и безмятежно.

– По-моему, – проворковала она, – вы все преувеличиваете. Сердитый лес вообще не препятствие. Я в него войду и все объясню. Ручаюсь, там как услышат, что вы идете Птицу спасать, не то что пропустят – еще и еды с собой на дорогу дадут.

Наина говорила вполне уверенно. Но у Ани между бровей по-прежнему не разглаживалась складка.

– Хорошо, а собаки? Там же их сотни! Как налетят на нас со всех сторон! В момент разорвут. Уж я знаю, что говорю, я всю жизнь с собаками. Таких собак, как там, не остановишь ничем.

– Может, Боря что-нибудь придумает? – робко предположила Лиза. – Вроде собаки – это по его части.

– Какой-такой еще Боря?

– Что значит какой? Сероволков.

Призванный Сероволков немедля проникся поставленной перед ним задачей, раздулся от гордости и заверил всех, чтоб даже не сомневались. Да любые собаки, сколько б их там ни было, при виде него, Сероволкова, немедленно завалятся брюхом кверху и примутся молить о пощаде!

– Потому что они ведь кто? Они всего-навсего собаки. А мы как-никак волки… Короче, спокуха, со мной вы не пропадете!

Звучало это волчье бахвальство, на Анин взгляд, не ахти как надежно. Но других вариантов не было. Пришлось этим удовлетвориться.

– А КПП?

– Ой, я вас умоляю! – Юрка даже фыркнул от несерьезности поставленной задачи. – Вы ж там ночью пойдете, так? Ночью на КПП солдаты вечно дрыхнут как младенцы! Храп стоит на сто км кругом. Самый что ни на есть халявный в Журавликах пост!

– Окей. Допустим, все пройдет хорошо. Допустим, мы с вами беспрепятственно проберемся в город и тихо-мирно, сливаясь, по возможности, с местным населением, дойдем до конюшни. Думаю, сложностей с этим не возникнет. Люди в Журавликах такие же, как везде.

– И вот, значит, подходим мы такие к конюшне…

– А она заперта!

– Так, может, сперва надо ключ спереть? Лёк, ты как насчет этого?

– Никак. Не нужен нам ключ. Я любую дверь без ключа взглядом открываю.

– Окей, значит, одной заботой меньше. Заходим мы, а там Горыныч…

– Да погоди ты с Горынычем! Сперва ж еще Тито будет. Так он нас к Горынычу и пустит!

– А чего Тито? Юрка вон ему глаза отведет – и порядок.

– Сожалею, но с этим ничего не выйдет, – негромко возразил Юрка.

– Это еще почему?

– Потому что меня там с вами не будет.

– Что?!

– Как это?!

– Сдрейфил, значит?

– Дезертируешь?

– Не дезертирую, а вынужденно отступаю. Ребят, ну честно, ну подумайте сами головой! Вы ж, если поймают, отвечать станете каждый за себя – и все. А меня если за чем-то таким накроют – у всех цыган в области неприятности будут. Не могу ж я так своих подставлять!

– А думаешь, накроют?

– Ничего я не думаю! Я просто не исключаю такой возможности.

Несколько минут все молчали. Потом Ваня откашлялся и заговорил:

– Что ж, разве мы кого заставляем? Дело полностью добровольное. Юрка нам и так уже очень помог. На повестке дня следующий вопрос – как посреди ночи выманить из конюшни Тито?

Все задумались. Такой, казалось бы, несложный вопрос – а простого ответа на него сразу не находилось.

Наконец Юрка не выдержал и поднял руку, как на уроке:

– Можно мне?

– Да говори уже.

– Говорить-то легко!

Юрка сделал вид, что не слышит.

– Короче, я вот чего предлагаю. У Тито в конюшне есть самый-пресамый любимый конь. Жеребец ахалтекинский, Алмазом звать. Тито страшно боится, чтоб его кто-нибудь не свел. Прям паранойя какая-то у него. До того дошел – в денник к Алмазу отдельную сигнализацию провел. Кто войдет и уздечкой брякнет – а она там так висит, что не задеть невозможно, – так сразу шум, грохот, звон на всю конюшню. Так вот значит. Пусть туда кто-нибудь нарочно зайдет, за уздечку дернет, коня наружу выведет и отъедет на нем куда-нибудь на пару шагов. Чтоб его из конюшни видно было. Тито, ясное дело, с постели вскочит и следом побежит. И тут уж пускай тот, кто верхом на Алмазе будет, действует в меру своей фантазии. По кругу скачет или взад-вперед – типа управление совсем потерял. Болтает, что в голову взбредет. Главное, чтоб в результате удалось заманить Тито подальше и продержать там подольше.

– Рискованное дело. Кто ж на такое пойдет?

– Я пойду, – тряхнул головою Ваня. – Еще не родился такой жеребец, чтоб я с ним не справился. Ничем таким я не рискую – и поймают, так ничего не будет, с отцом связываться побоятся. Так, поругаются для острастки. В самой конюшне я вам не нужен – ни умений каких-то особых, ни суперспособностей у меня нет. А это дело как раз по мне.

– Остался последний вопрос. – Аня задумчиво потеребила рукой переносицу. – Как мы справимся с Горынычем? Корецкий утверждает, что им можно управлять с помощью музыки.

Все посмотрели на Митяя. Митяй покраснел и забормотал:

– А я что? А я ничего! Я ж ведь не отказываюсь! Вот только… пусть меня сперва просветят – змеюка эта ваша трехглавая, она хоть какую музыку любит? Потому что, вы понимаете, музыка, она ж совсем разная бывает. А вдруг у нас с ним вкусы не совпадут? Вдруг ему моя музыка не понравится?

Единственное, что могло хоть как-то помочь Митяю, был скачанный Славкой кусочек военной хроники. Музыка там была хорошо слышна и вполне узнаваема. Горыныч сбивал немецкие «фокке-вульфы» под «Полет валькирий» Вагнера.

– Вот, значит, Вагнера ему и сыграй!

На это Митяй возразил, что все не так просто. Потому что лично он Вагнера не настолько уж обожает, чтоб сыграть его с драйвом. А без драйва лучше и вовсе не браться.

– Начну с джазовых импровизаций. А дальше уж как пойдет.

– А если оно пойдет как-нибудь не так?! Мы ж тогда все в кучки золы превратимся!

– Ой да не тряситесь вы раньше времени! Тут как оно обычно бывает? Глянешь человеку в глаза, и сразу ясно, что ему стоит играть, а что нет.

– Да, но это ж не человек! И у Горыныча глаз аж три пары!

– Да ладно вам! Музыка меня еще ни разу не подводила! Уж на что мне на областном конкурсе страшно было! Туда отовсюду музыкантов понаехало! Так и то я не сробел. А там-то, кроме вас и Горыныча, вообще никого не будет. А вы ж для меня свои.

Получалось, если выйти на заре, к ночи они как раз дойдут до Журавликов.

– Это ведь ничего, что я с вами не иду? – в сотый раз виноватым голосом спрашивала Лиза. – В конце концов, я ж простая, обыкновенная. Какая вам там от меня польза?

Ее в сотый раз заверили, что все в порядке, а пользу она им еще какую принесет здесь.

– Ты только не спускай Бумса и окна не открывай, – говорила Аня, вкладывая в Лизину руку поводок. – А то как бы он еще за нами не увязался. Арчика корми чем захочешь, но конфеты от него спрячь подальше.

– Конечно-конечно! Не беспокойся!

– Вот в этом кульке морковка, а в том яблоки, – вторила Ане Лёка. – В большую перемену обязательно забеги к Дарюхе. И так он у меня уже сколько времени заброшенный простоял!

– Я забегу! Я, если успею, еще и на корде его погоняю.

В дверь деликатно стукнули костяшками пальцев. Открыв, они увидели Володю с угольно-черным котенком на руках.

– Вот, – сказал он, протягивая котенка Лизе. – Ее зовут Клеопатра. Присмотришь тут за ней без меня?

– Господи! – ахнули все в один голос. – Где ты ее раздобыл? Давно она у тебя? Почему мы ее раньше никогда не видели?

– Ну, – Володя немного смутился, – на самом деле, она всегда была. Просто она живет во мне. А в особых ситуациях, вот как, например, сейчас, я ее из себя выпускаю.

– Ничего себе! И как ей там внутри у тебя, не скучно?

– Не думаю, чтобы она скучала. – Володя улыбнулся. – Понимаете, это такая особая кошка. Она как бы отчасти есть, а отчасти ее как бы и нет.

– Ничего не понимаю! – простонала Лиза. – То есть, то нет, то внутри тебя, то снаружи. Кормить-то ее хоть чем?

– А вот же, я принес, сухой корм.

Перед уходом Аня придирчиво проверила, у всех ли обувь на резиновой подошве. Резиновая подошва нужна была, чтоб беспрепятственно миновать удерживающий собак «электропастух», то бишь зарытый там в землю провод.

Вообще, с тех пор как столько народу вызвалось ей помочь, у Ани сердце все время было не на месте. Она как бы физически, в виде груза, легшего на плечи, чувствовала, что теперь за них за всех отвечает.

Утро встретило их прохладой. Птицы только еще просыпались – отдельное одиночное чириканье слышалось то здесь, то там, то тише, то громче. Потом все это должно было перерасти в общий многоголосый хор.

Огромный лес, когда-то страшивший Аню, выглядел сегодня вполне дружелюбно. Ане казалось, что верхушки вековых деревьев запросто кивают ей из-под неба, а мавки с ветвей улыбаются и машут, как старой знакомой. Медленно поднимающееся солнце просвечивало сквозь ветви. Росинки, не успевшие просохнуть на травах и листьях, сверкали на них, как брильянты.

Тропа пружинила под ногами. Все как-то сразу нашли общий ритм, никто не отставал и не забегал вперед.

«Мы длинной вереницей идем за Синей птицей!» – вспомнилось вдруг Ане, и она хихикнула про себя, подумав, что все как раз наоборот! Птицу Счастья давно поймали, а они идут ее выпускать. И наверняка потом, если у них сейчас все получится, кто-то снова ломанется ее ловить, и так без конца…

Митяй шел, задумчиво склонив голову и что-то напевая про себя. Ваня и Лёка все время переглядывались, то и дело как бы невзначай касаясь друг друга локтями и невпопад принимаясь хохотать.

Сероволков шел независимо, выпятив подбородок вперед и засунув руки в карманы. Время от времени он с вызовом оборачивался, но, не найдя противника, сплевывал сквозь зубы и топал дальше.

Володя шел, с видимым удовольствием любуясь всем вокруг себя. Чувствовалось, что ему редко удается вот так погулять. Иногда было заметно, что он еле сдерживается, чтоб не снять на секундочку очки.

Наина ступала так легко, что Ане иногда казалось – ноги ее вообще не касаются земли. На все Наина смотрела взглядом хозяйки, отмечающей любой самомалейший беспорядок в собственной квартире. Иногда она не выдерживала – возвращалась бегом назад и бережно расправляла неосторожно примятые кем-то на ходу травинки.

– Най, – не выдержала наконец Аня, – давно хотела тебя спросить, зачем вообще мавки учатся на ветеринаров? Вам бы, мне кажется, больше лесотехническое училище подошло.

– Ну, может, я и туда потом поступлю! – легко согласилась Наина. – Я ж росток, какие мои годы. А ветеринария… ну… ты себе представляешь, что такое микрокосм? Понимаешь, я ведь отвечаю за все свое дерево целиком. За червей под его корнями. За крота, чей ход тянется под землей. За пчел, что живут в одном его дупле, и за белку, что в другом. За птиц, что гнездятся в его ветвях. И даже за муравейник в двух шагах от него.

– И это так с рожденья и на всю жизнь?!

– Ну да. Пока дерево не засохнет.

– А если его срубят?! – вырвалось у Ани.

Наина, однако, и бровью не повела.

– Ну тогда… что ж, у каждого своя судьба. Да что ты на меня так смотришь? Человека тоже ведь убить могут. А если меня, например, убьют, то и дерево мое засохнет сразу. Вообще, все мы рано или поздно умрем. А теперь пошли скорее, пока мы от всех не отстали!

Солнце уже начало клониться к западу, а они все шли, и шли, и шли. Время от времени они устраивали привал, падали без сил в траву, пили воду, сперва захваченную с собой, потом набранную из какого-нибудь ручья. – Наина знала вокруг все ручьи, поэтому с этим у них проблем не было. Бутерброды давно кончились, но, к счастью, по дороге им встретился орешник, и они поспешили набить карманы.

– Собственно, человек без еды тридцать дней прожить может, – рассуждал Ваня. – Помните, нам Витольдыч на физиологии объяснял? Тридцать дней без ущерба для здоровья.

– Я не смогу тридцать дней! Я за это время умру с тоски! – возразила Лёка.

– Я умру с тоски на одних только орехах без мяса! – подхватил Сероволков.

– Ладно прибедняться! А кто мыша полчаса назад схарчил? Думаешь, мы не видели? Да у тебя и сейчас еще изо рта хвост торчит.

Сероволков машинально провел по подбородку рукой и бросил на Ивана бешеный взгляд.

– Какого мыша? Бредишь ты, что ли? У самого яблочный сок из ушей течет.

– И что? Тебе тоже яблочка захотелось? С тобой поделиться?

– Сам жуй! Тоже мне еще, садовый гном выискался!

– Кто гном?! Я гном?! Волчара недобитая, ты что себе позволяешь?!

– Стойте, стойте! – поспешно кинулась между ними Аня. – Забыли уже, зачем и куда мы идем? Давайте сперва Птицу спасем, потом будете мериться, кто из вас круче.

Сжимая кулаки, парни нехотя разошлись, бросая друг на друга злобные взгляды. Тут Аня кстати вспомнила, что в рюкзаке у нее, в потайном кармане, хранится давно забытая, в Москве еще купленная шоколадка. Достала ее и разделила на всех по квадратику. Глаза у ребят сразу подобрели. И вовремя: на горизонте показался Сердитый лес. Издалека было видно, что машет он ветвями конкретно в их сторону и против ветра. Чтоб не лезть на рожон, они, как и договаривались, остановились, и Наина отправилась на переговоры. Через пару минут она радостно замахала им с опушки:

– Не бойтесь! Нас ждут! Сейчас ужином кормить будут.

Деревья здесь стояли так плотно, что ребятам, когда они вошли, показалось, что уже настала ночь. Они шли за Наиной ощупью, осторожно, перекликаясь между собой, пока впереди между деревьями не замелькали языки пламени и они не вышли к большому костру.

Мавки, сидевшие у костра, ничем не напоминали встреченных раньше Аней. Те всегда выглядели девочками с косичками, максимум года на два старше Наины. Этим можно было дать лет сто, хотя Аня догадывалась, что на самом деле им гораздо больше. Особенно Аню поразила самая старшая на вид мавка. Она сидела ближе всех к костру и почти не двигалась, лишь негромко отдавала распоряжения. Руки и ноги ее напоминали узловатые корни, лицо словно было выточено из куска высохшего дерева. Живыми на нем казались одни глаза. Прочие мавки, смотревшиеся, как обычно, девчонками, находились в постоянном движении. Бегали взад-вперед, что-то приносили, уносили, щебеча между собой по-птичьи, поминутно всплескивая руками и заливаясь веселым смехом.

Ребят живо усадили у костра, выдали каждому по деревянной миске и ложке. Еда была в основном вегетарианская: суп из трав и кореньев, жареные грибы, фруктовое пюре, мед. Мяса не было, но для Сероволкова отыскался кусок сыра.

Все приободрились и воспряли духом. На десерт им подали какой-то горячий травяной отвар, который, по словам старшей мавки, должен был придать им сил и прогнать усталость – ночь впереди предстояла долгая.

Когда все наелись, старшая мавка негромко обратилась к Наине.

– Дитя, ты ведь уже прошла обучение? – спросила она.

«Как же прошла, – подумала Аня, – когда она только еще поступила?!» Но видно, старшая мавка спрашивала о чем-то другом, потому что Наина молча кивнула.

– И можешь помочь проклюнуться ростку?

Второй раз Наина кивнула уже не так уверенно.

– Сперва надо посмотреть, – сказала она. – Так, заранее, сказать не могу.

Теперь кивнула старшая мавка. Она сделала повелительный жест рукой, и кто-то из молоденьких мавок немедленно подскочил к ней. Втроем они негромко о чем-то посовещались, после чего Наина с молоденькой куда-то ушла.

Вскоре Наина вернулась. Вид у нее был озадаченный.

– Ребят, тут такое дело. Я с вами дальше не пойду. У них здесь мавка одна вторые сутки рожает, разродиться не может. Они уж все, что могли, перепробовали. Похоже, без меня им не справиться.

– А ты в этом деле что-нибудь понимаешь? – изумилась Аня.

Наина усмехнулась:

– Что-нибудь понимаю. У нас же как? Прежде чем людской науке идти учиться, положено сперва овладеть своей. А то так недолго и от корней оторваться.

Помолчав, все разом заговорили:

– Конечно, Наинка, об чем разговор!

– Ты нам и так уже помогла!

– Главное, чтоб все закончилось благополучно и для мамы, и для младенчика! Или как надо сказать – для младеницы? У вас ведь девочки обычно рождаются?

– Да неважно кто, лишь бы родился! Ты уж, Наин, постарайся!

– Удачи тебе!

– Встретимся на обратном пути!

Кроткое лицо Наины осветилось улыбкой:

– И вам, ребята, удачи! Чтоб дойти благополучно, чтоб вышло у вас все, как задумано! – и прибавила на непонятном языке какую-то, видимо, их, мавочью, молитву.

Митяй обнял ее на прощанье, и они двинулись дальше в путь.

Примерно в это же время в окно общежитской комнаты девочек раздался громкий и требовательный стук. На стук выглянула Лиза. Под окном стоял Костя.

– Ну, чего тебе?

– Не «чего», а позови Аню.

– Так нет же ее. Завтра приходи.

– Какое завтра?! Ее что, целую ночь не будет?!

– Кость, ну какое тебе дело? Она, может быть, на ферме дежурит!

– Лиз, кончай врать! Нету ее ни на какой ферме! Я уже проверял. И на уроках не было. Ни ее, ни Лёки, ни Ваньки, ни хрена этого с горы из Журавликов. Подожди, она что, с ним на всю ночь ушла?!

– Кость, отстань от меня! Ничего я тебе не скажу! Да куда ты меня тащишь?! Кость, ты что, совсем с ума сбрендил?!

Сильные руки кентавра выволокли хрупкую Лизу через окно из комнаты и, встряхнув за плечи, поставили на дорожку.

– Лиз, ты мне кончай мозги полоскать! Я ведь не шучу! Я из тебя сейчас всю душу вытрясу! Говори немедленно, где Аня. Она с Володькою ушла, да?

Лиза, однако, тоже была не робкого десятка. Едва почувствовав под ногами твердую землю, она рванула изо всех сил куда глаза глядят, на ходу выкрикивая:

– Очень мне надо! С психами ненормальными! Одной тут разбираться! Вот ни слова не скажу! Хоть убей!

Костя нагнал ее в два прыжка, но хватать на этот раз не стал, а просто поскакал рядом, просительно заглядывая в глаза:

– Лиз, постой! Ну прости ты меня! Пальцем больше не трону! Сам не знаю, что на меня нашло! Скажи только – я правильно догадался? Она с Володькою ушла, да?

Он выглядел таким несчастным, что Лиза сжалилась.

– Успокойся! Тоже мне, нашелся горячий парень! С Володькой, но не вдвоем. Их там целая компания собралась. Так что можешь не волноваться, чести твоей драгоценной Анечки ничто не угрожает.

– Да куда ж они все пошли-то?

– Как куда? В Журавлики, осво… – Лиза осеклась, но Костя и сам уже обо всем догадался. Развернулся и галопом поскакал на конюшню.

– Костя, и не проси! Я сам с ними не пошел и тебя никуда не повезу!

– Цыган, да как ты не понимаешь! Там ведь Аня!

– И что? Она отправилась туда добровольно, никто ее не принуждал. И она там не одна, с ней куча народу. В обиду не дадут, если что.

– Да при чем тут твоя куча народу, когда там Горыныч?!

– А ты при чем? Копытами его залягаешь, что ли? Да он тебя проглотит на раз! На три части разорвет! Испепелит! А у них там целая стратегия разработана.

– Какая еще стратегия?! В общем, так – или мы с тобой сейчас несемся в Куркино и ты перевозишь меня через реку на своем плоту – да-да, я знаю, что у тебя есть плот, ты на нем Бурого своего в Журавлики на занятия возишь, либо я завтра рассказываю всем, почему тебе так фантастически везет в карты.

– А при чем тут… Да ты сам-то откуда знаешь?!

– Случайно. Я, видишь ли, ужасно высокий. И сверху мне до фига всего видно.

– Допустим. А чем докажешь? И вообще, неправильно это. Они сами сели играть, никто их не заставлял. А дураков, между прочим, учить надо.

– Юр, мне все твои философии по барабану. Я так и так собирался в ближайшие же дни всех просветить и потребовать, чтобы ты вернул деньги. Но могу и помолчать еще некоторое время. С условием, что мы сейчас отправимся в Куркино, а ребятам ты завтра же отдашь все выигранное.

– То есть как это так – отдам?! Под каким же это, интересно, предлогом?

– Скажешь, что пошутил. Ну, ты согласен или как?

– Да согласен я, согласен! Вот ведь черт с копытами привязался!

Собаки с лаем и рыканьем вылетели из-за пригорка и остановились прямо под щитом с фонарем, освещавшим надпись «Запретная зона. Проезд и проход запрещены». Собаки бесновались перед невидимым барьером и рвались немедленно перегрызть глотку каждому, кто сделает хоть шаг вперед. От одной мысли, что придется туда идти, все как-то разом сникли. Они стояли в паре метров от щита, переминаясь с ноги на ногу, искоса поглядывая на Сероволкова. Какой все же глупостью было рассчитывать на него, когда собак так много, а он один!

– Ха! – презрительно оскалился Сероволков. Собаки смолкли и сделали шаг назад. – А ну, девки, отвернитесь!

Когда Аня и Лёка повернулись обратно, под щитом на земле валялась кучка небрежно сброшенной одежды. А за гранью запретной зоны стоял огромный красавец волк. Каждая шерстинка его в свете фонаря сверкала и переливалась. И он был по крайней мере в полтора раза больше любой из этих собак.

Собаки тут же прекратили прыгать и бесноваться. В их глазах отразился тоскливый ужас. Собаки считали, что к ним сошел царь и бог, и сейчас он начнет их карать и миловать. Волк оскалился и рыкнул, и все собаки, как по команде, дружно брякнулись на спину, подставляя ему беззащитное брюхо. Это было зрелище! Повсюду, куда достигал взгляд, на земле валялись собаки. Повизгивая, извиваясь всем телом и всячески выражая волку свою покорность.

Волк медленно, с достоинством ступал меж собачьими телами. Где совсем не удостаивал взглядом, где наклонялся и нюхал. Причем жертва такого повышенного внимания прижимала уши и принималась тоненько и особо жалостно скулить.

– Пора! – беззвучно, одними губами скомандовал Ваня.

Стараясь не делать резких движений, чтобы не привлечь к себе внимание собак – безраздельно, впрочем, отданное волку, – ребята один за другим вошли в запретную зону. Сперва, скованные страхом, они двигались нерешительно и осторожно. Но постепенно осмелели, походка их обрела твердость, шаг ускорился. Под конец они уже едва не бежали.

И вдруг, когда до КПП оставалось буквально подать рукой, из-за кустов выскочила собака. Огромная, белоснежная, сама чуть ли не с волка, она и не думала валиться на спину. Наоборот, легкой, танцующей походкой она бесстрашно устремилась к Сероволкову, но, чуть не добежав до него, отпрыгнула в сторону.

Сероволкова не могло не заинтересовать столь странное поведение. Он рыкнул – отчего все другие собаки еще сильней вжались в землю. Но эта, белая, опять подбежала к нему и опять отпрянула, не давая ни притронуться к себе, ни даже обнюхать. Сероволков рванул за ней. Белая отбежала, но недалеко. Стала поодаль и нежно улыбнулась ему, обнажив клыки и высунув кончик языка. Сероволков, явно совсем уж ничего не соображая, бросился к ней, она – от него, и так они побежали, подпрыгивая и пританцовывая, словно исполняя фантастический танец, пока не скрылись из виду.

Первой опомнилась Лёка:

– Скорей, пока собаки не очухались!

В два прыжка они были у КПП и уже оттуда смотрели, как вскакивают, бегут и бешено рвутся вслед за ними собаки. Ни Сероволкова, ни белой суки нигде не было видно.

– Да, – хмыкнул Ваня. – Как там по-латыни? Sic transit Gloria lupi.

– Наверное, у этой суки течка.

– Наверное. Но давайте не будем рассказывать про все это Лизе.

– Давайте. В конце концов, ее вообще не касается, что он делает в этой ипостаси.

КПП они миновали беспрепятственно. Как и предсказывал Юрка, солдаты спали без задних ног. Их не разбудил ни собачий лай, ни даже звонок внезапно ожившего у Ани в кармане мобильника.

Услышав жизнерадостный трезвон, Аня ойкнула, зажала карман рукой и понеслась во всю прыть подальше от КПП. В сторону улиц и площадей, где слепила глаза неоновая реклама, а запах сосновых игл мешался с бензиновой гарью. Туда, где звонком мобильника никого было не удивить, так органично вписывался он в общую какофонию городских звуков.

Звонил ей Славка.

– Ань, привет! Слышь, а я все-таки просек, откуда ты мне звонишь! Хотел в субботу похвастать, а ты так и не проявилась.

– Просек-таки?! – восхитилась Аня. – Ну ты крут! Хотя я в тебе и не сомневалась. Слав, ты извини меня! Я с тобой в ближайшее время свяжусь, и мы тогда поговорим обо всем. А сейчас мне немного некогда. Понимаешь?

– Понимаю, – растерянно отозвался Славка. – Некогда, значит? Хорошо. Ты только потом звякни мне обязательно! Мне тебе одну важную вещь сказать надо.

– Зуб даю! Слушай, можешь мне услугу одну оказать?

– Какую? Взломать чью-то базу данных? Это мы завсегда пожалуйста.

– Не-е. Куда проще. Звякни, пожалуйста, прямо сейчас моей маме. Скажи, что я ее люблю и у меня все в порядке. Но может быть, я какое-то время не смогу ей звонить.

Эх, зря Аня так беспечно отбежала от своих, когда в кармане у нее зазвонил телефон! Зря понадеялась на свое знакомство с Журавликами. Знакомство оказалось лишь шапочным. И теперь ей никак не удавалось разобраться в хитросплетении полупустых улиц и отыскать дорогу на конюшню, не прибегая к ненужным и привлекающим к себе внимание расспросам. Наверняка остальные сто раз уже успели дойти. Конечно, ведь Лёка с Володей здешние. С закрытыми глазами дорогу найдут.

Технически-то Аня вовсе им не нужна. Дойдут до конюшни и будут дальше действовать по плану. Лёка отопрет все замки, Ваня выведет коня и отвлечет Тито, Митяй сыграет на своей дудочке Горынычу. Найдут клетку, откроют дверцу и выпустят Птицу. Если что, Володя там, по ходу дела, поглотит чего-нибудь. Справятся, короче, и без нее.

Если, конечно, они вообще станут что-то без нее делать. А не решат тупо ждать за какими-то кустами, когда ж она наконец придет. И прождут до рассвета, пока не сделается поздно.

В отчаянии Аня сворачивала наугад то в одну сторону, то в другую, возвращалась, делала круги – нужная дорога не находилась. Луна насмешливо подмигивала ей, то появляясь, то исчезая между домами. Аня поняла, что окончательно заблудилась, когда чуть было не наступила на каменного журавлика посреди площади. Подняла голову и встретилась в свете фонаря со взглядом раскосых каменных глаз Садако. Присев на подножие постамента, Аня горько расплакалась. Ей показалось, что и Садако она каким-то образом подвела. А ребята? Что они о ней подумают? Что струсила? Завела их черт-те куда и бросила?

– Аня! Ну вот ты где!

– Володька! – Она вскочила и повисла у него на шее. – Как ты меня нашел?

Он обнял ее и рассмеялся. В глазах его плясали две звездочки.

– Интуитивно.

– Как это?

– Так меня ж все время тянет к тебе! Как магнитом. Но обычно я себе воли не даю. А тут не стал сдерживаться.

– То есть получается, ты всегда знаешь, где я?

– Всегда. Пошли уже, нас все ждут!

Конюшня в темноте казалась заброшенной и пустой. Ни единого огонька не горело внутри. Лишь фонарь над воротами скупо освещал желтым светом замочную скважину и железную, тронутую ржавчиной ручку. Лёка мельком глянула на них, и замок сразу щелкнул. Ручка повернулась, ворота открылись, и Лёка с Ваней вошли. Остальные спрятались за угол и стали ждать.

В кромешной тьме Лёка с Ваней ощупью пробирались между денниками. Заслышав их, лошади начинали перетаптываться, всхрапывать, некоторые испуганно, тоненько ржали. Ребята на ходу шептали им всякие ласковые, успокаивающие слова. Глаза их постепенно привыкали к темноте и уже улавливали смутные очертания яслей, дверей, решеток, табличек.

Внезапно Лёка остановилась.

– По идее, Алмаз должен стоять тут, – шепнула она, вставая на цыпочки и ощупывая рукой выжженные по дереву крупные неровные буквы. – Точно, он. Ну, Ванька, не подведи!

Чмокнув напоследок Ивана в щеку, Лёка птичкой вылетела из конюшни и присоединилась к остальным. Мгновение спустя из конюшни донеслись оглушительные завывания сирены.

– Кто там? – послышался хрипловатый со сна крик Тито.

Все замерли, вжавшись в стенку.

Двери распахнулись. Сперва из них, пригнувшись перед притолокой, выехал Ваня на вороном красавце коне. За ним, чертыхаясь и матерясь, в семейных трусах и распахнутом махровом халате выбежал Тито с берданкой. Легко перемахнув через ограду круга, Ваня, то посылая, то сдерживая коня, поскакал неспешной рысью куда-то в сторону рощи. Тито, потрясая берданкой в воздухе, рванул за ним, теряя на ходу тапочки.

– Стой! Я тебя узнал! – орал он. – Ты директора Горечанского техникума сын! Я тебя на областных соревнованиях по конкуру видел!

– Ну и что! – орал в ответ Ваня, типа совсем зарвавшись и теряя голову от собственной удали. – И что вы мне сделаете?!

– Остановись щас же! Я тебя в колонию упеку!

– За что? Я ж только покататься!

– Не стыдно тебе?! Чтоб директорский сын за такие безобразия брался!

– Не! Не стыдно ни капельки!

Продолжения диалога ребята не услышали. Один за другим они гуськом прошмыгнули в конюшню и спустились по лестнице в лабиринт.

В лабиринте, как всегда, горели тут и там тусклые лампочки. Аня себя чувствовала здесь как дома. Только раз она пропустила поворот, но почти сразу же вернулась обратно и дальше шла исключительно правильно – ориентируясь на запах дыма.

Змей Горыныч спал, свернувшись кольцами и сложив головы одна на другую.

– Ну?! – недовольно заворочался он, заслышав шаги.

– Кого еще черт принес?

– Ща всех на хрен испепелю!

И три пары глаз сердито уставились на них.

Ребята испуганно отпрянули. Аня обернулась на Митяя. Он улыбнулся и вынул из кармана дудочку. Продул ее, обтер обшлагом рукава. Поднес к губам. Полилась тихая, задумчивая мелодия, похожая на журчанье ручья.

– Эт еще что за фигня? – пробурчала одна из голов, но другие две на нее зашикали.

Мало-помалу вода в ручье потекла быстрее, завертелась водоворотами. Прошел дождь, ручей разлился, его перегородила запруда, поставили мельницу, капли закапали с колеса, расплескиваясь и искрясь на солнце…

Горыныч внимал, не шевелясь, прикрыв глаза чешуйчатыми тяжелыми веками.

На цыпочках они прокрались мимо Горыныча к маленькой железной двери в стене, послушно распахнувшейся под пристальным Лёкиным взглядом. За дверью оказался еще один подземный туннель, в конце которого горел свет. Они пошли на свет, который с каждым шагом разгорался все ярче, так, что в конце пути им даже пришлось зажмуриться. Они очутились на дне глубокого котлована. Верх его был вровень с землей и перекрывался решетчатым куполом. Под куполом на торчащей из стены деревянной балке, точно на жердочке, сидела и переливалась радужными огнями Жар-птица.

Они стояли и любовались, хотя глаза их непрерывно слезились от нестерпимо яркого света. Первой опомнилась Аня:

– Нечего зевать! Того гляди у Митьки дыхание перехватит, и Горыныч очнется.

– Так, а что ты предлагаешь? – сказала Лёка растерянно. – До верху нам однозначно не добраться – высоко. Я, конечно, попробую отсюда, но не факт, что там вообще есть какая-нибудь защелка. Отсюда похоже на то, что решетку эту намертво туда приварили.

– Надо Птицу как-нибудь сманить вниз.

– Интересно, как именно?

– Цып-цып-цып, – неуверенно произнесла Аня, с надеждой поглядывая на Птицу и взмахивая рукой, точно рассыпая вокруг по полу невидимые зерна.

Птица запрокинула голову и расхохоталась.

– Ой, не могу! – сказала она, отсмеявшись. – Вы б мне еще кис-кис-кис сказали!

– Откуда ж мы знали, что вы умеете говорить? – оправдывалась Аня. – А как еще нам было вас выманить в лабиринт?

– Да не полезу я в лабиринт! Там темно и грязно, я там запылю перья. Да и как бы я протиснулась в маленькую дверцу, что ведет отсюда в загон Горыныча!

Об этом они и в самом деле не подумали.

– А как же тогда… А что же теперь… – окончательно растерялась Аня, которой в сотый раз показалось, что все проделанное до сих пор проделано было зря.

– Сейчас объясню, – успокоила ее Птица. – Скажите только, кто из вас поглотитель?

– Ну я, – ответил Володя, выходя вперед. – Только меня, вообще-то, Володей зовут.

– Голубчик, Володенька, – нежно проворковала Птица, – будь так добр! Поглоти, пожалуйста, эту гадкую решетку! Но меня при этом постарайся не задеть. Сможешь ты? Получится у тебя?

– Легко! – пожал плечами Володя. – Прижмитесь только поплотней к стенке.

– Охотно! – Птица спрятала голову под крыло, всем телом вжимаясь в стену.

Сняв очки, Володя поднял глаза и внимательно посмотрел на решетку. Решетка под его взглядом вздрогнула, сама собою выломалась из скоб и ахнула с высоты вниз на них. Все взвизгнули, закрыли головы руками, инстинктивно зажмурились… А когда вновь открыли глаза, решетки никакой больше не было. Нигде. Над ними сиял квадрат чистого звездного неба.

– Спасибо! – с чувством сказала Жар-птица. Расправила крылья, взмахнула ими и улетела.

Несколько секунд ребята молча пялились вверх, пытаясь отследить в небе ее светящийся след. Но Птица двигалась так стремительно, стараясь, надо полагать, поскорей оказаться как можно дальше отсюда, что след ее исчез в небесах еще быстрей, чем она сама.

Дело было сделано. Пора было возвращаться.

Они миновали туннель и, пройдя через маленькую дверь, опять оказались в загоне Горыныча. Митяй по-прежнему играл. Его маленький ручей успел за это время слиться с рекой, и река теперь неспешно несла свои воды к морю. Море уже синело вдали, волны его наплескивались на берег, и крики чаек высокими, диссонансными звуками нарушали их мерный плеск.

Эти резкие звуки, похоже, не вызвали у Горыныча восторга. В ответ на каждый из них он вздрагивал, лбы его болезненно морщились. Наконец одна из голов возмущенно дернулась, широко раскрыла глаза и увидела прямо у себя перед носом Аню. Лёка, к счастью, успела уже выйти из загона. Замыкающим шел Володя.

– Ах! – ахнула Аня, отчетливо понимая, что ее маленькая жизнь кончилась и больше уже в ней ничего не будет.

Но тут сильные Володины руки резко оттолкнули ее в сторону. Аня упала, покатилась по полу, стукнулась головой о решетку. Последним, кого она увидела, был Володя, сдергивающий с носа очки.

Раздался страшный грохот, пол вздрогнул, с потолка дождем посыпалась известка и пыль. А когда все рассеялось, ни Володи, ни Горыныча нигде не было видно. Лишь в потолке чернел острыми неровными краями громадный пролом, сквозь который сверкали звезды. Да посреди пола, уходя в бесконечность, зияла суживающаяся вглубь воронка, откуда нестерпимо воняло серой и порохом.

Кое-как поднявшись, Аня, пошатываясь, вышла из загона и неверными шагами приблизилась к Митяю и Лёке:

– Ч-ч-т-то эт-то было? – спросила она у них заплетающимся языком.

Но те в ответ лишь оторопело таращились на нее.

– Это нам повезло поприсутствовать на вспышке сверхновой, – пророкотал рядом с ними до боли знакомый голос. Из темноты туннеля, отряхивая по дороге пиджак, к ним спешил академик Довгоконь. За ним, тоже беспрерывно отряхиваясь и очищаясь, тащился взволнованный Лёкин папа. – Хорошо еще, хоть не в нашей галактике. А то б мы с вами здесь так не стояли. Надо ее потом в телескоп поискать. Да, черные дыры, они, брат, это… такие! Непредсказуемые!

– И не говорите, Сергей Денисьевич! – подхватил Лёкин папа. – И кто бы, кажется, мог подумать…

– А вот, Анджей, кто у нас, оказывается, до всего этого додумался. Вот кто свел на нет плоды наших многолетних трудов. – Довгоконь торжествующе указал пальцем на ребят. – Смотри-ка, и твоя дочка тут! Ишь, прыткая оказалась. Давно ль, кажется, умирала. Ну, как говорится, здравствуй, племя молодое, незнакомое! И что теперь прикажете с вами делать? В колонию строгого режима отправить или на месте в расход пустить? Чтоб не трепались потом где попало о своих подвигах? Ну, что молчите-то? Как хулиганить, так первые, а как отвечать – язык проглотили? Или вы думали, вам это с рук сойдет? Думали, это вам игрушки?

– Они тут ни при чем! – быстро и взволнованно заговорила Аня, делая шаг вперед. – Они просто так со мной увязались. Они и не видели ничего, и в загон с нами не ходили. Правда-правда! Ну, Митя, Лёка? Сами-то вы чего молчите? Да они вообще только что пришли. Звук взрыва услышали и за меня испугались. А так они все время на улице около конюшни стояли.

– Конечно, Сергей Денисьевич, – благодарно подхватил Анджей, – я тоже совершенно уверен, что моя Лёка здесь ни при чем! Да вы же ее знаете. Лёка тихая, послушная девочка. Слабая, болезненная. Куда ей!

– Так-так-так, – никак не реагируя на эти тирады, зловеще протянул Довгоконь, мрачно разглядывая множащиеся на глазах трещины в потолке. – А ну быстро все за мной. Наверху будем разбираться, кто при чем, а кто просто рядышком стоял за компанию.

Они были уже на последних ступеньках, когда внизу под ними послышался грохот обвала.

Выйдя из конюшни, они увидели, что настал рассвет. Звезды на небе побледнели настолько, что сделались еле видны. И уже бесполезно было пытаться отыскать среди них ту, в которую превратился Володя.

Аня понуро стояла рядом с машиной Довгоконя, слушая, как он разговаривает с кем-то по рации. Собственная участь не особенно ее волновала. Смерть? Что вообще такое смерть? Ну застрелят ее сейчас. Ну, наверное, больно будет. Но ведь, наверное, недолго? Хотя, если этот гад, Довгоконь, плохо стреляет, может и не попасть с первого раза. Ну тогда, наверное, придется помучиться.

Жизнь? Ну жизни, конечно, жалко. Сколько ее там было, той жизни. Всего каких-то пятнадцать лет. Ни влюбиться не успела, ничего. Даже со Славкой ни разу не целовалась, хотя он сколько раз предлагал. Не по-настоящему, конечно, так просто, по дружбе, попробовать. Хотя глаза у него при этом какие-то странные были.

Ну и черт с нею, с любовью, и со всею остальной жизнью! Зато она успела выпустить Птицу. За такое никакой жизни не жалко! Да будь даже у Ани их девять, как у кошки, будь она у нее бесконечная, как у директора или Кощея, да плюс пообещай ей кто вечную молодость и красоту, как у Лёкиной мамы, Аня и тогда б ни секунды не колебалась…

Безумно жалко Володю! Хотя… если он не совсем по-настоящему жил, то, может, он и не совсем по-настоящему умер? Может, ему даже и по кайфу было сделаться звездой? Кто их знает, эти черные дыры?

И немножко почему-то жалко Горыныча. Но тут уж ничего не поделаешь. Сам виноват.

Хорошо хоть, Кости с ними нет. Аня бы себе ни за что не простила, если б из-за нее погиб последний на Земле кентавр. А может, все же есть еще где-нибудь другие кентавры? Жаль, что она этого уже не узнает.

Глупо все как-то. Разве Аня думала, что ей придется совершить подвиг? Разве она этого хотела? Просто… ну просто так получилось. Получилось, что приехала сюда, узнала чисто случайно про Птицу, а дальше у нее уже и выбора никакого не было. Любой бы на ее месте…

Главное теперь – во что бы то ни стало отмазать ребят. Главное, чтобы Довгоконь поверил, что Аня одна во всем виновата. Что ребята здесь вообще ни при чем. Ничего не видели, ничего не знают. Довгоконю же и самому на руку ей поверить. У Митяя же отец главный механик в автобусном парке, их автобусы всюду ездят, согласно расписанию, даже в Журавлики. Как приедет со своей монтировкой, никому мало не покажется.

А Лёка… Да разве можно себе представить, чтобы Анджей спокойно смотрел, как Довгоконь расправляется с Лёкой?! Да Анджей сам его раньше убьет, даром что Довгоконь ему прямой начальник и академик!

И только Аня здесь одна-одинешенька. Некому о ней беспокоиться. Мама ее далеко-далеко в Москве. Пока узнает, пока приедет, ух сколько времени утечет! Уже никаких концов не останется, невозможно будет дознаться, что на самом деле произошло.

Может, Аня пошла в лес и заблудилась? Может, Аня и не приезжала сюда никогда из Москвы? Да, может, и не было никогда на свете никакой Ани? Ах, вы ее рожали? Предъявите нам справку из роддома.

Аня знала, что мама вечно теряет всякие нужные справки.

И вдруг, как в сказке, откуда-то сверху донеслось слабое жужжание. Жужжание нарастало, делаясь отчетливее и громче, превращаясь в рокот мотора. Задрав головы, они увидели над собой снижающийся вертолет.

Пару раз подпрыгнув, вертолет сел прямо перед конюшней. Из вертолета выскочила Анина мама. Она сдернула с головы шлем и бросилась обнимать-целовать Аню:

– Анечка! Похудела-то как! А выросла! А нос-то как облупился! А косички твои где?

– Мамочка! – всхлипнула Аня, утыкаясь ей носом в плечо и вдыхая родной запах пятой «Шанели», с каж-дой секундой обретая уверенность, что теперь-то с ней все будет хорошо.

– Послушайте, кто вы? – не выдержал наконец Довгоконь. – Откуда вы свалились? Это военный объект! Вы не имеете права здесь находиться!

Мама молча сунула ему под нос маленькую книжечку. Довгоконь мельком глянул на нее, резко смолк и вытянулся перед Аниной мамой в струнку.

– Преступная халатность, – строго сказала Анина мама, сверкая на Довгоконя глазами, – проявленная вами при охране вверенных вам военных объектов, привела к тому, что едва не пострадали эти вот несовершеннолетние граждане. Я сегодня же доложу обо всем куда надо! Садитесь в машину, дети! Я забираю вас с собой для расследования.

Довгоконь побагровел, но не проронил ни звука.

– Мам, – шепнула Аня, садясь в вертолет, – у нас тут еще где-то Ваня!

– Сядь и успокойся, – ответила ей на это мама. – Ваш Ваня давно уже у меня.

– Никуда я тебя не повезу, лошадь ты недоделанная! – кричал во всю мощь своих легких Юрка. – Ты сам, что ли, не видишь, что здесь творится?! Весь берег в прожекторах! Никогда такого не было! Да у них тут, небось, каждый кустик просматривается! Наверняка они сюда всю оптику понаставили!

– Трус! Как ты можешь! Там же Аня с ребятами!

– Да плевать мне на твою Аню! Сам суйся под пули, раз такой влюбленный на всю голову!

– Да пошел ты на фиг! Нужен ты мне! Покажи только, где твой плот!

– Костя-а-а! – проорал вдруг над ними чей-то искаженный до полной неузнаваемости голос.

Оба резко запрокинули головы и увидели над собою Аню. Высунувшись чуть ли не по пояс из вертолета, она радостно махала им с неба и восторженно вопила в мегафон:

– Ребята-а! У нас все получило-ось! Да-вай-те домо-ой! Бу-дем пра-а-азд-но-ва-ать!

На миг Косте с Юркой показалось, что Аня вот-вот вывалится из вертолета. Но чья-то мелькнувшая в воздухе рука вовремя втянула ее обратно.

– Конечно, как только Славик объяснил мне, откуда ты ему звонила и какие вопросы задавала, я сразу обо всем догадалась. Ты же у меня с детства терпеть не могла, когда птиц в клетках держат! Такой скандал однажды в гостях закатила! Но, Анечка, в каких ужасных условиях ты живешь! Просто уму непостижимо! Девятнадцатый век какой-то! Печки, керосинки, колодцы… Давай, детка, собирайся! Поедем со мной в Москву. Кстати! Звонили из твоей биошколы. У них там одно место освободилось. Ты хоть помнишь, что была первой в списке на очереди?

– Мам, да ты что?! – Аня аж содрогнулась. – Какая, на фиг, биошкола? Что я там делать буду? Нетушки, ни за что! И не уговаривай меня! Колледж закончу, тогда и вернусь. В ветеринарную академию поступать. А раньше мне в Москве делать нечего.

– Что, даже и на каникулы не приедешь?

– На каникулы, может быть, и приеду. На зимние. Ребят с собой в гости захвачу, Москву им хочу показать. А на большие, наверное, не получится. Костя с Ваней уговаривают меня на все лето подрядиться скотину верхом пасти. Ну я же хорошо теперь верхом езжу. Представляешь, буду я у тебя настоящей ковгёрл!

– Ну вот! У всех, значит, будут дочки фирменные, а у меня ферменная, – пошутила мама. – Совсем ты у меня взрослая стала, Анечка. Ладно уж, поступай как знаешь. Мне ведь от тебя ничего особенного не надо. Только чтобы выросла, выучилась, на кого сама хочешь, работу себе по сердцу нашла. Замуж чтоб вышла по любви, внуков мне нарожала.

– Ну знаешь, мам! Ты уж скажешь! Замуж!

– А что? Ты ведь у меня совсем большая уже! Да главное-то ведь что? Главное, чтобы ты счастливая у меня была! А остальное все рано или поздно приложится.

– Мам, а ты за кого б хотела, чтобы я замуж вышла? За москвича только или можно, чтоб он иногородний был?

– Ань, да какая разница! Главное, чтобы человек был хороший!

– А если человек, допустим, кентавр?

Той ночью Аня впервые увидела во сне Горечанск. Каким он был до затопления. Дома с резными наличниками. Церкви с золочеными куполами и высокими колокольнями. Белый кремль на холме. И сады, сады, в которых яблони гнулись под тяжестью плодов.

Аня с Володей шли по улице, и деревянные тротуары поскрипывали у них под ногами.

– Можно я тебя поцелую? – спросил Володя. – А то даже и не поцеловались ни разу. Как-то не по-людски.

– Можно подумать, ты человек, – фыркнула во сне Аня. – Зачем тебе это? Ты ведь и не почувствуешь ничего. Тем более теперь.

– Ты почувствуешь, – возразил он. – С меня этого достаточно.

– Ну ладно, – согласилась Аня, ощущая смутную вину за то, что она вот живет, а он где-то там, вдалеке, звездой светит.

Володя склонился над ней и коснулся ее губ своими. Одной рукой обнял Аню, другой снял очки. Аня заглянула в Володины глаза – две темные бездны с крохотными звездочками на дне – и почувствовала, что тонет. Голова у нее закружилась, предметы вокруг – солнце, дома, деревья – начали покачиваться, расплываться. Медленно и верно ее словно бы засасывало в водоворот. Туда, в глубину, к тем звездочкам…

– Аня, Аня, проснись скорей!

– Что, Лёка? Что случилось?

– Ничего. Просто ты так кричала во сне, что я испугалась. Что-нибудь страшное приснилось, да? Не надо, не рассказывай. Знаешь, как меня бабушка учила? Проснулась – посмотри скорее в окно. И сразу все страшное, что увидела, забудется.

– Тихонова, тебя к директору!

Недоумевая и ловя на себе сочувственные взгляды, Аня отправилась в административный корпус.

– Ну что ж ты так, Тихонова Аня? – Директор укоризненно покачал головой. Сорока на его плече сердито застрекотала, время от времени всплескивая от возмущения крыльями. – Тридцать два часа пропуска у тебя! А ведь семестр еще даже толком не начался! Что ж это такое? А еще из Москвы! Пример должна другим подавать.

Аня виновато опустила голову. И когда же это она успела столько прогулять?! Хотя что тут удивительного? В день у них обычно четыре пары, всего, значит, восемь часов. Стало быть, тридцать два часа – это только четыре дня. Даже и не целая неделя!

– Ну, как прикажешь с тобой поступить? У нас ведь за такое количество пропущенных часов исключать полагается.

У бедной Ани душа ушла в пятки. Господи! Что ж ей теперь делать-то? Неужель нет никакого выхода?

– Простите меня! Я больше не буду! – пискнула она и совершенно по-детски хлюпнула носом.

– Эх, Тихонова Аня, Тихонова Аня! – покачал головой директор. – Всему-то вас учить надо! Ничего-то вы не умеете! Садись, пиши объяснительную: «Я, студентка первого курса ветеринарного отделения, Тихонова Анна, пропустила тридцать два учебных часа по уважительной причине. Обязуюсь отработать пропущенные часы на учебной ферме во внеучебное время». Подпись, дата.

Аня с Костей только что закончили доить коров. Они стояли у плетня и наблюдали, как из-за леса медленно и неохотно выкатывается солнце. Вокруг все было еще по-утреннему жемчужно-серым. На березе куковала кукушка. И вдруг она смолкла. А вокруг все озарилось волшебным, немыслимо прекрасным сиянием. Аня зажмурилась, а когда открыла глаза, то даже не особенно удивилась, увидев прямо перед собой на плетне запросто сидящую Птицу.

– Привет! – сказала Птица. В лапке у нее было яблоко – целенькое, еще не надкусанное. – Вот, прилетела узнать, как у тебя дела, и спросить, как мне тебя отблагодарить за мое спасение?

– Да ну, глупости какие! – засмущалась Аня. – Я разве из-за этого? Да и, честно сказать, я ведь ничего такого особенного не сделала. Это все ребята – Лёка, Ваня, Митяй, Володя. А без Наины с Сероволковым у нас бы и вовсе ничего не вышло. Хотя в самом конце их с нами не было.

– Но все-таки, – настаивала Птица. – Неужели тебе так-таки совсем-совсем ничего не хочется? Вот, возьми яблочко молодильное! Бери, не стесняйся, я себе еще раздобуду!

– Да ну, на что оно мне! Спасибо, но, честное слово, мне ничего не надо. Вот разве что…

– Что? – заинтересованно склонила голову Птица.

– Вы не могли бы как-нибудь расколдовать Васисуалия?

Птица посмотрела туда, где, растянувшись во весь рост, посреди огромной глубокой лужи сладко похрапывал Васисуалий, и покачала головой.

– Ты и впрямь думаешь, что ему требуется что-то другое? Оставь его! На мой взгляд, он и так вполне счастлив. Что ж, Тихонова Аня, – не без сожаления произнесла Птица, яростно расклевывая зажатое в лапке яблоко. – Прощай, коли так. Приятно было познакомиться. Счастливо оставаться!

И Птица взлетела, блеснув перед ними напоследок своим сверкающим опереньем.

– Счастливо и тебе! – закричали ей вслед Аня и Костя.

Из клюва Птицы выпал огрызок яблока. Арчи поймал его и впился в него зубами.

– Во крыса твоя дает! – восхитился Костя. – Погоди-ка! Ведь это же то самое яблоко?! И выходит, что…

– Ну да, – согласно кивнула Аня. – Выходит, что крыса моя теперь будет жить долго-долго!

День между тем разгорался все ярче. Все выше и выше поднималось солнце, освещая медленно встающие из воды белые стены города Горечанска.