Не на ту напали.

Пролог.

К половине седьмого утра город ещё толком не проснулся, но Ника Воронцова уже стояла на складе своей маленькой фирмы и хмуро смотрела на коробку с перчатками так, словно лично эта коробка была виновата в падении цивилизации.

— Кто открыл новый ящик и не подписал остаток? — спросила она негромко.

Голос у неё был не визгливый, не начальственный, а такой, после которого люди сами начинали мысленно перебирать свои грехи. В тесном помещении пахло влажной тряпкой, лимонным концентратом, пластиком, мокрым картоном и кофе из автомата, который варил напиток цвета бурой обиды.

В углу зашуршали.

— Я, наверное… — виновато протянула Лена, самая молодая из её девчонок, пухленькая, вечно растрёпанная, с большими ресницами и добрым лицом человека, который обязательно приютит бездомного кота, а потом забудет закрыть шкаф с бытовой химией. — Но я же не специально.

Ника медленно повернула голову.

На ней были тёмные джинсы, чёрная водолазка, стёганый жилет и короткая куртка, волосы, густые каштановые, с тёплой рыжиной на концах, были собраны в небрежный хвост. Несколько прядей выбились и падали к вискам. Глаза у неё были яркие, холодновато-зелёные, с тем самым нехорошим огоньком, который появлялся у человека, слишком давно привыкшего полагаться только на себя.

Она была красивой — не кукольной, не приторной, а живой, крепкой, с подвижным лицом, красивым ртом и тем выражением собранной злости, которое украшает женщину больше любой косметики.

— Лена, — сказала Ника, — фраза «не специально» не отмывает полы, не считает деньги и не возвращает мне нервные клетки. Подписывать нужно всё. Даже если ты открыла коробку на две минуты и отошла помирать.

Девочки хихикнули.

Ника тоже едва заметно усмехнулась и наклонилась, быстро перепроверяя содержимое стеллажа. Швабры по размерам. Насадки отдельно. Тряпки по цветам. Моющие средства в контейнерах. Чек-листы на планшетке. Она любила порядок не потому, что была нервной педанткой. Порядок был единственной честной вещью в мире. Если разобрал, вымыл, подписал, сложил — получишь результат. Без истерик, без игр, без лицемерия. Люди были куда грязнее полов.

— Сегодня у нас три выезда, — сказала она, выпрямившись. — Первый — квартира после арендаторов. Второй — дом после юбилея, где, судя по фото, гости пытались убить друг друга селёдкой под шубой. Третий — частный заказ, срочный. После обеда я поеду сама.

— Опять сама? — буркнула Соня, высокая, костлявая, с острым носом и невероятным талантом вытирать пыль даже с тех поверхностей, о существовании которых хозяева не подозревали. — Ник, ты в кого собралась? В сверхчеловека?

Ника закрыла шкафчик, щёлкнув защёлкой.

— У сверхчеловека нет ипотеки за склад и семи контрактов, которые надо удержать. У сверхчеловека, может, и есть выходной. У меня — только список дел.

— Ты когда спала? — спросила Лена.

— В позапрошлой жизни. Кажется, в четверг.

Девочки снова фыркнули. Лена прикрыла рот ладонью. Соня закатила глаза, но по лицу её было видно: смеяться ей хочется. Ника любила такие минуты — короткие, грубоватые, пахнущие кофе и резиной, когда всё честно и по делу. В эти полчаса перед выездом никто не делал вид, будто мир устроен справедливо. Мир был устроен так: кто встал — тот и спас день.

Она сунула планшет в сумку, подхватила ключи от машины и уже в дверях обернулась.

— И ещё раз. Никогда. Никогда, Лена, не смешивай хлорку с кислотными средствами. Я тебя очень люблю, но хоронить мне тебя неудобно. У меня плотный график.

— Господи, — простонала Лена. — Я уже поняла!

— Вот и умница.

На улице тянуло холодной сыростью. Весна только-только просыпалась — не нарядная, с цветочками, а первая, серая, городская: талый снег по краям тротуаров, чёрные клочья грязи у бордюров, лужи с бензиновыми разводами, влажный ветер, который лез за воротник и сразу портил настроение. Ника натянула перчатки, подняла голову к белёсому небу и глубоко вдохнула. Влажный воздух пах мокрым асфальтом, старой штукатуркой, кофе из уличной кофейни, табаком и чьей-то дешёвой ванилью.

Она всегда замечала запахи. Не как парфюмер, а как человек, который по запаху квартиры мог сказать о хозяевах больше, чем им хотелось бы. Плесень за шкафом. Кошка, которую давно не возили к ветеринару. Мужчина, который живёт один и врет девушке, что прекрасно готовит. Дорогая свеча на столе и забытая мусорка с кислым запахом снизу. Порядок — это не блестящий кран. Порядок — когда воздух в доме не хочется ругать матом.

Первая квартира встретила их липким жаром, запахом несвежего белья, пива, табака и жареного лука. На полу валялись носки, коробки из-под пиццы, женская серёжка без пары и какой-то пластиковый меч. Ника остановилась в прихожей, оглядела апокалипсис и равнодушно сказала:

— Прекрасно. Люди жили недолго, но ярко.

— Там на кухне плесень, — мрачно доложила Соня.

— Значит, плесень сегодня умрёт.

— А в ванной, кажется, кто-то красил собаку.

Ника вздохнула.

— Надеюсь, собака выжила.

Работала она быстро, молча, с тем самым экономным ритмом человека, который давно понял: лишние слова не отмывают жир. В движениях Ники не было суеты. Она не бегала и не ахала. Просто надевала перчатки, поджимала губы и начинала разбирать хаос на составляющие. Грязное — сюда. Целое — туда. Выбросить. Отмыть. Просушить. Списать. Зафиксировать. Она умела смотреть на катастрофу без паники. Может быть, потому у неё и держалась фирма. К ней звонили не за улыбкой. К ней звонили, когда уже было стыдно показать дом людям.

К одиннадцати Ника успела вымыть половину кухни, отругать по телефону поставщика, который в третий раз задержал расходники, сбросить звонок бывшего мужа и ответить на сообщение от соседки: «Ник, у тебя опять цветы на подоконнике цветут так, будто ты им пенсию оформила». На это она ответила: «Они у меня хотя бы благодарные».

Бывший муж звонил с тех пор, как у него что-то ломалось. В браке он умел говорить о великой любви и собственной усталости, а после развода внезапно обнаружил, что Ника была не холодной карьеристкой, а очень удобным человеком: платила счета, помнила даты, находила лекарства, знала, куда делись документы, и вообще держала их жизнь в человеческом виде. Когда она ушла, вместе с ней из квартиры будто вынули позвоночник.

Первый раз он сказал, что она «чересчур жёсткая», в тот вечер, когда Ника, отмыв чужой офис после ремонта, пришла домой и увидела его в трусах на диване с лицом великомученика, потому что он «не успел» купить хлеб.

Второй раз — когда она открыла его переписку с тоненькой стажёркой, которая называла его «мой умный волк». Ника тогда долго смотрела на экран, потом на мужа, потом спокойно спросила:

— Волк? Ты? Ты в прошлый раз отвертку искал сорок минут и спросил у меня, где у нас молоток, пока держал его в руке.

Он обиделся. Мужчины, которых ловят на глупости, почему-то очень любят обижаться.

Развод был тихий, без скандалов, но с мерзким осадком. С тех пор Ника научилась особенно хорошо различать мужское высокомерие. Обычно за ним пряталась не сила, а трусость в пиджаке.

К полудню она выбежала на улицу, глотнула слишком горячий американо и наконец позволила себе сесть на край низкой клумбы рядом с офисным центром. Влажный ветер тронул волосы. В бумажном стакане плескалась горькая чёрная жидкость, пахнущая палёным зерном. Пальцы ныли от перчаток и горячей воды. Под ногтями, несмотря ни на какие щётки, всё равно иногда въедалась работа — не грязь, а память о ней.

Телефон снова завибрировал.

«Мама».

Ника сразу ответила.

— Ну? — сказала она вместо приветствия.

На том конце тихо хмыкнули.

— Узнаю свою дочь. Ты даже слово “здравствуй” произносишь, как прокурор обвинение.

— Мам, я с шести утра на ногах. Если я сейчас начну здравствовать широко и душевно, я расплачусь.

Мать засмеялась низко, тепло. Ника улыбнулась и сразу стала мягче. У них были странные отношения — без нежностей через слово, зато крепкие, как старый ремень. Мать работала в библиотеке, любила хорошие детективы, ненавидела беспорядок не меньше дочери и считала, что женщина должна уметь сама сменить смеситель, если жизнь прижмёт.

— Ты ела? — спросила мать.

— Я пила кофе.

— Это не еда.

— Это основа мироздания.

— Ника.

— Мам.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. Если бы кофе давали в роддоме, женщины были бы добрее.

Мать цокнула языком.

— Заедешь вечером?

Ника посмотрела в календарь, потом на серое небо.

— Поздно. У меня ещё срочный заказ. Но я привезу тебе землю для гераней завтра. Я не забыла.

— Ты ничего не забываешь. В этом твоя беда.

— Это не беда. Это моя суперсила.

— Суперсила — иногда отдыхать.

Ника молча улыбнулась в стакан.

Мать помолчала и тихо добавила:

— Ник, ты хоть иногда живёшь для себя?

Вопрос ударил неприятно. Не потому, что был обиден, а потому, что был точен. Ника посмотрела на свои руки, на кромку клумбы, на снующих мимо людей в пальто и пуховиках. Жила ли она для себя? Она работала. Платила. Содержала фирму. Возила матери лекарства. Возилась со своими цветами. Иногда поздно вечером сидела у окна с клубком мягкой пряжи цвета сливок и вязала, потому что это успокаивало руки лучше валерьянки. Делала броши из старой фурнитуры и стеклянных бусин. Подрезала розмарин на балконе. Иногда покупала себе хорошие духи, потому что человек, который весь день работает с запахами чужой жизни, имеет право на свою.

Но жила ли?

— Я подумаю об этом завтра, — сказала Ника.

— Это опасная фраза.

— Знаю.

Второй объект был в богатом районе. Дом после юбилея встретил их ароматом духов, остывшей жареной рыбы, дорогого табака, тюльпанов в высоких вазах и сладкого, липкого шампанского, которое подсохло на паркете пятнами. В столовой стояли грязные тарелки с розовыми следами соуса, смятые салфетки и недопитые бокалы. На белой скатерти отпечаталась чья-то ладонь в креме. На лестнице валялась чужая женская туфля.

Хозяйка, худощавая блондинка с нервным лицом, ходила следом за Никой, сжимая пальцами жемчужную цепочку.

— Вы только осторожно с серебром, ладно? И с ковром. Это ручная работа. И вот эту вазу — она от свекрови, я бы её с удовольствием разбила, но, к сожалению, нельзя.

Ника подняла на неё глаза.

— С вазой или со свекровью?

Блондинка на секунду замерла, потом прыснула так неожиданно, что даже прикрыла рот рукой.

— Вы ужасный человек.

— Нет, — спокойно сказала Ника. — Я просто долго работаю с домами. У каждого второго дома внутри есть шкаф, где лежит не только пыль, но и чья-нибудь родственница.

Хозяйка смеялась уже в голос. Смех у неё был усталый, почти благодарный.

— Вы даже не представляете.

— Представляю, — сказала Ника и отвернулась к столу. — Мне за это и платят.

К вечеру спина ныла так, будто вдоль позвоночника кто-то протянул тонкую проволоку и время от времени дёргал за концы. Но день ещё не закончился. Срочный заказ пришёл в четыре часа: старый дом в историческом районе, клиентка в панике, нужно разобрать и почистить несколько помещений перед приездом оценщика. Хозяйка говорила быстро, сбивчиво, с интонацией человека, который привык, что деньги должны решить всё немедленно.

Ника поехала сама.

Дом оказался старым двухэтажным особняком на тихой улице. Кирпич потемнел от времени, крыльцо отсырело, кованая ограда облупилась. За калиткой пахло мокрой землёй, сырой древесиной и прошлогодними листьями. Внутри — старой мебелью, запертым воздухом, пылью, книгами, нафталином, воском и сухими травами, от которых в груди сразу защекотало воспоминанием о чём-то деревенском, детском, настоящем.

Её встретила пожилая женщина в дорогом пальто и с таким выражением лица, будто она всю жизнь терпела идиотов и теперь с трудом различала их по сортам.

— Вы хозяйка фирмы? — спросила она, окидывая Нику взглядом.

— К сожалению, да.

Женщина моргнула.

— Простите?

— Это шутка. Чем могу помочь?

Оказалось, умер дальний родственник. Дом собирались продавать, но перед визитом оценщика надо было привести в порядок кабинет, спальню и маленькую комнату наверху. Родственник был из тех людей, кто не выбрасывает ничего: старые газеты, коробки, куски ткани, сушёные букеты, пуговицы, письма, треснувшие рамки, баночки, верёвочки, пустые флаконы. Ника сразу поняла: здесь не просто уборка. Здесь чей-то характер въелся в вещи.

Она сняла пальто, закатала рукава и поднялась наверх. Доски лестницы тихо скрипнули. Свет из окна падал на ковёр, вытертый до нитей. В спальне стоял узкий шкаф, комод, стул с брошенным на спинку пледом и кровать под тяжёлым стёганым покрывалом. В углу — корзина с клубками шерсти, выцветшей, мягкой. На подоконнике — сухая земля в глиняных горшках. Когда-то там что-то росло. Ника машинально провела пальцем по краю одного горшка, и на коже осталась полоска тёмной пыли.

— Плюшкин, — пробормотала она себе под нос. — Но аккуратный.

Она любила такие дома. Не богатые, не модные, а упрямые. В них всё держалось не на вкусе дизайнера, а на чьих-то руках, привычках и молчаливом упорстве. Она открывала комод, перебирала ткани, складывала по категориям, вынимала старые саше, пахнущие лавандой и чем-то ещё — может быть, розмарином, может, шалфеем. Пальцы двигались быстро, точно. В этом была особая, почти телесная радость: расчищать чужую запущенность и видеть, как из-под грязи проступает порядок.

На дне одного ящика она нашла коробку с брошами. Небольшие, простые, но сделанные со вкусом: латунь, стекло, крошечные искусственные цветы под прозрачной эмалью. Ника задержала одну в пальцах — овальная, с веточкой лаванды под мутноватым стеклом. Красивая. Спокойная. Она положила брошь обратно и закрыла крышку.

— Потом, — сказала себе.

Внизу хозяйка громко разговаривала по телефону. Голоса в старом доме расходились по коридору глухими волнами. Ника спустилась, попросила доступ в подсобку и несколько мешков под мусор. Женщина нетерпеливо махнула рукой.

В подсобке стояли бытовые средства, принесённые кем-то из помощников родственницы. Ника открыла дверцу шкафа и едва не выругалась. Средства были свалены как попало: отбеливатель рядом с кислотным очистителем, спреи без крышек, открытые бутылки, тряпки, губки, мешки. У неё даже глаз дёрнулся.

— Ну конечно, — произнесла она тихо. — Почему бы не хранить всё это ещё и рядом с газовой плитой? Давайте уже сразу костёр разведём.

Она переставила бутылки, проверила составы, отложила опасное отдельно и поднялась обратно. Работала почти до сумерек. Разобрала бумаги. Отмыла пыльный подоконник. Сняла тяжёлые шторы для чистки. Сложила вещи. Старый дом постепенно переставал быть складом забытой жизни и снова становился просто домом. В окно серел вечер. По стеклу ползли длинные тени веток. В воздухе витали пыль, лаванда и лёгкая сырость старых стен.

Усталость пришла внезапно. Не в спину и не в руки — в саму середину груди, как если бы внутри медленно налили свинец. Ника опёрлась ладонью о спинку стула, закрыла глаза на секунду. Перед глазами пульснуло тёмным.

— Так, — сказала она шёпотом. — Ещё немного. Не сдохни красиво посреди чужого антиквариата. Это будет неловко.

Снизу раздался резкий крик.

Не женский — пронзительный, испуганный. Потом кашель. Потом ещё один крик:

— Откройте! Откройте дверь!

Ника сорвалась с места и почти бегом спустилась вниз. В конце коридора, у подсобки, хлопала по ручке молоденькая домработница хозяйки. Девчонка была белее стены, глаза слезились.

— Там… там… — задыхаясь, выдавила она. — Я хотела… пол помыть… и…

Запах ударил в нос раньше, чем Ника поняла словами. Едкий. Химический. Тяжёлый, режущий. Горло мгновенно свело. Глаза защипало.

— Чем ты там поливала? — резко спросила Ника.

— Я… я не знаю… тут уже было… я ещё туда добавила…

— Господи.

Ника рванула её за локоть в сторону, распахнула ближайшее окно. Холодный воздух влетел внутрь. Из-под двери подсобки тянуло таким ядовитым запахом, что даже после первого вдоха в лёгких будто нажали ножом.

— Назад! — сказала Ника хрипло. — Отошла отсюда!

— Там кот! — завыла хозяйка из гостиной, внезапно выскочившая в коридор. — У меня там кот!

— Ваш кот сейчас умнее всех нас, если уже сидит под диваном, — огрызнулась Ника и прикрыла рот рукавом.

Она знала этот запах. Слишком хорошо знала. Несколько лет назад на одном объекте неопытный парень из другой бригады смешал отбеливатель с кислотным средством. Тогда все обошлось кашлем и скорой. Сегодня, видимо, судьба решила проверить, насколько Ника запоминает уроки.

— Вызовите скорую! — крикнула она. — И никого сюда не пускать!

— Кот!

— Да жив ваш кот, если он не идиот!

Она схватила ближайшее полотенце, намочила его под краном, прижала ко рту и дёрнула дверь. Изнутри в лицо дохнуло так, что слёзы выступили мгновенно. В тесной подсобке в полумраке стояли открытые канистры, на полу белели разводы пены. На верхней полке, зажатая между коробкой и банкой, сидела испуганная серая тварь с круглыми глазами.

— Иди сюда, аристократ, — прохрипела Ника.

Кот, конечно, не пошёл.

Лёгкие обожгло. В груди свистнуло. Ника шагнула внутрь, схватила кота обеими руками, прижала к себе, развернулась. На выходе её качнуло. Мир дёрнулся, как картинка на старом телевизоре. В ушах зашумело.

Она вышла в коридор, сунула кота хозяйке и успела сказать только:

— Окна…

Потом вдохнула. Один раз. Неудачно, глубоко, по-настоящему.

Мир сузился мгновенно.

Горло вспыхнуло огнём. В груди будто распахнули раскалённую дверцу печи. Колени подломились. Перед глазами вспыхнули чужие лица — вытянутые, бледные, испуганные. Хозяйка прижимала к груди кота и орала, кажется, уже не о коте. Девчонка плакала. Где-то далеко хлопнула дверь. Кто-то схватил Нику за плечи. Она не услышала слов — только увидела, как шевелятся рты.

Воздуха не было.

Совсем.

Она пыталась вдохнуть, но лёгкие не слушались. В нос ударил острый запах хлора, мокрого полотенца, пыли, лаванды из старого дома, чужих духов, кошачьей шерсти. Всё смешалось в один тяжёлый, страшный ком. Ника вцепилась пальцами в чью-то руку, пытаясь удержаться на этой стороне сознания.

«Только не так глупо», — мелькнуло у неё с яростью.

«Только не из-за идиотской химии».

«Лена, я же тебе с утра…»

Почему-то стало смешно. Совсем чуть-чуть. Этой чёрной, злой смешной мыслью, которая приходит человеку в самый неподходящий момент.

Она ещё успела подумать о своих цветах на подоконнике. О клубке мягкой серой пряжи, который остался дома на кресле. О матери, которая опять скажет, что кофе — не еда. О том, что завтра надо было привезти землю для гераней. О том, что она так и не разобрала коробку со старой бижутерией на складе.

Потом чья-то ладонь ударила её по щеке — не больно, пытаясь вернуть. Кто-то кричал ей прямо в лицо. Мир всё дальше отъезжал, затуманиваясь по краям. Свет в коридоре расплылся белыми полосами. Ника хотела выругаться, но вместо этого из груди вышел только сип.

И тогда в последние секунды, между жжением в горле и темнотой, она вдруг очень ясно, почти зло подумала:

«Нет. Я ещё не закончила».

Темнота сомкнулась резко, без жалости.

Глава 1.

Глава 1

Сознание вернулось не сразу.

Сначала — ощущением.

Тяжёлым, вязким, неприятным. Как будто её тело лежало не там, где должно, а в каком-то чужом месте, в чужой температуре, под чужим воздухом.

Потом — болью.

Ника попыталась вдохнуть и тут же захлебнулась кашлем. Горло обожгло, лёгкие словно сжались, не давая сделать полноценный вдох. Каждый вдох обрывался, не доходя до конца, и в правом боку кололо так, будто туда вогнали тонкую иглу.

Она зажмурилась.

«Жива».

Мысль пришла быстро. Слишком быстро для паники.

«Значит, не умерла».

Следующая мысль была уже с раздражением:

«Тогда почему мне так хреново?»

Она открыла глаза.

Свет.

Странный.

Не белый. Не ровный. Не электрический.

Он дрожал.

Ника медленно перевела взгляд вверх.

Потолок.

Белёный. Неровный. С трещинами. С пятнами. Ни одной лампы.

— Это что за… — прохрипела она.

Голос был чужой.

Тоньше. Слабее.

Она замолчала.

Медленно повернула голову.

И только теперь увидела комнату.

Не её.

Совсем.

Стены — светлые, но не крашеные, а словно вымазанные известью. У стены — тяжёлый деревянный шкаф, потемневший от времени. Стол — узкий, с кувшином и тазом. На стуле — сложенная одежда. Ткань — плотная, тёмная, без привычных современных линий.

И запах.

Пыль. Дерево. Ткань. Воск. Сухие травы.

Ника замерла.

«Это не больница».

Мысль ударила чётко.

«Это вообще не… мой мир».

— Госпожа… — донёсся шёпот.

Она резко повернула голову.

У кровати стояла девушка.

Молодая. Совсем. Лет шестнадцать-семнадцать. В сером платье, простом, без украшений. Волосы туго убраны. Руки сжаты на груди.

Глаза — огромные.

Испуганные.

— Госпожа… вы… вы очнулись…

Ника нахмурилась.

— Кто ты?

Девушка вздрогнула.

— Я… я Марта… ваша служанка…

Ника уставилась на неё.

Секунда.

Две.

Потом медленно спросила:

— А я кто?

Марта побледнела.

Прямо на глазах.

— Госпожа…

— Я задала вопрос.

Тихо.

Без крика.

Но так, что спорить не хотелось.

— Вы… вы госпожа Элеонора… — прошептала девушка.

Имя ничего не сказало.

Вообще.

Ника закрыла глаза на секунду.

«Отравление».

Логично.

«Галлюцинации».

Тоже возможно.

Она снова открыла глаза.

Комната никуда не делась.

Девушка тоже.

— Зеркало, — сказала Ника.

— Что?..

— Зеркало.

Марта метнулась к столу, схватила небольшое зеркало и подала ей.

Ника взяла его.

Руки были… не её.

Тоньше. Светлее. Пальцы длиннее.

Она медленно подняла зеркало.

И посмотрела.

На неё смотрела женщина.

Молодая.

Лет двадцать пять.

Тонкое лицо. Бледная кожа. Губы сжаты. Глаза — большие, тёмные, но… потухшие. В них было что-то сломанное.

Не её взгляд.

Совсем не её.

Ника долго смотрела.

Потом опустила зеркало.

И сказала спокойно:

— Понятно.

Марта смотрела на неё, как на сумасшедшую.

— Что понятно, госпожа?..

— Что день будет интересный.

Она попыталась сесть.

Тело отозвалось болью.

Сильной.

Она сжала зубы.

— Не двигайтесь! — вскрикнула Марта. — Вам нельзя! Вы упали с лестницы!

Ника замерла.

— Упала?..

— Да… вас… вас столкнули… — прошептала девушка.

Ника медленно повернула голову.

— Что?

Марта тут же побледнела ещё сильнее.

— Я… я ничего не говорила…

Ника прищурилась.

«Так».

Мысль стала холодной.

«Уже интересно».

Дверь распахнулась.

Резко.

Без стука.

В комнату вошла женщина.

Высокая.

Очень.

Выше даже Ники.

Спина прямая. Подбородок поднят. Платье тёмное, строгое, с кружевным воротником. Волосы уложены идеально. Ни одной выбившейся пряди.

Лицо — холодное.

Красивое.

Но жесткое.

За ней вошёл мужчина.

И Ника на секунду… зависла.

Красивый.

Очень.

Чёрные волосы. Чёткая линия челюсти. Тёмные глаза. Высокий. Широкие плечи.

«Ого…» — мелькнуло у неё.

«Вот это у меня муж…»

Она даже на секунду забыла, где находится.

Мужчина стоял у двери, смотрел на неё с лёгким раздражением и скукой.

И тут она увидела взгляд.

И всё стало на свои места.

Холодный.

Пустой.

Сверху вниз.

«А, нет».

Мысль мгновенно изменилась.

«Красивый… но г****».

Женщина подошла ближе.

Остановилась у кровати.

— Наконец-то, — сказала она.

Голос — ровный. Без радости.

Как будто она ждала не пробуждения, а окончания проблемы.

Ника посмотрела на неё.

И спокойно спросила:

— Вы кто?

Тишина.

Марта за спиной тихо ахнула.

Мужчина прищурился.

Женщина замерла.

Лицо вытянулось.

— Что ты сказала? — медленно произнесла она.

Ника чуть приподнялась.

— Я спросила, — повторила она, — вы кто?

И добавила:

— Потому что ведёте себя так, будто вы тут главная.

Марта зажала рот рукой.

Мужчина сделал шаг вперёд.

Женщина выпрямилась ещё сильнее.

— Я, — сказала она, — мать твоего мужа.

Ника повернула голову.

Посмотрела на мужчину.

Он стоял, как статуя.

Красивый.

Высокомерный.

С выражением «я здесь закон».

Она снова посмотрела на женщину.

И улыбнулась.

Медленно.

— Ах, мать мужа… — протянула она. — Значит, свекровушка… которая любит попить кровушки.

Где-то сзади тихо прыснули.

Марта тут же закашлялась, пытаясь скрыть смех.

Лицо женщины стало белым.

— Что?..

— Я просто уточняю, — спокойно сказала Ника.

Мужчина подошёл ближе.

Слишком близко.

— Ты забылась, — тихо сказал он.

Ника подняла на него глаза.

«Красивый».

«Очень».

«Жаль, что дурак».

— Возможно, — ответила она. — Я вообще много чего не помню.

— Тогда я напомню, — сказал он.

И ударил.

Резко.

Без предупреждения.

Пощёчина.

Голова дёрнулась в сторону.

Мир на секунду поплыл.

Щека вспыхнула.

Ника не удержалась — упала обратно на подушки.

В ушах зазвенело.

Тишина.

Потом его голос.

Тихий. Жёсткий.

— Следи за языком, — прошипел он. — Пока ты живёшь в моём доме, ты будешь слушать мою мать.

Ника лежала.

Смотрела в потолок.

Щека горела.

Грудь болела.

Мысли… не разбежались.

Наоборот.

Собрались.

Чётко.

Холодно.

Она медленно повернула голову.

Посмотрела на него.

Потом на женщину.

Потом на Марту.

И вдруг поняла.

Она не знает, где она.

Не знает, кто она.

Но знает одно.

Очень хорошо.

Она здесь — никто.

Хуже служанки.

Её бьют.

Её не уважают.

Её используют.

И в этот момент…

внутри неё медленно поднялось что-то знакомое.

Не паника.

Не страх.

Злость.

Тихая.

Тяжёлая.

Опасная.

Та самая, с которой она когда-то начинала с нуля.

Она снова посмотрела на мужчину.

Уже иначе.

Не как на красавчика.

А как на человека, который только что сделал ошибку.

И очень большую.

— Понятно… — тихо сказала она.

Он нахмурился.

— Что?

Ника медленно улыбнулась.

— Вы не туда попали.

Тишина.

Он не понял.

Женщина прищурилась.

А Ника лежала, смотрела на них и уже точно знала:

они очень сильно ошиблись.

Потому что на этот раз

они напали не на ту.

Ника закрыла глаза.

Не от слабости.

От того, что нужно было собрать мысли.

Боль в щеке пульсировала, в груди всё ещё саднило, дыхание давалось тяжело, но уже ровнее. Тело чужое — это она понимала всё яснее. Лёгкое, непривычное, слабое. И одновременно… не до конца сломанное.

«Так. Спокойно».

Она медленно вдохнула.

Снова закашлялась.

— Воды… — прохрипела она.

Марта дёрнулась быстрее всех.

Подскочила, налила из кувшина, поднесла к губам.

Ника сделала глоток.

Вода была прохладной, с лёгким привкусом глины.

Настоящая.

Не сон.

Не галлюцинация.

— Благодарю, — тихо сказала она.

И только потом снова посмотрела на них.

Свекровь стояла, выпрямившись, как шпиль. Подбородок выше некуда. Лицо — уже не удивлённое, а холодное, собранное.

Она быстро пришла в себя.

«Умная», — отметила Ника.

Муж стоял чуть сбоку, руки за спиной, взгляд внимательный.

Он наблюдал.

Не просто злился.

Оценивал.

«А вот это уже интереснее».

— Ты слишком разговорилась, — сказала свекровь. — Видимо, падение ударило не только по ноге.

Ника перевела взгляд вниз.

Нога.

Да.

Она только сейчас почувствовала её полностью.

Тяжесть.

Тянущая боль.

И неподвижность.

Она осторожно попробовала шевельнуть.

Боль прострелила мгновенно.

Острая.

Настоящая.

Она даже не вздрогнула.

Только чуть сильнее сжала пальцы на простыне.

«Сломана».

И, скорее всего, плохо зафиксирована.

Она подняла взгляд.

— Удивительно, — сказала она спокойно. — А мне казалось, что если человека толкают с лестницы, страдает не только нога.

Марта тихо пискнула.

Свекровь медленно повернула голову.

— Что ты сказала?

— То, что услышала, — пожала плечами Ника. — Или у вас в доме принято случайно падать с высоты?

Муж шагнул вперёд.

— Хватит, — резко сказал он.

Ника посмотрела на него.

— Почему? — спокойно спросила она. — Вам неприятно?

Он сжал челюсть.

— Тебе стоит быть осторожнее.

— Я лежу, — она чуть улыбнулась. — Куда уж осторожнее.

Тишина повисла плотная.

Ника чувствовала, как напряжение растёт.

Как Марта буквально перестала дышать.

Как свекровь просчитывает.

Как муж… начинает злиться сильнее.

И тут Ника поняла одну важную вещь.

Она не знает правил.

Но они думают, что она их знает.

И это её преимущество.

— Ладно, — сказала она вдруг устало. — Давайте сделаем вид, что я ударилась сильнее, чем нужно, и не совсем понимаю, что происходит.

Свекровь прищурилась.

— Ты и правда не понимаешь.

— Возможно, — кивнула Ника. — Тогда объясните. Я слушаю.

Муж усмехнулся.

— Ты хочешь объяснений?

— Я хочу понять, в каком месте я проснулась, — ответила она. — И почему меня здесь бьют.

Он резко перестал улыбаться.

Свекровь вмешалась первой.

— Потому что ты забываешь своё место.

— Моё место — где? — спокойно спросила Ника.

Свекровь подошла ближе.

Склонилась.

Глаза в глаза.

— Здесь, — тихо сказала она. — Подо мной.

Марта едва не уронила кувшин.

Ника медленно улыбнулась.

— А я-то думала, мы семья.

Свекровь отпрянула.

Муж резко сказал:

— Ты слишком много говоришь.

— Это временно, — ответила Ника. — Обычно я сначала смотрю, потом говорю.

— Так и делай, — холодно бросил он.

— Уже делаю, — тихо сказала она.

И замолчала.

Специально.

Намеренно.

Она откинулась на подушки.

Закрыла глаза.

Но не потому что устала.

А потому что нужно было подумать.

Собрать картину.

«Итак».

Чужое тело.

Чужое имя.

Муж — красавчик, но с характером комнатного диктатора.

Свекровь — главная.

Причём не просто главная.

Хозяйка.

И… что-то здесь было ещё.

Что-то неправильное.

Она открыла глаза.

Марта всё ещё стояла рядом.

Смотрела на неё.

С надеждой.

Страхом.

И… странным уважением.

— Марта, — тихо позвала Ника.

— Да, госпожа…

— Подойди.

Та подошла ближе.

Ника чуть повернула голову, чтобы свекровь и муж не слышали.

— Скажи мне честно, — шёпотом. — Я здесь кто?

Марта замерла.

Сглотнула.

— Вы… жена господина…

— Это я уже слышала.

— Вы… хозяйка…

Ника медленно приподняла бровь.

— Правда?

Марта опустила глаза.

— Формально…

Вот.

Вот это слово всё и сказало.

Ника усмехнулась.

Тихо.

— Понятно.

Она снова откинулась.

Смотрела в потолок.

Считала трещины.

Думала.

«Формально хозяйка».

«Фактически — никто».

«Интересно».

Она медленно вдохнула.

И тут…

в памяти что-то дрогнуло.

Слабое.

Чужое.

Обрывки.

Голоса.

— …деньги…

— …не должна узнать…

— …подписать…

— …она всё равно…

Ника резко открыла глаза.

«Что это было?»

Не её.

Точно не её.

Но в голове.

Она повернула голову.

Посмотрела на свекровь.

Глава 2.

Глава 2

— Нам нужно поговорить.

Она сказала это спокойно.

Без крика. Без дрожи в голосе. Без жалобного надлома, которого, видимо, от неё здесь ждали.

Именно поэтому тишина после её слов стала такой плотной, что Ника почти услышала, как у Марты за спиной участилось дыхание.

Зал оказался больше, чем она представляла из дверного проёма.

Не роскошный. Не богатый. Но изо всех сил старающийся казаться лучше, чем есть на самом деле.

Тяжёлые шторы тёмно-зелёного цвета закрывали половину высоких окон. На подоконниках стояли фарфоровые вазы, слишком пышные для этой комнаты и слишком дорогие для остальной обстановки. Ковёр был потёрт у кресел и у камина, но сверху на него заботливо выставили маленький столик с лакированной поверхностью, чтобы гости смотрели не на вытертый ворс, а на блеск полировки. На стенах висели семейные портреты — мужчины с одинаково суровыми лицами, женщины в кружевных воротниках и с поджатыми губами. Рамы были позолочены, но местами позолота облезла, и под ней проступало обычное дерево.

В камине тлели угли. От них шёл не столько жар, сколько запах — древесный дым, горячая зола, лёгкая горечь старой сажи. С воском от свечей, с тяжёлой тканью портьер, с сыростью, которая жила в этом доме, несмотря на огонь, всё смешивалось в густой, неподвижный воздух.

Свекровь стояла у небольшого столика, на котором лежали какие-то письма и серебряный нож для бумаги. На ней было уже другое платье — серо-синее, с тёмной отделкой на манжетах, идеально сидящее на её высокой сухой фигуре. Она держалась так прямо, будто и позвоночник, и совесть у неё были выкованы из стали. Муж стоял поодаль, у камина, одной рукой опираясь на каминную полку. На нём был тёмный жилет, светлая рубашка с жёстким воротником, и вся его красота сейчас выглядела особенно раздражающей: правильный нос, твёрдая линия подбородка, тёмные волосы, красивый рот — и выражение лица, от которого хотелось не вздыхать, а браться за тяжёлую сковороду.

Ника успела подумать: Какая же мерзкая несправедливость природы — давать такие лица таким людям.

Она сделала ещё один шаг в зал, опираясь на палку. Нога немедленно отозвалась болью, но она и бровью не повела. В такие минуты она всегда становилась особенно упрямой. Когда-то эта привычка помогла ей выжить после развода. Потом — вытянуть фирму с нуля. Теперь, видимо, пригодится и в чужом столетии.

Свекровь первой пришла в себя.

— Ты сошла с ума, — произнесла она тихо, но так, чтобы каждое слово резало, как тонкий нож. — Тебе было велено лежать.

— Мне много чего сегодня велели, — ответила Ника. — Но вы, похоже, заметили, что это меня не очень вдохновляет.

Муж оттолкнулся от камина и шагнул вперёд.

— Вернись в комнату.

— Нет.

Он замер, будто не поверил.

— Что?

— Нет, — повторила она так же спокойно. — Во-первых, я уже пришла. Во-вторых, у меня болит нога, грудь и, простите, лицо после вашего воспитательного жеста, так что бегать туда-сюда ради вашего удовольствия я не намерена.

Марта за её спиной тихо втянула воздух.

Свекровь медленно прищурилась.

— Марта, — произнесла она, не отрывая глаз от Ники, — выйди.

Марта дёрнулась. Ника, не оборачиваясь, сказала:

— Нет.

Теперь уже обе пары глаз уставились на неё.

— Что значит «нет»? — спросила свекровь.

— Это значит, что служанка останется. Я плохо стою на ногах. Если ваш сын опять решит блеснуть мужественностью на женщине с травмой, пусть хотя бы будет кому подать мне воду.

У мужа дрогнула щека.

— Ты забываешься.

— Нет. Я, наоборот, начинаю кое-что вспоминать. Например, что мужчины обычно бьют женщин, когда не умеют говорить.

Лицо его потемнело. Ника уже видела такие лица — у клиентов, которые вовремя не платили, а потом начинали кричать, что уборщицы «совсем обнаглели». У бывшего мужа было похожее лицо, когда Ника однажды молча выложила перед ним распечатки с его перепиской и сказала: «Ты или сейчас уходишь сам, или я начну объяснять твоей матери, что именно значит слово “волк” в исполнении мужчины, который не может пришить пуговицу».

Красивые, самодовольные мужчины очень не любят, когда женщины смотрят на них без восхищения.

Свекровь сложила пальцы на серебряной ручке кресла.

— Раз ты так стремишься к беседе, давай не будем тратить время на глупости. Ты упала с лестницы. Тебе нездоровится. Ты говоришь несусветные вещи. И тебе нужен покой.

— Я почти поверила, — сказала Ника. — Особенно после части про покой.

Она огляделась.

— Можно я сяду? Или в этом доме женщины обязаны страдать стоя для улучшения семейной атмосферы?

Муж резко отодвинул кресло ногой. Не из вежливости — скорее, чтобы поскорее прекратить этот разговор. Ника это увидела и именно поэтому села медленно, как будто принимала трон. Палку положила рядом, ладонь на подлокотник, подбородок чуть подняла.

Она чувствовала себя отвратительно. Голова была лёгкой и тяжёлой одновременно. Щека пульсировала после удара. Боль в боку давала о себе знать с каждым вдохом. Но внешне она была спокойна. Этому её научила жизнь: если внутри всё трясёт — особенно важно, чтобы снаружи было тихо.

Свекровь стояла.

Муж тоже.

Их обоих это бесило.

Ника внутренне отметила с почти деловым удовлетворением: Хорошо. Уже что-то.

— Начнём сначала, — сказала она. — Я очнулась в комнате, которую никогда не видела. В теле, которое не моё. С именем, которое мне ни о чём не говорит. Меня называют чьей-то женой, но обращаются хуже, чем с прислугой. После чего ваш сын даёт мне пощёчину. И вы правда ждёте, что я буду вести себя вежливо?

Свекровь посмотрела на неё долгим холодным взглядом.

— Ты всегда была склонна к театральности, Элеонора.

Вот оно. Имя. Элеонора.

Ника машинально примерила его на себя и тут же внутренне фыркнула. Слишком длинное, слишком гладкое, как шелковая ленточка на горлышке бутылки с дешёвым ликёром. Но она кивнула, будто соглашалась.

— Возможно. Но сейчас я говорю серьёзно.

— Сейчас, — мягко сказала свекровь, — ты ведёшь себя как женщина, у которой от жара помутился рассудок.

— Удобная версия, — заметила Ника. — Её вы уже всем рассказали или только начали?

Муж опёрся ладонями на спинку второго кресла, наклонился вперёд и посмотрел на неё с такой смесью раздражения и недоумения, как будто перед ним заговорила мебель.

— Что с тобой происходит?

Ника перевела на него взгляд и почти лениво сказала:

— Вот уж мне тоже ужасно интересно.

Он был из тех мужчин, которые привыкли нравиться. Она видела это не только по лицу, а по тому, как он держал голову, как стоял, чуть развернув плечи, как бессознательно следил за тем, чтобы выглядеть выигрышно даже в злости. Такие мужчины часто искренне уверены, что их красота — это и есть характер.

Ника ещё раз подумала: Ну да, красавчик. Высокий, тёмный, с глазами как у плохой привычки. И такой же полезный, как дорогая фарфоровая ваза в доме, где течёт крыша.

— Ты должна извиниться перед моей матерью, — сказал он.

Ника подняла брови.

— За что именно? Уточните список, пожалуйста. А то у меня сегодня насыщенный день, боюсь что-нибудь упустить.

— Элеонора!

— Нет, вы правда расскажите. За то, что я назвала вещи своими именами? Или за то, что не умерла достаточно удобно?

Он выпрямился.

Свекровь резко сказала:

— Довольно.

Именно она владела этим домом. Не документами, быть может. Не хозяйством в полном смысле. Но ритмом — да. Воздухом — да. Тем, как здесь люди дышат и замолкают, — безусловно. Ника поняла это окончательно в тот момент, когда её сын тут же осёкся и отошёл на полшага назад. Красивый. Грозный. И при этом до смешного мамин.

Вот так, значит, подумала Ника. Внешне — хозяин. По сути — хорошо одетый мальчик, которого отпустили порычать из-за материнской юбки.

Свекровь опустилась в кресло напротив.

Движение было плавным, сухим, почти королевским. Она положила руки на колени. Пальцы у неё были тонкие, костистые, с простым золотым кольцом и тяжёлым перстнем на мизинце. Такие руки не гладят. Такие руки переставляют людей, как чашки на полке.

— Ты хочешь объяснений, — сказала она. — Хорошо. Ты жена моего сына. Ты живёшь в этом доме. Ты содержишься за счёт этой семьи. И в твоём положении разумная женщина обычно проявляет благодарность, а не дурной характер.

Ника не сразу ответила. Смотрела на неё и думала, что вот таких женщин она знала всегда, в любой эпохе. Меняются ткани, свечи, мебель, названия болезней. Но не меняется определённый тип человеческой породы — женщины, которые превращают своё страдание, свой опыт и свою жадность к контролю в инструмент власти над другими женщинами.

— Благодарность, — повторила Ника. — Это вы сейчас о чём? О крыше над головой? Или о возможности быть избитой в кружевном воротнике?

У мужа снова дёрнулась щека.

Свекровь улыбнулась так холодно, что у Ники внутри даже появилось уважение. Не симпатия, нет. Но уважение к масштабу злобы.

— Вижу, ты чувствуешь себя смелее, чем обычно.

— Да, — честно сказала Ника. — Мне самой непривычно.

На секунду в зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как в камине тихо осыпается зола.

Потом Ника повернулась к Марте.

— Принеси мне чаю.

Марта чуть не подпрыгнула.

Свекровь резко подняла голову.

— Она никуда не пойдёт, пока я не позволю.

Ника спокойно повернула к ней лицо.

— Тогда вы сами мне его принесёте?

Это был удар на ощупь, и попала она точно. Свекровь побелела. Муж шагнул вперёд.

— Ты забываешься окончательно.

— А вы всё повторяете одно и то же, — заметила Ника. — Скажите честно, это семейное? Или вам просто не хватает словарного запаса?

Марта сдавленно кашлянула, уткнувшись в фартук.

Ника не обернулась, но уголки губ у неё дрогнули.

Свекровь произнесла голосом, от которого даже серебряный нож для бумаги на столике будто побледнел:

— Марта. Чай. И закрой за собой дверь.

— Марта останется, — сказала Ника.

— Ты не распоряжаешься в этом доме.

— Правда? А кто тогда я? Жена? Хозяйка? Декоративная тряпка? Хотелось бы ясности.

Марта стояла между ними белая как простыня. Ника увидела, как дрожат у девушки пальцы, и неожиданно для себя почувствовала раздражение уже не только на этих двоих, но и на весь уклад этой комнаты, этого дома, этой эпохи. Всё здесь было построено на дрожащих пальцах тех, кто ниже.

— Иди, — сказала она Марте уже мягче. — И не роняй поднос. Я не хочу, чтобы меня добил не хлор, а фарфор.

Марта моргнула, не поняла половины слов, но уловила тон и почти убежала.

Дверь закрылась.

Теперь они остались втроём.

Ника сложила руки на подлокотниках и медленно перевела взгляд с одного на другого.

— Хорошо. Без свидетелей вам удобнее?

Муж подался вперёд.

— Я не понимаю, чего ты добиваешься.

— А я начинаю понимать, — сказала Ника. — И мне всё меньше нравится.

Свекровь не моргнула.

— Ты намекаешь на что-то конкретное?

— Да. На лестницу.

Тень пробежала по лицу мужа. Совсем лёгкая, но Ника увидела. А ещё увидела, что свекровь не посмотрела на сына. Она не проверяла его реакцию. Значит, либо всё уже обсуждено, либо ей вообще не нужно подтверждение.

— Ты упала, — сказала она.

— Меня толкнули.

— Кто?

— Вот это я как раз пытаюсь выяснить, — ответила Ника. — Пока список короткий. Дом большой, людей мало. Вы оба ведёте себя так, будто моё существование раздражает вас уже не первый день. Так что, честно говоря, простор для фантазии тут небольшой.

Муж выпрямился так резко, что каблук сапога стукнул по полу.

— Ты обвиняешь нас?

— Я делюсь наблюдениями.

— Ты несёшь вздор!

— Конечно. Женщины всегда несут вздор, когда вы не хотите слышать правду.

Он резко отвернулся к камину. Ника увидела, как напряглись мышцы на его шее под воротником рубашки. Красивые мужчины ужасно не любят, когда их не боятся. А он привык, что эта — прежняя, Элеонора — его боялась. Значит, контраст его сейчас одновременно злил и сбивал.

Свекровь между тем смотрела на Нику не мигая.

— Ты стала очень язвительной после удара.

— Возможно, у меня сотрясение и резко улучшился характер.

— Не шути.

— А вы не врите, — ответила Ника.

Тон у неё был всё таким же спокойным. Именно это и действовало. Она хорошо знала по опыту: крик — это подарок для таких людей. Они умеют отвечать на истерику. А вот на спокойствие — хуже.

Свекровь наконец слегка наклонила голову.

— Чего ты хочешь?

Вот. Уже лучше.

— Сначала? Правды. Потом — чаю. Потом, вероятно, покоя. Но с первым пунктом у нас особенно плохо.

— Ты не в том положении, чтобы требовать.

— А вы не в том положении, чтобы меня учить вежливости после того, как ваш сын распускает руки.

— Он поставил тебя на место.

— О, так это у вас семейная педагогика. Боже, как трогательно. А если я не усвою материал, он меня ремнём? Или вы предпочитаете что-то более изысканное — например, столкнуть с лестницы ещё раз?

На этот раз свекровь медленно втянула воздух носом. Её взгляд стал острее. Она была опаснее сына — именно потому, что не теряла самообладания. Муж мог ударить, если его зацепить. Эта могла улыбнуться, договорить фразу и потом тихо отравить человеку целый год жизни.

Ника это понимала и, вопреки разуму, чувствовала почти азарт.

— Ты говоришь вещи, о которых пожалеешь, — сказала свекровь.

— Я уже была замужем за одним самоуверенным красавчиком, — отозвалась Ника. — Теперь у меня иммунитет.

Она сама не ожидала, что скажет это вслух. Но удержаться не смогла. Муж нахмурился, не поняв. Свекровь, конечно, тоже. И именно это принесло Нике короткое, почти детское удовольствие.

— О чём ты?

— Ни о чём. Просто сравнила пейзаж.

Марта вернулась прежде, чем кто-то успел продолжить. На подносе дрожали чашка, чайник, молочник и маленькая тарелка с сухим печеньем. Ника почти растрогалась: даже в аду женщины всё равно приносят чай.

— Сюда, — сказала она.

Марта поставила поднос на низкий столик рядом.

Чай пах бергамотом, крепко заваренным листом и немного — дымом от камина. Ника взяла чашку. Рука слегка дрогнула, но она удержала. Глоток обжёг губы. Зато тёплая горечь сразу чуть прояснила голову.

— Спасибо, — сказала она Марте.

Та так растерялась от благодарности, что едва не уронила ложечку.

Свекровь всё это видела. И Ника поняла, что каждое её «спасибо», каждое «сядьте», каждое обращение к прислуге будет здесь тоже политикой. Ничего. Она умела жить в системах, где всё — политика.

— Итак, — сказала она, поставив чашку. — Вернёмся к бумаге.

Свекровь на секунду застыла.

Муж медленно повернул голову.

Вот и попала.

Ника внутренне отметила: Хорошо. Даже очень хорошо.

— К какой бумаге? — слишком ровно спросила свекровь.

— Той самой, которую я не подписала до падения, — ответила Ника. — Или вы думали, что служанки глухие?

Марта побелела так, будто её сейчас саму собирались уронить с лестницы.

Муж резко сказал:

— Марта, выйди вон.

Ника не повысила голос.

— Осталась.

Девушка замерла посреди комнаты, беспомощно переводя взгляд с одного на другого.

Ника сделала маленький глоток чая.

— Итак. Что за бумага?

Свекровь улыбнулась.

Ах, как же это была красивая улыбка — тонкая, воспитанная, почти светская. И совершенно ядовитая.

— Пустяки. Дела семейного свойства. Ты плохо себя чувствовала и отказалась в них вникать.

— А теперь чувствую себя достаточно плохо, чтобы очень заинтересоваться.

— Это не твоё дело.

— Если на бумаге стоит моя подпись, то боюсь, как раз моё.

Муж подошёл ближе, навис над ней. Любая другая женщина на этом месте, вероятно, вжалась бы в кресло. Ника только подняла на него глаза и подумала, что, если не знать, какой он внутри, можно было бы наделать очень глупых ошибок. Лицо у него было именно из тех, на которые женщины потом годами списывают собственные унижения: красивое, уверенное, будто обещающее защиту. А потом выясняется, что защищать он может только мать — от того, чтобы мир не перестал крутиться вокруг неё.

— Ты не в состоянии разбираться в делах, — сказал он.

— Тогда удивительно, зачем вам вообще понадобилась моя подпись.

Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел на мать.

Ника чуть не рассмеялась.

Ну надо же. Даже ответить без мамы не может.

Свекровь поняла, что она увидела. И это её разозлило сильнее, чем любая шпилька.

— Бумага касалась небольшого займа, — сказала она. — Дом требует расходов. Мы действуем для общего блага.

— Какого милого общего блага? — спросила Ника. — Того, при котором вы решаете за меня, а я только киваю?

— Ты жена.

— И что? У жён здесь вместо мозга декоративная вата?

Марта резко опустила голову. На этот раз явно чтобы скрыть улыбку.

Свекровь произнесла ледяным тоном:

— Если бы ты вела себя как жена, подобных разговоров не возникло бы.

— Если бы ваш сын вёл себя как муж, подобных разговоров тоже не возникло бы.

Это уже задело. По-настоящему. Муж шагнул так резко, что чай в чашке дрогнул.

— Ты переходишь границы.

— Интересно, где они у вас проходят? До пощёчины или после?

Ника видела, как свекровь оценивает ситуацию. Эта женщина не любила хаос. Значит, хаос — оружие. Ника это запомнила.

Она поставила чашку. Слишком спокойно для собственного состояния. Голова слегка плыла, и от этого всё вокруг казалось даже чётче: тёмный узор на ковре, складка у манжета свекрови, маленькое пятно воска на серебряном подсвечнике, то, как муж бессознательно поправил рукав после того, как был вынужден отступить назад. Люди всегда выдают себя мелочами.

— Хорошо, — сказала она. — Допустим, я действительно ничего не помню. Ни дом. Ни вас. Ни зачем мне что-то подписывать. В такой ситуации разумный человек сначала объяснил бы жене, что происходит, а не лез бы к ней с бумагами. Так что либо вы неразумны, либо бумага была выгодна не мне.

Никто не ответил.

Вот так. Точно.

Ника взяла печенье. Сухое, ломкое, сладковатое, пахнущее маслом. Откусила и неожиданно для себя едва не застонала от удовольствия — не потому, что было вкусно, а потому что она со времени того злосчастного дома ничего толком не ела. Организм тут же напомнил о себе урчанием в животе.

Муж услышал. И, о чудо, впервые за весь разговор на его лице мелькнуло не высокомерие, а нечто почти человеческое — то ли удивление, то ли неловкость.

— Ты не ела? — спросил он.

Ника медленно подняла глаза.

— Представьте себе. После того как меня ударили, я была немного занята.

Он отвёл взгляд. Свекровь же, напротив, ещё сильнее собралась.

— Марта, принеси бульон, — сказала она.

Ника едва не расхохоталась от этой внезапной семейной нежности.

— Поразительно. Значит, если достаточно огрызаться, меня здесь даже кормят.

— Ты ведёшь себя недостойно.

— А вы очень достойно морите меня голодом? Потрясающие стандарты.

Через несколько минут Марта принесла поднос с бульоном. Тонкий фарфор, серебряная ложка, запах курицы, кореньев, петрушки и лаврового листа. Горячий пар поднимался вверх, смешиваясь с воском и дымом камина. Ника взяла ложку. Рука дрожала сильнее, чем ей хотелось бы. Но бульон оказался крепким, жирноватым, настоящим — и после третьей ложки мир действительно стал выстраиваться по местам.

Она ела молча.

Свекровь ждала.

Муж стоял с видом человека, которого жизнь оскорбляет уже просто фактом существования других людей.

Ника допила половину и отставила чашку.

— Благодарю, — сказала она Марте, и снова будто короткая искра пробежала по лицу девушки.

— Теперь, — произнесла Ника, — раз уж мы немного смягчили семейную драму супом, я хочу увидеть свои вещи.

Свекровь подняла подбородок.

— Зачем?

— Потому что я не доверяю людям, которые лгут мне в лицо и требуют подпись.

— Ты переходишь все пределы.

— Нет, — тихо сказала Ника. — Я только вышла из комнаты.

Муж вдруг коротко усмехнулся. Ника быстро повернула к нему голову. На мгновение ей показалось, что он тоже не ожидал от себя этой реакции. Улыбка тут же исчезла, словно он испугался собственных губ.

Интересно.

Очень интересно.

Значит, не всё там пусто. Значит, его можно выводить из роли, если бить точно. Но не сейчас. Сейчас он ей ещё был неприятен на уровне инстинкта: слишком быстро бьёт, слишком легко унижает. Такой человек может нравиться только до первого настоящего разговора.

Свекровь уже всё заметила.

Конечно, заметила.

И это её сделало ещё опаснее.

— Твои вещи никуда не денутся, — сказала она.

— Вот как раз это мне и нужно проверить.

— Ты никуда не пойдёшь.

— Наоборот. Очень пойду.

Ника взялась за подлокотники и медленно поднялась. Мир покачнулся. Она сжала челюсть, не позволяя лицу выдать слабость. Палка была рядом, Марта тут же подала её. Ника кивнула, опёрлась и встала прямо.

— Элеонора, — произнёс муж предупреждающе.

— Нет, — сказала Ника. — Вот тут давайте остановимся. Если вы хотите кричать — кричите на портреты. Они у вас тут, кажется, привычные. А меня либо пропускают, либо я устрою вам такой вечер, что весь дом узнает, как именно вы обращаетесь с больной женой. И судя по лицам слуг, им давно не хватало развлечений.

Она блефовала лишь отчасти. Голос у неё и правда был ещё слабоват. Но уверенности хватало за троих.

Свекровь смотрела на неё так, будто мысленно уже выбирала, каким именно ядом её удобнее поить — медленным или быстрым.

— Марта, — сказала Ника. — Веди.

Марта бросила быстрый взгляд на хозяйку. Ника уловила этот взгляд и тут же поняла, насколько здесь всё завязано на позволении. Ни один шаг — без молчаливого разрешения сверху. Прекрасно. Значит, разрешения придётся ломать.

— Марта, — повторила она мягче, — это просьба, не приказ. Но я была бы благодарна.

Последнее слово сделало больше, чем угрозы.

Девушка расправила плечи. Совсем чуть-чуть.

— Да, госпожа, — сказала она и двинулась к двери.

Свекровь не остановила.

Иногда победа — это просто момент, когда тебя не успели остановить.

Коридор за залом был шире и холоднее. Здесь пахло известью, полированным деревом и сыростью из дальних углов. На стенах висели гравюры с охотничьими сценами: люди на лошадях, собаки, олени. Ника шла медленно, опираясь на палку и стараясь не дышать слишком глубоко. Пол под ногами чуть поскрипывал. Где-то дальше тикали часы. Сквозняк тянул из-под дверей так, будто дом не топили толком уже полвека.

— Марта, — тихо спросила она, когда они свернули за угол, — этот дом всегда такой… обиженный на жизнь?

Марта непонимающе оглянулась.

— Госпожа?

— Холодный. Сырой. Слишком много портретов. Слишком мало ума в интерьере.

Марта моргнула, потом вдруг почти незаметно улыбнулась.

— Это дом госпожи Августы, — шёпотом сказала она. — Всё, что здесь есть, ставили по её вкусу.

Так. Значит, свекровь — Августа. Имя подошло идеально. Тяжёлое, как бронзовый подсвечник.

— И давно она здесь хозяйка? — спросила Ника.

— С тех пор как умер старый господин. Тогда господин Генри был ещё молод.

Генри. Ну конечно. Красивому комнатному тирану очень шло это имя.

— А я? — спросила Ника. — Я давно здесь живу?

Марта замедлилась.

— Почти год, госпожа.

Год.

Ника едва не присвистнула. Год. То есть эту бедную Элеонору тут методично превращали в тень не один месяц.

— И всё это время я была… такой? — спросила она, подыскивая слово.

Марта сжала губы.

— Тихой.

Очень вежливое слово. На самом деле, судя по всему, Элеонора была запуганной до состояния коврика у двери.

Они дошли до узкой двери в конце коридора. Марта открыла её, и перед Никой оказалась гардеробная.

Комната была небольшая, с одним высоким окном, затянутым мутноватым стеклом. Вечерний свет ложился на тёмное дерево шкафов, на сложенные стопками покрывала, на коробки, на две дорожные сумки, задвинутые в угол. Отсюда пахло тканью, лавандовыми саше и чем-то затхлым, как пахнут места, где вещи долго лежат без движения.

Ника остановилась на пороге.

Её охватило странное чувство. Не память — пока нет. Но нечто похожее на отголосок чужой жизни: здесь Элеонора пряталась. Здесь молчала. Здесь, возможно, плакала так тихо, чтобы никто не услышал. Ника не любила сентиментальности, но от этой мысли у неё внутри что-то неприятно сжалось.

— Здесь ваши вещи, госпожа, — сказала Марта.

Ника подошла к ближайшему шкафу, открыла дверцу.

Платья.

Тёмные, скромные, добротные, но без намёка на радость. Серый, коричневый, тёмно-синий. Ника провела пальцами по рукаву одного из них. Шерсть. Хорошая. Но фасон — как будто человека заранее решили спрятать.

— Господи, — пробормотала она. — Меня одевали как вдову при живом муже.

Марта тихо кашлянула. Видимо, не поняла, но интонация ей понравилась.

Ника открыла второй шкаф.

Внизу стояли ботинки — крепкие, тяжёлые, не новые. Сверху — коробка с лентами. Почти все тёмные. На полке — шляпки. Одна даже была симпатичной, если бы не унылое перо цвета умершей вороны.

— Это что, всё моё? — спросила она.

— Да, госпожа.

— Меня кто-то очень не любил.

Марта промолчала. Молчание тоже было ответом.

Ника прошла дальше. В углу стояла узкая кушетка, на ней — две подушки и сложенное покрывало. На спинке висел старенький домашний жакет. На маленьком столике у окна лежала шкатулка. Ника открыла её.

Нитки.

Иголки.

Пара пуговиц.

Ножницы.

Она подняла глаза.

— Я шью?

— Немного, госпожа. И… вышиваете иногда.

Интересно. Значит, руки у Элеоноры тоже искали, чем заняться, пока голова пыталась не сойти с ума.

Ника поставила шкатулку обратно и медленно села на кушетку. Нога начинала гудеть. Но останавливаться она не собиралась.

— Марта, — сказала она негромко, — расскажи мне про тётю.

Девушка застыла.

Вот как. Попала снова.

— Про какую тётю, госпожа?

— Не знаю, — ответила Ника, внимательно следя за её лицом. — Давай ты мне расскажешь, а я сделаю вид, что спросила именно про ту.

Марта совсем растерялась.

— Я… я не понимаю…

— Зато я начинаю. Кто-то хотел, чтобы я что-то подписала. Кто-то сделал так, что я полетела с лестницы. Кто-то считает, что я должна молчать и лежать. И при этом, я готова спорить, есть ещё деньги. Или имущество. Или и то и другое. Потому что за просто так людей не спихивают.

Марта смотрела на неё как на ведьму.

Ника усмехнулась.

— Расслабься. В моём времени таких называют женщинами с опытом, а не колдуньями.

Конечно, про время Марта ничего не поняла. Но последнее слово — «опыт» — будто позволило ей выдохнуть.

— У вас… была тётя, госпожа, — шёпотом сказала она. — Мисс Беатрис. Она жила отдельно. В деревне, ближе к побережью. Я её не видела, только слышала. Прошлой зимой пришло письмо. Потом ещё одно. Госпожа Августа велела вам не отвечать.

Ника медленно улыбнулась.

Вот вы и попались, дорогие мои.

— А я?

— Вы… написали одно письмо тайком. Я относила.

Ника посмотрела на неё с новым интересом.

— Так, значит, ты умеешь быть полезной.

Марта вспыхнула.

— Я просто… мне было жаль вас, госпожа.

Вот теперь Ника окончательно перестала видеть в ней только перепуганную служанку. Жалость — опасное чувство в таких домах. За него платят дорого. Значит, у Марты есть не только страх, но и хребет.

— И что было потом? — спросила Ника.

— Потом тётя заболела. Потом… — Марта сглотнула. — Потом пришёл поверенный. А после… вас позвали подписать бумаги. И вы отказались. А через два дня вы упали.

Ника опустила взгляд на свои руки. Чужие, тонкие, с синяком у запястья. Да. Всё складывалось. Некрасиво, грубо, но вполне по-человечески.

— Поверенный приходил сюда?

— Да, госпожа.

— И что за бумаги?

— Я не знаю. Честно. Но госпожа Августа была очень недовольна. Она кричала на господина Генри. Потом они оба долго говорили у неё в комнате. А наутро вас позвали.

Ника кивнула.

Потом подняла голову и оглядела гардеробную ещё раз. Вещи, полки, подушки на кушетке, коробки. Что-то здесь было. Не обязательно сейчас, не обязательно очевидное, но было. Она чувствовала это почти телом — так же, как когда заходила в захламлённую квартиру и с первого взгляда понимала, где у хозяев лежат документы, где спрятаны деньги, а где мусор с характером.

— Марта, — сказала она, — закрой дверь.

Девушка подчинилась.

Ника медленно встала и, морщась от боли, подошла к подушкам на кушетке. Взяла одну, потом вторую. Обычные на вид. Плотные. Тяжёлые.

Очень тяжёлые.

Она замерла.

Пощупала шов пальцами.

На одной стороне ткань была чуть грубее. Словно распарывали и потом зашивали заново.

У Ники внутри всё похолодело уже не от страха, а от той самой охотничьей радости, когда под пальцами наконец нащупываешь правильную нить.

— Ножницы, — сказала она тихо.

Марта тут же подала из шкатулки.

Ника вставила кончик в шов.

— Госпожа… — выдохнула девушка.

— Молчи.

Нитка поддалась.

Ещё.

И ещё.

Пальцы дрожали не от слабости, а от предвкушения. Она раскрыла край подушки, сунула руку внутрь — между перьями нащупала что-то жёсткое, завёрнутое в ткань.

Вытащила.

Небольшой свёрток, обёрнутый старым батистовым носовым платком. Внутри — тонкая тетрадь в выцветшей обложке, несколько сложенных писем и маленький ключ.

Ника смотрела на находку и чувствовала, как по спине медленно, приятно бегут мурашки.

— Ну здравствуй, тётя Беатрис, — пробормотала она.

Марта прижала ладонь ко рту.

— Госпожа…

— Да. Теперь я, кажется, тоже очень недовольна вашей госпожой Августой.

Она открыла первое письмо.

Почерк был чёткий, старомодный, с изящными длинными хвостиками букв.

«Моя дорогая Элли, если это письмо дошло до тебя не через руки твоей свекрови, значит, в доме у тебя всё же есть хотя бы один честный человек…»

Ника медленно выдохнула.

Элли.

Значит, Элеонору хотя бы кто-то называл по-человечески.

Она бегло просмотрела строки. Беатрис писала о своём здоровье, о том, что дела идут неважно, о ферме, которую хотят купить за бесценок соседи, о том, что «тебе, дитя, следует научиться не кланяться тем, кто питается твоим страхом». В последнем письме были почти прямые указания: если с ней, Беатрис, что-то случится, Элеонора должна доверять только мистеру Реймонду Беллу и никому больше. И ни в коем случае не подписывать бумаг, составленных в доме свекрови, не прочтя её дневника.

Дневника.

Вот он.

Ника провела ладонью по обложке. Тёплая. Потёртая. Живая.

— Марта, — сказала она, не отрывая взгляда от тетради, — если в этом доме кто-то ещё полезет на меня с бумагами, я, боюсь, стану очень плохой женой.

Марта вдруг тихо, нервно хихикнула.

Это был первый раз, когда она позволила себе что-то похожее на смех при ней.

Ника подняла голову и посмотрела на девушку. Та тут же испугалась своей дерзости, но в глазах у неё уже светилось что-то новое. Не только страх.

— Ну вот, — сказала Ника. — Начинается нормальная жизнь.

Она открыла дневник.

И поняла, что назад дороги уже нет.

Глава 3.

Глава 3

Элеонора долго сидела на узкой кушетке в гардеробной, держа на коленях тонкую тетрадь в потёртой обложке и не открывая её.

За окном уже густел вечер. Мутное стекло будто съедало свет, оставляя в комнате сероватый полумрак. В этом полумраке особенно чётко проступали мелочи: тёмный шов на распоротой подушке, облачко выбившихся перьев на покрывале, матовый блеск ножниц на столике, узкая рука Марты, вцепившаяся в край собственного фартука.

Надо было радоваться. Надо было сразу читать, хвататься за письма, за ключ, за любую подсказку, которая могла вытянуть её из этого дома.

Но Элеонора — теперь уже Элеонора, и это имя ей предстояло проглотить до конца, без остатка, — сидела и вдруг очень ясно чувствовала не только свою злость, но и чужую жизнь, чужую тишину, чужой страх.

Здесь, в этой крохотной комнате, та другая женщина прятала письма в подушке.

Не в секретере. Не в шкатулке под замком. Не под половицей.

В подушке.

Потому что у неё не было места, которое принадлежало бы ей по-настоящему.

Потому что даже гардеробная, где висели её платья, была не её крепостью, а лишь норой, куда позволяли заползти и помолчать.

Элеонора провела большим пальцем по краю тетради и тихо сказала:

— Бедная ты дурочка.

Марта вздрогнула.

— Госпожа?..

— Не ты, — ответила она. — Другая.

Марта ничего не сказала, но в её глазах мелькнуло понимание. Или ей просто хотелось понимать. В таких домах служанки учатся угадывать по полувздоху, по положению плеч, по тому, как хозяйка закрывает ладонью чашку.

Элеонора наконец раскрыла дневник.

Почерк тётушки Беатрис был ровным, уверенным, без жеманства. Не тот почерк, который учат выводить в пансионе для красоты, а тот, которым пишут люди, привыкшие считать деньги, расписывать расходы, давать поручения и не просить за это прощения.

«Если ты читаешь это, милая Элли, значит, либо я умерла, либо твоя свекровь оказалась не так всесильна, как о себе думает. Во втором случае я, пожалуй, даже не против умереть в хорошем настроении».

Элеонора хмыкнула.

— Уже люблю эту женщину.

Марта заморгала.

— Простите?

— Ничего. Просто впервые за весь день вижу здравый ум.

Она читала быстро, но не поверхностно. Так читают договор, который может спасти жизнь, или переписку, в которой бывший муж вдруг внезапно становится бывшим уже окончательно. В дневнике Беатрис не было слащавости. Ни одной фразы о нежной племяннице, ни одного слова про судьбу и женское смирение. Там были факты.

Ферма под Брайар-Хилл, к северу от маленького прибрежного городка Уэстмор. Несколько пастбищ. Старый каменный дом. Сад с яблонями и грушами. Коровник, который переделали под овчарню. Пять хороших маток, два старых барана, пара молодых ягнят. Козы — особая гордость тётушки, «белые длинношёрстные дуры, капризные как актрисы и вонючие как мужское самолюбие после отказа».

Элеонора фыркнула так неожиданно, что Марта подпрыгнула.

— Госпожа?..

— Всё в порядке. Продолжай бояться тише.

Она читала дальше.

Беатрис писала, что свекровь Августа дважды пыталась убедить её продать ферму «разумным людям». Что за последние месяцы её всё чаще одолевают «мелкие неприятности, похожие на дурно организованный заговор». Что мистер Реймонд Белл, поверенный из Уэстмора, получил подробные указания по завещанию. Что ферма, дом, часть денежных средств и доходы от продажи шерсти и яблок переходят только Элеоноре, урождённой Дэвенпорт, и никому более. Что муж, его родня, кредиторы мужа и вообще любой, кто попытается действовать через него, не получают ни пенса. Что в случае смерти, отказа или исчезновения Элеоноры имущество должно перейти в ведение приюта святой Агнессы — но лишь при условии, что им будет управлять специальный попечительский совет, а не одна настоятельница.

— Ага… — пробормотала Элеонора. — Значит, тётушка никому не доверяла. Умная женщина.

Но дальше было ещё интереснее.

«Если Августа дотянется до тебя раньше, чем Белл, она попытается подсунуть тебе бумаги на заём под залог моего имущества. Возможно, долг уже заранее обговорён. Не подписывай ничего. Если подпишешь — даже будучи в законном праве, останешься нищей дурой при красивом муже. А красивый муж, как ты уже должна была понять, не заменяет ни мозгов, ни хлеба».

Элеонора медленно подняла глаза от страницы.

Вот уж да.

Прямо в сердце.

В другой жизни она тоже слишком поздно поняла, что красивый мужчина с уверенной улыбкой не становится опорой только потому, что природа не сэкономила на скулах.

Там, в современной жизни, всё было обставлено красивее. Не пощёчины — а холод. Не прямой приказ — а бесконечное невидимое «ты должна понимать». Не свекровь с кружевным воротником — а мама, которая звонила каждый день и уточняла: «Ника, ты ведь не собираешься отрывать моего мальчика от семьи?»

Слова менялись. Суть — нет.

И вот теперь, в чужом теле, в чужом веке, она сидела в гардеробной и почти злилась не на них, а на повторяемость мужского и материнского идиотизма.

— Значит, — сказала она тихо, — история у нас старая. Только интерьер поменяли.

— Госпожа? — снова испуганно пискнула Марта.

— Ничего. Разговариваю с судьбой. Она сегодня особенно тупая.

Она перелистнула несколько страниц, нашла перечень расходов и между строк — ещё одну важную вещь. Беатрис не доверяла банкам не только по капризу. В одной из записей она сухо указывала: «Наличные разделены. Часть у Белла. Часть — дома. Если Элли всё же решится бежать, первым делом пусть ищет не в доме, а в сарае за старой давильней. Но до сарая ей сначала нужно доехать живой».

Живой.

Очень оптимистичная родственница.

Элеонора закрыла дневник и посмотрела на маленький ключ. Не от главного входа, конечно. Тот был тонкий, узкий. Скорее от шкатулки, ящичка или дорожного саквояжа.

— Марта, — тихо сказала она, — где мои чемоданы?

— Вон там, госпожа.

В углу стояли две дорожные сумки и один старый саквояж. Кожа потёртая, но крепкая. Металлические уголки сбиты. На ручке — потемневшая от времени тесьма.

Элеонора встала, стиснув зубы, и доковыляла до него. Марта тут же подставила плечо, но она только коротко кивнула — не из гордости, а потому что не хотела лишний раз показывать, как болит нога.

Ключ подошёл не сразу. Она покрутила, прислушалась к тугому металлическому щелчку, открыла крышку.

Внутри лежали аккуратно сложенные вещи: пара простых платьев, чулки, нижние юбки, шерстяная шаль, гребень, молитвенник в потёртом переплёте и маленький мешочек с лавандой. Всё это было уложено так, будто хозяйка в любой момент могла сорваться в дорогу. Или мечтала о ней слишком долго.

Элеонора перебирала вещи молча, пальцы быстро двигались, привычно ощупывая швы, подкладку, карманы. На дне саквояжа ткань ложилась неровно. Она провела по ней ладонью и улыбнулась.

— Ну конечно.

Подкладка была прошита вторым слоем.

Марта снова зажала рот ладонью, когда Элеонора взяла ножницы и аккуратно распорола край.

Под тканью лежал пакет документов, перевязанный тесьмой.

Завещание.

Письмо от поверенного Белла.

Ещё два документа, написанные сухим юридическим языком, который она не любила, но уважала за конкретность. Элеонора быстро пробежала глазами главные строки и поняла главное: тётушка сыграла действительно умно. Ни муж, ни свекровь не могли распоряжаться этим имуществом без её, Элеоноры, личного подтверждённого согласия. Даже если бы она захотела взять заём, это должно было оформляться не здесь и не так. Значит, бумага, которую ей пытались подсунуть, была или мошенничеством, или ловко составленной кабалой.

— Вот теперь, — сказала она тихо, — у нас не просто склочные родственнички. У нас прям полноценная шайка.

Она аккуратно завязала бумаги обратно.

— Марта, у тебя хорошая память?

— Я… стараюсь, госпожа.

— Прекрасно. Тогда слушай и запоминай. Если сегодня ночью я исчезну, ты ничего не знаешь. Если тебя будут спрашивать, ты спала. Если тебя будут бить, плачь громче, но не выдумывай. И главное — ты этих бумаг не видела.

Марта смотрела на неё так, будто одновременно хотела поклониться и упасть в обморок.

— Вы… правда хотите уйти?

Элеонора медленно повернула к ней голову.

— Милая, — сказала она, — меня в этом доме пытались обворовать, запугать, а потом, возможно, ещё и убить. У меня нет здесь ни любви, ни уважения, ни нормальной еды, ни приличных платьев. Я не просто хочу уйти. Я очень хочу уйти.

Марта нервно облизнула губы.

— Но куда?

Элеонора подняла завещание и потрясла им.

— К тётушке. Точнее, к тому, что она мне оставила.

— Но у вас нога…

— А у них наглость, — ответила Элеонора. — И что теперь? Кто-то из нас всё равно должен победить.

Она опустилась обратно на кушетку, разложила рядом дневник, письма, бумаги. Нужно было думать быстро. Быстро — но не суетясь.

Если она попытается бежать прямо сейчас, на одной ноге, в платье, без денег, без еды и без понимания дороги — её поймают через полчаса. Значит, нужно взять всё, что можно.

Еду. Тёплую одежду. Что-нибудь мужское или хотя бы неброское. Деньги. И узнать, когда в доме меньше всего шансов столкнуться со свекровью или мужем нос к носу.

— Марта, кто здесь ложится позже всех?

— Госпожа Августа. Иногда ещё господин Генри, если… — она замялась.

— Если пьёт?

Марта опустила глаза.

— Иногда.

Вот и чудесно. Красавчик с дурным характером и привычкой заливать свою ничтожность чем покрепче.

— А где ключи от задней двери?

Марта моргнула.

— У миссис Прайс, экономки.

— А у миссис Прайс где?

— На поясе днём… а ночью в кухонной кладовой, в жестяной коробке.

— Уже теплее.

Она развернула письмо Белла и нашла точный адрес. Уэстмор. До него, судя по примечаниям тётушки, можно было доехать почтовым экипажем из соседнего городка, а до соседнего городка — добраться либо пешком по старой дороге, либо на фермерской телеге, если поймать кого-то из местных у мельницы.

Значит, сначала выбраться из дома. Потом не попасться по дороге. Потом дожить до утра.

Прекрасный план. Не идеальный, но уже похож на план, а не на отчаяние.

Элеонора подняла глаза на Марту.

— Слушай внимательно. Мне нужна еда, которую можно взять руками и не светить по всему дому запахом. Хлеб, сыр, холодное мясо, яблоки — что там у вас есть. Нужна фляга или бутылка. И нужна одежда, в которой я не буду выглядеть как идиотка, сбежавшая из собственной спальни.

— Мужская? — шёпотом спросила Марта.

— Да. Если найдётся. Не парадная. Простая. Чужая, старая, какая угодно.

Марта сглотнула.

— Это опасно…

— Это всё опасно, — спокойно ответила Элеонора. — Но знаешь, что ещё опасно? Лежать здесь и ждать, пока меня снова позовут подписывать что-нибудь красивое.

Она собрала бумаги обратно в пакет и засунула себе под платье, за корсаж. Неприятно, жёстко, но ближе к телу не придумаешь.

Саквояж закрыла и переставила так, чтобы не было видно свежего разреза в подкладке.

Дневник она завернула в старую нижнюю юбку и спрятала в дорожную сумку. Если схватят сразу, хоть не всё будет при ней. Если повезёт — вернётся за остальным позже. А если не повезёт, значит, и дорожная сумка пропадёт не зря.

— Госпожа… — Марта нервно теребила фартук. — А если вас остановят?

— Тогда я сделаю то, что умею лучше всего.

— И что же?

Элеонора усмехнулась.

— Буду разговаривать так, что они сами пожалеют, что меня заметили.

Она не успела додумать дальше, потому что в коридоре раздались шаги.

Не тихие. Не служаночьи.

Уверенные.

Тяжёлые мужские.

Элеонора едва успела бросить ножницы обратно в шкатулку и опустить крышку саквояжа, как дверь распахнулась.

Генри.

Он остановился на пороге, окинул гардеробную взглядом и нахмурился.

На нём уже не было жилета. Рубашка на груди чуть расстёгнута, волосы как будто проведены рукой назад небрежно, но с попыткой остаться красивым даже в раздражении. Вечерний свет, падавший из коридора, ложился на его лицо так выгодно, что любая дурочка могла бы решить, будто перед ней романтический герой. Элеонора же увидела только поджатый рот и привычку смотреть как хозяин на то, что считает своей вещью.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он.

Элеонора подняла на него глаза.

— Поразительно. Меня тоже этот вопрос мучает с самого утра. Но если ты о гардеробной — кажется, роюсь в собственных вещах. Ужасное преступление.

Он вошёл внутрь и закрыл за собой дверь.

Марта побледнела.

Элеонора почувствовала, как та напряглась, но даже не повернула головы.

Генри смотрел на неё внимательно. Уже не с откровенной злостью, как раньше. Теперь в его взгляде было что-то другое — почти настороженность.

— Ты очень изменилась, — сказал он.

— После того как меня чуть не убили? Да. Люди иногда становятся капризными.

— Никто не пытался тебя убить.

— Тогда отлично. Значит, в этом доме просто скользкие лестницы и плохие люди.

Он подошёл ближе.

— Ты ведёшь себя странно.

Элеонора откинулась на спинку кушетки, будто у неё была тысяча удобств, а не чужая нога и ноющий бок.

— А ты повторяешься.

Он молчал несколько секунд.

— Выйди, — коротко бросил он Марте.

Марта дёрнулась.

Элеонора спокойно сказала:

— Останься.

Генри перевёл взгляд на служанку.

— Я сказал: выйди.

И тут Элеонора увидела, как легко страх возвращается в чужое тело. Не в её сознание — нет. В мышцы. В память кожи. От звука мужского приказа спина сама хотела чуть согнуться, подбородок — опуститься.

Ах вот как, Элеонора прежняя. Тебя ломали не только словами.

Она медленно выпрямилась.

— Генри, — сказала она тихо, — не кричи на мою служанку. Ты ещё не заслужил право распоряжаться тем, что мне хотя бы немного помогает.

Он буквально застыл.

Потом его лицо стало жёстче.

— Твою служанку?

— Да. А ты думал, она твоя? Удивительно, сколько всего мужчины готовы присвоить, если им вовремя не дать по рукам.

Он шагнул ближе.

— Ты нарываешься.

— А ты всё надеешься, что угроза заменит тебе личность.

На секунду Элеонора увидела в нём того другого мужчину — из своей прошлой жизни. Не внешне. Внутренне. Та же привычка сначала давить голосом, потом делать шаг ближе, потом говорить про «неблагодарность» и «границы». Та же уверенность, что женщина обязана смягчиться, если мужчина красив и недоволен.

Именно в эту секунду что-то в ней окончательно щёлкнуло.

Ника — с её фирмой, кофе, джинсами, острым языком — не исчезла. Но держаться за это имя внутри стало бессмысленно. Ника осталась там, где пахло хлоркой и дешёвым автоматным кофе. Здесь, перед этим красавчиком с гнильцой, перед свекровью с глазами удава, перед домом, полным тяжёлой старой злобы, ей нужно было другое имя.

Элеонора.

Хорошо.

Пусть будет Элеонора.

Но не та, которую они привыкли ломать.

Она смотрела на Генри и уже не переводила про себя каждую фразу на язык «как бы ответила Ника». Ответ был её собственный. Новый. И в то же время знакомый до злости.

— Знаешь, что самое забавное? — сказала она тихо. — Я смотрю на тебя и понимаю, что мне опять достался красивый мужчина без позвоночника. Это, должно быть, проклятие рода.

Он не понял половины слов, но уловил тон.

— Что ты сказала?

— Что ты очень стараешься выглядеть страшным. Правда. Почти убедительно. Если не замечать, как ты сначала смотришь на мать, прежде чем подумать.

Удар пришёл бы мгновенно, не успей Марта ахнуть.

Генри вскинул руку.

Элеонора поднялась раньше, чем сама успела испугаться. Боль полоснула по ноге, но она всё-таки встала, опираясь на палку, и посмотрела ему в лицо так близко, что он, похоже, не ожидал.

— Только попробуй, — сказала она почти шёпотом. — И я сделаю всё, чтобы в этом доме знали: хозяин бьёт больную жену не от силы, а от того, что мать не научила его держать себя в руках.

Его рука замерла в воздухе.

На лице впервые за всё время мелькнуло не высокомерие, а нечто похожее на растерянность.

Элеонора увидела это — и внутренне усмехнулась.

Прекрасно. Значит, не такой уж он и смелый, когда добыча смотрит в ответ.

Генри медленно опустил руку.

— Ты… не в себе.

— Да ладно? А я-то думала, прозрела.

Он стоял ещё секунду, тяжело дыша, потом резко отвернулся.

— Мать права. У тебя жар и бред.

— Конечно. Всё, что вам неудобно, у женщин сразу жар и бред. Скажи, а если я завтра начну читать договоры вслух, вы позовёте священника или врача?

Он обернулся.

— Какие договоры?

Элеонора молчала.

Пауза была короткой, но плотной. И этого хватило.

Генри резко шагнул к саквояжу.

Марта пискнула.

Элеонора, сама не ожидая от себя такой злости, ударила палкой по крышке раньше, чем он успел коснуться ручки.

Звук вышел звонкий.

Он остановился.

— Не смей, — сказала она.

Очень тихо.

И, наверное, впервые по-настоящему серьёзно.

Лицо Генри изменилось. Он уже не выглядел ни красавчиком, ни хозяином, ни грозным мужем. Только человеком, который внезапно понял, что добыча вооружилась.

— Ты рылась в вещах, — процедил он.

— В своих вещах, — уточнила Элеонора. — Трудно поверить, знаю.

— Ты нашла что-то?

— Нашла здравый смысл. Теперь учусь с ним жить.

Он смотрел на неё долго. Потом вдруг улыбнулся.

Плохо. Нехорошо.

— Осторожнее, Элеонора. Ты думаешь, раз очнулась и начала бросаться словами, всё переменилось? Нет. Ты всё ещё в этом доме. Всё ещё моя жена. Всё ещё зависишь от нас.

Вот. Суть.

Ей даже легче стало.

— А теперь, — сказала она спокойно, — послушай меня ты. Я вижу тебя насквозь. Ты не хозяин. Ты мальчик при своей матери, которому дали красивый подбородок и разрешили играть в мужскую власть. И если думаешь, что этого достаточно, чтобы я снова тебя испугалась — плохие новости. Мне уже попадался такой типаж. Он тоже был уверен, что женщина останется рядом, если у него хорошее лицо и дрянной характер.

Он побледнел. Потом покраснел.

— Ты забываешь, с кем говоришь.

— Нет. Это ты всё время забываешь, с кем.

Элеонора кивнула на дверь.

— А теперь уходи. Или позови мать. Мне уже даже интересно, кого из вас двоих я презираю больше.

Он стоял ещё секунду, будто сам не верил, что его выставляют из комнаты.

Потом развернулся и вышел.

Дверь захлопнулась так, что задрожал крючок на стене.

Марта обмякла прямо на месте.

— Господи… господи… господи…

— Не надо так часто, — сказала Элеонора, медленно опускаясь обратно на кушетку. — А то он подумает, что ты молишься за него. Не стоит. Это неблагодарная инвестиция.

Марта уставилась на неё круглыми глазами, а потом вдруг прыснула. Сразу испугалась собственного смеха и закрыла рот обеими ладонями.

Элеонора посмотрела на неё и почувствовала почти тёплое удовлетворение.

Страх можно не только ломать. Иногда его достаточно чуть-чуть высмеять.

— Так, — сказала она, переводя дыхание. — У нас мало времени. После такого разговора либо придёт Августа, либо они решат подождать до ночи и сделать что-нибудь особенно умное. Что, кстати, вряд ли у них получится. Поэтому — работа.

Она отдала Марте список.

Хлеб. Сыр. Яблоки. Холодное мясо. Маленький нож, если найдётся. Бутылку воды. Платок. И — если можно — старые брюки и куртку кого-нибудь из работников, не слишком вонючие и не слишком великие.

Марта кивала так быстро, будто от этого зависела не только её судьба, но и спасение империи.

— А обувь? — спросила она.

Элеонора посмотрела на свои ботинки и поморщилась.

— Да. Мужские сапоги, если есть. Или крепкие башмаки. Только не новые. Новые трут.

Марта почти выбежала.

Элеонора осталась одна.

Теперь, когда движение затихло, боль вернулась сразу со всех сторон. Нога ныла тяжёлой тупой волной. Бок тянуло на каждом вдохе. Голова слегка кружилась. Но поверх боли жило совсем другое чувство — ясность.

Она встала, подошла к окну. Мутное стекло искажало двор, но кое-что видно было. Низкое небо. Сырая земля. Чёрные ветки деревьев. Крыша сарая. Кухонное крыльцо. Если выйти задней дверью и обойти дом по тёмной стороне, можно добраться до хозяйственных построек почти незаметно. Дальше — либо садом к изгороди, либо прямо к дороге.

Ей хотелось смеяться.

Вот до чего дошла, Ника… нет, Элеонора.

Ещё неделю назад максимум её авантюрности заключался в том, чтобы купить себе дорогие духи без повода и съесть пирожное в машине, не доезжая до дома.

А теперь она планировала ночной побег из дома в начале века, на одной ноге, в краденых штанах.

Жизнь всё же очень любит юмор. Особенно чёрный.

Она повернулась, взглянула на своё отражение в маленьком зеркале на стене.

Лицо было бледное. Щёка всё ещё чуть краснела после удара. Волосы выбились, лежали тёмными прядями у висков. Глаза — не Никины прежние, но уже и не той Элеоноры, что смотрела на неё утром с зеркала потухшим зверьком.

— Ну что, — сказала она своему отражению, — будем знакомы. Я — Элеонора. И мне, кажется, очень надоело здесь жить.

Она произнесла имя вслух — и почувствовала, как оно ложится на место. Не как чужое. Как рабочее. Как одежда, которую сначала надеваешь нехотя, а потом понимаешь: сидит отлично, если правильно подпоясать.

Дверь тихо скрипнула.

Вернулась Марта.

С лицом заговорщика и свёртком под мышкой.

На руках у неё висела старая коричневая куртка, явно мужская. В другом свёртке — тёмные брюки и рубаха. Под фартуком она прятала хлеб, кусок сыра, яблоки и завёрнутое в ткань холодное мясо.

— Сапоги не нашла, — шёпотом сказала она. — Только башмаки кучера. Они большие, но лучше, чем ваши.

— Ты чудо, — ответила Элеонора.

Марта вспыхнула так, будто ей сделали предложение.

Они переодевались быстро. Элеонора стянула платье, морщась от боли, натянула рубаху, потом брюки. Куртка оказалась тяжёлой, пахла овчиной, конским потом и дымом, но зато скрывала фигуру. Марта туго перемотала ей грудь куском полотна и поверх этого завязала шарф. Волосы убрали под плоскую кепку, найденную в кармане куртки.

Когда всё было закончено, Элеонора снова посмотрела в зеркало и хмыкнула.

— Ну… если в темноте, после двух рюмок и с жалостью к человечеству, за мальчишку я, пожалуй, сойду.

— Госпожа…

— Не госпожа. Если нас кто-то увидит — я твой двоюродный брат с очень неудачной жизнью.

Марта нервно закивала.

Бумаги Элеонора завернула в ткань и пристегнула к поясу под рубахой. Дневник сунула за пазуху. Еду разложила по карманам и маленькому узлу. Башмаки и правда были велики, пришлось набить носы тряпками.

— Ключ, — сказала она.

Марта вынула из кармана связку.

— Украла?

— Взяла… — прошептала девушка, и на лице у неё было такое выражение, будто она только что продала душу дьяволу.

— Горжусь тобой.

Они выждали ещё с полчаса. Самые длинные полчаса вечера.

Где-то внизу хлопали двери. Раздавались шаги. Потом голоса стихли. Дом медленно погружался в ту особую ночную жизнь, когда дневная власть кажется ещё страшнее оттого, что скрип половиц слышен на весь коридор.

Наконец Марта выглянула за дверь, прислушалась и кивнула.

— Сейчас.

Элеонора взяла палку. Потом подумала и отставила.

Нет. С ней она будет слишком заметна. Придётся терпеть.

Первые шаги дались с трудом. Нога горела. Зато адреналин делал своё дело — тело двигалось.

Они шли по заднему коридору, мимо буфетной, мимо лестницы для слуг, вниз, к кухне. Здесь пахло иначе: дрожжевым хлебом, остывшим супом, луком, золой, мокрым деревом, кислым молоком. Живой запах дома, не парадный. В кухне никого не было — только на длинном столе остывали миски, и где-то в углу тихо посапывал кот.

— Он-то хоть умный, — шёпотом сказала Элеонора. — Прячется молча.

Марта чуть не хихикнула, но зажала рот.

Кладовая была за кухней. Жестяная коробка стояла на полке между банками с мукой и мешочками крупы. Марта дрожащими пальцами открыла крышку.

Ключ от задней двери оказался длинным, чёрным, чуть ржавым.

— Идеально, — прошептала Элеонора.

Они уже почти добрались до выхода, когда сверху раздался голос.

Женский.

Августа.

— Марта!

Обе замерли.

— Марта, где ты?

У Марты лицо стало белым.

Элеонора посмотрела на неё быстро и жёстко.

— Иди, — одними губами сказала она. — Сейчас же.

— Но…

— Иди. Скажешь, что искала тёплую воду. Что угодно. Если будешь рядом со мной — нас поймают обеих.

Марта сглотнула, слёзы уже стояли в глазах.

— А вы?..

— А я, — тихо сказала Элеонора, — наконец займусь собой.

Она толкнула девушку к лестнице для слуг, а сама прижалась к стене в тени, у самой двери.

Шаги сверху стали ближе.

— Марта!

— Я здесь, госпожа! — дрогнувшим голосом отозвалась девушка.

— Где тебя носит?

Голос Августы становился всё отчётливее.

Элеонора сунула ключ в замок. Металл скрипнул так громко, что у неё сердце на секунду подпрыгнуло к горлу.

Повернулся.

Щёлкнул.

Она медленно приоткрыла дверь.

В лицо пахнуло ночью. Сырой, холодной, настоящей.

Где-то в доме Августа уже спускалась вниз. Марта бормотала что-то про воду и простыни. Ещё секунда — и всё.

Элеонора выскользнула наружу, закрыла дверь без звука, прижалась спиной к холодному камню стены и впервые за весь день вдохнула по-настоящему свободно.

Воздух пах мокрой землёй, дымом из трубы, навозом, прошлогодней листвой и далёкой водой.

Ника… нет. Элеонора.

Элеонора стояла под чёрным небом в чужих башмаках, в слишком большой куртке, с больной ногой, с чужим дневником за пазухой и украденным у собственной кухни куском сыра в кармане.

И была свободна.

Пока ещё ненадолго. Пока ещё страшно. Пока ещё не до конца. Но всё же.

За домом скрипнула ставня. Где-то залаяла собака. В окне наверху мелькнул свет.

Она пригнулась и, стиснув зубы, двинулась вдоль стены к сараям, туда, где темнота была гуще.

Сзади остался дом.

С его потёртыми коврами, позолотой, облезшей до дерева, с холодным взглядом Августы, с красивым лицом Генри и пустотой за этим лицом.

Элеонора не обернулась.

Ни разу.

Потому что если женщина однажды уходит из такого дома — ей не надо смотреть назад. Там не любовь. Там привычка жрать её жизнь с серебряной ложки.

Она шла медленно, почти ковыляя, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в бедро и ребра, как башмаки цепляют сырую землю, как ветер лезет под кепку, принося запах дыма и весенней ночи.

У калитки сада она остановилась на секунду, чтобы перевести дыхание.

И тихо, почти с нежностью, сказала в темноту:

— Ну что, Элеонора. Не на ту напали.

Глава 4.

Глава 4

Утро оказалось серым.

Не просто пасмурным — вязким, как холодная каша, в которую ты по неосторожности сунула руку. Небо затянуло низко, тяжело, и казалось, что если протянуть руку, можно коснуться этой серой пелены.

Элеонора стояла под навесом постоялого двора и смотрела, как на утоптанной земле собираются тёмные лужи.

Капли падали ровно, лениво.

Пахло мокрой соломой, навозом и чем-то кислым — то ли испорченным молоком, то ли вчерашним пивом, пролитым на доски.

Она глубоко вдохнула — и тут же поморщилась.

— Господи… ну и букет.

И сама же тихо фыркнула.

— Ничего, Элеонора, — пробормотала она себе под нос, подтягивая ворот чужого, слишком грубого для неё мужского сюртука. — Хотела приключений? Получай. Полный комплект.

Ткань царапала шею.

Рубаха была чуть велика, штаны — тем более, и она всё время ловила себя на том, что поправляет пояс, будто тот вот-вот съедет.

Сапоги… сапоги были отдельной пыткой.

Чужие. Жёсткие. Не разношенные под её ногу.

Каждый шаг отзывался глухой тяжестью.

Но это всё равно было лучше, чем остаться там.

Она даже не оглянулась, когда уходила.

Не потому, что не хотелось.

А потому что нечего было там оставлять.

Ни тепла. Ни уважения. Ни смысла.

Только голос свекрови:

«Куда ты денешься?»

И рука мужа.

Элеонора сжала челюсти.

— Денусь, — тихо сказала она, глядя на дорогу. — Уже делась.

Позади заскрипела дверь.

— Эй, господин, вы в дилижанс?

Она обернулась.

Мужчина лет пятидесяти, плотный, с красным лицом и мокрыми от дождя усами, стоял у крыльца и щурился на неё.

— В город? — уточнил он.

— В город, — коротко кивнула она, стараясь держать голос ниже.

Он окинул её быстрым взглядом — от сапог до лица.

— Заплатили?

— Да.

— Тогда полезайте. Скоро отправляемся.

Элеонора кивнула и направилась к дилижансу.

Он стоял у самой дороги — тяжёлый, тёмный, с облупленной краской и мокрыми от дождя боками. Колёса утопали в грязи, лошади нетерпеливо били копытами.

Кучер уже сидел на своём месте, накинув на плечи плотный плащ.

Элеонора остановилась на секунду.

Вот он.

Её следующий шаг.

Она коснулась кармана.

Там лежало письмо.

Тонкий лист, аккуратно сложенный.

Адрес.

Имя.

Поверенный.

Её единственная зацепка.

— Ну? — буркнул тот же мужчина. — Передумали?

— Нет.

Она поднялась по ступеньке и открыла дверцу.

И сразу же ударил запах.

Тяжёлый.

Смешанный.

Плотный.

Табак.

Алкоголь.

Старая одежда.

Мокрая шерсть.

И что-то ещё… кислое.

Элеонора на секунду застыла.

«Прекрасно».

— Проходите, — буркнул кто-то изнутри.

Она шагнула внутрь.

Скамьи по бокам. Узкое пространство. Люди уже сидели — человек шесть.

Старик у окна. Женщина с узлом. Молодой парень с серьёзным лицом. Двое мужчин в дорожной одежде.

И…

Она заметила её сразу.

Девушка.

Сидела у противоположной стены, чуть сжавшись, будто стараясь занимать меньше места. Тёмные волосы убраны под платок, глаза — внимательные, живые.

И раздражённые.

Очень.

Элеонора едва заметно усмехнулась.

«О, а вот и интересный экземпляр».

— Место есть, — сказал старик, подвигаясь. — Садитесь.

И тут же повеяло таким запахом, что у неё на секунду закружилась голова.

Табак.

Старый.

Пропитанный потом.

И перегар.

Она села.

И сразу же отвернулась, делая вид, что рассматривает окно.

«Если я выживу в этом дилижансе — я выживу везде».

Колёса скрипнули.

Лошади дёрнулись.

Дилижанс тронулся.

И вместе с этим запах стал ещё плотнее.

Закрытое пространство.

Тёплое.

Дышать стало тяжелее.

Элеонора стиснула зубы.

— Далеко едете? — вдруг спросил старик, поворачиваясь к ней.

Она кивнула.

— В город.

— Все в город, — хмыкнул он. — А по делам?

Она пожала плечами.

— По делам.

— Понятно.

Он кивнул, будто получил исчерпывающий ответ, и отвернулся.

Элеонора медленно перевела взгляд.

И встретилась глазами с той самой девушкой.

Та смотрела прямо.

Оценивающе.

С интересом.

И с лёгкой насмешкой.

Элеонора приподняла бровь.

Девушка едва заметно улыбнулась.

И отвернулась.

«Ага. Поняли друг друга».

Дорога тянулась.

Грязь чавкала под колёсами.

Дилижанс трясло.

Каждый толчок отзывался в теле.

Нога ныли.

Грудь сжимало.

Но хуже всего был запах.

Он стал частью воздуха.

Частью дыхания.

Частью всего.

— Чёрт… — тихо выдохнула она, прикрывая нос рукавом.

— Привыкнете, — вдруг раздался рядом голос.

Она повернула голову.

Та самая девушка.

Смотрела на неё с лёгкой улыбкой.

— Или умрёте, — добавила она спокойно.

Элеонора фыркнула.

— Обнадёжили.

— Стараюсь.

Пауза.

— Первый раз?

— В дилижансе? — уточнила Элеонора.

— В жизни, — так же спокойно ответила та.

Элеонора прищурилась.

— С чего вы взяли?

Девушка пожала плечами.

— Сидите, как будто вас сейчас казнят.

— Возможно, — сухо сказала Элеонора. — Просто медленно.

Девушка тихо засмеялась.

— Интересно.

— Почему?

— Обычно такие, как вы, молчат.

— А я не обычно.

— Это я уже поняла.

Они замолчали.

Дилижанс подпрыгнул на кочке.

Старик рядом закашлялся.

Кто-то выругался.

Лошади фыркнули.

И вдруг —

— Эй, красавчик, — раздался голос с противоположной стороны.

Один из мужчин.

Глаза мутные.

Улыбка неприятная.

Он смотрел на девушку.

— Ты одна едешь?

Она не ответила.

Смотрела вперёд.

— Не слышишь? — он подался вперёд. — Я с тобой говорю.

Элеонора закатила глаза.

«Началось».

— Слышу, — спокойно ответила девушка. — И игнорирую.

Мужчина усмехнулся.

— Зря.

Он протянул руку.

И тут Элеонора вздохнула.

Медленно.

Скучающе.

— Уберите руку.

Он повернулся к ней.

— Чего?

Она посмотрела на него.

Спокойно.

Холодно.

— Я сказал. Уберите. Руку.

Он прищурился.

— А ты кто такой?

Элеонора чуть склонила голову.

— Жених.

Тишина.

Девушка повернулась к ней.

Бровь поднята.

Глаза — заинтересованные.

Мужчина усмехнулся.

— Да ладно?

Элеонора лениво вытянула ногу.

— Да.

— И давно?

— Достаточно, чтобы у вас не было ни единого шанса.

Пауза.

Мужчина хмыкнул.

— А если я всё-таки попробую?

Элеонора улыбнулась.

Очень спокойно.

— Попробуйте.

И посмотрела ему прямо в глаза.

Без улыбки.

Без шутки.

Без намёка.

Просто… прямо.

Он задержал взгляд.

На секунду.

На две.

И отвёл.

— Да ну вас, — буркнул он, откидываясь назад.

— Вот и отлично, — тихо сказала она.

Девушка рядом тихо выдохнула.

— Смело.

— Скучно, — пожала плечами Элеонора.

— Вы всегда так?

— Когда нужно.

Пауза.

— Спасибо.

— Не за что.

— Я бы и сама справилась.

— Не сомневаюсь.

Девушка усмехнулась.

— Наглый.

— Воспитанный, — поправила Элеонора.

— Это у вас так называется?

— Да.

Они посмотрели друг на друга.

И одновременно улыбнулись.

— Как вас зовут? — спросила девушка.

Элеонора на секунду замерла.

И ответила:

— Элеонора.

И впервые сказала это спокойно.

Без внутреннего «Ника».

Без оговорки.

Просто.

Элеонора.

Девушка кивнула.

— Клара.

— Приятно познакомиться.

— Взаимно.

Дилижанс тряхнуло.

Дождь усилился.

Снаружи зашумело сильнее.

Внутри стало темнее.

И теплее.

И теснее.

Но теперь — уже не так тяжело.

Потому что рядом появился человек, с которым можно говорить.

А значит — дорога будет не такой длинной.

И не такой одинокой.

Клара оказалась не из тех женщин, которые после неловкого знакомства начинают томно хлопать ресницами и смотреть на спасителя как на новую религию.

Наоборот.

Едва дилижанс снова тряхнуло, она подтянула к себе дорожную сумку, устроилась поудобнее и смерила Элеонору таким взглядом, будто прикидывала, куда именно её записать — в идиоты, в лжецы или в редкие, но полезные человеческие исключения.

Элеонора это уважала.

Особенно после предыдущих суток, в которых на неё в основном смотрели либо как на удобную вещь, либо как на помеху.

Снаружи дождь набирал силу. По крыше дилижанса барабанило так, словно небо решило отомстить земле за давние обиды. По стеклу расползались кривые дорожки воды. Серый свет и без того был скупым, а теперь и вовсе стал болотным, тусклым, вялым. Внутри становилось темнее, теснее и душнее.

Старик рядом с Элеонорой снова закашлялся — густо, долго, с тем особенным звуком, от которого сразу представляешь и сырой табак, и пыльный угол, и горло, которое годами не знало жалости. От него тянуло так, что Элеоноре хотелось открыть окно, даже если туда влетит полдороги вместе с дождём.

Напротив один из мужчин то и дело шмыгал носом. Второй уже откровенно дремал, роняя голову на грудь. Женщина с узлом на коленях молчала и время от времени крестилась, когда дилижанс особенно сильно подбрасывало. Молодой серьёзный парень, сидевший чуть поодаль, читал какую-то сложенную вчетверо газету, стараясь удержать её на коленях и не касаться плечами соседей.

— Вы всегда так смотрите на людей? — спросила Клара негромко.

— Как? — так же тихо ответила Элеонора, не поворачивая головы.

— Будто уже прикинули, кто из них украдёт ложки, кто не моется, а кто опасен.

Элеонора наконец перевела на неё взгляд.

— Почти всегда.

— Полезная привычка.

— Когда работаешь с людьми, иначе нельзя. Если расслабишься, потом будешь искать не ложки, а собственные нервы.

Клара чуть склонила голову, всматриваясь в неё внимательнее. Черты лица у неё были тонкие, подвижные, с тем живым умом, который не спрячешь ни под скромным платком, ни под простой накидкой. Серо-зелёные глаза. Тёмные ресницы. Нос слегка вздёрнут, будто природа заранее заложила туда склонность к дерзости. Она была не красавицей в классическом смысле, но очень заметной — из тех женщин, которых запоминают не из-за правильности лица, а из-за того, как они смотрят и как держат спину.

— И кем же я у вас получилась? — спросила Клара.

— Пока? — Элеонора чуть дёрнула плечом. — Не боитесь пьяных. Умеете язвить. Не любите, когда вам помогают без спроса, но умеете быть благодарной, не унижаясь. И куда-то едете не от хорошей жизни.

Клара медленно улыбнулась.

— А вы не так просты, как хотите казаться.

— Это взаимно.

Дилижанс снова качнуло. Колёса с мерзким влажным звуком врезались в очередную полосу грязи. Снаружи кучер рявкнул на лошадей, кнут щёлкнул в воздухе, и где-то впереди одна из лошадей раздражённо заржала.

Запах в тесном салоне становился всё богаче. К табаку, старой шерсти и мокрой одежде прибавились лошадиный пот, сырой мех воротников, дёготь с колёс, а потом ещё и кислая нота чьей-то фляги, которую один из пассажиров всё-таки успел приложить к губам.

Элеонора прикрыла глаза на секунду.

— Если это и есть прелести дороги, — пробормотала она, — то у меня к ним много вопросов.

Клара тихо рассмеялась.

— Вы нежный молодой человек, Элеонора.

Имя прозвучало легко. Без нажима. И от этого неожиданно ровно легло где-то внутри.

Элеонора.

Да. Теперь — так.

Не в смысле отказа от прежней себя. Скорее как новую кожу. Неудобную сначала, слишком тугую, ещё пахнущую чужой жизнью. Но уже её.

Она вдруг с удивительной ясностью поняла, что не хочет больше держаться за имя Ника как за спасательный круг. Ника осталась там, в мире с пылесосами, пластиковыми бутылками с химией, складом, кофе из автомата и бывшим мужем, который считал себя подарком женщинам и коммунальным службам. Здесь, в этом сыром дилижансе, среди чужих юбок, табака, кочек и тётушкиного завещания за пазухой, Ника ей не поможет. А вот Элеонора — поможет. Если научится быть не той тряпкой, которой они её сделали, а собой с новым именем.

Она открыла глаза и спокойно сказала:

— Нежный молодой человек сидел бы дома и писал стихи. Я просто люблю воздух, в котором не умер старый носок.

Клара прыснула.

Старик рядом неодобрительно покосился на них, но тут же снова закашлялся и принялся рыться в кармане за платком.

— И всё же, — сказала Клара, когда смех стих, — вы говорите не как юноша. Даже не как хорошо воспитанный. Скорее как вдова, которая много видела и никому больше не верит.

Элеонора медленно повернула к ней голову.

— А вы говорите это каждому встречному или только тем, кто отгоняет от вас пьяных?

— Только интересным.

— Опасная привычка.

— У меня их несколько.

Дилижанс остановился резко, с таким скрипом, что все пассажиры невольно подались вперёд. Женщина с узлом ахнула. Газета молодого человека съехала на пол. Один из мужчин выругался, кучер сверху крикнул что-то неразборчивое.

— Что ещё? — простонал старик рядом.

— Колесо увязло! — донеслось снаружи.

Конечно.

Куда же без этого.

Элеонора почти с нежностью подумала, что если уж судьба решила устроить ей историческую дорогу, то решила не экономить на реализме.

Дверца открылась, в салон ворвался мокрый холодный воздух. Сразу стало легче дышать и одновременно зябко. Кучер грубо распорядился, что мужчинам придётся выйти и помочь. Пассажиры загомонили.

— А женщинам? — крикнул кто-то.

— Женщинам сидеть и молиться, чтобы мы не ночевали в этой грязи! — рявкнул кучер.

— О, прекрасно, — тихо сказала Элеонора. — Снова век, где самое полезное, на что мы годимся, — украшать собой панику.

Клара чуть наклонилась к ней.

— Вы возмущены не как молодой человек.

— А вы наблюдательны не как благоразумная девушка.

Они посмотрели друг на друга.

На этот раз дольше.

Клара не улыбалась. Просто смотрела, точно сопоставляя кусочки мозаики. Элеонора выдержала взгляд спокойно. Лгать сейчас не хотелось, но и раскрываться в тесном дилижансе, полном чужих ушей, было глупо.

Мужчины вышли. Вместе с ними вынесло наружу часть запахов, и внутри стало чуть легче. Дождь хлестал по навесу дилижанса, слышались крики кучера, чавканье грязи под сапогами, раздражённое фырканье лошадей.

Элеонора осторожно подвинулась, высвобождая больную ногу.

Клара заметила.

Её взгляд упал вниз, на то, как неестественно та держит левую ногу.

— Вы ранены.

— Я неуклюжа, — ответила Элеонора.

— Лжёте вы лучше, чем выглядите мужчиной.

Элеонора сухо усмехнулась.

— Благодарю. Это, надо полагать, самый изящный способ назвать меня подозрительной.

— Вы и есть подозрительная.

— А вы — слишком умная для спокойной жизни.

— Поэтому и еду в город.

Это было сказано так просто, что Элеонора невольно заинтересовалась сильнее.

— И что же ждёт вас в городе?

Клара чуть помолчала, будто решая, стоит ли. Потом пожала плечами.

— Моя тётка уверена, что меня ждёт место учительницы при пансионе. Тихая зарплата, две комнаты на чердаке, благочестивые девицы и вечная борьба с чернилами на пальцах. Я уверена, что меня ждёт нечто менее похоронное.

— Например?

— Газета.

Элеонора подняла брови.

— Газета?

— Да. Не смотрите так, словно я сказала «цирк». Хотя, откровенно говоря, разница не всегда велика. В Уэстморе выходит местный листок. Маленький. Злой. Скуповатый на жалованье, но, говорят, там нужен человек, который умеет писать быстро, грамотно и без обморока от мужских голосов.

— То есть идеально подходите.

— Именно. И если мне очень повезёт, я не проведу всю жизнь, переписывая чужие письма и сноски к проповедям.

Элеонора едва не улыбнулась во весь рот. Вот это уже было по душе.

— Значит, вы хотите в журналистику.

— Хочу, — спокойно кивнула Клара. — А вы? Если отбросить легенду про жениха и всё, что вы прячете под чужой курткой.

Элеонора положила ладонь на грубую ткань у себя на коленях.

Под курткой, под рубахой, ближе к телу лежали бумаги. Завещание. Адрес Белла. Дневник Беатрис. Всё её будущее в этом мире оказалось бумажным, как и в прежнем. Странно. Она всегда считала, что дом держится на руках, а не на документах. А оказалось — и на документах тоже. Особенно когда вокруг хватает людей, которые рады переписать твою жизнь в свою пользу.

— Я еду к поверенному, — сказала она наконец. — По семейному делу.

— Скучно.

— Поверьте, нет.

— Наследство?

Элеонора повернула к ней голову.

Клара пожала плечами.

— У вас лицо человека, который или бежит от тюрьмы, или спасает имущество. А тюрьму вы не напоминаете.

— Спасибо за доверие.

— Не за что. Я люблю угадывать.

— Наследство, — кивнула Элеонора.

— Значит, кто-то умер.

— Да.

— И кто-то очень хочет, чтобы вы до этого поверенного не доехали?

Вот теперь Элеонора действительно посмотрела на неё внимательно.

— Это вы в газету ещё не устроились, а уже задаёте правильные вопросы.

Клара чуть улыбнулась.

— Я с детства любила плохие семейные тайны. Они пахнут лучше, чем скучная добродетель.

— Не уверена. Мои последние пахли воском, чужой пудрой и мужским самодовольством.

Клара рассмеялась. Смех у неё был короткий, живой, не жеманный. Такой, который освежает воздух лучше, чем открытая дверь.

Снаружи мужчины ругались уже дружнее. Видимо, колесо застряло всерьёз.

Молодой человек с газетой, оставшийся в дилижансе, поднял её с пола, отряхнул и теперь украдкой прислушивался к их разговору. Элеонора это заметила сразу.

— Молодой человек, — сказала она, не глядя на него, — если вы собираетесь слушать, то хотя бы делайте это талантливо. А то у вас лицо слишком добросовестное.

Он покраснел до ушей.

Клара едва не задохнулась от смеха.

— Простите, — пробормотал он. — Я… не хотел…

— Хотели, — спокойно сказала Элеонора. — Но не умеете. Это поправимо.

Он смутился окончательно, но потом неожиданно улыбнулся. Лицо у него было приятное, открытое, с мягкой линией рта и теми серыми глазами, которые чаще бывают у людей, выросших не в богатстве, а в библиотеке.

— Томас Грей, — сказал он, будто представляясь на экзамене. — Еду в Уэстмор. На место младшего помощника наборщика. В редакции.

Клара резко повернулась к нему.

— В «Уэстморский вестник»?

— Да.

Она вытянулась так, будто кто-то дёрнул её за ниточку.

— И вы молчали?

Томас смутился ещё сильнее.

— Вы не спрашивали.

— Мужчины, — пробормотала Клара с видом вселенской усталости. — Если бы вам на лбу писали ваши полезные сведения, мир стал бы проще.

Элеонора тихо хмыкнула.

— А мир не любит простоту. Особенно в дороге.

Теперь они уже говорили втроём, и дорога как будто сразу стала терпимее. Томас оказался застенчивым, но неглупым. Он действительно ехал работать в редакцию, потому что умел быстро читать гранки, разбирал шрифты и, по его словам, «не падал в обморок от опечаток, даже если они особенно ужасны». Клара тут же решила, что это почти героизм. Элеонора же решила, что перед ней полезный человек. В новом мире хорошие связи стоили почти столько же, сколько хорошие сапоги.

Колесо наконец вытащили. Мужчины вернулись в салон, принеся с собой новый слой запахов — мокрой грязи, лошадиного пота и усталой злости. Дилижанс тронулся снова.

К полудню дождь лишь усилился. Свет в окнах стал совсем мутным. За стеклом тянулись поля, изгороди, чёрные деревья, редкие фермы, мокрые овцы на склонах — серый, скупой пейзаж, словно вытертый старой тряпкой. Но в этой скупо поданной природе была своя красота: дым над низкими крышами, рыжая грязь на дороге, тяжёлые ветки яблонь в заброшенном саду, тёмные вороны на каменной ограде.

Элеонора смотрела и думала, что в другое время, без боли, без погони, без чужой одежды, могла бы даже полюбить такую дорогу. Здесь всё было настоящим. Жёстким, неудобным, неотфильтрованным. Никаких красивых картинок. Только сырость, холод, грязь, голод и необходимость решать, как жить дальше.

Что ж. Она всегда лучше всего работала именно в хаосе.

К вечеру дилижанс остановился у постоялого двора на развилке. Ночевать. Лошади устали, дорога раскисла, а кучер, по виду, был готов убить любого, кто предложит ехать дальше в такую темень.

Постоялый двор оказался длинным низким зданием с неровной крышей, каменным первым этажом и деревянным верхом. Из труб валил дым, у крыльца стояли мокрые телеги, под навесом фыркали лошади. Оттуда пахло тем, что на свете, похоже, не меняется веками: сырым сеном, пивом, луком, конским потом, супом и человеческой усталостью.

Когда они вошли внутрь, Элеонора едва не остановилась на пороге только ради того, чтобы в полной мере оценить этот ароматический удар.

Зал был низкий, с закопчёнными балками под потолком. В камине ревел огонь. На столах — кружки, тарелки, кувшины, лужицы пива, хлебные крошки. Воздух был густой от дыма, жареного мяса, мокрой одежды и разгорячённых голосов. В одном углу играли в карты, в другом спорили о ценах на шерсть, у стойки ругалась женщина в чепце, похожем на разъярённую курицу.

— Если это не рай, — сказала Клара, оглядываясь, — то, по крайней мере, его очень честная репетиция.

— Для рая тут слишком много мужиков, — ответила Элеонора.

Томас закашлялся, пытаясь скрыть смех.

Хозяин двора, широкий человек с лицом цвета недопечённого теста, быстро распределял приезжих. Комнаты были либо общие, либо дорогие отдельные. Элеонора уже поняла, что её деньги сейчас нужно беречь как зубы в бедной семье — потеряешь, потом не вырастут. Но оставаться одной среди пьяных мужиков под видом юноши ей хотелось ещё меньше.

Клара спасла ситуацию неожиданно буднично.

— Мы с кузеном возьмём одну комнату, — сказала она хозяину.

Томас поперхнулся.

Элеонора даже не моргнула.

Хозяин окинул их взглядом.

— Кузеном?

— По материнской линии, — невозмутимо ответила Клара. — Он некрасивый, но наш.

— Благодарю, — тихо процедила Элеонора.

— Не за что. Выражение лица у вас и правда не для спокойной ночёвки в общем зале.

Комната им досталась под самой крышей. Узкая, с двумя кроватями, маленьким окном, кувшином воды, тазом и стулом, у которого одна ножка явно когда-то поссорилась с плотником. Здесь пахло холодными простынями, сырыми досками и остатками прошлых жильцов — табаком, мылом и чем-то сладким, почти приторным.

Элеонора закрыла дверь, подождала, пока в коридоре стихнут шаги, и только потом выдохнула по-настоящему.

Клара сняла накидку, стряхнула капли воды и повернулась к ней.

— Ну что ж, кузен. Теперь, может быть, расскажете мне правду? Хотя бы ту её часть, которая не заставит меня пожалеть о добром поступке.

Элеонора молча сняла кепку. Потом стянула куртку. Потом, морщась, принялась распускать тугую перевязку на груди.

Клара смотрела.

Не ахала. Не устраивала сцен. Просто смотрела всё внимательнее.

Когда Элеонора наконец выпрямилась и отбросила волосы назад, Клара только медленно кивнула.

Глава 5.

Глава 5

К утру шестого дня дорога перестала быть испытанием.

Она стала фоном.

Скрип колёс больше не раздражал — он растворился в общем ритме движения. Качка перестала выбивать дыхание — тело к ней привыкло, подстраивалось, словно само стало частью этого дилижанса. Даже запах… этот проклятый букет из табака, мокрой шерсти, старой кожи и чужого дыхания — уже не вызывал острого отвращения.

И это пугало.

Элеонора открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь к себе.

«Я привыкла».

Мысль была холодной.

«Я привыкла к этому».

Она медленно села.

Нога отозвалась болью, но уже не острой — тупой, глухой, терпимой. Как напоминание, а не как наказание.

Клара спала напротив, поджав ноги, укрывшись плащом. Во сне её лицо казалось моложе, мягче. Исчезала эта насмешливая складка у губ, исчезал прищур внимательных глаз.

Томас тоже дремал, уронив голову на грудь. Газета лежала у него на коленях, скомканная, как будто он уснул посреди мысли.

Старик рядом тихо сопел.

Дилижанс ехал.

Но… иначе.

Элеонора это почувствовала сразу.

Качка стала мягче.

Ровнее.

Колёса больше не проваливались.

Она наклонилась к окну, осторожно отодвинула край занавеси.

И замерла.

Дорога изменилась.

Она стала плотной, утрамбованной, местами даже с каменной крошкой. По бокам тянулись изгороди, аккуратные, ровные. За ними — поля.

Живые.

Обработанные.

Зелёные.

Не те, через которые они ехали в первые дни — запущенные, мокрые, бесконечные. Здесь работали.

Она видела людей.

Мужчина с плугом.

Женщина с корзиной.

Дети, которые бежали вдоль дороги и кричали что-то, махая руками.

И дома.

Уже не одиночные, не заброшенные.

Цепочкой.

С дымом из труб.

С бельём на верёвках.

С открытыми дверями.

— Мы близко, — тихо сказала Клара.

Элеонора даже не заметила, когда она проснулась.

— Да, — ответила она, не отрывая взгляда. — Это уже не дорога. Это жизнь.

Клара потянулась, поморщилась, поправила платок.

— И тебе нравится?

— Мне… интересно.

Она не соврала.

В груди не было восторга.

Но было чувство, которое она знала очень хорошо.

Оценка.

Она уже прикидывала.

Как здесь живут.

Что продают.

Как строят.

Что можно изменить.

И сколько это будет стоить.

— Ты сейчас считаешь, — сказала Клара, глядя на неё.

— Конечно.

— Что?

— Всё.

Клара усмехнулась.

— Ты точно не из нашего мира.

Элеонора повернулась к ней.

— А ты думаешь, в твоём мире никто не считает?

— Считают. Но не так… хищно.

— Это не хищность. Это выживание.

Пауза.

Клара посмотрела на неё чуть внимательнее.

— Ты не боишься?

Элеонора на секунду задумалась.

— Боюсь, — честно сказала она. — Но я больше боюсь остаться там, откуда уехала.

Клара кивнула.

И этого оказалось достаточно.

Дилижанс качнулся.

Старик проснулся, закашлялся.

Томас поднял голову, моргнул.

— Мы приехали? — спросил он.

— Почти, — ответила Клара.

Он сразу оживился, выпрямился, поправил ворот.

— Я должен… я должен быть готов.

Элеонора едва заметно улыбнулась.

— Ты как будто на казнь едешь.

— В редакцию, — серьёзно ответил он. — Это почти одно и то же.

Клара фыркнула.

— Тогда тебе туда точно надо.

Дилижанс ускорился.

Дорога стала ещё ровнее.

Дома — ближе.

Выше.

Появились лавки.

Вывески.

Люди.

Много людей.

И звук.

Густой.

Сложный.

Не деревенский.

Городской.

Элеонора выпрямилась.

Сердце ударило сильнее.

Она смотрела.

Жадно.

Она видела:

Кузницу — искры, удары молота, горячий металл.

Лавку тканей — яркие полосы материи, которые колыхались на ветру.

Женщин с корзинами.

Мужчин у дверей.

Детей, которые бегали между ногами.

Собак.

Телеги.

Жизнь.

— Боже… — тихо сказала она.

— Это ещё не центр, — заметила Клара.

— Мне уже достаточно.

И это было правдой.

Она чувствовала.

Это место.

Этот шум.

Эта плотность жизни.

Это был не тот мир, где она могла расслабиться.

Но это был мир, где можно было… работать.

И побеждать.

Дилижанс въехал в город.

Улицы стали уже.

Камень под колёсами.

Гул усилился.

Запахи стали насыщеннее.

Пиво.

Дым.

Жареное мясо.

Кожа.

Пот.

И что-то ещё — сладковатое, приторное.

Город.

Он не был красивым.

Но он был живым.

Дилижанс остановился.

Резко.

Окончательно.

— Приехали! — крикнул кучер.

Дверца открылась.

Внутрь ворвался воздух.

Тёплый.

Густой.

Настоящий.

Элеонора встала.

Медленно.

Нога держала.

Она шагнула вперёд.

Спустилась.

И оказалась в городе.

Люди проходили мимо.

Кто-то толкнул плечом.

Кто-то крикнул.

Кто-то засмеялся.

И никто не смотрел на неё.

И это было… прекрасно.

Она выпрямилась.

Посмотрела вокруг.

Глубоко вдохнула.

— Я знаю, где находится контора Белла, — сказала Клара, подходя ближе.

Элеонора повернулась.

— Откуда?

— Я спрашивала. Вчера. На постоялом дворе.

— И молчала?

— Хотела посмотреть, как ты будешь выкручиваться.

— И?

— Ты бы справилась.

Пауза.

— Пойдёшь со мной? — спросила Элеонора.

Клара посмотрела на неё.

— А у меня есть выбор?

— Всегда.

Клара усмехнулась.

— Тогда да.

Элеонора кивнула.

И впервые за всё это время почувствовала не просто движение вперёд.

А начало.

— Веди, — сказала она.

И шагнула в город.

Поняла. Продолжаю.

Она не остановилась.

Не оглянулась.

Не стала вглядываться в лица, не стала искать взглядом опасность — потому что в этом городе опасность была везде и сразу. Её нельзя было вычленить, как в доме мужа, где всё было ясно: вот свекровь, вот её холодная улыбка, вот рука, которая ударит.

Здесь было иначе.

Здесь всё было в движении.

— Быстрее, — тихо сказала Клара, беря её за локоть. — Не стой, здесь не любят тех, кто застывает.

Элеонора кивнула и пошла.

Сначала шаг был осторожный.

Потом увереннее.

Каменная мостовая под ногами оказалась жёсткой, неровной, но… надёжной. После размытой дороги это ощущение почти удивило.

Город гудел.

Не шумел — именно гудел, как огромный улей.

Голоса.

Смех.

Крики.

Торговцы выкрикивали цены, женщины спорили, мужчины ругались, где-то лаяли собаки, гремели колёса, хлопали двери.

И запах.

Он был другим.

Не как в дилижансе — тяжёлым и затхлым.

Здесь он был… живым.

Смешанным.

Пиво.

Свежий хлеб.

Дым.

Горячий металл.

Лошади.

Люди.

Жизнь.

Элеонора шла и ловила себя на том, что улыбается.

Слабо.

Почти незаметно.

— Ты сейчас похожа на человека, который нашёл новый рынок, — сказала Клара.

— Я и нашла, — спокойно ответила она.

— Осторожнее. Рынок может оказаться с зубами.

— Тогда посмотрим, кто кого укусит.

Клара усмехнулась.

— Мне всё больше нравится с тобой идти.

— Привыкай.

Они свернули с основной улицы.

Здесь стало чуть тише.

Дома — выше.

Окна — больше.

Двери — тяжелее.

Вывески аккуратнее.

Меньше крика.

Больше… порядка.

Элеонора сразу это заметила.

— Здесь деньги, — сказала она.

— Да, — кивнула Клара. — И те, кто умеет их считать.

— Отлично. Значит, я по адресу.

Они шли быстрее.

Людей становилось меньше, но каждый взгляд — внимательнее.

Здесь уже смотрели.

Оценивали.

Прикидывали.

И Элеонора это чувствовала.

— Ты уверена, что хочешь идти в таком виде? — тихо спросила Клара.

Элеонора опустила взгляд на свой мужской костюм.

Грубая ткань.

Чужой крой.

Но аккуратно.

Чисто.

— Сейчас — да, — сказала она. — Мне нужно, чтобы меня сначала выслушали, а не начали жалеть.

— Здесь не жалеют.

— Тем лучше.

Они остановились.

Перед дверью.

Тяжёлой.

С тёмной табличкой.

Клара кивнула.

— Это здесь.

Элеонора на секунду замерла.

Пальцы сами сжались.

Внутри всё сжалось в одну точку.

Вот он.

Переход.

Она медленно выдохнула.

— Ну что, — тихо сказала она. — Проверим, что там за наследство.

Клара посмотрела на неё.

— Ты сейчас не боишься.

— Боюсь.

— Тогда почему не отступаешь?

Элеонора усмехнулась.

— Потому что я уже один раз отступала. И мне это не понравилось.

Пауза.

Клара улыбнулась.

— Тогда вперёд, Элеонора.

И в этом «Элеонора» не было ни сомнения, ни вопроса.

Только факт.

Она кивнула.

Подняла руку.

И постучала.

Три раза.

Чётко.

Спокойно.

Дверь открылась не сразу.

Внутри послышались шаги.

Тихие.

Уверенные.

Замок щёлкнул.

Дверь приоткрылась.

На пороге появился мужчина.

Лет сорока.

Аккуратный.

Сдержанный.

С холодным, внимательным взглядом.

Он посмотрел сначала на Клару.

Потом на Элеонору.

Задержал взгляд.

На секунду дольше, чем нужно.

— Да? — коротко сказал он.

Элеонора выпрямилась.

И в этот момент внутри неё что-то окончательно встало на место.

Не Ника.

Не та, что терпела.

Не та, что молчала.

Элеонора.

— Я к мистеру Беллу, — спокойно сказала она. — У меня к нему дело.

Мужчина прищурился.

— По какому вопросу?

Она достала письмо.

Медленно.

Аккуратно.

Протянула.

— По вопросу наследства Беатрис Дэвенпорт.

Пауза.

Он взял бумагу.

Развернул.

Прочитал.

И впервые за всё это время в его лице мелькнуло… что-то живое.

Интерес.

Он поднял глаза.

Посмотрел на неё иначе.

Внимательнее.

Глубже.

— Проходите.

И отступил в сторону.

Элеонора шагнула вперёд.

И в этот момент поняла.

Дорога закончилась.

Началось другое.

И на этот раз —

она была готова.

Он не спешил отходить дальше.

Дверь оставалась приоткрытой, и в этом узком проёме, где сталкивались улица и помещение, на секунду повисло странное напряжение.

Элеонора чувствовала его.

Этот взгляд.

Оценивающий.

Считывающий.

Не грубый, не наглый — но холодный и точный, как нож, которым сначала пробуют ткань, прежде чем резать.

Она выдержала.

Не отвела глаза.

Не суетилась.

Не улыбалась.

— Проходите, — повторил он уже чуть иначе.

И отступил.

Клара шагнула первой.

Легко, уверенно, словно не в чужую контору входила, а в место, где ей уже рады. Элеонора последовала за ней, и дверь за их спинами тихо закрылась, отрезая шум улицы.

Сразу стало тише.

И… чище.

Запах изменился.

Здесь пахло бумагой.

Чернилами.

Сухим деревом.

И чем-то ещё — едва уловимым, но знакомым… порядком.

Элеонора остановилась на секунду, оглядываясь.

Комната была не роскошной.

Но аккуратной.

Стол.

Шкафы с папками.

Полки.

Стул.

Окно с плотной занавесью.

Ни пыли на виду.

Ни хаоса.

Она почти физически почувствовала, как внутри у неё что-то расслабилось.

— Сюда, — сказал мужчина.

Они прошли дальше.

Во вторую комнату.

Здесь было светлее.

Больше.

И за столом сидел другой.

Эдмунд Белл.

Она поняла это сразу.

Не по вывеске.

Не по представлению.

По тому, как он поднял глаза.

Медленно.

Без суеты.

Как человек, которого не отвлекают, а которому сообщают.

Лет сорока пяти.

Чёткие черты лица.

Светлые глаза.

Волосы аккуратно убраны.

Руки лежат на столе — спокойно, без лишнего движения.

Он посмотрел на неё.

Потом на Клару.

Потом снова на неё.

И только после этого сказал:

— Мисс Дэвенпорт?

Элеонора кивнула.

— Да.

И в этот момент почувствовала, как слово «да» ложится правильно.

Не чужое.

Не примеренное.

Её.

Он слегка склонил голову.

— Прошу.

Он указал на стул.

Она села.

Аккуратно.

Спокойно.

Клара осталась стоять чуть позади, но Белл бросил на неё короткий взгляд.

— Вы… сопровождающая?

— Подруга, — спокойно ответила Клара.

Белл кивнул.

— Тогда оставайтесь.

И вернулся к Элеоноре.

Глава 6.

Глава 6

Утро в городе начиналось не с тишины — с мягкого, растянутого во времени пробуждения.

Не крик.

Не гул.

А постепенное нарастание жизни.

Сначала где-то далеко скрипнула телега.

Потом хлопнула дверь.

Потом послышались голоса — ленивые, ещё не до конца проснувшиеся.

Элеонора открыла глаза и не сразу пошевелилась.

Она лежала, глядя в потолок, и ловила это состояние.

Спокойствие.

Без тревоги.

Без ожидания удара.

Без чужого дыхания рядом, от которого хочется сжаться.

Она медленно вдохнула.

Воздух пах не страхом.

Пылью, деревом, чем-то тёплым — но не страхом.

— Привыкай, — тихо сказала она сама себе.

И села.

Холод пола под ногами был реальным.

Жёстким.

Настоящим.

Она встала, подошла к окну и отодвинула занавесь.

Город уже жил.

Не торопился — но жил.

Женщина выливала воду прямо на улицу.

Мальчишка тащил корзину.

Мужчина спорил с кем-то, размахивая руками.

Лошади били копытами.

Дым поднимался из труб.

Элеонора смотрела и вдруг поймала себя на странной мысли.

Ей нравится.

Этот шум.

Эта грубая, неидеальная жизнь.

Без фальши.

— Ты опять смотришь так, как будто собираешься всё переделать, — хрипло пробормотала Клара с кровати.

Элеонора не обернулась.

— Я сначала посмотрю, что есть.

— Это звучит опаснее.

— Для кого?

— Для всех вокруг.

Элеонора усмехнулась.

— Отлично.

Она отвернулась от окна.

— Вставай. У нас день.

— У нас был вчера день.

— А сегодня — следующий.

Клара застонала, но села.

— Ты точно не из этих… милых девушек.

— Слава богу.

— С этим не поспоришь.

Через полчаса они уже были внизу.

Таверна наполнилась людьми.

Кто-то ел.

Кто-то пил.

Кто-то спорил.

Хозяин кивнул им — уже узнавая.

Элеонора заказала чай.

Настоящий.

Горячий.

Крепкий.

И хлеб.

Она ела спокойно.

Без суеты.

Но внимательно.

Как человек, который считает не только деньги, но и силы.

— Сначала к Беллу? — спросила Клара.

— Сначала к Беллу, — кивнула она. — Потом одежда. Потом всё остальное.

— Ты уже делишь день?

— Я делю жизнь.

Клара фыркнула.

— Я начинаю понимать, почему тебе оставили всё, а не кому-то другому.

— Потому что я не жду, что за меня сделают.

— Да. И это пугает.

— Меня нет.

Они допили чай и вышли.

Город днём выглядел иначе.

Чётче.

Жёстче.

Больше людей.

Больше движения.

Больше взглядов.

И теперь Элеонора уже не шла, как вчера.

Она шла, как человек, который знает, куда идёт.

Клара это заметила.

— Ты изменилась за ночь.

— Я перестала быть гостьей.

— А кем стала?

Элеонора чуть улыбнулась.

— Хозяйкой ситуации.

— Самоуверенно.

— Проверим.

Они дошли до конторы.

На этот раз дверь открылась быстрее.

И их уже ждали.

Тот же мужчина впустил их, но без лишнего осмотра.

Как будто решение уже было принято.

Элеонора прошла внутрь.

Села.

И на этот раз не осматривалась.

Она знала, куда пришла.

Белл поднял глаза.

И в этот раз его взгляд задержался на ней чуть дольше.

Он отметил.

Походку.

Положение плеч.

Спокойствие.

— Мисс Дэвенпорт, — сказал он.

— Мистер Белл.

— Вы быстро.

— Я не люблю откладывать.

Он чуть кивнул.

— Это заметно.

Он открыл папку.

Но не сразу начал.

— Прежде чем мы продолжим, — сказал он, — я должен уточнить.

Пауза.

— Вы одна?

— В каком смысле?

— В юридическом.

Элеонора посмотрела на него прямо.

— Да.

— Без поддержки семьи?

Она чуть усмехнулась.

— С такой семьёй — лучше без поддержки.

На секунду угол его губ едва заметно дрогнул.

— Понимаю.

Он закрыл папку.

И достал другую.

Более тонкую.

Старую.

Аккуратно перевязанную.

— В таком случае… это для вас.

Он положил её перед ней.

Элеонора не сразу потянулась.

Посмотрела.

Потом подняла взгляд.

— Что это?

— Устное распоряжение мисс Беатрис, — спокойно сказал он. — Передать только вам. Лично. При подтверждении личности.

Клара чуть подалась вперёд.

Элеонора взяла папку.

Развязала.

Открыла.

Внутри был дневник.

Старый.

Плотная обложка.

Пожелтевшие страницы.

Почерк — ровный, аккуратный.

Живой.

Она провела пальцами по краю страницы.

И на секунду замерла.

— Она знала, — тихо сказала она.

Белл не ответил.

Но взгляд его стал внимательнее.

— В дневнике, — продолжил он, — есть указания. Я их не читал.

— Почему?

— Потому что мне за это не платили.

Пауза.

Элеонора усмехнулась.

— Честно.

— Эффективно.

Она закрыла дневник.

— Что ещё?

Он достал следующий документ.

— Гардероб.

Она подняла бровь.

— Простите?

— Заказан и оплачен заранее. В нескольких мастерских. На ваше имя.

Клара тихо присвистнула.

— Твоя тётя мне начинает нравиться.

Элеонора не улыбнулась.

Но в глазах мелькнуло тепло.

— Мужская одежда — для дороги и работы. Женская — для… социальных ситуаций.

— Она всё продумала.

— Именно.

Пауза.

— Ферма, — продолжил Белл. — Не в лучшем состоянии.

— Запущена?

— Не разрушена. Но без руки.

— Значит, будет рука.

Он посмотрел на неё.

Дольше.

— Вы уверены, что понимаете, во что ввязываетесь?

Элеонора наклонилась чуть вперёд.

— А вы уверены, что понимаете, с кем говорите?

Тишина.

Клара с трудом сдержала улыбку.

Белл не улыбнулся.

Но в его взгляде появилось что-то новое.

Интерес.

— Вы мне нравитесь, мисс Дэвенпорт.

— Это взаимно не обязательно.

— И не требуется.

Пауза.

— Я еду сегодня, — сказала она.

— Уже?

— Уже.

— Вы не подготовились.

— Я не боюсь.

— Это не одно и то же.

— Я знаю.

Он откинулся на спинку стула.

Сложил пальцы.

— Тогда позвольте дать совет.

— Попробуйте.

— Не доверяйте никому.

— Даже вам?

— Особенно мне.

Она усмехнулась.

— Тогда мы с вами сработаемся.

На секунду — тишина.

Плотная.

Живая.

И в этот момент дверь открылась.

Без стука.

Резко.

И в проёме появился мужчина.

Высокий.

Тёмные волосы.

Безупречно одет.

Чисто.

Дорого.

Холодно.

Он остановился.

Окинул взглядом комнату.

Сначала Белла.

Потом Клару.

И наконец — Элеонору.

И этот взгляд…

не был поверхностным.

Он считывал.

Сразу.

Глубоко.

Ледяные глаза задержались на ней.

Чуть дольше, чем нужно.

— Я не вовремя? — спокойно спросил он.

Голос — ровный.

Низкий.

Без эмоций.

Но с оттенком… контроля.

Белл чуть повернул голову.

— Вы всегда вовремя, мистер Хардинг.

Хардинг.

Элеонора медленно выпрямилась.

Не отвела взгляд.

Он заметил это.

Конечно, заметил.

— Новое дело? — спросил он.

— Новая наследница, — ответил Белл.

Пауза.

Хардинг снова посмотрел на неё.

И теперь — уже откровенно.

— Люблю наследства, — сказал он тихо. — Там всегда кто-то пытается выжить.

Элеонора чуть склонила голову.

— Тогда вам будет интересно.

— Уже интересно.

Тишина.

Клара тихо вдохнула.

Белл наблюдал.

А между ними — уже шло.

Тонкое.

Острое.

Живое.

— Вы справитесь? — спросил Хардинг.

— С чем?

— С тем, что вам оставили.

Она улыбнулась.

Очень спокойно.

Очень точно.

— Справлюсь.

Он чуть наклонил голову.

И впервые за всё время в его глазах мелькнуло нечто похожее на одобрение.

— Посмотрим.

Он развернулся.

И вышел.

Без лишних слов.

Дверь закрылась.

Клара выдохнула.

— Это кто был?

Белл спокойно ответил:

— Человек, который не любит проигрывать.

Элеонора медленно закрыла дневник.

И тихо сказала:

— Значит, будет интересно.

Через час они уже выезжали из города.

Повозка скрипнула.

Лошади тронулись.

Колёса покатились по камню.

Потом — по земле.

Город остался позади.

Дома стали ниже.

Дорога — хуже.

Воздух — свободнее.

Клара посмотрела на неё.

— Ну что, хозяйка.

Элеонора не обернулась.

Смотрела вперёд.

— Поехали работать.

Колёса повозки выехали из города с тем особенным звуком, который возникает только на границе двух жизней.

Сначала — камень.

Чёткий, звонкий, городской.

Потом — утрамбованная земля.

Мягче.

Глуше.

И с каждым оборотом колёс Уэстмор оставался позади не только как место, но и как настроение. Город ещё тянулся вслед дымом, криками торговцев, запахом пива и кузницы, но уже через четверть часа всё это начало рассеиваться, растворяться в открытом воздухе.

Элеонора сидела рядом с Кларой на узкой скамье в наёмной повозке и смотрела вперёд.

Лошади шли ровно. Возница — сухой, молчаливый мужчина в поношенном коричневом пальто — с самого начала дал понять, что болтать не намерен. И это было к лучшему. Элеоноре сейчас хотелось не слов, а пространства.

В руках она держала дневник тётушки.

Пока не открывала.

Просто держала.

Старая обложка успела нагреться от ладоней. Под пальцами чувствовалась потёртая кожа, чуть шершавый край, бумажная тяжесть внутри. Это было почти странно — иметь в руках нечто, что действительно принадлежало ей. Не подаренное мужем. Не выданное домом свекрови. Не чужое, доставшееся во временное пользование. Её.

— Ты молчишь, — заметила Клара, подтягивая на колени дорожную сумку.

— Думаю.

— Это я уже поняла. Вопрос — о чём именно.

Элеонора медленно повернула к ней голову.

— О том, что за последние несколько дней я успела умереть, очнуться, получить пощёчину, сбежать, пережить дилижанс, познакомиться с тобой, обрести имущество, увидеть очень дорогого мужчину с лицом, как у личной проблемы, и теперь еду смотреть ферму. В целом — насыщенная неделя.

Клара фыркнула.

— Когда ты это говоришь вслух, даже я начинаю за тебя волноваться.

— Не надо. Мне и своего волнения хватает.

— Врёшь. Ты не волнуешься, ты злишься.

Элеонора подумала и кивнула.

— Да. Так удобнее.

Возница прикрикнул на лошадей. Повозка подпрыгнула на рытвине, и дневник чуть не соскользнул у неё с колен. Она придержала его, осторожно перевела дыхание.

Нога всё ещё ныла — не так резко, как в первые дни, но достаточно, чтобы не забывать о себе. Зато тело, кажется, наконец перестало жить только болью. Можно было думать о чём-то ещё.

По обе стороны дороги тянулись поля и перелески. Весна здесь была не нежной, а рабочей — земля тёмная, влажная, с комьями, живыми на вид; трава пробивалась неровно, упрямо; деревья ещё не успели одеться полностью, но уже покрылись лёгкой дымкой зелени. На дальнем склоне паслись овцы — белые пятна на тёмной земле. Из трубы низкого фермерского дома вился дым. У крыльца стояла женщина в сером платье и трясла половик с такой яростью, будто вытряхивала из него всю семейную историю.

Элеонора невольно усмехнулась.

— Что? — спросила Клара.

— Ничего. Просто вижу себя через пару месяцев.

— В платье и с половиком?

— Нет. С желанием прибить всех без суда и следствия, но воспитанно.

Клара засмеялась и откинулась назад, щурясь на солнце.

Они выехали к небольшой роще. Дорога сузилась, пошла между деревьями. Здесь воздух стал другим: сырая кора, прошлогодние листья, грибная тяжесть земли, чуть горьковатый запах распускающихся почек. Где-то в глубине леска стучал дятел. Повозка шла медленнее. Солнце пробивалось через ветви пятнами, и эти пятна скользили по коленям, по рукам, по обложке дневника.

Элеонора опустила взгляд.

— Ладно, тётушка, — пробормотала она. — Посмотрим, что ты там мне ещё приготовила.

Клара тут же повернулась к ней.

— Наконец-то.

— Ты ждала?

— Конечно. Я уже полдня сгораю от любопытства. Но ты сидишь с этим дневником, как вдова с последней любовной запиской.

Элеонора открыла обложку.

— Если там любовная записка, я разочаруюсь.

Почерк Беатрис был тем же — ровным, уверенным, без мелочной красоты. На первых страницах шли хозяйственные заметки: даты стрижки овец, цены на шерсть, жалобы на дождь и ленивых работников, список закупок. Потом — короткие, почти колючие замечания о людях.

«Миссис Воррен умеет варить сыр, но язык у неё длиннее, чем её передник».

«Старый Бен лучше понимает овец, чем людей, и в его возрасте это достоинство».

«Если Элли когда-нибудь всё же приедет сюда, первым делом пусть выгонит из кухни Фиби. Та варит чай так, будто ненавидит воду».

Клара хихикнула, когда Элеонора прочитала это вслух.

— Мне уже нравится твоя тётка.

— Мне тоже. Жаль, что встретились мы в таком неудобном формате.

Она листала дальше.

Там были схемы участка. Замечания о саде. Подробности, кому сколько должны и кто кому должен. Отметки о починке крыши. Список деревьев в старом саду: яблони, груши, две сливы, несколько кустов смородины, которые «совсем обнаглели и плодоносят назло».

А потом она увидела это.

Между сухими хозяйственными записями вдруг шла отдельная страница, выделенная двойной линией по краю.

«Если ты, Элли, читаешь это сама, а не по чужой милости, значит, у тебя всё же хватило ума добраться до моего упрямого дома. Молодец. Теперь слушай внимательно. Деньги есть. Банкам я не доверяла, а мужским советам — тем более. Часть у Белла, как ты уже знаешь. Другая часть — у меня. Не в доме. В доме искали бы слишком многие. Старая давильня за северным сараем, та, что давно не работает. Под каменной плитой у левой опоры. Плита тяжёлая, но ты всегда была упрямой. Если же не сможешь сама — найди кого-нибудь, кому доверяешь ровно настолько, чтобы видеть его руки. Не больше.»

Элеонора медленно закрыла глаза.

Потом открыла.

Посмотрела на Клару.

Клара уже сидела, подавшись к ней всем телом, с таким лицом, будто сейчас или закричит, или зааплодирует.

— Там клад? — шёпотом спросила она.

— Там тётушка, которая не доверяла банкам.

— То есть клад.

— То есть, — сухо поправила Элеонора, — финансовая подушка безопасности в историческом исполнении.

Клара захохотала так, что возница обернулся через плечо. Элеонора сохраняла серьёзное лицо ещё секунд пять, а потом тоже не выдержала.

Смеяться на тряской повозке, посреди дороги, после всего пережитого было почти неприлично. Именно поэтому это и было так хорошо.

— Я же говорила, что она мне нравится, — вытирая глаза, сказала Клара.

— Главное теперь — чтобы камень был на месте, деньги — под ним, а ферма не развалилась раньше, чем я до неё доеду.

— Ты уже думаешь, как всё переделать?

— Я уже думаю, кого уволить.

Клара посмотрела на неё с искренним любопытством.

— Ты же их ещё не видела.

— И что? У меня есть дом. На нём сидели без хозяйки. Значит, кто-то воровал, кто-то ленился, кто-то боялся, а кто-то притворялся незаменимым. Люди в таких местах всегда одинаковые.

— Какая ты добрая.

— Это не злость. Это опыт.

Она снова раскрыла дневник и нашла ещё несколько страниц, посвящённых гардеробу. Беатрис действительно всё продумала.

«Платья заказаны у мадам Роше. Не смей, Элли, опять брать унылое. Ты и так слишком долго носила цвета чужого дурного вкуса. Для работы — два прочных костюма у миссис Хейл. Сапоги — у Уолтера на Рыночной. Он ворчит, но шьёт честно.»

Элеонора тихо присвистнула.

— Что там? — спросила Клара.

— Моя тётя собирала мне гардероб лучше, чем я сама. И, кажется, знала, что я терпеть не буду ползать по ферме в кружеве.

— Это любовь, — с важностью сказала Клара. — Вот что значит настоящая забота. Не вздохи, а сапоги.

— Ты мудра не по годам.

— Я просто женщина.

Они проехали ещё с час в почти хорошем молчании. Дорога то выбегала на открытые места, где ветер пах водой и далёким морем, то снова ныряла между холмами. Воздух становился солонее. Где-то далеко кричали чайки. Весна здесь чувствовалась иначе — не только землёй, но и влагой, свободой, ощущением простора.

Элеонора смотрела на этот пейзаж и неожиданно ловила внутри не только расчёт, но и что-то похожее на удовольствие. Здесь было красиво, хоть и сурово. Не декоративно. Не как картинка для вышивки. А как место, где можно по-настоящему жить: дышать, ругаться, работать, мёрзнуть, печь хлеб, стричь овец, ссориться из-за яблонь и засыпать от усталости, а не от тоски.

К полудню они остановились у небольшого трактира на развилке, чтобы напоить лошадей и самим перекусить. Трактир был скромнее городского ресторана, но чище большинства мест, где Элеоноре уже довелось побывать. Белёные стены, тёмные балки, чисто выскобленные столы, горшки с сухими травами на окнах. В воздухе пахло супом, дрожжевым хлебом, копчёным мясом и свежеоткрытым пивом.

И, к счастью, ничем дохлым.

Они с Кларой сели у окна. Хозяйка — широкобёдрая женщина с красными руками и лицом, на котором было написано, что она может одновременно сварить бульон, рассудить драку и вышвырнуть нахала за дверь, — принесла им чай, миски с тушёной фасолью и хлеб.

Элеонора обхватила ладонями чашку и вздохнула.

— Вот это я понимаю. Чай, который не оскорбляет воду.

Клара прыснула.

— Ты всё-таки запомнила.

— Я запоминаю всё важное.

— И меня?

Элеонора подняла на неё глаза.

— К сожалению, да. Теперь уже не избавлюсь.

Клара усмехнулась, но в глазах у неё мелькнуло что-то тёплое.

— Хорошо. Потому что я тоже, кажется, к тебе привязалась. Это раздражает.

— Очень неразумно с твоей стороны.

— Да. Но я, видимо, устала быть разумной.

Они ели, разговаривая уже легко, почти по-домашнему. Клара рассказывала о тётке, которая ещё три года назад решила выдать её за владельца свечной лавки и до сих пор не могла простить, что та убежала не к мужу, а в газету. Элеонора, в свою очередь, впервые без внутренней занозы говорила о том, что будет дальше.

Не о побеге.

Не о страхе.

Глава 7.

Глава 7

Утро на ферме оказалось другим.

Не таким, как в городе.

Не таким, как в дороге.

Здесь не было постепенного пробуждения.

Здесь утро начиналось сразу.

Резко.

Холодно.

С запаха.

Элеонора открыла глаза и первым, что почувствовала, был не свет — запах сырости, старого дерева и… овец.

Она лежала, не двигаясь, и смотрела в потолок.

Тёмные балки.

Паутина в углу.

Тонкая полоска света из окна.

И тишина.

Не городская.

Не мёртвая.

А глухая, тяжёлая, как будто дом сам слушает, кто в нём теперь живёт.

Она медленно выдохнула.

— Ну что, — тихо сказала она, — доброе утро, хозяйка.

Села.

Спина отозвалась неприятной тянущей болью.

Нога — глухо.

Но терпимо.

Жить можно.

Она опустила ноги на пол.

Холод пробежал по коже.

Настоящий.

Не дворцовый.

Не прикрытый коврами.

Она встала.

Потянулась.

И на секунду остановилась у окна.

Двор.

Вчерашний.

Но при утреннем свете — другой.

Более честный.

Грязь.

Следы.

Перекошенная бочка.

Куча старых досок.

Сарай, который держится на упрямстве.

И… движение.

Кто-то уже был во дворе.

Мужчина.

Сгорбленный.

С ведром.

Он остановился.

Посмотрел на дом.

И она поняла — он знает.

Знает, что она здесь.

Знает, что теперь всё изменится.

И не уверен, хорошо это или плохо.

— Отлично, — пробормотала она. — Начинаем с недоверия.

— Ты уже разговариваешь сама с собой? — раздался сонный голос Клары.

Элеонора не обернулась.

— Я всегда это делала. Просто раньше делала это тише.

Клара застонала, перевернулась и уткнулась лицом в подушку.

— Сколько сейчас?

— Достаточно, чтобы работать.

— Я тебя ненавижу.

— Привыкай.

Она отвернулась от окна.

— Вставай. У нас ферма.

Клара подняла голову.

Посмотрела на неё.

И вдруг усмехнулась.

— У тебя глаза горят.

— Это плохой знак.

— Для кого?

Элеонора чуть улыбнулась.

— Для всех.

Они вышли во двор уже одетые.

Элеонора — в мужском костюме.

Плотная ткань.

Практично.

Без лишнего.

Клара на секунду задержала взгляд.

— Тебе идёт.

— Мне удобно.

— Это хуже.

— Почему?

— Потому что ты в этом опаснее.

Элеонора не ответила.

Она уже смотрела вперёд.

Тот самый мужчина с ведром стоял чуть в стороне.

Ждал.

Не подходил.

Но и не уходил.

Элеонора направилась к нему.

Спокойно.

Без резкости.

Но уверенно.

— Доброе утро, — сказала она.

Он чуть кивнул.

— Мэм.

Голос низкий.

Осторожный.

— Имя?

— Том.

— Работаешь здесь?

— Работал.

Пауза.

— Теперь снова будешь, — спокойно сказала она.

Он моргнул.

— Мэм?

— Если хочешь.

Он посмотрел на неё внимательнее.

Дольше.

— А если нет?

Элеонора чуть наклонила голову.

— Тогда не будешь.

Пауза.

Тишина.

Он медленно кивнул.

— Понял.

— Отлично.

Она оглянулась.

— Кто ещё?

— Пара людей. Не все ещё вышли.

— Значит, выведем.

Она повернулась к Кларе.

— Видишь?

— Вижу.

— Что скажешь?

Клара скрестила руки.

— Скажу, что ты сейчас выглядишь как человек, который пришёл менять правила.

— Потому что я их меняю.

— И они это уже поняли.

Элеонора кивнула.

— Хорошо.

Она снова посмотрела на Тома.

— Через час все во дворе.

— Да, мэм.

— И ещё.

Он остановился.

— Да?

— Чай у вас здесь варят нормально?

Клара тихо прыснула.

Том замялся.

— Эм… не знаю.

— Значит, узнаем.

Через час во дворе стояли все.

Немного.

Четыре человека.

И каждый смотрел по-своему.

Осторожно.

С подозрением.

С равнодушием.

С надеждой.

Элеонора стояла перед ними.

Ровно.

Спокойно.

И смотрела.

Не поверх.

В глаза.

Каждому.

— Я Элеонора Дэвенпорт, — сказала она.

Тишина.

— Я не буду говорить долго.

Пауза.

— Я здесь не гость.

Ещё пауза.

— Я здесь хозяйка.

Слова легли чётко.

Без крика.

Но так, что их услышали.

— Работать будем.

Не «пожалуйста».

Не «давайте попробуем».

А факт.

— Кто не хочет — может уйти.

Пауза.

Никто не двинулся.

— Кто остаётся — работает.

Она посмотрела на них ещё раз.

— Вопросы?

Тишина.

И вдруг один из них — молодой парень — усмехнулся.

— А если не получится?

Элеонора посмотрела на него.

И спокойно ответила:

— У меня получится.

Пауза.

— У тебя — не знаю.

Клара за её спиной тихо выдохнула:

— Вот это я понимаю.

Парень замолчал.

И отвёл взгляд.

Элеонора кивнула.

— Отлично.

Она развернулась.

— Начинаем с дома.

И пошла.

Не оглядываясь.

И это было главное.

Клара догнала её уже у крыльца.

— Ты даже не сомневаешься.

— Сомневаюсь.

— Но не показываешь.

— А зачем?

— Чтобы быть честной?

Элеонора остановилась.

Повернулась к ней.

— Я не для них честная.

Пауза.

— Я для них надёжная.

Клара замерла.

И потом медленно улыбнулась.

— Ты страшный человек.

— Зато удобный.

— Нет. Ты как раз неудобный.

Элеонора усмехнулась.

— Вот и посмотрим, кто кого.

Клара чуть наклонилась к ней.

— Кстати.

— Что?

— Про вчерашнего.

Элеонора закатила глаза.

— Началось.

— Я просто уточняю.

— Не надо.

— У тебя глаза были…

— Клара.

— Хорошо-хорошо.

Пауза.

— Но если он приедет…

Элеонора спокойно ответила:

— Тогда посмотрим, что ему нужно.

— А если не только дело?

Она усмехнулась.

— Тогда ему будет сложнее.

Клара тихо рассмеялась.

— Я уже люблю эту историю.

— Осторожнее.

— Почему?

— Ты в ней участвуешь.

Клара пожала плечами.

— Тем интереснее писать.

Элеонора замерла.

Медленно повернулась.

— Писать?

Клара на секунду задумалась.

А потом спокойно сказала:

— Я же тебе не сказала.

Пауза.

— Я не просто еду с тобой.

— Я догадалась.

— Я собираю материал.

Тишина.

Короткая.

Но плотная.

Элеонора смотрела на неё внимательно.

— На меня?

— На историю.

— Разница есть?

Клара чуть улыбнулась.

— Пока — есть.

Пауза.

— И что ты напишешь?

— Пока — ничего.

— А потом?

Клара посмотрела прямо ей в глаза.

— Потом — правду.

Элеонора выдержала взгляд.

И вдруг усмехнулась.

— Отлично.

— Ты не злишься?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты не мешаешь.

Пауза.

— Пока.

Клара рассмеялась.

— Честно.

— Всегда.

Элеонора отвернулась.

Посмотрела на дом.

На двор.

На людей.

На работу.

— Тогда пиши, — сказала она. — Только не мешай.

— Не буду.

— Посмотрим.

И шагнула вперёд.

В дом.

В свою жизнь.

Которая только начиналась.

Дом встретил её так же, как и двор, — без восторга.

Не враждебно.

Но с явным вопросом: и что ты собираешься со всем этим делать, милая?

Элеонора вошла первой.

Сразу пахнуло холодным пеплом, старым деревом, застоявшимся воздухом, травами, мышами и чем-то ещё — той особой пыльной запущенностью, которая появляется в домах, где давно живут не хозяева, а привычки.

Она остановилась в прихожей.

Каменный пол.

Потёртый коврик.

Дубовая вешалка с одним сломанным крючком.

Тяжёлая дверь в гостиную.

Дверь в сторону кухни.

Лестница наверх — крепкая, но скрипучая.

И везде… пыль не пластами, нет. Не разруха. Просто отсутствие руки.

Элеонора медленно повернула голову.

— Ну что, — сказала она тихо, — не ужас. Уже хорошо.

— Ты сейчас это серьёзно? — спросила Клара, входя следом и оглядываясь так, будто в любой момент из-за буфета может выйти либо привидение, либо бывшая хозяйка с поварёшкой.

— Абсолютно.

— А я вот вижу пыль, перекошенный коврик, шторы цвета уныния и ощущение, что здесь лет десять никто не смеялся.

— Значит, начнём с штор и смеха. С ковриком я разберусь сама.

Она толкнула дверь в гостиную.

Вот тут уже стало интереснее.

Комната была большая, с двумя окнами во двор и одним — в сад. Тяжёлый стол у стены. Камин. Два дивана, один из которых явно помнил лучшие времена и худших гостей. Буфет с посудой. На каминной полке — часы под стеклом, остановившиеся на безнадёжно вежливом времени. На подоконнике — высохший горшок, в котором когда-то что-то жило и, судя по виду, пожалело об этом.

Но под всей этой усталостью чувствовалась хорошая основа.

Крепкий пол.

Достойная мебель.

Нормальные окна.

Стены, которые не хотят падать ей на голову.

— Видишь? — спросила она.

Клара прищурилась.

— Что именно?

— Потенциал.

— Я вижу кресло, в котором можно красиво умереть от тоски.

Элеонора не выдержала и фыркнула.

— У тебя очень поддерживающий характер.

— Я журналистка в душе. Моё дело — подмечать катастрофу до того, как остальные назовут это «милым сельским колоритом».

Из кухни донёсся стук.

Через секунду на пороге появилась женщина лет пятидесяти — сухая, костлявая, с жёстко поджатыми губами и руками, красными от горячей воды и работы. На ней был тёмный передник, чепец сидел так ровно, будто она и ночью в нём спала из принципа.

Элеонора сразу поняла: вот она. Та самая, про которую тётушка писала с особой теплотой.

Фиби.

И чай у неё, видимо, действительно был преступлением против воды.

Женщина окинула их взглядом. Дольше всего — Элеонору. Потом Клару. Потом снова Элеонору.

— Мисс Дэвенпорт? — спросила она таким тоном, будто ей заранее не понравился ответ.

— Да.

— Я Фиби. Веду кухню.

— Очень надеюсь, не в пропасть, — спокойно сказала Элеонора.

Фиби моргнула.

Клара кашлянула в кулак.

Женщина явно не поняла, шутка это или оскорбление, и оттого сразу насторожилась ещё сильнее.

— Мы не ждали вас сегодня, — сказала она.

— Я заметила. У вас в доме такой вид, будто он тоже не ждал.

Фиби поджала губы.

— После смерти мисс Беатрис многое было сложно.

— Верю, — кивнула Элеонора. — Поэтому давайте сразу договоримся: я не приехала искать виноватых в пыли на каминной полке. Я приехала сделать так, чтобы здесь снова жили, а не доживали. Вы мне в этом поможете или будете изображать национальную трагедию?

На секунду воцарилась тишина.

Потом Клара отвернулась к окну, потому что смех у неё уже опасно полез в лицо.

Фиби же стояла с таким видом, будто впервые за последние годы кто-то разговаривал с ней без почтительного шёпота и без идиотизма.

— Я… — начала она и вдруг замолчала.

— Отлично, — сказала Элеонора. — Пока вы собираете мысли, покажите кухню. Если дом ещё можно привести в чувство, то с кухни начинать удобнее всего. Там хотя бы есть огонь.

Фиби, кажется, из уважения к логике, а не к хозяйке, кивнула и молча пошла вперёд.

Кухня была большой.

И, как ни странно, самой живой комнатой во всём доме.

Тут пахло хлебом, золой, луком, старым деревом, травами, жиром и молоком. В углу стоял длинный стол. На полках — банки, горшки, миски. Висели связки сушёных трав и чеснока. Печь была горячей. И всё было… рабочим.

Не идеальным. Но честным.

Элеонора остановилась посреди кухни и медленно выдохнула.

— Ну, слава богу. Хоть кто-то в этом доме ещё не сдался.

Фиби прищурилась.

— Я не позволю кухне сдаться.

— Вот и прекрасно. У нас с вами уже есть общая основа для любви.

— Я не претендую, — сухо сказала Фиби.

— И правильно. Любовь — вещь переоценённая. Уважение практичнее.

Клара уже откровенно улыбалась.

— Элеонора, — сказала она медовым голосом, — если ты так же будешь очаровывать всех работников, мы через неделю останемся одни.

— Неправда. Том, например, не сбежал.

— Том просто не успел.

Элеонора повернулась к Фиби.

— Мне нужен чай.

Фиби замерла.

— Сейчас?

— Нет, через три дня, когда мы окончательно умрём от усталости. Конечно, сейчас.

Женщина, оскорблённая на уровне профессии, двинулась к чайнику. И по тому, как резко она ставила кружки, Элеонора сразу поняла: тётушка не врала.

Через пять минут перед ними стоял чай.

Элеонора взяла кружку, вдохнула, отпила и закрыла глаза.

Клара напряглась.

— Ну?

Элеонора проглотила.

Потом открыла глаза и очень серьёзно сказала:

— Фиби.

— Да, мэм?

— Это не чай.

Женщина окаменела.

— Простите?

— Это воспоминание о чае. Бледное, обиженное и явно наказанное без вины. Что вы сделали с водой? Она вам отказала?

Клара задохнулась от смеха и отвернулась к печи.

Фиби побелела, потом покраснела.

— Я варю чай так же, как варила его мисс Беатрис двадцать лет!

— Тогда я начинаю понимать, почему она держала деньги в сарае, а не в доме. Ей просто нужен был личный источник радости.

На этот раз даже Том, вошедший в кухню как раз на последней фразе, хрюкнул и тут же сделал вид, что кашляет.

Фиби обвела их всех взглядом человека, которого предали собственные кастрюли.

— Хотите — варите сами, — отрезала она.

— Обязательно, — кивнула Элеонора. — Но не сейчас. Сейчас мне нужно понять, чем вы меня кормить собираетесь и чем дом топить, а потом уже будем спасать репутацию местного чая.

Она поставила кружку и, не теряя темпа, начала задавать вопросы.

Что с запасами.

Сколько муки.

Есть ли сыр.

Сколько кур.

Кто носит воду.

Кто доит коз.

Кто занимается овцами.

Кто присматривает за садом.

Почему в гостиной умерли шторы.

Глава 8.

Глава 8

Стук повторился.

Не громче.

Но настойчивее.

Чёткий, ровный, уверенный в том, что ему откроют. Так стучат люди, которые не сомневаются в своём праве стоять на чужом пороге.

Элеонора посмотрела на дверь.

Потом на Клару.

Клара сидела с таким выражением лица, будто судьба лично подарила ей горячий пирог, громкий скандал и красивого мужчину в одном флаконе.

— Только попробуй открыть сама, — тихо сказала Элеонора.

— Почему? Вдруг это любовь?

— Тогда тем более нет.

— Какая ты душная для женщины, у которой на крыльце стоит такой экземпляр.

Элеонора даже не удостоила её взглядом. Она уже шла к двери.

Том поднялся следом, но она остановила его коротким жестом.

— Сиди.

— Мэм…

— Том. Если мне понадобится тяжёлая артиллерия, я дам знать.

Фиби фыркнула в половник так выразительно, что это почти сошло за благословение.

Элеонора поправила ворот платья, пригладила волосы и только потом открыла дверь.

На крыльце действительно стоял он.

Тот самый мужчина из конторы Белла.

Высокий. Тёмноволосый. В дорогом тёмном пальто, которое сидело так, будто шили его не просто на богатого человека, а на человека, привыкшего, что всё сидит на нём правильно. Ворот поднят от вечерней сырости. Перчатки в одной руке. В другой — хлыст, больше как часть привычки, чем необходимости. Лицо спокойное. И глаза — те самые, ледяные, светлые, внимательные до неприличия.

За его спиной фыркала лошадь, выпуская в сырой воздух клубы пара.

— Мисс Дэвенпорт, — сказал он.

Голос был ровный, низкий, без спешки. Как будто он не примчался к вечеру на чужую ферму, а просто зашёл уточнить время.

Элеонора опёрлась плечом о косяк.

— А я уж думала, мне показалось. Но нет. Вы и правда существуете.

Он медленно скользнул взглядом по её лицу.

— Я польщён, что вы обо мне думали.

— Не обольщайтесь. Я думала о неприятностях. Вы просто удачно подошли под образ.

На секунду его губы едва заметно дрогнули.

— Вижу, в сельской тишине вы не смягчились.

— А вы, я смотрю, не потеряли привычку появляться там, где вас не звали.

— Меня позвали обстоятельства.

— И они, конечно, были в дорогом пальто и с хорошей осанкой?

Он перевёл взгляд на дом.

В окне за её плечом мелькнула тень Клары. Потом вторая. Видимо, Том не выдержал и тоже решил посмотреть на «обстоятельства».

— Вы впустите меня? — спросил мужчина.

Элеонора приподняла бровь.

— А это зависит от того, с чем вы приехали. Если с дурными новостями — говорите с крыльца. Если с хорошими — можете рассчитывать на стул. Чай, правда, у нас пока опасен для здоровья.

— Тогда, пожалуй, стул, — сказал он спокойно. — Чай я переживу.

— Это вы сейчас излишне самоуверенны.

Она всё же отступила в сторону.

Он вошёл.

И дом сразу будто стал меньше.

Не потому, что он был слишком большой. Просто некоторые мужчины умеют занимать пространство не криком, а самим фактом своего присутствия. Это раздражало.

И — к сожалению — производило впечатление.

Клара поднялась первой.

Сделала такое невинное лицо, что Элеоноре немедленно захотелось её придушить.

— Какой приятный вечер, — сказала Клара сладко. — А мы как раз ужинали и обсуждали, что в сельской жизни не хватает драматических визитов.

— Теперь, я полагаю, вам хватит, — отозвался он, снимая перчатки.

Клара улыбнулась шире.

— О, на вас у меня уже большие надежды.

Элеонора закрыла дверь.

— Не обращайте внимания. Это Клара. Она ест чужие тайны на завтрак и запивает их любопытством.

— Клара Вейл, — с достоинством представилась та. — Иногда пишу. Иногда думаю. Иногда делаю и то и другое одновременно, к ужасу окружающих.

Он чуть склонил голову.

— Натаниэль Хардинг.

Клара тут же обернулась к Элеоноре с тем выражением, которое означало: видишь, он не просто красивый, он ещё и с именем как у хорошего скандала.

Элеонора проигнорировала её взгляд из последних сил.

— Что ж, мистер Хардинг, — сказала она. — Раз вы уже здесь, проходите. Но предупреждаю сразу: ферма пока не впечатляет, ужин скромный, а я устала и потому особенно плохо переношу глупости.

— Прекрасно, — отозвался он. — Я тоже.

Они прошли в столовую.

Том уже встал, Джеб тоже. Фиби, к её чести, даже не пыталась сделать вид, будто не оценивает гостя так, как мясник оценивает хорошую тушу: быстро, точно и без романтики.

Элеонора указала на свободный стул.

— Садитесь. И сразу говорите, зачем приехали. Если просто полюбоваться закатом, вы выбрали слишком деловой взгляд для такой глупости.

Натаниэль Хардинг сел.

Движения у него были аккуратные, экономные. Ни одного лишнего жеста. Даже пальто он повесил так, будто не снял, а поставил на место.

— Я приехал по просьбе Белла, — сказал он.

— Так и знала, что дело не в закате.

— Белл попросил передать вам бумаги, которые не хотел посылать с обычным гонцом.

Он вынул из внутреннего кармана плотный конверт.

Элеонора не взяла сразу.

— И ради этого вы сами ехали сюда вечером?

— Не только.

— Уже интереснее.

Он положил конверт на стол.

— В городе к конторе заходили люди. Слишком настойчиво интересовались, успели ли вы вступить в наследство.

Элеонора медленно села.

Клара рядом тоже перестала изображать лёгкость.

— Кто? — спросила Элеонора.

— Мужчина и женщина. Женщина — в сером дорожном платье, с лицом, будто мир недостаточно хорош для её вкуса. Мужчина — моложе, красив, сердит, плохо держит себя в руках.

— Моя семья, — сухо сказала Элеонора.

— Я догадался.

— Быстро.

— Я умею смотреть на людей.

— Это мы уже поняли.

Он перевёл взгляд на неё.

— Они знают, что вы вступили в права.

На секунду воцарилась тишина.

Глубокая. Живая.

Клара первой нарушила её.

— Вот и статья пошла, — пробормотала она почти мечтательно.

Элеонора повернула к ней голову.

— Клара.

— Что? Я нервничаю, это мой защитный механизм.

Натаниэль едва заметно усмехнулся.

Вот теперь Элеонора уловила это чётко: его забавляло не положение, а она. Её реакции. Её речь. То, как она держится.

Это было… опасно.

И приятно.

Что ещё опаснее.

Она взяла конверт, вскрыла. Внутри были бумаги — список первоочередных действий по вступлению в управление имуществом, контакты поставщиков, имена людей в округе, которым Белл всё же доверял, и короткая записка:

«Мисс Дэвенпорт, если ваши родственники уже в движении, действовать придётся быстро. Хардинг надёжен, хотя временами излишне уверен в своей полезности. Это не смертельно. Э. Б.»

Элеонора перечитала последние слова дважды и медленно подняла глаза.

— Белл, как я понимаю, не пишет длинно.

— Это одно из его редких достоинств, — спокойно сказал Натаниэль.

— А у него есть и редкие недостатки?

— Разумеется. Иначе было бы скучно.

Клара тихо вздохнула.

— Я чувствую, вы сойдётесь.

— Я тоже чувствую, — ответила Элеонора. — И это меня уже раздражает.

Натаниэль скользнул по ней взглядом.

— Раздражение — начало многих полезных союзов.

— И очень вредных увлечений.

Он чуть наклонил голову.

— Вы всегда так разговариваете с незнакомыми мужчинами?

— Только с теми, кто приезжает вечером на мою ферму и сразу приносит проблемы.

— Тогда я польщён вдвойне.

— Не злоупотребляйте.

Фиби, молча наблюдавшая за разговором, наконец не выдержала.

— Так вы будете есть или только обмениваться уколами, как городские коты весной?

На секунду все замолчали.

Потом Клара захохотала первой. За ней Том. Даже Джеб фыркнул в рукав.

Натаниэль повернул голову к Фиби.

— Если меня ещё и накормят, я сочту этот визит слишком приятным.

— Сначала посмотрим, заслужили ли вы, — проворчала она, но уже пошла к кухне.

Элеонора откинулась на спинку стула.

— Ну что ж. Раз вы всё равно здесь, рассказывайте.

— Что именно?

— Всё, что Белл не успел сказать. Всё, что вы увидели. И всё, что, по-вашему, я упускаю.

Натаниэль сцепил пальцы.

— Хорошо. Ваши родственники не оставят это так. Они рассчитывали либо получить ваше согласие, либо доказать вашу несостоятельность. Теперь у них не получилось первое, значит, будут пытаться второе.

— Например?

— Доказать, что вы не можете управлять хозяйством. Что вы расточительны. Импульсивны. Нездоровы. Подвержены дурному влиянию.

Клара подняла руку.

— Это, я так понимаю, я.

Натаниэль перевёл на неё взгляд.

— Вероятно.

— Чудесно. Я всегда хотела стать дурным влиянием официально.

Элеонора чуть улыбнулась.

— Продолжайте.

— Вам нужно быстро закрепить позиции. Проверить бумаги на землю, оформить закупки на своё имя, подтвердить наличие работников, привести дом и хозяйство в вид, который нельзя будет назвать развалом.

Она кивнула.

— Я и так собиралась.

— Не сомневаюсь. Но собирались ли вы это делать завтра утром, пока ваши родственники только выезжают, или через неделю, когда они уже начнут шевелить округу?

Вот тут он попал точно.

Элеонора прищурилась.

— Вы мне сейчас помогаете или соревнуетесь?

— Помогаю. С умеренным удовольствием от того, что вы не любите, когда вам это напоминают.

— Смелый вы человек.

— Просто хорошо воспитанный.

— Врун.

Клара тихо застонала от удовольствия.

— Господи, как же хорошо.

— Ты бы хоть притворилась приличной, — бросила ей Элеонора.

— Ни за что. У меня материал сам идёт в руки.

Натаниэль медленно повернулся к ней.

— Материал?

Элеонора закрыла глаза на секунду.

— А вот это уже интересный момент.

Клара даже не смутилась.

— Я собираю наблюдения. Для статьи. Не сейчас. Потом. Когда история станет ещё сочнее.

Натаниэль посмотрел на Элеонору.

— Вы возите с собой журналистку?

— Пока только одну. Две уже были бы перебором.

— Смелый выбор.

— Она полезная.

Клара тронула себя ладонью за грудь.

— Я сейчас расплачусь.

— Не надо, — сказала Элеонора. — Здесь и без того сыро.

Фиби вернулась с подносом, на котором стояли тарелки с тушёным мясом, хлеб, сыр и кувшин. Поставила всё перед Натаниэлем так, будто делала ему одолжение, которое ещё можно отозвать.

— Спасибо, — сказал он.

— Вот это уже лучше, — проворчала Фиби.

Элеонора заметила: Натаниэль сказал спасибо так, как будто привык к этому. Не по обязанности. Это ей понравилось больше, чем следовало.

Он ел спокойно, без суеты, и при этом продолжал говорить о деле. О дорогах, о ближайших поставщиках дерева, о кузнеце, которому можно доверять, о соседях, которые попытаются «помочь» купить овец дешевле, чем они стоят. Он знал округу. Хорошо. Слишком хорошо для человека, который здесь вроде бы просто помощник поверенного.

Элеонора слушала и всё сильнее понимала: он не просто красивый мужчина в хорошем пальто. Он опасен тем, что умён.

А это уже отдельный вид неприятностей.

— Почему вы так много знаете об этой ферме? — спросила она наконец.

Он промокнул губы салфеткой.

— Потому что Белл отправлял меня сюда не раз. Проверить границы участка, бумаги, состояние хозяйства. Мисс Беатрис любила не всех, но мне, кажется, терпела.

— Высокая честь.

— Безусловно.

Клара посмотрела на Элеонору с видом человека, который сейчас скажет что-то особенно вредное.

— То есть вы практически семейный человек.

— Клара, — предупредила Элеонора.

— Молчу-молчу. Но смотрю.

— Не на меня, надеюсь.

— Пока — на обоих.

Натаниэль сделал вид, что занят хлебом, но угол его рта дрогнул. Опять.

Элеонору это начало злить уже не шутя. Потому что его amused expression делал с её самообладанием вещи, которые она не заказывала.

— Хорошо, — сказала она деловым тоном. — Завтра утром вы покажете мне бумаги по земле и границам. Потом — сараи. Потом — сад. Потом поговорим о закупках.

Натаниэль спокойно отрезал кусок мяса.

— Я не планировал оставаться.

— Придётся.

Он посмотрел на неё.

— Это приказ?

— Это здравый смысл.

— А если я откажусь?

Элеонора слегка подалась вперёд.

— Тогда я решу, что Белл прислал мне красивое, но бесполезное украшение. И очень этим разочаруюсь.

На секунду он замер. Потом поставил нож.

Клара отвернулась и закрыла лицо ладонью, чтобы не засмеяться вслух.

— Вы всегда так разговариваете с мужчинами, от которых вам нужна помощь? — спросил Натаниэль.

— Только с теми, кто явно наслаждается моим положением.

— Я наслаждаюсь не положением. Вашей манерой встречать трудности.

— Какая честь.

— Вы опять не верите.

— Я замужняя женщина. Мне по статусу положено быть подозрительной.

Клара мгновенно подняла голову.

— Это пока.

Элеонора посмотрела на неё так, что Том едва не подавился хлебом.

— Ещё одно слово — и ты завтра считаешь овец одна.

— Молчу, — с ангельским видом сказала Клара. — Но глаза у тебя, между прочим, всё равно оживились, когда он вошёл.

Натаниэль спокойно отпил воды.

— Это стоит записать для статьи.

Элеонора прикрыла глаза.

— Я вас обоих ненавижу.

— Нет, — мягко сказал Натаниэль. — Не думаю.

И это было сказано так спокойно, что у неё на секунду сбилось дыхание.

Она сразу выпрямилась.

— Ошибаетесь.

— Возможно. Проверим позже.

Фиби, проходя мимо, пробормотала:

— Господи, да кто ж так ухаживает-то.

Теперь уже Клара согнулась от беззвучного хохота.

Том покраснел до ушей. Джеб смотрел в стол с выражением глубокой преданности дереву.

Элеонора медленно повернулась к Фиби.

— Фиби.

— Да, мэм?

— Вы, кажется, только что вернули мне веру в жизнь.

— Я просто говорю, как есть.

— Продолжайте. Это удивительно освежает.

После ужина они вышли на крыльцо. Ночь опустилась быстро. Воздух был холодный, пах мокрой землёй, овцами и дымом. Над садом висела бледная луна. Где-то в темноте блеяли овцы, и этот звук казался почти уютным.

Натаниэль стоял рядом, надевая перчатки.

— Я всё же останусь до утра, — сказал он. — Иначе Белл будет ворчать, а вы, полагаю, тоже.

— Не переоценивайте мою зависимость от вашей помощи.

— Я и не переоцениваю. Я трезво оцениваю ваши масштабы.

— Это прозвучало почти как комплимент.

— Не привыкайте.

Она повернулась к нему.

Лунный свет делал его лицо ещё резче, ещё холоднее. И глаза — светлее. Почти прозрачными.

Опасный мужчина, подумала она.

Очень опасный.

И именно поэтому так интересно.

— Хорошо, — сказала Элеонора. — Тогда завтра вы работаете на меня.

Он надел вторую перчатку.

— На вас? Смело.

— Не льстите себе. На ферму.

— Это уже не так интригующе.

— Потерпите.

Он склонил голову.

— Спокойной ночи, мисс Дэвенпорт.

— Спокойной ночи, мистер Хардинг.

Он пошёл к сараю, где ему собирались стелить. Элеонора осталась на крыльце ещё на минуту.

Клара возникла рядом бесшумно, как газетная сплетня.

— Ну? — шёпотом спросила она.

— Что — ну?

— Я видела.

— Что именно?

— Всё.

Элеонора повернулась к ней.

— Если ты сейчас скажешь хоть слово про глаза, я тебя закопаю под давильней раньше, чем мы найдём клад.

Клара хищно улыбнулась.

— Не скажу. Но отмечу для себя, что у тебя появился блеск.

— Это злость.

— Конечно-конечно.

— Иди спать.

— Уже. Но знаешь что?

— Нет, и знать не хочу.

— Завтра будет чудесный день.

Элеонора посмотрела туда, где в темноте исчез силуэт Натаниэля Хардинга.

Потом перевела взгляд на дом, на двор, на сарай, на небо.

И, вопреки здравому смыслу, почувствовала, что Клара, к сожалению, может оказаться права.

Завтра действительно будет интересный день.

Глава 9.

Глава 9

Утро началось с петуха, которого Элеонора возненавидела ещё до знакомства.

Он орал так, будто лично поднимал солнце на плечах и теперь требовал за это признательности от всего двора.

Элеонора открыла глаза, уставилась в потолок и хрипло сказала:

— Если эта птица не замолчит, я сварю из него бульон и назову его «рассвет по-фермерски».

С соседней кровати донёсся сонный смешок Клары.

— Вот за что я тебя люблю, так это за стабильность. Другие женщины по утрам благодарят небо за новый день, а ты сразу планируешь убийство.

— Не убийство. Оптимизацию хозяйства.

Она села, опустила ноги на пол и тихо выдохнула.

Нога напомнила о себе сразу — не так остро, как раньше, но с достаточной наглостью, чтобы испортить человеку настроение. В комнате было прохладно. Из окна тянуло сырой свежестью, дымом и овцами.

Дом больше не казался чужим.

Не родным — до этого было ещё далеко, — но уже не чужим. Он скрипел знакомо. Дышал знакомо. Даже запах старого дерева, пыли в трещинах пола и вчерашнего тепла в камине стал почти своим.

Клара, взлохмаченная и недовольная, приподнялась на локте.

— Он всё ещё здесь?

— Кто? Петух?

— Нет, твоя новая хозяйственная проблема в хорошем пальто.

Элеонора посмотрела на неё через плечо.

— Если ты сейчас начнёшь с утра пораньше, я тебя заставлю чистить яблоневый сад от старых веток.

— Ты угрожаешь мне работой, как будто это должно меня испугать.

— Учитывая твои руки, должно.

Клара оскорблённо посмотрела на свои ладони.

— У меня руки тонкой интеллектуальной женщины.

— У тебя руки человека, который за свою жизнь поднимал только чернильницу и собственное самомнение.

— И чашку, — напомнила Клара. — Не преуменьшай мои навыки.

Элеонора хмыкнула, накинула халат и подошла к окну.

Во дворе уже было движение.

Том тащил ведро. Джеб вёл куда-то двух овец и выглядел так, будто его с самого рождения воспитывали не люди, а молчание. Из кухни валил дым. У крыльца стояла чужая лошадь — гнедая, ухоженная, с блестящей от утренней сырости шеей.

И рядом с ней — Натаниэль Хардинг.

Без пальто.

В тёмном жилете, светлой рубашке и высоких сапогах. Рукава были закатаны до локтя, и он разговаривал с Томом, придерживая ладонью повод. Свет падал сбоку, выделяя линию шеи, тёмные волосы и тот самый невозможный, раздражающий порядок во всём облике, который бывает только у мужчин, умеющих выглядеть дорого даже рядом с навозной кучей.

Элеонора молча смотрела.

Секунду.

Другую.

Пока за спиной не раздалось медовое:

— Ну да, конечно. Совершенно никакого интереса.

Она даже не обернулась.

— Во-первых, я смотрю на лошадь.

— Глазами в его плечи?

— У лошади хороший аллюр.

— А у него хорошие плечи.

Элеонора медленно повернулась.

— Клара.

— Я молчу.

— Нет, ты живёшь в состоянии внутреннего комментария.

— Это мой дар.

— Это твоё проклятие.

Клара соскользнула с кровати, подошла к окну и встала рядом.

Вместе они несколько секунд молча смотрели вниз.

Натаниэль поднял голову.

Как будто почувствовал.

И, конечно, увидел их обеих.

Клара тут же сделала невинное лицо святой мученицы. Элеонора — наоборот, даже не попыталась притвориться, что не наблюдала.

Он едва заметно склонил голову.

Почти поклон.

Почти насмешка.

И вернулся к разговору с Томом.

— Вот это я понимаю, — прошептала Клара. — Мужчина. Даже молча умудряется сказать: «Я знаю, что вы на меня смотрели».

— А ты умудряешься превратить молчание в пьесу на три акта.

— Потому что у меня фантазия. А у тебя, кажется, начинает просыпаться личная жизнь.

— У меня начинает просыпаться ферма. И если ты сейчас же не оденешься, я пошлю тебя считать кур.

— Жестокая женщина.

— Практичная.

Они спустились вниз уже одетыми.

Элеонора — снова в рабочем костюме, который тётушка заказала будто не на племянницу, а на женщину, которой однажды надоест быть хрупкой. Тёмно-серый, удобный, строгий, сидел он на ней неожиданно хорошо. Не скрывал фигуру, но и не делал из неё декоративную безделушку. Волосы она убрала быстро, без лишней тщательности. На лице не было ни следа пудры, и от этого глаза казались ярче.

Фиби увидела её первой и, к чести своей, одобрительно хмыкнула.

— Вот. Теперь вы хоть похожи на человека, который может приказать сараю не падать.

— Это самое тёплое, что вы мне говорили, — заметила Элеонора.

— Не привыкайте.

— Уже начинаю любить вас за постоянство.

На столе ждали каша, хлеб, масло, яйца и — по настоянию Элеоноры — нормальный чай. Фиби, видимо, восприняла вчерашнюю критику как личное оскорбление и вызов одновременно. Сегодня чай был крепким, тёмным и пахнул не обидой, а настоящими листьями.

Элеонора сделала глоток и уважительно кивнула.

— Вот теперь мы с вами цивилизованные люди.

Фиби поджала губы, но в глазах у неё мелькнуло удовлетворение.

— Я не варю плохо, мэм. Я просто не люблю, когда меня учат.

— Прекрасно. Я тоже.

Натаниэль вошёл в кухню как раз в тот момент, когда Элеонора ставила чашку на стол. Он был уже в перчатках, но без утренней холодности в лице. Скорее собранный. Рабочий.

— Доброе утро, — сказал он.

Клара немедленно подняла голову от тарелки.

— Как приятно, когда в дом входит мужчина, который умеет здороваться, а не только наследовать дурной характер.

— Клара, — протянула Элеонора.

— Что? Я всего лишь создаю социально здоровую атмосферу.

Натаниэль перевёл взгляд на Элеонору.

— Она всегда так бодра по утрам?

— Нет. Иногда хуже.

Он сел за стол, принял чашку от Фиби и, к удивлению Элеоноры, поблагодарил её так же спокойно, как и вчера. Фиби отреагировала на это чуть заметным кивком — для неё, вероятно, почти объятием.

— Итак, — сказала Элеонора, — с чего начнём?

Натаниэль достал из внутреннего кармана сложенный лист.

— С земли. Потом с людей. Потом с построек. Потом с того, сколько денег вы готовы вложить прежде, чем начнёте ненавидеть наследство.

— Поздно, — сказала она. — Я уже отношусь к нему с опасливой симпатией.

— Это самая прочная форма привязанности, — заметил он.

— Откуда вы так хорошо знаете про привязанности? Вы производите впечатление человека, который чаще подписывает бумаги, чем чувства.

Клара медленно опустила ложку.

Том, сидевший сбоку, замер с куском хлеба в руке.

Фиби повернулась к печи, но по спине у неё было видно: слушает.

Натаниэль же лишь чуть приподнял брови.

— А вы, мисс Дэвенпорт, производите впечатление женщины, которая считает, что напасть — лучший способ поздороваться.

— Не лучший. Просто самый честный.

— Это объясняет многое.

— Надеюсь, не всё.

Он отпил чай.

— О нет. Не всё.

Клара смотрела на них с видом человека, который внезапно получил не просто статью, а подарок от всех богов сплетни и драматургии сразу.

— Если вы оба сейчас не прекратите, я начну делать пометки прямо на салфетке, — предупредила она.

— А ты и так делаешь, — отозвалась Элеонора.

— Да. Но пока только в голове. Из уважения к вашему достоинству.

— Очень щедро с твоей стороны.

После завтрака они вышли во двор уже все вместе.

Утро развернулось окончательно. Воздух был холодный, но чистый. Над дальними полями лежала лёгкая дымка. Сад отсвечивал влажной корой. Вдоль забора бежали жёлтые пятна ранних цветов, и это почти раздражало — такая нежность рядом с хозяйственным хаосом казалась неуместной.

Натаниэль вёл осмотр быстро и без показной важности. Он называл границы, рассказывал, где проходит северная межа, кому принадлежит соседний луг, кто пытался оспорить право на старый колодец и почему тётушка Беатрис однажды выгнала с участка двоих мужчин одной только тростью и хорошим выбором слов.

— Мне она всё больше нравится, — заметила Элеонора.

— Она и мне нравилась, — сказал Натаниэль. — Хотя терпела она меня сдержанно.

— Это уже много.

Они прошли к овчарне.

Там пахло тёплой шерстью, сеном, навозом и старым деревом. Несколько овец лениво жевали сено и поглядывали на новых людей с тем глухим осуждением, которое, по мнению Элеоноры, делало их похожими на дальних родственников на семейном обеде.

— Пять маток, — сказал Том. — Один старый баран, второй захромал ещё зимой. Ягнят двое.

— Мало, — тихо сказала Элеонора.

— Для начала достаточно, — возразил Натаниэль.

Она повернула голову.

— Для начала чего? Выживания?

— Для начала восстановления.

Пауза.

— Вы всегда так осторожны?

— Я предпочитаю слово «трезв».

— А я предпочитаю слово «быстро».

— Это я уже заметил.

Она прищурилась.

— Вам не нравится моя скорость?

— Мне интересно, как долго вы сможете её удержать.

Элеонора подошла к кормушке, провела пальцами по грубому дереву, потом резко обернулась.

— Достаточно долго. Особенно если мне не мешать.

— Вы всё время говорите так, будто весь мир уже выстроился вас тормозить.

— Обычно так и бывает.

Клара, стоявшая чуть в стороне, мечтательно вздохнула.

— Господи, это же даже лучше романов.

— Клара, — сказал Том почти шёпотом, — может, не надо?

— Надо, Томас. История сама себя не обсудит.

Элеонора покачала головой и пошла дальше — к старой давильне за северным сараем.

Она не собиралась туда идти так рано.

Правда не собиралась.

Но дневник тётушки тяжёлым, упрямым знанием лежал у неё в голове всё утро. Каменная плита. Левая опора. Деньги. Не в доме. Не в банке. В земле, в работе, в недоверии к людям.

— Куда вы? — спросил Натаниэль.

— На свидание с тётушкиной предусмотрительностью.

Клара мгновенно оживилась.

— Мы идём искать клад?

— Шшш!

— Что? Я же не кричу.

— Пока, — мрачно уточнила Элеонора.

Старая давильня стояла чуть на отшибе, накренившаяся, с тёмной крышей и дверью, которая давно перестала считать себя обязанной закрываться плотно. Здесь пахло прелым деревом, яблочной старостью и сырой землёй. Когда-то тут, вероятно, делали сидр или давили яблоки на уксус. Теперь же всё выглядело так, словно место пережило хозяйку и очень об этом жалело.

Элеонора вошла первой.

В полумраке медленно проступили очертания: старый пресс, бочки, длинный стол, железные крюки на стене, куча сломанных ящиков. И левая опора — каменная, массивная.

Она остановилась.

— Если сейчас ничего не найдём, я очень обижусь, — пробормотала Клара.

Натаниэль посмотрел на неё.

— На что именно?

Элеонора выдохнула и решила, что раз уж он всё равно уже втянут по уши, то скрывать дальше бессмысленно.

— Тётушка оставила указание, — сказала она. — Здесь должно быть… кое-что полезное.

— Полезное? — поднял брови он.

— Деньги, — честно сказала Клара. — Мы ищем деньги. И если вы сейчас сделаете вид, что удивлены, я вас лично придушу, потому что я слишком долго ждала этого момента.

Натаниэль посмотрел сначала на неё, потом на Элеонору.

— Вы возите с собой удивительную женщину.

— Я знаю, — сухо сказала та. — Иногда мне даже жаль, что в законе нет статьи за чрезмерное любопытство.

Они оттащили от опоры два старых ящика. Потом Джеб, вызванный Томом, принёс лом. Плита и впрямь оказалась тяжёлой. Очень. Но тётушка Беатрис, как выяснилось, никогда не была женщиной, склонной к преувеличениям ради красоты текста.

Когда плита наконец сдвинулась, под ней оказалось углубление, а в нём — железный ящик, обмотанный промасленной тканью.

Тишина стояла такая, будто даже овцы снаружи перестали жевать.

Клара медленно выдохнула.

— О, — сказала она с благоговением. — О-о.

Элеонора опустилась на корточки, чувствуя, как от напряжения дрожат пальцы.

Ящик был тяжёлый.

Настоящий.

Не фантазия.

Натаниэль помог вынуть его наверх, поставил на стол, сдёрнул ткань. Замок оказался старым, но целым. Ключ нашёлся у Элеоноры — тот самый, из тётушкиного дневника.

Он подошёл сразу.

Щёлкнул.

Крышка открылась.

Внутри лежали свёртки денег, перевязанные лентами, маленький мешочек с монетами, два бархатных футляра и пачка бумаг.

Клара прижала ладонь ко рту.

Том просто уставился.

Джеб перекрестился.

Фиби, которая каким-то чудом тоже уже стояла в дверях, сказала только:

— Мисс Беатрис… ах ты ж хитрая старая лиса.

Элеонора долго молчала.

Потом подняла один из свёртков, провела пальцем по бумаге, по ленте.

Деньги.

Настоящие.

Не символические.

Не «на чёрный день», которого обычно хватает только на новые проблемы.

А деньги, с которыми можно дышать. Чинить. Покупать. Заказывать. Платить.

Она медленно подняла голову.

И встретилась взглядом с Натаниэлем.

В его глазах не было жадности. Только интерес. И — да — уважение. Уже без насмешки.

— Поздравляю, — тихо сказал он.

Элеонора улыбнулась.

Не широко.

Опасно.

— Теперь, мистер Хардинг, — сказала она, — вы увидите, что я сделаю с этой фермой.

— Уже жду.

Клара наконец ожила.

— Нет, вы понимаете? — Она обвела всех взглядом. — Это же идеально. Беглая наследница. Старая ферма. Тайник под давильней. Красавец-юрист в сапогах. Я напишу такую статью, что половина города сойдёт с ума.

— Только попробуй написать до того, как я успею всё здесь наладить, — сказала Элеонора, не оборачиваясь.

— Какая ты приземлённая.

— Нет. Я просто хочу сначала купить доски, прежде чем прославляться.

Она быстро просмотрела бумаги из ящика. Часть была хозяйственной — списки вложений, долговые расписки соседей, пометки о закупках. И ещё одно письмо.

Адресованное ей.

«Элли, если нашла — умница. Если рядом с тобой в этот момент кто-то слишком вежливый и хорошо одет, не верь сразу. Если кто-то слишком красивый — тем более. Но если всё же окажется полезным, используй. Мужчины, как хорошие сапоги: лучше не влюбляться, но в дороге бывают необходимы.»

Элеонора перечитала дважды.

Потом медленно подняла взгляд на Натаниэля.

— Что? — спросил он.

— Моя тётя сейчас оскорбила вас, даже будучи мёртвой.

Клара тут же встрепенулась.

— Дай сюда.

Элеонора убрала письмо за спину.

— Нет.

— Это нечестно.

— Это семейное.

Натаниэль смотрел на неё с ленивым интересом.

— Я уже начинаю завидовать вашему тону общения с родственниками.

— Не стоит. У нас, как видите, наследственное недоверие к хорошо одетым мужчинам.

— Какая жалость.

— Не для всех.

— А для меня?

Она ответила не сразу.

Лёгкий полумрак давильни делал его глаза ещё светлее, а голос — ещё опаснее. За спиной у них Клара почти физически давилась от счастья.

Элеонора чуть склонила голову.

— Для вас, — сказала она спокойно, — это пока повод постараться.

Он улыбнулся.

По-настоящему.

И вот это уже было опасно не только в юридическом смысле.

— Учту, — сказал Натаниэль.

Клара тихо простонала:

— Всё. Всё. Можно меня больше не кормить, я уже сыта.

Фиби громко фыркнула.

— Дура девка.

— Живая, — возразила Клара.

— И язык длинный.

— Зато чай хороший, — тут же вставила Элеонора.

Фиби поджала губы, но всё-таки почти гордо вскинула подбородок.

Когда деньги перенесли в дом и заперли в тётушкиной комнате, весь двор уже дышал иначе.

Даже люди двигались по-другому.

Не легче — нет. Но увереннее.

Деньги сами по себе не делают хозяйство живым, Элеонора это знала. Зато они дают право не торговаться с необходимостью.

И потому после полудня она уже сидела за столом с тетрадью, считала, писала списки, распределяла покупки, отправляла Тома в город за досками, гвоздями, новой посудой, сахаром, тканью и рабочими инструментами. Натаниэль взял на себя письма поставщикам и кузнецу. Клара ходила между ними с таким видом, будто присутствует при рождении маленькой империи.

— У тебя взгляд безумной королевы, — заметила она, когда Элеонора в третий раз перечеркнула список и начала составлять новый.

— Это взгляд человека, который понял, сколько стоит крыша.

— И сколько?

— Неприлично много.

— Зато теперь ты можешь позволить себе неприличное.

— Неприличное я уже позволила себе утром, когда доверилась тебе.

Клара усмехнулась.

— Так и запишем: хозяйка язвит даже при наличии капитала.

Натаниэль, сидевший у окна с бумагами, не поднимая головы, сказал:

— Это, кажется, её естественное состояние.

Элеонора даже не посмотрела в его сторону.

— А ваше естественное состояние — подслушивать?

— Нет. Замечать.

— И как, нравится увиденное?

— Очень.

Она всё-таки подняла голову.

И столкнулась с ним взглядом.

Спокойным.

Светлым.

Честно заинтересованным.

На секунду между ними повисло что-то очень похожее не на разговор, а на касание.

Клара мгновенно шумно перелистнула страницы своей тетради.

— Я, пожалуй, выйду, — объявила она. — А то мне уже жарко от вашего делового взаимодействия.

— Сиди, — одновременно сказали они.

И оба замолчали.

Клара счастливо зажмурилась.

— Великолепно, — прошептала она. — Просто великолепно.

Вечером, когда работа наконец стихла, Элеонора вышла на крыльцо одна.

Небо розовело над садом. Воздух пах сырой травой, дымом и яблоневой корой. Где-то в овчарне блеяли ягнята. Дом за её спиной уже не казался уставшим. Он казался насторожённым. Как будто тоже понял: в нём снова живёт хозяйка.

Шаги по гравию она услышала раньше, чем обернулась.

Натаниэль остановился рядом.

Не слишком близко.

Но и не формально далеко.

— Вы устали, — сказал он.

— Удивительно точное наблюдение.

— Я сегодня стараюсь.

— Заметно.

Он некоторое время молчал.

Смотрел на сад, на дальний холм, на дым из трубы.

— Вы правда справитесь, — сказал он наконец.

Элеонора повернула голову.

— Это вопрос или признание?

— Скорее вывод.

— А если я скажу, что мне всё равно приятно?

— Тогда я сочту, что день прожит не зря.

Она усмехнулась.

— Вы опасно быстро учитесь.

— Вы тоже.

— Я? Чему?

Он посмотрел на неё.

И голос его стал тише.

— Не ждать удара каждый раз, когда рядом мужчина.

У неё на секунду сбилось дыхание.

Незаметно. Почти.

Но он увидел.

Конечно, увидел.

Элеонора отвела взгляд к саду.

— Не делайте из себя спасителя, мистер Хардинг. Это очень утомительный мужской жанр.

— Не собирался. Спасать вас — занятие неблагодарное. Вы и сами прекрасно справляетесь.

— Вот теперь правильно.

Пауза.

В доме хлопнула дверь. Где-то засмеялась Клара.

Натаниэль сунул руки в карманы.

— Завтра я уеду в город за бумагами и людьми. Послезавтра вернусь.

Элеонора кивнула.

И вдруг поняла, что ей не хочется, чтобы он уезжал так быстро.

Поняла — и тут же разозлилась на себя за это.

— Хорошо, — сказала она слишком ровно.

Он чуть наклонил голову.

— Это всё?

— А вы ждали слёз?

— Нет. Но, возможно, чуть большего энтузиазма.

Она повернулась к нему всем корпусом.

— Мистер Хардинг.

— Да?

— Я взрослая женщина. Замужняя, к моему огромному сожалению. С проблемной фермой, упрямой подругой, работниками на испытательном сроке и тётушкой, которая даже из могилы даёт мне советы по мужчинам. Если я ещё и начну проявлять энтузиазм по поводу юриста, мне придётся слишком многое о себе пересмотреть.

Он улыбнулся медленно.

Опасно.

Красиво.

— Тогда не спешите, — сказал он. — Пересматривать иногда полезно постепенно.

Она смотрела на него несколько секунд.

Потом тихо сказала:

— Вот за это вас и хочется выгнать с крыльца.

— Но вы не выгоняете.

— Пока.

— Значит, у меня есть шанс.

Клара, появившаяся в дверях как посланник всех сплетен на земле, сложила руки на груди.

— Нет, ну я просто молчу и любуюсь. Продолжайте. Я как раз люблю счастливые предвестия катастрофы.

Элеонора не обернулась.

— Клара, я тебя всё-таки закопаю.

— Под давильней мест больше нет.

Натаниэль тихо рассмеялся.

И этот смех, негромкий, короткий, оказался почему-то куда опаснее его улыбок.

Элеонора посмотрела на него, потом на сумерки, потом снова на него.

И впервые за очень долгое время подумала не о том, как выжить следующий день.

А о том, что следующий день, кажется, действительно хочется увидеть.

Глава 10.

Глава 10

Утро началось с того, что Элеонора проснулась раньше всех.

Без петуха.

Без Клары.

Без чужих голосов.

Только с тишиной.

Редкой, почти роскошной.

Она лежала, глядя в потолок, и впервые за всё время не чувствовала паники от списка дел, который должен был навалиться на неё, как только она откроет глаза.

Список был.

Просто теперь он был её.

И это меняло всё.

Она медленно села, потянулась, поморщилась от ноги — уже привычно — и накинула халат. В доме было тихо, только где-то в глубине скрипнула половица. С улицы тянуло утренней прохладой, влажной землёй и чем-то новым… свежим.

Она вышла на крыльцо.

И остановилась.

Во дворе уже работали.

Том — с досками. Джеб — с лопатой. Фиби — с таким видом, будто сейчас лично выстроит новую кухню на одном упрямстве. У сарая лежали аккуратно сложенные брёвна. Возле дома — бочки, новые, ещё пахнущие смолой. В стороне — мешки с зерном.

Она моргнула.

Потом ещё раз.

— Я сплю? — тихо спросила она сама у себя.

— Нет, — раздалось за спиной.

Она даже не обернулась.

— Если это опять ты, Клара, я тебя выгоню.

— Это не Клара.

Она повернулась.

Натаниэль стоял в дверях.

Без пальто.

В том же жилете, но уже с пылью на рукавах, с лёгкой усталостью в лице и с тем спокойным выражением человека, который уже успел что-то сделать, пока другие только собирались начать.

— Вы уже не должны быть здесь, — сказала она.

— Я уезжаю, — ответил он. — Но решил сначала убедиться, что вы не передумали строить империю.

— Я не передумываю.

— Я заметил.

Она снова посмотрела во двор.

— Это… всё откуда?

— Часть — из вчерашних запасов. Часть — я отправил Тома в город ещё до рассвета. Он успел вернуться с первой партией.

Элеонора медленно повернулась к нему.

— Вы распоряжались моими людьми?

— Я ускорил процесс, — спокойно сказал он.

— Без моего разрешения.

— С учётом вашего характера — с опережением.

Она прищурилась.

— Вы сейчас рискуете.

— Я уже рискнул, приехав сюда вчера вечером.

Пауза.

— И? — спросила она.

— Пока не пожалел.

Она смотрела на него ещё секунду.

Потом кивнула.

— Хорошо. Тогда вы не зря остались.

— Это уже звучит как одобрение.

— Не льстите себе. Это признание факта.

Клара появилась в дверях так, будто её вытолкнуло любопытство.

— Я чувствую, что что-то важное происходит без меня, — заявила она.

Потом увидела двор.

Замерла.

— О.

— Да, — сказала Элеонора.

— О-о.

— Именно.

Клара медленно спустилась на крыльцо, прошлась взглядом по бочкам, доскам, мешкам.

Потом обернулась к Натаниэлю.

— Вы что, ночью не спали?

— Спал.

— Когда?

— Быстро.

— Мужчина моей мечты, — пробормотала она. — Работает, не жалуется, ещё и красивый.

— Клара.

— Молчу.

— Не молчишь.

— Почти.

Фиби вышла следом, остановилась на пороге, посмотрела на двор и… впервые за всё время ничего не сказала.

Просто кивнула.

Элеонора заметила это.

И это было важнее, чем любые слова.

— Начинаем, — сказала она.

— Уже начали, — отозвался Натаниэль.

— Теперь — по моим правилам.

Он чуть склонил голову.

— Слушаю.

Она развернулась к двору.

Голос её стал другим.

Твёрдым. Чётким. Спокойным.

— Том. Доски — в северный сарай. Сначала крыша. Потом стены. Джеб — колодец проверить, если вода мутная — чистим. Фиби — кухня. Мне нужно нормальное место для хранения. И сахар — не трогать, пока я не скажу.

Фиби фыркнула.

— Я и не собиралась.

— Я знаю. Но говорю на всякий случай.

Клара подняла руку.

— А мне что делать?

Элеонора повернулась к ней.

— Ты будешь писать.

— Наконец-то!

— Но не статью.

— Что?!

— Списки. Учёт. Запасы. Деньги. Я не собираюсь потом гадать, куда делись мешки.

Клара застыла.

— Ты убиваешь во мне художника.

— Я спасаю в тебе полезного человека.

— Это ещё больнее.

— Привыкай.

Натаниэль наблюдал.

Молча.

Но внимательно.

Очень внимательно.

Элеонора это чувствовала.

И это… странно грело.

— А вы, мистер Хардинг, — сказала она, не оборачиваясь, — едете в город.

— Уже собирался.

— Мне нужны: кузнец, два плотника, и человек, который умеет работать с овцами не так, как будто это его личные враги.

— Найду.

— И ещё.

Он остановился.

— Да?

Она повернулась.

— Не опаздывайте.

Он усмехнулся.

— Вы начинаете отдавать приказы слишком уверенно.

— А вы начинаете их выполнять слишком спокойно.

Пауза.

— Это опасное сочетание.

— Для кого?

— Посмотрим.

Клара тихо застонала.

— Я не выдержу.

— Ты будешь писать, — напомнила Элеонора.

— Я буду страдать.

— И писать.

Натаниэль надел пальто.

Подошёл ближе.

Чуть ближе, чем нужно.

— Я вернусь завтра, — сказал он.

— Я уже слышала.

— И всё-таки повторю.

— Вы любите повторяться?

— Только в важных вещах.

Она посмотрела на него.

Спокойно.

Почти холодно.

— Тогда не опаздывайте.

Он кивнул.

Развернулся.

Пошёл к лошади.

Клара тут же оказалась рядом с Элеонорой.

— Ты даже не попыталась его остановить.

— Зачем?

— Для драматизма.

— У меня есть ферма. Мне не до театра.

— Врёшь.

— Конечно.

Клара ухмыльнулась.

— Вот теперь ты мне нравишься ещё больше.

Они смотрели, как он уезжает.

Лошадь легко пошла по дороге, поднимая пыль. Фигура Натаниэля быстро стала частью утреннего пейзажа — и всё же выделялась в нём, как тёмная линия на светлом холсте.

Когда он исчез за поворотом, Клара вздохнула.

— Жалко.

— Кого?

— Себя. Я только начала получать удовольствие.

— Получай от работы.

— Это уже извращение.

— Это жизнь.

День пошёл быстро.

Очень быстро.

Работа съела его без остатка.

Крыша сарая оказалась хуже, чем казалось. Доски пришлось менять почти полностью. Колодец — мутный, с запахом, который не понравился даже Джебу. Овцы — упрямые, как сама судьба. Кухня — хаос.

Но теперь это был управляемый хаос.

Элеонора двигалась между делами, как человек, который наконец-то понимает, за что отвечает. Она спорила, приказывала, объясняла, считала, смеялась, ругалась.

Жила.

Клара писала.

Сначала с видом мученицы.

Потом — с азартом.

— Это даже интересно, — призналась она ближе к полудню. — Я чувствую себя… важной.

— Ты и есть важная, — сказала Элеонора, не поднимая головы.

Клара замерла.

— Повтори.

— Не наглей.

— Я записала.

Фиби перестала ворчать.

Это было почти страшно.

Когда человек, который ворчит, вдруг начинает просто делать — это значит, он принял ситуацию.

Том работал быстро.

Слишком быстро.

— Не геройствуй, — сказала ему Элеонора. — Мне нужны живые руки, а не красивые воспоминания.

— Да, мэм.

Джеб молчал.

Но делал всё точно.

И это было надёжно.

К вечеру двор изменился.

Немного.

Не до идеала.

Но уже заметно.

И это было начало.

Настоящее.

Элеонора стояла на крыльце, смотрела на работу и чувствовала странное спокойствие.

Не усталость.

Не радость.

А именно спокойствие.

Как будто всё встало на свои места.

Клара подошла рядом.

— Ну? — спросила она.

— Что?

— Ты счастлива?

Элеонора подумала.

— Я… на своём месте.

Клара кивнула.

— Это лучше.

Пауза.

— Он вернётся, — сказала Клара.

— Я знаю.

— И?

— И ничего.

— Врёшь.

— Конечно.

Клара улыбнулась.

— Отлично. Значит, будет интересно.

Элеонора посмотрела на дорогу.

Пустую.

Пока.

И вдруг поняла, что ждёт.

Не помощи.

Не денег.

А именно его возвращения.

Она выдохнула.

— Чёрт.

— Да, — довольно сказала Клара. — Добро пожаловать в жизнь.

Вечер опустился быстро.

Работа не закончилась — просто стала тише.

Доски перестали стучать, голоса снизились до полушёпота, а движения — замедлились. Усталость легла на людей не тяжёлым камнем, а тёплым покрывалом, под которым хотелось просто дышать и не думать.

Элеонора не сразу ушла в дом.

Она ещё долго стояла на крыльце, прислонившись плечом к косяку, наблюдая, как Том складывает инструменты, как Джеб проверяет дверь овчарни, как Фиби, не глядя ни на кого, носит ведра и будто считает шаги.

Каждый из них теперь был частью чего-то большего.

Не просто выживания.

Начала.

И это чувство… оно было новым.

Не чужим — именно новым.

Клара появилась рядом с кружкой.

— Чай, — сказала она торжественно.

Элеонора взяла.

— Ты начинаешь приносить пользу.

— Я всегда приносила. Просто раньше её никто не ценил.

— Раньше ты была менее терпима.

— Раньше у меня не было фермы, кладов и красивого юриста в перспективе.

Элеонора сделала глоток.

Тёплый.

Правильный.

— Ты не устанешь про него говорить?

— Нет.

— Я устала.

— Врёшь.

— Конечно.

Клара уселась прямо на ступеньку.

— Он тебе нравится.

— Он мне полезен.

— Это первый этап.

— Это единственный этап, который меня интересует.

— Пока.

Пауза.

Тихая.

Живая.

— Ты боишься? — вдруг спросила Клара.

Элеонора не сразу ответила.

Она смотрела на двор.

На тени.

На дом.

— Да, — сказала она наконец.

Клара не ожидала.

— Чего?

— Того, что всё получится.

Клара моргнула.

— Это странный страх.

— Нет. Это самый честный.

Она повернулась к ней.

— Когда ничего нет — проще. Ты борешься, ты выживаешь, ты не думаешь о том, что будет дальше. А когда начинает получаться…

Она замолчала.

— Тогда появляется что терять, — тихо сказала Клара.

Элеонора кивнула.

— Именно.

Они сидели молча.

Редко.

Но правильно.

Пока из дома не донёсся голос Фиби:

— Если вы не зайдёте сейчас, я съем ужин сама!

Клара вскочила.

— Это угроза!

— Это Фиби, — сказала Элеонора. — Она не угрожает. Она предупреждает.

Они вошли.

Ужин был простым.

Но… уже лучше.

Фиби явно старалась.

И делала вид, что нет.

— Садитесь, — буркнула она.

— Садимся, — ответила Элеонора.

— И не хвалите.

— Не буду.

— Но вы уже думаете.

— Думаю.

— И?

— Вкусно.

Фиби отвернулась.

Но плечи у неё чуть расслабились.

Клара ткнула Элеонору локтем.

— Ты сейчас сделала ей приятно.

— Я сказала правду.

— Это ещё хуже.

Том ел молча.

Джеб — тоже.

Но оба выглядели… спокойнее.

Увереннее.

Как люди, которые начинают верить, что завтра будет не хуже.

После ужина Элеонора поднялась.

— Клара.

— Да?

— Пойдём.

— Куда?

— Проверим клад.

Клара просияла.

— О, наконец-то!

Они прошли в комнату тётушки.

Там всё ещё пахло лавандой.

И чем-то старым.

Упорядоченным.

Ящик стоял у стены.

Закрытый.

Надёжный.

Элеонора открыла его снова.

Свет лампы лёг на деньги.

На бумаги.

На бархатные футляры.

Клара присела рядом.

— Я всё ещё не верю, — прошептала она.

— Я тоже.

— Это как будто…

— Как будто кто-то дал нам шанс.

Клара посмотрела на неё.

— Ты правда думаешь, что это шанс?

— А ты думаешь, это ловушка?

— С тобой — всегда оба варианта.

Элеонора усмехнулась.

Она взяла один из футляров.

Открыла.

Внутри лежало кольцо.

Старинное.

Тяжёлое.

С тёмным камнем.

Не показным.

Но дорогим.

Она провела пальцем по металлу.

— Это не просто украшение, — тихо сказала Клара.

— Это запас.

— Это страховка.

— Это власть.

Пауза.

— Ты будешь носить?

Элеонора закрыла футляр.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу, чтобы на меня смотрели как на деньги.

— На тебя и так будут смотреть.

— Пусть смотрят на меня.

Она положила футляр обратно.

Закрыла ящик.

— Завтра начнём закупки, — сказала она.

— Завтра вернётся он, — мягко добавила Клара.

Элеонора посмотрела на неё.

— Ты не устанешь?

— Нет.

— Я уже спрашивала.

— И я уже отвечала.

Они вышли.

Дом тихо погружался в ночь.

Том уже лёг.

Джеб тоже.

Фиби возилась на кухне.

Элеонора остановилась в коридоре.

Прислушалась.

Тишина.

Живая.

Настоящая.

Она вошла в свою комнату.

Села на кровать.

И впервые за долгое время позволила себе просто… остановиться.

Не думать.

Не считать.

Не планировать.

Просто быть.

Но это длилось недолго.

Потому что в голове всё равно крутились мысли.

О деньгах.

О ферме.

О людях.

И…

О нём.

Она раздражённо вздохнула.

— Вот уж не вовремя, — пробормотала она.

Легла.

Закрыла глаза.

И, к собственному удивлению, почти сразу уснула.

Утро следующего дня началось иначе.

Не с петуха.

А с тишины.

И с… ожидания.

Глава 11.

Глава 11

Когда Натаниэль Хардинг сказал, что привёз людей, он, как оказалось, не преувеличивал и не красовался.

За его спиной в пыли дороги уже маячили телега с досками, двое плотников, худой парень с мешком инструментов и кузнец — широкий, чёрнобородый, с руками такого размера, что ими, казалось, можно было не только ковать петли, но и удерживать в порядке особо дурные человеческие характеры.

Элеонора стояла посреди двора, чувствуя, как под ногами хрустит гравий, как свежий ветер тянет за волосы и как внутри, под усталостью и напряжением, поднимается чистое, почти опасное удовольствие.

Вот это уже было похоже на жизнь.

На ту самую настоящую, рабочую жизнь, в которой не ноют о судьбе, а привозят доски и людей.

Натаниэль легко сбросил поводья Тому, и лошадь тут же утащили к сараю. Плотники слезли с телеги, огляделись, переглянулись — тем самым коротким мужским взглядом, в котором уже было: работа большая, хозяйка новая, посмотрим, насколько она дурочка.

Элеонора этот взгляд знала.

Его не надо было объяснять. Его надо было ломать.

Она не двинулась им навстречу сразу. Выдержала секунду, две. Потом подошла — спокойно, без спешки, но так, чтобы с первого шага было ясно: она здесь не хозяйская сирота и не женщина, которой будут объяснять её же двор.

— Доброе утро, господа, — сказала она.

Голос прозвучал ровно. Сухо. Без жеманства.

Один из плотников — рыжеватый, с обветренным лицом и носом, который явно не раз знакомился с чужими кулаками, — кивнул.

— Мэм.

Второй, постарше, крепкий, с тяжёлой челюстью и серыми глазами, просто снял шапку.

Кузнец, не отрывая взгляда от просевшей крыши сарая, пробасил:

— Работы много.

— Хорошо, — ответила Элеонора. — Значит, бездельничать никто не успеет.

Клара за её плечом тихо втянула воздух. Ей нравилось всё, что пахло грядущим скандалом, властью и хорошими репликами.

Натаниэль стоял чуть поодаль и молчал. Именно это сейчас раздражало сильнее всего. Когда он говорил, с ним ещё можно было бороться. Когда он молчал и просто смотрел, возникало неприятное ощущение, будто тебя читают между строк.

Элеонора обернулась к нему на миг.

— Имена, — сказала она.

Он будто только этого и ждал.

— Мартин Хейл, плотник. Сэмюэл Рид, второй плотник. Это Уилл Баркер, работает по мелочи, чинит, подаёт, носит и иногда думает. А это мистер Коул, кузнец из Уэстмора.

— «Иногда думает» — это характеристика или предупреждение? — поинтересовалась Элеонора.

Худой парень с мешком смущённо моргнул. Натаниэль спокойно ответил:

— Пока наблюдение. Дальше будет видно.

Клара тихо хихикнула.

— Вы, оказывается, оба умеете быть неприятными с одинаковым достоинством. Это даже мило.

— Клара, — сказала Элеонора, не оборачиваясь.

— Молчу.

— Нет.

— Тогда молчу внутренне.

Элеонора указала рукой на сарай.

— Крыша там. Северная стена тоже требует внимания. Потом смотрим овчарню. Колодец уже проверяют. Если у кого-то из вас аллергия на работу, лучше сказать сразу — мне не хочется тратить время на ненужные открытие характеров.

Рыжий плотник — Мартин — усмехнулся самым краем рта.

— А вы сразу в лоб, мэм.

— А вы хотели сначала чай, а потом разочарование?

— Я бы не отказался от чая.

— Сначала докажите, что способны отличить молоток от собственных пальцев. Потом Фиби решит, заслужили ли вы чай.

Кузнец Коул вдруг коротко хмыкнул в бороду. Это, видимо, у него сходило за смех.

— Нравится мне хозяйка, — сказал он.

— Не спешите, — отозвалась Элеонора. — Я пока только начала.

Натаниэль всё ещё молчал.

И это уже было подозрительно.

Она повернулась к нему.

— А вы?

— Что — я?

— Вы стоите, как человек, который уже мысленно поправил тут половину забора и вторую половину присутствующих.

— Забор, возможно, да. Присутствующих — нет. Они пока справляются сами.

Элеонора чуть прищурилась.

— Какое разочарование.

Он едва заметно улыбнулся.

— Не хочу лишать вас удовольствия командовать.

— Поздно. Я уже в процессе.

— Вижу.

От этого спокойного «вижу» внутри неприятно кольнуло.

Клара, конечно, тоже это услышала. И, конечно, не собиралась быть приличной.

— Если вы двое сейчас ещё пару раз так посмотрите друг на друга, мне придётся сесть и срочно делать пометки, — сказала она.

— Сделай лучше что-нибудь полезное, — бросила Элеонора. — Например, узнай, сколько в доме осталось чистой ткани и целых свечей.

— Как безжалостно вы убиваете романтику.

— Я её вообще не заводила.

Клара театрально вздохнула и ушла к дому, покачивая тетрадью, как оружием.

Работа началась быстро.

Именно этого Элеоноре и хотелось. Пока люди двигаются, думают руками, таскают, пилят, измеряют, им не до глупостей, догадок и нытья. А ей не до лишних мыслей.

Она прошла с плотниками к сараю. Крыша и впрямь была в худшем состоянии, чем казалось снизу. Несколько балок просели, доски рассохлись, часть черепицы слетела ещё зимой.

Мартин Хейл поднялся наверх так легко, будто ходил по крышам с рождения. Сэмюэл, напротив, сначала осмотрел всё снизу, молча и основательно. Такие люди нравились ей больше — не те, кто бросается сразу, а те, кто сначала считает, на чём именно им ломать шею.

— Менять придётся много, — сказал Сэмюэл, спрыгивая вниз. — На латании долго не протянет.

— Латание я терпеть не могу, — ответила Элеонора. — Латки хороши на чулках, а не на хозяйстве.

— Тогда придётся платить.

— Для этого деньги и существуют.

Он посмотрел на неё коротко, внимательно.

— Не каждая хозяйка так говорит.

— Значит, вам повезло.

— Или нет, — пробурчал Мартин сверху.

Элеонора запрокинула голову.

— Если вы там сейчас навернётесь, я не стану включать это в смету. Имейте в виду.

Мартин рассмеялся уже открыто.

Хорошо. Смех — это не уважение, но первый шаг к тому, чтобы люди перестали воспринимать её как тонкую даму, случайно оказавшуюся в мужской работе.

К полудню двор уже гудел. Стучали молотки. Скрипела пила. Лошади переступали у изгороди. Из кухни тянуло луком, хлебом и чем-то мясным. В доме хлопали двери — Клара с Фиби что-то делили, и по уровню их голосов было ясно: делили не только свечи, но и границы влияния.

Том бегал между двором и сараем, как человек, которому наконец дали право быть полезным без оглядки на чужую волю. Джеб всё так же молчал, но двигался точно и спокойно. Он нравился Элеоноре всё больше именно этим — без позы, без лишнего.

Натаниэль то исчезал, то снова появлялся рядом, как хорошо одетая производственная необходимость. Сначала помогал Сэмюэлу сверять размеры досок. Потом пошёл с Коулом смотреть старые петли на воротах. Потом оказался у колодца рядом с Джебом. И всякий раз, когда Элеонора замечала его в каком-то новом месте, у неё возникало одно и то же раздражающе приятное ощущение: он не играл в помощь. Он действительно работал.

Это было очень неудобное качество в мужчине, который и без того слишком хорошо выглядел.

Она как раз стояла у овчарни, решая, сколько денег уйдёт на новую перегородку и надо ли сразу брать ещё двух маток или сначала дождаться, как пойдут эти, когда за спиной раздался голос Клары:

— Вот только не делай вид, что не смотришь.

Элеонора даже не повернулась.

— Я смотрю на забор.

— Конечно. Особенно когда забор держит на плече две доски и у него ледяные глаза.

Элеонора обернулась всё-таки.

Клара стояла рядом с яблоней, в одной руке тетрадь, в другой — огрызок яблока. Вид у неё был такой довольный, что хотелось дать ей особое задание где-нибудь в крапиве.

— Я, между прочим, замужняя женщина, — сказала Элеонора сухо.

Клара откусила яблоко.

— Это временно.

— Не смешно.

— Очень смешно. Особенно когда ты говоришь это, не отрываясь от мужчины, которому вчера чуть не приказала остаться.

— Я не приказывала. Я рационально распорядилась полезным человеком.

— Ну да. А полезный человек так на тебя смотрит, будто уже написал завещание в твою пользу.

Элеонора не выдержала и фыркнула.

— Твоя журналистская фантазия однажды доведёт тебя до плохой статьи.

— Или до отличной карьеры.

Они обе одновременно перевели взгляд в ту сторону, где Натаниэль спорил о чём-то с Коулом. Он стоял боком к ним, рукав рубашки закатан, одна ладонь лежала на верхней перекладине ворот. В солнце его тёмные волосы казались почти синими, а выражение лица — сосредоточенным и жёстким.

Клара вздохнула.

— Знаешь, в мою будущую статью я его всё-таки впишу.

— Попробуй.

— Я же не глупая. Я всё замаскирую. Просто напишу: «На ферме появился один мужчина, от вида которого хозяйка временно забывала, что у неё проблемы с крышей».

— Тогда я лично тебя утоплю в бочке для дождевой воды.

— Значит, материал будет ещё лучше.

Элеонора повернулась к ней.

— Клара.

— Что?

— Ты — ужас.

— А ты — женщина с великолепным вкусом, который отрицаешь из принципа.

— Иди к Фиби и спроси, сколько у нас ещё муки.

— Ты всегда так мстишь за правду?

— Только за лишнюю.

Клара ушла, бормоча что-то о цензуре, тирании и завистливых хозяйках. Элеонора осталась у овчарни, но ещё пару секунд смотрела в сторону Натаниэля, прежде чем заставила себя вернуться к делам.

После полудня она, наконец, добралась до сада.

Сад был тем местом, которое больше всего походило на тётушку Беатрис: старый, упрямый, слегка заросший, но не желающий признавать поражение. Яблони нуждались в обрезке. Груши — в подпорках. Смородина расползлась, как недисциплинированные родственники после похорон. Зато земля была хорошая. Тёмная. Живая.

Элеонора шла между деревьями, проводя пальцами по коре, и чувствовала, как в голове уже складывается следующий сезон.

Яблоки.

Груши.

Сушёные травы.

Шерсть.

Сыр.

Мыло.

Если делать всё не по-глупому, эта ферма может не просто выжить. Она может приносить доход.

Настоящий.

Натаниэль догнал её у старой сливы.

— Вы ушли слишком тихо, — сказал он.

— А вы слишком быстро заметили.

— Работа любит счёт.

— Вы обо всём говорите так, будто читаете не людей, а бухгалтерские книги.

— Люди, как правило, дороже обходятся.

Элеонора остановилась у низкой каменной стенки и посмотрела на него.

— Признайтесь, вы всем женщинам так нравитесь или только тем, у кого от вас зависит часть хозяйственных решений?

Он склонил голову, будто действительно задумался.

— Тем, кому я нравлюсь, обычно это не идёт на пользу.

— Какой честный ответ.

— Я стараюсь не врать там, где это быстро обнаруживается.

— То есть со мной вы осторожны.

— С вами? — Он чуть прищурился. — С вами я, пожалуй, реалист.

Она усмехнулась.

— И каков же ваш реализм?

— Вы умны. Упрямы. Злы, когда устали. И, кажется, куда лучше обращаетесь с людьми, чем хотите показать.

Элеонора молчала секунду.

Потом сказала:

— А вы слишком внимательны.

— Это грех?

— Это неудобство.

— Для вас?

— Для меня — возможно. Для вас — скоро выяснится.

Он подошёл ближе. Не вплотную. Но настолько, что между ними исчезла привычная безопасная дистанция. От него пахло свежим воздухом, кожей перчаток, деревом, лошадью и чем-то ещё — чистым, почти холодным. Не духами. Просто… им.

Очень глупо было замечать такие вещи.

Очень.

— Вы опять смотрите, будто оцениваете, во сколько вам обойдётся моё существование, — сказал он.

— А вы опять стоите слишком близко, будто проверяете моё терпение.

— И как, выдерживает?

Она подняла брови.

— Моё терпение или моё существование?

Угол его рта дрогнул.

— Пока — оба.

Она не отвела глаз.

И именно в эту секунду, когда ветер тронул ветви над их головами, когда где-то далеко Клара звала Фиби, а во дворе стучал молоток, мир вдруг на миг стал очень простым.

Мужчина.

Женщина.

Опасный интерес.

И огромное количество причин сделать вид, что ничего этого нет.

Элеонора уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь особенно едкое и спасительное, когда от дома донёсся крик.

Не испуганный.

Резкий.

— Мэм! — Это был Том. — Мэм, сюда!

Элеонора мгновенно отступила.

Натаниэль тоже выпрямился.

Через несколько секунд они уже шли обратно к дому быстрым шагом. Во дворе у ворот стоял мальчишка лет двенадцати, запыхавшийся, в слишком большом картузе. Рядом с ним — тощая кляча. Мальчишка комкал в пальцах кепку и явно мечтал оказаться где угодно, только не здесь.

Том держал его за плечо, чтобы тот не сбежал раньше времени.

— Он из Уэстмора, — сказал Том. — Говорит, искал мисс Дэвенпорт.

Элеонора подошла ближе.

— Я слушаю.

Мальчишка сглотнул.

— Меня… меня миссис Милфорд послала. С постоялого двора у развилки. Там… там приезжала дама. Высокая такая. И мужчина с ней. Спрашивали, не видел ли кто женщину с тёмными волосами, с больной ногой, и не ехала ли она в сторону побережья.

Элеонора почувствовала, как внутри холодеет что-то очень точное.

Августа.

И Генри.

Быстро же.

— И что сказала миссис Милфорд?

— Что ничего не знает, — быстро ответил мальчишка. — Но потом сказала мне ехать сюда и передать, что та дама не похожа на человека, который быстро сдаётся.

Клара, стоявшая чуть сбоку, тихо присвистнула.

Фиби выругалась себе под нос так изобретательно, что даже Коул поднял на неё уважительный взгляд.

Элеонора смотрела на мальчишку спокойно.

— Хорошо. Том, дай ему поесть и монету.

— Да, мэм.

Мальчишка чуть не поклонился до земли от облегчения и тут же ускользнул за Томом.

Тишина, повисшая после этого, уже была другой.

Напряжённой.

Рабочей.

Вот оно.

То самое, о чём Белл предупреждал.

Они не успокоятся.

Они уже ищут.

Клара подошла к ней первой.

— Ну что, — тихо сказала она. — Через одну главу, значит? Ты почти угадала.

Элеонора посмотрела на неё.

— Я не угадывала. Я знала.

Натаниэль стоял рядом и молчал. Но в его молчании теперь не было лёгкости. Только собранность.

— Они могут приехать сюда сами, — сказал он наконец.

— Прекрасно, — отозвалась Элеонора. — Пусть посмотрят.

— Это не шутка.

Она повернулась к нему.

— А я не шучу. Пусть посмотрят. На дом. На работников. На бумаги. На меня. Чем дольше они думают, что я здесь растерянная женщина, тем больнее им будет понимать, что я уже хозяйка.

Он некоторое время смотрел на неё.

— Вы удивительно неудобны.

— Да. Именно это и не нравится моей свекрови.

Клара улыбнулась злой, довольной улыбкой.

— Господи, это будет великолепно.

— Для статьи? — спросила Элеонора.

— Для жизни, — ответила Клара. — И для статьи тоже.

Фиби вытерла руки о передник.

— Если та госпожа сюда припрётся, я на кухню её не пущу.

Элеонора повернулась к ней.

— Вот за это я вас уже почти люблю.

— Не надо, — сухо сказала Фиби. — Мне и так тяжело.

— Мне тоже.

И именно в этот момент, среди досок, стука молотков, сырого ветра, яблонь, денег в тётушкиной комнате и угрозы, уже тянущейся с дороги, Элеонора вдруг поняла, что страха в ней меньше, чем должно быть.

Гораздо меньше.

Потому что теперь у неё было то, чего не было в доме Августы.

Земля.

Работа.

Союзники.

И мужчина с ледяными глазами, который, к сожалению, стоял на её стороне слишком убедительно.

Это был плохой набор для спокойствия.

И прекрасный — для победы.

Она подняла подбородок.

— Хорошо, — сказала она. — Работу не бросаем. Но ускоряемся. Клара — сегодня же письмо Беллу. Том — завтра с утра снова в город. Мартин, Сэмюэл — крыша к вечеру должна выглядеть так, чтобы даже моя свекровь не нашла к чему придраться. Фиби — продукты, сахар, мука, всё пересчитать. Джеб — калитку и забор. Если они приедут, я хочу, чтобы даже у ворот было видно: здесь уже не их власть.

Том кивнул первым.

Потом Джеб.

Потом Коул.

Даже плотники, ещё утром смотревшие на неё с любопытством, теперь не улыбались.

Они приняли приказ.

Приняли её.

Натаниэль стоял чуть в стороне и смотрел так, будто видел всё это не как хаос фермы, а как начало чего-то большого.

Элеонора поймала этот взгляд и почувствовала, как внутри опять опасно, совершенно не вовремя теплеет.

Клара увидела.

Разумеется.

И, проходя мимо неё, шепнула:

— Только не говори, что это снова злость.

Элеонора даже не повернула головы.

— Иди писать письмо.

— Пишу. Но я всё равно права.

— Это мы ещё обсудим.

— Лучше обсудите с ним.

Элеонора на секунду прикрыла глаза.

Потом пошла во двор — к людям, к крыше, к овцам, к яблоням, к своей новой жизни и к надвигающейся буре.

И, вопреки всему, чувствовала себя не загнанной, а готовой.

Глава 12.

Глава 12

К вечеру ферма уже не выглядела местом, где вчера можно было заблудиться между развалинами и чужими привычками.

Теперь это было место, где работали.

Где стучали, носили, спорили, кричали, смеялись — и всё это было подчинено одному центру.

Элеонора стояла у стола во дворе, на котором лежали списки, деньги, чернила и несколько грубо нацарапанных схем.

Солнце клонилось к закату, вытягивая тени и делая всё вокруг мягче. Но в работе мягкости не было.

— Том, — сказала она, не поднимая головы. — Завтра тебе нужно быть в городе до открытия лавок.

— Да, мэм.

— Возьмёшь список. Если кто-то попытается поднять цену — не торгуйся. Просто уходи и ищи другого. Нам не нужны люди, которые чувствуют слабость.

— Понял.

— И ещё. — Она подняла глаза. — Если встретишь кого-то из моих родственников…

Том замялся.

— Я… не уверен, что…

— Ты не обязан разговаривать, — перебила она спокойно. — Ты обязан запомнить. Кто, где, с кем, как смотрит. Всё.

Он кивнул уже увереннее.

— Сделаю.

— Хорошо.

Она повернулась к Кларе.

— Письмо готово?

Клара подняла тетрадь.

— Уже запечатано. Я даже постаралась не добавить в него лишнего сарказма.

— Жаль.

— Я могу дописать.

— Не надо. Белл и так нас любит достаточно странно.

Клара улыбнулась.

— Это точно.

Натаниэль стоял чуть в стороне, опираясь плечом о столб. Он наблюдал. Всё время.

Не вмешивался.

Но и не уходил.

И это присутствие… оно ощущалось.

Элеонора чувствовала его даже спиной.

Это раздражало.

И одновременно… придавало странную уверенность.

— Мартин! — крикнула она.

Плотник поднял голову с крыши.

— Да, мэм!

— К вечеру вы должны закончить северный скат. Если я завтра увижу там дырку — я решу, что вы её оставили специально.

— Не оставлю, — усмехнулся он.

— Я на это рассчитываю.

Сэмюэл только кивнул, не отвлекаясь от работы.

Кузнец Коул, сидя на корточках у ворот, проверял петли.

— Эти надо менять, — сказал он, не глядя.

— Меняйте, — ответила Элеонора. — Но чтобы они пережили не только зиму, но и характер моей свекрови.

Коул хмыкнул.

— Тогда сделаю вдвое толще.

— Вот за это я вас и позвала.

Клара тихо прошептала:

— Ты сейчас флиртуешь с кузнецом?

— Я сейчас управляю хозяйством.

— Это почти одно и то же.

— Клара.

— Всё-всё.

Смех прошёл по двору.

Лёгкий.

Живой.

И в этот момент стало ясно: они уже не чужие друг другу.

Ещё не семья.

Но уже команда.

Когда солнце окончательно село, а небо стало густо-синим, работа начала стихать.

Плотники спустились с крыши.

Том унёс инструменты.

Джеб закрыл овчарню.

Фиби позвала всех есть таким голосом, будто приглашала не на ужин, а на спасение.

Они собрались за столом во дворе.

Сегодня Элеонора настояла именно на этом — не в доме.

Под открытым небом.

Свет ламп качался на ветру.

Тени ложились на лица.

И всё казалось чуть ближе, чем обычно.

Клара села первой.

— Я заявляю, — сказала она, — что этот день был прекрасен.

— Ты ничего не делала, — заметила Элеонора.

— Я делала записи!

— Ты делала комментарии.

— Это моя работа.

Натаниэль сел напротив.

— И очень опасная, — добавил он.

— Для кого? — прищурилась Клара.

— Для тех, кто не умеет держать язык за зубами.

— Тогда вам стоит меня опасаться.

— Уже.

Элеонора закатила глаза.

— Вы двое — это отдельная проблема.

— Зато весёлая, — сказала Клара.

Фиби поставила на стол мясо, хлеб, кувшин.

— Ешьте, пока горячее.

— Вы сегодня в хорошем настроении, — заметила Элеонора.

— Я сегодня вижу смысл.

Это было сказано просто.

Но от этого стало тише.

Каждый из них почувствовал это.

Смысл.

Он действительно появился.

Они ели.

Разговаривали.

Иногда спорили.

И это уже не было напряжённым выживанием.

Это была жизнь.

Настоящая.

После ужина люди начали расходиться.

Сначала Том.

Потом Джеб.

Фиби ещё долго возилась на кухне.

Клара осталась.

Как всегда.

И, конечно, не могла не сказать:

— Я сегодня видела.

Элеонора даже не обернулась.

— Что именно?

— Как он на тебя смотрит.

— Клара.

— Нет, подожди. Это уже не просто интерес.

— Это работа.

— Это не работа.

— Ты всё романтизируешь.

— А ты всё отрицаешь.

Пауза.

— Он тебе нравится, — тихо сказала Клара.

Элеонора вздохнула.

— Он мне… удобен.

Клара улыбнулась.

— Это хуже.

— Почему?

— Потому что из удобства вырастают самые опасные вещи.

Элеонора ничего не ответила.

Потому что… Клара могла быть права.

И это было неприятно.

Ночь была тёплой.

Не холодной, как вчера.

Сад пах иначе.

Тише.

Глубже.

Элеонора вышла на крыльцо одна.

Села на ступеньку.

Закрыла глаза.

На секунду.

Просто чтобы выдохнуть.

Шаги она услышала почти сразу.

Не открывая глаз, сказала:

— Вы начинаете входить в привычку.

— Это плохо?

Она открыла глаза.

Натаниэль стоял рядом.

В тени.

Но лицо его было видно.

— Это опасно, — сказала она.

— Для вас?

— Для меня — да.

Он сел рядом.

Не спрашивая.

Но и не нарушая границу слишком резко.

— Вы устали, — сказал он.

— Да.

— Но довольны.

Она посмотрела на него.

— Да.

Пауза.

— Это редкое сочетание, — добавил он.

— Я его ценю.

Он чуть повернул голову.

— Вы сегодня были… сильнее.

— Я всегда такая.

— Нет.

Она прищурилась.

— Вы сейчас спорите со мной?

— Я наблюдаю.

— Это ещё хуже.

Он улыбнулся.

Тихо.

— Вы начинаете привыкать.

— К чему?

— Ко мне.

Она резко повернулась к нему.

— Не льстите себе.

— Я не льщу.

— Тогда вы слишком уверены.

— Я просто вижу.

Пауза.

Долгая.

Тихая.

И очень близкая.

Элеонора почувствовала, как внутри что-то сдвигается.

Небольшое.

Но важное.

— Вы опасны, — сказала она тихо.

— Вы уже это говорили.

— Но теперь я понимаю, насколько.

Он наклонился чуть ближе.

Не касаясь.

Но достаточно, чтобы это стало заметно.

— Тогда держитесь подальше, — сказал он.

Она не отодвинулась.

— Поздно.

И это слово повисло между ними.

Тяжёлое.

Честное.

Настоящее.

Где-то в доме хлопнула дверь.

Клара, конечно.

И это спасло.

Или испортило.

Натаниэль выпрямился.

— Завтра будет сложнее, — сказал он.

— Я знаю.

— Они могут приехать.

— Пусть.

— Вы не боитесь?

Она посмотрела на него.

И улыбнулась.

Не мягко.

С вызовом.

— Нет.

Пауза.

— Теперь нет.

Он кивнул.

— Тогда я тоже не буду.

И это было обещание.

Без громких слов.

Но крепче, чем многие.

Элеонора встала.

— Идите спать, мистер Хардинг.

— Вы меня выгоняете?

— Пока.

— Значит, есть шанс вернуться.

Она посмотрела на него.

— Есть.

Он улыбнулся.

И ушёл.

Элеонора осталась на крыльце.

Ещё на минуту.

Потом на две.

Потом подняла голову к небу.

И тихо сказала:

— Ну что ж.

И это было не про страх.

Это было про готовность.

Ночь прошла быстро.

Слишком быстро.

Элеонора проснулась ещё до рассвета — не от шума, не от боли, а от того самого ощущения, которое нельзя объяснить словами.

Когда что-то должно случиться.

И ты это знаешь.

Она лежала, не открывая глаз, прислушиваясь.

Дом дышал.

Сад за окном шуршал.

Где-то вдалеке — едва слышно — скрипнула ветка.

Ничего особенного.

Но внутри уже было напряжение.

Она села, накинула платье без лишних движений, быстро заплела волосы и вышла в коридор.

Тишина.

Фиби ещё не встала.

Клара — тем более.

Это было редкое время, когда дом принадлежал только ей.

Элеонора вышла во двор.

И сразу почувствовала.

Воздух.

Он был другим.

Не свежим.

Не спокойным.

В нём было что-то… тревожное.

Она медленно прошла к воротам.

Провела рукой по новой перекладине.

Кузнец сделал хорошо.

Крепко.

Надёжно.

— Правильно, — тихо сказала она сама себе.

И именно в этот момент раздался звук.

Лошади.

Не одна.

Несколько.

Элеонора не обернулась сразу.

Только выпрямилась.

Медленно.

Спокойно.

Так, как будто это обычное утро.

Как будто ничего не происходит.

Как будто она ждала именно этого.

Пыль поднялась над дорогой.

И через несколько секунд показались фигуры.

Первой — женщина.

Высокая.

Прямая.

В тёмном дорожном платье.

С лицом, на котором не было ни усталости, ни сомнений.

Августа.

За ней — мужчина.

Молодой.

Красивый.

Слишком красивый для своего выражения лица.

Генри.

И ещё двое.

Слуги.

Они подъехали ближе.

Остановились у ворот.

Элеонора не двинулась.

Стояла.

Ждала.

Августа первой заговорила.

— Ну вот, — сказала она холодно. — Я знала, что ты не уедешь далеко.

Голос.

Тот самый.

Ровный.

Режущий.

Элеонора смотрела на неё спокойно.

— Доброе утро, — сказала она.

— Не думаю, что оно доброе, — отрезала Августа.

— Это зависит от настроения.

— У меня оно испорчено.

— Это не моя вина.

Генри усмехнулся.

— Ты всё такая же.

Элеонора перевела взгляд на него.

— А ты всё такой же неприятный.

Он чуть наклонил голову.

— Я скучал.

— Не взаимно.

Пауза.

Короткая.

Но тяжёлая.

Августа медленно осмотрела двор.

Доски.

Работу.

Людей.

И в её взгляде мелькнуло что-то.

Неудовольствие.

— Ты устроилась, — сказала она.

— Я живу.

— Это временно.

— Посмотрим.

Она сделала шаг вперёд.

— Открой ворота.

Элеонора не двинулась.

— Зачем?

— Я хочу осмотреть имущество.

— Моё имущество.

— Пока нет.

— Уже да.

Генри тихо рассмеялся.

— Ты правда думаешь, что сможешь это удержать?

Элеонора посмотрела на него.

— Я уже удерживаю.

В этот момент за её спиной раздался голос:

— Мэм?

Том.

Он стоял у сарая.

За ним — Джеб.

И плотники.

И даже Фиби уже вышла на порог.

И Клара.

Конечно.

Клара стояла чуть в стороне.

С таким выражением лица, будто наблюдала спектакль, за который заплатила слишком мало.

Элеонора не обернулась.

Но почувствовала их.

Всех.

За спиной.

И это было важно.

Очень.

Она сделала шаг ближе к воротам.

— Вы можете говорить со мной здесь, — сказала она. — Но дальше вы не пройдёте.

Августа прищурилась.

— Ты забываешься.

— Нет.

— Ты — никто.

— Уже нет.

Генри сделал шаг вперёд.

— Мы можем решить это проще.

Элеонора улыбнулась.

— Ты всегда выбираешь «проще», когда не хватает ума на «правильно».

Он замер.

На секунду.

И этого было достаточно.

Августа резко повернула голову к нему.

— Не сейчас, — холодно сказала она.

Потом снова посмотрела на Элеонору.

— Я приехала не спорить.

— А я не собираюсь уступать.

— У тебя нет выбора.

Элеонора наклонила голову.

— У меня есть земля.

Пауза.

— У меня есть люди.

Ещё пауза.

— И у меня есть документы.

Августа усмехнулась.

— Документы можно оспорить.

— Попробуйте.

Генри шагнул ближе.

— Ты не понимаешь, во что ввязываешься.

Элеонора посмотрела на него.

И сказала тихо:

— Понимаю.

Пауза.

— А ты — нет.

Тишина.

Настоящая.

Даже ветер замер.

И именно в этот момент из дома вышел Натаниэль.

Он не торопился.

Глава 13.

Глава 13.

Утро началось не с солнца.

С газет.

Клара ворвалась в дом так, будто за ней гналась половина города — с растрёпанными волосами, с сияющими глазами и с пачкой свежих листов, зажатых в руке.

— Она вышла! — крикнула она с порога.

Фиби выронила половник.

— Кто?!

— Статья, кто ещё!

Элеонора вышла из комнаты уже одетая — спокойно, без суеты.

Но внутри всё уже сжалось.

— Дай, — сказала она.

Клара сунула ей лист.

Чернила ещё пахли.

Свежо.

Остро.

Почти вызывающе.

Элеонора провела глазами по строкам.

И замерла.

Заголовок.

Жёсткий.

Громкий.

Без намёков.

«Наследство, которое пытались украсть. История одной женщины, которую недооценили».

Она не улыбнулась.

Но губы чуть дрогнули.

— Ты не пожалела их, — тихо сказала она.

Клара фыркнула.

— Я пожалела читателя. Ему скучно без правды.

— Это не правда.

— Это правда, которую удобно не замечать.

Пауза.

Элеонора перевернула страницу.

И читала.

Строка за строкой.

Как Клара описала дом.

Как показала унижения.

Как аккуратно — но точно — вывела Августу.

Как Генри.

Как попытку лишить наследства.

Как бегство.

Как ферму.

Как начало.

И как…

её.

Не жертву.

Не дурочку.

А женщину, которая встала.

Сама.

Элеонора медленно опустила лист.

— Это…

— Это скандал, — спокойно сказала Клара.

— Это война.

Фиби перекрестилась.

— Господи…

И будто в подтверждение её слов — с улицы раздался грохот.

Стук.

Резкий.

Грубый.

Не как у гостей.

Как у тех, кто считает, что имеет право.

Элеонора даже не обернулась.

— Открывать не будем, — сказала она спокойно.

— Уже поздно, — тихо ответил Том.

И дверь распахнулась.

Августа вошла первой.

Без стука.

Без приглашения.

С лицом, на котором не осталось ни холодного спокойствия, ни маски.

Только злость.

Жёсткая.

Открытая.

— Ты… — начала она.

Но не договорила.

Потому что Элеонора уже смотрела на неё.

Спокойно.

— Доброе утро, — сказала она.

И это было хуже любого крика.

Генри вошёл следом.

Бросил на стол газету.

— Ты понимаешь, что ты сделала?!

Элеонора посмотрела на лист.

Потом на него.

— Да.

— Ты уничтожила репутацию семьи!

— Нет.

Пауза.

— Я показала её.

Он шагнул ближе.

Слишком резко.

— Ты не имела права!

— Имела.

— Ты…

Он поднял руку.

И в этот момент всё изменилось.

Потому что Натаниэль оказался между ними быстрее, чем Элеонора успела моргнуть.

Просто шаг.

И Генри остановился.

— Опустите руку, — сказал Натаниэль тихо.

Но так, что спорить не хотелось.

— Это не ваше дело, — прошипел Генри.

— Ошибаетесь.

Пауза.

— С этого момента — моё.

Августа резко вмешалась.

— Уберите его.

Элеонора не двинулась.

— Нет.

— Ты позволяешь чужому мужчине…

— Я позволяю себе защиту.

Тишина.

Натянутая.

Опасная.

Клара тихо прошептала Фиби:

— Я сейчас заплачу от счастья.

Фиби ткнула её локтем.

— Тихо!

Августа медленно перевела взгляд с Натаниэля на Элеонору.

— Ты думаешь, это конец?

— Нет.

— Это только начало.

— Я знаю.

— Мы подадим в суд.

— Подавайте.

— Мы оспорим завещание.

— Попробуйте.

— Мы…

Она остановилась.

Потому что впервые не находила слов.

И это было заметно.

Элеонора сделала шаг вперёд.

— Вы закончили?

Пауза.

— Или мне продолжать?

Августа сжала губы.

— Ты пожалеешь.

— Уже нет.

— Ты думаешь, он тебя спасёт?

Она кивнула на Натаниэля.

Элеонора спокойно ответила:

— Нет.

Пауза.

— Я сама себя спасла.

Тишина.

И это было сильнее всего.

Генри резко развернулся.

— Мы уходим.

Августа ещё секунду смотрела.

Потом — холодно:

— Это не конец.

— Я не рассчитывала на лёгкую жизнь, — ответила Элеонора.

Они вышли.

Дверь захлопнулась.

Громко.

Резко.

И только тогда Фиби выдохнула.

— Святые небеса…

Клара захлопала.

— Браво.

Элеонора медленно села.

Руки дрожали.

Незаметно.

Но дрожали.

И Натаниэль это увидел.

Он подошёл.

Медленно.

Не касаясь.

— Всё, — тихо сказал он.

— Нет, — ответила она.

— Это только начинается.

Он кивнул.

— Но вы уже выиграли первый раунд.

Она усмехнулась.

— Я не играю в раунды.

— Я вижу.

Пауза.

Он всё ещё стоял рядом.

Слишком близко.

Слишком спокойно.

И в какой-то момент она просто устала держать дистанцию.

— Это было глупо? — спросила она тихо.

— Что именно?

— Всё.

Он посмотрел на неё.

— Это было необходимо.

Пауза.

— И красиво.

Она фыркнула.

— Вы любите громкие слова.

— Я люблю точные.

И вдруг…

Он протянул руку.

Очень осторожно.

К её пальцам.

Не схватил.

Не потянул.

Просто коснулся.

Легко.

Как будто проверяя, можно ли.

Элеонора не отдёрнула руку.

И это было ответом.

Он переплёл пальцы с её.

Тепло.

Надёжно.

И вдруг стало тихо.

Не снаружи.

Внутри.

Она посмотрела на их руки.

Потом на него.

— Это тоже часть вашей работы? — спросила она тихо.

Он чуть улыбнулся.

— Это уже личное.

Пауза.

Долгая.

Тёплая.

Клара за спиной прошептала:

— Я умираю.

Фиби:

— Я тебя сейчас убью.

Элеонора тихо выдохнула.

— У нас нет времени на это.

— Есть.

— Нет.

— Есть.

Он чуть сжал её пальцы.

— Потому что если мы не остановимся сейчас — мы не выдержим дальше.

Она смотрела на него.

И понимала.

Он прав.

Слишком много напряжения.

Слишком много борьбы.

Слишком много одиночества.

И вдруг…

Она сделала шаг ближе.

Совсем чуть-чуть.

Но достаточно.

Он тоже.

И между ними осталось совсем немного воздуха.

— Это плохая идея, — прошептала она.

— Отличная, — ответил он.

И поцеловал.

Без спешки.

Без давления.

Но так, что у неё на секунду исчезли все мысли.

И осталась только…

тепло.

Руки.

Запах.

И ощущение, что она больше не одна.

Когда они отстранились — Клара уже отвернулась.

Демонстративно.

— Я ничего не видела!

Фиби:

— Господи, за что мне это…

Элеонора улыбнулась.

Впервые за долгое время — мягко.

— Нам нужно закончить это, — сказала она тихо.

— Мы закончим, — ответил он.

И теперь это звучало иначе.

Не как обещание.

Как факт.

После поцелуя мир не рухнул.

И не остановился.

Что было даже странно.

Потому что внутри Элеоноры всё ещё звенело.

Тепло.

Чужие пальцы.

Губы.

Слишком живое ощущение, которое не хотело уходить.

Она отвернулась первой.

Не резко.

Но уверенно.

— Нам нужно закончить это, — повторила она, уже жёстче.

Не для него.

Для себя.

Натаниэль не спорил.

И это было правильно.

— Тогда начинаем сейчас, — сказал он спокойно.

Она кивнула.

— Том.

Парень мгновенно появился в дверях.

— Да, мэм?

— Седлай лошадей.

— Куда?

— В город.

Пауза.

Клара мгновенно оживилась.

— О, я с вами.

— Ты без меня вообще жить не можешь?

— Могу. Но не хочу.

Фиби хмыкнула:

— Кто бы сомневался.

Элеонора уже двигалась.

Быстро.

Чётко.

Без лишних слов.

— Фиби — дом на тебе.

— Как всегда.

— Джеб — никого не впускать.

— Понял.

— Если кто-то вернётся…

Она на секунду замолчала.

Потом сказала:

— Закрыть ворота и не открывать.

Джеб кивнул.

— Не впустим.

Натаниэль подошёл ближе.

— Вы уверены, что стоит ехать сейчас?

Она посмотрела на него.

— Именно сейчас.

— Почему?

— Потому что они тоже поедут.

Пауза.

Он понял.

— Тогда быстрее.

Дорога в город была уже другой.

Не той, что раньше.

Теперь она не смотрела по сторонам, не отмечала мелочи.

Она думала.

Собирала.

Выстраивала.

Клара ехала рядом.

И, конечно, молчать не могла.

— Ты понимаешь, что ты сделала?

— Да.

— Ты устроила им публичную казнь.

— Я дала им зеркало.

— Ты дала им нож.

— Они сами его взяли.

Клара усмехнулась.

— Мне нравится, когда ты злая.

— Я не злая.

— Ты опасная.

— Это полезнее.

Пауза.

Клара наклонилась ближе.

— И он тебе нравится.

Элеонора даже не повернула голову.

— Клара.

— Что? Я просто фиксирую факты.

— Ты фиксируешь глупости.

— Я фиксирую, как ты на него смотришь.

— Я смотрю на него, как на союзника.

— А он на тебя — как на женщину.

Пауза.

Элеонора чуть сжала поводья.

— Это его проблема.

— Пока.

Город встретил их шумом.

Людьми.

Голосами.

И… взглядами.

Их уже узнали.

Это было очевидно.

Клара тихо прошептала:

— О, мы знамениты.

Элеонора не замедлила шаг.

— Отлично.

— Тебя это не пугает?

— Нет.

— Меня — да. Но я в восторге.

Они остановились у конторы.

Той самой.

Где всё началось.

И где всё должно было закончиться.

Натаниэль спрыгнул первым.

Протянул руку.

Элеонора не колебалась.

Опёрлась.

Сошла.

И на секунду задержала его руку.

Чуть дольше, чем нужно.

Потом отпустила.

— Пошли.

Внутри было тихо.

Но напряжение чувствовалось сразу.

Секретарь поднял глаза.

И замер.

— Мисс Дэвенпорт…

— Где мистер Хардинг?

— В кабинете.

— Отлично.

Она не стала ждать.

Открыла дверь.

И вошла.

И остановилась.

Потому что в кабинете уже были они.

Августа.

Генри.

И ещё один мужчина.

Сухой.

Холодный.

С лицом, на котором читалось одно — закон.

Он поднял глаза.

— Наконец-то.

Элеонора прошла вперёд.

— Вы ждали?

— Конечно.

Генри усмехнулся.

Глава 14.

Глава 14

Утро было слишком спокойным.

И это настораживало.

Элеонора стояла у окна, глядя на двор, где уже начинали работать люди. Молотки, голоса, движение — всё было как обычно.

Слишком как обычно.

— Ты сейчас опять думаешь, — сказала Клара, входя без стука и с чашкой в руке.

— Я всегда думаю.

— Нет. Сейчас ты строишь план.

Элеонора не обернулась.

— Уже построила.

— О, я люблю этот момент.

Пауза.

— Мы едем в город.

Клара замерла.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Я даже не спрошу зачем.

— Правильно.

Фиби, появившаяся за её спиной, пробурчала:

— Я уже начинаю молиться за город.

— Поздно, — ответила Клара.

— Он уже обречён.

Элеонора повернулась.

— Нам нужно закончить всё.

— Всё? — уточнила Клара.

— Всё.

Пауза.

— Развод.

— Прекрасно.

— Настоятельница.

— О… ещё лучше.

— И…

Она на секунду замолчала.

— Я не хочу, чтобы за моей спиной осталось хоть что-то.

Клара улыбнулась.

— Тогда поехали добивать.

Город встретил их иначе.

Теперь это было не просто внимание.

Это было ожидание.

Люди смотрели.

Не скрываясь.

Кто-то кивал.

Кто-то шептался.

Кто-то — откровенно улыбался.

— Ты стала событием, — тихо сказала Клара.

— Я стала проблемой.

— Для них — да.

— Для себя — решением.

Натаниэль ехал рядом.

Молчал.

Но взгляд его был внимательным.

Собранным.

И это чувствовалось.

— Сначала суд, — сказала Элеонора.

— Уже всё готово, — ответил он.

— Ты не спишь?

— Когда нужно — нет.

Клара вздохнула:

— Я тоже хочу такого мужчину.

— Тебе нельзя, — спокойно сказала Элеонора.

— Почему?!

— Ты его сломаешь.

Натаниэль усмехнулся.

— Я бы поспорил.

— Не стоит, — ответила Элеонора.

Пауза.

И это снова было слишком… живо.

Здание суда было холодным.

Камень.

Шаги.

Голоса.

И напряжение, которое висело в воздухе.

Они вошли.

И сразу увидели их.

Августа.

Генри.

И тот самый Блэквуд.

Но теперь они выглядели иначе.

Не сверху.

А…

жёстко.

Собранно.

Словно тоже поняли — игра закончилась.

Элеонора подошла.

— Начнём?

Блэквуд кивнул.

— Начнём.

Заседание было быстрым.

Слишком быстрым.

Потому что факты уже были.

Газета.

Свидетели.

Поведение.

Попытка лишения имущества.

И даже…

слухи.

Которые вдруг стали аргументами.

Августа пыталась держаться.

Но голос дрогнул.

Один раз.

И этого было достаточно.

Генри пытался спорить.

Но его перебивали.

Спокойно.

Холодно.

И без шансов.

Элеонора сидела.

Ровно.

Спокойно.

И не чувствовала страха.

Только…

завершение.

Когда судья поднял глаза и сказал:

— Брак подлежит расторжению.

Всё стало тихо.

На секунду.

Потом…

Клара тихо выдохнула:

— Всё.

Элеонора не сразу поняла.

Потом…

вдохнула.

Глубоко.

И впервые за долгое время её плечи расслабились.

Свобода.

Настоящая.

Без «почти».

Без «если».

Натаниэль наклонился ближе.

— Поздравляю.

Она посмотрела на него.

— Спасибо.

Пауза.

И в этой паузе было больше, чем слова.

Но они не ушли.

Потому что это было не всё.

— Куда дальше? — спросила Клара.

Элеонора ответила сразу:

— К настоятельнице.

Клара застонала:

— Я знала, что ты это скажешь.

Приют встретил их тишиной.

Слишком аккуратной.

Слишком правильной.

Настоятельница вышла сама.

Строгая.

Холодная.

С лицом, на котором читалось одно — контроль.

— Мисс Дэвенпорт.

— Мать Агнес.

— Я не ожидала вас так скоро.

— Я не люблю тянуть.

Пауза.

Они смотрели друг на друга.

Как две силы.

Без лишних слов.

— Вы пришли за деньгами? — сухо спросила она.

Элеонора чуть наклонила голову.

— Нет.

— Тогда?

— За порядком.

Тишина.

Клара тихо прошептала:

— О, началось…

Настоятельница прищурилась.

— Объяснитесь.

Элеонора сделала шаг вперёд.

— Я знаю, что происходит здесь.

— Вы ничего не знаете.

— Я знаю достаточно.

Пауза.

— И у меня есть люди, которые знают больше.

Натаниэль чуть сдвинулся вперёд.

Не вмешиваясь.

Но обозначая присутствие.

— Вы угрожаете? — холодно спросила настоятельница.

— Я предлагаю.

Пауза.

— Вы уходите.

Тишина.

Настоятельница замерла.

— Простите?

— Вы уходите.

— Это абсурд.

— Нет.

Пауза.

— Это конец.

Клара тихо выдохнула:

— Господи, я хочу попкорн.

Фиби бы сейчас перекрестилась.

Настоятельница медленно сказала:

— Вы не имеете власти.

Элеонора посмотрела на неё.

— Уже имею.

И кивнула на Натаниэля.

Он спокойно добавил:

— И подтверждение придёт сегодня.

Пауза.

И в этот момент впервые…

страх мелькнул.

На лице настоятельницы.

Коротко.

Но достаточно.

— Вы… не посмеете.

— Уже.

Тишина.

И потом…

она опустила глаза.

Чуть.

— Что вы хотите?

Элеонора ответила спокойно:

— Порядок.

— И?

— Честность.

— И?

— И чтобы дети здесь жили, а не выживали.

Пауза.

Долгая.

И вдруг…

настоятельница устала.

Это было видно.

— Хорошо, — сказала она тихо.

— Я уйду.

Клара прошептала:

— Я в шоке.

Элеонора не улыбнулась.

— Правильное решение.

Настоятельница посмотрела на неё.

— Вы думаете, вы лучше?

— Нет.

Пауза.

— Я просто не такая.

Когда они вышли, воздух показался другим.

Легче.

Клара шла рядом.

Молчала.

Что было редкостью.

Потом сказала:

— Это было… мощно.

— Это было нужно.

Натаниэль остановился.

Элеонора тоже.

Он посмотрел на неё.

— Всё.

Пауза.

— Все арки закрыты.

Она усмехнулась.

— Ты уже говоришь как я.

— Я быстро учусь.

Пауза.

И потом он сказал тихо:

— Осталось только одно.

Она посмотрела на него.

— Да.

И впервые…

не отвернулась.

Потому что теперь она могла выбирать.

И не бояться.

И это было самым главным.

Возвращались молча.

Не потому что нечего было сказать.

А потому что слишком многое уже было сказано.

И сделано.

Город остался позади — шумный, чужой, уже не опасный.

Дорога к ферме тянулась ровно, спокойно, как будто сама подводила итог всему произошедшему.

Клара не выдержала первой.

— Я хочу отметить.

— Что именно? — спросила Элеонора, не поворачивая головы.

— Ты развелась, выгнала настоятельницу, поставила на место свекровь, унизила мужа и устроила скандал на весь город.

Пауза.

— Это вообще один день?

— Нет.

— Тогда почему ощущение, что я прожила три жизни?

Элеонора чуть улыбнулась.

— Потому что ты слишком много говоришь.

— А ты слишком много делаешь.

Натаниэль тихо сказал:

— И это идеальное сочетание.

Клара вздохнула:

— Всё, я третья лишняя.

— Ты лишняя всегда, — спокойно ответила Элеонора.

— Я обиделась.

— Не верю.

— И правильно.

Когда показалась ферма, Элеонора впервые за весь день выдохнула по-настоящему.

Дом.

Двор.

Люди.

Работа.

Это было…

её.

И теперь — окончательно.

Том первым заметил их.

— Мэм!

Он почти выбежал навстречу.

— Всё нормально?

Элеонора спешилась.

— Всё закончено.

— Правда?

— Да.

Пауза.

— Мы остаёмся здесь.

Том улыбнулся.

Широко.

— Тогда… тогда мы сделаем всё как надо.

— Уже делаем.

Фиби вышла из дома.

Вытерла руки о фартук.

Посмотрела.

Внимательно.

— Ну?

Элеонора посмотрела на неё.

— Свободна.

Фиби кивнула.

— Давно пора.

И только после этого позволила себе улыбнуться.

Клара шепнула:

— Я люблю эту женщину.

— Ты всех любишь, — ответила Элеонора.

— Нет. Только сильных.

Пауза.

И это было важно.

Потому что теперь они не просто были рядом.

Они были…

командой.

Вечер пришёл мягко.

Без напряжения.

Без ожидания удара.

Просто — вечер.

Работа закончилась.

Люди разошлись.

Фиби занялась ужином.

Клара устроилась на ступеньках с чашкой.

— Я всё ещё не верю.

— Во что?

— Что всё получилось.

Элеонора села рядом.

— Это только начало.

— Нет.

Клара покачала головой.

— Это уже победа.

Пауза.

— Ты не замечаешь.

— Что?

— Ты изменилась.

Элеонора посмотрела на неё.

— Я всегда была такой.

— Нет.

Клара улыбнулась.

— Ты просто перестала бояться.

Пауза.

И в этом было слишком много правды.

Натаниэль появился позже.

Не сразу.

Как будто дал ей время.

И это было правильно.

Он остановился у крыльца.

— Можно?

Элеонора посмотрела на него.

— Уже можно.

Клара тут же встала.

— Я ухожу.

— Ты не обязана.

— Я обязана не мешать.

И ушла.

Быстро.

Даже не оглядываясь.

Фиби тихо хмыкнула из кухни:

— Наконец-то у неё мозги включились.

Элеонора осталась.

Он подошёл ближе.

Сел рядом.

Не касаясь.

Пока.

Пауза.

Долгая.

Спокойная.

— Ты справилась, — сказал он.

— Мы.

— Нет.

Он посмотрел на неё.

— Ты.

Пауза.

Она не спорила.

— Теперь что? — спросил он.

Она посмотрела вперёд.

На двор.

На дом.

— Теперь я живу.

Пауза.

Он чуть наклонился.

— А я?

Она повернула голову.

Медленно.

— А ты?

— Я не собираюсь уходить.

Пауза.

— Это не вопрос работы.

— Я понимаю.

Глава 15.

Глава 15

Утро было тёплым.

Не жарким — до настоящего лета ещё оставалось время, — но уже таким, когда окна открывают не потому, что в доме душно, а потому, что воздух снаружи вкуснее воздуха внутри.

Элеонора проснулась рано, как привыкла за последние недели, но в этот раз не вскочила сразу.

Полежала.

На спине.

С открытыми глазами.

Смотрела в потолок, по которому солнце медленно ползло золотым прямоугольником, и прислушивалась.

Дом больше не скрипел настороженно.

Он жил.

Где-то внизу хлопнула дверь. Кто-то прошёл по коридору. С улицы доносился далёкий стук — кто-то уже работал у сарая. Пахло льняными простынями, утренней прохладой из окна, чуть-чуть лавандой и яблоневой корой.

Её дом.

Эта мысль по-прежнему приходила не сразу, а как будто осторожно ступала внутрь и каждый раз усаживалась чуть увереннее.

Её дом.

Её ферма.

Её люди.

Её утро.

Элеонора медленно села, опустила ноги на пол и поморщилась только по привычке. Нога ещё напоминала о себе, особенно в сырую погоду, но уже не властвовала над ней. Она прожила достаточно, чтобы понимать: тело не забывает сразу. Но и оно, упрямое, тоже постепенно признаёт новую хозяйку.

На стуле у окна лежало платье — не траурно-унылое, как в доме Августы, а спокойное, тёмно-зелёное, с хорошим кроем и таким лифом, который не стыдно носить женщине с прямой спиной. Рядом — жакет для работы, уже чуть испачканный у рукава мукой и землёй. На подоконнике стояла чашка, накрытая блюдцем.

Фиби.

Только она могла принести чай так, будто оказывает милость королевскому двору, а не хозяйке дома.

Элеонора взяла чашку, отпила и закрыла глаза.

— Вот ведь упрямая женщина, — пробормотала она тихо. — Когда хочет, варит как ангел.

— Я всё слышу, мэм! — раздалось снизу.

Элеонора невольно улыбнулась.

— Тогда слышьте и дальше, Фиби!

— И слышу! И вам давно пора встать!

— Уже встаю!

— Нет, вы отвечаете! Это не одно и то же!

Элеонора засмеялась.

По-настоящему.

Не язвительно.

Не как оружием.

Просто засмеялась.

И от этого вдруг стало так легко, что захотелось распахнуть окна шире.

Она быстро оделась, прибрала волосы, посмотрела на своё отражение в зеркале. Лицо всё ещё было не тем, которое она знала всю жизнь, но теперь чужим не казалось. Глаза стали другими. Исчезла зажатость, которую она впервые увидела в этом лице, очнувшись в чужой постели. Исчезла мольба, ожидание, привычка заранее втягивать голову в плечи.

Осталась женщина.

Уставшая иногда.

Раздражительная нередко.

Саркастичная почти всегда.

Но — живая.

Она спустилась вниз.

Дом пах хлебом, дымом, свежим маслом и чем-то яблочным. На кухне уже шло движение. Фиби стояла у стола и резала зелень с таким видом, будто у неё личная вражда ко всему, что растёт. Клара сидела на широком подоконнике, поджав под себя ногу, жевала кусок хлеба и что-то быстро записывала в тетрадь. Том возился у буфета, а Джеб снаружи кричал кому-то насчёт бочки.

— Доброе утро, — сказала Элеонора.

Фиби кивнула, не отрываясь от ножа.

— Для кого как.

Клара подняла голову и расплылась в улыбке.

— А-а, вот и наша землевладелица. Поздравляю, ты проспала самый интересный скандал утра.

Элеонора села за стол.

— Очень надеюсь, что вы с Фиби снова делили территорию.

— Хуже, — сказала Клара трагическим голосом. — Ко мне приехал пакет из города.

— И это скандал?

— Если внутри статья о тебе на две колонки — да.

Элеонора протянула руку.

Клара выдержала паузу, как актриса, которая знает цену своему выходу, и передала сложенный лист.

Чернила уже подсохли, но ещё пахли типографией. Бумага была грубоватой, газетной. Заголовок занимал почти половину полосы.

«Ферма у побережья: как одна наследница превратила скандал в хозяйство».

Элеонора невольно подняла брови.

— Скромно.

— Я старалась, — ответила Клара, сияя.

— Ты врёшь даже с утра. Ты наслаждалась.

— Да. Но красиво.

Элеонора читала молча.

Клара писала хорошо. Стерва. Очень хорошо.

Не сопливо, не назидательно, не как благочестивая дурочка, случайно дорвавшаяся до печатного станка. Живо. С болью там, где нужно. С юмором там, где иначе было бы липко. Со злостью ровно в той дозе, в какой правда не становится криком.

Там было о доме.

О бегстве.

О том, что наследство — это не подарок, а тяжёлая работа.

О ферме, где «снова научились стучать молотки и смеяться за ужином».

О женщинах, которых недооценивают ровно до того момента, пока они не начинают распоряжаться деньгами, землёй и собственной судьбой.

О приюте — аккуратно, без дешёвой жалости, но с такой ясностью, что у Элеоноры даже кольнуло в груди.

И о ней.

Не как о жертве.

Не как о прекрасной мученице.

А как о женщине, которая, по выражению Клары, «смотрит на проблемы так, будто они сами виноваты, что попались ей на дороге».

Элеонора опустила газету и посмотрела на подругу.

— Ты это серьёзно напечатала?

— Конечно.

— Меня теперь будут бояться.

— Я на это надеялась.

Фиби хмыкнула.

— И правильно. Пользы будет больше.

Том, красный до ушей, признался:

— Я уже прочитал кусок… там про чай очень смешно.

Фиби резко повернулась к нему.

— Что там про чай?

Клара невинно подняла глаза к потолку.

— Ничего особенно ужасного. Всего лишь культурно зафиксировано, что в начале этой истории чай в доме был тяжёлой трагедией.

— Дай сюда, — потребовала Фиби.

Клара, хохоча, отдала газету.

Элеонора тем временем налила себе ещё чаю и посмотрела в окно. Во дворе уже стояли две новые бочки, на сарае чернели свежие доски, а у яблонь кто-то поставил подпорки. Всё это пока было ещё немного кривоватым, неидеальным, но живым. Уже не руины, а процесс.

— Он приедет к обеду, — как бы между прочим сказала Клара.

Элеонора медленно поставила чашку.

— Кто?

— Какая ты сегодня искренняя. Конечно, Натаниэль.

Фиби, читавшая газету, не отрываясь от строки, произнесла:

— Хорошее имя. Надменное.

— Фиби, — сказала Элеонора с опасной мягкостью.

— А что? Я просто наблюдаю.

Клара театрально приложила ладонь к груди.

— Господи, у нас в доме эпидемия. Сначала я, теперь Фиби. Скоро Том начнёт давать советы о любви.

Том подавился куском хлеба.

— Я? Нет, мэм!

— Вот и хорошо, — сказала Элеонора. — Потому что если кто-то ещё сегодня вздумает обсуждать мою личную жизнь, я всех отправлю чистить курятник.

Джеб вошёл как раз на этом месте и остановился в дверях.

— Кого чистить?

Клара согнулась от хохота.

— Всё, — сказала она сквозь смех. — Я хочу жить здесь вечно.

— Не искушай судьбу, — отрезала Элеонора, но сама уже улыбалась.

К полудню дом и двор окончательно вошли в ритм. Кто-то носил воду. Кто-то перебирал яблоки из старого погреба. Фиби гоняла всех с кухни, как военачальник гоняет плохо обученных солдат. Клара отправилась с Томом в нижний сарай проверить, сколько там старой тары и можно ли из неё сделать что-то полезное. Джеб чинил ограду у сада. Воздух дрожал от звуков, запахов, движения.

Элеонора шла между всем этим и чувствовала, что ферма отвечает ей.

Не словами. Не чудом. А самым правильным способом — через результат.

Где-то дверь теперь закрывалась как положено.

Где-то из-под старого хлама уже выглядывал чистый стол.

Где-то с земли подняли то, на что раньше только смотрели и вздыхали.

Натаниэль появился именно тогда, когда она стояла у северного сарая и спорила с Коулом насчёт новой задвижки.

— Если вы сделаете её ещё толще, — говорила Элеонора, — мне потом придётся объяснять, зачем я укрепила сарай так, будто в нём не овцы, а сокровища короны.

— Зато не взломают, — невозмутимо буркнул Коул.

— Коул, вы мыслите как человек, которому по душе чрезмерные меры.

— Это и есть кузнечное ремесло, мэм. Либо крепко, либо зря.

Натаниэль остановился рядом.

— Он прав.

Элеонора повернулась.

И всё.

Ей хватило одного взгляда, чтобы день стал другим.

Он был без сюртука, только в тёмном жилете и светлой рубашке, с чуть растрёпанными от ветра волосами и тем выражением лица, которое у него появлялось только здесь — не в городе, не в конторе, а на ферме. Более живым. Менее холодным. Как будто здесь он тоже переставал играть роль и становился просто человеком.

Очень, очень неприятно красивым человеком.

— Вы всегда появляетесь в тот момент, когда мне не хватает последнего аргумента? — спросила она.

— Я стараюсь быть полезным, — ответил он.

Коул тихо хмыкнул и отошёл сам. Старый интриган прекрасно понимал, когда людям надо оставить пространство, даже если сами они пока делают вид, что им оно не нужно.

— Вы привезли что-то важное? — спросила Элеонора.

— Да.

— Бумаги?

— Их тоже.

Он протянул ей небольшой конверт и связку книг.

— Это счета по материалам, подтверждение по приюту и… — Он сделал едва заметную паузу. — Окончательное подтверждение развода.

Она взяла бумаги.

На секунду мир стал очень тихим.

Не потому, что вокруг перестали стучать и говорить. Просто эти звуки ушли куда-то вдаль. Осталась только бумага у неё в руках. Чёткие строки. Подписи. Печати.

Свободна.

Окончательно.

Не в мыслях.

Не в словах.

На бумаге.

На самом ненадёжном и самом нужном языке мира — юридическом.

Она опустила глаза.

Потом подняла их на него.

— Всё?

— Всё, — сказал он тихо.

Она стояла неподвижно ещё секунду, другую, потом вдруг выдохнула и рассмеялась. Коротко. Почти удивлённо.

— Что? — спросил он.

— Ничего. Просто… я всё ждала, что где-то вылезет ещё одна подпись, ещё один запрет, ещё один крючок, на котором меня попытаются повесить обратно.

— Не вылезет.

— Откуда вы знаете?

Он посмотрел на неё так, будто даже этот вопрос был лишним.

— Потому что я всё проверил.

И вот это, сказанное без позы, без драматизма, без «я ради вас» — просто как факт, — ударило куда сильнее любых красивых слов.

Элеонора отвела взгляд первой.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— Пожалуйста.

Пауза.

Ветер прошёл по двору, тронул её волосы, тронул край его рукава.

— Что ещё? — спросила она, уже справившись с голосом.

— Августа уехала к сестре в Бат. Генри остался в городе. Пьёт и, судя по рассказам, пытается делать вид, что это он всех оставил, а не его.

Элеонора усмехнулась.

— Бедный мальчик.

— Вы не жалеете его?

— Нет.

— Совсем?

Она подумала.

Честно.

И покачала головой.

— Нет. Я слишком хорошо помню, каково быть рядом с мужчиной, который любит только собственное отражение и мнение матери. Это не тот тип людей, по которым потом вздыхают. Это тот тип, после которого проветривают комнаты.

Натаниэль засмеялся.

И этот смех, тихий, настоящий, ей нравился всё больше.

— Что? — спросила она.

— Вы удивительно беспощадны.

— Зато честна.

— Да.

Пауза.

— А что с настоятельницей? — спросила она.

— Уехала. Не в монастырь, если вас это тревожит. В маленький дом под надзором епархии. Шансов вернуться к руководству у неё нет.

Элеонора кивнула.

Хорошо.

Вот и всё.

Это слово снова прозвучало внутри. Не как точка. Как выдох.

Хорошо.

Он смотрел на неё. Так внимательно, что у неё снова возникло то самое чувство — когда хочется одновременно и остаться в этом взгляде подольше, и немедленно бросить в человека чем-нибудь острым для самообороны.

— Перестаньте, — сказала она.

— Что?

— Смотреть так, будто собираетесь решить за меня, что я чувствую.

Он не отвёл глаз.

— А вы не чувствуете?

Она очень медленно улыбнулась.

— Вот за это вас и хочется временами отправить чинить крышу молча.

— Я бы пошёл. Но вы всё равно пришли бы проверить.

— Потому что я не доверяю хорошо одетым мужчинам с инициативой.

— А плохо одетым?

— Плохо одетые мужчины обычно доверия заслуживают ещё меньше.

Он склонил голову.

— Значит, у меня мало шансов.

— Напротив. У вас была возможность показать себя в работе. Это почти чудо.

Клара появилась именно в этот момент, как будто в этом доме у неё был особый нюх на всё интересное.

— Я очень надеюсь, что вы оба тут обсуждали не только балки и счета, — сказала она, подходя ближе.

Элеонора даже не вздрогнула.

— Мы обсуждали свободу.

Клара замерла.

Посмотрела на бумаги в её руках.

Потом на лицо подруги.

И вдруг просияла так, что её можно было использовать вместо дополнительной лампы.

— Всё?

Элеонора кивнула.

Клара взвизгнула.

Не изящно.

Не благородно.

Совершенно по-живому.

И тут же обняла её так резко, что Элеонора чуть не уронила бумаги.

— Осторожнее! — возмутилась она. — Это, между прочим, мои юридические победы, а не поднос с пирогами!

— Я так счастлива, что готова целовать даже печати!

— Это уже лишнее.

Клара отступила, схватила её за руки и вдруг стала совершенно серьёзной.

— Всё, Элеонора. Всё. Теперь ты правда свободна.

И в её голосе не было ни шутки, ни театра, ни журналистского азарта.

Только правда.

Элеонора посмотрела на неё.

Потом на бумаги.

Потом на дом, на сарай, на яблони, на людей, которые работали во дворе.

И только теперь, именно теперь, после всех подписей, поездок, стуков, унижений, драки за землю и за себя, до неё дошло окончательно.

Свободна.

Она не заплакала.

Не дрогнула красиво.

Не приложила руку к сердцу, как полагается приличной героине из плохой книги.

Она просто вдруг закрыла глаза и выдохнула так глубоко, будто из груди вынули долгий, ржавый гвоздь.

А когда открыла — Натаниэль стоял всё так же рядом.

И смотрел так, будто видел этот момент не как красивую сцену.

А как то, ради чего стоило приехать на эту проклятую ферму и вмешаться в чужую историю.

Клара, конечно, это заметила первой.

— О, — сказала она почти благоговейно. — Всё. Я вам мешаю.

— Ты всегда мешаешь, — автоматически ответила Элеонора.

— Но сейчас особенно сладко. Так что я уйду. Фиби! — крикнула она в сторону дома. — Если через полчаса никто не вернётся, я ничего не знаю!

— Я и не спрашиваю! — рявкнула Фиби из кухни.

Клара исчезла с такой скоростью, будто боялась пропустить собственное великодушие.

Элеонора осталась стоять с бумагами в руке.

Натаниэль протянул руку.

— Давайте сюда. Вы сейчас их сомнёте.

Она даже не заметила, что держит листы слишком крепко.

Отдала.

Он аккуратно сложил их, вложил обратно в конверт и протянул ей.

— Спасибо, — сказала она снова.

— Вы уже благодарили.

— Возможно, я сегодня щедра.

— Тогда мне стоит пользоваться случаем.

Он подошёл ближе.

Теперь уже совсем близко.

Без игры.

Без привычной колкости.

И это оказалось куда опаснее, чем все их пикировки.

— Ну? — спросил он тихо.

— Что — ну?

— Вы свободны.

Она подняла подбородок.

— Да.

— И что вы собираетесь с этим делать?

Она смотрела ему прямо в глаза.

Ледяные? Нет. Не сейчас. Сейчас в них было слишком много тепла, слишком много жизни, чтобы называть их холодными.

— Сначала, — сказала она, — заставлю Фиби испечь пирог.

— Очень разумный план.

— Потом закончить крышу.

— Тоже хорошо.

— Потом, возможно, наконец-то сесть и час ни с кем не разговаривать.

— А потом?

Вот теперь голос у него стал тише.

Гораздо тише.

Она поняла, что именно он спрашивает.

И не отвела взгляда.

— А потом, — сказала она медленно, — я, возможно, подумаю, что делать с мужчиной, который слишком долго и слишком уверенно ходит по моей ферме, как будто у него здесь особые права.

Он улыбнулся.

Не широко.

Но так, что у неё внутри всё равно стало мягко и опасно.

— И к каким выводам вы уже пришли?

Она сделала шаг ближе сама.

Совсем маленький.

— К тем, что он полезный.

— Это всё?

— Нет.

— Уже лучше.

— И раздражающе самоуверенный.

— Это вообще комплимент.

— И… — Она прищурилась. — Удивительно упрямый.

— Вот теперь вы говорите о вещах, которые мне в себе действительно нравятся.

Она не выдержала и засмеялась.

— Господи, какой вы невозможный.

— Поздно жаловаться.

— Я пока только оцениваю убытки.

— А прибыль?

Она замолчала.

Потому что вот здесь и нужно было бы съязвить, увернуться, отступить, спасти себя шуткой.

Но устала.

Отступать.

Прятаться.

Делать вид, что ей всё равно.

Она положила ладонь ему на грудь — просто чтобы почувствовать, что он настоящий.

Тепло под тканью жилета.

Ровное биение сердца.

Живой мужчина.

Живая она.

Живой день.

— Прибыль, — сказала Элеонора тихо, — я ещё считаю.

Он накрыл её ладонь своей.

— Тогда я готов подождать.

— Не слишком долго.

— Это уже угроза или надежда?

— Это здравый смысл.

Он наклонился.

Не резко.

Дал ей возможность отступить.

Она не отступила.

И этот поцелуй уже не был ни вспышкой, ни ошибкой, ни нервным решением после скандала.

Он был медленным.

Тёплым.

Ласковым настолько, что у неё сначала сбилось дыхание, а потом, наоборот, стало легче дышать.

Его пальцы были у неё на шее, у линии волос, потом — на щеке. Бережно. Без спешки. Без желания что-то доказать. Только с этой невозможной, взрослой нежностью, которую она не ждала и к которой явно не была готова.

И именно поэтому так долго не отстранялась.

Когда они всё же разорвали поцелуй, она не сразу открыла глаза.

Просто стояла.

Ладонь у него на груди.

Его рука у неё на талии.

Сад шелестел.

Во дворе кто-то смеялся.

Дом скрипнул дверью.

Мир не исчез.

Но стал тише.

— Это уже не очень похоже на осторожность, — сказал Натаниэль шёпотом.

Элеонора медленно открыла глаза.

— Я никогда не обещала вам осторожности.

— Верно.

— И не надейтесь, что стану мягкой.

— Я бы испугался.

Она чуть улыбнулась.

— Лжёте.

— Да, — спокойно согласился он. — Но только в мелочах.

Она провела пальцами по его вороту, потом вдруг отступила на шаг.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Да. Теперь мы оба понимаем, что происходит. А значит, можно не делать из этого трагедию.

— И что же происходит, мисс Дэвенпорт?

— Не притворяйтесь глупее, чем вы есть.

— Тогда скажите прямо.

Она посмотрела на него долго.

Мужчина в хорошем жилете. Слишком красивые глаза. Слишком спокойное лицо. Руки, которые не лезут туда, куда их не звали. И эта редкая, драгоценная способность быть рядом не сверху, не вместо, а вместе.

— Вы мне нравитесь, — сказала она.

И добавила сразу, жёстче, как будто сглаживать правду всё-таки не умела:

— Но если вы начнёте вести себя как мой бывший муж или как любой мужчина, уверенный, что женщина ему что-то должна только потому, что он произвёл приятное впечатление, я вас лично утоплю в бочке с дождевой водой.

Он смотрел на неё секунду.

Потом вторую.

И вдруг рассмеялся — тихо, с тем самым облегчением, которое бывает у человека, слишком долго ждавшего прямого ответа.

— Как же хорошо, — сказал он.

— Что именно?

— Что вы не умеете признавать чувства без угрозы убийством.

Она тоже засмеялась.

— Это мой стиль.

— Знаю. И, к сожалению, начинаю к нему привязываться.

— Это уже ваша ошибка.

— С удовольствием её совершу.

Из дома донёсся голос Клары:

— Я не подслушиваю! Но если вы там уже признались друг другу в чём-нибудь важном, у Фиби есть пирог и моё терпение заканчивается!

Элеонора закрыла глаза ладонью.

— Она невозможна.

— Она полезна, — напомнил Натаниэль.

— Это не отменяет остального.

— Как и в вашем случае.

Она опустила руку и посмотрела на него.

— Очень смело.

— Я сегодня чувствую себя особенно везучим.

— Не привыкайте.

— Поздно.

Они всё-таки вернулись в дом.

И, конечно, Клара уже сидела за столом с таким видом, будто все её моральные страдания окупились сторицей.

Фиби поставила на стол большой пирог с яблоками, корицей и хрустящей корочкой.

— Я не спрашиваю, — сказала она. — И мне неинтересно. Но если вы оба думаете сидеть с такими лицами и ничего не есть — это будет личным оскорблением кухни.

Элеонора села.

Натаниэль — рядом.

Клара придвинула к себе тетрадь.

— Не смотри на меня так, — сказала Элеонора. — Ничего ты не запишешь.

— Почему? История требует правды.

— История получит пирог. А остальное — нет.

— Жестоко.

Фиби отрезала ей самый маленький кусок.

— За язык, — пояснила она.

Клара ахнула.

Том закашлялся, пытаясь скрыть смех. Даже Джеб отвернулся, и по его плечам было видно: смеётся.

Элеонора смотрела на них и думала, что если бы кто-то когда-то сказал ей, что она будет сидеть в старом доме у моря, с бывшей жизнью за спиной, с новой — под руками, с пирогом на столе, с умной язвой в подругах, с Фиби на кухне и с мужчиной, который спокойно держит ладонь рядом с её ладонью, не хватая, не давя, просто рядом — она бы не поверила.

Но вот оно.

Не сказка.

Не чудо.

Не подарок.

Добытое руками.

Её.

После пирога они вышли в сад уже вдвоём.

Клара, к удивлению всей вселенной, осталась в доме и даже не пошла за ними.

Глава 16. Эпилог

Эпилог

Прошёл год.

Не тихо.

Не гладко.

Не идеально.

Но — правильно.

Утро в этот день началось с шума.

Не тревожного — живого.

Во дворе кто-то спорил. У сарая стучали молотком. С кухни тянуло хлебом, яблоками и чем-то сладким, что Фиби готовила только по особым случаям и при этом делала вид, что это случайность.

Элеонора стояла у окна.

Рука лежала на животе.

Круглом.

Тёплом.

Живом.

Она уже привыкла к этому жесту — почти неосознанному. Как будто проверяла: здесь? да. со мной.

Её отражение в стекле было другим.

Более мягким.

Но не слабым.

Волосы убраны небрежно, но аккуратно. Платье — светлое, домашнее, но с хорошим кроем. Живот уже невозможно было скрыть, да она и не пыталась. Спина прямая. Взгляд спокойный.

Женщина, которая знает, где она стоит.

И зачем.

Сзади раздался голос:

— Если ты ещё раз будешь стоять босиком у окна, я тебя привяжу к стулу.

Элеонора даже не обернулась.

— Доброе утро, Фиби.

— Оно было добрым, пока ты не решила снова изображать из себя героиню, которой всё можно.

— Мне многое можно.

— Не в моём доме.

Элеонора усмехнулась и всё-таки надела туфли.

— В твоём доме?

— В нашем доме, — буркнула Фиби. — Но следить за порядком всё равно мне.

— Это правда.

Пауза.

— Что ты готовишь?

Фиби прищурилась.

— Ничего особенного.

— Лжёшь.

— Пирог.

— Я так и знала.

— И мясо.

— Праздник?

Фиби кивнула.

— Год.

Элеонора медленно выдохнула.

Год.

Не как дата в календаре.

Как прожитое.

Пройденное.

Выдержанное.

Она обернулась.

— Клара уже встала?

Фиби фыркнула.

— Она не ложилась.

— Опять пишет?

— Опять пишет. И опять смеётся сама с собой.

— Значит, статья будет хорошая.

— Значит, у меня будет головная боль.

Элеонора рассмеялась.

Во дворе было оживлённо.

Сарай теперь выглядел совсем иначе — крепкий, аккуратный, с новыми дверями и железными задвижками, которые Коул всё-таки сделал «чуть толще, чем нужно». Ограда стояла ровно. У яблонь висели первые аккуратно завязанные плоды. У дальнего угла работали двое новых парней — тихие, но старательные.

Том, уже не мальчишка, а высокий парень с уверенными плечами, спорил с Джебом насчёт бочек.

— Я говорю, их надо переставить ближе к навесу!

— А я говорю — нет, — отрезал Джеб. — Там вода стекает.

— Но так таскать дальше!

— Зато не сгниёт!

Элеонора подошла.

— Утро.

Они оба повернулись.

— Мэм!

— Мэм.

— Кто прав? — спросил Том.

Элеонора посмотрела на бочки.

Потом на землю.

Потом на небо.

— Джеб.

Том застонал.

— Опять…

— Потому что он думает не только о том, как быстро, но и о том, как долго.

Джеб хмыкнул.

— Наконец-то кто-то это понимает.

Том вздохнул.

— Ладно. Переставим.

— И поставим под навес дополнительный желоб, — добавила Элеонора. — Чтобы и не гнило, и не таскать лишнего.

Оба посмотрели на неё.

Потом друг на друга.

— Вот это я понимаю, — сказал Джеб.

— Да, — согласился Том. — Вот поэтому она хозяйка.

Элеонора только улыбнулась.

— Я требую внимания! — раздался голос Клары с крыльца.

Она стояла, растрёпанная, с тетрадью в руках и таким выражением лица, будто только что придумала гениальный заголовок и теперь не может удержать его в себе.

— Если это снова что-то про мою «историю преображения», я тебя выгоню, — сказала Элеонора.

— Это про юбилей! — возмутилась Клара. — И про тебя. И про него. И про то, что я была права с самого начала.

— Это самая сомнительная часть.

Клара спустилась с крыльца.

Остановилась.

Посмотрела на неё внимательно.

С головы до ног.

На живот.

На лицо.

На руки.

И вдруг улыбнулась мягко.

Редко для неё.

— Ты счастлива, — сказала она тихо.

Элеонора не сразу ответила.

Потом — спокойно:

— Да.

Клара кивнула.

— Я запишу.

— Не надо.

— Надо.

— Клара.

— Я напишу аккуратно.

— Ты не умеешь аккуратно.

— Я научусь.

— Не верю.

— И правильно.

Они засмеялись.

Натаниэль появился позже.

Как всегда.

Не врываясь.

Не обозначая себя заранее.

Просто оказался рядом.

И это было… привычно.

Элеонора повернулась, ещё до того, как он заговорил.

— Ты опять подкрадываешься.

— Я не подкрадываюсь.

— Ты появляешься слишком тихо.

— Я надеялся, что ты меня узнаёшь без шума.

— Узнаю.

Пауза.

Он остановился рядом.

Посмотрел на неё.

Долго.

И это всё ещё действовало.

— Как ты? — спросил он.

— Хорошо.

— Не устаёшь?

— Устаю.

— И?

Она пожала плечами.

— Это хорошая усталость.

Он кивнул.

Потом опустил взгляд на её живот.

И осторожно положил ладонь.

Не впервые.

Но каждый раз — как в первый.

С уважением.

С осторожностью.

С каким-то внутренним вниманием, от которого у неё всегда становилось тише внутри.

— Он сегодня особенно активный, — сказала она.

— Или она.

Пауза.

Он улыбнулся.

— Уже спорим?

— Я не спорю. Я знаю.

— Конечно.

Она прищурилась.

— Ты сомневаешься?

— Я просто готов к любому варианту.

— Это скучно.

— Это разумно.

— Скучно.

Он засмеялся.

И наклонился.

Коснулся её лба.

Потом губ.

Коротко.

Тепло.

Как будто просто отметил: здесь.

Она.

Моя.

И при этом — не собственность.

А выбор.

Каждый день.

За столом было шумно.

Фиби ворчала.

Клара комментировала.

Том смеялся.

Джеб делал вид, что не слушает.

Натаниэль сидел рядом.

Элеонора — во главе стола.

Не формально.

Просто так получилось.

Пирог оказался идеальным.

Мясо — мягким.

Хлеб — свежим.

И даже сидр был особенно вкусным.

— Я хочу тост, — заявила Клара.

— Нет, — сказала Элеонора.

— Да.

— Нет.

— Да.

Фиби хлопнула ладонью по столу.

— Пусть скажет. Иначе она не замолчит.

— Я и так не замолчу, — гордо сказала Клара.

— Говори, — вздохнула Элеонора.

Клара подняла кружку.

— За женщину, которая сначала сбежала, потом построила, потом выжила, потом заставила всех вокруг работать, а теперь ещё и собирается родить и окончательно закрепить своё влияние.

— Это звучит как угроза, — заметил Натаниэль.

— Это и есть угроза, — ответила Клара.

— За неё, — добавила она мягче. — И за то, что иногда жизнь даёт второй шанс. И хорошо, если рядом есть кто-то достаточно упрямый, чтобы его не упустить.

Пауза.

— И да, — добавила она, уже с привычной ухмылкой, — я официально заявляю, что буду крёстной. Даже если меня никто не спросит.

— Мы подумаем, — сказала Элеонора.

— Вы не подумаете. Вы согласитесь.

— Посмотрим.

— Я уже выбрала платье.

Фиби закатила глаза.

— Господи…

Они выпили.

Смеялись.

Спорили.

И это было…

жизнь.

Не идеальная.

Не вылизанная.

Настоящая.

Вечером, когда дом притих, Элеонора вышла в сад.

Одна.

На несколько минут.

Села на старую скамью под яблоней.

Положила ладони на живот.

Посмотрела вперёд.

На ферму.

На свет в окнах.

На людей, которые уже стали своими.

На мужчину, который сейчас, скорее всего, ищет её, но даёт ей это время.

И вдруг вспомнила.

Ту жизнь.

Город.

Квартиру.

Скучную тишину.

Отношения, в которых она всё время была… не той.

Не такой.

Не вовремя.

Не удобно.

Она тогда думала, что просто не повезло.

Что надо потерпеть.

Что так бывает.

Что дальше будет лучше.

Не стало.

И только потеряв всё — она получила шанс.

Не красивый.

Не лёгкий.

Но настоящий.

Она не жалела.

Ни на секунду.

Потому что здесь…

она была собой.

Без оправданий.

Без страха.

Без чужих правил.

За спиной раздались шаги.

Она не обернулась.

— Ты всегда меня находишь.

— Ты всегда уходишь туда, где тихо.

Он сел рядом.

Близко.

Положил руку ей на плечи.

Она опустила голову ему на плечо.

— Я думала, — сказала она тихо, — что если бы мне предложили вернуться… я бы не согласилась.

— Я не сомневался.

— Почему?

— Потому что ты уже выбрала.

Пауза.

Она закрыла глаза.

— Да.

Он коснулся её виска губами.

— И я рад, что оказался в этом выборе.

Она улыбнулась.

— Это звучит слишком красиво.

— Я стараюсь.

— Не надо стараться.

— Тогда я просто скажу честно.

— Давай.

— Я счастлив.

Она открыла глаза.

Посмотрела на него.

— Я тоже.

И в этот раз это не было ни шуткой, ни защитой.

Просто правдой.

Той самой, ради которой стоило пройти всё остальное.

Сад тихо шуршал.

Дом светился.

Жизнь шла.

И впереди было ещё столько всего.

Но уже не страшно.

Потому что теперь она знала — как жить.